Балка. Здесь и там

Четвёртая степень защиты

Их шестеро. Всего шестеро, ни на одного больше. Это после трёх-то сотен, что бежали в первый заход. Или после восьмидесяти рыл, осмелившихся высунуться за ворота во второй.

А теперь вот шестеро. Малыш Клаус, Пегий Чёрт, Паршивая Мэг, Сол «Башка» Холтон, Перес Чудила и ещё этот тип с бородой набекрень. Как бородатого типа звать – никто не знал, откуда взялся – тоже. Сам он на все вопросы раззявливал тухлую пасть и демонстрировал желающим обрубок языка. Остальные, впрочем, тоже не особо распространялись о себе.

Ох, отменная командочка! С такой – хоть куда. Хошь – топись, а хошь – вешайся.

Малыш Клаус неодобрительно пожевал тонкими, перечёркнутыми старым шрамом губами. Он не жалел, что пропустил первые забеги, но собравшаяся компания его решительно не устраивала. Отребье, гниль придонная. Честным солдатам удачи в таком обществе делать нечего. Но выбирать не из кого, кончились добровольцы. Всё громче в лагере ОсКол-12 звучали голоса тех, кто предлагал забыть про связь с базовым кораблём, не рисковать больше людьми и выкручиваться с тем, что есть. Не так и мало есть, если честно. Можно попробовать. Умники-прогнозники дают в перспективе до восемнадцати процентов выживших. Ну, тех, кто сумеет адаптироваться к этой чёртовой планетке, потому что защитный купол при таком раскладе окончательно сдохнет через месяц, а «Арарат» уйдёт с орбиты через три дня.

***

А как хорошо начиналось! Сообщение о терраобразной планете – двадцать пять процентов кислорода в атмосфере, ноль девяносто восемь же, богатейшие недра и океаны воды! – произвело фурор во всех одиннадцати Основных Колониях. Таких царских условий небалованные иноземники не видели никогда. Планету назвали Витой, потому что растительная жизнь на ней била через край. Более развитых форм существования органической материи не обнаружили. Корабль-базу «Арарат» для первопроходцев собрали общими усилиями в рекордные сроки: за каких-то полтора года. Дружно, ни разу, считай, не поцапавшись, одиннадцать земных колоний вложили всё, что могли в построение ковчега на пятьдесят тысяч человек. Это не считая оборудования, силовых установок и прочих необходимых мелочей вроде жилых модулей. Пятьдесят тысяч добровольцев, сбежавших из ледяных пещер ОсКол-5, с лиловой сковородки ОсКол-9, из непроходимых болот ОсКол-2 и прочих «райских местечек», с нетерпением ожидали прибытия на землю обетованную. Их задачей была подготовка плацдарма для следующих партий переселенцев. Сроку – год. За год «Арарат» успеет вернуться в свой док, пройти профилактику, забрать народ и прибыть на новорождённую Двенадцатую.

Четыре месяца полёта промелькнули предвкушением праздника. Будущие пионеры, среди которых хватало учёных, авантюристов, неудачников, романтиков и мастеровых, видели будущее исключительно в светлых красках. Однако капитан базового ковчега, человек могучей интуиции и неистребимого пессимизма, эйфории не разделил. Вопреки инструкциям он заявил, что не будет уводить корабль с орбиты двадцать дней. И если что-то пойдёт не так – вышлет спасательные катера. Над капитаном втихаря подсмеивались, но очень недолго, ровно до высадки. На практике планета, так умильно зеленевшая на фотографиях, проявила своенравный и подлый характер.

Начать с того, что фоторельеф на поверку обернулся обманкой. То, что с высоты спутникового полёта выглядело долиной, оказалось мощной шапкой реликтового леса, прятавшего, ко всему, овраги и скалы. Часть грузовых платформ от удара вылетела за пределы защитного купола основного лагеря. Рассеялись платформы недалеко, в радиусе пяти километров, поэтому причин для паники не возникло. Поначалу – не возникло.

Сперва люди радовались, что легко отделались. Под надёжным прикрытием силового купола они дышали обеззараженным воздухом, топали тяжёлыми ботами по выжженной земле своего нового дома. Разворачивали жилища и поздравляли друг друга с благополучным исходом. Даже когда обнаружилось, что станция связи очутилась за пределами купола, это не особенно огорчило пионеров. Ударостойкая упаковка не даст ей сломаться, а как только закончатся первоочередные дела – заберём, говорили они друг другу.

До появления синей плесени осталось сорок часов.

Её не удерживал силовой купол. Она просочилась ультрамариновыми дрожащими нитями сквозь полуметровый слой выгоревшей почвы. Самые ядрёные препараты действовали на синюю плесень только один раз, она моментально мутировала. Пока удавалось сдерживать её натиск, но все понимали – это временно. Она просачивалась через всё. То есть через всё абсолютно. Её не останавливали ни стекло, ни сталь. А быстрее всего она пронизывала человеческие тела.

***

Малыш ещё разок брезгливо смерил взглядом нечаянных коллег. Особенно противно смотрелись полиэтиленовые кулёчки с логотипом сети супермаркетов «ВСН», которые безъязыкий бородач надел на ноги и подвязал под коленями. Хотя Мэг, беспрестанно опрыскивающая безобразные свои лилово-шелушащиеся лишаи из маленького пульверизатора, была ненамного лучше. Чешутся, наверное, надо брызгать, но противно же.

Да и хрен с ними. Всё равно Клаусу они не соперники в погоне за сотней тысяч кредов, которые обещаны тому, кто первым доберётся и активирует станцию связи. Восемнадцать процентов – очень мало, если действительно хочешь жить. Скинешься звонкой монетой, никуда не денешься.

Первые триста спартанцев бежали, надеясь больше на скорость, защищённые в лучшем случае обычными ОЗК, то есть практически голые. И это было действительно страшно, потому что они не успели выбежать из зоны прямой видимости. Ха, то ещё зрелище, когда триста человечков превращаются здесь и сейчас в покрытую сине-зелёным бархатным ворсом слизь. Плесень не убедишь, не подкупишь и не запугаешь. Ей, мицеллярной, без разницы, кто ты, сколько у тебя хрустящих на счету, и какой опупенный университет ты закончил с отличием. Она жрать хочет. Она тупо хочет жрать.

Вторая волна подготовилась лучше, и в том, что никто не вернётся, уверились только через сутки. Сутки ещё на что-то надеялись, но сигнал по планетарной сетке так и не пришёл. Оставшиеся под куполом зато узнали, что трёхуровневые скафандры астрофлота помогают не лучше, чем жалкий брезентовый костюмчик с респиратором-намордником.

Клаус проверил спусковой механизм самодельного огнемёта и самодовольно ухмыльнулся, поймав завистливый взгляд Холтона. Выкуси, засранец, со своей химзащитой. И ты, Перес, выкуси. Ни секундочки не сомневался Малыш, что и тот, и другой, не задумываясь отобрали бы у него машинку сразу же за границей купола, но Малыша голыми ручонками не возьмёшь. О нет, господа хорошие, не на таковского напали. Огнемёту всё равно, что жечь: синюю плесень или жадные лапы Переса Чудилы. А остальных доходяг в случае чего Малыш и голыми руками завалит. Четвёртый, самый лучший, уровень защиты – это нападение.

– А что б нам не полюбиться, девчоночка? – сиплый басок Пегого Чёрта вывел Клауса из задумчивости. – Я рябой, ты пятнистая, чем не пара?

Вокруг заржали. Малыш поморщился, не любил он таких шуточек, да ещё и перед серьёзным делом.

– Полюбись с синюхой, урод, – прошипела Мэг, кривя и без того перекошенную лишаями рожу.

Пегий оскалился и шагнул к ней, явно не затем, чтобы приголубить. Клаус ударил его стволом огнемёта по локтю.

– Нашёл время, – негромко сказал он, ударив для верности ещё и взглядом в проваленную Чёртову переносицу. – Уймись, любовничек.

Чёрт проворчал что-то невнятное, но притих. Мэг уже потеряла интерес к перебранке, она брызгала рубчатую бляху на шее. Уродина. Хоть бы спасибо сказала. Но Малыш одёрнул сам себя: что ей фингал под глазом, если через пару минут она станет слизью. Как и Перес, и Пегий, и «Башка»… не говоря уже о безъязыком в кулёчках. Вот в эти кулёчки и стечёт.

– Господа, шлюз готов!

Безупречно вежливый офицер возник в зале ожидания бесшумно и деликатно. В глаза не смотрел, суеверно перебирая затянутыми в форменные перчатки пальцами пуговицы на мундире. Синие тени под глазами, выше белых скул, выдавали семнадцать суток страха. Трясись, сопляк. Настоящие мужики рискуют и пьют шампанское. На сто косых можно залить шампанским небольшое море.

Шлюз за их спинами закрылся со смачным чмоканьем.

Вита приветливо улыбалась шестерым.

Два километра шестьсот метров по данным беспилотника. Полчаса, ну, сорок минут с учётом пересечённой местности. Должно хватить.

Земля кипела под огнём, и Малыш Клаус бежал по раскалённому, прилипающему к жаростойким подошвам сапог грунту. Ступни пекло, но это мелочи. В его «коридоре смерти» не могла выжить ни одна гадская спора. Струя пламени плеснула выше, стерилизуя воздух. Затрещали, сгорая, волоски на руках. Ерунда! Вперёд, Малыш!

Слева упал безъязыкий. Чудес не бывает. Краем глаза Клаус увидел, как дёрнулись ноги в белом полиэтилене.

Сзади кто-то топал и шумно сопел.

Клаус обернулся на ходу. Скотина Холтон пристроился ему в кильватер, рассчитывая проскочить по следам, а в последний момент ударить в спину.

Получи, тварь! Получи своё, хитрая тварь.

Струя огня описала полукруг, Холтон с визгом, достойным породистой свиньи, рухнул в жадные сочно-зелёные кусты, сбивая пламя с бесполезного уже костюма химзащиты.

Вперёд! Удача не любит тормозов!

Следующим должна была упасть Мэг, но это оказался Пегий. Клаус заметил на прозрачном забрале шлема Чёрта синие потёки. И – чуть позже – распоротый рукав скафандра. И паскудную ухмылку Мэг над коротким розблеском стали. Вот девка! Тронь такую… Да и зачем трогать, если сама скопытится. Лёгкая лабораторная маска-щиток (откуда и взяла, Паршивая?) протянет недолго.

Среди ненавистной зелени мелькнул тусклый металл станции межпланетной связи. Уже близко! Огонь! Мощность на максимум! На сто тысяч купим столько топлива, сколько захотим! Он впереди, он победитель.

Удар камнем в плечо оказался неожиданным. С криком ярости Клаус обернулся. Боги Сатурна! Перекошенное ненавистью лицо Чудилы с левой стороны уже сплыло, сожранное синькой, не помогла ему ни на грошик патентованная самозастывающая плёнка, которой он залился с ног до головы. Ничего нет лучше старого доброго огонька.

Клаус замешкался на какой-то миг. Но удача не любит медленных: Перес прыгнул, вцепился синими мохнатыми ногтями в открытую кожу предплечья Малыша. Огнемёт, извиняясь, плюнул оранжево-синим лепестком, в упор промазать нельзя. Безумные глаза, тоже залитые разводами плесени, выпучились в последнем смертном усилии, чтобы потухнуть навсегда.

Труп Переса ещё корчился, наверное, когда Мэг обогнала его. Нет, она не ускорилась. Просто Малыш бежал медленнее. И медленнее… и медленнее… Ощущение было, словно в груди заработал второй огнемёт. Клаус выхаркнул комок сине-зелёной мокроты. Этой дряни достаточно пары минут, чтобы необратимо разрастись, попав в кровь. Он ещё бежал, но был уже мёртв. Точнее, перейдя в другую форму жизни. До станции оставались сотни две метров. Двести метров, мать их…

Земля стала близкой.

– Жаль, – сказала Мэг, склоняясь к нему. Она пожертвовала несколько драгоценных секунд, и Клаус был, пожалуй, благодарен. Всё же так – по-людски. – Мы могли бы поделить эти хреновы креды. Жаль.

Малыш зачарованно вглядывался в лицо за щитком. Там… там кипел бой. Синие нити корчились на лбу, щеках, шее Мэг, исчезая, снова вскидываясь в тщетном усилии, и умирая, как умирал солдат удачи Малыш Клаус.

Мэг поняла всё правильно.

– Да, – кивнула она. – Две недели выращивала, последние хрусты потратила на штаммы. Удобряла… Зараза к заразе не липнет, говорят, и, как видишь, так оно и есть. Прощай. В самом деле, мне жаль.

Она даже не взяла машинку, побежала налегке. Зачем огнемёт, если есть настоящий четвёртый уровень защиты? Земные лишаи, грибки и бог знает что ещё, сцепившись с инопланетной флорой на коже Мэг, пока выигрывали по очкам.

Это была последняя связная мысль Малыша Клауса, не бывшего на самом деле ни Малышом, ни тем более Клаусом. Но для пожравшей его планеты это ровным счётом ничего не значило.

***

Молодая женщина, темноглазая, в меру хорошенькая, с очень чистой бледной кожей, плакала в бункере станции связи.

Перемигивались огоньки работающих приборов, сквозь помехи перекрикивались в приёмнике далёкие голоса, согласовывая экстренную эвакуацию, а слёзы мерно капали на главную консоль. Несколько минут назад темноглазая девушка стала очень богатой, но сто тысяч кредов не принесли ей радости. И не нервное напряжение было тому виной: в доках ОсКол-2 либо забудешь про нервы, либо подохнешь. И не по ладному авантюристу с огнемётом была её печаль, она знала цену таким.

Но знала ли она, что иногда можно купить на последние деньги?

Trichophyton, Microsporum, Epidermophyton… Они дрались за неё, они погибли за неё, не прося ничего взамен. Она давала им, пусть и со своей корыстью, но заботу и уход. Они признали Мэг своей королевой, а теперь не осталось никого, они все полегли в неравном бою, защищая её.

Уже не паршивая, Мэг, герой Виты, рыдала в бункере станции межпланетной связи. Девушка, которую больше никто не любил.

Кухня

– Картофель, ананасы, сливки, шоколад, манго, солёные огурцы, макароны на всякий случай, трюфели, чем бы они ни были… ав… аво?

– Авокадо?

– Точно! Оно самое! И спаржу!

Строгая синеглазая феечка смотрела на Лидку жалостливо. Так потенциальные котовладельцы смотрят на самого зацмоктанного котёнка в помёте. Брать которого, разумеется, не собираются.

– Дитя, – сказала феечка утомлённо. – Ты хоть знаешь, как спаржа выглядит?

– Вот заодно и узнаю, – нахально ответила Лидка. – Не отвлекаемся, уважаемая. Горох свежий, сушёный и маринованный в банках, сахар, орехи разные, муку обязательно, ревун…

– Ревень.

– Один хрен. О! И хрен тоже! Пишите-пишите, забудете ведь!

Золочёный карандаш в пальцах синеглазой феечки трудился как проклятый. Гора исписанной бумаги росла на полу Кухни.

1.

Лидка не любила просыпаться быстро. Ей нравилось, когда сон отступает мелкими шажками, оставляя мягкий белый шлейф. В складках сонного шлейфа часто прятались чудеса. Но мусоровозка приехала ровно в семь ноль-ноль, по субботам они особенно пунктуальны. И грохот переворачиваемого мусорного бака вышиб Лидку из сна быстро и безжалостно.

Лидка перевалилась на спину, попутно расправив тёплый ком сбившейся выше бёдер ночнушки. Ей было досадно. Ей хотелось задать ещё несколько вопросов феечке, потрогать мудрёное оборудование Кухни и набить карманы засахаренными орешками. Но лязг ссыпаемой в смрадное чрево грузовика стеклотары все эти желания делал невыполнимыми. Лидка торопливо прокручивала в голове детали чудесного сна, стараясь запомнить как можно больше. Но это оказалось лишним: она и так всё прекрасно помнила, до мелочей. И бескрайние кафельные просторы, и сияющие никелем и хромом инструменты (о назначении многих Лидка даже представления не имела), и маленький серебряный ключик на своей ладони. Куда она его дела? Ах да, на цепочку повесила. Лидка машинально провела рукой по шее и замерла. Цепочки не было.

Она рывком села. Тяжёлое «верблюжье» одеяло шлёпнулось вперёд блином. Плечи моментально покрылись пупырышками гусиной кожи, но Лида внимания не обратила.

Цепочка, крепкая стальная цепочка, даже не пытавшаяся прикидываться серебряной, порваться не могла. И расстегнуться не могла – при необходимости Лидка сама с огромным трудом разнимала челюсти застёжки… Куда она могла деться?!

Лидка лихорадочно обшаривала постель. Ничего. Ни под подушкой, ни в складках пододеяльника. Нигде. Она вскочила на ноги, собираясь заглянуть под кровать. Цепочка, скользнув по животу под ночнушкой, уютно свернулась на пальцах правой ноги.

Лидка с облегчением выдохнула. Никакой мистики. Но всё же интересно, как эта штука расстегнулась?

Она подняла цепочку. Замочек был цел и закрыт накрепко.

По звеньям перекатывался, как буёк по волнам, маленький серебряный ключик.

Тихие мамины шаги прошуршали по коридору. Мама шла готовить завтрак.

Год назад Лидка вообще не завтракала. Не хотелось никогда, поскольку состояние «после вчерашнего» было для неё естественным и неотделимым. На упрёки отвечала, целуя маму в нос, что пока не похмеляется и домой сама приходит. А вот как начнёт похмеляться – тогда и будет пора волноваться. Мама плакала. Просила подумать о здоровье – своём и её. Один раз даже раз пыталась оттаскать блудную дочь за волосья, но Лидка не далась и три дня после неудавшейся трёпки пропадала по знакомым.

Умела Лидка загулять, ничего не скажешь. Не терпела скуки. Да и времена попались стране весёленькие, «новое мЫшление», «раскрепощение мОлодежи», всем на всех плевать, лишь бы урвать из неостывшего ещё трупа большой страны кусок посочнее, милиция хватает только тех, кто одет поприличнее, а Лидкина кацавейка им не интересна. Сухой закон тонул в разливных озёрах самогона, палёной водки и крашеных чернилами вин.

Ох, гуляла черноглазая. С девятого класса как пошло, так и по прошлый год только быстрей и быстрей катилось. Лидка быстро поняла, что желающих развлечь длинноногую малолетку куда больше, чем можно себе представить, и крутить ими несложно, только меру знай. С кем из этих желающих спать, Лидка выбирала сама. Ну, почти всегда. Остальных ловко и необидно динамила, так что в претензии оставались только самые дремучие козлищи, да и тех Лидка научилась вычислять сходу и отшивать ещё на старте. Завела друзей, которые при случае могли вступиться. Нет, дурой она не была.

Хорошо гулялось на сломе мировоззрений. Главное, чтобы было плевать и на коммунистов, и на демократов, и вообще поменьше думать, иначе сбрендить можно, никакая водка не отольёт.

«Да когда ж ты нагуляешься, – причитала мама, – за ум возьмёшься? Нормальные дети учатся…» «Да без проблем, мулик, – сказала Лидка. – Если в этом вся заморочка…»

И поступила в институт, где конкурс был самый маленький. Аттестат у неё был, спасибо подруге Надьке, которая на выпускные экзамены будила и водила, а вступительные оказались лёгкими. Не дура же она. Принесла домой справку о зачислении, вручила маме и ушла в недельный загул. Отметить-то надо? Надо. Святое дело. Тем более что к дворовой компании прибавилась институтская. Что-то ещё на лекциях им бухтели, но если сесть подальше от доски, подпереть лоб ладонью, типа осмысляешь то, что старый пень за кафедрой выдал, и спи себе. На зачёте этому самому старому пню можно дать потрогать коленку, на большее он всё рано не годен, и никаких проблем. В остальном же ничего не поменялось. Только веселее стало.

А кончилось веселье вдруг, за один день. Точнее, утро.

Возвращалась Лидка домой после ночи с пятницы на воскресенье. Серый стылый февральский рассвет не радовал мутную Лидкину голову, только лупил по ушам порывами ветра, лез мозглостью под коротюсенькую юбку, давил на мозги низким небом. Даже дворовой комитет защиты нравственности в лице дворничихи и трёх старушек на пенсии ещё не выполз на вечную свою бестолковую вахту, и не с кем было поругаться, отвести душу. Кислый рвотный привкус во рту. Ничего, зубы почистить, чайку азербайджанского покрепче, так, чтобы даже цвет был, заварить и…

Вот и подъезд. Борт «рафика», крашеный в хаки, возник перед ней внезапно, словно прятался в клочьях рассветного тумана, чтоб напугать. Но не на таковскую напал. Тоже мне, БТР. Орудия и брони у «рафика» не было, зато имелись раздолбанные от частого употребления задние двери и красный малый крестик на боку. Из-за опущенного вниз стекла вылетали клочья табачного дыма, по густоте и ядрёности сильно уступавшие утреннему смогу.

– Труповозка, – радостно сказала Лидка вслух.

На голос из открытого окна высунулся водила. Модная шапка-«петушок» в три цвета над опухшей, шилом бритой рожей.

– А кого ещё в такую рань принесёт, подруга? – выставил он напоказ редкие гнилые зубы. – Мы вот, менты да дохтура. И то, менты с докторами торопиться не любят. А нам вроде и торопиться некуда, но мы всегда на посту! Мухтар, ко мне!

В то же окошко протиснулась ещё одна рожа, только длинная и в клочковатой ушанке.

– Гав, – сказал второй, наскоро огладив размытым и ласковым взором Лидкины ноги. – Я Василий, артц фон тотен. Или дер? Один хер.

И рухнул внутрь фургона. Водила заржал.

– Патологоанатом он, – пояснил. – Юморист. Он культурный, но со смены только-только освободился, устал. Нижнеюжанские с палевскими в ночь месились, так у него работы было невпроворот. Поехали, подруга, с нами? У нас и спиртик есть, и денежек трошки…

Лидка брезгливо надула нижнюю губку и потрогала залепленный грязью борт. К запаху табака и бензина постепенно примешивался некий третий, сладко-ладанно-липкий.

– Хорошие вы ребята, – протянула она, – только компания у вас… э-э-э… слишком для меня тихая. А кто помер-то?

– Юмористка, – одобрительно качнул большой головой водила. – Да хули ж я знаю – кто. Тётка какая-то с четвёртого этажа. Сердце вроде прихватило. Сейчас многие так. Кого на разборках не раскатают, тот сам от сердца скопытится. Времена…

Но Лидка уже не слышала философских рассуждений тёртого жизнью и смертью водилы труповозки, хотя, возможно, они были интересны.

Четвёртый этаж – её этаж. И завелась в последние полгода на кухне, в пиалке с разными необходимыми мелочами, облатка с маленькими рубиново-красными горошинами нитроглицерина.

Лидка побежала быстрее своих ног, расшибла колено о крыльцо. Лифт не работал с седьмого ноября, поэтому она полезла вверх по бесконечной лестнице, захлёбываясь слезами, соплями, огромным, как космос, одиночеством. Мама. Единственный на весь этот космос человек, которому Лидка была нужна со всем прикладом. Единственный человек, ею же, Лидкой, легкомысленно убитый в ночь с пятницы на воскресенье.

До четвёртого этажа она доползла на четвереньках, оставив на щербатых ступенях клочья дефицитных колготок. Дверь была приоткрыта, а как же, никогда не запирают, если покойник в доме, и Лидка ударилась в неё руками и грудью, прямо так, не вставая с колен. Если бы у неё остался запас хоть на один вдох, она бы кричала в голос, выла…

За дверью, открывавшейся, как в любом порядочном советском доме, вовнутрь, стояла мама.

Держала у горла расходящийся воротник халата. Заплаканная.

– Нинель Иосифовна, напротив… – всхлипнула она, прижав Лидкино лицо к халатному подолу. – Умерла Нинель Иосифовна, сердце… Меня просили опознать… Лидка, да что ж ты так напилась, а? Уже на четырёх костях домой приходишь. Стыдно же перед людьми… Что ж ты?.. Похороны во вторник…

– Я больше не буду, мама, – пробормотала Лидка в рыхлые и белые, со стрелочками варикозных сосудов, мамины колени. – Я же сама пришла. Я больше не буду.

Как отрезало.

Пропали жёлтенькие бесовские искры в чёрных глазах, пропала бесконечная череда моментальных и плоских, как полароидные фотографии, безымянных дружков и подружек; даже жёсткие, торчавшие во все стороны и не слушавшиеся никаких расчёсок волосы как-то поникли, улеглись, позволили заплести себя в короткий тугой «колосок». Институт – дом, дом – институт. Скучные длинные осенние субботы перед телевизором. Иногда – Надька, которой всегда было без разницы, где, с кем и сколько выпито, кто заснул в огурцах, кто пугал Ихтиандра, а кто плясал голым на столе. Зато стало много книг. И явилось запоздавшее удивление, какого чёрта её занесло в институт пищевых технологий. По большому счёту Лидке было всё равно, но приятным оказалось открытие, что если действительно учиться, то можно потратить прорву никому не нужного времени. Ещё и стипендию назначат. Не отдадут – но назначат.

И счастливая мама. Целый год – счастливая мама.

А вот теперь в довесок – маленький серебряный ключик, которого не может быть. Ключик от великолепной Кухни, в которую можно попасть, если «повернуть глаза и подняться по лестнице». Так сказала синеглазая феечка во сне, который был больше похож на жизнь, чем предыдущий Лидкин год. Да и не один предыдущий, если начистоту. Лида тряхнула головой, заставляя себя пока не думать о невозможном.

– Доченька, иди завтракать, – певучий и слегка виноватый мамин голос. – Я уже всё приготовила!

Неудивительно, что так быстро. Готовки-то, готовки… Ячневая каша и салатик «горе луковое» (лук колечками, соль, уксус и постное масло). И чего мама так напрягается? Все так живут. Времена…

2.

Пробовать дома Лидка не рискнула. Мало ли что. Такие сомнительные делишки лучше проворачивать на конспиративных квартирах.

Ближе к сумеркам она быстро оделась, скороговоркой протараторила маме, что скоро вернётся, и вылетела на улицу. Сердце колотилось, как бешеное.

У Лидки не было конспиративной квартиры, зато было То Место. Когда-то это был большой и прочный дом, построенный для большой семьи на многие десятилетия. По какому капризу архитектурного ведомства его решили снести – неизвестно, но стены в три кирпича раскрошили, смешав с обломками монументального комода мезозойской эры. Не поддавшиеся времени и жучкам оконные рамы растащили соседи, а вот подвал остался. Хороший добротный подвал, в котором одно время жили бомжи, а потом – только кошки, наглые и тощие твари с характером кашалотов. Лидка нашла То Место случайно, шлялась по пустырю вблизи Балки, когда никого не хотелось видеть, и попала ногой в полузасыпанное, почти сровнявшееся с землёй подвальное окошко. Когда выдернула ногу, чуть не вскрикнула, но не от боли, а от неожиданности: из темной дыры на неё таращились жёлтые и блестящие, как начищенные медные монеты, кошачьи глаза.

В подвале Лидка обнаружила кое-какую мебель, покой и тишину. В то самое окошко снизу было видно только небо, и это Лидке нравилось особо.

Она не была здесь год, и очень боялась, что обнаружит на месте своего подвала шлакоблочную девятиэтажку или ещё какую-нибудь напасть вроде ларька с водкой. Но подвал был на месте, и кошки, судя по запаху – тоже. Диван от сырости покрылся какими-то лишаями, зато стул только немного перекосился. На него Лидка и уселась, мусоля в потной ладони серебряный ключик. Что делать дальше – она не представляла. «Поверни глаза». Легко сказать – поверни. Как их вертят? Она скосила, насколько возможно, глаза к носу. Ничего не произошло, только нос почему-то зачесался. Идиотская ситуация.

Внезапно Лидка поняла, что ситуация не просто идиотская, она безумная, абсолютно сумасшедшая. И в такой ситуации лучше всего было бы сдаться на дурку, но Лида знала от знакомого наркомана, что сейчас твориться в домах призрения, и сдаваться туда казалось безумием ещё большим.

Её внимание привлёк маленький паучок, который двигался вдоль спинки замшелого дивана и целеустремлённо перебирал всеми восемью лапками. Куда ему надо так срочно? Что с ним будет, когда он добежит, куда хотел? Обнаружит ли он, что за краем диванной шири точно такое же дерьмо, или ему откроются неведомые и прекрасные города?

Лидка опустила веки. Откроются ли ей чудные дали? Или всё это только сон, и она давно сошла с ума, или она и есть этот самый целеустремлённый паучок, желающий постичь тайны старого дивана с клопами? Хотя нет, клопы наверняка давно вымерзли.

Глаза для начала Лидка представила отдельно от себя, вделанными в блестящую чёрную плёнку. Просто глаза – большие стеклисто-белые шары с радужками-инкрустациями. На ощупь глаза оказались неожиданно неприятными, осклизлой тёплой мягкостью напомнив проросшую прошлогоднюю луковицу. Повернулись они легко и…

Лидка стояла на лестнице. Бетонной серой лестнице, отличной от той, что в подъезде, только отсутствием плевков и похабных надписей. Да, ещё подъездные лестницы обычно не висят в темноте безо всякой опоры. И на площадке чаще бывает всё-таки по четыре двери, а не одна-единственная.

Пошатываясь, Лида поднялась по девяти ступеньками. Долго не могла попасть ключом в замочную скважину. Но всё-таки справилась с собой и скользкими пальцами. Замок щёлкнул оглушительно. Лидка толкнула дверь и вошла на Кухню.

Да, всё было именно так, как во сне. Только феечки не было. А так всё было. И кафельные просторы, и тепло светящийся потолок, и никогда не виданные ею, Лидкой, устройства и аппараты, и более-менее знакомые холодильники, шкафы, полки, разделочные доски размером с три нормальных стола… Что интересно, Лидка, кажется, знала, как пользоваться неизвестными ей приборами, и что где лежит.

А ещё была вторая дверь в дальней стене. Феечка сказала: не трогай пока. Но у Лидки и желания такого не было. Пугала её эта дверь, ещё во сне испугала.

Во сне? А сейчас что?

Кухня задрожала зыбким миражом.

– Надо сделать бутерброд, – громко и торопливо выкрикнула Лидка, цепляясь за привычные действия.

Метнулась ко второму стеллажу, рванула на себя ящик, вытащила торопливо буханку ржаного хлеба.

Очертания предметов плыли, как тающее мороженное, а ещё надо найти нож! Время!

Какой там бутер? Лидка зажмурилась и вцепилась зубами в буханку. Восхитительный вкус, чуть кисловатый, царапающая язык прижаренная тёплая ещё корочка, аромат… Настоящий. И крошки посыпались за пазуху, куртка-то до половины расстёгнута.

Проглотила раскисший во рту мякиш. Открыла глаза.

Кухня стояла незыблемо, как Эверест.

Лидка опёрлась о край огромного стола. Ноги у неё дрожали, лоб покрылся потом, по сердцу прошлась привычная с детства иголочка, но во рту стоял вкус хлеба, который вряд ли пекли человеческие руки. Хлеба с её Кухни.

С её. Кухни.

– Моя Кухня, – сказала она.

Словно в ответ на её слова, раздался выстрел. Негромкий и нестрашный. И что-то ударилось снаружи в дальнюю дверь Лидкиной кухни.

… Паучок добрался до края дивана. Небо в окошке окрасилось розовым: там уже бушевал неожиданно яркий для февраля закат. Лидка поднялась на ноги и стряхнула с себя хлебные крошки.

3.

Лидка не была дурой и умела верить своим глазам, пусть и повёрнутым. И соображать, что к чему, тоже умела.

«Я же учусь в жрачном институте, – сказала она маме, – значит, теперь готовлю только я. Практика, практика и ещё раз практика!» Мама посмеялась и уступила место у плиты без возражений. Конечно, зачем возражать, она никогда не особо любила готовку, а в последнее время, когда пошла на вторую работу, где хоть что-то платили наличными, к вечеру едва держалась на ногах. Ничего, думала Лидка, с остервенением пластая сыр на своей Кухне, это ненадолго.

Через месяц она перестала шарахаться от странных кухонных приспособлений и бегать за каждой ерундой по бескрайним стерильным просторам Кухни. Достаточно позвать или правильно задать вопрос.

Переступая порог своего института, Лидка теперь могла только суеверно думать о предопределении и прочих кармических вещах. На какое-то время она стала лучшей на своём курсе, но быстро сдала назад: привлекать лишнее внимание к себе и Кухне Лидке показалось неразумным. Хватит, что прошла от покоя и хорошего питания нервная мамина язва.

У бывшей одноклассницы Жени скоро намечалась свадьба, и Лида невзначай поинтересовалась у замотанной невесты, почём нынче тортики на заказ. Узнав сумму, предложила свой вариант. По дружбе, сказала, обойдётся дешевле. Женя посомневалась, но согласилась: финансов было в обрез, и любая экономия радовала. Торт, разумеется, превзошёл все и вся. У продержавшихся до сладкого гостей потом начиналось непроизвольное слюнотечение при попытке описать его вкус. На мастерицу посыпались заказы. Когда денежные капельки слились в ручеёк, Лидка предусмотрительно нанесла визит одному старому, ещё по доКухонным временам, приятелю. Приятель нынче крышевал в их районе мелких лавочников и перекупщиков. Проверенный товарищ Лидке был рад. РРРасчувствовавшись, они даже переспали на сентиментальной почве и по старой памяти, и вопрос был решён во мгновение ока. Ручеёк отощал, зато сон стал гораздо крепче. Рецепты, рецепты, рецепты…

Никто не интересовался, откуда у Лидки продукты, времена не располагали. Каждый крутится, как может, что ж, повезёт в следующий раз, а нарываться на неприятности в лице районного авторитета никому не охота. Тем более что Лидка соблюдала строгую меру, прекрасно зная допустимый потолок. Нет, она тщательно берегла свою Кухню от досужего или корыстного любопытства. Кухня платила сторицей. Для мамы с первого серьёзного заработка были куплены итальянские зимние сапоги. Когда Лидка, присев на корточки, застёгивала их на маминых опухших икрах, она испытала нечто, похожее на счастье.

Но даже и не в сапогах дело, и не в уважительных взглядах соседей.

Сама по себе Кухня стала для Лидки слишком важна, чтобы рисковать.

Только не любила Лидка, если заставал её на Кухне закат, время, когда снаружи глухо стреляли, и что-то влажно оползало по той стороне задней двери. Мучительно при этом натягивалась тонкая стальная проволока, связавшая Лидкино сердце и мизинец левой руки с того серого февральского рассвета полтора года назад.

***

Надя решила выйти замуж. Для Лидки это оказалось полной неожиданностью: она даже не подозревала, что Надя знает, зачем туда ходят. А тут такое. Ну и, конечно, не виделись они бог знает сколько толком, так, во дворе сталкивались, привет-привет. Лидку полностью захватила Кухня, она мало что замечала вокруг, а Надюха вот как, значит…

Лидка машинально кивала и ломала на мелкие кусочки нежнейшее печенье, которое испекла специально ради встречи.

И такой он, и разэдакий. Само собой, прекрасный прЫнц на белом мерине. Или, в крайнем случае, сигаретный генерал на синем «Ауди». Приехал и умыкнул. Заморочил наивную, неизвестно в какой мир глядящую Надькину голову – и умыкнул. Теперь уже поздно что-то делать, раньше смотреть надо было. Переезжает теперь Надька в столицу, во мраморно-табачный дворец, когда-то ещё увидятся. Разве что поймёт, чем её голубь на самом деле занимается… не дай бог, пусть и дальше верит в сказки.

Повинуясь внезапному порыву, Лидка рассказала единственной своей подруге о Кухне. Тоже сожалея, что не сделала этого раньше. Потому что если и есть на всём белом свете человек, способный понять и принять Кухню без кручения пальцем у виска, то это как раз Надя. И та не подкачала. Сияя огромными голубыми глазищами, Надюха, фиалка парниковая, в полном восторге кинулась обниматься, уронила столик… Никакого сомнения, ни малейшего колебания.

Потом, правда, подпортила немного. Всё так же сияя, щебетала она о том, что её ненаглядный Сашенька тоже занимается благотворительностью, открыл столовую для малоимущих и ещё что-то там с многодетными семьями. Тоже. Лидка, чувствуя во рту кислую оскомину, промямлила, что всех не накормишь. Но Надя не смутилась. Всех нельзя, сказала она, но кого-то же можно? Лидка промолчала.

Простились сердечно, но как-то скомкано. Лидка хотела испечь на эту чёртову свадьбу свой самый крутой торт, но голубь Сашенька настоял, чтобы гулянка прошла в столице. Не дотянуться.

– Ты самая лучшая, – прошептала Надька ей на ухо, когда обнимались в самый распоследний раз, – ты ЕЁ заслужила.

О дороге под ногами Лидка не думала, шла себе, продолжая спорить с Надей, с собой, с Кухней… Левую руку тянуло и дёргало. Лидку знобило, несмотря на тёплый августовский вечер. Во дворе работали полтора фонаря, но свой двор Лидка знала подошвами до последней выбоинки, поэтому неожиданное препятствие застало её врасплох.

– Привет, – сказало препятствие, – у тебя булочка есть?

Лида крепко потёрла лицо и заставила себя улыбнуться.

– Привет, – ответила она как можно приветливее. – Булочки нету, извини, малявка.

Танька, серьёзная дама пяти лет от роду, вздохнула с недетской серьёзностью. Булочки, которые Лидка раздавала во дворе на прошлой неделе под предлогом рекламной акции, произвели на неё неизгладимое впечатление. Кстати, акция удалась: ей заказали довольно большую партию пирожков.

– Но, – Лида с таинственным видом подняла палец, – сейчас будут.

Она отступила в тень (далеко ходить не пришлось), развернула глаза и привычно взбежала по серым ступеням, висящим в чёрной пустоте. Скрипнул ключ, распахнулась дверь… и Лида чуть не задохнулась, потому что из непривычно сумеречной Кухни на неё пахнуло непередаваемым смрадом. Как будто протухло всё и сразу.

– Эт-та ещё что?! – рявкнула она с перепугу. – А ну!..

Резко посветлело, и Кухня замерла перед ней, чистая и послушная. Приятный запах ванили.

Лида поморщилась и потёрла левый локоть.

– Мука, – скомандовала она тоном ниже. – Два стакана.

На столе возникла горка белейшей муки.

– Яйца… масло… – чётко проговаривала Лида наизусть знакомые нормы.

Аккуратный ком сдобного теста колобком катался по белому столу, делаясь плотным и гладким. Мысли Лидкины тоже сглаживались, выбиваясь вместе с тестом. Ну не перешибёшь плетью обуха. И «шестисотый» не исчезнет из-под жирной задницы своего владельца только потому, что владелец – сволочь. Кому-то везёт, а кому-то – нет. Так было, так есть, и так будет, как говорил тёртый и битый, как труповозочный водила, чёрный котяра из муьтика.

– Нож!

Узкая полоска отточенной стали взмыла над столом.

– На шесть частей, квадратами.

Лидка упёрлась ладонями в разделочный стол. В конце концов, её случай не клинический. Она ни у кого Кухню не выпрашивала, сами дали. Она многих потихоньку подкармливает и всегда сбивает цену, если видит, что у заказчика с баблом напряг. Вот сейчас выламывается ради какой-то едва знакомой (она хоть из этого двора или из соседнего?) соплячки, которая ей вообще до свечки.

– Я заслужила, – сказала Лидка.

Нож развернулся на сто восемьдесят и, разогнавшись по столу, отрезал Лидке левый мизинец. С тем же усердным равнодушием, с каким только что кроил тесто.

Боль была невыносимой. Кухня, и лестница, и полуготовые булочки утонули в крови, во мраке и Лидкином крике. Хлопнула ли задняя дверь?

Татьяна смотрела снизу тревожно и ожидающе.

– Факир был пьян, и фокус не удался, – с огромным трудом, давясь вдохами, проговорила Лидка. – Другим разом, малявка.

И, пошатываясь как пьяная, побрела домой. Мизинец, разумеется, присутствовал на обычном месте. Но по-настоящему его больше не было. За что теперь цеплялась тонкая проволока от сердца – неизвестно, но она была натянута до предела и тошнотворно вибрировала при каждом шаге.

Дома в ответ на ритуальный мамин вопрос, что приготовить на ужин, вместо привычного уже: «Не переводи продукты, ма», попросила пожарить картошки. Но ждать ужина не стала, завалилась в кровать, баюкая покалеченную руку. Сон походил на выгребную, заполненную тухлятиной яму.

Проснулась Лидка глубокой ночью от панической мысли:

– Я не заперла Кухню!

4.

Первый раунд она проиграла. Слишком больно. Уже на нижней ступени фальшивого бетона лестницы кровь из обрубка хлынула так, что пижамная курточка моментально промокла на груди и на животе, да и штанам досталось.

Лида вернулась домой, и до рассвета лежала, не шевелясь, на спине, глядя в медленно светлеющее за неплотной шторой окно. Рука болела. Отовсюду тянуло гнилью.

Она не пошла в институт, ни капли не соврав в том, что скверно себя чувствует.

Лидка пошла на Кухню. Страх за Кухню оказался сильнее, чем страх перед Кухней. Сильнее боли. Мерещились почему-то Лидке чёрные смерчи, врывающиеся в беззащитное помещение, крушащие и крошащие всё подряд.

На третьей ступеньке остановилось кровотечение. На седьмой – ушла боль.

Ключ торчал в незапертом замке, хотя Лидка никогда-никогда его так не оставляла. Но облегчение от того, что серебряная цацка никуда не делась, и вообще всё целое, было больше досады. Но то, что она увидела внутри, заставило её забыть обо всём. К этому Лидка оказалась не готова.

Как можно быть готовым к тому, что на Кухонном столе сидит какая-то чужая Танька и болтает ногами? По праву руку от Таньки стояла банка маринованных пикулей, а по леву – персиковый компот. И держала ещё малявка обгрызенный с двух сторон кус ветчины.

– Как ты… – только и пролепетала Лидка, хватаясь за косяк.

– Лидка – забываха-растеряха, – радостно запищала девчушка, расплываясь в широкой щербатой улыбке. – Дверь забыла! А у меня всегда ключ на верёвочке!

И продемонстрировала здоровенный винтовой ключ, действительно висевший у неё на шее на бечёвке, не прекращая тарахтеть:

– Мне тут так нравится, так чисто…

– Было, – злорадно ввернула Лидка, против воли начиная улыбаться в ответ.

Таня неожиданно смутилась:

– Я уберу, – сказала она и заёрзала, размазывая компот по столу.

Лидке стало смешно и легко. Тень понимания коснулась её.

– Вместе уберём, малявка. Мы теперь тут вместе будем хозяйничать. Но учти, я строгая, на Кухне баловства не потерплю. Тут, знаешь, такие острые ножи – страх. Порезаться – нефи… раз плюнуть.

***

Хозяйничать вдвоём оказалось здорово. Танюшка оказалась сознательным товарищем, самостоятельным и рассудительным. Она ходила за Лидкой хвостиком и на том свете, и на этом. Она ждала её после института, когда начались занятия, выбегая на проспект Терешковой. Лидка её за это даже ругала.

Вдвоём у них выходили самые вкусные и необыкновенные блюда.

Поначалу Лидка опасалась, что со скандалом явятся к ней Танюшины родители, ведь девочка была с ней до позднего вечера, и уже потемну отводила её Лида в соседний двор к четвёртому подъезду.

– А тебя мама искать не будет? Нам не влетит? – спросила она в первый день их настоящего знакомства.

– Мама спит, она не будет искать.

– А как проснётся – а тебя нет?

– Мама долго спит, – безмятежный взгляд чистых серых глаз. – И у меня ключ есть.

Почему-то Лиде стало страшно до холода в спине.

– А папа?

– Папа редко бывает, он с нами не живёт. Но он клёвый, всегда подарок приносит.

– А кто за тобой смотрит?!

– Когда не спит – мама, а ещё баба Люся…

Собственно, и Лидкин папа с самого начала был понятием эфирным, мама всегда много работала, бабушка редко могла с ней посидеть… Ничего удивительного. Некоторые дети взрослеют раньше. Во все времена. Вот и Танька, а что тут такого? Тревожило только «мама спит», но мало ли, ночная смена, то-сё…

Разбираться Лидке было лениво и трусливо. Её устраивало и так. Нечего в чужой монастырь… А при ней малявка хотя бы вовремя поест горячего.

Только через месяц Лида уступила настойчивым просьбам (до шантажа доходило) своей второй тени и переступила порог четвёртого подъезда. «Не знаю, дома ли мама», – голосом светской дамы сказала Танька, ковыряясь в замке огромным своим ключом.

Лида вошла вслед за ней и сразу всё поняла. Она знала такие квартиры. Иногда это был подвал или сарай, дом или чердак. Неважно. Это всё равно было одно и то же самое место, проклятое всем живущим на этой грёбанной земле. Здесь не жили, здесь только падали. И грязь, дрянь и мерзость превосходили здесь любое человеческое разумение. Бесполезно описывать, пытаться что-то отделить: кто хоть раз был в этом едином на всех проклятом месте, знает его навсегда, а кто не был – пусть и не знает.

В этом месте нельзя жить.

Здесь жила её Танька.

И мама, вопреки опасениям, была на месте. На продавленном диване. Плохо сделанная и безобразно раскрашенная кукла. Розовая, очень грязная футболка с Микки и джинсовая мини. Длинные белые, в синяках, вялые ноги. Лицо цвета дешёвого парафина. Отвисшая челюсть и губы в лохмотьях потрескавшейся кожи.

– Мама спит, – сказала Таня ровно.

Лидка вздрогнула. Петля вокруг сердца, не тревожившая её с августа, затянулась одним рывком. Спит, да. Интересно, если закатать пятнистый рукав футболки, она увидит только «дорожку» или уже «колодец»?

– Хочешь, я покажу тебе мою комнату? – спросила девочка, и голос начал дрожать.

Лида не хотела. Но приличного повода не делать больше ни шагу в глубь квартиры не нашла.

Выручила её баба Люся, соседка. Маленькая кругленькая старушка вкатилась в незапертую дверь, и во мгновение ока Лида была посвящена во все тонкости бытия Танькиной семьи. Про Лиду бабка знала всё, что знала Таня. Она гороховой россыпью поведала старую как мир историю о беспутной красавице Маше, которая колется с пятнадцати, о прекраснодушном папе Лёше, который хотел её спасти своими неземными чувствами, но бежал, теряя тапки, чтоб не пропасть самому. О Таньке, которая неведомо чьими молитвами родилась здоровенькой.

– Вот оно так и тянется, – словоохотливая старушка теснила Лиду к двери. Лида не возражала. – Машка, курва, за свою дурь на всё готова, и Танюшку Лёше не отдаёт, потому что тот алименты платит. Лёша судился было, но кому в этой стране чего надо, а на взятку ему не хватает. Я Танечке на дверь щеколду прибила, тут такие страшные ходят, не приведи господи. Один всё на неё зыркал не по-доброму. Каждую ночь здесь сатана гуляет.

Речь баблюсина была, несомненно, неоднократно откатана по лавочкам и очередям, где полно досужих ушей. Лидку коробило, что она совсем не стесняется Таньки. Но та стояла тихо, вдавившись спиной в Лидкины колени. Маша на диване шевельнулась. Вякнула пружина, прервав поток сплетен.

– А я тут подумала, – громко сказала Лида, вклинившись в паузу, – а что если Таня у меня пока поживёт? У меня двушка, только мы с мамой, места полно. Диван хороший есть. Идём, малявка?

Таня молчала, только прижалась крепче.

А баба Люся расплакалась. Мелкими и частыми старческими слезами.

– Я бы давно её забрала, – сказала она. – Машке-то без разницы, заразе… Муж у меня паралитик лежачий. Одна комната. Я старая, не могу уже, диабет… Хоть бы боженька кого из нас прибрал поскорее… Забирай её, девонька, может, спасёшь… Хватится Машка – скажу ей, где доця, а не хватится – пусть горит, курва…

5.

Маму Лидка поставила перед фактом. Та охала, хваталась то за сердце, то за голову. И страшно, и ответственно…

На все причитания Лидка выдала заготовленную фразу. Жестокую, из тех, что рассчитаны на добивание:

– Ты ещё скажи, что у нас есть нечего.

И мысленно добавила: «Прости меня, мама».

Счастье жило вместе с ними десять дней. Мама стала бабушкой Олей, и ей очень шло это почётное звание. Она всё прилаживала на Таньку старые Лидины платьица, всё выплетала ей какие-то косички-хвостики, сказки на ночь рассказывала, гуляла с ней в парчике. И хотя давным-давно Татьяна гуляла сама, она важно и ответственно вышагивала «за ручку» с бабушкой Олей, разглаживая на ходу полы новенького красного пальтишка.

Она принесла в дом чистую радость, и даже вырезанные из лучшей маминой блузы лиловые пионы были в радость: как можно сердиться, если взамен Танька поставила ситцевую латочку? Она обрисовала стены фломастерами, но обои и так давно пора менять. Вот летом и поменяем, да, Лидочка? К Таньке уже бегали какие-то приятели, усугубляя метушню и счастье.

Она вешалась Лидке на шею с порога и интимно вопрошала на ухо: «Что сегодня готовим?» Лида смеялась, и они шли сначала на кухню, а потом на Кухню. Это было их тайной и заговором, их двоих на целый мир.

Только раз за эти десять дней Лидка ощутила боль в руке, когда Танюша во сне застонала и позвала маму.

Одиннадцатым днём дверной звонок протренькал:

– Кран-ты, кран-ты.

Маша оказалась очень высокой женщиной. Лидка доставала ей до подбородка. Подбородок этот трясся. Типичный отходняк. Маша накрасилась модной сиреневой помадой, которая только подчёркивала глубокие трещины и мелкие болячки на губах.

– Я за Танькой, – сказала она, нервно теребя рукав кожанки явно с чужого плеча. Джинсовая мини была та же, что и десять дней назад. – Спсиб, что приглянули. Я-то занятая была. Она вас не слишком в расход… того… ввела?

Лида не подняла глаз выше, так и разглядывала сиреневые губёхи. Молчала.

– МАМА!!!

Танька пулей вылетела из комнаты, и повисла у Машки-курвы на талии (выше не допрыгнула). Личико, вымазанное гуашью, сияло нестерпимо, больно смотреть. Больно.

– Идём, что ли, – буркнула Маша, отдирая от себя дочь. – Одевайся, гуляка.

Бабушка Оля хлопотала, собирая, одевая и причёсывая, а Лидка безучастно подпирала стену. Она думала о том, что это были ничьи не молитвы, а просто не надо было делать тот дурацкий аборт в четырнадцать, когда залетела по глупости. Тогда бы Танька наверняка родилась у неё.

***

Недели и месяцы тянулись, выстраиваясь друг за другом бесконечной очередью за карточным маслом. Приближался февраль, день рождения Кухни и чёртова сессия, которая отравляла даже перспективу каникул. Всё вернулось на круги своя, и Лидка честное слово не знала, чего в том больше: плохого или хорошего.

Танюша по-прежнему хозяйничала с ней на Кухне, звала маму бабушкой Олей и частенько ночевала у них. Разумеется, красное пальто и лаковые ботики Машка продала на барахолке, так что теперь Таню старались одевать понеприметнее, в добротное, но обязательно ношеное. Каждую неделю Лидка ходила в четвёртый подъезд проверять щеколду на двери детской комнаты. Она стала небрезгливой. Она уважала чужой выбор.

У тёти Люси умер муж, зато взыграл диабет, и её забрали по скорой. Обещали выписать недели через две, когда пенсия кончится.

Заказы по-прежнему давали устойчивый небольшой доход, Кухня больше не бунтовала. Танька оставалась частью Кухни и Лиды. На закате всё так же безобидно постреливали за дальней дверью. Изредка и не всерьёз подёргивало проволочку между сердцем и обрубком левого мизинца.

Лидка клевала носом над «Приборами и аппаратами», когда пришла беда. Беда пробралась к ней внутрь головы и взорвалась, будто лопнули одновременно двадцать тысяч басовых струн.

– Лидка! – вопила беда. – Лидка!!!

Отчаянье, страх, паника, боль.

Лиду проволокло по всем девяти ступеням и зашвырнуло на Кухню спиной вперёд. Как сухой листок – ветром.

Таня, сжавшись в комочек, сидела на столе и ревела в голос. Лида схватила её на руки и забегала кругами, пока рёв мало-помалу не стих. Лида задала несколько вопросов. Ответы, сумбурные и путаные, заставили её волосы задвигаться в произвольном порядке.

– Где? – выдохнула она, стараясь не сжимать малявку слишком сильно.

– До-ом, – прохныкала Танька сквозь всхлипы, – разва.. ва… валенный… Испуга… лась… Прибеж-жала сюу-у-уда…

– Где?! – Лида почти рычала. – Где это?!

– Ступ-пеньки… вни-и-из… Подва-ал…

Догадка сверкнула молнией.

– Зелёный диван с плесенью, маленькое окно, стул кривой, да?

– Да-а-а!!!

За что?!

– Я тебе что говорила?! – заорала Лидка, видя перед собой только белые круги. – Я тебе что?..

Таня снова зашлась в истерике, уже без слёз.

– Он… слоника! Подарил! Большого, синего! – выкрикивала девочка, выгибаясь дугой в Лидкиных руках. – Живого обещал показать!

Малявку пришлось посадить, почти уронить на стул, потому что отказала левая рука. Без предупреждения её скрючило, притянув к груди. Рука-предательница казалась маленькой и мягкой.

– Нож, – приказала Лидка, протягивая требовательно раскрытую ладонь.

Послушный кухонный инвентарь ткнулся в неё, словно нос нашкодившего и уже отхлопанного газетой щенка. Лидка коротко, без замаха, всадила нож в левое плечо. Перетянутая нить лопнула со звоном. Вскрикнула Танька.

– Я позову, – холодно сказала Лидка. – Жди здесь.

Конспект ещё не упал, а Лидка уже была в кладовке. Там она быстро нашла разборную лопату из тех, что со сменными лезвиями, и вывинтила толстое древко так, чтобы на нём остался стальной набалдашник с резьбой. Быстро и несуетливо оделась.

Куцый, как школьный пиджак на восьмикласснике, февральский денёк встретил её лживой оттепелью. Лидка размеренно отталкивалась от серой окаменевшей земли. Не бежала, берегла дыхание. Дерево импровизированной дубины потемнело под её ладонью. Прохожие шарахались от неё прочь. Лидка сама не знала, насколько дик и жуток оскал на её лице.

Вот и знакомый пустырь, россыпи битого и вмёрзшего в землю кирпича. Её развалины, Её Место. И какая-то тварь…

Лидка глухо зарычала. В холодной, стерильно-чистой голове перекатывалась волнами ненависть.

Она спустилась в подвал бесшумно, как желтоглазая кошка.

Вдоль дивана вытянулось мужское тело. Надсадное дыхание. Дряблая волосатая спина – вверх-вниз. Из-под тела (господи, пожалуйста, на другом конце света!) торчала Танькина ножка со знакомой родинкой на щиколотке.

Откуда-то со стороны Лидка следила, как взлетает и опускается черенок от лопаты, выгрызая стальным набалдашником новые и новые красные клочья из дёргающейся, а потом уже и не шевелящейся твари. Она ничего не слышала, в ушах гремела ненависть. Остановила её только мысль, что Таньке там, под этой тварью, тяжело.

– Вылезай, малая, – позвала она по двум направлениям сразу. – Вылезай, уже всё кончилось.

Она вытащила Таню из тесного промежутка между диваном и кровавыми кусками, вытерла рукавом бледненькое личико девочки.

– Иди сюда, слышишь?

Танькины веки дрогнули, шевельнулись губы.

– Холодно… – сказала она тихо.

Дёрнулась нижняя челюсть и замерла навсегда.

С безумным упрямством Лидка расстегнула куртку и стала запихивать непослушную девчонку туда, в тепло, ближе к онемевшему сердцу.

– Не дури, – процедила сквозь зубы, щурясь на закатный багрянец в амбразуре окна, – сейчас согреешься, всё будет хорошо.

Выстрел Лидка услышала через долю секунды после того, как пороховая гарь обожгла лицо.

6.

Татьяна с аппетитом жевала имбирный пряник. Когда Лида возникла в дверях Кухни, жевать перестала, выжидающе уставившись на старшую подругу.

– Не знаю, понравится ли тебе новость, – сказала Лидка устало, сбросив куртку на спинку стула, – но теперь мы живём здесь.

Таня вздохнула, но не слишком огорчённо.

– Ну и ладно, – махнула она рукой. – Это же Кухня. А того… ты убила, да? Насовсем?

– Насовсем.

– Ух ты!

– Да, – согласилась Лидка. – Именно ух я.

Следующему вопросу она ничуть не удивилась.

– Лид, а Лид? А что за той дверью? Раз мы теперь здесь живём, может, посмотрим?

Лидка улыбнулась. Она уже знала, что там. Хорошо рассмотрела, обходя Кухню после того, как её шарахнуло спиной о ту сторону дальней двери.

– Думаю, что уже можно. Открывай.

Танька слетела со стола, промчалась кафельной дорожкой и нетерпеливо потянула на себя ручку.

– А-ах!

Пустоты больше не было. Лестницы, впрочем, тоже.

Таня с радостным визгом побежала по кисельному бережку молочной реки. Шоколадные деревья приветливо шелестели леденцовой листвой. Пряничные домики призывно распахивали перед ней двери без замков. Мягко светилось низкое небо с апельсиновым солнцем и лимонным месяцем. Облака из сахарной ваты.

Лидка осталась на пороге. Ветер принёс музыку: несколько гитарных аккордов. Что ж, здесь есть хотя бы музыка и ветер.

Таня вернулась быстро.

– Лид, а Лид?

– Что?

– А можно я сюда Костика приведу?

– Какого такого Костика?

– Хорошего, из шестого подъезда, – умоляющий взор снизу вверх. – Он тоже скоро умрёт, у него в мозгу рак сидит. Так он сам сказал. Можно? Ну можно, а?

Лидка пожала плечами.

– Да пожалуйста. Хоть сто Костиков. Места навалом, еды навалом… Не пропадём, малявка.

Она окинула взглядом бескрайний и чужой горизонт. Тоска и понимание поселились в её душе, чтобы не уйти уже никогда.

Как его малюют

Мистер Прет был очень доволен. Шелушащееся рыло просто-таки лучилось тьмой.

– Ну молодец, Фергюссон, ну порадовал, чёрт облезлый!

Ник Фергюссон, вредитель второй категории, выпучил разнокалиберные глаза и прохрюкал необходимую формулу почтения и признательности. За четыре месяца это было уже третье поощрение лично от мистера Прета. Не считая премиальных и доппайка. Смола горячая очищенная и сера ромбическая с примесью колчедана – вкуснотища.

Мистер Прет ещё раз перелистал отчёт, смакуя наиболее удачные моменты пакостной цепочки. Изящнейшие переходы от перевёрнутого случайно судка в микроволновке общественного офисного пользования к ветвистому доносительству, а оттуда – к запою с отягчающими. А уже в запое… Два уголовных дела и одно административное.

– Отлично рассчитан момент, – Прет с наслаждением потыкал в схему с большим количеством расходящихся линий, похожую на разлапистую снежинку. – У тебя чутьё настоящего стратега, Фергюссон. Такие черти нужны Преисподней! Ещё немного, и можно будет поговорить с господином Бхутом о первой категории… Да-да, никак не меньше…

Он говорил ещё долго: грехом словоблудия мистер Прет владел виртуозно и никогда не упускал случая это продемонстрировать, одновременно теша бесов гордыни и тщеславия. Утешенные бесы затеяли чехарду у него над головой, повизгивая в длинноволновом диапазоне.

Ник, которому по-хорошему бы лопнуть от возросшего самомнения, смиренно выслушивал похвалы и мечтал провалиться на небо. Да, принцип «цель оправдывает средства» является базовым в его службе, но некая неудовлетворённость слегка отравляла триумф. А если быть честным – сильно отравляла. Хотя исходный судок с гречкой и селёдкой перевернул именно он.

–… к новым свершениям!

Опытный слух выхватил из полноводной реки начальственного вещания нужную фразу, и остальной организм отреагировал моментально:

– Служу Пеклу! – гаркнул Ник, скручивая хвост хитрым кукишем.

– Свободен! – одобрительно осклабился шеф, завивая ухо винтом. – Хвала Люциферу.

Хвала, конечно. Повышение, такое долгожданное, само лезло за пазуху, ластилось ручной сколопендрой Мулькой. И погодка хорошая: жаром с нижних ярусов так и тянет, а бурые копотные облака с ароматом радиации украшают пеклосвод причудливым орнаментом. Живи и радуйся, казалось бы…

Ан нет. Тоска такая, хоть молись.

Ник перенёсся в мир людей, к станку, можно сказать. Невидимый, подлетел к большому, сверкающему недавно намытыми стёклами зданию бизнес-центра. Поднялся до двенадцатого этажа и жадно прилип к третьему от угла окну. Там, в глубине набитой людьми комнаты, сидела Она. Ничего особенного внешне ни по человеческим меркам, ни по бесовским. Средний возраст, средний рост. Ножки бутылочками, попа ящичком. Пыльненькие от постоянного мелирования кудряшки подрагивают над блёклыми, глубоко посаженными глазами, сделать которые больше и выразительнее не может никакой макияж (Ник вздохнул, невольно припомнив, что за изобретение макияжа мистер Прет получил своё первое повышение ещё до начала строительства египетских пирамид).

Звали Её Олечкой, хотя давно пора бы Ольгой Петровной. Но она оставалась Олечкой и могла влезть без мыла в самую законопаченную душу.

Ник безотрывно смотрел на неё, и бес наичернейшей зависти распухал за его плечом, как перехлебавший крови клоп. Олечка была прирождённым, гениальным вредителем. Она могла устроить окружающим гомерический звездец любого масштаба и жаловаться потом, всхлипывая в платочек, как жесток и несправедлив мир. И её жалели. Олечка могла двумя-тремя вовремя подброшенными фразами превратить закадычных приятелей в закоренелых врагов. И её ещё потом благодарили за то, что она «открыла глаза на эту сволочь». Олечка стравливала отдельных граждан и целые департаменты. Однажды ей удалось, подбросив в чужой кейс пару нужных бумаг, довести до открытого конфликта два больших учреждения. Именно тогда Ник её вычуял. Наблюдая, как мотаются рейдеры и адвокаты, как вылетают на улицу десятки озлобленных клерков, как ломаются с треском судьбы и расходятся по эфиру круги встречных исков, Ник впервые испытал укол зависти. У Олечки было всё то, чего не хватало самому Нику.

У Олечки был талант. У неё были кураж и чуйка. У неё было любимое дело. Плюс – кремовой розочкой на пирожном – священная уверенность в своей правоте.

Личной жизни у Олечки не было, и за это её тоже жалели. И Ник не раз удивлялся людской слепоте: на черта ей мужик, если ненасыщаемое своё либидо она переплавляет в удовлетворение от чужих несчастий? Она ест и пьёт специфическую субстанцию склок, чужая боль ей слаще любых утех. Ведь в любви, даже если это любовь плотская, без участия души и сердца, нечаянно можно доставить удовольствие другому, а от этого Олечка сочла бы себя ограбленной. К чему ей так рисковать?

Четвёртый месяц Ник примазывался к Олечкиным достижениям. Пожалуй, если бы она об этом узнала, то умерла бы от досады. А если ещё и повышение…

Ник ухмыльнулся, на секунду потеряв контроль над невидимостью, и какая-то дамочка в офисе взвизгнула, подпрыгнув и разлив кофе. При этом она обляпала коричневой жижей кремовую брючину какого-то ферта. Она охала, извинялась, тыкала пальцем в снова невидимого Ника и пыталась размазать кофейную гущу салфеткой. Ферт, разумеется, улыбался и говорил, что всё окэй, но глаза… И Олечка сделала стойку, как адская гончая.

Ник поспешно смылся, думая, что хоть на этот раз он сделал свою работу чисто. Но он знал, что это не так. Как и в прошлый раз. Если Олечка смолчит, то глазастая фефёла с кофе так и не вылетит с работы, не свяжется с одним нехорошим типом и фирмой сетевого маркетинга... Но Олечка своего не упустит, и всё будет пучком.

Настроение опять провалилось ниже некуда.

***

А среди пекельной ночи Ник проснулся в холодном поту. Подскочил, заорал. Мульку напугал до неприличного. Потому что приснилось вредителю второй категории, что Олечка дожила до девяносто пяти лет, почила в беси и явилась в Ад, скромно неся в платочке многотонный груз своих грехов. И встречали Олечку с поклонами, и мистер Прет ввёл её в отдел вредительства на руководящую должность. И разбирала Олечка старые дела, потому что ей по жизни надо всё про всех знать, и находила, как некий Ник Фергюссон пользовался её работой для своих чёртовых выгод и…

Вот тут он и проснулся с воплем. Сколопендра испуганно моргала из-под стола, но Ник в кои-то веки не обратил на любимицу внимания. Не до Мульки. Какое-то время он бегал по стенам и по потолку, а потом махнул когтями, кое-как пригладил вставшую от ужаса дыбом шерсть и рванул вон из дому. Бес паники еле успел за ним.

Спаленка у Олечки была уютненькая, как мышиная норка. Коврики и пуфики, салфеточки и картинки с котиками. Даже иконка в углу под крахмальным рушничком. Святости в иконке было не больше, чем в пуфиках, но Ник не удивлялся, прекрасно зная, о чём Олечка молила конкурента Сатаны. Неудивительно, что тот предпочёл держаться подальше. Нику тоже стоило бы подальше, но слаб, слаб чёртушка…

Ник вошёл в материальный облик, сразу заняв половину спальни, навис над спящей женщиной и рявкнул во всю глотку:

– А ну просыпайся, гнида!!!

Олечку выгнуло дугой, а потом она побагровела, и её спрятанные глазки впервые в жизни стали действительно большими. Она беззвучно шлёпала губами, и смотреть на это Нику было приятно.

– Слушай, гнида, – с наслаждением прошипел Ник, собирая когтистой лапой рюши Олечкиной ночнушки, – грехи твои столь тяжки, что явился я забрать тебя в Ад заживо. И то, что ждёт тебя там, в мире живых даже описать словами нельзя. Языки отсохнут и бумага сгорит от страха и омерзения, потому что такой гниды как ты, мир ещё не знал. Собирайся!

Олечка тихо завыла. В невнятном бульканье можно было услышать что угодно, но Ник услышал то, что надо ему. Так, впрочем, все делают, хоть на земле, хоть под землёй, хоть на небе.

– В последний раз. – Ник полыхнул очами, чтобы и подушка задымилась под Олечкиной головой. – Тише воды и ниже травы. Грехи замаливай. Ещё раз в сводки попадёшь – я вернусь. Поняла, Ольга Петровна?!

Олечка истово закивала и мелко закрестилась.

Ник для острастки разок полыхнул, спалив особо умильного котика на стене, и сгинул.

***

Три месяца Ник ждал беды ежедневно, потому что Олечка уволилась с работы и послушницей ушла в монастырь. Но было тихо, и постепенно он поверил, что всё обошлось. Мистер Прет журил за отсутствие достижений, а Ник сокрушённо поддакивал и гадил помалу, как изначально привык. Он был почти счастлив.

Беда пришла через полгода вместе с грамотой на присвоение первой категории и фантастической премией. В записочке, приложенной к этим ништякам, мистер Прет приглашал зайти завтра после обеда на рюмочку смолы.

Эта гнида… Оказалось, в монастыре, куда ушла Олечка, давеча случился грандиозный скандал, раскол и ересианство. Приехавшему на разборки митрополиту озверевшие бабы выдрали полбороды. Часовенку сожгли сгоряча, и впавшие в вакхическую дурь послушницы голышом скакали по погорелому. Сестра Афанасия, в миру Олечка, прикладывала битому митрополиту пятак под глаз и со слезами сетовала на падение нравов и прочие ужасы. И он, проникнувшись, увёз столь праведную особу в столичную образцово-показательную обитель.

Ник затравленно огляделся. К нему спешили коллеги с поздравлениями. Бес безнадёги приветственно осклабился и помахал ему издали склизкой лапкой.

Масик

Костик Вакуленко был занят именно тем, чем заняты семьдесят процентов клерков в половине восьмого утра в понедельник: он ненавидел непосредственного начальника. Остальные тридцать процентов ненавидят начальство опосредованное, сиречь более крупное, а, следовательно, более виноватое. Но непосредственное ненавидеть проще, потому что к народу оно ближе и из этого самого народа выползло совсем недавно, что называется, на глазах у изумлённой публики. Вот и Костиков начальник, Василий Обдолбаевич, то есть Николаевич, ещё в прошлом году просто Васька, выполз в начотдела, незаметно отрастив парочку когтистых ложноножек и притопив попутно парочку сослуживцев.

Костик скрипнул от ненависти зубами. Он отвлёкся от дороги и тут же отчаянно заплясал на залитой ледком и раскатанной студентами до зеркального сияния луже. На ногах Костик удержался, но отвращение к начальнику возросло. Тут ещё на глаза попалась пустая бутылка из-под пива, вспомнился праздник новый год, и захотелось купить на рынке ручную гранату. Ведь ещё буквально вчера с Васькой на двоих пузырь портвейна из-под полы в туалете – за прекрасных дам и за сухой закон на фирме… А тут он вручает дрянной ликёр с ленточкой, типа подарок, и так это через губу: «Надеюсь, Константин Игоревич, вы сумеете донести спиртное нетронутым хотя бы до проходной. Успехов в новом году». Нашёл, типа, алкоголика. У-у-ууу, скотина!

Ненависть достигла пика как обычно, при восхождении на крыльцо, когда в сереньких сумерках февральского рассвета стала видна табличка: «ООО Экоутиль. График работы с 8-00 до 16-30». Вот тоже: все нормальные конторы открываются в девять, а то и в половину десятого, и только это убоище – с восьми. Ну как тут не ненавидеть? Здороваясь с заходящими сослуживцами и пробираясь среди мокрых шуб к своему столу, Костик пытался вспомнить, что ему сегодня предстоит сделать, но в голове ещё гудело от переживаний плюс недосып (ехал он с другого конца города, подъём позже половины шестого грозил неминуемым опозданием). Кажется, надо оформить два договора с автосвалками и один – с заводом бытовой техники, на выбраковку. Таблицы рентабельности, сводки по контролю ПДК выхлопа…

Костик скользнул в свою выгородку, которая всегда напоминала ему пляжную раздевалку, разве что не висел при входе тяжёлой слизистой жабой использованный дамский тампон.

– Привет, Костя, – помахал ему рукой поверх ширмочки сосед Владик, халявщик и стукач. – У тебя кофейку не найдётся? А то пришёл, а банка-то пустая, взял, собака, и кончился!

И Владик весело засмеялся. Костю перекосило. Кончился! Конечно, кончился. Ещё в прошлом году кончился, и с тех самых пор гордый фактом кончины жестянки дешёвого «Нескафе» Владик побирался по соседям, не забывая прихватить у каждого благодетеля вместе с парой ложек кофе печеньице или конфетку. А сам никогда даже горелой коркой никого не угостил. Нет, не жалко, просто ну разве так можно?.. И начальству всегда доносит, если кто часто выходит покурить.

– У меня тоже кончился, – соврал Костик, глядя в наглые стукаческие зенки. – Забыл, понимаешь ли, купить.

Владик не обиделся. Комично развёл руками и позмеился между переборок к Любочке, у которой всегда было. С Любочкой за сладости надо было расплачиваться комплиментами, поэтому ленивый гад спрашивал сперва у Костика или Ильи.

Костик рухнул в кресло, словно проваливаясь в колодец «рабочего пространства», где можно напрячься и представить, что вокруг никого нет. И да, кофе выпить обязательно.

Он включил комп, вытащил из тумбочки электрочайник, чашку, пакет с растворимым и полупустую баночку джема. Комп приветственно заурчал, а вот чайник слабо мигнул, прощаясь, красненьким огоньком, и умер. Только отлетел от нагревательного элемента слабенький дымок.

Мелькнула в голове мысль, что вот так бог наказывает за брехню, но перебило её искреннее негодование, почему тогда карает выборочно, не всех подряд, кто заслужил. И теперь ему, совравшему не корысти ради, а справедливости для, надо выныривать из кабинки, расставаясь с обманчивым чувством безопасности, и плестись с чашкой к общественному кулеру. А Костик уже насыпал в чашку коричневых гранул, и обязательно столкнётся по пути с Владиком, и тот с ядовитой радостью спросит, у кого разжился. Блин. И ещё чайник покупать придётся, а денег, как назло, в обрез: рваная брешь, пробитая в подкожных Костиковых запасах новогодними праздниками, ещё не затянулась.

Оставив мысли о кофе, злой как чёрт Костик врубился в работу. Сложное дело утилизации, пожалуй, даже занимало его. И принципы сортировки, и тонкости уничтожения непригодных к использованию человеком предметов – частей вещного мира, – таили смутное гибельное очарование. Любил Костик и пофилософствовать под пивко о тщете всего сущего и о неизбежности присутствия высокотемпературной печи в финале любого пути, хоть долгого и полезного, хоть куцего и бестолкового. А когда кто-нибудь из компании заикался, что людей всё же в землю зарывают по христианскому обычаю, Костик с наслаждением рассказывал знатоку о многочисленных случаях, когда отходы сжигать нельзя, а, напротив, надлежит хоронить в ямах.

Привычное дело слегка успокоило разошедшиеся Костиковы нервы. Отослав последний договор по адресу, он с удивлением обнаружил, что до обеденного перерыва ещё десять минут, а дневная норма уже выполнена.

Костик пересыпал кофе из чашки обратно в пакет, удивляясь, что такая простая мысль не пришла в голову сразу, и пошёл за кипятком. А когда вернулся, приготовил напиток и развернул бутерброды, мир показался ему не столь скверным, как с утра. В конце концов, работёнка не хуже всех. Да, хотелось бы развиваться, но ему только двадцать семь, семьёй не обременён, всё впереди, в мае на курсы обещали отправить, в столицу… И сегодня до половины пятого можно тихо сёрфить по инету, подвесив на клик готовые уже таблички на случай алярма. Но тут взгляд упал на чайник, и Костик огорчился. Но чем больше он смотрел на причину огорчения, тем больше ему казалось, что он уже находил какой-то выход из неприятной ситуации, только подзабыл в запаре. Он лениво перелистал странички сегодняшней работы, надеясь, что вспомнит. Обычно это Костику не помогало, но на этот раз всё срослось почти сразу. Ну, конечно! Вот, в списке бракованной продукции, присланной с завода «Мадригал», числится точно такой чайник. Всего браку – деформация кнопки включения. Тьфу, кто на эту кнопку смотрит вообще?!

И свой-то пыхтельник с ручкой Костик приобрёл по акции этого самого завода, поменять – минутное дело. У Васьки только получить пропуск на четвёртый склад.

– Нельзя, – хмуро буркнул Василий Николаевич, глядя в стол.

– Та же фирма, та же модель, – напомнил Костик, не веря своим ушам.

– Не положено.

– Василий Николаевич, ручаюсь, никто не заметит. Всё равно же сгорит…

– Константин Игоревич, дело не в том – заметит или не заметит, а в том, что порядок есть порядок. Сегодня чайник сменять, а завтра – драгметаллы налево.

– Какие драгметаллы… – начал Костик, но тут же понял – бесполезно. Фанатичный огонёк в глазах и сжатые в линеечку губы бывшего однокашника говорили всё без слов.

Проситель махнул рукой.

– Что ж, орднунг так орднунг, – процедил он сквозь зубы. – Всего доброго, Василий Николаевич. Зиг хайль.

И вышел вон.

В груди клокотало гейзером. Такая мелочность не могла не вызывать отвращения. Отечественный чайник за двадцать баксов пожалел. Да какие двадцать баксов?! Ноль, ноль без палочки, мусор!

Сволочь пучеглазая. Чтоб тебе эта деформированная кнопка повылазила.

Настроение испортилось до конца дня, ночью снились кошмары, а с утра раскалывалась голова. Нет, господа хорошие, так же невозможно…

***

Сегодняшняя тропа ненависти – двадцать минут пути от остановки маршрутки до «Экоутиля» – проскочила мимо сознания. Чайник в пакете постукивал по ноге. Вчера вечером сдать его в ремонт Костик не успел и обдумывал, как бы в перерыв мотнуться в мастерскую на проспекте Трудового Подвига. Или лучше дать на бутылку Макарычу из бригады Андреева? Тот починит, у него и швабра пылесосом работает, но вот когда починит – непредсказуемо.

Часы над входом – жидкокристаллический укор опаздывающим – показывали семь двадцать. Так иногда случалось, поскольку оба вида транспорта, которыми Костик добирался до работы, в плане предсказуемости далеко оставляли Макарыча за флагом. Сегодня вот домчали, как Северный Олень – Герду. Вчера приехал впритык.

Центральный вход ещё не открыли, в половину уборщица открывает, поэтому Костик поплёлся в обход, через двор и склады. Стоять под дверью, как бедному родственнику, ему не хотелось.

Во внутреннем дворе уже кипела жизнь. Добродушным матерком переговаривались складские, разгружая из фуры автомобильные потроха, и Андреевские орлы волокли какие-то избранные кусочки в своё гнездовье на предмет изъятия ценных составляющих. На Костика никто внимания не обращал, даже завхоз Валентин Викторович, с которым они иногда пропускали по кружечке после трудового дня в ближайшей забегаловке, просвистал мимо, не повернув головы. Срочное, видать. Костик рассеянно поздоровался с завхзовской быстро удаляющейся спиной и увидел открытую настежь дверь четвёртого склада.

Решение озарило молнией. Воровато оглянувшись, Костик проскользнул в тёмное и волглое складское нутро. Ориентировался он здесь прекрасно, зря, что ли, на заре трудоустройства год у Валентина в подручных отбегал? Где стоят «Мадригальские» ящики, он тоже помнил по документам. И да, замена чайника на чайник заняла меньше минуты.

Чувствуя себя как минимум Джеймсом Бондом, Костик вскипятил воду в трофейном приборе. Прибор работал отлично, а деформированная кнопочка выглядела даже мило. Кофе имел сегодня восхитительный вкус, и поделиться этой замечательной штукой с Владиком – святое. И Любочке рассказать, как ей идёт шёлковая блуза цвета электрик – тоже святое, и не за пирожное, а так, по велению души. И даже со склочным шинниками, у которых вечно всё в последний момент, Костик не поскандалил, как обычно, а поговорил о дороговизне каучука и поругал городские дороги купно с муниципальными властями. Договор нарисовался сам собой, подтверждение на факс тоже прибыло моментально, вроде как и не шинники, а кто другой, покладистый и расторопный.

В приятных и деловых разговорах день промелькнул незаметно, и только к четырём Костик вспомнил, что на нём висит ежедневная сводка по выхлопу, за которую ещё не брался, но даже это не сильно расстроило. Подумаешь, задержится на полчасика, ерунда какая. Тем более, что завтра суббота, рано не вставать.

Офис опустел ровно в шестнадцать двадцать девять. Костик смутно слышал, как прощально взмемекнула окрылённая дармовым комплиментом Любочка, и помахал на всякий случай рукой над картонной своей ширмой. А когда сводка была сведена, сверена и свёрстана, он внезапно понял, что не хочет уходить из пустого и тихого офиса. Притушенный свет не резал глаза галогенным сиянием, в углах дремали мягкие тени, а едва заметное урчание компьютера заменяло кота. Костик не удержался, ещё раз вскипятил воду и заварил на этот раз чаю с бергамотом. Как раз то, чего не хватало. Любовно огладил кругленькие тёплые бока краденого чайника. Нет, не краденого – спасённого. Спалили бы, ироды безмозглые, рабочий прибор ни за хрен собачий, а так ещё послужит.

Душистый пар привносил в душевное состояние нотки ностальгии и всепрощения. Захотелось помириться с Васькой, всё-таки за одной партой сидели, одним мячом окна били, даже за одной барышней ухлёстывали. Барышня, к слову, бортанула обоих, что тоже сближает. А вдруг господин начальничек ещё сидит у себя? И во внерабочее время не будет сукой с мордой кирпичом, а обычным себе Васькой-Васяточкой? Поговорили бы, как люди. А если вдруг сука останется на месте, Костик просто сунет шинниковский договор на подпись.

Гулкий коридорный кишечник, завершавшийся, как аппендиксом, Васькиным кабинетом, всасывал стенами Костикову решимость, поэтому он ускорил шаги. В этом, подумалось, и заключается известный коридорный эффект ускорения, описанный Ильфом и Петровым.

Перед последним поворотом он притормозил, прислушиваясь и пытаясь определить, на месте ли объект. Тихий, еле различимый гул подтвердил, что объект на месте. Ещё два шага к начальственной двери – и стало понятно, что она не заперта, и в тонкую щель между створок просачиваются тусклый красноватый свет и звуки беседы. Разговаривали двое.

Костик, замирая от любопытства, припал к щели. А дальше он не просто замер, он окаменел.

Северной стены у знакомого по выволочкам кабинета больше не было. Вместо неё зияла огненно-налитая, страшная пасть огромной муфельной печи. Вдоль западной и восточной стен выстроились в два ряда бытовые приборы, словно неведомый почётный караул. Васька стоял у монументального начотделовского стола, потерянный и несчастный. Он монотонно бубнил: «Это недоразумение, мы во всём разберёмся». А на самом столе стояли: тостер, подключенный хитрым разъёмом к ю-эс-би порту ноутбука, и… Костиков чайник. Из ноута доносились скрипучие фразы, и Костик, млея от страха, понял, что звуковая карта транслирует речь тостера.

– Это не Масик, – механическим, жутким голосом твердил тостер, едва заметно подпрыгивая на столешнице, хотя подрумяненные ломти хлеба даже не думали выскакивать из щели наверху. – Это не Масик. Кнопка. Индивидуальный номерной код. Это не Масик. Верните Масика. Кнопка.

– Мы во всём разберёмся. Не волнуйтесь, – дрожь в Васькином голосе становилась всё заметнее, а на широком лбу с залысинами проступил пот. Не то от страха проступил, не то от печного жара. – Проверьте ещё раз, вы могли ошибиться.

– Не Масик. Ошибки нет. Кнопка. ИД-код.

Шуршали под стенами миксеры, кофе-машины, блинницы, йогуртницы, хлебопечки… Шуршали, недовольно поводя толстыми, воткнутыми в многочисленные сетевые фильтры шнурами.

Сломя голову Костик ломанулся прочь по коридору, к родному и знакомому оупен-спейсу, который больше никогда-приникогда не будет ненавидеть…

В картонной кабинке его ждал Масик.

– Вынуждены жаловаться. Верните Масика. Это не Масик.

– Подождите, давайте разберёмся беспристрастно…

Костик влетел в кабинет, звонко ляпнув дверью об стену. На вытянутых руках он держал чайник с бракованной кнопкой. Мелкие капли искрились на голубоватом пластике. Электрические бытовые приборы и Васька повернулись к нему в гробовой тишине. Мерцала раскалённая печь. Мерцали индикаторные огоньки на панелях.

– Вот, – задыхаясь, выдавил Костик. – Простите, задержался. Обмывал, значит, дорогого усопшего. По христианскому обычаю.

***

Костик был ещё только нетрезв, а Васька уже пьян вполне конкретно.

– Т-ты, Кост-тян, даже не кумекаешь, что в мире делается, – мычал он, целясь вилкой в маринованный огурчик. – Пр-рогресс? Ха-ха три раза! Н-научно, бля, технический… Рождаются они такими, понял-нет? Я раз увидел, чуть заикой не ос-стался. Здоровенная, матерь… материнская плата… тужится, бля, рожает… Мик-кросхемочки, чипусечки такие ма-а-ахонькие…

– Пжди, – требовательно поднял руку Костик. Поймал огурец пальцами и насадил Ваське на вилку. – Не сходится, пжди. А почему сюда, до нас, в мир жестоких людишек?

Васька хрустнул огурчиком, скривился, накусив зубцы столового прибора.

– Они не только – ик! – у нас. Везде, пнимаешь, бабло косят, раса у них т-такая. Типа в услужение идут, по*ял? И электричеством берут. Как под-днимается у нас вой, куда, типа, гигаватты с АЭС ухнули… Туа, Кнстнтин, туа. Гений человека, двоичные коды… М-м-мать… Сначала они нам кого попроще, чтоб привыкли, знчить, а потом… Как подумаю, Костян, как нам на физтехе мозги компост-тировали, такая злость берёт… Нет бы задуматься, – Васька добавил, разливая на скатерть, водки по стопочкам, – хули с одним компом – как братья, бля, а с другим – хуже тёщи? Характер у них, К-костян. Как у нас, ха-рак-тер… Не без того, чтоб с катушек кто съехал… Тогда, бля, типа пробой сети, т-телек в тряпки, хата сгорела...

– А что ж… по помойкам столько валяется, не всем, что ли, крематорий с колумбарием?

Костик, поморщившись, опрокинул в рот глоток водки, зажевал колбасой. Водку он не очень любил, предпочитая портвешок или пиво, но когда надо надраться без оглядки на имидж и высшее образование, лучше водки нету.

Васька повторил за ним, только не закусил, а запил соком.

– Стопудово не всем. У кого башли есть, у влиятельных к-кланов, тем и проводы, и речь… Заметь, ихие влиятельные у нас не всегда самые дор-рогие, хрезна почему. Они следят, чтоб ущербненькие, вроде твоего Масика, семью не позорили.

– Суки, – с неожиданной ненавистью сказал Костик. – Фашистюги. Он же работал, кипятил… А они его в печь. Ну, кнопка…

– Спарту вспомни, – зло, в тон ему, бросил Васька, снова наполняя рюмки. Почему-то он перестал запинаться. – Или либер Дойчланд под Адольфом. Они, Костян… Не нашего ума. Ты только не проляпайся до понедельника никому.

– Могила.

– Точно что могила, старик. Точнее не скажешь. Та печурка титан, сука, плавит. Легированный. В понедельник я тебя своим замом проведу, с допуском, там уже и захочешь – ик! – не проляпаешься.

Не по себе Костику было уже давно, но от такой явной угрозы он поёжился.

– Не перживай, – успокоил его Васька. – Зарплата – втрое. И бонусы – зашибись. Если по-умному, жить очень можно. – Он пьяно, со слезой, захохотал. – Ну ты, Костян, вообще… По христианскому обычаю… У тех и хвосты из розеток повыпадали… Премиальные – пополам, по-честному. За это надо… Слазь в холодильник, будь другом.

– А не хватит? Ночь уж-же…

– Не дрейфь, Костян. Я, знаешь, заскучал по нашим посиделкам… На таксо поедем. Хо-хо.

***

Хорошая водка, закуска и выспаться – гарантированное средство от похмелья. Костик ополоснулся под тёплым душем, с аппетитом позавтракал, не без опаски включив микроволновку. Но печка дружелюбно и с пониманием звякнула, отдавая Костику лапшу и сосиски. Костик протёр её тряпочкой и сказал комплимент. Пока ел, заливая щедро тарелку кетчупом, думал о разных разностях. О том, к примеру, как эти размножаются, по любви или конвейерным способом, что им интересно, какой там государственный строй… Хотя нужен ему тот строй триста лет, от своих тошнит. Попробовать, что ли, разговорить планшет или пылесос? И чем тогда занимаются люди на заводах типа «Мадригала»? Повитухи? А починочные мастерские, вроде той, что на Трудодвига? Больнички? И сколько народу в теме?

Костик непроизвольно хихикнул. Ну, до понедельника потерпит, а там возьмёт Ваську в оборот.

В холодильнике всё ещё прозябала унылая пятница с неизменным куском сала в испарилке и пакетом скисшего молока на дверце. Суббота звала и даже обязывала. Костик быстро собрался и вышел из дому, пообещав себе вымыть холодильник по возвращении. С учётом грядущего повышения можно было позволить себе хорошей буженины, что продавалась в фирменном ларьке за бюро ритуальных услуг «Скорбь». Проходя мимо похоронного заведения, где играла тихая скрипка, и толпились у входа безутешные родственники в ожидании выноса, Костик не без умиления подумал: «Коллеги…». Тоже культурные, никаких бухих копарей, все в белых перчатках и чисто выбритые.

Внезапно женский визг разорвал скрипичное благолепие.

– Это не Боренька! – верещала невидимая с улицы дама. – Это какой-то чужой урод! Сволочи! Где мой Боренька?! Я буду жаловаться!

Безутешные родственники моментально взбурлили, колыша траурными шарфами и чётными гвоздиками, и устремились внутрь помещения.

Костик вздрогнул, поднял воротник пальто и почти бегом поспешил за бужениной.

Пасьянс

До конца школы у меня этот пасьянс получалось сложить дважды. У Сашки он сходился через раз. И это было еще одним, далеко не самым блестящим подтверждением того, что Сашка – удачник.

Пасьянс этот – тупой как валенок. Не требуется никакого умственного усилия. Чистое везение. У Сашки оно было. Причем много. Сильный, умный, на гитаре играет. На мотоцикле гоняет. Девчонки вешались елочными гирляндами.

Я слегка завидовал ему, нельзя было не завидовать. Но, видимо, меньше, чем другие, потому что Сашка меня выделял. Я часто гостил у него, знал его семью. Сашкин отец, Китов Михал Михайлович, дома бывал редко, все по загранкам. Мать, Нина Сергеевна, добрая, очень красивая женщина, работала в каком-то НИИ библиотекарем.

И еще был Старик, Сашкин дед. Никто в доме его по имени не звал. Старик и Старик. Он кашлял. Других свойств я за ним не знал. Зато кашлял он мастерски. Почти гениальное исполнение. Хрипы, скрипы, всхлипы и гулкие удары о ребра Старика чего-то твердого и мокрого не заглушали никакие стены и двери. Привыкнуть к этому было нельзя.

В тот день мы с Сашкой прогуливали. Не помню, от какой школьной галиматьи спасались мы в тот четверг… Лил мерзопакостный ноябрьский дождик, поэтому мы пошли к Сашке домой. Настроение было молчаливое. В дальней комнате закатывался кашлем Старик. Саня завел для меня видик. Флойдовскую «The Wall» я смотрел к тому времени столько раз, что уже и забыл – сколько. Так что на экран я глядел одним глазом, а другим следил, как Санек раскладывает пасьянс: карта за картой. Масть через одну – закрыть, две карты одного достоинства – закрыть. И так, пока колода не кончится. В конце должны остаться две неравные кучки – в 35 и одну карту. Сашка лениво перекладывал блестящие упругие прямоугольнички. Старик кашлял с неослабевающим энтузиазмом. «Хей, тиче!» – пел Гилмор.

– Третий раз подряд, – заметил Сашка, тасуя колоду.

– Что? – вынырнул я из цветочной волны.

– Третий раз подряд сошелся. Редко бывает.

– Загадай желание, – посоветовал я. Зачем, спрашивается?

Сашка зевнул. Из-за стенки долетел особо удачный раскат, так что гитарный запил Уотерса захлебнулся в этой какофонии, достойной ордена шарманки Папы Карло.

– Чтоб ты заткнулся уже, – сказал Сашка.

Спокойно вроде бы сказал, но при этом у него с лицом что-то такое сделалось… И сейчас я не могу объяснить – что. Как будто ему глаза заменили, а от глаз уже потянулось… Как тоненькие полиэтиленовые пленочки сползали. Или их сдирали. Эти пленочки будто бы удерживали, подтягивали его лицо. А тут они исчезли. И отвисла кожа у глаз, и сморщились губы… Лицо злого гнома, чужое и страшное, смотрело на меня из-под Сашкиной косой челки. Это длилось не дольше трех секунд, но я буду это помнить столько, сколько буду жить.

«Гуд бай», – мягко твердил динамик слева. Справа отвечали отдаленные трубы.

Старик молчал.

Сашка вскочил, рассыпав карты.

– Я посмотрю… все ли там нормально, – не своим голосом сказал мой друг, глядя прямо перед собой. И выскочил вон.

Через минуту дважды пикнули кнопки телефона.

«03», догадался я, ничему не удивляясь.

… Старика хоронили в субботу утром. Сашка держался молодцом, поддерживал Нину Сергеевну под локоть. Помню, черное платье ей очень шло. Она выглядела чуть старше своего сына.

После похорон Сашка Китов очень изменился. Он замкнулся, стал избегать даже меня, учился по инерции, хотя это-то как раз в выпускном классе не страшно.

Месяца через три я таки решился, и зашел к нему без приглашения. Саша как будто даже обрадовался поначалу, но быстро скис.

В его комнате через весь письменный стол протянулась длиннющая лента карт. Сашка перехватил мой взгляд.

– Не сходится, – сказал он странным тонким голосом. – Перестал сходиться.

– У меня тоже не сходится, ну и что? – строгим, возражающим тоном ответил я. Конечно, про себя-то я прекрасно знал, что и ну. – Есть же теория вероятности…

– В задницу твою теорию, раньше сходилось безо всяких теорий, – отмахнулся он раздраженно. – Я как только не пробовал. И на окне… и в углу…

– За-ачем – в углу? – спросил я почему-то шепотом. При этом внизу моего живота начали скапливаться тошнота и холод.

– Чтобы Старик не подошел, – равнодушно ответил Сашка. – Он мне карты путает.

– Старик?! – ахнул я. Холод и тошнота поползли вверх, к горлу. – А ты не…

– Может быть, может быть, – задумчиво пробормотал Саша. Но безумия не было в его глазах. Только какая-то запредельная усталость.

– Я тебе сейчас покажу одну вещь, – сказал он, собирая карты в кучу. – Вот я раскладываю их так, чтобы непременно сошлось. Следи, вот, одну за одной я их складываю в таком порядке…

Я зачарованно следил за его руками. Наконец, он положил рубашкой вверх последнюю карту. Это была дама бубен.

– Убедись еще раз, – настойчиво предложил Саша.

Я убедился. Дама лукаво скалилась из-за веера. Пластиковая ее улыбка пугала.

– А теперь я раскладываю…

Он перевернул верхнюю карту.

Кровожадно вскинув лохматую бороду, на нас презрительно глядел Пиковый Король.

Кажется, я вскрикнул, не уверен, но дернулся – это точно.

– Ты его видел?! – возбужденно заорал Сашка. – Ты же видел его, козла старого! Он подошел и смешал карты!

– Я… ничего не видел, – выдавил я, борясь с рвущейся вовне тошнотой.

– Зато я видел, – он внезапно успокоился, засмеялся почти искренне. – Не уписайся, Витек, я в порядке. Ну их, эти карты.

Потом мы сражались в какую-то компьютерную ходилку-стрелялку. Не знаю, как Саша, но мне все время казалось, что за каждым следующим поворотом нарисованного замка стоит, покашливая в рукав, покойный Старик.

Добравшись домой, я минут двадцать стоял в ванной, сунув лицо под ледяную воду. Обжигающие струйки стекали через нос, залезали между стиснутыми в столбнячной судороге зубами, слепили глаза. Но мне было хорошо. Откуда-то я знал, что холодная вода укрепляет невидимые пленочки на моем лице, чтобы они не порвались, когда явится злой гном. Еще я знал, что больше никогда не пойду в гости к Сашке Китову.

В школе я Сашу не видел ни на следующий день, ни на послеследующий. Перед последним уроком послеследующего дня нам объявили, что он умер. Несчастный случай: упал, ударился виском. Но я этому не поверил. И сейчас не верю. Это наверняка сделал Старик.

У меня тогда случилось что-то похожее на видение. Не подумайте, к лаврам Жанны Д'Арк я безразличен. И ни до того, ни после, ничего подобного не повторялось. Но тогда я увидел, как Сашка идет по коридору, пошатываясь от стены к стене. Кажется, он не трезв. Потом – крупным планом – сухонькая лапка Старика; эта лапка кладет на край ковровой дорожки скользкую пластиковую карту – Короля Пик… Дальше картинка смазалась, но я и так знал, что возле двери должна стоять подставка для зонтов, в виде слоновьей ноги. Стильная штука, из натурального камня. Глухой звук удара и победный кашель...

Меня еще года два мучил этот кошмар. Каждый раз я просыпался с ноющим левым виском и не спал уже до утра.

О чем я думал теми ночами?.. Какие варианты перебирал, какие расклады переигрывал?.. То проклинал судьбу, то благословлял за то, что мотнула она меня об эти события, как виском об фальшивую слоновью ногу.

И каждый день, не пропустив ни разу, я раскладываю этот пасьянс. Едва ли это можно считать нормальным, но мне все равно. Каждый день. Тридцать шесть лет.

Но сегодня у меня особый день. Сегодня Он сошелся три раза подряд. И я упиваюсь бурчанием тещи в недрах квартиры. Тридцать лет она отщипывает от меня по кусочку. Мою жену она доела пять лет назад, а вот я, похоже, выкручусь.

Надо будет только очень внимательно смотреть под ноги.

К Олимпу

Ну некрасивая же. Пузо висит, ляжки рыхлые, про нос и говорить нечего. Даша повертела головой, перебирая ракурсы, но Даная с любой точки смотрелась некрасивой. И ляжки, и нос. У самой Даши и то, и другое было гораздо лучше, не говоря уже о пузе. Но на древней царевне лежал золотой свет, а на Даше – куртка из чебурашки и кредит за поездку в Европу. Ничего же в ней нет, в этой Данае, кроме удачного любовника, а вот считается шедевром, жемчужиной Эрмитажа. Героя какого-то родила. Даша плохо помнила, какого именно, но явно не третьего разбору.

Даша стояла перед картиной уже неприлично долго. Огромный музей, набитый чудесами, ждал её внимания, а она таращилась на одно-единственное полотно. Возможно, причина была в том, что в детстве Дашу звали Даной, Даней. Всего буковка до Данаи. Всего буковка разницы, а вместо Зевса – Зорик, вместо царских палат – ларёк с шавермой. «Семьдесят копеек будет? А я вам пятёрку дам». Вонь коптящейся курятины. Зориков джип. «Чёрные глаза… вспоминаю – умираю…» От Зорика не родить героя, поэтому в областном абортарии Дашу уже узнавали.

Золотой свет вырывался далеко за пределы картинной рамы и заполнял половину зала. Даша подошла ещё на полшажка, под самый канат, чтобы как можно ближе, чтобы на неё светило больше, чем на гладкий музейный пол.

– Любуетесь, девушка? – бархатный голос из-за плеча.

Даша развернулась, как кобра, готовая дать отлуп любой степени жёсткости, но обратившийся к ней мужчина оказался настолько хорош собой, что из горла вырвался только жалкий лепет:

– Д-да… Кр… Пр… красная картина!

– Я её тоже люблю, – как ни в чём не бывало кивнул шикарный мужик, небрежно забросив за плечо хвост стильного шарфа. – Хотя после реставрации не то, не то… Но раз в полгода точно прихожу. А вы?

Почему-то очарование схлынуло. Ну красавчик, на молодого Алена Делона похож. Ну одет из бутика, причём бутик берлинский или лондонский. Ну часы стоят, как Зориков джип. Да плевать. «А вы?» А то он не знает, сволочь. Видали таких, белым светом нудящихся. Лорд-милорд.

– Я из пригорода, – с нарастающей ненавистью процедила Даша. – Погреться зашла.

– Бросьте, – негромко рассмеялся красавец. – Я без намёков. Хороша, да?

– Уродина, – сморщилась Даша. – Просто везучая.

– Я вообще-то о картине, но так даже интереснее… Вы считаете это везением? – атласные брови взлетели до края небрежно размётанной чёлки. Господи, ну до чего же… Не бывает таких.

– А что, она шавермой с хот-догами торговала? – Даша выпятила подбородок, хотя знала, что из-за этого её лицо становится, как у щуки.

– Не было, – признал красавец. – Всякое было, но чтобы хот-доги – точно нет.

У него был покаянный вид, и Даша смягчилась. Самую малость.

– И вообще, наверное, это прикольно, когда тебя золотой свет… того… – она сделала неприличный жест, чтобы этот лорд смутился или хотя бы сморщился брезгливо.

Пусть знает.

Но результата не добилась: красавец только выпятил губу.

– Дождь, – через эту выпяченную проронил он. – Зевс явился к Данае золотым дождём, а на картине Рембрандт отобразил…

– Да пошли вы с ним, – окрысилась Даша. – Насрать мне, чем он её драл.

– А это имеет значение, между прочим, – заметил невозмутимый лорд. – Разница есть. От лебедя яйца нести…

– Да ну? – издевательски протянула Даша, злясь на себя, что так завелась из-за ерунды. – Проверяли?

– Знаю. А вы бы хотели проверить? На ее месте?

– Пожить вместо неё? – сощурилась Даша. – А почему нет? Там хотя бы тепло было, в Греции.

– Нет, не пожить, – поправил лорд. – Только золотой дождь, путь к Олимпу.

– А почему нет? – повторила Даша. Изнутри в грудь давила жуткая смесь из злости и отчаяния. Она старалась успокоиться, уговорить себя послать подальше наглого лордика и выскочить на улицу, в мозглую питерскую, давно уже привычную, стылость. Какое ей дело до всяких там древнегреческих богов, если за квартиру не плачено второй месяц? Она сморгнула: глаза на секунду заслезились. В эту секунду ей показалось, что красавец тоже сияет. Даже ярче, чем картина.

– Ты не будешь прежней после этого, – сказал он очень серьёзно. – Я обязан предупредить.

– А может, я мечтаю измениться? – Дашу несло, она не могла остановиться. Что за хрень с перьями торчит над его плечом? Нет, показалось. Складки шарфа на кашемире пальто.

– Ты изменишься, – красавец вдруг оказался совсем рядом, и, несмотря на злость, Даша поняла, что тает от его взгляда, запаха, мягких прикосновений к плечам. – Как покровитель искусств, я не могу, не имею права упустить такой случай. Спасибо, Дана.

Он привлёк Дашу к себе и поцеловал. Из головы у неё вылетели все мысли до единой, включая вопрос, откуда лорд знает её имя. Его губы пахли солнцем и почему-то – самую капельку – лавровым листом, как у Зорика.

Стало темно. И мягко. Обнажившуюся кожу гладил шёлк невидимых простыней. Колыхания тёплого, слегка затхлого воздуха. Потом из тьмы медленно проступило чьё-то перекошенное, словно объективом «рыбий глаз», лицо. Лицо безумца. А следом… Даная успела вскинуть руку, заслоняясь от потока тяжёлых и вязких капель золотого дождя, выплеснувшихся на неё из литровой банки.

Пересмена

Ах, если бы из двери маршрутки торчала только одна задница! Тогда бы Маша рискнула и полезла в душное, вонючее нутро «Газели». Но задниц торчало три: кожаная, драповая и болоньевая, дутая. Как всякий городской житель, лишённый личного автотранспорта, Маша легко считала невербальную информацию: и кожа, и драп, и болонья стояли насмерть, с твёрдым намерением не уступить захватчику ни единого кубического сантиметра пространства.

Маша сдалась. А надо было поднажать и вмяться, или вообще сесть вкруговую, или с пересадкой. Долго, противно, зато не пришлось бы теперь, стоя на перекрёстке улиц Марата Казея и Бронетанковой, проклинать всё на свете. Мерзкую погоду с невнятной моросью и жуткой грязью, переполненный транспорт, своё брезгливое отвращение к набитой усталыми и оттого злыми людьми жестянке на колёсах и своё же дурное решение идти пешком. Особенно последнее. Подумаешь, барыня какая! Бока ей, фифе, намнут, видите ли! Перегаром обвоняют! По сравнению с пересменкой – это всё ерунда.

Маша переступила с ноги на ногу, и чёткое чавканье грязи подтвердило наихудшие её опасения. В смену она бы ничего не услышала: рычание машин, вопли рабочих и грохот бетономешалки на стройке Сиротского Дома, фоновый шум частного сектора в целом – всё это надёжно заглушило бы голос раскисшей земли. Неестественная тишина накрыла улицу Бронетанковую стеклянным колпаком. И Маша попала под этот проклятый колпак. Опять. Она чуть слышно застонала сквозь зубы. Только не сегодня. Ей казалось, что до заката ещё больше часа, иначе бы ни за что… Но пасмурный день сбил с толку, обманул, запутал…

Надо идти. Стоять нельзя. И боже упаси вернуться.

… Первая Машина пересменка случилась четыре года назад, после второго рабочего дня в библиотеке университета. Редкое везение, если подумать, но Маша оказалась на редкость везучей. По сути, в пересменку можно вляпаться, только если попасть в очень узкий интервал времени между закатом солнца и моментом, когда зажигают фонари. Возможно, есть ещё зазор на рассвете, но Маша ни разу не проверяла. Нет, ни разу. Все рассветы она предпочитала встречать дома, в кровати, и никакие романтические разговоры о прелестях утренней зорьки не могли поколебать её привычек.

А закаты Маша всегда любила. Алые блики по облакам, тяжелый парчовый пурпур у кромки земли и томление сизого неба в предчувствии сна; особый запах, свежий даже в разгар самого душного лета. Особое, тянущее состояние, когда хочется острейшим ножом вспороть багровый, едва затянувшийся шрам горизонта и выпустить из плена светило, вернув вчерашний день. Ненужный, серый, унылый – безвозвратный вчерашний день.

Да, закаты Маша любила – до первой своей пересменки.

***

Главное – не менять темп. Шаг – ровный и размеренный, можно чуть враскачку, чтобы перекинутая через плечо сумка равномерно хлопала по ляжке. Очень хорошо бы включить плеер, часто это здорово помогает, но сейчас на крошечном дисплейчике мигает злорадное «бат. разряж.», и знакомые голоса не придут на помощь.

Маша раздражённо швырнула серебристую коробочку в раззявленную пасть своей «практичной» сумки. Закон подлости в действии. Впрочем, и без музыки обойдёмся. Не в первый раз.

Холодный ветер ободряюще похлопал её по спине. Маша поёжилась: куртка явно не по погоде. А с утра было хорошо. Последние аккорды бабьего лета сулили ласковое тепло, уверяя, что девятое октября – ещё почти август. И не надо обращать внимания на мгновенные прикосновения к щекам ледяных иголочек, когда выходишь на улицу. Уже через десяток шагов иголочки истают, оставив лишь приятную свежесть.

Это же надо было так пролететь с формой одежды! Всего за несколько часов от коварного тепла не осталось и следа – поздний ноябрь, и всё тут. Маша засунула руки поглубже в карманы, ссутулилась, и зашагала вниз по улице Бронетанковой, стараясь не дрожать. Домики по обе стороны разбитой асфальтовой дороги тоже старались не дрожать за своими заборами: жестяными, кирпичными и деревянными. Не такая она уже и длинная, эта улица, двадцать минут в маршевом темпе. В смену, разумеется, двадцать минут. В пересменку – как выйдет.

Маша раскланялась с бригадой ночной смены строителей. Трое синюшных дядек в драных спецовках и распухший прораб поприветствовали её невнятными, но явно дружелюбного толка восклицаниями. Ничего, нормальные мужики. Подумаешь, посинели немного и опухли. Их дневные коллеги тоже такие, только не от смерти, а от водки, что в Машиных глазах являлось менее уважительной причиной для опухания и посинения. До Сиротского Дома они дошли вместе, обмениваясь многозначительными междометиями, а там бригада отстала, чтобы приступить к прямым своим обязанностям. Прораб бодро заматерился, и рабочие принялись, тяжело ухая, отколачивать со стен штукатурку и отдирать сетку-рабицу. Маша позволила себе ухмыльнуться в поднятый воротник куртки. Сиротский Дом не могли достроить уже восьмой год, и серьёзные деньги знаменитого на всю Балку торговца «дурью» ничего не могли поделать с этим феноменом: то надёжная кладка стен вдруг начинала осыпаться песочным куличиком, то дорогая черепица жухлой листвой облетала по осени, а то по бетонному литью начинали змеиться глубокие трещины. Без всяких, казалось бы, на то причин.

Маша ещё раз усмехнулась и закашлялась. Кольчужка, то есть курточка, была определённо коротковата.

… Курточку они купили вместе с Лёшей на Привокзальном рынке. Дешёвый самострок изо всех сил старался понравиться Маше, выпячивая кривоватую бирку с кривоватой же вышивкой «Мэйд ин Итали».

– Смотри, какой цвет приятный, – сказал Лёша, разминая между пальцев жёсткий шов на рукаве куртки.

Маша наморщила нос, потому что из шва вылезла лохматая нитка.

– Нормально, Григорий, – протянула она.

– Отлично, Константин! – немедленно, отзывом на пароль, откликнулся Лёша.

– Да шикарная куртка, – обиделась продавщица, уловив ироничные интонации в голосах потенциальных покупателей. – Эти китайцы – такие умницы! Напишут – «Италия», и все верят, вот никто не сомневается! Полгорода носит – не жалуется, а вы тут со своим Райкиным издеваетесь…

Они хохотали весь оставшийся день, выбулькивая по очереди фразу: «Эти китайцы – такие умницы!». Куртку они купили, не торгуясь и не меряя, дрянную куртку из плащёвки серо-голубого цвета, без подкладки, с дыркой в кармане. Дырку Маша зашила дома, а в благодарность одёжка неожиданно оказалась очень удобной, села аккуратно по фигуре и с расстояния трёх шагов её даже принимали за итальянскую.

Маша носила куртку уже четвёртый сезон, потому что ей очень редко удавалось подобрать что-то точно по фигуре. «Ты, Кравченко, – мета-девочка», – говорил ей ещё в школе учитель химии Пётр Фомич. Мета – это между, посредине. Ни то, ни сё. Размер больше S, но меньше М, так, чтобы «эска» морщила, а «эмка» болталась. Потом Маша думала, что это самое «мета» относится не только к размеру, но и ко всей Машиной сущности: любого качества в ней было слегка избыточно, чтобы считать это качество отсутствующим, и в то же время немного не хватало, чтобы оно реализовалось в полной мере. «Вроде и умная ты девка, – вздыхал иногда отец, – а такая дура!» Вроде и миловидная, но до красавицы не хватает, как бы и не тряпка, но волевой не назовёшь… И так во всём.

Может быть, именно поэтому её так охотно принимала пересменка – межеумочное, метастабильное состояние на грани дня и ночи, тончайшая мембрана между явью и тем, что за гранью яви.

***

Справа хрипло заухало, и Маша вздрогнула. Но это оказалась всего лишь Зинуля.

– Вечер добрый, Зинаида Васильна, – осипшим голосом поздоровалась Маша и снова закашлялась.

Зинуля распялила беззубый рот чёрным провалом:

– Эчер до…

Правый её, меньший глаз вывернул в сторону, как у хамелеона. Поначалу Машу этот глаз пугал, но она быстро привыкла, удивляясь уже, как сходный дефект чародея Вигельфорца из саги Сапковского мог вызывать отвращение. Глаз как глаз.

Зинуля ходила по улице Бронетанковой каждый день с рассвета и до позднего вечера. Вверх – вниз. При любой погоде и в любую смену. А что ей, бедной, делать? Если верить бабе Люсе, после того, как Зинуля забыла закрутить газ, и в доме взрывом разнесло стену, работающие родственники стали выставлять её на улицу на весь день. Очень-очень много лет назад. В первое время, как рассказала Маше баба Зоя, Зинуля до полдня стояла под своими воротами, хныкала, скреблась в калитку, просилась в дом. Но потом освоилась и несла свою бессменную вахту с честью, не пропуская даже выходных, когда родственники на работу не ходили и из дому её не гнали. Они ведь не были жестокими, эти родственники. Зинулю одевали добротно, вовремя стригли под «каре», кормили хорошо, каждый день набивали карманы леденцами и карамельками, которые Зинуля сосала сама и щедро раздавала соседским ребятам. Приплачивали бабе Зое, чтобы она присматривала вполглаза за убогой и водила её к себе в хату на обед. Всяко лучше, говорила баба Зоя, чем в приют сдать. И Маша с ней соглашалась. Да, лучше. На Бронетанковой разноглазую полубезумную старуху никто не обидит, это точно.

Маленькое дублёное Зинулино личико выражало радость, но и некоторую обеспокоенность. Маша мигом сообразила, в чём дело, и заулыбалась. При виде улыбки старушонка успокоилась и залопотала что-то полувнятное, часто повторяя «эчердоб» и «годка портца». Маша перевела это для себя как «вечер добрый, но погодка портится». Значит, никаких сюрпризов не предвидится, и это действительно хорошо. Зинулиным прогнозам Мария верила, ведь в первую пересменку несколько плохо пережёванных старухой слов спасли ей жизнь.

… Фонарь зажёгся неожиданно и показался очень ярким.

Маша шла вниз, беззвучно подвывая от невыразимого ужаса. Её до озноба пугала липкая искусственная тишина, пустота малознакомой улицы, жуткие сумеречные тени на обочинах. Над ней только что пронеслось нечто, слишком большое, чтобы быть простой летучей мышью. Из-под решётки водостока на неё таращились круглые красные, совершенно нехорошие глаза.

Но фонарь – доконал. Это потом она узнала, что пупсы из двенадцатого дома не могут причинить вреда, если послать их в голос по матушке, а тогда…

В розовом мареве разгорающейся натриевой лампы чердачное окошко двенадцатого дома противу всех законов оптики не забликовало, а наоборот, стало будто бы подсвеченным изнутри. Старые куклы приникли к стеклу сморщенными злыми мордашками, дёргались и грозили Маше пухлыми кулачками. Маша тоненько запищала и села на асфальт, чувствуя кисельную слабость и приближение обморока. Каждую пластмассовую или резиновую личину за пыльным стеклом чердака она видела так чётко, словно кошмарные куколки находились в шаге от неё. И эти личины, гладкие и дебильно-радостные днём, сейчас выражали только тупую ненависть. Они хотели убивать и калечить, мстить за то, что их выбросили, за свою облезлость и ненужность. Они были точными подобиями людей.

Машу подёргали за плечо.

– Авай, – сказала взволнованная Зинуля, вращая своим хамелеоньим маленьким глазом. – Зя валять. Пусы пидуть, куся бу.

Количество страха перешло в качество, и Маша вскочила на ноги, оказавшись на голову выше Зинули.

– Моодец, – одобрила старуха. И заверещала, брызгая слюной и кривляясь, в сторону двенадцатого дома: – Динаху! Динаху, пусы!

Довольно большая кукла в выгоревшем розовом платье, с клоками пакли, оставшимися от некогда блондинистых кудряшек на круглой лоснящейся башке, злобно оскалилась в ответ. Повернулась к стеклу задом, наклонилась и задрала блёклый подол, демонстрируя грязные панталоны в обрывках кружев. Зинуля визгливо захохотала и повторила кукольный жест, ещё и похлопав себя вдобавок по тощей ягодице.

Потом она поправила одежду и посмотрела на Машу снизу вверх. Оба глаза – и большой, и маленький – выражали торжество. Как мы их, говорили эти блестящие чёрные бусинки. Лихо мы их!

Но Маша красоты победы над злыми кусачими пупсами оценить тогда не смогла. Она отступила на шаг, на другой, третий… и помчалась вниз огромными скачками, сбивая каблуки на колдобинах, чудом не падая и не издавая ни звука.

– Ельсы! – орала ей вслед Зинуля. – До ельсы бежи!

И Маша бежала до «ельсы» – до полотна железной дороги – без остановок. Перескакивая через рельсы, почувствовала слабое сопротивление чего-то более плотного, чем воздух. И сразу же поняла – вырвалась. Здесь был уже тот мир, в котором она жила с рождения. Маша сидела на железнодорожной насыпи и ревела, и икала, и размазывала сопли по щекам.

Ночная смена давно вступила в свои права, а замурзанная, перепуганная, счастливая девушка всё билась в истерике, не осознавая, что такой живой она не была ещё никогда.

***

Маша поймала себя на том, что напевает под нос, испугалась и замолчала. Самое опасное – расслабиться. Да, четыре года и двадцать с гаком пересменок спустя она знает, как задобрить Канализационную Собаку, как уклониться от встречи с Недопырём и как отлаять чердачных пупсов. Да, она перезнакомилась с дневными обитателями Бронетанковой улицы, почти стала её частью, но… Но расслабляться нельзя, ни в коем случае. А то сменят – ходи потом. Как та, в куртке с капюшоном, что в прошлую пересменку шла навстречу Маше – тёмная, коренастая, медленная. Вела за руку ребёнка. Присматриваться было запретно, и Маша только краем глаза окинула эту пару, отметив трудноуловимую странность в меньшем силуэте. Только потом она поняла: на ходу дитя вело по земле пальцами свободной руки. Не нагибаясь. К такому в няньки попасть – лучше сразу в омут головой.

Зинуля уже пропала из поля зрения, а фонари обманчиво затеплились тусклыми светляками. Как же, верь им! Пересменка для Маши закончится только после пересечения ею демаркационной линии «ельсы». Когда-то она купилась на фонарик, было дело…

От воспоминаний о том жутком, даже по её немалым меркам, случае, Машу отвлекла текучая тень, метнувшаяся под ноги. Кошка. Даже подкоток: то есть уже не котёнок, но и не взрослый. Промежуточное состояние, мета-кот. Коллега.

– Кись, – шепнула Маша одними губами и наклонилась, чтобы погладить зверька.

Но замерла, отдёрнула руку. Котейка поднял голову на звук и замурчал, как трактор. Даже лживых фонарных отсветов хватило, чтобы рассмотреть тусклые, неотражающие бельма его глаз. Да и походка… Коты ведь не мотыляют задней частью туловища при ходьбе. То есть живые коты с целым хребтом не мотыляют.

– Бедолажка, – тихо выдохнула Маша. – Собаки, да?

Мета-кот жалобно мяукнул, выпрашивая необходимую ему ласку. Мета-девушка неловко, стыдливо спрятала руки за спину. Очень не хотелось ей завтра поутру обнаружить на придверном коврике закоченевший трупик, заворачивать его в тряпки, потом в полиэтиленовый пакет, плестись на кладбище домашних животных, что метрах в пятистах от железнодорожной ветки, если вниз до лесхоза и вправо. И не так уж это страшно, просто завтра ей никак нельзя опаздывать на работу: инвентаризация, грымза Татьяна Семёновна, старший, бля, библиотекарь… А если Маша пойдет на кладбище, обязательно опоздает. Непременно задержится, чтобы посидеть у таблички «Мура, самая лучшая кошка». Чем-то привлекало её это место, особенно в последнее время. Какой-то совершенно необычный покой накатывал, умиротворение, что ли. Никуда не хотелось уходить, и это пугало Машу гораздо сильнее, чем даже сам Инвалид Войны.

– Давай в другой раз, ладно? – заискивающе спросила Маша, выпрямляясь.

Подкоток послушно потрусил вперёд, вихляя сломанным позвоночником. Маша, томимая угрызениями совести, зашагала следом. Нельзя же, в самом деле, перегладить и перехоронить всех мёртвых котов на улице Бронетанковой. Тем более, если инвентаризация. А совести можно пообещать завтра по дороге домой внимательно осмотреть все подозрительные канавки и свалку. Авось мелькнёт серо-белая шкурка, тогда можно будет решить вопрос в рабочем порядке.

Становилось всё холоднее, и грязь под ногами уже похрустывала инеем, а к утру грозила схватиться самым настоящим льдом. Вот чего не хватало для счастья – так это гололёда. Подлого осеннего гололёда, который так хорошо прячется под меленькими лужицами в самых неожиданных местах.

Маша мерно перебирала онемевшими от холода ногами. До низа Бронетанковой оставалось всего ничего, пяток домишек. Потом переход через посадку к насыпи – и всё. Дальше можно бегом к гаражам – и домой. Дома, правда, никто не ждёт, но есть чайник и одеяло.

… Лёша погиб на стройке в тот день, когда она решила повернуть назад. Когда она решила обмануть пересменку и вернуться на проспект. Третья это была пересменка или пятая, Маша уже забыла, но нечётная, это точно. Она шагнула за перекрёсток Казея и Бронетанковой, и чёткий звук лопнувшей струны больно ударил по барабанным перепонкам изнутри. То есть, тогда Маша подумала, что это больно. Она ещё не знала, что на самом деле слышала звук лопнувшего стального троса, на котором держался над головой её Лёшека бетонный блок.

***

Вот и деревянная крышка последнего на улице Бронетанковой канализационного люка. Маша постучала ногой по краю деревяшки, дождалась утробного «Вуф!» Канализационной Собаки. Мета-кот зашипел и безуспешно попробовал выгнуть перебитую спинку. Из-под крышки гавкнули ещё раз, а Маша вспомнила, что уже давненько не бросала в люк костей и корок. Завтра надо обязательно бросить. Канализационная Собака благоволила Маше, но благоволение нуждается в подпитке. Завтра – обязательно.

Несколько разнородных деревьев, среди которых Маша выделяла старый неплодоносящий абрикос, создавали пятно кружевной тени там, где заканчивался асфальт. В просвете между чёрно-синими штрихами ветвей тускло и масляно блеснули рельсы.

Знакомое чувство подкатило к горлу.

Она опять это сделала. Серая библиотечная мышь, ни то, ни сё, обладательница однокомнатной норки и тихого невыразительного голоса, она опять проскочила.

Сладкая дрожь в низу живота. Такая сладкая, острая и стыдная, что на миг пропадает под ногами земля. В этой дрожи расплывается страх, сожаление и ни разу так и не высказанный вопрос: «ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПОЙДЁШЬ ДОМОЙ ДРУГОЙ ДОРОГОЙ?!»

Маша отлично знала, что пойдёт по Бронетанковой снова и снова. Будет бояться и ждать тёмным тягучим ожиданием, когда же последний закатный луч пропустит её в этот скрытый от большинства людей странный мирок. С этой улицы уйти нельзя.

Внезапно в голову ей пришло простое и изящное решение кошачьей проблемы. Удивительно, что она не сообразила раньше, ведь всё лежало на поверхности.

– Иди-ка сюда, беспризорник, – буркнула Маша, подхватывая лёгкое тельце подкотка на руки.

Прикосновения неживого, холодного, свалявшегося меха нельзя было назвать приятным, но она даже не поморщилась. Пересменка быстро отбивает брезгливость.

– Выйдем в ночную, – пояснила Маша мета-коту, – и сразу на кладбище. Там есть дежурная лопата, ржавая, правда, и тупая, как Татьяна Семёновна, но почва песчаная, ещё не должна окаменеть.

Кот, боясь поверить своему счастью, даже не замурлыкал, а всхлипнул, почти по-человечески.

– Девушка, как пройти в офтальмологический центр?

Негромкий вопрос ударил сильно и неожиданно, как корявая ветка бесплодного абрикоса. Маша споткнулась у самых рельсов. Накаркала, идиотка. Ведь знала же, что Инвалида Войны нельзя даже в мыслях поминать!.. Теперь надо очень осторожно. Терпение, терпение и ещё раз терпение. Главное, не дать понять, что бесконечный перечень Инвалидских болячек – не самое интересное, что было в Машиной жизни. Тогда есть шанс, что не найдут поутру свежий труп без ноги или без ушей. А Маше не придётся вечно проходить ВКК, которая будет вечно сомневаться, не отросла ли у Маши указанная нога или уши. Встречала она таких страдальцев, встречала…

– А что у вас болит? – севшим от страха голосом поинтересовалась девушка, судорожно прижимая к себе кота.

– Ничего, – в голосе собеседника прорезалось удивление. – Зрение послали проверить, по профсоюзной линии.

Маша оторвала взгляд от спасительного, такого близкого рельса, и чуть не завизжала от облегчения. Тёмная фигура желающего проверить зрение находилась по ту сторону железнодорожного полотна. Это просто человек, даже голос вроде бы знакомый, да и общие очертания... И сейчас всего-то половина пятого, не позже, а больница работает до семи…

– Я вам сейчас покажу! – всё-таки взвизгнула Маша, но быстро справилась с ненужными эмоциями. – Вы правильно идёте, только не пропустите поворот, а то в лесохозяйство попадёте.

И шагнула из пересменки.

И всё изменилось.

Маше больше не было холодно. Холода мёртвого кота, прижатого к боку, она тоже больше не ощущала. Зато она вспомнила себя.

За её спиной ярко вспыхнул фонарь, и человек по ту, то есть уже по эту сторону рельсов закричал.

Маша пристально всматривалась в его искажённое ужасом лицо. Приятное, гладко выбритое лицо, которое она не смогла до конца забыть даже в пересменку, когда ей милосердно разрешали отдохнуть.

– В прошлый раз, – не очень внятно (губы плохо слушались, а с нижней что-то всерьёз было не так) сказала она, – вы искали онкологическую больницу. И попросили проводить до развилки.

Мужчина с приятным гладко выбритым лицом хотел бежать, но упал на щебёнку железнодорожной насыпи. Маша подошла неторопливо, спешить решительно было некуда. Да и ноги после месяца лежания в рыхлом мёрзлом песке кладбища домашних животных почти не гнулись. Спустила с рук кота.

– А потом пригласили прогуляться по осеннему лесу, – продолжила Маша, с хрустом склоняясь над упавшим.

Из карманов слишком лёгкой для середины ноября курточки на него посыпались комья земли. Мужчина уже не кричал, а только беззвучно разевал рот.

– А когда я отказалась, вы сделали вот так…

Ножа у Маши не было, но окаменевшие чёрные пальцы с успехом его заменили, войдя в живот человека по самые костяшки. Хлюпающий звук показался ей оглушительным, на миг перекошенное лицо убийцы поплыло, сделалось похожим на Лёшино, но только на миг.

– И ещё много чего сделали потом, – прошептала Маша, налегая всем весом и нащупывая острыми разросшимися ногтями чужое сердце. – Не знаю, была ли я первой у тебя, тварь, но уже точно буду последней.

Кровь и какие-то ошмётки с руки она стряхнула не очень тщательно. Дома ототрёт. Песочком. Темно, никто не увидит. Зато табличка «Мура, самая лучшая кошка» видна издалека, не ошибёшься.

Маша вставила в уши горошины наушников месяц как разряженного плеера и, насвистывая в такт никому не слышной мелодии, зашагала вниз, в сторону лесхоза. Серо-белый котик дёрганной рысцой бежал рядом, норовя потереться на ходу о ноги хозяйки. Но заднюю половину у него постоянно заносило, и он потешно шлёпался на бок. Маша не выдержала, засмеялась и снова взяла кота на руки. Сунула под полу бесполезной, испорченной многочисленными разрезами и неотстирываемыми пятнами куртки. Настроение у Маши было отличным. Работа выполнена хорошо, а кота она точно решила оставить себе.

Маша здорово устала за эту смену, но тем приятнее было возвращаться домой.

Клетка

До окончания рабочего дня оставалось всего-то десять минут, и эти несчастные минуты тянулись, как жвачка за подошвой сандалии. Крамаров изнемогал. Но, скрытый столами от пола до нижнего края живота, маячил на периферии зрения каплевидный абрис начальника. И приходилось терпеть заветы трудового законодательства, помноженные на заскоки завотдела. Неплохого, в общем-то, зава, не бойся тот постоянно, что кто-нибудь из подчинённых не примет его всерьёз. И не доказывай он с маниакальным упорством наличие у себя железных яиц на точечной сварке. Типичнейший комплекс подкаблучника, до брюшных вибраций запуганного женой. Жену в отделе знали хорошо, поэтому не удивлялись. Зава, само собой, всерьёз никто не принимал.

Девочки за соседними столами тихонько шуршали, укладывая в сумочки патроны с помадой и недоеденные шоколадки. В пятницу никто не хочет задерживаться на работе, понятное дело. Крамарову укладывать было нечего. Ключи, носовой платок и полученный утром аванс давно рассованы по карманам. Пачечка купюр, предназначенных для поддержания бренного существования инженера первой категории в течение двух недель, жгла бедро через подкладочную ткань.

Ровно в шестнадцать двадцать девять начальник демонстративно вышел за дверь. Крамаров, галантно пропустив дам вперёд, наконец-то покинул ненавистное здание конструкторского бюро. Он хотел верить, что шагает легко, упругой походкой победителя. И никто не догадается, что с внутренней стороны висков настойчиво колотят подбитые ватой молоточки, а войлочная лапа стискивает внутренности в районе солнечного сплетения, поднимаясь вверх, к горлу, и выше, царапая язык... Крамаров даже не пытался рассуждать насчёт повышенного давления. Он просто хотел выпить. Примерно год назад Крамаров перестал искать предлог для выпивона, и с тех пор его жизнь стала значительно проще и приятнее.

На крыльце КБ войлочное томление сменилось Ожиданием. Крамаров не смог бы вербально передать все нюансы этого сложного чувства. Пожалуй, ближе всего был образ человека, энный километр несущего на голове чугунную болванку в центнер весом, который точно узнал, что осталось сделать ещё только пять шагов. А потом – всё, амба, шабаш.

Молоточки в висках – уже просто металлические, без подбоя – застучали чаще и злее.

– Толян! – зычный бас Серёги Чугуева, более известного в городских забегаловках под псевдонимом Чугайстр или Чуга, оформил смутные планы Крамарова в чёткие и конкретные пункты. С Чугой они сперва пойдут в «Море пива», очень культурно, сегодня Любашина смена, а затем надо купить в магазине водки и – на плэнер. В парк то есть, под сень древ у горбатого мостика, взбираясь на который юные девы должны высоко поднимать пленительно-длинные ноги. К сожалению, по мостику шатались всякие-разные, и не совсем юные, и даже не девы, но на них можно не смотреть. Свобода у нас или где? Это тебе не на кухне портвейн глушить.

При мысли о портвейне свело гланды.

Чуга оказался не один. Не замеченная сразу тощая фигура Юры Аспиранта болталась у него в кильватере, и поблёскивали в закатных лучах треснувшие очки – признак бывшего интеллигентного человека. Юра с зимы подшаркивал при ходьбе, являя миру характерные признаки полиартроза.

– Вечер добрый, – вежливо сказал Аспирант, протягивая вялую кисть.

Крамаров пожал. Юра нравился ему начитанностью и полным отсутствием агрессии. Не то что Чугайстр, которого вечно после литры тянет на подвиги во имя добра и справедливости. Может, если с Юрой, то не придётся ночевать в обезьяннике. Но с Юрой точно отменяется «Море пива», потому что Любаша когда-то безуспешно пыталась Аспиранта окрутить и с тех пор терпеть его не может. И без скандала не обойдётся. А скандал – это самое последнее, чего хотелось Крамарову в пятницу вечером.

– В «Ларчик»? – он сразу перешёл к делу, кашлянув сухим горлом, чтобы прогнать иллюзорный терпко-приторный вкус «Приморского». – Я сегодня спонсорылый.

Последнее мог бы и не добавлять: товарищи по погружению прекрасно знали, какое нынче число, и глаза их блестели предвкушением. Выражение дружеских лиц вызывало у Крамарова ассоциации с передачей «Энимал плэнет», в которой рассказывали о гиенах. Пятнистая рожа Чуги ассоциации усугубляла.

– За нами не заржавеет, – солидно кивнул Чуга, одёргивая кургузый пиджак. Пиджак был с чужого плеча, не на Чугино брюхо шитый, поэтому из подскочивших рукавов вылезли на всю длину рубашечные манжеты.

Крамаров пожал плечами. Он прекрасно знал, когда получка в налоговой, где подвизался на штык-юнкерской должности Чуга, и знал, что в день икс будет околачиваться у её высоких мраморных ступеней. Юру выгнали с работы довольно давно, и он перебивался написанием курсовых и дипломных работ для ледащих безграмотных студентов филологических специальностей. У него деньги заводились непредсказуемо, но смертный грех жлобства за ним тоже не числился.

Троица двинулась к супермаркету «Ларец чудес». Они шли слаженно, словно их соединяли некие невидимые шестерни и общий мотор.

– Т-ты мне вятичей с кривичами не путай! – горячился, брызгая слюной, Юра. – Это, как говорят в Одессе, две большие разницы!

Из-за отсутствия у Юры переднего зуба и в спокойном состоянии было трудно различать племена и народности всех этих товарищей, а уж в подпитии…

– Да в гробу повапленном я их всех видал, – любезно отозвался Чуга, мечтательно разглядывая звёздное небо. – Всё равно сдохли они давно, а кто там чью мамашу драл, никто не знает, Юрец, вообще.

Юра раскипятился ещё пуще, приводя неотразимые аргументы, которые, несомненно, повергли бы в состояние церебрального оргазма учёный совет, зарубивший некогда диссертацию одному наивному аспиранту. Чуга на все изыски ответил матерной частушкой о древнем человеке и его половой ориентации. В глубине парка согласно угукнула какая-то тварь. Луна плавала в черничном киселе тёплой ночи.

Крамарова суть диспута беспокоила мало, но он понял, что на сегодня – всё. И пока не дошло до мордобоя, стоит принять меры. Он с третьей попытки поднял собутыльников на крыло и ненавязчиво потолкал по направлению к воротам, ведущим в город. Неразличимый, но хорошо ощущаемый горизонт плавно покачивался в такт шагам. Юра столь же плавно перешёл от кривичей к лютичам. Их чуждые действительности имена повисали в воздухе прозрачными китайскими фонариками. Чуга почти музыкально продекламировал ещё одну частушку. Кажется, он тоже поймал ритм. Прибойной волной о стенки прозрачного сосуда плескались в кармане у Крамарова последние двести, которые они выпьют на перекрёстке, прощаясь.

– То-о не ве-етер ве-и-э-этку клонит, – душевно запел, стараясь не спугнуть призрак гармонии, Крамаров. За рекой немедленно залаяли собаки.

Под «Лучинушку» они выбрались на центральную аллею. Мир был прекрасен, как при сотворении, и исполнен влажной нежности.

– Виктор?

Откуда взялись эти двое, Крамаров не заметил. Клясться, что их не было на аллее, когда приятели вывалились из кустов отцветшей сирени, он не стал бы, но… Вроде как и не было. Или были? Разницы никакой, но песню они испортили необратимо. Вот шляются такие козлы по местам общественного отдыха, только гармонию нарушают. Высокие и широкоплечие, при костюмах, искатели неведомого Витьки стремительно приблизились. Их громоздкие обособленные силуэты напомнили Крамарову первый студенческий колхоз и вневременные деревянные сортиры, хаотично, как половецкие идолы, растыканные посреди херсонской степи.

– Виктор, – уверенно сказал тот, что справа, и сделал ещё шаг к Крамарову. – Здравствуй, Виктор.

– Ошибся, братуха, – стараясь подавить неприязнь, подчёркнуто дружелюбно отозвался Крамаров. – Среди здесь нет ни одного Виктуара. Как на грех. Юрик есть, Серёга есть, Анатолий вот в моём лице…

Он обернулся к друзьям за моральной поддержкой, но его ждал очень неприятный сюрприз: Чуга и Аспирант застыли живыми скульптурами, какие обычно на день города пугают малышню и впечатлительных старушек возле центрального фонтана. И не от страха потеряли мобильность проверенные соратники, а вот просто окаменели на полушаге. Чуга даже глаз недоприщурил.

А эти, искатели которые, уже были совсем рядом, и стремительно трезвеющий Крамаров с ужасом понял, что остался совсем один, а чего ждать от сумасшедших гипнотизёров – неизвестно. Мало того, в вязком лунном свете они выглядели абсолютно одинаковыми.

– Док оказался прав, – заметил тот, что слева, и сумасшедшие обменялись взглядами. В профиль их лица к неописуемому облегчению Крамарова оказались не столь похожи. У левого нос явно ломаный, а у правого – подбородок немного скошен. И правый заметно старше.

– Мужики, я вас не трогал, – Крамаров сделал умиротворяющий пасс, слегка испорченный бульканьем водки в кармане пиджака. Желание задать стрекача боролось в нём с чувством долга перед парализованными товарищами. Но странные люди, кажется, бить никого не собирались.

– Виктор, – в голосе младшего прорезались нотки чуть ли не умоляющие, – это я, Хэм. Хэм Стюарт, помнишь меня?

– Извини, не помню, – пробормотал Крамаров, отодвигаясь на четверть шага. Ему стало страшно по-настоящему, и отбитые почки показались вдруг чем-то желанным.

– Новая Галилея, – продолжал настаивать назвавшийся Хэмом Стюартом. Светлые его, почти прозрачные в лунном свете глаза вспыхнули странной смесью надежды и тоски, а потом за раз почернели сплошь, вместе с белками и радужкой. – Зарево, помнишь зарево над Галилеей? Ты ещё сказал, что горит, как дрова… И про самоходки… помнишь, что ляпнул? Я так смеялся… А потом эти… экспериментальные, хопр побери. Тебя забросило в далёкое прошлое…

Крамаров сжался, втянул голову в плечи.

– Он не помнит, Хэм, – вмешался второй, тот, что выглядел старше. – Начинай, не теряй времени, у нас его мало. Док прав, темпоральные бомбы вызывают стойкую амнезию, словами делу не поможешь. И так счастье, что выжил. – Он посмотрел на Крамарова точно такими же, как у Хэма, антрацитовыми глазами: – Потерпи, солдат. Сейчас всё встанет на свои места.

Крамаров покачнулся на ватных ногах, собравшись всё-таки рвануть с места, но Хэм уже достал откуда-то блестящую хреновину, похожую на половинку стального яблока, и прижал ему к виску.

Под черепным сводом взорвался пороховой склад. Самое жестокое похмелье по сравнению с этим взрывом стоило три копейки на советские деньги. Асфальт внезапно оказался совсем рядом, и в оглушительной тишине Крамаров остался наедине с извилистой, как след пьяного дедка, трещиной, в которой скрывался смысл мироздания. Но смысл впитался в землю, не дав себя рассмотреть, а Крамаров остался. И боль осталась.

– Ну вот теперь точно: привет, Вик, – с неподдельной радостью проговорил Хэм Стюарт, помогая ему подняться. – Немного радикально, прости, но тебе ли привыкать, после стрихэмского-то госпиталя…

– Мужик, я тебя не трогал, – простонал Крамаров, наконец-то втянув воздух в схлопнувшиеся лёгкие.

Хэм Стюарт отшатнулся, как от удара.

– Ты – Виктор Полев! – заорал он, тряся Крамарова за плечи и полностью потеряв над собой контроль. – Ты – капитан Стального Батальона Справедливости! Мы вместе воевали против сволочей Халабиса, чтоб его хопр задрал… Вик, я же твой лучший друг, что ты мелешь?! Мы с Закрисом… скачок на четыреста лет назад… за тобой…

От его неподдельного отчаянья Крамарову стало ещё тошнее, хотя куда ещё, казалось бы.

– Я бы рад, – просипел он, протолкнув по горлу комок вязкой слюны. – Но меня зовут Анатолий Петрович Крамаров, и интернациональный долг за отечество я выплатил на срочной службе двадцать лет назад. Есть справка. Больше военным ничем не обязанный. Мне жаль, Хэм, но ты пролетел, даже если я похож…

Ему было жаль. Действительно жаль. Крупные, чёткого рисунка губы Хэма стыдно тряслись.

– Но ведь идентификатор… Вероятность девяносто семь…

Крамаров теперь смотрел в землю.

– Я родился здесь, – боль стояла рядом, время от времени трогая голову Крамарова холодными острыми пальцами. К сожалению, думать она уже не мешала. – Вырос. Каждая собака в Балке меня с голозадого возраста знает. Мама только в прошлом году умерла, а то она б вам... Я никогда не был в Новой Галилее.

– Но…

– Время, Хэм, – напомнил глухо молчавший до сих пор Закрис. – Если ёрш для мозгов не помог, значит, это не он. Даже лучший идентификатор может ошибиться. А нам пора. Капитан Виктор Полев с этой секунды официально мёртв.

Хэм издал странный звук, круто развернулся на каблуках и почти побежал прочь, куда-то в глубь парка. Закрис последовал за ним, только гораздо медленнее.

Боль осталась.

– Эй, – окликнул широкую спину Крамаров.

Закрис обернулся. Чёрные провалы смотрели с его лица холодно и отстранённо. Он уже был не здесь. Крамаров хотел спросить, что будет с человечеством через четыреста лет, но, глядя на Закриса, понял, что вопрос не имеет смысла.

– А как вы это с глазами делаете? – спросил он зачем-то.

– Генные модификации. Привитый метаморфизм. Поэтому твоя внешность могла быть любой, искали по общему спектру личности… – Закрис скривился. Судя по всему, он и сам не понял, зачем отвечает. Зачем вообще разговаривает с отбракованным материалом. – Слушай, как тебя там…

– Анатолий.

– Да. Слушай, Анатолий, как ты с таким спектром умудрился… – Закрис обвёл широким жестом Чугу, Юрика, грязный парк, низкую мельчающую луну, бутылочное горлышко, торчащее из кармана. – Неужели – ничего другого?

– А что другое? – зло ощерился Крамаров. – Бабло зашибать? Зашибал по молодости, это скучно и пусто. И пьёшь больше, потому что денег больше. Жениться на сварливой бабе, которой всегда всего мало? Так, понимаешь, не случилось для этого большой и чистой любви, чтоб на неё списать. Или как вы с Чугой, за справедливость? Так ведь нет её, справедливости. И не было никогда. Ты ж не Хэм, ты это знаешь. Мама вот умерла…

– Но должно же быть что-то, – Закрис потёр лоб, болезненно кривясь. – Зачем-то же ты живёшь?

– Я не живу. Но во мне живут чудовища, – оскал Крамарова перешёл в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. – Как в клетке. Я кормлю их водкой, а они меня за это не трогают.

– Да ты философ.

– Я инженер-конструктор первой категории. Хочешь, вычерчу для тебя шнековый винт? В трёх проекциях?

– Да пошёл ты, – Закрис махнул рукой и растворился во мраке.

Боль осталась.

Крамаров выдернул бутылку, как последнюю гранату тогда, двадцать лет назад, сорвал чеку-крышечку, и прощальные двести ухнули внутрь, как лемминги с обрыва.

Вопль негодования чуть не заставил Крамарова подавиться.

– Ну ты и мудила, Толян, – оскорблённый в лучших чувствах Чугайстр угрожающе сопел. Помятый, опухший, пятнистый от какого-то застарелого лишая, он теперь казался инопланетной формой жизни. – Доверь тебе после этого.

Интеллигентное молчание Юры тоже было укоризненным.

– Простите, мужики, – выговорил Крамаров. – До зарезу надо было. Если ларёк на углу Дзержинского открыт – с меня пиво.

Собутыльники потеплели. Крамаров допил последний глоток.

Боль...

***

Место действия: двухкомнатная квартира «чешской» планировки.

Время: глухая ночь.

Год не мытое окно скупо пропускает лунный свет. В квартире – относительный порядок, даже следы уюта, но это только кажется. Сумрак милосердно скрадывает серые катыши пыли по углам, липкие высохшие лужицы на полу и строй пустых бутылок у газовой плиты. В лунном полусвете легко представить, что вышитая дорожка на столе накрахмалена и выглажена вчера, а пятна на ней – это только тени.

У ростового зеркала стоит Крамаров. Смотрит на своё отражение. Подходит вплотную, упирается лбом в посеребрённое стекло. Шепчет двойнику:

– Говно ваши самоходки. Танками, танками надо было… на гусеницы намотать… шваль…

Крамаров отлепляется от зеркала, быстро раздевается до трусов и забирается в разобранную невесть с какого времени постель. Ещё какое-то время он смотрит в потолок, а потом вздрагивает и поспешно закрывает глаза. Словно боится, что подступающая к кромке ресниц чернота перельётся через край и затопит этот трижды проклятый всеми богами мир.