Багровый студень

Глава 1

Суббота

Старая «Нива» цвета мокрого асфальта насквозь пропахла бензином, мокрой листвой и дешевыми сигаретами. Витя курил, выставив локоть в приоткрытое окно, и барабанил пальцами по рулю в такт какой-то несуществующей музыке. Машина тронулась с места и на заднем сиденье громыхнули друг о друга четыре пластиковых ведра.

— Ты хоть позавтракал? — спросил я, пристёгиваясь.

— Ага, почти. Кофе глотнул. — Он выдохнул дым в окно. — Некогда. Грибы не ждут.

— Конечно, не ждут. Они ж просто грибы...

Витя хохотнул и выкрутил руль, выползая на проспект. Город был серый и мокрый. Сентябрь в этом году выдался слякотным, поэтому жёлтые листья не кружились красиво, а просто лежали на асфальте прибитой ржавой массой.

Дворники размазывали воду по стеклу. Я смотрел на светофоры, на редких хмурых прохожих с зонтами и думал, что лучше бы остался дома. Но Витя умел уговаривать. Он позвонил в четверг и сказал: «Сань, есть тема. Серёга место подогнал, там грибов просто немерено. Лес глухой, никто не шарит. Поехали».

Я согласился не потому, что любил грибы, а потому что Витя был моим другом с самого детства. С той самой скамейки в школьном дворе, где он однажды дал мне списать контрольную по математике и сказал: «Ты, Сань, главное — не боись. Всё, что не убивает, делает сильнее».

Мне было тринадцать. Я поверил.

Сейчас мне тридцать шесть, и я знаю, что это не так. Но Вите всё ещё будто тринадцать.

— Как Ленка? — спросил Витя, сворачивая на объездную.

— Нормально. Спит. Ты бы хоть позвонил, что ли, а не под окнами газовал.

— А я и позвонил. Ты трубку не взял.

Я проверил телефон. Пропущенный вызов: Витя, 6:48. Ладно.

Мы проехали заправку, потом гаражный кооператив, и длиннющий бетонный забор какого-то склада. Город кончился быстро — он у нас небольшой. Дальше пошли поля, перелески, мокрая трава вдоль обочины. Витя выбросил очередной окурок и закрыл окно. В машине стало тише.

— Слушай, — сказал я. — А чего Серёга-то сам не поехал?

— Да здоровье опять, говорит. Что-то там с горлом у него. Ну и профукал такой кайф из-за своих болячек. А сам мне до этого трижды звонил, прикинь? Трижды! Говорил: Витёк, там этих грибов — косой коси. И главное — глухомань, никто не знает. Я таких мест сто лет не видел.

— Прям трижды звал?

— Ну да. Я сначала послал его — дел много было. А он, зараза, настойчивый, оказывается. Обещал, что не пожалею, прям упрашивал заглянуть туда.

Мне это не понравилось. Не то чтобы я верил в приметы, но когда малознакомый человек трижды звонит тебе с одним и тем же предложением — это странно. Серёга был приятелем Вити по работе. Я его видел всего-то пару раз. Обычный среднестатистический мужик. Витя говорил, что он в последнее время приболел, на работу не ходит. И вот — звонит, настойчиво агитирует на поход в лес, а сам сливается. Странно всё это...

— А доедем-то мы как без него?

— Вот и я у него спросил. А он мне сразу геометку скинул. Сорок вёрст от города. Я места не знаю, но навигатор доведёт.

И тогда я хотел было уже сказать: «Давай не поедем», но Витя включил радио и заорал вместе с какой-то молодящейся поп-звездой про любовь и разлуку. Я понял, что переубеждать его было бесполезно.

Мы свернули с трассы на грунтовку. Машина запрыгала на ухабах. Витя выругался сквозь зубы — он всегда ругался на плохие дороги, хотя сам выбирал маршруты покороче, несмотря на отсутствие асфальта.

Я смотрел в окно. Лес подступал всё ближе, сосны стояли мокрые, тяжёлые. Небо затянуло.

— Как у тебя со спиной? — спросил я, вспомнив, что Витя дёргался, когда садился за руль. — Опять грыжи мучают?

— Да нет. — Он поморщился. — Родинка.

— Чего родинка?

— Родинка на спине вылезла. Под лопаткой. Растёт, зараза. И чешется.

— О как. И чего, давно вылезла?

— Да с год уже, а может и больше, хрен её знает.

Я повернулся к нему.

— А врач чего сказал?

Он пожал плечами и дёрнул руль, объезжая яму.

— А нахрен мне врач? Почешется и перестанет. Всё, что не убивает, делает сильнее, Сань.

— Это же Ницше сказал, вроде.

— Ну и молодец. Умный мужик был.

— Ницше вроде от сифилиса умер, Вить. В психушке.

Он засмеялся. Искренне, громко.

— Ну и что? Зато сильным. Сань, ты не парься. Родинка и родинка. Жена пилила-пилила — теперь не пилит. А я живой. Чего ещё надо?

Я промолчал. С Витей всегда так. Он мог игнорировать любую проблему, пока она не съедала его целиком. Его жена ушла год назад — отчасти из-за этого. Из-за того, что Витя не ходил к врачам, не чинил краны, не платил по счетам и жил по принципу «рассосётся». Не рассосалось.

— На работе чего нового у тебя? — спросил он, меняя тему. — Всё ещё беснуется твой директор хренов?

— А то, — вздохнул я. — На планёрке вчера опять на планёрке наорал. Что у меня, мол, внеклассная работа хромает, что он мне часы урежет. И что я вообще не на своём месте.

— Вот же козёл.

— Согласен. Я б его самого с удовольствием в лес отправил. Причём навсегда.

Витя гоготнул.

— Ну а что, пригласил бы. Сказал бы, мол, Игорь Степаныч, хотите по грибы? Место глухое, никто не знает. Заодно и потеряли бы тут.

— Кого? Начальника или грибы?

— Обоих.

Мы засмеялись. Такой обычный был разговор. Я и сейчас его помню, слово в слово. Помню, как Витя смеялся, как он постукивал пальцами правой руки по рулю. Помню, как лес за окном становился гуще и темнее. Как исчезли поля и начались сплошные сосны.

— Кстати, о начальнике, — сказал Витя. — Ты бы реально его куда-нибудь свозил. Не на это болото, конечно, а на шашлыки какие-нибудь. Вдруг просто устал мужичок.

— Я тоже устал. Но я ж на него не ору без повода.

— Ты — нет. Ты у нас терпеливый.

Витя улыбнулся. Он всегда так говорил: «Ты у нас терпеливый». И я никогда до конца не понимал, комплимент это или нет.

Навигатор вдруг оповестил приятным женским голосом, что через двести метров нам нужно повернуть направо, хотя дороги там уже не было. Вообще никакой, даже тропы. Просто слабые просветы между деревьями, заросший папоротником. Витя остановил машину, сверился с телефоном и кивнул:

— Приехали. Дальше пешком.

Мы вышли. Сырой и густой воздух пах хвоей, прелой листвой и чем-то сладковатым, почти приторным. Я не сразу понял, что это за запах, а потом вспомнил — примерно так же пахла застоявшаяся в бочках вода в подвале моего давно почившего дедушки.

— Ну что, — сказал Витя, хватая с заднего сиденья вёдра. — Погнали?

Лес начинался сразу за машиной. Не было ни опушки, ни постепенного перехода — просто шагнул с грунтовки за куст папоротника, и листва сомкнулась за нами. Сосны стояли часто, почти что ствол к стволу, и свет пробивался только сверху — рассеянный, серый. Под ногами хлюпало. Где-то капало с веток. Я поёжился: моя штормовка была проверенной и надёжной, однако сырость мгновенно забралась под воротник, словно холодные пальцы.

Витя шагал первым, раздвигая папоротник ведром. Он всегда ходил первым, ещё со школы — в любую драку, на любую стройку и в любой лес Витя лез первый. А я лез за ним. Привычка, которую не изменили даже двадцать долгих лет.

— Слышишь? — спросил Витя через пару минут.

— Чего?

— Тишина.

Я прислушался. Птиц не было. Вообще. Ни синиц, ни ворон, ни дятла где-нибудь вдалеке. В сентябре в наших краях ещё полно пернатых, они не улетают до первых заморозков. Но здесь стояла тишина — глубокая, неестественная. Даже ветер не шумел в кронах.

— Место такое… — сказал я. — Глухое.

— Ага. — Витя не обернулся. — Глухое.

Мы шли ещё минут пятнадцать. Я изредка поглядывал на навигатор, но связь пропала сразу, как мы углубились. Компас в телефоне крутился, не находя север. Я сказал об этом Вите. Он отмахнулся:

— Тут всё просто. Идём туда, потом обратно. Просто не будем никуда заворачивать, прём по прямой, тогда и заблудиться будет негде.

Я не был в этом уверен. Лес вокруг казался одинаковым — сосны, папоротник, серый мох. Ни одной приметы. Ни ручья, ни оврага, ни поваленного дерева. Просто бесконечный коридор из стволов. Я начал замечать, что мох на деревьях растёт с обеих сторон — и с северной, и с южной. Так не бывает. Я хотел было сказать об этом Вите, но тут он остановился и указал пальцем вперёд.

— Ого. Ты гляди, какая хрень.

Впереди лес расступался. Не было ни просеки, ни тропы — просто сосны вдруг резко кончились, и взгляду открывалась поляна, полностью лишённая травы. Только голая земля, тёмная, почти чёрная. А в центре поляны располагалось болотце.

Я таких никогда не видел. Диаметром метра три, не больше, идеально круглое, как будто кто-то вырезал его по циркулю. И вода в нём была не чёрная и не зелёная, как обычно в лесных болотах. Она была багровая. Цвета запёкшейся крови. И не стояла спокойно — она колыхалась, хотя ветра не было. Медленно, лениво, как густой кисель или даже желе.

— Ничего себе, — выдохнул я.

Витя уже подошёл ближе. Он присел на корточки у кромки и всматривался в воду.

— Сань, ты только посмотри.

Я подошёл. На поверхности болота лежали монеты. Старые, немного позеленевшие, но на некоторых были хорошо различимы орлы. Монеты не тонули, а держались на багровой воде, как на студне. Их было много — десятка два, а может, и больше.

Мне вдруг показалось, что под монетами, в глубине, угадывалось какое-то медленное тягучее движение. Но я убедил себя, что выдумываю.

— Это что, серебро? — Витя просиял. — Сань, это ж царские рубли! Они сейчас знаешь сколько стоят?

— Витя, давай не трогать. Пошли лучше отсюда, а?

— Почему?

— Потому что это странно. — Мой голос слегка дрогнул. — Монеты не лежат на поверхности воды. Они тонут.

— А эти не тонут. Значит, повезло.

Он встал на одно колено и схватил ближайшую монету. Повертел в пальцах, ухмыляясь, сунул её в карман и потянулся за следующей, но та вдруг начала медленно уплывать вниз, будто пытаясь сбежать от его пальцев. Витя решительно сунул руку глубже, потревожив багровую плёнку.

Покусывая губы от напряжения, я смотрел на лицо Вити сбоку. На эту дурацкую улыбку азартного мальчишки, который нашёл на помойке мятую велосипедную раму и уже представляет, как притащит её домой и скоро соберёт велик.

А потом его лицо резко изменилось. Глаза расширились, а улыбка сползла.

— Сань, — хрипло сказал он и сглотнул. Голос стал другим — тише, ниже. — Я во что-то влез.

— Чего?

— За пальцы. Держит кто-то.

— Хорош дурить, Вить, не смешно.

— А я, мать твою, и не смеюсь, — заорал он вдруг не своим голосом, резко дёргаясь в сторону.

Его действительно что-то крепко держало за руку и не давало вынуть её из болота. Я кинулся к нему, схватил за плечо и рванул назад. Ещё раз. И ещё.

Наконец, рука выскочила и мы оба по инерции полетели на землю.

Багровая жижа отпустила Витю нехотя, громко и противно чмокнула, и в воздух взметнулись брызги — тяжёлые, густые. Одна капля попала мне на шею, чуть ниже уха. Горячая. Я тут же вскочил и машинально стёр её рукавом, даже не глядя. На куртке остался влажный красный след. Я брезгливо поморщился и только тогда посмотрел на Витю.

Тот всё еще лежал на спине, тяжело дыша. А затем сморщился, сел и стянул с себя куртку.

Мы оба перевели взгляды на его правую руку. Она была покрыта какой-то слизью почти до локтя. Густой, полупрозрачной, багровой. Слизь не стекала и не впитывалась, а обволакивала кожу, как тугая перчатка. Витя скривил лицо и попытался обтереть руку о штаны. А затем о мох на ближайшем дереве. Безрезультатно. Тогда он заграбастал с земли листву и потёр ею о кожу сильнее.

Без толку. Блестящая плёнка всё ещё оставалась на коже.

— Чё это за херня, Сань? — прошептал Витя.

Я присел рядом. Осторожно взял его за локоть, повернув руку ладонью вверх. Вгляделся. Слизь пульсировала. Очень медленно, как будто глубоко дышала. Мне стало не по себе — желудок болезненно скрутило.

— Всё, едем домой, — сказал я. — Нахрен твои грибы.

— Монеты...

— И монеты твои к чёрту. Поехали.

Я помог ему встать. Он всё ещё не терял надежды избавиться от плёнки, потирая руку снятой курткой, но слизь не сходила. Она вроде как начала подсыхать — но не исчезала, а просто становилась матовой.

К машине шли быстро. Я пытался вспомнить дорогу — но деревья были всё те же. Одинаковые сосны, одинаковый папоротник, одинаковый серый мох с обеих сторон. Я взглянул на компас в телефоне — стрелка подрагивала, но уже хотя бы показывала одно направление.

Витя шёл молча. Он больше не улыбался. Иногда подносил руку к лицу и нюхал её. Я видел это боковым зрением. И видел, как он морщится.

— Чем пахнет? — спросил я.

— Ничем. Вообще ничем не пахнет.

Вроде и хорошо, а вроде и… ненормально это. Я скорее рад был бы запаху дохлой рыбы или тухлых яиц — это было бы объяснимо. Но болотная слизь, которая ничем не пахнет, но при этом пульсирует и не хочет слезать с кожи, была за гранью объяснимого.

Мы вышли к машине минут через сорок. Я выдохнул. Витя молча сел за руль, завёл двигатель и развернулся. Грунтовка была мокрой, колёса буксовали. Он крутил руль одной левой рукой — правую держал на весу, как чужую, согнув в локте.

Я заметил, что рука его немного увеличилась в размерах — кажется, начала опухать.

— Дай гляну.

— Не надо. Само пройдёт.

— Вить...

— Я тебе сказал: не лезь! — взревел он.

Витя никогда на меня не орал. Ни разу за двадцать лет.

Я промолчал и отвернулся к окну. Лес постепенно отступал. Показались поля, потом гаражи и заправка. Обычный мир возвращался.

Услышав слева противный шоркающий звук, я скосил глаза на Витю.

Тот яростно тёрся рукой о руль.

И продолжал это делать до самого дома.

***

Витя высадил меня у подъезда и уехал, не попрощавшись. Просто кивнул и крутанул руль.

Дома было тихо. Лена с детьми ушла в парк — на холодильнике висела записка: «Вернёмся к обеду. Суп на плите». Я снял куртку, повесил на крючок. Прошёл в ванную и вымыл руки. Машинально потёр шею — там, куда попала капля. В зеркале отражалась чистая, гладкая кожа. Никакого следа. Кажется, пронесло.

Я прошел на кухню и решил набрать Вите. Длинные гудки. Потом ещё раз. И ещё. Я убедит себя, что у него просто могут быть заняты руки. Ну или просто перенервничал и не хочет разговаривать. Витя всегда замыкался, когда ему было плохо.

Около десяти вечера Витя обозначился сам.

— Сань?

Голос в трубке был вроде знакомый, но одновременно и чужой, какой-то растерянный.

— Ты как? — спросил я.

— Чешется.

— Рука?

— Ага. Вся до локтя. Я её не чешу — нельзя же, вроде. Но она сама, врубаешься? Сама чешется. Типа, ну… Как будто изнутри.

Я нахмурился и промолчал, не зная, что ответить.

— И плёнка эта сраная… — продолжал Витя. — Тёплая и двигается иногда.

Прокашлявшись, я, наконец, выдавил из себя:

— Как это — двигается?

— Не знаю, Сань. Как будто под ней что-то живое лазит. Она и не болит даже, вот что самое странное. Не болит, не пахнет.

— Я сейчас приеду.

— Это зачем? — невесело усмехнулся он. — Чего ты сделать можешь?

— Я — ничего. Гляну просто, и врача вызовем.

— Ночью? Какого врача? Никто не попрётся смотреть на чешущуюся руку. Скажут — пьяный.

Он был прав. В нашем городе скорая по ночам ездила только на инфаркты и аварии. На чешущуюся руку скорая не приедет.

— Тогда сам, — сказал я. — Терапевту покажись.

Витя помолчал. Я слышал, как он дышит в трубку — часто, поверхностно. Потом сказал:

— Ладно. Схожу в понедельник.

И повесил трубку. Я сидел на кухне и смотрел в стену.

Вернулась Лена и сразу же спросила, что случилось. Видимо, на моем лице стояла слишком неясная смесь чувств. Я ответил ей, что Витя, кажется, приболел. Лена кивнула и пошла укладывать детей. Я не стал рассказывать про лес. Про болото. Про багровую слизь. Мне казалось, что это станет реальным только если скажу вслух. А пока молчу — можно притвориться, что ничего не было.

Ночь я спал плохо. Просыпался каждый час, проверял телефон. Витиных сообщений не было. Под утро мне приснилось болотце — круглое, идеально ровное. И монеты. Они лежали на поверхности и смотрели на меня. И в центре каждой были человеческие глаза, моргающие невпопад.

Воскресенье

Проснулся я в шесть утра под звук моросящего за окном дождя, и сразу же набрал Вите. Тот не ответил. Я позвонил ещё раз. Тишина. Тогда я быстро оделся и решительно выскочил из квартиры, направившись к нему.

Спустя полчаса я судорожно нажимал кнопку дверного звонка — длинные трели уходили в пустоту. Потом за дверью, наконец, послышались медленные, шаркающие шаги. Замок щёлкнул и дверь приоткрылась.

Показавшийся в проёме Витя был бледным, будто не спал всю ночь. Я посмотрел на его правую руку. Вернее, на то, что от неё осталось.

До локтя она была покрыта багровой плёнкой. Теперь уже не полупрозрачной, а плотной, матовой. Плёнка обтягивала каждый палец, каждую костяшку — как хирургическая перчатка, только живая. Она действительно пульсировала. Медленно, ритмично. Как будто под ней перетекала жидкость.

— Ого, — сказал я.

— Ага, — тихо ответил Витя. — Проходи.

В квартире пахло тем самым сладковатым запахом, который я почувствовал в лесу. Слабый, но узнаваемый. На столе стояли открытые таблетки — супрастин, парацетамол, что-то ещё. Витя заметил мой взгляд.

— Не помогает. Я всё перепробовал. И спиртом тёр, и перекисью. Только хуже. Она как будто... впитывается в меня.

Он сел на табурет. Правая рука лежала на столе, и я заметил, что Витя старается до неё не дотрагиваться. Как будто боялся, что плёнка перекинется на левую.

— Надо к врачу, — сказал я.

— Да наверное, надо. Завтра в поликлинику схожу, к дерматологу.

— Не завтра. Сегодня.

Витя поднял на меня глаза. В них стояло что-то новое. Не страх. Скорее — смирение. Так смотрят люди, которые уже поняли, что проиграли, но ещё не признались себе в этом.

— Сань, — сказал он тихо. — Я с ней разговаривал.

— С кем?

— С рукой. Вернее, не с рукой. С тем, что под ней. Оно говорит. Не словами. Просто я знаю, что оно хочет. Оно хочет обратно. В болото. И меня с собой.

Я молчал. Витя потёр левой рукой лоб. Правая лежала неподвижно, но плёнка на ней колыхалась, как будто под кожей что-то плавало.

— Я, наверное, перегрелся, — сказал он. — Или траванулся. В лесу, может, гриб какой ядовитый вдохнул. Бывают же такие, да? Споры грибные.

— Бывают, — соврал я. — Давай всё-таки вызовем скорую и…

— Да какая скорая… — перебил он. — Завтра понедельник, сам схожу. Честное слово.

Я не стал спорить. Посидел у него ещё полчаса. Он молчал, смотрел в окно. Правая рука лежала на столе и пульсировала. Я попрощался и вышел. Пока спускался по лестнице, думал о том, что надо было всё же настоять и потащить его в больницу прямо сейчас.

Но я не настоял.

Вечером, около восьми, я снова позвонил. Он не взял трубку. Что-то внутри колыхнулось, я не выдержал и снова поехал к нему сам. Дверь на этот была не заперта.

Витя лежал на кровати. Плёнка значительно разрослась и с руки через плечо захватила почти всю правую сторону тела — грудь, шею, часть лица. Витя был в сознании, но словно в бреду: пялился в потолок и шептал что-то. Я наклонился ближе.

— Я ещё не всё, — прошептал он. — Оно говорит, я ещё не всё. Что мало.

— Чего мало, Вить?

— Не знаю. Не говорит. Просто хочет ещё.

Галлюцинации. Я схватил телефон и набрал скорую. Галлюцинации, бред, сильное покраснение, странная быстрорастущая пленка. Женский голос сказал: «Ждите, бригада выехала». Я сел рядом с Витей и ждал. Тот смотрел в потолок и шевелил губами, едва слышно бормоча какую-то тарабарщину на несуществующем языке.

Я заметил, что на его шее, под плёнкой, что-то едва различимо двинулось. Медленно, как червь в яблоке.

Скорая приехала минут через сорок. Врач — молодой парень с усталыми глазами — долго смотрел на Витину руку. Потом на меня. Потом снова на руку.

— Что это?

— А я откуда знаю, не я же врач, — нервно огрызнулся я. — Какая-то инфекция, наверное.

— Да нет, не похоже, — сказал врач. — Но я не знаю, что это. Срочно госпитализируем.

Витю уложили на носилки. Он не сопротивлялся. Только когда его выносили из квартиры, он вдруг повернул голову ко мне — с усилием, как будто плёнка на шее сопротивлялась — и сказал:

— Монеты.

— Что?

— Они у меня в кармане. В куртке. Отвези обратно.

Я наклонился ближе. Голос у Вити был слабый, как будто он говорил сквозь слой ваты.

— Зачем?

— Оно сказало, что заплатило. Понимаешь? Верни на место и тогда отпустит, может быть.

— Кто «оно»?! Куда отпустит?!

Витя не ответил, обессиленно прикрыл глаза. Плёнка на его правом веке дёрнулась и замерла, и он снова забормотал что-то на непонятном языке.

Витю унесли, а я остался в его пустой квартире, где тишина была почти такая же глубокая и осязаемая, как в том лесу.

Его куртку я нашел на вешалке в прихожей. В кармане лежали две тяжёлые монеты, которые я переложил в свой карман. Они были холодные. Очень холодные, как будто всю ночь пролежали в морозилке.

Я вышел из квартиры и закрыл дверь. В подъезде горела тусклая лампочка. Я спускался по лестнице и лихорадочно облизывал губы, раздумывая. Потом присел на одну из ступеней на втором этаже и достал телефон, вбив в поиск «дерматолог круглосуточно» и название своего города.

Потому что выходя из Витиной квартиры я мельком бросил взгляд в зеркало в прихожей и заметил: то место на шее, куда попала капля, кожа слегка покраснела. Но пока хотя бы не чесалась. Или почти не чесалась.

***

Клинику я нашёл довольно быстро — частный медицинский центр в соседнем городском районе, работющий круглосуточно. Позвонил, объяснил ситуацию. Администратор сказала: «Дерматолог сегодня до десяти, приезжайте». Я тут же набрал Лену.

Она взяла трубку после второго гудка.

— Да, Саш? Ты где?

— Лен, слушай, я тут скорую Вите вызывал.

— Ого, скорую? А что с ним?

— Пока не знаю. Увезли в больницу.

— В какую?

— В нашу, городскую. Я сейчас туда съезжу, поговорю с врачом, узнаю что да как. Задержусь, на ужин не ждите.

— Саш, так а что случилось-то? Какие симптомы? Простыл что ли, пока по лесу своему шлялись?

Я помялся. В трубке потрескивало. За окном машины горели витрины круглосуточной аптеки.

— Какая-то инфекция, — сказал я. — Сыпь по телу. Врачи разберутся, анализы возьмут. Я просто хочу понять, серьёзное что-то или нет.

— Поняла… А у тебя чего голос такой?

— Какой?

— Как будто сам болеешь.

Я усмехнулся. Лена всегда чувствовала. С самого первого дня — одиннадцать лет назад, когда я сломал палец на волейболе и пытался скрыть, а она просто взяла меня за руку и отвела в травмпункт.

— Нормальный голос. Устал просто, да и с Витьком фигня эта. Дети там как?

— Уже спят. Я их уложила пораньше. Завтра с утра к маме на несколько дней отвезу — они давно в гости просились.

— Отлично. Я скоро буду.

— Саш.

— Да?

— Ты точно в порядке?

— Точно. Всё хорошо. Давай, целую.

— Ладно. Целую, жду.

Я повесил трубку и поехал в клинику.

Это было современное здание с панорамными окнами и стеклянными дверьми. Внутри пахло не хлоркой, а кофе и какими-то цветами. Охрана, стойка регистрации, кожаные диваны. Всё не как в нашей поликлинике. Я назвал фамилию, мне выдали карту и сказали подождать. В приёмном покое было пусто — только я и аквариум с золотыми рыбками. Они плавали кругами и смотрели на меня выпуклыми глазами.

Я сел на диван. Тишина. На стене тикали часы. Шея зудела всё сильнее. Я старался не трогать, но рука сама тянулась. Через десять минут не выдержал, встал и подошёл к большому зеркалу в позолоченной раме и наклонил голову набок.

То место, куда попала капля, покраснело сильнее. Пятно размером с двухрублёвую монету, чуть ниже левого уха. Кожа шелушилась. Я наклонился ближе. В самом центре пятна блестела влага. Не пот. Что-то густое. Багровое. Я потрогал пальцем. Слизь. Такая же, как была на Витиной руке. Густая, тёплая. Она не впитывалась в кожу и не скатывалась — просто лежала и поблёскивала.

Я смотрел в зеркало, и мне вдруг показалось, что я вижу не своё лицо. То же самое отражение — учитель биологии, тридцать шесть лет, усталые глаза. Но под кожей, прямо под этим пятном, что-то двигалось. Медленно. Как червь, который только проснулся и лениво осваивает пространство. Я зажмурился. Открыл глаза. Ничего. Просто красное пятно. Просто слизь.

— Александр Сергеевич? — медсестра стояла в коридоре и смотрела на меня. — Доктор ждёт, проходите, пожалуйста.

Я отдёрнул руку от шеи и пошёл за ней.

Дерматолог — мужчина лет сорока, подтянутый, в модных очках. На бейджике: «Комаров Д.Л., дерматовенеролог». Кабинет был маленький, но дорогой: кушетка с кожаной обивкой, лампа с увеличителем, монитор на стене. Он сидел за столом и что-то печатал. Поднял глаза и улыбнулся профессиональной улыбкой.

— На что жалуетесь?

— Шея. Пятно появилось и чешется.

— Давно?

— В субботу ещё не было. Сегодня — вот.

— Показывайте.

Я сел на кушетку и наклонил голову. Врач подошёл, включил лампу. Я почувствовал холод от его пальцев — он осторожно коснулся пятна.

— В лесу были? За городом?

— Был. В субботу за грибами ходили.

— Что-то попало на кожу? О ветку может цеплялись или растения какого-то коснулись? Или укусил кто? Не помните?

Я помедлил.

— Нет. То есть да. Какая-то слизь с болота капнула.

Он приподнял бровь.

— С болота?

— Мы нашли в лесу странное болото. Я помогал другу, он там под водой рукой зацепился за что-то, и на меня брызнуло. Я не придал значения.

— А с другом что?

— У него хуже. В больницу сегодня забрали и плёнка на половину тела расползлась.

Врач перестал улыбаться. Он ещё раз посмотрел на пятно и взял со стола ватную палочку.

— Я возьму соскоб, хорошо? Будет немного щипать.

Он провёл палочкой по пятну. Я почувствовал лёгкое жжение. Врач поднёс ватку к свету — и замер.

— Что такое? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Он не ответил. Вместо этого положил ватку на предметное стекло, накрыл вторым и поднёс к лампе-увеличителю. Слизь, которую он собрал с моей кожи, не впиталась в волокна. Она лежала на поверхности и медленно, очень медленно двигалась. Я видел это даже без увеличителя, просто невооружённым глазом. Она будто медленно ползла обратно ко мне.

— Это не биологический материал, — сказал врач. Голос у него был спокойный, но я заметил, как он опустил стекло на стол и сделал полшага назад. — То есть, формально — биологический. Но он... подвижный вне носителя. Такого не бывает.

Врач снял перчатки. Медленно, аккуратно. Бросил их в контейнер для биологических отходов. Сел за стол, помолчал немного, а потом сказал:

— Александр Сергеевич, я честно вам скажу: я не знаю, что это. Я отправлю образец в лабораторию, но результат будет не раньше, чем через пару дней. Вам пока выпишу антигистаминные и противогрибковые — на случай, если это редкий микоз. Но слизь, которая движется сама, — это... — Он не договорил.

— Что?

— Ничего. Послушайте. Я вам пока открою больничный и выпишу направление в областную больницу к инфекционисту. И анализы сдадите — кровь, мочу, всё по списку. А пока — супрастин, как при аллергии. Хуже не будет.

— А если будет?

Он пристально посмотрел на меня. Впервые за весь приём — прямо в глаза.

— Если будет хуже — вызывайте скорую и ложитесь в инфекионку.

Я вышел из кабинета с бумажками в руке. Направление к инфекционисту. Рецепт на супрастин. Направление на анализы. Стандартный набор человека, болезнь которого врач не смог установить, но постарался куда-нибудь отправить. Я смял бумаги и сунул в карман.

Выйдя из клиники, я прислонился к стене и закрыл глаза. Страшно.

Усевшись в машину, я включил зажигание и долго ещё так сидел, невидящим взглядом пялясь через стекло. Пятно на шее чесалось, но я старался больше не трогать его. Боялся, что оно заговорит.

Я достал телефон и набрал Витю. Гудки. Длинные, бесконечные.

Тогда я решил заехать в больницу.

Приёмный покой городской больницы был почти пуст. За стеклом сидела женщина в белом халате и вязала. Я подошёл.

— Здравствуйте. Я к Виктору Новикову. Его сегодня привезли на скорой.

Женщина отложила вязание, заглянула в компьютер.

— Новиков... Да, есть такой. Он в инфекционном отделении, к нему нельзя.

— Почему?

— Карантин. Пока не установят диагноз, посещения запрещены. Вы родственник?

— Друг.

— Тем более нельзя. Только родственникам, и то по спецпропуску. По телефону поболтаете.

— У него телефон разряжен, — сказал я. — Я не могу дозвониться.

— Тогда ждите. Завтра, может, переведут в общую палату, там розетки работают.

Я стоял и не знал, что делать. Женщина уже потянулась к вязанию, но вдруг остановилась.

— А вы случайно не Александр?

Я удивлённо кивнул.

— Он просил передать, что если придёт Александр, пусть срочно отвезёт монеты.

Я почувствовал, как холод пробежал по спине.

— А ещё что сказал?

— Ничего. Это всё. Только про какие-то монеты. Медсестра из его отделения звонила, просила записать. Говорит, он повторял это всё время, пока его в палату везли.

Она взяла вязание и снова принялась орудовать спицами. Я постоял ещё несколько секунд, потом развернулся и вышел.

***

Жена сидела за столом с чашкой чая и книгой. Увидела меня, отложила книгу.

— Ну что там? Был у врача?

— Был. — Я снял куртку, повесил на крючок. Монеты в кармане звякнули. Лена не заметила. — Поговорил. Они сами пока не понимают.

— А с тобой что? Ты бледный.

— Устал. Говорю же.

Она подошла и тронула мой лоб тыльной стороной ладони.

— Температуры вроде нет.

— Я здоров. Просто день длинный.

— Есть будешь?

— Нет. Но чаю выпью.

Она налила мне чай и я сел за стол, обхватил кружку ладонями. Лена села напротив. Молчала. Потом сказала:

— Саш. Ты мне голову не морочь. Ты сам на себя не похож. Что случилось?

Я посмотрел на неё. Одиннадцать лет вместе. Двое детей. Она знала меня лучше, чем я сам. И сейчас она смотрела так, что врать не имело смысла. Но и говорить правду я не мог. Просто не мог.

— Лен, я не знаю, что с Витей. Это какая-то странная инфекция. Или не инфекция. Врачи руками разводят.

— Инфекция? Ты с ним контактировал?

— Немного. Я помогал ему, когда скорая приехала. Касался его руки.

Она нахмурилась.

— Это заразно?

— Не знаю. — Я отпил чай. — Поэтому сегодня лягу в гостиной на диване. На всякий случай.

— Саш...

— Лен, не волнуйся. Я к врачу уже заехал, сдал анализы. Просто хочу перестраховаться. Мало ли.

Она смотрела на меня долго. Потом кивнула.

— Ладно. Но если что — сразу говори. Без «само пройдёт», как у Вити твоего обычно.

— Хорошо.

Мы посидели ещё немного. Она допила чай, поцеловала меня в лоб и ушла в спальню. Я остался на кухне один. За окном шумел ветер. Я опустил воротник и потрогал шею. Пятно было влажным. Я достал из аптечки пластырь и заклеил его — чтобы не видеть. Чтобы Лена не заметила утром.

Потом достал с полки постельное бельё, застелил диван в гостиной и лёг. Спать не хотелось. Я лежал в темноте и слушал, как тикают часы на стене. Они тикали громко, слишком громко для обычных часов. Или мне казалось.

В кармане куртки, которая висела в прихожей, лежали монеты. Они ждали. Я чувствовал их даже через стену. Даже через закрытую дверь. Холодные. Тяжёлые. Чужие. И на шее, под пластырем, что-то ждало тоже.

Понедельник

Я проснулся с ощущением, что не спал вовсе. За окном светало — серое мутное утро, и дождь всё так же мелко моросил. Я лежал на диване и смотрел в потолок. Пластырь на шее отклеился за ночь, и подушка под головой была влажной. Я потрогал пятно. Оно выросло. Теперь это была не маленькая бляшка, а целая полоса, уходящая от уха к воротнику.

Я встал и прошёл в ванную. Лена уже ушла — на кухне меня ждал термос с кофе и записка: «Уехала, дети у мамы. Позвони». Я посмотрел на часы. Половина девятого. Уроки начинались через полчаса.

Я набрал Лену, сказал, что жив, что всё нормально, просто проспал. Она вздохнула с облегчением и сказала, чтобы я всё-таки показался ещё раз врачу. Я сказал «обязательно». Потом набрал номер школы. Трубку взяла секретарша.

— Алло, это Кравцов. Можно Игоря Степановича?

— Соединяю.

В трубке щёлкнуло, и через секунду раздался знакомый голос. Громкий, с металлическим оттенком, как у человека, который привык, что его все боятся.

— Ты где? У тебя урок через пятнадцать минут! Первый класс, между прочим! Ты почему не на месте?

— Игорь Степанович, я сегодня не приду. Приболел, нужно отлежаться.

— Какое еще отлежаться? Кравцов, ты охренел? У нас проверка из РОНО на носу, а он приболел тут! Ты хоть понимаешь, что я могу тебя уволить за прогул?

Я слушал его и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное. Не злость. Скорее — равнодушие. Как будто всё, что он говорил, было на другом языке. Уволить? Проверка из РОНО? Какая разница? У меня под кожей живёт багровая тварь, мой лучший друг в больнице и повторяет про монеты, а я должен волноваться из-за расписания уроков?

— Игорь Степанович, — сказал я. Голос был спокойный, даже слишком. — Увольняйте.

— Что ты сказал?!

— Если хотите — увольняйте. Пишите приказ. А сегодня меня не будет.

В трубке повисла тишина. Секунда. Две. Три. Потом Игорь Степанович заорал — я отнял телефон от уха, но всё равно слышал отдельные слова: «безответственность», «подведёте коллектив», «последнее предупреждение», — но я уже не слушал. Я нажал отбой и экран погас.

Раньше я бы перезвонил, чтобы извиниться и попытаться сгладить ситуацию. Раньше я боялся потерять работу, боялся подвести коллектив и начальство. Сейчас мне было всё равно. Абсолютно. Как будто вместе с этой непонятной слизью в меня проникло и равнодушие. Чужое, спокойное равнодушие.

Я нацепил водолазку с высоким воротом, чтобы скрыть пятно. Достал из куртки тяжёлые, холодные монеты и переложил в карман своих джинсов и вышел из дома.

Дворники на лобовом стекле лениво размазывали воду, пока я выезжал со двора. Маршрут я помнил: по трассе до поворота, потом по грунтовке, потом пешком через лес. Сорок минут езды. Ещё двадцать минут пешком. Если повезёт, к десяти буду на месте.

Когда я выехал на трассу, дождь усилился. Я включил радио, но там был только шипящий шум. Покрутил настройку — то же самое. Ни одной работающей станции не ловилось. Я выключил приёмник и вслушался в тишину. Только дворники скрипели по стеклу: вжух-вжух, вжух-вжух. И под этот ритм я вдруг понял, что не помню, как называется станция, на которой я обычно слушаю новости. И ведущего не помню. И вообще — когда я в последний раз слушал новости? В пятницу? В четверг? Время в голове смазывалось, как влага по стеклу.

Я потряс головой и сосредоточился на дороге. Поворот на грунтовку я узнал — вон та покосившаяся сосна, вон тот овраг. Машина запрыгала на ухабах. Ветки скребли по бортам. Я ехал медленно, боялся застрять. Лес вокруг был мокрый и тихий.

Через пятнадцать минут я остановился у того самого места, где мы парковались в субботу, и вышел из машины. Дождь сразу промочил плечи. Я поднял воротник и вошёл в лес.

К болоту я вышел совершенно неожиданно. Просто раздвинул ветки — и увидел поляну. Круглую. Пустую. Болотце с монетами было на месте. Вода всё та же — багровая, густая, колыхающаяся без признаков всякого ветра.

Я достал из кармана обе Витины монеты. Подержал в ладони, а потом размахнулся и бросил их в болотце одну за другой. Они упали на багровую воду и не утонули: просто легли на поверхность, как на желе. Я смотрел, как вокруг них медленно расходятся круги.

Я стоял и ждал, хотя и не понимал, чего именно. Что болото заговорит? Что плёнка на шее исчезнет? Что Витя позвонит и скажет: «Всё прошло»?

Ничего из этого, конечно же, не произошло.

Я постоял ещё минут десять, глядя на это чёртово болото, а затем развернулся и быстро зашагал к машине. Мне казалось, что я сделал то, что нужно. Вернул плату. Рассчитался. Теперь остаётся только ждать. Может быть, завтра Вите станет лучше. Может быть, пятно на моей шее перестанет расти. Может быть…

По пути в город дождь закончился и на трассе даже выглянуло солнце — бледное, сентябрьское, но всё-таки я воспринял это как хороший знак.

И почти успокоился.

***

Из леса я вернулся после полудня. Припарковался у дома, заглушил двигатель и несколько минут сидел, глядя на пустую детскую площадку во дворе. Мокрые качели и песочница, превратившаяся в грязную лужу. Всё было обычным, даже слишком.

Я потрогал шею. Пятно было на месте, но вроде бы не выросло. Кожа под пальцами казалась гладкой, и только в центре — слегка влажной. Я поправил воротник водолазки, чтобы скрыть пластырь, и вышел из машины.

Дома было тихо. Лена на работе, дети у тёщи — та живёт в соседнем районе, недалеко от школы. Я прошёл на кухню, выпил стакан воды. Казалось, что хотелось есть, но стоило открыть холодильник и увидеть кастрюлю с супом, как желудок сжался. Я не хотел супа. Я вообще не хотел еды. Я хотел только одного — чтобы всё это кончилось.

Я сел за стол и набрал больницу. Трубку взяли быстро.

— Городская больница, приёмный покой.

— Здравствуйте. Я по поводу Виктора Новикова, хотел узнать, как он.

— А вы кто? Представьтесь.

— Кравцов Александр Сергеевич. Я его друг.

Пауза. Шорох бумаг.

— Состояние без изменений. Справки только родственникам.

— Но он просил меня...

— Справки только родственникам, — повторила женщина и повесила трубку.

Я сидел и смотрел на телефон. Состояние без изменений. Это хорошо или плохо? Если бы ему стало хуже, они бы так и сказали? Или не сказали бы?

Я полез в телефонную книгу, нашёл номер Серёги. Того самого, который настойчиво зазывал Витю в лес. Гудки шли долго. Я уже хотел сбросить, когда на том конце ответили.

— Алло.

Голос был хриплый и нервный.

— Серёга? Это Саша, друг Вити. Помнишь меня?

Молчание.

— Ты меня слышишь?

— Слышу. — Он прокашлялся. — Как он?

— В больнице. Ты уже в курсе?

— Да, он звонил в субботу ещё. Сказал, что хреново ему.

— Серёг, слушай, то место, грибное которое… Ты сам там был до нас?

Тишина. Долгая. Я слышал его дыхание — хриплое, неровное.

— Был, — сказал он наконец. — На прошлой неделе.

— И что? Ты тоже... трогал что-нибудь? Монеты? Воду?

— Ты о чём вообще? Какие монеты? Какую ещё воду? Я Вите просто место подсказал.

— Ты ему трижды звонил. Как-то слишком настойчиво туда звал. Зачем?

Серёга задышал чаще.

— Да я хотел как лучше. Место же реально грибное. Откуда я знал, что он туда полезет?

— Ты знал про болото? Знал, что там что-то не так?

— Да не знаю я, что это за красная хрень! — Голос у него сорвался на визгливый крик, но тут же осёкся. Стал тише. Злее. — Слушай, Кравцов, ты мне тут допрос не устраивай, я не при делах. Витя твой — взрослый мужик. Сам решает, куда ему свои руки совать. Отстань от меня. И не звони больше.

Гудки.

Я сидел с трубкой в руке и смотрел в окно. Этот скользкий тип явно испугался. И нахамил именно потому, что испугался. Значит, что-то он знал. Или с ним самим случилось то же самое, но он боялся признаться.

Я отложил телефон. Ладно. Серёга — тупик. Больница — тупик. Оставалось только ждать.

День тянулся медленно. Я даже попытался работать: открыл ноутбук, сделал вид, что проверяю учебные планы. Но мысли разбегались. Пятно на шее не росло — я проверял каждый час.

***

Лена вернулась в шесть. Я встретил её в водолазке. На улице потеплело, и она посмотрела на меня странно.

— Тебе не жарко?

— Горло першит. Берегусь.

— Врач что сказал?

— Аллергия. Пройдёт.

Она кивнула, но я видел — не поверила. Мы сели ужинать. Лена рассказывала про работу, про то, как на планёрке обсуждали новогодний корпоратив. Я кивал, но смысл слов ускользал. Я смотрел на неё и думал: что будет, если она узнает? Если пятно поползёт дальше? Если она зайдёт ночью в гостиную и увидит, что у меня из уха течёт багровая слизь?

— Саш. — Лена отложила вилку. — Ты меня вообще слушаешь?

— Да. Корпоратив. Новый год. Отлично.

— Я про другое. Ты весь вечер как не здесь. Что с тобой? У тебя что-то случилось. Я же вижу.

Сейчас, глядя в её встревоженные глаза, я хотел рассказать всё. Про лес. Про болотце. Про монеты. Про Витю и про пятно на шее. Хотел вывалить всё, как есть, и сказать: «Помоги. Я не знаю, что делать».

Но я не мог. Не хотел втягивать её в то, что сам не понимаю.

— Всё нормально, Лен. — Я взял её за руку. — Правда. Просто Витя в больнице, и я за него переживаю. Плюс на работе этот дурак со своими проверками. Накопилось.

Она выдохнула. Кажется, поверила или хотя бы сделала вид.

— Ладно. Но ты ложись пораньше. У тебя глаза красные.

— Лягу. Обещаю.

Мы допили чай. Лена ушла в спальню. Я постелил себе на диване, разделся, заклеил шею свежим пластырем. Лёг, закрыл глаза и сразу же провалился в тяжёлый липкий сон под тикание часов и шум ветра.

Проснулся я посреди ночи от холода. Или, если быть точным, от влаги. Подушка под головой была мокрая насквозь. Я сел на диване, провёл рукой по лицу. Пластырь на шее отклеился. Кожа под ним была горячей и липкой. Я встал и босиком пошёл в ванную, где щёлкнул выключателем и тут же зажмурился от яркого света. Открыл глаза, глядя в зеркало.

Пятно на шее разрослось до размеров ладони. Багровая плёнка покрывала всю левую сторону шеи и уходила под ухо. Она блестела, пульсируя. И из уха медленно вытекала тонкая студенистая струйка. Густая и тёплая. Она медленно стекла по шее, по плечу, и я чувствовал каждую секунду этого течения.

Я схватил ватный диск и прижал его к уху. И в этот момент я услышал голос, шедшие явно не снаружи. Не через ухо. Прямо внутри моей головы, как будто кто-то говорил прямо в мозг, минуя барабанные перепонки.

Я замер. Рука с ваткой повисла в воздухе.

— Возврату не подлежит. Твоему другу заплатил. Я забрал и поглотил.

Я смотрел в зеркало. Мои глаза расширились. Губы приоткрылись, но звука не было.

— Тебя есть трудно и долго. Неделю. Это медленно. Приведи кого-нибудь — и тогда ты мне не нужен. Я хочу есть.

— Нет, — прошептал я.

Голос замолчал. Как будто ждал, что я ещё не всё обдумал. И я стоял перед зеркалом, смотрел на багровую плёнку на своей шее и понимал: это не угроза и не шантаж. Это просто условие. Как у голодного зверя, которому всё равно, кого есть. Ему нужна еда сейчас он даёт мне выбор: привести еду или стать едой самому.

Я простоял перед зеркалом ещё минуту. Студень медленно втянулся обратно в ухо. Я чувствовал, как он течёт по внутренней стороне щеки, по горлу, проваливается куда-то вглубь. Последняя капля исчезла. Ухо стало сухим.

Я выключил свет и на негнущихся ногах вернулся в гостиную. Я перевернул мокрую подушку, лёг и уставился в потолок. Сердце колотилось. В голове звучало: «Приведи кого-нибудь. И тогда ты мне не нужен».

Я закрыл глаза. Студень молчал. Но я знал — он ждёт ответа. И у меня есть неделя. Может, меньше.

Вторник

Ночь с понедельника на вторник я провел на кухне. Просто не лёг после того, что случилось в ванной. Просидел до рассвета за столом, глядя в одну точку. Кофе остыл. В голове крутилась одна и та же фраза: «Приведи кого-нибудь. И тогда ты мне не нужен».

Лена вышла из спальни в половине восьмого. Увидела меня — в той же водолазке, с теми же красными глазами — и замерла.

— Ты вообще спал?

— Немного.

Она хотела что-то добавить, но я отвернулся к окну, и она не стала. Только перед уходом тронула меня за плечо и сказала тихо: «Позвони мне, если что. Я серьёзно». Я кивнул. Дверь закрылась. Я остался один.

В восемь я позвонил в школу, чтобы сообщить, что меня не будет и сегодня. Трубку взяла секретарша, но через секунду в динамике уже гремел Игорь Степанович. Видимо, вырвал трубку у неё из рук.

— Кравцов! — орал он так, что пришлось отвести телефон от уха. — Ты что себе позволяешь? Второй день подряд! У людей проверка на носу, а он прогуливает! Ты хоть понимаешь, что ты всех подставляешь? Что ты меня подставляешь? Ты безответственный эгоист, Кравцов! Ты никто! Ты ноль! Если ты думаешь, что я буду с тобой нянчиться, то ты глубоко ошибаешься!

Я слушал его и молчал, чувствуя только одно: усталость.

— Игорь Степанович, — сказал я спокойно, когда он выдохся. — Я на больничном. Всё законно. Справку принесу.

— Да плевать мне на твою справку! Ты...

Я нажал отбой. Телефон пискнул и замолчал. Я положил его на стол и посмотрел в окно. На детской площадке ветер раскачивал пустые качели. Пятно на шее пульсировало.

Через час я уже был в больнице. В приёмном покое сидела уже другая медсестра.

— Здрасьте. Я про Виктора Новикова узнать. Не перевели его в обычную палату ещё? Как там вообще дела?

Она поджала губы, сняла очки и нервно протёрла их уголком халата.

— А нет тут уже Новикова.

— То есть?

— Сбежал сегодня ночью. Или под утро. Санитарка зашла в палату — пусто. А он же в таком состоянии был, что удивительно, как вообще двигаться мог.

Я почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Не сердце. Что-то другое. Что-то, что ещё надеялось.

— В каком состоянии? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Медсестра наклонилась ближе и понизила голос:

— Да вы не представляете. Его же в воскресенье привезли — думали, инфекция какая-то. Агрессивная сыпь, сказали. А за эти дни он весь покрылся, с головы до ног. Как в коконе лежал. Плёнка какая-то багровая блестящая. Врачи руками развели — не знаем, мол, что это. Анализы ничего не показали. А сегодня утром заходит санитарка и находит пустую кровать. Одежда на стуле, тапочки под кроватью, а самого его нет. И не выходил никто — пост на этаже круглосуточный. В окно сбежал, получается.

— А можно мне палату посмотреть? — спросил я.

— Да вы что, не положено. Это инфекционка, там карантин и посторонним нельзя. Да и нечего там смотреть — пустая палата просто.

Я достал из кармана мятую пятитысячную купюру. Последние наличные, которые были с собой. Протянул ей.

— Пожалуйста. Он мой друг. Я просто хочу увидеть.

Она бросила короткий взгляд на деньги, а потом на меня. Вздохнула, взяла купюру и сунула в карман халата.

— Только со мной вместе и быстро. Смотрите что хотите — и уходите. У меня работы полно.

Мы поднялись на третий этаж. Коридор был пуст, только гулко отдавались наши шаги. В инфекционном крыле пахло сильнее — хлорка, лекарства, что-то ещё. Медсестра остановилась у крайней двери, достала ключ.

— Вот. Палата триста шестнадцатая. Я вас здесь подожду. Две минуты. И ни к чему не прикасайтесь.

Она открыла дверь. Я вошёл.

Палата была маленькая — одна кровать, тумбочка, стул. На стуле аккуратно сложена больничная пижама. На тумбочке — стакан с водой, нетронутый. Кровать застелена, но вся простынь была перепачкана и пропитана чем-то бурым. Края пятна уже подсохли, но центр всё ещё влажно поблёскивал. Я наклонился ближе. Пятно ничем не пахло. Вообще ничем — ни лекарствами, ни потом. Просто влажное пятно на простыне.

Я стоял над ним и понимал. Витя не сбежал. Его не унесли пришельцы, и он не растворился в воздухе. Студень забрал его. Переварил. Всосал в себя. И от моего друга осталось только мокрое пятно на казённой простыне.

— Всё? — Медсестра заглянула в палату. — Я же говорю — пусто. Пойдёмте.

Я выпрямился. Ноги были ватные.

Когда я вышел из больницы, снова начался мелкий сентябрьский дождь. Я завёл машину и поехал куда глаза глядят. Город был серый и пустой — вторник, будний день, все на работе. Я миновал центр, свернул к парку, а затем к набережной.

Припарковался у парапета, заглушил двигатель и вышел, размышляя о своей семье. О Лене. О детях. О том, что будет с ними, если через неделю от меня останется только мокрое пятно на диванной подушке. О том, что студень сказал правду: ему всё равно, кого есть. Он просто голоден. И он дал мне выбор. Привести кого-то — или исчезнуть самому.

Я встал у парапета и засмотрелся на реку. Город жил своей жизнью, и никому в этом самом городе не было дела до учителя биологии, которого медленно пожирал болотный студень.

Я сел обратно в машину. Достал телефон. Набрал номер. Гудок. Второй. Третий.

— Кравцов? — голос Игоря Степановича был резким, но скорее удивлённым, чем злым. — Чего на этот раз? Понос? Часы за тебя отработать? Или премию за прогулы выдать?

— Игорь Степанович, — сказал я. Голос мой был спокойным, даже слишком. — Я хотел извиниться. За вчерашнее. За сегодняшнее. Был неправ.

Он хмыкнул.

— Ну, допустим.

— Давайте как-то наладить с вами отношения попробуем. А то мне даже стыдно… И насчёт дополнительных часов, и насчёт проверки из РОНО.

— А отчего же не попробовать, Кравцов, коли сам понимаешь, что неправ был.

— Слышал, что вы охотник и турист заядлый. А я тут одно место тайное знаю. Глухое и очень грибное. Поехали в субботу, обсудим всё в неформальной обстановке?

Я замолчал. В трубке потрескивало. За окнами машины моросил дождь. Пятно на шее запульсировало — медленно, жадно, как будто уже знало, что ответит голос на том конце провода.

— Грибное, говоришь?