Бабочки

Глава 1

Светлана ЗАЛЕССКАЯ

Рассказ

Бабочки

Лето выдалось жарким и влажным из-за частых гроз, то и дело сменявших нестерпимый зной. Если бы не ливни, земля давно бы потрескалась, а то и вовсе испепелилась, судачили кумушки на лавочках. Уж их-то точно не спугнуть никаким солнцепеком. Впрочем, даже они выбирались на посиделки больше по вечерам, когда тени от деревьев становились длиннее и спасительная прохлада грядущей ночи незаметно обволакивала пространство.

В разгар такого знойного июльского дня по городской набережной шествовал необычный старик – рослый, статный, с окладистой белой бородой и в каком-то театральном костюме. Очень уж вычурно смотрелся он на фоне полуобнаженных девушек и пестрящих пляжными тропическими шортами и майками мужчин. Этот артист, как думали о нем встречные, мерно вышагивал в величественной пурпурной тоге, как будто древнегреческих сандалиях и с длинным посохом во властной руке, дорогим, увенчанным замысловатым набалдашником. Старик, наверное, собрал бы вокруг себя толпу, если бы ясное небо внезапно не закрыл непроницаемый полог тяжеловесных туч, угрожающих проливным дождем или того хуже – градом. Так же стремительно по мрачному куполу неба пронеслась зигзагообразная змейка молнии, а вслед за ней оглушительно грянул гром. Не дожидаясь повторного предупреждения, люди бросились врассыпную – кто куда, лишь бы подальше от реки и ненастья. В считанные секунду старик, так и не изменивший ритма своей ходьбы, остался в гордом одиночестве. Когда сверху посыпались редкие, но тяжелые капли дождя, он так же неспешно, спокойно зашел в ближайшую беседку – передохнуть и переждать непогоду. Вдруг взор его упал на забытую кем-то в спешке на дощатом столике тетрадь. На обложке из искусственной кожи размашистым почерком начертаны всего два слова: «Записки наблюдателя». Скуки ради, дабы скоротать время, старик пролистал чужие записки, захлопнул тетрадку, но потом снова открыл на первой странице и более внимательно погрузился в чтение:

«Она потянулась, легкая и гибкая, почти невесомая в своем полупрозрачном пеньюаре, и плавно заскользила к огромному шкафу-купе. Завороженно разглядывала несколько минут белокрылых бабочек, густо усеявших всю поверхность зеркальной панели. Затем пересадила на ладонь пару послушных только ей созданий, нежно погладила, почти не прикасаясь к крыльям, и взметнула вверх – в узкую щель приоткрытого окна, прошептав напоследок напутствие:

– Летите! Пора. Вознесите их души к небу.

Она загадочно улыбнулась и вернулась в постель, наслаждаясь тишиной и покоем старинного бревенчатого особняка, затерявшегося среди многоэтажек расстраивающегося пригорода. Он чудом сохранился и даже как-то вписался диковинным раритетом в шумные кварталы высоток. Вечно спешащие горожане не замечали жильцов уцелевшего по воле архитекторов дома. Изредка оттуда выходила сухонькая старушка в черном или молодая особа – вся в белом, но чаще вылетали бабочки – то в окно, то в распахивающуюся на секунду-другую дверь. Этим и ограничивалась несуетливая жизнь небольшого теремка. Впрочем, кого она интересовала?

А тем временем на проспекте мегаполиса, в десятке километров отсюда, произошло жуткое ДТП, не оставившее даже малейшего шанса на выживание ни молодому таксисту, ни его тридцатилетней пассажирке. Всего за минуту до аварии в ее кармане завибрировал телефон. Девушка автоматически ответила абоненту без номера.

– Привет, Кармен! Давно не виделись. Как поживаешь? – послышалось в трубке.

– Эдик? Вот так сюрприз! Да все по-прежнему. Как цирковая лошадь, хожу по кругу. А ты? Неужели вернулся из своей зачарованной тундры?

– Не совсем. Я тут проездом в Мурманск из командировки. Полчаса простоим на перроне. Успеешь подскочить?

– Конечно, – не раздумывая откликнулась девушка. – Жди, сейчас поймаю такси.

Она бросилась к бровке тротуара, отчаянно замахала пролетавшей мимо машине с шашечками. Та вильнула вправо, приткнулась к обочине на мгновение и тут же набрала скорость, возвращаясь во вторую полосу уже с пассажиркой на борту. Однако доставить ее до вокзала было не суждено. Буквально через мгновение гигантский грузовик подмял под себя легковушку. Он продолжал бешено мчаться дальше, несмотря на возникшее препятствие, стремительно сближаясь с крупногабаритным автобусом, следовавшим впереди. Искореженное такси, сплюснутое под тяжеловесом, по инерции следовало вместе с ним, зажатое меж осей. Грузовик на всем ходу влип в заднюю стенку автобуса, и такси спрессовало, как пустую консервную банку, намертво зажав раздавленных в железной западне седоков. Поездка пассажирки продлилась не более трех секунд.

Позже, через несколько дней, мать погибшей, знакомясь с предоставленной следователем распечаткой последнего звонка дочери, исступленно качала головой:

– Бред какой-то. Это просто невозможно. Эдик погиб в экспедиции полгода назад. Мы с мужем узнали об этом от знакомых, а Марише не сообщили. Не хотели расстраивать. Отложили на потом. Решили сказать, когда защитит диссертацию. Ей легче жилось и мечталось с мыслью об Эдике. Первая любовь, знаете ли. Только он ее звал Кармен, по роли в школьном спектакле. Ну вот, ни дочери, ни диссертации, ни любви…

Если в доме потерявших единственное дитя супругов погас фитиль жизни дружной семьи, то в диковинном тереме она продолжалась в том же ритме. То одна, то две или три бабочки систематически вылетали в приоткрытую створку окошка. Впрочем, поздним сентябрьским вечером оттуда выпорхнула целая стая белокрылых созданий. И той же ночью в стационаре психоневрологического диспансера случился пожар. Запертые в своих комнатах-клетках пациенты метались в чаду и огне, но вырваться удалось немногим. Кого-то выпустили ошалевшие от страха санитары, другие выпрыгивали в окна, освобожденные от решеток подоспевшими пожарными. Между тем, на рассвете, когда пламя окончательно сбили и стали подсчитывать ущерб, спасатели недосчитались среди живых около восьмидесяти пациентов. От вердикта «неосторожное обращение с электроприборами» родственникам умерших не полегчало. Кто-то из ротозеев заметил, что над полыхающим корпусом диспансера вперемешку с хлопьями пепла кружили бабочки. Видимо, тоже спасались от дыма, потревоженные где-то на чердаке, решил наблюдатель.

А в тереме ранним утром стройная хозяйка в пеньюаре делала лишь ей ведомые отметки в огромном толстом фолианте, напоминающем гроссбух. Потом осторожно закрыла его, не забыв оставить замысловатую закладку, и удовлетворенно, с явным облегчением вздохнула: дело сделано.

Под конец декабря в светелку этой таинственной красавицы заглянула старушка в черном.

– Готовься. Завтра утром нас ждет большая работа. Придется выпускать на волю всех оставшихся от годового запаса бабочек.

– Не может быть, бабушка! Их еще слишком много. Случится катастрофа? – всполошилась девица. – Нельзя ли ее избежать?

– Нам не рассуждать, а выполнять волю Творца следует, мы только служки, – твердо отрезала старуха и повернулась к выходу, но, словно вдруг передумав, повернулась и более мягким тоном проговорила: – Твоя мать попыталась сопротивляться. И где она теперь? Упорхнула вместе с белокрылой стаей?! Оставь сердобольность людям. Там, на небесах, уж верно знают, кому и сколько отмерено на земле.

Она тяжело, с поникшей головою вышла за дверь. Белокрылые создания на зеркальной панели вмиг встрепенулись, точно проверили силы перед грядущим стартом, и вновь затихли в каком-то напряжении, как натянутая тетива. Стоит охотнику отнять пальцы – она отбросит со свистом стрелу прямо в цель. Так к намеченной цели упорхнет завтра эта стая, чтобы собрать энергию умерших, как пчелы собирают нектар, и унести ее в мир вечного покоя. Они-то свою миссию выполнят безупречно.

И утром, действительно, чуть забрезжило позднее зимнее солнце и растворились настежь створки окна, бесшумной легкой эскадрильей сорвались с насиженного места бабочки, обдавая хозяйку прохладной волной от сотен трепещущих крыльев, и тут же растворились в мареве морозного дня.

– Бабочки! Глядите: бабочки! Чудеса в решете! – тыча пальцем в неожиданное явление природы, возникшее на городских проспектах, вскрикивали зеваки.

– К чему бы это? Явно не к добру, – предполагали скептики.

– А может, напротив, к счастливому году? – весело вопрошали оптимисты.

Очень скоро стало понятно: первые оказались правы. На огромном химическом комбинате прогремел взрыв такой мощности, что содрогнулись все постройки в ближайших микрорайонах, а во многих домах высыпались оконные стекла. Завопили сирены спецтехники и сигнализация в легковушках, долгим тревожным гудком само предприятие призвало на помощь, сработал и сигнал гражданской обороны, предупреждающий о возможности химического отравления в зоне взрыва. Черный столб дыма, вырывающегося из многометровой пламенной чаши, казалось, доставал до небес. Тушили пожар, ликвидируя техногенную катастрофу, не только наземные расчеты и пожарный поезд, но и спецавиация. Уцелеть в эпицентре взрыва посчастливилось единицам. Больше трехсот погибших и столько же раненых работников комбината и спасателей – такова урожайная жатва ненасытного Молоха, разверзшего свою огнедышащую пасть. Бабочки, белые бабочки сновали вокруг гигантского факела, опаляя крылышки и устремляясь ввысь, к одному богу ведомой цели.

А в тихой избушке так же маялась и металась их горюющая хозяйка.

– Нет, хватит ему служить! Это не Создатель, а изверг! Так злобно, так беспощадно убивает безвинных людей. Ради чего? Безжалостный, бездушный, аки зверь! И аппетит его растет с каждым днем! – стенала девушка и вдруг возопила. – Ненавижу! Слышишь меня? Ненавижу! Лучше умереть, чем исполнять твою злую волю!

Она с силой швырнула таинственный гроссбух в зеркальные дверцы шкафа. Стекло со звоном осыпалось и в то же мгновенье терем сотрясся от громового удара и запылал, объятый пламенем, как спичечный коробок. Жильцы окружавших бревенчатое строение высоток были поражены не меньше, чем недавнему взрыву на химкомбинате, необычному небесному явлению. Откуда-то из-под облаков явилось и с космической скоростью устремилось к земле раскаленное копье – не иначе метеорит невиданной формы. Оно вонзилось в избушку, уцелевшую среди новостроек, и разом испепелило ее. Никто даже номера МЧС не успел набрать. Да и смысла звонить спасателям не было: все до единого заняты на пылающем химкомбинате. Там все еще горело (то ли сырье, то ли продукция), отравляя черным смрадом округу, а тут уже через несколько минут на месте постройки рассыпалось серое пепелище, бледным легким дымком упреждающее: пока горячо. Над теплящимися там-сям угольками летали, будто расставаясь с раскиданным гнездом, две бабочки: полупрозрачная, почти стеклянная, и черная, крупная, схожая с махаоном…»

На этом записки обрывались. Нашедший их старец задумался. Отодвинул чужой опус подальше, в центр стола, потеребил бороду и, чуть слышно хмыкнув, вымолвил:

– Ишь ты, досужий наблюдатель. И как исхитрился подсмотреть? Однако почти все правдиво рассказано.

Он снова не то хмыкнул, не то крякнул по-стариковски и вполголоса добавил:

– Ладно, пиши пока, писака, пиши. А я подумаю, как с тобой дальше быть…

Осанистый старик поднялся, крепко опершись на посох, глянул из-под руки на проясняющееся небо, прищурился в сторону реки. И тут же над нею повисла семицветная радуга. Яркое коромысло задорно расцветило мир, точно и не было бурного ливня и свинцовых туч, а лазурное небо всегда оставалось светлым и радостным. Лишь на самом горизонте маячили их обрывки, откуда, как бы огрызаясь и скуля, еще погромыхивал удаляющийся Перун. Старик вышел из беседки, ловко не по годам запрыгнул на упирающийся в берег конец радужного моста и бодро, как давеча по набережной, зашагал вверх. Возвращающиеся из укрытий пешеходы немало подивились диковинному атмосферному миражу: седобородый могучий старец вышагивает по радуге, как по воздушной эстакаде, прямиком в небо, уверенно и твердо, словно хозяин сказочных чертогов, словно сам Бог. Но продолжалось видение недолго. Скоро растаяли и чудо-мост, и старик, а жизнь в городе вернулась в свои пределы.