Баба Урса

Часть 1. Будни потомственной ведьмы

Написано в ответ на оскорбительный для меня рассказ о дуре, понятия не имеющей о магии и необычных способностях, но объявившей себя экстрасенсом и нехило на этом зарабатывающей. Гробится напрочь репутация всех истинных магов. Я просто не могла молчать.

- Вот такая я дурёха уродилась. Меня не просят, а я помогаю, - баба Урса гремит горшками, привычно орудует в печи ухватом. Я, обжигаясь, по капельке тяну душистый свежезаваренный чай. Ноздри щекочут запахи мяты, чабреца, земляники - дальше я определить затрудняюсь, но пью с удовольствием. Хорошо бы подождать, пока чай чуть подстынет и посильнее заварится, но я так продрогла, что выждать хотя бы пару минут у меня уже нет сил. Баба Урса достаёт из буфета небольшой горшочек с затейливой крышкой, ставит передо мной: - На-кось отведай. Этого года медок. Я снимаю крышку с горшочка - и просторная горница тут же наполняется ароматами лета. Запах такой сильный, что даже дыхание забивает. Я захожусь в кашле, прикрывая рот ещё ледяной ладонью. Баба Урса несильно, но уверенно стучит кулачком по моему загривку и наклоняет меня над кружкой с чаем: - Сделай вот ингаляцию. Тут и от кашля травка есть. На вкус довольно противная, но помогает на все сто. Я послушно дышу открытым ртом. Когда кашель утихает, спрашиваю хозяйку: - Баб Урс, а что ты в мёд добавляешь, что он у тебя такой ядрёный? Она с сожалением смотрит на меня: - Как раз наоборот - ничего не добавляю. Просто беру из улья в том виде, в каком его пчёлы произвели. И пчёл в плохие годы ничем, кроме их же мёда, не подкармливаю. Да ещё вода для них прямо на пасеке, специально подведена, чтобы труженицы на её поиск и добычу меньше сил и времени тратили. Пускай лучше производством кормов занимаются. Да ты ешь медок-то, сразу и сил прибавится, и кровь по жилам шустрей побежит, и петь захочется, - она снова начинает греметь посудой. - Сейчас щи да каша упреют, будем обедать. Я зачёрпываю из горшочка мёд - он загустел, даже самая твёрдая металлическая ложка лишь скребёт по янтарной поверхности, оставляя полукруглые волнистые следы. Мёд обжигает нёбо, сладость проникает во все уголки рта, и я с опозданием вспоминаю о своём кариесе. Баба Урса улыбается: - Ты ешь пока. А лучше даже не ешь, а просто положи ложку мёда на корень языка, и пускай он сам по горлышку стекает. А кариесом твоим позже займёмся. С ложкой во рту разговаривать проблематично, и я молчу до самого появления на столе горшочка со щами. Хозяйка разливает щи по тарелкам - их аромат плывёт по комнате, смешиваясь с медовым, но - удивительное дело! - запахи не искажают, а взаимно дополняют друг друга, и мне уже хочется отведать чего-нибудь на основе капусты с мёдом. Рядом ложится большой ломоть домашнего хлеба. Баба Урса разводит в стороны поднятые ладони, устремляет взгляд перед собой: - Боги, Роды, - я поспешно подскакиваю из-за стола, - Ангелы, Архангелы, домовые, огородные, лешие, болотные, луговые, горные, мальчики, девочки, все, кто меня любит, помогает и охраняет, благодарю вас за пищу на моём столе и у моих детей и приглашаю вас отобедать вместе с нами. Да будет так. - Она садится и принимается за еду. Я следую её примеру. Какое-то время мы едим молча, но у меня столько вопросов, что они всё же срываются с языка: - Бабуль, а ты кто по национальности? - Цыганка, - в жёлтых кошачьих глазах загораются насмешливые огоньки. Я невольно бросаю взгляд на копну пышных рыжих волос. - Не смотри так, они крашеные. Как говорит моя дочь, рыжий - это не цвет волос, а состояние души. Однажды я почувствовала потребность выплеснуть наружу чувства, бурлящие в душе. Потом эта потребность трансформировалась в навязчивое желание покрасить волосы в рыжий цвет. Вынашивала это желание целых полгода, пока осуществила. Так что это не с бухты-барахты. Как видишь, желание до сих пор в наличии. Душа по-прежнему горит. - Имя тоже цыганское? А как оно звучит полностью? - Я украдкой нащупываю кнопку диктофона. - Урсула. По-русски - Медведица. Не цыганское, ведьминское. Ладно притворяться-то. А то я не вижу, зачем ты столько по дождю да по ветру тащилась. Хоть и продрогла до мозга костей, а глазами так и шныряешь. - Куда шныряю? - пытаюсь изобразить невинность. Баба Урса машет рукой: - Не ты первая, не ты последняя. Не все, кто сюда забредает, появляются с чистыми помыслами. Скорее даже наоборот. Идут с намерением уличить меня в мошенничестве. Но я никогда никого не обманывала. Кто за чем приходит, с тем и уходит. - А за чем приходят? - Всяко бывает. Кто просто погадать, кто душу смятенну успокоить. Кто совета спросить, кто помощь получить. Но больше праздных любопытных, зачастую ничего о ведьмах не знающих, но с такими предубеждениями, что аж тошно. Я вспоминаю виденную мной на опушке большую, выполненную в стиле русских сказок вывеску: "Владения Бабы Яги", и следующий вопрос срывается сам собой: - А ведьма и баба Яга - это одно и то же? - Не совсем, - чуть улыбается собеседница. - Само слово "Яга" происходит от древнерусского "ягать", то бишь ругать. Так что Баба Яга по большому счёту просто сердитая ворчливая старуха. А ведьма - ведающая, то бишь знающая мать. Это скорее обо мне, чем баба Яга. Хотя случается и мне ругаться. - Потому на опушке такая вывеска? - Да это не моя инициатива, - баба Урса берёт мою тарелку, накладывает в неё дымящуюся кашу, придвигает молоко, масло. - Тут пару лет назад туристы были. Из реконструкторов. Влезли куда не след, один серьёзно пострадал. Собрались уже его в больницу везти, но на меня наткнулись. В общем-то неплохой народ, но чтобы к больному подойти, пришлось им маленько всыпать. Зато потом всей ватагой пришли спрашивать, чем могут меня отблагодарить, - она улыбается, и в глазах загораются бесенятистые огоньки. - Вон сарай козам поставили, изгородь подремонтировали, Дружку конуру отгрохали, что твой дворец. До сих пор наезжают. - Бабуль, ты так интересно говоришь. То как настоящая Баба Яга, а то как профессор в университете. Бабуля довольно кивает головой: - Так я филолог. Двадцать лет школе отдано. Потом коренные перемены на одной шестой части суши, сокращение школ, необходимость кормить собственных детей. Переехали в деревню, завели скотину. Потом я снова оказалась в городе, на заработках. Как водится, сменила порядком контор и профессий, пока себя нашла. На своё счастье и беду встретила человека, перевернувшего всю мою жизнь. Собственно, о том, что я ведьма, я знала с самого раннего детства. Причём наверняка не первая в роду. Но тогда было такое время, что назвать себя ведьмой во всеуслышание означало как минимум загреметь в психушку и принести кучу проблем своим близким. Так что если и были рядом ведьмы, то я этого не знала. И очень долго думала, что таких, как я, в мире единицы. И вдруг встретила его. Она замолкает. Убирает со стола обеденную посуду, накрывает к чаю. Я подхватываюсь помочь, но хозяйка властным жестом усаживает меня обратно. Рядом со строем баночек с различными травами ставит несколько пачек покупного чая - чёрный, зелёный, красный... Себе в кружку насыпает красный и несколько щепоток из разных баночек, жестом приглашая меня к выбору. Я беру жасмин, землянику, лист смородины. Баба Урса добавляет в обе кружки по щепотке из баночки с надписью "денис" (именно так - с маленькой буквы!), в ответ на мой взгляд коротко объясняет: - От кашля.

Я смотрю на её стройную фигуру - именно стройную, а не сухопарую, - и который раз напоминаю себе, что баба Урса давно разменяла седьмой десяток, и она действительно бабка, у неё уже два взрослых внука, не считая кучи младших и совсем крохотных. Со спины выглядит совсем юной, и я, впервые увидев её в лесу, занятую осмотром раненого зайчонка, так и назвала её - девочка. - Здравствуй, девочка! Далеко ли до деревни? Она скосила на меня глаза, и мне стало не по себе от скакнувших в них бесенят. - Здравствуй, тётенька. Километра три будет. Тебе там кто нужен? - Да старушка у вас тут есть, чудненькая. Знахарством занимается, - я уже понимаю, что собеседница по крайней мере моя ровесница, но язык сам выговаривает заготовленные фразы. Она улыбается: - Баба Урса,что ли? - Я киваю. - Так она не в деревне живёт. А тебе что за нужда? - Да вот приворожить бы ко мне одного интересного, - выдаю загодя придуманную легенду. Она внимательно смотрит на меня, странная улыбка трогает её губы. - Ну пойдём. - Аккуратно и бережно, как самое нежное и хрупкое на свете создание, она берёт на руки зайчонка и шагает по едва заметной тропинке. У меня в моей городской куртёнке давно уже зуб на зуб не попадает. Поглощённая заботой о том, как бы не отстать от своей спутницы, я не сразу замечаю, что в лесу потемнело - деревья стали гуще, выше, лиственных пород стало меньше, хвойных, напротив, прибавилось. Зайчонок безпокойно прядёт ушами, но никаких попыток вырваться не предпринимает. Лес расступается неожиданно, открывая просторную поляну. В глубине маячит... избушка на курьих ножках. Натуральная - бревенчатая стена, два небольших оконца в резных наличниках, сбоку входная дверь. На двери вместо ручки массивное железное кольцо в петле. Замка не видно. Резное крыльцо, восемь широких ступенек. За ними в темноте маячат две толстенные птичьи лапы. Солнечные лучи к ним не залетают, натыкаясь на сплошные заросли вокруг избушки в два человеческих роста. Заросли непонятные - там ветка берёзы, там листья дуба, от земли сплошь кусты малины, смородины, чего-то хвойного, а вокруг них сплошная полутораметровая дорожка из опавшей хвои. Перед ней в строгом соответствии со сказкой - высокий плетень с остатками летней растительности, на кольях повыше - глиняные горшки, кувшины, на самом высоком - отбелённый дождём и ветром череп. Проводница прослеживает мой взгляд, улыбается: - Подарок заезжего охотника. Олений. Ещё бы медвежий повесить, но медведи у нас не водятся. Смутная догадка в моей голове наконец оформляется в слова: - Простите, вы - баба Урса? - Ну да,- она улыбается широко и задорно: - Непохоже? - Извините, - лепечу я. - Я вас представляла немного иначе... - Седой, косматой каргой с клюкой и чёрным котом на горбу? Так же, как и все. - И звонко кричит: - Тёма! В окошке появляется круглая усатая рыжая морда. - Открывай! - Морда в окне исчезает, и вскоре входная дверь мягко открывается. - Ну заходи, - приглашает хозяйка и первой легко поднимается на высокое крыльцо. Я как под гипнозом иду следом. Баба Урса быстро проходит сени, а меня останавливает неожиданно появившийся страж - огромный рыжий кот. Садится передо мной, внимательно смотрит в глаза. Словно получив ответы на какие-то свои вопросы, встаёт и медленно обходит вокруг меня. Потом удовлетворённо мурлычет, словно приглашает следовать за ним, и идёт в дом. Я осторожно перешагиваю порог и останавливаюсь, не в силах перевести дух. В комнате стоит густой запах трав, терпкий, даже горьковатый, бьющий в нос так, что дыхание останавливается. Баба Урса, неслышно появившаяся сбоку, насмешливо наблюдает за мной. - Ну как тебе жилище бабы Яги? Непохоже на твои представления? Я наконец выдыхаю. Просторная светлая комната, огромное - не по-северному - окно, массивные скамьи, забитый доверху книжный шкаф. На стенах несколько шкафчиков, старинные часы с гирями в виде еловых шишек на длинных - почти до пола - цепях. На полу пёстрые половички ручной работы. Хотела сказать домотканые, но что-то остановило. Уже потом, присмотревшись, поняла - не тканые, а вязаные крючком из полосок ткани. - Нет, бабуль, - неуверенно выговариваю я. - Внутри, если бы не воздух, ни за что не скажешь. - Я оглядываюсь на окно. - А с улицы окошки маленькие... - Это же другая стена,- хозяйка скрывается за перегородкой. - Ты раздевайся, сейчас согреешься. Вешалка в углу, - выглядывает, смотрит на мои ноги. - Тёма! Принеси тапки гостье! Из боковой двери появляется кот. В зубах он держит пушистый розовый тапок. Аккуратно опускает его у моих ног, тут же скрывается. Вид у него при этом крайне недовольный, но, принеся второй тапок, он гордо вскидывает голову, распушает хвост и уходит с независимым видом. Я, потеряв дар речи, молча переобуваюсь и снимаю куртку. Располагаю всё на вешалке и под ней и лишь потом спрашиваю: - Он у вас тоже из сказки, заколдованный? - Учёный, - откликается баба Урса. - Научить кого угодно можно, если есть желание к обучению. А ты что на вы? Коли сказки знаешь, так должна помнить - там к одному человеку на ты обращаются. Проходи к столу, сейчас тебя греть буду. - Хорошо, баб Урс, - я осторожно присаживаюсь у края стола. Стол массивный, делался основательно, на нём хоть медведя уложи - выдержит. Но от обилия сказочной информации у меня начинает кружиться голова, и я с удивлением обнаруживаю, что стол потихоньку отодвигается от меня. Я кладу на него руку, стол останавливается, но продолжает шевелиться. Мне даже чудится, что он бухтит тихонько и недовольно. - Эээ, да ты совсем расклеилась, - баба Урса ставит на стол закипевший чайник, вновь скрывается за перегородкой. Выносит оттуда несколько баночек, берёт из каждой по щепотке, бросает в кружку, заливает кипятком: - На, полечись. - Протягивает ко мне руку ("левую", - машинально отмечаю я), с минуту держит её у моего лица, как будто хочет ухватить его, потом подходит, начинает делать пассы вокруг головы. В глазах проясняется, стол перестаёт бухтеть. Кружка стоит смирно, за окном всё та же поздняя осень. Я смотрю на ноги - они обуты в пушистые розовые тапки, тёплые и уютные. - Бабуль... а сколько ты за лечение берёшь? - Пей чай, - она опускает руки. - Я не городские дипломированные. Помогаю по велению сердца, а не кармана ради. Было бы лучше, если бы ты тут с лихорадкой свалилась? Она вновь уходит за перегородку, и я вдогонку задаю самый главный вопрос: - А правду говорят, что ты чаще помогаешь тем, кто помощи не просит? И денег за это не берёшь? И что не все рады твоему вмешательству? В дверной проём видно, как баба Урса шурует в печи кочергой, что-то передвигает и лишь потом отвечает: - Вот такая я дурёха уродилась.

Мы пьём чай из летнего разнотравья, вприкуску с душистым свежим хлебом и ароматным вареньем - малиновым, земляничным, тыквенным, абрикосовым. Тут же стоит желе ярко-алого цвета, полупрозрачное, искристое, с мелкими зёрнышками внутри. Его аромат смешивается с другими, и я затрудняюсь определить, из чего оно. - Красная смородина с мёдом, - отвечает бабуля на мой взгляд. - Сырая, просто перетереть и смешать с мёдом. Уникальный продукт. Я зачёрпываю ложку желе - честно сказать, никогда раньше не пробовала не то что чего-то подобного, но вообще чего-либо с красной смородиной. Да и о самой смородине слышала настолько смутно и абстрактно, что сейчас она воспринимается как нечто неземное. Я решительно встряхиваю головой. Хватит с меня неземных сказок! Я приехала с абсолютно конкретной целью, и мне ни в коем случае нельзя поддаться гипнозу странной старухи, совсем не выглядящей старухой, и её дрессированного кота. Где он, кстати? За всё время обеда ни разу не появился в комнате. - Тёма зайчонка лечит, - говорит хозяйка. - Кошки это лучше умеют. - Вы телепатка? - поражённая, я пропускаю совсем уже сказочную суть сообщения. - Твои мысли угадать нетрудно. Всё на лице написано. Да и навык уже порядочный. Сколько тут всяких перебывало. Ты пей чай-то. У меня всяк напиток - зелье. Собственно, зелье в переводе всего лишь отвар из трав и овощей. Из зелени то бишь. - Она снимает крышку очередной вазочки и на мой удивлённый взгляд кивает головой: - Магазинные, куда ж от этого. Самой такую мелюзгу печь некогда. Она умолкает, погрузившись в процедуру чаепития. Я всё же решаюсь задать ещё один вопрос: - Баб Урс, а почему у кота такая кличка? - Тёма? Должно же быть у бабы Яги хоть что-то тёмное, - и она взглядывает на меня так, что спрашивать про кота мне больше не хочется. Голова тяжелеет, глаза сами собой закрываются, и хозяйка встаёт из-за стола: - Иди отдыхай. Там за печкой кровать постелена, а хошь и на печку лезь. Авось сегодня ты всё равно уже никуда не уйдёшь. - Почему? - сонно вскидываюсь я. Бабка тычет пальцем в часы: - Сюда смотри. До деревни тебе час ходу. Пока доберёшься, стемнеет. А последний автобус ушёл, когда ты ещё сюда шла. Я поднимаюсь и молча иду за печь. Там и вправду стоит кровать - широкая, деревянная, с десятком всевозможных подушек и чистой, приятной на ощупь постелью. Я опускаю голову на подушку и тут же проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от звонкого детского возгласа: - Здр-р-равствуй, бабушка Ур-р-рса! - Здравствуй, моё солнышко! - радостно откликается та. - Научился букву "р" выговаривать? - Да! - звенит солнышко. Мужской голос спрашивает: - Кто у тебя? - Заблудшая душа,- отвечает хозяйка. - Сильно не шумите, не разбудить бы. Она суётся в кухню, но мужчина её останавливает: - Не суетись, мы ненадолго. Присядь лучше, поговорим. Урса всё же ставит на стол молоко, печенье. Малыш с восторгом принимается за угощение. Я раздумываю, оскорбиться мне или нет на прозвучавшую характеристику, но внимание привлекает разговор в комнате. - Посмотри. Есть у тебя такая штука? - Это с "Харлея"? - Нет, с "Ижака". - Вроде была. Сейчас пойдём глянем. Заодно моего Громушку посмотришь. Зажигание барахлить стало. - Лады. Что у тебя новенького? - Сейчас. Хозяйка выходит в сени, скоро возвращается. Шуршит снимаемая упаковка, малыш восторженно восклицает: - Ух ты, зайчик! Какой красивый! Мужчина медленно выговаривает: - Глаза совсем человеческие... Опять он? - Он, - неожиданно тихо соглашается баба Урса. - А тут стихи и пара рассказов. - Я дома почитаю, - говорит гость. Снова шуршит упаковка. Все выходят на улицу.

Вернувшись, хозяйка вновь начинает греметь на кухне. И чудится мне в звоне посуды что-то грустно-задумчивое, словно вспомнили ложки-кастрюли своё неведомое прошлое, когда были они ещё не ложками и кастрюлями, а чем-то большим и значимым. Я удивлённо открываю глаза. Снилось мне или впрямь такое придумала? Или, что ещё невероятней, услышала? В звоне кастрюль тоску по прошлой жизни? Неодушевлённой вещи? Сна как не бывало. Я решительно поднимаюсь, нащупываю тапки и иду в кухню. В доме темно, я иду по лучу света, падающему из-за занавески, закрывающей дверной проём. Баба Яга орудует в печи длинной кочергой, на лице её играют отблески огня, но меня останавливает не это. Днём на столе я видела массивный трёхрожковый подсвечник и как-то не задумалась над тем, есть ли в доме другое освещение. Сейчас же в глаза бросилось именно это: блики на лице от печки, но кухня освещена полностью! Совсем не светом очага... Я поднимаю голову - с потолка свисает обычная электрическая лампочка, причём довольно яркая. - Что уставилась? - хмыкает Урса. - Лампочки не видела? Я не сразу, медленно вспоминая слова, выговариваю: - Видела... не в лесу... Хозяйка вздыхает: - Прогресс, туды его... С другой стороны, всё же удобно. Мне света много надо. Все дела при свете. В доме вкусно пахнет свежеиспечённым хлебом, мятой и чем-то ещё. (Позже, обнаружив этот запах на столе, я узнала, что это, оказывается, сушёные грибы. В городе у грибов запах и вкус совсем не такие...) Я нерешительно спрашиваю: - А где тут туалет? - заранее замирая в ужасе от необходимости идти ночью в чужой холодный лес. Баба Урса вновь окликает кота: - Тёма! Проводи гостью в туалет. Кот выводит меня из дома в крытую галерею, проходит в дальний конец и останавливается у двери с изображением розовощёкого малыша на горшке. За дверью - обычный унитаз, бачок, ведро для мусора. И ещё столько свободного места, что запросто разместится второй набор названного интерьера. А на двери - гобелен. Валькирия, оплакивающая убитого воина. Где-то я эту картину видела... На стенах висят вышивки, рисунки, панно, фотографии... Сюжеты разные, но у большинства персонажей - очень похожие глаза. Вернувшись в дом, сразу спрашиваю: - Баб Урс, а почему у тебя выставка не в доме, а в туалете? Или унитаз тоже экспонат? - Почему нет? - она пожимает плечами, пропуская сарказм мимо ушей. - Сколько мы там времени проводим, почему бы не полюбоваться на красоту? Давай за стол, поужинаем, потом к делам приступим. На столе вновь появляются дымящиеся горшки, посуда. Тарелки широкие, с перегородками. Я не успеваю ничего спросить - в комнату вплывает противень с горячим. Рядом выстраиваются вперемежку покупные и домашние приправы и соусы: сметана, майонез, уксус, растительное масло, кетчуп, аджика, тартар, болоньезе, хреновина, горчица, жареный лук, какой-то невиданный соус из варёных яиц и солёных огурцов... Я невольно хмыкаю: - Ещё красной икры не хватает. - Жирновато на ночь будет,- ответствует хозяйка, продолжая выставлять плошки с яствами. Я не знаю, на что реагировать - на реплику или на количество всё прибывающей еды. Вдруг мозг озаряет догадка, от которой мне становится не по себе. - Баб Урс... Или ждёшь кого? - Ага. Демона с четырьмя крыльями и двумя рогами, - ровно отвечает она. От её невозмутимости мне становится ещё страшнее. А она встаёт, поднимает руки с открытыми ладонями: - Боги, Роды, Ангелы, Архангелы... Я стою молча, но в конце машинально повторяю: - Да будет так. Ужин проходит в полной тишине. Баба Урса выглядит спокойной, но в воздухе чувствуется напряжение. Мне отчего-то неловко, как будто я вторглась незваной-нежданной в чужой мир и копаюсь в чужом белье. Стоп! Какое бельё? Ну приехала я к бабке, слух о которой уже несколько раз обошёл Землю. К ней много кто едет, и никого она не гонит. Платы не требует, но благодарных клиентов хватает. Иначе откуда бы такие городские изыски в глухом лесу, куда не всяк и зайти решится? Но чувство неловкости не проходит. Мне кажется, что я уже слышу хлопанье крыльев долгожданного демона, зловещий хохот. Хозяйка же никак на это не реагирует, и я наконец решаюсь нарушить тишину. - Баб Урс... а ты всех вот так кормишь? Тут же еды на шестерых. - На десятерых, - поправляет отрешённо. - Это на ночь, мало ли кто забрести может. Да тут на самом деле одни приправы, их без ничего особо не поешь. - Она подвигает мне кувшин с морсом, сама начинает убирать со стола. Какое-то время возится в кухне, потом ныряет в угол у печи, выносит оттуда небольшой прибор, охапку шерсти, завязанную в ткань. Собирает конструкцию и начинает вытягивать шерсть в длинную нить, наматывая её на небольшой стержень. (Веретено - вспоминаю я). Мельком взглянув на меня, спрашивает: - Ты что, никогда раньше прялки не видела? Какая прялка, я о процессе получения нитей понятия не имела! Но вслух говорю совсем другое: - А не страшно тут одной жить? - Тут же вспоминаю огромные комнаты в сенях, просторную комнату в доме - и два окошка с улицы в избушке на курьих ножках. - А как так может быть - снаружи избушка малюсенькая, а внутри так просторно? Вместо ответа ведьма задумчиво запевает:

Есть на Волге утёс, Диким мохом оброс...

Резко обрывает песню и бросает взгляд на меня. Ну да, конечно. Дома просто не видно в зарослях. Множество разноцветных кусочков полученной информации вдруг складываются в голове в законченную картину. Я нерешительно задаю следующий вопрос: - Баб Урс... его звали Тёма? Того человека? Хозяйка снова коротко взглядывает на меня. Через какое-то время опускает веретено: - Ну что, девонька, привораживать будем? Или скелеты в шкафу искать? Я не нахожусь с ответом. Выждав минуту, она снова начинает прясть. Негромко, размеренно, словно читая заклинание, говорит: - Не надо тебе ворожить. Не за этим пришла. Да если бы и за этим, я бы не стала делать. Нельзя лезть магией в любовь. Любовь сама есть сильнейшая магия. Сильнее любви ничего ещё не придумали и вряд ли когда придумают. Любовь от смерти спасает. Пулю отводит, под водой дышать помогает, в холод согревает, в пропасти крыльями закрывает. Нельзя лезть магией в любовь. Она замолкает. Из закутка появляется кот, за ним, настороженно водя ушами, тихо-тихо, как мышка, крадётся зайчонок. Подойдя к хозяйке, кот ложится, прижимаясь к ногам. Зайчонок устраивается с другой стороны. Какое-то время тишину нарушает лишь ровный шум работающей прялки. Веретено в ловких руках кружится в замысловатом танце, то поднимаясь почти до самой охапки шерсти (кудели - объяснила пряха), то вновь стремительно падает вниз, неуловимо и неуклонно увеличиваясь в размерах. Неожиданно нить обрывается. Пряха спокойно закручивает конец руками, какое-то время любуется растолстевшим, как бочка, веретеном и обращается ко мне: - Ну что, интересно? Хочешь поучаствовать? - А что надо делать? - я вдруг робею. - Подержать веретено. Поставь руки вот так, - показывает хозяйка и кладёт на подставленную опору концы веретена. Я заворожённо смотрю, как пряха из ничего сворачивает клубочек и начинает мотать. Веретено норовит выпрыгнуть из моих рук, я закрываю ладони, и оно тычется в пальцы, как слепой котёнок. Мелькает нить, клубочек быстро увеличивается в ловких руках. И вдруг веретено замедляет вращение и останавливается. Нить закончилась. В руках у ведьмы аккуратный - виток к витку - клубочек подозрительно правильной формы. "Как в магазине", - подумалось мне. Баба Урса кладёт клубочек на стол рядом со мной: - Это тебе. Если в дело не приспособишь, пускай просто где-нибудь на глазах будет. Это твоя оставшаяся судьба. Как жить будешь - такова и нить будет. Будешь жить по совести - будет нить ровная да красивая. Душой покривишь - и нить залохматится, запутается, даже если никто клубок трогать не будет. - Сказка, - почти шепчу я. - Сказка, - соглашается пряха. - Но ты ведь знаешь - в ней намёк. Часы бьют полночь. Я вздрагиваю, а баба Урса уносит прялку на место. - Всё, девонька. Спать надо.

Я ворочаюсь в ещё недавно уютной постели. Спать совсем не хочется, глаза ни в какую не хотят закрываться. Таращусь в кромешную тьму, но, конечно, ничего не вижу. Опускаю руку и нащупываю в сумке клубочек. Ниточки тонкие, ровные, слегка колючие на ощупь. Невольно вспоминаются давным-давно - в необозримом прошлом - слышанные от своих бабушек сказки про Бабу Ягу. Невообразимо страшная снаружи, в конечном итоге она оказывается милой и доброжелательной старухой, неизменно помогающей и словом, и делом каждому, кто забредёт в её владения. Руке с клубочком становится жарко. Ведь это не просто моток ниток... Баба Урса, она же местная Баба Яга, дала мне путеводный клубочек... Мне становится стыдно. Редакционное задание кажется злым и жестоким, а сама я - безсовестной невеждой. Я вспоминаю её рассказы о пчёлах и козах, вкус и аромат молока и мёда. Уж в них точно не было никакого колдовства. А вот труда - никакому горожанину и не снилось... Будущая статья выстраивается в голове чётко и стройно. На душе становится необычайно легко, и я тут же засыпаю спокойным счастливым сном младенца.

Глава 2. Юбилей

Солнце печёт немилосердно. Пятый час дня, самая жара. В небо невозможно глаза поднять – их слепит огромный сверкающий диск, висящий прямо над головой. Воздух сухой до такой степени, что язык во рту едва не трескается, как дно бывшего Аральского моря, откуда я только что прилетела.

Спасительной прохлады метро хватает ненадолго – десять минут ходьбы до редакции отнимают у организма последние капли влаги. В холл редакции я заползаю пустым коконом, оставшимся после вылета бабочки. У окна о чём-то шушукается молодёжь – недавние выпускники журфака Юля и Вася. Батюшки, у них ещё хватает сил друг дружке глазки строить. Ползу мимо них в приёмную, здороваюсь с секретаршей Надей и киваю на кабинет Главного – у себя? - Заходи, - кивает в ответ Надя. – Ждёт. Если ждёт, то ни сообщать обо мне, ни стучать в дверь не надо. Пять минут уже на меня через веб-камеру любуется. Едва приоткрыв довольно тяжёлую дверь, слышу: - Заходи, заходи, мученица наша! Присаживайся и рассказывай! Вот за что люблю своего Главного – за его простоту. Нет, он, конечно, панибратства не терпит и сам не допускает, но к нему, если очень срочно, можно зайти даже на совещание, и он найдёт полминуты времени, чтобы хотя бы выслушать, практически не отрываясь от основного занятия. Место главного редактора занимает абсолютно по праву - он замечательный администратор, а в журналистике я не знаю мастера лучше него. Посылая меня на юг, он подробно объяснил, почему выбор пал на меня, хотя я панически боюсь летать, чуть ли не умолял меня согласиться на эту командировку, хотя имеет полное право приказать. И я полетела, понимая, что иначе никак нельзя. О том, что я пережила во время перелётов туда и обратно, можно рассказывать едва ли не дольше, чем длились сами перелёты. И теперь, явившись к нему в виде высохшей шкурки от мандарина, я являюсь немым укором его производственной совести. Поэтому я прохожу поближе к начальнику и плюхаюсь на отодвинутый стул, тут же растекаясь по нему безформенной массой. Главный несколько минут молчит, потом всё же негромко напоминает: - Дана, время. У меня даже вздохнуть нет сил, и я уже собираюсь укоризненно посмотреть на начальника, но вдруг с удивлением обнаруживаю, что завалилась к нему прямо с рюкзаком и бутылкой кваса в руке, купленной ещё в аэропорту. Какое-то время тупо смотрю на неё, потом ставлю её прямо на пол и снимаю наконец рюкзак, мешавший мне сидеть. Спина сразу сама выпрямляется, плечи поднимаются, в глазах светлеет. Я достаю из рюкзака флэшку с отчётом о командировке, подаю Главному. Он ставит её в компьютер, молча просматривает отснятое, потом резюмирует: - Годится. Делай из этого статью в ближайший номер. К утру сдашь? – Я киваю. – Вот и ладушки. Потом тебе сутки отдыха, а послезавтра поедешь на север. Я вскидываю взгляд – не шутит? Я за сутки успею только выспаться и привести себя в более-менее приличный вид, а ещё надо столько своих дел переделать… Но обычно Главный такими вещами не шутит. Серьёзен и сейчас. - Игорь Севостьянович… - Надо, Дана. Больше некому. Молодых посылать не хочу, слишком уж необычная личность выступает. Тебе надо взять у неё интервью, сделать несколько снимков, ну не мне тебя учить. - У нас по презентациям Антон бегает, - пытаюсь я отбояриться. Но Главный машет рукой: - Антон с тобой поедет. Только он на художественную выставку, а ты к писательнице. Говорят, очень неожиданно пишет. Я обречённо спрашиваю: - Где и когда? - В городе на Неве, - Главный с заметным облегчением переводит дух и достаёт из стола небольшую книгу. – Вот почитай на досуге. Сегодня по пути купил. Автор по случаю юбилея представляет новую книгу, будет презентация, встреча с читателями, ну как водится, продажа книг тут же, после всего фуршет. Все подробности у Нади. Ферштейн?*1 - Ферштейн, - вздыхаю я. – Ну пойду? - Иди, - разрешает Главный. – Возьми ключ от Антона и приступай к статье. Я собираю своё имущество, закидываю рюкзак на одно плечо и выхожу из кабинета. В приёмной получаю у Нади ключ и машу рукой в ответ на её попытку выдать мне те самые подробности. Билет мне купит редакция, остальное и завтра успею. Спрашиваю только: - Надеюсь, в Питер не самолётом? - Нет, - улыбается Надя. – Поездом. Поспать успеешь. Антоном с лёгкой руки сослуживца у нас называется комната отдыха, появившаяся в незапамятные уже времена прошлой эпохи, когда повсеместно на производстве стали создавать комнаты психологической разгрузки. Эпоха закончилась, а комнаты остались, в просторечии лишь утратившие своё длиннющее название и с той поры именуемые просто комнатами отдыха. Поначалу в нашей комнате, как водится, стояли диваны, кресла, лежали горы подушек – действительно исключительно для отдыха. Но после слияния двух изданий сотрудников оказалось больше, чем столов в кабинетах – и молодой, недавно пришедший в редакцию Антон повадился работать в комнате отдыха. Его пытались поругивать, но другого места для работы не нашли, и он писал там почти полгода, положив на колени лист фанеры и присоединив к диктофону наушники. На него глядя, в комнату отдыха потянулись и другие, говоря при этом обычно: - Пойду к Антону покалякаю. Фраза стала крылатой, её стали говорить каждый раз, направляясь в комнату отдыха. Потом для Антона нашлось место в общем кабинете, он стал работать, как и все, за нормальным столом, а комната так и осталась с личным именем. И сейчас я направляюсь именно туда – в благодатную прохладу кондиционера, обволакивающую нежность мягкого ковра, по которому принято ходить босиком, давая отдых уставшим ногам. Бросаю у входа рюкзак, иду в туалет – совесть не позволяет ступать на ковёр запылёнными ногами. Мою их прямо в раковине, умываюсь, ополаскиваю шею и руки до самых плеч. Тело отзывается благодарностью, а когда я откидываюсь в кресле, вовсе наполняется блаженством. Несколько минут сижу с закрытыми глазами, потом берусь за работу. Пару лет назад в Антоне поставили несколько столиков, позволяющих работать, сидя в уютном низком кресле. Статья складывается быстро, и я за время работы не единожды вспоминаю Главного, повелевшего поставить здесь эти столики. Утром, придя в редакцию сдавать статью, сталкиваюсь в приёмной с тем самым Антоном. Надя инструктирует его по поводу предстоящей командировки, распечатывает документы, подаёт Тохе на подпись. Я слушаю безучастно, но ухо вдруг цепляет необычное имя. - Урсула Медведева? Художница? Что за птица? Надя пожимает плечами: - Очередной самородок из глубинки. Выставка в рамках проекта «Таланты земли русской». Подписал? – обращается к Антону. – Иди в кассу за командировочными. Дана, подходи за инструктажем. Я читаю имя своего объекта – Велга Земляникина, писательница. Как, однако, суматошно я живу. Главный сказал, эта Велга представляет очередную, то есть уже не первую книгу. А я её даже понаслышке не знаю. Надо будет хоть одним глазком заглянуть в её книгу, какое-то представление о ней составить. Да и вообще хоть что-то прочитать, а то я уже и не помню, когда в последний раз брала книгу в руки. Оформляю командировку, сдаю статью и мчусь домой – там меня ждёт моя личная жизнь, и я не намерена от неё отказываться. По пути забегаю в магазин, набираю продуктов на неделю. В объёмистую двухведёрную сумку на колёсах всё не умещается, в руке оказывается ещё и увесистый пакет, который, впрочем, я тащу без особого ропота. Мама у меня старенькая, если и выйдет из дома, то лишь за хлебом и пакетом молока. Остальное я стараюсь покупать загодя, чтобы ей не приходилось таскать тяжести. Просить же помочь Ярослава безполезно – когда он работает, его из-за компьютера не вытащишь. А работает он не столько ради заработка, сколько ради общения с компьютером. Пару раз я ловила его за игрой, но смолчала – в конце концов, не всё же время ему математикой заниматься. Но сегодня я его от компьютера оторву, да он и сам особо возражать не будет. Мы не виделись целую неделю, а завтра у меня снова командировка. Дома меня ждёт сюрприз – место у компьютера пустует. Обычно в это время муж уже по уши в своих цифрах. В душу коварной змейкой закрадывается мысль: а ведь я совсем не знаю, чем он занимается, пока я мотаюсь по командировкам. Мама в наши отношения абсолютно не вмешивается, больше занимаясь уже почти взрослыми внуками. Но я всё же заглядываю к ней: - Мамуль, а где Ярослав? - Ушёл покупать какой-то диск к компьютеру. Старый сломался. Я облегчённо вздыхаю и иду разбирать покупки. Ярослав появляется, когда на столе у плиты уже стоит-остывает кастрюля со свежесваренными щами, а на плите, дразня обоняние неповторимым ароматом, шипят котлеты. Ещё на двух конфорках поспевают блины, и я не спеша орудую лопаткой и половником. Мама толчёт подоспевшую картошку, перемешивает её с маслом, готовит чай. Ярослав с довольным видом подходит ко мне, обнимает – я поворачиваю голову, целую его, на миг прижимаюсь головой к его плечу, и он подходит поздороваться с мамой. С удовольствием инспектирует плоды нашей деятельности и подмигивает мне: - А что я принёс. Тебе должно понравиться. Ненадолго скрывается и приносит в кухню небольшую картину. На ней медведица в русском сарафане с огненно-рыжей шевелюрой, не нарисованной, а сделанной из кудрявых ниток, заплетённых в косу с красной лентой. На шее белое ожерелье. Я приглядываюсь – настоящие жемчужины. Не жалко же человеку такое на картину цеплять. А если оторвутся? Медведица чем-то напоминает мне Богородицу – только вместо младенца держит на руках зайца почему-то голубого цвета, прижимая его к себе так, словно боится потерять. Заяц тоже приник к ней, как к самому родному существу на свете. Я спотыкаюсь на его глазах. Где я их видела? Во рту почему-то пересыхает, я сглатываю и хрипло спрашиваю мужа: - Откуда это? - Да забрёл нечаянно в магазин, где конфискатом торгуют. Цена бросовая, но в аннотации пометка: вывозу из России не подлежит. В правом нижнем углу, где обычно стоит подпись автора, на изумрудной зелени светлыми травинками красуется слово УМ. Поворачиваю картину тыльной стороной – там коричневой краской чёткими печатными буквами написано: "Урсула Медведева. Автопортрет с братом". И две даты, похожие на даты рождения и смерти. Мда. Самородок с того света. Поздновато спохватились. И вдруг хватаю уже отложенную картину и снова читаю надпись. Какое рождение, какая смерть? Обе даты в пределах одного года. Скорее даты работы над картиной. Мама допекает блины, снимает со сковороды готовые котлеты. Мои мысли весь обед крутятся вокруг картины, и я наконец вспоминаю, где видела глаза этого зайца. В дремучем лесу, в избушке на курьих ножках, в туалете с городскими удобствами, совмещённом с художественной выставкой. Когда была в гостях у тамошней Бабы Яги по имени Урса. Урсула. Точно. Почти на всех её картинах у персонажей именно такие глаза. - Повезло же Антону,- говорю я вслух. – С бабой Урсой познакомится. - С какой бабой? – переспрашивает муж. - Помнишь, два года назад у меня была командировка к бабе Яге? – он кивает. – Послезавтра в Питере открывается выставка её картин. Судя по этой,- киваю на автопортрет,- она действительно самородок. Ярослав поворачивается и внимательно смотрит на картину. В его лице явственно читается: - Какой же я молодец! Такую ценность задарма отхватил! Я подхожу к полке и беру в руку клубочек шерстяных ниток, подаренный мне бабой Урсой с напутствием жить по совести. Два года прошло, а клубочек до сих пор излучает тепло, как будто внутри него спрятана маленькая печка. Надо будет узнать у Антохи адрес и выкроить время для похода на выставку.

Утро начинается с будильника. Я привычно нахожу кнопку выключения и поворачиваюсь к мужу. Сейчас сработает второй будильник, и тогда хочешь – не хочешь надо вставать. Но тут я вспоминаю, что у меня ещё не собраны вещи, и поневоле встаю, не дожидаясь будильника. Вытряхиваю рюкзак в кресло, привычно сортирую содержимое. Грязные вещи в стирку, взять с собой чистые. Поколебавшись, укладываю в рюкзак платье и туфли на шпильках. Ключи, деньги, документы, расчёска, зеркальце, ручки, флэшка, телефон, диктофон, записная книжка, фотоаппарат – в сумку через плечо. Баночка мёда, тщательно увязанная в полиэтиленовый пакет, хлеб, соль, вода – дорожный паёк по совету подруги-автостопщицы. В кресле остаётся книга, вручённая мне Главным. Ладно, в пути полистаю. Сую книгу в рюкзак и иду в ванну. Через час надо выходить из дома, чтобы успеть на поезд.

Час пролетает очень быстро. Чмокаю спящего мужа, по обыкновению рано вставшую маму, заглядываю к детям. Всё. Пора.

У вагона сталкиваюсь с Антоном. Ах да, мы же вместе едем. В пути я рассказываю Тохе о картине, принесённой Ярославом. - Тоха, ты себе представить не можешь, что это за картина. Она как будто живая. А познакомишься с автором, сам обалдеешь. Я тебе так завидую. Это удивительная личность. Тоха недоверчиво хмыкает: - А ты откуда знаешь? - Я о ней писала два года назад. Помнишь мой путеводный клубочек? Это же она мне подарила. - Помнится, тогда ты рассказывала о ней с круглыми от ужаса глазами, - поддевает Антон. Я отмахиваюсь: - Обычный страх обывателя перед неизведанным и непонятным. Я к моменту выхода статьи уже многое о ней поняла. А за два года информация в мозгу переработалась и улеглась стройной системой. - Тебе бы математику психологии преподавать, - Антон потягивается, с удовольствием зевает. Понятно, сейчас дрыхнуть завалится. С таким жутким храпом, что слушать невозможно. Я огрызаюсь: - Высшую алгебру. - Ладно, ладно, не злись, - примиряюще улыбается Тоха и в самом деле забирается в постель. Я решаю пройтись в ресторан, где и застреваю до самого вечера, глядя в окно. В Петербург поезд прибывает довольно поздно. Мы едем в гостиницу, устраиваемся, и на этом день заканчивается. Все дела завтра.

Утром Антон уносится раньше, чем я успеваю проснуться. Чёрт, адрес выставки так и не узнала. Ладно, выставка штука многодневная. Авось успею. Презентация Земляникиной совсем близко от гостиницы, можно заодно и прогуляться, в кои-то веки увидеть наконец легендарный город. Я беру свою сумку и выхожу на улицу. Чёрт, погуляла. Жара ненамного слабее, чем в Москве, я совсем об этом забыла и не взяла с собой ничего на голову. Парадное платье моментально прилипло к телу, отвыкшие от шпилек ноги сразу заболели. Сколько же идти до этой презентации? Когда я, мокрая, как мышь, появляюсь в фойе величественного здания, предоставленное знаменитой, получается, писательнице, первое, что бросается мне в глаза, - это большая картина прямо напротив входа, изображающая медведицу с пушистой рыжей косой и теремком в руках, из окон которого выглядывают все его обитатели. Ничего себе! Я мысленно восхищаюсь Урсулой. Вот это вариантик детской сказки! Всего лишь заменить медведя медведицей – и финал получился совсем другой! Ну Урса, ну самородок! Мимо картины чуть не бегом проносится Антон, я его и окликнуть не успела. Значит, моя презентация и Антохина выставка проходят по одному и тому же адресу. Прогадал Главный. Кто-то плохо сработал. Сюда запросто можно было направить одного человека. Но теперь мы оба уже здесь, и Антон, судя по всему, уже зарегистрировался. Немного повертев головой, я иду туда, откуда он появился. В фойе, превращённом в выставочный зал, народу немного – официальное открытие только через час, презентация и вовсе ближе к вечеру. Удивляет практическое отсутствие прессы – пять-шесть изданий, представленных двумя операторами и полдесятком юных внештатников, прессой никак не назовёшь. Быстро зарегистрировавшись, иду искать Урсулу. Авось Велга так рано всё равно не явится. Картины висят везде – даже на лестницах. Я останавливаюсь как вкопанная на самой верхней ступеньке. С картины смотрит на меня рыжий кот. Знакомые глаза глядят почему-то так грустно, что у меня аж в носу защипало. Подпись короче не придумаешь: «Тёма». Я вспоминаю рыжего хозяина лесной избушки – это его портрет, вне всяких сомнений. Почему же взгляд такой грустный? - Тёма, Тёма. Что с тобой стряслось? – я нечаянно выговариваю это вслух и вдруг из-за плеча слышу ответ: - Пропал он. Вроде и не болел. Только грустил всю зиму. А по весне ушёл и не вернулся. Я оборачиваюсь – рядом стоит баба Урса собственной персоной. Как будто и не было двух лет после нашей встречи. Фигура стройная, платье строгое сидит безупречно, рыжая шевелюра огнём горит. На правой руке чёрная кружевная митенка выше локтя. Глаза точь-в-точь как у Тёмы на картине – полны неизбывной тоски, аж глядеть страшно. - Может, он кошку нашёл? – лепечу я, осознавая, что несу полную чушь. Урса качает головой: - Кошек у него круглый год хоровод. Но надолго из дома никогда не уходил. А в этот раз до сих пор не вернулся. Я не знаю, что ответить. Взгляд цепляется за митенку: - Это траур, да? - В общем, да,- Урса машет рукой, как будто закрывая тему. – Ну здравствуй, что ли. Я резко поворачиваюсь к ней: - Здравствуй, баб Урс… ты меня узнала? - Что ж не узнать. Чай, не ребёнок, за два года не шибко переменилась. - Баб Урс… но к тебе же столько народу приезжает… И ты всех помнишь? - Не всех. Тех, кто что-то понял после визита ко мне. Таких не так уж и много. Я не нахожу что сказать. Та давняя поездка действительно кардинально изменила мою жизнь, но кто я в жизни Урсы, чтобы она меня помнила? Снизу подлетает запыхавшийся Антон: - Доброе утро! Дан, я могу украсть твою собеседницу? Я поворачиваюсь к Урсуле: - Баб Урс, познакомься, это Антон, мой коллега. Аккредитован на твою выставку от нашего журнала. Баба Урса изучающе смотрит на Тоху, кивает ему головой. Он молитвенно складывает руки: - Урсула, я могу попросить об одном великом одолжении для себя? Урса хмыкает, выжидающе смотрит на Тоху. - Пожалуйста, уделите мне время до открытия выставки. У меня очень много дел сегодня. В глазах Урсы проскакивают знакомые бесенятистые огоньки. Она отворачивает верх митенки – под ней обнаруживаются массивные золотые часы на широком мужском браслете. - До открытия полчаса. В вашем распоряжении двадцать минут. Тоха расцветает, галантно подставляет Урсе локоть – она милостиво его принимает, - и чопорная дама в трауре под руку с разбитным неформалом в джинсах и кроссовках быстро удаляются за ближайшую открытую дверь. Я же решаю повнимательнее осмотреть выставку, коль уж судьба сама привела меня сюда. Стена у лестницы вся отдана котам – белым, серым, рыжим, чёрным, голубым, даже зелёным. У всех похожие глаза, совсем чуть-чуть отличающиеся взглядами – то серьёзными, то настороженными, то напуганными, абсолютно не вяжущимися с неизменной улыбкой. Над самыми нижними ступенями – какой-то гибрид кота и крокодила, с дьявольской чеширской улыбочкой и всё теми же огромными тоскующими глазами. Мне вдруг приходит в голову посмотреть на глаза медведицы, держащей теремок. Но к ней не протолкнуться – уже началась церемония открытия персональной выставки художницы Урсулы Медведевой. И я остаюсь стоять на нижней ступеньке царственной лестницы, окружённая разноцветными смеющимися котами и чеширскими крокодилами. Урсулы с Антоном не видно – неужели вместе задерживаются? Я чувствую вдруг довольно болезненный укол ревности. Конечно, Антона в женском обществе я никогда не заменю, да и баба Урса тоже имеет право пошептаться с молодым интересным. Но открыла её я, и здесь, на выставке, даже нашла пару знакомых картин из её экспозиции в туалете. И она меня, выходит, помнила больше, чем я её. Но Антон так безпардонно выкрал бабулю из-под самого моего носа, что я даже почувствовала себя маленькой резко осиротевшей девочкой. Ну о чём они могут так долго говорить? Давайте уже расходитесь, мне надо подойти к медведице, перед которой, мысленно зевая и сморкаясь, распинается очередной оратор. Стоп, а почему я сейчас подойти не могу? Я же корреспондент, да ещё и с аккредитацией! Ну и пусть это не моё задание, подсуну Тохе свои впечатления как посетительница выставки, почему бы и нет? А там, если нам не ограничат объёмы, можно будет и встречу давних знакомых наваять. Я достаю диктофон и начинаю протискиваться поближе к выступающим. Однако людей собралось для таких мероприятий немало. Ох, непростая ты ведьма, Урсула, ох, непростая… Протиснувшись в первый ряд, протягиваю вперёд диктофон и скашиваю взгляд на картину. Нет, у медведицы глаза другие. Ну да, это же сама Урса. Из портретного сходства только рыжая коса. Явно художница здесь к портретному сходству не стремилась. Да и в других картинах тоже. Пожалуй, это её вообще не занимает. Кроме единственной детали – глаз, таких необычных, что запоминаются сильнее, чем даже неповторимый почерк художницы. Где же она сама? - Благодарю всех, кто пришёл на мою выставку. Всё, что вы здесь увидите, писалось не для показа, а по велению души. Но так вот получилось, что мои работы стали известны, приобрели своих почитателей, и я не считаю возможным прятать свои детища от тех, кто хочет их увидеть. Так что добро пожаловать в мир моих грёз! Под аплодисменты впереди зрителей засуетились фотографы. Урса с лёгкой улыбкой кивает что-то говорящему ей низенькому лысому куратору, а глаза безпокойно бегают по сторонам. Кого-то ищет? Или боится? Здесь, в городе, среди людей? За сотни километров от своего леса? Я вдруг задумалась: а что, в сущности, я о ней знаю? Здесь, вдали от леса, она совсем не кажется страшной, таинственной, даже вроде выглядит не такой уверенной, как при нашей первой встрече. Решаю тоже поснимать, пока она стоит у своей картины – да какой! Все эти коты и зайцы ни в какое сравнение не идут с медведицей. Тут же вспоминается картина, принесённая Ярославом – надо будет спросить о ней Урсу. Очередь жаждущих пообщаться с художницей наконец иссякла, и я подхожу поближе. - Урсула, улыбнитесь, вас снимает скрытая камера! – сбоку налетает Антон, и мы обе невольно улыбаемся и оглядываемся на него. Надо будет выпросить у Тохи этот кадр. Вряд ли я сама сумею организовать такую улыбку на этом сдержанном на эмоции лице. Антон весело балагурит, Урса широко улыбается, собирая морщинки вокруг прижмуренных глаз. Я впервые вижу лицо Урсы так близко, но оно не удивляет меня. Моё внимание привлекают глаза. Что в них есть такого, что они так притягивают моё внимание? К нам подходит группа посетителей, просят Урсу провести экскурсию. Она согласно кивает, и тут же звучит вопрос: - Скажите пожалуйста, почему вы рисуете в таком лубочном стиле? Я вскидываюсь, Антон напрягается, а Урса и ухом не ведёт. Моментально найдя спросившего за спинами товарищей, ловит его взгляд и спокойно отвечает: - Я вообще не рисую. Я выражаю свои мысли и чувства так, как того просит моя душа. И вы совсем не обязаны это понимать. Я мысленно восхищаюсь ответом. Ну бабка, ну личность! Притух не только спросивший, но и вся группа, изначально явно излучавшая намерение поизгаляться над старушкой. Затянувшуюся паузу прерывает Антон: - А как Вы пришли к такому способу самовыражения? - Никогда не верьте тому, кто скажет, что не любит и не понимает рисование, - отвечает Урса. – Просто кому-то им заниматься некогда, кому-то лень, а кого-то и отучили. А в раннем детстве рисовать любят и умеют все. И когда хочется выразить свои чувства, даже неосознанно все хватаются за карандаш или ручку и начинают рисовать штрихи, волны, фигурки – да-да, это тоже рисование, в плане самовыражения не менее ценное, чем картины маститых художников. Именно поэтому в мире так ценится «Чёрный квадрат» Малевича. Хотя лично я эту картину не понимаю и художественной ценности в ней не вижу. Но это моё личное мнение, - Урса насмешливо хмыкает, и какое-то мгновение я вижу перед собой ведьму из осеннего леса, с бесенятами в жёлтых кошачьих глазах, - какой я впервые увидела Урсулу. Но бесенята вмиг исчезают, Урса вновь становится серьёзной, и экскурсия продолжается. Группа переходит к следующей картине, Антон, как верный паж, следует за художницей, поминутно щёлкая затвором. Интересно, какой объём ему заказан? Просто фоторепортаж или полноценная статья? Сколько кадров ему понадобится? Надо бы остальные у него выпросить. После экскурсии Урса смотрит на часы и идёт на второй этаж – там идут последние приготовления к презентации Велги Земляникиной. В холле вовсю шумит распродажа её книг, и я подхожу к столикам, беру в руки уже знакомый томик. За два дня даже пролистать его не удосужилась, хоть сейчас посмотреть. Открываю обложку и теряю дар речи. На титульном листе книги собственной персоной сидит… баба Урса. Смотрит спокойно, чуть насмешливо, как будто подсмеивается над потугами своих недругов. У меня в мозгу начинает стучать молоточек. В памяти всплывает давний разговор в избушке на курьих ножках: - Какие у тебя новости? - Сейчас покажу. Вот. - Ух ты, зайчик! - Глаза совсем человеческие. Опять он? - Он. А тут стихи и пара рассказов.

Мимо проходит Урса с группой рабочих, что-то объясняя на ходу. Я широко открытыми глазами смотрю ей вслед. Чем я думала?! Ведь можно было понять ещё тогда, о чём речь! А я на этом разговоре вообще не остановилась. Приехала в город, написала оду труженице из леса и забыла о ней. А ведь это не всё, что я тогда узнала об Урсе. Было что-то ещё, ускользнувшее от моего внимания. Что же? Ну Урса, ну самородок… И сказать-то некому. Антон куда-то исчез сразу после экскурсии, Урса занялась своими хлопотами, и я осталась одна посреди зала. Ну что ж. Отхожу к дивану, стоящему посреди фойе, и открываю книгу Велги Земляникиной. Ух ты, кем предисловие написано. Чем же она его пленила? Не предисловие – хвалебная ода. Хоть прямо сейчас орден вручай. Кстати, надо будет поинтересоваться – вдруг Урса и впрямь какие регалии имеет? Переворачиваю страницу – и тут же проваливаюсь в другой мир – огромный и незнакомый: Волчица выла. Долго и тоскливо. Дрожали зайцы далеко в кустах. Волчица выла. Воем выносила Всё, что сказать хотела бы в словах.

Не объяснить, какая боль бывает, Когда теряешь часть своей души. Волчица выла. Кто когда узнает Про волчью боль? Попробуй опиши.

Луна сияла в небе равнодушно. Ночной степи ни края, ни конца. Волчица выла. И волчата дружно Ей подвывали, потеряв отца.

Ничего себе ведьмочка заворачивает. Такая себе обычная Баба Яга из глухого леса. Листаю дальше.

Комарик-охранник рядышком вьётся. И крови не ищет, и в руки даётся.

И не боится, что его прихлопнут. Или Урса их не хлопает?

Комарик-охранник, какой же ты кроха, Но и без такого мне без тебя плохо.

Комарик-охранник кругами летает И всех проходящих на злобу пытает. Мой милый Хранитель, покуда мы вместе, И я не боюсь ни боя, ни лести.

Силён комарик, однако.

Мой милый комарик, хватит кусаться. Не надо личиной зверья закрываться. Зачем ты тогда надо мною летаешь И мыслей моих все архивы листаешь?

Ты знаешь, комарик, тебя я узнаю В обличье любом. Я тебя называю По имени, кем бы ты мне ни являлся, В какое бы чудище ни превращался.

Спасибо, комарик, за то, что ты рядом, За то, что друг другу с тобой мы награда, За то, что меня ты всё ж не забываешь, От нечисти всякой любя охраняешь.

Никогда бы не подумала, что охранником ведьмы может быть комарик. Даже не стая комаров и прочей мошкары, способной задавить своим количеством, а один маленький камикадзе. Но сегодня я уже устала удивляться, потому просто читаю дальше.

В монотонности серых будней Промелькнуло вдруг света пятно, Отодвинув слегка день судный (Хотя нам это знать не дано).

Проскочил мимо резвый зайчик, Вырвав миг из вселенских рутин. Знаешь, милый, что это значит? Это значит, что ты не один.

Это значит, что есть на свете Та, которой ты жизни милей. Ты считаешь, она как ветер? Ты совсем и не думал о ней.

А она над тобой крылами Разгоняет невзгод облака – Теми самыми, что когда-то Ты сестре подарил на века.

Это ей ты дарил разлуку, У неё отнял сон и покой, Обрекая её на муку, Сам оставшись любимый, родной.

Скачет весело яркий лучик По стене, по стеклу, по тебе. Ты уверен, что будет лучше Без неё в твоей личной судьбе?

Меня окликает Урсула: - Сейчас презентация начнётся. Как же не вовремя она появилась. Я с трудом отрываюсь от книги, оглядываюсь по сторонам. Взгляд цепляется за картину, на которой изображён крокодил такого зелёного цвета, что мне становится тошно. Да ещё всё те же глаза с такой тоской во взгляде, что невольно появляются мысли о верёвке на шее. Ничего себе Урса умеет. Я вспоминаю, что во время экскурсии художница у этой картины долго не задержалась. Сказала коротко: - Это моя тоска зелёная, - и увлекла группу дальше, к другой картине.

Презентация начинается как обычно – выступлениями лиц, причастных и не очень к появлению произведений Урсы в печатном виде. Батюшки, сколько их набралось-то. Пока автору слово предоставят, состариться можно. Что же она с этих книг имеет, с такой-то оравой у кормушки? Я слушаю вполуха – потом запись прослушаю. Вопросы звучат ну до того дежурные, что я ощущаю дикое желание завыть. Интересно, насколько хватит терпения Урсы? По ней не скажешь, что её что-то раздражает или радует – она ровно улыбается, внимательно слушает вопросы, старательно отвечает на каждый. Неожиданно я вскидываюсь и пристально смотрю на Урсу. Мне показалось или впрямь блеснули в её глазах знакомые огоньки? Вопрос достаточно обычен - о творческих планах, но Урса пристально смотрит на спросившего и с явным вызовом отвечает: - Мемуары белой вороны. В зале раздаются смешки – конечно, истинный смысл понял только спросивший. Ответ адресован только ему. Странно, я его не знаю. Кто он? Вряд ли здесь присутствуют люди, далёкие от литературы. По роду службы я знаю очень многих, даже тех, кому не представлена. Но этого импозантного блондина вижу явно впервые. Кто он бабе Урсе? Почему она так полыхнула в ответ на обычный до банальности вопрос? Презентация закончилась, со стороны зрителей к Урсе подходит высокий, ровный, как струна, человек в строгом костюме, в очках в изящной оправе, с копной мелких тёмных кудрей на голове и роскошным букетом в руках. Протянуть его Урсе мужчина не успевает – та вдруг громко визжит и бросается ему на шею. Батюшки, мой диктофон до сих пор пишет! Я торопливо подскакиваю ближе, на ходу доставая уже убранный фотоаппарат, делаю несколько снимков. Коллеги из других изданий, успевшие отключить аппаратуру и даже выйти в фойе, торопливо толпятся обратно в зал, на ходу доставая технику. Мужчина подхватил Урсу в объятия и кружит по комнате, счастливо хохочет, а она в упоении вопит, срываясь на визг: - Ёжа! Ёжка! Чёрт кудрявый! Как же я рада тебя видеть! Ёжечка! Наконец они останавливаются, разнимают объятия, но продолжают держаться за руки. Глаза обоих радостно сверкают, Урса возбуждённо восклицает: - Радость моя, какими судьбами? Ты где сейчас? Ты как? Лицо мужчины кажется мне знакомым. Проклятая профессия. Ну не могла я даже по долгу службы встречаться где-либо с друзьями Урсы! Не бываю я в тех кругах! Ёжа так же громогласно отвечает: - Ты же сама писала о презентации! Я не мог пропустить такое событие! Они смеются, снова обнимаются. Оглядываются по сторонам – вся пишущая братия уже сгрудилась вокруг них – переглядываются и, не сговариваясь, двигаются к выходу. Мы толпой порываемся следом, но Урса решительно выставляет перед собой руку: - Всё, уважаемые! В личную жизнь прошу не соваться! Они выходят, закрывая за собой дверь. Где же я его видела? Погружённая в свои мысли, вместе со всеми машинально выхожу в фойе. Там сразу в двух местах продают книги Урсы… пардон, Велги Земляникиной. Я же автограф не взяла! Этого мне не только я, Главный не простит! Суматошно пролезаю к прилавку, хватаю книгу, спрашиваю цену. Чёрт, без сдачи нет. Хватаю две, сую деньги продавцу, спрашиваю: - Не знаете, автор ещё здесь? Молодые девчонки пожимают плечами. Да они вообще её знают ли? Выбираюсь из толпы, кручу головой, не зная, куда идти. И тут – о чудо! – открывается уличная дверь, и в фойе появляется… Урса собственной персоной. Я бросаюсь к ней: - Урса! Я же у тебя автограф не взяла! Она улыбается, протягивает руку к книгам: - Ого! Даже две? Настолько понравилось? - Да! – отвечаю вполне искренне, лихорадочно роясь в сумке, отыскивая ручку. – Вторая для Главного, он тоже твой поклонник. Уф, вот она! – протягиваю Урсе ручку. Она идёт к окну, я семеню следом. – Я думала, что тебя уже не увижу. Украл мою героиню прекрасный принц на белом коне. - Да нет уже принца,- отзывается Урса. – У него самолёт через два часа. Только к машине его проводила, и всё. Твоего Главного как зовут? - Что? – не сразу переключаюсь я. – А, Игорь Севостьянович. Баб Урс, а много народу знают, что Велга и Урсула – одно и то же лицо? - Вряд ли, - Урса вручает мне подписанные книги. – Из старых знакомых дорогу ко мне в лес знают всего два человека – так, на всякий случай. Один из них живёт в Москве, и я его по пустякам не дёргаю. Иногда созваниваемся, и всё. До второго километров двадцать. С этим чаще встречаемся. Он мои творения в народ продвигает, раз в месяц я к нему приезжаю, в интернете посидеть. - Ты сидишь в интернете?! - Да, а что такого? – пожимает она плечами. – У меня там несколько страниц, и работы хватает. Свои вещи закидываю, чужие редактирую, просто общаюсь. - И… колдуешь? – у меня замирает сердце. Урса строго взглядывает на меня. Чётко, твёрдо, раздельно выговаривая слова, произносит: - Я не колдую. И вообще для этого интернет не нужен. Использую его исключительно для связи. К нам суетливо подходит Костя – какой-то там помощник заместителя главного распорядителя. - Дамы, прошу пройти в зал для фуршета. Для Урсы накрыт отдельный столик, и она приглашает меня к нему. Уже подойдя, зачем-то оглядываюсь и перехватываю недобрый настороженный взгляд. Кому это Урса дорогу перешла? Разглядеть не успеваю – Урса взмахом руки, как воробья, отгоняет кого-то прочь и поторапливает меня: - Давай жуй, пока стервятники не налетели. Кивок головой - и около столика материализуется Костя. - Где напитки? - Сейчас, - Костя исчезает и через минуту появляется с подносом. Ставит кувшины на стол и вновь исчезает. Я смотрю ему вслед и думаю вслух: - Он так голодным останется. - Это он-то? – насмешливо отзывается Урса. – Он наверняка уже что-то слопал, пока накрывал, да и на столы не всё выставил. У ручья да не напиться? Столы пустеют, гости парами-тройками подходят к Урсе, поздравляют, благодарят, желают, извиняются и откланиваются. Наконец Урса хозяйским оком окидывает столы, оглядывается – к нам снова подскакивает Костя. Урса указывает на наш стол: - Это всё ко мне в номер. – И поворачивается к выходу, увлекая меня за собой. У меня к Урсе ещё куча незаданных вопросов, поэтому я охотно спешу за ней. У крыльца ждёт машина, Урса забрасывает в неё сумки, даёт указание отвезти их в гостиницу и предлагает прогуляться пешком. Я страдальчески смотрю на свои ноги. У меня удобные туфли, но за весь день практически не довелось присесть, и ноги давно заметили, что обувь на высоченных шпильках. Урса понимающе улыбается и вновь лезет в багажник. Недолго там копается и достаёт резиновые шлёпанцы ярко-розового цвета: - Пойдёт? Я замешкалась, но ноги возопили так, что рука сама протянулась и взяла шлёпанцы. В конце концов, что я теряю, кроме усталости ног? Ну шлёпанцы, ну розовые, совсем не подходят к моему платью, но, в конце концов, не на приём к президенту мы пойдём? Сама Урса, однако, менять обувь не торопится. Может, она эти тапочки для себя брала? - Баб Урс… а ты? Так и будешь на шпильках? - А что такого? Всё в порядке,- она машет рукой. – Не бери в голову. Мы идём по набережной, причудливо изгибающейся у каждого дома. Лето заканчивается, и в городе уже обозначились сумерки. На улицах полно людей, как будто где-то рядом остановилась электричка и все пассажиры разом вышли из неё и устремились в одном направлении. Слышится непонятная речь, но мне лень определять языковую принадлежность говорящего. Лишь машинально отмечаю: не английский, не немецкий. Мимоходом вижу смоляную копну волос: не скандинав. Урса спускается к воде, смачивает лицо и руки. Я с сомнением смотрю на воду – насколько она здесь чистая? Не подцепить бы чего. - Дэвушка, пачиму такой грустный? Пайдём с нами, весело будет! Я оборачиваюсь – рядом скалятся одинаковыми улыбками три сына гор, старшему из которых едва ли исполнилось тридцать. На моём лице отражается всё, что я о них думаю, и горцы весело хохочут. - Ребята, шли бы вы подобру-поздорову, - раздаётся из-за моей спины. Урса выглядит абсолютно миролюбиво, голос спокойный, даже отстранённый, и горцы добавляют веселья. Их количество неуловимо удваивается, и Урса быстро толкает меня к ограждению, не давая хачам окружить нас. В воздухе запахло грозой, но формально придраться не к чему. Дети гор сужают кольцо, и Урса предостерегающе качает головой: - Ребята, лучше идите отсюда. Горцы хохочут ещё громче, ближайший к нам небрежно хватает Урсу за митенку… и я понимаю, почему она носит часы на правой руке. Левый кулак бабушки прилетает точно в нос наглецу, на обратном пути цепляет дёрнувшегося на помощь собрата, и он, не успев завершить замах, валится на третьего, увлекая того за собой. В руке Урсы сверкает лезвие: - Быстро все вон, подонки! Всех порежу! Я поражена не меньше хачей, но я за её спиной и под её защитой. Подонкам же совсем не завидую. Они на секунду впадают в ступор, потом поспешно поднимают упавших, хватают под руки пострадавшего и торопятся прочь. Урса провожает их стальным взглядом хищной птицы, и мне становится зябко и неуютно. Случись в это мгновение проходить мимо, я бы её совсем не узнала. Учитывая, что я её и видела-то до сих пор не так уж много и совсем в других обстоятельствах. Потихоньку прихожу в себя, пытаясь переварить опять мелькнувшую мысль: ведь я её совсем не знаю, ни её, ни о ней, и даже внешне она бывает настолько разная, что я вновь испытываю мистический ужас, владевший мной в далёком лесу, приютившем странную жительницу избушки на курьих ножках, называющую себя ведьмой и меняющую облик едва ли не каждый час. Урса убирает клинок под митенку, буднично поворачивается ко мне: - Идём, что ли? Я молча повинуюсь. В голове полнейший хаос, язык пытается вспомнить, как выглядит дар речи. Все прежние вопросы, до сих пор мигавшие в голове яркой новогодней ёлкой, теперь обратились в колоду карт, повёрнутых ко мне рубашкой и немилосердно перетасованных и смешанных со всякой мишурой, оставшейся всё с того же новогоднего праздника. Урса тоже молчит. Идёт у самого ограждения, смотрит на воду. Так, в молчании, доходим до моста. Мне показалось, или она колебалась, прежде чем свернуть на мост? Знаменитая ведьма, умеющая дать отпор толпе бандитов, боится мостов? Как ответ, в голову приходят строки из прочитанных сегодня стихов:

Почему я не хочу через мост? Находилась, наверно, уже.

Я тихонько зову: - Баб Урс… а в твоей жизни было много мостов? - Много. – Она облокачивается о перила, снова смотрит на тёмную бегущую воду. – Разных. - Ты боишься мостов? Поворот головы, короткий взгляд из-под нависших локонов. - Каждый мост есть переход из одних обстоятельств в другие. Бойся не бойся, он всё равно случится. Гостиница на острове – хоть весь круг обойди, всё равно моста не миновать. Она поворачивается и идёт дальше. Я в который раз думаю: если не знать, кто она, нипочём не скажешь, что бабка. Фигура стройная, осанка прямая, походка от бедра, волосы пышные, как не у всякой молодой увидишь, туфли на шпильках – неужели за целый день не устала? Урса вдруг останавливается, настораживается. Я хватаю фотоаппарат. Достаточно, что драку не сняла. Этот случай надо снять обязательно. Урса бегом бросается под мост. Шпильки какие-то, несётся как босиком по песку, не обращая внимания на щебень и мусор под ногами. Я в шлёпанцах за ней точно не успею. Но спускаться надо, ибо из-под моста доносится сдавленный то ли вскрик, то ли стон. Моим глазам открывается такая картина, что я забываю про фотоаппарат. Под мостом темно, лишь дорожка света, многократно отражённого ломаной поверхностью, и посреди этой дорожки по пояс в воде – тёмная фигура, без труда узнаваемая мной, погрузившая руки по плечи в воду и что-то ищущая около небольшой шевелящейся кочки. Я присматриваюсь – конечно, зверушка. На фоне светлой дорожки мелькает что-то похожее на верёвку, идущее под воду от шеи животного. Урса с яростью бросает непечатные слова, и я понимаю – скотинка заякорена намертво. И тут меня осеняет: - Урса, нож! Ведьма выдаёт ещё более витиеватую тираду, выхватывает клинок и одним взмахом рассекает верёвку. Животное с диким воплем бросается человеку на грудь, и Урса вдруг меняет интонацию. Крепко держа зверька в охапке, как-то неловко, неуверенно выбираясь на берег, она начинает скулить, подвывать, всхлипывать – я настолько поражена, что не сразу догадываюсь подать ей руку. Никогда бы не подумала, что ведьмы могут стонать и плакать, да ещё из-за чего – из-за какого-то зверька, едва не погибшего от чьей-то жестокости и спасённого совсем не магическим способом. С платья потоками льётся вода, но Урсе не до него. Обеими руками прижимая приникшее к ней существо, она разражается бурными рыданиями. Отсутствующе поглядев на меня, устремляется через дорогу. В туфлях чавкает и хлюпает, Урса на миг останавливается, смотрит на свои ноги, потом разувается и идёт дальше не оглядываясь. Я растерянно подхватываю туфли и тороплюсь вдогонку. Ничего себе она скорость включила. Идёт уверенно, целеустремлённо, как по собственному лесу. Знает дорогу? Похоже, что так. Несколько раз сворачивает, не доходя до перекрёстков, ныряя в проходные дворы, без заминки ступая босыми ногами по мостовой как по ковру. В очередной раз нырнув в проходной двор, она требовательно стучит в какую-то дверь, на вопрос: - «Кто?» - нетерпеливо отвечает: - «Скорая помощь». Дверь открывается, мы стремительно проносимся мимо ошарашенного дежурного и оказываемся у гостиничной стойки. - Здравствуйте. Триста четырнадцатый, - бросает Урса округлившей глаза девушке, кивает мне на поданный ключ и несётся дальше. Я еле поспеваю за ней. Ничего себе бабушка скорость развила. Вверх по лестнице шагает через две ступеньки, я безнадёжно отстаю, и Урса ждёт меня на третьем этаже, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Как только я ступаю на верхнюю ступеньку, тут же срывается и несётся по коридору, останавливаясь у двери с номером 314. Ах, да, ключ у меня. В номере Урса тут же ныряет в ванную. Я наконец вспоминаю о фотоаппарате, который всю дорогу несла в руке. Осторожно заглядываю в дверь ванной и едва не прохлопываю момент срезания верёвки с шеи спасённого. В руках у ведьмы создание, весьма смутно напоминающее кошку, настолько грязную, что цвет шерсти определить совершенно невозможно. Животное с ужасом смотрит на струю воды, и Урса ласково уговаривает его: - Потерпи, миленький, скоро всё закончится. Давай я тебя намою, сам ты с этим ну никак не справишься, - и осторожно рукой начинает мыть голову создания. Я хмыкаю: - Ты уже знаешь, что это кот, а не кошка? - Ты что, это же Тёма! – ведьма снова на миг прижимает его к себе. – Мой Тёмочка! А я-то думала, чего это меня так в Питер тянет. Сколько лет без него жила, а тут захотелось в город, хоть плачь. До чего же кстати книга вышла, да ещё с предложением устроить презентацию. - Баб Урс, но ведь от Питера до твоего леса добрых полтысячи вёрст! Как сюда кот мог попасть? Глаза Урсы темнеют. - Да уж не собственной волей. Я думаю, украли его. Были несколько случаев. Просили продать, подарить, обменять на всё, что захочу. Но разве можно отдать половинку своей души? Да и Тёма существо своевольное, приказов не любит, - она нежно смотрит на кота. – Мой Тёмочка! С платья Урсы на пол набежала грязная лужица, и она, узрев такое безобразие, забирается в ванну, снимает платье, митенку, бросает их под ноги. На руке обнаруживается то, что раньше было скрыто от глаз – огромная рана, размокшая, полусодранная, кровоточащая. Урса перехватывает мой взгляд, усмехается: - Не бойся, не заразно. Кладёт на раковину стилет, часы и вновь прижимает к себе кота. Он совсем не против такого обращения, но всё же сначала домыться бы. У кота в глазах усталость и ужас, граничащий с безумием, но он изо всех сил терпит экзекуцию водой и мылом. Урса нежно воркует с ним, как с маленьким ребёнком, поворачивается ко мне: - Там в холодильнике молоко должно быть. Налей в мисочку, чтоб не такое холодное было. И чайник поставь, пожалуйста, если не трудно. Пока я выполняю просьбу, Урса выходит из ванны в чём мать родила, бережно неся кота, завёрнутого в полотенце. Берёт мисочку с молоком, кормит его прямо у себя на коленях. Кот съедает всё, признательно смотрит на хозяйку, закрывает глаза и мурлычет. Урса ещё раз прижимает его к себе и кладёт на кровать прямо в полотенце. Потом скрывается в ванной, приказав мне: - Не спи! Я скоро. Выходит уже в халате, раскрывает пакет, стоящий у кровати – в нём продукты с фуршета, - начинает выкладывать на стол, мне велит готовить чай. - Да не смотри ты так. Фуршет был за мой счёт. Прикажешь всё это клопам оставить? Они и так нехило навариваются. Мне дешевле было бы продукты с собой привезти, чем вот это закупать, - небрежный жест в сторону стола. Мы ужинаем под мурлыканье вновь обретённого Тёмы. Урса время от времени поглядывает на него, и в её глазах светится радость. Я вспоминаю, что вообще-то нахожусь в гостях, на улице далеко за полночь, давно пора бы и честь знать. Но я понятия не имею, где нахожусь и далеко ли отсюда моя гостиница. А за окном – жуткая тёмная ночь. Не такая, как в лесу, вся освещена фонарями, но от того не переставшая нагонять на меня ужас. Урса, кажется, не замечает моих терзаний, но после ужина показывает мне в сторону ванны: - Иди мойся, да спать уже будем. Здесь, - указывает на кровать, - с котом уместишься? - А ты? - Я устроюсь, - машет она рукой и начинает убирать со стола. Когда я возвращаюсь и осторожно, чтобы не побезпокоить кота, влезаю под одеяло, со стола уже всё убрано. Урса берёт валяющиеся у двери мокрые туфли и идёт в ванну. Её возвращения я уже не слышу. Но среди ночи в полной темноте просыпаюсь оттого, что кто-то толкает мои ноги. Испуганно поднимаю голову – в свете уличных фонарей мелькает основательно поредевший рыжий хвост. Его обладатель спрыгивает на пол и устремляется под бочок спящей там ведьмы. С минуту возится, ввинчиваясь между рук, наконец устраивает голову на груди и счастливо мурлычет. Руки осторожно подгребают кота поближе, и от всей композиции поднимается явственный поток счастья и умиротворения.

*1 Ферштейн - от verstehen - понимать (нем.)

8.4.14.