Азазелло: Демон на отдыхе

Глава 1. Баба Нюра и забор

Азазелло сидел на покосившейся завалинке и изо всех сил пытался выдавить из старого баяна «Мурку». Получалось скверно, потому что левое копыто постоянно соскальзывало с деревянного крыльца, а правый глаз — пронзительно-голубой, словно майское небо над Рязанью, — косил от злости. Левый же глаз, привычного адского янтарного цвета, меланхолично следил за жирной мухой, одуревшей от местной жары.

— Не тянешь, демон, не тянешь, — прошамкала баба Нюра, ковыляя мимо забора с пустым ведром. — У Михалыча на свадьбе баян прямо пел, а у тебя будто кота в дымоходе зажало.

— Михалыч твой, Нюра, душу мне за этот баян заложил, — огрызнулся Азазелло, растягивая меха. — Так что технически это теперь моя интеллектуальная собственность. И вообще, у меня отпуск. Имею право на культурную деградацию.

Отпуск в глухой российской деревне Азазелло выбрал сам. Адское руководство предлагало Мальдивы, но там слишком много праведников на детоксе, от которых тошнило еще в чистилище. А тут — благодать. Никаких криков, никаких котлов. Только покосившийся бревенчатый дом, заросли малины и полная свобода самовыражения.

В честь отпуска демон даже сменил строгий кашемировый костюм от Brioni на местный от-кутюр: изрядно засаленную майку-алкоголичку и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. Рога, правда, спрятать не удалось — местная парикмахерша Любка наотрез отказалась их спиливать, сославшись на отсутствие подходящей насадки для триммера. Пришлось оставить как есть. Деревенские сначала крестились, а потом привыкли. Рога и рога, у кого их в деревне нет после пятничного завоза водки.

— Слышь, адский, — баба Нюра остановилась, оперевшись на забор. — Раз уж ты у нас «на отдыхе», подсобил бы одинокой женщине. Забор вон падает. Тебе же раз плюнуть, колдани чего-нибудь.

— Нюра, я демон-искуситель второго разряда, а не бригада таджиков, — цинично хмыкнул Азазелло, сверкнув гетерохромией. — Я могу устроить так, что твой забор сгорит в очищающем пламени вместе с соседскими курами. Могу проклясть председателя, чтобы у него из ушей полезли огурцы. Но чинить забор? Это против моей «религии», тьфу ты, против моего естества.

Баба Нюра тяжело вздохнула, поправила платок и молча побрела дальше. Её согбенная спина выглядела так сиротливо на фоне заходящего солнца, что в груди у Азазеля что-то странно кольнуло. Он поморщился. «Чёртовы люди со своей токсичной эмпатией», — подумал демон. Опять этот дурацкий климат портит его безупречно злую натуру.

Ночью, когда деревня уснула под стрекот кузнечиков, Азазелло тихо встал с завалинки. Ругаясь шёпотом на древнеарамейском и чертыхаясь, когда копыта натыкались на острые камни, он дотащился до забора бабы Нюры. Магии тратить не стал — принципиально. Нашёл в сарае топор, тяжеленный молоток и до самого рассвета, яростно сопя и сбивая рогами ветки старой яблони, колотил по гнилым доскам.

Утром баба Нюра вышла на крыльцо и обомлела. Забор стоял ровный, крепкий, пахнущий свежей сосной, а на одном из столбов аккуратно висел идеально вырезанный из дерева череп козла. Для красоты.

На завалинке напротив сидел Азазелло. Майка стала ещё грязнее, синие трусы в цветочек покрылись опилками, а сам демон с самым отрешённым видом терзал баян, пытаясь изобразить что-то похожее на «Взвейтесь кострами, синие ночи».

— Ой, батюшки… — всплеснула руками старушка. — Это ты что ль, Азазелюшка?

— Галлюцинации у тебя, Нюра, от дешёвого чая, — буркнул демон, демонстративно отвернув голубой глаз в сторону леса, а янтарным злобно уставившись на неё. — Ночью пролетал легион строительных херувимов, сбился с курса. Скажи спасибо, что биотуалет во дворе не поставили. И вообще, иди отсюда, не мешай маэстро деградировать.

Баба Нюра тихо улыбнулась, зашла в дом и через пять минут вынесла на крыльцо запотевшую крынку холодного молока и тарелку с тёплыми пирожками.

Азазелло презрительно фыркнул, но пирожок взял. В конце концов, ад подождёт. Отпуск — это святое, даже для тех, кто к святости не имеет никакого отношения.

Глава 2. Сельская дискотека

Сельский клуб «Колос» встретил Азазеля удушливым запахом дешёвого одеколона, разлитого пива и безумными басами, от которых штукатурка на потолке меланхолично осыпалась прямо на головы отдыхающих. На входе висел плакат «Дискотека 90-х», а из хрипящих колонок надрывались «Иванушки International».

Азазелло, решивший не изменять курортному дресс-коду, пришёл всё в той же майке-алкоголичке и трусах в ситцевый цветочек. Правда, уважив местный этикет, он накинул на плечи видавшую виды спортивную мастерку «Adidas» и захватил баян. Баян выполнял роль пропуска и одновременно тяжелого тупого предмета на случай непредвиденных переговоров.

Деревенские девчонки, выстроившись вдоль облупленной стены, при виде Азазеля дружно затихли. Разноцветные глаза демона хищно блеснули в свете стробоскопа, а начищенные до зеркального блеска копыта издали зловещий, но ритмичный звук «клац-клац» по деревянному паркету.

— О, рогатый припёрся! — лениво процедил Колян, местный авторитет в кожанке, сидевший на корточках у подоконника с пачкой семечек.

Колян медленно поднялся, сплюнул шелуху прямо под копыто Азазелю и ленивой походкой двинулся наперерез. За его спиной тут же нарисовались трое верных вассалов в спортивках, пахнущих бензином и дешёвым пивом.

— Слышь, чёрт, — Колян засунул руки в карманы и смерил демона презрительным взглядом, нарочно игнорируя янтарный адский глаз и уставившись в голубой. — Ты чё сюда прикопытил в трусах? Тут приличные люди отдыхают. И чё у тебя с ногами? Обувь украли, или ты у нас из этих… из фавнов?

Азазелло остановился. Перехватил баян поудобнее, ласково погладил меховую складку инструмента и цинично улыбнулся.

— Во-первых, молодой человек, не из фавнов, а из высшего командного состава Преисподней, — вежливо, но с леденящей душу хрипотцой произнёс демон. — Во-вторых, мои копыта — это стопроцентная органика, аналогов которой в вашем сельмаге нет. А в-третьих, я пришел на танцы. Надеюсь, у вас тут бесконфликтная зона? Или мне нужно официально переоформить ваши души на краткосрочную аренду котла?

Парни переглянулись. Колян, чьё алкогольное бесстрашие подпитывалось авторитетом среди местной молодёжи, сделал шаг вперёд и попытался ткнуть пальцем Азазеля в грудь:

— Слышь, ты мне тут уши не забалтывай своими фокусами. Вали отсюда, пока мы твои рога в бараний…

Договорить Колян не успел. Из колонок внезапно заиграл легендарный медляк, и Азазелло решил, что дипломатия затянулась.

Демон резко вскинул баян, растянул меха и прямо поверх электронной музыки врезал такую яростную, первобытную рок-версию «Тополиного пуха», что стёкла в клубе жалобно звякнули. Но главное началось, когда Азазелло пошёл в пляс

Его копыта застучали по полу с бешеной скоростью, выбивая безумный чечёточный ритм. С каждым ударом копыт по старому паркету во все стороны летели настоящие, живые искры. Дерево под ногами демона начало дымиться, а по залу пополз характерный запах палёной древесины и серы. Азазелло кружился, делал сальто, припадал на одно копыто и выдавал на баяне такие пассажи, от которых у профессиональных металлистов случился бы инфаркт.

Местные парни застыли с разинутыми ртами. Кто-то судорожно перекрестился пачкой сигарет. Колян медленно попятился назад, понимая, что против искрящих копыт и демонического баяна его кожанка не даёт никакой брони.

— Ну что, аборигены, потанцуем?! — рявкнул Азазелло, и его янтарный глаз вспыхнул настоящим багровым пламенем.

Деревенские девчонки, оценив масштаб перформанса и решив, что это лучшее шоу со времён приезда передвижного цирка в 2012 году, дружно завизжали от восторга и бросились в круг. Через минуту весь клуб, включая в доску пьяного диджея, безумно прыгал вокруг искрящего и ревущего баяном демона.

Колян с парнями понуро курили на крыльце, слушая, как внутри сотрясается здание.

— Слышь, Колян… — тихо сказал один из друзей, провожая глазами вылетающие из окон искры. — А может, ну его? Пусть танцует. Зато у Любки завтра точно будет повод с ним замутить. У него вон, кроссовки никогда не порвутся.

Утром Азазелло возвращался на свою завалинку. Мастерка Adidas была прожжена в трёх местах, баян лишился двух кнопок, а копыта приятно покалывало от хорошей физической нагрузки. На крыльце его уже ждала баба Нюра с неизменным хмурым видом.

— Опять в клубе полы пожёг, окаянный? — строго спросила она, глядя на дымящиеся следы, которые демон оставлял на траве. — Председатель с утра матерился, участкового ждёт.

— Нюра, я принёс в это болото огонь истинной культуры, — высокомерно ответил Азазелло, усаживаясь на завалинку и блаженно вытягивая уставшие копыта. — Скажи спасибо, что я им там дискотеку «Дыхание ада» не устроил с вызовом суккубов. Кстати, у тебя пирожки с капустой остались? Искусство требует калорий.

Глава 3. Анти-дознаватель

Участковый и профилактика правонарушений

Старый милицейский УАЗ-«бобик», покрашенный в унылый грязно-зелёный цвет, затормозил у забора бабы Нюры с таким оглушительным скрежетом, будто в его тормозных колодках застрял лично сатана. Из машины, поправляя съехавшую фуражку, грузно вылез участковый — капитан Серега Сергиенко. В руках он сжимал папку-планшет и смотрел на мир взглядом человека, у которого отобрали законный выходной.

Азазелло в этот момент благостно деградировал на завалинке. Он лениво ковырял спичкой в зубах, выставив копыта навстречу полуденному солнцу. Из одежды на нём по-прежнему были только грязная майка и трусы в ситцевый цветочек.

— Так, гражданин… эм-м… — Серёга завис, глядя на закрученные бараньи рога подозреваемого. Он судорожно заглянул в рапорт председателя, где было написано «хулиганство с применением неустановленной пиротехники и копытных элементов». — Гражданин Азазель? На вас поступило заявление от руководства сельского клуба «Колос». Обвиняетесь в умышленном поджоге муниципального паркета методом… э-э… чечётки. Пройдёмте в машину.

— Капитан, побойся бога, ну или хотя бы моих прямых начальников, — цинично хмыкнул Азазелло, сверкнув разноцветными глазами. — Какая машина? У вас там на заднем сиденье воняет протухшей рыбой и дешёвым бензином. Это пытка, запрещённая Женевской конвенцией. И вообще, я не жёг паркет. Это было самовозгорание на почве непреодолимого культурного экстаза местной молодёжи.

— Ты мне следствие не запутывай! — Серёга попытался строго нахмуриться, но от демона так отчётливо веяло могильным холодом вперемешку с ароматом хорошего коньяка, что капитану стало не по себе. — Полклуба в углях! Председатель рвёт и мечет. Либо плати штраф за порчу госимущества, либо поедешь в район на пятнадцать суток. Там тебе быстро рога-то поотшибают.

Азазелло вздохнул. Выкручиваться магией было лень — отпуск всё-таки. Он меланхолично потянулся, залез рукой под завалинку и выудил оттуда мутную стеклянную бутыль без этикетки, которую вчера вечером самолично материализовал из запасов личного погреба Люцифера. Жидкость внутри зловеще переливалась фиолетовыми искрами.

— Капитан, — вкрадчиво произнёс демон, и его правый голубой глаз стал чертовски честным. — Закон — штука суровая. Но давай присядем. Поговорим как госслужащий с госслужащим. У меня ведь тоже… учёт, протоколы, грешники. Работа — адская, поверь на слово.

Серёга поглядел на бутыль. Потом на жару в +30 градусов. Потом на покосившийся «бобик».

— Ну… чисто в рамках дознания, — буркнул участковый и присел в тенёк рядом на завалинку.

Это было стратегической ошибкой капитана Сергиенко...

***

Дознание затянулось на неделю.

УАЗ-«бобик» так и остался стоять у обочины, медленно зарастая лопухами и крапивой. Районное начальство трижды пыталось дозвониться до Серёги по рации, но из динамика доносилось только утробное демоническое эхо и заливистые звуки баяна.

Уже к среде капитан Сергиенко забыл про порчу паркета, председателя и устав. Он сидел на крыльце в расстёгнутой рубашке, без фуражки, обнимал Азазелло за плечи и со слезами на глазах орал в ночное небо:

— Ой, то-о-о не ве-е-ечер, то-о-о не ве-е-ечер…

Азазелло, дико скалясь и сверкая янтарным глазом, с бешеной скоростью растягивал меха баяна, подбирая к казачьей балладе тяжелые адские риффы. Его копыта в такт музыке выбивали искры из земли, поджигая сухую траву, которую Серёга тут же тушил остатками адского нектара.

— А я тебе говорю, Азазуля! — пьяно кричал капитан, тыча пальцем в грудь демона. — Ты мировой мужик! Ну и что, что чёрт? У нас половина района такие! Зато ты забор Нюре починил! Безвозмездно! А председатель наш — вот он настоящий аспид!

Из дома напротив, наглухо закрыв ставни, трижды в день выходила баба Нюра. Она ковыляла мимо собутыльников с пустым ведром, демонстративно плевала в сторону «бобика» и громко ругалась на всю деревню.

— Тьфу на вас, ироды окаянные! — гремела старушка, потрясая кулаком. — Один — представитель власти, второй — нечисть подзаборная! Снюхались на мою голову! Устроила алко-притон, черти полосатые! Спать не даёте, всю неделю баян ваш проклятый над ухом звякает! Серёжка, у тебя жена дома плачет, корова не доена, а ты с дьяволом обнимаешься!

— Нюра! — благодушно орал в ответ Азазелло, не переставая играть. — Не шуми! Жене Серёги я лично наколдовал шубу из песца и вечную молодость на ближайшие три года! Корову твою ночью легион бесов подоил, молоко в холодильнике! Иди пирожки пеки, женщина, не мешай искусству!

Баба Нюра только тяжело вздыхала, крестила свой новый забор и, бубня под нос «пропади вы пропадом, музыканты хреновы», шла на кухню — ставить новое тесто для пирожков. В глубине души она понимала: пока демон занят Серегой и баяном, деревня может спать спокойно. Ну, относительно спокойно.

К концу недели адский нектар иссяк, а Серёге на рацию пришёл ультиматум от генерала. Участковый, шатаясь, поднялся с завалинки, обнял Азазеля на прощание и торжественно порвал рапорт председателя прямо над козьим черепом на заборе.

— Дело… закрыто за отсутствием состава… ик… преступления, — объявил Серёга, заваливаясь за руль УАЗа. Машина с грохотом завелась и, виляя из стороны в сторону, уехала в закат.

Азазелло остался сидеть один. На завалинку тихо опустилась баба Нюра, поставив рядом свежую крынку молока.

— Ну что, анти-дознаватель, — прошамкала она. — Довёл парня до цугундера?

— Нюра, это называется ответной реакцией на «профилактику правонарушений», — цинично ответил Азазелло, отпивая прямо из крынки. — Я теперь в этой деревне самый законопослушный демон в мире. Правда, голова раскалывается так, будто по ней черти с вилами прыгают. Ирония судьбы, однако.

Глава 4. Мыльная опера «Малые Котлы»

Азазелло благостно деградировал на завалинке. День выдался душный, мухи лениво летали в воздухе, а правый голубой глаз демона косил в сторону малинника. Из одежды на нём красовались лишь неизменные семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек и изрядно засаленная майка-алкоголичка. Внезапно идиллию нарушил резкий запах лака для волос «Прелесть» и дешёвых клубничных духов.

Перед завалинкой, картинно заламывая руки и тяжело вздыхая, нарисовалась Любка — местная парикмахерша и по совместительству родная сестра Коляна. На ней был праздничный леопардовый халат, а на голове высился такой начёс, будто туда ударила шаровая молния.

— Ах, Азазелюшка… — томно выдохнула Любка, стреляя густо накрашенными глазками. — Сидишь всё, терзаешь инструмент, душу мою грешную наизнанку выворачиваешь. Жарко тебе, поди, сердешному? Может, я тебе рога муссом уложу? Или височки триммером подровняю? Бесплатно, чисто из добрососедской симпатии!

— Люба, изыди во имя твоего же блага, — хмыкнул Азазелло, перехватывая баян. — Я демон-искуситель, а не модель для парикмахерского колледжа. Мои рога не нуждаются в твоём «муссе», они от природы держат идеальную форму преисподней. И вообще, твои клубничные духи перебивают мне тонкий аромат парного молока от Нюриной коровы.

Но Любку адский пофигизм только раззадоривал. Она зашла с фланга, присела на краешек крыльца и, обдав демона волной жарких вздохов, попыталась поправить ему взъерошенные после сна волосы.

— Да ладно тебе ерепениться, Азик, — проворковала она, прижимая руки к груди. — Ты же у нас мужчина видный. Мускулатура вон какая… рабочая! А глаза? Один как небо над нашей деревушкой «Малые Котлы», другой как костерок вечерний! У меня от твоего взгляда фен из рук валится. Давай сегодня вечерком у клуба посидим? Я семечек пожарю…

— Любка, дура казенная! — рявкнул из-за забора Колян, внезапно выскочивший со своими тремя прихвостнями-увальнями. Деревенский авторитет в кожанке был багровым от ярости. — Ты чё перед чертом стелешься?! Совсем стыд потеряла? Он же нехристь! У него вместо ног — копыта! Ты с ним на свидание как пойдёшь, дура? Он тебе вместо кино экскурсию в преисподнюю устроит!

Колян рванул к завалинке, на ходу сжимая кулаки, но Азазелло даже не шелохнулся. Он лишь меланхолично зевнул, сверкнув янтарным глазом.

— Слышь, кожаный, — лениво процедил демон. — Во-первых, не кричи на женщину, это не по-джентльменски. Во-вторых, твоя сестра просто ценит высокое искусство. А в-третьих, если ты сделаешь ещё шаг, я сделаю так, что твои джинсы превратятся в такие же трусы в цветочек как у меня, только с кружевами. Парни твои не поймут.

Прихвостни Коляна синхронно попятились, испуганно потирая штаны. Сам авторитет замер, понимая, что против искрящих копыт и демонического авторитета лома нет.

Из дома напротив с пустым ведром ковыляла баба Нюра. Она остановилась, посмотрела на эту мыльную оперу, демонстративно плюнула и громко запричитала:

— Тьфу на вас, аспиды! — загремела старушка, потрясая кулаком. — Любка, иди головы стричь, корова не доена, а она к нечисти подзаборной липнет! Азазелька, а ты чего девку смущаешь своими разноцветными зенками? Устроили тут «Санта-Барбару», черти полосатые! Тьфу!

— Нюра, не шуми, я держу глухую оборону! — благодушно отозвался Азазелло, растягивая меха баяна.

Любка напоследок томно выдохнула: «Мы ещё повоюем, Азазельчик!», и Колян, злобно матерясь, уволок сестру за локоть в сторону парикмахерской, а демон наконец-то остался в тишине. Он презрительно фыркнул, но тайком пригладил всклоченные волосы, глядя на своё отражение в грязном окне. Всё-таки человеческие страсти были чертовски забавными.

Глава 5. Парад невест

Колян сидел на перевёрнутом деревянном ящике за сельмагом и мрачно сосал барбариску. Ситуация в Малых Котлах выходила из-под его авторитетного контроля. Любка окончательно свихнулась на почве рогатого баяниста, и её леопардовый халат уже третий день мелькал у завалинки Азазелло.

— Надо действовать тоньше, пацаны, — авторитетно изрёк Колян, сплёвывая липкую конфетную слюну. — Силой этого чёрта не взять, у него джинсы в кружевные трусы превращать мания. Клин клином вышибают. Найдём ему другую бабу. Любка увидит соперницу, обидится и перегорит.

Объектом стратегического назначения была выбрана Машка — дочка председателя Михалыча. Машка была девкой видной, с косой толщиной в руку и характером советского бронепоезда.

— Слышь, Маш, дело есть государственной важности, — Колян перехватил её у колодца, картинно облокотившись на ворот. — Надо этого адского гастролёра от моей Любки отвадить. Покрутись перед ним, глазки построй. Скажи, мол, влюбилась в его копыта до беспамятства. Спаси семью от позора.

Машка как-то странно замерла, опустив глаза, и судорожно сжала ручку пустого ведра. На её щеках проступил густой пунцовый румянец. Колян, будучи парнем простым, как устройство трактора «Беларус», даже не догадывался, что Машка уже два года тайно и безнадёжно чахла именно по нему. Ради одного его мимолётного взгляда она была готова пойти на штурм Преисподней, не то что изображать любовь к какому-то заезжему черту.

— Ладно, Коль… — тихо шмыгнула носом Машка, пряча счастливую улыбку. — Ради тебя… То есть, ради порядка в деревне, сделаю.

***

В полдень, по сложившемуся уже обычаю, Азазелло как всегда благостно деградировал на своей завалинке. Летнее солнце пекло немилосердно, майка-алкоголичка казалась родной броней, а ситцевые трусы в цветочек приятно обдувал лёгкий ветерок. Демон лениво перебирал кнопки баяна, когда всю эту идиллию нарушил решительный шаг.

Перед ним выросла Машка. На ней был лучший сарафан, а в руках она деревянными пальцами сжимала тарелку с пирожками.

— Здравствуй, Азазеллик, — деревянным, заученным голосом произнесла она, глядя куда-то мимо его рогов. — Вот… пирожочков принесла. С ливером. Ты мужчина видный, демонический… Я прям вся горю от твоей гетерохромии. Давай погуляем? А?

Азазелло замер, медленно переведя правый голубой глаз на пирожки, а левый янтарный — на перепуганное лицо председательской дочки. Демоническая интуиция забила в набат: от девки веяло таким сильным страхом и любовной тоской, но адресованы они были явно не ему.

— Гражданочка, вы дверью ошиблись, — саркастично цыкнул демон, забирая тарелку. — Из вашей ауры так отчётливо разит безответной человеческой любовью к какому-то дебилу, что у меня аж баян расстроился. Но за ливер спасибо, я как раз…

— Ах ты, мымра председательская! — разорвал деревенскую тишину яростный визг.

Из-за угла, на всех парах летела Любка. Её начёс воинственно колыхался, а леопардовый халат развевался как знамя апокалипсиса. Она караулила Азазелло в кустах малины и появление конкурентки перенести не смогла.

— К кому ты свои клешни тянешь, Машка?! — орала Любка, подлетая к крыльцу. — Это мой демон! Я ему первая рога муссом уложить предлагала! Пошла вон от нашей завалинки!

— Чё-о-о?! — Машка, чьи нервы и так были на пределе из-за спецоперации Коляна, мгновенно встала в боевую стойку. — Сама ты мымра леопардовая! Да твой Азик на тебя и не смотрит!

Через секунду случилось то, ради чего половина Малых Котлов побросала свои огороды. Столкнувшись лоб в лоб, соперницы сошлись в эпичной деревенской рукопашной. Полетели клочья крашеных волос, затрещал леопардовый халат, поднялся столб пыли, сквозь который раздавались сочные шлепки и отборный матерный ультразвук.

Вокруг забора мгновенно образовался партер. Местные мужики улюлюкали, Васька-тракторист свистел в два пальца, а из-за кустов сирени с довольной, но глуповатой улыбкой наблюдал Колян, уверенный, что его план работает как швейцарские часы.

Азазелло сидел в самом центре этого хаоса, аккуратно приподняв копыта, чтобы на них не наступили. Он меланхолично жевал пирожок с ливером и с видом заправского дирижёра подыгрывал дерущимся девкам на баяне быстрый, задорный мотивчик «Калинки-малинки».

— Тьфу на вас, дуры бесноватые! — загремел с соседнего двора голос бабы Нюры, которая вооружилась шваброй, но близко подходить опасалась. — Устроили тут куриные бои, бляди такие, прости господи! Азазелька, прекрати музыку, ирод, разними девок!

— Нюра, не мешай естественному отбору, — благодушно отозвался демон, выдавая зубодробительное соло на баяне. — Это же чистая драма. Шекспир в Малых Котлах!

Развязка наступила под оглушительный скрежет тормозов. Грязно-зелёный УАЗ-«бобик» чуть не влетел в толпу, расталкивая лопухи. Из машины с криком «Всем стоять, работает закон!» вывалился капитан Серёга Сергиенко.

С трудом, отдуваясь и получая случайные затрещины то от Любки, то от Машки, участковый растащил девок в разные стороны. Любка тяжело дышала, поправляя оторванный карман, а Машка яростно вытирала размазанную по лицу помаду.

— Так! — рявкнул Серёга, поправляя съехавшую фуражку и грозно глядя на притихших соседей. — Нарушение общественного порядка в особо бесстыжей форме! Всем разойтись по домам, пока в район не увёз! А вы две — марш умываться!

Толпа разочарованно загудела и начала расходиться. Колян, стараясь не привлекать к себе внимания, повёл взъерошенную Любку. А Машка, бросив на Коляна полный невысказанной боли взгляд, побрела к отцовскому дому.

Серёга тяжело вздохнул, подошёл к завалинке и сел рядом с Азазелло.

— Ну и страсти у тебя тут, Азик, — буркнул капитан, косясь на тарелку с пирожками. — Покруче, чем в моих сериалах после смены. Пирожком поделись, а?

— Держи, начальник, — цинично ухмыльнулся Азазелло, протягивая угощение и ласково поглаживая меховую складку баяна. — Человеческие страсти — это, конечно, весело. Но от них чертовски много шума.

Баба Нюра за забором только тяжело вздохнула, перекрестила свой новый забор и побрела ставить новое тесто. В Малых Котлах вечер обещал быть тихим, но романтическая интрига только начинала набирать обороты.

Глава 6. Страсти накаляются

Любовь, компот и сероводород

После позорного фиаско с Машкой Любка окончательно потеряла покой. Женская гордость требовала не просто реванша, а тотальной капитуляции рогатого баяниста. Поняв, что леопардовым халатом и начёсом адское сердце не растопить, она решилась на крайние меры. Из самого дальнего угла комода было извлечено запылённое приворотное «зелье», купленное три года назад у заезжей цыганки на ярмарке в районе. Цыганка божилась, что от этой микстуры даже мёртвый председатель воспылает страстью, но Любка не знала главного: бабка-травница, варившая этот состав, перепутала корень алтея с ядрёной дозой концентрированной сенны и коры крушины.

В это же время Азазелло по своему обыкновению благостно деградировал на завалинке. Ну а что ещё делать в отпуске? День был пасмурным, даже мухи сегодня не вились в воздухе, но ситцевые трусы в весёленький цветочек положительно контрастировали с общим упадническим настроением облачной погоды. Радость уединения нарушил знакомый скрежет тормозов — к забору подкатил грязно-зелёный «бобик» капитана Сергиенко.

— Здорово, Азик! — Серёга вылез из машины, снимая фуражку. — Облачно, а духота несусветная. Накрылась моя смена, отсутствие кислорода на мозг давит. Пропустим по стаканчику твоего фирменного, из закромов?

— Заходи, начальник, — добродушно оскалился Азазелло, доставая из-под крыльца заветную бутыль. — Профилактика правонарушений — дело святое.

Они плеснули по первой, благодушно крякнули, и тут к забору, воровато оглядываясь, подплыла Любка. В руках она бережно несла гранёный стакан, доверху наполненный домашним вишнёвым компотом.

— Азазелюшка, радость моя ненаглядная! — приторным голосом запела парикмахерша, стараясь не смотреть на участкового. — Вижу, маетесь с капитаном от жажды. Вот, сварила для тебя лично, со свежей ягодой. Испей, чернокнижник моего сердца, охладись! Запей сладеньким свою самогоночку.

Демон хищно прищурил янтарный глаз, а правый голубой меланхолично уставился на подозрительный фиолетовый осадок на дне стакана. Демоническое обоняние чётко уловило подвох, пахнущий отнюдь не любовной магией.

— Спасибо, Любава, но я предпочитаю напитки погорячее, — ехидно цыкнул Азазелло, пододвигая стакан Серёге. — А вот товарищ капитан у нас при исполнении. Ему алкоголь в больших дозах вреден, пусть он компотом и побалуется. На, Серёга, запей компотиком самогоночку.

— О, девчонка, уважила! — обрадовался Серёга, у которого от духоты и спиртного пересохло в горле. Не дав Любке опомниться и вскрикнуть, участковый залпом бахнул весь стакан, крякнул и вытер усы рукавом. — Хорош компот! С кислинкой! Давай ещё неси!

Любка побледнела, прижала руки к груди и, пролепетав что-то про забытый включённый утюг в парикмахерской, стремительно ретировалась.

Прошло ровно десять минут. Азазелло только пристроился поудобнее, чтобы растянуть меха баяна, как Серёга вдруг замер. Лицо капитана приобрело сложный философский оттенок, глаза округлились, а в глубине его живота раздался такой утробный, раскатистый гул, будто там завели дизельный трактор.

— Азик… я это… — сиплым шепотом произнес участковый, судорожно хватаясь за ремень. — Закон… кажется… временно отступает. Где у тебя тут… госучреждение?

— Прямо по курсу, Серёга, за малинником, — ухмыльнулся демон, указывая копытом на покосившийся деревянный сортир с вырезанным на двери сердечком.

Капитан Сергиенко развил скорость, которой позавидовал бы породистый гепард. Дверь сортира захлопнулась с пушечным грохотом, и через секунду оттуда раздался первый трубный звук, возвестивший о начале сокрушительного действия «приворотного зелья».

Азазелло не выдержал. Он откинулся на бревенчатую стену дома и заухал, сотрясаясь в громоподобном демоническом хохоте, от которого с крыши посыпалась старая солома. Чтобы добавить моменту триумфальности, он схватил баян и начал яростно, с переливами аккомпанировать доносившимся из малинника звукам, выдавая зубодробительные маршевые пассажи.

— Любка-а-а-а! Сука такая! — взревел из недр деревянного строения несчастный Серёга, перекрывая звуки баяна. — Урою, дура крашеная! Парикмахерша хренова! Это терроризм против органов власти! Выйду — рапорт накатаю за покушение на жизнь при исполнении! Неси туалетную бумагу, Азик, во имя закона, умоляю-ю-ю!

За соседским забором показалась голова бабы Нюры. Она оперлась на свежие, пахнущие сосной доски, посмотрела на бьющегося в истерике хохота Азазелло, потом на содрогающийся в кустах малинника туалет, и тяжело, с ласковой грустью вздохнула.

— Ой, дураки-и-и, прости господи, — прошамкала старушка, качая головой. — Черти полосатые. Сами молодые, и страсти у них дурные. Прямо как у нас с покойным Петрушей моим в шестьдесят седьмом… Он мне тогда тоже, помню, куст краденого крыжовника к крыльцу припёр, а его тогдашний председатель с берданкой по оврагам полночи гонял. Эх, молодость, дурость…

Она ласково пригрозила Азазелло пальцем:

— Хватит ржать, ирод рогатый, помог бы парню, грех же так над властью измываться!

— Нюра, это не грех, это естественная очистка кармы! — сквозь слёзы прокричал Азазелло, продолжая нажимать на кнопки баяна.

Деревенская мыльная опера в Малых Котлах уверенно двигалась по своей колее, а демонический, но терпимый аромат серы... в этот день окончательно уступил место ароматам истинной сельской романтики, в виде сероводорода, выделяемого человеческим организмом, что отвечает за характерный неприятный запах кишечных газов при слабительных реакциях.

Глава 7. Любовь, баян... И ещё раз баян

Колян сидел в гараже, яростно полируя капот своего старого «Ижа» засаленной тряпкой. Ярость кипела в нём, как деревенский самогон под крышкой аппарата. Мало того что Любка опозорила весь их род и его авторитет в придачу, устроив драку с председательской дочкой, так теперь ещё и капитан Серёга косился на него волком после того злополучного «вишнёвого компота».

— Это всё из-за него, — процедил Колян, обращаясь к трём своим верным лоботрясам, которые уныло ковырялись в карбюраторе. — Из-за этого Азазеллоида рогатого. Прикопытил в Малые Котлы, девок с ума свёл, участкового споил. Лишим его главного калибра. Нет инструмента — нет музыки. Посмотрим, как Любка тогда вокруг него виться будет.

Операция «Анти-музыка» прошла подозрительно гладко. Ближе к вечеру, когда Азазелло отлучился на речку — остудить в прохладной воде уставшие от жары копыта, Колян прокрался к завалинке. Любимый баян демона, лишившийся пары кнопок после памятной дискотеки, мирно лежал на крыльце. Колян сцапал инструмент, засунул его в мешок из-под картошки и победно утащил к себе в логово, как он называл свой гараж.

***

Возвращение Азазелло к опустевшей завалинке ознаменовалось зловещим затишьем. Демон остановился, вытирая мокрые волосы грязной майкой-алкоголичкой, и уставился на пустое место. Его правый голубой глаз опасно сузился, а левый янтарный вспыхнул тусклым багровым пламенем. Вокруг забора мгновенно повеяло могильным холодом, отчего местная крапива жалобно пожухла.

— Ну всё, аборигены, — тихо, но с леденящей душу хрипотцой произнёс он в пустоту. — Отпуск официально объявляется закрытым на время боевых действий. Объявляю период великого демонического возмездия.

В этот момент из-за кустов малины, заламывая руки, выскочила Любка. Начёс её, после недавней драки с Машкой, до сих пор слегка кренился набок, но в глазах горела решимость истинной сериальной героини.

— Азазельчик, беда! — запричитала она, падая перед ним на колени прямо в лопухи. — Колька, дурак казённый, баян твой упёр! Сказал, что не позволит мне, его сестре, путаться с Азазеллоидом! Прямо так и обозвал, ирод! В гараже закрылся, с пацанами победу празднует, самогонку глушит!

Азазелло сплюнул, потом грозно хмыкнул, скрестив руки на груди. Семейные трусы в ситцевый цветочек забавно колыхались на ветру.

— Азазеллоид, говоришь? — демон обнажил в улыбке острые клыки. — Какая дешёвая, такая человеческая, провинциальная дерзость. Люба, отойди. Сейчас я устрою его гаражу локальный филиал чистилища. Вся транспортная не-до-техника твоего брата сгорит вместе с его немытыми авторитетными амбициями.

— Не надо магии, Азазеллушка! — преданно воскликнула Любка, хватая его за босое копыто. — Я сама! Я докажу тебе свою любовь! Я верну твой инструмент, даже если мне придётся идти на таран против всей его банды!

Не дав демону вставить ни единого слова, парикмахерша решительно развернулась и на всех парах понеслась в сторону Колянова гаража. Азазелло только меланхолично почесал рог. Человеческая глупость и самоотверженность продолжали оставаться его любимым бесплатным аттракционом.

***

Ближе к полуночи в гараже Коляна царила атмосфера тотального алкогольного триумфа. Сам деревенский авторитет и три его верных лоботряса успели приговорить трехлитровую банку мутного первача. Колян сидел верхом на капоте «Ижа», обнимая заветный картофельный мешок, и пьяно бубнил:

— Всё, пацаны… Хана… хана нечисти. Баян у нас. Без баяна он просто… мужик в трусах с рогами…

В этот момент деревянная дверь гаража со свистом распахнулась от мощного удара ноги. На пороге, подсвеченная блёклым светом луны, стояла Любка. В руке она грозно сжимала тяжеленный профессиональный фен для волос.

— А ну отдай баян, скотина пьяная! — взревела Любка, бросаясь в атаку.

Гараж наполнился хаосом. Спящие прихвостни Коляна даже не успели сообразить, что происходит, когда Любка принялась раздавать затрещины направо и налево. Колян попытался защитить добычу, но алкоголь парализовал его, замедлив защитные рефлексы. Любка оглушила брата тяжелым феном по голове, вырвала мешок из его ослабевших рук и, победно пригладив рукой растрёпанный начёс, бросилась наутёк.

***

На рассвете Азазелло по обыкновению сидел на завалинке. В углу рта, в зубах был зажат стебель ромашки. Перед ним, тяжело, но томно дыша и бережно прижимая к груди потёртый баян, стояла Любка. На леопардовом халате не хватало ещё двух пуговиц, но лицо светилось абсолютным счастьем.

— Вот, Азазелюшка… Спасла... Принесла, — выдохнула она, бережно опуская инструмент на деревянное крыльцо. — Ради тебя на рожон полезла. Оценишь ли ты этот геройский порыв моего девичьего сердца?

Демон ласково погладил меховую складку вернувшегося баяна, проверил кнопки и перевёл на Любку свои разноцветные глаза. В его голубом глазу промелькнуло что-то похожее на искреннее человеческое уважение, но янтарный тут же цинично прищурился.

— Молодец, Любка. Из тебя вышла бы отличная суккуб-налётчица в третьем кругу ада, — ухмыльнулся Азазелло. — Но свидания на кладбище всё равно не будет. Моё сердце по прежнему холодно, как ваш сибирский ледник. Зато в качестве признательности и гонорара за спасение госимущества Преисподней, то бишь моё, я починю твой боевой фен. И ещё сделаю так, что твой фен будет работать три дня без электричества. Пользуйся.

За соседским забором показалась голова бабы Нюры. Старушка оперлась на свежие доски, посмотрела на измождённую, но гордую Любку, потом на ухмыляющуюся рожу демона, и тяжело, с ласковой грустью вздохнула.

— Ой, дура-а-а, прости господи, — прошамкала баба Нюра, качая головой. — Ради штанов… тьфу ты, ради рогов на такие страсти идти. Прямо как я в молодости, когда мой Петруша председательский мотоцикл угнал, чтоб меня в район на танцы отвезти. Черти вы полосатые, прости господи… Иди домой, Любка, нечего позориться, стоишь тут перед нечистью выслуживаешься.

Любка ещё раз томно вздохнула и побрела домой, а демон наконец-то остался один. Он растянул меха баяна и тихо, аккуратно, чтобы не будить деревню, заиграл спокойный мотивчик, блаженно вытянув свои копыта. Отпуск в Малых Котлах продолжался.

Глава 8. Душа председателя и... опять баян

Азазелло неспешно шествовал по направлению к сельпо «Ромашка». Отпуск отпуском, а кулинарный рацион требовал решительного разнообразия. Демон планировал затариться тушёночкой, килькой в томате и парочкой других консервов, чтобы фирменная адская самогоночка ложилась на свежий деревенский воздух максимально благостно. Из одежды на маэстро по-прежнему красовались лишь засаленная майка-алкоголичка и трусы в ситцевый цветочек, а босые копыта ритмично цокали по пыльной дороге.

Внутри магазина пахло стиральным порошком, вяленой рыбой и скукой. За прилавком, демонстративно уткнувшись в тетрадь с учётом товара, стояла Светлана — продавщица, заведующая и по совместительству супруга участкового Серёги. Чуть в сторонке, испуганно переминаясь с ноги на ногу, стоял сам председатель Михалыч. Он багровел, потел и отчаянно стеснялся спросить у Светки хоть какое-нибудь народное или аптечное средство для, так сказать, поднятия мужского тонуса и потенции.

При виде зашедшего демона Михалыч воспрял духом и мёртвой хваткой вцепился в грязную майку Азазелло.

— Слышь, Азазел, дело жизни и смерти! — трагическим, как ему казалось, шёпотом запричитал председатель, увлекая демона в угол между мешками с комбикормом. — Контракт наш… аннулировать надо! Возвращай баян, а душу мою грешную забирай обратно в адские закрома!

Азазелло удивлённо выгнул бровь, отчего его правый голубой глаз стал круглым, а янтарный опасно блеснул.

— Михалыч, ты часом не перегрелся на сенокосе? — он сурово втянул ноздрями воздух. — Люди веками молят вернуть им душу. А ты добровольно лезешь в пекло ради старой тульской деревяшки с мехами?

— Да пойми ты, чертяка рогатый! — взмолился Михалыч, капая потом на комбикорм. — Без баяна у меня… это… агрегат на Маринку мою не встаёт! Вся личная жизнь под откос! Видимо, музыкальный талант как-то с мужской силой был завязан. Возвращай баян, думается мне, только он спасёт моё семейное положение!

— Увы и ах, председатель, с контрактами Преисподней это так не работает, — саркастично заметил Азазелло, меланхолично разглядывая банку с килькой. — Юридически сделка закрыта. И баян я тебе в любом случае не отдам, он мне самому дорог как память о культурной деградации.

Михалыч уже готов был завыть от отчаяния, но демон ласково потрепал его по плечу.

— Но ладно, помогу я твоему горю, — с адской теплотой ухмыльнулся Азазелло. — Наколдую и налью тебе нашей спецсамогоночки. После неё у тебя с Маринкой в постели такой ядерный резонанс начнётся — весь дом содрогнётся. Но есть условие: чтобы магия закрепилась, тебе придётся три дня безвылазно бухать со мной на завалинке. Иначе магический резонанс не сработает.

— Идёт! На всё согласен! — радостно закивал Михалыч, утирая слёзы облегчения.

Они резво схватили консервы и двинулись к выходу, абсолютно уверенные, что их конспиративный шёпот остался тайной.

Однако они жестоко ошибались. Продавщица Светлана хоть и делала вид, что увлечена цифрами, превосходно слышала каждое слово и уже мысленно смаковала, как расскажет об этом вечерком куме. Но ещё хуже было то, что за тонкой деревянной перегородкой, отделявшей сельпо от парикмахерской «Лютики», затаив дыхание, стояла Любка. Стенка совершенно не глушила звуки, и влюблённая парикмахерша впитала всю информацию о трёхдневном запое своего ненаглядного Азика как губка.

Уже через час Азазелло и Михалыч благостно устроились на завалинке, открыв первую банку тушёнки и запустив трёхдневный магический марафон. Конвейер деревенских страстей в Малых Котлах заработал с новой, утробной силой.

Глава 9. Три дня и три ночи

Марафон начался бодро. Азазелло и Михалыч сидели на завалинке, уничтожая запасы адского нектара и закусывая килькой в томате. Из окон соседнего дома привычно громыхал голос бабы Нюры:

— Тьфу на тебя, Михалыч! — кричала старушка, потрясая сухим кулаком. — Глава администрации называется! С нечистью подзаборной снюхался, всю деревню позоришь!

В разгар веселья к забору с глухим скрежетом подкатил грязно-зелёный «бобик» капитана Сергиенко. Серёга вылез, потирая руки в предвкушении халявного алкоголя.

— О, здорово, мужики! — весело крикнул участковый. — Подвиньтесь, я третий буду!

Азазелло выставил вперёд волосатое копыто, преграждая капитану путь. Его правый голубой глаз сделался строго-официальным.

— Отставить, закон, — строго рыкнул демон. — Сегодня вход строго по пропускам из преисподней. У нас тут происходит особое магическое таинство и личный терапевтический резонанс председателя. Третьим лицам вход воспрещён, иначе колдовство развеется. При всём уважении, Серёга, шагай мимо.

Серёга насупился, обиженно буркнул: «Ну и сидите тут со своими чертями», прыгнул в УАЗ и, подняв тучу пыли, уехал домой.

***

На полпути к дому «бобик» участкового притормозил Колян — он вальяжно вышел на дорогу в своей неизменной кожанке. Сплюнул семечку и опёрся на дверцу машины.

— Слышь, Серёж, — заговорщицки зашептал авторитет. — Там Михалыч совсем берега попутал. В запой ушёл с Азазеллоидом. Может, используем момент? Напиши рапорт в район, снимем этого старого пня с должности председателя. А заодно и рогатого из Малых Котлов выселим за бродяжничество и активное спаивание электората!

Серёга Сергиенко строго посмотрел на Коляна и поправил фуражку.

— Ты мне тут, Колёк, следственные органы не подстрекай, — отрезал капитан. — Я друзей не предаю, понял? Азик — мужик мировой, хоть и с хвостом. А тебе советую держаться от его завалинки подальше. Слышал, Любка твой фен без розеток включает? Вот и иди, с сестрой разбирайся, реформатор хренов.

УАЗ с рёвом тронулся, оставив Коляна глотать пыль.

***

Тем временем в сельпо «Ромашка» вовсю плелись интриги. Завеса тайны рухнула, и Светлана с Любкой, запершись изнутри, горячо обсуждали мужской эгоизм.

— Это невыносимо! — кипятилась Любка, размахивая расчёской. — Мой Азазельчик вместо того, чтобы оценить мои девичьи порывы, вторые сутки сидит с этим старым хрычом!

— И не говори, Любаня, — поддакивала Светка, сердито пересчитывая банки с килькой. — Моего Серёгу со двора выставили, устроили там закрытый клуб «Для тех, у кого рога»! Надо сорвать им этот лавочный марафон, чисто из вредности!

— Есть план, — хищно улыбнулась Любка. — Просигналим Маринке. Она за своего муженька быстро этому чёрту все рога пообломает!

***

Под вечер третьего дня пьянки идиллия на завалинке была разрушена. Земля задрожала, и из-за поворота деревенской дороги, поднимая тучи сухой травы и пыли, вылетела разъярённая Маринка — жена председателя. В руках она наперевес держала тяжеленный кованый ухват, а её глаза горели яростью страшнее адского пламени.

— Ах ты, копыто нечистое! — взревела Маринка, с ходу замахнувшись ухватом на Азазелля. — Окончательно решил моего мужика сгубить?! Скотина рогатая! Который день пьёте, луга не кошены, коровы не доены! А ну отдавай Михалыча, пока я твой баян об твои же рога не расхлестала!

Михалыч, икнув, попытался спрятаться за не широкую, но волосатую спину демона.

— Мариночка, радость моя, ты всё не так поняла! — испуганно заблеял председатель. — Это не пьянка, это терапия! Магический резонанс для… ну, для семейного блага!

Из-за забора тут же высунулась баба Нюра, подливая масла в огонь:

— Правильно, Маринка! Бей их, иродов! Совсем распоясались, алкаши полосатые!

Азазелло сидел в эпицентре этого скандала, бережно прижимая к себе баян. Его янтарный глаз искрился безумным весельем, а громоподобный хохот сотрясал бревенчатые стены дома.

— Ой, не могу! Настоящая «Санта-Барбара»! — ухахатывался демон, уворачиваясь от ухвата. — Михалыч, держи удар, магия как раз на пике!

В этот момент адский нектар окончательно подействовал. Михалыч вдруг расправил плечи, взгляд его стал орлиным, а по телу пробежала мощная волна первобытной демонической силы, а в штанах что-то сильно оттопырилось. Он смело шагнул вперёд, перехватил ухват у опешившей жены и вкрадчиво, с чисто мужским авторитетом произнёс:

— Так, Мариша. Марафон окончен. Шагом марш домой, у нас там… с тобой... важное государственное священнодействие сейчас в постели намечается.

Маринка взглянула на преобразившегося мужа, потом на оттопыренную часть штанов, густо покраснела, выронила ухват и томно притихла. Через минуту довольная чета Петровых, крепко обнявшись, поспешно удалилась в сторону своего дома.

Азазелло остался один на завалинке. Он ласково погладил меха баяна, подмигнул притихшей бабе Нюре и с чувством произнёс:

— Ну вот, а говорили — демоны только рушат браки. Чистая благотворительность, Нюра. Налей-ка лучше молочка.

Малые Котлы временно спасены от демографического кризиса...

Глава 10. Тайна речки Окочурки

Жара в Малых Котлах окончательно обнаглела. Воздух над огородами дрожал, как над раскалённой сковородой, и Азазелло решил, что пришла пора устроить копытам водные процедуры. Закинув за спину неизменный баян, демон в одних ситцевых трусах в цветочек и засаленной майке-алкоголичке неспешно потопал к Окочурке. Название речки изначально внушало искренний оптимизм — ледяные родниковые источники и глухое дно с намёками на утопленников в прошлом сулили приятную адскую прохладу.

На берегу, у самой кромки камышей, сидел дед Тихон — местный старожил с загадочным прошлым. Одет он был в безразмерный ватник невзирая на зной, а его лицо, покрытое сеточкой морщин, напоминало сушёную воблу. Старик меланхолично гипнотизировал поплавок из гусиного пера.

— Здорово, пролетарский Нептун, — оскалился усмешкой Азазелло, усаживаясь на замшелое бревно и с плеском опуская волосатые копыта в ледяную воду. — Как клёв? Или местная фауна тоже предпочла свариться в собственном соку?

Дед Тихон даже не повернул головы. Его единственный зоркий глаз (второй был прикрыт пиратской повязкой из старого носового платка) скользнул по закрученным бараньим рогам демона.

— Не шуми, нехристь, — не спеша прошамкал старик. — Окочурка шума не любит. Она у нас девка с характером. Знал я тут в шестьдесят девятом одного председателя… тоже любил копытами брызгать. Теперь вон, под корягой у омута плотву подкармливает. Речка-то наша непростая. По ночам из неё девки бледные вылезают, леску путают и песни поют, от которых у мужиков трактора глохнут.

Азазелло ехидно оскалился, обнажив острые клыки. Легенды о речной нечисти грели его демоническую душу. Он уже хотел было выдать колкую сальную шуточку про русалочий детокс, как вдруг его левый янтарный глаз зацепился за странную цепочку следов на мокром песке. Следы были пятипалые, неестественно длинные и вели прямиком из тёмной глубины в прибрежные заросли кувшинок. От них отчётливо веяло болотной сыростью и… лёгким флером доисторической бюрократии.

— Так-так-так, — вкрадчиво протянул Азазелло, и его правый голубой глаз азартно блеснул. — Кажется, у нас тут несанкционированный филиал водяного ведомства. Дед, а ну-ка давай сюда свою снасть. Помогу тебе с уловом, а заодно проверим, кто тут у вас без адской лицензии рыбу глушит.

Демон бесцеремонно отобрал у Тихона бамбуковое удилище и одним щелчком копыта материализовал на крючке жирную, светящуюся фиолетовым светом наживку из личных запасов Преисподней. Заброс — и поплавок ушёл под воду с такой скоростью, будто на том конце лески привязали гружёный камаз.

В этот момент кусты за спиной шумно раздвинулись, и на берег с треском вывалились верные лоботрясы авторитета Коляна — Валёк, Ванёк и Витёк. В руках они тащили ржавое ведро и старую бредень, явно вознамерившись заняться браконьерством.

— О, зырь, пацаны, Азазеллоид опять с баяном на рыбалку припёрся! — гоготнул Валёк, вытирая засаленный нос рукавом. — Чего поймал, рогатый? Карася на шашлык или русалку на вечер?

Договорить лоботряс не успел. Окочурка внезапно забурлила, вода пошла зловещими чёрными пузырями, а из глубины раздался утробный, леденящий душу рокот. Удилище в руках Азазелло согнулось в дугу. Демон, дико скалясь, рванул снасть на себя. Вместо рыбы на берег с оглушительным всплеском вылетело нечто склизкое, зелёное, покрытое тиной и усыпанное старыми советскими монетами. Существо злобно зашипело, сверкнув огромными, как блюдца, фосфоресцирующими глазами.

— Мама родная! Водяной! — дурным голосом заорал Ванёк.

Браконьерская троица синхронно выронила бредень и с такой скоростью рванула вверх по склону, что лопухи затрещали по всей округе. В кустах они едва не сбили с ног капитана Серёгу Сергиенко, который как раз проезжал мимо на своём грязно-зелёном «бобике» и решил проверить, кто безобразничает на реке.

— Стоять! Всем стоять, работает за… — Серёга выскочил с планшетом, но осёкся, увидев выползающее на песок речное чудище. Капитан побледнел, и его рука судорожно потянулась к кобуре. — Азик, твою направо… Это по какой статье Уголовного кодекса оформлять? Порча водного ландшафта?

— Остынь, начальник, это местный нелегал, — процедил с усмешкой Азазелло, перехватывая баян и с ходу растягивая меха.

Азазелло врезал по кнопкам тяжелый, вибрирующий рок-аккорд. Звук баяна, усиленный демонической мистикой, прокатился над Окочуркой. Речное чудище внезапно замерло, жалобно пискнуло, выплюнуло под копыта демону огромного трёхкилограммового судака и стремительно уползло обратно в глубину, оставив после себя стойкий запах болотного сероводорода.

Дед Тихон меланхолично поднял судака за жабры, закинул в своё ведро и одобрительно кивнул демону единственным глазом:

— Хорош инструмент, рогатый. Речка твою музыку заценила. Мрачные секреты она, конечно, сразу не выдаст, но на уху сегодня заработали.

— Вот и отлично, — благодушно оскалился Азазелло, вытягивая копыта на песке и подмигивая участковому Серёге. — Капитан, дуй за самогоном. Будем проводить следственный эксперимент по варке ухи. Разгадыванию секретов Окочурки. Отпуск продолжается!

Глава 11. Клубные интриги

Сельский клуб «Колос» в этот душный вечер напоминал улей, в который вместо мёда залили три литра дешёвой газировки и ядрёный концентрат деревенской суеты. Местная молодёжь шумно перетаскивала деревянные скамейки, а из окон доносился заливистый хохот. На крыльце, заложив руки за спину, стоял Васька-тракторист — главный балагур, затейник и бессменный организатор всех культурно-массовых безумий в Малых Котлах. На нём была засаленная кепка, сдвинутая на затылок, и рубашка в крупную клетку.

— Азазик, огонище ты наш адский! — Васька коршуном слетел с крыльца, завидев неспешно цокающего копытами демона. — Выручай! На носу летний праздник деревни, председатель требует аншлаг, а у нас из аппаратуры — один хрипящий магнитофон и три треснувших диска с попсой. Прими участие в подготовке, а? Сыграй на своём каноничном баяне! Тебе же раз плюнуть толпу зажечь!

Азазелло остановился, лениво почесав закрученный рог стебельком ромашки. Из одежды на нём, как всегда, красовались изрядно засаленная майка-алкоголичка и неизменные семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек.

— Вася, изыди, — строго фыркнул Азазелло, перехватывая инструмент поудобнее. — Я высший командный состав Преисподней, а не тамада на сельском утреннике. Мой баян выкуплен за душу Михалыча для личной культурной деградации и раскачки грешных душ на эмоциональных качелях, а не для конкурсов с прыжками в мешках. У меня отпуск, имею право на абсолютное ничегонеделание, которое так и желаю проводить.

Но Васька-тракторист был парнем пробивным. Он воровато огляделся и зашептал демону прямо на ухо:

— Азик, я под это дело у Михалыча три банки заграничной тушёнки высшего сорта выбил и литр стратегического первача из его личных запасов. Знаешь какой первак они со своей Маринкой гонят?!! Всё твоё будет! И Светка из сельпо обещала твоей любимой кильки в томате подкинуть без учёта товара.

Азазелло втянул ноздрями воздух. Правый голубой глаз демона стал круглым от лёгкого гастрономического интереса, а левый янтарный заинтриговано подмигнул Ваське.

— Консервы, говоришь? Ну ладно, пролетарский массовик-затейник, уговорил, — менторским тоном процедил Азазелло, неторопливо поднимаясь на крыльцо клуба. — Чисто ради поддержания твоего энтузиазма и пополнения личных закромов.

Внутри клуба вовсю кипела работа. Светлана из сельпо, временно бросив свою «Ромашку», лично отмывала шваброй облупленные подоконники. Рядом крутилась Машка — дочка председателя. Она картинно вздыхала и то и дело поглядывала на входную дверь, надеясь, что её героическое трудолюбие наконец-то заметит Колян.

Демон неохотно присел на край сцены, но стоило его копытам коснуться старого паркета, как в груди кольнул адский азарт. Он растянул меха, подбирая звуки, и вдруг выдал такую зубодробительную, искрящую рок-аранжировку для народных частушек, что штукатурка на потолке «Колоса» согласно закивала:

У Коляна в клубе Кулаки чесалися, Как копыта увидал — Трусики порвалися! Эх, копыта, рога, Азику всё трын-трава!

Деревенская массовка мгновенно бросила веники и застыла с разинутыми ртами. Машка восхищённо пискнула, а Светка за кулисами выронила ведро с водой.

Идиллия рухнула, когда деревянные двери клуба распахнулись со свистом. На пороге нарисовался Колян в своей неизменной кожанке, а за его спиной грозно пыхтели три верных лоботряса — Валёк, Ванёк и Витёк. Авторитет Малых Котлов был мрачнее тучи. Проигранные в прошлый раз противостояние с демоном и позор сестры Любки до сих пор жгли ему эго.

— Слышь, Васька, ты чё тут удумал?! — рявкнул Колян, грубо расталкивая массовку. — Какое мероприятие? Вы кого на сцену пустили? Этот рогатый Азазеллоид нам в прошлый раз чуть весь паркет не спалил! Пацаны, ломай лавки! Кина не будет! Праздник отменяется по приказу теневой администрации Малых Котлов!

Валёк и Ванёк резво двинулись к декорациям, но Азазелло даже не шелохнулся. Он лишь добродушно оскалился, и его янтарный глаз вспыхнул тусклым багровым пламенем.

— Колёк, ты опять за своё? Нарушаешь бесконфликтную зону культурного просвещения? — лениво процедил демон, резко и с оттяжкой врезав по кнопкам баяна.

Машка косы начесала, Думала — свидание, Колян выпил молока — Начались страдания. Ой, баян, мой боец, И чертяка — молодец!

Звук инструмента, усиленный легким флером демонической магии, громовой волной прокатился по залу клуба. Шнуры от старых колонок вдруг сами собой ожили, как змеи, и намертво скрутили ноги Валька и Ванька. Витёк в ужасе попытался спрятаться за спину Коляна, но пол под его ногами задымился, выдавая характерный аромат серы.

Колян побледнел, чувствуя, как его авторитет стремительно теряет в весе перед лицом адской силы.

— Ладно-ладно, чёрт рогатый, играй свои частушки, — сквозь зубы сплюнул Колян, пятясь к выходу и судорожно потирая штаны. — Пацаны, отступаем на запасные позиции в гараж! Тут душно!

Лоботрясы, путаясь в проводах, резво выскочили вслед за боссом на улицу. В клубе «Колос» воцарилась гробовая тишина, которая через секунду взорвалась оглушительным ликованием всей присутствующей деревенской молодёжи. Васька-тракторист победно запрыгал на одной ноге, а Машка бросила на пустой дверной проём грустный взгляд, понимая, что её Колька снова облажался.

Азазелло меланхолично уселся обратно на сцену, ласково поглаживая меха баяна.

— Ну что, организаторы, — благодушно оскалился демон. — Массовка разогрета, саботаж ликвидирован. Несите тушёнку-самогонку, искусство требует своевременной заправки калориями. Мой отпуск в Малых Котлах продолжается! И мне он... Чертовски нравится!

В «Малых Котлах» Завелась экзотика, Сидит на завалинке, Чёрт, милее котика! Жми меха, не жалей, Будет праздник у людей!

Глава 12. Кошачий волонтёр и защитник

Жара спала, уступив место унылой серости, но Азазелло неустанно продолжал благостно деградировать на своей завалинке. Он лениво ковырял в зубах травинкой, вытянув босые копыта навстречу наползающим тучам. Из одежды на маэстро красовались уже всем привычный лук от-деревенских-кутюр — засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. Идиллию нарушил доносившийся со стороны тропинки к Окочурке странный, подозрительно злой шорох и приглушённый писк.

Азазелло лениво скосил правый голубой глаз. По дороге, целеустремлённо сопя, ковыляла вредная бабка Устинья — главная злыдня Малых Котлов и давняя, заклятая соперница бабы Нюры. Устинья славилась тем, что могла взглядом скислить парное молоко и перематерить трёх трактористов одновременно. В руках она тащила туго завязанный мешок из под картошки, который отчаянно шевелился.

— Куда прёшь, старая, с контрабандой? — резко подорвался Азазелло, перехватывая баян. — Везёшь сдавать цветмет или грехи председателя Михалыча на утилизацию?

— Не твоего ума дела, ирод рогатый! — зыркнула Устинья, покрепче перехватывая ношу. — Кошка соседская опять принесла шестерых, дармоедов. Понесу в Окочурку, пущай поплавают. Нечего тут нищету плодить, и так комбикорм подорожал!

Из мешка раздалось жалобное, истошное «мяу». Левый янтарный глаз Азазелло недобро сузился. Никакого колдунства врубать не хотелось — отпуск всё-таки, — но сам факт того, что какая-то сухофруктообразная женщина пытается перенять его адские функции по распределению душ, демона искренне задел.

— Слышь, гидроакустик 80-го уровня, — Азазелло бесцеремонно встал, зловеще цокнув копытами по деревянному крыльцу. — Утопление без предварительного оформления договора — это грубое нарушение бюрократического регламента Преисподней. Во-вторых, Окочурка — это мой личный курортный бассейн на время отпуска, и засыпать его негигиеничными кошачьими я не позволю. А ну, давай сюда мешок, пока я твои калоши в асфальт не вкатал.

— Ишь, раскомандовался, нечисть аццкая! — взвизгнула Устинья, но мешок под давлением хмурого демона и его недоброго клыкастого оскала выпустила.

Азазелло ловко подцепил узел копытом, развязал его и заглянул внутрь. Из мешка на него уставились двенадцать перепуганных круглых глаз. Демон брезгливо выудил одного рыжего, грязного котёнка за шкирку и поднёс к своему пронзительно-голубому глазу. Котёнок, не оценив всей инфернальности момента, пискнул и лизнул демона в недельный небритый подбородок.

— Фу, какая негигиеничная токсичная эмпатия, — поморщился Азазелло, но мешок аккуратно пристроил у себя на завалинке.

В этот момент из-за забора с пустым ведром вылетела баба Нюра. Оценив диспозицию, она мгновенно заняла боевую стойку.

— Ах ты, Устинька, живодёрка кособокая! — загремела соседка, потрясая кулаком. — Опять за своё?! Душа у тебя как калоша старая, ни капли жалости! Азазелюшка, миленький, не отдавай ей сироток! Ты у нас хоть и чёрт полосатый, а сердце-то видать человеческое имеешь!

— Чего-о-о?! — взвилась Устинья. — Да у самой-то огурцы на меже гниют, праведница выискалась! Забирай своего рогатого сожителя и кошаков с ним, пущай весь двор обоссут! Антихристы вы оба, что один рогатый, что другая дура!

Пока бабки самозабвенно костерили друг друга по чёрному, переходя на личности и вспоминая грехи тридцатилетней давности, на завалинку шумно опустилась Любка. Она как раз бежала из салона «Лютики» и, увидев Азазелло, нежно прижимающего к засаленной майке мешок с пищащими котятами, окончательно поплыла.

— Ах, Азазельчик… — томно выдохнула парикмахерша, заламывая руки и стреляя густо накрашенными глазками. — Ты мой рыцарь тьмы… Какой ты, оказывается, ранимый, какой чадолюбивый! Сердце моё девичье из груди прыгает! Давай я им ушки триммером почищу? Будем вместе их воспитывать, как родных!

— Люба, уйми гормоны, — цинично оборвал её демон, не меняя отрешённого выражения лица. — Я спас их чисто из чувства противоречия и нелюбви к несанкционированному утоплению. Растить этот легион блохастых бесов я не нанимался.

В этот момент к забору с привычным грохотом подкатил зелёный «бобик». Из машины, шумно отдуваясь, вылезли участковый Серёга и председатель Михалыч. Оба были слегка помятыми, но в благодушном настроении.

— О, Азик, здорово! — весело крикнул капитан Сергиенко, заглядывая в мешок. — Ни фига себе у тебя пополнение в правоохранительных-демонских органах! Спасение утопающих — дело рук самих демонов? Михалыч, глянь, мировой же мужик!

— Точно, мировой! — икнул Михалыч, поправляя кепку. — Спасение живых душ — дело благое, хоть ты и при исполнении в Преисподней. Азик, такое святое дело грех не обмыть! Серёга, доставай стаканы! У меня Маринка как раз пирогов напекла, а у Азазеля под крыльцом заначка фиолетовая стоит!

Баба Нюра одобрительно закивала и поплелась в дом за парным молоком для спасённых приёмышей. Устинья, плюнув напоследок в сторону «бобика», злобно хромая, ушла к себе. Азазелло как-то уж совсем по-человечески вздохнул, уселся на завалинку, достал баян и тихо, чтобы не напугать копошащихся в мешке котят, заиграл удивительно мягкий, ласковый мотивчик. Человеческая и прочая жизнь в Малых Котлах шла своим чередом, а отпуск демона продолжал оставаться чертовски душевным.

Глава 13. Кошмары Малых Котлов

или Пятница, 13-е по-котловски

Календарный заговор совпал с адским расписанием с пугающей, бюрократической точностью: на календаре Малых Котлов наступила пятница, тринадцатое. К полуночи деревня погрузилась в такую зловещую, ватную тишину, что казалось, будто само пространство затаило дыхание, ожидая подвоха.

Окочурка замерла, не издав ни единого всплеска. Даже стрёкот сверчков оборвался на полувздохе, будто нечистая сила просто нажала на общую кнопку «Выкл» в пульте управления реальностью.

На деревянном крыльце своего дома стоял Азазелло. Его правый голубой глаз, чистый, как дневное майское небо над Малыми Котлами, добродушно и по-человечески косил в сторону зарослей малинника. Зато левый, адский янтарный, зловеще пульсировал тусклым багровым пламенем, разрезая ночную тьму, как лазерный скальпель. Демон был безупречно верен своему курортному дресс-коду: изрядно засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. Но вместо привычного, ленивого мотивчика, его босые копыта выбивали по деревянным доскам рваный, тревожный ритм преисподней.

— Ну что, Малые Котлы, — хмыкнул себе под нос Азазелло, обнажив острые клыки в ухмылке. — Время для лёгкого ночного интерактива. Пора раскачать эти грешные души на эмоциональных качелях. А то расслабились совсем, мыльную оперу смотрят, а про экшн забыли.

Он с чудовищной оттяжкой врезал по кнопкам баяна.

БРРР-ДЗЫНЬ!

Зубодробительный, вибрирующий басовый рифф, от которого у соседей в радиусе километра посыпались пломбы из зубов, эхом разнёсся по округе.

В ту же секунду реальность деревни дала трещину. Пространство исказилось, выворачиваясь наизнанку и превращая привычные декорации российской глубинки в масштабный, гротескный мистический хоррор.

Председатель Михалыч проснулся не от крика, а от того, что его пуховое одеяло превратилось в гигантский, горящий адским пламенем пергамент с контрактом. Свиток зловеще хохотал баритоном Азазелло и требовал немедленно сдать весь годовой урожай комбикорма в счёт аренды личного котла. Маринка, визжа, лупила пергамент кованым ухватом, но тот только нагло отплёвывался искрами и выписывал штрафы за нарушение субординации.

Капитан Серёга Сергиенко обнаружил себя за рулём своего «бобика», который внезапно обрёл сознание и, судя по всему, затаил на хозяина смертельную обиду. Грязно-зелёный УАЗ с рёвом турбины мчался по илистому дну Окочурки, а вместо фар у него горели огромные, фосфоресцирующие глаза водяного чудища. Рядом, на пассажирском сиденье, Светка в панике судорожно пересчитывала банки с килькой в томате, которые нагло превращались в прыгающих зелёных лягушек и цинично квакали про её торговую наценку.

На другом конце деревни деревенский авторитет Колян отчаянно петлял по центральной улице, убегая от огромного, летящего по воздуху профессионального фена для волос. Фен ревел, как турбина Боинга на взлёте, и плевался приворотным зельем из сенны и коры крушины, пахнущим дешевыми клубничными духами и безумием. Любка с безумным, закрепленным лаком начёсом летела верхом на этом фене, как ведьма на метле, и грозно вопила: «Отдай баян, скотина пьяная, или заставлю жениться на Азазеллоиде!».

Колян на ходу обнаружил, что его любимые импортные джинсы превратились в кружевные панталоны в мелкий цветочек, а его пацаны — Валёк, Ванёк и Витёк — скакали из кустов малины, улюлюкая и снимая его позор на старинную кинематографическую камеру.

Даже вредная бабка Устинья получила свою порцию демонического сарказма: её огород штурмовал легион гигантских рыжих котят размером с трактор «Беларус». Котята жалобно пищали басом, от которого дрожали стёкла, и требовали три вагона парного молока Нюриной коровы, грозя в противном случае съесть её грядки с огурцами вместе с теплицей.

А в самом центре этого безумия, на стыке миров, Азазелло кружился в бешеном, искрящем танце прямо на шиферной крыше сельского клуба «Колос». Из-под его начищенных копыт во все стороны летели живые искры, поджигая облака. Баян в его руках ревел рок-версию пионерских гимнов, смешанную с утробным хохотом и тяжелыми гитарными риффами.

***

Коллективное дежавю

Ровно в шесть утра, когда петухи уже готовы были заорать, но боялись проживающего рядом демона, Азазелло резко, с хлопком, закрыл меха баяна.

Мистический туман с характерным звуком «чпок» мгновенно втянулся обратно в русло Окочурки.

Председатель Михалыч резко подорвался на кровати, издав звук, похожий на глотание горячего угля. Он судорожно пощупал одеяло — обычная байка, никакого пергамента.

— Фу ты, привидится же такое... — выдохнул он, вытирая холодный, липкий пот. — Чёрт, Зеллик проклятый... допился я с ним, что ли?

Через час у общественного колодца собралась традиционная утренняя деревенская массовка. Но это была не толпа, а группа поддержки для жертв одного апокалипсиса.

Михалыч, пряча бегающие глаза, подошёл к Серёге, который как раз механически, словно зомби, проверял уровень масла в «бобике».

— Слышь, Серёж... — замялся председатель, нервно теребя пуговицу. — Мне сегодня ночью такой бред приснился. Будто Азик мой контракт сжёг, а Маринка его ухватом... и ей штраф выписали.

Серёга медленно выронил масляный щуп прямо в грязь. Его лицо приобрело сложный, экзистенциально-философский оттенок.

— Подожди, Михалыч... — сиплым шёпотом произнёс участковый, глядя в одну точку. — А в твоём сне... Светка моя лягушек в томате не считала? И бобик под водой не плыл? И водяной ему про наценку не квакал?

К колодцу, пошатываясь и судорожно поправляя джинсы (проверив, не кружевные ли они), подошёл бледный, как смерть, Колян. За ним, пряча лицо, семенила Любка, подозрительно косясь на свою сумку, в которой лежал фен.

— Пацаны... — тихо выдавил авторитет, обращаясь к подошедшим Вальку и Ваньку, которые выглядели так, будто видели смерть и она была в цветочек. — Скажите честно... Я сегодня ночью в кружевных трусах от летящего фена бегал? Или у меня белка от Витькиного первача?

Валёк и Ванёк синхронно сглотнули, попятились и молча замотали головами.

Деревня Малые Котлы начала медленно, со скрипом осознавать весь масштаб произошедшего: им всем, до последнего жителя, приснился один и тот же коллективный, детализированный до мелочей кошмар. Это был не сон. Это был корпоративный мистический тимбилдинг.

Из-за забора дома напротив с пустым ведром вышла баба Нюра. Она остановилась, посмотрела на бледную, перепуганную, травмированную толпу, затем перевела взгляд на завалинку.

Там, блаженно вытянув босые копыта навстречу утреннему солнцу, сидел, как ни в чем не бывало, довольный Азазелло. Он лениво грыз стебелёк ромашки, а его правый голубой глаз косил на деревенских с нескрываемой, обманчивой честностью «своего парня», который только что вышел из магазина. На плече у него, мурлыкая и выпуская когти в его майку, мирно спал спасённый рыжий котёнок.

— Ну что, народ, — благодушно оскалился демон, нежно поглаживая меха баяна. — Как спалось? С добрым утром, Малые Котлы.

Деревенские жители застыли. В их глазах читалось осознание: эта интрига с участием демонической мистики, абсурда и летящих фенов связала их с этим рогатым баянистом прочнее, чем любые кровные узы. Они были теперь одной бандой. Одной сектой.

Пятница тринадцатое оставило неизгладимый след в памяти Малых Котлов навсегда. Отпуск демона Азазелло вступал в свою самую интересную, по-настоящему адски-уютную фазу. Азазелло развлекался.

Глава 14. Любовный треугольник: новый элемент

Мыльная опера «Малые Котлы»: Новый виток (1 часть)

Приезд городской студентки Танечки, внучки местной вреднючей бабки Устиньи, нарушил хрупкое романтическое равновесие в Малых Котлах быстрее, чем недавнее пятничное копытное родео в сельском клубе клубе «Колос».

Танечка, десантировавшаяся из самого сердца Москвы на каникулы к своей бабке, разительно отличалась от местных невест. Вместо леопардовых халатов она носила безразмерное худи на три размера больше, круглые очки в тонкой оправе и постоянно рассуждала о «токсичной маскулинности» и «поиске внутреннего дзена». Однако стоило ей у колодца случайно наткнуться на Азазелло, как вся её продвинутая столичная психология дала глубокую трещину перед его махровой, рогатой харизмой.

Демон в этот момент шествовал к своему дому из сельмага, чтобы предаться главному занятию в отпуске: благостно деградировать на завалинке. В одной руке он лениво тащил пакет с полюбившейся килькой в томате, а другой перебирал кнопки баяна, ритмично цокая босыми копытами по пыльной дороге навстречу заходящему солнцу. В уголке рта болтался стебелёк ромашки. Курортно-деревенский лук от местных «кутюр» — изрядно засаленная майка-алкоголичка с желтоватым пятном от вчерашнего обеда и семейные трусы в мелкий ситцевый цветочек — произвёл на продвинутую студентку неизгладимое ментальное впечатление с эффектом разорвавшейся бомбы.

Её мозг, заточенный под современные тренды, мгновенно выдал вердикт: «О боже, какой аутентичный пост-ироничный демонический гранж! Какой вызов патриархальным устоям!»

С этого дня Танечка начала совершать «тайные», как ей наивно казалось, вечерние вылазки к дому демона. Она присаживалась на самый краешек крыльца, поправляла сползающие очки и заводила долгие, восторженные беседы — от онтологических вопросов Камю до авангардного рока Nimaroniroma. Азазелло цинично ухмылялся, обнажая острые клыки, изредка вставлял ехидные комментарии на древнеарамейском (от которых у Танечки восторженно расширялись зрачки) и периодически подыгрывал её рассуждениям тяжелыми, замогильными басовыми риффами на баяне, заставляя соседских собак выть в экзистенциальном ужасе от всей этой концепции происходящего абсурда.

Конспирация, впрочем, продержалась ровно до третьих сумерек. Из-за соседского забора, громыхая пустым ведром, привычно выглянула всеведущая соседка. Баба Нюра, обладавшая радаром на скандалы уровня армейского ПВО, засекла цель. Заметив столичную гостью у ног рогатого баяниста, старушка мгновенно заняла боевую позицию и выдала «очередной бесстыднице» такой залп, перед которым меркнут раскаты грома:

— Ишь, расплылась, москвичка недоделанная! — загремела баба Нюра, грохоча пустым ведром и потрясая кулаком из дыры в заборе. — Книжек своих, модных, начиталась, а туда же — к нечисти подзаборной клеиться! Глазищами лупает, как сова на луну, бесстыдница! Вся в бабку свою, Устиньку кособокую, пошла! У той смолоду ума не было, только и умела, что трактористов в овраге соблазнять да корову сглазить, а эта, гляди, демонов на завалинке охмуряет! Марш домой, корова ты тощая да не доеная! Хвостом тут крутит, философиня хренова!

Танечка густо покраснела, что было заметно даже в сумерках, пискнула что-то про «нарушение личных границ» и «абьюзивный фольклор», подхватила свое худи и вихрем унеслась по тропинке в сторону «Колоса», оставляя после себя лишь облако пыли и слабый шлейф духов отдающих пачулей.

Баба Нюра, кряхтя, пролезла через дыру в общем заборе между их домами, подошла к завалинке и грозно наставила палец на ухмыляющуюся рожу соседа:

— А ты чего зенки свои разноцветные вылупил, ирод рогатый?! — прикрикнула она на Азазелло, тыча пальцем ему в переносицу. — Хватит девок деревенских портить да головы им кружить своими копытами искрящими! То Любка у него с феном бегает, то Машка с пирогами, теперь вот очкастую студентку к баяну приручил! Ты у нас что, гарем из Преисподней организуешь?! Прекращай девичьи души искушать, аспид полосатый!

Азазелло громоподобно расхохотался, отчего с крыши посыпалась старая солома, а спасённый рыжий котёнок, лежащий рядом на крыльце, недовольно приоткрыл один глаз и снова закрыл его, решив не вмешиваться в соседские разборки. Демон с хлопком закрыл меха инструмента и вальяжно потянулся, хрустнув позвонками где-то в районе рёбер.

— Нюра, побойся моих начальников, или хотя бы Люцифера, мне это как бы и не надо совершенно, — ухахатывался демон, сверкнув клыкастой улыбкой и ласково поглаживая баян. Его правый голубой глаз сиял невинностью ягнёнка, а левый, янтарный, хитро прищурился. — Никакой магии и приворотных зелий цыганских. Я ведь пальцем не пошевелил, контрактов не подписывал. Просто я такой по-человечески простой, неотразимый и чертовски харизматичный в этих ситцевых трусах. Против моего естественного адского шарма ваша провинциальная эмпатия бессильна, а уж против баяна — и подавно. Я не виноват, что у них от моих копыт торкает эротический восторг!

Баба Нюра только тяжело вздохнула, демонстративно плюнула под копыто демону, перекрестила его рога и побрела к себе ставить новое тесто под пирожки с картошкой, бубня под нос что-то про «блудного демона и его ситцевое искушение» и то что «надо его подкормить, а то совсем исхудал Азазелёнок».

Романтическая мыльная опера в «Малых Котлах» делала крутой вираж, обещая новые масштабные скандалы на деревенском горизонте.

Глава 15. Любовный треугольник: хитрый план

Мыльная опера «Малые Котлы»: Новый виток (2 часть)

Заговор зрел в самом стратегическом месте Малых Котлов — в сельпо «Ромашка». Запершись изнутри, Любка и Светлана яростно делили сферу мужского влияния за конкретного рогатого индивидуума. Светка составляла план для захвата сердца Азика, как умудрённая браком жена участкового, и параллельно раскладывала консервы по прилавку с видом бывалого генерала.

— Я тебе говорю, Любка, медлить нельзя! — Светлана сердито шлёпнула банку с килькой о прилавок. — Прикатила эта пигалица столичная, Танька, в очках своих круглых! Ходит к твоему Азику на завалинку, политологию ему в рога втирает! Твой леопардовый халат на этом фоне стремительно теряет в авторитете! Нужен коварный женский блицкриг!

План Светланы был прост и гениален, как советский ГОСТ в нашем современном 21 веке: заманить демона к Любке домой, напоить и обрушить на него всю мощь провинциального соблазнения.

Ближе к вечеру Любка, караулившая Азазелло у сельмаговского народного колодца, наконец-то дождалась материализации своей цели ромнтического воздыхания. Сам демон по обыкновению шлёпал босыми копытами по разбитому асфальту и всё также благостно деградировал своим легендарным видом в трусах в цветочек.

— Азазельчик, радость моя, — приторно запела парикмахерша, нервно теребя начёс. — У меня брат Колька в районе с пацанами застрял, дома никого. Пойдём ко мне, нужна твоя силушка кое-что по дому по двигать. Я заодно наливочки домашней открыла… Потом посидим по-соседски!

Азазелло недоверчиво хмыкнул, сверкнув гетерохромией. Идея сменить завалинку на диван казалась сомнительной, но упоминание наливки и отсутствие Коляна сыграли свою роль. Перехватив баян, он неспешно поцокал копытами вслед за Любкой.

***

Дома у Любки

Когда алкогольный градус внутри парикмахерши превысил все допустимые нормы, она решила, что час икс настал. Врубив на кассетнике «Иванушек», Любка с туманным взглядом вышла в центр комнаты, пытаясь использовать свои «женские чары» и устроить деревенский стриптиз.

— Смотри… какой ре-зо-нанс, Азик… — икая, промурлыкала она, картинно заламывая руки и пытаясь томно покачивать бедрами.

Азазелло откинулся на спинку стула, лицезрея попытку эротического перфоманса от пьяненькой Любки. Его правый голубой глаз выражал крайнюю степень ироничного удивления.

Любка сделала резкое, как ей казалось, роковое движение и сбросила с плеч свой новенький леопардовый халат (который она купила взамен подранного в конфликте с Машкой). И в этот самый интересный момент собственное алкогольное угощение настигло её окончательно. Организм парикмахерши резко раскис. И вместо страстного падения в объятия демона, парикмахерша плавно, как подкошенный укосом луг, рухнула лицом прямо на мягкий ковёр и мгновенно заснула, оглушительно захрапев на всю комнату.

Если чуть-чуть отмотать назад, то будет понятно, что осечка в «хитром плане» закралась ещё на кухне. Любка от дикого мандража и возбуждения решила принять «на грудь» для храбрости. Вот только она не учла, что пытаться пить наравне с демоном-искусителем второго разряда — это медико-тактическое самоубийство. И пока в гостевой комнате Азазелло довольно цедил самогон из граненого стакана за накрытым столом с разной закусью, Любка время от времени забегала на кухню и незаметно для себя уговорила половину трехлитровой банки креплённой наливки.

Когда Любка рухнула перед его ногами на ковёр, Азазелло замер со стаканом в руке. Несколько секунд он молча созерцал поверженную алкоголем жрицу любви, а затем утробно, громоподобно расхохотался.

— М-да, Любаня, — саркастично поцокал демон языком, обнажив клыки. — Стриптизёша из тебя вышла весёлая, но крайне краткосрочная.

Проявив чисто адскую теплоту, Азазелло кряхтя поднял обмякшую парикмахершу, бережно уложил её на постель и накрыл пледом по самую макушку. Подбирать халат он не стал — пускай Колян утром порадуется.

Закинув баян за спину, демон тихо вышел из дома Приваловых и вернулся на свою любимую базовую точку — любимую завалинку. Ночь в Малых Котлах была спокойной, а ситцевые трусы приятно обдувал ночной ветерок.

Глава 16. Любовный треугольник: стриптиз на грядках

Мыльная опера «Малые Котлы»: Новый виток (3 часть)

Колян, всё ещё уверенный в гениальности своей тактики «клин клином вышибают», продолжал наседать на председательскую дочку. И Машка, скрепя сердце и проклиная адского баяниста, согласилась продолжить «хитрую схему». Тайная любовь к Коляну жгла её сильнее крапивы, и ради его одобрения она была готова на любой позор.

В полдень Азазелло по своему обыкновению благостно деградировал на завалинке, бодренько перебирая кнопки баяна, пытаясь сыграть «Du Hast» в истинном в духе Rammstein’а. Из одежды на нём красовался неизменный деревенский «лук» — грязная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. Вдруг заборная калитка скрипнула, и на огород решительно шагнула Машка. Она на секунду замерла, шумно выдохнула и, решив не тратить время на ливерные пирожки, пошла по проторенной Любкой дорожке.

Машка картинно вскинула руки и, неуклюже топчась между грядками с огурцами, попыталась изобразить страстный деревенский стриптиз в стиле немецких эротических фильмов, прямо на огороде. Расстёгивая пуговицы модного сарафана, она томно запела под наигрыш баяна рашн-версию того, что сейчас играл Азик: «Ты, ты получил, ты получил меня...», косясь на реакцию демона.

Азазелло от неожиданности чуть ромашку изо рта не выронил. Его правый голубой глаз округлился от дикого изумления, а левый янтарный весело заискрился. Но играть он не перестал. Поэтому Машка не прекращала крутиться и вертеться, как ей казалось — очень эротично (на самом деле был полный кринж). Она медленно снимая сарафан, продолжала петь:

— «Ты спросил меня...»,

...Ту-ту, ту-ту, та-дам! (баян)

— «Будешь ли ты верен ей на все дни, пока смерть не разлучит нас?»

После этой строчки, Демон откинулся на бревенчатую стену и сыграв жёсткие басы на баяне, в ответ пропел на двух языках:

— «Nein, nein».

...Ту-та, ту-та, та-дам! (баян)

— «Нет, нет».

...Ту-та, ту-та, та-дам! (баян)

А потом громоподобно захохотал, сотрясая малинник.

— Да что ж у тут в Малых Котлах происходит?! — ухахатывался Азазелло, обнажая клыки. — Бабы в деревне будто с эротической цепи сорвались! Одна вчера без своего «леопарда» уснула на ковре, вторая сегодня огурцы своим «немецким» сарафаном окучивает! Надо бы Михалычу просигналить, чтобы на время жары тебя в доме закрывал, в прохладном месте. У тебя, Машка, явный перегрев на почве безответных гормонов!

Но довести сольное стриптиз-выступление до финала Машке не дала внезапно выросшая из дыры забора всеведущая баба Нюра. Она успела вооружиться веником из крапивы и с ходу пошла в атаку на нарушительницу нравственности:

— Ах ты, Машка, дура председательская, нехристь бесстыжая! — загремела баба Нюра, яростно потрясая кулаком. — Совсем стыд потеряла, перед чёртом подзаборным юбки задираешь?! А ну марш домой, бесстыдница, пока я отцу твоему, Михалычу, не доложила, чем ты на чужих огородах занимаешься! Гони её, Азазелька, ишь, моду взяли — стриптизы устраивать!

Сгорая от дикого конфуза, Машка судорожно схватила сарафан в охапку и, полуголая, сверкая пятками, с позором побежала прочь по тропинке.

Вся в слезах, растрёпанная и запыхавшаяся, она вылетела к колодцу у сельмага и лоб в лоб столкнулась с Коляном, который как раз стоял там, поджидая результатов своей спецоперации.

— Ну чё, Маш, как там Азазеллоид? — резво поинтересовался деревенский авторитет, но осёкся, увидев её полуголый и заплаканный вид.

Нервы у Машки окончательно сдали. Она швырнула сарафан Коляну прямо в лицо и, давясь слезами, закричала на всю улицу:

— Да пошёл ты, Колька, со своим чёртом рогатым! — взревела она, хватая его за лацканы кожанки. — Я из-за тебя, дурака засаленного, перед всей деревней опозорилась! На огороде прыгала, баба Нюра меня крапивой гоняла! Да я же тебя, дебила в кожанке, уже два года тайно люблю! Ради тебя на этот срам пошла, а ты… ты просто трактор бездушный!

Колян от такого внезапного и мощного признания в чувствах буквально остолбенел. Его челюсти медленно разжались, барбариска выпала изо рта прямо в пыль, а лицо приобрело точно такой же пунцовый оттенок, как у Машки. Трое его верных лоботрясов — Валёк, Ванёк и Витёк — с любопытством высунулись из-за угла сельмага, затаив дыхание от такой неожиданной развязки. План Коляна привёл к совершенно непредсказуемым и крайне романтическим последствиям для него самого.

Глава 17. Любовный треугольник: в капкане сельпо

Мыльная опера «Малые Котлы»: Новый виток (4 часть)

После бурных огородных страстей Азазелло решил, что его кулинарный рацион требует немедленного пополнения. Отпуск отпуском, а без новой партии тушёночки и кильки в томате фирменная адская самогоночка шла не так благостно. Не меняя своего парадного курортного дресс-кода — грязной майки-алкоголички и семейных трусов в ситцевый цветочек, — демон неспешно цокал копытами по направлению к кооперативному магазину «Ромашка». Баян он на этот раз предусмотрительно оставил на завалинке, надеясь на тихий и мирный шоппинг.

Внутри сельпо привычно пахло вяленой рыбой, хозяйственным мылом и парфюмом из-за перегородочки парикмахерского салона «Лютики». Едва Азазелло переступил порог, зловеще скрипнув половицами, как тут же наткнулся на столичную студентку Танечку и её вредную бабку Устинью. Устинья как раз сердито пихала в сумку буханку хлеба, но завидев рогатого посетителя, мгновенно зашипела, словно рассерженная ежиха в малиннике.

— Опять ты, нечисть подзаборная, тут ошиваешься! — загремела на весь магазин Устинья, зыркая на Азазелло своими злыми глазами. — Прикопытил за казенной тушёнкой, аспид рогатый? Всю деревню совратил, мужиков споил, участкового в сортире запер! Глаза бы мои тебя не видели, чёрт облезлый! Тьфу на тебя три раза!

Азазелло только молчаливо выгнул бровь, а его левый янтарный глаз сурово сузился. Он уже открыл рот, чтобы выдать старухе порцию отборного адского сарказма, как вдруг в дело вмешалась Танечка. Студентка решительно поправила свои круглые очки, заслонила демона собой и воинственно уставилась на бабку:

— Бабушка, прекрати этот несанкционированный хейтспич и проявление бытовой ксенофобии! — звонко выкрикнула москвичка. — Азазелло — глубокая, многогранная личность с потрясающим экзистенциальным кругозором! Да я… да я, если хочешь знать, влюблена в него по уши! Он самый харизматичный мужчина в этих Малых Котлах!

От такой оглушительной новости у бабки Устиньи мешок с хлебом выпал из рук прямо на грязный пол. Её калоши буквально приросли к половицам, а челюсть отвалилась так низко, что едва не задела прилавок. За самим прилавком оторопело застыла продавщица Светлана. Света так и замерла с калькулятором в руках, переводя округлившиеся глаза со студентки на демона и обратно, судорожно соображая, как этот эксклюзивный слух поскорее донести до кумы.

— Что-о-о?! — после оторопелой паузы взревела Устинья, хватаясь за сердце. — В черта влюбилась, дура городская?! Да у него копыта вместо ног! Родня в гробу перевернется!

Но конфликт раздулся до масштабов вселенского апокалипсиса, когда тонкая деревянная перегородка сельпо дрогнула. Из своего парикмахерского салона «Лютики», бросив триммер и расчёски, со свистом вылетела Любка. Тонкие стены отлично пропускали звуки, и Люба слышала каждое слово столичной конкурентки. Её боевой начёс воинственно колыхался, а леопардовый халат развевался от ярости.

— Какая ещё любовь, пигалица очкастая?! — с порога заорала Любка, наступая на Танечку с лаком для волос наперевес. — К кому ты свои клешни тянешь?! Это мой Азазельчик! Я ради него готова оторвать тебе эти клешни и в зад твой худосочный городской засунуть! Пошла вон из нашего сельпо к своей бабке на огород!

— Да твой леопардовый абьюз давно устарел, женщина! — ничуть не испугавшись, крикнула в ответ Танечка.

В следующую секунду магазин «Ромашка» превратился в ревущий котел. Женщины орали друг на друга на ультразвуке, Устинья материлась по чёрному, потрясая сумкой, Любка брызгала лаком «Прелесть» в воздух, а Светка из-за прилавка подливала масла в огонь, поддакивая подруге.

Азазелло стоял посреди этого хаоса и чувствовал, как его безупречно злая демоническая натура пасует перед яростью провинциального матриархата. Волосы на всем теле встали дыбом. Его правый голубой глаз выражал дикий ужас, а левый янтарный панически подмигивал нервным тиком продавщице Светке, ища спасения. Поняв, что никакой тушёнки ему сегодня не светит, а в девичьих разборках бессилен даже Люцифер, великий демон-искуситель второго разряда решился на тактическое отступление.

Прижав уши к голове и воровато оглядываясь, Азазелло боком-боком прокрался вдоль мешков с комбикормом, юркнул в открытую дверь и с позорным шумом удрал из сельпо, так и не купив консервов. Он мчался по пыльной дороге Малых Котлов так быстро, что его ситцевые трусы хлопали на ветру, а копыта выбивали испуганную быструю дробь. Человеческие женщины были определенно страшнее всех котлов Преисподней вместе взятых.

Глава 18. Ночная братва душевного успокоения

После позорного и шумного бегства из бушующего сельпо Азазелло остался без консервной закуски, что изрядно подпортило ему отпускное настроение. Ближе к полуночи демон, зловеще цокая босыми копытами по разбитому асфальту, отправился бродить по ночным улицам Малых Котлов. В руках он привычно тащил баян, а из одежды на нём красовались потертый, когда-то синий, спортивный костюм Adidas, который сегодня скрывал засаленную майку-алкоголичка и семейные трусы в мелкий ситцевый цветочек.

У забора охраняемых хозяйственных складов Азазелло наткнулся на ночного сторожа Петровича. Бывший военный сидел на перевернутом деревянном ящике, бдительно грея руки о железную кружку с чифирем. Разноцветные глаза демона хищно блеснули в темноте: правый голубой выражал обманчиво искреннюю радость, а левый янтарный прицельно прищурился.

— Стой, кто идёт! Предъявите документы на рога! — зычно рявкнул Петрович, инстинктивно хватаясь за старую берданку.

— Отставить панику, гарнизон, — весло пробасил Азазелло, присаживаясь рядом прямо на траву и ласково поглаживая меха баяна. — Документы в преисподней, а здесь я на отдыхе. Поговорим лучше как госслужащий с госслужащим.

Петрович, оценив небрежный вид соседа и почуяв тонкий шлейф хорошего алкоголя, расслабился. Уже через полчаса суровый сторож вовсю жаловался демону на падение дисциплины в деревне и просил Азазелло подсобить с охраной складов от местных воришек. Азазелло, проявив адскую теплоту, сбегал и принёс из дома заветную фиолетовую бутыль с самогоном. Пьянство началось по всем канонам тактического устава.

***

Всё закрутилось глухой ночью, когда со стороны дальних ангаров послышались странные звуки, шорохи и непонятный скрип. Петрович рванул проверять замки, но вернулся бледным:

— Азик, ну вот, я же говорил! На третьем складе опять пропали всякие вещи: старая железная кровать, моток колючей проволоки и рулон брезента! — взволнованно зашептал сторож.

Демон задумчиво почесал рог:

— Петрович, кража металлолома и брезентового хлама — это мелкое хулиганство, не требующее вмешательства высших сил. Давай лучше ещё по одной.

Когда они вернулись к импровизированному столу из пустого ящика, то обомлели. Произошло самое страшное за весь отпуск демона: прямо у них под носом бесследно исчезла наполовину полная бутыль адского первача! Это было неслыханно наглое преступление! Волосы на теле Азазелло встали дыбом от такой дерзости, а левый янтарный глаз вспыхнул тусклым багровым пламенем.

— Ну всё, аборигены, это объявление войны, — сквозь зубы процедил демон, и в воздухе резко запахло серой.

Для масштабных следственно-самогонных мероприятий Азик немедленно вызвал своего проверенного дружбана — капитана Серёгу Сергиенко, который резво примчался на унылом грязно-зелёном «бобике» прямо в пижаме и фуражке.

Втроём, вооружившись берданкой, фонариком и баяном, ночная братва пошла по следу из пролитых фиолетовых капель. Следы привели их к полуразрушенному, заброшенному сараю на самом отшибе за складами.

Серёга пинком распахнул хлипкую дверь, Петрович вскинул ружье, а Азазелло с оттяжкой врезал по кнопкам баяна тяжелый, вибрирующий рок-аккорд, устроив лёгкое колдунство со световыми эффектами. Из тёмного угла, заваленного ворованным брезентом, испуганно пискнуло склизкое и облезлое существо, с ног до головы облепленное еловой хвоей и старым мхом. В руке чудище судорожно сжимало их банку с самогоном.

— Всем стоять, работает закон! — по привычке рявкнул Серёга, но запнулся. — Азик, это опять твой нелегальный водяной из Окочурки?

— Не, начальник, бери выше. Это сухопутное ведомство, — ухмыльнулся Азазелло, глядя на лесного жителя правым голубым глазом с нескрываемой иронией.

Существо жалобно икнуло, прижало к себе банку и запричитало человеческим голосом:

— Не губите, православные… То есть, и ты, рогатый, не губи! Я Еловый Ипполит, окрестный леший! Лишился я ПМЖ из-за этих проклятых дачников из товарищества «Еловик»! Весь мой вековой лес вырубили под коттеджи, природный порядок порушили, мне там больше «не по чину» хозяином быть! Вот и пришлось в сарае кантоваться. А штуки со склада я таскал, чтоб уют навести… Ну и самогоночку вашу спер, чисто для успокоения душевного состояния после перенесённого стресса!

Петрович посмотрел на несчастного, облезлого Ипполита, потом на Серёгу, и в его суровой военной душе что-то дрогнуло. Бывший тактический командир тяжело вздохнул:

— Да-а-а, братва… Ситуация форс-мажорная. Бездомный элемент, жертва капиталистической застройки. Серёга, по какой статье его оформлять? Бомжевание в особо мистической форме?

— Рапорт писать не буду, у меня чернила кончились, — буркнул сочувственно Серёга, косясь на банку самогона.

Азазелло громоподобно расхохотался, обнажив острые клыки, и его правый голубой глаз снова включил режим «своего парня».

— Ну что, карательный отряд, — с адской теплотой произнёс демон. — Раз уж у нас тут массовая благотворительность, предлагаю сделку. Ипполита берём на поруки. Петрович, оформляй его своим внештатным замом по ночной охране. Леший в темноте видит лучше твоей берданки, маскироваться умеет, склады от местных лоботрясов Коляна убережёт на раз-два.

Леший радостно закивал головой, из которой посыпались сухие шишки, и торжественно вернул банку собутыльникам.

Под утро довольная ночная братва в лице демона, сторожа, участкового и новоиспечённого лесного охранника мирно сидела у костра за ангарами. Азазелло наигрывал ненавязчивый мотивчик «наша служба и опасна и трудна», аккуратно перебирая кнопки баяна, Серёга ему тихонько подпевал, Ипполит довольно причмокивал адским нектаром, а Петрович уничтожал остатки килек в томатном соусе.

Отпуск в Малых Котлах продолжался, а мистический закон и порядок в деревне был официально восстановлен.

Глава 19. Шахматный гамбит и адский первач

Деревенский авторитет Колян Привалов чувствовал, что его лидерские позиции в Малых Котлах трещат по швам после того, как Машка прилюдно отчитала его у колодца. Решив вернуть уважение контингента интеллектуальным блицкригом, он явился к дому демона не с кулаками, а с потрепанной шахматной доской под мышкой.

Азазелло по обыкновению благостно деградировал на завалинке. На маэстро все также красовались изрядно засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. В зубах был зажат неизменный стебель ромашки.

— Слышь, Азазеллоид, — Колян дерзко шлёпнул доску на крыльцо. — Силой тебя не взять, но у нас тут цивилизация. Сыграем в шахматы! На кону — мой авторитет против твоего баяна! Если проиграю, отдаю свои новые импортные джинсы!

В качестве «мозга спецоперации» и секунданта Колян выставил Палыча — местного учителя физики в треснувших очках, который имел официальное звание мастера спорта по шахматам.

Азазелло цинично ухмыльнулся, обнажив острые клыки. Его правый голубой глаз выразил обманчиво честное удивление, а левый янтарный азартно заискрился.

— Идёт, кожаный, — пробасил демон. — Но мне нужен свой секундант. Серёга, вылезай из засады!

Из-за кустов малины резво вынырнул участковый капитан Сергиенко. Серёга гордо поправил фуражку и заявил, что в армии был целым КМС по шахматам.

— Но есть одно адское условие, — вкрадчиво добавил Азик, извлекая из-под крыльца огромную фиолетовую бутыль с самогоном. — Мы играем по правилам Преисподней: за каждую съеденную фигуру — и игроки, и секунданты пьют по полному стакану адского первача. Без дураков.

Партия началась. Палыч, поправляя очки, сделал классический ход е2-е4. Азазелло, даже не глядя на доску, лениво двинул чёрную пешку копытом. На пятом ходу Серёга подсказал демону хитрую комбинацию, и белая пешка Палыча покинула поле.

— Понеслась, — хохотнул демон, наливая первую партию стаканов.

Интеллигентный физик и капитан милиции послушно бахнули крепчайший первач. Если Серёга, закалённый недельной профилактикой правонарушений, устоял на ногах, то у Палыча в глазах мгновенно зажглись фиолетовые искры.

К десятому ходу на завалинке развернулась настоящая драма. Фигуры летели одна за другой, а алкогольный градус превысил все мыслимые законы термодинамики. Палыч, окончательно окосевший ещё после третьей стопки, начисто забыл про сицилианскую защиту. Он вцепился мёртвой хваткой в меха Азикова баяна и начал громко, на всю улицу доказывать демону теорию струн и квантовое смещение пространств на примере музыкальных регистров.

Из-за забора дома напротив вовремя высунулась баба Нюра. Оценив масштаб интеллектуальной пьянки, она неожиданно включила режим «мировой бабки». Вместо привычной ругани старушка вынесла со двора тарелку со свежеиспечёнными горячими пирожками с картошкой.

— Нате, закусите, гроссмейстеры сивые, а то у физика сейчас очки расплавятся! — задорно хохотала из-за забора Нюра.

Но закуска не помогла. Магический резонанс адского нектара оказался сильнее человеческой науки и милицейского устава. На пятнадцатом ходу Палыч попытался объяснить Азазелло формулу абсолютного спирта, но плавно, скошенная трава косарем, соскользнул с крыльца прямо в сочные заросли лопухов и оглушительно заснул. Капитан Серёга, пытаясь из последних сил объявить Коляну шах, рухнул следом, обняв спящего секунданта-физика как родного брата.

Колян, у которого в голове от выпитого самогона тоже шумел дизельный трактор, остался один на один с ухмыляющимся демоном.

— Мой ход, авторитет, — цинично оскалился Азазелло, ставя жирную кляксу чёрной ладьёй прямо на доску. — Шах и тотальный демонический мат. Снимай порты.

Колян, шатаясь и пьяно матерясь, судорожно расстегнул ремень. Оставшись в одних трусах, деревенский лидер, шатаясь из стороны в сторону, побрёл в стельку пьяный по центральной улице Малых Котлов в сторону своего гаража.

Азазелло сначала откинулся на бревенчатую стену дома и громоподобно, утробно расхохотался на всю округу, сотрясая малинник. Потом он бережно натянул выигранные джинсы Коляна на огородное пугало, водрузил возле завалинки как штандарт, затем подхватил баян и начал заливисто, с переливами играть задорный мотивчик военного марша эпохи Наполеоновской Франции — «La Victoire est à Nous», что в переводе означало «Победа за нами». Баба Нюра, держась за забор, ухахатывалась вместе с ним, качая головой.

Глава 20. Будь проще... Иуда зажравшийся

И души грешников сами к тебе потянутся

Полдень в Малых Котлах выдался липким, томным и невыносимо скучным. Азазелло по своему обыкновению благостно деградировал на покосившейся завалинке, лениво вытянув босые копыта навстречу назойливым мухам. Из одежды на маэстро красовались лишь изрядно засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. В зубах был зажат неизменный стебель ромашки. Демон перебирал кнопки баяна, подбирая нужные аккорды под недавно услышанную песню «Обряд Бессмертной Клятвы - Rite Immortal Oath», и мычал себе под нос:

...Тени ложатся на старый алтарь. В темной молельне застыл календарь. Шаг в темноту, где не властен закон. Слышится шепот со всех четырех сторон. Ты протянула ладонь вопреки. В пламени черном сгорают грехи...

Особенно ему нравился в этом треке эпический переход на латыни:

...Sanguis! Anima! Ligamentum! In tenebris vinculum! Sanguis tuus, sanguis meus! Coniunctio animarum aeterna!...

Как вдруг тишину улицы взорвал оглушительный, пафосный рёв мощного мотора.

К забору, поднимая тучу дорожной пыли и бесцеремонно давя придорожные лопухи, подкатил дорогущий, лакированный импортный внедорожник. Дверь машины лениво отвалилась, и на пыльную землю Малых Котлов ступила лакированная туфля отца Акакия — местного церковного служаки, который давно и прочно оторвался от вверенного ему народа. Поп был при полном параде: поверх шёлковой рясы на его шее гордо покоилась золотая толстая цепь с огромным крестом, а на запястье в лучах солнца ослепительно сверкали дорогие швейцарские часы.

С пассажирского сиденья, победно сопя и поправляя покосившийся платок, выпрыгнула вредная бабка Устинья. Она заговорщицки ткнула пальцем в сторону завалинки:

— Вот он, отче! Глянь на него, ирода рогатого! — яростно заверещала Устинья, прячась за широкую спину священника. — Сидит, чертяка подзаборный, девок наших портит, мужиков спаивает! Изгони его обратно в преисподнюю, нехай в своих котлах варится, а то у меня от его баяна корова доиться перестала!

Отец Акакий картинно поправил пышную бороду, грозно потряс кадилом и, бросив взгляд на свои часы, сделал шаг к крыльцу. Он уже набрал в лёгкие воздуха, чтобы выдать мощную экзорцистскую тираду на церковнославянском, но Азазелло даже не шелохнулся. Демон лишь скосил на прибывшую делегацию свой правый, пронзительно-голубой глаз, в котором зажегся огонёк обманчиво честного, джентльменского удивления.

— Слышь, Акакий, ты мне тут святыми текстами и железом своим не тряси, — вежливо, но с леденящей душу хрипотцой выдохнул Азазелло, выплёвывая изо рта ромашку. — И кадило своё притуши, от него угарного газа больше, чем от Васькиного трактора. Давай начистоту, как культслужащий с культслужащим.

Поп Акакий от такой дерзости аж поперхнулся, и чуть не выронил святую воду, которую как раз доставал из кармана.

— Ты как разговариваешь с духовным лицом, нечисть?! — басом рявкнул священник, выставляя вперёд огромный золотой крест. — Я в районе ужинал с самыми высокими чинами из епархии! Там такие люди были, такие звёзды!

Азазелло цинично ухмыльнулся, обнажив острые клыки, и вальяжно закинул ногу на ногу, зловеще цокнув копытом по ступеньке.

— Знаю я ваши банкеты с вип-чиновниками, — саркастично фыркнул демон, ласково поглаживая меха баяна. — Скучная, протокольная фраза: «Ужин в ресторане три звезды межчлен»... Но если переставить слова, Акакий, и сказать: «Ужин трёх членов межзвёзд»... А? Фраза сразу заиграет красками, звучит намного интереснее, а главное — куда точнее описывает твою пафосную компанию.

Из-за соседского забора мгновенно высунулась голова всеведущей бабы Нюры. Старушка, оценив лингвистический пассаж соседа, прыснула в кулак и громко ухахатывалась на всю улицу:

— Ой, не могу, Азазелюшка! Выдал так выдал! Точно про них, про межзвёзд этих зажравшихся! — заливалась баба Нюра, победно потрясая граблями из-за забора.

Поп Акакий густо покраснел, став цветом как спелый помидор на грядке у бабы Нюры. Его швейцарские часы на руке подозрительно звякнули. Азазелло тем временем медленно поднялся во весь рост, окинув Акакия уничтожающим взглядом сверху вниз.

— И вообще, Акаша, твой «люкс» по адским меркам — это уровень дешёвого привокзального кооператива, — продолжил интеллектуальный буллинг Азазелло, цинично хмыкая. — Твои Rolex — это же позапрошлая коллекция, у нас в третьем кругу Ада такие даже черти-ассенизаторы на дежурство не надевают. А цепь? Слишком много дутого золота, цыганщиной пахнет, эстетики ноль. Вот я на работе в Преисподней ношу строгий, идеально скроенный кашемировый костюм от Brioni. Потому что минимализм и безупречный крой — это признак истинной высшей знати. А твой внедорожник — просто кусок штампованного железа по сравнению с колесницей Люцифера. Так что не учи отца искушению, святоша. Будь проще, и, глядишь, души грешников сами к тебе потянутся.

Бабка Устинья испуганно притихла, переводя взгляд с грозного демона на растерянного отца Акакия, у которого кадило в руке заметно задрожало. Первый раунд статусного баттла в Малых Котлах остался за завалинкой.

Отец Акакий судорожно глотнул горячего деревенского воздуха, силясь вернуть ускользающий авторитет духовного лидера. Оскорбление его любимых часов Rolex и внедорожника требовало немедленного и сокрушительного ответа. Поп поправил на груди массивный золотой крест, покрепче перехватил кадило и пошёл в ответную ментальную атаку.

— Ты мне тут, нечисть подзаборная, зубы не заговаривай! — громовым басом зарычал Акакий, стараясь перекричать похихикивание бабы Нюры за забором. — Рассказывает он тут про высший свет и Brioni! Да посмотри на себя! Сидишь на гнилом крыльце в обносках, майка в мазуте, трусы в цветочек! Сирота казанская с рогами! Пьёшь тут мутную сивуху с трактористами да баян свой драный терзаешь! Настоящая элита, хоть адская, хоть небесная, сейчас на Мальдивах косточки греет, а не лопухи копытами мнёт!

Азазелло только сладко зажмурил свой пронзительно-голубой правый глаз, а левый янтарный пристально замер, изучая дорогую рясу священника. Демон не спеша потянулся, ласково погладил меховую складку баяна и выдал такую зубодробительную басовую трель из своего нового репертуара, от которой у лакированного внедорожника Акакия жалобно звякнули зеркала заднего вида:

...Скрипка взвыла под сводом крутым. Грех наш на небе предстанет святым. Две нити жизни сплелись в один узел. Смерти оскал нас теперь не искусит. Вечная клятва на стыке веков. Мы тяжелее железных оков.

Время застыло. Полночь пробила. Вспыхнул огонь...

— Эх, Акаша, Акаша… Сразу видно, что в геополитике загробного мира ты слаб, как Любка в ремонте дизельных двигателей. Ты не путай туризм с иммиграцией, — цинично хмыкнул Азазелло, обнажив острые клыки. — Адское руководство мне, между прочим, Мальдивы в первую очередь предлагало. Лично Люцифер путёвку в пятизвёздочный бунгало подписывал. Но я отказался. Знаешь почему? Да потому что там сейчас слишком много праведников на детоксе отдыхает! Как ваших небесных служак среднего звена, так и земных блогеров-миллионников, которые грешили всю жизнь, а теперь приехали карму очищать. От их фальшивой святости, разговоров про предназначение и смузи из сельдерея меня ещё в чистилище тошнило! Протокольная скука.

Демон вальяжно нагнулся, запустил волосатую руку под завалинку и с характерным стеклянным стуком выудил оттуда огромную мутную бутыль без этикетки. Жидкость внутри зловеще переливалась фиолетовыми искрами.

— Вот, глянь, — вкрадчиво продолжил Азазелло, и в воздухе слегка потянуло серой. — Ты в своих ресторанах привык пить односолодовый виски Macallan специального выпуска Edition №5. Или коньяк с вековой выдержкой Remy Martin Louis XIII. Не спорю, благородные напитки, я на совещаниях в Преисподней только их и употребляю, когда в костюме от Brioni сижу. Но там это — унылый этикет и сухие цифры. А здесь, в Малых Котлах, под горячие пирожки бабы Нюры, этот мой личный адский нектар, настоянный на колдовстве и лёгком пофигизме, заменяет любой лимитированный релиз! У вас, церковных топов, всё фальшивое — и люкс твой, и праведность, и даже грехи у прихожан скучные. А здесь люди искренние. Ужин трёх членов межзвёзд — это блёклый пафос для мажоров скудных умом. А завалинка в Малых Котлах — это вечность.

Бабка Устинья от такого монолога испуганно перекрестилась дважды, а у попа Акакия в глубине души заворочался смутный, чертовски греховный интерес. Священник непроизвольно сглотнул слюну, заворожённо глядя на таинственные фиолетовые искорки, танцующие в бутыли с адским первачом.

Азазелло почувствовал, что психологический рубеж пройден. Поп Акакий уже не тряс кадилом. Его взгляд, секунду назад выражавший священный гнев, теперь намертво прилип к фиолетовым искрам в бутыли с адским первачом. Демон-искуситель второго разряда понял: пора закрывать сделку.

Азазелло медленно наклонил голову, пряча свой обманчиво честный голубой глаз в тени закрученных рогов. Его левый янтарный глаз внезапно вспыхнул тусклым, пульсирующим багровым пламенем. Вокруг завалинки резко потянуло концентрированной серой, а воздух стал плотным и обжигающим, как в хорошей бане.

— Ладно, Акаша, давай начистоту, — вкрадчиво, с бархатной адской хрипотцой произнёс Азазелло, обнажая острые клыки. — Ты же парень умный. Зачем тебе это болото? Зачем тебе Малые Котлы, где из налогооблагаемой базы — полторы хромые коровы бабки Устиньи да три мешка комбикорма под прилавком в сельпо «Ромашка»? Ты ведь хочешь в синод, в высшее церковное собрание. Хочешь в Москву. Мечтаешь про настоящий, регулярный ужин в ресторане три звезды мишлен с чёрной икрой и лимитированным Macallan. Я могу это устроить прямо сейчас.

Поп Акакий испуганно сглотнул, его швейцарские часы на руке замерли, а золотой крест на груди заунывно звякнул.

— К-как устроить?.. — сиплым шёпотом выдавил из себя священник, неосознанно делая шаг ближе к завалинке.

— Элементарно, коллега, — делая доверительно-серьёзное выражение, ухмыльнулся Азазелло, гипнотизирующе поглаживая меха баяна. — Одним щелчком копыта оформляю тебе перевод в центральный столичный храм. Выдаю личный кашемировый костюм от Brioni для неофициальных встреч и безлимитный абонемент на Remy Martin. Избавишься от этой душной рясы. Взамен мне нужна всего лишь одна маленькая, формальная подпись на клочке пергамента. Чистая бюрократия Преисподней.

В глазах отца Акакия вспыхнула такая откровенная, первобытная алчность, что Азазелло мысленно поставил себе жирный плюс в отпускной отчёт. Поп воровато оглянулся на замершую в ужасе бабку Устинью и испуганно зашептал демону:

— А… а как же Устинья? Она же… она же по всему району раззвонит, что я с чертями знаюсь! Сдаст епархии с потрохами!

Азазелло громоподобно, утробно расхохотался на всю улицу, отчего с крыши Нюриного дома посыпалась старая солома, и свалился рыжий котёнок. Потом демон вновь сделал деловое лицо:

— Об этом не переживай, святоша! — мысленно ухахатывался Азазелло, продолжая делать максимально серьёзный вид и сверкая своей гетерохромией. — Устинью мы оформим по старинному, каноничному ведомственному обряду — пустим как «козла отпущения». Загрузим её грехами Малых Котлов и спишем в утиль. Это мой самый первый, древний исторический профиль, тут у меня рука набита! Так что будь проще, Акакий! Меньше пафоса, больше цинизма — и души грешников сами к тебе потянутся!

Услышав, что её духовный наставник и защитник готов продать её с потрохами первому встречному черту в трусах ради столичного прихода и костюма Brioni, бабка Устинья окончательно потеряла остатки христианского терпения. Её лицо перекосилось от ярости.

— Ах ты, иуда зажравшийся! — истошно взвизгнула Устинья, наливаясь багровой краской. — Ах ты, аспид в рясе! Часы он швейцарские крутит, крестом машет, а сам душу мою пенсионерскую чертям за коньяк сливает?!

Вредная старуха с ходу пошла в рукопашную. Размахнувшись своей тяжеленной холщовой сумкой, в которой лежала буханка чёрствого хлеба и килограмм железных гвоздей, она со всего маху влепила отцу Акакию прямо по его дорогим Rolex.

— Ой, батюшки! Устинья, отставить бунт! Расторгну контракт! — в панике закричал поп, уворачиваясь от очередной затрещины. Кадило вылетело из его рук и позорно покатилось в придорожную крапиву.

Сумка Устиньи со свистом рассекала воздух, методично охаживая священника по золотой цепи, упитанным бокам-щекам и лакированным туфлям. Поп Акакий, забыв про экзорцизм, синод и величие, в панике бросился к своему лакированному внедорожнику. Он буквально запрыгнул на водительское сиденье, рванул рычаг коробки передач, и огромная машина с диким рёвом и пробуксовкой умчалась в закат, обдав ругающуюся Устинью густым облаком пыли и выхлопных газов. Бабка, потрясая сумкой, побежала вслед за машиной по дороге, выкрикивая такие проклятия, от которых Азазелло уважительно приподнял бровь.

За соседским забором баба Нюра держалась за живот, буквально содрогаясь от оглушительного хохота:

— Ой, уморили! Ой, священнослужители адские! — заливалась старушка, утирая слёзы. — Как он бежал-то, Азазелюшка! Поп дурной Акаш — летит межзвёзд аж! Сумкой по ролексу — это ж чистое священодействие!

Азазелло вальяжно опустился обратно на завалинку, блаженно вытянув босые копыта. Его правый голубой глаз снова светился обманчиво честной, мягкой человеческой иронией. Он подмигнул соседке, взял баян и задорно, с зубодробительными переливами врезал очередную порцию из новой песни:

...Через боль. Через мрак. Навсегда. Вместе.

Кололи с ней мы пальцы до крови, На ритуальной красной свечи, Смешали и пили кровь друг друга, Обряд соединенья душ творили...

Потом резко схлопнул меха баяна:

— Всего лишь обычная благотворительность и простое ситцевое искушение, Нюра, — подытожил демон, отпивая фиолетовый первач прямо из горла бутыли. — Будь проще. Неси лучше пирожки, шоу подошло к концу. А мой отпуск в Малых Котлах продолжается!

Глава 21. Субботник с итальянской забастовкой

Центральная площадь деревни Малые Котлы

Над центральной площадью Малых Котлов витал дух тотального уныния и вялотекущего протеста. Накануне визита грозного районного начальства председатель Михалыч объявил генеральный субботник, но электорат идеей благоустройства не вдохновился. Деревенские мужики лениво переминались с ноги на ногу, бабы неохотно ковыряли сухую грязь обломанными граблями, а Колян со своими верными лоботрясами — Вальком, Ваньком и Витьком — и вовсе устроил откровенный саботаж. Авторитет развалился на груде старых брёвен, демонстративно сплёвывая шелуху от семечек под ноги председателю. Малые Котлы дружно погрузились в режим классической «итальянской забастовки».

В самом центре этого трудового анабиоза, на покосившейся скамеечке у администрации, благостно деградировал Азазелло. Демон пребывал в своём фирменном курортном дресс-коде: изрядно засаленной майке-алкоголичке и семейных трусах в весёленький ситцевый цветочек. Начищенные копыта лениво покачивались в такт мыслям, а в зубах был зажат неизменный стебель ромашки. Перебирая кнопки баяна, Азазелло с циничной ухмылкой наблюдал за страдающим Михалычем и тихонько, утробно подпевал себе под нос, выдавая тяжелые, замогильные басы:

— Вихри враждебные веют над нами, Тёмные силы нас злобно гнетут…

Правый пронзительно-голубой глаз демона искрился чистейшим, обманчиво честным ехидством «своего парня». Михалыч, утирая пот со лба, только жалобно вздыхал, понимая, что адская дипломатия на субботники не распространяется.

Идиллия праздного созерцания рухнула, когда сквозь притихшую толпу, глухо стуча клюкой по разбитому асфальту, протиснулась Никитична. Стодесятилетняя старушка, помнившая эти земли ещё до исторического материализма и революции, остановилась прямо напротив скамеечки. Она строго поправила выцветший платок, смерила черта долгим взглядом и ласково, по-матерински пожурила:

— Что ж ты, внучек, Азазелюшка, старой бабушке не поможешь? — прошамкала Никитична, указывая клюкой на огромную кучу раскиданного хлама. — Все при деле, один ты тут сидишь, инструмент свой терзаешь, копыта бьёшь. Непорядок, милок.

Азазелло аж подавился ромашкой. В груди у него опять предательски и больно кольнуло то самое метафизическое недоразумение, которое люди называют «токсичной эмпатией». Демон-искуситель второго разряда, правая рука Люцифера, мысленно выругался на древнеарамейском, тяжело вздохнул и тихо сматерился сквозь зубы. Спорить со столетней Никитичной, считавшей его родным внуком, было выше даже его адского пофигизма.

— Эх, Нюра была права, этот климат окончательно губит мою безупречно злую натуру, — проворчал демон, поудобнее перехватывая баян.

Он резко поднялся, заставив массовку испуганно попятиться, и с чудовищной, искрящей оттяжкой врезал по кнопкам баяна. Вместо унылых песенок над площадью Малых Котлов взревел марш «Смело, товарищи, в ногу», но переложенный на такой яростный, зубодробительный адско-бодрый рок-мотив, что у мужиков в радиусе километра заходили ходуном челюсти.

Азазелло пошёл вдоль площади, выбивая копытами живые искры из асфальта и во всю мощь своих демонических лёгких запел:

— Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой! «Братский союз и свобода» — вот наш девиз боевой!..

Магический резонанс баяна подействовал на Малые Котлы как мощнейший разряд промышленного тока. Старики на площади внезапно просветлели лицами и дружно заулыбались. Под жёсткое командование председательской жены Марины Петровой организовался образцово-показательный женский батальон. Местные девки — Любка, Светлана, Машка и даже утончённая городская студентка Танечка в своих круглых очках — дружно похватали веники и с неистовой скоростью начали мести мусор, позабыв про недавние эротическо-стриптизные обиды в сельпо.

Азазелло продолжал нарезать круги по площади, а его левый янтарный глаз азартно полыхал революционным багровым пламенем, раздувая трудовой экстаз до небес. Демон перешёл на следующий куплет, прибавляя темпа:

— Время за дело приняться! В бой поспешим поскорей! Нашей ли рати бояться призрачной силы царей?!.

При этих словах Коляну и его оболтусам — Вальку, Ваньку и Витьку — стало окончательно неудобняк сидеть сиднями перед лицом взбудораженной общественности. Лоботрясы переглянулись, шумно сглотнули и, демонстрируя перед девками свою удаль и силу, яростно накинулись на раскиданные брёвна. Под адские риффы баяна и усилия деревенского авторитета с прихвостнями, огромные стволы укладывались в идеально ровные, каноничные ряды, как по линеечке.

Результат превзошел все ожидания районного масштаба. Уже через час центральная площадь Малых Котлов буквально сияла первозданной чистотой. Председатель Михалыч стоял посреди этого великолепия с абсолютно счастливым, обалдевшим лицом.

Азазелло с хлопком закрыл меха баяна и уселся обратно на скамеечку, вытирая пот со лба грязной майкой. К нему снова подошла Никитична. Старушка ласково улыбнулась, похлопала его по волосатому плечу и, истово перекрестив Азика вместе с его закрученными рогами, благословила на дальнейший отдых.

Очередная победа «токсичной эмпатии» заставила демона недовольно поморщиться, но в глубине души он был даже доволен.

— В конце концов, от самогоночки тоже надо иногда отдыхать, — цинично подытожил Азазелло, подмигивая правым голубым глазом проходящей мимо бабе Нюре.

Отпуск в Малых Котлах продолжался, приобретая всё более чистые, благоустроенные очертания.

Глава 22. Пчелиный бунт: Куда идем мы с Пятачком

Жара в Малых Котлах окончательно ошалела. Воздух над пыльной дорогой не просто дрожал, а, казалось, тёк густым, липким сиропом, в котором намертво увязали даже самые шустрые навозные мухи. Азазелло по своему отпускному обыкновению благостно деградировал на завалинке. Из одежды на маэстро красовались лишь изрядно засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек, а босые копыта лениво ловили редкие дуновения ветерка. Демон не спеша перебирал кнопки баяна, насвистывая сквозь зажатый в зубах стебель ромашки тяжёлые рок-риффы.

Правый пронзительно-голубой глаз Азика сиял обманчиво честной, джентльменской иронией, наблюдая за тем, как мимо забора, сопя от натуги и зноя, Колян и его верные прихвостни — Валёк, Ванёк и Витёк — тащили со стороны колхозной пилорамы огромный, сочащийся смолой сосновый брус.

— Эй, Азазеллоид рогатый! — гоготнул Валёк, вытирая рукавом пот со лба. — Хватит доски крыльца мехами баяна пылесосить! Шёл бы мостки у Окочурки чинить, где в прошлый раз твой водяной буйствовал!

Демон даже не повернул головы. Лишь левый янтарный глаз устрашающе блеснул в сторону нахальной компании.

— Валёк, изыди во имя твоего же физического здоровья, — лениво пробасил Азазелло, обнажив в клыкастой улыбке острые резцы. — Я высший командный состав Преисподней, а не плотник-разрядник. И если вы сейчас же не уберётесь вместе с этим древом от моего забора по дальше, я сделаю так, что ваши импортные джинсы превратятся в панталоны с рюшами, а брус пущу на дрова для индивидуальных адских котлов.

Колян Привалов инстинктивно поправил ремень на штанах, вспомнив недавний шахматный позор и пунцовые щёки Машки у колодца.

— Пацаны, шагаем быстрее, тут серой несёт, — сквозь зубы процедил авторитет, ускоряя шаг.

Лоботрясы резво прибавили ходу, но далеко уйти не успели. С окраины деревни, от лесного оврага у Окочурки, послышался странный, нарастающий гул, подозрительно напоминающий звук заходящего на посадку эскадрильи пикирующих бомбардировщиков. Воздух над центральной улицей Малых Котлов потемнел.

Из-за поворота, сверкая калошами и яростно размахивая дымарём, на всех парах летел Артём Христофорыч — местный угрюмый пчеловод, чья пасека славилась самым ядрёным мёдом в районе. Пчеловод обычно разговаривал исключительно со своими крылатыми подопечными, но сейчас его прорвало на чистейший человеческий ультразвук:

— Аларм, граждане! — орал Христофорыч, едва не теряя сетчатую маску на ходу. — Бунт на пасеке! Политический кризис в ульях! Двенадцатая матка объявила суверенитет, устроила анархию и подняла весь легион на крыло! Летят сюда, кусают всё, что движется, без разбора чинов и партийной принадлежности! Спасайся, кто может!

За спиной пчеловода плотным, жужжащим грозовым облаком неслась многотысячная армия очумевших пчёл.

Колян, Валёк, Ванёк и Витёк синхронно бросили сосновый брус прямо посреди дороги и с дикими воплями ломанулись прятаться в кусты сирени. Из дома напротив с пустым ведром выскочила баба Нюра, моментально оценила тактическую обстановку и с криком: «Ой, батюшки, крылатые антихристы!» — скрылась обратно, с грохотом захлопнула ставни, спрятавшись в доме.

Азазелло остался сидеть на завалинке в гордом одиночестве. Он выплюнул травинку, перехватил поудобнее баян и посмотрел на приближающийся рой. Его правый голубой глаз выражал крайнюю степень равнодушия.

Жужжащий легион Артёма Христофорыча не стал мелочиться и размениваться на кусты сирени, где спрятался авторитет со своими оболтусами. Плотная грозовая туча из тысяч крылатых налётчиков, пролетев мимо брошенного Коляном бруса, целенаправленно и ритмично спикировала прямо во двор к Азазелло.

Вместо того чтобы атаковать цинично ухмыляющуюся, заросшую недельной щетиной морду демона, взбунтовавшиеся насекомые ульев начали плотным слоем роиться вокруг его семейных трусов в весёленький ситцевый цветочек. За пару секунд парадная курортная одежда Азика превратилась в живой, вибрирующий и оглушительно гудящий щит. Пчёлы облепили трусы так густо, что нарисованные бутоны полностью скрылись под ковром из лапок и полосатых брюшек.

— Эй, вы, живые беспилотники, вы рамсы попутали! — строго рыкнул Азазелло, прекращая перебирать кнопки баяна, так как жужжание сбивало его с адского рок-ритма. — Что вас тут манит? Тонкий, благородный аромат серы Преисподней или этот дешёвый текстиль? Смею заметить, цветы на мне не настоящие, нектар из них не выдоишь! Снимите блокаду с адского госимущества, иуды!

Но пчёлы Христофорыча игнорировали ботанические законы. Они зловеще ползали по ситцу, совершенно не собираясь улетать.

Из-за забора осторожно высунулась всеведущая голова бабы Нюры. Старушка, вооружившись пучком крапивы для самообороны, прищурилась и моментально выдала точный аналитический вердикт:

— Ой, не могу, Азазелюшка! — ухахатывалась соседка на всю улицу. — Философию он тут развёл про ботанику и адские ароматы! Ты вспомни лучше, как вы вчера с Михалычем и Серёгой очередной алкомарафон закрывали! Ты же, ирод рогатый, полбутылки своего фиолетового первача прямо на свои штаны плеснул, когда скалку у Светланы отбирал, что за мужем припёрлась! Вот их на сладенькое и потянуло! Самогонный перегар твой адский им вместо липового цвета зашёл!

Тут же из-за кустов малины, давясь от смеха, показались помятые, но крайне довольные лица председателя Михалыча и капитана Серёги. Собутыльники как раз оттуда достали опохмел — недопитую вчерашнюю заначку.

— Точно, Азик! — икнул Михалыч, поправляя кепку и вытирая слёзы от смеха. — Это же абсолютно неправильные пчёлы! И делают они, судя по всему, совершенно неправильный мёд! Серёга, подтверди по закону!

Участковый капитан Сергиенко, расстегнув форменную рубашку, пьяно опёрся на забор и громогласно затянул на всю деревню, пародируя хриплый баритон известного медведя из мультика:

— Если б мишки были пчелами, то они бы нипочем никогда и не подумали так высоко строить дом…

Мишка очень любит мед, Почему - кто поймет? В самом деле - почему Мед так нравится ему?..

Потом Серёга икнул:

— Азазуля, пиши протокол на Христофорыча за несанкционированное использование мохнато-крылатых беспилотников против высших чинов адской администрации!

Азазелло сердито наклонил голову, отворачивая правый голубой глаз в сторону малинника. Его левый янтарный глаз опасно сузился и вспыхнул тусклым багровым пламенем, обещая крылатым бунтарям локальный филиал чистилища прямо здесь на грядках.

Но Азазелло, чьё ангельское терпение лопнуло быстрее, чем терпение бабки Устиньи в сельпо, совершил главную тактическую ошибку. Вместо того чтобы врубить мистическое колдовство, он начал яростно, по-человечески отмахиваться от роя руками и хлопать себя ладонями по ситцевым цветочкам.

От такой грубой физической экспрессии медоносные насекомые Христофорыча окончательно взбесились. Поняв, что их доступ к фиолетовому нектару пытаются запретить, пчёлы перешли в режим тотальной ковровой бомбардировки и начали массово, с упоением жалить демона прямо сквозь трусы и майку-алкоголичку.

— Ах вы, крылатые бесы, штурмовики недоделанные! — взревел Азазелло, подскакивая на завалинке и зловеще цокая копытами по крыльцу. — Да я вас в шестом кругу ада на углях сушить буду!

Капитан Серёга и председатель Михалыч, чьё алкогольное бесстрашие после утренней заначки достигло пика, решили проявить мужскую солидарность и включились в процесс спасения рогатого товарища.

— Держись, Азик, закон на твоей стороне! — заорал Серёга, срывая с головы фуражку и начиная яростно крутить ей в воздухе, словно пропеллером вертолёта.

Михалыч, не найдя ничего лучше, схватил валявшиеся у забора вилы и принялся размахивать им, пытаясь насадить пчелиное облако на железные рогатины.

Эффект от такой ПВО получился прямо противоположным. В конец очумевшие от махающих руками и самогонного перегара рой мгновенно перегруппировался, разделился на три тактических отряда и накрыл спасателей плотным слоем. В ту же секунду Михалыч получил сокрушительный удар в нос, отчего его орлиный взгляд мгновенно окосел, а Серёга, взвизгнув совсем не по-капитански, бросил фуражку и схватился за филейную часть.

— Всё, Михалыч, отступаем на заранее подготовленные позиции! — рявкнул участковый, развивая скорость породистого гепарда.

Поняв, что адский нектар сегодня защитить не удастся, Азазелло бросил свой любимый баян прямо на завалинку, и вся троица собутыльников дружно ломанулась со двора.

Они неслись по центральной деревенской дороге Малых Котлов, поднимая тучи пыли и распугивая редких кур. Впереди, сверкая голыми копытами и цветастыми трусами, мчался высший демон Преисподней, а за ним, тяжело отдуваясь, бежали председатель колхоза и представитель правоохранительных органов. На всю улицу, заглушая жужжание преследователей, стоял отборный, трёхэтажный матерный ультразвук, в котором Азик, Серёга и Михалыч дружно костерили на чём свет стоит и «неправильных» пчёл, и их угрюмого хозяина Христофорыча, и всю его полосатую политическую анархию.

Баба Нюра из-за забора только крестилась и бубнила под нос, что такого кросса Малые Котлы не видели со времён Олимпиады-80.

***

Сметающая всё на своём пути троица влетела на центральную площадь Малых Котлов как раз в тот момент, когда у кооперативного магазина «Ромашка» образовался стихийный консилиум. Местный балагур Васька-тракторист в засаленной кепке на затылке эмоционально размахивал руками, обсуждая с интеллигентным физиком Палычем свежие сплетни из района. Чуть в сторонке городская студентка Танечка в своих круглых очках пыталась объяснить что-то про экологию суровой завучу Степановне, а из окна парикмахерской «Лютики» лениво высунулась Любка в леопардовом халате. Колян и его верные лоботрясы — Валёк, Ванёк и Витёк — уныло подпирали стену сельпо.

— Полундра, граждане! Крылатый спецназ на хвосте! — на бегу рявкнул капитан Серёга, пытаясь прикрыть филейную часть сорванным лопухом.

Деревенский народ даже не успел сообразить, что происходит, как жужжащая туча Христофорыча накрыла площадь. Пчёлы, окончательно потерявшие инстинкт, и не взирая на лица и чины, начали без разбора косить электорат. Первым взвыл Валёк, получив укус прямо в щёку, Степановна замахнулась на рой пучком ведомостей, а Любка с истошным визгом: «Азазельчик, спаси девичью честь!» — попыталась отмахиваться расчёской.

Секундная пауза — и вся центральная площадь Малых Котлов дружно присоединилась к бегущей троице. Вынужденный жужаще-жалящими обстоятельствами, марафон двинулся за пределы деревни. Огромная, орущая и прыгающая толпа, возглавляемая демоном в трусах в цветочек, ломанулась по оврагу прямиком к речке Окочурке.

ПЛЮХ! БУЛТЫХ! ШЛЁП!

Уже через минуту вся деревня сидела по самую шею в прохладной воде. Рядом с обалдевшим дедом Тихоном, который чуть не выронил носовой платок-повязку, из воды торчали рога Азазелло, фуражка Серёги, начёс Любки, круглые очки Танечки, и другие недовольные лица внезапного марафонского забега. Ситуация сложилась патовая: народ сидел в реке, а безумные пчёлы плотным, звенящим конвоем кружили над кромкой камышей, ожидая, когда у грешников кончится терпение и они вылезут на берег.

— Ну всё, херова авиация, вы напросились, — процедил сквозь зубы Азазелло, понимая, что нужно принимать экстренные меры.

Демон наконец-то вспомнил, что ещё и магичить умеет, поэтому Азазелло применил бесконтактное колдунство на летающих насекомых. Он зажмурил правый голубой глаз, а левый янтарный вспыхнул таким яростным, пульсирующим багровым пламенем, что ледяная вода Окочурки вокруг его копыт мгновенно закипела, пустив густой пар. Демон издал утробный, ультразвуковой свист с заклинанием на древнеарамейском. Магический резонанс подействовал мгновенно: пчёлы синхронно заложили крутой вираж и послушным, мирным строем улетели обратно в сторону лесного оврага — на пасеку к своему Христофорычу.

Все были спасены. Плотный пар рассеялся, и мокрая, облепленная тиной деревня начала медленно выползать на берег. Радости от спасения, впрочем, хватило ненадолго. Малые Котлы дружно и в один голос принялись материть на чём свет стоит и Азазелло с его адским перегаром, и проклятых пчёл, и заодно Христофорыча.

Азазелло, ничуть не обидевшись на проявления человеческой эмпатии таким образом, демонстративно откланялся, изящно шаркнув правым копытом по мокрому песку. На его клыкастой физиономии сияла наглая, циничная ухмылка.

— Граждане, без паники, это был плановый экологический тимбилдинг, — ехидно цыкнул демон, подмигивая Любке. — Серёга, Михалыч, шагаем отсюда. Искусство требует немедленной сушки и заправки калориями. Под крыльцом как раз заначка фиолетовая осталась и пара банок тушёночки для снятия полученного стресса.

Троица собутыльников, гордо топая копытами и вальяжно хлюпая мокрой обувью, удалилась в сторону завалинки Азика.

***

Прошло три дня. В Малых Котлах улеглись пчёло-окочурские страсти, а следы от укусов на филейной части капитана Серёги и носу Михалыча благополучно затянулись благодаря чудодейственным компрессам из лопухов бабы Нюры. Азазелло по своему обыкновению благостно деградировал на завалинке в трусах в цветочек, лениво терзая баян.

...Я тучка-тучка-тучка, Я вовсе не медведь. Ах, как приятно тучке По небу лететь…

Идиллию нарушил Артём Христофорыч. Угрюмый пчеловод не бежал, а с мрачной торжественностью шествовал, бережно неся перед собой литровую стеклянную банку. Нажитый роем мёд за эти дни разительно отличался от привычного липового: он зловеще светился изнутри густым фиолетовым неоном и медленно пузырился в такт баянным аккордам.

— Ну что, деманюка, доколдовался? — буркнул Христофорыч, шлёпнув банку на крыльцо. — Твой колдунский ультразвук моим пчёлам всю ДНК перекодировал. Они теперь не жужжат, а басом матюкаются, когда на клевер садятся. А мёд… Глянь, что вышло.

Азазелло с интересом выгнул бровь, и его правый голубой глаз округлился от гастрономического любопытства. Демон макнул волосатый палец в фиолетовую субстанцию и отправил в рот. Клыкастая физиономия рогатого расплылась в довольной ухмылке:

— Артёмка, да это же получился чистейший нектар высшей категории, не хуже чем в личных погребах Вельзевула. Тягучий, с лёгким флером серы и барбариса, ад ещё и с моментальным лечебным эффектом.

В этот момент из-за кустов малины, держась за раскалывающиеся головы, понуро выползли председатель Михалыч и капитан Серёга. Собутыльники накануне знатно обмывали спасение от пчелиного бунта и теперь страдали от жесточайшего, поистине адского похмелья.

— Ой, Азик, пристрели меня из берданки Петровича, — застонал Серёга, усаживаясь прямо на землю. — Голова трещит, закон нарушается, Малые Котлы плывут перед глазами…

— Без паники, силовое ведомство. Сейчас проведём клинические испытания новой продукции, — ухмыльнулся демон, протягивая Серёге ложку фиолетового мёда.

Эффект от «демонического продукта» превзошёл все медицинские ожидания. Стоило участковому проглотить ложку, как у него внутри включился мощный фильтр. Синяки под глазами мгновенно исчезли, взгляд стал орлиным, а лицо приобрело здоровый пунцовый румянец. Похмелье испарилось за долю секунды.

— Работает! — радостно заорал Михалыч, тоже запуская руку в банку. — Азик, да за этот мёд нам в районе памятник из чистого золота поставят!

Однако радость председателя длилась ровно до тех пор, пока не проявилось неоднозначное побочное действие адского колдовства. Серёга вдруг замер, его глаза округлились, а рука судорожно потянулась к кобуре. Прямо на капоте лакированного внедорожника попа Акакия, который мерещился ему посреди двора, со свистом и улюлюканьем выстроился целый взвод крошечных фиолетовых бесов. Антропоморфные чертята в крошечных фуражках и белых трусах с красными сердечками яростно отплясывали «Калинку-малинки», корча рожи капитану.

— Азик… они пляшут… — сиплым шёпотом произнёс Серёга, пятясь назад. — Фиолетовые. С хвостами. И один, в погонах майора, кажется, подмигивает мне твоим голубым глазом!

Михалыч, сожравший двойную дозу, уже вовсю пытался дирижировать невидимым хором бесенят, которые со свистом и гаком кружились в лебедином танце вокруг пустых вёдер.

Из-за забора дома напротив привычно высунулся разведывательный перископ — голова всеведущей соседки. Баба Нюра посмотрела на галлюцинирующих мужиков, потом на светящуюся банку, и тяжело вздохнула, ласково погрозив Азику пальцем:

— Ой, дураки-и-и, прости господи, — прошамкала старушка, качая головой. — Опять нечисть свою в массы продвигаешь, Азазелюшка? Спаиваешь администрацию галлюциногенным сиропом! Черти вы полосатые, честное слово…

Потом зыркнула на Христофорыча:

— Неси банку на продажу Светке в сельпо. Алкашей деревенских лечить от похмела, заодно проучить бесами. Может так пить и совсем бросят.

Азазелло громоподобно, утробно расхохотался, отчего рыжий котёнок на его плече довольно замурчал. Демон бережно перехватил баян, растянул меха и выдал задорный марш в такт пляшущим на заборе галлюциногенным фиолетовым бесам:

…Куда идем мы с Пятачком - Большой-большой секрет! И не расскажем мы о нем О нет, и нет, и...

— Бизнес-план утверждён, Христофорыч! Слушай бабу Нюру. Будь проще: меньше пафоса, больше фиолетового мёда — и клиенты сами к тебе потянутся! — цинично подытожил Азазелло, отпивая самогоночку прямо из горла под Нюрин пирожок.

Глава 23. Киновечер под звёздами

Вечерний воздух над Малыми Котлами пах свежескошенной травой, вечерней прохладой и наступающим культурным просвещением. К площадке перед клубом «Колос», оглушительно гремя железными колёсами, тётя Клава подкатила свою верную тележку, доверху нагруженную круглыми жестяными бобинами. Старый киномеханик нещадно ворчала на современный кинематограф, бережно устанавливая допотопный проектор прямо на деревянный стол под открытым небом. На сегодняшний киновечер под звёздами была заявлена хрестоматийная, проверенная временем двухчасовая индийская мелодрама со слезами и песнями: «Танцор диско» — музыкальный фильм о пути к славе и преодолении испытаний.

На просмотр подтянулся почти весь деревенский народ. Азазелло притащился одним из первых, заняв стратегическое место в самом центре первого ряда лавок. Сегодня демон на удивление был не только трезв, но и приоделся для культурного мероприятия в убитую, заношенную, но чисто выстиранную спортивку «Adidas». Впрочем, неизменно босые копыта благостно отдыхали на траве, а в руках он привычно держал баян.

Интрига завязалась, когда с двух сторон к нему одновременно подсели главные соперницы Малых Котлов. Справа, благоухая лаком «Прелесть» и клубничными духами, пристроилась Любка в леопардовом халате. Слева, демонстративно поправляя очки в тонкой оправе и запахивая безразмерное худи, уселась столичная студентка Танечка. Между женщинами мгновенно вспыхнуло такое бешеное, осязаемое эротическо-романтическое напряжение, что Азик почувствовал, как у него на затылке встали дыбом и шевелятся волосы, и даже показалось, что начинают плавиться рога. Но демон всё же взял себя в руки и цинично ухмыльнулся, обнажив острые клыки. Его правый голубой глаз косил на Танечку с иронией «своего парня», а левый янтарный тиком подмигивал Любке.

Чуть поодаль, мрачно скрестив руки на груди, стоял Колян. Деревенский авторитет, до сих пор мысленно в раздрае чувств после недавнего признания Машки у колодца, бдительно следил, чтобы Азазеллоид не обидел его сестру.

Луч старого проектора прорезал сумерки, и на белёной стене клуба «Колос» заплясали яркие индийские наряды. Народ заворожённо затих. Любка то и дело томно вздыхала, пытаясь невзначай положить голову на плечо Азика. Танечка в ответ громко фыркала, пускалась в заумные рассуждения о постмодернизме в Болливуде и пыталась шепотом завести с демоном интеллектуальный диалог. Азазелло стоически держал глухую оборону, нервно жуя кильку в томате, которую ему в качестве презента принесла из сельпо Светка.

Катастрофа грянула аккурат на середине фильма, в самый драматический момент, когда разворачивается череда тяжёлых испытаний для главного героя — Джимми: головорезы жестоко расправляются с ним — ломают ему ноги...

Старая плёнка тёти Клавы с треском лопнула, проектор задымился, и экран на стене клуба погас.

— Окаянная техника! Всю бобину зажевало! — в сердцах закричала тётя Клава, пиная тележку калошей. — Всё, граждане, кина не будет! Расходитесь по домам!

Толпа мужиков разочарованно и зло начала закуривать сигареты, а Любка с Танечкой готовы были растерзать киномеханика за сорванный романтический вечер. Азазелло вздохнул. Отпускной пофигизм боролся в нём со скукой, но перспектива возвращаться на завалинку в полной темноте без зрелищ его не вдохновляла.

— Спокойно, товарищи зрители. Всей деревенской массовке команда — замереть. Работает высший командный состав Преисподней, — весело пробасил Азазелло, поднимаясь во весь рост своих могучих 173 см. — Сейчас будет истинно адское колдунство.

Демон в спортивном костюме «Adidas» и баяном решительно зашагал к столу проектора. Он наклонил голову, полностью зажмурив свой правый, «человеческий» голубой глаз. Зато его левый, адский янтарный — внезапно вспыхнул мощным, направленным, пульсирующим багровым пламенем. Из зрачка вырвался яркий световой луч, который ударил точно в белёную стену «Колоса». К изумлению и радости Малых Котлов, на стене с идеальной цифровой чёткостью возобновился прерванный фильм — Азик проецировал кинокартину напрямую из чертогов своей мистической памяти.

Но настоящая магическая жара началась, когда Азазелло показалось, что перевод индийской мелодрамы слишком пресный, и он решил добавить в Болливуд истинной адской ностальгии. Азик открыл правый голубой глаз и запустил световое диско-шоу. При этом стал озвучивать фильм в стиле гнусавых переводчиков: диалоги как Леонид Володарский, а индийские песни выдавал в зубодробительной рок-версии Nimaroniroma, подпевая голосом Андрея Гаврилова:

...Джимми, Джимми, пойдём! Пойдём со мной, Эта бессонная ночь Призывает тебя, ты слышишь? Спой ей эту песню.

Продолжаешь ты молчать, Но молчанье ты прерви. Так ведь можно проиграть, В битве злобы и любви.

Джимми, Джимми, пойдём! Пойдём со мной, Эта бессонная ночь Призывает тебя, ты слышишь? Спой ей эту песню...

Его копыта выбивали искры из земли, баян ревел тяжелыми, почти гитарными риффами на стыке рок-индастриала и цыганских напевов, а из янтарного глаза на стену транслировались безумные танцы Джимми. Любка и Танечка сидели с разинутыми ртами, напрочь забыв о соперничестве. Рок-Болливуд в исполнении Азика косил местный электорат наповал. На финальной сцене победы и торжества, где главный герой фильма — Джимми одерживает не только сценическую, но и моральную победу, возвращая себе право на танец, любовь и будущее, под сокрушительное баянное соло даже суровый Колян не выдержал и пустил скупую мужскую слезу, шмыгая носом в кустах в обнимку с Машкой.

Когда фильм закончился, Азазелло резко схлопнул меха баяна и выключил глаз-проектор. Площадка взорвалась такими овациями, каких Малые Котлы не слышали со времён приезда передвижного цирка. Демон, ухмыляясь клыкастой улыбкой, вальяжно закинул баян за спину и поцокал копытами к своей завалинке. Он в очередной раз доказал, что его адский шарм способен превратить любую деревенскую проблему в грандиозный триумф.

Глава 24. Запой, кодировка и банки

Утро в Малых Котлах началось не с петухов, а с оглушительного, многоголосного бабьего воя, от которого у петухов действительно перехватило горло, и они скромно ретировались по кустам.

Причина переполоха была более чем уважительная: председатель Михалыч и капитан Серёга, продолжившие «клинические испытания» фиолетового мёда после пчелиного бунта, к утру допились до таких чёртиков, что чёртики перестали быть фиолетовыми и обрели милицейские погоны и председательские кепки. Серёга, по свидетельству очевидцев, всю ночь дирижировал невидимым оркестром из-под крыльца, а Михалыч пытался выдать замуж свою козу за Ваську-тракториста.

— Всё, Светка, конец карьере наших мужей! — причитала Марина, наспех натягивая на мужа штаны, которые тот упорно пытался надеть на голову. — Районная комиссия завтра приедет! А он козу сватать собирается! Это ж статья, это ж позор!

Светлана, жена участкового, была настроена ещё решительнее. Она уже успела позвонить в район, узнать про комиссию, и теперь в её глазах горел огонь, перед которым меркли даже янтарные адские искры Азазелло.

— Тащим их в фельдшерский пункт! — скомандовала Светка, волокущая мужа по двору за ворот рубашки. — Зинаида Алексеевна быстро его в чувство приведёт. И Азазелло этого прихватим — на всякий случай. Нечего ему на своей завалинке сидеть, коли от его самогона у наших мужиков белочка с фиолетовым оттенком началась!

Азазелло, который в этот момент благостно деградировал на крыльце, даже не успел возмутиться. Две разъярённые деревенские фурии, пахнущие валерьянкой и решимостью, просто подхватили его под волосатые руки и потащили за собой, как мешок с комбикормом.

— Гражданочки, — попытался было возразить демон, тщетно пытаясь освободить руки из мёртвых хваток. — Я высший командный состав Преисподней, а не пациент на диспансеризацию. У меня отпуск, у меня режим культурной деградации...

— Молчи, рогатый! — рявкнула Марина, дёрнув его майку-алкоголичку. — Это ты моего Михалыча «неправильным» мёдом кормил, это ты его своим первачком поил! Теперь будешь лечиться вместе с ним!

Азазелло уныло вздохнул. Его правый голубой глаз выражал крайнюю степень обречённости, а левый янтарный тускло поблёскивал, словно даже адское пламя устыдилось такой участи.

— Чёртовы люди со своей токсичной эмпатией, — пробурчал демон, покорно цокая копытами по разбитому асфальту. — Сначала я им душу председателя за баян вернул, теперь я им в медпункте анализы сдавать буду. Ирония судьбы, однако.

***

Фельдшерский пункт

Сельский фельдшерский пункт располагался в пристройке рядом с клубом «Колос» — он пах йодом и хлоркой. На стене висел плакат «Трезвость — норма жизни», рядом с которым почему-то висела афиша «Дискотека 90-х».

За столом, заваленным медицинскими картами и банками с непонятными травами, восседала Зинаида Алексеевна — местная фельдшерица, женщина лет шестидесяти, с жёстким взглядом из-под густых седых бровей и тяжёлыми руками, которые, казалось, могли бы выжимать гранит. Её белоснежный халат был безупречен.

— Зинаида Алексеевна! — взвизгнула Светлана, втаскивая в кабинет Серёгу, который упорно пытался отдать честь плакату о трезвости. — Спасайте! Мой Серёга опять в белочке! И Михалыч с ним! И Азазелло этого прихватили — для профилактики!

Зинаида Алексеевна медленно подняла глаза от газеты «Вестник ЗОЖ». Её тяжёлый взгляд скользнул по Михалычу, который пытался спрятаться под стол, по Серёге, который продолжал отдавать честь плакату, и наконец остановился на Азазелло, который стоял в дверях с самым отрешённым видом, будто собирался на приём к самому Люциферу.

— Так-так-так, — протянула фельдшерица голосом, от которого у Азазелло невольно дёрнулась щека. — Опять алкашите? Ну-с, садитесь, пациенты.

Михалыч и Серёга, повинуясь интонации, которая в деревне заменяла любой приказ, покорно уселись на кушетку. Азазелло, подумав, тоже примостился на краешке, аккуратно поджав копыта, чтобы не испачкать линолеум.

— Ну что, граждане алкаши, — Зинаида Алексеевна достала из ящика стола огромную, потёртую книгу с надписью «Кодирование». — Будем лечиться или кодироваться? У меня тут бабка Агафья из соседней деревни приезжала, она шепчет отлично отворотные заговоры на самогон. Бахнете такого отворотного самогончика — и как новенькие будете.

— Зинаида Алексеевна, умоляю! — взвыл Михалыч, пришедший резко в себя от таких слов, и падая на колени. — Только не кодирование! Мне Маринка и так жизнь закодировала! Я ж председатель, мне с народом работать!

— А я ж при исполнении! — поддержал его очнувшийся Серёга, пытаясь встать в позу «смирно» и едва не упав. — Мне преступников ловить! Кто их ловить будет, коли я закодированный? Преступники расхрабрятся!

— Молчать! — рявкнула Зинаида Алексеевна, и её тяжёлый взгляд стал ещё тяжелее. — Надоело мне ваших белочек лечить! Выпили — лечим, снова выпили — снова лечим. Круг замкнулся. Надо корень проблемы вырывать. Закодируем, и дело с концом.

— Зинаида, ну ты подумай! Может просто полечим? — испуганно дала «заднюю» Марина, но фельдшерица только махнула рукой.

— Я всё обдумала. Баба Агафья в обед приедет. Она вам таких шептаний наговорит, что вы на самогон даже смотреть не сможете. А тебя, рогатый, — Зинаида Алексеевна повернулась к Азазелло, — я вообще первой закодирую. От тебя вся беда началась.

Азазелло, который до этого момента бесстрастно наблюдал за происходящим, медленно повернул голову. Его правый голубой глаз округлился от искреннего удивления, а левый янтарный опасно вспыхнул.

— Уважаемая гражданка фельдшерица, — процедил демон с леденящей душу хрипотцой, — вы, кажется, не поняли. Я — Азазелло, демон-искуситель второго разряда, высший командный состав Преисподней. Меня кодировать — это как пытаться остановить ураган китайским пылесосом.

— А мне плевать, кто ты такой, — отрезала Зинаида Алексеевна, даже не моргнув. — У меня тут все такие — кто в рясе ходит, кто в трусах в цветочек. Я всё видела. В девяносто втором у меня в очереди на прививку даже вампир стоял. Ему даже принесённая справка, что у него на прививки и чеснок — аллергия, не помогла отмазаться от вакцинации. Так что садись, пациент, и не отсвечивай рогами.

Азазелло замер. Его демоническая интуиция, отточенная веками искушений, подсказывала ему, что перед ним очень опытная женщина и умудрённая жизнью деревенская фельдшерица. Она повидала многое, и ей было абсолютно всё равно. Это была высшая форма деревенского стоицизма, перед которой даже начальники из районной администрации снимали шляпы.

— Ну ладно, — вздохнул демон, покорно опускаясь на кушетку. — Уговорили. Но без кодирования. Я на вас, гражданка фельдшерица, просто посмотрю. С профессиональным интересом.

***

Медосмотр начался с того, что Зинаида Алексеевна достала тонометр и велела Азазелло «дышать и не дышать». Демон, привыкший к тому, что люди перед ним трепещут, покорно подставил руку.

Тонометр запищал, показал «∞», после чего из него пошёл дымок.

— Сломался, — констатировала фельдшерица, даже не удивившись. — Давление у тебя, гражданин, как у паровоза. Надо лечиться.

— Это не давление, — попытался возразить Азазелло. — Это концентрация адской энергии в кровеносной... то есть, в сосудистой системе.

— Мне всё равно, что это, — отрезала Зинаида Алексеевна, доставая фонендоскоп. — Дышите.

Азазелло вдохнул. Фонендоскоп в ушах фельдшерицы завыл так, что она едва не выронила его.

— Что это?! — спросила она, подозрительно прищурившись.

— Это стоны грешников, — честно признался демон. — У меня в лёгких, так сказать, акустическая система Преисподней. Для фонового сопровождения.

— Ага, — кивнула Зинаида Алексеевна, делая пометку в карте. — Бронхит. Надо банки ставить.

Азазелло даже подпрыгнул на кушетке.

— Какие ещё банки?! — возмутился он. — Я демон, а не пациент с простудой! У меня спина — это собственность Преисподней, её нельзя банками портить!

— Раздевайся, пациент, — невозмутимо повторила фельдшерица, доставая из шкафа набор медицинских банок. — Спина у тебя потная, токсины. Будем вытягивать. И дурные мотивации заодно — чтобы не спаивал народ.

— Это уже перебор! — взревел Азазелло, но тяжёлый взгляд Зинаиды Алексеевны остановил его лучше любого экзорцизма.

Демон, ворча на древнеарамейском, покорно стянул через голову майку-алкоголичку. Его спина, покрытая символами и рунами, которые шевелились, как живые, предстала перед фельдшерицей.

— Ого, — присвистнула Зинаида Алексеевна. — Татуировки у тебя, гражданин, однако. И что это за знаки?

— Это печати семи адских князей, — с гордостью пояснил Азазелло. — Каждый символ связан со смертным грехом: Люцифер — гордыня, Маммон — жадность, Асмодей — похоть, Левиафан — зависть, Вельзевул — обжорство, Сатана — гнев, Бельфегор — лень. Каждый знак — это...

— Хватит, — оборвала его фельдшерица. — Мне плевать на твои печати. Ложись на живот, будем ставить банки. Вытянем из тебя всю дурь и придурь.

Азазелло, который за тысячи лет существования ни разу не ставил банки, покорно лёг на живот. Зинаида Алексеевна, ловко орудуя спиртовкой и пинцетом, начала ставить банки на спину демона.

— Ой! — взвизгнул он, когда первая банка присосалась к его коже. — Это что ещё за пытка? У меня в аду такие только для особо злостных грешников!

— Молчи, пациент, — рявкнула фельдшерица. — Это тебе не ад, это медицина.

Банки ставились одна за другой. Азазелло, у которого от непривычки даже рога поблёкли, лежал на кушетке, издавая звуки, от которых у Михалыча и Серёги, сидевших в углу, начали дёргаться нервным тиком веки.

— Зинаида Алексеевна, — наконец не выдержал Серёга. — А может, не надо ему банки? А то он потом нам отомстит...

— Молчать, пациенты! — оборвала его фельдшерица. — Пусть лежит, лечится. А то расплодил тут запойных белочек с фиолетовым оттенком.

Когда последняя банка была установлена, Азазелло, покрытый круглыми красными пятнами, медленно приподнял голову с кушетки и глянул на Зинаиду. Его правый голубой глаз выражал крайнюю степень обиды, а левый янтарный тускло поблёскивал, словно даже адское пламя устыдилось такого унижения.

— Ну что, пациент, — удовлетворённо кивнула Зинаида Алексеевна. — Теперь банки снимем, и полегчает. И дурные мотивации тоже рассосутся.

Азазелло, который за время процедуры успел передумать мстить всему живому, осторожно спросил:

— Гражданка фельдшерица, а что это у вас за травы в банках на полках? Я, так сказать, тоже в некотором роде алхимик.

— А ты понюхай, — усмехнулась Зинаида Алексеевна, протягивая ему одну из банок. — Это мой фирменный отвар. Полынь, чабрец, зверобой, ещё кое-что добавляю. От всех болезней помогает. И от белочки, и от сглаза, и от злых языков.

Азазелло понюхал. Его ноздри расширились.

— Это же... — прошептал он, узнавая знакомые ароматы. — Это же адский аконит! И чёрный вороней корень! И... Зинаида Алексеевна, да вы ведь ведьма!

— Какая ещё ведьма? — нахмурилась фельдшерица. — Я фельдшер. А травы — это от бабушки осталось. Она в деревне всех лечила, и людей, и скотину, и, — она понизила голос, — и кое-кого покруче тебя, рогатый.

Азазелло посмотрел на Зинаиду Алексеевну с новым взглядом — с глубоким уважением. Перед ним была не просто деревенская фельдшерица. Перед ним была наследница древней профессии, женщина, которая варит зелья, лечит людей и не боится чертей. Это была профессиональная солидарность высшего уровня.

— Зинаида Алексеевна, — торжественно произнёс демон, — я вам скажу так. Вы — не фельдшер. Вы — коллега. И я вам, как коллеге, скажу: ваш отвар — это шедевр. Я вам рецепт одного зелья дам, от похмелья помогает за пять минут. Только не говорите никому, что от меня.

— Ладно, — усмехнулась фельдшерица. — Давай рецепт. А я тебе свой — с отваром. Будешь каких алкашей поить — добавляй в самогон, и никакая белочка к ним не пристанет. Ни фиолетовая, ни какая другая.

Михалыч и Серёга, которые всё это время сидели в углу, переглянулись.

— А нам? — робко спросил Михалыч.

— А вам, — Зинаида Алексеевна повернулась к ним, — баба Агафья через час приедет. Она вас так закодирует, что вы на самогон даже смотреть не сможете.

Михалыч и Серёга побледнели. Азазелло, который уже успел обменяться рецептами с Зинаидой Алексеевной, только сочувственно покачал головой.

— Мужики, — сказал он, — я вам как «коллега» советую: бегите. Пока не поздно.

И они побежали так резво, что их жёны даже дёрнуться не успели.

Азазелло за весь день впервые улыбнулся, после чего театрально наклонил голову:

— На сим, я с вами прощаюсь, Зинаида Алексеевна. Буду вас помнить, но обходить стороной.

И он побрёл обратно на свою завалинку, размышляя о том, что деревня Малые Котлы полна сюрпризов. Оказывается, здесь есть не только баба Нюра с её пирожками, но и Зинаида Алексеевна с её тяжёлой рукой и адскими травами.

— Чёртовы люди, — пробурчал демон, усаживаясь на крыльцо. — Сначала я их пугаю, потом они меня банками лечат. Ирония судьбы, однако.

Но в глубине души он был даже доволен. Потому что в Малых Котлах, несмотря на всю их дикую нелепость, было что-то такое, чего не было даже в Преисподней.

Это было чувство, которое можно классифицировать как — душевная адская теплота.

А это, понятно любому, дороже любых котлов.

Глава 25. Дело о пропавшем баяне

Полуденное солнце висело над Малыми Котлами как раскалённый приговор — безжалостное, слепящее, не оставляющее ни единого шанса на спасение в тени. Но дело было вовсе не в жаре. Жара была сущей ерундой по сравнению с тем, что творилось на душе у Азазелло.

На покосившейся завалинке, которая, казалось, держалась из последних сил исключительно из солидарности с хозяином, восседал демон — и вид его был поистине душераздирающим. Никакой привычной благостной деградации, никакого умиротворённого свинства, которое так шло ему в прежние дни. Что-то случилось. Что-то ужасное. Об этом красноречиво свидетельствовал прежде всего гардероб: вместо родных, почти намертво прикипевших к телу засаленной майки-алкоголички и семейных трусов в жизнерадостный ситцевый цветочек в которых было столько же достоинства, сколько поэзии в инструкции к стиральной машине, — на Азазелло красовался спортивный костюм «Adidas». Застиранный, но всё же костюм. Целый костюм. Это был тревожный знак. Когда демон одевался в нечто, отдалённо напоминающее приличную одежду, значит, ситуация вышла за все мыслимые пределы.

Разноцветные глаза его — те самые, которые в лучшие времена искрились дьявольским озорством и нехитрым бытовым коварством, — теперь выражали нечто совершенно невыносимое. Правый, голубой, поблёк до цвета неба в пасмурный ноябрьский вторник — самый унылый день самого унылого месяца. Левый, янтарный, угас до оттенка остывшего пепелища, в котором уже не осталось ни единого живого уголька. Это был взгляд существа, познавшего экзистенциальный ужас во всей его провинциальной красе.

Перед демоном на рассохшихся досках завалинки стояли два предмета первой необходимости: открытая банка кильки в томатном соусе — любимой, заветной, единственной отрады в этом несовершенном мире — и фиолетовая бутыль, содержимое которой в иные дни решало все философские вопросы разом, не оставляя места для сомнений. Однако сегодня еда не лезла в рот. Килька томилась в своём томате в гордом одиночестве, бутыль стояла нетронутой, и это было страшнее всего. Азазелло не ел. Азазелло не пил. Азазелло просто сидел и смотрел куда-то в пространство между огородными грядками — туда, где, по всей видимости, и обитал теперь его покой.

Баян пропал.

Исчезновение случилось внезапно, как гром среди ясного неба, как первый снег в июле, как похмелье без предшествующей гулянки. Баян — этот священный инструмент, венец творения, интеллектуальная собственность и единственный якорь душевного равновесия, этот бесценный артефакт культурной деградации высшего разряда — бесследно сгинул, словно его и не было никогда.

— Полиция! Сюда! Немедленно! — вдруг прохрипел Азазелло, в неизвестно откуда взявшуюся рацию, голосом человека, у которого только что похитили смысл существования. — Это терроризм! Форменное покушение на высший командный состав Преисподней! Это... это вообще за гранью добра и зла!

На оглушительный вопль примчался участковый. Из недр унылого грязно-зелёного «бобика», кряхтя и чертыхаясь, выгрузился капитан Серёга Сергиенко — человек бывалый, видавший виды и повидавший такое, о чём приличные люди не рассказывают. На ходу поправляя безнадёжно съехавшую набок фуражку и судорожно прижимая к груди папку-планшет, он окинул взглядом место происшествия. Картина была безрадостная: его инфернальный собутыльник пребывал в состоянии глубочайшего депрессивного анабиоза, граничащего с экзистенциальной катастрофой. Серёга крякнул, поскрёб затылок и, осознав подлинный масштаб трагедии, незамедлительно объявил оперативный план «Перехват». Баян должен быть найден. Иначе этот вечер грозил затянуться до самого страшного суда.

Извилистая нить расследования привела неразлучный детективный тандем в самое сердце деревенской культурной жизни — сельский клуб с гордым названием «Колос». Уже у крыльца администрации сыщиков поджидал первый сюрприз: среди облупившейся штукатурки и покосившихся заборов величественно красовался шикарный столичный автомобиль, столь же уместный здесь, как бриллиантовая тиара на огородном пугале. Малые Котлы явно не были готовы к подобному визиту.

Внутри здания, в полутёмном зале, пропахшем советскими лозунгами и нафталином, разворачивалась не менее живописная картина. Импозантный мужчина в безупречном сером костюме — явно не местного пошива — с нежностью влюблённого протирал бархоткой меха старинного баяна. Это был он — Эраст Валентинович, «таинственный» музыкальный антиквар из Москвы, чья репутация была окутана туманом не хуже, чем его дорогостоящий галстук — ароматом французского парфюма.

— Стоять, работает закон! — громогласно рявкнул Серёга, героически загораживая выход своей сутулой спиной и придавая лицу выражение максимально устрашающее. — Немедленно предъявите лицензию на оборот мистического инвентаря, гражданин!

Баян испуганно крякнул — или это показалось?

Эраст Валентинович судорожно вцепился в свой драгоценный шарф — итальянский шёлк, между прочим, — и залепетал с видом человека, которого несправедливо заподозрили в краже Джоконды:

— Господа, умоляю, выслушайте! Я — коллекционер! Законопослушный, добропорядочный, занесённый во все возможные реестры коллекционер редчайших музыкальных инструментов! Никаких тёмных делишек, упаси боже! Просто на днях на мою почту снизошло письмо от некоего загадочного «Авторитетного анонима» — уже само по себе, согласитесь, звучит интригующе! — в коем сообщалось, что в богом забытых Малых Котлах томится без присмотра совершенно уникальный баян! Бесхозный, представляете?! Я лишь явился по указанному адресу — гаражи, ничего примечательного — и честно выкупил инструмент! По-честному! За живые деньги!

Последнее слово ещё дрожало в воздухе, когда левый янтарный глаз Азазелло полыхнул багровым — так вспыхивает уголь, на который плеснули керосина. Пахнуло серой — густо, концентрированно, почти осязаемо. Демоническая интуиция, которой не нужны были ни ордера, ни протоколы, ни показания свидетелей, уже безошибочно нащупала в темноте автора этой изощрённой каверзы. Азазелло медленно улыбнулся — и от этой улыбки шарф Эраста Валентиновича, кажется, слегка поблёк.

— Авторитетный аноним, значит? — Азазелло медленно повернулся, и в его голосе зазвенел тот особый, леденящий душу металл, который не предвещал ничего хорошего. — Ну что ж, кожаный реформатор деревенского розлива... Отпуск официально приостановлен на время боевых действий.

Острые клыки обнажились в улыбке, которую при всём желании нельзя было назвать доброй.

***

Развязка этой деревенской драмы случилась там, где ей, собственно, и полагалось случиться, — в замасленном, пропахшем бензином и застарелым позором гаражном логове семейства Приваловых. Именно здесь, среди погребальных останков разобранного «Ижа», горок ржавых запчастей и прочего хлама, накопленного, судя по всему, ещё со времён позднего мезозоя, и настиг Азазелло местного «властелина судеб» — Коляна собственной персоной.

Надо отдать должное: Колян попытался. Он нырнул за кучу запчастей с проворством, которое показало, что «авторитетный аноним» очень хочет жить и очень не хочет отвечать за содеянное. Кожанка его привычно скрипела — последний звук уходящей эпохи его величия. Но, к сожалению для Коляна, прятаться от демона за старым ворохом вещей — это примерно так же эффективно, как прятаться от грозы под зонтиком из фольги.

Азазелло настиг его незамедлительно.

И вот тут произошло нечто, что впоследствии долго обсуждалось на лавочках Малых Котлов: рогатый баянист не стал прибегать ни к каким сверхъестественным силам. Ни огня, ни серы, ни мистического ужаса — ничего подобного. Исключительно из принципа, из уважения к традициям народной педагогики и, пожалуй, из искреннего творческого удовольствия Азазелло со свистом отвесил Коляну серию звонких, увесистых, глубоко профилактических поджопников.

Эффект превзошёл все ожидания.

Гордый авторитет Малых Котлов, гроза округи, серый кардинал местной «теневой администрации» — взвыл. Не грозно, не достойно, а именно что позорно и пронзительно, на всю улицу, вспугнув соседских кур и подняв с насеста деревенского петуха. Его лоботрясы, с открытыми ртами наблюдавшие за происходящим сквозь щели в воротах гаража, почувствовали, как последние остатки слепого поклонения своему лидеру тихо покидают их души — примерно так же, как воздух покидает проколотый шарик.

Эпоха Коляна закончилась не с грохотом — она закончилась со свистом и визгом.

Столичный антиквар Эраст Валентинович, человек утончённый и явно привыкший к иному обращению, покинул районный отдел с казённой бумагой в трясущихся руках. Участковый Серёга, не моргнув глазом, влепил москвичу строжайший выговор за попытку скупки краденого имущества весьма специфического происхождения — а именно самой Преисподней — и, перекрестив напоследок, с богом спровадил обратно в Москву. Антиквар улетел пулей, зарекаясь впредь связываться с товаром сомнительного потустороннего происхождения по наводке анонимов.

***

Солнце лениво сползало за горизонт, окрашивая небо в цвета, которые приличному демону полагается любить особенно нежно. Азазелло в эти величественные сумерки предавался своему излюбленному занятию — возвышенной и совершенно благостной деградации на родной базовой точке. Баян, наконец-то вернувшийся к законному владельцу, лежал у него на коленях, и демон с нежностью заправского гармониста поглаживал меховую складку инструмента, словно уговаривал старого друга не обижаться на долгую разлуку. Физиономия у Азазелло при этом была такая просветлённая и счастливая, что любой настоящий художник продал бы душу чёрту — лишь бы её нарисовать.

— Держи, начальник, заслужил, — произнёс демон с такой адской теплотой в голосе, что у Серёги на секунду потеплело где-то в районе погон.

Прямо из воздуха, без лишних фокусов и предисловий, материализовалась заветная поллитровочка, наполненная фиолетовым нектаром такого редкого розлива, что даже этикетки на ней не было — зачем этикетка, когда речь идёт о лимитированных неприкосновенных запасах самого Люцифера. Азазелло протянул бутылку Серёге торжественно, как орден за раскрытие дела века. Серёга принял не менее церемониально. Некоторые награды лучше не обсуждать с начальством.

Жизнь, как известно, штука упрямая — она всегда найдёт способ вернуться в привычное русло, сколько бы потрясений ни случилось на её извилистом пути. Малые Котлы не были исключением.

Капитан Сергиенко зажмурился с таким неземным блаженством, будто в объятиях держал не банальную бутылку, а как минимум старинный фамильный артефакт, доставшийся ему от семи поколений предков. Стеклянная подруга отвечала ему взаимностью — молча, понимающе, как и подобает настоящему другу в такую минуту.

За соседским забором, как по расписанию пригородного автобуса, привычно высунулась баба Нюра, ласково вздохнула и побрела на кухню ставить тесто под горячие пирожки для демонического соседа. Жизнь в Малых Котлах вернулась в свою привычную — сельскую музыкально-ситцевую — колею.

Глава 26. Котлы-City: быть или не быть?

В кабинете председателя Михалыча, что ютился в где-то самом дальнем пространстве сельского клуба «Колос» рядом с кабинетом участкового, пахло старой бумагой, свежим навозом с улицы из открытого окна и надвигающейся катастрофой. За облупленным столом, грозно раздувая ноздри, сидел Гордей Андреевич Журавлёв — свеженазначенный районный чиновник. На нём был глянцевый, синтетический костюм цвета мокрого асфальта, а в руках он сжимал новенький планшет.

— Поймите вы своим провинциальным умом, Петров! — Журавлёв с силой ткнул пальцем в экран, где красовалась трёхмерная модель какого-то бетонного монстра. — Ваша деревня — это инвестиционный тупик! Мы проведём тотальную реновацию и модернизацию! Снесём этот ваш клуб, засыпем Окочурку, а на месте малинников построим модульный эко-курорт «Котлы-City»!

Михалыч, бледный и взъерошенный, испуганно косился на лопату, сиротливо стоящую в углу кабинета, словно ища у неё политической поддержки.

— Гордей Андреевич, помилуйте... — заблеял председатель. — Как же Окочурку засыпать? А караси? А водяной... то есть, рыбаки наши? Нас же люди на вилы поднимут!

— Богоугодное дело говорите, Гордей Андреевич! — со второго стула справа от стола донёсся сытый, бархатный бас.

Наперекор недавней сумрачной истории с бабкой Устиньей, в Малые Котлы недавно триумфально, точнее — как ни в чём не бывало — вернулся поп Акакий. На его запястье красовались новые швейцарские часы взамен разбитых, а на шее гордо покачивался всё тот же массивный крест из дутого золота.

— Традиции — дело хорошее, но инвестиции сами себя не освоят, — святоша заговорщицки подмигнул чиновнику. — Центральный храм нового курорта я уже мысленно освятил. Архитектурный минимализм, Brioni для клира, Remy Martin в алтаре — всё, как вы любите, Гордей Андреевич!

Дверь кабинета жалобно скрипнула, и внутрь воровато проскользнул участковый Серёга Сергиенко. Фуражка его съехала на затылок, а в руках он сжимал пустой бланк рапорта.

— Михалыч, беда! — сиплым шёпотом доложил Серёга, игнорируя районное начальство. — На площади Васька-тракторист с пацанами из лавок баррикаду воздвигает! Любка феном размахивает, Машка — дочка твоя — листовки какие-то раздаёт с угрозами чиновнику! Баба Нюра крапивы нарвала — говорит для прихлебателей церковных, то бишь для попа! Народ требует Азика!

— Какого ещё Азика? — Журавлёв брезгливо поморщился. — Местный маргинал? Смутьян? Немедленно арестовать!

***

Долго искать Азазелло не пришлось. Великий демон-искуситель второго разряда благостно деградировал прямо на крыльце сельсовета. На нём красовался его неизменный курортный от-кутюр: засаленная майка-алкоголичка и ситцевые трусы в весёленький цветочек. В зубах маэстро лениво качался стебелёк ромашки, а босые копыта ритмично постукивали по деревянным ступенькам. На коленях демон держал потёртый баян и мирно наигрывал «Коммунальная квартира» группы «Дюна», поддерживая дух деревенской забастовки:

— Эх, страна моя родная! Край загадок и чудес. Где еще такое счастье, где еще такой прогресс. Под одной огромной крышей и просторней и светлей. Ни к чему нам дом отдельный, вместе жить нам веселей.

Это коммунальная, коммунальная квартира. Это коммунальная, коммунальная страна...

Когда разъярённая делегация во главе с Журавлёвым и отцом Акакием высыпала на крыльцо, Азазелло даже не шелохнулся. Он лишь лениво приоткрыл правый, пронзительно-голубой глаз, включив режим «своего парня» и поставил на «паузу» свой баян, перестав наигрывать.

— Так, гражданин! — Журавлёв напыжился, сверкая лакированными туфлями. — Вы почему нарушаете общественный порядок в зоне планируемой реновации? На вас документов нет! Кто вы такой?

— Гордей, побойся моих работодателей, — вежливо, но с леденящей душу хрипотцой пробасил демон, выплёвывая ромашку. — Я высший командный состав Преисподней на заслуженном отдыхе. И документы мои выписаны на таком пергаменте, от которого твой планшет поплавится.

— Изыди, нечисть подзаборная! — пафосно выкрикнул поп Акакий, прячась за спину чиновника и на всякий случай прикрывая свои часы ладонью. — Гордей Андреевич, это он! Он тут всю геополитику Малых Котлов подрывает!

Журавлёв высокомерно хмыкнул, поправляя галстук.

— Послушайте, копытный, — процедил госслужащий. — Ваша «мыльная опера» здесь закончена. На днях сюда приедут бульдозеры из района. Мы сотрём эту глушь с карты. Инновации не остановить!

Азазелло меланхолично вздохнул. Его правый голубой глаз мгновенно потух, уступая место истинной мистической сущности. Демон слегка наклонил голову, и его левый, адский янтарный глаз вспыхнул тусклым багровым пламенем. Воздух над площадью мгновенно стал плотным, обжигающим и концентрированно запах серой.

— Ну всё, бюрократы, — тихо произнёс Азазелло, обнажая острые клыки. — Отпуск временно приостанавливается ради лёгкого административного экшена. Пора раскачать ваши амбициозные душонки на эмоциональных качелях.

Демон с чудовищной оттяжкой врезал по кнопкам баяна добавив чуток своего колдунства.

БРРР-ДЗЫНЬ!

Зубодробительный баянистый рок-аккорд «Скованные одной цепью» из репертуара «Наутилус Помпилиус» решительно разорвал душный воздух Малых Котлов:

— Круговая порука мажет, как копоть. Я беру чью-то руку, а чувствую локоть. Я ищу глаза, а чувствую взгляд, Где выше голов находится зад. За красным восходом - розовый закат.

Скованные одной цепью, Связанные одной целью...

Планшет в руках Журавлёва зловеще пискнул, и его экран зарос густым болотным мхом Елового Ипполита. Сам чиновник с ужасом обнаружил, что его глянцевый модный костюм прямо на глазах превращается в леопардовый халат Любки, а лакированные туфли — в старые, облупленные калоши бабки Устиньи.

— Что... что происходит?! — закричал Журавлёв ультразвуком, пытаясь удержать сползающий халат.

— Это инновации, Гордеюшка! Локальный переносной филиал чистилища для незваных реформаторов! — громоподобно расхохотался Азазелло, продолжая терзать инструмент «Наутилусом».

Поп Акакий в панике бросился бежать, но звуки баяна, усиленные демонической магией, оживили шнурки на его дорогих туфлях. Шнурки, словно змеи, мгновенно скрутили ноги священника, и тот с маху шлёпнулся в кусты сочной крапивы, которые гордо охраняла баба Нюра.

— Помогите! Нарушение субординации! Терроризм против органов власти! — взревел Журавлёв, когда деревянное крыльцо клуба под его калошами начало зловеще дымиться.

Из-за лавочной баррикады на площади победно улюлюкали Васька-тракторист с пацанами, к ним тут же присоединился Колян со своей шоблой, снимая позор районного начальства на камеру мобильника. Михалыч, почуяв, что магия Азика на пике, расправил плечи и смело перехватил у Журавлёва бланки с планами модернизации.

— Проект... закрыт за отсутствием состава... ик... целесообразности! — официально объявил участковый Серёга, салютуя демону пустой бутылкой из-под адского нектара.

Азазелло резко, с хлопком, закрыл меха баяна. Мистическая туманка мгновенно втянулась обратно в музыкальный инструмент.

Журавлёв, тяжело дыша и судорожно поправляя вернувшийся на место синтетический костюм, дикими глазами посмотрел на ухмыляющегося демона, затем на разъярённую деревенскую массовку с граблями. Не сказав ни слова, чиновник развернулся, кубарем скатился с крыльца и с позорным шумом побежал в сторону районной трассы. Поп Акакий, распутав шнурки и потирая обожжённую крапивой морду, прихрамывая, припустил следом.

Председатель Михалыч с чувством посмотрел на рогатого:

— Ну вот, а говорили — черти только рушат браки и бюджеты. Чистая святая благотворительность!

Азазелло вальяжно вытянул босые копыта, засунул в зубы свежую ромашку и подмигнул довольной бабе Нюре.

— Будь проще, Михалыч. И неси тушёночку. Искусство требует своевременной заправки калориями. А мой отпуск в Малых Котлах продолжается!

Глава 27. Кадры благостной хроники (Часть 1)

Приезд Толика

Полдень в Малых Котлах плавился от аномальной июльской жары. Демон Азазелло по своему обыкновению благостно деградировал на покосившейся завалинке, выставив босые копыта навстречу разомлевшим мухам. Из одежды на маэстро красовались лишь изрядно засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. В зубах был зажат неизменный стебель ромашки, а пальцы лениво перебирали потёртые кнопки любимого баяна.

Идиллия рухнула со звуком, похожим на визг испуганного поросёнка — к соседскому двору подкатило ярко-жёлтое электротакси из района. Из машины десантировался внук бабы Нюры, столичный хипстер-блогер Толик с ником «Зуммер». Выглядел он так, будто его выплюнула нейросеть по запросу «модный урбанист»: безразмерные штаны-парашюты, белоснежные кроссовки на платформе-подошве, а на носу — узкие солнцезащитные очки-хамелеоны. В руках Толик бережно сжимал айфон на штативе-стабилизаторе.

— Прив, Котлы! Я врываю-ю-сь в ваш локальный аутентичный вайб! — закричал Толик прямо в камеру телефона, крутясь на месте. — Сегодня в моём влоге: экстремальный детокс в глуши у бэби-борн… то есть у бабули! Ой, треш, а это ещё что за арт-объект?!

Толик замер, наведя камеру смартфона прямо на завалинку Азазелло. Очки-хамелеоны хипстера сползли на кончик носа. В кадре камеры: правый пронзительно-голубой правый глаз демона добродушно и по-человечески косил в сторону гостя, а левый, адский янтарный, предупреждающе замер.

— Офигеть… Какой гранж-косплей! — восторженно запищал блогер, подлетая ближе. — Мужчина, ваши рога — это чистый секс! Из какого они полимера? А копыта? Это 3D-печать? Скажите что-нибудь для моих подписчиков!

— Рога, чадушко, — это стопроцентная органика, аналогов которой в вашем столичмаге нет, — вежливо, но с леденящей душу хрипотцой произнёс демон, не выплевывая ромашку. — А если ты не уберёшь от моего лица этот цифровой кадило-стабилизатор, я оформлю твои штаны в краткосрочную аренду котла. Без права выкупа.

Из-за соседского забора, громыхая пустым ведром, привычно вылетела баба Нюра. Завидев внука, она мгновенно заняла боевую позицию:

— Толик! Ирод городской, явился-таки! — загремела старушка, потрясая кулаком. — Опять свою бандуру в зенки тычешь! Марш в дом, телёнок ты тощий, молоко парное стынет — испей с дорожки для здоровья! И не приставай к Азазелюшке, он у нас демон-искуситель на отдыхе, а не обезьянка для твоих интернетов про́клятых!

Толик, что-то буркнув про «нарушение личных границ», послушно потащил свой чемодан во двор, но камеру выключать и не думал. Интрига столичного блоггинга только начинала набирать обороты.

***

Документальная съёмка (#1)

К следующему утру Толик окончательно уверился, что попал в аномальную зону с потрясающими актёрами. Вооружившись айфоном, он вышел на охоту за «сельским контентом». Первым в кадр благостной хроники попал старый, ещё когда-то милицейский, УАЗ-«бобик» унылого грязно-зелёного цвета, мирно заросший лопухами у сельсовета.

Из машины, кряхтя и поправляя съехавшую фуражку, вылез участковый — капитан полиции Серёга Сергиенко.

— Снимаем контент для мета-вселенной! — закричал Толик, подбегая к полицейскому. — Капитан, прокомментируйте уровень преступности и интеграцию мистических элементов в правоохранительные органы!

Серёга медленно повернул к блогеру лицо с глубоким экзистенциально-философским оттенком, вздохнул и поправил кобуру:

— Слышь, зуммер… Ты мне тут следственные действия не срывай, — сиплым шёпотом отрезал участковый. — Преступность у нас закрыта за отсутствием состава. Вон, иди лучше к Любке в парикмахерскую, у неё фен который день без розеток и электричества пашет, это прямое попрание законов физики. А у меня рапорт не писан, чернила кончились.

В этот момент из-за угла сельпо «Ромашка» вальяжно вышел деревенский авторитет Колян. Не взирая на жару на нём красовалась неизменная кожанка, а вот пониже… Колян шёл в новых штанах, купленных после проигрыша старых — в шахматном баттле Азазелло. Джинсы сидели туго, отчего авторитет шёл забавным утиным шагом.

За его локоть преданно держалась Машка, дочка председателя, наконец-то они сошлись и девичья мечта сбылась. На её щеках горел счастливый пунцовый румянец, а в руке она гордо несла тарелку пирожков с ливером для своего ухажёра.

— Чё зыришь, очкастый? Камеру выруби, пока я твоё цифровое яблоко в овраг не трансформировал, — привычно буркнул Колян, но под нежным взглядом Машки тут же осёкся и пьяно осклабился в объектив.

— Это так мило! Абсолютный пёрфект-матч провинциального маскулизма и семейных скреп! — восторженно зашептал Толик в телефон.

***

Документальная съёмка (#2)

К полудню Толик добрался до местной речки Окочурки, рассчитывая снять кадры «водной хроники». Пейзаж и впрямь выглядел аутентично: у самой кромки камышей на замшелом бревне сидел дед Тихон в своём неизменном ватнике невзирая на зной. Единственный зоркий глаз деда, не прикрытый пиратской повязкой из носового платка, гипнотизировал поплавок.

Рядом, бдительно обняв берданку, сидел ночной сторож Петрович в камуфляжной куртке поверх тельняшки. А чуть в сторонке, в тени ивовых кустов, нагло расположился новоиспечённый внештатный зам по ночной охране — леший: Ипполит, облепленный сухим мхом и хвоей, блаженно причмокивал адским нектаром прямо из фиолетовой бутыли и довольно зарывался зелёными пальцами в прибрежный песок.

— Шок-контент! — зашептал Толик, подползая с айфоном сквозь прибрежные кусты. — Я заснял локального бездомного криптида, проходящего социализацию в рамках государственной благотворительности!

— Стой, кто идёт! Предъявите документы на контент! — зычно рявкнул Петрович, инстинктивно вскидывая ружье.

Леший Ипполит испуганно икнул, выронил шишку из бороды и мгновенно мимикрировал под облезлый пень, затихнув «не по чину».

— Да ладно тебе, Петрович, это ж Нюрин внучок, блогер-интеллигент, — лениво прошамкал дед Тихон, вытягивая из ледяной воды щуплого окунишку. — Слышь, малый, ты речку-то крупным планом сними. Она у нас девка с характером, мрачные секреты любит. Вчера вон рогатый на баяне рок тут врезал — так водяной нелегал сам под копыта улов выплюнул, чисто из уважения к высшему командному составу.

— Рогатый?! Высший командный состав?! Резонанс мистики и фольклора! — глаза Толика за хамелионистыми очками загорелись тем самым блогерским азартом. — Мне срочно нужен этот контент! Я сделаю из этого рогатого баяниста звезду RuTuba!

Толик развернулся, абсолютно не замечая, как сиреневые искры от фиолетовой бутыли лешего зловеще отразились в объективе его смартфона. Он уже на всех парах летел обратно в деревню.

***

Документальная съёмка (#3)

После речного берега Толик, воодушевлённый близостью грандиозного хайпа, устремился было к финальной точке своего «документального блицкрига» — к завалинке демона. Но сочные сельские кадры центральной площади у сельпо «Ромашка» его притормозили. Здесь кипела такая концентрация истинного деревенского матриархата, что стабилизатор айфона в руках блогера жалобно пискнул от перегрузки напряжения витавшего в атмосфере.

Прямо на крыльце, под вывеской парикмахерской «Лютики» стояла Любка. Её боевой начёс воинственно высился над леопардовым халатом, а в руке она гордо сжимала тот самый профессиональный фен, который благодаря демону выдавал потоки воздуха вообще без провода и розетки. Люба обдувала в режиме «без нагрева» — ушки спасённому рыжему котёнку, а тот блаженно жмурился.

Рядом, прислонившись к мешкам с комбикормом, столичная студентка Танечка в своих неизменных круглых очках увлечённо зачитывала Любке цитаты из модной книги по психоанализу. Внутри магазина, у открытого окна Светка-продавщица от безделья ритмично щёлкала костяшками старых счётов, переводя глаза то на Танечку, то на Любку и мысленно пакуя свежие слухи для кумы.

— Девчонки, это чистый мета-модерн! — закричал Толик, вклиниваясь в кадр и наводя камеру на чудо-фен. — Опишите ваш опыт феминистического единения на стыке аналогового абьюза и беспроводной мистики!

— Слышь, зуммер, — Любка резко развернула фен в сторону Толика, обдав его лицо шлейфом клубничного парфюма и лёгким ароматом сероводорода. — Камеру свою притуши, пока я тебе височки триммером бесплатно не подровняла вместе с ушами. Иди вон, духовного лидера народа снимай, он как раз от экзорцизма к коммерции перешёл.

Толик развернулся и обомлел. К площади, бесцеремонно давя придорожные лопухи, тихо подкатил лакированный импортный внедорожник. Дверь с достоинством отвалилась, и из салона показался поп Акакий. Вот только был он уже не в шёлковой рясе: на священнике красовался идеально скроенный, строгий итальянский костюм от Ermenegildo Zegna, а на руке ослепительно сверкали дорогие швейцарские часы. Поп Акакий деловито пересчитывал толстую пачку крупных купюр, абсолютно оторвавшись от вверенного народа.

— О, отче! Какой безупречный минимализм! Какой крой! — восторженно запищал Толик, подлетая к машине с айфоном. — С кем мутите коллаборацию века? Возьмите в долю, я сделаю вам рекламу!

— Иззыди, блогер, не нарушай протокол синода! — басом рявкнул Акакий, поправляя воротник пиджака. — Меньше пафоса, больше дела (явно пытаясь цитировать и перефразировать Азазелло) — и подписчики сами к тебе потянутся. Чистая система Небесной гласит...

Договорить поп не успел. Из-за угла сельпо, наперевес со своей тяжеленной холщовой сумкой, с диким криком вылетела вредная бабка Устинья:

— Ах ты, аспид в костюме! Иуда зажравшийся! Продался копытному?! — истошно взвизгнула старуха, со всего маху охаживая сумкой по лакированному крылу внедорожника. — Опять Rolex свой крутишь, а душу мою пенсионерскую чертям за аццкий коньяк сливаешь?!

Поп Акакий в панике запрыгнул обратно на водительское сиденье. Машина с диким рёвом умчалась в сторону горизонта, обдав ругающуюся Устинью и закашлявшегося Толика густым облаком пыли.

— Экшн! Истинный экшн! Кадры — пушка! — кашляя, но восторженно кричал Толик прямо в объектив яблочного гаджета, пока Устинья потрясала сумкой вслед автомобилю.

Глава 28. Кадры благостной хроники (Часть 2)

Документальная съёмка (#4)

Вечер следующего дня.

Солнце Малых Котлов вразвалочку закатывалось за горизонт, окрашивая центральную площадь у сельского клуба «Колос» в густые янтарные тона. Толик, спотыкаясь о придорожные лопухи, бежал на доносившийся около дверей клуба зубодробительный басовый рифф баяна. Картинка, открывшаяся столичной камере, стоила миллиона просмотров в первый же час.

Прямо перед крыльцом «Колоса» стоял унылый грязно-зелёный УАЗ-«бобик». Около него, лихо сдвинув фуражку на затылок и расстегнув верхние пуговицы форменной рубашки, самозабвенно нарезал брейкданс основательно поддатый капитан Серёга Сергиенко. Участковый, выдав сложнейший прогиб спиной, внезапно зашагал вбок широким утиным скольжением, экспрессивно размахивая руками в культовом стиле MC Hammer. Из-под его начищенных форменных туфель в такт движениям летели сухая трава и пыль.

Аккомпанировал этому торжеству закона лично Азазелло. Демон авантажно восседал на капоте милицейско-полицейской машины, вытянув босые копыта прямо над засаленным радиатором. Курортный лук маэстро оставался неизменным: грязная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. Перехватив баян поудобнее, он с чудовищной оттяжкой врезáл по кнопкам, выжимая из старых мехов качающую до скрипа костей баян-аранжировку легендарного трека девяностых — «U Can't Touch This».

Дико скалясь, обнажая острые клыки и сверкая гетерохромией, Азазелло пел своим бархатным, громоподобным басом, синхронно выдавая убойный перевод-повтор прямо в вечернее небо:

— You can't touch this — Ты не можешь прикоснуться к этому! — You can't touch this — Ты не можешь прикоснуться к этому!

Серёга в этот момент выдал эффектное сальто назад, припав на одно колено и уставившись в кадр. Демон, яростно растягивая меха и уворачиваясь левым янтарным глазом от объектива Толика, взревел следующую строчку:

— My, my, my, my music hits me so hard — Моя, моя, моя, моя музыка поражает меня так сильно! — Makes me say, "Oh my Lord" — Заставляет меня сказать: "О, мой Господь"! — Thank you for blessin' me — Спасибо тебе за то, что благословил меня!..

— Гениально! Это же чистый, кристальный аудио-визуальный пост-модерн! — восторженно шептал «Зуммер» Толик, плавно водя айфоном из стороны в сторону на штативе-стабилизаторе. — Участковый на алко-детоксе выдаёт олдскульный хип-хоп под инфернальный баян! Мои просмотры улетят в стратосферу!

Около забора соседнего дома стояла баба Нюра, которая подпёрла подбородок сухим кулаком и ласково, с долей привычного пофигизма наблюдала за танцующей властью и поющим чёртом.

Перформанс у клуба был зафиксирован на цифровой носитель! А Толик направился в сторону дома со своей камерой, чтобы залить на свой рутуб-канал новую «чертовщину» из благостной хроники Малых Котлов.

***

Документальная съёмка (#5)

На следующий день локация контента Толика переместилась внутрь кооперативного магазина «Ромашка», где вечерний воздух был буквально пропитан ароматами вяленой рыбы, лака для волос «Прелесть» и чистейшего деревенского куража. Толик едва успевал протирать объектив айфона, который запотевал от бешеной энергетики происходящего.

В самом центре торгового зала, лихо отплясывая русскую народную «барыню», зажигали парикмахерша Любка и продавщица Светлана. Начёс Любки воинственно колыхался, а полы леопардового халата развевались, словно крылья бабочки. Светка, временно забросив калькулятор и швырнув в сторону тетрадь учёта товара, весело ухала, притопывая новенькими туфлями по старым половицам так, что банки с килькой в томате на прилавке одобрительно звякали.

На мешке с комбикормом в углу, импозатно закинув ногу на ногу, восседал Азазелло. Курортно-деревенский дресс-код маэстро оставался нерушим: засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. Демон с чудовищным размахом растягивал меха баяна, заставляя инструмент выдавать такую лихую аранжировку русско-народных «Валенок», что у Толика в ушах звенело.

Пьяненько скалясь и сверкая гетерохромией — обманчиво честным голубым правым глазом и горящим янтарным левым, — Азазелло во всю мощь своего адского баса пел, выразительно косясь на танцующих дам:

— Валенки, валенки, Эх, не подшиты стареньки, Валенки да валенки, Эх, не подшиты стареньки!

Ритм ускорился, копыто демона начало выбивать искры прямо из деревянного пола, и он с особым, удовольствием перешёл на именную часть:

— Ой, ты, Коля, Коля, Николай, Сиди дома не гуляй! Не ходи на тот конец, Ох, не носи девкам колец!..

В этот самый момент в дверях сельпо материализовался сам объект фольклорного буллинга. Деревенский авторитет Колян стоял на пороге мрачнее грозовой тучи. Его эго, и без того пострадавшее от прошлых шахматных и прочих баталий, сейчас воплощалось ещё и в песенный кринж. Привалов дышал, как разъярённый бык, лицо его налилось пунцовой краской, и он яростно грозил Азазелло своим массивным кулаком.

Рядом, из-за плеча авторитета, выглядывала Машка, восхищённо пища от адских переливов баяна и одновременно успокаивая своего злого Кольку.

— Драма! Шекспировский конфликт этно-культуры и криминального авторитета! — восторженно шептал Толик, фиксируя на камеру то безумный танец женщин, то трясущийся кулак Коляна, то ухмыляющуюся клыкастую рожу демона. — Этот влог порвёт все тренды!

***

Документальная съёмка (#6)

На следующий день жара над Малыми Котлами сгустилась до консистенции липкого мёда, когда Толик, пробираясь сквозь двухметровые заросли крапивы у оврага, зафиксировал на камеру новый шедевр экстремальной документалистики. В районе пасеки на окраине деревни явно произошёл масштабный форс-мажор.

Из-за холма, поднимая тучи сухой пыли и истошно вопя, на всех парах бежал пьяный председатель Михалыч. Его кепка съехала на затылок, а штаны были густо измазаны свежим дёгтем и прополисом. Следом за ним, умудряясь высоко подпрыгивать на босых копытах, мчался довольный Азазелло. Демон пребывал в неизменном курортном дресс-коде: изрядно засаленной майке-алкоголичке и семейных трусах в весёленький ситцевый цветочек. В воздухе за ними плотным, зловещим грозовым облаком гудел легион разъярённых пчёл угрюмого Христофорыча, который явно не оценил адского вмешательства в свою закрытую экосистему.

Несмотря на тактическое отступление к ледяным водам Окочурки, Азазелло даже не думал бросать инструмент. Он умудрялся на бегу, яростно прыгая через коряги, растягивать меха баяна, выдавать тематическую, искрящую евро-транс аранжировку — демон во всё горло орал культовый хит группы t.A.T.u.:

— Нас не догонят! Нас не догонят! Мы убежим — всё будет просто!

Михалыч, споткнувшись о лопух, выдал кувырок вперед, истошно закричав: «Азик, колдани чего-нибудь, они мне сейчас всю административную заднюю базу искусают!» Но Азазелло лишь громоподобно расхохотался, влепив жёсткий аккорд по кнопкам и перекрывая гул пчелиной авиации Христофорыча:

— Ночь упадёт, небо уронит! И пустота на перекрёстках! И пустота — нас не догонят!..

С оглушительным всплеском, подняв фонтаны брызг и распугав плотву у омута, Михалыч и Азазелло рыбкой влетела прямо в ледяное русло Окочурки. Пчелиный рой грозно покружил над расходящейся кругами водой, пахнущей лёгким ароматом серы, и улетел обратно к оврагу. Из камышей тут же высунулся дед Тихон, одобрительно кивнув единственным зорким глазом: «Хорош заплыв, рогатый. Пчёлы музыку заценили».

— Это шедевр! Чистый экшн-хоррор на стыке поп-культуры нулевых и аграрного эко-терроризма! — восторженно шептал Толик, плавно переводя стабилизатор айфона с кругов на воде на мокрую, ухмыляющуюся рожу демона, вынырнувшего с баяном над кувшинками. — Мой видеоблог официально признают достоянием рунета!

***

Документальная съёмка (#7)

Ближе к вечеру Толик окончательно потерял всякие берега от цифрового триумфа. Он бесцеремонно ввалился во двор к демону, на ходу наводя штатив-стабилизатор прямо в переносицу Азазелло, который пытался высушить мокрые трусы и майку после заплыва в Окочурке. Из одежды на маэстро был заношенный спортивный костюм «Adidas».

— Друзья, это финальный босс нашего влога! — пафосно вещал Толик в экран смартфона. — Сейчас этот аутентичный рогатый дед в адидасе сыграет нам на баяне что-нибудь из авангардного гранжа! Мужчина, жмите на кнопки, подписчики требуют эксклюзивный саундтрек! Ну же, подыграйте мне!

Азазелло медленно выплюнул изо рта стебелёк ромашки. Великий демон-искуситель второго разряда, прошедший сквозь бюрократические жернова Преисподней, официально и глубоко утомился от непроходимой глупости этого столичного чадушки. Его правый голубой глаз потерял всякое благодушие, а левый янтарный вспыхнул тусклым, пульсирующим багровым пламенем. Вокруг завалинки мгновенно повеяло могильным холодом, отчего соседская крапива жалобно пожухла.

— Значит, контент для подписчиков, говоришь? Трендами своими надо мной повелевать вздумал, зумм-интеллигент? — вкрадчиво, с леденящей душу бархатной хрипотцой произнёс демон. — Что ж, чадушко... Сейчас я покажу твоей цифровой кадиле настоящий, каноничный ад. Без цензуры и VPN.

Демон с магической оттяжкой врезал по кнопкам баяна. Реальность Малых Котлов с треском лопнула.

Айфон в руках Толика зловеще зашипел, раскалился докрасна и превратился в прыгающую фиолетовую жабу, которая утробным баритоном Люцифера начала зачитывать Толику пункты договора о вечной аренде его грешной столичной души. Пространство двора вывернулось наизнанку: вместо забора бабы Нюры выросли циклопические стены из кипящей серы, а лопухи превратились в извивающихся аспидов.

По воздуху со свистом пролетел гигантский профессиональный фен Любки, на котором, безумно хохоча, восседал леший Еловый Ипполит, поливая всё вокруг приворотным зельем из сенны. Колян в кружевных панталонах скакал на тракторе «Беларус» по облакам, а поп Акакий в итальянском костюме кади́л горящим комбикормом прямо на легион рыжих котят размером с корову бабы Нюры.

Сам Азазелло кружился в бешеном танце на шиферной крыше, выбивая копытами снопы живых искр, а баян в его руках ревел зубодробительную рок-версию французского марша — La victoire est a nous! — «Победа за нами» на древнеарамейском языке, от которого у Толика начали плавиться очки.

— Мама-а-а-а! Пост-ирония зашла слишком далеко-о-о! — дурным ультразвуком заорал Толик, падая на колени прямо в мистический туман и судорожно пытаясь нажать кнопку «Выключить трансляцию» на фиолетовой жабе. Но...

Но этот адский кошмар не «выключался», и мало того, продолжался всю ночь.

***

Финита ля комедия

На следующий день, ровно в шесть утра, когда петухи уже готовы были заорать, но благоразумно помалкивали, Азазелло с резким хлопком закрыл меха баяна. Мистический кошмар с характерным звуком «чпок» мгновенно втянулся обратно под завалинку.

Толик очнулся и резко подорвался на траве, издав звук, похожий на глотание горячей шаурмы. Он судорожно пощупал лицо — очки на месте, штаны-парашюты сухие. В руке вместо жабы мирно лежал обычный айфон. Вот только на экране светилась лаконичная надпись: «Вся память заполнена серой. Ошибка 666. Доступ заблокирован Преисподней».

Через час у жёлтого электротакси собралась вся традиционная деревенская массовка. Толик, бледный как смерть, с залёгшими под глазами экзистенциальными тенями, судорожно запихивал чемодан в багажник. Столичный хипстер-блогер получил такой тотальный мистический тимбилдинг и чистку кармы, что в сторону завалинки боялся даже обернуться.

— Ну, внучек дорогой. Езжай домой, москвич недоделанный! Про́клятую аппаратуру свою городскую не забудь — в чемодан упакуй! — благодушно гремела из-за забора баба Нюра, протягивая внуку на прощание банку с парным молоком и тёплые пирожки с картошкой. — На дворе трава не кошена, а он в Москву свою бежит, дзен ловить! Дал бог внучка-помощничка.

Капитан Серёга Сергиенко, проверяя уровень масла в своём грязно-зелёном «бобике», сочувственно подмигнул блогеру:

— Дело закрыто, зуммер, за отсутствием цифрового компромата. Счастливого пути в свою мета-вселенную!

Колян, вальяжно приобнимая сияющую от счастья Машку, победно сплюнул барбариску в пыль:

— Хана контенту, пацаны. Без баяна в интернете делать нечего.

Жёлтая машина с рёвом тронулась, увозя потрясённого Толика обратно в цивилизацию. Деревня Малые Котлы была временно спасена от нашествия блоггеров, а её жители чувствовали себя единой, сплочённой демонической бандой с Азазелло во главе. Возможно тут рождался новый, локальный — десятый круг Ада, местного назначения и характера, с испытуемой целью для всех попадающих сюда. Но это не точно...

Азазелло остался сидеть один на своей завалинке, вальяжно вытянув босые копыта навстречу утреннему солнцу. На плече у него, громко мурлыкая, мирно спал рыжий котёнок. Демон лениво грыз стебелёк ромашки, ласково поглаживал меха баяна и обманчиво честно улыбался куда-то в пространство правым голубым взглядом «своего парня».

— Не стоит благодарностей, Нюра... Это обычная благотворительность, помощь от соседа соседу, — цинично хмыкнул Азазелло, принимая из рук старушки крынку холодного молока за спасение внука от «цифрового беса». — Неси пирожки. Мой отпуск в Малых Котлах продолжается! И мне он, ангел меня дери, определённо нравится всё больше и больше.

Глава 29. Дискотека 90-х: Битва за рогатого

Июльский вечер над Малыми Котлами сгущался медленно, как парное молоко в погребе. Зной спал, уступив место удушливой, томной прохладе, пахнущей пылью, сухим полыном и лёгким, едва уловимым флёром серы.

Азазелло по своему обыкновению благостно деградировал на покосившейся завалинке. Демон пребывал в своем бессменном парадно-выходном дресс-коде: изрядно засаленной майке-алкоголичке и ситцевых семейных трусах в весёленький сиреневый цветочек. Босые, начищенные до зеркального блеска копыта лениво ловили последние лучи заходящего солнца, а всклоченная шевелюра смотрелась так, будто маэстро только что вылез из эпицентра нечистой силы — впрочем, так оно и было.

В руках Азазелло покоился его любимый инструмент — потёртый баян, выкупленный когда-то за душу председателя Михалыча. Демон с чувством, раскачиваясь в такт, растягивал меха, извлекая из инструмента тяжелые, но удивительно душещипательные басовые аккорды. За густыми кустами малины подпевали оглохшие от такого инфернального вибрато сверчки.

Азазелло зажмурил правый, пронзительно-голубой глаз, выключив режим «своего парня», и бархатным, с леденящей душу хрипотцой баритоном тянул в наступающих сумерках «Батарейки» Жуков:

— ...И вроде всё как всегда: всё те же чашки, ложки, Всё та же в кране вода, всё тот же стул без ножки, И всё о том же с утра щебечет канарейка, Лишь у любви у нашей села батарейка...

На пассаже про «батарейку» демон с такой оттяжкой врезал по кнопкам, что меха баяна жалобно взвизгнули, а со старой яблони осыпалась завязь:

— О-оу-и-я-и-ё! Батарейка! О-оу-и-я-и-ё! Батарейка!..

— Эх, маэстро! Прямо в чакры резонирует! В самое, понимаешь, ментальное нутро! — раздался от калитки тоскливый, надрывный голос.

К завалинке, тяжело отдуваясь и спотыкаясь об огородный инвентарь, приближался комбайнёр Генка. В Малых Котлах Генка обладал устойчивой репутацией главного бабника-неудачника и по совместительству непризнанного аграрного поэта-песенника. Все его попытки пробиться к сердцам местных женщин заканчивались тотальным метафизическим конфузом: то он зачитает Любке стих про её начёс, и та от испуга оглушит его феном; то решит исполнить Танечке серенаду под окном и вывалится из штакетника прямо в крапиву. Сексуальная энергетика Генки разбивалась о провинциальную реальность с треском провалившегося забора.

Нынче Генка промышлял тем, что писал на местном радиоузле «Котлы-FM» рекламные оды Азазелло. Комбайнёр искренне верил, что если как следует восхвалить демона в эфире, тот сжалится и одарит его неземной музой и тестостероновой неотразимостью.

Генка выглядел живописно: парадная рубашка в крупную клетку застёгнута не на те пуговицы, из кармана джинсов торчит мятая тетрадка со стихами, а от самого поэта за версту разило соляркой, дешёвым одеколоном «Саша» и глубоким любовным упадком.

Азазелло прекратил терзать меха, приоткрыл левый янтарный глаз, и тот предупреждающе замер, налившись тусклым багровым пламенем.

— Геннадий, изыди во имя твоего же словесного блага, — лениво пробасил демон, выплёвывая травинку. — Ты опять припёрся терзать мой слух своими ямбами? Я, конечно, демон, привыкший к мучениям грешников, но твоя поэзия — это явный перебор даже для Девятого круга.

— Азик, ну не сердись! — Генка заискивающе присел на самый краешек завалинки, старательно огибая волосатое копыто соседа. — Я же от чистого сердца! Я же про тебя на радиоузле вчера такой спич выдал — председатель чуть микрофон от зависти не проглотил!

Генка судорожно вытащил из кармана тетрадку, поправил съехавший воротник и торжественно, с пафосом районного трибуна, зачитал:

— О, Азазель! Повелитель баяна и ситцевых трусов! Твоя харизма рвёт цепи провинциальных оков! Даруй мне, о демон, мужской либидозный задор, Чтоб девки от взгляда моего падали прям под забор!

Азазелло молча уставился на Генку. На его клыкастой физиономии отразилась сложнейшая гамма чувств — от циничного изумления до легкого недоумения перед глубиной человеческой глупости.

— Генка, твоя метафора про «забор» — это прямой саботаж русской словесности, — саркастично цыкнул Азазелло, перехватывая баян. — А твой «либидозный задор» пахнет не адским искушением, а неотрегулированным карбюратором твоей «Нивы». Какая муза? Какая неотразимость? Ты же у нас живое воплощение аграрного романтического дефолта!

— Да знаю я! — в отчаянии взмахнул руками Генка, едва не выронив тетрадь. — Беда, Азик! Тотальный амурный крах! В клубе «Колос» сегодня дискотека 90-х. Все девки там будут! И Любка, и Танечка столичная... А у меня опять конфуз на конфузе! Вчера хотел Танечке про Камю зачитать, так запутался в штанине и носом в придорожную канаву ушёл! Они же на меня даже не смотрят! Вся деревня только про твои искрящие копыта и говорит! Выручай, а? Дай хоть капельку харизмы! Давай вместе на дискотеке выступим? Ты на баяне врежешь, я на гитаре сбацаю — ты же у нас главный продюсер этого болота!

Азазелло меланхолично вздохнул. С одной стороны, помогать деревенскому бабнику-неудачнику категорически противоречило его квалификации демона-искусителя второго разряда. С другой — перспектива устроить в сельском клубе очередное культурное безумие и понаблюдать за любовными корчами местных жителей грела его инфернальную душу. В конце концов, отпуск для того и нужен, чтобы предаваться абсолютной, высокохудожественной деградации.

Правый голубой глаз демона снова засиял мягкой, ироничной человеческой теплотой «своего парня».

— Дуэт, значит? Поэт-комбайнёр и высший демон в трусах? — цинично ухмыльнулся Азазелло, обнажив острые клыки. — Что ж, Геннадий... Ты научил меня терпеть твои рифмы, а я научу тебя, как зажечь этот аграрный танцпол. Но с одним условием: если твоя муза снова сбежит в крапиву, я лично перепишу твой радио-скрипт на древнеарамейский, и ты будешь вещать в эфире исключительно про налог на навоз. По рукам?

— По рукам, Азазелюшка! По рукам, благодетель! — радостно запричитал Генка, чуть не кинувшись обнимать демона, но вовремя осекся под зловещим янтарным взглядом левого глаза.

— Ну, тогда шагай за гитарой, соловей с пилорамы, — подытожил Азазелло, с хлопком закрывая меха баяна. — Пойдём нести в «Колос» свет истинного, бескомпромиссного поп-арт-диско-рока девяностых. И поверь, сегодняшняя дискотека запомнится Малым Котлам до самого Страшного суда!

***

Сельский клуб «Колос». Танцпол

Сельский клуб «Колос» в этот вечер содрогался так, словно под его облупленным фундаментом проснулся локальный тектонический сдвиг. Зал был набит деревенским электоратом под завязку: под потолком крутился самодельный диско-шар из старого глобуса и битых зеркал, стробоскоп слепил глаза, а из хрипящих колонок веяло духом лихих девяностых, перегретым усилителем и удушливым миксом из дешёвого одеколона «Ожен», пивного перегара и духов «Клубника».

На сцене разворачивался настоящий аграрно-инфернальный перформанс.

В центре под софитами стоял комбайнёр Генка. Вцепившись мёртвой хваткой в пошарканную акустическую гитару «Урал» с подключённым через самодельный примочку перегрузом, он вдохновенно орал в микрофон, силясь выдать максимум мужественности. А рядом с ним брутальным демоническим силуетом стоял Азазелло.

Демон решил уважить клубный этикет и накинул поверх засаленной майки-алкоголички прожжённую в трёх местах мастерку от спортивки «Adidas», оставшись, впрочем, в неизменных семейных трусах в весёленький сиреневый цветочек. Его босые копыта чеканили по ветхому паркету безумный чечёточный ритм. С каждым ударом копыта о деревянный пол во все стороны со снопами вылетали густые, яркие, шипящие искры, устраивая на сцене натуральное, каноничное адское файер-шоу. Паркет дымился, по залу полз уютный аромат палёного дуба и легкой серы, а деревенская молодёжь визжала от восторга, принимая пиротехнику за столичный импортный спецэффект.

Азазелло растягивал меха баяна с такой яростью, что инструмент выдавал зубодробительную гибридную аранжировку — смесь каноничного поп-шлягера и тяжелого индастриал-рока.

Генка, чувствуя за спиной мощь высшего командного состава Преисподней, ударил по струнам и запел «Ксюшу» Апиной, выпятив грудь:

— Жил на свете гитарист Витюша — Парень клёвый — сорвиголова, Но однажды он влюбился в Ксюшу И сказал он девчонке тогда...

Азазелло подхватил на баяне, врезав по кнопкам с виртуозной легкостью, а правый пронзительно-голубой глаз демона весело подмигнул ревущей толпе, включив режим «своего парня»:

— Ксюша, Ксюша, Ксюша, Юбочка из плюша, русая коса! Ксюш, Ксюш, Ксюша, Никого не слушай И ни с кем сегодня не гуляй!..

Народ на танцполе окончательно сорвался с катушек. Васька-тракторист отжигал на одной ноге, даже дед Тихон подрыгивал телом, поправлял свою пиратскую повязку. Председательская же дочка Машка задорно кружилась в самом центре круга, взметая полы своего яркого модного сарафана. Она искренне наслаждалась моментом, смеялась и подпевала дуэту, всем своим видом показывая, какой праздничный культурный экстаз царит в «Колосе».

И только у опорной колонны под сломанными часами царил мрачный климатический антициклон.

Там, скрестив руки на груди, стоял Колян. Деревенский авторитет в неизменной кожанке желчно наблюдал за происходящим триумфом рогатого баяниста. Его лицо было багровым от закипающей ярости. Мало того что этот «Азазеллоид» выселил его из статуса главного парня на деревне, так теперь ещё и с потрохами заграбастал всё внимание публики! Лоботрясы Валёк, Ванёк и Витёк вместо того чтобы поддержать авторитет босса, с открытыми ртами — довольные и пьяные прыгали у сцены, уворачиваясь от искр.

— Опять этот чёрт рогатый шоу устраивает... — сквозь зубы цедил Колян, сплёвывая шелуху от семечек прямо под ноги. — Прикопытил в трусах, копытами полы жжёт, а они все перед ним как шелковые... Тьфу! Внимания ему, видите ли, мало! Гастролёр хренов!

Он не учёл одного: к нему как раз подплыла подтанцовывающая Машка. Услышав злой бубнёж своего возлюбленного и уловив его напряжённый, не отрывающийся от сцены взгляд, Машка замерла. Её романтические чувства к Коляну, закалённые огородными страстями, мгновенно трансформировались в ядрёную деревенскую ревность.

— Ах вот ты как, Коля?! — взвизгнула Машка, перекрывая басы Азазелева баяна и упирая руки в бока. — Я, значит, тут для него пляшу, сарафан новый надела! А ты стоишь тут, сопли жуёшь и глаза свои бесстыжие с рогатого не спускаешь?!

— Чё?! Маш, ты совсем сдурела? — опешил Колян, сделав шаг назад. — При чём тут...

— А при том! — наступала Машка, мгновенно распаляясь на весь клуб. — Ты на него смотришь чаще, чем на меня! «Азазеллоид то, Азазеллоид сё!» У тебя что, кроме этого черта, вообще других мыслей в голове не осталось?! Или тебе Любка со своей очкастой студенткой покоя не дают, вон как около сцены крутятся?! Ты на кого зыркаешь, авторитет недоделанный?! На девок или на его искры?!

— Да я вообще про полы дырявые говорю! — попытался качнуть права Колян, но под яростным напором бронебойного характера председательской дочки его авторитет снова дал глубокую трещину. — Маха, хорош орать, на нас люди смотрят!

— Пусть смотрят! — загремела Машка. — Пусть все видят, какой ты эмоциональный истукан! Я из-за тебя на огороде перед всей деревней «Rammstein» изображала, а ты на дискотеке тупо стоишь и к чёрту меня даже не ревнуешь! Пошёл ты со своими семечками!

Азазелло со сцены с циничным удовольствием зафиксировал этот локальный конфликт. Его левый янтарный глаз на секунду вспыхнул багровым огоньком, подливая в басовую партию баяна ещё больше ядовитого, задорного драйва. Демон нанёс искрящий удар копытом по полу, отправив в сторону ругающейся парочки сноп безобидных, но зрелищных золотых искр, и громоподобно расхохотался, давая Генке знак на следующий куплет.

Атмосфера на танцполе «Колоса» накручивала обороты под бессмертные ритмы 90-х.

Градус драйва в клубе «Колос» начал зашкаливать за все мыслимые нормы технической безопасности. Нагретые усилители гудели, стробоскоп бился в судорогах, а снопы искр, вылетающие из-под копыт Азазелло, уже угрожали уничтожить остатки муниципального имущества. Но настоящий пожар вспыхнул вовсе не на полу, а в девичьих сердцах.

Едва Генка доиграл последний аккорд «Ксюши», как Азазелло, скалясь во все тридцать два демонических зуба, резко сменил ритм. Меха баяна растянулись с оглушительным, хищным свистом, заставив колонки зайтись отворотным басовым гулом. Демон выдал такую качающую, зубодробительную рок-диско-аранжировку легендарного трека группы «Комбинация», что даже в доску пьяный диджей за пультом молитвенно сложил руки.

— А теперь — эксклюзивный трек для настоящих ценительниц финансово-учётного сектора! — пробасил Азазелло, вскидывая баян: «Бухгалтер». — Его правый голубой глаз задорно подмигнул залу, а левый янтарный полыхнул багровым азартом.

Генка яростно ударил по струнам гитары «Урал», и они с демоном дуэтом врезали прямо в микрофон:

— Возьму с собой я на прогулку кавалера, Он песенки мои все знает наизусть! Не иностранец и не сын миллионера, Бухгалтер он простой... Да ну и пусть!..

Это был сигнал. Первой на авансцену, проломив плотный строй танцующих, вылетела Любка. Парикмахерша пребывала в состоянии тотального эротического аффекта. Её боевой начёс, щедро сдобренный лаком «Прелесть», гордо высился над головой, а новенький леопардовый халат был распахнут с такой роковой решимостью, будто она вышла на подиум в Милане.

Завиляв бёдрами и томно стреляя накрашенными глазками, Любка начала выписывать вокруг баяниста-демона хищные круги, вокально перекрывая колонки:

— Бухгалтер, милый мой бухгалтер! Вот он какой, такой простой! Бухгалтер, милый мой бухгалтер, А счастье будет, если есть в душе покой!..

Но столичная интеллигенция сдаваться без боя не собиралась. Из противоположного угла зала, сбросив на руки обомлевшему Ваське-трактористу своё безразмерное худи, вихрем выскочила Танечка. Студентка осталась в облегающей майке, задорно поправила на носу круглые очки и включила всю мощь столичного авангардного соблазнения.

Она технично вклинилась в дефиле, подрезая парикмахершу плечом и выдавая перед демонскими копытами сложнейшие па из современного контемпорари:

— Бухгалтер, милый мой бухгалтер! Вот он какой, такой простой! Бухгалтер, милый, милый мой бухгалтер, Зато родной, зато, зато весь мой!..

Азазелло стоял в эпицентре этого провинциально-эстетического вихря, как инфернальный монумент. В своей засаленной майке, спортивке «Adidas» и трусах в цветочек он смотрелся королём этого бала. Демон врезал по кнопкам баяна, поддавая жару, а его копыта выбивали целые каскады золотых искр, подсвечивая девичьи маневры.

— Оцени подтекст, Азик! — на ходу кричала Танечка, пытаясь переплясать соперницу и заглядывая демону в глаза. — Это же чистый архетип! Ты — наш экзистенциальный баланс! Наш главный бухгалтер душ!

— Какой ещё баланс, пигалица очкастая?! — взвилась Любка, нарезая круг по часовой стрелке. — Отвали от моего Азазельчика! Он мой кавалер, у нас с ним духовный и парикмахерский резонанс! Я ему первой предлагала... рога муссом уложить!

— Ваш «резонанс» — это тривиальный бытовой абьюз и вульгарный леопард! — отрезала Танечка, делая резкий выпад бедром и наступая Любке на тапочек.

— Ах ты, коза городская!

Развязка наступила на третьем припеве. Разъярённые соперницы столкнулись лоб в лоб прямо перед сценой. Поэтичное дефиле за секунду трансформировалось в эпичную, бескомпромиссную девичью потасовку!

Полетели в разные стороны клочья начёса, затрещал леопардовый халат, Танечкины очки чудом повисли на одном ухе, а в воздухе поднялся такой столб пыли, блёсток и визга, что сломался даже стробоскоп. Девки тупо мутузили друг друга, катаясь по клубному паркету и пытались вырвать право называться единственной музой рогатого баяниста.

Танцпол замер в священном шоке. Васька-тракторист от восторга свистнул в два пальца, Колян только молитвенно опустил лицо в ладони, а Генка на сцене от неожиданности выронил медиатор.

И только Азазелло даже не подумал прекратить игру. Напротив, демон с садистским удовольствием подхватил этот метафизический мордобой, перейдя на зубодробительный, яростный рок-финал «Бухгалтера». Он откинулся на бревенчатую стену, выдавая сокрушительное соло на баяне, и его громоподобный, утробный хохот сотряс крышу клуба «Колос».

— Фу-у-ух! — протяжно, с наглой ухмылкой выдохнул Азазелло, глядя сверху вниз на барахтающийся на полу клубок из леопардового халата, вырванных волос и круглых очков.

Демон прищурил свой янтарный глаз, втянул ноздрями душный воздух клуба и с леденящим цинизмом громко изрёк на весь зал:

— М-да-а-а... Концентрированная человеческая ревность, гражданочки, пахнет намного хуже, чем сероводород из кишечника Серёги после приворотного зелья! Чистый яд для демонического обоняния!

Он сделал паузу, ласково погладил меховую складку вернувшегося к жизни баяна, и его правый голубой глаз вспыхнул искренним, чертовски честным удовольствием «своего парня»:

— Но, ангел меня дери... До чего же это льстит моему адскому эго!

Азазелло врезал финальный, оглушительный аккорд, от которого в клубе окончательно погас свет, оставив зал в тишине, нарушаемой лишь девичьим сапом, треском искр и победным хохотом демона.

Дискотека 90-х в Малых Котлах официально вошла в историю Преисподней как самый лучший, душевный и бескомпромиссный праздник культуры. Отпуск Азазелло продолжался!

Глава 30. Фестиваль урожая: Давай играй

Конец июля в Малых Котлах догорал ядрёным, янтарным маревом. Последние деньки второго летнего месяца выжимали из природы максимум: воздух над деревней стоял плотный, как деревенская сметана, и пах свежей соломой, спелыми ранетами, печёной картошкой и тонким, едва уловимым флёром мистической серы.

Центральная площадь Малых Котлов превратилась в бурлящий, пестрый муравейник — здесь гремел ежегодный аграрно-торговый «Фестиваль урожая». Наряженные в вышитые фартуки сельчане со всех окрестных хуторов и оврагов раскинули импровизированные прилавки из деревянных поддонов. Торговля шла бойкая: продавали всё — от трехкилограммовых реп и гигантских кабачков, напоминавших заснувших поросят, до заветных баночек с неоново-фиолетовым мёдом Артёма Христофорыча, при виде которых у городских дачников восторженно расширялись зрачки.

Приезжие из района — городские хипстеры, упитанные чиновники и домохозяйки — закупались деревенской эко-продукцией со скоростью наступающего апокалипсиса.

Азазелло по своему неизменному отпускному обыкновению благостно деградировал прямо посреди этого вакханального изобилия. Демон устроился на пустом деревянном ящике из-под комбикорма возле павильона сельпо «Ромашка». Курортный лук маэстро оставался нерушимым каноном: изрядно засаленная майка-алкоголичка, ситцевые семейные трусы в весёленький сиреневый цветочек и босые, начищенные до сурового блеска копыта. В зубах качался неизменный стебель ромашки, а под рукой покоился верный баян.

Демон с ироничным удовольствием наблюдал за тем, как Светка продаёт городскому мажору банку маринованных маслят под видом «аутентичных лесных артефактов ручного сбора».

— Гражданин, берём, не стесняемся! — тараторила Светка. — Консервация проверенная, лично участковым Сергиенко на досмотр принятая!

— Нюра, твой ливерный пирожок сегодня особенно удался, — пробасил Азазелло, отправляя в рот угощение, вынесенное заботливой соседкой. — В нём чувствуется легкая гастрономическая горчинка и отголоски высокого кулинарного искусства.

— Ешь, ешь, рогатый, — добродушно прошамкала баба Нюра, опираясь на заборчик. — Хоть на людей посмотришь, а то всё на завалинке с баяном киснешь, как муха в сыворотке.

Идиллию праздничного пофигизма вероломно нарушил суровый шаг. К ящику демона, отдуваясь и размахивая папкой с зажимами, подплыла Марина Петрова — жена председателя Михалыча. Марина была назначена Главным Режиссёром и бессменным Демократическим Куратором приуроченного к фестивалю сельского конкурса «Котловские таланты». На ней красовался парадный люрексовый жакет, а во взгляде читалась решимость военного политрука перед решающим наступлением.

— Азазель! — с ходу взяла быка за рога Марина, тыча пачкой сценариев демону прямо в переносицу. — Ты у нас в деревне — главная культурно-массовая единица и неформальный лидер электората! Мне нужен хедлайнер для «Котловских талантов»! Народ требует шоу, районное телевидение уже приехало! Ты обязан выступать!

Азазелло лениво приоткрыл правый пронзительно-голубой глаз, включив режим «своего парня», и меланхолично выплюнул ромашку.

— Марина, побойся моих прямых начальников из Преисподней, — вежливо, но с леденящей душу хрипотцой произнёс он. — Какое шоу? Какие «таланты»? Я — высший командный состав Преисподней, демон-искуситель второго разряда, а не участник детского утренника с бегом в мешках. Мой баян выкуплен за душу твоёго муженька для личной, глубокой культурной деградации, а не для развлечения кучки пьяных дачников. Шагай мимо, женщина.

Но Марина была женой председателя со стажем, и пробить её номенклатурный таран бытовым отказняком было невозможно.

— Ах так?! — Марина хищно прищурилась и снизила голос до конспиративного шёпота. — Значит, отказываешься? А кто вчера с моим Михалычем и Серёгой за ангарами последнюю банку заграничной тушёнки на закусь приговорил? А кто в прошлом месяце попу Акакию — Rolex сумкой Устиньи — повредил методом психологического подстрекательства?! Если не выйдешь на сцену, я лично попрошу врачиху Зинаиду Алексеевну поставить тебе комплексный курс вакуум-терапии из десяти медицинских банок прямо на твои адские печати! И без самогоночнй анестезии!

Азазелло невольно вздрогнул. Вспыхнувшее в памяти воспоминание о тяжелой руке фельдшерицы и раскалённых стеклянных банках отозвалось фантомной болью на спинных рунах.

— Женщина, твоя шантажистская эмпатия — это прямая угроза Женевской конвенции, — цинично поморщился Азазелло. — Ладно. Но учти: формат выступления я выбираю сам. И если твоё районное телевидение после этого сойдёт с ума — пеняй на свой люрексовый жакет.

Конкурс «Котловские таланты» развернулся на главной сцене перед клубом «Колос». На сцену один за другим выходили местные участники, и в процессе их выступлений под действием витавшего в воздухе демонического резонанса начали раскрываться самые дикие, непредсказуемые и курьёзные тайны жителей деревни.

Первым на подмостки выскочил деревенский авторитет Колян. Он планировал показать суровый мужицкий класс и завязать узлом железный прут, но стоило ему взяться за металл, как руки сработали на старой мышечной памяти. Колян, залившись пунцовым румянцем, вдруг достал из кармана кожанки спицы с пряжей и за две минуты, на глазах у обомлевших зрителей, филигранно вывязал ажурную салфетку с рюшами!

— Это... это для Машки! — дико вращая глазами, рявкнул смущённый авторитет в микрофон и под хохот своих прихвостней-лоботрясов сбежал со сцены, всучив салфетку своей девушке.

Следом выплыла вредная бапка Устинья. Вместо ожидавшихся скучных частушек старуха вдруг выдала такой оглушительный, пронзительный оперный свист в стиле готик-метал, от которого у проезжавшего мимо на внедорожнике попа Акакия заложило уши и чуть не лопнули перепонки, а у городских гостей отвисли челюсти.

Даже ночной сторож Петрович отличился: бывший военный под барабанный аккомпанемент лешего — Елового Ипполита — исполнил виртуозный пластический танец с красно-белой оградительной сигнальной лентой, который он, как выяснилось, тайно репетировал по ночам на охраняемом складе.

Народ на площади бился в истерическом экстазе. Закулисный хаос зашкаливал, и тут Марина Петрова, утирая пот со лба, торжественно объявила:

— А теперь — гвоздь нашей программы! Спецгость из низших... э-э... из жарких сфер! Азазелло с композицией «Давай играй»!

Площадь затихла.

Азазелло уверенным, вальяжным шагом поднялся на деревянные доски сцены с баяном на перевес. Он даже поменял свой отпускной лук на парадно-торжественный: застиранный спортивный костюм «Adidas». Демон медленно оглядел замершую толпу. Его правый голубой глаз погас, а левый янтарный — вспыхнул яростным, пульсирующим багровым пламенем. Воздух над площадью мгновенно стал плотным, обжигающим и концентрированно запах серой.

— Ну что, Котлы и понаехавшие, — с леденящей душу бархатной хрипотцой пробасил Азазелло. — Поиграем?

Он с чудовищной, колдовской оттяжкой врезал по кнопкам баяна.

БРРР-ДЗЫНЬ-ТРАНС!

Из старых мехов вырвалась не просто музыка — это была яростная, кайфовая, гипнотическая рок-транс аранжировка легендарного трека группы Detta — «Давай играй!».

Копыта демона застучали по сцене, выбивая каскады шипящих золотых и фиолетовых искр. Дерево под его ногами задымилось. Музыкальная волна такой мощи накрыла площадь, что у городских гостей мгновенно отключились смартфоны, а у местных жителей закружились головы от сладкого, задорного транса.

Азазелло, дико скалясь, обнажив острые клыки и растягивая меха, взревел в микрофон своим мощным, громоподобным баритоном:

— Что есть боль для тебя? Ты любишь игры, люблю их и я! Будешь ты госпожа, буду я слуга: Хочешь бьёшь меня, хочешь – бью я!..

При этих словах Любка и Танечка в первом ряду синхронно ахнули и схватились за сердца, а капитан Серёга инстинктивно вытянулся по стойке «смирно», салютуя демону фуражкой.

Азазелло прибавил темпа, его копыта высекали снопы огня, превращая подмостки в настоящее файер-шоу. Демон запел культовый припев, вкладывая в него всю свою адскую харизму и вековую иронию над человеческими страстями:

— Давай играй! Играй со мной! Давай играй! С моей душой! Давай играй! Играй со мной! Давай играй! Я раб твой!..

Магический резонанс рок-транса подействовал на Фестиваль урожая как тотальный гипнотический экстаз!

Городские покупатели, забыв про кабачки и деньги, бросились в безумный пляс прямо между лотками с огурцами. Председатель Михалыч зажигал в обнимку с Еловым Ипполитом, Колян кружил Машку, а Васька-тракторист отбивал чечётку на капоте «бобика» капитана Сергиенко. Вся центральная площадь Малых Котлов превратилась в единый, ревущий, счастливый котел, сотрясаемый колдунскими баянными риффами демона.

Азазелло врезал сокрушительное, финальное соло, выжав из баяна звук, похожий на рёв реактивного истребителя, и со снопом ярких искр резко схлопнул меха!

Площадь взорвалась такими оглушительными овациями, что со старой липы у сельсовета осыпалась вся остаточная листва. Городские дачники вопили: «Это гениально! Это лучший иммерсивный авангард десятилетия!», а Марина Петрова с дрожащими губами молча вручила Азазелло Главный Приз конкурса — огромную, выкрашенную золотой краской тыкву и ящик отборной тушёнки.

Ближе к вечеру фестивальный шум начал утихать. Городские гости, нагруженные овощами-фруктами и впечатлениями, разъехались по домам.

Азазелло благостно возвращался на свою любимую завалинку. В одной руке он легко нёс золотую тыкву, в другой — ящик тушёнки, а за спиной привычно висел баян.

На соседском крыльце его уже ждала баба Нюра. Старушка посмотрела на победоносного демона, вздохнула по-матерински, пролезла в дыру забора и поставила перед ним свежую крынку холодного молока и тарелку с пирожками.

— Ну что, артист преисподней, — с ласковой укоризной прошамкала она. — Зажёг-таки деревню? Опять весь народ с ума свёл своими трансами да копытами.

— Нюра, это называется не с ума свёл, а провёл плановую культурную интеграцию и поддержку сельского хозяйства, — язвительно ухмыльнулся Азазелло, с наслаждением усаживаясь на крыльцо и вытягивая уставшие ноги. — Зато тушёнкой на месяц вперёд разжился. И вообще, отпуск у меня заканчивается через месяц, надо же оставить людям «светлые» воспоминания о моем присутствии.

Он подмигнул соседке своим правым, обманчиво честным голубым глазом «своего парня», отпил молока прямо из крынки и зажал в зубах свежую ромашку.

Июльский вечер в Малых Котлах угасал, накрывая деревню миром, покоем и непередаваемой, душевной адской теплотой.

Глава 31. Странная биология и хтонь 8-битная

Жара в Малых Котлах окончательно сдала свои позиции, уступив место унылой, липкой прохладе. Ближе к вечеру со стороны Окочурки пополз аномально густой, ватный туман подозрительного лилового оттенка. Местная детвора, вместо того чтобы воровать колхозный горох, забилась по домам и судорожно пилила вертикальные видео для соцсетей. На экранах смартфонов творился чистый сюрреализм: папоротники в лесополосе светились неоновым зеленым светом, еловые шишки летали строго вверх тормашками, а на прибрежном песке отпечатывались неестественно длинные пятипалые следы, уходящие прямо в ледяную воду.

Великий демон-искуситель второго разряда Азазелло в этот момент благостно деградировал на своей покосившейся завалинке. На маэстро красовался бессменный парадный лук от деревенских кутюр — изрядно засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. В зубах привычно болтался стебелёк ромашки, а начищенные до зеркального блеска копыта лениво покачивались в такт назойливым мухам. На правом плече демона, засунув нос в складку майки, безмятежно спал спасённый рыжий котёнок. Сам Азазелло элегически тискал кнопки баяна, извлекая из него вялые, тягучие басы.

— Слышь, Азазелька, не тянешь! — привычно каркнула из-за соседского забора баба Нюра, громыхая пустым ведром. — Как кота в дымоходе зажал! Смени регистр, окаянный, от твоих замогильных вздохов у меня огурцы на меже вянут!

— Нюра, изыди во имя Люцифера, — апатично отозвался демон, даже не открывая глаз. — Я в отпуске. Имею законное право на культурную деградацию и тотальный пофигизм.

Идиллия рухнула, когда тишину улицы взорвал топот тяжелых обутых ног. К забору, тяжело дыша и спотыкаясь о придорожные лопухи, прибежал Кирилл Листьев — молодой школьный учитель биологии. Кирилл выглядел так, будто только что лично повстречал легион строительных херувимов. Его берцы были по колено заляпаны болотной жижей, кепка-бейсболка съехала на затылок, а в руках он судорожно сжимал полевой блокнот. За спиной учителя испуганно переминались с ноги на ногу двое деревенских пацанов.

Биолог решительно шагнул к крыльцу, поправляя сползающий рюкзак, и заговорил на дикой смеси научного лексикона и столичного молодежного сленга:

— Гражданин Азазель, бросайте свой инструмент, у нас тут полный экологический кринж! — выпалил Кирилл, тыча пальцем в сторону леса. — Дети зафиксировали жесткую девиацию локальной флоры и фауны! По ходу, местный биоценоз поймал тотальный тильт и покатился по наклонной. Мне как представителю интеллигенции необходим независимый экспертный аудит, а вы у нас единственный специалист по... хтоническому вайбу! Помогите провести расследование!

Азазелло медленно открыл правый голубой глаз — чистый, ясный, обманчиво честный. Он смерил запыхавшегося учителя уничтожающим взглядом.

— Молодой человек, — вежливо, но с леденящей душу хрипотцой пробасил демон. — Я — высший командный состав Преисподней, а не Грета Тунберг из ПТУ. Мой баян настроен на раскачку грешных душ на эмоциональных качелях, а не на замеры радиации в ваших лопухах. Какая девиация? Какая экосистема? Если ваш Васька-тракторист снова слил цистерну солярки в малинник — это бытовой саботаж, не требующий вмешательства высших сил. Шагайте мимо, биолог, не мешайте маэстро ничегонеделать.

Кирилл не сдался. Зная, что против адского пофигизма бессильны любые законы термодинамики, он воровато огляделся и сделал знак пацанам. Те синхронно шагнули вперед и выложили на гнилую доску завалинки взятку: три банки дефицитных балтийских шпрот и запотевшую бутылку дорогого крафтового пива, явно экспроприированную у какого-то столичного дачника.

Правый голубой глаз демона мгновенно стал круглым от гастрономического интереса, а левый янтарный азартно подмигнул учителю.

— Консервы и крафтовый хмель, говоришь? — менторским тоном процедил Азазелло, ловко сгребая шпроты волосатой рукой. — Чисто ради поддержания твоего научного энтузиазма и пополнения личных закромов я согласен взглянуть на твой кринж. Но учти, биолог: если это ложная тревога, я превращу твои тактические берцы в лабутены с шипами. И тебе придется танцевать на педсовете чечетку. Без наркоза.

Демон кряхтя поднялся во весь свой «могучий» рост — аж целых 173 см, закинул баян за спину и зловеще цокнул копытами по деревянной ступеньке. Котёнок на его плече недовольно пискнул, но перегруппировался на крыльцо, отцепившись от майки.

Экспедиция вглубь аномальных Малых Котлов была официально открыта.

***

Фиолетовый туман, выползавший из низины, засасывал ночную братву почище трясины. Стоило Азазелло, Кириллу и пацанам углубиться в лесной овраг, как привычные звуки русской глубинки обрубило, словно по щелчку тумблера. Ни стрекота сверчков, ни пьяных криков Васьки-тракториста со стороны клуба — только вязкая, ватная тишина и тяжелое дыхание биолога, который то и дело протирал запотевшие очки. Каждые несколько метров Кирилл замирал, лихорадочно щелкал камерой смартфона и делал пометки в своем полевом блокноте.

— Это просто жесть какая-то, Азазель… то есть, гражданин демон, — шептал учитель, заглядывая под вывернутые корни вековой осины. — Гляньте на угол наклона древесной коры! Это же чистый слом пространственного континуума. Наш локальный биоценоз словил тотальный детокс наоборот. Текстуры реальности плывут, экосистема в тильте!

Азазелло шлепал босыми копытами по влажному мху, бережно придерживая волосатой рукой баян за спиной.

— Слышь, интеллигенция, ты мне тут терминами своими из Википедии уши не взбалтывай, — ядовито хмыкнул демон, сверкнув гетерохромией. — Легион ландшафтных херувимов тут явно занимался незаконным оверклокингом реальности. Пространство вывернуто по канонам третьего круга ада, а не по твоему школьному учебнику природоведения.

— Но это же ломает всю пищевую цепочку! — не унимался биолог, указывая лупой на гигантский папоротник, который пульсировал ядовито-зеленым неоном. — Это же полная деградация почвы и флоры!

— Деградация, биолог — это когда я вчера под Любкину наливку «Тополинный пух» на баяне с тремя фальшивыми аккордами забабахал, — отрезал Азазелло, обнажив острые клыки. — А здесь у вас обычная доисторическая бюрократия преисподней наружу прет. Без адской лицензии и согласования в синоде.

Вдруг демон замер. Его правый голубой глаз, до этого выражавший крайнюю степень курортного пофигизма, опасно сузился. Левый же — адский янтарный — вспыхнул тусклым, пульсирующим багровым пламенем, прорезая лиловую мглу, как лазерный скальпель. Воздух вокруг завалинки оврага резко стал плотным, обжигающим, и в нем отчетливо потянуло болотной сыростью вперемешку со стойким шлейфом металлического привкуса.

Азазелло наклонился, раздвигая копытом заросли крапивы у кромки песка. На мокрой почве четко отпечаталась цепочка свежих пятипалых следов. Они были неестественно длинными, склизкими и вели из чащи прямиком к темному омуту речки Окочурки.

— Так-так-так, — вкрадчиво протянул демон, ласково поглаживая меховую складку баяна. — Кажется, наш карательный экологический отряд вышел на след нелегального водяного ведомства. Ну что, научно-технический прогресс, готов посмотреть на тех, кто твой биоценоз в тильт вгоняет? Шагай за мной и не дыши, а то твои берцы до утра не доживут.

Экспедиция двинулась строго по следу, выходя к ледяному и зловещему берегу Окочурки.

***

Ледяная Окочурка встретила карательный экологический отряд зловещим, мертвым затишьем. Камыши стояли неподвижно, словно штампованное пластиковое железо, а прибрежный фитопланктон пульсировал ядовитыми пикселями. Азазелло бесцеремонно уселся на замшелое бревно у самой кромки воды и с плеском опустил волосатые копыта в воду. Кирилл Листьев, судорожно сгрызая колпачок от ручки, застыл позади, готовый фиксировать в блокноте крушение всех известных законов биологии.

— Ну что, нелегалы водяного ведомства и жертвы застройки, щас я ваш ментальный ретрит помножу на ноль! — весело пробасил демон, перехватывая баян поудобнее. — Мой баян не удержит этот бзик. Отправляем вашу сивушную версию «Бета» обратно на дно!

Азазелло выставил вперед копыто и резко коладнул, с чудовищной оттяжкой врезав по кнопкам. Вместо недавних апатичных замогильных басов инструмент внезапно выдал ломаный, прыгающий, яростный breakbeat, виртуозно имитируя мехами старый добрый 8-битный электронный звук в стиле приставок Dendy. Земля под ногами биолога задрожала, а фиолетовый туман начал сжиматься, превращаясь в цифровой пиксельный шум.

Демон закинул голову и заорал прямо в ночные лиловые облака, растягивая меха под зубодробительный бит:

— Опа-хоба! Оба-хопа!

Большой палец правой ноги В другое измерение дыры Проваливается в облака Через дырку моего носка...

Опа-хоба! Оба-хопа!..

Река Окочурка мгновенно закипела фиолетовыми пузырями. Из самой глубины омута, жалобно пища и закрывая лапами огромные фосфоресцирующие глаза, вывалилось склизкое, зеленое водяное чудище, усыпанное старыми советскими монетами. В ту же секунду из прибрежных лопухов с треском вылетел Еловый Ипполит. Окрестный леший, облепленный сухой хвоей и мхом, судорожно сжимал в руках наполовину пустую банку из-под фиолетового адского первача. Под воздействием ломаного ритма — «Носок В Другое Измерение...» авторского трека Тёмного Лорда Ониквелса, оба хтонических нелегала начали непроизвольно дергаться, как сломанные марионетки на дне изнаночного мира.

Левый янтарный глаз Азазелло вспыхнул настоящим багровым пламенем, а правый голубой косил на обалдевшего биолога с обманчиво честной ухмылкой «своего парня». Демон прибавил ходу, выбивая копытами из прибрежных камней настоящие живые искры, и врезал по кнопкам с удвоенной адской силой:

— Носок не удержит мой бзик! В мир другой улетаю бегу! Большой палец мой проводник, В другом измерение танцую, жгу!

В мире изнаночного света Всё наоборот, версия Бета. Путешествие там как во сне, Марионеткой гуляешь на дне!..

Кирилл в панике пытался записать происходящее, но его научный мозг окончательно ушел в глубокий аут. Звук баяна, усиленный демоническим колдунством, выдавал какую-то тайную музыкальную частоту, от которой у Лешего Ипполита из ушей посыпались сухие еловые шишки. Текстуры леса плыли, сворачиваясь обратно в нормальное состояние. Папоротники тухли, а шишки на деревьях послушно переворачивались хвостиками вверх.

Азазелло выдал финальное зубодробительное соло, заставляя время замедлиться:

— Время замедляется, Секунды как часы, Носок всё расширяется В бескрайние миры...

Опа-хоба! Оба-хопа!..

С последним громким аккордом и характерным звуком «чпок» мистический туман целиком втянулся обратно в русло Окочурки. Водяное чудище, издав прощальный писк, выплюнуло под копыта демону огромного трехкилограммового судака и стремительно уползло на дно, оставив после себя лишь стойкий запах болотного сероводорода. Леший Ипполит без сил рухнул в крапиву, возвращая банку адского первача демону и торжественно клянясь всеми дачниками кооператива «Еловик», что больше никогда не прикоснется к изнаночным измерениям.

Мистический закон и природный порядок в Малых Котлах были официально восстановлены 8-битным брейкбит-аудитом маэстро. Демон блаженно вытянул уставшие копыта на песке и подмигнул биологу:

— Ну что, научно-технический прогресс? Девиация ликвидирована, массовка разогрета. Хватай рыбину, экологический отряд, искусство требует калорий! Идём до дому.

***

Рассвет над Малыми Котлами занимался серый, умытый и совершенно трезвый. Фиолетовая изнанка окончательно капитулировала, оставив после себя лишь легкий шлейф болотного тумана. Азазелло, лениво помахивая отвоеванным у нечисти судаком, неспешно цокал копытами по центральной улице. Следом, еле волоча заляпанные грязью берцы, плелся Кирилл Листьев. Молодой биолог механически грыз колпачок ручки, его очки съехали на кончик носа, а в блокноте вместо научных тезисов красовались хаотично записанные строчки: «Опа-хоба… Версия Бета… Проводник — большой палец…»

У общественного колодца их уже дожидался радар деревенского ПВО. Баба Нюра, по партизански слившись с деревянным срубом колодца, бдительно пасла цель. Рядом с ней на траве стояло пустое ведро, готовое в любой момент превратиться в шумовое оружие.

— Тьфу на вас, аспиды полосатые! — загремела старушка, завидев возвращающийся экспедиционный отряд. — Я с утра пораньше за водой пошла, а из камышей такой треск стоял — думала, у Генки комбайн в Окочурке утоп и там дизелем в судорогах захлебывается! А это ты, Азазелька, опять свой мех драный терзаешь! Что это за «опа-хоба» такая?! У меня корова от твоих восьмибитных звуков копыта чуть не отбросила! Молоко в вымени со страху скисло, прямо в кефир пятипроцентный превратилось! Изверг рогатый!

Азазелло даже не шелохнулся. Он лишь ехидно прищурил правый голубой глаз, включив режим обманчиво честного «своего парня», и демонстративно почесал рог судаком.

— Ишь, запел, маэстро подзаборный! — не унималась баба Нюра, наступая на демона и тыча пальцем ему в переносицу. — Проводник у него, гляди-ка, палец из дырявого носка! Ты мне тут зенками своими разноцветными не лупай, зубы не заговаривай изнаночными мирами и версиями бесовскими! Дырку на носке он в другое измерение расширил, лоботряс! Ситцевые трусы от кутюр натянул, а носки заштопать некому, сирота казанская! Танька очкастая тебе про Камю в рога дует, Любка с феном бегает, а великий демон в дырявых носках брейкбиты наяривает перед водяными! Стыдоба на все Малые Котлы!

Демон громоподобно, утробно расхохотался, отчего с крыши ближайшего дома посыпалась старая солома.

— Нюра, побойся моих начальников, — ухахатывался Азазелло, обнажая острые клыки и ласково похлопывая судака по жирным бокам. — «Носок В Другое Измерение» — это признанный артефакт Тёмного Лорда Ониквелса, и этот носок расширяется строго в рамках принудительной деградации хтонического элемента. Зато биоценоз спасен, а версия «Бета» ликвидирована без привлечения ОМОНа. Скажи спасибо, что я им там рокотеку «Демон Восстанет» от Нимногонимало не устроил.

Старушка тяжело вздохнула, перевела взгляд на бледного, как смерть, учителя и мгновенно перенацелила орудия:

— А ты-то куда смотришь, Кирилка?! Интеллигенция называется, учитель, блин, биологический! Блокнот свой грызешь, берцы в жиже болотной заляпал, сам за чёртом ходишь, как марионетка! Вместо того чтоб детям на каникулах по внешкольной программе про пестики-тычинки толковать — куда сувать и куда не стоит, ты с нечистью у реки «опа-хобу» колдуешь! Посмотрела бы на тебя твоя завуч из района — быстро бы тебе категорию-то урезала за такой цифровой ретрит в лопухах!

Кирилл Листьев судорожно сглотнул, вякнул что-то невнятное про «квантовое смещение пространств и выброс болотного метана», но спорить с бабой Нюрой побоялся — её авторитет в деревне был определенно сильнее любых законов термодинамики.

Баба Нюра окинула взглядом изможденного биолога, хохочущего демона, огромную рыбину в волосатой лапе и ласково, с привычной пофигической теплотой покачала головой.

— Ой, дураки-и-и, прости господи... Черти вы окаянные, полосатые, — прошамкала старушка, забирая судака за жабры. — Ладно, биолог, не бледней, иди берцы суши на завалинку. А ты, Азазелюшка, прекращай свой бзик на баяне крутить, у меня от твоего гиперзвукового восьмибита аж мигрень разыгралась. Судака вон ироды речные вам выплюнули — и то ладно. Пойду картошки начищу, уху варить будем. Измерение у них, ишь ты... Носки то, артефактные, принеси аспид, я их хоть зашью, чтоб копыта твои проводниковые в облака больше не проваливались!

Баба Нюра побрела в сторону дома, бубня под нос что-то про «блудного демона и его ситцевое искушение»...

***

Когда Азазелло вальяжно опустился обратно на завалинку. Он ласково погладил вернувшийся в режим покоя баян, блаженно вытянул босые копыта навстречу утреннему солнцу и подмигнул зевающему на крыльце рыжему котенку.

Глава 32. Самогонный коллайдер и ментальный тимбилдинг

В гараже у Коляна, гордо именовавшемся в узких кругах местной братвы «Логовом», пахло сыростью, машинным маслом марки М-8 и грядущей технологической катастрофой. В самом центре заваленного карбюраторами пространства высился он — титан кустарного машиностроения, венец подпольной конструкторской мысли Малых Котлов.

Дядя Боря, местный Кулибин, облаченный в засаленный синий комбинезоны, из кармана которого торчал разводной ключ, суетливо бегал вокруг агрегата. Деревенский гений инженерной мысли сотворил истинного алко-Голема: перегонным кубом служил списанный топливный бак от трактора «Беларус», сухопарник дядя Боря соорудил из фары комбайна, а змеевик, извиваясь зловещей медной коброй, уходил в дырявое корыто с колодезной водой.

— Я тебе отвечаю, Колёк, это чистый хай-тек! — восторженно шепелявил Кулибин, затягивая гайку на фланце. — Система двойного контура, турбо-надув из выхлопной трубы ИЖа! Продукт на выходе будет такой, что у твоего Азазеллоида рога полезут вовнутрь от зависти! Тотальный апгрейд алкогольной индустрии района!

Колян, вальяжно развалившийся на капоте своего старого «Ижа», мрачно сосал барбариску и одобрительно кивал. Его авторитет, изрядно подкошенный недавними интригами, требовал немедленного экономического реванша через монополизацию рынка жидкого золота.

— Давай, Боря, врубай свой коллайдер, — процедил Колян, сплевывая липкую сладкую слюну. — Посмотрим, чей первач круче.

Дядя Боря с гордостью крутанул вентиль, подавая давление. Аппарат низко, басовито загудел, словно дизельный трактор в овраге. Фара-сухопарник зловеще замигала. Давление внутри бака превысило все мыслимые законы термодинамики и здравого смысла.

БА-БАХ!

Взрыв получился сугубо рабочим, то есть маломасштабным в пределах подпольного производства. Бракованный фланец сорвало с пушечным грохотом. Весь гараж, включая Коляна, дядю Борю и несчастный «Иж», мгновенно засыпало толстым слоем древесных опилок и коровьего навоза, которыми Кулибин зачем-то изолировал швы для «аутентичной герметизации».

Сквозь осевшее облако техногенного кринжа в Логово, кашляя и отплевываясь, ворвалась официальная делегация. Председатель Михалыч с ухватом наперевес и капитан Серёга Сергиенко, в пижаме под форменной курткой, решительно заблокировали выход.

— Так, нелегалы! Нарушение техники безопасности в особо бесстыжей форме! — громовым басом рявкнул Серёга, пытаясь разглядеть Коляна сквозь навозную дымовую завесу. — На вас поступила жалоба от радиолокационной станции ПВО — бабы Нюры! Чуть деревню к чертям собачьим не спалили, реформаторы хреновы! Требую немедленно закрыть это опасное производство и сдать оборудование на металлолом!

— Боря, ты пень старый! — поддержал Михалыч, утирая пот со лба. — У меня луга не кошены, а вы тут филиал Чернобыля в гараже устраиваете! Конфискую аппарат во имя государственного блага!

***

— Господа госслужащие, ну что за дешёвый административный прессинг на почве личной зависти к чужим стартапам? — раздался от дверей нагловатый бархатный бас.

На пороге гаража, живописно вписавшись в проём, стоял великий демон-искуситель второго разряда Азазелло. Маэстро пребывал в своём статусном курортном аутфите: изрядно засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. Босые ноги-копыта элегантно опирались на грязный порог, а под мышкой демон бережно сжимал свой главный артефакт — любимый потертый баян. Правый голубой глаз демона выражал крайнюю степень ироничного превосходства «своего парня», а левый янтарный минорно сканировал разрушенный самогонный коллайдер.

— Азазеллоид… — пропыхтел Колян, пытаясь выковырять опилки из-под кожанки. — Ты-то чё прикопытил? Ржать пришел?

— Молодой человек, я мимо шел — в сельпо за килькой, — пренебрежительно хмыкнул демон, сверкнув гетерохромией. — Но этот ваш суровый индустриальный перформанс ранил мою инженерную гордость. Если вы забыли, неуважаемый мною Николай, то напомню: я в апокрифах — падший ангел, который лично научил человечество плавить и ковать металл, и создавать орудия разрушения. То, что сотворил ваш синекомбинизонный Кулибин — это оскорбление эстетики Преисподней и грубое нарушение высшего технического регламента. Тут магия не нужна, тут нужен элементарный слесарный ремонт без привлечения колдунства.

Азазелло решительно передал баян обалдевшему учителю-биологу Кириллу, который как раз воровато заглядывал в гараж с полевым блокнотом в руках. Демон брезгливо стряхнул навоз с бака трактора, отобрал у дяди Бори разводной ключ и закатал воображаемые рукава майки-алкоголички.

Следующие тридцать минут гараж наблюдал за истинной симфонией техно-демонического труда. Азазелло действовал с инженерной точностью истинной высшей знати. Одним ударом копыта он выровнял погнутое днище бака, зубами затянул сорванную медную резьбу змеевика, а сухопарник из фары комбайна модернизировал с помощью старой консервной банки из-под кильки в томате, создав идеальный узел фракционной перегонки.

— Вот так, аборигены, — ухмыльнулся Азазелло, отбрасывая ключ в сторону и обнажая острые клыки. — Система стабилизирована, термодинамическая неустойчивость ликвидирована. Включай, Боря, твой нано-агрегат. Теперь он будет выдавать продукт по стандартам первого круга ада, а не по вашей колхозной схеме.

Дядя Боря дрожащей рукой снова повернул вентиль. Аппарат больше не гудел как бешеный трактор. Он издал мягкий, породистый, едва слышный булькающий звук. Фара-сухопарник засветилась ровным, благородным слабым неоном.

И через секунду в подставленный Коляном граненый стакан закапали кристально чистые, как слеза праведника на детоксе, капли самогонки. По гаражу мгновенно разнесся умопомрачительный аромат, в котором тонкие нотки 90-градусного первача парадоксальным образом мешались со свежестью альпийских лугов, мяты и спелой земляники.

Капитан Серёга Сергиенко непроизвольно сглотнул слюну, его рука сама собой отпустила кобуру и потянулась к стакану.

— Ну… чисто в рамках следственного эксперимента и дознания… — сиплым шепотом выдавил участковый.

***

Через полчаса от экологического-правового протеста Михалыча и Серёги не осталось и следа. Незаконное производство было официально признано стратегическим объектом культурного наследия деревни.

На капоте старого Колянова «Ижа», как на банкетном столе элитного мишленовского ресторана, развернулась грандиозная мировая пьянка. В качестве закуски выступали традиционные закрома: вскрытая копытом банка дефицитной тушёнки, соленые огурцы от бабы Нюры и неизменная килька в томате.

Колян, Серёга, Михалыч и дядя Боря сидели рядком на бревнах, их лица приобрели одинаковый сложный, экзистенциально-философский оттенок абсолютного счастья. 90-градусный продукт «альпийского» происхождения зашел в человеческие организмы как родной.

— Азазелюшка… Азик… Ну ты выдал! — пьяно кричал Колян, соскакивая с бревна и обнимая демона за волосатое плечо и начисто позабыв про свой утерянный авторитет. — Ты мировой мужик, хоть и Азазеллоид рогатый! Твои познания в инженерии — это просто тотал-денс! Признаю гениальность технической адской мысли!

Азазелло, вальяжно откинулся на спинку сломанного стула. Признание его способностей владельцем «Логова» его полностью устраивало. Демон забрал у Кирилла баян, растянул меха и зловеще, но чертовски душевно оскалился.

— Ладно, контингент, раз уж у нас тут санкционированный триумф техно-прогресса, пора добавить культурного экстаза, — пробасил маэстро. — Врубаем классику поп-ностальгии!

Демон врезал по кнопкам бодрящий, прыгающий, зубодробительный ритм, скрестив тяжелые адские риффы с классическим перебором группы «Дюна». Баян в его руках ревел так, что канистры с бензином в углах гаража начали вибрировать в такт.

— Привет с большого бодуна! — заорал Азазелло в грязное окно гаража, выбивая копытами снопы живых искр из цементного пола. — Ла-ла-ла, ла-ла-ла!

— Привет с большого бодуна! — дурным, счастливым хором подхватили Колян, Серёга, Михалыч и Кулибин-Боря, потрясая гранеными стаканами.

Не давая собутыльникам опомниться, Азазелло мгновенно сменил регистр и перешел на тяжелый, качающий фолк-рок, выдавая пассажи, от которых у знатных металлистов случился бы инфаркт:

— Вдруг как в сказке скрипнула дверь… — запел демон. — Тьфу ты, не то!

— Если б было море пива, я б дельфином стал красивым! Если б было море водки…— начал снова Азик.

— Стал бы я тогда подлодкой! — со слезами на глазах завывающе подхватил капитан Серёга Сергиенко, обнимая змеевик самогонного аппарата как родную жену Светку.

Из-за приоткрытых дверей гаража, брезгливо прикрывая нос платком от запаха перегара, за этим торжеством инженерной мысли и процессом дегустации новой продукции, наблюдала студентка Танечка. Она судорожно поправляла круглые очки и строчила в свой столичный блог: «Я официально в шоке. Что тут творится! О боже, это же чистая пост‑ирония, ноль фальши! Высший демон ада осуществляет ментальный тимбилдинг пролетариата через призму народного синти-попа. Патриархальный сельский авторитаризм полностью деконструирован… Он вообще не вывозит, просто рассыпается — как пиксели на битом экране смартфона...»

А в самом центре гаражного логова Азазелло продолжал жмакать меха, дико скалясь и сверкая багровым пламенем левого глаза. Человеческие страсти, помноженные на 90-градусный «альпийский» первач и песни группы «Дюна», создавали идеальный, чертовски уютный адский резонанс. Отпуск в Малых Котлах уверенно продолжал двигаться по своей абсолютно счастливой траектории.

Глава 33. Эротическая экстрасенсорика

Кооперативный магазин «Ромашка» в этот предполуденный час напоминал не то оккультный салон, не то зал ожидания на провинциальном вокзале. Внутри кооперативного рая густо пахло вяленой рыбой, хозяйственным мылом «72%» и удушливым ароматом благовоний с запахом сандала. За прилавком, намертво замерев с калькулятором в руке, стояла Светлана — бессменная заведующая сельпо и супруга участкового Серёги. Её глаза были округлены до размеров десятирублёвых монет.

Причиной такого торгового анабиоза стала Алевтина — новый, совершенно чужеродный элемент в устоявшемся социуме Малых Котлов. Проезжая мимо деревни на своей раздолбанной малолитражке, эта столичная гадалка решила заглянуть в сельпо за минералкой, но профессиональная деформация взяла верх. Алевтина выглядела как ходячая реклама эзотерического маркетплейса: на её шее в три ряда колыхалась куча разнокалиберных бус из поддельной бирюзы, на пальцах позвякивали массивные перстни, а в лексиконе слова «ретроградный Меркурий», «полнолуние бушует», «вселенная посылает знаки», «натальная карта» и «финансовый поток» мелькали чаще, чем ценники на витрине.

— Я отчетливо вижу твой асцендент в Тельце, милочка! — драматическим полушёпотом вещала Алевтина, картинно раскладывая прямо на прилавке, поверх свежего привоза колбасы, колоду карт Таро. — Твой денежный эгрегор заблокирован бытовым негативом, но Меркурий выходит из ретрограда! Вижу скорое, неизбежное богатство! Буквально через неделю в твою кассу хлынет лавина инвестиций, а нагрянувший аудит закроет глаза на любые девиации в накладных!

Светка судорожно сглотнула, мысленно прикидывая, как её наценка на кильку в томате согласуется с космическими потоками и не нагрянет ли вслед за лавиной инвестиций районный ОБЭП.

Дверь сельпо зловеще скрипнула половицами, и на пороге нарисовался великий демон-искуситель второго разряда Азазелло. Маэстро не изменял своему классическому курортному дресс-коду: изрядно засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. Босые ноги-копыта привычно цокали по грязному дощатому полу. Баян демон на этот раз предусмотрительно оставил на завалинке, надеясь на банальный и бесконфликтный шоппинг — всё ради новой партии тушёночки.

— Здорово, госслужащие торгового фронта, — вполне добродушно хмыкнул демон, разглядывая витрину. — Светка, выпиши мне три банки калорийного говяжьего пайка, или лучше все пять. А то от пониженного количества калорий в крови у меня рога начнут истончатся. Нужно поддерживать форму: Завтрак, обед, ужин — по расписанию! В том числе и перекус закусью между ними! — наставительно поднял палец к потолку Азазелло.

Заметив раскинутый на колбасе пасьянс, Азазелло остановился и хищно прищурил левый янтарный глаз.

— О, а это что за несанкционированный съезд профсоюза экстрасенсов? — язвительно цыкнул он, смерив Алевтину ехидным взглядом. — Слышь, Светлана, ты калькулятор-то из рук не выпускай. По моему богатому опыту работы в Преисподней, после таких проезжих гадалок и коучей по личностному росту — деньги в кассе пропадают быстрее, чем грешники на первом круге ада. Чистый дефицит бюджета на почве квантового смещения наличности.

Алевтина оскорблено выпрямилась, зазвенев всеми своими бусами, и высокомерно смерила Азазелло взглядом городской штучки, наткнувшейся на пьяного тракториста.

— Мужчина, не мешайте мне настраивать астрально-ментальные вибрации! — строго отрезала гадалка. — Ваша грубая, деструктивная энергия блокирует чакры! Что вы вообще понимаете в высших сферах и кармических узлах?

Азазелло медленно наклонил голову, отворачивая свой обманчиво честный голубой глаз, и в пространстве сельпо мгновенно доминирующим акцентом вспыхнул зловещий, пульсирующий багровый свет его левого адского глаза. Воздух в магазине резко стал плотным, обжигающим, и в нем отчетливо потянуло концентрированной серой.

— Что я понимаю в кармических узлах, говоришь? — вкрадчиво, с леденящей душу хрипотцой пробасил демон, обнажая острые клыки. — Ну давай проведем сеанс истинного, сертифицированного ясновидения без привлечения кофейной гущи и столичного понта.

Азазелло сделал шаг вперед, зловеще цокнув копытом. Гадалка инстинктивно попятилась, упершись спиной в мешки с комбикормом.

— Твоя заначка, Алевтиночка, — наставническим тоном продолжил Азазелло, гипнотизируя её взглядом, — лежит в твоей малолитражке, под пассажирским сиденьем, зашитая в старый шерстяной носок. Там ровно сто сорок три тысячи рублей, накопленных за последний квартал в разъездах по деревням. И плюс три стодолларовые купюры, которые ты утащила из кассы эзотерического салона конкурентки. Это во-первых. А во-вторых, твой первый муж ушел от тебя к нормальной женщине, потому что ты задолбала его безглютеновой диетой и чисткой кармы. Второй муж сбежал в Мурманск после того, как ты сожгла его джинсы на ритуальном костре во имя Венеры. А третий — просто не выдержал твоего циклического ретроградного Меркурия! Ну что, угадала моя натальная карта твой тотальный семейный облом?

Алевтина замерла. Её холеный столичный фейс покрылся испариной. Все её надуманные чакры рухнули с такой скоростью, будто их подорвали динамитом. Осознание того, что перед ней стоит не просто деревенский фрик с бутафорскими рогами, а истинный, первородный Магистр Тьмы, накрыло её волной фанатичного экстрасенсорного экстаза.

— О боже… Великий Магистр! — истошно взвизгнула гадалка.

Теряя остатки городского самообладания, Алевтина с размаху рухнула на колени прямо в пыль перед копытами Азазелло. В порыве оккультного безумия она судорожно рванула на себе ворот модной блузки, пуговицы со свистом полетели в разные стороны, радикально оголяя её пышную грудь прямо у прилавка.

— Возьми меня в ученицы, Владыка! — вопила Алевтина, заламывая руки. — Очисти мой ментальный поток! Поставь свою сакральную печать! Оставь мне свой автограф прямо на груди! Ну или хотя бы черкани гвоздем на колоде карт Райдера-Уэйта! Я готова к тотальной трансформации духа!

Азазелло от такой эротической экстрасенсорики аж попятился, чуть не раздавив копытом ящик с макаронами. Его правый голубой глаз округлился от дикого изумления.

— Слышь, женщина, ты сиськи-то придержи! — ошарашенно пробормотал демон, прикрывая глаза рукой. — У меня отпуск! Какая печать? Какой автограф на бюсте? Уйми свои гормоны в особо бесстыжей форме, а то у меня тушёнка прокиснет!

В этот самый пиковый момент тонкая деревянная перегородка, отделявшая сельпо от парикмахерской «Лютики», содрогнулась от яростного удара. Из дверей салона, бросив филировочные ножницы, со свистом вылетела Любка Привалова. Местные стены традиционно обладали нулевой звукоизоляцией, и влюбленная парикмахерша впитала всю информацию об автографах на женских прелестях как губка.

Её боевой начёс воинственно кренился набок, а леопардовый халат развевался от ярости, словно знамя грядущего апокалипсиса.

— Какая еще ученица? Шалава ты городская, придорожная беспутница?! — с порога ультразвуком взревела Любка, наступая на Алевтину с флаконом лака «Прелесть» наперевес. — К кому ты свои бусы крашеные тянешь?! Это мой Азазельчик! Я ради него тут... не один бой с соперницами провела. А ты тут приехала, зенки свои городские вылупила и буфера свои экстрасенсорные вываливаешь?!

Любка подлетела к прилавку и, решив, что леопардовый абьюз требует немедленного визуального подкрепления, рванула на себе завязки халата.

— Да я тебе сейчас лицо отрихтую плойкой под твою натальную карту! Выметайся из нашего кооперативного пространства! — орала Любка гадалке, и одновременно распахивая свой халат перед демоном. — Глянь сюда, Азик! У меня резонанс и сиськи ничуть не хуже, и вообще, вся органика стопроцентная, местная!

В следующую секунду магазин «Ромашка» окончательно превратился в сисечно-ревущий котел Преисподней. Алевтина, стоя на коленях, пыталась уцепиться за копыто Азазелло. Любка, яростно брызгая лаком в её сторону, пыталась укрыть демона своим леопардовым халатом и одновременно перематерить столичную штучку.

За самим прилавком Светлана, поняв, что эротический хаос грозит перейти в фазу тотального погрома, включила режим антикризисного менеджера. Света с бешеной скоростью, треща кнопками, судорожно пересчитывала кассу на калькуляторе. Она прятала выручку прямо в лифчик, бормоча под нос:

— Так, сорок три рубля наценка… две буханки хлеба… Лишь бы Серёга из проф-рейда не вернулся раньше, а то этот массовый стриптиз на ниве торговли может не так понять… Ещё и мне достанется...

Великий демон-искуситель второго разряда стоял посреди этого бушующего провинциального матриархального-сисечного ада и чувствовал, как его безупречно злая натура пасует перед фанатичным сумасшествием обычных баб. Волосы на его теле встали дыбом. Поняв, что никакой кильки и тушёночки ему сегодня без боя не получить, а против женской эксцентрики порой бессилен и малый совет демонических лордов, Азазелло решился на тактическое отступление.

Прижав уши к голове и воровато оглядываясь, демон боком-боком прокрался вдоль мешков с комбикормом, юркнул в открытую дверь и с шумом удрал из сельпо. Он мчался по пыльной дороге Малых Котлов так быстро, что его ситцевые трусы в цветочек хлопали на ветру, а копыта выбивали испуганную быструю дробь.

Человеческие женщины с их эротической экстрасенсорикой были определенно страшнее всех девяти кругов Ада вместе взятых. Отпуск в Малых Котлах продолжался, но шоппинг был официально признан зоной повышенного риска.

Глава 34. Ночь ужасов на Окочурке

Первый августовский полдень в Малых Котлах плавился от удушливого зноя, и великий... Ну вы уже знаете кто... Конечно! Азазелло решил уединиться для водных процедур. Маэстро, облаченный в неизменный парадный лук — изрядно засаленную майку-алкоголичку и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек, — импозантно развалился на песочке под замшелым бревном у самой кромки Окочурки. Босые ноги-копыта демон благостно опустил в ледяную родниковую воду. Рядом «отдыхал» от музицирования своего хозяина его верный потертый баян. На этот раз демон решил полностью посвятить себя личному детоксу и культурной деградации в гордом одиночестве.

Чуть поодаль, в камышах, гипнотизировал поплавок дед Тихон. Местный старожил, невзирая на пекло, сидел в своём безразмерном ватнике, а его единственный зоркий глаз бдительно сканировал водную гладь.

Эту чудесную пастораль разрушил дикий грохот. Река Окочурка содрогнулась, в воздух взлетел столб мутной воды, тины и оглушенных мальков. Из лесного оврага, поднимая тучи пыли, с гоготом вывалилась верная банда авторитета Коляна — Валёк, Ванёк и Витёк. Лоботрясы тащили ведра, старую бредень и подозрительные серые шашки с фитилями.

— Опа-хоба, зырьте, пацаны! Рогатый Азазеллоид опять тут мехи рвёт! — гоготнул Валёк, вытирая грязный нос рукавом. — Слышь, чёрт, свали с пляжа, у нас тут серьезный промысел! Инвестиционный блицкриг по глушению карасей!

Ванёк бросил в тихий омут следующую пиротехническую шашку. Очередной взрыв едва не превратил Нюрину крынку с парным молоком, стоявшую на бревне, в космическую пыль.

Азазелло медленно открыл правый голубой глаз — чистый, ясный, обманчиво спокойный. Его левое копыто опасно дернулось.

— Молодые люди, — вежливо, но с леденящей душу хрипотцой пробасил демон, и его левый янтарный глаз опасно задёргался нервным тиком и заискрился цветом вечернего костерка. — Вы нарушаете бесконфликтную зону моего отпускного ретрита. Ваша неэкологичная пиротехника наносит тотальный тильт моему внутреннему состоянию в рамках единения с локальным биоценозом.

Валёк, Ванёк и Витёк — только посмотрели друг на друга и заржали во всё горло.

— Для особо тупых повторяю простыми словами: «Пожалуйста, не шумите фейерверками рядом со мной — я тут отдыхаю, пытаюсь побыть в тишине и гармонии с природой, а от грохота я сильно нервничаю и всё настроение портится». — произнёс уже громче Азазелло. — Глушить рыбу взрывчаткой без предварительного согласования с представителем Преисподней или Рыбнадзора — это грубое нарушение. В первом случае — кармической субординации, во-втором — местного законодательства. А ну, свернули свой браконьерский стартап, пока я ваши джинсы в кружевные панталоны не переоформил.

— Слышь, уши не забалтывай своими адскими фокусами! — огрызнулся Витёк, прячась за спину Валька. — Колян сказал, речка общая! Вали в свои котлы, аццкая нечисть!

— Уроды шарамыжные, нехристи бесстыжие! — взорвался из камышей дед Тихон, потрясая сломанным удилищем. — Всю леску мне запутали, всю плотву распугали! На вас, иродов безчешуйчатых, егеря Соломина нет, он бы вам быстро одностволкой-то в заднице дырчатую навигацию поправил!

Браконьеры лишь заржали в ответ, послали деда по известному деревенскому маршруту и, прихватив ведрами всплывших окуней, не торопясь потопали вглубь оврага готовить ночную партию «динамита».

Азазелло ядовито ухмыльнулся, обнажив острые клыки. Отпуск отпуском, но портить места личной благостной деградации он не позволит никому. Демонический ум мгновенно спроектировал план изощренного возмездия.

***

К сумеркам унылый грязно-зеленый УАЗ-«бобик» капитана Серёги Сергиенко воровато припарковался за ангарами складов. Возле машины, скрестив руки на груди, стоял Егор Соломин — инспектор охраны природы, лесничий и рыбнадзор в одном лице. Это был крепкий, серьезный мужчина средних лет с суровым взглядом бывшего егеря с глухого кордона, знавший каждый куст в Малых Котлах. Через его плечо привычно висела верная одностволка.

Азазелло, бесшумно соткавшись из вечернего тумана, присел на капот «бобика». Семейные трусы в цветочек забавно контрастировали со строгим лицом инспектора.

— Гражданин Азазель, Серёга мне про твои... хтонические компетенции рассказывал, — сухо произнес Егор, поправляя ремень ружья. — Коляновы прихвостни совсем берега попутали. Глушат рыбу китайской пиротехникой для фейерверков, устраивают деградацию фауны. Закон требует составить рапорт и оштрафовать, но эти увальни в темноте как зайцы бегают. Нужен жесткий тактический прессинг.

— Коллега, — вкрадчиво протянул демон, ласково поглаживая меховую складку баяна. — Писать рапорты — это унылая канцелярская рутина. Преисподняя предлагает более изящный экологический аудит. Без применения физического насилия, исключительно методами психологического хоррора и легкого колдунства. Устроим этим аборигенам корпоративный мистический тимбилдинг, от которого у них «фитили» в штанах сыростью изойдут... То есть обоссутся.

Участковый Серёга, уже как-то учёный самогоно-дознанием на завалинке, судорожно сглотнул и поправил фуражку.

— Я только «за», Азик, — шепнул капитан. — Главное, чтоб без мокрых дел. А то мне в районе за утопленников такую абберацию в личное дело впишут — до пенсии в пижаме ходить буду.

— Не дрейфь, закон, — добродушно оскалился Азазелло, и его левый янтарный глаз вспыхнул тусклым багровым пламенем. — Все будет по высшему регламенту. Выдвигаемся на позиции.

***

Глухая полночь превратила лесной овраг Окочурки в масштабные декорации для готического триллера. Лоботрясы Валёк, Ванёк и Витёк, пьяно пошатываясь, спустили на воду новенькую плоскодонную лодку. Ванёк уже чиркнул спичкой, собираясь поджечь фитиль очередного снаряда, как вдруг река погрузилась в абсолютную, ватную тишину. Стрекот сверчков оборвался на полувздохе, а вода Окочурки замерла, став черной и плотной, как изнаночный деготь.

Из густого тумана над омутом раздался зубодробительный, вибрирующий басовый рифф. Это Азазелло, сидя на прибрежной коряге, с колдунской оттяжкой врезал по кнопкам баяна рок-версию похоронного марша Шопена со словами Лихачева:

— Смерть к нам пришла, столько боли принесла, Боль никогда не уйдёт, не изведя. Я не знаю, как мне... жить на свете без тебя...

— П-пацаны, чё за звуковой вайб?.. — заикаясь, пролепетал Витёк, роняя спичку в воду.

В ту же секунду река вокруг лодки забурлила зловещими пузырями. Из темной глубины омута начали медленно, один за другим, выныривать бледные, облепленные тиной и речным мхом силуэты с фосфоресцирующими глазами. Они зловеще подвывали баритоном, лязгали зубами и тянули склизкие объеденные раками руки к бортам плоскодонки. Демоническая магия со световыми эффектами вывернула пространство оврага наизнанку.

— Мама родная! Утопленники! Водяные зомби! — дурным ультразвуком заорал Ванёк.

Лоботрясы, намертво забыв про пиротехнику и свой блатной статус, с дикими воплями выпрыгнули из лодки прямо в неглубокую воду прибрежной полосы. Но на берегу их ждал новый уровень не-бытие-йного ужаса: вековые осины вокруг начали корчить жуткие рожи, а снующие туда-сюда по воздуху старые коряги зловеще шептали на древнеарамейском тексты экологических штрафов.

Теряя калоши и судорожно держась за мокрые штаны, браконьерская троица неслась вверх по склону оврага. Наверху, подсвеченные блеклым светом луны, их сурово встретили капитан Сергиенко с наручниками и инспектор Соломин с наведенной одностволкой.

— Начальник, родненький, оформляй! Сажай хоть в одиночку! На пятнадцать суток, на год! — рыдал Валёк, падая на колени в траву и пытаясь обнять берцы участкового. — Там из воды зомби-рыбнадзор лезет! Мы больше никогда! Мы весь комбикорм в колхоз вернём!

Егор Соломин опустил ружье, включил мощный фонарь и устроил трясущимся лоботрясам жёсткую лекцию о вреде браконьерства:

— Так, браконьеры-дегенераты, — нравоучительным тоном отчеканил инспектор. — Нарушение водного ландшафта и уничтожение популяции рыбного хозяйства в особо наглой форме. Вы своим тротилом не просто рыбу глушите, вы деформируете локальную экосистему! Скажите спасибо закону, что вас гражданин Азазель на срочную аренду котла не оформил. Быстро собрали ведра, бредень и шагайте за «бобиком» в сельсовет писать явку с повинной!

Троица понуро поплелась сдаваться бумажному правосудию, радуясь, что отделались обычной человеческой полицией, а не адским трибуналом.

Егор обернулся к Азазелло, который как раз неспешно поднимался из оврага, довольно ковыряя травинкой в зубах.

— Спасибо за проявленную экологическую сознательность, гражданин Азазель, — серьёзно произнес лесничий-рыбнадзор, протягивая демону руку. — Порядок на Окочурке восстановлен. Лодку браконьеров я официально конфискую.

— Не за что, начальник, — хмыкнул Азазелло, пожимая руку инспектора волосатой лапой. — Чистая благотворительность и поддержка зеленого эгрегора. Но раз уж у нас тут ликвидация незаконного промысла, лодочку я забираю себе. В качестве гонорара за спасение госимущества и личного плавсредства для дневного детокса.

Демон легко подцепил копытом тяжелую плоскодонку, закинул её на плечо и неспешно зашагал по пыльной дороге Малых Котлов в сторону своей завалинки. Он выполнил свою миссию. Отпуск в Малых Котлах становился всё более экологичным и чертовски душевным.

Глава 35. Операция: Сухой закон

Августовские сумерки над Малыми Котлами густели, словно залитая в глиняный крышник медовая патока. Жара, мучившая район последние недели, спала, уступив место манящей прохладе, пахнущей перезревшей дикой малиной, сухой полынью и тонким, едва уловимым флёром мистической серы.

Диспозиция для проведения «тактических учений по высшей категории охраны лесных угодий» была выбрана идеальная — дальняя поляна у лесополосы, аккурат за заброшенной кирпичной водокачкой, где дикий малинник стеной отгораживал мужской контингент от суеты мирской цивилизации.

Центром этого гедонистического штаба служил импровизированный стол, собранный — из конфискованных на днях у браконьеров лесничим Егором Соломиным — ящиков из-под китайской пиротехники. На ящиках, сверкая ядовито-фиолетовыми искрами, возвышалась пятилитровая канистра с аццким первачом, материализованная Азазелло из-под крыльца прямо на глазах бабы Нюры под предлогом «дезинфекции лесного пространства». Рядом, на мангале, сработанном из старого дырявого ведра, яростно скворчало и исходило соком маринованное мясо.

Мужская тусовка находилась в состоянии глубокой экзистенциальной гармонии и культурной деградации.

Председатель Михалыч, лично стоявший у углей с веером из лопуха, сиял, как начищенный самовар.

— Ну, за диссипацию энтропии в условиях провинциального биоценоза! — пробасил Азазелло, горд восседавший на перевернутом ведерке.

— А если чуток по понятней? Мы не шибко грамотные и колледжей кончали. — буркнул леший из кустов дикой малины.

— Ну, а если простыми словами: «Ну, за то, чтобы в нашей глубинке, хоть какой‑то порядок держался, а не всё рассыпалось и запутывалось!», — уточнился демон.

Демон был верен своему аутентичному курортному дресс-коду: семейные трусы в весёленький сиреневый цветочек, босые копыта и наброшенная на волосатые плечи прожжённая в трёх местах мастерка Adidas. Правый голубой глаз Азика косил на собутыльников с честной, джентльменской иронией «своего парня», а левый янтарный — отражал пляшущие языки костра.

— Золотые слова, Азазеллик! — икнул капитан Серёга Сергиенко, ослабив ремень на полицейских брюках и потягивая первач из эмалированной кружки. — Главное — учения провести в строгом соответствии с уставом. Если жена Светка спросит — мы тут браконьерский след отслеживали.

— Угу, — поддержал ночной сторож Петрович в камуфляже поверх тельняшки, закидывая в рот кусок лука. — Главное, чтоб леший Ипполит опять в камышах не замаскировался.

Среди кустов малины шевельнулся облезлый, заросший мхом еловый пень. Леший Ипполит, прижав к груди банку с фиолетовым нектаром, издал удовлетворенное хрюканье, выбивая из кепки-древесной-коры сухую хвою. Инспектор Егор Соломин, опираясь на свою верную одностволку, лишь сурово ухмыльнулся, проверяя готовность новой порции мяса.

Маскировка конспиративной поляны накрылась в тот самый момент, когда из мангала вырвался особенно густой столб соснового дыма.

Мужской контингент забыл простейшую истину: радар деревенского ПВО в Малых Котлах работает без выходных и перерывов на обед.

— Вижу дымовую завесу на одиннадцать часов! — раздался из-за заброшенной водокачки боевой голос бабы Нюры. — Вон они, ироды окаянные! Опять алко-притон устроили!

Из зарослей дикого малинника со стороны водокачки, с развернутыми лицами-транспарантами немого гнева, в боевом построении «свиньей на штурм» вывалился женский комитет «Пьянству бой!». Во главе штурмового отряда наступала Маринка — жена председателя Михалыча, вооруженная кованым ухватом. Следом за ней, яростно вращая тяжеленной деревянной скалкой, семенила Светлана — благоверная капитана Сергиенко. Замыкала строй баба Нюра с пустым цинковым ведром наперевес.

— Тотальный детокс! — взвизгнула Маринка, наступая с ухватом на Михалыча. — Уборка урожая на носу, комбайны стоят, а они тут под малинником фиолетовую сивуху глушат! Требуем ввести «Сухой закон» в Малых Котлах до первого сентября!

— Нарушение административного порядка в особо нагло-пьяной форме! — поддакнула Светка, замахиваясь скалкой на канистру.

Но не успел «комитет» зафиксировать диспозицию, как с другого фланга, ломая кусты, выскочила Любка. Парикмахерша, прознавшая про мужской пикник, подготовилась к визиту со всей страстью провинциального гиперопекающего соблазна. На ней красовался новый прозрачный кружевной пеньюар, который лишь символически прикрывал леопардовый халатик.

— Азазельчик, радость моя! — завопила Любка, бесцеремонно отпихивая председателя Михалыча от мангала и хватая шампур с мясом. — Я сама тебе шашлычок зажарю! С дымком, с любовью! Пошла вон отсель, бабская комиссия, не мешайте людям отдыхать!

— Кулинарное безвкусие и абсолютно вульгарный провинциальный каннибализм! — раздался звонкий, исполненный презрения голос из-за ближайшей березы.

На поляну выплыла Танечка — столичная студентка в круглых очках и безразмерном худи. В одной руке она бережно сжимала томик Ницше, а в другой — прозрачный термос с ярко-зелёным смузи из сельдерея.

— Люба, ваш леопардовый абьюз — это тупиковая ветвь эволюции, — свысока изрекла Танечка, брезгливо косясь на пеньюар соперницы и протягивая Азазелло термос. — Азазель, игнорируйте эту канцерогенную обугленную плоть! В контексте деконструкции бытия Бог умер, и наступила эпоха Рождения Сверхчёрта! Примите детокс-смузи и послушайте мою лекцию о генеалогии морали!

— Чё-о-о?! — взвизгнула Любка, наставляя на студентку раскаленный шампур. — Кто умер?! Ты кого сверхчёртом назвала, пигалица очкастая?! Я тебе этот сельдерей сейчас в твой задний фиолетовый экзистенциализм засуну!

Поляна у заброшенной водокачки закипела. Маринка пыталась влупить ухватом по ящикам из под пиротехники, Светка нацелилась выбить скалкой эмалированную кружку из рук Серёги, Любка с Танечкой сцепились в эпичной словесно-кулинарной дуэли за адское сердце, а леший Ипполит в ужасе пытался зарыться мхом под землю.

Маринка, запыхавшись, тяжело уперлась руками в бока и, перекрикивая визг девок и ругань бабы Нюры, яростно уставилась на спокойно сидевшего в эпицентре хаоса демона:

— Ты источник всего этого балагана, и спокоен?! Что за бессмыслица? — вопрошающее обратилась она к нему.

Азазелло лениво выплюнул ромашку, оценивающе оглядел вопящих женщин, подмигнул правым голубым глазом опешившему Серёге, и с царственной надменностью ответил:

— Именно так! Здесь всё бессмыслица. Если что и имеет смысл, так то, что всё бессмысленно. Кто-нибудь уже попробовал олимпийские шашлыки от грандмастера Михалыча?

Председатель Михалыч от такого пышного титула гордо выпрямил спину и подбоченился, разгладив несуществующие усы пальцами.

Однако женский комитет отступать не собирался. Скалка Светланы со свистом рассекла воздух в опасной близости от рогов Азика, а баба Нюра уже приготовилась накрыть канистру с первачом своим вёдерным «куполом ПВО».

Градус напряженности достиг критической отметки. Зажатый между гневной деревенской матриархией и неистовыми девичьими разборками, Азазелло понял: локальное колдунство — это слишком банально, нужен сокрушительный культурный психоделический удар.

Демон резко поднялся во весь рост. Одним изящным прыжком босых копыт он взлетел прямиком на капот Серёгиного грязно-зелёного УАЗ-«бобика». В руке его из-за спины, но казалось, что из ниоткуда, материализовался верный баян.

Азазелло подмигнул замершей толпе, наклонил голову, прищурив янтарный глаз, и с рок-оттяжкой врезал по кнопкам. Из мехов вырвался не просто звук — это был вибрирующий, сбивающий спесь и слёзы гибрид душераздирающего медляка.

Копыта демона застучали по железу капота, выбивая снопы искр. Азазелло закинул голову к появившемуся лунному месяцу в небе и запел мега-хит Григория Лепса, вкладывая в «Рюмка водки на столе» всю вековую адскую тоску и душевную теплоту:

— Не забудутся никем Праздник губ, обиды глаз. Забери меня в свой плен, Эту линию колен Целовать в последний раз...

Звук баяна, усиленный лёгким демоническим колдунством, прокатился над поляной, заброшенной водокачкой и ушел в сторону Малых Котлов.

Маринка медленно опустила ухват. Светлана застыла со скалкой в руке, пустив женскую слезу со всхлипом. Любка и Танечка синхронно замерли, опустив шампур и термос, завороженно глядя на поющего на капоте «бобика» рогатого маэстро. Этот душевный медлячок мгновенно выжег из женских сердец весь гнев и агрессию, растворив их в чистейшем романтическом катарсисе.

Азазелло, дико скалясь и выжимая из инструмента максимальную эмоцию, перешел на культовый припев:

— Только рюмка водки на столе!...

Штурмовой «комитет» окончательно капитулировал перед силой настоящего искусства. Женщины, забыв про «сухой закон» и детокс, шампуры и смузи, тихонько побросали всё и расселись вокруг костра прямо на траву.

Баба Нюра, тяжело вздохнув, перевернула своё цинковое ведро, уселась на него, поправила выцветший платок и задорно, с душой, на всю лесополосу стала подпевать маэстро:

— Только рюмка водки на столе! Ветер плачет за окном! Тихо болью отзываются во мне Этой молодой луны крики...

Через несколько минут на поляне у водокачки царил абсолютный консенсус. Марина накладывала Егору, Петровичу и лешему олимпийский шашлык «грандмастера» Михалыча. Светлана благодушно наливала из канистры фиолетовый аццкий нектар в эмалированные кружки всем желающим. Любка и Танечка, мирно сидя на одном ящике из-под пиротехники, делились термосом со смузи, запивая его первачом и обсуждая Ницше.

Азазелло довольно спустился с капота «бобика», уселся на перевернутое ведро, поставил рядом любимый баян, отпил из кружки первача и блаженно вытянул босые копыта в сторону костра.

Звёздное небо помигивало честной тусовке внизу. Отпуск в Малых Котлах продолжался. И это было чертовски душевное, пусть и абсолютно бессмысленное бытие.

Возможно, всё бессмысленно в этом мире, зато шашлыки всегда вкусны со специями.

Глава 36. Демонический бизнес-проджект

Полдень в Малых Котлах накрыл дом Приваловых пыльной тишиной с удушливым напряжением. Деревенский авторитет Колян сидел на продавленном диване в большой комнате, судорожно стискивая в руках пустую жестянку из-под барбарисок, и чувствовал, как его лидерские позиции стремительно катятся под откос. План по экономическому доминированию через подпольный самогонный коллайдер временно буксовал, а суровые законы рыночного капитализма уже стояли на пороге. Напротив Коляна, заняв весь дверной проем, высилась двухметровая зловещая фигура столичного гостя.

В деревню, по душу приваловских долгов, пожаловал вышибала *ДеМакс (от автора: см.примечание в конце главы) — официальный представитель крупного городского банка по взысканию проблемной задолженности. ДеМакс не пил, не курил и обладал пугающей, сухой исполнительностью. В определенных культурных кругах этот высокий, дрищеватый и абсолютно лысый тип был ещё известен как авангардный рок-музыкант, но сейчас творческая натура никак внешне не проявлялась. Одетый в хрестоматийную кожаную косуху и потёртые джинсы, коллектор транслировал в пространство комнаты такую волну психологического давления, что у Коляна похолодели лопатки.

— Ну что, Николай, — вкрадчиво, с металлическим скрежетом в голосе, произнес коллектор, флегматично листая на планшете кредитное досье Привалова. — Твой коммерческий счёт заблокирован, имеется просрочка в триста шестьдесят дней. Денежные поступления твоего ИП по ремонту тракторов давно прекратились. Ты брал микрозайм на развитие бизнеса, а по факту — нецелевое использование средств. Банк не намерен терпеть твой провинциальный саботаж. Либо ты закрываешь всю балансовую задолженность до конца недели, либо мы конфискуем всю твою технику вместе с гаражом и всем оборудованием.

Рядом с диваном, где сидел Колян, испуганно жались друг к другу трое его верных лоботрясов — Валёк, Ванёк и Витёк, которых при виде двухметрового столичного коллектора охватил неконтролируемый мандраж.

— ДеМакс, бро, ну зачем сразу про конфискацию? — заблеял Колян, вскакивая с дивана и заговорщицки преданно заглядывая в стеклянно-равнодушные глаза гостя. — Клянусь всеми тракторами колхоза, закрою просрочку! Зуб даю! Это всего лишь небольшой кризис ликвидности у меня, чисто временный сбой в логистических цепочках. У нас тут в Малых Котлах сейчас такой бизнес-проджект зреет с местными инвесторами — весь район на уши встанет! Погашу всё до копейки, с процентами и пеней! Дай мне ещё месяц, и мы этот кредитный крен выровняем и обнулим на 1000%!

ДеМакс медленно поднял глаза, и в его холодном взгляде промелькнула практичная, жёсткая энергия демона из Нижнего плана бытия, тщательно маскирующегося под человека.

— Сорок восемь часов, Колёк, тебе на первый взнос, — сухо отчеканил коллектор, затягивая молнию на косухе. — Но учти: если через двое суток на транзитном счёте не будет достаточной суммы, я устрою тебе такой аудит активов, что ты со своими пацанами будешь даже не в трусах, а голыми зиму зимовать и по оврагам бегать. Время пошло.

Коллектор развернулся и, зловеще скрипнув тяжелыми высокими ботинками, вышел на веранду, оставив Коляна вытирать холодный пот на лбу.

***

Естественно, деревенский авторитет безбожно врал столичной инспекции. Никакого транзитного счета, а уж тем более легальной ликвидности у Коляна не водилось со времен закрытия районной чебуречной в прошлом году. Стоило тяжелой двери дома захлопнуться за ДеМаксом, как Колян, путаясь в шнурках, рванул через огороды прямиком к дому номер тринадцать четыре. Защиты от двухметрового столичного прессинга в Малых Котлах можно было просить только в одном месте.

Великий демон-искуситель второго разряда Азазелло в этот час благостно деградировал на своей законной покосившейся завалинке. Маэстро пребывал в традиционном отпускном аутфите: изрядно засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек, приятно обдуваемые ветерком в полуденный зной. Босые ноги-копыта элегантно покачивались над лопухами, растущими рядом с крыльцом. На правом плече демона, засунув нос в складку майки, безмятежно мурлыкая тарахтел рыжий котёнок, а сам Азазелло неторопливо перебирал кнопки потертого баяна, выуживая из него тягучие басы.

Колян выскочил из зарослей малины, запыхавшийся, бледный и покрытый репейником. Он с ходу рухнул на край крыльца, едва не придавив копыто хозяина.

— Азазельчик, выручай, брат по разуму! — запричитал Колян, судорожно хватая Азазеля за край майки-алкоголички. — Там такой хмырь прикатил! Из самого центра, лысый, в коже, двухметровый! Наезжает по полной программе, грозится мой ИЖ вместе самогонным коллайдером конфисковать и пацанов голяком оформить! А у тебя же на это дело монополия в Малых Котлах! Разберись с ним, Азазик, по-нашему, по-демократически! Сделай ему тотальный детокс или в омут Окочурки спиши!

Азазелло медленно открыл правый голубой глаз — чистый, ясный, «словно майское небо над Малыми Котлами». Он смерил бьющегося в истерике авторитета взглядом, преисполненным глубокого джентльменского пофигизма.

— Молодой человек, — равнодушно пробасил демон, даже не переставая нажимать на кнопки баяна. — Мой отпускной регламент не предусматривает работу в качестве бесплатной «крыши» для провинциальных неплательщиков. Твой кредитный тильт — это сугубо твоя кармическая деградация. Я — высший командный состав Преисподней, а не выездная бригада кавказских молодцов, чтобы решать твои тёрки за имущество. Катись к своей сестрице Любке в парикмахерскую, пускай она тебя муссом успокоит, или к Машке — пусть она тебя жалеет и по голове погладит.

— Азазаик, да он не просто банк представляет! — Колян воровато огляделся и понизил голос до сиплого шепота. — От него такой замогильный вайб прет, будто он сам из ваших... из альтернативных ведомств! Не пьет, не курит, рожа кирпичом, а в глазах — чистый дефицит милосердия!

Азазелло замер. Его левое копыто перестало покачиваться в воздухе. Он медленно наклонил голову к Коляну. Левый янтарный глаз — внезапно вспыхнул тусклым, пульсирующим багровым пламенем, сигнализируя о мгновенно проснувшемся профессиональном азарте. В воздухе возле завалинки отчетливо потянуло серой бюрократического механизма из Нижнего плана бытия.

— Лысый, говоришь? Два метра, косуха и чёткая исполнительность? — вкрадчиво, с бархатной адской хрипотцой процедил Азазелло, обнажая острые клыки в циничной ухмылке. — Любопытно. Разобраться и обнулить его — я тебе, Колёк — конечно, не обещаю. Мы в Преисподней чтим корпоративную этику и законы капиталистического рынка. Но взглянуть на этого вашего городского крутыша... исключительно из профессионального и лингвистического интереса... маэстро, пожалуй, снизойдет.

Демон с хлопком закрыл меха инструмента, заставив рыжего котенка недовольно пискнуть на плече и спрыгнуть на крыльцо.

— Пошли, Колясик, проведем независимый аудит твоей столичной задолженности, — подытожил Азазелло, цокнув копытами по деревянной ступеньке.

***

Вечером сельский клуб «Колос» гудел, как трансформаторная будка под двойным контуром напруги. Вместо привычных треков с диско-попсой из хрипящих колонок вылетал чистокровный, ломаный инфернальный драйв. Столичный коллектор ДеМакс, временно отложив планшет с просроченными кредитами, и взяв в руки электрогитару, захватил сцену, маскируясь под 34-летнего рок-музыканта. Двухметровый лысый гость в кожаной косухе устроил местной молодежи импровизированный мини-концерт из репертуара легендарной рок-группы «НИМНОГОНИМАЛО».

ДеМакс яростно управлял инфернальной звуковой энергией, выдавая такие гитарные риффы, от которых штукатурка на потолке начала трескаться и сыпаться на танцпол. Особенно сельскому контингенту зашёл легендарный хит «Лошади курят»:

— Лошади курят! — Лошади курят, возбуждая натуру! Лошади курят! Лошади курят с нунциатурой!

— ревел со сцены коллектор, и его косящие в разные стороны глаза зловеще поблескивали в свете мигающего стробоскопа.

— Табун обсуждал скаковые итоги, Мимо Герой пробежал по дороге. И лошади курят нервно в сторонке, Взгляды косые — Герою вдогонку!

Деревенская массовка на танцполе, включая Ваську-тракториста и комбайнёра Генку, впала в музыкально-индастриальный экстаз. К концу трека взмыленный зал уже дружно прыгал и орал хором, перекрывая динамики:

— Но лошади злятся, лошади — дуры! Но лошади злятся, лошади — дуры! Но лошади злятся, лошади — курят!

В этот пиковый момент кульминации деревянные двери «Колоса» распахнулись со скрипом. В зал неспешно вошел демон Азазелло, толкая перед собой испуганного, бледного Коляна в кожанке. Сам же Азазель не стал изменять курортному дресс-коду — на нем красовались неизменная майка-алкоголичка и семейные трусы в мелкий ситцевый цветочек, а за спиной привычно висел потертый баян. Он остановился у входа, облокотился на облупленную стену, с бесстрастным видом ковыряя спичкой в зубах и сканируя сцену своей гетерохромией.

ДеМакс резко оборвал финальный аккорд. Колонки замерли. Столичный гость спрыгнул со сцены, зловеще скрипнув тяжелыми ботинками, и подошел ко входу. Два демона Преисподней встали лицом к лицу посреди притихшего сельского клуба.

— Азазелло, высший командный состав всея Преисподней, — деловито пробасил рогатый, протягивая волосатую руку, леденяще «вежливо» демонстрируя пронзительно-голубой правый глаз «своего парня». — В отпуске! Здесь отдыхаю — культурно деградирую среди свежего воздуха и лопухов.

— Резолют, департамент утилизации безнадежных активов Нижнего плана бытия. В человеческом миру — просто ДеМакс, — сухо отчеканил лысый верзила, пожимая волосатую руку старшего коллеги. Его взгляд оставался холодным и абсолютно спокойным, без излишнего уважительного эпитета. — Наслышан о твоём благостном ситцевом искушении в этих краях.

Коллектор бросил многозначительный взгляд на застывшую с разинутыми ртами деревенскую молодежь и поправил воротник косухи.

— Уважаемый коллега, здесь слишком много лишних ушей и малахольных персон с чувствительными натурами, — вкрадчиво произнес коллектор ДеМакс, он же демон Резолют. — Предлагаю прогуляться на свежем воздухе в сторону речки. Пообщаемся без свидетелей по поводу этого должника-Привалова и общих бизнес-проджектов Нижнего мира.

— Идёт, столичный, — добродушно оскалился Азазелло, и его левый янтарный глаз азартно заискрился багровым пламенем. — Пойдём, подышим. Заодно растолкуешь мне, с какого перепугу твои лошади курят с нунциатурой. Против хорошей лингвистики я бессилен.

Демоны синхронно вышли в прохладную ночь Малых Котлов, оставив Коляна нервничать внутри клуба.

***

Августовская ночь обняла окрестности Малых Котлов вязким ватным туманом, идущим со стороны реки. Стоило Азазелло и ДеМаксу углубиться в лесной овраг у речки Окочурки, как все привычные звуки цивилизации обрубило, словно по щелчку тумблера. Здесь, вдали от любопытных глаз, столичный коллектор наконец-то сбросил маску сухой исполнительности.

Демон Резолют, кем являлся ДеМакс, был практичным и жёстким функционером Нижнего плана бытия, маскирующимся в мире людей под тридцатичетырехлетнего рок-музыканта и коллектора. И приехал он в эту глушь вовсе не ради копеечного долга Николая Привалова. Его истинной целью было нанести визит вежливости самому Азазелло.

Демон-искуситель второго разряда по удобнее уселся на знакомое замшелое бревно у самой кромки ледяной воды. Семейные трусы в цветочек забавно колыхались на ночном ветру, а левый янтарный глаз на всякий случай сканировал потустороннюю изнанку реки. Азазелло запустил волосатую руку под корягу и с характерным стеклянным стуком выудил огромную мутную бутыль с адским нектаром, который зловеще переливался фиолетовыми искрами.

— Ну, излагай, — вкрадчиво пробасил Азазелло, делая глоток прямо из горла и передавая посуду коллеге. — Какой такой демонический бизнес-проджект заставил тебя трястись в районном автобусе ради встречи с маэстро?

Резолют брезгливо отодвинул бутыль — он принципиально не пил и не курил, сохраняя идеальную цифровую чёткость мышления. Он сделал шаг вперёд, и в его разнонаправленных глазах вспыхнула первобытная демоническая меркантильность, которой позавидовал бы любой алчный столичный стартапер. Целью его приезда было дерзкое предложение высшему командному составу Преисподней: Азазелло должен стать главным куратором и «крышей» масштабного проекта «Карма банк» — инновационной системы интеграции демонических услуг напрямую в человеческое сообщество. Себе же Резолют отводил скромную роль генерального директора и главного интегратора-новатора.

— Энергия душ, контракты на пергаменте, пыльные котлы — всё это больше не актуально, Азазелло, — сухо отчеканил ДеМакс, зажигая на ладони блеклый, неоновый огонек инфернальной звуковой энергии. — Это деградация и бюрократический тупик демонического мира. Люди как эмоциональные батарейки — вот это тренд! Вот это по-настоящему актуально!

Коллектор заговорил на дикой, но завораживающей смеси столичного сленга и высшей метафизики:

— Люди — это батарейки. Живые, эмоциональные, невероятно мощные батарейки, заряженные чистой страстью — той самой энергией, что плавит хвалёные демонические печати и превращает адские котлы в груду бесполезного металла. И я нашёл способ подключиться к ним напрямую. Без занудных контрактов. Без пыльных ритуалов. Без этого бесконечного театра с козлами и пентаграммами. Мы оцифруем их амбиции, их тщеславие, их блуд — всё то, что ты когда-то зародил в них, маэстро, — и пустим этот трафик через «Карма банк». Чистая прибыль без лишнего шума и судебных исков от небесной канцелярии.

Азазелло слушал коллегу с неподдельным, глубоким интересом. Его правый голубой глаз выражал искреннее джентльменское уважение к масштабу чужого цинизма, а левый янтарный азартно пульсировал в такт безумной идее. Демон ласково погладил меховую складку баяна за спиной. Концепция тотального деконструирования старой адской системы пришлась падшему ангелу по вкусу.

— Красиво излагаешь, Резолют, — добродушно оскалился Азазелло, обнажив острые клыки. — Хорош концепт, лингвистика высшего уровня. Пожалуй, я в деле. Я рассмотрю твой «Карма банк» и подпишу кураторство. Но с одним жестким адским условием: исключительно в рабочем порядке и строго после завершения моего отпуска! Сейчас у меня период тотального пофигизма и культурной деградации, и ломать этот вайб ради столичных инвестиций я не намерен.

— Договорились, Магистр, — сухо кивнул ДеМакс, и на его лысой голове отразился свет новой луны.

Два демона скрестили руки и с чудовищной силой ударили по рукам. От этого рукопожатия над рекой пронесся короткий, но мощный раскат грома, отчего Леший Ипполит в своем дальнем сарае испуганно икнул во сне. Новый бизнес-альянс Нижнего мира был официально скреплен.

На следующий день, на самом рассвете, унылый рейсовый автобус увозил ДеМакса обратно в Москву.

***

Утро следующего дня встретило Малые Котлы безупречным чистым небом. Московский автобус уже давно увёз столичный деструктивный элемент в сторону кольцевой автодороги. Азазелло по своему обыкновению благостно деградировал на родной покосившейся завалинке. Босые ноги-копыта лениво покачивались над лопухами, а правый голубой глаз с нескрываемой, обманчиво честной ухмылкой «своего парня» косил в сторону соседского огорода.

Гармония была нарушена испуганным скрипом калитки, через которую во двор воровато протиснулся Колян. Деревенский авторитет выглядел так, будто его только что чуть не сбили с двух сторон комбайн с трактором. Он нервно теребил лацканы своей кожанки, косил бледным взглядом на огородное пугало с джинсами и судорожно сглатывал слюну.

— Слышь Азазеллоид… Ой, прости, Азазик… — сиплым шёпотом выдавил из себя Колян, боком пристраиваясь на край крыльца. — Ну как вы там… у Окочурки-то перетёрли? Этот лысый фраер-терминатор из центра… он как, обнулил свои коллекторские амбиции? Списал банк мои долги по кредиту на форс-мажор?

Азазелло сначала замер с поднятыми руками, а затем откинулся на бревенчатую стену дома и громоподобно, утробно расхохотался на всю округу, сотрясая малинник и пугая местных воробьев.

— Ой, не могу, Колясик! — ухахатывался демон, обнажая острые клыки и ласково похлопывая ладонью по меховой складке баяна. — Ну ты выдал! «Списал банк»! Да против такого крутого коллеги с ломом — вообще никакого нет адского приема! Он парень исполнительный, у него сухой закон и цифровой аудит любого эгрегора. Так что суши сухари и переходи на лёгкую пищу, поршни твоего ИЖа уже практически заблокированы столичными приставами.

Колян моментально остолбенел, его челюсть разжалась, а лицо приобрело сложный эмоциональный оттенок абсолютного финансового краха. До авторитета наконец дошло, что халявной демонической «крыши» не будет, а долги городскому банку придется отдавать живыми, заработанными рублями. Тяжело вздохнув и проклиная столичный менеджмент вместе с квантовым смещением реальности, расстроенный Колян, шаркая кроссовками, понуро побрел в сторону своего гаражного логова.

Едва приваловская кожанка скрылась за поворотом, как из дыры соседского забора просунулась баба Нюра. Она была настроена благодушно: в руках старушка бережно несла крынку холодного молока и тарелку с пышущими жаром домашними пирожками с картошкой.

— На, насладись молочком, музыкант рогатый, — задорно прошамкала баба Нюра, выставляя угощение на доску завалинки. — Ирода лысого из деревни спровадил? И то ладно. А то ходил тут, косухой своей скрипел, коров пугал песнями про дурных лошадей!

— А то жжжж! Чистая благотворительность, Нюра! — весело отозвался Азазелло, ловко сгребая пирожок волосатой лапой и сверкая гетерохромией.

После того, как перекусил свеженьким, демон в знак глубокой адской признательности и гастрономического экстаза поудобнее перехватил инструмент, выставил вперед волосатое копыто и с оттяжкой врезал по кнопкам задорный, прыгающий ритм, выдавая частушки специального отпускного релиза:

— У Коляна на балансе Снова кризис с тильтом в кассе! А у Азика на пузе — Пирожки на перекусе! Эх, меха мои, играйте, Бабу Нюру развлекайте!..

Баба Нюра, держась руками за свежий сосновый забор, довольно ухахатывалась, утирая слезы ласковой грусти. Она посмотрела на довольную, чумазую морду демона, который так уютно и по-человечески трепал баян в своих трусах в цветочек, покачала головой и сочно, по-матерински размашисто перекрестила его закрученные бараньи рога:

— Ой, дурак ты, Азазелюшка, прости господи… Чертяка ты мой полосатый, сирота казанская! Играй давай, маэстро, не отвлекайся.

Азазелло довольно прижмурил янтарный глаз, меха баяна запели с новой силой, а отпуск в Малых Котлах уверенно продолжал свое душевное и абсолютно счастливое течение.

***

Примечание от Автора: Демон *ДеМакс — это один из важных персонажей из фантасмагорического цикла «Вселенная Антиподов» — https://author.today/work/series/41763 . Сольный спин-офф про этого демона «Фантасмагория: Демон ДеМакс» — читать здесь https://author.today/work/575168

***

Глава 37. Огуречная битва

Летний зной, уже августовский, в Малых Котлах окончательно обнаглел и плавил огородные угодья с лютостью хорошей доменной печи. Азазелло по своему обыкновению благостно деградировал на покосившейся завалинке, выставив босые копыта навстречу назойливому гнусу. Из одежды на маэстро инфернального хайпа красовался твёрдо установленный им курортный лук — засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. В зубах болтался стебель ромашки, а пальцы бездумно перебирали кнопки баяна, выдавая заунывные аккорды.

— Не тянет твоя гидравлика, Азазелюшка, усохли кормильцы, — прервал безмятежность скорбный возглас бабы Нюры.

Старушка стояла на своем огороде — посреди грядок, уныло разглядывая пожухлые, скрученные в сухие фиги огуречные плети. Местный водопровод выдавал лишь ржавую струйку, бессильную против аномального пекла.

Зато по другую сторону забора, на свежеорошенной грядке, вовсю шло торжество победившего агропрома. Там, картинно опершись на новенький культиватор, стоял городской дед — дачник Семён Валентинович. Одетый в шорты-карго и щегольскую соломенную шляпу, он вальяжно потягивал из термоса что-то такое, что его явно радовало.

— Это полный факап, Савельевна! — победно прокричал ей Семён Валентинович через забор, поправляя солнцезащитные очки. — Твой олдскульный метод полива из дырявого ведра — это прошлый век и полный незачёт. У меня тут настроен капельный автополив, внесена премиальная органика, и юзаются триггеры роста. Мои огурчики сейчас в абсолютном топе, а твоя плантация — просто кринж и выжженная пустыня!

Масла в огонь аграрного буллинга резво подлила вредная бабка Устинья, внезапно вынырнувшая из зарослей укропа. Извечная соперница бабы Нюры мгновенно заняла позицию рядом с городским новатором.

— Истину говоришь, Валентиныч! — злорадно заверещала Устинья, потрясая холщовой сумкой. — Так её, праведницу лавочную! Пущай её пупырчатые совсем скиснут! Снюхалась с чертякой подзаборным, думала, он ей рогами тучи с дождичком нагонит? А у самих на огороде — одна крапива да позор! Мы твоим сухостоям, Нюрка, устроим геополитический зажим!

Правый голубой глаз Азазелло, чистый, как майское небо, удивлённо округлился от такой местечковой дерзости. Демон выплюнул ромашку и картинно цокнул копытом по деревянному крыльцу. Его левый янтарный глаз опасно запульсировал тусклым багровым пламенем.

— Послушай сюда, интеллигенция на полставки, и ты, сухофруктообразная женщина, — вежливо, но с леденящей душу хрипотцой пробасил демон, авантажно поднимаясь во весь свой «могучий» рост — сто семьдесят три сантиметра. — Ваша сельскохозяйственная экспансия нарушает суверенную экосистему моей сиесты. Я, конечно, обещал когда-то проклясть председателя, чтобы у него из ушей полезли огурцы. Но ради топического триумфа моей многоуважаемой соседки я готов пересмотреть приоритеты в рамках своего обещания. Ваша коварная коалиция однозначно спасует перед силой высшей адской бюрократии в моём лице.

Дачник Семён Валентинович испуганно икнул, сообразив, что его городской абьюз против соседки наткнулся на метафизический буллинг демона. Но Устинья демонстративно плюнула в сторону завалинки и утащила союзника по агробизнесу в дом пить чай.

Ночью Малые Котлы погрузились в зловещую душную тишину. Когда стрелки часов пересекли границу легитимного времени глубокой полночи, Азазелло тихо пробрался в огород бабы Нюры. Рога его тускло отсвечивались луной в темноте, а ситцевые трусы забавно шуршали в зарослях пожухлых кустов.

Магии тратить на примитивный призыв дождевых херувимов он не стал — принципиально. Перед тем как лезть в огород соседки, демон извлёк из-под завалинки заветную мутную стеклянную бутыль без этикетки, где зловеще переливались фиолетовыми искрами остатки инфернального нектара из личного погреба Люцифера.

— Ну что, флора безжизненная, — ухмыльнулся Азазелло, обнажив острые клыки. — Запускаем необратимый агро-терапевтический резонанс и радикальную стимуляцию вегетативной системы. Да пребудет с вами сила тёмного авангарда!

Он щедро плеснул адский маго-первач прямиком под иссохшие корни бабы-нюриных огурцов. Земля утробно чавкнула, воздух на мгновение сгустился и наполнился тонким ароматом сероводорода и дорогого выдержанного коньяка. Огуречные плети на грядках зашевелились ожившими змеями, и стремительно начали наливаться колдунской мощью.

Утром баба Нюра вышла на крыльцо с пустым ведром и обомлела, выронив жестянку прямо на себе на ноги.

Её огород превратился в филиал доисторических джунглей. Среди гигантских, изумрудных листьев на грядках возлежали исполинские плоды размером с хорошие кабачки. Самое примечательное было в том, что, несмотря на взошедшее солнце, эти пупырчатые монстры продолжали зловеще и мягко светиться изнутри мягким-фиолетовым неоновым светом.

Через забор, мертвенно бледнея под своей соломенной шляпой, заворожённо смотрел дачник Семён Валентинович. Его премиальный капельный полив уныло журчал на фоне этого грандиозного агро-торжества.

— Это... это просто какой-то дикий хайп... — сиплым шёпотом выдавил городской дед, судорожно поправляя очки. — Такой перформанс рушит все законы биологии. Чистый биохакинг! Я обязан залить это в соцсети. А также, я должен получить и отправить один экземпляр чудо-огурца на экспертизу в Тимирязевку, это же стопроцентный инфоповод!

Движимый жаждой столичного признания и ботанического шпионажа, Семён Валентинович нагло перелез через забор и протянул дрожащие руки к самому крупному, светящемуся фиолетовыми искрами огурцу.

Едва его пальцы коснулись пупырчатой кожицы, исполинский овощ внезапно раздулся, как потревоженная кобра. На его торце приоткрылась зубастая складка, и огурец выдал такую животную, низкую и грозную отрыжку, что у Семёна Валентиновича под соломенной шляпой остатки волос на голове встали дыбом.

— Спасите! Тут веганский хищник людей жрёт! — дурным воплем заорал дачник, совершая тактическое отступление на огромной скорости.

Он вихрем перепрыгнул забор обратно, взлетел на своё крыльцо, забаррикадировался изнутри и, судя по доносившимся звукам, судорожно начал делать голосовые запросы в поисковик: «адреса ближайших охотников на монстров».

Вредная бабка Устинья, увидев рычащий урожай и позор своего городского протеже, испуганно перекрестилась и хромая побежала в сторону сельпо.

Огуречный альянса зла — дачника Семёна и бабки Устиньи — был бесповоротно ниспровергнут. Баба Нюра победно-задорно хохотала на всю улицу, потрясая кулаком в сторону огорода сражённого соседа.

— Ой, порадовал, Азазелюшка! — заливалась старушка, утирала слёзы радости и ласково гладила светящийся пупырчатый огурец. — Садовод хренов, — помянула она и городского деда, — ишь, дачник-неудачник, экспертизу он делать собрался! Наш рогатый любого городского агро-умника уделает!

Азазелло на своей завалинке довольно погладил складку баяна, жмуря обманчиво честный голубой глаз:

— Не стоит благодарностей, Нюра, — ухмыльнулся демон, отпивая фиолетовый нектар прямо из горла бутыли. — Неси-ка лучше пирожки на закусь, маэстро будет деградировать по расписанию.

Баба Нюра ласково пригрозила ему пальцем и резво поковыляла в свой дом на кухню — ставить новое тесто для своего рогатого благотворителя. Отпуск демона в Малых Котлах продолжался, а огуречная карма деревни была официально очищена.

Глава 38. Освящение колодца

Августовское солнце над Малыми Котлами висело, как раскалённый медный таз над банной печкой, и палило с такой беспощадной злобой, будто решило устроить деревне персональную казнь без суда и следствия. Воздух стоял тяжелый, душный, пахнущий нагретой пылью, пересохшей полынью и еле уловимым шлейфом серы.

У общественного колодца рядом с сельским клубом «Колос» великий демон-искуситель Азазелло предавался своему любимому отпускному ритуалу — благостному ничегонеделанию. Маэстро восседал на перевёрнутом деревянном ведре, закинув одну ногу-копыто на другую, и лениво ей болтал в воздухе. Из одежды на нём красовались неизменная засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. В зубах покачивался стебелёк ромашки, а потёртый баян покоился на коленях, издавая редкие, тягучие вздохи.

Правый пронзительно-голубой глаз демона, чистый, как безоблачное небо над Малыми Котлами, полуприкрыто косил на сруб колодца. Левый янтарный на всякий случай следил за толстым шмелём, который с ярым гудением кружил над его закрученным рогом.

— Слышь, рогатый, ты мне тут колодец не карауль! — раздался от забора клуба скрипучий, прокуренный голос.

Вредная бабка Устинья Фроловна, вооружённая пустым цинковым ведром и холщовой сумкой, наступала на демона с решимостью танка на окоп. Её выцветший платок был повязан набекрень, а калоши шлёпали по пыли с воинственным ритмом.

— Устинья, изыди во имя твоего же душевного спокойствия, — пробасил Азазелло, даже не открывая правый глаз. — Я не караулю. Я провожу инспекцию водных ресурсов вверенной мне курортной территории. Исключительно в рамках отпускного регламента.

— Инспекцию он проводит! — взвизгнула старуха, грохая ведром о землю. — А вода-то из колодца вчерась воняла! Серами всякими да гадостью аццкой! Корову мою от твоего колодезного духа три дня несёт! А у меня, между прочим, радикулит обострился от твоего колдовства! Спина не гнётся, а ты тут сидишь, паразит рогатый, и ромашку жуёшь!

Азазелло медленно приоткрыл правый голубой глаз, включив режим обманчиво честного «своего парня».

— Уважаемая Фроловна, сера — это не гадость, это благородный аромат высшего командного состава. А ваш радикулит — это кармическое следствие того, что вы в двухтысячном году у бабы Нюры три ведра крыжовника сперли. И вообще, я тут сижу тихо. Ни одного заклинания, ни одного проклятия. Чистый, кристальный отпуск.

— Врёшь, ирод! — Устинья ткнула сухим пальцем в сторону колодца. — Я видела, как ты ночью сюда копытил! Бормотал чего-то, рогами тряс! Всю воду мне отравил, чёрт облезлый!

Демон только ехидно ухмыльнулся, обнажив острые клыки. Ночью он действительно заглядывал к колодцу — но исключительно ради того, чтобы ополоснуть рога после очередной попойки с Михалычем и Серёгой. Никакой магии. Чистая гигиена. Но объяснять это сухофруктообразной женщине не имело ни малейшего смысла.

— Пиши жалобу в синод, Фроловна, — отмахнулся Азазелло. — Или в районную администрацию. Или сразу в приёмную Люцифера, там как раз обеденный перерыв. А я тут сижу и ромашку дегустирую. До свидания.

Устинья злобно плюнула под копыто демону, грохнула ведром и, хромая на обе ноги, побрела прочь, бормоча под нос проклятия такой концентрации, что даже лопухи у забора клуба кажется слегка пожухли.

Азазелло проводил её взглядом, лениво почесал рог и вернулся к созерцанию шмеля.

Покой длился ровно сорок три минуты.

***

Тишину разорвал оглушительный, пафосный рёв мощного мотора. Из-за поворота, поднимая тучу пыли и безжалостно давя придорожную крапиву, выкатил лакированный импортный внедорожник. Машина остановилась у колодца с такой помпезностью, будто прибыл не транспорт, а ковчег с мощами.

Дверь отвалилась, и на пыльную землю Малых Котлов ступили лакированные туфли отца Акакия. Местный церковный служака был при полном параде: шёлковая ряса развевалась на августовском ветерке, на шее гордо покачивалась золотая толстая цепь с огромным крестом, а на запястье ослепительно сверкали дорогие швейцарские часы. В одной руке поп сжимал серебряное кадило, в другой — потрёпанный требник, в третьей... то есть, под мышкой — зажата была бутылка со святой водой.

Из-за внедорожника, прячась за заднее колесо и злорадно потирая руки, вынырнула вредная бабка Устинья. Она уже успела сбегать домой, переодеться в парадный платок и вернуться с подкреплением в лице духовного лидера.

— Вот он, отче! Глядите, глядите! — завопила Устинья, тыча скрюченным пальцем в сторону колодца. — Сидит, нечисть подзаборная, у святого источника! Воду мне серой отравил, корову сглазил, радикулит наслал! Изгоните его, отче Акакий! Сделайте вторую попытку! Освятите колодец! Пущай катится в свои подземные котлы, аццкая морда!

Поп Акакий картинно поправил бороду, сверкнул золотым крестом и бросил мимолётный взгляд на свои швейцарские часы.

— Фроловна, не суетитесь, — бархатным басом произнёс священник, важно шествуя к колодцу. — Я ужинал с благочинным на прошлой неделе, он лично благословил меня на этот выезд для разборки... Тьфу ты... изгнания демона. Сейчас мы тут наведём духовный порядок. Освящение, изгнание, и к обеду я уже в районе, у меня там встреча с инвесторами по строительству нового храма.

Азазелло на перевёрнутом ведре даже не шелохнулся. Он лишь медленно повернул голову, и его правый голубой глаз окинул прибывшую делегацию взглядом, полным глубокого, искреннего джентльменского пофигизма.

— О, Акаша, — протянул демон с леденящей душу хрипотцой, выплёвывая ромашку. — Опять ты со своим жестяным кадилом припёрся. Слушай, у нас с тобой уже был один раунд, и ты позорно удрал от Устиньиной сумки. Неужели хочется повторить? Иди лучше к своим инвесторам, там хоть коньяком поят.

Поп Акакий густо покраснел, но не отступил. Он взмахнул рукой, его швейцарские часы на руке как-то нервно блеснули на солнце:

— Ты мне тут, нечисть, зубы не заговаривай! — громовым басом рявкнул священник, выставляя вперёд серебряное кадило. — Я при исполнении! Освящение колодца — это прямое поручение благочинного! А ты — несанкционированный элемент у муниципального водного объекта! Изгоняю тебя именем...

— Акакий, стоп, — перебил Азазелло, поднимая ладонь. — Прежде чем ты начнёшь бормотать свои протокольные заклинания, позволь уточнить один бюрократический момент. Колодец этот — муниципальный. На балансе председателя Михалыча. Ты со своим освящением имеешь при себе наряд-допуск от сельсовета? Акт обследования водного источника? Разрешение от рыбнадзора на вмешательство в подводную экосистему? А? Или ты опять решил по блату, через «ужин с благочинным»?

Устинья за спиной попа возмущённо засопела:

— Не слушайте его, отче! Это он вам тут бумажками глаза застит! Освящайте! Гоните черта!

Акакий, подбадриваемый союзницей, решительно тряхнул кадилом. Ладан со свистом взлетел в воздух, окутывая колодец густым, удушливым облаком.

— Изыди, дух нечистый! — заорал поп на всю округу, размахивая требником. — Силой креста и благодатью...

Азазелло вздохнул. Тяжело, даже как-то по-человечески устало.

— Ну всё, Акаша. Ты сам напросился. Отпускной режим переключается в фазу лёгкого административного экшена.

Демон резко вскочил с ведра, перехватил баян и с колдунской оттяжкой врезал по кнопкам.

БРРР-ДЗЫНЬ!

Зубодробительный, вибрирующий басовый аккорд разорвал душный воздух над колодцем. Кадило в руках Акакия внезапно дёрнулось, будто его кто-то невидимый схватил за цепь. Ладан, вместо того чтобы благоухать святостью, начал пахнуть жареными семечками и дешёвым пивом.

— Что за... нах... — поп отшатнулся, но было поздно.

Азазелло врезал второй аккорд. Священная вода в бутылке Акакия закипела фиолетовыми пузырями. Золотая цепь на груди священника внезапно стала тяжёлой, как якорь, и потянула его вперёд, к срубу. Швейцарские часы на запястье начали отбивать обратный отсчёт.

— Азаз! Прекрати! — завопил Акакий, пытаясь удержать кадило, которое теперь само по себе раскачивалось в бешеном ритме, разбрасывая вокруг себя искры. — Это нарушение священной субординации! Я буду жаловаться в епархию! В синод! В...

— В приёмную Люцифера, я знаю, — хохотнул демон, выдавая на баяне зубодробительную рок-версию «Боже, царя храни», но в миноре и с инфернальными риффами. — Там как раз очередь на три века вперёд. А пока — держи, святоша, порцию культурного просвещения!

Азазелло ударил копытом по земле. Из-под деревянного настила колодца вырвался столб густого пара. Сруб затрясся. Верёвка, на которой висело ведро, начала сама по себе наматываться и разматываться с бешеной скоростью. Деревянный ворот — гордость и конструкция ещё советских времён, сколоченный из дубового бруса, — жалобно заскрипел, затрещал...

Акакий в панике рванул назад, но его кадило зацепилось цепью за ручку ворота. Священник дёрнулся. Демон врезал ещё один аккорд. Верёвка натянулась.

КРАК!

Дубовый ворот переломился пополам с таким грохотом, будто кто-то выстрелил из пушки по поленнице. Ведро с жалобным бульканьем ухнуло в тёмную глубину колодца. Кадило Акакия, освобождённое от цепи, совершило изящный кульбит в воздухе и шлёпнулось прямо в лужу у сруба, обдав шёлковую рясу попа грязными брызгами.

Наступила тишина.

Из колодца, где только что скрылось ведро, донёсся слабый, булькающий звук. Потом ещё один. А потом из глубины, наружу, сквозь разломанный ворот, пополз тонкий, едва заметный фиолетовый дымок, пахнущий одновременно серой, ладаном и почему-то свежими пирожками с картошкой.

Азазелло и Акакий замерли, глядя друг на друга поверх обломков ворота.

***

— АХ ТЫ, ИРОД РОГАТЫЙ!

Голос бабы Нюры ударил по ушам, как кувалда по наковальне. Старушка вылетела из-за угла клуба «Колос» с пустым ведром наперевес и боевым блеском в глазах. За её спиной, не отставая ни на шаг, ковыляла Устинья, потрясая холщовой сумкой.

— Тьфу на тебя, Азазелька! Тьфу три раза! — загремела баба Нюра, наступая на демона и тыча пальцем ему в переносицу. — Сидел, ромашку жевал, а как святоша приехал — так сразу копыта чесать?! Ворот сломал, ирод! Борька, наш местный Кулибин, его три дня назад сколачивал-ремонтировал, руки в мозолях стёр! А ты одним бряком баяна — и хана! Воды теперь не достать, скотина не поена, огороды сохнут! У меня, между прочим, огурцы твои фиолетовые без полива завянут!

— Савельевна, я не специально... — попытался вставить Азазелло.

— Молчи, паразит ситцевый! — отрезала баба Нюра, переходя на ультразвук. — Ворот чинить будешь! Своими копытами! Без всякого колдовства! А то я тебе, Азазелюшка, сама рога обломаю и на забор повешу вместо козлиного черепа!

Тем временем Устинья добралась до отца Акакия, который стоял посреди лужи с грязной ряской и потерянным видом.

— А ты, Иуда в рясе! — завопила старуха, со всего маху охаживая сумкой по плечу священника. — Освящать приехал?! Изгонять?! А сам кадило в грязь уронил, ворот сломал! Крест золотой в луже валяется! И это ты мне обещал порядок навести?! Да я тебя, аспида зажравшего, сама в колодец окуну! Вон, глянь — ролекс твой в воде булькает!

Акакий судорожно пытался отбиться от сумки Фроловны, одновременно выуживая из лужи золотую цепь.

— Устинья! Фроловна!! Прекратите!!! Это не моя вина! Это демон спровоцировал! — лепетал поп, уворачиваясь от очередного удара.

— Ах, не твоя?! — взвизгнула Устинья, замахиваясь для финального удара. — Ты! Ты! И ещё раз ты! Тьфу на тебя, святоша никчёмный! Марш чинить ворот, пока я тебе вторые часы об каменку не разбила!

Обе старухи, выдохшись от праведного гнева, синхронно плюнули — баба Нюра-Савельевна под копыто Азазелло, вредная Устинья-Фроловна под лакированную туфлю Акакия — и уселись на лавочку у клуба «Колос», демонстративно скрестив руки на груди. Надзор был установлен.

***

Азазелло и Акакий стояли над обломками ворота, как два провинившихся школьника перед директором. Демон в трусах в цветочек и поп в грязной рясе. Высший командный состав Преисподней и представитель земного духовенства. Объединённые одной задачей и двумя разъярёнными бабками.

— Ну что, коллега-управленец, — процедил Азазелло, подбирая с земли половинку дубового бруса. — Магию тратить не буду. Принципиально. Нюра сказала — руками. Значит, руками.

Акакий, кряхтя и чертыхаясь, подобрал вторую половинку. Его золотая цепь, покрытая грязью, висела на шее, как удавка.

— Я тебе так скажу, Азазелло, — буркнул поп, с трудом поднимая тяжёлый брус. — У меня в епархии тоже... свои Нюры и Устиньи. Благочинный, например. Тоже орёт. Тоже руками заставляет. А я, между прочим, магистр богословия.

— А я — падший ангел, который научил человечество ковать металл, — хмыкнул демон, вбивая копытом деревянный клин в расщеплённый брус. — И ничего. Стою тут, в трусах, и плотничаю. Жизнь, Акаша, — она всех уравнивает. Что в Преисподней, что в синоде. Везде один и тот же бардак и одна и та же бабка с ведром... Ну, или с холщовой сумкой.

Они работали молча — часа два. Азазелло, орудуя копытами и зубами, подгонял деревянные детали. Акакий, кряхтя и потея, затягивал верёвку и крепил ручку. Ни грамма магии. Чистый, первобытный, крестьянский труд.

Баба Нюра с лавочки бдительно следила за процессом, комментируя каждый неверный шаг:

— Не туда вбиваешь, рогатый! Криво! А ты, святоша, верёвку не перетягивай, порвёшь! Эх, мужики, руки у вас не из того места растут! У обоих!

Устинья поддакивала, изредка бросая в сторону работающих какие-то огрызки из своей сумки.

Наконец ворот был собран. Кривоватый, со следами фиолетового нагара на одном боку, но функциональный. Азазелло крутанул ручку — верёвка заскрипела, и из глубины колодца показалось утопленное ведро, целое и невредимое.

— Ну вот, — выдохнул демон, вытирая пот со лба грязной майкой. — Готово. Без магии. Чистый инженерный подвиг. Дядя Боря бы оценил.

Акакий рухнул на лавочку рядом с бабками, тяжело дыша и обмахиваясь требником.

— У меня спина... — простонал поп. — Не дай бог радикулит...

— А у меня копыто — занозил, — буркнул Азазелло, присаживаясь рядом. — Впервые за три тысячи лет.

***

Баба Нюра, решив, что надзор выполнен и честь деревни восстановлена, первой подошла к колодцу. Она зачерпнула ведром воду и, по привычке, отпила прямо из ковша.

И замерла.

Её глаза округлились. Платок сполз на затылок. Старушка медленно повернулась к Азазелло и Акакию, и на её лице отразилась сложнейшая гамма чувств — от изумления до глубокого, экзистенциального недоумения.

— Э-э-э-э-э... — хрипло произнесла баба Нюра. — Вода-то... Она... Тёплая. И на вкус как... как пирожок с картошкой. И серой слегка. И ладаном. Одновременно. Отдаёт.

Устинья, не веря, подскочила к ведру и тоже отхлебнула. Её сухое лицо внезапно просветлело. Старуха выпрямилась, хрустнула поясницей и изумлённо выдохнула:

— Спина... Спина-то прошла! Радикулит... как рукой сняло! Ой, батюшки!

Но в ту же секунду Устинья схватилась за рот, и из него вырвалось:

— Кхр-тху-шшш-абба-донна-гхрр!

Старуха испуганно зажала себе ладонью губы. Из-под пальцев вырвалось ещё одно:

— Шш-абба-донна-тху!

— Это... это древнеарамейский, — сиплым шёпотом произнёс Азазелло, бледнея. — Я их узнаю. Это... это ругательства. Очень древние. Очень грубые. — Его янтарный глаз заинтересованно блеснул. — Это диалект третьего круга. У нас там грузчики-бесы так ругаются, когда им котёл не туда ставят.

Устинья, не в силах сдержаться, выдала ещё одну тираду на древнеарамейском, от которой у бабы Нюры ведро из рук выпало.

— Тьфу ты, господи! — закричала баба Нюра, отпрыгивая. — Устинька, ты чего несёшь?! Это ж мат! Чистый, первородный, аццкий мат! На незнакомом языке, но мат!

— Не могу остановиться! — просипела Устинья, и из неё снова полилось: — Гхрр-тху-шш-абба!

— Ладно, — Азазелло решительно подошёл к колодцу и зачерпнул воду ковшом. — Проверим на себе. Высший командный состав не боится экспериментов.

Демон отпил. Замер. Его правый голубой глаз округлился, а левый янтарный вспыхнул тёплым, почти ласковым багровым огоньком.

— М-да, — протянул Азазелло, облизываясь. — Вкус... странный. Как будто кто-то смешал адский первач со святой водой и добавил щепотку Нюриных пирожков. И сера. И ладан. И... мята? Откуда тут мята?

— Дай-ка, — Акакий, забыв про обиды, жадно протянул руку. Поп отпил, поперхнулся, закашлялся, а потом выдохнул: — Святая... и не святая. Тёплая. И на язык как... как причастие с самогоном. Господи, прости...

— Не поминай, — буркнул демон. — А то у меня от этого звука изжога.

Они стояли у колодца, два управленца — адский и земной, — и пили странную воду, которая одновременно лечила радикулит и выворачивала наружу древнеарамейскую брань. Баба Нюра и Устинья, уже примирившиеся на почве общего медицинского чуда, сидели на лавочке и по очереди прикладывались к ковшу, между делом выдавая такие лингвистические перлы на древнеарамейском, что даже Азазелло уважительно приподнимал бровь.

***

Солнце клонилось к закату, окрашивая Малые Котлы в густые янтарные тона. Азазелло и Акакий сидели на лавочке у клуба «Колос», между ними стояло ведро с демонически-святой водой. Оба были измотаны, испачканы и странно умиротворены.

— Слушай, Акаша, — пробасил демон, отпивая из ковша и морщась от очередного приступа древнеарамейского, который вырвался из него в виде: «Гхрр-тху-шш-абба-донна», — а вот скажи мне, как управленец управленцу. Тебе-то каково? Ну, в смысле, с этим вашим... земным контингентом?

Акакий тяжко вздохнул, поправил на груди золотую цепь и отпил воды.

— Тяжко, Азазелло. Ты не представляешь. У меня в районе тридцать два прихода. И в каждом — своя Устинья. Которая пишет жалобы. Которая требует. Которая орёт. А благочинный сверху давит: «Акакий, где отчёт? Акакий, где план по крещениям? Акакий, почему у тебя свечной завод недодаёт?» А я что? Я один. С кадилом. И внедорожником в кредите.

— Понимаю, коллега, — кивнул Азазелло, и в его голубом глазу промелькнуло что-то подозрительно похожее на искреннее сочувствие. — У меня в Преисподней то же самое. Люцифер сверху давит: «Азазелло, где квартальный отчёт по искушениям? Азазелло, почему у тебя в третьем кругу котлы простаивают? Азазелло, где план по грешникам?» А я что? Я один. С баяном. И в трусах в цветочек.

— И бабки, — добавил Акакий, тоскливо глядя на Устинью, которая как раз выдала очередную порцию древнеарамейского мата в сторону бабы Нюры.

— И бабки, — подтвердил Азазелло, глядя на свою соседку Нюру, которая грозно трясла кулаком. — Везде бабки, Акаша. В любом мире. В любом ведомстве. В любом колодце. Они — истинная власть. Не синод. Не Люцифер. Не районная администрация. Бабки с вёдрами. Запомни это.

Акакий усмехнулся:

— Запомню. А воду-то эту... что с ней делать?

Азазелло задумчиво почесал рог. Из глубины колодца тянуло тёплым, странным ароматом — смесью серы, ладана, мяты и свежей выпечки.

— А ничего, — пожал плечами демон. — Пусть стоит. Радикулит лечит — бабки довольны. Материться на древнеарамейском заставляет — ну, так это даже полезно. Расширяет лингвистический кругозор. А если кто из района приедет с проверкой — глотнёт водицы и уедет, ругаясь на языке, которого не понимает. Идеальная система обороны.

— А если благочинный узнает? — тревожно спросил Акакий.

— А если Люцифер узнает? — парировал Азазелло. — Ничего не узнает. Мы с тобой, коллега, сейчас не в Преисподней и не в синоде. Мы на лавочке. Я ещё и в отпуске. Пьём воду. Чиним ворот. И материмся на древнеарамейском. Это, Акаша, и есть настоящая жизнь. Не отчёты. Не котлы. Не свечные заводы. А вот это. Вода, лавочка и... бабки.

Акакий помолчал. Потом медленно кивнул, отпил ещё глоток и тихо, себе под нос, выдал:

— Шш-абба-донна-гхрр.

— Вот-вот, — одобрительно кивнул Азазелло. — Уже прогресс. С произношением.

С лавочки слева послышалось грозное Савельевны:

— А ну, управленцы хреновы! Хватит воду лакать! Азазелюшка, иди пирожки есть, я с картошкой напекла! А ты, святоша, рясу снимай и тоже за стол, пока не остыло! И чтоб без кадила мне тут!

Оба — демон и поп — синхронно вздохнули, синхронно поднялись и синхронно побрели к дому бабы Нюры. За их спинами колодец тихо булькал фиолетовым паром, а на свежепочиненном вороте, в лучах заходящего солнца, поблёскивала маленькая, едва заметная магическая капелька.

В Малых Котлах вечер обещал быть тихим. Насколько вообще может быть тихим вечер в деревне, где колодезная вода заставляет матерится на древнеарамейском, а демон и поп вместе едят пирожки.

Отпуск демона продолжался...

Глава 39. Капитализм — наше всё

Сельский клуб «Колос» в этот субботний полдень гудел, как растревоженный улей Артёма Христофорыча, с той лишь разницей, что пчёлы здесь были двуногие, пахли одеколоном «Саша», лаком «Прелесть» и свежими пирожками из сельпо. Это было сдвоенное мероприятие: профориентация, которую проводила завуч для детей, и там же председатель устраивал собрание сельчан по поводу сельхоздеятельности.

На облупленной сцене, задрапированной кумачовой тканью ещё с памятных времён, когда здесь последний раз выступал хор ветеранов, висел свеженаписанный плакат: «День открытых дверей. Профориентация молодёжи Малых Котлов». Буква «о» в слове «профОриентация» съехала набок, отчего слово приобрело оттенок лёгкого алкогольного опьянения.

Маргарита Степановна — завуч сельской школы, ветеран труда с медалью на груди и пучком на затылке, затянутым так туго, будто туда вкрутили болт от трактора «Беларус», — стояла у сцены с указкой в руке и списком прогульщиков прошлого года в кармане. Её взгляд, отточенный тридцатью годами педагогической борьбы с деревенской ленью, сканировал зал с точностью армейского радара.

— Так, молодёжь и выпускники прошлых лет, а так же сельчане и гости нашего края, рассаживаемся! — скомандовала Степановна, и её голос, привыкший перекрикивать гул сорока подростков на перемене, мгновенно подавил всякий шум. — Васька, убери ноги со стула, это тебе не твой трактор! Генка, хоть ты закончил школу — теперь почётный комбайнёр, всё равно тетрадку достань, будешь конспектировать! Любка, как была оболдуйка, так и осталась, фен выключи, у нас тут не салон, а культурно-просветительское мероприятие!

Из-за кулис, кряхтя и поправляя кепку, вывалился Михалыч, в руках он сжимал папку с мятыми бумагами. Рядом с ним пристроился Кирилл, школьный учитель биологии, который по привычке грыз колпачок своей авторучки. За их спинами маячила председательская жена — Марина — в парадном люрексовом жакете, с блокнотом и выражением лица генерала перед решающим сражением за урожай.

— Граждане Малых Котлов! — торжественно начал Михалыч, откашлявшись в кулак. — Повестка собрания номер один: профориентация молодежи. Повестка номер два: укос лугов и сбор урожая. Повестка номер три... э-э-э... Марина, что у нас третье?

— Третье — распределение техники и рабочей силы по бригадам, — сухо отчеканила Марина, тыча авторучкой в блокнот. — И чтобы без отлынивания! В прошлом году Колян с пацанами вместо сенокоса в гараже просидели, а потом мне пришлось самой вилами махать!

Колян, сидевший в третьем ряду рядом с сияющей Машкой, инстинктивно вжал голову в плечи и сделал вид, что увлечённо разглядывает трещину на потолке.

В заднем ряду, на скрипучем деревянном стуле, пристроился Азазелло. Демон решил проявить уважение к культурно-массовому мероприятию и явился в парадно-выходном облачении: заношенном спортивном костюме «Adidas», застиранном до состояния акварельной размытости. Босые ноги-копыта скромно покоились под стулом, а потёртый баян он предусмотрительно прислонил к стенке рядом. Правый пронзительно-голубой глаз лениво косил на сцену, а левый янтарный с интересом сканировал Михалыча — профессиональная привычка: следить за должником.

— О, гляньте, рогатый припёрся! — шёпотом хихикнул Валёк, толкая локтем Ванька. — В спортивке, как физрук на пенсии!

— Молчи, дурень, — шикнул на него Колян, не отрывая взгляда от трещины на потолке. — Не привлекай внимание.

Степановна, между тем, развернула свою программу с методической безжалостностью.

— А теперь, внимание, подрастающему поколению! — завуч хлопнула указкой по столу. — Профориентация. Кто из вас знает, какие специальности востребованы в сельском хозяйстве? Агроном! Механизатор! Зоотехник! А не вот это ваше, — она презрительно ткнула указкой в сторону Любки, — «визажист-колорист» и не твоё, Генка хобби, «поэт-песенник»!

Генка обиженно засопел в мятую тетрадку. Любка демонстративно включила фен на холодный обдув и принялась подравнивать начёс.

— А ещё, — продолжила Степановна, поправляя медаль на груди, — востребованы ответственность, трудолюбие и дисциплина! Три кита, на которых стоит любая профессия! Запишите!

Васька-тракторист, сидевший рядом с комбайнёром Генкой, тоскливо зевнул и шепнул:

— Три кита. Ага. У меня один кит — это солярка. Второй — это обед. Третий — чтоб никто не трогал.

И тут Генку осенило. Комбайнёр выпрямился, просиял и, не дожидаясь разрешения Степановны, вскочил со стула, размахивая тетрадкой:

— А я предлагаю! — закричал он на весь зал, и его глаза заблестели вдохновением непризнанного гения. — А я предлагаю привлечь к укосным работам нашего Азазеллика! Вы гляньте на него — мускулатура рабочая, копыта крепкие, рогами сено ворошить можно! А баян его как заиграет — так народ сам в поле побежит, без всякого принуждения!

Васька-тракторист, уловив стратегическую выгоду, тут же подскочил:

— Поддерживаю Генку! Азик, ты же у нас главный по культурному экстазу! Врежешь по кнопкам на лугу — и бабы сами косить начнут в три раза быстрее! А мужики от искр копытных загорятся трудовым энтузиазмом! Это ж бесплатная рабочая сила с музыкальным сопровождением!

Зал оживлённо загудел. Михалыч просиял и уже потянулся было к микрофону, чтобы официально зачислить демона в бригаду укоса, но замер, наткнувшись на ледяной взгляд Азазелло.

Демон медленно, с достоинством, поднялся со скрипучего стула. Его правый голубой глаз смотрел на собравшихся с обманчиво честной, джентльменской укоризной. Левый янтарный тускло пульсировал, как остывающий уголёк в камине. Азазелло неспешно подошёл к проходу между рядами, скрестил руки на груди и обвёл зал взглядом.

— Граждане Малых Котлов, — копирую приветствие Михалыча, пробасил он с бархатной, леденящей хрипотцой. — Прежде чем вы начнете записывать меня в бригаду механизаторов, позвольте рассказать вам одну поучительную историю. Притчу. Из личного архива Преисподней.

Зал притих. Завуч Степановна опустила указку. Даже Любка выключила фен.

Азазелло заложил руки за спину, прошёлся по проходу, цокая копытами по деревянному полу, и начал:

— Жил-был один человек. И молился он Богу. Просит: «Господи, дай мне хлеб». Бог даёт. Просит: «Господи, дай мне кров». Бог даёт. Просит: «Господи, дай мне любовь». Бог даёт. Просит: «Господи, дай мне здоровье». Бог даёт. Год просит. Два просит. Десять просит. И каждый раз Бог молча исполняет. Ни слова не скажет. Ни счёта не выставит. Ни расписки не потребует.

Демон сделал паузу, обводя зал гетерохромией. Правый глаз сиял мягкой, почти отеческой иронией. Левый — тускло тлел, как свеча в заброшенной часовне.

— И вот, в один прекрасный день, — продолжил Азазелло, — человек снова встаёт на колени, складывает ручки и... вместо того чтобы сказать «спасибо», вместо того чтобы просто поблагодарить, он открывает рот и произносит: «Господи, а ещё бы мне...»

Демон резко остановился. Его янтарный глаз вспыхнул.

— И тогда Бог, — Азазелло понизил голос до громоподобного шёпота, от которого у Михалыча кепка съехала на затылок, — не выдержал. И ответил. Всего одну фразу. Но какую: «Ты начинаешь понемногу за-ё-бы-вать!»

В зале «Колоса» повисла такая тишина, что было слышно, как где-то под потолком жужжит муха. А потом зал взорвался. Васька-тракторист грохнул кулаком по колену и зашёлся хохотом. Колян поперхнулся барбариской. Марина Петрова закрыла рот блокнотом. Даже суровая Степановна дёрнула уголком рта, но тут же взяла себя в руки и сжала пучок на затылке, будто проверяя, не раскрутился ли болт.

Азазелло поднял ладонь, призывая к тишине.

— А теперь, граждане, мораль, — произнёс он, и в его голосе зазвенел тот особый, леденящий металл, который появлялся, когда демон переходил от развлечений к проповеди. — Вот поэтому я, как и мой босс — Люцифер, категорически против альтруизма. Бескорыстная забота о благополучии других порождает у опекаемых наглую неблагодарность и желание получать ещё больше, вводя в заблуждение: «Так и должно быть!» Мол, ты мне должен, потому что ты добрый. Потому что ты демон. Потому что у тебя копыта и баян.

Демон прошёлся ещё пару шагов, заложив руки за спину, и продолжил:

— Капитализм — наше всё. И он зиждется на личных интересах. Не на «пожалуйста», не на «будь человеком», не на «ну ты же сосед». По этой причине мы в Преисподней не просто заключаем контракты взаимного обмена услуг. Мы стараемся это делать с максимальной выгодой для себя. Чётко. По пунктам. С подписью и печатью.

Азазелло остановился, повернулся к Михалычу и ткнул в него пальцем:

— Вот Михалыч. Заложил мне баян за возврат души. Контракт подписан. Печать поставлена. Я честно владею инструментом. А Михалыч честно... э-э-э... лишился баяна. Но если бы Михалыч при подписании додумался вставить пункт о том, что баян возвращается при условии трёхкратного исполнения «Мурки» на рассвете — контракт был бы исполнен в обратную сторону. И ни одна инфернальная сущность не сказала бы против слова. Контракт — есть контракт.

Председатель Михалыч побледнел и судорожно сглотнул. Марина Петрова рядом с ним тихо прошипела: «Я же тебе говорила — всегда читай мелкий шрифт!»

— И ни одна инфернальная сущность, — повторил Азазелло, обводя зал взглядом, — не скажет против слова, если человек умудрится заключить с нами контракт с выгодой «наоборот», сведя прибыль демона к нулю. Если, конечно, получится. И ума хватит. Но пока, за три тысячи лет моей практики, таких умельцев не находилось. Как говорится: «Увы и ах. Идут все Нах».

Молодёжь в зале — пацаны в спортивных штанах, девчонки в платьишках и пара заезжих студентов из района — слушала демона с открытыми ртами, пытаясь понять, о чём речь и в чём выгода. Кто-то даже достал телефон, чтобы записать видосик.

И тут Маргарита Степановна не выдержала.

— ТАК! — рявкнула завуч, и её указка со свистом рассекла воздух. Медаль на груди воинственно блеснула. Пучок на затылке, казалось, затянулся ещё туже. — Гражданин... э-э-э... Азазель! Вы что тут делаете?! Вы какую пропаганду ведёте в стенах образовательного мероприятия?! Это дети! Им положено рассказывать про труд, про коллектив, про взаимопомощь! А вы им тут — «капитализм», «контракты», «заёбывать»! Вы их чему сейчас учите?! Эгоизму?! Цинизму?! А ну-ка, быстро извинились перед молодёжью и сели на место!

Азазелло медленно повернулся к завучу. Его правый голубой глаз выражал крайнюю степень обманчиво честного удивления. Левый янтарный замер, как хищник перед прыжком.

— Маргарита Степановна, — вежливо, но с леденящей душу хрипотцой произнёс демон. — Вы, как педагог с тридцатилетним стажем, безусловно, знаете классику. Позвольте освежить.

Демон заложил руку за полу заношенной спортивки «Adidas», выпрямился во весь свой «могучий» рост — сто семьдесят три сантиметра чистой инфернальной харизмы — и произнёс на безупречном, старинном немецком, с тем самым гортанным, театральным придыханием, с каким декламируют в старых мюнхенских театрах:

— «Ich bin ein Teil von jener Kraft, die stets das Böse will und stets das Gute schafft.»

Зал замер. Степановна замерла. Указка в её руке дрогнула.

— Гёте. «Фауст», часть первая, сцена третья, — обнажив острые клыки в циничной ухмылке, Азазелло перевёл: — «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Слова Мефистофеля. Который, между прочим, тоже был не самым последним чиновником в адской администрации. Так что, Маргарита Степановна, прежде чем обвинять меня в дурном влиянии, перечитайте классику. Там, в оригинале, всё гораздо честнее, чем в вашей школьной программе.

Васька-тракторист первым не выдержал и заржал, хлопая себя по колену. За ним подтянулись мужики в задних рядах. Колян, забыв про барбариску, улюлюкал и свистел в два пальца. Бабы — Светка из сельпо, Любка, Машка — хихикали, прикрывая рты платками и ладошками. Генка лихорадочно строчил в тетрадку, бормоча: «Гёте... Фауст... Мефистофель... Рифма... Рифма на "штраф"...»

Степановна стояла, открыв рот. Её указка медленно опустилась. Медаль на груди качнулась. Пучок на затылке, казалось, впервые за тридцать лет дал слабину и выпустил одну выбившуюся прядь.

— Я... я... — выдавила завуч, но не нашла, что ответить. Потому что Гёте в оригинале — это вам не «Три кита ответственности».

Азазелло мягко поклонился, шаркнув правым копытом по полу, и вернулся на свой стул в заднем ряду.

Наступила неловкая пауза. Михалыч теребил кепку. Марина перелистывала блокнот. Степановна пыталась собрать указку из двух половинок, которые, как выяснилось, она нечаянно сломала о край стола.

И тогда в бой вступила тяжёлая артиллерия.

Из третьего ряда поднялась баба Нюра ведром и граблями. Старушка, опираясь на грабли, как на боевой штандарт, медленно, с достоинством, проковыляла к проходу и остановилась прямо перед Азазелло.

— Слышь, Азазелюшка, — прошамкала она, глядя на демона снизу вверх с той особой, материнской строгостью, перед которой пасуют даже высшие чины Преисподней. — Ты нам тут Гёте читал, контракты расписывал, капитализм хвалил. А я тебе так скажу, внучек. Капитализм капитализмом, а сено само себя не скосит. Коровка моя сена не покушает — молочка не даст, которое ты так любишь по утрам с похмела лакать. И картошка сама себя не выкопает — для начинки пирожков твоих любимых. И огурцы мои фиолетовые, которые ты намедни наколдовал, без полива завянут... В общем, результатов если нет, то и повода благостного для самогоночки — тоже нет. И поэтому деградировать тебе будет безрадостно.

Из-за спины бабы Нюры, как тяжёлый крейсер из-за эсминца, выплыла Марина. Жена председателя уперла руки в бока и нависла над демоном:

— Азазель! Ты мне тут зубы не заговаривай Люцифером и контрактами! Мне нужна рабочая сила на лугах! Не на бумажке, а в поле! Косы, грабли, телеги! И если ты думаешь, что я тебя в фельдшерский пункт к Зинаиде Алексеевне не отправлю за саботаж общественного труда — ты сильно ошибаешься! У неё, знаешь ли, банки ещё остались! И отвар адский!

Азазелло невольно вздрогнул. Воспоминание о стеклянных банках на спине и тяжёлой руке фельдшерицы отозвалось фантомной болью в области рун.

Из-за рядов, отбросив фен, выскочила Любка и присоединилась к женскому блоку:

— Азазельчик, ну пожалуйста! Ну ради меня! Я тебе потом рога муссом уложу бесплатно! И височки подровняю! И начёс сделаю!

— Мне не нужен начёс, Люба, — поморщился демон.

Танечка, поправляя круглые очки, добавила из-за плеча Любки:

— Азазель, с точки зрения экзистенциальной этики, помощь ближнему — это не альтруизм, а осознанный выбор свободного субъекта в условиях абсурда бытия. Камю бы одобрил.

— Камю бы одобрил тишину и стакан хорошего самогона, — отрезал Азазелло, но в его правом голубом глазу уже мелькнула трещина в обороне.

Баба Нюра сделала стратегический ход. Она поставила ведро на пол, достала от-туда завёрнутый в полотенце пирожок — горячий, румяный, с золотистой корочкой — и протянула его демону прямо под нос.

— На, Азазелюшка. С картошкой. С лучком. С маслом. Только что из печки. Ешь, а потом пойдём на луг. На свежий воздух. Тебе полезно. Ты на своей завалинке совсем одичал, около стен своего дома деградируешь. А на лугу — простор, солнышко, травка. Полезный отдых. Не работа, а сплошная благость и красота.

Демон смотрел на пирожок. Пирожок смотрел на демона. Запах свежей выпечки, жареного лука и деревенского масла проникал сквозь все адские барьеры, сквозь все контракты и принципы капитализма, сквозь три тысячи лет демонической службы и циничного пофигизма.

Азазелло взял пирожок. Откусил. Прожевал. Закрыл правый голубой глаз.

— Нюра, — пробасил он, и в его голосе прозвучало что-то подозрительно похожее на капитуляцию. — Твоя токсичная... тьфу ты... твоя гастрономическая дипломатия — это грубое нарушение всех законов рынка. Ты у меня ничего не попросила. Ты не составила контракт. Ты просто сунула пирожок. И я...

Он откусил ещё раз. Дожевал. Вздохнул.

— Ладно. Пойду на луг. Но исключительно как культурно-оздоровительная прогулка на свежем воздухе. Не как рабочая сила. Я там буду сидеть, играть на баяне и осуществлять моральную поддержку. Контракт не подписываю. Печать не ставлю.

— Вот и славно! — просияла баба Нюра, забирая пустое полотенце. — Умница, Азазелёнок ты мой.

Марина удовлетворённо кивнула и сделала пометку в блокноте. Степановна, поправила пучок и вернулась к своей сломанной указке. Михалыч облегчённо выдохнул.

Азазелло доел пирожок, облизал пальцы и потянулся за баяном. Демон бережно взял инструмент, положил его на колени и ласково погладил меховую складку. Правый голубой глаз мягко косил на собравшихся. Левый янтарный тускло, почти ласково, отсвечивал в полумраке зала.

— Ну что, граждане и гости Малых Котлов, — пробасил Азазелло, растягивая меха. — Раз уж у нас тут культурно-оздоровительное мероприятие, завершим его по всем правилам искусства. Чтобы в поле шли не как на каторгу, а как на праздник.

Демон врезал по кнопкам.

Первые аккорды были тихими, тягучими, почти молитвенными. Баян в его руках задышал, застонал, запел чем-то древним, тёплым, спокойным. Копыта Азазелло ритмично постукивали по деревянному полу, не выбивая искр, а словно отбивая такт земному пульсу.

И демон запел «За благополучие» — манохвалу рок-группы «НИМНОГОНИМАЛО». Не рявкнул, не взревел, не оскалился. Запел. Бархатным, глубоким, ласковым баритоном, вкладывая в каждую строчку ту самую душевную адскую теплоту, которую он так старательно прятал за цинизмом и ситцевыми трусами:

— Благодарю тебя за то, что сад мой зелен, И каждой осенью даёт плодов обилие, Но только это всё, и в этом я уверен, Бог мой, Анти́слав, Блага́ твои, усилия!..

Зал замер. Не от страха. Не от изумления. От чего-то другого. От того странного, необъяснимого чувства, которое бывает, когда в душной комнате вдруг распахивают окно и в неё врывается свежий ветер с поля.

Генка выронил тетрадку. Любка прижала фен к груди, а Танечка — руки. Колян перестал жевать барбариску. Машка тихо прильнула к плечу Коляна. Даже Степановна стояла и внимательно слушала, а её пучок на затылке, кажется, распустил ещё одну прядь.

Азазелло допел последнюю строчку, мягко, с чувством, закрыл меха баяна и поднялся.

— Ну что, — пробасил он, закидывая инструмент за спину и потягиваясь так, что спортивка «Adidas» треснула на правом плече. — Пошли, аборигены. Косить, собирать, и всё такое. Но учтите: я сижу на телеге, играю на баяне и пью молоко Нюриной коровы. Это мой контракт. Устный. Без печати.

Баба Нюра довольно хмыкнула, подхватила ведро и первой двинулась к выходу. За ней потянулась Марина, Степановна, Михалыч, Колян с Машкой, Генка, Любка, Танечка, лоботрясы Валёк, Ванёк и Витёк. В общем весь клуб «Колос» — и стар, и млад — высыпал на пыльную дорогу Малых Котлов, щурясь от августовского солнца и пахнущей полынью жары.

— Азик! — крикнул Васька-тракторист, догоняя демона. — А ты нам на лугу «Смело, товарищи, в ногу» сыграешь? Как на субботнике?

— Васька, я тебе сыграю «Смело, товарищи», если ты мне тушёнку принесёшь, — не оборачиваясь, ответил Азазелло. — Капитализм, помнишь? Личный интерес. Контракт.

— Да без проблем! — махнул рукой Васька. — Четыре банки! И пирожок с ливером!

— Пять банок и два пирожка, — не торгуясь, отрезал демон.

— По рукам, Азазик! По рукам!

Колонна, растянувшись по пыльной дороге, двинулась в сторону лугов. Впереди, цокая копытами и покачивая баяном, шёл высший командный состав Преисподней в заношенной спортивке «Adidas», напевая:

— Блага́ твои, усилия...

За ним, гремя вёдрами, косами и граблями, тянулась деревенская массовка. А над всем этим, в густом янтарном мареве августовского полдня, раздавались отзвуки баяна:

— Тебя, мой бог, просить я ни о чём не стану! Прими поклон за всё, что дал, и близким тоже! Благодарить тебя и славить я не перестану, Всё есть, благодаря тебе, мой святый боже!

Азазелло шёл. Не потому что его уговорили. Не потому что подписал контракт. А потому что пирожок с картошкой был горячим, солнце тёплым, а отпуск в Малых Котлах, как ни крути, продолжался. И, ангел его дери, это было чертовски душевно.

Глава 40. Гастрономический раунд

Утро в Малых Котлах началось с военного совета. В подсобке сельпо «Ромашка», среди мешков с комбикормом и пирамид из банок кильки в томате, Светлана и Любка склонились над тетрадным листком в клеточку, как два генерала над картой стратегического наступления.

— Слушай сюда, Любаня, — Светлана шлёпнула ладонью по прилавку, распугав дремлющих мух. — Пигалица очкастая, которая из Москвы прикатила, у твоего Азика на завалинке философией занимается! Камю ему в рога читает! Сартра! А ты тут, как дура, леопардовым халатиком слёзы утираешь! Хватит себе волосы выдирать. Нужен новый фронт!

Любка задумчиво почесала нос кончиком расчёски. В её глазах загорелся хищный огонёк.

— И чё ты предлагаешь, Свет?

— Возьмём чёрта через желудок! — Светлана торжественно извлекла из-под прилавка завёрнутый в газету свёрток. — Сальце. Чесночное. Из личных стратегических запасов. Муж три месяца в подполе держал, а я вчера ночью экспроприировала.

— О-о-о, — уважительно протянула Любка, облизываясь. — И это всё? Этого малова-то будет.

— Студень из свиных копыт я с вечера поставила. Желе дрожит, как холодец на Пасху. А ещё — ты возьмёшь первач Коляна, из того алко-аппарата, что дядя Боря сварганил. Девяносто градусов, с альпийскими нотками. Ну и главное, — Светлана понизила голос до конспиративного шёпота, — у дачников из «Еловика» я позаимствовала леопардовый плед. С позолоченными вилками. Тяжёлый люкс, Любаня. Такого в наших краях со времён царицы не видывали.

Любка прижала руки к груди:

— Светка, ты гений! А я ему волосы муссом меж рогов уложу перед пикником! И начёс себе свежий накручу! Пущай увидит, что настоящая женщина — это не книжка в очках, а стратегический запас белка!

Они ударили по рукам. Операция «Гастрономический блицкриг» была запущена.

***

К полудню берег Окочурки преобразился до неузнаваемости. На расстеленном леопардовом пледе, позаимствованном у дачников, красовалась настоящая скатерть-самобранка провинциального розлива: дымящийся студень в эмалированной миске, нарезанное ломтями сальце с чесноком, солёные огурчики, варёная картошка в мундире и — венец композиции — запотевшая бутыль коляновского первача из самогонного коллайдера. Позолоченные вилки, выуженные Светланой из закромов дачного товарищества, торжественно поблёскивали на солнце.

Азазелло, которого Любка буквально за руку притащила с завалинки, восседал на брёвнышке у самой воды. На маэстро красовались неизменная засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. Босые копыта лениво болтались над ледяной водой. В зубах покачивался стебелёк ромашки, а баян покоился на коленях. Правый пронзительно-голубой глаз демона выражал глубокое, искреннее недоумение «своего парня», которого вытащили из-за стола в самый интересный момент. Левый янтарный подозрительно сканировал леопардовый плед.

— Нюра меня предупреждала, что вы замыслили какую-то пакость, — пробасил Азазелло, не выплёвывая ромашку. — Но масштабы вашей кулинарной агрессии превзошли даже мои пессимистичные прогнозы. Светлана, этот студень из свиных копыт — грубое нарушение термодинамики Преисподней! Он дымится, как котёл с грешниками в четвёртом кругу!

— Кушай, кушай, Азазелюшка! — засуетилась Любка, подсаживаясь вплотную и зачерпывая ложкой студень. — Это ж стратегический запас, из-под прилавка! Светка три ночи не спала, холодец варила! Ням-ням, скушай сальце, оно редкое! Белок нужен для демонической мускулатуры!

Азазелло с подозрением покосился на ложку. Левый янтарный глаз нервно дёрнулся.

— Люба, я высший командный состав Преисподней, а не котёнок, которого кормят с рук. И убери от меня эту позолоченную вилку, она пахнет дачным шашлыком и чужим тщеславием.

Но не успел демон договорить, как из-за прибрежных кустов, шурша ботинками по песку и размахивая холщовой сумкой, одолженной у своей бабки Устиньи, выплыла Танечка. Столичная студентка была при полном параде интеллектуального сопротивления: безразмерное худи с принтом Камю, круглые очки в тонкой оправе, а в руках — пластиковый контейнер с чем-то зелёным и книга Сартра «Тошнота», которую она сжимала как оружие массового поражения.

— Стойте! — звонко выкрикнула Танечка, водружая контейнер прямо между студнем и сальцем. — Азазель, я принесла тебе осознанную альтернативу! Веганский боул с киноа, проростками пшеницы и авокадо! И смузи из сельдерея! Без глютена, без лактозы, без насилия над живыми существами!

Любка замерла с ложкой студня в воздухе. Светлана побледнела, сжимая бутыль первача.

— А это что ещё за ботва?! — взвизгнула парикмахерша, тыча расчёской в сторону контейнера. — Ты чё, пигалица, Азику траву принесла?! Он тебе что, коза?! Ему белок нужен! Сальце! Студень! А не твой постмодерн в стакане!

— Это не ботва, это суперфуд для ментального здоровья! — парировала Танечка, поправляя очки и тыча книгой Сартра в сторону Любки. — Ты сейчас занимаешься токсичным обесцениванием моего эко-политизма! Азазель, ты должен деконструировать акт жевания! Понять, что свинья — это тоже социальный конструкт! Что каждый кусок сала — это воспроизводство архаического насилия над хрупкой аурой природы!

Азазелло сидел между дымящимся холодцом и миской с проростками пшеницы, как испуганный бес-истопник между двумя кругами Ада. Правый голубой глаз косил на сальце с гастрономической тоской. Левый янтарный — на Танечку с нарастающим раздражением.

— Гражданочки, — попытался вставить демон, но был немедленно перебит.

— Азазелюшка, открой ротик! — Любка сунула ему ложку студня прямо под нос. — Светка из заначки достала! Такое сальце раз в год бывает!

— Азазель, не смей! — Танечка размахнулась книгой Сартра. — Сначала послушай лекцию о деконструкции мясного дискурса! Глава третья: «Экзистенциальный кризис хрюшки в условиях позднего капитализма»!

— Да я твою книгу сейчас в Окочурку запущу! — Любка вскочила, размахивая позолоченной вилкой.

— А я твой леопардовый плед следом туда отправлю! — Танечка отступила, прижимая «Тошноту» к груди.

Азазелло закрыл глаза. Оба. И голубой, и янтарный. Выдохнул. Вдохнул. Выдохнул ещё раз.

«Чёртовы люди со своей токсичной эмпатией», — подумал демон. А потом, не открывая глаз, протянул волосатую руку и схватил со «скатерти» бутыль первача.

— Так, гражданочки, — пробасил он ледяным тоном, от которого у Любки начёс слегка осел, а у Танечки очки сползли на кончик носа. — Обе. Сели. Заткнулись. И смотрим, как работает высшая адская гастрономия.

Демон отвинтил крышку бутыли, плеснул щедрый глоток коляновского первача прямо в пластиковый контейнер с проростками пшеницы и смузи из сельдерея. Потом, прищурив левый янтарный глаз, который вспыхнул тусклым багровым пламенем, провёл копытом над получившейся смесью. Воздух над берегом Окочурки сгустился, запахло одновременно серой, мятой и почему-то свежей выпечкой.

— Что ты делаешь?! — пискнула Танечка.

— Готовлю компромисс, — хмыкнул Азазелло. — Первач плюс хлорофилл. Девяносто градусов плюс осознанное потребление. Получается галлюциногенный коктейль «Экзистенциальная похлёбка Преисподней». Пьёте обе. И миритесь. Иначе я сейчас баян достану и сыграю вам «Мурку» на двенадцать часов подряд. Без перерыва.

Любка и Танечка переглянулись. В глазах обеих читался один и тот же ужас: двенадцать часов «Мурки» — это было хуже любого компромисса. Они синхронно взяли по стакану фиолетово-зелёной бурды и залпом выпили.

Эффект наступил мгновенно.

Леопардовый плед под ногами Азазелло вдруг дёрнулся, свернулся калачиком и начал тихо, утробно мурлыкать, как гигантская кошка. Позолоченные вилки на «скатерти» встали вертикально и хором затянули пионерскую песню. А проростки пшеницы в контейнере Танечки вдруг запели глубоким, бархатным басом, исполняя арию из оперы Верди.

— Ой... — Танечка села прямо на гальку, вытаращив глаза на поющие проростки. — Они... они поют... это же чистый сюрреализм в духе раннего Бунюэля...

— А плед... плед мурлычет... — прошептала Любка, гладя леопардовую ткань, которая урчала, как трактор «Беларус» на холостом ходу. — Светка, глянь... он тёплый... и вибрирует...

Светлана, которая благоразумно не стала пить коктейль, сидела в сторонке с азартом запоминала: «Леопардовый плед — мурлычет. Вилки — поют. Проростки — Верди. Примечание: Азик опять наколдовал галлюциногенов. Есть новая сплетня для кумы».

Азазелло, довольный произведённым эффектом, перехватил баян. Правый голубой глаз демона сиял обманчиво честной, джентльменской ухмылкой «своего парня», а левый янтарный азартно пульсировал багровым огнём. Демон поднялся и цокнул копытом по прибрежной коряге.

— Ну что, девчата, — пробасил он, растягивая меха. — Раз уж мы тут устроили гастрономический экзистенциализм, маэстро добавит музыкальную терапию. Внимайте.

Копыто Азазелло застучало по коряге, выбивая искры. Баян взревел зубодробительным инфернальным фолк-роком, скрещивая цыганские напевы с тяжёлыми гитарными риффами. Демон закинул голову, обнажил острые клыки и запел с надрывом «Ягоду малинку» Хабиба, вкладывая в каждую ноту всю вековую адскую иронию:

— Всем девчонкам посвящается! Ягода Малинка, оп-оп-оп! Крутит головой, залетает в топ! Такая ты грустинка, холодная как льдинка! Хлопает глазами: влево, вправо, в потолок!..

Любка, всё ещё гладящая мурлыкающий плед, вдруг начала покачиваться в такт. Танечка, обнимающая книгу Сартра и поющие проростки, неуверенно притопывала ботинком.

Азазелло прибавил ходу. Копыта уже высекали целые каскады золотых и фиолетовых искр. Баян стонал, рычал, визжал на стыке фолка и индастриала. Демон кружился, выбивая чечётку по берегу Окочурки, и его голос гремел над ледяной водой:

— Ягода Малинка, оп-оп-оп! Крутит головой, залетает в топ! Такая ты грустинка, холодная как льдинка! Хлопает глазами: влево, вправо, в потолок!..

Ледяная вода Окочурки недалеко от места пикника закипела мелкими пузырьками. Из глубины реки донёсся утробный стон водяного чудища, которому явно не нравился фолк-рок. Камыши закачались в ритме, а где-то в овраге испуганно икнул леший Ипполит.

— Ягода Малинка, оп-оп-оп! — Азазелло врезал финальный аккорд, от которого позолоченные вилки на «скатерти» дружно взлетели в воздух и рассыпались искрящимся дождём.

Тишина.

Потом Любка хлопнула в ладоши. Танечка, забыв про Сартра и деконструкцию мясного дискурса, тоже захлопала, роняя очки. Светлана вывела мысленный итог сплетни: «Аплодисменты. Бис. Куме рассказать».

Азазелло с хлопком закрыл меха баяна и тяжело плюхнулся обратно на брёвнышко, вытянув дымящиеся копыта.

— Ну что, гражданочки, — ехидно-издевательски ухмыльнулся он, переводя дыхание. — Этот раунд объявляется завершённым за отсутствием победительницы. Ни одна свинья в процессе не пострадала. Проростки пели, но это не считается. Леопардовый плед мурлычет — значит, он теперь ваш общий кот. Делите по очереди.

Любка и Танечка сидели на пледе, глупо улыбаясь. Галлюциногенный коктейль мягко разглаживал все острые углы их соперничества. Парикмахерша пыталась гладить «мурлыкающий» плед, студентка прижимала к груди «поющие» проростки. На мгновение они были почти подругами.

Почти.

— Азазельчик, — томно выдохнула Любка, приходя в себя. — А ты завтра ко мне придёшь, височки триммером подравнять? В знак примирения?

— Азазель, — тут же очнулась Танечка, поправляя очки. — А ты завтра дослушаешь мою лекцию про Камю? Я только на третьей главе остановилась!

Демон застонал. Громко. Утробно. С древнеарамейским матерным подтекстом.

— Обе. Завтра. В очередь. По записи. Приёмные часы — с рассвета до первого пирожка бабы Нюры. А сейчас — шагайте по домам. Маэстро желает деградировать в гордом одиночестве. Без ваших боулов, студней и позолоченных вилок.

***

Вечером Азазелло, цокая копытами по пыльной дороге, добрёл до своей завалинки. Баян за спиной, ромашка в зубах, ситцевые трусы в цветочек приятно обдувал прохладный ветерок со стороны Окочурки. На крыльце, мурлыкая и выпуская когти, дремал рыжий котёнок.

Из-за соседского забора тут же высунулась баба Нюра. Старушка оперлась на доски, оглядела демона с ног до головы и привычно покачала головой.

— Ну что, Азазелюшка, — прошамкала она, глядя на него с ласковой укоризной. — Опять тебя бабы на берегу делили? Слышала, уже слышала. Любка с Танькой чуть в Окочуркус пьяну не полезли. А ты сидел, ромашку жевал и на баяне «малинку» наяривал?!

— Нюра, это был не «наяривал», а культурно-терапевтический сеанс примирения, — цинично хмыкнул демон, усаживаясь на завалинку и вытягивая копыта. — Я им коктейль сварганил. Из первача и сельдерея. Теперь они леопардовый плед «мурлыкающий» делят и проростки, которые, как им кажется, поют. Мир, дружба, гастрономический алко-консенсус.

Баба Нюра тяжело вздохнула. Потом хихикнула. Потом ещё раз вздохнула.

— Ой, дура-а-а-к, прости господи, и ду-у-у-ры — прошамкала старушка, качая головой. — Сальце им подавай, проростки, леопарды мурлыкающие... А ты сидишь посреди этого цирка в трусах и рогами своими дирижируешь.

Она исчезла за забором и через пять минут вернулась с крынкой холодного парного молока и тарелкой пышущих жаром пирожков с картошкой. Поставила перед демоном на крыльцо.

— На, Азазелёнок. Ешь. А то от этих пикников у тебя желудок язву заработает, хоть и демонический он. И по худеешь.

Азазелло презрительно фыркнул. Но пирожок взял. Откусил. Прожевал. Закрыл правый голубой глаз от удовольствия.

— Нюра, — пробасил он с набитым ртом, — твоя токсичная... тьфу ты... твоя гастрономическая забота — это прямое нарушение всех законов капитализма. Ты не составила контракт. Не выставила счёт. Просто опять сунула пирожок.

— Ешь, ешь, — отмахнулась баба Нюра, усаживаясь рядом на завалинку и поправляя платок. — Какой ещё контракт. Ты мне забор починил. Огурцы фиолетовые наколдовал. Считай, что это абонентская плата.

Азазелло доел пирожок, отпил молока прямо из крынки и блаженно вытянул копыта. Рыжий котёнок, который успел переместиться на плечо демона, довольно замурчал.

— Ну что, — подытожил демон, поглаживая меха баяна и подмигивая бабе Нюре правым голубым глазом. — Очередной раунд битвы за меня закрыт. Ничья. Но, если завтра Любка опять притащит студень, а Танечка — проростки, я просто уйду в запой с Михалычем и Серёгой. И пусть они дерутся без меня.

Баба Нюра потешно погрозила ему пальцем:

— Не зарекайся, Азазелюшка. Завтра они тебе ещё и суп принесут. И компот. И кашу. У нас в Малых Котлах бабы упрямые. Как черти полосатые.

Азазелло громоподобно расхохотался, отчего с крыши посыпалась старая солома. Он растянул меха баяна и тихо, чтобы не будить деревню, заиграл мягкий, ласковый мотивчик.

Отпуск в Малых Котлах продолжался. А битва за демона опять набирала обороты.

Глава 41. СПА-салон четвёртого круга

Баня на подворье председателя Михалыча стояла с незапамятных времён — ещё дед нынешнего председателя сколачивал её из морёного дуба, пропитанного смолой и многолетним духом берёзового пара. Сруб почернел от копоти, крыша поросла мхом, а из трубы в этот вечер валил такой густой дым, будто внутри кто-то сжигал протоколы районной администрации.

Михалыч топил «по-чёрному». Делал он это с той особой гордостью деревенского мужика, который решил в очередной раз обмыть собственное спасение от демографического-семейного кризиса, не без помощи Азика, конечно.

— Азик, поддай ещё полешко! — крикнул председатель из парной, и его голос, искажённый гулом раскалённых камней, звучал как из глубин преисподней. — У нас сегодня не просто баня, а священнодействие! Могу теперь три раза за ночь, Азик! Три раза! Маринка меня чуть не бросила, а ты, рогатый, мне семейный очаг вернул! Обмыть надо по-человечески! А потом я буду блюсти месяц трезвости, чтобы демографию поднять... Хотим ещё ребёночка завести.

Азазелло, восседавший на нижней полке с банным веником в руке, лениво подбросил полено под каменку. На голове демона красовалась войлочная банная шапка в виде козьей морды — подарок бабы Нюры, которая сшила её из старого валенка и приделала рога из бересты. Из-под шапки торчали настоящие, закрученные бараньи рога маэстро, отчего конструкция выглядела как минимум сюрреалистично. На бедрах — неизменные ситцевые трусы в цветочек, которые демон принципиально не снимал даже в парной.

Капитан Серёга Сергиенко сидел на верхней полке, раскрасневшийся. Голова дымилась, но участковый держался.

— Михалыч, ты мне тут про трезвость не заливай, — прохрипел Серёга, плеская на себя ковш прохладной воды. — Месяц! А как же твоя вечерняя традиция... за ангарами с лешим Ипполитом наливку дегустировать? А? Я всё вижу и знаю!

— Серёжа, это была не дегустация, а служебная необходимость! — отмахнулся Михалыч, размахивая берёзовым веником. — Ипполит принёс образец для экспертизы. Я как председатель обязан был проверить качество продукции на предмет соответствия санитарным нормам!

Азазелло громоподобно расхохотался:

— Коллеги-собутыльники, хватит пререкаться, — пробасил демон, и его правый голубой глаз блеснул в клубах пара обманчиво честной ухмылкой «своего парня». — У нас сегодня не служебное совещание, а культурно-оздоровительная деградация высшего разряда. А для полноценной деградации, господа, берёзовый веник — это унылый провинциальный... кхм... минимум. Позвольте маэстро продемонстрировать настоящий, сертифицированный инструмент Преисподней.

Демон сунул волосатую руку в плетёную корзинку, которую притащил с собой, и извлёк оттуда пучок длинных, чёрных, перекрученных корней. Они слабо пульсировали фиолетовым светом и пахли одновременно серой и хреном.

— Что это за хрень? — подозрительно прищурился Серёга, отодвигаясь.

— Адский аконит с примесью вороньего корня и щепоткой сушёного хвоста суккуба третьего разряда, — с гордостью пояснил Азазелло, размахивая пучком. — Небоись, не ядовито... Всё выверено как в аптеке. В Преисподней мы таким составом грешников в четвёртом кругу парим. Эффект, доложу я вам, коллеги, — потрясающий. Все шлаки выходят. Все грехи. Все заначки из-под матраса. Абсолютная, кристальная очистка организма и совести.

— Азик, ты мне совесть не трогай! — взвизгнул Михалыч.

— Поздно, председатель. Контракт подписан. Печать поставлена. Паримся.

Демон с чудовищной оттяжкой хлестнул пучком адских корней по спине Серёги.

Эффект превзошёл все медицинские ожидания.

Капитан Сергиенко подскочил на полке, как ужаленный. Его глаза округлились до размеров десятирублёвых монет, а из горла вырвался звук, похожий на рёв заглохшего дизельного трактора.

— А-а-а-азик! — заорал участковый, хватаясь за живот. — У меня там... внутри... всё... ДВИГАЕТСЯ! С ГИПЕРЗВУКОВОЙ СКОРОСТЬЮ! ПЕЧЁНКА! СЕЛЁЗЁНКА! РАПОРТ, ТВОЮ МАТЬ, ТЫ НЕ НАПИСАНЫЙ! МОЙ ЖЕЛУДОК УЖЕ КУДА-ТО В РАЙОН ЖО-О-О-ПЫ УБЕГАЕТ!

Михалыч, которому демон для профилактики тоже отвесил пару ударов пучком по филейной части, застонал басом и вцепился в полку мёртвой хваткой:

— Азик... Азазелюшка... Родненький... У меня внутри будто комбайн на третьей передаче завёлся... И едет... Куда-то едет... В сторону Маринки...

— Терпите, коллеги, — добродушно оскалился Азазелло, паря обоих с энтузиазмом истинного банного мастера Преисподней. — Это не боль. Это адская перестройка метаболизма. Через десять минут вы будете чистые, как младенцы на крещении. А ещё через двадцать — голодные, как легион бесов после квартального отчёта. Так что держитесь.

Серёга и Михалыч держались. Скрипели зубами, стонали, ругались на чём свет стоит, но держались. Потому что в Малых Котлах мужик, который сбежал из бани от веника — это не мужик, а так, недоразумение в штанах.

Азазелло, довольный произведённым эффектом, плеснул на камни ковш фиолетового первача из заветной бутыли. Пар взревел, загустел и приобрёл устойчивый аромат мятного барабариса и сероводорода. Демон натянул козью шапку поглубже, вышел в предбанник, подхватил баян и заиграл сначала протяжный, а потом весёлый мотив «Русская баня» из Приключения капитана Врунгеля, от которого камни в каменке начали ритмично потрескивать в такт:

— Шайка, парочка мочал - такелаж и снасти, Ходит веник по спине, накаляет страсти. Если ж в баньке ко всему есть еще водица, Жизнью райскою вполне можно насладиться...

— Ну вот, — блаженно выдохнул Азазелло, закрывая правый голубой глаз. — Четвёртый круг. Родной, уютный. Только котлов не хватает и отчётности по грешникам. А так — почти как дома:

— Пар, пар, пар, пар, пар Костей не ломит, Пар, пар, пар, пар Сладко тянет к дрёме. Отдохнешь часок-другой, Выходи на смену, После баньки моряку Море по колено.

***

Женский комитет «Пьянству бой!» в очередной раз сформировался стихийно и стремительно, как грозовой фронт над Окочуркой в августовский полдень.

Светлана, жена участкового, узнала о «священнодействии» мужа от Марины, которой, в свою очередь, доложила баба Нюра, которая засекла дым из бани ещё на этапе растопки и мгновенно активировала свой радар деревенского ПВО.

— Светка! — жена председателя влетела в сельпо «Ромашка» с ухватом наперевес и глазами, горящими яростью страшнее адского пламени. — Мой старый хрыч опять в бане с Азазелькиным фиолетовую сивуху глушит! Подготовка к месячнику трезвости коту под хвост! Три месяца я его уговаривала к этому мероприятию!

Светлана стояла за прилавком с калькулятором и выражением лица генерала перед решающим наступлением.

— И мой Серёга там! — процедила Светка, шлёпнув ладонью по прилавку. — Мне сказал, что на проф-рейд поехал! А сам в парной! Небось, там в своей фуражке так и сидит, представляешь?! А дома дел не в проворот, у самого рапорты не писаны! Я ему вчера только твердила, чтоб за ум взялся!

Из-за двери парикмахерской «Лютики» высунулась голова бабы Нюры, она вышла вооружённая пустым ведром и пучком свежесорванной крапивы.

— Так, девки, хватит сопли жевать! — скомандовала старушка, потрясая крапивным веником. — Идём на штурм! Я им устрою экзорцизм методом физического внушения! Перекрываем воду, выкуриваем алко-притон! А кто вылезет — тому крапивой по филейной части! Без разбора рогов, чинов и ведомств!

Женский комитет выдвинулся к подворью Михалыча штурмовой тройкой в условиях боя на сельской местности. Марина — в авангарде с ухватом. Светлана — на фланге со скалкой. Баба Нюра — в тылу с крапивным веником и пустым ведром для сбора трофеев.

***

Спустя какое-то время, у бани, в клубах дыма и фиолетового пара, разгорелась настоящая осада.

— Михалыч! А ну выходи, старый пень! — гремела Марина, колотя ухватом в деревянную раму банного окошка. — Три месяца! Три месяца я тебя, алкаша подзаборного, уговаривала остепениться! А ты тут с нечистью рогатой паришься!

Из бани донёсся приглушённый, но бодрый голос Азазелло:

— Гражданка Марина, ваш супруг находится в процессе сертифицированной адской очистки организма. Прерывать процедуру категорически запрещено регламентом Преисподней, пункт четырнадцать, подпункт «б». Шагайте мимо, женщина.

— Какой ещё регламент?! — взревела Марина. — У меня тут свой регламент! Семейный! Пункт первый: не пить! Пункт второй: не пить! Пункт третий: смотри пункт первый!

Светлана тем временем обошла баню с тыла и решительно перекрыла подачу колодезной воды, перекрутив ржавый вентиль на трубе.

— Воду отрезала! — доложила она, возвращаясь к дверям. — Без воды они там долго не просидят! Камни перегреются, и пар кончится!

Баба Нюра заняла стратегическую позицию у единственного выхода, расставив ноги и выставив вперёд крапивный веник, как штык.

— Кто высунется — тому по голым ягодицам! — объявила старушка, и её голос не предвещал ничего хорошего ни капитану, ни председателю, ни даже высшему рогатому командному составу Преисподней. — Без разбора! И тебе, Азазелюшка, тоже! Хоть ты и чёрт, а по парной заднице крапивой получишь, как миленький!

Из парной донёсся громоподобный хохот демона:

— Нюра! Побойся Люцифера! Я тебе забор чинил! Огурцы колдовал! А ты мне — крапивой?!

— А мне плевать на Люцифера! — отрезала баба Нюра, потрясая веником. — За забор, конечно же, тебе спасибо. Но прекращай мужиков спаивать, тем более сельскую администрацию! А то ведь опять доведешь до цугундера с фиолетовыми бесо-белочками! Выходи, ирод! Сейчас же!

***

В самый разгар осады, когда Марина уже пыталась высадить дверь ухватом, а изнутри пьяные мужики орали:

— Ни-за-что! Не дождётесь белого флага! — хрипел Михалыч,

— Закон никогда не капитулирует! — булькал бутылью Серёга,

— Русские не сдаются! — поддакивая басил Азазелло,

— на подворье Михалыча, цокая каблучками по утоптанной земле, появилась Любка Привалова.

Парикмахерша была при полном параде боевого соблазнения: свежий начёс, закреплённый тройной дозой лака «Прелесть», леопардовый халатик, распахнутый ровно настолько, чтобы обозначить стратегические намерения, а в руках — заветная бутылка дефицитного финского шампуня со специальным маслом, раздобытого через третьи руки у заезжих дачников из «Еловика».

— Азазельчик! Радость моя ненаглядная! — завопила Любка, бесцеремонно отпихивая Марину с ухватом и протискиваясь к двери бани. — Я тебе финский шампунь принесла! С маслом арганы и экстрактом северного мха! И полотенце махровое! Давай я тебе спинку потру? А потом маслицем помассирую? Эротический массаж, Азик! Профессиональный! Я курсы в районе проходила!

Из парной повисла пауза. Потом раздался голос Азазелло, в котором звучало глубокое, искреннее недоумение:

— Люба, у меня тут сейчас Серёга с Михалычем от адского аконита в оздоровительных конвульсиях бьются. Какой массаж? Какое масло арганы? Ты в своём парикмахерском уме?

— А я тебе прямо в парной сделаю! — не сдавалась Любка, прижимая бутылку шампуня к груди. — Ты же горяченький, распаренный! Мускулатура рабочая, демоническая! Я тебе между рогов муссом пройдусь! И височки триммером подровняю! Бесплатно! Чисто из добрососедской...

— Любка! А ну отойди от двери! — рявкнула Марина, перехватывая ухват поудобнее. — Там мой муж голый! И Серёга! А ты со своим шампунем!

— А мне плевать на вашего Серёгу! — огрызнулась парикмахерша. — Мне Азазельчик нужен! У него спина широкая, плечи косые, а рога... Маринка, это тебе не твой Михалыч в кальсонах!

Баба Нюра, наблюдавшая за этой сценой с позиции крапивного часового, тяжело вздохнула и перекрестилась:

— Тьфу на вас, бляди такие, прости господи. Одна с ухватом, вторая с шампунем. Мужиков голых обсуждают. Совсем стыд потеряли, девки.

***

Но настоящий апокалипсис грянул, когда из-за угла сарая, шурша ботинками по придорожному гравию и размахивая самодельным плакатом из картона, выплыла Танечка. Столичная студентка была при полном параде интеллектуального сопротивления: безразмерное худи с принтом Камю, круглые очки в тонкой оправе, а на картоне, намалёванном красной гуашью, красовалась надпись: «ЗА ЭКОЛОГИЧНЫЙ СПА-РЕТРИТ БЕЗ АБЬЮЗА!»

— Стойте! — звонко выкрикнула Танечка, водружая плакат прямо перед носом опешившей Любки. — Я протестую! Эта баня — архаичный фаллический культ! Репрессивный инструмент насилия над телесностью! Никто не имеете права парить людей без информированного согласия и экологической экспертизы!

— Чего-о-о?! — Любка развернулась, размахивая финским шампунем. — Ты что несёшь, пигалица очкастая?! Какой фаллический культ?! Это баня! Русская! С паром и веником! А ты тут со своими плакатами!

— Это не просто баня, это пространство токсичной маскулинности! — парировала Танечка, поправляя очки и тыча пальцем в сторону двери. — Азазель! Азазель, вы меня слышите?! Я требую прекратить эксплуатацию термальных ресурсов в целях гендерного доминирования!

Из парной донёсся утробный, громоподобный голос Азазелло:

— Гражданка студентка, у меня тут Серёга с Михалычем от вашего бреда уже на потолок лезут. Какое гендерное доминирование? Я им спины парю. Это медицинская процедура. Спросите у фельдшерицы Зинаиды Алексеевны.

— Не уходите от темы! — Танечка прижалась лицом к щели в деревянной двери и, набрав полную грудь воздуха, начала декламировать на безупречном французском:

— «Enivrez-vous! Enivrez-vous sans cesse! De vin, de poésie ou de vertu, à votre guise!»!

Из парной повисла долгая, ошарашенная пауза.

— Азик... — сиплым шёпотом произнёс Серёга. — Она сейчас... Что? По-французски... в щель... орёт?

— Терпи, закон! Это Бодлер! «Опьяняйтесь! Опьяняйтесь без устали! Вином, поэзией или добродетелью — как вам угодно!» — отозвался Азазелло, хлеща Серёгу пучком адских корней по спине. — Это культурное просвещение. В Преисподней за такое в седьмой круг отправляют. Но мы люди... то есть, я демон... толерантный. Пусть орёт.

— Азазель! — не унималась Танечка за дверью, переходя на русский с сильным парижским прононсом. — Выходите! Я вам прочитаю «Цветы зла» целиком! В оригинале! С комментариями! Это лучше любого вашего фиолетового первача! Это духовное опьянение без абьюза!

— Любка, заткни эту очкастую, — прошипела сбоку Марина. — У меня ухват тяжёлый, я ей сейчас лоб размозжу... Из-за неё не разберу, кто там за дверью из мужиков и что бормочет!

— Сама заткни! — огрызнулась Любка, прижимая шампунь к груди. — Я тут первая! У меня финское масло! А она со своим Бодлером!

Баба Нюра, слушая весь этот хор, медленно подняла крапивный веник и грозно крикнула:

— ТАК! Хватит! Все бабы — марш от бани! А то я сейчас крапивой и шампунь, и плакат, и ухват — всё в одно место уложу! Азазелюшка! Выходи, ирод, пока я тебе рога не обломала! Нечего там голых мужиков парить, когда тут бабы с ума сходят!

***

Внутри парной Азазелло сидел на верхней полке, обхватив голову руками. Козья шапка съехала набок, обнажив закрученные рога и всклоченные влажные волосы. Пар клубился вокруг него густыми кольцами. Серёга и Михалыч, измученные магическим адским аконитом, лежали на нижних полках, тяжело дыша и издавая звуки, подозрительно напоминающие предсмертные хрипы.

А за дверью орали бабы. Марина — с ухватом. Светка — со скалкой. Баба Нюра — с крапивой. Любка — с шампунем. Танечка — с Бодлером.

Демон закрыл оба глаза. И голубой, и янтарный. Вдохнул. Выдохнул. Вдохнул ещё раз.

«Четвёртый круг, — подумал Азазелло, и в его памяти всплыли бесконечные ряды котлов, рёв грешников и монотонный голос Люцифера, зачитывающего квартальный отчёт. — Да. Именно так. Тот же гул. Та же бессмысленная суета. Те же крики. Только вместо котлов — полки. Вместо грешников — Серёга с Михалычем. Вместо Люцифера — баба Нюра с крапивой. А вместо вечности — отпуск, который, ангел меня дери, не резиновый».

Демон открыл глаза. Правый голубой вспыхнул тёплым, ласковым огоньком. Левый янтарный тускло, задумчиво отсвечивал, как остывающий уголёк.

— Ладно, коллеги, — пробасил Азазелло, поднимаясь во весь свой «могучий» рост и задевая рогам потолок парной. — Процедура окончена. Шлаки вышли. Грехи испарились. Михалыч, ты теперь чистый, как душа младенца. Серёга, у тебя печень как новая. А я... А я иду на крыльцо. Играть. Потому что если я сейчас не сыграю — я кого-нибудь съем. А в отпуске это неэтично.

Демон подхватил баян, натянул козью шапку набекрень и, распахнув дверь бани, шагнул в вечерний воздух.

***

На крыльцо бани Азазелло вышел в клубах густого, пара, перемеживающегося белым и фиолетовым. Из одежды на маэстро красовались лишь ситцевые трусы в цветочек, пропитанные влагой и банным ароматом. Босые копыта дымились. Рога поблёскивали каплями конденсата. Козья шапка сидела криво, придавая демону вид слегка безумного козла-философа. Баян в его руках тяжело вздохнул мехами, будто тоже устал.

На дворе, перед крыльцом, застыла вся женская рать Малых Котлов. Марина с ухватом. Светка со скалкой. Баба Нюра с крапивным веником. Любка с финским шампунем. Танечка с плакатом. Все замерли, глядя на выходящего из пара демона.

Азазелло обвёл их гетерохромией. Правый голубой глаз смотрел мягко, почти нежно. Левый янтарный тускло пульсировал, как последняя свеча в заброшенной часовне.

— Гражданочки, — пробасил демон, и в его голосе не было ни цинизма, ни сарказма. Только усталость. Глубокая, вековая, адская усталость существа, которое три тысячи лет «парит» грешников, а теперь не может в отпуске спокойно попариться сам. — Хватит орать. Хватит делить. Хватит воевать. У меня тут... четвёртый круг в миниатюре. И я, ангел меня дери, соскучился. По тишине. По музыке. По тому, что не нужно никому ничего доказывать.

Демон сел на верхнюю ступеньку крыльца. Вытянул босые, дымящиеся копыта. Поставил баян на колени. Задумчиво погладил меховую складку инструмента.

— Слушайте, — сказал Азазелло. — Просто слушайте. Без контрактов. Без шампуней. Без плакатов. Без крапивы.

И демон врезал по кнопкам.

Первые аккорды были глубокими, тягучими, аккуратно трогающими за душу. Баян в его руках задышал, застонал чем-то тёплым, бесконечно далёким от Малых Котлов, от Преисподней, от всех контрактов и квартальных отчётов. Копыта Азазелло мягко, без искр, постукивали по деревянным ступенькам, отбивая ритм музыкального пульса.

И демон запел мягким бархатным баритоном «Вечно молодой», вкладывая в каждую строчку ту самую душевную адскую теплоту, которую он так старательно прятал за цинизмом и ситцевыми трусами:

— Я мог бы выпить море, Я мог бы стать другим, Вечно молодым, Вечно пьяным...

Голос Азазелло плыл над двором Михалыча: над белым дымом бани, над фиолетовыми кольцами пара, над притихшими женщинами, над мужиками, замершими за спиной демона. Баян стонал, тянул, дышал индастриальным трансом, скрещённым с чем-то бесконечно русским, бесконечно тоскливым и бесконечно живым:

— Я мог бы стать рекой, Быть тёмною водой, Вечно молодой, Вечно пьяный...

Марина медленно опустила ухват. Её глаза заблестели. Светлана застыла со скалкой в руке, и по её щеке поползла одинокая, предательская слеза. Баба Нюра, всё ещё с крапивным веником в руках, шмыгнула носом. Потом ещё раз. Потом вытерла глаза тыльной стороной ладони и тихо, одними губами, зашептала слова вместе с демоном.

Танечка, забыв про плакат и Бодлера, судорожно достала телефон и начала стримить прямо в свой блог. Её круглые очки запотели, руки дрожали, а на лице было написано то самое, чистое, незамутнённое восхищение столичной студентки, столкнувшейся с настоящим, живым, неподдельным искусством:

— Это... это чистый инфернальный музыкальный гранж! — шептала она в камеру телефона. — Ребята, вы должны это видеть! Я стою в пяти метрах от демона, который играет «Смысловые Галлюцинации» на баяне в облаке банного пара! Это не просто контент! Это откровение! Это... это экзистенциальный прорыв сквозь ткань бытия!

Азазелло прикрыл глаза. Оба. И голубой, и янтарный. Копыта мягко отбивали ритм. Баян играл. Пар клубился вокруг демона, как туман над Окочуркой на рассвете. И в этом паре, в этом дыме, в этой странной, нелепой, абсолютно бессмысленной банной ситуации — было что-то такое, чего не было даже в Преисподней. Что-то тёплое. Что-то настоящее. Что-то, от чего у демона-искусителя второго разряда подозрительно щемило где-то в районе сердца:

— Вечно молодой, Вечно пьяный Вечно молодой, Вечно молодой...

Последний аккорд растаял в вечернем воздухе. Баян выдохнул. Демон открыл глаза.

Тишина.

А потом Любка шумно, смачно облизнулась, глядя на влажное, мускулистое тело Азазелло в облаке пара, вырывающегося из бани. Её начёс слегка осел, леопардовый халатик съехал с плеча, а в глазах горел тот самый, ни с чем не сравнимый огонь провинциальной, абсолютно бесстыжей, абсолютно искренней женской страсти.

— Азазельчик... — выдохнула парикмахерша, прижимая шампунь к груди. — Какой ты... распаренный... Какой ты... мой...

Баба Нюра, вздохнув подошла к крыльцу. Она посмотрела на демона — мокрого, исходящего паром, в кривой козьей шапке и трусах в цветочек, с баяном на коленях и странным, почти человеческим выражением на клыкастой физиономии. Старушка поставила крапивный веник у стены, взяла из рук Любки махровое полотенце и молча набросила его на плечи Азазелло.

— На, Азазелёнок, — прошамкала она, и в её голосе не было ни упрёка, ни ругани. Только та самая бесхитростная деревенская простота. — Простынешь, ирод. А я тебе потом пирожков принесу. С картошкой. С лучком. Как ты любишь.

Азазелло посмотрел на бабу Нюру. Правый голубой глаз демона мягко, тепло блеснул. Левый янтарный тускло, ласково отсвечивал.

— Спасибо, Нюра, — пробасил демон. И в этом «спасибо» было столько невозможной, совершенно неуместной для высшего командного состава Преисподней благодарности, что у бабы Нюры на глазах выступили слёзы.

Марина ушла в дом, вернулась через минуту с кружкой холодного кваса и поставила её на ступеньку рядом с демоном. Светка, шмыгая носом, притащила из бани чистую простыню и укрыла ею плечи Серёги, который как раз выполз из парной, красный, как рак. Пьяненький Михалыч в кальсонах, пошатываясь, вышел следом и молча сел рядом с Азазелло, тяжело дыша.

Никто не орал. Никто не ругался. Никто не махал ухватом.

На дворе бани Михалыча наступила тишина. Странная, неестественная, но такая характерная для Малых Котлов, в которой пахло паром, серой, мятой и квасом.

Азазелло отпил квасу. Вытянул босые копыта. Погладил меха баяна. И почти неслышно, пробасил себе под нос:

— Четвёртый круг. Родной. Уютный. Ангел меня дери... Как же тут хорошо.

Отпуск демона в Малых Котлах продолжался. А баня Михалыча, пропахшая адским аконитом и фиолетовым первачом, отныне носила негласное, но абсолютно официальное название: «Демонический СПА-салон четвёртого круга». Без вывески. Без прейскуранта. И без права на жалобу.

Глава 42. Злюкасан: пилюли от доброты (Часть 1)

Дом травницы

Избушка Агафьи пряталась на самом краю Малых Котлов, за оврагом, у старой рощи, где даже лопухи росли с каким-то подозрительным, заговорщицким наклоном. Крыша поросла мхом, труба дымила сизым, пахнущим полынью и сушёной мятой дымком, а на подоконнике, среди горшков с рассадой, стояла батарея пузырьков, склянок и глиняных горшочков, от которых за версту разило смесью валерьянки с чем-то таким, отчего соседские коты обходили эту хату по широкой дуге.

Сама Агафья — сухая, жилистая старуха с пронзительными, как у коршуна, глазами и седыми волосами, собранными в тугой, агрессивный пучок, — сидела за грубо сколоченным столом и яростно, с остервенением, тёрла в ступке пучок сушёной крапивы. Пестик стучал о стенки с такой злобой, будто в ступке была не трава, а лично виновник всех её бед.

А виновник, как всем в Малых Котлах было известно, сидел в километре отсюда на покосившейся завалинке в трусах в ситцевый цветочек и терзал баян.

— Чёрт рогатый, — прошипела Агафья, не прекращая молоть крапиву. — Аспид ситцевый. Язви его насквозь. Всю жизнь я тут привороты варила! Ко мне Любка за зельями бегала, Машка за шёпотами, Устинья за порчей на огурцы! А теперь? Теперь, значит, у них «демон-искуситель второго разряда»! У них, вишь ли, «высший командный состав Преисподней» на завалинке сидит и баяном балуется! А Агафья, значит, списана в утиль, как старая бредень!

Она с силой шарахнула пестиком о край ступки. Крапива разлетелась по столу.

— Конкурирующее ведомство, — выплюнула травница слово, будто гнилую ягоду. — Ведомство, ишь ты! С баяном и копытами! А я, значит, что? Я, считай, полста лет тут ведуньей была! Ко мне из района ездили! Из самого района! А теперь сидят у этого рогатого на крыльце и фиолетовую сивуху лакать изволят! Привороты им, вишь ли, не нужны! У них, мол, «токсичная эмпатия» сама работает!

Агафья вскочила, подошла к полке, заваленной пыльными книгами в кожаных переплётах, и выхватила самую толстую — «Гербарий заговорный, том VII. Рецепты приворотные, отворотные и зелья особого назначения». Книга шлёпнулась на стол, подняв облако пыли.

Пальцы травницы, сухие и цепкие, как корни старого дуба, перелистнули пожелтевшие страницы. Мимо рецептов приворота на мёд. Мимо отворота на рябину. Мимо шёпота от сглаза на корову. И вот — оно. Страница двести тринадцать. В самом низу, мелким, кривым почерком, обведённое красной рамкой:

— «*Злюкасан. Пилюли от доброты. Состав: корень белены чёрной (три щепоти), пыльца полыни горькой (ложка столовая), толчёный камень с перекрёстка (щепоть), слеза скупая (две капли), зола из печи, в которой сожгли любовное письмо (щепоть). Действие: подавляет всякое сочувствие, милосердие и прочую душевную блажь. Испивший становится злым, как цепной пёс, и гонит прочь всех, кто ему мил. Противоядие: молоко парное с мёдом липовым, выпитое натощак. Примечание: действует не более шести часов. После — совесть возвращается с удвоенной силой».

Агафья хмыкнула. Зло. Удовлетворённо.

— Вот тебе, рогатый, и конкуренция, — пробормотала она, закатывая рукава и принимаясь за работу. — Щас я тебе такую пилюлю подброшу — ты у меня не то что Любку с Танькой разгонишь, ты бабу Нюру с пирожками погонишь! И сиди потом на своей завалинке один, как пень трухлявый. И пой, ищи себе ведомство в пустом дворе! А ко мне опять народ потянется. Потому что когда ты всех разгонишь, рогатый, им за приворотом к кому идти? Правильно. К Агафье.

Она принялась за дело. Белена. Полынь. Камень с перекрёстка. Слезинку пришлось выжать из луковицы — настоящую скупую слезу Агафья берегла для особого случая, а тут сойдёт и луковая. Золу из печи, где она прошлой зимой сожгла письмо от бывшего ухажёра из соседней деревни — тот ей ещё в девяностых на сенокосе обещал жениться, а сам к городской укатил.

Через час на столе лежали три аккуратные, тёмно-зелёные пилюли размером с горошину. Пахли они одновременно горечью, пылью и чем-то таким, отчего хотелось немедленно всех ненавидеть.

Агафья бережно завернула пилюли в лопух, сунула за пазуху и, прихватив с полки пучок сушёного зверобоя для прикрытия, зашагала по тропинке к завалинке.

— Иду, иду, рогатый, — бормотала она себе под нос, переступая через коряги. — Щас я тебе травки-корешки покажу. Консультацию, вишь ли, ему подавай. Ну-ну.

***

Инженерный симпозиум

Завалинка Азазелло

На завалинке дома №34 в этот августовский полдень царила атмосфера серьёзного, почти научного симпозиума. Азазелло восседал на своём законном месте, скрестив ноги-копыта и разложив на досках крыльца импровизированную «инженерную мастерскую»: ржавый болт, моток медной проволоки, половинка разводного ключа и три банки тушёнки, привезённые гостями в качестве платы за консультацию.

Напротив, на перевёрнутых ящиках из-под комбикорма, устроились Васька-тракторист и комбайнёр Генка. Васька, в засаленной кепке, сдвинутой на затылок, и рубашке в крупную клетку, держал в руках замасленный чертёж, на котором карандашом были нарисованы какие-то фантастические завитушки. Генка, в парадной рубашке, застёгнутой не на те пуговицы, с мятой тетрадкой стихов, торчащей из кармана, сжимал в руках гаечный ключ и смотрел на демона с обожанием провинциального студента перед заезжим профессором.

— Значит, слушайте сюда, аборигены механического цеха, — пробасил Азазелло, ковыряя спичкой в зубах и одновременно рисуя когтем на доске крыльца какую-то схему. — Васька, твой трактор «Беларус» — это не трактор, а позор инженерной мысли. У тебя карбюратор настроен так, будто его собирал пьяный бес после квартального отчёта. Смесь идёт богатая, как кошелек попа Акакия, а тяги — ноль. Ты на этой колымаге не пашешь, ты её мучаешь.

— Азик, ну так я ж не инженер! — развёл руками Васька, почёсывая затылок под кепкой. — Я ж тракторист! Мне б солярку залить и чтоб не глохла на борозде! А ты мне тут про смесь толкуешь, как будто я в институте сижу!

— А ты не толкуй, ты слушай, — отрезал демон, и его правый голубой глаз сверкнул обманчиво честной ухмылкой «своего парня». — Берёшь надфиль, зачищаешь жиклёр на полмиллиметра, ставишь прокладку из тонкой меди вместо этой вашей картонной самодеятельности, и регулируешь винт качества на два оборота против часовой. Тяга вырастет на сорок процентов. Проверено в третьем кругу Ада, где мы на таких же принципах котлы грешников на вечный огонь настраиваем.

Васька судорожно записал что-то в блокнот огрызком карандаша.

— А я? — робко подал голос Генка, поднимая гаечный ключ, как школьник руку на уроке. — Азик, у меня комбайн на третьей передаче глохнет, а на задней — трясётся, как коза на морозе. Что делать?

Азазелло перевёл на комбайнёра левый янтарный глаз, который тускло блеснул.

— Геннадий, твой комбайн — это не машина, это памятник человеческому упрямству. У тебя шкив привода болтается, как Любкин начёс после то знаменитой драки с Машкой. Берёшь натяжитель, ставишь шайбу-гровер, затягиваешь в двенадцать килограмм-сил. И ещё: у тебя выхлопная труба прогорела на стыке с коллектором. Завари. Иначе ты не комбайнёр, а самоходная коптильня для шпрот.

— Азик, ты гений! — просиял Генка, строча в тетрадку. — А можно я про это стих напишу? «Ода шкиву комбайна в двенадцати строфах»?

— Генка, если ты напишешь оду шкиву, я тебя лично в котёл оформлю. Без очереди. По блату.

Они дружно засмеялись. Васька потянулся за банкой тушёнки и ловко вскрыл её ножом. Азазелло, не меняя позы, извлёк из-под крыльца заветную бутыль с фиолетовым первачом и плеснул по половинке в три гранёных стакана.

— За инженерную мысль! — торжественно провозгласил демон. — И за то, чтобы ваши железяки хоть на один сезон пережили ваши же амбиции!

Они чокнулись. Выпили. Занюхали-зажевали тушёнкой на чёрном хлебе, который баба Нюра предусмотрительно сунула Азазелло утром со словами «Ешь, рогатый, а то от одной кильки у тебя скоро будет изжога».

Именно в этот благостный момент, когда первый стакан приятно разогрел внутренности, а второй только наполнялся, на тропинке у забора показалась сухая, сгорбленная фигура травницы Агафьи. Она семенила мелкими шажками, прижимая к груди пучок зверобоя и делая лицо максимально доброжелательное и невинное.

— О, гляди-ка, Азик, — хмыкнул Васька, жуя тушёнку. — Агафья-ведунья пожаловала. Чего это она к тебе? Обычно она, кроме как «нечисть подзаборная», тебя никак не величает.

— Конкуренция пожаловала, — цинично ухмыльнулся Азазелло, но беззлобно. Правый голубой глаз лениво прищурился. — Заходи, Агафьюшка! Не бойся, тут без экзорцизма. Чисто мужской инженерный совет. Если хочешь — садись, налью. Если за приворотом пришла — так я тебе скажу: не по адресу. У меня отпуск — я не работаю, да и не мой это профиль, хоть и разбираюсь в этом.

Агафья подошла к завалинке, поклонилась — низко, почти до земли, что для её гордой натуры было неслыханной уступкой.

— Здравствуй, Азазелюшка, — пропела она таким сладким голосом, от которого у бабы Нюры за забором, вероятно, скисло бы молоко, будь оно рядом. — Не за приворотом я, нет. За советом. Ты ж у нас теперь главный по травам и корешкам в деревне, раз фельдшерице Зинаиде рецепты свои даёшь. Вот я и подумала: может, подскажешь, как мне корень алтея правильно сушить, чтоб он свойств не терял? А то, вишь, сохнет у меня на чердаке, а толку — ноль.

Азазелло подозрительно прищурил левый янтарный глаз. Но правый голубой, обманчиво честный, уже включил режим «своего парня».

— А, алтей, — протянул демон, расслабляясь. — Ну, тут просто. Сушить надо в тени, при температуре не выше сорока-пятидесяти градусов, разложив тонким слоем на мешковине. Никакого чердака. Чердак — это тебе не сушилка, это тебе душилка — где при недостатке вентиляции сырьё легко загнивает, а то и вовсе плесневеет. Корень толком не сушится, эфирные масла уходят, и остаётся тебе не алтей, а труха бесполезная. Поняла?

— Поняла, поняла, миленький, — закивала Агафья, присаживаясь на край ящика и незаметно, ловким движением сухих пальцев, опуская в стакан Азазелло одну из трёх зелёных пилюль. Горошина бесшумно булькнула в фиолетовую жидкость и мгновенно растворилась, не оставив ни следа, ни запаха. — А ты не подскажешь ещё, как зверобой от полыни отличить по запаху? А то у меня, вишь, глаза-то уже не те...

— Агафья, ты мне тут сказки не рассказывай, ты сколько лет травы собираешь и полынь от зверобоя на ощупь в темноте отличишь, — хмыкнул Азазелло, но уже потянулся за стаканом. — Ладно, садись, налью тебе... хотя нет, тебе, наверное, нельзя. Ты ж ведунья, тебе, поди, спиртное противопоказано по профессиональному регламенту.

— Да ладно тебе, Азазелюшка, — засуетилась Агафья, пододвигая ему стакан. — Ты пей, пей. Я просто посижу, послушаю. Мне интересно, как вы, высшие... э-э-э... специалисты, с травами работаете. Профессиональный обмен опытом, так сказать.

Азазелло пожал плечами и, не глядя, отпил из стакана. Фиолетовый первач с растворённым Злюкасаном прошёл по горлу, обжигая привычным адским теплом. Демон даже не поморщился.

— Ну, обмен так обмен, — пробасил он, ставя стакан и поворачиваясь к Ваське. — Так вот, на чём мы остановились. Генка, шкив. Васька, жиклёр. Повторяю для особо одарённых...

Прошло минут десять. Азазелло продолжал вещать, Васька записывал, Генка рисовал в тетрадке комбайн с подписью «Ода шкиву, строфа первая». Агафья сидела тихо, как мышь под веником, и не сводила глаз с лица демона.

И вот оно началось.

Сначала Азазелло замолчал на полуслове. Просто замер, с открытым ртом, будто проглотил невидимую муху. Его правый голубой глаз, до этого сиявший мягкой иронией, внезапно потух. Погас, как лампочка, которую выкрутили. Левый янтарный, наоборот, вспыхнул — не тёплым багровым огоньком, а холодным, злым, колючим светом, от которого у Васьки по спине пробежал табун мурашек.

— Азик? — осторожно позвал Васька. — Ты чё? Замер, как трактор без солярки...

Азазелло медленно повернул голову. Его лицо, обычно цинично-ухмыляющееся, сейчас было каменным. Чужим. Злым. По-настоящему, первобытно, концентрированно злым.

— Ты мне, — процедил демон ледяным голосом, в котором не было ни капли привычной бархатной хрипотцы, — сейчас что сказал? «Ты»? Ты мне «Ты»-каешь? Я тебе... Я тебя... Ты у меня сейчас Васька, сейчас сам замрёшь, как трактор... Навсегда. Вместе со своим трактором, который ты не можешь настроить без посторонней помощи, потому что руки у тебя растут из жопного места.

Васька выронил блокнот. Генка уронил гаечный ключ на ногу и взвыл.

— А ты, Геннадий, — Азазелло повернулся к комбайнёру, и его янтарный глаз полыхнул, — сидишь тут со своей тетрадкой и «одами шкиву». Ты не поэт. Ты не комбайнёр. Ты позор профессии и рифмы одновременно. Твой комбайн не глохнет на третьей передаче. Он глохнет, потому что ты в него вместо масла льёшь свою поэтическую слюну. ВОН отсюда. Оба. ВОН.

— Азик, ты чё, мужик?! — Васька вскочил, роняя кепку. — Мы ж вместе пили! Ты ж нам жиклёр объяснял!

— Я тебе сейчас не жиклёр объясню, а как летать с завалинки без крыльев! — рявкнул Азазелло, вскакивая во весь свой «могучий» рост 173 сантиметра. Его копыта ударили по доскам крыльца с такой силой, что те затрещали. — ПЕНДЮЛЕЙ! ПОД ЗАД! ОБОИМ! БЫСТРО!

Не дожидаясь, пока гости добровольно покинут территорию, демон с размаху отвесил Ваське такого пенделя под филейную часть, что тракторист пробежал ещё три метра и врезался в забор бабы Нюры. Генка, получив аналогичное ускорение, кубарем покатился по тропинке, теряя на ходу тетрадку со стихами и гаечный ключ.

— И чтоб духу вашего тут не было! — орал Азазелло, размахивая кулаками. — И трактор свой, Васька, в Окочурке утопи! И комбайн, Генка, разбери на запчасти и продай! И не смейте мне больше свои тушёнки совать! Я вам не консультант! Я вам не инженер! Я ДЕМОН! И Я ЗЛОЙ!

Из-за забора, привлечённая грохотом и криками, высунулась голова бабы Нюры. Старушка, увидев летящего через двор Ваську и катающегося по земле Генку, а потом и красного от ярости Азазелло, вытаращила глаза:

— Азазелюшка! Ты чё, рогатый, с дуба рухнул?! Это ж Васька! Это ж Генка! Они к тебе со всей душой и с тушёнкой пришли, а ты их пинками гонишь?!

— А ТЫ, НЮРА! — Азазелло развернулся к забору, и его янтарный глаз полыхнул в сторону старушки. — Хватит мне свои пирожки совать! Я тебе не внучок! Я тебе не Азазелёнок! Я высший командный состав Преисподней, а не домашний котёнок, которого ты молоком прикармливаешь! И забор твой сломаю! И огурцы твои фиолетовые вытопчу! И молоко твоё парное мне не нужно! ИДИ СЮДА, Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ОБЪЯСНЮ, КАК СО МНОЙ РАЗГОВАРИВАТЬ!

Баба Нюра, за весь его отпуск-соседства, видевшая демона в разных состояниях — пьяным, весёлым, грустным, даже сентиментальным, — но НИКОГДА таким злым, испуганно отшатнулась за забор. Её ведро с грохотом упало на землю.

— Азазель! — шёпотом произнесла она. — Ты... ты чего, родненький?

— Не «родненький» мне тут! — рявкнул демон. — УХОДИ! ВСЕ УХОДИТЕ! Я ХОЧУ БЫТЬ ОДИН! ОДИН И ЗЛОЙ! КАК ПОЛОЖЕНО ДЕМОНУ!

Агафья, сидевшая на ящике и наблюдавшая за этим спектаклем с удовлетворением хищника, который загнал добычу в капкан, довльно хмыкнула. «Работает, — подумала она. — Работает, родимый. Щас он всех разгонит, и ко мне опять народ потянется. Привороты, отвороты, шёпоты... Всё как раньше. До этого рогатого самозванца».

Но тут Азазелло повернулся к ней.

И Агафья поняла, что просчиталась.

Потому что в глазах демона — обоих, и погасшем голубом, и пылающем янтарном — было не просто раздражение. Там была холодная, расчётливая, древняя ярость существа, которое три тысячи лет искушает души и видит людей насквозь.

— А ты, — процедил Азазелло, и его голос стал тихим. Страшно тихим. Таким, от которого даже баба Нюра за забором перестала дышать. — А ты, Агафьюшка, думаешь, я не чую? Думаешь, у меня обоняние демоническое от твоей белены отключится? Думаешь, я не знаю, что ты мне в стакан сунула?

Агафья побледнела. Её сухие пальцы судорожно сжали пучок зверобоя.

— Азазелюшка, я... я не...

— ЗЛЮКАСАН! — рявкнул демон, и от этого слова, казалось, затряслась крыша. — Пилюли от доброты! Ты, старая карга, решила, что можешь меня, ДЕМОНА-ИСКУСИТЕЛЯ ВТОРОГО РАЗРЯДА, накормить какой-то травяной дрянью из своей книжонки?! МЕНЯ?! Который три тысячи лет сам варит зелья, от которых у архангелов крылья вянут?!

Агафья попятилась. Но Азазелло уже схватил её за шкирку — сухую, жилистую, пахнущую полынью — и поднял над землёй, как котёнка.

— Ты хотела, чтобы я стал злым? — прошипел демон, и его янтарный глаз горел прямо перед носом травницы. — Чтобы я всех разогнал? Чтобы сидел тут один? Ну что ж. Желание исполняется. Но не так, как ты задумала.

Он щёлкнул копытами. Воздух вокруг Агафьи сгустился, потемнел, закрутился воронкой, пахнущей серой и канцелярской пылью.

— ТЫ ЛЕТИШЬ ПРЯМО К МОЕМУ НАЧАЛЬНИКУ! — проревел Азазелло. — В АДМИНИСТРАЦИЮ! В ОФИС ЛЮЦИФЕРА! ПУСТЬ ОН ТЕБЕ ОБЪЯСНИТ, КАК ТРАВИТЬ ЕГО ЗАМЕСТИТЕЛЯ В ОТПУСКЕ! БЕЗ ОЧЕРЕДИ! МИМО ВСЕХ КРУГОВ! ПРЯМО В ПРИЁМНУЮ!

Агафья закричала. Воронка подхватила её, закрутила, сжала в точку — и с характерным звуком «ЧПОК» травница исчезла. Остался только запах полыни и лёгкое облачко пыли.

Азазелло тяжело дышал. Его копыта выбивали искры из досок крыльца. Правый голубой глаз всё ещё был потухшим. Левый янтарный горел, как печь.

Из-за забора послышался испуганный голос бабы Нюры:

— Азазель... Азазелюшка... Ты чего, родной...

— УХОДИ, НЮРА! — рявкнул демон, не оборачиваясь. — Я СКАЗАЛ — УХОДИТЕ! ВСЕ!

Баба Нюра не говоря ни слова, подобрала ведро и скрылась в доме.

Азазелло остался один. Злой. Одинокий. С пустой бутылью и тремя банками тушёнки на крыльце. Баян, прислонённый к стене, вздохнул мехами, будто тоже испугался.

Демон сел обратно на завалинку. Обхватил рогатую голову руками. И завыл. Жутко, утробно, по-волчьи.

*Злюкасан всё-таки работал.

***

Примечание автора: *Злюкасан — вымышленный препарат. Не пытайтесь повторить в домашних условиях. Особенно если рядом отдыхает демон Азазелло.

Глава 43. Злюкасан: офис Люцифера (Часть 2)

Адский офис Люцифера

Офис Люцифера располагался на минус бесконечном этаже Преисподней, в башне из чёрного обсидиана, и выглядел ровно так, как должен выглядеть кабинет генерального директора крупнейшего в мироздании предприятия по утилизации грешных душ: огромный стол из окаменевшего дерева, за которым сидел сам Люцифер, панорамное окно на кипящие котлы первого круга, и бесконечные шкафы с папками, папками, папками.

Люцифер — высокий, худой, безупречно одетый в чёрный костюм тройку, огромными-высокими демоническими рогами, с зализанными назад волосами и лицом, на котором застыло выражение вечной, глубоко укоренившейся бюрократической усталости, — сидел за столом и подписывал квартальный отчёт по искушениям. Подписывал. Подписывал. Подписывал.

И тут, прямо посреди кабинета, с громким «ЧПОК», из ниоткуда вывалилась сухая, жилистая старуха в платке, с пучком зверобоя в руках и безумным ужасом в глазах.

Люцифер замер. Его перо зависло над строкой «Итого: количество искушённых душ за отчётный период».

— Какого... — начал он медленно, и его голос, обычно ровный и холодный, как ледяная гладь замёрзшего озера, дрогнул от искреннего изумления.

Агафья рухнула на колени. Пол под ней был тёплый — где-то внизу, под обсидианом, гудели вечные котлы. В воздухе пахло серой, горячим воском и чем-то таким, от чего у травницы закружилась голова.

— ЧТО ЭТО ТАКОЕ?! — рявкнул Люцифер, вскакивая из-за стола. Его тень упала на Агафью, и та задрожала, как осиновый лист на ветру. — КТО ТЫ ТАКАЯ?! КАК ТЫ ТУТ ОЧУТИЛАСЬ?! У МЕНЯ, МЕЖДУ ПРОЧИМ, СОВЕЩАНИЕ ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ МИНУТ! У МЕНЯ КВАРТАЛЬНЫЙ ОТЧЁТ НЕ СДАН! У МЕНЯ ТРИ ДЕСЯТКА ПАПОК С ЖАЛОБАМИ ОТ НЕБЕСНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ! А ТУТ — БАБКА С ТРАВОЙ!

— П-п-помилуй, батюшка! — запричитала Агафья, вжимаясь в пол. — Я не знаю, как я тут! Меня рогатый... Азазелло... Он меня... щёлкнул копытами и... и я тут!

Люцифер замер. Его идеальная бровь — как и всё в его внешности — медленно поползла вверх.

— Азазелло, — повторил он за ней. И в этом повторении было столько обещаний, что Агафья почувствовала, как у неё седеют остатки волос. — Мой заместитель. Который, если мне не изменяет память, находится В ОТПУСКЕ. Как мне докладывали. В какой-то там... деревне. С баяном. В трусах.

— В цветочек! — зачем-то уточнила Агафья. — В ситцевый цветочек!

Люцифер закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Вдохнул ещё раз.

— Значит так, — произнёс он, обходя стол и нависая над Агафьей. Его глаза — оба чёрные, без зрачков, как два провала в бесконечность, — уставились на травницу сверху вниз. — Сейчас я тебе, бабушка, объясню, куда ты попала. Ты находишься в личном кабинете Генерального Директора Преисподней. Не в приёмной. Не в очереди. Не в третьем кругу, где хоть какая-то бюрократия. Ты попала СЮДА. Напрямую. Мимо всех инстанций. Знаешь, что это значит?

— Н-нет, батюшка...

— Это значит, что мой заместитель УДОСУЖИЛСЯ нарушить протокол адской логистики и швырнуть мне в кабинет какую-то травницу с пучком сорняков! — Люцифер повысил голос до такого регистра, от которого стёкла в панорамном окне на котлы жалобно звякнули. — Я ЕГО ДЛЯ ЧЕГО В ОТПУСК ОТПРАВИЛ?! ЧТОБЫ ОН ОТДОХНУЛ! ЧТОБЫ НЕ ДОСТАВАЛ МЕНЯ СВОИМИ ПРОБЛЕМАМИ! А ОН ЧТО ДЕЛАЕТ?! ОН МНЕ БАБОК ШЛЁТ! В ОФИС! ПРЯМО ПЕРЕД СОВЕЩАНИЕМ!

Агафья завыла. Приглушённо, по-старушечьи, утирая слёзы платком.

Люцифер ещё немного покричал. Походил по кабинету, стуча лакированными туфлями по обсидиану. Попинал ножку стола. Швырнул перо в стену. Потом остановился, тяжело дыша, и посмотрел на трясущуюся травницу.

— Ладно, — выдохнул он. — Ладно. Успокоился. Почти.

Он подошёл к шкафу, достал оттуда пузатую бутылку тёмного стекла без этикетки и два хрустальных бокала. Налил себе. Выпил залпом. Налил второй. Поставил перед Агафьей.

— Пей. Это не яд. Это коньяк. Генеральский,ещё эпохи Петра I. Выдержка триста лет. Пей, говорю.

Агафья, всхлипывая, взяла бокал дрожащими руками и отпила. Коньяк обжёг горло, но вместе с жаром по телу разлилось странное, тёплое онемение, от которого страх стал чуть менее острым.

Люцифер сел обратно за стол, откинулся в кресле и посмотрел на травницу уже без ярости. С усталым любопытством.

— Ну, рассказывай. Как ты умудрилась моего зама так достать, что он тебя сюда швырнул. Мимо всех кругов. Мимо приёмной. Мимо секретарши. Прямо мне на «ковёр» ко мне. Это, между прочим, прецедент. За тысячи лет работы ни одна живая душа не попадала в мой кабинет без предварительной записи и заполнения формы 666-Б.

Агафья, ободрённая коньяком, всхлипнула в последний раз и начала рассказывать. Про привороты. Про то, как народ перестал к ней ходить. Про то, как «чёрт рогатый» всех к себе переманил. Про Злюкасан. Про то, как она подмешала пилюлю в стакан. И про то, что произошло потом.

Люцифер слушал, подперев подбородок ладонью. Его лицо постепенно менялось. От раздражения — к удивлению. От удивления — к чему-то похожему на интерес. А потом — на что-то совсем неожиданное. На улыбку. Тонкую, сухую, искреннюю: «Amen. Authentica. Ingenue!»* (*примечание автора, латынь — «Истинно. Подлинно. Искренне»).

— *Злюкасан, значит, — протянул он, когда Агафья закончила. — Пилюли от доброты. И ты, дурная травница, решила, что можешь накормить ими демона-искусителя второго разряда. Который, между прочим, в своё время научил людей делать оружие и красить лицо. Который лично изобрёл обряд «козла отпущения». Который три тысячи лет искушает души и видит ложь за три версты.

— Я думала... — начала Агафья.

— Ты не думала, — мягко перебил Люцифер. — Ты обиделась. Это другое. Обида — она, сильнее мысли. Я это знаю. Я сам, знаешь ли, когда-то обиделся. На Самого. И чем кончилось — ты в курсе.

Он помолчал. Допил коньяк. Налил ещё.

— А знаешь, что самое смешное? — произнёс Люцифер, и его чёрные глаза блеснули. — Мой Азазелло, высший командный состав, правая рука, гроза грешников и кошмар небесной канцелярии... сидит в какой-то деревне в трусах в цветочек. Играет на баяне. Чинит заборы старухам. Колдует огурцы. И гоняет трактористов пендалями. И ты знаешь, травница... мне это нравится. Нравится, что он там такой живой. Что он там не просто функция. Что у него есть... Sepulcro del. Sub trono!* (*примечание автора, латынь — «Могильный холм. Как трон.»). Как это сказать по вашему... А-а-а-а! Вспомнил. Завалинка!

Агафья моргнула. Такого поворота она не ожидала.

— Так что, — Люцифер встал, подошёл к окну и посмотрел на кипящие котлы, — я тебя, дурная травница, не казню. Не испепелю. Не отправлю в седьмой круг. Но ты тут посиди. Пока мой зам не придёт за тобой. А он придёт. Потому что если он тебя сюда швырнул в приступе злости, то как только *Злюкасан отпустит — а он отпустит, у таких зелий всегда есть срок, — ему станет так стыдно, что он примчится сюда быстрее, чем ты моргнёшь. А пока — сиди. Коньяк в шкафу. Не трожь папки на столе. И ради всего святого — не трогай мой отчёт.

Агафья кивнула, прижимая к груди пучок зверобоя, и забилась в угол кабинета, на мягкий кожаный диван для посетителей. Люцифер вернулся за стол, взял новое перо и продолжил подписывать квартальный отчёт.

За окном гудели котлы. Пахло серой и коньяком. А где-то наверху, в человеческом миру, в деревне Малые Котлы, на завалинке дома №34 сидел злой демон в трусах в цветочек и выл.

***

Сватовство

Завалинка Азазелло

Прошло часа два. Азазелло сидел на завалинке, обхватив голову руками, и тупо смотрел в землю. *Злюкасан ещё действовал, но его пик уже прошёл. Злость отступала волнами, как прилив, уступая место чему-то неприятно сосущему под ложечкой. Стыду.

«Что я наделал, — думал демон, и его правый голубой глаз, постепенно возвращающий свой цвет, виновато косил на забор бабы Нюры. — Ваську пнул. Генку пнул. На Нюру наорал. Агафью... Агафью в офис Люцифера отправил. Напрямую. Мимо всех инстанций. Мимо формы 666-Б. Люцифер меня за это... он меня...»

Демон содрогнулся.

Из-за забора, осторожно, как разведчик на вражеской территории, высунулась голова бабы Нюры. Старушка опасливо оглядела двор, убедилась, что демон не мечет искры и не орёт, и только после этого решилась заговорить.

— Азазелюшка? — тихо позвала она. — Ты... ты как? Полегчало?

Азазелло поднял голову. Его правый голубой глаз уже вернулся к жизни — мутный, виноватый, но живой. Левый янтарный тускло тлел.

— Нюра, — хрипло произнёс демон. — Я... я тебя обидел. Наорал. На тебя. На мою Нюру. Которая мне пирожки печёт. Которая мне молоко носит. Которая меня «Азазелёнком» зовёт.

Баба Нюра молчала. Смотрела. Ждала.

— И Ваську пнул, — продолжил Азазелло, и голос его был таким несчастным, что старушка невольно сжала кулаки. — И Генку. И Агафью... Агафью я, Нюра, в Преисподнюю отправил. К Люциферу. В офис. Напрямую.

Баба Нюра моргнула. Потом ещё раз. Потом медленно, очень медленно, её лицо изменилось. Ужас сменился удивлением. Удивление — задумчивостью. А задумчивость — чем-то таким, отчего у Азазелло похолодело в районе рогов.

— Ах, вот оно что, — протянула баба Нюра, и в её голосе появилась та самая интонация, которую демон знал и боялся больше любого экзорцизма. Интонация свахи. — Значит, отправил. К себе. В свой мир. В свою контору.

— Нюра, я не...

— А знаешь, Азазелюшка, — перебила старушка, перегибаясь через забор и упираясь в него локтями, — а ведь это правильно. Давно пора.

Азазелло замер.

— Ч-что правильно?

— А то! — Баба Нюра хлопнула ладонью по забору. — Ты глянь на себя! Третий месяц в деревне сидишь! Любка вокруг тебя бегает, Танька в рога Камю читает, Машка даже на огороде стриптизы устраивала, пока с Коляном не сошлась! А ты? Ты им всем «изыди» да «изыди»! Ни одна тебе не пара! Одна с феном, другая с книжкой! А эта твоя Агафья — она ж боевая! Она ж тебя не побоялась! Она тебе зелье в стакан сунула! С наглой мордой в лицо твоё смотрела! Не каждая такое может устроит! А ты её — бац! — и к себе домой отправил! К начальнику своему представил! Это ж, Азазелюшка, считай, сватовство!

— НЮРА! — Азазелло подскочил на завалинке. — КАКОЕ СВАТОВСТВО?! Я ЕЁ В ОФИС ОТПРАВИЛ, ЧТОБЫ ЛЮЦИФЕР ЕЁ ИСПЕПЕЛИЛ! КАК МИНИМУМ КОТЛЫ ОТПРАВИЛ ЧИСТИТЬ! А НЕ СВАТАТЬСЯ!

— Да-да, конечно, — закивала баба Нюра с таким видом, будто общалась с упрямым ребёнком. — Испепелил. Конечно. Скажи ещё, чтоб съел её. А то я не знаю, как вы, мужики, говорите «съел», а сами потом женитесь. Мой покойный муж, царство ему небесное, тоже говорил: «Нюрка, я тебя сейчас в овраг столкну!» А через неделю — свадьба. Сорок лет вместе прожили. Так что не заливай мне тут, рогатый. Ты эту Агафью к себе забрал. Значит, она тебе пара. Боевая баба. Не то что эти твои Любки с Танечками.

— Нюра, умоляю, прекрати...

— Я тебе так скажу, Азазелёнок, — баба Нюра перешла на тот ласковый, убаюкивающий тон, от которого у демона не было никакой защиты. — Тебе нужна баба с характером. Не сопля городская в очках. Не парикмахерша с начёсом. А настоящая. Которая и зелье сварит, и по башке даст, и приворот сделает. Агафья — она ж не один десяток лет ведуньей была! Она тебе рога муссом не уложит, и Камю в уши не польёт. Она тебе просто в рыло даст. И ты будешь счастлив.

Азазелло схватился за рога. Оба.

— Нюра. Нюра, я тебя умоляю. Я демон. Я не женюсь. Я не могу жениться. Я высший командный состав Преисподней. У меня отпуск. У меня баян. У меня трусы в цветочек.

— А у неё платок и зверобой, — парировала баба Нюра. — Идеальная пара. Я тебе так скажу: как только ты её из этого своего ада вытащишь — а ты вытащишь, потому что стыдно тебе уже, я вижу, — сразу ко мне. Я вам пирогов напеку. На двоих. С картошкой. С лучком. Как ты любишь. И будете сидеть на завалинке. Ты на баяне, она с травками. Красота.

Азазелло застонал. Утробно. Древнеарамейски.

— Нюра, я сейчас пойду и спасу Агафью из офиса Люцифера. Потому что если я этого не сделаю, Люцифер мне голову оторвёт. А потом я вернусь. И ты мне больше НИКОГДА не будешь говорить про сватовство. Поняла?

— Поняла, поняла, — закивала баба Нюра, и её глаза хитро блеснули. — Иди, иди, спасай свою боевую бабу. А я пока тесто поставлю. На пироги. На двоих.

Азазелло вскочил с завалинки, схватил баян и, не оглядываясь, рванул к оврагу колдовать портал. Копыта выбивали искры из пыли. Ситцевые трусы хлопали на ветру. А за спиной, ему вслед, нёсся довольный голос бабы Нюры:

— И ЗАБОР ПОТОМ ДОЧИНИ ДО КОНЦА, РОГАТЫЙ! И ОГУРЦЫ ПОЛЕЙ!

***

Примечание автора: *Злюкасан — вымышленный препарат. Не пытайтесь повторить в домашних условиях. Особенно если рядом отдыхает демон Азазелло.

Глава 44. Злюкасан: разруливание и примирение (Часть 3)

Разруливание

Адский офис Люцифера

Азазелло материализовался посреди кабинета Люцифера с громким хлопком и облаком серного дыма. Он был в трусах в цветочек, засаленной майке и с баяном наперевес. Копыта дымились. Волосы между рогов были всклокочены. Правый голубой глаз горел виноватым, обманчиво честным светом. Левый янтарный извинительно тускло пульсировал.

Люцифер сидел за столом. Перед ним лежал не-до-подписанный квартальный отчёт. Рядом, на диване для посетителей, спала Агафья, свернувшись калачиком и прижимая к груди пучок зверобоя. Коньячная бутылка на столе была наполовину пуста.

— А, явился, — произнёс Люцифер, не поднимая глаз от отчёта. Его голос был ровным. Слишком ровным. Таким, от которого у Азазелло по спине пробежал табун огненных мурашек. — Заместитель. Высший командный состав. Демон-искуситель второго разряда. Который, вместо того чтобы отдыхать, присылает мне в кабинет живых старух.

— Люцифер, я... — начал было Азазелло.

— МОЛЧАТЬ.

Азазелло замолчал.

Люцифер встал. Медленно. Обошёл стол. Остановился в полуметре от заместителя. Посмотрел сверху вниз. Потом снизу вверх. Потом в глаза.

— Ты мне объясни, Азазелло, — произнёс генеральный директор Преисподней глухо-урчащим страшным голосом, — ты мне объясни, какого чёрта — и это не фигура речи, я буквально спрашиваю, какого именно чёрта — ты нарушил протокол адской логистики? Форму 666-Б? Очередь на приём? Секретаршу? Три круга предварительной проверки? Ты швырнул живую душу НАПРЯМУЮ В МОЙ КАБИНЕТ. Ты знаешь, сколько мне теперь бумаг заполнять? Ты знаешь, что небесная канцелярия мне за это такой штраф выставит, что я до конца следующего квартала не расплачусь?

— Люцифер, я был под действием *Злюкасана, — шёпотом произнёс Азазелло, и его правый голубой глаз виновато моргнул. — Пилюли от доброты. Травница подмешала. Я не соображал.

— Под действием, — повторил Люцифер. И его голосе был таким, отчего Азазелло захотелось провалиться в девятый круг. — Демон-искуситель второго разряда. Три тысячи лет стажа. И его отравила какая-то БАБКА ТРАВОЙ. Ineptias! Cacas!* (*примечание автора, латынь — Чушь! Дерьмо!).

— Это была не просто трава, — попытался оправдаться Азазелло. — Там белена, полынь, камень с перекрёстка...

— МНЕ ПЛЕВАТЬ, ЧТО ТАМ БЫЛО! — рявкнул Люцифер, и стёкла в панорамном окне задрожали. — ТЫ! МОЙ! ЗАМЕСТИТЕЛЬ! НЕ МОЖЕШЬ РАЗЛИЧИТЬ ПИЛЮЛЮ В САМОГОНЕ!

Азазелло вжал голову в плечи. Баян в руках жалобно скрипнул.

Люцифер ещё немного покричал. Походил. Опять попинал ножку стола. Потом остановился, тяжело дыша, и посмотрел на спящую Агафью.

— Ладно, — выдохнул он. — Ладно. Успокоился. Почти. Садись. Разруливай.

Азазелло сел. На краешек стула. Как провинившийся школьник.

— Что я должен сделать? — еле слышно спросил он.

— Для начала, — Люцифер сел обратно и придвинул к заместителю стопку бланков, — ты заполнишь форму 666-Б задним числом. Потом форму 13-А «О несанкционированном перемещении живой души между планами бытия». Потом форму 7-Г «Об обосновании нарушения протокола адской логистики в связи с временной недееспособностью должностного лица». И ещё заявление в небесную канцелярию с извинениями и просьбой не начислять штраф.

Азазелло взял бланки. Посмотрел на них. В бланках было двести сорок семь пунктов. Мелким шрифтом. На латыни.

— И ещё, — добавил Люцифер, — ты оформишь этой бабушке временную визу пребывания в Нижнем Плане Бытия. Обратный билет. И налоговую декларацию на душу.

— Какую налоговую декларацию? — Азазелло поднял глаза.

— Обычную. Форму 666-Н. «Декларация о наличии живой души и обязательствах перед Преисподней в случае её утилизации». Каждый живой человек, который хоть раз переступил порог нашего ведомства, обязан заполнить. Иначе — штраф. С неё. С тебя. С меня. Со всех.

Азазелло вздохнул. Взял перо. И принялся заполнять.

Агафья проснулась через часа-полтора. Она лежала на кожаном диване, укрытая чьим-то пиджаком — Люцифер, видимо, проявил неожиданную заботу. Вокруг всё также пахло коньяком и серой. За столом сидел Азазелло в трусах в цветочек и, высунув язык от усердия, заполнял бесконечные бланки. Рядом, в кресле, Люцифер читал газету «Адский Вестник».

— Очнулась? — не поднимая глаз, спросил генеральный директор. — Коньяк на столе. Не стесняйся. А мой зам пусть заполняет. Ему полезно. Пускай помнит, как пропускать гадские подляночки от всяких бабок в свой стакан.

Агафья села. Огляделась. Увидела Азазелло. Вспомнила. И побледнела.

— Азазелюшка... — жалобно произнесла она. — Прости меня, рогатый. Бес попутал. Обида. Глупость старая.

Азазелло поднял голову. Его правый голубой глаз посмотрел на травницу мягко, без раздражения. Левый янтарный тускло блеснул.

— Агафья, — пробасил он, и в голосе не было ни злости, ни сарказма. — Давай потом. Сначала я тут двести сорок семь пунктов на латыни заполню. А потом — домой. На завалинку. И ты мне там всё расскажешь. Про привороты. Про конкуренцию. Про то, почему ты решила, что я у тебя хлеб отбираю.

Агафья кивнула. И еле слышно, по-старушечьи, заплакала.

Люцифер, не отрываясь от газеты, произнёс:

— Азазелло. Когда закончишь — забери её и иди. И чтобы я тебя до конца отпуска не видел и не слышал. Понял?

— Понял, босс.

— И трусы постирай. Ты мне тут мебель пачкаешь.

***

Примирение

Завалинка Азазелло.

Они вернулись в Малые Котлы на закате. Азазелло шёл впереди с баяном. Агафья семенила следом, прижимая к груди пучок зверобоя и виновато глядя демону в спину.

На завалинке их ждала баба Нюра. Старушка стояла у забора, скрестив руки на груди, и смотрела на приближающуюся пару с таким выражением лица, будто наблюдала за возвращением блудного сына.

— Ну что, голубки, — произнесла она, когда Азазелло и Агафья подошли к крыльцу. — Долетались? Агафья, ты прости его, рогатого. Он у нас дурной, но отходчивый.

— Нюра, — устало пробасил Азазелло, — я не голубок. Я высший командный состав Преисподней. И я не собираюсь...

— Молчи, молчи, — отмахнулась баба Нюра. — Садитесь оба. Я вам пирогов напекла. С картошкой. С лучком. На двоих.

Агафья робко присела на край завалинки. Азазелло, тяжело вздохнув, устроился рядом. Между ними, на досках крыльца, баба Нюра водрузила тарелку с дымящимися пирогами и две кружки парного молока.

Минуту они сидели молча. Агафья теребила платок. Азазелло вяло жевал пирожок. Баян, безучастный к прошедшим событиям, стоял у его ног.

— Азазелюшка, — наконец произнесла Агафья, и голос её дрожал. — Прости меня. Я дура старая. Обиделась, что народ к тебе пошёл. Что привороты мои никому не нужны стали. Что ты, рогатый, со своим баяном и копытами мне всю практику порушил. Вот и решила... *Злюкасаном. Чтоб ты злым стал. Чтоб всех разогнал. Чтоб ко мне опять пришли. А вышло...

Она всхлипнула.

— А вышло, что ты сама себя обманула, Агафья, — мягко сказал Азазелло. Его правый голубой глаз смотрел на травницу без злости. Без цинизма. С той самой душевной адской теплотой, которую он так старательно прятал. — Люди не потому ко мне шли, что ты плохая ведунья. Они шли, потому что я тут. Живой. Рядом. На завалинке. С баяном. А привороты и зелья — это другое, они не причём. Это твоё. И я тебе скажу так: если тебе клиент нужен на приворот — я его к тебе отправлю. Честно. По блату. Без обратных обязательств.

Агафья подняла глаза. В них блеснула надежда.

— Правда?

— Правда, — кивнул Азазелло. — У меня тут Любка каждый третий день бегает. Машка вздыхает по Коляну. Танечка с Камю вокруг завалинки кругами ходит. Я им всем говорю: «Изыди, у меня отпуск». А они не изыдят. Так что — давай, принимай. Я тебе буду клиентов гнать. А ты мне — травки для бани. У меня тут, знаешь ли, СПА-салон четвёртого круга намечается. Адский аконит кончается...

Агафья робко улыбнулась. Потом, осмелев, достала из-за пазухи свою магическую-травническую книжку и протянула демону.

— На, глянь. Может, что полезное найдёшь. Там рецепты приворотные, отворотные, шёпоты от сглаза. Я всю жизнь собирала.

Азазелло полистал. Хмыкнул.

— Неплохо. Неплохо, Агафья. Вот этот рецепт с рябиной — грамотный. И шёпот на молоко — рабочий. А вот тут, на странице двести тринадцать... — он замер, глядя на красную рамку. — *Злюкасан. Пилюли от доброты. Это ты мне его и подмешала?

— Да, — кивнула Агафья, опустив глаза. — Прости.

— Ладно, — Азазелло захлопнул книгу. — Проехали. Но я тебе, в знак примирения, один рецептик подарю. Из личных архивов. Держи.

Он наклонился, взял у Агафьи огрызок карандаша и на чистой странице тетрадки комбайнёра Генки, который валялся на крыльце после недавнего изгнания, написал несколько строк:

— «Заговор на похудение. Читать на убывающую луну, стоя босиком на пороге: спиной к двери — лицом к окну. Ингредиенты: щёпоть соли и три капли мёда в стакан красного сухого вина, слово «абракадабра», произнесённое задом наперёд одиннадцать раз — после чего задуть белую свечу и выпить вино. Сразу лечь спать! Действие: похудение на три килограмма за полторы недели. Побочный эффект: в течении первой половины срока похудания будет тянуть говорить стихами. Примечание: не работает на тех, кто любит чертыхаться, то есть ругаться, браниться, поминая чёрта».

— Держи, — Азазелло протянул листок Агафье. — Эксклюзив. В Преисподней за такой рецепт три души просят. А тебе — даром. В знак примирения.

Агафья прижала листок к груди и засияла.

— Спасибо, Азазелюшка! Спасибо, рогатый! Я тебе за это такого приворота наварю — Любка с Танькой на коленях за тобой будут ползать!

— Не надо мне приворота ни на Любку, ни на Таньку, ни на кого не надо, — поморщился Азазелло. — Мне надо, чтобы они мне благостно деградировать в отпуске не мешали.

Баба Нюра, наблюдавшая за этой сценой с довольной улыбкой, хлопнула в ладоши:

— Ну вот и славно! Помирились! А теперь — ешьте пироги, пока горячие! А то остынут!

Азазелло взял новый пирожок. Откусил. Прожевал. Закрыл правый голубой глаз от удовольствия. Агафья робко взяла другой. Откусила. И вдруг, впервые за последнее время, улыбнулась.

— Вкусно, Нюра, — пробасил демон с набитым ртом. — Как всегда. Твоя гастрономическая дипломатия сильнее любого *Злюкасана.

— Ешь, ешь, — махнула рукой баба Нюра. — А потом пойдёшь Ваське и Генке извиняться. Они, между прочим, у меня на кухне сидят. Васька синяк на заду мазью мажет, а Генка стихи пишет. «Ода пенделю в двенадцати строфах». Ужас какой.

Азазелло застонал.

— Нюра, я не буду извиняться. Я демон. Я не извиняюсь.

— Будешь, — твёрдо сказала баба Нюра. — Потому что если не будешь — я тебе завтра пирожки не напеку. И молоко не дам.

Азазелло посмотрел на бабу Нюру. На Агафью, которая жевала пирожок и робко улыбалась. На баян у своих ног. На закатное небо над Малыми Котлами.

— Ладно, — вздохнул он. — Извинюсь. Но исключительно потому что *Злюкасан ещё не до конца выветрился и мне лень спорить.

— Вот и умница, — баба Нюра ласково похлопала его по плечу. — Азазелёнок ты мой.

Азазелло поморщился. Но пирожок доел.

На завалинке дома №34 воцарилась тишина. Тёплая, августовская, пахнущая свежей выпечкой, полынью и лёгким, едва уловимым флёром серы. Агафья сидела рядом с демоном и учила подаренный им рецепт наизусть. Баба Нюра ушла в свой дом ставить вторую партию пирогов. А Азазелло, блаженно вытянув босые копыта, лениво перебирал кнопки баяна, наигрывая ровный мягкий мотивчик без слов.

Отпуск демона в Малых Котлах продолжался. А травница Агафья, ведунья со стажем, наконец-то обрела то, чего ей так не хватало: признание. Не в виде клиентов на привороты. А в виде рогатого конкурента. Который, как оказалось, был не конкурентом вовсе. А просто соседом. В трусах в цветочек. С баяном. И с душой, которую не всякий *Злюкасан отравит.

***

Примечание автора: *Злюкасан — вымышленный препарат. Не пытайтесь повторить в домашних условиях. Особенно если рядом отдыхает демон Азазелло.

Глава 45. Козел Отпущения и Печать реки

Жара в Малых Котлах ещё не пошла на убыль, но уже начала перебиваться задумчивой провинциальной прохладой. В прочем на Азазелло это никак не повлияло — он неизменно продолжал благостно деградировать на покосившейся завалинке. Из одежды на маэстро красовался все тот же легализованный им отпускной лук — засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. В зубах лениво болтался стебелёк ромашки, а босые копыта привычно обдувал лёгкий ветерок.

Покой высшего демона был вероломно нарушен стремительным, спотыкающимся шагом. Из-за поворота, поднимая тучу придорожной пыли, вылетела Лидия Чусовкина — чудаковатая молодая библиотекарь и по совместительству местный краевед. Волосы её растрепались, а в руках она мёртвой хваткой сжимала огромный, покрытый вековой библиотечной пылью и паутиной старинный фолиант.

— Азазелло! Гражданин Азазель! Это же сенсация! Научно-исторический прорыв! — задыхаясь от быстрого бега и переполнявших её эмоций, закричала Лидия, подскакивая к самому крыльцу.

Демон нехотя скосил на неё свой правый, пронзительно-голубой правый глаз, выражавший обманчиво честное, благодушное удивление «своего парня». Левый же, адский янтарный, настороженно замер, изучая, как сканер штрих-кода, зловещие трещины на обложке старинной книги.

— Лидочка, изыди во имя твоего же психологического баланса, — вежливо, но с леденящей душу хрипотцой выдохнул Азазелло. — У меня отпуск, законное право на абсолютную культурную деградацию и пофигизм. А ты трясешь передо мной макулатурой и портишь мне чудесный аромат парного молока от Нюриной коровы.

— Да ты послушай! — Лидия бесцеремонно плюхнулась на край завалинки и сдула пыль с фолианта прямиком на его начищенные копыта. — Я нашла это среди заброшенных стеллажей в самом дальнем углу! Это же подлинный древний апокриф о Козле Отпущения! И здесь написано... Написано про тебя и нашу реку Окочурку!

Азазелло удивлённо выгнул бровь, и в его янтарном глазу зажёгся багровый огонёк весёлого инфернального азарта.

— Ну и что же там вычитал твой продвинутый, научного склада, мозг, библиотечная нимфа? — цинично ухмыльнулся демон, обнажив острые клыки.

Лидия судорожно перелистнула пожелтевшие страницы, водя пальцем по старинной вязи:

— Оказывается, Малые Котлы стоят на месте колоссального древнего портала, через который протекает Окочурка! И ты здесь — никакая не случайная рогатая нечисть на отдыхе! Ты — «Печать» реки! Согласно этому фолианту, ты обязан являться сюда ровно раз в 500 лет, чтобы подпитывать своей личной магической сущностью ледяную печать Окочурки! Если ты этого не сделаешь, грянет локальный апокалипсис, ледяные шлюзы рухнут, и деревня Малые Котлы официально станет Десятым кругом Ада!

Азазелло откинулся на бревенчатую стену дома и громоподобно, утробно расхохотался на всю улицу, отчего с крыши посыпалась старая солома, а крапива у забора уважительно пожухла. Он хохотал так, что спасённый рыжий котёнок, спавший рядом на крыльце дома, недовольно мяукнул и перебрался к Лидии на колени.

— Десятым кругом Ада, говоришь?! — ухахатывался демон, вытирая выступившие слёзы не первой свежести майкой. — Ой, не могу! Настоящая бюрократическая комедия! Да уж.. нашей адской корпорации только лишнего «круга» на балансе не хватало! Нам с девятью-то кругами не так просто справляться, там вечно то котлы протекают, то черти-ассенизаторы бастуют! Зачем руководству в лице Люцифера лишний филиал? Это же дополнительные квартальные отчёты, проверки налоговой и расходы на персонал! Бюджет Преисподней, Лидочка, не резиновый!

Лидия оторопело застыла, переводя взгляд с хохочущего демона на текст книги:

— То есть... Вы подтверждаете, что холод реки — это функциональная необходимость?

— Элементарно, душа ты библиотечная! — Азазелло мгновенно сделал серьёзное, деловое лицо и сверкнул гетерохромией. — Ледяной холод родниковых источников Окочурки просто не даёт просочиться адским искрам и воспламенить этот злосчастный десятый круг! Чистая физика на стыке миров. А почему я — Козёл Отпущения? Так всё ещё прозаичнее! Когда этот косяк с порталом прояснился, высшему руководству срочно нужен был кто-то ответственный за подпитку печати. И тут под руку Люциферу очень вовремя попался я. Вот меня и назначили крайним — Печатью и Козлом Отпущения в одном флаконе!

— А как же древние обряды? Пустыня? Обряд «ла-азазель»? — удивлённо спросила Лидия, поправляя очки.

— Эх, Лида, Лида... Вроде умная... — фыркнул Азазелло и саркастично продекламировал строки «Хорошая девочка Лида», подыграв себе баяном:

— В оконном стекле отражаясь, По миру идёт не спеша Хорошая девочка Лида. – Да чем же она хороша?!!..

— Это же обычный пиар-ход! Высший маркетинговый пилотаж адской канцелярии! Его красиво подали человеческим первосвященникам и первожрецам как великий обряд отпущения грехов местного народа, чтобы люди не паниковали. Нагрузили бедного козла чужими косяками и отправили в жо... В поля, ля-ля-ля, дальние края. Красиво, пафосно, легендарно! Именно отсюда, кстати, и тянется вся ниточка-развязка множества мистических происшествий, как на самой Окочурке, так и в деревне. Печать-то фонит магией! А моя суть проста — я сижу в Малых Котлах в трусах в цветочек и держу оборону портала. Самогонка тому не мешает.

С этими словами великий демон-искуситель второго разряда, в данном случае — «печать» реки и «козёл Отпущения» — в одном лице, бесцеремонно отобрал у опешившей Лидии бесценный фолиант. С характерным стуком он водрузил на уникальную древнюю книгу мутную стеклянную бутыль с фиолетовыми искрами адского первача и открытую банку консервов «килька в томате».

— Вот так-то, краевед, — ехидно ухмыльнулся Азазелло, отпивая самогон прямо из горла. — История, как видишь, не только пишется пиарщиками победителей, но ещё и прекрасно пьётся с местными под хорошую закуску ради подпитки этой самой печати! Будь проще.

Лидия Чусовкина посмотрела на фиолетовые искорки в бутыли, на ухмыляющуюся рожу демона, и в её чудаковатой душе вдруг заворочался такой же весёлый азарт, как у него. Она смело перехватила бутыль:

— Ну что, Печать Преисподней... Есть стаканы? Давай на брудершафт! За крепость печати нашей Окочурки!

Азазелло извлёк из под крыльца два стакана. Библиотекарша плеснула в них фиолетового нектара. Они скрестили руки и дружно бахнули крепчайший адский первач. Из-за соседского забора тут же показалась голова всеведущей бабы Нюры:

— Тьфу на вас, интеллигенция аццкая! — задорно потрясала кулаком старушка. — Азазелька, ты уже и библиотекаршу к своей завалинке приручил, ирод рогатый! Устроили тут закрытый алко-клуб любителей древней истории, черти полосатые! Иди Лидка помогать мне — пирожки печь, нечего без нормальной закуски самогонку хлопать. А то ты быстрее рогатого маэстро деградируешь!

Азазелло подмигнул соседке, резко вскинул баян:

— Не зря с одобреньем весёлым Соседи глядят из окна, Когда на занятия в школу С портфелем проходит она...

Он заливисто с зубодробительными переливами играл задорный мотивчик, от которого ледяная вода в Окочурке согласно забурлила:

— Вдоль маленьких домиков белых Акация душно цветёт. Хорошая девочка Лида На улице Южной живёт.

Портал был надёжно закрыт, а отпуск в Малых Котлах уже начинал подходить к концу.

Глава 46. Речная регата: Дружба Народов

Августовский вечер над Малыми Котлами медленно шёл на убыль. Солнце, уставшее светить весь день, лениво сползало за лесополосу, окрашивая гладь Окочурки в цвета расплавленной меди. Воздух пах речной тиной, полынью и тонким, едва уловимым шлейфом серы, который в Малых Котлах давно уже считался не аномалией, а фирменным ароматом района.

У хозяйственных складов, за ангарами, где ночной сторож Петрович обычно бдительно грел руки о жестяную кружку с чифирем, царило подозрительное оживление. Четверо мужиков — председатель Михалыч, капитан Серёга Сергиенко, дед Тихон и великий демон-искуситель второго разряда Азазелло — толпились вокруг конфискованной у браконьеров плоскодонки. Лодка, отмытая и гордо водружённая на два чурбака, выглядела как боевой крейсер после капитального ремонта в порту приписки «Малые Котлы — пристань имени фиолетового первача».

К корме плоскодонки, примотанная ржавой проволокой, скотчем и проклятьями подвыпивших «конструкторов», была прикручена старая бензопила «Дружба» выпуска, судя по облупившейся краске, времён позднего застоя перед «перестройкой» СССР. Из её корпуса торчал самодельный винт, выточенный из листа кровельного железа. Конструкция напоминала гибрид подводной лодки с газонокосилкой и вызывала глубокое сомнение в её плавучести у любого здравомыслящего инженера. Но здравомыслящих инженеров среди присутствующих не наблюдалось.

— Граждане и гости Малой Преисподней! — саркастично-церемонно пробасил Азазелло, восседая на перевёрнутом ящике из-под комбикорма. На маэстро красовались неизменная засаленная майка-алкоголичка и семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек. Босые копыта элегантно покачивались над травой, а баян покоился на коленях, издавая редкие, тягучие вздохи под руками демона. Правый пронзительно-голубой глаз демона сиял обманчиво честной, джентльменской ухмылкой «своего парня». Левый янтарный азартно пульсировал, отражая фиолетовые искры в бутыли, которая уже красовалась на носу плоскодонки. — Сегодня мы проводим ходовые испытания судна «Дружба Народов», переоборудованного из браконьерского конфиската в гордость речного флота! Двигатель — бензопила «Дружба», временно экспроприированная для нужд военно-морской регаты!

— Азик, ты это... «экспроприировал»-то по ак-к-куратнее формулируй, — нервно икнул Михалыч, поправляя кепку и оглядываясь на ангары складов. — Петрович заметит пропажу — мне потом объяснительную в район писать, а Серёге — рапорт. А у меня и так от прошлого квартала три объяснительных неписаных.

— Михалыч, побойся моих начальников, — добродушно оскалился демон, обнажая острые клыки. — Какая экспроприация? Это временная аренда государственного имущества в рамках манёвров по укреплению обороноспособности Окочурки. Форму 666-«Ы» я заполню задним числом. Печать поставлю. Ни бухгалтерия Преисподней, ни ваша районна администрация, не придерётся!

Капитан Серёга Сергиенко, в расстёгнутой форменной рубашке и с фуражкой, сдвинутой на затылок, уже успел плеснуть себе полкружки фиолетового нектара и теперь с подозрением разглядывал самодельный винт.

— Азик, а эта хреновина точно не отвалится на середине реки? — поинтересовался участковый. — У меня, знаешь ли, жена дома... Если я утону в Окочурке на краденой бензопиле, Светка мне даже на похоронах скалкой в гробу по лбу приложит.

— Серёга, закон, ты мне тут панику не разводи, — строго рыкнул Азазелло, отпивая прямо из горла бутыли. — Я высший командный состав Преисподней, а не браконьер с бреднем. Двигатель закреплен по стандартам третьего круга Ада, где мы на аналогичных конструкциях грешников по Стиксу катаем. Ни одна гайка не отвалится. Максимум — винт погнётся. Но это уже гарантийный случай.

Дед Тихон восседал на корме в своём безразмерном ватнике. Его единственный зоркий глаз — второй, как всегда, был прикрыт пиратской повязкой из старого носового платка — гипнотизировал водную гладь Окочурки с тем особым, спокойным выражением, которое бывает у капитанов дальнего плавания перед выходом из порта.

— Речка сегодня спокойная, — не спеша прошамкал старик, сплёвывая в воду табачную крошку. — Течение мягкое, ветер попутный. Можно идти. Только вы, морячки, мотор-то не газуйте на полную. Окочурка шума не любит. Она у нас девка с характером. В девяносто девятом один такой же «адмирал» на лодке с мотором по омуту прокатился — так до сих пор в камышах булькает.

— Тихоныч, не каркай! — отмахнулся Михалыч, забираясь в лодку и усаживаясь на среднюю скамейку с веслом в руках. — Мы тут не бултыхаться, мы регату проводим! Азик, давай первач на борт, Серёга, отвязывай якорь! Отчаливаем!

Серёга, кряхтя, плюхнулся на нос плоскодонки и взял в руки весло. Азазелло, подхватив баян и бутыль, одним изящным прыжком босых копыт перемахнул через борт, едва не опрокинув судно. Ситцевые трусы в цветочек забавно колыхнулись на ветру.

— Ну, с богом! То есть, с Люцифером! То есть, с Посейдоном! — скомандовал демон, и его левый янтарный глаз вспыхнул багровым азартом. — Дед Тихон, руль на себя! Михалыч, Серёга — вёсла! Маэстро обеспечивает музыкальное сопровождение и звуковые сигналы!

Дед Тихон перехватил самодельное рулевое весло единственным глазом прищурился, оценивая фарватер. Михалыч и Серёга дружно ударили вёслами по воде. А Азазелло с фирменной оттяжкой врезал по кнопкам баяна, выдавая протяжный, вибрирующий гудок, от которого у прибрежных камышей задрожали верхушки.

БУУУУ-ДЗЫНЬ!

Плоскодонка дёрнулась, заскрипела всеми досками и, натужно кряхтя, отчалила от берега. Бензопила «Дружба» на корме чихнула, выплюнула облако сизого дыма и, наконец, затарахтела, как простуженный трактор на морозе. Самодельный винт закрутился, вспенивая воду, и судно, набирая скорость, двинулось вниз по течению Окочурки.

— УРА! ПОШЛА! ПОШЛА, РОДИМАЯ! — заорал Михалыч, размахивая веслом, как копьём.

— Держи курс на омут, Тихоныч! — скомандовал Серёга, пытаясь грести синхронно с председателем и попадая веслом ему по руке. — Азик, дудни ещё! Для устрашения местной фауны!

Азазелло, дико скалясь и сверкая гетерохромией, выдал на баяне такую зубодробительную трель, что с прибрежной ивы испуганно снялась стая пернатых. Правый голубой глаз демона косил на берег с обманчиво честной радостью «своего адмирала», а левый янтарный азартно полыхал, отражаясь в тёмной воде Окочурки.

— Гудок правого борта! — рявкнул демон, врезая по кнопкам. — Гудок левого борта! Полный вперёд, аборигены речного флота!

Плоскодонка, тарахтя бензопилой и оставляя за собой пенный след, неслась по реке. Дед Тихон, невозмутимый, как скала в шторм, правил единственным глазом, обходя коряги и отмели с точностью лоцмана с сорокалетним стажем. Михалыч и Серёга гребли, то синхронно, то вразнобой, обрызгивая друг друга ледяной водой и ругаясь сквозь зубы. Азазелло на носу, скрестив копыта и прижимая баян к груди, выдавал такие гудки и пассажи, что у деда Тихона пиратская повязка съезжала на лоб от звуковой волны.

***

На берегу, у самого причала, стояла баба Нюра. Старушка, вооружённая пустым ведром и пучком свежесорванной крапивы, наблюдала за водным шапито с тем особым выражением лица, которое бывает у генерала, чьи войска устроили самовольную атаку без приказа.

— Тьфу на вас, ироды окаянные! — загремела она, потрясая кулаком в сторону удаляющейся плоскодонки. — Азазелька, ты чё творишь, рогатый?! На краденой бензопиле по Окочурке гоняешь! Серёга, тебя жена дома ждёт, а ты с чёртом вёслами машешь! Михалыч, у тебя луга не кошены, а ты в речке бултыхаешься!

Но мужская тусовка на воде была уже далеко. До берега доносились лишь отголоски баяна, пьяный хохот и тарахтенье бензопилы «Дружба».

Баба Нюра сплюнула под ноги, грохнула ведром о землю и решительно развернулась в сторону деревни.

— Ладно, голубчики, — пробормотала старушка, ковыляя по тропинке с такой скоростью, на которую были способны её натруженные ноги. — Раз по-хорошему не понимаете, я вам сейчас устрою экзорцизм методом физического внушения. Бегу за тяжёлой артиллерией.

***

Через пятнадцать минут к причалу Окочурки, тяжело дыша и размахивая скалкой, подбежала Светлана Сергиенко. За ней, не отставая ни на шаг, семенила Марина Петрова с кованым ухватом наперевес. Замыкала строй баба Нюра с крапивным веником и пустым ведром для сбора трофеев. Женский комитет «Пьянству бой!» занял боевые позиции на деревянных мостках причала.

— Серёга! — завопила Светлана, размахивая скалкой над головой. — А ну немедленно причаливай! Ты представитель закона, а ты тут на краденой бензопиле по речке катаешься! Я тебе эту «Дружбу» сейчас об голову разобью!

— Михалыч! — поддержала подругу Марина, тыча ухватом в сторону реки. — А ну вылезай из лодки, старый пень! У тебя комбайны стоят, луга не кошены, а он тут в «Варяга» играет! Марш домой, пока я тебе чё-нить не оторвала!

— Азазелюшка! — баба Нюра грохнула ведром о доски мостков. — Слышь, рогатый! А ну прекрати это алко-шапито! Выходи на берег, ирод, пока я тебе рога ведром не обломала!

Но мужская водная тусовка сдаваться не собиралась. Плоскодонка, заложив крутой вираж у противоположного берега, развернулась носом к причалу. На носу, гордо выпрямившись во весь свой «могучий» рост в сто семьдесят три сантиметра, стоял Азазелло. Ситцевые трусы в цветочек развевались на ветру, баян в руках ревел, а оба глаза — и голубой, и янтарный — горели пьяным, бесшабашным азартом.

— Гражданочки! — громоподобно пробасил демон, и его голос прокатился над водой, как гром над омутом. — Ваш ультиматум отклоняется! Мы находимся в открытом плавании под флагом Малой Преисподней! Любое вмешательство в манёвры военного судна приравнивается к акту агрессии и карается по законам морского трибунала четвёртого круга Ада!

— Какой ещё трибунал?! — взвизгнула Светлана. — Серёга, я тебе сейчас скалкой по фуражке дам! Трибунал он мне тут устраивает!

— Азик, не слушай их! — пьяно заорал с кормы Михалыч, размахивая веслом. — Мы не сдаёмся! Гордый варяг не спускает флагов!

— Точно! — поддержал Серёга, икая. — Закон на нашей стороне! Речная регата — это культурно-массовое мероприятие!

И тут Азазелло, дико скалясь и сверкая гетерохромией, врезал по кнопкам баяна так, что плоскодонка качнулась. Демон закинул голову к темнеющему небу и запел «Врагу не сдаётся наш гордый Варяг» во всю мощь своего громоподобного баритона:

— И с пристани верной мы в битву идём, Навстречу грозящей нам смерти! За Родину в море открытом умрём, Где ждут желтолицые черти!..

Михалыч и Серёга, бросив вёсла, подхватили хором, фальшивя на каждой ноте, но с таким вдохновением, что у деда Тихона пиратская повязка окончательно сползла на подбородок:

— Свистит и гремит, и грохочет кругом! Гром пушек, шипенье снарядов! И стал наш бесстрашный и гордый «Варяг» Подобен кромешному аду!..

Дед Тихон, не выдержав, подтянул хриплым, прокуренным голосом, продолжая рулить единственным глазом:

— В предсмертных мученьях трепещут тела. Гром пушек и шум и стенанья. И судно охвачено морем огня, Настали минуты прощанья...

Бензопила «Дружба» на корме тарахтела, винт вспенивал воду, баян ревел, а плоскодонка, описывая безумные зигзаги, неслась по Окочурке, оставляя за собой пенный след и облако сизого дыма. Женский комитет на мостках замер, ошарашенный масштабом происходящего безумия.

— Они... они поют, — злым сиплым шёпотом произнесла Светлана, опуская скалку. — Серёга поёт. Про чертей желтолицых. Это он про нас что ли?

— Марина, глянь, — баба Нюра ткнула пальцем в сторону реки. — Тихоныч-то, одноглазый, тоже подтягивает. Совсем с ума посходили, черти полосатые.

Марина тяжело уперлась ухватом в доски мостков и выдохнула:

— Ладно. Пущай доплывут до поворота. А потом я им устрою, как вернутся. Ухватом по кепке. Каждому. По очереди.

***

В самый разгар водного триумфа, когда гордый варяг «Дружба Народов» закладывал очередной лихой вираж у камышового берега, а Азазелло выдавал на баяне финальный куплет с такими переливами, что у прибрежных лягушек полопались барабанные перепонки, — бензопила «Дружба» внезапно чихнула. Потом ещё раз. Потом захрипела, как простуженный дед, и заглохла.

Тишина.

Плоскодонка, потеряв ход, начала медленно разворачиваться поперёк течения. Винт остановился. Из трубы бензопилы вырвалось последнее облачко сизого дыма, и агрегат окончательно затих, издав на прощание жалобный металлический вздох.

— Ну вот, — констатировал Михалыч, опуская весло. — Приехали. Точнее, приплыли. То есть, встали.

— Азик, — Серёга повернулся к демону с выражением лица утопающего, который только что увидел, что спасательный круг дырявый. — Азик, ты говорил, по стандартам третьего круга. По каким стандартам, а? У меня жена. И скалка. И рапорты.

Азазелло посмотрел на заглохшую бензопилу. Посмотрел на берег, где в отдалении маячили фигуры женского комитета. Посмотрел на ледяную воду Окочурки, в которой отражалось темнеющее небо. Вдохнул. Выдохнул. Его правый голубой глаз выражал глубокое, искреннее философское смирение. Левый янтарный тускло пульсировал, как остывающий уголёк.

— Граждане: экипаж и пассажиры, — пробасил демон, поднимаясь во весь рост и закидывая баян за спину. — Двигатель временно вышел из строя. Техническая неисправность. Не гарантийный случай. Но высший командный состав Преисподней не оставляет своих матросов в беде.

Демон сел на край борта, болтая ногами над водой, и медленно, с достоинством, опустил босые копыта в ледяную воду Окочурки.

На мгновение река замерла. Потом вокруг копыт Азазелло вода закипела мелкими фиолетовыми пузырьками. Пар, пахнущий серой и мятой, поднялся над поверхностью. И плоскодонка, вздрогнув всем корпусом, начала двигаться. Медленно. Уверенно. К берегу. На копытной тяге высшего командного состава.

— Азик... — восторженно вскрикнул Серёга, глядя, как лодка плывёт против течения, влекомая двумя волосатыми копытами, погружёнными в ледяную воду. — Азик, ты сейчас как... как пароход. Только без трубы.

— Серёга, молчи, — процедил демон, и его янтарный глаз полыхнул багровым. — Я не пароход. Я буксир. Преисподней. И если ты сейчас скажешь хоть слово про то, что у меня трусы намокли на самом интересном месте, я оформлю тебя в чистильщики котлов вне очереди.

Дед Тихон, невозмутимый, как всегда, достал из кармана ватника мятую папиросу и закурил, наблюдая за происходящим единственным глазом.

— Хорош ход, рогатый, — одобрительно прошамкал старик. — На вёслах так не возьмёшь. Речка копытную тягу уважает.

Михалыч, бросив весло, достал из-под скамейки недопитую кружку фиолетового первача и сделал глоток.

— Азик, а ты уверен, что нас там на берегу не убьют? — робко поинтересовался председатель, глядя на приближающиеся фигуры женщин.

— Михалыч, — Азазелло повернул к нему голову, и в его правом голубом глазу мелькнуло что-то похожее на искреннее сочувствие. — У нас нет выбора. Гордый варяг не тонет. Он сдаётся. С честью. И бензопилу вернём. Форму 666-«Ы» я заполню. Печать поставлю. Петрович не обидится.

— А скалка? — пискнул дрогнувшим голосом Серёга.

— Скалку примем как дань. Достойно. Склонив головы.

***

Плоскодонка ткнулась носом в песчаный берег прямо у мостков причала. Четверо мужиков — мокрый, пьяный, но гордый экипаж варяга «Дружба Народов» — замерли, глядя снизу вверх на женский комитет, выстроившийся на досках, как трибунал.

Баба Нюра стояла в центре, скрестив руки на груди, и смотрела на них с тем выражением, от которого даже высшие чины Преисподней чувствовали себя провинившимися школьниками. По правую руку — Марина с ухватом. По левую — Светлана со скалкой. А за спиной всей этой боевой тройки, тяжело дыша и сжимая в руках старую берданку, стоял ночной сторож Петрович в камуфляжной куртке поверх тельняшки. Его суровое лицо выражало крайнюю степень обиды.

— Так, — произнесла баба Нюра голосом, от которого у Азазелло невольно дёрнулось копыто. — Вылезайте. Все четверо. Живо.

Мужики, понурив головы, начали неуклюже выбираться из лодки. Михалыч поскользнулся на мокрой скамейке и сел в прибрежную воду. Серёга зацепился ногой за борт и едва не нырнул следом. Дед Тихон вылез последним, невозмутимо отряхивая ватник.

Азазелло, выдернув копыта из воды и отряхнувшись, как пёс после купания, встал перед женским комитетом, выпрямившись во весь свой «могучий» рост. Ситцевые трусы в цветочек потемнели от воды и облепили бёдра. Майка-алкоголичка прилипла к телу. Баян за спиной жалобно скрипел на лямках.

— Гражданочки, — начал демон, включая режим обманчиво честного «милого парня». — Позвольте объяснить. Это были не учения. Это была...

— Молчи, рогатый! — отрезала баба Нюра, тыча пальцем ему в переносицу. — Мне плевать, что это было. Алко-шапито на конфискованной лодке! Под краденой бензопилой! С песнями про желтолицых чертей! У меня, между прочим, корова не доена, пирожки стынут, а вы тут в «Варяга» играете!

— Петрович! — Марина развернулась к сторожу. — Глянь, твоя бензопила! Цела?

Петрович, кряхтя, подошёл к плоскодонке и склонился над агрегатом. Повертел винт. Понюхал. Поковырялся в корпусе. Выпрямился.

— Цела, — буркнул сторож. — Только свечу залили. И карбюратор в тине. Но это не страшно. Откручу, почищу, поставлю обратно. — Он повернулся к мужикам и добавил с укоризной: — Эх вы, предатели... в следующий раз хотя бы спрашивайте. Могли бы и меня взять с собой. У меня там, на складе, ещё три бензопилы. Могли бы взять нормальную, «Урал», а не эту рухлядь советскую.

— Петрович, прости, — Михалыч снял кепку и прижал к груди. — Бес попутал. Вернее, Азик попутал. Он сказал — «временная экспроприация».

— Я сказал «аренда», — поправил Азазелло, но под тяжёлым взглядом бабы Нюры быстро добавил: — Ладно. Экспроприация. Временная. Без злого умысла. Исключительно в рамках культурно-спортивного мероприятия.

— Ага, культурно-спортивного, — хмыкнула Светлана, размахивая скалкой перед носом мужа. — Серёга, домой. Сейчас же. Ужин стынет. И рапорт мне пиши. Настоящий. Не про речную регату, а про то, что ты весь день на завалинке с Азиком самогонку глушил.

— Света, ну какой рапорт... — заныл Серёга.

— Молчать! Упал! Отжался! Встал! Домой! Бегом!

Серёга, понурив голову, поплёлся к берегу, где уныло стоял в лопухах его грязно-зелёный «бобик». Марина ухватила Михалыча под руку и потащила в сторону деревни, попутно вычитывая ему лекцию о некошеных лугах и стоящих комбайнах. Дед Тихон, невозмутимый, как скала, молча побрёл к своему замшелому бревну у камышей, бормоча под нос: «Хорош ход, рогатый. На вёслах так не возьмёшь...»

Азазелло остался на берегу один. Мокрый. В облепивших бедра трусах в цветочек. С баяном за спиной. Перед ним стояла баба Нюра, скрестив руки на груди, и смотрела на демона с упрёком, который смешался с лаской, как сера с ладаном в колодезной воде.

— Ну что, адмирал, — прошамкала старушка. — Доплавался?

— Нюра, — Азазелло тяжело вздохнул, и его правый голубой глаз виновато моргнул. — Это была не регата. Это был... культурно-оздоровительный круиз. С элементами военно-морской подготовки. Для поддержания обороноспособности Окочурки.

— Ага, обороны, — баба Нюра покачала головой. — А бензопилу Петровичу починишь?

— Починю. Лично. С извинениями. И банку тушёнки в качестве компенсации морального ущерба.

— И пирожки мои сегодня все доешь?

— Съем. Все. До последнего!

Баба Нюра тяжело вздохнула. Потом хихикнула. Потом ещё раз вздохнула.

— Ой, дура-а-ак, прости господи, — прошамкала она, качая головой. — Сидел бы на завалинке, баян трепал, молоко пил. Так нет. Подавай ему регату. Бензопилу. «Варяга». Чертей желтолицых. — Она махнула рукой. — Ладно. Иди, рогатый. Сушись. Пирожки на крыльце. С картошкой. С лучком. Как ты любишь. И чтоб завтра мне тут без регат. Понял?

— Понял, Нюра, — Азазелло кивнул, и в его правом голубом глазу вспыхнул тёплый, ласковый огонёк. — Без регат. Обещаю. До следующего отпуска.

— Азазелюшка!

— Шучу, Нюра. Шучу.

Баба Нюра погрозила ему пальцем, развернулась и побрела в сторону дома, бубня под нос что-то про «блудного демона и его ситцевое искушение». Азазелло проводил её взглядом, потом повернулся к Петровичу, который как раз откручивал бензопилу от кормы плоскодонки.

— Петрович, — пробасил демон, подходя к сторожу и протягивая ему руку. — Прости. Временная экспроприация вышла... не совсем по плану.

Петрович пожал волосатую лапу демона, хмыкнул и сунул бензопилу под мышку.

— Ладно, Азик. Бывает. В следующий раз хоть предупреждай. А то я утром просыпаюсь, а пилы нет. Думаю — всё, диверсанты. Мне — штраф и строгий выговор. А это вы с Михалычем под первач «Дружбу» на лодку прикрутили.

— Учту, — кивнул Азазелло. — Форму 666-«Ы» заполню. Печать поставлю.

— Давай, — Петрович закинул бензопилу на плечо и побрёл к складам, бормоча: — Три бензопилы. Могли бы «Урал» взять. А они «Дружбу»... Советскую рухлядь...

Азазелло остался на берегу один. Окочурка текла мимо, тёмная, холодная, равнодушная. Где-то в камышах булькал водяной. Где-то на деревенской дороге скрипел «бобик» Серёги, увозя участкового домой, к скалке и неписаным рапортам. Где-то за поворотом Марина вычитывала Михалычу лекцию о комбайнах. А где-то на завалинке дома номер тридцать четыре стыли пирожки с картошкой.

Демон отжал мокрые трусы, поправил баян за спиной и неспешно зацокал копытами по пыльной дороге Малых Котлов. Ситцевые трусы в цветочек забавно хлопали на ветру.

— Ну что, Окочурка, — пробасил Азазелло, оглядываясь на реку. — Регата состоялась. Гордый «Варяг» не утонул. Экипаж выжил. Бензопила возвращена. Печать подпитана. Козёл отпущения доволен.

Река молчала. Только где-то в глубине омута булькнуло.

— И тебе не хворать, — хмыкнул демон и пошёл дальше.

На крыльце его ждала тарелка с пирожками. Горячими. С картошкой. С лучком. Рядом стояла крынка холодного парного молока. А на нижней ступеньке дремал рыжий котёнок.

Азазелло сел. Взял пирожок. Откусил. Прожевал. Закрыл правый голубой глаз от удовольствия.

— Нюра, — пробасил он в пустоту, потому что старушка уже скрылась в доме, — твоя гастрономическая дипломатия сильнее любой регаты. И любой бензопилы. И любого «Варяга».

Он доел пирожок, отпил молока прямо из крынки и блаженно вытянул босые копыта. Рыжий котёнок, проснувшись, перебрался к нему на плечо и довольно замурчал.

Азазелло лениво потянулся за баяном, растянул меха и тихо, чтобы не будить деревню, заиграл мягкий, ласковый мотивчик без слов. Где-то вдали, за поворотом, затихало тарахтенье «бобика». Где-то в камышах затихал всплеск водяного. Где-то на складах Петрович пристраивал бензопилу обратно на полку, бормоча про «Урал» и «советскую рухлядь».

Отпуск демона в Малых Котлах продолжался. А речная регата на «Дружбе» вошла в историю деревни как самый мокрый, самый шумный и самый душевный водный парад за всю историю Окочурки. Без жертв. Без утопленников. И без скалки по голове.

Хотя Серёга, по слухам, всё-таки получил. Но это уже совсем другая история. И другой рапорт. Который, разумеется, так и не был написан.

Глава 47. Чёрный бумер...

Часть I. Рефлексия на дне бутылки

Вечер тринадцатого августа две тысячи двадцать шестого года накрыл Малые Котлы густым, тягучим янтарным маревом. Солнце, отработав смену, лениво сползало за лесополосу, оставляя на небе разводы расплавленного золота и багрового сургуча. Воздух пах скошенной травой, остывающей пылью, парным молоком и тем самым, едва уловимым, ставшим уже родным флёром серы, который местные давно перестали считать аномалией и официально внесли в список фирменных ароматов района.

На покосившейся завалинке дома номер тридцать четыре сидел великий демон-искуситель второго разряда Азазелло. И вид его был... странным. Нет, курортный лук оставался нерушимым — засаленная майка-алкоголичка, семейные трусы в весёленький ситцевый цветочек, босые копыта, свесившиеся над лопухами. Ромашка в зубах. Баян на коленях. Всё как всегда. Все три месяца подряд.

Но сегодня маэстро не играл. Не пел. Не ухмылялся цинично. Не отпускал ядовитых комментариев в адрес проходящих мимо соседей. Азазелло сидел и пил. Не так, как обычно — с прибаутками, с тостами, с баянным аккомпанементом и искрами из-под копыт. Он пил молча. Тяжело. Методично. Как пьют люди, которым завтра на работу, а сегодня — последний вечер свободы.

Бутыль с фиолетовым первачом, зловеще переливающаяся искрами из личных запасов Люцифера, пустела с пугающей скоростью. Рядом на досках крыльца стояла вторая. Третья. Четвёртая. Запас, которого хватило бы на месяц алко-марафонов с Михалычем и Серёгой, исчезал прямо на глазах.

Правый пронзительно-голубой глаз демона — тот самый, чистый, «словно майское небо над Малыми Котлами», — смотрел куда-то сквозь забор, сквозь огород, сквозь реку, сквозь весь этот мир. Пусто. Сквозь. Как смотрят люди на уходящий поезд, в котором уехал кто-то очень важный. Левый янтарный тускло пульсировал — не багровым пламенем, не азартным огоньком, а слабым, неровным светом догорающей свечи.

Рыжий котёнок, давно уже не котёнок, а вполне себе наглый, рыжий, полосатый кот, сидел рядом и тревожно смотрел на хозяина. Миска с молоком стояла нетронутой. Пирожки бабы Нюры — холодные. Баян молчал.

— Ну и что ты тут сидишь, рогатый? — раздался привычный голос из-за забора. Баба Нюра появилась в дыре между досками, как всегда, с пустым ведром и радаром деревенского ПВО на полной мощности. — Солнце садится, а ты ни в одном глазу. Ни баяна, ни искр, ни частушек. У меня огурцы без полива стоят, а ты... Азазелюшка, ты чего?

Азазелло медленно повернул голову. Правый голубой глаз сфокусировался на старушке с видимым трудом, будто фокусировался на объекте, находящемся в другой плоскости бытия.

— Нюра, — пробасил демон. Голос был хриплым. Не бархатным, не циничным, не ледяным. Просто хриплым. Как у человека, который долго молчал. — Скажи мне... А кто я такой?

Баба Нюра моргнула. Потом ещё раз. За три месяца соседства она слышала от демона всё: сарказм, ругань, частушки, древнеарамейский мат, лекции про капитализм, притчи про Бога, песни про «Батарейку» и «Варяга», стоны из-под медицинских банок, вопли из бани. Но вопроса «Кто я такой?» она от него ещё не слышала.

— Ты Азазелло, — осторожно произнесла старушка. — Демон. Высший командный состав. Печать реки. Козёл отпущения. Мой сосед. Азазелёнок ты мой, вот ты кто.

— Сосед, — повторил Азазелло. И слово это прозвучало в его устах так, будто он пробовал его на вкус впервые. Сосед. Не демон-искуситель. Не заместитель Люцифера. Не падший ангел, научивший людей ковать оружие и красить лицо. Сосед. Которому носят пирожки. Которого называют «Азазелёнком».

Демон отпил из бутыли. Долго. Глубоко. Потом поставил её и посмотрел на свои руки. Волосатые. С когтями. С рунами семи адских князей, которые шевелились, как живые.

— А зачем я тут? — спросил он. Не у Нюры. У себя. У неба. У ромашки в зубах. — Три месяца. Зачем? Контракт на подпитку печати — раз в пятьсот лет. Печать заполнена. Печать держит. Окочурка холодная. Всё по регламенту. А я... я тут зачем сижу? В трусах. С баяном. С молоком. С... с вами.

Баба Нюра почувствовала, как внутри у неё что-то сжалось. Не страх. Не раздражение. Что-то другое. Материнское. Тяжёлое. Предчувствие.

— Азазелюшка, — тихо сказала она, ставя ведро и подходя ближе. — Ты это брось. Самогонку-то. Иди поспи. Завтра солнце встанет, ты проснёшься, баян возьмёшь, и всё опять будет. Частушки, искры, Любка с феном, Танька с Камю, Михалыч с Серёгой. Всё будет.

Азазелло посмотрел на неё. Правый голубой глаз блеснул. Не ухмылкой. Не иронией. Чем-то таким, от чего у бабы Нюры перехватило горло.

— Не будет, Нюра, — тихо сказал демон. — Не будет.

Он отпил ещё. И ещё. Баба Нюра постояла, постояла, потом тяжело вздохнула, перекрестила его рога и пошла в дом. На крыльце оставила свежую тарелку пирожков. С картошкой. С лучком. Как он любит.

Азазелло пил дальше. Солнце село. Зажглись звёзды в вечернем небе. В чистом небе сельской местности, без городского смога и пыли в воздухе, звёзды всегда зажигались рано. Деревня начала засыпать. А демон сидел и думал. Думал так, как не думал три тысячи лет. Думал о завалинке. О пирожках. О рыжем коте. О том, как баба Нюра называет его «Азазелёнком». О том, как Михалыч икает после третьей стопки. О том, как Серёга орёт «Закон никогда не капитулирует!». О том, как Любка распахивает леопардовый халат. О том, как Танечка поправляет очки и говорит «Азазель, вы нарушаете мои личные границы». О Коляне, который сплёвывает барбариску и цедит «Азазеллоид». О деде Тихоне, который курит у реки и говорит: «Хорош ход, рогатый». О Ваське-трактористе. О Генке с его одами шкиву. О Петровиче в камуфляже. О лешем Ипполите, который причмокивает фиолетовым первачом в камышах. О попе Акакие с золотым Ролексом. О Зинаиде Алексеевне с её банками. О Никитичне, которая зовёт его «внучком». О Лидии, которая пьёт первач на брудершафт за крепость печати.

О Малых Котлах. О его Малых Котлах.

И чем больше он думал, тем больше пил. А чем больше пил, тем больше думал. Замкнутый круг. Спираль. Виток за витком. И на дне четвёртой бутыли, когда фиолетовые искры уже плясали перед глазами не просто искрами, а целыми легионами маленьких бесов в фуражках, Азазелло понял:

Он не хочет уходить.

Не хочет возвращаться в обсидиановую башню. В кабинет с панорамным окном на котлы. В квартальные отчёты. Ко всем этим формам бланков 666- от «А» до «Я». К Люциферу, который кричит «Где план по искушениям?!». В кашемировый костюм от Brioni. В односолодовый Macallan Edition №5. В коньяк Remy Martin Louis XIII. В бесконечную, вечную, безупречную, выверенную до миллиметра адскую бюрократию.

Не хочет.

Хочет сюда. На завалинку. В трусах. С баяном. С молоком. С пирожками. С Любкой, которая дикая в страсти как леопард. С Танечкой, которая страстная по-философски. С Нюрой, которая крестит его рога. С Серёгой, который всё понимает. С Михалычем, который икает. С Коляном, который сплёвывает.

Хочет.

И от этого «хочет-не-хочет» у великого демона-искусителя второго разряда, правого заместителя Люцифера, Печати реки и Козла Отпущения — сорвало крышу.

***

Часть II. Угон

Было около одиннадцати вечера, когда Азазелло встал. Покачнулся. Вцепился в баян, как в якорь. Копыта выбили искры из досок крыльца — не ровные, праздничные, а рваные, злые, отчаянные.

— Нюра! — рявкнул он в темноту. — НЮРА! Я УХОЖУ!

Из-за забора не донеслось ни звука. Старушка, уставшая за день, уже спала. Рыжий кот тревожно мяукнул и юркнул под крыльцо.

— Нюра... — повторил Азазелло тише. И в этом «Нюра» было столько невозможной, неуместной, совершенно недопустимой для высшего командного состава Преисподней тоски, что даже звёзды над Малыми Котлами, кажется, мигнули сочувственно.

Демон развернулся. Пошёл. Не к дому. Не к Окочурке. К сельсовету. К тому месту, где унылый грязно-зелёный УАЗ-«бобик» капитана Серёги Сергиенко мирно дремал в лопухах, ожидая хозяина.

Азазелло подошёл к машине. Посмотрел на неё. Правый голубой глаз горел мутным, пьяным, решительным светом. Левый янтарный полыхал — не багровым, а каким-то рваным, лихорадочным огнём, как у человека с температурой.

— Серёга, прости, — пробормотал демон, дёргая дверцу. Заперто. Он щёлкнул копытом. Замок щёлкнул. Дверь распахнулась. Азазелло плюхнулся на водительское сиденье. Посмотрел на руль. На педали. На ключ зажигания, торчащий в замке. — Серёга, закон, ты мне друг. Но сегодня... сегодня мне нужен транспорт. Для... для последней поездки.

Он повернул ключ. Мотор чихнул. Кашлянул. И с оглушительным рёвом ожил. Грязно-зелёный УАЗ затрясся, задрожал, из выхлопной трубы вырвалось облако сизого дыма.

И тут Азазелло понял, что водить он не умеет. Копыта на педалях скользили. Руки-когти не чувствовали руль. Баян на коленях мешал.

— Так, — пробормотал демон, вываливаясь из машины и оглядываясь. — Нужен водитель. Нужен... нужный человек. Нужен...

Его мутный взгляд упал на дом номер шестнадцать. Дом Приваловых. Дом Коляна и Любки.

Азазелло побрёл через дворы, через огороды, через крапиву, которая обжигала его босые копыта, но он не чувствовал. Шёл. Прямо. Напролом. Как идёт человек, которому нужно сказать что-то очень важное, пока он ещё помнит слова.

***

Колян сидел в своём гараже-логове. Машка ушла домой час назад. Любка спала в доме. Лоботрясы-прихвостни разошлись. Авторитет Малых Котлов ковырялся в карбюраторе и сосал барбариску, думая о том, что жизнь, в общем-то, налаживается. Машка рядом. Долг перед банком потихоньку закрывается. Азазеллоид, конечно, сидит на завалинке и бесит, но... но с ним как-то... веселее, что ли.

Дверь гаража распахнулась с грохотом. На пороге, покачиваясь и держа баян как щит, стоял Азазелло. В трусах. В майке. С глазами, которые горели нехорошим, лихорадочным светом.

— Колян, — пробасил демон.

Колян выронил отвёртку. Попятился.

— Азазеллоид... ты чё... ты чё в таком виде? Тебе плохо?

— Колян, — повторил Азазелло, и его голос был таким, что авторитет Малых Котлов почувствовал, как у него по спине побежали мурашки. Не страх. Другое. — Поехали.

— Куда?

— Куда глаза глядят. По деревне. По Малым Котлам. По нашим. По родным. Поехали, Колясик. Садись за руль. Я не умею. А баян... баян я возьму с собой.

Колян смотрел на демона. На его мутные глаза. На дрожащие руки. На баян, который Азазелло прижимал к груди так, будто это был не инструмент, а ребёнок. И что-то в груди авторитета дрогнуло. Не страх. Не расчёт. Что-то простое.

— Азик, — тихо сказал Колян. — Ты чего, мужик? Что случилось?

— Поехали, — повторил Азазелло. И в его голосе была такая тоска, такая нечеловеческая, древняя, адская тоска существа, которое три тысячи лет не позволяло себе чувствовать, а тут почувствовало всё сразу, — что Колян молча встал. Вытер руки тряпкой. Сунул барбариску в рот.

— Ладно, Азик. Поехали. Но ты мне потом объяснишь. И если ты мне не скажешь, куда рулить, я тебя пну. Как ты меня, когда в шахматы играли. По-честному.

Азазелло хмыкнул. Криво. Но хмыкнул.

— Рули куда хочешь, кожаный. По кругу. По деревне. Мимо Нюры. Мимо клуба. Мимо реки. Мимо сельпо. Мимо всех. Хочу... хочу всех увидеть. Последний раз.

Колян замер. «Последний раз». Эти слова повисли в воздухе гаража, как дым от выхлопной трубы.

— Азик... что значит «последний»?

— Поехали, Колян. Потом объясню. Садись за руль. Я за баян.

***

Часть III. Чёрный бумер

УАЗ-«бобик» капитана Серёги Сергиенко вылетел из лопухов у сельсовета, как ракета из шахты. Мотор ревел. Фары мигали. Из открытого окна, разрывая вечернюю августовскую тишину Малых Котлов, нёсся рёв баяна.

Колян сидел за рулём. Костяшки побелели. Барбариска давно выпала изо рта. Он крутил руль, объезжая ямы, лопухи, и орал:

— АЗИК! ДЕРЖИСЬ! СЕЙЧАС ПОВОРОТ!

На пассажирском сиденье, прижимая баян к груди, сидел Азазелло. Майка развевалась. Рога торчали в ночное небо. Правый голубой глаз горел безумным, пьяным, лихим светом. Левый янтарный полыхал багровым — не злым, не страшным, а каким-то отчаянным, прощальным.

Демон врезал по кнопкам. Баян взревел. И Азазелло запел. Не для себя. Не для Коляна. Для деревни. Для всех. Для каждого дома, каждого забора, каждой завалинки. Запел так, как поют в последний раз:

— А наш райончик на отшибе городском стоит! И вся округа день и ночь стаканами звенит! Ребята местные горьку пьют, не знают фитнеса! Всё потому, что перспективы нет и бизнеса!

УАЗ пронёсся мимо дома бабы Нюры. Старушка, разбуженная рёвом мотора и баяна, выскочила на крыльцо в ночнушке и платке, наброшенном наспех. Увидела. Обомлела.

— АЗАЗЕЛЬ! КОЛЯН! ВЫ ЧЁ ТВОРИТЕ, ИРОДЫ?! СЕРЁГИНУ МАШИНУ УГНАЛИ?!

Но бобик уже пролетел мимо. Азазелло, не переставая играть, повернулся к крыльцу и крикнул:

— НЮРА! СПАСИБО ЗА ПИРОЖКИ! ЗА МОЛОКО! ЗА ВСЁ, НЮРА! ЗА ВСЁ!

Баба Нюра схватилась за сердце. Потом побежала. Куда — сама не знала. Но побежала.

— Ай, улица родная, семь домов, три доски! Здесь делать неча, наши мурки воют от тоски!..

— орал Азазелло, и его голос срывался, хрипел, но не останавливался.

— А только мне всё нипочём до самых сумерек! Я по райончику форсю на чёрном бумере!..

УАЗ пролетел мимо дома Петровых. Михалыч, который как раз вышел покурить на крыльцо, выронил папиросу. Марина выскочила следом в халате.

— АЗИК?! КОЛЯН?! ВЫ ЧЁ, ПЬЯНЫЕ?! ЧЬЯ МАШИНА?!

— МИХАЛЫЧ! — заорал Азазелло, не переставая играть. — СПАСИБО ЗА ТУШЁНКУ! ЗА БАНЮ! ЗА УХВАТ МАРИНКИН! ЗА ВСЁ, ПРЕДСЕДАТЕЛЬ!

Михалыч бросил папиросу и побежал. Марина за ним. С ухватом. По инерции.

УАЗ промчался мимо клуба «Колос». Васька-тракторист, который запирал двери, отпрыгнул с крыльца. Генка, проходивший мимо с тетрадкой, выронил её. Лоботрясы Валёк, Ванёк и Витёк, сидевшие на лавочке, вскочили как ошпаренные.

— Ведь у меня есть чёрный бумер, он всегда со мной! Ведь у меня есть чёрный бумер, быстрый и шальной!

— ревел Азазелло, и баян в его руках стонал, рыдал, хохотал одновременно.

— ЧЁРНЫЙ БУМЕР! ЧЁРНЫЙ БУМЕР! СТОП-СИГНАЛЬНЫЕ ОГНИ! ЧЁРНЫЙ БУМЕР! ЧЁРНЫЙ БУМЕР! ЕСЛИ МОЖЕШЬ, ДОГОНИ!

Колян крутил руль, объезжая центральную площадь. УАЗ вильнул, задел крылом мусорный бак, сбил лопухи у забора сельпо, но не остановился. Не мог остановиться. Потому что Азазелло играл. И пел. И не мог перестать.

Из дома Сергиенко выскочила Светлана. В бигуди. Со скалкой. Увидела «бобик» мужа, несущийся по деревне с ревущим баяном и рогатым пассажиром в трусах, и заорала так, что стёкла в окнах задрожали:

— СЕРЁГА-А-А-А! ТВОЙ БОБИК УГНАЛИ-И-И!

Серёга вылетел следом. В пижаме. В фуражке. С кобурой на ремне. Увидел. Застыл. Потом побежал. Не к машине. К рации.

— ВСЕМ! ВСЕМ ПОСТАМ! — заорал он в рацию. — УГОН! УАЗ-«БОБИК»! ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НОМЕР... АЗИК! АЗИК ЗА БАЯНОМ! КОЛЯН ЗА РУЛЁМ! ПЕРЕХВАТ! ПЕРЕХВАТ!

***

Часть IV. Погоня

УАЗ нёсся по деревне. Колян, к своему собственному удивлению, вел машину уверенно. Не как авторитет. Не как должник. Как друг. Который везёт друга. В последний раз.

— Азик, — крикнул он, перекрикивая баян и рёв мотора. — Азик, куда дальше?

— К РЕКЕ! — заорал Азазелло. — К ОКОЧУРКЕ! МИМО ДЕДА ТИХОНА! МИМО КАМЫШЕЙ! МИМО ВСЕГО!

УАЗ свернул к реке. Фары выхватили из темноты замшелое бревно, на котором дед Тихон, разбуженный рёвом мотора, сидел с удочкой в руке и единственным зорким глазом смотрел на приближающийся хаос.

— АЗИК! — заорал Колян. — ТИХОНЫЧ НА БРЕВНЕ! НЕ СПИТ!

Азазелло высунулся из окна. Баян в руках. Рога в ночное небо. И заорал:

— ТИХОНЫЧ! ХОРОШ ХОД, РОГАТЫЙ! ПОМНИШЬ?! НА ВЁСЛАХ ТАК НЕ ВОЗЬМЁШЬ!

Дед Тихон, не моргнув, поднял удочку. Единственный глаз блеснул в свете фар. Старик сплюнул табачную крошку и крикнул в ответ:

— ДОРОГА, РОГАТЫЙ! РОВНАЯ! ДАВИ НА ГАЗ!

УАЗ пролетел мимо. Азазелло врезал по кнопкам, и баян выдал такой пассаж, что у деда Тихона чуть не оторвался поплавок.

За бобиком уже неслась погоня. Не полицейская. Деревенская. Михалыч на велосипеде. Серёга на своих двоих, размахивая фуражкой. Марина с ухватом. Васька на тракторе. Генка бегом, с тетрадкой в руке. Баба Нюра на телеге, запряжённой лошадью. Петрович с берданкой. Егор Соломин с одностволкой. Леший Ипполит, который просто бежал рядом со всеми, облепленный мхом, потому что бегать по лесу — это его профессиональная компетенция.

— СТОЯТЬ! — орал Серёга, задыхаясь. — РАБОТАЕТ ЗАКОН! АЗИК! КОЛЯН! ОСТАНОВИТЕ МАШИНУ! ЭТО УГОН! ЭТО СТАТЬЯ! ЭТО... ЭТО...

— СЕРЁГА! — Азазелло высунулся из окна. Баян ревел. Ветер трепал всклоченные волосы. — СПАСИБО ЗА ДОЗНАНИЕ! ЗА НЕДЕЛЮ НА ЗАВАЛИНКЕ! ЗА «ОЙ, ТО-О-О НЕ ВЕ-Е-ЕЧЕР»! ЗА ВСЁ, ЗАКОН!

Серёга остановился. Задохнулся. Посмотрел на удаляющийся бобик. И что-то в его глазах блеснуло. Не злость. Не ярость. Что-то мокрое.

— Азик... — прошептал капитан. — Азик, что ты творишь, мужик...

***

Часть V. Остановка

УАЗ, сделав полный круг по деревне, вылетел на центральную площадь у клуба «Колос» и заглох. Не потому что кончился бензин. Потому что Колян, увидев в свете фар три фигуры, стоящие посреди дороги, ударил по тормозам.

Посреди площади, рука об руку, стояли три женщины.

Слева — Любка. Леопардовый халат. Начёс. Фен в руке, как оружие. Глаза мокрые.

Справа — Танечка. Круглые очки. Безразмерное худи. Книга Сартра, прижатая к груди. Очки запотевшие.

В центре — Машка. Яркий сарафан. Коса. Руки скрещены на груди. Подбородок вздёрнут.

УАЗ заскрипел тормозами. Колян выкрутил руль. Машина встала. Мотор заглох. Баян замолчал.

Тишина.

Азазелло сидел на пассажирском сиденье. Копыта свешены из окна. Баян на коленях. Ромашка давно выпала. Голова опущена. Правый голубой глаз закрыт. Левый янтарный тускло тлеет.

Любка сделала шаг вперёд. Потом ещё. Подошла к двери. Открыла её. Посмотрела на демона.

— Азазельчик, — тихо сказала парикмахерша. И голос её дрожал. Не от злости. Не от ревности. От страха. — Вылезай. Пожалуйста.

Азазелло не шевельнулся.

— Азик, — Колян положил руку ему на плечо. Авторитет Малых Котлов. Кожанка. Барбариска. — Азик, вылезай. Они тебя ждут.

Демон медленно повернул голову. Посмотрел на Коляна. Правый голубой глаз открылся. Мутный. Пьяный. Но живой.

— Колясик, — прохрипел Азазелло. — Я... я не хочу.

— Знаю, — тихо сказал Колян. — Но надо. Вылезай.

Азазелло вылез. Покачнулся. Баян за спиной. Копыта ударились о земь. Искры. Слабые. Едва заметные. Не праздничные. Прощальные.

Машка подошла к Коляну. Обняла его. Крепко. Молча. Авторитет Малых Котлов, гроза округи, серый кардинал теневой администрации, уткнулся лицом в её косу и замер.

Танечка подошла к Азазелло. Сняла очки. Протёрла их. Посмотрела на демона.

— Азазель, — сказала студентка. И голос её был тихим. Без Камю. Без Сартра. Без «токсичной маскулинности». Просто голос. Человеческий. — Ты чего творишь, рогатый?

Азазелло посмотрел на неё. На Любку, которая подошла с другой стороны и вцепилась ему в руку. На Танечку, которая вцепилась в другую. Две женщины. Парикмахерша и студентка. Леопард и худи. Начёс и косички. Держат его. Крепко. Как держат человека, который собирается прыгнуть.

— Азик, — Любка всхлипнула. — Азазельчик... ты чего... ты куда...

И тут демон заплакал.

Не по-демонически. Не утробно. Не с древнеарамейским матом. По-человечески. Тихо. Скупыми, тяжёлыми слезами, которые катились по небритым щекам и капали на засаленную майку. Правый голубой глаз сиял чистым, ясным, невыносимо честным светом. Левый янтарный тускло мерцал, как последняя свеча.

— Девчата, — прохрипел Азазелло. — Я... я ухожу. Сегодня. В полночь. Отпуск кончился. Квартальные отчёты меня ждут. Люцифер ждёт. Котлы. Кашемировый костюм. Macallan. Всё. Кончилось.

Тишина.

— КОНЧИЛОСЬ?! — Любка заорала. Начёс затрясся. Фен выпал из руки. — КАК КОНЧИЛОСЬ?! А Я?! А РОГА МУССОМ?! А ВИСОЧКИ ТРИММЕРОМ?! А НАЧЁС?! А ЛЕОПАРД?! АЗАЗЕЛЬЧИК!

— Азазель, — Танечка сжала его руку. Очки запотели окончательно. — Ты не можешь. Ты не имеешь права. Это... это анти-нарушение моих личных границ. Моего... моего пространства. Ты тут. Ты мой. Ты наш. Ты не можешь...

— Могу, — тихо сказал Азазелло. — Должен. Контракт. Печать. Козёл отпущения. Пятьсот лет. Люцифер. Отчёт. Котлы. Я... я должен.

Он всхлипнул. Демон. Высший командный состав. Заместитель Люцифера. Всхлипнул, как ребёнок, у которого отняли игрушку.

— Я не хочу, девчата, — прошептал он. — Я не хочу туда. Я хочу сюда. На завалинку. С баяном. С молоком. С Нюрой. С вами. С Коляном, который сплёвывает барбариску. С Серёгой, который поёт. С Михалычем, который икает. Я хочу СЮДА. Но не могу.

***

Часть VI. Прощание

Деревня собралась. Вся. Без исключения.

Площадь у клуба «Колос» была залита светом фар бобика, фонариком Петровича, свечами, которые баба Нюра зажгла «от греха», и фиолетовым свечением, которое мягко пульсировало вокруг Азазелло — демоническая аура, которую он больше не прятал. Не скрывал. Не маскировал.

Все были тут.

Баба Нюра. В платке. С мокрыми глазами. Стояла ближе всех. И держала Азазелло за руку. Крепко. Мёртвой хваткой. Как держат внука, которого забирают в армию.

Михалыч. Кепка в руках. Марина рядом. Ухват опущен. Оба смотрели на демона и молчали.

Серёга. Фуражка в руках. Светлана рядом. Скалка опущена. Оба смотрели и молчали.

Колян. Машка рядом. Обняла его. Авторитет не сопротивлялся.

Любка. Танечка. Стояли по бокам от Азазелло. Держали его. Как держат человека, который сейчас упадёт.

Васька-тракторист. Кепка в руках. Рядом Генка с тетрадкой. Рядом лоботрясы Валёк, Ванёк и Витёк.

Дед Тихон. В ватнике. С удочкой. Единственный глаз блестит.

Петрович. В камуфляже. Берданка опущена.

Егор Соломин. Одностволка за спиной. Кивает.

Леший Ипполит. Облепленный мхом. Тихо стоит в стороне. В руках — банка из-под фиолетового первача. Пустая. В знак уважения.

Поп Акакий. В рясе. Без кадила. Без часов. Стоял в сторонке. Молчал.

Зинаида Алексеевна. В медицинском халате. Руки скрещены. Смотрит строго. Но глаза блестят.

Аграфья Никитична. Сто десять лет. С клюкой. Смотрит на Азазелло и шепчет: «Внучок. Внучок мой».

Тётя Клава. Плачет. Дядя Боря. В комбинезоне. Разводной ключ в руке. Молчит.

Артём Христофорыч. Пчеловод. Угрюмый. Стоит. Молчит. Но в руках — банка фиолетового мёда. Протягивает. В подарок. На дорогу.

Лидия Чусовкина. С книгой. С очками. Плачет.

Кирилл Листьев. С блокнотом. Берцы в грязи. Стоит. Молчит.

Маргарита Степановна. Пучок на затылке. Просто стоит. И смотрит.

Комбайнёр Генка. Тетрадка в руках. Губы шевелятся. Сочиняет. Не оду шкиву. Оду прощания.

Аграфья. Травница. Стоит в сторонке. Смотрит на Азазелло. И молчит. Но кивает. Еле заметно.

Вся деревня. Малые Котлы. Его Малые Котлы.

Азазелло стоял посреди площади. В трусах. В майке. С баяном. С рогами. С копытами. С гетерохромией, которая сейчас сияла обоими глазами ровно. Мягко. Тепло. И голубой, и янтарный. Вместе. Как никогда раньше.

— Граждане Малых Котлов, — пробасил демон. Голос хрипел. Срывался. Но звучал. — Граждане. Аборигены. Коллеги. Собутыльники. Соседи. Друзья.

Он замолчал. Обвёл всех взглядом. Каждого. Каждую. Задержался на Нюре. На Любке. На Танечке. На Михалыче. На Серёге. На Коляне. На Машке. На Тихоне. На Никитичне. На всех.

— Я... я не знаю, что сказать, — признался Азазелло. — Три тысячи лет искушаю души. Три тысячи лет варю зелья, плету контракты, подписываю формы 666- от «А» до «Я». Три тысячи лет сижу в обсидиановой башне рядом с Люцифером и смотрю на котлы. И никогда. Ни разу. Ни единого раза за три тысячи лет мне не было... не было...

Он не договорил. Не смог. Просто махнул рукой. Баян за спиной жалобно скрипнул.

Баба Нюра обняла демона. Крепко. По-матерински. Уткнулась лицом в его засаленную майку. И заплакала. Тихо. По-старушечьи. Всхлипывая.

— Азазелёнок ты мой, — шептала она. — Азазелюшка. Внучок ты мой. Рогатый. Ситцевый. Козёл ты мой отпущения. Куда же ты... куда...

Азазелло обнял её. Осторожно. Волосатыми руками. С когтями. Бережно. Как обнимают самое дорогое, что есть.

— Нюра, — прохрипел он. — Пирожки. С картошкой. С лучком. Я... я буду помнить. Всегда. В каждом кругу. В каждом котле. В каждом отчёте. Пирожки. Молоко. Забор. Огурцы. Ты.

— Ешь, ешь, — всхлипывала баба Нюра. — Я тебе с собой заверну. На дорогу. В ад твой. Пущай Люцифер твой попробует. Может, подобреет. Может, отчёт твой отложит.

Любка и Танечка стояли по бокам. Держали его руки. Плакали. Любка — громко, навзрыд, размазывая тушь по щекам. Танечка — тихо, закусив губу, с дрожащими очками на носу.

— Азазельчик, — всхлипывала Любка. — Рога... рога муссом... я не успела... височки... не успела...

— Азазель, — шептала Танечка. — Я не дочитала тебе Камю. Я не... я не успела. Ты должен... ты должен вернуться. Ты обязан. Это... это условие договора. Моего личного. С тобой.

Азазелло посмотрел на них. На обеих. Ухмыльнулся. Криво. Мокро. Но ухмыльнулся.

— Девчата, — пробасил он. — Люба. Таня. Вы... вы самые невыносимые, самые громкие, самые бесстыжие и самые... самые родные женщины, которых я встречал за три тысячи лет. Люцифер мне не поверит, когда я напишу в отчёте, что меня держали две бабы. Одна с феном. Другая с книжкой.

Любка всхлипнула. Танечка хихикнула сквозь слёзы.

Михалыч подошёл. Снял кепку. Посмотрел на демона. И молча протянул руку. Азазелло пожал её. Крепко.

— Михалыч, — пробасил демон. — Контракт на баян... я его не аннулирую. Оставляю как есть. Душа твоя при тебе. Баян — мой. Но я тебе скажу: ты лучший председатель из всех, кого я встречал. Даже в Преисподней таких нет. А у нас там, поверь, управленцев хватает.

Михалыч шмыгнул носом. Марина рядом уткнулась ему в плечо.

Серёга подошёл. Фуражка в руках. Посмотрел на Азазелло. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Азик, — хрипло сказал капитан. — Дело... дело закрыто. За отсутствием... за отсутствием состава... преступления. Ты свободен. Свободен, Азик. Иди.

И отвернулся. Чтобы никто не видел. Но все видели. Светлана рядом обняла его. Молча. Крепко.

Колян подошёл. Барбариска в зубах. Кожанка. Машка рядом. Авторитет Малых Котлов посмотрел на демона. Сплюнул барбариску. Протянул руку.

— Азазеллоид, — сказал Колян. И впервые за три месяца в этом слове не было ни злобы, ни презрения. Только... только то, что бывает между мужиками, которые вместе пили, вместе дрались, вместе пели в бобике. — Ты мировой мужик. Хоть и с рогами. Хоть и в трусах. Мировой.

Азазелло пожал ему руку. Посмотрел на Машку. Подмигнул.

— Береги его, Машка. Он дурак. Но твой.

Машка кивнула. Прижалась к Коляну. Авторитет обнял её. И в его глазах блеснуло. Мокрое. Грустное.

Никитична подошла. Сто десять лет. Клюка. Посмотрела на Азазелло снизу вверх. Перекрестила. Рога. Майку. Баян. Копыта. Всего. Целиком.

— Внучок, — прошамкала старушка. — Иди с богом. То есть... с Люцифером. То есть... иди, милок. И возвращайся. Не жди пятьсот лет. Заскакивай. С оказией. Обещаешь?

— Обещаю, Никитична. Не пятьсот. Заскочу. Раньше. Обещаю.

***

Часть VII. Полночь

Часы пробили одиннадцать. Остался час.

Деревня не расходилась. Никто не ушёл. Стояли. Ждали. Молча.

Азазелло сидел на крыльце клуба. Баян на коленях. Бутыль первача рядом. Нетронутая. Больше не пил. Не хотел. Хотел помнить. Трезвым. Ясным. Помнить всё.

Баба Нюра сидела рядом. Держала его за руку. Молча.

Серёга сидел с другой стороны. Тоже молча.

Михалыч стоял напротив. Курил. Молча.

Любка и Танечка сидели у ног демона. Головы на его коленях. Молча.

Колян и Машка стояли чуть поодаль. Обнявшись. Молча.

Все молчали. Не нужно было слов. Не нужно было песен. Не нужно было частушек. Просто тишина. И звёзды. И запах серы, смешанный с запахом парного молока, полыни и свежих пирожков.

В одиннадцать пятьдесят Азазелло встал. Поднял баян. Посмотрел на всех.

— Ну что, Малые Котлы, — пробасил он. И голос его был ровным. Тихим. Без цинизма. Без сарказма. Без ледяной хрипоты. Просто голос. — Пора.

Баба Нюра встала. Поправила платок. Посмотрела на демона. И сказала то, что говорят матери, провожая сына:

— Ешь хорошо, Азазелёнок. Не голодай там. В котлах своих. Пирожки я тебе завернула. В газетку. С картошкой. С лучком. На первое время.

Азазелло взял свёрток. Прижал к груди. Кивнул.

— Спасибо, Нюра. За всё. За молоко. За «Азазелёнка». За всё.

— Иди, иди, — махнула рукой старушка. И отвернулась. Чтобы не видеть. Но видела. Все видели.

Азазелло взял баян. Закинул за спину. Посмотрел на небо. Звёзды мигали. Августовские. Тёплые.

— Граждане и гости Малых Котлов, — пробасил демон в последний раз. — Маэстро благодарит за сезон. За культурную деградацию. За пирожки. За молоко. За самогон. За баян. За забор. За огурцы. За регату. За баню. За шахматы. За частушки. За всё.

Он замолчал. Обвёл взглядом деревню. Каждый дом. Каждый забор. Каждую завалинку.

— Я не прощаюсь, — сказал Азазелло. — Я говорю: до встречи. Не через пятьсот лет. Раньше. Заскочу. С оказией. Обещаю.

Часы пробили полночь.

Первый удар. Второй. Третий.

Воздух над площадью сгустился. Задрожал. Пошёл волнами. Из-под копыт Азазелло потянулся фиолетовый пар. Не злой. Не страшный. Мягкий. Тёплый. Как пар из бани. Как туман над Окочуркой на рассвете.

Четвёртый удар. Пятый. Шестой.

Пространство за спиной демона начало рваться. Не грубо. Не страшно. Аккуратно. Как открывается дверь в доме, куда возвращаешься после долгой прогулки. Трещина светилась изнутри багровым, янтарным, тёплым светом. Пахло серой. И ладаном. И почему-то свежей выпечкой. И мятой.

Седьмой удар. Восьмой. Девятый.

Азазелло повернулся к порталу. Посмотрел в него. Там, за трещиной, виднелась обсидиановая башня. Стол. Котлы. Папки. Люцифер, который, кажется, уже сидел за столом и ждал. С пером в руке. С отчётом.

Десятый удар. Одиннадцатый.

Азазелло повернулся к деревне. В последний раз. Посмотрел на всех. На Нюру. На Любку. На Танечку. На Коляна. На Михалыча. На Серёгу. На Машку. На деда Тихона. На Никитичну. На всех.

Правый голубой глаз сиял. Чистый. Ясный. «Словно майское небо над Малыми Котлами». Левый янтарный горел. Тёплым. Мягким. «Как вечерний костерок». Вместе. Ровно. В последний раз.

Двенадцатый удар.

Азазелло шагнул в портал. Остановился на пороге. Повернулся. Поднял руку. Большой палец вверх.

Ухмыльнулся. Клыки. Рога. Майка. Трусы. Баян за спиной. Копыта. Всё как всегда. Всё как три месяца. Всё как вечность.

— Будьте проще, Малые Котлы, — сказал Азазелло. — И души сами к вам потянутся.

И шагнул.

Портал закрылся. Мягко. Тихо. С характерным звуком «чпок». Остался только запах. Сера. Ладан. Мята. Свежая выпечка. Парное молоко.

И тишина.

***

Часть VIII. После

Деревня стояла. Долго. Очень долго. Никто не двигался. Никто не говорил.

Баба Нюра стояла у крыльца клуба. В платке. Смотрела на то место, где только что был демон. Где только что были копыта. Где только что был баян. Где только что был «Азазелёнок».

— Ой, дура-а-ак, — прошептала старушка. И голос её дрожал. — Ой, дурак ты мой полосатый. Ситцевый. Рогатый. Козёл ты мой. Внучок.

Она всхлипнула. Потом ещё раз. Потом ещё.

Любка сидела на земле. Леопардовый халат. Начёс осел. Тушь размазана. Она обнимала себя руками и плакала. Навзрыд. Громко. По-бабьи.

— Рога, — всхлипывала она. — Рога муссом... не успела... височки... не успела...

Танечка сидела рядом. Очки в руке. Худи. Косички. Плакала тихо. Закусив губу.

— Камю, — шептала студентка. — Я не дочитала... я не успела... Азазель, ты нарушил... ты нарушил мои границы... ты ушёл... ты не имел права...

Михалыч стоял. Кепка в руках. Курил. Руки дрожали. Марина рядом. Обнимала. Оба молчали. Оба плакали. Тихо. По-взрослому. Украдкой.

Серёга стоял у бобика. Фуражка в руках. Смотрел на машину. На то место, где Азазелло сидел на капоте и пел «U Can't Touch This».

— Дело закрыто, — прошептал капитан. — За отсутствием... за отсутствием состава...

И отвернулся. Светлана обняла его. Молча.

Колян стоял. Машка рядом. Обнимала. Авторитет Малых Котлов смотрел на пустую площадь. На то место, где только что был Азазеллоид. Где только что был рогатый. Где только что был... друг.

— Мировой мужик, — прошептал Колян. — Мировой.

Машка прижалась к нему. Колян обнял её. И в его глазах блеснуло. Мокрое. Тихое. Грустное.

Дед Тихон сидел на бревне. У реки. Курил. Единственный глаз смотрел на воду. Где баян ревел над омутом.

— Хорош ход, рогатый, — прошамкал старик в пустоту. — На вёслах так не возьмёшь.

Никитична стояла. Клюка в руках. Смотрела на небо. На звёзды. На то место, где только что был портал.

— Внучок, — прошептала старушка. — Заскакивай. С оказией. Обещал.

Рыжий кот сидел на крыльце дома номер тридцать четыре. На завалинке. Ждал. Миска с молоком рядом. Пирожки на тарелке. Холодные.

Кот мяукнул. Тихо. В пустоту.

Никто не ответил.

***

Часть IX. Завалинка

Утро четырнадцатого августа встало над Малыми Котлами серое, тихое, непривычно пустое.

Баба Нюра вышла на крыльцо. Посмотрела на соседний дом. На завалинку. На пустое крыльцо. На тарелку с нетронутыми пирожками. На миску с молоком. На рыжего кота, который сидел и смотрел на дорогу.

Старушка подошла. Села на завалинку. На его место. Посмотрела на забор. Ровный. Крепкий. Пахнущий свежей сосной. С деревянным козлиным черепом на столбе. Для красоты.

— Азазелюшка, — прошептала баба Нюра. И голос её был тихим. Ласковым. Материнским. — Я тебе пирожков напеку. Завтра. С картошкой. С лучком. Ты заскочишь. С оказией. Обещал.

Она посидела. Помолчала. Потом встала. Пошла в дом. Ставить тесто.

На завалинке остался лежать стебелёк ромашки. Засохший. Забытый.

Рыжий кот подошёл. Понюхал ромашку. Мяукнул. Улёгся на тёплые доски. Закрыл глаза.

Ждал.

***

Отпуск демона Азазелло в Малых Котлах закончился.

Но Малые Котлы не закончились.

И Азазелло не закончился.

И баян где-то там...

Где-то там в обсидиановой башне, между квартальными отчётами и формами 666- от «А» до «Я», между котлами и кашемировым костюмом от Brioni, между Macallan Edition №5 и Remy Martin Louis XIII — где-то там, в глубине адской бюрократии, в самом дальнем ящике рабочего стола заместителя Люцифера, лежал свёрток. В газетке. С пирожками. С картошкой. С лучком.

И пах домом... ставшим родным.

Конец..?

*Finis unius libri est initium alterius fabulae.

*Примечание автора, латынь: Конец одной книги — это начало другой истории.

***

P.s. Автор благодарит всех жителей деревни Малые Котлы за три месяца культурной деградации, токсичной эмпатии и душевной адской теплоты. 10 августа 2026 года.

Азазелло вернётся. Обещал. С оказией.

Будьте проще. И души грешников сами к вам потянутся.