Айна

Глава 1

- Николай Угодник защити! - в сердцах выдохнул Тимофей Георгиевич, до побелевших костяшек сжавший рукоять сабли, и отчаянно жалевший, что на текущее предприятие взял с собой только лишь полудюжину казаков.

Поход, в который он отправился, считался легкой прогулкой, местные племена давно были замирены, кто железом, кто дарами, а кто и военной помощью против более агрессивных соседей, к русским относились если не дружелюбно, то, по крайней мере, спокойно, ясак платили без возражений, а потому, большой ватаги брать на них уж давно не приходилось. А князек местой деревни, чье имя атаман не смог бы выговорить даже под стволом пищали, вообще с удовольствием принял инока из Спасского Монастыря, что в Енисейске, возложившего на себя епитимию по наставлению таежников на путь Истиной Веры. Собственно, именно на тело этого несчастного монаха Тимофей и смотрел сейчас. Казавшиеся мирными дикари повесили божьего человека на дереве у входа в собственную деревню и в порыве необъяснимой дьявольской жестокости надругались над его телом. По крайней мере атаман надеялся, что надругались они уже после смерти, ибо ежели все это проделали еще с живым человеком... Местные сорвали со священнослужителя серую рясу и грубо под корень обрубили бороду, все его тщедушное тело было покрыто порезами и ожогами, имеющими форму каких-то зверей, наверняка, языческого толка, глаза были выколоты, а широко разинутый окровавленный рот зиял полным отсутствием зубов и языка.

-Татарва совсем белены объелась что ли? - первым из отряда, сумел что-то сказать Степан. Седобородый казак, прошедший десятки битв от чудских болот до испепеляющих солнцем пустынь Персии, даже он, повидавший все сорта человеческой жестокости, был поражен увиденным зрелищем. - Да мы же их под корень каленым железом за такое выкорчуем!

- Иуды они, Степан Гаврилович, - со старым казаком они были дружны еще с Яика, откуда, прибившись к отчаянной ватаге, решившей за Уралом искать продыху от крепнущей год от года руки молодого московского царя, намеревавшегося усмирить казачью вольницу, немало попившую кровь у его деда и, в особенности, отца, и добрались до этих забытых Богом мест. - Я с Никифором по весне разговаривал, он говорил, что местные хоть и дремучие, но до веры христианской охочие оказались, и даже письмо в Красноярск от него отвозил, чтобы часовенку поставил тут ему разрешили.

- Вот и поставил, упокой его Господь... - проговорил Ерофей, подошедший к старшим сзади. - Мстить за инока надобно, бать. Негоже иноземцам невинную кровь пролитую за так спускать! - Молодой и горячий казак, родившийся под Тюменью, хоть сам и взял от матери немало татарских черт, но по духу всегда был своим, русским. - И не просто ж так убили, а надругались. Ату петуха им красного пустим?

- Надобно, - согласился Тимофей. Оставшиеся товарищи одобрительным гулом поддержали решение атамана.- Поганые должны знать, что за каждое злодеяние их ждет кара. Ивашка, - широкоплечий дебелый юноша подобрался и перевел горящие гневом черные глаза на командира, - хватай Малая да срубите вот ту сосенку, - Тимофей указал в сторону разлапистого дерева нависавшего почти над самой деревенской оградой. - Да по уму рубите, чтоб на частокол упало. Сподручнее пробираться будет.

Басовитым хихиканием продемонстрировав, что оценили тактическую задумку атамана, оба молодых казака стащили с пояса топоры, сабля хороша в сече, но дорога и бесполезна в быту, а вот топор, он везде пользу приносит, посему многие из парней, особенно молодые, родившиеся в этих землях, и нормальной сечи, кроме стычек с татарами не видевшие, предпочитали сравнительно небольшие топорики, и двинулись в сторону сосны.

- Не надо, Атаман, - неожиданно одернул всех хриплый, но еще сильный мужской голос, казаки обернулись и увидели, что одна из воротин, закрывавших вход, отодвинута в сторону, и из нее выходит немолодой уже татарин. На русском он говорил правильно и чисто, но непривычно смягчая некоторые звуки и рваными короткими фразами. Властный тон и горделивая осанка выдавали местного старшого. Местные величали их князьями. - Сожжешь деревню - запалишь лес. А люди сюда уже не вернутся. Ну а ежели хочешь мести, то виновный в смерти моего друга, - он кивком указал на висящее на суку изуродованное тело. - Пред тобой, вот он я...

- Друга!? - голосом, сделавшим бы честь медведю-шатуну, взревел Ероха и, прежде чем кто-либо успел его остановить, бросился к старику. Поскольку руки его были пусты, а гнев требовал немедленного выхода, он не нашел ничего лучшего, чем мощно с оттягом ударить татарина кулаком в лицо. Все в остроге знали, что силой Господь низкорослого, тоже наследие материнского племени, отец-то его во всех избах потолки макушкой протирал, казака не обидел, и бьет он, что твоя лошадь задним копытом, а потому татарин рухнул навзничь. - Друга!? - Ероха вытащил из-за пояса топор.

- Ероха! - одернул подчиненного оправившийся от удивления атаман. Поведение князька, явно оставшегося на смерть от русских рук, иначе какого наказания можно было ожидать за подлое предательство им совершенное, удивляло сверх меры, и потому Тимофей не собирался поддаваться самому плохому советчику - гневу. А сперва хотел во всем разобраться.- Кто вершит суд в походе?!

Молодой казак замер. Все-таки, каким бы гневливым и порывистым он не был, но Тимофей в свою ватагу брал только тех, кто умел выполнять приказы, ибо без этого в дальних походах никак.

- Атаман, - через силу выдавил парень.

- А кто у нас атаман, Ероха?

- Ты, Тимофей Георгиевич, - плечи казака поникли, а сжимавшая топор рука слегка расслабилась. - Но он же...

- Да, - подойдя к молодому товарищу ближе, Тимофей примирительно положил руку на широкое плечо. - Он свое получит, мое слово - булат, ты знаешь. Но сперва давай разберемся, что за чертовщину они устроили.

Ероха неохотно через силу кивнул и посторонился, пропуская вперед атамана. Топор, впрочем, убирать он и не собирался, а, наоборот, перехватил пониже, хватом, удобным как для быстрого хлесткого удара, так и для метания. Тимофей подошел, вытащил из кармана пистоль с колесцовым замком, дорогой трофей, взятый еще по молодости турецком походе, в два щелчка взвел пружину и присел перед старостой. Он бы никому не признался, но взгляд татарина вызывал подспудное беспокойство: в нем не было ни страха, ни гнева, только умиротворение и спокойствие.

- Я помню тебя, князь, - проговорил Тимофей, наведя на мужчину ствол пистоля. - Ты был добр к Никифору, он говорил, что ты первым крестился и всех зазывал. Ведь так?

Тимофея, как всегда, немного покоробил подход местных к вере, но он слышал ее не в первый раз, и всегда признавал в ней какую-то особенную дикарскую логику.

- Ты носишь крест, старик, - стволом атаман ткнул в грудь где на веревочке висел деревянный крестик. - Но при этом страшным образом убил церковника. Ты же понимаешь, что за это будешь гореть в Аду?

- Я не убивал Никора, - имя инока татарин произнес по-особенному, проглотив половину непроизносимых для привычной ему речи звуков.

- Но ты говорил...

- Нет, казак, - князь поднял руку, прерывая Тимофея. - Я сказал, что виноват в его смерти. И это так. Но я не убивал его.

- И в чем же тогда твоя вина? - удивленно пробормотал атаман, чувствуя, что разговор сразу пошел не по намеченному им плану.

- Я был нерадивым учеником, атаман, а потому Никор не научил меня магии казачьего Бога. И когда Айна пришел и забрал его, я не смог спасти друга.

- Спасти? Магия Бога? Ты что с дуба рухнул, старик? - взорвался, Тимофей. В порыве он схватил татарина за отвороты кафтана и с силой вдавил ствол пистоля в его подбородок. - Какой, во имя всего святого айна?

- Айна, - пожал плечами старик, он был все также спокоен и уверен в себе. - Бес. Демон. Приходит, пожирает, куг... Душу. Выедает изнутри. Делает куклой, не боящейся ни сабли, ни стрелы. Только магии.

- Старик, - Тимофей уже не говорил, но натуральным образом рычал. - Ты, что убил священника из-за своих вшивых божков?

- Не убил, - отрезал татарин, он задумался на мгновение, подбирая слово - помог уйти. Никор умирал долго. Неделю. Две. Больше. Я молился над ним. Днем жены, ночью я. Но мы плохие ученики, казак, магия нового Бога не пришла к нам. Пришлось делать, как делали деды. Но не убил. Никор был уже мертв.

Тимофей до скрипа сжал зубы. Дремучие язычники возомнили, что святым человеком овладел какой-то злой дух и убили его. Могло ли такое быть? Сибирь - щедрая земля, как на золотой песок, так и на кровавый снег, и за годы жизни здесь казак навидался многого. Но языческие демоны овладевающие иноком...Размышление его прервал крик кого-то из молодых:

- Батя,да он же жив, шевелится еще!!!

Лицо татарина неожиданно изменилось, глаза расширились, рот искривился в страхе:

- Не снимай атаман! - яростно зашептал он. - Силу пьет из Нижнего Мира, от Земли-Матушки. Пусть висит, пока тело не бросит. Не делай.

Тимофей резко оттолкнул от себя князька, и поднялся в смятении. С одной стороны, это был русский человек, да еще и монах, оставлять его болтаться в петле было за пределами любых законов божьих и человеческих, с другой же не мог ни один человек остаться жив после такого. Он уже открыл рот, чтобы отдать приказ, даже сам еще не зная какой, но Ероха опередил командира: вскинув руку одним стремительным движением, боец невероятно ловко метнул свой топор, перерубив узел, которым была завязана на ветке веревка, а Андрей и Семен, братья-погодки, бежавшие аж из самого Симбирска и прибившиеся к Тимофею по воле случая, уж лет шесть, наверное, назад, легко поймали состоящее, казалось, из одних только костей и кожи тело.

- Еще не поздно, казак, - почти заплакал татарин. - Прошу, повесь его обратно! Нельзя. Нельзя! Он - смерть, прошу!

В этот момент казаки содрали с шеи инока петлю, и тот громко и хрипло вздохнул. Словно какое наваждение спало с разума Тимофея и он, устыдившись мгновенной слабости, брезгливо сбросил руку вцепившуюся в штанину.

- Черняевы, - зычно крикнул атаман парням, прозвище, по отцу, известному на их родине бесшабашной удалью и суровым нравом, пришло следом за братьями, в остроге оказались их земляки, признавшие молодых.- Берите инока и несите в деревню. Найдите хату поприличнее и уложите там, пусть отдохнет. Да поаккуратнее, не тюк шкур тащите, а живого человека. И напоите его, видите тяжко ему, так хрипит. Ивашка, хватай татарина и тоже в деревню. Запри его где-нибудь, чтоб не сбег, а сам садись рядом - стереги. Остальные разошлись по деревне и осмотрите все. Ходить по двое а то мало ли. Ероха, ты с Малаем, Степан Георгиевич, пойдем со мной, по частоколу обойдем.

Деревню обошли быстро. Тимофей знал, что арины, к роду которых причислял себя старый князек, осели совсем недавно, не больше пары дюжин лет назад, когда пришедшие казаки основали на Енисее Качинский острог и пообломали рога наиболее воинственным соседям, поставив под свою руку более тихих, тем самым принеся в этот край ростки первого за сотни поколений мира, а потому выглядел крайне убого: несколько крупных землянок, что русские делали только от крайней нужды или временно, до постройки нормальной курной избы, старое капище, на котором теперь красовался крошечный навес с шестиконечным православным крестом на крыше, наверняка, та самая недостроенная Никифором часовенка, да несколько загонов под мелкий скот, коз или овец, вот и все постройки. И нигде ни человека, ни животного. Такое ощущение, что в какой-то момент все жители деревушки просто снялись с места и ушли в непонятно направлении. Боялись мести за убийство священника? Или проклятия этого непонятного айна, айны? Бес их всех побери этих таежников со своими божками.

- Георгич, - позвал Степан, как раз стоявший под навесом и что-то там разглядывавший. - подойди, тебе будет интересно.

"Интересным" оказался импровизированный алтарь. На нем под крестом с грубо вырезанным распятым Спасителем лежали таежные дары: грибы, ягоды, рыба и даже свежий еще сочащийся кровью солидный кусок мяса.

- Тимоха, они же Исусу жертвы приносили... - ошарашенно проговорил старый казак. - Как своему истукану.

- Как умели, так и молились, Степан Георгиевич, - поморщился атаман. - Они ж безграмотные, как Никифор слег, некому больше их было наставлять, вот они и делали, как деды научили.

Из небольшого резного ящичка на алтаре Тимофей извлек книгу, быстро пролистал ее. Сам попович, он, умел читать достаточно споро. Псалтырь. Красивый, яркий. Печатный, причем на не самой плохой бумаге. Дорогая вещь, иноку в сибирской глуши не по статусу, видать, не так прост был Никифор, дай Господь ему выкарабкаться. Тимофей убрал книгу в суму, намереваясь после отдать святую книгу либо пришедшему в себя иноку, либо настоятелю церкви в остроге, буде случится самое страшное. В этот момент он понял, что деревню окружил густой туман. Видимо с реки поднялся. Но как-то неожиданно, до ночи ведь еще далеко. К старшим подошли двое других казаков, отправленных в осмотр деревни.

- Бать, - заговорил Ероха. - Нету местных. Ни одного. И скарб почти весь бросили, забрали что на спинах унести можно. Малай пошарил вокруг, - его напарник, рябой мужик с блуждающим взглядом был очень хорошим следопытом, но никаким рассказчиком, а потому, как правило предоставлял вести беседу другим. - Говорит, ушли буквально утром. По тракту, верно говорю?

Малай кивнул.

- Там должен быть здоровый караван... Идут они медленно, детвора, старики... - задумчиво пробормотал Тимофей. - Далеко по дороге они б не пришли, она к реке сворачивает да вдоль берега тянется, мы б заметили, когда плыли. Значит где-то в лес свернули. Сможешь пройти до темноты версту-две, посмотреть, где в чащу свернули?

Малай снова кивнул, улыбнулся не размыкая губ и ушел в сторону ворот, моментально скрывшись в тумане.

- Ероха, сходи к Никифору, выгони молодых из хижины, пусть дежурить идут, а ты погрейся, да за иноком погляди. Мы же пойдем с князьком побеседуем, посмотрим, какая муха его укусила.

Казак, уже вытащивший из сумки кусок солонины и с увлечением его жующий, одобрительно что-то пробурчал набитым ртом и побрел в сторону самой крупной из землянок, которую ничтоже сумнящеся заняли братья. А атаман со старым другом двинулись к другой, из дымогона которой уже поднимался дымок: Ивашка всегда был парнем обстоятельным и охочим до комфорта, и уже развел очаг и, наверняка, что-то кашеварил.

Так и оказалось. В довольно просторной, человек на шесть-семь, хижине с полом заглубленным на добрых три локтя, в центре горел очаг, на котором в небольшом походном котелке булькало какое-то варево, распространяя одуряющий для изголодавшихся по нормальной еде после длительного путешествия по лесам да реке на одной солонине мужиков запах каши.

- Ивашка, аспид, - взвыл Степан. - Что творишь!? Я ж слюной захлебнусь!

- Да ты чо, дя Степан, - расплылся в широченной ухмылке тот. - Ты это, садись, не тушуйся. Атаман, бать,ты тоже. Я ж на всех варю. Котел большой, повечеряем, да я парней позову, тут и на них хватит.

Атаман одобрительно кивнул.

- Ты садишь ешь, Степан, только быстро. Потом братьев смените в дозоре. И Ерохе отнесите пусть пузо порадует. Ну и Малаю оставьте малесь, он затемно вернется. А я сейчас с нашим хозяином разговаривать буду.

При этих словах сидящий в дальнем темном углу татарин устало поднял голову и ясными глазами посмотрел на казаков. Тимофей поразился произошедшей с ним переменой. Совсем недавно это был пусть и немолодой, но еще крепкий, сильный духом и телом уверенный в себе мужчина, то теперь это был глубокий старик, сломленный горем и непреодолимыми трудностями. Плечи его осунулись, морщины на лице, казалось, стали настоящими оврагами, а взгляд излучал не уверенность и смирение, но боль и отчаяние.

- Мертвым не о чем разговаривать между собой, казак, - устало пожал он плечами.

- Ну я зверски голоден, татарин, а насколько я знаю, мертвецам голод не ведом, - Тимофей с усилием выдавил из себя смех, стараясь не показать, что слова, а главное, настроение татарина сильно на него подействовало. Получив от Степана плошку с кашей, он зачерпнул оттуда большую ложку, а остальное протянул местному. - Ешь, старик, а то помрешь прежде, чем на суд тебя отвезу.

- До ночи с голоду не помру, а там меня Айна на другой суд отправит, - отказался тот, кутаясь в длиннополый кафтан и отворачиваясь к стене. - До утра мы все умрем, казак. А потом Айна за моим родом отправится. Найдет. Погубит всех до единого.

- А с чего он так на вас взъелся? - спросил Степан у спины.

- Он был хранителем рода веками. От зла хранил, от ворога. Хранил плохо, постоянно не дозваться, когда нужно было. Вот мы и ушли под руку вашего, Казакского бога. Я думал, Айна почует в кресте силу и уйдет.Но он пришел мстить за предательство. А мы еще слишком слабы в новой вере. Магии не знаем. Поэтому и смогли только заточить его.

- Повесив на дереве? - поперхнулся кашей Степан.

- Айна питается силой от Нижнего Мира, - ответил ровным тоном, словно объясняя всем и так понятную истину, ответил татарин.

- И что?

- Нижний Мир внизу.

- Татарин, не испытывай мое терпение.

Староста вздохнул:

- Сила Нижнего Мира идет сквозь землю, оторви тело, захваченое Айной от Земли и он утратит связь, будет слабеть.

- И умрет?

- Нет, казак, Айна нельзя убить, но можно ослабить достаточно, чтобы он ушел обратно, в Нижний Мир.

- И долго он там висеть должен?

- Не знаю, казак, я не враждовал с Айном прежде. И мои дед и отец тоже. И его дед. И только дед деда моего деда, если верить словам отца, враждовал с духами. Оттуда и знаю способ.

- И что, этот Айна твой вселяется в человека, как бес? - неуместно хохотнул Ивашка.

- Да. Находит больного или раненного. В беспамятстве. Вселяется, выедает изнутри. Управляет им. Заставляет творить всякое.

- И как же вы определелили, что в Никифора всесился этот бес? - атаман перехватил нить разговора.

- Глаза, атаман. Айна душу сжирает и зеницы у него белыми становятся как снег. А теперь оставь меня казак, я все сказал. Хочешь суди, хочешь режь меня здесь. Все одно, к утру мертвы будем. Иди молись

Тимофей тяжело выдохнул и отошел в очагу. Уверенность и настрой старого татарина произвели на него тягостное впечатление. Не сказать, что он был легковерным и поддавался всяким языческим суевериям, в молодости сам ходил на Соловки, да и до сих пор крест православный носил не для красоты, но уж больно неожиданным было убийство священника, ведь Никифор и вправду верил в этих людей, да и отчаяние князька не казалось наигранным, такими словами поневоле проникаешься. Одернув одним только тяжелым взором уже открывшего рот Степана, не к чему Ивашку сверх уже сделанного страшить, и так глаза выпучил что твой сыч, атаман зачерпнул еще каши из котелка и уверенным голосом отдал приказ:

- Иван, снимай котелок с очага, да свяжи татарина, чтоб не удумал чего плохого. Мы же с тобой...

В этот момент тишину разорвал нечеловеческий вопль, полный нестерпимой боли и ужаса. Не отдавая себе отчета, и действуя по вбитой годами опасного промысла привычке, Тимофей отбросил деревянную плошку и вытащил из-за пояса пистоль, который всегда носил заряженным, благо хитрый немецкий механизм почти не боялся влаги и не требовал постоянно раздувать фитиль. Рядом с ним столь же споро вскочил Степан, сжимавший в руке неведомо как извлеченный в тесноте землянки из ножен кривой варсак, щедро украшенный серебром, так же трофейный, да и добытый примерно в тех же местах, хоть и в ином походе. Ивашка замешкался, сперва схватившись за саблю, но не сумев ее выхватить, зачем-то начал заряжать пищаль.

Старики переглянулись и поняли друг друга без слов.

- Иван, - размеренно проговорил атаман, - как выйдем, подопри дверь и никого, до утра не пускай, понял?

Парень оторвался от своего занятия и удивленно уставился на старших.

- Не спорь. Это мое слово, - надавил Тимофей. - Сиди тут до утра с татарином, - староста сел на лежанке и теперь внимательно наблюдал за собирающимся бойцами. В глазах его горел интерес и, как показалось Тимофею, скрытая насмешка. - Утром выходи, спускайся к нашим стругам и плывите с ним в острог. Там по течению, вдвоем управитесь. Расскажешь атаману, что приключилось. Ежели татары шалят, пусть железом карает, а ежели бесовщина какая, то пущай иерей свой хлеб отрабатывает, от нечистой силы защищает. Все понял?

Дождавшись неохотного кивка от молодого, он вышел наружу. Следом бесшумно, а по нужде грузный Степан умел умудрялся двигаться с ловкостью барса, выскользнул старый товарищ. Крик повторился. И был он столь пронзителен и ужасен, что, казалось, человеческая глотка просто не способна его исторгнуть. Казаки вновь переглянулись и Тимофей негромко позвал:

- Андрейка, Семен, - голос звучал глухо, словно сквозь вату. Туман, сгустившийся за время нахождения казака в землянке, до состояния вчерашних сливок, приглушал и искажал и слышимое, и зримое. Низкие крыши соседних землянок представлялись могильными курганами, а недалекий редкий лес чудился увитой шипами непролазной чащей. - Еро...

И в третий раз раздался ужасный крик. И, как и в прошлые разы, не было никакой возможности понять, с какой стороны он доносится. Беспорядочно вихляя в белесой мгле и многокротно отражаясь от деревьев, он, казалось, то ли идет сразу отовсюду, то ли возникает напрямую в головах казаков.

- Дьявольщина, - поморщился Степан. - Куда идем, атаман?

- Давай инока проверим.

- Веришь татарину, батя?

- Не знаю, старый друг, знаю только, что тут деится что-то очень неладное. Не отставай.

С этими словами Тимофей сделал несколько шагов, втайне надеясь, что достаточно хорошо запомнил короткую дорогу, как, едва не сбив его с ног, из тумана выскочил Семен. Молодец также нес в руках обнаженную саблю, и если бы не ловкость более опытного товарища, наверняка, сдуру, пырнул бы командира в бок отточенным булатом.

- Батя, -стушевался Черняй, узнавая атамана. - тут это...

И, словно дождаясь этих слов, невидимый несчастный закричал снова. В этот раз крик был слабее и более хриплым, словно жертва неизвестных палачей уже порядочно ослабела и сорвала голос.

- Слышу.

- Да нет, Батя, - затряс непослушной шевелюрой Семен. - тут это... Монах проснулся, говорить начал, молиться сразу. Ероха меня за тобой послал.А я это... -сконфуженно утерев нос, он затараторил. - В тумане этом окаянном заблудился... А потом назад вышел, а изба вся развороченная, словно птиц огромный крышу от земли оторвал, да назад бросил. Я бросился туда, пробовал бревна поднять, а тут началось все это, ну я и побежал... за помощью.

- Заговорил? - недоверчиво выдавил из себя Тимофей, вспоминая сплошную кровавую рану с торчащими осколками зубов на месте рта несчастного Никифора. - Брат где?

- В хижине был, еще больше оконфузился молодой. Оно и понятно, не захотели братья Ероху слушать и в зябость выбираться, у очага теплее.

Очередной протяжный вопль оборвался на высшей, особенно пронзительной ноте каким-то непередаваемо мерзким и противным то ли треском, то ли чавканьем, и из тумана, крутясь и подпрыгивая на кочках, выкатился небольшой округлый предмет, остановившейся в глубокой выщерблене в десятке шагов от ног казаков. Уже понимая, что это за предмет, и внутренне заранее содрогаясь, Тимофей подошел ближе и наклонился, чтобы получше разглядеть сквозь плотную белесую муть, превращавшей в невнятные силуэты все, находящееся на расстоянии далее вытянутой руки.

- Малай, - одними губами выдохнул он, узнавая больше по всклокоченным соломенного цвета волосам, чем по чудовищно изуродованному лицу, посланного в лес следопыта. Не смотря на то, что лицо его представляло собой сплошное кровавое месиво, уши и нос были то ли откушены, то ли оторваны, на месте глаз зияли голые окровавленные глазницы, а распахнутый рот напоминал окровавленный распахнутый зев пещеры, Тимофей не сомневался на чьих плечах совсем недавно была расположена эта буйная голова. Как и в том, что отделили ее не каким-то острым предметом - саблей ли, топором ли, подобное видеть за годы в походах приходилось, нет, ее буквально выбрали с корнем - из обрубка свисали кровоточащие ошметки мяса, вен и жил, и даже торчал кусок хребта.

Поднявшись на ноги, атаман перекинул пистоль в левую руку, искусством стрелять с любой руки с одинаковой эффективностью он обладал в полной мере, а в правой сжал верную саблю. Окинув взором ошарашенных не менее командира товарищей, он коротким кивком призвал обоих идти следом, и медленно двинулся по направлению, из которого выкатилась голова.

Идти, как оказалось, нужно было совсем недолго, буквально сотня шагов, по пути прошли мимо землянки, где должны были находиться инок Никифор и двое казаков, и только мельком осмотрев обвалившуюся внутрь накрытую дерном крышу, они натолкнулись на остальную часть тела Малая. И тут даже бывалых Тимофея и Степана замутило: мужчина, точнее то, что от него осталось лежало на спине, широко раскинув в стороны обглоданные до костей руки и ноги, ребра были вырваны наружу и разведены в сторону словно крылья какой-то мифической птицы, а распоротое от шеи до самых чресел тело вместо внутренностей было набито скомканными окровавленными тряпками, в которых с трудом но можно было узнать изорванные кафтан и портки несчастного. Все внутренности же были свалены аккуратной дымящейся кучей около тела.

- Господи Иисусе и все его ангелы!!! - голос Семена предательски "дал петуха". Прежде, чем старшие успели его остановить, казак с криками убежал назад в туман, все-таки он не прошел столько же битв, и не понимал, что единственный шанс выжить сейчас давало только хорошее прикрытие спины.

- Стой, дурак, сгинешь!!!- крикнул было ему в след Степан, но куда там, разве остановить перепуганного донельзя вчера еще совсем мальчишку, толком не оперившегося и не закалившегося в пороховом дыму. Бежать следом старик, естественно не стал, понимал, что худшее, что можно совершить в этот момент - разбежаться и дать возможность непонятной нечисти сожрать их поодиночке. - Идем к хижинам, атаман. Надо Ерему проверить, да с Никивором провернуть все то, что старый татарин говорил, иначе все тут поляжем.

- Ежели это Никифор или тот бес, что его тело захватил, сделал, то он уже освободился, Степан, - рассудительно ответствовал Тимофей, внимательно осматривая землю вокруг тела. Да, в чтении следов атаман не мог соперничать с выросшим среди камасинских охотников Малаем, но охотиться за зверем, да и за человеком тоже, чего уж таить, ему за свою жизнь приходилось не раз и не два, а в такой ситуации совсем уж ничему не научиться мог только окончательный тютюх, а он себя таковым не считал. - Да и не верю я татарину, друг, - кажется, вот здесь в траве смазанный след от босой ноги, удивительно, что чудовище, сотворившее этот ужас, не заляпало все кровью, кроме натекшего с телa, на земле не было ни капли.- Темнит он чего-то. Кроме того, - он поднялся на ноги и внимательно посмотрел в сторону близкого леса, - я бывал в этом стойбище раньше. Местный вождь на русском едва два слова связать мог, а теперь воно чо, шпарит, что твой бандурист. Не бывает так, Степан. Видишь след? - кивнул он вперед. - Малай оттуда бежал от чужого преследования. Видать, он нашел что-то. Надо бы и нам сходить, проверить.

- А молодые?

- А молодые либо уже мертвы, либо до утра и без нашего догляда продержатся. Не трясись, Степан, ты им не мамка. Взрослые мужики, должны понимать. А мне нужна твоя помощь, один не сдюжу.

И, словно подтверждая его слова, где-то из середины деревни радался грохот выстрела и утробный нечеловеческий хохот. Степан дернулся было на звук, но атаман остановил его.

- Отвлекает нас, диавол! Степан, пошли!

Выругавшись в усы старый казак обернулся и исподлобья зыркнул на командира:

- Я с тобой, Тимоха, но Господь мне свидетель, я надеюсь, что ты не ошибся, - почти прорычал он.

Тимофей молча кивнул и двинулся вперед, не говоря ни слова. Он и сам надеялся на то же самое.

По лесу шли довольно долго. Долго искать путь не было нужды, поскольку Малай бежал по лесу в смятении и пути не выбирал, а уж о сокрытии следов вообще не думал. Посему дорогу его по мятой траве и сломанным веткам найти смог бы даже посадный мальчишка. Приглушенные крики из деревни очень быстро затихли, то ли бес расправился с сопротивлением и теперь пировал вволю на сладких русских косточках, то ли он отвлекся на более важную цель и теперь преследовал пару стариков, упорно бредших по следу мертвеца вглубь чащобы. В последнее хотелось верить особенно, тем более, что уже пару раз Тимофей краем глаза замечал мелькавшую меж деревьев смутную тень. Сам лес тоже изменился разительно: лиственный и светлый, заполненный густым ягодным подлеском у татарского стойбища, здесь, в какой-то сотне шагов, от стал густым, тяжелым, с разлапистыми ветвями, спетшимися в практически сплошной покров где-то высокого над головой и при этом совершенно лысый на высоту человеческого роста. Даже трава не росла в этой полутьме, и землю устилали только прелые листья и хвойные иглы, да таким густым ковром, что ноги в нем утопали, словно в дорогой лебяжьей перине.

Сумерки надвинулись еще ближе, и теперь казаки брели почти в полной темноте.Степан, не говоря ни слова, вытащил из потертой котомки фонарь, нехитрые приспособления для его розжига и, привстав на колено, принялся высекать искру. Тимофей встал рядом, чтобы прикрыть товарища, стараясь крутить головой одновременно во все стороны, и в первой вспышке, с которой кресало лизнуло кремень, на расстоянии двух шагов увидел чудовищную тварь. Сгорбленная фигура, накрытая черной тканью, огромная пасть, раскрытая от уха и почти до уха, полная острых, словно волчьи клыки, зубищ и полный неиописуемой злобы взгляд глаз с совершенно белыми зеницами. Тимофею повезло, что чудовище смотрело на сидящего Степана, а потому от неожиданно яркой вспышки на мгновение растерялось, что дало шанс атаману. Привычным жестом он вскинул левую руку с зажатым в ней пистолем, сделав подшаг, буквально вдавил резной ствол в перекошенную бледную рожу и потянул за скобу. Оглушительно рявкнул пистоль, тварь под ее истошный визг и мерзое чавкание, буквально сдуло за пределы зоны видимости, еще и основательно сузились из-за едкого порохового дыма. Мгновение и плечом к плечу стал Степан, в левой руке он поднял уже медленно разгорающийся масляной фонарь, а в правой сжимал саблю.

- Попал? - деловито спросил он.

- Прямо в рожу, - неуверенно ответил Тимофей.

Товарищи прошли вперед на несколько шагов но ни бездыханного тела, ни даже бьющегося в кконвульсиях тела, чего можно было ожидать от прямого попадания из пистоля в лицо, не нашли. Были только основательно примятая трава в месте падения, да обильный кровавый след, петляя, убегающий куда-то во мрак.

- Теперь у нас два следа, атаман. По которому пойдем?

- По первому. Сдается мне, что Малай натолкнулся на логово твари, а куда ему раны зализывать бежать, кроме как туда?

И снова потянулись минуты медленного осторожного пути сквозь заполненный туманом темный лес, где даже с фонарем можно было разглядеть что-то только на дюжину шагов. Пару раз под ногами они замечали капли крови, слишком свежие, чтобы быть оставлены убегающим разведчиком, что только утверждало Тимофея в первоначальном решении. Деревья вокруг окончательно захирели и из могучих зеленых великанов превратились в изломанные и скривленные уродливые коряги, раскидавшие сухие, но на удивление прочные корни вдоль тропы. Но снова никаких трудностей в определнии направления движения не было, поскольку проходимым оставался только лишь путь вперед

- Словно зверя в ловушку загоняют, - тихо пробормотал Степан, выразив опасения, тревожившие и его атамана.

В какой-то момент казаки совершенно неожиданно деревья расступились и выпустили казаков на достаточно обширную поляну, заросшую густой и не по сезону пожухлой травой.Куда-то необъяснимым образом исчез и туман, и Тимофей оказался под успокаивающим светом звезд и невероятно яркой желтоватой луны. Он неожиданности они замерли и, часто моргая, после белесой мути последних часов (а часов ли? Атаман не мог сказать наверняка, сколько они блуждали по чаще), даже такой свет казался слишком ярким. Некоторое время спустя, привыкнув, казаки разглядели убранство поляны и ужаснулись: в самом центре одиного стоял, уткнувшись, словно перст, в самое небо, высокий, до верхушек деревьев каменный столп, черный, словно душа ростовщика, у подножия столпа на алтаре из другого камня, большого и плоского, находились две фигуры. Один - несомненно мертвый, лежал на спине с разорванной грудью, вспоротым брюхом и неестественно вывернутыми конечностями изломанной куклой лежал на спине, мертвыми глазами словно смотря на точку, куда указывал каменный перст. С содроганием Тимофей узнал в мертвеце своего неугомонного и порывистого товарища - Еремея. Вторым был Никифор. Инок сидел на коленях, спиной к камню и лицом к вышедшим из леса, он глубоко согнулся над телом молодого казака и зачем-то запустил руки грубоко ему в грудь. Ряса даже с расстояния выглядела мокрой и тяжелой, грузно облегая тщедушную фигуру, а лицо полностью измазано кровью. Пустые глаза уставились куда-то в чащу, а изорванные в клочья губы, удивительно, но в неверном свете луны получалось разобрать даже мельчайшие детали, шевелились, словно бы монах молился или шептал какой-то заговор.

Помня слова татарского князька, Тимофей направил руку с поднятым пистолем в сторону ослепленного инока и медленно и крайне осторожно начал обходить его слева, Степан, без слов поняв старого боевого товарища, опустил фонарь на землю и, перехватив поудобнее ятаган, повторил его движение зеркально и пошел по правой стороне поляны. Оказавшись за спиной сгорбленной фигуры, он столь же неслышно, словно охотя на матерого хищника, начал подбираться к алтарю ближе. Тимофей остановился раньше, продолжая держать того, в ком подозревал чудовище на прицеле, но так, чтоб в случае промаха не попасть в подкрадывающегося друга. Он уже не был уверен в надежности пистольной пули ведь совсем недавно в упор выстрелил этой твари в лицо. Даже если отрубленная голова не убьет беса, то лишившись рук и ног он точно поубавит прыти.

- В лицо... - еле слышно пробормотал атаман, силясь вспомнить что-то не замеченное, что-то ускользающее. Тем временем Степан уже подошел на расстояние пары шагов, его рука замахнулась, поднимая турецкий ятаган над ничего не замечающим одержимым. Еще шаг и голова чудовища полетит в кусты. Еще один шаг.

От оглушительного выстрела, монах вздрогнул и сжался в комок а ятаган, отлетев куда-то в сторону, с тяжелым звоном ударился о кору одного из деревьев. Звук был такой, словно сталь встретилась с камнем. Качающий раненную руку, а балгородный турецкий булат не раскололся от свинцовой пули, а лишь вывернулся из руки, выбив, а может и сломав несколькко пальцев, Степан с немым изумлением стмотрел на побледневшего атамана, наставившего на него еще дымящийся ствол пистоля.

- Лицо, - повторил Тимофей уже громче. - Лицо, понимаешь? - и, видя, непонимание в глазах товарища поспешил объяснить. - Там в лесу я видел лицо, то есть морду беса, Степан. Видел. Понимаешь? У него были глаза и огромные зубы, - он кивнул на пытавшегося встать монаха. - Это не он! Нас обманули.

В глазах товарища изумление сменилось недоверчивостью, а потом и злостью.

- Татарин, тварь! - выплюнул он сквозь звубы, вытаскивая левой рукой из ножен тесак. - На ремни порежу.

- Кого ты порежешь, казак? - раздался насмешливый голос из леса. Голос, очень чисто говоривший на русском, но непривычно смягчяющий согласные буквы. - Ты слаб! - казаки обернулись и увидели неторопливо идущую от леса фигуру татарского князька. - И бог твой слаб. А я силен.

Выглядел недавний напуганный старичок ужасающе. Белесые, лищенные зенец глаза, словно подернутые слепым бельмом, сквозь огромную дыру в правой щеке, не показалось Тимофею, не промазал, торчали острейшие иглоподобные зубы, скрюченные пальцы оканчивались здоровенными когтями. От твари распротранялся густой до одурения соленый запах свежей крови.

- Я силен, - повторил, чудовищно усмехаясь, айна, кажется так назвал его его татарин. Точнее, как он называл себя сам. - Я сожрал отца, и бог молчал, - поиграл все еще висящим на шее простеньким деревянным крестиком, не переставая медленно двигаться вперед. - Я сожрал трижды три невинных ребенка и он молчал. - словно очнувшись от какого-то очарования, Тимофей начал лихорадочно перезаряжать пистоль, Степан сделал шаг вперед, заступая дорогу идущему исчадию ада. - Я заставил глупцов выколоть глаза твоему шаману казак. И сожрал их. Они были такие сладкие... - он мечтательно зажмурился, не прекращая идти вперед. Воспользовавшись тем, что противник отвлекся, Степан с неожиданной для его сложения резвостью нырнул вперед и с яростью вонзил нож в подбородок снизу вверх, утопив нож в голове князька по самую рукоять.

Айна раскрыл глаза и стремительным незаметным для глаза движением перехватил отпрянувшего казака за руку. Жизнерадостно булькнув что-то мало разборчивое из-за мешающегося ножа и хлещущей их пасти крови, он дернул его на себя, роняя оземь, а потом, уперевшись ногою в плечо, одним рывком, к вящему ужасу Тимофея просто вырвал человеческую руку из сустава до самого локтя. Не обраща внимания на истошные вопли, катающегося в агонии Степана, он выдрал из совбственной головы нож и, залихватски подмигнув остолбеневшему атаману, принялся с упоением слизывать хлещущую из обрубка кровь.

Собравшись с силами, Тимофей выстрелил. Не смотря на весь сковывающий его ужас, рука опытного воина была тверда и пуля нашла свою цель, пробив тело в районе сердца. Монстр даже не поморщился, а лишь, отвлеккшись от трапезы с удивлением посмотрел на свою грудь.

- Ты глуп, казак, - безапеляционно заявил он, переведя глаза на атаман. - Я силен, а ты слаб.

С этими словами он стремительно бросился вперед, совершенно по-звериному рыча, выставив вперед скрюченные пальцы с когтями. Тимофей, приготовился принять удар. Отлично осознавая тщетность своих действий, он поднял саблю и приготовился к бою, просто деятельная натура его протестовала против того, чтоб смиренно ожидать смерти, словно агнец. Но удара не последовало. В последний момент неожиданно на пути чудовища, словно из под земли выросла щуплая, но при этом гордо распрямившаяся фигура Никифора. Оставалось загадкой как слепой измученный инок понял куда ему надо вставать, и как он вообще послед всего пережитого нашел в себе силы на это, но таков факт: чернец бесстрашно заступил дорогу чудовищной твари и принял на себя чудовищный удар, долженствующий погубить казака. Тимофей, не веря своим глазам увидел, как рука Айна пробила грудь инока насквозь и натянула рясу на спине. На мгновение на поляну опустилась гнятущая тишина, прерываемая только натужным сопением уже опомнившегося Степана, который превозмогая чудовищную боль, уже пытался кушаком перетянуть культю, дабы не истечь кровью.

Несколько мучительно долгих мгновений одержимый и инок замерли лицом к лицу, мутные белесые глазища прежде принадлжещие татарскому старосте с ненавистью и ужасом смотрели в пустые глазницы изуродованного монаха... А потом Айна заверещал. Истерично, с подвывом, настолько громко и мерзко, что стало больно ушам, завопив, тварь резко отбросила Никифора, словно раскаленную головешку от себя, а сама попятилась назад с каким-то потусторонним ужасом смотря на свои залитые кровью руки.

Тимофей успел подхватить инока и опустил его на землю, рядом с собой. Изо рта монаха толчками била кровь, в груди его зияли две огромные дыры, из которых торчали осколки вырванных ребер. По мнению Тимофея Никифор должен был умереть в то же мгновение, как лапы айна пробили его грудь, но, справедливости ради, казак считал, что смерть должна была забрать чернеца еще тогда, на дереве. Но он все еще был жив. Более того даже пытался что-то произнести изуродованным, лишенным языка и зубов ртом. Тимофей покачал головой, давая понять, что не может разобрать ни слова, забыв, о том что и глаз у несчастного нет, но монах, кажется понял его и, прекратив бесплодные попытки, запустил правую руку в висевшую на боку атамана сумку.

Визги языческого монстра превратились в истеричные всхлипывания, перемежающиеся захлебывающимся мерзким смехом и еще более мерзким бормотанием на непонятном языке.

Монах ловко нащупал в сумке захваченный из деревни Псалтырь и протянул ее казаку. Тимофей с удивлением смотрел на , силясь понять, что он хочет ему донести.

Айна, тем временем, перестал скулить и теперь уже только визгливо хохотал. При этом речь его стала куда более внятной и в ней стали появляться русские слова:

- Слаб... Слаб... Не страшно... Силен... Я силен.

Умирающий на руках Тимофея инок, с неожиданной силой разжал сжимавшую саблю ладонь, вложил туда Библию и едва заметно кивнул в сторону беснующейся твари. На лице его повилась ободряющая улыбка. Все еще не будучи уверен, что правильно уразумел намеки Никифора, Тимофей поднялся и подянл голову. Айна теперь просто кружился по поляне, закинув голову назад и захлебываясь своим мерзким нездоровым смехом.

- Я сильнее!!! Сильнее!!! Казачий бог слаб!!! Я Силен!!! Силен!!!

- Настолько силен, что не смог сломить простого чернеца, - наверное, и сам Тимофей не мог бы сказать, от чего голос больше дрожал, от гнева или внушаемого неуязвимым для свинца и стали чудовищем страха.

Татарский князек закончил крутиться и с удивленным выражением изуродованной морды пустыми белесыми буркалами уставился на казака.

- Твой бог слаб, казак, - выплюнул в сторону воителя.

- Настолько слаб, что ты не нашел в себе и толики смелости, дабы убить Его служителя своими лапами, а лишь пытался натравить на него других, - каким-то звериным чутьем Тимофей ощутил растущее смятение Айна, и это придало ему сил. - Ты хотел узреть силу моего Бога, тварь? Так познай ее! - с этими словами казак сложил правую руку, как учил отец - указательный и средний палец вверх, воплощая двойственную природу Спасителя, причем средний слегка согнут, ведь Божий Сын, в первую очередь, был сыном человеческим, а большой, безымянный и мизинец прижаты к ладони, ибо Господь триедин, в левой руке оказалась раскрытая книга.

Тимофей бросил взгляд: 26 псалом, песнь, оберегающая от любого зла, лучше и быть не могло:

- Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся?

Голос его прогремел над поляной, так неожиданно громко, что Тимофей сам осекся, Айна зарычал, пригнулся и бросился вперед большими прыжками.

- Господь Защититель живота моего, от кого устрашуся?

Казаку потребовалась вся сила воли на то, чтобы не отпрыгнуть в сторону с путь несущегося на него ревущего чудовища. Полностью поручившись Господу там, где спасовали и порох, и меч, они с усилием отвел глаза от клыков, с которых капала кровь и продолжил читать.

- Внегда приближатися на мя злобствующым, ееж снеси плоти моя, оскорбляющим мя, и врази мои, тии изнемогша и падоша.

Рев хищника сменился странными булькающими звуками, и тварь, словно сбитая на подлете меткой стрелой, рухнула оземь и кубарем покатилась по пожухлой траве, остановившись в нескольких шагах перед ногами казак.

- Аще ополчится на мя полк, не убоится сердце мое, аще восстанет на мя брань, на Него аз уповаю.

Айна извивался и зарапал когтями собственную шею, пытаясь содрать излишне затянувшуюся на шее веревочку с простым деревянным крестиком. Богомерзкое отродье, без малейшего вреда для себя перенесшее несколько свиндовых пуль и вонзенный по рукоять в подбородок охотничий тесак, теперь хрипела, и задыхалась, а чудовищные лапы, мгновение назад рвавшие человечью плоть, словно гнилую мешковину, теперь не могли разорвать тонкую нить.

- И ныне се вознесе главу мою, на враги моя: обыдох и пожрох в селении Его жертву хваления и воскликновения, пою и воспою Господеви. Услыши, Господи, глас мой, имже воззвах: помилуй мя и услыши мя.

На Тимофея опустилось странное спокойствие. Лес, терзаемое чудовище, раненный друг, успевший уже перевязать свою страшную рану и теперь широко распахнутыми глазами наблюдающий за происходящим, погибшие товарищи и Никифор, все это отсутипило на дальний план. Нет, оно не исчезло, не забылось но казалось теперь таким далеким, таким мелочным перед той силой, что наполняла Тимофея. Теплая, животворящая и благостная, но при этом могущественная, словно ревуший поток, она изливалась из его уст вместе со словесами древней молитвы. Она очищала, смывала страх и гнев, боль и ненависть, оставляя за собой только смирение, только осознание своей роли и места.

- Не отврати лица Твоего от мене и не уклонися гневом от раба Твоего: помощник мой буди, не отрини мене, и не остави мене, Боже Спасителю мой.

В этот момент простенький деревянный крестик на груди чудовища яростно полыхнул нестерпимым ослепительно белым пламенем. Тварь вновь заверещала.

- Законоположи́ ми, Го́споди, в пути́ Твое́м и наста́ви мя на стезю́ пра́вую враг мои́х ра́ди.

Пламя охватило все оскверненное тело, не давая дыма и не поджигая траву, оно яростно плясало по дергающейся фигуре, покрыв ее полностью.

- Не предаждь мене в душы стужающих ми, яко восташа на мя свидетеле неправеднии и солга неправда себе, Верую видети благая Господня на земли живых.

Лишь несколько мгновений яростного танца и огонь опал, явив не просто не сожженое дочерна, но очищенное от следов присутсвия Айна человеческое тело. Извезли чудовищные кривые когти, огромные ужасные клыки, лицо разгладилось и снова стало принаджелащим немолодому, но с благородными чертами лица татарину, и только белесые глаза полыхали запредельной нечеловеческой ненавистью.

- Потерпи Господа, мужайся и да крепится сердце твое, и потерпи Господа.

Закончил Тимофей, перекрестил пространство перед собой и бережно закрыл книгу. Он медленно подошел к неподвижному телу, носившему следы пулевых и ножевых ранений и присел около него. Поймав взгляд белесых глаз он не устрашился.

- Ты хотел видеть магию моего Бога и познать Его силу, бес, - спокойно заговорил он. - Знай же, чудовище, что мой Бог есть Любовь, а величайшая сила Его в прощении. Он прощает людей, коих ты обманул и подбил на деяния против божьего человека, прощает он и несчастного, чье тело ты использовал как инструмент, ибо не было в том его вины. Придет день, бес, и ты раскаешься, и тоже обретешь прощение. А сейчас, оставь тело Раба Божьего Чоонхысбая, ибо душа его не принадлежит тебе более.

Говоря это, казак сложил руки старика на груди с величайшим почтением, наклонившись поцеловал его в лоб и снова перекрестил.

- Аминь, - веско закончил он, увидев, как из глаз исчезает белизна, а ярость сменяется огромной благодарностью. Лишь на мгновение перед тем, как закрыться навсегда. - Прощай.

В этот момент могущественная сила, придававшая сил, покинула Тимофея, и он заплакал. Не от боли или страха, но от счастья, ибо никогда прежде не встречал ничего подобного и даже не думал, что такое возможно.

- Господи Иисусе, - проговорил он, и, совладав со слабостью членов поднялся, его помощь требовалась старому другу. Да и перепуганным юнцам, оставшимся в древне, нужен атаман. А татарину, Чоонхысбаю, поправил он себя, даже в мыслях отдавая уважение несчастному, и Никифору погребение. А после... А после, подумал казак, проведя рукой по лежащему в сумке псалтырю, после ему предстоит путь в Енисейск к настоятелю. Краем глаза он увидел мелькнувшую средь деревьев бледную тень, но стоило только ему посмотреть туда, как второе чудовище убежало. Тимофей перекрестился и мысленно попросил Господа защитить того кому придется повстречаться с этим чудовищем в будущем. Над лесом, окончательно разгоняя туман, тихонько поднималось солнце...