Аудитор

Глава 1

Все сошлось.

Никанор Марийевич поправил узел галстука и сухо сказал:

— В таком вот аспекте.

Бухгалтер Людмила Петручелли еще секунду стояла, вперив тяжелый взгляд в экран компьютера. Темные чувства одолевали Людмилу. То ли хотелось ей дернуть за шелковый, в тончайшую полоску галстук Н. М., со всей немаленькой женской силой дернуть, так, чтобы хруст ломающихся шейных позвонков аккордом отметил окончание тяжелого дня; то ли пасть на колени и зарыдать хотелось ей, целуя ноги Н. М.; то ли свалить побыстрее домой и в одиночестве утопить в мартини ужас перед едва не случившимся.

Будучи женщиной разумной, госпожа Петручелли сухо ответила:

— Большое спасибо, Никанор Марийевич, — и вышла, на ходу соображая, возьмет ли она один только кусок торта в кафе или, гори все огнем, торт и три пирожных.

Никанор Марийевич с некоторым сожалением расслабил мышцы шеи и снова поправил узел галстука. Размяться было бы кстати, но галстук — дело тонкое. Не торопясь, он пересохранил файл, уничтожая историю изменений. Маленькая подтасовка способствует поддержанию дисциплины в здоровой рабочей иерархии ради блага общего дела.

Далекий гром прокатился вдалеке.

Телефон звякнул — сообщение от контакта «Клуб по интересам»: «Вы приглашены».

— Наконец-то, — подумал Никанор Марийевич.

Аккуратно закрыл программы, погасил компьютер. Смел со стола пылинки, чуть подвинул клавиатуру, выставляя параллельно линии стола. Поднял со специальной подставки кожаный портфель и покинул офис.

Тихий дождь падал на гранитные стены небоскреба, размывал городские огни в мокрых плитках тротуара. Никанор поправил шляпу — тайный салют холодной неоновой вывеске «Н&М. Аудит».

* * *

Уборщица шваркает вонючей тряпкой по коричневым плиткам коридора. Неоновая лампа на потолке безутешно моргает дрожащей морзянкой. Запах антисептика и дешевой отдушки исходит от всего – от стен, и от пола, от просроченного света старости, от неподвижных стариков в клеенчатых креслах. Он украдкой нюхает пальцы – так и есть, все та же вонь.

Мне никогда не избавится от вони антисептика.

Никанор Марийевич сжал зубы. Нет никакой вони, сказал он себе. Это фантом, воспоминание, детский страх.

В доме престарелых темная практичная плитка на полу. Окна, которые нельзя открыть. Воздух, густой, как остатки горохового супа. Пустые глаза постояльцев, пустые глаза деда, Никанора Марийевича Галстук. Нитка слюны, повиснув, растягивается резиново и срывается на грязный слюнявчик, беззубые челюсти медленно двигаются, перетирая жидкую тюрю.

— Рот открой! — покрикивала санитарка, сноровисто запихивая в деда яблочное пюре, ложку за ложкой.

Маленький Никанор Марийевич сидел на липком стуле, ждал, пока деду скормят пюре, и старался дышать ртом. От коричневых полов подступало к сердцу отчаяние, вязкое, как старость.

Но здесь, в такси, не может пахнуть так же, как пахло в доме престарелых. Не может вонять отчаянием.

— Остановите на углу, — сказал он водителю и по привычке поправил узел галстука.

* * *

Никанор Марийевич неспешно пролистывал дело. Его стальные глаза скользили по строкам, с надежностью автомата запоминая и анализируя данные. Роуз Вернон, положив точеный подбородок на переплетенные пальцы, смотрела, как тень отчеркивает линию его прямого носа, как твердо и спокойно сжаты его губы.

Дочитав, он закрыл папку и поправил, чтоб лежала параллельно краю стола. Поднял бокал — блики теплого света вспыхнули на хрустальных гранях — и улыбнулся Роуз. Официант подлетел, одним движением губ и бровей обозначив: «Как всегда?» — и испарился, целеустремленный, как вестник богов. Негромкий говор и смех витали над столиками в полумраке свечей, неспешно играл пианист; мокрая ночь плыла за полускрытым портьерой окном.

— Будь осторожен, Ник, — сказала Роуз, и губы ее дрогнули. — Он опасен.

— Как все психопаты, — Ник улыбнулся, отпил глоток вина. — Не более и не менее.

— Ты не понимаешь! — воскликнула она горячо. — Он давно переступил грань и кичится безнаказанностью! Человеческая жизнь для него ничто!

— Не волнуйся за меня, — поставив бокал, он нежно сжал ее пальцы.

…

— Рот открой. Кому сказала! — ответила она, голосом резким и неприязненным.

От неожиданности он открыл рот. Ложка звякнула о зубы, яблочное пюре потекло по подбородку.

…

— Что с тобой? — испуганно спросила Роуз, и Ник поспешно закрыл рот.

— Нет, ничего, просто… — стены ресторана дрожали и расплывались; настырное бормотание лезло в уши, давило, как плесневелый войлок. Он прислушался: механическое, лишенное смысла эхо угасших стариковских желаний. Проклятье, подумал он. Что это, предчувствие? Нет, я не позволю! Дед преступил черту и поплатился, но я умнее, я хитрее. Я не попаду в этот ад.

Он улыбнулся ей:

— Вспомнил, что забыл кое-что на работе. Подарок для тебя.

Мысли еще путались, но тошнота отступила, и глаза Роуз засияли ярче свечей. Она покраснела, хотела было спросить — и не решилась.

— Да. — ответил он. — Да. Не волнуйся, я буду осторожен. Жизнь слишком хороша, чтобы ею рисковать.

На миг показалось, что стейк воняет антисептиком. Никанор содрогнулся и поправил узел галстука.

* * *

Городские огни сияли далеко внизу, шелестели пальмы на террасе пентхауса, и голубая дорожка бассейна отражала луну.

— Не понимаю цели проверки, — Дэнни Голденспун перекинул ногу через подлокотник кресла и раздраженно почесал тонкую лодыжку. Копна выгоревших светлых волос, белые шорты, аромат океана и дезодоранта Гермес. — Нас проверяли всего неделю назад… что вы ожидаете найти? Не можете поверить, что кто-то способен на чистый альтруизм? А вы не судите по себе! Да, я отправляю за границу людей без гроша в кармане: детей, лишившихся рук и ног на войне, которую затеяли взрослые; взрослых, лишившихся конечностей из-за болезни или аварии; отправляем нищих и беспризорных; тех, до кого никому нет дела. Да, там, в Колумбии, в моем медицинском центре несчастным дарят новую жизнь, свободную от страданий! Да, лично я переправляю их на своем самолете, и нет большей радости, чем видеть надежду в их глазах по пути туда и счастье на пути обратно! Но такие, как вы, неспособны понять эту радость, вот и роете, вынюхиваете, пытаетесь найти то, чего нет. Ладно! Ради вас я выдерну бухгалтера из теплой постельки. Но сперва… Наоми!

Из тени выступила девушка, высокая и тонкая; ее черная кожа сияла, как эбонит. Белым туманом струилось длинное платье, серебряная спираль блеснула на стройной ноге в разрезе юбки.

— Коньяк? — спросила она безучастно, и Никанор медленно кивнул.

Попробовал коньяк, одобрительно прищелкнул языком. Со стуком отставил тяжелый стакан в сторону.

— Бухгалтер не понадобится, — негромко сказал он и поправил узел галстука. Молниеносным движением запустил руку в разрез юбки Наоми, схватил за ягодицу и крепко, до щелчка, сжал.

— Ах! — вскрикнула она, с трудом удержав равновесие, когда нога с глухим стуком упала на пол.

Подхватив протез, Никанор ногтем провел по серебряной спирали. С тихим шелестом нога раскрылась, обнажив сияющий хромом скелет. Не сводя глаз с Дэнни, Ник повернул по часовой головку кости и наклонил протез. Белый порошок, поблескивая в лунном свете, струйкой пролился на пол.

— Кокаинум. — сказал Ник.

Дэнни хмыкнул.

— Кокаин — позапрошлый век. Нет, это круче. Ну что, Ник, — золотой локон упал на лоб, и он нетерпеливо, по-мальчишески мотнул головой, — хочешь испытать настоящий кайф? Узнать, что такое быть живым? Вырваться из всего этого, — широким жестом он обвел огни города, — и полететь? Давай, вперед. Для тебя — полет бесплатный!

Он щелкнул пальцами.

…

Она щелкнула языком.

— Ах, ты, засранец! — завопила санитарка. — Опять стащил подгузник! Вонючий старик, когда уж господь тебя приберет!

…

Никанор содрогнулся и почувствовал, как спазм сжал мочевой пузырь. Не сейчас, подумал он в испуге, не сейчас!

Это галлюцинации… отравили?.. неужели коньяк! Соберись! Никанор торопливо пересчитал: один психопат, два бокала с коньяком, три черные фигуры с пистолетами выступили из ниоткуда и взяли его на мушку, сорок четыре этажа лететь до земли.

Развернувшись на единственной ноге, Наоми схватила аудитора за горло. Ее пальцы неумолимой хваткой сдавили кадык; Никанор захрипел и схватил тонкие запястья девушки.

…

— А ну, не трожь слюнявчик! — скомандовал голос из антисептического ниоткуда. — Я вам тут стирать не нанималась!

— Завтра же к доктору! — прохрипел Никанор и нашарил узел галстука. В глазах Наоми промелькнуло недоумение, недоумение и жалость, и он улыбнулся ей, дергая галстук вниз.

* * *

Никанор Марийевич любил свою работу. Особенно любил он некоторые моменты.

Горячий толчок и волна жара, будто вспыхнуло в животе солнце, и лучи, рванув, высветили его изнутри. О, прекрасный момент ясности, когда мир теряет цвета и оттенки, разложившись в монохром! Два крыла, толкнувшись о ребра, рванули ввысь: вороное крыло цвета тьмы и крыло белизны неподкупной. С шорохом и шелестом взметнулись крылья и замерли, осияв небесного аудитора профессиональным нимбом.

Охнув, отлетела и упала на пол Наоми. Никанор Марийевич схватил Дэнни за горло и в мгновение ока достиг перил. Дэнни Голденспун хрипел и бился, и земля сорока четырьмя этажами ниже раззявила пасть, ощерившись уличными фонарями.

— Не советую, — холодно сказал Ник телохранителям, застывшим в прыжке. Плюх, плюх, плюх — опали телохранители на плитки террасы. — Видишь ли, Дэнни, нам не понадобится бухгалтер. Ты прав: такие, как я, проверяют альтруизм на примеси. Давай, Дэнни, расскажи мне всё. Кто выбирает жертв, Дэнни? Один малыш — я знаю точно — летал за протезами три раза; ему достались две ноги и рука. Куда делись его настоящие ноги, Дэнни? Точно ли счастье светилось в его глазах?

Он ослабил хватку, и мальчишка завопил от ужаса, цепляясь за его руку.

— Ник, Ник! — заговорил он торопливо, задыхаясь. — Не надо, я… я отдам тебе четверть! Послушай, всё честно, они получают свои протезы, а я — деньги, чтобы творить добро нужно много денег! Ну же, будь реалистом! Треть! Бери треть!

Он замолчал, с мольбой вглядываясь в непреклонное лицо Никанора Марийевича, уже понимая бессмысленность своих просьб, и вдруг успокоился, повиснув над бездной.

— Ты думаешь, что лучше меня, — прошипел он, — что можешь судить и не судим будешь, ведь ты сам аудит, тебе досталось то, чего не получили другие!

— Чего же не досталось тебе, Дэнни Голденспун? — спросил Ник скучливо. Все они одинаковы — те же дела, те же слова.

— Я был совсем малыш, когда моя мать… — начал было Дэнни.

Тихий свист, толчок.

— Дьявол! — рявкнул Ник. Дэнни Голденспун, очень спокойный, с аккуратной дыркой во лбу, глядел на него широко раскрытыми мертвыми глазами.

— Тебе никогда не избавиться, — шевельнулись мертвые губы золотого мальчика, — от этой вони.

Никанор Марийевич вздрогнул. Нервно прянул крыльями. Оглянулся: не слышит ли кто? Нет, всё чепуха; почудилось, всё тот же морок.

— Ты… — струйка черной крови потянулась из вялого рта. Язык мертвого Дэнни ворочался, как жирный опарыш, — воняешь, старик.

Ненависть. Вот что запрещено аудиту. Ненависть, жалость и страх.

Никанор Марийевич разжал пальцы, и сияние городских огней поглотило Дэнни Голденспуна.

Дрогнули крылья и втянулись; только белое перо опало — и полетело, паря, всё вниз да вниз, вслед за Дэнни.

Тихо стонала от ужаса Наоми. Бывший телохранитель, на ходу стаскивая балаклаву, подошел, глянул вниз. Обтер оружие и сбросил его тоже. Был он худ, белобрыс и очень бледен.

— Почему? — спросил Никанор.

— Это был мой брат, — тихо ответил телохранитель. — Мой несчастный брат, бедный малыш, которого я не смог уберечь. Две его ноги и одна рука… — На щеках его вспыхнули пятна. — Боже, — добавил он тихо, — это, кажется, заразно. Что я несу? Да просто уши вяли вас слушать. Тупо, пафосно, скучно. Так что извини, не сдержался. У меня мама литературный критик, можешь себе представить, каково мне.

— Правда? — заинтересовался Никанор. — А сам пишешь?

— Пишу, — охотно согласился белобрысый, — сценарии. И вам напишу. Кто поставщики, как сбывают, сколько платят перевозчикам. Я Мэнни, — белобрысый протянул узкую ладонь и Ник пожал его честную руку. — Манфред Копперфорк.

Прискакала Наоми, пристегнула ногу, улыбнулась.

— Сигары? — спросила она, наливая коньяк Нику и его новому другу.

* * *

В небесном чертоге повисла ночь. Горящие свечи парили в воздухе, то собираясь созвездиями любопытных рыбок, то разлетаясь вновь. Млечный путь далекого свода замыкал непроглядной черноты гранитные стены зала.

Никанор Марийевич сел за стол — дубовая его столешница отполирована была тысячами локтей, и длинный столбец выцарапанных инициалов небесных аудиторов тянулся по краю ее — и привычно нащупал буквы «Н» и «М», последние в столбце. Поддернул сатиновые нарукавники, расправил мантию и открыл гроссбух.

«Дэнни Голденспун», — написал он. Протянул линию вниз, разделяя лист на два столбца, полюбовался. Щелкнул пальцами — и три свечи подлетели ближе.

«Кредит», — выписал он неторопливо. «Дебет». Отчеркнуть строку.

Перо скрипело в ночи. Разворачивались перед взором аудитора свитки: детство, юность. Холодный отец. Мать-наркоманка, угробившая жизнь от скуки. Первая любовь: девушка болела раком и потеряла ногу. Ради нее он основал медицинский центр, ради нее помогал больным. На ее могиле поклялся не забывать.

— Живи, — сказала она ему, умирая, — живи ради меня и той собачки. Живи и помоги другим оставаться живыми.

Так он и сделал. И никогда, никогда не перевозил наркотики в протезах больных раком. А это половина всех перевозок, между прочим, сами видите, каков убыток.

Цифры в левом столбце. Цифры в правом.

Цифры в правом столбце. Цифры в левом.

Отчеркнуть снова. Итог.

Нахмурившись, Никанор Марийевич смотрел на результаты. Выходило то на се и се на то.

* * *

— В последнее время… — полицейский подвинул пачку салфеток, Наоми яростно высморкалась и продолжила гнусавым от слез голосом, — Дэнни был страшно подавлен. Вы знали, что любовь его жизни умерла от рака? Ужасная трагедия. Разбитое сердце. Че уж там, всё ясно.

— Да-да… — пробормотал полицейский, и задумался: а белье на ней есть? Ни складочки на платье.

— Он пытался найти смысл жизни в том, чтобы помогать другим, но вы не представляете, сколько раз я заставала его с проклятым пистолетом в руках!

Полицейский представил другое, сглотнул, закашлялся и отвел глаза.

— Значит, — сказал он, — сегодня вечером вы увидели вашего работодателя…

— Друга! — пылко вскричала Наоми. — Отца! Благодетеля! Чистейшей души человека!

— А-а, да… Вашего чист… дру… господина Дэнни Голденспуна с оружием в руках у перил террасы?

— О, да! Я кричала, я умоляла, но ах! Бум — и в лоб. Да вы сами видели. А что показала экспертиза?

Полицейский вспомнил кровавую лепешку, разбрызгавшуюся по мостовой, и пожалел, что съел перед вызовом бургер с двойной картошкой.

— Ага, — сказал он, — экспертиза. Да, конечно. Подпишите вот здесь и не уезжайте из города до окончания следствия.

«Будь ты проклят, Дэнни, — думала Наоми, улыбаясь во тьме ночи. — Гори в аду за то, что презрел мою любовь».

* * *

Встрепенувшись, Никанор Марийевич добавил число в столбце «дебет». Нахмурился, и дописал маленький, одинокий и бессмысленный сам по себе нолик.

Взвыв, душа Дэнни Голденспуна отправилась в ад. Гром потряс гранитные стены. Потемнел и погас купол. Вспыхнул гроссбух.

Взвыла сигнализация, и механический голос раскатами грома потряс стены:

— Нарушение кодекса! Нарушение кодекса! Нарушение…

Никанор Марийевич вскочил, но поздно: гранитные блоки обрушились с тяжеловесной неотвратимостью, и только край мантии еще виднелся в оседающей пыли, а после пропал и он. Никанор Марийевич падал, слепо и отчаянно расставив руки, и коричневые практичные плитки коридора дома престарелых неслись ему навстречу.

* * *

— Резель, — старушка суетливо подпрыгивала перед окошком, сжимая крохотные сухие ручки, — Резель Верная.

— Резель… Резель… — бормотал охранник, постукивая обгрызенным карандашом по списку. — Не-а, нету. Ничем не могу помочь. У нас тут строго, допускаются только родственники.

— Но я его жена! — Резель умоляюще стиснула пальцы, скрюченные артритом.

— Ага, ясно дело, — охранник недоверчиво ухмыльнулся, — а что ж не в списке?

— Мы не успели расписаться, всё случилось так быстро, понимаете… — бормотала старушка, но охраннику уже надоела настырная посетительница. Он с грохотом задвинул раму, отделяя приемную дома престарелых от сочащейся дождем ночи.

Верная Резель, неслышно бормоча, все подпрыгивала, пытаясь достучаться, но охранник уже отвернулся к экрану портативного телевизора.

— Го-о-ол! — завопил он, потрясая тяжелыми кулаками.

* * *

Никанор Марийевич смотрел на санитарку выцветшими слезящимися глазами.

Людмила Петручелли была женщиной крупной, играючи подымала инвалидное кресло на третий этаж без лифта и с пациентами обходилась круто, но справедливо.

Кредит, щелкали невидимые счеты в голове Никанор Марийевича-внука, дебет.

Людмила Петручелли воровала еду в доме престарелых.

Людмила Петручелли раздавала еду бездомным и подкармливала детей соседки-наркоманки.

Людмила Петручелли кричала на бестолковых стариков и была нетерпелива.

Людмила Петручелли мыла их задницы, залечивала пролежни и никогда не делала больно, подстригая ногти.

Щелк. Щелк.

Никанор Марийевич-внук ощущал пустоту между лопаток. Трясущейся рукой он потянулся к узлу галстука, но нашел только слюнявчик.

— Куда опять руки тянешь! — гаркнула Людмила Петручелли.

Подгузник давно пора было менять.

* * *

Уборщица шваркала вонючей тряпкой по коричневым плиткам коридора. Неоновая лампа на потолке безутешно моргала дрожащей морзянкой. Пять стариков сидели в ряд перед экраном и смотрели рекламу стирального порошка «Небесная чистота». «Щелк!» — звонко щелкала пальцами сияющая блондинка, и простыни воспаряли к небесам, как крылья белизны неподкупной.

Уборщица оставила ведро в коридоре, нашарила в кармане скрученную ленту и встала перед креслом Никанора Марийевича.

— Здравствуй, Ник, — сказала она. — Наконец-то я тебя нашла.

Никанор Марийевич продолжал смотреть телевизор сквозь Верную Резель в синем халате технички, смотреть и недоумевать. Итог не сходился, не сходился итог. Что-то было пропущено или неверно посчитано.

— Ты ведь помнишь меня? — прошептала Резель и с трудом нагнулась, держась на поясницу.

Но Никанор Марийевич всё так же тупо смотрел в никуда.

Верная Резель повязала галстук на черепашью морщинистую шею, прямо поверх клеенчатого слюнявчика.

— Какой поганец оставил под ногами ведро? — загремел в коридоре голос Людмилы Петручелли, и Верная Резель пискнула от ужаса.

— Прости меня, Ник… — прошептала она. — Я больше ничего не придумала!

— Эй, ты! — Людмила Петручелли встала в дверях, уперев красные кулаки в бока.

Верная Резель, Роза Вернон, изо всех сил дернула за галстук.

Реклама стирального порошка сменилась прогнозом погоды и Роза Вернон зарыдала от горя: не распахнулись ужасные крылья, не воссиял свет из погасших глаз.

— Ты что делаешь, а? — Людмила Петручелли нависла над Резель. — Я тебя живо отсюда выпру! Оставила ведро! Хочешь, чтоб старики кости переломали?

— Э-кхем… — сказал старик в заскорузлом слюнявчике, поправил узел галстука, довольно-таки твердо поднялся на ноги и значительно поиграл седыми бровями

— А? — растерянно спросила санитарка Людмила Петручелли.

— В таком вот аспекте, — ответил Никанор Марийевич и предложил Верной Розе руку. Он был доволен: теперь все ясно. Конечно же, неучтенной оставалась собачка.

Вот теперь всё сошлось.