Аскольдова могила

1.

Смерть окружала его со всех сторон. Врывалась в ноздри запахом крови, пороха и немытых тел. Сотни, тысячи тел наполняли овраг...

«Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам утра на угол Мельниковой и Дегтяревской улиц (возле кладбища)».

— Немцы — культурная нация, — сказала бабашка Сара. — Они хотят вывезти нас за черту оседлости. Фима, ты знаешь, что такое «черта оседлости»?

Бабушка Сара никогда не упускала случай проверить — хорошо ли внук учит уроки в школе?

«Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду, белье и пр.»

Дедушка Исаак собрал саквояж, куда сложил смену белья, золотые часы с гравировкой «...от благодарных учеников...» и любимую книгу — «Легенда о Тиле Уленшпигеле и Ламме Гудзаке». Дедушка преподавал сопромат в Киевском индустриальном институте. Дедушка не был членом партии, но он любил называть себя сочувствующим. Ему не нравилось, что Красная Армия оставила Киев, но он понимал, что по-другому нельзя. Дедушке не нравилось выполнять приказы оккупационной власти. Он так и сказал. Шёпотом. Дедушка старался не произносить вслух слов, которые не нравятся власти, какой бы она не была. Он многое пережил.

«Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян».

А мама ничего не сказала. Она плакала. Она боялась за всех. За дедушку, у которого больное сердце, за бабушку, страдавшую одышкой, за папу, который сейчас где-то на фронте и последнюю весточку прислал из-под Москвы, а потом письма перестали приходить. Она боялась за маленькую Розу и за третьеклассника Фиму.

«Кто из граждан проникнет в оставленные жидами квартиры и присвоит себе вещи, будет расстрелян...»

Они не стали закрывать дверь. Если немцы запрещают грабить, то никто не посмеет взять даже чайную ложку, сказала бабушка. Она жила в Киеве при гетмане Скоропадском, при Петлюре, при немцах... Она знала, о чём говорила. Бабушка вообще всё на свете знала лучше всех. Что кушать, когда гулять с ребятами во дворе, какие книги читать и как правильно учить математику.

А Фима математику не любил. И чистописание. Историю тоже — заучивать даты скучно и неинтересно. Фима любил зоологию. Первый том сочинения Альфреда Брема зачитал почти до дырок.

Они долго шли. Пешком. Мужчины глядели настороженно, женщины беззвучно плакали. Даже дети не шалили — настроение взрослых передалось им.

Столько людей вместе Фима не видел даже на Первомай, когда шла демонстрация по Крещатику. Сотни, тысячи людей... Фима тогда подумал — не так ли выглядели странствия евреев по пустыне? Идут, не зная куда, впереди неизвестность.

«После санобработки все евреи и их дети, как элитная нация, будут отправлены в безопасные места…»

После огороженной противотанковыми «ежами» заставы и походной канцелярии в конце улицы Мельникова, где у них отобрали документы, личные вещи, заставили раздеться, Фиме стало по-настоящему страшно. Он мало что запомнил. Ну, разве что духовой оркестр, изрыгающий из сверкающих туб и валторнов бравурные марши, лающие выкрики немцев в чёрной форме, местных полицаев, набранных совсем недавно — недели не прошло. Никаких воспоминаний. Лица родных, которые остались в памяти, врезались в неё раньше. Животный ужас, парализующий тело и разум. Липкие, холодные пальцы страха, сжавшие желудок. На деревянных ногах Фима подошёл к оврагу, шагнул... Упал. Разбил губу о чей-то локоть. Под ладонь попало ещё тёплое, но уже не живое, резиновое на ощупь тело. Скользкое от крови. Кто-то закричал, но без слов... Выстрел, выстрел, выстрел...

Пуля обожгла череп острой болью, но закричать Фима не смог — на спину навалилось тяжёлое тело, выжимающее воздух из лёгких. Мальчик потерял сознание.

В себя он пришёл уже в сумерках. Голова болела, руки-ноги онемели. Фима не мог вдохнуть полной грудью. Но пошевелиться удалось, хотя и с большим трудом. Смерть окружала его со всех сторон. Врывалась в ноздри запахом крови, пороха и немытых тел. Обоняние обострилось до предела. Равно как и слух. Он различал стоны таких же случайно выживших или отсрочивших свидание со смертью. Карканье ворон в перелеске за оврагом. Урчание мотора вдали.

Вот тогда-то еврейский мальчик захотел жить. Выбраться любой ценой. Пусть даже придётся отгрызть себе лапу, как угодивший в капкан волк, о котором он читал. Кажется у Сетона-Томпсона... Или нет? Не важно... Извиваясь всем телом, он пополз, протискиваясь между начинающими коченеть трупами. Почему мальчик не умер раньше, задохнувшись, расплющенный весом тел? Он сам не знал, да и не было времени задумываться. Только желание жить. Хорошо быть дождевым червяком — он способен пробиться сквозь самую плотную землю. Кротом, землеройкой, слепышом... Броненосцы тоже, как писал Брем, при опасности зарываются за считанные мгновение. Зверей их природа наградила — кого гибким телом без костей, способным протискиваться в мельчайшие щели, кого могучими когтистыми лапами, кого зубами, которыми можно рыть землю. Но слабое человеческое тело еврейского мальчика, добросовестного ученика, которому хорошие оценки по физической культуре ставили только потому, что по остальным было «примерно», отказывалось бороться за выживание, хотя разум кричал: «Давай! Давай! Сражайся!»

На глаза Фимы навернулись слёзы отчаяния. Кровь стучала в висках, горело горло от нехватки воздуха.

— Давай! Давай! Сражайся! — прошептал он едва слышно.

Кто мог подчиниться столь жалкому приказу?

Но неожиданно тело отозвалось.

Словно в раскалённый лом превратился хребет.

Отозвались хрустом меняющиеся суставы, заныли связки и сухожилия.

Огнём вспыхнула кожа, когда наружу рванулись стремительно прорастающая шерсть.

Из горла вырвался нечеловеческий рык.

Несколько мгновений мальчик корчился, сжатый со всех сторон окоченевшим трупами, а потом ногти сменились крепкими, как сталь когтями, лицо вытянулось в продолговатую морду, туловище покрылось похожей на броню чешуей, а из копчика появился хвост-морковка. Словно живая торпеда из братской могилы рванулся к свободе кургузый зверь-армадилл, какого отродясь не было в Киевском зоопарке, зато Альфред Брем нарисовал с великой любовью и тщанием.

2.

Ветер гнал по улице обрывки бумаги, палую листву и какие-то тряпки. Срывал жёлто-бурые «трефы» с каштанов и багровые «звёзды» с клёнов. Луна выглядывала из-за плотного осеннего облака, как нашкодивший кот из-под скатерти. Скрипел тёмный фонарь над парадным. Вдалеке, по-над Днепром выла собака, тоскливо и жалобно.

Цокая подкованными каблуками по середине мостовой шагал немецкий патруль. С виду обычные усталые люди — осунувшиеся лица, мешки под глазами, натянутые на уши пилотки, ослабленные ремни свободно висят на шинельном сукне, винтовки не по уставу, дулами вниз. Оккупанты поглядывали по сторонам, зябко ёжась под порывами стылого ветра.

Киев смотрел на них невидящими глазницами тёмных и пустых окон.

Стоявшего, не таясь, человека патруль не заметил. Тот солдат, что пониже, с лычками ефрейтора, просто скользнул взглядом. Второй же, как продолжал следить за носками сапог, так и не оторвался от важного занятия. Неторопливо вышагивая, немцы скрылись за углом трёхэтажного здания дореволюционной постройки.

Незнакомец проследил за ними, словно за любопытными зверушками или экзотическими насекомыми, случайно встреченными на пути. Его резко очерченные губы кривила презрительная усмешка. Потом он вернулся к чтению объявления, приклеенного на столбе с не горящим фонарём. Разобрать буквы, пропечатанные на серой бумаге, сумел бы не всякий. Но он справлялся. Чёрные, расширившиеся на всю радужку зрачки, цепко бежали по строчкам:

«УКРАИНСКИЕ МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ!

Большевистские комиссары разрушили ваши фабрики и рабочие места и таким образом лишили вас зарплаты и хлеба. Германия предоставляет вам возможность для полезной и хорошо оплачиваемой работы. 28 января первый транспортный поезд отправляется в Германию. Во время переезда вы будете получать хорошее снабжение, кроме того, в Киеве, Здолбунове и Перемышле — горячую пищу. В Германии вы будете хорошо обеспечены и найдете хорошие жилищные условия. Плата также будет хорошей: вы будете получать деньги по тарифу и производительности труда. О ваших семьях будут заботиться всё время, пока вы будете работать в Германии. Рабочие и работницы всех профессий — предпочтительно металлисты в возрасте от 17 до 50 лет, добровольно желающие поехать в Германию, должны объявиться на БИРЖЕ ТРУДА В КИЕВЕ ежедневно с 8 до 15 часов. Мы ждем, что украинцы немедленно объявятся для получения работы в Германии. Генерал-комиссар Хельмут Квитцрау, бригаденфюрерС.А.»

Губы искривились ещё сильнее, между ними блеснула полоска зубов.

— Вот вы как, значит...

Он шагнул в сторону, задумчиво заложив кулаки за спину. Высокий, плечистый и стройный. Седые — или просто белые? — волосы рассыпались по воротнику долгополого чёрного плаща, распахнутого на груди. От падения на глаза их удерживал узкий ремешок из тиснёной кожи. На щеке у человека выделялся неровный крестообразный шрам — будто кто-то приложил раскалённое распятие.

Беспокойства, а тем более признаков нетерпения, он не выказывал, но хмурился, будто художник, стремящийся вернуться к мольберту и палитре, но отвлекаемый докучливыми уличными торговками, которые в полный голос пересказывали друг другу последние сплетни. Прошёл два шага вперёд, развернулся, занёс ногу... насторожился.

Сгустком мрака из подворотни возник крупный пёс. В холке до середины бедра рослому человеку. Пружинистой трусцой выбежал на середину улицы, огляделся. Оскалился. И в этот миг даже записному горожанину, что ни разу в жизни не бывал в настоящем лесу, стало бы ясно — никакой это не пёс, а волк. Лобастая тяжёлая голова, мощный загривок, хвост-полено...

Зверь зыркнул на беловолосого жёлтыми глазами и скрылся в парадном с разбитой дверью. Оттуда послышались шорохи, возня, глухое рычание. Через несколько мгновений, в течение которых беловолосый стоял, склонив голову к плечу, на крыльцо вышел человек, зябко кутающийся в пиджак с наполовину оторванным рукавом и придерживающий одной ругой спадающие брюки без ремня.

— Приветствую князя Киева, — поклонился он, прижимая ладонь к сердцу.

— И тебе поздорову, наследник Вольги, — негромко ответил беловолосый. — Но ты заставил ждать.

— Прошу простить, княже. Немчура зверствует. Проверками замучили. Всё им «папир» да «аусвайс»... Еле вырвался.

— Болтаешь много, косматый.

Человек в драном пиджаке скривился, но смолчал.

— Ты поклялся доставлять сведения, — продолжал беловолосый.

— Верно, — кивнул оборванец. — Я приношу. Согласно клятве. Дети Протея[1] служат кровным братьям.

Он снял с шеи гайтан с трубочкой, напоминающей футляр от сигары, и протянул князю. Тот принял, раскрыл, вытащил тонкий листок. Пробежал глазами ряды буковок, небрежно сложил бумажку и сунул в карман.

— Хорошо бы уничтожить, — негромко, но настойчиво проговорил оборванец.

— Будешь учить меня... — проворчал белоголовый. — Когда вдругорядь придёшь?

— Сегодня двадцатое, вроде бы? Тогда двадцатого, но только ноября.

— Да? Ну, ладно... Время значения не имеет. Следи за ними. Вдруг, германские кровососы объявятся, ты меня упреди. И не дожидайся назначенной встречи.

— Так разве Сиплый...

— Не твоё дело, — оборвал вопрос белоголовый.

Его собеседник обиженно засопел, но смолчал.

— Ты мне вот что скажи... — задумчиво протянул князь. — Вашего брата волкодлачьего в полицаи много подалось?

— Обижаешь, княже. Мало. Совсем мало. Я. И ещё один в управе.

— Не верится что-то.

Оборотень вскинул подбородок.

— Я ещё петлюровцам глотки рвал!

— Ты, может, и рвал... Ну, да ладно. Ты хорошо искал?

— Дети Протея не чувствуют друг друга так же, как кровные братья. Но я старался.

— Верю... — Князь вампиров города Киева вдруг нахмурился, огляделся, словно почуяв опасность. — Ты иди, иди... Встретимся здесь же.

— Помощь нужна?

— Благодарствую. Но ты иди... Геройствовать не вздумай. Сам справлюсь.

Поклонившись, оборотень скрылся в парадном.

Князь дождался, когда он, переменив обличье с человеческого на волчье, растворится в ночи, прислушался. Несмотря на показную суровость, он уважал тех из оборотней, кто верно служил кровным братьям, не нарушал Закона и Великой Тайны. А уж тем паче тех, кто, рискуя жизнью, доставлял ему сведения о планах оккупантов. Амвросий был стар — один из старейших вампиров Европы и, уж без сомнения, самый старый из всех, оставшихся в Советском Союзе после октябрьской революции. Правда, он по старой привычке именовал его то Киевской Русью, то Российской Империей... Киевский князь не привык тешить себя пустыми иллюзиями и, в силу опыта, прекрасно понимал, что человеческие войны обязательно влекут за собой свары в среде кровных братьев. Он бы уже поднял этот вопрос в Высшем Совете Европы, что базировался в Цюрихе, но ситуация складывалась таким образом, что связь между Киевом и Европой оборвалась. Гитлеровская армия продвигалась столь стремительно, что Амвросий не мог пообщаться даже с князьями Москвы и Ленинграда, Прозоровским и Бестужевым. Но ждал подвоха, памятуя по прошлых войнах — первой мировой, Отечественной с французами, о шведском «Потопе», когда вампиры Речи Посполитой схлестнулись со скандинавскими кровными братьями.

Тряхнув головой, Амвросий отогнал неуместные мысли. Сейчас не время рассуждать. Надо действовать. Князь всегда мог чувствовать, что сейчас делают обращённые им Птенцы и полагал, что имеет право пользоваться этим преимуществом.

Влив толику Силы в паутину невидимости, окутывающую его, Амвросий скорым шагом поспешил вниз по улице. Сила, скорость и выносливость, присущие кровным братьям, позволяли Амвросию мчаться со скоростью призового жеребца английской породы. Попадавшиеся пару раз на пути завалы из битого кирпича, оставшиеся от рухнувших зданий, он перепрыгивал, лишь самую малость помогая левитацией. Силу князя удваивала злость.

Но, как не торопился владыка всех вампиров города Киева, он опоздал. Немного, но опоздал. Несмотря на темноту, он разглядел ночным зрением два енподвижно лежащих на мостовой тела и склонившиеся над ними две чёрные фигуры. Третья стояла немного в стороне, скрестив руки на груди. Семён, служивший в Крымскую кампанию во втором Кубанского казачьего войска пластунском батальоне, за отменную храбрость и уничтожение двух французских мортир представленный к «солдатскому Георгию» и едва не преставившийся от дизентерии и Екатеринославском госпитале, но найденный Амвросием и обращённый в кровное братство — в то время Киевское гнездо переживало не лучшие времена. Семён очень быстро выбился в лучшие ученики, отличался бескорыстием, в отличие от большинства кровных братьев, не гонялся за роскошью и наслаждениями. На взгляд князя, имел лишь один недостаток — очень уж любил порядок, до истовости, и терпеть не мог любых завоевателей земли русской. В этом он даже превзошёл Селивана, казака, послужившего под хоругвями Петра Конашевича-Сагайдачного, бравшего Синоп и Кафу.

Князь, ещё разговаривая с оборотнем, почувствовал Семёна, а так же двух других новообращённых вампиров — Афоню и Фёдора. Именно они копошились сейчас у тел умирающих немецких солдат.

Амвросий, не останавливаясь, со всего размаха залепил Семёну затрещину, которая вполне могла раскрошить бетонную плиту.

— Ты что творишь, кровосос поганый?

Бывший пластун легко уклонился от удара — только княжеская ладонь по волосам скользнула. Отпрянул, принял боевую стойку, но без особого воодушевления. Что такое уважение к старшим, Семён понимал. В этом он также был непоколебим.

— Врагов родины убиваем, княже.

— Врагов родины? — Оскалился Амвросий. Прикрикнул на юных птенцов. — А ну отлезьте от трупаков, желторотые!

Афанасий и Фёдор, оба сибиряки, красноармейцы шестисотого стрелкового полка, попятились от холодного металла, прозвеневшего в негромком, но клокочущем ярсотью, голосе князя. Когда Красная Армия оставляла Киев, выходя из-под угрозы окружения и «котла», попали под артобстрел и контуженные угодили в плен к немцам. Немного оклемавшись, парни голыми руками раскидали охранявшее их пехотное отделение, вооружились, чем смогли и пошли на восток, но Фёдору не повезло. Осколок гранаты перебил ему голень. Афанасий, сколько мог, тащил товарища на себе, заблудился, каким-то чудом забрёл на окраину Киева. Здесь они напоролись на входящих в город мотоциклетчиков. Теперь уже оба раненные, расстреляв все патроны и в горячке боя позабывшие оставить парочку для себя, сибиряки спрятались в подвале полуразрушенного здания. Немцев им удалось обвести вокруг пальца, а вот выбравшегося на ночную разведку Семёна — нет. Бывший пластун нашёл их по запаху свежей крови. Вот тут красноармейцам повезло, что столкнулись они именно с ним. Не помочь солдату, а, следовательно, собрату по оружию, Семён не мог. Перевязал, поговорил, привёл к Амвросию. Сибиряки недолго раздумывали и обратились с просьбой к киевскому князю согласно старинному уставу сообществу кровных братьев. Обоих их инициировали и сейчас обучали, как обучают любого птенца, вступившего в вампирское гнездо.

Но не так же!

— Я тебе давал позволение? — снова напустился Амвросий на Семёна.

— Я что, смотреть должен, как немецкие сапоги мою землю топчут? — набычился бывший пластун. — А тут убиваем двух уток одним выстрелом — и птенцы силу набирают, и фрицев меньше в Киеве. — Он оскалился, готовясь выслушивать упрёки и обвинения.

— А ты не подумал, горячая голова, что завтра этих немцев найдут?

— И что тут такого? Пускай находят. Другим острастка будет.

— Нет, за сотню лет дураку, а он ровно птенец несмышлёный! — Амвросий заговорил негромко и спокойно, что стоило ему, несмотря на опыт, немалых усилий. — Ты о Законе Великой Тайны позабыл, видать? Что творишь? Молодых в силу вгоняешь через смерти людские? Понимаю, лучшего пути ещё не придумал никто... Только сила без выучки — тьфу и растереть!

— А выучка в бою придёт, — твёрдо ответил Семён.

Одним движением бровей Амвросий окружил их непроницаемым для прослушивания коконом. Птенцы переминались с ноги на ногу, бросали любопытные взгляды, но разговор был не для их ушей.

— Слушай меня внимательно, отрок... И не спорь, супротив меня вы тут все отроки. Ну, разве что Андрий Грабовский уму-разуму учён годков за двести до твоего рождения. Правда, не знаю, где он. Как уехал в восемнадцатом, так весточку не шлёт. Так вот, отроче! Война эта не наша. Не нами начата, не нам на ней воевать. Люди сами разберутся. Они и раньше умудрялись разобраться. И на сей раз справятся.

— Значит, мне смотреть, как германский сапог топчет землю русскую?

— А тебе деваться некуда. И мне тоже. Если прознаю, что кровососы германские встряли в дело, вмешаюсь. А до того и сам с места не двинусь, и вам не разрешу! Зась, горячие головы, зась! Пойми ты, нам выживать надо. Ты облав хочешь? Хочешь, чтобы сюда рванули охотники? Баварские охотники злее других будут.

— Да не могу я, княже, в стороне оставаться... И хлопцы просятся. Счётец у них к фрицам.

— Аники-воины! Ишь ты! И что вы навоюете втроём?

— Что не навоюем, всё ж подмога.

Амвросий вздохнул.

— Вот упрямец... Ты с другого бока глянь. За русских людей переживаешь? О России печалишься?

— А как иначе? — развёл руками Семён.

— Ты думаешь, если здесь завтра мертвяков найдут, оккупанты киевлян по головке погладят? Нагонят карателей, вытащат всех жителей из домов окрестных и к стенке! Ты этого добиваешься?

— Но, мы... — опешил бывший пластун.

— Потому я тебя отроком и зову, что ты бежишь вперёд желаний своих. А головой подумать забываешь. Ты же кровный брат, у тебя вечность впереди — думай! А не будешь думать, кол в сердце получишь или рассвет на солнышке встретишь. Думай головой. И молодых учи. Я один не успеваю и вас в узде держать, и птенцами заниматься.

— Эх! — сокрушённо вздохнул Семён.

— Учи молодых. Нам скоро каждый боец пригодится. Но только не из солдат кровь по улицам сосать...

— А может, мне генералами заняться немецкими? Я бы эту штабную сволочь по одному выхватывал бы.

— Успокойся. Не время пока.

— А когда будет время? Уж больно кулаки чешутся?

— Не знаю, когда. Но, чует моё сердце, ждать не долго осталось. — Амвросий покачал головой. — Может, и разрешу. Поглядим. — Махнул рукой. — Забирай птенцов и в логово. Чтоб я вас не видел и не слышал, пока команды не дам!

Не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл по улице, которая вела на Беличи. В спину ему ударил свистящий шёпот Семёна.

— Всё равно буду давить фашистов, где поймаю...

Князь прекрасно расслышал каждый звук.

И Семён не мог этого не знать.

[1] Дети Протея — организация, объединяющая оборотней всего мира. Названа по имени греческого полубога, обладавшего даром оборотничества.

3.

Тарас Парасюк по кличке Мастак прикрутил связку динамитных шашек к опоре моста и ловко вставил детонатор с запальческим шнуром. Лучше, чем у него в отряде батьки Матвея, ни у кого не получалось взрывать дамбы, мосты и здания.

Ещё бы! Пять лет работы взрывником на карьере под Сталино не пропьёшь. Потом, правда, пришлось вернуться в родной колхоз на Житомирщину — отец помер. А на похоронах председатель уговорил остаться. Такие мужики, как Тарас всегда в цене. Срочную в Красной Армии отбыл, профессий несколько, причём, одна из них — механизатор. На вес золота, говорил, такие мужики. Остался, женился. А тут вдруг война. Тарас подался в партизаны вместе с председателем и парторгом.

Третьего дня с Большой земли передали — по направлению к Киеву движется очень важный состав. Не бронепоезд, но с бронированными вагонами. Наверняка с охраной. Причём не набранные по призыву солдаты вермахта, а СС. Впереди и сзади — платформы с набитыми песком мешками, из которых сооружены пулемётные гнёзда. Оно и правильно. От пушек в заросших лесом краях толку мало, а пулемёт — штука полезная. Как начнёт поливать справа-слева от железнодорожного полотна, мало не покажется. Задание из Центра было недвусмысленным и простым, как «Апрельские тезисы» Владимира Ильича. Состав уничтожить любой ценой. Лучше, конечно, пустить под откос и перебить тех гитлеровцев, кто уцелеет. Но бывший председатель колхоза, а ныне командир отдельного партизанского отряда, батька Матвей, решил покончить с фашистами одним ударом — сбросить паровоз со всем составом в реку. В Потаевку. Хоть и близко от Фастова, рискованно, а игра стоит свеч. С другой стороны, охрана эшелона ближе к городу, комендатуре и гарнизону расслабится, потеряет бдительность.

Рвануть динамит должен был, когда буфер передней платформы будет метрах в ста от берега. Не всякий из местных сумел бы рассчитать длину запальческого шнура, но у батьки Матвея был Тарас Мастак. Сейчас он, сидя на плечах Андрюхи Дзюбы, малого добродушного и здоровенного, словно тяжеловоз, но тугодумного до удивительности, закрепил патрон-боевик так, чтобы точно сдетонировали остальные и послабил моток шнура на плече.

— Шагай, Андрюха, — постучал по темечку зашедшего в ледяную реку по пояс Дзюбы.

Тот угукнул что-то невнятно и пошёл. Шагал ровно, будто крепкий, хоть и невысокий механизатор и не весил ничего. Добрался до берега. Тут Тарас, отматывавший шнур и привычно отсчитывавший его длину размахом рук (один размах — три минуты приблизительно) соскочил, принял из рук Петра-пасечника вторую бухту. Быстро соединил концы. Размотал и нырнул в укрытие. Приготовил зажигалку. Хорошую, трофейную. Теперь оставалось только ждать.

И размышлять.

Когда вагоны посыплются в реку, выживут немногие. Если вдобавок котёл рванёт у паровоза, то это только к лучшему. А с выжившим разберутся бойцы отряда, засевшие в лесочке на дальнем от Тараса берегу. Два десятка проверенных товарищей под командой самого батьки Матвея. Стволов у них хватит — и наших винтовок и трофейных «Шмайсеров». Имелись и гранаты. И даже один ручной пулемёт Дегтярёва.

Время тянулось медленно, как на собрании колхоза. Дзюба ворчал и матерился шёпотом, замерзая в мокрых штанах. Воду из сапог он вылил, ледяные штанины липли к ногам, и пасечник то и дело «отщипывал» их толстыми пальцами.

Осенняя луна то пряталась за низкими тучами, то выглядывала, заливая бледным светом нависший над рекой мост. Двумя серебряными нитками сверкали рельсы.

Наконец издалека послышался посвист паровоза. А приблизительно через четверть часа — приглушённый расстоянием перестук колёс на стыках рельс. На противоположном берегу мелькнул огонёк. Ещё и ещё раз. Это батька Матвей зажёг керосиновый фонарь и трижды показал его из-под полы кожушка. Сигнал готовности.

Тарас тоже был готов.

Он прислушался, склонив голову к плечу, и чиркнул зажигалкой. Судя по звуку, состав уже за ближайшим перелеском. Как раз рванёт перед самым носом у гитлеровцев. Огонёк весело побежал по бикфордову шнуру, нырнул под воду. Но Тарас не переживал — под водой хитроумный шнур продолжает гореть. И даже быстрее. Чем на воздухе. Этому взрывников учили едва ли не на первых занятиях.

А вот и дымок. Клубы пригибались, стелились над составом, не успевая за стремительно мчащимся паровозом.

Тарас закусил губу. Вот было бы здорово, если бы взрыв грохнул, когда на мосту будет уже паровоз, а не только передняя платформа...

Внезапно послышался скрип, шипение и свист. Чёрный в свете луны паровоз окутался облаком пара, замедлился... Теперь состав был виден, как на ладони — платформа, локомотив «овечка», два вагона, снова платформа. Но почему же он останавливается? Неужели предатель какой нашёлся?

В этот миг на платформах вспыхнули огоньки, послышался треск, будто по кованной ограде быстро-быстро провели монтировкой и над головами партизан засвистели пули. Пулемёты! Да штуки четыре одновременно.

Паровоз продолжал двигаться, хотя и отчаянно тормозил и Тарас отчаянно надеялся, что замысел сработает и мост таки рванёт, отправив прямиком в Потаевку проклятых фрицев.

Со стороны засевших в подлеске партизан тоже послышались выстрелы. Отряд не собирался сидеть, сложа руки. Это война, а не танцульки.

Тарас приподнялся на локтях, всю силу воли направляя на то, чтобы ускорить бег огонька по наполненному порохом шнуру. Давай, давай...

А потом происходящее стало напоминать какой-то кошмар.

Распахнулись широкие двери первого из вагонов — самой обычной теплушки. Из них на насыпь начали прыгать голые безоружные люди. В первое мгновение Тарас подумал, что это пленные, воспользовавшись заварухой, пытаются спастись от фашистов. Но, едва коснувшись босыми пятками пожухлой осенней травы, голые падали на четвереньки, неестественно выгибались, корчились, будто от боли, кричали глухо и страшно и... обрастали шерстью, превращаясь в здоровенных лохматых псов. А может, волков...

Смолкли звуки выстрелов. Стихли клапана паровоза.

В наступившей тишине стая, сохраняя зловещее молчание, рванулась к лесу, где засели партизаны.

Сжимая приклад бесполезной винтовки, Тарас перевёл взгляд на мост.

Красный огонёк вынырнул из-под тёмной глади воды и побежал вверх по шнуру.

Ну, хоть так. Хоть и без толку уже...

Краем глаза Мастак уловил размытую тень. Чёрная фигурка, выскочившая из двери второго вагона, стремительно двигалась вдоль насыпи. Человеку не под силу бежать так быстро. Даже скаковой конь не смог бы соперничать с неизвестным существом. Миновав «овечку» и переднюю платформу, оно запрыгнуло на рельсы и, покрыв в три прыжка метров сорок, оказалось на мосту. Скользящим шагом добралось до середины, повисло на одной руке. Теперь Тарасу удалось рассмотреть эсэсовскую форму — серебряные руны на петлицах и погон на правом плече, а так же светлые коротко подстриженные волосы. Но секундой позже удивительный, обладающий сверхспособностями человек, подцепил пальцем прочную верёвку, которой взрывник примотал к опоре связку динамитных шашек. Дёрнул. Она лопнула, словно гнилая нитка.

Снизу, без замаха, эсэсовец швырнул связку динамита в небо.

Тарас следил, как она летела, кувыркаясь, как алым окурком горел бикфордов шнур. Где-то в стороне слышали одиночные выстрелы, рычание и крики захлёбывающихся кровью людей. А потом грохнула взрывчатка. Прямо над головой укрывшихся на берегу подрывников.

Тарас, Андрей и Петро-пасечник умерли одновременно.

4.

— В глаза смотри! Не отворачивайся! Не отворачивайся, я сказала!

Если бы Афоня мог потеть, он уже третий раз выкрутил бы рубаху. Но вампир не человек. Он не потеет, не ходит «до ветра», не нуждается в еде. Ну, разве что кровь иногда пить приходится. А вот ковырять ложкой кашу, зачёрпывать щи или обглодать куриную ножку он уже не стал бы. Пропало желание. Зато выпитая кровь вливала в тело столько силы, что, казалось, горы свернуть можно. И хотелось бить врагов направо и налево. Эх, обещал же Семён, что скоро опять пойдут на охоту, да, видно, не заладилось. Князь в Киеве суров, похлеще комбата. Как глянет, так сердце в пятки опускается. Тем более, что последних двух убитых немцев им с Фёдором должно было хватить надолго. Это тоже объяснил Семён — добровольный наставник юных птенцов. Но, наверное, Семён не знал, а если знал, то виду не подавал, каких усилий потребуют уроки, которыми Амвросий наказал сибиряков.

— Опять задумался о чём-то? — хлестнул, словно бич, голос Василины.

Афоня встрепенулся и снова вперился в серые с желтизной глаза Фёдора.

Поначалу он пытался возражать, но красавица-хохлушка, единственная вампиресса из ближнего окружения киевского князя, некогда известная, как конотопская ведьма, живо убедила его, что со старшими лучше не спорить. Одним движением бровей она могла так скрутить непокорного, что мало не показалось бы никому. Никто из киевских кровных братьев не владел так вампирской магией, как она. Могла читать мысли на расстоянии и свои передавать тоже. Не так далеко, как радио, конечно, зато полностью исключалась возможность «перехвата». Могла парализовать одним взглядом не только человека, но и матёрого вампира, а уж таких несмышлёнышей, как Афоня скрутила бы бараний рог, приложив не больше усилий, чем лошадь, смахивающая хвостом муху. Наводила ужас на окружающих людей. Да и на кровных братьев, кто послабее. Раскидывала сеть невидимости. Могла перелетать с места на место, что называли здесь мудрёным нерусским словом — левитация. Не очень далеко и не слишком высоко, но чтобы подняться на третий этаж хватало. Всему этому она и пыталась научить молодых.

Получалось, признаться честно, так себе.

Афоня старался изо всех сил. Хотя и не понимал, зачем ему это надо. Ведь новые свойства, полученные после обращения, его вполне устраивали. Сила, скорость, ловкость... Правда, приходилось спать днём — тут он ничего поделать не мог, как не пытался бороться, ничего не получалось. Но, как пообещал Семён, лет через тридцать это пройдёт. Спасть, вернее, проваливаться в забытьё без сновидений, без дыхания и без движения, придётся лишь на рассвете и закате. А дни можно будет посвящать чтению книг, беседам, упражнениям, ведь под солнце ему путь заказан навеки.

В отличие от однополчанина, Фёдор не слишком старался. Лишь бы отбыть урок. Хотя строгая наставница утверждала — способностей ему не занимать. И очень-очень ругалась, мешая в кучу русские, польские и украинские проклятия...

Дверь чуть скрипнула, и Афоня снова утратил концентрацию, отвёл взгляд. Тут же сила мысли Фёдора ударила его, раскалённым болтом ввинчиваясь под череп.

— Ой, ё... — охнул он, сползая со стула.

— Прости, брат, — кинулся к нему Фёдор, но Василина властным жестом остановила птенца.

— Поделом. В бою ты тоже по сторонам глазеть будешь?

Афоня держался за голову. Перед глазами всё плыло, руки-ноги дрожали.

— Вставай.

— Сейчас... — Сибиряк попытался приподняться на локте, но снова опрокинулся.

— Понял теперь, зачем я вас учу? Не всё в этом мире кулаками и решается. Эх ты, Аника-воин...

Василина наклонилась над молодым вампиром и провела ладонью у него над головой, не прикасаясь к волосам. Ото лба к затылку. Боль тут же улетучилась.

— Ну, и долго мы валяться будем? — послышался насмешливый голос Семёна.

Афанасий вскочил на ноги. Фёдор, по старой армейской привычке, уже стоял навытяжку.

Но Семён на них и не смотрел.

— Амвросий собирает, — обратился он к Василине. — Совет.

Ведьма кивнула.

— Ладненько... Пойдём, коли так. А вы, огольцы... — Обернулась она к сибирякам.

— Пусть они тоже идут, — вмешался Семён. — На совете им делать нечего, а в «предбаннике» посидят.

— Думаешь, заслужили? — Сдвинула чёрные брови Василина. Покачал головой. — Ой, нерадивые... Ветер в голове.

— Я тоже молодым был, не об учёбе думал, — усмехнулся Семён. — Молодо-зелено. Но привыкать надо. Глядишь, лет через двести, им заседать в совете наравне с нами.

Вампиресса пристально глянула на него, но промолчала.

Афоня подумал: «Он так уверенно про двести лет говорит. А ну как не сломим хребет фашистской гадине? Что с нами будет? Или они отсидеться в подполе думают?» И тут же отогнал непрошенные, да что там непрошенные, крамольные мысли. Как это так русские и не победят? Даже думать глупо об этом.

Семён кивнул на выход из комнаты. Шагнул к порогу сам, пропуская с благородным поклоном (Афоня никак не мог привыкнуть к старорежимным штучкам вампиров, в семью которых угодил) Василину.

5.

Зал для советов у князя киевских вампиров был куда меньше, чем в Москве или в Ленинграде. Даже нижегородское гнездо, так и не привыкшее к новому названию города, позволяло себе больше роскоши. Но Амвросий привык к аскетизму, ведь до обращения он был, ни много ни мало, монахом, охотником на нечисть. Даже в его дворце на Беличах взгляд гостя не зацепился бы ни за какое излишество, а спал владыка киевских вампиров в комнате, похожей на келью — лежак из горбыля и нештукатуреные стены из «дикого» камня. Здесь же, в главной резиденции гнезда, надёжно укрытой на Оболони, часто принимали вампиров из других городов России и даже из Европы. Потому, сохраняя строгость, убранство говорило о достатке. Но ничего лишнего, ничего вызывающего.

Тёмные панели из морёного дуба. Выше них побеленные стены. На одной из них — картина Иеронима Босха «Смерть скупца». Немногие догадывались, что в вашингтонской национальной галерее искусств хранится всего лишь копия, хотя и не новодел, а девятнадцатого века. Приземистый стол из полированного ореха, стулья с высокими ровными спинками и жёсткими сидениями. Чтоб не засиживались, как любил говорить Амвросий.

Киевское гнездо не отличалось великим числом.

Афанасий и Фёдор, поставленные по обе стороны дверей Семёном, наблюдали, как мимо них, хмуря брови, прошагал князь, валкой походкой прирождённого кавалериста прошёл Селиван, заправивший за ухо казачий «оселедэць», проплыла Василина, словно шагнувшая со страниц гоголевских повестей. Задержался на мгновение, разглядывая молодых, Богдан Чернецкий, воевавший ещё под знамёнами Юрия Хмельницого. Покачал головой Иосиф Штокман, затянутый в чёрный, скроенный по моде девятнадцатого века, сюртук. На нём висели все денежные дела киевского гнезда и Семён порой посмеивался — не для того ли сотню лет назад Амвросий обратил Штокмана, чтобы самому полностью отказаться от возни с расписками, векселями и закладными. Последними мимо птенцов прошли трое — опрятная старушка, круглолицая, в платочке и с узелком в руках, а рядом с нею коренастый бородатый и лохматый мужик, косая сажень в плечах и худенький, бледный и измождённый, с тёмным кругами под глазами мальчик лет десяти-двенадцати. Их афоня видел впервые.

Члены совета и приглашённые расселись за натёртую воском столешницу. Семён, выглянув на мгновение и заговорщицки подмигнув молодым, оставил дверь неприкрытой. Узкая щель — на полтора пальца, но обострённые чувства вампира позволяли слышать всё до последнего звука.

— Приветствую вас, братья и сёстры, — звучно проговорил Амвросий. — Пусть Великая Тьма станет свидетелем нашей искренности, а Великая Тайна станет порукой тому, что всё, сказанное за этим столом останется между нами.

— Да будет так, — разом ответили вампиры.

— Согласна, — ворчливо проговорила старушка.

— Принимаю вашу волю, — пророкотал кто-то густым басом. Должно быть, тот самый лохматый мужик.

— Тогда приступим, во имя Великой Тьмы, — подвёл итог князь. — Буду краток. Не будет для вас новостью, если я скажу, что Красная Армия отступает. Ежели так дальше пойдёт, то к весне немцы за Волгу выйдут...

— Москвы им не взять, — коротко и решительно проговорил Семён.

— Ты и про Киев то же говорил, — хмыкнул Чернецкий.

— Замолкли оба, — суровости в голосе Амвросия прибавилось. — И не перебивайте, детвора желторотая. Какой пример совсем неоперившимся подаёте? Повторяю, мы оказались под немцем. Хотим мы того аль нет, а нам под ними жить. Я не об человечишках германской расы толкую, а об кровососах, что рванут к нам из Берлина, Ганновера, Мюнхенов там всяких... И не зыркайте на меня! Я того больше вашего не хочу, ибо видел уже, как со шведским потопом в Речь Посполитую с полуострова приходили завоеватели. Видел, какой хвост за наполеоновской армией тянулся... И кой-кому сам помогал хребет ломать! — Князь хлопнул ладонью по столу. — Но не могу я не признать — немцы сейчас в большой силе. На Высший Совет в Цюрихе плюют. Французов и австрияков подмяли. С чехами и поляками расправились. Я в Трансильванию весточку слал Владу Цепешу, он не отвечает. Может, на дно залёг, а может, на солнышке уже погорел. Кто знает?

— Или с германскими вампирами заодно, — угрюмо проворчал Селиван.

— Цыц! Я Влада Дракулу четыреста лет знаю. Не пойдёт он на поклон к немчуре поганой. Хоть и румын. Ясно?

— Понял. Молчу.

— Хорошо, что понял. Так вот, мои ученики и братья. Ну, и сёстры, конечно же... — В ответ что-то негромко буркнула Василина. — Дорогие гости. У нас есть два выхода. Первый — сдаться, присягнуть на верность князю Фридриху или его эмиссару, кого он там прислать вздумает. Второй — сопротивляться и сражаться. Тише, Семён! Не спеши. Все выскажемся. — Амвросий немного помолчал. — Кому-то первый выход покажется проще. Но это не значит, что он будет и в самом деле проще. Все мы знаем, что лучше всего кровный брат набирает силу, когда убивает другого кровного брата. А желание силы из немцев так и прёт. На второй выход, как мне кажется, решиться проще. Вроде бы легче лёгкого — бей чужих, помогай своим. Но хочу сказать — не для то мы создавали Совет Европы и Совет России, чтобы друг дружку в глотки вцепляться. Сами себя ослабим, а там охотники подтянуться. Церковь, опять же... Не всё так однозначно. Если травить нас начнут, ровно псов бешеных, придётся в бега пуститься. А там каждый сам за себя и не каждый выживет.

— Так что ты предлагаешь, княже? — негромко спросил Чернецкий.

— Пока ничего. Хочу ваши предложения выслушать. А так же слова гостей наших. Если кто не знает, — в голосе Амвросия проскользнула усмешка, — к нам пришла Прасковья Григорьевна, потомственная ведьма с Подола. Чародейский ковен на Киевщине малочислен после гражданской войны и коллективизации. Но Прасковья умеет скрывать свои силы, притворяясь травницей-знахаркой. С нею так же прибыл Пантелеймон Грымчак, глава всех окрестных оборотней. А вот отрок... Отрока я не знаю...

— Я могу представить мальца, княже, — зарокотал Грымчак. — Ефим Капельман. Внук профессора из Киевского индустриального и, значит, сын инженера с «Киевстроя»... Да, еврей. Он был в Бабьем Яру, значит, в конце сентября.

Повисло тяжёлое молчание.

— Он там был? — наконец выдавила из себя Василина. — И выжил?

— Случайно. Фима оказался из наших. Оборотень. И сдаётся мне, очень сильный. Может, меня когда-то сменит среди Детей Протея, значит... Он был не просто в Бабьем Яру. Он был во рву. Выбрался чудом, поскольку сумел обернуться. Таким, значит, чудным зверем ненашенским... Как там его, Фима?

— Армадилл, — тихо ответил мальчик.

— Чего? — удивился Селиван.

— Ну, это... Броненосец... — совсем стушевался Ефим.

— Не важно сие, — вмешался Амвросий. Князь всегда в минуты душевного волнения начинал щедро пересыпать речь старинными словечками. — Почему сразу не сказал, не сообщил? А, Пантелеймон?

— Две седмицы почти парнишка в горячке, значит, лежал. Так всегда бывает, если первый раз оборачиваются не под присмотром наставников, а самотужки, значит. Да и нашёл я его не сразу, а дней через пять. Малец всё это время по лесам скрывался.

— И что он нам может нового сказать? — поинтересовался Семён. — Чего мы ещё не знаем? Да, убивали фашисты киевлян... И будут убивать, если мы им в глотку не вцепимся. Я что-то не так говорю, княже?

— Пока не знаю, то или не то. Зато точно знаю, что не вовремя. Помолчи пока, именем Великой Тьмы прошу. Ты говорил, Пантелнймон, что хочешь что-то важное до Совета донести? Так или нет?

— Говорил. И от слов своих не отказываюсь. Ефим, когда в горячке лежал, совсем плох был. Вот я к Прасковье Григорьевне и пошёл на поклон. Чтобы, значит, выходила парнишку, отпоила травами. Ну, и колдовала маленько, не без этого... Говори, Прасковья.

— Само собой, панове, не без этого же ж. Мальчишка-то был еле-еле душа в теле. Уж я его и так и эдак лечила, а вижу ж — совсем не жилец. Горит весь, бледный, что стена. А слабый же ж... Тогда я думала ему силы подлить. Своей. Сделала же ж всё честь по чести — круг, руны, символы... А когда в транс вошла, так и увидала... — Ведьма тяжело вздохнула.

— Что увидала? — с нажимом спросил Амвросий.

— Так колдуна немецкого же ж. Мальчонка на него внимания не обратил — перепуганный был, нов скользь видел. А тут из памяти и всплыло.

— И что он делал?

— Силу собирал. Что-то у него в руках было. То ли шар хрустальный, то ли кристалл какой... Опять же ж... Мальчонка не присматривался. Тут трудно определить.

— А я с самого начал так и предполагал! — воскликнул Штокман. — Как с ними можно договариваться?

— Договариваться можно с кем угодно, — возразил Чернецкий.

— Да, он к тебе к горлу нож, а ты договаривайся, — зло проговорил Семён.

— Им договоры наши не нужны, а нужно мировое господство, — добавил Иосиф.

— Им? Я думал, вам... — хмыкнул Чернецкий.

— Тихіше, добородії, — рассудительно произнёс Селиван. — В мене німчура завжди під підозрою була, але щоб так нахабно...[1]

— Прекратите! — повысила голос Василина. — Став кровными братьями, мы забываем, кто из какого народа вышел. Наше братство выше, разве нет?

— А потом кровные браться арийской крови вдруг вспоминают, что не все мы равны. У некоторых, оказывается, прав больше, — горько проговорил Штокман.

— Почему только арийской? — пробормотал Чернецкий. — Французы в двенадцатом году не так делали?

— Так да не так...

— А почему ты молчишь? Тебе, княже, что сказать нечего? — звонко обратилась к Амвросию Василина.

— Вас хочу послушать.

— А ответить на вопросы не хочешь?

— У меня ответов нет. У меня ещё больше вопросов. И ответы на них нам придётся вместе искать. Кого видел Ефим? Колдуна? Просто человека с магическим артефактом?

— Я могу попробовать... — несмело проговорила Василина. — Если Фима позволит... Можно, Фима, я тебе в голову загляну?

— Это как? — севшим голосом спросил мальчик-оборотень.

— Да просто за виски тебя возьму и в памяти пороюсь. Больно не будет, но это... очень личное... Ты в праве отказаться.

— Я согласен, — после недолгого размышления ответил юный оборотень.

Повисла тишина. Казалось, собравшиеся за столом совета даже дышать престали. Потом Василина откашлялась и перевела дух.

— Был. Был чародей. Не эсэсовец, в армейской зелёной форме. Чародей сильный, но не так, чтобы очень. Я бы его в пух и прах разделала. Но кристалл в его руках... Это что-то. Такой мощи я никогда не видела.

— Ещё бы, ритуальные убийства столько Силы выплёскивают, — заметил Штокман. — Зачем это ему, вот вопрос.

— Да. Это главный вопрос, — согласился Амвросий. — Я бы предположил, что нужно это не ему. А кому-то гораздо сильнее. Слыхали, братия и сестры, про Аненербе?

— Ну... — уклончиво промычал Семён.

— Так, краем уха, — сказал Чернецкий.

— Преотвратная организация, — вздохнул Штокман.

— Ну, это радует. Кто не знает, поясню... Немцы, они всегда малость подвинутые на этом были. Хотели доказать, будто происходят от сверхчеловеков. Вроде как был когда-то в северных морях остров Арктида. Был, да сгинул... Но жили там люди сильнее, умнее, красивее других. Ну, и чародейством баловались не по-детски. Часть из них, вроде как, выжила, а от них уж и арии пошли, а от них уже все германцы — баварцы, саксонцы и прочие... Я-то понимаю, что немцам то в голову вложил Оттон, князь Саксонский, ещё до того, как сгинул. Ну, и Арнульф, конечно... Они просто веселились — ходили по грани, но Закон Великой Тайны не нарушили, как ни старались. А ковен германских чародеев ухватился за идею. Им выгодно было, чтобы государство любую их глупость поддерживало. Прошло сколько там лет и они сами себе поверили... А людишки и рады стараться понапридумывали орденов, вроде «Вриля» или «Туле». Ездили в Тибет, пытались поискать остров — прародину свою — возле Антарктиды. А потом наследием предков, то бишь «Аненербе», и Генрих Гиммлер заинтересовался. Вот тогда-то пропали мои старинные знакомцы, князья германские тамошних кровных братьев, а в Германии власть начали набирать молодые, с норовом да гонором. И колдуны с ними в дружбе, мире и единстве. Даже Орден Охотники долгосрочный мир с ними заключил, насколько я слышал...

Воцарилось молчание, которое нарушил Семён.

— Если хочешь моё мнение знать, княже, то бить их надо.

— Твоё мнение я давно знаю. Других хотел бы выслушать.

— Найти и уничтожить подлеца, — проговорил Штокман.

— Может, для начала выяснить, чего он добивается? — Осторожно предложил Чернецкий.

— Разве не ясно, чего они добиваются? — В голосе Семёна зазвучала плохо скрываемая ярость. — Русь покорить.

— Ну, прямо уж так и Русь покорить. Испокон веков других дел не было у кровных братьев в Европе, как только Русь покорять. Чуть что — бегом Русь покорять!

— А что ж они на нашей земле делают? — поинтересовался бывший пластун.

— Войну люди начали! — огрызнулся Чернецкий.

— А кристалл Силы? — вмешался Штокман. — Это тоже люди?

— Тот чародей, что ты увидела, Василина, был человеком? — обратился Чернецкий к вампирессе.

— Знамо дело, человеком. Где ж ты видел кровного брата, который днём разгуливал бы?

— Вот видите! Не о чем волноваться!

— Как же не о чем, если людей убивают? — Звенел гневом голос Штокмана.

— Не людей, а жидов...

Громыхнул опрокинутый стул, послышался глухой удар, рычание, больше похожее на звериное. Афоня и Фёдор переглянулись — не пора ли плюнуть на субординацию и кинуться внутрь? Но хлёсткий, как удар нагайки, окрик Амвросия мгновенно отбил у птенцов всякое желание своевольничать.

— Назад, кровососы! Кому говорю! Ёська, на место! А ты, Богдан, клыки убрал! По местам, кому говорю! Сейчас одному и второму башку откручу! Вы меня знаете! Всё? Успокоились? — Невнятное ворчание было ему ответом. — Ишь, чего удумали, слабоумные. Драки на Совете нам только и не хватало... Ну, спасибочки, ученики мои драгоценные. Во всей красе себя показали. Перед ведьмой и перед оборотнями. Вот теперь слава о Киевском Гнезде пойдёт! Стыд и позор! Сцепились, как псы за кость. Уж от кого от кого, но от тебя, Иосиф, не ждал. Понимаю, что больно и обидно, но, став кровным братом, о нации своей забудь! Нельзя размениваться на защиту бывших единокровцев, хотя и хочется. Нам, допреждь всего, следует думать о нашем Гнезде, о законе Великой Тайны. Ты понял меня?

— Понял. Прости, князь. Виноват. Больше не повторится, — негромко проговорил Штокман.

— Прощу на первый раз. Но гляди у меня!.. Теперь ты, Богдан свет Григорьевич. Ты по какому праву над Штокманом глумишься? Тебе его нация не нравится? Может, ты себя выше него считаешь? От того, что мало их, что рассеяны они по свету? Так я тебе скажу, твои и мои пращуры землянки по лесу рыли да грибы собирали, чтобы прокормиться, а Иисус Навин уже бил ханаанцев в хвост и в гриву и стены Иерихона обрушил. Уяснил?

— Мы, украинцы, род от полян...

— Рот закрой. Я Владимира Мономаха помню. Не было никаких украинцев тогда. А вот евреи были. — Амвросий вздохнул. — Огорчаешь ты меня, Богдан. Или ты не понимаешь, что грызня наша врагу на руку?

— Я не понимаю...

— Что?

— Почему мы немецких кровных братьев сразу во враги записали?

— Потому, что я всех пришлых на мою землю во враги записываю. Потому существую восемьсот лет без малого. И те, кто хотел меня отправить в Великую Тьму, сами в ней оказались.

— Ты угрожаешь мне, княже?

— Предупреждаю. С чего бы мне угрожать тебе? Угрозы — суть суесловие. Я тебя не обращал, но ты мне вассальную присягу приносил. Ты мне служишь, если не забыл ещё. Хочешь в другое Гнездо перейти, пожалуйста — испроси разрешения согласно обычаю и ступай. Но пока ты здесь, ты мне подчиняться будешь, ясно?

— Ясно, — уже не так уверенно ответил Чернецкий.

— Больше ничего сказать не хочешь?

— Приношу свои извинения за проявленную бестактность.

— Вот и славно. Теперь между вами мир. И пусть токмо кто-то из вас попробует рот открыть! — Повисла тишина. Потом Амвросий продолжил. — Так о чём мы говорили?

— Уничтожить колдуна, — сказал Семён.

— Но для начала узнать, зачем они Силу собирают, — поправила его Василина.

— Верно, — согласился князь. — Значит, так тому и быть. Работаем. Работаем скрытно. Всем горячим головам хочу сказать — неосторожный шаг не только вас может выдать, но и всё дело наше под угрозу поставить. Задача наша сейчас — главная задача, должен я вам сказать — выжить. Погоди, Семён, не встревай! Одно киевское Гнездо всю Германию и Европу не одолеет. Но мы обязаны выжить, чтобы сопротивляться вместе с другими. Вместе с Москвой, Санкт... тьфу ты... Ленинградом, всё никак не привыкну, Смоленском, Нижним... Только так победим. Есть у меня одна задумка... Вернее, догадка, но вам её слышать пока рано.

— На ушко шепнул бы, княже, — с усмешкой проговорил Семён.

— Рано. Мне самому всё перепроверить ещё надо. Ну, что, соратники мои и гости дорогие. Как говорил один из человеков, враг будет разбит, победа будет за нами. Не смею вас больше задерживать. Семён, останься.

Вампиры из ближнего окружения киевского князя покидали зал совета так же быстро, как и собирались. Мальчишка-оборотень шёл ссутулившись и втянув голову в плечи. Афоне показалось, будто Штокман хотел догнать его и похлопать по плечу, но сдержался и, вздохнув, и зашагал быстрее, догоняя Селивана. Последней за порог шагнула Василина. Суровым взглядом окинул птенцов и кивком поманила за собой. Оно и понятно — война войной, а уроки отменять никто не собирался. Ибо, как говаривал ещё генералиссимус Суворов, тяжело в учении, легко в бою.

[1] Тише, уважаемые. У меня немцы всегда были под подозрением, но что бы так нагло... (укр.)

6.

Бригаденфюрер сидел за массивным дубовым столом и бесцельно барабанил пальцами по тёмной отполированной до блеска древесине. Кабинет достался ему от какого-то местного руководителя-комми. Оказывается, начальники в Советской России тяготели к солидности и даже пафосу в обстановке помещений. Ничего-то и менять не пришлось. Выбросил портрет Сталина, повесил портрет фюрера. Ну, ещё материалы съездов их партии заменил на книжных полках.

От радиаторов парового отопления тянуло жаром. Генеральный комиссар даже потел слегка в мундире, поэтому расстегнулся и ослабил воротничок. Стрелки на башенных часах в углу показывали без четверти двенадцать. Поздновато. Старинная немецкая мудрость гласит: «Рано в кровать, рано вставать — горя и хворей не будете знать». Предки дурного не посоветуют и Хельмут Квитцрау всегда тяготился, если приходилось задерживаться на службе до глубокой ночи. Напротив, просыпаться он любил до рассвета. В свои сорок два года любил гимнастику и рассчитывал дожить до глубокой старости, восхищаясь завоеваниями Третьего Рейха. Сегодня же он получил телеграмму от Эрика Коха с распоряжением — дождаться во что бы то ни стало особого эмиссара, присланного из самой Рейхсканцелярии. Кто это и с какой целью гость явился в Киев, бригаденфюрер не знал. Поэтому ожидал его с небольшой опаской. Ну и что с того, что герр Квитцрау чист перед народом Германии и фюрером, пользуется благорасположением рейхскомиссара Украины и гауляйтера Восточной Пруссии? Если шеф гестапо что-то вобьёт себе в голову... А тут ещё упорные слухи о готовящейся замене Фридриха Экельна. Знать бы ещё, на кого?

Уставший, сонный бригаденфюрер целый вечер без толку перебирал отчёты гебитскомиссаров и штадткомиссаров, пытаясь разобраться в хитросплетениях их донесений. Но выявил лишь одну закономерность — на Сумщине и Черниговщине активизировались партизаны. Об этом следовало доложить Эрику Коху, но, с другой стороны, возможно, было бы лучше вначале изничтожить эту герилью, с позволения сказать, а потом уже докладывать. Всё остальное его устраивало. Государственное строительство двигалось не слишком быстро, но уверенно. План по отправке местных на работы в Германию выполнялся без перебоев. Казалось бы, всё хорошо. Но, вметсе с тем, предчувствие близкй беды не отпускала герра Хельмута.

В дверь постучали. Мгновение спустя заглянул светловолосый и голубоглазый адъютант.

— Разрешите доложить, герр бригаденфюрер!

— Докладывай, Клаус.

— К вам эмиссары из Ровно.

— Зови!

Хельмут Квитцрау поднялся из-за стола, застёгивая китель. Не известно, кто там явился к нему, но проформу лучше соблюдать, когда имеешь дело с этим хитрющим лисом Эриком Кохом, раскинувшем из своего логова в Ровно паутину не только на всю Украину, но и на половину Германии и добрый десяток стран Европы.

Вошли двое.

Истинные арийцы. Высокие, стройные, голубоглазые. Чёрные мундиры ваффен СС с серебряным шитьём. Орёл не левом рукаве. Начищенные до блеска сапоги.

Мужчина с двумя дубовыми листочками в петлицах — штандартенфюрер — светлорыжий, как лис. И, судя, по буравящему взгляду такой же цепкий и опасный. Бригаденфюрер не собирался становиться курицей в его зубах. Пусть попробует куснуть — встретит матёрого и надёжного пса.

Женщина скрутила в тяжёлый узел на затылке косу цвета августовской пшеницы. На её петлицах красовалась сдвоенная руна «сиг» и три «кубика». Гауптштурмфюрер. Очевидно — адъютант рыжего. Или секретарь. Или любовница. Или и то, и другое, и третье вместе взятые.

— Хайль Гитлер! — вытянулись «в струнку» гости.

— Хайль Гитлер! — вскинул руку бригаденфюрер.

Рыжеволосый при этом улыбался уголками рта, словно насмехаясь над стараниями генерального комиссара, женщина же смотрела на спутника преданно и восторженно, словно мальчишка из «Дойчес юнгфольк» на заслуженного ветерана национал-социалистического движения. «Точно, любовница, — решил Хельмут Квитцрау. — Секретарь или адъютант должны быть хоты бы с зачатками ума».

— Штандартенфюрер Отто фон Шольц! — представился мужчина.

— Гауптштурмфюрер Хильда Фукс! — отрапортовала женщина.

«Жаль, что не наоборот», — подумал комиссар, жестом приглашая их присесть на стулья, вплотную придвинутые к его столу.

— Желаете кофе?

— Нет, благодарю, бригаденфюрер, — покачал головой фон Шольц, присаживаясь.

— Чай? Шнапс? Есть настоящий ирландский виски...

— Спасибо, не надо. — Штандартенфюрер сунул руку во внутренний карман. Достал сложенный лист бумаги. — Прочтите.

— Это от рейскомиссара? — Герр Хельмут принял записку, но не торопился её разворачивать.

— Берите выше.

— Выше?

— Рейхсфюрер, — свистящим шёпотом произнесла фрау Хильда.

От неожиданности Квитцрау дёрнулся.

— Сам?

— Не морочьте нам голову, бригаденфюрер, — улыбнулся, показывая белые, ровные зубы, фон Шольц. — Читайте.

«Ну, что ж... Прочтём», — подумал герр Хельмут, вглядываясь в нервный почерк рейхсфюрера. То, что предписание было написано от руки, а не на печатной машинке, говорило о многом. И прежде всего, о повышенной секретности.

«Генеральному комиссару округа Киев

Рейхскомиссариата Украина

Бригаденфюреру Хельмуту Квитцрау

Настоящим предписываю вам оказывать всяческое содействие подателю этой бумаги. Все распоряжения штандартенфюрера Отто фон Шольца выполнять, как мои. НЕ задавать никаких вопросов. Всё, что он делает, делается на благо Великой Германии. Германия превыше всего!

Генрих Гиммлер»

Квитцрау медленно сложил бумагу. Поднял взгляд.

— Итак, чем могу быть полезным.

— Бригаденфюрер, — нахмурив брови, отвечал фон Шольц. — У нас есть шанс. Сломать хребет русскому медведю раз и навсегда. Такой шанс выпадает один раз, и не воспользоваться им было бы непростительной ошибкой.

— Я всем сердцем служу делу Великого Рейха.

— Мы не сомневаемся. Я могу быть с вами предельно откровенен?

— Если это не принесёт вреда Великой Германии, — не дрогнув, отвечал Квитцрау.

— Я вею — вы достойный сын Третьего Рейха. Вы не способны нанести вред Германии ни умышленно, ни по нечаянности. В настоящее время помощи от вас никакой не требуется. Просто распорядитесь проводить нас к герру Бруно Вайнштейну. В дальнейшем я буду счастлив обратиться к вам, если возникнет необходимость.

Мгновение помедлив, бригаденфюрер кивнул. Одутловатый Бруно Вайнштейн раздражал его, но явился в Киев по распоряжению Эрика Коха, то есть его статус был лишь чуть-чуть ниже, чем у штандартенфюрера. Впрочем, Вайнштейн не слишком докучал генеральному комиссару, проводя всё время в Бабьем Яру, где реализовывался замысел фюрера по освобождению этого мира от людей низшего сорта. Но во время редких встреч он, по-прежнему вызывал омерзение какой-то жабьей повадкой. Ну, вот пусть теперь с ним работает фон Шольц. У этого, по крайней мере, внешность типично арийская.

Хельмут Квитцрау нажал кнопку звонка, вызывая адъютанта.

7.

Бруно Вайнштейн старательно отводил глаза от пронзительно синего взгляда штандартенфюрера СС. Полынно-зелёная форма вермахта выглядела так, будто колдун неделю спал, не снимая её. Знаков различия он не носил. Зато пользовался пенсне, которое то и дело снимал, протирал и снова водружал на нос. В промежутках между этими бесполезными процедурами он суетливыми движениями потирал пухлые и потные ладошки, прямо-таки источая запах страха.

Отто фон Шольц покачал головой. Зря Хильда напугала смертного, но он и сам едва удержался, а напарница высшего вампира, эмиссара его светлости Фридриха-Леопольда Баварского, Князя Берлина и верховного сюзерена всех кровных братьев Германии, Австрии и Богемии, отличалась порывистостью, свойственной юности. Ведь со дня её инициации прошло каких-то сто пятьдесят лет. Другое дело, сам фон Шольц, помнивший ещё времена создания Аугсбургской лиги и лично знававший Виллема ван Оранье-Нассау, более известного как принц Оранский. За годы не-жизни он прекрасно научился владеть чувствами и твёрдо знал — нельзя выкладывать все карты даже перед смертными. Тем более, Ковен чародеев Германии сейчас заключил долгосрочный мир с Советом Вампиров и вместе, плечом к плечу, как и пристало истинным арийцам, трудился на благо Третьего Рейха. Большинство чародеев Ковена обрели истинное призвание под крылом Вольфрама Зиверса[1].

Но мало кто из колдунов, с превеликой радостью перелопачивающих архивы, запасники музеев и библиотечные хранилища в поисках затерянных документов, бесполезных манускриптов, странных артефактов и неопровержимых подтверждений превосходства арийской расы, знал, что за всем этим стоит не Вольфрам Зиверс, не Генрих Гиммлер, почувствовавший себя реинкарнацией Генриха Первого Птицелова[2], и даже не Адольф Гитлер. Всем делом заправлял Совет вампиров Германии и лично его светлость Фридрих-Леопольд. Один из старейших вампиров-князей Европы воспринял поражение Германии в войне 1914 – 1918 годов слишком близко к холодному и расчётливому сердцу и замыслил месть, которую лелеял больше двадцати лет. Именно он стоял у истоков теории о величии арийской нации, он вложил в голову Адольфа Шикльгрубера идею о «Drang nach Osten»[3]. Таким образом он рассчитывал взять реванш даже не за одну, а за три неудачные войны — восемнадцатого, девятнадцатого и начала двадцатого веков. Кровные братья Германии должны владеть миром, а у остальных выбор невелик — либо подчиниться, либо умереть.

Но вампиры изменили бы самой сути своей, если бы не попытались загребать жар чужими руками, а именно, человеческими. Пищи и без того развелось слишком много — потеря нескольких миллионов ничего не значит. Зато потом все пищевые ресурсы будут служить исключительно на благо кровных братьев Германии.

Бруно Вайнштейн был одним из немногих смертных колдунов, посвящённых в замыслы Фридриха-Леопольда. В этом коротеньком, кургузом человечке с пивным брюшком и одутловатым лицом соединялись пытливость и работоспособность истинного учёного с беспринципностью и корыстолюбием мытаря. Сливово-сизые мешки под глазами, вечная небритость, сально блестящие щёки и пористый нос, цвет которого выдавал в одном из самых сильных чародеев Берлинского Ковена давнего поклонника продуктов перегонки сладкой браги. У высшего вампира, к каким не без основания причисляя себя Отто фон Шольц, этот сосуд для хранения крови (довольно дрянной, кстати, судя по испорченной печени и не слишком хорошей изначально селезёнке) не мог вызывать иного чувства, кроме отвращения. Но штандартенфюрер СС терпел, понимая, что для их дела Вайнштейн полезнее живым и горящим в исследовательском порыве, а не в виде опустошенной оболочки.

Но зря всё-таки Хильда на мгновение показала ему клыки...

Вайнштейн после её ослепительной улыбки начал заикаться и потеть ещё больше, источая сильный запах страха, смешанный, как ни странно, с возбуждением. Фон Шольц слушал его размышляя — колдуна приводят в экстаз научные поиски, увенчавшиеся успехом, или он является тайным приверженцем учения Захер-Мазоха? При этом слова сыпались из него, будто горох их прохудившейся корзины, но вампиру никак не удавалось уловить с них смысла.

— Герр Бруно, — нахмурился, в конце концов, штандартенфюрер. — Вы прислали в главную контору сообщение, что раздобыли ценнейшие сведения. Мы примчались сюда на спецбронепоезде. Мы услышим от вас причину, по которой я был трое суток лишён элементарного комфорта?

Чародей выпучил глаза и открыл рот на полуслове, от чего сильнее, чем прежде, стал похож болотную жабу, напыжившуюся от осознания собственной значимости.

— О, конечно... Одну секундочку, герр Отто. — Он нажал кнопку звонка. — Сейчас-сейчас...

Хильда с интересом следила за ним, склонив белокурую головку к плечу.

Секундочкой, само собой, не обошлось. Но минуты через три в дверь вошёл обер-фельдфебель в полевой, но чистой и отутюженной форме, неся перед собой на вытянутых ладонях продолговатый предмет, завёрнутый в холстину.

На вопросительный взгляд фон Шольца колдун пояснил:

— Можно доверять. Потомственный вервольф из этнических немцев. После прихода армии вермахта сам вызвался служить Рейху. Честен. Исполителен. Держит язык за зубами.

— Вервольф? — приподняла бровь Хильда.

— И он не слишком хорошо говорит по-немецки. Понимает только приказы. Очень удобный слуга.

— Я предпочитаю оборотней с Галичины и Волыни, — пожал плечами фон Шольц. — Вот они служат не за страх, а за совесть. Понимают с полуслова и часто проявляют инициативу в карательных операциях.

— Таких у меня десяток, — растянул губы в улыбке Вайнштейн. — Но их нельзя использовать, как личных слуг. Туповаты и излишне раболепны. А этот в самый раз.

— И всё же я бы либо поставила его к стенке, либо вырезала бы язык, — заметила Хильда, внимательно глядя на обер-фельдфебеля. Но, вопреки её ожиданиям, ни один мускул не дрогнул на лице вервольфа. — Ладно. Пусть живёт. Что он принёс?

По знаку Вайнштейна ординарец положил свёрток на стол. Отошёл на три шага и замер в углу с каменным лицом.

Колдун торжественно взял двумя пальцами за уголок тряпки и потянул. Взорам кровных братьев предстал меч. Полутораручник. Их ещё называли бастардами. Старый, потемневший от времени, но не ржавый. Просто отточенная кромка покрылась от сырости едва заметным муаром черноты, да в глубоком доле притаилась тёмная корочка, похожая на копоть. Рукоять пострадала больше. От кожаной оплётки не осталось ничего, черен, вокруг которой её когда-то наматывали, согнулся в двух местах. Шарообразгный противовес покрывали глубокие вмятины, будто им пытались что-то выбить или взломать. На неширокой крестовине сохранились лишь следы гравировки и несколько гнёзд, где, вполне возможно, раньше красовались самоцветы.

Прекрасный меч. Без излишеств, но совершенный, благодаря идеальным пропорциям. Баланс тоже должен быть великолепным...

Отто фон Шольц в первый миг даже протянул руку к оружию, но отдёрнув пальцы, вспомнив, что под грязью и окислами может таиться серебро. Тонкие плёнки или крупицы, но ожог от него может докучать на протяжении нескольких дней и даже недель. Зачем искушать Великую Тьму. Сейчас не время хворать, время действовать.

— Что это? — спросил он волшебника. — Что это за меч и откуда он у вас? Отвечайте, когда вас спрашивают, разрази меня Великая Тьма!

— Не волнуйтесь, мессир, — побледнел Вайнштейн. — Я не думал вас обидеть...

— Быстрее, — сипло прошипел вампир. Его выдержка тоже имела свои границы, прочность которых никто не мог проверять безнаказанно.

— Да-да, конечно... — Зачастил колдун. — Это меч Генриха Первого Птицелова...

— Что за чушь? Меч короля Генриха хранится в Берлине и рейхсфюрер ежедневно...

— Нет-нет! — Всплеснул ладошками Бруно, с опаской отодвигаясь от штандартенфюрера. — Я сейчас всё объясню. Тот меч, который официально признан оружием короля Генриха, на самом деле — фальшивка. Нет, подделка очень хорошая. Я не знаю, когда именно она делалась, но мастера сумели повторить всё — размеры, вес, баланс, они искусственно «состарили» клинок и эфес. Эти два меча почти неотличимы.

— Тогда как же ты смог отличить?

— Эманации! — Поднял палец Вайнштейн. — Аура! Я разработал уникальную методику считывания ауры с предметов. Благодаря ей я сумел доказать на сто процентов, что меч Генриха Гиммлера никогда не был в руках у Генриха Птицелова. Его изготовили в начале девятнадцатого века, когда из музея в Дрездене пропал оригинал меча.

— Зачем?

— Чтобы скрыть пропажу.

— Начало девятнадцатого? — Задумался на миг вампир. — Наполеоновские войны?

— Да, скорее всего меч похитили именно тогда. Без ложной скромности могу заметить, я потратил больше десяти лет. Я рылся в архивах, а составлял гексаграммы и говорил с духами. И я выяснил, что меч был украден одним французом — охотником за историческими ценностями. Полковник Дю-Шане служил интендантом в корпусе маршала Даву. Как мне удалось выяснить, выполнял задание Лотарингского Ковена. Но не преуспел. Согласно записи зарублен партизанами Дениса Давыдова во время отступления из сожжённой Москвы. Скорее всего, меч достался одному из гусар — корнету Вольскому, который после войны передал его своему дяде — титулярному советнику Вольскому, служившему в канцелярии Киевской губернии, а после ухода со службы избранному предводителем дворянства Сквирского уезда. Этот Вольский слыл собирателем всяких исторических раритетов. Наверняка выяснить не удалось, но, по всей видимости, к Киевскому Ковену он не имел ни малейшего отношения. После революции Советы коллекцию изъяли у наследников советника Вольского, национализировали и передали в Первый государственный музей города Киева, ставший впоследствии Всеукраинским историческим музеем. Здесь он и экспонировался до освобождения Киева Третьим Рейхом под названием «Меч князя Аскольда».

— Князя Аскольда? Что за чушь? Не слышал о таком князе...

— Князья Аскольд и Дир — современники легендарного Рюрика. Согласно легенде, которую русские называют «Повестью временных лет», правили в Киеве после мифических основателей — братьев Кия, Щека и Хорива.

— Потрясающие познания, — процедила сквозь зубы Хильда. — Откуда такое глубокое погружение в историю низших народов?

— Исключительно для пользы Третьему Рейху, фрау гауптштурмфюрер. Аскольд и Дир почитаются, как боевые князья. Они много воевали, покорили ряд соседних племён и даже ходили на Константинополь, но не вполне удачно из-за непогоды. Однако погибли по глупости, доверившись помощнику Рюрика Олегу. Пришли на встречу без оружия. Тут их и зарезали.

— Очень правильно сделали.

— Не берусь судить. Я оперирую лишь фактами. Но русские почему-то уважают князя Аскольда. Наверное, за непроходимую глупость и детскую доверчивость, свойственную их недонации. Им захотелось назвать меч короля Генриха Первого мечом князя Аскольда и они его назвали. Но, хвала судьбе и Одину, теперь меч в надёжных руках.

— Я очень доволен вашими достижениями, — сдержанно проговорил Отто фон Шольц. — И расскажу о них его светлости князю Фридриху-Леопольду. Но вот разделит ли его светлость вашу и мою радость, я не знаю.

— Разделит, даже не сомневайтесь. Мои исследования показывают, что именно здесь, в городе Киеве, сошлись все тропинки моих расследований. Вам известно, что для проведения Ритуала, необходимого для обретения Сверхсилы, необходимы три вещи — накопленная магия, клинок, настроенный в резонанс с тонкими эманациями, и место Силы.

— Клинок у вас уже имеется, как я понял?

— Да. И это именно тот клинок, который поможет кровным братьям Германии установить мировое господство. Меч Генриха Первого Птицелова, создателя немецкой государственности, объединителя германской державы, победителя славян, венгров и датчан.

— Какой-то момент истины присутствует в ваших словах.

— Не какой-то, а единственно возможный. Ну, скажите на милость, герр штандартенфюрер, разве мог бы помочь нам Эскалибур или Дюрендаль? Иштен Кардъя[4] или Грус[5]? Долгое время я разыскивал Нотунг или, как его ещё называют, Бальмунг, меч Зигфрида, пока не убедился — его не существует. Увы, всего лишь художественный вымысел... Так что лишь меч Генриха приведёт нас...

— Не вас, а нас.

— Но, вообще-то, я рассчитываю на некое вознаграждение. Я смертен, меня интересуют земные блага.

— Вы же понимаете, герр Бруно, что вознаграждение будет лишь в случае успеха?

— Конечно, понимаю. Приложу все усилия. Мне кажется, я уже близок к разгадке, где же расположено место Силы. Иначе я не посмел бы вызвать высшего вампира, наделённого доверием его светлости, в эту глушь.

Фон Шольц, помедлив мгновение, кивнул. Хоть он противен до отвратительности, это жабообразный колдун, потеющий и воняющий страхом вперемешку с похотью, но определённая польза от него есть. Да, его подталкивает корысть, но пока он служит князю Фридриху-Леопольду, его следует не ограничивать, а напротив, поощрять в поисках. А вот что будет потом, одной Великой Тьме известно. А если быть предельно честным перед собой, то неизвестно даже ей. Место Силы будет рано или поздно обнаружено и придёт пора проводить Ритуал. И кому придётся стать на нём главным действующим лицом, как не Отто фон Шольцу, швабскому дворянину, командовавшему ротой ландскнехтов во время обороны Бреды? Ведь другого высшего вампира нет в радиусе сотни лиг. Местные трусоватые кровососы, разбежавшиеся при одном лишь известии о приближении победоносной германской армии, не в счёт. Хильда, конечно, тоже получит свою толику Силы, возможно, это позволит ей стать Высшей. А по окончании Ритуала мы ещё посмотрим, кто более достроен возглавлять вампиров Новой Великой Германии — замшелый и косный Фридрих-Леопольд или Отто фон Шольц, молодой, энергичный, сторонник новшеств и рациональных преобразований общества.

— Ищите, место Силы, герр Бруно, ищите. Награда не заставит себя ждать.

Он с улыбкой наблюдал, как молчаливый обер-фельдфебель уносит меч, бережно завернув его в холстину. От грядущих перспектив разыгрался аппетит. Нужно будет попросить генерального комиссара об экскурсии в подвалы, где держат пленных или подозреваемых в диверсиях. Или выбраться на охоту? Заодно и город посмотреть...

[1] Вольфрам Зиверс (1905 — 1948) — один из руководителей расовой политики Третьего Рейха, генеральный секретарь Аненербе, оберфюрер СС, заместитель председателя управляющего совета директоров Научно-исследовательского совета Рейха.

[2] Генрих I Птицелов (ок. 876 —936) — герцог Саксонии с 912 года, с 919 года — первый король Восточно-Франкского королевства (Германии) из Саксонской династии (Людольфингов).

[3] Натиск на восток (нем.).

[4] Иштен Кардъя — согласно средневековым легендам, оружие Аттилы.

[5] Грус — меч польского короля Болеслава Кривоуста.