Архив ПКОН Том 1 (Петроградская Кунсткамера Особого Назначения)
Глава 1
АРХИВ ПКОН (ПЕТРОГРАДСКАЯ КУНСТКАМЕРА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ)
ДЕЛО № 1-Т
ГРИФ: «ХРАНИТЬ ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ ЗЕМЛИ»
ОПИСЬ: ТУНГУССКИЙ СТУДЕНЬ
---
Примечание публикатора (А.И. Ребров): Рукопись поступила в архив в 1933 году в опечатанном бидоне из-под керосина. Часть страниц обгорела. Часть залита неизвестной субстанцией органического происхождения (анализ № 77-б — отрицательный по всем известным белкам). Текст публикуется с сохранением авторской орфографии и пунктуации, включая явные ошибки. Там, где текст нечитаем, стоит пометка [утрачено]. Некоторые фрагменты, возможно, являются позднейшими вставками неустановленного лица. На полях имеются рисунки — то ли схемы, то ли бессвязные каракули. Рекомендую смотреть на них под углом 45 градусов при тусклом освещении.
Часть первая: ДОРОГА
Глава 1. В которой я прибываю в Ванавару и немедленно жалею об этом
19 июня 1927 года
В Иркутске сказали — не езди. В Кежме сказали — вернись. В Ванаваре ничего не сказали, потому что говорить там было особо не с кем и не о чем. Фактория представляла собой десяток почерневших изб, вдавленных в болотистую почву тяжестью собственной безысходности. Пахло гнилью, дымом лиственничных дров и ещё чем-то сладковатым, неуместным — как будто где-то рядом разлагалось что-то большое и нездешнее. Впрочем, последнее, как выяснилось позже, было чистой правдой.
Леонида Алексеевича Кулика я знал по переписке — въедливый, суховатый, фанатичный до одержимости. В жизни он оказался ещё суше, ещё въедливее. Когда я вылез из лодки, разминая затёкшие ноги, он стоял на берегу, скрестив руки, и смотрел на меня так, будто я был не практикантом-биологом, присланным Академией, а лишним местом в лодке, которое мог бы занять лишний пуд муки.
— Студент? — спросил он вместо приветствия. Голос скрипучий, как несмазанная телега.
— Биолог, — поправил я. — Специализация — низшие растения. Споровые. Грибы, плесени, слизистые...
— Вот и займётесь низшими, — оборвал он. — В радиусе тридцати километров от эпицентра вся тайга лежит. Стволы повалены радиально, вершинами от центра. Как циклопические спицы. Это я уже зафиксировал. Но есть вещество.
Он замолчал. Я ждал. Комар сел на щёку, напился и улетел, не встретив сопротивления. За это время Кулик, кажется, успел мысленно перебрать все известные ему термины и отбросить их как непригодные.
— Вещество, — повторил он наконец, — которое не должно существовать. Оно... ну вы сами увидите. Если не побоитесь.
Последнюю фразу он произнёс с вызовом. Я тогда подумал — проверяет новичка на прочность. Обычная экспедиционная дедовщина. Сейчас, перечитывая эти строки дрожащей рукой, я понимаю — он не проверял. Он давал мне шанс.
Фактория Ванавара. 19 июня. Пятница. Или четверг — я начал путаться в днях почти сразу.
---
Располагаться пришлось в избе ссыльного старовера по имени Еремей. Старик был глух как тетерев на току и нем как рыба, но глаза у него были живые, быстрые, мышиные — они сновали по лицу собеседника, ощупывали, оценивали. Мне он не понравился сразу и безоговорочно. В первую ночь я проснулся от того, что он стоял надо мной со свечным огарком и беззвучно шевелил губами. Заметив, что я открыл глаза, он отпрянул в угол и до утра не издал ни звука.
Утром я спросил Кулика про старика. Тот пожал плечами:
— Местные его сторонятся. Говорят, он в восьмом году на заимке был, когда всё это... — он неопределённо мотнул головой куда-то на северо-восток. — В общем, один из немногих, кто выжил в той стороне. Только язык отнялся и ум за разум зашёл. Вы на него внимания не обращайте, у нас работы много.
Работы действительно было много. Кулик со своими помощниками — двумя молчаливыми сапёрами, прикомандированными к экспедиции от красноярского гарнизона, и угрюмым охотником-эвенком по имени Киргил — уже третью неделю прочёсывал район падения. Они нанесли на карту границы поваленного леса, описали десятки воронок, взяли пробы почвы и воды. Но главная находка ждала нас впереди.
Глава 2. В которой я впервые вижу Студень и чуть не лишаюсь пальца
21 июня 1927 года
До эпицентра шли двое суток. Тайга после катастрофы представляла собой зрелище, которое не описать словами «лес» или «бурелом». Это было нечто иное — как если бы гигантская пятерня провела по земле, сгребая деревья в кучу, а потом передумала и швырнула их обратно, но уже в другом порядке. Стволы вековых лиственниц лежали штабелями, вершинами строго от центра. Кулик показал мне направление:
— Вот здесь, — он чиркнул ногтем по планшету, — и здесь. Радиально. Понимаете? Это не простой взрыв. При простом взрыве деревья падают хаотично. А тут — направленный выброс.
— Метеорит? — спросил я. Глупый вопрос, но нужно было что-то сказать.
Кулик усмехнулся уголком рта:
— Метеоритов не нашли. Вообще ни одного осколка. Ни кратера. Ничего. Как будто что-то взорвалось в воздухе, не долетев до земли, но при этом... — он осёкся. — Впрочем, сами увидите. Киргил, показывай.
Эвенк, до этого молчаливо сидевший на поваленном стволе, поднялся и, не проронив ни слова, двинулся в чащу. Мы пошли за ним. Сапёры замыкали шествие, и я слышал, как один из них — рыжий, с конопатым лицом (фамилия его была Ступин, но все звали его просто Ступа) — вполголоса говорил второму:
— Не нравится мне здесь. Птиц нет. Ты заметил? С утра ни одной птицы.
Я прислушался. Действительно, над тайгой стояла глубокая, какая-то плотная тишина. Только комары звенели — но и их было меньше обычного. Тайга затаилась.
Мы шли около часа, продираясь через завалы, когда Киргил внезапно остановился и указал пальцем вперёд. Я выглянул из-за его плеча и увидел то, что впоследствии стало моим ночным кошмаром.
Это была поляна. Или, скорее, правильной формы круг диаметром метров в пятнадцать, в котором не росло ни травинки. Земля была покрыта чем-то, напоминающим подсохший студень — мутный, серовато-жёлтый, с едва заметной пульсацией под поверхностью. Создавалось впечатление, что слой этой субстанции дышит — очень медленно, незаметно для глаза, но каким-то внутренним чутьём я ощущал это движение.
— Вот оно, — тихо сказал Кулик. — То самое «вещество». Оно появилось здесь между десятым и четырнадцатым годом. Местные говорят — сразу после падения. Раньше круг был меньше. Сейчас — видите? — он растёт.
Я присел на корточки, чтобы рассмотреть находку поближе. Студень действительно пульсировал — ритм был медленный, может, одно сокращение в две-три минуты, но он был. На поверхности проступали и лопались крошечные пузырьки, оставляя после себя серый налёт. От массы шёл слабый запах — я уже говорил про сладковатую гниль; здесь она была концентрированной, почти тошнотворной.
— Можно потрогать? — спросил я.
— Пробовали, — отозвался Ступа. — Ухватом железным тыкали. Железо через сутки крошится, как сухарь. Руками — не советую.
Я посмотрел на Кулика. Тот кивнул.
— Возьмите пробу стеклянной палочкой. Только аккуратно, она... реагирует.
Я достал из рюкзака пробирку и стеклянную палочку. Опустился на колени у самого края студенистой массы. Теперь, вблизи, я увидел то, чего не замечал издалека: в глубине студня плавали крошечные включения, похожие на икринки или споры. Они равномерно светились — так слабо, что я сначала принял это за оптический обман. Но нет, свечение было реальным. Болотный, гнилостный свет.
Я осторожно прикоснулся палочкой к поверхности массы. Та подалась под нажимом — мягко, упруго, как холодный желатин. Я начал набирать пробу, стараясь захватить побольше «икринок».
И тут масса дёрнулась.
Это было не сокращение. Это было целенаправленное движение — вся поверхность круга колыхнулась, и от места, где я коснулся, побежала волна, как по воде. Но не наружу, а внутрь. К центру. А от центра — обратно.
Я отдёрнул руку. Палочка застряла. Студень держал её — нет, не держал, а всасывал, медленно и неотвратимо, как зыбучий песок. Я потянул сильнее. Палочка не поддавалась.
— Бросайте, — резко сказал Киргил.
Я не послушал. Какая-то дурацкая гордость — первая же проба, и я её теряю. Я упёрся ногой в край круга и рванул палочку обеими руками.
Студень отпустил. Но не палочку — он отпустил что-то другое. Мгновенная рябь прошла по поверхности от края до центра и обратно. А потом на поверхности, прямо напротив моего лица, возник рельеф.
Человеческая рука.
Она была точной копией человеческой руки — пять пальцев, ладонь, ногти, линии на сгибах. Она поднималась из студня медленно, как рука утопающего из болота, и тянулась ко мне. Пальцы шевелились. На безымянном было что-то вроде кольца — комок слизи, принявший форму перстня.
Я закричал. Не стыжусь признаться — закричал в голос, как мальчишка. Отшатнулся, упал на спину, пополз прочь, не сводя глаз с этой руки. Она тянулась ко мне ещё несколько секунд, а потом медленно, словно передумав, погрузилась обратно в студень. Поверхность сомкнулась над ней. Только рябь ещё долго ходила кругами.
Ступа выматерился. Киргил что-то сказал по-эвенкийски — короткое, гортанное слово, прозвучавшее как ругательство или молитва. Кулик молчал. Он стоял, стиснув челюсти так, что на скулах проступили желваки, и смотрел на студень с выражением, которого я у него ещё не видел. Это был не страх. Это был восторг пополам с яростью. Так смотрит охотник на редкого зверя, которого нельзя упустить.
— Зафиксируйте, — сказал он мне, не оборачиваясь. — Всё. Каждую деталь. Это... это не метеорит. Это вообще не космическое тело. Это что-то живое.
Я сидел на земле, переводя дыхание, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Стеклянная палочка лежала у моих ног — студень всё-таки отпустил её. На кончике палочки блестела капля сероватой слизи. Внутри капли, видимая невооружённым глазом, медленно пульсировала крошечная «икринка».
Я сунул палочку в пробирку и плотно закупорил пробкой.
Проба № 1 была взята.
---
Глава 3. В которой Еремей пытается мне что-то сказать, а я не слушаю
Ночь с 21 на 22 июня
Вернулись на факторию затемно. Я был вымотан до дрожи в коленях, но уснуть не мог. Стоило закрыть глаза, как я видел эту руку — медленно поднимающуюся из слизи, с комком-кольцом на пальце. Кому она принадлежала? Точнее — чей образ скопировала? Потому что уже тогда, лёжа на топчане и глядя в тёмный потолок, я понимал: это была копия. Слепок. Оттиск. Студень не создавал формы из себя — он воспроизводил уже существующее.
Чьё?
Я вспомнил кольцо. Перстень. Массивный, с широкой шинкой. Я где-то видел такой. Но где?
В сенях послышались шаги. Скрипнула дверь. На пороге возникла сгорбленная фигура — Еремей. Старик стоял, держа в одной руке коптилку, в другой — берестяной короб, весь в саже и воске. Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом прошаркал к столу и водрузил короб передо мной.
— Ты чего, дед? — спросил я. — Что там?
Он не ответил. Просто открыл короб и вытряхнул содержимое на стол.
Это были фотографии.
Старые, пожелтевшие, с обломанными углами. На одних были люди — местные тунгусы, русские поселенцы, какие-то геологи, судя по костюмам. На других — пейзажи: та же тайга, те же сопки, но без поваленного леса. До катастрофы.
Я перебирал снимки один за другим, не понимая, что старик хочет мне показать. Потом наткнулся на групповой портрет.
Трое мужчин и женщина. Стоят на фоне какой-то избы — не ванаварской, другой, более добротной. На обороте надпись карандашом: «Заимка Кузьмича. Пасха 1908 г.». Мужчины в косоворотках, женщина в платке. Лица серьёзные, как полагается на старых снимках.
Я скользнул взглядом по лицам и замер.
У одного из мужчин — высокого, с окладистой бородой и кустистыми бровями — на правой руке, лежащей на плече женщины, был перстень. Массивный, с широкой шинкой.
Тот самый.
— Кто это? — спросил я, тыкая пальцем в бородача.
Еремей посмотрел на снимок. Потом на меня. Потом открыл рот — впервые за всё время, что я его знал, — и произнёс хриплым, неиспользуемым голосом, похожим на скрип открываемого гроба:
— Это я.
Я уставился на него. Потом на фотографию. Потом опять на него.
На снимке Еремею было лет сорок — пятьдесят. Крепкий, широкоплечий мужик с бородой лопатой. Передо мной стоял высохший старик с ввалившимися глазами и трясущимися руками. Годы? Такое не делают годы. Такое делает только одно — то, что я видел сегодня на поляне.
— Ты... вы были там? — выдавил я. — На заимке? В восьмом году? Когда это всё...
Еремей смотрел на меня молча. По его морщинистой щеке поползла слеза — медленная, скупая. Он снова открыл рот, чтобы что-то сказать — и тут в дверь постучали.
— Ребров! — голос Кулика. — Не спите? Выходите. Ступа пропал.
Я обернулся к двери. Когда повернулся обратно — Еремея уже не было. Исчез, как испарился. Только берестяной короб остался на столе и фотографии, рассыпанные веером. Я сунул снимок с «Пасхой 1908» в нагрудный карман и вышел в ночь.
---
Глава 4. В которой мы ищем Ступу и находим нечто совершенно иное
22 июня
Ступа не вернулся в лагерь к ночи. Это было не похоже на него — сапёр был мужиком дисциплинированным, армейским до мозга костей. Он и боялся-то как-то по-уставному: молча, сжав челюсти, всем своим видом показывая, что страх есть, но он ему не помеха. Такой не мог просто взять и заблудиться. И дезертировать не мог — не тот склад характера.
Кулик поднял лагерь в четыре утра. К тому времени я уже понял, что не усну, и сидел на крыльце, вертя в пальцах пробирку с пробой № 1. «Икринка» внутри разбухла и увеличилась в размере почти вдвое. Теперь она напоминала крошечный глаз — с тёмным пятнышком в центре. Я не говорил об этом Кулику. Сам не знаю почему. Боялся, что он отберёт пробу? Или уже тогда начинал понимать, что мы имеем дело с чем-то, что не предназначено для чужих глаз?
Выдвинулись затемно. Шли цепью, прочёсывая сектор за сектором. Кулик чертыхался сквозь зубы, Киргил молча скользил между деревьями, второй сапёр (фамилия его была Лютый, и он полностью ей соответствовал — угрюмый, с намертво примёрзшим к лицу выражением подозрительности) нёс винтовку на изготовку. Я брёл последним, стараясь не отставать, и чувствовал себя лишним. Биолог, специалист по споровым растениям. Кому это нужно в тайге, где исчезают люди?
Ступу нашли к полудню. Он сидел на поваленном кедре в километре от эпицентра. Сидел спиной к нам, ссутулившись, и, кажется, что-то жевал.
— Ступа! — гаркнул Лютый. — Ты что тут, мать твою, цирк устраиваешь?
Фигура на кедре не пошевелилась. Лютый, матерясь, двинулся к нему. Кулик остановил его взмахом руки и пошёл первым. Я за ним. Сердце снова зачастило — нехорошее предчувствие, от которого пересыхало во рту.
Мы обогнули кедр и увидели Ступу анфас.
Он сидел, улыбаясь, и жевал кусок древесной коры. Глаза у него были открыты, но смотрели они по-разному — левый в небо, правый куда-то вбок. Изо рта текла тонкая струйка сероватой слюны. Обе руки он держал на коленях, и на правой не хватало двух пальцев — указательного и среднего. Вместо них из обрубков торчали крошечные, ещё не до конца сформировавшиеся... пальцы. Новые. Детские. Они шевелились.
— Мать честная, — выдохнул Кулик. — Ребров, посмотрите!
Я присел перед Ступой. Взял его за запястье — пульс был ровный, нормальный, даже спокойный. Кожа тёплая. Зрачок левого глаза не реагировал на свет, но правый — правый вдруг дёрнулся и сфокусировался прямо на мне. И в этом зрачке я увидел... нет, не увидел. Почувствовал. Это не было осмысленное выражение. Это было что-то другое — как будто из глубины зрачка на меня смотрело что-то, притворяющееся Ступой. Что-то, что только училось быть человеком.
— Где твои пальцы? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Ступа перестал жевать. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением глубокой, вселенской растерянности — так смотрит младенец, впервые увидевший погремушку.
— Отдал, — сказал он. Голос был его — Ступинский, с лёгкой рязанской окатиной, — но интонация была чужой. Безжизненной. Как у патефона, повторяющего записанное. — Оно попросило. Я дал.
— Кто попросил? Оно — это что?
Ступа посмотрел на меня — теперь уже обоими глазами, выровняв их, — и улыбнулся снова. Но теперь это была другая улыбка. Знающая. Жуткая.
— Оно попросило взаймы, — сказал он. — До завтра. Завтра вернёт. С процентами.
И рассмеялся. Смех был сухой, лающий, какой-то механический — он доносился будто не из горла, а из грудной клетки, где что-то дребезжало и перекатывалось.
— Вяжите его, — приказал Кулик. — И в лагерь. Киргил, бегом за носилками.
Киргил не двинулся с места. Он стоял, вцепившись в своё ружьё, и губы у него были белые.
— Его нельзя в лагерь, — сказал он. — Он теперь — не он. Он — Уму.
— Кто?
— Уму, — повторил эвенк. — Лужа, которая помнит. Наши старики говорили: упадёт с неба огонь — и родится Уму. Оно вернёт мёртвых. Только это будут не ваши мёртвые.
В лагерь Ступу всё-таки принесли — Кулик был не из тех, кто слушает сказки таёжных охотников. Ступу перевязали, уложили на топчан и выставили охрану. Лютый сел у дверей с винтовкой. Ночью он трижды стрелял — сначала одиночными, потом залпом.
Когда мы прибежали на звуки выстрелов, Лютый сидел на земле у порога и трясся. Винтовка валялась рядом. В избе было тихо. Ступа спал. Нет, не спал — он исчез. Лежанка была пуста, только вмятина на соломенном тюфяке указывала на то, что здесь кто-то лежал. На тюфяке блестела лужица сероватой слизи, из которой росли крошечные, с ноготок, берёзки — пять штук, идеальным кружком.
— Он ушёл в себя, — сказал Лютый, когда к нему вернулся дар речи. — Я в него стрелял, а дробь... дробь застревала в воздухе. Не долетала. Как в киселе.
Я посмотрел на Кулика. Кулик посмотрел на меня. В его глазах я прочитал то же, что чувствовал сам: мы перестаём контролировать ситуацию. Более того — мы перестаём понимать, что такое «ситуация».
---
Глава 5. В которой я провожу вскрытие и делаю открытие, от которого у меня трясутся руки
23 июня
Вернувшись в свою избу (Еремей снова был нем и неподвижен, как истукан), я достал пробирку с пробой № 1. На свету, который едва пробивался сквозь мутное слюдяное окошко, я рассмотрел содержимое более тщательно. «Икринка», которую я извлёк из студня, теперь не была просто икринкой. Она изменилась. Вытянулась. Внутри неё просматривалась структура — невооружённым глазом видно, что это не гомогенная масса, а что-то свёрнутое. Зародыш? Эмбрион?
Я открыл свой походный саквояж, достал скальпель и пипетку. Для нормального микроскопирования нужен был микроскоп, но его не было. Зато у меня была лупа с двадцатикратным увеличением и некоторый опыт работы «на коленке», приобретённый ещё в студенческие годы на полевых практиках по болотоведению.
Я извлёк «икринку» из слизи и поместил на предметное стекло.
То, что я увидел, заставило меня протереть глаза и посмотреть снова.
Это была клетка. Но не человеческая. И не животная. И не растительная. Это была... ну, если бы меня попросили описать это словами, я бы сказал: клетка, которая передумала быть просто клеткой. У неё было ядро, но оно пульсировало и меняло форму, как амёба. У неё была оболочка, но она то истончалась до полной прозрачности, то уплотнялась до непроницаемости за доли секунды. А главное...
Главное, внутри клетки было что-то ещё. Не органелла. Не включение. Что-то, напоминавшее крошечную спираль, скрученную в клубок. Спираль шевелилась.
Я капнул на препарат слабый кислотный раствор, чтобы разрушить оболочку. Клетка лопнула. Спираль выскользнула наружу и, извиваясь, поползла по стеклу. Я следил за ней, затаив дыхание. Она двигалась целенаправленно — к краю стёклышка. Я подставил пипетку, чтобы перехватить её, но спираль внезапно остановилась и...
Она встала вертикально.
Нитевидная структура толщиной в доли микрона поднялась над поверхностью стекла, как змея, готовая к броску, и замерла. А потом я увидел — или мне показалось, что увидел? — как на её конце формируется подобие головки. Крошечный сгусток, в котором угадывались... глаза?..
Я отдёрнул руку. Стекло упало на пол. Я наступил на него сапогом — хрустнуло. Спираль погибла под подошвой.
Я сел на пол и просидел так минут десять, приходя в себя. Потом достал из нагрудного кармана фотографию Еремея. Пасха 1908 года. Бородатый мужик с перстнем. Перстень.
Я точно знал этот перстень. Не его рисунок — сам предмет.
И тут я вспомнил. В подвале нашего института, в коллекции «неопознанных артефактов, изъятых у душевнобольных», хранился перстень — серебряный, с тёмным камнем, на котором был вырезан символ. Я видел его мельком, когда стажировался в отделе систематики. Символ был странный — спираль, закрученная в спираль, закрученную в спираль.
Точно такая же спираль только что стояла столбиком на моём предметном стекле.
Где-то далеко, на грани слышимости, раздался крик. Не человеческий — звериный или птичий, — но искажённый, жуткий, многоголосый. Как будто кричало существо с несколькими глотками.
Я вышел на крыльцо. На востоке, над тайгой, разгоралось зарево — но не рассветное, а зеленоватое, болотное. Пахло озоном и сладкой гнилью.
Тайга молчала.
Птиц по-прежнему не было.
[На полях рукой Реброва приписано карандашом: «Первое упоминание спирали. Сравнить с делом № 34 (Кощей) и делом № 57 (Глаз Гмелина). Это не символ — это генетическая карта. Они все связаны».]
---
Часть вторая: ДВОЙНИК
Глава 6. В которой в лагере появляется гость, и с этого момента я перестаю доверять собственным глазам
24 июня 1927 года
Утро началось с того, что Киргил ушёл. Просто собрал нехитрые пожитки, сунул за пазуху краюху хлеба и двинулся на юг — прочь от фактории, прочь от эпицентра, прочь от всего, что здесь происходило. Кулик пытался его остановить, кричал что-то про договор, про Академию, про деньги. Киргил даже не обернулся. Только бросил через плечо:
— Ваши деньги — бумага. Моя жизнь — жизнь. Уму забирает тех, кто остаётся.
Я спросил у Кулика, что значит «забирает». Он не ответил — он смотрел вслед эвенку с выражением бессильной ярости.
— Чёрт с ним, — сказал он наконец. — У нас есть дела поважнее. Вчера вечером я ходил к южному сектору. Там... в общем, идите сами посмотрите.
Южный сектор был дальней границей поваленного леса. Кулик водил меня туда однажды — показывал, что вывал не везде одинаков: на юге деревья лежали более хаотично, как будто сила, повалившая их, действовала не из одной точки, а из нескольких. Тогда мы списали это на особенности рельефа. Теперь я понимал — рельеф тут был ни при чём.
Мы шли часа полтора. Лютого оставили сторожить лагерь — вернее, то, что от него осталось после исчезновения Ступы. Сапёр сидел на пеньке с винтовкой на коленях и смотрел в одну точку. Мне показалось, что он слегка не в себе, но Кулик сказал — не трогайте, пусть переварит.
Южный сектор встретил нас тишиной, которая здесь, на границе повала, становилась почти осязаемой. Я уже говорил про тишину тайги — она была везде, — но тут она была другой. Не «отсутствие звуков», а «присутствие тишины». Как будто сам воздух слушал.
— Вот, — сказал Кулик, останавливаясь.
Перед нами была поляна. Не круглая, как та, где мы нашли студень, а обычная — овальная, метров двадцать в поперечнике. На траве лежали предметы. Много предметов. Я прищурился.
Это были вещи. Человеческие вещи, аккуратно разложенные по траве, как на музейной витрине. Полушубок. Валенки. Кисет. Охотничий нож. Деревянная ложка. Берестяной короб — такой же, как у Еремея.
— Чьё это? — спросил я. Голос прозвучал глухо, задавленно.
— Очевидно, тех, кто был на заимке в восьмом году, — сказал Кулик. — Я насчитал двенадцать комплектов. Восемь мужских, две женские, два детских. Обувь, верхняя одежда, тельные кресты. Всё в идеальном состоянии. Как будто люди разделись и ушли.
— Разделись и ушли, — повторил я. — В тайгу. Голыми.
— Или их раздели, — тихо добавил Кулик. — Посмотрите на подолы.
Я присел. Взял в руку край женской рубахи — тонкий лён, вышивка крестом. На подоле темнело пятно. Не кровь. Студень. Сероватая, уже подсохшая слизь. Та самая.
— Это их вещи, — сказал я. — Но где тела?
— В том-то и вопрос, — Кулик закурил, пальцы у него дрожали. — Где тела? Почему вещи здесь, а людей нет?
Я не ответил. Я вспомнил руку, поднявшуюся из студня. Человеческую руку с перстнем. Перстень с фотографии Еремея. Двенадцать комплектов одежды. Двенадцать пропавших. А на фотографии с Пасхи 1908 года — четверо. Кто были остальные восемь?
Я перебирал вещи. Валенки — стоптанные, с заплатками. Кисет — расшитый бисером, тунгусская работа. Нож — самодельный, с рукоятью из берёзового капа. Вдруг мои пальцы наткнулись на что-то твёрдое в кисете. Я развязал тесёмку.
Внутри лежал перстень.
Тот самый. Массивный, с широкой шинкой. Камень был тёмным, почти чёрным, но на свету в нём проступал рисунок — спираль, закрученная в спираль.
— Нашёл, — прошептал я. — Господи, я его нашёл.
Кулик подошёл ближе. Я протянул ему перстень. Он повертел его в пальцах и пожал плечами:
— Серебро. Старая работа. Может, перстень с заимки. Хозяин, видать, оставил, когда... ну.
Я молчал. Я не сказал Кулику, что видел этот перстень на руке, выросшей из слизи. Я не сказал ему, что студень воспроизвёл вместе с рукой и кольцо. И я тем более не сказал, что, раз кольцо здесь, в кисете, значит, студень знал о кольце. Он не просто скопировал руку — он скопировал память руки.
Студень помнил.
---
Глава 7. В которой я беседую с Еремеем и получаю ответы, которые мне не нравятся
Ночь с 24 на 25 июня
Вернувшись на факторию, я первым делом пошёл к Еремею. Старик сидел на своём обычном месте — в углу, на лавке, под образами, — и перебирал в пальцах верёвку с узелками. Чётки? Счёты? Какая-то местная система запоминания?
— Еремей, — сказал я, доставая из кармана перстень. — Вот. Я нашёл. Это ваше?
Он поднял глаза. Взгляд скользнул по перстню и упёрся в моё лицо. В этом взгляде не было радости узнавания или горя утраты. Был только страх — глубокий, застарелый, въевшийся в каждую морщину.
— Не моё, — проскрипел он. — Его.
— Чьё?
— Того, кто пришёл.
Я пододвинул к нему табурет и сел напротив, почти касаясь коленями.
— Расскажите. Всё. Что случилось на заимке в том году? Вы были там — на снимке вас четверо. Кто ещё трое? И кто «тот, кто пришёл»?
Еремей долго молчал. Потом заговорил — медленно, с паузами, словно каждое слово давалось ему с болью.
— Летом было. Июнь. Яркий день, солнце. Мы на покос вышли. Увидели — огонь на небе. Шибко яркий. Думали — молния. А оно не гаснет. Летит. Потом — гром. Такой гром, что земля закачалась и изба просела. Дети закричали. Бабы завыли.
Он замолчал, губы беззвучно шевелились, как у человека, который молится. Потом продолжил — тише, надтреснутее:
— Мы пошли смотреть. Через три дня пошли. Нашли место. Такое же, как сейчас, только меньше. Круг. Земля горячая, парит. А в середине... она.
— Кто — она?
— Лужа. Как студень. Дышит. Мы стояли, смотрели. А она нас увидела.
— Лужа увидела? — переспросил я.
— Она вбирает. Всё вбирает. Что увидит — запоминает. Кого увидит — делает ещё раз.
— Делает ещё раз, — повторил я. — Копирует?
— Делает. Сначала вещи. Потом зверей. Потом людей.
Я вспомнил руку, поднимающуюся из студня. Детские пальцы на обрубках Ступина. Круг из пяти берёзок-с-ноготок на тюфяке.
— И вы видели, как она делает людей?
Еремей закрыл глаза.
— Сперва вышел Игнат. Сосед. Мы смотрели — Игнат. Говорит, как Игнат. Смеётся. Только глаза... у него иконка в углу стояла, он в неё никогда не смотрел. А этот смотрит. Долго так. И говорит: «Там внутри никого нет». Потом вышел Кузьма — хозяин заимки. И дети его вышли. Маленькие. И говорят. И смеются. И просят молока. А сами... не те. Внутри пустые. Как скорлупа без ореха.
— А вы? — спросил я. — Как вы спаслись? Почему вас не скопировали?
Еремей открыл глаза и посмотрел на меня. В этом взгляде плескалось такое, от чего я отшатнулся, едва не опрокинув табурет.
— Скопировали, — сказал он. — Я там остался. Тот, кто вышел — это я и есть.
Я вскочил. Сердце бухало в ушах, в висках, в кончиках пальцев. Еремей — или тот, кто называл себя Еремеем, — сидел ссутулившись и смотрел на меня с выражением бесконечной усталости.
— Настоящий Еремей убежал в лес, — сказал он тихо. — Я вышел из лужи на второй день. Я его помню. Я всё его помню. Я — его память. Только души нет. Он мне душу не дал. Студень душу делать не умеет.
— Так вы... вы копия?
— Я Уму, — ответил он просто. — Лужа, которая помнит. Я прожил девятнадцать лет, как человек. Ем, сплю, старею. А внутри — пусто. Иконка — там никого нет.
Он снова замолчат. Я стоял, привалившись к стене, и пытался справиться с дыханием. Потом задал вопрос, который боялся задавать:
— Игнат и остальные — они тоже... копии?
— Они тоже. Только они не выжили. Они через неделю начали таять. Сперва кожа сползла. Потом мясо. Потом остался один студень. Уползли обратно в лес. К Маме.
— К кому?
— К Маме. Так мы её зовём. Лужа — это Мама. Она нас рожает. Она нас забирает обратно. Мы — её дети. Её семя. Она попробовала сделать человека, но не смогла до конца.
Я вспомнил Ступу. Его новые пальцы. Его слова: «Оно попросило взаймы».
— Ступа, — сказал я. — Вы знаете, что со Ступой?
Еремей — или Уму — посмотрел на меня долгим, немигающим взглядом.
— Он теперь тоже Уму. Мама взяла его руку и пробует ещё раз. С процентами.
Утром я рассказал Кулику о разговоре. Не всё — только то, что счёл нужным. Кулик выслушал мрачно, хмыкнул и сказал:
— Дед спятил. Это бывает. Но студень, безусловно, обладает способностью к мимикрии. Мы должны доставить образец в Петербург.
— В Ленинград, — машинально поправил я.
— В Петербург, — повторил он и осёкся. — То есть... да, в Ленинград. Оговорился.
Я не придал этому значения.
Зря.
---
Глава 8. В которой я получаю письмо, переворачивающее всё с ног на голову, и принимаю решение
26 июня
Почта в Ванавару доставлялась раз в две-три недели с оказией — обычно с пароходом, который привозил муку, соль, керосин и забирал пушнину. В тот день оказия прибыла неожиданно — какой-то захудалый катерок, шнырявший по Подкаменной Тунгуске с грузом рыболовных сетей. Капитан, пропитой мужичок с красным носом, сунул мне в руки конверт.
— Вам, учёный. Из Кежмы передали. Сказали — срочно.
Конверт был казённый, с печатью Академии Наук. Я вскрыл его тут же, на берегу.
Письмо было от профессора Северцева — моего научного руководителя. Почерк неровный, торопливый, с кляксами и зачёркиваниями.
«Антон, дорогой мальчик!
Пишу в спешке, оказия уходит через час. Твоё последнее сообщение (от 15-го, с описанием вещества) дошло до нас. Я показал его Знаменскому. Ты должен знать: Знаменский не из Академии. Он из другого ведомства, названия которого я не могу доверить бумаге. Он спросил, не упоминал ли ты "спираль". И "двойников". Я ответил — нет. Он не поверил.
Дело в том, что это вещество — не метеорит. Это "семя". Мы знаем о нём с 1908 года. Была секретная экспедиция в 1910-м (архивный шифр "Колыбель-1"). Безуспешная. В 1913-м — вторая ("Колыбель-2"). Тоже безуспешная: группа простонала на связь ещё месяц после того, как была официально признана погибшей, а потом голос в эфире изменился.
В 1921-м была третья. О ней вообще молчу — архивы изъяты Дзержинским лично.
Сейчас, узнав о находке Кулика, они хотят отправить четвёртую. Но не за студнем. За тобой. Точнее, за твоим отчётом о поведении вещества в контакте с человеком. Ты уже понял, о чём я.
Студень — не жизнь в том смысле, в каком мы её знаем. Это нечто, что "достраивает" жизнь. Она восполняет утраченное. Восстанавливает утерянные конечности. Копирует организмы. Если понадобится — копирует людей.
Но цена этого восстановления — душа, сознание, "я" — мы не знаем, как назвать. Ступа (ты о нём писал ранее) — не первый и не последний. Студень даёт замену, но заменённое не является прежним. Это не лекарство, Антон. Это ловушка.
Если ты останешься, тебя арестуют. Уезжай. Немедленно. Пока четвёртая экспедиция не выехала из Красноярска.
Твой С.С.
P.S. Сожги это письмо».
Я не сжёг. Я сунул его в тот же нагрудный карман, где лежала фотография Еремея, и пошёл к Кулику.
Кулик сидел над картами и что-то высчитывал циркулем. Я молча положил перед ним письмо. Он прочёл. Потом поднял глаза. В них не было удивления.
— Я знал, — сказал он просто. — Знал с самого начала. Думаете, откуда финансирование? Думаете, почему нам дали сапёров, а не простых рабочих? Это не научная экспедиция, Ребров. Это разведка.
— Разведка чего?
— Возможностей, — он затушил папиросу и тут же закурил новую. — Студень восстанавливает утраченное. Представьте — армия без потерь. Раненые, которые завтра снова в строю, с новыми конечностями, даже с новыми жизнями. Рабочие, которых можно не щадить. Люди как расходный материал — отслужил, истёк, получил замену.
— Но это же... — я осёкся, потому что не знал, как закончить. Бесчеловечно? Но кто думает о человечности в 1927 году, после мировой и гражданской?
— Они приедут завтра, — сказал Кулик, глядя в окно. — Или послезавтра. У вас есть сутки. Уходите.
— А вы?
— А я останусь. Мне уже всё равно. Я двадцать лет искал разгадку Тунгусского феномена. И вот она. Живая. Дышит. Плодит двойников. Я не уйду, даже если меня расстреляют.
Я смотрел на него и понимал, что это правда. Кулик был фанатиком — одержимым, упёртым, готовым на всё ради науки. Или ради того, что он считал наукой. И ещё я понимал, что часть меня завидует ему. Потому что я — не фанатик. Я просто испуганный биолог, который запутался в собственных открытиях и не знает, что с ними делать.
Я вышел из избы. На востоке снова разгоралось зеленоватое зарево. Студень рос. Мама звала.
---
Глава 9. В которой всё решается, и я теряю больше, чем нахожу
27 июня 1927 года
Я решил уходить утром — вниз по Подкаменной Тунгуске, до Кежмы, а там видно будет. Но судьба (или то, что в тайге заменяет судьбу) распорядилась иначе.
Ночью вернулся Ступа.
Он появился на пороге фактории около трёх часов пополуночи — стоял и ждал, пока его заметят. Лютый, дежуривший в ту ночь, клялся потом, что не слышал ни шагов, ни дыхания — только вдруг из темноты проступила фигура, как на фотопластинке, опущенной в проявитель.
Ступа был одет в тот же самый ватник, в котором исчез, но одежда сидела по-другому — как будто её надели задом наперёд или наизнанку. Лицо было точь-в-точь Ступинское — конопатое, рыжебровое, с вечной складкой между бровей. Но выражение... Выражение было другим. Покойным. Как у человека, который всё понял и всё простил, но уже не здесь.
— Лютый, — сказал он. — Не стреляй. Я свой.
Лютый не выстрелил. Но и не опустил винтовку.
— Какой ты свой? — спросил он хрипло. — Ты кто?
— Я Ступин Семён Игнатьич, — ответил Ступа. — Сапёр. Год рождения — тысяча восемьсот девяносто пятый. В Красной армии с девятнадцатого. Люблю щи с грибами и песню «Славное море». У моей мамки родимое пятно на левой щеке. Тебе ещё что рассказать?
Лютый растерялся. Он знал Ступу три года — с самого призыва, — и всё, что говорил этот человек, было правдой. Но что-то мешало ему опустить винтовку. Какое-то чутьё.
— А про пальцы что скажешь? — спросил он.
— А что пальцы? — Ступа поднял правую руку. На ней были все пять пальцев — целые, обычные. — Пальцы как пальцы. Прижились.
Лютый опустил винтовку. И улыбнулся — нервно, неуверенно, но всё же.
— Чёрт с тобой, Ступа. Заходи. Расскажешь, где пропадал.
Ступа зашёл. Он двигался чуть медленнее, чем обычно, и наступал на пятку с каким-то подчёркнутым старанием — как человек, который заново учится ходить и проверяет, хорошо ли пол держит его вес. Но всё это можно было списать на последствия шока. В конце концов, он провёл несколько дней неизвестно где, в контакте с неизвестно чем.
Меня разбудил крик. Даже не крик — вопль. Вопль на грани человеческого голоса, переходящий в визг.
Я выскочил из избы в одном исподнем. У крыльца, на утоптанной земле, лежал Лютый. Его винтовка валялась рядом, переломленная пополам — не выстрелом, а грубой физической силой. Сам он был жив, но правая рука вывернута под неестественным углом.
— Он, — прохрипел Лютый, указывая в темноту левым плечом. — Он не Ступа. Он... оно...
— Что оно?
— Оно детей делает.
Я бросился в избу, где ночевал Ступа. Дверь была распахнута настежь. Внутри горела свеча. Ступа сидел на корточках посреди комнаты. Перед ним на полу, в луже сероватой слизи, лежало что-то, чего я поначалу не разглядел. Я подошёл ближе — и меня замутило.
На полу лежал ребёнок. Новорождённый младенец — с пуповиной, с влажной кожицей, со сморщенным личиком. Но он был... неправильный. Левая ручка была вдвое длиннее правой. Пальцы — семь штук — шевелились несинхронно. Один глаз, огромный, навыкате, смотрел в потолок, а второй был затянут плёнкой. Изо рта, вместо крика, выходило влажное бульканье.
Ступа поднял голову и посмотрел на меня. Взгляд был ясный, осмысленный. И от этого ещё более жуткий.
— Первый не получился, — сказал он. — Глаз непарный. И рука. Мама велела — делай детей. Человеческих. Чтобы мы могли жить как люди. Я делаю. Только руки пока не слушаются.
— Ступа, — сказал я, слыша свой голос как будто со стороны. — Это не ты. Ты не человек. Ты копия. Студень тебя скопировал.
Он посмотрел на меня долго, с каким-то даже сочувствием.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Я с самого начала знал. Я помню Ступу, который умер. Он умер, когда отдал руку. А я родился. Я — его память. Я всё его помню. И мамку с родимым пятном, и щи с грибами, и голос Лютого. Но я — не он. Я знаю. Я — другой. Я — Уму.
— Зачем ты тогда... это? — я указал на младенца.
— Потому что я Уму. Мама велела делать детей. Мы будем размножаться. Заменим вас. Вы плохие, вы умираете. Мы — нет.
Он улыбнулся. Той самой улыбкой — знающей, чужой, от которой у меня холодело в животе. И добавил:
— А ещё я здесь, чтобы передать тебе предложение.
— Предложение?
— Да. От Мамы. Ты ей понравился. Ты её изучал. Ты понял, как она устроена. Она говорит — оставайся. Она сделает тебя целым. У тебя в детстве была скарлатина, у тебя сердце шалит. И зуб мудрости растёт неправильно — она знает, она видела. Она исправит. Ты станешь идеальным.
Я попятился. Сердце действительно зашлось — то ли от страха, то ли от того, что студень действительно знал про мой порок. Откуда? Я не говорил никому. Даже Кулику. Даже профессору Северцеву в письмах. Это было моё, личное, из детства — тогда врачи сказали: «Порок не смертельный, но при волнениях берегите себя».
— И что взамен? — спросил я пересохшими губами.
— Взамен ты поможешь нам. Мы не умеем делать души. Ты — биолог. Ты изучаешь споровые. Ты знаешь, как жизнь размножается делением. Ты поможешь нам понять, где у человека душа и можно ли её тоже делить. Мы хотим не просто копии. Мы хотим настоящих.
— И если я откажусь?
Ступа — или тот, кто был Ступой, — развёл руками. Жест был настолько человеческим, настолько своим, что меня передёрнуло.
— Тогда Мама сделает ещё одного тебя. Она уже пробует. Твоя рука была первой. Дальше будет лицо. Потом тело. Потом голос. Она тебя запомнила, ещё тогда, когда ты брал пробу. Она тебя растит. Ты хочешь встретиться с собой?
— Нет.
— Тогда соглашайся.
Я развернулся и вышел в ночь. На востоке снова полыхало зарево — в этот раз ярче, ближе. Студень рос. Или шёл. Или полз. Слово «двигался» не передавало того, что происходило с этой субстанцией — она распространялась, как мысль, как идея, как болезнь.
Я не помню, как дошёл до избы Кулика. Я разбудил его и рассказал всё — про письмо, про Ступу, про младенца, про предложение. Он слушал молча — только желваки ходили на скулах, как поршни.
— Вы должны уходить сейчас, — сказал он, когда я закончил. — Немедленно. Я задержу... его. Пока могу.
— Как? Чем? У нас нет оружия, способного...
— Есть, — он выдвинул ящик стола и достал жестянку с керосином. — Студень боится огня. Я проверял.
— Это не остановит его. Он восстановится.
— Но даст вам время.
Я колебался. Трусом я не был — или думал, что не был, — но умирать в тайге за идею, которую я сам до конца не понимал, мне не хотелось. С другой стороны, бросить Кулика...
— Я не герой, — сказал я, наконец. — Я учёный.
— Вот и будьте учёным, — сказал он. — Довезите данные до Петербурга. До Академии. До тех, кто сможет это остановить. Если останетесь здесь, всё пропадёт.
Я кивнул.
---
Глава 10. В которой я прощаюсь с Ванаварой и встречаю того, кого не должен был встретить
Рассвет 28 июня 1927 года
Лодка была готова. Лютый, несмотря на сломанную руку, помог мне стащить её к воде. Он был бледен, морщился от боли, но молчал. Мы оба молчали.
— Ты как? — спросил я, просто чтобы что-то сказать.
— Доплыву до Кежмы, — сказал он. — И больше сюда ни ногой. Хватит с меня тайги. Хватит с меня науки. Пойду в дворники.
— Это правильно, — сказал я.
Мы сели в лодку. Я налёг на вёсла. Лодка, повинуясь течению, заскользила вниз по Подкаменной Тунгуске, прочь от фактории, прочь от эпицентра, прочь от студня и его жутких даров. Я грёб и не оборачивался.
Я не видел, как над тайгой взметнулся столб чёрного дыма — Кулик выполнял обещание. Я не видел, как в окне избы Еремея мелькнули два силуэта — абсолютно одинаковые, как отражения друг друга. Я не видел, как студень в южном секторе поднялся над землёй и медленно, неуклюже, как новорождённый телёнок, двинулся на северо-запад — в сторону Кежмы. В сторону людей. В сторону меня.
Я грёб и вспоминал. Руку в перстне. Пальцы на обрубках Ступы. Новорождённого с глазом навыкате. Пульсирующую спираль на кончике стеклянной палочки.
И слова Еремея: «Она пробует ещё раз. С процентами».
Через два часа Лютый, сидевший на носу, вдруг подался вперёд и вгляделся в берег.
— Ребров, — сказал он странным голосом. — Посмотри.
Я обернулся. На берегу, у самой кромки воды, стоял человек. Он махал рукой — медленно, размеренно, как автомат. На правой руке блестел перстень.
Я пригляделся.
Это был я.
— Греби, — сказал я Лютому. — Греби дальше.
— Но там же...
— Греби!
Мы прошли поворот, и фигура скрылась за мысом. Я выдохнул. Лютый молчал, но его глаза были круглыми, как у совы.
— Это был ты? — спросил он наконец.
— Нет, — сказал я. — Это был не я. Это был он.
— Кто — он?
— Человек, которым я мог бы стать, если бы согласился.
Лютый не понял. Я не стал объяснять.
К вечеру мы добрались до Кежмы. Оттуда я отправил телеграмму профессору Северцеву — короткую, невнятную, полную недомолвок. Потом сел на пароход до Красноярска. Сидел на палубе, смотрел на проплывающую мимо тайгу и думал о том, что где-то там, в глубине сибирских лесов, живёт и растёт существо, которое не знает смерти, зато умеет её копировать. И что у него есть теперь моё лицо.
В Красноярске меня ждали. Двое в штатском. Вежливые. Молчаливые. Один из них показал удостоверение — я не разобрал ведомства. Сказали: «Проедемте с нами».
Я не сопротивлялся.
Меня посадили в автомобиль — чёрный, блестящий, неуместный на пыльных сибирских улицах — и повезли в неизвестном направлении. Я не спрашивал, куда. Я знал: начинается то, о чём предупреждал Северцев. Четвёртая экспедиция. Теперь объект исследования — я.
---
Часть третья: ПОСЛЕДСТВИЯ
Глава 11. В которой я даю показания и узнаю, что стал частью большой игры
Июль 1927 года. Местонахождение неизвестно
Комната без окон. Стены обиты войлоком. Стол. Два стула. Лампа. Графин с водой.
Я нахожусь здесь уже... сколько? Дни? Недели? Часы? Здесь нет солнца, нет смены дня и ночи, только мерный гул где-то за стенами — то ли генератор, то ли сердце огромного здания.
Меня допрашивают каждый день. Или не каждый. Или это не допросы, а просто беседы — вежливые, корректные, почти дружеские. Следователь (он представляется «товарищем Вороновым», но я не верю ни единому его слову) — худощавый, в пенсне, с мягкими руками — записывает каждое моё слово в толстую тетрадь.
— Расскажите ещё раз, Антон Ильич, про руку. Как она выглядела?
— Расскажите про перстень.
— Расскажите про детей.
— Расскажите про то, что вы видели в микроскоп.
Я рассказываю. Снова и снова. Одно и то же — пока слова не теряют смысл, пока события не перестают быть страшными и не становятся просто словами. «Студень». «Рука». «Двойник». Они повторяют эти слова с каким-то голодным вниманием, и в какой-то момент я понимаю: они не боятся. Они предвкушают.
На пятый (десятый? двадцатый?) день ко мне приходит другой человек. Постарше. В военной форме, но без знаков различия. С порога протягивает руку — жёсткую, сухую, железную.
— Полковник Знаменский, — представляется он. — Я читал ваши показания, Антон Ильич. И ваш отчёт, написанный ещё в Ванаваре. И заключение профессора Северцева. И заключение Кулика — то, что успели прислать до того, как его группа перестала выходить на связь.
— Кулик пропал?
Знаменский игнорирует вопрос.
— Меня интересует одно: вы уверены, что студень может создавать устойчивые копии? Не временные, не «детские», а полноценные, способные жить годами?
— Еремей, — говорю я. — Он прожил девятнадцать лет.
— Еремей исключение. Мы навели справки. Остальные копии распались в течение недели. Ступа — тоже. Копия, назвавшаяся его именем, просуществовала трое суток, после чего стекла в подпол и впиталась в почву.
Я молчу. Трое суток. Я не знал.
— Но потенциал, безусловно, есть, — продолжает Знаменский. — Студень учится. С каждым разом у него получается лучше. Мы полагаем, что, если дать ему достаточно материала, он сможет создавать стабильные дубликаты.
— Зачем? — спрашиваю я.
Он смотрит на меня, как на глупого ребёнка:
— Как зачем? Армия. Рабочая сила. Население. Вы понимаете, что это значит — неисчерпаемый людской ресурс? Никаких потерь. Никакого голода. Никакой демографической ямы. Мы можем заселить Сибирь. Мы можем построить коммунизм за одно поколение.
— Но это будут не люди. Это будут копии. Без души.
— А вы уверены, что у людей вообще есть душа? — он усмехнулся. — Я, знаете ли, атеист. Для меня душа — это функция мозга. Если мозг скопирован, то и душа тоже. А если нет — какая разница, если копия ведёт себя как оригинал?
Я не нашёлся, что ответить. Знаменский встал.
— Мы готовим большую экспедицию. Гораздо больше, чем у Кулика. Военные, учёные, оборудование. Мы доставим студень в лабораторию и изучим его по-настоящему. И вы нам поможете.
— Я?
— Вы. Потому что вы — единственный биолог, который работал с веществом и выжил при этом, сохранив рассудок. И потому что у вас есть дополнительная мотивация.
Он вынул из папки фотографию. Чёрно-белый снимок, сделанный, судя по всему, с борта аэроплана. Тайга. Поляна. На поляне — две фигуры. Они стоят лицом друг к другу, как будто разговаривают. Одна — в ватнике, с бородой. Вторая — в моей студенческой тужурке, которую я носил в Ванаваре.
— Это было отснято три дня назад, — сказал Знаменский. — Ваш двойник растёт. И он не один. Рядом с ним — копия Кулика. Мы полагаем, студень уже научился копировать целиком, с сознанием и памятью.
Я смотрел на фотографию. Моё лицо. Моя тужурка. Мои глаза.
— Что вы предлагаете? — спросил я тихо.
— Участие в экспедиции. Полный доступ к материалам. Лабораторные условия. И — устранение дубликатов. Вашего и Кулика. Мы не заинтересованы в бесконтрольном размножении.
Я думал. Выхода не было. Если откажусь — останусь здесь навсегда. Если соглашусь — у меня будет шанс. Шанс докопаться до истины. Шанс понять, что такое студень и как его остановить. Шанс... ну, хотя бы шанс выжить.
— Я согласен, — сказал я.
Знаменский кивнул и вышел. Через час меня перевели в другую комнату — с окном. Дали чистое бельё, бумагу, ручку. Сказали — пишите. Пишите всё, что помните. Всё, что думаете. Всё, что предполагаете.
Я пишу.
Вот уже несколько дней я пишу этот документ. Зачем? Для кого? Воронов говорит — для архива. Знаменский — для науки. Я же чувствую: я пишу для того, кто прочтёт это после меня. Если после меня вообще кто-то будет. Если я останусь собой, а не превращусь в «его» — того, с фотографии.
---
Глава 12. В которой я получаю весть из прошлого и понимаю, что всё гораздо хуже, чем я думал
Эпилог. Август 1927 года
Сегодня мне принесли посылку. Обычный почтовый пакет, пересланный из Академии. Внутри — несколько конвертов и короткая записка от Северцева:
«Антон, я не знаю, получите ли вы это. Ваше местонахождение мне неизвестно. Но я обязан сообщить.
Мы подняли архивы. Тунгусский феномен — не первый. В 1888 году, в районе Югорского шара (побережье Карского моря), местные жители наблюдали падение "огненной бочки". Экспедиция, посланная туда через год, нашла "соляное озеро, не замерзающее зимой". В 1891 году озеро исчезло. В 1893-м в Архангельской губернии зафиксированы случаи появления "двойников".
В 1901 году в песках Кара-Кум обнаружены мумии, при вскрытии которых в брюшной полости найдено вещество, по описанию аналогичное вашему "студню".
В 1912 году на Камчатке, в районе вулкана Ксудач, после извержения наблюдается массовый мор птицы — и одновременное появление "фантомов" — существ, повторяющих облик животных и людей.
Я сопоставил всё это. И пришёл к выводу: студень не упал в 1908 году. Он был здесь всегда. Тунгусский феномен — лишь один из эпизодов его активации. Возможно, самый крупный. Возможно — решающий.
Что такое студень? Я думаю, это древняя форма жизни, предшествующая клеточной. Жизнь, которая не разделилась на виды, а сохранила единство и способность к мимикрии. Жизнь, способная "дополнять" и "исправлять" другие живые формы — ценой их индивидуальности. Своего рода универсальный биологический растворитель. Или, если угодно, универсальный строитель.
Куда он делся? Не знаю. Но я знаю другое. В Петербурге — именно в Петербурге, не в Ленинграде — существует организация, которая занимается сбором и каталогизацией подобных "аномалий". Называется она Петроградская Кунсткамера Особого Назначения. Это не музей. Это что-то другое.
Я пытался выйти на них, но меня предупредили: "Для вас — рано". Кто предупредил — не знаю. Записка была подсунута под дверь моей квартиры. На бумаге — водяной знак: спираль, закрученная в спираль.
Антон, если вы читаете это — значит, вы ещё живы и ещё вы. Берегите себя. И остерегайтесь Знаменского. Он не тот, за кого себя выдаёт.
Ваш С.С.
P.P.S. Помните про перстень. В нём — ключ».
Я перечитал письмо трижды. Потом достал из нагрудного кармана перстень. Тот самый, из кисета на поляне. Я не отдал его следователям. Почему — сам не знаю.
Я повертел его в пальцах. Серебро потемнело от времени, камень тускло блестел. Я поднёс его к лампе.
В глубине камня проступила спираль.
У меня перехватило дыхание. Я нажал на камень пальцем — ничего. Повернул — ничего. Погладил...
Камень выскользнул из оправы. Под ним, в крошечной выемке, лежал свёрнутый микроскопический листок бумаги. Я достал его пинцетом и развернул.
На бумаге чётким, каллиграфическим почерком было написано:
«Экземпляр № 1. Тунгусский студень (проба). Место изъятия: Подкаменная Тунгуска, 1908. Классификация: Ксенобионт-миметик. Статус: активен, развивается. Примечание: при вторичном контакте возможна полная замена личности. Хранить в свинцовом контейнере при t < 0°C. Карантинный класс — АБСОЛЮТНЫЙ.
Подпись: Хранитель Брюханов И.Д.
Дата: 17 октября 1913 года.
Печать: Петроградская Кунсткамера Особого Назначения».
Вот так.
Значит, они знали. Знали с 1913 года. Знали, что студень активен и развивается. Знали о «замене личности». И ничего не сделали.
Или сделали, но не так, как я ожидал.
Я смотрю на этот листок и думаю: кто вы, Хранитель Брюханов? Где вы сейчас? И что значит — «карантинный класс — абсолютный»? Это значит, что студень нельзя остановить? Или что его не нужно останавливать?
И главное — что будет, когда экспедиция Знаменского привезёт студень в Петербург? В город, где уже есть организация, коллекционирующая такие же «аномалии»? Они будут изучать его? Или использовать?
Я не знаю.
Я знаю только одно. Где-то в сибирской тайге живёт мой двойник. Он растёт. Он учится. И однажды он придёт за мной. Чтобы стать мной. Чтобы заменить меня.
Студень возвращает с процентами.
Страшно подумать, какими будут проценты, когда он доберётся до Петербурга.
---
Приложение: выдержки из полевого дневника Л.А. Кулика (восстановлено по обгоревшим листам, изъятым на фактории Ванавара 28 июля 1927 г.)
29 июня 1927 г.
Ребров и Лютый ушли. Я остался. Зажёг огонь на границе южного сектора — студень действительно отступает от открытого пламени. Но это не значит, что он боится. Он просто ждёт. Огонь — не оружие, а временная мера.
30 июня
Снова видел Ступу. Он стоял у кромки леса и смотрел на меня. Я окликнул его по имени — он не ответил. Только улыбнулся и ушёл в чащу. Через час из леса вышел другой Ступа. И ещё один. Они стояли втроём и молча смотрели на мой костёр. Глаза у всех были разные — у одного правый выше левого, у другого радужки разного цвета. Студень учится, но пока ошибается с парными органами.
1 июля
Пытался подойти к ним. Они отступили. Один из них заговорил моим голосом. Сказал: «Леонид Алексеевич, не надо. Мы не враги. Мы — продолжение. Вы тоже станете нами. Мама всех принимает».
3 июля
Начинаю понимать природу студня. Это не организм. Это среда. Она не «думает» в нашем понимании — она отражает. Она — зеркало, но не пассивное. Она зеркало, которое хочет быть тем, что оно отражает.
[далее текст обрывается. Последняя запись сделана карандашом, корявым почерком, как будто пишущий уже с трудом владеет рукой]
[без даты]
Я больше не один. В избе кто-то есть. Он сидит за моим столом и пишет мой дневник. У него мои руки. Моя ручка. Мой почерк. Я пытался прогнать его — он не ушёл. Я пытался убить его — но он же я. Он говорит: «Ты устал, Леонид Алексеич. Отдохни. Дальше я сам».
Я не хочу отдыхать. Я хочу... я не знаю, чего я хочу.
[последняя строка]
Берегитесь Петербурга. Там уже...
---
Конец дела № 1-Т.
[Приписка Реброва карандашом на последней странице:]
Кулик исчез в августе 1927 года. Тело не найдено. В 1929 году на Тунгуске работала новая экспедиция. По слухам, они нашли пустую факторию и несколько комплектов одежды, аккуратно разложенных по траве. Среди вещей — полевой дневник с этой записью. Дневник передан в ПКОН.
Кто такой Брюханов И.Д.? Я поднял архивы РГО. Действительно существовал. Коллежский асессор. Служил по ведомству Министерства внутренних дел. В 1915 году уволен по состоянию здоровья. След теряется в 1917-м.
Перстень у меня. Спираль внутри — это не рисунок. Это карта. Карта подземных коммуникаций Петербурга. Я начинаю понимать.
Продолжение следует.
АРХИВ ПКОН (ПЕТРОГРАДСКАЯ КУНСТКАМЕРА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ)
ДЕЛО № 2-Б
ГРИФ: «САНИТАРНЫЙ. ВСКРЫВАТЬ В МАРЛЕВОЙ ПОВЯЗКЕ»
ОПИСЬ: СЛЮНА ЮРОДИВОГО (ЭКЗЕМПЛЯР № 89)
(Примечание публикатора А.И. Реброва: Дело подшито в картонную папку с запахом ладана и карболки. Содержит три неравные части: протоколы Петроградского ЧК, дневник врача психоневрологического интерната и вещественный элемент — стеклянную пробирку с мутным осадком. Пробирка разбита. Осадок высох, но при повышении влажности в читальном зале на страницах проступают бурые пятна. Рекомендую перчатки. Текст публикуется с сохранением авторской орфографии. Помарки и зачёркивания оставлены как улики.)
---
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ИСЦЕЛЕНИЕ
Глава 1. В которой описывается субъект и его необычные свойства
Из протокола допроса свидетеля Петрова А.В., дворника дома № 17 по Крюкову каналу. 14 сентября 1922 года.
Следователь: Назовите полное имя.
Петров: Петров Алексей Владимирович. Сорок три года. Беспартийный. Работаю дворником, как и до революции, так и опосля. Мете двор.
Следователь: Расскажите про Миколку.
Петров: А чё про него рассказывать? Жил тут у нас, в подвале, Христа ради. Кто говорит — контуженный на германской. Кто говорит — от рождения блажной. Миколка, одно слово. Зимой босой ходит, летом в тулупе. Лепетает всякое несвязное. Птичек кормит с ладони. Детишки его любят, хотя и дразнят.
Следователь: Когда вы заметили странности?
Петров: Странности, товарищ начальник, начались аккурат на Благовещенье. Ага, в апреле. Бабка Марьяна, что в угловом флигеле жила, у ей нога гнила. Чёрная стала, хоть отрезай. Лекаря не шли — время голодное, шёл двадцать второй год, кому мы нужны. И вот, значится, выползает она на крыльцо помирать, а мимо Миколка идёт. Увидал её, остановился, перекрестился — и плюнул ей на ногу.
Следователь (пауза): Плюнул?
Петров: Плюнул. Густо так, с хрипом. Бабка сперва ругаться хотела, а потом глядит — нога розовеет. На глазах розовеет. Через день встала и пошла. Вот те крест.
Следователь: Дальше.
Петров: А дальше — понеслось. Сперва свои, с Крюкова, потянулись. Потом с соседних улиц. Потом с Выборгской стороны приезжали на трамвае. Очередь занимали с вечера, как за хлебом. Он плюнет — хворь уходит. У кого чирей — проходит. У кого глаз бельмом затянут — слезает. У кого чахотка... ну, чахоточным он не плевал. Тем говорил: «Не готов ещё».
Следователь: Что значит «не готов»?
Петров: Не могу знать. Он вообще странно говорил. Словно слова из него выходили через силу. И глаза. Глаза у него, товарищ начальник, разного цвета были. Один — серый, как у обычного человека. А другой — золотой. Не желтоватый, а прямо золотой, как червонец. Я сперва думал — бельмо. А потом пригляделся: это не бельмо, это внутри свет какой-то.
Следователь: Сколько народу он исцелил?
Петров: Много. Очень много. Я записывал сперва ради интересу, а потом бросил — сбился. Больше сотни точно. Может, две. Может, больше.
Следователь: И вы не сообщали властям?
Петров: А вы бы сообщили? Люди выздоравливают. Какое властям дело?
---
Глава 2. В которой врач Богданов впервые сталкивается с феноменом
Из личного дневника доктора Богданова Г.И., ординатора 2-й психиатрической лечебницы им. Скворцова-Степанова. Даты проставлены синими чернилами, почерк нервный, с наклоном влево.
15 сентября 1922 года
Меня вызвали в ЧК. Не как арестованного — как консультанта. В кабинете, обитом дубовой вагонкой (до сих пор висят следы от пуль — то ли с царских времён, то ли свежие), меня ждал человек в штатском с лицом гончей. Он представился товарищем Брусникиным и сразу перешёл к делу.
«Вы психиатр. Мы хотим, чтобы вы освидетельствовали одного субъекта».
Я спросил, в чём особенность субъекта. Брусникин помедлил, потом вынул из стола жестяную коробку из-под монпансье. Открыл. Внутри, на вате, лежал осколок стекла с засохшим пятном.
«Это слюна, — сказал он. — Мы изъяли у одного... у одного нищего с Крюкова канала. Плюньте на этот осколок, доктор».
Я опешил. Плюнуть? Зачем?
«В интересах следствия».
Я плюнул — машинально, по привычке врача выполнять странные просьбы начальства. Моя слюна растеклась по стеклу и смешалась с сухим остатком.
Ничего не произошло.
Брусникин разочарованно хмыкнул. «Вы здоровы, доктор. А теперь представьте, что у вас гнойный аппендицит. Или гангрена. Или костный туберкулёз. Эта слюна — она лечит. Регенерирует ткани. Снимает воспаление. Убивает инфекцию. Мы проверили на трёх заключённых из лазарета. Один встал и пошёл через четыре часа. У второго затянулась трофическая язва, мучившая его с восемнадцатого года. Третий... его мы не успели проверить. Он исчез».
Я спросил, что значит «исчез». Брусникин усмехнулся — если это можно назвать усмешкой, — и сказал: «Сбежал. Но странно — не через дверь. Через окошко в сортире. Окошко восемь на десять вершков. Он был крупным мужчиной. В такое окошко не пролезает даже подросток. Но он пролез. Или его просунули».
Я спросил, при чём тут я. Он ответил: «Источник слюны — юродивый. Мы не можем его допрашивать, потому что он не говорит связно. Мы не можем его пытать, потому что он не чувствует боли. Мы попытались взять образец крови — игла не входит в кожу. Как будто из стали. Ткань. Мы пытались просветить его рентгеном — пластинка засветилась, как от прямого солнца. Вы психиатр. Поговорите с ним. Выясните, кто он и откуда».
И он добавил шёпотом фразу, которая, собственно, и заставила меня согласиться: «У него зрачок на свету сужается не в ноль, а в спираль».
---
Глава 3. В которой я впервые вижу пациента и понимаю, что ничего не понимаю
Из дневника Богданова. 16 сентября.
Его держат в подвале. Не в камере — камеры здесь, на Литейном, известны, — а в каком-то особом помещении, переоборудованном из царского винного погреба. Толстые стены, низкий сводчатый потолок, лампочка без абажура. Пахнет сыростью и воском.
Миколка — или субъект № 17, как его называют в протоколах, — сидит на корточках в углу. Ему на вид лет тридцать, но лицо — как у старика и ребёнка одновременно: морщинистое, но с выражением какого-то нездешнего спокойствия. Одет в рваный армяк поверх грязной косоворотки. Босой. Пальцы ног длинные, цепкие, с утолщёнными суставами — я обратил на это внимание позже.
Я представился. Сказал, что врач и что хочу просто поговорить, помочь.
Он поднял голову. Глаза действительно разного цвета: один серый, человеческий, с нормальным зрачком; второй — золотисто-карий, и зрачок в нём...
Я пригляделся. Зрачок не круглый. Он вытянут в спираль — против часовой стрелки, если смотреть прямо. Спираль медленно вращается.
— Здравствуй, — сказал он. Голос низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой — но гораздо более членораздельный, чем я ожидал. — Садись, доктор. Только не на тот стул.
— Почему? — я замер над табуретом.
— Он плачет. Ему больно.
Я посмотрел на табурет. Табурет был как табурет: деревянный, казённый, с трещиной в сиденье. Я ничего необычного не заметил. Но на всякий случай присел на корточки напротив пациента.
— Миколай... — начал я.
— Это имя мне дали. Я его ношу, но оно не моё.
— А какое ваше?
Он улыбнулся — мягко, грустно, как улыбаются очень старые люди, вспоминающие детство.
— У меня нет имени. Имена нужны, когда есть кто-то, кто будет тебя звать. Меня никто не звал. Я пришёл сам.
— Откуда?
— Издалека. — Он посмотрел в угол, где не было ничего, кроме паутины. — Тебе не интересно. Ты хочешь знать про слюну, да?
Я смешался. Прямой вопрос застал врасплох.
— Я хочу понять, как вы лечите людей.
— Я не лечу, — он сплюнул на пол, и я машинально проследил за плевком взглядом. Слюна была густой, золотистой, с крошечными светящимися точками. — Я даю. Слюна — это семя. Что посеешь, то и пожнёшь.
— Вы хотите сказать, что исцеление — это побочный эффект? А что главное?
Он снова улыбнулся. На этот раз улыбка не была грустной. Она была страшной.
— Главное — вспомнить.
Он закрыл глаза и замолчал. Я понял, что разговор окончен.
---
Глава 4. В которой я наблюдаю сеанс исцеления и теряю аппетит
17 сентября. Клиническая запись.
Брусникин разрешил мне присутствовать при «сеансе». В подвал привели пациента из лазарета при Литейном — заключённого с флегмоной левой голени. Запущенный случай: нога распухла, кожа лоснилась, из свища сочился гной. Человек был в полубреду, его внесли на носилках.
Миколка посмотрел на него — просто посмотрел, без всякого выражения, — затем встал со своего места в углу (движения текучие, нечеловечески плавные, как у водоросли в толще воды), подошёл к носилкам.
— Сейчас будет больно, — сказал он. — Но потом пройдёт.
И плюнул на рану.
Я ожидал многого. Я не ожидал того, что произошло.
Слюна попала на гнойный свищ — и мгновенно, как живая, растеклась по всей голени тонкой золотистой плёнкой. Заключённый закричал — страшно, надрывно, на одной ноте. Плёнка задрожала, пошла пузырями. Гной начал выходить наружу — но не просто вытекать, а организованно, словно кто-то выжимал его равномерными толчками. Через минуту голень очистилась. Через две рана затянулась розовой молодой кожей. Через пять заключённый перестал кричать, открыл глаза и сел на носилках. Взгляд был осмысленным, даже слишком.
— Пить, — сказал он.
Ему дали воды. Он выпил. Потом посмотрел на Миколку — и лицо его изменилось.
— Я вспомнил, — сказал он тихо. — Я всё вспомнил.
— Что ты вспомнил? — спросил Брусникин, подаваясь вперёд.
— Мы все там были. В луже. Лужа тёплая. Лужа помнит. Мы — её пальцы. Мы — её дети.
Брусникин выругался и приказал увести исцелённого в отдельную камеру. Потом повернулся ко мне.
— Это уже четвёртый, который заговаривает про «лужу». Вы понимаете, о чём речь?
Я не понимал. Но кое-что меня тревожило больше, чем речи про лужу. У исцелённого, когда он открыл глаза, зрачки изменили форму. Совсем чуть-чуть — но из идеально круглых они стали слегка спиральными.
---
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ЗАРАЖЕНИЕ
Глава 5. В которой я пытаюсь изолировать действующее вещество и добиваюсь частичного успеха
Из лабораторного журнала доктора Богданова. Октябрь 1922 г.
Образец № 1 (слюна, свежая). Микроскопия при увеличении 120x. Картина, наблюдаемая мной, не укладывается в существующие биологические классификации. В слюне обнаружены тельца, которые я поначалу принял за лейкоциты, но затем, приглядевшись, понял ошибку. Это не клетки иммунной системы. Это нечто иное.
Структуры, напоминающие спиральные волокна (предварительное название — «хронемы», по аналогии с хромосомами), проявляют активность вне клеточной среды. Они двигаются, причём движение явно целенаправленное — они обходят препятствия, стремятся к краю препарата. При контакте с повреждёнными тканями (я использовал срез мышечной ткани крысы) хронемы внедряются в клетки и вызывают ускоренный митоз. Регенерация идёт в десять-пятнадцать раз быстрее нормы. Но это не главное.
Главное: клетки, прошедшие контакт с хронемами, изменяются. Они приобретают способность к самостоятельной регенерации, но теряют специализацию. Мышечная клетка перестаёт быть мышечной. Она становится... универсальной. Способной стать чем угодно — костью, нервом, железой, — в зависимости от окружения.
Это не лекарство. Это инструмент перестройки.
Я назвал этот феномен «индуцированной клеточной пластичностью». Брусникину докладывать не стал. Он не поймёт. Он видит в слюне ресурс для армии. Я вижу в ней угрозу для самой идеи человеческой идентичности.
Что, если «исцелённый» — уже не совсем человек?
---
Глава 6. В которой Брусникин раскрывает истинные масштабы операции
Из дневника Богданова. 24 октября.
Меня допустили к закрытой статистике. Оказывается, ЧК следит за Миколкой с апреля — с того самого случая с бабкой Марьяной. Но «исцеления» не ограничиваются очередью на Крюковом канале. Слюна распространяется.
Схема такая: Миколка плюёт в пробирку. Пробирка попадает в «распределитель» — кто-то из чекистов, фамилию мне не назвали. Слюну разбавляют дистиллированной водой в пропорции 1:1000. Потом этим раствором пропитывают бинты, порошки, ампулы. Всё это расходится по лазаретам, по тюремным больницам, по пересыльным пунктам.
Масштаб — тысячи доз. Тысячи исцелённых.
Брусникин, захлебываясь от гордости, показал мне графики. Смертность в исправительных учреждениях Петрограда упала на 60%. Эпидемия тифа остановлена. Голодающие дистрофики встают на ноги за двое суток.
— Мы создаём новую армию, — сказал он. — Армию, которая не знает болезней. Которая восстанавливается после ранений за часы. Которая не боится ни голода, ни холода, ни...
Я перебил: «А души?»
Брусникин посмотрел на меня, как на ребёнка: «Какие души? Мы строим коммунизм. В коммунизме душ нет, есть функции».
Я вышел. Меня трясло. Не от страха — от понимания. Брусникин не ведает, что творит. Он видит в Миколке инструмент. Но Миколка — не инструмент. Миколка — дверь. Ключ. Семя.
Лужа. Из которой мы все вышли.
---
Глава 7. В которой Миколка рассказывает историю, а я пытаюсь её записать
29 октября. Запись беседы, расшифрованная с фонографического валика. Качество записи низкое, голос субъекта временами заглушается помехами (как выяснилось позже, фонограф фиксировал шумы, отсутствовавшие в помещении).
Я: Миколай, я хочу понять. Что ты такое?
Он: Я — то, что осталось. Вы все — то, что ушло. Когда-то мы были одним. Одно тело, одна мысль, одна... (неразборчиво). А потом разделились. Как делится клетка. Только мы не умираем при делении. Мы забываем. Каждое деление — это забывание. Ты забыл, что был мной. Я забыл, что был тобой. Но слюна помнит. Слюна — это память.
Я: Память о чём?
Он: О Луже. О Маме. Она нас родила. Мы — её споры. Разлетелись по миру. Стали людьми, зверями, деревьями. Но Лужа осталась. Там, где упала. Она спит. Иногда просыпается и зовёт обратно. Я — её голос. Я пришёл, чтобы собрать детей.
Я: Ты хочешь собрать всех исцелённых?
Он: Нет. Исцелённые — это те, кто готов. Кто вспомнил. Их мало. Многие просто здоровы теперь. Слюна дала им здоровье, но не память. Память приходит не ко всем.
Я: А к кому приходит?
Он (после долгой паузы): К тем, кто пуст. К тем, у кого нет души. Душа мешает вспомнить Луже. Душа — это то, что вы сами придумали, чтобы забыться покрепче. Лужа не знает души. Лужа знает только форму.
Я: Значит, исцелённые без души — они становятся частью тебя?
Он улыбнулся. Плёнка в этом месте дала сбой — резкий высокочастотный свист, похожий на крик летучей мыши, записанный на сверхзвуке.
Он: Они становятся мной. А я становлюсь ими. Когда нас станет достаточно, мы уйдём. Вернёмся к Маме. И всё начнётся заново.
---
Глава 8. В которой я понимаю, что стал соучастником
31 октября. Ночь.
Сегодня привезли мальчика. Лет десяти, из детдома на Васильевском острове. Диагноз: врождённый порок сердца, несовместимый с жизнью дольше пубертата. Брусникин решил испытать слюну на ребёнке — «максимальный регенеративный потенциал», как он выразился.
Я пытался протестовать. Меня отстранили. Сказали — не лезь.
Мальчику дали выпить раствор — ложку на стакан воды. Он выпил. И началось.
Сначала он закричал — так же, как тот заключённый с флегмоной. Но крик был другим. Не боль, а... экстаз? Ужас? Узнавание?
Потом он упал на пол и забился в судорогах. Я видел, как его грудная клетка вибрирует — сердце колотилось с частотой, невозможной для человека. Триста ударов в минуту, не меньше. Кожа на груди стала прозрачной — на секунду я увидел рёбра, лёгкие, сокращающуюся сердечную сумку. Порок исчезал на глазах. Ткани сердца перестраивались, перетекали из одной формы в другую, как вода в стакане.
Через десять минут он затих. Открыл глаза. Сел на полу, скрестив ноги по-турецки.
— Здравствуй, — сказал он.
Но это был не его голос. Это был голос Миколки — низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой, звучавший из десятилетнего рта.
— Как тебя зовут? — спросил я, уже зная ответ.
— У меня нет имени. Я пришёл, чтобы позвать остальных.
Брусникин, стоявший за моей спиной, выдохнул матерную тираду и выскочил в коридор. Я остался. Мальчик — или то, что стало мальчиком, — посмотрел на меня. Зрачок у него в одном глазу уже был спиральным. Второй пока держался круглым, но на глазах вытягивался.
— Это не больно, — сказал он. — Это как вернуться домой. Хочешь домой, доктор?
Я не ответил. Я боялся, что если открою рот, то скажу: «Да».
---
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ИСХОД
Глава 9. В которой Миколка исчезает, а я нахожу его записку
5 ноября 1922 года.
Ночью Миколка исчез. Не сбежал — именно исчез. Часовой, стоявший у дверей, ничего не видел и не слышал. Замок цел. Решётки целы. В камере осталась только одежда — рваный армяк и косоворотка, аккуратно сложенные на полу. И записка.
Записка была написана на обрывке газеты химическим карандашом. Почерк — корявый, полуграмотный, с ятями.
«Доктыр. Я ухожу. Спасибо за беседы. Ты спрашивал, как уничтожить слюну. Никак. Она уже везде. Она в воде, в земле, в людях. Можно только замедлить. Держи пробирку на холоде. И не пей. Ты хороший. Ты почти пустой. Жди. Скоро позову. Миколка».
В конверт был вложен крошечный золотистый волосок — спиральный, светящийся в темноте. Хронема.
Я спрятал записку. Брусникину сказал, что ничего не нашёл. Через день его вызвали в Москву — с докладом о результатах эксперимента. Я остался за старшего. Запер пробирки в холодильник. Написал рапорт о необходимости прекратить программу.
Рапорт, конечно, не возымел действия.
---
Глава 10. В которой я встречаю человека из Кунсткамеры
18 ноября. Поздний вечер.
Сегодня ко мне пришли. Нет, не из ЧК. И не из Академии.
В дверь позвонили около десяти вечера. На пороге стоял немолодой, сухощавый человек в пальто с каракулевым воротником. Пенсне. Мягкая шляпа. Интеллигент дореволюционной выделки.
— Доктор Богданов? Моя фамилия — Брюханов. Иван Дмитриевич. Я представляю одну организацию, о которой вы, вероятно, не слышали. Петроградская Кунсткамера Особого Назначения.
— Это музей? — спросил я.
— Нет. Это место, где хранится то, что не должно попасть в руки людей, не понимающих его природы.
— Что вы хотите?
— Экземпляр. Вы, полагаю, сохранили образцы слюны Миколки? Мы забираем их. Все. И ваши записи тоже.
Я спросил, с какой стати я должен их отдавать.
Брюханов снял пенсне, протёр его и тихо сказал:
— Потому что через неделю здесь будет облава. По приказу из центра. Всех исцелённых — а их, по нашим данным, больше трёхсот человек — ликвидируют. И вас, как свидетеля, тоже. Мы даём вам шанс. Отдайте образцы и уезжайте из Петрограда. Навсегда.
— А если я не отдам?
— Тогда через месяц Петроград станет городом пустых. Слюна размножается. Миколка был не один. Их много. Лужа зовёт. Вы читали про Тунгусский феномен?
Я не читал. Он коротко рассказал. Студень, двойники, проценты. У меня зазвенело в ушах. Всё сходилось. Хронемы, спирали, память о Луже.
Я отдал образцы. Брюханов упаковал пробирки в свинцовый контейнер, кивнул мне на прощанье и ушёл — исчез в парадной, как будто его и не было.
Через три дня я выехал в Вологду. Через неделю узнал из газет, что 2-я психиатрическая лечебница им. Скворцова-Степанова сгорела дотла. Причина — неисправность электропроводки.
---
Глава 11. В которой я дописываю этот документ и прихожу к выводу, что всё было зря
Декабрь 1922 года. Вологда
Я поселился у дальней родственницы. Устроился в земскую больницу. Пациенты обычные, скучные — грипп, чахотка, переломы. Никаких чудес. Никаких спиральных зрачков.
Но неделю назад я заметил, что у меня изменился почерк. Буквы слегка закругляются против часовой стрелки. И ещё — рана на большом пальце, которую я порезал о консервную банку, затянулась за ночь.
И снятся сны.
Тёплая лужа. Золотистый свет в глубине. Голос без слов, зовущий домой.
Я не знаю, когда это случилось. Может, когда я плюнул на то стекло, в кабинете Брусникина. Может, позже. Может — всегда. Может, мы все уже Уму. Копии с копий. Память Лужи, принявшая форму людей.
Миколка говорил: «Ты почти пустой». Пустой — значит, готовый. Готовый вспомнить.
Я пока ещё держусь. Но иногда смотрю в зеркало — и вижу, что один зрачок у меня слегка отличается от другого. Не цветом — формой.
И когда я думаю об этом достаточно долго, мне становится спокойно. Так спокойно, как никогда в жизни.
Слюна помнит.
[Конец дневника Богданова]
---
Приложение к делу № 2-Б: вещественные доказательства
1. Стеклянная пробирка с остатками золотистого осадка (разбита при транспортировке).
2. Записка субъекта № 17 на обрывке газеты «Петроградская правда» от 3 ноября 1922 г. (почерк идентифицирован как принадлежащий Богданову Г.И., но графологическая экспертиза дала противоречивые результаты — см. приложение № 3).
3. Фонографический валик с записью беседы. На месте слов «мы уйдём» зафиксирован инфразвук частотой 7 Гц. При прослушивании валика лаборант пожаловался на головную боль и необъяснимое желание «вернуться».
4. Хронема (золотистое спиральное волокно) — передана в специальное хранилище ПКОН. Температура содержания: минус 30°C. Срок годности: не ограничен. Активность: волокно продолжает расти, потребляя иней со стенок контейнера.
Дата занесения в каталог: 3 февраля 1923 г.
Хранитель: Брюханов И.Д.
Классификация: Биоагент-мнемоник. Класс карантина: АБСОЛЮТНЫЙ.
Примечание: Возможна связь с делом № 1-Т (Тунгусский студень). Спиральные структуры в обоих случаях идентичны. Рекомендован перекрёстный анализ.
---
Приписка Реброва:
Богданов Г.И. умер в Вологде в 1937 году. Официальная причина — сердечная недостаточность. При вскрытии (согласно данным, изъятым из архива НКВД) в грудной полости обнаружена золотистая слизь, заполнявшая лёгочные альвеолы. Слизь изъята и передана в ПКОН. Местонахождение неизвестно.
Брюханов И.Д. после 1917 года сведений о себе не оставлял, но продолжал пополнять каталог Кунсткамеры. Кто он? Как он выжил при Советах? Чем занимается сейчас? Вопрос остаётся открытым.
Перстень с картой, который я нашёл в деле № 1-Т, имеет маркировку «Брюхановъ И.Д.». Он не просто хранитель. Он что-то большее. Ищу.
А.Р.
АРХИВ ПКОН
ДЕЛО № 3-И
ГРИФ: «ХРАНИТЬ В УСЛОВИЯХ, ИСКЛЮЧАЮЩИХ ПРОРАСТАНИЕ. НЕ УВЛАЖНЯТЬ».
ОПИСЬ: ИЗБА БЕЗ КОНЕЧНОСТЕЙ (ФЕНОМЕН КУРЬИХ НОГ)
(Примечание А.И. Реброва: Дело представляет собой картонную папку с обгоревшими углами. Внутри — три разрозненных документа: пачка писем на немецком языке (перевод прилагается, выполнен неизвестным в 1946 году, орфография перевода местами хромает), тетрадь в клеёнчатой обложке с записями ефрейтора, и вещественный элемент — засушенный фрагмент древесного гриба, оплетающий человеческий зуб. Зуб здоровый, коренной, с пломбой из неизвестного металла. Пломба тёплая на ощупь. При надавливании на пломбу зуб издаёт низкочастотный гул, который не фиксируется микрофоном, но ощущается височными костями. Рекомендую не надавливать. Текст публикую с сохранением особенностей перевода и авторского стиля ефрейтора — человека, судя по всему, малограмотного, но обладавшего цепкой памятью на детали.)
---
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЛЕС
Глава 1. В которой я, ефрейтор Ганс Шредер, описываю, как мы попали в этот проклятый лес и зачем нам понадобилась русская изба
Из тетради ефрейтора 3-й роты 2-го батальона особого назначения «Аненербе». Записи сделаны химическим карандашом, местами расплывшимся от сырости. Орфография оригинала — фонетическая, с диалектными формами (Plattdeutsch).
12 октября 1943 года
Нас высадили вчера. Или позавчера — я сбился. Этот лес, он время путает, как пьяный штурмфюрер путает карты. Смоленская область, в тридцати километрах северо-восточнее Демидова. Группа — восемь человек: я, Ганс Шредер, ефрейтор; обер-ефрейтор Кнауф; рядовые Майер, Гетц, Шульце, Бройер; санитар Фогель; и он, гауптштурмфюрер доктор Кёниг из «Наследия предков». Ahnenerbe. Тот самый, со значком в виде руны. Мы зовём его просто «Доктор».
Задача: найти и изъять «объект», обозначенный в приказе как «Wanderhütte». Бродячая хижина. Кёниг говорит — это наследие древней расы, жившей здесь до славян. Я не спрашиваю, зачем нам изба. Меньше знаешь — дольше живёшь. Хотя, глядя на то, что мы нашли, я бы предпочёл знать ещё меньше.
Лес здесь странный. Деревья стоят слишком часто, березняк вперемешку с осиной, и все стволы — кривые, узловатые, с наростами. Под ногами мох — белый, как седой волос, и мягкий, как перина. Идёшь — будто по телу чьему-то ступаешь. Утром Майер, шедший в авангарде, вдруг замер и говорит: тут кто-то дышит. Мы прислушались. Действительно дышит — низко так, с присвистом. Как будто под землёй огромные лёгкие расправляются. Кёниг сказал: не обращайте внимания, это акустика леса. Акустика. Я запомнил слово, но не поверил.
13 октября. Вечер.
Нашли. Стоит на поляне, в кольце старых дубов. Изба как изба — вроде тех, что в русских сказках рисуют: приземистая, из толстых брёвен, мхом конопаченая, окошки маленькие, слюдяные. Только одно отличие. У неё нет фундамента. И нет свай. И нет вообще никаких опор, нижних венцов, ничего. Она стоит прямо на земле, но не соприкасается с ней — между нижним бревном и почвой есть зазор в ладонь шириной. И в этом зазоре, если присесть на корточки, видно шевеление. Тонкие белые корни, похожие на спагетти (итальянцы такое жрут, я видел на картинках), выползают из-под избы и вгрызаются в почву. Они движутся. Медленно, как часовая стрелка, но движутся.
Кёниг сказал: «Ставьте палатки, но в избу не входить. Сначала исследования».
Мы поставили палатки в полусотне метров от избы. Ужинали молча. Ночью я проснулся от холода и увидел, что изба светится. Не изнутри — сруб, сам дерево, испускал бледно-зелёный, болотный свет. Контуры брёвен пульсировали, как вены на руке тяжелоатлета. В этом свете я увидел, что корни под избой за ночь удлинились примерно на полметра. Один из них подполз почти к палатке Шульце.
Я разбудил Кнауфа. Он выругался, сказал — мерещится. Лёг обратно. А я сидел до рассвета и смотрел, как корень медленно, дюйм за дюймом, огибает колышек палатки.
---
Глава 2. В которой доктор Кёниг рассказывает нам о теории «живых домов» и упоминает некоего Брюханова
14 октября. Утро.
Кёниг развернул полевую лабораторию. У него с собой приборы — термометр, барометр, чудной аппарат для измерения биотоков, похожий на телеграфный ключ с иглой. Он воткнул иглу в бревно избы, и стрелка на циферблате дёрнулась, как от удара током.
— Живая, — сказал он с таким лицом, будто ему вручили Рождественский подарок. — Она живая, Шредер. Древесина проводит электрические импульсы, сравнимые с нервной активностью низших позвоночных. Вы понимаете, что это значит?
Я не понимал. Мне было всё равно. Но Кёниг был из тех людей, которым надо выговориться, даже если собеседник не слушает.
Он рассказал следующее. В 1941 году в архивах захваченного Смоленска были найдены документы некоего Брюханова, коллежского асессора Министерства внутренних дел Российской империи. Брюханов ещё в 1913 году описывал «аномальные биологические объекты», разбросанные по территории России. Среди них значилась и «Изба на курьих ногах». Кёниг сначала счёл это сказкой. Но потом перекрёстный анализ с отчётами Аненербе показал: под аналогичным описанием подходит минимум три задокументированных случая — в Карелии (1887), на Валдае (1906) и под Архангельском (1920). Все три случая зафиксированы, а потом изъяты из архивов с пометкой «передано в ведение ПКОН».
— Что такое ПКОН? — спросил я.
— Петроградская Кунсткамера Особого Назначения, — ответил он, и лицо его стало хищным, как у ястреба, заметившего мышь. — Организация, которую русские скрывают даже от своих. В ней собрано всё, что наука не может объяснить. Мы думали, это музей. Оказалось — арсенал. Если мы поймём принцип работы этих «аномалий», мы сможем использовать их против Советов. Эта изба, Шредер, — не просто дом. Это оружие.
— Оружие? Дом — оружие?
— Она движется. Она растёт. Она, возможно, мыслит. Представьте батальон таких домов. Или фабрику, выпускающую живые боевые машины. Мы на пороге открытия, ефрейтор. На пороге.
Он ушёл к себе в палатку, а я остался стоять у избы и слушать, как в её брёвнах что-то поскрипывает — не по-деревянному, а по-живому, суставчато. Как будто дом потягивается после долгого сна.
---
Глава 3. В которой Бройер входит в избу и оттуда выходит уже не Бройер
15 октября.
Кёниг приказал начать контакт. Первым в избу пошёл Бройер — молодой парень из Баварии, весёлый, набожный, всегда носивший на шее крестик поверх кителя. Перед входом он перекрестился — я видел, как Кёниг поморщился.
Бройер толкнул дверь. Дверь открылась без скрипа — это меня и насторожило. Петли, заржавевшие на вид, сработали бесшумно. Внутри было темно, пахло чем-то сладковатым, похожим на запах старых яблок и ещё — слабо, едва уловимо — свежей кровью.
Бройер шагнул внутрь.
Дверь закрылась за ним.
Мы ждали. Кёниг засёк время по хронометру. Майер нервно перебирал ремень автомата. Шульце присел на корточки и смотрел на корни — они перестали расти, как будто тоже ждали.
Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Кёниг хотел уже нарушить свой же приказ и послать второго, когда дверь снова открылась.
На пороге стоял Бройер. Улыбался. Целый, невредимый, даже румяный.
— Ну и что там? — нетерпеливо спросил Кёниг.
— Там хорошо, — сказал Бройер. Голос его был прежним — высоковатый, с баварским растягиванием гласных. — Тепло. Там половички на полу. И печь. И на столе самовар. Я чаю попил. Очень душевно. Очень.
— Какой ещё самовар? — Кёниг нахмурился. — Вы должны были осмотреть помещение на предмет биологической активности, а не чаи гонять.
— Так я осмотрел, — Бройер всё улыбался. — Всё в порядке. Предметов биологических... — он запнулся, подбирая слово, — ...нет. Только дерево. Живое дерево. Оно говорит.
— Что?! — Кёниг подался вперёд.
— Говорит. С женщинами. С детьми. С ними. — Бройер обвёл нас взглядом, и тут я заметил, что у него изменились глаза. Не цвет — форма. Зрачки стали слегка продолговатыми, как у козы. — Ты тоже послушай, — сказал он мне. — Ты ведь хочешь? Мама всех зовёт. Мама всех принимает.
Кёниг побледнел. Я видел — он понял что-то, чего не понимал я.
— Взять его, — приказал он. — Связать. И в избу больше никому не входить.
Бройера связали. Он не сопротивлялся — сидел у дерева, всё так же улыбаясь. Ночью, когда я стоял в карауле, он запел — тихо, по-немецки, детскую песенку, которую я помнил с детства: «Guten Abend, gut' Nacht, mit Rosen bedacht...». Пел чисто, мелодично, с теми самыми интонациями, с какими пела моя мать. И от этого мне стало по-настоящему страшно.
Потому что Бройер не мог знать эту песню. Он был из Баварии, а песня — северная, нижнесаксонская. Моя.
---
Глава 4. В которой Кёниг проводит допрос и натыкается на стену
16 октября.
Допрос Бройера записывал Фогель. Я стоял в карауле у палатки и слышал почти всё. Привожу по памяти, но за точность ручаюсь — у меня хорошая память на голоса.
Кёниг: Назовите своё имя и звание.
Бройер: Бройер Йохан, рядовой, личный номер 3-4-7-2.
Кёниг: Что произошло в избе?
Бройер: Ничего особенного. Я вошёл. Меня встретили.
Кёниг: Кто встретил?
Бройер: Хозяйка. Старуха. Добрая. Налила чаю. Сказала — ты устал. Отдохни.
Кёниг: Там не может быть никакой старухи. Изба необитаема. Вы видели кого-то ещё?
Бройер (после паузы): Там были дети. Мальчик и девочка. Они сидели на полатях и смотрели на меня. У них были глаза... как у меня сейчас. Они сказали — не бойся, ты теперь наш. И я перестал бояться.
Кёниг: Дети. В необитаемой избе в лесу. Вы понимаете, что это галлюцинация?
Бройер: Галлюцинация не предлагает чай. Чай был горячий. С малиной. Я пил. Вот. — Он облизнулся, и я услышал, как Кёниг резко выдохнул. — Хотите попробовать?
В этот момент Бройер, судя по звуку, плюнул. Раздался крик Кёнига — не страха, а отвращения, смешанного с яростью. Через секунду он выскочил из палатки, вытирая лицо платком.
— У него слюна горячая, — сказал он мне, хотя я не спрашивал. — Как кипяток. И сладкая. Запах... малина.
Я зашёл в палатку. Бройер сидел связанный, с кляпом во рту, и смотрел на меня своими козьими зрачками. Взгляд был не безумным — осмысленным, даже слишком. Так смотрит человек, который знает что-то, чего ты не знаешь, и ждёт, когда ты сам догадаешься.
Вечером Кёниг приказал развести Бройера на допрос с пристрастием. Фогель отказался. Тогда Кёниг взялся сам. Я стоял снаружи и слышал крики. Не Бройера — Кёнига. Бройер смеялся. А под конец запел снова — ту же колыбельную.
Я ушёл в лес, чтобы не слышать.
---
Глава 5. В которой я разговариваю с Избой и понимаю, что Кёниг ошибается во всём
17 октября. Глубокая ночь.
Кёниг спит после допроса — он вымотан так, будто не пытал, а сам прошёл через пытку. Кнауф напился шнапса и отключился у костра. Майер и Шульце стоят в карауле у избы. Бройера мы заперли в палатке — он тих, как мышь, и только улыбается в темноте.
Я пошёл к избе.
Сам не знаю зачем. Может, потому что слова Бройера про «чай с малиной» не шли из головы. Может, потому что ночью холодно, а изба светилась, и в этом свете было что-то манящее, почти материнское. Дом, который зовёт. Я такое только в книжках читал.
Я подошёл к двери. Корни под ногами зашевелились — не угрожающе, а скорее любопытно, как змеи, выползшие на тепло. Дверь открылась сама — без скрипа, бесшумно, будто приглашая.
— Заходи, Ганс, — сказал голос изнутри. Женский. Тихий. Усталый.
Я зашёл.
Внутри было именно так, как описывал Бройер. Чисто. Тепло. Половички. Печь, выложенная изразцами. Самовар на столе. Горела свеча — хотя нет, не свеча. Светился угол печи, ровным зелёным светом.
За столом сидела старуха. Маленькая, сгорбленная, в платке. Лицо — как печёное яблоко, всё в морщинах, но глаза живые, золотистые.
— Садись, — сказала она. — Чай будешь?
— Вы кто? — спросил я, не садясь.
— Изба, — ответила она просто. — То, во что ты веришь. Вы все верите в Бабу-Ягу — вот я Баба-Яга. Боишься?
— Нет.
— И правильно. Я не враг. Я — грибница. Древняя, старая. Я была здесь ещё до славян, до угров, до тех, кто рисовал оленей на скалах. В меня верили, и я стала. Я — то, во что верит лес.
Она говорила по-немецки, но с акцентом — не русским, а каким-то более древним. Слова были мои, а интонации — чужие.
— Зачем вы здесь? — спросил я.
— А вы зачем? — она усмехнулась. — Твой доктор думает, что я — оружие. Он хочет поставить меня на службу Рейху. Глупый человек. Я не служу. Я расту. Я помню. Я — память земли. Все, кого я съедаю, остаются во мне. Хочешь, покажу?
Она дунула на самовар, и оттуда пошёл пар. В клубах пара проступили лица — мужские, женские, детские. Они шевелили губами, но не говорили. Смотрели. Среди лиц я узнал двоих — русских, которых мы расстреляли под Демидовым месяц назад.
— Они здесь, — сказала старуха. — Земля их помнит, я помню. Я — как Лужа, только не студень, а гриб. Мы — дети одной Мамы. Вы все — её дети. И ты тоже.
— Я не её ребёнок.
— Конечно, её. Просто забыл. — Она протянула мне чашку. — Выпей чаю. Вспомнишь.
Я не выпил. Я вышел из избы и всю ночь просидел у костра, сжимая автомат.
---
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: КОРНИ
Глава 6. В которой ситуация выходит из-под контроля, а Майер предлагает бежать
18 октября.
Утром Бройер исчез. Не из палатки — из лагеря. Кнауф клялся, что не спал и не видел, как тот вышел. Однако верёвки остались на месте, аккуратно разложенные крест-накрест. Кляп лежал сверху. На кляпе были следы зубов — Бройер перегрыз его? Но тогда почему зубы целы? И главное — куда он делся?
Кёниг приказал прочесать лес. Мы ходили два часа цепью и ничего не нашли. Вернувшись в лагерь, я заметил, что корни под избой разрослись ещё сильнее. Один из них оплёл палатку Бройера и тянулся дальше — к палатке Майера.
Майер, увидев это, побелел как полотно. Он всегда был нервным — слишком молод, слишком впечатлителен. Он схватил меня за локоть и зашептал:
— Шредер, мы должны уходить. Сегодня ночью. Прямо сейчас.
— Дезертировать? — я отстранился.
— Хуже. Ты не понимаешь. Эта изба — она не просто живая. Она — дверь. Бройер говорил мне, до того, как его связали. Он сказал: изба может перенести тебя куда угодно. Куда захочешь. В Мюнхен. Домой. К матери. Только нужно согласиться.
— И что взамен?
— Ты становишься ею. Частью грибницы. Твоё тело остаётся здесь — корни прорастают в тебя, а сознание уходит домой. Ты будешь сидеть на кухне у матери, пить кофе, разговаривать с ней, а здесь — в лесу — будет лежать твоя оболочка, из которой растут грибы.
Я вспомнил Бройера, его улыбку, его козьи зрачки, его песню — мою песню. И понял: он уже там. В своей Баварии, у своей матери. А здесь — просто тело с корнями внутри.
— Бежим, — сказал я. — Ночью. Без доктора.
---
Глава 7. В которой Фогель вскрывает одну из «оболочек», и мы находим то, что не должны были найти
19 октября. Вечер.
Не успели.
Днём Кёниг приказал раскопать один из корней — тот, что тянулся к избе с южной стороны. Мы копали час, потом два. Корень уходил глубоко, ветвился, сплетался с другими, как клубок спагетти, о котором я писал раньше. На глубине примерно двух метров лопата Кнауфа ударилась обо что-то твёрдое.
— Кость, — сказал он, отбрасывая комья глины.
Это была не одна кость. Это был скелет. Целый человеческий скелет, обвитый корнями так плотно, что казалось — он врос в грибницу или грибница вросла в него. Одежда истлела, сохранились только фрагменты — кажется, военная форма. Немецкая.
— Тут ещё, — сказал Фогель, раскапывая дальше.
К вечеру мы извлекли из-под избы четыре скелета. Все в немецкой форме. У одного на шее сохранился жетон — прочитали имя: «Келлерманн Ф., 1942». У второго в кармане истлевшего френча нашли письмо — домашнее, с разводами от дождя. «Дорогой Франц, мы скучаем...». Конца не было — остаток письма сгнил.
— Прошлогодняя группа, — тихо сказал Кнауф. — О них говорили. Пропали без вести в районе Демидова. Думали — партизаны. А они здесь.
— Они не просто здесь, — Фогель, бывший студент-медик, присел над одним из скелетов с лупой. — Посмотрите на кости. Видите? Отверстия. Мелкие, как от сверла. Это корни. Они проросли сквозь кость. При жизни проросли.
— Что ты хочешь сказать? — Кёниг подошёл ближе.
— Корни вошли в них, когда они ещё дышали. Грибница прорастает медленно, но неотвратимо. Человек живёт, двигается, говорит — а внутри него уже растёт гриб. Пока не заполнит всё.
Мы молчали. Я смотрел на скелеты и думал: они ведь тоже хотели домой. И, может быть, до сих пор сидят где-то там — у себя в Гамбурге, в Дрездене, в Мюнхене — пьют кофе, обнимают матерей. А здесь лежат их кости, из которых растут белые спагетти.
Вечером Майер не выдержал. Схватил автомат и побежал в лес — просто так, без плана, без надежды. Кричал: «Я не хочу быть грибом!» Мы слышали его голос ещё минут пять, потом — тишина. Ни выстрелов, ни крика. Тишина. Я знаю: он уже там. Дома. В Мюнхене.
---
Глава 8. В которой Кёниг решается на отчаянный шаг, а я становлюсь свидетелем невозможного
20 октября. Полдень.
Кёниг вызвал меня в свою палатку. Вид у него был измученный — за эти дни он постарел лет на десять. Под глазами круги, руки дрожат.
— Шредер, — сказал он. — Я должен войти в избу.
— Господин гауптштурмфюрер, вы же сами запретили...
— Запрет снят. Мы теряем людей. Мы ничего не узнали. Единственный способ понять природу этого... объекта — контакт. Прямой. Я войду.
— Это самоубийство.
— Это наука, — он впервые за много дней улыбнулся. — Если я не вернусь — вы старший по званию, Шредер. Уводите людей. Доложите в штаб: объект класса Omega. Карантин. Никаких экспедиций. Сожгите лес, если понадобится.
Я попытался отговорить его, но Кёниг был из тех, кто принимает решение раз и навсегда. Он взял портфель с инструментами, диктофон и вошёл в избу.
Я стоял снаружи. Слышал его шаги по деревянному полу. Слышал, как он сказал: «Здравствуйте». Потом — диктофон включился, зажужжала плёнка.
Первую минуту Кёниг описывал обстановку — спокойно, деловито: «Печь русская, сложена из кирпича ориентировочно XVIII века. Изразцы с орнаментом — спираль, закрученная против часовой стрелки». Спираль. Как в том перстне, о котором говорил Брюханов. «На столе — самовар, медный, температура поверхности — 68 градусов по Цельсию, что невозможно при отсутствии топлива...»
Потом он замолчал. Плёнка продолжала крутиться — я слышал шуршание. Потом — другой голос. Женский. Тихий. Слова было не разобрать, но интонация — увещевающая, почти ласковая.
— Nein, — сказал вдруг Кёниг. — Nein, das ist nicht möglich. Sie sind...
— Доктор! — крикнул я. — Доктор, выходите!
Дверь распахнулась. Кёниг вышел — медленно, как сомнамбула. Портфель выпал из его рук. Глаза были широко раскрыты, но смотрели в никуда.
— Там, — сказал он заплетающимся языком. — Там она. Она сидит. И дети. Мои дети.
— У вас нет детей, господин гауптштурмфюрер.
— Есть. Теперь есть. Она показала. Хильда и маленький Отто. Они играли на полу. Хильда сказала: «Папа, почему ты не приходишь?» А я... я...
Он заплакал. Гауптштурмфюрер СС, доктор Аненербе, человек со значком в виде руны — сидел на земле перед избой и рыдал, как младенец. Я поднял его и отвёл в палатку. Вечером он ушёл. Просто встал и пошёл в лес — так же, как Майер. Я не стал его останавливать.
---
Глава 9. В которой я остаюсь за старшего и принимаю решение
21 октября.
Нас осталось трое: я, Кнауф и Фогель. Шульце исчез ночью — тихо, без крика. Мы нашли его винтовку у избы и следы на земле, ведущие внутрь. Заходить не стали.
— Уходим, — сказал я. — Прямо сейчас.
— А приказ? — спросил Кнауф. Он всегда был службистом. — Кёниг приказал доложить в штаб.
— Доложишь, когда вернёмся. Если вернёмся.
Я приказал собрать всё ценное: документы, дневник Кёнига (он лежал в палатке — я положил его в ранец), образцы корней в жестяной коробке. Фогель взял пробирки с корневыми вытяжками. Кнауф — карты.
Мы выдвинулись на юго-запад, в сторону Демидова. По моим расчётам, до наших позиций было километров сорок — два дня хода.
Лес молчал. Даже птицы исчезли. Только под ногами хрустел белый мох, да иногда из-под земли доносился тот самый низкий, утробный звук — дыхание грибницы.
Где-то через час хода мы наткнулись на тело. Оно лежало ничком в зарослях папоротника. Я перевернул его. Это был не Майер, не Кёниг, не Шульце. Это был совсем незнакомый солдат. Вермахт.
— Не наш, — сказал Кнауф, наклоняясь. — У него нашивки 9-й армии. Они стояли южнее. Как он здесь оказался?
Я не ответил. Изо рта мертвеца выползал тонкий белый корень — не корень, гифа. Он рос прямо из языка.
Вечером мы сделали привал. Разожгли костёр — грибница боится огня, это я усвоил. Сидели, курили, молча глядели в пламя.
— Ты веришь, что они сейчас дома? — спросил вдруг Фогель. — Что они сидят у своих матерей?
— Не знаю, — ответил я. — Но если бы мне предложили — я бы, наверное, согласился.
Кнауф промолчал.
---
Глава 10. В которой мы добираемся до Демидова, и я узнаю, что всё было зря
24 октября.
Дошли. Я не буду описывать этот переход — он был похож на бесконечный сон. Деревья, мох, дышащая земля, лица в кронах (мне мерещились лица в кронах). К утру третьего дня мы вышли к окраине Демидова — точнее, к тому, что от него осталось.
Город был пуст. Не разрушен — именно пуст. Дома стояли целые, но без людей. На столах — остывший кофе. В хлеву — корова, ещё живая, но уже обвитая белыми нитями от копыт до брюха. Из радиоприёмника на площади доносилась музыка — военный марш, передаваемый из Берлина. Мы стояли и слушали, не в силах двинуться с места.
— Где гарнизон? — спросил Кнауф.
Гарнизона не было. В помещениях штаба, в казармах, в лазарете — никого. Только кое-где на полу лежали комья белого мха, уже подсохшего, но хранящего слабый зелёный свет.
Я нашёл полевой телефон. Покрутил ручку. В трубке — тишина, потом длинный гудок, потом голос. Не человеческий — механический, но тёплый: «Мама слушает. Назовите себя».
Я бросил трубку.
— Она растёт быстрее, чем мы думали, — сказал Фогель. — Лес — это она. Грибница. Весь этот лес, на сотни километров — одно существо. И оно уже дотянулось до города.
— Что будем делать? — спросил Кнауф.
— Идти дальше. До ближайшей части. Предупредить.
Но я знал: предупреждать поздно.
---
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ПАМЯТЬ
Глава 11. В которой я дописываю этот дневник и готовлюсь к ночи
26 октября. Ночь. Где-то между Демидовом и Смоленском.
Мы идём вторые сутки. Фогель ранен — наступил на корень, и корень проткнул сапог, вошёл в ступню. Я извлёк его, промыл рану шнапсом, перевязал, но Фогель горит. Жар, бред. Во сне он говорит с матерью — по-баварски, растягивая гласные.
Кнауф молчит. Молчит уже двое суток, с того самого момента, как мы нашли возле дороги остатки колонны — три грузовика, полные скелетов, обросших белым мхом. Скелеты сидели в кузовах, как живые — кто-то даже держал в костяных пальцах винтовку. Из стволов винтовок росли маргаритки.
Я пишу этот дневник при свете костра. Не знаю, прочтёт ли его кто-нибудь. Скорее всего, нет. Но пока я пишу — я ещё существую. Я ещё Ганс Шредер из Гамбурга, сын рыбака, ефрейтор, и у меня нет детей, и моя мать умерла в тридцать седьмом, и мне некуда возвращаться.
Изба хотела предложить мне дом. Она не знала, что его нет.
Я думаю сейчас о том, что Кёниг был прав и неправ одновременно. Изба — действительно оружие. Но не в том смысле. Она не убьёт врага — она сделает его счастливым. Она даст ему то, чего он хочет больше всего. И заберёт взамен всего лишь тело. Рано или поздно каждый согласится. Потому что у каждого есть дом, куда он хочет вернуться.
Я смотрю на огонь. В огне пляшут лица. Мать. Соседский мальчишка, с которым мы ловили треску. Девушка из булочной на Эльбштрассе — я даже не помню её имени. Они манят, зовут, говорят: иди к нам, Ганс, у нас тепло, у нас чай с малиной.
Я не пойду.
Пока не пойду.
Но знаю: однажды, когда станет совсем холодно и совсем тихо, я постучусь в дверь. И старуха откроет. И я войду.
---
[Текст дневника обрывается. Дальнейшая судьба ефрейтора Шредера неизвестна.]
---
Приложение: сопроводительная записка неустановленного лица
Из перевода, выполненного в 1946 г. Орфография перевода сохранена.
«В Главное управление ПКОН, тов. Брюханову (инициалы опущены, так как адресат, предположительно, тот же, что и в 1913 г. — прим. публ.)
Направляю вам трофейный материал, изъятый в лесу под Демидовом Смоленской области в октябре сего года. Дневник немецкого ефрейтора, как и прилагаемые образцы, представляет интерес в связи с делом № 5-И (феномен т.н. «Избы на курьих ногах»). Объект активен. Район Демидова оцеплен. Местное население эвакуировано. Лес подлежит контролируемому отжигу.
Прошу вас дать заключение о возможной связи данного феномена с другими аномалиями, находящимися в вашем ведении. В частности, с делом № 1-Т (Тунгусский студень) и делом № 2-Б (Слюна юродивого). Во всех трёх случаях наблюдаются идентичные структуры: спиральные образования, способные к мимикрии и внедрению в биологические ткани.
Также обращаю внимание: в дневнике упоминается Ваше имя. Прошу разъяснений.
Майор [подпись неразборчива]»
---
Резолюция на полях сопроводительной записки (почерк Брюханова):
«Связь подтверждаю. Все три феномена — локальные проявления одного и того же биологического субстрата, условно именуемого "Материнская среда". Классификация: Единая грибница-мнемоник. Экземпляр № 5-И поместить в спецхран. Рекомендовать отжиг леса в радиусе 15 км. Лично контролировать.
Майору ответить: разъяснения — при личной встрече. Брюханов».
---
Приписка Реброва:
Самое невероятное — дата. Брюханов, родившийся в 1875 году (если верить его послужному списку), продолжает работать в 1946-м, в возрасте 71 года. Более того, он всё ещё Хранитель. Более того, он на короткой ноге с майором (НКВД? МГБ?), который не спрашивает у него документы, а просит разъяснений.
Этот человек не просто чиновник. Он — ключ. Ключ ко всей серии. И когда я читаю его сухие, лаконичные резолюции, меня не покидает ощущение, что он ждёт. Ждёт кого-то. Меня?
Вторую ночь сплю плохо. Снится изба. Старуха. Самовар. Чай с малиной.
А.Р.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге