Апофеоз

Призраки

Отвращение

Героическая история Элиота Джонса, в которую он был вовлечён не по своей воле и которая оставила в его душе незаживающий шрам, началась в июле четырнадцатого, в тот самый год, когда вся Европа оказалась на пороге мучительной гибели. Когда новость о вспыхнувшей на континенте войне дошла до Англии, Элиот, несмотря на свой возраст, малую физическую силу, пошатанное с рождения здоровье, а также моральную неготовность попасть на поле боя, бросил все дела и как мог скоро записался добровольцем в британские Экспедиционные войска. Он был не единственным молодым человеком, поступившим подобным образом, но в отличие от остальных, сделал это не из-за патриотизма, хотя это чувство не было ему чуждо, а потому, что представлял, насколько ужасной и кровавой будет предстоящая война, но знал, как можно её остановить. Его целью был один единственный человек - тот, кто виноват в начале войны, и тот, кто только по факту своего существования заставляет её продолжаться.

О нём Элиоту рассказал годом ранее случайно встреченный незнакомец, представившийся именем Корби. Худой человек в сером пальто говорил спутанно, не вдаваясь в подробности, но главная мысль была ясна: вскоре начнётся большая война, которую нужно будет прекратить. Он в красках описал весь кошмар грядущей бойни, называя даты и сроки событий, но Элиот, конечно, не верил ему, считая собеседника сумасшедшим, и лишь через год стал замечать, что страшное пророчество постепенно начинает сбываться. Прощаясь, Корби оставил Элиоту свои карманные часы, утверждая, что они помогут ему исполнить предназначение, вкратце объяснив, каким именно образом. Почему исполнять предназначение должен именно Элиот, он пояснять не стал, но парень часы сохранил, и не зря.

Этот случай Элиот запомнил надолго, и только о разговоре с этим странным человеком он и думал в тот роковой октябрьский вечер, когда впервые попал на передовую. В составе своего подразделения он находился в быстроходном поезде, предназначенным для переброски сил вдоль линии фронта и движущемся к месту запланированного наступления. Поезд летел вперёд на полной скорости, а внутри царила тишина, глубокая и тревожная, как бы предвещающая надвигающуюся угрозу. В душе каждого бойца затаилось тяжёлое гнетущее предчувствие чего-то ужасного — каждого, кроме Элиота. Сидя на полу и сжимая одной рукой винтовку, он держал в другой старые механические часы и внимательно разглядывал циферблат. Часы не заводились уже несколько лет, и, тем не менее, их стрелки бегло носились по кругу, а это было вернейшим признаком предстоящей катастрофы, которая заберёт не одну жизнь и принесёт немало боли и страданий, но при этом приблизит Элиота к его цели.

Внезапно затишье прервал раздавшийся впереди взрыв, и вагон сотрясла ударная волна, пробежавшая по всему поезду, и её силу почувствовал каждый, кто был внутри. Снаружи прозвучал металлический визг колёс, и вскоре поезд остановился. Ненадолго наступило молчание, быстро сменившееся возгласами недоумения, переросшими в монотонный гул из десятков голосов, слившихся в один. Через некоторое время с улицы послышались шаги, а в соседнем вагоне с грохотом отъехала в сторону тяжёлая дверь. До Элиота донёсся громкий и решительный возглас, по всей видимости, на немецком, а за ним последовала стрельба.

В вагоне началась давка. Солдаты хватали оружие и выбегали наружу один за другим, и шум беспорядочного топота, не стихающей ни на мгновение перестрелки и воинственных кличей на четырёх европейских языках постепенно нарастал, не позволяя никому слышать даже собственные мысли. Союзников в поезде было не много, а враги едва ли превосходили их числом, но наступивший хаос заставлял верить в то, что в этом бою участвуют сотни тысяч бойцов. При торможении поезда Элиот не удержался на своём месте и ударился головой о стену, и теперь эта адская сцена виделась ему ещё более беспорядочной и нереальной, чем была на самом деле. Когда он смог вернуть себя в равновесие и кое-как подняться на ноги, он заметил, что остался в вагоне один, и, схватив винтовку направился к выходу.

И вдруг, не одномоментно, а постепенно, но всё же довольно быстро, шум вооружённой борьбы заметно притих и стал звучать глухо и гулко, будто бы обе армии перенеслись куда-то на отдаление. Людей стало меньше, а поле рядом с поездом чуть ли не совершенно опустело. Выглянув из-за двери, Элиот, в свете вечернего солнца, увидел идущего вдоль железной дороги человека — именно того, о чьём присутствии сообщали ему часы, и именно того, из-за кого он и оказался здесь.

Человек шёл неспешно, мотая головой в разные стороны, как будто хотел остановить свой взгляд на чём-то одном, но каждый раз ему на глаза попадалось ещё менее приятное зрелище. Он регулярно посматривал вниз, под ноги, и выглядело это так, как если бы он шёл, внимательно изучая тропу перед собой и стараясь не испачкать обувь в земле и пыли, переступая через лужи дорожной грязи. Иногда он нервно вздрагивал, резко поднимая руки на уровень пояса или даже груди, едва сжимая кулаки, и как будто сердился на что-то. Незнакомец был одет в старую солдатскую форму, возможно, устаревшую относительно тогдашних армейских стандартов, что было плохо заметно, ведь она была помята и испачкана. Сверху была наброшена толстая шинель, размера на два больше необходимого, изношенная, выцветшая, лишённая большинства пуговиц и не имеющая никакой военной символики. Однако самой странной деталью внешности был мешок, надетый на голову: в старой жёсткой ткани были сделаны три прорези — для глаз и рта — но все они были наглухо зашиты грубыми нитками, а сам мешок был завязан на шее толстой верёвкой, ограждая лицо человека от ненавистного ему мира и мир — от его презрительного взора. На спине красовалась вышитая из кусков различной ткани цифра “три”.

— О-о-о, вы, гнусные, жалкие, — едва различимо бормотал человек, и голос его становился то стонущим, то просто усталым. — Вы все, как муравьи: тощие, хлипкие, мелкие... И мерзкие... Без конца носитесь, бегаете туда-сюда, сюда-туда, перебирая своими цепкими лапками. А если взять, да и поотрывать их, лапки ваши? О, нет, ни в коем случае. Тогда вы станете ещё более мерзкими и противными. А ведь, казалось бы, куда уж хуже? Свалились мне на голову, уродцы. И сколько же вас тут? Целая тьма безмозглых, бестолковых и скучных уродцев. Как бы я хотел быть подальше отсюда, где-нибудь там, где не пришлось бы слышать ваших писклявых, противных голосочков. Но нет такого места: от вас нигде не скроешься. Сколько вас не души, вы лезете всё новые и новые. Один за другим, один за другим...

Тут человек замолчал и застыл на месте, повернув голову в сторону поезда. Элиот, следивший за ним всё это время, затаив дыхание, тоже замер, ожидая его дальнейших действий. Теперь в тишине стало очевидно, что помимо юноши за незнакомцем наблюдал ещё один солдат, сидевший в соседнем вагоне и осознавший вскоре, что его заметили. “Нет! Нет!” — донеслось откуда-то из-за стены, а человек ловко вскинул руку, в которой держал ржавый полуавтоматический пистолет. Прогремело несколько выстрелов, каждый из которых был настолько тяжёлым и громким, что заставлял Элиота вздрагивать каждый раз. Пули с лёгкостью насквозь прошили дощатую стену вагона, и крики внутри стихли.

— Вот и ещё один отправился к черту, — продолжал незнакомец. — Ещё один противный, скользкий червяк отправился к черту. Мерзости становится всё меньше, но она всегда возвращается. Почему эта неблагодарная работа досталась мне? Глаза бы мои вас, букашек, не видели! — он помолчал, глядя куда-то в сторону, а потом продолжил. — Неужели на этих полях наконец наступило спокойствие? Да в это не верится... Но что это? Что я чувствую? Ещё один? Где же?

Человек крепче сжал в руке оружие и стал осматриваться, судорожно мотая головой, будто выслеживая свою добычу неким чутьём. Элиот, прежде не способный пошевелиться и внимавший каждому слову Третьего, понял, что речь зашла о нём и нужно действовать, пока не стало поздно. Он вскинул винтовку почти одновременно со своим противником и всё-таки оказался немного быстрее: раздался выстрел, и незнакомец, раненый в живот, рухнул в грязь, выронив пистолет. Передёрнув затвор, Элиот приблизился к поверженному врагу, готовясь закончить начатое, но, когда он упёр винтовку прикладом в плечо, из его кармана выпали его механические часы. Тяжело дыша, Третий ненадолго уставился на крышку часов, украшенную гравюрой с вороном, а потом хрипло рассмеялся, сорвавшись на кашель.

— Часовщик... Сам Часовщик нашёл меня, чтобы спасти своих сородичей-букашек... — протянул он, заметно ослабевшим голосом. — Что же, тем лучше. Я проиграл, но мне хотя бы не придётся больше терпеть эту мерзость... — и он замолчал, а Элиот не осмеливался сделать хоть что-то. Затем человек спросил его, — Но ты ведь не думаешь, что этим всё обойдётся?

Элиот непонимающе посмотрел туда, где должны были находиться глаза человека, взглядом спрашивая “что ты имеешь в виду?” не в состоянии произнести хотя бы слово.

— А-а-а, понимаю... Ты и в правду думал, что я здесь один. Поразительная наивность. Но часы ещё не остановились, а значит, и война не остановится. Нет-нет, не остановится. Остальные трое не позволят. Но довольно болтовни: избавь уже меня от нужды видеть этот жалкий мир, да поторопись, пока Восьмой не пришёл по твою душу. Пусть на твоём счету будет хоть один.

И Элиот выстрелил. Выстрелил и замер, глядя на расстающегося с жизнью врага и думая о его последних словах. Выходит, он не единственный, кого необходимо убить, чтобы положить конец войне. Но если так, то кого ещё предстоит найти? И где? Эти и другие мысли крутились в голове Элиота, сменяя друг друга, но как только Третий вздохнул в последний раз, тишина мгновенно прервалась, и вокруг вновь стали слышны выстрелы. Только Элиот опомнился и стал осматриваться в поисках укрытия, как вдруг неподалёку от него раздался взрыв, вызванный, скорее всего ручной гранатой, и парень упал, потеряв сознание.

Боль

Насколько быстро Элиот попал на передовую, настолько же быстро он её и покинул: первое же сражение обернулось для его отряда неудачей, и он вместе с большей частью своих сослуживцев попал в полевой госпиталь, откуда вскоре был отправлен в тыл на лечение. Ранения его были не самыми серьёзными, и он ожидал возвращения на фронт в ближайшее время, однако совсем скоро узнал о полном уничтожении его полка и понял, что ему придётся задержаться на неопределённый срок.

Так и получилось: долгое время Элиота не могли определить ни в одно подразделение, и он оставался в тыловом госпитале, помогая санитарам с другими раненными, коих было много и со временем становилось только больше. Глядя с тоской на солдат, потерявших в бою конечности, получивших неизлечимые травмы и усеянных ужасающими шрамами, Элиот не мог избавиться от чувства вины, вызванного тем, что он, будучи способным держать оружие в руках и зная, как остановить кровопролитие, вынужден сидеть в тылу и смотреть, как этот кошмарный конфликт сеет всё больше боли и страданий с каждым днём. Он не раз думал о том, чтобы без приказа бежать из госпиталя и самостоятельно вернуться на фронт, но понимал бессмысленность такого поступка, ведь не знал, где именно ему стоит искать следующего Призрака.

Призраки Войны — именно так он сам называл тех людей, на чьё присутствие указывали ему старые часы, оставленные ему Корби, и чьё существование не позволяло войне закончиться. От Третьего Элиот узнал, что всего их четверо, а значит, оставалось ещё трое, но найти их на двух фронтах конфликта, затрагивающего весь континент, казалось невозможным. Однако всё то время, что юноша находился в госпитале, его часы шли — очень медленно, но шли, а значит один из Призраков находился недалеко, что вселяло в Элиота надежду. И вот, в один день ему повезло.

Утром с улицы послышались крики, а в госпитале поднялась суета: с фронта приехал поезд с новой группой раненых, требовавших срочного внимания, но на штатную ситуацию это не было похоже. Во-первых, пострадавших прибыло необычайно много, так, что для некоторых даже не смогли сразу найти место, и им пришлось какое-то время находиться на улице. Во-вторых, травмы бойцов повергли в шок не только Элиота, но даже опытных хирургов, проведших уже под сотню операций, и старых солдат, повидавших в бою немало. У одного обе руки были заломлены невозможным образом, а голова вывернута под неестественным углом; другой получил по меньшей мере полсотни колотых ран и лишь чудом оставался в живых; у третьего из груди было вырвано несколько рёбер — казалось, что эти люди побывали не на фронте, а в пыточной камере. Однако больше всего на подвергшегося пыткам походил человек с ободранной кожей.

Он лежал на кушетке, почти не двигался и только слегка качал головой. Когда Элиот помогал занести его внутрь, он слышал, что человек постоянно что-то говорит, но тихо, и, очевидно, бредит.

— Кто сделал это с вами? — решился спросить Элиот, и тут же встретил хмурый взгляд врача, недовольного тем, что его пациента лишний раз беспокоят.

— Бледный человек, — ответил раненный дрожащим голосом. — Он не щадит никого, и мучает, безжалостно мучает каждого — и он продолжил бессвязно бредить о чём-то другом.

Элиот понял, что речь идёт именно о том, кого он ищет, и в этот раз твёрдо решил реализовать свой план. От других бойцов он узнал, где именно они воевали, и вечером, когда поезд отправился обратно, тайком проник на борт, оказавшись на следующие сутки на линии фронта. Там он был определён в одно из подразделений, воевавших в первых рядах, и стал ждать продолжения той битвы, которая тянулась на этом участке уже не первый месяц. Часы предупреждали, что Призрак где-то рядом, и оставалось только дождаться, когда он покажется.

Утром началось томительное ожидание. Элиот долго вглядывался вдаль, пытаясь рассмотреть вражескую армию, которая с такого расстояния виделась единым, неподвижным массивом, усеянным тысячами тонких острых игл. Соратники Элиота также были недвижимы, спокойны и молчаливы, и стояли, направляя свои штыки в сторону противника. Сотни штыков и тысячи острых зубьев колючей проволоки — юноша со странным чувством в душе смотрел на это обилие остроты, подчёркнуто выделяющейся в лучах утреннего солнца и, поэтому, бросающейся в глаза. Тогда он твёрдо решил, что колющая боль хуже всякой другой, и в какой-то момент ему даже стало больно смотреть на ощетинившееся поле предстоящей битвы, как будто оно кололо его глаза.

Ощущение колкости оставалось с Элиотом до конца того дня, а вот монолитность двух армий, хотя и сохранялась долго поначалу, в итоге исчезла, и всё множество вооружённых бойцов пришло в движение. Опустившийся на поле хаос был ещё страшнее того, с чем столкнулся Элиот в том поезде несколькими месяцами ранее. Сначала он ещё держал себя в руках и пытался действовать осмысленно, отстреливаясь и прислушиваясь к приказам командира, но вскоре, когда противники сблизились, порядок сменился полной неразберихой, и сражение превратилось в некий катаклизм, в котором каждый пытался выжить любой ценой. Где-то рядом звучала стрельба винтовок и пулемётов и звенели штыки, где-то вдалеке грохотали артиллерийские залпы, и нескончаемый поток людей проносился мимо, оставляя после каждой волны новую груду мёртвых тел. В шуме боя сложно было разобрать конкретные звуки, и даже отдельные выстрелы сливались воедино, заглушая голоса солдат, но одно Элиот слышал чётко — крики и стоны людей, изнывающих от непереносимой боли.

Так продолжалось долго, и кошмар, казалось, не собирался заканчиваться, как вдруг гул сражения прервал раздавший где-то в поле рёв, протяжный, яростный и хрипящий, как будто разрывающий глотку кричавшего. Этот звук заглушил собой всё, и, когда он прекратился, вокруг стало намного тише, чем прежде. Элиот поднял голову и осторожно выглянул из траншеи. Всё, что прежде не позволяло лишний раз отвлечься, отошло на второй план, и теперь внимание юноши было приковано лишь к одному человеку.

Ещё недавно поле выглядело гладким и почти идеально ровным, но теперь оно было неравномерно усеяно чудовищным количеством человеческих тел, образующих что-то наподобие небольших холмов, на одном из которых возвышался над полем битвы человек. Он выглядел пугающе, внушая даже больший страх, чем окружавшая его бойня. Несмотря на своё массивное телосложение, он стоял слегка сгорбленный и перекосившийся, но не из-за слабости или усталости, а из-за того, что побывал не в одном бою, и насилие не было для него непривычным. Одежда была изношена, смята и пропитана кровью, как его, так и чужой, которой на расстёгнутом, небрежно надетом кителе была выведена цифра “восемь”. Голова человека была практически полностью замотана толстым слоем бинтов, не перекрывая только рот и один глаз, но даже несмотря на плотность перевязки, можно было различить значительные деформации черепа, полученные, очевидно, насильственным путём. Там, где обмотка сходилась неплотно, можно было видеть кожу, обгоревшую вокруг глаза и ободранную около рта.

Человек стоял, выпрямившись настолько, насколько позволял его кривой скелет, и держал над головой, сжимая с чудовищной силой, винтовку, на стволе которой крепился штык, ржавый, искривлённый и уже давно затупившийся, и понимание того, что это оружие до сих пор используется, даже в таком состоянии, бросало в дрожь. Судорожно дёргая головой и осматривая залитое кровью и усеянное трупами поле, человек проговорил зловещим бурлящим голосом, переходящим иногда в шёпот:

— Вы чувствуете её? Ощущаете ли вы эту боль? О, я чувствую... Сейчас она остра, тонка и грациозна; она прекрасна. Но она бывает и грубой, суровой, тяжёлой. Иногда она бьёт резко, почти без замаха, и проходит, оставаясь лишь в памяти, но порой она подолгу не отпускает своего избранника: часами, днями, а то и целыми годами. Всегда рядом, буквально за каждым углом. Ждёт своего времени. Ждёт свою жертву: нет более верного спутника, чем она, — чем дольше он говорил, тем тише становился его голос, но тут он снова закричал. — Эй, вы все! Услышьте её! Примите её объятия и прочувствуйте каждый миг, проведённый в её компании. Боль изумительна, ведь если вы способны её ощутить, значит вы ещё живы, а если вы живы, то вы ещё можете ей насладиться.

Восьмой вновь издал свой нечеловеческий вопль, а потом разразился дьявольским хохотом, от которого содрогался он сам и которым заставлял дрожать окружающих. Словно зачарованный, Элиот слушал эту яркую речь, несомненно, пропитанную искренним чувством, но крик заставил его опомниться и осознать, где и почему он находится. Наполненный решимостью, парень поднял винтовку трясущимися руками, чтобы раз и навсегда избавить мир от самого страшного источника боли и приблизить конец войны, но Призрак заметил его и с яростным кличем метнул, словно копьё, своё оружие. Винтовка вонзилась штыком в землю в метре от Элиота, и тот от неожиданности упал в глубь траншеи, и пока пытался встать, Восьмой уже оказался радом с ним. Своими грубыми руками он схватил юношу, немного поднял и бросил вниз, навалившись всем своим весом и прижав его к земле. Ненадолго у Элиота остановилось дыхание и потемнело в глазах от того, насколько мощным был удар.

— Ты, юнец, слишком много о себе думаешь, — сказал Восьмой. — Ты жаждешь победить боль, но лишь потому, что не видишь всей её прелести. Я тебе помогу, — он нервно захохотал. — О, нет, не бойся: я не убью тебя, ведь чем дольше ты проживёшь, тем лучше ты сможешь прочувствовать её на себе.

Он встал и вытащил из земли свою винтовку. Элиот попытался повернуться на бок, но уже через мгновение был прижат к земле тяжёлым сапогом его противника. Он сделал усилие, сопротивляясь, но тут тупой острый штык воткнулся ему в плечо, не проколов, а скорее разодрав кожу, и, пройдя насквозь, погрузился в землю. Элиот взвыл, но его пытка ещё не окончилась: Призрак стал вытаскивать штык обратно, медленно, не спеша и, по-видимому, получая от этого неподдельное удовольствие, и парень чувствовал, как шершавое лезвие разрывает его плечо изнутри, и начинал терять сознание, но, понимая, что не может себе этого позволить, держался из последних сил.

Закончив издевательство, Восьмой бросил оружие и, злостно хохоча, пробрёл по траншее, шатаясь и вздрагивая, словно пьяный, но не от алкоголя, а от чужих страданий, и тихо бормотал: “Чувствуй, чувствуй её”. Повернувшись на бок, Элиот увидел лежавшего рядом мёртвого офицера, сжимавшего в руке пистолет. Приняв оружие из рук бывшего сослуживца, он перевернулся на живот и из такого положения сделал четыре выстрела в спину удаляющегося Призрака. Тот упал, захлёбываясь кровью, а Элиот, не без труда, но поднялся на ноги и, опираясь на край траншеи, медленно подошёл к противнику.

— Где мне искать остальных? — проговорил на выдохе обессиленный юноша.

— Седьмой всегда там, где невозможно и вдоха лишнего сделать, чтобы не отойти в мир иной, — ответил хриплым шёпотом умиравший. — Может хоть его компания придётся тебе по душе, — и вскоре он замолк.

Выронив оружие, Элиот опустился на землю и сел, глядя в небо, на котором постепенно собирались тучи. Как только второй Призрак перестал дышать, вокруг снова послышались человеческие голоса и шаги, но не звуки сражения: битва была окончена, и теперь Элиоту оставалось лишь не потерять сознание и дождаться помощи.

Смерть

Через несколько месяцев Элиот попал на восточный фронт, где ему и следовало искать свою следующую цель. Ему, конечно, не удалось получить разрешения на перевод на этот участок фронта, и он бежал сам. Путь был долгим и непростым, а пребывание в армии восточных союзников осложнялось тем, что никто, кроме немногих офицеров не понимал английского, но Элиот не мог отступить из-за таких мелочей и в итоге оказался в составе полка, боевой задачей которого была оборона одной из крепостей.

Небо было чистым, безоблачным, полуденное солнце заливало своим светом поля и холмы, не позволяя ни единой, даже самой мельчайшей детали, слиться с окружением и укрыться от взора. Однако этот пейзаж постепенно сменялся более мрачным: лёгкий южный ветер с каждой минутой усиливался, принося с собой сначала тонкие, едва заметные облачка, а позже хмурые серые тучи. Теперь местность казалась более однородной и монотонной, а разглядеть что-то на большом расстоянии стало довольно затруднительно, но одно не заметить было невозможно: вдоль линии горизонта протянулась тонкая бледная линия.

Поначалу белёсая полоса, надвигавшаяся с юга, выглядела, как простой туман, не представлявший причин для излишнего беспокойства, однако же вскоре стало очевидно, что ситуация намного серьёзнее. Приближаясь, бледная пелена начинала обретать желтовато-зелёный цвет и становилась более густой и плотной, и теперь счесть её за туман не смог бы никто. Элиот смотрел на надвигающееся облако с ужасом: никогда прежде он ничего подобного своими глазами не видел, но хотя бы точно знал об истинной природе и смертельной опасности этого явления, чем остальные защитники крепости похвастаться не могли.

Элиот простоял в оцепенении около минуты и, опомнившись, бросился к коменданту. Тот стоял неподалёку и тоже всматривался в горизонт, не веря своим глазам: он, конечно, был наслышан о новом оружии врага, но до последнего надеялся, что ему всего лишь померещилось.

— Сэр, это газовая атака! — кричал Элиот.

— Вижу, — сухо ответил комендант, продолжая стоять неподвижно и смотреть вдаль.

— Нужно предупредить всех, пусть надевают защитные маски, — сказал Элиот, удивлённый бездействием собеседника.

— Нет у нас столько масок, — со вздохом ответил офицер.

Это была горькая, суровая правда. На весь полк, занимавший крепость приходился всего десяток противогазов, которых хватило бы только на офицерский состав, да были они крайне ненадёжными, ведь здешним солдатам с газовыми атаками сталкиваться ещё не приходилось. Элиоту повезло больше других: на западном фронте, откуда он и прибыл сюда, газ использовали уже неоднократно, и ему, в числе прочих, достался неплохой противогаз. Остальным было приказано замотать лицо любой попавшейся под руку тряпкой и дышать как можно меньше.

Облако газа приближалось стремительно, одним своим видом вселяя страх в сердца бойцов. Жизнь в крепости словно остановилась в ожидании предстоящего кошмара. Солдаты находились на своих позициях, оставаясь практически неподвижными, в абсолютной тишине, и некоторые из них в испуге боялись открыть глаза — никто не знал, с чем им предстоит столкнуться через несколько минут, и не мог этого даже предположить, ведь реальность всё равно была страшнее.

И вот, газ начал проникать внутрь. Элиот был надёжно защищён, и ничего не почувствовал, но и ему было безумно страшно. В скором времени где-то позади послышался хриплый сухой кашель, за ним последовала ругань, зазвучали стоны и мольба. Гробовое безмолвие, царившее прежде в крепости, рушилось и отступало, уступая место панике и беспорядку. Остатки дисциплины старались сохранить офицеры, но своим мельтешением они лишь способствовали более скорому наступлению и без того нарастающего хаоса. Элиот смотрел в бойницу, стараясь игнорировать всё, что творилось у него за спиной, и голоса сами постепенно затихали. Газ не был опасен для него, и он, застыв на месте, вглядывался в желто-зелёный туман, чтобы не пропустить другую угрозу, возможно, более смертоносную.

Поле перед крепостью затянула плотная завеса убийственной желтизны, не позволяющая разглядеть хоть что-то дальше, чем в отдалении метров на пять, и Элиот уже уставал всматриваться в неизменную одноцветную картину, как вдруг невдалеке промелькнуло и тут же исчезло что-то тёмное. Парень решил, что ему показалось, но вскоре чёрных пятен, проплывающих в зеленоватом дыму, стало больше, и в их реальности сомневаться было уже нельзя: укрытая облаком газа, к крепости приближалась вражеская пехота. Чтобы попасть внутрь, противникам потребовалось немного времени, и, хотя Элиот готовился к перестрелке, в стенах крепости начался рукопашный бой. Начавшаяся из-за атаки неразбериха, непроглядный ядовитый туман и общая растерянность, вызванная страхом смерти — всё это превратило вооружённое противостояние в беспорядочную резню. Элиот как мог старался принять участие в бою и помочь своим, но очень быстро потерял понимание происходящего и просто бесцельно бродил по крепости, как вдруг среди криков и стонов послышалась человеческая речь.

В конце одного из коридоров показалась высокая фигура, проявляющаяся в облаке газа и медленно выплывающая из него. Незнакомца отличала от солдат обеих армий его форма: тёмно-серая офицерская шинель с красной каймой и двумя рядами сверкающих пуговиц точно подходила по фигуре и смотрелась так, будто человек пришёл на парад, а не на войну. Он шёл спокойно, как-то неестественно ровно держа осанку, точно под одеждой был корсет, ухватившись своей неподвижной левой рукой в чёрной кожаной перчатке за борт шинели на уровне груди, а в правой сжимая пистолет. Движения человека выглядели отрывистыми, плавными и неживыми, словно он был куклой, управляемой невидимым кукловодом. Его лицо наглухо закрывалось блестящей стальной маской, напоминающей своими очертаниями череп, со злостно нахмуренными глазницами и рядом коротких вертикальных прорезей на уровне рта, причём, не было похоже, что под маской имеется какая-нибудь защита от газа, но человек всё равно не был подвержен его воздействию. На обоих погонах и на вороте мундира виднелась тонко вышитая семёрка.

Из-под маски раздался громкий, гулкий голос:

— Бесцельный хаос сменится порядком, и всё застынет в леденящем безмолвии. Мир замрёт в спокойствии и поток времени превратится в длящийся вечно момент. Стихнет дыхание, нарушающее предвечную тишину. Живые приходят и уходят, отсчитывая отведённый им век, но мёртвые вечно хранят свой покой. Нечего будет обрести, но ничто не удастся потерять в мире, принявшем свою смерть. Так ступите же ей навстречу, — и человек медленно поднял руку, в которой держал пистолет.

Элиот был близок к цели: перед ним стоял Седьмой, а в руках у парня была заряженная винтовка, и оставалось лишь произвести один выстрел, но внезапно его охватил ужас, и некая сила заставила его развернуться и бежать прочь, бросив оружие. Элиот бежал по коридорам, сворачивая на каждом повороте и совершенно не разбирая дороги. Крепость, казавшаяся прежде совсем не большой, превратилась теперь в бесконечный витиеватый лабиринт, который как будто постоянно перестраивался и путался ещё сильнее. По пути постоянно встречались солдаты, напоминающие мертвецов, замученные ядом, навечно запертые в этих стенах и бесцельно бродящие по коридорам, и их лица были сухими и бледными, не выражающими уже ничего, даже страха. Их мрачные фигуры создавали впечатление, что это и не крепость вовсе, а загробный мир, наполненный душами усопших.

Элиот бежал не больше нескольких минут, но ему они казались вечностью, и вскоре он выбился из сил и сел на пол, уперевшись спиной в холодную бетонную стену. В тот момент он ощутил что-то вроде приятной расслабленности и умиротворения. Каждое движение и каждый вздох давались ему с трудом, а глаза закрывались всё чаще и на всё больший период, и он чувствовал, что скоро не сможет сопротивляться окутывающему его мёртвому сну. Однако сознание в миг вернулось к Элиоту, когда за углом послышались спокойные размеренные шаги, отдающиеся гулким эхом. Он тихо поднялся на ноги и, прижавшись к стене и затаив дыхание, замер у поворота в ожидании врага, а в его голове звучала только одна мысль: “Сейчас или никогда”.

Элиот выскочил из-за угла и набросился на Седьмого, сбив его с ног и повалив на пол. Он схватил Призрака за горло и сдавил, насколько хватало силы и насколько позволяла больная рука, а Седьмой вцепился в плечо юноши мёртвой хваткой, и они оба замерли в таком положении, стараясь перебороть друг друга. Чем дольше длилась борьба, тем труднее Элиоту становилось дышать в противогазе, и он чувствовал, как со временем его хват слабеет, но его утешало то, что и рука Седьмого постепенно разжимается. Наконец, Призрак из последних сил прохрипел: “Вот оно... Упокоение...”, и, отпустив плечо Элиота, замер на полу.

С начала вражеского наступления прошло уже немало времени, и отравляющий газ постепенно выветривался, но здесь, в самой глубине крепости, снимать противогаз было ещё слишком опасно, и Элиот решил срочно выбираться на воздух. Выйдя на улицу, первым, что он увидел перед собой, стал приближающийся отряд противника. Каждый солдат был отлично экипирован и вооружён, и никто из них не был утомлён долгим сражением. Элиот понимал, что в крепости не осталось достаточных сил, чтобы противостоять новой волне наступления, и просто молча стоял на месте, уверенный в том, что теперь его путь окончен.

Неожиданно вражеский полк остановился; солдаты долго переглядывались, что-то бурно обсуждали и как-то настороженно смотрели в сторону Элиота, а потом стали разворачиваться и отступать, со временем перейдя на бег. Причина такого поведения стала вскоре ясна: навстречу наступающим двигалась небольшая группа защитников крепости, числом едва ли дотягивающая хотя бы до сотни человек, но своим видом повергающая противников в бегство. Озлобленные бойцы с мертво-бледными лицами, половина из которых не была даже вооружена, и которые лишь каким-то чудом ещё держались на ногах, уверенной и твёрдой походкой шли вперёд в полной тишине. Армия полуживых солдат внушала врагам страх, но в сердце Элиота вселяла гордость и воодушевление, и тот, решив, что никогда не простил бы себе проявление трусости в этот момент, примкнул к своим боевым товарищам в их последней атаке. Большая часть из них, конечно, погибла, а сам Элиот вскоре потерял сознание, но крепость в итоге выстояла и держалась ещё долго, а парень в тот день стал на шаг ближе к своей цели.

Безразличие

Широкое поле, на котором ещё сутками ранее проходило крупное сражение, длившееся уже не один месяц и обошедшееся обеим сторонам конфликта многочисленными потерями человеческих ресурсов и единиц техники, теперь оставалось безжизненным и неподвижным. В кратчайшие сроки в сложившейся ситуации, остававшейся неизменной долгое время, произошёл перелом, и линия фронта сместилась к востоку. Элиот, однако, не спешил следовать за своими союзниками, блуждая по месту битвы, ставшей для многих последней, и он был там не один.

Рядом с брошенным артиллерийским орудием, на давно опустошённом ящике из-под снарядов сидел странный человек. Он подолгу оставался неподвижным, бесцельно и незаинтересованно глядя в одну точку, лишь иногда меняя позу: опираясь на колени то локтями, то ладонями. Казалось, он находился в глубокой задумчивости, в чём убедиться наверняка можно было бы только по выражению его лица, но оно было скрыто под загадочной маской: она была белой и гладкой, с двумя аккуратными прорезями для глаз, и, конечно, не изображала никаких эмоций. Это, несомненно, был один из четырёх Призраков, что подтверждала вычерченная на поношенной шинели цифра “один”.

Элиот, держа наготове заряженный револьвер, неторопливо приближался к человеку, но тот, по-видимому, был безоружен и не собирался сопротивляться, хотя и знал о присутствии юноши. Элиота это нисколько не смущало: с момента встречи с прошлым Призраком прошло уже полтора года, и парень был решительно настроен закончить начатое здесь и сейчас.

— Первый! — окликнул он Призрака.

— Я, — спокойно ответил тот, даже не обернувшись.

— Ты знаешь, кто я и зачем пришёл, — сказал Элиот. Перед тем, как закончить дело, он хотел услышать, что скажет его последний противник.

— Да, знаю, — пробормотал Первый. Он звучал отстранённо и точно думал о чём-то постороннем, силой заставляя себя отвлечься от мыслей и ответить. — Стреляй.

Элиота искренне удивляло такое отсутствие вовлечённости.

— И всё? Ты ничего не сделаешь? Не станешь сопротивляться? — спросил он.

— Моя жизнь могла оборваться в любой момент. И сейчас ничего не изменилось, так что и переживать не о чем. — Призрак говорил невозмутимо.

— Ты последний остался. Разве хотя бы поэтому ты не хочешь выжить?

— Плевать.

— Тогда почему ты во всём этом участвуешь? Не лучше ли жить мирной жизнью?

— Плевать на мир. Он ничем не ценнее войны.

— В таком случае, раз тебя ничто не интересует, то, полагаю, смерть, принесла бы тебе больше радости.

— Плевать на смерть. Едва ли она хуже жизни.

Элиот услышал достаточно и не видел смысла продолжать разговор, Первый же, очевидно, и вовсе не был настроен на общение, поэтому Элиот прицелился, готовясь выстрелить, как вдруг Призрак опомнился и сказал:

— Стой. Он просил передать тебе это, — и он снял свою маску, протягивая её Элиоту.

— Кто “он”?

— Ты знаешь.

Наступившее ненадолго молчание вскоре прервал выстрел из револьвера. Безжизненное тело Призрака рухнуло в грязь, а Элиот вытащил из кармана часы, чтобы убедиться, что его работа выполнена, но стрелки по-прежнему бежали по кругу.

Тогда Элиот решил, что всё это оказалось ложью — Призраков было более четырёх. Именно такой вывод сделал он в тот день, когда пустил пулю в голову Первому, ведь их номера идут не по порядку, и некоторых вообще не хватает, а значит, необходимо продолжать поиски. Эта война унесла многие жизни и унесёт ещё больше, а чтобы этому воспрепятствовать нужно найти всех Призраков до единого. Но сколько именно? Столько, сколько потребуется.

С тех пор Элиот перестал считать, сколько уже прошло лет. В первую очередь потому, что банально запутался, но отчасти и из-за того, что не хотел знать, сколько времени он потерял впустую и, соответственно, сколько человек погибло ввиду его нерасторопности. Пока он искал новых Призраков, он стал скорее походить на охотника, чем на солдата. Давно покинув своё подразделение, он слонялся по всему фронту, сверяясь с часами и ни на секунду не расставаясь с подобранным где-то биноклем, высматривая свою следующую цель. В какой-то момент он с удивлением для себя заметил, что сам поиск стал в большей степени интересен ему, нежели предмет поиска. Сама охота стала для него важнее добычи.

Однажды Элиот, как и прежде, слонялся по полю, двигаясь в случайном направлении, как вдруг услышал, что его кто-то зовёт, и, обернувшись, увидел невдалеке идущего в его сторону прихрамывающего солдата. Он был довольно молод, хотя, конечно, война его заметно состарила. Элиот не сразу понял, к какой армии тот принадлежал, ведь его одежда выглядела несколько необычно, но это и неудивительно, поскольку стандарты военной формы неоднократно менялись даже в ходе этого конфликта. Более странным виделось то, что солдат говорил на каком-то неизвестном языке, но, несмотря на это, Элиот прекрасно понимал, о чём тот говорит, хотя и не мог разобрать отдельных слов.

— Хорошие новости, — сказал человек, приблизившись. Он выглядел довольно дружелюбным и немного радостным из-за того, что так хотел рассказать. — Этот кошмар наконец-то окончен.

— Подожди минуту, — отвечал Элиот. — Ты хочешь сказать, что война закончилась? Ты уверен?

— Об этом сообщили по всем каналам связи. Я услышал новость за минуту до того, как потерял управление.

— Управление?

— Да, мой самолёт упал, ума не приложу почему это случилось и как я до сих пор не погиб. Но теперь это не важно, потому что войне конец, и можно возвращаться домой, — и он засиял сильнее прежнего.

Элиот взглянул на часы, стрелки которых всё ещё двигались. Он не мог поверить в услышанное, ведь где-то до сих пор бродили Призраки, а значит, и война не могла остановиться. Солдат прервал его размышления:

— Понимаю, самому не верится. Но факт есть факт: войне конец, — он сделал небольшую паузу. — Да, я никогда не забуду последние четыре года.

Элиот не знал, что ответить, всё ещё не в силах поверить в происходящее.

— Ладно, нечего тут стоять. Пойдём. Очень хочется поскорее очутиться дома. На Родине меня ждёт семья. Не терпится снова увидеть жену с детьми. Старшей дочери скоро исполнится десять лет. Совсем скоро. В сорок седьмом году.

Элиот остановился и около минуты не мог пошевелиться, но вскоре снова пришёл в себя и с равнодушным видом двинулся следом за своим собеседником, который был настолько увлечён своими размышлениями, что, кажется, даже не заметил, как Элиот отстал.

Освобождённый

История, которую я намерен изложить, имеет хоть сколько-нибудь значимую ценность в первую очередь для меня самого. Она сыграла в моей жизни решающую роль и определила мой дальнейший путь, хотя ключевые её детали остаются загадкой даже для меня. В каком-то смысле, этот рассказ можно считать исповедью, адресованной самому себе, а если так, то, пожалуй, здесь не будет имён, и всё же кое-какую подпись я здесь оставлю: отныне и навсегда я стану именовать себя Освобождённым.

Начать стоит с упоминания того, что большую часть своей сознательной жизни я был не только верующим, но и достаточно религиозным человеком. Религиозность моя проявлялась в том числе и в исправном посещении кладбища и мольбе над могилой человека, до сих пор наиболее любимого мной и сыгравшего в сюжете моей жизни ключевую роль, как до своей смерти, так и после неё — моего брата. Я надеялся, что мои старания помогут его душе обрести покой, но не мог даже представить, что это он в итоге подарит мне спокойствие.

У меня осталось не так много особенно тёплых воспоминаний из детства, связывающих меня с родителями, да и лица их я, к стыду своему, помню довольно плохо. Справедливости ради, в такой отстранённости моя вина не последняя, если вообще не исключительно первостепенная. Старший брат же стал для меня символом моих детских лет, образом беззаботности и надежды, ведь с ним я проводил немало времени.

Он был достаточно замкнутым и не очень общительным ребёнком и не отличался никакими феноменальными способностями. Не сказать, что последнее утверждение было бы несправедливо в моём отношении, но, в отличие от брата, я, по меньшей мере, мог похвастаться отменным здоровьем, коим был наделён, сколько себя помню, и благодаря этой особенности, по всей видимости, я и мог позволить себе долгое время вести самоубийственный образ жизни, до сих пор не скончавшись. Однако брату в этом плане повезло куда меньше: он болел с настолько невероятной периодичностью, что немногочисленные друзья и, в особенности, школьные учителя, подозревали его в симулянтстве, и только в кругу нашей семьи каждый с сожалением понимал, что всё по-настоящему. В итоге такая слабость сгубила его: только-только оправившись от простуды, он попал под сильный дождь и снова слёг в постель, но в этот раз ему уже не суждено было выздороветь, и, несмотря на все усилия, направленные на излечение, одним февральским утром мы обнаружили его мёртвым. Сейчас я с горечью понимаю, что такой исход был лишь вопросом времени.

Вообще, по жизни и особенно в детстве я был романтиком и оптимистом, всегда верил в лучшее и почти во всём видел исключительно прекрасное. Брат был совсем другим по характеру человеком. Он мало говорил, проводил большую часть времени в уединении, в основном, читая книги, и редко обращал внимание на эстетически привлекательные вещи. От других людей его отличали особая педантичность и внимание к мельчайшим деталям, доходившие до абсурда. Я прекрасно помню одну из многих его забавных привычек: зачастую, он, возвращаясь домой, разувался, обязательно стоя лицом к двери, чтобы его обувь всегда оставалась направленной носками к выходу, и ему не приходилось бы поворачиваться, когда он решил бы снова выйти на улицу. Ни одному другому человеку в голову бы не пришло этим заниматься, и я, разумеется, как и много лет назад, считаю такое поведение странным, а во взрослом возрасте мне ещё и стал очевиден его медицинский характер. Тем не менее, во всех повадках брата имелись зачатки прагматичности, и, хотя такой необычный и немного забавный рационализм, свойственный ему, может удивлять и вызывать снисходительную улыбку, в нём есть и тёмная сторона. Проведя много времени за размышлениями на эту тему, я осознал одну истину, с одной стороны повергающую меня в глубокую печаль, а с другой — вызывающую нечто вроде восхищения: мой старший брат на редкость хорошо знал жизненные закономерности и предвидел грядущее, в частности, он отлично понимал, что вскоре, одной холодной ночью умрёт в своей постели.

Образ брата как совершенно не глупого человека, смотрящего в будущее и знающего об окружающем его мире больше многих других, сформировался в моём сознании ещё в детстве, лишь укрепившись с годами. Даже не будучи склонным к интеллектуальной деятельности и, в силу характера, не желая выслушивать никаких нравственных наставлений, я с замиранием сердца вникал во всё, что говорил мой брат и надолго запоминал его слова. Он был одним из тех людей, которые способны одним своим видом заставить вас внимательно слушать их и обязательно верить им, ведь вы знаете, что всё сказанное будет истиной. Болезненно-бледный и немного печальный, но добрый, искренний и умный — таким запомнился мне старший брат и именно таким он предстал передо мной в тот пасмурный вечер.

Мрачность гнетущего холодного вида серых каменных надгробий обычно усугублялась не менее мрачной и холодной погодой. Не знаю, было ли это простым совпадением, или же над этой землёй действительно никогда не светило Солнце, но я не могу вспомнить, чтобы хоть раз местный пейзаж не показался бы мне отягощающе безжизненным. С другой стороны, при какой погоде старое, давно забытое всеми кладбище может показаться другим? Это место представлялось покинутым не только потому, что похороненные здесь люди навсегда обрели покой, но и потому ещё, что живые также появлялись тут крайне редко. Неухоженные, заросшие могилы, теперь уже, очевидно, не были нужны никому, кроме их вечных постояльцев, и мне нередко думалось, что я, пожалуй, единственный, кто хотя бы иногда посещает эту усыпальницу. Посещает и проводит у последнего не брошенного надгробья долгое время, порой до нескольких часов, в молчаливом скорбении, неподвижно стоя и бесцельно глядя на серую каменную плиту в полном одиночестве. Однако в тот раз я почувствовал такой же, подобный моему, угрюмый взгляд, но обращённый уже в мою сторону.

Он слабо изменился. Лицо казалось взрослым, но как будто искусственно состаренным, как если бы от кого-нибудь потребовалось вообразить себе внешность ребёнка через следующие пятнадцать-двадцать лет. В остальном он выглядел почти также, как и в моей памяти: худой, слабый и немного горбящийся, с наброшенным на плечи серым пальто, он смотрел на меня своим усталым взглядом, а его светлые густые волосы колыхались при малейшем порыве ветра. Я не сразу понял, что кто-то рядом, а когда понял, не сразу обернулся. Увидев его, я не сразу узнал его, а когда узнал, отказывался верить своим глазам. Недалеко, метрах в двадцати, стоял мой брат, который умер уже более двадцати лет назад и который в тот момент должен был лежать под землёй на глубине двух метров. Однако он стоял неподалёку и ждал, когда я замечу его, а дождавшись, неспешным шагом направился ко мне.

К этому времени уже должно было сложиться представление обо мне как о жалком, потерянном человеке. Вполне справедливо: на четвёртом десятилетии моей жизни у меня нет ни друзей, ни близких, я совсем не помню своих родных. Никто не может подать мне руку помощи, да и мне самому не о ком заботиться — словом, моя жизнь принадлежит мне одному и мной одним ограничена. Кто-то может назвать это полной свободой, ведь я могу жить так, как мне захочется, не нагружая свой разум мыслями о будущем и не сверяя свои желания с чужими. И правда в том, что именно так я и жил, попутно разрушая свою жизнь, поскольку хранить мне её не для кого. Однако такая свобода порождала во мне страх, цепенящий рассудок, сковывающий тело и разъедающий душу. В моей жизни не было того, в чём я мог увидеть продолжение себя, в чём проявлялись мои желания и устремления, и саму жизнь мне становилось намного страшнее потерять. Я наглухо закрылся от всего того, что казалось мне опасным и рискованным, чтобы спастись и уцелеть, но именно такой образ жизни без главной, наивысшей цели, рождая малые сиюминутные желания, в меньшей степени способствовал спасению, и в моей биографии имели место самые разные мрачные эпизоды, наименее губительные из которых связаны с алкоголем.

Указанное — не просто отголоски моего прошлого, но и факт настоящего. Чтобы полностью осознать моё положение, достаточно просто взглянуть на меня со стороны, и, конечно, такой наблюдательный и чуткий человек, как мой брат, не мог этого не заметить. Он спокойно подошёл ко мне, положил руку на плечо и, смотря прямо в глаза, тихо сказал:

— Я долго наблюдал за тобой, каждый раз, как ты приходил сюда. Я видел, как ты менялся, и, уж, конечно, причина для меня ясна. То, как ты переменяешься в лице, когда оказываешься на кладбище, твой подавленный вид и твой взгляд говорят о твоём страхе смерти больше, чем могли бы сказать какие бы то ни было слова.

Его речь я помню столь же явственно, сколь и охватившее меня в тот момент смятение. Я не знал, как следовало ответить человеку, который в то время должен был быть мёртвым, но он, кажется, и не ждал ответа.

— Да, ты определённо боишься оказаться на моём месте. Боишься в один день бесславно покинуть этот мир, но и обрести славу тебе не менее страшно. Я знаю, ты не раз прислушивался к моим советам, так что позволь дать тебе ещё один, пусть даже он и покажется тебе банальным, — и он по-доброму улыбнулся так же, как в детстве. — Нет иного способа исполнить то, что должно, кроме как слепо сделать дело, закрыв глаза на всё несущественное.

Через мгновение он исчез, так, будто его и не было рядом ни минуты. Какое-то время я стоял, силясь понять, с чем имел дело, и домой в тот вечер я возвращался в том же состоянии. До сих пор не знаю, что именно произошло в тот вечер — правда ли ко мне явился дух брата или мне всё привиделось — но тогда я решительно понял, что именно мне нужно делать.

Мои дальнейшие действия вы можете счесть безрассудными, и на то ваше право, но я и по сей день убеждён в правильности совершённого выбора, несмотря на всю его неоднозначность, поскольку теперь мне известно значительно больше, чем я знал когда-либо. Есть ваше право и в недоверии всем моим словам, но для меня это уже не столь важно, ведь моя история давно закончилась. Однако, пожалуй, вернусь к пересказу событий. Разрешить свою дилемму я решил наиболее радикальным способом: если моя цель состоит в избавлении от замешательства относительно вопросов, касающихся жизни и смерти, то мне следует отправиться туда, где грань между ними ужасающе мала.

"Красные Клинки" — так называлось то военное формирование, в рядах которого я в итоге оказался. "Клинки" известны, хоть и не широко, своей высокой эффективностью и состоят из поистине бесстрашных бойцов. Однако здесь есть кое-какой подвох. Полк имеет внутреннее деление на отряды, и наиболее известен тот из них, который состоит из, безусловно, достойных, но именно что ветеранов, давно не участвующих ни в каких сражениях. Большая часть задач возлагается на тех, о ком никогда прежде не слышали и, возможно, никогда не услышат не только посторонние, но и многие люди, напрямую причастные к происходящему. Речь о шестьсот сорок втором отряде, о том, в котором мне пришлось состоять.

Шестьсот сорок второй отряд существует несколько независимо от остальных и создан для особых заданий. Если точнее, его бойцов бросают на самые опасные участки впереди других, но связано это не с их выдающимися навыками, а, скорее наоборот, с отсутствием таковых. По сути, "сорок вторых", используют для разведки боем, как расходный материал, наименее ценный из имеющихся, что заметно даже по их внешнему виду. И нет, речь не о плохой экипировке — она-то как раз отличная и ничем не хуже обмундирования других отрядов. Отличительной приметой солдат из "Красных Клинков" являются тряпичные повязки, собственно, красного цвета, носимые ими на шее, под воротом— всеми, кроме "сорок вторых". Дело в том, что для этого полка очень важна репутация эффективного подразделения, а значит, боевых потерь должно быть как можно меньше, но избежать неудач удаётся не всегда, и ярко-красные тряпицы на мертвецах не позволяют скрыть этот факт. Разумеется, никому не придёт в голову помечать таким образом отряд, который, как предполагается, будет нести повышенные потери. Однако, когда всё же пришло время принять участие в одном из сражений, имевшем место, как и все остальные, на другом конце земного шара, мне удалось умыкнуть одну такую тряпицу и надеть её, несмотря на соответствующий запрет. Тогда я считал её своим талисманом, да и сейчас она осталась при мне.

Суровая армейская дисциплина, царящая обычно в рядах "Клинков" и выглядящая особо строгой даже в сравнении с порядками в регулярных частях, не рассыпалась в первые же минуты боя и не покидала отряд в течение всего сражения. Командиры чётко и отрывисто отдавали приказы, принимая самые неоднозначные решения на ходу, а бесстрашные солдаты шли вперёд, беспрекословно исполняя указания старших по званию так, словно знали их заранее, и не питали страха перед опасностями. Однако последнего, к стыду, нельзя было сказать обо мне: с началом атаки меня крепче, чем когда либо, охватило чувство, сопровождавшее меня большую часть жизни. Вся та нерешительность и вся та боязнь исчезнуть без следа, с которыми я раньше, хоть и безуспешно, но боролся, теперь безоговорочно взяли надо мной верх. Я нашёл себе укрытие в каких-то развалинах и стал ждать, надеясь на скорейшее окончание творившегося вокруг хаоса. Но ждать пришлось недолго.

В тёмном углу вдруг показалась высокая тощая человеческая фигура, в которой я безошибочно узнал своего старшего брата. Вновь его призрак — а я всё же хочу верить в его сверхъестественную сущность — явился, чтобы направить меня. Окинув взглядом улицу, он подошёл ко мне, опять улыбнувшись, и протянул руку.

— Тебя ждут, — сказал он. — Будь спокоен и внимателен.

Я встал в полный рост, выглянул из своего укрытия, и впервые столкнулся с тем, что навсегда изменило мой взгляд на мир. То, что я испытал тогда сложно описать словами. Высокое небо, казавшееся прежде холодным и хмурым, теперь стало необычайно светлым, а самое главное — близким, будто оно находилось здесь, внизу, на земле. Я вдохнул воздух полной грудью и ощутил внутри мягкую, приятно обжигающую, успокаивающую теплоту, а потом почувствовал, как теряю власть над собственным разумом. Затем я услышал голос, но не со стороны, а как бы внутри, в голове, но принадлежал он не мне. В тот момент моему сознанию явилось немыслимое существо.

Понять и, тем более, объяснить природу того, кто предстал передо мной в тот день, я не способен до сих пор, хотя и много думал об этом. Существо было разумным и могло говорить со мной, в частности оно назвало своё имя — Блир. Оно знало и понимало намного больше, чем любой человек когда-нибудь мог и чем когда-либо сможет. Однако ошибочно было бы называть его божеством, ведь, насколько я могу судить, Блир был вполне материальным существом, но, кажется мне, это состояние материи наука не постигнет ещё очень-очень долго. Блир показал мне само пространство таким, каким своими силами я его не вообразил бы никогда. Он сам есть часть пространства, невидимая и неосязаемая, и, будучи таковым, людей он способен связать воедино, в одну сущность, имеющую начало и продолжение в каждой личности по отдельности и во всех сразу. Я видел, как его путы охватывают стоящих плечом к плечу бойцов, позволяя им держаться вместе за их общее, единое естество. Я видел слияние их сознаний и рассуждений, чувств и эмоций. Я видел, насколько неотделимы люди становились друг от друга, осознавая каждого не как чужого, но как себя самого. Их сплочённые ряды уже не были просто хорошо слаженным механизмом, а на сущностном уровне перешли в нечто большее — в общий организм, простиравшийся на огромную площадь и охватывавший пространство так широко, как это было возможно. Этот организм был крепким и стойким, и, чувствуя ущерб или давление в какой-либо своей части, он незамедлительно отвечал встречным импульсом, борясь за жизнь и господство. Однако противостоял ему не менее сильный соперник, и их столкновение постепенно перерастало во всё более масштабное кровопролитие. В результате такой борьбы одному суждено стать поверженным, но не уничтоженным, и сражение, прервавшись лишь временно, однажды возобновится с новой силой, пока одна из сторон окончательно не утратит свою единённую сущность.

Чем дольше я смотрел на мир в новом для меня обличии, тем тяжелее мне становилось воспринимать и осознавать увиденное, и в какой-то момент я, совершенно растеряв силы, упал в обморок. Когда же я пришёл в сознание, всё было по-прежнему: не осталось ни всемогущего существа, ни призрака моего брата. И тем не менее, пережитое не казалось мне обыкновенным сном. Воспоминания были настолько яркими, а ощущения настолько острыми, что в реальности этих событий я усомниться не мог. Отпечаток, оставленный в моём разуме, вынудил меня взглянуть на природу вещей иначе, и в скорейшем времени я оставил своё новое неспокойное ремесло. Вообще, я не планировал к нему возвращаться, думал навсегда вернуться к прежней жизни, но, кажется, у меня нет такой возможности. Не так давно я стал слышать зов. Сначала он был тихим, едва различимым, но теперь он повторяется всё чаще и явственнее. Нет никаких сомнений, что он принадлежит тому, в чьём присутствии я оказался по наставлению брата. Кстати, о нём: недавно он снова явился ко мне, в последний, на данный момент, раз, и вручил мне странную маску. В детстве мы с ним вырезали такие из дерева: гладкая поверхность с прорезями для глаз, выкрашенная в белый цвет. Не знаю, какое она имеет отношение ко всему произошедшему, но просто так брат бы мне её точно не оставил, я уверен.

После того, как я изложил здесь свою небольшую историю, мне стало значительно легче, хотя бы потому что я ещё раз, спокойно и вдумчиво, разобрал свои собственные воспоминания. К тем немногим, кто знаком со мной лично и узнал меня, даже без указания имени, у меня есть просьба: не ищите меня, ведь всё равно не найдёте. Если же вы вдруг стали невинной жертвой моей графомании, надеюсь вы хотя бы нескучно провели время. А на этом я завершаю своё повествование и ухожу туда, где мне самое место и где я могу узнать больше, чем положено простому человеку.

Отныне и навсегда, Освобождённый.

Молчание

Первым, что увидел Вилле, когда, к своему же собственному удивлению, открыл глаза, стало бескрайнее серое небо. Не осталось ни боли, ни страха, а вокруг царила успокаивающая тишина, хотя ещё пару минут назад отовсюду доносились крики, выстрелы и грохот. Вилле поднялся на ноги и осмотрелся. Поблизости не было ни души, но кругом лежало брошенное оружие и обмундирование, словно все в один момент бесследно и беспричинно исчезли, оставив своё снаряжение. Отряхиваясь от земли и грязи, Вилле заметил ещё одну странность: в его тело было всажено по меньшей мере пять пуль, причём одна из них попала в сердце, но он не только оставался живым, но и вовсе не испытывал никаких неудобств. Задумавшись о пуле, поразившей лёгкое, он обнаружил также, что вообще не дышит, но и это никак не мешает ему пребывать в сознании.

Внезапно подул слабый ветерок, и послышался птичий крик. Уединение Вилле было нарушено: откуда-то прилетел одинокий ворон и уселся неподалёку, разглядывая солдата.

Несколько серьёзных пулевых ранений, повреждение жизненно важных органов, потеря значительного количества крови, а также, вероятно, пара переломов — всё это Вилле выявил при непродолжительном осмотре собственного тела, и уже этих фактов хватало для подтверждения смерти, но он, тем не менее, прекрасно себя чувствовал. В подавленном и помутнённом сознании рождались спутанные, странные мысли, и, может и не лучшим, но всё же единственным объяснением стало следующее: Вилле мёртв и находится в некотором подобии посмертия. Он мог бы ещё долго изучать свои раны, если бы его вдруг не окликнули.

— Бравый воин, позволь узнать, как твои дела? — произнёс шутливый, насмешливый голос.

Вилле поднял голову и увидел человека, сидящего на обломках брошенного танка. Несмотря на боевую обстановку, солдата он не напоминал. На нём была не военная форма, а простая гражданская одежда, в том числе поношенное серое пальто. Он не носил армейской стрижки, его запущенные светлые волосы колыхались на ветру. При своём юном возрасте человек выглядел довольно слабым, и, чтобы сильно не горбиться, он упирался руками в корпус танка, на котором сидел.

— Я смотрю, ты уже успел повстречаться с мои другом, — сказал незнакомец.

Как будто в подтверждение его слов, со стороны снова послышалось карканье. Ворон, всё это время сидевший на сломанном пулемёте и наблюдавший за Вилле, сорвался со своего места и, подлетев к человеку, уселся рядом с ним. Увидев недоумение собеседника, тот тихо рассмеялся.

— Он куда умнее и способнее, чем ты думаешь, — пояснил незнакомец, после чего спрыгнул с танка и направился к Вилле. — Ну, так как самочувствие? Голова не кружится?

Вилле, будучи не в силах подобрать нужные слова и всё ещё плохо понимая происходящее, вместо ответа отрицательно покачал головой.

— Можешь гордиться своей выдающейся стойкостью. Таких, как ты, немного. Долго держался даже после пяти прострелов. Их ты, кажется, заметил? Даже этого не хватило, чтобы тебя повалить, но всё же ты здесь: тебя добила мина. Тебя и ещё вот его, — и он указал на танк, на котором прежде сидел.

— Где это, "здесь"? — собравшись с мыслями, спросил Вилле.

— Вероятнее всего, ты считаешь это место загробием. Что же, так его и назовём. Во всяком случае, тебе так будет проще понять, что происходит.

— Если так, то почему мы здесь одни? Учитывая то, как прошли мои последние часы, я должен был попасть сюда в компании двух-трёх батальонов.

— Не каждому выпадает возможность оспорить приговор судьбы. Твои два-три батальона пропустили этот этап и уже давно предались забвению. Говорю же: ты невероятно стойкий человек.

Ворон, до того расхаживавший по танку, теперь подлетел к своему хозяину и уселся на его правое плечо. Новость о собственной гибели, конечно, огорчила Вилле, однако последние слова незнакомца зажгли в его душе огонёк надежды.

— "Оспорить", говоришь? — спросил он. — Стало быть, ещё есть возможность вернуться? И если да, то каким образом?

— В этом можешь положиться на меня, — ответил человек и выпрямился с плохо скрываемой горделивостью. — Не сомневайся, в моих силах вернуть тебя обратно в любой момент. Однако мы не братья и не друзья, да и вообще едва знакомы, а поэтому за свою услугу я прошу твоей помощи.

Оставаться в мрачном чистилище Вилле совершенно не хотелось, и тем более неприятной ему виделась возможность забвения. Не раздумывая и нескольких секунд, он решил, что согласится на любые условия, лишь скорее вновь оказаться живым.

— С чем же именно тебе нужна помощь? — спросил он.

Незнакомец воодушевлённо засиял и повернулся в профиль, глядя куда-то вдаль. Теперь Вилле заметил, как он чертами лица немного походит на своего пернатого питомца. Человек приступил к рассказу:

— Недалеко отсюда расположена одна крохотная деревенька. То есть, не настоящая, конечно, а только видение; настоящей уже давно нет. В этом призрачном поселении, история которого тесно связана с моим далёким прошлым, остались запертыми души тех, кто мне бесконечно дорог. Эти люди заслуживают лучшей судьбы, нежели вечное пребывание в этом хмуром месте, и я намерен им в этом помочь, благо на это я способен. Однако у Тёмных Стражей, занявших деревню, другие планы на её жителей. Боец из меня никакой, и поэтому мне нужен ты. Если сможешь спасти бедных людей, вернёшься к жизни вместе с ними. Ну, как, по рукам?

— Что ещё за Стражи?

— Не бери в голову. Эти люди были обязаны мне обретённой ими силой, но в итоге оказались предателями.

— Идёт, — ответил Вилле и протянул руку. — Кстати, о знакомстве: моё имя Вилле, а как мне к тебе обращаться?

— Зови меня Корби, — сказал человек, протягивая руку в ответ, — а это Шагрон, — добавил он, показывая на ворона.

— Прекрасно, — произнёс Вилле после того, как они совершили рукопожатие. — Показывай, где эта твоя деревня.

Не успел он закончить, как чьи-то цепкие когтистые лапы впились в его плечи. Земля ушла из-под ног, мир вокруг закружился, теряя чёткость и реальность, а резкий поток воздуха зашумел, словно ветер. Глаза сомкнулись сами собой, отказываясь воспринимать происходящее, но до слуха ещё доносился далёкий голос:

— Будь осторожен! И не шуми там!

Сжавшись от страха, Вилле чувствовал, как преодолевает в полёте неописуемо огромные расстояния за немыслимо ничтожное время, и молился о скорейшем окончании наступившего хаоса, пока наконец не упёрся коленями и ладонями в сырую землю. Перевернувшись на спину, он пролежал так несколько минут, приходя в себя после непредвиденного путешествия, после чего поднялся, чтобы узнать, где он очутился.

Вдалеке, на невысоком холме, показались очертания небольшого поселения, на вид заброшенного. Группу хлипких деревянных домишек, готовых вот-вот рассыпаться под гнётом времени, ограждал на удивление прочный, будто бы недавно построенный частокол. В самой середине, на вершине холма, возвышалась грубо выложенная каменными глыбами колокольная башня. К поселению вела беспричинно извилистая дорога, а неподалёку стоял старый дорожный указатель. К нему была прибита небольшая табличка с надписью, гласящей: "Путник, храни молчание". Прочитав предостережение и поняв, что попал, куда надо, Вилле двинулся вперёд.

Ещё издалека он заметил неподвижную чёрную фигуру рядом с главными воротами и уже на подходе к деревне смог разглядеть её получше. То был солдат, одетый в смоляно-чёрную шинель и носивший на голове такую же чёрную каску. Он стоял, как вкопанный, прижав к плечу увенчанную штыком винтовку, и никак не реагировал на приближение Вилле, хотя, конечно, не мог не заметить идущего прямо к нему человека. Рассмотреть с расстояния лицо привратника было сложно, но выглядело оно бледным, броско контрастируя с цветом его униформы, и лишь вблизи стало очевидно, что это вовсе не лицо, а белая маска.

С каждым шагом Вилле нервничал сильнее, ожидая опасности от стражника, несмотря даже наличие при себе надёжного офицерского пистолета. Солдат, однако, не предпринимал никаких действий и оставался недвижимым, разве что, немного поворачивая голову в сторону нежданного гостя, наблюдая за ним. На расстоянии десяти шагов его гнетущий взгляд, исходящий из темноты глазных прорезей маски, стал совсем невыносимым, и Вилле решил действовать:

— Приветствую... — начал он, говоря так громко, как позволяло ему волнение.

Стоило только Вилле открыть рот, как солдат, стоявший до этого вполоборота и смотревший искоса, с неожиданной резкостью повернулся в его сторону. Теперь в его взгляде чувствовался ещё и гнев. Вилле замер. Он понимал, что перед ним стоит один из тех Стражей, о которых поведал ему Кроули, и что от него необходимо избавиться, ведь именно за этим он сюда и пришёл, но сначала он намеревался прибегнуть к дипломатии.

— Я только хотел... — продолжил Вилле, когда Страж успокоился и вернулся в прежнее положение.

Вторая попытка завести диалог вызвала у привратника ещё большее раздражение: на этот раз он отнял от плеча винтовку и крепко сжал её обеими руками. Однако в целом его движения не казались агрессивными. Он, скорее, наоборот, сдерживал некий внутренний позыв, умоляя пришедшего остановиться и не начинать конфликт. Причина такого недружелюбного приёма стала очевидна, когда Вилле вспомнил про увиденную несколько минут назад надпись. Осознав свою ошибку, он отшагнул назад, приложив палец к стиснутым губам. Снова успокоившись, страж ответил тем же жестом и занял прежний пост.

Дальнейшее взаимодействие с солдатом виделось бессмысленным, и Вилле уже собрался войти в деревню, благо в этом ему никто не препятствовал, но, случайно взглянув вверх, он увидел парящую в облаках птицу, в которой без труда узнал ворона Корби. Тот кружил по широкой дуге, наблюдая за происходящим, и каким-то неведомым образом ему удалось донести до сознания Вилле своё недовольство. Офицер, как зачарованный, смотрел на ворона, и с каждым новым дьявольским кольцом, описанным тем в воздухе, его разуму всё яснее становился зловещий призыв погибельной птицы: "Страж должен умереть".

Вилле прошёл через ворота, стараясь забыть последнюю пару минут и не думать о привратнике и о содеянном. Кроме того, он усиленно делал вид, будто не замечает происходящего вокруг, хотя и не был способен обмануть самого себя. Ворон пропал, будто его и не было поблизости, но вдали, у самого горизонта, показались четыре жутких человеческих фигуры. Рассмотреть их в деталях, разумеется, не удавалось, но даже сам факт их присутствия не предвещал ничего хорошего. Кем они были и почему объявились сейчас, Вилле ответить не мог, но уже тогда усомнился в правильности избранного им пути.

На территории деревни, казалось, не было ни одной живой души. Хаотично разбросанные покосившиеся домики оставались необжитыми уже не одно поколение. Однако теперь, изнутри, стало заметно одно обстоятельство: под оградой и между зданий было уложено в небольшом количестве кое-какое армейское снаряжение — винтовки, ящики с патронами, колючая проволока и даже противотанковые заграждения. Могло сложиться впечатление, будто здесь ещё недавно проходили военные приготовления, но они были по неизвестной причине прерваны.

Вилле шёл вперёд, неясно представляя себе свои дальнейшие действия и разглядывая устроенный вокруг бардак. Увлёкшись своими мыслями, он оказался в серьёзной опасности, но солдатская сноровка спасла его. Мельком брошенным на колокольную башню взглядом, он, к своему счастью, заприметил у самой её крыши, в окошке, едва различимый во мраке чёрный силуэт. Ему потребовалось ещё одно мгновение, чтобы увидеть в руках неизвестного выставленную вперёд винтовку. Вилле прыгнул в сторону, спрятавшись за углом ближайшего дома, а уже в следующую секунду прогремел оружейный залп, и пуля с треском пробила одну из досок импровизированного укрытия. Сняв с пояса пистолет, Вилле обогнул дом и осторожно выглянул с другой стороны. Враг в окне пропал, а значит, появилась возможность попасть внутрь, упускать которую было нельзя, ведь, очевидно, в этот раз решить вопрос миром уж точно не получится.

К счастью, входная дверь башни не была заперта, и уже в следующую минуту Вилле оказался на узкой лестнице, идущей наверх по спирали вдоль стены. Совсем скоро сверху послышались приближающиеся шаги, и на лестнице появился второй Страж. Он спешно спускался вниз, желая, видимо, закрыть ведущую в башню дверь, но, увидев Вилле, понял, что опоздал, и, резко развернувшись, побежал обратно. Он был одет почти в точности, как Страж, стоявший у ворот, отличаясь от него только телосложением, а также наличием на шее ярко-красной тряпицы. Увидев, что противник отступает, Вилле бросился в погоню.

Довольно скоро Страж пропал из виду и перестал издавать хоть какой-нибудь шум, так что понять, где именно он скрылся было невозможно. Вилле неспеша приблизился к двери, ведущей в комнату второго этажа, и осторожно заглянул внутрь. В комнате находилось много ветхой мебели — несколько хлипких столов, стульев и небольших шкафов — и вся она была завалена бумагами и письменными принадлежностями. Обилие свечей, как догоревших, так и ни разу не зажжённых, указывало на то, что когда-то над этими бумагами усердно трудились. Помимо прочего, в комнате лежало немало оружия, вот только следов Стража видно не было.

Вилле уже собирался подниматься выше, как вдруг заметил движение тени за одним из шкафов. Недолго думая, он решил рискнуть и, прицелившись, трижды выстрелил в стенку шкафа. В ответ послышался предсмертный хрип противника, до последнего старающегося не издавать ни звука, а затем показался и он сам. Он еле-еле вышел из-за укрытия и сразу же рухнул на пол замертво. Убедившись, что Страж больше не представляет опасности, Вилле ещё раз осмотрел комнату. Разложенные на столах бумаги представляли собой чертежи и планы по возведению оборонительных укреплений на территории деревни. Все надписи были сделаны неразборчивым почерком на непонятном языке, но среди слов довольно часто встречалась цифра "четыре". Кроме того, на некоторых листах были оставлены небрежные зарисовки, изображавшие то странных, пугающе одетых людей, то чёрных воронов.

Стоило Вилле обратить внимание на последнее, как снаружи послышался вороний крик. На окне сидел Шагрон, к лапе которого был привязан небольшой клочок бумаги — очевидно, записка, предназначенная Вилле. Послание гласило: "Остался один. Действуй".

Ворон вскоре удалился, а Вилле выглянул в окно. Теперь Шагрон был не один: он, вместе со стаей своих собратьев, как и прежде, кружил высоко в облаках, над самым шпилем колокольной башни, устрашающим криком оповещая всю округу о своём присутствии. Но не воронья свора была самой жуткой деталью сложившегося теперь пейзажа. С четырёх сторон деревню обступили четверо человек. Они были одеты в старую поношенную военную форму, а лица их скрывали гротескные маски, едва ли предполагающие благие намерения своих владельцев. Вилле не знал, кто они такие, и знать не хотел, и, надеясь как можно скорее закончить начатое и покинуть это проклятое место, он бросился вверх по лестнице.

Приближаясь к третьему этажу, Вилле всё отчётливее слышал странные хлюпающие звуки. Тот, кто их издавал, явно сам же пытался их приглушить, но безуспешно, и скоро стало совсем очевидно, что это слышался плач. Держа оружие наготове, Вилле распахнул дверь и вошёл в комнату.

В самом центре тёмного помещения, в которое пробивался лишь и без того неяркий дневной свет с улицы, стоял последний, третий Страж. Одежда на нём была всё та же, но от двух других он отличался разительно, и достаточно было только раз взглянуть на него, чтобы безошибочно узнать в нём ребёнка. Невысокий, худой человечишка, едва способный сдерживать слёзы — под белой маской, вероятно, скрывался подросток четырнадцати-пятнадцати лет. Несмотря на свой страх, он старался стоять смирно и не шуметь, но, без сомнения, не мог бы оказать серьёзного сопротивления. Удивительным представлялось то, что даже такой беспомощный стражник, по какой-то причине, останавливал Корби от прибытия в деревню.

Жалкий внешний вид третьего Стража вынудил Вилле опустить оружие — ему совсем не хотелось убивать беззащитного ребёнка. Он подошёл ближе, встал на колено и произнёс:

— Привет. Как тебя зовут?

Однако Страж не ответил. Он лишь сильнее выпрямился и постарался отвести взгляд.

— Я не желаю тебе зла и не собираюсь причинять тебе вред. Просто скажи мне, кто ты и как сюда попал.

На этот раз Страж не просто промолчал, но ещё и прислонил к своей маске указательный палец, призывая Вилле хранить молчание. Однако тот не собирался сдаваться и положил на плечо мальчишки руку, стараясь его успокоить. Затем он протянул руку дальше и, нащупав за затылком два маленьких ремешка, расстегнул их и снял маску. Под ней, конечно, оказалось заплаканное детское лицо.

— Давай ещё раз: как тебя зовут? — спокойно спросил Вилле.

— Фил, — ответил сквозь слёзы мальчишка.

— Фил, не бойся. Скажи, что ты здесь делаешь?

— Я должен охранять деревню и её жителей.

— Жителей? Когда я только прибыл, я никого не видел. Где же они?

— Спрятались. В подвале, под башней, — Фил уже немного успокоился, но всё еще всхлипывал между словами, когда говорил.

— Почему именно ты? Ведь ты ещё мал. Неужели никого больше не нашлось на эту роль?

— Больше никого не осталось. Мы трое были последними, способными держать оружие, — сказал Фил, но последнее едва ли было справедливо в отношении него.

— Слушай, я не знаю, как ты здесь очутился и кто втянул тебя в это, но тебе следует уйти. Думаю, среди жителей есть твои родные. Беги к ним.

— Я не могу покинуть пост, — твёрдо ответил Фил. — Лейтенант Элиот дал мне это задание. Таков приказ.

Бывалый солдат Вилле прекрасно понимал силу отданного приказа, но снять мальчишку с его поста было необходимо, и он быстро придумал, как это сделать.

— Смотри, Фил. Знаешь, что это значит? — сказал Вилле, указывая на свои погоны. Во взгляде Фила читалось понимание. — Именно. Перед тобой полковник. И как полковник, я разрешаю тебе свой покинуть пост.

К какой бы армии ни принадлежал Фил, Вилле точно не имел к ней никакого отношения, но мальчишка, разумеется, был бы рад избавиться от своих обязанностей, и простое превосходство в звании стало достаточным основанием, чтобы он, подумав минуту, сорвался с места и побежал к лестнице.

Фил бросился вниз, и Вилле, собираясь следовать за ним, напоследок взглянул в окно. Жуткая четвёрка людей в странных масках куда-то исчезла, но вот воронов стало значительно больше и летать они стали гораздо ниже. Вилле поспешил спуститься, чтобы отчитаться перед Корби о выполненном поручении и скорее отправиться домой.

Распахнув входную дверь, Вилле замер в изумлении. Застывший во времени беспорядок, царивший прежде в деревне, сменился хаосом. От частокола не осталось и следа, а останки разрушенных домов объяло пламя. Между ними носились в панике прятавшиеся ранее в подвале жители деревни, среди которых были только старики, женщины и малые дети. За ними гонялась стая чёрных воронов, бросавшаяся как на живых, так и на тела мёртвых. Вместе с птицами на жителей охотились те люди в масках, которых Вилле видел из окна. Шум устроенной бойни, крики людей и птиц и треск пожара перекрывал гулкий звон — на башне стоял Корби и, заливаясь смехом, бил в колокол.

Вилле не оставалось ничего, кроме как принять свою смерть в этом хаосе.