Аномалия

Глава 1

Аномалия

Колёса выстукивали монотонный ритм. Поезд катился на север. Поздняя осень. Жёлтые увядающие леса и перелески мелькали, проносясь в окне. Шёл дождь, переходящий в снег, покрывая землю сероватой кашицей. Андрей Ильич сидел на нижней полке купе поезда Москва — Архангельск. И, погрузившись в воспоминания, перелистывал картинки своей жизни. По поездному радио шла научно-популярная передача, но её шум не мог помешать Андрею Ильичу вспоминать свою юность.

Когда он закончил театральный институт, то попал в один большой театр, там среди актёров приобрёл славу рубахи-парня и женского угодника. Через некоторое время режиссёр Преображенский дал ему главную роль в «Пиковой даме».

Он поправил шейный платок, и тут дверь в купе зашумела с грохотом и отъехала. На пороге стояли два немолодых бородатых человека в плащах.

— Добрый день, просим прощения, значит, вместе поедем, — сказал первый бородач и протянул руку. — Будем знакомиться. Меня Володя зовут.

— Но я не знаю, как мы тут поместимся все, тут всё-таки купе на двоих, — робко спросил Андрей Ильич.

— Уместимся, — сказал Володя. — Это будьте-нате.

— А я Степан, — представился второй. — Мы, значит, до упора едем. Наши полки верхние, — сказал Степан, отряхиваясь и развешивая вещи.

— День добрый, но если вы там уместитесь, я не против, — поприветствовал гостей Андрей Ильич и представился: — Андрей.

— Ильич значит, — сказал Степан. — Мы-то помоложе, нас можно и без отчества.

Когда приятели разобрались с вещами и сели за стол, Степан достал из сумки бутылку и поставил на стол.

— Примем? — спросил он у Ильича.

— Не пью, — отказался артист, поправляя шейный платок.

— Ну как знаешь, пойду схожу в вагон-ресторан. — И вышел.

За окном проплывали стоящие в лужах дороги и съёженная осенняя трава.

Через какое-то время Степан вернулся довольный, неся с собой завёрнутые в целлофан бутерброды, три стакана и бутылку минералки.

— Ну давайте за встречу, — предложил он, разливая.

— Ну я не... ребята, — отказался Ильич.

— Ну мы без тебя, — сказал Степан и мастерски опрокинул стакан в горло.

— Мы вот на рыбалку едем, — вдруг сказал Володя, закусывая хлебом. — Клёв в этом году знатный, вот думаем, успеем до заморозков.

Андрей Ильич, никогда не интересовавшийся рыбацкой темой, вновь стал смотреть в окно, на низкие серые облака, распластанные по небу. Его рука машинально нащупала платок на шее, холодный шёлк его успокаивал.

— Эта самое, — услышал он сквозь свои мысли, — может, сыграем партейку, на интерес. Играешь?

— Нет, — покачал головой Ильич. — Не играю, я давно в отставке.

— В смысле? — переспросил Степан.

— Ну вы спросили, играю ли я?

— Это я про карты, — пожал плечами Степан.

— Нет, нет, я не понял, просто я актёр... бывший.

— Ну и правильно, — поддержал Ильича Володя. — Сейчас сколько кругом жулья, особенно сейчас. Я вот в полиции работал, такого там насмотрелся. Ведь люди-то культурные на первый взгляд, по два, по три образования, а как прочитаешь дело — мама дорогая: мошенник, пробу ставить негде.

— Ты про что? — удивился Степан. — Я ж не на деньги, я так, на интерес, чтобы время убить.

— Тьфу ты, Стёпка. — Знаешь, у нас вот такой случай был. Я тогда работал в отделе опером. Повадился к нам кент один ходить.

Андрей Ильич оторвался от своих мыслей и стал внимательно слушать.

— Тоже здоровается со всеми. Руки пожимает. В курилку заходит. В картишки, там, в буру или в «козла». А тогда ж ещё время было — перестройка, гласность и прочая неясность, ну, короче, скоро Новый год. Всем премию выплатили. А тут он, говорит, а у меня есть кожаные куртки, новые и недорого. Принёс образцы. Кожа хорошая, Турция. — Володя отхлебнул воды и посмотрел на попутчиков. И, убедившись, что его рассказ заинтересовал, продолжил: — Вот, а тогда-то всё было в дефиците, всё доставали, ну, значит, этот кент списки составил, даже начальник вписался. Так шельмец собрал предоплату — пятьдесят процентов — и пропал. Потом выясняли, чей это знакомый, так ничего и не выяснили, он как испарился.

— Лихо, — сказал Степан. — И чего, менты так и прошляпили?

— Угу, — сказал Володя, жуя бутерброд. — Ну провели работу среди спецконтингента, и ничего. Сейчас, наверно, большой бизнесмен, если жив.

Андрей Ильич подумал, что этот Володя ему напоминает соседа Митрича из второй квартиры, что-то неуловимо знакомое было во взгляде, манере говорить, и вообще оба мужика ему были знакомы, будто из прошлой жизни, хотя он видел их в первый раз.

— Да, — задумчиво сказал Степан. — У меня вот тоже тема была. Отправился я отдохнуть от семьи, ну вы понимаете. Просто на море. Там на второй день с девушкой познакомился. Туда-сюда, пригласил её в номер, а она нет, говорит. Ну, во мне гордость сыграла, я себе, значит, говорю: будет моей. Так всю дорогу с ней: вечером в ресторан, днём по барам, а отпуск заканчивается. И в последний день она соглашается. — Он сделал паузу.

— Ну и? Было что-то там? — спросил Володя.

— Ну что, — хмыкнул Степан, — как в анекдоте: проснулся — денег нет, бабы нет, билетов нет.

Степан ухмыльнулся.

— Развела тебя клофелинщица, а ты губу раскатал.

— Тьфу ты, — закрутил головой Володя. — Так потом выяснилось, что она ещё троих таких, как я, того... и всё в одно время. Талант!

— Ну ничего тут такого нет, — возразил Степан. — Там в гостинице сто процентов кто-то с ней был в доле. Был бы я там опером, вмиг бы нашёл сообщников и расколол.

— Может, и был, а может, нет, это мне неизвестно. Я не опер, я бизнесмен, и я знаю по жизни, что осторожность не повредит. Много сейчас разного и непонятного. Вот тут год назад я в торгах участвовал, хотел особнячок прикупить. Ну, вышли мы на организаторов, а они предложили тридцать процентов в фонд левый перечислить. Ну я с юристами померковал и отказался. А знаете, что было потом? — Он посмотрел на Ильича и Степана сверху вниз.

— Не-а, — жуя, сказал Степан. — Откуда ж нам знать.

— Торги мой конкурент выиграл, а когда фундамент укрепляли, там клад был — золотые червонцы!

— Ого! — восторженно воскликнул Степан. — Значит, ты лоханулся. Вот жешь ведь!

— Да, много всякого необъяснимого.

— У меня вот тоже история была аномальная, — оживился Андрей Ильич. — Выступали мы где-то на Брянщине или Тамбовщине, не главное, где-то в глубинке. Привезли им «Пиковую даму». Я тогда Германа играл. Молодой, горячий. Так в роль вжился, ко мне аж старуха по ночам ходить стала. Хорошо играл, успех имел. — Андрей Ильич улыбнулся своим воспоминаниям. — И вот выступали мы в каком-то доме культуры. Аншлаг. Цветы. В один день поехали в какой-то передовой колхоз, все при параде, на автобусах. Расположились. Там в зал колхозников со всей округи завезли. Я накинул мундир офицера и, пока колхозников выгружали, встал на заднем дворе и закурил. А тут меня помреж зовёт и говорит: почему я не одет ещё? Я говорю: так одет. Мне только мундир накинуть. Я с плеча снимаю, а там вместо моего мундира пиджак серый, или чёрный, с короткими рукавами и узкий.

— Ого, — удивился Степан. — Перепутал что ль?

— Не, не перепутал, я-то точно помню, как одевал. Бегу в гримёрку, думаю, что нам он, нет. Нигде нет. Ну тут уже третий звонок. Мы с костюмером аксельбантов каких-то намотали на тот пиджак, чтобы убедительней. Ну отыграл я кое-как, понятно, что пиджак не мой. Короткий. Меня помреж вызвал и говорит: буду на тебя докладную писать, что ты пьяный тут учудил. А я ни капли. Ну и написал. Характеристику испортил. А с таким реноме какие главные роли.

— И что в итоге?

— В итоге выяснилось, что там не только мой мундир пропал, ну и кошелёк у Серафимы Свиридовны, она Даму играла, ещё и люстры, и декорации кое-какие.

— Стащили что ль? — ухмыльнулся Володя.

— Не, там всё под присмотром было. Потом в милицию пошли. Участковый заявление принял, но сказал, что искать бесполезно: в клубе этом аномалия, завихрения какие-то, там до революции молельный дом какой-то стоял, то ли хлыстов, то ли ещё кого, так там частенько вещи пропадают. А потом могут найтись, а могут и нет, как повезёт.

— Ну а в чём прикол-то, Ильич? — улыбнулся Степан. — Я не понял.

— Тьфу ты. Вы «Пиковую даму» читали?

Оба не сговариваясь кивнули.

— Так вот, помните сюжет: там ведь Герман тоже всё перепутал и поставил не на ту карту. Аномалия случилась.

— А, — кивнул Степан. — А потом что?

— Потом новых главных ролей не давали, ну понимаете, время такое было. Никто ничего доказать-то не мог. Вот и играл: подай, принеси. — Андрей Ильич сжал зубы, и стало видно, как желваки играют на лице.

Тут поезд стал притормаживать.

— А вы слышали...

Глаза Андрея Ильича вспыхнули. Он протянул руку вперёд и, поправив платок, стал говорить громко, так, чтобы было всем слышно, даже на галёрке:

— «Для кого вам беречь вашу тайну? Для внуков? Они богаты и без того; они же не знают и цены деньгам. Моту не помогут ваши три карты. Кто не умеет беречь отцовское наследство, тот всё-таки умрёт в нищете, несмотря ни на какие демонские усилия. Я не мот; я знаю цену деньгам. Ваши три карты для меня не пропадут. Ну!..»

Володя и Степан зааплодировали.

Ильич прикоснулся рукой к сердцу и поклонился.

— Ещё помню: а прикол в том, что отдали мне этот китель погодя, но было уже поздно.

В этот момент поезд покачнулся и с шумом остановился, и по купе прошелестел лёгкий ветерок, будто морской бриз в жаркий полдень.

— Остановка? — спросил Степан, выглядывая в окно, и покачал головой.

Поезд вновь застучал колёсами по шпалам.

Дверь купе отъехала, и к ним вошёл молодой человек, бледный, с острыми чертами лица и пронзительным взглядом. Он был одет в серый приталенный пиджак в клетку и выглаженные чёрные брюки.

«Ни капельки, ни одного мокрого волоса. Будто и не было на улице серой мокрой каши. Странно», — подумал Андрей Ильич.

— Добрый день, господа. Видимо, нам с вами придётся какое-то время проехаться вместе. Поэтому прошу прощения за неудобство, — с холодной улыбкой произнёс он.

— Да ладно, давай без фамильярностей. Выпьешь? — сказал Степан и показал на пустой стакан.

— Нет, простите, я не пью, — присаживаясь к столу, сказал молодой человек.

— Больной?

— Ну, можно сказать и так. Не хочу замутить сознание.

Мужики подняли брови и переглянулись.

— Простите нас, стариков, мы люди простые, — улыбнулся Володя. — Мы не поняли, что такое «замутить сознание»?

— Я, может быть, неверно выразился. Мне важно чувствовать изменения. Я фиксатор.

Андрей Ильич потянулся было снова поправить платок, но рука зависла в нерешительности.

— Фи-фиксатор, — простите, это как-то нехорошо звучит.

— Ну называйте «Созерцатель». Но моя задача — фиксировать изменения. Мы помогаем Вселенной познать себя. Ну, это как учёный, но если учёный работает на человечество, то мы — на Вселенную.

— А что вас сюда занесло? — насупился Володя. — Что фиксатор забыл в нашем купе?

— Мы маршрут не выбираем. Маршрут устанавливает Вселенная.

— Это что, секта? — с недоверием спросил Степан. — У нас тут с ними разговор короткий.

— Да Боже упаси! — покачал головой Фиксатор. — Мы... мы, как вам поудобнее объяснить, без нас Вселенная — океан вероятности. Вечный. Без времени. — Он помолчал. — Мы — её глаза. Уши. Часы. Она через нас разворачивает пространство в историю.

— Объяснил! — Чёрт тебя побери, — выругался Степан. — Стало ещё хуже.

— Подождите, молодой человек, вы сказали, что Вселенная сама выбирает для вас маршрут? — спросил Андрей Ильич.

— Совершенно верно, — кивнул Фиксатор.

— Но как?

— Вселенная посылает нас туда, где есть мощные вихревые потоки тонкой энергии, работа души, — сказал Фиксатор.

— Так ты типа ангел? — предположил Степан.

— Нет, нет, мы другие. Творец — первичный наблюдатель. Фиксатор передаёт чувства Вселенной с той точки, где он находится. Вы тоже это делаете, но гораздо слабее. Ведь по сути вы тоже фиксаторы, но сами не осознаёте этого.

— Стёп, ты, значит, фиксатор, — хохотнул Володя, но, видя серьёзное лицо Степана, осёкся.

— Погоди, Вов, не бузи. Тут ведь вопрос не простой. Значит, посылает вас Вселенная, а Творец — первичный наблюдатель. Прямо группа товарищей. И что, как это у вас работает? Механика-то этого процесса есть?

— Есть, квантовая, но если я сейчас пойду вам объяснять с точки зрения вашего знания квантовой механики, то мы вообще запутаемся. Вам нужно понять одно: я тут потому, что Вселенная хочет.

— Вселенная ничего не хочет! Она не может хотеть, — перебил его Степан.

— Да, — согласился Фиксатор. — Она реагирует. А я фиксирую.

— А нам-то это к чему? — спросил Володя.

— Ну, к примеру, если я скажу, что разбитая чашка может быть собрана в том самом месте, где разбилась, вместе с чаем?

— Это невозможно, — возразил Степан.

— Если чашка разобьётся, то её не склеить, — вторил ему Володя. — Время идёт в одном направлении.

— Вы заблуждаетесь, — сказал, улыбаясь, Фиксатор.

В этот момент Андрей Ильич вдруг осознал, что он видел этого Фиксатора. Видел. Но где — вспомнить не мог.

— Что ты нам рассказываешь, — возмутился Степан. — Время не фарш, обратно не прокрутишь.

— Время — нет, — уверенно сказал Фиксатор. — Время лишь фиксация изменений.

— Смотри, вот часы. Они есть, — показал Володя, оголяя запястье с блестящими часами, — и между прочим, дорогие.

— Да, часы есть, а времени нет, — сказал твёрдо Фиксатор.

— Предположим. И что это нам даёт? — спросил Степан.

— Это даёт понимание, что жизнь идёт не так, как вы представляете. И бывает так, что пропадают самолёты и корабли, и даже реквизит. Просто пропадают, а потом, возможно, находятся. Ну или Герман путает карты. А дальше ведь вокруг такого Германа собираются вихревые потоки. Энергия. И не забывайте про тень, которая явилась Герману. Думаете, он просто ошибся? Энергия. И она фиксируется. Как плёнка на свету.

— Вы сказали «Герман», я не ослышался? — переспросил Андрей Ильич.

— Совершенно справедливо, — ответил Фиксатор.

— Но откуда вы знали, что мы до вашего появления как раз говорили о «Пиковой даме»?

— Хороший вопрос. — Андрею Ильичу показалось, что этот Фиксатор даже подмигнул ему. — Вихревые потоки, переход грубой энергии в тонкую открывает много что. Вспомните Германа. Он был уверен, что у него туз. Он был уверен, как и вы, что всё контролирует. Но наш мозг — сложная машина. И бывает так, что мы принимаем аномалию за чистую монету. А отличить не можем. Как и он. Он видел эту энергию и поставил свою жизнь не на ту карту.

Он попятился к дверям и вдруг исчез, только занавеска на окне задрожала, как от ветра.

В купе наступила мёртвая тишина.

Первым очухался Степан.

— Я один видел этого фиксатора, или как?

— Так мы с ним говорили, — отозвался Володя.

— Бардак тут какой-то, даже пить перехотелось. Чёрт знает что, — вылезая из-за стола, сказал Степан. — Пойду к проводнику. Узнаю, что это было. — И он, хлопнув дверью, вышел.

Андрей Ильич сидел молча, теребил платок. Он видел этого фиксатора. Уже видел где-то. Давно, где-то, но вспомнить не мог.

Степан вернулся в купе быстро, но не так, как уходил, — без раздражения, а как-то тихо и сосредоточенно. Он не сел, а сразу принялся хлопать себя по карманам плаща, потом полез в сумку, вытащил оттуда какую-то тряпицу, переложил её на полку и снова запустил руку в карман.

Володя оторвался от газеты и сдвинул брови:

— Ты что потерял?

— Кошелёк, — сказал Степан, не поднимая глаз. — Хотел чаю заказать у проводника, а кошелька нет. Он ведь точно был, я помню, в кармане. — Он хлопнул себя по карману, потом ещё раз, будто надеясь, что от этого в нём что-то появится. — А теперь нет.

Володя отложил газету и посмотрел на него внимательно.

— Может, это фиксатор этот, — предположил он. — Мошенник. Свистнул кошелёк и сбежал. Надо идти заявление писать.

Степан на секунду замер, потом махнул рукой:

— Да какой там писать. Поезд идёт, кто его искать будет. Может, я сам его где-то выронил.

Он сел за стол и больше ничего не сказал. Володя ещё немного посидел, потом снова развернул газету, но читал как-то невнимательно, то и дело поглядывая на дверь купе. Андрей Ильич сидел молча, теребил платок и вспоминал. Он видел этого фиксатора. Уже видел где-то. Давно. Но вспомнить не мог.

Дальше ехали молча. Степан сидел насупившись, глядел в окно и изредка хлопал себя по карману, будто проверял, не вернулся ли кошелёк сам. Володя читал газету, а Андрей Ильич всё пытался поймать за хвост ускользающее воспоминание: серый приталенный пиджак в клетку, острые черты лица, пронзительный взгляд. Где-то это уже было. Не здесь. Не в этом купе.

Наконец поезд замедлил ход, поплыли низкие архангельские дома, серое небо прижалось к крышам. Пассажиры зашевелились, с полок потянулись сумки и чемоданы. Степан поднялся, стал собирать вещи, и в этот момент дверь купе отъехала. На пороге стоял проводник.

— Простите, — сказал он, заглядывая внутрь. — Это не ваш бумажник? У двери лежал.

Степан обернулся, взял бумажник, раскрыл его, пересчитал деньги — медленно, внимательно, будто не верил своим глазам.

— Мой, — сказал он наконец. — Всё на месте. А где вы его нашли?

— У двери, — повторил проводник. — Прямо у выхода из тамбура. Может, выронили, когда выходили.

Степан посмотрел на него, потом на Володю, потом на Андрея Ильича. Никто ничего не сказал. Проводник кивнул и вышел.

И в этот момент Андрей Ильич вспомнил.

Он видел фиксатора после гастролей в Москве. Тогда, много лет назад, он стоял у служебного входа театра с какой-то коробкой в руках. Молодой человек в сером пиджаке в клетку — бледный, с острыми чертами лица — подошёл к нему и сказал: «Вам просили передать». Андрей Ильич взял посылку, не спросил, от кого, — тогда он ещё не задавал лишних вопросов. А дома, вскрыв коробку, увидел тот самый китель Германа. Тот, что пропал в клубе на Брянщине. Тот, что искали и не нашли. Тот, из-за которого ему так и не дали новых главных ролей.

Он тогда долго сидел над этой коробкой, вертел китель в руках, не понимая, как он мог оказаться в Москве. Потом спрятал его в шкаф и никогда никому не рассказывал. И вот теперь, в купе поезда Москва — Архангельск, глядя на бумажник в руках Степана, он вдруг понял: фиксатор приходил не только за разговором о «Пиковой даме». Он приходил за ним. Или, может быть, за тем самым кителем, который до сих пор висел в его московской квартире.

Поезд окончательно остановился. За окном проплывали серые перроны, люди с сумками, низкое осеннее небо. Степан убрал бумажник во внутренний карман и сказал:

— Ну что, мужики, доехали.

Володя сложил газету. Андрей Ильич поправил шейный платок — холодный шёлк его успокаивал. Мужики собрались быстро и вышли, а Андрей Ильич ещё ковырялся, искал шляпу. Одевал плащ. Собирал свои вещи со стола в сумку. Вдруг он заметил на столе карты. Они лежали в углу, небольшие, дорожные. Он подумал, что это мужики забыли. Ильич потянулся, чтобы их взять, и вдруг рука провалилась сквозь них. Андрей Ильич покрутил головой, чтобы стряхнуть наваждение. И карты исчезли. Столик был чистым и блестел пластиковым глянцем.

«Почудилось», — подумал Ильич.

Уходя, он увидел проводника, тот улыбался ему во весь рот.

Ильич снял шляпу.

— Спасибо вам.

— Завсегда пожалуйста, а за что?

— Ну за порядок, за кошелёк Степана.

— Какой кошелёк? — удивился тот.

— Ну что вы нашли, вернули, а то он в полицию уже хотел.

— Кто хотел? — удивлённо приподнимая брови, спросил проводник.

— Да попутчик мой.

Проводник усмехнулся:

— Шутите, товарищ актёр. Вы ж одни ехали всю дорогу, одинёшеньки, и мне запретили к вам. И чай запретили.

Андрей Ильич опешил, побледнел и смог только произнести:

— Да-да, конечно, простите, задумался. — Он надел шляпу и, не смотря по сторонам, ступил на перрон.

Люди вокруг него шумели и толкались, двигаясь к выходу. И он двигался вместе с ними. Он машинально протянул руку, чтобы поправить платок, но его на нём не было. Андрей Ильич обернулся и увидел уходящий вдаль поезд. «Аномалия», — пронеслось в голове.