Ангелы не умирают

Глава 1 ПРОЛОГ

Пролог.

У каждого города, неважно большой он или маленький, есть свой ангел-хранитель. Такой, как я. Иногда мы встречаемся, делимся своими радостями, но чаще печалями, потому что печалей больше. Я много хожу по улицам своего города, заглядываю в души прохожих. Они такие разные, но в чем-то очень похожи. Еще я люблю смотреть на город духовными очами, тогда его улицы, кварталы и площади начинают переливаться светом, внутренним светом живущих здесь людей, жителей этого города. Это бывает красиво.

В этом городе я могу принимать любое обличье, могу стать кем угодно, даже собакой, какой-нибудь невзрачной, лохматой дворнягой, каких никто не замечает. Но чаще всего я уличный музыкант с копной непослушных рыжих волос. Обычно я радую прохожих игрой на гитаре где-нибудь в парке или в самой глубине подземного перехода, на обочине тротуара. Большую часть времени люди, торопливо идущие по своим делам, обходят меня стороной, делая вид, что им нет никакого дела до моих песен. Но я вижу, как меняются при этом их лица, стирается выражение хмурой озабоченности, исчезают тени повседневных тревог, разглаживаются морщины разочарования и недовольства жизнью.

Порой кто-нибудь особенно сердобольный кинет монетку-другую в мой футляр из-под гитары и остановится на минуту, чтобы послушать знакомую мелодию, которая отложилась в его памяти юностью или ушедшим счастьем. Я улыбаюсь и благодарю доброхотов, зная, что сегодня им будут сниться удивительные, яркие сны. Они забудут их, как только проснутся. Но то чувство, что они испытают во сне, будет согревать их весь день, озаряя его словно солнечный свет.

Я часто гляжу на небо, мне нравится это делать. Ведь там мой дом. Там, и еще немного здесь, в этом городе, где я родился. Да-да, я родился здесь, на одной из тихих окраинных улиц. Ее давно уже нет, этой улицы, там сейчас высятся многоэтажки, разбит уютный сквер с маленьким фонтаном и поилкой для птиц, стоят скамейки, которые по осени засыпают пестрой листвой клены.

Я люблю смотреть на небо особенно, когда меня одолевает печаль. А вы думали, что ангелам не бывает грустно. Еще как бывает. Небо в городе большей частью скрыто башнями высоток, кронами деревьев, ночью блеск звезд затмевает сияние уличных фонарей. Но оно всегда здесь, всегда с тобой, покрывает город необъятно огромным куполом. Я наблюдаю, как меняется на небе рисунок из облаков, как закатное солнце расплескивает по небесной палитре свои огненные краски, а рассвет дарит рождение нового дня. И я каждый раз надеюсь, что он, этот день, будет еще и прекрасным. Потому что в один прекрасный день случится то, чего я жду уже много-много лет.

Глава 2 ЭТОТ ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ

Глава первая. ЭТОТ ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ.

- Эй, Марк, постой! Не убегай, мне нужно с тобой поговорить.

Я сделал вид, что не услышал и прибавил шаг. Только этого мне не хватало. Знаю я, о чем он хочет поговорить, проходили уже. Вот она знакомая подворотня, все ближе и ближе. Нет, туда нельзя, это тайное место, мое убежище. Нельзя, чтобы он догадался. Поэтому прохожу мимо, даже не глядя в ту сторону.

- Марк! Я тебе говорю, остановись!

Вот, черт, не отстает. Надо как-то отвязаться от этого урода. Еще не хватало, чтобы он начал своим гундосым голосом по ушам ездить. Хотя это еще не самое страшное. Так, остановка, народу много. Значит, автобуса давно не было. Эх нет, затеряться не получится, слишком рискованно. Зачем только я поперся на эту выставку. Да кто же знал, что там такая засада будет. Как же хочется побежать. Но пока нельзя, еще рано, только лишнее внимание привлечешь. Неужели догонит? Нет, не должен. У меня длинные ноги и я моложе.

- Марк!..

О, да отвяжись ты наконец. Ага! Вот оно, то, что нужно, супермаркет. Я был здесь недавно, заходил погреться. Хорошо, сегодня выходной: людей должно быть много, посетителей, покупателей, с детьми, с тележками, визги, музыка, толкотня, глаза разбегаются и мысли тоже. Заскакиваю в крутящуюся дверь, как же медленно она вращается. Выскакиваю и бегу на лестницу, игнорируя эскалатор, который еле-еле ползет. Поднимаюсь, перепрыгивая ступеньки, сердце стучит где-то в горле, но пусть, пусть. Только бы оторваться, уйти от этого гнусавого голоса, от этих глаз-буравчиков, от назойливых вопросов и цепких крючковатых пальцев, оставляющих на моих руках синяки.

Натягиваю поглубже свою черную вязанную шапку, хотя скоро становится нестерпимо жарко, по спине ползут горячие струйки, подмышки повлажнели, и голова ужасно вспотела. Но у меня светлые волосы, очень светлые, с редким пепельным оттенком, и если я сниму шапку, то буду заметен издалека. А это мне совсем не нужно. Я бы с удовольствием забежал в какой-нибудь бутик, чтобы отдышаться, но они все залиты светом и малолюдны. Если только прикинуться манекеном. Ха-ха. Очень остроумно Марк. Тебе проще прикинуться чучелом, сейчас ты больше на него похож. Но здесь не кукурузное поле, поэтому двигаемся дальше в поисках второго выхода.

Как же хочется оглянуться. И я наконец делаю это, оглядываюсь, верчу головой, обшариваю глазами праздные толпы. Его нигде нет. Отстал? Или где-то затаился, наблюдает, выжидая момент. Ладно, можно немного передохнуть. Стараясь не часто озираться, дохожу до автомата с напитками, нашариваю в кармане куртки среди фантиков и прочего мусора несколько монет и покупаю себе стакан холодной газировки без сиропа в одноразовом стаканчике. На сироп моих финансов уже не хватает. Выпиваю залпом, чувствуя, как шипучая прохлада проникает внутрь, до самого желудка. Перевожу облегченно дух, осматриваюсь. Его нет, напряжение начало отпускать. Надеюсь, что он меня потерял. Пора уходить.

Двигаюсь в толпе, внимательно глядя по сторонам, но все чисто до самого выхода, второго выхода, бокового, что ведет через дорожный съезд от супермаркета в парк. В парке легче затеряться, я хорошо знаю все здешние укромные места, где могу переждать какое-то время. Пропускаю в дверях женщину с большими, тяжелыми пакетами, она благодарно улыбается мне и спешит пройти. Я выхожу вслед за ней. Его нет. Вдыхаю полной грудью холодный осенний воздух, с горьким привкусом прелых листьев, чувствуя неимоверное облегчение, и чуть не вскрикиваю, когда мое запястье внезапно сжимают железной хваткой его пальцы, с силой впиваясь острыми ногтями в плоть.

- Паршшшивец.

Он шипит мне в лицо, брызгая горячей слюной, глаза черны от ненависти и охотничьего азарта. От него воняет тухлыми яйцами. Он вне себя и тащит меня в парк, подальше от людных мест. Ох, нет! Да, как я мог его не заметить?! Я слышу клацанье и на моей руке защелкивается браслет наручника. «Вы не имеете права!» - ору я и тут же получаю удар в лицо. Он хорошо вложился в этот удар, своей яростью, своей злостью. Пока из глаз сыплются синеватые искры, и голову разрывает от боли, я словно выпадаю из реальности, перестаю соображать и только дергаю рукой в наручнике безуспешно стараясь отстраниться. Но он волочит меня за собой, не обращая внимание на то, что я еще не вполне пришел в себя, в глазах все странно плывет, я не могу сфокусировать взгляд и запинаюсь на каждом шаге, мотая головой словно пьяная лошадь.

- Паршшшивый засррранец, - доносится до меня словно сквозь вату. Постепенно свинцовый туман в мозгу и перед глазами рассеивается, я восстанавливаю походку, приноравливаясь к его резким, дерганым шагам. Второй браслет наручника замкнут на его запястье и спрятан под рукавом черного кашемирового пальто, очень дорогого пальто. Со стороны кажется будто мы идем, взявшись за руки, как приятели или даже друзья. Но это, конечно, не так, далеко не так. Остальную часть пути я иду молча.

А вот и дом, милый дом. Он заталкивает меня в подвал и пристегивает наручник к спинке металлической кровати, а потом идет к выходу. Я кричу ему вслед, что мне нужно в толчок, отлить. И тут же жалею об этом. Он оборачивается, я вижу какие тусклые у него глаза, как гнилые сливы на мучнисто-белом пятне лица.

Он возвращается и бьет меня кулаком в живот точно выверенным, натренированным ударом. И пока я корчусь, согнувшись в три погибели, неловко вывернув прикованную руку и тщетно пытаясь всосать в себя немного затхлого подвального воздуха, пропитанного какой-то тухлой вонью, он снова уходит. Но перед этим швыряет в меня старым железным ведром, с которого сыплются хлопья ржавчины. Грохот, с каким оно ударяется об бетонный пол и катится по нему, не может заглушить лязг наружного засова на подвальной двери.

Прежде чем захлопнуть дверь, он щелкает выключателем, и в подвале воцаряется кромешная тьма. Потом глаза привыкают, через окна, густо замазанные грязью и частично скрытые землей, в помещение проникает серенький сумеречный свет. Кажется, что близится ночь, но еще даже не вечер. Продышавшись, я с трудом разгибаюсь, расстегиваю, наконец, куртку, стаскиваю с головы шапку и валюсь на голую панцирную сетку кровати, вытягиваю гудящие от усталости ноги и закрываю глаза. Все равно смотреть здесь особо не на что.

- Да ты просто гений, чувак, - бормочу я. – Джеймс Бонд непринужденно уходящий от погони. Мастер запутывать следы. Ловко тебя прихватили, очень ловко. Будешь сидеть теперь здесь, наслаждаться ароматом крысиного помета и плесневелых тряпок, почивать на жестких лаврах своей тупизны, пока через сутки-другие не заявится Его Величество Само Паскудство, чтобы преподать тебе еще пару хороших уроков. Как там сказал тот забавный парнишка на выставке: «Не правда ли, сегодня, прекрасный день». Да, верно мыслишь, приятель. Денек, что надо… Краше просто некуда…

Я вновь открываю глаза, но вижу не темный и низкий подвальный потолок у себя над головой, а залитую солнцем улицу, дома из красного кирпича, в стеклах витрин отражаются люди, машины, все яркое, пестрое, все безостановочно движется, стекла блестят, так, что порой слепят глаза. Сегодня довольно тепло, хотя на календаре уже глубокая осень. И снега нет, он выпадет позже, выбелит улицы, дома, деревья. А пока все радуются погожим дням. Вот и я обрадовался, поперся на эту дурацкую выставку. Хотя, ничего дурацкого там не было, а было действительно хорошо. Там были собаки.

Это была выставка собак: смешные, преданные морды, такие уморительные в своей серьезности. Нестерпимо хотелось обнять хоть одну, прижаться лицом к жесткому меху, вспомнить, как это здорово иметь собаку, иметь друга. У меня была собака, очень давно, в другой жизни. Наш дом тогда стоял у реки, сразу за деревянной набережной. По вечерам зажигали огни, и набережная сияла. Казалось, что кто-то рассыпал вдоль берега светящиеся бусины. Я приходил со своей собакой, лабрадором с золотистой шерстью, поздно вечером к заливу, туда, где заканчивалась набережная и начинался дикий пляж. Мы бегали друг за другом по песку, потом разгоряченные движением кидались в темную, прохладную воду. Я помню, как пытался переплыть реку, но не мог из-за своего пса, который даже в воде не хотел покидать меня, сколько я не уговаривал его остаться на берегу. Он упрямо греб за мной изо всех своих собачьих сил. Когда я уплывал далеко вперед, он принимался беспокойно скулить. Я возвращался, брал обессилевшего пса на руки и выносил из воды на берег. Это было чудесное время, но оно прошло, и ничего этого уже нет, ни дома у реки, ни моего пса. Ничего нет и никого, кроме…

Кажется, я задремал, потому что в подвале вдруг становится совершенно темно, померк даже тот скудный свет, что сочился в два узких оконных проема. Я закрываю глаза и открываю, но ничего не меняется. Все тот же плотный мрак передо мной. Время остановилось, и я не знаю, сколько я уже здесь, может год, а может всего минут пятнадцать. Я вздыхаю и поворачиваюсь на бок, тихонько охаю от боли: его кулаки гораздо крепче, чем мой пресс. Сетка кровати пронзительно скрипит, пока я пытаюсь устроиться поудобнее. Голова еще гудит, а вся левая сторона лица сначала будто онемела, а сейчас буквально горит огнем. Осторожно ощупываю пальцами это место, оно здорово опухло и каждое прикосновение вызывает тупую, ноющую боль. Подозреваю, что там уже багровеет нормальных таких размеров синяк. Это хорошо. Здесь я доволен.

Скоро тьма делается такой густой, что кажется в ней почти не осталось воздуха. Чувствую, что начинаю задыхаться, чернота каменной плитой давит на грудь. Надо встать и немного размяться, подвигаться, чем-то занять себя. Я поднимаюсь под визгливые вопли кровати, но двигаться некуда, я прикован к этой тьме. Наручник стер мне кожу на запястье, и я заталкиваю под стальное кольцо рукав джемпера, делаю несколько приседаний. Больше не могу. Лоб покрывается горячей испариной.

Слабак! Ну что ты за слабак! Ты даже сдачи дать ему не можешь. Верно, не могу. Он, к сожалению, сильнее меня, намного сильнее. Под черной кашемировой водолазкой (интересно, почему он так любит кашемир) у него бугрятся на груди и плечах литые мышцы. Результат многочасовых тренировок в спортзале, и в комнате у него висит боксерская груша. Он запирает свою дверь на ключ, но я однажды видел. Там было еще что-то странное, но я не успел разглядеть что.

Больше делать нечего и я снова ложусь, пытаюсь уснуть. Знаю, когда проснусь, проблем прибавится, но пока я не хочу об этом думать. Всему свое время. Закрываю глаза и начинаю медленно считать про себя, приманивая сон. Считаю долго и упорно, дохожу сначала до тысячи, потом до трех тысяч и незаметно снова погружаюсь в воспоминания. Что-то меня беспокоит, как маленькая заноза в ладони. Это что-то было на выставке. Я бродил среди вольер с крупными и мелкими породистыми псами, толкался вместе с другими зеваками у площадки, на которой проходили состязания, любовался на лохматых победителей и их счастливых хозяев, устал и купил себе хот-дог с горчицей. Сел на жесткий пластиковый стульчик у раскладного столика на тротуаре возле уличного кафе, чтобы спокойно перекусить. А что было дальше?…

Ну вот и новая проблема подоспела. Кажется, я больше не могу ее игнорировать. Теперь мне точно нужно отлить. И с каждой минутой это желание напирает все сильнее и сильнее на соответствующий орган. Кряхтя, сползаю с кровати и пытаюсь нашарить в доступном мне пространстве ведро, одолженное узнику для отправления естественных нужд милосердным тюремщиком. Там, куда я могу дотянуться (на самом деле мало куда), ничего не нахожу. Постепенно сдвигая наручник по дужке кровати, продолжаю судорожно возить рукой по липкому от грязи полу, пальцы натыкаются на какую-то влажную, склизкую субстанцию, и меня передергивает от отвращения. Останки крысы? Поэтому здесь так воняет? Может он здесь охотится на крыс? А потом урча их поедает, как гиена. Ломает им шеи и рвет обмягшие тельца своими крепкими, острыми зубами. Почему-то, я легко могу представить себе эту картину.

От напряжения меня начинает подташнивать, и я сажусь отдохнуть, прижимаюсь горячим лбом к толстой металлической дужке на спинке кровати. Холод от нее пронзает мозг болезненной вспышкой, но я терплю. А между тем зов плоти все сильнее, с досадой вспоминаю выпитый стакан газировки. Мне кажется, что сейчас он до предела распирает меня изнутри, как воздушный шарик, грозя взорваться, поэтому я снова принимаюсь за поиски, мучительно стараясь сообразить, где именно приземлилось это чертово ведро. Хочу протащить массивную кровать немного вперед, чтобы обследовать другой участок. Кровать очень старая и основательная, такая непомерно тяжелая, будто на ней покоится туша слона. Настоящий кроватный монстр, который с недовольным скрежетом лишь немного сдвигается после целой череды моих усилий. Я снова тяну ее, преодолевая сопротивление прочно вросшей в пол конструкции, под какафонию скрипа и скрежета, собственные надсадные всхлипы и проклятия.

Новый звук заставляет меня остановиться. В наступившей тишине я различаю как кто-то возится у двери подвала, пытаясь отодвинуть засов. Он делает это медленно и упорно, как будто это стоит ему немалых сил. Я замираю и сердце у меня наполняется одновременно тревогой и радостью.

Глава 3 ЛУКА

Глава вторая. ЛУКА

Проходит немало томительно долгих минут, прежде чем дверь подвала начинает медленно открываться. На верхней ступеньке лестницы я вижу пятно света, оно маленькое и тусклое, но режет мне глаза после непроницаемого мрака подвальной ночи, и я невольно щурюсь. Потом слышу тихий голос:

- Марки, ты здесь.

- Да, - откликаюсь я, - спускайся, только осторожно. Гляди себе под ноги и держись за перила.

В ореоле света от крошечного фонарика я различаю лицо моего младшего братишки, Луки.

- Говори со мной, - просит он. – Как здесь темно. Марки, можно, я включу свет.

- Нет-нет, не надо, он может заметить через окна. Лучше иди на мой голос, я здесь у кровати. Не бойся, ничего не бойся. Я тебя жду.

- Его нет дома, он уехал в этот свой бар. Вернется только после полуночи. Ты же знаешь.

Да знаю, он ездит в этот бар почти каждый день в одно и то же время и возвращается тоже, когда стрелки часов показывают половину первого ночи. Я не знаю, что он там делает, потому что возвращается он как правило хоть и не вполне, но трезвый. Во всяком случае не похоже, чтобы он шел туда напиться.

Лука доходит до конца лестницы, тонкий луч фонарика пляшет по подвалу, выхватывая то пыльные, затянутые паутиной стеллажи с древними плотницкими инструментами, то краешек верстака, то неровную каменную кладку стен и черные от плесени трубы канализации. Наконец, луч света ударяет мне в живот и начинается двигаться верх, я заслоняю лицо ладонью, но Лука все равно видит мою пострадавшую физиономию и горестно вскрикивает. Потом бросается ко мне и обнимает, крепко вжимаясь лицом в мой свитер. Я обхватываю его одной рукой и чувствую, как он часто дышит, сдерживая слезы. Он знает, что я расстроюсь, если он будет плакать.

- Привет, братишка, - произношу я бодрым голосом. – Рад принимать тебя в своих апартаментах.

И я действительно рад, безумно рад ему, но в то же время беспокоюсь. И, пряча грызущую меня тревогу за суровостью тона, говорю:

- Вот, только ты напрасно встал с постели. Забыл, что сказал доктор.

- Это был не настоящий доктор, он ничего не знает... Марки, я слышал, как он привел тебя и запер здесь, - шепчет Лука. – Я хочу помочь. Чем я могу тебе помочь?

- Ладно, - сдаюсь я после недолгого колебания. – Посиди со мной немного. Только сначала…

Чувствую, как у меня краснеют уши, тяжело сглатываю прежде, чем продолжить, сгорая от смущения.

- Ты хочешь в туалет? - спокойно спрашивает он, видимо, замечая, как я ерзаю и жмусь от болезненных спазмов внизу живота.

- Да, очень. Я уже чуть не обмочился. Здесь где-то должно быть ведро, я не могу до него дотянуться.

Он находит мне это проклятое, покореженное ведро в самом углу подвала и я, наконец облегчаюсь, безуспешно пытаясь заглушить громкий звук покашливанием. Пока я делаю свои дела, Лука стоит, деликатно отвернувшись в другую сторону. Все-таки хорошо, что здесь еще очень темно. Хоть он мой брат, я не могу преодолеть свою застенчивость.

- Спасибо, братишка. Ну ты меня и выручил.

Он улыбается довольный, и от этой улыбки у меня щемит сердце. Я наконец, разрешаю ему включить свет. Вспыхивает тусклая лампочка, озаряя мрачное помещение с низким потолком. А я впиваюсь глазами в Луку, любуюсь каждой его черточкой. Меня не было несколько дней, и я жутко соскучился по своему братишке.

Мне было тринадцать, а Луке семь, когда мы остались одни, без родителей. Сейчас ему двенадцать, но он все такой же худой и мелкий, словно так и не вырос с тех пор. Каждый раз, когда я гляжу на него душа у меня замирает от страха, что он исчезнет, растворится в воздухе у меня на глазах, и я останусь один против всего этого мира. Он самое дорогое, что у меня есть, что еще осталось в этой жизни. То, ради чего я еще живу здесь. Возможно, мы должны были родиться близнецами, только он подзадержался на несколько лет. Мне нравится так думать. Мы, очень похожи, как братья, но не в этом дело. У нас с ним одно родимое пятно на двоих. На шее, чуть ниже линии роста волос у меня темно-красное, будто ожог, пятно в форме развернутого вправо крыла. У Луки оно точно такое же, только крыло развернуто в левую сторону. Я прячу пятно под отросшими волосами и Лука вслед за мной тоже. Только у меня прямые волосы. А у братишки мягкие льняные локоны, не такие светлые как у меня, но такие же густые и непослушные.

Он снова садится рядом со мной на жесткую панцирную сетку, она почти не прогибается под ним, потом говорит:

- Он раньше не бил тебя по лицу.

- Да, знаю. Он здорово разозлился, я заставил его побегать.

Действительно, обычно, он не бьет меня по лицу, это важно для него. Ему нужно держать меня в благопристойном виде, чтобы я выглядел благополучно, без следов побоев, по крайней мере в тех местах, что нельзя спрятать под одеждой. Иначе, что подумают его клиенты.

- Тебе очень больно?

- Нет, все прошло уже, - вру я своим самым убедительным тоном, и Лука понимающе кивает. – Я в порядке, только немного глаз заплыл.

И поэтому я плохо им вижу, как сквозь щелку, затянутую красноватой пеленой. Да в голове продолжает бушевать пожар. Но это неважно, когда Лука рядом, я могу вытерпеть, что угодно.

- Ты был ему нужен, - сообщает Лука печально. - Он страшно рассердился, когда ты ушел. Ему пришлось самому принимать тех людей. Он так старался, улыбался им, скалил свои зубы, говорил какие-то гладкие слова, пытался понравиться. Это было жутко. Они ему не поверили и ничего не стали подписывать. Это были хорошие люди. У него ничего не вышло. Знаешь, он на самом деле был вне себя. Я слышал, как он метался в своей комнате потом, когда эти люди ушли, и рычал от злости. Ох, Марки...

- Я больше не хочу в этом участвовать, - мой голос поневоле становится угрюмым. - И не буду.

По крайней мере, пока не сойдет синяк на лице у нас есть время, у меня есть время, сделать то, что мы задумали.

- Тогда он убьет тебя. И меня тоже, - Лука произносит это спокойным тоном, будто сообщает о чем-то незначительном, обыденном.

- Нет, братишка, - я снова обнимаю его одной рукой. - Он тебя не тронет. Никто не тронет, я не допущу этого.

Мы еще несколько минут сидим молча. Я чувствую, как стремительно убегает время нашего свидания. Луке скоро нужно будет вернуться в свою комнату, чтобы тот ничего не заподозрил. А я останусь здесь в этом вонючем подвале еще на много-много часов. Так уже бывало прежде, здесь ничего нового.

- Марки, давай я поищу ножовку, распилить эту штуку на твоей руке. И ты сможешь выбраться, пока он не вернулся.

Лука даже привстал, готовый тут же кинуться на поиски.

- Нет, братишка, ничего не выйдет. Мы же не в кино, - я невольно вздыхаю. Здесь валяется немало хлама, но ничего путного все равно нет, ничего такого, что действительно могло бы пригодиться. Я уже проверил это. Да и потом…

– Да и потом, видишь, красную точку на замке, это электронные браслеты. К ним не подберешь отмычку, их можно открыть только специальным ключом, если знаешь его код. А если пытаться взломать или повредить, то включится сигнал на пульте кодировки… Не переживай, со мной все будет нормально.

- Я боюсь за тебя Марки… Ты, что-нибудь выяснил, - теперь в его голосе слышится надежда и затаенный ужас.

- Да, много чего…

- Расскажи.

- Нет, не стоит тебе этого знать… Лучше ты расскажи, как проводил время, пока меня не было.

- Да как обычно, - он внезапно охает и лезет за пазуху, где у него что-то спрятано. – Совсем забыл. Ты, наверное, хочешь есть.

На свет появляется пухлая сдобная булочка в замусоленной салфетке и пакетик сока.

- Мариза принесла? – спрашиваю я, в животе начинает неприлично громко урчать, а рот наполняется теплой, голодной слюной. Мариза, женщина, которая приходит к нам на пару часов в день готовить и присматривать за хозяйством. Она молчалива и сурова, но иногда балует Луку какими-нибудь вкусными штуками. Раз в неделю, когда Мариза затевает большую уборку по дому, я становлюсь ее рабом, беспрекословно выполняя все поручения: мою, тру, чищу, таскаю ведра с водой, охапки грязного белья в прачечную и всякое такое. Когда меня нет, ей приходится делать все это самой, и она сердится. Начинает выговаривать Луке какой у него брат неблагодарный негодяй. Лука вступается за меня, и они ссорятся. Она же приносит Луке задания из местной школы и относит обратно с готовыми решениями, неизменно правильными. Лука здорово соображает, котелок у него варит отлично. Я горжусь им, не только тем, что он такой умный, но и тем, что он никогда не сдается. Ему нравится учиться, жаль только, что из-за слабого здоровья он не может посещать школу, как другие дети. А может, наоборот, это пошло бы ему на пользу. Но мы этого так и не узнаем, потому что тот никогда не выпустит Луку из дома без своего надзора. Он хорошо платит Маризе, и она закрывает глаза и уши на все что видит и слышит в нашем доме.

- Ага, Мариза, - кивает Лука. Он очищает свой гостинец от салфетки, что прилипла к расплывшейся от тепла сахарной поливке и вкладывает булочку мне в руку. Я делю ее пополам. Лука пытается отказаться: «А вдруг он опять продержит тебя здесь также долго, как в прошлый раз», но я настаиваю, напоминаю, что нельзя нарушать наш братский ритуал. Мы медленно едим булочку, отщипывая по крошечному кусочку, чтобы растянуть удовольствие, запиваем ее соком. И тут я вспоминаю.

Хот-дог! Я ел хот-дог, когда ко мне подсел за столик тот рыжий парень с гитарой и начал что-то там бухтеть про прекрасный день. Он показался мне слегка чудным. Я пробурчал ему в ответ с набитым ртом «ага» и поднялся, чтобы уйти. И вот тогда он произнес мне вслед: «До встречи, Марк». Я сначала подумал, что ослышался, потом повернулся, чтобы спросить, откуда он меня знает. Но в тот момент заметил, как на аллее, метрах в ста от того места, где я стоял, показалась до тошноты знакомая фигура в черном пальто. И я рванул оттуда, не оглядываясь…

- Тебе пора уходить, - говорю я Луке, - он скоро появится.

- Пусть, - говорит Лука и еще теснее прижимается ко мне. – Пусть он и меня закроет здесь, с тобой.

- Эй, послушай, - я немного отстраняюсь. Братишка сейчас похож на маленького несчастного мышонка. Лицо у него осунулось и побледнело, а в глазах начали набухать слезы, которыми, я уверен, он основательно промочит подушку в своей комнате, когда вернется в нее. – Ты мне здорово поможешь, если будешь наблюдать за ним там, пока я не вернусь, если будешь держаться. И вот, гляди-ка, что я тебе принес.

Достаю из кармана своих джинсов брелок для ключей с маленькой деревянной фигуркой собачки, похожей на лабрадора. Я купил его на выставке. Брелок очень красивый: дерево теплого, золотистого цвета, оно отлично отполировано и шелковисто блестит, нос и глаза у фигурки – яркие черные капли краски. Его приятно держать в руке, надев на палец металлическое кольцо, и поглаживать пальцами гладкую поверхность, согревать ее в ладони.

- Держи, - я протягиваю брелок Луке и улыбаюсь, чтобы немного его подбодрить, чтобы он верил, что все не так страшно. – Это штука волшебная, она будет охранять тебя, пока меня нет.

Глаза Луки просияли, он взял брелок в руки и произнес дрогнувшим голосом:

- Спасибо, Марки.

А потом внезапно добавил:

- Как жаль, что у меня нет ключей, которые я бы мог сюда прицепить.

- Не переживай, братишка, - я снова обнял его за плечи, ужасно худые и хрупкие. – Когда-нибудь у тебя появится много-много самых разных ключей: от собственного дома, от машины и гаража, и даже, представь себе, сейфа, где ты будешь хранить свои сбережения.

- Я бы хранил в этом сейфе этот брелок, - сказал он мечтательно. – Чтобы он никогда не потерялся.

- Глупый малыш Лука, - я рассмеялся. – Как бы ты тогда им пользовался.

- Да, верно, - он тоже захихикал. – Думаю, никак. А можно, я назову щенка твоим именем. Ты не обидишься?

- Конечно, можно. Пусть он будет Марки второй. Прямо-таки королевское имя. Я думаю, он будет тебе чудесным другом. А теперь иди, что-то мне неспокойно.

- Хорошо.

Лука больше не упрямится, и я рад этому, ему не место здесь, в подвале, где все пропитано присутствием того человека, его злобным духом.

- Я буду думать про тебя, Марки, - говорит Лука, сжимая брелок в своем кулачке. – Я всегда про тебя думаю.

- Я тоже, братишка, - слова с трудом продираются сквозь застрявший в горле комок. – Уходи, пожалуйста.

Он встает и медленно идет к лестнице, постоянно оглядываясь. Так же медленно, словно на ногах у него свинцовые водолазные ботинки он поднимается по лестнице, на самой верхней ступеньке я окликаю его. Он смотрит на меня со вспыхнувшей надеждой, готовый тут же кинуться обратно. Но я машу ему на прощанье свободной, не прикованной наручником рукой и прошу:

- Не забудь выключить свет и задвинь как следует засов.

Лицо его гаснет, он кивает и говорит:

- Удачи тебе, Марки. Я…

Больше он ничего не говорит, только начинает шумно и судорожно дышать.

- Удачи, братишка, - откликаюсь я и он уходит, выключив свет. Я опять оказываюсь в кромешной, беспросветной тьме наедине со своей тоской и страхом.

Глава 4 ГОСПОДИН АЛЬБИН

После ухода Луки, встаю, чтобы немного подвигаться, рука в наручнике затекла, и я начинаю энергично работать кулаком, сжимая и разжимая его, пока мышцы не пронзает боль от тысячи мелких игл. Потом ложусь на кровать и снова принимаюсь ждать его, этого человека. Он нам не отец, и даже не отчим. Считается, что он наш опекун. На самом деле он - проклятье и несчастье нашей жизни, ее бесконечный кошмар.

Я отчетливо, во всех подробностях помню тот день, когда впервые увидел, Белоголового, хотя прошло более трех лет. После того, как родителей не стало, а никого из родственников больше не нашли, нас определили в детский дом, где мы с Лукой прожили два очень долгих года. Это время мало чем отложилось у меня в памяти, там было уныло, но вполне сносно. По крайней мере, если ты умеешь постоять за себя и за брата. Я умел, во всяком случае, я так думал до встречи с ним.

Приход потенциальных усыновителей всегда был для нас событием. Каждый в душе надеялся, что ему в этот раз повезет и его заберут в семью, желательно обеспеченную. Я хотел лишь одного, чтобы нас не разлучали с братом. Не то, чтобы я или Лука не мечтали о семье, просто я не был готов делить Луку еще с кем-нибудь, особенно если этот кто-то мне не понравится. Мы с братом всегда ощущали свою особую близость друг с другом, еще когда были живы наши отец и мать. Они были слишком заняты собой и своими взрослыми делами, чтобы уделять нам много внимания. И я всегда заботился о братишке, во многом заменив ему родителей. Только мне он доверял свои маленькие секреты, делился огорчениями и наивными мечтами.

Когда прошел слух, что после обеда назначены новые смотрины, я привычно заволновался. Боялся, что очередная любвеобильная, бездетная пара, увидев Луку, решит, что именно этого милого, белокурого ангелочка с ясными серыми глазами им и не хватает для полного счастья. Понятно, что великовозрастный брат-подросток ни в чьи планы не входил. То, что мы должны идти в комплекте, мало кого интересовало. И я страшился до обморока, что когда-нибудь Луку заберут на усыновление, а я останусь и даже не буду знать, смогу ли я снова его увидеть.

Первая странность этого визита заключалась в том, что смотреть захотели только мальчиков. Нас собрали в большой комнате, где обычно проходили музыкальные занятия с малышами и выстроили вдоль стены. Вторая странность - усыновитель был один: мужчина средних лет, крепкого, даже атлетического телосложения, не очень высокий, из-за широкого торса, его фигура выглядела почти квадратной. Однако больше всего в его внешности впечатляло не это. Он был альбинос: коротко стриженные волосы совершенно белого цвета, такие же белые брови и короткие ресницы, особенно резко они выделялись на фоне грубого непривлекательного лица с будто обветренной, угреватой кожей. Глаза были водянисто-голубые и при свете электрической лампы отливали красным. Под его тяжелым, пристальным взглядом мы все невольно притихли. Я покрепче сжал руку брата и почувствовал, как вспотела его ладонь, а пальцы начали слегка дрожать. Шепнул ему: «Не бойся. Я тебя не отпущу». Но у самого на душе стало очень тревожно.

- Мы рады приветствовать вас, господин Альбин, - начала свою речь заведующая, за склонность к леопардовой расцветке в одежде прозванная Ягуарихой, и меня поразило как имя этого человека подчеркивало особенность его внешности, так, что я даже засомневался, а подлинное ли оно. Между тем знакомство продолжалось. Голос нашей наставницы звенел от непонятного воодушевления. Она вещала: «Господин Виннер Альбин сегодня посетил наш дом, чтобы найти среди вас, мальчики, близкую душу, своего будущего сына, которого он мог бы воспитать в безграничной любви. Как человек поистине великодушный и щедрый, он хочет подарить сироте, каким каждый из вас здесь является, тепло своей души и другие блага. И скажу вам по секрету, которым господин Альбин поделился со мной, он побывал уже во многих детских домах в поисках того единственного воспитанника, который оказался бы достоин его внимания. К его сожалению и вашему счастью, он до сих пор не встретил того, кто ему нужен. И я надеюсь. Нет, я верю, что именно среди вас он найдет такого ребенка. Поэтому сейчас же встаньте ровно и ведите себя смирно. Пожалуйста, господин Альбин, они все перед вами».

Он медленно двинулся вдоль ряда, ощупывая взглядом каждого из нас. Когда Виннер чуть задержался возле Луки и лицо его на мгновение исказило какое-то странное, хищное выражение, сердце у меня замерло. Но он прошел дальше, и я выдохнул, взмолившись про себя, пусть этот человек сочтет Луку совершенно недостойным своих благодеяний. Обычно братишка на подобных смотринах изо всех сил напускал на себя идиотский вид, корчил рожи и всячески кривлялся. А здесь он словно застыл, судорожно вцепившись мне в руку. Закончив осмотр, Альбин подошел к заведующей и на некоторое время замер в задумчивости. Лицо его стало похоже на маску, совершенно ничего не выражавшую, глаза под полуопущенными веками казались блеклыми голубыми камешками. Однако, я заметил, как стали вдруг подрагивать у него руки, сцепленные в замок, словно от едва сдерживаемого нетерпения или волнения. В комнате воцарилась напряженная, гнетущая тишина, нарушил которую осторожный шепот заведующей:

- Господин Альбин, мы оправдали ваши надежды? Вы нашли того, кого искали?

- О, да, - не сразу отозвался он с неприятной, я бы даже сказал довольно злобной, усмешкой, и в голосе его прозвучало не скрываемое торжество. – Я, наконец, отыскал его. Моего… мальчика.

- И кто же это, господин Альбин? – воскликнула Ягуариха, просияв так, словно ей выпал счастливый билет в лотерею. - Кто из наших бедных сирот удостоился такой невероятной чести?

Он еще раз окинул всех беглым взглядом и небрежным жестом указал в нашу сторону, проронив негромко: «Вот он». Мне показалось, я сейчас потеряю сознание, так закружилась голова. Пальцы Луки в моей ладони стали совершенно холодными, просто ледяными. Заведующая снова расплылась в еще более довольной улыбке: «Ах, какой прекрасный выбор, господин Адьбин. Лука, малыш, как же тебе повезло! Подойди-ка сюда».

Лука затрясся как осиновый лист, а Виннер, отчетливо выговаривая каждое слово, произнес внушительно:

- Не этот. Старший из них.

Не знаю почему, но в лицо мне словно повеяло стужей.

- Марк? - удивленно вскинула брови заведующая. – Вы уверены? Но, ему уже пятнадцать, разве...

- Да, именно. Я вроде бы ясно выразился, - перебил он Ягуариху и добавил. – Я хочу поговорить с ним. Остальные не нужны.

Заведующая пожала плечами:

- Марк, подойди к нам. Господин Альбин задаст тебе несколько вопросов… Ну, мы ждем.

Я вышел вперед и Лука вместе со мной. Виннер впился в меня своим странным, словно голодным взглядом и приказал заведующей:

- Уберите других детей. Я же сказал, они не нужны.

- Да-да, господин Альбин, конечно, - засуетилась Ягуариха. – Мальчики возвращайтесь к себе в комнаты и сидите тихо, помните, что у нас в доме гость. Воспитатели проследят, чтобы вы не нарушали дисциплину… Лука, тебя это тоже касается.

- Я не уйду без Марки, - произнес Лука слегка заикаясь от волнения и схватился за меня обеими руками, чтобы стало ясно: оторвать его можно будет только силой. Заведующая нахмурилась и открыла рот, чтобы прикрикнуть на нас, но Альбин остановил ее:

- Подождите… Я вижу мальчики очень привязаны друг к другу. Они братья?

- Да, они братья. Луке – восемь лет, а Марку, как я уже упоминала пятнадцать.

- Хорошо, пусть младший тоже пока останется.

- Можешь остаться, Лука. – недовольно сказала Ягуариха.

«Ну, может он и не такое чудовище», - мелькнуло у меня тогда. Как же я ошибался.

- Подойди ближе, - приказал он мне. Именно приказал, таким резким, нетерпеливым тоном. Я остался стоять на месте.

-Марк! Ты разве не слышишь!

Окрик заведующей я тоже проигнорировал, потому что заметил, как глаза у Альбина начали наливаться чернотой, как будто кто-то стал заполнять их от века до века чернилами. Я даже моргнул несколько раз, думая, что мне мерещится. Но он продолжал смотреть на меня этими своими совершенно мертвыми глазами, и вот тут мне стало по-настоящему жутко.

- Марк, не заставляй господина Альбина ждать. Это очень невежливо. Ты знаешь, что бывает с невоспитанными мальчиками. Поэтому, делай, что тебе велят.

- Послушайте, - воскликнул я совершенно потрясенный, - посмотрите. Его глаза…

- Что такое, Марк! Что ты себе позволяешь!

Ягуариха машинально обернулась на Виннера и заискивающе улыбнулась ему.

– Извините, пожалуйста. Обычно он довольно послушен. Прямо не знаю, что на него нашло. Если хотите, мы можем подобрать вам другого воспитанника.

Казалось, она не замечала ничего странного в облике посетителя, хотя смотрела на него в упор. А он между тем, продолжал сверлить меня этим своим нечеловеческим взглядом.

- Нет-нет, не стоит, - он ощерился в подобии улыбки. – Марк именно тот, кто мне нужен. Никаких сомнений. Остался только маленький нюанс.

Он приблизился к нам, оттолкнул Луку и бесцеремонно вцепился мне в волосы, нагнул голову и отодвинул воротник рубашки, закрывающий шею. Когда он увидел родимое пятно, из горла у него вырвалось что-то вроде приглушенного сипения. Но как он узнал про него и что все это значит, было решительно непонятно. То же самое он проделал с Лукой, после чего произнес, обращаясь к Ягуарихе:

- Я заберу обоих. Вот, возьмите, здесь небольшая благодарность за ваши труды и попечения о бедных сиротках. Сумма за двоих мальчиков.

С этими словами он достал из кармана черного плаща пухлый конверт и протянул его заведующий. Она зарделась и пробормотала смущенно: «Ну что вы, какие пустяки. Однако же, как вы внимательны к бедным детям. Я оформлю это как пожертвование». После чего торопливо схватила конверт и сунула его в карман своего форменного халата.

- Я бы хотел забрать мальчиков сейчас, - проговорил Альбин, не сводя с меня глаз, которые постепенно снова начали светлеть и превращаться в обычные, ничем не примечательные. – Документы можете прислать мне позже. Мой адрес есть на визитке.

- Да-да, конечно, господин Альбин, - проворковала Ягуариха. – Вы просто поразительно добры и великодушны. Надеюсь, что мальчики не доставят вам хлопот. Если что, будьте с ними построже. Здесь мы не позволяли в воспитании никаких возмутительных вольностей, никакого пагубного баловства…

- Я тороплюсь, - бесцеремонно прервал ее разглагольствования Виннер и добавил все с той же искусственной улыбкой. – Не беспокойтесь, я умею обращаться с подобного рода созданиями.

Нет, вы слышали! Больше всего меня почему-то возмутило, что он назвал нас «подобного рода созданиями», будто мы были какими-то зверюшками. Мне все это с самого начала страшно не нравилось, все было как-то очень неправильно. И я решил вмешаться:

- Послушайте, а нашего согласия никто не хочет спросить? Может сперва стоит присмотреться, подойдем ли мы друг другу. Ну там, встречи по выходным, сходить в гости и все такое.

- Я уже увидел все, что хотел, мой милый малыш, - сказал Виннер, с довольно-таки издевательской интонацией, и выразительно посмотрел на заведующую.

- Да-да, господин Альбин, - спохватилась она. – Вы совершенно правы. Марк, Лука, не стойте как столбы. Живо отправляйтесь и собирайте свои вещи. Ваш опекун не может ждать. И у меня еще масса дел. Не всем так везет как вам, теперь будете купаться в роскоши и заботе. Ваш благодетель очень, очень богат.

Меня словно никто не слышал, как я не протестовал, Ягуариха просто вытолкала нас из помещения. Схватив Луку за руку, притащила в комнату, побросала в сумки наши нехитрые пожитки и выпроводила вон, на крыльцо, где возле своей машины нас уже ждал Белоголовый. Он молча открыл заднюю дверь своего черного блестящего внедорожника и приказал:

- Младший сюда, а ты, Марк садись вперед. Понял?

Я пожал братишке руку, чтобы как-то его ободрить. Лука был так растерян, что даже не сопротивлялся попытке рассадить нас. Я был ошеломлен не меньше брата столь стремительной перемене в нашей жизни, но все же помог ему забраться в машину и шепнул: «Не бойся, все будет хорошо. Главное, что мы вместе». Еще не подозревая какой насмешкой очень скоро мне покажутся эти мои слова. Потом сел на переднее сиденье, но пристегиваться не стал. На душе было очень неспокойно. Виннер повернул ключ зажигания, раздалось негромкое, сытое урчание мотора, затем щелчок блокировки дверей, так, что теперь мы оказались заперты в машине. Я сильно занервничал и сказал под шум прогревающегося двигателя:

- Знаете, это как-то больше похоже на похищение. Зачем мы вам нужны? Вы не боитесь, что у вас будут проблемы. Может передумаете, пока не поздно.

- Проблемы будут у тебя, Марк, если ты не будешь беспрекословно слушаться и выполнять то, что я тебе говорю, – голос его звучал ровно и в нем чувствовалось какое-то непонятное удовлетворение.

- А если не буду, то что? – я решил, что не позволю ему помыкать мной. Он развернулся и тут же нанес мне несколько быстрых и резких ударов кулаками в грудь и живот, так что у меня перехватило дыхание от боли и шока. Я захрипел, с усилием втягивая воздух и сложился пополам на сиденье, не в состоянии вымолвить ни слова. Позади, истошно закричал Лука, он подскочил и попытался перелезть через спинки наших сидений, чтобы добраться до меня и Альбина, все время крича: «Не трогай, не трогай его, гад!»

Но тот ударил меня еще раз, на этот раз по затылку, и сказал со злостью Луке, спихивая его назад:

- Уймись, щенок, иначе твой брат получит еще несколько хороших затрещин. Да и ты тоже.

Но Лука продолжал кричать и рваться мне на помощь. Тогда он схватил меня за шиворот и сильно дернул, с размаху приложив головой о жесткую спинку сиденья, потом вцепился в горло и сжал пальцы, прорычав:

- Угомони крысеныша или я сам им займусь.

- Лука, не надо, перестань, - просипел я. – Только попробуйте, троньте его… Что вы вообще творите... Отпустите нас сейчас же...

Я попытался открыть дверь, чтобы выбраться, но удар кулаком в висок вывел меня из игры. Эхом гаснущего сознания я услышал, как Виннер прогрохотал у меня над ухом «Заткнись, поганец мелкий, иначе я твоему брату все кости переломаю», после чего меня накрыла тьма.

Очнулся я от болезненной вспышки в мозгу, с трудом возвращаясь в реальность. Мы по-прежнему были в машине, которая двигалась. Я был пристегнут и сидел, кулем привалившись к двери. Машина дернулась, моя безвольно мотавшаяся голова вошла в соприкосновение с железной дверной стойкой, и мозг вновь пронзило болью. Я постарался сесть ровно и поднять ставшую страшно тяжелой голову. Это было трудно, она почему-то никак не хотела держаться ровно на шее, которая, напротив, ощущалась как тонкий, слабый стебелек. Я чувствовал себя так, будто по мне кто-то потоптался. Каждый вдох отдавался тупой болью в груди, стиснутой ремнем безопасности, и в животе, там, где было солнечное сплетение.

Я взглянул в окно, часть города по которой мы ехали, была мне незнакома. Слева от меня, на месте водителя горой возвышалась фигура нашего новоявленного опекуна. Его руки с крепкими, короткими пальцами уверенно сжимали покрытый черной кожей руль. Когда я зашевелился, он повернулся и посмотрел на меня пустым взглядом совершенно черных глаз.

- Да, кто вы такой? - пробормотал я.

- Неважно кто я, - он ухмыльнулся. - Важно кто ты, Марк.

- И кто же я?

- Ты теперь моя собственность. Я купил тебя у этой дуры, отдал за тебя деньги. Ты теперь мой.

- Никогда, - прошептал я и с трудом повернувшись назад позвал. - Лука!

- Да, Марки,- его голос звучал откуда-то издалека. - Как ты? Как ты себя чувствуешь?

"Паршиво"- подумал я, борясь с тошнотой, но вслух сказал: "Нормально. Я в порядке, братишка". После чего, закрыл глаза и снова отключился, смутно, сквозь забытье ощущая, как мы все едем и едем куда-то.

Вновь я очнулся от сильного шлепка по щеке. Мы стояли на подъездной дорожке перед каким-то большим серым домом.

- Вылезай, приехали, - Виннер грубо толкнул меня в бок. - Пошевеливайся.

Я вывалился из автомобиля, едва удержавшись на ногах. Вслед за мной из машины выскочил Лука и тут же бросился ко мне, схватил за руку и заглянул в глаза. Лицо у него было красное и опухшее от слез.

- Извини, братишка, - сказал я ему.

- Сейчас же идите в дом, - крикнул Белоголовый, выбираясь из внедорожника. - И захватите все вещи из багажника. Тут нет носильщиков.

Вечером Виннер запер нас по разным комнатам, где на окнах красовались отнюдь не декоративные решетки. Было уже поздно, когда я услышал за дверью тонкий, тихий голосок Луки:

- Марки! Ты не спишь?

Я метнулся к двери и прижался губами к замочной скважине:

- Нет, я не сплю. Как ты?

- Он меня выпустил ненадолго за водой, на кухню.

- Хорошо. Ты в порядке?

- Да. Марки, что происходит?

- Кажется, мы здорово влипли, братишка. Прости меня. Наверное, лучше, если бы ты остался в детдоме.

Я прижимаюсь лбом к двери и едва не плачу.

- Нет-нет, ни за что. Не говори так, - шепчет Лука с ужасом. – Марки, почему он так обращается с тобой. Ведь, ты не сделал ничего плохого.

- Я не знаю, - говорю я ему в ответ. – Я не знаю, братишка... Потерпи немного. Мы выберемся отсюда, как-нибудь выберемся…

Глава 5 НОЧНОЙ ГОСТЬ

В темноте время тянется ужасно медленно, особенно, когда тебе нечем занять себя, кроме как предаться воспоминаниям. Я ворочаюсь на жесткой панцирной сетке, пытаясь устроиться поудобнее. Но это трудно, кажется, что сетчатые ячейки этого унылого ложа отпечатались по всему моему телу. Лежу я или сижу, то все равно ощущаю их неуступчивые железные грани, которые впиваются в плоть. Еще мне кажется, что глаза начали привыкать к темноте, или ночь сегодня празднует полнолуние: вроде бы я начал различать в кромешном мраке подвала какие-то очертания. Периодически принимаюсь двигать наручник по дужке кровати. Это ничего не дает, но хоть какое-то разнообразие и прикованная рука не так быстро затекает. Я вдруг начинаю размышлять кто и для чего притащил сюда этот кроватный остов, а главное как? Даю воображению увлечь меня, строю предположения, фантазирую. Представляю, как четверо крепких мужчин, напрягая мускулы волокут ее в это место вечного заточения, на лбу у них вздулись вены от усилий, блестят капельки пота. Скорее всего, они поругиваются сквозь зубы и стараются не споткнуться на ступеньках. Несчастный кроватный монстр протестующе взвизгивает и яростно скрипит всеми своими сочленениями. Интересно, те люди стали счастливее после того, как спрятали это тяжеловесное чудо с глаз долой.

Потом мысли мои перескакивают на более насущные вещи. Я жутко хочу есть, половинка булочки, что принес Лука, уже давно растворилась в прошлом и в моем желудке. Хот-догом я перекусил в обед, ужин в этом пансионе не предусмотрен. Я лежу и прислушиваюсь к голодному бурчанию в животе, оно становится все громче, все настойчивей. А до утра еще далеко. Хотя, надо быть совсем наивным, надеясь, что утром Виннер заявится, держа в руках поднос с едой. Это было бы даже забавно – господин Альбин, несущий мне завтрак в постель. Я хохотнул, представив себе такую картину. Говорят, минута смеха заменяет стакан сметаны. Могу заверить, это - наглая ложь, проверено на собственном опыте. Смейся или хохочи, а в животе по-прежнему пусто. Возможно, все дело в том, что я смеялся недостаточно долго. Ну так на большее меня и не хватило.

Однако усталость берет свое, и понемногу глаза начинают слипаться, сознание окутывает дрема, я погружаюсь в сон, несмотря на неудобную позу и голодные спазмы в желудке…

- Эй, Марк, - зовет меня чей-то незнакомый голос. – Марк, проснись.

Чья-то рука настойчиво теребит меня за плечо, я открываю глаза и вижу перед собой какого-то парня. Из-под его серой вязаной шапки выбиваются рыжие пряди волнистых волос, светло-карие глаза смотрят вполне дружелюбно. Он улыбается и говорит:

- Привет! Извини, что побеспокоил.

- Ты кто? – ошалело бормочу я, не понимая спросонья, что вообще происходит.

- Я тот, кто тебе нужен.

- Однако!.. Это он тебя прислал? Виннер?

- Нет, ну что ты! – говорит он все с той же мягкой и будто смущенной улыбкой. – Он не знает, что я здесь.

Я сажусь на кровати и тут до меня доходит, что в подвале необыкновенно светло. Спрашиваю у незнакомца:

- Это ты включил свет?

Он снова улыбается и молча показывает на лампочку. Она не горит. Ну, то есть совсем не горит, просто болтается на голом проводе пустой стеклянной колбой. Да и не было от нее столько света, мягкого, белого, будто солнечного. Он заливает весь подвал потоком, не оставляя ни одного темного уголка, ни одной укромной щелочки. Но что странно, не ослепляет глаза и как-то даже облагораживает убогую подвальную обстановку, делая ее почти уютной. При этом он какой-то плотный, кажется, что в нем можно плавать, как в воде, или парить. Я чувствую, как он давит на стенки подвала, в стремлении раздвинуть их.

- Но как…, - я обескураженно таращусь на лампочку и вокруг, не находя, что сказать. Он пожимает плечами и говорит:

- Это твой свет, Марк. Твой собственный. Правда красивый.

Голос у него спокойный и негромкий, он отчетливо произносит каждое слово, так что невозможно не расслышать. Я тру сначала глаза, потом виски одной рукой, чтобы окончательно проснуться. Болезненная припухлость на скуле и под глазом немного спала, так что я могу рассмотреть своего гостя. У него приятное лицо, тонкие черты и большие глаза. Сначала он кажется мне моим ровесником, но приглядевшись я понимаю, что он старше. Гораздо старше, хотя все равно не могу определить сколько ему лет. И на самом деле меня сейчас интересует совсем другое.

- Как ты сюда попал и что тебе нужно?

Он вздыхает:

- Хотел с тобой поближе познакомиться, если ты не против.

- Да, кто ты такой?

Ситуация отдает каким-то бредом. Может, это все-таки Виннер его подослал. Но зачем? Парень непринужденно садится рядом со мной и произносит с видом терпеливого смирения:

- Нет, Марк, меня никто не подсылал. Поверь.

Он что, читает мои мысли? Или я слишком громко думаю?

- Ну да, - смеется он, - что-то вроде того. Не пугайся. Если тебе неприятно, я больше не буду. Мне казалось, что так будет проще.

- Что проще? – осторожно интересуюсь я, отодвигаясь от него подальше и стараясь на всякий случай ни о чем не думать. Но, как назло, в голову лезут совершенно дикие мысли и предположения. – И что тебе все-таки нужно?

- Не хочешь прогуляться? – спрашивает он буднично. «Ну точно, сумасшедший» - проносится у меня в голове помимо воли. Я показываю ему руку, пристегнутую наручником к спинке кровати, если он еще не заметил этой маленькой, но досадной детали, стоящей между мной и прогулками, и выразительно хмыкаю. Однако, каким бы ненормальным он не был, в чувстве юмора ему не откажешь. Своеобразном чувстве юмора.

- Ах, это, - говорит он. – Конечно. Извини, сейчас помогу.

Он перегибается через меня и снимает с моего запястья металлическое кольцо, причем красная точка на браслете продолжает гореть, как если бы он был по-прежнему застегнут. И пока я в изумлении взираю на свою ставшую свободной руку, он говорит:

- Ну, что теперь идем.

Я встаю и иду вслед за ним к выходу, поднимаюсь по лестнице, все еще не веря, что все это происходит на самом деле. Дверь он открывает также легко и бесшумно, как и снимает наручник: ни малейшего скрипа, ни стука. Пройдя через, погруженный в тишину дом, выходим на крыльцо. На улице, что и ожидаемо, ночь. Порыв холодного ветра напоминает мне, что я забыл в подвале шапку. Ну уж возвращаться за ней туда я точно не буду. Просто накидываю на голову капюшон куртки. Мы идем по улицам, и наши шаги гулко отдаются в сонной тиши кварталов. Я молчу, и он тоже. Слышно, как вздыхают под порывами ветра полуоблетевшие кроны деревьев, что тянутся аллеей вдоль тротуара, сияние витрин перебивает свет фонарей, но окна домов темны, словно весь город вымер.

- Расскажи мне о себе, Марк, - внезапно просит он. – О своем детстве, о родителях.

Я не хочу ничего рассказывать, хватит с меня на сегодня погружений в прошлое и причиняющих боль воспоминаний. Открываю рот, чтобы сообщить ему об этом, но внезапно для самого себя начинаю говорить. О том, как мы жили с родителями в старом доме у самой реки, как в семье появился Лука и я, наконец, перестал чувствовать себя одиноким и никому не нужным, как нам приходилось заботиться друг о друге, когда отец с матерью надолго пропадали где-то по своим делам. Они не посвящали нас в свои проблемы, и мы так и не узнали, что с ними случилось. Просто одним осенним вечером пришли какие-то люди в форме и сказали, что их больше нет, а нами займутся соответствующие службы. Ну а дальше был детдом и господин Альбин. Я говорю так долго, что успеваю устать, в горле пересохло до хрипоты. Мы сидим на скамейке в маленьком сквере где-то рядом с центром. Напротив, через пустынную в этот поздний час дорогу, светятся яркими, цветными огнями рекламные вывески круглосуточного торгово-развлекательного комплекса. Я вижу, что на первом этаже там расположены всякие кафешки и ресторанчики. Обычно в таких заведениях кормят вкусно, но дорого. Мне все это не по карману. Я знаю, что Виннер получает за нас деньги, так положено. Он выдает нам иногда какие-то суммы, но они настолько мизерны, что мне приходится долго копить, если я хочу позволить себе что-то посущественней пирожка с капустой. При мыслях о пирожках, в желудке вновь просыпается сосущая пустота, я умолкаю, пережидая приступ голодной тошноты. Парень, или кто он там на самом деле, сидит молча, никак не комментируя мою невеселую повесть, потом вдруг спрашивает:

- Есть хочешь?

Я едва удерживаюсь, чтобы не воскликнуть «Ну еще бы», но вместо этого отрицательно мотаю головой. Но он уже встает и увлекает меня за собой:

- Пойдем, нам с тобой обоим не мешает подкрепиться.

- Нет, постой, - я пытаюсь отказаться. – Уже поздно, все кафешки закрыты.

- Не все, - говорит он. – Есть одно место, тебе понравится. Пойдем.

Я поднимаюсь и иду вслед за ним, мне становится любопытно, да к тому же на улице холодно и я основательно продрог. Так что перспектива посидеть, пусть и на пустой желудок, в тепле, кажется мне довольно привлекательной.

Мы заходим в торговый центр, я замечаю его название «Седьмое небо». Никогда о нем раньше не слышал. Ну это и неважно, здесь тепло, играет приятная, ненавязчивая музыка, все пространство ярко освещено, кроме нескольких торговых секций, закрытых до утра. Людей не много, в основном влюбленные парочки, кучки подростов, куда только смотрят их родители, да неопределенного возраста типы, бомжеватого вида. Мой спутник ведет меня через весь центр, мы проходим мимо движущегося эскалатора, который в этот момент поднимает посетителей на этаж выше: там в полумраке виднеются афиши кинотеатра, подсвеченные лампами, силуэты зрителей, пришедших на ночной сеанс. Наконец, преодолев несколько лестниц и этажей, мы заходим в небольшой кафетерий. От остальной части его площадь отделена перегородками из затемненного стекла. Внутри довольно уютно, здесь приглушенный свет, стоят небольшие столики на двоих, мягкие диванчики, по стенам вьются зеленые побеги каких-то растений, барная стойка отделана латунью, по которой рассыпаны золотые блики от гирлянды на низком, подвесном потолке. Пара столиков занята посетителями.

Мы садимся за один из свободных, и к нам тут же подходит официант, совсем молодой парнишка. На нем синяя рубашки, джинсы и черный фартук с логотипом кафе: замысловатая загогулина и контур звезды в круге. Он вежливо интересуется, что мы желаем. Я растерянно мнусь, не зная, что сказать, в кармане у меня всего пара монет.

- Нам, пожалуйста, ваше блюдо дня, вернее, ночи, крабовый салат, грибной суп-пюре, чесночные хлебцы и… Ты, что будешь на десерт?

- Ничего не буду, - я тороплюсь отказаться. Чувствую, что краснею, и досадую, что поддался на уговоры и позволил затащить себя в такое пафосное место. Мне ужасно неудобно под взглядом официанта, и я бурчу. – Ты ешь, я просто посижу, погреюсь. Я ничего не хочу.

- Тогда на десерт ваш фирменный кекс с клюквой и орехами.

- Напитки?

- Да, горячий шоколад и апельсиновый сок.

Официант уходит, и я вздыхаю с облегчением. Пожалуй, мне тоже пора.

- Постой, Марк, - тут же говорит мой новый приятель. Я уже и забыл, что он читает мысли. – Не торопись. У нас еще есть время. Давай отметим наше знакомство.

- Ну да, знакомство, - я невольно усмехаюсь. – Я даже не знаю, как тебя зовут.

- Ах, да, - будто бы спохватывается он. Но я вижу, как в его глазах пляшут веселые огоньки. – Извини, совсем забыл. Илай. Мое имя – Илай.

Он протягивает мне ладонь, и я пожимаю ее. Рука у него теплая, мягкая, а пожатие крепкое. Мне это нравится. На самом деле, мне не хочется уходить, но и смотреть на гору чужой еды, я сейчас тоже не в состоянии.

- Ну и кто ты, Илай? – спрашиваю я. Он стаскивает с головы шапку, встряхивает копной волнистых рыжих волос и улыбается.

- Я твой друг, Марк.

В это время перед нами вновь возникает официант и начинает расставлять тарелки и бокалы, ловко сгружая их с заполненного подноса.

- Но я ничего не заказывал, - говорю я, отшатываясь от столика, передо мной уже дымится горячим парком что-то до безобразия аппетитное с умопомрачительным запахом.

- Э, Марк, - говорит мой новый знакомец. - Это все за счет заведения, не волнуйся. Давай устроим небольшую дружескую пирушку. Кстати, мороженое будешь? Здесь отличное мороженое.

И не дожидаясь моего ответа, просит официанта:

- И минут через десять - мороженое, только непременно с вишневым сиропом, маршмеллоу и кусочками натурального манго.

- Конечно, как скажете.

Парень с подносом как ни в чем не бывало кивает и удаляется. И тут меня осеняет.

- Это ведь сон, да? – спрашиваю я у Илая.

- Отчасти, - говорит он, пододвигает ко мне тарелку с чесночными хлебцами и подмигивает. – Начни с салата. Он легкий и с массой витаминов, это полезно. Потом блюдо ночи. Что у них там сегодня? Ага, картофельный пудинг, омлет с зеленью, охотничьи сосиски, сыр - чудесно. Мы не зря зашли. А вот десерт оставь на потом, после мороженого. И горячий шоколад тоже. Ну что, приступим?

Наверное, мне нужно спросить в какой части это «отчасти», но у меня уже нет сил что-либо выяснять. От невероятных запахов и вида тарелок, полных вкусной еды, у меня кружится голова. «Ладно, - решаю я, - потом разберемся». И мы принимаемся пировать.

За едой разговор, понятное дело, прерывается. Мне не до болтовни, я изо всех сил стараюсь не торопиться, смаковать каждую ложку, каждый кусочек этих невероятных блюд. Но тарелки передо мной стремительно пустеют. В жизни не пробовал ничего подобного, да, наверное, и не доведется больше. Сколько все это на самом деле стоит плюс чаевые, я просто боюсь представить. Немного утолив первый голод, поднимаю глаза и встречаю взгляд Илая. Он смотрит на меня как добрый дядюшка на любимого племянника. Потом как-то грустно улыбается и вздыхает.

- Ты так молод, - говорит он. – Совсем ребенок. Не ожидал…

- Чего ты не ожидал? – говорю я, доедая «блюдо ночи». Оно одно способно превратить это темное время суток в праздничный фестиваль. Он не отвечает, и я не настаиваю, ведь меня ждет мороженое и еще, подумать только, десерт. Но все же считаю нужным заметить:

- Вообще-то мне уже восемнадцать.

- Да-да, я знаю, - говорит он. – Исполнилось месяц назад.

- Откуда ты знаешь? – я удивленно замираю, не донеся ложку до рта.

- Ты сам мне сказал, - откликается он с безмятежным видом и берет в руки высокий стакан с апельсиновым соком. Зажимает губами тонкую пластиковую трубочку и с шумом втягивает в себя напиток. Приподнимает брови и пожимает плечами.

- Не помню такого, - ворчу я. – А впрочем, ладно. Просто я не ребенок. Ты это зря…

Он только молча кивает. Горячий шоколад похож на сказку, сдобрен корицей и над бокалом возвышается горка взбитых сливок, как маленькое пухлое облачко. На нем светятся розовым кусочки клубники. Апельсиновый сок кажется свежевыжатым с характерной, приятной горчинкой и нежной мякотью. Наконец с едой покончено. Я настолько сыт, что в меня не влезет больше ни крошки съестного. Увлекшись, я не заметил, как ел Илай, он все еще потягивает свой сок и щурит на меня глаза. На столе уже чисто, парнишка-официант круто знает свое дело. Невольно прикидываю, смог бы я так. Наверное, смог, почему бы нет. Возможно, я даже попробую устроиться в подобное заведение после того, как смогу разобраться с Виннером. Я зря про него вспомнил, настроение сразу портится. Пытаюсь отвлечься и спрашиваю у Илая:

- Ты что, продал душу хозяину этого заведения? И сейчас мне тоже предъявят счет?

Он смеется:

- Нет, Марк, не бойся. Твоя душа в надежных руках. В твоих собственных. Ее у тебя никто не отнимет. Хотя, знаешь, много желающих…

Он делается серьезным, на лице его появляется виноватое выражение. Илай говорит:

- Извини. Я должен вернуть тебя обратно, туда, в тот дом. Ты, ведь не против?

Мне делается очень грустно, я понимаю, что праздник закончен, да и ночь видимо, почти на исходе. Виннер может заявиться в подвал в любой момент. Если меня там не будет, он подумает, что это Лука помог мне сбежать. Альбин знает, что я все равно вернусь, я не брошу брата. Но неповиновение может нам дорого стоить, мы это уже проходили и повторять не хочется. Встреча с ним и без того не сулит ничего приятного. Но так, хотя бы он выместит свою злость на мне. Поэтому я говорю, невесело усмехнувшись:

- Да уж, пожалуйста, верни откуда взял… И кстати, что тебе от меня на самом деле нужно-то? Может все-таки расскажешь?

- В другой раз, - обещает он. – При следующей встрече.

Мне хочется еще немного потянуть время, но мы довольно далеко от дома, еще добираться и добираться. Поэтому я поднимаюсь и говорю:

- Ну, ладно. Спасибо, что накормил. Я твой должник.

Он почему-то снова вздыхает, спрашивает:

- Ты готов вернуться?

Я киваю, застегиваю куртку, накидываю на голову капюшон, и Илай щелкает пальцами…

Подо мной жесткая панцирная сетка, я лежу на ней с закрытыми глазами, открываю их и вижу, что в окна подвала сочится мутный, белесый свет. Наступило утро нового дня. Смотрю на свою задранную над головой руку, ее запястье охватывает металлический браслет наручника, красная точка на нем как неусыпаемое око, бдительно наблюдает за мной. Я медленно сажусь на кровати, она привычно взвизгивает. Что это было сейчас? Какой-то странный сон? Как будто я ходил с кем-то, не помню с кем, в кафе, нас там угощали. Было очень вкусно. Конечно, это сон, что же еще. Но что делать с чувством приятной сытости в животе, и на губах я еще ощущаю вкус апельсинового сока. Сую руку в карман и достаю предмет, который неведомо как там оказался, но который заставляет меня усомниться в собственном рассудке. Это смятая бумажная салфетка с фирменным знаком в уголке – замысловатая загогулина и контур звезды в круге. Чувствую, что эта загадка мне не по зубам.

Глава 6 ПЛАН ПОБЕГА

Мы начали планировать наш побег с самого первого дня проживания с Виннером. Было более, чем ясно, что ничего хорошего нас с этим человеком не ждет. Он сразу дал понять, что ни на какое семейное тепло рассчитывать не стоит, не для этого он нас вытащил из детдома. И я долго еще не понимал, почему именно на меня пал тогда его выбор. Лука, как он сам сказал, пошел довеском. Но стал очень важным элементом всей задуманной Альбином схемы. Виннер сразу просек, как ему повезло с Лукой. Это был самый простой и надежный способ держать меня под контролем. Я бы ни за что не хотел навредить братишке, и ради того, чтобы обезопасить его, готов был на все. Так же, как и Лука ради меня.

Я также искренне не понимал почему Виннер испытывает ко мне такую ненависть, кажется, одно сознание моего существования, выводило его из себя. Впрочем, когда это было необходимо для его грязных дел, он умел предстать заботливым и любящим папашкой. Его дела… Когда я думаю о них, и о том какую роль мне приходилось играть во всем этом, меня бросает в дрожь. Но то было позднее, а пока в тот первый месяц, мы с Лукой строили планы и готовились при любой возможности сделать ноги от этого чудовища в человеческом обличье, что числился нашим опекуном. Порой я не спал ночи напролет перебирая один вариант за другим, один невероятней другого. Все они были по-своему хороши, но страдали полной невыполнимостью. У нас не было средств, чтобы продержаться первое время, пока я не найду работу, у нас не было ни друзей, ни родственников, что могли бы приютить нас на какой-то срок, у нас не было ничего, что могло хоть как-то помочь, кроме огромного желания оказаться как можно дальше от нашего опекуна и больше никогда его не видеть.

Дом, в котором мы поселились, стоял на отшибе, посреди большого участка. От соседей его отделял высокий забор и колючие кусты терновника. В самом доме не было ничего примечательного, кроме решеток на некоторых окнах и обширного подвала. Как нетрудно догадаться, решетки были на окнах наших с Лукой комнат, также как и надежные замки на капитальных дверях. Он постарался все предусмотреть и первое время не позволял нам с братишкой видеться, только в его присутствии и недолго. Например, когда выпускал нас на кухню, где мы готовили что-то из полуфабрикатов или разогревали готовую еду из супермаркета. Он никогда не ел вместе с нами, только пил какое-то дорогое пойло прямо из бутылки и не сводил с меня глаз, которые постепенно наливались краснотой. А иногда делались совершенно черными. Причем, этот его черный взгляд не видел никто, кроме меня, даже Лука. Я как-то специально спросил его об этом, и братишка ответил, что вообще боится глядеть ему прямо в глаза. Но ничего настолько жуткого он не замечал, только иногда глаза Виннера будто мутнеют. Первое время под этим взглядом у меня кусок застревал в горле, но потом я как-то привык и просто старался не обращать внимания. Нам вообще ко многому пришлось привыкнуть и приспособиться.

Когда я говорил, что хочу видеть брата, Альбин неизменно отвечал: «Увидишь, когда я разрешу», но не разрешал. Когда ему нужно было отлучиться по делам, Виннер брал Луку с собой, меня же запирал в комнате, предварительно подробно рассказав, что он сделает с моим братом, если по возвращении не застанет меня дома. Я ему верил. Он был способен на все. Поводов убедиться в этом было немало.

Находиться безвылазно в этом совершенно чужом для нас доме было невыносимо тягостно. И я с нетерпением ждал, когда Виннер определит, наконец, школу, которую мы должны посещать по закону. Перед тем, как это случилось, он принес мне в комнату и швырнул на постель два больших пакета с вещами. В одном была спортивная форма, рубашки, белая и темно-синяя, таких же цветов водолазки с высоким воротником, носки, школьный пиджак, брюки, ремень, кроссовки. Вещи были дорогие, отличного качества, что поначалу меня порядком удивило. Я не ждал от Виннера подобной щедрости. Но потом все встало на свои места. Ему требовалось, чтобы у меня был благополучный вид, а крутые шмотки стали свидетельством его опекунской заботы. Во втором пакете обнаружился рюкзак, тетради, учебники, пенал со всякой канцелярией и еще коробка с умными часами, одной из функций которых было отслеживать местоположение владельца. Он сам застегнул их браслет у меня на запястье, звучно щелкнув замком, и усмехнувшись предложил:

- Попытайся снять.

Я попытался, но не смог, застежка не хотела поддаваться моим усилиям, как я ни старался. Виннер выглядел очень довольным:

- У тебя все равно ничего не выйдет. Это спецзаказ. Завтра отвезу тебя в школу, веди себя там прилично и тихо.

Я решил, что с часами попозже разберусь, не может быть, чтобы от них нельзя было избавиться. Сейчас меня больше волновало другое.

- Только меня? А Лука?

- Лука останется дома. Бедный малыш, - Винер скорчил озабоченную гримасу и зацокал, - у него такое слабое здоровье. Доктор настаивает на домашнем обучении. Так что да, в школу ты пойдешь один. Если посмеешь там вякнуть что-нибудь, что может мне не понравиться, или попытаешься создать мне проблемы, я с тобой разберусь. Но сначала побеседую с мелким крысенышем. И не вздумай дурить меня. Ты все понял? Или мне доступнее объяснить?

Я стиснул зубы:

- Понял… Почему именно мы?

Меня не переставал мучить вопрос, почему на нас свалилось это несчастье, что такого Альбин увидел тогда во мне, что определило эту нашу судьбу. Он раздвинул губы в подобии улыбки:

- Не вы, а ты, Марк, только ты. Именно в тебе все дело.

- Ладно. Тогда почему я?

Он не ответил, только ощерился в очередной раз и вышел, не забыв закрыть на ключ дверь.

Школа, в которую он на следующий день отвез меня, была обычной, встретили меня там, как и любого новичка, настороженно, но без особой враждебности. Я даже заметил несколько ободряющих улыбок. В общем, мне там понравилось, это было при всех ограничениях, наложенных Виннером, как глоток свежего воздуха, после по тюремному душной атмосферы его дома, где Лука остался заложником, что было для меня яснее-ясного. Поэтому нас по-прежнему не покидали мысли о побеге. Тем более, убедившись, что я хожу на занятия и послушно возвращаюсь обратно, держу рот на замке и не возникаю, Альбин немного ослабил контроль. Он разрешил мне видеться с братом и даже оставлял нас одних, правда, ненадолго. Посещение школы дало мне еще одну возможность, а именно, немного подзаработать в тайне от нашего опекуна. Добирался до школы и обратно я самостоятельно, выходил пораньше, а по дороге немного задерживался, помогая в одном магазине то с разгрузкой товаров, то с раздачей флаеров. Иногда пропускал урок-другой, находя разовую подработку, сулившую хорошую прибавку к сбережениям, которые хранил в свой копилке, спрятанной в школьном шкафчике. Но пропускать уроки было рискованно, он мог узнать об этом и начать копать, где я бываю и зачем. И добром бы это не кончилось. Это тоже было понятно.

Когда скопилась порядочная сумма, пришло время подумать о том, как вытащить Луку из дома и избавиться от часов с маячком. С часами все было относительно просто, я мог разбить их камнем. Пожалуй, это был единственный вариант. Сам браслет очень плотно сидел на руке и сколько я не ковырял застежку, она не поддавалась. Конечно, тогда Виннер начал бы искать нас гораздо раньше, увидев, что исчез сигнал, но мы должны были рискнуть. Проблема была еще в том, что план поначалу приходилось разрабатывать мне одному, я не решался свободно обсудить его с Лукой, не уверенный, что Виннер не подслушивает нас. Собственно, плана как такового не было. Мне представлялось, что мы затеряемся где-то в нашем огромном городе, ляжем на дно и будем вести себя тихо, очень тихо. А уже после того, как у Альбина иссякнет энтузиазм, и он свернет поиск, можно было попытаться уехать в какое-либо другое место. Такой был план.

И поначалу все шло как задумано. Более того, он стал выпускать Луку на прогулки, сначала во дворе под его присмотром, потом разрешил нам посещать магазин, что располагался неподалеку, возложив на меня обязанность закупать для нас продукты. И мы с толком использовали это, договорившись наконец, как будем действовать. Как раз начались летние каникулы, что было довольно кстати: не пришлось привлекать внимания школьной администрации и делало возможные ночевки на улице более комфортными.

И вот этот день настал. Накануне Виннер прицепился ко мне в очередной раз из-за того, что я не сразу ответил ему на какой-то дурацкий вопрос. Я просто задумался о том, что нам предстоит, и так погрузился в свои мысли, что не расслышал его. Очнуться меня заставил удар по уху, от которого я на некоторое время действительно оглох. Следующей стала крепкая пощечина, потом еще одна. Я уже приготовился к тому, что он исполнит свою обязательную программу с ремнем, но он внезапно остыл и велел мне убираться в свою комнату. Сейчас я думаю, что он уже тогда что-то заподозрил и просто играл с нами, злорадно посмеиваясь про себя над нашей слепой наивностью, и тоже готовился, предвидя, что когда-нибудь мы попытаемся сбежать. Я не стал в тот вечер заглядывать к Луке, чтобы не расстраивать его своей горевшей от пощечин физиономией. Подумал: «Все равно, мы скоро покончим с этим». И тем более, между нами все уже было уговорено и решено.

Утром я проснулся очень рано и долго лежал в предрассветных сумерках, рассматривая потолок. Волнения не было, только решимость, предвкушение новой жизни, свободной от постоянных угроз, рукоприкладства, контроля и психологического насилия. Я понимал, что нам с Лукой будет трудно, скорее всего очень трудно. Но я был готов справиться с чем угодно, лишь бы не видеть больше нашего опекуна с его мертвящим черным взглядом и повадками настоящего психопата.

Как и было запланировано, после обеда мы с Лукой отпросились в супермаркет за продуктами. На самом деле там, в одной из ячеек для хранения, у меня был спрятан рюкзак с кое-какими вещами, а также накопленные мной средства. Мы закупили продукты на деньги, которые Виннер нам выдал, но не согласно его списку, а такие, которые могли понадобиться нам: сухари, консервы, воду, спички и немного сладостей.

Следующим этапом стало избавление от часов. Я сделал это на задворках того же супермаркета. Бить камнем пришлось прямо по руке, с трудом удалось подсунуть под браслет лишь тонкий кусок пластика. И все равно, каждый удар, а получилось далеко не сразу, чувствительно отдавался в запястье. Но эта была боль освобождения от ненавистной слежки, и она доставляла мне ни с чем не сравнимую радость. Я потратил еще несколько драгоценных минут, просто не мог отказать себе в этом удовольствии, растирая в крошку мешанину из пластика, стекла и микросхем. После чего смог наконец снять браслет с ошметками часов. На случай, если в них осталась хоть крошечная искра жизни, я закинул обломки в один из пустых деревянных ящиков из-под товара, что стояли на поддоне автопогрузчика, ожидая отправки. После чего мы с Лукой припустили бегом в сторону автобусной остановки.

Следующие несколько дней мы потратили на поиск убежища, ночевали то в парке, забираясь в кабинки аттракционов, пока сторожа пили у себя в вагончике, то в подъезде какого-либо дома поднимались на верхний этаж и спали на площадке, если ход на чердак был закрыт. Так продолжалось пока я не наткнулся на эту высотку, крыша которой и стала впоследствии нашим приютом. Собственно, сама высотка состояла из двух разноуровневых зданий в ряду других домов на оживленной улице и располагались в ней офисы каких-то многочисленных организаций. Так что ближе к вечеру она пустела, гас в окнах свет, жизнь замирала. Плоская крыша одного из корпусов вплотную примыкала к стене второго. Эта глухая стена уходила вверх еще на несколько этажей и по ней шли огромные трубы коммуникаций: вентиляция и вытяжка. А еще железная лестница, что вела на крышу второго корпуса. Моё внимание тогда привлекли поблекшие, частично смытые дождями граффити, которые виднелись на ее стене. Собственно, они и навели меня на мысль, что на большую плоскую крышу высотки, той, что пониже, есть ход посторонним, таким вот отщепенцам, вроде меня, оказавшимся вне приличного общества.

Я довольно быстро отыскал наружную лестницу, что вела на более низкую крышу. Эта лестница пряталась на неприметной стороне здания и была скрыта выступом. Ей, как я понял, редко пользовались, а может и забыли совсем. Пока я поднимался, с железных прутьев конструкции так и сыпались хлопья ржавчины. Я не сразу привел туда Марка, мне хотелось устроить ему сюрприз, порадовать братишку. Он не показывал виду, что наша уличная жизнь дается ему не легко, но я все с большей тревогой отмечал, насколько он похудел за эти дни. Да и вид у него был запущенный и нездоровый. Хотя я как мог старался держать нас в порядке: чистил одежду и обувь, купил нам расческу и зубные щетки. Выручали туалеты в супермаркетах, где можно было, не привлекая к себе особого внимания, немного помыться. Но все равно, так долго продолжаться не могло.

Поднявшись на крышу, я увидел и вполне оценил открывшийся передо мной вид: огромное бетонное пространство, залитое сиреневым и розовым светом, уходящего на покой солнца, пустыня, где отдельными островками виднелись кучи деревянных ящиков, невесть как и зачем попавшие сюда, порывы ветра гоняли пустые пластиковые бутылки, обрывки бумажных упаковок и рекламных флаеров. Осмотревшись, я двинулся наскоро обследовать территорию, надвигались сумерки и нужно было спешить. Я не прихватил с собой фонарик, да и Лука будет волноваться, если я не вернусь до темноты. Он остался в парке, который располагался неподалеку от этих высоток. Когда я уходил, братишка сидел, поджав под себя ноги, в наспех сооруженном мной шалаше, уткнувшись в книжку, старую, изрядно потрепанную с расплывчатым библиотечным штампом. Я добыл ему это чтиво, какой-то детский детектив с пятеркой бравых ребят на аляповатой обложке, на открытой уличной полке буккросинга, чтобы Лука не скучал в мое отсутствие. Читатель он был запойный, стоило ему впиться глазами в печатные строчки, он забывал обо всем и просто выпадал из реальности, упиваясь вымышленными приключениями, что уводили его подальше от жизненных невзгод, которые были ему не по силам и не по возрасту. Книги помогали ему держаться на плаву и дарили надежду, что и наши злоключения ждет хороший финал. Мне бы тоже хотелось в это верить, но получалось как-то не очень.

Крышу по периметру окаймлял высокий, мне по пояс бордюр, на нем сидели голуби и негромко ворковали, покачивая маленькими сизыми головками. При виде меня, они замолчали, тревожно уставясь своими круглыми, желтыми глазами, потом смешно перебирая ногами засеменили подальше от незваного гостя. Голуби меня обрадовали, я был не против таких соседей, их воркование показалось мне уютным и успокаивающим. Я подумал, что Луке они тоже понравятся, он мог бы подружиться с ними, кормить их хлебными крошками и давать имена. Я подошел к бордюру и осторожно взглянул вниз. Там сновали по тротуару люди, они казались совсем маленькими и незначительными, никто не смотрел наверх, занятые своими делами и мыслями горожане были похожи на суетливых муравьев, на проезжей части двигались в светофорном ритме машины, маршрутки и автобусы, кроны деревьев казались отсюда зелеными воздушными шарами. И было много неба, целый океан с островами темных облаков, между которыми разливался тусклый золотистый свет, над горизонтом алел рваной раной закат. Пора было уходить.

Но, прежде чем сделать это, я еще раз осмотрелся и вдруг увидел то, отчего мое сердце учащенно забилось.