Ангел...

Глава 1

Что такое 1 сентября?

Думаете, это праздник перфоманса? Или радостное возбуждение, что толкает сердце в груди, к новым свершениям, победам, знакомствам?

Нет уж, ничего этого в школе нет.

Быть может, было раньше, так намного раньше, что теперь кажется "золотым временем средней школы", выпускающей в жизнь совершенно средних детей, способных и автомат в руках держать, и костер развести, и на сцене сыграть.

Я стоял на площадке третьего этажа "своей" школы, в которой отрабатывать мне по контракту целых пять лет, как совершенно среднему специалисту-психологу тире - социологу, тире - историку и литератору, до малой кучи.

Изучив спрос и предложение, государство решило, что раз уж школа не может выпустить универсального ученика, так пусть хоть учителя будут универсальными.

Что ж, как гласит народная мудрость: "Те, кого обидят Боги, подавайтесь в педагоги"!

Меня, лично, боги обидели трижды - не дали ни гениального ума, на красоту пожопились, а Удача, заслышав мои шаги и вовсе пытается прикинуться ветошью и не отсвечивать, делая вид, что меня не существует.

Так и живу, постоянно пребывая в выдуманном мире, где все милые, добрый и хорошие – давным-давно живут в лучшем из миров, в который очевидному большинству нет не только ходу, но и даже одним глазком посмотреть не удастся.

1 сентября, 1 октября, 1 ноября, 1 декабря....

Школьные месяцы сыпятся, как жареные семечки из дырявого кармана, мелькают недели, щелкают четверти.

Лица детей, после лета, пышущие здоровьем и лучащиеся ненавистью к преподавателям, превращаются в аморфные сгустки амебообразных пятен, вяло переползающих из кабинета в кабинет, изредка попадая к директору, завучу или мне, психологу, теперь уже совершенно точно - от слова "псих".

Вот, стоящие передо мной три красавицы, особоокрашенные по причине холодов и оттого кажущиеся вульгарными куклами-матрешками, нацепившими на себя наряды гламурных Барби, но забывших снять валенки и кокошник.

- Кирсанныч... - Привычно завела монотонный бубнеж одна из барбичек, старательно пытаясь продемонстрировать свою, отросшую до третьего номера, грудь. - Мы понимаем...

Привычно отключаюсь на пару минут, прокручивая в голове события последних недель: все три, далеко не блещущих интеллектом, девочки, уже присмотревшие себе кавалеров на выпускной и точно знающих, где их место под солнцем, раз за разом умудряются вляпаться в самое пекло событий, оказываясь виноватыми.

Их бы наказать, по-хорошему, но наше гуманное государство отменило не только смертную казнь, розги и штрафы, но отработки, уборки классов и школьные походы, в которых-то и проверяется класс, как сообщество живых, разумных, организмов.

- Мы честно не видели, куда он пошел! - Серафима, для правдоподобия, пустила слезу, подталкивая локтями подружек. - Он ведь по коридору, в сторону актового зала ушел, а оттуда только один выход!

"Ох уж мне этот актовый зал!" - С началом генерального ремонта школы, мужественные бездельники, собранные по "дорожной карте", мусолят 450 квадратных метров с июня месяца, но так и не застелили полы, а гордость школы - Пятиметровый глобус уже основательно заляпан акриловой краской и строительными смесями, всех типов.

Директриса, хватаясь за сердце и пожирая пустырник составами, требует, требует, требует, но...

Актовый зал так и зияет бетонным полом, ободранными стенами и грязным глобусом.

А теперь и вот это...

- Мы полиции все рассказали! - Поддержала подругу Аннабель Сидрова, на минуту прекратив жевать жвачку и стирая с милого личика улыбку блудливой коровы, успевшей проскользнуть под занесенной хворостиной. - Правда, Кирсанныч!

Вот, отвязалась бы Анна от своих подружек, глядишь и пошла бы в гору - голова на плечах у девушки есть, папа, конечно, дурень, да и мама - совсем не образец, для 16 летней девочки, но вот оба деда, с бабкой по отцовской линии - умнички!

"Переговорить с Сидровым-старшим-старшим и Полозовыми." - Пометил я себе в еженедельнике и принялся придумывать наказание, для вечно попадающихся на месте преступления, девочек.

Не успел придумать...

Ввалившаяся в кабинет, изможденная пустырником и издерганная очередным заседанием в отделе здравообразования, худющая, как кочерга, злющая, как сто тысяч фурий и крашенная под тойтерьера, завуч, одним только взглядом выставила школьниц за дверь и уселась на свободный стул, со вздохом блаженства.

- Кирилл Александрович! - Завуч достала из бокового кармана свою электронную сигарету и сделала глубокую затяжку. - А у вас еще остался тот коньячок, что вам подарили родственники Сального? Или мы его на прошлой неделе привели к делению на ноль?

Вот, как тут отказать заслуженному педагогу моей родной страны?! Как можно не поделиться запасами "огненной воды", столь полюбившейся всему коллективу?! Как?!

Особенно если семья злокозненного троечника Сального приносит коньяк каждый месяц, честно рассчитываясь за внеклассные занятия психологией, до которой троечник Елисей оказался "дюже охоч"...

Как ни крути, но... Во всем, кроме психологии, Лесику Сальному, так и светит твердая тройка!

Достав из-за склеенных томов Достоевского бутылку, с залитым сургучом горлышком и два коньячных, пузатых бокала, почесал затылок - именно сегодня к выпивке я оказался совершенно не готов - ни лимона, ни кофе, ни шоколада, ни даже оливок с маринованными огурчиками, что так чудесно оттеняют вкус, наполняя содержание новым смыслом.

- Так давай... - Решила завуч, выпуская к потолку белые клубы ароматического пара. - Кстати... Вроде ж половинка оставалась?!

Пришлось укоризненно покачать головой - тайны психолога остаются в кабинете психолога!

- Знаю-знаю, - поспешила успокоить меня завуч - "Тайны психов хранятся в психушке"...

"Убил бы, честное слово!"

"Погрев" напиток, наша злобная, совершенно бесподобная в своем утрированном чувстве юмора, Амара Войцеховна сделала первый глоток и издала тихий стон приближающегося оргазма.

- Боже, ты все-таки есть! - Амара поставила бокал на стол, отыскав свободное место в завале бумаг. - Всегда хотела спросить, Кир, ты где такие бокалы достал, а?

Бокалы под коньяк, это моя гордость!

Доставшиеся со "слепого" аукциона китайского продавца за два зеленых крокодила, сияющие чистым хрусталем и благородным блеском тонкого стекла, переливающиеся радугой, они были совершенно, фантастично, уникальными - донышки у них были в виде призмы и напиток всегда бултыхался на донышке под углом в 45 градусов, наполняя комнату непередаваемым ароматом благородного напитка.

- Что сегодня? - Я сделал маленький глоток и понял - сегодня, однозначно, не мой день.

- Двадцать девятый, Кир, двадцать девятый... - Завуч уставилась в грязное окно, за моей спиной и с чувством выматерилась. - Сказали, что еще один и...

- Пойдут и пукнут? - Я почесал мочку уха, точно помня, что эти угрозы были на первом десятке, а потом каждые пять человек... - Может, лучше освещение на улице сделают? Дети, как кроты перемещаются!

- Кир... - Амара Войцеховна поправила свою ужасно короткую прическу и повертела пальцем у виска, напоминая, в каком именно государстве мы живем, помноженном на время нашего существования. - Они же добавили охранников!

- Сунгута, Олдиссяна и Кошкаридзе?! - Я честно расхохотался, вспоминая, как Олдиссян искал свои очки, красующиеся на лбу, как Сунгут готовил шашлык на День Учителя, и как Кошкаридзе трижды получил входной дверью по голове, прежде чем до него дошло, что "дети, спешащие домой" и "дети, спешащие в школу" - суть две совсем разные ипостаси разумного существа!

- Парму Самуиловну и Мата Олеговну... - Сдала, наконец-то, "тайных прислужниц Чорного Властелина полицейского участка №117", наша пуленепробиваемая, завуч. - И, думали мы, что и ты... Такой же...

- Не налью больше! - Обиделся я, от всей своей широкой, славяно-азиатской души. - У меня диплом!

- Диплом в 31 год?! - Амара Войцеховна повертела пальцем у виска и убрала сигарету в карман.

Пришлось чесать затылок и доливать коньяк в опустевший бокал завуча, сводя все на мировую.

- Вот, за это я тебя и люблю! - Амара в один глоток допила свою порцию, потянулась к потолку, словно надеясь, что все-таки до него дотянется и, ожидаемо не дотянувшись, с шумом выдохнула. - А, жизнь-то, налаживается!

Убрав коньяк "за Достоевского", развернулся и открыл окно, впуская свежий, морозный, декабрьский воздух.

С одной стороны, моей карме ничем не грозит запах легкого никотина и коньяка в рабочей комнате, а с другой стороны... Свежий воздух - всяко лучше душного, прокуренного и проспиртованного. Остается только надеяться, что никто не заметит, что "заколоченное" окно кабинета школьного психолога умеет открываться без единого скрипа!

Пять минут, всего пять минут и в кабинете, залитом холодными лучами "экономичных" ламп становится холодно...

Провентилировав легкие, прикрыл окно и вышел из кабинета, прогуляться по полупустым коридорам трехэтажной школы, пока детишки дисциплинированно сидят в своих душных классах, вгрызаясь в гранит наук и исторгая из себя останки знаний, отвечаю у доски.

Ревущий первоклашка, на реактивной тяге летящий по коридору и не видящий ничего вокруг от слез и детской обиды, воткнулся мне живот и, отлетев, сел на пол, оглашая коридор своим звонким голосом...

"А, вот и наказание, для трех красавиц!" - Я присел рядом с орущим человечком и занялся своим делом...

*****

- Кирсанныч! - Аннабель, "перекрещенная" плохоговорящими первашатами в Аннабль, ввела в мой кабинет двух, похожих, как две капли воды, близнецов. - Тарцкие снова за свое!

О! Эти близнецы Тарцкие! Это - "песня песней царя Соломона"! Это - шедевр воспитания! Это - грандиозный успех родительской занятости и бездумного просмотра телепрограмм! Это - близнецы Тарцкие, и этим все сказано!

- Что на этот раз? - Я отложил в сторону проверяемую тетрадь по истории и уставился на Анну.

- Поменялись одеждой и пошли в туалет! - Анна отчаянно покраснела, продолжая сжимать красные уши близнецов в своих, удивительно тонких, пальчиках. - В старшую группу!

- Били? - Я заинтересовано поднял бровь.

- Не-е-е-е... - Спалился Трофим в юбке. - Анька не дала... Только щелбана отвесила, да ухи выкрутила... Мне еще ничего, а Троша хныкала!

Троша, в братниных штанах мужественно выдвинула нижнюю челюсть, демонстрируя, что не так уж ей и больно.

- Не "ухи", а "уши"! - Аннабель выпустила вышеназванную часть тела и спрятала свои руки за спину.

- Все равно - это рукоприкладство! - Трофим вздернул подбородок, намекая, что с "Биллем о правах детей" он уже успел ознакомиться. - Мы будем жаловаться!

- Маме и папе! - Поддержала брата Троша, все-таки, не удержавшись и шмыгнув носом.

Вот... Вроде и чистенькие они, не глупые, но...

Совершенно безнаказанные!

- Веди их к завучу... - Со вздохом принял я решение, понимая, что в случае двух близнецов больше поможет не психология, а хороший ремень, изумительно добавляющий мозгов через зад. - Я могу только комиссию собрать...

- Кирсанныч.... - Аннабель потупилась. - Лесик пропал... Вчера...

Судя по блеску глаз, Лесик оказался не просто злокозненным троечником...

- В актовый зал пошел? - Напрягся я, готовясь услышать худшее.

- Ага...

Вот и услышал...

А ведь так все было замечательно!

За "холодные" каникулы, напрягшиеся строители отремонтировали чертов актовый зал! Очнувшиеся власти поставили фонарные столбы, а трех "мужественных охранников" сменили спокойные и молчаливые парни в форме, с нашивками и значками...

Я снова замер на своем излюбленном месте, рассматривая спешащих разойтись по кабинетам учеников.

9 "А" и 9 "В" снова бычатся друг на друга, высчитывая траектории движения, чтобы, ни дай боком, не коснуться друг друга. 10 "В" оценивает короткую юбку математички-практикантки, а математичка, осторожно облизывается, бросая короткие взгляды на меня.

А физрук снова гоняет пятиклашек, стыривших у него любимые лыжи...

Идиллия шума, детских голов, голосов и отчаянной трели звонка на урок...

- Кирилл Александрович? - Две подтянутых фигуры замерли напротив меня, демонстрируя свои красные корочки, с золотыми буковками. - Боронин?

Еще и еще одна трель звонка - общешкольный сбор.

Но, что здесь надо этим подтянутым ребятам, успешно рассекающим поток детей, словно два ледокола?! И, точнее, что им надо от меня?!

- Да, я - Боронин! Чем могу...?

Ан нет, простите, парни - ничем я вам помочь не могу. И не смогу, пока вы стоите, закрывая мне обзор. Закрывая от меня существо, замершее под самым потолком...

Существо с распростертыми белыми крыльями!

Трубный глас, перекрывающий истошный вопль школьного звонка.

Ангел воздел к небесам свою чертову дудку и принялся призывать на наши головы все небесные рати!

И небеса ответили этому гаду, растворяя белый потолок и швыряя в нас золотые искры горячих звезд, с длинными хвостами и тонкими силуэтами людских душ, что встали на нашу защиту.

"Мы грядем"! - Вторили горну небеса, радостно потирая руки, в преддверии давно предсказанного Армагеддона. - "Мы грядем"!

Труба гнусаво взывала к небесам, стирая жалкие грани реальностей...

"Ангел! Молчи!" - Требовали души, закрывая нас своим сиянием. - "Ангел! Молчи!"

- Ангел! Молчи! - Повторил я вслед за душами, отчаянно хотя жить. - Ангел! Молчи! Ангел! Молчи!

- Ангел! Молчи! - Звонкий, детский голос подхватил мои слова, принимая их за странную игру, что затеял дядя-психолог, от которого всегда можно было ждать чего угодно! - Ангел! Молчи!

Тонкая усмешка коснулась губ ангела, смешно надувающего щеки.

- Ангел, молчи! - Следом за малышами, два таких простых слова подхватили детишки постарше, в глубине души чувствуя странную остроту момента, наполненную страхом. Отчаянием. Надеждой.

"Ангел, молчи!"

Школа-новостройка гудела двумя словами, сбивая ангела-горниста с ритма, перебивая детскими голосами металлический звук труб Судного Дня.

"Ангел, молчи!"

Я уже не слышал своего голоса, лишь повторял вслед за призрачными душами два простых слова-заклинания: "Ангел, молчи!"

На один толчок сердца, ангел сбился с ритма, на одно дыхание нас стало больше - по призрачным ступеням школы, вливаясь в родные классы, смешиваясь с друзьями-приятелями, стали возникать исчезнувшие, добавляя от себя "Ангел, молчи"!

Теряя пойманные души, ангел в ярости отбросил в сторону трубу и сделал тяжелый шаг, в сторону тех, кто посмел ему противостоять.

- Ангел! Замри! - Потребовал я, понимая, что это - не победа. Но... - Ангел! Замри!

И вновь детские голоса подхватили мои слова...

"Ангел, замри!"

"Ангел, замри!"

"Ангел, замри!"

С каждым новым голосом, с каждым новым звуком, ангел двигался все медленнее и медленнее, слова незримые слова обратились в самый настоящий, невидимый и быстро загустевающий, сироп.

Ангел, замри!

Никогда я и представить себе не мог, как же может ненавидеть сверхъестественное существо!

Сколько тоскливой злобы может быть в желто-зеленых глазах посланца небес.

Сколько ярости в замершем повороте головы.

Ангел, замри!

Черные небеса, скатывающиеся хвостатые кометы, неземной свет - и ангел, с воздетыми кулаками, с пылающими пламенем праведного гнева, очами, с распростертыми крылами.

Ангел, замри!

Ангел, замри!

Пятьсот голосов, пятьсот детей разных возрастов и характеров.

Как же нас мало, пред падающими звездами небесных ратей...

Как же нас много, стоящих против ангела, трубящего всеобщий сбор!

Ангел, замри!

Школьная форма, против сияющих доспехов. Указки против огненных мечей.

Это наши дети... Они могут быть злыми, издерганными своими родителями, несправедливыми и трусоватыми, но...

Это не повод возносить холодным небесам ноты Трубы Судного часа!

Так что...

Ангел, замри!

Ангел-ангел, зачем ты пришел?

Ради чего ты поднял свою трубу?

Кто позволил тебе решать?

Ангел, замри!

Отброшенная ангелом труба, пугающе медленно скользила к бетонному полу лестничной площадки, демонстрируя свои блестящие бока, белый, слоновой кости, мундштук, потертые многочисленными касаниями, кнопки клапанов, чуть помятый раструб.

Я завороженно следил за ее полетом, обещая себе, что, как только она коснется ступеней, я сделаю шаг, навстречу ангелу и задам ему один-единственный вопрос...

Вот, вот еще чуть-чуть, всего полоборота и я...

В воздетых руках ангела, обычных, вполне человеческих, пятипалых и без всякого следа когтей, с едва заметными мозолями и тонкой золотой полоской браслета, на правом запястье, полыхнула холодно-серебристая зарница, обращаясь в холодный клинок, острие которого налилось бардовой краской раскаленного металла.

Перехватив рукоять обеими руками, ангел взревел, превозмогая силу рокота детских голосов, повел пылающим лезвием, вырываясь из оковов наших слов.

Злорадство. Радость. Ненависть к букашкам, посмевшим остановить посланника, сопротивляющимся его силе, вставшим на пути его предназначения.

Ангел, Замри!

Тщетно...

Шаг за шагом, разрубая пламенем и снося тупой мощью, ангел приближался к нам, неся возмездие на кончике меча.

Смятая ударом труба, подскакивая и жалобно звеня, покатилась по ступеням, прямо под ноги стоящим плечом к плечу...

Ангел...!

Широкий взмах огненного меча и...

"Ангел! Умри!"

Не тебе, крылатой твари, судить наших детей...

Ангел, умри!

Не тебе, пернатому рабу, наказывать свободных!

Ангел, умри!

Не тебе...

Ангел, умри!

Чем ближе огненное лезвие к обреченным головам, тем громче я кричу, сипя сорванным от боли голосом: "Ангел, умри"!

И мне вторят стоящие рядом, прожигающие испуганными взглядами крылатого убийцу, мои ученики.

Ангел, умри!

Всполох пламени коснулся первого и...

Растаял, растекаясь по дерзко вздернутому подбородку, впитываясь в блестящие глаза!

Ворох грязно-серых перьев повис над лестничной площадкой, лишаясь человеческой формы, лишаясь права карать и миловать на радость черным небесам, холодным и бездушным.

Ангел... Умри!

Я скатываюсь, спиной по стеночке, на холодный, бетонный пол; вижу, как истаивают перья, превращаясь, сперва, в капельки грязной воды, стремительно летящие к ступеням и оставляющие после себя кривые кляксы, быстро высыхающие в пыльные разводы причудливого вида; вижу смятую Трубу, бесформенную и бесполезную, с выпавшими пружинками и разлетевшимися во все стороны клапанами, с треснутым мундштуком и сплющенным раструбом...

Что ж...

Не только боги могут обидеть людей...

Облизнув пересушенные губы, криво улыбаюсь, радуясь блестящим глазам первашат, впервые в жизни принявшим самый настоящий бой. Сжатым кулакам упертых девятиклассников. Упрямо выдвинутым челюстям десятиклассников и прямым спинам будущих выпускников, за которыми спрятались их одноклассницы.

Я улыбаюсь практикантке-математичке. И прокусившей до крови губу, Амаре Войцеховне.

Улыбаюсь детям в школьной форме и учителям в строгих костюмах...

Улыбаюсь довольному Лесику, в его причудливо-зеленом джемпере, разукрашенном треугольниками и Аннабель, продолжающей держать близнецов за уши.

Улыбаюсь небесам, пугливо прячущимся за сводами школьного потолка и судорожно дрожащими...

Звездам с хвостами, что стремительно улетают ввысь, торопясь вернуться на свои места - так и подмывает помахать рукой и пожелать доброго пути!

...- ... Кирилл Александрович! Вам плохо? - Один из подошедших парней, судорожно прячет свое удостоверение в карман и протягивает мне руку, помогая встать на ноги. - "Скорую" вызвать?

С улыбкой дебила мотаю головой, провожая взглядом расходящихся, как ни в чем не бывало, по своим классам, детишек в отутюженной школьной форме.

- Кирилл Александрович! - У моего колена замерла задумчивая до серьезности, близняшка Тарцкая. - А, ангел и вправду ведь был?