Анаон

Глава 1

Человеческий ум не только вечная кузница идолов,

но и вечная кузница страхов.

Ж. Кальвин

Снега тут не много. Только ледяные лишаи на промёрзшей за ночь земле. Редкие костлявые деревья тянут к путнику чёрные фаланги когтистых сучьев. То там, то здесь чайки – молча, несыто следят за тобой, ещё более зловещие, чем привычные вороны. Когда Бискай разгуляется здесь и вовсе филиал ада – девятый круг, описанный Данте. Порывы ветра точь-в-точь от крыльев вмерзшего в лёд Люцифера… И небо сверху давит крышкой гроба! А когда донесётся тусклый, не звонкий удар колокола я долго гадаю, откуда – церковный он, или с цепного маяка в проливе. Давящая тоска. Мрак…

После суеты Парижа, всей этой перестройки, затеянной бароном Османом, здешняя патриархальность отдаёт мертвечиной! Май, весёлый май, Сорбонна – кажется, к первому Рождеству в качестве врача я постарел лет на сорок, не меньше. Вместо самодовольного студента-медика в зеркале отражается усталый пожилой господин.«И все мечты развеялись как дым…» Гюго явно знал, как это бывает! Идеалист превратился в циника, романтику обглодал серый, уныло-безжалостный быт.

Господи, какое разочарование!

Вначале спасала новизна впечатлений. Бретань летом весьма привлекательна, надо признать. Тепло – без одуряющей городской духоты, нарядная зелень полей, море… О, море! Живое, ласковое и жестокое, коварное и щедрое; если праотец Адам – земной прах, то праматерь Ева – это само Море! Но и женщина надоедает… Особенно в связи с легендами о «ночных прачках». Надо кому-нибудь из поэтов пересказать историю музыканта Ивона – его волынку местные по сей день слышат со дна моря после того, как несчастного погубили здешние сирены.

Рыбачьи дома с холма напоминают выброшенные прибоем обломки кораблекрушения или мусор, выметенный за порог хозяйкой трактира после разудалой гулянки тех же рыбаков. Трудно сказать, где заканчивается одна деревушка и начинается другая: строения не подчиняются системе, и только церковь и почтовая контора выделяются среди прочих домов этого патриархального беспорядка. И, конечно, колокольня – старинная, иссечённая штормами, башня в три этажа. Ослеплённый Полифем, что застыл на берегу под насмешками Одиссея. Унылый серый монстр, дряхлый сторож изгнанника. А местные названия? Мыс Бурь, залив Мёртвых… Не хватает Стикса и ладьи Харона!

Впрочем, друзьям пришлось намного хуже – нашей весёлой компании всё-таки припомнили студенческое «празднование» коронации Наполеона Пигмея, и, тем более, знакомство с теми, кто покушался на него в пятьдесят пятом. И вот результат: один сгинул в Новой Каледонии, другой обречён доживать свой век врачом на кайенской каторге. Так что я легко отделался, попав в ряды кантональных медиков. Спасибо родне и амнистии, хотя… Здесь вполне можно сойти с ума!

Зимой от тоски не спасает даже работа.

Вечный насморк у детворы, вечный ревматизм стариков. Однако в основном народ здоровый, благодаря свежему воздуху и привычке к труду. Пища – рыба и моллюски, птичьи яйца и хлеб – есть у всех, от голода на побережье умереть сложно. Так что ограничиваюсь мелкой хирургией, пластырями и настойками. Мужчинам на спирту, женщинам подсластить – кажется, начинаю приобретать популярность! Всё суета…

Но на днях началось нечто необъяснимое.

Сперва я расстроился, потому что не удалось спасти Николя Милле. «Антонов огонь», так здесь называют гангрену. Крепкий молодой мужчина сгорел в три дня. У рыбаков такая напасть не в новинку, привыкли – то ногу раздавит лодочный киль, то снастями оторвёт руку. Здесь умерших от подобных естественных причин покойников насмотрелись за сотни лет. К моему удивлению, дом Милле деревенские сразу же начали обходить далеко стороной. А ведь я устроился совсем рядом! Снимаю квартиру у вдовы Бине – мужа «взяло море», дети умерли во младенчестве. Хозяйка заботлива, но не слишком общительна. Спросил, что думает о смерти Николя – дичится, молчит. Нечто подобное заметил чуть раньше и по отношению к предыдущей усопшей, но теперь настроение вдовы Бине и вообще всех деревенских изменилось – помянуть бабку Фован пригласили даже меня, чужака. Странно, правда? Ночью умер один человек, но к трапезе в память усопшего соседей приглашает семья уже неделю как упокоившейся старушки.

Зашёл на минуту, из вежливости – да что я вру, спасаясь от скуки, конечно! За широченным столом теснились почти все деревенские, кроме семьи Милле. К моему удивлению, гости выглядели весёлыми, а родные так и светились радостью. Я был поражён их наивной верой в то, что бабуся попала в рай. С непокрытой головой выпил стакан анисовой, помолчал. Когда раскланялся, собираясь уходить, ко мне обратился кюре Тибо. Немного злоупотребивший яблочной наливкой старик попросил помочь добраться домой. Его не останавливали – отговорился необходимостью «поработать над проповедью», хотя причина, конечно, крылась в желании вздремнуть после лишней рюмочки. По дороге кюре всё сильнее наваливался на меня, заплетаясь тупыми ногами. Впрочем, добрались благополучно. Прощаясь, старик доверительно шепнул:

– Знаете, доктор, вы человек молодой, а тут свои обычаи… Советую избегать соседей и не выходить ночью из дому. Николя Милле с самого детства был таким невезучим!

Уточнять, о чём идёт речь, отец Тибо отказался наотрез, бормоча, что он-де не местный. Потом долго молчал, покачиваясь на пороге, и наконец выдал известное всем:

– А ведь завтра новый год!

Торопливо распрощался, наглухо затворив дверь, оставив меня с раскрытым ртом. Что он хотел – и побоялся! – сказать? Естественно, меня одолело любопытство. Тем более, что заметил, как расходящиеся от Фованов гости старательно пытаются не смотреть в сторону дома с новым покойником. Что бы это значило?

Единственный, к кому я мог обратиться, чтобы разобраться во всех здешних странностях, был местный учитель. Андре Тостю мой ровесник, он вырос в соседней рыбачьей деревушке, и, естественно, должен был знать здешние обычаи. Само собой разумеется, я отправился за разъяснениями.

На всякий случай заскочил домой, предупредил хозяйку, где буду в гостях, на случай если понадоблюсь больному. Прихватил фляжку коньяку – здесь такого не сыщешь, а ведь завтра первое января! Чем не повод для начала разговора?

Собственно, знакомство с хотя бы одним грамотным человеком в округе стало нашей общей, и, похоже, единственной удачей на двоих. Всё потому, что немного приобщившийся к цивилизации Пьер испытывал на родине дикую скуку. Любопытно, такую же, как я, или сильнее? Со времени знакомства я удовлетворял его интерес к литературе и политике, новостям театра и светским сплетням сведениями, почерпнутыми в письмах от родных и столичных газетах. Он же как мог развлекал меня собственными этнографическими и естественно-научными наблюдениями, некоторые из коих он даже опубликовал в научных журналах. Сегодня мы начали со сравнения праздников в столице и провинции. В самом деле, здесь празднуют Рождество и святки, но игнорируют наступление нового года по календарю. Объяснимо – и непривычно! Само собой, я вполне уместно поинтересовался загадочными словами кюре:

– И всё-таки, Андре, просветите насчёт странности с покойником. Мне тут ещё долго работать, и я…

В один миг он изменился в лице. Клянусь, я никогда не видел, чтобы человек побледнел до такой степени! Ещё секунда – и он мог потерять сознание. Пришлось окликнуть, и даже встряхнуть за шиворот, чтобы учитель пришёл в себя. Впрочем, глотнув коньяка, Андре довольно быстро овладел собой. Цвет лица был почти нормальным, когда он тихо, чуть смущаясь, пояснил:

– Предрассудок, друг мой! Ничего более. Видите ли, у нас в Бретани верят, будто за душами умирающих является Анку. Так зовётся тот, кто скончался последним в уходящем году. Неделю назад все думали, что это будет бабка Фован, а теперь… Вряд ли кто ещё упокоится до полуночи, верно? Так что Николя придётся быть Анку весь следующий год.

Заметив моё недоумение, он уточнил с нервным смешком:

– Это слово означает «жнец»…

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Анку выглядит как скелет в одежде усопшего. Через плечо пришелец из загробного мира несёт ржавую косу, а другой рукой ведёт под уздцы чёрную кобылу, запряженную в телегу – в точности такую, как у торговцев рыбой, и сажает в неё всех встреченных на пути. Естественно, после этого они умирают, иногда успевая рассказать о своём коротком путешествии в компании Анку.

Подивившись прихотливости туземной фантазии, я попытался перевести мрачную сказку в шуточный тост «за местного Харона!», однако Андре не выглядел воодушевлённым. И это учитель! Да ещё мало-мальски сведущий в естественной истории, изучающий законы развития жизни! Похоже, детские страхи оказались гораздо сильнее идей Просвещения. Пришлось заставить Андре приналечь на коньяк. Впрочем, содержимое фляжки отлично сыграло свою роль, и новогодняя ночь оказалась не слишком унылой – партия в шахматы, кофе, сигары… Право, неплохо иногда встряхнуть нервы чем-нибудь мрачным, и тем сильнее ощутить себя вполне живым! Возможно, имеет место нечто вроде гальванического трепетания мёртвой лягушки? Или мне самому помогло собраться наблюдение за смятением Андре? Как видно, профессиональный скепсис неодолим.

В любом случае, Анку показался мне достаточно любопытной местной легендой. Подумав, я предположил, что корни её кроются в смутных воспоминаниях бретонцев о средневековых эпидемиях. Отряды помилованных на этот случай преступников стаскивали чумные трупы на телеги крючьями, напоминавшими устрашающие орудия адских прислужников Сатаны. К этому наивное воображение рыбаков и крестьян добавило иконографию Смерти, вооружённой песочными часами и косой… Кюре прав: суеверие как оно есть.

Разошлись засветло, уговорившись встретиться после полудня на отмелях залива Мёртвых, в трёх километрах от деревушки. Андре собирался наловить для исследования каких-то редкостных то ли двустворчатых, то ли бокоплавов, а мне попросту было нечем заняться. Подремать до обеда, слегка перекусить и подобающе одеться – кое-как я провёл за этими занятиями часов шесть.

Плотный, убитый волнами песок вдоль берегового обрыва манил пройтись, благо ветер как раз в это время стих. Не сразу сообразив, как спуститься к бухте, я потерял около двадцати минут, и ожидал встретить Андре уже внизу, занятого ловлей научной добычи. Он там и был, за ближайшим выступом… Лежал ничком, головой в воде, странно похожий на тюленя, пытающегося вернуться в родную стихию. С первого взгляда я понял: врач здесь не поможет. Место вполне оправдало своё название!

Прилив ещё не начинался, и по следам моего приятеля даже такой горожанин, как я, догадался, что несчастный бежал, подгоняемый ужасом. Потом он упал раз, другой – и больше не поднялся.

Но рядом были и другие следы!

Глубоко вдавившиеся в песок и водоросли параллельные полосы могли оставить только колёса тяжёлой телеги…

Из оцепенения меня вырвал удар колокола. Позже я так и не смог сообразить, услышал ли последний звук в череде перезвона, или он и в самом деле был единственным.

…Отпевание и похороны Андре показались мне странными. Кажется, у односельчан были серьёзные сомнения в причинах его смерти – случайное утопление, самоубийство или преступление – и потому кюре Тибо производил какие-то особые манипуляции.

Не смогу описать подробностей, настолько на меня подействовало происшествие. Всё же смутно помню, будто всю ночь возле тела просидели сам священник, единственный дальний родственник учителя и кто-то из старух. Читались псалмы, на специально уложенной шляпе Андре горела очень белая, словно из мела, большая свеча. Как я понимаю, она представляла душу покойника… или олицетворяла её освобождение от земного бремени? Затем, кажется, огарок захоронили в специальном ковчежце, а покойнику «оплатили» оставленное на этом свете имущество медяком, положенным за щеку.

Сомневаюсь в собственной памяти, поскольку был поражён контрастом этой примитивной символичности с грубостью последнего пути: едва гроб установили на «камне мёртвых» для последней молитвы, возчик катафалка мгновенно развернул лошадей, и вскачь погнал их с кладбища. Оказывается, здесь всерьёз верят, будто мертвец может вскочить на повозку, чтобы вернуться домой!

Если совсем откровенно, то меня поразило не это.

Честно говоря, я попросту испуган – во-первых, внезапной смертью приятеля на фоне мрачных местных легенд, немало тому способствовал и удручающий пейзаж. Даже мчащийся прочь катафалк подействовал на нервы, напоминая о телеге Анку и следах, замеченных у тела учителя. Но, главное, я видел Андре после похорон! Возвращаясь к себе, невольно оглянулся на порог, с которого учитель провожал меня только вчера утром – и опешил, ясно различив знакомую фигуру. Это точно был он! Вплоть до костюма, в котором его только что похоронили.

…и снова надтреснуто звякнул колокол!

В своём угнетённом душевном состоянии я принял звук за сигнал: всё-таки у меня нет иного выхода, кроме как поделиться страхами и сомнениями с отцом Тибо. Какое-то время колебался, но потом решил перенести визит добродушному старику на следующее утро, рассудив, что нынче кюре устал после ночного бдения над покойником. Да и сам надеялся собраться с мыслями перед беседой по такому щекотливому поводу.

Что я хотел увидеть на отмелях? Да и хотел ли?..

Как и накануне, вечерний бриз ещё не сменил утренний, а воздух словно застыл в неустойчивом равновесии. Солнце заметно клонилось над океаном, мешая смотреть на длинные пологие валы, лениво катящиеся с запада. Кое-как сполз с обрыва на пляж, бездумно пошёл к воде. Зачем? Что-то заставляло пройти по следам Пьера, понять, от чего он бежал перед смертью. Иначе я не успокоюсь!

Впрочем, тех самых следов уже не было – прилив сгладил, вылизал серый песок не хуже точильного камня. Поколебавшись, я решил идти по самой кромке, границе тверди и хляби, так сказать. Глядишь, узнаю место по очертаниям берегового откоса, и вообще…

Там была осыпь или обвал – не знаю геологического термина, описывающего часть обрыва, похожую на кусок оплывающего на солнце сыра. Похоже, здесь море соединило усилия с ветром и тяготением, и вот результат: с пару гектаров обломков гранита тянулись от воды до откоса, как грань египетской пирамиды. Этого места я точно раньше не видел!

Решив не рисковать, перелезая неустойчивую груду камней, я осторожно, шаг за шагом, обошёл осыпь, замочив сапоги по щиколотку. Облегчённо вздохнул, сделал ещё несколько шагов, разглядывая пляж и чувствуя щекой первые признаки вечернего бриза. Ещё шаг – и что-то схватило меня за ноги! Я инстинктивно дёрнулся, пытаясь отпрыгнуть, взмахнул руками… Потерял равновесия, опрокинулся навзничь на мокрый песок… Что это?!

Зыбун.

Яма, заполненная песком с водой.

Западня, построенная стихиями просто так, от скуки.

Бешеное сердцебиение, мгновенно пересохший рот, крупные капли пота на висках – классические симптомы панического страха. Сдавленный крик сам собой вырвался из сведённого ужасом горла – звук, едва слышный мне самому… Что чувствует муха, увязшая в меду? Куропатка в силках? Приговорённый на ложе гильотины?!

Крупная дрожь сотрясает моё тело, и, дёргаясь как гальванизированный труп, я медленно погружаюсь в подобие могилы, заполненной влажными песчинками… Через час от меня не останется и следа – если только чайки не накинутся на беспомощно торчащую из зыбуна голову раньше,с сатанинским хохотом выклёвывая глаза, разрывая плоть и размётывая волосы!

Может, не дожидаться ещё и таких мук?..

А что мне остаётся? Пережать сонную артерию? Вскрыть яремную вену перочинным ножом?

Странно, однако размышления о методе возможного суицида помогли. Отвлёкшийся рассудок победил панику. Дрожь прекратилась, пришло спокойствие. Нет, не сознание обречённости! В памяти всплыл давний разговор с парижским физиком о проявлении закона Архимеда в природе… Путь к спасению!

…мокрый, босой, с песком, набившемся в каждую складку одежды, в карманы, волосы и даже уши, я без сил лежу на гранитных обломках. Лежу, задыхаясь после приступа от истерического хохота. Он одолел меня, едва я оказался в безопасности и представил, как выглядел минуту назад лёжа на спине и медленно извиваясь всем телом, выползая – или выплывая?! – из смертельной ловушки.

В глазах потемнело. Очнулся уже дома, замёрзший, с отчаянной болью в ногах, истерзанных бегом по острым камням и мёрзлой земле. Испуганная хозяйка ставит на плиту кофейник, ищет смену одежды, косится на доктора, а он – я! – глотает коньяк словно воду. Потом постоялец – снова я! – с нервным смешком начинает разглагольствовать о «ночных прачках» музыканта Ивона, объясняя всё тривиальным зыбуном. Она кивает, но быстренько уходит, не поддерживая разговора.

…а среди ночи, вырванный из сна кошмаром вновь переживаемого ужаса погружения в зыбучий песок, задыхаясь, я слышу за окном свист ветра, скрип колёс, неясный шёпот. И удар колокола!

Конца службы дожидался со смешанными чувствами. Да, страх с любопытством подстёгивали нетерпение, но нечто иное, вроде апатии, сдерживало, как вчерашний песок. Одолевали мысли о бессмысленности жизни, о косной человеческой природе и слабости духа. Помогло то, о чём я начал забывать в этой глуши: чувство долга. Я просто обязан расшевелить сонных провинциалов! Не они ли, не похожие ли на них служат фундаментом всем большим и малым Наполеонам? Не в этом ли зыбуне из суеверий и обрядов тонет молодость Франции? Все средства хороши, не так ли, преподобный?!

Я подкараулил кюре Тибо на пороге его домика. Точнее, выскочил из-за угла, и сжал его пальцы поверх дверной ручки:

– Мне нужны ответы, святой отец. В покое я вас не оставлю, выкладывайте всё, что знаете.

Старик вздохнул, потупился – впрочем, не пытаясь освободиться. С минуту мы стояли неподвижно, как памятник Настойчивости и Сомнению. Затем он кивнул:

– Прошу вас, доктор.

Мы устроились в миниатюрном кабинетике, забитом богословскими трактатами и черновиками проповедей. Через час мои надежды разобраться в происходящем в заливе Мёртвых испарились, сомнения окрепли, а немногочисленные факты в изложении отца Тибо усилили впечатление ирреальности окружающего мира.

В самом деле, он попросту передал местные легенды на тему смерти, не комментируя и не пытаясь найти им обоснование – как пробовал я, впервые услышав об Анку.

Кюре только рассказывал.

Про тот самый обычай отпевания, когда свеча становится «заместителем» усопшего. Про умчавшийся с кладбища катафалк и монету за щекой мертвеца. О призраках, появляющихся возле собственных жилищ едва ли не ту секунду, когда забивается последний гвоздь в крышку гроба. Передавал обычай «кормить» покойников, выставляя молоко и хлеб на могильных плитах, помянул о запрете подметать пол после захода солнца, «когда они возвращаются домой», и приводил пословицу, из коей следовало: днём земля принадлежит живым, а ночью ею владеют мертвецы. По его словам, трижды в год души умерших проходят процессиями к месту сбора – и новогодняя ночь как раз такое время!

Обо всём этом он говорил как о суевериях, но я чувствовал его страх, и помнил предостережение насчёт ночных прогулок. На десерт старик упомянул Анаон:

– Понимаете ли, молодой человек… Это самая странная из всего сонма здешних сказок. Якобы все мертвецы составляют единое сообщество. Ну, коммуну, что ли. Всё, что вы слышали до этого, в том или ином виде встречается по всему свету. Но представить покойников коллективным единством, чем-то вроде роя пчёл или скопища муравьёв? Да ещё с ежегодно сменяющимся «жнецом»-Анку… Но святая церковь учит, что в подобных случаях мы имеем дело не с реальностью, а кознями Дьявола! Именно он ломает волю человека, прибегая к соблазну…

Прощаясь, я старался всячески выказывать кюре своё уважение, неотделимое от скепсиса учёного человека. Мне казалось, что в таком случае я смогу сохранить его доверие, не теряя реноме.

Рассудок подсказывал элементарное объяснение: простодушные жители глухомани переиначили революционные нововведения на свой лад! Коммуна превратилась в союз мертвецов, комиссар стал её карающей дланью… Плоды католической пропаганды, возросшие из вопиющего невежества, не более и не менее. «Сон разума рождает чудовищ», заметил Гойя. Может быть, и мой истомлённый разум просто-напросто спит? Точнее, грезит наяву… А издёрганные, утомлённые нервы не дают забыться самым обычным сном. Но как отделить реальность от возможных галлюцинаций?

Нужен опыт. Нужно удостовериться: Анаон – миф; Анку – легенда; призраки – сказки, бред, обман зрения!

Решено, в полночь я обойду всю деревушку, и на рассвете разбужу кюре Тибо!

Выспаться перед вылазкой не удалось: едва встал из-за обеденного стола, как в окно отчаянно забарабанили. Меня срочно ждали в соседней деревне к роженице! К счастью, всё обошлось, но я провозился до самого вечера. Уже в потёмках вернулся к себе, намереваясь подкрепиться и немного перевести дух. Кроме того, надо было прихватить на всякий случай фонарь и бинокль.

Кофе я варил сам, и, поблагодарив хозяйку, уединился на кухне в ожидании полуночи. Навалилась усталость; размышления о последних событиях текли вяло, наслаиваясь и застывая как свечной воск. Последнее, что помню отчётливо – мысли о журнальной статье. Оказывается, в Ирландии, на острове Мэн и у нас, во Франции, ещё и доныне в глухих местах сохраняется обычай охоты на корольков именно в эту пору… Здесь, в Бретани, верят, будто прикосновение к этой птичке вызывает «огонь святого Лаврентия», то есть нагноение и прыщи – и только на Рождество первый, убивший пичугу, становится потешным Королём, задавая пир и устраивая танцы за счёт тузов города. Связь с Анаоном, возможно, и была, но усталость взяла своё: я очнулся в продавленном хозяйском кресле, с журналом на коленях и остывшей чашкой кофе на столе. Всё тело затекло и болело, глаза слезились даже от того слабого света, что зимнее солнце с трудом посылало сквозь серые тучи и холщовые оконные занавески.

Преодолевая апатию, я поспешил выйти из дома. Ветер нёс пронизывающий холод с континента. И над сушей, и над водой метались чайки. Серое гофрированное море темнело, удаляясь от ватной пены прибоя. Небо, дома, дорога были всё теми же, что и накануне… Но что-то неправильное, режущее глаз, появилось в привычной картине залива Мёртвых.

Глухо бухнул колокол… Кстати, а почему я до сих пор не знаю, кто им распоряжается? Вряд ли в такой деревушке есть специальный звонарь.

Машинально оглянулся на колокольню. С минуту соображал, что не так. Вот оно… то, как изменился пейзаж… Ничего не появилось! Напротив – пропало… Где же звонница? Не понимаю… Откуда звучал колокол?!

Я бросился к церкви – и застыл на полдороге, у дома кюре.

Колея от тележных колёс. Тёмные брызги запекшейся крови на пороге. Царапины на двери и стенах – длинные полосы, оставленные острым лезвием. Разбитое окно! Осколки хрустят под ногами… Заглядываю внутрь – тьма. Хочу ли я увидеть, что там? Отступаю на шаг, другой…Теперь мрак вокруг, словно я провалился в погреб… или не вылез из того зыбуна! Задыхаюсь, спешу убраться куда подальше, бреду в этой липкой багряной тьме.

Скрежет. Это коса царапает ступени колокольни! Зачем я туда полез? Сердце колотится в горле, пульс в висках разламывает череп. Не хватает воздуха! Сдирая колени и локти, в поту, из последних сил ползу по камням лестницы. Не помню – оступился секунду назад, или ещё там, на первом уровне? Дышать!

Вижу окно – это второй уровень. Собрав силы приподнимаюсь, вдыхаю… Холод, гнилая вонь. Час назад здесь везде пахло водорослями! Мычу от боли в спине, кое-как выпрямляюсь… Вверх, на звонницу! Подальше от чёртова Жнеца! Колокол отпугивает силы Ада… Да воскреснет Бог, да исчезнут враги его!

Сейчас будет звонница. Или… Где колокол?!

***

Господину префекту Бреста господину Николя Невиллу инспектора Жака Дюпре донесение.

Довожу до Вашего сведения, что предварительное следствие по делу убийства кюре Тибо Бланшара завершено. Следствие по делу об обстоятельствах смерти учителя Андре Тостю продолжаю. Единственный подозреваемый – находившийся под негласным надзором доктор Пьер Назье – найден мёртвым на колокольне. Осмотр тела не выявил следов насилия. При покойном обнаружена записная книжка, коя прилагается. По моему заключению, молодой человек находился в крайней степени нервного истощения, иными словами – помешался, после чего умер от кровоизлияния в мозг, сердечного приступа либо другой причины исключительно медицинского характера. Об этом свидетельствуют как показания очевидцев, так и собственные записи П. Назье. Личная переписка покойного изъята у хозяйки дома, вдовы Бине, в присутствии понятых (прилагается согласно описи). В настоящее время проверяю причастность контрабандистов к делу Тостю: в округе выявлены следы передвижения повозки, следы копыт в сторону берега.

Дано 5 января 1858 г.

Подпись – инспектор полиции Ж. Дюпре