Анансесем

Глава 1

Я старше этого мира - ведь это я начал рассказывать его историю. Когда я выдохнул первые слова, они стали тонкой жемчужной нитью, упали в ночные воды и выудили оттуда землю: тогда она еще не подросла и была всего-навсего пригоршней красной глины, размером с мелкую рыбешку. Наощупь она была мягкая, как масло, и ходить по ней было нельзя. Это потом она забродила и раздулась, как тесто для тогбе; потом Гончар Або обжег ее на солнце и просушил на харматане, так что она стала каменно-твердой; потом Искусница Босомпо пошила мешки, скрепленные жилами, наполнила их потрохами и воздухом и отправила бродить по свету: нынче они зовутся “рыбами”, “птицами” и “зверями”. Вот почему я старше их всех.

Но должен быть и кто-то старше меня - кто-то, начавший мою историю. В ней я - серый паучок, что висит между небом и землей. Я мал и легок, как пушинка, но моя паутина связывает все, что только есть в мире.

Видишь лед, скользящий по склону? С высоты синих гор он спустился; валуны, что тянутся следом, голубые вены ручьев, - это моя паутина.

Видишь зверя, бегущего в чаще: его очи, налитые кровью? Страшный горб, покрытый щетиной, будто копьями медного войска? Отпечатки двуострых копыт, шерсть на колючих кустах, - это моя паутина.

Видишь маленького человечка, что согнулся над влажною глиной, над мездреной кожей теленка? В его пальцах - тростник или перья; чернота с них стекает и каплет… Те значки, что он оставляет - это моя паутина.

Я Ананси, хозяин историй.

Это я выловил землю из вод; я шепнул на ухо Або, как размять и запечь ее; я подсказал Босомпо, как скрутить пряжу и пропустить уток через основу. Мои слова разлетелись во все стороны, ударились о стены ночи, рассыпались зернами просо и проросли тысячами голосов. Все они вдруг заговорили, и каждый выводил свою историю, и каждая история становилась нитью в моей паутине. Теперь всё, что только есть вверху и внизу, - тысячелетнее дерево или мушка, живущая день, - оплетено ее мягким шелком. Даже в краю снегов, где вместо солнца в небе горит зеленый огонь, из глубин океана доносятся песни водных чудовищ; и в пустынях, каленых добела, змеи чертят хвостом на песке алифы и айны...

Но больше всего я люблю те места, где живут люди: их истории занятней всего.

Когда мир был молод и тих, мне приходилось пробираться к человечьим селеньям тайком - ведь эти хитрецы слышали мое приближение. Стоило паутине задрожать под неверным шагами, как подымался, вздыхая, комариный ветер, плескала вода в кувшинах или блюдо со звоном падало на пол, рассыпая по глине алые бусины ягод. Люди вздрагивали и оборачивались; некоторые - из тех, что зовутся окомфо, - замечали меня. Одни бледнели и падали замертво, другие с криками убегали прочь - не знаю уж, почему, ведь я просто неприметный паучок! Но были и третьи - те, кто принимался упрашивать:

- Кваку Ананси, если ты - хозяин историй, то измени мою! Расскажи ее иначе!

И всё бы ничего - это дело мне было под силу. Но все, как один, хотели таких скучных вещей: богатство да любовь, да куча деток в придачу… Если полить сахар медом, то челюсть сведет от сладости. Если в судьбе одно счастье, разве выйдет хороший рассказ?

По счастью, теперь мне куда проще. Людей развелось, что ткачиков - квелия; вот бедняги и набиваются толпами в города, где дома - как горы, а улицы - как ущелья. Даже ночью здесь ревут машины, заливая глухотой их бедные уши, и свет раскаленной смолою брызжет из ламп, слепя их бедные глаза. В таком-то шуме и гаме никто не заметит, что в гуле проводов, в эхе пустой подворотни, в хлопанье сети, наброшенной на разрушенную бетонную стену, скрываюсь я. Я могу подкрасться к людям так близко, что волосы у них на макушке станут дыбом и начнут щекотать мои жвала, - а они даже глазом не поведут!

За последний век только раз случилось иначе. В ту странную ночь я почуял, что мне надоели чужие смех и плач, крики ссор и любовное воркование: обычно их дух манил меня, как запах горячей похлебки, но сегодня от глупых человечишек разило, как от забытой на солнце рыбы. Мое несчастное брюхо раздулось и клокотало от тошноты; и тогда я впервые отправился на поиски не историй, а тишины.

Я нашел ее в доме на самой окраине. Одно окно чернело среди сотен других, золотых: как мертвая сота, залепленная воском, среди сочащегося медом улья. За ним-то и пряталась тишина. Я поскребся в стекло, но никто не ответил; тогда я проник внутрь вместе с лучом фонаря.

Жилище было тесным и грязным. Вещи, брошенные на пол, в сумраке походили на камни на дне пересохшего озера - как слой рыжеватого ила, их покрывала пыль. Сама хозяйка лежала на полу. Ее лицо было пустым, и изнутри она была пустой и холодной - такой холодной, что даже жаркая духота ночи не выжала из кожи ни капли пота. Я чуял, что эта женщина повисла на нитях моей паутины, как выпитая досуха муха: один тонкий панцирь - и ничего больше. Но из-за этой пустоты мои шаги прозвучали внутри нее эхом - и женщина посмотрела прямо на меня.

- Паучок, паучок, - позвала она. - Маленький паучок! Зачем ты пришел?

Ни ужаса, ни радости не было в ее голосе. Совсем не так меня встречали раньше! От обиды я разом поглупел и пустился в хвастовство:

- Я пришел просто так. Но раз ты увидела меня, то знай: я Ананси, хозяин историй. Я могу взять и рассказать любую историю иначе - и твою тоже. Хочешь, я сделаю тебя богатой? Сделаю счастливой?

Темные глаза женщины закрылись и открылись снова. Она будто хотела заплакать, но влаги для слез не нашлось; только веки покраснели от соли.

- Не надо, - шепнула она. - Если можешь, паучок, то сделай так, чтобы меня совсем не было. Никогда, никогда не было - ни раньше, ни теперь.

Я задумался, покачиваясь на всех восьми ногах. О таком меня раньше не просили… Но почему бы не испытать силу? Это будет хорошая сказка: однажды Ананси решил расплести свою же паутину!

- Ладно, - сказал я, и пустая женщина вздохнула с благодарностью. А я ухватился коготками за нить ее истории и медленно, осторожно потянул прочь из паутинного кружева. Там, где петли расползались, я стягивал их узлами или ставил заплатки из шелка: и мало-помалу в чужих воспоминаниях таял, растекался теплым воском призрак без тела, лица и голоса. Кое-где стежки получались не слишком красиво. Ночь пройдет, и утром кто-то удивится, что на фотографии посреди толпы появилось пустое место; или наберет по привычке номер, но не услышит ответа… Ничего, ничего! Люди покачают головами, потрут морщины на лбу и забудут.

Наконец, удовлетворенный своей работой, я опустил лапы. Передо мной лежала свернутая нить, сероватая и пухово-пыльная. Даже странно: тело женщины было холодным, а от нее шло тепло.

- Тебя больше нет в этом мире, - сказал я, трогая мягкий клубок; тот чуть качнулся, но не укатился - наоборот, прижался к ноге, как испуганный зверек. - И не было никогда. Но куда же теперь тебя деть?.. Знаешь, когда я был молод, земли еще не было - ведь я пока не произнес слов, которые бы подняли ее из вод ночи; а потому мне негде было похоронить своего отца. Тогда я похоронил его в своей голове… Так я поступлю и с тобой.

С этими словами я взял клубок, поместил между жвал и проглотил целиком. Ведь я Ананси, хозяин историй: я не дам пропасть ни одной.

Примечания:

Anansesem - “паучьи истории”, по имени паука-трикстера Кваку Ананси, персонажа устных преданий Западной Африки (например, сказки “Ананси - старейший из живых существ”)

Тогбе (togbei, boflot, puff-puff) - жареные шарики из дрожжевого теста

Харматан - сухой и пыльный ветер, который зимой дует из Сахары через Западную Африку

Або и Босомпо - в аканской религии - персонификации камней (суши) и предвечных вод, от которых произошли меньшие божества. Однако изложенный здесь миф творения - авторский

Мездрение - очищение кожи от внутреннего слоя (мездры). Один из шагов в изготовлении пергамента

Алиф, айн - буквы арабского алфавита

Окомфо - жрецы-медиумы в аканской религии

Красноклювый ткач (лат. Quelea quelea) - самая многочисленная дикая птица, гнездится огромными колониями