Анафема

Пролог

1993 год.

Стоял конец августа. Та петербургская пора, когда лето уже кончилось, но осень ещё не началась. Небо по вечерам темнеет рано, а по утрам стоит туман. Ближе к вечеру в спальне горел торшер — старый, с тканым абажуром, найденный на барахолке одним прихожанином и отданный в дар, — он стоял у койки Кирилла, и его свет ложился на потолок с трещиной, на пустые кровати, на лицо Арсения, который лежал на соседней подушке. И на плесень в углу за шкафом — серую, сухую, с неровными краями. Её никто не выводил. Так было столько лет, сколько помнил себя мальчик.

Приют на Лермонтовском проспекте, в нескольких шагах от Балтийской, был старым домом с облупившейся лепниной, высокими окнами и чугунной решёткой на первом этаже. Построили его в 1847 году по проекту архитектора Альберта Кавоса — на участке, который двумя годами раньше безвозмездно выделили Санкт-Петербургскому совету детских приютов. Приют носил имя Великой Княгини Александры Николаевны, дочери императора Николая I, скончавшейся в девятнадцать лет от неудачных родов, — и это имя, казалось, само по себе задавало тон всему, что здесь происходило: тихое, скорбное, но исполненное тепла.

Внутри пахло казённым мылом и мокрой штукатуркой. Коридоры были длинные, с высокими потолками и крашеными стенами — жёлтыми, с зелёным низом, — и в конце каждого коридора висела лампада перед иконой. Пол был старый, паркетный, и скрипел в некоторых местах так, что дети знали наизусть, где наступить, чтобы не разбудить сторожа.

Спальни располагались на втором этаже. Окна выходили во двор, где росла старая липа и стояла поленница.

Третий этаж занимали те, кто служил в церкви. Там жили священники, псаломщики, певчие и сторожа. Наверх вела отдельная лестница, и дети поднимались по ней редко — только по делу. На верхнем этаже всегда пахло иначе: старыми книгами. Там было тише. Там ходили медленнее.

Сбоку, примыкая к массивному трёхэтажному зданию приюта, теснилась церковь. Она была приземистая, словно вросшая в землю, но над ней вздымался острый каменный шатёр, увенчанный маленькой тёмной маковкой с крестом. Шатёр был богато украшен узорчатой кладкой — рядами арок и кокошников, — и от этого казался игрушечным, но строгим. Вход в храм был через крытый переход, и в его окнах всегда горел тусклый, желтоватый свет. Дети ходили туда на службы — строем, по двое, — и стояли на клиросе, и пели, и подавали кадило. Внутри пахло ладаном и воском, и было сумрачно, и красные занавески на окнах отбрасывали на стены мягкую тень. Службу совершали священники Свято-Троицкого Измайловского собора поочерёдно.

После службы все шли в трапезную — длинную комнату с деревянными столами, с запахом свежего хлеба и ладана, который не выветривался даже здесь. Дети пили чай из железных кружек, и в этом чае не было ничего особенного, но он был горячий, и руки грелись о кружки.

Приют был бедный, но чистый и тёплый. Это тепло оставалось внизу, в трапезной и в храме. А наверху, на втором этаже, к ночи становилось тихо.

В спальне стояло четыре кровати. Железные, казённые, с одинаковыми серыми одеялами. Их заправляли так, как заправляют в местах, где никто не остаётся надолго: ровно, туго, без единой складки. Четыре кровати — и только двое мальчиков. Остальных забрали зимой и весной, по одному, по двое. Кровати стояли пустые, с ровными подушками, будто ждали.

В этой тишине, среди пустых кроватей, взгляд невольно останавливался на вещах, которых здесь раньше не было. На стуле у койки Кирилла лежала школьная форма — тёмные брюки, пиджак, белая рубашка. Рядом стоял портфель. Новый, коричневый, с блестящими застёжками. Его принесли вчера, а вечером Кирилл трогал его: открывал, закрывал, заглядывал внутрь. В этом было что-то такое, от чего Арсений постоянно морщился.

Всё это принесли вчера новые родители Кирилла — молодые люди, недавно поженившиеся, венчанные в небольшой церкви на Васильевском. Они были тихие, держались за руки и подолгу стояли в коридоре у директрисы, словно боялись спугнуть то, что должно было случиться.

Ещё недавно у них был свой ребёнок. Мальчик. Он родился слабым и прожил всего несколько дней. Его похоронили на Смоленском кладбище, на Васильевском острове, — там, где лежали родители мужа, под старыми, поросшими мхом плитами. Это было тихое место, с высокими деревьями и запахом сырой земли, и молодая женщина каждую неделю приезжала туда с цветами.

Однажды, в феврале, в день памяти Блаженной Ксении, она пришла к её часовне — маленькой, приземистой, с узкими окнами, у самых стен которой всегда толпился народ. Люди писали на клочках бумаги свои просьбы и оставляли их в щелях или прижимали к камню. Женщина тоже написала. Коротко: «Матушка Ксения, помоги. Дай мне сына». Она не просила о чуде. Она просила о тепле. О маленьком человеке, которого можно было бы взять за руку.

Вначале марта они узнали об этом приюте от знакомых. И когда приехали сюда впервые, когда увидели Кирилла — мальчика с ровным, спокойным взглядом, — женщина заплакала. Муж обнял её за плечи. Они стояли в коридоре, и директриса что-то тихо говорила им, а Кирилл смотрел на них и не отводил глаз.

А потом они втроём ездили на Смоленское. Кирилл стоял у маленькой могилы, на которой ещё не было памятника, только деревянный крест, и молчал. Женщина сказала ему: «Это твой брат». Он кивнул. Он понял — так, как понимают дети, — что теперь у него есть брат, который уже не будет играть с ним, но будет всегда. И что теперь у него есть дом.

Арсения не забирали. Он лежал на боку, подтянув колени к груди, и сжимал в кулаке край одеяла — не сильно, просто чтобы чувствовать, что оно есть.

Кирилл лежал на спине, руки поверх одеяла, глаза в потолок. Он всегда лежал так — ровно и спокойно, как будто его кто-то научил.

В спальне было тихо, а за окном шумел ветер, задевая ставни. Кирилл смотрел в потолок, но Арсений знал: он сейчас не здесь. Он там — в мечтах о новом доме, где его ждут. Наверное, ему было и радостно, и страшно от этого.

Арсений лежал и думал о том, что завтра эта койка напротив опустеет. И торшер будет гореть просто так. И разговаривать будет не с кем.

Но пока они ещё были здесь, и каждый вечер у них был один и тот же разговор, которого Арсений ждал весь день, хоть и не признавался себе в этом. Потому что после отбоя, когда свет в коридоре гасили и дом окончательно затихал, оставались только они вдвоём, и светильник, и можно было говорить о том, о чём днём говорить не получалось.

Кирилл повернул голову и в его глазах, освещённых сбоку, блестели жёлтые искры.

— Ты веришь в Бога? — поинтересовался он.

— Да, — ответил Арсений.

— А в демонов?

— Нет.

— Почему? Батюшка говорил, что демоны существуют, — Кирилл повернулся на бок, подперев голову кулаком. — Он говорил, они вокруг нас. Невидимые. Искушают.

— И пришельцы, — Арсений усмехнулся и почесал плечо. — Они тоже вокруг нас. Невидимые. Искушают.

— Не богохульствуй! — Кирилл дернул плечом.

Арсений перевернулся на спину, и пружины под ним тихо скрипнули, отзываясь на движение. Он уставился в потолок, на знакомую до последней веточки трещину.

— Ты только что признал, что инопланетянин — наш Бог?

— Я не то имел в виду, — Он снова лег на спину и потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть с себя это нелепое сравнение.

— Не переживай, не скажу батюшке.

— Спасибо. Обычно ты любишь сказать что-нибудь в таком духе.

— От тебя научился.

— А надо отучиваться! — Кирилл повернул голову к нему. — Я всё время спасал тебя. Мы будущие отцы-настоятели. Отец Кирилл и Отец Арсений. Тебе нужно быть ближе к Богу. Любить Его.

Арсений не ответил. Кирилл вздохнул и отвернулся к стене.

— Кирилл, — сказал Арсений.

— Что.

— А демоны есть?

— Есть, — сказал Кирилл без колебания, не поворачиваясь. — Их надо изгонять.

— Как?

— Молитвой. И постом.

Арсений хотел сказать, что пост у них и так каждый день — каша, суп, каша, — а молитвы он знает все до единой. И ничего от этого не меняется. Но не сказал. Он смотрел в потолок. На трещину — от угла к лампе, неровную, зигзагом, с маленькой веточкой, тонкой, как волос. Он знал её наизусть.

Кирилл повернул голову и посмотрел на него. Через проход между койками было близко. Руку протянуть — и достанешь.

— Ты чего? — спросил Кирилл.

— Ничего.

— Ты сжимаешь одеяло.

Арсений разжал кулак. Медленно. Пальцы затекли.

— Просто так, — сказал он.

Кирилл смотрел на него долго. Потом отвернулся. Оба смотрели в потолок. Оба молчали. Ставни скрипнули — тихо, протяжно, туда-сюда, как будто кто-то ходил за ними.

— Кирилл, — сказал Арсений.

— Что.

— Тебя забирают.

Кирилл помолчал. Потом сказал:

— Да. Завтра.

Он сказал это тихо, словно сам ещё не верил. Кирилл ждал этого полгода и так долго представлял себе этот день, что теперь, когда до него оставалось всего несколько часов, голос у него всё равно срывался на шёпот. Мальчик не хвастался, а рассказывал так, как вещают сказку перед сном, чтобы она приснилась. Про то, как у него будет своя комната — не с четырьмя койками, а с одной, и в ней можно будет поставить стол у самого окна. Про то, как за окном будет шуметь дерево, а не пустой двор с поленницей. Про то, как по утрам будет пахнуть не переваренной кашей. Арсений слушал и представлял. И каждый раз, когда Кирилл замолкал, койка под Арсением скрипела — тихо, протяжно.

— Ты будешь скучать? — спросил Кирилл.

— Нет, — сказал Арсений.

Кирилл повернулся к нему. Одеяло снова сползло с его плеча, и он, не глядя, натянул его обратно.

— Будешь.

— Не буду.

— Будешь.

Арсений смотрел в потолок. Пальцы снова сжали край одеяла.

— Буду, — сказал он вдруг, тихо.

Кирилл замер, и в спальне повисла такая глухая тишина, что стало слышно, как ветер шевелит ставни.

Он сел резко, и его койка тоже скрипнула — оказывается, она тоже умела, просто очень редко. Кирилл спустил ноги на холодный пол, пересёк разделявший их проход в два шага и сел на край койки Арсения, отчего та длинно и протяжно застонала, словно жалуясь.

— Я тебе напишу, — сказал Кирилл.

— Не напишешь.

— Напишу.

— У тебя не будет моего адреса.

Кирилл помолчал, а потом вдруг завозился, сунул руку в карман пижамной куртки и вытащил оттуда помятый белый конверт и простую шариковую ручку. Он положил их на одеяло, прямо между ними.

— Вот, — сказал он. — Я всё записал. И адрес, и номер телефона, где я буду жить. Я оставил все данные дома у новых родителей. Мы обязательно будем видеться. Родители, наоборот, хотят, чтобы ты чаще бывал у нас в гостях.

Арсений смотрел на конверт, на котором были неровные буквы, выведенные детской рукой.

— Ты серьезно? — спросил он.

— Серьезно, — кивнул Кирилл. Он смотрел на него сверху вниз, и в его глазах была такая уверенность, что Арсений почти поверил.

Арсений не ответил. Он смотрел в потолок. Трещина шла от угла к лампе. Он знал её наизусть.

Деревянные ставни, которые весь вечер чуть слышно поскрипывали, вдруг резко распахнулись и с громким сухим стуком ударились о стену, впустив в душную спальню порыв холодного ветра. Занавески взметнулись к самому потолку, серые одеяла на пустых кроватях дрогнули, словно под ними кто-то шевельнулся, а старая настольная лампа качнулся, отчего светлое пятно на потолке дёрнулось в сторону, и трещина на мгновение показалась совсем другой.

Кирилл тихо, почти беззвучно вскрикнул и до боли, так что хрустнули пальцы, схватил Арсения за руку. Арсений же замер, глядя в распахнутое окно. За ним лежала густая августовская темнота, ему вдруг почудилось, что за покачивающимися ставнями кто-то стоит. Что-то темное, сгорбленное, с длинными, неестественно вывернутыми руками. Оно не двигалось, просто стояло там, во дворе, и смотрело прямо на него. Арсений не успел даже испугаться — свет дёрнулся ещё раз, и наваждение растворилось, оставив после себя лишь ветки старой липы, которые отбрасывали на стену кривые тени.

Ставни скрипнули в последний раз — тихо и протяжно, совсем как половица в пустом храме, — и всё стихло. Ветер ушёл так же внезапно, как и появился, занавески опустились, вернув комнате её прежний, зыбкий покой.

— Ветер, — сказал Кирилл, и голос его предательски дрогнул.

— Да, — ответил Арсений. — Ветер.

Кирилл ещё с минуту держал его руку, словно боялся, что темнота вернётся, если он отпустит, а потом медленно разжал пальцы. Он поёжился, перебрался обратно на свою койку — два шага по холодному полу, — и пружины под ним тихо скрипнули, принимая его обратно. Арсений же откинулся на подушку, подтянул колени к груди и натянул одеяло до самого подбородка.

Они лежали в своих койках, разделённые узким проходом, и молчали. Арсений смотрел в окно, где на фоне темноты всё ещё угадывались покачивающиеся ставни, но постепенно его глаза привыкли к сумраку, и он просто слушал, как ровно дышит Кирилл.

— Я буду скучать, — тихо сказал Кирилл в темноту.

Арсений повернул голову и посмотрел на него — на его лицо, наполовину освещённое ночником, наполовину утопающее в мягкой тени. Было видно, как дрожат его губы.

— Я тоже, — ответил Арсений.

— Спокойной ночи, — тихо сказал Кирилл.

— Спокойной ночи, — ответил Арсений и закрыл глаза.