Алый Туман (Рассказы)

Алый Туман

— Нет!

Крик вырвался прежде, чем сознание успело оформиться. Ксения металась на сырой земле, покрытой палой листвой — мокрой, гниющей, воняющей торфяной болотной сыростью. Пальцы судорожно шарили по грунту: комья земли, мокрые листья, хрупкие ветки — всё рассыпалось, не давая опоры. Воздух рвался в лёгкие рваными, хлюпающими глотками, как у тонущего, которого то выносит на поверхность, то тянет на дно.

Всего мгновение назад — или вечность, она уже не различала времени — она сидела в машине с Павлом. Салон был тёплым, почти уютным: радио тихо бормотало старую песню, которую они оба терпеть не могли, но всё равно подпевали. Его рука лежала на рычаге, пальцы чуть сжимали его, будто он чувствовал, что сейчас что-то случится. Запах бензина был привычным, терпким, чуть сладковатым — как запах их дороги домой.

Удар. Не громкий, а глухой, как будто мир вздохнул и сломался. Хруст металла, похожий на крик. Мир сложился пополам, как бумажный лист, который слишком сильно согнули. Лобовое стекло пошло паутиной трещин, и сквозь них Ксения успела увидеть лицо Павла — не испуганное, а удивлённое, будто он не верил, что это происходит. Рука — безжизненно висящая. А потом темнота.

А потом — этот лес. Ни дорог, ни цивилизации.

Туман стоял плотно, молочно-белый, непроницаемый. Деревья — голые, невысокие, с чёрными мокрыми стволами — вырастали из белизны, как кости из земли. Ни неба, ни горизонта, ни направлений. Только туман, деревья и гниющие листья под ногами. И запах — слабый, призрачный, невозможный — бензин. Терпкий, сладковатый. Будто проступил не из воздуха, а из памяти, из последнего мгновения, которое она помнила.

Истерика гнула её пополам, выжимала слёзы, выталкивала из горла звуки — не слова, а вой. Паника толкала бежать, но тело было чужим — слабым, ватным, непослушным. Ксения звала Павла. Голос вяз в тумане, как вата. Несколько минут — и не осталось сил даже плакать. Мир потемнел по краям, и Ксения завалилась набок, уткнувшись лицом в мокрые листья, пахнущие землёй и гнилью.

***

Очнулась она от холода. Промозглого, заползающего под кожу, от которого ломило кости.

Приподняв голову, Ксения медленно села, придерживая живот. Туман не рассеялся — стал гуще, словно придвинулся, сжал пространство. Деревья стояли ровными рядами, как тюремные решётки. Тишина — абсолютная, давящая, какой не бывает в живом лесу. Ни птиц. Ни ветра. Ни шороха. Только её дыхание — и откуда-то издалека, едва уловимо, запах бензина. Сладковатый, фантомный, словно проступил из памяти, а не из воздуха.

— Паш? — позвала она. Голос прозвучал глухо, будто сквозь вату, и тут же растворился в тумане. — Паша!

Она поднялась на ноги, опершись о мокрый ствол. Ноги дрожали, колени подгибались.

— Ау! — крикнула изо всех сил. — Есть тут кто-нибудь?! Я здесь!

Крик ушёл в туман и пропал. Никакого эха. Словно мир поглотил звук целиком.

Ксения пошла. Каждый шаг — через сопротивление, словно воздух стал плотнее. Она перебиралась от дерева к дереву, цепляясь за кору, и туман двигался вместе с ней: смыкался позади, раскрывался впереди — бесконечный, равнодушный. Сколько прошло — минут, часов — она не знала. Здесь не было солнца. Здесь не было времени.

Силы уходили с каждым шагом. Ноги стали ватными, дыхание — хриплым. Упав под очередное дерево, Ксения прижалась спиной к мокрой коре и закрыла глаза. Ни страха, ни надежды. Только усталость — тяжёлая, свинцовая — и запах. Слабый, тошнотворный, пробивающийся сквозь гниль листвы: больничный. Хлорка, йод, что-то стерильное и неумолимое. Запах, от которого хочется бежать, но бежать некуда.

Она стала перебирать в памяти счастливые моменты — и остановилась на одном. Романтический вечер с Павлом. Он набрал ароматических свечей, приготовил ужин своими руками, выбил пробкой шампанского люстру и едва не устроил пожар. Злилась она недолго — ведь он так готовился, чтобы сделать ей предложение.

— Ребёнок, — прошептали её губы.

Третья неделя. Маленькая жизнь, которая ещё ничего не знала об этом лесе, об этом тумане, о деревьях без листвы и небе без солнца.

И желание жить — горячее, яростное, невозможное — вспыхнуло в груди.

Но не успела она подняться, как почувствовала над собой дыхание. Горячее. Влажное. С привкусом гнили. И взгляд — тяжёлый, голодный, от которого кожа покрылась мурашками, а волосы на затылке встали дыбом.

Ксения обернулась, запрокинула голову — и увидела.

Худощавое, чёрное существо сползало по стволу вниз, впиваясь когтистыми передними лапами в кору. Медленно, как капля чернил, стекающая по стеклу. Белые яблоки глаз — без зрачков, без радужки, мертвенно-светящиеся — пристально смотрели на неё. Распахнутая длинная пасть, усеянная иглообразными зубами, втягивала воздух с тихим влажным хрипом, словно пробуя вкус её страха. За головой виднелись два образования — симметричные, как крылья у дракона, но без кожи: только костяные каркасы, беловатые, влажные, блестящие от слизи. Задних лап не было. Из спины тянулся длинный тонкий хвост, подрагивающий, как ус насекомого.

Сердце остановилось. Руки задрожали. Ноги подкосились — и Ксения рухнула на землю, не успев встать. Тварь свисала вниз головой и медленно стекала к ней, не отрывая взгляда, втягивая запах испуганной жертвы.

Ксения поползла, царапая землю ногтями, и закричала. Истерически, без слов, животным криком, от которого сорвался голос. Существо ответило писком — не звуком, а ударом. Он был таким высоким, таким чистым, что не проникал в уши, а вгрызался в кости. Это был не крик, а частота, на которой ломается стекло. Ксения почувствовала, как вибрируют зубы, как сжимается череп, будто кто-то затянул невидимый обруч вокруг головы. Звук резал барабанные перепонки, как нож по тонкому стеклу, и в этой режущей тишине она услышала собственное дыхание — хриплое, рваное, испуганное.

Ксения перекувырнулась на живот, вскочила на ноги. Мозг еще не успел осознать что делать, а тело уже бросилось бежать — слепо, сквозь туман, разрывая легкие.

Не сделав и пары шагов, нога зацепилась за скрытую корягу. Земля рванулась навстречу. Это спасло ей жизнь.

Тень накрыла ее быстрее звука. Худощавое черное существо слетело со ствола вниз головой. Задних лап у него не было — мощный торс переходил в длинный сегментированный хвост, который работал как пружина. Костяные каркасы на спине раскрылись с сухим треском, поймав воздушный поток. Тварь врезалась в то место, где Ксения стояла секунду назад. Когтистые передние лапы вспахали мокрую землю, выбив комья грязи.

Монстр мгновенно сгруппировался, упираясь хвостом в грунт. Белые глаза без зрачков нашли жертву. Пасть, усеянная иглами зубов, втянула воздух с влажным хрипом — тварь пробовала запах ее паники.

Она была в десяти метрах. Слишком близко для второго прыжка, но идеально для атаки по прямой.

— Беги! — взревел мужской голос позади. Голос был не человеческим — так рычат звери.

Ксения оттолкнулась от земли. Легкие горели. Коряга снова подвернулась под ногу, заставив сбиться с ритма. Она услышала сзади хлопок — сухой, костяной звук расправляемых каркасов, похожий на выстрел, но глухой, будто обернутый в мокрое одеяло.

Вибрация.

Воздух за спиной стал плотным, тяжелым. Не оглядываясь, Ксения знала: тварь настигает. Частота биения кожистых отростков резонировала с землей.

Мужчина сорвал с пояса кусок арматуры. Он не побежал следом — он шагнул вперед, вклиниваясь между тварью и падающей девушкой.

Первый удар пришелся чудовищу в сочленение крыла и грудной клетки. Хруст. Каркас сложился внутрь, брызнув темной слизью, которая дымкой испарилась в воздухе. Тварь дернулась вбок, уходя от замаха, и ее морда оказалась в метре от лица мужчины. Из пасти пахнуло выгребной ямой и сладкой гнилью.

Мужчина впечатал ботинок точно в нижнюю челюсть существа. Клацнули зубы. Челюсть противно хрустнула, повиснув на лоскуте кожи. Монстр издал высокий вибрирующий вой, и отвисшая челюсть начала вставать на место.

Он прыгнул.

Всеволод рухнул на колени прямо в грязь, пропуская черные когти над головой. Тварь пронеслась над ним, потеряв инерцию, тяжело приземлилась и тут же развернулась, используя хвост как точку опоры. Ее движения больше не казались насекомьими — это была чистая, выверенная механика хищника.

Ксении наконец удалось встать. Мир сузился до черной спины монстра и плеча Всеволода. Она видела, как мужчина перехватывает арматуру двумя руками, занося ее высоко над головой, словно бейсбольную биту.

Существо ринулось на него.

Он вложил в удар вес всего тела. Арматура вошла в череп твари чуть выше того места, где у человека находятся виски. Звук удара был глухим, чавкающим — будто топор вошел в перезрелый арбуз.

Тварь споткнулась на ровном месте. Ее белые мертвые глаза закатились. Передние лапы подогнулись, и она медленно осела в грязь, заваливаясь набок. Хвост несколько раз судорожно ударил по земле, поднимая фонтаны брызг, и замер.

Тишина вернулась внезапно, оглушив после звуков борьбы. В этой тишине стало слышно, как часто дышит Ксения, как хрипит, сплёвывая кровь, мужчина, и как тяжело, маслянисто падает слюна из развороченной пасти мертвого крикуна.

— Я же сказал, беги! — прохрипел он, вытаскивая арматуру из черепа твари с мерзким, сухим хрустом. Черная густая кровь стекала по ржавому металлу и испарялась черной копотью.

Ксения открыла рот, чтобы ответить, но смогла только закашляться. Колени подкосились. Она бы упала обратно в грязь, если бы мужчина не рванул к ней и не схватил за шиворот, рывком ставя на ноги.

— Шевелись! — его пальцы больно впились в ключицу. — Туман скоро будет здесь. И эти твари охотятся стаями.

Спотыкаясь о каждую кочку, Ксения едва не падала. Жажда жизни и страх, не разбиравший дорог, гнали её вперёд. Туман расступался и смыкался, деревья мелькали чёрными столбами. Она не услышала «Стой!» — собственный ужас заглушал всё вокруг. Что-то резко дёрнуло её назад.

— Да стой ты, дура! — мужчина вцепился в неё, но паника заставляла Ксению вырываться.

— Уйди от меня! — кричала она. — Помогите!

Пощёчина — жёсткая, звонкая — отбросила её голову вбок. На мгновение мир прояснился. Ксения взглянула на мужчину другими глазами.

— Спускайся вниз, — он открыл замаскированную дверцу в земле.

— Я туда не полезу! — Ксения отшатнулась. Небритый, неопрятный, в грязной одежде — он выглядел как безумец.

— Алый туман скоро будет здесь. И этих тварей будет до хера!

Он не успел договорить. На левое плечо Ксении упало что-то слизкое. Густое. Тёплое. Она провела рукой — и увидела на пальцах тёмно-красный сгусток. Пахло железом. Пахло кровью — густо, сладковато, тошнотворно.

Она обернулась — и рухнула от ужаса.

Прямо над головой, в пустом воздухе, из ниоткуда, стали проступать тёмно-алые линии. Кровеносные сосуды — без тела, без кожи, без плоти — пульсировали в воздухе, вытягиваясь и расширяясь, переплетаясь, разветвляясь, как корни дерева, выросшего вверх ногами. Они пульсировали в такт невидимому сердцу — и с них стекала красная жидкость. Густая, тёмная, воняющая железом и чем-то ещё — бензином, сладковатым, химическим, пробивающим до тошноты.

Начался кровавый дождь.

Капли — крупные, тёплые, тяжёлые — падали на землю, на листья, на кожу. Ксения закричала, но мужчина уже тащил её вниз, в темноту, в земляную глотку. Захлопнул дверцу, вставил железный прут в засовы.

— Спускайся ниже. Быстро.

Пошёл гул. Земля задрожала — мелко, непрерывно, как перед землетрясением. Воздух загустел, стал металлическим на вкус, на язык, на зубы. Писк существ — тонкий, режущий — пытался пробиться сквозь землю. Не пробивался. Твари бились о поверхность — глухие удары, один за другим, ритмичные, как биение сердца. Бум. Бум. Бум. Прижав Ксению к земле, мужчина укрыл её собой в темноте.

Удары не прекращались. Земля дрожала. Сверху сочилась влага — тёмная, с запахом ржавчины и гнили. Ксения вжалась в пол, зажмурилась, стиснула зубы. Она слышала, как твари царапают землю — когти скрежещут по корням, по камням, всё ближе, всё громче. Звук — как скрежет ногтей по школьной доске, но в сто раз громче, и он проникал не в уши, а в кости.

Потом — тишина. Нарастающая, как глухота. Гул стих. Писк оборвался. Исчез и запах — гнилостный, металлический — растворился в сыром подземном воздухе. Остался только стук сердца Ксении — быстрый, частый, отчаянный.

— Вроде прошло, — мужчина поднялся с неё. — Можно вставать.

— Что это было?! — Ксения судорожно ощупывала стены и пол, ища, за что прижаться.

— Не знаю. Я назвал это алым туманом.

— Где я?! — дрожащим голосом спросила она. — Кто ты?!

— Всеволод, — коротко ответил он. Найдя в стене створку, он впустил немного света. Серого, мутного, как через грязное стекло. — Не спрашивай, что это за место. Не знаю.

— Я... Я хочу домой, — Ксения снова начала рыдать. — Отведите меня в город! Я не понимаю, что тут происходит!

— Ты как сюда попала? — присев у стены, спросил он, проигнорировав просьбу.

— Мы с Пашей ехали... Домой… Он... — всхлипнула она. — Мы ругались. Я... виновата. Если бы не я, этой аварии бы не было!

— А, вот оно кто, — тихо произнес мужчина. Ксения чуть успокоилась и протерла слезы.

— Ты... О чем ты? — не поняла она, хлюпая носом. Всеволод вздохнул и взглянул на нее, словно пытаясь подобрать слова.

— Паша твой оказался редкостным трусом. Просто бросил тебя там и бежал, роняя сандалии.

— Ты... Это серьезно? Он не мог! Он не мог меня бросить!

— Темноволосый, спортивный. Кажется, хромал на левую ногу? — уточнил он. — Он убежал в туман так же быстро, как оборвался его крик.

— Да, — кивнула Ксения, хлюпая носом. — Это он. Получил травму на тренировке.

Всеволод вздохнул. Пожал плечами.

— Прими мои соболезнования.

Ксения с минуту сидела в тишине, переваривая информацию. Коснулась живота. Ребенок. Сейчас важнее дитя, а с мужем можно разобраться позже.

— Так... — она старалась правильно подобрать слова, не веря в происходящее. — Как отсюда выйти?

— Никак, — коротко ответил он, выдержав паузу. — Я здесь уже давно. Не знаю сколько — дней, месяцев. Солнца нет. Ночь можно считать лишь по приходу алого тумана.

— Но ты же как-то сюда попал!

— Пожар, — со вздохом начал он. — Не знаю, что это было. Короткое замыкание или еще что-то. Он просто взялся из ниоткуда. Отрезал мне путь от входной двери. Я перелез через балкон и... упал с седьмого этажа.

— А тут как оказались?

— Ты так и не поняла? — он посмотрел на неё исподлобья, и в слабом свете стал виден глубокий шрам на щеке — рваный, неровный, словно кто-то провёл по лицу тупым ножом. — Мы умерли.

— Ты псих! — Ксения вскочила. — Я не верю. Я хочу уйти!

— Пожалуйста, — спокойно показал он на лестницу. — Дверь открывать умеешь. Встретишь этого крикуна — я на помощь больше не приду.

Она замерла. Крикуны. Те самые твари.

— Каждый, кто сюда попадает, оказывается в их лапах, — продолжил он. — Я часто вижу, как они разрывают жертву на куски. Кровь, мясо, кости — всё летит в алый туман, и туман впитывает это, как губка. Когда я сам попал сюда, долго бродил по лесу. Наверное, меня они не сразу заметили. Бродил, пока силы не покинули меня, и я не упал, ожидая конца. Но вспомнил, что у меня четырёхлетний сын Михаил. Останется один. Без матери, без родственников, а теперь еще и без отца. И я понял — должен выжить. Тут и состоялась моя первая встреча с крикуном. Хорошо приложил его камнем по голове и бежал, пока не свалился сюда. Кто построил это убежище — понятия не имею. Но спасать оно будет недолго. Возможно, следующий приход — последний.

Ксения присела обратно, не отводя взгляда. Он повторил всё, что было с ней: скитание по лесу, упадок сил, ожидание конца. И — ребёнок. Она невольно тронула живот.

— Я жду ребёнка. Третья неделя.

— Поздравил бы, — невесело усмехнулся Всеволод. — Может, это ещё не конец. Кто знает?

Ксения опустилась на пол.

— Мы с Павлом ругались из-за ребенка. Он его не хотел... Вернее, был не готов... Может, поэтому... — она вдруг ушла в дымку воспоминаний, но тут же одернула себя. — Раз ты уверен, что мы мертвы, зачем спас меня?

Он задумался. Долго. Где-то наверху капала вода — мерно, методично, как метроном.

— Я не знаю. Просто что-то внутри сказало, что тебя нужно спасти. Все, кого я здесь видел, были серыми лицами. Я видел в них силуэты, как и в Павле. Жизнь их не держала — для крикунов легкая добыча. А ты... Ты — живая. Я видел свет. Словно кто-то маркером привел меня к тебе и сказал: «Эту». Ну, я и подумал, что вдвоем проще думать, как выбраться.

Ксения замолчала. По ее виду было видно, что она не верит в такие совпадения. Бред? Но тут в животе кольнуло. Она пригнулась, морщась от внезапной боли. Боль прошла так же быстро, как началась.

— Что-то... Что-то не так.

Всеволод оглянулся на нее. В тот же миг нарастающий гул — другой: глубже, ближе, с вибрацией, от которой задрожали стены, а зубы застучали. Всеволод вскинул голову.

— Что-то новое.

— Что?

— Алый туман не возвращается так быстро! — он поспешил закупорить щель. — На пол. Быстро!

Не успели лечь — дверцу выбило. Силой, от которой земляная стена треснула, а комья земли посыпались сверху. Невыносимый писк — на сей раз не режущий, а давящий, как ударная волна, — вдавил их в пол. В убежище проник яркий красный свет — багровый, пульсирующий, живой, — и щупальца кровеносных сосудов, мокрых, пульсирующих, воняющих железом и бензином, медленно потянулись к ним. Слизкие. Тёплые. Жадные.

Это конец.

— Прощай, Всеволод…

— Прощай, Ксения…

— Мама... — вдруг раздался детский голос в пространстве. — Живите. Прощай.

***

Свет ударил по глазам, как пощёчина. Агрессивный, стерильный, такой белый, что казался пустым. Ксения зажмурилась, но даже сквозь веки видела эту пульсацию.

Ноздри заполнил едкий запах хлорки и йода. И где-то на самом дне, фантомный, пробивающийся сквозь больничную чистоту — тот самый терпкий, сладковатый бензин.

«Этого не может быть», — подумала она, и в этот момент поняла: она не знает, где находится. В больнице? Или в том лесу, где туман впитывает кровь, а свет — просто очередной обман?

— Пить, — прохрипела она. Грудь ломило, рёбра стягивало обручем, каждый вдох — как удар ножом.

— Господи, это... Невозможно! Она очнулась! — в палату вбежала медсестра. — Я позову врача!

— Мой... Мой ребёнок... Он...

Медсестра вздохнула, пытаясь смягчить правду. Положила руку на её ногу.

— Он погиб, Ксения Витальевна. После таких аварий редко выживают. Для нас чудо, что вы дышите.

Последние слова тянулись патокой. Она приняла информацию без боли. Как нечто неизбежное.

Вскоре Ксению окружили врачи. Травмы были почти несовместимы с жизнью: переломанные ребра, тяжёлое сотрясение мозга, повреждённая черепная коробка. Неделю в коме аппаратура поддерживала в ней угасающую искру. Мать отказалась подписывать согласие на отключение. Отец молчал. Плод не удалось спасти: показатели ухудшились уже в палате. Эмбрион просто ушел. Оставалось спасти мать, но шансов давали мизерные. Однако чудо случилось.

Павел погиб на месте. Крыша автомобиля придавила его, и он задохнулся, не дождавшись спасателей.

Ксения узнала об этом на следующий день. Молча. Не плакала. Просто сидела на кровати и смотрела в стену, пока врач неловко не тронул ее за плечо. Потерять двоих за раз дано не каждому. Потом она закрыла глаза — и мелькнул лес. Туман. Улыбка Павла за миг до удара. Запах бензина. И голос ребенка. Её ли?

На поправку она шла вопреки прогнозам. Через неделю вставала, аппарат Елизарова собирал раздробленные кости. Иногда, закрывая глаза, она чувствовала запах мокрых листьев, гнили. И поверх — бензин. И шепот маленького мальчика.

Ночами ей снился лес. Туман. Крикуны. Алые сосуды в пустоте. И Всеволод — его шрам, его слова: «Ты хотела жить». Она просыпалась в поту, и первое, что чувствовала — хлорку, йод и на дне — призрачный бензин.

Во время прогулки по больничному парку Ксения сидела на скамье, глядя на играющих во дворе детей. Тех, которых у нее больше не будет. Врачи дали плохой прогноз — бесплодие. Слезы подступили сами. Было больно осознавать, что самых близких людей больше нет.

— Тётя, — рядом появился мальчик. Маленький, веснушчатый, с разбитой коленкой. — Вам больно?

Ксения улыбнулась — мокрой, дрожащей:

— Всё хорошо. Тётя просто устала.

— А вы прилягте.

— Извините моего сорванца, — послышался знакомый голос. К скамье подошел высокий мужчина с костылём. — Он вечно старается всем помо…

Голос оборвался.

Ксения медленно подняла голову. Боясь, что послышалось. Боясь, что это снова сон.

Посмотрела ему в лицо — и узнала глубокий рваный шрам на щеке. Будто кто-то провел тупым ножом.

Взгляд мужчины изменился на изумленный. Они замерли, глядя друг другу в глаза. Мальчик смотрел на них, не понимая.

— Как такое возможно? — не отводя взгляда, Всеволод сел рядом. Голос дрогнул. Впервые за всё время — дрогнул.

Ксения не выдержала. Разрыдавшись, крепко его обняла. Он ответил — неловко, одной рукой, потому что во второй был костыль.

И всего на долю секунды, пока ее слезы впитывались в его куртку, ей показалось, что она чувствует не запах больницы, а сырой запах земли, палой листвы, гнили и тумана. Тот самый, который преследовал ее в кошмарах.

Или не в кошмарах?

Запах был таким настоящим, таким плотным, что стало страшно не от того, что она его чувствует, а от того, что его чувствует и он. Потому что Всеволод тоже замер, будто уловил этот запах — аромат места, где они оба умерли.

Мальчик — Михаил — потянул отца за рукав, посмотрел куда-то в сторону, потом на Ксению, и сказал просто, как о чём-то само собой разумеющемся:

— Пап, а мальчик говорит, что это моя мама будет.

Всеволод и Ксения переглянулись. Ни один не ответил. Воздух между ними стал густым, как туман, и в нем повисло слово, которое никто не решился произнести: «Какой мальчик?»

Двадцать Секунд Тишины

Двадцать секунд тишины

Следователь Марков Станислав Игоревич слушал запись за сегодня уже в второй раз, когда понял, что руками на столе двигает чисто машинально.

Запись шла на минимальной громкости. Диктофон — закрытое дело, которое больше стало его интересом, нежели каким-то важным делом — хрипел еле слышно. Подключил мониторные наушники. За окном кабинета стоял октябрь, и снег уже лёг грязными кляксами на подоконники ЦУ. В кабинете пахло остывшим кофе, пылью казённых папок и дешёвым трубочным табаком. Маркову было жарко. Не от батареи. От того, что на десятой минуте записи, между двумя ударами и мучительным криком, диктофон зафиксировал то, чего не могло быть: хриплое дыхание и голос. Неразборчивый. Чужеродный. Нечеловеческий.

На записи, которая сделана полгода назад.

Он выдвинул ящик стола. Пачка сигарет с фильтром лежала поверх протокола допроса. Достал папку. «Иващенко Геннадий Васильевич, 1972 года рождения. Уголовное дело №…» — сверху красным: «Умышленный поджог. Дело закрыто».

Полгода назад все сошлись на неисправности обогревателя. Удобная ложь, как считал сам Марков. Трое горевших, считая двух соседей и хозяина квартиры. Квартира выгорела до бетона, оставив после себя только запах жжёной проводки и палёного мяса. И диктофон — чудом уцелевший и не тронутый, найденный в кормане кожаного плаща постродавшего.

Марков закрыл папку, положил ладонь на обложку. Он читал его уже сотни раз. Каждая буква, каждую помарку Марков знал как самого себя. Ладонь была липкой. — Ладно, — сказал он в пустой кабинет. Голос сел, прокуренный и ржавый. — Послушаем ещё раз.

***

Запись, день 1

Первые три минуты — обрывки. Шорох упаковки, женский смех, мужской голос: «Ир, а "запись" — это вот эта кнопка? Нет, не та. А… Блин… Вот». Щелчок. Секундная тишина. Потом снова щелчок — и голос Иващенко, уже один.

«Ну-с, блин, начнём…» — вздох, тяжёлый, как бетонная плита. — «Я… Это… Иващенко Геннадий Васильевич, родился семнадцатого августа… Ир, блин, что за бред? Зачем мне год, если это всё равно никому не впёрлось?» — обрыв. Тишина, и снова: «В общем, как говорит моя сестра, Ирина Васильевна, понабравшись хрени в своей Америке, эта процедура очень популярна там для какого-то психоанализа. Или как там? В общем, психи лечат психов». — коротко усмехнулся — «Что ж, сегодня неделя, как я просиживаю диван без работы. Меня швырнули из конторы за превышение служебных полномочий. Суки. Теперь я сам не знаю, чем заняться. Вот и балуюсь этой херовой штукой, пока окончательно не потёк чердаком».

Пауза. Голос — ровный, усталый, чуть насмешливый. Человек, который ещё думает, что контролирует ситуацию. «Пока чувствую себя шизофреником, разговаривающим с пластиковой коробкой. Стремное ощущение». Щелчок.

***

Запись, день 4

«День четвёртый… Кхм… Сегодня с сестрой ездили на рынок. Дождь лил как из ведра, вода стояла по щиколотку. Я, по ходу, нашёл себе работу. Охранником в торговом центре. Бывший опер ловит воришек у прилавка с колготками. Смешнее шутки смерть не придумала. Обещают платить двадцать тысяч. Учитывая мои выплаты по безработице — выходит неплохо. Хватит на эту дрянь в жестяных банках и квартплату».

Пауза. Голос становится тише, уползая куда-то в воротник.

«Скучаю по стволу. По тому холодному ощущению власти в ладони. Сейчас в руках только дубинка-резинка. Чувствую себя кастрированным псом». Звонок в дверь. Резкий, требовательный. Запись обрывается.

***

Запись, день 6

«День шестой. Вчера был мой первый выход. "Не бей лежачего", как говорится. Отстоял ночь, выкинул пару алкашей, остальное время разгадывал кроссворды под мигающей люминесцентной лампой. Знаете, а ведь правду по телевизору показывают, что охранникам порой заняться нечем. Скука съедает быстрее пуль».

Запись обрывается. Потом снова включается — с другим тоном. В нём появилась первая трещина.

«Такое впечатление, что за мной кто-то всё время наблюдает. Будто из хищника превращаюсь в косулю. Интересно, как быстро они ко мне подойдут?»

Ухмылка. Слышно, как меняется угол рта, как воздух проходит сквозь зубы. «Ладно. Это я, скорее, не выспался. Нервы ни к чёрту. Пойду спать».

В конце, уже после щелчка отключения — за долю секунды до полной тишины — на фоне мелькает звук. Едва заметный. Сквозной, как ветер в печной трубе заброшенного дома, но не ветер. Будто кто-то обрывисто и резко втягивал воздух сквозь сжатые стальные зубы. Если не вслушиваться — не заметишь.

Следователь Марков его не заметил. В первый раз. Во второй тоже. На третий этот звук стал единственным, ради чего он приходил в управление.

***

Запись, день 9

«Так… День девятый. Давай-ка я вам расскажу о своей бывшей работе. Хотя, блин, кому "вам"? Я даже под пушечный выстрел к этому шизофреническому устройству никого не подпущу. Слушать человека, который общается сам с собой. Боже, какой бре…».

Запись. Сначала. Вздох. «Служил я, короче, в одной конторе по борьбе с ОПГ. Выкладывать контору не стану. Там ребята серьёзные, не поймут. Но скажу одно: мы прикрыли немало структур. Несколько раз был ранен. Один раз даже в голову. Ножом в глаз, пол-лезвия вошло. Как выжил, умом не приложу. Врачи сказали, что должен был умереть, но чудо случается…» — минутная тишина, звук глотка и удар стакана по столу. Выдохнув, он продолжил: — «Последнее дело было самое дерьмовое. Поступил сигнал о какой-то секте на районе…» — пауза, лязг бутылки, что-то наливают в стакан, бормотание. — «…их скрыто. Какому-то Туману поклонялись, прикиньте? Я такую херню впервые слышу. Туману, блин! Одни деду на облачке поклоняются, а тут туману на земле. Или где он там ещё? По отчётам одного из фигурантов, это некий лимб, или чистилище, называйте как хотите, куда попадают души погибших, и не очень. Их центральный бог, как они его называли, Сферум, что ли? Какой-то пустотный суперкомпьютер. Древний механизм в искажении пространства, который питается ментальным кодом людей. Ну, или около того. До конца не понял. Бред наркоманов, в общем. Отправили этих дебилов в психушку. Подумать только: нас, волкодавов, отправили задерживать ряженых клоунов. Мы даже подумали, что это чья-то злая шутка, хотя полковник так шутить не умел. У него вообще чувства юмора не было».

Голос течёт спокойно, маслянисто, но на двадцатой секунде — двойной стук по стеклу. Резкий, короткий. Как сустав пальца по витрине.

«Что за чёрт?»

Запись обрывается.

Включается снова. Голос другой — быстрее, глуше, записанный почти вплотную к микрофону.

«В моё окно на третьем этаже что-то постучало. На улице никого, дождь хлещет горизонтально, я дома один. Первый раз такое. Птицы, наверное. Если не детишки камнями балуются».

Пауза.

«А это ещё что за чёрт?» Запись обрывается. Включается — и теперь слова скачут друг через друга. «Сейчас без двадцати час ночи. На улице, прямо под фонарём, стоял подозрительный тип. Даже не знаю, как его и описать… Он в тёмном балахоне, весь промокший, и, кажется, смотрел прямо в мои окна. Лицо под козырьком шляпы — сплошная тьма, я его не разглядел. Вышел я, короче, на балкон, закурил, начал с ним переглядываться. Первым не сдержался и спросил: "Всё нормально?". Он перевёл взгляд на меня… И я клянусь, что видел его глаза. Белёсые, без зрачков и радужки. Просто два белых шара. Он тихо развернулся и медленно побрёл по лужам. Ни звука шагов. Вообще».

Пауза. Голос — уже не насмешливый, а с чем-то, что бывший силовик боится назвать своим именем.

«Странно одно: он будто не шёл, а парил над землёй. Знаете, как фокусники в цирке? Вот это было так. Хотя, что ночью в таком ливне может не показаться. Надо меньше пить эту дрянь…».

Ещё пауза. Короче. Глуше. Со вздохом. «Главное, не попадись эта запись психиатру, а то упекут как спятившего на почве стресса». — он вздохнул — «Ладно. Буду укладываться. Чует моя задница, завтра будет весёлый день».

Щелчок. И снова — в последней доле секунды перед тишиной — звук. Как от глича. Будто что-то прорезало пространство — сигнал теряется на экране, картинка обрывается с характерным треском. Чуть громче, чем в прошлый раз.

***

Запись, день 11

«День одиннадцатый. Вы можете мне не верить, но сегодня мне было жутко не по себе. Человек, отслуживший в органах, провёл не одну операцию, стрелял и убивал — струхнул, как курсант-первогодка».

Голос — ровный, почти деловой, но с усилием, как будто он держит его двумя руками, чтобы не рассыпался в истерику. «Было три часа ночи. В магазине темно, продавщицы ушли в подсобку квасить, закрыв магазин на перерыв. Я остался в зале. За панорамным окном, в темноте, я разглядел тот самый силуэт в балахоне. Он стоял неподвижно, и я был уверен, что он смотрит на меня. Подойдя ближе к стеклу, он вдруг моргнул. Отвечаю, просто моргнул на долю секунды и оказался возле стекла, вытянув руку в перчатке на меня. Палец торчал сквозь стекло, и его искажало, будто голограмма из фильмов про фантастику. Я думал, это чья-то шутка, и выбежал на улицу, но силуэт просто растворился в тумане. В моей практике такое впервые».

Пауза. Голос меняется — появляется кривая ухмылка, но другого свойства. Не весёлая, а защитная. Маска приговорённого. «Я мыслю материально. Всё потустороннее для меня — бред сивой кобылы. Но если я не шарю в квантовой физике, то это не значит, что её нет. Просто непонятна». Дело пятилетней давности. Где брали члена группировки. Невиновного — слепого парня-курьера. Пришили ему распространение, дали показания. Парня посадили на семь лет, и он в камере повесился на собственных шнурках. «В зале суда, после приговора, бабка указала на меня пальцем и прохрипела — как настоящая ведьма из сказок: "За тобой идут, я вижу! Тебя тут быть не должно". Даже смешно как-то стало тогда. Думал, инсульт её хватит».

Щелчок. И в этот раз Марков услышал: после щелчка, в мёртвой тишине плёнки — выдох. Не Иващенко. Другой. Низкий, долгий, влажный, будто воздух выходил из чего-то, что пролежало неделю на дне болота.

***

Запись, день 14

«Если это слышите — значит, всё. Каюк! Я сорвался и пришил этого ублюдка! Или ублюдков — не важно, пусть ищут».

Голос — нервный, рваный, с придыханием загнанного зверя.

«Шёл с дневной смены домой и всю дорогу видел этого человека в шляпе. Он был повсюду. Отражался в луже, стоял в тени арки, сидел на скамейке спиной ко мне. Он был в каждом прохожем. Либо я схожу с ума, либо за мной ведётся охота. Подключил своих старых ребят — поставили слежку, вычислят этих уродов. Если решили меня запугать, довести до безумия — не на того нарвались. Лично обломаю руки каждому, кто сунется».

Щелчок. И после него — не тишина. Тихий, протяжный звук, похожий на треск. Сухой. Как горящая киноплёнка или плоть.

Марков остановил запись, посмотрел на диктофон. Поднёс к уху. Тишина. Перемотал. Послушал снова. Треск. Длился полторы секунды и исчез, оставив во рту привкус озона и жжёной резины.

***

Запись, день 16

«Уже второй день наблюдений — и пусто. Эти наблюдатели словно испарились. Поднял свои бывшие дела, выявлял потенциальных недоброжелателей. Из всех подозреваемых не было тех, кто мог бы устроить такой качественный театр теней. Никто не тратит такие ресурсы на списанного мусора вроде меня».

Пауза. Голос становится тише — как будто говорит не в диктофон, а в зеркало, глядя на осунувшееся лицо с синяками под глазами. «После увольнения я стал каким-то раздражённым и вспыльчивым. Сестра звонит, плачет. Говорит, что я кричу во сне. В бреду рассказываю о каких-то тёмных существах. Боже… Эта синька меня доканает. Возможно, это на почве моей импульсивности, я не знаю. Или на почве того, что я начал видеть людей насквозь. Не буквально. А… Господи…» — он задумался, подбирая слова, но ничего не нашёл — «Да, звучит как бред. Началось после операции на глаз, когда нож вызволяли. Я стал видеть их кости, их гниль, их… Связь, которая нитями опускается с головы по телу…»

Щелчок. И в этот раз Марков не стал ждать. Он снял палец со «Стопа» и вслушался в тишину после щелчка.

Тишина. Тишина. Тишина.

А потом — на грани слышимости, перекрывая гул старого здания — кто-то прошептал. Не голос, не слово. Шёпот, будто воздух проходил сквозь щель, сквозь пространство, которое не должно было быть открыто.

«...Й'х…» — треск помех, не от прибора — словно само слово не давало себя записать — «…ждёт».

Марков выдохнул. Руки были мокрыми. Рубашка прилипла к спине ледяной тканью.

***

Запись, дата не указана

«Я уже не знаю, какой сейчас день. Вторник? Или весна? Время вытекло из памяти».

Запись обрывается. Включается снова. Звук тяжёлого падения. «Чёртов диктофон, западает кнопка записи. Я его швырнул о стену вчера со психу. Кажется, разбил зеркало. Там, в зазеркалье, оно дышало».

Голос — уже не голос человека, который держится. Это голос человека, который знает, что поезд давно ушёл, рельсы кончились, а впереди только пропасть, и пытается не говорить об этом вслух, чтобы самому не поверить.

«Артём сказал, что никаких наблюдений и слежек за мной нет. Камеры чистые. Но я же чувствую! Чувствую, блять!! Дал визитку какого-то хера… ФСНЗ… Визитка прилагается. Хрен знает что это такое. Судя по первой букве, какие-то федералы, но за свою службу ни разу не пересекался…» — пауза — «Такое ощущение, что это уже у меня за спиной и дышит. Дышит, мать его, мне в шею, сука. Греет спину своим дыханием!»

Глухой стук. Пауза. Звук льющейся воды. Наверное, он пьёт из-под крана. «Ничего. Я подожду. Пусть зайдёт. Когда мы встретимся лицом к лицу, я буду уже готов. У меня есть старая, трофейная Беретта. Она любит свинец».

Тише. Почти интимно, доверительно: «Пойду перевяжу руку. Порезался стеклом. Кровь почему-то… Тёмная. Странно, да?» Щелчок. После него — ничего. В этот раз — ничего. И от этого «ничего» было хуже, чем от всех звуков до. Потому что отсутствие звука означало, что оно перестало прятаться.

***

Запись последняя

«Он снова появился. Этот кто-то стоит прямо у меня под окнами. Стоит уже час. Не уходит. Он пристально смотрит на меня, и я чувствую, как он ждёт моего приглашения. Я вижу, как он мечется в пространстве, разрываясь на части, как пропущенный через шрёдер. И ждёт, когда я открою дверь сам. Я ему нужен. Сферум… Сферум, сука!… Это в моём мозгу. Но просто так ему не взять меня. Я иду к нему. Раз уж финал неизбежен, пусть дирижирую им я. Тут мы всё и узнаем».

Пауза. Голос становится мягче — на секунду, на одну только секунду, прежде чем навсегда захлопнуться.

«Если что — Ирусик, продай квартиру и купи себе тот Форд. Красный. Это будет моим последним подарком. Я пошёл. Передавайте привет моему отражению».

Щелчок. Но запись не обрывается. Шуршание. Тяжёлые шаги по полу. Застёгивается молния куртки. Связка ключей падает — брань, тихая пауза.

А потом — хрип. Глухой, низкий, идущий будто не из горла, а из вентиляционной шахты всего подъезда. Он нарастает, заполняя комнату со всех сторон сразу.

«Опа! Ну, что, сука, потанцуем?!»

Хрип продолжается. Суматоха. Удар. Ещё удар. Звуки борьбы, которые кажутся нелепыми — взрослый мужик, ветеран, не может справиться с кем-то невидимым.

«Да что ты такое…?»

Хрип усиливается, переходит в бульканье. И сквозь него — еле разборчиво, как из-под толщи мазута:

«Жде-ет…»

«Уйди от меня, сука! Проваливай обратно в ад!»

И второй голос — если это голос, если это вообще может быть звуком в привычном понимании мира:

«Ты — ошибка… Твоя суть должна была стёрта, но ты жив… Ошибка Й'х…» — треск помех, не давший расслышать.

Мучительный крик. Стук. Продолжительный хрип. Писк — оглушительный, пронизывающий до костей. Непрерывный крик боли, переходящий в визг сгорающего пластика.

И вот здесь Марков раньше выключал. В третий раз, и во второй, и в первый. Крик был последним, что он мог вынести, не поседев окончательно.

Но в этот раз он не выключил. Он должен был дослушать свой приговор.

Крик оборвался. Не затих, а именно оборвался, срезанный ножом. И после крика — тишина. Долгая, мёртвая, звенящая в ушах.

А потом — новый звук.

Треск. Сухой, мелкий, как горящая бумага. Потом — выше, громче. Потрескивание. Потом — гул. Рёв. Рёв как от огня, который ест не дерево — он ест саму материю, стену, потолок, пол, мебель, воздух, само время.

И поверх рёва — шаги. Медленные. Тяжёлые. Не человеческие, не звериные — просто шаги, которые шли от диктофона и дальше, куда-то, где уже не было квартиры. Скрип, скрежет — и шаги исчезли, будто их отрезали.

Последним звуком на записи был хлопок. Хлопок, который интересовал Маркова всё это время. Определённо кто-то выбил дверь. Списали на соседей, но Марков сомневался. Дверь была выбита профессионально, тараном. Он лично проводил анализ. Спутать было невозможно. И тут Марков услышал. Услышал едва уловимый женский голос — словно эхом. Микрофон был зажат так, что дальние звуки почти неразличимы, если бы не мониторы, в которых слушал Марков:

— Ушёл. — тихие шаги, звучавшие как падающие капли незакрытого крана. Задумчивые. Будто кто-то что-то изучал или смотрел. Капли удалились. И едва уловимо — слово свистящим шёпотом ветра:

— Устройте тут пожа… — и на этом запись оборвалась.

***

Марков выключил диктофон и снял наушники. Посидел. Посмотрел на руки. Вытер ладони о штаны. На серой ткани остались чёрные разводы копоти, которой в управлении не было. Он закурил. Редко позволял себе такую роскошь в кабинете, но ситуация заставила. Вздохнул.

— Либо есть структуры, о которых мы не знаем, либо очередная секта ряженых, — он выпустил клуб дыма перед собой и взглянул в окно.

Дальше он сделал то, чего не делал ни разу за двадцать лет в органах. Встал, подошёл к окну и закрыл шторы. Плотно, внахлёст. Не потому, что темно. Потому что тремя этажами вниз, под грязным городским снегом, в пустом дворе Центрального управления, стояла фигура. Мрачная, в шляпе. Показалось?

Она не шевелилась и не смотрела вверх — у неё не было лица под шляпой, там клубилась лишь городская ночь и свет далёкого неона. И всё же Марков понял: она пришла не за ним. Она пришла за протоколом. За тем, кого быть тут не должно. За тем, чего быть тут нежелательно.

Двадцать секунд тишины. Марков отсчитывал секунды на настенных часах. Они тянулись медленно, как сама вечность. Каждый удар секундной стрелки отдавался эхом в кабинете.

Спустя время он начал ощущать давление в ушах, гудевшее, словно механизм машины. Этот гул напоминал о чём-то древнем, что постоянно говорило: «Я здесь, и никому не скрыться».

Внезапно за окном раздался тихий звук — словно прервалась связь и появились искажённые помехи. Скрипучие, как сухой мел по доске. Он приоткрыл штору — фигура исчезла.

Марков положил диктофон в ящик стола. Закрыл на ключ. Ключ — в карман брюк, холодный металл прижался к бедру. А утром, когда он вернулся, ящик был уже открыт. Ключ торчал в скважине. Он ощупал карман — пусто. Диктофон лежал на месте, экран треснул ещё сильнее, обнажив тусклое электронное нутро. Память — пуста. Все записи — стёрты.

Все, кроме одной. Последней.

На экране отображался формат файла «wav», а вместо названия — лишь прямоугольники. Диктофон не поддерживал текстовый формат. Марков нажал «воспроизвести» и с напряжением стал вслушиваться.

После двадцати секунд тишины раздался резкий, неприятный щелчок — пугающий и чужеродный, словно сигнал об ошибке в системе.

«Вы зря вникали в детали, Станислав. Забудьте это дело…» — спокойный голос, направленный прямо в микрофон. Прямо в сознание человека, столкнувшегося с чем-то куда могущественнее.

Кров Псынако

Кровь Псынако

Для многих народов тень всегда была чем-то мистическим и таинственным. Страх перед неизвестным наделял её самыми невероятными свойствами. Мифы и суеверия, связанные с тенью, уходят корнями в забытые времена — во тьму палеолита, когда первый человек разумный поднял голову к звёздам над Кавказом.

На Земле есть места, где кора планеты истончается. Одно из них — мегалитический комплекс Псынак-I. Древние строители дольменов поклонялись не солнцу. Они хоронили своих мёртвых под тяжёлыми камнями, чтобы запечатать жилу минерала цвета венозной крови, пульсирующую глубоко в тектоническом разломе. Они считали этот камень проходом в мир душ. На деле же они нашли брешь в межпространстве.

***

Мой крик разорвал тишину. Я бежал что есть сил, не зная куда — я даже не знал, где нахожусь! Я просто бежал. Бежал со всех ног, чтобы это нечто меня не нагнало. Впереди — тёмный, неестественно страшный лес у подножия горы. Под светом полной луны он казался набором полигональных ошибок. Силуэты деревьев двоились, плыли в густом алом мареве, которое сочилось прямо из влажной земли.

Я вздрагивал от каждого куста. Может, дело было в страхе, но я себя не контролировал. Сознание молило о спасении, пока тело металось между двумя кадрами — и каждый кадр пах по-своему. Один — гниющей листвой и торфом. Другой — озоном и чем-то сладковатым, химическим, от чего тошнило до спазма. Пространство глючило.

Я слышал этот гул. Дикий, насмешливый инфразвук, который рвал барабанные перепонки и заставлял лёгкие вибрировать до кровавого кашля. Он не отставал ни на шаг. Я боялся обернуться, встретиться с этим существом лицом к лицу — и бежал. Пока не споткнулся о камень, торчащий из-под земли, и не покатился кубарем по сырой глине, цепляя пожухлые листья.

Резкая боль.

Кажется, я вывихнул левую лодыжку.

Превозмогая боль, я попытался подняться, опираясь на ближайшее дерево. В реальном мире мои пальцы коснулись шершавой коры дуба. В другом — рука провалилась сквозь пустоту. Попытка возобновить бег оказалась безуспешной. Боль была невыносимой. Даже в состоянии животного ужаса мне не хватало сил её осилить.

Я обернулся. Преследователь остановился вместе со мной. Его дикий механический скрежет эхом разлетался по лесу, замертво роняя птиц на землю. Было темно, но я разглядел силуэт вдали. Он стоял, наблюдал и издавал утробный звук работающего дизеля. Мне было страшно. Ужасно страшно. Я чувствовал его взгляд — хищный взор, прожигающий сетчатку. Самое ужасное — я знал, что это. Я чувствовал его изнутри. Мы выпустили его сегодня. Мы прикоснулись к тому, чему нельзя было прикосаться.

А началось всё с безобидной практики.

***

Мы, трое студентов-историков, вместе с нашим куратором Олесей прибыли для исследования аномалий Псынако. Каждые выходные мы собирались в старом егерском домике у раскопа. Попивая дешёвый виски, мы пытались забыть о долгах и грядущей сессии.

В один тихий вечер мы сидели на втором этаже старого деревянного дома, словно застывшего во времени. Сквозь щели в полах пробивались слабые лучи заходящего солнца, отбрасывая причудливые тени на пыльные поверхности. Время от времени мы выходили на балкон покурить и полюбоваться видом: внизу расстилался густой лес, чьи тёмные кроны скрывали древние мегалиты. В воздухе витал запах сырости, пыли веков и старых досок, придававший дому почти мистическую атмосферу.

Елена спустилась из раскопа, и по её сияющему лицу было видно, что она в превосходном настроении. Я заметил её ещё с балкона — она шла по лестнице, слегка припрыгивая от возбуждения. Зайдя к нам, она демонстративно подняла руку, бережно держа находку тонкими пальцами. В прозрачной пластиковой колбочке на дне поблёскивал мелкий рубиново-красный песок, переливаясь в лучах солнца.

— Смотрите, что я нашла под западным камнем! — ухмыльнулась она, игриво улыбаясь и словно предвкушая что-то захватывающее. Глаза сияли, пальцы ловко вертели колбочку, которая покачивалась, как маятник. — Это марганец! С его помощью мы получим идеальный колер для нашего бухлишка. Назовём его «Дыхание предков»!

— Лен, ты совсем чокнулась? Какой марганец? — с недовольством спросил я. — Ты уверена, что это не споры какой-нибудь плесени, от которых мы поляжем тут через сутки?

Елена обиженно приподняла нос и поднесла колбу к нему, аккуратно, жестом лаборанта, потянув горлышко к себе и слегка вдохнув.

— Я это пить точно не буду, — брезгливо поморщилась Олеся, не поднимая глаз от телефона.

— Ой, какие мы нежные! — саркастично отозвалась Елена. — Нет никакой плесени, трусишки. Как и запаха в целом. Обычный марганец. Но если ты так боишься — уберу. — Она демонстративно покачала колбой. — Ты вечный зануда, Серёжа, — добавила она, повернувшись ко мне. — Наверное, поэтому у тебя до сих пор нет девушки.

Мы продолжили сидеть на полу, попивая виски. Олеся почти не пила — стакан стоял у неё просто для компании, и она лишь изредка делала маленькие глотки для вида. Остальные постепенно раскрепощались: язык развязался, разговоры стали живее, азарт — ощутимее. Мы играли в покер на зубочистки. Иногда они заканчивались, и тогда кто-нибудь отправлялся в мусорку на поиски импровизированной валюты. Бывало, приходилось рыться в отходах, чтобы продолжить игру, — кроме нашего брезгливого куратора. Она всякий раз, когда кто-то приносил найденные зубочистки, тщательно протирала их влажными салфетками, морщась от отвращения.

В один из таких походов Лена, всегда отличавшаяся эксцентричностью, совершила неожиданный поступок: сыпанула свой марганец в общую бутылку с виски. Мы с Олесей стояли рядом и не успели остановить её. Песок зашипел, растворяясь в жидкости, и на секунду виски стал абсолютно чёрным, словно поглотив весь свет от фонаря на столе. Затем жидкость постепенно возвращала цвет, снова становясь красной.

Мы переглянулись. В глазах друг у друга читался немой вопрос и лёгкое беспокойство. Потом уставились на Лену, абсолютно уверенную в своей правоте.

— Да хватит быть такими занудами! — воскликнула она, взмахнув рукой. — Малые дозы примесей безвредны. А так хотя бы разнообразим вечер в этой мрачной атмосфере! Назовём его... — она чуть призадумалась, пошатываясь от алкоголя, и глаза её заблестели от предвкушения, — «Вечер Крови Псынако»!

Мы вздохнули, снова переглянулись. Кому, как не Елене, лучше знать о химических реакциях и их воздействии на человека. Ощущение уныния начало понемногу рассеиваться. Алкоголь в крови притуплял инстинкт самозащиты, а вместе с ним — осторожность. «Вечер Крови Псынако»... До Хэллоуина ещё далеко, а мы уже его празднуем. Я поднёс пластиковый стаканчик к губам, ощущая, как сердце бьётся чуть быстрее от смеси волнения и лёгкой тревоги.

— Лена, если я отравлюсь, я найду тебя в том мире и выпорю, — шутливо произнёс я.

— Придёшь ко мне на практику — и я покажу, на что ещё способен марганец, — с вызовом сказала она.

Я ухмыльнулся, и мы выпили. Мутное спиртное полезло в горло мягко, даже мягче, чем ожидалось. Привкус спирта почти не ощущался, будто виски потерял крепость, растворившись во что-то более податливое. Я попытался распробовать ещё раз. Дешёвый алкоголь пился не хуже элитного — видимо, марганец маскировал неприятный вкус. Мы довольно хмыкнули, подтверждая друг другу, что всё не так плохо, и одобрили находку.

— Ну? Я же говорила! Всё будет нормально! — Лена встала с позы лотоса, движения чуть неуверенные, но в глазах сияла радость. Она изобразила что-то вроде танца, размахивая руками и покачиваясь в такт невидимой музыке. — У кого есть музыка на телефоне? Надо создать атмосферу!

Алкоголь быстро ударил в голову, и мы поддались искушению. Мне, пожалуй, больше остальных понравилась эта смесь за мягкий вкус. Если другие просто оценили её после первой бутылки, то со второй я уже изредка просил добавлять мне её прямо в стакан для умягчения. Лена даже гордилась тем, что смогла угодить такому зануде.

Мы поддались эмоциям и забыли о здравом смысле. Мы забыли школьный курс химии, который чётко учит: то, что могло показаться марганцем, в природе никогда не реагирует на этанол изменением плотности и абсолютным поглощением фотонов.

После игры в покер атмосфера в комнате начала затухать. Весёлое настроение словно растворилось в воздухе, и нам стало скучно. Мы сидели и молчали, каждый погружённый в свои мысли, ощущая, как вязкая пустота заполняет пространство между нами. И тогда Олеся, всегда отличавшаяся любовью к мистике, предложила нечто дерзкое — вызвать духов этих мест. Не какие-то выдуманные истории про Гоголя, а нечто действительно древнее, что могло бы пробудить первобытный трепет.

Идея захватила нас. Спать не хотелось, а чувство авантюры усиливалось с каждой минутой. Из куска старой фанеры мы смастерили подобие доски — работа грубая, но нам она казалась шедевром. Раскалённым на зажигалке ножом мы выжгли на ней угловатые знаки, тщательно скопированные с камней дольмена. Каждый штрих прорисовывали с особым трепетом, словно от этого зависела судьба эксперимента.

Затем мы сдвинули стол в центр комнаты, уселись вокруг доски в тесный круг и погасили верхний свет. Комната мгновенно погрузилась во мрак, прорезаемый лишь холодным лучом моего диодного фонарика на полу. Пляшущие тени на бревенчатых стенах придавали обстановке ещё больше мистической атмосферы. В этом полумраке каждый шорох казался зловещим.

Олеся сидела напротив меня, скрестив ноги, и машинально крутила в пальцах каменный осколок — обломок плиты дольмена с угловатыми знаками, который она подняла с раскопа днём раньше. Она держала его как талисман, словно он мог защитить нас или, наоборот, открыть дверь в иной мир.

Тишину нарушила Олеся:

— Кого вызываем?

Я пожал плечами, чувствуя, как по спине пробегает холодок:

— Давай вызовем тех, кто покоится под этими завалами.

Елена звонко рассмеялась, театрально закатывая глаза:

— Сейчас как придёт за нами какой-нибудь демон и выпьет наше последнее бухлишко!

Игорь не удержался от подколки:

— А ты его держи получше. Тебя он точно испугается.

Мы подхватили смех, и атмосфера немного разрядилась. Лена рассмеялась ещё громче и демонстративно прижала последнюю бутылку виски к груди, защищая добычу, словно ценнейший трофей.

Мы схватились за стакан на фанерной доске обеими руками. Сначала всё прошло со смехом — мы переглядывались и подшучивали, пытаясь управлять устройством. Но спустя некоторое время ситуация стала казаться странной: иной раз казалось, что указатель действительно ходит сам, будто им управляла невидимая сила. Отвлекаясь на разговоры, мы вдруг обнаруживали стакан в других местах — не там, где оставляли. Мы списывали всё на алкоголь и весёлые галлюцинации, но в глубине души у каждого зарождалось тревожное чувство.

Потом стакан дёрнулся — резко, как живой, словно в нём пробудилась собственная воля — и провалился сквозь стол. Не упал, не перевернулся, а именно провалился, будто доска и стол перестали быть для него препятствием. Глухой стук — стакан стоял на полу под столом, целый, невредимый, будто прошёл сквозь дерево по невидимому тоннелю. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием.

— Это фокус, Олеся, ты под столом толкаешь? — нервно хихикнул Игорь, пытаясь сохранить видимость спокойствия, но в голосе слышалась дрожь.

Олеся не ответила. Она смотрела на стакан на полу, пальцы сжали каменный осколок чуть крепче. Взгляд был сосредоточенным и растерянным.

Я хотел пошутить, чтобы разрядить обстановку, но заметил нечто странное: тень Игоря на стене отставала. Не исчезала, не искажалась — просто запаздывала на полсекунды. Он поднял руку — тень подняла руку через мгновение. Я моргнул — тень моргнула вместе со мной, но с задержкой. Встряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения, но ощущение нереальности только усиливалось.

Лена сделала вид, что ничего не заметила. Она скорчила гримасу и застыла в зловещей улыбке, уставившись в одну точку — сквозь доску, которая разделяла наш импровизированный стол. Лицо было настолько неподвижным, что на мгновение показалось, будто она потеряла связь с реальностью.

Олеся подняла на неё глаза — в них мелькнуло что-то похожее на страх, смешанный с недоумением. Она осторожно положила руку на плечо Лены:

— Лен? Лен, ты чего?

Лена не реагировала. Улыбка не дрогнула, взгляд оставался пустым и отстранённым. Олеся несколько секунд смотрела на неё, потом медленно убрала руку и перевела взгляд на меня. В её глазах было что-то, чего я раньше не видел — не просто страх, а странное узнавание. Будто она давно ждала, что что-то пойдёт не так, и вот это случилось.

И тут Лена громко рассмеялась. Смех прозвучал резко, словно лопнула натянутая струна.

— Видели бы вы свои рожи! — сквозь смех повторяла она, передразнивая Олесю: — «Лен? Лен? Ты чего?» — и снова заливалась смехом. — Как вас легко развести!

— Лена, ты долбанутая! — дружелюбно толкнула её в плечо Олеся и сама начала тихо смеяться. Мы подхватили. Адреналин прошёл по телу волной, и напряжение растворилось в смехе.

Навеселившись, мы почувствовали, как смесь спирта и сигарет ударила в голову. Комната кружилась, и меня начало клонить в сон. Определив всех по комнатам, я улёгся прямо на полу возле импровизированной доски и почти мгновенно уснул. Дощечку скинули на пол, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь редким храпом и шорохом одеял.

***

Проснулся я от жуткого писка в ушах — такого резкого и пронзительного, что казалось, он способен разбить стекло. Не просто звук, а убийственная частота, которая не просто проникала в уши, а вгрызалась в кости, заставляла вибрировать зубы, сжимала череп, будто кто-то с чудовищной силой затянул невидимый обруч вокруг головы. Мне казалось, что нейроны плавятся от этой вибрации.

Я резко вскочил, отбросив плед, и тут меня окатил ледяной ужас: я очутился в совершенно незнакомом месте — в густом лесу. В воздухе висел тяжёлый запах гнили, смешанный с ароматом опавшей листвы. Вокруг — непроглядный туман, голые деревья создавали давящую атмосферу. И прямо передо мной стояла высокая тень — нечто тёмное и угрожающее с белёсыми глазами, похожими на яблоки. Эти глаза смотрели прямо в душу.

Внезапно пространство исказилось, словно экран старого телевизора, охваченный помехами, — послышался скрип и треск, как от горящей киноплёнки, и в следующий миг я снова оказался в своей комнате, рядом с доской. В комнате было темно, лишь тонкий луч лунного света пробивался сквозь занавески, преломляясь в воздухе и создавая причудливую красную взвесь.

Поморгав, пытаясь прийти в себя, я всё ещё ощущал тяжесть алкоголя — он бил в виски, затуманивая сознание.

— Твою мать, привидится же такое, — пробормотал я, с трудом поднимаясь на ноги.

Вдруг я услышал шаги. Резко развернулся — никого. Вернувшись на прежнее место, на мгновение увидел перед собой чёрную субстанцию — аморфную, зловещую, сгусток тьмы без формы и чётких очертаний. От неё исходила такая волна угрозы, что волосы встали дыбом. Я не успел толком испугаться — моргнул, и она исчезла.

«Блять, что это было? Что за хрень добавила Лена в алкоголь?» — подумал я, вытирая холодный пот со лба. Сердце колотилось, руки слегка дрожали. Но спокойствие продлилось недолго.

Спустя минуту я услышал в соседней комнате ужасающий женский крик. Это была Елена. Она спала с Игорем, и следом послышался его голос — не крик, а срывающийся шёпот, в котором слышался неподдельный ужас:

— Твою мать, ты кто?! Серёг?

— Это не Серёга! — вскрикнула Лена, и в её голосе прозвучало такое отчаяние, что по спине пробежал мороз.

Я вскочил, попытался включить свет — бесполезно. Старый автомат щёлкнул, обесточив дом. В темноте трещали остатки электрических контактов. Нащупывая стену дрожащими руками, я бросился по коридору. Открыв дверь в их комнату, я ощутил первобытный ужас, сковавший всё тело.

Мои глаза работали в двух спектрах одновременно.

В реальности: Игорь забился в угол, глаза широко раскрыты, он смотрел в пустоту с таким ужасом, что у меня внутри всё сжалось. Лена прижалась к стене, руки у горла, рот открыт в беззвучном крике — из него не выходило ни звука, но было видно, как она пытается закричать изо всех сил.

В туманном лесу: над Игорем склонилось нечто высокое, худощавое и тёмное, как сама ночь. Контуры размыты, но аура зловещая. Сквозь рёбра Игоря проступали светящиеся нити его нейроузлов — тонкие, дрожащие, как свечи на сквозняке. Они пульсировали и мерцали, словно живые. Существо протянуло к ним длинные, сегментированные пальцы с острыми когтями и потянуло — медленно, бережно, как прядильщик вытягивает нить из прялки. В этом движении было что-то одновременно завораживающее и ужасающее.

Тень стояла неподвижно и методично исполняла функцию, отточенную многими годами. Её монотонный, тихий, почти машинный голос звучал прямо в голове, минуя уши. Как запись. Словно это было записано и воспроизведено для оповещения:

— Вы открыли резонанс, мешая кровь синапса со своей. Санация.

Игорь не кричал. Он хрипел, хватаясь за грудь, и его мокрые, бессмысленные глаза метались между мной и тем, что вынимало из него жизнь. Нити натягивались, рвались одна за другой, и с каждой оборванной нитью лицо Игоря становилось всё более пустым. Будто из него вычитали то, что делало его Игорем. Не боль — боль ушла с первой нитью. Осталось только осознание, которое тускнело, как экран телевизора, из которого вытащили шнур.

Я схватил со стола тяжёлый походный ботинок и швырнул. Ботинок прошёл сквозь очертания монстра — не потому что я не попал, а потому что моя рука находилась в фазе глитча, плотность двух миров просто не совпала. Ботинок пролетел сквозь существо, ударился в стену, оставив вмятину на штукатурке. Я швырнул второй — тот же результат. Существо даже не обернулось.

Последняя нить лопнула с тихим, почти нежным звуком, как струна гитары, перетёртая о край. Игорь обмяк. Тело медленно осело на пол, и в реальном мире это выглядело так, будто парень просто заснул на месте. Спокойно, без крови, без ран. Только глаза остались открытыми. Пустые. Как у рыбы на льду.

Существо выпрямилось. Заурчало тихим двигателем — ровно, ритмично, как кошка урчит после охоты, наслаждаясь каждым электрическим разрядом угасающих нейронов. Кровь синапса, сияющий клубок нервов, пульсировал в его длинных пальцах, медленно втягиваясь внутрь, как нить в игольное ушко.

Тишина.

Лена смотрела на тело Игоря — глаза широко раскрыты, взгляд пустой и неподвижный. Она не кричала, не двигалась, не издавала ни звука — просто смотрела. Лицо бледное, дыхание прерывистое. Потом медленно закрыла рот ладонью, словно пытаясь сдержать рвущиеся наружу эмоции. Но из-под ладони вырвался звук, который я никогда не забуду: не крик, не стон, а тонкий, скулёжный вой, который издают животные, когда сознание понимает, что это финал, а разум с жалостью отчаянно ищет спасение хоть в ком-нибудь. Этот звук пронзил меня до глубины души.

Существо стояло неподвижно, словно в режиме ожидания, и от этого становилось ещё зловещее. Оно будто усваивало полученное — каждый шорох, каждый вздох, каждую эмоцию, витавшую в воздухе. Не нападало, не двигалось — просто стояло и обрывисто перемещалось на месте, кадр за кадром, как рваная киноплёнка или слабая проекция, которая вот-вот исчезнет. И это было страшнее всего: оно знало, что мы не можем ничего сделать, и давало секунду осознать свою беспомощность. Белёсые глаза-яблоки, лишённые всякого выражения, уставились в пустоту.

Лена перестала выть, воспользовавшись паузой. Существо отпустило её — не потому, что она стала неинтересна, а потому что было полностью поглощено перевариванием. Она посмотрела ему прямо в пустые, безжизненные глаза и, не раздумывая, бросилась к выходу. Инстинкт, голый, животный, без мысли, заставил её бежать — и на мгновение показалось, что у неё есть шанс.

Но она не добежала.

Пронзительный писк пронёсся по помещению, от которого задрожали стены и заложило уши. Инфразвук, невидимый и беспощадный, сбил Лену с ног, словно хлыст, и отшвырнул обратно к стене. Она отчаянно закричала:

— Серёга!! Нет!! Помоги!!!

Существо схватило её образовавшимся хлыстом из тела. В туманном спектре оно протянуло длинные сегментированные щупальца и распяло её на стене, как бабочку на картоне. В реальности Лена просто повисла на стене, прижатая чем-то невидимым, тело выгнулось дугой. Неестественным движением оно вспороло ей живот снизу-вверх — в туманном лесу это выглядело не как рана, а как вскрытие: из груди Лены потянулся второй сияющий клубок нервов, больше первого, ярче. Кровь брызнула на пол, но в лесу она выглядела как чистейшая энергия, которую существо фильтровало через себя, втягивало, перерабатывало, усваивало. Оно пило её, как воду из родника.

Крик перешёл в хрип, хрип — в бульканье, а затем в тишину.

Я стоял словно парализованный. Эта тень приковала меня к месту. Я видел каждое мгновение, но не мог пошевелиться, не мог моргнуть, не мог отвернуться. Я наблюдал, как Лена угасает. Как и у Игоря, таяли нити, стирались черты. Застывший крик на её лице исчез последним. Осталось лишь безжизненное лицо.

Тело обмякло и сползло по стене, оставив влажный след. Существо резко, неестественно, словно разрывая и искажая пространство, одновременно находясь в двух мирах, повернулось ко мне.

Его глаза оказались у моего лица. Я почувствовал плотность на коже, словно кто-то поднёс кусок льда, но лёд был тёплым и дышал. Выдох — холодный, пахнущий озоном, гнилью и листвой. Зрачки мёртвые, как у рыбы. Они безжизненно сканировали меня, проникая под кожу, в мышцы, в кости — что-то искали. На секунду мне показалось, что оно даже изумилось.

И раздался низкий, вибрирующий голос, проникающий в самый мозг. Древними шифрами он ретранслировал на понятный мне язык:

— А какова на вкус ТЕБЕ кровь синапса?

Я не мог ответить. Голос задал вопрос с небольшим возмущением, не лишённый интереса. Мы прикоснулись к тому, что трогать было запрещено.

Существо наклонило голову — медленно, с едва уловимым скрежетом, как механизм, который не смазывали тысячелетиями. Белёсые глаза скользнули по моему лицу ещё раз. Замерли. И в них мелькнуло то, чего я не ожидал увидеть в существе, убившем двух моих друзей за три минуты: разочарование.

— Ты принял слишком много. Санация бесполезна, — сказало оно. Голос ровный, без эмоции. Как у хирурга, обнаружившего, что орган уже неживой.

Оно отступило. Не исчезло, а отступило, шаг за шагом, и с каждым шагом реальность дрожала, как отбойник в бетонной стене. Я застыл, не понимая, что оно имело в виду. Но определённо означало одно — я ему пока не интересен. Оно не пощадило меня. Оно отказалось от меня, как от неподходящей пищи. Во всяком случае — пока.

Воспользовавшись короткой паузой, я собрал последние остатки сил и с огромным трудом выбрался из комнаты. Каждый шаг давался с невероятным усилием, словно воздух стал густым и вязким. Оказавшись в тёмном коридоре, я упал на пол, тяжело дыша, и почувствовал, как невидимые глаза пристально следят за каждым движением. Зажмурившись, я через несколько мгновений вскочил, нащупал в темноте винтовую лестницу и стал спускаться, теряя равновесие, едва не падая. С каждым шагом лестница скрипела и дрожала, будто готовая рухнуть.

Оказавшись внизу, я замер, охваченный ужасом, и поднял взгляд на второй этаж. «Олеся, — с тревогой вспомнил я. — Она единственная, кто не пил эту дрянь. Она всё ещё жива?»

Я не стал бежать к ней. Слишком рискованно. Мысленно попросив у Олеси прощения, я рванул к выходу. Выбив телом стекло входной двери, я оказался на улице. Осколки хрустели под ногами, но я не обращал внимания. Вскочив, я побежал в сторону леса, чувствуя, как адреналин бурлит в крови.

И вот я стою при полной луне среди мегалитов, окружённых таинственным светом, готовый встретить свою участь. Но тень не приближается — она стоит на опушке и смотрит, словно оценивая добычу. Голос, проникший прямо в мозг, переводя с чего-то древнего:

— Т'кач. Й'хальт пришлёт протокол подчинения.

Не угрозу — вину. Будто я был виноват в том, что произошло, и она напоминала мне об этом, как о тяжком грехе, который невозможно искупить.

Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться от реальности, но тьма не принесла облегчения. Вибрация поднималась от земли через подошвы ботинок, через лодыжки, колени, выше, выше — в грудь, в горло. Писк возвращался — тот самый, на частоте ломающегося стекла. Я чувствовал, как мир расслаивается: один слой — луна, камни, деревья, холод. И второй, проступающий сквозь первый, как изображение на испорченном экране: густой туман, гниющие листья, серые голые деревья. Граница между слоями истончалась, и я стоял на этом хрупком шве.

Потом — провал. Не обморок, а скорее падение сквозь себя, как будто меня вывернули наизнанку и обратно за одну секунду. Рокот вертолетных винтов. Суета. Маты. Боль. Меня огрели по спине ботинком. Снова боль. Сознание запоминало лишь фрагменты. Холод кафеля под щекой, гул флуоресцентных ламп, запах хлорки — и я снова в реальном мире.

***

— Просыпайся! — грубо пнул меня под ребра ботинок.

Я проморгал, приходя в себя, лежа на холодном кафеле смотрового кабинета. Стальные браслеты на запястьях за спиной лязгнули. Надо мной человек в форме, нашивка на груди — незнакомая аббревиатура: ФЦНЗ. Рядом ещё двое, тоже в форме. За их спинами — каталки.

Елена лежала на первой. На её лице застыл мёртвый покой, безмятежный, как у восковой фигуры. Грудная клетка целая — без ран, без крови. Но пустая. Я знал это, не проверяя: внутри не было ничего. Только оболочка.

Игорь лежал на второй. Иссушённый, со свёрнутой шеей. Тень высосала из него жизнь, но на каталке он выглядел просто как человек, умерший во сне. Никаких ран. Никаких следов.

А Олеся... Олеся тихо плакала в углу, укутанная в термозащитное одеяло. Она смотрела на меня пустыми глазами ветерана. Живыми, но пустыми.

— Олеся, ты жива...

Она кивнула. Её не тронуло. Спасла собственная брезгливость

В комнате царил хаос: оперативники в форме суетились, переговариваясь, и их слова — «запретная зона», «основной пласт», «несанкционированный доступ» — звучали отрывисто, словно удары молота. Из обрывков фраз я постепенно сложил картину: Елена обнаружила не марганец. Она наткнулась на минерал, который до сих пор оставался загадкой для учёных, — запечатанный глубоко под землёй на тысячелетия. Место находки охранялось, но мы об этом не знали. Знала ли Елена? Скорее всего. Ведь она всегда разменивала свой энтузиазм с юношеским максимализмом, и табличку «Посторонним вход запрещён» она читала как «Добро пожаловать». И вот её авантюризм привёл к логическому финалу.

Как бы я ни пытался объяснить, мне не верили. Или делали вид. По их версии, я убил своих друзей самым ужасным способом и убежал в лес, бросив Олесю. Она молчала — не потому, что верила в мою вину, а потому, что вообще не могла поверить в происходящее. Её сознание раскололось, но не из-за тени. Она не пострадала лишь потому, что брезгливость не позволила ей выпить.

Я её не винил. Ей и так предстоит вернуться в институт с ужасными новостями о двоих погибших и одном задержанном психопате. Её отчуждённые глаза смотрели сквозь меня.

***

Прошло несколько лет. Меня признали невменяемым и заперли в какой-то закрытой клинике, где лаборанты постоянно вливали в меня какой-то психотропный седатив и сканировали датчиками мою мозговую активность. Каждый раз, закрывая глаза, я слышу этот писк. Чувствую вибрацию. Этот «марганец» пророс сквозь мою нервную систему, сквозь ткани головного мозга — в самую суть сознания.

Они думают, что изолировали меня. Думают, что закрыли разлом под Псынако и контролируют ситуацию.

Но они забыли одну вещь.

Я слишком хорошо помню вкус крови синапса. И теперь, когда я закрываю глаза, я открываю их уже Там. Под швом между реальностями. Сидя на гниющей листве у дерева, я разглядываю свои пальцы и вижу лишь чёрную тень, которой становлюсь. С виду я всё тот же человек, но чувствую, что трансформация неизбежна. Й'хальт, древняя машина жизни и смерти в самом центре тумана, уже постепенно передаёт своему новому Т'качу протоколы подчинения. Сидя посреди своей палаты, обвешанный датчиками, я вижу, как она медленно погружается в густую, вязкую кровь Алого Тумана.