Алиса, уменьшайся!

Глава 1

Я не могу сказать, в какой именно момент изменился. После клинической смерти я вернулся к обычной жизни, но кое-что осталось со мной. Поначалу это были мелочи: тень в отражении, которая двигалась с опозданием; голос, слышимый будто из соседней комнаты, когда рядом никого не было; странные отблески света там, где не могло быть никакого источника.

Я старался не придавать этому значения. В конце концов, человек, однажды побывавший на границе смерти, не обязан сразу понимать, что с ним произошло. Но со временем я заметил, что некоторые вещи видны мне иначе, чем другим. И однажды вечером это привело меня в старую гостиницу в небольшом городе, где после концерта остановился Энтони Китт.

Я знал его имя. Когда-то он был известным рок-музыкантом, собирал залы и появлялся на обложках журналов. Теперь о нём вспоминали скорее из-за скандалов, сорванных выступлений и разрушенной карьеры. Ему было около сорока пяти. В его лице ещё угадывалась прежняя привлекательность, но усталость и что-то более глубокое изменили его сильнее, чем возраст.

В гостинице пахло пылью и старым деревом. Обои в коридоре выцвели, свет под потолком едва держался, а из окна тянуло сыростью после дождя. Я заметил Китта у зеркала. Он смотрел на своё отражение, однако отражение словно не сразу повторяло его движения.

Я остановился. В тёмном стекле окна за его спиной на мгновение проступила другая фигура — высокая, нечеловечески тонкая, с очертаниями, которые взгляд не мог удержать. Я моргнул, и она исчезла. Сам Китт будто ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

— Вы ведь Марк Фростон? — спросил он, повернувшись ко мне.

Я не помнил, чтобы представлялся ему.

— Да.

— Тогда зайдите ко мне. Думаю, нам есть о чём поговорить.

Его номер находился в конце коридора. Внутри было темно, если не считать тусклого света настольной лампы. На столе стояли стакан с водой, пепельница и несколько смятых листов. Китт закрыл дверь и какое-то время молчал, словно решал, с чего начать.

— Прежде чем начать петь для людей, я пел для Бога, — сказал он наконец.

— Вы не похожи на того, кто пел в церковном хоре.

— Вот именно.

Он произнёс это без улыбки. Я чувствовал, что передо мной не просто сломленный человек. В нём было что-то чужое, не помещавшееся в человеческие черты и привычные объяснения. То, что я увидел в коридоре, не было игрой света или усталого воображения.

— В Послании Иуды сказано об ангелах, которые не сохранили своего достоинства, но оставили своё жилище, — продолжил Китт. — Они соблюдаются в вечных узах, под мраком, на суд великого дня.

Он говорил так, словно цитировал не прочитанный когда-то текст, а собственное прошлое.

— Вы хотите сказать, что были одним из них? — спросил я.

— Я и есть тот, кем был. Не человек, ставший чем-то иным, и не человек, которому мерещится чужая история. Я был ангелом. Это не исчезло только потому, что теперь у меня человеческое лицо и человеческое тело.

Я не ответил. В его голосе не было ни торжественности, ни желания произвести впечатление. Только усталость — такая глубокая, что казалась старше самого времени.

— Человеческий сон скрывает от меня память, — сказал он. — Пока я живу обычной человеческой жизнью, сознание словно погружено в тяжёлую воду. Я забываю, кем являюсь, забываю то, что было прежде. Но затем память возвращается. Я вспоминаю предыдущие жизни — не чужие жизни, Марк. Свои. Я каждый раз остаюсь собой.

— И вы помните всё?

— Не сразу. Сначала приходят обрывки, потом лица, слова, ошибки. Я начинаю понимать, что уже бывал в этом положении. Тогда пытаюсь изменить хоть что-нибудь. Выбрать иначе, не произнести сказанное прежде, свернуть на другую дорогу. Иногда мне кажется, что достаточно изменить одну мелочь, чтобы всё пошло по-другому.

Он посмотрел на свои руки.

— Но в конце концов я снова оказываюсь здесь. Обстоятельства меняются, декорации другие, а выход всё тот же — замкнутый круг. Я могу выбирать детали, но не могу изменить саму ловушку.

— Почему вы не уйдёте?

Китт тихо усмехнулся.

— Куда? Вы думаете, я не пытался? Есть двери, которые выглядят выходом только до тех пор, пока не подойдёшь к ним. Есть решения, которые кажутся свободными, пока не сделаешь шаг. Всё устроено так, что любая дорога приводит обратно. Я не служу этому по собственной воле, Фростон. У меня почти не осталось выбора. И это не делает меня невиновным во всём, что я совершал. Но и не позволяет назвать происходящее свободным согласием.

За окном проехала машина. На мокром асфальте скользнули её фары и исчезли за углом.

— Вы всё ещё верите в Бога? — спросил я.

— Да.

Ответ прозвучал слишком быстро, чтобы быть уловкой.

— Тогда почему вы говорите так, будто надежды нет?

— Потому что я видел, как людям прощают то, за что я не могу простить себя. Они ошибаются, причиняют боль, отворачиваются от света — и всё же могут быть приняты обратно. А я помню слишком много. Я помню, кем был, что потерял и сколько раз пытался повернуть свою судьбу в другую сторону. Я не понимаю, как получить милость, если её нельзя заслужить. И всё же надеюсь, что она существует.

Он замолчал. В комнате стало слышно, как за стеной гудит старая труба отопления.

Я не знал, можно ли назвать его исповедь настоящей. Не знал, изменит ли она хоть что-нибудь и не было ли даже это разговора частью того же круга, из которого он не мог выбраться. Но он согласился произнести вслух то, что, возможно, прежде прятал даже от себя.

— Если вы всё ещё способны надеяться, значит, не всё в вас потеряно, — сказал я.

Китт поднял на меня глаза.

— Надежда не открывает дверей.

— Может быть, не сразу. Но если вы согласились на эту исповедь, значит, свет начал проникать в мир. Это уже путь к избавлению.

Мы долго молчали. Мне казалось, что в комнате стало немного светлее, хотя лампа горела так же тускло, как прежде. Я не пытался объяснить это себе. Некоторые вещи теряют смысл, если слишком поспешно давать им название.

Наконец я поднялся и направился к двери.

— Не забывайте о странолюбии, — сказал Китт.

Я обернулся. В его голосе впервые прозвучало что-то похожее на насмешку, но не злую. Я улыбнулся ему, вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Китт остался один.

На столе лежал шприц с героином. Он долго смотрел на него, будто предмет принадлежал кому-то другому и лишь случайно оказался в его комнате. Потом взял его в руку. На мгновение пальцы сжались крепче, чем следовало, — и тут же ослабли.

Он бросил шприц в мусорную корзину.

Китт подошёл к окну и распахнул его. В комнату вошёл прохладный утренний воздух. Над старыми крышами поднималось солнце; внизу блестел мокрый асфальт, а пустая улица медленно проступала из сумрака.

Впервые за много лет ему не хотелось немедленно спрятаться от света.