Алиби на плёнке

Глава 1

В первый раз Артём понял, что суп пахнет миндалём, уже после того, как проглотил три ложки.

Он замер с четвёртой на полпути ко рту.

Ложка была обычная, мельхиоровая, из набора, который Лена терпеть не могла и всё собиралась выбросить. На её выпуклой поверхности кухня отражалась вверх ногами: белая лампа, край холодильника, собственное лицо Артёма — маленькое, вытянутое, чужое.

— Что? — спросила Лена.

Она сидела напротив и отделяла вилкой кожу от куриной голени.

— Ничего.

— Ты так ложку держишь, будто она тебе что-то сказала.

Артём понюхал суп ещё раз. Теперь пахло укропом, картошкой и куриным бульоном. Миндаля не было.

— Пересолила? — спросила Лена.

— Нет.

— Тогда ешь.

Он съел ещё две ложки. Через двадцать минут кончик языка начал неметь. Не сильно. Так бывает после слишком горячего чая или дешёвой зубной пасты. Артём провёл языком по верхним зубам, потом по нижним.

Лена смотрела телевизор.

На экране женщина в белом халате рассказывала, что повышенное давление может не давать о себе знать годами. Артём встал.

— Ты куда... собрался?

Лена несколько секунд беззвучно шевелила губами. Потом подняла на него глаза.

— Воды попить.

— У тебя стакан полный.

Он посмотрел на свой стакан. Действительно полный.

— За таблеткой.

Лена повернула голову.

— Какой?

На этом слове внутри него что-то щёлкнуло. Не подозрение ещё. Скорее защёлка. Он пожал плечами, открыл аптечку и долго перебирал блистеры, хотя никакая таблетка ему не была нужна.

Ночью он проснулся в три семнадцать.

Сердце билось быстро, но ровно. Горло саднило. Во рту был металлический привкус. Лена спала рядом, отвернувшись к стене. Артём лежал неподвижно и смотрел на её затылок. Через несколько минут она сказала:

— Хватит.

Он вздрогнул.

— Что?

Лена не шевельнулась.

— Хватит скрипеть зубами.

Утром Артём нашёл на внутренней стороне щеки кровь. Он не считал себя мнительным человеком. Это было важно. Мнительные люди строят выводы из ощущений. Артём строил их из совпадений, а совпадения, если повторяются, становятся статистикой.

Он преподавал сопротивление материалов в техническом университете и двадцать два года объяснял студентам одну и ту же вещь: разрушение конструкции почти никогда не начинается с обвала. Сначала появляется волосяная трещина. Потом ещё одна. Потом нагрузка, которую вчера металл выдерживал, сегодня вдруг оказывается предельной.

Человек, по его мнению, был устроен примерно так же. Через неделю после супа у него случилась рвота. Через две — приступ такой слабости, что он сел прямо на пол в прихожей, не снимая ботинок. Через три — он потерял сознание на кафедре. Врач в районной поликлинике осмотрел и сказал:

— Переутомление.

— По каким показателям?

Врач подвинул к нему распечатку.

— По всем вместе. Анализы у вас почти нормальные. Спите сколько?

— Шесть часов.

— Вот и начните с восьми.

Анализы были почти нормальными. Почти — это слово Артёму не понравилось. Лена изучила распечатку внимательнее него.

— Гемоглобин чуть просел, — сказала она. — Надо мясо есть.

— Я ем мясо.

— Ты ковыряешься.

Она взяла лист за край и положила на стол.

— И воду.

— Что воду?

— Пить больше.

— Я пью.

— Кофе — не вода.

Слова были разумные. Именно это раздражало сильнее всего. Потом начались мелочи. Чай иногда горчил, хотя Лена покупала одну и ту же пачку. Вино однажды отдало железом.

После омлета Артём полдня чувствовал сухость во рту, а на следующий день обнаружил в мусорном ведре пустую упаковку средства от тараканов. Лена сказала:

— Две недели валялась. Я под мойкой травила.

— У нас нет тараканов.

— Теперь нет.

Она усмехнулась. Артём тоже. Они стояли у мусорного ведра и улыбались друг другу. В какой-то момент ему показалось, что Лена ждёт, кто перестанет первым. Он перестал.

Диктофон он купил на рынке, где продавали старые радиодетали, батарейки без упаковок, переходники к устройствам, которых больше не существовало, и кассетные магнитофоны.

Именно кассетный. Цифровой показался ненадёжным. Файлы можно стереть, изменить, подменить. Плёнку тоже можно, конечно, но для этого требовались руки, ножницы и время.

А главное — плёнка существовала физически.

Её можно было держать.

Показать.

Отнести в полицию.

Продавец, седой мужчина с грязными ногтями, поставил перед Артёмом маленький японский диктофон.

— Рабочий.

— Год какой?

— Девяносто восьмой. Может, девяносто девятый.

— Записывает чисто?

— Голоса пишет.

— А шум?

Продавец пожал плечами.

— Всё пишет, бери.

У диктофона была одна особенность: при записи медленно вращалось прозрачное колёсико, и через круглое окошко можно было видеть, как коричневая лента перебегает с одной катушки на другую. Артёму это понравилось. Вещь работала. Не прятала процесс. Он купил четыре кассеты. Дома положил диктофон за книги на верхней полке серванта. Вечером они с Леной ужинали рыбой. Артём ел мало.

— Опять? — спросила она.

— Что?

— Ты теперь всё нюхаешь.

— Желудок шалит.

Он посмотрел на неё. Лена не улыбалась.

— Ты врач?

— Нет. Поэтому и говорю простые вещи.

После ужина она помыла тарелки. Артём сидел за столом, слушая воду. Ему очень хотелось посмотреть на сервант. Он заставил себя не смотреть. Ночью, когда Лена уснула, он достал диктофон. На кассете было сорок семь минут. Он надел наушники. Сначала услышал собственный кашель, звон вилки о тарелку, голос Лены:

— Передай соль.

Его:

— Тебе нельзя столько соли.

— Это мне нельзя?

Шорох. Вода. Дверца шкафа. Запись была лучше, чем он ожидал. Даже холодильник гудел отчётливо. Он перематывал назад, прослушивал отдельные места, записывал время в тетрадь.

19:12 — ужин.

19:26 — Лена моет посуду.

19:34 — Артём выходит в ванную.

19:36 — Лена остаётся на кухне одна.

Он остановил плёнку. Именно такие моменты его интересовали. Поставил снова.

Шум воды.

Лена кашляет.

Звенит ложка.

Потом тишина.

Длинная, секунд шесть. И голос Лены:

— Я сказала, нет.

Артём выпрямился. Он не помнил этой фразы. Перемотал.

Шум воды.

Кашель.

Ложка.

Тишина.

— Я сказала, нет.

После этого — вода. Артём снял наушники. За дверью Лена спала. Он надел наушники снова и увеличил громкость. Перед словами Лены ему послышался звук.

Очень тихий.

Не слово даже.

Он перемотал.

Послушал.

Ещё раз.

На четвёртый разобрал:

— Дай.

Голос был низкий и тихий. Мужской. Утром Артём спросил:

— Ты вчера с кем-то разговаривала на кухне?

Лена намазывала масло на хлеб. Нож остановился.

— Когда?

— Когда я в ванной был.

— Нет.

— Ты сказала: «Я сказала, нет».

— Возможно.

— Кому?

Она посмотрела на него.

— Себе.

— Ты часто разговариваешь с собой?

— Последнее время чаще.

— Почему?

Лена положила нож.

— Потому что с тобой разговаривать стало трудно.

Он отпил кофе. Кофе был нормальным.

— Там ещё кто-то говорил.

Её лицо изменилось совсем немного. Только нижняя губа на секунду прилипла к зубам.

— Где?

— На записи.

— Какой записи?

Артём понял ошибку ещё до того, как договорил. Он пожал плечами.

— В телевизоре.

Лена смотрела на него долго.

— Артём.

— Что?

— Ты шпионишь за мной?

— С чего ты взяла?

— Потому что ты только что сказал «на записи».

Он поставил чашку.

— Я сказал «в телевизоре».

— Нет.

— Именно так.

Она медленно вытерла пальцы о салфетку.

— Хорошо.

Больше они об этом не говорили. Но, уходя на работу, Артём проверил верхнюю полку. Диктофон лежал там же. Вторая кассета дала больше. Артём включил запись утром и оставил диктофон в спальне. На плёнке были обычные звуки: фен, шкаф, шаги, звон ключей.

В 8:12 он ушёл.

В 8:17 ушла Лена.

После этого квартира должна была быть пустой. Артём специально проверил время.

В 8:18 хлопнула входная дверь.

Тишина.

Гудение улицы.

Трубы.

Где-то сверху двигали стул.

В 8:31 на плёнке раздались шаги.

Артём снял наушники, протёр их салфеткой и надел. Шаги повторились.

Три.

Потом ещё два. Не сверху. В комнате. Это можно было определить по изменению громкости: сначала ближе к диктофону, затем дальше.

Кто-то прошёл от двери к кровати. Послышался скрип матраса. Кожа на предплечьях стянулась мелкими бугорками.

Он слушал.

Ничего.

Потом дыхание.

Медленное.

Неглубокое.

Совсем рядом с микрофоном.

А после — тот самый голос.

— Не здесь.

Тишина. Через несколько секунд:

— Она увидит.

Артём нажал «стоп». Пальцы были мокрыми. Колёсико замерло.

В тот вечер Лена приготовила картофельную запеканку. Артём сказал, что уже ел.

— Где?

— В университете.

— У вас столовую закрыли два года назад.

Он моргнул.

— В кафе.

— В каком?

— Лен.

— Что?

— Ничего.

Она поставила тарелку на стол.

— Я не понимаю, что происходит.

— Со мной?

— С нами.

Он посмотрел на запеканку. Сверху запеклась сырная корочка. Пахло чесноком.

— Ты хочешь развестись?

Лена села.

— А ты не хочешь?

— Я первый спросил.

— Я устала.

— От чего?

Она прижала ладони к столу.

— От того, что ты смотришь, как я наливаю тебе чай. От того, что меняешь тарелки, когда думаешь, что я не вижу. От того, что вчера переставил банки с крупами и сегодня проверил, стоят ли они так же.

Артём ничего не сказал.

— Ты правда думаешь, что я тебя травлю?

Слово прозвучало. Просто. Без подготовки. Наконец она произнесла его сама. Артём вытер ладонь о брюки.

— С чего ты взяла?

Лена засмеялась. Коротко. Без радости.

— Господи.

Она встала, взяла свою тарелку и выкинула запеканку в мусорное ведро.

— Что ты делаешь?

— Чтобы ты ночью её не анализировал.

— Я ничего не анализирую.

— Хм... верится с трудом.

Она вымыла тарелку. Когда прошла мимо него, Артём вдруг почувствовал знакомый запах. Горький миндаль. Он резко повернулся.

— Что?

— Ничего.

— Опять ничего?

Она ушла в спальню. Артём заглянул в мусорное ведро. Запеканка лежала поверх картофельных очисток. Он взял полиэтиленовый пакет.

Лаборант на кафедре химии был ему должен. Немного. Старый бытовой долг: Артём однажды помог его сыну не вылететь после пересдачи.

— Ты мне скажи, что искать, — сказал Саша, глядя на пакет с едой. — Я не стану всю таблицу Менделеева гонять.

— Мышьяк.

Саша поднял брови.

— Серьёзно?

— И цианиды.

— Артём Ильич.

— Просто проверь.

— Это что?

— Еда.

— Вижу. Чья?

Артём помолчал.

— Моя.

Саша больше ничего не спросил. Результат был готов через два дня. Ничего. Ни мышьяка. Ни цианидов. Ни солей тяжёлых металлов.

— Хочешь совет? — спросил Саша.

— Нет.

— Всё равно дам. Если подозреваешь конкретного человека — начни есть отдельно. А потом к врачу.

— Я уже был.

— Не к участковому.

Артём посмотрел на него. Саша отвёл глаза. Он перестал искать яд.

Начал искать третьего.

Это оказалось хуже. Если Лена встречалась с кем-то дома, всё можно было объяснить. Даже голос в пустой квартире.

Ключ.

Любовник.

Сговор.

Она выходит, потом кто-то возвращается. Но камера на площадке показала, что после Лены никто не входил. Артём попросил записи у председателя товарищества под предлогом пропажи посылки.

С 8:17 до 14:04 дверь квартиры никто не открывал.

В 14:04 пришёл курьер, позвонил, ушёл.

В 18:23 вернулась Лена.

Никого.

А на плёнке в 8:31 кто-то сел на их кровать и сказал: «Она увидит». Артём начал записывать каждый день. Кассеты он нумеровал. Даты ставил карандашом на вкладышах. Помечал, где лежал диктофон.

Кухня.

Спальня.

Гостиная.

Коридор.

После девяти записей появилась закономерность. Голос ни разу не возникал, когда они оба находились в комнате. Только в паузах. Когда один уходил или когда квартира была пуста. Некоторые фразы были короткими.

«Не трогай».

«Он слушает».

Другой раз: «Чуть меньше».

Эту фразу Артём прослушал двадцать три раза. Голос был тихий, будто человек говорил, прикрыв рот ладонью.

«Чуть меньше».

После неё на кухню вошла Лена. Зазвенела чашка. Она включила чайник. Артём записал время. В тот вечер его тошнило.

Через месяц он поставил скрытую камеру. Не в надежде увидеть третьего. Он уже почти не верил, что увидит. Он хотел увидеть Лену. Камера смотрела на кухонный стол.

В 19:06 Лена вошла, поставила кастрюлю.

Налила суп. Села. Проверила телефон.

В 19:09 вышла в коридор.

Её не было двадцать восемь секунд. За эти двадцать восемь секунд на аудиозаписи было слышно:

— Больше не надо.

Пауза.

— Он догадался.

Видеозапись показывала пустую кухню. Ничего не двигалось. Но на двадцатой секунде ложка в тарелке Артёма едва заметно повернулась. Не упала. Не подпрыгнула. Просто изменила угол на пару градусов. Артём смотрел этот момент покадрово. В комнате никого. Ложка поворачивается. Голос:

— Он догадался.

Дверь открывается. Входит Лена. Артём поставил запись на паузу. На экране она замерла в дверном проёме. И вдруг он заметил, куда она смотрит. Не на стол. Не в телефон. В дальний угол кухни, где между холодильником и стеной оставалась узкая тёмная щель. Лена стояла и смотрела туда три секунды. Потом опустила глаза и подошла к столу. Артём увеличил изображение.

Лицо стало зернистым.

Но трёх секунд хватало.

Лена смотрела в щель и не моргала.

— Ты его слышишь? — спросил Артём ночью.

Лена лежала рядом, спиной к нему. Долго молчала.

— Кого?

Она повернулась. В темноте её лицо было почти не видно.

— Артём, ты болен.

— Тогда почему ты смотришь за холодильник?

Лена перестала дышать. Совсем. Он услышал, как щёлкнули её зубы.

— Что?

— На кухне.

Она села.

— Ты поставил камеру?

— Ответь.

— Ты поставил камеру в квартире?

— Ты его слышишь?

— Ты следишь за мной.

— Ты его слышишь?

Она ударила ладонью по выключателю. Свет резанул глаза. Лена была бледной.

— Убери всё.

— Значит, слышишь.

— Убери.

— Кто он?

— Я не знаю.

Под одеялом у Артёма похолодели ноги.

— Давно?

Она закрыла рот ладонью.

— Лена.

— До тебя.

— Что значит — до меня?

— До того, как ты начал.

— Начал что?

— Слушать.

Она спустила ноги с кровати.

— Он всегда был?

— Я не знаю.

— Ты разговаривала с ним.

— Нет.

— На плёнке ты сказала: «Я сказала: нет».

Лена смотрела в пол.

— Он спрашивает.

— Что?

— Разное.

— Что именно?

Она долго молчала.

— Не хочу говорить вслух.

— Почему?

— Потому что иногда после ответа я уже не уверена, что вопрос был таким.

— Я один раз рассказала тебе. — Когда? — Вот именно.

Артём ничего не сказал. Лена подняла голову.

— Не произноси ничего вслух после его слов.

Артём засмеялся. Он не собирался. Смех вышел короткий, сухой.

— Что?

— Ничего.

— Ты меня травишь?

Она посмотрела так, будто он сказал что-то непристойное.

— Нет.

— Тогда почему мне плохо?

— Я не знаю.

— «Чуть меньше». Он сказал «чуть меньше», потом мне стало плохо.

Лена закрыла глаза.

— Я просила тебя убрать записи.

— Ты только что попросила.

— Нет.

Он замолчал.

— Когда?

— Недели три назад.

— Ты не знала, что я записываю.

— Я не знала.

— Тогда как?

Лена смотрела на него. И впервые за всё это время Артём увидел в её лице не раздражение, не усталость, не злость — просьбу.

— Уничтожь кассеты.

Он не уничтожил. Перенёс их в университет. Двенадцать кассет. Сложил в металлический шкаф в кабинете и запер. Ночью не спал. Лена тоже. Они лежали, повернувшись спинами друг к другу, как чужие люди.

В три семнадцать из кухни донёсся щелчок. Потом второй. Артём открыл глаза. Лена сказала:

— Не ходи.

— Ты слышала?

— Да.

Щелчок.

Ровный.

Пластмассовый.

Артём встал. Лена схватила его за запястье.

— Не надо, не ходи.

Он высвободил руку. В коридоре было темно.

Щелчок.

Кухня.

Он включил свет.

На столе лежал диктофон.

Тот самый. Утром Артём лично запер его в металлическом шкафу на кафедре вместе с кассетами. Красная лампочка записи горела. Через круглое окошко медленно двигалась пленка. Щёлкало колёсико. Артём стоял в дверях. Рубашка медленно прилипала между лопаток. Сзади появилась Лена.

— Я же просила.

Он подошёл.

— Это ты принесла?

— Нет.

— Ну да, у тебя нет ключа от моего кабинета.

— Уничтожь его.

Артём нажал «стоп». Колёсико замерло. В квартире стало так тихо, что он услышал, как у Лены в животе урчит.

— Мы сейчас прослушаем.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мы оба были в спальне.

— Именно.

— Артём.

Он перемотал кассету. Лена попятилась.

— Не включай.

— Если там ничего нет, сразу выключу.

— Там будет.

Он нажал воспроизведение. Сначала — шорох. Потом их голоса из спальни, приглушённые стенами.

Лена:

— Не ходи.

Артём:

— Ты слышала?

— Да.

Щелчок.

Шаги.

Потом на записи появилось дыхание. Рядом с микрофоном.

И голос.

Теперь гораздо отчётливее.

— Долго.

Лена зажала уши. Артём увеличил громкость.

— Что «долго»?

Тихо шелестела лента. Потом голос сказал:

— Долго ты думал.

Артём застыл. Лена смотрела на него.

— Он ответил тебе, — прошептала она.

— Я спросил сейчас.

— Да.

— А запись сделана раньше.

— Да.

Он выключил диктофон. Через секунду из остановленного динамика послышалось:

— Ещё раз.

Артём отдёрнул руку. Колёсико не вращалось. Красная лампочка не горела.

— Ещё раз, — повторил диктофон.

Лена закричала.

Утром они уехали. Не обсуждая. Лена бросала одежду в чемодан, Артём складывал документы. Диктофон оставили на кухне. Перед выходом Артём посмотрел на него. Чёрная пластмассовая коробочка лежала на столе.

Обычная.

С крышкой для кассеты.

Кнопками.

Пыльной царапиной возле «REC».

— Не смотри, — сказала Лена.

Они закрыли квартиру и сняли номер в гостинице. Днём Артём поехал в университет. Металлический шкаф был заперт. Ключ повернулся туго. Внутри лежали двенадцать кассет. И диктофон. Артём долго стоял перед открытым шкафом. Потом закрыл дверцу. Открыл снова. Ничего не изменилось. Диктофон лежал на верхней полке — там, где он оставил его вчера утром.

Вечером он рассказал Лене. Она выслушала молча.

— Значит, не в нём дело, — сказала она.

— Скорее всего.

— Нет. Я думала — в нём.

— Ты слышала голос раньше диктофона?

Лена медленно кивнула.

— Когда?

— Года два назад.

— И молчала?

— Сначала это было не голосом.

— А чем?

Она подошла к окну. За стеклом блестела мокрая улица.

— Иногда думаешь что-нибудь случайное. Выключила ли утюг? Надо купить молоко. И вдруг понимаешь, что мысль была не твоей.

— Как можно это понять?

— Никак.

Она провела пальцем по стеклу.

— Просто знаешь.

— И что он говорил?

— Сначала ничего страшного.

— Например?

Лена помолчала.

— «Не садись туда».

— Куда?

— В автобусе. Я к окну не села. Через две остановки в окно прилетел камень.

У основания черепа у Артёма появилось неприятное покалывание.

— Что ещё?

— Однажды сказал выбросить молоко.

— Ты выбросила?

— Нет. Решила, что схожу с ума. Наутро оно свернулось прямо в закрытом пакете.

— А тот суп?

Лена повернулась.

— Какой?

— С миндалём.

— Что с ним?

— Ты слышала что-нибудь в тот вечер?

Она подумала.

— Нет.

— Совсем?

— До того, как ты сказал про запах — нет.

— А после?

Лена сцепила пальцы.

— После было одно слово.

— Какое?

— «Началось».

Артём смотрел на неё.

— Почему ты мне не сказала?

— Потому что ты уже смотрел на меня так, будто ответ знал.

Он отвернулся.

— Я проверял еду.

— Знаю.

— Там ничего не было.

— Я догадалась.

— Тогда почему мне плохо?

Лена покачала головой.

— Не знаю.

Он хотел ответить, но она быстро сказала:

— И не спрашивай его.

— Я не собираюсь.

— Собираешься. Ты всегда хочешь, чтобы у вещи была причина.

— У вещи есть причина.

— Вот поэтому он с тобой и разговаривает.

Артём усмехнулся. Лена не улыбнулась. На следующий день в ящике письменного стола Артём нашёл кассету. Он был уверен, что секунду назад ящик был пуст. Белая наклейка.

Карандашная цифра: 13.

Почерк был его. Артём закрыл ящик. Открыл снова. Кассета лежала там же. Он не стал её слушать. Положил в конверт, заклеил скотчем и отвёз в гостиницу. Лена увидела цифру и отступила от стола.

— Только не это.

— Я и не буду.

— Уничтожь.

Он положил кассету в металлическую раковину ванной. Поджёг плёнку. Она скукожилась сразу, выпустила чёрный дым и сладковатый химический запах. Пластик корпуса размягчился. Лена открыла окно. Они смотрели, пока огонь не погас. На дне раковины осталась спёкшаяся чёрная масса.

— Всё, — сказала Лена.

Артём ничего не ответил. В пять утра его разбудил щелчок. На тумбочке лежала кассета.

13.

Целая.

Они прослушали её в машине. Не дома. Не в гостинице. Артём поставил диктофон на приборную панель, включил отопление и закрыл двери.

— Если что-то будет спрашивать, — сказала Лена, — не отвечай.

— Я понял.

— Даже если он будет настаивать.

— Да понял я уже.

Лента пошла. Сначала звучала их кухня. Где-то в соседней комнате работал телевизор. Женский голос диктора сказал: «Сегодня, в пятницу, двадцать третьего октября...»

Артём посмотрел на экран телефона. Четверг. Двадцать второе. Он перемотал начало и прослушал ещё раз. Пятница, двадцать третье октября. Лена рядом с ним ничего не сказала. На записи зазвенела посуда. Часы на кухне пробили один раз — половину восьмого. Голос Лены:

— Ты хочешь чай?

Его:

— Нет.

Шорох. Стул. Потом Лена:

— Артём, не надо.

Долгая пауза. Голос Артёма:

— Я должен знать.

На плёнке он говорил спокойно. Слишком спокойно.

Потом раздался звук, будто металлической крышкой медленно провели по кафелю. Лена рядом зажала рот. На записи она плакала.

— Я ничего туда не клала.

Артём:

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что дело не в еде.

Пауза. Чужой голос:

— Наконец-то ты понял.

Артём выключил диктофон.

— Дальше, — сказала Лена.

— Нет.

— Дальше.

Он включил. На записи что-то звякнуло. Будто ложка о стакан. Его собственный голос:

— Сколько?

Чужой:

— Достаточно.

Лена:

— Не спрашивай его!

Артём:

— Сколько раз?

Пауза.

— Много.

Дальше пять секунд — ничего. Потом глухой удар. Лена закричала. Запись оборвалась. В машине работал вентилятор. По лобовому стеклу текла вода.

— Завтра вечером мы туда не поедем, — сказала Лена.

Артём кивнул.

— Конечно.

Он достал тетрадь и на чистой странице написал крупно:

22 ОКТЯБРЯ.

МЫ В ГОСТИНИЦЕ.

23-ГО ДОМОЙ НЕ ЕДЕМ.

Показал Лене.

— Этого хватит?

Она долго смотрела на страницу.

— Не знаю.

Утром Артём проснулся от запаха миндаля. Он открыл глаза. Гостиничный номер. Лена спала рядом. На тумбочке — два стакана воды.

Никакого диктофона.

Он сел.

Запах исчез.

В ванной умылся. Почистил зубы. Когда сплюнул, пена была розовая. Он потрогал дёсны. Кровь.

— Лен.

Она появилась в дверях.

— Что?

— У меня опять проблема.

Она посмотрела на раковину.

— Дёсны.

— Почему раньше не было?

— Была.

— Нет.

— Артём, у тебя месяц кровят дёсны.

— У меня кровь была на щеке утром, когда я поднялся.

Лена нахмурилась. Он смотрел на неё.

— Ты путаешь.

— Нет.

— Ты всё время говоришь, что я что-то забываю.

Лена закрыла кран.

— Потому что ты забываешь.

Артём хотел ответить и вдруг вспомнил кухню. Лена ставит чайник. Часы показывают 19:11. Она спрашивает:

«Ты хочешь чай?»

Он отвечает:

«Нет».

Память была чёткая. Слишком чёткая. Он видел полоску света на столе, маленькое пятно на ручке чайника, даже складку на рукаве Лены.

— Что? — спросила она.

Артём посмотрел на часы гостиничного номера. Девять двенадцать утра. Пятница. Двадцать третье октября. До 19:11 оставалось почти десять часов.

— Я помню сегодняшний вечер, — сказал он.

Лена не сразу поняла. Потом села на край ванны.

— Что именно?

— Тебя. Чайник. Ты спросила, хочу ли я чай.

Лена побледнела.

— Это было на кассете.

— Я знаю.

— Это не память.

Артём закрыл глаза. Он всё равно помнил.

В университете он первым делом открыл металлический шкаф. Двенадцать кассет лежали на месте. Тринадцатая — отдельно, поверх них.

Артём достал тетрадь.

Страница, на которой вчера крупно написал дату, была исписана с обеих сторон. Его почерк. Мелкий. Плотный. Он не помнил ни одной строки.

«Не верить памяти после прослушивания».

Ниже:

«Там ничего не нашли».

Ещё ниже:

«Я проверял».

Артём перевернул страницу. Там была одна фраза, подчёркнутая трижды:

«ГОЛОС НЕ ПРЕДСКАЗЫВАЕТ. ОН МЕНЯЕТ ТО, ЧТО БЫЛО».

Он сел. Долго смотрел на буквы. Потом на кассеты. Запись будущего. Память о вечере, который ещё не наступил. Фраза Лены про кровоточащие дёсны, которой он не помнил. Его собственные записи, которых он не делал.

Артём долго смотрел на записи. Впервые появилась рабочая гипотеза.

Голос не предсказывал. Или, по крайней мере, не только предсказывал. После прослушивания запись начинала вытеснять другую версию произошедшего.

Сначала из памяти. Потом из мелочей. Из того, что человек был готов поклясться, будто видел собственными глазами.

Мнительные люди строят выводы из ощущений. Артём строил их из совпадений. Но если совпадения можно было записать заранее, статистика становилась бесполезной.

Он посмотрел на свою фразу: «Лена не травит».

Не доказательство.

Алиби.

Для той версии прошлого, которая теперь считалась настоящей.

Внизу страницы было ещё что-то.

Совсем бледно. «Не слушать № 14». Артём медленно поднял глаза. На столе лежала кассета. Он не видел её секунду назад. Белая наклейка.

Чёрная цифра: 14.

Артём не тронул её.

Позвонил Лене.

— Не приезжай в университет.

— Я и не собиралась.

— И домой не езжай.

— Хорошо.

— Слушай внимательно. Если я позвоню ещё раз и начну говорить про кассету четырнадцать — не отвечай.

На том конце стало тихо.

— Артём.

— Что?

— Ты уже звонил.

Он сжал телефон крепче.

— Когда?

— Минут десять назад.

— Я не звонил.

— Звонил.

— Что я сказал?

Лена помолчала.

— То же самое.

Артём открыл журнал вызовов. Последний исходящий — сейчас.

— Лена, посмотри у себя.

Послышался шорох.

— Два звонка от тебя.

— Скриншот сделай.

— Сделала.

Через секунду пришло сообщение. На снимке экрана было три входящих вызова от Артёма за последние двенадцать минут. Он посмотрел на свой журнал. Один.

— Что я сказал в первый раз?

Лена не отвечала.

— Лен.

— Что нашёл четырнадцатую.

Артём перевёл взгляд на кассету.

— А во второй?

Ещё одна пауза.

— Что уже прослушал.

В кабинете было тихо.

— Я её не трогал.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потому что в первый раз ты тоже так сказал.

Артём закрыл глаза.

— Что было на записи?

— Ты мне не сказал.

— Хорошо.

— Артём.

— Что?

— Уходи оттуда.

Он отключился. Кассета номер четырнадцать лежала на столе. Рядом — диктофон. Красная кнопка. Прозрачное окошко. Две катушки. Он не хотел вставлять кассету. Это было единственное, что ещё имело значение.

Не слушать.

Не знать.

Не давать записи ещё одну поверхность, на которой прошлое можно заменить. Артём взял кассету двумя пальцами, убрал обратно в металлический шкаф и повернул ключ. Потом вынул ключ из замка. Положил в карман. Отошёл к двери. Из шкафа донёсся щелчок. Он остановился.

Ещё один.

Тот самый пластмассовый звук. Артём не обернулся.

Щелчок.

Потом за металлической дверцей тихо зашелестела лента. Он зажал уши. Шелест всё равно был слышен. Не громче.

Ближе.

Как будто звук шёл не из шкафа, а уже из памяти. Голос Лены:

— Что?

Артём медленно опустил руки. Эту реплику он знал. Слишком хорошо. Из шкафа донёсся его собственный голос:

— Ничего.

Пауза. Лена: «Ты так ложку держишь, будто она тебе что-то сказала».

Артём шагнул к шкафу. Нет. Этого не могло быть на плёнке. Тогда диктофона у него ещё не было. Он купил его позже.

После супа.

После слабости.

После поликлиники.

Щёлкнул замок.

Сам.

Дверца шкафа приоткрылась на несколько сантиметров. На верхней полке работал диктофон. Кассета номер четырнадцать была внутри. Артём не подходил. На плёнке звякнула ложка.

Её голос:

— Пересолила?

Артём:

— Нет.

— Тогда ешь.

Шорох. Пять секунд тишины. Потом чужой голос сказал: «Хорошо».

Артём замер. Он не помнил этого слова. На записи Лена отделяла вилкой кожу от куриной голени. Он слышал лёгкий скрежет зубцов о тарелку.

Чужой голос продолжил: «Ещё две».

Артём вспомнил, как съел ещё две ложки. Через двадцать минут начал неметь язык. Металлический привкус. Кровь.

Слабость.

Анализы.

Пустая упаковка средства от тараканов. Всё выстраивалось снова. Та же конструкция. Та же волосяная трещина. Только теперь он видел, откуда пошла нагрузка.

Не из супа.

Из записи. Артём шагнул к шкафу и нажал «стоп». Колёсико замерло. Тишина. Он выдохнул. Потом из остановленного динамика прозвучало:

— Всё не так.

Артём отдёрнул руку. Голос говорил спокойно. Почти ласково.

— Ты опять забыл главное.

Он молчал.

— Она была на кухне.

Артём посмотрел на дверь кабинета.

— Она налила суп.

Он не отвечал.

— Она знала, что тебе станет плохо.

Нет.

На листе в тетради было написано:

ЛЕНА НЕ ТРАВИТ. Я ПРОВЕРЯЛ.

Он посмотрел на строки.

«Лена не травит».

Артём перечитал.

Разве секунду назад там не было: «Там ничего не нашли»?

Он повернулся к столу. Тетрадь лежала раскрытой. Фраза была на месте. Чужой голос сказал:

— Посмотри внимательнее.

Артём не хотел. Посмотрел. Карандашные буквы будто стали чуть светлее. Не исчезли. Просто теперь он вспомнил, зачем их написал. Чтобы успокоить Лену.

Нет.

Чтобы успокоить себя.

Нет.

Он проверял запеканку, а не суп. Он никогда не проверял суп. Почему не проверил суп? Потому что остатки Лена вылила. Артём нахмурился. Этого не было. Или было...

Он снова увидел тот вечер. Лена стоит у плиты. Спиной к нему. Что-то держит в руке. Маленькое. Тёмное.

Нет.

Он такого не видел. Но память уже была там.

Чёткая.

Свет лампы на её пальцах.

Щелчок крышки. Как она быстро убирает руку, когда он входит. Артём схватился за край стола.

— Нет.

Диктофон молчал.

Зато теперь он помнил запах раньше, чем поднёс ложку ко рту. Помнил, как Лена смотрела на него. Ждала. Кто перестанет улыбаться первым.

Нет.

Эта сцена была позже. У мусорного ведра. Или нет? Он открыл тетрадь на первой странице. Там был список симптомов.

Миндаль.

Онемение языка.

Металлический привкус.

Рвота.

Слабость.

Рядом с первым пунктом появилась короткая приписка. Артём был уверен, что раньше её не было. «Лена у плиты. Что-то добавила».

Его почерк.

Он провёл пальцем по буквам.

Графит размазался.

Настоящий.

Физический.

Записанный.

Из диктофона раздался тихий вдох. Артём поднял голову.

— Видишь? — спросил голос.

Он не ответил. В тетради под первой строкой проступали новые слова. Не появлялись на глазах. Просто с каждой секундой становилось всё труднее вспомнить страницу без них. «Она налила только тебе».

Это было правдой.

Нет.

Лена ела курицу. Значит, суп был только ему. Почему?

Потому что она знала.

Нет.

Потому что суп оставался со вчера. Или она сказала, что оставался со вчера? Артём закрыл тетрадь. Слишком поздно. Он уже помнил. Лена открывает аптечку. Лена моет маленький пузырёк. Лена выбрасывает упаковку от тараканов. Лена говорит: «Кофе — не вода».

Разумные слова.

Именно это раздражало сильнее всего. Теперь он понимал почему. Потому что она притворялась.

Нет.

Нет.

Нет.

Артём достал телефон. Нашёл номер Лены. Большой палец завис над вызовом. Он должен был сказать ей, что всё понял. Как она почти убедила его, что виновата плёнка. На столе лежала кассета номер четырнадцать.

Нет.

Она была в диктофоне. Или уже снова лежала на столе. Он не мог вспомнить. Из динамика донёсся голос. Очень тихий. Почти ласковый.

— Теперь вспомни, что она сделала.