Алёшка

Глава 1

– Ты проходи, проходи, внучек, – Пахом затеплил лучину и стены избы всплыли из мрака. Старик прошаркал к дровнице и, набрав полдюжины поленьев, начал пристраивать их в печи. Огниво в его морщинистых руках высекло искры, и сухая береста бодро затрещала. Стало ещё светлее.

– Сейчас и чайку заварим, погоди немного.

Детская фигурка мялась на пороге, сливаясь с ночным мглой.

– Да проходи же ты, – повторил Пахом, – Приглашаю. Аль тебе особое оно нужно, энто приглашение?

Он прищурился, но ребёнок уже шагнул внутрь. Лязгнула печная заслонка и дрова учинили свою привычную перепалку.

– Присаживайся, – старик махнул в сторону грубо сработанного стола, окружённого такими же неказистыми лавками.

Мальчик протиснулся на одну из скамей как уж и занял своё место. Пока Пахом возился с утварью, ребёнок неотрывно следил за ним, не говоря ни слова.

– Фух, ну вроде всё, – старик поставил два щербатых стакана на столешницу и присел. Отхлебнув из своего, он одобрительно хмыкнул и пододвинул второй к мальчику. Тот понюхал содержимое и скорчил рожицу.

– Молока, – вдруг произнёс он. Пахом удивлённо вскинул брови.

– Молока? – переспросил старик.

– Молока,­ – подтвердил ребёнок.

– Нету молока, – Пахом развёл руки в сторону. – Только чай, да и тот с божьим благословением.

Мальчик ещё раз потянулся за запахом, исходящим от кипятка, но пить не стал. Старик перешёл в наступление:

– Так как же тебя звать-то, пострелец?

Тёмно-синие, совершенно не детские глаза, изучали его. Видимо, осмотром ребенок остался доволен, потому что последовал ответ:

– Никак.

– Что значит никак? Такого не бывает, – изумился Пахом. – У всех имена есть, даже у скотины дворовой.

– А у меня нет, – потупился ребёнок.

– Погоди-погоди, – почесал макушку старик. – А что ты помнишь?

– Ничего, – исследуя взглядом пол, пробубнил под стол мальчик. Там, в темноте, бежал к жертве спелёнутой в вязаную из паутины шубку большущий паук.

– Ничего... – задумчиво протянул Пахом и выбил костяшками пальцев незамысловатый ритм по рассохшейся древесине. – А знаешь, я думаю, что смогу тебе помочь.

***

– Поди, нечисть какая, – крестилась очередная тётка, выпучив глаза. – В поле я, в поле, колосья, значит, жну и тут, словно за спиной кто-то тонким голоском таким проговорил: «Тё-ё-ё-тенька». Оборачиваюсь, никого. Послышалось, думаю. Только сноп новый взяла, опять: «Тё-ё-ё-тенька».

И будто корзину кто из рук выбил. Колосья, значит, на земле все, а передо мной тропка начинает появляться, да так быстро! Словно бежит прочь какой окаянный. Да только не было там никого. Я крестом осенилась и до хаты спехом. Мужик мой ходил туда потом, не нашёл ничего кроме тропки той.

– Показалось, – говорит, – тебе мать. Животина лесная с дури забрела, а ты страх наводишь. Да какая ж животина голосом человечьим разговаривать спотребствует?

– Точна, точна, – поднялась другая кумушка. – То нелюдь. Третьего дню просыпаемся с благоверным от шуму жуткого. Курица кричит, вся какая ни на есть. Схватили, что под руку попалось и к сарайке. Знать хыщник какой разор устроил. Но не хыщник то был. Вся куря целая, окромя петуха – шею егойную свернули, а яйца... – кума захлюпала носом и разрыдалась, прикрывая лицо руками. – Яйца все побиты, раздавлены оказались, – выдавила она и рухнула на место. Муж обнял её и прижал к себе. Вся она содрогалась и никак не успокаивалась.

– Бред какой, – переговаривались иные мужички между собой. – Совсем бабы тронулись.

– Не бред! Не бред, – встрепенулся Игнат, известный на деревне рыболов. – И у меня отож было.

Он звучно просморкался в рукав и взял слово:

– Сети ставил я надысь. Проверяю, не совсем полны. Ещё обождать, и будет урожай, что твоя гора. Тянуть-то так тяжко, да зато потом прибытку. Я уж и Степана подмочь позвал. Да, Степан?

Белобрысый дядька закачал головой.

– Верно, верно говорит.

Игнат продолжил:

– А приди мы на место, да вытащи сети-то те, знаешь, народ разлюбезный, что нашли мы?

Все притихли.

­– Головы рыбные. Мильён голов и чешую, что слиплась комьями и на дно опасть не успела.

Игнат понизил голос:

– Слышишь, вы? Головы рыбёхам оторвал кто-то, а тулова себе забрал. Не человек это и не щука какая. Щука сети бы изорвала, а они целёхонькие все.

Общество заволновалось. Тут и там зашептались люди о всяком дурном, что с ними случалось недавно. По всему выходило, что и впрямь нечистый на земле их завёлся.

– Так что ж делать-то, братцы? – выкрикнул кто-то из толпы и вопрос вызвал новое гудение.

– Что же делать? Как быть-то? – волной прокатилось со всех сторон.

Староста, выслушивающий все эти истории и до сих пор не проронивший ни слова, отхэкался и прогромыхал:

– Моя очередь сказать! Много тут кто чего говорил, дела и впрямь очень странные творятся. Народ мы весь крещеный, да землица окропленная. Нет сюда ходу нечистому, как есть нету.

Ропот прокатился по собранию.

– Эт как же нету? – завизжала какая-то баба. – Как же нету, ежели вона какое непотребство деется?

– Не перебивай, – воздел палец к небу староста, – А так и нету. Господь за нами с небесей присматривает. А есть то, что волшба это.

Люди ахнули.

– Волшба, – утвердил оратор, – А значит шпециалист нам нужен по энтой материи.

Воцарилась тишина.

– А кто у нас в волшбе разумие имеет?

– Колдун? – неуверенно раздалось из массы.

– Сам ты, колдун, репа тыквенная, – сурово отринул староста. – К знахарке иди надо, поколь дело лечебное, оно и от бога, и от волшбы праотцовой корнями тянется.

– К знахарке, к знахарке, – поддержало многоголосье.

Толпа заколыхалась и стронулась с места.

***

– Открывай, мать, – староста лупил кулаком в хлипкую дверь так, что та грозила сорваться с петель. В избушке раздалось шуршание и недовольное ворчание:

– Кохо там принешло? Пошто шумишь?

Последовал звук снимаемого засова и вот на свет, щурясь единственным глазом, выползла древняя старуха. Второй, незрячий, тусклым турмалином закрывало бельмо. Ветхие обмотки мало походили на одежду. Из нитей и шнурков, что пронизывали многочисленные амулеты и обереги, свисавшие с шеи лекарки, можно было вполне справить ещё одну рыболовную сеть для Игната.

– А-а-а-а, Дмитрич, – проскрежетала карга, – Давненько, давненько не захаживал ты ко мне.

Старуха призадумалась.

– С тех пор как я тебе от мужского...

– Погоди, погоди, – перебил староста, – Те дела давние. Не поэтому я тут.

– А это там хто с тобой? – старуха прикрыла глаз морщинистой ладонью.

– Это... Это все, – признался Дмитрич.

– Как это, все?

– А вот так, – пользуясь удачной заминкой, староста затараторил. – Колдует у нас кто-то, понимаешь? И колдует злопакостно. У кого животину замордует, у кого птица мрёт, а кого просто мороком до страха христьянского доведёт.

– Христьянского... – пожевала слово знахарка, – А попа-то звали?

– Наш поп, что по лбу, что в лоб, – выкрикнул кто-то из-за спин. Дмитрич сурово оглянулся в сторону толпы и продолжения не последовало.

– Отец Дионисий, эм-м-м, – замялся староста, – Сейчас немного занят.

Старуха осклабилась.

– Знамо дело как он занят. С Федькой звонарём с утра поди причащается, да всё никак закончить не могёт.

Дмитрич скривился.

– Помощь нам нужна. Знаток узкого, так сказать, профилю.

– Чаго, чаго? – переспросила карга.

– Ведун нам требуется, – выпалил староста, – Кто в магии всякой разбирается, чертовщине люду непривычной.

– Черти – не моя епархия, энто в церковь идите, тама молитеся об избавлении, – знахарка задумалась, – А вот с магией раскумекать я вам помочь постараюся. Где, говоришь, в последний раз колдовство было явлено?

Толпа загудела. Каждый норовил рассказать свою историю, даже если придумал её только что.

***

Старуха стояла в поле, покрытом золотом пшеницы. Глаза её были закрыты, руки вытянуты в сторону. Знахарка то ли пела что-то, то ли просто бормотала. А может быть делала и то, и другое. Поднявшийся ветер уносил слова в разные стороны как листья. Листьями же они, казалось, и опадали, впитываясь в саму почву.

В этом шуме женщина не услышала, как к ней неторопливо подошёл такой же старый мужчина. Стареет всё и все: и мужчины, и женщины, и листья, и даже поля, на которых растёт пшеница.

– Расшумелась как, – укорил Пахом.

– Честной народ на ворожбу добро дал, – ответила знахарка открыв глаза – один слепой, второй, уже стремительно теряющий прежнюю зоркость.

– Разрешение дал, – передразнил старик. – Как будто оно тебе нужно бывало хоть когда-нибудь.

Колдунья только вздохнула и пожала плечами.

– И по какой надобности этим, – Пахом мотнул в сторону деревни подбородком, – Твои услуги?

– Справиться не могут.

– С кем?

– Думаю, дух какой-то завёлся. Пугает, пакостит. Да зачастил-то как.

Старик поскрёб небритую щёку.

– Ну ежели оно так обстоит... А поп чего?

– Бражничает и псалмы свои бестолковые бубнит. Да чего он понимает-то? – знахарка явно злилась.

– Ну тише, тише, – Пахом обнял её за плечи. – Он своим делом занят, не нашего ума оно. А то что глуп, так оно и лучше. Полез бы кудыть не надо, дров бы наломал. А исправлять потом кому? То-то же... Починим мы твою заковыку, есть соображения.

Так они и стояли, словно тени на куполах. Тёмное на жёлтом. Он обнимал её, а их обоих обнимало пшеничное золото.

***

Мальчик беззаботно раскачивал ногами сидя на лавке. Утро светило солнцем в окно, а полы избы были подметены, вычищены – никаких дохлых мух и их поедателей.

– Знаешь, – Пахом размешивал сахар в стакане. Он любил послаще, так, чтобы зубы сводило. Старая привычка, ещё с каторги. – А я узнал всё.

Пострелец замер с чашкой молока в руках. Недоеденная баранка замерла на полпути.

– Алёшенька тебя звать. Звали, – поправился старик.

– П-п-почему звали? – заикаясь спросил мальчик.

– Потому что теперь ты можешь выбрать любое имя, – Пахом улыбнулся. И знаешь что?

Алёшка вопросительно поглядел на старика.

– Твоё былое имя, то что дала тебе матушка, – Пахом замешкался, – Или батюшка. Или они вместе оба. Ты и его тоже можешь оставить себе. Но лучше отпусти его. Пусть летит.

Пахом отставил стакан с недопитым чаем. Поднялся. Половицы заскрипели. Запели следом свою песню несмазанные дверные петли. Свет ворвался в избу и выгнал тьму из каждого угла, из каждой выщербины.

Старый Пахом стоял на пороге, и лицо его тоже было светлым. Уже не таким старым. Он расправлялся весь целиком. Становился выше, потом терял рост и занижался, как будто что-то давило его к полу. Только было понятно, что Пахом не лишается, а наоборот, приобретает.

Мальчишеская фигурка, стоящая в дверном проеме, позвала:

– Идём. Нам надо ещё выбрать себе новые имена.

Алёшка встал и пошёл.

***

– Не наврала старая.

Дмитрич стоял у деревянного креста и, нагнувшись, аккуратно, так чтобы не пролить поставил чашку, полную молока на маленький деревянный помостик.

– Баранок, баранок насыпь побольше, – суетился за его спиной Игнат.

– Да отлынь ты, – пробурчал староста.

– Тебе отлынь, а мне на промысел идти. А ну как щука не пойдёт.

– Сам ты щука, – незлобливо огрызнулся Дмитрич, – Сказали, отвянь.

На крест упал первый оторвавшийся лист. Золотой, с точёными прожилками. Ветер поднял его и понёс в кружевной танец. Завертел волчком, пронёс по глади воздушной.

Староста распрямился, и ему показалось, что в тени погоста он видит человеческие тени. Много теней. Но на их фоне более четко выделялись две. Невысокие, детские. Дмитрич помотал головой, разгоняя видения. Они пропали.

– Знаешь, Игнатушка, – на лице старосты играли желваки, – Иди-ка ты, лови свою рыбу.

Рядом с уносящимся вдаль жёлтым пятном появилось ещё такое же. А затем порыв обрушил целый водопад из разноцветных лоскутьев. Лето умирало. Но оно ещё вернется.