Агнцы вспомнят.

Глава 1

Городские пейзажи давно опустошили когда-то блестящий взгляд Уолтера Скатабери. Он уже знал каждое здание в старом и новом районах. Скульптуры, как казались раньше ему уникальные в построении сюжета или детализации, не вызывали у Скатабери тех высоких чувств, которые он использовал для написания своего второго сборника стихотворений. Редакция спешила его утративший всякого прекрасного в окружении дух и присылала с каждой новой неделей все больше писем от читателей. В них отражалась, как и чистая благодарность, так и скрытая зависть. И в том и в другом случае Скатабери знал, чего жаждут они, а потому он так усердно трудился, посещая каждый сад, музей или обыкновенное здание, что вызывало у него чувство ностальгии по родному дому. И укрепляя веру в собственные силы, он перечитывал строчки любимого неопубликованного стихотворения:

“Устало наслаждались агнцы у ворот

Присматривая за надзирателем своим

Внемля на ложечке краткую ложь

Предостерегая свободу в горн.

Истощенью придавался отрадно –

Каждого агнца поглощая со стыда,

Оберегая свою безобразную правду

За занавеской улыбки и вина”.

Однако полтора года в новом городе принесло ему вместе с написанным на половину сборником и чрезмерную утомленность, проявление которой Скатабери обнаружил на прогулке по небольшой набережной у озера. Местные жители обожали ее, а потому часто по вечерам устраивали представления, освещая водную гладь, искусственными огнями привлекая не только морских обитателей и жуков, но и новых гостей из других районах, в том числе и из нового. В нем обустроили промышленные заводы и частные предприятия, пытаясь не затрагивать старую часть города, где сохранились готические строения, столетние дубы и тайные ходы через которые в далеком прошлом вели тайную торговлю. Но из-за частых обвалов туннели закрыли, оставив парочку для исследователей и туристов.

Скатабери был в одном из подземных проходов, чья глубина составляла тысячу ярдов, а высота шесть футов. Ширина же была разной, но не меньше пять с половиной футов. В них не было ничего, что могло бы задеть глаза любопытных обывателей – ощущая лишь на своей коже сырость и страх глубинной тьмы, которая легко затягивала своей кротовой тьмой в опасное приключение. Но Скатабери приметил одну вещь, что заставляла посещать старый туннель хотя бы раз в неделю. Он сам обнаружил с первого же прихода, как воздух внутри червоточины имел не просто сырой запах вперемешку с гнилью и некоторой растительностью, возможно плесенью, а некий аромат, проникавший в легкие, раскрывая второе, неповторимое дыхание через которое проникали проблески возбужденности. Эти ассоциативные восприятия никак не походили на чистое вдохновенье, и Скатабери ясно понимал, что подземные ходы имели способность влиять как на организм, так и на разум.

Затяжная городская утомленность снималась с Уолтера Скатабери после посещения именно подземелья, принося ему силу духа, что в свою очередь позволяло ему продолжать написание сборника. Процесс проходил чрезвычайно медленно, он долго гулял в компании фонаря по узким закуткам тоннелей, которые успел выучить за столь продолжительное время пребывания в них. Скатабери разрешал себе полдня скитаний от людских тревог дабы насладиться неповторимым ощущением, что также долго держало Скатабери в своих земляных объятиях не позволяя достигнуть ни творческих полетов, ни логических размышлений – полудрема властвовала над ним. Случайный пробившийся свет внешнего мира мог случайно разбудить его туманный разум. Но пробуждение пришло по совсем иной причине.

На перепутье Скатабери почувствовал, как некто смотрит на него из тьмы, с любопытством наблюдая его вскрывающиеся первобытные страхи, некогда испытывавшие лишь люди прошлого с окрепшими предрассудками зла.

“Добрый день, - послышался голос из той части туннеля, откуда единственный выход являлся путь к Скатабери. Рефлекторно он навел фонарь к голосу и обнаружил мужчину прикрывавшим ладонью лицо от непривычного в таких местах яркого света”.

Скатабери опустил фонарь к его ногам, спросив незнакомца, почему тот бродит по закоулкам без источника света и последовавший ответ был весьма прост и ожидаем: “Мой фонарь сломался на полпути”. Скатабери мысленно повторил слова незнакомца, отыскивая подвох, либо же обман.

Незнакомец стоял в полный рост, бросая свои тени в глубины прохода за спиной, где кроме как тупика из грязи и камней могли материализоваться призраки древних торговцев. И словно прочитав мысли Скатабери, незнакомец сказал: “Мертвых давно поглотили подземные твари, оставив Господи лишь души для дальнейшего суда”. Говорил он, как заметил Скатабери, утонченно с голосом схожим проповедника, что оставил службу, но сохранил манеру обращения, как к человеку, так и к сверхъестественным силам.

Скатабери согласился с его словами и предложил следовать за ним к выходу, с горечью осознавая, что не до конца насладился необыкновенной атмосферой. Они довольно скоро добрались. Скатабери мог провести его в полной тьме, ориентируясь по убыванию эйфории и возрастанию прохладных сквозняков приносящих с собой тягостные будни.

После того как они выбрались наверх в свет Скатабери первым делом оглянулся на заблудшего незнакомца. Он оказался выше него хоть в туннелях и не подозревал об этом. Туфли, как и брюки, были запачканы грязью, местами красной глиной, а светлый плащ, что развевался в потоках ветра, срамившиеся в пасть бездонной тьмы, нисколько не подвергся негостеприимностью подземелья. Говоря же об его лице, Скатабери вначале подумал, что у него имеются некоторые дефекты с челюстью – неестественно вытянутый подбородок с глубокими ямками на щеках, что подчеркивались дневным светом.

Незнакомец благодушно улыбнулся и ямки на щеках исчезли также как и слегка удивленный взгляд Скатабери, которому пришлось встретиться с голубыми глазами.

“Лоренс Ларьетти, - представился он, протягивая мясистую ладонь с длинными фалангами пальцев. – Рад новому знакомству”.

С этих слов Скатабери почему-то подумалось, что Ларьетти прибыл в город не так давно и похоже он осматривал местные достопримечательности с таким же энтузиазмом, как и он сам в прошлом. Скатабери даже не верилось, что он был таким же радушным.

Беседа задалась сразу и на предложение Скатабери поужинать в ресторанчике стоящем возле набережной, Ларьетти согласился. Ему весьма хотелось обсудить свое прибытие в этот город с кем-то, а излитие души, возможно, сподвигнет Скатабери продолжить сборник, который стоило закончить, тем самым покончив c недовольным настроением редакции и читательской публики. Все эти мысли быстро приободрили Скатабери позволив забыть милые прикосновения подземного мира.

Вечер предстоял быть прохладным, что отпугнуло бы большинство прогуливавшийся по набережной жителей и туристов.

Волны понемногу поднимали из своих чрев живность, привлекая внимание чаек часто перелетавших из речных краев к озеру. Ветер стремился задеть каждого на своем пути, изредка потухая и продолжая свой путь в заводской район, где вместе с дымом поднимался к небесам, дабы вновь набрать скорость и после, уже наверняка, смахнуть с кого-нибудь шляпку. И Скатабери сидя внутри ресторана, чей вид открывался на набережную, с любопытством наблюдал, как люди боролись с вечерними неприятностями, опустошая каждый сантиметр дорожной плитки от своего же присутствия.

Ларьетти подоспел к подаче ужина вовремя, сославшись на медленный транспорт, он надеялся прибыть раньше. Первым же интересующим Скатабери вопросом стал о прошлом проживании Ларьетти:

“Я прибыл сюда из замечательной деревушки Аппледор, - начал свой рассказ Лоренс. – И раз вы занимаетесь творчеством в области поэзии, то Вам наверняка известен Алан Милн прославившейся в наших кроях стихотворением “Рыцарь, чьи доспехи никогда не скрипели”. Детишкам он очень нравиться”.

Скатабери кивнул с улыбкой, зачитав последние строчки:

“С тех пор прошло немало лет,

Но, как и прежде, знаменит

Сэр Томас Том из графства Кент,

Который меньше всех скрипит.

А побеждённый рыцарь Гай

Скрипит под хохот, свист и лай”.

Что как не стишки из родных краев Лоренса может взбодрить его, думал Скатабери продолжая слушать рассказ:

“Вы бы видели, как в заснеженные поля приходят рыжие, а порой и серые лисы и филигранными прыжками мордой в снег, ловят грызунов, тогда как ветер разгоняет в округе снежных пчел обжигая морозом твое удивленное лицо, - ностальгический говорил Лоренс. – Надеюсь, зимы здесь также загадочны и прекрасны, - заметив на лице Скатабери согласие, Лоренс продолжил. – А если проехать 12 миль к юго-западу, то взору откроется замечательный городок Эшфорд со своей известной достопримечательностью Церковью Святой Марии, в осеннее время каждая каменная башня покрывается красной, желтой и оранжевой листвой, после чего оседая на земле, покрывается белизной приближающейся зимы. Городские улочки становятся по-особенному уютными, зазывая каждого сократить через них путь к открывающимся рождественским ярмаркам, что приманивают сладкими выпечками, горячими напитками и хвойными ароматами. И толпы собираются в кучки, образовывая культ веселья”.

После изумительного описания у Скатабери возник правильный вопрос, который бы задал любой, кто бы прислушался к словам Лоренса: “Почему Вы покинули те восхитительные края?”.

И Лоренс Ларьетти ожидал такого поворота в беседе, а потому нисколько не смутившись, издали начал излагать свой ответ:

“Прекрасные образы рождаются в нашем сознании, интерпретируя любое природное изменение как нечто необычное и предоставляющее интерес для душевного наполнения. Будь это буря или грозовые волнения мы в страхе восхитимся ими, неважно продлиться это мгновенье или останется до конца природного буйства, человек оставит в душе противоречивые ощущения”.

Лоренс остановился, явно желая продолжить, он позволил Скатабери впитать сказанное. И отчего-то в эти моменты к Скатабери пришли странные мысли, ему казалось, что Ларьетти не просто покинул Аппледор, а бежал, оставив при себе воспоминания которые смешались в красоте и ужасе.

“От чего, - решился задать новый вопрос Скатабери. – От чего вы бежали?”.

Голубой взгляд Ларьетти заинтересованно посмотрел на него:

“А от чего Вы бежали? – он не отрывал глаз от Скатабери, всматриваясь в его лицо, в чуть приоткрытый рот и неровное дыхание. – Я читал ваши поэтические очерки. Ходили слухи, что вы покинули страну и уехали в Австралию, но говорившие о подобном были явно далекого ума, - Ларьетти наклонился ближе к Скатабери. –Лишь немногие понимали смысл ваших рифмованных строчек и могли разгадать намеренья”.

Ларьетти отпрянул назад, прочитав отрывок из последнего стихотворения Скатабери:

“Сон воздастся через кровный мор,

Когда потухнет пламя короля

И придет к постели могильный стон,

Что народ в клике превознесет к ногам”.

Скатабери непонимающе смотрел на своего собеседника, но тот с легкой и непринужденной улыбкой не собирался ставить завершающий акт:

“Это не ваш стиль. Слишком мрачно, не находите? Может на это повлияли подземные прогулки?”.

За окном постепенно собирались люди на набережной ожидавшие еще пару минут назад проливные дожди, что должен был привести ветер, однако солнечные лучи благосклонно опускались на озеро и лица проснувшихся от прохладной хандры люди.

Ларьетти с интересом наблюдал, как жители воссоединялись возле перил:

“Ваш читательский культ “превознесся к ногам”, - не снимая улыбку, говорил Ларьетти. – Вот только король еще не испустил свой последний дух”.

Скатабери вскочил со стула, испуганно наблюдая, как люди за окном поворачивались к нему, выпучив глаза, белки которых можно было разглядеть издалека.

“Что происходит?! – только и смог выплеснуть Скатабери из пересохшего горла последний вопрос, который терялся в громком биении сердца и пульса в висках”.

Толпа не переставала прибывать и заполнять пустующие места, греясь на заходящих солнечных всплесках летевшие через верхушки деревьев. То, что могло пробудить Скатабери в туннелях, не способно было вырвать его из оцепенения.

Ларьетти встал, сменив улыбку на бесчувственную маску:

“В подземном мире Вы ощущали необъяснимые всплески блаженства, не замечая окружавшую вас тьму, - Ларьетти подошел ближе к неподвижной фигуре и положил увесистые ладони на его плечи. – А знаете, почему Вы не ощущали тьму? Она внутри вас. Вы тот самый лис, что ходит по головам грызунов, отыскивая не просто пропитание, а ту самую полевую мышь, которая утолит Вашу жажду на несколько месяцев вперед. Для Вас замкнутый лабиринт то же самое, что и обычные улочки в бесчисленных городках или деревушек”.

Люди за окном разом повернулись к озеру и, из приоткрытой двери, Скатабери прислушался в невнятное подпевание. Его мысли уходили далеко за пределы ресторана и событий, которые следовало избежать, но возможно Скатабери этого и ожидал последние годы. Он вспоминал, как сидел у статуй, читал в парке, ходил по набережной, созерцая лишь проходящих мимо него людей – тех самых незнакомцев и незнакомок, будущий читателей. Скатабери знал, как предоставить публике самое лучшее, что он мог сочинить, а потому перед каждым занесением стопки бумаги стихотворений в редакцию для пополнения сборника, он ловил ту, что цеплял взгляд, вызывал дискомфорт в груди и держал глубоко в тени. Мрак в маленькой комнатушке, где он и жертва не видели друг друга, но ощущали кто из них хищник, а кто инструмент для вдохновения, который не мог двинуться, позвать на помощь и смириться.

Читая вслух, Скатабери находил ошибки ночью и исправлял их во время рассвета, вырезая ножом для писем на теле целые предложения, которые не понравились ему или показались недостаточно передающие смысл произведения.

Ларьетти ввел впереди себя Скатабери, сжав своими длинными пальцами его горло и приговаривая полушепотом:

“Вам стали приятны сырость, вонь пота вперемешку с плесенью. Вы настолько к ним привыкли, что ощущали эйфорические чувства, когда вновь и вновь возвращались к подземным туннелям, даже не осознавая, почему вас влечет к этому месту”.

Никто не обращал на них внимания, все бросали обезумевшие взоры на поверхность озера. Но когда их ботинки ступили на импровизированный деревянный пирс с причаленной лодкой – все присутствующие вновь заметили Скатабери, которого сильным толчком Лоренса Ларьетти бросили в лодку:

“ Скрипит под хохот, свист и лай, - произнес он, наблюдая, как поэт в сумасбродности бил веслами об воду, истекая холодным потом, пытаясь уплыть на другой берег”.