Адвент-2024. Декабрьские рассказы-миниатюры

1 декабря. Письмо

Ночь на 23 ноября 1963 года, Бери

Этой ночью старое здание почты в Бери походило на огромную коробку с подарками. Забравшись внутрь, Сейди с приятелями вскрыли мешки и перебирали теперь письма и открытки, заглядывая одним глазком в кусочек чужой, диковинной жизни. Это было как подглядывать вечером в окна: кто чем занят, у кого какая стоит елка, и что на праздничном столе.

Это было, конечно, правонарушением, но Сейди, Биллу и Моррису нравились правонарушения. Жизнь без них была слишком скучной. Они и без того в последние несколько месяцев были скованы по рукам и ногам целым списком правил: туда не ходи, сюда не залезай, этого не делай. Страх витал надо всем Манчестером, и над его окрестностями, и над вершинами Пеннинских гор, но у детей и подростков он вызывал только азарт, покалывание в затылке и жгучее желание завернуть на соседнюю улицу и непременно угодить в неприятности.

Хотя, конечно, на почту они пробрались с совсем другой целью, по-настоящему благородной.

Все из-за Моники, младшей сестры Морриса и настоящей стервы. Ей было всего шесть с половиной лет, но вырасти из нее обещалась первоклассная ведьма. Уж Сейди знала в этом толк, она встречалась с ведьмами всех сортов и знала, какие они. Моника была злой, желчной и жестокой, и в ней, в самой глубине, жило то же черное беспокойство, что и в Сейди. Но если Сейди это беспокойство толкало на глупости, опасные только для нее одной, то Моника... о, маленькой дряни нравилось причинять другим неприятности.

Больше всего она ненавидела старшего брата.

Но писать письмо Санте с просьбой забрать его и затопить где-нибудь в окрестных болотах, это уже было как-то чересчур.

Во-первых, кто же такое просит у Санты? Кукла, конструктор, набор юного химика на худой конец, но — убийство старшего брата? Сейди сомневалась, что Санта-Клаус возьмется за дело, куда больше подходящее его приятелю Крампусу, который, как уверяли ее все знакомые матери, вообще-то не существует.

Во-вторых, те же самые знакомые, понизив голос, напоминали, что в некоторые моменты года желания надо загадывать осторожно. «Время и место всегда имеет значение, - сказала одна пожилая леди, угощавшая Сейди булочками с корицей. - Время, и место, и желание». Письмо едва ли дошло бы до Санты, которого Сейди считала обычным рекламным персонажем, милым толстячком с бутылкой газировки, но его вполне могло прочитать нечто более древнее и страшное. И тогда Моррису конец. Поэтому сегодня они пробрались в здание почты Бери и потрошили серые холщовые мешки, вынутые из почтовых ящиков по всему городу. То и дело им попадалось что-то любопытное, забавное или излишне сентиментальное. Это немедленно зачитывалось вслух под дружный негромкий смех, то и дело прерываемый шумом снаружи, светом фар проезжающих машин, клаксонами или же шагами ночного сторожа. Он обходил здание почты без особого рвения, ведя перед собой тусклым фонариком, и тогда они замирали, затихали в укромном уголке, прижавшись друг к другу. Сторож уходил, и они сразу же возвращались к прерванному занятию.

- Вы только послушайте! «Мой бойцовый воробей. Север Англии накануне рождественских праздников выглядит как-то особенно неприютно, и меня тянет к солнцу. Хотя сегодня, гуляя на болотах, я нашел несколько еще живых веточек вереска, и они напомнили о тебе. Упорные. Скорее дерзкие, чем красивые. Безжалостные. Они разбили камень на части, мой бойцовый воробей. Б.».

- Как романтично, - хихикнул Билл.

- Ну, это и в самом деле довольно романтично, - Сейди вытащила из рук Морриса открытку и перевернула ее. На оборотной стороне было изображение Крампуса, запихивающего в мешок извивающихся мальчишек. Должно быть, у этого «Бэ» ничего иного не было под рукой. Или это был шифр? - Знаете, а вдруг это шифровка?

- И этот Бэ работает на русских? - оживился мгновенно Билл, он в последнее время зачитывался комиксами про шпионов. - Борис?

Сейди бросила открытку обратно в мешок.

- Ищем дальше.

Еще около получаса они перебирали чужие письма, шелестя конвертами, пока наконец не послышался возбужденный шепот Билла:

- Нашел!

Конверт был розовый, и от него пахло сладкой карамелью. Запах этот буквально преследовал Монику, словно она была сделана из конфет. Это была, впрочем, того сорта сладость, что на губах и языке в конце концов оборачивается ядовитой горечью. Сейди тошнило, когда она оказывалась рядом с противной девчонкой в розовом свитере и ощущала этот карамельный аромат.

Так пахнут, думалось, бродячие ярмарки, похищающие детей, и злые феи.

- «Моника Алиса Эужения Палмер», - торжественно зачитал Билл и посмотрел, широко раскрыв глаза, на Морриса. - Чё, серьезно?

- Нет, конечно! - фыркнул приятель. - Чего это вообще за «Эужения». Моника она Моника и есть. В честь прабабки назвали, она после рождения мелкой целую кучу денег нам отвалила, а потом померла. Вреднючая была до жути. Я иногда думаю, может, она и не померла вовсе, а в Монику вселилась? Ладно, чего там?

Билл быстро разорвал конверт и, зажав в зубах небольшой фонарик, прочитал несколько строчек, выведенных корявым детским почерком на розовой же бумаге. Выплюнул фонарик на колени и сказал:

- Фу.

Сейди забрала у него письмо.

- «Старик, за тобой бальшой далжок»... Твоя сестра вообще в школе учится?«Старик, за тобой бальшой далжок, так шо забири этаго пративнаго Мориса и пусьть он гиниёт в балоте. МАЭП». Это как-то не очень похоже на письмо Санта-Клаусу...

Моррис, сидевший с закрытыми глазами, вздрогнул и поежился. Оглянулся.

- У тебя за спиной ничего нет, - покачала головой Сейди. - Это игра воображения. А письмо надо сжечь на всякий случай. На ольховой коре и ветках остролиста.

- Почему это? - удивился Билл.

Сейди пожала плечами.

- Не знаю. Мама так делает, когда ей приходят плохие новости. Наверное, это какое-то особое колдовство или что-то в этом роде. Идемте, у нас дома есть и то, и другое.

- И рождественский кекс? - спросил Моррис с надеждой.

Сейди хмыкнула.

- И рождественский кекс, и в нем просто прорва изюма. И, скорее всего, кардамона. Но мама обязательно научится печь его к Рождеству. Наверное. К какому-нибудь.

Днем стало известно об исчезновении в Манчестере мальчика, но едва ли Моника Алиса Эужения Палмер имела к этому какое-то отношение.

Историческая справка: с июля 1963 по октябрь 1965 года в Манчестере орудовала пара серийных убийц — Иэн Брэйди и Марла Хиндли, известные также как «Убийцы на болотах».

2 декабря. Красное и белое

Спор о превосходстве красного и белого случился незадолго до Нового года. У всего ведомства были положенные по случаю Святок выходные дни, и проводились они праздно, в гуляниях по Петербургу, торжественных заседаниях в трактирах и ресторациях, катаниях на санях, скатывании кубарем с горки, словом — твердо на ногах в эти дни черти стоять не желали. Неожиданно отдался всеобщему веселью и Акакий Агапович, обычно к подобным забавам равнодушный.

Две мысли терзали, рвали на части душу Акакия Агаповича, две проблемы совершенно неразрешимых: несравненная и недостижимая Варвара Романовна и необходимость вскоре после праздников отбыть в Нижегородскую губернию на службу. Туда же за своим опальным женихом планировала отправиться и Агриппина Савельишна. Нижний был, конечно, не чета Петербургу в глазах ее, однако и он обладал особенным шармом, превосходил родной Псков по современности, живости и яркости и сулил немалые радости. Акакию очень бы хотелось, чтобы Агриппина все эти радости испытывала в одиночку, но он и не знал, как увернуться ему от сговоренного родителями брака.

Ежели матушка у тебя — ведьма, то тут пространства для маневра, почитай, и нет. С ведьмой и черт не сладит.

По причине всего перечисленного Акакий был немало удручен, вял, и деятельному Анциболу1 не составляло большого труда затащить приятеля то на горку, то в трактир. Самого его также ждало новое назначение куда-то на Север (Кавказ и Мальту, как сказал по здравому размышлению обер-черт Вражко, еще заслужить надо), но перспектива Анцибола ничуть не печалила. Впрочем, его вообще мало что могло выбить из привычной колеи и лишить хорошего настроения. Разве что опустевшая бутылка да несговорчивая красавица. Но и в том, и в другом у них в эти праздничные дни недостатка не было.

Так и оказался Акакий в компании знакомых и незнакомых чертей в кабаке на Васильевском острове. И втянулся противу своей воли в бессмысленный спор о том, что же лучше.

- Ничто не сравнится с кавказскими красными, садов Шамиля, - мечтательно протянул Евстахий Нилович Шешка, отпив при этом, впрочем, Богемского2. - И на закусочку чтобы непременно соленого кавказского сыру.

- От него, Евстахий, голова шумит, а в животе от сыру твоего пучит, - покачал головой Альмантас Титасович, черт утонченный, много путешествовавший и в целом к винам кавказским относившийся с изрядным предубеждением. - Рейнский Рислинг, пара оливок и приятная музыка, вот и все, что нужно.

- Рислинг?! Ты б мне еще воды предложил, Вильняс! Говорю тебе, красное! Кара-Койсу3 или, знаешь, стакан хорошего церковного кагора, да чтобы с травами!

- Пф-ф!

Спор был совершенно бессмысленный, но следить за ним было весьма любопытно, особенно когда ты уже немножечко пьян и очень печален. Акакий переводил взгляд с одного приятеля на другого, а в голове его звучали названия вин, которые он сроду-то и не пробовал. Не большой был знаток и любитель. Кажется, третья рюмка поднесенного половым ерофеича4 была уже лишней, и не спасла никакая жирная закуска, и потому в воображении Акакия играли теперь черти в шахматы то ли в шашки, используя вместо фигур сперва рюмочки с красными и белыми винами, затем бутыли, а после и бочки. Делая ход, они не только называли, как ходит фигура, но и громко зачитывали название ее и перечисляли все ее достоинства, а после опрокидывали в себя вино, и причмокивали, и закусывали селедочкой и маринованным грибочком, что большей части вин не шло вовсе. И спорили, спорили, что же следует назвать превосходнейшим из напитков.

- Черное соррентийское, и никакое иное, - весело возвестил голос до того бодрый и уверенный в своей правоте, что спор сам собой затих, и все разом повернули головы.

- Си-сильван Пикович!..

Все они были уже навеселе, и потому с мест своих повскакивали не слишком ладно, вразнобой приветствуя члена Священного Премудрствующего Синода, позабыв притом и о его чинах, и обо всех приличных реверансах и экивоках. Как же поклониться-то надобно? А что говорить?

Пановский, известный легкомысленной и веселой своей натурой, рассмеялся только, повел плечами, сбрасывая на руки подскочившего полового плотную медвежью шубу, и с ловкостью заправского фокусника выставил на стол несколько кувшинов, запечатанных, казалось, намертво воском и глиною и покрытых наростами и ракушками.

- Вот, со дна Неаполитанского залива, - похвастался он, ловко ножом вскрывая первый кувшин. Повел носом и глаза прикрыл мечтательно. - Соррентское, семьдесят седьмого... нет, семьдесят восьмого года. Амброзия! Чистая Амброзия, как любил говаривать любезный мой батюшка. Скажу вам, друзья мои, по секрету: это они всем заливали, что пивают на Олимпе своем некие загадочные эфиры, а на деле же хлестали хиосское вино5, и притом — неразбавленным. Ну, будем!

И, отбросив все свои италийские манеры, Сильван Пикович опрокинул рюмку бесценного соррентского почти двухтысячелетней давности, крякнул и закусил соленым рыжиком. Черти, тревожно переглядываясь, последовали его примеру, хотя пили гораздо осторожнее, с полным осознанием того, к какому прикасаются таинству. Лица их посветлели. С Акакием же произошло странное: сделав один небольшой глоток вина терпкого и глубокого, он почувствовал вдруг, как заботы и тревоги его исчезают, все отходит на второй план. Словно воспарил он над землею, и на всякий случай ухватился за столик, чтобы не улететь вовсе в поднебесье. Зажмурился испугано, а когда глаза открыл, то обнаружил, к немалому своему смущению, что Пановский смотрит на него, не мигая, глазами черными, как две маслины.

- Говорят, беда случится летом, Акакий Агапович. Но вы не беспокойтесь, вы справитесь.

- К-кто говорит? - опешил Акакий и не сумел вовремя язык прикусить.

- Как кто? Сивиллы, Кумская да Киммерийская. Вы, Акакий Агапович, не беспокойтесь раньше времени. Все хорошо закончится. А когда закончится, мы с вами хиосского-то вина и выпьем по килику. Все-таки спор ваш, любезные черти, stronzo и смысла не имеет. Всем на свете известно, что лучшее вино то, которое задарма наливают.

1Все фамилии героев — различные прозвания для чертей

2Богемское — пиво Калашниковского пиво-медоваренного завода

3Кара-Койсу — дагестанское красное вино из винограда Каберне и Каберне-Савиньон

4Ерофеич — старинная русская настойка на травах, название свое получившая, по одной версии, в честь цирюльника Ерофея, который излечил графа Алексея Григорьевича Орлова от тяжелой болезни при помощи своих знаний о китайской медицине и траволечении.

5Хиосское вино — вино с острова Хиос, часто упоминавшееся у античных авторов и считавшееся лучшим во всей Элладе; в Древнем Риме его пили маленькими порциями в медицинских целях из-за его дороговизны. Предполагается, что секрет его изготовления раскрыт: виноград до пяти дней выдерживали в морской воде, а после к нему добавляли сахара (изюм или мед). Благодаря этому усиливается аромат и вкус винограда, увеличивается крепость и появляется естественная защита от порчи

3 декабря. Поручение

- Ты... издеваешься? - Дейзи медленно развернула список, самый настоящий свиток, пункт за пунктом. - Нет, не так... Почему я?

- Ли и Саймон приедут только завтра утром, у Несси режутся зубы, или колики, или что там происходит у маленьких детей? А Хлоэ отправилась на пересдачу. Только ты свободна, - ответил Вилли, больше занятый перекладыванием с места на место папок. В преддверии возвращения начальства он немного нервничал, несмотря на то, что прекрасно знал — Ли и ее мужу совершенно наплевать на отчетность. Ее вели больше по привычке, чем по необходимости.

Странная у них была контора.

- У нас есть стажер, - напомнила Дейзи, поморщившись. - Пускай он этим занимается, а я заслужила небольшой отдых.

- Точно! - обрадовался Вилли. - О'Шей! Возьми его с собой, вдвоем вы куда быстрее управитесь!

- ВИЛЬГЕЛЬМ МАКСИМИЛЛИАН ФЭЙТМАДЖОЙ ХЭНДЛИ!

Вилли поморщился, как было всегда, когда кто-нибудь произносил его полное имя, следует признать, довольно нелепое. Впрочем, возможно, причиной тому были слова и поведение Дейзи. Как счастливый муж и отец он так и горел желанием осчастливить всех вокруг. С Хлоэ это не проходило, тем более, они все еще считали ее маленькой девочкой, которой рано встречаться с мальчиками (и наблюдали прискорбное отсутствие благонадежных мальчиков, надо признать), и оставалась одна только Дейзи с ее запутанной личной жизнью.

Дейзи и так было неплохо.

- Завязывай с этим. Пока он не сбежал.

- Он все равно сбежит, - пожала плечами Дейзи, - рано или поздно. Пусть это произойдет хотя бы так, без ненужных драм.

- Пф-ф!

- Ладно, давай сюда свой список, - Дейзи скомкала бумагу и сунула ее в сумку. - Ты уверен, что Несси нужна железная дорога? Не маловата она еще?

Вилли хмыкнул.

- Нам с Морган она точно нужна. Но у Морган сейчас пунктик на предмет покупок, она просто не в состоянии тратить деньги на себя и почти не в состоянии — на меня. Все лучшее — детям. Так что Несси нужна эта дорога. Очень.

- Ты всегда был с приветом, - вздохнула Дейзи, - но в последнее время... Дети все-таки плохо на людей влияют. Ладно, куплю все и доставлю в Агентство. Второй вопрос: можем мы обойтись без елки и банкета в этом году?

- Категорически — нет, - отрезал Вилли. - Ты же не собираешься все праздники провести в кровати, в обнимку с глинтвейном и нетфликсом.

Примерно таким и был план: Дейзи собиралась купить вина, пива, чипсов, сыра с плесенью, винограда, маленьких пирожных с кремом, обновить подписки на стриминговые сервисы и ближайшие полторы недели не двигаться с места. Ну, может, только до телефона, чтобы заказать себе еду из ближайшей китайской забегаловки. Она никогда не любила праздники.

- Я там особо пометил пункт, касающийся праздничных украшений, - менторским тоном заметил Вилли. - Только попробуй его не выполнить!

- Будет сделано, шеф, - пробормотала Дейзи.

Это поручение доставалось ей год от года. Сперва ей даже нравилось. Они были одной семьей, пускай и странной — все они были с приветом, каждый на свой лад. Затем сперва все рассыпалось, а когда начало собираться заново, Дейзи почувствовала себя одинокой. У Ли был ее Саймон, чудная была парочка, но вполне счастливая. Потом Вилли встретил Морган. Остались только Дейзи и Хлоэ, но у них была слишком уж большая разница в возрасте и опыте, чтобы весело готовиться к праздникам. Это не говоря уже о том, что Хлоэ обожала Рождество, а Дейзи его просто ненавидела.

- Тебя-то мы и ждем! - жизнерадостно приветствовал Вилли, оторвав Дейзи от невеселых размышлений.

Обернувшись, она посмотрела на Гаррика О'Шея.

Еще одна проблема.

Если бы он преследовал ее, было бы проще. Однако, О'Шей слишком хорошо понимал значение слова «нет», был отвратительно тактичен и только изредка позволял себе соленые шутки, очень ирландские. И придумывал для нее новые прозвища, то и дело, впрочем, возвращаясь к «Кайлин». Дейзи чувствовала себя осажденной крепостью. Причем такой, что и не знает, откуда ей ждать нападения. Бирнамский лес, чтоб его, пришел на Дунсинанский холм, и где-то там среди деревьев таится враг.

Иногда, забываясь, Дейзи с наслаждением флиртовала с Гарриком, а потом ненавидела себя за это.

- Зачем я понадобился? - поинтересовался О'Шей, присаживаясь на край стола.

- Поручение, - торжественно возвестил Вилли и ловко вытащил мятый список из сумки Дейзи. - Купить, доставить, проследить, чтобы наша Маргаритка не увиливала от праздника.

Гаррик окинул ее задумчивым взглядом и кивнул.

- Эта может. Родня прислала мне пару бутылок шикарного виски, привезу завтра. Ну что, Кайлин, погнали?

Не желая спорить, Дейзи вышла из Агентства, оставив Вилли разбираться с делами, и забралась в причудливый ирландский автомобиль О'Шея. Тот завел мотор, вырулил с парковочной площадки и некоторое время вел машину молча. Потом покрутил радио в поисках подходящей песни. Как назло, на всех волнах в эти дни звучала одна только рождественская дребедень.

- У тебя какая-то проблема с Рождеством? - спросил он наконец, устав от молчания и от музыки, должно быть, тоже. - Твой отец, переодетый Санта-Клаусом застрял в трубе и задохнулся?

- Я люблю этот фильм, но шутка дурацкая1, - поморщилась Дейзи. - Я просто не хочу участвовать во всей этой чехарде. А Вилли написал свой список с единственной целью — заставить меня побегать по городу. Все, что он там написал, может быть куплено онлайн и доставлено прямо к нашему порогу. И, напомню, мы все тут живем. Ну, кроме тебя.

- Хочешь посмотреть мою новую квартиру? - оживился Гаррик.

- Да пошел ты!

Он ничуть не обиделся. За прошедшее время Дейзи перепробовала все. Оскорбляла, игнорировала, говорила за его спиной — но так, чтобы Гаррик непременно услышал — гадости. Он не реагировал. Иногда в голове начинал вдруг звучать гаденький и глупый голосок: соглашайся. Этот мужчина сказал, что любит тебя. Он доказал, что ему можно доверять и верить.

Дейзи никому не умела доверять и верить, кроме, разве что, Вилли. Но тут был случай особый. Они оба были с приветом, с проблемами, и доверие родилось когда-то из общей их сломанности.

Все они были сломанные, члены Агентства. Гаррик не вписывался в их компанию.

- Итак, что у нас там первым пунктом?

Даже в список не требовалось заглядывать, чтобы это сказать:

- Салями. Много салями. Там любимая еда Морган, - Дейзи хмыкнула. - Любимые напитки Морган и любимые вещи Морган. И даже игрушечная железная дорога — для нее.

- Не завидуй, - покачал головой Гаррик. - Чего ты хочешь?

- Забраться под плед и смотреть старые фильмы.

О'Шей бросил на нее короткий взгляд и кивнул.

- Заманчиво. А еще?

- Тебя не приглашали вообще-то.

С тем же успехом она могла бы пытаться подвинуть Великую Китайскую Стену. О'Шей был совершенно непоколебим. Толстокож. Упрям.

- Есть что-то, чего ты хочешь. Оно должно быть в этом списке.

Дейзи вытащила бумажку из сумки и разгладила ее. Улыбнулась. Гаррик был прав — Вилли никогда не забывал о ней и ее пристрастиях.

- Финики. И новые коньки. Вилли всерьез настроен вытащить нас на каток.

- Вот видишь: он дает тебе возможность выбрать каток по своему вкусу, - улыбнулся Гаррик. - Еще что-то?

Дейзи вернула список в сумку.

- Тебе необязательно в этом участвовать. Ни в этой поездке за покупками, ни в вечеринке. Тебя наверняка ждут дома.

- Я уже взрослый мальчик, - хмыкнул О'Шей. - И дома меня ждет шумный театральный Рождественский фестиваль, в котором я точно не хочу участвовать. Да, у меня тоже есть слабости, представь себе. Второй вариант на праздники — Хартли, что еще хуже любого фестиваля. Я выбираю вас, ребята.

- Ну, - пожала плечами Дейзи, - потом не жалуйся.

- Не буду, - уверил ее Гаррик. - У меня на праздники большие планы. В списке Вилли есть омела?

- Даже не думай, - предупредила Дейзи.

О'Шей только хмыкнул и, снова подкрутив ручку приемника, поймал наконец желанную волну.

Папоротники изогнутся

А луна просыпет

Дрожь тебе под воротник

Твои кости срастутся

Я знаю, так и будет...2

1Имеется в виду фильм «Гремлины»

2Начало песни Фионна Ригана «Meetings of the waters»

4 декабря. Свеча

Конец Темных веков, трактир «Король и Птица»

Когда свеча догорит, все будет кончено.

Темнота сгущается по углам огромного зала, камин почти прогорел, и уголья похожи на множество злых глаз, глядящих на тебя из беспросветного мрака. Все кончено. Все когда-то да заканчивается, и Ибб знает это лучше прочих, ведь она — ведьма погибшего ковена. Ибб не страшит конец как таковой, ее страшат изменения. Все теперь будет по-другому.

Все уже по-другому.

Еще утром в этом зале звучали смех, задорные песни и музыка. Еще утром, взобравшись на стол, веселый Амис распевал скабрезные куплеты на плохой латыни. Еще утром здесь пахло вином и дешевым пивом, пирогами и тайнами, которые жаждут быть раскрытыми. Еще утром трактир «Король и Птица» привечал всех уставших, всех заблудших, всех, ищущих ответы на вопросы, чтобы направить их по нужной дороге. Когда свеча догорит, ничего этого не будет. Все закончится. Дороги приведут в тупик. Вопросы останутся без ответа, а вопрошающие будут съедены.

Легкая рука легла ей на плечо, взъерошила волосы.

- Тебе страшно?

- Мне грустно, - покачала головой Ибб.

Это тоже закончится. Как бы ни любили они друг друга, но скоро они будут... не мертвы, нет, хуже, чем мертвы. Они станут частью этого места, темной, искаженной, полной сожалений. Хочешь обратить Перекресток в Тупик? Пролей кровь его хозяина, пусти ее всю, пропитай ею полы и стены, каждую доску и каждый камень. Тупик порождает не смерть как таковая, но вечное напоминание об утраченной жизни, образ всех солнечных дней, что ты не увидишь, и каждого глотка воздуха, что не получишь, и каждой капли воды, и каждого поцелуя. Тупик — отсутствие пути, отсутствие будущего, точка, лежащая между смертью и бессмертием.

Амис поцеловал ее.

- Они получат свое, Ибб, но они проиграют. Мы не можем справиться с ними, но мы можем отравить их затею.

Ибб кивнула. Да, могут. Могут стать частью этого проклятого места и медленно, песчинка за песчинкой, щепочка за щепочкой разрушить все изнутри. На это уйдет вечность, но они будут мертвы — хуже, чем мертвы — и у них будет все время мира. И они будут вдвоем.

Ведьме нечасто нужна компания; ведьмы, даже добрые — а Ибб добрая ведьма — любят пылко, но недолго, хотя и хранят свою былую любовь в сердце долгие годы и даже века. Но если бы Ибб выбирала, с кем коротать вечность, это определенно был бы Амис. Впрочем, ей не предоставлено никакого выбора.

Когда свеча догорит, все будет кончено.

И все начнется.

5 декабря. Обед

- Расстегаи с визигою, расстегаи с семгою, расстегаи с отварной осетриною, курник с рыбой, курник с грибами, курник с... - Дильшад Хасановна мученически вздохнула и принялась править что-то в книжице. Меню обеда составлялось небыстро. - Кон-со-мэ... Нужно нам это консомэ, чтоб его?! Марфа! Захар!

Ни экономки, ни секретаря на месте не было, что привычно привело Дильшад Хасановну в легкое артистическое неистовство. Ножкой топнув, руками взмахнув, она рухнула на диванчик в картинной позе. Там и нашла ее Олимпиада. Подняла тетрадь, изучила обширное меню и полюбопытствовала:

- Ждем кого-то к обеду?

Гостей Дильшад Хасановна любила, но привечала нечасто. И люди, и соседи равно избегали этого гостеприимного дома, побаиваясь хозяина. Олимпиада в целом разделяла из опасения: обычно в общении весьма приятный, временами Василь Тимофеевич вдруг так в самую душу глядел, что прям до донышка, и что-то видел там нехорошее. Головой качал, губами причмокивал, но комментариев либо советов не давал, оставляя в неприятном чувстве безнадежности собственного положения. Друзей у него по понятным причинам не было, члены Синода не в счет. У тех до дна души не достанешь — заблудишься.

- Сильван забежать должен, - улыбнулась Дильшад Хасановна. - Вина обещал привести нам италийского. Ну и свежие сплетни тоже. Вражко, обер-черт на днях также обещался быть, да еще и представить нам протеже своего. Хочет некоего талантливого юнца до хорошего чина повысить да в дела ввести. Ну и Лихо, ясное дело. Еда — единственная его человеческая слабость.

Лихо... коли Нестор Нимович на обеде будет, то у Олимпиады любой расстегай поперек горла встанет, хоть с визигою, хоть с чем. Глаза бы не смотрели на него, окаянного! И нету у него слабостей, ни человеческих, ни еще каких!

- О, вот тут ты, ширин1, не права, - Дильшад Хасановна, по обыкновению своему не стесняясь, прочитала все мысли и чувства Олимпиады.

Нигде от нее спасу не было. И обижаться — без толку. Само это выходило у Дильшад Хасановны, легко и незамысловато, без малейшего усилия. Должно быть, и захоти она закрыться ото всех чужих мыслей, не смогла бы.

- У всех есть слабости, - Дильшад Хасановна потянулась к большой серебряной вазе и вытащила алое наливное яблоко, источающее умопомрачительный аромат. - И у Лихо их побольше прочих. И слабости это непростые. Вот Василь Тимофеич тепло любит, негу, ласку, слово доброе, чтобы за ушком его чесали да выправляли ему звания новые. Академиев по всему миру хватает, грудь для медалек широкая. Сильван, тот... как это будет по-умному-то? А! Гедонист! Любит вкусно поесть, крепко выпить и обнять красивую женщину за все места. Вражко порядок любит и для того порядка в лепешку разобьется. Вольга Святославович... ну, этому бы все охота да свобода. Что же до слабостей Лихо... боится он. Ибо нет над ним власти и нет на него управы.

- И чего тут бояться? - удивилась Олимпиада.

Ей бы такое понравилось. Много лет жила она в тени своей матери и бабки, темной, густой, как заповедный лес, затем в тени мужа нелюбимого и злого. Выбралась из тени той на солнышко и сейчас не понимала, каково это — бояться свободы.

- Ну, это ты еще поймешь, - улыбнулась Дильшад Хасановна и пропела на мотив Половецких плясок: - Ай да и поймешь, ай да и закручинишься. Тебе пироги с яблоком заказывать? Али с вишнею? Стряпуха наша на любые пироги горазда. Такая печь, такая печь! В Зимнем хотели с руками оторвать, но мы не даемся. Нам самим такая печь пригодна. Ну так что? С яблоком?

1Ширин (фарси) — милый, сладкий

6 декабря. Узор

Пелены мумии складывались в причудливый узор: сплетались, перекрещивались, и, казалось, под определенным углом можно разглядеть в этих складках некое послание. От мумии пахло цветами и мёдом.

- Ты знаешь, что делаешь? - уточнила на всякий случай Элинор.

Федора кивнула. Потом покачала головой. Ожидаемо. Эта их затея была безумной, совершенно безумной, еще более безумной, чем все, что происходило с ними в последние месяцы, если такое возможно. Но отступать было некуда. У них не осталось пространства для маневра.

Федора взяла ножницы, большие, раскройные, тяжелые и особенно чужеродно смотрящиеся в ее худых бледных руках, и сделала первый надрез, нарушая священный узор. Показалось, что мумия издала тихий облегченный вдох.

- Это как избавляться от корсета, - доверительным тоном сообщила Федора. - Избавься от этой дряни, и сразу же станет легче дышать. Ну вот, почти готово.

Пелены были древние, пропитанные маслами и битумом, и потому скорее не резались, а разламывались, хрупкие и сухие, обнажая темное иссохшее тело, обтянутый пергаментной кожей скелет. Пока Федора избавляла мумию от пелен, Элинор, поборов внезапную брезгливость, собирала и откладывала в сторону каменные и фаянсовые амулеты, изображающие жуков-скарабеев, причудливо подведенные глаза и совсем уж непонятные предметы. Все эти мелкие, весьма изысканные на вид вещицы должны были защищать свою хозяйку от покушения, но, очевидно, не сработали. Прошло совсем немного времени, и мумия оказалась совершенно обнаженной. Она лежала на кухонном столе, скрестив руки на груди, и пальцы ее и запястья все еще оставались перебинтованы тонкими полосками ткани, пропитанной красной и синей краской. На груди, там, где находится сердце, лежал самый крупный амулет из золота и оникса. Взяв его в руки, Элинор вздрогнула, ощутив слабый электрический укол.

- Аккуратнее, - запоздало предупредила Федора, забирая амулет и откладывая в сторону. - Все эти вещи на самом деле работают, хотя, наверное, не так, как ждали древние.

Элинор встряхнула рукой, пытаясь избавиться от неприятного онемения, и сделала шаг назад.

- И что теперь?

Федора также сделала шаг назад, разглядывая мумию. Когда-то это была очень красивая женщина, это и сейчас можно было понять по тонким чертам лица, пусть и заостренным смертью и мумификацией. Ее волосы, крашенные в рыжий цвет, были заплетены во множество косичек и уложены на голове в причудливую прическу. Она была при жизни большой модницей.

- Теперь, - сказала Федора, втянув носом запах погребальных благовоний, - мы должны начертить знаки и прочитать заклинание.

- Ага, - кивнула Элинор.

Федора была ведьмой. Это было несомненно. Доброй ведьмой, хотелось думать. Она владела всеми этими силами, чарами, заклинаниями. Знала и знаки, и заговоры. Элинор колдовства побаивалась и была не уверена в собственных силах.

- Вот, - Федора сунула ей в руки лист, разрисованный линиями, спиралями, обильно покрытый точками, а затем ткнула в грудь мумии. - Нужно изобразить это все здесь.

Элинор посмотрела на лист, затем на мумию и снова на лист. Покачала головой.

- Нет. Не выйдет. Я понаделаю ошибок.

- Все у вас получится, мисс Кармайкл, - отмахнулась Федора и вложила в свободную руку Элинор кисть. - Со всеми этими уроками чистописания и прочей ерундой все у вас получится, как надо.

Со вздохом Элинор окунула кисть в чашку с кроваво-красными чернилами. Пахло от них странно: медом, ягодами и ядом, горечью и умиранием. Что бы ни входило в состав этих чернил, Элинор не хотела бы ощутить их на своей коже, и потому действовала очень аккуратно, стараясь не потерять ни капли. Узор в самом деле был не настолько сложен, и все же она высунула язык от усердия, пока выводила одну за другой все линии и точки. Постепенно начало казаться, что абстрактный узор имеет какой-то смысл, складывается в послание — текст или рисунок, сразу и не поймешь. Впечатление это только усиливалось из-за того, что Федора читала заклинание нараспев, на незнакомом, причудливом языке. Оно казалось сперва бессмысленным набором звуков - как узор был всего лишь объединением спиралей и точек, но постепенно Элинор и здесь начала улавливать смысл. Она все еще ни слова не могла разобрать, но кожа ее покрывалась мурашками из-за того, что за этими звуками крылось.

Грудь мумии поднялась при вдохе и медленно опала при выдохе.

Элинор выронила кисть.

Капли чернил на столе сложились в причудливый узор.

7 декабря. Огни

- КАК ЭТО... ПОНИМАТЬ?! - лорд Брогледи сделал такую выразительную и долгую паузу, что в нее с легкостью поместилось пять-шесть ругательств. Взгляд он переводил с обугленных кустов на пару проштрафившихся студентов, затем на Реджинальда, снова на кусты, на ребят, на Эншо, и мучительно выбирал, что же он сейчас ненавидит больше.

Лорд Роберт Брогледи был аристократом до мозга костей. Он обладал неплохими магическими способностями, однако пользоваться ими, кажется, брезговал, и большую часть времени посвящал изучению юридических вопросов. Реджинальд подозревал, что истинная причина гнева и неприязни, что сейчас видно было во взгляде Брогледи, крылась не в разрушениях, которые причинила эта бестолковая парочка (в конце концов, это было уже не в первый раз за несколько месяцев), а лично в Миро. Юный герцогский отпрыск был в глазах Брогледи гнусным предателем.

- Это... - Джуд Синтли отважно выступил вперед, но Миро ловко задвинул его себе за спину и улыбнулся.

- Это небольшое недоразумение, профессор. Мы все исправим в мгновение ока.

- Шваброй, милорд, - холодно приказал Брогледи. - Никаких ваших штучек!

- Никаких штучек, профессор, - Миро покаянно опустил голову, но от Реджинальда не укрылась его ухмылка. Мальчишка прекрасно понимал, что Брогледи это «профессор» неприятно. Он предпочел бы «лорда» или хотя бы «мастера», официальное обращение к члену Большой юридической коллегии Кингемора.

- И не зовите своего дружка Эскотта, - бросил Брогледи, уходя.

Реджинальд проводил коллегу взглядом, вздохнул и повернулся к юнцам.

- Так как это понимать?

- Профессор?

Реджинальд никак не мог привыкнуть к этому выражению лица юного Миро: оно было внимательным, серьезным и абсолютно невинным. Иногда он даже начинал скучать по обычным насмешкам мальчишки.

- Пожалуйста, Лин, скажи мне, что это не один из экспериментальных образцов лорда Бонфлана?

Джуд Синтли издал невнятное хрюканье, Миро же невозмутимо проговорил:

- Это не один из экспериментальных образцов лорда Бонфлана, профессор.

- Это?

Миро оглядел разрушения и пожал плечами.

- Это, очевидно, один из неудачных экспериментальных образцов лорда Бонфлана, профессор.

- И его светлость знает, что юный Джуд... - Реджинальд, склонив голову, заглянул Миро за спину.

Миро сделал шаг, закрывая мальчишку. В этой странной дружбе было нечто даже трогательное, если забыть о том, сколько их причудливая компания создавала проблем.

- Нет, профессор, и мы были бы очень признательны, если бы так и оставалось, профессор. И чтобы об этом не узнала госпожа Синтли. Джуд, швабры у завхоза.

Мальчишка сорвался с места и убежал, не дожидаясь кивка Реджинальда. Миро выдохнул, а затем посмотрел на профессора почти умоляюще.

- Реджинальд, сэр, прошу вас, ничего не говорите. Хотя бы не перед праздниками! Госпожа Синтли несколько... резко реагирует на проступки сына.

- А Бонфлан несколько резко реагирует на настроение госпожи Синтли, - хмыкнул Реджинальд. - Черт с вами, детишки. Невелика проблема. Что должен был делать этот артефакт?

Миро взмахнул руками, пытаясь изобразить нечто очевидно грандиозное.

- Усыпать кустарники разноцветными огнями. Огни были, безусловно, но...

- И в чем ошибка?

Миро прикусил губу.

- М-м-м... Я думаю над этим, профессор. Неверное распределение силы?

- Жду ваш отчет на четырех-пяти страницах, Миро, с разбором проблемы. И пойду, найду садовника. Надеюсь, это не были его самые любимые кусты.

8 декабря. Связанный

1863 год, Сочельник

Поместье Гамильтон, Лоулэнд

В камине полыхало огромное полено, принесенное утром мистером Барри, лесничим. Своими размерами оно приближалось к целому бревну, горело удивительно ровно и казалось по-настоящему волшебным. Впрочем, в это время года таким Грегори казалось многое, несмотря на то, что ему уже исполнилось одиннадцать. Он был взрослым мальчиком, посещал уже школу, навещая своих родителей только на каникулах, и не должен был так по-детски реагировать на полено, моченый изюм или пуговицу в пирожке с куропаткой и луком. Все это следовало оставить малышу Дамиану, наряду с яблоками в карамели и оловянными солдатиками, но в Рождество Грегори хотелось верить в чудеса.

Несмотря на то, что в старом поместье Гамильтон охотнее верилось в чудовищ.

Дом был старый, а еще старше — руины замка, видные из окна его классной комнаты. Сидя над уроками — матушка требовала, чтобы Грегори не прекращал занятия даже в праздники — он то и дело поднимал голову от тетрадей и находил взглядом темно-серые мертвые камни, все, что осталось от величественной главной башни и древних стен.

Нянюшка Барри утверждала, что там водятся призраки. Она была, как и ее племянник — лесничий — родом из Ирландии, а там, как презрительно говорила мисс Плэйсли, нынешняя гувернантка, все — суеверные дураки.

Нянюшка вязала, и тихий стук ее спиц вплетался в музыку рождественской ночи наряду с треском полена в камине и пением сверчка.

- Ты обещала закончить историю.

Дамиан — бесцеремонный, как все семилетки — плюхнулся на ворсистый ковер у ног нянюшки. Гувернантки в комнате не было, а иначе она непременно бы им сделала выговор за подобное поведение. По счастью, мисс Плэйсли получила свой выходной и отправилась в город, чтобы навестить кого-то из родственников. Она была до того неприятная особа, что Грегори представлялась сейчас оседлавшей метлу и направившейся с потоками воздуха в сторону Эдинбурга. Настоящая ведьма, одним словом.

Протянув руку, он потрепал младшего брата по голове, а потом, ловко сняв с небольшого украденного на кухне вертела кусок поджаренного хлеба, протянул. Дамиан схватил его, ойкнул, и пару минут они дули на пальцы, заливисто хохоча.

- Если хотите историю, - назидательно сказала нянюшка, - прекратите крошить хлеб на ковер.

Она была ирландкой, и она, наверное, была суеверной, но неотесанной — нет. Иногда казалось, что нянюшка Барри держит себя как королева, и порой Грегори снилось, как она сидит на троне в огромной зале под холмом и величественно кивает на приветствие своих придворных. Словом, в его представлении нянюшка Барри была феей.

- Все, никаких крошек, - очень серьезно сказал Дамиан, быстро смахнув следы преступления под ковер.

Нянюшка, несомненно, это видела, но виду не подала. Она улыбнулась, как умела она одна — глазами, так что в уголках их собрались морщинки-паутинки — и перекинула спицы из руки в руку. Вязание скользнуло по ее коленям: что-то бесформенное, огромное и ажурное, чему и названия не подобрать. В Итоне Грегори не видел ничего подобного.

Качнувшись в своем кресле, нянюшка провязала еще несколько петель и заговорила нараспев, продолжая какую-то неизвестную Грегори историю, и на долю секунды он ощутил чувство потери. Раньше все они с Дамианом делали вместе, но сейчас их разделяло время и расстояние.

- Все собрались в большой зале и стали судить да рядить, как же избежать им в будущем кровопролития? Ведь если Прекраснейшая из Женщин выберет себе мужа, то выберет она лишь одного, а остальные, оскорбленные ее небрежением, пойдут на славный город войной. Как бы без этого обойтись? Герои спорили день и ночь, пока не пришел на их собрание Одиссей...

Грегори подавился смешком. Нянюшка в манере местных сказителей — такие то и дело появлялись на пороге их дома — пересказывала события, предшествующие Троянской войне. Хотя все мифы успели уже набить оскомину, тем более что заучивать тексты Грегори приходилось на греческом, однако в певучем причудливом изложении нянюшки, весьма вольно обращающейся порой с сюжетными поворотами и именами, история эта обрела былое очарование. Хитроумный Одиссей предлагал клятву, и все обязались ее держаться. Прекраснейшая из Женщин выбирала себе мужа, а потом оставляла его, соблазненная могущественными чарами богини любви, Древней Праматери. Верные клятве, герои собирались на войну.

Глаза слипались, и в полудреме в видениях возникали корабли — как на картинке в учебнике, но куда красивее — и длинноволосые юноши в бронзовых доспехах, и красавица, которой не было равных с волосами — как чистое золото и с бирюзовым венцом надо лбом.

Грегори очнулся, когда спица легонько уколола его в плечо. Заметив, что он выпрямился, открыв глаза, нянюшка невозмутимо откинулась на спинку своего кресла, качнулась и продолжила вязание.

- Отведи брата в постель. Уже поздно.

Грегори послушно, как привык поступать всякий раз, стоило нянюшке заговорить таким непререкаемым, но в то же время ровным и дружелюбным тоном, поднялся на ноги и потянул Дамиана за собой, сжав в руке его потную ладошку.

- Ваша матушка прибудет завтра к полудню, - предупредила нянюшка, после чего полностью погрузилась в вязание.

* * *

Лежа в темноте, в одной постели — как в прежние времена, когда оба они были совсем маленьким — они прижались друг к другу, прислушиваясь к ночным звукам. Вой ветра в трубе. Скрип половиц. Шепот. В старом поместье всегда звучало что-то потустороннее, не дающее забыть о том, что этот дом испокон населяли колдуны и призраки. Грегори боялся их, когда был помладше. Дамиан с младенческого возраста отличался редким бесстрашием и забирался к старшему брату под одеяло, чтобы утешить, а не спрятаться. И сейчас Грегори лежал, обнимая Дамиана, и пытался удержать ускользающее детство, и все, что прежде пугало его до дрожи и холодного пота, казалось таким родным, милым, драгоценным.

- Знаешь, - пробормотал Дамиан, уткнувшись в шею Грегори холодным — опять простудился, паршивец! - носом. - Я обязательно-обязательно приду тебе на помощь, если будет нужно. Как герой.

Грегори хмыкнул.

- Это обещание?

Дамиан приподнял голову, и глаза его сверкнули в холодном свете, льющемся из окна. Грегори почти ничего не видел, но голову был заложить готов, что младший брат сейчас смотрит на него в пламенном гневе.

- Пф-ф! Это клятва.

- Я тоже приду к тебе на помощь, - улыбнулся Грегори и потрепал Дамиана по голове. - Чего бы это мне ни стоило. Это клятва.

9 декабря. Выпечка

- Дело пытаешь, али от дела лытаешь? - спросила молодая, модно одетая женщина, опираясь на ухват.

Евгений Тарасович на всякий случай вышел за порог и огляделся. Нет, не вмешались никакие магические силы, ему неведомые, и его не перенесло чудесным образом на родину (против чего Евгений Тарасович отнюдь не возражал бы, ведь путь предстоял неблизкий). За порогом был по прежнему знакомый, обрыдлый даже городок с непристойным каким-то названием Хулимяо — Лисий Храм, если по-человечески. Одна из лис как раз прошла мимо, обмахиваясь сразу тремя хвостами: жара стояла третий день. Вздохнув, Евгений Тарасович снова нырнул в дверной проем, в прохладу лавочки, торгующей приторной, странной местной выпечкой.

Женщина — настоящая красавица, насколько позволял это разглядеть тусклый свет — вынула один за другим и расставила на прилавке большие закрытые пироги, истекающие ароматом рыбы и курятины. Домом запахло. Точно такие же пироги делала бабушка Евгения Тарасовича, ныне, увы, уже покойная.

- Ну так? - женщина снова оперлась на ухват, которым только что ловко доставала выпечку, и смерила гостя взглядом цепким, до костей пробирающим. — Дело, али как?

- Я... это... - Евгений Тарасович запнулся.

- Вижу, вижу.

Красавица отложила ухват, дошла, прихрамывая, до небольшого буфета и достала оттуда тарелку. Отрезала кусок пирога с рыбою, поставила перед Евгением Тарасовичем и коротко приказала:

- Ешь.

Потом добавила как-то с жалостью:

- Болезный.

Пирог был горячий, сочный, богатый такой пирог. Он будил все новые и новые воспоминания, и вскоре уже Евгений Тарасович делился с незнакомкою всеми своими горестями и переживаниями, всеми накопившимися обидами и несчастьями. Женщина слушала молча, не перебивая, и внимание ее ощущалось физически — как теплое прикосновение, как поглаживание по голове.

Как щипки.

Евгений Тарасович вздрогнул.

Красавица отряхнула с ладоней муку.

- Дело затеял дурное — дурное и посеял. Тут останешься — на каторгу загремишь. Домой вернешься — на каторгу загремишь. И поделом.

Евгений Тарасович — да что там, Женька, обыкновенный мошенник Женька — шмыгнул носом.

- И что же мне делать?

Красавица села к столу, облокотилась на него и устроила точеное свое личико на сцепленных пальцах. Они были тонкие, белые, с аккуратными ногтями, выкрашенными в темно-зеленый цвет, точно мох в густом лесу.

- В Европу поезжай. Или за океан. Туда, где никому нет до тебя дела, Евгений Тарасович Бялко.

Он вздрогнул.

- Откуда вы?..

- Имя твое откуда знаю? - красавица хмыкнула. - Ну так невелик труд Ивана-дурака имя-то вызнать. Имя я твое знаю, судьбу твою вижу. Несчастья у тебя впереди, расплата за все, что ты сделал. Одна надежда: все с начала начать. Так что уезжай-ка ты от греха подальше, Евгений Тарасович.

Руки его задрожали, и пирог едва не встал поперек горла. Будущее увиделось вдруг необычайно ясно. Женька вскочил, уронив табурет, и ринулся к дверям, в уме перечисляя все то, что предстоит теперь сделать.

- Эй, - окликнула его красавица. - С тебя за пирог пять рублей. С полтиною.

* * *

- И что это было? - хихикнула Ху Лань, выглядывая из подсобки, где до того перебирала лекарственные травы. Лавочка принадлежала ей и пахла обычно ароматными маслами и лекарствами.

- У меня дурак этот на рынке кошелек подрезал, - поморщилась Олимпиада. - Не сказать, чтобы так уж мне жалко пяти рублей с полтиною, но урок ему преподать следовало.

Ху Лань отщипнула кусочек пирога, отправила его в рот и зажмурилась от удовольствия.

- К тому же, - усмехнулась Олимпиада, - всегда есть малая надежда на то, что Иван-дурак возьмет, да и поумнеет.

10 декабря. Дайкири

60 мл белого рома, 20 мл сока лайма,

две барные ложки сахара

Окна пляжного бара АРБАКЛ светились золотом и алыми искрами, россыпь которых на песке превращала его в настоящее сокровище. Мин была в таком месте впервые, и потому крутила головой, пытаясь впитать сразу все, что увидит. Негромкая музыка, гул голосов и шум прибоя сливались в удивительную симфонию, певшую ей о свободе.

Она впервые пришла куда-то вечером сама, по собственному почину.

Днем, конечно, она выходила из дома, но не слишком часто. Отцу не нравились ее отлучки, ему казалось, должно быть, что Мин пытается сбежать. Эта мысль ее голову, безусловно, посещала, однако Мин была реалисткой и слишком хорошо понимала, что бежать ей некуда. Нигде на островах Терра да Паз она не может укрыться от своего отца. Даже на Острове, куда власть его, по идее, не распространяется. Но там, в старинной тюрьме, наверняка сыщутся люди, которые с удовольствием продадут беглянку отцу и много не запросят. Бегство было искушением, которому Мин никогда не поддавалась.

Однако, ее уже неделю никто не контролировал, и сегодня Мин решилась наконец покинуть дом. Правда, все же не одна.

- Пошли к барной стойке, - распорядилась Паулина, взяв Мин за локоть. - И пусть нам смешают лучшие коктейли.

Паулина была рослой, решительной и, следовало признать, совершенно роскошной. Рядом с ней Мин забывала о своих страхах, а они возникали, стоило ей только выйти за порог. Будь ее воля, она бы пристегнула себя к Сюй Ченю и всюду за ним ходила, как собачонка, но, во-первых, это отдавало безумием, во-вторых, мало чем отличалось от жизни, что она вела дома, а в третьих... Мин сомневалась, что Сюй Ченю такое будет по вкусу. Она вообще старалась лишний раз не докучать ему.

По счастью, Паулина всегда приходила на помощь.

Они протиснулись сквозь толпу к бару, где всем заправляла изящная молодая женщина в пестром, цветами разрисованном платье.

- Пин, пару бокалов мне и моей подруге, - сказала Паулина, перекрикивая толпу.

Барменша окинула их задумчивым взглядом и поинтересовалась:

- И что за повод?

- Во-первых, - улыбнулась Паулина, - сегодня суббота. Во-вторых, погода отличная. А в третьих, моей юной подруге нужно освобождение ото всех забот.

С этим поспорить было сложно. Прошла неделя, а Мин так и не привыкла к тому, что ей больше не нужно возвращаться домой и следовать указаниям отца. Он все же выдал инструкции, но суть их сводилась к тому, что Мин теперь душой и телом принадлежит господину Сюю и должна выполнять все его прихоти, не раздумывая. И даже не пытаться вернуться домой под родительское крылышко.

Отец был удивительно самоуверен, если считал, что ей может прийти в голову что-то подобное.

Единственной прихотью Сюй Ченя было, кажется, указание развлекаться. У Мин это получалось не слишком хорошо, она давно от такого отвыкла. Быть может, тут придет на помощь коктейль?

Барменша подалась вперед, изучила внимательно ее лицо, после чего кивнула.

- Дайкири.

- Почему? - удивилась Паулина.

- Потому что иногда выпивка должна быть более кислой, чем твоя жизнь, - хмыкнула барменша. - Тебе как обычно.

- Иногда, Пин, я тебя не понимаю, - хмыкнула Паулина.

- Это нормально, - кивнула барменша, выставляя на прилавок пару бокалов. В одном жидкость была лишь чуть замутнена соком, а второй больше напоминал какой-то десерт. - За счет заведения.

Мин хотела возразить — ей не слишком такое нравилось, заставляло вспоминать отца, который, кажется, нигде и никогда не платил — но Паулина подтолкнула ее в спину и подхватила оба бокала.

- Не спорь с Прозерпиной, - шепнула она. - В гневе — страшная женщина.

Они вышли наружу и направились к расставленным на песке шезлонгам. Здесь было значительно тише и почти безлюдно. К тому же Паулину тут, кажется, знали и разбегались во все стороны.

- Я тут провожу вакцинацию, - хмыкнула та в ответ на немой вопрос. - Госпрограмма, благотворительность, все дела. И у меня не всегда хорошо получается ставить уколы.

Мин хмыкнула.

- Вы хорошо знакомы с барменшей, мисс Варма?

Паулина откинулась на шезлонг, смакуя свой коктейль, и зажмурилась от удовольствия. Мин осторожно пригубила свой. Дайкири оказался довольно кислым, но барменша была, пожалуй, права: коктейль иногда должен быть кислее, чем твоя жизнь.

- Прозерпина открыла этот бар лет шесть или семь назад, когда бросила учебу. Она подавала надежды, знаешь ли. Должна была стать хорошим химиком или фармацевтом, а теперь смешивает коктейли. Если задуматься, суть та же. Я прихожу сюда, когда у меня плохое настроение. Иногда Пин ухитряется сделать его еще хуже. Она самую малость ведьма.

Мин неспеша допила дайкири, поискала, куда бы поставить бокал, и в конце концов опустила его на песок. Мимо танцующей походкой прошла официантка в кокетливом бикини и передничке, подхватила его и скрылась в темноте.

- Чень скинул мне несколько видео на экспертизу, - проговорила Паулина чуть севшим голосом.

Не требовалось даже уточнять, что это за видео.

Подробности личной жизни Бонго в прессу так и не просочились. И как бы Мин ни хотелось его размазать, уничтожить, открыв общественности истинное его лицо, она понимала, что Сюй Чень прав: это ничего не даст. Бонго, равно как и ее отец, сумеет выкрутиться, а женщины... будут унижены повторно. Ославлены на весь мир. К ним прилипнет клеймо проститутки, а то и чего похуже.

К тем, кто остался в живых.

Мин подозревала, что многих из богатой коллекции Бонго уже нет на свете.

- Чень — хитрый лис, - Паулина поморщилась. - И он, как всегда, прав. Кое-кого я узнала. Они попадали в бесплатную клинику для бедных, были в ужасном состоянии и...

Она сплюнула на песок.

- Они не станут давать показания в суде, если до него дойдет.

- Я их дам, - твердо сказала Мин.

Паулина хмыкнула.

- Чень не позволит.

- Я не обязана его слушаться, - не слишком уверено сказала Мин.

В действительности она не понимала, что за отношения их связывают. Сюй Чень предоставил ей крышу над головой, одежду, деньги на карманные расходы — больше, чем у Мин когда-либо было. Она могла ни в чем себе не отказывать. У нее была свобода. И, во-первых, что со всем этим делать, Мин не знала. Во-вторых, Сюй Чень ей так и не сказал, чего от нее хочет.

Создавалось впечатление, что он ее удочерил.

Довольно двусмысленное положение, учитывая, что они, как минимум, два раза занимались сексом. Технически.

Тем более двусмысленное, ведь Мин была не против сделать это в третий раз, уже на своих условиях. Но Сюй Чень соблюдал дистанцию, что временами выглядело почти комично. Казалось, он боялся сделать лишний шаг и как-то навредить ей. Его высокая фигура перестала пугать, и даже начало забавлять то, как в присутствии Мин он пытается словно бы стать меньше и не таким угрожающим.

Мин давно не считала его угрожающим. Она считала его надежным.

- Кажется, - вздохнула она, - мне не помешает еще один дайкири.

- Я же говорила, - рассмеялась Паулина. - Прозерпина Арбакл — самая настоящая ведьма.

11 декабря. Покупки

Ярмарка на границе получилась совершенно случайно, стихийно даже. Этим никак не получалось управлять, здесь нелегко было навести порядок, и пошлины и налоги собрать первый раз получилось только на третий или четвертый год. И первое время торговцы сопротивлялись любому контролю, нанимали крепышей из числа пустынных разбойников и отчаянно оказывали сопротивление. С такими у Ко Инжэ разговор был короткий. В конце концов удалось остудить самые горячие головы и взять все дела в свои руки. И наступили благолепие и процветание, которым могли бы позавидовать и столичные торговые ряды.

В северной части ярмарки торговали в основном оружием, искусно чеканенной медной посудой и грубоватыми дикарскими украшениями. На юге — коврами и древними свитками, извлеченными из-под песка. В центре же сгрудились лапшичные лавочки, переносные печи и большие, бездонные, на первый взгляд, котлы, в которых булькало причудливое местное варево. Нин Байзы старался лишний раз не рисковать, а вот Ешэн оказалась куда смелее и за четыре дня, прошедших с открытия ярмарки, успела попробовать почти все. Понравились ей, кажется, только вываренные в меду кусочки грубого теста, однако для каждого торговца она находила улыбку и пару добрых слов, и потому имела повсюду скидки и почти в любой лавке получала маленький подарочек.

Байзы изумляло это ее умение. Сам он куда сложнее сходился с людьми и наверняка казался местным человеком нелюбезным, недружелюбным и, возможно, даже высокомерным.

- Попробуй, - Ешэн толкнула его в плечо и протянула бумажный кулечек с какими-то то ли орехами, то ли конфетами, а то ли просто камешками. - Довольно вкусно.

Байзы на всякий случай отстранился, пока Ешэн не попыталась силой скормить ему причудливое местное лакомство, затем взял ее за локоть и потянул за собой в самую малолюдную, восточную часть ярмарки.

У него сегодня была цель.

Накануне они разговорились с князем Ко о руинах, расположенных в самом сердце пустыни. Ко Инжэ отнесся к идее отправиться туда и изучить развалины древних городов весьма прохладно, напомнив, что зимой и ранней весной погода в Вонгай непредсказуемая и подобная «прогулка» может обернуться большими неприятностями. И, видя, что Байзы настроен решительно, рассказал о торговцах, которые появляются на ярмарке ближе к концу. Они, сказал князь, привозят различные диковины из самого сердца пустыни, в том числе — извлеченные из-под песка там, в руинах. Это выходцы из племен, веками скитающихся по пустыне, которые хорошо изучили все тропы и знают обо всех опасностях. Нанимать их в проводники Ко Инжэ отсоветовал, сказав, что люди эти не любят чужаков, а их интерес к пустыне и к руинам находят весьма подозрительным. Однако, у них могли сыскаться интересные для Нин Байзы диковины.

- Ты же прислушался к доброму совету? - уточнила Ешэн, когда они миновали последнюю лапшичную лавочку и направились к одиноко стоящим на некотором отдалении столам.

Байзы кивнул.

- Нет, стало быть, - вздохнула Ешэн. - И что только тебе неймется?

Байзы сложно было объяснить ей причину беспокойства. Ешэн не насмехалась больше над его убеждениями, но и звездам не верила, и уж тем более — древним, светившим для давно умерших людей. Байзы же, увидев с месяц назад обломки камня с причудливыми полустертыми знаками, потерял покой и сон. Это была звездная карта, самая древняя, но также и самая точная из всех, что ему попадались. Тот, кто вырезал ее на камне, обладал обширными, глубокими знаниями, и Байзы необходимо было к ним прикоснуться. Хотя бы взглянуть одним глазком. Камни эти, как сказал нашедший их охотник, спокойно можно было найти в пустыне, там, куда жители Вонгай старались лишний раз не соваться. Ко Инжэ туда идти также не советовал, и потому оставались одни только торговцы древностями.

Их было немного, держались они особняком и, судя по всему, у местных не пользовались особой любовью. Один раз до Байзы донеслось презрительное: «Гробокопатели! Воры!» Мужчина, которому эти слова предназначались — высокий, худой и жилистый, словно вырезанный из старого, ветром перекрученного дерева, растущего посреди пустыни — в ответ зыркнул недобро. Во рту у него сверкнул золотой зуб, верный признак здесь принадлежности к одной из разбойничьих шаек. Вероятно, женщина, поспешившая убраться на более безопасную часть ярмарки, была права, и человек этот занимался разграблением древних могил. Но Байзы сейчас интересовало не это, а разложенные на куске ткани камни, кинжалы, причудливые инструменты, среди которых были и весьма знакомые. Байзы и сам такими пользовался, хотя его были, конечно, новее и отличались немного по форме.

- Сколько?

Мужчина окинул Байзы взглядом, затем перевел его на Ешэн и ухмыльнулся.

- Обменяю на эту женщину.

Ешэн с шумом выдохнула воздух через стиснутые зубы. Она начала привыкать понемногу к местной манере вести дела, но все еще злилась на подобные предложения, сделанные хоть шутя, хоть всерьез. Байзы быстро уяснил, что это странный местный способ сделать комплимент и женщине, и мужчине, и научился отвечать правильным образом, и потому просто покачал головой:

- Не советую. У моей жены крутой нрав и острые шпильки. Бери лучше серебром.

Торговец окинул Ешэн еще одним взглядом, который на этот раз Байзы не понравился: в нем хватало жадности и похоти, взгляд этот обещал неприятности. Но потом, отведя его, он сказал:

- Три полновесных серебром.

Для Вонгай это было дорого, очень дорого. Земля была суровой и бедной, во многих селениях все еще меняли одно на другое и деньги видели в своей жизни не больше одного раза. Три полновесных серебряных слитка по местным меркам — быка купить можно. Конечно, у Байзы были такие деньги, и он, и Ешэн Дзинчен покинули, разумно распорядившись своими средствами, но расплачиваться с этим разбойного вида мужчиной, да еще на глазах у его товарищей, было неразумно. Кроме того, Байзы не был уверен, что инструменты и камни того стоят. Он склонился ниже, изучая потемневшую от времени медь.

- Откуда они?

- А зачем тебе это знать, любезный? Хорошие вещицы, вот и все. Нужны — бери. Не нужны, так убирайся подобру-поздорову.

Ешэн стиснула его руку, предупреждая. Да, разумнее всего было сейчас развернуться и уйти. Но, очевидно, Байзы никогда не был разумным человеком.

- Мне всего лишь хочется знать, есть ли там такие еще. Если есть, я заплачу и больше.

Разбойник смерил его долгим оценивающим взглядом. Байзы привык уже одеваться на местный манер, волосы заплетал во множество косичек и украшал бусинами и кусочками кости — Ешэн это забавляло — и украшения носил диковатые, много говорящие местным. Печать на поясе напоминала горячим головам о том, что Байзы — гость и друг князя, а нефритовое широкое кольцо на левой руке — что он ученый, человек весьма и весьма безобидный. Это, последнее, было в корне не верно, но уберегало от многих проблем. Однако, никакая одежда, прическа или украшения не делали Байзы местным. Он все еще держался как чужак, был для жителей Вонгай чужаком, и потому его частенько пытались обмануть.

- Может, и есть, - сказал наконец торговец. - Приходи после заката и приноси деньги, столкуемся.

Байзы кивнул.

- Ты же не будешь этого делать? - спросила Ешэн встревожено, когда они отошли на достаточное расстояние.

Байзы пожал плечами.

- Иногда мне кажется, ты одержим этими своими древними звездочетами! - разозлилась женщина.

- Нужно же мне чем-то заняться в изгнании, - развел руками Байзы и, желая успокоить супругу, коротко поцеловал ее в губы.

Это подействовало, как и всегда. Гнев испарился, осталось только неодобрение, но высказывать его вслух Ешэн не стала.

- Хорошо, - вздохнула она. - Но если соберешься за покупками, возьми с собой, пожалуйста, охрану. Я два раза переживала свадьбу, и мне неохота дважды присутствовать на похоронах мужа. Это, скажу я тебе, утомительно.

12 декабря. Дерево

1984, Манчестер

Алек протянул руку, покрутил ручку, и слова песни, заполнившие небольшой салон автомобиля, заставили Сейди вздрогнуть.

На болота, отведи меня на болота.

Вырой неглубокую могилу,

и я в нее лягу.1

- Ты в порядке? - встревожился Берни и повернулся, чтобы посмотреть на нее.

Сейди выдавила улыбку.

- Ага.

Она сама предложила сюда приехать. Вытащила письмо из стопки, узнала имя отправителя, удивилась — столько лет прошло, и предложила заняться именно этим запросом. Моррис Палмер. Она и не вспоминала в эти годы о друге своего детства, но сейчас все вдруг встало перед ее глазами как наяву. И страх прокрался внутрь и заворочался клубочком.

- Почему этот Палмер подозревает, что его кто-то преследует? - уточнил Паркс, в отличие от Берни, как всегда, потрясающе нечуткий. Даже странно было, что они столько лет вместе.

- Не кто-то, - покачала головой Сейди. - Я почти уверена, речь идет о его младшей сестре. Или... Том, что стало его младшей сестрой.

- В смысле?

Алек отвлекся от дороги, едва не выпустил руль — не самое разумное в этих местах — и Берни едва успел перехватить его, коротко ругнувшись.

- На дорогу смотри, - мрачно посоветовала Сейди. - Не гневи Бога.

- Помню, помню, - хмыкнул Паркс, возвращаясь к вождению. - Эйтли меня при случае с того света достанет. Так что произошло-то?

Сейди надавила пальцем на лоб, разгоняя легкую головную боль. Чувство тревоги усиливалось, а она привыкла доверять ему. Если интуиция утверждала,что что-то не так, ей следовало довериться. Об этомговорили и Ролан, и Блэр: у ведьм и медиумов не бывает банальной интуиции, у них прозрения. И если медиум или ведьма чувствует опасность и не доверяет подобным своим чувствам, что ж... дураки рано или поздно выучивают уроки.

Проблема была в том, что Сейди никогда не знала, кому грозит опасность. Просто сейчас это чувство пригнало ее в Манчестер.

- Это началось где-то в шестьдесят третьем. Моника, младшая сестра Морриса — мы с ним дружили, с ним и Биллом — начала вести себя странно. Стала в какой-то момент очень жестокой, очень... взрослой, если так можно сказать. Жестокость ведь бывает разная, и дети — не образец любви и миролюбия. Но тут был все же перебор. А еще была одна странная вещь. Она действовала совершенно детскими методами, например, писала письмо Санте, но то, о чем она Санту просила... - Сейди передернуло. - А потом, незадолго до того, как мы уехали из Манчестера, она пропала. Тогда во всех подобных пропажах винили Брейди и Хиндли, хотя о них еще не было известно, но я всегда знала, что дело не в этом. Моника просто ушла.

- И теперь преследует брата? - Берни вытащил письмо из бардачка, раскрыл конверт и пару минут изучал отпечатанные на машинке строки. - Марли Мур, где это вообще?

Сейди пожала плечами.

- Где-то на краю болот, наверное.

Они сверились с картой, свернули с основной дороги и двинулись по грунтовой через верещатник. Тревога нарастала. Один раз им попался на глаза камень, на котором краской из баллончика была выведена размашистая надпись: «Кто поместил Беллу в Ведьмин Вяз?»2

- О, серьезно? - Паркс притормозил, разглядывая надпись.

- С нами играют, - кивнула Сейди. И добавила нехотя то, о чем думала с самого начала, стоило ей только вытащить то письмо из стопки. - На самом деле я не уверена, что письмо написал Моррис. Но его написал кто-то, знающий меня, помнящий меня и... желающий меня видеть.

- Тебе давно пора поменять имя и фамилию, - проворчал Паркс.

Сейди фыркнула. У нее было прекрасное имя, и она не собиралась ничего менять, поддаваясь минутной слабости или страху. Хотя, следовало признать, происходящее стало ее нервировать уже по-настоящему. Кто-то вспомнил историю двадцатилетней давности и выманил ее в Манчестер, используя имя Морриса Палмера. Кто-то, знающий ее достаточно хорошо и понимающий, что маленькая их организация занимается настоящими делами, а не дешевыми фокусами и шарлатанством. Таких людей было не слишком много.

Они проехали указатель на Марли Мур, а вскоре впереди показалась небольшая деревенька, скорее даже хутор домов на пять, и все они выглядели заброшенными. Алек притормозил, оглядываясь и наверняка ища по своему обыкновению пути к отступлению, и на долю секунды Сейди ощутила присутствие в машине четвертого. Анджей. Стало спокойнее. Призраку близнеца-Паркса она доверяла куда больше, он был рассудительнее и осторожнее, тоньше оценивал ситуацию и действовал куда благоразумнее. И наверняка именно он надавил на клаксон, вспугнув стаю ворон с верещатника.

На этот звук из ближайшего дома показалась худая, сгорбленная фигура.

Подошедшего Сейди узнала не сразу.

- Билл?

Билл Марли, третий в их компании. Как он переменился! Похудел, практически отощал, щеки ввалились, а глаза беспокойно бегали. Он подошел опасливо, оглядел сидящих в машине, и взгляд его остановился на Сейди.

- Шарп?

Медленно открыв дверцу, она выглянула наружу.

- Привет, Билл. Ты прислал нам письмо?

Марли покачал головой.

- Нет. Идемте. Покажу.

Переглянувшись, они оставили машину и с некоторой неохотой последовали за Биллом в дом. Только Берни задержался, чтобы взять из бардачка пистолет. Сейди не слишком верила в эффективность оружия против тех тварей, с которыми они обычно имели дело, ведь только в фильмах серебряными пулями можно остановить оборотня, в жизни все несколько... сложнее. Да и оборотни выглядят и ведут себя по-иному. Но когда Берни вооружен, ей всегда было спокойнее. Поэтому в конце концов она бесстрашно перешагнула порог дома и замерла.

Кто положил Беллу в вяз? Или правильнее сказать, кто запихнул Морриса в дуб?

Огромный ствол дерева стоял посреди комнаты, занимая почти все пространство, и из него торчали, подрагивая, конечности, а в расщелине можно было разглядеть лицо и блестящие глаза.

- Он жив, - опередил Билл вопросы. - Вопреки всему прошло две недели, а он все еще жив. Но...

Сейди коснулась грубой древесной коры и ощутила тепло. Моррис не просто был засунут в ствол дерева, он стал его частью. К горлу подступила тошнота, и пришлось напомнить себе, что Сейди здесь как профессионал и видала в своей жизни вещи и похуже.

- Как это случилось?

Билл пожал плечами.

- Понятия не имею. Он позвонил, просил меня забрать и отправить вам письмо, а когда я пришел... в общем, все уже выглядело вот так. Он не говорит, но...

Сейди кивнула.

- Мы беремся за это дело. Мне только нужно сделать пару звонков. Тут есть телефон?

Билл покачал головой.

- И как же он тогда позвонил? - нахмурился Берни.

Билл пожал плечами.

Они снова переглянулись, ощущая... холод. Тревогу. Неправильность этого места. И осознание того, что, возможно, они пересекли некую черту, за которую им не следовало заезжать.

Сейди бросила еще один взгляд на Морриса, принимая решение. Верное, но жестокое.

- Давайте для начала вернемся в Манчестер.

«Если нам это сейчас удастся», - не стала заканчивать она.

1Строки из песни The Smiths – Suffer Little Children, посвященной убийствам на болотах

2«Кто положил Беллу в Ведьмин вяз» - граффити, появившееся в 1944 году после обнаружения в 1943 году в стволе вяза в Хагли Вуд скелетированных останков женщины. Дело это так и остается нераскрытым, личность женщины не была установлена

13 декабря. Погода

Как Дунъян и ожидал, у доктора не было ни малейших для него хороших новостей. Все, что он только твердил раз за разом: «Молодой человек, все эти проблемы главным образом у вас в голове. Я направлю вас к хорошему специалисту». К специалисту Дунъян, конечно же, не ходил. Ему не хотелось, чтобы какой-нибудь мозгоправ копался в его голове. Кроме того, он не видел в том ни малейшего смысла.

Погода испортилась, в полной мере отражая его настроение — плохое, как бывало всегда после посещения врача. Хорошо, что домой они успели вернуться до того, как начался дождь, ставший почти сплошной стеной в считанные секунды. Крупные горячие капли в первые секунды засыхали почти мгновенно на разогретых камнях, вымостивших хозяйственный двор, но скоро их стало так много, что камень намок и потемнел.

- Наконец-то! - Донна распахнула окна в зале, впуская сырой воздух и запахи сада. Капли дождя барабанили по листьям роз и гортензий, рикошетили и залетали в комнату, освежая разгоряченный воздух. - Три дня этого ждала. Обедать будете?

Поймав строгий взгляд Сон Яна, Дунъян вздохнул и покачал головой.

- Позже.

Упражнения. Эти проклятые упражнения, которые приходилось выполнять каждый день, и от которых толку было не больше, чем от посещения врача. Он до сих пор мог сделать лишь пару неуверенных шагов, опираясь на что-то. Затем ноги подламывались и Дунъян самым позорным образом падал навзничь.

Вероятно, доктор был прав, и проблемы были в его голове, но, как решить их, у Дунъяна не было ни малейшего понятия.

Как всегда, сил и куража Дунъяну хватило минут на пятнадцать, и стоило секретарю Сону отвернуться, он лег, раскинув руки, и прикрыл глаза. Дождь успокаивал.

В доме стояла привычная тишина, покой, и оставалось только радоваться, что даже после навязанной много лет назад и наконец осуществившийся женитьбы ничего не поменялось. Чэнь Айминь была, как про нее и говорили, тихой, скромной и весьма патриархально воспитанной женщиной и не показывалась лишний раз ему на глаза.

Вообще не показывалась.

Сев, Дунъян посмотрел в окно.

- Госпожа Вэй вернулась? Донна! Ян-гэ!

Донна просунула голову в приоткрытую дверь, весьма неодобрительно посмотрела на лежащего на полу Дунъяна и кинулась его поднимать.

- Если уж вы ничего полезного для себя не делаете, так хоть не портите ситуацию! - проворчала она, заталкивая Дунъяна на коляску.

- Госпожа Вэй вернулась?

- Еще нет... - Донна покачала головой и тоже посмотрела в окно. Дождь усиливался.

- Нужно позвонить ей. Мне не хватало еще выслушивать нотации бабушки, что я бросил жену одну в городе, - проворчал Дунъян, выкатываясь из залы.

Спустя несколько минут выяснилось, что телефона Чэнь Айминь никто из них не знает. Дунъяну казалось само собой разумеющимся, что он хотя бы у одного из них должен быть записан, но оказалось, что спросить об этом не потрудился не только он, но даже внимательный к мелочам Сон Ян.

Мелькнула и почти сразу же пропала мысль спросить номер у бабушки. Та наверняка знала, как связаться с молодой женой своего внука. Но — нотации, опять же нотации, выслушивать которые Дунъян за последние пять лет устал. Бабушка никогда не бывала им довольна.

- Что ты собираешься делать? - спросила Донна.

Как часто бывало, она отбросила напускное почтение и заговорила в весьма фамильярном тоне. В таких случаях она обычно ожидала, что Дунъян поступит правильно - с ее точки зрения, конечно.

- Ничего, - покачал головой Дунъян и направился в кабинет. - Завари мне чаю.

- Там проливной дождь, - Донна последовала за ним, подталкивая коляску. - И твоя жена.

- Она — взрослая женщина и, уж наверно, способна о себе позаботиться.

- Да? А мне она показалась скромной и застенчивой девушкой, которой очень нужна поддержка, - заметила Донна еще одним своим особенным тоном. Его она использовала, когда точно была уверена, что права, и всякие возражения в эту минуту ее раздражали.

- Тихая и покорная, - кивнул Дунъян. - Как в кино. Чаю завари.

Фыркнув, Донна вышла, оставив его в одиночестве. Дунъян снял с полки недочитанную книгу, пролистал несколько страниц и вновь посмотрел в окно. Это казалось почти невероятным, но дождь сделался еще сильнее, компенсируя жару и духоту последних нескольких дней.

Прошло примерно полчаса, а Чэнь Айминь так и не появилась. С момента их расставания в городе прошло уже более трех часов, почти четыре, и Дунъян начал нервничать. Он, возможно, не был человеком внимательным, но и совсем бесчувственным тоже не был и беспокоился о молодой женщине, застрявшей в городе в такую погоду. Хотя полагал, что ей должно хватить ума позвонить домой, чтобы вызвать Сон Яна или, по крайней мере, найти такси.

Прошло еще полчаса.

И еще.

Из-за туч, затянувших небо и не думавших уходить, стемнело куда раньше, чем следовало, и казалось, сад погрузился в сумерки. Дождь понемногу унялся, но не закончился. Он больше не лупил по листьям с сумасшедшей силой, словно пытаясь вбить розовые кусты в землю, а шел ровно, размеренно и как-то уныло. Из распахнутых окон тянуло свежестью.

Прошло еще полчаса или около того, и в дверь постучали.

Первой возле дверей оказалась Донна, которая, как подозревал Дунъян, все это время крутилась где-то в районе холла. Она никогда не скрывала своих чувств и сейчас весьма явно демонстрировала как недовольство им, так и переживания за молодую госпожу Вэй. Вторым сбежал по лестнице Сон Ян. Самому Дунъяну потребовалось время, чтобы преодолеть три проклятых порога от кабинета до холла, и сам момент появления Чэнь Айминь — должно быть, довольно театральный — он пропустил. Сейчас она стояла посреди холла, мокрая насквозь, в трикотажном платье, облепившем ее стройную фигурку, у которой все оказалось на месте: небольшая грудь, округлая попка, стройные ноги, тонкая талия... Дунъян моргнул, прогоняя наваждение, а в следующее мгновение Донна уже набросила на плечи женщины большое банное полотенце.

- Где ты была?!

Чэнь Айминь изогнула тонкие брови, а потом моргнула несколько раз, сбрасывая с ресниц капли воды.

- Ты должна была позвонить!

Молодая женщина мгновение стояла в нерешительности, а потом словно отбросила маску застенчивой девицы. Преодолев разделяющее их расстояние за несколько шагов, она склонилась над Дунъяном, упираясь руками в подлокотники кресла. С волос на него капала холодная вода.

- Если бы ты дал мне договорить тогда, то знал бы, что у меня НЕТ ТЕЛЕФОНА!

- В смысле?

- В коромысле... - пробормотала женщина, полностью разрушая легенду о том, что почти не владеет английским. - Нет у меня сотового.

Дунъян окинул ее недоумевающим взглядом.

- Как это? Почему?

- Вы потом поговорите, - Донна взяла Айминь за плечи и оттащила ее в сторону. - Молодой госпоже надо переодеться. И тебе, Ян-ян, тоже.

Опустив взгляд, Дунъян обнаружил, что его рубашка и брюки промокли от той дождевой воды, что натекла с волос и одежды Айминь. И смутился. Женщина была мокрой насквозь, и это заставляло его испытывать чувство вины. В самом деле, он бросил ее в городе, даже не поинтересовавшись ее телефонным номером и не обговорив, как она будет возвращаться назад.

- Подарок для тетушки Хелены, - Айминь поставила ему на колени коробку с каким-то цветком и быстро поднялась по лестнице.

14 декабря. Передняя дверь

Фло посмотрела на часы. В отличие от привычных ей, здесь были лишние надписи, мелкие, едва читаемые, но зато сделанные красными, слегка светящимися чернилами. Предупреждающие.

Не выходи на улицу. Не заглядывай в туман.

Фань Бина все еще не было.

Не то чтобы Фло волновалась. Ее вполне устраивало исчезновение соседа, ведь тогда дом стал бы ее единоличной собственностью. Однако, во-первых, она не была уверена в... уместно ли тут слово «юридический»? Не была уверена в том, что защита будет работать лучше, если один из жильцов пропадет без объяснений причин. А во-вторых, немного Фло все же переживала. В конце концов, Фань Бин был живым человеком, и зла она ему не желала.

Туман сгущался. Непостижимым образом дуло из того угла, где они не так давно вставили разбитое стекло. Призрачно дуло. И Фло не могла отделаться от ощущения, что все это сама себе напридумывала и теперь пожинает плоды своего богатого воображения.

Подергав дверь и убедившись, что та заперта, Фло поднялась наверх. На площадке она оглянулась и снова всмотрелась в клубящийся за стеклами туман.

Если Фань Бин вернется, он сможет войти. У него есть ключ.

Когда вернется, поправилась Фло.

Едва голова коснулась подушки, она уснула. Это было странно: обычно сон ее был чуток. Разум каждую секунду ожидал неприятностей, нападения, опасности, и так повелось еще с детства. Иногда ее мучили кошмары, но и тогда сон ее был поверхностным, и она пробуждалась от малейшего толчка, от самого тихого звука. Но здесь, в месте, где опасность была реальна, Фло спала как младенец.

Что-то разбудило ее. Звук? Прикосновение? Ощущение? Фло медленно открыла глаза и взглядом скользнула по знакомой комнате. Она успела привыкнуть к этим стенам, покрытым волглыми обоями, кое-где шедшим пузырями, и к ветхим простыням, и к потемневшей неказистой мебели. Однако, после неожиданного пробуждения это место порой казалось... неправильным.

Фло медленно села, пытаясь понять, что именно ее разбудило. Она с детства была настороже, но здесь... здесь чувства ее обострялись вдвойне, втройне. Это был какой-то звук?

Стук в дверь. Точно.

Он повторился.

Фло откинула одеяло, нашарила на полу туфли и, обувшись, медленно пошла вниз. Комната тонула в обычном ночном полумраке — горела только настольная лампа, в точности как она все оставила, уходя наверх. И комната была пуста.

Стук повторился.

Фло решила до поры его игнорировать, вместо этого осмотревшись внимательнее. Она заглянула на кухоньку, в подсобку, в туалет, но Фань Бина нигде не было. Этой ночью он оставался за пределами дома. По коже пробежал холодок. Нельзя так делать. Он сам всегда это говорил.

Медленно Фло подошла к двери. За стеклом клубился привычный туман, а в нем — тени. Голодные, жадные и жуткие тени.

Бледная рука ударила по двери. Раз, другой, третий. Бледная, гибкая, словно совсем лишенная костей. Будь здесь Фань Бин, и он назвал бы тварь, желающую проникнуть в дом. Но его не было.

Тварь подошла ближе, снова ударила. Прибавила вторую руку, потом третью, четвертую — да сколько их у нее?! - и заколотила по двери с учетверенной силой.

Потом пришел шепот. «Впусти... Впусти меня... Впусти меня...»

Фло, кажется, узнала голос. Не слышала его с детства, но узнала. Или — захотела узнать. Губы шевельнулись. «Мама».

- Ма-ма...

Фло отшатнулась. Это обман. Ее мать давно мертва и никогда не придет из-за завесы тумана. Этого тумана — тем более.

- Ф-ло-о... Ф-ло-о-о-ра...

Фло повернулась к двери спиной. То, что таится в тумане, жутко, жестоко и враждебно. Оно даже не пытается прикинуться чем-то милым и безопасным. Скорее всего — не умеет. И не следует на него реагировать.

Стук повторился. На этот раз из глубины дома. Как если бы кто-то ударил в заднюю дверь.

Вот только у этого дома не было задней двери.

- Ф-ло-о-о-ра...

Тихий шепот. Странный голос, зовущий ее по имени. Стук. Повсюду. В двери, в окна, в стены, по крыше.

- Ф-ло-о... ра-а-а...

Фло зажала уши руками, пытаясь спрятаться от этих звуков.

Впервые она была здесь, Внизу, одна ночью и только сейчас поняла, насколько была самонадеянна. Ночь всверливалась в ее уши. Стук бил по сердцу. Шепот пугал и манил одновременно. Туман, казалось, просачивался в малейшую щель и наполнял комнату, ложась слой за слоем.

Стук.

Голос.

Снова стук.

Грохот на крыше, точно сказочный барабашка из легенд старого мира. Фло пугали такими в детстве, а она не верила. Она во многое не верила, пока не повзрослела: ни в чудеса, ни в чудовищ. Она и сейчас не верила, просто — знала.

Стук.

Голос.

Снова стук.

Продолжая зажимать уши руками, Фло дошла до дивана, медленно, преодолевая сопротивление воздуха, и села. Забралась с ногами, неловко, одной рукой подтянув к себе ветхий дырявый плед. Вторую она продолжала прижимать к уху, стараясь защититься хотя бы наполовину.

Стук.

Голос.

Нужно было подняться наверх, там была ее территория, там она была в наибольшей безопасности. Но Фло не могла себя заставить снова спустить ноги на холодный пол, в воображаемые слои ледяного тумана.

Стук.

Голос.

И так до самого утра. До рассвета, который наступил где-то там, Наверху, бесконечно далекий.

* * *

Ключ повернулся с тихим скрежетом, с натугой, и дверь, скрипнув, открылась. Задребезжало плохо закрепленное стекло.

- Что ты тут делаешь? - спросил Фань Бин.

Фло отняла наконец руки от ушей и, оглядев мужчину с ног до головы, слабо улыбнулась.

- Живой? Вернулся?

- Как видишь, - Фань Бин подошел ближе, разглядывая ее с немалым подозрением. Затем взгляд его пробежался по комнате, будто ища что-то, и снова вернулся к лицу Фло. - Так что ты здесь делаешь? За каким чертом спустилась сюда ночью?

- Слушала голоса, - тихо ответила Фло. - Своих мертвых. Кажется.

15 декабря. Искрящийся

Платье сверкало. Стоило только шевельнуться, даже просто вздохнуть, и кристаллы — не дешевые бисерины, а самые настоящие зачарованные кристаллы! - начинали разбрасывать во все стороны искры. Оно было слишком роскошным. Не работа местной портной, а наряд от самого настоящего модного дома, привезенный из Вандомэ. К такому и прикоснуться было страшно, не то что надеть.

- Оно... - Клара с трудом выдохнула, - оно слишком...

- Блескучее? - иронично уточнила леди Мэб.

- Слишком шикарное. Я не могу его надеть! - Карла поискала взглядом в зеркале лицо профессора Дерован. Ей, утонченной знатной леди, такое пошло бы, но не девчонке-шоколаднице из крошечного городка родом. На Кларе оно смотрелось попросту неуместно.

- Я купила его лет шесть назад в состоянии аффекта, - хмыкнула леди Мэб. - Совершенно не представляю, чем я тогда думала? Не мой стиль. Можешь представить меня в таком, дорогая?

Карла могла. Легко. Леди Мэб была элегантной, красивой, богатой. Настоящая знатная дама, баронесса, чей род куда древнее королевского, о чем леди Мэб не стеснялась порой напоминать. Она носила свою знатность и богатство, как полезный инструмент. Сложно было удержаться от такой странной аналогии: как отвертку в расшитой драгоценными камнями сумочке. Странно, не вполне уместно, удобно и бывает полезно. Клара была... коровой, на которую натянули роскошный наряд. И оставалась коровой в кристаллах.

- Выгони из головы все вредные мысли, - посоветовала леди Дерован. - Милая, ты восхитительно выглядишь. Это платье словно бы на тебя пошито.

- Оно зачарованное, - пробормотала Карла еле слышно. - На любое тело налезет.

- Я не про размер, - покачала головой леди Мэб и сжала плечи Карлы, заставляя ее развернуться к зеркалу. - Взгляни. Ты настоящая красавица. И этот жемчужный цвет удивительно идет к твоим волосам. На мне оно потускнеет. К тому же, оно действительно, пожалуй, слишком шикарно. Оно выглядит как свадебное платье, и мне уже ни к чему. Меня замуж муж не отпустит.

Карла тяжело вздохнула. Ей нравилось это платье. Но она совершенно не могла ему соответствовать. Она и жениху соответствовала мало, но в последнюю пару месяцев это перестало быть такой уж проблемой: Лину отказано было в карманных деньгах, что превратило его в почти обычного паренька, который то и дело подыскивает работу и экономит на всем. Впрочем, не вполне обычного: с работой Лину помогали то профессор Эншо, то Лэнт, то Скотти с его бесконечными связями. И все же Лин почти перестал быть высокомерным недосягаемым королевичем. Впрочем, Карла ни на шаг не приблизилась к принцессам.

- Ты нервничаешь, - леди Мэб раскусила ее удивительно легко. - Ты не так уж много думаешь о том, что платье тебе не подходит или ты — жениху. Ты просто нервничаешь.

Да, дело было прежде всего в этом. Жизнь менялась слишком резко, и Карла была к этому не слишком готова.

- Вы... тоже нервничали? - решилась спросить она.

Леди Мэб пожала плечами.

- Не слишком сильно. У меня не было времени, все время вокруг что-то происходило. Но я думала об этом раньше, до того как... решила выйти за Реджи. В том числе и о том, чему я соответствую и не очень. И, знаешь, пришла к одному ценному выводу.

Клара приподняла брови.

- Чушь это все собачья, - хихикнула леди Мэб. - Так, платье идеальное. Сейчас я принесу тебе туфли.

Она отошла к столу, где разложены были коробки и сумки с многочисленным содержимым, немного пугающим Клару: обувь, украшения, различные баночки с косметикой. Все это принадлежало леди Дерован и даже пахло богатством.

Скрипнула дверь, и в комнатку протиснулся Скотти. Леди Мэб на него шикнула, но Скотти ухмыльнулся широко по своему обыкновению и уточнил:

- Я тут на правах подружки невесты.

- Ну и дурак, - вздохнула леди Мэб. - Помоги, юный Эскотт, у этих туфель ужасная набойка.

Скотти мгновенно принялся исправлять все, что леди Дерован считала недочетами.

- Как прошел мальчишник? - поинтересовалась леди Мэб между делом. - Все целы?

- Великолепно, - хмыкнул Скотти. - Сначала мы четыре часа гонялись за очередным сбежавшим экспериментом Джуда, а затем еще четыре часа писали пространную объяснительную для Лэнта под присмотром профессора Эншо, который этот эксперимент препарировал.

- Все, стало быть, были при деле? - хмыкнула леди Мэб.

- О, несомненно. Лэнт в это время пил вино и травил байки из своих путешествий. В общем, такое надолго запомнится. Готово.

Леди Мэб заставила Клару надеть туфли и покрутиться немного. Та в какой-то момент поймала взгляд Скотти и смутилась. Ей было все еще непривычно, что ею восхищаются. Впрочем, Скотти смотрел на нее скорее как на произведение искусства. Что скажет Лин?

- Еще одна деталь, - Скотти вытащил из кармана небольшую коробочку. - Лин просил передать.

Внутри лежала пара серег, простых, но... Клара прекрасно понимала, насколько такие вещи бывают обманчивы. На первый взгляд, это была лишь пара гладких овальных камней молочно-белого цвета с серебряным креплением, но от них исходила магия.

- Семейная реликвия, - подтвердил ее подозрения Скотти. - Лин забрал у матушки. И прежде чем ты начнешь отнекиваться, замечу, что леди Миро их терпеть не может, считая слишком дешевыми — всего-то молочные опалы! - и что Лин зачаровывал их лично. Не впадайте в панику, под надежным присмотром профессора Эншо.

Клара покорно вдела серьги в уши под пристальным взглядом двух пар глаз и поморщилась. Впрочем, дискомфорт был секундный, и вскоре она уже почувствовала удивительную естественность этих сережек. Кажется, Лин делал на пути артефактора успехи.

- И на что они зачарованы?

- Спроси у своего жениха, - хмыкнул Скотти и предложил ей локоть. - Идем. Раз уж мне не дают быть подружкой невесты, побуду посаженным отцом.

Выходя из комнаты, Клара бросила прощальный взгляд в зеркало. Она сияла.

16 декабря. Санта

- Еще не бросила своего этого?

Лю Ли откинулась на спинку кресла, разглядывая Кики и размышляя о двух вещах: как же ее на самом деле звали и почему они стали в какой-то момент подругами? Какой же была безысходность и пустота в жизни Лю Ли, что она связалась с этой высокомерной злобной пустышкой? Откровенная грубость пока ни разу не прозвучала, хотя между слов улавливалось что-то вроде «слепошарый», а то и чего похуже.

- Наоборот, - Лю Ли втянула через трубочку чуть теплый кофейный коктейль, чтобы немного подсластить этот неприятный день. - Я собираюсь выйти за него замуж.

- Ты охренела? - Кики распахнула свои и без того огромные благодаря макияжу и, как подозревала Лю Ли, вмешательству пластического хирурга, глаза. - Нахрена это тебе нужно?

- Ну... - Лю Ли скользнула взглядом по кафе в американском стиле, по крупной фигуре Санты в красной куртке и с фальшивой, как и весь этот день, бородой, и пожала плечами. - Некоторые так делают. Когда влюбляются.

Кики фыркнула.

Санта обошел часть зала, то и дело склоняясь над посетителями и говоря им что-то. Кажется, он оставлял на столах маленькие подарочки, вроде еловой ветки или конфеты. И он определенно касался людей. Лю Ли повела плечами. Ей не нравились прикосновения посторонних. Спасибо, хватало и того, что ее то и дело пытались пощупать призраки.

- Серьезно, Ли-Ли! Как ты собираешься с ним жить? - не унималась Кики. - Сколько он зарабатывает? У него есть дом? Машина? Чем он занимается? Живет на пособие наверняка.

Она всегда была такая. Злая, жадная, любящая заглядывать в чужой кошелек. И с Лю Ли она наверняка дружила из-за денег, из-за связей, из-за того, что, находясь рядом с дочерью богатого застройщика, можно было познакомиться с богатыми же холостяками. Злиться на нее было совершенно бессмысленно: Кики была такая, какая есть.

Санта перешел во вторую часть зала, оставив посетителей чем-то удрученными. Кто-то ковырял вилкой в пирожном, кто-то теребил в пальцах еловую веточку.

- Короче, - вынесла вердикт Кики, - оставь эту идею.

Санта коснулся плеча молоденькой девушки, сидящей в четырех столиках от них. Та побледнела и шмыгнула носом.

- У него свой бизнес, - рассеяно ответила Лю Ли, не сводя глаз с ряженого. - И дом в старой части города. С большим двором. Машины, как ты понимаешь, нет, но она в принципе есть у меня. Хотя все это не причины выходить замуж. Мы поженимся весной, когда зацветут сливы и госпожа Ху Дань закончит мое свадебное ципао.

На это Кики ответила странным молчанием. Переведя на нее взгляд, Лю Ли обнаружила, что приятельница смотрит во все глаза, широко раскрыв рот.

- Да ты... гонишь! - выдохнула она наконец. - Слушай, сколько же это тебе стоило? Твой папаша подсуетился, да?

Кики опустила взгляд вниз.

- Ты залетела?

Лю Ли это стоило двух часов стояния на табуретке, пока госпожа Ху Дань снимала мерки и, увлекшись, то и дело обмахивала ее своими хвостами.

Санта подошел еще ближе.

- Я просто знаю парня, который близко знает госпожу Ху. А госпожа Ху, в свою очередь, любит шить свадебные платья. Так что мне оно досталось практически бесплатно.

- Ты точно гонишь! - насупилась Кики. - На свадьбу хоть позови.

- Я подумаю...

Санта поравнялся с их столиком, и теперь уже Лю Ли явно ощутила запах храмовых благовоний, специй и тления. Холодная рука потянулась к ее плечу. Лю Ли перехватила запястье и вывернула. Гуй пискнул.

- Еще раз увижу, как ты пытаешься тянуть из людей силу в моем городе, пойдешь на встречу с Сянь Зы, - процедила она.

- До-до-добрая го-госпожа! - просипел перепуганный дух. Фальшивая борода сползла, обнажая зеленоватое лицо с расплывчатыми чертами.

- Сгинь, пока я добрая, - приказала Лю Ли.

«Санта» высвободил запястье и, не оглядываясь, ринулся к дверям.

- Еще один коктейль! - крикнула Лю Ли. - Погорячее!

17 декабря. Уютный

- Здесь разбиваем огород, а вон там... - Тара несколько раз кликнула мышкой и разочаровано выдохнула. - Там не строим мельницу. Мерда! На мельницу у нас денег нет!

Скудных познаний Хлоэ в романских языках хватило, чтобы понять португальское ругательство, но укорить Тару она не успела. Из-за шелестящей бамбуковой шторы появился Ян Шен с двумя дымящимися кружками и очень мрачно посмотрел на племянницу.

- Юная леди, откуда такие слова?

Девчонка обернулась через плечо, смерила дядю взглядом — он вышел долгий, рост к тому располагал — и вздернула подбородок.

- От дяди услышала.

- От какого дяди? - вкрадчиво уточнил Ян Шен. - Хотя нет, не важно. Я просто сразу всем твоим «дядям» языки оборву.

- Не дотянешься!

Тара была еще в том возрасте, когда девочек интересуют миленькие игры с грядками и зверушками, но уже тянет перечить взрослым по поводу, а чаще — без. Хлоэ этот возраст пережила, оставила позади, но иногда оглядывалась назад со священным ужасом. Она доставила своим попечителям немало проблем. Если бы однажды ее воспитание не взяли в свои руки Ли, Вилли и Дейзи, страшно представить, чем бы все закончилось.

- Потом закончим, когда монетки накопятся, - Тара отодвинула планшет, вскочила с кресла и, показав напоследок дяде язык, бегом покинула веранду.

Ян Шен покачал головой.

- Лучше бы она, как сестры, в Контру1 рубилась, чем в эти Коузи Адвенчер2.

Хлоэ с благодарным кивком взяла кружку с горячим фруктовым чаем и улыбнулась.

- Все дети в ее возрасте ругаются. Вам придется смириться с этим.

Ян Шен опустился в плетеное кресло, вытянул длинные ноги и устало откинулся на спинку. Взгляд его блуждал по поросшим лесом горам, казалось, почти вплотную подступающим к дому. Это была, конечно, иллюзия. Но тем не менее долина, поросшая джунглями, виделась Хлоэ зачарованным местом, и сама она становилась немного принцессой.

- Тара очень напоминает мне Нэн. И я боюсь, что однажды она тоже возьмет камеру, поедет к каким-нибудь боевикам и там сгинет... Прости, не хотел грузить тебя этим. Как тебе пунш?

Хлоэ сделала глоток и кивнула.

- Очень вкусно. Но пряно. Почти остро.

- Местный рецепт, - улыбнулся Ян Шен. - У нас тут все пряно и почти остро, в конце концов до Индии рукой подать. И почти всюду кладут манго.

- Это я одобряю, - кивнула Хлоэ.

Снизу донеслись крики и отзвук слов, кажется, значительно более грубых, чем простое «дерьмо». Ян Шен поморщился, но спускаться и начинать воспитательный процесс не стал.

- У вас руки не опускаются? - спросила она спустя какое-то время.

Мужчина оторвался от пунша и разглядывания зеленых зарослей, которые должны были быть им уже изучены вдоль и поперек до последнего листика, и изогнул брови.

- В смысле?

Хлоэ запнулась. Вопрос был не слишком уместный, если так поглядеть. Бестактный. Но Хлоэ невольно примеряла всю ситуацию на собственную жизнь и гадала, когда же у молодого еще мужчины, в одиночку воспитывающего четырех девчонок, появится желание сбежать. Ее отец продержался три года, прежде чем пропал.

- Я... то есть... в смысле... забудьте, - Хлоэ уткнулась в чашку с пуншем.

Ян Шен хмыкнул.

- Не опускаются ли у меня руки при мысли о четырех маленьких фуриях? Опускаются. Вообще-то, их у меня девятеро. Не забывай про нашего каракалла Белладонну, ящерицу Майю, Попугаицу и плюшевую единорожку. Молл утверждает, что она вполне себе живая, и зовут ее Принцесса Констанция.

Хлоэ тихо хихикнула.

- Иногда я прихожу в ужас, - кивнул Ян Шен. - Иногда обнаруживаю себя полным профаном в некоторых вопросах. Тогда я обращаюсь к специалистам. Очень удобно иметь целую кучу женатых друзей.

- И... вы ничего не хотели бы изменить?

Позавчера на киностудии ее впечатлила комната с афишами. С доброй трети из них на нее смотрел, где-то с усмешкой, где-то с вызовом, Ян Шен. Он был моложе, на некоторых — совсем мальчишка, но явно себя чувствовал как рыба в воде. Он был в своей стихии. И сложно было представить человека, настоящего киногероя, добровольно выбравшего сидеть на веранде в растянутом джемпере и свободных индийских штанах и отчитывать племянниц за ругань. Этот образ был привлекательным, уютным, домашним, но он шел вразрез со всем тем, что Хлоэ в этот день видела. И, как она поняла из обрывков разговоров, многие считали, что Ян Шен в скором времени устанет и вернется. Или, по крайней мере, хотели этого.

- Хотел, - согласился Ян Шен после некоторых раздумий. - Очень хотел. Я пережил пятнадцать лет безумной гонки и начал уже спотыкаться, меня заносило на поворотах. Пришло время притормозить, выдохнуть и пожить немного другой жизнью. Я представляю, что говорят люди вроде Саманты Сиверс, нашей нынешней Звезды – которая, к слову, взошла на небосклон только потому, что великая Дон Таддери погибла — но на все следует глядеть с разной перспективы.

- Простите, я не должна была спрашивать... - пробормотала Хлоэ.

Ян Шен улыбнулся.

- Есть три способа спуститься с вершины: скатиться кубарем, прыгнуть с парашютом или же неспешно пойти по дороге, любуясь видами. Я понимаю, что тебя волнует и кому ты хочешь задать вопросы, но вот о чем подумай: твой отец сейчас определенно не на вершине, как бы он ее себе ни представлял. Иначе тебе не пришлось бы с таким трудом его разыскивать.

Хлоэ кивнула задумчиво, сделала глоток пунша и спросила:

- А у девчонок правда есть Контра? Я просто тоже не большой любитель этих милых адвенчур.

1Имеется в виду серия компьютерных командных шутеров Counter-Strike

2Cosy Adventure – жанр компьютерных игр, в которых нужно заниматься разной мирной деятельностью: решением загадок, исследованием мира, фермерством и т. п.

18 декабря. Пение

Обычно сонный с наступлением вечера, в дни, предшествующие празднику Среднезимья, приуниверситетский городок преображался, оживал и даже начинал напоминать отдаленно столицу с ее безумной ночной жизнью. Повсюду горели огни, были развешены гирлянды и праздничные украшения, а возле каждой двери заботливо расчищен или же вытоптан пятачок, на котором могли выстроиться певчие. Весело переговариваясь, они вечер за вечером шли от дома к дому, исполняя и торжественные гимны, и радостные праздничные песенки, и даже некоторые новомодные шлягеры. Двери распахивались, хозяева вставали на пороге и благосклонно слушали, иногда даже подпевая. Затем одаривали певчих деньгами, маленькими подарками и сладостями, и те шли дальше. Наиболее искусные певцы собирали себе за пару дней целый праздничный стол.

Лину этот обычай всегда казался глупым, ребячливым и даже каким-то унизительным. Но в последний год многое в его жизни и в нем самом переменилось, и вот он обнаружил себя на улице в весьма колоритной компании. Сыпал снег, морозец покусывал за щеки, и они то и дело прикладывались к термосам с горячим шоколадом, которые приготовила для них заботливая и запасливая Клара. Останавливаясь возле очередной двери, они вставали в рядок: Лин, Скотти, Мелина, Джуд и замыкающий их маленький отряд Дильшенди, обладатель недурного баритона — и затягивали одну из праздничных песен. Карла предпочитала прятаться у них за спинами, скрываясь, так сказать, от позора.

- На первый день принесла мне моя милая куропатку на грушевом дереве! - завывали они впятером, путая ноты. Пение их звучало вразнобой и, хотя все они обладали приятными голосами, напоминало форменный кошачий концерт.

Дверь распахивалась, хозяева смотрели кто с ужасом, кто с сожалением — облить «певчих» помоями не позволяло хорошее воспитание, а также нашивки с университетскими гербами на одежде юнцов — а затем корзина наполнялась подарками, и их отправляли восвояси. Там, где нормальным певчим требовалось исполнить три-четыре песни, они обходились парой строчек.

- Ну что, скажите, гениальная идея? - Скотти вытащил из корзины пирожок, надкусил и пожаловался: - Карла, это ужасно! Госпожа Даунти совершенно не умеет печь.

- Это аморальная и нелепая идея, - хмыкнул Маркус. - Даже не знаю, почему я в ней согласился участвовать.

- И главное, - ухмыльнулся Скотти, - вы оцените: у нас уже настолько дурная репутация, что никого из нас в этом году не позвали петь на праздники в хоре! Что и не говори, а тут сплошная выгода.

19 декабря. Мир

Полотно выглядело странно - на первый взгляд, почти отталкивающе: темный фон, грубые рельефные мазки красного и золотого, словно сполохи огня. Но постепенно, минуту за минутой, оно притягивало взгляд, и вот уже наступал момент, когда оторваться от него было практически невозможно. Картина утягивала в бесконечность.

- Никогда не понимала я твоего отца, - визгливый голос кузины Эдны словно вырвался из этой бесконечности и начал привычно ввинчиваться в мозг ржавым винтом. - Почему он назвал эту картину «Mir». Что это за слово вообще?

Кузина Эдна никогда не была сильна в иностранных языках. Признаться, она и английский-то знала не до конца, путаясь в употреблении имен и некоторых сложных словах. Щеголяла ими при этом с огромным удовольствием, но едва ли знала значение, скажем, слова «амбивалентный».

- Это означает «мир», - любезно пояснила Вера. - Помнишь ту русскую книгу? Отец ее очень любил.

Ни одной книги толще любовного романа Эдна в руках не держала. Да и отец... Вера сомневалась, что он прочитал «Войну и мир», тем более на языке оригинала, но она весьма внушительно смотрелась у него на журнальном столике и притягивала взгляды тех, кто приходил покупать у него картины.

- И что в этой мерзости мирного?

- «Мир» в значении - «пространство», вероятно, - улыбнулась Вера, отводя взгляд.

Картина первое время пугала и нервировала ее, но сейчас была тем немногим, что связывало с прошлым. Напоминанием об отце и, что удивительно, не неприятным. Это была одна из последних его работ, и Вера хорошо помнила, как впервые ее увидела. Принесла отцу любимые им кумкваты, поставила корзину с покупками на стол и замерла, пораженная болезненным видением. А спустя несколько минут поняла, что этот хаос, холодное бесконечное пространство, сполохи алого в черноте нравятся ей. Как бы ни относилась она к абстрактному экспрессионизму1 — резко отрицательно, могла себе позволить как дочь художника — эта картина ей нравилась. За ней крылось что-то большее.

* * *

- Почему все же «Mir»?

Ханзо провел пальцами по холсту. Он хорошо помнил это полотно, знал наизусть все его мазки, все достоинства и недочеты. Он видел картину, даже не открывая глаза. Кончики пальцев ощущали набравшуюся в глубокий живописный рельеф пыль, и рука чувствовала сама по себе тяжесть мастихина.

Погруженный в изучение картины пальцами, Ханзо вздрогнул, когда Вера его коснулась. Провела пальцем от виска вниз к подбородку, начертила линию, а потом склонилась и шепнула, почти касаясь его уха мягкими губами:

- Так почему «Mir»?Что это означает? Si vis pacem, para bellum?

- Mir – этоMiru2,- тихо ответил Ханзо, отрывая руку от поверхности.

1Абстрактный экспрессионизм — живописная школа, возникшая в середине ХХ века, художники которой отражают на холсте свои эмоции при помощи хаотичных негеометрических мазков. Классическим представителем этой школы является Джексон Поллок

2Miru (японск.) - видеть