Абонент отключён

Глава 1

1. Наряд

В то утро я чинил проводку бабе Шуре — и тут надо сразу понимать: не потому, что я добрый. А потому, что если у бабы Шуры коротнёт в сенях, гореть будет вся её сторона улицы, а на той стороне стоит и мой дом. У нас это называется взаимовыручка. Взаимовыручка — это когда до ближайшей пожарной части сорок два километра, и приезжает она обычно к головешкам, покурить.

— Саня! — орала баба Шура из кухни. Она глухая на левое ухо, поэтому орёт всегда, всем и радостно. — Саня, ты там живой?!

— Живой! — орал я в ответ.

— А чего молчишь тогда?!

Проводку в её доме тянул ещё мой батя, при советской власти. С тех пор она держалась на честном слове, а честное слово в наших краях — материал ходовой, но недолговечный. Я перебрал скрутки, поменял автомат — последний из запасов, между прочим, — провозился до обеда и получил расчёт: трёхлитровую банку огурцов и «дай тебе бог здоровья». Курс у нас стабильный: мелкий ремонт — банка, серьёзный — банка и сало. Деньги в Светлом тоже ходят, но реже, чем медведи.

Про Светлое надо два слова, чтобы дальше было понятно.

Когда-то тут было четыреста дворов, совхоз-миллионер, клуб и танцы по субботам. Теперь жилых дворов одиннадцать, а из миллионов — только комары в июле. Молодёжь уехала вся, кроме меня, но я уже двадцать лет как не молодёжь. Официально деревня «подлежит расселению», о чём нам сообщают письмом каждый год, и каждый год никого никуда не расселяют — видимо, чтобы традицию не ломать. Подстанцию списали, столбы гнилые, свет идёт по времянке от посёлка Кирпичный, которую я сам и тянул, и которую каждый ветер кладёт на землю, как пьяного гостя.

Я в этом хозяйстве — электрик. А также сантехник, печник, сварщик, связист и, с недавних пор, ритуальный агент: я один умею заводить трактор, а без трактора у нас даже похороны не ездят. Жена восемь лет назад уехала в город «на пару месяцев, осмотреться». Осматривается. Сын звонит на Новый год и на день рождения — мой, свой он путает.

В общем, я нёс банку огурцов через улицу, солнце светило, петух у Петровича орал своё обычное «вставайте, алкаши», и тут небо моргнуло.

Именно моргнуло. Не облако, не зарница — просто кто-то на секунду щёлкнул небом, как выключателем: темно — светло. Петух подавился на полуслове. А у меня перед глазами, прямо поверх улицы, повисли буквы. Ровные, серые, казённые — я такими объявления в сельсовете видал:

[ Проводится инвентаризация фонда ]

[ Узел: Светлое. Абонентов: 18 ]

[ Не покидайте расположение до окончания сортировки ]

Я поставил банку на траву. Проморгался. Буквы остались висеть — они висели не в воздухе даже, а где-то между глазами и головой, что было гораздо неприятнее.

Первая мысль у меня была профессиональная: где-то коротнуло, и меня приложило. Бывает — тряхнёт, и искры из глаз. Но искры из глаз не пишут по-канцелярски. Вторая мысль была про Петровича: его новая партия продукта уже двоих укладывала лицом в огород. Но тут имелась загвоздка: я был трезвый. Четвёртый день как. Даже обидно — столько терпел, и такой результат.

— Эй, — сказал я буквам. Умнее ничего не придумал.

Буквы отозвались. Перестроились с готовностью, будто ждали:

[ Абонент опознан: Александр, 45 лет ]

[ Профиль: обслуживание и восстановление инфраструктуры. Стаж: 27 лет ]

[ Присвоен класс: СМОТРИТЕЛЬ СЕТЕЙ (уникальный) ]

[ Учёт ведётся в трудоднях ]

Вот тут, признаюсь, у меня по хребту прошёл холодок. Потому что «Александр, 45 лет» — это ладно, это и в паспорте написано. А вот про стаж двадцать семь лет не знал никто, включая пенсионный фонд, который мне как раз семь лет и потерял.

— Какие ещё трудодни, — сказал я. — У нас за трудодни дед горбатился. В колхозе.

Буквы подумали — честно, была пауза, как будто там, наверху, листали словарь — и выдали:

[ Термин признан соответствующим. Принято в учёт ]

То есть это я, получается, им терминологию утвердил. Знал бы — назвал бы как-нибудь подороже.

Дальше события пошли, как у нас говорят, под горку. Телефон — кирпич: не «нет сети», а вообще кирпич, хоть гвозди забивай. Времянка от Кирпичного — мёртвая, я по гулу сразу слышу, есть в линии жизнь или нет. В линии жизни не было. Зато было кое-что другое.

[ Обнаружено безучётное подключение ]

[ Задание: устранить. Награда: 2 трудодня ]

Безучётное подключение я знал в лицо и по фамилии. Генка с крайнего двора ещё в мае набросил крюк на мою линию — воровал, стало быть, электричество, которое я же и подавал. Я ему дважды снимал наброс, на третий плюнул: у Генки трое пацанов и жена с поясницей, пусть ворует, не разорюсь. Но раз уж высшие силы просят...

Я дошёл до Генкиного двора, снял с провода его самодельный крюк — на совесть сделан, паразит, из моей же проволоки, — и буквы весело звякнули. Именно звякнули: в голове, как ложка о стакан.

[ Задание выполнено. Начислено: 2 трудодня ]

[ Баланс: 2 трудодня ]

— Ген! — крикнул я в сторону дома. — Ты извини, но мне за тебя два трудодня дали!

Генка не ответил. Стоял у своего сарая, спиной ко мне, лицом к доскам — близко-близко, как в детской игре, когда водишь и считаешь до ста. Я ещё удивился: с утра — и уже. Крепко, видать, вчера принял. Пацаны его с женой, на счастье, с четверга гостили у тёщи в районе. На чьё именно счастье — это я к вечеру только понял.

— Ген?

Он не повернулся. Стоял ровно, слишком ровно для перебравшего человека — те качаются, а этот стоял, как столб стоит, всей подошвой. И дышал как-то... Никак он не дышал, вот что. Я до забора дошёл, а дальше почему-то не пошёл. Ноги не понесли. Ноги у деревенского человека вообще умнее головы: голова ещё объяснения подбирает, а ноги уже всё поняли.

За моей спиной, через улицу, скрипнула калитка — Валька-почтальонша. Я обернулся: она стояла белая, рот открыт, и показывала рукой куда-то вдоль улицы. Я посмотрел, куда она показывает.

У колодца, лицом к срубу, стояла Нинка Морозова. У палисадника, лицом в сирень, — дед Костя. Дальше, у клуба, ещё кто-то — не разобрать, но тоже лицом к стене. Стояли и не шевелились. Как выключенные.

И поверх всей этой улицы, поверх солнца, которое светило как ни в чём не бывало, выплыли новые буквы. Оранжевые. Такими у нас в РЭС писали «НЕ ВЛЕЗАЙ — УБЬЁТ»:

[ Сортировка завершена ]

[ Абонентов зарегистрировано: 11 ]

[ Абонентов отключено: 7 ]

[ Внимание, Смотритель: отключённые абоненты активируются после отключения основного освещения ]

[ До отключения основного освещения: 6:12:33 ]

Секунды в последней строке тикали вниз. Я стоял посреди улицы с банкой огурцов в руке — когда успел подобрать, убей не помню — и соображал, что «основное освещение» — это у них, стало быть, солнце.

А запасного у деревни Светлое не было.

2. Отключённые

Валька очухалась первой — у почтальонши работа такая: приносить людям плохие новости и при этом интересоваться, как рассада. Закалка.

— Саня, — сказала она шёпотом, хотя подслушивать нас на этой улице было уже, похоже, некому. — Это чего такое?

— Инвентаризация, — ответил я, что знал.

— А эти? — она кивнула на Нинку у колодца.

— Не прошли.

Тут из проулка вылетел Димка — Клавин внук, городской, на лето сослали. Пацану двенадцать, очки, телефон прирос к ладони. Телефон и сейчас был при нём — кирпичом, — но бежал Димка так, что было ясно: про телефон он забыл. Впервые за каникулы.

— Дядь Сань! — он затормозил об меня, как об столб. — Там баба Клава!.. Она в печку смотрит! Я её зову, а она в печку смотрит!

Пошли смотреть.

Клава стояла посреди кухни лицом к печке — близко, лбом почти в побелку, как будто ей там, в извёстке, кино показывали. Руки по швам, платок ровный. И тишина от неё шла такая, какой от живого человека не бывает: живой хоть чем-то да шумит — дыханием, нутром. А тут стояло посреди кухни молчание в калошах.

— Баб Клав, — позвал я. — Ты чего это, а?

Молчание не отозвалось.

По уму надо было развернуться и выйти. Но рядом сопел Димка, и глаза у него были такие, что по уму — было нельзя. Я рассудил по-деревенски: угоревшего тащат на воздух. Они все по теням стоят, на солнце — ни одного. Может, наоборот надо.

Я взял Клаву за плечи — и чуть не отдёрнул руки. Холодная. Не как покойник, покойников я трогал, — как железо на морозе. Как трансформатор зимой.

Развернул, повёл к двери. Шла покорно, мелко перебирала ногами, как заводная. А на пороге, где начиналось солнце, — кончилось.

Взвыла. Не по-бабьи, не по-людски — загудела, как гудит перегруженная линия за минуту до пожара. Там, куда лёг свет, кожа на щеке вздулась волдырём, и задымился край платка. И с этим гудом она рванула из моих рук назад, в сени, в темень — а я, дурак, за ней.

В сенях было темно.

В темноте она была другая. Быстрая она была в темноте.

Меня взяли за руку выше локтя — не пальцами, а как станок берёт заготовку: намертво и без всякого интереса к моему мнению. Дёрнуло — в плече хрустнуло, белый огонь дошёл до затылка. Дёрнуло второй раз, к стене, и я спиной понял: третьего раза моя рука не переживёт.

Спас Димка. Распахнул дверь настежь — солнце упало через сени косым столбом, и Клава разжалась. Просто разжалась, отступила в угол за кадку и встала лицом в брёвна. Всё. Как выключили.

Я выкатился на крыльцо и посидел, подышал. Рука наливалась синим — все пять пальцев отпечатались, хоть в протокол снимай.

[ Внимание: контакт с отключённым абонентом ]

[ В тёмное время суток взаимодействие не рекомендуется ]

[ Смотритель, берегите ресурс: замена не предусмотрена ]

— Спасибо, — сказал я небу. — Вовремя.

Когда мы вернулись на улицу, Валька уже выводила из калитки велосипед.

— Я до Кирпичного, — сказала она, не глядя. — Там участковый, там связь. Должна быть.

— Написано ж: не покидать расположение.

— А ещё написано, что вечером тут будет темно, — Валька села в седло. — Кому-то надо за подмогой, Сань. Ты чини, я поехала.

И поехала — мимо колодца, мимо Нинки, стоявшей лицом к срубу. Не обернулась на неё, только спина сделалась деревянная. Я смотрел вслед, пока она не скрылась за поворотом, где лежала мёртвая времянка. Больше я Вальку в тот день не видел. И врать не буду — до сих пор не знаю, доехала или нет.

К Петровичу зашли по дороге: какая-никакая, а огневая мощь. Дверь оказалась заперта изнутри — в Светлом это само по себе событие.

— Петрович! Открывай, дело есть!

— Не открою! — бодро отозвалось из-за двери. — У меня карантин!

— От чего карантин?

— От всего! — И звякнуло стекло. Лечится.

— Петрович, патроны есть?

— Два! — с гордостью. — Экономлю!

— На что копишь-то?

Пауза. Стекло звякнуло ещё раз.

— На крайний случай, Саня. А этот пока — средний.

Спорить с такой логикой было нечем, и артиллерию мы оставили в резерве.

До заката оставалось часов пять, и думать я повёл Димку к себе — думаю я руками. По дороге выяснилось, что пацан в новой жизни ориентируется лучше меня: у них, оказывается, всё это уже было. В играх.

— Дядь Сань, это ж система! Класс, квесты, опыт! У тебя класс какой?

— Смотритель сетей.

— Уникальный?! — он аж подпрыгнул. — А статы? Скажи: «характеристики»!

Я сказал. Мне показали:

[ СМОТРИТЕЛЬ СЕТЕЙ (уникальный) ]

[ Хватка: 8 | Смекалка: 7 | Терпение: 12 ]

[ Перк «Голыми руками»: работа под напряжением без последствий ]

[ Основание: квалификация подтверждена стажем ]

— Терпение двенадцать, — с уважением сказал Димка. — Это много.

— Поживи с моё в Светлом — накинут и больше.

Про себя он тоже спросил. Буквы выдали: «Абонент. Профиль: формируется». Димка расстроился, а зря: «формируется» — это в его годы самое честное, что про человека можно сказать.

Дальше мы занялись тем, что Димка обозвал «научный тык»: проверяли, за что тут кормят. Починил в сенях розетку, которая с зимы искрила, — звякнуло: [ +1 трудодень ]. Прибил в сарае лопатой крысу — размером с кролика крыса, отродясь таких не водилось — и получил:

[ Начислено: 0 трудодней ]

[ Причина: не ваш профиль ]

— А чей это профиль?! — спросил я у неба. Небо промолчало.

— Значит, боёвка не качается, — заключил Димка. — Ты саппорт, дядь Сань.

— Кто?

— Ну... как медсестра.

Утешил. Я подмотал изолентой треснувший черенок лопаты — сама собой рука пошла, привычка, — и звякнуло опять:

[ Изолента: намотано 3 слоя ]

[ Принято. Добротно ]

Вот тут я задумался. «Добротно» — слово батино. В казённых словарях таких не держат. Училась она, что ли, зараза? И главное — у кого. У меня.

А главное сказал Димка — походя, между делом, как они все главное и говорят:

— Она из угла выйти не может, пока светло. Дядь Сань, они света боятся! Значит, надо, чтоб ночью свет был. Как в игре: зона безопасности!

Устами младенца. Я прикинул хозяйство: трансформатор сгорел ещё в среду — я аккурат заявку в район подавал, обещали «в порядке очереди», а очередь у них до второго пришествия. Времянка мёртвая. От пруда до клуба — девять опор. Кабеля — ни метра. Лампы — где какие. Дизель — на пилораме, если жив.

Буквы будто подслушивали — а они подслушивали — и оформили всё это в наряд:

[ Задание: восстановить освещение узла «Светлое» ]

[ Подключено опор: 0/9 ]

[ Награда: расчёт по факту ]

«Расчёт по факту» — это они тоже у меня подцепили. Так у нас в РЭС наряды закрывали: ты сначала сделай, а потом поглядим, чего тебе за это будет.

Перед выходом решили забрать к нам на ночь бабу Шуру — по одному в такую ночь куковать не годится. Ещё от калитки я понял: худо. У бабы Шуры было тихо. А тихо у неё не бывает: она с телевизором разговаривает, с чайником, с котом — она с проводкой моей утром разговаривала. Глухота у неё громкая. А тут стояла тишина.

В доме пахло валокордином и огурцами. На столе ждала банка — сестра моей утренней, собранная, под крышкой: кому-то приготовила. Сама баба Шура стояла в простенке, лицом к электросчётчику. Близко-близко, как Генка к своим доскам. Ладонь её лежала на новом автомате — на том самом, последнем из моих запасов, утрешнем, — лежала бережно, как на образа́ кладут.

И не дышала она.

— Баб Шур, — сказал Димка тонко.

Я придержал его за плечо. Утром она орала мне через стенку: «Саня, ты там живой?» Теперь спрашивать выпало мне — а я стоял и молчал, потому что ответ уже висел над её платком, оранжевый, казённый:

[ Абонентов отключено: 8 ]

[ Внимание, Смотритель: динамика отрицательная ]

[ До отключения основного освещения: 4:50:07 ]

Банку я забрал — Шура бы одобрила, продукт у нас зря не пропадает. Только курс поменялся. За работу в Светлом больше не платили банками.

За работу в Светлом теперь платили теми, кто не успел.

Секунды тикали. Мы пошли за кабелем.

3. Ревизия

Собирались по-военному. Я взял монтёрский пояс, кошки, ключи, ломик и всю изоленту, какая была в доме; Димка — фонарик. Фонарик у него оказался китайский, размером с огурец: «Тысяча люмен, дядь Сань, с алиэкспресса!» В тысячу люмен я не поверил, но спорить не стал — другого прожектора у нашей армии не имелось.

— Батарейки свежие?

— Ну-у... — сказал Димка. — Наполовину.

Наполовину. Запомните это слово, оно ещё выступит.

Мимо Петровича шли уже деловым шагом, я только рукой в сторону его окон махнул — а он, оказывается, за нами следил. Скрипнула форточка, и из неё высунулся ствол. Скажу честно: поседел я не тогда, когда Клава меня в сенях ломала. Поседел я вот тут.

— Петрович, ты сдурел?!

— Держи, — сказала форточка. И ружьё поехало наружу прикладом вперёд, а следом высунулась рука с патроном. С одним.

— А второй?

Пауза. Внутри звякнуло.

— А второй мне, — с достоинством сказал Петрович. — На самый крайний.

И форточка захлопнулась. Вот и пойми человека: жадный он или щедрый. Половину боезапаса отдал. По его меркам — как почку.

Ружьё было старше меня, курок примотан изолентой — моей, между прочим, изолентой, я её по обмотке узнал. Буквы имущество тоже оприходовали:

[ Инвентарь пополнен: ружьё охотничье, 1 ед.; патрон, 1 ед. ]

[ Справка: профильному применению не подлежит ]

— Слыхал? — сказал я Димке. — Не подлежит. Намекает: стрелять — не моя работа.

— А чья?

— А ничья, выходит.

За кабелем дорога была одна — в коровник. Совхозный, кирпичный, длинный, как неурожайный год. Когда совхоз помирал, туда свозили всё, что не успели украсть, и там же, под хламом, лежал барабан кабеля — привезли перед самым концом, под электрификацию, которой уже не случилось. Я про тот барабан двадцать лет помнил, и рука не поднималась сдать его на цветмет. Хозяйственный. Вот и пригодилось.

Одна беда: в коровнике квартировал Лёха.

Лёха у нас числился трактористом — в том же смысле, в каком я миллионер: было когда-то. Трактор его лет десять стоял на приколе, сам Лёха жил по чужим сараям, а летом любил коровник — прохладно там. Среди уличных теней я его не видал, и до последнего держалась надежда, что мужика носит где-нибудь подальше.

Не носило.

Внутри коровник стоял полосатый: крыша дырявая, солнце падало сквозь дыры столбами, между столбами лежала тень — густая, погребная. Лёха обнаружился в дальнем конце, в тени, лицом в кормушку. Не дышал. К этому, доложу вам, не привыкаешь.

— Работаем тихо, — шепнул я. — Луч держи на нём. Как приклеенный.

Тысяча люмен легли Лёхе на спину — он не шелохнулся. Так и работали: я выкапывал барабан из-под хлама, Димка стоял, что твой караульный, и светил.

Барабан сидел в хламе намертво: сверху борона, оконные рамы, чей-то шифер. Я подцепил борону ломиком, повёл — и ломик соскочил. Борона грянула об пол так, что с балок снялись голуби.

В луче фонаря Лёха отлип от кормушки.

Медленно, сонно — но отлип. Повернул голову. Глаза у него были стеклянные, как у Генки, и глядели не на нас — сквозь. А потом он шагнул. Из луча — вбок, в тень. И в тени — смазался. Вот стоял человек — и нет его, и он уже на три стойла ближе, и снова стоит: попал в солнечный столб из дыры в крыше.

— Свети! — заорал я шёпотом. Так тоже, оказывается, можно.

Димка вёл его лучом, как зенитчик. В луче Лёха замирал и гудел — тихо, нутряно, как трансформатор на холостом ходу. Уйдёт луч — рывок. Поймает — стоит. Мы пятились к воротам; я катил барабан — семьдесят кило, если бирка не врёт, — и рука, Клавой меченная, на каждом обороте напоминала, кому я с обеда задолжал. Барабан гремел на всю губернию, и на каждый грохот Лёха брал ещё рывок. А луч — я видел — желтел. Наполовину, говоришь, батарейки.

У самых ворот фонарик мигнул.

Лёха оказался в двух шагах. Я это лицо запомню: обычное Лёхино лицо, небритое, смирное — только глаза не его. Димка тряхнул фонарик, луч ожил. Лёха встал, как вкопанный.

Выкатились на солнце, я захлопнул створку и налёг на неё спиной. Изнутри было тихо. Потом — один раз — в доски стукнуло. Мягко. Ладонью.

[ Демонтаж выполнен. Начислено: 4 трудодня ]

[ Отмечено: без жертв ]

— «Без жертв» ей отмечено, — сказал я, отдыхиваясь. — Вишь, и по этой графе учёт ведёт.

Буквы, видно, и сами считали эту графу особой, потому что следом звякнуло ещё раз — торжественно, как на собрании:

[ Наряд закрыт без происшествий. Премия: навык ]

[ «Прозвонка»: оценка состояния цепи касанием ]

[ Живое — гудит. Мёртвое — молчит. Обрыв — зудит ]

[ Основание: стаж подтверждён ]

— Дроп!!! — Димка аж подскочил на барабане. — Дядь Сань, это ж дроп! Навык за квест! За скрытое условие! Знаешь, какая это редкость?!

Редкостей мне на сегодня и так отсыпали сверх наряда, но ладонь я, не совру, разглядывал. Двадцать семь лет я цепи звонил тестером, а теперь, выходит, сам себе тестер. Для пробы приложил руку к воротам коровника. Доски как доски, сухие, тёплые от солнца. Молчат. А за досками, в глубине, — я руку отдёрнул, как от клемм, — зудело. Мелко, настырно, на самом дне ладони, как зуб под худой пломбой.

Мёртвое молчит. А Лёха — зудел.

Думать об этом было некогда, и я убрал это в ящик под названием «потом». Ящик у меня вместительный, за сорок пять лет ни разу не переполнился. Почти.

Димка сидел на барабане и смотрел на фонарик. Светил тот уже цветом жёлтой сливы.

— Дядь Сань. Батареек больше нет. Вообще нигде.

— Знаю, — сказал я. — Потому нам и нужен свет большой. Пошли за дизелем.

Дизель-генератор стоял на пилораме. Пилораму у нас заводил Мишка-предприниматель, три года как съехал в город, а генератор остался: вывозить дорого, продать некому, украсть — тем более некому. Тащить его на руках — грыжа на двоих, но на этот случай у меня имелся служебный транспорт: трактор. Тот самый, на котором в Светлом ездят и свадьбы, и похороны, — угадайте, чего было больше.

Трактор завёлся с третьего раза — для него это как с первого. Генератор мы взяли волокушей. Пока цепляли, я приложил ладонь к кожуху — новый навык отозвался честно: гудит, но еле, с перебоями, как сердце после третьего инфаркта. Раньше я то же самое определял на слух, на глаз и матом — выходило то же, но дольше. Продул топливный фильтр, отстучал форсунку, обругал Мишку заочно — под ладонью загудело ровнее. Полезная вещь, оприходуем.

[ Реанимация оборудования: +2 трудодня ]

[ Баланс: 9 трудодней. Мастер, темп работ удовлетворительный ]

«Мастер». Утром был «абонент», к обеду «Смотритель», к вечеру дорос до мастера. Растём. Этак к пенсии выйду в начальники РЭС — если у ихней Сети есть РЭС и если по нынешнему графику до пенсии вообще доживают.

К клубу мы привезли всё хозяйство, когда тени на улице легли уже длинные, через всю дорогу. Скатили барабан, поставили генератор, я крутанул стартер. Завёлся дизель хорошо. Басовито, по-рабочему — улица вздрогнула, я такой музыки тут лет пять не слышал. Димка заулыбался. Я тоже. Зря.

Ровно минуту он потарахтел — и заглох. Я — к баку. В баке плескалось на донышке. Обшарили пилораму — пусто: соляру Мишка вывез первой, соляра — это деньги. Из трактора я выскреб остатки, и по всем прикидкам выходило: на полчаса работы. Сорок минут, если не гонять в полную силу.

— Полчаса, — сказал я вслух.

— А ночь? — тихо спросил Димка.

— А ночь у нас часов восемь.

Буквы висели над улицей, и было в них новое слово. Моё слово, из моей прежней жизни:

[ До конца смены: 2:31:44 ]

«Конец смены» — так она теперь закат величала. Быстро учится. Быстрей, чем я успеваю.

Полчаса света на восемь часов темноты. Даже Петрович со своей экономией так не сумел бы.

4. Под напряжением

Полчаса — это не запас. Это у нас называется «почти»: почти успели, почти спаслись. На «почти» я за свою смену насмотрелся.

Я сидел у остывшего дизеля и перебирал хозяйство в голове, как перебирают ящик с крепежом: аккумуляторы — дохлые все, сколько их ни есть; фары трактора — та же соляра, только жиже; костры — на девять пролётов улицы нужна тайга, а у нас дровник да штакетник, и туча с запада шла такая, что любой костёр она обещала уговорить. Туча мне сразу не понравилась. Как в воду глядел, но про это позже.

За огородами, в низинке, лежал пруд. Мельничный. Вода на перекате у плотины шумела — она всю мою жизнь там шумит. Я этот звук слышал каждый день и не слышал вовсе, как не слышишь собственное сердце.

А тут — услышал.

Мне было двенадцать — как Димке сейчас, — когда станцию глушили. МГЭС «Светлое-3», будочка на плотине, с пятидесятых годов молола воду в свет. Потом пришла бумага: нерентабельно. Батя, царствие ему, весь день молчал, а вечером взял меня с собой — на станцию положено вдвоём, по технике безопасности. Помню его руки на задвижке. Помню, как он сказал: «Мы, Санёк, не ломаем. Мы консервируем». И дал мне докрутить последние обороты — чтобы я, дурак довольный, думал, что это игра такая.

Тридцать лет простояла. У нас всё стоит, что не украли, а красть турбину — это надо здоровье, кран и покупатель. Из всех троих в округе не водится ни одного.

— Димка, — сказал я. — Грузи инструмент. Едем расконсервировать.

Буквы отозвались немедленно — они теперь всегда были рядом, как кот при готовке:

[ Названо: объект «МГЭС Светлое-3» ]

[ По реестру фонда: списан. Состояние: нерабочее ]

[ Мастер, объект нерабочий ]

— У меня, — сказал я, — полдеревни по реестру нерабочее. Работает же.

Буквы помолчали. Потом выдали — и я готов поклясться, что с интересом:

[ Принято. Наблюдаю ]

Дальше был не вечер, а один сплошной наряд-допуск, какие снятся после тяжёлой смены.

Задвижка приржавела намертво — тридцать лет без движения, я бы тоже приржавел. Я повис на ломе всем весом, Клавина отметина на руке взвыла дурниной — пошла задвижка. Со скрежетом, с ржавой слезой, но пошла. Решётку перед турбиной забило корягами и всякой дрянью — чистили вдвоём, граблями и матом; Димка узнал три новых слова, и пусть городская мама меня простит. Подшипники стояли сухие, но в будке, на полке, нашлась банка солидола — закатанная, как варенье. Батина банка. Он, выходит, тоже знал, что консервирует, а не хоронит.

Перед пуском я приложил ладонь к турбинному кожуху — привычка у меня завелась быстро, как всё дурное. По реестру — покойница тридцати лет. А под ладонью она не молчала. Она спала. Разница есть, и я её теперь знал на ощупь: мёртвое молчит плоско, как столешница, а это молчало с запасом — как дом, где спят и дышат.

— Врёт твой реестр, — сказал я буквам. — Не «нерабочее». Законсервированное.

Турбина стронулась. Генератор загудел — сперва с сомнением, потом басом, по-хозяйски. Когда на клеммах встало напряжение, я, грешным делом, чуть не заплакал: тридцать лет числилась покойницей, а даёт.

[ Реанимация объекта «МГЭС Светлое-3»: +5 трудодней ]

[ Объект возвращён в фонд ]

«Возвращён в фонд». Обыденно так. А у меня за спиной тридцать лет стояла станция, которую всей стране было нерентабельно, — и оказалась рентабельна одной грозовой ночью.

Потом была линия. Девять опор от пруда до клуба; столбы гнилые, но стоят — гнилой столб, он как наш брат предпенсионного возраста: работать может, падать нельзя. Я лез на кошках, рука ныла, Димка снизу подавал и разматывал коровниковый барабан по огородам — напрямки, по-партизански. Лампы вешали какие были: три родные «кобры» ожили, на остальные пролёты пошли прожектор с пилорамы, переноска из гаража и гирлянда, собранная из патронов на скорую руку. Улица выходила наряженная вразнобой, как ёлка из сельпо, — но мне красоты не надо было. Мне надо было светло.

В углу зрения щёлкало, как костяшки на счётах: [ Подключено опор: 4/9 ]... [ 6/9 ]... [ 8/9 ]. А таймер таял быстрее, чем хотелось бы: [ До конца смены: 1:04 ].

И тут туча с запада забрала у меня последний час.

Стемнело не по-вечернему — по-грозовому: разом, всей улицей, как рубильник дёрнули. Ливень встал стеной. И буквы — всегда такие невозмутимые — заговорили оранжевым и, впервые за день, быстро:

[ Внимание: внеплановое отключение основного освещения ]

[ Прогноз погоды в комплект поставки не входит ]

[ Отключённые абоненты: активированы досрочно ]

Она ещё и оправдывалась, зараза. Прогноз ей в комплект не положили.

Оставалась одна скрутка. Последняя: соединить линию с вводом на девятой опоре, у клуба. Обесточить? Это два километра назад на плотину, в грозу, и два обратно — сорок минут, которых у меня не стало только что. Значит, как деды работали: на живую.

Я сидел на когтях под самой траверсой, в руках два конца. Который из них живой, прозвонка доложила раньше, чем он сам бы представился: правый гудел в ладони полным станционным голосом — злой, свежий, наш, с плотины. В прежней жизни я бы то же самое узнал по искре и по тому, как приложился бы локтем о траверсу. Прогресс налицо. Ливень лил за шиворот. И при вспышках молний я видел улицу.

Из-под стен выходили тени.

Молния — стоят у домов. Молния — уже на дороге. Молния — ближе. Семеро; восьмой, Лёха, надо думать, так и стоял при своей кормушке за запертой створкой. Двигались они, как он тогда в коровнике: между вспышками — рывком, а в свете молнии замирали смирно, будто их снимали на доску почёта. Генка. Нинка. Дед Костя. Шура в белом платке. И первой — маленькая, в калошах — Клава.

Шли они, как мне тогда казалось, на нас. На Димку — он стоял под опорой, внизу, посреди улицы.

— ДИМКА! — заорал я сквозь дождь. — ЗАМРИ! НЕ БЕГИ!

Пацан замер. А я бросить не мог: выпусти концы в такой темноте — ищи их потом до морковкина заговенья. Руки работали сами, на ощупь, жила к жиле, — и странное дело: провод под напряжением лежал в ладонях смирно, как ручной.

[ Перк «Голыми руками»: активен ]

[ Работайте спокойно, мастер ]

«Работайте спокойно». И я, что характерно, успокоился. Дожили: меня утешает ведомость.

Молния. Димка вскинул ружьё. Ствол ходил ходуном, и целил он — я видел — в Клаву. В родную бабку, которая шла первой, не разбирая луж.

— НЕ НАДО! — крикнул я.

А оно и не понадобилось. Тени дошли до пацана — и обтекли его. Как вода камень. Клава прошла в полуметре от ствола, не повернув головы — мимо ружья, мимо внука, — даже плечом не задела. Никто из них Димку не задел. Он им был не нужен.

Им нужны были столбы.

Они разошлись по опорам — каждый к своей, как по разнарядке, — и встали. Лицами к дереву. И ладони положили на столбы — бережно, как Шура давеча на автомат. Семь человек стояли под моей самодельной, на честном слове и изоленте, линией и держались за неё, как держатся за перила над обрывом.

И жест этот был мне знаком. Я не сразу вспомнил откуда, а вспомнив — чуть с опоры не съехал: мой это был жест. Так я теперь сам прикладываюсь ладонью — к воротам, к кожуху, к цепи. Прозвонить: есть живое?

И вот тут, на когтях, под дождём, с живым проводом в руках, я первый раз подумал не «они идут за нами». Я подумал другое: они пришли к сети. Как к колодцу приходят. Как к печке.

Как домой.

Я домотал. Заизолировал — три слоя, добротно, батиной школы. И заорал вниз:

— Димка! Рубильник!

Он добежал до щитка у клуба — я слышал, как хлюпают его кроссовки, — и дал свет.

Свет не вспыхнул даже — он взошёл. Враскачку, вразнобой, желтком по мокрой улице: три «кобры», прожектор, гирлянда над палисадами. Улица Светлого светилась вся, целиком, впервые лет за двадцать — и дождь в свете фонарей стоял серебряными столбами, красиво, зараза, хоть открытку печатай.

Тени отхлынули — разом, как отлив. Из-под фонарей, от столбов — в темноту за палисадами. И встали там, по самой кромке света, ровно, будто им черту мелом провели.

[ Подключено опор: 9/9 ]

[ Наряд закрыт. Начислено: 18 трудодней. Баланс: 32 ]

[ Смена продлена до устранения аварии ]

«Смена продлена». Спасибо, родная. Могла бы не утруждаться — она у меня сроду вовремя не кончалась.

Дождь стихал. Димка стоял у щитка и не радовался. Он смотрел за кромку света — туда, где напротив клуба, аккурат на границе, стояла его бабка. И стояла она — я не сразу понял, что меня царапнуло, — не как все.

Не лицом к стене.

Лицом к улице. К свету. К нам.

— Дядь Сань, — сказал Димка тихо. — А с ними теперь чего? Так и будут стоять?

Ружьё он держал за ствол, волоком, как палку. Из ружья на такие вопросы не отвечают.

Я посмотрел на свой баланс — тридцать два трудодня, целое состояние, а тратить не на что. Буквы висели над мокрой улицей и молчали. Кажется, они тоже думали.

— Не знаю, — честно сказал я. — Но спрошу.

5. Переподключение

Дождь ушёл за реку, и над улицей встал пар — свет фонарей стоял в нём столбами, как в бане. Красиво у нас. Особенно когда не до того.

Шестеро стояли за кромкой света, ровно, как по нитке. Седьмая — Клава — на самой черте. Лицом к нам.

Димка смотрел на бабку. Я смотрел на свою ладонь. В ладони, если по совести, всё уже было решено — ещё у коровника, где за сухими досками зудел живой не живой Лёха. Осталось проверить. А проверять было страшно: за чертой темнота, а в темноте они быстрые, и правая моя рука уже знала — насколько.

— Стой в свете, — сказал я Димке. — Что бы ни было. Понял?

— А ты?

— А я на минутку.

Подошёл. Вблизи было видно: волдырь на щеке — тот самый, мой, — платок с подпалиной. Стояла она не шевелясь, руки по швам, и только глаза... а вот глаз я вам описывать не буду. Не просите.

Я протянул руку за черту — как в прорубь. И положил ладонь ей на запястье.

Холодная. Как трансформатор зимой — это я уже говорил, а другого сравнения у меня за весь день так и не завелось.

Только трансформатор молчит. А она — зудела. Мелко, настырно, из самой глубины: как зуб под худой пломбой, как Лёха за досками. Живая линия с оборванным концом.

Обрыв.

Я убрал руку и постоял. В голове было тихо и ясно, как в морозный день.

— Слышь, — сказал я буквам. — Абонент-то не мёртвый. Абонент на обрыве.

Пауза вышла длинная — я успел сосчитать до тридцати. Потом:

[ Формулировка принята в учёт ]

[ Статус абонентов уточнён: обрыв линии ]

— А обрывы, — сказал я, — у меня устраняют. Профиль мой. Оформляй наряд.

[ Запрос: переподключение абонента ]

[ Операция вне реестра. Прецедентов: ноль ]

[ Допуск к работам: Терпение 15 ]

[ Ваше Терпение: 12. Недостаточно ]

— Дядь Сань! — Димка, оказывается, всё видел с черты и уже прыгал. — Это ж допуск! Качни стат! Статы качаются, спроси, почём!

Я спросил. Мне выкатили прейскурант — впервые за день цифры шли не мне, а с меня:

[ Терпение 13: 5 трудодней ]

[ Терпение 14: 10 трудодней ]

[ Терпение 15: 17 трудодней ]

[ Итого: 32. Ваш баланс: 32 ]

Тютелька в тютельку. Умеет считать, ведомость: всё, что я заработал за самый длинный день своей жизни, — под ноль. Я один раз в жизни имел состояние — три дня, пока банк не лопнул. Теперь вот второй. И опять, как погляжу, уйдёт на терпение.

— Оформляй, — сказал я. — Чего его копить. В гробу карманов нет, а в ведомости и подавно.

[ Списано: 32 трудодня. Баланс: 0 ]

[ Терпение: 15 ]

[ Допуск оформлен. Мастер — берегите себя ]

Что при этом чувствуешь? А ничего. Терпение — оно такое: когда прибыло, не чувствуешь; чувствуешь, когда кончилось. Стало разве что просторнее — как в кладовке, которую двадцать лет собирался разобрать, и вдруг разобрал.

И «берегите себя» отметьте. Не «берегите ресурс» — себя. Растёт над собой контора.

Дальше была работа. Работа известная, я её тыщу раз делал, только не на людях: найти обрыв, зачистить концы, соединить, заизолировать. Одна беда: скрутки у человека внутри, и добраться до них можно единственным инструментом.

Мной.

Я встал на черте. Левую ладонь — на опору, на мокрое дерево, под которым гудела моя линия, свежая, с плотины. Правую — Клаве на руку. Сам, стало быть, посерёдке. Перемычка. Проводник — это ведь не только который ток ведёт. Это ещё который выводит людей, где темно.

[ Внимание: проводник не рассчитан на данную нагрузку ]

— А других не завезли, — сказал я. — Сами писали: замена не предусмотрена.

Пауза.

[ Износ ресурса: согласован ]

[ Работайте спокойно, мастер ]

И пошло.

Рассказывать, как оно, — дело гиблое, но попробую по-нашему. Ток пошёл через меня, как по времянке: с перегрузом, с нагревом, с гулом в костях. Перк «Голыми руками» держал, как хороший автомат, — на пределе, но держал. Правая ладонь сперва горела, потом стыла, потом её не стало — не в смысле совсем, а как рукавицу надели: ватную, чужую. А в глубине, под этой чужой рукавицей, зуд менялся. Я вёл его, как скрутку ведут: жила к жиле, по одной, не торопясь. Тут и выяснилось, на что оно, Терпение пятнадцать: это когда больно, и долго, и сменить некому — а ты держишь. Двенадцати бы не хватило. Знаю, что говорю: свои двенадцать я за двадцать семь лет изучил до донышка.

Лампы вдоль улицы присели. Гирлянда отморгала морзянкой что-то неодобрительное. На плотине турбина взяла ниже — потянула нагрузку.

А потом в ладони щёлкнуло. Чисто, звонко — как автомат взводится.

И под рукой стало тепло.

Живое — оно, оказывается, не только гудит. Оно греет.

Клава задышала. С хрипом, со всхлипом — как дышит человек, вынырнувший с самого дна. Глаза у неё стали её, Клавины, и первое, что эти глаза увидели, был Димка. Он, конечно, в свете не устоял — стоял рядом, держал бабку за другую руку, и очки у него были запотевшие насквозь, не протереть.

— Димка, — сказала Клава слабым, но уже начальственным голосом. — Ты чего мокрый весь, оглашенный? А ну домой!

И тут же, поверх его макушки, мне:

— Саня... а чего это у нас свет середь ночи по всей улице? Это ж какие деньги!

Жива. Вот теперь — точно жива.

[ Переподключено: 1/8 ]

[ Отмечено: без жертв ]

[ Наряд закрыт. Оплата: расчёт по факту ]

[ По факту начислено: отгул, 1 шт. ]

Отгул. Двадцать семь лет стажа — и первый отгул. Я засмеялся в голос; Клава поглядела с беспокойством, Димка — с уважением: у них в играх это, говорит, называется «уникальная награда».

Про седину я узнал тут же, от Клавы: «Саня, а чего это ты с одного боку как мукой обсыпанный?» Прядь надо лбом — белая. Насовсем. Клава потом сказала: идёт, как артисту. Ну, артистов у нас в Светлом не густо, конкуренции не боюсь.

А шестеро за кромкой — я как раз поднял глаза — стояли уже по-другому.

Лицом к свету. Все.

Когда развернулись — не видал, занят был. Стояли вдоль черты ровно, смирно, как у сельпо перед привозом. Генка. Нинка. Дед Костя. Шура в белом платке. Остальные. И от их стояния мне впервые за весь день не было холодно.

[ Сформирована очередь на подключение: 7 ]

— По одному в день, — сказал я буквам. — Больше проводник не потянет, вы сами писали.

Пауза. Длинная.

[ График согласован ]

[ Отдыхайте, мастер ]

«Отдыхайте». Слово-то какое откопала. Не в моём словаре брала — я так сроду не говорил. Сама, выходит, дошла.

* * *

Наутро солнце встало по расписанию — у него с этим строго, не то что у некоторых.

[ Основное освещение: включено ]

[ Резервное освещение: отключено. Экономия одобрена ]

Это она про мои фонари. Клава ту же экономию одобрила часом раньше — самолично дошла до щитка и вырубила, а то, говорит, нагорит.

Петух у Петровича проорал своё «вставайте, алкаши» — впервые за сутки по адресу: Петрович как раз выходил на крыльцо, щурился и нёс свой карантин на лице, как медаль. Ружьё я ему вернул, как себе обещал. Протянул с патроном:

— Держи. Патрон целый.

— И второй цел, — с достоинством сказал Петрович, принимая. — Умеем жить. Слышь, Сань, а чего ночью-то было? Гляжу в окно — светло, народ стоит. Праздник, что ль?

— Инвентаризация.

— А-а, — Петрович покивал с пониманием. — То-то я и заперся.

Наши шестеро стояли теперь по дворам, по теням — на солнце им пока нельзя, до своей очереди. Стоят смирно, лицами на улицу. Как в поликлинике, только тихо. Лёха — тот по-прежнему при кормушке, за створкой; ему я через доски пообещал, что скоро, и ладонью приложился: зудит. Ждёт.

Димка спал до полудня, и — что характерно — про телефон, который лежал кирпичом на подоконнике, не спросил ни разу. Профиль формируется. Хороший, я вам скажу, формируется профиль.

Дорога на Кирпичный лежала пустая, времянка — мёртвая. Доехала Валька, нет — не знаю. Знаю одно: если подмога всё-таки явится, у нас впервые за тридцать лет есть чем её встретить. Свет есть. Остальное приложится.

Банку огурцов Клава выставила мне на крыльцо ещё до света. И сала шмат. Стало быть, ремонт по прейскуранту прошёл как серьёзный, курс стабильный. Пальцы правой руки мелочь брать перестали — сдачу теперь не сосчитаю. Невелика потеря: сдачи у нас в Светлом отродясь не водилось. Зато цепь эта рука слышит сквозь свою ватную рукавицу лучше всякого тестера. На что менял — то и выменял.

[ Наряд: переподключение абонентов, 7 позиций ]

[ Сроки: не ограничены ]

[ Смена продолжается ]

Смена продолжается — это она правильно пишет. У нас, у мастеров, смена по-другому и не кончается.

Начать я думал с Лёхи, а начну с Шуры. Без очереди: она вчера мой последний автомат ладонью стерегла, как образа́, — пока её к столбам не увело. Переподключу — и пусть первым делом орёт мне через улицу, глухая тетеря, как всю жизнь орала, самое главное своё:

— Саня! Ты там живой?!

Живой, баб Шур. Гудю.