A Plague tale: Untold column

Глава I: Весеннее солнце.

Солнце грело по-летнему; воздух над ярмарочной площадью плыл, переливаясь смехом, голосами, звонкой монетой и ароматами жареного хлеба. В Ледневу жизнь возвращалась весною — щедро, громко, с той же широтой дыхания, что приходит после зимы, когда люди выходят из домов словно из нор, чтобы хоть надышаться, хоть наглядеться, хоть потанцевать себе впрок.

Озем танцевал. Шестнадцатилетний паренёк кружился в хороводе вместе с девушками, чьи платки мелькали яркими пятнами среди серых холщовых мужских рубах. Его ладони на миг сжимали чьи-то тёплые пальцы, кто-то смеялся ему в лицо, кто-то отворачивался, пряча глаза, и он чувствовал, как кровь бежит быстрее — от движения, от близости, от самого воздуха, пахнущего распустившейся землёй. Рядом на прилавках пестрели разноцветные шелка, привезённые купцами аж из самой столицы. Деревянные ложки, резные шкатулки, глиняные свистульки, поделки из бересты — всего было вдоволь, и всё это сливалось в пёстрый, весёлый калейдоскоп.

Но когда музыка на мгновение стихла, Озем отступил от хоровода, вытирая лоб рукавом. Мастера обтирали свои инструменты, совещаясь о том, что отыграть далее. Мальчик был рад оттанцевать ещё песню другую, но ему хотелось больше развлечений. В груди всё колотилось от бега, в висках шумело, и он улыбнулся сам себе. Хорошо. Так хорошо, что даже думать не хотелось о том, что будет завтра.

Пританцовывая, Озем уплыл на стрельбище, где любили бывать местные мужики, щеголяя друг перед другом мастерством в стрельбе. Там было людно, пахло порохом, остывшим металлом и азартом. Что удивительно — в этот раз тут были иностранцы. Озем был рад впервые увидеть их — ранее иностранцы не добирались до Леднево. Французы — высокие, крикливые, в истёртых камзолах — зазывали народ, хвастались своим искусством, спорили с местными стрельцами. Озем часто стоял в толпе, смотрел, как здешние умельцы натягивают луки, как мишени вздрагивают от попаданий, и в его груди шевелилось что-то, похожее на зависть. Светлую зависть — он хотел бы уметь так же, но не умел. И не стремился. Он вёл разгульную, весёлую жизнь, которой мог бы позавидовать каждый ребенок. Озем был предоставлен сам себе всю жизнь — он не знал своих родителей или прочих родственников. Он был одинок, но это одиночество совсем не обременяло его.

И в этот раз Озем всё же решил прикоснуться к оружию. Мальчик стоял у ограды, разглядывая деревянную мишень с потёртым яблочком, как вдруг рядом с ним возник француз — высокий, с острым носом и быстрыми глазами. Француз поклонился, шутливо приложив руку к груди, и протянул Озему свой лук. Он произнес что-то на своём языке и слегка толкнул Озема к ограде.

— Глаз у меня не так точен, как твой, француз, но кое-что я попробую тебе показать!

Озем хоть и произнес это с воодушевлением, но в глазах виднелась растерянность. В толпе засмеялись. В городке он был известен как озорной танцор, но никак не лучник. Озем взял лук — он был непривычно тяжёлым и коротким, не таким, как у местных охотников. Стрела дрожала в пальцах, тетива казалась тугой, как струна. Он прицелился, выдохнул. Тетива хлёстко скользнула по пальцам. Стрела прошла в ладони от мишени и воткнулась в землю. Толпа охнула. Француз рассмеялся, хлопнул Озема по плечу, взял свой лук, и с одного выстрела вогнал стрелу точно в центр яблочка.

— Juste au but! — бросил он через плечо и ушёл в толпу, как ни в чём не бывало.

Озем опустил руки. Ему было не стыдно — скорее любопытно. Как легко у этого человека всё получалось. Как он, наверное, жил, если умел так обращаться с оружием. Но мысли оборвались, когда рядом с ним выросла чья-то тень.

— Развлекаешься? — улыбнулся Савва. Сорокалетний мужчина похлопал Озема по плечу — его рука была столь тяжела, что парень даже немного прогнулся под ней. Внешне бывший воин стрелецкого войска был, если коротко, человеком, которого сложно не заметить, но легко недооценить. Лицо у него грубое, но не злое. Кожа обветрена степными ветрами и продублена походным дымом. Нос с лёгкой горбинкой, как у человека, который привык смотреть вдаль. Глаза — серые, тёмные, тяжёлые. Не колючие, но спрятаться от их взора было невозможно. И в них — усталость человека, который слишком много раз видел, как рушатся надежды и гибнут те, кого он пытался спасти.

Волосы, русые когда-то, теперь тронуты густой сединой — особенно на висках. Он не стрижёт их коротко, как молодые стрельцы, а носит длинноватыми, чуть ниже ушей. Седина проступает в них так же отчётливо, как трещины на старой, но ещё крепкой стене. Борода — недлинная, аккуратная, но не холёная. В ней тоже серебрится седина, и это придаёт ему вид человека, который не просто старше других. Он просто пережил больше других.

— Понемногу, — улыбнувшись, ответил Озем. — Ярмарки проводятся у нас не так часто, поэтому хватаю моменты. Надеюсь, ты не видел моего позора в стрельбе из лука.

— Нет, я пропустил. И как ты? Во все цели попал?

— Э, да, — растерявшись, произнес Озем. — Конечно! Порой мне кажется, я был бы отличным стрельцом, как и ты!

— Возможно и так! — рассмеялся Савва и потрепал Озема по голове. — Когда-нибудь я научу тебя стрелять из лука так, что ты сможешь попадать в цель, которая стоит за деревом!

— Ого, а так можно?!

— Конечно!

Савва перевел взгляд на француза, который одолел Озема в стрельбе, и немного изменился в лице.

— Слушай, Озем, не хочешь пройтись до мостка? — голос друга был низким, почти безразличным, но в нём пряталась та особенная настороженность, которую Озем научился различать давно.

Озем обернулся. Савва стоял прямо, смотрел не на него, а куда-то в сторону, где между рядами прилавков мелькал голубой камзол француза. Пальцы Саввы сжимали поясной ремень, как будто он держал рукоять оружия.

— Идём, — коротко ответил Озем и пошёл следом, оставляя позади гул ярмарки и собственное беззаботное настроение.

Они вышли за околицу, где ярмарочный шум стал глуше, и пошли вдоль речки к старому мостку. Деревья обрастали зеленым одеянием — молодым и ярким, чуть ли не выжигающим глаз. Кругом витали бабочки, знаменуя приближение весны. Порой они собирались в кучку у земли, жадно впитывая её влагу. Озем с любопытством наблюдал за ними и порой, по-ребячески, разгонял их, кружась в такт с ними. Ему очень нравились бабочки — красота их полёта буквально завораживала юношу, и он мог часами кружить в поле вместе с сотнями бабочек.

Мостки здесь были ветхие — тёмные от сырости, поросшие мхом по краям. Весной вода в речке прибыла, бежала быстро, с холодным говором, и пахло от неё талым снегом и осокой. Савва остановился, опершись локтем о перила, и долго молчал. Озем стоял рядом, ждал. Он знал: Савва не начинает разговор без причины. И если он позвал, значит, в груди у него засело что-то тяжелое.

— Озем, мой друг, — наконец сказал Савва, не поворачивая головы. — Что сказал тебе тот француз?

— Он предложил посостязаться в стрельбе из лука. И я проиграл, — Озем усмехнулся, но усмешка вышла натянутой.

— Помнишь, что я тебе говорил об иностранцах? На первый взгляд они могут показаться хорошими людьми, но это далеко не так.

— Да, я помню, — замешкался Озем, — но он не выглядел злым. У него даже взгляд был таким... добрым.

— Я могу сделать такой же взгляд, но он не передаст моих намерений, — Савва попытался улыбнуться, но его обветренные губы скривились в странной гримасе, которая больше пугала, нежели располагала к себе. А вся тяжесть его уставших глаз стала будто ещё более грузной.

— Вот видишь, — рассмеялся Озем, — я об этом же. Не получается у тебя сделать это намеренно. Если бы я тебя не знал, то подумал, что ты хочешь мне навредить.

— Я просто беспокоюсь о тебе, — сказал Савва так, будто внутри него что-то надломилось. — Я могу тебе сказать, что на уме у местного пьянчуги, который захочет пуститься с тобой в пляс, но что на уме у иноземца — знает только Бог.

Озем замолчал. Он смотрел на воду, на быстрые струи, в которых дробилось солнце, и чувствовал, как внутри, глубоко, погруженное в недра души беспокойство начинает царапаться. То самое, которое он прогонял весь день ярмарочным весельем.

— Просто будь осторожен, — тихо сказал Савва. — Не говори лишнего. Ни с кем.

— Хорошо, — ответил Озем, и слово прозвучало тяжелее, чем он хотел.

В этот миг оба заметили её почти одновременно. Прямо под мостом, в тени, где гнилая доска нависала над водой, мелькнуло что-то серое, стремительное. Шорох — сухой, похожий на шелест сухой листвы. Крыса. Крупная, жирная, с длинным голым хвостом, она замерла на мгновение, словно почуяв их взгляды, и хотела метнуться вниз, в воду.

Савва не раздумывал. Лук уже был в его руках — он снял его с плеча и натянул тетиву плавно, без лишнего усилия, как делал это тысячу раз. Стрела свистнула, и в следующее мгновение крыса дёрнулась, перевернулась и затихла, прибитая к мокрой траве. Озем вздрогнул. Но не от убийства случайной крысы. Будто по его сердцу пробежались мурашки, сбив его монотонное биение.

— Пора возвращаться, — сказал Савва, опуская лук. Он не смотрел на убитую крысу, но Озем заметил, как его взгляд ещё на мгновение задержался на чёрном тельце, и в этом взгляде было что-то, от чего по спине побежал холодок. Очень странное предчувствие охватило его целиком.

Озем вернулся на ярмарку. Голосов, смеха, музыки — стало больше, чем раньше, но теперь он слышал их как сквозь вату. Он искал глазами француза, но того нигде не было. «Просто будь осторожен», — прозвучало у него в голове голосом Саввы. Озем тряхнул головой, усмехнулся сам себе и пошёл к прилавкам, стараясь отогнать чужой голос, как отгоняют назойливую муху.

Домой он вернулся, когда солнце уже клонилось к горизонту, и длинные тени от плетней ложились на дорогу, делая её полосатой, как шкура тигра. Дом стоял у самого леса, почти на границе деревни — добротный, рубленый, но одинокий. Ставни были плотно закрыты. Из трубы тянулся сизый дымок: он растопил печь ещё утром, перед уходом. За двором — небольшой сарай, где мычала корова, квохтали куры. Озем зашёл во двор, задал корма скотине, проверил, закрыта ли хлевная дверь. Всё как всегда.

Он вошёл в избу, снял кафтан, повесил на гвоздь у двери. В сенях пахло сушёными травами, дровами и старым хлебом. Он остановился на миг, прислушался — тишина. Только потрескивание дров в печи да лёгкий ветер за стеной. Озем выдохнул, прошёл в горницу и сел за стол.

На столе — его инструменты. Ножи разной величины, стамески, напильники. И готовые фигурки: люди, звери, птицы. Встречались и его любимые бабочки, но мастерства не хватало, чтобы в деталях выстрогать её тушку и крылышки. Его рука потянулась к новой заготовке — мягкая липовая плашка, ещё не тронутая резцом. Он взял её, повертел в ладонях, и начал резать. Осторожно, медленно, словно гладя дерево.

Пальцы помнили, как делать это. Вживание ножа в древесину, стружка завивалась под лезвием, освобождая форму, которая уже существовала внутри. Он не думал, что создаёт. Просто позволял руке вести. Он всегда обращался к резке, когда его охватывала тревога. Спустя час на столе лежала фигурка девушки. Стройная, в длинном платье, с распущенными волосами и немного печальным лицом. Озем взял её, поднял к свету, вглядываясь в черты, словно пытаясь что-то вспомнить.

Он поставил её на полку, к другим таким же фигуркам. Там были мужчина с посохом, женщина с ребёнком на руках, два воина, старик с книгой. Десятки лиц, сотни образов, которые он вырезал за долгие зимы. И каждый раз, ставя новую фигурку на полку, он чувствовал — будто он когда-то знал этих людей. Видел их. Говорил с ними. Но память ускользала. Таяла, как снег на ладони.

— Где я вас видел? — прошептал он, глядя на новую девушку. Глаза её смотрели куда-то сквозь него.

Ответа не было. В голове густая, тёплая пустота. Он помнил только Леднево. Только эту деревню, этот дом, этот лес. Всё остальное — размыто, как лицо во сне, которое забывается через минуту после пробуждения. Он не раз пытался вспомнить себя самого, затерянного в воспоминаниях "До Леднево", но как бы ни старался, а память верно хранила эти секреты.

Озем вздохнул, отложил нож и подошёл к окну. За стеклом уже синели сумерки. В комнате становилось темно, и он зажёг свечу. Свет дрогнул, выхватил из темноты стены с иконами, тёмный угол, где висела старая оленья шкура, и столешницу, усеянную стружкой. И в этот миг он услышал шорох. Сначала тонкий, почти неслышимый. Потом — более явный, скрежещущий. Словно под полом, в подполе, кто-то скребся. Когти. Множество мелких когтей. И ещё — надрывной писк. Озем замер. Пламя свечи качнулось от его дыхания, и он прислушался. Крысы. Под домом, прямо под половицами. Шорох не прекращался; он становился то громче, то стихал, будто подземные обитатели вели свой тайный разговор.

Озем поставил свечу на стол и медленно опустился на колени, прижав ухо к тёплому полу. Да. Они там. Много. Очень много. Он чувствовал их присутствие, как чувствуют дождь за закрытой дверью. И странное, тревожное — внутри него что-то отозвалось. Не страх. Что-то другое. Что-то, что шевельнулось в глубине, там, где он никогда не смотрел.

Он резко оторвал ухо от пола и встал. Сердце билось быстрее. Он даже не знал, почему. Он ведь любил крыс. Даже одну держал при себе — у него жил ручной зверёк в клетке на печке. Он давно её приручил, назвал Крошкой. Она ела из его ладони, засыпала у него на плече. Она была родной душой для него — даже более близкой, чем бабочки в поле.

Но те, под полом, — они были другие. Они не просили еды. Они будто бы выжидали чего-то.

Озем подошёл к печи, заглянул в клетку. Крошка сидела в углу, насторожив уши, и смотрела в сторону пола, ноздри её трепетали. Она не пищала, не двигалась. Просто смотрела.

Проходя мимо приступка печи, Озем машинально скользнул по нему взглядом — там, по заведённому в деревне обычаю, всегда лежал ломоть хлеба со щепотью соли: подношение для домового, чтобы тот хранил дом, пока хозяин один. Он не помнил, кто научил его этому — то ли соседка, что жалела сироту, то ли сам обычай въелся с детства, как дышать. Хлеб лежал на месте, нетронутый. Но соль была рассыпана — мелкой, неровной дорожкой, будто её смахнули небрежной лапой. Озем замер, глядя на неё. Он точно не трогал приступок с утра. Внутри царапнуло нехорошее, тихое понимание: домовой либо ушёл, либо предупреждал.

— Ты тоже их слышишь? — прошептал Озем.

Вместо ответа — новый шорох. На этот раз громче, ближе. Словно кто-то пробовал половицу на прочность с той стороны. Озем поднял свечу выше. Сердце билось глухо, тяжело, но он заставил себя улыбнуться. «Ерунда, — сказал он себе. — Просто мыши. Весна. Они ищут тепло». Озем улёгся на печь и попытался хоть немного успокоиться.

Ночь не приносила покоя. Озем ворочался, прикрыв глаза, но сон всё не шёл. В ушах всё ещё стоял тот шорох — скрежет, писк, шевеление под половицами, словно под домом жил целый город. Озем подскочил на ноги, решив ещё раз проверить своего ручного зверька, но... клетка была взломана, а Крошка исчезла. Он смотрел на сломанный замочек, и чувствовал, как холодок поднимается от живота к груди. Раньше она никогда не убегала.

Он встал, накинул на плечи тулуп, подошёл к двери, проверил засов. Всё было на месте — дубовый засов не тронут. Но отчего-то ему казалось, что это неважно. Шорох под полом стал громче. Озем замер, прислушался. Теперь он слышал не просто скрежет — он слышал дыхание. Тысячи маленьких сердец. И все они бились в такт, будто повинуясь одному ритму.

— Проклятье, — прошептал он и шагнул к люку в полу, ведущему в подпол. Ручка была холодной, и, дёрнув её, он откинул тяжёлую доску. Оттуда пахнуло сыростью, землёй и чем-то ещё — кислым, живым. Он спустился вниз. Взял свечу, прикрыл ладонью от сквозняка. Свет выхватил из темноты земляной пол, груды старых мешков, глиняные горшки. И стены. Стены были изрыты. Норы. Огромные, чёрные, уходящие вглубь, они зияли, как раны. Земля вокруг них была взрыхлена, утрамбована тысячами лапок. Там, в глубине, шуршало, скреблось, переливалось.

Озем замер. Свеча дрогнула в его руке. Он смотрел на тёмные провалы, и в груди вдруг заныло — странная, тупая боль, не физическая. Будто внутри него самого кто-то тянулся к этим норам и звал их... этих крыс. Он чувствовал их присутствие, как чувствуют тепло от печи, стоя спиной. Они знали, что он здесь. Они ждали.

И вдруг — удар в спину. Его швырнуло вперёд, свеча выпала и покатилась по земле, но не погасла. Озем ударился плечом о мешок и обернулся. Над ним стоял иноземец — тот самый француз с ярмарки. Глаза его горели странным, безумным огнём, в руке блестел нож. Лицо было перекошено криком, и этот крик рвался из горла:

— Macula! Je vais te détruire! Tu es un fléau! Tu es une malédiction!

Озем отшатнулся, выставил руки, но иностранец уже заносил удар. Нож мелькнул в свете свечи. Лезвие было близко — так близко, что Озем видел каждую царапину на нём, каждую неровность. Он не успел закрыться. Но удар не пришёл.

Тяжёлый вздох перемешался с глухим звуком — будто мешок с мукой упал на землю. Иностранец замер, его глаза расширились, зрачки сузились, и он медленно, будто нехотя, осел на пол. Из спины торчал топор. Рукоять сжимала рука Саввы. Савва стоял в проёме люка, тяжело дыша. Его лицо в свете свечи казалось вырезанным из камня — сухим, старым, безжалостным. Он поглядел на убитого, потом перевел взгляд на Озема, потом на дощатые стены, усеянные трещинами. И в его взгляде мелькнуло что-то быстрое, неуловимое — страх. Только на миг.

— Ты цел? — спросил он, голос его был ровным, но в груди всё ещё клокотало дыхание.

Озем кивнул. Он не мог говорить. Язык будто присох к нёбу.

— Надо уходить отсюда, — сказал Савва, и в этих словах было столько же дела, сколько жести. Он выдернул топор из спины убитого, вытер лезвие о его же кафтан и поспешил наверх. Озем поплёлся следом. Он не спешил — у него едва хватало сил, чтобы просто идти. Но Савва бессовестно поторапливал юношу, повторяя раз за разом, что им нужно спешить, пока сюда не нагрянули "друзья француза".

Они завернули тело в рогожу, погрузили на телегу. Всё делалось быстро, безмолвно. Озем повторял каждое движение за Саввой, и почти не думал о том, что делал. Когда они выехали к старому мостку, уже светало. Вода в реке была тёмной, холодной. Всё вокруг казалось враждебным — деревья, трава, небо. Такую природу Озем не любил — и он понимал, что такое мрачное утро знаменует нечто очень плохое. Они столкнули тело вниз, в течение. Оно ушло под воду, всколыхнув поверхность, и исчезло. Тишина. Только ветер в ивах.

Савва стоял у перил, глядя на воду, и молчал. Озем подошёл к нему. Но не за объяснениями — он просто старался быть на виду, чтобы Савва в случае чего смог защитить его.

— Не знаю, что он там кричал, — прохрипел Савва. — Про какую-то макулу. Бред, — голос его был ровным, почти безразличным. Он не повернулся к Озему. — Пьяный был, я так думаю. Или безумный. Сейчас время такое: люди сходят с ума.

— Но он хотел убить меня. — Озем сказал это не вопросом, а утверждением. — Он знал меня.

— Он ничего не знал, — Савва наконец повернулся, и его серые глаза встретились с глазами Озема. — И ты ни в чем не виноват. Он просто... плохой человек, вот и всё, мой дорогой Озем.

Озем хотел спросить, откуда Савва знает, что это была «макула». Он слышал это слово раньше? Хотя... в речи француза можно было различить это слово, и Савва... он будто бы знал, что оно означает. Но Озем пока не решался спросить.

— Я слышал под домом крыс, — сказал он, меняя тему. — Много крыс. Норы. Весь подпол изрыт. Я не понимаю. Они… они мне нравятся обычно. У меня даже есть одна, в клетке. Но сегодня я испугался.

Савва посмотрел на него с удивлением. Брови его поползли вверх.

— Крыса? В клетке? Ты держишь крысу?

— Она не обычная, — Озем улыбнулся, но улыбка была грустной. — Она ручная. Я её назвал Крошкой. Она ела из моей руки. Иногда я брал её на плечо, когда сидел у печи, и она засыпала там, свернувшись. Но сегодня она пропала. Клетка сломана изнутри.

Савва молчал. Его лицо стало твёрже, будто он что-то додумывал, но не договаривал.

— Странно, — коротко сказал он. — Очень странно.

— Я не хочу об этом думать, — сказал Озем, разрывая тишину. Он чувствовал, как его разум словно тускнел, становился размытым. — Просто... я стал замечать в последнее время, что я стал чаще тревожится. И эта тревога какая-то странная, необъяснимая. А сегодня она усилилась... и я связываю её с приходом крыс. Это всё как-то связано, но..., — Озем прервался. — Нет, не хочу думать об этом. Боюсь, что суть этой тревоги всколыхнет меня ещё сильнее. Просто буду осторожнее. И, может быть, перестану заводить странных зверей.

Он помолчал, глядя на подмерзшие камыши среди непроглядной глубины местной речушки. В голове всплыла фраза — чужая, но тёплая, как будто её кто-то шепнул ему когда-то давно, в другой жизни.

— Один человек, — сказал он, — вроде как правда человек, говорил мне: «Нужно жить в веселье, дабы тьма не сновала кругом». Я не помню, кто это был. Но я помню его голос. И я стараюсь так и делать. Веселиться. Не думать о плохом.

Савва долго смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то болезненное, что-то, что он поспешил спрятать. Он сделал шаг назад, к телеге, и сказал:

— Согласен. Будет, как ты говоришь.

Но Озем заметил — на мгновение, всего на мгновение, — как лицо Саввы изменилось. Будто он вспомнил что-то, что хотел забыть. Будто слова Озема ударили его в грудь.

Они молча вернулись к телеге. Ветер усиливался, и на горизонте начали собираться тучи. Озем вдохнул свежий воздух и улыбнулся. Он старался улыбаться, даже когда сердце колотилось быстрее, чем ему хотелось бы.

«Всё хорошо, — сказал он себе, глядя на облака. — Всё хорошо. Нужно думать о чем-то хорошем... о весне... о весеннем солнце».

Но он уже не верил в это. И Савва, кажется, тоже.

Солнце ещё не поднялось до половины, когда Озема разбудил крик. Не обычный деревенский шум — тот, что слышишь каждое утро, когда просыпаются петухи и скрипят колодцы. Это был крик тревожный, злой, полный вражды. Озем сел на лавке, провёл ладонью по лицу, прислушался. Голоса доносились с улицы, откуда-то со стороны центральной площади. Гулкие, чужие — с акцентом.

Он накинул рубаху, подошёл к окну, выглянул в щель между ставнями. По дороге бежали мужики, старухи крестились на ходу, а вдали, у приказной избы, толпились люди. Сквозь гомон пробивались резкие, гортанные голоса. Иностранцы. Те самые, с ярмарки.

— Где он? Где наш друг?! — кричал кто-то по-русски, с сильным акцентом, выговаривая слова как чужие, будто пробуя на вкус. — Вы убили его! Мы знаем! Мы не уйдём, пока не найдём его!

Озем прижался спиной к стене. Сердце забилось где-то в горле. Он слышал, как стрельцы, которых вызвали на место, пытались успокоить иностранцев, но их голоса были неуверенными, растерянными. Убийство чужака в деревне — это не шутка. Это могло дойти до воеводы, до самого приказа.

— Надо выйти, — прошептал себе Озем, но ноги не двигались. Он стоял, слушал, как нарастает шум, как голоса становятся всё громче, требовательнее, и чувствовал, как внутри него разрастается холод.

Он заставил себя двинуться. Умылся, оделся, вышел из дома. На улице его никто не заметил — все бежали к площади. Озем пошёл следом, стараясь держаться в стороне, не привлекая внимания.

На площади было людно. Иностранцы — трое, в дорогих, хотя и потёртых камзолах — стояли перед приказной избой и кричали на стрелецкого голову. Тот пожимал плечами, пытался говорить спокойно, но его перебивали. Толпа вокруг гудела — кто-то сочувствовал чужакам, кто-то шипел, что «сами виноваты, нечего по ночам шастать». Озем стоял в задних рядах и смотрел, как суетятся люди. Он старался не думать о том, что тело этого человека лежит где-то на дне речки. Что это он, Озем, стал причиной, пусть и невольной. Он зажмурился на миг и выдохнул.

«Не думай, — сказал он себе. — Тьма не снуёт, пока ты весел».

Он развернулся и пошёл на ярмарку. Она продолжалась, хотя настроение у людей явно испортилось. Торговцы стояли мрачные, прилавки опустели, и даже скоморохи играли вяло, без огонька. Но Озем заставил себя улыбнуться. Он купил калач у знакомой торговки, перекинулся шуткой с парнем, который чинил телегу, даже подошёл к хороводу, где девушки всё ещё водили круг, но не танцевали, а скорее стояли, перешёптываясь.

— Слышал? — шепнула одна другой, когда Озем проходил мимо. — Крысы. Съели весь запас зерна у Анисима. Говорят, у него закрома пустые.

— И у Степана тоже, — ответила вторая. — А у Моисея — всю зиму лежало, а теперь глядь — одни объедки. И не понять, как они туда пробрались. Двери заперты, а они — внутри.

— К чуме, это, — сказала третья, и голос её дрогнул. — Перед чумой всегда крысы. Вспомните, что в Москве было.

— А по мне, надо, как встарь, обойти всей деревней, — тихо вставила старуха, ковылявшая мимо с клюкой. — Ночью, до петухов, бабам взять соху да пройти всю деревню посолонь — по солнцу то есть, — чтобы мор через черту не переступил. Мать моя рассказывала: так в старые лихие годы делали, и хворь стороной обошла.

— Будет тебе, бабка, страсти рассказывать, — фыркнул кто-то из мужиков рядом. — Сохой мор не остановишь. Тут крестом надо, да молитвой, а не бабьими плясками вокруг избы.

— Смейся, смейся, — не осталась в долгу старуха, погрозив клюкой. — А как за печь начнёт хватать, так не до смеху будет.

Озем замедлил шаг. Он слышал эти разговоры, и они отзывались в груди странным, липким страхом. Он тоже видел крыс у себя под домом. И ещё — ту, что в воде, под мостом, убитую стрелой Саввы. Он вспомнил её глаза — чёрные, пустые, словно в них отражалась тьма.

— И Мироед наш, — продолжала одна из женщин, понизив голос, — стал за долги спрашивать. Всем должен вернуть, говорит. А откуда взять, когда крысы всё сожрали?

— А слышали про приказчика? — вставил мужик с коромыслом. — Дворянин-то наш уехал на войну, а приказчик — этот, Гаврила Ильич — стрельцов готовит. Откуда он их взял? Не знаю. Но что-то затевает. Может, смута грядёт.

Озем стоял и слушал. Он чувствовал, как по спине пробегает холод. Слова падали в него, как капли в настывшую воду, и расходились кругами. Чума. Крысы. Мироед. Стрельцы. Всё это сплеталось в тугой, давящий узел.

Внезапно он почувствовал на себе взгляд. Томный, неприязненный. Он медленно повернулся. В десяти шагах от него стоял сельский староста — высокий, сутулый мужик с редкой бородкой и колючими глазами. Он смотрел прямо на Озема, и в этом взгляде не было доброжелательства. Скорее — подозрение. Будто он уже знал. Будто ему рассказали что-то, что утаили от других. Озем хотел отвернуться, но не мог. Они смотрели друг на друга, и между ними, невидимая, ползла тревога. Староста первым отвёл глаза. Он сплюнул в пыль и медленно пошёл прочь, не оборачиваясь. Озем выдохнул, но лёгкость не пришла.

Он провёл остаток дня у себя во дворе. Возился с курами, поправил плетень, заколотил доску в сарае. Он делал это бездумно, механически, чтобы руки были заняты, а мысли не крутились в голове. Но они крутились. Когда двор погрузился в сумерки, Озем вернулся в избу. Он зажёг свечу, поставил её на стол, и сел, глядя на пляшущий огонёк. Клетка по-прежнему была пуста. Крошка так и не вернулась. Но на этот раз Озем не удивился. Скорее — понял, что так и должно было случиться.

Он медленно поднялся, взял свечу и спустился в подпол. Свет дрогнул, вырвав из тьмы земляной пол, мешки с картошкой, груду старых досок. И стены. Стены были изрыты норами. Чёрные, глубокие, уходящие в темноту, они зияли, как глаза. И из них, из самой глубины, доносился писк. Тихий, настойчивый, зовущий.

Озем опустился на колени. Голова у него разболелась — острая, пульсирующая боль, от которой в глазах потемнело. Он прижал ладонь к виску, зажмурился. И вдруг услышал голос — не снаружи, внутри. Он не был похож на его собственные мысли. Он был чужим, тихим, почти шёпотом.

«Они идут… они уже близко… ты слышишь их?»

Озем открыл глаза. В норе, прямо перед ним, зажглись две маленькие, круглые точки. Крыса. Чёрная, с влажной шерстью, она смотрела на него, и он не мог отвести взгляда.

— Ты… — прошептал он. — Ты слышишь меня?

Крыса пискнула, и в этом писке было что-то человеческое. Словно она понимала. И в этот миг люк над ним распахнулся. Свет факела ударил в глаза, и Озем прикрылся рукой.

— Идём, — раздался голос Саввы. Железный, настойчивый. — Быстро. Пока есть время.

Озем поднялся на ноги, обернулся. Крыса исчезла.

— Куда? — спросил он, голос его звучал глухо.

— В лес. Недалеко есть одна старая церквушка. Никто не ходит туда. Мы переждём, пока суета уляжется.

— Но я могу остаться здесь, — начал Озем. — Я…

— Ты не можешь, — перебил его Савва. В его глазах горела та же настойчивость, что была в голосе. — Не сейчас. Собирайся.

Озем не стал спорить. Он поднялся, затушил свечу, накинул тулуп, сунул за пазуху кусок хлеба. Он даже не знал, зачем он это делал. Но он доверял Савве. Всегда доверял. Они вышли из дома через заднюю дверь, перелезли через плетень и побежали в сторону леса. В ночи ветер был холодным и сырым. Где-то вдалеке захрипела сова. А за спиной оставалась деревня, полная крыс, слухов и снов, которые вот-вот должны были стать явью.

Глава II: Писк за пределами

Лес встречал холодом и сыростью. Ночные тени лежали между деревьями - густые, непроглядные, и только узкая тропа, протоптанная зверьём, угадывалась под ногами. Озем послушно следовал за Саввой. Вдыхая запах мокрой хвои и старой листвы, он пытался успокоиться, но в груди всё ещё пульсировала тревога. И с каждым шагом она не утихала, а, наоборот, росла. Набухала, как облако перед грозой.

— Савва, — прохрипел Озем. — В деревне становится…страшно. Я раньше не замечал этого. Или не хотел замечать. Но теперь — крысы, слухи, этот француз, который пытался навредить мне. И староста...смотрел на меня так, будто я уже в чем-то виноват.

Савва шёл впереди, не оборачиваясь. Его широкая спина в тёмном кафтане едва угадывалась в полумраке, но шаги его были уверенными, чёткими — он знал эту тропу так, словно хаживал по ней не единожды.

— Поэтому мы уходим, — ответил он, не повышая голоса. — На время. Пока суета не уляжется. Там, в деревне, сейчас каждый видит врага в соседе, потому что возвращается старая проказа, и люди её боятся. Сейчас они ищут, на кого вылить свой страх. Не нужно быть там, где тебя могут сделать мишенью.

— Если так, то мне кажется, нас найдут в церкви, — начал Озем.

— Там нас не найдут, — перебил его Савва. — Церковь старая и находится далеко от деревни. Тамошний священник не станет болтать о нашем приходе, поэтому мы и направляемся туда.

Озем хотел спросить, откуда Савва знает об этой церкви, но увиденное перехватило его дыхание. Впереди, под нависшей еловой лапой, стоял мальчик. Он был бледным, светловолосым, в каком-то странном, нездешнем одеянии — короткая куртка, высокие сапоги. На вид — лет семь, не больше. Он смотрел на Озема, и губы его шевелились, будто он что-то говорил.

Озем остановился. Сердце пропустило удар. Мальчик говорил на языке, которого он не знал, но слова — странные, звонкие — вплетались в его сознание, будто он слышал их уже много раз, в каком-то давнем, забытом сне. Прислушавшись, Озем понял, что язык очень похож на французский. Озем встрепенулся - неужели за ним послали этого мальчишку?

— Озем? — голос Саввы был настороженным. — Ты чего встал?

Озем не ответил. Он смотрел на мальчика, а тот улыбнулся, медленно, грустно, и указал рукой куда-то вперёд — в глубину леса.

— Савва, — сказал Озем, не оборачиваясь. — Ты видишь его?

— Кого? — Савва подошёл ближе, проследил за его взглядом. — Там никого нет.

Озем моргнул. Мальчик исчез. Только ветер шевелил еловые лапы.

— Ничего, — сказал он, сглатывая комок в горле. — Просто показалось.

Они двинулисьдальше, но в голове ещё звучал тот голос. Детский, чистый, почти прозрачный. И слова — он не понимал их, но чувствовал их смысл, как чувствуют тепло огня, не видя его.

Скоро лес поредел, и впереди, за поворотом, показалась церковь. Маленькая, деревянная, с облупившимся куполом, потемневшими от времени брёвнами и покосившимся крестом. Она стояла на опушке, окружённая старыми берёзами, и в ночи казалась живым существом — тихим, но настороженным.

Савва аккуратно поднялся по лестнице на крыльцо, что насторожило Озема - раз здесь никто не хочет ему навредить, то почему его друг так крадётся. Савва постучал в дверь — три раза, с перерывами. Послышалось шарканье, скрип засова, и на пороге показался старик в длинном чёрном подряснике, с седой бородой и усталыми, но внимательными глазами.

— Дьячок Епифаний, — представился он, вглядываясь в лица гостей. — Священник молится. Заходите, если с добром.

Они вошли внутрь. В церкви пахло ладаном, воском и старым деревом. Свечи горели тусклым жёлтым светом, и в их колеблющемся сиянии иконы на стенах казались ожившими — лики святых смотрели с них строго и безмолвно. У алтаря виднелся священник — сутулый, с длинными седыми волосами, спадающими на плечи. Он повернулся к вошедшим не сразу - лишь после того, как окончил молитву и перекрестился.

— Проходите, гости дорогие, — сказал он, и голос его был низким, но мягким. — Савва, я рад тебя видеть. Хотя и знаю: с добрыми вестями ты редко приходишь.

— Отец Иосиф, — кивнул Савва. — Мы ищем убежище. Ненадолго.

Священник взглянул на Озема. В его глазах мелькнуло любопытство, но он не стал расспрашивать.

— Присаживайтесь, — сказал он, указывая на скамью. — Я приготовлю чай из трав. Епифаний, принеси кружки.

Озем сел, оглядываясь. Вдоль стены, у самого пола, мелькнула тень. Маленькая, серая, быстрая. Крыса. Она пробежала вдоль стены и скрылась за алтарём. Но он заметил не только её. Вслед за ней — там же, у стены — стоял мальчик. Тот самый, что возник в лесу, совершенно из неоткуда. Он присел на корточки и погладил крысу рукой, будто она была его другом, его игрушкой. Затем, он перевел взгляд на Озема и улыбнулся. Озем моргнул, и мальчишка вновь испарился. Однако, ощущение его присутствия осталось, как остаётся запах дыма после того, как погасили свечу.

Священник заговорил, и голос его был тихим, осторожным:

— Надеюсь, вы с мальчиком прибыли не по мою душу?

— Совсем нет, отец Иосиф. Я пришел просить вас о временном убежище для меня, и моего мальчика.

Священник молчал. Он всмотрелся в глаза Саввы, пытаясь распознать не то ложь, не то какое-то иное недоброе намерение.

— Вы слышали, я полагаю, о том, что творится в церковных делах? Патриарх Никон реформирует книги по греческому образцу. Там, где наши деды крестились двумя перстами, теперь велит тремя. Где писали «Исус», теперь пишут «Иисус». Малые изменения, но в них — душа веры. Многие говорят, что это отступничество. Я же надеюсь… может быть, Никон одумается и уйдёт. Но пока — тревожно.

— Мы не задержимся, отец Иосиф, — сказал Савва, перебивая его. — Пара дней, не больше.

— Дом Божий открыт для всех, кто не несет сюда недобрые намерения, — кивнул священник. — Епифаний, проводи гостей в боковую комнату. Там есть лавки, можно отдохнуть.

Озем поднялся, но перед тем, как выйти, он обернулся. И ещё раз — на долю секунды — увидел мальчика. Тот стоял у алтаря, прижав палец к губам, и в его глазах светилась та же грусть, что и в лесу.

— Nous devons courir, — прошептал мальчик по-французски.

Озем не понял слов, как и смысла этого предложения. Он не ответил. И шагнул за Саввой в темноту коридора.

Ночь в церкви была тихой, но не спокойной. Старые брёвна потрескивали, оседая от ночной сырости, и где-то под куполом, в темноте, шуршали крылья — то ли летучие мыши, то ли голуби, нашедшие приют под церковной кровлей. Запах ладана смешивался с запахом старого дерева и земли, и от этого пахло не святостью, а чем-то древним, забытым, что хранит в себе тайны, о которых лучше не знать.

Озем сидел на лавке в боковой комнатушке, прислушиваясь к тишине. Дверь была приоткрыта, и из главного зала доносился глухой, размеренный гул голосов. Савва и священник. Они разговаривали тихо, почти шёпотом, но слова пробивались сквозь щель и ложились в ночную тишину, как камни в стоячую воду.

— Они стали появляться, — говорил Савва. Голос его был низким, напряжённым. — Сначала одна, под мостом. Потом — под домом. Я уже видел множество нор под домами.

— Крысы, — ответил священник. Его голос был тихим, размеренным, но в нём слышалась тревога. — Когда крысы покидают свои убежища и идут к людям, это не просто так. Они чуют тепло, они чуют еду. Но иногда они чуют и то, что мы не видим.

— Кажется, чума возвращается с приходом весны, отец Иосиф. И она будет более смертоносной, нежели ранее.

— Если так, то вы с мальчиком можете остаться здесь столько, сколько пожелаете. Или, - отец Иосиф взял паузу, - ты хочешь сказать, что с мальчиком что-то не так?

— Нет, болезнь обошла его...просто Озем не спокоен, — сказал Савва. — Он улыбается, танцует, но внутри него что-то идёт не так. Я пока не могу сказать точно, в чем дело, но я вижу это по его глазам. Он думает, что я не замечаю, но я вижу.

Озем затаил дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, и он прижался спиной к стене, стараясь дышать бесшумно. Разговор за дверью продолжался, и каждое слово было колким - оно впивалось в него, как мелкие иглы.

— Значит, сердце Озема вновь пошло на зов? - спросил отец Иосиф.

Савва молчал, словно выбирая слова.

— Мы просто ищем способ укрыться от нового мора, — ответил Савва, не добавляя конкретики - словно он чувствовал, что за ними следят. — Озем должен быть в безопасности. И я должен переправить его на север. В глухую северную деревню, где чума не настигнет нас.

— Север не всегда спасение, Савва. Но если ты так решил, я помогу. Есть у меня старые письмена. Очень старые. Они помогут тебе поддержать Озема на пути к северу.

Озем услышал, как скрипнула половица, и шуршание пергамента. Он приоткрыл дверь чуть шире, чтобы видеть. В тусклом свете свечей священник стоял у аналоя, разворачивая длинный свиток. Края его были обтрепаны, местами обгорели, но линии текста ещё читались — буквы, похожие на паутину, старые, почти забытые.

— Вот, — сказал священник, проводя пальцем по пожелтевшим строкам. — Здесь описано течение недуга, который может поразить мальчика вновь. И её носители. Мы знаем немного, потому что многие свитки утеряны, а те, что уцелели, были переданы в Москву, Никону. Но кое-что я сохранил. В этих строках — воспоминания о том, что было во Франции. И о том, что происходило во времена Юстиниана.

— Юстиниан? — переспросил Савва. — Это же…

— Да, — кивнул священник. — Та самая чума, что опустошила Константинополь. И ты понимаешь, что то была не обычная чума. Эта история повторяется тысячи лет. Следующим центром был Марсель. И так далее...

— И теперь здесь, — голос Саввы стал хриплым. — В России.

— Да, — сказал священник, и в его голосе послышалась тяжёлая, многовековая усталость. — Тысячи лет это повторяется.

Озем отпрянул от двери. Он чувствовал, как в груди разрастается ледяная тяжесть, как слова впиваются в него, в его плоть. О какой "особой" чуме они говорят? И какой недуг может поразить его? Почему вновь? Возможно, это как-то связано с его утраченными воспоминаниями о событиях до Леднево? Озем не понимал, как всё это связано с ним, но он чувствовал правду в этих словах — ту самую правду, которая ждала его в глубине, в норах, в голосе мальчика, который говорил с ним на чужом языке.

Голова снова заболела. Острая боль пронзила висок, и он прижал ладонь к виску, зажмурился. Перед глазами на миг вспыхнул образ — мальчик, светловолосый, с грустными глазами, стоящий у алтаря. Он смотрел на Озема и кивал, будто подтверждая всё, что было сказано. Озем не ответил. Он отодвинулся от двери и сел на пол, привалившись спиной к стене. Тишина вокруг него была плотной, почти осязаемой. И в этой тишине он понял: он не просто случайно оказался здесь. Савва привёл его сюда не просто так. Он что-то знает, но что именно - пока загадка. И Озем понял, что его спокойная и простая жизнь в Леднево — не была жизнью. Это была передышка. Между бурями. Между чумами.

Он закрыл глаза и прошептал в тишину:

— Кто я, Гюго?

Озем даже не знал, почему использовал это имя - он испугался и побежал обратно к себе. Ответа от Гюго не последовало. Только шорох крыс под полом, и тихий, почти неразличимый смех мальчика, который исчезал в темноте...

Солнце едва поднялось над верхушками сосен, когда Озем вышел из боковой комнатушки. В церкви было тихо и прохладно — утренний свет струился сквозь узкие окна-бойницы, выхватывая из полумрака древние лики икон. Где-то на клиросе потрескивала свеча, и пахло ладаном, смешанным с холодным дыханием леса.

Священник уже стоял у аналоя. Озем подошёл, неловко перекрестился — троеперстием, как учили, хоть старый отец Иосиф и творил молитву двуперстно, украдкой, как будто боялся, что кто-то увидит. Озем опустился на колени и замер. Он не знал многих слов, но они приходили сами — тягучие, древние, как этот лес за стеной. Он шептал их, и в груди становилось чуть легче, будто молитва вытягивала из него то, что копилось в ночи.

— Господи, помилуй... Господи, прости...

Он сам не знал, о чём просил. Может быть, о том, чтобы мальчик из видений перестал приходить. Или хотел вернуться в то Леднево, в котором он рос - в лучезарное, мирное, доброе место. А быть может, просил о том, чтобы Савва перестал прятать от него правду. Он поднял голову и увидел в углу у двери троих деревенских ребятишек — они пришли учиться грамоте, сжимая в руках берестяные грамоты и вощёные дощечки. Отец Иосиф обучал их по старым книгам. Озем уже видел их на рассвете — вместе они немного поиграли. Дети - отвлекались от суровой буквенной премудрости, а Озем - от тяжелой действительности. Сейчас он улыбнулся им, махнул рукой.

— Ну что, грамотеи, не надоело ещё скрипеть ушами? - воскликнул Озем.

— Не, — засмеялся младший, чернявый мальчуган с острыми коленками. — Тятя говорит, что коли грамотным буду, то в люди выйду.

— Тятя дело говорит, — кивнул Озем, подходя ближе. Он наклонился и быстро нацарапал палочкой на дощечке какую-то незамысловатую фигурку — смешного человечка с кривыми ногами.

— Это кто? — удивилась девочка в платке.

— Это твой учитель, отец Иосиф, когда он был молодой и бегал за девушками, — серьёзно ответил Озем, и дети засмеялись. Даже старый дьячок, стоявший в дверях с медным чайником, усмехнулся в бороду.

Озем подбросил мальчугану на ладони вощёную грамоту, заставив того поймать на лету, и дети повизгивали, хватали, бегали вокруг, и на миг Озему показалось, что всё ещё можно вернуть. Что можно остаться здесь, в этой тихой церкви, и никогда не знать, что там, за стенами, ждёт его тьма.

Но Савва появился в дверях, как всегда — бесшумно, с луком за спиной. Он посмотрел на Озема, на детей, и коротко кивнул.

— Идём на охоту.

— Сейчас? — Озем оглянулся на детей. — Я же с ними...

— Потом, — сказал Савва. Его голос не терпел возражений. — Нам нужно идти сейчас.

Озем вздохнул, передал дощечку старшему мальчику, потрепал по голове девочку и вышел следом за Саввой, оставляя за спиной смех и запах воска.

Лес встретил их тишиной. Земля под ногами была мягкой, влажной, и каждый шаг тонул в прошлогодней листве. Савва шёл впереди, уверенно ступая по знакомой тропе, и его молчание было тяжёлым, как камень. Озем шёл следом, стараясь не думать о том, что Савва не просто так позвал его.

— Мы будем стрелять? — спросил он, чтобы нарушить тишину.

— Будем, — коротко ответил Савва. — Но не это главное.

Он остановился на небольшой поляне, где земля была вытоптана, а трава примята — будто здесь недавно проходило стадо. Савва обвёл взглядом опушку, прислушался, и Озем тоже замер, вслушиваясь. Ветер шевелил верхушки сосен, где-то вдалеке стучал дятел, и в этом стуке было что-то успокаивающее, привычное.

А потом они появились. Сначала — шорох. Тонкий, как сухой лист, ползущий по земле. Потом — шевеление в траве, у самых ног. Озем глянул вниз и увидел, как земля буквально колышется, будто под ней движется что-то живое, кишащее. Множество мелких тел. Тёмная, серая волна, которая катилась к ним из чащи, и в ней — тысячи глаз, тысячи острых зубов.

— Савва! — крикнул Озем, но Савва уже схватил его за плечо и оттащил назад, к стволу старого дуба.

— Стой! Не двигайся!

Крысы вырвались на поляну. Они текли по земле, как живой поток, серый и стремительный. Озем чувствовал их присутствие так же ясно, как чувствует боль в теле, — в груди, в голове, в кончиках пальцев. Они пришли за ним. Они звали его. Тысячи голосов, шепчущих на одном языке, языке, который он не понимал.

Озем зажмурился. Голова разрывалась от боли, и в этой боли он услышал другой голос — нежный, детский, чужой. Он открыл глаза и увидел мальчика, стоящего прямо перед ним. Гюго. Тот самый мальчуган — с бледным лицом и грустными глазами. Он протянул руку, и в тот же миг волна крыс отхлынула, расступилась, будто наткнулась на невидимую стену.

— Не слушай их, — сказал Гюго, и голос его был тихим, почти неслышным, но Озем понял каждое слово. — Они хотят, чтобы ты пришёл к ним. Но тебе это не нужно. — Он помолчал, и его глаза стали мягче. — Ты связан с ними. Это правда. Но ты можешь выбирать. Иди на север. Там, где холодно, они не так сильны.

Озем хотел спросить, кто он, почему он помогает ему, и что за тайна живёт в его груди. Но мальчик уже исчез - растворился в утреннем свете, и только лёгкий ветерок пробежал по поляне, колыхнув траву. Озем опустился на колени. Крысы исчезли, как и не было их. Только Савва стоял над ним, и на его лице застыла маска — не страх, но тревога.

— Ты видел его? — спросил Озем, поднимая голову. — Ты тоже видел его?

— Я видел, как ты смотришь в пустоту, — ответил Савва, протягивая ему руку. — И как ты говоришь с тем, кого нет.

— Он есть, — сказал Озем, поднимаясь. — Я знаю его. Я не знаю его имени, но он помогает мне. И он сказал, что мы должны идти на север.

Савва долго смотрел на него. Потом кивнул, и в этом кивке была тяжесть всего, что он знал и не говорил.

— На север, — повторил он. — Удивительно, но я и сам хотел предложить это.

— Ты знаешь про них, да? — спросил Озем. — Ты знаешь, что я связан с ними?

— С кем связан?

— С крысами? Я слышу их. Они будто бы идут за мной попятам!

— Это бред. Как ты можешь быть с ними связан? С чего ты решил?

— Но Гюго...

— Ты слишком переутомился в последнее время - вот тебе и мерещится всякое.

Озем молчал. И Савва больше не произнес ни слова.

— Я хочу на север, — сказал Озем. — Я хочу, чтобы всё было спокойно. Как раньше.

Они вернулись к церкви, когда солнце уже начало клониться к полудню. Но у входа их встретил не уютный полумрак и запах ладана. Там стояли стрельцы. Человек десять, в красных кафтанах, с пищалями в руках. Они окружили церковь, и один из них, с суровым лицом и седой бородой, обращался к отцу Иосифу, который стоял на паперти с бледным, как полотно, лицом.

— Где дезертир? — спрашивал стрелец.

— Я не знаю, о ком вы, — тихо отвечал священник. — Здесь только Бог и дети Его.

— Врёшь, старик, — рявкнул стрелец. — Говорят, он сюда приходил. Прятался у тебя. Выходит, ты укрываешь изменника?

Стрелец приказывает своим людям подхватить Иосифа под руки и увести в церковь, а сам пошел следом. Озем был обескуражен таким отношением к Отцу - неужто этот стрелец не боится кары Божьей за то, что он делает?

— Нам нужно уходить отсюда, - прошептал Савва.

— А как же отец Иосиф? И его послушники? Нам нужно что-то сделать. Нужно прогнать стрельцов.

— Мы уже ничем не поможем Отцу. Если пойдем его вызволять - нас тоже схватят!

Озем ослушался. Он рванул вперёд, пробежался вдоль церкви и влез в окно. Скрип половиц был достаточно громким, на что Озем совсем не обратил внимания, а посему уже на выходе из комнаты один из стрельцов преградил ему путь, уперев пищаль в грудь.

— О-па, а вот и прихвостень нашего предателя — он усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Пойдёшь с нами!

Озема швырнули к толпе послушников. Неподалеку лежал и отец Иосиф - всю его лицо отекло, а кое-где прослеживались свежие фиолетовые синяки.

— Мои люди тут осмотрелись, - бородатый стрелец наклонился над телом побитого священника, - и кажется, ты у нас совсем не священник, а поганый еретик, коих нам приказано истреблять.

Стрелец приказал своим людям скидать все древние писания в одну кучу - воины молниеносно принялись исполнять приказ.

— А тут у нас кто? - он подошел к Озему. - А, так ты тот мальчишка? Ну и где твой защитник?

— О ком вы говорите? - пролепетал Озем, за что получил горячую пощёчину. Щека пульсировала от боли.

— Детишки мне уже рассказали, что Савва прячется где-то тут. Где он?

— Он бежал! - выкрикнул Озем. - Вы уже не поймаете его, потому что не сможете!

— И куда он бежал? От чумы-то.

За стенами раздался гром. Яркая молния пронзила плотные тучи, повсюду расплескав синие оттенки. Дождь забарабанил по крыше.

— Ясно, мальчишка, твоя взяла, - стрелец продолжил избивать священника. Он наносил удар за ударом по исхудавшему старику, повторяя свои вопросы по поводу Саввы. Каждый удар отдавался в теле Озема глухим, тягучим эхом, и с каждым ударом внутри него поднималось что-то тёмное, горячее, незнакомое. Он сжимал кулаки, ногти впивались в ладони, и он чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как в груди разрастается боль — не физическая, а та, что живёт глубже, там, где слова уже не могут помочь. Он чувствовал, как внутри него разрастается холод, как поднимается из глубины та самая волна, о которой он не хотел знать. Голова болела, виски пульсировали, и в этом пульсе он слышал чужой голос — тот, что говорил ему ночью, тот, что смеялся из подпола.

Стрелец занёс руку снова. И в этот миг Озем перестал дышать. Время остановилось. Удары сердца — один, два, три — звучали в ушах, как колокола. Всё вокруг померкло, и только тёмная фигура стрельца была видна чётко, остро, как лезвие. И в этом мгновении Озем понял: он не сможет больше молчать. Он не сможет смотреть на это и ничего не делать. Даже если это разрушит всё. Даже если это уничтожит его самого. Озем стоял, чувствуя, как дрожит земля под ногами, как воздух становится густым от их дыхания. Голова болела, но в этой боли было что-то освобождающее, будто он сбрасывал с себя груз, который нёс всю жизнь. В ушах звенело, и он слышал свой голос — чужой, глубокий, будто говорил не он, а кто-то другой, кто жил внутри него и ждал этого момента.

— Хватит, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Хватит.

Что-то в нём умерло в эту секунду. И что-то другое родилось — тёмное, старое, бесконечно одинокое. И в ответ на его зов из леса, из-под земли, изо всех щелей полилась серая волна грызунов. Они текли по земле сплошной массой, как поток, и их писк перекрывал голоса стрельцов. Они не нападали — они просто были здесь, вокруг, и это было страшнее любого нападения. Озем вскрикнул снова, и крысы, повинуясь его крику, бросились внутри, сметая на своём пути и стрельцов, и послушников, и церковные стены. Бревна трещали, готовые в любой момент рухнуть. Ещё один крик Озема - и крысы устремились к церковному колоколу. Он зазвонил — сам, без чьей-то руки — и его звон ударил по ушам, пронзил тишину и... заставил крыс разбежаться. Они исчезли, оставив после себя только тёмную землю и запах гнили.

Стрельцы бросились вон, оставляя за собой разбитые свечи, опрокинутые скамьи и запах страха. А Озем стоял, прижимая руки к груди, чувствуя, как в нём затихает тот древний зов. Крысы уходили — медленно, нехотя, исчезая в щелях и норах, оставляя после себя только тишину и пыль, кружащуюся в плотном дожде. Озем закрыл глаза. Внутри него всё ещё дрожал тот зов, который держал в тисках его сердце.

Внезапно, колокол рухнул на пол, проломив половицы. Бревна поехали, и церковь начала рушиться. Купол накренился, и с верхотуры посыпались куски глины, обломки досок, пыль.

— Бежим! — крикнул Савва, пустив стрелу в спину одному из бежавших воинов. Он схватил Озема за плечо и потащил его в сторону, где в сумятице мелькала маленькая фигурка — девочка лет восьми, с растрёпанными волосами и испуганными глазами. Она сжимала в руках узелок и плакала, озираясь по сторонам. Савва не думая подхватил девочку на плечо, и вместе с ней выпрыгнул из окна. Озем метнулся следом. Церковь почти полностью сравнялась с землей - на виду осталась только её верхушка с потёртым куполом.

— Нам нужно бежать отсюда, - решительно выкрикнул Савва. - Стрельцы будут искать нас - явно, кто-то из них выжил.

— А как же она? - спросил Озем, указывая на девочку.

— А что с ней? - спросил Савва. - Покажем ей дорогу к Леднево, и пусть отправляется туда.

— К крысам? - спросил Озем, а затем повернулся к девочке. - Как тебя зовут?

— Анастасия, — всхлипнула девочка.

— Анастасия, пойдешь с нами? Мы с Саввой держим путь на Север.

— Я не хочу на север! Там нет дома. И этого дома теперь тоже нет...

— А какой дом у тебя был? - вставил Савва.

— Где были мама и папа! Они живут...где-то...там есть поле фиолетовых цветков! Мне нужно туда.

— А где это поле?

— Я не знаю...

— Идём с нами, — передернул Озем, протягивая ей руку. — Мы поможем тебе найти их.

— Нет, — запротестовал Савва. — Нам не нужны попутчики. Мы должны двигаться быстро.

— Мы не можем оставить её, — Озем сжал руку девочки. — Она совсем одна. И...мы просто не можем её оставить тут, или отправить в Леднево. Нам нужно позаботиться о ней, как о наследии отца Иосифа!

Савва взглянул на него, на Анастасию, на остатки церкови, и вздохнул:

— На север. Мы пойдем только на север. И быстро.

Озем был безгранично рад, что Савва всё же разрешил Анастасии остаться. Он взвалил девочку себе на плечи, и они побежали в лес. За спиной слышался треск падающих брёвен, крики, звон колокола, который продолжал звенеть, даже когда церковь рухнула. Но они уже не оборачивались. Лес закрыл их, как ладонь.

Глава III: На север

Телега медленно катилась по лесной дороге. Колеса скрипели, утопая в размокшей земле, и на каждом повороте ветер бросал в лица холодные капли с набухших ветвей. Анастасия сидела в углу, поджав колени, и молчала. Её глаза были сухими, и в них застыла та особая тишина, которая бывает только у детей, переживших что-то слишком трагичное для их возраста.

Озем смотрел на неё и чувствовал, как в груди разрастается что-то липкое, тягучее. Но это совсем не страх, и не горе, а что-то похожее на ржавчину, которая разъедает железо изнутри. Он вспоминал церковь. Обломки брёвен, разбитые иконы, пыль, повисшую в воздухе, и маленькие тела, которые лежали неподвижно среди обгоревших досок. Послушники. Те самые дети, с которыми он играл утром, смеялся над каракулями на вощёных дощечках. Их больше не было. И всё это мелькало перед ним рваными воспоминаниями. Он пытался воссоздать картину целиком, но не мог - возможно, сильное потрясение просто стерло большую часть воспоминаний об этом моменте. И возможно, так произошло в "Той" жизни - до Леднево.

Озем знал, что Анастасия тоже видела всё это бедствие. Она стояла рядом, когда рушилась церковь. Она слышала крики, скрежет падающего дерева и тот странный, сухой треск, с которым исчезала жизнь. И теперь она молчит — слова застыли в её горле, точно огромная опухоль больной горечи. Озем хотел коснуться её руки, хотел сказать что-то тёплое, ободряющее. Но рука не поднималась. Слова не находились. Он чувствовал, будто он стал чужим самому себе. Словно тот Озем, кто улыбался детям, кормил с руки ручную крысу и танцевал на ярмарке, исчез, а вместо него осталась только оболочка. Он отвёл взгляд и уставился в пространство между деревьев. Ветви мелькали, сливаясь в зелёно-серый поток. Где-то вдалеке каркнула ворона. И в этом звуке ему почудился смех — тонкий, детский, будто кто-то звал его по имени.

Он вздрогнул. Телега остановилась, потому что Савва натянул вожжи и оглянулся на него:

— Что с тобой?

— Ничего, — ответил Озем, но голос его прозвучал глухо, будто из бочки.

Он не хотел говорить. Он хотел только одного — чтобы всё прекратилось. В голову вновь хлынул нескончаемый гул. Он становился громче. В нём звучали не слова, а ощущения — запах дождя, холодный ветер и чьё-то дыхание рядом. Озем понял, что должен встать, должен пойти. Туда, где его ждут для...чего-то большего.

Он спрыгнул с телеги, не сказав ни слова, и побежал в лес.

— Озем! — крикнул Савва, но тот уже скрылся за деревьями, и только ветер колыхал ветки. - Чертов ребенок!

Он бежал, не разбирая дороги, продираясь сквозь кусты, перепрыгивая через корни. Дыхание сбивалось, кололо в боку, но он не мог остановиться. Голос в голове становился всё яснее, и теперь он звучал отчётливо, как колокол:

— Viens ici. Je vais te montrer.

Озем выбежал на поляну, залитую серым светом, и замер. Крысы уже плясали свой вальс! Они кружили вокруг него плотным кольцом, и их дыхание сливалось в единый шум, похожий на шелест листьев. Озем не двигался. Он точно знал, что они не тронут его. Он чувствовал это так же ясно, как чувствует тепло от костра. И вдруг крысы расступились. Посреди круга стоял Гюго. Он улыбался, но в его улыбке не было радости — только тихая, давняя печаль, как у человека, который знает, что время идёт не назад.

Озем хотел спросить, кто он, почему он появляется, откуда знает о нём. Но вопроса не последовало. Он смотрел в глаза мальчика и видел в них отражение своего собственного страха.

— Тебе нужно идти, — сказал Гюго уже понятным языком, и его голос стал серьёзным, почти взрослым. — Держи путь туда, куда смотрит солнце.

Озем поднял глаза. Солнце висело низко, почти над горизонтом, и его лучи разбегались по верхушкам сосен жёлтым веером.

— На запад? — переспросил Озем.

И Гюго исчез. Крысы растворились в земле, как вода в песке. Озем остался один на поляне, дрожа от холода, который шёл изнутри.

Он побежал дальше. Лес кончился внезапно — деревья расступились, и перед ним открылась небольшая поляна, а на ней стояла палатка. Старая, заплатанная, обмотанная верёвками. Рядом с палаткой горел костёр, и над ним висел чёрный котёл. У костра сидел старик с морщинистым лицом и длинной седой бородой. Рядом с ним возился мальчик лет десяти.

Старик поднял голову, когда Озем подошёл ближе, и прищурился. Рука потянулась к луку.

— Кто такой? — спросил он, и голос его был шершавым, как кора старого дуба.

— Меня зовут Озем, и я заблудился, — Озем замер. Бежать уже было поздно - старик точно будет быстрее.

— Садись, — сказал он, кивая на бревно у костра. — Огонь греет, а слова лечат. Сын, дай гостю хлеба.

Мальчик кивнул и протянул Озему краюху тёплого ржаного хлеба. Озем взял, не глядя, и уставился в огонь. Языки пламени плясали, отбрасывая на лицо старика глубокие тени, и в этих тенях Озему почудилось что-то знакомое. Как будто он уже был здесь. Как будто он уже сидел у этого костра, смотрел на эти угли и ждал, когда кто-то скажет ему, что всё будет хорошо.

— Откуда ты, Озем? - спросил старик.

— Я из Леднево - деревеньки на юге отсюда. А вы откуда?

— Меня зовут Истома Волоконский, и родом я из Коврова. Мы с сыном движемся на запад - ищем убежище от внезапно нахлынувших чумных крыс.

— Крыс? - переспросил Озем. Он был ошеломлен тем, что крысы так быстро перемещаются.

— Да, крысы заполонили город наряду с больными проказой, и нам с сыном пришлось бежать оттуда.

— Вам нужна какая-то помощь?

— Эко ты заговорил! - улыбнулся Истома. - Вообще, есть кое-что, но странновато как-то, что ты вдруг предлагаешь помощь, появившись невесть откуда.

— Я просто...заблудился. Со мной был стрелец Савва и девочка-послушница Анастасия. Мы держали путь на север, но немного разминулись.

— Стрелец? Мне казалось, все стрельцы отправлены на войну.

— Какую войну?

— Как же? С Речью Посполитой. Чего же ты, мальчишка, совсем не осведомлен ни о чем.

Озем не нашел, что ответить. Он не знал ни о какой войне, даже не знал точно о чуме и существует ли она - он ни разу не видел заболевших, но слышал о ней неоднократно. Повисло молчание. Только ветер шевелил палатку и где-то в лесу ухал филин. А в груди у Озема продолжал гудеть тот глухой, подземный зов, который обещал не покой, а только новые вопросы. Он закрыл глаза и позволил огню согреть ладони. Впервые за этот день ему показалось, что он может дышать. Хотя бы немного.

Утро вновь выдалось пасмурным. Озем уже который раз просыпался не от птичьего пения в любимой деревне, а от пронизывающего зябкого холодка. Костер почти догорел, угли ещё дышали почти растворившимся жаром, и воздух витал запахом пепла, смешанным с хвоей и мокрой листвой. Озем уселся на бревне, глядя, как Истома возится с телегой — у неё подломилось колесо, и старик пытался насадить его на ось. Но руки его дрожали, и каждое движение давалось ему с трудом.

— Давайте я вам помогу, — сказал Озем, подходя ближе.

Истома поднял на него глаза — мутные, покрасневшие от дыма и бессонницы. Кивнул, не говоря ни слова. Озем опустился на колени, взялся за деревянную ступицу, надавил. Телега скрипнула, поддалась, и колесо встало на место.

— Спасибо, — выдохнул старьевщик, вытирая руки о засаленный фартук. — Старость не радость. Раньше я бы один справился, а теперь вот — руки уже не те.

— Вы были стрельцом? — спросил парень, кивая на старый, потёртый ремень, который висел на телеге — на нём ещё угадывалась пряжка с выбитым царским гербом.

Истома помедлил, потом кивнул, и лицо его стало жёстче, будто он снова ощутил тяжесть давно забытых ран.

— Был. Три года назад под Смоленском. Получил ранение в плечо и ногу - и всё, война для меня была закончена. Хорошо, что остался жив. Подался в офени, стал продавать то, что люди выбрасывают. — Он усмехнулся, но в усмешке его не было веселья. — Зато живой.

Озем кивнул, но его взгляд уже скользнул дальше — туда, где у палатки сидел мальчик, сын Истомы. Он был бледным, с тёмными кругами под глазами, и на его тонкой шее виднелось красное пятно — чуть припухшее, с тёмным центром. Озем будто бы знал, что это за опухоль, но всё никак не мог вспомнить. Он только сжал челюсти и отвернулся.

— Это ваш сын? - спросил Озем.

— Да, Мишка. Он у меня болен проказой, и мне подсказали, что на западе я смогу найти нужного лекаря, который поможет с лечением.

— А лекарь в Коврово?

— У нас в стране маловато лекарей, которые могут помочь в борьбе с этой напастью. Даже священники и те - бессильны. Поэтому везу сына туда, где есть шанс на спасение.

Истома попросил гостя набрать воды в озере неподалёку. Сам старьевщик тем временем отошёл к телеге за верёвкой.

— Мальчик...мальчик, - шепотом подозвал Мишка. - Тебя же Озем зовут, да? Можешь мне помочь, пожалуйста?

Озем нагнулся, заглянул в его глаза — огромные, тёмные, влажные от лихорадочного жара.

— Отец не пускает меня, но ты, кажется, сможешь помочь мне.

— Смотря в чем, - осторожно произнес Озем. Ему бы не хотелось подвергать Мишку опасности, а его просьба о помощи, будто бы, кричало именно об этом.

— Там, за полем, растут цветы. Фиолетовые, с жёлтой серединой. Мама говорила, что они лечат. Если я найду их, я поправлюсь. Точно поправлюсь. Отец не верит мне, но...он, обычно, никому и ничего не верит. Ты проводишь меня? Там недалеко.

Озем хотел сказать твердое «нет». Мало того, что мальчик был очень больным и весь дрожал от лихорадки, так ещё и путь мог быть опасен - если они нарвутся на стрельцов, то явно схватят. И в то же время Озем хотел помочь Мишке, ведь возможно, он действительно прав и эти цветы помогут ему. А мужчины в возрасте зачастую безоговорочно уверены в собственной правоте и даже не желают услышать иное мнение. Это напоминало Озему Савву, который всегда раздавал советы и приказы, но почти никогда не прислушивался к голосу самого Озема. И тогда Озем сказал:

— Идём

Они тайком выскользнули из-под внимания старьевщика и пошли навстречу приключениям. Перемахнув через дорогу, они продолжили путь через поле, заросшее высокой травой и диким овсом. Почва под ногами была рыхлой, податливой, и каждый шаг оставлял след. Где-то вдалеке над горизонтом поднимались тучи. Ветер приносил запах трав и цветов, и в этом запахе Озем чувствовал что-то тревожное. Мальчик ковылял рядом, но не жаловался на дорогу. Он сжимал в руке узелок, который, видимо, должен был наполниться цветами. Кроме того, он смотрел вперёд с такой надеждой, что Озем ещё больше уверовал в правильности своего действия. Шли они молча - слова здесь были излишни.

Внезапно, раздался крик. Грубый, злой - очень похожий на нечленораздельные ругательства. Люди буквально вывалились из зарослей, и преградили мальчишкам путь. Человек пять или шесть, в рваных кафтанах, с топорами и саблями. От них разило перегаром и запекшейся кровью. И намерения у них были явно недобрые. Озем сразу же закрыл Мишку спиной.

— Смотрите-ка, — прохрипел один из них, указывая на мальчишек. — И чего это двое юношей забыли одни в этом поле?

— Оставьте нас, - сквозь дрожь в голосе произнес Озем. Его коленки дрожали с такой силой, что разбойников это открыто забавляло. Озем не двинулся. Он чувствовал, как внутри него поднимается жгучий холод, который обещал прийти на помощь, если он позовёт. Но Озем сопротивлялся своему страху. Своей странное, необузданной силе, которая возникала буквально из ниоткуда.

Один из разбойников схватил Мишку, но тотчас же отпрянул назад.

— Это чумная тварь! Чумная!

Другой разбойник сразу пнул Мишку и прижал ногой к земле. Озема быстро положили на лопатки, приставив лезвие топора к шее.

— Чуму нужно искоренять, малой, а не бродить с ней по полям! - прошепелявил один из них и уже готовился обезглавить Мишку, как вдруг из леса сзади вылетела стрела и вонзилась в плечо одному из разбойников. Он вскрикнул и выронил топор. Тонкий свист пронзил раскат грома. Мгновенье! Вторая стрела свалила ещё одного мужичка, попав прямо в шею. Третья стрела пришлась по груди следующего разбойника, окропив иссохшую траву.

— Кто ты, ирод?! Кто ты? Выходи! - кричал последний выживших разбойник, озираясь по сторонам.

Из зарослей показался Савва, удерживая тетиву натянутой. Лицо разбойника застыло в ожидании последнего выстрела. Долго ждать не пришлось. Савва выпустил стрелу, и последний разбойник упал, не издав и единой мольбы о пощаде.

Со стороны послышался шелест.

— Уводи мальчика! — крикнул Савва. - Шиши уже на подходе!

Его стальной голос быстро подтолкнул Озема. Он взвалил Мишку на спину и побежал, что было мочи. Всюду высились заросли высохшего ячменя, и казалось, этому полю не будет конца и края. Но Озем не останавливался. Позади уже слышались раскатистые возгласы разбойников и свист стрел, что подгоняли Озема.

— Там, впереди! - сказал Мишка, указывая куда-то вдаль. - Поле цветов...уже там.

Толчок. Мишка резко припал к спине, толкнув его вперед. Озем не удержал равновесие и упал, споткнувшись о корягу. Озем попытался встать, но подоспевший разбойник ударил его сапогом в челюсть и, накинув лук на шею, стал душить.

Грудную клетку сдавило от нехватки воздуха. Мир сузился до одной точки. Сапог давил на загривок, верёвка впивалась в шею, перетирая кожу до кровавого следа. Озем хватал ртом пустоту, но воздух не шёл — только хрип. В голове мелькнуло Леднево. Его уютный дом. Плетень, за которым паслись куры. Утро, когда он просыпался без боли и страха. Он вспомнил, как сидел у печи и мирно строгал дерево. Как улыбался девушкам на ярмарке — и в этой улыбке было всё, чего он лишился. И он вопрошал...зачем он пошел за Саввой? Зачем позволил втянуть себя в этот мир, где вместо смеха — крики, вместо тепла — кровь, а вместо дома — бесконечная дорога?

Он уже не чувствовал рук, только пульс в висках — глухой и замедляющийся. И в этом угасании он вдруг услышал голос. Тонкий, как звон колокольца. Озем дёрнулся. Пальцы нащупали землю. И в мгновенье - глубокий вдох. Савва завалился на спину, жадно поглощая воздух. Он и не видел, как Савва подкрался к разбойнику сзади и порубил его топором. Озем пытался как можно скорее ощутить себя живым. Голова болела, в висках стучало, будто молоток бил по наковальне. Савва помог Озему подняться.

— Как Мишка? А Анастасия? Где девочка Анастасия?! - наперебой спрашивал Озем.

— Анастасия в старом хлеву, она в безопасности. А этот паренёк уже испустил дух...кто он?

Озем не ответил.

Солнце уже клонилось к закату. Озем отвел Савву и Анастасия к старьевщику - отец должен похоронить своего сына достойно. Истома в это время поправлял сбрую, стоя у телеги, но, увидев укутанное в мешок тело, замер. Его взгляд скользнул по окровавленным рукам Саввы, по напряжённому лицу Озема, по Анастасии, которая прятала глаза. Старик всё понял в то же мгновенье.

— Где мой сын?! — голос старика сорвался на крик, и он рванулся к телеге, схватил висевший на оглобле топор. Взмах. Тяжелое лезвие рассекло воздух, и Озем отшатнулся, выставив вперёд руки. Савва шагнул вперёд, заслоняя Озема плечом.

— Истома, послушай... - начал было Савва, но Озем оборвал его:

— Это я виноват, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я увёл его. Я думал...

— Мой сын...мой сын, — Истома тихо всхлипывал. Горе разрывало его сердце всё сильнее. Тут же, Истома выпрямился, занёс топор, и в его глазах не было ничего, кроме слепой, выжженной боли.

— Ты убил его! Ты, мелкое отродье!

— Истома, опусти топор, — голос Саввы был жёстким, но спокойным. — Я понимаю твою потерю. Озем хотел сделать, как лучше. К тому же, твой сын был болен проказой, и если не сегодня, то завтра...

Савва шагнул вперёд, перехватывая руку старика в тот миг, когда топор пошёл вниз. Рывок. Короткий глухой удар — рукоять топора ударила Истому в висок, и старик осел на колени, выронив оружие. Его глаза закатились, и он завалился на бок, тяжело дыша.

— Нет, не убивай его! Не надо! - Озем ухватился за взведенную руку Саввы, и тот опустил топор.

— Нет...нет, - причитал оглушенный старьевщик, - мой сын...мой мальчик...нет...не верю...нет...

— Я не хотел, — прошептал Озем и опустил голову, понимая: сейчас это не имеет значения. Важно только то, что мальчик мёртв, а он жив.

— Мы потеряем жизнь, если будем жалеть каждого, кто замахивается на нас с топором. — Савва подошёл к старику, вытащил из-за пояса верёвку, быстро, умело связал ему руки за спиной и примотал к колесу телеги. — Он придет в себя позже. К тому времени мы будем далеко.

— Мы не можем бросить его здесь, — сказал Озем, и в голосе его послышалось что-то, похожее на мольбу. — Он старый, он один...

— Он жив, — перебил Савва, не оборачиваясь. — Это больше, чем мы можем обещать кому-либо в этой проклятой земле. — Он выпрямился, повернулся к Озему, и в его серых глазах застыла та же спокойная жестокость, что была в голосе. — Ты слышишь меня? Мы берём коня. Телегу оставляем. Ему хватит припасов, чтобы добраться до ближайшего села. А нам нужно идти дальше.

Озем хотел возразить, ведь это неправильно. Они не имеют права оставлять старика одного, привязанного к телеге - в лесу, где бродят разбойники и голодные звери. Но он не смел возразить Савве. Он перевел взгляд на Истому - на его седую голову, склонённую к земле, и ощутил, как внутри разрастается та самая ржавчина, которую он уже знал.

Савва шагнул ближе, положил руку ему на плечо, и голос его стал тише, но не мягче:

— Слушай меня. Чувство вины не спасёт никого. Если ты натворил дел — живи с этим на своей совести. Но не позволяй этому чувству управлять тобой. Иначе оно съест тебя раньше, чем любая чума.

Они уехали, оставив старика в сумерках. Конь шёл ровно, покорно. Савва молчал. Озем сидел, опустив голову, и в голове его крутились одни и те же слова: «Я убил его. Я увел его. Я не спас его». Когда они уже отъехали достаточно далеко, он поднял глаза. Впереди, за поворотом дороги, открывалось поле. Небольшое, окружённое лесом, залитое последним жёлтым светом заката. И на нём — цветы. Фиолетовые, с жёлтой серединой. Русский Солонечник.

Озем смотрел на них и чувствовал, как холодные мурашки укалывали его в каждый орган. «Если я найду их, я поправлюсь», — говорил Мишка. А эти цветы...оказались просто цветами. Без каких-либо целебных свойств. Он провёл рукой по лицу и закрыл глаза. За его спиной остался лишь убитый горем старик, а впереди — дорога, у которой не было конца.

Дорога вела путников по мертвым полям, где ещё не проклёвывались весенние травинки и, кажется, вряд ли проклюнутся. Всё вокруг было буквально усеяно забитым скотом - крестьяне пытались остановить распространение проказы, уничтожая чуть ли не всё поголовье. Кое-где можно было разглядеть выживших рогатых животных, которые бесцельно бродили среди груд мёртвых туш. Вдалеке виднелась погибшая деревням - почти все дома были уничтожены огнем, а уцелевшие едва ли были пригодны для жизни.

Озем ужасался этой картине - неужели буквально за несколько дней всё так изменилось? Глядя на эту мрачную пустоту, он вспоминал - с такой же пустотой внутри они оставили старьевщика. Наедине с трупом сына. Он боялся, что и он, и Савва уже начинают привыкать к этому новому больному миру.

Анастасия в это время сидела позади Озема, и вовсе старалась не поднимать глаз - она тихонько молилась, уткнувшись в спину. Она не думала ни о чем другом - ни о своих спутниках, ни об их решениях в дороге, ни о встрече с родителями. Единственным желанием было помочь всем заблудшим здесь душам упокоиться с миром.

Глядя на Савву, сложно было сказать, чем заняты его мысли в этот момент. Его железное лицо, не показывающее ни единой эмоции, едва ли можно было прочитать. Но где-то внутри - он тоже боялся этого мира. И на самом деле, для него это был не новый мир, а ещё не забытый старый. А посему, ему было проще к нему привыкнуть.

— Стой! - Савва дернул поводья и лошадь встала.

— Что случилось? - спросил Озем.

— Впереди, - Савва указал на группу людей, показавшейся на горизонте. Поначалу их было не более десяти человек, но из-за горизонта продолжали появляться и другие. Десятки. Возможно, даже сотни людей. Савва схватился за лук.

— Это наша армия? - спросил Озем.

— Кажется...кажется, что не совсем, - Савва немного расслабился, разглядев знакомые образы в колонне.

Впереди крестного хода шёл священник в выцветшей серой рясе. Ноги были босы. Икона в его руках блестела в предзакатном свете так, что казалась живой — мироточивой. Вокруг её нимба мерцали маслянистые капли. Священник плелся чуть быстрее толпы, точно прорубая всем остальным путь к спасению. За ним — толпа сгорбленных людей, одетых в тёмное. Каждый нёс что-то своё: кто-то крест; кто-то хоругвь с вышитым на ней ликом святого; кто-то просто сложил ладони у груди и кротко молился. Лицо каждого было обращено к иконе, которую тащил священник, и все они, почти в унисон, что-то шептали. Тихо, почти безмолвно. Шептали молитву, которая давно уже стала не просьбой, а хрипом, последним дыханием умирающей надежды.

Двигался ход медленно, с надрывом, точно волочили за собой остатки своей жизни. Изредка доносился сухой кашель — короткий, надсадный, будто кто-то пытался выхаркнуть собственные лёгкие. За миг до того, как первый из павших коснулся земли, не было ни крика, ни стона. Просто один человек осел, как мешок с мукой. За ним — второй. Толпа продолжала идти, оставляя тела позади. Священник пошатнулся, сделал ещё два шага и, не выпуская икону из рук, рухнул ничком. Икона плюхнулась в грязь и слегка затонула там. Кто-то из толпы, шагая следом, споткнулся о тело священника и тоже упал ничком. На него наступали другие, и никто не смотрел вниз. Все знали - если кто-то из людей падал, то уже не поднимался. Никогда.

Савва натянул вожжи — он решил пройти мимо крестного хода, при этом держа свободную руку на топоре. Наиболее живые путники отделились от толпы и бросились к лошади. Они тянули руки, молили о помощи, рыдали - и всё это на глазах у Озема, который видел такое отчаяние впервые.

— Назад! — рявкнул Савва, хлестнув вожжами по лошадиной спине. Лошадь рванула вперед, едва не задев крайних. Озем хотел было протянуть руку одному из крестьян, схватить кого-то, но Савва оттолкнул его:

— Не вздумай. Если их тронешь, они прилипнут к тебе, как репей. Мы не можем помочь всем. Пойми: если мы остановимся — мы тоже умрём.

Озем опустил руку. В горле застрял ком. Он смотрел на людей, которые падали один за другим, и в его ушах звучал молящий шёпот.

— Они же умрут, Савва, — сказал он тихо.

— Да. И мы увидим это ещё много раз, если не будем спешить. Думаю, на нашем пути уже поставлены заставы, и нам придется как-то обходить их, чтобы выбраться к северу. У нас есть время буквально то того, как весна проснется. Если она проснется и воззовёт к лету - выбраться на север будет в разы труднее.

Озем не ответил. Он продолжил наблюдать за пейзажами увядающей жизни: разбитые телеги, брошенные хибары, обломанные колёса, забытые на дороге вещи. Савва останавливался только для того, чтобы подобрать то, что могло пригодиться: мешок с овсом, кусок кожи, несколько тряпок. Озем помогал молча, чувствуя, как внутри него нарастает та самая пустота, которую он уже начал узнавать. И эта пустота пожирала его так жадно, что в какой-то момент он просто не мог с этим свыкнуться. И он запел. Сначала скромно - будто боялся потревожить покой мёртвых. Но затем - всё громче и громче, пытаясь заполнить эту пустоту былым весельем.

Ах вы, сени, мои сени, Сени новые мои, Сени новые, кленовые, Решетчатые!

Как по этим по сеням Ходил Ваня-молодец, Он ходил, расхаживал, К себе девушку манил.

— Ты позволь, позволь, девица, На крылечке постоять, На крылечке, на новом, Красно солнце повидать...

К вечеру дорога кончилась — она уходила на дно болота, что раскинул свои владения далеко вперед. Весенние воды размыли почву, превратив её в жидкую, тёмную кашу. Впереди виднелись остатки безнадёжно застрявших телег: их колёса утонули в грязи по самую ось, а вокруг лежали трупы лошадей и людей, перемешанные с обломками досок и сбруи.

— Туда? — спросила Анастасия, и в её голосе послышался испуг.

— Туда, — сказал Савва, спрыгивая с телеги. — Болото проходимо, если идти по твёрдой земле. Лошадь придется оставить.

— А мы не сможем обойти его? - спросил Озем.

— Мы потеряем время. Давайте аккуратно пойдем тут. Идите строго за мной - ни шагу в сторону.

Они медленно вошли в болото. Вода доходила до щиколоток, а местами — до колен. Анастасия не могла идти - её скрывало в воде почти по пояс, поэтому Озем вскинул её на спину. Под ногами вечно что-то хлюпало, чавкало, и каждый шаг давался с трудом. Вода была цвета гнилого чая, и каждый шаг давался с натугой, будто сама земля не хотела отпускать их. Болото точно гостеприимный хозяин - принимало его в свои тёмные, холодные объятия. Где-то впереди чернели кусты, кое-где высились голые стволы деревьев, точно стражи этого места. И в этом сером, безрадостном пространстве Озем чувствовал себя песчинкой, затерянной в бесконечной пустоши.

Справа, за кустами, кто-то стонал. Озем обернулся и увидел почти целиком потонувшего человека, с вывернутой назад рукой. Он смотрел на Озема мутными глазами и что-то шептал - его рот двигался очень медленно, точно пасть рыбы на суше. Озем хотел подойти к нему, но Савва схватил его за руку.

— Не смотри на них, — сказал он тихо. — Иди за мной и не оглядывайся.

И они шли. С каждым шагом болото всё больше засасывало их, и Озем чувствовал, как он всё погружался в трясину всё глубже и глубже. Он больше никому не мог помочь, ведь вскоре, помощь могла потребоваться ему самому.

Савва остановился. Прислушался. Это был топот. Тяжёлый, ровный. Будто кто-то бежал, спотыкаясь о каждую кочку. Савва пригнулся и потянул Озема за собой. Справа, из-за тумана, показались силуэты людей. Их было четверо, может, пятеро — Озем не успел сосчитать. Незнакомцы двигались как-то странно, неестественно, с вытянутыми вперёд руками. Лица их искажены пугающей гримасой, в которой нельзя было прочитать ничего человеческого. Внезапно, один из этих людей указал пальцем на группу.

— Бежим! — крикнул Савва, но бежать по болоту было невозможно. Савва развернулся, выхватил из колчана стрелу, натянул лук. Первый выстрел — и один из бегущих рухнул лицом в воду, подняв фонтан грязных брызг. Вторая стрела — и следующий человек схватился за грудь, где торчало оперение. Но остальные продолжали бежать, и их крики — хриплые, нечленораздельные — звучали как звериный вой.

Озем вскинул Анастасию повыше и постарался бежать. Ноги увязали, воздух в груди кончался, но он не мог остановиться. За спиной снова свистнула стрела, кто-то вскрикнул, и внезапно наступила тишина. Только хлюпанье воды под ногами и его собственное дыхание. Он обернулся - Озем стоял на месте уже по пояс в воде и осматривался.

— Бегом-бегом! — кричал Савва, медленно плывя к ним. — Я тебя прикрываю - чего замер-то?!

Озем растерялся. Подавшись вперед, он случайно запнулся и полностью погрузился под воду. Озем попытался всплыть, но сколько бы он не старался - всё бесполезно. Водоросли плотно окутали его тело и тянули вниз. Озем попытался оттолкнуться от дна, чтобы всплыть, но нога тотчас же провалилась сквозь зыбкую землю, утонув там по колено. Озем застрял в воде, словно поплавок, и никак не мог двинуться с места. Паника охватила его - вместе с истошным криком, он выпустил наружу почти весь кислород.

И в момент, когда последние пузырьки покинули его ослабевшее тельце, он вдруг ощутил прилив свежего воздуха. Глубоко вдохнув, тело вытолкнуло остатки воды из лёгких вместе с жутким кашлем. Озем поднял голову. Кругом - никого. Ни Саввы, ни Анастасии. Только крысы. Сотни. Тысячи мокрых грызунов, водившие хороводы вокруг Озема. Они текли по болоту, как живая река, изящно огибая каждый пенек, каждую неровность леса. Их глаза горели в сером свете, и их писк заполнял всё пространство, вытесняя собой все другие звуки.

Озем встал на колени. Голова кружилась, уши надрывал надоедливый крысиный писк. Он чувствовал, как внутри него, в груди, в животе, в кончиках пальцев, разрастается что-то обжигающее - точно его кровь стала горящей лавой. Он опустил руки в воду, чтобы хоть немного остудить их, но вода неожиданно ошпарила его с такой силой, что на руках остались ожоги. Крысиный хоровод сужался вокруг Озема с каждой минутой. Они не касались его — пока что. Но он знал: ещё мгновение — и этот черный круг сомкнется. Озем не мог двинуться. Не мог крикнуть. Только стоял и смотрел, как тьма подбирается всё ближе, и чувствовал, как страх проникает в него, как горячая вода.

И вдруг — звон. Сильный, отчётливый, как удар в медную чашу. Он пронзил тьму, разбил её на тысячи осколков. Крысы отпрянули назад, шарахнулись. Круг местами разомкнулся. Где-то вдалеке солнечные лучи пробили плотных тучный заслон, оросив своим светом величественную церковь. Высокую каменную, с девятью золотыми куполами и огромным крестом. На её колокольне стоял мальчик. Тот самый Гюго. Он бил в колокол, и каждый удар отдавался в голове Озема, выжигая страх, наполняя его чем-то новым — какой-то невиданной силой. С каждым ударом крысы разбегались всё дальше и дальше, символизируя хаос в противоположность недавнему порядку хоровода. И тут...

Озем открыл глаза. Он чувствовал её...эту силу. Она текла по венам, как горячий металл, наполняя его тело до краёв.

— Наконец-то пришел в себя! - закричал Савва, отгоняя крыс с их небольшого спасительного островка огнем и топором. Причем, кругом не было воды - только полчища крыс, которые боялись только огня.

Держись, друг мой, мы выберемся отсюда.

— Озем, нам нужно помолиться, чтобы крысы ушли! - лепетала Анастасия. - Давай, садись рядом, я прошу тебя.

Но у Озема был иной план. Он поднял руки, и крысы вдруг замерли. В один момент! Они остановились и подняли свои головки, глядя на него. Следом, Озем подал знак, и они двинулись — не на него, а прочь от болота. По его воле, по его приказу.

— Нам нужно добраться до берега, — произнес Савва, указывая на берег. — Костер скоро погаснет, и эта орава сметет нас.

— Идите за мной, — сказал Озем, и голос его прозвучал чужим, глубоким, как подземный гул. Он шагнул вперед, и крысы расступились, образуя тропу. Озем шел спокойно, точно знал, что так и будет. И крысы расступались перед ним. Послушные, безмолвные. В этом шествии было нечто величественное и страшное одновременно. Анастасия шла за ним, прижимаясь к спине. Савва — следом, не сводя глаз с Озема, и в его взгляде было изумление, смешанное с ужасом. Причем, это изумление - не ответ на неизвестные силы Озема. Он был изумлен самому контролю, точно не предполагал, что у Озема такая сила.

Они добрались до берега. Озем остановился, и в тот же миг сила покинула его, как вода, вытекающая из разбитого кувшина. Он пошатнулся, упал на колени, и тело его стало тяжёлым, пустым, будто из него вынули всё, что держало его на этом свете.

— Озем! — Анастасия подбежала к нему, опустилась рядом, ощупала пульс, заглянула в глаза. — Он жив. Дышит. Но слаб.

Она достала из своего узелка сушёные травы, размяла их в ладонях и приложила к его вискам.

— Держись, — прошептала она. — Ты не должен умереть. Ты не должен.

Озем лежал, чувствуя, как мир вокруг него тает, становясь размытым и далёким. Но в этом угасании он слышал чей-то голос — тонкий, настойчивый:

— Ты сделал это. Ты справился. Ты можешь больше. Ты должен попробовать снова.

— Я не хочу, — прошептал он, и голос его был едва слышен.

— Но тебе придётся. Ce n'est pas le début du chemin, mais vous devez le poursuivre.

Гюго стоял у его изголовья, глядя на него с той же древней печалью. И в его глазах не было ни радости, ни надежды — только ровный, бесконечный свет.

Озем закрыл глаза. Внутри него всё ещё гудела та сила, та пустота, которую он не мог заполнить. И звон. Звон колокола той огромной церкви с девятью куполами, колокол которой разогнал крыс. Вот оно! Спасение от крыс! Спасение от черной проказы! Озем никогда не мыслил так чисто, как сейчас. Он больше не видел спасения в севере...кажется, что спасение было именно в этой церкви.

Вскоре, Озем пришел в себя. Небо над ним было серым, низким, и казалось, что оно давит на грудь, не давая вздохнуть полной грудью. В голове ещё гудел тот колокольный звон. Он сел, и мир качнулся перед глазами, как чаша с водой, которую кто-то задел локтем.

— Ты очнулся, — сказал Савва, сидевший рядом. Он держал в руках мокрую тряпицу и, видимо, только что прикладывал её к его вискам. — Ты долго был без сознания. Я уж думал…

— Я знаю, — перебил Озем, и голос его был хриплым, будто он долго кричал. Он перевел взгляд на Анастасию, которая лежала рядом - без сознания.

— Что случилось с девочкой? - спросил он.

— Она потеряла сознание, когда увидела тебя в крысином хороводе.

— В крысином хороводе, - Озем немного затих, заметно погрустнев. - Что я сделал?

— Ты не помнишь, как мы выбрались с болота?

— Не особо...помню только своё видение. Что произошло со мной?

— Ты просто, - Савва остановился. - Ты помог нам выбраться. Ты, возможно, не помнишь, но именно ты помог нам.

— Как?

— Это было...божьим чудом, мой друг, - Савва положил руку на плечо Озема.

— Кажется, так оно и было...я был в видении и Бог показал мне церковь...красную церковь с девятью куполами. Я видел, как звон её колокола разгонял крыс. Она нас и спасла.

— Нам нужно продолжать путь, - сказал Савва. - Подхвати Анастасию, нужно выдвигаться.

— Ты знаешь, где эта церковь?

— Нам сейчас не до неё. Нужно идти на север.

— Я не уверен, что мы найдем там укрытие.

— Красная церковь спасет нас, — повторил Озем, и в голосе его послышалась твёрдость, которой он сам от себя не ожидал. — Я видел её во сне. Она стоит среди поля, и вокруг неё — свет. Свет от золотых куполов. Они горели так же ярко, как горит огонь. Нам нужно туда. Там мы сможем укрыться и...быть может, у нас получится изгнать крыс с наших земель.

Савва шагнул ближе, и его тень упала на Озема, закрывая полнеба.

— Я ни разу не видел такой церкви. За всю свою жизнь, сколько по стране ни ездил, ни в одном месте не встречал красную церковь с девятью куполами. Ты уверен, что это был не сон? Не бред, который навеяла лихорадка?

— Это был не бред, — твёрдо сказал Озем, и в его глазах зажглось что-то, чего Савва раньше в них не видел. — Я чувствую. Это то место, где я должен быть. Где мы все должны быть.

— Я видела такую церковь, — Анастасия уже очнулась. Оба повернулись к ней. Девочка поднялась и впилась загадочным взглядом в Озема. — Одна послушника отца Иосифа как-то раз показывала мне рисунки. Она видела эту церковь в Смоленске, когда путешествовала с отцом. Она ещё сказала, что это самое красивое место на земле.

Савва молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень сомнения.

— Смоленск, — повторил он медленно, пробуя слово на вкус. — Это далековато отсюда - гораздо дальше, чем северные чертоги. Слишком опасный путь.

— Мы сможем...

— Мы. Пойдём. На север, — отрезал Савва. — Я знаю те места, и знаю, где мы сможем укрыться от проказы.

— Укрыться? — Озем усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Савва на миг отступил. — С тех пор, как мы покинули Леднево, не было ни единого дня, чтобы мы не боролись за жизнь. И мы не будем в безопасности, пока не найдём то место, которое показывают мне в видениях. Это не просто церковь. Это — наше спасение. Я чувствую это.

— Ты не можешь знать, что это за место, — сказал Савва, и его голос стал тише, но не мягче. — И если ты ошибаешься - мы все можем погибнуть.

— Тогда я пойду один, — сказал Озем, поднимаясь на ноги. Он пошатнулся, и Анастасия подхватила его под локоть, но он отстранил её и выпрямился. — Я не хочу вечно жить в боли и страхе, как живу последние пару дней!

Савва долго смотрел на него. В его взгляде было что-то сложное, смешанное из усталости, гнева и, возможно, чего-то похожего на уважение.

— Если желаешь испытать удачу - ступай к Смоленску, — сказал он наконец, и в голосе его послышалась горечь. — Я же пойду на север.

Озем задумался. Он знал, что путь до Смоленска будет тяжёлым - особенно без Саввы - но он был уверен в своей правоте. Это видение - не просто видение. Он видел в этом своё собственное спасение, которое была подсказано силами свыше. Это не чутьё, не его фантазии, смешанные с желанием вновь потанцевать на ярмарке - это знак, к которому нужно прислушаться.

— Мы пойдём вместе, — сказал он тихо, глядя в серое небо. — Все вместе. Пойдем на север. Но если вместо городов мы найдем разграбленное пепелище - двинемся в Смоленск.

— Договорились, — почти сразу ответил Савва.

И они двинулись дальше — на север. Не то к спасению, которого ожидал Савва; не то к утере надежды на тамошнее укрытие, которого ожидал Озем.

Глава IV: Летопись стрельца

Лес встретил путников светом и тишиной. Высокие сосны стояли плотным рядом, облепленные колючими кустарниками. Кроны деревьев переплетались в вышине, создавая зелёный шатёр, сквозь который пробивались солнечные лучи. Воздух был чистым, холодным. Пахло хвоей и прелой листвой. Дорога здесь была ровной, мягкой, устланной толстым слоем прошлогодних иголок.

Озем шёл позади Саввы, на плечах у него сидела Анастасия. Она обхватила его голову маленькими ручками и хохотала, когда он делал вид, что спотыкается, или нарочно задирал голову, чтобы она чуть не свалилась. Он кружился, выписывал петли, хватал с кустов шишки и кидался ими в неё, а она ловила их и прятала за пазуху.

— Ты как белка, — сказал Озем, чувствуя, как смех поднимается из груди, как воздух наполняет лёгкие, вытесняя из них остатки ночной тревоги. — Только рыжая и без хвоста.

— А ты как дровосек, — ответила Анастасия, и в её голосе тоже звенел смех. — Только без топора и с кривыми ногами.

Озем засмеялся, притворно возмутился и взбрыкнул, чуть не скинув её с плеч. Анастасия завизжала, но не от страха — от радости. Она прижималась к нему, и он чувствовал, как её руки обхватывали его голову, пальцы путались в его волосах. В эти минуты она не боялась его. Она просто была ребёнком, как и он когда-то. Или как он всё ещё был.

Но Озем чувствовал — в ней что-то изменилось. Она смеялась, но её смех был чуть короче, чем раньше. Она обнимала его, но её руки иногда замирали на мгновение, как будто она проверяла, не изменился ли он, не стал ли тем, кого боялась. Озем знал: она не говорила о том, что видела. Не спрашивала, как ему удалось управлять крысами, не требовала объяснений. Она просто молчала. Но в её глазах иногда вспыхивал тот самый вопрос, который она не решалась задать: «Дьяволёнок... или просто мальчик?»

— Не дёргайся, — сказала она вдруг, когда Озем споткнулся о корень. — А то упадёшь, и меня придавишь.

— Это ты меня придавишь, — ответил он, покачиваясь. — Ты тяжёлая, как мешок с репой.

— Сам ты репа! — фыркнула она, и он услышал, что обиды в голосе нет — только смех.

Савва шёл впереди, отбиваясь от веток. Он молчал, поглядывая по сторонам. Его движения были спокойны, но в них чувствовалась настороженность — зверь, который чует опасность, даже когда рядом тихо.

Лес неожиданно оборвался. Перед ними открылся глубокий овраг, дно которого было усеяно камнями и переплетено корнями огромных, старых деревьев. Земля вокруг была взрыхлена, и из неё, как щупальца, торчали перекрученные корневища. Воздух здесь был сырым, холодным, и пахло чем-то гнилым, перепревшим.

— Здесь что-то прошло, — сказал Савва, приседая и проводя рукой по земле. — Что-то огромное и тяжелое. Видишь, как почва перемолота? Словно стадо слонов.

— Или крысы, — тихо сказал Озем, и его голос дрогнул.

— Или крысы, — согласился Савва, и его лицо помрачнело.

Они спустились в разлом, пробираясь между корней, выгибающихся дугой. Анастасия соскользнула с плеч Озема и пошла рядом, держась за его руку. Её пальцы дрожали, но она не плакала — только смотрела вниз, осторожно перешагивая через корни. Савва вдруг споткнулся. Из его кармана вылетело что-то блестящее и затерялось в камнях. Анастасия рассмеялась.

— Дядька Савва, осторожнее, - сказала она, - а то корни кажутся для вас более грозным противником, чем крысы.

Озем остановился на мгновение, чтобы поднять упавший медальон. Он лежал на земле, блестя на солнце, и, подняв его, Озем замер. На гладкой поверхности были выгравированы два лица — женщины и девочки. Женщина улыбалась, прижимая к себе ребёнка, и в этой улыбке было столько тепла, что Озем почувствовал, как в груди что-то сжимается.

— Савва, кто это? - спросил Озем, протягивая Савве медальон.

— Это моя семья, — сказал Савва, подходя ближе. Он взял медальон из рук Озема, провёл пальцем по выгравированным лицам, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Озем раньше не видел — боль, старая, застарелая, которая не заживает, а только прячется глубже. — Моя жена и дочь. Они погибли во время прошлой чумы. Обе заболели и ушли за один день.

— Почему ты о них не рассказывал?

— Это было давно - уже неважно.

Озем хотел сказать что-то, но речь сорвалась с губ на полуслове. Он смотрел на медальон, на лица, которые больше никогда не улыбнутся, и чувствовал, как внутри него разрастается холод. Он чувствовал, что как-то связан с чумой, сам был частью того, что убивало людей. Он не знал как, не знал почему, но он ощущал это. Как чувствуют дождь за закрытыми дверями.

— Это из-за меня? — прошептал он, и голос его был почти неслышен. — Я был каким-то заклинателем крыс?

Савва поднял на него глаза. В них не было злобы, только усталость.

— Ты здесь не при чём, — сказал он, пряча медальон за пазуху. — Ты такой же, как я. Мы все жертвы. А виноватых искать — только время терять.

Он повернулся и пошёл дальше, перешагивая через корни. Озем стоял, глядя ему вслед. Анастасия взяла его за руку и тихо сказала:

— Мне жаль, что он потерял их. Ему, наверное, очень больно.

— Анастасия, моя родная, скажи, ты видела, что произошло на болотах? Я управлял крысами?

— Я, - замялась девочка, - я видела только, как ты очнулся и повел Савву через полчища крыс. Больше я ничего не видела, честно.

Озем кивнул. Он смотрел на тёмный провал между корнями, и в этом провале ему мерещились лица — женщины, девочки, тех, кто уже не вернётся. Он знал, что ему никогда не отмыться от той грязи, что лежала на его душе. Но он шёл дальше, потому что остановиться означало утонуть. И он не хотел тонуть. По крайней мере, пока Анастасия держала его за руку.

Ночь опустилась тихо, почти незаметно. Озем даже был удивлен - обычно, Савва разбивал лагерь ещё засветло, чтобы подготовиться к ночевке, но сегодня он продолжал путь даже в потёмках. И не зря - ведь уже вскоре путники добрались до заброшенного хлева. Деревянные стены, почерневшие от времени, хранили запах старой смолы и сырости, а где-то в углах, под прогнившими половицами, шуршало — может, мыши, а может, и не они. Озем лёг на холодные доски, под голову подложил скатку, и долго смотрел в тёмный провал потолка, где плесень проступала причудливыми узорами. Анастасия уснула почти сразу, прижавшись к нему, её дыхание было ровным, лёгким. Савва сидел у входа, настороженно поглядывая в ночь.

Озем закрыл глаза и провалился в сон. Там он стоял в коридоре. Длинном, тёмном, с низким каменным сводом, по которому стекала вода. С потолка свисали корни, и воздух был холодным и влажным, как в пещере. Внезапно, он почувствовал, как чья-то маленькая рука схватила его. Это был Гюго. Он бормотал что-то на своём языке, и Озем не понимал слов, но чувствовал их смысл — как чувствуют музыку, не зная нот.

— Nous devons y arriver, — говорил мальчик. — Il n'y a pas d'autre chemin.

— Я не понимаю тебя, — сказал Озем, пытаясь повернуть назад, но коридор за его спиной исчез — там была только стена, глухая, без дверей, без окон.

— Назад нет пути, — ответил Гюго, и голос его был тихим, но твёрдым. — Только вперёд.

Озем пошёл за ним. Стены коридора были покрыты росписями — яркими, живыми, будто написанными только вчера. На первой фреске было изображено имение - красивое, заросшее красными цветами. Недалеко сиял местный сад и зелеными арками - Гюго заметил, что это было его любимое место. У ворот стояла семья — отец, мать, дети. Мальчик и девочка. Мальчик держал в руках цветок, белый, с длинным стеблем, и улыбался.

— Это мой дом, — сказал Гюго, и в голосе его послышалась грусть. — Там, где я был счастлив.

Следующая фреска была другой. Мальчик и девочка - в этот раз они бежали. За ними горела деревня, и в небо поднимался чёрный дым. На переднем плане лежала женщина с распущенными волосами, и над ней склонялась другая — девушка с пращой в руках.

— Это Амиция, — сказал Гюго, и в его голосе появилась тёплая, но горькая нота. — Она всегда защищала меня.

Дальше — больше. Улицы, полные трупов, крысы, текущие по мостовым, как живая река. Церковь, на паперти которой стоял священник с крестом, а вокруг него — кружили тени. Поле битвы, где схлестнулись английские и французские войска, и чей-то меч рубил тьму.

— Это всё было, — прошептал Гюго. — Это всё случилось. И это повторится, если ты не найдёшь то, что ищешь.

Озем хотел спросить, что именно он ищет, но видение начало таять, как утренний туман. Стены поплыли, цвета смешались, и он проснулся.

Снаружи было тихой. Только ветер гулял между брёвен, завывая в щелях. Озем сел, прислушался. Рядом, на охапке сена, лежала Анастасия, свернувшись калачиком, и дышала ровно, безропотно. Саввы не было.

Озем встал, накинул кафтан и огляделся. Дверь в подвал была приоткрыта. Из щели сочился жёлтый свет — то ли свеча, то ли огонь. Он подошёл, отодвинул доску и спустился вниз, держась рукой за шершавую стену.

В подвале было сыро и тесно. В центре горел небольшой костёр, дым от которого поднимался к потолку, клубился у деревянных балок. У огня сидел Савва. Он держал в руках старую, обтрепанную книгу, ту самую, что забрал у Епифания перед бегством из церкви. Его лицо было бледным, глаза красными, и от него пахло хмельным, резким. Рядом с ним стояла опрокинутая фляга.

Озем шагнул в круг света. Он не сказал ни слова, просто смотрел, как Савва, не торопясь, вырывает из книги страницу, сжимает её в кулаке и бросает в пламя. Бумага вспыхивала, сворачивалась в трубку, и тени на лице Саввы становились глубже, резче.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Озем, и голос его прозвучал громче, чем он ожидал.

Савва не поднял головы. Он взял ещё одну страницу, посмотрел на неё, будто видел впервые, и тоже бросил в огонь.

— Потому что здесь нет того, что я ищу, — сказал он, и слова его были медленными, чуть заплетающимися. — Я думал, там ответы. А там — древний бред. Имена, даты, и ничего, что могло бы помочь.

— Расскажи мне, Савва, какие знания ты ищешь? — сказал Озем, и в его голосе послышалось нечто, похожее на мольбу. — Может быть, ты и хочешь уберечь меня, но...я бы хотел знать, от чего.

— Может быть, — согласился Савва, и на его губах появилась горькая усмешка. — А может быть, нет. Знаешь, что я понял за эти годы? Что нет безопасного места. Ты прав, даже на севере может быть не безопасно.

Озем шагнул ближе. Он хотел сказать, что каждая книга ценна по своему, и он не должен сжигать их в гневе и отчаянии. Но слова застряли в горле. Вместо них он сказал:

— Раньше ты всегда говорил, что мы должны идти вперёд, что не время опускать руки. А теперь ты сидишь здесь, в подвале, и сжигаешь то, что могло бы помочь...возможно, я смогу помочь тебе, если ты расскажешь, что ищещь.

Савва поднял на него глаза. В них отражался огонь, и от этого они казались пустыми, выжженными.

— Просто не бери в голову, Озем. — он помолчал, потом добавил тише: — Я просто хочу уже поскорее добраться до северных земель. Я хочу, что ты жил. Тихо. Спокойно. Как ты того хотел.

Озем опустился на колени рядом с ним. Пламя освещало его лицо, делая его старше, чем он был.

— Я хочу того же, — сказал он тихо. — Но я...знаешь, я не могу уйти от того, что вижу. От того, что чувствую. Этот мальчик, Гюго, он показывает мне что-то важное. Я не знаю, что именно, но я знаю, что это не просто так. И я не могу не обращать на это внимание, потому что раньше этих видений не было, а сейчас они столь яркие, что...

— Я тебя понимаю, Озем.

— Раз понимаешь - помоги мне, пожалуйста. Ты наверняка знаешь, что скрывается в той "церкви с девятью куполами". И знаешь, почему крысы так на меня реагируют.

Савва долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на костёр, где догорали последние страницы книги.

— Я не знаю, — сказал он, и в голосе его послышалась не злоба, а усталость, такая глубокая, что Озем почувствовал её как свою. — Если ты сможешь что-то узнать сам - расскажешь мне?

Озем не ответил - только глубоко вздохнул. Они сидели у огня и молчали. В подвале было холодно, но в груди у Озема зарождался тонкий, слабый огонь — не надежда, а что-то другое. Что-то, что не давало ему угаснуть окончательно.

— Я уже рассказывал тебе про Гюго, — сказал Озем, не поднимая глаз от огня. — Мальчик приходит ко мне в видениях, когда я не могу справиться с тем, что чувствую. Сначала я думал, что это просто лихорадка, что я брежу, как больной. Но он говорит со мной, он показывает мне то, что было. И когда он появляется, боль утихает. Будто он забирает её с собой.

Савва молчал. Огонь трещал, выбрасывая искры в темноту.

— Мне страшно, Савва, — продолжил Озем, и голос его дрогнул. — Не от того, что я вижу. А от того, что я чувствую внутри. Какую-то необъяснимую силу. Она живёт во мне, и она — не моя. Я не просил её. Но она растёт, и с каждым днём мне всё труднее сохранять ровное настроение, когда вокруг столько боли. Ты знаешь больше, чем говоришь. Я чувствую это. И это пугает меня больше, чем сама чума.

Он поднял голову и встретился взглядом с Саввой. Тот не отвёл глаз. Он просто сидел, глядя на Озема, и в его взгляде не было ни жалости, ни страха — только тихая, тягучая печаль.

— Помнишь, что ты сказал мне тогда, на мостках? — спросил Савва, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Ты сказал, что тебя иногда охватывает тревога, которую ты не можешь объяснить. Что тебе кажется, будто внутри тебя живёт что-то злое. Но ты не хочешь знать, что это такое. Потому что боишься, что, узнав, не сможешь жить дальше.

— Я помню, — сказал Озем. — Я и сейчас так думаю.

— Тогда зачем ты спрашиваешь меня? — Савва наклонился вперёд, и его лицо оказалось в круге света. — Если ты не хочешь знать правду, зачем искать её?

Озем замолчал. Он смотрел на огонь, на догорающие страницы, на тени, пляшущие по стенам подвала. И вдруг понял: он не хочет знать правду. Он хочет, чтобы кто-то сказал ему, что всё будет хорошо. Что тьма внутри него не вырастет, не поглотит его, не превратит в то, чем он боится стать.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Может быть, я просто хочу, чтобы кто-то услышал меня. Чтобы я не был один со всем этим.

Савва кивнул. Он поднялся, потянулся, и в его движениях было что-то тяжёлое, уставшее, как у человека, который нёс груз так долго, что уже не помнит, когда начал.

— Иди спать, Озем, — сказал он. — Мы отдохнём до рассвета. А завтра — снова в путь.

Озем поднялся. Он хотел сказать что-то ещё, но слова не шли. Он просто кивнул, повернулся и пошёл наверх, оставляя Савву одного у огня.

Когда он поднялся наверх, в комнате всё ещё горела свеча. Анастасия спала, прижавшись к стене, и её лицо в тусклом свете казалось спокойным, почти беззаботным. Озем лёг рядом, прикрыл глаза и долго слушал, как в подвале потрескивает огонь, как где-то за стеной шепчет ветер, и как внутри него, в самой глубине, кто-то тихо, почти беззвучно, повторяет его имя.

— Озем...

Он не открыл глаз. Он просто позволил этому голосу быть.

Звон ворвался в сон, как клинок в ткань. Озем вскочил, не понимая, где он, и схватился за голову. Ещё один удар. Озем прижал ладони к ушам и закричал, лишь бы не слышать колоколов. Они звучали отовсюду — с разных сторон, пронзительные, резкие, и каждый удар отдавался в висках острой, пульсирующей болью. Он встал, шатаясь, и поднялся по лестнице на башню, где ветер рвал одежду и хлестал по лицу.

Отсюда было видно, как над лесом, над полями, над каждой деревней, которую они прошли, поднимался звон. Словно вся земля вдруг заговорила на языке меди и железа. И с каждым ударом что-то внутри Озема отзывалось — глухо, болезненно, будто его собственная грудь была тем самым колоколом, в который били без остановки.

— Озем! — раздался голос Анастасии. Она стояла внизу, подняв голову, и её лицо было испуганным. — Что это?

— Колокола, — ответил он, и голос его звучал чужим, хриплым. — Они звонят по всей земле.

Он спустился вниз, и тут же замер. У входа в хлев стоял отряд стрельцов. Человек десять, в красных кафтанах, с пищалями на плечах и холодными, настороженными лицами. Они уже рассыпались по двору, осматривая стены, и их голоса эхом разносились по пустым помещениям.

— Кто здесь? Отзовитесь! — сказал один из них, расхаживая снаружи хлева.

Не дождавшись ответа стрелец приказал своим воинам выломать ворота. Анастасия быстро зарылась в сено. Озем спрятался за деревянные обломки. Стрельцы выбили дверь и рассредоточились по всему хлеву. Двое из них спустились в подвал, откуда донеслись звуки ударов и болезненные стоны Саввы. Последнего выволокли наружу под руки и кинули на землю. Стрельцы обступили его в круг.

— Смотрите-ка, — сказал стрелец, и в его голосе звучала насмешка. — Кого мы нашли. Самого командира Савву - "героя" Смоленска. — Он наклонился, заглядывая в лицо бывшего соратника. — Ты помнишь меня? Я был в том отряде, когда ты бросил нас. Когда сбежал, как трусливый пёс.

Савва не отвечал. Его глаза были мутными, лицо красным, и он даже не пытался подняться. Он просто лежал и слушал, как стрельцы смеются над ним. Озем стоял в тени у входа и не мог пошевелиться. Он с сожалением смотрел на своего друга, который всегда казался ему надёжным, сильным и бесстрашным...и вдруг увидел в нём кого-то незнакомого. Чужого. Теперь Савва валялся в грязи, точно младенец, неумело защищался от ударов и даже просил, чтобы его прекратили избивать. Один из стрельцов вдруг обмолвился: «Он охотился на носителя Макулы, а теперь - обычный беглец!». И вновь речь о Макуле. Француз уже как-то говорил о ней, обращаясь к Озему, а теперь о ней говорит и какой-то стрелец, который знал Савву. И раз Савва говорил, что ничего не знает о Макуле - он солгал, и кроме того, он ранее охотился на её носителя...то есть, на самого Озема? У парня это не укладывалось в голове.

Но Озем помнил и другое. Помнил, как Савва спас его от иностранца, как он защищал его от разбойников, как вёл через леса и болота, зная, что это опасно. Он помнил его глаза — усталые, но тёплые, помнил, как тот говорил ему: «Я не дам тебя в обиду». И Озем чувствовал, что это правда. Но что, если эта правда была лишь частью чего-то большего? Чего-то, что он не мог понять?

Крыса появилась из ниоткуда. Она пробежала вдоль стены и замерла у ног Озема, глядя на него глазами, в которых не было страха - только ожидание приказа. Озем посмотрел на неё и вдруг понял: он мог направить её. Он не был уверен, что это сработает, и он даже не знал, как это сделать, но внутреннее чувство подсказывало, что он способен на такое.

— Укуси его, — прошептал Озем и потянул руку к стрельцу.

Крыса рванула вперёд. Она вонзилась в ногу одному из стрельцов. Тот закричал и отшатнулся, схватившись за рану. Почувствовав силу, крысы появлялись из щелей, из тени, из-под досок, и каждая из них кусала, впивалась в кожу, оставляя свои следы. Каждый звон колоколов отгонял писклявых тварей, но в периоды затишья они возвращались к стрельцам, чтобы довершить начатое. Творился хаос.

— Крысы! — закричал кто-то. — Чумные крысы!

Паника расползалась быстрее, чем сами крысы. Стрельцы били друг друга, пытаясь отогнать грызунов, кричали, ругались, отступали к выходу, оставляя за собой испуганные взгляды и сбившееся дыхание. Озем стоял, глядя на это, и внутри него, где-то глубоко, холодным огнём горела странная, почти забытая сила.

Он рванул к Савве и потянул побитого друга за руку.

— Вставай. Нам нужно уходить.

Савва поднялся, но не мог собрать себя в кучку - синяки жутко болели, и он просто не мог ровно стоять на ногах.

— Что ты сделал, мальчонка? — спросил Савва, и голос его был хриплым. — Ты направил этих крыс? — Он усмехнулся, но в усмешке не было радости. — Ох, родной, ты становишься тем, кого я боялся.

Озем не ответил. Он подхватил Савву за руку и повёл его из крепости, прочь от колоколов, которые всё ещё звенели, прочь от паники, которую он сам создал. Он шёл и чувствовал, как внутри него растёт та самая тьма, которой он так боялся. Но он не мог остановить её. И он не знал, сможет ли когда-нибудь.

Они бежали, не разбирая дороги. София кое-как поспевала за Оземом и просила бежать не так быстро. Но Озем не слушал. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но путники не останавливались. Озем тянул Савву за собой, чувствуя, как тот тяжелел с каждым шагом. Как его дыхание становилось всё более хриплым, прерывистым. За спиной сновали крики — стрельцы ещё шли по следу, но их голоса становились глуше, терялись в шуме ветра и собственного дыхания.

Беглецы выскочили на поле, заросшее высокой сухой травой. Они тут были, как на ладони, и каждая тень казалась врагом. Озем оглянулся и увидел, как из леса выбегают последние из отряда. Они бежали быстро, но в их движениях чувствовалась усталость — паника и страх уже сделали своё дело.

— Савва, — прошептал Озем, опуская его на землю. — Ты должен.

Савва поднял голову. Его глаза были мутными, но в них уже появлялась та самая сталь, которую Озем так хорошо знал. Он потянулся к луку, висевшему на спине, и его пальцы нащупали тетиву. Он встал на одно колено, натянул тетиву, и стрела сорвалась с нее с сухим, коротким свистом. Первый стрелец упал, схватившись за грудь. Второй споткнулся, и Савва выстрелил снова — стрела вошла в бедро, и тот рухнул, не издав ни звука.

Третий остановился. Он стоял на краю поля, глядя на них, и в его взгляде было нечто, что Озем не мог прочитать — может быть, страх, может быть, понимание того, что он не сможет победить. Савва поднял лук, но Озем положил руку на его плечо.

— Не надо.

Савва опустил лук. Стрелец медленно развернулся и побрёл обратно в лес, исчезая между стволами деревьев, как тень, которая растворилась в утреннем свете. Но...стрела всё же метнулась в его сторону по правое ухо Озема, и сразила последнего стрельца.

— Так надо было, - выдохнул Савва, и рухнул на спину.

Группа сидела на земле, тяжело дыша. Трава вокруг была мокрой от росы, и холод проникал сквозь одежду, но Озем не чувствовал его. Он смотрел на Савву, который сидел, опустив голову, и в его молчании было столько тяжести, что Озем почувствовал, как она передаётся ему.

— Один из стрельцов говорил про Макулу, — отдышавшись, сказал Озем. — Тот француз тоже говорил о ней. Макула...почему ты охотился на её носителя?

— Потому что носитель этого проклятия не может свободно передвигаться по земле, — сказал Савва, не поднимая головы. — Носителя нужно изолировать...где-нибудь вдалеке от больших городов, от крыс. И да, я был одним из тех, кто искал тебя, потому что ты - носитель этой проклятой Макулы!

— И что теперь? Как мне снять это проклятие?

Савва поднял голову. Его глаза были красными, лицо измождённым, но в них появилась та самая искра, которую Озем видел раньше — только теперь она была другой, более тёмной, более горькой.

— Пока что - никак. Нет зелья от этого проклятия. Единственный выход - обезопасить тебя где-нибудь на севере, куда не проникнут эти зубастые твари.

— Почему ты раньше не рассказывал мне? — спросил Озем, и его голос дрогнул. — Почему врал?

— Потому что хотел уберечь, — сказал Савва, и в его голосе появилась усталость. — Слушай, Озем, мой дорогой, давай мы доберемся в безопасное место, и я всё...клянусь, я всё тебе расскажу! Боже...давненько меня так не избивали.

В дальнейшем, они сидели молча. Ветер шевелил траву, и где-то далеко снова зазвенел колокол. Озем чувствовал, как внутри него ворочается та самая тьма, но сейчас она была тихой, почти незаметной. Он поднялся и протянул Савве руку.

— Идём. Нам нужно уйти отсюда.

Савва взял его руку и поднялся. Они пошли через поле, оставляя за спиной лес, в котором остались стрельцы и колокольный звон. Озем шёл вперёд, и в груди у него росло странное, новое чувство — не страх, не вина, а что-то похожее на решимость. Он не знал, куда ведёт этот путь, но он знал, что не пройдёт его в одиночку. И это был единственный свет в той тьме, что ждала его впереди.

Глава V: Принятие

Телега неспешно катилась по ухабистой дороге. Колеса то и дело наезжали на камни, и тогда повозка вздрагивала, как больной зверь, заставляя каждого из сидящих прижиматься к бортам. Купец сидел на козлах, сжимая вожжи так, что костяшки пальцев побелели. Он говорил быстро, почти не останавливаясь. Он будто боялся, что если замолчит, слова потеряются и их уже никто не вспомнит.

— В Москве сейчас тако-о-ое, — тянул он, качая головой. — Кто мог бежать — бежал. Кто не успел — тот или мёртв, или сидит дома, точно в склепе, боясь высунуть нос. Царь уже бежал. Говорят, с ним и бояре, и весь двор. В Кремле — пусто. Только мародёры и крысы.

— Мародёры? — переспросил Озем, и купец, повернувшись к нему, понимающе кивнул.

— А как же! — И глаза его заблестели не то от страха, не то от злости. — Как только царь уехал, так сразу из тюрем выпустили. Кого нарочно — чтобы порядок наводили, говорят. А кого сами разбойники повыпускали, когда ворота разбили. Сейчас по Москве уже не пройти. Кто при деньгах — откупается. Только я, если честно, уже почти всё отдал. И серебро, и шубы, и даже коня одного, самого доброго. Оставили мне этого, — он кивнул на гнедую лошадку, что тащила телегу, — и то потому, что мы вместе уже десять лет. Он как бы для них старый, а для меня — верный товарищ. Ещё никогда меня не подводил!

— Куда ты держишь путь? — спросил Савва, внимательно глядя на него. Голос его был спокоен, но в нём слышалась настороженность.

— В Вологду, конечно. Туда, где чумы нет, — ответил купец, и в его голосе появилась надежда. — Слышал я, что там, за Вологдой, ещё тихо. Люди живут, торгуют, даже не знают, что в Москве творится. Хочу найти там убежище. Переждать, пока это всё утихнет.

— Мы как-то натыкались на крестный ход до Вологды, - продолжил Савва. - Говорят, что там произошло чудо: жители за один день построили целый храм, после чего чума отступила. Это действительно так?

— Да...по крайней мере, у меня такие же сведения. Думаю, этот город войдет в легенды, если там действительно так.

В дальнейшем, они ехали молча. Телега поскрипывала. Ветер нежно шевелил траву на обочине. Савва был воодушевлен - весть о том, что Вологда свободна от чумы очень воодушевляла его. Озем сидел, задумчиво глядя на дорогу, и чувствовал, как на сердце давит странная тяжесть.

Анастасия подсела к нему. Она долго молчала, собираясь с мыслями, потом взяла его за руку, осторожно, как берут хрупкую вещь, и тихо сказала:

— Озем... я тебя боюсь. Боюсь, что ты можешь сделать.

Он повернулся к ней. Её глаза были серьёзными, почти взрослыми, и в них не было страха, а была та особенная искренность, которая бывает только у детей, когда они говорят правду.

— Меня? — переспросил он, и его голос прозвучал мягче, чем он ожидал.

— Того, что внутри тебя, — сказала она, не отпуская его руки. — Помнишь болота? Так вот, ты тогда разогнал всех крыс одним движением руки и вывел нас. Ты будто повелевал ими...был...королём для них. Ты подчинил их себе

Озем молчал, и в глазах его читался неподдельный страх. Сам факт того, что он мог бессознательно управлять чумными крысами страшил его, ведь это совсем не сила или власть. Это дорога к опасной жизни, какую Озем всегда старался избежать. Та дорога, которая всё сильнее отдаляет его от той мирной жизни, которую он любил.

— Отец Иосиф любил читать нам сказки на ночь и однажды он рассказал нам про Первую Макулу. Это "Детское проклятие", которое даёт "чёрную" власть над крысами. Оно даёт невероятную силу, но вместе с этим убивает носителя этого проклятия...

Озем хотел возразить. Он хотел сказать, что это всего лишь сказка старого священника, но он не хотел лгать. В первую очередь, самому себе. Ведь он ощущал внутри себя это проклятие - эту непомерную тьму. Ту самую тьму, что росла и ждала своего часа.

— Я не отдамся ей, — сказал он, и голос его стал каменным. — Я не позволю ей поглотить меня. Ты не будешь страдать от этого, девочка моя.

— Тогда пообещай мне, — сказала Анастасия, и её пальцы сжали его руку чуть сильнее. — Пообещай, что не будешь использовать свою силу часто. Только когда это будет необходимо. Когда другого выхода не останется.

— Я обещаю, — сказал Озем, и в его голосе не было колебаний. — Но я также обещаю, что если она понадобится, чтобы защитить тех, кто мне дорог, я использую её. Потому что я не хочу потерять ни тебя, ни Савву.

Анастасия кивнула. Она не улыбнулась, но её глаза стали светлее, и она отпустила его руку, устроившись поудобнее. Озем тоже почувствовал облегчение. Точно зажимы, что держали его душу в напряжении, спали.

Они ехали дальше. Озем смотрел на дорогу, на лес, на небо, которое было серым и низким, и чувствовал, как внутри него затихает та самая тьма. Только на миг. Только для того, чтобы напомнить, что она ещё здесь.

Дорога стала петлять среди сгоревших полей, где чёрная земля перемежалась с серыми, обугленными остатками того, что когда-то было рожью. Воздух здесь пах смертью, и этот запах оседал на языке горечью, которую не смыть водой. Путники проезжали деревню за деревней: ни лая собак, ни детского смеха, ни дыма из труб. Только закрытые ставни, исписанные белыми крестами двери, и тишина, которая давила сильнее, чем любой крик. А там, где тишина нарушалась, — лишь звуки разрушения: скрип несмазанных колёс, лязг цепей, шелест крыльев падальщиков.

— Мы должны остановиться, — сказал Савва, когда они выехали на очередную пустую улицу. — Припасов почти не осталось. Если мы не пополнимся тут, через день нам нечего будет есть.

Купец остановил лошадь, и они вышли из телеги. Деревня была маленькой, дворов на десять. Ставни разбиты, двери распахнуты, вещи разбросаны по дороге, будто кто-то торопился, собирая самое необходимое. Озем шагнул в первую избу. Внутри было темно. Запах плесени отдавал чем-то сладковатым, тошнотворным. Лёгкие в моменте сжались до предела, вызывая хрипящий кашель. Озем вдруг заметил, как за печкой промелькнула тень, но не придал этому значения. Голод и усталость притупляли бдительность.

Дверь за ним захлопнулась. Грубый голос крикнул:

— Это они! Это те, кто принёс чуму!

— Вяжи их! — заорал другой. — Бей!

Озем обернулся, как вдруг его сразу огрели дубиной по голове. Сквозь туман он разглядел лица нападавших — искажённые ненавистью и отчаянием. Крестьяне, вооруженные вилами и дубинами. Озема выволокли наружу - один из крестьян замахнулся повторно. Савва перехватил удар и оттолкнул нападавшего. Купец уже бежал к телеге. А Анастасия...исчезла.

— Настенька! — крикнул Озем, бросаясь в суматоху.

Он нырнул в узкий проход между избами, прижимаясь к стенам, и крадучись, двинулся вдоль глухих заборов. Где-то слева послышался детский плач, приглушённый, будто его зажимали рукой. Озем рванул туда.

— Озем, вернись! — вдогонку кричал Савва, но Озем уже не слышал его голоса. Он вбежал в дом, где из-под печки доносился всхлип. Двое худощавых мужчин в обносках тянули Анастасию за руки, пытаясь вытащить её.

— Отпустите её! — крикнул Озем, и в голосе его прозвучало то, чего он сам не ожидал — ярость, чистая, как огонь. Он ударил первого, повалил его на пол. Второй взвел вилы, но Озем увернулся, перехватил его руку и с силой отбросил в сторону. Он схватил девочку за плечи и притянул к себе.

— Ты цела?

— Да, — выдохнула она, и в её глазах блеснули слёзы. — Они хотели...

— Я знаю. Молчи. Мы уходим.

Снаружи послышались голоса. Лязг прокатился по стенам избы. Запахло маслом. Внезапно, в щель под дверью хлынул дым. Кто-то крикнул: «Поджигайте! Сожжём их!». Пламя взметнулось, лизнуло стену, и воздух наполнился треском. Озем прижал Настеньку к себе, чувствуя, как вспыхнувший огонь обжигал спину. Перед глазами всё поплыло - дым крепко впился в глаза. И вдруг он увидел Гюго. Мальчик стоял у окна, и его лицо в отсветах огня казалось призрачным, как у тех, кто уже ушёл.

— Не сдавайся! — услышал он шёпот. — Выведи её! Ты сможешь. Ради неё. Ради меня.

Озем кивнул, сам не зная кому. Он рванул к окну, разбил стекло плечом и вывалился наружу, прикрывая Анастасию собой. Изба уже вовсю пылала. Огонь рвался сквозь выбитые окна, дверь, сквозь дырявую крышу. Безудержный воплю людей смешивался с гулом пламени. Озем вскочил на ноги, но почти сразу сел на колени. Пошатываясь и держа Анастасию за руку, он попытался где-то спрятаться. И вдруг увидел Савву. Тот пробивался к ним сквозь толпу, отстреливая обезумевших от голода и страха крестьян. Без капли жалости.

— Назад! Все назад! - кричал Савва, выпуская стрелы. - Или я прикончу вас всех!

Озем быстро сориентировался - он подхватил Анастасию, и все вместе они выскочили на дорогу. Телега уже ждала их, и купец, бледный как мел, что-то кричал, размахивая руками. Сзади доносились крики:

— Они! Они привели чуму! Проклятые! Ироды!

Озем вскочил на телегу, Савва оттолкнул последнего нападавшего, и они рванули вперёд, оставляя за спиной горящие дома и злые, изломанные лица людей, которые просто хотели выжить. Озем сидел, прижимая девочку к себе, и чувствовал, как дрожь пробегает по его телу. Где-то внутри него, в самой глубине, зрела темнота. Но он сдерживал её. Пока сдерживал.

— Савва, — едва слышно произнес Озем, — Ты разозлил их...не стоило...

— Что? - чуть ли не гневно выпалил Савва. - Не стоило убивать их?! Не будь меня - никто бы из вас оттуда не выбрался! Проявите немного благодарности

Савва уселся в углу телеги и замолчал. Озем и Анастасия тоже замолчали. Купец что-то тихо бубнил под нос. И эту тишину никто не смел нарушить.

Когда солнце село и небо окрасилось в цвет старой меди, Савва приказал остановиться на привал. Купец, всё ещё трясясь от произошедшего в деревне, помогал разводить костёр, когда со стороны дороги послышался топот. На полянку выбралсягонец — оборванный, грязный, с перевязанной рукой.

— Кто такой? — насторожился Савва, приготовив лук.

— Гонец от приказа. Вам послание. — Гонец остановился перед купцом на расстоянии, не подходя ближе, и вытащил из-за пазухи сложенный лист.

— Не подходи! — крикнул купец. — Читай, мы запишем.

Гонец не стал спорить — он стал зачитывать послание, а купец просто записывал всё слово в слово. Савва пояснил Озему, что это такая мера предосторожности против заражения чумой через письма. Озему это показалось странным, учитывая, что они уже ни раз сталкивались с чумными больными, но Савва возразил - лишняя осторожность не повредит. «Москва в осаде... Чума... Бунты... Стрельцы бежали... Царь с двором покинули столицу... Город разграблен... Всякий, кто остался, либо мёртв, либо прячется в подвалах...» - это всё, что успел разобрать Озем.

Гонец ждал, пока купец закончит, потом поклонился и, не сказав ни слова, исчез в темноте. Купец сидел, глядя на огонь, и его лицо казалось окаменевшим.

— Всё, — сказал он наконец, сложив бумагу в карман. — Теперь даже надежды нет.

Савва прищурился, и голос его, хриплый от усталости, зазвучал над поляной:

— Хотел принести с собой на север добрые вести?

— Рассчитывал на это, — купец махнул рукой. — Да и уже не важно. Думаю, в Вологде уже в курсе, какая ситуация в стране.

— Сколько нам ещё до Вологды? — спросил Озем.

— Завтра уже будем там, — ответил Савва, и голос его будто бы стал бодрее. — Надеюсь, там нас встретят более дружелюбно.

И всё же, сомнения в его голосе были заметны. Всё же в такие чудеса сейчас верилось с трудом.

Подступы к Вологде встречали нашу труппу подозрительной тишиной. Не той утренней тишиной, когда просыпаются птицы, а той, от которой стынет кровь — когда вокруг есть дома, но из них не доносится ни звука. Ни лая, ни говора, ни скрипа калитки. Даже ветер, казалось, обходил город-крепость стороной.

Савва остановил лошадь, не доезжая до ворот, и долго вглядывался вперёд, прищурившись.

— Что-то не так, — сказал он, и голос его стал ниже, настороженнее. — Чувствуете? Мясом пахнет. Горелым. И все стены изрисованы белой краской. И...ворота открыты. Кажется, так не должно быть.

— Может, люди просто прячутся, — тихо сказала Анастасия, прижимаясь к Озему. — На всякий случай.

— Может, — согласился Савва. — Но я не рискну. Будьте готовы.

Купец спрыгнул с телеги первым. Он бежал к воротам, спотыкаясь, и его руки тряслись, когда он толкал створку. Они въехали в город. Первое, что бросилось в глаза — трупы. Они лежали у колодца, у плетней, на порогах домов. Кто-то ещё держал в руках ведро, кто-то вцепился в узелок с вещами — точно они вот-вот встанут и продолжат своё дело. Смерть пришла внезапно. Она застала город врасплох, и никто не успел даже укрыться. Часть изб была сожжена. Почерневшие брёвна торчали, как обгоревшие спицы.

На дверях уцелевших домов белели кресты — мелом, извёсткой, а кое-где и просто вырезанные на дереве. Вдалеке виднелись человеческие силуэты - они метались от дома к дому, попутно обирая трупы.

— Мародёры, — сказал Савва, кивая на тени, мелькнувшие между домами. — Они всегда приходят следом. Как вороны за армией.

Он сошел с телеги, и тут же из-за угла выскочили двое — грязные, оборванные, с топорами. Они бросились на Савву, но он встретил их спокойно, как встречают ненастье, которое давно ждали. Один удар прикладом, затем второй — и они лежали на земле, не двигаясь.

Купец опустился на колени, и плечи его затряслись. Он сидел, глядя перед собой пустыми глазами, и его губы шевелились беззвучно, будто он читал молитву, в которую уже не верил.

— Я думал…я думал, здесь будет спасение, — сказал он, и голос его был тихим, как шёпот умирающего. — Я шёл сюда так долго. Я отдал всё, что у меня было. И ради чего? Ради этого?

Он обвёл рукой улицу, полную трупов, и в этом жесте было столько отчаяния...столько боли и страха, что они буквально убили его. Савва же вел себя иначе. Он обернулся к воротам и вглядывался вдаль. Его лицо было напряжённым, но в нём не было паники — только та особая, холодная сосредоточенность, которая появляется у людей, привыкших принимать решения в самые трудные моменты.

— Мы не можем здесь оставаться, — сказал он. — Раз чума уже добралась до сюда, то нужно двигаться дальше.

— Куда "дальше"? - голос купца дрожал. — Нет ничего дальше. Поганые крысы уже здесь. Если они здесь — значит, надежды нет. Идти дальше на север — самоубийство. Там нет ни еды, ни людей, а те, кто есть, умрут от голода раньше, чем от чумы. — Он опустился на землю, закрыв лицо руками. — Я сдаюсь. Я больше не могу.

Озем подошёл к нему, положил руку на плечо:

— Не говорите так, Петр Иванович. У нас ещё есть шанс найти мирный...

— Нет никакого шанса, — глухо ответил купец. — Я знаю эти места. За Вологдой — глушь. Там даже дорог нет. Если мы уйдём туда без припасов — точно помрем.

— Тогда мы найдём другой путь, — сказал Озем, и в голосе его послышалась твёрдость, которой он сам от себя не ожидал.

Савва подошёл к одному из домов. На крыльце лежал хлеб, рядом — кувшин мёда и бутылка вина. Еда была нетронутой, и это выглядело странно, почти неестественно.

— Не трогай! — крикнул купец. — Это приманка! Так жильцы привлекают крыс, чтобы те не трогали сам дом. Да и еда может быть чумной!

— Белый крест, — сказал Савва, указывая на дверь. — Это не помогло им спастись. А нам поможет. Либо мы берём это, либо умираем с голоду. Выбирай.

Он поднял хлеб, отломил кусок, и Озем увидел, как на его лице на мгновение мелькнула тень — не сомнения, а усталости. Савва тоже устал. Он просто не позволял себе показывать это.

— Я хочу домой, — прошептала Анастасия, и в её голосе послышались слёзы. — Обратно в монастырь. К отцу Иосифу. Там было тепло, там пахло ладаном, и я знала, что меня никто не тронет. Я хочу обратно, Озем. Я хочу, чтобы всё было, как раньше. Я не хочу здесь оставаться. Не хочу в Ярославль. Просто отведите меня домой.

Озем обнял её, прижал к себе, и её плечи вздрогнули от беззвучных рыданий. Он гладил её по голове, чувствуя, как её дыхание сбивается, как она прижимается к нему, ища защиты. Но внутри него самого было пусто. Он тоже хотел обратно. В Леднево, где солнце светило ярко, а он танцевал на ярмарке и не думал о том, что ждёт его завтра. Где он мог смеяться, не боясь, что его смех станет последним. Где он не знал, что такое макула, и не слышал голосов мёртвых мальчиков.

— Я расстроен не меньше вашего, — сказал Савва тихо. — Но назад дороги нет. Мы можем только идти вперёд. Или остановиться здесь навсегда. Выбирайте.

Озем посмотрел на него, потом на Анастасию, и остановился на купце, который всё ещё сидел на коленях, глядя в пустоту. И до него дошло: Савва прав. Они не могли остаться здесь. Не могли сдаться на полпути. Но в то же время...Озем не хотел двигаться вглубь севера. Раз Вологда пала, значит пали и другие города на севере. Да, он не мог знать этого наверняка, но уже сейчас ему казалось, что дальнейший путь принесет им только больше горя. С каждым разбитым городом, с каждый павшей деревней их надежда будет медленно растворяться в крысиной пучине - и это будет продолжаться до тех пор, пока кто-то не скажет: "Всё конечно". Озем считал, что видел достаточно смертей и разрушений, чтобы понять - на севере не будет спасения. И кажется, что его нет уже нигде. Кроме одного. Единственного места, которое пришло к нему в видении. Та величественная церковь с девятью куполами. В его видении именно она стала спасением, и сейчас он был склонен доверять больше ему, нежели призрачной надежде, которой был движим тот же купец.

— Савва, — сказал Озем, глядя на всхлипывающего купца, — нам не нужно на север. Есть другое место - там мы точно найдем спасение.

— Какое же? — спросил Савва, даже не ожидая услышать лучшее предложение.

— Та церковь с девятью куполами, я уже говорил тебе о ней. Нам нужно туда. Ты обещал мне, что если мы не найдем спасение на севере, то двинемся к Смоленску.

— Озем, мой друг, — Савва постарался говорить мягче. — Я обещал, что мы повернем к Смоленску, если не найдем на севере безопасного места. Но Вологда - не край севера. И Смоленск - явно не спасение. Если уж Вологда погибла, то боюсь представить, что происходит в Смоленске.

— А вот и нет! — выкрикнул Озем. — Церковь реальна. Она была столь же реальна, как и эта картинка, — Озем обвел рукой мёртвые улицы города.

— Видел ли ты эту церковь в реальности?

— Настенька видела!

— Я не буду рисковать вашими жизнями только потому, что ты видел церковь в видении, а Анастасия...уже и не упомню, где она её видела.

— В Смоленске, — тихонько молвила она.

— В Смоленске, — повторил Савва. Смоленк находится в восьмистах километрах отсюда.

— Да и там идет война, — подхватил купец всё тем же удрученным голосом. - Идти туда - безумие.

— Какая война там идет? — спросил Озем.

— Как же? С Речью Посполитой. Она продолжается уже не первый год, — продолжил купец и повернулся к Савве. — Ты им не рассказывал? Думаешь, в такое смутное время детям полезно что-то не знать?

— Савва! — крикнул Озем. — Почему ты не сказал, что идет война?!

— А разве это важно? — Савва ответил спокойно и даже безучастно. — Война идет уже не первый год, и она - далеко на западе, куда мы изначально не собирались идти.

— Ты утаил это от меня! Как утаил и то, как я спас вам жизни на болотах! Я не пойду на север. Не пойду!

Озем бросился бежать прочь, к воротам города-крепости, как вдруг расслышал человеческие возгласы. Поначалу, они были едва различимые - просто неразборчивый трем. Но он становился всё громче. Яростнее.

— Убирайся! Ты привёл чуму! Ты проклятый! - кричали горожане.

По улице, прямо навстречу путникам, плелся мужчина. Старик был одет в потрепанную рясу, которая когда-то была чёрной, но сейчас покрыта слоем грязи. Из-под глубокого капюшона вилась седая борода. Опираясь на трость, мужчина кое-как пытался удержать равновесие, стараясь не переваливаться на больную ногу. Жители бросали в него из окон камни, выливали ночные горшки гневно гнали мужчину. Но он не обращал на них внимания. Он шёл прямо, не ускоряя шага, и на его шее висела рваная повязка — единственное, что напоминало о его сане схимонаха. Старик прошел мимо Саввы, точно его и не было на пути. Но вот мимо Озема пройти просто так он не смог. Остановился. С трудом повернул голову. В его глазах было спокойствие, какое бывает у людей, которые уже ничего не боятся - даже смерти.

Слова слетели с губ Озема, неосознанно, будто кто-то другой шепнул их ему на ухо.

— Анаксиос.

Схимонах замер. Его лицо, изрезанное морщинами, побледнело, и тело его будто пронзила дрожь — колени задрожали, как у старого человека, которого настиг холод, от которого нельзя укрыться. Он смотрел на Озема, и в его глазах был страх, смешанный с чем-то большим, с тем, что Озем не мог прочитать.

— Зло, — прошептал он, но голос его был отчётливым, как звон наковальни. — Я вижу его в тебе. Оно внутри, оно растёт. Ты должен исчезнуть. Причаститься. Уйти из этого мира.

Озем выдохнул, глубоко и тяжело. Он не знал, что такое «Анаксиос», и почему он произнес это слово. В груди у него дёрнулась струна — он испугался этих слов.

— Я хочу причаститься, — тотчас ответил он. — И я знаю церковь, где хочу это сделать. Красная церковь с девятью куполами. Ты знаешь, где она?

Схимонах помедлил. Глаза его сузились, будто он видел не лицо Озема, а что-то за ним, что-то, что было скрыто от других.

— Я знаю об этой церкви, — ответил он наконец. — Думаю, она очистит твою плоть и душу.

— Вы сможете провести нас туда? — спросил Озем.

— Нет, — вмешался Савва. — Мы идём на север. Даже если этот монах знает о ней - не уверен, что там безопасно.

— На севере не безопасно! — ответил Озем, и его голос стал твёрже. — Чума добралась до Вологды. Они везде, разве ты не видишь?

— Ты не знаешь, что там! — Савва шагнул вперёд, и его лицо было напряжённым, почти злым. — Что, если это ловушка? Что, если тебя ведут туда, чтобы уничтожить?

"Что если это ловушка". Эти слова отозвались в Оземе, как эхо. Словно он уже их слышал...только давным-давно. Так давно, что и не мог вспомнить. Шелохнулось воспоминание, забытое где-то за театральной ширмой.

— Я знаю, что там спасение, — сказал Озем, и в его глазах загорелся тот свет, который Савва видел лишь раз — в болоте, когда Озем подчинил крыс. — Раз так, я пойду один. А вы отправляйтесь на север.

— Я пойду с тобой, — сказала Анастасия и прижалась к Озему. — Дядя Савва злой, я боюсь его.

— Ты ведь и меня боишься, — улыбнулся Озем.

— Да, но...ты со мной своим сердцем, а Савва нет.

— Я не пойду с вами даже вглубь севера, — сказал купец. — Останусь тут. Может быть, в этом городе мне улыбнется удача.

Савва оглядел всех, причем его взгляд всё так же отдавал не то безразличием, не то усталостью. Он даже чувствовал вину за то, что не рассказал Озему о войне сразу, хотя у него были благие причины утаить это. Но Озем вряд ли поймет их, поэтому Савва даже не пытался что-то ему объяснить. "Позлится и перестанет" — так он думал.

— Хорошо, — сказал он наконец, и голос его был глухим. — Раз ты так уверен, что мы найдем там спасение - идем. Но если нет - сразу же поворачиваем на север. Сразу же! — затем повернулся к священнику. — А если ты что-то задумал, то готовься быть вспоротым от лба до паха.

Схимонах не дрогнул — молча развернулся и пошел прочь из города.

— Удачи вам, - купец махнул своим друзьям рукой и пошел вглубь города.

— И вам удачи, Петр Иванович! — Озем был искренне уверен, что с купцом обязательно всё будет хорошо. Даже в нынешней ситуации он старался верить в то, что мир совсем рядом - у каждого он свой, и каждый способен его отыскать, имея одно лишь желание.

Озем кивнул и побрел следом. Он не знал, что ждёт их впереди. Но он знал, что этот путь — его единственный шанс. И он был готов идти по нему до конца.

Городские виды расплылись на горизонте. Лес вокруг становился всё гуще, и тени под кронами деревьев смыкались, рождая дурное предчувствие. Савва нагнал схимонаха и спросил его имя. Он назвался Серафимом, но больше ни на один вопрос не ответил, хотя их было немало: как минимум, почему горожане прогоняли его из города. "Я не из болтливых", - ответил он, и на это диалог считался оконченным.

— И всё же, — Озем нагнал Серафима. — При встрече я сказал вам...

— Анаксиос, — перебил он. — Да, я слышал.

— Что это значит?

— Проклятое дитя не знает значения произносимых им слов, — его обветренные губы дрогнули в ухмылке. — Недостоин. Слово "анаксиос" значит "недостоин".

— Так и что это значит лично для вас? — спросил Савва. И тут Серафим замолчал и ускорился. Беседовать с Саввой он совсем не хотел.

Избушка, к которой брел Серафим, стояла на краю обрыва - почти скрытая мхом и лишайником. Дверь поддалась не сразу — ржавые петли заскрипели, открывая внутрь тесное, тёмное помещение. Внутри пахло старыми травами, книжной пылью и чем-то ещё — тягучим, горьким, словно время осело на стенах.

Серафим, не говоря ни слова, начал собирать вещи. Свитки, склянки, засушенные коренья — всё это укладывалось в старый, потёртый мешок, который он носил с собой. Анастасия стояла у порога, оглядывая убогую хижину. В её взгляде была тоска — не по этому месту, а по тому, что она оставила: тёплый монастырь, запах ладана и тихие молитвы.

Озем подошёл к ней, положил руку на плечо.

— Я понимаю. Мне тоже не хватает того, что было в Леднево. Танцы, игры, резьба по дереву, свежий хлеб бабы Вали из дома на опушке. Там я был счастлив. И даже не потому, что всё это было в городе, а потому что я не боялся. Страх для меня был просто словом, не более.

Она подняла на него глаза. В них блеснули слёзы. Анастасия крепко обвила Озема, уткнувшись носом в одежды.

— Я верю, что в этой церкви мы найдем спасение, — пробубнила Анастасия. — Я буду с тобой, чтобы тебя защитить. Как дядя Савва.

Озем усмехнулся. По-доброму. Анастасия улыбнулась - она была рада, что её речь как-то развеселила поникшего Озема.

— Путь — это только путь, — сказал Серафим, не оборачиваясь. Он заканчивал упаковывать свои вещи, и его голос звучал сухо, почти безразлично. — Он не ведёт к спасению. Он ведёт к концу. Для кого-то — к смерти, для кого-то — к очищению.

Савва шагнул к нему, сжав кулаки.

— Ты согласился провести нас к церкви - так веди. Молча.

— Всё нормально, Савва, — сказал Озем. — Не пугай нашего проводника.

Серафим повернулся к нему. В его глазах светилась старая, глубокая боль, которая не уходила годами.

— Ты принёс зло в эти земли, мальчишка, — продолжал он, пока Савва скрипел зубами. — Зло, которое я видел только во сне. В видении, если так угодно. Это зло пришло из Франции...из того места, где жил мальчик, который управлял крысами. Это зло заставило меня отречься от сана. Я потерял веру на мгновение — но этого было достаточно, чтобы я перестал быть тем, кем был. И теперь я хочу вернуть её. — Он сделал паузу, и его голос стал тише, но в нём послышалась сталь. — Если я очищу тебя, я смогу снова верить. В Бога, в людей, в то, что мир не рухнул окончательно. Поэтому я согласился тебя вести.

Озем стоял, глядя на схимонаха, и молчал. Внутри него поднималась волна, но он подавил её. Потому что прочувствовал слова схимонаха: в них не было злобы. Только отчаяние. Такое же, как у него самого. Савва хотел было поддержать Озема, но тот просто ушел в другую сторону - в нем всё ещё жила обида за молчание о войне. Савва не настаивал.

Группа вышла из леса и потопала вдоль Волги. Река была широкая и тёмная. Ветер приносил с воды запах приятной прохлады. Местами щебетали птицы - порой, из этой мелодичной канонады складывалась мелодия, которую Озем подхватывал танцем. Он подхватывал Анастасию, отвлекая её от мрачных мыслей. И это работало. Савва и Серафим шли молча, и только шаги по песку и шелест травы нарушали их собственную тишину.

Вскоре впереди показалась крепость Городня. Она стояла на берегу, серая и неприступная, и у ворот уже виднелись люди — военные, с пищалями и суровыми лицами.

— Застава, — сказал Савва, и голос его был напряжённым. — Чумная застава. Они не пускают людей дальше на запад. И правильно - армию нужно защитить от чумной проказы. Иначе - всё развалится и Речь Посполитая зайдет в наши границы.

— Это жестоко, — сказала Анастасия. — Они же могут помочь людям.

— Они думают о войне, — ответил Савва. — Если они ещё и будут думать о том, как биться с моровым поветрием - всё будет кончено и для них, и для нас.

Серафим подошёл к краю дороги и посмотрел на крепость.

— Мы должны преодолеть её, — сказал он. — Если найдём лошадей, быстро доберёмся до церкви. Нам нужно только пройти через эти ворота.

— И как же? — спросил Озем. — Судя по количеству стражников, пройти незамеченным не выйдет.

— Выйдет, - возразил Савва, внимательно осматривая округу. — Есть у меня одна мысля.

Глава VI: Крепость народных слез.

Яркие небесные краски неспешно переливались в более темные тона. Стены Городни стояли на берегу Волги, как выщербленный ряд зубов. Факелы сплошным рядом тянулись вдоль всей стены, освещая даже самые тёмные углы. И где-то под ними копошилась стража — не меньше двух десятков, и это если не считать тех, кто держал службу на башнях, и тех, чьи голоса доносились из-за ворот. При свете дня подобраться к крепости казалось невозможным - лучники всегда были настороже. Каждый шаг по открытому полю был бы замечен, каждая тень наткнулась бы на стрелу.

— Если нас схватят, — молвил Савва, с прищуром высматривая гарнизон, — мы умрём не сразу. Сначала нас бросят в яму к заражённым. А там — или чума, или они сами.

Серафим молча перебирал чётки. Его пальцы двигались быстро, но губы не шевелились — он думал, а не молился.

— Мы двинемся только под покровом ночи, — сказал он наконец. — Иного пути нет. Да и ждать уже не так долго.

— Раз так сказал старообрядец - спорить не буду, - развел руками Савва. Серафим с укором взглянул на стрельца, но ен ответил.

Озем поднял голову. Вокруг уже спускались сумерки. Он ощутил, как уже привычный для него груз проклятия закручивается в груди. Именно там, где прячется та тёмная сила. Ему не нужно было гадать: ночью они проснутся. Крысы. Они уже чесались под землёй, как зуд под кожей. Он знал это так же ясно, как знал, что небо сейчас закроется облаками и луна не выйдет из своего укрытия. По костям ударила дрожь.

— Крысы, — сказал он. — Ночью они выйдут. Они будут повсюду.

— Значит, они не должны тебя пугать, — ответил Серафим, и его взгляд задержался на лице Озема. — Если ты их боишься, они станут твоей тюрьмой. Если нет — они станут твоим оружием.

Савва не стал спорить, и Озем это отметил - ранее он одёргивал Серафима за такие речи, но сейчас повёл себя иначе.

— Я знаю одно место, — произнес Савва, указывая на восточную часть стены. — С той стороны, где стена подходит к самой воде, есть нора. Не крысиная. Старая, пробитая ещё до чумы, когда крепость перестраивали. Она ведёт в пространство между стенами. Если мы доберёмся до неё, мы окажемся внутри.

— Не мудрено, что стрелец-предатель знает о таком, - сказал Серафим, что ввергло Озема в ступор. О каком предательстве он говорил.

— Кажется, я понял, почему старообрядцев не жалуют, — фыркнул Савва.

Они двинулись в ночь, когда небо стало чернильным. Трава под ногами была холодной и мокрой, и каждый шаг утопал, будто в трясине. Озем старался не дышать слишком громко. Над полем уже пробегала рябь, но не от ветра — от того, что под землёй что-то двигалось, как мурашки под кожей.

— Вниз! - громко прошептал Савва и упал в траву. Остальные - следом. Савва одним жестом приказа никому не шевелиться - пара стрельцов с пищалями заинтересованно вглядывались именно в их сторону. Анастасия всхлипывала. Она упала не то в крапиву, не то в какой-то иной острый кустарник. По её бледной ручонке уже струилась кровь.

— Озем! - повторил Савва. - Ты что творишь?!

— Нужно перемотать рану, - Озем старательно и аккуратно перематывал девичью руку.

— Давай быстрее, пока в нас пули не полетели!

Как только внимание стражи перевелось, Савва тихонько продолжил путь, продолжая подгонять других. Самым тяжелым отрезком пути были остатки небольшой ярмарки или стоянки караванов под стенами крепости - любой неосторожный шаг мог породить треск, слышимый чуть ли не на другом конце крепости.

Озем ступал след в след за Саввой. Каждый шаг был как вздох — осторожный, прерывистый. Под ногами хрустело: стекло от разбитых склянок, глина, рассыпавшаяся в пыль, сухие щепки, которые могли треснуть от одного неверного движения. Воздух пах гарью и чем-то кислым, что оседало на языке. Озем чувствовал, как Анастасия сжимала его руку. Как её пальцы впивались в его запястье. Она не издавала ни звука, но он слышал её сердце — частое, мелкое, как у пойманной птицы. Они переступали через обрушившиеся оглобли, обходили кучи тряпья, в которых могли прятаться не только крысы. В тени одной из повозок, накренившейся на бок, кто-то лежал — неподвижно, лицом в землю. Озем не стал вглядываться. Он знал, что там, внизу, чьи-то глаза уже не откроются.

Рядом звякнуло — Савва задел ногой пустую флягу, и звук, тонкий и пронзительный, ушёл в ночь, как крик. Все замерли. Сверху, со стены, донесся голос — ленивый, спросонок:

— Тихо там.

Савва застыл, прижавшись к телеге. Его рука легла на лук, но не сжала его. Он ждал. Озем затаился, чувствуя, как сердце бьётся о ребра с такой силой, что ему кажется — его слышно за версту. Луна вышла из-за облаков, и тени стали глубже, обнажая каждую складку на рваном брезенте, каждую трещину в обгоревшем дереве. Они стояли так, пока голос на стене не умолк, и ночь снова сомкнулась над ними.

Гром. Не в небе. Почва дрогнула, будто спросонья.

— Бежим-бежим-бежим! — резко закричал Савва.

Крысы вырвались неожиданно. Земля вспучилась, и из неё полезли тельца, серые, юркие — они вылетали из нор, как семена, выбитые ударом. Озем услышал, как Настенька ахнула, и рванул её за руку вперёд. Они бежали вдоль стены, спотыкаясь, сквозь потоки рвущихся из-под земли тварей. Сверху засвистело — было непонятно, кого заметили часые: их, крыс или и тех, и других. Пищали затрещали от выстрелов. Огненные стрелы вонзались в землю рядом, оставляя за собой дорожки дыма. За спиной кто-то крикнул, но Озем не обернулся. Он видел только чёрный провал в стене, почти у самой воды, заросший мхом и диким виноградом.

— Туда!

Они нырнули в нору. Внутри было тесно и душно. Озем пропустил вперёд Настеньку и Серафима, потом двинулся сам, чувствуя за спиной дыхание Саввы, который остался позади, прикрывая тыл. Нора вывела их в пространство между стенами — узкий, как щель, коридор, где даже высокий человек мог стоять, только сгорбившись.

— Теперь наверх, — прошептал Савва, указывая на шаткую лестницу, приставленную к деревянной опоре.

Озем полез первым. Древесина скрипела, но держала. Наверху он остановился, огляделся — они оказались на узком проходе, огибающем внутреннюю стену. Внизу горели костры, и тени часовых плясали на дощатой мостовой. Он сделал шаг и вдруг наткнулся на кого-то — тёмный силуэт, караульный, не ожидавший появления с этой стороны. Их взгляды встретились на миг. Мужчина открыл рот, чтобы закричать, но Озем уже рванулся вперёд, ударив его плечом. Караульный пошатнулся, его нога соскользнула с узкого помоста, и он исчез внизу, в темноту. Только звук падения. И он быстро затих.

Озем замер. Ладони его горели, в ушах звенело. Он вдруг понял, что тот человек уже не встанет. Он просто...убил его. Захотелось крикнуть, отскочить в сторону. Ему хотелось стереть это мгновение, но оно впилось в него, как заноза.

— Тихо, — Савва уже был рядом. Его увесистая рука лежала на плече Озема. — Ты не хотел, я знаю. Но ты это сделал, чтобы защитить нас. И мы спасены. Ты слышишь меня, Озем?

Озем кивнул. Слёзы стекали по щекам — он даже не заметил, как они возникли. Он стоял, прижимаясь спиной к стене, слушая, как внутри, где прячется его проклятие, что-то шевелится. Что-то очень довольное этим поступком.

Почва не замолкала. Раз за разом слышались тяжелые толчки за стеной. Стражники бегали по стене взад-вперед, стреляли. Стену охватывала паника, которая уже просачивалась в город. Крысиный писк проникал через щели в стене, точно вода, и заполонял каждый неосвещенный огнем уголок.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Савва, не отпуская плечо Озема, пока дыхание последнего не стало ровнее. Озем вытер лицо рукавом и поднял голову.

— Надо идти, пока Городня не потонула в чуме.

Внутренний двор крепости пылал. Не огнём войны — огнём очищения. Посреди площади громоздился костёр, сложенный из брёвен, и в нём корчились тела. Их было много, и они горели не дружно, а по очереди, каждый со своим криком, который перекрывался треском сучьев и гудением пламени. Стрельцы стояли вокруг. Их лица в отсветах огня казались масками — одинаковыми, пустыми, вырезанными из старого дерева. Они крестились. Кто-то шептал молитвы, кто-то молчал, глядя в пламя, и в этом молчании было больше веры, чем в любых словах. Иконы стояли повсюду. Их расставили у ворот, на ступенях, у колодца, на подоконниках разбитых домов. Лики святых смотрели на пожар особенно безучастно. Они смотрели на людей, которые жгли своих, чтобы спасти остальных, и в их глазах, написанных темперой, не было ни гнева, ни прощения — только апатия, которая бывает в старых церквях после полуночи.

Савва остановился, прижавшись спиной к стене. Глаза его блестели от дыма или от того, что он не хотел показывать. Он посмотрел на Озема, и в этом взгляде было что-то, отчего у того заныло в груди — дурное предчувствие.

— Запомни меня таким, — сказал вдруг Савва, и голос его был глуше, чем обычно. — Каким я был до сего момента. Потому что скоро...я могу измениться. И тогда, возможно, тебе придётся убить меня, как дьявола.

— Ты не станешь дьяволом, — возразил Озем, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал.

— Я тоже так думал, — ответил Савва, не оборачиваясь. — Но когда идёшь по этому пути, ты не выбираешь, кем станешь. Ты просто становишься.

Они двинулись вдоль стены, стараясь держаться в тени. Пламя костра металось, выхватывая лица, бревна, пустые глазницы окон. Где-то за спиной снова зазвучала молитва, и стрельцы опустились на колени, не обращая внимания на выедающих глаза дым. Они знали, что огонь — это последнее средство. За ним приходит тишина, и в этой тишине не будет уже ни молитв, ни костров.

Стена под ногами дрогнула. Озем почувствовал это раньше, чем услышал — вибрация прошлась по костям. Каменная кладка начала трескаться, и из щелей, как вода из прорванного мешка, уже прорвой полились крысы. Они уже не вытекали, как ручей - они рванули густым потоком сквозь стену, и та, теряя опору, рухнула.

Крик. Паника. Стрельцы бросились к оружию, но их ряды смешались, и огненные стрелы летели куда попало. Кто-то упал в костёр, и огонь охватил его, как сухую ветку. И тогда зазвонили колокола. Они загудели над крепостью, над полем, над рекой. И крысы, как по команде, отхлынули от стен, освобождая пространство.

Озем поскользнулся на обломках и полетел вниз. Савва рванул к нему, но...не успел схватить. Не хватило буквально чуть-чуть, буквально фаланги. И Озем упал, растворившись в самой гуще крысиной массы

— Нет-нет-нет! — кричал Савва чуть ли не в истерике. — Озем! Озем, родной! Слышишь меня?! Озем!

— Да не кричи ты так, — протянул Серафим. — Присмотрись.

Озем лежал на земле и, что странно, живой. Его кости не были обглоданы этими тварями, как это обычно бывало. Даже кожа была нетронута. Крысы одним роем клубились вокруг него, как будто защищая. Гюго возник прямо перед глазами, как проблеск света в тёмной воде. И Озем, едва ли себя контролируя, протянул руку. Сотни крыс замерли, послушные его взгляду. Они развернулись и рванули внутрь крепости, сметая всё на своём пути — людей, факелы, иконы. Огромная волна выросла размером с дом и обрушилась на целый район. Весь крик в той части города стих в одночасье. Озем смотрел на эту картину, но словно не видел её. Он видел совершенно другое: себя, стоящего на руинах другого города. В другом времени. Были и крысы, текущие по его воле. И лица людей, которые падали, как скошенная трава. Он не помнил, когда это было. Но он знал, что это уже произошло.

Озем вдруг упал на колени, и Савва тотчас же подхватил его. Стрелец мужественно тащил своего друга через бушующий хаос: мимо горящих домов, мимо людей, которые уже не молились, а истошно кричали, прося о помощи. Савва забрался в один из уцелевших домов и запер дверь.

— Не зови их, — сказал он. — Слышишь меня? Хватит! Я не позволю тебе стать тем, кого я должен буду убить.

Озем не ответил. Он его слышал, но не мог и руки поднять. Заслышав шаги, Савва встал за дверью. Внезапно, один из стражников выбил дверь, пытаясь укрыться от крысиного роя. Савва тотчас же схватил перепуганного мужика и воткнул нож тому в шею. Кровь брызнула на половицы. Тут же в дом залетел второй стражник. Савва пнул того в живот и всадил стрелу в грудь.

— Тут не безопасно, — крикнул Савва, подхватывая мальчишку. — Нам нужно бежать...можешь бежать?

Озем кое-как поднялся на ноги. Мышцы пульсировали с такой силой, что казалось, будто они вот-вот разорвутся. Колени дрожали от напряжения.

— Давай-давай, мой мальчик, — Савва понемногу поднимал его, глядя на лестницу. — Выберемся на крышу, и побежим к стене. Нужно выбираться отсюда.

Крыши домов прогибались под ногами, точно спины дряхлых стариков. В закоулках гремели выстрелы — стрельцы били наугад и бежали, стараясь укрыться хоть где-нибудь. Савва ловко перепрыгивал с одной кровли на другую, за ним — плелся Озем, стараясь удержать равновесие. Их шаги отдавались глухим стуком по обугленному дереву. Ветер нёс с собой искры и запах гари, и от этого кружилась голова.

В моменте, Озем неосторожно ступил на прожжённое дерево и разом провались в пустоту. Он не успел даже вскрикнуть — просто полетел вниз, проломив обугленную дранку. Ударившись о перила, он покатился вниз по лестнице, считая ребра. Мир на мгновение погас. Чуть позже, он очнулся. Пыль и копоть медленно оседали на лице. Он слышал, как где-то над головой свистят стрелы и мечутся крики выживших. Саввы рядом не было.

Озем поднялся на ноги, стараясь не шуметь, и выбрался из дома через пробитую стену. Впереди - узкий переулок, заваленный обломками, мертвыми крысами и человеческими останками, от которых ещё исходил пар. Каменные стены по обеим сторонам, обожжённые, осыпающиеся, тянулись вверх, закрывая небо. Воздух дрожал от жара, и даже тени, казалось, плавились. Озем шёл медленно, потому что быстро бежать здесь было невозможно — каждый шаг мог выдать его. Он не дышал, а пил воздух ртом, горький, пахнущий гарью и пеплом.

Савва прижался спиной к стене и пошёл вдоль неё, ступая так тихо, как только мог. Каждый шаг отдавался в висках, но он не останавливался, потому что знал — если остановится, его найдут. Или хуже — его найдёт то, что пряталось внутри. Сердце колотилось. Стук отдавался в висках, в груди, в пальцах — везде, куда он мог дотянуться. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько живым и в то же время мёртвым, потому что он был здесь, а не в Леднево. Леднево было другим. Там утро пахло росой и хлебом, там солнце не было красным от пожаров, там не было этих криков, которые доносились из-за стен, не было этого холода, который сжимал желудок от страха. Там он улыбался.

А здесь, в этой щели между двумя стенами, смерть была не просто возможной — она была осязаемой, как прикосновение к лицу. Он чувствовал её на коже, чувствовал в лёгких, в сердце. Каждая секунда была невероятным подарком. Каждая секунда — невыносимым испытанием. Он не хотел умирать. Но и не хотел идти дальше. Он хотел...остановиться. Сесть на корточки, закрыть глаза и не дышать. И тогда Она придёт. Смерть. Только Она может освободить его от всего этого — от гула в ушах, от боли в груди, от того, что он уже не различает, где его мысли, а где голоса тех, кто живёт внутри него.

Он увидел стаю. Крысы текли по стене, как живая река, быстрые, серые, безликие. Они не заметили его или не захотели заметить. Они были просто частью этого мира, в котором он больше не хотел быть. Озем стоял, глядя на них, и в его голове промелькнула мысль: короткая, тёмная, похожая на удар колокола.

«А что, если просто шагнуть туда?»

Это было необходимо — он просто хотел перестать чувствовать. Он жаждал избавиться от страха, от колкого холода, от звенящей пустоты, которая заполняла его изнутри всё сильнее с каждым прожитым днём. Он хотел забыть, как пахнет горелое дерево, как кричат люди. Хотел забыть лицо Саввы, когда тот говорит: «Ты не должен становиться тем, кого я буду убивать». Озем остолбенел. Он не сделал и шага. Просто стоял и смотрел, как крысы текут мимо, растворяясь в темноте, оставляя за собой только шорох. Нет! Чтобы всё закончилось — он должен дойти до конца. Даже если не знает, где этот конец. Озем выдохнул, сделал шаг, затем ещё один. Переулок открывался. Вдали виднелся огонь — не красный, цвета пущенной кровь. Желтый...совершенно спокойный, как свеча в окне. И он пошёл на него, потому что идти больше было некуда.

И тогда...пришло видение. Оно возникло спокойно, точно утренний туман. Озем снова шёл по горящему городу — но это был не Городня. Дома были другие. Они были выше, с черепичными крышами, и воздух пах иначе, чуждо. Рядом с ним шла девушка — тонкая, быстрая, неуловимая. Она прикрывала его, отстреливаясь от теней, которые возникали буквально из огня. Внезапно, из дыма выступил мужской силуэт. Озем не мог разглядеть лица, но как будто он его знал. Что-то внутри подсказывало, что этот человек - не враг. Но девушка уже натянула тетиву, выстрелила…и исчезла. Вместе с ним. Вместе с городом. И Озем остался один в темноте.

Мальчик пробивался дальше сквозь разруху, пока не вышел к небольшой церкви — деревянной, почти уцелевшей, стоявшей в стороне от главного пожара. На её крыльце, подобрав колени, сидела Анастасия. Озем радостно подскочил к ней и крепко обнял.

— О, Господи, - хныча, произнес он. — Настенька, родная моя, как ты? Не ранена? Тебя не покусали?

Она не плакала, не дрожала — просто сидела и смотрела в пустоту.

— Я в порядке, — ответила она, не глядя на него. — Он сказал, что так будет лучше. Что я должна подождать здесь.

— Серафим внутри? — спросил Озем. — Он оставил тебя одну здесь?!

— Он сказал, что так будет лучше.

— Нет, он ошибается, — грубо выдал Озем и, взяв девочку под руку, пошел внутрь

Свечи горели у икон, и их жёлтый свет выхватывал из темноты лики святых - строгие и печальные. Серафим стоял у иконостаса. Он молился. Губы его двигались, но голоса не было слышно — он был где-то там, в своём тихом, уединённом мире. Озем подошёл к монаху и остановился за его спиной.

— Ты почему оставил бедную девочку одну?!

— Это моя милость, — ответил Серафим, не оборачиваясь. — Если ей суждено погибнуть здесь, она умрёт, не увидев того ужаса, что ей уготован. Если суждено выжить — она выживет. Не вмешивайся в то, что выше тебя, проклятый ребёнок.

Озем сжал кулаки. Где-то внутри шевельнулась его темная сущность.

— Ты не имеешь права так говорить. Она — ребёнок. Она не должна умирать просто так.

Серафим наконец повернулся. Его глаза были спокойными, почти пустыми.

— Ты, чудовище, которое несёт смерть и разрушение, будешь учить меня, что такое сострадание? Ты? Ты, вокруг которого гибнут люди, как трава под косой? — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было радости. — Ты переживаешь? Неужели такое создание способно переживать?

И тогда тьма внутри Озема прорвалась. Она не вырвалась наружу — просто встала вокруг него, как стена. Крысы появились из щелей, из-под половиц, из-за икон — они текли по стенам, по полу, окружая Серафима плотным серым кольцом. Озем стоял неподвижно, и его лицо было бледным, как у тех, кто больше не чувствует боли. Серафим не отступил. Он смотрел на крыс совершенно бесстрашно. Переведя взгляд на кипящего Озема, его губы расплылись в улыбке.

— Да, — сказал он. — Именно это я и хотел увидеть. Настоящее лицо того, кого мы ведём. Теперь ты видишь, кто ты есть.

Озем не ответил. Он развернулся и вышел из церкви, и крысы расступились перед ним, как вода перед идущим. Он взял Анастасию за руку и увёл её в ночь, оставляя за спиной смех, который звучал как молитва, перевёрнутая наизнанку.

Рассвет. Первые лучи солнца проникли сквозь дым, ещё висящий над Городней, и упали на иконы, которые всю ночь безучастно следили за резней. Лики святых засветились тёплым, золотым светом, будто они единственные пережили эту ночь, не потеряв ни капли своего спокойствия. Крысы, послушные невидимой команде, отступили в тени, оставляя за собой кладбище.

Городня лежала в руинах. Обгоревшие стены, разбитые ворота, тлеющие дома, — буря оставила после себя ужасное пепелище. Только ветер гулял по улицам, гоняя перед собой обрывки сажи и пепла.

Серафим вышел из церкви первым. Он остановился на пороге, поднял голову к небу, которое начинало светлеть, и произнёс тихо, но отчётливо:

— Погляди на свою работу.

Озем стоял за его спиной. Слова вошли в него, как заноза. Он смотрел на разрушенную крепость и понимал: всё это случилось из-за него. Вернее, из-за того, что живёт внутри него. Его проклятие росло, как растение, пробивающее асфальт, и он чувствовал, как её корни всё глубже проникают в его сердце.

— Нам нужно идти, — прошептал он. — Отыщем Савву, и пойдем дальше.

Саввы нигде не было. Озем оглядывал улицы, вглядывался в тени, но напрасно. Только пустые дома и чёрные провалы окон. Где-то в груди заныло — не от боли, а от одиночества, которое вдруг стало таким плотным, что можно было резать ножом.

— Его нет, — сказала Настя, и в её голосе дрожала тревога.

— Он мог погибнуть, — ответил Серафим, и его голос был холодным, как ледяная вода. — Или мог уйти. Не важно. Важно то, что теперь мы не можем ждать.

Он повернулся к Озему, и его взгляд был тяжёлым, как камень:

— На западе уже знают. Они знают, что ты здесь. Если мы будем двигаться открыто — они схватят тебя до того, как ты успеешь найти то, что ищешь. У нас нет выбора. Мы должны стать невидимыми.

Они нашли обноски в одном из домов — грязные, пропахшие дымом, но подходящие. Озем натянул рваный сермяк, надвинул на глаза драный колпак, скрывающий лицо. Настя укуталась в старую шаль, Серафим накинул на себя остатки чёрного плаща, который почти не отличался от его рясы.

Из-за поворота показался крестный ход. Медленный, тягучий, как сама смерть. Впереди шёл священник с иконой, за ним — десятки людей в серых одеждах, босые, сгорбленные. Они не пели — они молчали, и только шаги отдавались по каменной мостовой, как удары метронома.

— Прибились к ним, — сказал Серафим, и в его голосе не было сомнения. — Среди чужих нас не заметят. Мы — просто ещё одни, кто идёт умирать.

Они шагнули в толпу. Озем опустил голову, сжал плечи, стараясь стать меньше, незаметнее. Вокруг него текла людская река, безликая, покорная, и он чувствовал, как он растворяется в ней, как исчезает в серой массе, оставляя позади только что пережитой кошмар. Впереди была дорога. Дорога на запад, к тем ответам, которых он так боялся и так ждал.

Глава VII: Цветы на гниющей почве.

Крестный ход растворился в утреннем тумане, свернув с размытой дороги в тоскливый лес. Деревья стояли плотно, почти стеной. Хвойные ветки цеплялись за одежду, царапали лица. Воздух пропитался влажной землёй, мхом и чем-то горьким, словно полынь. Озем плелся вперед бездумно, спотыкаясь о каждую корягу. Его тело всё ещё дрожало от пережитого в Городне, а внутри, за грудиной, сгреб жар. Анастасия шла рядом, придерживая парня за руку. Серафим шел не рядом - возможно, он надеялся, что кто-то из местных узнает в Оземе чудище и растерзает его. Но, быть может, и нет.

Тропа петляла из стороны в сторону, затем внезапно терялась. Казалось, лес заводил крестный ход всё глубже в чащу, где они могли затеряться навечно. Но вот заросли расступились, и открылась поляна, усеянная шатрами и шалашами. Между ними горели костры, дым от которых поднимался вверх и смешивался с туманом. Тени накрывали землю, создавая влажный, прохладный полумрак, почти как в погребе. Сгорбленные, закутанные в лохмотья люди грелись у костров. Лица их были пустыми - как у тех, кто давно перестал ждать чуда. В центре поляны стояла почерневшая от времени хижина, окруженная иконами. Их поставили прямо на землю, на пни, повесили на деревья, и лики святых глядели на поляну с немым укором. Врытые в землю факелы горели освещали вход, который защищали двое людей в тёмных балахонах.

— Это здесь, — сказал Серафим, останавливаясь у границы лагеря. — Не думал, конечно, что найдем лагерь травников, но удача нам улыбается...пока что.

— Почему травники здесь? — спросила Анастасия.

— Они бежали из Москвы и решили осесть тут. Место надёжное. Посмотри вокруг - один сплошной лес. Вряд ли стрельцы или же больные чумой доберутся сюда живьём.

Озем оглянулся на Анастасию. Она стояла рядом, вжавшись в его плечо. Её глаза были широкими, как у загнанного зверька.

— Я не хочу туда, — прошептала она.

— Никто не хочет, — ответил Озем, сжимая её руку. — Но нам нужно. Иначе нас выгонят отсюдова.

— Проклятое дитя право, — отозвался Серафим. — Всех нас должны проверить на проказу. Если мы уже больны - придется нам искать другое убежище.

Настенька согласилась. Трое путников отправились к хижине травников. Попутно слышались разговоры:

— Слышали, что в Шуе творилось? — голоса стариков были хриплыми, как сухая трава. — Иконописец нарисовал икону Шуйской-Божьей Матери. И мор отступил. Прямо в тот день. Говорят, люди плакали у иконы, и она мироточила. Слезами. Исцеляла.

— А в Москве, — продолжил другой, не дожидаясь ответа, — теперь людей продают. Прям как скот. Даже рынки стоят, где можно купить любого человека. И кроме крестьян я видел там и более знатных особей, — все рассмеялись. — С ними обращаются хуже, чем со скотом, потому что скот не кричит по-человечески. А они кричат.

Люди у входа смотрели на Озема, Настю и Серафима прохладно- в их взглядах не было ни жалости, ни любопытства.

— Подойдите к костру, — сказал один из них. — Сначала дым. Потом — проверка.

Серафим подтолкнул Софию вперёд, к потухшему костру, где ещё дымились угли. Озем стоял рядом, глядя, как девочка медленно проходила сквозь дым, как её волосы и одежда впитывали запах горелого дерева. Она побелела, но она не заплакала. Только смотрела на Озема, держа его за руку.

В хижине было темно и сыро. Стены увешаны связками трав, кореньями, от которых разило тем горьким запахом, который Озем почувствовал ещё в лесу. В углу сидела старая женщина, перебиравшая сухие листья. Она подняла голову, посмотрела на Настеньку, и в её глазах мелькнуло знание.

— Проказа, — прохрипела она, и голос её был сухим, как шелест травы. — Иная, не чумная. Но опасная. Нужно лекарство. Шалфей и мята. Их можно найти только в дендрарии на востоке.

— Я не пойду, — сказал Серафим. — Старик устал.

— Старики могут отдыхать, — отозвался Озем. — Я схожу. Позаботьтесь о Настеньке.

— Она и сама может это сделать. Авось не маленькая.

— Мы позаботимся, — сказала женщина.

Озем вышел из хижины. В лесу похолодало. Ветер шевелил огонь в факелах. Где-то в лесной глуши слышалось пение — тихое, тягучее, как молитва умирающего. Внутри что-то дёрнулось. Сердце дало сильный толчок, сбив дыхание. И ещё раз. Озем упал на колени. По ногам пробежался легкий тремор, похожий на пульсацию земли. Сквозь пение продирался крысиный писк. Люди, сидевшие у костров, будто бы не слышали его, или не обращали внимания. И только Серафим глядел на него. Он стоял у входа в хижину, привалившись плечом к косяку, и рассматривал Озема, словно изучая.

Озем прижался к земле и расслабился. Всё. Он больше не мог. Каждое движение отдавалось в нем невыносимой болью.

— Я устал, Савва. Я не хочу больше идти. Я хочу просто... лечь. И чтобы ничего не было.

Но Саввы не было рядом. Он пропал в Городне...возможно, он уже был мертв, оставив Озема одного. Совсем одного в этом кошмаре. Где-то там, в глубине, был дендрарий — заброшенный, заросший, полный теней и тишины. Там был шанс спасти Настеньку от гибели. Но как бы Озем не хотел помочь ей - ноги его не слушались. Тело не слушалось.

— Я знаю. — голос Саввы был тихим, почти шёпотом. — Я тоже устал. Но ты должен идти. Не ради меня. Ради неё.

Озем поднял глаза. Саввы не было рядом. Настеньку отвели к костру и укутали в старую шаль. Её лицо было бледным, почти прозрачным в свете углей. Она держала руки сложенными на груди и смотрела на Озема — надежда на чудо отражалась в её зеленых глазах.

— Она умрёт, если мы не принесём травы, — отозвался Савва где-то в глубине сознания. — Ты хочешь этого?

Озем молчал. Он чувствовал, как внутри него поднимается то самое, чёрное, тягучее, что он так боялся выпустить. Но он сжал кулаки и сказал:

— Я пойду.

Путь, к слову, был не таким долгим. Впереди, среди переплетённых корней, блеснул свет — не живой, а тот, что отражается от старого стекла. Дендрарий.

Старые каменные ограды, полуразрушенные, потемневшие от времени, прятались в чаще, и за ними простирались ряды деревьев и кустарников. Некогда, они были посажены с любовью, а теперь стали дикими, переплетенными, почти непроходимыми. Воздух здесь был особенно едким. Пахло мятой, смолой и ещё чем-то забытым, очень похожим на детство. Озем ступал медленно, вглядываясь в зелень. Листва подозрительно вздрагивала то тут, то там. Стёкла теплицы скрипели, заставляя сердце сжиматься всё сильнее. Но отступать было нельзя - где-то здесь должны были расти те самые травы, которые могли спасти Софию. Но вместо них, среди зарослей, Озем наткнулся на детей. Трое или четверо — он не успел сосчитать. Они сидели в тени старого раскидистого клёна, прижавшись друг к другу, и смотрели на него большими, испуганными глазами.

Озем и сам замер на мгновенье. В горле пересохло. Он не ожидал увидеть здесь хоть одного живого человека. Слезы невольно выступили на глазах — какая-то тихая, необъяснимая жалость давила на него. Дети. Это ведь просто дети, которые прятались, как зверята. Прятались от мира, полного смерти.

— Вам нельзя здесь оставаться, — сказал Озем, стараясь не спугнуть их. — Слишком опасно. Пойдёмте со мной.

Самый старший, мальчик лет десяти, покачал головой:

— Мы не пойдём. Там, где люди, там смерть. Мы останемся. Здесь нас не найдут. А ты давай, ступай! Не надо нести нам свою проказу!

Озем хотел возразить, но в этот момент он увидел Гюго. Мальчик стоял у края зарослей, у самого спуска вниз, туда, где земля уходила под корни старого дуба. Он махнул рукой. Не на прощание - это выглядело, как приглашение. Озем шагнул к нему, оставив детей за спиной. Старший будто бы хотел что-то сказать...а может быть, и сказал, но Озем уже не слышал этого. Тропа уводила его вниз, в прохладную полутьму, где воздух был густым, как вода. И там, на стенах, вырезанных в земле, он увидел события. Непонятные, мрачные, кровавые. Его рука скользнула по выпуклым образам.

Вот девушка, облаченная в доспехи. Она крепко сжимала своё единственное копьё и бросалась на толпу солдат. Совершенно одна. Разглядев доспехи, Озем заметил странный символ - три крюка, образующие треугольник, сводились в одной точке. Странный символ - ранее он не видел таких. В голове отозвалось имя девушки...Элия Драгас. Следующий рисунок...мальчика. Такого же, как сам Гюго. Быть может, это он? Мальчик был закован в темнице — бледный, измождённый, но с глазами, полными огня. "Это не я, — молвил Гюго. — Его звали Базилиос. Он - мой падший предшественник". Озем перевел взгляд на другие петроглифы. Там мужчина стоял на коленях, в окружении воинов. Они не были похожи на стрельцов, да и доспехи были древними. Перед мужчиной стоял воин, полностью закованный в железо. В голове послышался диалог:

— Где твой сын? — спросил мужчина в доспехах.

— В надежных руках, - с вызовом ответил Роберт, после чего воин пронзил его мечом.

Озем отпрянул. "Не бойся, — прошептал Гюго. — Я уверен, мой отец счастлив знать, что моя сестра защитила меня". Озем двинулся вперед. А дальше — светлые, почти невозможные в этом мире картинки: Гюго и незнакомая Озему девушка шли по залитому солнцем полю. На их лицах сияли улыбки. Озем будто слышал их смех, но оно бродило эхом, точно дальняя музыка.

Последняя фреска была самой тёмной. Могила. Маленькая, без креста, заросшая травой. Озем не мог отвести от неё взгляд. Он уже знал, кто там лежит.

— Как ты умер? — спросил он, не оборачиваясь.

Гюго стоял рядом. Такой же бледный, как на фресках, и его голос звучал спокойно, почти отрешённо:

— Я отдал себя Макуле. Я хотел отомстить миру за боль, которую он мне причинил.

Озем молчал. Слова входили в него, как кинжал, пущенная клинком кровь заполняла пустоту, которую он носил в себе.

— Но я видел добрых людей, — сказал он наконец. — Они есть. И если держаться их, то зло не пройдёт.

Гюго повернулся к нему, и в его глазах была та же усталость, что жила в Савве, в Серафиме, в самом Оземе.

— Ты тоже держался добрых людей. Но когда пришли крысы, вокруг тебя остались только злые. Добрые легко становятся злыми. Такова их природа. Никто не остаётся добрым навсегда.

Озем сжал кулаки. Он хотел возразить, но не смог. Всё правда - возразить было нечего.

— Значит я проклят...Макулой? — перепросил Озем.

— Это древнее проклятие, которое я носил в детстве, а теперь носишь ты. Это проклятие и зовется Макулой.

— И что со мной будет? — спросил он, и голос его дрогнул. — Я...тоже умру?

Гюго посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на сожаление.

— Надежда есть. У меня тоже была надежда. Но моя защитница слишком поздно поняла, что мне нужно. Твоя поняла вовремя. Поэтому ты первый, кто прожил так долго.

— Моя? Ты о Савве?

— Нет, Савва не твой защитник, — Гюго подался вперед.

— Тогда о какой защитнице ты говоришь? Эй? О какой?! Спокойное место меня не спасло, Гюго, ведь я здесь. Что тогда?

Гюго не ответил. Озем побежал к нему, как вдруг мальчик растворился во тьме. Всё окружение точно расплавилось, обнажив тепличные стены. За спиной послышался шорох. София вышла из-за кустов, запыхавшаяся, растрёпанная. Она увидела Озема, перевела дыхание и сказала:

— Прости меня, Озем. Я испугалась, что ты… — Она не договорила. Подошла и взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми.

Озем повернулся к ней. Мгновение он смотрел на её испуганное лицо, на её руки, которые так крепко держали его. Внезапно, внутри него что-то дрогнуло — что-то, что не давало уйти в темноту, следом за Гюго. Он наклонился, подхватил её на руки и пошёл обратно, оставляя позади тени, фрески...и самого Гюго.

— Я хочу домой, — прошептала София, прижимаясь к нему. — Я искала свою семью здесь, потому что они любили жить в полях, где много цветов. Но их здесь нет. Никого нет.

Озем шёл, чувствуя, как её дыхание согревает его шею. Он не знал, что ответить. И не знал, станет ли он таким, как Гюго, или сможет найти свой путь. Но сейчас, когда она была с ним, ему казалось, что всё ещё можно исправить. Или хотя бы попытаться.

Детям понадобилось время, чтобы найти нужное растение. Оно пряталось в тени разросшегося бурьяна, и его листья казались такими же дикими, как сам этот сад. Озем сорвал несколько побегов, завернул их в тряпицу и приложил к груди. Теперь оставалось только вернуться. Когда они проходили мимо того самого клёна, где прятались дети, Озем остановился. Они всё ещё сидели там же, тесно прижавшись друг к другу. Озем подошёл к ним, опустился на одно колено, заглянул в глаза.

— Я запомню вас, — сказал он. — Если я переживу эту чуму, я построю для вас дом. В лесу. Там, где не будет ни войны, ни смерти. Вы сможете жить там и играть, и никто не посмеет вас тронуть.

— Мы уже сыты такими обещаниями, — отрезал старший. — Ступай! Мы сами о себе позаботимся.

Дети помладше молчали. Самый младший, почти кроха, смотрел на него с доверием, какого не было у старшего. И Озем почувствовал, что не может просто уйти. Он улыбнулся.

— А давайте поиграем, — сказал он, поднимаясь. — Пока я здесь. Поверьте, я умею играть!

Озем начал бегать вокруг детей. Сначала неуклюже, спотыкаясь о корни. Потом легче, быстрее. Дети смотрели на него, как на чудо, и вдруг кто-то из них засмеялся — звонко, задорно, и этот смех разорвал тишину, как солнечный луч. Озем кружился, падал в траву, вставал, подбрасывал шишки, делал вид, что ловит кого-то, и дети выбегали из своего укрытия, догоняли его, визжали, обнимали.

Настенька стояла в стороне, глядя на эту сцену с лёгкой, чуть робкой улыбкой. Озем подбежал к ней, схватил за руку, и они закружились вместе — он и она, среди старых каменных плит, среди детей, которые уже не боялись (кроме старшего - он по-прежнему стоял, скривив рот). И в этот миг, когда ветер шевелил его волосы и солнце пробивалось сквозь кроны, он вдруг понял. Это и было то, что помогало ему держаться. Это и было то, что отличало его от Гюго. Он всегда находил время для веселья. Он мог сам себя убедить, что мир не так уж и сер, и поэтому он смотрел на светлую сторону, даже когда небо сжималось над головой.

По пути обратно в деревню травников он играл в догонялки с Анастасией. Она бежала впереди, смеялась, оглядывалась, и он, притворяясь, что не может её догнать, замедлял шаг, чтобы она чувствовала себя быстрее. Её смех был звонким, как колокольчик, и он вдруг понял, что этот звук ценнее любых ответов, которые он мог бы получить от Гюго.

Они вернулись в лагерь, когда солнце уже начало клониться к закату. Травники, увидев Софию, удивлённо переглянулись:

— Она убежала? Ей стало хуже?

— Нет, — сказал Озем, протягивая им травы. — С ней всё в порядке. Сделайте отвар.

Девочку увели внутрь. Озем вышел к костру и остолбенел на месте. Савва сидел на земле, прислонившись спиной к дереву. Лицо его было в ссадинах, рукав разорван, но в глазах горел свет, который не гас даже в темноте. Когда он увидел Озема, то не встал. Он просто поднял руку, чтобы тот подошёл.

— Ты жив, — сказал он, и голос его был хриплым, но тёплым.

— Ты тоже, — ответил Озем, опускаясь рядом с ним.

Они сидели у огня, глядя в пламя. Вокруг шумел лес, и где-то вдалеке, сквозь деревья, пробивался свет — последний, закатный. Савва не говорил о том, что случилось с момента их расставания. Он только смотрел на огонь, и в его молчании была усталость, смешанная с благодарностью.

— Наутро надо двигаться, — сказал он наконец. — Мы не можем здесь оставаться.

— Я знаю, — ответил Озем. — Я готов.

Они помолчали. Ветер шевелил огонь, и тени плясали на лицах.

— Серафима нет, — сказал Озем, оглядываясь. — Он куда-то ушёл молиться. И не вернулся.

— Не доверяй ему, — сказал Савва, и его голос стал твёрже. — Он не простой монах. Я не знаю, что у него в голове, но...подозреваю, что он работает на плохих людей, которые захотят тебя убить.

— Из-за Макулы? — спросил Озем. Савва опешил.

— Ты...знаешь?

— Немного. Рассказал один человек.

Озем понимал, что Серафиму нельзя доверить, однако он понимал, что без Серафима они не найдут церковь. И это была та тонкая грань, по которой они теперь шли, не зная, куда приведёт их следующий шаг.

Утро пришло серое и холодное. Костры пускали последний дым. Угли теряли остатки тепла. Туман стелился по земле, скрывая тропы. Озем шёл за Саввой. Молча. Чувствуя, как усталость пульсирует в висках. Ночь была короткой, но сны, если они были, оставили необъяснимую горечь. Озем тащил на спине спящую Анастасию - после отвара она провалилась в глубокий сон, и, казалось, ничто не могло её пробудить. Савва шел впереди - он надеялся напасть на след священника.

— Ты думаешь, что я слишком много играю, — сказал Озем, нарушая тишину. — Много веселюсь, хотя не следовало бы.

Савва замедлил шаг, но не повернулся.

— Я никогда так не думал, — ответил он, и голос его был ровным, как поверхность старого озера. — Но я рад, что ты так делаешь. Ты прячешься в игре, потому что так легче.

Озем остановился. Он сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна — не гнев, а скорее защита.

— Я видел всё, Савва. Я видел, как горят люди. Я слышал, как они кричат. Я нёс на руках мёртвого мальчика, и я знаю, что я был тем, кто привёл его к смерти. Я не хочу видеть больше. Я хочу жить, пока могу. Я хочу смеяться, потому что если я перестану смеяться, я утону. Ты хочешь, чтобы я смотрел в бездну? Я смотрю в неё каждый раз, когда закрываю глаза. И я знаю, что если я позволю себе уйти в неё полностью, я не вернусь. Я стану тем, кого ты боишься во мне увидеть.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как мокрый туман. Савва стоял, не оборачиваясь. Его плечи были напряжены, но он не спорил. Он даже не понимал, в чем спор, ведь он не мешал Озему наслаждаться игрой, когда есть возможность. Кажется, Озему просто стоило всё это сказать. Он хотел это сделать.

— Я видел своё прошлое, — сказал Озем тише, почти про себя. — Я видел себя в горящем городе. Я убивал людей, и я не знаю, кто они были. Я просто знаю, что я это делал, и я не хочу возвращаться туда.

Он замолчал. Савва шагнул вперёд, и Озем услышал, как тот что-то прохрипел в ответ. Что-то неразборчивое. И они пошли дальше. И это было важнее слов.

Наутро их разбудил лязг и крики. Озем сел, не понимая, где он, пока взгляд не сосредоточился на фигурах, двигавшихся по поляне. Человек пять или шесть, в чёрных одеждах, с мечами у поясов. На их плащах был вышит символ, который Озем видел на петроглифах.

— Орден, — прошептал Савва, пригибаясь. — Они ищут детей. Забирают их в крепость.

— Зачем? — спросил Озем, и в груди у него тревожно забилось.

Савва пожал плечами — движение было резким, раздражённым.

— Им нужны новые послушники, или доноры, или просто тела. Они ищут тех, кто может быть носителем. Забирают всех, кто попадается под руку.

Озем смотрел, как один из людей в чёрном подходит к палатке, где ещё спала София. Он сжал кулаки.

— Они заберут её, - сказал Озем. — И мы ничего не сможем сделать. Их много. И они знают, где мы. Если вмешаемся, нас убьют, а её всё равно увезут.

Озем шагнул вперёд, но Савва схватил его за плечо.

— Ты хочешь помочь ей? Тогда иди тихо. Мы проследим за ними до крепости, и там, возможно, у нас будет шанс. Сейчас — только смерть.

Они ждали, прячась в тени деревьев, пока люди в чёрном подбирали Анастасию и клали в клетку к другим детям. Их было немного — пятеро. Озем видел, как девочка просыпалась, судорожно искала его глазами, и в её взгляде, на мгновение встретившемся с ним, была мольба. Но он не мог подойти. Он только смотрел, как её уводят.

И тут нашелся блудный священник. Серафим вышел из леса, когда колонна уже тронулась. Он что-то сказал одному из людей в чёрном, поклонился и присоединился к процессии.

— Зачем он идёт с ними? — спросил Озем, и голос его звучал глухо.

Савва усмехнулся, но в усмешке не было веселья:

— Он всегда знает, где лучше.

Они двинулись следом. Лес расступался перед ними, и Озем чувствовал, как внутри него растёт нечто, похожее на тихую, холодную решимость. Он не знал, что ждёт дальше. Но он знал, что не оставит Настю. И что, если ему придётся выпустить тьму, он сделает это. Ради неё. Ради того, чтобы она улыбнулась ещё раз.