7 дней в Дуате

День 1: Твоё царство

Живущие сегодня умрут завтра,

Умирающие завтра родятся вновь;

Те, кто живёт по Маат, не умрут.

— Древнеегипетская пословица

Дворец фараона был огромен. Стены его, сложенные из жёлтого песчаника, поднимались высоко к расписным карнизам и потолкам. По залам плыл запах ладана; и даже старший жрец не смог бы точно сказать, на что из казны уходит больше денег, на благовония или на яства.

В обеденной зале, где сейчас находился сам владыка, дымы курильниц смешивались с ароматом жареного мяса и свежесрезанных цветов — слуги меняли их каждое утро. На столе стояли бронзовые блюда с пшеничными лепёшками, финиками и гранатовыми зёрнами; прямо перед фараоном — самое большое блюдо с уже начатой золотистой от прожарки уткой, осыпанной крупно нарезанным луком-пореем. По правую руку от едока высились два глиняных кувшина, один с разбавленным вином, другой с мятной водой. По левую руку стояла чаша с мёдом, в которую можно было макать лепёшки. Мёд тоже был непрост, замешанный со сладкими специями.

Одежда — расшитая золотыми нитями длинная льняная туника, пояс из ярко-синей ляпис-лазури и воротник из бирюзы — плотно облегала тело фараона, но он едва замечал её тяжесть. Предплечья и запястья его украшали золотые браслеты, а голову венчала двойная красно-белая корона.

Кроме фараона во всей зале было только двое слуг. Один постарше, бывалый и расторопный; другой совсем ещё мальчишка. Оба двигались бесшумно: подливали вино, подкладывали лепёшки. Их сандалии едва касались полированного пола.

Но вот в залу вошёл жрец с выбритой головой, блестящей от масла. Пришёл оповестить владыку о вечернем ритуале, — он или его помощник являлись для этого каждый день. Звали его Хем-Ка. Лицо жреца напоминало фараону высохший папирус, на который ремесленник со странностями подклеил пару тёмных обсидиановых камней. Камни эти смотрели на владыку всегда с холодной сдержанностью.

Хем-Ка склонился, держа в руках свиток, и произнес низким голосом, чётко выговаривая каждое слово:

— О великий Осирис, светоч двух земель, господин Верхнего и Нижнего Египта, бессмертный победитель, вечный судия, хранитель справедливости, коронованный небом, да… да поглотит тебя пасть Апопа!

Это что-то новенькое. Осирис медленно поднял взгляд от сочащейся мёдом лепёшки.

На белой тунике жреца алело винное пятно. Мальчишка-слуга, видимо, запнулся и окатил гостя из кувшина. Сейчас он пятился, съёжившись. Осирис не видел его лица.

— Да будет твоё правление вечным, владыка, хотел я сказать, — проговорил жрец, кланяясь трижды, с каждым разом всё ниже.

— Эта дерзость оскорбила посланца богов, — сказал Осирис. — Хем-Ка, ты волен выбрать наказание.

— Двадцать ударов тростниковой палкой и изгнание в пустыню, о Владыка, будет достойной карой.

— Ты как всегда справедлив, но строг, Хем-Ка. Это всего лишь неуклюжий мальчишка, и вряд ли он оскорбил тебя намеренно. Десять ударов и изгнание из дворца. Привести в исполнение.

Чернокожий, словно выточенный из эбенового дерева страж появился в дверном проёме и увлёк слугу в глубину коридора. Второй слуга принялся вытирать красную лужу с пола, а Хем-Ка продолжил читать со свитка…

…И фараона увлекла вереница его собственных мыслей.

«Коронованный небом — а когда меня короновали?»

«Почему у меня не получается вспомнить свою собственную коронацию?»

«Осирис — имя бога… Разве меня не должны звать как-то иначе?»

«Как, например, звали фараона, что правил прежде меня?»

«Как же звали хоть одного из них?»

«Почему я не помню? Почему я ничего не помню?!»

Осирис посмотрел на жреца, который разглагольствовал о ритуале, назначенном на закат. Слова жреца доходили до Осириса, но их смысл ускользал, как песок сквозь пальцы.

Отражение в бронзовом кувшине искажало его узкое смуглое лицо, лицо мужчины лет сорока на вид. Фараон поднял голову от блюд на столе. Стены, казалось, слегка дрожали, а свет из узких вертикальных окон стал тусклым, словно кто-то прикрыл их тканью. Тело стало легким, почти невесомым, как будто Осирис мог оторваться от трона… и поплыть к потолку, и смотреть на своё тело со стороны. Мир становился чужим: декорация к спектаклю, в котором ты не знаешь свою роль.

Осирис вскочил со своего золочёного стула. Снял резко потяжелевшую корону, поставил на стол — оказалось, что она ровно той же высоты, что и кувшины с вином. Слуга появился тут как тут, набросил на плечи правителя накидку с вышитыми лотосами, но тот грубо оттолкнул его. Осирис не хотел этого делать, но что-то внутри него, не гнев, а какая-то странная пустота, заставила его стремительно покинуть зал, не оглядываясь, мимо округлившего глаза Хем-Ка, мимо чернокожего стража, уже вернувшегося на свой пост.

Осирис почти бежал по длинному коридору — слева входы в комнаты дворца, справа арки во внутренний дворик, где росли пальмы и журчал маленький фонтан — чудо дворцового инженера. Осирис свернул направо, остановился у края фонтанной чаши, выложенного песчаным камнем, как и всё вокруг. В стеклянно-неподвижной воде отражалось небо, синее, с белыми пятнышками облаков, которых он раньше не замечал. Он наклонился к воде. На этот раз отражение было чётким. Но когда фараон слегка повернул голову, отражение на мгновение исказилось, поплыло — или это показалось? Осирис выпрямился, его дыхание участилось. Откуда-то в его памяти всплыла история, что души мёртвых не имеют отражений или видят в них чужие лица.

В коридоре показался Хем-Ка, окликнул владыку, но тот проигнорировал жреца и направился к выходу из дворца, туда, где начинались улицы города, ведущие к Нилу. Осирис хотел увидеть реку и гробницу на другом берегу, которую он ранее заметил со своего балкона. Заметил ли он её только сегодня утром или наблюдал каждый день?

«Что со мной, что со мной, что со мной?»

Можно было спросить жрецов. Они всегда были рядом, следовали по пятам, как тени. Сейчас Осирис не хотел их видеть.

Во дворе было множество людей: танцевали и смеялись наложницы, играли дети сановников, сновали слуги. Некоторые замечали его, замирали и провожали взглядом.

Осирис вышел со двора через центральный выход. Город раскинулся перед фараоном: низкие дома из глиняных кирпичей, крытые выгоревшими пальмовыми листьями. Чем дальше от дворца, тем дома меньше, теснее, кучнее, натурально сдавливают улицы с двух сторон.

Узкая улица вдруг резко оборвалась, вывела Осириса на площадь. Он вдохнул полной грудью воздух, жаркий, пахнущий раскалённым песком и сухой травой, немного влажный от великой реки неподалёку.

Люди двигались неспешно: торговцы с корзинами фиников, женщины с корзинами и кувшинами на головах, слуги, пришедшие на рынок по поручениям господ. Кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то играл в сенет. Узнаёт ли кто-то фараона, когда он без короны? Кажется, нет.

Откуда-то неподалёку тянулась бодрая мелодия. Осирис прошёл мимо навесов, где сидели несколько человек, перебирая зерно или плетя корзины, и увидел игравшего на флейте музыканта. Рядом танцевала с плоским ручным барабанчиком женщина в юбке почти до самых стоп. Больше на ней ничего не было, даже бус. Женщина иногда ударяла по натянутой козьей коже, каждый раз двойным ударом, и при этом прикрикивала: «Хей-хей!» Редкие зеваки останавливались возле неё на минуту, потом двигались дальше. Короткая тень танцовщицы дрожала больше, чем ей было положено.

Лицедеи держались спиной к памятному гранитному столбу, сужавшемуся кверху. Осирис приблизился — на столбе ведь должны были быть записаны имена и деяния: кого-то до него или его самого, если он сделал что-то важное… хотя теперь почему-то не помнит об этом.

Фараон провел пальцами по шершавому камню с выбитыми знаками. Надписи рассказывали о победах над врагами, о дарах богам, о наводнениях и чудесных спасениях от них после молитв к Исиде, но нигде не упоминались сами правители. Ни его имени, ни имени его отца, ни деда — ничего. Только общие фразы.

Это невозможно. Царство не могло существовать без истории. Фараон не мог править без прошлого. Шум, свет, запахи — всё это навалилось на него с ещё большей силой, стало тяжело дышать. Осирис отвернулся от памятного столба.

Мальчик, худой, в рваной набедренной повязке, подбежал к нему.

— Подайте на хлеб, господин!

— У меня нет с собой денег, — отозвался Осирис, всё ещё пытавшийся отдышаться.

— Господин, вы же такой знатный! Прошу, смилуйтесь!

Осирис шагнул к нему и схватил мальчишку за руку.

— Назови имя фараона, который правил до Осириса, — потребовал он.

Мальчик попытался вырваться, но хватка фараона была крепкой.

Из-под навеса выскочила женщина, худая, с растрепанными волосами, в серой тунике. Она упала на колени перед Осирисом, не поднимая взгляда, и начала говорить быстро, почти шепотом:

— Господин, пощадите его, он ничего не знает, мы неграмотные, мы не знаем имен великих, умоляю, не наказывайте сына!

Мальчик начал плакать, и этот звук противно резал Осириса. Он хотел сказать, что не собирается никого наказывать, что он сам ищет ответы, но слова застряли, невысказанные. Неузнанный фараон отвернулся и пошёл прочь, оставив женщину и мальчика на площади. Хныканье за спиной сразу затихло, будто включалось и выключалось по заказу.

Осирис шёл дальше к реке. Нил был недалеко: виднелся его блеск в просвете между домами, слышались крики птиц, круживших над берегом.

Мысли в голове буянили хлеще ветра при песчаной буре. В Дуате, мире мёртвых души проходят суд. Их имена и лица постепенно стираются, их прошлое исчезает. Но если Осирис в Дуате, почему всё так реально: жар солнца, запахи еды и пота, пыль в носу, тяжесть воротника… О, ещё этим утром он не обращал внимания на эту тяжесть.

Фараон сжал виски руками.

Когда он добрался до берега, Нил лежал перед ним, широкий и спокойный, вода отражала небо. Облаков стало чуть больше. На другом берегу виднелась тёмная массивная гробница, наполовину скрытая дымкой. Осирис замер, глядя на её очертания.

Он так стремился сюда, для чего же? Убедиться, что за пределами города что-то существует? Убедиться, что гробница, которую видно с балкона — не его собственная?

Осирис сделал шаг к воде, его сандалии утонули в мягком иле. Он наклонился, чтобы вновь увидеть своё отражение. Если ты в Дуате, отражения не должно быть, так говорят жрецы. Но фараон вновь увидел себя.

— О великий Осирис, тебе нельзя быть здесь одному, — услышал он.

К нему подошли два жреца, уже переодевшийся Хем-Ка с помощником Неферу. Первый был спокоен, второй смотрел с лёгкой тревогой.

— Как ты себя чувствуешь, владыка? — Хем-Ка подошёл ближе.

Фараон стиснул виски ладонями, всем естеством своим желая прогнать из головы навязчивую неправильность. О боги, пусть всё будет, как раньше, как сегодня утром!

— Кажется, ты нездоров. Позволь нам проводить тебя во дворец.

Осирис кивнул, позволяя жрецам взять его под руки. Они провели его обратно через город, минуя скопления людей. Обратная дорога показалась короче раз в пять.

Они прошли сразу в покои фараона, с их высокими, увитыми резьбой колоннами из жёлтого песчаника, с низкой мебелью кедрового дерева, с прохладным алебастровым полом, с расписанными лазуритовой синью и охристым золотом стенами, — но краски будто бы потускнели в углах. Неферу помог Осирису улечься на постель с изголовьем в форме золотых раскинутых в стороны крыльев, уложил на его лоб смоченную водой ткань, меж слоями которой были набиты какие-то травы. Хем-Ка зажёг благовония в курильнице, будто бы воздух и так не был невыносимо тяжёл от сандала и ладана.

— Разве ты не должен спросить, что со мной? Разве ты не должен назвать мою болезнь и прописать лечение? — спросил старшего жреца фараон.

Тёмные глаза Хем-Ка избегали его взгляда. Жрец переступил с ноги на ногу.

— О сын неба и земли, мы за тобой присмотрим; но сейчас твоё здоровье — забота богов.

Осирис приподнялся, придерживая компресс.

— Я не спрашиваю о богах. Я спрашиваю, что со мной. Я не помню своего воцарения. Я не помню толком, что было вчера или год назад. В моей голове вереница каких-то одинаковых дней. Я помню, что утром разбираю дела, в обед отдыхаю, вечером мы проводим ритуалы. Не могу припомнить ничего кроме этого.

Младший жрец опустил голову, его губы шевельнулись, но он промолчал. Старший жрец поднял руку, словно пытаясь успокоить фараона на расстоянии.

— Твоё тело сильно, владыка, но разум… разум блуждает, как река в сезон дождей. Это пройдет.

Осирис сжал кулак и треснул по резному столику возле постели так, что кувшин и масляная лампа подпрыгнули на нём.

— Что значит — блуждает? Назови болезнь!

— Имена болезней — это маски, великий Осирис. Они не важны. Какая разница, какую маску надел вор? Важно лишь, чтобы его поймали. Отдыхай и возвращайся к привычным делам, они успокоят тебя.

Осирис обратился к младшему жрецу.

— Ты. Скажи мне, что вы скрываете?

— Мы не скрываем, владыка, — проговорил тот. — Мы защищаем.

— Анубис! — кликнул фараон.

Чернокожий страж вошёл в покои.

— Вы двое, — сказал фараон жрецам, — посмотрите на этого человека и запомните: это его работа — защищать меня. Я вызову вас завтра для тех же вопросов, и горе вам, если не ответите. А пока оставьте меня. Не хочу видеть ваши заискивающие рожи.

— Я так понимаю, владыка не примет участие в вечернем ритуале? — спросил Хем-Ка ровно.

— Пошёл вон!

Он швырнул в Хем-Ка компресс со своей головы. Не самый удачный день для старшего жреца и его одежды.

День 2: Твой суд

Звуки мира заслонило невидимое покрывало: утро выдалось необычайно тихим. Осирис сидел в своих покоях на низком стуле из кедрового дерева, покрытом тканью с вышитыми ибисами. Бледный и нерешительный свет падал на пол из узких окон.

Фараон пытался вспомнить свой сон, но безуспешно. Что-то про серую завесу, за которой кто-то звал его, просил его, голоса разных людей. Осирис не помнил их лиц, не помнил самих слов.

На столе перед фараоном стояли бронзовый кувшин с водой, блюдо с инжиром и козьим сыром, чашка с ячменной кашей, — но Осирис не притронулся к еде. Вчерашний ужин он тоже оставил нетронутым, помысливая, что слишком обильное питание могло вызвать болезнь… или же это была отрава.

Он взял в руки чашу с травяным отваром, мощно усыпившим его вчера. Ко дну был прилеплен огрызок папируса с текстом «Ради всего нашего мира, не ищи и не задавай вопросы». Слуги неграмотны, а Хем-Ка вряд ли будет подкидывать записки. Значит, Неферу. Фараон убрал бумагу за пояс.

В покои вошёл Хем-Ка со свитком. Осирис приметил, что поклон жреца нынче был короче и выше, чем вчера. Или показалось?

Неферу маячил в коридоре, его было видно в просвет.

— О великий Осирис, светоч двух земель, господин Верхнего и Нижнего Египта, бессмертный победитель…

— Кого я победил, Хем-Ка?

Почему-то на ум пришло: «Самого себя».

Жрец замялся.

— Ты победил всех, о владыка, всех, на кого пал взор великого сокола…

— Кого конкретно? Какие народы?

— Народ девяти луков, гиксосов, проклятых ассирийцев, заморских варваров, нубийцев… Всех от края до края диска.

— Всех — лично я?

Жрец склонил голову.

— Почему владыка сомневается в моих словах?

Осирис шумно выдохнул.

— Апоп с тобой. А знаешь что… Подойди сюда.

Хем-Ка повиновался.

— Ешь мою кашу.

— Благословенна еда владыки, бога живого, — Хем-Ка снова чуть поклонился, — но я уже плотно позавтракал с утра.

— Жрецы хорошо едят, в отличие от народа, не так ли?

— Ты задаёшь странные вопросы, владыка, — Хем-Ка нахмурился. — Как твоё самочувствие? Тебе всё ещё худо?

— Не забалтывай меня, а ешь кашу.

— Но великий…

— Иначе я позову Анубиса, и он отсечёт тебе голову.

Хем-Ка съел ложку каши.

— Ещё!

Жрец повиновался.

— Ладно, хватит. Теперь пей.

Хем-Ка поднял кувшин и отпил прямо из него. На лице его проявилось лёгкое раздражение, будто у родителя, вынужденного терпеть выходки капризного ребёнка — ребёнок же, что с него взять.

— Пошёл вон. Хотя нет, постой. Передай страже, чтобы нашли и привели слугу, который вчера облил тебя вином. Хочу вернуть его во дворец и дать ему золото или ткани, что он выберет.

Жрец посмотрел на него, его брови слегка приподнялись.

— Никто не проливал на меня вчера вино. Может, ты меня с кем-то спутал, владыка?

— Кто был в обеденном зале, когда ты читал свиток?

— Твои слуги Хепи и Сати.

— Пусть приведут их.

Жрец промокнул лысину платком и что-то сказал Анубису за дверью. Тот вскоре вернулся с двумя слугами, напуганными, ожидающими наказания — для чего их ещё могли позвать в покои фараона сразу после доставленного завтрака? С едой, видимо, что-то не так.

Оба бухнулись на колени. Слугу-мужчину Осирис узнал. А вот Сати — женщину, нет, хотя черты её чем-то напоминали фараону нищенку, просившую вчера на площади простить сына.

— Ты, — сказал фараон слуге Хепи, — ты вчера накрывал мне на стол в обеденном зале вместе в парнишкой. Он ещё пролил вино.

Тот поднял голову.

— Я… я прислуживал вам один, потому что сестра вчера болела, — он взглянул на Сати. Или на жреца, стоящего сразу за ней?

— Прости меня, владыка! Я не ленивая, я правда слегла. Но жрица Мерет вылечила меня сердоликом, — Сати развязала мешочек на шее и достала оттуда оранжевый камень.

— Ясно. Уведи их, — сказал фараон Анубису.

Тот повиновался.

— Так значит, в заговоре уже и слуги? — спросил Осирис жреца ехидно, ничуть не надеясь, что тот сознается.

— Какой заговор, о великий?

— Тогда почему я прошу отыскать конкретного слугу, а вы прикидываетесь, будто его не никогда не было?

— Чем больше ищешь, тем больше теряешь, владыка. Кто не ищет, тот не теряет.

— Пошёл вон. А нет, стой. Позови мою жену.

— Госпожа в отъезде, государь. По делам верхнего и нижнего царств.

— По каким таким делам?

— По делам безотлагательной важности.

— Пошёл вон!!!

Осирис продолжил сидеть в одиночестве. Он ясно помнил багровое пятно, расплывавшееся по белой ткани, помнил злость жреца, ругнувшегося в его присутствии именем Апопа.

Фараон задумчиво повертел в руках свой кубок. Вот где может быть яд! Не в еде, не в воде. Хем-Ка выпил сразу из кувшина. Осирис провёл по внутренней стороне кубка пальцем, поднёс к носу, понюхал. Ничего необычного. Но ведь яд может быть и без вкуса, без запаха, жидкий, как вода. Кто-то травит его ум.

Или всё-таки вокруг — Дуат?

Нил должен дать ему подсказку. Если город к западу от реки, значит, это город мёртвых. Если к востоку, значит, город живых.

Осирис выбежал на балкон, опёрся на резные перила. Воздух снаружи пах чем-то сладковатым, как перезрелые финики.

Во дворе сидели наложницы в прозрачных каласирисах, плели венки. Лепестки с цветов постоянно осыпались, иногда полысевшие цветки приходилось отбрасывать прочь. Но наложницы не грустили: их смех звенел колокольчиками. Вдруг одна из них заметила Осириса и что-то прошептала.

По дорожке шли рыбаки со свежим уловом — тиляпия и окунь. Будет сегодня жареная рыба к обеду. К счастью, ветер дул в другую сторону, запаха сырой рыбы Осирис не любил.

Небо было полностью затянуто серой пеленой. Как фараон ни вертелся, он не смог понять, где источник света. Он был будто бы везде на небе и одновременно нигде. А где вчера было солнце, когда погода оставалась ясной? Осирис не обратил внимания.

Пелена накрывала город туманным куполом, скрывая даже то, что за рекой — гробницу теперь не было видно. Ладно, всё это загадки, а загадкам суждено быть разгаданными.

— Уже что-то, — пробормотал фараон сам себе. — Что-то не так, как вчера.

Ему послышался шёпот, будто кто-то ответил. Осирис обернулся, даже заглянул обратно в свою спальню, там никого не было. Осирис даже откинул в сторону балдахин над кроватью, хотя тот был почти прозрачным. Видимо, сквозняк шевельнул ткань.

За дверью послышался короткий стук — так Анубис подавал знак глефой, что сейчас зайдёт. И правда, через секунду он вырос в проходе. Фараон был высок, а его личный страж ещё выше.

— Точно, суд. Сейчас приду, — отмахнулся фараон и, когда стражник вышел в коридор, на всякий случай заглянул ещё и под кровать.

***

Фараон не может быть безумным. Фараон — живой бог. Осирис решил нынче не делиться ни с кем своими подозрениями. Жрецы спят и видят, как прибрать к себе власть, а царица… Надо дождаться её возвращения. Как давно она уехала, кстати? Осирис сжал подлокотники трона так сильно, что пальцы совсем побелели на фоне эбенового дерева.

Жрица, Анхесен, проходила круг по залу с курильницей, очищая зал для присутствия Истины. Чёрные длинные косы покачивались с каждым шагом, касаясь ягодиц. Красотка. Вот бы она приходила по утрам и в обед, а не старик! Скорее всего, это можно устроить.

— О великий Осирис, сын неба и защитник земли, хранитель истины, суд ждет твоего слова, — сказал жрец с весами в одной руке, свитком в другой. Не Хем-Ка, а какой-то другой, похожий. Вроде бы Сетеп? Что-то в последнее время все возрастные жрецы на одно лицо.

Осирис кивнул, и стража ввела первого пленника — высокого ассирийца с длинной бородой, заплетённой в косы. Его руки были связаны за спиной, а одежда, некогда богатая, теперь висела лохмотьями. Ассириец стоял неподвижно, а глаза, тёмные и пустые, смотрели прямо перед собой, будто Осириса не существовало. Разве фараон, живой бог, не должен внушать страх или трепет?

— Этот пленник, ассириец из земель хаоса, — монотонно читал жрец, — нарушил законы Маат и волю Амона: он вторгся в границы Двух Земель, он пролил кровь двух сыновей Ра, он сжёг зерно, дар Нила. Пусть грех его взвесится на перьях Маат!

— Говори в своё оправдание, — сказал страж и толкнул ассирийца под рёбра тупым концом глефы.

Тот не разжал зубов.

— Каков твой приговор, владыка? — спросил жрец.

«Разве фараон должен судить рядового пленника?» — почему-то подумалось Осирису. В его памяти вновь всплыли рассказы о Дуате, где сердца взвешивают на весах Маат. Самым подходящим наказанием для этого сына собаки была бы смерть. А что будет с душой, если приказать казнить человека в Дуате? Правитель нервно провёл рукой по воротнику из бирюзы и злата. Мелькнула мысль, что он не заслуживает носить такие драгоценности. Он не фараон-судья, он актёр, который плохо выучил роль.

— Пусть его отправят на работы в каменоломни, — сказал он вслух. Голос прозвучал тише, чем Осирис того хотел. Стража увела пленника.

— Девять луков, девять проклятий, — еле слышно процедила Анхесен вслед пленному. Она стояла слева от фараона.

— Владыка Двух Земель, хранитель порядка, — снова завёл монотонные речи жрец Сетеп справа от фараона, — Этот раб Кахем осквернил стадо Амона, украв священных коз. Он забрал их под покровом ночи, думая, что боги не видят. Его жадность — яд, отравляющий богатство нашей земли в самом её центре.

— Милостивый господин, голод гнал меня в ночь! — затараторил раб, сложив перед лицом натруженные руки — он не был связан, как ассириец. — Семья умирала от голода, а у храма так много коз. Пощади, о великий, я верну их сторицей! Я отработаю!

— Год службы на храм, — сказал Осирис.

Сетеп глянул в свой папирус, будто что-то сверяя.

— Кахем — уже раб старшего жреца и работает на храм, — шепнул он.

— Дай-ка мне этот папирус, — Осирис протянул жрецу руку. — Почему он пуст?! Ты же с него только что читал?

Сетеп замер, его глаза на мгновение расширились, но он быстро опустил взгляд.

— Это лишь формальность, владыка, — отозвался он. — Слова не нужны, когда правда известна богам.

Осирис нахмурился и отдал свиток Анхесен.

— Сожги его сейчас же.

Жрица поклонилась и бросила свиток в жаровню. Та вспыхнула, поглотила свиток и неожиданно погасла.

— Недобрый знак, — проговорила Анхесен и сделала шаг назад, на своё место возле Осириса.

«Недобрый для тебя, для фараона или для царства?», — подумал Осирис, но вслух сказал другое.

— Пусть этот раб служит отныне мне и до самой своей смерти. А храму выдать три козы из моего стада.

— Спасибо, спасибо! — раб бросился к трону, но из тени за колонной появился Анубис и схватил раба за плечо.

— Я приказал бы отрубить тебе руку, но владыка добр, — сказал жрец.

Раба увели, а на его место привели женщину, худую, с растрёпанными длинными волосами. Её одежда, некогда белая, была испачкана грязью, а руки дрожали, сжимая край потрепанной туники. Она тоже не смотрела на фараона, ее взгляд блуждал по стенам, как будто она искала выход. Осирис почувствовал, как внутри что-то сжалось. Её лицо слишком напоминало Анхесен — миндалевидные тёмные глаза, пухлые губы. Предыдущий подсудимый, раб Кахем, в свою очередь отдалённо напоминал старшего жреца. Осирис вновь сдавил виски руками. Кажется, он перестаёт различать лица.

— О первый среди великих, повелитель вечности! Эта женщина Небет несёт на себе тяжкий грех. Она осквернила алтарь Исиды самым страшным образом.

— Каким именно?

— Очень страшным, владыка, мой язык не повернётся сказать такое вслух!

— Или ты не знаешь?

Жрец закашлялся и невесть откуда вытащил ещё один папирус. Бегло пробежав взглядом по пустой бумаге, он изрёк:

— Она помочилась на алтарь.

Все в зале — сам Осирис, Анхесен, Анубис, двое стражей-тюремщиков — ахнули.

— Ты грязь под когтями гиены! — вскричала та. — Это была не я!

— Пусть Маат раскроет твою вину, — сказал жрец, отложил свиток и поднял весы так, чтобы все в зале их видели. На одну чашу он положил перо, на другую — сердечко, как показалось Осирису, выточенное из красного камня.

— Сердце моё, не свидетельствуй против меня перед Маат! — воскликнула женщина.

Жрец отпустил чашу весов с сердцем, и ту резко потянуло вниз.

— Подлог! Это сердце из камня! Конечно, оно тяжелее!

— Что ты можешь сказать в своё оправдание? — спросил Осирис устало.

— Это была не моча, а пиво! Я вылила на алтарь пиво! Кто ж виноват, что у нас в городе пиво варят со вкусом ослиной мочи!

— Не суд, а спектакль, — прошептала Анхесен.

Фараон взглянул на неё с ещё большим интересом.

— Ну и зачем же ты вылила пиво? — спросил фараон.

— Ритуал, владыка! — воскликнула Небет, её руки возделись в мольбе. — Нил мелеет, урожай скудеет, а моя дочь чахнет, как увядший лотос! Старухи говорят, что вино на алтарь Исиду умилосердит, чтобы она дала плодородия земле. На вино денег не было, вот я и пришла в храм с кувшином пива. Пиво умилосердит! А потом вошёл жрец, нюхнул и начал кричать на меня.

Анубис, облокотившийся на колонну, усмехнулся. Обманчиво расслабленный зверь, в любой момент готовый к прыжку. А-нубис — он нубиец? Точно нубиец. И хорошо. Хоть кого-то тут ещё можно отличать от остальных, хотя бы по цвету кожи.

Но глаза его смотрели не на подсудимую, а на Осириса, как будто взвешивая его. На фараона накатила новая волна подозрений. Если отбросить мысль о том, что его травят до сумасшествия, то он в посмертии, и испытуемый скорее он сам, а не те, кого к нему приводят. Каждое его слово, каждый приговор мог быть частью ещё большего суда, который определит, достоин ли он перейти в следующую стадию бытия.

Анубис… Его имя, как и собственное имя Осириса, вдруг вызвало тревогу. Разве так не должны звать… а, неважно. Осирис потёр лоб.

— Её грех — не грех, а крик о помощи. Выгоните её в пустыню на сутки. И не лей ничего больше на алтарь. Маат простит тебя.

— Благодарю, сын неба! — всхлипнула обвиняемая. — После своего изгнания я принесу лотосы для Исиды, клянусь!

— Владыка, — Сетеп еле коснулся руки фараона. — Сердце на весах тянет вниз. Ты судишь слишком мягко, это нарушит порядок. Если и гнать её в пустыню, то хотя бы на неделю.

— Хоть чьё-нибудь сердце было легче пера на твоих весах? — сказал Осирис и встал с трона. — На сегодня достаточно.

Все в зале поклонились ему.

Возле завесы, за которой начинался коридор, Осирис обернулся. Все расходились. Анубис, его личный страж, почему-то не последовал за ним, а выходил через главную дверь вместе с другими стражами и жрецами. Неужели и он участвует в заговоре?

Осирис вернулся ко входу, выждал немного и выглянул за дверь. Жрецы направлялись в одну сторону, стражи в другую, Анубис в третью. Осирис последовал за ним, держась в тени колонн. Анубис шел быстро, его глефа постукивала по плитам.

Анубис повернул и прошёл через двор с пальмами и фонтаном, почему-то сегодня молчащим. Осирис вороватой кошкой пересёк двор за ним. Анубис покинул дворец через боковой выход и направился куда-то узкими улочками. Осирис не отставал. Людей на улицах сегодня было будто бы меньше: тем лучше, никто его не заметит.

Наконец, Анубис зашёл в храм, откуда слышалось монотонное пение — и плечо фараона сжала чья-то рука. Конечно, Хем-Ка. За ним — смущённый Неферу. Их белые туники казались серыми в тёмном проходе, да ещё в такую облачную погоду.

— О великий Осирис, тебе нельзя быть так далеко от дома без сопровождения, — сказал Хем-Ка вкрадчиво.

— Моё сопровождение покинуло свой пост посреди дня и отправилось в храм, — Осирис указал на ворота. — Как это называть?

— Коли ты подозреваешь своего слугу в халатности, владыка, стоило отправить за ним кого-то из стражи. Ты нездоров, позволь нам отвести тебя в покои.

Осирис вырвался, его рука дрожала.

— Я здоров! Хватит выставлять меня безумцем! Ты знаешь, почему Анубис ушел в храм? Что вы скрываете?

Жрецы переглянулись. Неферу попытался взять владыку за локоть, но Осирис оттолкнул младшего жреца. Осирис выхватил из-за пояса маленький бронзовый кинжал, который носил скорее как украшение, чем как оружие. Жрецы попятились.

— Если я в Дуате, здесь нет ни крови, ни боли! — сказал он мрачно-торжественно и воткнул лезвие в ладонь, ожидая, что ничего не почувствует, что рана останется сухой. Но боль обожгла его, и кровь потекла по пальцам, капая на землю. Осирис замер, глядя на красные капли. Что ж, одна версия отпадает — он не в Дуате. Или… Дуат не совсем такой, как описывают в сказках.

— Великий Осирис, твой разум… он блуждает, — сказал старший жрец почти шепотом. — Ты должен отдохнуть.

— Докажи мне, что я не в Дуате. Покажи мне смерть.

Жрецы снова переглянулись.

— Мы покажем тебе, владыка, — сказал Хем-Ка, подумав. — Хоть это и не то, что должен видеть фараон.

Они повели Осириса мимо храма к низкому зданию. Запах крови и гноя сразу ударил в нос, как только они вошли. Лазарет был длинным помещением, освещенным тусклыми масляными лампами. На соломенных подстилках лежали раненые египтяне, вернувшиеся с войны. Их лица серели, глаза запали. Некоторые стонали, другие лежали неподвижно, их грудь едва поднималась. Бинты, пропитанные кровью, валялись на полу. Осирис остановился, глядя на них. Он ждал, что увидит, как кто-то умирает, как душа покидает тело, но всё, что он видел, это страдание, бесконечное страдание.

— Здесь есть смерть? — спросил он.

Хем-Ка посмотрел на него. Что это в его взгляде? Жалость?

— Смерть приходит, владыка, но не тогда, когда ты ждешь, — проронил старший жрец.

Осирис сжал кулаки, кровь из порезанной ладони капнула на пол.

— Я буду приходить сюда каждый день, — сказал он. — Я увижу смерть.

Руки мягко, но настойчиво направили Осириса к выходу. Как и вчера, они молчали до самых покоев.

Там старший жрец протянул фараону чашу с настоем, пахнущим мятой и чем-то горьким.

— Выпей, о вечно благой. Завтра приедет царица. Она тебе поможет.

— Сделай глоток первым.

— Как скажешь, владыка.

Старший жрец отпил и громко сглотнул.

— Теперь ты.

Неферу тоже повиновался. Только после этого Осирис взял чашу дрожащими пальцами и пригубил настой.

— Хем-Ка.

— Да?

— Пусть отныне с вестями и расписанием приходит Анхесен. А в мою прислугу поставь раба, которого сегодня судили. Или ты и его не помнишь?

— Конечно помню, владыка. Но Кахем не обучен служить, как подобает. В храме он убирался и таскал тяжести.

— Значит, пусть убирается у меня. Я хочу видеть его завтра с утра.

Жрецы поклонились и ушли.

Вскоре веки Осириса отяжелели, а мысли уплыли прочь. Иногда его сон становился поверхностным, тогда с улицы ему чудились крики: «Вечно благой, спаси нас! Осирис, услышь! Где наш царь?». В остальном фараон спал крепко и не видел снов, будто провалился в чёрный колодец.

День 3: Твой ритуал

Утро третьего дня пришло тихо, без пения птиц или шума ветра, который обычно доносился с Нила.

Фараон проснулся после полудня. Он совсем не чувствовал, что отдохнул. Осирис сбросил льняные простыни, спустил ноги на каменный пол и увидел там трещину.

— Не дворец, а богадельня, — раздражённо сказал он. — Ещё и жареную рыбу вчера пропустил.

Ладонь, на которую он опёрся, заныла. Осирис взглянул — ему замотали руку бинтом, тот пах мазью. Это явно делали, когда он уже был под действием снотворного.

— Я к твоим услугам, господин. Приказывай, — произнёс раб. Ах да, Кахем, он же назначил его себе в услужение. Удивительно, что он не пропал в никуда, как мальчишка. Со старшего жреца сталось бы сказать, что никакого помилованного раба вчера не было.

— Кахем, тебе можно доверять? — спросил фараон.

— Конечно. Я всегда буду благодарен господину. Он не наказал меня, а вырвал из цепких лап Хем-Ка, хозяина с гнилым сердцем… прости, господин. Я буду следовать за тобой, как верный пёс и исполнять любой приказ. Я даже брошусь за тебя в пламя.

— Пламя пока отложим, — фараон поднял руку. — Скажи, твой бывший хозяин давал тебе какие-то поручения, указания насчёт прислуживания мне?

— Нет, господин.

Ну конечно же, он не скажет. Хотя старший жрец уже наверняка проинструктировал его, как мазать чаши ядом и какой отравой окуривать по ночам. Стоп, стоп, стоп… Фараон стиснул голову, потом отпустил.

— Так, Кахем, мне нужно от тебя вот что. Ты будешь пробовать мою еду и питьё, из моих тарелок и чаш. Только потом к трапезе буду приступать я сам.

— Честь для меня!

— И если ты начнёшь чувствовать что-то странное по здоровью или в своей голове, сразу скажи мне.

— Так и сделаю, — сказал Кахем и вдруг нахмурился. — Господин думает, что его хотят травануть?

— Господин думает, что его уже травят, — отозвался фараон. — Что там, на столе?

— Обед нынче принесли в покои господина, а не в общий зал.

— Тогда приступай.

Раб отправился пробовать тушёную с чесноком и оливками говядину, чечевицу, хлеб с кунжутом и воду, а Осирис быстро надел килт и сандалии и направился к балкону.

Снова он увидел вместо неба плотную пелену облаков, тёмно-серых и неподвижных, как будто кто-то натянул над миром грязный полог. Он перевёл взгляд на Нил, Нила не было. Он скрылся в туманной пелене. Окраина города тоже была еле различима. Мир сжимался.

Во дворе женщина в белой тунике обучала совсем молодую девчонку играть на систре. У той выходило из рук вон плохо.

— Если звук систра обрывается, это знак гнева Исиды! — услышал фараон, когда учительница повысила голос. — Не смей так резко обрывать игру!

Эта картина вновь навела Осириса на унылые мысли: а было ли у него детство, а какое, а какие у него были учителя и чему учили. Что ж, читать и писать явно научили.

Сегодняшний воздух напоминал Осирису увядшие цветы. Он вернулся в спальню.

— Как еда?

— Вкуснее не пробовал!

— Что ж.

Осирис наполнил кубок водой из кувшина, жадно отпил. Зачерпнул чечевицу ложкой, ух, он даже и не подозревал, насколько голоден. А что, если жрецы и слуги, пробуя его пищу, потом принимают тайком противоядие?

Рука отпустила ложку.

Одновременно с этим в покои зашёл старший жрец.

— Поешь, о владыка, тебе нужны силы, — сказал он.

— Разве я не говорил, что вместо тебя должна приходить Анхесен?

— Её знания не столь глубоки, как мои.

— Вряд ли нужно быть семи пядей во лбу, чтобы читать с листочка. Ты можешь их писать, передавать ей, она будет читать.

— Я не только глашатай, но и личный врач, — сказал Хем-Ка, склонив голову. — Чем я прогневал владыку?

— Утратой доверия. Пошёл вон. Хотя нет, стой. Зачем приходил?

— Взглянуть на состояние владыки. И, раз уж владыка проспал суд, оценить, сможет ли он присутствовать на вечернем ритуале…

— Смогу. Пошёл вон и пусть все твои обязанности теперь выполняет Анхесен!

— Владыка окружает себя вчерашними преступниками и недоучками. Это может вызвать гнев Маат.

— Тебе стоит бояться не её, а моего гнева, — сказал Осирис, встав перед жрецом. Он был выше его на полголовы. — Кто ближе, я или Маат?

— Маат-истина всюду. Хотя, может, она покинула это царство. Жаровни гаснут, великий урей пошёл трещинами, а фараон милует всех подряд.

Жрец повернулся на пятках и вышел прочь.

Осирис вернулся к трапезе.

— Как ты, Кахем? Не плохеет? Нет спутанных мыслей, потери памяти?

— Нет, господин.

Осирис взглянул на раба. Его лицо было точно такое же, как у Хем-Ка, только глаза не подведены углём, как у богатых горожан, и голова выбрита не так гладко. Фараон перевёл взгляд на колонны. Смотреть куда угодно, лишь бы не на эти одинаковые лица.

А на колоннах в его покоях всегда были выбиты надписи? Не мог же он годами не обращать на них внимания, а тут вдруг заметить. Ещё один подлог жрецов… Хотя знаки выглядят старыми, какие-то подстёрлись от времени, какие-то, особенно вверху — выглядели совсем свежими.

— Кахем, тебе не говорили, что ты похож на своего бывшего хозяина?

— Чем, господин?

— Лицом.

— Нет, точно нет.

Несколько минут тишину нарушали только жевание и шумные глотки из кубка.

— Я вчера долго спал… Так что не вспомню, было ли это днём или уже ночью. Но слышались мне голоса. Будто люди зовут меня по имени, много людей.

Осирис более чем ожидал ответа «Никто вас не звал», но раб кивнул:

— Это простолюдины. Они столпились возле ворот в дворцовый сад и начали шуметь, но стража их быстро, это самое! — Кахем сделал странный жест, который можно было толковать и как «разогнала», и как «порешила».

Фараон довольно отправил в рот хлебец. Что ж, кому-то можно доверять.

— Отчего шумели, не знаешь?

— Знамо отчего, господин. Голод. А в народе поговаривают, что у жрецов в домах и храмах кладовки от зерна ломятся.

— Храмы — место не только для жрецов, но и место для народа, — сказал Осирис.

— Прости глупого, господин!

— А о фараоне что говорят?

— Что добрый, только не знает ничего, что в городе творится.

— Ясно, фараон хороший, жрецы плохие, — Осирис стал ещё довольнее. — Правильно говорят, Кахем.

— Могу чем-то ещё послужить господину?

— Пока свободен.

Осирис спустился во двор, где обычно собирались слуги и стражники. Тот был почти пуст. Лишь несколько фигур двигались в отдалении — слуга, несущий корзину с хлебом, стражник у ворот, жрец, идущий в боковое крыло. Все они были на одно лицо. Осирис быстрым шагом направился к слуге, чтобы разглядеть, но тот быстро ушел, скрывшись за колоннами. Осирис направился ко жрецу — тот тоже исчез в здании. Остался только стражник, но что толку, его не с кем сравнить. Осирис хотел поставить их в рядок перед отражением у пруда во дворе, заставить признать вслух, что они не просто похожи, они одинаковые.

Фараон почувствовал, как его сердце бьется быстрее, но виду не подал, и с поднятой головой прошествовал в боковое крыло. Там был Дом Жизни — место, где по словам жрецов хранятся папирусы обо всём на свете: медицинские трактаты с рецептами от болезней и заклинаниями от духов; наставления, что делать с телами тех, кому рецепты не помогли; гимны Амону, начертанные на тонкой бумаге; математические свитки, полные расчетов о разливах Нила; поучения о мудрости и справедливости; административные записи о налогах и урожаях; астрономические карты с путями звезд и предсказаниями затмений; сказки, полные тайн и предательств и, наконец, пророчества оракулов.

Осирис поднялся по короткой лестнице из песчаника: три ступени, символизирующие три мира. Небо, земля, Дуат. Переступив порог, он вошел в Дом Жизни — узкую длинную комнату с низким потолком. Вдоль стен тянулись полки со свитками.

Осирис взял ближайший к нему свиток, развернул. Папирус был пуст. Но может, это полка с заготовками для писцов; фараон прошёл в середину зала, взял ещё свиток наугад. Пустой. И ещё один из конца хранилища. Тоже пустой.

Осирис легко мог подозревать жрецов в отравлении, в заговоре, в планах захватить власть; но вынести все записи из Дома Жизни?! И зачем стирать имена с обелисков и памятных столбов?

На выходе он столкнулся с Анубисом.

— Явился? Как твой выходной в храме? Я тебе его не позволял. Стой, ничего не говори. Я не хочу слушать, что ты придумал в оправдание.

Фараон развернул один из свитков.

— Пустой?

Анубис кивнул.

— А теперь скажи мне, страж мой, разве могут быть пусты все папирусы в Доме Жизни?

Анубис пожал плечами.

— Знаем мы эти твои отговорки: откуда тебе знать, ты не жрец. Но всё равно же странно, так? Вот именно. Тут попахивает заговором. Непонятно, зачем и с какой целью. На какой-то момент мне даже подумалось, что я в Дуате… Ну, не смейся, мысли всякие иногда в голову приходят. Так, ты слишком много болтаешь, а нам надо расследовать заговор. Иди за мной.

Они остановились возле пруда. Вода там сегодня была мутной.

— А ты ведь явно знаешь больше, чем говоришь, — сказал фараон стражнику.

Анубис неопределённо хмыкнул.

— Может, ты сам — это ключ?

— Приветствие вечно сияющему сыну земли и неба! — выпалил Неферу, который шёл им навстречу. Он коснулся лба пальцами в знак приветствия. Раньше Неферу вроде бы был моложе, а теперь немного походил на старшего жреца… и на всех остальных.

Осирис давненько хотел поговорить с ним о записке. Он достал записку, которую до сих пор носил за поясом. Но та бумага тоже теперь была девственно чиста. Фараон швырнул её в пыль. Записки нет, говорить не о чем.

— Твой начальник уже передал Анхесен, что я хочу её видеть?

— Насколько я знаю, передал.

— Так узнай лучше, а не слоняйся тут без дела. Сходи за ней сам, в конце концов.

Но вот во дворе показалась сама Анхесен.

— О великий Осирис, хранитель Маат, ты звал меня?

— Звал.

Анубис отступил в сторону. Осирис и Анхесен остались у пруда вдвоём, не считая трёх пятнистых кошек на бордюре. Они были неподвижны, только кончики их хвостов слегка подрагивали. Осирис присел на корточки. Кошки должны видеть больше, чем люди; их глаза могут различить блуждающих духов, бесов, даже богов. Может, кошки отвернутся от него, как от призрака, или зашипят, увидев нечто, чего он сам не видит.

Те смотрели будто бы сквозь фараона со жрицей.

Самая крупная кошка, с длинными усами, подняла голову и посмотрела на него. Её глаза, жёлтые, как расплавленное золото, были спокойны, но в них было что-то, что заставило Осириса замереть. Она смотрела не на него, а чуть дальше, словно за его спиной стояло что-то, чего он не мог увидеть. Две другие кошки тоже подняли головы, их взгляды скользнули в ту же точку, где-то за его плечом. Осирис почувствовал, как по его спине пробежал холод. Он медленно повернулся, ожидая увидеть тень, фигуру или хотя бы движение воздуха, но там были только пальмы, возвышающиеся над травой.

— Что там? — проговорил Осирис.

— Ничего, — отозвалась Анхесен. — Или всё.

Осирис посмотрел на кошек снова. Они уже отвернулись, одна лизала лапу, другая свернулась в клубок.

— Странно смотрели, Анхесен, не находишь? — спросил осторожно Осирис.

— Кошки всегда такие, владыка. Никто не знает, что у них на уме.

— Допустим. Расскажи, что ты знаешь о Дуате? Чем он отличается от нашего мира?

— Дуат — это царство мертвых, подземный мир, где души блуждают в вечной тьме, проходя через двенадцать врат, охраняемых чудовищами и стражами, — проговорила Анхесен. — Там Ра плывет на своей барке ночью, сражаясь с Апопом, а Анубис взвешивает сердца на весах Маат, чтобы разделять праведных от грешных. Победители пойдут в Поля Иалу, где вечный урожай, а осуждённых пожрёт Амамат, чудовище с телом бегемота и пастью крокодила. Здесь — время и рост, радость и боль, а там — вечность, опасности и суд, там нет солнца, только тени и битвы богов. Дуат — зеркало нашего мира, но перевернутое: тьма вместо света, смерть вместо рождения, хаос вместо порядка. Заклинаю богами, владыка, не думай о нём — он притягивает, но уносит в бездну… Поэтому владыке было плохо на днях?

— Кто тебе сказал, что мне было плохо?

— Все жрецы про это говорят.

— Хм. Не слушай их. Это Хем-Ка распускает слухи, потому что злится на меня. Так, насчёт Дуата. Посмотри наверх.

Анхесен задрала голову.

— Видишь солнце?

— Нет, владыка.

— А где оно сейчас должно быть?

— Там, где ему положено…

— Это где конкретно?

— Кто может сказать, где кончается тьма и начинается свет…

— Сейчас время меж обедом и ужином, солнце должно быть на юго-западе, так где юго-запад? — Осирис повысил голос. Ему надоели отговорки жрецов.

— Полагаю, там… — Анхесен показала куда-то в сторону Дома Жизни.

— Анубис! — кликнул фараон. — Подскажи, в какой стороне юго-запад?

Страж нахмурился, повернулся вокруг своей оси и ткнул в небо пальцем — в противоположную от Дома Жизни сторону.

— Твой охранник — неграмотный нубиец, владыка, — нахмурилась Анхесен.

— О, поверь, военные отлично ориентируются по солнцу. Анубис, можешь опять нас оставить? Спасибо. Так вот: солнце исчезло, и никто не помнит, где оно было.

— Владыка проверяет меня? Вопросы о Дуате, просьба найти солнце на затянутом тучами небе… Если я ошиблась, прошу простить меня, всё-таки я жрица, а не солдат…

— Это не экзамен, Анхесен. Я пытаюсь обратить твоё внимание на вопиющие вещи, которые, почему-то, кроме меня никто не замечает! — конец фразы Осирис выпалил так громко, что страж на другом конце двора напрягся и начал всматриваться, не грозит ли правителю опасность от закутанной в белое полотно девы. — В мире мёртвых нет солнца, и у нас нет солнца. Можешь ли ты предположить, хоть гипотетически, что мы все мертвы и живём в Дуате?

У Анхесен сделалось очень странное лицо. Она будто сначала хотела засмеяться, но сразу вспомнила, с кем говорит, и попыталась сдержаться. Она нахмурилась ещё больше, меж бровей пролегли две глубокие морщины. Ей, такой молодой, они совсем не шли.

— Нет, владыка. Мы живы и находимся в мире живых.

— Уверена?

Жрица растерянно оглянулась на Анубиса. Тот прикидывался столбом на пересечении двух дорожек среди зелёной с жёлтыми проплешинами травы.

— Разумеется.

— Почему?

— Потому что я не вижу огромное чудище с головой крокодила, пожирающее грешников?

Её фраза прозвучала как вопрос.

— Может, мы не всё знаем о Дуате. И никаких гигантских крокодилов тут нет. А выглядит он просто… вот так, — он развёл руками в стороны.

— Владыка подшучивает надо мной, — сказала Анхесен. Её рука коснулась массивного амулета со скарабеем на шее.

— А если нет?

— А если нет, то Хем-Ка был прав, и владыке нужно лечение.

— Пошла вон! Анубис, вышвырни её!

Чернокожий страж подхватил жрицу под локоть, но та высвободилась:

— Я сама уйду!

Она раздражённо засеменила прочь к выходу. Её чёрные косы, так понравившиеся Осирису вчера, сегодня казались ему похожими на змей.

— Подумать только, а ведь я рассматривал её на роль своей помощницы по расследованию, — вздохнул Осирис. — Только мы с тобой и остались, верный Анубис. Ещё выкупленный мной раб, ну и царица. Хотя насчёт неё не уверен. Сегодня узнаем.

«Узнаем», — послышалось Осирису, словно невообразимо далёкое эхо.

— Ты слышал?

Анубис вопросительно воззрился на господина.

— Кто-то сказал вдалеке «узнаем». Ладно, я уже понял, что у меня в этом дворце самый тонкий слух. А ведь казалось бы, это ты должен прислушиваться, искать любую опасность, которая может мне грозить… Пойдём, а то ты меня опять заболтал. Мы так опоздаем на вечерний ритуал.

***

Факелы, вставленные в бронзовые держатели на стенах, горели ровно, но свет их был слишком слаб, чтобы разогнать тени в углах. Жрецы вошли в зал, их белые туники шуршали. Старший жрец Хем-Ка остановился перед алтарём и склонил голову. За ним следовал Сетеп. Бритые головы жрецов блестели в свете факелов, и на затылках Осирису виднелись не то шрамы, не то выступающие вены… Не то символы.

Один из факелов погас — уже третий раз за то время, пока Осирис ждал начала ритуала. Кто-то из младших жрецов молча заменил факел, и на стене вновь проявилось изображение солнечного бога в ладье.

— Жрецы! Почему факелы в храме светят слабо и быстро гаснут? — громко спросил он.

— Огонь слабеет, когда порядок нарушен, — отозвался Хем-Ка, не оборачиваясь.

«Или кто-то экономит даже на промасливании, а деньги из казны кладёт в карман», — подумал Осирис. — «Ничего, ничего. У меня тоже есть сторонники, вместе мы выясним правду».

Храм постепенно наполнялся верующими. Хем-Ка взял с алтаря бронзовую курильницу, из которой поднимался дым ладана, густой и сладкий, но с горьким привкусом, как будто смешанный с пеплом. Сетеп держал чашу с водой — или с травяным настоем, а может, с вином, с места Осириса не было видно наверняка. Фараон следил за каждым их жестом, поглаживая свежий, накрахмаленный килт. Тяжёлый воротник из бирюзы и золота, как и корона, остались во дворце, — фараон в спешке забыл подобающе облечься.

Хем-Ка низким, монотонным голосом начал молитву.

— Слава тебе, о Ра, восходящий в своем горизонте, Тот, кто выходит из лотоса, великий бог, повелитель вечности. Ты, кто рожден в первозданном Ниле, светоч двух земель, Твои лучи разгоняют тьму Апопа, твоя барка плывет через небеса. Хвала тебе, о Ра, чье имя — жизнь, чье сердце — Маат, Ты даришь плодородие земле, и души ликуют в твоем сиянии. Осирис, сын твой, взывает к тебе: пусть твой свет развеет тени, Ибо в твоем восходе — наша вечность, в твоем закате — наш страх.

Сетеп подхатил молитву и приподнял чашу с водой так, чтобы её все видели:

— О Ра, исток жизни, чей свет питает мир, освяти эти яства для сына твоего, Осириса, дабы его ум очистился от скверны, а дух победил дурные мысли и наваждения. Пусть воды Нила смоют скверну, пусть дыхание Ра наполнит эту пищу силой.

Осирис нервно поёрзал на троне — в храме для него было отдельное сиденье. Хем-Ка что, при народе заявляет, что их фараон — сумасшедший? Сколько он уже промывает народу головы? Осирис ведь дважды пропустил вечерние ритуалы.

Сетеп окунул пальцы в чашу и окропил водой блюда, стоящие на алтаре — чаши с лепёшками и зерном. Дым из курильницы закружился над столом и, как показалось Осирису, сложился в какой-то символ. Фараон вскочил, указывая на еду.

— Это не освящение! — крикнул он. — Вы вплетаете свою грязную магию мне в еду!

Неферу подбежал к Осирису и коснулся его плеча.

— Тише, владыка, тише… Ради всего священного в этом храме и вне его…

Хем-Ка оглянулся к пастве, будто извиняясь за поведение фараона.

— Вы хотите отравить меня, удержать во сне наяву, — прошипел Осирис.

— Ты видишь то, что хочешь видеть, владыка, — быстро заговорил Неферу, проглатывая половину букв. — Твоя пища чиста, как воля богов. Ты отталкиваешь самых верных своих слуг, обижаешь их, а они хотят спасти тебя.

Осирис взглянул на Анубиса. Тот сразу понял намёк и шагнул вперёд. Но Неферу ретировался сам.

Ритуал шёл дальше. Осирис не думал о нём, снова уплывая в свои мысли.

«Больше не буду есть ничего из того, что мне приносят. Они заговорили еду мне во вред, поэтому никто не отравится ею, только я. Ничего не есть… ничего от них не есть…»

— Я хочу, чтобы ты сейчас же обратился к богам, — сказал Осирис, прерывая ритуал. Его голос был твёрдым, но в нем дрожала нотка отчаяния. — Спроси их, где я. Спроси, что это за место.

Хем-Ка обернулся, поднял брови, его губы слегка изогнулись, но глаза остались холодными. Он подошёл к Осирису и спросил тихо, так, чтобы слышали только они двое и, может быть, пара-тройка людей поблизости:

— Зачем, великий Осирис?

— Если боги ответят, значит, мы в земном мире. А если промолчат, то в подземном, в юдоли мертвецов.

Слова Осириса прозвучали как вызов.

— А ты когда-то слышал голос богов в земном мире, владыка?

Осирис больше не мог выносить его язвительный голос.

— А ты?

— Нет.

— Зачем нам жрец, который никогда не слышал богов? — громко спросил Осирис. — Он занимает своё место незаслуженно.

Люди в зале зашептались. Особенно первые ряды, где сидела знать. Знать никогда не любит перемены.

— Владыка… — голос Хем-Ка стал напряжённым. Как если бы он хотел сказать ребёнку, что тот доигрался.

Анубис вопросительно взглянул на фараона. Тот кивнул. Страж сделал несколько шагов вперёд.

— Боги говорят, когда хотят. А жрец — это не уши, что ловят шепот богов, а руки, что держат их волю, — сказал Хем-Ка. — Я не слышал, но видел: их свет в твоей короне, их тень в невзгодах, что пали на нашу землю с тех пор, как во дворце… начали забывать порядок Маат. А ты, сын неба, слышишь ли их в своем сердце? Или там только желание навредить истинным слугам богов?

Осирис потерялся с ответом. Он хотел обличить Хем-Ка, но тот вывернул всё в свою пользу. Фараон хотел ответить «Пошёл вон», но вовремя вспомнил, что это он — в гостях.

…Храм — дом для всех? Или всё-таки для жрецов?

— Довольно! — провозгласил Осирис. — Ты не слышишь богов, и никто не слышит их через тебя. Мне нечего делать в месте, где на стенах нарисован Ра, а на уме у служителей — Апоп.

Он встал с трона и пошёл к выходу. Анубис тенью последовал за ним.

— Фараон совсем плох, — слышался за спиной голос Хем-Ка. — Ему стоит проводить время в постели, восстанавливать силы. За стенами дворца слишком многое беспокоит нервы владыки. Его слова и поступки печалят богов, а боги карают в ответ — но не его, а нас.

— Отныне ты моя правая рука, а не жрец, — сказал Осирис своему стражу по дороге во дворец. — Слушай моё поручение: с завтрашнего же дня все храмы в городе должны быть закрыты. Больше никаких проповедей, никакой клеветы на меня.

***

Хоть от вида медовых лепёшек и жареной перепёлки живот скручивало голодным узлом, фараон отдал ужин рабу. Тот был вне себя от счастья, но попросил отнести еду детям. Осирис отмахнулся, мол, делай, что хочешь.

Когда раб ушёл, фараон опустился на колени перед маленьким алтарём в своих покоях. Край туники зацепился за металлический уголок, — алтарь был инкрустирован золотом и каменьями. Осирис дёрнул тунику, и ткань порвалась.

— Боги! Хоть кто-то там, наверху, ответьте! Подайте знак. Я не понимаю, что происходит. Я сам — бог, царь Дуата, судья над усопшими? Или я простолюдин, который умер, забыл себя и пребывает в Дуате, где проверяют его самого? Или же я — действительно царь, живой царь, ум которого отравили ядом или магией? Хоть кто-то, прошу!

Послышались мягкие шаги.

— Исида! Ты вернулась!

Она вошла… скорее вплыла в комнату, как лебедь по водной глади, грациозная, с кожей цвета меди и глазами, глубокими, как воды Нила в сезон разлива — в них таились и мудрость, и бездна. Чёрные волосы, уложенные в сложные косы, украшенные золотыми бусинами, касались плеч, скрытых под тонкой льняной туникой. На поясе из бирюзы покачивался анкх, символ вечной жизни. Шею её украшало ожерелье с глазом Гора, что охтгоняло злых духов, а на запястьях позванивали браслеты. Воздух вокруг неё казался чище, легче, словно она несла с собой дыхание звёзд.

— Ты ветер, уносящий невзгоды, ты река, утоляющая мою жажду, — Осирис прижал её маленькие руки к своим губам.

— Мой фараон, — произнесла Исида, её голос был мягким, бархатным, — я пришла к тебе в час, когда тени длинны. Что тревожит твоё сердце? Пойдём, присядем, я устала с дороги и только-только привела себя в порядок, чтобы явиться к тебе.

Она села на ложе, Осирис лёг рядом, положив голову ей на колени. Пелена сомнений на миг отступила. Ну конечно же, он не в мире мёртвых, просто его опоили и оклеветали. Он лёг чуть иначе, устроился поудобнее под шорох пальмовых листьев, которыми был набит матрас.

— Знала бы ты, что творилось в твоё отсутствие. Хем-Ка, эта пыль под ногами последнего падальщика-ассирийца, учинил против меня заговор. Я даже не знаю, кто в заговоре, проще назвать тех, в ком я уверен: Анубис и мой новый раб. Хем-Ка и его прихвостни говорят всем, что я сошёл с ума, он даже в проповедях на это намекает. Он может отравить меня, поэтому есть еду, что приносят с кухни, никак нельзя. Надо выгнать с кухни всех слуг и нанять разом новых, и не давать им ни с кем пересекаться, чтобы жрецы не передали яд… Хотя отравлены могут быть сами продукты, вода или вино, что привозят из города… А ещё я попытался найти хоть одну историческую запись, но не нашёл в Доме Жизни даже жалкой записки о налогах или закупках во дворец, там одни пустые папирусы. Жрецы всё это уничтожили, но я ума не приложу, зачем. И куда-то подевалось солнце… Исида, почему ты молчишь?

— Ты совсем плох, мой супруг, — сказала она.

Осирис выпрямился, его ладонь, все еще ноющая от раны, сжалась в кулак.

— Плох? — переспросил он. — Что ты имеешь в виду?

— Ты говоришь странные вещи, муж мой.

Исида встала, подошла к столу, где стоял кувшин. Её пальцы коснулись ручки, скользнули по изгибам бронзы.

— Где ты была? Что за дела царства держат тебя вдали от меня?

Её взгляд скользнул по комнате, словно она искала что-то, а затем вернулся к Осирису.

— Царство требует многого. Я делаю то, что должна.

Её ответ был ещё туманнее, чем слова жрецов. Раздражение начало давить на грудь Осириса.

— Почему в царстве, о котором ты так заботишься, нет ни одной записи, ни одной стелы с моим именем? — сказал он, вставая с кровати.

— История пишется не на папирусе, а в сердце, мой фараон.

— Если я фараон, где моя история? Где мои победы, где мои предки?

Терпение Осириса треснуло: хрупкий камень, который положили в основание многотонного обелиска — раздражения. Фараон шагнул ближе.

— Не ищи правды, она нас разрушит, — тихо сказала Исида. — Кто идёт против Нила — утонет. Возьми лучше с Нила пример и просто теки.

Пальцы фараона коснулись её пальцев.

— Там такая погода, что Нила не видно. Я уж не помню, как он выглядит и в какую сторону течёт. Покажи мне, останься со мной сегодня, — сказал он, его голос смягчился. — Проведём ночь как муж и жена, в одних покоях.

— Ты просишь невозможного, Осирис, — сказала она. Не сказав больше ни слова, она вышла за дверь.

Осирис остался один, его рука все еще висела в воздухе там, где он коснулся её. Опомнился, сел на стул. Его взгляд упал на бронзовый кувшин, до которого дотронулась жена. Неспроста дотронулась? Значит, тоже участница заговора, или просто в курсе, но боится противостоять жрецам. Или это опять паранойя.

Фараон рухнул на кровать, голодный, одинокий, злой.

День 4: Твои вопросы

Осирис встал ночью, сосущее чувство под ложечкой не давало ему спокойно спать. Его босые ноги коснулись холодного пола.

У двери в покои стояли два стражника, подменявших Анубиса ночью, и оба дремали. Осирис двигался осторожно, совсем неслышно. Миновав несколько коридоров, он вышел к выходу, которым пользовались рабы и слуги. Этот выход никем не охранялся.

«А зря не охраняется, кстати», — подумал Осирис.

Он направился в лазарет, где жрецы показали ему раненых. Если Осирис увидит смерть, настоящую, окончательную, это докажет, что мир реален, но разум его сломлен. Если же смерти нет, как он подозревал, то вокруг — Дуат.

В каком-то доме горел свет, слышались голоса. Осирису показалось, что назвали его голос. Фараон приблизился. Судя по голосу, говорил Хем-Ка. Ну, или кто-то похожий.

— Оракул Амона предсказал его падение! — донеслось до фараона. — Он — никакой не бог, а самозванец, губящий наш город! — жрец указал пальцем на Осириса. Паства повернулась к фараону.

И снова запах крови, гноя и травяных мазей. Помещение лазарета освещала лишь одна масляная лампа, её слабое пламя дрожало на стене. Раненые лежали на соломенных подстилках, их стоны и хрипы заполняли воздух низким гулом.

Осирис спрятался за завесой из грубой ткани, прикрывавшей кладовую-закуток. Фараон стоял там почти до рассвета, слушая вопли боли, тяжёлое дыхание, шёпот тех, кто ещё мог говорить — они молились всем богам. Кто-то о выздоровлении, кто-то о скорой смерти.

Но никто не умирал. Часы тянулись, а смерть не приходила. Ноги Осириса затекали, холод от пола поднимался к коленям, но фараон не двигался.

«Если это посмертие, то какое жестокое! Нельзя ни исцелиться, ни умереть окончательно», — думал он, глядя в щель меж стеной и завесой. Он смотрел на раненых, их страдания казались бесконечными: река, которая ищет море, но не может найти, и расплывается по равнине затхлым, гниющим болотом.

Если Осириса и травили ядом, тот сделал его разум восприимчивым, уязвимым, заставил выйти из дворца и увидеть изнанку своего правления. Если вокруг был Дуат, то та его сторона, в которую отправляли грешников на вечные мучения.

В углу стенала женщина с обожжённым лицом. Она молилась, повторяла имена Исиды и Осириса. О, если бы он мог ей помочь! Но как — он же правитель, а не целитель и не могучий бог, воплощённый во плоти, как принято говорить о фараонах… Или…

…Осирис очнулся от толчка в плечо, дёрнулся от неожиданности и едва не упал с грубого мешка, на котором, оказывается, заснул. Лазарет был таким же тёмным и душным, как прошлой ночью, но теперь запахи казались слабее. Перед Осирисом стояли два жреца. Хем-Ка и Хем-Ка номер два. Они были совершенно одинаковые, что лицом, что одеждой.

— О вечно благой, почему ты здесь? — спросил первый Хем-Ка.

Осирис поднялся, его ноги затекли, а перевязанная ладонь, все еще ноющая от раны, пульсировала. Он осмотрел лазарет. Соломенные подстилки, на которых вчера лежали раненые, были наполовину пусты. Хрипы и вопли, наполнявшие помещение ночью, стали тише.

В комнате всё ещё был полумрак, еле рассеянный масляной лампой. Разве не должны лучи солнца проникать сейчас в узкие окна?

— Где раненые? Их было больше.

— Мертвецов увезли бальзамировать, владыка.

Второй Хем-Ка кивнул.

— Покажите мне их. Хоть забальзамированных, хоть мумифицированных. Я хочу видеть тела, — потребовал Осирис.

— Это не подобает фараону, великий Осирис, — сказал первый Хем-Ка. Его голос стал мягче. Что это в нём — нотки просьбы? — Я должен посоветоваться с царицей Исидой, прежде чем вести тебя туда.

Исида. Точно. Вот, кто главный заговорщик, кто пытается выставить его недееспособным, кто требует согласовывать с ней даже перемещения по городу.

— С каких пор слово Исиды выше моего? Выше слова бога живого?

Жрец отступил на шаг.

— Твой разум устал, владыка. Позволь нам проводить тебя в покои. Царица Исида знает, что лучше для тебя.

— Я не устал, — с холодной твёрдостью сказал Осирис, скрестив руки на груди. — Я хочу правду. Всё, я иду в бальзамировочную, с тобой или без тебя.

Он отстранил первого Хем-Ка в сторону и вышел из кладовки. Подстилки, которые ещё ночью оставались занятыми, были покрыты пятнами крови, но крови явно осталось меньше: кто-то будто убрался в лазарете. Он остановился, его взгляд упал на пустую подстилку в углу, где ночью стонала женщина с обожжённым лицом. Теперь её не было.

— Ты же не знаешь, где бальзамировочная, царь, — сказал второй Хем-Ка.

— Где-то при храме, а дальше разберусь.

Осирис вышел из лазарета. Там его ждала стража.

— Вот как, значит?

Вооружённые копейщики, все с одинаковыми лицами, хоть и не такими, как у двух Хем-Ка, окружили Осириса. Ему ничего не оставалось, кроме как идти ко дворцу вместе со стражей, сетуя на то, что Анубис опять куда-то запропастился: хотя тот и не мог знать, где сейчас фараон.

Один из копейщиков, что шёл впереди, держал факел. Небо было тёмным, почти чёрным, словно перед грозой, но дождь всё не начинался. На узких улочках, кроме их процессии, не было ни единой живой души. Ни торговцев, ни детей, ни даже бродячих собак; только ветер гнал пыль по утоптанной земле.

На домах, на земле, на дублёной коже, в которую были облачены стражники, то и дело показывались странные символы. Осирис видел их, когда смотрел краем глаза, но стоило повернуть к ним голову, как символы исчезали.

Осирис остановился возле одного дома, отогнул соломенную завесу, прикрывающую дверь. Его взору открылась совершенно пустая комната: ни жильцов, ни утвари.

— Где, Апоп вас всех побери, мои люди? Куда все исчезли?

«Исчезли… исчезли…» — повторило эхо.

Стражник молча подтолкнул фараона вперёд.

«Ведут, как преступника, а не своего царя! Вам это так просто с рук не сойдёт», — думалось Осирису.

Под аркой, ведущей в дворцовый двор, процессия пересеклась с кошками. Те бежали так, будто их гнала со двора стая бешеных крокодилов. Недобрый знак. Трава во дворе выглядела совсем пожухлой, вдалеке на фоне огня из жаровни двигался чёрный силуэт — плавно, почти сонно — какая-то танцовщица.

Осирис двинулся к ней, стража позволила это сделать.

Вдруг руки танцовщицы взметнулись вверх, пальцы раздвинулись, как лепестки лотоса, раскрывающегося над Нилом, и замерли, дрожа, словно ловя невидимые нити света от жаровни. Огонь отбрасывал на её тело оранжевые блики, тонкий силуэт танцовщицы горел золотом. Танцовщица повернулась к Осирису; трава под её босыми ногами хрустнула, совсем сухая. Фараон остановился на полпути.

Танцовщица была одета в свободное платье, развевающееся на ветру: так необычно для Осириса. Это Анхесен?.. Хотя в полумраке не разобрать. И сразу же девушка качнула головой, длинные чёрные волосы скрыли её лицо.

Девушка опустила руки, ладони развернулись к земле. Бёдра её покачивались медленно, рисуя знак бесконечности. Фараон сделал ещё шаг. Девушка снова взметнула руки, раскинула их, словно крылья, и замерла.

Огонь жаровни мигнул, отбрасывая её силуэт на траву, тень была слишком длинной, слишком тонкой, как будто принадлежала не женщине, а духу, уносящему пыль. Осирис сделал ещё шаг, танцовщица сорвалась с места и побежала прочь к выходу со двора.

Сердце Осириса потянуло тягучей тревогой. Ему подумалось, что девушка танцевала не для него, и даже не для себя самой, а для кого-то за пеленой, растущей вокруг города.

***

В обеденном зале дворца фараона уже ждали жрецы. Хем-Ка и Неферу, теперь выглядящий как младший брат Хем-Ка; и Анхесен. Анубис занял свой пост возле фараона.

— С тобой у меня будет отдельный разговор, — сказал Осирис своему стражу.

Свет факелов в зале был тусклым, их пламя дрожало, грозило погаснуть в любой момент. Воздух был спёртым, пахло старым деревом и чем-то металлическим, как ржавчина.

На стол накрывали ещё двое Хем-Ка, только один одет в набедренную повязку — раб, а другой в повязку и с парой оберегов на шее — слуга. «Кахем и Хепи», — догадался Осирис.

Когда фараон занял своё место во главе стола, в зал вошла ещё одна Анхесен, одетая бедно — а вот и служанка Сати, которую ему недавно представили. Фараон не подал виду, сам не зная: он так хорошо научился скрывать свои чувства или уже ничему не удивляется.

На столе лежали финики, виноград и козий сыр.

— Кахем, принеси с кухни воду, которую пьют рабы.

Человек с лицом Хем-Ка, одетый в набедренную повязку, поклонился и исчез за дверьми.

— Твоё тело ослабеет, если не принимать пищу, — сказал человек с лицом Хем-Ка, одетый в жреческую одежду. — Слабый царь — слабое царство.

— Ещё успею поесть, — сказал Осирис. — Если я правильно помню, я запретил тебе появляться во дворце.

— Прошу простить меня, владыка, — Хем-Ка склонил голову, — я пришёл с тобой примириться. Мы оба были неправы.

— Мы оба? — едко повторил Осирис.

Раб принёс чашу с водой. Фараон оторвал большую гроздь винограда, несколько раз окунул в воду, и только после этого жадно впился в ягоды. Они показались ему чуть недозрелыми, но Осирис был так голоден, что был готов съесть что угодно, что не выглядело как вместилище для яда.

— Мы, повинные, пришли просить тебя вновь открыть храмы, — продолжил Хем-Ка. — Людям нужно утешение, нужна вера.

— А вы не заметили, что людей в городе стало как-то мало?

— Их всегда достаточно, владыка. И они всегда недовольны, постоянно жалуются и что-то просят…

— Хороший правитель беспокоится о своём народе. Кахем, как твоя семья? Понравился им вчерашний ужин?

— Какая семья, владыка? — спросил Кахем тихо, наклонившись к фараону.

— Та, ради которой ты украл козу.

— Я не понимаю…

Кровь прилила к лицу Осириса.

— Пошёл вон! И все слуги — вон! Чтоб вас поглотила пустыня! Анубис, приведи Исиду сейчас же. Мне неважно, где она, в соседней комнате или у хеттов. Даю тебе две минуты, иначе — да сотрётся твоё имя в вечности!

«В вечности! В вечности. В вечности…» — повторило эхо. Осирис отложил виноград и взглянул на жрецов. На периферии его зрения вновь мелькнули символы — на коже жрецов, на стенах за их спинами.

Анубис вернулся с Исидой, та заняла место ровно напротив Осириса.

— Ты звал меня, о хранитель Верхней и Нижней Земель?

— Вчера я слышал, как женщина молилась в лазарете. Молилась Исиде. У меня в покоях — алтарь Исиды, а Анхесен — жрица Исиды. Тебя зовут Исида?

— Я не понимаю, к чему ты…

— Каков шанс, что мужа и жену будут звать как чету богов? Ты и есть богиня, или так совпало? Я тоже — бог?

— Конечно. Ты ведь фараон — сын земли и неба, живой бог. Хотя люди и сомневаются в этом, когда видят тебя, бегающего по городу без свиты.

— Оставь эти политические сказки про бога-фараона. И отвечай на все вопросы. Ты сама — богиня или нет?

— А для тебя есть разница?

Фараон вскинул руки и обрушил со всей силы ладони на стол. Блюда звякнули.

— Анубис, возьми этих троих и отведи в темницу под замок. И поставь возле их камеры хоть всю стражу дворца, что угодно, лишь бы не сбежали.

Анубис вопросительно взглянул на владыку.

— Исполняй.

Осирис ждал, что жрецы будут молить его, но они смирно поднялись из-за стола и позволили старшему стражу увести себя. Фараон остался в зале вдвоём со своей женой. Та смотрела куда-то в сторону, подперев округлый подбородок рукой.

— Ради всех богов, ради нашего царства, Исида, ответь. Я не знаю, кто ещё может мне ответить. Ты назвала меня хранителем истины, но вокруг — царство лжи и покорного отупления. Не может же быть, что никто не замечает, что происходит. Наш город затягивает тьмой, люди исчезают прямо с улиц. Ещё вчера у моего раба была семья, сегодня он о ней уже не помнит.

Исида повернулась к нему.

— Какие у тебя конкретно вопросы? Я отвечу на три, не больше. Клянусь, что в этом зале не прозвучит ни слова лжи. Спрашивай только самое важное.

— Почему только на три?

— Потому что нельзя накормить голодного рассказами о еде, хотя он верит в противоположное. Какой у тебя второй вопрос?

Осирис сжал руку в кулак так, что рана на ладони вновь открылась. На повязке появились красные пятнышки.

— Кто такие — мы с тобой?

— Мы тени, следующие за телом народа.

— Куда исчез народ египетский?

— Он не исчез, исчезли люди только в твоей столице. Ты удовлетворён, вечносияющий?

— Ты, должно быть, издеваешься. Конечно, нет. Я не удовлетворён ни на ноготь.

— Как и все, кто любит задавать много вопросов. Один вопрос порождает другой, и так до бесконечности. Я хотела бы, чтобы ты помнил: порядок мира — в равновесии, а не в поисках равновесия. Излишнее любопытство хуже бури в пустыне, оно сметает всё.

Исида поднялась из-за стола. Крест у неё на поясе приковал внимание Осириса — обычный, без петли вверху.

— Ты сняла анкх?

— Только три вопроса, муж мой. «Знать» — значит «не знать».

Она ушла. После её ухода на столе стало как-то меньше посуды. Ни фиников, ни сыра — только блюдо с виноградом и чаша с водой, принесённая рабом.

***

Осирис шёл по коридорам дворца, его сандалии тихо стучали по каменным плитам, покрытым тонким слоем пыли — рабы и слуги, видать, совсем обленились. Намерение у Осириса было одно: найти хоть что-то, что свяжет его с реальным миром. Например, старый свиток, личную вещицу, письмо, которое напомнит о прошлом. Фараон ни на что не надеялся, но лучше попытаться и проиграть, чем не попытаться вообще.

Он начал со своих покоев. Всё та же кровать, прикрытая балдахином, резные стол и стулья, вся мебель — из кедра, и только алтарь из камня. По центру алтаря — статуэтка с Исидой, подготовленные рабом свечи и курильница. Осирис заглянул под матрас, за алтарь, проверил под каждым стулом — ничего.

Следом он обыскал покои Исиды, к счастью, той не было на месте. Он даже вскрыл её матрас и посетовал, что у жены тот элитно набит шерстью, а не пальмовыми листьями, как у него: труха иногда втыкается в бок сквозь тонкий лён.

В остальном спальня Исиды была идентичной, только в углу — алтарь Осириса. Перед его статуэткой — лужа воска и пепел от благовоний, да серебряное зеркало. Фараон опустился перед алтарём, не понимая, есть ли он — тот Осирис, которому посвящена статуэтка, или же он — просто его тёзка. А может, он снится настоящему Осирису. Фараон взял статуэтку в руки. Та была выточена из дерева и раскрашена довольно тонко, мастерски, — только вот её портила огромная трещина.

Фараон забрал статуэтку с собой и прошёлся по покоям слуг, не пропуская ни единой корзины, ни единой тумбы.

— Что-то не так, господин? — спросил его кто-то из слуг с лицом Хем-Ка.

— Не твоё дело. Почему прохлаждаешься в спальне, а не работаешь?

Слуга поклонился до пола и убежал. Всё ж, Осирис был рад, что встретил хоть кого-то. Всю дорогу его сопровождал шёпот, навязчивый шёпот, который раньше был эхом, повторявшим слова и мысли. Теперь он стал неразборчив, монотонный шум, бормотание тысяч голосов. Фараон уже не обращал на него внимания.

Следующим на очереди был зал суда. Огромное помещение пустовало, только трон из чёрного дерева стоял стены. Осирису пришлось позаимствовать факел из коридора, чтобы осмотреть зал. Фараон подошел к стене, где раньше, как ему казалось, висели гобелены с изображениями битв и богов. Но теперь стена была голой, краски и узоры на камне выглядели стёртыми.

Осирис собрался двинуться дальше…, но двигаться было некуда. Двери, которые раньше вели в другие залы, теперь мрачно взирали на фараона просто выемками в стенах, за ними виднелся только песчаник. А где зал празднеств, где покои наложниц и сановников, где залы ремесленников — гончаров, ювелиров, ткачей? Мир сжимался, будто кто-то стирал его, комната за комнатой, предмет за предметом. Осирис остановился, его дыхание стало неровным.

Что, если Исида и жрецы правы: его поиски, вопросы и сомнения разрушают этот мир?

Но пока что-то исчезало, другое появлялось. Символы теперь уплывали из поля зрения куда медленнее, фараон уже успевал разобрать их. Они не были похожи на знакомые письмена — плавные, округлые символы скарабеев, ибисов и волн. Эти были угловатыми, с резкими, колючими линиями, как будто вырезаны ножом в спешке. Они напоминали Осирису то когти, то сломанные стрелы или разорванные звезды.

— Проклятые колдовские знаки…

Осирис выловил во дворце раба и спросил его, обводя коридор рукой:

— Видишь знаки?

Тот нерешительно кивнул.

— Знаешь, что они обозначают?

— Прости, господин, я неграмотный.

— И тебя не удивляют они?

Раб замялся.

— Вы что, все спите?!

— Прости, прости, господин!

Раб упал на колени.

Тут вдалеке послышались крики, какой-то шум. Осирис пошёл на звук, туда же сбегалась со всего дворца стража.

Один из стражников шёл, наоборот, навстречу фараону. Стражник остановился, прищурился, посмотрел на Осириса, будто силясь узнать. Тот и правда мало напоминал того царственного мужа, что восседал на троне четыре дня назад — плиссированный килт его теперь был смят, из украшений — только пара браслетов.

— Господин, там опасно. Толпа штурмует главные ворота дворца.

— Чего им надо?

— Укрыться во дворце от погоды.

Осирис прислушался. Толпа и правда звала его по имени, просила помиловать, позволить войти.

— Впусти их.

— Но господин, они как саранча…

— Впусти. Пусть расположатся на ночлег в обеденном зале, а пищу мне приносят в покои.

Стражник поклонился и ушёл. Осирис отправился в обеденный зал. Его и впрямь быстро заполонил народ: не такая уж и толпа, человек двадцать пять — тридцать от силы. Всех их можно было разделить на две группы: мужчины с лицом Хем-Ка и женщины — все, как Анхесен. Только одеты все по-разному, кто-то победней, кто-то побогаче. Детей не было вообще.

А может, это жрецы стали похожи на всех остальных, а не остальные на жрецов. На всякий случай, фараон тронул одного бедняка и спросил:

— Как твоё имя?

— Птаху, господин.

— Располагайся, Птаху. Скоро вам всем принесут еду.

Гул живых голосов заглушил шёпоты в голове — одной проблемой меньше. И пусть люди были напряжены и мрачны, Осирис возрадовался, что дворец вновь наполнен людом. В комнате посветлело — пелена, застилавшая солнце, будто бы ослабела.

Фараон прошёл по залу неузнанным и отправился в свои покои, отдав по пути распоряжение накормить нежданных гостей. Слуга запротестовал, но Осирис пригрозил ему снести голову с плеч.

***

Самому фараону на ужин принесли лепёшку с мёдом, инжир и пиво.

— Нехитро. А у тебя что на ужин сегодня, Кахем?

— Я Хепи, господин. У меня — тоже пиво и лепёшка, но без мёда.

— Скудеют кладовые?

— Да. А покуда господин приказал накормить горожан, скоро и своим еды не останется.

— Горожане — тоже свои, — сказал Осирис. — Ладно, была не была.

Он жирно макнул лепёшку в мёд и принялся за ужин. Мёд его разочаровал, засахаренный — его приторная сладость забивала все остальные вкусы.

После еды он долго лежал на кровати, глядя в потолок и размышляя. Он уже отбросил версию, что жрецы травят его ядом, или что он сходит с ума сам. Больше всего ему сейчас нравилась мысль, что он спит — это бы сразу объяснило все странности. Мало ли что привидится больному в бреду. А ещё, если ты спишь — то сможешь проснуться.

Потом ему подумалось, что сон снится не ему, а кому-то ещё, чьё лицо осталось неизменным и ни с чьим не повторялось.

— Анубис или Исида? — пробормотал он.

Кто больше походил на истинного хозяина сновидения? Исида, хитрая, независимая, сама по себе, как кошка, или же Анубис, верный (почти) страж, который всё ж иногда тайно отлучается с поста по каким-то тайным делам.

— Анубис.

Осирис помнил не так много, все дни сливались в один — но в первый день, когда всё поменялось, во дворце из них двоих был только Анубис. Исида приехала на третий день.

С этими мыслями он и уснул.

День 5: Твои жрецы

Утро пятого дня пришло холодным. Осирис заворочался, матрас его был необычайно жёсток и неудобен. Фараон поднялся, провёл по ткани рукой — да она же просто постелена на голые доски кровати. Из матраса пропала вся солома.

Свет, пробивающийся через узкое окно, был серым, почти мёртвым; небо оставалось угольным: зря вчерашний день принёс надежду коротким просветом. Комнату слабо освещали масляная лампа на прикроватном столике, да свеча на алтаре Исиды — видимо, слуги зажгли, хоть им и не положено трогать господский алтарь.

Фараон укутался в блёкло-пепельные простыни, вышел на балкон, опёрся на перила. Ладонь заныла.

— Болит — значит, живое.

Перед ним расстилалась полотно непроглядной тьмы. Только внизу у входа во дворец виднелся огонёк факела, и ничегошеньки не освещал.

Осирис втянул воздух полной грудью. Тот пах чем-то металлическим, но походил больше не на ржавчину, а на кровь.

— И нотки ладана. Точно, ладан.

— Вы что-то сказали, господин? — на балкон заглянул слуга с тростниковой метлой в руках.

— Говорю с единственным достойным собеседником. Не с тобой.

— Я накрыл завтрак…

— Спасибо, Хепи.

— Я Кахем, господин.

— Боги…

Осирису показалось, что босые ноги стоят на чём-то ребристом. Он взял лампу, поднёс её к полу. Плита, на которой он стоял, была испещрена знаками. Как и многие другие плиты, но не все.

Фараон уселся трапезничать; столешницу тоже покрывали символы то тут, то там.

— Привыкнем и к символам. Человек — такой зверь, что ко всему привыкает.

— Что, господин?..

— Говорю, ты свободен.

На завтрак были водянистые огурцы с морковью и оливки.

Осирис направился в обеденный зал, проведать народ. Анубис, встретивший владыку у входа в покои, последовал за ним.

— Как спалось, хранитель моего покоя? А, не отвечай. Я знаю, что тебе снятся кошмары. С каждым днём всё чернее и чернее. Это потому, что ты чёрен сам, или на тебя напало уныние? Тебе стоит взять у жрецов снадобье или выпить вина на ночь, да побольше. Иначе скоро тут наступит такая тьма, что мы друг друга перестанем видеть.

Анубис хмыкнул. Кто знает, как это истолковать.

Обеденный зал был пуст. Там не было даже стола и стульев.

— Почему я не удивлён…

Всё ж, со стороны слышались голоса: то был зал суда.

— Приветствие вечноживущему! — поклонились несколько Хем-Ка.

— О боги, мы до сих пор кого-то судим? Я думал, у нас конец света.

— Тем более надо судить, — сказал один из жрецов, с весами и свитком в руке. Осирис уселся на трон, как и был, небрежно замотанный в простыни. — Великий Осирис, сын неба и защитник земли, хранитель истины, суд ждет твоего слова.

Осирис кивнул. Стражник с лицом Хем-Ка ввёл связанного пленника с лицом Хем-Ка.

— Этот жрец Хем-Ка, да сотрётся его имя в вечности, — монотонно зачитывал жрец, — попрал своими грязными ногами закон: он открыл храм для посетителей вопреки приказу вечноживущего запретить все службы. Теперь суд взвесит его слово! Говори, преступник.

— Людям нужна вера, — сказал пленённый жрец. — Больше мне нечего сказать.

— Каков твой приговор, владыка? — спросил жрец со свитком и весами.

— Конечно, казнь.

Страж отвёл осуждённого Хем-Ка в угол, потом привёл ещё одного Хем-Ка, связанного точно так же.

— Этот жрец Хем-Ка, да отвернутся от него боги, — монотонно произнёс жрец, — нарушил порядок Маат: он говорил пастве лживые слова о сыне земли и неба, что тот оставил народ. Это почти вызвало бунт у дворцовых ворот. Слава богам, владыка всё уладил.

— Что ты можешь сказать в своё оправдание? — спросил Осирис осуждённого.

— Я защищал порядок, а не нарушал его!

И жрец плюнул на пол.

— Каков приговор, владыка?

— Конечно, казнь.

Страж отвёл осуждённого в тот же угол и привёл ещё одного связанного Хем-Ка.

— Этот жрец Хем-Ка, да переродиться ему отходами аллигатора, — монотонно сказал жрец, — воспользовался своим положением и ограничивал передвижения светоносного по городу, в том числе привлекая к этому обманом стражу.

— Это было на благо государства, — сказал обвиняемый. — Посмотрите, к чему всё привело! Я пытался нас спасти!

— Каков будет приговор, владыка?

— Конечно, казнь.

Обвиняемого бросили в тот же угол.

— Приведите приговор в исполнение здесь и сейчас. Анубис!

Нубиец подошёл к жрецам и одним ударом глефы снёс три головы. Те покатились по полу, как капустные кочаны. Вот и всё — в этом мире всё-таки есть смерть. Или нет, если во дворце осталась куча других, живых Хем-Ка.

Осирис привстал, но жрец со свитком сказал:

— Постой, владыка, тут ещё один осуждённый.

Ввели ещё одного Хем-Ка, только одетого в серую набедренную повязку.

— Этот раб Кахем, — прочитал жрец с пустого свитка, — обокрал своего господина, человека милостивого и благородного. Будучи допущен в покои, раб Кахем украл золотой воротник, украшенный бирюзой, а потом пытался продать его жрецу храма Ра. Это не первый проступок раба Кахема: ранее он украл козу из храмового стада.

— Амамат тебя побери, — сказал Осирис. — А ведь я хотел дать тебе шанс. Твоё слово?

Раб молчал, склонив голову.

— Твой приговор, владыка?

— Вышвырните его в чёрный туман.

— Не будет ли это несправедливо? — шепнул жрец. — Служителям богов — казнь, а рабу всего лишь изгнание?

— Я хочу посмотреть, что с ним станет.

Анубис схватил раба за верёвку и потянул к выходу. Тот вдруг начал упираться, кричать, попытался схватить связанными руками за древко глефы.

Но Анубис открыл двери — двери, за которыми клубилась тьма, и толкнул раба наружу. Раб снова закричал, но стоило ему пройти через туман, как крик резко и неестественно оборвался.

— И трупы туда же, нечего им тут вонять. На сегодня всё?

— Теперь всё, владыка.

— Вот и замечательно. Анубис, давай проверим, как там наши друзья в темнице.

***

На полпути масляная лампа фараона погасла, и они остались в кромешной темноте коридора.

— Страж мой, я понимаю, что ты военный, и видеть сладкие сны тебе не пристало, поэтому у тебя одни кошмары. Но что ж они у тебя такие однообразные? Я слышал музыку всего один раз, это же ужас. У тебя настолько скучная жизнь? Вроде бы у тебя хорошее жалованье. Или ты там, в реальном мире, не страж фараона, а кто-то ещё? Хм-м, кто же… Я бы поставил на писца. У них точно самая скучная жизнь.

«Жизнь…» — сказало эхо, но фараон отмахнулся от него.

Вдалеке показался свет — это Анубис вырулил из-за поворота. Пока фараон разглагольствовал, страж сходил за факелом. Как всегда, неслышным шагом. Свет поблёскивал на обсидиановой коже.

Дальнейший путь они проделали в тишине.

Осирис ожидал, что жрецы исчезнут, как и горожане в обеденном зале, но те были на месте в подвале. Два Хем-Ка и постаревшая Анехсет, что взглянула на правителя с вызовом. Их кожа была покрыта символами, будто татуировками.

— А где стража? Я же говорил тебе — поставить сюда людей, чуть ли не всех бойцов из дворцовой охраны.

Осирис поднял лампу и внимательно осмотрел камеру. Символы были повсюду — на полу, на стенах, на потолке.

— Что ж, учёные люди, вы можете сказать, что это за знаки?

— Ведомо только богам, — сказал Хем-Ка. Или Неферу.

— Раздевайтесь, — сказал Осирис властно.

Хем-Ка слева поднял брови, пожевал сморщенные губы.

— Великий Осирис, это не подобает жрецам, служителям богов.

— Опять старая песня. Анубис, раздень его.

— Не надо, я сам. Как прикажет фараон, — сказал жрец, развязывая пояс. Он сбросил тунику на пол, открывая взору правителя кожу, полностью покрытую символами. Угловатые знаки, линиями вились по рукам, груди, животу, спине, даже по ягодицам первого осмотренного пленника.

Осирис ткнул пальцами в лопатку и в середину позвоночника.

— Глядите, — сказал он второму жрецу и Анхесен. — Эти знаки одинаковые. Похожи на птицу в полёте. И ещё вот тут повторяется.

— Всё так, владыка.

— А вот иероглиф «круглый». Он вообще повторяется много раз, — Осирис показал на кружок. — Единственный, что я понял. Остальные знаки острые. Понимаете, что это значит?

— Чужой язык, — предположила Анхесен.

— Именно! Какой-то незнакомый язык… или диалект… Ума не приложу, что такое круглое тут описывается, что упоминается так много раз.

— Возможно, «солнце» быстрым письмом, — предположил второй Хем-Ка. — Потеряли точку в центре. Если это гимн, то неудивительно, что упоминается много раз.

— Хорошая версия. Мне нравится, что вы, бездельники, начали шевелиться и приносить пользу. Анхесен?

— В хеттском это значит «целый». Но у хеттов клинопись… Больше похоже на гиксосский. Я с ним слабо знакома.

— Чужеземное проклятье, — выдохнул фараон, и эхо вновь подхватило его слова — быстро утонувшие в непрекращающемся гуле, не то голоса, не то пчелиный рой. — Слуги богов, вы радуете меня всё больше и больше. Но у меня один вопрос: почему знаков больше всего в вашей камере и на вас самих?

— Проклятье могло быть направлено на само сердце Двух Земель, на нашу веру и порядок, — сказал раздетый Хем-Ка. — Жрецы — хранители веры, фараон — порядка. Самые уязвимые.

— Сильное проклятие, — сказал Осирис. — Отлично туманит голову. Вы же видели, что что-то не так уже несколько дней? Почему не забили тревогу?

— Разве что со вчера… — проронил раздетый жрец.

— Когда-нибудь боги пошлют мне толковых слуг, но не сегодня. Забывают, что было вчера, и даже не бьют тревогу.

— Не нужно помнить, чтобы хорошо выполнять свои обязанности.

— Какая глупость. Второй, показывай свои знаки.

На коже другого жреца тоже были символы, но совсем другие, скорее похожие на вязь закорючек, будто ребёнок водит палкой по песку. Над некоторыми закорючками были точки.

— Ещё один язык, — сказал Осирис. — Кому-то он знаком?

— Нет, владыка.

— Ясно. Пока сидите здесь и никуда не исчезайте. Анубис, запри их снова, и пусть мне принесут папирус и чернила. И обед тоже подадут в покои.

Уже через четверть часа Осирис переписывал знаки с пола на бумагу, искал повторяющиеся наборы символов. Он жалел о том, что потратил вчерашний день зазря — уже тогда можно было начать дешифровывать знаки.

Он был уверен, что имеет дело с двумя или больше языками; но насчёт того, были ли это слова заклинания — сомневался. Каждый раз, когда Осирис думал, что нашёл закономерность, он разочаровывался. Смысл ускользал от него.

***

Осирис провел весь день в своих покоях, склонившись над листами папируса, испещренными угловатыми символами, которые он пытался расшифровать. Он даже не помнил, что ему приносили на обед и ужин. Его пальцы, перепачканные чернилами, начали дрожать, может, от усталости, а может, от холода. Осирис всё плотнее кутался в простыни.

— Подведём итоги, — проговорил фараон, обращаясь к самому мудрому своему собеседнику — треснутой статуэтке Осириса, позаимствованной из покоев Исиды. — Сначала пропала память и все тексты на кеметском. Стираются люди, вещи, будто освобождая пространство. Теперь наш мир заполоняют чужие языки — своими словами, текстами, идеями. Если это проклятие — моё восхищение тому колдуну или жрецу, что наслал его. Даже боги неспособны на такое, — он взглянул на статуэтку Исиды на алтаре. — У них всё проще: захотел погубить город — обрушь на него песчаную бурю, потоп или варваров. А это… это что-то изощрённое.

Он начал загибать пальцы.

— Первое: город накрыла пелена мрака. Второе: исчезла вся история. Третье: почти все люди теряют память. Четвёртое: люди и предметы пропадают. Пятое: всё вокруг покрывается клятыми знаками. Шестое: мерзкое эхо, как в гробнице. И седьмое: люди стали на одно лицо. Всё? Вроде, всё. Хотя, ещё слышалось, будто меня кто-то зовёт по ночам, но это, скорее, не важно…

Осирис поднялся на ноги и воззрился в чёрный потолок.

— Эй! Эй ты, тот, кто это придумал! Ты победил! Я готов поклониться тебе! Останови проклятие, пощади людей!

Он прислушался, но ответом ему был только гул невнятных голосов. Обычно монотонный, сейчас он стал ритмичнее, будто пытался сложиться в мелодию. Осирис вновь воззрился на папирус с переписанными знаками, весь исчерканный. Если пелена сужается так быстро, она поглотит дворец сегодня-завтра. Чтобы расшифровать язык, требуется куда больше времени. Годы. Осирис обхватил голову руками, сидел так некоторое время. Потом резко вскочил и снёс чернильницу. Тёмная жижа залила все его записи.

За дверью послышались шаги, то была Исида. Она вошла со свечой в руке.

— Я услышала шум. С тобой всё хорошо, муж мой?

— Очевидно, со мной не всё хорошо, — отозвался Осирис. — Я единственный, кто по-настоящему пытался нас спасти, пока все — жрецы, стража, даже ты — ставили мне палки в колёса. В одиночку эту задачу выполнить невозможно.

Он толкнул чернильницу, та упала на пол и разбилась. Остатки чернил оросили пол.

— Принеси мне вина.

— Я царица, а не служанка.

— Когда слуги исчезают, остаётся гонять по поручениям царей.

Исида ушла и вернулась через долгие десять минут. За ней шёл Анубис, придерживающий две бутылки вина. Сама же царица несла в руках свечу и увядший лотос. Анубис поставил бутылки на стол и вышел за дверь. Исида положила цветок на алтарь и молча воззрилась на него.

— Грустно, — сказал Осирис.

— Отчего, совершенномудрый?

— Мне не так жаль, что пропали люди, как-то, что пропала природа. Кошки убежали… Цветы завяли…

— Что-то умирает, что-то рождается. Если старые цветы не увянут и не превратятся в перегной, как распустятся новые?

— Старые цветы могут не умирать никогда.

— Без смерти не будет жизни.

— Кто определил этот закон? Маат?

— Сама жизнь, муж мой.

— Может, это вовсе не такая догма, как ты говоришь.

Осирис открыл бутылку вина и отпил из горла. Вроде бы бутылка была запечатана, а на вкус вино как разбавленное, совсем не терпкое. Запах гнили, который тянуло откуда-то с улицы, ощущался куда ярче, чем запах вина.

— Ты стала иначе одеваться, — сказал он, указывая на Исиду рукой с бутылкой в ней. — Всё скромнее и скромнее.

Исида и правда была одета в белую тунику до пола с длинными белыми рукавами. На поясе её всё так же висел крест. Косы были распущены, в волосах ни одного украшения, как и на руках.

— Ты тоже.

— Действительно. Холод жуткий. Завтра все придворные будут закутаны в простыни, даже Анубис, вот увидишь. Если, конечно, мы доживём до завтра.

Осирис глотнул ещё вина.

— Даже если это всё по моей вине, как ты говоришь, от любопытства, я не перестану задавать вопросы и искать.

— Ты не виноват, муж мой. Но ты применяешь силу и ускоряешь распад. Я лишь просила тебя течь, как река, без усилий. Позволить вещам умирать и рождаться.

— Я бы прислушался, если бы ты чаще говорила прямо, владычица тайн.

— Истинные ответы невозможно выразить словами… Мне кажется, тебе хватит вина.

Фараон отставил бутылку.

— Да, время ко сну. Посидишь со мной? Не прошу остаться на ночь.

— Хорошо, Осирис.

Он лёг на доски своей постели, а Исида села рядом и гладила его по волосам.

— Скажи хотя бы, у меня были дети?

— Были.

— А родители?

— И родители.

— Спасибо, что отвечаешь прямо, владычица тайн. Что будет, если я пройду в тёмную пелену?

— Ты не сможешь, Осирис. Я слишком хорошо тебя знаю. А раз ты не зайдёшь туда, то и ответа нет.

— Резонно.

Исида начала петь ему: что-то о качающихся пальмах, приходе весны и звёздах-сёстрах, что нянчат сон царя. Слов Осирис не запомнил, да и не пытался.

День 6: Твоя жена

Осирис проснулся оттого, что грохнулся на пол. Кровать под ним исчезла.

Он поднялся, разминая задубевшие конечности, осмотрелся. Все поверхности — стены, колонны, потолок, пол — были испещрены чужеземными символами. Комната была почти пуста; у противоположной стены лежали залитый чернилами папирус, рядом на полу стояли две бутылки и масляная лампа. Осирис проникся благодарностью к тому, кто заправил светильник и не дал ему потеряться во тьме.

Фараон взглянул на себя. В символах были и простыни, и даже его руки, и всё тело — насколько он мог себя рассмотреть.

В комнату вошёл раб, коснулся лба двумя пальцами в знак приветствия и протянул Осирису лепёшку и подсохшую четвертинку граната.

— Больше ничего нет, господин, — сказал он. — Кухню и кладовые поглотила тёмная пелена.

Осирис разломил лепёшку надвое и протянул рабу.

— Зачем еда, если у меня есть вино, — сказал он.

— Тысяча благодарностей, госпо…

Раб исчез посреди фразы. Осирис аж вздрогнул.

Что ж, ему больше достанется.

Фараон зажевал лепёшку с гранатом, запил из бутылки. На вкус вино стало будто ещё безвкуснее, чем вчера. Лепёшка же оказалась совсем пресной. Один только гранат давал кислинку.

Осирис попытался припомнить, что ему снилось, но ничего не шло на ум. Гул голосов теперь то стихал, то возобновлялся, и изредка Осирису казалось, что он выхватывает отдельные слова: «покинул…», «подвёл…», «спаси…»

Он развязал бинты, чтобы посмотреть на рану. Та всё ещё была воспалена, но боль совсем не чувствовалась.

Осирис поднялся, чтобы выйти на балкон — о Апоп, балкона не было. Только арка, заложенная камнем. Вышел в коридор — там стоял Анубис. Выглядел он уставшим. Его кожаная броня была изрезана символами.

— Знаешь, последние дни я вас всех подозревал. Жрецов, слуг, тебя. Но вы все — пленники той же ловушки… Ты можешь не стоять у меня под дверью. Не осталось тех, кто может навредить, не осталось мест, где они могли бы затаиться. Я тебя отпускаю. Проведи последний день, как хочешь… Завтра вряд ли наступит.

Анубис странно крякнул, перехватил глефу в другую руку, но остался стоять.

— Как знаешь, страж.

Осирис двинулся по коридору, заметно укоротившемуся со вчерашнего дня, прошёл его до конца, повернул обратно. Часть боковых дверей пропали — но не все. За арками, что раньше открывали проход во внутренний дворик с фонтаном, теперь клубился тёмный туман. Осирис осыпал его проклятьями, когда проходил мимо, самым цензурным из которых была «подмышка Апопа» — чистый оксюморон, если вспомнить, что Апоп — это змея.

Одна из дверей скрипнула, сначала в коридоре показалась рука со свечой, затем Исида самолично. Лицо её посвежело, щёки зарумянились. Она была всё в той же длинной тунике, на плечах её лежал прекрасный тёмно-синий плащ. Волосы были убраны белым платком, на груди блестела золотая звезда, на поясе крест. И больше ни одного символа.

— Мир рушится, и только царица всё хорошеет, — сказал Осирис. — Доброго тебе дня, госпожа Двух Земель. Остался ли во дворце кто-то кроме нас троих?

— Я видела Хем-Ка с утра, — отозвалась Исида.

— Которого из?

— Старшего жреца, какого ещё, — Исида пожала плечами.

— Владычица тайн сегодня совсем не говорит загадками. Значит, мне не придётся искать ответы самому, давить на такой хрупкий, слабенький мир, и он вполне дотянет до завтра.

— Зря ты смеёшься, муж мой. Грешно над таким смеяться.

Она повернула назад в свои покои, Осирис последовал за ней.

Её комната была пуста, но стала будто больше и светлее. Странно — тут не было источников света, кроме свечи Исиды и лампы Осириса, а за окнами чернела кромешная тьма. На щеке женщины что-то блеснуло.

— Ты что, плачешь?

Исида отвернулась. Осирис почему-то не решился коснуться её.

Он вышел из её покоев и принялся осматривать то, что осталось от дворца. Анубис последовал за ним. Мало ли что может поджидать в чужих покоях.

Огрызок коридора, покои фараона и его супруги и ещё две пустые комнаты, все в чужеземных знаках. В одной из комнат сидел Хем-Ка, прислонившись к стене, и дремал.

— Не называй меня царём, Анубис. Какой я царь — без царства…

Страж склонил голову.

— Всё, хватит болтать, человека разбудишь.

Но жрец и так уже открыл глаза, проморгался, сомневаясь, спит ли он ещё или уже нет.

— Проснись и пой, слуга богов!

— Что такое, владыка?

— Я хочу собрать всех в одной комнате. Чтобы знать, если кто-то пропадёт. Да и веселее всем вместе.

— Владыка желает провести последний день в компании жреца? — усмехнулся Хем-Ка.

Осирис махнул рукой.

— Забудем прошлые распри. Анубис, позови Исиду. И все вместе пойдём в мои покои.

Они вернулись в коридор. Осирису вдруг показалось, что шагов, судя по звуку, как-то мало. Фараон обернулся: Хем-Ка исчез, а дверной проём, ведущий в его комнату, тзатянулся каменной кладкой.

— И их осталось трое. А что толку, даже когда дворец был полон народу, я оставался одинок, — проговорил Осирис. Вдруг он вскрикнул, ударил кулаком по камням. Снова и снова он кричал, и бил стену, пока не сбил руку в кровь.

Когда фараон успокоился, пелена была прямо за ним, она затянула почти весь коридор, оставив лишь узкий проход до покоев.

Осирис всмотрелся во тьму, грудь его вздымалась. Ему подумалось вдруг, что там — не беспросветный бесконечный хаос и уничтожение; что клубящийся туман — это просто пелена, которую можно пройти насквозь, преодолеть, оказаться в нормальном мире; и он давно мог это сделать, только не решался.

Анубис с Исидой показались в проходе.

— Я знаю, — сказал Осирис. — Теперь я всё знаю. Я в беспамятстве, в многомесячном сне. Стоило давно шагнуть в эту пелену. Я давно уже мог проснуться.

Анубис шагнул к нему. Осирис сжал кулаки, стиснул зубы, перемялся с ноги на ногу, вот-вот сорвётся с места. Но не сорвался — ноги не двигались.

Тогда Осирису вздумалось ударить себя лезвием в грудь. Он привычно потянулся к поясу, на котором обычно висел нож. Ножа не было, как и пояса.

— Анубис, прошу тебя! — взмолился Осирис. — Смелость оставила меня. Помоги проснуться, отсеки мне голову.

Но тот покачал головой.

— Чтоб крокодилы сожрали твою верность!.. Ладно.

Осирис перешагнул порог в покои, Исида тоже. Анубис — нет. Теперь исчез и кусок коридора. Осталась только комната Осириса.

— Что же с нами будет к вечеру… — проронил Осирис, опускаясь на испещрённый символами пол. Символы отпечатались на его руке, и даже когда он несколько раз тряхнул ладонью не хотели сходить.

— Нет никакого вечера, — сказала Исида. — Есть только всегда и сейчас. И разницы между ними тоже нет. Если ты это запомнишь, поверь, будет проще.

— Я устал от твоих общих слов, жена.

— Ты устал оттого, что их не слушаешь.

Осирис лёг на полу. Исида уселась у его ног. Она одна была не покрыта символами. Осирису подумалось, что скоро эти символы сотрут весь мир и кроме них ничего не останется.

— Всё-таки я не во сне, да? — спросил Осирис.

Исида воззрилась на него.

— А что, если ты одновременно и в Дуате, и в мире живых, и во сне? Тебя действительно травили и проклинали — но в итоге не отравлен и не проклят. Ты и бог, и не-бог.

— Это бессмыслица. Ты хочешь потратить наш последний день на пустые слова?

— О Осирис, сколько можно слушать слова, а не между слов?!

Исида поднялась с места и пошла к пелене.

— Эй!

Исида оглянулась, отправила мужу воздушный поцелуй и исчезла в тумане.

Дальше начались самые страшные часы в жизни Осириса; во всяком случае, из той части его жизни, что он помнил.

Он царапал стены, сдирая ногти. Выл от одиночества. Иногда бессвязно пел. Его голос становился всё глуше и глуше. Эхо, мучившее Осириса уже несколько дней, тоже молчало.

Постепенно Осирис перестал чувствовать голод и холод — он скинул простыни и остался нагишом, весь покрытый символами. Видел он своё тело недолго: единственная оставшаяся лампа тускнела на глазах. Тогда Осирис рвал простыню в темноте, просто для того, чтобы ощущать хоть что-то и слышать треск ткани. Тишина была оглушительной. Вскоре он перестал чувствовать и ткань в руках, и пол под ногами, его конечности совершенно онемели.

«Я не знаю, что ты или кто ты. Но я с тобой больше не борюсь», — проговорил он тьме мысленно, потому что уже не мог вслух.

Не зная, сколько времени прошло с тех пор, как он остался один, Осирис уснул.

День 7: Твоё ничего

Осирис очнулся в полной тьме. Мир исчез. Стены дворца, колонны, покрытые угловатыми символами, покои, — всё растворилось. Не было ни стен, ни потолка, ни пола под ногами под ногами, ни самих ног. Ни верха, ни низа. Возможно, и времени не было. Только бесконечная пустота, чёрная, как бездонная пропасть, окружала его.

В этой тьме слабо мерцали символы — те самые, что он видел на стенах, тканях, коже. Они висели в пустоте, как звёзды, их свет был холодным и резким.

Осирис – то, что было Осирисом – поплыло вперёд. Его разум был ясен, искра в бесконечной пустоте. Он попытался вспомнить тепло рук своей жены, вкус вина, которое когда-то пил, но не смог. Не удавалось вспомнить даже своё имя.

Тогда то, что осталось потоком мыслей в этой пустоте, решило, что оно – это Вопрос.

Вопрос задал себя миру, мир даже чем-то ответил. Но Вопрос не понял, чем именно – ведь если получить ответ, то Вопрос исчезнет.

Вопрос был один, и в одиночестве он видел себя яснее, чем когда-либо. Задавая себя снова и снова, он пришёл сюда, в эту пустоту, таков его путь – и это ни хорошо и не плохо, потому что “хорошо” и “плохо” тоже исчезли для него.

Чтобы обрести хоть какие-то ответы, но не исчезнуть, Вопрос постепенно решил считать себя не Вопросом, а Сознанием.

Оно понимало, что когда-то было человеком или чем-то вроде этого; оно понимало сущность людей и человечества. Откуда-то оно начало постепенно понимать и суть символов, висящих перед ним. Возможно, потому, что если вопросов нет, то есть только ответы.

Острые, похожие на зарубки буквы гласили: “Книга о рождении Иисуса Христа, сына Давидова, сына Авраамова. Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его…”

Округлые, похожие на закорючки, гласили: “Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Хвала Аллаху, Господу миров, Милостивому, Милосердному, Властелину Дня воздаяния! Тебе одному мы поклоняемся и Тебя одного молим о помощи...”

Сознание коснулось острых букв. И как в бреду, как в вихре перекрученных кадров, увидело Исиду – в синем одеянии, в белом платке, с золотой звездою и крестом. Только отчего-то все называли её не Исидой, а Марией или Богородицей.

Она единственная не погибла в старом мире Осириса, в неё единственную никогда не прекращали верить люди. Поэтому Исида переродилась под новым именем, в то время, как имена всех прочих поглотили пески. И вокруг перерождённой Марии-Исиды вырастал новый мир.

Осирис и его мир существовали, только пока в них верил хотя бы один человек. Память народа начала исчезать, и всё для Осириса исчезло, даже он сам.

Он жил в мире живых – ведь жил в умах живых людей. И одновременно он жил в мире мёртвых, ведь живые помещали образ Осириса в Дуат. И можно сказать, что он жил во сне, в коллективном бессознательном народа. Исида – мечта о спасении, Анубис – страх перед смертью, жрецы… возможно, сомнения?..

Он бог-судья – ведь таким его создала вера массы людей. Иногда он даже слышал их молитвы. И всё-таки он не бог – он лишь мысль, сумма мыслей тысяч людей. А ещё, чем больше люди задают вопросов об окружающем мире, тем меньше в них веры в богов. И теперь люди отвернулись от Осириса.

Сознание перестало искать – и в тот же момент замерло. Время для него остановилось. Остались только тишина и пустота.

День 8: Твоё всё

Осирис проснулся на восьмой день, его веки дрогнули, открываясь навстречу свету, слишком яркому, слишком настоящему. Ноздри щекотал запах ладана.

Стены, покрытые росписями — Нил, текущий под солнцем, ряды богов, — стояли прочно, без трещин, без шевелящихся символов.

Всё ещё настороженный, он поднялся и подошёл к столу. Тот уже был накрыт: виноград, финики, козий сыр, ячменная каша, лепёшки, мёд, вино.

Осирис бросил одну виноградину себе в рот. И кисло, и сладко. В самый раз.

Он вышел на балкон — улица встретила его ароматом цветов и весёлым шумом.

Фараон облокотился на перила. Внизу, во дворе было много народу.

Поодаль были совсем странные, пыльные, с кирками, лопатами и метёлочками, они откапывали поглощённую песком стену двора.

— Правильно, не люблю бездельников, — сказал Осирис.

По двору ходили туда-сюда юноши и девушки в странных, непривычных для фараона одеждах, иногда даже с цветными волосами. Ему послышались слова «зачёт по египтологии». Между ними бегали дети с книжками под мышкой — Осирис ещё не видывал такого, раньше про него были только папирусные свитки или надписи, выбитые в камне.

Ближе всего к балкону Осириса бродило несколько странных человек со свечами в руках, одетые в длинные тёмные балахоны.

«Жрецы», — подумал Осирис. Хотя лица этих жрецов были совсем не похожи на египетские.

Вскоре его внимание привлёк другой человек, немного растрёпанный, с длинными чёрными волосами. Он сидел, совершенно одинокий, на краю двора, и что-то писал в книжицу. Фараон даже сначала не заметил его. Но вот, тот человек поднял взгляд и посмотрел прямо на Осириса. А потом помахал ему рукой.

Фараон в лёгком замешательстве помахал в ответ. Тот человек улыбнулся и поднял книгу над головой — обложка была чёрно-белой. И вдруг через главные ворота пошли люди: все они шли с такими же книгами в руках, но были не писателями, а читателями — все уткнулись в страницы.

— И пусть только попробуют меня забыть, — погрозил Осирис им пальцем. — А не то прикажу Анубису отсечь им головы!