7 дней страха Ведьмины истории. Сборник Рассказов
СТАРАЯ ИКОНА
Машина медленно вплыла на территорию церкви, повернула налево, качнулась на вспученной сорняками асфальтовой кочке, свернула за угол и подкатила к самым дверям. Остановилась. Двигатель стих, под капотом щёлкнул остывающий металл.
Открылась дверь водителя, и священник вышел на дорожку. Закрывать дверь не стал. Глубоко вздохнул, сделал первый шаг к высоким резным дверям — и остановился. Постоял, глядя себе под ноги, поднял голову. Вытянув губы, некоторое время смотрел на двери, на две бетонные колонны навеса над папертью, стал медленно поднимать взгляд выше. До блистающих золотым огнём крестов взгляд его так и не добрался — чтобы увидеть купола, надо было подать корпус назад, а именно в этот момент он замер, перестал поднимать голову. Снова опустил, сделал ещё один глубокий вдох, вытянул губы ещё сильнее и шумно выпустил воздух.
В одну секунду подобрался, слегка тряхнул плечами и сделал шаг к дверям. Быстро, почти стремительно — надо было сделать ещё один такой же, затем ещё, и походка стала бы решительной. Однако следующий шаг вышел медленнее предыдущего, а ещё один — и вовсе тяжкий и увесистый, с перевалкой всего тела с ноги на ногу.
В притворе походка приобрела ритм — равномерный, но раскачивающийся, с размахом рук.
— День добрый, батюшка, — торопливо поздоровалась прислужница у прилавка со свечами. В воздухе плавал запах воска и ладана — густой, чуть приторный, намертво въевшийся в старые стены.
— Добрый день, матушка, — ответил священник, прибавил шагу и, не повернув головы, миновал среднюю часть и направился в ризницу.
Не сбавляя скорости, повалился в кресло — то скрипнуло и рвано грохнуло деревянными витыми ножками по полу. Священник откинул голову, закрыл глаза, лицо совершенно расслабилось. Так сидел долго — никто его не тревожил, никто не звал. Прислужники знали: задержался в ризнице — не беспокоить. Даже если кто будет искать — сказать, что нет его.
Поднял одну руку, нащупал наперсный крест, погладил пальцами чеканный металл. Из горла послышалось сдавленное гудение. Погудев, открыл глаза, подался вперёд. Пошевелил губами, хлопнул себя по коленям. Сделав сильное движение вперёд, оторвал тело от кресла — и тут же опустился обратно. Не давая отшатнуться корпусу, снова подался вперёд, одновременно толкнул руками в колени и поднялся на ноги.
Сделав два шага, подошёл к висящей в углу иконе Богородицы, трижды перекрестился, толкнул — и она тихо отъехала в сторону. Обернулся на дверь. Когда повернул голову обратно, на том месте, где была икона, красовалась массивная дверца сейфа. Судорожно набрал код, открыл, нервно достал зелёную пачку купюр. Поднёс к лицу, покосился на дверь, положил обратно, свёл брови. Запер сейф, вернул икону на место, развернулся и пошёл к двери.
Выйдя из алтаря, осмотрел помещение.
Взгляд его остановился на свечном прилавке, затем медленно проплыл по всему залу и замер на человеке, стоящем у иконостаса. Тот смотрел очень внимательно — и священника не видел. Стоял далеко справа, вот почему священник не заметил его сразу. Теперь же смотрел неотрывно.
Человек был среднего роста, чуть ниже, стройный — зауженный пиджак, лёгкие брюки, рубашка с воротником-стойкой расстёгнута на три пуговицы. Лицо аккуратное: ухоженная щетина, прямой чуть длинноватый нос, светлые почти прозрачные глаза широко открыты. Волосы не длинные, но и не короткие, слегка вьющиеся к концам — красиво и естественно закинуты набок. От одной иконы к другой мужчина переходил неспешно, и этого было достаточно, чтобы стала заметна лёгкая хромота.
— День добрый, — поздоровался священник.
— Добрый, батюшка, — отозвался гость, не поворачивая головы. — Очень добрый день.
Некоторое время стояла полная тишина. Священник вновь посмотрел на свечной прилавок.
— Ушла помощница ваша, — вдруг сказал гость и перешёл к следующей иконе, — дверку в вашей машине прикрыла и ушла.
Священник повернул голову к мужчине, постоял неподвижно и пошёл к выходу. По пути не встретив никого из помощников, вышел через дверь на паперть, покрутил головой. Сколько ни напрягал зрение — ни единой фигуры. Особенно долго всматривался в дверь подсобки: она была приоткрыта, перед ней валялись грабли, молоток, бликующий в лучах заходящего солнца, ещё какие-то инструменты — и больше ничего. Священник шумно вздохнул, развернулся и пошёл обратно.
В средней части остановился, скрестил пальцы и стал рассматривать иконостас, краем глаза наблюдая за мужчиной. Тот переходил от иконы к иконе. Остановившись перед «Тайной вечерей», покачал головой и сказал:
— Эх.
Священник проследил взгляд мужчины, скривил рот.
— А вы знаете, у мусульман запрещено изображать Бога — и людей тоже нельзя. Они боятся, что изображение может получиться лучше оригинала, а это грех.
— Бога невозможно изобразить лучше, чем Он есть, — наставительно поправил священник.
Мужчина обернулся и всплеснул руками. Приоткрыл рот — было слышно, как он шумно втянул воздух. Затем качнул головой, закрыл рот, вновь открыл и замахал руками.
— Конечно, невозможно! — радостно воскликнул гость. — Конечно! Но, — он особенно выделил это «но» и замолчал, свёл руки перед собой, оттопырив вверх оба указательных пальца, — но зато Его можно изобразить хуже, чем Он есть.
— Так говорить, — покачал головой священник, — не надо.
— Не надо, — согласился мужчина. — Говорить не надо.
Оба помолчали. Гость смотрел на священника ясным радостным взглядом. Глаза его были столь светлы и прозрачны, что казались слепыми — и вместе с тем в них таилась странная выразительность. Священник подробно рассмотрел этого человека и нашёл его приятным, даже обаятельным. Хоть человек и вёл себя странно, недовольства это не вызвало.
— Вас привело сюда… — священник помолчал, ожидая, что мужчина продолжит фразу. Тот не продолжил — радостно взирал своими прозрачными глазами на облачённого в рясу священника. Тот сказал: — Хотели помянуть кого-то?
— Кого? — не понял мужчина.
Этот вопрос поставил священника в тупик. Он зашёл с другой стороны:
— Проездом у нас?
— А, — тут мужчина оживлённо закивал и даже махнул рукой, показывая, что догадка очень точна, — да, проездом. По работе. Работа тут у меня.
— Тут?
— Да, тут, в деревне, той что за лесом. Вот, у родника которая.
— Малая Лютень.
— Вот, точно.
— Что же там за работа? — удивился священник, но тут же замолчал, понимая, что позволяет вовлечь себя в ненужный разговор.
— Работа обычная. Можно сказать рядовая. Человека надо одного погубить.
— Что? — Священник свёл брови и подался вперёд, словно прислушиваясь.
— Работа у меня людей губить — как и у вас, батюшка. Убийства, взрывы, разные такие вещи.
— Господь с вами…
— Нет, Он не с нами, — отмахнулся мужчина, — Он даже, некоторым образом, против нас.
— Вы воевали?
— Воюю, — кивнул мужчина. — Вот с этими, как ваша Мария Николаевна. Которая живёт там, в доме с резными наличниками. Синенький такой домик. Крыша ещё течёт. Она ещё иконку вам принесла давеча — в дар церкви. Помните?
— С Марьей Николаевной воюете?
— С ней, — вздохнул мужчина, — с ней, проклятой. Препротивная бабка, скажу я вам. Не работа, а мучение с такими.
— И как же вы с ней воюете? — священник продолжал смотреть на мужчину, кивал — сам же сделал уже второй шаг вправо, будто просто переносил вес с ноги на ногу, но постепенно продвигался по окружности к алтарю.
— А, и не спрашивайте, дорогой батюшка. Даже и не спрашивайте. Я ж тут у вас уже сколько кругами хожу. Страшно вспомнить.
— А что вы говорите — она сказала вам про икону?
— Иконку то? — Мужчина пожал плечами. — Да она мне ничего не говорила. Как же скажет, если я с ней не разговаривал?
— А почему вы решили, что она подарила икону церкви?
— Я не решал, — веселый блеск светлых глаз стал менее ярким, мужчина заговорил тише, доверительнее: — Иконку вы продали правильно. Хорошо, что продали. Иконка эта — она из церкви, которая тут раньше была.
— Но…
— Из неё, из неё, — перебил мужчина, — она самая, тутошняя. С ней священник, который здесь раньше служил, отпевал погибших солдат и благословлял живых. Неофициально, конечно. Но ОН, — мужчина заговорил ещё тише, — ОН его слышал. Икона защитная. Самые противные эти защитные. Вы, батюшка, правильно сделали, что продали. Беды бы с ней натерпелись — уж поверьте.
— Давайте начнём с того, что я ничего никуда не продавал, — священник проделал уже половину задуманного пути до алтаря, оставалось несколько шагов, — это ваши домыслы. Или этой старухи из ума выжившей. Я даже не понимаю, о чём вы говорите. И вообще, храм закрыт, служб нет. Если хотите поставить свечку или помянуть кого-то, то… — священник отвернулся и зашагал быстро к алтарю, продолжая говорить: — Если вы лицо официальное, сообщите причину визита…
Мужчина молча проводил его взглядом, покачал головой, отвернулся, прогулялся по церкви. Остановился у кандила. Там было лишь три свечи. Мужчина внимательно смотрел на них, даже опустил плечи и приблизил голову, всматриваясь. Ни одна из свечей в этот момент не горела. В высоких сводах гулял сквозняк, пахло холодным воском и чуть — мышами.
В этот момент появился священник — в руке телефон. Мужчина услышал его появление, но головы не повернул, заговорил, продолжая изучать свечи.
— Что означают свечи? — спросил мужчина. — Почему вы ставите свечи?
— Это символ веры, — ответил священник.
— Как это — символ веры?
— Вы верите в Бога? — ответил вопросом на вопрос священник.
— Да, как ни печально…
— Печально?
— Я вынужден признать этот факт, хотя он меня не радует, — в этот момент мужчина отстранил голову от свечей — и те разом вспыхнули. Язычки пламени ярко засветились, вытянулись, затем огонь стал тише, пожелтел и успокоился, колеблясь вокруг фитилей. — Свечи должны гореть, — заключил мужчина и повернул голову к священнику.
Тот неотрывно смотрел на свечи. Мясистое лицо замерло. Нижняя губа отвалилась вперёд и опустилась, приоткрыв рот.
Мужчина некоторое время смотрел на священника, затем осмотрелся — и все остальные свечи в храме, как и эти три, замерцали огнём. Тёплый неровный свет качнулся по стенам, по золоту иконостаса, по растерянному лицу священника.
— Как вы это… — хрипло поинтересовался тот.
— Фокус, — спокойно ответил мужчина.
— Очень впечатляет, — только и вымолвил священник.
— Да, я знаю. Мне нравится впечатлять. Это… — он вдруг замолчал, поднял руку, несколько раз щёлкнул пальцами, — это маркетинг. Процесс продвижения продукта с целью получения выгоды, — усмехнулся мужчина, отчего глаза его заблистали холодной пустотой, — продвигаю товар.
— К-какой товар вы продвигаете?
— Тот же что и вы, батюшка — веру. — Мужчина развёл руки в стороны, чуть отшатнулся и смотрел на священника с удивлением. — Какой же ещё товар можно продвигать?
— Кто вы? — спросил священник, цепляясь обеими руками за наперсный крест. — Если эти фокусы… если вы тут… что вам надо?
— Батюшка, — как ни в чём не бывало продолжал мужчина, — мне помощь ваша нужна.
— Благословить?..
— Нет, нет, что вы, — мужчина отмахнулся, но тут лицо его замерло, живость мышц вокруг глаз затихла, разгладились весёлые морщинки, — а впрочем, да, вы правы. Именно благословить, — он вновь всплеснул руками, — какое точное слово. Именно благословить.
— Благословляю, — священник торопливо осенил крестным знамением странного гостя, — иди с миром.
— Не совсем так, — покачал головой гость, — я имел в виду, что хотел бы благословить вас. У меня к вам дельце. Совсем маленькое, почти незаметное. Ерунда, не дельце даже — сущая безделица. Но, — он развёл руки, показывая полную беспомощность, для усиления эффекта пожал плечами и склонил голову набок, — это дельце можете сделать только вы.
— Хочу, чтобы вы знали: сюда уже едет полиция и моя личная охрана, — вдруг сообщил священник и, подняв руку с телефоном, махнул в сторону дверей.
— Верту? — спросил мужчина.
— Что?
Он не стал уточнять, давая священнику проследить свой взгляд. Когда тот понял, о чём речь, — уронил руку с телефоном и спрятал за спину.
— Хорошая вещь, — мужчина кивнул, опустил голову. Некоторое время смотрел на кончики носков ботинок. Затем поднял голову — лицо его было спокойно, глаза не блистали. Пара морщинок вокруг них осталась, но теперь они не делали глаза смеющимися — теперь они походили на следы часто и подолгу задерживаемых гримас напряжения. Очень похожие на морщинки смеха, но загнутые вверх. Глаза стали пустыми, бездонными. Мужчина скривил рот, потянул губы вправо, потом влево, приподнял брови и сказал: — У меня есть для вас предложение, батюшка.
— Меня не интересует ваше предложение. Повторяю: сюда уже едет полиция, глава администрации — мой хороший знакомый, я лично знаю главу региона, да я у президента…
— Не беспокойтесь, — мужчина едва приподнял пальцы опущенных вдоль тела рук, прогнул ладони, — не беспокойтесь, батюшка. Нам никто не помешает.
За стеной храма шквально ударил ветер, заскрежетал металл куполов и крепёжных тросов, за окнами вмиг стемнело. Сумрак навалился на сырое прохладное помещение — плотный, как намокшая ряса. Священник глянул на потемневшие окна, перевёл взгляд на двери — одна из которых прикрывалась не до конца. В этот момент она закрылась. До конца. С таким грохотом, что дрогнули стёкла, что-то упало за свечным прилавком, под сводами вновь заскрежетало и напряглось.
— Присаживайтесь, — пригласил мужчина, указав рукой за спину священнику. Тот обернулся и увидел, что у самых его ног стоит любимое кресло. Нервно повернул голову обратно — гость плавным движением правой руки повторил приглашение: — Присаживайтесь, святой отец. Не стесняйтесь. Здесь все свои.
Священник начал садиться, застыл на полпути, затем повалился в кресло и замер, не шевелясь. За окнами стало совсем темно, но в зале темнее не становилось. Чем чернее делались окна, тем ярче разгорались свечи. Священнику показалось, что вдали запел хор, но это было странно, и он решил, что от напряжения почудилось.
— Так вот, — продолжал мужчина, — я всё про икону эту. Видите ли, мой хороший, тут ведь не всё просто. — Он осёкся, скривил одну сторону лица. — Икона продана — это очень хорошо. Она будет в частной коллекции. Коллекция очень хорошего, состоятельного человека, я его давно знаю, тут всё в порядке, всё надёжно. Но бабка — это проблема.
— Какая проблема?
— Очень серьёзная. — Мужчина поднял правую руку и стал водить в воздухе длинным тонким пальцем. — Вот если бы она забыла, если бы не помнила. Но она пожаловаться может. Письмо написать, полицию вызвать. Да она уже жаловалась на вас, батюшка, — сказав это, мужчина остановил взгляд прозрачных глаз на священнике, — жаловалась ведь?
— Ж… — священник поперхнулся, подавил спазм. — Жаловалась.
— До Архиерея дошла. А ведь жаловалась только из-за безделицы. Не так ведёте себя, с ремонтом церкви тянете, за похороны втридорога дерёте — отпевание, крестины, венчание. Своё свечное производство имеется. Очень уж противная старуха.
— Да, — со вздохом промолвил священник — и сам вздрогнул. Он не собирался ничего говорить. Ещё не разобрался с этим фокусником до конца, чтобы ему поддакивать. Но больно уж сладко льётся голос этого странного человека — мягкий, мелодичный, как тот хор, что послышался вначале.
— Да, — точно копируя интонацию священника, повторил мужчина, — получается, надо её убить.
Повисла тишина. Священник смотрел на гостя, и раз за разом в голове прокатывалась последняя прозвучавшая фраза. Гость же свёл руки и ковырял ногти — вид имел столь непринуждённый, что казалось, последняя фраза принадлежала не ему.
— Убить? — переспросил священник после долгого молчания.
— Убить, убить, — повторил мужчина, — что же с ней ещё делать. Отравить или дом поджечь.
— Вы наёмный убийца?
— Я?! — воскликнул мужчина и кинул на священника удивлённый взгляд, однако глаза его при этом оставались спокойны. Даже не смеялись. Холодны. — Да как вы могли подумать такое?
— Ну, просто… — священник стушевался, — я просто… мне как-то… показалось… я думал, что вы сказали — «убить».
— Убить, конечно, убить. Но это же не значит, что я убийца.
— Ну а кто же… — тихий голос священника стал ещё тише, появилось присвистывание. — Кто же… вы же… я же…
— Я кто? — Мужчина растянул рот, уголки губ ушли вниз, брови приподнялись. — Кто я? — Голос его звучал негромко, но в нём больше не было музыки — теперь он лился подобно лаве, не шумной, но гнетуще тяжёлой. — Как же это… кто я? Я черт.
Священник приоткрыл рот — вместо слов послышалось лишь слабое гудение и присвист.
— Батюшка, вы прекрасно знаете, кто я. Вы это поняли сразу, когда меня увидели. Меня удивляет, зачем вы уже битый час пытаетесь придумывать аналогии. То думаете, что я проезжал мимо, то что я фокусник, то что из полиции, то что из ФСБ, потом — конкурент, потом — сотрудник Интерпола. Да я не возьмусь перечислить всё, что побывало в вашей голове. И всё это вместо того, чтобы признать очевидное — я черт.
— Ч… р… тей, — вытолкнул из сухого горла священник, — не быва…— последний слог сорвался с языка и обвалился обратно в горло, священник шумно сглотнул и попытался облизать сухие губы.
Мужчина в ответ лишь мягко улыбнулся, приподнял подбородок и с явным удовольствием произнёс:
— Черт, прошу любить и жаловать.
Несколько минут царила полная тишина. Было слышно, как трещат свечи, как налетают порывы ветра и мечется непогода за стенами — но саму церковь не атаковала, лишь временами скрипели крепежи крестов.
— И… — вырвалось с длинным сиплым стоном из горла священника.
Черт свёл брови, подал вперёд голову, прислушиваясь.
— И-и… — громче и тоскливее свистнуло горло.
— И?
— И-изыди…
— О-у, — черт вновь отстранил голову, смотрел на священника спокойно. Едва мышцы расслабились, лицо растеклось, обвисло. Сейчас он уже не выглядел молодым обаятельным человеком — скорее усталым стариком с пустым слепым взглядом.
— Чур меня.
Черт поморщился, закатил глаза и отвернулся к окну.
— Прочь, нечистый…
Зевнул.
— Вот Бог, а вот порог.
Скривил рот, покачал головой.
Священник попытался подняться с кресла — качнул телом, ещё, ещё, — но тело осталось в той же позе. Гримаса сильнейшего напряжения появилась на пухлом лице, он даже прикусил губу, не заметив этого, пальцы впились в подлокотники, он дёргал головой, плечами — но ни на миллиметр не оторвал себя от мягкого кожаного кресла. Откинулся обратно и, тяжело задышав, произнёс, особенно налегая на последние слоги:
— Боже великий, рода человеческого, избави от нечистого, повели нечистому бежать. Да очищен быв от диавольского, преподобного, праведного и всякого, сподобляйся и препрославляйся во веки веков… Аминь.
Черт медленно повернул голову — губы тронула кривая усмешка, он приподнял одну ладонь, покачал ею из стороны в сторону. От улыбки лицо вновь помолодело. Священник смотрел в лицо противника, тяжело дышал, опускал и поднимал голову, вновь устремлял взор в сторону насмешливого взгляда. Ворот и плечи намокли. Он чувствовал, как по длинной складке вокруг живота капля за каплей стекает пот. Жар от свечей был нестерпим. Но священник не сдавался. Он ловил в лице черта признаки паники, любую мелочь, которая подарила бы надежду. Но черт лишь ухмылялся. Священник стиснул зубы, несколько раз глубоко вздохнул и произнёс:
— Экзорцизамус те, омнис иммундус… омнис… сатаника… — он метнул взгляд вправо, затем влево, словно ища поддержки, — омнис… — задумался, — омнис сатаника потэстас! — Он почти кричал, выкидывал воздух с давлением, с силой, с неистовством. Последние слова прокричал в полный голос.
Когда возникшие от избытка напряжения круги перед глазами растаяли, священнику открылась картина произведённого эффекта от молитвы папы Льва Тринадцатого. Это была не та картина, которую он ждал. Не было зелёных рвотных масс у ног черта, не было воплей и проклятий, не было искажённого мукой лица. Священник ожидал судорог, тела бьющегося в агонии — судороги действительно были, но не агонии. Черта скручивало от смеха. Он буквально держался за живот, с усилием выставляя вперёд руку, делая останавливающие жесты.
— Стойте, стойте, батюшка, — стонал черт, не в силах сдержать хохот, — прошу, прекратите. Вы ведь действительно кого-нибудь призовёте случайно. — С трудом взяв себя в руки и распрямившись, сказал наставительно: — Такие слова надо произносить очень точно. Они вообще не во рту должны рождаться…
— Изыди, нечистый, — сокрушённо, из последних сил выдохнул священник.
Черт протёр ладонью глаза, не теряя весёлой улыбки, уронил голову, повернул её набок, озорно посмотрел на священника. Снисходительно покачал головой.
— Нет причин горячиться. Всё не так плохо. Всё вообще неплохо.
— Как ты можешь находиться в доме Господа нашего?
— А почему бы мне в нём не находиться?
— Храм освящён.
— Да, я знаю. Батюшка, поверьте — я вам не враг.
— Тебя не бывает.
— Как так? — удивился черт. — Вы же сами сказали, что храм освящён, а теперь говорите, что меня не бывает. Зачем же тогда освящать?
— Это невозможно.
— Я бы сказал — редко случается, — поправил черт. — Но вот случилось. Не надо переживать, я же по делу пришёл, не просто так.
— Какое у тебя может быть до меня дело?
— Крохотное. — Лицо черта стало серьёзнее. Он вновь был исполнен дружелюбия, глаза усмехались, но губы, потеряв улыбку, занимались только произнесением слов: — Бабку, которая иконку отдала, надо убить.
— Я ничего не знаю ни про какую иконку.
— Ну вот, снова здорова. Давайте уже без хождений по кругу.
— Что вам от меня надо?
— Говорю же — бабку надо убить.
— Я должен её убивать?
— А кто?
— Вам надо — вы и убивайте.
Черт сжал губы, покачал головой.
— Я бы с радостью, — сказал он, — но я не могу.
— Что ж так?
— Не могу бабку убить. Не могу.
— Бабок не убиваешь, — попытался произнести с насмешкой священник, но прозвучало пискляво и истерично.
— Да нет, бабок — пожалуйста, сколько угодно. Для такого хорошего человека как вы, батюшка, сотню бабок бы убил. Если хотите — всех ваших прислужниц перебью, вы только скажите. Это всегда пожалуйста. Даже не думайте, обращайтесь. — Черт помолчал, лицо стало задумчивым, он поправил брюки, почесал живот. — Просто я не могу эту бабку. Говорю же — проблема с этой бабкой. Запрещено нам таких убивать. Детей и вот таких вот… этих… в общем, я не могу.
— Девственница она что ли? — изумлённо догадался священник.
— Фу, — черта заметно передёрнуло, — мерзость. Предлагаю без подробностей.
— И значит, я её должен убить?
— Да, — черт оживился, — конечно. И чем раньше, тем лучше. Карга только прикидывается дурочкой. Ах, батюшка, возьмите, батюшка, она святая, батюшка, я её хранила, батюшка… — черта ещё раз дёрнуло, он потряс плечами, — вот помяните моё слово: не пройдёт и дня, прибежит сюда проверять, где висит её подарочек, весь такой от чистого сердца. Небось, и подарила только чтобы прибежать проверить. Ну, что не так? Что вы, батюшка, не знаете этих добрячков?
— Знаю…
— И я вам скажу, что будет дальше. Побежит жаловаться. А икона — это вам не свечное производство, это не ритуальная компания. У иконки вотчины нет, хозяина нет, она не земля — на ней не построишь, не похоронишь. А когда хозяина нет, то что?
— Что?
— То все хозяева. К какому следователю попадёт — тот и начнёт носом землю рыть. С одним договоритесь, с другим, со всеми не договориться. Рано или поздно дело раскачают, будет скандал. Всё потеряете. И всё из-за одной полоумной старухи. А вот если убить её — то что?
— Что?
— Да ничего, — протянул, словно пропел черт, — ничего. Вообще ничего. Кому она нужна. Ни детей, ни рода, ни племени. Живёт на горбу государства, пользы ни обществу, ни государству никакой. Всю жизнь в своём огородике, картошечку копает, да щавель жуёт. Ну, разве что раз в жизни солдатика когда-то водой отпоила. И без воды солдатик бы не умер. Да и с водой умер. Бессмысленная старуха.
— Но как же я её… — священник тряхнул головой, — да нет же. Грех это…
— Никакой это не грех. Что тут грешного?
— Так убить…
— Что? — Черт пожал плечами, подал вперёд корпус. — Нет, нет, нет. Тут вы себе голову морочите. Тут не о чем думать. Что такое грех вообще? Ну вот что это такое?
— Что такое?
— Это лекарство для человека, — нараспев сказал черт, — это зачем было придумано? Ведь человек создан для греха. Человеку в жизни надо не столько хлеба и зрелищ, сколько права всё это получать. А значит ему надо, чтобы за его грешки и слабости кто-то другой нёс ответственность. А его чтобы прощали. Ничего ему больше не надо. Хлеб он и сам вырастит. А не вырастит — так украдёт. И соседа убьёт, чтобы весело было. Вот только сам себя он простить не может. Не дано ему такого права. Потому что если люди сами себя начнут прощать — получится полный хаос. Тогда и грех грехом быть перестанет, тогда это уже не грех, а норма жизни. А в результате что получится? Человек моментально сам себя до скотского состояния сбросит — и не выудить его оттуда потом никакими силами. Потому что спасение есть лишь раскаяние. А раскаяться можно только когда есть в чём раскаиваться. Вот и получается: кто-то должен получать прощение, а кто-то — прощать. Мы должны помогать получать прощение. Мы и с грехами поможем, и с прощением. А что касается смерти — она всех ждёт, никто не избежит.
— Искушаешь меня, душа твоя чёрная.
— Не искушаю, а благословляю, — поправил черт, — я же сказал, пришёл благословить. Вижу, не решаетесь — но всё что говорю, у вас в голове уже зреет. Я лишь пришёл сказать, что бояться нечего. Ничего дурного в задуманном нет.
— Ты мне зла желаешь. Ты всем зла желаешь…
— Нет, — решительно отмахнулся черт, — это заблуждение. Оно от жадных людей. Они это придумали, чтобы на меня кивать за все свои мерзости. А надо не на меня кивать, а идти к священнику, — черт уважительно указал ладонью на батюшку, — и получать прощение. И нести сюда денежки и иконки старинные. А вот самые жадные — им иконок жалко, вот они и валят на чертей ни в чём неповинных всякие гадости. Наговаривают нелепицы. Искушаю, — черт хмыкнул, — и что это за слово такое? Чего бы мне искушать. Искушают ЕГО, когда просят о чудесах. А мне зачем просить — я и сам чудесник ещё тот. Нет, это не аргумент. Нерешительность свойственна людям, когда они боятся, что их не простят. Вот только подумайте, батюшка: сделать что-то и подумать о том, что хотелось бы сделать, ничем в сущности не отличаются. Ведь возжелать женщины уже значит овладеть ею. Алкать денег — уже значит иметь. Чем отличается желание от дела? Да ничем. Либо получилось, либо нет. Надо делать и просить прощения. Каяться и делать, делать и каяться. И тогда и мера дел будет, и счастье достижения. Так создан человек. Слабость не приведёт к победе и не избавит от греха. Только озлобит и сделает ещё слабее, ещё жальче и никчёмнее. Но я бы не пришёл к слабому — я всегда прихожу к сильному. Потому что слабый для того и существует, чтобы сильный мог грешить и просить прощения. Чтобы жили мы, чтобы был ОН, и все кто поставлен выше людей — те, кто имеет право отпускать грехи, те, кто греха выше, кто не грешит, а повелевает грешниками и их же этим самым спасает. Так что убить бабку — даже не убийство, а спасение. Это как сор убрать. Ведь эти истово верующие — кто они? Да они самые страшные грешники. Они других унижают своим существованием. Да ещё кичатся своей праведностью, на показ её выставляют. Это гордецы, каких ещё поискать. Они грех отторгают, а без греха — как и говорю я — будет только хаос и тьма. Это они придумали, что нам, чертям, тьма нужна. Вранье это. Тьма им нужна. Они людей не любят и презирают. Показывают, какие они правильные и праведные, а сами хоть бы что-то сделали хорошее для других. Нет, они только грех отвергают и делают то, что другим не под силу. А это не только гордыня — это ещё и кощунство. — Черт поднял вверх палец. — Они, в отличие от таких как вы, батюшка, и таких как я, себя с НИМ ровняют. А уж тут я и говорить не буду. Я куда ближе к НЕМУ, чем они, — и то на такую наглость не способен. Одно зло от праведников, одни беды и неудачи. Грешат, но не каются. Оправдывают возможность жизни без покаяния. Без греха. А значит — и без НЕГО.
Черт закончил монолог и смотрел на священника с воодушевлением. Искал его глаза — тот опустил их в пол. Смотрел на временами вздрагивающие щёки, на поперечными складками покрытую шею. Смотрел с удовольствием, кривая усмешка обнажила ряд ровных белых зубов. Чуть сведённые и приподнятые брови, ясный светлый взгляд устремлён на замершего, уставившегося в собственные колени священника. Черт наклонил голову, глаза ещё сузились — он заметил, что губы священника шевелятся. Наклонился вперёд, всматриваясь. Сомнений не было: священник бубнил что-то методично и стройно, выдавая слово за словом.
Когда священник поднял голову, черт уже был рядом. За окнами ударила шквальная гроза, вылетели стёкла, по залу понёсся ветер — но не было запаха чистого озона, не было запаха дождевой свежести. Только смрадное дыхание отвратительной рожи, смотрящей в глаза священнику двумя огненными зрачками. Черт раскрыл рот — грязные, желтые, уходящие в черноту зубы заскрежетали. С купола церкви сорвало крест, было слышно, как он дважды ударился о крышу и после некоторой паузы грохнул по припаркованной у входа машине — взвыла сигнализация. Священник смотрел в два горящих ярким красным пламенем глаза и продолжал говорить — теперь уже слышно, громко, во весь голос, перекрикивая раскаты молний и сокрушающую его новую церковь бурю:
— Пэр Христум Доминум нострум. Амэн! — закончил молитву священник — ту, что прочёл когда-то давно один раз и с тех пор не помнил. Не помнил и не пытался вспомнить. Но сейчас произнёс её без единой ошибки, без единой неточной интонации — так, как и положено произносить такие слова.
Перекосило и без того уродливую морду черта. Скривило и выкрутило. Рот раскрылся ещё сильнее, щёлкнули зубы. Пиджак его лопнул, высвобождая огромные чёрные крылья. Взвыл дух нечистый, дёрнулся было в сторону священника, но отстранился, взмахнул крыльями, поднялся к куполу, затем к окну, с силой ударился в стену, потерял равновесие и едва не убился об пол, но схватился, вновь поднял своё чёрное косматое тело и стремительно вылетел в окно. Шумно задев о раму, протиснулся — и через секунду его не было.
Священник сидел несколько минут неподвижно, всё ещё двигая губами. Заметил, что не дышит, открыл рот и с силой втянул воздух — с сиплым свистом. Расправил лёгкие — и тут же закричал, что было силы. В ужасе, в бешенстве, в азарте…
— Аааааааа! — вопил он не останавливаясь, пока глаза его наконец не распахнулись и он не увидел тихий свет, льющийся из окошка в ризнице. Вскрикнул ещё раз, тише, нервно осмотрелся. Дёрнулся вперёд — кресло его больше не держало. Вскочил на ноги, кинулся к сейфу, нервно открыл его, провёл ладонью по лицу, посмотрел на совершенно мокрую ладонь. Открыл рот, тяжело надрывно задышал и кинулся к выходу.
Едва выглянув из-за алтаря, увидел прислужницу. Кинулся в её сторону, сжав кулаки, что-то хотел закричать — получился лишь сдавленный вой. Женщина отшатнулась, перекрестилась.
Священник пролетел мимо неё, остановился перед дверью, сначала очень осторожно коснулся её, затем толкнул — сильно, зло. Выскочил на улицу. Глянул в сторону подсобки, возле которой суетился кочегар, — в беспомощной злобе погрозил в его сторону кулаком и неясно замычал.
Машина стояла на том же месте, где он её и оставил. На крыше не было вмятины от упавшего креста. Но, подскочив к джипу, священник всё равно поднял глаза вверх — и его ослепила яркая в лучах вечернего солнца позолота. Кинулся к задней двери, распахнул её едва не оторвав петли, схватил с сиденья икону и кинулся обратно к церкви.
На паперти стояла прислужница. Едва взгляд наткнулся на неё, священник вздрогнул всем телом, отчего заколыхались и живот, и плечи.
— Изз… пш… прочь поди! — Он вновь влетел в церковь, добежал до сейфа, открыл, нервно выкинул несколько денежных пачек, освобождая место, затолкал прямоугольный лик внутрь, осмотрел, остался доволен. Затем посмотрел на пол, куда кинул деньги, поднял пачки и, заполняя последние щели, затолкал в сейф и их. Закрыл дверцу, задвинул внешней иконой, отошёл.
Машинально хотел сесть в кресло — вдруг обернулся, отшатнулся, трижды перекрестился. В следующую секунду вновь вздрогнул всем телом: на столике пел мелодию телефон. Медленно потянул руку, взял украшенную золотым инкрустированным бриллиантами крестом трубку, нажал ответ. Слушал недолго — вдруг лицо его из испуганного стало страшным и злым.
— Нет, нет иконы. Да, отменяется. Что? Кто? Прокляну! Сказано — нет иконы, всё. Пшёл вон!
Положив телефон, вышел в среднюю залу. У входа стояли прислужница с кочегаром. Отчётливо долетело:
— Пьяный батюшка. Спал, спал, как выскочит…
— Вон пошли! — завопил священник и замахал кулаками. — Вооон!
СЕМЬ ДНЕЙ СТРАХА
Она подошла к двери — и прежде чем открыть, успела подумать, что никого не ждёт в этот час. Секундная мысль, не больше. Щёлкнул замок.
На пороге стояла девочка. Голова опущена.
Что-то в ней было неправильным — сразу, с первого взгляда, хотя понять, что именно, не получалось. Девочка была грязной. Не так, как бывают грязны набегавшиеся во дворе дети — а иначе, глубже. С ног до головы в засохшей глине и земле, местами к одежде прилипли листья и обломки веточек. Словно ребёнок провалился в какую-то яму в лесу и выбрался оттуда с трудом. Но и это было не главным. Что-то ещё резало глаз — что-то, чего она пока не могла назвать.
Она всмотрелась. По спине пробежали мурашки.
На дворе стоял ясный день. Этажами ниже хлопнула дверь, где-то шли люди, занятые своими делами. Всё вокруг дышало обычной жизнью — и это делало страх особенно нелепым. Она боролась с ним, смешивая с чувством абсурда: ну что такого, ребёнок у двери. Девочка была одета в чёрное платьице. Две тонкие ножки расставлены чуть шире, чем обычно стоят дети. На ногах — чёрные лаковые сандалии. Она опустила взгляд и заметила, что сандалии как-то странно скрутились по швам — словно их намочили, а потом высушили не снимая, и материал испортился, деформировался.
Она медленно подняла взгляд.
Остановилась на руках.
И вот тут всё нутро обмерло.
Вот в чём было дело. Не в грязи, не в изношенных сандалиях — в руках. Что с её руками. Что с её ногтями. Это не грязь. Не синяки, не ушибы. Это другое.
Беспокойство покинуло тело — на его место пришёл страх. Не тот, что рождается в голове и с которым можно торговаться. Тот, что идёт из глубины, из самой сердцевины, где не работают доводы рассудка. Руки девочки были синими. Ногти — чёрными. Кончики пальцев — скрюченные, усохшие, тонкие как прутики. Под чёрной кожей отчётливо угадывались маленькие детские косточки.
Это были руки мертвеца.
Она захлопнула дверь. Не сказала ни слова, не произнесла ни звука — просто захлопнула, повернула замок и щёлкнула задвижкой. Где-то на краю сознания ещё дрожало понимание того, что так не делают — что перед носом детей не захлопывают двери, не обрывают разговор, не начав его. Но она уже стояла по эту сторону, вжавшись спиной в стену, и дыхание наваливалось на горло тяжело, как лавина.
Она ждала. Ждала, что из-за двери подаст голос ребёнок. И одновременно понимала: если это произойдёт — сердце не выдержит.
Только молчи, билось в голове. Ничего не говори. Прошу тебя. Молчи.
За дверью было тихо.
Это был не сон. Не наваждение. Не галлюцинация.
Но к вечеру удалось немного успокоиться. Страх отступил — беспокойство осталось. Такое беспокойство, как от несделанного дела, которое висит над тобой и ждёт решения, а ты не можешь ни выполнить его, ни забыть. Надо было отпустить. Наверное, розыгрыш — чего только не продают сегодня в магазинах, всякие хэллоуинские маски, западная культура с её культом пугания и чертовщины просочилась повсюду.
За ужином она была оживлённой, говорила, отвечала на вопросы, участвовала в обсуждении планов на лето. Заметила, что отец и мать время от времени бросали на неё удивлённые взгляды — её поведение заметно отличалось от обычного. Поняв, что ещё немного — и родители начнут беспокоиться и задавать вопросы, на которые она пока не была способна отвечать, встала и ушла в свою комнату.
Тишина родных стен помогала. Она посидела за компьютером, почитала книгу, думала о чём-то лёгком. Когда ложилась спать, вдруг поняла, что не помнит ничего из этого вечера — ни о чём говорили за столом, ни что смотрела в экране, ни о чём была книга. Всё прошло мимо, не задержавшись.
Она встряхнула головой, скинула одежду, залезла под одеяло. Закрыла глаза и — на своё счастье — почти сразу провалилась в сон.
Сначала она думала, что это сон. Поэтому не придала значения тому, что происходило. Но когда мокрый удушливый озноб накрыл всё тело, когда ледяная волна разлилась в груди и в горле — поняла: это ощущение не из сна. Оно шло снаружи, пробиралось сквозь сон в реальность. Холодное влажное прикосновение — сначала к спине, потом к животу. Она выплывала из сна рывком, словно падая в ледяное болото.
Её пальцы коснулись холодного.
Тонкие маленькие пальчики обхватывали её за живот.
В ухо ударил тихий голос: холодно.
Она ждала, что тело само вырвется из-под одеяла — подбросит рефлекс, она вскочит, закричит, включит свет. Но этого не произошло. Она продолжала лежать — скованная, недвижимая, с непобедимым оцепенением во всём теле.
Утром родители нашли её сидящей на кровати. Ноги спущены на пол, пальцы вдеты в тапки. Она смотрела в одну точку и не двигалась.
Мать вскрикнула. Отец машинально перекрестился.
На кровати сидела не девушка двадцати с небольшим лет. Сидела старуха — с совершенно седыми волосами и глубоко запавшими глазами, под которыми тяжёлыми тёмными полукружьями залегли мешки.
За несколько недель до этого.
Этот день должен был стать самым счастливым в её жизни. Так она считала.
Ветер из приоткрытого окна трепал волосы. Глаза светились. Сессия закончена — первая в жизни сессия, — и отец выполнил обещание: прогнал её по своим любимым квестам, туда-сюда, найди салон, покажи документы, подпиши бумаги, — и подвёл к машине. Её машине. Она взрослый человек.
Некоторые садятся в машину, чтобы доехать куда нужно. Она села и не знала, куда ехать. Это была её машина — и главное было просто ехать. Скорость пьянила, руль слушался мягких указаний. Тяжёлый внедорожник — словно хорошо выдрессированный волкодав — чуть наклонялся на каждую команду и послушно выполнял волю хозяйки. О том, что волкодавы дрессировке не поддаются, она тогда не думала.
Легко вильнула вперёд, обошла резко сбросившую скорость машину, перестроилась и прибавила. Сегодня она не тормозит. Сегодня летит.
Нога ударила по тормозам сама.
Тяжёлая машина грузно осела носом — но не остановилась мгновенно.
Сколько же в этой стране недоумков. Никчёмные завистливые злопыхатели — у кого есть хоть что-то, тому море ненависти и грязи. Пришлось закрывать страницы, некоторые удалять совсем. Они как саранча — преследуют не только в соцсетях, но и на улицах, их цитируют в СМИ, они везде. Молодая девушка, по сути ещё девочка, сдавшая первую в жизни сессию, — а они хотят её четвертовать.
Пешеходный переход. Кто так делает переходы, если их не видно заранее? Почему не сделать предупреждающую рифлёную разметку — так делают во всех нормальных странах. А когда беда случается, виноват тот, кто стал жертвой. Отец об этом часто говорил — ему ли не знать, он строитель, и карьеру сделал головокружительную, его приглашали строить специализированные объекты. Так что о качестве дорог он знает не понаслышке. А эти — хоть раз подняли вопрос о том, как оформлены переходы под их собственными окнами? Нет. Им нужна жертва. И они её нашли.
Да и мать этой девчонки — куда смотрела? Проезжая часть — место повышенной опасности. Детей надо держать за руку. Всегда. Это первая виноватая.
Но жизнь справедлива. Отец договорился с нужными людьми, объяснил ситуацию — и люди вошли в положение. Всем не объяснишь, озлобленная толпа слушать не станет — да и незачем. Надо просто жить, делать своё дело и защищать близких.
Через адвоката пришёл план: изображать страдание и раскаяние, пустить слезу, дать толпе увидеть, что её линчевание достигло цели — человек сломлен, мучается, не находит себе места. Пара заседаний на показ, потом тихо выйти с чёрного хода — и в Англию, подальше от всех этих неугомонных. Получалось, что к машине прилагается ещё и поездка в Лондон. Правда, с вмятиной на капоте и сломанной решёткой радиатора. Ну что ж — вселенская математика работает именно так. В Лондон эту машину всё равно не заберёшь, там надо будет прогнуть отца на что-то новое.
Губы тронула лёгкая усмешка — не потому что смешно, а потому что хотелось хоть какой-то радости. Особенно когда сидишь в камере. Пусть особой, для особых гостей — но камере. И на окне решётка.
Всё шло по плану. Только одно странное событие никто поначалу не заметил. А зря.
В зале — гнетущая атмосфера, негромкие голоса, восковые лица. Обвинитель, адвокат, обвиняемая за решёткой, семья погибшей девочки, трое журналистов. На этом фоне вошедшая в зал сгорбленная старушка привлекла всеобщее внимание. Судья поинтересовалась, кто она такая. Старушка ответила уклончиво: над входом была надпись, что слушание открытое, вот она и зашла — никогда раньше не видела судебных заседаний. Смущённо извинилась, спросила, можно ли остаться. Судья не стала её удалять.
Дальше всё шло, как планировалось. Речи, показания — нудно, монотонно, словно зал восковых фигур под тоскливую фонограмму. По-настоящему живыми выглядели только двое: мать погибшей девочки, время от времени промокавшая глаза платком, — и старушка, которая крутила головой так, словно происходящее казалось ей захватывающим зрелищем. Она походила на ребёнка, впервые оказавшегося в магазине игрушек: на каждый шорох, каждое слово, каждое движение — поворачивала голову и расширяла глаза с глубочайшим вниманием. Хотя поводом порой служило лишь то, что оператор журналистки поправил штаны.
Адвокат потерпевших настаивал на суровом наказании. Адвокат обвиняемой напирал на душевные муки, которые уже стали наказанием сами по себе, на готовность возместить ущерб и на то, что вины, по существу, нет. Следственные эксперименты показали: переход не просматривался, знаки были засвечены солнцем, водитель впереди создал аварийную ситуацию. Адвокат врал с очевидным удовольствием и заметным опытом — безостановочно, сопровождая каждое враньё документами с просьбой приобщить к делу, чему судья не препятствовала.
Понимала ли мать погибшей, что происходит, — сказать было трудно. Но что случайная гостья, та самая старушка, ничего не понимает — казалось очевидным. Она слушала, крутила головой и временами странно, растерянно улыбалась.
Только глаза у неё были особенные.
Большие, почти круглые — с яркими синими зрачками, в которых светилась такая неподдельная любовь и такое добродушие, что каждый, на кого она смотрела, невольно ощущал, как на душе становится чуть теплее. Даже здесь, в этом зале. Её взгляд никак не вязался с чёрным платьем из грубой шерсти, с чёрным платком, с крючковатым длинным носом. Не вязался с залом, где собрались печальные люди с тихими грустными голосами. С девушкой за решёткой. И уж совсем не вязался с тем, что старушка сделала дальше.
Она поднялась с места и подошла к скамье подсудимых.
Судебный пристав двинулся наперерез — и остановился. Наткнулся на взгляд старушки, замер, задумался. Старушка подошла к решётке вплотную и, глядя прямо в лицо девушке своими сияющими глазами, вдруг заговорила — неожиданно низким голосом, в котором не было и капли той любви и доброты, что светились в глазах.
— Семь лет в тюрьме — или семь дней страха.
Никто не понял, что произошло. Судья опешила. Пристав открыл рот и посмотрел на судью. Адвокат обвиняемой недовольно вытянул руку в сторону старухи, тоже ища взглядом судью. Только у матери погибшей девочки в эту минуту не было недовольства — лишь удивление и непонимание.
Старуха не отрывала взгляда от подсудимой.
— В сердце твоём тревога, — продолжила она. — Ты боишься за себя. Не бойся — всё уже решено, и в тюрьму ты не попадёшь. Если сама не захочешь. А ты захочешь — это я тебе обещаю. Я дам тебе шанс: один раз, не ошибись. Можешь прямо сейчас рассказать всё как было и добиться приговора. А можешь продолжать мечтать о поездке в Англию. Это станет твоей последней мечтой. Выбирай: семь лет за ДТП со смертельным исходом — или семь дней страха. Страха, которого ты никогда не испытывала. Страха не за себя. Настоящего страха — когда ничто тебе не мило, когда есть только один путь, чтобы его избежать. И ты пройдёшь этот путь.
Девушка не понимала, что происходит. Ей казалось, что глаза старухи смотрят внутрь — сквозь черепную кость, сквозь кожу, прямо в сердце. В груди защемило, сдавило. И только сейчас она заметила: блеск в этих глазах — не радость и не доброта. Это блеск безумного восторга, бесшабашной радости зверя, играющего с жертвой перед последним ударом.
Прошло, казалось, не меньше часа. В голове пробежало многое. Она подумала об Англии. Подумала о девочке на переходе — о том, как та бежала, подпрыгивая, и как у края дороги замерла, вглядываясь в несущуюся к ней слепую железную смерть.
Она выбрала Англию.
Следователь откинулся на спинку стула и покрутил в пальцах кончик своей старомодной ручки.
— Кто она? Сумасшедшая родственница? Вы были знакомы с погибшей?
— Да.
— Состояли в родственных отношениях?
— Нет.
— Как давно вы знаете семью потерпевших?
Старуха непонимающе переспросила:
— Какую семью?
— Вы говорите, что знали погибшую.
— Да, знала. Давно знала её. Её — знала. Родителей её — не знала.
— Работали в детском саду?
— Нет, в саду не работала.
Следователь долго смотрел на старуху. Опустил глаза на несколько строк в протоколе. Поднял голову.
— Послушайте. Давайте с самого начала. Ко мне обратились родственники обвиняемой — они утверждают, что вы подошли к скамье подсудимых и что-то сделали с их дочерью. После чего та впала в беспокойство.
Он пододвинул папку, взял лист, пробежал глазами:
— Состояние пострадавшей ухудшается. Врачи пытаются поставить диагноз. На данный момент отмечаются: усиливающаяся депрессия, навязчивые идеи, мания преследования, приступы паники и удушья, потеря аппетита, выраженное чувство тревоги, боязнь смерти без объяснимых причин, неясное ощущение опасности, учащённый пульс, непроходящий дискомфорт в груди и животе.
Он посмотрел на старуху.
— Всё это началось после того, как вы что-то дали ей или плеснули в лицо. Родственники считают, что вы её отравили. Что вы ей дали?
Старуха помолчала. Следователь уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, — и тут она сказала:
— Семь дней.
— Что?
— Я дала ей семь дней.
— В каком смысле — семь дней? Что это значит?
— Прошло уже шесть. Завтра всё закончится.
— Что закончится?
Следователь устало вздохнул, закрыл папку. Некоторое время тоскливо смотрел в пустой угол.
— Почему вы пришли на этот процесс? Зачем подошли к подсудимой? Вы знали её раньше?
— Нет.
— А погибшую — вы говорите, были знакомы?
— Да. Мы дружили.
— Как вы дружили?
Мужчина чуть скосил глаза — так, словно пытался поймать что-то мелькнувшее.
— Вы состоите на учёте в психоневрологическом диспансере? Вы, наверное, услышали об этом деле, и оно произвело на вас впечатление. Откуда вы вообще о нём узнали?
— Я там была.
— На месте ДТП?
— Да. Мы обе там были. Там парк — мы часто там гуляли.
— Так вы были не одна?
— Я и Фей.
— Фей? Это кто?
— Она погибла. В том ДТП. Её задавила эта девушка.
Полицейский вновь открыл папку, поворошил бумаги.
— Девочку звали Оля. Ей было семь лет.
— Я заботилась о Фей. Я нашла её в лесу — она была забита и испугана, сбежала от хозяина, который страшно истязал её. Я решила приручить её. Для этого надо было подружиться, вызвать доверие. Это было непросто.
Губы старухи скривились от давних воспоминаний.
— Я искала подходы к ней, а она училась снова доверять людям. Сама не понимаю, как это вышло — она изменила меня. Она была странная: как её ни мучили люди, она умудрилась не потерять способности любить. Любила всё живое. Сын одного графа обвинил её в том, что сам и сделал — разбил семейный герб у входа в поместье.
Старуха помолчала. Лицо её осунулось, нос, казалось, стал ещё длиннее — почти до подбородка.
— Чем дольше я с ней общалась, тем безвозвратнее теряла способность ненавидеть. Я взяла к себе жертву для опытов — а оказалась в её власти. Она научила меня покою. Я перестала трогать людей на целых полтора столетия. Она лишила меня главного оружия — но и моё влияние не прошло даром. Она стала больше, чем просто добрая собака. Она стала Фей. У вас, у людей, таких как она называют белыми ведьмами. Она стала мне сестрой.
Старуха помолчала ещё.
— Я давала ей свои силы. Мне это нравилось. Нравилась её наивность, её добродушие, её нежная доверчивость. У вас ведь старики часто заводят питомцев. Вот и я завела. Я бы похоронила её — а потом пришёл бы и мой черёд. Так всё и будет. Никто не в силах изменить этого. Фей я похоронила. Теперь дело — отдать дань любви.
— Сочувствую, — сказал полицейский. Откинулся на спинку стула, долго смотрел на старуху. — Да, в деле было что-то о том, что под машину попала и собака. Это была ваша собака?
— Это была моя Фей.
— Понятно.
Он выдохнул с заметным облегчением.
— Значит, сбили вашу собачку.
— Думаешь, я сумасшедшая?
Она вдруг подняла на него глаза — и полицейский вздрогнул. Ничего не скроешь: движение было непроизвольным, и оно не ускользнуло от тёмных, почти чёрных глаз старухи. Лицо её изменилось. Никаких синих зрачков, никакого светлого добродушного взгляда — узкие щёлки, пылающие лютым, обжигающе холодным огнём.
— Я не сумасшедшая. Отец этой мерзавки, которая убила Фей, пожаловался на меня. Считает, что я отравила его дочь. Что из-за меня она превратилась в трясущееся безумие. Он прав. У неё был выбор: семь лет в тюрьме или семь дней страха. В тот же день после заседания её вывели с чёрного хода, и она поехала домой. У неё были большие планы.
Старуха усмехнулась.
— Остался всего один день. Завтра сердце её не выдержит. Ничьё и никогда не выдерживало. Тебе этого не понять. Но люди сами носят в себе свои страхи — мы, ведьмы, просто умеем отпереть ту темницу, где они заперты.
Она помолчала.
— Это проклятие называется проклятием семи дней. От него нет спасения, оно считается смертным и одним из самых жестоких. Такое насылают лишь те, кто умеет любить. Не все ведьмы способны на него — только белые. Но белые почти им не пользуются. Последний раз, сколько помню, что-то подобное было лет триста назад. А из чёрных — это дано лишь мне. И только благодаря Фей.
Полицейский молчал.
— Могу сказать об этом проклятии так, чтобы стало понятно даже тебе. Когда она сделает последний вздох — она будет рада, что семь дней наконец закончились. Но это не значит, что закончу я. За Фей ответят все, кто был причастен. Все, кто помог этой мерзавке избежать семи лет заключения, получат свои семь дней. Поверь мне: все они будут жалеть в седьмой день о том, что не умерли в первый.
ВЕДЬМИНА КОШКА
Эта история произошла давно, и вряд ли я когда-нибудь решился бы кому-то о ней рассказать. Даже не знаю, зачем вспоминаю её сейчас. Я сам уверен, что всё это больше похоже на сон, на наваждение, нежели на реально произошедшие события. Может, мне это приснилось? Откуда эта история в моей памяти? Чем чаще я возвращаюсь к тем событиям, тем меньше уверен, что они были на самом деле. Пожалуй, рассказывая эту историю, я надеюсь, что она перестанет меня преследовать.
Это было давно. Я был молод. Начинающий журналист. Мне нравилась моя работа — я искал истину и рассказывал о ней людям. Приоткрывал завесу тайны, открывал людям глаза на вещи, которые они не узнали бы без моей помощи. Где что случилось, кто что сказал, какие события произошли и кто был их участником. Это продукт молодых амбициозных корреспондентов — мы бегаем по миру, берём интервью, раскапываем подробности. В журналистике это называется коэффициентом полезной информации: то, что без тебя люди не узнали бы. Чтобы люди поверили в то, что ты нашёл, ты должен рассказать историю наиболее достоверно. Соблюсти все правила: объяснить, где нашёл информацию, с чьих слов, можно ли доверять источнику. Казалось бы, рассказываешь истории, которые и так многим знакомы — ведь всё новое, что ты найдёшь, когда-то и где-то уже случалось. Поэтому люди и верят: в каком-то смысле у каждого есть схожий опыт. Расскажешь о коррупционере — человек легко его себе представит, потому что сам где-то такого встречал. И так во всём.
Вот именно поэтому я никогда не рассказывал ту историю, которую собираюсь рассказать сейчас. Мне её нечем сопроводить. Нет источника, к которому я мог бы её адресовать. И я не уверен, что найдётся много людей, переживавших что-либо подобное. Скажу лишь одно: коэффициент полезной информации, то есть уровень новизны подобного события, зашкаливает. А вот уровень достоверности активно стремится к нулю. Будь такая новость доказуемой — это была бы журналистская бомба. Мегановость. Но без источника это не журналистика. А значит, и не новость. А значит — как мне после этого заниматься журналистикой? Скажу честно: после тех событий я журналистикой больше не занимался. Это моя последняя публикация, для которой нет места ни в одном известном мне новостном агентстве. Только я и моя история.
А как хорошо всё начиналось. Отправился я в командировку на одно строительство — планировался коттеджный посёлок, элитные домики для состоятельных людей. За хорошую статью мне обещали хорошие чаевые. Для начинающего журналиста, на тот момент ещё репортёра, подобное задание можно считать подарком судьбы. Я прибыл на место в приподнятом настроении, в первый же день взял пару интервью.
Один неприятный сюрприз всё же ждал меня. Место было достаточно удалённое — не так просто найти ночлег. Я планировал пробыть там несколько дней, а ни гостиниц, ни отелей рядом не было. Ближайшие — в часе езды на попутках, и то если повезёт. Остаться ночевать со строителями тоже не выходило: они сами спали вповалку в вагончике, пропитанном дурманящим ароматом грязных носков. Мне порекомендовали небольшой посёлок за лесом. Воистину богом забытое место — туда даже дорог не вели. Когда-то в советское время там был совхоз, была жизнь, но время шло, совхоз почил в бозе вместе с Советским Союзом. Осталось три деревянных барака в два этажа. Два из них уже пустовали и выглядели жутковато. В одном ещё теплилась жизнь — хотя и очень слабо. Но всё по порядку.
Добравшись до стройки, я не стал откладывать и провёл весь день с камерой наперевес — снимал строящиеся дома, котлованы, красоту вокруг. Поснимать было что, я даже увлёкся. Мысли о ночлеге всерьёз занялись моей головой уже во второй половине дня. Без особой надежды на успех я спросил у работяг, нет ли где поблизости населённого пункта — и оказалось, есть. В тот момент я не обратил внимания, что совет давали нехотя. Решил, что звёзды мне благоволят, и не стал задерживаться на сомнениях. Хотя позже, вспоминая выражение лица строителя, я не раз задал себе вопрос: почему не поинтересовался, что его смущало. Он как-то так сказал — мол, есть вот там за деревьями старый заброшенный посёлок — и будто замялся. Будто подыскивал нужное слово. Так и не нашёл. А я не стал ждать, когда найдёт.
Надо было пройти площадь застройки и напрямую через лесок. Я двинулся, не дожидаясь темноты. Договорился с рабочими: если не удастся найти ночлег, прораб подкинет до города. Лучше было договориться — от города добираться сложно, пришлось бы комкать работу, а мне хотелось набрать побольше материала: полазать по окрестностям, сходить на реку, накидать чернового для достойной статьи. Да и сам посёлок имело смысл изучить, поговорить с местными — вдруг какие краевые легенды и мифы окажутся полезны.
Под ногами хрустели тонкие веточки, ласковая трава обволакивала ботинки, запах хвои и прелой коры кружил голову. Пели птицы. Я даже губу прикусил от мысли, что надо было взять палатку и ночевать прямо в лесу — было в нём что-то убаюкивающее, умиротворяющее. Казалось, ложись прямо здесь, головой на моховую кочку, дыши листвой, укрывайся небом.
До посёлка добрался очень быстро — оказалось недалеко, причём настолько, что я машинально покрутил головой, ожидая различить сквозь деревья коробки новых коттеджей. Но деревья уже сомкнулись за спиной, отрезав от мира надвигающейся цивилизации. Только стволы, кусты, лёгкий сыроватый ветерок — и пение птиц где-то вдали. Мне показалось странным, что птицы вдруг отстали. Словно я перешагнул какую-то границу, и здесь меня уже не окружали звуки полной жизни природы. Даже воздух здесь будто стал угрюмее. Томное чувство колыхнулось в груди — неразборчивый, тайный дискомфорт. Что-то вроде забытой мысли, тусклой тревоги. Минуту назад я был готов лечь спать под деревом — а теперь смотрел на три барака, на чёрные окна брошенных квартир и почему-то не хотел туда заходить. Я тряхнул головой, избавляясь от наваждения.
У угла одного из домов копошился мужик. Это оживило картину. Я не спеша двинулся в его сторону, одновременно изучая окна домов — ждал увидеть где-нибудь движение, услышать звуки хозяйки, переставляющей кастрюли, или стук молотка. Ничего. Не будь на улице этого мужика с лопатой, я бы решил, что все три барака давно пустуют и весь посёлок лишь называется посёлком.
Я приблизился. Вряд ли он меня не слышал — под ногами похрустывали камешки, — но он даже головы не повернул. Мужик копал яму. Тщательно ровнял края, точными ударами лопаты собирал землю и откидывал в сторону.
Я тихо кашлянул. Мужик ухом не повёл. Я кашлянул громче и поздоровался. Мне показалось, он вздрогнул — голова чуть повернулась, — но в следующую секунду он вновь занёс лопату и рубанул новый ком земли.
— Я извиняюсь, — сказал я. — Тут такое дело. Я журналист, приехал по работе на стройку, здесь неподалёку. Надо пробыть пару дней, но мне негде ночевать. Не знаете, тут кто-нибудь комнату не сдаёт?
Мужик продолжал ковырять грунт. Я постоял, глядя на его усилия, скривил рот. Странно себя чувствуешь, когда собеседник вроде рядом, а беседы нет. Я пожал плечами, повернулся к дому — и тут он всё же заговорил:
— Я хорошо копаю, — сообщил он.
Я остановился, обернулся. Просто не знал, что на это ответить. Стоял и смотрел ему в глаза, а он смотрел на меня.
— Нормально… — неуверенно протянул я.
Глаза у него были безумные. Явный неадекват. Но внутренние ощущения не отдавали тревогой — от него не веяло опасностью, агрессией. Просто сдвинулся на своей яме. Я решил не расспрашивать и зайти в подъезд.
Подъезд встретил запахом плесени и сырой древесины. Скрипучие ступени привели к двери первого этажа. Я взялся за массивную ручку — и не успел потянуть: дверь распахнулась сама. На пороге стояла женщина лет семидесяти. Суховатая старушка с широким ясным взглядом. Я на мгновение замялся от неожиданности, она смерила меня взглядом.
— Здравствуйте, — сказал я.
— И ты будь здоров, милок, — ответила она приятным бархатным голосом с лёгкой хрипотцой.
Я объяснил ситуацию. Старушка выслушала, вникла и с сожалением подытожила: комнаты есть, но хозяев нет — все уехали в город, одна она тут век доживает. Зато расспросила о строительстве коттеджей — очень обрадовалась, что поблизости возродится жизнь, магазины, люди. Слушая её, я внутренне порадовался за неё: одинокой пожилой женщине в этом лесу и правда скрасит жизнь, когда в паре сотен метров появятся смеющиеся дети на площадках и болтливые продавщицы.
Пока в голове проносились эти мысли, ещё одна мысль застряла на краю сознания и никак не хотела ни уйти, ни стать ясной. Что-то вроде занозы. Я даже лоб сморщил, пытаясь её поймать.
— А что там, в магазине будет продаваться? — продолжала любопытствовать старушка. — Продукты, наверное, да?
— Да, и продукты, и бытовая химия. Дрова, если нужны, — ляпнул я и тут же подумал, что говорить об искусственных дровах в лесу странновато. Но старушка не удивилась — напротив, особенно обрадовалась именно дровам.
И тут я понял, что за мысль не давала мне покоя. Она говорит, что здесь никого нет кроме неё — но во дворе мужик копает яму.
— А вы тут совсем одна остались? — спросил я.
— Да, одна одинёшенька.
— А я на улице мужичка видел…
— Мужичка? — Старушка вскинула блёклые бровки. — Какого мужичка?
— На улице яму копает.
— Яму?
— Да.
— Какую яму?
Повисла напряжённая тишина — для меня напряжённая; старушка не показывала ни малейшего напряжения, смотрела своими не по возрасту светлыми ясными глазами и ждала. А я не знал, как продолжить. Сказал просто:
— Где тут можно переночевать?
— Да где хочешь. Тут квартир много.
В конце концов старушка предложила остановиться у неё — в комнате дочки, которая умерла пятнадцать лет назад. Комнатку она держала в порядке. Я согласился. Предложил заплатить.
— Ой, какой строитель странный, — охнула старушка, — обычно строителям деньги нужны, а этот мне предлагает.
— Я не строитель…
— Ну да ладно. Проходи. Денег не надо — ты мои истории людям расскажешь, а я за это накормлю и постелю. Банька есть, затоплю, попаришься.
В квартире старушки было комфортно. Дурные ощущения, преследовавшие меня снаружи, сами собой улетучились. Она накормила меня ужином — солёными грибочками, — порасспрашивала о жизни в городе, попросила быть осторожным с кошкой: непоседа, мол.
Старая советская мебель, платки, подушечки, сундук в углу. Под стеклом серванта — фотография: женщина с дочерью. Старая карточка, но старушку на ней легко можно было узнать по глазам — они совершенно не изменились. Я не стал тянуть время и сразу лёг. Сморило удивительно быстро.
Что меня разбудило — я не сразу понял. Некоторое время лежал, глядя в потолок, осматривался. В комнате темно, в ушах словно застрял какой-то звук — то ли бряцание, то ли грохот, будто что-то упало. Я сел на кровати. Посидел неподвижно, поднялся и выглянул в коридор.
Ночная тишина спящей квартиры. Потом снова — тихий шум из кухни. Кто-то шебуршился там. Света не было — значит, не старушка.
Я на цыпочках прошёл в кухню, заглянул. На столе валялась кружка, вокруг неё вышагивала чёрная кошка. Заметив меня, замерла и уставилась пристальным взглядом. Худая, жилистая — настоящая деревенская хищница, вскормленная не на консервах, а на полевых мышах. Но больше всего привлёк взгляд. Пристальный и будто размышляющий — прикидывающий и оценивающий. Так экзаменатор смотрит на студента, которого давно не видел на лекциях, и ещё не решил: поставить сразу пару или дать шанс.
— Просто подумал, что что-то упало, — тихо сказал я одними губами, развёл руками и пошёл обратно.
Остаток ночи проспал как убитый — без снов.
Проснулся, когда солнце уже заливало комнату. Встал, оделся, вышел. Старушка предложила завтрак, я вежливо отказался. Выйдя из дома, обратил внимание, что мужик с лопатой снова на своей трудовой вахте — спозаранку уже махал.
Весь день я носился как солёный заяц. Побывал на стройке, поговорил с работягами, сделал экскурсию по объектам, погулял по лесу, поснимал реку. Места здесь были красивые. Сам не заметил, как день пролетел — небо стало серым, потянуло прохладным вечерним ветерком.
К своему месту жительства я подошёл, когда было уже темно. Этой ночью на небе царствовала огромная круглая луна — белая и тоскливая, как блин. Тьма не была ослепляющей. Приближаясь к дому, я заметил знакомую фигуру — мужик снова возился со своей канавой.
Я не удержался, подошёл ближе и присмотрелся. Он тщательно выравнивал края, точными ударами лопаты собирал срезанный грунт и откидывал в сторону. Работа его занимала — особое внимание он уделял выравниванию краёв и дна, выбирал грунт до последнего камушка, прежде чем штык лопаты вгрызался на новую глубину. Я смотрел и понимал: канава почти не увеличилась. Для двух дней работы это было странно. Я хотел окликнуть его — но не знал, что сказать. И, пожав плечами, стал разворачиваться.
Тут краем глаза я заметил, что что-то сверкнуло в стороне от мужика. Мутновато-белая точка отразила тусклый диск луны прямо мне в лицо. Я присмотрелся и замер.
На земле распласталась чёрная кошка. Вытянула лапы, прогнулась в спине — шерсть скомканная, сбившаяся в колтуны, грязная. Кошки не позволяют себе такой неряшливости. Если только они не мертвы. Как, в частности, эта. Тельце изогнулось, голова запрокинулась, один глаз закрыт, второй чуть приоткрыт. Именно этим приоткрытым она и подмигнула мне, отразив луну.
По спине пробежали мурашки.
Я повернул голову к мужику, открыл рот — и не стал ничего говорить. Вновь посмотрел на кошку. Опустил голову. Секунду подумал и пошёл к дому.
Старушка-хозяйка будто ждала меня. Дверь в квартиру была не заперта, я вошёл, она крикнула из кухни, что ужин почти готов и чтобы я шёл скорее, пока горячее.
Я сел к столу и только сейчас понял, как устал за день. Томная эйфория растеклась по телу, даже чувство неловкости от пребывания в чужой квартире притупилось. На краю сознания всё равно обычно бывает понимание, что ты хоть и как дома, но всё же в гостях — а тут ушло и оно. Так мне вдруг стало хорошо. Наверное, загородный воздух давал эффект слияния с природой и с этой природной жительницей, лесной феей. Она ведь одна, по сути, живёт в лесу. «Как ведьма», — подумал я.
— Жила у нас тут одна ведьма, — вдруг сказала старушка, аккуратно водружая передо мной тарелку, полную пышущего паром супа, — там за рекой. Ох, и злобная была. Поговаривали, на кого косо не взглянет — не будет тому счастья в жизни. Ох, и боялись её люди. А вот так подумать, — она пододвинула мне хлебницу с ароматными ломтями свежего хлеба, — люди больше сами себя пугают. Не такая уж она была и злая. Я её знала. Совсем не злая. Чудаковатая немного — это да, не стану спорить. Но чтоб злая — нет. Жизнь у неё была тяжёлая. Мужа медведь задрал, а сына судьба носила-носила по свету, да так и сгинул. Уж она его ждала-ждала, сколько слёз пролила, хотела хоть раз повидать прежде чем помирать — да не судьба. Померла, не видавшись. А как повидаться, когда он и сам уж был мёртвый. Многие здесь знали, что помер её сынок, да ей не говорили. Грех это, конечно.
— Что грех? — Я слушал курлыканье старушки вполуха, утопая в усталой колыбели физического утомления.
— Дык, не сказать, что человек мёртвый, когда он мёртвый — грех это. Не полагается за здравие, когда упокой нужен.
— Кошка там во дворе, — я сам не заметил, как произнёс то, о чём думал. Вдруг осознал, что всё время у меня в голове крутится эта кошка с луной в мёртвом глазу. — Мужик там яму копает…
Я глянул на старушку, ожидая, что она не поймёт — тем более что я, похоже, сменил тему. Но она поняла.
— Копает, это правильно. Надо копать.
— А кошка эта… — меня пронзила странная мысль, я вспомнил ночное событие — смутно оно обрисовалось в голове и начало обретать ясные очертания, — мне показалось, что это кошка…
Старушка внимательно смотрела на меня, ожидая.
— На вашу похожа.
— Моя, точно моя кошечка. Мой ангелочек. Только она у меня и осталась на этом свете. Я же не как та ведьма — не жду напрасно. Одна я в этом мире осталась, одна одинёшенька. Только я да мой ангелочек. Клюквочка. — Старушка смущённо засмеялась. — Я её Клювой назвала. Странное имя, да?
— Да… То есть нет, нормальное. Красивое. А что с ней случилось?
— Умерла, — спокойно ответила старушка — так буднично, словно речь шла о какой-то рядовой мелочи. Это выглядело странно после её нежных воспоминаний о кошке. Я всмотрелся в её глаза, уверенный, что уловлю там тень страдания или хотя бы печали. Но как ни удивительно — ничего не уловил. Чистые и прозрачные глаза. И в какой-то момент мне вдруг показалось, что я смотрю не в глаза пожилого человека, а в глаза молодой девушки — столько в них было неподдельной, радостной наивности. Никаких тайных мыслей. У каждого человека в глазах всегда видно, что он думает о чём-то своём помимо разговора, — здесь же не было ни малейшей тени потаённого.
— Сочувствую, — сказал я.
— Может, баньку затопить? — спросила старушка.
— Нет, — спохватился я. — Надо ложиться. Думаю, завтра уже поеду домой — сегодня набрал материала, завтра проинтервьюирую работяг, и всё. Работа сделана.
— Ну ложись, ложись. Утро вечера мудренее.
В этот раз я долго не мог заснуть. Что-то держало, не отпускало — таилось на краю сознания, как важная забытая мысль. Я ворочался с боку на бок, считал овец, пытался вычистить голову — ничто не помогало. В конце концов чертыхнулся и сел на кровати. Надо было всё-таки согласиться на баню.
Я встал, прошёлся по комнате, подошёл к фотографии под стеклом серванта. Некоторое время смотрел в лица. Старушку легко можно было узнать — глаза её совершенно не изменились с той поры. Я вздохнул, подошёл к окну. Частокол верхушек густого леса покачивался на ветру, серое затянутое небо висело и давило. Похоже, погода портилась. И тут мне показалось, что картина за окном чем-то отличается от той, что я видел вчера. Что-то неуловимо изменилось. И опять глубоко в мыслях качнулась тревога — очень похожая на ту, что не давала заснуть.
Я свёл брови — и тут со стороны кухни послышался шум. Что-то упало. Звук как звук, но почему-то от него похолодело внутри. Я даже головой тряхнул. Своё состояние начинало меня беспокоить. Я двинулся к двери, буквально физически ощущая, как всё во мне сопротивляется этому решению. В какой-то момент стало очевидно: я иду на звук не из любопытства, а наперекор собственному страху. Откровенному, явному — он разливался в груди и обжигал затылок ледяным ознобом.
Я вышел в коридор, дошлёпал босыми ногами до кухни, заглянул.
На столе покачивалась только что упавшая кружка. Как и прошлой ночью. Только кошки не было.
Да и кружка… я присмотрелся. Нет. Она не покачивалась. И не покачивалась уже очень давно.
Я приблизился. Ноги несли меня сами — медленно, по холодным доскам пола. Кружка лежала неподвижно на столе, покрытом пылью, жухлой листвой и мелким мусором. Серая от грязи, почерневшая. Я остановился, вперившись в неё неподвижным взглядом.
Я понял, что смотрю на кружку не потому что она интересна — а потому что боюсь посмотреть куда-нибудь ещё. Кружка стала спасением, возможностью спрятаться за этой грязной фарфоровой стенкой. Я резко зажмурился. Открыл глаза. Повернул голову.
Худшие предчувствия подтвердились.
Я стоял не в тёплой уютной кухоньке пожилой аккуратной хозяйки. Это была старая обветшалая кухня с облупившимися стенами, покрытыми паутиной, с покосившимися шкафчиками, у которых дверцы висели на одной петле. Ржавая газовая плита, заваленная коробками и бытовым мусором, уныло замерла в углу. В пустое окно с полуоторвавшейся прогнившей рамой ударил порыв ветра. Я поёжился и понял, что замерзаю.
Тяжёлый ком обвалился в горло и застрял в районе груди.
Я обернулся, на миг закрыл глаза, произнёс «Боже» — и засеменил в свою комнату. Под ногами потрескивали покоробленные от сырости доски, они впивались в ступни острыми краями и занозами, но я не придавал этому значения. Вошёл в комнату.
Правильнее сказать — почти вбежал и замер на пороге.
Никакой уютной комнаты со старой мебелью. Один старый сервант с выбитыми стёклами в углу. Диван без ножек, на нём старые тряпки и тёмные пятна. Я сделал пару шагов. Что-то шевелилось на диване.
Если на кружку я смотрел в поисках спасения, то сейчас не мог пошевелиться. Не мог отвернуться. Хотел закрыть глаза — и не мог. Вдоль стены, скрученное и смятое, лежало одеяло — точнее, то, что когда-то было одеялом, а теперь больше походило на тёмную липкую тряпку. Диван ещё хранил тепло лежавшего на нём тела. Моего тела. Но у стены, из складок этой тряпки, с одной стороны торчали волосы. Человеческие волосы.
Я медленно провёл взглядом вдоль скомканного одеяла — туда, где должны были бы быть ноги, если бы кто-то решил укрыться. Дыхание моё совершенно замерло. Одеяло шевельнулось. Я отступил на шаг — и в этот момент из складок выглянула серая морда и бросила на меня взгляд двух чёрных неподвижных крысиных глазок. Выглянула быстро, словно её отвлекли от важного дела. От её резкого движения из тех же складок выпал комок какой-то грязи — выкатился на открытую часть дивана и вдруг распался и зашевелился. Слепившиеся вокруг чего-то вкусного черви-опарыши.
Ледяным холодом ударило всё тело. Лицо обожгло тысячей игл оцепенения.
Я попятился. Ноги запнулись за что-то мягкое — оно опутало ступни, и как я ни дёргал ногами, высвободиться не смог и повалился на пол. Одежда. Кто-то бросил одежду прямо на пол: пара кроссовок, штаны, брезентовая куртка. Одежда работяги.
Дальше я плохо помню.
В памяти остались только рваные куски. Я помню, как бежал через лес — ветки хлестали по лицу, под ногами хлюпало, воздух царапал горло. Помню, как глазам моим предстала площадь застройки — но это были не уютные домики для элитного проживания, а серые коробки заброшенного долгостроя. Я это уже позже понял. В тот момент помню только свою руку, которая тянет ручку двери жилого вагончика, и лицо вышедшего мне навстречу работяги — серое, землистое, с пустыми глазами. Синюшные губы. Беспорядок за его спиной в вагончике: тряпки повсюду, пятна, почерневшие стены, бумажки на полу с цифрами.
Помню, попятился. Снова бегу. Лес. Болото, по которому пробираюсь по пояс в воде — холод сводит ноги, но я не останавливаюсь. Потом дорога, мимо бегут машины, а я бреду и смотрю перед собой. Мне хорошо. Я чувствую, что вырвался из чего-то страшного, и вот я среди людей — и больше мне ничего не надо.
Вот и вся история.
Потом мне сказали, что я ошибся местом. Не на ту стройку приехал — попал на какую-то давно заброшенную, там что-то случилось. Странно погибли все рабочие. Нянечка в больнице, куда меня отвезли, когда нашли в одних трусах на трассе, рассказала: ходит легенда, что строители лет десять назад, когда возводили коттеджи для новых русских, напились и убили кошку — просто ради забавы. А кошка оказалась какой-то старухи, которая слыла ведьмой. И она прокляла и рабочих, и место. Заставила их вечно строить дома и вечно хоронить кошку.
Я понимаю, что всё это звучит как бред. Но рассказ той нянечки произвёл на меня впечатление — я, наверное, суеверен и поверил ей. Это привело к параноидальным мыслям, к вере в то, что такое действительно могло произойти. Наверное, у меня был бред. Я не знаю. Возможно, какой-то странный сон, который преследовал меня — но сейчас от него остались лишь осколки. Он больше не преследует меня. Я понимаю, что всего этого не могло произойти. Думаю, я мог бы вернуться домой. Я не опасен для общества.
Мужчина некоторое время смотрел на рассказчика, не меняясь в лице. Он понял, что повествование закончено, но не кивнул, ничего не сказал. Видно было, что немало подобных историй он выслушал на своём веку. Посидев неподвижно с минуту, он опустил глаза к журналу. Рядом сидели две женщины — главврачи из разных отделений, присутствие которых требовали правила проведения медицинской комиссии. Одна из них была лечащим врачом мужчины, сидевшего напротив. Она сообщила, что считает своего пациента спокойным, уравновешенным, находящимся в состоянии устойчивой ремиссии. Состояние сохранное. Как убивал рабочих — не помнит; видимо, эта информация заперта глубоко в подсознании. За последние тридцать лет ни одного рецидива. Пациент ведёт себя спокойно, выходит на работы по уборке территории.
Сидящий в центре мужчина ничего не ответил — чиркнул что-то в журнале и коротко произнёс:
— Давайте следующего.
БИТВА ЭКСТРАСЕНСОВ
Последнее время я совсем закрутился. Развод, новый роман, купил квартиру. Ремонт, мебель, ни на что не хватает времени. Была мысль съездить к родителям — они зовут уже не первый месяц, отец совсем плох. Вроде прикидываешь, строишь планы и графики, а в результате обнаруживаешь себя сидящим в ресторане. Очередная тусовка, очередные подвыпившие девушки, кто-то просит замолвить словечко, кто-то рассказывает о своих проектах и посвящает тебя в невероятную тайну собственной гениальности. А ты сидишь и понимаешь, что опять всё самое важное отложено на потом. Выпито прилично, мозг обложен ватой, жизнь протекает мимо — словно тёмные воды вечерней Ахтубы, где мы когда-то любили отдыхать в студенческие годы.
— Я тебе говорю: с Рыжей у тебя нет перспектив. Ни у кого нет. Она не умеет работать в команде. Грабит своих и чужих. Этот проект мы с тобой вместе придумывали ещё в студенчестве. Я не мог его предложить, чтобы она об этом не узнала. Но её наглость не знает границ. Мне уже стуканули — она собирается его полностью присвоить и заявить, что это её идея. Проект уже одобрен. О нём знают наверху, и он понравился. Тот, кто его возглавит, обеспечен на всю жизнь. Но получается — её слово против моего. Что это наш проект — люди знают. Но твоё слово имеет большее значение. К тому же проект общий — мы с тобой его придумали, мы и должны его возглавить. Финансирование уже есть. То, что она говорит — это её проект, это наглость. Не понимаю, на что она рассчитывает. Завтра на совете я назову её воровкой, а ты должен будешь меня поддержать. У тебя же и черновики есть. Вдвоём мы докажем, что это наш проект. Завтра мы Рыжую уничтожим. Вообще странно, что она надеется — ты не скажешь правду. Ты у неё на ставке сидишь. И она рассчитывает, что ты отдашь ей свою идею, на которой мог бы сидеть на проценте? Почему она уверена, что ты сумасшедший?
Некоторое время я сидел молча, глядя на бокал с виски. Медленно поднял голову, посмотрел на своего старого товарища. Губы скривила усмешка.
— Проблема рабовладельцев в том, что они со временем начинают верить, будто рабам нравится быть рабами.
— Кстати да. Возможно. Что ж, полагаю, сегодня мы празднуем отвальную. Завтра телевидение потеряет очередную грымзу по кличке Рыжая.
— В добрый путь, — я взял стакан и допил виски.
Казалось бы, простой разговор с очевидным финалом. Надоевшая всем Рыжая и старый студенческий друг. Развращённая властью Рыжая уверена, что её поддержат в ситуации, в которой чувствует себя максимально неустойчиво. Неужели она искренне верит, что её подданные не воспользуются моментом и не избавятся от своей госпожи? Рыжая не просто противная, наглая и истеричная особа. Она противная, наглая и истеричная особа, которая сама об этом очень хорошо знает. Как же она могла поступить столь опрометчиво?
Это произошло много лет назад.
Машина ехала по ухабам просёлочной дороги. За рулём сидел усталый, седеющий водитель, рядом — молодой симпатичный парень в дорогой тёмной рубашке и брюках. Если водитель ничем не отличался от любого другого работяги, выбравшего своей трудовой нивой крутить баранку, то пассажир имел внешность приметную. Узкое скуластое лицо, тёмные глаза, густые чёрные волосы. Привлекательный молодой человек, и чувствовалось, что знал себе цену. Но не сама внешность была его визитной карточкой — а то, что её сопровождало. Всё его тело было разукрашено таинственными картинками и образами. На кистях рук, постукивая при каждом движении, сбились множество верёвочных и кожаных браслетов — сплошь усеянных монетками и искусно вырезанными костяными символами. Несколько цепочек на шее, поверх них два увесистых ожерелья. Поверх рубахи — толстая верёвка с бляхой, на которой в лучах восходящего солнца поблёскивал таинственный знак с очертаниями пентакля в центре. Помимо украшений тело молодого человека покрывали татуировки. Густые волосы в нескольких местах были собраны в кисточки — и стягивающие их резинки тоже были украшены маленькими костяшками и монетками. Любой, кто увлекался в то время шоу про магов и экстрасенсов, легко узнал бы этого парня. Он был восходящей звездой магических поединков и телешоу.
Я в то время подвязывался к разным проектам киноиндустрии. Мне это нравилось, и надо сказать, платили там неплохо. Когда удавалось найти спонсора — считай нашёл клад: оплата щедрая. Проблема лишь в том, что это короткие деньги. Закончится проект или выкинут из него — и всё, ищи новый. По сути — область фрилансеров.
Свидетелем истории, которую я сейчас расскажу, был я сам. Вряд ли поверил бы, если бы мне её рассказали. Так что не буду осуждать того, кто мне не поверит — это ваше право. Могу сказать одно: я видел то, что видел. И видел не я один. Но вряд ли кто-то ещё решится поделиться воспоминаниями.
Эту старуху я увидел уже когда она приехала на съёмочную площадку. Но у её появления была предыстория — важная. Мне её рассказал водитель. Мужик простецкий, деревенский, исполнительный, лишних вопросов не задавал. Работяга. Его ценили. С него-то всё и началось. По идее, на нём бы всё и закончилось. Принимай он в тот момент решения — эта история осталась бы в виде старушки на дороге. Но он вёз восходящую звезду. Впрочем, обо всём по порядку.
Словно из воздуха на дороге образовалась фигура. Немного несуразная, скособоченная. В длинном чёрном платье и тёмном платке. Как рассказал водитель — Серёга, — поначалу он подумал, что это куча мусора. Загородные просёлочные дороги отличаются большим количеством стихийных помоек. Вот одна из таких куч и породила странную фигуру. Серёга готов был поклясться, что ничего живого за мгновение до её появления он не видел. А он опытный водитель. Когда рассказывал мне о появлении старухи, буквально бил себя в грудь: настоящий водила всегда чувствует, что впереди есть кто-то живой — на уровне подсознания. Приводил примеры, рассказывал массу историй о том, как заранее сбавлял скорость перед тем, как ему под колёса выскакивал человек. Клялся и божился: если бы старушка там была давно — он бы это почувствовал. Для этого не надо видеть, даже периферического зрения не нужно. Бывало, говорит, сначала сбавлял скорость — и только потом начинал искать глазами причину. Но в этот раз сгорбленная фигура оказалась перед капотом совершенно непредвиденно.
Едва ли не двумя ногами Серёга ударил по тормозам. Машина остановилась и заглохла. Пока он сжимал зубы, стараясь не проронить пару увесистых слов в присутствии восходящей звезды магии, разбирался с ключом в замке зажигания, переключал скорость и возился с педалями — старушка, коротко глянув в его сторону, плавно подплыла к дверце пассажира и уставилась на Виталика внимательным взглядом тёмных глаз. Честно говоря, нашего колдуна звали не Виталик, но настоящих имён я называть не стану — эти люди не давали мне права на данный рассказ. Пусть будет Виталик: внешне ему бы это имя очень подошло, по крайней мере на мой взгляд.
Старушенция уставилась на него через стекло. Тот сначала покосился на неё, отвернулся, затем глянул снова. Прямой взгляд заинтересовал его, и, приоткрыв окно, Виталик спросил:
— Вы чего-то хотели?
— В вас сила чувствуется, — внезапно сообщила женщина, — вы не занимаетесь магией?
— Ну… — Виталик смутился. Губы расползлись в широкой застенчивой улыбке, он посмотрел на водителя — видимо, ожидая, что тот представит звезду народу. Но Серёге было не до маркетинга. Когда машина заглохла, он, продолжая давить на педаль, залил свечи и теперь пыхтел над замком зажигания, пытаясь поймать стартером искру. Машина лишь завывала электромоторчиком, но оживать не хотела. Серёга нервничал и на разговор не реагировал. Виталик не стал искушать судьбу и вновь повернул голову к старушке.
— У нас проклятье в деревне, — напрямую сообщила та.
— Проклятье? — В голосе Виталика можно было уловить любопытство.
— Люди умирают в тридцать три года. Все, кто побывает на месте старого кладбища, доживают только до тридцати трёх лет.
— Это то, которое за лесом?
— Да тут недалеко, — старушка оглянулась, прикидывая направление, махнула рукой. — Там. Нельзя туда ходить. Кто там был — тот недолго прожил.
— А вы там не были?
— Была, — очень легко и беззаботно ответила старушка.
Виталик слегка улыбнулся и что-то хотел сказать, но передумал. Речь старушки была странной — то говорила с трудом, сильно окая, подбирая слова, то вдруг начинала тараторить легко и непринуждённо.
Виталик повернул голову — Серёга как раз потянулся к ручке двери, чтобы выйти к капоту. Виталик проводил его взглядом, безучастно проследил, как тот открыл капот и принялся что-то дёргать и качать. Вновь повернул голову к старушке.
— А почему вы думаете, что я смогу вам помочь?
— Бабка моя колдовала немного, — спокойно, словно ждала этого вопроса, ответила старушка. — Научила меня чувствовать, у кого сила есть. У тебя есть сила.
Когда Серёга вернулся за руль, бабка уже была в машине. Сумела старушенция заболтать Виталика. Даже в этой ситуации Серёга пытался избавиться от попутчицы, но Виталик был неумолим.
Тут надо понимать, как устроены съёмочные площадки. На площадку телешоу попасть постороннему человеку практически невозможно. Прийти и постучаться — такой опции не существует. Нет для посторонних ни офисов, ни приёмных. Любой, кто попадает в подобное шоу, пришёл туда не с улицы и не по объявлению. Это всегда рекомендации, только по знакомству. Сами идеи шоу — вопрос технический, придумать несложно. Самое сложное — получить финансирование. Но и его получают не в офисе, а в ходе кулуарных обсуждений: одни люди общаются с другими и решают, как распределять финансовый поток. Сам поток — это отдельный разговор. Говорю о России: все потоки бьют из одного источника, и кто их распределяет — тот и заказывает музыку. Распределяются они в сторону тех, кого знают лично, те действуют по тому же алгоритму. Так что любое шоу — это не отдельная вселенная, а финальная площадка для реализации инвестиций. Надо ли говорить, что любая внутренняя цензура строится исключительно на приоритетах тех, кто всё оплатил. Это не значит, что такой человек сильно интересуется, какой маг какую кошку в тёмной комнате найдёт. Это его мало беспокоит. Он и сам многим магам дал бы фору. Если бы маги находили нефть и пускали её в правильные карманы — миром правили бы маги.
Зачем я всё это рассказываю? Чтобы было понятно: на площадку телешоу с улицы не попасть. Её хорошо охраняют. Бабуленция, которая пришла бы что-то интересное рассказать, — даже если тема была бы профильной, даже если история невероятно интересной, — шансов не имела бы никаких. Человек с улицы не может зайти ни в кабинет высокого начальства, ни на съёмочную площадку телешоу. По сути, это одно и то же.
Однако бабуля сумела попасть. Можно было бы предположить стечение обстоятельств. Но, увы — на этом история не заканчивалась. Правильнее сказать: с этого она только начиналась.
Деревенская ведьма
К данному проекту я подвязался в качестве массовки. Мог изобразить местного жителя, погрузочные работы тоже на мне. Разнорабочий, на подхвате. К тому моменту я был знаком со многими воротилами шоу-бизнеса. Многих знал я, многие знали меня. В этом и суть.
Мы готовились к очередной сцене. Задумка была такая: новые претенденты на роль магов должны были пройти небольшой конкурс с угадыванием фотографий — тех, что повёрнуты к ним обратной стороной. Маги должны были определить, что изображено, а дальше, оттолкнувшись от своих выводов, перейти, что называется, на натуру. Свет выставлен, роли распределены. Наша новая молодая звезда должна была приехать из гостиницы. Этой звездой был Виталик, а вёз его Серёга. Вот собственно как и началось моё знакомство с этой старушкой.
Серёга зарулил на парковку, навстречу вышла помощник режиссёра — молодая девушка. Она должна была дать Виталику первые инструкции. Увидев, что в машине кроме Серёги и Виталика находится посторонний, она некоторое время пребывала в растерянности. Её выручил сам Виталик. Он буквально светился от воодушевления — голова была наполнена какими-то невероятно интересными идеями, коими он стремился поделиться с каждым встречным. Наткнувшись на пустой непонимающий взгляд больших светлых глаз помощницы, торопливо отмахнулся и побежал к административной группе. И там уж вывалил всё.
Дальше по сюжету — немая сцена. Рядовые сотрудники продолжают работу, но и они начинают двигаться медленнее. Чувствуют повисшее напряжение, оглядываются, ища причину, — и взгляды их устремляются на командование. Начальство что-то обсуждает, посматривая искоса. Директор собрала стремительный консилиум, все ждут её решения. Администрация, как баран на новые ворота, уставилась на старушенцию. Сотрудники уставились на администрацию. Между главным предметом внимания и теми, кто на него смотрит, размахивает руками Виталик. Говорить перестал, но руками машет по инерции — как одинокий рыболов на оторвавшейся льдине.
Директор жуёт губы. Помощница листает какие-то бумаги в папке. Тишина.
И тут в этом мире оцепенения раздаётся тихий, но уверенный голос пожилой женщины. Виновница торжества решила спасти ситуацию. То, что к ней приковано всеобщее внимание, она словно и не заметила. Но заговорила, понимая, что её услышат. Тихо, однако очень чётко и разборчиво:
— Мне сказали, что здесь есть сильные маги. А я тоже немного умею.
— Что вы умеете? — поинтересовался второй режиссёр.
— Ну так это, как это у вас называется, волшебства всякие…
— Какие волшебства? — полным искреннего недоумения голосом уточнила директор проекта.
— Ну так это, наколдовать там, угадать чего-нибудь эдакое.
— То есть вы экстрасенс?
— Экстра?
— То есть у вас есть особые способности? — протянула директор. — Паранормальные.
— Я нормальная, — сказала старушка. — Вы приехали колдовство всякое делать на кладбище. И вот вы уже на кладбище побывали. Я хотела сказать вам, что на кладбище ходить больше не надо.
Директор у нас была женщина суровая, и внешность имела под стать характеру. Информация доходила до неё медленно — и без старушенции дел хватало. Лицо её неспешно озарилось пониманием.
Рыжей директора называли из-за волос. Огненные, словно сплав меди, тяжёлые пряди окаймляли немного грубоватое лицо. Когда до неё начал доходить смысл происходящего, любопытство плавно перекочевало с незваной гостьи на виновника торжества. Взгляд недовольных глаз остановился на растерянном Виталике. Директор скривила губы и чуть подвинула нижнюю челюсть в сторону. Было ясно: ей требуется жертва. Но Виталик на эту роль не подходил — на него были другие планы. Карающий взгляд поплыл в сторону Серёги. В тот момент когда все уже ждали коронной фразы «ты уволен» и рот Рыжей начал приоткрываться, тишину нарушила старушка.
Пожилая женщина, которой на вид было лет под восемьдесят, медленным едва слышным шагом подошла к Рыжей и посмотрела ей прямо в глаза. Странный взгляд — не пристальный, не тяжёлый, казался мягким и приветливым. Губы разомкнулись, уголки слегка приподнялись. Сухому немного обвисшему лицу это придало выражение пренебрежительной насмешки. Но глаза насмешки не выражали — в них не было превосходства. Они смотрели ровно, спокойно. Холодно и вместе с тем очень мягко. Едва слышно старушка сказала:
— Вижу, здесь ты главная. Ты принимаешь решения.
Она помолчала, ожидая, когда Рыжая вернёт ей внимание. Та вновь повернула голову, удивлённо свела брови — явно не считала старушенцию своим собеседником. Но у старушки было иное мнение.
— Вы играете в чародеев и колдунов, — спокойно произнесла она, — а я играю в обычного человека. У каждого своя роль. Сегодня я предлагаю сделать иначе. Я сыграю ведьму, а вы — обычных людей.
Надо было видеть лицо Рыжей. Если бы я сам что-то такое сделал, что могло вызвать на её лице подобные эмоции, — я бы не стал ждать, что последует дальше. Я бы дал дёру. Когда она сводила брови и выпячивала нижнюю челюсть, это означало, что она может кого-нибудь не просто уволить, а заодно снабдить волчьим билетом — так, что в данной сфере человек никуда больше не устроится. Связей для этого хватало. И вот сейчас нижняя челюсть выдвинулась вперёд, оттопырилась губа, брови сошлись так сильно, что казалось — коснулись друг друга, кожа на висках натянулась. Вот-вот лопнет. Края губ расширились и медленно начали поглощать окружающий воздух, наполняя лёгкие огнём бешенства. Кажется, я в тот момент даже зажмурился ненадолго. Однако Рыжая ничего не сказала — потому что старушка продолжила:
— Договоримся таким образом. Ты мне даёшь любое задание из тех, что обычно выполняют твои маги и чародеи. Если я его выполняю — ты выполняешь одну мою просьбу. Если не справлюсь — я выполню любую твою. Абсолютно любую.
Гнев мешал Рыжей в полной мере понимать смысл произносимых фраз. Но что-то она, видимо, уловила. Старушка решила, что не помешает наглядный пример — повернулась, коротко огляделась, заметила стенд с фотографиями. Те самые, что мы приготовили для следующей сцены съёмок: несколько изображений, к которым маг должен был подойти с обратной стороны и угадать что на них. Старушка едва заметно качнула головой, посмотрела на Рыжую и сказала:
— Я покажу.
Рыжая молча проводила её взглядом. Трудно сказать, что именно произвело впечатление. Никому другому она бы не дала перехватить инициативу в момент своего гнева — но здесь, видимо, сработало то, что она растерялась из-за возраста собеседницы. Не то чтобы питала слабость к пожилым — тут простой расчёт. На площадке полно народу, и далеко не все здесь искренние и преданные друзья Рыжей. Любой из этих сотрудников, всегда мило улыбающихся каждому её слову, покорных и преданных, с огромной радостью при удачном случае воткнёт нож в спину. А что может быть лучше холодной стали в спине? Конечно, доносы и наветы за глаза. История о визжащей или, того хуже, свалившейся с инфарктом на съёмочной площадке пенсионерке моментально уйдёт в народ. Только и будет разговоров, как Рыжая вышвыривает пенсионеров. Ещё окажется, что пенсионерка — ударник труда, заслуженный учитель или, того хуже, чья-то родственница из местной администрации. И всё, не отмоешься. Скандал — дело хорошее, но только если работает на тебя, а не против.
Я готов был поспорить на что угодно: в этот момент Рыжая люто ненавидела Виталика. Не надо было быть пророком, чтобы предсказать — при первом удачном случае она с ним расквитается. Но сейчас надо было выруливать.
Тем временем старушка протопала к развешанным фотографиям, осмотрела их, кривовато и хищно улыбнулась.
— Ну что, — сказала пенсионерка, — поиграем?
— Давайте, — поразительно легко согласилась Рыжая. Кажется, ей стало любопытно. Она не удержала злой улыбки — словно рапиру обнажила в ответ на ухмылку старушки.
Та, не глядя, подняла руку и ткнула кривым суховатым пальцем в одну из фотографий.
— Это мужчина. Его здесь нет. Это родственник вон того, — она ткнула пальцем в одного из сотрудников. Затем качнула рукой и ткнула в следующую фотографию. — Цветы в горшке.
Пара сотрудников уже успели подойти к стенду. Любопытство заметно брало верх над присутствующими — впрочем, Рыжая не была исключением.
Парень, стоявший по ту сторону фотографий, повернулся к Рыжей и утвердительно кивнул.
Рыжая посмотрела на старушку и тихо произнесла:
— Там есть фотографии с историей.
Старушка слегка выпятила губы, приподняла бровки и как-то нехотя пожала плечами.
— История конечно есть, — сказала она, — но знаешь ли ты, что это за история.
Рука её плавно описала дугу и ткнула фотографию ближе к левому нижнему краю.
— Молодая девушка. Вы все здесь собрались из-за неё. Её родственники должны подъехать и принять участие в ваших неумелых играх.
Минуту старушка молчала, пристально глядя в глаза Рыжей, затем голова её шевельнулась и она обвела взглядом собравшихся. Оценила каждого — многие потом готовы были поклясться, что от её взгляда холодели внутренности. Старушка пожевала губами, повернулась к фотографии, сдёрнула её с крепления, повернула к себе и всмотрелась внимательно.
— Интересная девочка. Ох и интересная.
В этот момент она будто забыла, сколько народу на неё смотрит. Бубнила себе под нос, разговаривая сама с собой.
— Но ей судьбой было предписано. Ничего хорошего её в жизни не ждало. Не в том мире родилась, не в то время. Обречена с рождения. Она никому не верила, никто не верил ей. Мне она бы понравилась.
Старушка повернулась к Рыжей, некоторое время стояла молча, сведя брови — такое впечатление, что вспоминала, где находится. Рыжая усмехнулась:
— Так что с ней случилось?
— С кем?
— С этой девушкой.
Старушка перевела взгляд на фотографию, затем вновь глянула на Рыжую.
— Так в этой деревне все знают, что с ней случилось.
— И вы знаете?
Не меньше минуты старушка пристально смотрела на Рыжую. Лицо замерло — окаменело. И вдруг губы начали расползаться в широкую улыбку. Но эта улыбка не излучала радости. Глаза сузились, ушки казалось заострились. Из дряхлой глотки вытек глухой звук — бурление, или хрюканье. Тихий влажный рокот. Старуха шире открыла рот, запрокинула голову. Вот сейчас должна была захохотать — но не стала. Закрыла рот, опустила голову и посмотрела на Рыжую исподлобья, слегка наискосок.
— Я здесь не для того, чтобы говорить, что случилось. Я здесь затем, чтобы вы узнали, что теперь будет.
— Что же теперь будет? — спросила Рыжая.
— Тебя сюда позвал влиятельный человек. Ты позвала меня. Теперь надо, чтобы ты позвала его сюда.
— Вы хотите, чтобы я пригласила сюда некоего влиятельного человека?
— Того, кто предложил тебе провести здесь шоу, — уточнила старушка.
Рыжая не проявила заметных эмоций, но для тех, кто знал её давно, было очевидно: слова старухи оказали сильное действие. Спустя минуту молчаливого диалога взглядами Рыжая произнесла:
— Вы сказали, что я вас сюда пригласила. Я такого не помню.
— Ну ты же хозяйка этого шоу, — удивилась, даже пожала плечами старуха, — меня позвала одна из твоих ведьм, а один из колдунов привёз.
Рыжей было нечего ответить. Она скривила рот и слегка развела руки. Старуха не стала ждать наводящих вопросов — без лишних церемоний ткнула пальцем в двух присутствующих: сначала в сторону миловидной женщины в чёрном платье с амулетами на шее, затем в Виталика. Женщина едва не подпрыгнула от возмущения, повернулась к Рыжей и принялась отчаянно крутить головой. Но и здесь старуха не стала ждать дополнительных вопросов.
— Ну как же? — демонстративно удивлённо, с ноткой обиды произнесла она. — Вот ты, — сухой палец вновь прицелился в миловидную женщину, — ты же сама говорила: приди, приди. Ну вот, я пришла. А колдун привёз меня сюда на машине.
Задыхаясь от возмущения, миловидная колдунья прошипела сквозь зубы:
— Когда это я говорила «приди, приди»? Я вас вижу первый раз в жизни.
— Сказала — приди, ответь на вопросы. Сказала, мол, с девочкой что-то случилось…
— Что за бред?
Тут отдельно заслуживает упоминания лицо Виталика. До этого момента он наблюдал за происходящим, мало чем отличаясь от всех остальных. Внезапно тень пробежала по его лицу. Дрогнули пальцы рук, он резко вдохнул и замер. Щёки стали серыми, потемнели глаза, рот приоткрылся, дрогнули губы. Кончиком языка он облизал их, повернул голову к миловидной женщине и произнёс:
— Ты это говорила у памятника.
Виталик сказал это тихо, будто машинально, ни к кому не обращаясь. Но женщина услышала. Сначала машинально повернула к нему голову, будто отмахнувшись:
— У какого ещё памятника?..
Отвернулась — и тут же осеклась. Вновь повернула голову к Виталику — медленно. Та же тень прошла и по её лицу. Женщина свела брови, посмотрела на старуху. Больше она ничего не говорила.
— Потрудитесь объяснить? — поинтересовалась Рыжая у колдовской команды. Но Виталик лишь рот приоткрыл, а миловидная женщина похлопала губами, не издав ни единого звука.
Рыжая вновь посмотрела на старуху. Та повела одним плечом и коротко пояснила:
— Они пытаются понять, похожа ли я на фотографию с могильной плиты. — Она повернулась к колдунам и сказала: — Не похожа. То не моя фотография. Мою вешать побоялись, взяли родственницу. В таких случаях так делать можно. Это не опасно.
Старушка вновь посмотрела на Рыжую и, видимо посчитав, что время пришло, напомнила:
— Мы договорились. Я прохожу твои испытания, а ты выполняешь мою просьбу. У меня она только одна. Тот, кто тебя сюда пригласил, должен сам сюда явиться. Надо мне с ним кое о чём поговорить.
— Это невозможно…
— Конечно это возможно, — без промедления, словно ждала этого ответа, парировала старуха. — Замани его сюда. Придумай какую-нибудь причину. Ты же это умеешь.
Над съёмочной площадкой повисла абсолютная тишина. Тишина размышлений Рыжей. Все ждали, что она скажет. Все знали, что она скажет — и это было настолько очевидно, что она не стала произносить слово «нет». Она демонстративно мягким, сочувствующим голосом, пристально глядя на старуху, произнесла:
— Либо вы покинете площадку самостоятельно, либо вас проводят.
Старушка вскинула блёклые бровки и развела руки от удивления. Губы задрожали, и она плаксиво, в точности подражая интонации Рыжей, сказала:
— Но это же невозможно.
— Поверьте, это возможно, — усмехнулась Рыжая и повернула голову к охраннику. — Проводите женщину к выходу.
Охранником подрабатывал приятный мужичок с пышными усами. Внештатник, старый служака — хоть и приятный на вид и в разговоре, службу нёс исправно. Лишних вопросов задавать не стал, не проявил ни малейших сомнений, повернулся и направился к старушке. Та в свою очередь не стала сопротивляться и едва он дал ей понять, в какую сторону двигаться, направилась следом.
Чтобы понять, что произошло дальше, придётся рассказать то, о чём многие из участников событий узнали значительно позже. Здесь есть смысл нарушить хронологию — так картина нарисуется понятнее.
В близлежащем посёлке, как и в райцентре, и ещё в нескольких посёлках вокруг произошло странное событие — тем более странное, что произошло оно везде одновременно. Словно с ума посходили все домашние животные. Собаки, кошки, по слухам даже птицы и попугаи буквально слетели с катушек. Позже об этом вышло пара публикаций в местных СМИ. Накладывая одно событие на другое, можно с уверенностью заключить: происходило это как раз в тот момент, когда старушку выводили со съёмочной площадки. В радиусе нескольких километров все домашние зверюшки ополоумели. Сидевшие дома собаки и кошки метались из угла в угол и издавали удивительные звуки — лаяли и скулили, мяукали и шипели. Находились свидетельства, которые и вовсе ставили в тупик, а то и пугали. Один мужик клялся и божился, что его кошка вдруг начала издавать булькающие звуки, из которых можно было сложить предложение и даже уловить его смысл. И смысл, надо сказать, был далеко не дружелюбный. Мужик утверждал, что его любимая кошка сообщила ему, что его ждёт месть и что так ему это не пройдёт. Причём, что любопытно, удивляло мужика не столько то, что кошка заговорила, сколько сам факт, что его милый пушистый зверёк умудрился накопить такую лютую ненависть к хозяину, который никогда его не обижал, не трогал пальцем, преданно кормил и выпускал погулять. Историй было много. Люди общались, делились наблюдениями и со временем пришли к выводу, что всё это байки. Разве что прямые свидетели событий, перепуганные собственными питомцами, в большинстве своём остались при своём мнении — сторонние же наблюдатели, чем подробнее вырисовывалась картина, тем меньше в неё верили.
Охранник вывел старуху из арендованного ангара на улицу. Они прошли мимо свалки металлолома — ржавые остовы чего-то неопределённого тускло отблёскивали в сером небе, — приблизились к внешнему забору. Охранник потянулся к ручке, взялся, приоткрыл дверь… Было повернул голову к старухе, но краем глаза заметил некое движение снаружи. Когда глянул туда, то невольно отпрянул, рука дёрнулась, закрывая дверь.
Отойдя от калитки, охранник посмотрел сквозь сетку забора — и глазам его предстала картина, которая вряд ли кого-нибудь могла оставить равнодушным. К территории съёмочной площадки стремительно приближалось… Тут точно и не скажешь кто именно. Всё, что могло ходить, бегать, ползать и летать, за исключением разве что людей, сходилось, сбегалось, сползалось и слеталось к периметру арендованного склада. Охранник тяжело сглотнул. Медленно перевёл взгляд на старуху — та лишь пожала плечами и слегка наклонила голову набок.
В этот момент где-то высоко в небе грохнуло. Охранник поднял голову, проследил за сползающимися тяжёлыми свинцовыми тучами, опустил голову — и взгляд его снова упёрся в глаза старухи. Секунду назад она смотрела добродушно и весело, но сейчас ему показалось, что взгляд этот не несёт ни добра, ни уж точно чего-то душевного.
Мужчина ничего не говорил, не спрашивал, не уточнял. Опустил голову, ловко повернулся на каблуке и пошёл куда-то в сторону — в дальний угол огороженной территории. По пути закурил и так и растворился в чернеющем от надвигающейся грозы воздухе, окружённый клубами сигаретного дыма.
Старуха проводила его взглядом, обернулась к двери склада. Оттуда на неё смотрело несколько пар глаз — тех, что успели оценить происходящее снаружи. Видели собравшихся бездомных собак, к которым то и дело присоединялись домашние питомцы. Вороньё облепило забор так плотно, что казалось, сам забор из него и состоит. Чёрный, бешено орущий и каркающий забор. В небе начало грохотать пронзительнее.
Надо было видеть, как старуха возвращалась в ангар. Никто не решился встать у неё на пути. Да какое там на пути — ей только что лепестков роз под ноги не бросали. Что-то было в этой картине дикое и обречённое.
Старуха вошла в ангар, ни на кого не обращая внимания протопала к ближайшему креслу и не торопясь опустила на мягкую сидушку своё кривоватое тельце. Когда задала следующий вопрос — ни на кого не смотрела. Но это уже и не было нужно. Адресат прекрасно понимал и кому задан вопрос, и что на него ответить.
— Так я увижу заказчика этих съёмок — или мне ещё что-нибудь угадать?
Лицо Рыжей было бесстрастно. Не знаю, видел ли я её когда-нибудь такой. Она, не глядя на старуху, набрала номер, поднесла трубку к уху и коротко произнесла:
— Вы должны приехать. Это очень важно. Кое-что случилось, ваше присутствие совершенно необходимо.
То, что было потом, передать сложно. Вроде бы ничего физически невозможного — но воспоминания сохранились плохо. Будто кто-то поковырялся в голове и немного потёр именно этот момент.
Словно в тумане я помню силуэт старухи — какое-то время она сидела в кресле. Вроде ходила по площадке туда-сюда. Потом делала какие-то манипуляции. А потом я помню, как её тело повисло на верёвке. Помню её силуэт в тёмном углу — покачивается. И всё. Так и обрывались мои воспоминания.
Я проснулся утром. Пробуждение было резким — как падение самолёта. Целый ворох переживаний, которые невозможно распределить в голове. Поток беспокойств. Я сижу на кровати, тяжело сглатываю, смотрю перед собой, пытаюсь понять, на каком я свете. И тут в ухо начинает визжать будильник. Ещё минуту я смотрел на него. Реальность с трудом пробивалась к сознанию. Я пошёл в кухню, выпил стакан холодной воды. Завибрировал телефон, я ответил. Звонил Серёга. Спросил, готов ли я. Я машинально ответил, что готов. Он напомнил, во сколько и где встречаемся. Я отключил телефон и свёл брови. Мозг продолжал оборону и не желал принимать действительность. В то же время этот звонок успокоил. Видимо, какой-то жуткий сон выбил меня из колеи. Сам сон я в тот момент вспомнить не мог — просто в голове творился кромешный хаос.
Все мои действия этим утром были машинальными. Умылся, побрился, проглотил завтрак. Добрался до места встречи, сел в машину. Только когда, спустя пару часов дороги, мы подъехали к ангару, в голове стали проступать воспоминания.
У ангара стояло несколько полицейских машин, скорая помощь. Уныло прохаживались в разные стороны сотрудники правопорядка. На нас посмотрели — но как-то без особого интереса. Занимались своим делом, а мы им, похоже, не очень мешали. Видимо, наше появление было ожидаемо.
Я посмотрел на Серёгу. Мне показалось, что его состояние походило на моё. Та же растерянность в глазах.
Спустя ещё час вся съёмочная группа переминалась с ноги на ногу перед воротами старого склада. Все приезжали кто на чём и сбивались в одну молчаливую толпу. Перебрасывались короткими, будто испуганными взглядами. Никто ничего не говорил. Когда приехала Рыжая на своём Мерседесе — всё внимание было приковано к ней. Молчаливое, гнетущее, молящее внимание. Мне казалось, она лучше остальных понимает, что происходит.
— Съёмок сегодня не будет, — сказала Рыжая. — Проект, на который вы приехали, заморожен. Но есть хорошее предложение — по прямому госконтракту, шоу на федеральном канале. Вы все уже приняты в команду, если вас это устраивает. Договоры надо будет переписать, на неделе зайдите ко мне в офис, всё уже подготовлено. Сейчас можете ехать домой, отдыхать. Здесь работы не будет.
Мы уже готовы были развернуться и уйти, но одна наша активная сотрудница — миловидная ведьмочка — не удержалась и выдавила из себя вопрос:
— А что здесь случилось?
Все посмотрели на неё осуждающе. Мы понимали, что Рыжая вопросов не ждала. В то же время украдкой все поглядывали на Рыжую — без сомнения, ответ хотели услышать все.
В первый момент глаза Рыжей потемнели, как это бывает, когда она злится. Но, видимо оценив общественную значимость вопроса, она решила сделать над собой усилие и ответила:
— Тот, кто нас сюда пригласил, вчера вечером повесился в этом ангаре. — Помолчав, задумчиво уточнила: — В дальнем тёмном углу было обнаружено его тело. Так что здесь съёмок не будет. Здесь будет следствие, а оно нас не касается. Я вам этого не говорила — ведь это тайна следствия. Единственное, что вы знаете, — многозначительно помолчала, — это то, что вас ждёт очень хороший и выгодный контракт.
В этой истории много дыр. Любой, кто её услышал бы, обвинил меня в том, что она словно соткана из обрывков воспалённого воображения. И я принял бы подобную критику. Я и сам был почти уверен, что всё это плод неспокойного сна. Может, мне это приснилось. Временами складывалось впечатление, что подобный сон посетил многих из нашей съёмочной группы. Но никто этого не признавал, разговоров на эту тему было немного. Особенно странным мне казалось вот что: получалось, что мы на складе не были, передачу писать не начинали. Не были на кладбище, которое нам порекомендовали местные жители. Старое, заброшенное кладбище сразу за лесом. Странная могила на нём. Могильная плита со знаками, некоторые из которых наши маги идентифицировали как обереги от ведьмы. Фотография на памятнике — миловидная женщина в старомодном платье. Ничего этого не было? Но я всё это помнил очень ясно. Я проверял — кладбище, могила существуют. Значит, если всего этого не было и мне всё приснилось, то я, видимо, тоже маг или экстрасенс. Как бы я узнал о существовании этого старого заброшенного кладбища?
Со временем воспоминания начали отпускать. Навалилась работа, новые дела и увлечения.
Я проснулся среди ночи. Как сейчас помню этот момент. Сижу на кровати, смотрю перед собой. Боюсь повернуть голову. Сон был настолько явственным, что я не мог понять — проснулся или нет. Я снова в этом ангаре. Смотрю на старуху, сидящую в кресле. Она смотрит на меня. Глаза пустые, мёртвые. И только губы её слегка шевелятся в такт произносимым словам:
— Веками жители этой деревни боялись подходить к кладбищу. Как надо было их довести, чтобы они не только подошли, но и пустили вас. Чтобы показали, куда прийти и что сказать. А ведь они знали, что это за могила. И родители их знали. И родители их родителей знали.
И вот здесь убивают девочку. И не её одну. Последние десять лет здесь пропадают молодые девушки. Но вам об этом не сказали. Да вам в общем наплевать — вы же циркачи, вам нужно шоу. Ну так вот вам история вашего шоу. Тот, кто убил эту девочку, он же и пригласил вас, надеясь, что если такие как вы будете разбираться в этом деле, то потом истину будет сложнее откопать. Никто не будет воспринимать всерьёз никакие обвинения. Реальное дело превратится в шоу. В каком-то смысле вы соучастники этого убийства. Но кое-что он не учёл. Если бы хозяин этих земель был родом отсюда, он бы и в пьяном бреду не сунулся на старое кладбище. Местные лишь воспользовались случаем. Веками они никого не пускали туда. Предупреждали и отваживали случайных путников. Но времена меняются. Похоже, сильно достали их господа.
И вот что будет дальше. Вы мне приведёте того, кто вас здесь собрал. Его я заберу. Хозяйка вашего цирка — за то что выпустила меня — может загадать одно желание. Оно исполнится. Ко всем остальным я ещё один раз приду. И когда это случится, лучше вам поступить так, как надо мне, — а не так, как вам будет казаться правильным.
Я глубоко вдохнул, огляделся. Вот и нет больше в моей памяти провалов. Прошлое восстановилось. Теперь я помню весь тот день, которого не было.
И я знаю, что сделаю сегодня.
Сегодня я поступлю плохо. Потому что сегодня надо оплатить то, что было сделано тогда. Хотя что такое «плохо» в наше время? Рыжая станет главредом телеканала. Станет баснословно богата, а я останусь на ставке. Наверное, поднимет мне зарплату — но не более того. Сказать правду? Ради друга? Работай я с ним, мои дела пошли бы в гору. Он опытный управленец, не хуже Рыжей. С ним шоу точно процветало бы. И без сомнений процветал бы я. У него есть сильные покровители, и у неё таковые имеются. Вот только есть один должник у Рыжей, с которым не стоит меряться силами. Жаль, что мой друг об этом не знает. И мне безумно грустно, что я не могу ему об этом рассказать.
Святых на телевидении нет. Каждый где-то и когда-то прозакладывал свою душу. Вопрос лишь в том — кто и когда. Одно ты знаешь наверняка: день и час, когда счёт выставляется тебе. И этот счёт надо оплатить.
Я его оплачу.
НОЧЬ В МОРГЕ
Дорога плавно плыла мне навстречу. Стремительным прыжком запрыгивала под капот и через секунду выныривала в зеркале заднего вида. Недавно мне пришлось бросить старую работу. Не стану подробно описывать, в чём она заключалась, но прибыль давала хорошую. Не всё из того, что я делал, было законно. Но, как говорят, первое правило бизнеса гласит: прибыль прямо пропорциональна рискам. Хочешь хорошо заработать — изволь рисковать. Я из тех, кто способен на риск. И что немаловажно, я из тех, кто умеет вовремя остановиться. Вывести прибыль и раствориться в утреннем тумане.
Прежде чем отпраздновать очередную успешную аферу, мне оставалось выполнить несколько технических действий. В тумане надо именно раствориться. Не оставив следов. Моя жизнь выглядит как прыжки из прошлого в будущее. Резко обрываешь связи с прошлым, садишься в машину или в самолёт и забрасываешь себя в новую локацию.
Когда всё прошло успешно, концы зачищены, прибыль подсчитана, и ты отправишься в последнее своё путешествие к новому месту обитания — это самый фантастический момент в жизни. Эти ощущения невозможно передать словами. Их надо пережить. Внутренний подъём, который можно охарактеризовать словом «эйфория». Почти наркотическое возбуждение. Внутренняя энергия рвётся наружу. В этот момент ты любишь мир, любишь всех людей, любишь природу, любишь дорогу, которая летит тебе навстречу. Хочется раскинуть руки и обнять космос. Не передать это словами.
Я ехал по небольшой грунтовой дороге. Она пробиралась через лес, сильно виляла, словно путая следы. Прямо как вся моя жизнь. Это был тот самый момент, когда я дышал полной грудью, когда пребывал на вершине блаженства. Маршрут моего движения был спланирован заранее. Эта дорога удачно связывала две крупные трассы. По одной я выехал из города, и мне надо было попасть на другую, по которой я въеду в следующий город, чтобы там развернуть свою новую деятельность.
Дорожка эта мне очень понравилась. Хорошо накатанная, посыпанная песком и гравием. Машина идёт по ней, словно лодочка. Справа и слева от меня возвышается девственный лес. Тяжёлые стволы встречают мой взгляд своим величием и благосклонно машут изогнутыми ветвями. Я отвечаю им лёгкой, самодовольной ухмылкой.
Я не понял, откуда она взялась. Едва успел перебросить ногу с педали газа на педаль тормоза. Широкие колёса моего внедорожника зарылись в песчаное покрытие. Я неосознанно чертыхнулся. Поначалу поразился своей реакции. Следующей мыслью было: «Откуда она взялась на дороге?» Я ехал небыстро. Этот путь не позволял набрать большую скорость. Я крутил головой из стороны в сторону; внимание моё притупилось, конечно, но не настолько, чтобы не заметить человека.
Всерьёз поразмыслить, откуда взялась женщина на дороге, я не успел. Она обошла машину и оказалась рядом с моей дверцей. Было ясно, что она ждёт, когда я опущу стекло. Я не стал заставлять ждать пожилую женщину. С тихим гудением стекло поползло вниз.
— Опасно так ходить по дороге, — сказал я.
Она не ответила. Как мне показалось, она внимательно меня изучала. Не знаю, чем я заинтересовал её, но и она привлекла моё внимание. Испуг от возможного ДТП быстро прошёл, сменившись любопытством. Женщина выглядела довольно колоритно. Сухое морщинистое лицо. Глаза посажены глубоко, от этого возникало ощущение, что она смотрит исподлобья. Хотя она смотрела прямо, даже слегка запрокинув голову. Если вдуматься, то она скорее сверху вниз смотрела, но при этом было полное ощущение, что взгляд её идёт из-под бровей. Густых, чёрных, неухоженных. Кожа белая, даже можно сказать, какая-то серая. Под губой — бородавка, из которой торчат несколько прямых жёстких волос. На голове у неё был платок, из-под которого выбилось несколько прядей тёмных с проседью волос. Старушенция как старушенция. А в молодости, скорее всего, была красавицей. Лицо продолговатое, скуластое. Прямой, с горбинкой, хищный нос. Сразу ясно — сельская жительница. Когда она говорила, то широко открывала рот, в котором можно было увидеть лишь два сохранившихся зуба. Её это нисколько не смущало.
— Заблудился, милок? — спросила меня старуха.
— Да вроде нет, — ответил я.
— Тут многие плутают, — сообщила она.
Я поймал себя на том, что взгляд у этой женщины прямой и, можно сказать, жёсткий. Говорила она мягким голосом, но смотрела прямо, почти не мигая. Иному бизнес-менеджеру поучиться бы такому взгляду. Людям с таким взглядом веришь.
— Я не заплутаю.
— Так ты же, милок, прямо едешь, а тебе надо налево.
— Мне надо прямо.
— Да как же прямо, налево тебе надо.
Этот спор показался мне бессмысленным, и я замолчал. Я прекрасно знал, куда мне ехать. Для этого у меня есть навигатор. И для этого я несколько часов сидел над картой, когда планировал свой маршрут.
Она словно мысли мои прочитала и сказала:
— Тут многие ездят по своим этим, как их там, навигаторам. А потом их с собаками по лесу ищут. У них этот, как его, бензин кончится, они машину бросают, и их потом в лесу с собаками ищут. А собаки бегают, лают, никакого покоя людям нет.
— И что, много так людей заблудилось?
— Да уж знамо дело, заблудились.
— Но их хотя бы находят потом?
— Ищут. По лесу с собаками ходят.
Она повернула голову, кивнула рукой по ходу моего движения.
— Поедешь туда — будут тебя по лесу с собаками искать.
— А куда же мне надо ехать? — спросил я больше из вежливости. Хотя, надо признаться, её истории о заблудившихся людях поселили в моей душе тревогу. Маршрут я выбирал по карте. А как говорит пословица: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Может, на карте дорогу проложили, а она возьмёт и где-нибудь оборвётся. В таких ситуациях мне бывать приходилось. Размоет её где-нибудь в середине, вот и всё. Была дорога — и нет дороги. А кому надо её восстанавливать? Грунтовка какая-то через лес, которая никому не нужна. Сказали строителям построить — они построили. А забудут им сказать починить — они и не починят.
— Тебе, милок, налево надо ехать.
— И куда я там попаду?
— Туда же и попадёшь, куда ехал. Это короткая дорога.
— Её нет на карте, — задумчиво сказал я.
— Прямо ехать долго. И этих, милок, как их там, заправок нет. Бензин твой кончится, и будут тебя с собаками искать по лесу. А налево дорога короткая, быстро приедешь туда, куда тебе надо.
Я машинально перевёл взгляд на датчик топлива. Физически почувствовал, как вытянулось моё лицо. Это было странно. Я заправлял полный бак, не мог же я забыть! Но стрелка уже начинала подходить к красной зоне. На этой дороге экономичную скорость не выберешь, ехать приходится медленно. Это даёт перерасход топлива. Получалось так, что старуха была права. И всё же я свёл брови: у меня было полное ощущение, что я заправлялся перед дорогой. Не мог я потратить так много горючего. Я медленно перевёл взгляд обратно на свою собеседницу.
— А если я поеду налево, там есть заправка?
— Там, милок, всё есть. И заправка есть, и ночлег найдёшь. Там всё, что тебе нужно.
Надо сказать, заставила меня старуха задуматься. Если ехать, как было запланировано, гарантированно закончится бензин. Налево я дорогу не знал, но если бабка не врёт — а чего бы ей врать? По крайней мере, заправлюсь там. Ехать обратно мне не хотелось. Да и проехал я уже много. Скорее всего, если поворачивать в обратную сторону, бензина мне также не хватит до ближайшей АЗС. Получалось, что остаётся только один вариант.
— Ты, милок, думаешь, не обманет ли тебя старуха? — Она вперила в меня внимательный взгляд. — А зачем мне тебя обманывать? Тут и обманывать нечего. Прямо поедешь — не доедешь. И назад поедешь — не доедешь. Придётся тебе машину бросать. А машина твоя, как я посмотрю, большая, дорогая, наверное. Не для того ты на неё денежки зарабатывал, чтобы бросить в лесу. Поедешь налево — сохранишь машину. Сохранишь свои денежки. Слушай бабу, баба тебе дело говорит.
И тут она засмеялась. Неожиданно громко, широко разинув свой беззубый рот. Буквально зашлась от хохота. Скрипуче-тонкий и пронзительный был у неё смех. Нахохотавшись вдоволь, она захлопнула рот и подытожила очевидную истину:
— Слушай бабу. Бабушка хорошая, злого не посоветует. Езжай налево, милок. Вмиг доберёшься туда, куда тебе надо. А то будут тебя потом с собаками искать. Есть хоть кому тебя искать-то?
Я задумчиво кивнул, отпустил педаль тормоза и нажал на газ. Машина плавно тронулась, утробно загудев мощным двигателем. У перекрёстка я притормозил. Почему-то не хотелось мне ехать налево. Я понимал, что это единственный вариант, но мне не хотелось. Я кинул короткий взгляд в зеркало. Бабка смотрела мне вслед. Стояла и ждала, какой выбор я сделаю. Наверное, это меня и подтолкнуло выкрутить руль и двинуться по узкой, заросшей травой дорожке. Не хотелось размышлять на глазах у бабки. Странная она какая-то, с ума, наверное, уже сошла в этом лесу. Я отвернулся от зеркала и прибавил скорость.
Об этом повороте я пожалел уже через десять минут. Как только лес вокруг меня начал сдвигаться, дорога становилась всё уже, да и вообще переставала быть похожей на дорогу. Я подумал о том, что есть смысл развернуться и поехать обратно. Решил сделать это, как только попадётся место, которое позволит совершить манёвр разворота. Это была моя вторая ошибка. Чем дальше я забирался в чащу, тем очевиднее становилось, что место для разворота найти мне не удастся. Дорога сужалась. Её даже различить было сложно. Деревья справа и слева проползали вплотную к дверям машины. Их ветви скребли по полировке. Ни о какой скорости движения уже не шло речи. Я крался на первой передаче, протискиваясь между стволов. В этот момент мою голову второй раз посетила мысль, что пора двигаться в обратную сторону. Но сделать это было возможно лишь задним ходом. А учитывая, как выглядел этот путь, что я и передом еле протискивался в некоторых местах между деревьями, вряд ли мне удалось бы вернуться, не помяв машину. Единственное, в чём бабка была абсолютно права, это то, что машина моя была не из дешёвых. Land Cruiser 200 — машина дорогая. Если и разбивать её, то точно не о деревья этого треклятого дьявольского леса. Такую машину расцарапать о дерево даже как-то унизительно.
Третий раз я подумал о том, что надо возвращаться, когда понял: во-первых, начало смеркаться, а во-вторых, я еду уже вообще не по дороге. Обычный грунт, присыпанный сухой хвоей. Деревья надвигались не только справа и слева, но иной раз стволы стояли прямо передо мной, и их приходилось объезжать. На своём громадном внедорожнике я ехал по лесу. Без дороги и без понимания, куда меня это приведёт. При этом развернуться всё равно не было возможности. Деревья стояли слишком близко. Я судорожно искал взглядом место, где можно было бы покрутиться между стволами, но таких мест не попадалось. Я ехал туда, куда меня пропускал лес. Как долго это могло продолжаться, я не представлял. Датчик топлива уже начал моргать. На фоне стремительно темнеющей чащи это раздражало особенно сильно.
Нет таких слов в ненормативной лексике, какими я не поминал бабку. Каких только эпитетов я ей не навесил! С какими демоническими силами не проассоциировал!
Я уже не строил планов, плыл по течению. Течению, которое устроили мне деревья этого леса. Чувство беспомощности наполняло моё тело. Датчики давно среагировали на стремительно спускающуюся темноту и включили фары. Меня подбрасывало на корнях. Машина то взвывала, то облегчённо вздыхала, оседая в мягкий грунт. И вдруг мне показалось, что свет фар провалился. До этого он высвечивал лишь тёмно-коричневую стену из стволов. И вдруг её разорвало. Среди деревьев появился просвет. Я аж глаза прикрыл от облегчения. Даже газу прибавил. Через пару минут моя машина выкатилась из леса и остановилась, угрюмо качнув капотом. Я прибыл в цивилизацию. Если, конечно, то, что предстало моим глазам, можно было так назвать. Впрочем, после леса позади — можно.
Я стоял на возвышенности, глядя вниз, где в сером сумраке вырисовывались несколько строений маленького посёлка. Буквально несколько домов. Справа на небольшой возвышенности виднелись старые покосившиеся деревянные кресты кладбища. В одном из зданий, похожем на административное, горел свет. Я шумно выдохнул и прикрыл глаза от радости. То подобие дороги, которое осталось у меня за спиной, вряд ли было единственным выходом из этого места. По крайней мере, какая-то нормальная дорога ещё здесь должна быть. В то время как снаружи на меня наступала ночь, изнутри давило счастье облегчения. Я даже мысленно извинился перед бабкой, которую нещадно материл последние несколько минут. Похоже, она не обманула. Разве что представление о дорогах у нас разное. Я не стал тянуть и покатился вниз.
Дом, в котором горел свет, оказался одноэтажным строением, напоминающим барак. Дом в один этаж, с небольшим каменным крыльцом и навесом. Длинный, окон в десять. Я был уверен, что это сельская администрация. Окна маленькие, грязные, ничего внутри разобрать было невозможно. Горело только одно из них, такое же непроницаемое, как и остальные. Я выключил двигатель и вышел из машины. На входной двери была прибита какая-то табличка. Я не успел прочесть, что на ней написано, потому что едва я подошёл, дверь распахнулась мне навстречу. В дверном проеме появился невысокий мужичок.
От неожиданности я остановился и не сразу нашёл слова, подходящие для этой встречи. Замялся, что-то пробубнил про старуху на дороге, про отсутствие бензина и про то, что мне нужно найти выезд отсюда. Закончил тем, что, похоже, заблудился.
Мужчина слушал меня спокойно. Его поначалу равнодушное лицо оживилось. Это оживление выглядело немного жутковато. Вид этот мужичок имел деревенского пьяницы. Перебитый в какой-то пьяной драке нос, но самое заметное в его внешности было связано не с этим. У него когда-то сильно была разорвана щека, что можно было понять по оставшемуся шраму. Травма была сильной и перебила лицевые мышцы, отчего каждая его эмоция приводила к несимметричному перекашиванию лица. Казалось, он брезгливо морщится.
— Понятно, — сказал он.
Я замолчал и ждал продолжения. Мужичок не заставил себя ждать долго. Он начал говорить чётко и внятно, словно готовил этот текст заранее:
— Очень хорошо, что ты сюда приехал, — к невероятному моему удивлению сообщил он.
— Хорошо?
— Просто замечательно.
Я свёл брови, на это у меня не было ответа.
— Это большая удача.
— Не уверен, — тихо промямлил я.
— Я на дежурстве, не могу отлучаться.
— Понимаю.
— А мне срочно надо ехать.
— Ясно.
— Подмени меня на этом дежурстве.
Я вновь не нашёлся, что на это сказать.
Похоже, мужичок заметил, что некоторые его высказывания ставят меня в тупик. Он думал не очень долго. Взгляд на миг затуманился и тут же рассеялся. Его глаза блеснули. Снимая напряжение, он воскликнул:
— Чай хочешь?
— Чай?
— Да. Пошли, заварю тебе чай. И заодно всё обсудим.
— Да мне просто найти бы дорогу отсюда.
— Всё сейчас тебе объясню. Тут есть небольшие сложности с дорогой.
— Сложности?
— Давай по чайку.
— Ну давай.
Он посторонился, спиной удерживая дверь и пропуская меня вперёд. Я прошёл, он вошёл следом и, тут же обогнав меня, стал показывать дорогу. Увлечённая пружиной, громко хлопнула входная дверь. Мы прошли тёмный холл. Ещё одна дверь, и вот мы в слабо освещённом коридоре. Здесь было всего две лампы. Одна в середине коридора, прикреплённая к стене под потолком, круглая, облепленная паутиной и дохлыми мошками. Вторая лампа, без плафона, светила в конце коридора. Мы прошли буквально несколько шагов. Мужичок толкнул дверь, и мы оказались в аккуратном, сравнительно уютном кабинете.
Естественно, это не был кабинет городского офиса. Кривые, посеревшие от времени стены, оклеенные местами отслоившимися серыми в цветочек обоями. Маленькое, словно покосившееся окошко — но это ощущение могло возникать из-за кривых пропорций самой комнаты. На большом деревянном подоконнике — горшок с засохшим цветком, пара запылённых скрепок, какие-то пластиковые детали, в углу — несколько толстых папок с бумагами. При входе — шкаф, в котором несколько полок заняты книгами и папками. У окна — небольшая печка-буржуйка с выведенной в форточку трубой. По левую руку, за шкафом — холодильник. Маленький, толстый, такой же серый, как и обои. Набор всей этой заскорузлости облагораживал лишь офисный стол, стоявший слева от окна, напротив печки. На столе — старая с металлическим плафоном лампа, небольшой набор канцелярии, скрепки, ручки и карандаши в стакане, расползающаяся стопка неаккуратно сложенных бумаг. В стене справа был дверной проём. Но им не пользовались, о чём легко можно было догадаться, учитывая, что перед дверью стоял старый продавленный топчан. В углу между топчаном и стеной в неопрятную кучу были свалены несколько старых дисковых телефонов. Один их брат всё ещё восседал на рабочем столе, хотя вряд ли можно было предположить наличие здесь телефонной связи.
Мужичок двигался быстро, его движения можно было даже назвать импульсивными, но одновременно ему удавалось оставаться плавным. Он прошёл по кабинету к окну, стремительно развернулся, посмотрел мне в глаза. Приоткрыл рот, что-то хотел сказать. Взмахнул руками, но говорить передумал. Резко посмотрел на топчан, сделал к нему пару шагов. Тут же развернулся и подошёл к холодильнику, указал на него рукой. Параллельно он что-то бубнил себе под нос, вроде как комментируя данную экскурсию. Вновь посмотрел на меня.
— Там в шкафу на полке чай, — он указал на шкаф слева от меня.
— Ясно, — неуверенно протянул я.
— В холодильнике есть кое-какая еда.
— Понятно.
— Развлечений здесь не особенно много. Можно почитать бумаги. Журнал.
— А заправка здесь есть поблизости? — напомнил я о причине своего появления.
— Заправка?
— Мне машину надо заправить. И я, честно говоря, тороплюсь.
— А-а-а, — протянул он. — Конечно, конечно. Я понимаю.
— Далеко заправка?
— Заправка далеко. — Его тон изменился, теперь он отвечал на вопросы вынужденно. Без раздражения, но выглядело так, будто он делает одолжение. Что эти вопросы не имеют большого значения. Я начал думать о том, что у него не всё в порядке с головой. Какие-то чаи мне предлагает, рассказывает про топчан, про свой старый холодильник.
Внезапно на улице громыхнуло. Мужичок вздрогнул. Раскат далёкого грома явно напугал его. Но удивительно было не это, а то, что он силился скрыть свой испуг. Мне даже показалось, что ещё больше он испугался именно того, что я замечу, как он вздрогнул. Он посмотрел мне в глаза и даже затаил дыхание.
— Гром.
— Да.
— Будет гроза.
— Будет.
— Подскажешь, как добраться до заправки?
— Нет.
Я свёл брови. Он поспешил поправиться.
— Покажу, но сейчас ехать нельзя. Уже начинается… — он как-то таинственно замолчал и прикусил губу.
— Дождь?
Он поднял на меня глаза и некоторое время смотрел молча. Он не изучал меня, взгляд был пустой. Он о чём-то задумался.
— Я лучше пойду, — заключил я и начал поворачиваться к двери.
— Нет! — почти вскрикнул мужичок. — Нет, нет. — Он совладал с собой, замахал руками. — Сейчас ехать нельзя. Будет дождь. Дорогу размоет. И дорога такая, что надо показывать, куда ехать. Ты один заблудишься. Здесь много дорог, ответвлений. Ночью, во время дождя? Останешься и без машины, и без бензина, и снова сюда вернёшься. Лучше переждать непогоду. А мне надо идти по делу. Ты меня здесь подменишь, я через часок вернусь. И, может быть, бензина для тебя раздобуду. По-другому тут никак не получится.
— А где ты бензин возьмёшь?
Тут он, мне показалось, посмотрел на меня удивлённо.
— Здесь есть всё, — тихо и как-то глухо сказал он. — Всему своё время.
Он замолчал и стоял, глядя на меня испытующе. Внимательно ловил каждое моё движение. Было ясно, что он ждёт моего решения. Я согласно кивнул.
— Час?
— Да, да. — Он радостно замахал руками. Несколько раз повторил, что постарается вернуться как можно быстрее. Потом затих, опустил глаза. Заметно осунулся. Кожа у него была бледная, узкие плечи, неряшливые волосы. Он медленно поднял глаза, посмотрел на меня исподлобья и спросил: — Так я пойду?
Прозвучало это тихо и по-детски наивно.
— Постарайся побыстрее.
Он не ответил. Пошёл к выходу, я автоматически последовал за ним. Так молча мы и вышли на улицу. Спустившись с крыльца, он вышел на дорогу, на миг остановился, оглянулся. Молча посмотрел на меня. Отвернул голову, ещё несколько секунд стоял неподвижно. Он как-то осел, опустил голову, руки повисли вдоль тела. По дороге он пошёл медленно и, как мне показалось, неохотно. Странный мужичок.
Этот вечер прилично издёргал мне нервы. Я тряхнул головой, провёл ладонью по лицу. Секунда размышлений, и по своему обыкновению я легко нашёл положительные стороны всего происходящего. Странная старуха на дороге, ветки, царапающие в лесу полировку дорогой машины, мужик этот странный… Кого угодно такой набор событий выведет из равновесия. Но в моём случае ситуация другая. Я не особенно куда-то тороплюсь. Все эти злоключения — не более чем забавное приключение. Я планировал добраться в другой город и начать новую жизнь. Но вместо этого добрался до этого лесного посёлка. Здесь я жизнь начинать не собираюсь. А вот посмотреть, как иные люди живут, даже любопытно. Я глубоко вздохнул и обернулся. Хотел коротко глянуть на здание, из которого вышел, и пойти прогуляться по посёлку, осмотреться. Но как обернулся, так и замер. Вывеска, которую поначалу я не успел рассмотреть, так как дверь распахнул таинственный мужичок, сейчас оказалась перед моими глазами. И, надо сказать, она произвела впечатление. Вывеска старая, поблекшая, на углах подёрнутая паутиной. Золотыми буквами на красном фоне было выведено: «МОРГ».
Я поднял брови и с минуту смотрел на вывеску неотрывно. Воистину, вечер сюрпризов. В голове моей пролетело несколько вариантов. Во-первых, морг предполагает хранение трупов. Соответственно, во-вторых, чтобы появились трупы, должны быть какие-то живые. Но из живых за последние пару часов я видел только сгорбленную бабку у дороги и сотрудника данного конкретного заведения. Возможно, морг заброшен. Хотя это странно: зачем тогда в нём дежурит этот сотрудник? Значит, живые где-то есть. Я покрутил головой. Посёлок очень был похож на заброшенный. Сейчас я обратил внимание на одну странность. Даже в заброшенном посёлке бывает хоть одна собака. Я прислушался. Не то что собачьего лая — не было слышно абсолютно ничего. Полная тишина окружала меня. Я поднял глаза в сторону леса. Из леса должны доноситься хоть какие-то звуки. Но и этого не было. Я поднял глаза ещё выше. Посмотрел на небо. Вроде должен был быть дождь. Я же отчётливо слышал раскаты грома. Но небо было сравнительно чистым. Лишь широкий, холодный диск луны смотрел на меня равнодушным взглядом. Пара рваных облачков вокруг — и всё. Я удивлённо скривил рот, пожал плечами и решил прогуляться. Взял из машины пачку сигарет, прикурил одну и пошёл вдоль дороги.
Моё предположение подтвердилось. Посёлок был заброшен. В посеребрённой луной тьме дома выглядели лучше, чем при близком рассмотрении. Когда я к ним приближался, от них начинало тянуть унынием и мрачным покоем. Это были даже не дома. Только стены, окна без стёкол, осевшие, местами провалившиеся крыши. Живых здесь не было.
Оставалось сделать вывод, что посёлок не обладал необходимым ресурсом для обеспечения работой морга. По крайней мере, этот ресурс он давно выработал. Можно предположить, что этот морг мог обслуживать какие-нибудь лесные делянки. Если здесь где-нибудь рубят лес, то морг могли сохранить на случай гибели рабочего. С одной стороны, логично, но с другой — выглядело как-то странно. При таком варианте я бы понял обнаружить здесь медицинский центр. Какой-никакой пункт травматологии. Возможно, дополненный моргом. Но поддерживать жизнь только в морге — это странно. Что бы ни случилось с рабочими, что же их, без пересадки сразу в морг тащат? Или ввиду отсутствия лечебного учреждения добивают? Получалась какая-то ерунда.
Я дошёл до конца посёлка. Дорога изгибалась и ныряла в лесную чащу. Узкая одноколейка даже без насыпи. Обычная протоптанная в грунте колея. Поросшая травой, но всё же различимая в лунном свете. Я затянулся последний раз сигаретой и выбросил окурок. Надо ждать мужичка.
Я вернулся к моргу. Решил обследовать это здание, так как мне стало любопытно его назначение. Хранение трупов в предлагаемых обстоятельствах маловероятно. Оказавшись в коридоре, я не стал заходить в кабинет, а решил заглянуть в остальные помещения. Слева было только две двери. Одна напротив кабинета. Я заглянул — это была хозяйственная каморка. Без особого порядка в ней валялись швабры, тряпки, вёдра и прочий хлам. Я пошёл дальше. По правой стене, кроме двери кабинета, было ещё две двери. Но сначала я решил обследовать левую сторону. Дальняя дверь отличалась от всех остальных. Она была большая, широкая, обитая железом. На уровне лица в ней было смотровое окошко. Небольшая прямоугольная дырка с прозрачным пластиковым стеклом. Я заглянул. Внутри ничего нельзя было разобрать. Только темнота. Я отстранился, взялся за ручку. Второй рукой отодвинул тяжёлую задвижку и потянул дверь. Принюхался. Воздух в комнате был сырой, затхлый. Похоже, сюда редко заходили. Я вошёл осторожно и пошарил рукой по стене в поисках выключателя. Никакого результата это не дало. Полез в карман, достал зажигалку, чиркнул. Тусклое пламя осветило большое помещение. Я уже понял, где нахожусь, но решил продолжить поиски выключателя света. Как ни странно, он оказался не возле двери, а на стене напротив. Круглый рубильник, который надо поворачивать. Я прошагал через помещение и включил свет. На потолке замигали и, набравшись сил, вспыхнули три люминесцентные лампы. Я убрал зажигалку и осмотрелся. Передо мной была секционная комната заброшенного морга.
От всего, что здесь находилось, веяло запустением. Грязный, запылённый секционный стол. Справа — ряды холодильников с квадратными дверцами. Медицинские шкафчики, небольшой столик у стены слева и ржавая раковина. Я уже хотел уйти, но увидел на полу зажигалку. Даже не знаю, почему она привлекла моё внимание. Возможно, потому что она не гармонировала со всем остальным. Всё здесь было серое и пыльное, даже жёлтые дверцы холодильников посерели от времени. И при том, что от всех предметов веяло запустением, тем не менее они находились на своих местах. Никакого крупного мусора здесь не валялось. Поэтому зажигалка резанула глаз. Я подошёл и поднял её. Наверное, её кто-то обронил. Зажигалка была старая. Толстая, кремниевая. Сейчас таких не выпускают. Лет десять назад такую можно было увидеть. Я машинально покрутил головой, подсознательно пытаясь сообразить, зачем сюда заходил тот, кто потерял зажигалку. Это было неважно, но мне надо было коротать время. В таком старом, запустелом месте всегда тянет представить, что здесь делали люди раньше. На полу я увидел папиросу. Если бы не зажигалка, я бы её не заметил. Она лежала у самого медицинского шкафчика, наполовину спрятавшись за его ножкой. Папироса целая, не прикуренная. Автоматически в голове сложилась картина, что тот, кто обронил зажигалку, возможно, уронил и папиросу. Если бы это было так, то выглядело довольно странно. С чего это человек роняет всё, что держит в руках?
Разглядывая пол у своих ног, я сделал и ещё одну интересную находку. Маленький жёлтый клочок бумаги. Возможно, раньше бумага была белая, но пожелтела от времени. Я присел на корточки и поднял эту бумажку. Перевернул. На ней была выведена цифра три. Я озадаченно растянул губы. Теперь мне уже стало любопытно. Я с вниманием осматривал пол. Нашёл ещё один клочок бумажки, но на нём не было ничего написано. За ножкой рабочего стола обнаружилась резиновая перчатка. Я занимался ерундой и понимал это. Мне быстро надоело, и я переключился на обследование рабочего стола. Это был очень простой столик. Только ножки и столешница. А сверху — один-единственный журнал. Я протянул руку, но на мгновение замялся. Всё же этот журнал мог содержать некую профессиональную информацию. Вряд ли она могла быть секретной, но на один миг я об этом задумался. Покачал головой и откинул обложку. Да, обычный журнал учёта. Списки фамилий, даты, цифры.
Я уже хотел уходить, но в последний момент подумал, что хранитель этого увядающего царства может задержаться и что мне может стать скучно. Поэтому я взял журнал с собой. Подошёл, щёлкнул рубильником и, ориентируясь на свет коридора, вышел из секционной. Ещё две двери в коридоре я подёргал, но они были заперты.
Придя в кабинет, я кинул журнал на стол и подошёл к окну. Через двойное запылённое стекло трудно было что-то различить. Лишь верхушки деревьев закрывали своим частоколом горизонт. Едва подсвеченные луной крыши домов заброшенного посёлка раскрасили тьму угловатым узором. Я сел на скрипучий стул и раскрыл папку. Озаглавлена она была: «Журнал приема и выдачи трупов».
Страницы журнала были разбиты на графы. Дата поступления трупа. Фамилия, имя, отчество умершего. Диагноз при вскрытии. Дата выдачи и дополнительная информация. Ничего не скажешь, увлекательное чтиво мне попалось. Я даже не сдержал улыбки, глянув на эту ситуацию со стороны. Был уверен, что меня надолго не хватит. Так, пробегусь глазами по строчкам, пойду на улицу покурю и начну материться, что мужика слишком долго нет. Это было бы естественным развитием ситуации. Но, как ни удивительно, чтение меня увлекло. Журнал оказался старым. На это указывали даты поступления трупов. Поначалу даты вообще не указывались. Да и информация была очень скупой. Поступил какой-то граф. Был «пять Гусаров». Цифра пять перед фамилией выглядела странно. Я решил, что это сокращение. Где-то звучали фамилии, где-то должности. Санитарка, машинист, тракторист и прочее в таком духе. Первый внятно датированный год, который мне попался, указывал на тысяча девятьсот пятидесятый. Я начал листать страницы одну за другой. В этот момент я уже собирался закрыть журнал, но мне попалась строка, которая была заполнена довольно подробно. Описание не умещалось, и поэтому кто-то мелкими кривыми буквами скрупулёзно заполнял графу. Сотрудник морга уделил много внимания Марии Ивановой. Мария поступила в состоянии душевного волнения. Вот в этот момент мне и стало интересно читать дальше. Душевное волнение и морг — понятия вроде бы взаимоисключающие. Видимо, здесь всё-таки была и больница. Возможно, две закрытые двери ведут в больничные палаты. Таким образом дав объяснение живому состоянию Марии Ивановой, поступившей в данный морг, я продолжил чтение. Раз уж Мария Иванова оказалась в этом журнале, то, естественно, в графе была описана причина её смерти. Причиной стала острая сердечная недостаточность. Не выдержало сердце Марии Ивановой тоски по брошенной семье, многочисленным обманам и мошенническим действиям с целью завладения чужим имуществом. Я перелистнул страницу. Видимо, на работу пришёл новый сотрудник, так как дальше почти все графы были заполнены подробно, с описанием интригующих подробностей и самой смерти, и жизни усопших. Хотя это и было странно для журнала учёта, но и завлекало. Я читал строку за строкой, разбирая мелкий, корявый почерк. Глаза мои стали уставать, и я полистал страницы, чтобы посмотреть, когда был последний покойник. Оказалось, что всего год назад. При том, что посёлок явно был заброшен дольше, чем год назад, это вновь увлекло моё внимание. Я вчитался.
Некий Максим, фамилия неразборчивая, был доставлен в состоянии алкогольного опьянения. При себе имел наличные средства и драгоценности, украденные у собственной матери. Скончался от острой сердечной недостаточности, вызванной сильным душевным волнением во время нахождения в секционной комнате. Дальше было трудно разобрать, но в кавычках было написано что-то вроде: «Кардиомиопатия Такоцубо, синдром разбитого сердца».
Синдром разбитого сердца звучало красиво. Я скривил рот и подумал, что этот Максим скончался от угрызений совести, из-за того что обобрал свою мать. Следующей мыслью было, что всё это странно и нереально. Не заполняют так журналы. Всё это было похоже больше на баловство. Или какой-то квест. Может, здесь где-то скрытая камера? Может, это всё запланированный розыгрыш? Бабка, отправившая меня сюда. Мужичок, которому уже пора вернуться. И этот поражающий своей абсурдностью журнал. Я встал из-за стола и решил пойти на улицу покурить. Уже подходя к двери кабинета, краем глаза отметил папки, лежащие в шкафу. Словно следуя некоему инстинкту завершения начатой деятельности, раз уж я почитал журнал, то имеет смысл ознакомиться и с содержанием папок. Взял верхнюю, открыл. И замер. Мне кажется, я даже перестал дышать. Полная картина произошедшего не сразу сложилась в моей голове. Она складывалась из мелочей, из осколков, из элементов, которым поначалу я не придал большого значения. Но теперь они, как неподвластный мне художник, творили в моём воображении полную и законченную картину. Картину, от которой меня бросило в озноб. Руки машинально листали страницы уголовного дела. Дела, которое было прекращено в силу отсутствия состава преступления.
Картина вырисовывалась следующая. Максима, о котором я прочел в журнале, действительно обнаружили в секционной. Он был мёртв. Дело открыли и, если верить датам, закрыли на следующий день. Тело было обнаружено недалеко от двери в секционную. Перед смертью умерший собирался прикурить папиросу, но не успел: потерял сознание, упал и умер. Конечно, в моей голове сразу же сложилась картина, которая увязывала и найденную мной зажигалку, и папиросу под медицинским шкафчиком, и маленькие бумажки с номерками, которые, видимо, фиксировали найденные на полу предметы, и последнюю запись в журнале учёта трупов. Всё это было вполне логично и действительно могло оказаться элементами одного и того же события, связанного с неким Максимом, алкашом, обворовавшим собственную мать. Но пронзительный, парализующий холод у меня внутри возник не из-за этого. Участковый, который вел это дело, хоть и не стал собирать свои бумажки с номерами, зажигалку и папиросу, но зато не забыл добавить в дело фотографию погибшего. Из папки на меня смотрело лицо, которое я видел буквально пару часов назад. Ошибиться было невозможно. Тот же перебитый нос. Тот же уродующий щёку шрам.
Всё тело моё напряглось. Тот случай, когда ты не ищешь объяснения просто потому, что не имеешь для этого сил. Полное оцепенение. И только слух твой обостряется, как у ночного хищника. Я не дышал, сердце моё замерло, только уши ловили каждый шорох. Вокруг стояла звенящая тишина.
Ещё не разобравшись в своих мыслях, я вышел из кабинета, кинул короткий взгляд направо вдоль коридора. На миг глаза мои остановились на подсвеченном изнутри окошке секционной, я отвернулся и пошёл к выходу. Оказавшись на крыльце, взял сигарету, закурил. Через секунду я уже взял себя в руки. Если это розыгрыш, то его планировал мастер своего дела. Надо сказать, меня пробрало основательно. Но сейчас, немного успокоившись, я всё отчётливее понимал, до чего очевидными были мои выводы. В жизни такой очевидности не случается. Стопроцентная постановка. Наверное, я бы повёлся, но с фотографией они перегнули. Я усмехнулся. И тут новая волна сомнения навалилась на мою душу. Что-то подспудное сверлило мне мозг изнутри. Что-то такое, что очень важно было отметить. Что-то нелогичное. Что-то… и тут меня снова обожгло холодом неконтролируемого ужаса. Окошко в секционной светилось изнутри. Выхваченный кусочек коридора отчётливо встал перед моими глазами. Сомнения не было: несколько секунд назад я смотрел на дверь, за которой не должно было быть света. Я точно помнил, как выключал рубильник. Даже если бы я что-то перепутал, то я же выходил оттуда на свет из коридора. Можно забыть действия, но невозможно забыть, когда ты идёшь из темноты к свету. Я тяжело сглотнул.
Можно было пойти и всё проверить, и я даже некоторое время размышлял об этом, но поймал себя на мысли, что просто не могу себя заставить войти в это здание ещё раз. Мысль о том, что всё это может быть розыгрышем, ситуацию не исправляла. Мне стало страшно не умом, а подсознанием. Наверное, именно так и выглядит животный страх. Объяснить можно что угодно, а вот идти проверять я в себе сил не находил. Подумал о том, что мужик задерживается и не несёт мне обещанный бензин. При мысли об этом мужичке перед глазами всплыло дело погибшего в секционной комнате. Я поёжился. Сейчас мне хотелось только одного — всё это закончить и уехать отсюда. Отсутствие бензина смущало, но я как-то однозначно и безапелляционно принял решение уехать. Ничего больше не взвешивая, направился к машине.
Сомнения и тревога начали отпускать моё сердце по мере того, как я удалялся от здания морга. Я начал успокаиваться. Открыл окно, выбросил окурок и тут же закурил новую сигарету. Улыбнулся своим мыслям: если я не умру сегодня от страха, то скончаюсь от отравления никотином.
Мой мощный восьмицилиндровый конь утробно урчал, пробираясь по деревенской дорожке. В небе громыхнуло. Я поднял вверх глаза и пожевал губы. Даже не заметил, когда успели стянуться чёрные, угрюмые тучи. Они не закрыли луну, они её обступили со всех сторон. Первые тяжёлые капли упали на лобовое стекло. Датчик дождя включил дворники. Грунтовая дорога и дождь — не лучшее сочетание. Как бы не пришлось бросать машину, засев в грязи. Или того хуже: и застрять, и выработать остатки горючего в попытках выбраться. Я придавил акселератор.
Я набирал скорость, а дождевые капли — ритм, с которым барабанили по крыше и стёклам. Я не собирался сдаваться и не собирался возвращаться. Датчик топлива горел ровным светом, предупреждая о том, что мой конь не будет бежать долго. Но цель определена, и я давил на газ. Мне повезло, лесная дорога была усеяна травой и корнями деревьев. Это естественное укрепление сделало её устойчивой к влаге. Она раскисала, и колёса мои время от времени проворачивались, разрывая дёрн и увязая в тягучей каше, но этот процесс происходил не так быстро. И всё же он происходил. Я набрал максимально возможную скорость, чтобы не потерять контроль над машиной, чтобы она по инерции не провалилась в какую-нибудь яму. Но и медленно ехать было нельзя, чтобы та же инерция продолжала работать на преодоление вязких участков. Всё складывалось более-менее удачно. Дождь лил всё сильнее, но и я приноровился к скорости и к маневрированию. Счастью моему не было предела, когда я увидел просвет между деревьями. Уже какой-то результат. Что это — поляна, ещё один посёлок, делянка лесорубов? Это не имело значения. Главное — это новый этап, подтверждающий прохождение предыдущего. Веха проделанного пути.
Я выкатился из леса и ударил по тормозам. Лучи дальнего света фар облили тёмный посёлок в несколько домов. И как я ни старался убедить себя в обратном, мне приходилось принять очевидный факт. Я вернулся туда, откуда уехал. Снова был в заброшенном посёлке вокруг таинственного морга. Я слышал, как изменилось моё дыхание, стало натужным и прерывистым. Не мог понять, в каком месте дорога меня развернула. Конечно, такое возможно. Пошла дорога по кругу и слилась сама с собой. Но то место, где она слилась, я же должен был заметить!
— Так, ладно, — пробормотал я себе под нос и посмотрел на датчик топлива. Шанс на ещё одну попытку у меня был. Я поднял глаза к небу. Тучи начали расходиться, дождь слабел на глазах. — Хоть какая-то удача, — констатировал я. Развернул машину и начал вторую попытку. Стоило мне въехать в лес, как дождь вновь ливанул словно из ведра. Мысленно я обругал себя за преждевременную радость. Сглазил единственную удачу за этот вечер.
В этот раз я внимательно смотрел на дорогу. Помимо того чтобы контролировать скорость и не застрять в раскисающем грунте, теперь я всматривался в края пути, силясь заметить развилку. Моё внимание было приковано к освещённому перед капотом пространству. Поэтому я даже не заметил, как выехал из леса. Поднял глаза, и лицо моё искривила гримаса недоумения, смешанного с плохо контролируемым бешенством. Я снова смотрел на посёлок с моргом. Глянул на датчик топлива. Выключил двигатель, вышел на улицу. Дождь прекратился.
Этому должно было быть какое-то объяснение. Мозг цеплялся за привычные вещи: если у тебя что-то не получается, значит, ты где-то совершил ошибку. Но где была моя ошибка? Чтобы успокоиться, я закурил сигарету. Слишком разнервничался и не мог построить план дальнейших действий. Стоял, нервно курил, выдыхая облака дыма, которые смешивались с влажным воздухом и, не тая, плыли над землёй. Внезапно я поймал себя на мысли, что не столько нервничаю, сколько боюсь перестать нервничать. Я злился на предательскую дорогу в лесу, потому что если бы я перестал думать о ней, то мне пришлось бы думать о мужике со шрамом. О фотографии в уголовном деле. О зажигалке в секционном зале. И о свете в этом зале, который я точно выключал.
Время шло. Сигарета кончилась, я закурил следующую. Пачка была уже почти пустая, и я подумал о том, что нужно сбавить обороты. Слишком нервное мне выпало приключение, а кроме сигарет других успокоительных у меня с собой не имелось.
У меня оставалось три варианта действий. Идти через лес пешком, остаться сидеть в машине и ждать мужика либо пойти в морг и ждать его там. Ни один из вариантов мне не нравился. Но других я не находил. Ещё не успев прийти к какому-то решению, заметил, что ноги сами понесли меня в сторону здания. Я лишь обречённо подумал, что, возможно, там смогу найти хоть какие-то ответы. Машину я оставил у леса, так как бензин надо было беречь.
У входа в морг я остановился, рука машинально полезла за сигаретой, но я удержался. Так и стоял, глядя на вывеску. Стоял, смотрел, а уши внимательно ловили звуки. Всё было тихо и спокойно. И хотя в животе у меня таился непроходящий холод, умом я понимал, что ничего страшного не происходит. Я взялся за ручку и вошёл в помещение.
Оказавшись в коридоре, не сразу решился поднять взгляд в сторону секционной. Это потребовало усилий. Глянул и досадливо вздохнул. Да, я не ошибся: в секционной горел свет. Мозг попытался объяснить это тем, что поломанный рубильник сам переключился. Это не сильно меня успокоило, но лучше такое объяснение, чем никакого. Первым делом я заглянул в кабинет. Там всё было по-прежнему. Я двинулся вдоль коридора. У секционной несколько раз глубоко вздохнул. Заглянул в окошко. Всё было так же, как и в последний раз, когда я здесь был. Дверь на задвижке. Это я тоже помнил, что закрывал её. Я покачал головой. Если откинуть нагромождение странных совпадений, то, по сути, ничего жуткого здесь не происходит. Да, это пустое здание, серое, осевшее, запылённое. Если бы я не встретил здесь мужичка, то очевидно решил бы, что здесь много лет никого не было. Единственное, чему я бы удивился, это наличие электричества. Я вновь тряхнул головой и открыл дверь секционной. Вошёл. В горле появился ком. В животе тянуло. Ещё вчера за подобную реакцию я бы сам себя высмеял. Но сейчас мне было не до этого. Уже подойдя к рубильнику и протянув руку, я подумал: а зачем я его выключаю? Сдался мне этот свет. Пусть бы себе горел. Но я старался избавить себя от лишних мыслей. Да и лучший способ борьбы со страхами — это игнорировать их. Раз я боюсь сюда зайти, значит, надо зайти. А свет — это повод.
Мои пальцы коснулись холодного пластика выключателя. И в этот момент свет стал подрагивать. Одна из люминесцентных ламп на потолке зажужжала. Видимо, из-за скакнувшего напряжения. Я оглянулся: в коридоре свет тоже подрагивал. Я убрал руку от выключателя. Но свет какое-то время ещё дрожал, прежде чем успокоиться.
— Ну вот и объяснение, — произнёс я и вздрогнул. Мой собственный голос почти оглушил меня. Слух был так обострён, что шёпот показался грохотом. Я тяжело проглотил ком и едва не закашлялся. Усилием воли переборол кашель. Мне подумалось, что если тихий звук меня так взволновал, то что будет, если я кашляну.
Тем не менее причина того, что свет включился, стала вырисовываться. Проводка здесь ни к чёрту. Стоило прикоснуться к рубильнику, и запрыгал весь свет. Следующая мысль была, что, может, свет и не надо выключать. Как бы не угробить всё электричество. Однако, опасаясь, что я сам себя успокаиваю, я решительно протянул руку и щёлкнул выключателем. Свет погас, я направился к коридору. И тут свет погас весь.
Я остановился. В горле вновь появился ком. Нервно, холодной рукой я полез в карман за зажигалкой. Достал её, едва не выронив, чиркнул. Вспыхнул огонёк, расшвыряв вокруг меня длинные дрожащие тени. Я ещё решал, пойти мне снова к рубильнику или прибавить шагу, убираясь отсюда, когда справа мне почудилась одна неестественная тень. Она не дрожала вместе со всеми. Она метнулась слева направо. И, как мне показалось, не беззвучно. С тихим, едва заметным шорохом. Я быстро вытянул руку в её сторону, стараясь сильнее осветить это направление. Никого живого я тут не увидел, зато мне показалось, что одна из дверей холодильников приоткрыта. Возможно, так легла тень. Я поводил рукой, тёмная полоса вдоль дверцы стала длиннее, но щель это или тень — точно сказать не было возможности.
Очевидно, надо было попробовать включить свет. Я вернулся к рубильнику, щёлкнул. Это не дало никакого результата. Повернул ручку ещё раз. Эффект тот же. И тут вновь шорох. Опять со стороны холодильников. Я замер. Зажигалка прилично нагрелась и обжигала руку. Остаться же без этого освещения я не был готов, поэтому быстро развернулся, чтобы уйти…
Передо мной было лицо. Жёлтое и сморщенное. Я вскрикнул и отступил назад, ударившись спиной о стену. Но лица уже не было. Оно не ушло в сторону, не растворилось. Я моргнул — и его нет. Моя рука судорожно прыгала из стороны в сторону, освещая слабеющим огоньком зажигалки пространство. Я дышал так громко, что мне казалось — оглохну. Проморгался. Очевидно, что показалось. Даёт себя знать нервное напряжение. Не глядя по сторонам, я засеменил к выходу. Стоило мне оказаться в коридоре, как лампы заморгали и разорвали тьму тусклым светом. Не очень соображая, следуя рефлексу, я захлопнул дверь в секционную и толкнул задвижку.
Изнутри кто-то стукнул в стекло. Я отскочил к противоположной стене коридора и долго не мог отвести глаз от маленького окошка в двери. Внутри грохотала мысль, что лучше сразу увидеть, чем пугать себя предположениями. Но окошко было тёмным, за ним не проглядывалось никакого движения. Я усилием отвёл взгляд и двинулся по коридору. Внезапно послышалась музыка. Я остановился, прислушался. Какой-то старинный вальс, изувеченный помехами старого приёмника, сочился из-за двери слева по коридору. Из-за одной из закрытых дверей. У меня приоткрылся рот, но сил закрыть его я не находил. На цыпочках я приблизился к двери и прислушался. Словно током меня обожгло понимание, что кто-то с другой стороны также тихо притаился у двери. Мне казалось, я даже слышу его дыхание, но самое главное — я отчётливо слышал поскрипывание половиц.
— Эй, — тихо позвал я. — Здесь есть кто-нибудь?
Мне никто не ответил, но от этого было не легче. Музыка стихла, и я отчётливо услышал суетливые шаги, мне показалось — босых ног.
— Кто здесь? — задал я вопрос напористее. — Я не люблю такие шутки.
Ответом мне снова была тишина. Неизвестный затаился. Вряд ли его мог напугать мой дрожащий, тихий голос. Я не стал повторять попытку. Да и не до попыток мне было в следующую секунду. За спиной раздался оглушительный грохот. Я развернулся и отпрянул к стене. Не было никаких сомнений, что кто-то сильно ударил в дверь секционной изнутри. Обитая железом дверь гулко ахнула по коридору. Не разбирая дороги, я кинулся к выходу. В холле перед входной дверью запнулся обо что-то ногой и повалился на пол. Это меня не задержало. Ещё не встав на ноги, я уже продолжал движение. Сначала на четвереньках, потом на коленях, а потом я просто выкатился на крыльцо. Вскочил на ноги и отбежал от морга. Оглянулся: входная дверь захлопнулась, я был окутан полной тишиной, если не считать колотящегося в ушах собственного сердца. В следующую секунду моё тело вновь сковало оцепенением ужаса. До меня долетел звук завывающей сигнализации. Я повернул голову и увидел у леса свою машину, фары которой синхронно с сиреной то загорались, то гасли. Кто-то пытался залезть в мой внедорожник.
Быстрым шагом я направился к машине. Справа послышалось какое-то гудение или завывание. Что-то, похожее на сдавленный гул. Он доносился со стороны кладбища. Я не стал даже голову поворачивать, лишь прибавил шагу. Я почти бежал.
Замедлился, когда машина была в десяти метрах от меня. Я увидел, что водительская дверца открыта. Разгорячённое после бега дыхание, наложившееся на беспокойство и понимание, что где-то рядом злоумышленник, почти разрывало мои лёгкие. Я машинально сжал кулаки и, постоянно оглядываясь, стал крадучись приближаться к машине. Полез в карман, нащупал брелок, надавил на кнопку, выключая сигнализацию. Замок дверцы машины не был раскурочен. Это странно. Как же злоумышленник открыл дверцу, не сломав замок? Машину я закрывал. В противном случае сигнализация не была бы активна. Возможно, замок не закрылся до конца. Я слышал, что такое иногда бывает. По крайней мере, какое-то объяснение должно быть. Я вновь огляделся, заглянул в салон. Внутри никого не было, так же как и снаружи. Я уже не был способен контролировать нервы. Меня трясло, как после купания в проруби.
В голове пролетали кусочки фраз, вычитанных в журнале учёта трупов. Душевное волнение, крайняя степень душевного волнения, сердечный приступ. Надо было срочно брать себя в руки. Так действительно до сердечного приступа недалеко.
Я прыгнул за руль, завёл двигатель. Запищал индикатор датчика топлива. Часы показывали три часа ночи. Я развернул машину и двинулся к лесу. Вариант движения в ту сторону, откуда я приехал, не стал рассматривать. Там я еле протискивался между деревьями даже засветло. Сейчас не было бы шансов. На машине я там не пробьюсь, а значит, придётся идти пешком. А значит, я бы заблудился. Двигаться надо здесь. В третий раз я не попадусь в ловушку закольцованной дороги. Стоило мне об этом подумать, как машина дёрнулась раз, другой и заглохла. Вопрос движения на машине был снят сам собой. Я вновь вышел на улицу.
Я обошёл внедорожник и открыл заднюю дверцу багажного отделения. Перед глазами прыгали мои белые трясущиеся руки. Я полез в тайник, достал пистолет, переделанный под стрельбу боевыми патронами. Всегда, когда я покидал одну дислокацию, меняя её на другую, у меня был набор правил, которые я дотошно соблюдал. Я брал с собой немного еды, акцент на консерванты. Сухой паёк. Какой-то вид оружия. Этот момент самый опасный, я часто анализировал, есть ли в этом смысл. Момент отхода от своей прежней деятельности имеет ключевую важность. Момент, когда ты обрываешь все старые связи, сжигаешь мосты, в результате должен тебя обезопасить. Но в то же время именно в этот момент ты становишься абсолютно незащищён. Старых связей нет, нет друзей и деловых партнёров. Тебе не у кого попросить помощи, ты можешь рассчитывать только сам на себя. Ситуация может повернуться как угодно. Огнестрельное оружие несёт опасность: если его найдут, это может тебя погубить в рамках простого досмотра, даже если во всём остальном всё прошло удачно.
Я вспомнил, как однажды мне в голову пришёл пример возможной вероятности того, что я могу оказаться один в лесу. Вдруг не удастся оборвать старые связи и меня будут преследовать? Лес — лучшее место, чтобы спрятаться. Но спрятаться мало, в нём надо выжить. С того дня я всегда брал с собой оружие. Кривая, горькая усмешка тронула мои губы. Похоже, по поводу леса я не ошибся.
Было у меня и ещё одно правило, которое сейчас выходило мне боком. Я никогда не брал с собой мобильный телефон. Старый выбрасывал там, где обрывал связи, а новый покупал уже на новом месте. Избавиться от телефона — это первое дело. Отследить могут и машину, да и технологии распознавания лиц сегодня уже не что-то из ряда вон выходящее. Но телефон — это первое, по чему начинают отслеживать человека, если его решат найти. Это настолько прописная истина, что я даже всерьёз её не продумывал. Просто никакой телефон никогда не сопровождал меня на важных маршрутах. У меня всегда было с десяток сим-карт и несколько аппаратов. Но в момент обрыва связи я избавлялся от них от всех.
План действий сложился сам собой. Первое, что мне надо было сделать, — это проверить телефон в морге. Там на рабочем столе в кабинете стоял проводной аппарат. Если мне повезёт, он работает. Шансы невелики, но, как говорится, надежда умирает последней.
Я накинул на плечи рюкзак, в котором был сухой паёк, медицинская аптечка, батарейки, спички и другой хлам из разряда первой необходимости. В одной руке у меня был мощный фонарь, в другой — пистолет. Я двинулся к моргу. Наличие оружия в руке немного успокаивало. Проходя мимо одного из домов, мне показалось, что кто-то мелькнул в окне. Я остановился, посветил туда фонарём. Тишина, никакого движения. Я двинулся дальше. Звуки со стороны кладбища изменились. Теперь это был не тихий рокот, а что-то напоминающее бульканье и чавканье. Я приблизился к моргу.
Собрав волю в кулак, несколько раз глубоко вздохнив, я открыл входную дверь. Тут же выставил вперёд руку с фонарём, вторую, вооружённую, держал на уровне пояса. Так я вошёл в коридор. Сомнений не было: в этом посёлке я не один. И кто бы ни был кроме меня, он целенаправленно действовал мне на нервы. Все двери в коридоре, кроме кабинета, были распахнуты. Была открыта и секционная, и две двери с другой стороны, которые до этого были заперты. В здании стояла полная тишина.
Я медленно двинулся вдоль коридора. Хотя лампы горели, я не опускал фонарь. Теперь рассчитывал только на то, что принадлежало мне. Посмотрел на оружие, взвёл курок. Двинулся дальше. Ближе всего ко мне была дверь, откуда в последний раз доносилась музыка. Я приближался к ней по дуге, касаясь левым плечом противоположной стены. В комнате было темно, я высвечивал отдельные куски убранства лучом фонаря. Как мне и думалось, это была больничная палата. По крайней мере, это можно было предположить. Пара кроватей, тумбочки, какая-то тряпка на полу. Всё старое, пыльное, местами плотно облепленное паутиной. Я старался занять положение, чтобы максимально изучить каждый уголок этой комнаты, но и не приближаться к самой двери. Надо было убедиться, что сейчас там никого нет, прежде чем встать к ней спиной, двигаясь дальше. И тут кто-то кашлянул. Внятно, разборчиво, не скрывая своего голоса. Кашель заядлого курильщика, с лёгким присвистом. Звук донёсся со стороны секционной. Я вздрогнул и замер, переводя взгляд с палаты на секционную и обратно.
Тяжело сглотнув сухим горлом, я двинулся дальше. Следующая дверь вела в больничную палату, почти полностью повторяющую предыдущую. Её я осмотрел быстрее. Убедившись, что она пуста, направился в секционную. Кто-то, кто бы он ни был, сейчас предстанет передо мной. Хоть какие-то ответы я получу.
В секционной горел свет. Мне кажется, в этот момент я уже действовал машинально. Мысли были парализованы. Мой мозг, мои эмоции стали пассажирами тела, предпринимавшего те или иные действия. Я шагнул внутрь помещения и быстро огляделся. На первый взгляд в секционной ничего не изменилось. Но это только на первый взгляд. Когда все твои органы чувств обострены, ты замечаешь каждую мелочь. Я сразу понял, что один из холодильников открыт. Тот, который в прошлый раз мне показался приоткрытым, сейчас его дверца была распахнута на четверть. Она поменяла положение. Пытаясь совладать со сбивающимся дыханием, я подошёл к ней и посветил фонарём. Рассмотрел поддон для трупа — он был пуст. Но взгляд мой привлёк другой, который располагался рядом. Мне показалось, что на нём было какое-то тряпьё. А затем показалось, что я различил кисть руки. Если бы в этот момент у меня за спиной пискнула мышка, сердце моё разорвалось бы. Вдруг подумал о том, что в деле, которое я читал, упоминали о сердечном приступе. Причём сердечный приступ был таким, что человек не успел прикурить папиросу. Но за спиной было тихо, вокруг стояла полная, звенящая тишина. Я не оборачивался, не крутил головой. У меня на это уже не было сил. Я потянул за ручку соседнего холодильника, и дверь открылась. Отступать некуда. Я потянул поддон, и через мгновение предо мной предстало тело покойника. Я смотрел на него и не мог оторваться. Ждал, что он пошевелится, откроет глаза, что окажется живым, и в то же время понимал, что это невозможно. На трупе отчётливо выразились посмертные изменения. Он иссох и мумифицировался. Кожа облепила кости черепа, глаза ввалились, сухие губы не закрывали жёлтых зубов. И всё же мой мозг отказывался воспринимать очевидное. Даже здесь и сейчас, в таком виде, его невозможно было спутать ни с кем другим. Слишком узнаваемый прижизненный шрам был у него на щеке. Это был тот мужичок, который встретил меня и попросил подежурить за него. И, похоже, этот мужичок умер уже давно.
У меня была в голове только одна мысль. В какой момент происходит отключение сознания, когда у тебя сердечный приступ? Что ещё должно произойти, чтобы сердце моё не выдержало? Я не дышал, голова моя гудела от напряжения. Наверняка у меня подскочило давление, я физически испытывал, как внутри моего черепа нарастают пульсирующие атмосферы безвыходного ужаса. И всё же я продолжал стоять, продолжал жить. Покойник не двигался, не открывал глаза и не сообщал мне радостную весть о том, что всё это был дурацкий розыгрыш. Я медленно попятился. Всё ещё пытаясь совладать с плохо контролируемым телом, развернулся, прибавил шагу и на трясущихся ногах вышел в коридор. В этот момент позади послышался кашель. Я сам не понял, что за рефлекс сработал во мне. Я пытался поймать шутника. Кто-то разыгрывал меня! Я буквально вбежал в секционную. Но всё было на своих местах. Никто новый не появился. Труп лежал там, где я его оставил. Вот только рядом с ним, из соседней камеры, торчал пустой поддон. Я помню, что не доставал его. Хотя от избытка чувств уже ни в чём не был уверен. Словно под гипнозом, я сделал несколько шагов, подошёл и увидел, что на поддоне лежит бирка с верёвочкой. Из тех, которые привязывают к пальцу покойника. Я коротко глянул на неё. Круглым уверенным почерком там было выведено моё имя. Две мысли пролетели в моей голове одновременно. Первое — теперь точно можно быть уверенным, что меня кто-то разыгрывает. И второе — это невозможно, потому что никто здесь не мог бы знать, как меня зовут, и если это ловушка для случайного путника, то кто мог знать, что здесь окажусь именно я?
Мои пальцы сильно сжали рукоятку оружия. Мне кажется, я вцепился в него как в спасительную соломинку. Ничто из происходящего я не мог объяснить рациональным образом, да уже и не пытался. Пистолет был единственным, кто был со мной и готов был защищать меня.
Когда я шёл по коридору, то краем глаза увидел, что в одной из палат кто-то сидел на кровати. Я различил белую спину. Я даже голову не повернул, лишь прибавил шагу, направляясь в кабинет. Телефон был последней надеждой. Почему-то в этот момент я был убеждён, что все дороги ведут к телефону. Что именно он отвечает здесь на все вопросы. Только он может меня спасти.
В кабинет я не вошёл, я буквально ворвался. Уселся за рабочий стол, потянулся к аппарату. На глаза мне попалась страница открытого журнала учёта трупов. Я замер. Последняя строчка была посвящена не мужичку, умершему в секционной. В последней строчке… этот кривой мелкий почерк совершенно невозможно разбирать. Но когда ты читаешь свою фамилию, то узнаёшь её сразу. Даже если она написана неразборчиво. Кто-то уже начал описывать меня. Было сказано, что я прибыл сюда в приподнятом настроении. Что перед этим я обманул сто шестьдесят человек и получил крупную материальную прибыль.
Одна рука моя всё ещё висела над трубкой, вторую, с гулким стуком пистолета о столешницу, я уронил справа от журнала. В этот момент телефон зазвонил…
Я поднёс трубку к уху. Мне не потребовалось прислушиваться: тишину комнаты заполнил дребезжащий, пронизывающий смех. Я сразу узнал его. В воображении всплыло беззубое лицо старухи на дороге, когда она, не сдерживаясь, расхохоталась. Я бросил трубку на рычаг. Слева от меня за окном было какое-то движение. Я присмотрелся. Среди старых, покосившихся крестов кладбища отчётливо различались высвеченные лунным сиянием силуэты. В это время из коридора послышались шаги. Несколько пар ног шлёпали по трескучим половицам. Я подскочил к двери, слегка приоткрыл её. В нос ударило гнилостным зловонием. Я различил два лица. Женское и мужское. Женское было ближе к двери. Скорее всего, это была молодая девушка. Из-за неё нависал мой старый знакомец. Тот, которого я оставил лежать на поддоне холодильника для трупов. Его серо-жёлтое лицо поворачивалось из стороны в сторону, стараясь то ли услышать меня, то ли унюхать. Стежки зашитых век его разошлись, левый глаз немного приоткрылся, и можно было отчётливо различить грязный кусочек ваты, которым заполнил глазницу танатокосметолог, подготавливая тело к прощанию перед похоронами. Девушка, которая оказалась буквально лицом к лицу со мной, выглядела значительно хуже мужика. Зато она меня видела. Её мутные, покрытые блёклой поволокой обезвоженные зрачки смотрели прямо на меня. Синие губы расползлись в игривой улыбке, обнажая ряд пожелтевших зубов. Низким, с утробным бульканьем голосом она сказала:
— Твоё последнее дельце выгорело. Проведём этот вечер вместе, красавчик?
Я захлопнул дверь и в несколько движений, не чувствуя усталости, забаррикадировал её холодильником и шкафом. Они пытались ворваться, я слышал их шипение и недовольное ворчание. На краю сознания всё ещё теплилась надежда, что всё это понарошку. Какой-то розыгрыш. Что есть дирижёр происходящего. И самое главное — что это дирижёр из нашего мира, а не из того, запах которого густыми волнами сочился через щель в двери, в которую пытались ворваться эти твари. Я поднял руку с оружием. Но стрелять не решался. Сознание всё ещё цеплялось за привычные факты. То, что двигается, должно быть живым. Одно мгновение я размышлял, выстрелить ли у них над головами или сразу начать огонь на поражение. Пистолет подпрыгнул в моей руке. Решение пришло само собой, без осознания, подобно инстинкту, я провёл последнюю и решительную проверку.
Её серая с чёрными ногтями рука даже не вздрогнула, когда в ней появилась маленькая дырочка. Девушка перестала шипеть и бормотать ругательства. Одно её плечо и голова уже просунулись в щель двери. Она замерла, посмотрела на простреленную руку, из которой не началось обычного для подобного ранения кровотечения, медленно, удивлённо перевела взгляд на меня, рот её раскрылся, едва не разрывая щёки. В неистовом бешенстве она завизжала. Из уголков губ покатились тёмные вязкие капли зловонной жижи. Она кричала не на меня. Она оповещала своих товарищей из своего адского мира. Она ставила точку в моих сомнениях и давала знать всем остальным, что этих сомнений больше нет и больше не надо осторожности. И больше они не пытались осторожничать. Из коридора рвались уже не двое, топот ног всё усиливался. Через окно я видел, что подмога к ним идёт многочисленная. И поток помощников лишь увеличивался, выходя из брошенных домов, выползая со старого заброшенного кладбища. Они рвались в дверь, они барабанили в оконное стекло. Дверь внутри комнаты, которая, видимо, вела в кладовку и была заперта на ключ, тоже принялась ходить ходуном. Кто рвался оттуда, я даже не хотел предполагать. Это уже не имело значения. Из-под двери натекла большая чёрная лужа. На столе трещал и позвякивал телефон.
Не знаю, в какой момент это произошло, но я вдруг успокоился. Абсолютно. Сел за рабочий стол, положил пистолет. В стопке бумаг нашёл чистый лист. Взял карандаш…
«Если ты читаешь это, значит, дела твои плохи. До меня здесь оказывались либо деревенские алкоголики, либо грабители с большой дороги. Никто из них не сделал того, что сейчас делаю я. Никто не описал того, что с ним происходило, и не оставил послание следующей жертве. Я изменю это правило. Да, я сделал немало дурных вещей. И да, немало людей я обидел. Мне кажется, за окном мне удалось различить пару знакомых лиц. Хотя не исключаю, что это уже плод воображения. Если ты читаешь это и думаешь, что последняя черта — это финал, то значит, ты либо дурак, либо читал невнимательно. У тебя не так много времени, потрать его с пользой. Прочти ещё раз, прежде чем читать дальше, ведь я дам тебе дельный совет. Ни один из мостов, которые я сжигал в жизни, не разрушен здесь. Здесь нет времени, здесь нет короткой памяти. Здесь придётся делать выбор. И здесь не будет права на ошибку. Здесь ты должен хорошо знать, что для тебя в жизни самое ценное. И если ты сделаешь правильный выбор, то ты не заблудишься в лесу, то ты пойдёшь по правильной дороге. У меня не было шанса. Но, возможно, он есть у тебя. И если ты нашёл эти записки до того, как село солнце, то он у тебя есть. Воспользуйся им…»
Иван перевёл взгляд с исписанного листа на журнал учёта трупов. Пробежал глазами по строчкам.
«Прибыл в приподнятом настроении. Перед этим обманул сто шестьдесят человек и получил крупную материальную прибыль. Скончался от огнестрельного ранения в голову. Рядом с телом обнаружен пистолет».
Следующая графа журнала была заполнена не до конца:
«Иван прибыл в состоянии глубокой депрессии. Бросил семью в тяжёлом материальном состоянии. Думал только о себе, вынашивал мысль о суициде».
Эта графа не была заполнена до конца. Иван перевёл взгляд на открытую рядом папку. Долго смотрел на фотографию человека, дело которого было закрыто за отсутствием состава преступления. Человека, который застрелился за этим столом. Это всё были отдельные кусочки информации, но Ивану не составило труда сложить из них полноценную картину. Если к этому добавить чёрное липкое пятно с краю стола, то получалось, что человек, который встретил его в этом морге, попросил подменить на дежурстве и на фотографию которого он сейчас смотрит в деле о самоубийстве, пустил себе пулю в голову именно на этом стуле, за этим столом.
Иван медленно перевёл взгляд на окно. На возвышающемся холме виднелись старые покосившиеся кресты. Они светились тёмно-красным ободком, подсвеченные лучами багряного заката. Ещё несколько минут, и начнёт темнеть. Иван смотрел в окно, ни о чём не думая. Он не складывал и не сопоставлял факты. Просто смотрел на эти кресты, не моргал и даже не дышал. Лицо его было полностью расслаблено. Внезапно он вскочил и направился из кабинета. Вышел в коридор. Коротко глянул направо, обратил внимание, что свет в секционной горит. Иван свёл брови. Он точно помнил, что выключал его. Но никаких дополнительных эмоций на его лице не проступило. Он быстро отвернулся и зашагал к выходу. Через мгновение был на улице. Подошёл к своей «Ниве». Открыл дверцу, сел за руль. Завёл двигатель. Посмотрел на датчик топлива. Горючего вряд ли хватит надолго. Некоторое время Иван смотрел вдоль дороги, бегущей через заброшенный посёлок и уходящей в лес. Включил передачу и надавил на педаль газа. Быстро развернул машину и поехал в обратную сторону.
Всё, что происходило дальше, он замечал лишь периферическим зрением. Солнце не успело зайти за горизонт, когда небо затянуло тучами. Машина ещё взбиралась на крутой холм, с которого пару часов назад он легко скатился, выбравшись из леса. Дождь ударил в стекло всем своим напором. Удар был таким внезапным, что показалось, будто кто-то невидимый плеснул водой из ведра. Машинально Иван включил дворники. Машина начала увязать в быстро раскисающем грунте. Не спасал даже полный привод. Когда до леса оставалось метров двадцать, машина уже едва двигалась и, в конце концов, начала чихать и заглохла. Из-за уклона остатки топлива ушли от заборного фильтра, и двигатель, не получая питания, смолк.
Иван вышел из машины. Вокруг него была стена из дождя. Почти ничего нельзя было разобрать. Он мог рассмотреть только машину, стоящую рядом, и очертания леса. Он понимал, что не всё с собой взял. Не достал ключи из зажигания, кошелёк, документы. Надо всё это достать из машины. Но он не стал доставать, не закрыл даже дверцу. Он двинулся в сторону леса. Ноги скользили по маслянистой глине, тряпки рваного дёрна забирались в штанины и ботинки. Налетел порыв шквального ветра, хлестнув по лицу каплями ледяного дождя, мелкий град обжигал щёки, попадал в глаза. Иван поскальзывался, падал на колени, быстро вставал и вновь подбирался к лесу. Едва миновав первые деревья, он понял, что облегчения здесь не будет. Этот странный лес совершенно не защищал от ветра. Удары дождя и града продолжали стегать его тело. Такое чувство, что ветер налетал с разных сторон, будто выискивая слабые места. Но Иван продолжал идти. Если бы он мог, он бы побежал. Но вода атаковала его не только сверху. Как если бы река вышла из берегов неподалёку, по корням деревьев струились потоки чёрной, густой жижи. Вязкая, вонючая влага заполняла лес. Ноги проваливались всё глубже. Идти вертикально получалось редко. Когда под ногой оказывалась твёрдая кочка или корень дерева, Иван подбрасывал себя и делал несколько шагов. Но затем липкая, засасывающая жижа вновь валила его на четвереньки. И всё равно он продолжал движение. Он не пытался обходить кусты и колючие ветви. Он шёл прямо, напролом. Ветви становились жёстче, ему казалось, что они не просто касаются тела, а пытаются зацепить, остановить, атаковать. В какой-то момент нога Ивана зацепилась за твёрдый корень. Выдернуть её не получалось. Он извивался и дёргался, лицо напряглось. Пытался изменить положение тела, чтобы выйти из этого плена. В очередной раз, упираясь другой ногой, дёрнул особенно сильно. Нога появилась на поверхности зловонной жижи. И не только нога, но и то, что её удерживало. Когтистая широкая лапа, похожая на человеческую, но большая и, как показалось Ивану, проросшая побегами будущих ветвей. За ней над поверхностью мелькнула и голова. Вырвав ногу, Иван отвернулся и устремился дальше. Здесь всё было против него. Он не верил в успех своего предприятия. Не надеялся на победу. Он только знал, куда ему надо. Знал правильное направление и знал, что, пока у него есть силы, он будет по нему продвигаться.
Дождь, ветер и молнии хлестали и сверкали. Справа и слева мелькали тени, топкое болото нарастало. В какой-то момент он понял, что делает последние движения, что силы его иссякли, что это финиш. Он не устанет, не будет отдыхать. Когда он остановится, это будет означать, что он погиб.
Посреди бушующей непогоды, накатывающего и заливающегося в нос и рот болота, он увидел гнилое, завалившееся дерево. Оно торчало на небольшой возвышенности. Ивану показалось, что за ним просвет, что лес здесь заканчивается. Это не оживило надежду. Надежды у него уже не было, была лишь цель и остатки сил для её достижения. Иван был уверен, что погибает, но из какого-то последнего рефлекса боевой, спортивной злости он сделал последний, забирающий все остатки сил рывок. Голова его погрузилась в трясину. И только чёрная, с крючковатыми напряжёнными пальцами ладонь ударила по спасительной земле рядом с поваленным деревом. Иван не увидел, что на дереве этом, у самого его основания, сидела большая чёрная сова. Её трудно было различить на фоне такого же чёрного дерева. Но зато она прекрасно различила Ивана. У самых её лап по земле ударила его ладонь. Сова некоторое время смотрела на руку гибнущего человека, она будто о чём-то задумалась, затем гулко ухнула и метнулась в сторону.
Его нашли у лесной дороги, возле развилки. Доставили в ближайшую больницу. Он успел хорошо нахлебаться, и врачам пришлось повозиться, возвращая его к жизни. Иван лежал на больничной кровати и пустыми глазами смотрел на свою дочь. Она была ещё слишком мала, чтобы отличать серьёзные события от очередного забавного приключения. Она радовалась, что приехала к папе, который зачем-то оказался в больнице. Жена рассказывала, что привезла фрукты, что положила их на тумбочку… Обычные разговоры при посещении больных родственниками. Она отправила дочь поиграть в холле, а сама взяла Ивана за руку и пристально посмотрела в глаза.
— Ты как оказался в этом лесу? Где машина? Что ты там делал?
Вопросы посыпались как из рога изобилия. Она быстро оценила пустой взгляд мужа, замолчала. Лицо её стало задумчивым. Какая-то мысль посетила её голову. Глаза сузились, взгляд стал пронзительным.
— Ты ведь ничего дурного не задумал? Ты мне смотри. У всех бывают сложности. Мы семья, и удачи, и неудачи мы должны решать вместе. Иначе это предательство. Таких, как мы, — сто шестьдесят семей. Да, нас обманули. Мы потеряли деньги. И не мы одни. Но мы не имеем права терять друг друга. Скажи, что ты делал в этом лесу?
— Заблудился, — хрипло ответил он.
— Заблудился?
— Да.
— Но ты больше не планируешь блуждать?
Он крепко сжал её ладонь. Он всегда удивлялся, почему, когда сдерживаешь слёзы, то вытекает только одна. В каком-то глазу их больше, что ли? У него ничего не вытекло, но, похоже, лицо переменилось красноречиво.
— Я выбрался, — сказал он. — Я больше не заблужусь.
Она удовлетворённо улыбнулась, погладила его по руке, и вскоре они распрощались. Дело было к вечеру, а в больнице строгие правила.
Когда он уже засыпал, в комнату вошла уборщица. Она начала тереть полы, громко шаркая и что-то бубня себе под нос. Она была неинтересна Ивану, у него хватало своих мыслей. Но что-то привлекло его в уборщице. Он перевёл на неё взгляд и вздрогнул.
— Ты?!
— Что, милок? — Сухое беззубое лицо с бородавкой у губы повернулось к Ивану. — Перепутал меня с кем-то? — спросила старуха.
Иван ничего не ответил, он молча таращился на уборщицу и ощущал, как тело его холодеет от страха. Неконтролируемого, животного ужаса. Она расхохоталась своим трескучим, пронзительным смехом. Как обычно это делала, широко разинув рот. От души насмеявшись, взяла швабру и ведро и подошла к двери, обернулась и уставилась на Ивана долгим, неподвижным, совиным взглядом. Затем сжала челюсти и выдавила через беззубые дёсны:
— В следующий раз не выпущу. — После чего захлопнула дверь за собой с такой силой, что фрукты, принесённые женой, подпрыгнули на тумбочке, полетели на пол и раскатились по всей палате.
МОГИЛА НА ДОРОГЕ
Сначала появился её крик. Мы все замолчали. Вообще, появление её было ярким, надо сказать. Даже если бы не всё то, что произошло дальше, я бы, наверное, запомнил эту женщину. Громкая, яркая, пробивная. Даже помню свою первую мысль: я решил, что это или какая-то местная начальница, или торговка с рынка.
Когда она ворвалась в кабинет, её образ дополнял картину, которая уже была нарисована у меня в воображении. Одета со вкусом, строго, но всё как-то развевалось на ней: блузка яркая, светлая, кожаная куртка, сумочка, какой-то картон в руке — и всё это словно на ветру, словно она на ходу. То же и с волосами: вокруг красивого, немного полноватого лица — длинные, густые, тяжёлые, но концы как-то словно в стороны смотрят.
С такими женщинами лучше не спорить, а если и приходится, то не давить, потому что она сама надавит так, что рад не будешь. Деловая мадам, пробивная. Запугала секретаршу и ворвалась в кабинет. И с места в карьер, глазами выбрав того, кто ей показался наиболее важным из собравшихся, прямо налетела на него:
— Вы что себе позволяете?! Кто дал разрешение?!
Тот, естественно, растерялся, как и все мы, надо сказать. С адресатом она угадала — это был начальник объекта. Поначалу сидит, только глазами хлопает, а она продолжает:
— Я вас спрашиваю: кто конкретно дал разрешение? Фамилия, должность!
— Простите, женщина, — медленно вышел из оцепенения начальник. — Вы по какому вопросу?
— Я... мне кажется, — она даже руки развела, смотрела на всех собравшихся, словно делясь своим изумлением. — Я, мне кажется, очень ясно выразила свою мысль: кто дал разрешение на проведение работ? И я хотела бы узнать его фамилию и должность.
— Вы имеете в виду строительство? — всё ещё не имея сил полностью подавить робость, поинтересовался начальник.
— Я имею в виду, — медленно, словно прошипела сквозь зубы женщина, возвращая ему своё внимание, — что мне надо знать всех, кто является виновным в том, что произошло. Кто придумал этот ваш дебильный проект? Кто подписал? Кто согласовал? Кто сидел в этом... как он там называется... бульдозере, своими кривыми грязными лапами тыркая в рычаги... или как они там называются? Все фамилии списком на стол, прямо сейчас!
Набор требований был столь обширен и удивителен, что начальник в какой-то момент потерял дар речи. Но дальше, наоборот, почувствовал себя более уверенно: требования были слишком размыты и очень масштабные для того, чтобы выглядеть серьёзно. Похоже, какая-то недовольная особа просто ищет скандала.
— Прошу вас, успокойтесь, — уже уверенно и даже слегка наставительно попросил начальник.
— Успокоиться?! — она вскинула брови на своём немного бледном интересном лице.
Кстати сказать, лицо её действительно было интересным, но я не художник, чтобы суметь понятно объяснить, в чём это проявлялось, так что не судите строго, уж как получится. Лицо её было не то чтобы полным или толстым, оно было, скажем так... ну, как бы крупным, что ли. Но в то же время в этом не было уродства. Это такая, знаете, женщина, которая сама по себе крупная, но при этом не теряет изящества в своём внешнем виде.
Она была высокая, не толстая, но нельзя назвать её и худой. Такая, знаете, естественная в своём теле. Лицо имела с правильными чертами: скулы заметные, не слишком тонкий, но и не тяжёлый подбородок, губы — не сказать, что пухлые, но и не тонкие. Ну вот, я уже сейчас вижу, что у меня не совсем получается — выглядит так, словно она какая-то ни то, ни сё. Хотя на самом деле, как раз наоборот, она выглядела очень ярко.
Даже если бы в этот момент не издавала столь громких, от которых, казалось, дрожали стёкла, звуков, у неё были именно правильные черты: хорошие, заметные, словно летящие брови, подчёркивающие стремительный пронизывающий взгляд, немаленький прямой — ну и не огромный — нос. Единственное, что было, наверное, не совсем среднее по своей форме, — это губы. Когда она улыбалась, они будто так немножко оскаливали, приоткрывали зубы с краёв. Что-то подобное обычно встречается в кавказских лицах, но, опять же, всё это было как-то неярко и в то же время одновременно абсолютно гармонично.
Если всё это свести к одной фразе, то черты у неё были правильные, резкие и чуть-чуть крупнее, чем у любого другого человека. Именно чуть-чуть, что её не уродовало, а делало лишь ярче и заметнее. Но, впрочем, да бог с ней, с её внешностью. Точно, совершенно это не моя специальность — обрисовывать чужие лица. Похожа она была на воительницу средневековую. Я, правда, не знаю, как выглядели средневековые воительницы, но если они были и как-то выглядели, то, наверняка, именно так, как она.
Тем не менее она продолжала:
— Да, я абсолютно спокойна. Беспокоиться здесь не мне надо, — и она вновь обвела нас всех взглядом, как бы показывая, что все мы так думаем. — Вы мне лучше скажите: что вы собираетесь делать? — вновь задала вопрос начальнику.
— Мы собираемся проводить работу, которую нам поручили, — ответил он.
— Какую работу вы собираетесь проводить? — теперь она особое ударение сделала на слове «теперь».
— Ту же, которую и делали. Мы строим дорогу. Что вы хотели? — он пожал плечами, искренне показывая, что совершенно не может понять, что от него хотят, и рад был бы оказать все услуги, какие только в его силах.
— Вы собираетесь продолжать работу, которую делали до того, как этот ваш криворукий расковырял кладбище? — удивлённо спросила женщина.
И только сейчас её пыл стал сменяться искренним и глубочайшим изумлением. Причём, как мне показалось, она была настолько яркой, что это изумление передалось и всем собравшимся. Уж по крайней мере, за себя могу сказать с уверенностью: я даже в какой-то момент подумал — действительно, какого чёрта мы собираемся что-то здесь продолжать после того, как срыли кладбище?
Кстати, о кладбище. Надо сделать некоторые уточнения. Всё дело в том, что здесь действительно было некое старое кладбище. Просто самому событию — уничтожению данного образования — никто особого внимания не уделял.
Да, есть кладбище, оно старое, через него проходит дорога. Но, оно воспринимается лишь как объект географический. Может быть, кладбище, может быть, река, которую надлежит засыпать, либо кинуть через неё мост, либо, может быть, лес, через который надо прорубиться. Надо взвесить все факторы, уровни. То есть это некая рядовая единица, которая учитывается при проведении работ, не более того.
Тем не менее, я не просто сказал о том, что было некое событие. Наш бульдозерист Володя, когда должен был разравнивать территорию, которая, видимо, когда-то была кладбищем, наткнулся на некую могилу. Это неудивительно — на кладбище, с одной стороны. С другой стороны, довольно удивительно, если это кладбище какое-то очень старое, уже позабытое, и вообще, наверное, больше пометка на карте, а не то кладбище, которое вы можете увидеть, проезжая на городском автобусе, — легко сориентировавшись по обилию крестов и надгробий.
Нет, здесь вот не было никаких ни крестов, ни надгробий, вообще ничего не было. Это заросшее место, довольно болотистое. Ну, как поляна, я не знаю, такой... пролесок небольшой, и всё. Ну, он отмечен как кладбище на карте, но это, скорее всего, перенесено из каких-то опознавательных знаков старых. То есть вообще ничего не указывало на то, что здесь когда-то было кладбище.
Но тем не менее, во время работы, среди поднятого грунта бульдозерист поднял и череп. Скажем так, кости. Они совершенно старые, одряхлевшие. И, естественно, это на нас произвело впечатление, мы даже работы приостанавливали, и о данном факте давали сообщение. Более того, даже формально местный участковый проезжал, фиксировал данный факт и порекомендовал нам побыстрее про это забыть, потому что с этими костями проблем больше, чем необходимости искать родственников.
Как-то сразу было ясно, что кости эти древние, никакое преступление здесь не сокрыто. Да, вопрос — действительно вот наткнулись на какую-то старинную могилу. Ну, короче говоря, это из области, когда побыстрее решили всё это замять, замолчать и двигаться дальше. Мы как-то так, надо сказать, по-человечески эти самые кости перезахоронили в стороне от строительства. Ну, просто закопали, да и всё. Как-то... не знаю, перекрестился кто-то, сделали... да забыли. Вернулись к своей работе.
С того момента прошло, наверное, дня два. И вот является, значит, эта женщина. Является громко, является возмущённо. Из того, что я сказал выше, нетрудно сделать вывод, что её появление никак не вяжется с какими-то древними костями и вряд ли они могут иметь хоть какое-то к ней отношение. А если даже имели, то откуда бы она вообще узнала про данное событие?
Узнать она могла либо от самого полицейского, либо ещё кто-то сказал — может, до местных как-то информация дошла в каком-нибудь кухонном разговоре. Но как лицо официальное? Навряд ли. Получалось что ни в каком официальном качестве у неё не должно быть дела до этой ситуации. Вмешаешься — затормозишь проведение работ, которые делаются по госконтракту, и будешь вообще крайним, и очень сильно расстроенным. Проект выполняется градостроительный, здесь все чиновники понимают, что и зачем делается. Кто станет в это влезать?
Я помню, что у меня ещё появилась мысль, что, может быть, она каким-нибудь местным краеведческим музеем заведует, хотела себе в экспонаты эти кости засунуть. Хотя тоже какая-то глупость получается. Да и потом, если она музеем заведует, она — зависима от местной администрации... Местная администрация не станет ссориться со строительным управлением, которое прокладывает федеральную трассу. В общем, пока что получалась какая-то фигня, честно говоря, на тот момент, когда всё это происходило.
— Вы даёте себе отчёт, что теперь будет? — спросила она начальника, глядя ему прямо в глаза. — Как вы собираетесь исправлять эту ситуацию?
— Какую ситуацию?
— Вы кладбище срыли? — спросила она.
— Ну... — пожал плечами он.
— Что «ну»?! — она вновь вскинулась, и снова, словно на ветру, затрепыхалась её и куртка, и волосы, и блузка. — Что, я тебя спрашиваю, ты собираешься делать теперь, голова твоя чугунная?!
— Гражданочка, давайте вести себя прилично.
— Ты хочешь, чтобы я вела себя прилично?! — едва не поперхнувшись от удивления, спросила она, ткнув себя пальцем в грудь. — Ты серьёзно хочешь, чтобы я вела себя прилично? Может быть, ты ещё хочешь, чтобы я прямо здесь и сейчас начала разбираться за то, что произошло?!
— Послушайте... — с некоторой даже лёгкой мольбой в голосе обратился начальник. — Я не понимаю, что вы хотите от меня. У меня есть конкретная задача, я её выполняю. То, что вы говорите про кладбище, — это какие-то общие слова, которым я не нахожу объяснения. Кладбище существует лишь на карте как некая пометка, там, по сути, кладбища-то никакого нет.
— Там нет никакого кладбища, — словно убаюкивая неугомонного ребёнка, произнесла женщина.
И она не иронизировала, она соглашалась с начальником.
— Естественно, — говорит она, — нет там никакого кладбища. Его там никогда и не было. Там была одна единственная могила, которую не надо было трогать. И я одного не могу понять: вы что, действительно не понимаете, что вы сделали?
— Не было там никаких могил...
— Не понимаю... — удивлённо, тихо произнесла женщина.
В её случае «тихо» выглядело так, как у другого человека выглядел бы внезапный крик.
— Кто тебе доверил быть начальником? Ты же совершенно ничего не соображаешь! Я тебе секунду назад сказала, что там нет никаких могил, никогда не было. Ты мне в ответ говоришь: «Не было там никаких могил». Может быть, с тобой надо на каком-то другом языке говорить?
— Не надо никого оскорблять.
— Оскорблять не надо? — она вновь вскинула брови и вновь обратила свой взгляд к нам. — Говорит, никого не надо оскорблять!
С нашей стороны реакция была довольно разнообразной. Кто-то пожал плечами, кто-то даже криво усмехнулся, кто-то сумел сохранить пассивную холодность и безучастность.
Она отошла от стола начальника, заняла такую позицию, чтобы легко было видно всех собравшихся и хорошо было различимо её лицо. Будто на трибуну вышла, набрала побольше в грудь воздуха и рявкнула:
— Вы что, тут все дебилы?!
Кто-то тихо ответил: «Нет». Надо сказать, уверенности в этом «нет» было значительно меньше, чем в её предположении.
— Я говорю: вы тут все дебилы?! — прямо проорала она.
И в этот раз я отчётливо услышал, что задребезжали стёкла в окне. Женщина продолжала:
— Вы срыли могилу, которую столетия никто не трогал! Это место вообще обходили, к нему не надо было приближаться. Я в Москве живу, работаю, никого не трогаю. Мне никто вообще ничего не сказал, пока вы, криворукие недоумки, не устроили то, что теперь непонятно как исправлять. Вы вообще понимаете, что вы сделали?!
В этот раз один из нас всё-таки проявил решительность, поинтересовался, что именно такое мы сделали. Тут надо отметить, что мы — любой из нас, наверное, — об этом думали. Не знали, в курсе она или нет, что мы нашли некие кости и перезахоронили их. С собеседником, тем более который находится в подобном возмущённом состоянии, лучше всех карт не открывать. Кто её знает, из-за чего она так возмущается?
В принципе, из-за какого-то кладбища, на котором, в принципе, как вдруг выясняется, не было ни одной могилы, что, в свою очередь, указывает на то, что женщина, похоже, не в своём уме. Кто станет делать кладбище, на котором нет могил? Глупость какая-то. Значительно естественнее было бы предположить, что это какая-то крайне эмоциональная особа, которая узнала о том, что потревожили какую-то могилу, что, конечно же, ужасно в каком-то смысле. Хотя, конечно же, в самом определённом смысле всем должно быть на это наплевать.
Мало ли этих самых могил кто когда тревожил? Надо ли этой милой женщине говорить о том, о чём знает, наверное, всё население бывшего Советского Союза? Ну, например, о том, что главная правительственная трасса вообще построена на старых захоронениях. Это самый центр. Там, когда строили, не один черепок откопали. И ничего, жили и живут по сей день, и чувствуют себя прекрасно.
Вот живёт она в Москве, ходит по этим самым старым захоронениям, наверное катается по Кутузовскому проспекту, дай бог ей здоровья. Оттуда она услышала, что где-то там один череп откопали, да ещё и с уважением, хотя бы перезахоронили, чего не происходило, кстати говоря, на том самом, печально знаменитом Кутузовском. И тут она вся в возмущении тащится в нашу дыру, прости Господи, чтобы рассказать о своём возмущении.
Да, всё это как-то не клеится. Но, по крайней мере, это ещё могло бы быть объяснением для хоть каких-то эмоций. Но вряд ли она могла узнать о том, что мы произвели это перезахоронение. Однако она не стала держать нас долго в неведении. Чётко, внятно сказала — хотя, правильнее, наверное, всё-таки обозначить это как «проорала» (хотя в то же время в её случае «проорала» — это естественная форма общения). Итак, она проорала:
— Вы, сборище недоделанных, криво слепленных, рахитообразных улиток! Сборище недоумков и недоспившихся алкоголиков!
Последней её находкой явно понравилось, и поэтому она развила данную мысль:
— Вы — позорище рода человеческого, даже спиться не можете окончательно, чтобы не раскапывать потом чужие могилы! Так вот, вы взяли и разрыли могилу. Более того, вы взяли часть останков похороненного там человека, зарыли в какой-то яме, а часть бросили там. И сейчас вы стоите и хлопаете на меня своими бестолковыми шарообразными белками и ждёте, что я вам об этом расскажу?! Думаете, что я, наверное, об этом не знаю? То есть я приехала сюда и говорю вам о том, что вы из себя представляете, совершенно не представляя, что вы из себя представляете, что ли? Как это вообще в ваших пузатых полусгнивших котелках могло завариться?!
В этот раз никто не решился ничего сказать. Да у него и не было бы много времени, потому что паузу она сделала самую минимальную — достаточную лишь для того, чтобы наполнить её непомерные лёгкие новой порцией плотно сжатого, прокуренного воздуха. Она продолжила:
— Вы, сборище неполноценных умственных инвалидов, раскопали могилу — и это ещё полбеды — человека, которого боялись тысячу лет до его смерти и ещё сотню после! И мало того, что вы раскопали — такое случалось и раньше, — более того, эту могилу раскапывали до вас. И останки, которые вы, сборище человекообразных, умудрились разделить и закопать в разных местах, — те, кто знали, что делают, они тело, которое лежало в этой могиле, переворачивали лицом вниз, втыкали осиновый кол в руку и даже запечатывали дух специально для этого освящёнными крапивными верёвками. Когда и это плохо помогало, вонзили кол в сердце... Вроде стало потише. И на тебе — явились недоумки, недоразвитые, нехристи, безграмотные, всё разломали, всё разрушили и сидят теперь, думают, как будет дальше жизнь у них протекать. Да никак она не будет протекать! — рявкнула в конце своего и так не тихого повествования женщина.
Махнула рукой, отвернулась на момент, провела другой рукой по лицу, развела руки в стороны, сжала губы, подыскивая слово. Но слова, подходящего для данной ситуации, явно не нашлось, и она уронила плечи, посмотрела на каждого из нас по очереди.
— А вы, как я понимаю, — внезапно совершенно спокойно заговорила она, — люди, так сказать, светские, то есть, в какой-то мере, хоть очень плохо, но образованные. Умеете даже немного писать, слегка читать, хотя этим, как я полагаю, не сильно пользуетесь. Но суть в том, что, самое главное, во всяких там духов, ведьм и прочих вурдалаков вы не верите. — Выждав одну долю секунды, она рявкнула: — На мои вопросы я требую отвечать!
— Нет, не верим, — не совсем синхронно, но в то же время единодушно ответили мы.
— Ну, я так и думала, — продолжала она. — По идее, вас нет никакого смысла жалеть, вас также было бы странно предупреждать. Но проблема в том, что не только вы живёте на этой планете. Кроме вас есть ещё и нормальные добрые люди, также встречаются дети, старики. Ну, то есть — люди. И так как я не хотела бы, чтобы они пострадали из-за вашего слабого умишки, то нам надо решить эту ситуацию. Решить её можно двумя способами. Во-первых, для того чтобы вы понимали, сборище безмозглых остолопов: я являюсь потомком того человека, которого вы раскопали. Чтобы вам, слабоумным, было совсем всё понятно — я, естественно, ни от кого, ни от каких участковых и прочей местной биологической гнили информации о том, что вы раскопали могилу, не получала. Я получила ту силу, которую местные жители веками пытались удержать при помощи тех самых верёвок, о которых я уже говорила. Но для вас это набор букв без всякого смысла, ибо смыслы не располагаются в ваших круглых шарах, которые не очень аккуратно поддерживают ваши зубы, чтобы вы могли потреблять всякую дрянь, которую называете жратвой. Мне эта сила, которая теперь разрывает мне грудь и голову, не сдалась сто лет в обед. Я избегала этого наследства, как могла. Да, собственно говоря, как и многие из моих предков. И вот, благодаря вам, пенькам бородатым, теперь я должна таскать в себе эту радость. Теперь я тот самый сосуд, который со временем также надо будет обматывать верёвками.
К несчастью вашего, видимо, уже недолго ещё существующего мира, никто из ныне болтающихся по этой грешной планете не в курсе, кто что делает, зачем и почему. Так что ваш бесполезный и окончательно отупевший мирок проживёт, видимо, ровно столько, сколько проживу я. Долго не буду объяснять, зачем мне нужен тот, кто дал распоряжение строить эту вашу кривую, некачественную дорогу, которая, естественно, потрескается и развалится — так же, как потрескался и развалился ваш мозг, когда вы плавно переходили из детского состояния в подростковое, глядя на своих давно выживших из ума родителей. Скажу одно: за то, что данная могила потревожена, сила, которая из неё была освобождена, хочет получить воздаяние. За такие вещи мстят, и с этим я не могу спорить. Месть всё равно состоится, и не в моих силах её сдержать, потому что это месть не от меня. Идёт она от прежнего сосуда, которого так мило похоронили в двух местах: одну часть закатали в асфальт, ещё часть где-то там, в яме, на радость ближайшей собаке, которая её раскопает.
Так вот, тот, кого вы таким милым образом решили потревожить, хочет в ответ потревожить вас — и потревожит в любом случае. Либо он потревожит всех, кто собрался в этой комнате — кстати говоря, секретаршу тоже, да, в общем-то, и всех остальных, которые вас знают, которых знаете вы, кто для вас дорог, те, кто решил устроить эту дорогу, кто подписал, кто согласовал... Скажу мягко и добродушно: живых не останется никого. Но можно поступить иначе. Я с духом, конечно же, могу договориться — и помрут только те, кто принял это решение. Возможно, люди это высокопоставленные, так что готовьтесь: начальство у вас поменяется. Для совсем умственно недоразвитых, то есть для вас, я скажу ещё проще: или сдохнете вы все, или вы ткнёте пальцем в главного виновного, а дальше — не ваше дело. Просто забудьте, что здесь было, и, как говорится, молитесь, молитесь и молитесь.
— Что это за бред? — следователь закрыл папку, посмотрел на коллегу.
— Показания всех работяг взяли, кто присутствовал при разговоре. Они все дают схожие показания. Даже психологи смотрели — сговор не наблюдается. Явно, что это было что-то такое.
— И кто эта женщина крикливая?
— Установить не удалось. Нет никакой женщины с описанными приметами.
— Правильно ли я понимаю... — решил уточнить следователь, — глава района приехал на приёмку дороги, бульдозер сам завёлся, сам его задавил, намотал его на гусеницу и полчаса вкапывал в землю, так что и собрать нечего, а во время следствия все рассказывают вот эту белиберду?
— Получается так.
— И мне с этим что, в суд идти?
Он откинулся на спинку стула, поджал губы, некоторое время сидел молча, посмотрел в лицо коллеге, прикидывая все за и против, и произнёс:
— Насколько я понимаю, стопроцентный несчастный случай. Если дать ход, проблем будет больше, чем необходимости.
ПРИЗРАЧНАЯ БРАТВА
Поздний вечер. Дорога бежала навстречу черному капоту моей машины, лента шоссе казалась бесконечной, почти живой. Я включил радио, надеясь разогнать вязкую темноту, но почти сразу пожалел об этом — навязчивый ритм музыки только сильнее убаюкивал, веки наливались свинцом. Переключить станцию было лень, это требовало лишнего усилия, на которое не было сил. Последние десять минут я ехал с одной мыслью: что произойдет раньше — я окончательно провалюсь в сон или все-таки найду в себе силы протянуть руку и сменить волну? Оказалось, раньше произойдет событие, которое навсегда выжжет себя в моей памяти. Даже эти минуты перед сном, когда я боролся с дремотой под невнятный радиоэфир, остались в сознании лишь потому, что стали прологом к тому, что случилось дальше.
Люди любят говорить, что жизнь — это дорога. Мы движемся по ней, время от времени выбираем нужный поворот, и кажется, что нет других проблем, кроме этих вечных развилок. Полная бредятина. На всех поворотах в нашей жизни стоят указатели, знаки, заботливые таблички. Выбирать нечего, мы определяем лишь пункт назначения, а дальше следуем по проложенной колее. Асфальтированная трасса, удобная, быстрая, ухоженная — это чужая дорога. У нее другой владелец, другой хозяин, и мы готовы платить, лишь бы ехать по ней с комфортом. Да, на ней есть повороты и знаки, но никакого настоящего выбора она нам не дает.
Если уж говорить о своей дороге, о том пути, который по-настоящему твой, то будьте любезны: пробирайтесь сквозь колючие дебри, прорубайте себе проход, вязните по колено в липкой глине. Не ждите ни поворотов, ни указателей, ни подсказок. Каждый шаг здесь — чистая импровизация, каждый вдох — риск. Личный выбор, собственное решение — это путь среди ночной чащи, через холод, смрад и абсолютную неизвестность. На такой дороге даже мечты не касаются ее финала, они не заглядывают за горизонт. Все мечты ограничиваются примитивным, животным желанием поесть и согреться. Вот что такое истинная Дорога жизни. Ни один сумасшедший не выберет такой путь добровольно, если у него есть альтернатива в виде теплого, уютного места с приветливым персоналом, чистыми тарелками и тяжелым блеском серебряных приборов на столе. По сути, у человека за всю жизнь есть только один выбор: либо идти по уши в грязи, но с пронзительным ощущением свободы, либо спокойно и комфортно, но без права голоса, молча, под убаюкивающие звуки радио.
Я точно помню тот день. Пятница. Я запомнил каждую деталь: музыку, которая играла в эфире, месяц, дату. На следующий день какой-то ненормальный захватил автобус с заложниками почти на самой Красной площади. Событие, всколыхнувшее всю страну, событие для всех, кроме меня. Еще вчера подобные новости я смотрел бы не отрываясь, впитывая каждый кадр, но завтра моя жизнь обрела уже совсем другие смыслы. Один день, одно событие — оно рассекло мою судьбу, разделило ее на «до» и «после». В целом, моя жизнь шла по накатанной, всё меня устраивало: просто делай то, что умеешь, и жизнь не останется в долгу. Всю мою биографию можно уложить в несколько предложений: родился, подрос, пошел в школу, ПТУ, военкомат, армия. В армии получил права, вернулся на гражданку и сразу устроился водителем. Мне нравились легковые, но работать я предпочитал на грузовых. Советский шофер на легковушке — это либо таксист, либо личный водитель, иными словами — халдей. Мне это не близко. Чьи-то веские наставления через плечо, ответные почтительные улыбки — это не работа шофера. Как по мне, либо крути баранку, либо иди общайся. Хочешь общаться — иди продавцом в магазин.
Я не сразу понял, что произошло. Глаза мои расширились, я пристально всмотрелся в темноту, мелькавшую за стеклом. Осознание приходило урывками. Похоже, начал задремывать, и что-то меня вырвало из этого состояния. Холодок, словно тонкое лезвие, пробежал по спине. Радовало, что проснулся, но пугало, что начал засыпать за рулем — если дорожный сон в тебя вцепился, он не отпустит просто так. И все же, что меня разбудило? Я машинально кинул взгляд в зеркало заднего вида: на влажном заднем стекле расплылись красные огоньки фонарей удаляющейся машины. Меня разбудил звук клаксона. Черт побери, они мне сигналили. Такое на трассе принято: если встречный водитель замечает, что ты едешь неуверенно, начинает моргать, сигналить. Взаимовыручка среди водил — это святое. Хотя в те времена разгул бандитизма был столь масштабным, что никакая взаимовыручка не могла спасти от всех ужасов, которые плодились на обочинах.
Остановиться среди ночи на обочине — это значит добровольно отдать себя на волю судьбы. Если увидят тебя случайно проезжающие разбойники — гарантированно машина пойдет на разборку, а водитель — на удобрение под ближайшим деревом. Все, кто в то время кормился с трассы, старались ночевать только на постах дорожной полиции. Я похлопал себя по щекам, стараясь вернуть чувствительность коже. Выбора не было — надо было тянуть до ближайшего поста. Лучший способ не дать себе заснуть — открыть окно. Порывы холодного, промозглого ночного воздуха ворвались в салон, вырывая усталое тело из липких лап дремоты. Я так и сделал. Холод ворвался в машину, стало зябко и противно, изнеженное теплом тело болезненно отозвалось на этот дискомфорт. В какой-то момент закрыть окно хочется так сильно, что начинаешь сам себя уговаривать: «Слушай, остановись, поспи пять минут». Мозг рождает десятки доводов, что это не единственное решение, что шансы встретить бандитов минимальны, что можно дотянуть до поста и с закрытым окном, что сон уже прошел. Самое сложное — не поддаться собственным слабостям. Но у меня на тот момент уже был достаточно большой опыт езды по ночам, чтобы развить в себе дисциплину и самообладание.
В тот вечер открытое окно лишь ухудшило мое положение. Возможно, поддайся я слабости и закрой его — всё могло бы пойти иначе, но теперь уже ничего не изменишь. Я их увидел практически в последний момент. Они расположились за поворотом. Хорошо еще ехал не очень быстро, иначе точно влетел бы в их внедорожник. Три машины стояли на дороге: две на обочине и одна поперек. Я машинально ударил по тормозам, времени хватило, чтобы остановиться практически у самой дверцы перегородившего дорогу автомобиля. Мне не надо было присматриваться, чтобы понять, что я угодил в западню. Рука машинально дернула рычаг коробки передач, включая заднюю скорость, но краем глаза я увидел, как одна из машин, припаркованных у обочины, сорвалась с места и, лихо взвизгнув резиной, встала поперек дороги, заблокировав мне путь назад.
В то же мгновение рядом с моей дверцей образовался субъект, столь огромный, что для того, чтобы поговорить со мной, ему пришлось наклониться практически горизонтально. Он облокотился на дверцу и посмотрел мне прямо в глаза. Это был тот самый момент, когда я пожалел, что мое окно было открыто.
— Здорово, — глухо прогудел великан.
— Здорово, — хрипло и неуверенно ответил я, тут же прокашлявшись, физически ощущая, как горло сдавливают нервные спазмы дурного предчувствия.
— Далеко едешь?
— В Москву.
— Далековато… Ну да, далеко. Не боишься так один, по ночам?
— Привык.
— Ну да, семью кормить надо. Семья… Да, есть у тебя? Семья — это главное.
Некоторое время он молчал, уставившись в одну точку, замер. Огромная его круглая голова закрывала почти все окно. Я понимал, что у меня нет выхода — меня заблокировали. Возможно, был бы шанс выкрутиться, просто протаранить машины, растолкать их, а там уж как пойдет. Но это было бы реально, если бы окно было закрыто — это дало бы мне лишнюю секунду, возможность маневра. А так этот гигант выдернет меня из руля через окно. Пришлось покорно ждать исхода.
— Слушай, друг, тут такое дело, — продолжал он. — Короче, надо поговорить.
— Со мной?
— Да, дружище, надо. Ты выходи.
— Зачем выходить?
— Да ты не бойся, просто поговорим. Такое дело, надо кое-что обсудить.
— А я зачем нужен? Я вообще не местный.
— Это как раз хорошо, что ты не местный. Не местный — это как раз то, что надо.
Его громадная рука протиснулась в салон, нащупала крючок открывания двери, и через несколько секунд я уже был на улице. Я не из тех, кто склонен к упадническим настроениям. Да, ситуация невеселая, но я свободен — руки свободны, ноги свободны. Если что, рвану в сторону леса, в ночном лесу меня точно не догонят. Главное сейчас — не подавать виду, что я в панике, пока самое правильное — подыгрывать этим бандюкам. Со мной обходились очень вежливо, громила, который был рядом, поглядывал на меня с интересом. Если они решат отобрать машину, то попытаются под благовидным предлогом отвести меня ближе к лесу, так, чтобы на дороге следов не осталось. Надо быть внимательным к каждому звуку, чтобы кто-нибудь не подкрался сзади, наводя ствол пистолета в затылок. Если это произойдет — значит, пора бежать. Если будет шанс, то сбежать можно, не дожидаясь последнего приговора. И все же надо понять, что им нужно. Кто знает, может, им просто помощь нужна? Может, колесо или бензин сольют? Бандитов сходу не поймешь, они любой вопрос решают одинаково.
— Слушай, тут такое дело, — он положил ладонь мне на плечо. Приобнял. Ладонь его была такого размера, что накрыла все мое правое плечо своей громадной клешней. Он указывал дорогу. Мы двинулись к обочине, в сторону леса. — Ты, дружище, должен понять: тебя здесь быть не должно. Здесь вообще никого не должно было быть. Пацаны уже поехали в обе стороны, чтобы перекрыть дорогу. Ты видать проскочил, они должны были ехать тебе навстречу.
— Да, видел, — машинально поддакнул я.
— А они тебе что, не моргали, чтобы ты остановился?
— Я не заметил, я задремал было. Меня разбудила машина, проехав навстречу.
— Ты что, за рулем спать нельзя!
— Да я знаю, но семью кормить надо, — начал было я, но сразу осекся. С такими, как он, нельзя показывать слабость. По лицу было видно, что он задумался, принимал какое-то решение. Внутренне я приготовился, если что, рвануть в сторону и бежать к лесу. Но он не стал делать резких движений, а продолжил слегка изменившимся голосом. Похоже, пора было мне услышать причину интереса к моей скромной персоне.
— Тут такое дело, дружище, понимаешь, у нас тут одно дельце, надо так сказать, сделать. Свидетели нам не нужны, понимаешь? Парни поехали перекрыть дорогу, но ты видать проскочил.
Он помолчал.
— И вот ты здесь. Понимаешь?
— Ну да…
— Но ты не понимаешь. Тут такое дело — ты уже здесь. Это не изменить. Это уже всё, это уже так. Ну, не, дружище, ничего уже невозможно изменить. Уже все, теперь надо решать как быть.
— Я никому не скажу.
— Понимаешь? Видишь сам, что не понимаешь. Тут такое дело…
Мне было неудобно от его исполинской ладони на спине, меня уже перекосило вперед и слегка вбок. Он этого даже не замечал. Я же еле удерживал равновесие, криво извиваясь под его лапой. Мне удавалось смотреть только вниз и чуть-чуть вбок, поэтому я не заметил, как мы приблизились почти к самому лесу. Едва он убрал ладонь с моей спины, я выпрямился и наконец смог глубоко вдохнуть, так как прежняя поза не давала возможности полностью раскрыться легким.
Картина, представшая моим глазам, повергла меня в уныние. Вокруг нас было несколько человек, все они сильно походили друг на друга: коротко стриженные, в кожаных куртках, плечистые, угрюмые. Они стояли полукругом. В центре находилось три человека. Троица стояла на коленях. Мороз прошел у меня по спине, я всё понял. Осознание сразу накрыло мою голову. Первым неконтролируемым чувством было облегчение, что здесь не я главный враг, что здесь не мне угрожает главная опасность. Но следующая мысль заставила мои ноги предательски задрожать, колени едва не подогнулись. Не знаю, как я устоял. Передо мной стояли три человека, очевидно, приговоренных к смерти. Их собирались убить, а я стал случайным свидетелем. Тут уже не требовалось никаких дополнительных пояснений, картина совершенно ясная. Их бледные лица в темноте казались темными пятнами. Я видел их глаза, я видел и, казалось, каждой клеточкой своего перепуганного тела ощущал мольбу о помощи. Волна неудержимой паники навалилась на меня изнутри, горло сковало, ноги затряслись уже с такой силой, что я точно упал бы, но рука великана вновь легла мне на плечо. Это помогло мне удержаться.
— Вот видишь, — прогудел он над ухом, его тяжелая рука сдавила меня, как в тисках, — что бывает со свидетелями?
Я пытался что-то ответить, но не мог выдавить из себя ни звука. В ту секунду я понял, что все мои планы сбежать в лес идут прахом. Какой там лес? Я просто не в силах был шевелиться, такое чувство, что всё тело набили ватой. Я слышал свое дыхание — это было даже не дыхание, а резкие, тяжелые выдохи: выдох и тишина, снова выдох и снова тишина. Воздух двигался во мне конвульсиями, это не было дыханием, скорее спазмы. Странно, что я не потерял сознание.
— Слушай, друг, — дав мне полностью осознать всю безысходность моего положения, продолжил великан, — ты не бойся, не трясись. У тебя есть выход. Короче, у тебя есть выбор. Смотри, вот видишь это — они, — он указал рукой на стоящую на коленях троицу, — а это мы, — он обвел ладонью своих товарищей, молча взиравших на меня. — У тебя есть шанс сделать выбор. Ты выбираешь, с кем будешь: либо с ними, либо с нами. Понятно?
— Как это?
— Вот, хорошо, что ты заговорил. Ты не волнуйся, с тобой все будет нормально. Просто тебе надо сделать правильный выбор. Понимаешь, да? Хорошо. Ты хочешь встать на колени рядом с ними?
Он ткнул толстым пальцем в приговоренных. Я опустил глаза, чтобы не смотреть в бледные блины их лиц.
— Нет…
— Ты уже понял, что тут нет варианта уйти, сделать вид, что ничего не было, «никому ничего не расскажу». Ты уже здесь. Такая судьба у тебя. Только два выбора: или встаешь рядом с ними, или остаешься среди нас.
— Бандитом?
— Нет.
Мне показалось, что он ухмыльнулся, хотя я глянул в его лицо лишь мельком.
— Через пять минут будешь ехать дальше в своей машине, жить своей жизнью, поедешь к семье, обнимешь жену. С нами тебе надо побыть буквально пару секунд. — — Как это?
— Все просто. Эти трое уже не живы. Они еще дышат, но это ненадолго. Они по сути уже на том свете, осталось только им перетерпеть последние мгновения, надо в другой мир, понимаешь? Я не нервничай, всё просто. Они вроде есть, но их, по сути, уже нет. Они уже мертвые. Это должны были сделать мы, но появился ты, и поэтому это придется сделать тебе.
До меня не сразу дошел смысл сказанного. Я слишком долго силился понять, что они задумали, почему не убивают меня и этих несчастных. После его последних слов я долго не мог перестроиться на новую информацию.
— Мы дадим тебе пистолет, и ты их застрелишь. Ты не можешь понять — зачем? Спокойно, дружище. Это старый прием. Если нет желания или возможности убивать свидетеля, его просто приматывают к крови, понимаешь?
Я уже понял, к чему всё идет, и всё еще не был в силах говорить связно. Мое горло что-то прохрипело, я даже сам не знал, что за слово превратилось в это смазанное горловое сипение. Но мне показалось, что громила понял. Он вообще понимал то, что я не успевал или не мог внятно произнести, он словно в голову мне заглядывал.
— Короче, смотри. Мы тебя убивать не планировали, и нам это не нужно. Ты не думай, что мы тут очень благородны, всё просто. Ты — это еще одна жизнь, это семья твоя, друзья, кто-то, кто ждет машину, которую ты гонишь. Если мы тебя тут завалим, то получится — создадим себе проблему. Если с этими тремя всё давно продумано, их никто искать не будет, то ты — случайный гость на этом вечере. Вполне может оказаться, что когда о твоей пропаже заведут дело, то попадется какой-нибудь дотошный следователь и найдет не только твое тело, но и наше дело. Те трое уже могут появиться в сводках, понимаешь? Ты нам работу нескольких месяцев сломал своим появлением. Из-за тебя это уже не спланированная ликвидация с отвлечением внимания, купленными билетами на их имена в Европу. Теперь это — твоя гибель и пропажа. Это дело, которое не планировалось, под него ничего не делалось. Ты здесь, и они здесь. Получается, что и они уже не одни, они уже рядом с тобой, новые лица этой истории. Улавливаешь?
— Да, — хрипло выдохнул я.
— Значит, понимаешь, как плохо спать за рулем, да? Так вот, зла мы на тебя не держим. Что ж, судьба есть судьба. Твоя судьба оказалась связана с нашими, значит, Вселенной так было зачем-то угодно. Как теперь это решать?
— Я убью их, и получится, что убийца я. Моя история будет не историей свидетеля, а историей сбрендившего мужика, который в лесу убил трех человек.
— Ах, ты какой молодец!
Гигант даже посмотрел на своих товарищей, словно показывая, какой талантливый ученик ему достался, вновь повернулся ко мне:
— Ты убьешь их, и получится, что ты убийца. Даже если нас посадят на детектор лжи и спросят, убивали ли мы, то мы ответим, что нет, и детектор не покажет лжи. А если посадят тебя?..
Он красноречиво помолчал.
— Ну, ты понял. Короче, из твоего появления мы сделаем себе выгоду. Будет даже лучше, чем было сначала. Теперь, если даже на нас выйдут, то мы искренне никогда не признаемся, что убивали их. Ты же вряд ли пойдешь в полицию, понимая, что убил ты. А если тебя найдут, то опять же история будет не в твою пользу. Поверь, мы в твоих интересах свидетельствовать не станем. Вот и получается, что твое здесь появление нам даже на руку. Только один нюанс: ты ведь сможешь отправить этих трех неудачников на тот свет?
Не знаю, сколько прошло времени. Мне казалось, что в голове моей бьют колокола, грохот собственного сердца громыхал в ушах. Весь мир сжался до белого размытого пятна. Всё плыло у меня перед глазами, я даже понял, что смотрю в бледное лицо — ее лицо. Только сейчас я понял, что это девочка или мальчик — тонкие, заостренные черты лица, ребенок лет десяти на вид, одежда такая, что не поймешь, девочка или мальчик. Он или она смотрел на меня, не моргая. Что было в этом взгляде? Знал ли этот еще не сформировавшийся до конца человек, какой выбор сделает дядя? Что он выберет — свою жизнь или жизнь чужого ребенка, ребенка, о котором еще пять минут назад даже не знал? А если бы не появился в этом месте, то и не узнал бы никогда — ни о жизни этого маленького человека, ни о его кончине. Не знал бы и жил себе спокойно. Что было в глубине этих глаз, какая мысль? Понимает ли этот маленький человек, что дядя не решает судьбу их семьи? Судьба их давно решена, дядя сейчас решает только свою судьбу — свою и своих родных, своего такого же подростка, который сидит дома и ждет подарков к Новому году, до которого осталось-то всего пара месяцев.
Сколько прошло времени, я не знал. Я понимал, что чем дольше я тянусь с ответом, тем яснее становится моим захватчикам, что я не делаю тот выбор, который бы их устроил. А в данном случае это означает, что я делаю выбор, который их не устраивает.
— Давай так, — прогудел у меня над ухом голос великана, — или берешь и делаешь, или я прямо сейчас тебе в лицо стреляю!
Он достал пистолет и передернул затвор. Этот металлический лязг, словно лезвие, полоснул по нашему диалогу.
— Глыба, чего на него время тратить? Надо валить его! Видишь, он свой выбор сделал!
Он говорил постепенно повышая тон и ускоряя речь, так словно еще секунда — и он кинется на меня. Так говорят люди, которые сами себя накручивают. Почему-то именно он на меня подействовал: то ли я его испугался, то ли ему назло решил сделать выбор. Я поднял на великана глаза, полные решительности, и тот, не раздумывая, протянул мне пистолет.
Что произошло дальше, вспомнить могу лишь урывками. Моя память разорвалась подобно старой простыне после бурной брачной ночи. Каждый выстрел, каждый звук — хлопушки, кино, выстрел — и я помню небольшой кусок, затем еще выстрел, и еще кусок. Лоскуты памяти — от выстрела к выстрелу, от округленных глаз и последнего стона — к пустоте и мраку. Выстрел — громила вздрогнул и отшатнулся. Выстрел — поднявший на меня голос парень охнул и схватился за живот. Выстрел — розовое облачко вокруг лопнувшей головы парня с кривым блестящим лицом. Выстрел — рычание бессильного бешенства, и слабеющая рука роняет еще один пистолет. Бросаюсь к новому оружию, опасаюсь, что патроны в моем пистолете могут кончиться в любой момент. Поднимаю пистолет уже с земли и уже не жалею патронов, я буквально решечу их широкие, мускулистые тела. Пули разрывают кожаные куртки, выбивая наружу подкладки. Я вижу в их глазах панику — они боятся меня, они меня боятся!
Затем, словно вспышка, и я смотрю в лица троих приговоренных. Они смотрят на меня и не шевелятся. Я задыхаюсь. Адреналин рвет мое тело, дыхание выбрасывает клубы пара изо рта. Я всё еще вожу дулом пистолета, опомнился, опустил оружие. Смотрю на них, а они — на меня. Мужчина, женщина и ребенок смотрят молча. Я не понимаю своих чувств, начинаю кричать на них, злюсь или радуюсь — сам не могу понять. Я кричу им: «Бегите! Уходите! Вы свободны! Чего вы встали? Всё нормально, всё хорошо!»
Они не шевелятся, смотрят на меня неподвижно. Мне стало страшно — что-то неправильное, неестественное, что-то не так, так не должно быть. Я думал, они напуганы, но нет. Дело не в этом. Я понимаю, что у них нет эмоций. Нет, они не смотрят на меня в ожидании своей судьбы, не смотрят и не смотрели. Они смотрят спокойно, даже холодно. Вот что в их взглядах — холод. Холод, от которого меня обдало ознобом, по спине метнулись неприятные мурашки. Всего меня передернуло. Я упал на колени, потому что ноги меня уже не держали. Всмотрелся — и только сейчас понял, что это не лица живых людей. Это вообще не лица людей — три белые маски, маски лиц, замерзшие и пустые. Мое сердце обрушилось куда-то вниз, живот стянуло спазмом. Дернулась рука с пистолетом, но нерешительно, невнятно. Все три белых пятна лиц-масок медленно слились в единое целое, закрутились, смялись и начали увеличиваться.
Передо мной вырастало белое бесформенное изваяние. Оно дрогнуло, засвистело и зарокотало, обрело яростные черты. Черты исполинские кинулись ко мне, и через миг уже его огромная пасть оказалась прямо перед моим лицом. Я перестал дышать, думать, понимать, что это было — я не знаю. Оно смотрело мне прямо в глаза. Нет, прямо в душу, в самое сердце, отчего в груди стало больно. Еще через миг оно отстранилось, и под тихий утробный рокот взметнулись над лесом — мне показалось, что два огромных крыла разрезали тьму. Лунный свет брызнул мне в глаза, и через мгновение на поляне перед лесом снова стало темно.
Меня будто подбросило. Сам не знаю, что стало первой причиной, но сначала я вскочил на ноги и только потом увидел, как поверженные бандиты поднялись со своих мест. Их лица изменились, больше это не были бритоголовые братки — сейчас на меня смотрели адские упыри. Зеленоватый цвет их кожи, темные ввалившиеся глазницы с черными ногтями... они урчали, приближаясь ко мне, их рты открылись, как по команде, обнажив гнилые черные зубы. Я уже не помню, что именно было дальше — рваный кусок воспоминания, заканчивающийся полной тьмой. Видимо, я потерял сознание.
И тут же пришел в себя, вздрогнув всем телом. Я подскочил на месте и вцепился в руль, долго не мог понять, где нахожусь. Дыхание участилось, я судорожно перебрасывал взгляд с руля на стекла, посмотрел вправо, влево. Ушло не меньше минуты, прежде чем я понял — хотя еще и не поверил до конца — что машина моя стоит на обочине, а я заснул за рулем. Точно, я заснул за рулем и скатился на обочину, или... или успел остановиться и тут же заснул? Я с трудом проглотил ком и откинулся на спинку сиденья, вновь осмотрелся. Дыхание успокаивалось, медленно прошло минут десять, прежде чем я окончательно понял: что заснул, что остановил машину, что всё, что видел — это лишь наваждение, порожденное усталостью, привязанное к тем опасностям, среди которых ты находишься слишком долго. Да, это был просто сон. Так я себе это объяснил.
Так бы это и осталось, и забылось, если бы не случай, который произошел значительно позже. Мы тогда поехали с семьей отдохнуть в Турцию, сняли отель, хорошо проводили время, но так случилось, что мы оказались в эпицентре жутких событий. Некий сумасшедший решил открыть стрельбу по прохожим, и надо же нам было оказаться в том месте! Мы, как и другие люди, бросились на землю. Жена прижала сына, я накрыл их рукой, но всё это ничто, конечно, если пуля-дура решит выбрать вас своей целью. Мы лежали и смотрели друг на друга, я помню лицо жены, сына — они боялись дышать, и я боялся. В какой-то момент я поднял глаза и мой взгляд наткнулся на холодный, беспощадный взгляд стрелка. Был он фанатиком или просто безумным человеком — не знаю. Я знаю лишь то, что в тот момент я понял: он целится в нас, и еще мгновение — и его выстрел оборвет жизнь моей жены или сына. Страх сковал мое тело, я ждал развязки, не мог шевелиться, хотел закрыть глаза и не мог. Просто смотрел в черные глаза смерти, в дуло автомата, которое должно было через секунду разрушить мою жизнь. Еще миг — и тут его лицо исчезло. Я не сразу понял, что его заслонило. Это была широкая спина какого-то человека в кожаной куртке. Я понял, что мне придется в этот день увидеть смерть, хотя и не моей семьи.
Прогремел выстрел, затем еще один, затем целая серия. Я отчетливо слышал, как пули рвали плоть мускулистого тела, рвали кожаную куртку, вырывая и выворачивая наружу подкладку, но спина, закрывающая мою семью, не падала и не опускалась на колени. Она отдалялась от нас, приближаясь к стрелку. Затем послышался крик. Я понял, что кричит стрелок, и это не был крик боли — это был вопль ужаса. Его тело рухнуло к ногам неубиваемого незнакомца. Тот спокойно постоял над замершим телом и вдруг обернулся. Могильным холодом обожгло мое тело, когда я его узнал. Холод залил мне шею и вмиг прокатился до самых пяток. Громила из леса, из моего сна, смотрел на меня. Смотрел мне прямо в глаза. Взгляд спокойный, холодный. Он смотрел мне прямо в душу, защемил сердце, причиняя своим взглядом физическую боль. Что-то хрустнуло и охнуло вверху, я машинально поднял глаза и даже в солнечном, светлом, дневном турецком мареве заметил два ярких, белых крыла, резавших густой жаркий воздух. Когда я опустил глаза, громилы уже не было. Стрелок продолжал неподвижно лежать, глядя замерзшим взглядом в небо, которое медленно холодело. Через несколько секунд улица уже была полна людей, полиции и скорых.
Теперь это история — наша семейная легенда. Всегда и везде, на любом торжестве, за ужином у друзей или родственников, эту историю у нас принято вспоминать и поминать добрых ангелов, отведших беду от нашей семьи. Я всегда лишь улыбаюсь. Что я мог бы добавить от себя? Что не все ангелы добрые? Или что кто знает, где добро, а где зло? Или что не всегда можно отличить реальность от иллюзии? Не стоит ничего добавлять. Люди видят лишь то, что хотят увидеть, не стоит им в этом мешать. Если они видят добрых ангелов — это не худшие мечты, и они имеют право на существование. По крайней мере, мое мнение — такое.
ТЕНЬ У ОКНА
Я долго не решался рассказать эту историю. Каждый раз, когда я вспоминал её, внутри поднималась необъяснимая тревога, тяжёлая, почти физическая. Может, я боялся, что мне не поверят, может, не хотел снова переживать этот кошмар. Ночь за ночью я просыпаюсь в холодном поту. И всё чаще мне кажется, что если не выговорюсь, это будет продолжаться вечно.
Мне было лет десять, когда я впервые увидел его. В нашем городе был старый заброшенный дом. Окна заколочены, крыша провалилась, стены покрыты трещинами. Его сторонились дети, пугали друг друга историями о призраках, а взрослые просто предпочитали не замечать. Он стоял у самого края леса, рядом с кладбищем. Старые, покрытые мхом могилы тянулись за домом, будто бесконечный след забытого прошлого.
Мне и самому было страшно, но однажды я всё-таки зашёл внутрь. Я не помню, что мной двигало. Может, глупая детская бравада, может, что-то невидимое потянуло меня туда. Я вошёл через разбитую дверь. Сердце бухало в груди, отдаваясь в висках. Внутри пахло сыростью и чем-то ещё: прелой древесиной, гнилыми листьями и приторной сладостью, неприятной, липнущей к горлу — будто воздух был пропитан запахом разложения, смешанным с чем-то неестественно сладким.
Когда я поднял взгляд, он был там. Силуэт у окна, тёмный, вытянутый, словно сотканный из теней. Он колебался в полутьме, на грани лунного света и темноты, будто часть его тела принадлежала комнате, а часть — ничему. Он стоял спиной ко мне, неподвижный, как статуя. Я не видел его лица, не мог разобрать, кто это, но я ощущал его присутствие — тяжёлое, давящее, и воздух вокруг сгущался, будто комната стала меньше. Я вылетел из дома, не чувствуя под собой ног.
Больше я туда не ходил. Однако на этом всё не закончилось. Годы шли, и время от времени я видел его снова: в окне соседнего дома, в отражении витрины, в глубине ночной улицы, когда возвращался домой; однажды — в зеркале собственной ванной, он мелькнул за спиной на миг, я вскрикнул и обернулся, но там ничего не было. В другой раз, в дождливую ночь, его тень вытянулась на мокром асфальте под светом фонаря, хотя рядом не стояло ни одного человека.
Я всегда видел его со спины. Он никогда не двигался, никогда не оборачивался. Да и был ли он — или это было лишь наваждение? Сначала я пытался списать это на воображение, на игру теней. Но каждый раз тревога возвращалась, и ночь придавливала меня к постели сильнее обычного. Я не знал, что он хочет. Я не знал, зачем он является мне, но я чувствовал — это не просто так.
А потом пришёл тот самый день. Я проснулся среди ночи с ужасным ощущением, что что-то не так. Комната была залита лунным светом, и в углу у окна стоял он — всё такой же тёмный, вытянутый, неподвижный. Но впервые за всё это время он сделал движение. Он начал медленно поворачивать голову. Ещё секунда — и я увидел бы его лицо. Боже, только сейчас я понял, чего я всегда боялся больше всего, — именно увидеть его лицо.
Лица я так и не рассмотрел, но мне вдруг стало ясно: что-то происходит прямо сейчас, что-то зависит от меня, и я не знаю что — какое-то действие, решение, в которое надо вмешаться. Я вскочил с кровати. Сердце колотилось так, что отдавалось в горле, и я, даже не успев осознать, куда и зачем, инстинктивно кинулся туда, где был нужнее всего. Я бросился в комнату сына, спотыкаясь, срываясь с места так резко, что ударился плечом о дверной косяк. Руки стали ледяными, дыхание перехватило.
Я распахнул дверь. Мой мальчик задыхался во сне, испуганный, метался, хватал ртом воздух, но не мог вдохнуть. Я схватил его, поднял, толком не понимая ещё, что делать, но какая-то сила, будто помимо меня, вела мои руки. Минуты сливались в одну сплошную вечность. Я вызвал скорую. Я держал его на руках, пока он не задышал снова — дрожащий, плачущий, но живой. Краем глаза я глянул в свою комнату — тени у окна уже не было. Больше он никогда не появлялся.
Я не знаю, кем или чем он был: тенью из прошлого, предупреждением или, может быть, тем, кто всегда был рядом, даже если я не замечал его присутствия. Я не знаю, почему он выбрал меня, но я знаю одно: он не просто так следовал за мной все эти годы. А что, если именно он спас моего сына? А может, это совпадение, или всё-таки плод воображения?
Эта история долго не отпускала меня. Я знал, что должен вернуться туда, где всё началось. Когда я приехал, место оказалось неузнаваемым. Дома больше не было. На его месте раскинулся пустырь, засыпанный гравием. Кладбище тоже исчезло — его заасфальтировали, превратив в автостоянку. Казалось, что само время стёрло память об этом месте, не оставив ни следа, ни намёка на то, что здесь когда-то было.
Я долго стоял, вглядываясь в пустоту, но ничего не чувствовал. Ни холода, ни тревоги — только странную, тяжёлую тишину.
ПЕРЕДАЧА ДЕЛ
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
— Ну, вроде всё.
Павел Сергеевич еще раз осмотрел кабинет. Он ничего не забыл. Просто сегодня не хотелось торопиться, не хотелось заканчивать последнее дело вовремя. Хотелось потянуть время, еще немного постоять здесь, среди идеальной чистоты и порядка, которые он кропотливо создавал последние сорок лет. Воздух в кабинете был сухим, пах старой бумагой, дорогим табаком и полировкой стола.
— Ну ладно.
Стоявший в стороне, у правого угла, мужчина хлопнул в ладоши. На вид ему было лет тридцать пять. Возможно, больше, но он внимательно следил за собой: строго и со вкусом одевался, а воздух вокруг него был наполнен шлейфом резкого парфюма.
Павел Сергеевич поднял на него глаза. Взгляд был частью кабинета, обязательным убранством. Немного насмешливый, внимательный. Пронзительный, но не злой — скорее, понимающий и благодушный. В то же время — серьезный, как у хирурга перед сложной операцией.
— Эта работа не терпит спешки, — мягко проговорил Павел Сергеевич.
— Да, я в курсе, — ответил мужчина, но в его голосе дружелюбия было значительно меньше.
— Не дадите ли мне еще пару минут? — спросил Павел Сергеевич, опускаясь в кресло. Кожа под ним едва слышно скрипнула.
— Зачем?
— Я хотел задать вам несколько вопросов.
— Не надо задавать мне никаких вопросов.
— Присядьте, — Павел Сергеевич указал на стул.
Мужчина замешкался, но команду выполнил. Этот магнетизм голоса Павла Сергеевича знали все. В поселке этой способностью пользовались постоянно: то продавщица в магазине, если распоясался пьяный мужик, то местный участковый, когда нужно было образумить буяна, не доводя до крайности. Павел Сергеевич был нарасхват. Стоило ему заговорить — и человек смолкал, задумывался, пятился назад.
— Скажите, как вас зовут? — начал Павел Сергеевич.
— Вы забыли, как меня зовут? — усмехнулся мужчина. — Может, не стоит устраивать этот цирк? — он развел руками, и рот его перекосила кривая ухмылка пренебрежения.
— Меня зовут Павел Сергеевич. Я — главный врач этой больницы.
— Бывший главный врач.
— Да, верно. Бывший главный врач центральной больницы для пациентов с тяжелыми психическими расстройствами, плохо поддающихся лечению и адаптации. А вы?
— А я — новый главный врач, Сорин Виктор Андреевич, и у меня масса дел. Через полчаса обход…
— У вас обход через тридцать семь минут, — поправил Павел Сергеевич. — Здесь важна точность. Точность, направленная на себя, воспринимается другими как внимание. Это важно.
— Всё?
— Скажите, вам эта должность была нужна, чтобы помогать людям, или интересует сам пост? Я не стану уточнять, какие перспективы он дает — мы оба это знаем. Меня интересует, как вы относитесь к больным. Вы готовы жертвовать собой? Отказаться от материальных благ, карьеры?
— Я здесь только ради больных и их будущего, — устало выдал Сорин, помолчал и добавил: — В отличие от вас, Павел Сергеевич. Вы присвоили деньги, выделенные на ремонт крыльца. За это вас, простите, вышвырнули.
— Но вы же подобного не допустите?
— Я не допущу.
Павел Сергеевич помолчал, затем рот его расплылся в легкой, почти отеческой улыбке.
— Хорошо.
— Можем идти каждый по своим делам? — искренне удивился Виктор Андреевич.
— Конечно, — едва заметно кивнул Павел Сергеевич. — Единственное, я обязан вам сказать. Это важно для моего честного имени: я не крал тех денег.
— Это не имеет ко мне отношения, я не полицейский, — отмахнулся Сорин.
— Именно вы были организатором травли. Вы и ваш отец-губернатор. В какой-то мере это вас касается.
— Ну, так и знал, — вздохнул Сорин и поднялся. — Давайте заканчивать, время вышло.
Павел Сергеевич не торопился. Он достал из внутреннего кармана небольшой ключик и положил перед собой на гладкую полировку стола.
— Это ключ от личного сейфа, — сказал он. — Находится здесь, — не поворачивая головы, он указал влево, на массивный стенной шкаф. — Там лежат деньги, в хищении которых меня обвинили. Я прошел через все унижения, устроенные вами, и не выдал истинного назначения этих средств. У нас плохое финансирование, постоянная нехватка лекарств. Я предпочитаю выкручиваться сам. Приезжала комиссия, ваш отец выделил средства на фасад. В четыре раза меньше, чем по документам, но хоть что-то. Ремонт сделали больные, а деньги удалось сэкономить. Меня не отстранили сразу, потому что я знаю много неудобных фактов. Меня просто унизили, сказали смириться с потерей людей, которым я посвятил жизнь. И это сказал отец человека, которого обвиняли в совершении тяжкого преступления против ребенка.
— Ооо, ну вот, вспомнили. Это был наговор, — раздраженно отмахнулся Сорин.
— Как её звали? — Павел Сергеевич свел брови.
— Понятия не имею. Это было ложное обвинение.
— Ах, вспомнил. Алектова…
— Мне без разницы. Что-то еще?
— Я написал шесть научных трудов, — не слушая его, продолжил Павел Сергеевич. — По моим работам ведутся исследования. А что создали вы?
— Создам, не беспокойтесь.
— Это единственное, что я хотел услышать.
— Я свою работу знаю, — с ноткой гордости произнес мужчина.
— Как я уже сказал, — Павел Сергеевич повернул голову в сторону шкафа и снова указал направление, — в сейфе лежат деньги.
— Все деньги там?
— Да. До копейки. Но они понадобятся: я сделал заказ в частной фармкомпании. Когда привезут препараты, нужно рассчитаться. Все документы там же. Постарайтесь не терять с ними связь.
— Не потеряю.
— Помимо денег и бумаг, — Павел Сергеевич встал и пошел к вешалке у двери, — в сейфе вы найдете личные дела пациентов, к которым требуется особое отношение. Изучите их в первую очередь. — Он накинул плащ и повернулся: — Ну-с, доброй дороги на новом поприще! — и протянул руку.
Сорин пожал мягкую ладонь. Когда Павел Сергеевич уже выходил, Сорин бросил вслед:
— Жаль, что так получилось, но надо смириться. Пора уступить дорогу молодым.
Павел Сергеевич остановился, развернулся и с пугающей нежностью ответил:
— Убедительно прошу: не позволяйте вольностей в отношении секретаря. Девушка молодая, привлекательная, меня просили позаботиться о ней. Я дал слово.
— Само собой, — мужчина картинно взмахнул руками. — Ни в коем случае. Как вы могли подумать?
— И изучите дела в сейфе. К ним требуется особое отношение.
— Я не завожу любимчиков.
— А я — завожу, — сделал особое ударение Павел Сергеевич.
Тень пренебрежения вновь промелькнула на лице Сорина. Он захлопнул дверь, отрезав бывшего главврача от прошлого.
— У нас ко всем одинаковое отношение, — пробормотал Сорин.
Он прошелся по кабинету, сел в кресло. Повращался, рассматривая выцветшие обои, и наконец опустил взгляд на стол. В центре лежала маленькая, блестящая полоска металла.
Павел Сергеевич прошел по коридору и заглянул в приемную. Его встретил прямой, доверчивый взгляд секретаря — восемнадцатилетней девушки с огромными, распахнутыми навстречу миру голубыми глазами.
— Вы уходите, Павел Сергеевич? — спросила она тонким, звенящим голоском.
Он не ответил. Спустился на первый этаж, зашел в дежурку. Его приветствовал майор Краснов. Павел Сергеевич тихо и властно сообщил, что весь день будет дома и телефон его всегда доступен.
Звонок поступил через двадцать минут. Краснов. Павел Сергеевич дал короткие распоряжения и развернулся.
Снова серый бетонный забор. Снова коридор административного здания. Но теперь он не пуст: у двери в кабинет собрались люди — охранники, медсестры, санитары. Паника, витавшая в воздухе, стала таять, едва он приблизился.
— Никто не заходил? — спросил он.
— Вас ждем, — ответила старшая сестра.
— Кричала?
— Да.
— Звала на помощь или крик был агрессивным?
— Агрессивным.
— Хорошо. — Павел Сергеевич взялся за ручку. — Со мной — старшая сестра и Краснов.
Втроем они вошли в кабинет. В помещении царил полный хаос, перевернутая мебель и следы борьбы свидетельствовали о произошедшем инциденте. Павел Сергеевич подошел к девушке у окна.
— Вероника, надо поговорить.
— Я не хочу говорить.
Девушка стояла неподвижно. Её стройную фигуру облегало темное платье, волосы были растрепаны. Тонкая талия подрагивала от сбивчивого дыхания. Она стояла твердо, поэтому Павел Сергеевич не стал смотреть, что она прячет в руках на подоконнике.
— Оставь нож и сядь на стул.
Павел Сергеевич сел в кресло. На столе, там, где ранее лежал ключ, теперь покоились предметы, явно не имеющие отношения к работе. Павел Сергеевич поднял глаза на старшую медсестру и строго, но не без мягкости в голосе заметил:
— Мне было бы удобнее, если бы на моем рабочем столе не валялись посторонние предметы.
Краснов, поняв без слов, подцепил тряпкой то, что еще недавно было частью нового главного врача и отбросил в сторону — туда, где аккуратной кучкой лежали остальные части тела нового начальника.
— Вероника, — позвал Павел Сергеевич.
— Можно я здесь постою? — тихо спросила она.
— Да. Но ты должна знать: я освобождаю тебя от работы на сегодня.
— Почему? Я хорошо работаю.
— У меня нет претензий. Но сегодня приедет комиссия, будут проверять.
— Только сегодня?
— Да. Завтра выйдешь, как обычно.
— Правда?
— Я обманывал тебя когда-нибудь?
— Нет, — Вероника говорила медленно, переступив с ноги на ногу. Она обернулась, посмотрела на него большими доверчивыми глазами. — А сегодня что мне делать?
— Побудешь в палате.
— Ууу, — она надула губы. — Я не хочу. Там скучно, и тетя Оля храпит.
— А чем хочешь заняться?
— Не знаю. На уборку территории пойду?
— Хорошо, — она просияла. — А можно я старшей из четвертого помогу с цветами?
— Почему ты не спросишь у неё?
— Она не разрешает. Говорит, что я дебилка.
— Так и говорит?
— Даа, — протянула девушка, вытягивая губы. Блеск радости скрыть было невозможно.
— Раз запрещает, значит нельзя, — тон Павла Сергеевича остался прежним. — Но я разрешаю тебе посмотреть. Скажешь: «Павел Сергеевич разрешил смотреть».
— Хорошо! — она радостно улыбнулась, но вдруг опустила глаза. — Меня накажут?
— За что?
— Ну… — она качнула головой в сторону изменившейся обстановки в кабинете.
— Я не думаю, что это заслуживает строгого наказания, но мне не нравится, что ты поступила так, не посоветовавшись. Мы же договаривались.
— Но он сказал, что вы ушли и больше никогда не вернетесь…
— Тебя это обидело?
— Нет.
— Что же случилось?
— Ну, — она замялась. — Когда вы ушли, он вызвал меня и сказал, что я красивая.
— Ты красивая. Это и я могу сказать.
— Ну, неее, — она капризно поморщилась. — Он по-другому сказал.
— Тебе не понравилось?
— Да, — она снова опустила голову. — Я не виновата. Он сам виноват. Я больше не буду, честно. Простите. Он первый начал.
Павел Сергеевич словно ждал этой фразы.
— Обещаешь не злиться, не поговорив со мной или со старшими?
— Честное слово!
— Вероника на сегодня лишена телевизора. Пусть идет на уборку, но после ужина — сразу спать.
Когда девушку увели, в кабинете остались только Краснов и бывший главврач.
— Организуйте уборку, — распорядился Павел Сергеевич. — Завтра встреча с партнерами, а тут такой беспорядок. И выведите вечером строительную бригаду из больных — пусть переклеят обои. Вероника остается на облегченном режиме.
— Ясно, — кивнул Краснов.
— Вероника в сохранном состоянии, — уточнил Павел Сергеевич. — Единственное, чего она не переносит — любой двусмысленности. Я предупреждал преемника, но он, видимо, не расслышал. Её личное дело было в сейфе. Так что она остается моим секретарем. Еще вопросы?
— Нет. Все ясно.
— Да, и еще, — добавил Павел Сергеевич, когда начальник охраны уже взялся за ручку двери. — Свяжитесь с губернатором. Сообщите о случившемся, передайте мои соболезнования. Все мы смертны, надо смириться с потерей.
Краснов вышел. Павел Сергеевич подошел к шкафу, открыл его и повернул ключ в сейфе. Денег внутри не было, — зато папки пациентов лежали на месте. Верхняя была озаглавлена: «Вероника Алектова». Чуть ниже красными печатными буквами значилось: «ОСОБО ОПАСНА».
ШАГИ ПОД ОКНОМ
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
Первый раз я услышал их в три часа ночи.
Хруст. Равномерный, методичный. Словно кто-то неспешно прогуливается по гравийной дорожке за домом. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Ничего особенного, если бы не время и не то, что за моим домом никогда не было никакой гравийной дорожки.
Я купил этот старый дом на окраине три месяца назад. Тихое место, лес вокруг, ближайшие соседи в полукилометре. Именно этого я и хотел после развода — тишины и одиночества. Дом требовал ремонта, но был крепким, добротным. Предыдущий хозяин умер год назад, наследники торопились продать.
В ту ночь я лежал в постели и слушал. Хруст, хруст, хруст. Мерные шаги двигались вдоль задней стены дома, там, где я днём видел только заросшую траву и кусты малины. Я попытался убедить себя, что это животное. Лось, может быть. Или крупная собака.
Но животные не ходят так ровно.
Я встал, босиком подошёл к окну и осторожно выглянул. Луна была почти полной, и двор просматривался хорошо. Пусто. Абсолютно пусто. Трава серебрилась в лунном свете, кусты отбрасывали неподвижные тени. Ни малейшего движения.
Но звук продолжался.
Хруст. Хруст. Хруст.
Я стоял у окна, чувствуя, как холодеет кожа на затылке. Шаги были отчётливыми, близкими, но на траве не было никого. Потом они начали удаляться — звук становился тише, как будто кто-то уходил к лесу. Я простоял ещё минут десять, но больше ничего не услышал.
Утром я обошёл дом. Никаких следов. Трава нетронута, земля сухая — дождей не было уже неделю. Я почти убедил себя, что мне это привиделось, что я просто не до конца проснулся.
Но на следующую ночь шаги вернулись.
Снова в три часа. Снова те же мерные звуки по несуществующему гравию. Я выскочил из кровати, схватил фонарик и бросился к задней двери. Распахнул её, выбежал на крыльцо, направил луч света в темноту.
Пусто.
Но шаги не прекратились. Они двигались теперь сбоку от меня, огибая дом. Я побежал за ними, освещая фонариком траву, кусты, деревья. Ничего. Но звук оставался таким же чётким, таким же реальным, будто кто-то шёл рядом со мной в полной темноте.
Я остановился, тяжело дыша. Шаги тоже остановились.
Тишина повисла настолько плотная, что я слышал собственное сердцебиение. Потом, совсем тихо, почти шёпотом, раздался скрип. Половица на крыльце.
Кто-то вернулся к дому.
Я развернулся и побежал обратно. Крыльцо было пустым, дверь — открытой настежь, именно так, как я её оставил. Я ворвался внутрь, захлопнул дверь, повернул ключ.
И услышал шаги внутри дома.
Хруст. Хруст. Хруст. Они шли по коридору первого этажа, медленно, неотвратимо приближаясь к лестнице. Я стоял, прижавшись спиной к двери, не в силах пошевелиться. В доме не было гравия. В доме были деревянные полы. Но звук оставался прежним — будто кто-то ступал по камням.
Шаги дошли до лестницы. Начали подниматься. Ступенька за ступенькой.
Я не помню, как оказался в своей машине. Не помню, как завёл мотор и погнал прочь по ночной дороге. Очнулся только на автозаправке, в пятнадцати километрах от дома, когда свет фонарей вернул меня к реальности.
Я провёл остаток ночи в машине на парковке. Утром вернулся. При свете дня дом выглядел совершенно обычным — старым, немного обветшалым, но безобидным. Я заставил себя войти внутри. Всё было на своих местах. Никаких следов.
Я начал искать информацию о предыдущих хозяевах. Оказалось, что дом менял владельцев подозрительно часто. Никто не жил в нём больше двух лет. Предыдущий хозяин, старик по имени Михаил Фёдорович, прожил здесь всего восемь месяцев, прежде чем его нашли мёртвым в саду. Сердечный приступ, решили врачи.
Но старая женщина из соседнего дома рассказала мне другое.
«Он говорил про шаги, — сказала она, наливая мне чай. — Всё твердил, что кто-то ходит по гравию. А гравия там никогда не было, это уж точно. Думали, старость, склероз. А потом его нашли... Лицо такое было, будто он чего-то испугался насмерть».
Я спросил, не знает ли она, кто жил в доме раньше.
«Давным-давно это было, — она задумалась. — В пятидесятых годах. Молодая пара. Жена хотела развестись, говорят, а муж не соглашался. Потом она просто исчезла. Муж утверждал, что она сбежала к любовнику, но никто её больше не видел. А муж через год повесился в том доме. После этого дом долго пустовал».
«А что там было до этого дома?»
«Дорога, — сказала она просто. — Старая дорога через лес. Гравийная. Её засыпали, когда строили новую трассу. Дом стоит как раз на том месте, где она проходила».
Той ночью я не лёг спать. Сидел на кухне с включённым светом, с ножом на столе, и ждал. В три часа ночи шаги пришли снова.
Хруст. Хруст. Хруст.
Они обходили дом снаружи, и я следил за звуком, понимая, что он идёт по старой дороге, которой больше нет. По дороге, погребённой под моим домом.
Потом шаги поднялись на крыльцо.
Я смотрел на заднюю дверь. Ручка медленно повернулась вниз. Дверь была заперта, но ручка продолжала двигаться, снова и снова, будто кто-то терпеливо проверял, не открылась ли она.
«Чего ты хочешь?» — прошептал я.
Ручка замерла. В тишине раздался новый звук — царапанье. Что-то скреблось по двери снаружи. Медленно. Настойчиво.
Утром на двери не было никаких царапин.
Я выставил дом на продажу на следующий день. Риелтор уверяла меня, что я теряю деньги, продавая так быстро. Я не стал объяснять причину. Нашёлся покупатель — молодая семья с двумя детьми. Они были так рады найти дом по такой цене.
Я не стал их предупреждать. Это меня мучает до сих пор.
Переехал обратно в город, снял квартиру на десятом этаже. Думал, что всё позади. Но прошлой ночью, в три часа ночи, я проснулся от знакомого звука.
Хруст. Хруст. Хруст.
Шаги шли по коридору многоквартирного дома. По бетонному полу. Но звук был прежним — как будто кто-то идёт по гравию.
Они остановились у моей двери.
И я понял — дело было не в доме. Никогда не было в доме.
ВЕДЬМИНА СКАМЕЙКА
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
Он ехал без уверенности, зачем. Просто дорога сама сложилась — старая трасса через поля, где уже никто не ставил новых указателей. С одной стороны кукуруза, с другой — разбитые дачи, у каждой своя история запустения. Радио шипело, как будто говорило с ним на забытом языке.
Когда-то они ездили сюда вдвоём, просто на выходные — пить чай из термоса, спорить о фильмах и смеяться над его привычкой всё фотографировать. Теперь он ехал один.
От её смерти прошло больше года, но иногда казалось, что всё случилось вчера. Сон не приходил: она не снилась, как будто не могла найти дорогу обратно. Врач говорил про «навязчивые ожидания», про то, что надо жить дальше. Только чем дальше, тем тише становилось внутри.
В тот день он услышал про деревню случайно — разговор двух мужчин в кафе у вокзала. Один говорил:
— Там у них всё под откос пошло, дома опустели. Только скамейка стоит. Эту скамейку вряд ли кто решится тронуть. Ведьмина она. Старики говаривали, что из избы ведьмы сколочена. Говорят, три раза можно посидеть — и сбудется заветное желание. Главное, не оборачиваться.
— Сказки, — ответил второй.
— Может. Только я бы не проверял.
Он не собирался проверять. Просто запомнилось. И вот теперь ехал — без причины, без цели.
Когда дорога кончилась, он понял, что приехал. Старая деревня стояла пустая. Дома без крыш, заборы без досок, печные трубы торчат, как надгробия. Воздух пах влажной землёй и пылью.
На углу сидела женщина — старая, маленькая, в тёмном платке. Казалось, она ждала кого-то. Он хотел пройти мимо, но она заговорила первой:
— К скамейке?
Он остановился.
— Какой ещё скамейке?
— А тут только одна скамейка, — усмехнулась. — Стоит под липой. Только помни, милок: три раза и ни разу не оглянись. Кто обернется — того мечта перевернется.
Он свел брови не зная, что на это сказать. Место пустынное, и старушка эта тут откуда взялась. Может из соседней деревни за грибами пришла. Странная какая-то.
Он пошёл дальше по пустой улице. Обернулся, старушки уже не было. И куда только успела деться? Нашёл липу — старую, в три обхвата, вокруг неё трава, а под ней скамейка. Кривая, серо-зеленая от мха. В досках застряли гвозди, как чёрные зубы. На спинке вырезаны детские царапины — имена, сердечки, год «1981».
Он сел. Дерево под ним хрустнуло. Ветер зашевелил листья, и запах липового цвета вдруг напомнил шампунь, которым она пользовалась.
Он не знал, что говорить. Просто подумал — пусть хоть раз приснится.
Шаги пришли неожиданно. Сначала где-то далеко, как будто по гравию. Потом ближе. Три шага, четыре. Он сжал руки, не оборачиваясь. В голове вспыхнули картинки — лето, смех, она на скамейке у их дома, качели под окном, дети бегают, которых у них так и не было.
Шаги остановились. Дыхание едва слышно — где-то за плечом. Он боялся дышать. Сел неподвижно, пока не стих ветер. Потом всё исчезло.
Он вернулся к машине, не веря, что вообще что-то произошло. Дорога обратно казалась короче.
Ночью ему приснился сон: они вдвоём стоят у окна и смотрят вниз — под домом строят детскую площадку. Качели, песочница, гул детских голосов. Она смеётся и говорит: «Ну вот, дождались».
Проснувшись, он долго сидел на кровати, слушая тишину. Под окном стучали. Он подошёл к окну: действительно — забивали колья, размечали землю. На заборе висела табличка:
«Здесь будет построена детская площадка».
Он стоял босиком на холодном полу и не мог понять, рад он или испуган. Всё было так, как во сне. Только её не было рядом.
Прошла неделя.
Он всё пытался объяснить себе тот сон — совпадением, памятью, чем угодно. Но запах липы стоял в комнате до утра, будто вернулся вместе с ним.
Иногда ему казалось, что он слышит её шаги в коридоре. Всего два шага — и тишина. Потом сердце билось ещё минуту, прежде чем он понимал, что это просто скрип половиц.
Всю неделю он думал, ехать ли снова.
Казалось бы, ничего страшного, просто место. Но внутри зудело: недосказанность. Как будто кто-то ждал его там.
В субботу он всё-таки поехал.
Деревня встретила его так же — пустыми домами, запахом гари и влажной земли. Старухи у колодца не было. Липа шумела над скамейкой, будто шептала что-то сама себе.
Он остановился на краю улицы, глядя на неё. Хотел уже повернуть назад, но воздух вдруг стал густым, почти сладким — запах липы, знакомый до боли.
Он подошёл ближе.
Скамейка стояла, как будто ждала. На одной из досок темнело свежим пятном — то ли смола проступила, то ли кто-то недавно садился.
Он сел.
Ветер сразу стих, будто кто-то задержал дыхание.
— Если ты есть, — шепнул он, — хоть во сне… хоть чуть-чуть.
Тишина. Только лист упал рядом, мягко. Потом — шаг. Ещё. Ещё один.
Не такие, как в прошлый раз — теперь ближе, мягче. Словно босиком по траве.
Он закрыл глаза. Воздух за спиной дрогнул.
Сначала почувствовал холод, потом наоборот — тепло, лёгкое дыхание у самой шеи.
Запах — тот самый. Шампунь с жасмином, тёплый воздух, будто она стоит вплотную.
Он весь напрягся, пальцы вцепились в край доски.
Скамейка чуть скрипнула, как под чьим-то весом.
Он не обернулся.
Просто сидел, боясь выдохнуть.
А потом всё стихло.
Он открыл глаза — солнце уже клонилось, вечер подкрадывался. Липа шумела, будто ничего не было.
Дорога обратно казалась длиннее. Машина гудела, радио молчало.
Он чувствовал, что запах не уходит. С ним вместе, в салоне.
Ночью сон пришёл сам.
Он проснулся оттого, что кто-то рядом шевельнулся.
Повернулся — и увидел её.
Она лежала к нему спиной, тихо дышала. Он знал каждое движение плеч, каждую прядь волос.
Свет из окна касался её шеи, и он хотел сказать что-то, но не решился.
Она обернулась — не полностью, лишь глаза мелькнули. Улыбка.
— Ты же просил, — сказала.
Голос был тихим, как шелест ткани.
Он протянул руку — коснулся её ладони. Тёплая, настоящая.
Потом всё растаяло, как пар над чашкой чая.
Проснулся он резко, в холоде. В комнате пахло жасмином. На подушке — тонкий волос.
Он поднялся, прошёл по квартире. На полу — мокрый след босой ноги, один. Потом исчез.
Он сел на край кровати. В груди билось неровно — будто сердце не могло выбрать, радоваться или бояться.
За окном начинал моросить дождь.
И в тишине ему вдруг послышалось: тихий, едва различимый звук — шорох, как шаг за спиной.
Дождь лил почти всю неделю. Он не выходил из дома — пил чай, засиживался у окна, слушал, как по подоконнику стучат капли. Иногда в этих звуках чудилось что-то вроде шагов — три подряд, потом пауза. Поначалу казалось, что это просто ветер, но однажды, выключив всё, он услышал дыхание. Совсем близко, за спиной.
Он обернулся — пусто.
Тогда он понял, что всё это не прекратится, пока не вернётся.
Поехал в ту деревню уже ночью.
Фары выхватывали из темноты куски дороги, мокрые ветви били по капоту. Чем ближе к липе, тем сильнее становился ветер. Казалось, что деревья шепчут одно и то же слово — «вернись».
Он остановил машину у обочины и вышел. Воздух пах сыростью и мхом. Луна пряталась за тучами.
Скамейка стояла на месте, блестела от дождя.
Он медленно подошёл.
Всё вокруг казалось будто чуть перекошенным — дома, дорога, даже липа.
Он сел, не раздумывая. Мокрая доска ледяная, но в тот же миг откуда-то сзади потянуло жаром, тёплым, живым.
— Я здесь, — шепнул он. — Если можешь — покажись.
Тишина. Потом первый шаг.
Потом второй.
И снова третий — совсем близко.
Он закрыл глаза, зубы стиснулись. Сердце билось так громко, что заглушало шум ветра.
Дыхание коснулось уха, и он почувствовал, как волосы у шеи сдвинулись от чужого вдоха.
— Посмотри... — голос был совсем рядом. Тот же тембр, что у неё, только чуть глуше, будто изнутри земли.
Он не выдержал.
Повернулся.
На мгновение ему показалось, что она — всё та же: волосы, лицо, даже взгляд. Но через секунду глаза почернели, как выжженные. Кожа пошла трещинами, рот растянулся слишком широко.
Перед ним стояла старуха. Та самая, в чёрном платке, только теперь платок превратился в сгусток тьмы, липкий и живой.
Она улыбнулась.
— Теперь смотри всегда.
Он вскрикнул, отпрыгнул, но позади никого уже не было. Только липа гудела, а по земле текли нити дождя.
Он бежал к машине, чувствуя, что кто-то идёт следом. Не слышно, но ощущение — словно тень наступает на пятки.
В зеркале заднего вида — ничего. Только туман, разбитые дома и тёмная дорога, растворяющаяся в дождевой воде.
Когда вернулся домой, свет мигнул и погас.
Он стоял в коридоре и слышал, как за спиной кто-то дышит.
Не громко, просто ровно, как живой человек.
Он не оборачивался.
Так и простоял, пока рассвело.
Наутро пошёл к окну — площадку почти достроили. Дети уже вертелись рядом, смеялись. Кто-то катил тележку с досками — мокрые, с трещинами, похожие на те, что были под липой.
Он понял: ведьма не исчезла. Она просто сменила место.
Он больше не спал.
Шаги теперь шли за ним везде — на лестнице, в магазине, даже в метро. Стоило остановиться — дыхание касалось шеи. Он пытался не слушать, но чем тише становился мир вокруг, тем громче звучала тень за спиной.
Через три дня он понял: надо уничтожить то место.
Если ведьма вышла оттуда, значит, туда же и уйдёт.
Он купил канистру бензина и поехал.
Дождь смыл последние следы весны. Поля, вдоль которых шёл асфальт, стали серыми и бесконечными.
Когда доехал, деревни уже не было.
Вместо домов — кучки кирпича и песка, железные бочки, щебень. Экскаватор стоял у старой липы, ободранной до середины.
Он подошёл к рабочему в каске.
— А скамейка тут стояла… старая, под липой. Куда её дели?
Тот пожал плечами:
— Да кто ж её знает. Всё в щепу. Ну, доски, может, куда-то отвезли. Говорили, что стройматериалы по городу развозят. Детские площадки делают, что ли.
Слова ударили, как ток.
Он вспомнил ту табличку под окном.
Площадка.
Вечером он уже стоял во дворе своего дома.
Площадка была почти готова: жёлтая горка, деревянные настилы, качели. На солнце они блестели, и в одной из досок он заметил щепу, похожую на шрам. Тот самый скол, что был на скамейке под липой.
Он опустил взгляд — на доске крошечная выемка, как след от гвоздя в форме полумесяца. Сердце дрогнуло. Он провёл пальцем по дереву — тёплое, живое.
Ветер шевельнул волосы. За спиной — дыхание.
Он шагнул назад, сжимая канистру.
Подумал: если сейчас всё сжечь, исчезнет ли она?
Но впереди — смех. Дети. Девочка в розовой куртке с криком катится с горки, мальчик хлопает ладонями по перилам, смеётся.
Ветер колышет их волосы, солнце пробивается сквозь облака, и всё это кажется почти счастливым.
Он смотрит на площадку и вдруг понимает, что видит их мечту.
Такой они с ней и представляли — качели под окнами, песочница, утренний смех. Только теперь этот смех чужой, и из каждой доски тихо доносится шорох, как будто кто-то шепчет в ответ.
Он делает шаг вперёд, потом назад.
За спиной дыхание становится глубже, будто кто-то стоит совсем вплотную.
Он не оборачивается.
Канистра скользит из пальцев, падает на землю.
Из горлышка тонкой струйкой вытекает бензин.
Ветер подхватывает запах и несёт по двору.
Он стоит неподвижно.
Дети смеются, солнце мигает в глазах, под ногами отражается блеск.
Он чувствует — ведьма рядом.
Смрад её дыхания смешивается с запахом бензина и детского смеха.
Он поднимает взгляд.
Перед ним — площадка, за спиной — тьма.
И вдруг шёпот:
— Не оборачивайся…
Он замирает, не зная, кого слушать.
Ветер шевелит листья липы, растущей за домом.
Капля бензина падает на землю и вспыхивает в луче солнца — крошечным бликом, не пламенем.
И всё стихает.
Только детский смех — как отголосок того, что он просил вернуть.
ПРИЗРАК БИБЛИОТЕКИ
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
Антон впервые услышал эту историю от соседки по общежитию. Света работала уборщицей в городской библиотеке и клялась, что видела свет в читальном зале далеко за полночь, хотя здание должно было пустовать.
— Там кто-то ходит после закрытия, — шептала она, нервно теребя край халата. — Высокий такой, в чёрном. Я думала, это охранник новый, но охранника там нет уже пять лет.
Антон только усмехнулся. В их захолустном городке сплетни рождались от скуки, а мистические истории — от недостатка интернета. Но через неделю он услышал то же самое от почтальона, а ещё через три дня — от продавщицы из соседнего магазина.
— Высокий мужчина в старинном сюртуке, — обронила старая Клавдия Петровна, отсчитывая сдачу. — Моя внучка видела его в окне библиотеки, когда шла с дискотеки. Говорит, он смотрел прямо на неё и улыбался. Жуткая у него улыбка, будто знает что-то такое.
Антон изучал историю в педагогическом и привык к фольклору. Городские легенды интересовали его с профессиональной точки зрения: как формируется коллективное бессознательное, как страхи передаются из уст в уста. Библиотечный призрак мог стать отличной темой для курсовой. Он начал собирать свидетельства. За месяц накопилось семнадцать рассказов от разных людей. Детали совпадали пугающе точно: высокий мужчина в тёмном сюртуке викторианской эпохи, бледное лицо, длинные пальцы. Появлялся он только после полуночи и только в читальном зале. Некоторые утверждали, что видели, как он листает толстую книгу в кожаном переплёте.
— А что, если это не легенда? — спросил Антон у Светы, когда она в очередной раз рассказывала о странных звуках из библиотеки.
— Тогда иди и проверь, — огрызнулась она. — Только потом не говори, что не предупреждала.
Антон решился на эксперимент. В субботу вечером он дождался, пока библиотека закроется, и устроился в сквере напротив. Старое здание из красного кирпича стояло в окружении лип, и их ветви бросали причудливые тени на тёмные окна. Время тянулось мучительно медленно.
В одиннадцать в окнах погас последний свет — это Светлана заканчивала уборку. В половине двенадцатого она вышла через служебный вход и поспешила домой. Антон остался один.
Полночь пробила на церковной колокольне. Антон напряжённо всматривался в окна читального зала на втором этаже. Ничего. Прошло ещё пятнадцать минут. Он уже начинал сомневаться, когда заметил слабое жёлтое свечение в одном из окон. Сердце ёкнуло. Свет был не электрический — тёплый и мерцающий, как от свечи или керосиновой лампы. В световом пятне медленно проплыла тень. Высокая, худощавая фигура двигалась между книжными стеллажами.
Антон достал телефон, но экран показывал только чёрные пиксели вместо изображения. Камера словно отказывалась работать. Он попробовал снова — то же самое. Технику будто что-то глушило.
Фигура в окне остановилась и повернулась к стеклу. Даже с такого расстояния Антон различил бледное лицо и тёмные глаза, которые смотрели прямо на него. Мужчина поднял руку и поманил пальцем. Антон отшатнулся, споткнулся о скамейку и больно ударился коленом. Когда он снова посмотрел в окно, света там уже не было.
Дома он долго не мог заснуть. В голове крутились одни и те же вопросы: кто этот человек, как он попадает в закрытое здание, и главное — почему все рассказы так похожи друг на друга.
На следующий день Антон отправился в библиотеку. Заведующая, Раиса Михайловна, женщина средних лет в роговых очках, встретила его приветливо.
— Ищете что-то конкретное?
— Историю этого здания, — ответил Антон. — Для исследовательской работы.
Раиса Михайловна проводила его в архивную комнату в подвале. Среди пожелтевших папок и картонных коробок он нашёл то, что искал: «Городская библиотека имени Александра Сергеевича Пушкина. История строительства и функционирования. 1897–1987».
Здание построили в конце девятнадцатого века на деньги местного меценат Николая Вересова. Он же стал первым заведующим и проработал в библиотеке сорок лет, до самой смерти в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. На фотографии Вересов выглядел именно так, как его описывали очевидцы: высокий, худой, в тёмном сюртуке, с проницательными глазами.
— Интересуетесь Вересовым? — спросила Раиса Михайловна, заглянув в архив.
— А что о нём известно?
— Человек был необычный. Говорили, что он обладал какими-то тайными знаниями. Книги собирал редкие, оккультные. После его смерти многие из них просто исчезли из фондов.
— Исчезли?
— Сгорели во время войны, по официальной версии. Но старожилы рассказывали, что Вересов перед смертью спрятал самые ценные книги. Даже искали их, но так и не нашли.
Антон копал глубже. В областном архиве он обнаружил интересную деталь: в тридцатых годах в городе бесследно пропадали люди. Пропали четыре человека. Все они в последний раз были замечены возле библиотеки поздним вечером.
«Может, просто совпадение», — думал Антон, но червячок сомнения уже точил его изнутри.
Он решил провести ещё одну ночь наблюдений. На этот раз захватил профессиональную камеру с инфракрасной съёмкой — если есть какое-то электромагнитное поле, это поможет его обойти.
В полночь свет в читальном зале появился снова. Антон осторожно подошёл к зданию и заглянул в окно первого этажа. Внутри никого не было, но он заметил, что входная дверь приоткрыта. Замок словно открыли изнутри.
Антон колебался. Войти в чужое здание ночью — это нарушение. Но любопытство исследователя оказалось сильнее. Он толкнул дверь. Та беззвучно распахнулась, и его окутал запах старой бумаги и чего-то ещё — сладковато-приторного, как увядшие цветы. В холле горела одинокая лампа, отбрасывая длинные тени на стены. Деревянная лестница скрипнула под ногами — каждая ступенька казалась невыносимо громкой в ночной тишине.
На втором этаже дверь в читальный зал была открыта нараспашку. Антон замер на пороге. За длинным дубовым столом сидел высокий мужчина в тёмном сюртуке. Перед ним лежала толстая книга в потрёпанном кожаном переплёте. При свете керосиновой лампы его лицо казалось восковым, а глаза — бездонно чёрными.
— Добро пожаловать, — произнёс мужчина негромким, но отчётливым голосом. — Я ждал тебя, Антон.
— А откуда вы знаете моё имя?
— Я знаю многое. — Незнакомец указал на противоположный стул. — Присядь, нам есть о чём поговорить.
Антон сделал шаг назад, но дверь за ним захлопнулась. Щёлкнул замок.
— Не бойся, я не причиню тебе вреда. Меня зовут Николай Вересов, и я хочу предложить тебе сделку.
— Вы умерли в тридцать седьмом году.
— Смерть — понятие относительное для тех, кто обладает определёнными знаниями. — Вересов перевернул страницу. — Ты изучаешь историю, не так ли? Ищешь ответы на вопросы, которые мучают человечество веками.
— Что вы хотите?
— Показать тебе книгу, которая знает всё. — Вересов положил ладонь на обложку. — Каждый ответ, каждую тайну мироздания — прошлое, настоящее, будущее, всё записано здесь.
— И какую цену вы хотите за это знание?
Вересов улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное.
— Никакой. Просто прочитай одну главу. Всего одну.
Антон подошёл ближе. Обложка книги была покрыта странными символами, которые словно двигались при свете лампы. Страницы источали тот же сладковатый запах, что и весь зал.
— Что случилось с теми четырьмя людьми, которые исчезли в тридцатых?
— Они обрели вечность, — ответил Вересов. — Стали частью великого знания. Их истории теперь живут на страницах этой книги.
— Вы убили их?
— Я освободил их от ограничений плоти. Дал им то, о чём мечтает каждый учёный, — абсолютное понимание.
Антон попятился, но Вересов встал и шагнул к нему. Его фигура словно растеклась в воздухе, став выше и более угловатой.
— Не отказывайся от судьбы, мальчик. Ты же хотел найти истину. Она перед тобой.
Книга сама собой раскрылась. Страницы замелькали, остановившись на главе с заголовком «История Антона Рыбкина, студента педагогического института». Антон прочитал первую строчку и понял, что уже не сможет остановиться. Слова втекали в его сознание, как ядовитый мёд. Он читал о своём детстве, о первой любви, о мечтах стать учителем. Читал о том вечере, когда решил пойти в библиотеку, и о том, что должно было случиться дальше.
С каждым абзацем мир вокруг становился менее реальным. Стены зала размылись, пол стал мягким, как страницы книги. Антон чувствовал, как его тело растворяется, превращаясь в строчки текста.
— Добро пожаловать в вечность, — прошептал Вересов.
Последнее, что увидел Антон, — это свою фотографию на пожелтевшей странице и подпись внизу: «Антон Рыбкин, 1995–2023. Искал истину и нашёл её».
Утром Светлана нашла библиотеку открытой. На столе в читальном зале лежала толстая книга в кожаном переплёте. Она полистала её и удивилась: внутри были рассказы о жителях города, написанные так живо, словно сами герои рассказывали свои истории. На последней заполненной странице была фотография молодого человека с умными глазами. Подпись гласила: «Антон Рыбкин. История молодого исследователя, который хотел разгадать тайну библиотечного призрака».
ПОШЕЛ ЧЕРЕЗ КЛАДБИЩЕ
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
Идя сейчас по тонкой тропе среди могил, я думал о том, какой же гад этот водила. Ведь я же просил остановить напротив посёлка. У нас так всегда говорят — надо остановить напротив. Если бы я сказал «за речкой», то это другое дело. Что с того, что он решил, что так удобнее и что так мне ближе, чтобы ему пусто было? Угораздило устроиться на работу на молокозавод, а оттуда к нам не ходит автобус, только до поворота на Тенёвку. Оттуда вообще ни на чём не доберёшься. Проще на трассе попутку остановить. Но с трассы посёлок за перелеском. Всегда говорят, что «напротив» — это значит за перелеском. А этот ехал в Носовиху, то есть сворачивал раньше и проезжал по объездной с другой стороны от посёлка. Это у нас называется «за речкой». А меня сморило. Хоть бы сказал, что в Носовиху едет, там сейчас стройка и на вахте много неместного народу. Но сказать-то можно было. Когда уже привёз сюда, то ещё радостный такой, словно подарок сделал. Чёрт бы его забрал с его подарком.
Ладно, я объясню. Тут дело такое. Посёлок у нас между речкой и трассой. За речкой кладбище, за ним окружная дорога — та, на которой меня и высадили. Никто из наших не ходит через кладбище. Дурное это место. Не просто дурное, а прям совсем дурное. Нечего здесь ходить. Что тут поселилось и чего ему надо, никто не знает. Но все в курсе, что бывает с теми, кто тут окажется ночью.
Из последних случаев — два. Один раз парень пропал, когда пошёл этой дорогой. Сам был из приезжих, присватался тут к одной. Парень вроде неплохой был. Его предупреждали — сюда не ходить. Так его кто-то из друзей подвёз. Та же ситуация, что и со мной сейчас, разница только в том, что он сам сказал его здесь остановить. На вахте был его знакомый, он у него завис допозна, и тот его подвёз. С его слов и знаем, что он сам попросил здесь высадить, что, мол, народ судачит о своих суевериях, но один раз можно и рискнуть. Вот и рискнул.
Неделю его искали. Дружка его на допрос таскали. Степан, наш местный опер, всё не мог поверить, что молодой и неглупый парень, при том что ему всё рассказали, всё равно попёрся через кладбище. Искренне считал, что дело нечисто — в том смысле, что врёт его дружок. Впрочем, когда парнишку нашли, Степан только руками развёл, тут уж ничего не сделать.
Нашли его недалеко от дороги. Насколько удалось восстановить картину по его словам и обрывкам фраз, да по месту нахождения, ну и по некоторым вещам, найденным в дальнейшем, — шёл он к посёлку, до середины кладбища дошёл, потом пакет, который был у него в руках, бросил и побежал обратно. Почему — не скажу. Но в общем-то ясно, почему он мог побежать: потому что потревожил то, что не надо тревожить. Добежал он до дороги и ещё с километр — всю одежду изорвал и оцарапался весь, так и кружил по лесу, от всех прятался. Когда нашли, совсем скелет уже был, худой, обезвоженный, благо лето было. Ну и страх ему, похоже, сил ещё придал.
Второй случай был из-за этого же. Какие-то любопытные приехали, блогеры вроде. Слушок-то всё же прошёл, когда человека искали, неделю поисковики приезжали — по счастью, ночами они не искали, — ну и чуток мистики просочился в интернет. Вот тут и явились. Решили кладбище изучать, поставили камеры, сами лагерь разбили у дороги. В общем, утром одного скорая забрала в психиатрическую, а двоих — парня и девчонку — родители забрали. Они нормально так сохранились, волосы у них были седые, но зато хоть речь немного связная, и родителей хотя бы узнали.
Иду по тропинке, глаза не поднимаю. Тут главное — глаза не поднимать. И молитвы вроде читать нельзя, это может потревожить. Думать надо о чём-то постороннем. Представляю, что я на Средиземном море отдыхаю — яхта, море, солнце, тёплый ветерок волосы шевелит. Главное — не смотреть, просто идти по тропинке. Тропа выведет к мостику. Перейду речку — всё, считай, пронесло.
Когда она тут поселилась, никто точно не знает. Поговаривают, что во время войны ведунью немцы то ли расстреляли, то ли внучку её расстреляли, в общем — обидели. Так тут и началось. Всегда это место обходили. В войну, как говорят, даже во время оккупации немцы здесь не стояли. Посёлка нашего тогда не было, была деревня — кладбище как раз за ней и располагалось. Постепенно народ из деревни уехал, никого не осталось. Стояла, стояла заброшенная, потом пожар — и всё, нет деревни, только кладбище.
Что интересно — кладбище ухоженное, словно убирает его кто-то. Но его никто не убирает. Даже днём здесь по одному не ходят, только молодняк, если нервы себе пощекотать. И днём словно голос слышится какой-то неразборчивый, ни слова не разберёшь, будто и не голос вовсе, а ветер слегка листьями кустов шелестит. Но шелестит мелодично. Мелодия. Вот ведь напасть, зачем подумал.
Я отчётливо различил лёгкий шелест, и ветерок словно усилился, прямо в лицо подуло — тёплый, но с заметной влажностью, и запах кислый, терпко-горьковатый. Я затаил дыхание, чуть прибавил шагу. Но бежать нельзя. Бегать нельзя, это все знают. Побежишь — не убежишь. Надо думать о хорошем.
Шелест стал сильнее, и порыв ветра дунул прямо в лицо, даже волосы не задел — я это почувствовал, словно выдохнул кто-то в лицо. Главное — глаза не поднимать, не смотреть и не оборачиваться. Это с детства каждый знает. Зло пускать нельзя. Оно проситься будет по-всякому, но нельзя пускать, даже любопытства не должно быть. Любопытство — дверь. Благо, сейчас мне не до любопытства. Для того народ и рассказывает сказки с самого их зарождения, чтобы у детей уже не было любопытства, чтобы на все вопросы были ответы — даже если от этих ответов спина холодеет.
Чёртов мостик никак не попадает в поле зрения. Но вперёд нельзя смотреть, только под ноги.
Ветер сильно пахнул в лицо. Теперь уже ясно различимым смрадом — никакого тонкого привкуса кислятины, в этот раз отчётливый дух гнили и вязкой тухлятины. Едва не закашлялся, но этого нельзя — нельзя ничего, что тебя к месту поворачивает, что связывает. Только мысли, не связанные с этим местом, мечты. О чём я думал? Забыл. Вот дьявол. А океан? Нет, море. Море. Что-то про море. Море — это вода. Да, точно: вода, небо. Ах да, вода, и море, и небо, и яхта. Курорт.
Тихий шелест сменился нарастающим урчанием. Оно становилось всё сильнее и громче. То, что это похоже на голос, я понял сразу, но сначала ещё можно было себя обмануть, что это лишь звук колышущейся на ветру листвы. Правда, в этот момент ветра уже не было, а урчание нарастало — тяжёлое, утробное, совсем рядом, по правую щёку, и обдало лицо справа. Шевельнулись волосы. Не смотреть, не смотреть, шаг не прибавлять.
Мостика всё нет. Не сбился ли с пути? Смотреть нельзя, бежать тоже. Словно коснулось что-то плеча слева. Справа всё ещё урчит. Сзади, наверное, хочет схватить — прямо в шею дышит.
Когда мостик появился в поле зрения, я точно не помню. Это пришло как награда, как ясный факт и следствие правильно проведённой работы. Последние метры — самые сложные, тут-то слабака и ловят. Но я удержался — ни шагу не прибавил, ни дыхание у меня не участилось. Наоборот, успокоился, почти расслабился. Я уже отчётливо слышал её — слова, утробный голос. Она злилась, а я был рад, что злится она, а не я бегу в ужасе, теряя остатки разума. Это моя победа.
Под ногой скрипнула первая доска. Я был на мосту. Внизу речушка, больше на ручей похожая. Вода в ней нехорошая, чёрная, даже глазу неприятная. В свете луны вроде метнулась тень по воде, и всё стихло. Я ступил на другой берег и вздохнул, провёл ладонью по лбу — и даже вздрогнул. Совершенно мокрая ладонь была у меня перед глазами. И кусочки чего-то, вроде материи, прилипшей к взмокшей голове, теперь были на ладони. Чёрная материя. Я быстро стал трясти рукой, отряхиваться, и кинул взгляд назад, за речку, хотя знал, что этого делать нельзя. Ведь если они не смогли к тебе прийти, то обязательно позовут к себе.
По спине пробежал холод, которого я никогда не испытывал. Секунда — и ноги мои дрогнули. Я повалился на одно колено, с трудом встал и сделал шаг обратно. Дальше помню плохо. Слышал только, как петухи заорали в посёлке. У меня словно пелену с головы сдуло, и я повалился на землю прямо на спину, навзничь.
Хворал с неделю, потом постепенно отошёл. Одно могу сказать вам напоследок: когда они зовут — это куда хуже, чем когда они пытаются ворваться.
ФОТО С КЛАДБИЩА
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
Марина проснулась раньше будильника, как случалось порой. Но привычной утренней легкости не было — последние дни что-то тревожило её, словно заноза в глубине сознания, которую не получалось извлечь.
День потёк своим чередом. Институт, лекции, аккуратные конспекты — она всегда была прилежной студенткой. После занятий, по традиции, Марина подошла к группе однокурсников. Обсуждали новости, строили планы на вечер. Компания явно не складывалась — скоро все разойдутся по своим делам. Марина поддержала разговор для приличия, высказалась о новом преподавателе истории: на его лекции стоит ходить — поговаривают, это главный критерий на экзамене.
По дороге домой мысли вернулись к странности последних дней. Дважды в её телефоне появлялись непонятные фотографии.
Первую она обнаружила, когда чистила галерею. Снимок кладбища издалека: заброшенная стройка, асфальтовая дорога, за ней — ряды крестов и памятников за бетонным забором. Марина не помнила, когда могла это сфотографировать. Место было незнакомым, без опознавательных знаков. Решив, что снимок сделан случайно, она удалила его вместе с другим мусором.
На следующий день, засидевшись за конспектами, она услышала звук входящего сообщения. В галерее обнаружилась похожая фотография. То же кладбище, но ближе. Стройка почти не попала в кадр, зато дорога и кресты различались отчётливее.
Марина нахмурилась. Розыгрыш? Но чей и зачем?
Первая мысль связала это с недавним происшествием. Неделю назад подруга позвонила ей поздно ночью в истерике — парень изменил, вёл себя оскорбительно. По голосу Марина поняла: подруга на грани, способна на отчаянный поступок. Не раздумывая, она выскочила из дома.
Общественный транспорт уже не ходил. Марина почти бежала по пустынной дороге и, не глядя, шагнула на проезжую часть. Визг тормозов, вой клаксона — перед глазами вспыхнули белые искры, потом розовато-голубые круги.
Очнулась в руках медиков. Лёгкое сотрясение, в больницу не забрали. Водитель кричал — и правильно делал, она сама виновата.
Может, это он присылает фотографии? Пугает кладбищем? Но зачем взрослому человеку такие детские выходки?
Или кто-то из знакомых неудачно шутит? Тайный воздыхатель с дурным вкусом?
Марина решила не зацикливаться. Легла спать пораньше.
Проснулась с ощущением, что ждала этого. Телефон тихо пискнул — новый файл. Она лежала неподвижно, глядя в потолок. Смотреть или отложить до утра? Если потянется за телефоном сейчас — значит, заноза разрастается. Нельзя становиться зависимой от чужих шуток.
Но рука сама потянулась к экрану.
Снова то же кладбище, ещё ближе. Дороги уже не видно, только памятники и надгробия. Гнетущий кадр. Марина приподнялась, увеличила изображение.
Захотелось с кем-то поговорить. Она написала подруге:
— Привет, не спишь? Чем занимаешься?
Ответ пришёл быстро:
— Не сплю.
— Что делаешь?
— Читаю.
— Мне не спится.
Пауза затянулась. Марина уже решила, что подруга заснула, когда появилось:
— Кто это?
Странный вопрос. Подруга же видит, от кого сообщение. Может параллельно с кем-то переписывается.
— Это я.
— Кто я?
Теперь точно ясно — подруга не перепутала чат. Но легче не стало.
— Это Марина.
Следующее сообщение заставило её сесть в постели:
— Это не смешно. Перестаньте баловаться.
— Я сейчас наберу.
— Не надо.
— Что происходит?
— Всё в порядке.
— Ты странно разговариваешь.
— Всё в порядке. А ты как?
— Нормально. Ты с Вадимом помирилась?
— Вадик, это ты?
Марина вскинула брови. Какая-то ерунда. Она набрала номер. Долгие гудки — слишком долгие для человека, который только что переписывался.
Абонент не отвечал. Марина быстро напечатала:
— У тебя всё в порядке?
— Да.
— Почему не отвечаешь?
— Не могу сейчас говорить.
— Ты не одна?
— Да.
— Слава богу, я уж подумала... Слушай, у меня странность с телефоном. Может, у тебя было подобное? Приходят файлы с дурацкими фотографиями кладбища. Сразу падают в галерею. Думаю, чей-то глупый розыгрыш.
— Я тебе ничего не отправляла.
— Я не говорю, что ты. Просто может, сталкивалась с таким?
— Не знаю.
— Ладно. Странно всё это.
— Да, очень странно.
— У тебя точно всё хорошо?
— Да.
— В институте тебя не видела. Не заболела?
— Была. У нас одна пара, потом практика.
— А у нас лекции. Понятно. Ладно, спокойной ночи. Извини, что поздно. Завтра увидимся.
— Спокойной ночи.
Разговор вышел странным, но успокоил. Хорошо, когда есть с кем поделиться. Марина не заметила, как заснула.
Следующий день прошёл обычно. Подругу она не встретила, даже спросила у однокурсника — тот задумчиво покачал головой.
В автобусе написала:
— Привет! Как дела? Была сегодня?
— Нет.
— Экзамены скоро, смотри.
— Знаю.
— Дома наберу. Сейчас в автобусе шумно.
— Не надо.
— Почему?
Любопытство разгорелось. Неужели новый роман?
— Может, сама позвонишь, когда удобно?
— Да, так лучше.
— Ладно. Только не загуляйся там. Преподаватели — не подруги, не простят.
И добавила с усмешкой:
— Жизнь одна. Прожить надо так, чтобы не было мучительно больно.
— Хорошо.
Дома Марина погрузилась в учебники. В отличие от прошлой ночи, новый файл пришёл неожиданно.
Фотография изображала то же кладбище, но с акцентом на конкретной могиле. Свежий крест блестел новой краской среди покосившихся старых. Рядом — лопата.
Странно, но стало легче. Конкретная могила — уже не абстрактная угроза. Возможно, кто-то из родственников намекает навестить чьё-то захоронение? Непонятно, но хотя бы есть конкретика.
Марина заснула легко. Последняя мысль: если кто-то хочет что-то сказать — пусть говорит прямо, а не шлёт загадки.
Фотографии больше не приходили. Дни летели — институт, занятия, переписка с подругой. Приближалось важное событие: перед сессией студенты решили устроить вечеринку. В субботу, в сквере у института.
В пятницу Марина засиделась над конспектами допоздна, прикидывая слабые места. Ложась спать, вспомнила про фотографии. Усмехнулась, глядя на телефон: теперь не напугаешь, таинственный шутник. Настроение решает всё.
В субботу она летела в институт на крыльях. Лёгкость наполняла тело — казалось, ноги не касаются земли. Странно, но на улицах никого. Марина оглянулась — пусто. Впрочем, суббота же.
Студенты уже собрались. Группки по интересам — кто-то раскладывал еду у фонтана, кто-то болтал. Марина ощутила диссонанс между своим порхающим настроением и вялым собранием. Какие-то неживые все.
Она помахала, крикнула «Привет!», подошла к девушкам у фонтана, предложила помочь. Те не отреагировали, словно не слышали.
Марину это не расстроило — хотелось летать. Она порхала от группы к группе, слушала, улыбалась, что-то добавляла.
Через пятнадцать минут стало скучно. Все заняты своими делами, на неё — ноль внимания. Она потянулась взять за руку парня рядом. Промахнулась, чуть не упала. Удивлённо улыбнулась, хотела пошутить — но парня уже не было. Растворился в воздухе.
Рука потянулась к следующему. И прошла сквозь него, как сквозь дым.
Марина отшатнулась. Девушки продолжали готовить еду, не замечая её. Внутри всё оборвалось.
Телефон тихо пискнул.
Дрожащими пальцами она открыла файл. Та же свежая могила, но без креста и лопаты. Крест валялся на куче земли рядом с разрытой ямой. На металлической табличке краской выведено: «Марина». Фамилию она разобрала с трудом — глаза застилали слёзы.
Подняла голову. Не было института, фонтана, студентов. Только голые деревья, пронизывающий ветер и чёрная яма у ног, из которой выползало ледяное одиночество.
Марина поняла: девять дней прошли. Время пришло.
* * *
Девушка сидела на кровати, глядя в экран телефона. Губы беззвучно шевелились. Она перечитывала сообщения снова и снова, не зная, что ответить.
Это больно. Это страшно. Чья-то злая шутка? Но чья и зачем?
Перед глазами стояло лицо подруги в гробу. Сначала Вадим предал, потом лучшая подруга покинула навсегда. Всё навалилось разом.
Зачем она позвала Марину ночью? Знала же — та примчится на помощь. Но ведь была ночь. Опасная ночь. Если бы не та машина, мог быть маньяк. Она подвергла подругу смертельной опасности.
И опасность оказалась реальной. Забрала жизнь Марины.
Она создала эту опасность. Она убила подругу.
Как теперь жить? И нужно ли?
Наконец она написала ответ:
— Кто это?
ПЛАЧЬ ПОД МОСТОМ
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
Автобус брёл через туман, как старый зверь, ощупывающий путь вслепую. Фары резали серую массу короткими грубыми полосами, но толку было мало. Туман становился гуще с каждой милей, казалось, он слипался вокруг стекла, как мокрая вата. В салоне стояла напряжённая тишина — та самая, что бывает среди людей, которым не положено быть вместе и уж тем более говорить лишнее. Каждый выглядел так, словно несёт в себе собственный тайник страха. Чужая страна, чужая ночь, чужая жизнь.
Рой, водитель, молчал, как всегда. Он держал руль уверенно, хотя от его лица исходило странное напряжение — не страх, а напряжение человека, который слишком много знает о дорогах, по которым не ездят обычные люди.
Пассажиры сидели разрозненно. Консуэла, пожилая женщина, тихо перебирала чётки. Оксана, худая девушка, смотрела в окно на туман, будто надеялась увидеть там ответы. Молодой парень пытался уснуть, но каждый раз вздрагивал. Дэвид глядел прямо перед собой — человек, которого много раз предавали и который научился не верить никому, даже себе. Мигель сидел неподвижно, будто статуя, только редкое движение пальцев выдавало, что он живой.
Автобус шёл по дороге, которая, казалось, не принадлежала карте. Никаких указателей, никаких огней. И вдруг в тумане появились силуэты перил. Рой сбросил скорость, почти автоматически, и автобус въехал на конструкцию, скрытую туманом. Мост был длиннее, чем казалось. Гул отдавался под колёсами, и чем дальше они ехали, тем сильнее ощущалось, что он качается. Немного, но достаточно, чтобы все перестали дышать глубоко.
Через минуту двигатель захрипел и в следующее мгновение умолк. Автобус дёрнулся, вздрогнул всем корпусом и встал. Посреди моста туман давил в окна, как живая стена.
— Что это было? — Дэвид первым нарушил тишину.
Рой попробовал завести мотор. Тот даже не чихнул. Он поводил ключом, попробовал ещё раз. Щелчок — и снова пустота.
— Да твою ж, — выдохнул Рой. — Только не сейчас.
В салоне висела тишина — не тревожная, а скорее оцепеневшая. Люди переглядывались, но никто не решался говорить громко, будто звук мог раскачать мост ещё сильнее.
Первой осторожно нарушила молчание Консуэла:
— Может, перегрелась? — Её голос был мягкий, старческий, но без паники.
Рой выдохнул, чуть прикрыв глаза.
— Не знаю. Так просто не должно быть.
Он снова повернул ключ, будто на этот раз мотор услышит мольбу. Но тот лишь выдал короткий, дряблый щелчок.
— Топливо есть? — тихо спросил Дэвид, стараясь звучать рационально.
— Полбака. Я проверял перед выездом.
— Электрика, проводка. Такое случается, — парень, что сидел у окна, попытался держать голос спокойным, но взгляд у него был цепкий и настороженный.
— Может, это из-за влажности? — Оксана осторожно посмотрела на приборную панель. — Мост какой-то сырой. Он шатается.
Все на секунду умолкли, прислушиваясь. Да, мост действительно слегка покачивался, будто ветер толкал металлическую арку снизу, и она едва ощутимо пружинила.
— Такое бывает, — сказал Рой, но без уверенности, — на старых мостах. На подвесных. А мы на подвесном.
Рой провёл ладонью по лицу.
— Хотя я думал, тут вообще нет никакого...
Оксана подняла голову:
— Как нет? Да ладно!
Рой махнул рукой. Потом открыл бардачок, достал маленький фонарик, направил луч на панель, будто надеясь увидеть что-то очевидное — оборванный провод, сгоревший индикатор. Хоть какой-то повод для логики. Не увидел.
— Двери попробуй, — предложил Дэвид.
Рой кивнул, потянул рычаг. Дверь издала короткий металлический звук и не шелохнулась. Он нажал снова — тот же результат. Никакого сопротивления, никакого заклинивания, просто мёртвая.
— Никак, — прошептал молодой парень. — Заблокировались. Электрика сдохла, похоже.
Рой кивнул:
— Но это странно. Всё сразу. На мосту.
— Может, подождём? — робко предложила Оксана. — Может, мотор остынет и пойдёт.
— Подождём, — согласился Мигель. Он сказал это спокойно, почти уверенно, словно уже знал, что никуда сейчас не выйти.
Все замолчали, и в эту тишину, в самый центр их осторожного ожидания, вдруг вполз едва слышный звук — тонкий, плачущий, будто ребёнок вздохнул где-то под мостом. Неясный, слишком тихий, чтобы быть угрозой, но слишком живой, чтобы быть ветром.
Минуты тянулись вязко. Сначала все просто сидели, слушая, как двигатель пыхтит под пальцами Роя. Потом начали машинально проверять телефоны, будто за это время сеть могла вернуться. Но сеть не возвращалась, и двигатель не оживал. Прошло, наверное, около получаса, и никто из них не знал точно — время в тумане теряло очертания, как будто прятавшись между белых пластов.
Мигель всё это время молчал. Он сидел так неподвижно, что казался частью салона, будто старая статуя, забытая в углу. Но вдруг он поднялся.
— Дай я попробую, — сказал он тихо, без давления.
Рой без спора уступил ему место. Мигель сел за руль, повернул ключ осторожно, один раз, потом второй. Мотор даже не дёрнулся. Тишина была глухой, как будто под капотом просто ничего нет.
— Не в заводке дело, — пробормотал Рой. — Но спасибо, что попытался.
Мигель кивнул, но не вернулся на своё место. Он подошёл к двери и присел, чтобы рассмотреть механизм.
— Если электрика легла, может, вручную получится.
Он нащупал металлическую защёлку, дёрнул. Ничего. Попробовал снова, сильнее. Защёлка чуть дрогнула, но дверь даже не шелохнулась, будто была не заблокирована, а удерживаема.
— Дай я помогу, — сказал Дэвид и тоже поднялся.
Оксана тоже поднялась, но не подошла, а просто встала ближе, как будто сама не знала зачем. Дэвид взялся за край двери, Мигель — за внутреннюю ручку. Они потянули одновременно. Дверь не поддалась, даже не звякнула, просто оставалась неподвижной, как литая часть корпуса.
— Странно, — тихо сказала Оксана. — Она должна хотя бы скрипнуть.
— Она не скрипит, — ответил Дэвид, — потому что будто зажата. Как будто что-то снаружи… — он не договорил.
Мигель кивнул, словно услышал мысль, которую предпочёл не повторять вслух.
— Ладно, — сказал Рой из-за спины. — Оставьте. Нам всё равно не открыть её без инструмента.
Никто с ним не спорил. Инструментов у них не было. Выходить наружу казалось плохой идеей, но мысль о том, что внутри они тоже в ловушке, никуда не делась.
Мост снова качнулся, чуть сильнее прежнего. Салон слегка завибрировал, будто под полом проходил поезд. Пар на стёклах стал плотнее, уже почти белым. Капли стекали вниз, оставляя тёмные дорожки.
— Может, ветер усилился? — сказала Консуэла, но голос у неё был слишком тихий, словно сама она не верила.
И снова тот самый звук, теперь чуть отчётливее — как сдавленный всхлип, но будто глубоко снизу, из металлических рёбер моста. Пассажиры замерли. Звук опять исчез. Туман за окнами дрожал, как дыхание.
— Это точно ветер, — прошептала Оксана.
Никто не ответил. Потому что в этот момент никто в это уже не верил.
Звук снова прокатился под мостом — влажный, тонкий, будто кто-то всхлипнул в темноте, не успев сдержаться. Он был слабым, но в нём было что-то личное. Не ветер, не металл — чужое дыхание.
Консуэла вздрогнула, совсем чуть-чуть, как человек, которого внезапно позвали по имени из другого угла комнаты. Она крепче сжала чётки, наклонила голову и тихо, едва слышно заговорила на испанском:
— Ay, la Llorona…
Оксана повернулась к ней:
— Что вы сказали? Льорона? Это кто?
Консуэла не ответила, только закрыла глаза. Её пальцы бегали по бусинам быстрее, чем раньше.
Повисла пауза. Мигель первым её нарушил:
— Она сказала: «Плакальщица», — тихо произнёс он. — Латиноамериканская легенда. Женщина, которая утопила своих детей. Теперь ищет их у рек, у мостов, зовёт, плачет. Люди рассказывают: если слышишь её, нужно уходить подальше.
Оксана нахмурилась:
— Как уйти, когда дверь не открывается?
Мигель покачал головой:
— Это просто сказки. То, чем объясняли звуки, когда не было фонарей, телефонов и нормальных дорог.
Консуэла продолжала шептать под нос молитву. Слова были плавные, чуть дрожащие, но она не выглядела сумасшедшей — просто старой женщиной, которая слишком много раз слышала ночные истории, чтобы не вспомнить их сейчас.
И в тот момент, будто в ответ на её слова, под мостом снова прошёл звук. На этот раз длиннее и ближе. Ни один из пассажиров не произнёс ни слова. Оксана медленно опустилась обратно на сиденье, но взгляд не отвела от окна, будто боялась, что что-то там может измениться в любую секунду.
Мост снова чуть качнулся. Салон будто вздохнул. Все одновременно вцепились в поручни или сиденья, хотя покачивание было слабым, едва ощутимым, просто очень неуместным.
Дэвид провёл рукой по стеклу, пытаясь стереть запотевший слой. Под пальцами вода превращалась в прозрачную прорезь, но дальше тянулся лишь плотный туман, в котором ничего не было.
— Может, это вода под нами? — предположил он в полголоса.
— Эхо? Воды нет, — Рой сидел в водительском кресле, не поворачиваясь. — Здесь пустота. Сухая пустыня.
— Тогда что это? — спросил молодой парень, но без вызова — скорее как человек, который надеется, что кто-то умнее объяснит.
Рой только качнул головой.
Ещё одна минута тишины. И снова звук. Теперь он был длиннее, и в нём появились ноты — будто вздоха, жалобы, слишком человеческие, чтобы не почувствовать холод между лопаток.
Консуэла перестала шептать молитву. Просто сидела с закрытыми глазами, будто прислушиваясь — но не к звуку, а к собственному сердцу.
— Это не похоже на ветер, — тихо произнёс Мигель. Он сидел в проходе у двери, прислонившись плечом к металлическому корпусу.
Вдруг в окне сбоку что-то мелькнуло. Туман дрогнул, как будто тяжёлый предмет медленно прошёл по другую сторону стекла. Движение было размазанным, неопределённым, но направленным.
Дэвид резко отпрянул от окна, сам не понимая, почему.
— Что это? — спросил он сухим голосом.
— Туман, — сразу ответил Рой, машинально, почти защитно. — Просто туман.
Но по тону было слышно — он сам в это уже не верит.
Мост снова качнулся, чуть сильнее, чем до этого. И тут же — звук третьего всхлипа, отчётливый, будто уже совсем близко, прямо под ногами.
Мигель поднял голову. Его лицо оставалось спокойным, но взгляд стал более собранным.
— Нам нужно оставаться вместе, — сказал он тихо. Эти слова прозвучали не как совет, а как предупреждение.
Оксана выдохнула почти шёпотом:
— А куда же мы денемся, если двери закрыты?
Она не спрашивала, просто озвучила то, что все уже думали.
Рой сидел, уставившись в туман. Он не повернул головы, не поднял глаз, только губы чуть шевельнулись, будто он говорил не людям, а самому мосту:
— Это плачущие под мостом пришли за нашими душами.
Молодой парень резко наклонился вперёд:
— Эй, давай без мистики. Одной бабки достаточно. Мы тут все нервные, но не надо сказок. Ладно?
Рой медленно повернулся, посмотрел парню прямо в глаза, без злости, даже без раздражения. Просто так, как смотрит человек, который знает то, чего не хочет знать. — Этого моста тут вообще нет.
Парень замер.
— Я тысячу раз тут ездил, — продолжил Рой. — Тут нет никакого моста. Пусть хоть черти хором поют — его тут быть не должно.
Он выдохнул тяжело, будто признался в чём-то личном.
— И это дурные места, — сказал он ещё тише. — Тут и полиции нет никогда. Они боятся. Все боятся сюда соваться. Не все проходят.
Он на секунду замолчал, будто вспоминал что-то, что никогда не рассказывал.
— Я всегда проходил, — продолжил он. — Всегда. Но, видимо, пришло и моё время нести ответ.
Эти слова опустились в салон, как ледяная вода. Туман за окнами чуть дрогнул — не ветер, что-то плотнее, тяжелее, как будто кто-то провёл по внешней стенке автобуса широкой ладонью.
Девушка вздрогнула. Дэвид напрягся, выпрямился, всматриваясь в боковое стекло.
— Ты это видел? — спросил он одними губами.
— Я ничего не видел, — ответил молодой парень, не отрывая взгляда от окна. Но по голосу было ясно — что-то заметил и он.
Консуэла перестала перебирать чётки и вдруг сказала ровно:
— Она ждёт.
Все повернулись к ней. Она смотрела в туман, не моргая, будто чувствовала там кого-то, кого не видно.
— Она ищет виновных, — совсем тихо добавила она, — и она наказывает.
Рой тихо опустил голову.
Мост снова качнулся, гораздо резче, чем раньше. Металл под полом дрогнул, будто что-то ударилось снизу по ферме. Все схватились за сиденья, и снова тот звук — теперь ещё отчётливей.
Мигель поднялся на ноги.
— Будьте ближе друг к другу, — сказал он тихо. — Сейчас так лучше.
Никто не спорил. Мигель стоял, слегка наклонившись вперёд, словно вслушивался не только в звук, но и в сам воздух. Туман за окнами медленно колыхался, будто его трогали невидимые пальцы. Каждый новый шорох под мостом отзывался чем-то животным внутри — будто у всех одновременно пробуждался инстинкт, говорящий: «беги». Но бежать было некуда. Двери молчали, как и раньше, металлические, тугие, будто слившиеся с корпусом автобуса.
— Послушайте, — внезапно сказал Дэвид. Он говорил спокойно, но голос стал хрипловатым. — Кто бы это ни был, это уже рядом. Слишком рядом. Надо понять, чего оно хочет.
— Жертву, — почти беззвучно прошептал Рой.
Молодой парень резко его оборвал:
— Хватит. Никто никому жертвы приносить не будет. Мы не в легенде, не в сказке.
Мост снова дрогнул снизу — в этот раз резче, как толчок локтем под рёбра. Консуэла тихо ахнула, прижав ладонь к груди. Оксана прижалась ближе к сиденью, будто пытаясь стать меньше.
И вдруг из глубины тумана донёсся новый звук. Не плач, не всхлип — что-то напоминающее голос, будто кто-то пытался заговорить, захлёбываясь воздухом.
Мигель поднял руку, требуя тишины. Туман начал сгущаться в тяжёлые вертикальные полосы, будто кто-то ходил вокруг автобуса, заслоняя свет фар.
— Это полиция, — прошептал Дэвид, поднимаясь на ноги.
В тумане вырастали силуэты — высокие, массивные, закутанные в длинные плащи, похожие на полицейские дождевики. Капюшоны скрывали лица, делая фигуры ещё более громоздкими, каждый ростом под два метра. Они двигались беззвучно. Ни шагов, ни дыхания — только низкое грудное ворчание, похожее на рык.
Оксана вцепилась в поручень.
— Господи, они кто это?
Силуэты медленно обходили автобус. Один остановился прямо у окна, так близко, что туман вокруг него начал темнеть, словно ткань впитывала свет.
И вдруг голос:
— Мама, открой, мне холодно.
Консуэла вскрикнула и отпрянула. Молодой парень замер.
— Папа.
Он сглотнул воздух, будто подавился.
Оксана, наоборот, уткнулась лбом в стекло, будто её тянуло вперёд. Снаружи раздался слабый детский шёпот:
— Мамочка, я тут.
Оксана вскочила и рванулась к выходу. И тут произошло то, чего никто не ждал. Дверь сама открылась. Один из силуэтов возник в проёме, встречая бегущую девушку. В последний момент наперерез кинулся Мигель. Он схватил Оксану и повалил на сиденье. С улицы послышалось недовольное урчание.
Туман дрогнул. Мост зашатался так сильно, что казалось — ещё секунда, и вся конструкция сорвётся в пропасть. В небе громыхнуло, лёгкий дождь внезапно усилился.
Мигель обернулся и увидел, что к выходу идёт Консуэла. Он бросился вперёд, прижал её к сиденью. Пока он с ней справлялся, Оксана вновь поднялась и снова двинулась к двери. Если бы в этот момент к выходу не устремился водитель, Мигель бы не успел перехватить. У проёма завязалась борьба. Она закончилась тем, что Мигель стоял на нижней ступеньке выхода, спиной к силуэту снаружи.
Пассажиры смотрели на него, словно оцепенев. Молчаливая сцена длилась не больше пары секунд. И вдруг Мигель невероятно громко, твёрдо, хорошо поставленным голосом произнёс:
— Я был священником, и я совершил серьёзную ошибку. Я не выдал преступника, потому что не имел на это права. Позже этот человек совершил новое злодеяние. С тех пор я не могу быть священником. Я не имею права. Если кто-то должен выйти — пусть выйду я.
Люди дрогнули, переглянулись. Их отвлекли его слова. Они не поняли смысла, но с них словно слетела одержимость. В глазах появилась растерянность.
Когда взгляды снова вернулись к выходу, Мигель уже успел выйти наружу. Он стоял на мосту под дождём, лицом к силуэтам, и сделал то, что казалось невозможным в обычном мире, но абсолютно естественным в этом.
— Эго те абсольво, — произнёс Мигель, поднимая руку к груди. Слова летели коротко, чётко, без единой запинки. — Я отпускаю вам вину. Я отпускаю грехи тем, кто остался между мирами, и прошу вас уйти с миром.
Силуэты замерли полностью, как статуи, а потом словно что-то сорвалось — они одновременно рванулись на него. Плащи слетели с их тел, разлетелись в стороны, будто подхваченные ветром. Под тканью не было ни лиц, ни тел. Пустота, как дым, как туман, рассыпающийся от прикосновения света.
В ту же секунду дождь прекратился. Мост перестал дрожать. Сам собой завёлся двигатель автобуса. Рой сорвался с места.
Салон замер. Никто ничего не сказал. Когда Мигель вернулся, мокрый до костей, он просто поднялся в салон, и водитель сразу закрыл двери. Автобус поехал вперёд, плавно, будто ничего не случилось. Никто больше не говорил ни слова — ни о мосте, ни о тумане, ни о тех, кто звал их по имени.
ПОХОРОНЕННЫЙ ЗАЖИВО
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
Получив расчет в бухгалтерии, легким пружинистым шагом я сбежал по лестнице к выходу. Через секунду был уже на улице. Несколько минут шел не глядя, куда несли ноги. Никаких мыслей в голове не было, только хорошее настроение наполняло мою душу. Было от чего преисполниться наслаждения: работа приносит удовольствие только тогда, когда она сама по себе и есть удовольствие. И это как раз мой случай.
Прекрасный солнечный день охватил меня, обнял и будто приподнял над мостовой. Такая легкость в ногах образовалась, что казалось — не иду, а подобно легкому морскому бризу вею над планетой. Выполненное задание. Полная оплата и никакой волокиты. Похвала и благодарность от начальства. О чем еще можно мечтать? Это и есть мечта, которая сбылась. Жаль, что так бывает не всегда, но именно поэтому ценишь такие моменты особенно сильно. Радость, давящая изнутри, требовала выхода. Надо было срочно найти место, которое помогает с этим выходом, иначе радостью можно задохнуться. Для того чтобы радость выходила правильно и в нужном направлении, придуманы специальные заведения — бары и рестораны. И когда кошелек полон катализатора для выхода радости, нет другого варианта, кроме как пойти туда, чтобы она обрела материальное воплощение.
Жизнь моя складывалась как нельзя лучше. У каждого она идет своим путем, проложенным рукой Всевышнего. Все давно предопределено, нет смысла бороться со своей судьбой. Не надо воспринимать ее как тюрьму для души: судьба — это широкая и хорошо освещенная дорога жизни. Не сворачивай с предназначенного пути, и расстраиваться не будет причин. Свою судьбу ругают лишь те, кто свернул не туда. Тот, кто совершил ошибку и сломал свою судьбу, потом, боясь признаться в собственной оплошности, все грехи валит именно на нее. Как пьяный водитель ругал бы дорогу за то, что она его не удержала, когда он вылетел в кювет и сломал себе шею. Впрочем, если сломал шею, то, наверное, уже ругать не будет.
Я не удержал улыбки, подумав о том, как пьяный водитель стал бы ругать дорогу, сидя со сломанной шеей. Почему-то представился этот несчастный, замерший в одной позе, ощущающий во рту вкус собственной крови, криво застывший на покосившемся от удара водительском сиденье. Неспособный ни пошевелиться, ни повернуть голову. Уставившийся стекленеющим от боли глазом в кусок желтоватой от дорожной пыли травы. Станет ли он вообще о чем-то думать, кроме того, что ему пришел конец? Наверное, будет перебирать варианты: как добраться до телефона, чтобы вызвать скорую? Как позвать на помощь ближайшего человека, если он где-то есть? Проедет ли мимо другая машина, чтобы увидеть его трагедию? А если проедет, то выйдет ли водитель, захочет ли помогать бедолаге?
Да, подумал я, пример со сломанной шеей не самый лучший. Мысли о том, кто виноват в аварии, посетят его голову последними. Если вообще посетят. Впрочем, этим мыслям всегда найдется хозяин. Приедет полицейский инспектор, оформлять дорожно-транспортное происшествие, и выполнит эту работу за водителя. Подойдет к остывающему трупу, сразу почувствует запах алкоголя и скажет что-то вроде: «Этот болван напился за рулем, туда ему и дорога, слава Богу, что никого с собой не забрал». Возможно, из какого-то внутреннего благородства он добавит фразу и про дорогу. Отвернется от покойника, окинет трассу опытным взглядом и произнесет: «И дорога-то нормальная, как умудрился с нее слететь?»
Да, это точно, от инспекторов дорожного движения сочувствия не дождешься. Слишком много они видят болванов, которые возомнили себя повелителями жизни. Никаких повелителей жизни нет. Есть трасса своей судьбы, по ней и надо ехать. Выпить, конечно, можно, но для этого есть специально отведенные места. Заезжаешь в такое, глушишь двигатель — и идешь отрываться. Бары и рестораны — это места для отдыха. Не стоит лишать официантов их чаевых, если не хочешь, чтобы тебя однажды погрузили в труповозку, в то время как твой верный конь будет водружен на эвакуатор, глупо и тоскливо разведя колеса в стороны и плюнув последний раз в этот мир брызгами твоей крови, которая так и останется на лобовом стекле, пока машину окончательно не утилизируют на какой-то помойке за городом.
Гадалка
Я посмотрел на часы и сбавил шаг. Забегаловки вдоль трассы судьбы обычно начинают работу после семи вечера. Прийти, конечно, можно и раньше, но тогда будешь сидеть и скучать в одиночестве. Стрелки часов приближались к трем часам дня. В бухгалтерию надо приходить до обеда, и в результате — весь день насмарку.
Я глубоко вздохнул и огляделся. Люди спешили по своим делам: кто-то быстрее, кто-то медленнее, кто-то прогуливался. Попадались группы туристов, облизывающие здания восторженными взглядами. Старинные особняки центра Москвы увлекали публику. Нравится им Москва. А кому она не нравится? Москва — это центр мира. Современный Вавилон. Пусть это и не видно неискушенному глазу, но все нити крупных международных корпораций так или иначе ведут именно сюда. Я бы не назвал себя патриотом, для этого я слишком эгоистичен, но выражение по поводу того, что Москва является центром мира, мне приходилось слышать от разных людей. И не только от граждан России. И не только для красного словца.
Политики и коммерсанты всего мира, хоть и не признают этого, вопросы решают здесь. Все вопросы решаются здесь. Это суть системы. Современной системы мироустройства. Тайная комната для совещаний. Конечно, если речь идет о мегакрупных проектах. О тех проектах, которым нужна серьезная защита и контроль опытных специалистов. Такой контроль, который не взломаешь, не подкупишь и не запугаешь. Такую силу можно найти только здесь.
Мне ли этого не знать. Моя работа связана с тем, чтобы знать вещи, о которых не принято говорить. Я умею собирать информацию, и за это мне хорошо платят. Москва умеет любить, но она умеет и ненавидеть. Просто с ней не надо ссориться — на нее надо работать. Хорошо работать, талантливо, и тогда ты не пожалеешь. И тогда-то не слетишь со своей трассы судьбы. Счастливой судьбы.
Что ж, подумал я, делу время, потехе — час. Слоняться полдня без дела не в моих привычках. Отдам должное: мой куратор — такой же человек дела. На подобные случаи, когда надо занять один-другой час, у меня всегда были отложены несрочные задания. Свойства, скорее, технического. Те, за которые отдельно не платят, но выполнение отмечают, и не забывают. Можно сказать, такие задания для личного рейтинга. И у меня он неплохой, потому что я не встаю в позу там, где это не требуется. Работай хорошо, и Москва тебя отблагодарит, а может быть, и полюбит. Не знаю, любит ли меня Москва, но то, что она ко мне благосклонна — это точно. Прекрасный день, прекрасная погода. Можно поработать и на рейтинг. Размяться из любви к искусству.
Я присел на ближайшую скамейку, откинулся и развел руки в стороны. Теплый весенний воздух наполнил легкие. Ткань легкой шелковой рубахи приятно ласкала кожу. Легкое демисезонное пальто распахнулось, и струйки прохладного воздуха скользнули вдоль тренированных мышц пресса за спину. Я даже глаза прикрыл, до того мне стало хорошо. Истинное наслаждение. Остановить бы это мгновение, или хотя бы задержать подольше. Тот случай, когда жалеешь, что жизнь не стоит на месте. Что даже на мгновение ее нельзя притормозить. Жаль, есть минуты, которые хотелось бы смаковать дольше. Я еще раз глубоко вздохнул, резко выдохнул и сел ровно. Достал из кармана телефон, открыл список заданий.
Да, вот она. Висит у меня здесь уже неделю. Если бы не сегодняшняя ситуация с посещением бухгалтерии, кто знает, когда я вообще добрался бы до этого задания. Добрался ли вообще.
Я быстро пробежался по основной информации. Гадалка. Работает в центре Москвы. Вот и первая удача. Люби свою работу, и она тебя полюбит. Адрес, бульвар. Минутах в пяти ходьбы от этого места. Можно считать легкой прогулкой на пользу Отечества. Что ни говори, а жить и работать в двадцать первом веке удобно. Все под рукой. И задание, и задача отправляются онлайн на телефон исполнителя через специальное приложение. Не надо бегать по кабинетам, общаться с начальством. Конечно, я агент не самого высокого уровня. Полагаю, работают по тому же принципу и шпионы посерьезнее меня. Получил задание — выполнил. Если даже тебя поймают, если ты работаешь на вражеской территории, то что от тебя смогут узнать? Ничего. Ты никого не знаешь, не знаешь, кто тебе дал задание. Не знаешь, с какой целью тебе его дали. Четкая и внятная задача: пойти туда, сделать это, доложить о выполнении. Храни Бог интернет.
Понятное дело, что у шпионов может болеть голова о том, что так же легко действует и противник. Здесь уже вопрос мастерства. Человеческий фактор никто не отменял. Впрочем, я так высоко не летаю. У меня задача проще, мои противники — практически безопасность. Их опасность лишь в том, что они владеют важной для правительства информацией, которую я и добываю. И что-что, а это я делать умею. А почему? А потому, что мне это нравится. Это мой путь, моя судьба.
Найти адрес не составило труда. В сторону от бульвара, небольшой скверик и одноподъездный дом. Я открыл дверь и оказался перед второй дверью, ведущей в холл. Здесь был домофон. Это могло осложнить задачу. Проще говорить лицом к лицу. Или, по крайней мере, уже перед дверью в квартиру. Близкий контакт принуждает человека к диалогу. Телефонную трубку можно бросить, а по домофону можно просто не разблокировать подъездную дверь. Психологически человек чувствует, что ты далеко от него. Нет близкого контакта.
Мои губы скривила усмешка. Сразу как-то не обратил на это внимание. Номер квартиры — 13. Гадалка, живущая в тринадцатой квартире. Интересно, она специально подыскивала квартиру с таким номером?
Я набрал на домофоне данный номер. Уже после третьего гудка хозяйка ответила:
— Слушаю.
— Здравствуйте, — сказал я и выдержал паузу. — Мне вас рекомендовали как хорошего специалиста.
— Специалиста в чем?
— В гадании на судьбу.
— Кто вам меня рекомендовал?
— Человек, которому я склонен верить.
— Кто именно?
— Мой босс.
Когда не знаешь, что сказать, лучше говорить правду. Мне ведь действительно посетить ее рекомендовал мой начальник. Мой куратор. Надо сказать, что я уже почувствовал, что между нами налаживается контакт. Такие вещи чувствуешь сразу. Женщина не была настроена негативно. Да, она выполняла меры предосторожности, но от них сразу веяло формализмом. Я уже не сомневался, что она откроет дверь. Тот случай, когда надо брать измором. Она будет формально задавать вопросы, а я буду на них формально отвечать. Она прислушивается к моему голосу, больше доверяет своим чувствам, нежели каким-то рекомендациям или именам.
— Как зовут босса?
— Его не зовут, он сам приходит, — грубый юмор — лучший способ прощупать собеседника. Реакция ее была вполне умеренной.
— И что он обо мне рассказал?
— Он любит, когда ему гадают. Специалист в этом деле. Очень высоко оценил ваше мастерство. Сам я не любитель, но мне стало любопытно. И я не стеснен материально. Готов оплатить услугу в полном объеме. И даже больше, так как явился без предупреждения. Я доверяю мнению босса, но я давно не видел такого восторга, который он испытывал от вашей работы. Прошу меня простить, что получилось так спонтанно…
Я уже вошел во вкус и мог бы долго рассказывать ей истории про моего босса, и про ее искусство, и про его восторг, и про свое неумеренное любопытство. Но щелкнул замок, и дверь разблокировалась. Я вошел в подъезд.
Широкое фойе дореволюционного дома открылось моим глазам. Мне нравились старые дома дореволюционной постройки. Есть в них что-то таинственное. Особенно… я усмехнулся своим мыслям, когда в таком доме, в квартире номер 13, живет гадалка. Моя улыбка стала еще шире. Которую так хвалит мой босс.
Я легко сбежал по желтоватым ступеням старинного мрамора. Тринадцатая квартира находилась на втором этаже. Это могло бы показаться странным, но так уж устроена нумерация в этих старых особняках, перекочевавших в наше время из царского режима. На первом этаже было всего две двери. Но зато у каждой — по пять звонков. Или около того, специально я не считал, коротко глянул. Коммунальные квартиры. Такие до сих пор встречаются. Не скажу, что их много, но они есть. Хотя в большинстве случаев они уже давно расселены. Звонков там может быть и пять, но проживает одна или две семьи. На втором этаже была та же самая картина. У одной из дверей, рядом с одним из звонков, был прилеплен кусочек белого скотча, на котором ручкой тщательно прорисована цифра 13. Я надавил кнопку.
Ждать не пришлось долго. Женщина оказалась гостеприимной и добродушной. Она легко и, как мне показалось, излишне доверчиво пригласила меня в квартиру, а затем провела в нужную комнату. Как я и предполагал, эта квартира была расселена. Короткого опытного взгляда было достаточно, чтобы сделать вывод, что проживает она здесь одна. По крайней мере, на кухне была одна плита. Когда в коммунальной квартире живут несколько семей, то они не пользуются одной плитой. На вешалке была шуба, какое-то потасканное пальтишко и короткая куртка. Тут трудно определить на взгляд, но это вполне могло принадлежать одному человеку. В обувнице было несколько пар обуви. Мужских ботинок я не увидел. Но если мужчина и проживал в квартире, то он мог быть на работе. Одним словом, скорее всего, она здесь жила одна. Немного неряшливая, но не грязнуля. Странно. Если гадает, да еще и заинтересовала моего босса, по идее, должна неплохо зарабатывать. Квартира же выглядела бедно. Характер мне ее пока не рисовался.
Мы прошли в комнату для гаданий. Такую комнату с другой не перепутаешь. Здесь царил порядок абсолютный. Все было на своих местах. Даже тени неряшливости здесь нельзя было заметить. Свечи, таинственные образки, непонятные знаки на стенах и полочки с различной гадальной утварью. Окна закрыты тяжелыми шторами.
Сама женщина — полноватая, в черном платье и кружевном платке на плечах. Ее даже описать сложно. Скажи «гадалка», и представится что-то подобное. Невыразительное, хотя и мягкое лицо. Что-то в этом лице было ласковое. Или добродушное. В то же время — неестественное. Какая-то грустная утомленность. Складывалось впечатление и по ее движениям, и по манере речи, что работа ее не доставляет ей удовольствия. Но она от нее не отказывается. Да, подумал я, это не гостеприимство. Она легко меня пригласила, потому что пригласила бы любого. Это не я с ней играл в формализм. Это не я брал ее измором. Это она ждала, когда я готов буду войти.
Женщина обошла стол и села на тяжелый деревянный стул со скрипучей пружинной подушкой. Оперлась на стол и посмотрела на меня исподлобья. Я немного замешкался, осматривая комнату. Наши взгляды встретились. Она смотрела совершенно спокойно. Равнодушно.
Это странное чувство. Ее спокойствие начало меня настораживать. Вроде бы ничего особенного. Но если сложить все вместе, то получится странно. Мое начальство не отправило бы меня к ней, если бы это была какая-то рядовая гадалка. Что-то в ней должно быть не так. С одной стороны, мне не ставили конкретные задачи. Сказано просто — собрать информацию. Но я не собираю информацию с каждой появившейся гадалки. То есть что-то с ней должно быть не так. Но она гостеприимна, доверчива и совершенно спокойна. Я могу погадать у нее, а потом доложить, что погадал и ничего особенного выяснить не удалось. Вряд ли меня будут за это обвинять. Но проблема в том, что их хвалить не будут. Находить гостеприимных, доверчивых и спокойных людей — не моя работа. У нее должно быть что-то не так. Даже если у нее все так.
— Присаживайся, — она указала на стул, стоящий с другой стороны стола.
Я не торопился. Некоторое время смотрел прямо в глаза. Не так, чтобы это стало навязчиво, но и предложение ее выполнил не сразу. Эта моя маленькая хитрость также не дала никакого результата. Женщина спокойно дождалась, когда я уселся, и достала карты.
— На что гадаем? — спросила она.
— Не знаю, — я пожал плечами. — Это мой первый опыт.
— На судьбу хотел погадать, — напомнила она мне наш разговор по домофону.
— Да, давайте на судьбу.
В этот раз она сделала паузу и задержала взгляд на моем лице. Мне показалось, она усмехнулась. Хотя, когда я в следующее мгновение сфокусировал взгляд на ее губах, никакой улыбки там заметно не было. Она скривила рот и принялась тасовать колоду.
— Гадаю на 13 карт, — сообщила она.
— Хорошо, — согласился я и сел удобнее, предвкушая развлечение.
— Я всегда гадаю только на 13 карт, — уточнила она, как будто я с ней спорил.
— Ничего не поделаешь, придется гадать на 13, — иронично заметил я. Но ее моя ирония не тронула.
Закончив тасовать колоду, она поставила правую руку локтем на стол, протянув ладонь с колодой ко мне.
— Сдвинь на себя, — сказала она.
Я было протянул руку, как она строго добавила:
— Медленно.
— Мне надо что-то загадать?
— Нет.
— Просто медленно двигаю на себя?
— Сдвигай.
Я занес ладонь над колодой. Осталось только коснуться ее пальцем и сдвинуть верхнюю часть в свою сторону. И тут… Сколько раз я в дальнейшем вспоминал этот момент. Он намертво врезался мне в память. Не сам момент, а то, что я тогда почувствовал. Это чувство было столь отчетливо, что можно смело сказать: я испытывал его физически. Потянуло в животе. Какой-то вакуум возник в груди. Мне показалось, что даже немного закружилась голова. Куда-то пропали мысли. Голова стала ватной. Чувство очень походило на алкогольное опьянение. С той лишь разницей, что когда ты пьян, то чувства притупляются. Не только физические — любые. В этот же момент у меня притупились именно физические, а вот дурное предчувствие грохотало внутри головы, словно колокол. Мне даже показалось, что я испытал его аромат. Аромат кисло-холодной неизбежности. Это длилось мгновение, но я успел поднять глаза на гадалку. Она не торопила меня. Спокойно и равнодушно смотрела мне прямо в зрачки. Меня эта заминка смутила больше, чем ее. Не сдерживая усмешки, я толкнул карты на себя.
Куратор
Посещение гадалки изменило мои планы. Желание развлекаться улетучилось. Слишком много вопросов появилось в голове. Не такая уж простая это гадалка. Не такое уж простое получилось гадание. Обычно, прежде чем сделать вывод, принять решение, я даю себе время все обдумать. В этот раз было иначе. Выйдя на бульвар, я сел на ближайшую скамейку, достал телефон, открыл приложение. Я размышлял буквально несколько секунд. Затем вошел со своим паролем и нажал кнопку контакта с куратором. Таким образом я подал заявку о личной встрече. Когда придет ответ, приложение мне об этом сообщит. Я выключил телефон, положил его в карман. Вдохнул полные легкие нежного весеннего воздуха. Было одновременно и легко, как это бывает теплым весенним днем, и тоскливо, как это бывает, когда какие-то мысли, связанные с работой, тебя не отпускают.
Мысль о том, чтобы провести вечер в увеселительном заведении, еще теплилась в моей голове. Я флегматично перебирал варианты. Но ничто не захватывало. Просто пойти домой, включить телевизор и провести время, валяясь на кровати, казалось скучным. Но никакая альтернатива в голову не приходила. Поэтому я пошел домой.
Утром я проснулся раньше обычного. Не сразу понял, что происходит. Меня что-то разбудило, но я пока не понимал, что именно. Потянулся. Вздохнул и закашлялся. Теперь понятно. Першило горло. Первые теплые весенние дни — самые опасные. Легко можно подхватить простуду. Я попытался несколько раз глубоко вздохнуть. Горло ответило сиплым свистом. В то же время никакого другого дискомфорта не было. Я решил ограничиться аспирином. Встал с кровати и развел себе пару таблеток. Постоял у окна, размышляя о планах на сегодняшний день.
Когда ел завтрак, запивая кофе, заглянул в приложение. Мне была назначена встреча с куратором. Причем на вторую половину дня. С этим ничего не поделаешь. Эти решения не обсуждаются. Чем занять первую половину дня, я не знал. Поставленных задач, которые можно было бы выполнить в это время, у меня не было. Оставалось только убивать время. Идти никуда не хотелось, поэтому я решил изучать телевизионные каналы. На каком-то очередном ток-шоу глаза мои закрылись, и я уснул. Продремал несколько часов. Проснулся, нервно вскочил с кровати. Не хватало еще пропустить встречу с начальством. Посмотрел на часы, расслабился. Все складывалось удачно. Спокойно принять душ, одеться — и можно идти.
Мы встретились в ресторане на Большой Лубянке. Заказали два кофе и приступили к обсуждению насущных дел. Мой куратор Дмитрий Иванович — мужчина приятной наружности, лет пятидесяти. Спокойный и уверенный в себе. На его губах всегда присутствовала легкая улыбка. Не насмешливая. Именно добродушная, настраивающая на откровенность. Думаю, это профессиональное. Кто знает, возможно, когда-нибудь и я буду занимать такую же должность. Возможно, и я когда-нибудь отработаю такую же дежурную улыбочку.
— Как работа? — дал он своим вопросом отмашку к началу разговора.
— Нормально.
— Есть какие-то пожелания?
— Не имею.
— Тебе должны были назначить премиальные.
— Да, вчера получил.
Он одобрительно кивнул. Пришло время, чтобы я обозначил причину нашей встречи.
— Я вчера отработал гадалку.
Он кивнул.
— Я не стал пока делать полный отчет. Сначала хотел встретиться.
— С гадалкой что-то не так?
Некоторое время я подбирал слова. Он заметил мою заминку и решил прийти на помощь.
— Хорошо гадает?
Я кивнул.
— На удивление.
— Что нагадала?
— У меня сложилось впечатление, что она знает, кто я и откуда.
В этот момент я поднял глаза и посмотрел внимательно в лицо куратору. Но он специалист своего дела — по его лицу ничего нельзя прочесть, если он этого не хочет.
— Расскажи мне, как она тебе гадала.
— Я попросил погадать на судьбу. Она разложила 13 карт.
— Именно 13? — уточнил он.
— Да. 13 карт на судьбу.
— Что дальше?
— Сказала, что я работаю на казенного человека.
— Они все так говорят. В этой стране все так или иначе работают на какого-нибудь казенного человека.
— Сказала, что на мне смерть.
— Смерть?
— Да. Смерть женщины.
— Это интересно. Она уточнила, какой именно женщины?
— Имени не называла. Но она знала, о ком говорит.
— И о ком же она говорила?
— О моем последнем задании. О Мэри. Подруге погибшего коммерсанта. Той, у которой я должен был получить информацию, втеревшись в доверие. Той, для которой я должен был стать опорой. Которой я пообещал быть всегда рядом. Которую предали все, а затем и я. Я был ее последней надеждой. Мои обещания и клятвы для нее были больше, чем для других. Для нее это была вера в людей. Когда она поняла, что все это ложь, когда она поняла, кто я и почему я был с ней рядом, она не пережила этого. Покончила с собой.
— Возможно, ты сгущаешь краски. Гадалка могла иметь в виду что-то другое. Как именно она излагала свои мысли?
— Я процитировал ее буквально.
— Так все и сказала?
— Даже больше. С такими подробностями, которые не оставляют сомнения, что она знает эту историю полностью.
— Да, это странно. Нагадала что-нибудь еще?
— Сказала, что эта кровь на мне.
— Она врет. Ты же ее не убивал.
— А кто ее убил? Даже статья такая есть — доведение до самоубийства.
— Если бы каждое обещание жениться подпадало под эту статью, на свободе уже не было бы ни одного свободного мужика, — он довольно кивнул своим мыслям. — Согласись, удачный каламбур получился.
Я опустил глаза. Поразмыслив секунду, решился и произнес:
— Она сказала, что теперь я битая карта.
— Что это значит?
— Я тоже спросил у нее, что это значит. Она сказала, что тот, кто замазался кровью, становится битой картой. Казенный человек, на которого я работаю, избавится от меня. Сначала завалит грязной работой. А потом зачистит. Казенный дом, на который я работаю, избавляется от тех, кто замарался кровью.
— Звучит жутковато, — усмехнулся куратор.
— Сказала, что меня убьют через год.
— Замечательно, — голос куратора становился все веселей. — Значит, еще успеем поработать.
— Мне это не показалось смешным.
Он словно ждал этих слов и тут же парировал:
— Если ты поверил в то, что она говорила, значит, ты сейчас сидишь напротив человека, который собирается тебя убить через год. Это как-то не совсем логично. Или ты пришел попросить меня не убивать тебя?
— А надо попросить?
— Попросить никогда не лишнее.
Он уже не в силах сдерживаться засмеялся в голос.
— Я смотрю, наша гадалочка сумела произвести на тебя впечатление. Считала, я так понимаю, неплохо. Раз сумела произвести впечатление на тебя, то стоит и мне впечатлиться. У нас есть сигналы на нее. Я думал — пустышка. Сейчас понимаю, что надо присмотреться к этой красавице.
Я поднял глаза, некоторое время мы смотрели друг на друга молча. Он кивнул своим мыслям. Голос его стал мягче, и он успокаивающе похлопал меня по плечу. Сказал:
— Возьми-ка ты пару деньков отпуска. Отдохни, развейся. Я распоряжусь, чтобы тебе подкинули деньжат. Проведем как премию по гадалке. И закрепим гадалку за тобой. Надо выяснить, как она это делает. Либо гипноз, либо у нее есть информаторы. А если информаторы, которые могут знать что-то о нашей структуре? Ведь ты говоришь, что она знает много о тебе и о заданиях, которые ты выполняешь. Это уже может быть проблемой. Так что так и постановим: гони в бухгалтерию, бери премиальные и оттянись этот вечер как следует. А я пока помозгую, как будем действовать дальше.
Некоторое время он молчал, затем добавил:
— Ты вообще как себя чувствуешь? Бледный какой-то. Запрещенным ничем не балуешься?
— Ты же знаешь, что нет.
— Поверить не могу, что гадалка тебя так напугала. Свободен. Отдохни. Я свяжусь с тобой.
— Она сказала, что я уже мертв.
— А кто из нас жив? Свободен.
Как ни странно, разговор с куратором принес облегчение. Это неудивительно, старшие товарищи всегда хорошие психологи. Иначе как бы они находили общий язык с сотрудниками.
Любовный вихрь
Неприятное чувство какое-то время преследовало меня. Даже когда я добрался до Малой Бронной и размеренно вышагивал вдоль ресторанов, какая-то неясная мысль сидела на краю сознания. Я не пытался понять, что это за мысль, я пытался от нее избавиться. Работа выполнена. Последнее дело — думать о том, что уже сделано. Работа сделана, пришло время отдыхать. Я даже тряхнул головой, пытаясь избавиться от засевших ненужных мыслей.
День плавно катился к вечеру. Предзакатное солнце раскрасило небо во все цвета радуги. Яркая и широкая жизнь. А за ней — черный бескрайний космос. Я насмешливо улыбнулся: ну вот, уже начинается какая-то философия. Жизнь значительно проще всех философий. Много думает тот, кто не умеет делать.
Я зашел в двери любимого ресторанчика. Здесь многие знали меня, многих знал я. У меня было много любимых мест, и каждое было предназначено для определенных целей. Сегодня мне хотелось спокойно посидеть, поразмыслить о своих успехах и склеить какую-нибудь милую девчонку, чтобы день закончился так же, как он и прошел. Успешно.
Бармен коротко глянул на меня, слегка приподнял голову, обозначая вопрос. Я в ответ приподнял руку и неясно покачал ею в воздухе. Он согласно кивнул. Если перевести это на обычный язык, то он спросил меня, что я буду заказывать, а я ответил, что как обычно. Постепенно я расслабился. Пора было получать удовольствие от жизни. Играла приятная музыка, заходил народ. Я сидел у окна, разглядывая проходивших мимо людей. Мысли расплылись, растворились в ленивом созерцании. Время от времени тишину узкого переулка разрывали ревущие взрывы тяжелых двигателей спортивных машин. Молодежь гарцевала на железных конях. Каждый пытался показать свою уникальность. Среди них больше всех мне нравились выходцы с Кавказа. Дикое племя, дикий народ. Но как ловко они вписывались в картинку старинных особняков, наполняя переулок горячей, пульсирующей кровью густого адреналина.
Так я просидел пару часов. Попадались знакомые ребята, мы здоровались — с кем-то за руку, с кем-то кивком головы. Вечер начинал разгуливаться. Я поужинал и заказал коктейль. Была компания Гарика. Занятные ребята. Детишки из высшего общества. Странно было увидеть их здесь. Они предпочитали шумные тусовки. Многие из них жили поблизости. В этих ресторанах они если и появлялись, то по большей части для того, чтобы собраться в компанию и двинуться покорять забойные ночные дискотеки. Куда естественней было бы встретить их где-нибудь на Болотной. Это — серферы полуголой толпы, барахтающейся в белых потоках кокосовой мечты. Если я любил иногда расслабить мозг, то они предпочитали вышибать себе мозги сабвуферами и искусственными расширителями сознания. Тем не менее ребята были неплохие. Приветливые и спокойные.
Гарик, похоже, был в особо приподнятом настроении. Мы знали друг друга, но не так, чтобы кидаться в объятия. Внезапно увидев меня, он подошел к моему столику и уселся напротив. Протянул руку. Я ответил рукопожатием.
— Здорово.
— Привет.
— Чего тут сидишь один, скучаешь?
— Не скучаю.
— Мы на Болотку.
— Как обычно.
— Если хочешь, можешь с нами.
— Слишком много шума.
— Слишком много телок.
— Много телок не бывает.
— И я о том же.
Некоторое время я молча смотрел ему в глаза. Странный у нас получился разговор. Если и не точно, то примерно кто я и где работаю, он знал. Также он знал, что я знаю, чем он занимается. Он не только использовал расширяющие сознание вещества, он их активно распространял. Разумеется, не бесплатно. Это не моя область, но если бы мне дали задание, я с радостью надел бы на него наручники. Ну, или скажем так: подвел бы к этому процессу путем своих способностей разговорить клиента, подготовив его текст для протокола. Он меня не боялся. Просто мы играем на разных полях. У него есть крыша, и она надежная. Если говорить прямо, то если его и будут сажать, то это буду не я. Да и какую информацию можно у него получить? О нем все давно известно.
— Сегодня какой-то особый день? — спросил я напрямую.
— Мне показалось, сегодня ты какой-то особенный.
— Я особенный?
— Извини, мне так показалось.
Некоторое время мы сидели молча, глядя друг на друга. Он поднял и взмахнул руками.
— Извини. Просто захотел тебя пригласить.
Он ушел в своей компании, а я еще долго смотрел ему вслед. Странное какое-то приключение. Если он кого-то и приглашал бы, то это могло говорить лишь о том, что у него какие-то новые наркотики. Каким образом это могло касаться меня? Я что, сегодня вдруг сильно стал смахивать на наркошу? Бред какой-то.
Самое удивительное в подобных событиях, что потом долго не можешь перестать о них думать. Вот подошел к тебе какой-то болван. История ни о чем. Ее и вспоминать глупо. Ее объяснить невозможно. А ты сидишь и думаешь, какого черта произошло.
Минут через двадцать я понял, что бороться с этими мыслями наивно. Теперь буду постоянно думать, зачем он меня приглашал. Это тот случай, когда проще отдаться, чем объяснять, что тебе не хочется. В конце концов, что я теряю? Потусоваться можно и на Болотной. Да и симпатичных девчонок там действительно всегда в достатке. Правда, там по большей части колхозницы. Приезжие из полудохлых регионов России. Ни чутья, как говорится, ни вкуса. Но зато задницы есть отменные.
Гарик уже набил себе компанию, и они собирались уходить, когда я сам подошел к нему.
— Воспользуюсь советом.
— О, круто!
Он повернулся к своим товарищам и радостно объявил:
— Ребята, с нами Призрак. Темная рука возмездия!
Это было на грани, но я не стал его поправлять. Пусть будет Призрак. Пусть молятся о том, чтобы этот Призрак не навестил их однажды по роду службы.
Взяли два такси и двинулись отдыхать. Пару часов я провел на дискотеке. К исходу второго часа уши мои отказывались выдерживать грохот. Меня начинало раздражать данное времяпрепровождение. Знакомые попадались, но это не место для общения. Здесь надо отрываться, а у меня не было такого желания. Несколько раз ко мне цеплялись разводилы. Тайные сотрудницы заведения. Если ты сидишь тихо и мало заказываешь, то попадаешь в их внимание. Они с тобой знакомятся и пытаются раскрутить на дорогие заказы. Со мной такие фокусы не проходят. Я и сам секретный сотрудник. Дешевые мальки, решившие соблазнить акулу. Они были даже забавны в своей наивности.
Я считываю людей достаточно быстро. Здесь не было того, что я искал. А значит, надо было уходить. Я поднялся из-за стола и направился к выходу. Машину не стал заказывать, решил прогуляться пешком до Якиманки. Молодежи на улице было огромное количество. Кто-то шумел, кто-то уже успел перебрать и не мог встать на ноги. Все это выглядело скучно и утомительно. Но мне повезло. Длинная очередь желающих попасть на дискотеку тянулась вдоль набережной. Эту девушку я заметил сразу. Она была среди компании из нескольких человек. Одеты хорошо, но недорого. Похоже на студентов. Она была среди них, но одновременно и не с ними. Красивая, с привлекательными формами. Короткие шорты, облегающая футболка. Вещи не брендовые, в этом она не отличалась от компании, в которой находилась. Но одета она была смелее остальных. Курносый носик, темные задумчивые глаза. Густые тяжелые волосы, каре. Она ориентируется в ситуации, но не имеет средств, чтобы стать своей. Вот и прицепилась к этим недотепам.
Я не стал тянуть и подошел к ней. Вся компания с удивлением уставилась на меня. Ребята воспитанные, а значит, хамством здесь ничего не добьешься. Предложи я ей пойти со мной, будь она одна — возможно, согласилась бы. Искорки авантюризма можно было прочитать в ее глубоком томном взгляде. Но она своих не бросит. И она будет отдавать дань формализму. А значит, надо сыграть по этим правилам.
— Привет, — сказал я, глядя ей прямо в глаза.
— Здравствуйте, — ответила она.
Кто-то из ее компании хихикнул и добавил от себя:
— Здравствуйте.
— Помнишь меня?
Она смотрела с непониманием, свела брови, силясь вспомнить. Я, не теряя серьезности, едва заметно качнул головой, отдавая дань легкому расстройству.
— Можно тебя на пару слов? — я кивнул на другую сторону дороги, где возвышался бортик набережной.
Я знал, что она ищет повод отказаться. В этом и хитрость. Ситуация требует от нее послать незнакомца куда подальше. Она в компании. Приличные девушки свою компанию не бросают. Но я дал понять, что я не незнакомец. А значит, имею минимальное право на то, чтобы сказать ей пару слов тет-а-тет. Все это пронеслось в ее голове. Тем не менее она скривила недовольно губки, в то же время начав медленное движение в сторону ограждения набережной. Я ее не торопил, вел себя деловито, с приличной ситуации строгостью.
Едва мы оказались наедине, стоя друг напротив друга, я выдал заготовленный текст. Рассказал, что поссорился со своей девушкой. Что сердце мое разбито. Что я уже заказал столик в шикарном ресторане, где планировал сделать ей предложение. Но выяснилось, что она изменила мне с моим другом. Таким образом, я не собираюсь ни к кому приставать, но не могу быть один. Не собираюсь хныкать в жилетку, просто надо провести этот вечер с кем-то, с кем можно и поболтать, и посмеяться. То есть отвлечься.
Она слушала меня внимательно, ища подвох. Но какой может быть подвох, если этот текст отточен годами практики? Я сказал, что в любой момент она может вернуться к своим друзьям. Естественно, все материальные затраты я беру на себя. Захочет вернуться — я возьму ей такси. Захочет дальше странствовать по Москве и по лучшим заведениям этого города — расходы также за мой счет. Это не свидание, это деловое предложение. И она согласилась. Все соглашаются.
Это был удивительный день, и он удивительно заканчивался. Девушка оказалась приятной в общении. Нельзя сказать, что она была уникальна. Приехала откуда-то из Сибири и поступила в институт. Искала себя, искала спутника жизни. Все как у всех. Но почему-то мне она понравилась. Не внешне. Это и так понятно. Какое-то странное влечение я испытывал именно к этой девушке. То ли давно забытое, то ли никогда не испытанное ранее. Именно к ней меня тянуло, и тянуло сильно. Она мне действительно нравилась. Я делал все, как делал всегда с другими девушками. Но в этот раз подключилась внутренняя страсть. Как если бы актер, который играет 100 раз одну и ту же роль, вдруг решил прожить ее полностью, с полной самоотдачей. И я прожил эту роль. Мы провели вместе классный вечер. Ужинали в ресторане, гуляли по центру Москвы. Она много смеялась, а я не терял вдохновения, развлекая ее все новыми и новыми шутками. Она хохотала искренне и громко. Я же смотрел на нее с замиранием сердца. Она была похожа на солнышко, которое я поймал своей ладонью. Счастливый, светлый солнечный зайчик. С такими мыслями я и держал ее голову в своих руках, когда наши губы первый раз коснулись друг друга. Потом мы снова гуляли. Потом ехали ко мне домой. А дальше полночи бешеной страсти, взрыва эмоций и бесконечного извержения чувств. Я утопал в ее запахе, в ее дыхании, стоне, в ее слегка прищуренных темных глазах. Тонул в ней, сливался, делал короткий вдох и вновь погружался в полную горячей истомы глубину томления.
Давно меня так никто не увлекал. Она заснула раньше меня. Я же валялся почти до самого рассвета, и только с первыми лучами восходящего солнца глаза мои начали слипаться. Я не успел заснуть глубоко, когда она пошевелилась рядом, нежно толкнула меня локтем и невнятно пробормотала:
— Надо почистить зубы.
Я даже не понял, кому она это сказала. Это не прозвучало грубо, потому что было не ясно, кому адресовано. Однако машинально я приложил ладонь ко рту, оценивая свежесть своего дыхания. Не могу сказать, чтобы у меня сложилось ощущение, что я дышу розами. Ну и откровенно неприятного запаха также не почувствовал. Хотя теперь мне показалось, что запах все-таки есть. Легкий, сладковатый, он наполнял всю комнату целиком. Дело было не в нас. Я свел брови. Черт бы ее побрал. Теперь я точно не засну. Лежу и думаю про запах. И чем дольше я о нем думаю, тем очевиднее я его ощущаю. В комнате действительно пованивало. И запашок такой необычный. В свое время, раньше, я снимал квартиру, которая находилась недалеко от помойных баков. Бывало такое, что приезжала помойная машина, чтобы закинуть эти баки в кузов. И кисловатый запах тухлятины проникал в квартиру. То есть такой эффект бывает. Вот только в этой квартире под окнами не было никаких помойных баков. Баков не было, а запах был. Мой мозг отказывался давать варианты. Может, что-то сгноил на кухне, подумал я. Вроде ничего мясного не покупал. Что тогда? Да теперь точно не засну. Я аккуратно встал с кровати, стараясь не потревожить девушку. Прошелся по комнате, принюхиваясь. Сомнений уже не было: в комнате стоял омерзительно приторный запах тухлятины. Причем он был распространен по всему помещению. Я пошел в кухню. Здесь воздух был свежее. Даже можно сказать так: когда я вошел, воздух был чистый. Но через несколько секунд мне показалось, что и здесь запах присутствует. Словно я принес его с собой. Чтобы избежать такого же эффекта в дальнейшем, я прошелся по всей квартире, быстро принюхиваясь. Везде воздух был чист до того, как я там появлялся. Значит, я тащу этот запах из спальни. А значит, его эпицентр именно там. И что это может быть? Носки? Трусы?
Я вернулся в спальню, снова принюхался. После сравнительно чистого воздуха в коридоре и кухне здесь в нос ударило густым, настоявшимся, удушливым запахом гнилья. Я поднял с пола носки, понюхал. Запаха нет. Взял белые носочки своей новой подруги. Эффект тот же. Вещи в полном порядке. Заглянул в шкаф — запаха нет. Я встал у окна, глядя на серую дымку рассвета. Какое-то объяснение должно быть. Может, у меня сосед умер? Ерунда какая-то.
За спиной послышалось шевеление. Я понял, что она проснулась, но не стал оборачиваться. Стоял и смотрел в окно.
— Ты чего вскочил?
— Не спится.
Я обернулся. На фоне светлого окна она видела только мой силуэт. Поправила волосы, прищурилась, пытаясь меня рассмотреть.
— Запах какой-то в комнате, — сказал я.
— Да, — согласилась она.
— С улицы тянет, или от соседей, — озвучил я свои мысли.
— Странный запах, — согласилась она. — Ложись, еще поваляемся, — сказала она тихим, манящим голосом.
Я некоторое время размышлял, торопиться мне сегодня было некуда. А запах пройдет. Возможно, все же ветер с какой-то помойки. Сонная моя подруга выглядела еще аппетитнее, чем вчера. Я подошел к кровати и сел на край. Посмотрел ей в глаза. Я ждал увидеть игривое выражение лица. Такое, какое умеют делать только девчонки по утрам. Но взгляд мой наткнулся на внимательный, даже пристальный взгляд ее округлившихся глаз.
Несколько секунд она пристально смотрела мне в лицо. Затем вскочила с кровати и принялась одеваться. Это было так неожиданно, что я не знал, что сказать. Она даже не одевалась. Торопливо натягивала самое основное. Трусы и носки ее не интересовали. Она натянула шорты, футболку. Причем футболку она надела наизнанку. Кинула на меня короткий взгляд и со словами: «Мне надо... Срочно... Извини, я должна идти...» — выбежала из комнаты. В прихожей она тоже не задержалась долго. Несколько секунд, и она уже возится с замком. Я пожал плечами, поднялся с кровати и пошел ее проводить. Застал уже выскакивающей на лестничную клетку. Она не стала вызывать лифт, а метнулась в сторону лестницы. За мгновение до того, как исчезнуть в дверном проеме пожарной лестницы, она остановилась, обернулась. Мгновение смотрела на меня внимательно.
— У меня месяц назад брат умер, — непонятно к чему сказала она. В этот момент ее словно передернуло, и она исчезла в дверном проеме. Увлекаемая упругой пружиной, хлопнула лестничная дверь.
Я закрыл дверь в квартиру и направился на кухню. Включил чайник, приготовил чашку для кофе. Видимо, полоса странностей в моей жизни еще не закончена. В горле запершило. Опять это чувство, как прошлым утром. Я решил, что стоит растворить еще пару таблеток аспирина. Но для начала есть смысл пойти умыться. Я направился в ванную.
Я открыл шкафчик и потянулся за зубной пастой и щеткой. И в этот момент у меня перехватило дыхание. Жуткий озноб ударил под дых и вылетел фейерверком мурашек по спине, обжег шею. Я почувствовал, как похолодело в животе. Я понял, что я здесь не один. Я увидел его краем глаза. Четкий силуэт у меня за спиной. Мысли пролетели в голове с огромной скоростью. Я рефлекторно принимал решение, как поступить: отшатнуться назад или броситься на незваного гостя. Мое дыхание участилось, я решил пока не подавать вида, что заметил его. Взял пасту и щетку, повернулся к зеркалу над раковиной. Тюбик пасты и щетка упали в раковину. На меня смотрело незнакомое лицо. Зеленовато-серое, с ввалившимися щеками. Огромные темные круги вокруг глаз окаймляли желтоватые белки с серыми зрачками.
Я отшатнулся. Качнул головой вправо, затем влево. Отражение сделало то же самое. Я поморгал глазами. Мне было трудно справиться с дыханием, но я начал брать себя в руки. Для начала можно расслабиться: в квартире никого, кроме меня, нет. Просто краем глаза я не узнал себя и решил, что это посторонний. Но это я. Губы мои, нос мой. Густые черные волосы, хотя сейчас они выглядели как-то тускло и даже облезло. Лицо с правильными чертами, выразительные губы. Все то, что так нравится девчонкам. Все то, что кормит меня на моей работе, позволяя легко втираться в доверие к наивным женщинам и добывать необходимую для государства информацию. Да, это были мои губы. Но сейчас они не выглядели розовыми и сладкими для поцелуя. Они были похожи на две серые лепешки. Уголки губ упали вниз. Обвисли. Я сильно зажмурился, открыл глаза. Картина не изменилась. Ясно, что это какое-то заболевание. Но почему так быстро развивается?
Мысли мои начали путаться, но я знал, что этого нельзя допустить. Надо контролировать себя. Я вышел из ванной и бесцельно походил по квартире. Я не знал, куда идти и что мне делать. Вот это самое опасное. Надо взять себя в руки. Идти надо в поликлинику. Возможно, какое-то отравление. Я принялся одеваться. Руки плохо меня слушали. Это нервы. Надо взять себя в руки. При том, что я старался одеться быстро, из квартиры я вышел не меньше чем через полчаса. Я путался то в вещах, то в мыслях, то меня накрывало неконтролируемой паникой. Тем не менее мне удавалось в результате совладать с собой и продолжить действовать осмысленно.
Я хотел в поликлинике попасть к врачу как можно быстрее. Но где это видано, чтобы в поликлинике можно было хоть что-то сделать быстро? Нужно записаться, взять талон. И опять накрывает паника. Какой талон? Талон надо брать на какой-то день. А я так хреново выгляжу, мне так хреново, где гарантия, что я доживу до завтрашнего дня? Я неуверенно мялся в холле поликлиники, меня заметила медсестра, проходившая мимо. Она сбавила шаг, присмотрелась ко мне. Я понял, что это путь к спасению. Я сказал:
— Мне нужна помощь. Мне плохо. Я странно выгляжу.
— Давно? — коротко спросила она.
— Вчера все было нормально.
— Бледности вчера не было?
— Абсолютно нормально выглядел и чувствовал себя.
— Приписаны к нашей поликлинике?
— Да.
— Карта есть?
— Да, должна быть.
Она спросила мою фамилию, быстро нашла карту в регистратуре и скомандовала идти за ней. Я поплелся, радуясь, что, кажется, с приемом к врачу заминок не будет. Хоть что-то доброе. Она провела меня прямо к терапевту. Видимо, у него был перерыв, потому что в этот кабинет не было очереди. Движением руки она показала мне сесть на кушетку. Сама же положила перед врачом мою карту, указала на меня рукой и сообщила:
— Говорит, что вчера выглядел совершенно нормально. Не было бледности, нормальное самочувствие.
Врач кивнула, давая понять, что приняла информацию. Медсестра покинула кабинет. Врач, полная женщина лет шестидесяти, некоторое время молча смотрела на меня. Надела очки и всмотрелась еще внимательнее.
— Наркотики, спиртное? Употребляли что-нибудь? Симптомы накануне были: озноб, кашель?
— Вчера утром першило в горле. И сегодня тоже.
— Принимал что-нибудь?
— Вчера развел две таблетки аспирина.
— А сегодня?
— А сегодня увидел себя в зеркале и прибежал сюда.
Она покачала головой, словно оценивая полученную информацию. Хотя в этот момент она так пристально смотрела мне в лицо, что можно было заподозрить и недоверие к тому, что я говорю. Она поднялась, подошла, сказала мне снять рубашку и лечь на кушетку.
Я решил, что важно будет уточнить, что с утра у меня в комнате был неприятный запах. Я добавил, что скорее всего надуло с какой-то помойки. И еще раз добавил, что говорю это просто для уточнения всей имеющейся информации. Она ничего не ответила, просто покивала в такт моим словам. А может быть, тому, что слышала через стетоскоп. Закончив слушать меня и щупать, она вернулась к столу и выписала направление.
— Пойдешь на четвертый этаж к кардиологу. Пусть послушает тебя. Если будет очередь, скажи, что тебе назначено без очереди, я его предупрежу.
Кардиологом дело не ограничилось. Поначалу меня успокаивало, что мной занялись так быстро. Но после того, как четвертый врач направил меня к пятому, тело вновь начало наполняться беспокойством. Каждый очередной врач принимал меня без очереди. Они писали одно направление за другим, и каждый раз говорили, что меня примут без очереди. За полдня я обошел всех врачей, которые были в наличии в поликлинике. Мне уже хотелось ответов. Начинало складываться впечатление, что ответы либо отсутствуют, либо их от меня скрывают, отвлекая разминочными пробежками по этажам. В конце концов мне это надоело, и я направился к врачихе, с которой начал.
Она словно ждала меня. Мне не пришлось ругаться, требовать ответов и уповать на правоохранительную систему. Она не только ждала меня, у нее уже было готово длинное направление на обследование в больнице. Она так и объяснила, что мне надо лечь в больницу, причем немедленно. Было видно, что она выжидает, пытаясь понять, какая будет реакция с моей стороны. Реакция была негативная. Я должен был понять, что происходит. К тому же она не знает, чем я занимаюсь и что при моей работе могут и отравить такими ядами, о которых в ее больнице и слыхом не слыхивали. Прежде чем ложиться хоть в какую-то больницу, в любом случае я буду сначала встречаться с куратором. Я решил играть в открытую. Достал из кармана удостоверение и поднес к ее лицу. Объяснил, что мне надо знать, что со мной. Коротко и ясно. Что это? Болезнь, отравление или что-то еще? Только коротко и ясно сформулировать причину моего недомогания.
Некоторое время она молчала. Видимо, пыталась понять мою мотивацию. Если бы она решила, что я просто набиваю себе цену, показывая ей удостоверение оперативного сотрудника, то скорее всего начала бы принуждать к госпитализации. Врачей этому учат. Но она оценила ситуацию верно. И поэтому ответила коротко:
— Никто из наших врачей не смог по имеющимся симптомам выявить причину заболевания. В больнице больше специалистов и больше оборудования для этого. Могу сказать только одно: твое тело гниет. Сердечный ритм не прослушивается. Кровяного давления практически нет. Мышцы уже почти полностью атрофированы. Чтобы понять причину, тебе нужно ехать в больницу. Органы могут начать отказывать. В любой момент ты можешь отключиться. Я даже не знаю, как ты еще в сознании.
— Скажите адрес больницы. Я сам сегодня туда приеду.
Она не стала спорить. Записала адрес на бумажке и протянула мне. Сообщила, что моя карта и направление будут ждать меня там. Еще раз настоятельно порекомендовала не тянуть и ехать в больницу как можно скорее.
Возможно, она еще размышляла, как меня остановить, но я не дал ей времени прийти к решению. Я выскочил из кабинета. Передо мной не стоял вопрос, куда мне идти. Я знал куда. Из всех вариантов, которые мне предлагались — связаться с куратором, поехать в больницу — я выбрал то, что здравомыслящий человек никогда не назвал бы логичным. Хотя этот самый человек вряд ли бы мог себе представить такие симптомы, которые мне только что перечислила врач. Я направился к гадалке.
Я даже не анализировал важность посещения именно этого адреса. Не прикидывал процентную вероятность ее участия в том, что со мной происходит. Я просто знал, что надо идти к ней. Отравила она меня или действительно повелевает какими-то сверхъестественными силами — ничто из этого меня не интересовало. Я знал, что ответы там.
Войдя в подъезд, я набрал номер квартиры на домофоне. Я даже не думал, что буду говорить. Я знал, что я войду и в подъезд, и в ее квартиру. Однако гадалка удивила меня. Я уже открыл рот, чтобы произнести речь, которая больше подойдет к ее словам. Она спросит в домофон, кто пришел, а я быстро объясню ей, кто я и важность нашей встречи. Примерно такие мысли плыли у меня в голове, когда я понял, что она не стала говорить в динамик, а сразу разблокировала дверь. Я даже замялся от неожиданности. Но в следующую секунду ворвался в подъезд и кинулся на второй этаж.
Двери она открыла еще до того, как я давил кнопку звонка. Коротко глянула на меня. Мой вид ее не удивил, но та часть ее, которая отвечала за любопытство, не дала отвести взгляд мгновенно. Долю секунды она оценивала мое состояние. Затем молча отвернулась и пошла в сторону комнаты для гадания. Я последовал за ней.
Она села на свое привычное место, я занял место напротив. Мои движения были куда нервозней ее. Она сидела неподвижно, молча разглядывая меня.
— Что со мной? — коротко спросил я.
— Ты гниешь.
— Действие какого-то яда?
— Можно и так сказать.
— Что значит «можно и так сказать»? Не стоит со мной играть. Ты не представляешь себе, кто я такой. И что я могу с тобой сделать.
— Ты труп, — коротко, с легкой тенью фатального сожаления, произнесла она.
— Не надо так.
— Ты не можешь принять данность. Твой мозг сопротивляется очевидным фактам, — сказала она.
— Каким фактам?
— Факту, что ты труп.
— Что? Что это значит? В каком смысле я труп?
— В прямом смысле.
— Трупы не ходят. Не говорят. Трупы не могут пристрелить гадалку, если она им не ответит на четко поставленный вопрос! — нервно, почти вскричал я. Хотя это больше походило на визг. В следующую секунду я закашлялся. Вновь запершило горло. Я приложил ладонь ко рту, машинально прикрывая рот. Когда отвел руку от губ, то увидел красные пятна на ладони. — У меня кровь. Это яд, я отравлен!
Несколько секунд я смотрел на гадалку. Я повернул ладонь к ее глазам, показывая пятна крови.
— Это кровь. У трупов не идет кровь. Каким ядом ты меня отравила?
Она ответила совершенно спокойно. Спокойно глянула на руку, затем опустила глаза на стол, вновь посмотрела мне в лицо:
— Это не кровь, — сказала она. — Это сукровица. Обычное явление у трупов.
— Что ты со мной сделала?
— Я ничего с тобой не делала.
— Что ты со мной сделала?! — прошипел я, давясь от закипающей злобы.
— Я ничего не делала. Всё это сделал ты сам.
— Что я сделал?
— Совершил преступление. Я говорила тебе о нем во время гадания. Но ты словно и не услышал. Пять лет назад, когда тебя задержали и посадили в казенный дом. Ты же помнишь, как тебе первый раз сделали предложение. Как ты согласился работать на казенного человека. Ты помнишь, и я знаю, что ты помнишь. Потому что мои карты никогда не врут. Ты веришь в судьбу. И у тебя была судьба. Ты мог ответить за свое преступление. Ты мог ответить за него не только пять лет назад, но и в любой момент, когда решил бы поступить честно. Ведь твое дело не закрыли, тебе предложили стать секретным сотрудником в обмен на то, что ты не будешь отбывать наказание за свое преступление. Ты согласился. Мог бы отказаться тогда, и в любой другой момент позже. Твой последний Рубикон был, когда ты вонзил нож предательства в сердце той женщины. Той, у которой ты украл последнюю надежду. Ты веришь в то, что ты красив и соблазнителен. То, что твое обаяние обольщает женщин. Но это ложь. Твое обаяние без твоих кураторов ничего не стоит. Тебе подарили не только свободу, но и власть. Власть врать людям и всаживать ножи предательства им в спину. Ты начал жить чужой судьбой. Это как поехать не по своей дороге. По чужой колее. Вернуться есть возможность. Но лишь до того момента, пока ты кого-нибудь не собьешь на этой чужой дороге. После этого возврата уже нет. Ты никогда не вернешься к своей судьбе. Карты сказали, что тебе дали бы прожить еще год. Не сомневайся, это было бы именно так. И это так и будет. Жить год, зная, что умрешь, — это значит и не жить. Надежды нет, перспективы нет, вернуться в свою жизнь, в свою колею, свою судьбу ты не можешь. Это уже не жизнь. Гниет твое тело или нет — не имеет значения. Ты умер, когда убил. Когда разрушил чужую судьбу. При этом не имея своей. В обычной жизни, обычные люди, те, которых ты считаешь своими кураторами, дали бы прожить тебе этот год. А потом все было бы так, как сказали карты. Но ты так поверил в себя во время гадания, что решил попросить открыть тебе истину. Полагаю, ты надеялся, что я скажу, кто и как тебя убьет. Надеялся спастись. Но здесь не я говорю. Говорят карты. Ты хотел истину, и ты ее получил. Ты труп. Теперь ты не только знаешь это, но и видишь.
— Как это изменить?
— Это не изменить и не отменить.
— Погадай мне еще.
— Это ничего не изменит.
— Гадай! — закричал я, но крик мой был слабым, сиплым. Я уже отчетливо замечал, как теряю силы.
Она не стала упрямиться. Достала колоду, которая была укрыта, словно саваном, тканью с какими-то знаками. Неторопливо перетасовала. Протянула мне для того, чтобы сдвинуть несколько верхних. Я нервно сделал то, что положено. Она открыла первую же карту, посмотрела, затем показала мне. Тут не надо быть гадалкой, чтобы понять, что эта карта означала. Картинка неумолимого жнеца с косой и подпись: «Смерть». Гадалка достала следующую карту, коротко глянула, показала мне. На рисунке была горящая разрушающаяся башня и подпись: «Башня». Гадалка достала следующую карту. Это был снова жнец. Следующую — башня. Жнец. Башня.
Я вскочил, подбежал к гадалке, вырвал у нее карты. Перевернул, посмотрел. Все карты были разные. Я сам их стасовал, перевернул рубашкой к себе, достал первую. Это был жнец. Достал следующую — башня.
Гадалка молча и спокойно смотрела на мои действия. Я бросил карты и отступил назад. Казалось, мир начал вертеться у меня перед глазами. Я что-то крикнул ей. Пообещал так не оставить и отомстить. Не помню, что я делал дальше, но я оказался на улице. Силы покидали меня. Оказавшись на бульваре, я сел на скамейку, достал телефон, вошел в приложение и нажал кнопку «личные встречи с куратором».
Мне не хватало воздуха. Я широко открыл рот, стараясь дышать глубже. Но это слабо помогало. На какое-то мгновение мир восстановился перед моими глазами. Я смог рассмотреть пару молодых людей, проходивших мимо. Мой взгляд остановился на них. Они сбавили шаг, присматриваясь ко мне. У меня уже не было сил не только двигаться, но даже говорить. Я был рад, что они обратили на меня внимание. Мужчина приблизил свое лицо, присматриваясь. Затем обратился к своей спутнице и сказал ей:
— Вызывай скорую.
Я верил, что силы ко мне вернутся. Надо было немного отдохнуть. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Я слышал, как вдоль бульвара ездят машины. Слышал голоса людей, которых становилось все больше. Я не мог повернуть голову, чтобы осмотреться, но понимал, что меня обступили люди. Из их разговоров я понял, что они считают, что я мертв. Это было странно, ведь я смотрел и я видел их. Не всех, лишь тех, кто попадался мне на глаза. В прицеле моего замершего в одном направлении взгляда. Через какое-то время перед глазами мелькнули люди в белых халатах. Мой взгляд дернулся. Сначала я подумал, что наконец смог шевельнуться, но я ошибся. Кто-то перемещал мое тело. Перед глазами возникло небо. Огромное, прозрачное, бездонное. Океан светлой, прекрасной весны навис над моей головой. Но ненадолго. Его сменил потолок машины скорой помощи. Затем перед глазами побежали лампы больничного коридора. Потом потолок грузового лифта.
Картины перед моими глазами сменяли друг друга, ставя меня перед очевидным выводом. Возврата нет. Надежда была — говорят, она умирает последней. В моем случае ей суждено было умереть значительно позже меня. Если быть точным, она умрет после меня через год.
Я побывал в холодильнике больничного подвала. На столе у патологоанатома. Я все это помню так, как будто это было минуту назад. Помню каждый звук, каждый шорох. Помню каждую песчинку земли, которая ударялась и скатывалась по крышке гроба, когда закапывали могилу. И вот я в тишине. В тишине реальности. В тишине истины, которую хотел увидеть. И вот я ее вижу.
Эта черная истина пугала меня первые пару месяцев. Но сейчас у меня другие страхи. Что увижу я, когда закончится отпущенный мне год? Когда душа моя освободится из этого плена? Какая там откроется ей истина?
ПРИЗРАЧНЫЙ ГОРОД
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
Он стоял в конце автобуса, держась за поручень. Молодой парень, лет двадцати, пустыми глазами смотрел в окно — если он вообще что-то видел: зрачки не цеплялись ни за один предмет. Взгляд был направлен в одну неизменную точку, мимо всего.
Один из пассажиров, крупный высокий мужчина, замешкался на сиденье и едва не пропустил свою остановку. В последний момент вскочил с места, бросился к выходу — и парень оказался у него на пути. Сумка мужчины зацепилась за отрешённого пассажира. Возникла заминка. Сначала мужчина попытался осторожно отцепиться — не получилось. Двери автобуса закрылись.
Поняв, что пропустил остановку, мужчина взбеленился. Дёрнул раз, другой — сумка отцепилась, но парень продолжал стоять, глядя в одну точку, будто не замечая ни рывков, ни толчков. Это безразличие злило мужчину всё сильнее. Он начал кричать, обвиняя молодого человека в демонстративном равнодушии. Внимание всех пассажиров оказалось прикованным к скандалу — салон загудел перешёптываниями, кто-то привстал посмотреть. Мужчине никак не удавалось вывести парня из прострации, и это злило его ещё больше. Он толкнул его. Толкнул сильно. Парень отлетел от поручня и повалился на колени к женщине, сидевшей неподалёку.
Только тогда его глаза обрели ясность. Он словно очнулся. Несколько секунд слушал ругань мужика, затем спокойно полез в карман. Достал нож и, ничего не говоря, ударил мужчину в бок. Этим не ограничился — удары посыпались один за другим. Мужчина был крупнее и сильнее, но одна рука была занята сумкой, а второй не хватало, чтобы защититься от всех ударов. Когда он понял, что ценность сумки меньше ценности жизни, было уже поздно.
Женщины закричали, переходя на безудержный визг. Пара мужчин кинулась разнимать дерущихся — их самонадеянность была наказана. Парень выглядел худым и слабым, но энергии в его тщедушном теле хватило бы на двоих. И на двоих её хватило.
Когда прибыл вызванный наряд полиции, весь салон автобуса был залит кровью. На полу стояли тёмные лужи. Потоки тёмно-бурой жизни струились со ступеней на асфальт проезжей части, сливались в тонкие ручейки и бежали к ливневой канализации. Во время происшествия было ранено несколько человек, троих из них медикам спасти не удалось.
В комнате с кривыми стенами, неряшливо выкрашенными в синий цвет, сидел мужчина. Перед ним на столе лежала раскрытая папка. Он внимательно вчитывался в текст, перекидывая страницу за страницей. Иной раз сдвигал брови, иногда вскидывал их и немного отстранялся — затем вновь погружался в чтение. В комнате стоял запах сырой бумаги и остывшего чая, смешанный с чем-то казённым, металлическим — то ли от батарей отопления, то ли от самих стен.
Дверь открылась. На пороге возник человек в форме, рядом с ним — невысокий субтильный юноша. Мужчина за столом поднял глаза, неторопливо перевёл взгляд с одного на другого. Кивнул человеку в форме, и тот сразу удалился.
— Дмитрий Олегович?
— Да.
— Присаживайтесь к столу.
Молодой человек прошёл в комнату, сел на стул, стоявший боком к столу. Голова его была опущена.
— Я следователь по вашему делу, — сообщил мужчина, внимательно разглядывая юношу. — Я ознакомился с вашими показаниями, но у меня осталась пара вопросов.
Молодой человек не отвечал. Сидел в одной позе, понурившись, ковыряя пальцами одной руки пальцы другой. Суровое лицо следователя смягчилось. Он был крепким коренастым мужчиной — широкая кость, круглое лицо, редкие волосы торчали коротким ёжиком на круглой, словно бильярдный шар, голове.
— У вас всё хорошо? — спросил следователь. — В камере не обижают? Кормят? Всё ли есть в наличии: постельное бельё, предметы личной гигиены?
Молодой человек едва заметно кивнул. Следователь продолжал всматриваться в его лицо. Видимо, придя к какому-то решению, отстранился от стола, откинулся на спинку стула.
— Дмитрий Олегович, как я уже сказал, меня полностью устраивают ваши показания, которые вы дали на последнем допросе. Я рад, что вы решили сотрудничать со следствием. Но есть одна проблема: показания должны быть понятны и убедительны. Не должно быть так, что где-то вы рассказали подробно, а где-то отделались парой слов. Я вижу, что вы хотите сотрудничать, вы всё делаете правильно. Но есть правила, которые мы оба должны соблюдать. Такие показания я не могу передать в суд.
За всё время, сколько говорил следователь, глаза его ни разу не оторвались от профиля обвиняемого. Немного помолчав, продолжил:
— Давайте сейчас не будем говорить о том, что произошло в автобусе. Там пока более-менее понятно. Давайте вспомним ваши первые показания. Вы говорили, что являетесь студентом. Во время каникул решили поехать искать заброшки. Я так понимаю, сегодня это модная тема, здесь нет ничего предосудительного. Вы туда поехали. Дальше вы рассказали, что вас там что-то напугало, вы даже потеряли камеру. И, как я понимаю, пропал ваш друг.
Следователь сделал паузу. Молодой человек не отвечал, но было ясно, что слушает. Следователь говорил негромко, поэтому парень несколько наклонил голову в его сторону.
— Дальше вы всё рассказываете подробно. Вернулись в свой город, поссорились с семьёй, бродили по улице — тут всё очень подробно, вплоть до событий в автобусе. И сами события в автобусе рассказали подробнее, чем это даже было нужно. А вот сама поездка, которая вас напугала — тут вы ограничиваетесь несколькими словами. Поехал, испугался, вернулся. Что там произошло, Дмитрий Олегович?
— Ничего.
— Дмитрий Олегович, расскажите мне, что там произошло. Не будем морочить друг другу голову — сейчас ваша судьба в моих руках. Я просто хочу понять.
— Ничего.
— Давайте подробно. В интернете вы узнали о заброшенном городе, решили поехать туда со своим другом. Что было дальше? Вы поехали на общественном транспорте?
— Да.
— Приехали в город. Что вы там увидели?
— Ничего.
— Там были дома? Какие-нибудь люди?
— Нет.
Следователь помолчал, пожевал губами.
— Во время первого допроса вы показали, что остановились в посёлке недалеко от означенного города. Там вам дорогу указала некая женщина. Вы пошли по тропинке через лес и быстро нашли искомое место. В городе было несколько домов в пять этажей. Вы обследовали все эти дома, вам показалось странным, что город не выглядел разграбленным мародёрами. В частных домах и в квартирах пятиэтажек вы обнаруживали вещи, попадались и достаточно ценные. Вы что-нибудь брали себе?
— Нет.
Хитрость следователя не удалась. Обычно на людей действует, когда им намекают на возможность дополнительных уголовных статей. Но этот случай был особенным — на парня мало что действовало. Следователь не нервничал и не унывал.
— Ваш друг Миша всё время был рядом с вами?
— Да.
— В какой момент вы заметили, что его больше нет рядом?
— Не знаю.
— Вещи, которые вы находили в домах, лежали в беспорядке?
— Нет.
— Там много было ценных вещей?
— Много.
— Какие именно? Перечислите что-нибудь из тех вещей, что можно назвать ценными.
Молодой человек внезапно выпрямился, расправил плечи, повернул голову и внимательно всмотрелся в лицо следователя. Тот замолчал, замер — даже с матёрыми уголовниками ему не приходилось видеть таких взглядов. В нём не было и тени страха, связанного со следователем. Парень смотрел прямо и, как показалось следователю, немного снисходительно. Заговорил быстро и уверенно, словно вколачивая слова в уши собеседника — коротко, рублено:
— Плазменные телевизоры на стенах. Вещи, шубы, холодильники с продуктами. Продукты все протухли, но оставили всё нормальным. Кровати, шкафы, мебель, музыкальные центры. Кое-где попадались шкатулки с ценностями. Семейные реликвии. Не везде, но кое-где такие ценности были.
— А двери в квартиры были закрыты?
— Открыты.
— Получается, те, кто там раньше жил, бросили все вещи?
— Получается так.
— Это странно.
— Странно для того, кто там не был.
— Как это понять?
— Люди бежали оттуда. Так торопились, что ничего с собой не брали.
Следователь понимающе кивнул.
— Что же могло заставить их бежать в такой спешке?
— То, что стоит дороже любых ценностей.
— И что же это?
— Жизнь, я полагаю, — с демонстративной насмешкой процедил парень. Но на следователя его насмешка впечатления не произвела. Он спокойно уточнил:
— Я имею в виду — что могло их так сильно напугать? Вернее, кто?
— Вернее, что, — поправил парень, сразу же осел, отвернул голову и принялся по обыкновению перебирать пальцами.
Следователь не давил — молча рассматривал его профиль. Выдержав паузу с полминуты, произнёс:
— Вы встретили кого-нибудь в этом городе?
Парень молчал.
— Дима, мне надо, чтобы ты рассказал мне, что там случилось.
— Не надо.
— Давай, я обрисую тебе ситуацию. На данный момент всё выглядит так: без каких-либо оснований ты набросился на пассажиров автобуса. Трое из них мертвы. У одного осталось двое детей, жена и старенькая мама. Другой только женился. Это были неплохие люди. Пару часов назад я разговаривал с их родственниками. Смотрел им в глаза.
Следователь сделал долгую паузу, глаза его чуть сузились, он подался вперёд и оперся локтями о стол.
— То, что я видел в их глазах, увидят и присяжные в суде. Бесконечное горе и страдание. Тройное убийство, никаких смягчающих обстоятельств. Я почти не сомневаюсь, что ты получишь пожизненное. А это тоже, — он помолчал, — бесконечное горе и страдание.
Следователь сделал ещё одну долгую паузу. Перевёл взгляд с парня на папку с делом, полистал страницы, рассматривая фотографии с места происшествия. Вытянул губы, едва заметно покачал головой. Взял пальцы в замок и, уткнувшись в них губами, долго смотрел на обвиняемого. Глубоко и шумно вздохнул, опустил руки на материалы дела.
— Я понимаю, что что-то — или кто-то — тебя сильно напугал. Это повлияло на твою психику. Сейчас не время строить из себя героя. Ты должен рассказать всё, что знаешь. Если продолжишь упираться, все будут видеть в тебе лишь хладнокровного убийцу — и условия, в которых ты проведёшь последние годы жизни, будут значительно страшнее того, что напугало тебя в том городе. Но есть второй вариант. Мы живём в правовом обществе. Если ты расскажешь всю правду, суд может принять решение, что к преступлению тебя подтолкнуло душевное волнение, вызванное некими событиями. Кто знает — возможно, вместо лишения свободы тобой займутся врачи-психиатры.
Парень хмыкнул, отрицательно покрутил головой. Следователь заметил это движение, но продолжил, будто ничего не было:
— Лично я думаю, что ты психически больной человек. Можешь со мной не соглашаться, можешь считать себя нормальным. Хотя мы оба понимаем, что нормальные люди не делают того, что ты устроил в автобусе. Я не врач, не психиатр. Скажу честно — меня не особенно волнует твоя судьба, мне платят зарплату не за это. Я призван защищать закон. Спокойный сон граждан. А значит, если окажется, что я посадил не того или не всех, основная цель не достигнута. Если тебя кто-то напугал — я должен знать, кто это был. В противном случае он может напугать кого-то ещё с неустойчивой психикой. А значит, будут новые жертвы. Я, как врач, должен найти источник болезни. Мне нужен главный виновник. Расскажи мне, кого вы встретили в том городе. Что там случилось?
Некоторое время парень сидел молча, но движения его изменились. Пару раз нервно двинул головой — вроде хотел повернуться к следователю, но передумывал и вновь отворачивался. Начал покачиваться вперёд-назад, затем всё же повернулся, подался всем телом к нему. Заговорил быстро, тревожно:
— Да вы мне всё равно не поверите. Мне никто не поверит. Я не знаю, что это было. Мой друг, с которым мы туда приехали — он больше не человек. Его обратили. Я… — он замялся, покусал губы, взгляд его метался по столу, будто искал там подсказки. Вновь воспалённые глаза уставились на следователя, он подался ещё вперёд. — Я не знаю, что это было. Это что-то — и оно повсюду. Оно везде. Оно прикидывается людьми. Его невозможно отличить. То есть можно, как теперь стало понятно, но… я не знаю.
— Просто расскажи.
— Мы приехали в этот город. Встретили какую-то тётку прямо у остановки, спросили про заброшенный город. Она показала, куда идти — нужно пройти через лес, не густой, типа лесопосадки. Там этот город. Правильнее сказать — посёлок городского типа. Дома в основном частные, несколько пятиэтажек. Мы в один частный дом зашли — и офигели. Все вещи на местах, дом, словно хозяева пять минут назад из него вышли. Мы в ужасе выбежали — думали, реально там люди живут, поймают, примут за грабителей. Вышли на улицу, стоим, смотрим — дверь-то в дом открыта. Начали озираться, звали хозяев. Но вокруг тишина полная. Ни собак, ни птиц домашних, петухов там, кур — ничего. Город будто декорации для фильма. В этот дом второй раз заходить не решились, пошли дальше. Следующий дом — такая же картина, дверь не нараспашку, но видно, что приоткрыта. Мы переглянулись, не сговариваясь, дальше пошли.
Заходим в магазин. Небольшой такой кирпичный домик, написано «Маркет». Внутри такая вонь — чуть не вывернуло. Тухлятина, короче. Осмотрелись — при входе холодильник с пивом, банки вздутые. На прилавке куски мяса зелёно-чёрные. Всё тухлое, гнилое. Поначалу выглядит жутко, но мы осмотрелись, и стало ясно: как ушёл отсюда продавец, как отключилось электричество, так всё здесь и лежало. Если бы не гнильё на прилавке, картина в магазине та же, что и в доме, куда мы заходили. Будто был продавец, работал, торговал — а потом просто ушёл, всё бросив.
Вышли мы на улицу, стоим, друг на друга смотрим. Ясное дело, объяснения нет. Парой слов перекинулись, плечами пожали — решили пойти в многоквартирный дом. Нам уже реально любопытно стало, мы даже забыли, зачем приехали. Прежде чем снимать заброшки, надо же убедиться, что это заброшки. А тут явно не заброшки, тут ерунда какая-то. Тут люди, словно в воздухе растворились в одночасье.
Зашли мы в пятиэтажку. На первом этаже смотрим — квартиры все открыты. Не то что не заперты — прямо приоткрыты. Я ещё подумал: такое впечатление, что специально оставили открытыми. Можно же было захлопнуть, а они все нараспашку. Поднялись на второй этаж — та же картина. Решились в одну из них зайти. Квартира как квартира: вещи на местах, в комнате телевизор, сервант, на кухне продукты. Но продукты тухлые, как в магазине. В квартире вонь стоит, да и во всём подъезде такая же. В других квартирах та же картина.
В этот момент вечереть начало. Квартиры не выглядели жутко, но запах этот, да ещё темнота — желания оставаться не было. Я Майклу говорю, что, мол, следовало бы нам уходить. Он как-то странно на меня посмотрел. Мне уже тогда его взгляд не понравился. Мы ещё несколько минут по подъезду шарились, не держались вместе — он в одной квартире, я в другой, это как-то само собой произошло. Про него не скажу, а я ходил как шальной, не мог найти объяснение всему этому.
В одной из квартир нашёл странную комнату — все стены изрисованы какими-то мистическими рисунками, пентакли всякие, всё в таком роде. Я там засмотрелся, счёт времени потерял. Какая-то надпись на стене попалась, я фонарик зажёг, чтобы лучше рассмотреть — и тут понял, что за окном уже совсем темно. Вот тут меня и начало беспокойство одолевать. Вышел в подъезд, зову Майкла — в ответ тишина. Вообще ни звука. Начал искать, думаю, с полчаса ещё потерял. Нашёл случайно — мельком в одной из квартир заглянул, позвал, хотел уходить, но краем глаза заметил что-то не так. Присмотрелся — на фоне едва выделяющегося серого прямоугольника окна, фигура вроде человеческая. Я туда фонарём. И точно — Майкл стоит. Я ему: «Майкл, Майкл». Он ноль внимания. Зашёл в квартиру, приближаюсь — а он на выключенный телевизор смотрит. Уставился в чёрный экран, внимательно так, даже рот приоткрыл. Я на телевизор глянул, посветил на него фонарём — телевизор как телевизор, хороший. Перевёл луч на лицо Майкла и аж фонарь выронил. Не Майкла это было лицо.
Парень отстранился и долго всматривался в следователя. Воспалённые, давно не спавшие глаза смотрели внимательно, пытаясь уловить любое движение мышц собеседника. Но труд был напрасен — лицо следователя было совершенно спокойно.
— Что не так было с лицом Майкла? — холодно поинтересовался он, давая понять, что настроен слушать дальше.
— Всё не так.
— Он выглядел отстранённым? Кривлялся? Что именно было не так?
— Это было не его лицо.
— Может, это был не Майкл? Просто в одной из квартир оказался хозяин?
— Это был Майкл. Это была его одежда, его фигура. И лицо — оно тоже было его, но не его.
— Как это?
— Оно изменилось. Даже не знаю. Потом изменилось ещё сильнее, но поначалу… — молодой человек задумался, поднял руку, провёл пальцем у губ, потом у носа, у глаз. — Появились такие черты, что ли. Сначала морщины — как рубцы глубокие. Под глазами синяки. И в целом лицо изменилось, стало острее. Резкие черты, угловатые — как если бы изнутри давил череп. Меняли форму кости под лицом Майкла. Рот немного растянулся, глаза сузились, нос стал расползаться. Как если бы лицо растянули.
— Что было дальше? — перебил следователь.
— Он посмотрел на меня и заурчал.
— Заурчал?
— Да, звук глубокий, горловой. Какой-то щёлкающий. Он медленно повернул голову, приоткрыл рот — и я увидел вместо человеческого языка раздвоенный.
— Раздвоенный язык?
— Да.
Следователь молча покачал головой своим мыслям. Отстранился от стола, закрыл папку. Впервые за всё время его взгляд не изучал собеседника — затуманился какими-то мыслями. Парень тяжело сглотнул. Глаза его нервно забегали, затем он заговорил быстро, словно опасаясь, что собеседник упустит нить повествования:
— Поверьте, я не вру. Эти твари очень опасные, и их очень много. Но я знаю секрет — знаю, как их победить. В то, что я говорю, трудно поверить, я знаю, как это звучит, но я не вру. Когда я выбежал на улицу, там уже было много таких тварей. Они ходили по городу, как обычные люди. Поначалу на меня даже внимания не обратили — этот чёртов город жил своей жизнью. Я встал как вкопанный, смотрел то на одного, то на другого. Они просто брели по своим делам, заходили в подъезды, на меня даже не смотрели.
До того момента, как у меня за спиной не раздался оглушительный вой. Я обернулся. В этом вое ещё можно было распознать нотки голоса Майкла, но уже совсем чуть-чуть — лёгкий акцент, как у человека, который долго прожил в другой стране. У меня за спиной стояло чудовище. Его широко разинутая пасть заливала мои уши и весь город вокруг душераздирающим воем. Похоже на вой дикого зверя, но думаю, услышь это дикий зверь — помер бы со страху. Это было что-то большее, чем просто зверь. И он оповещал округу, что на их территории враг. То есть я.
Я понял, что он делает, когда отвернулся от него и увидел, что другие чудовища, что бродили вокруг, стали приближаться ко мне. Достал из кармана нож, который всегда таскаю, когда еду искать заброшки, развернулся и со всей силы ударил Майкла. На мгновение он замолчал, опустил свою уродливую башку, глянул на рану, затем на меня — и в следующее мгновение бросился на меня. Я не спортсмен, не знаю, откуда взялись силы, но мне удалось выскользнуть из его лап и нанести ещё несколько ударов ножом. Из него текла не кровь — какая-то серо-зелёная слизь. К этому моменту приблизились и другие уроды. Я наносил удар за ударом, уворачивался от выпадов и прорубал себе дорогу к спасению. Полагаю, на моей стороне был эффект неожиданности — они не ждали появления человека и не ожидали такого сопротивления.
Я побежал к лесу. Удалось вырваться из этого адского места — они не очень меня преследовали, возможно, рассчитывали, что меня перехватят в посёлке, где мы высаживались из автобуса. Мне это стало понятно, как только я вошёл в посёлок. Попалась та же женщина, которая раньше указывала нам дорогу. Шла мне навстречу, улыбаясь. Но стоило мне приблизиться, её лицо на глазах преобразилось в мерзкую морду. Это какие-то оборотни, но больше похоже на ящериц, а не на волков. Рептилоиды. И эта рептилоидка кинулась на меня. Когда эффект неожиданности на их стороне — ситуация выглядит иначе, они очень сильные. Если успевают преобразиться полностью — настоящие дикие звери. Она планировала нападение, поэтому обращалась очень быстро. И всё же я успел нанести ей несколько ударов в шею и голову. О её покрывшуюся чешуёй башку нож сломался, но удары отвлекли её, и я кинулся бежать к шоссе.
Просто чудо, что мне попалась машина, остановилась, когда я начал голосовать. Обычный дальнобойщик не преминул выручить припозднившегося попутчика. На следующий день произошло то, что произошло в автобусе. Я думал, они выследили меня — и у мужика, что напал на меня, была такая морда, что я думал, он тоже мутант. Когда понял, что из людей в автобусе идёт настоящая кровь, сразу понял, что произошла ошибка. И остановился, больше никого не трогал. Сам дождался полицию и сдался.
Следователь молчал несколько минут. За это время парень то отстранялся, то вновь тянулся к нему, пытаясь добавить что-то к рассказу. Но следователь словно не слышал. Взгляд остекленел, смотрел мимо парня, погрузившись в задумчивость. Внезапно зрачки шевельнулись, плавно перекочевали со стены на лицо собеседника.
— Ты принимал что-нибудь?
— Что?
— Что-то запрещённое, наркотики? Может, лекарства какие-то?
— Нет.
— Может, увлечения какие-то есть? Оккультизм или ещё что-то. В роду были колдуны, колдуньи?
— Не-ет, — удивлённо протянул парень.
Следователь помолчал, затем спокойно проговорил:
— В том городе не мог оказаться человек. Вернее, оказаться мог — но он не остался бы человеком. Поэтому на тебя поначалу не обращали внимания, думали, что ты уже обращённый. Панику поднял Майкл. Но даже после этого никто не мог поверить, что такое возможно. Поэтому ты и смог вырваться. Никто из того города не выходит прежним. Никогда. Ты — аномалия. Надо понять, что делает тебя таким.
— Вы мне верите? — потрясённо спросил парень.
— Верю? Зачем мне верить?
В этот момент лицо следователя преобразилось. С глухим хрустом кости черепа начали давить на кожу его головы. Лицо растянулось, вытянулось вперёд, и сквозь кожу стали проступать зеленовато-серые чешуйки. Рот приоткрылся, длинный раздвоенный язык выглянул наружу. Изо рта послышалось сдавленное шипение. Низким утробным голосом чудовище сказало:
— Мы давно живём среди вас. Такие городки, которые ты нашёл — наша колыбель. Место нашей порождающей энергии. Нам не нужна ваша еда, нам нужны только города и тела. Ваш вид бесполезный и неустойчивый, но работоспособный. А также способен к размножению — мы это ценим в вас. Тебе не стоит переживать и искать выход. Выхода из твоего положения нет. Потому что не существует вашей культуры. Ваш вид не способен создавать культуру. Он способен только размножаться и строить для нас дома. Полиция, чиновники, гадалки и другие публичные личности — все принадлежат нам. Они мы и есть. Любой, кто в твоём понимании мог бы тебе помочь, не поможет. Никакой оппозиции для нас не существует. Слабая вероятность её возникновения — это аномалии вроде тебя. Мы не знаем причин возникновения таких аномалий. Но обязательно узнаем.
Лицо следователя вновь стало нормальным. Он вызвал тюремного охранника, и тот повёл парня обратно в камеру. Парень шёл, глядя прямо перед собой. Он слышал, как за спиной у него то шипит, то урчит охранник. Но не оборачивался. Ему не нужно было второго подтверждения.
Всё дальнейшее мелькало перед глазами парня, как калейдоскоп, собранный из обрывков и спутанных воспоминаний. То он находился в камере, то его куда-то вели, то везли. Какие-то части воспоминаний просто выпали из головы. Ему казалось, что он сходит с ума. А может, и не казалось.
Он помнил кусочки суда, где адвокат ходатайствовал, чтобы подзащитного отправили на лечение — что он неадекватно оценивает действительность. Парень помнил, как вдруг поверил: это спасение. Что эти чудовища захватили все силовые структуры, но, может быть, система здравоохранения спаслась от этой беды. Потом его снова куда-то сажали, возили, водили, во что-то одевали.
В какой-то момент он с полной ясностью дал себе отчёт, что находится в светлом просторном кабинете. Перед ним сидел приятного вида врач — очень ухоженный мужчина лет тридцати пяти. Он задавал вопросы, что-то говорил и параллельно записывал в журнал. В этот момент случилось просветление — парень даже приосанился, изменился в лице, приоткрыл рот, всей душой ощущая близость надежды.
Но это не продлилось долго. Первые же слова, произнесённые ясно и осмысленно, привлекли внимание врача. Тот отложил ручку. Приподнял брови, долго смотрел на парня внимательным, добродушным взглядом. Поднял одну руку, покачивая в воздухе указательным пальцем — и палец в этот момент начал увеличиваться, набухать и похрустывать, превращаясь в толстую, покрытую словно струпьями зелёной чешуёй сардельку.
— Мы во всём разберёмся, — сказал он. — Мы на всё найдём ответы.
ПРОКЛЯТЫЙ ГОРОД
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
Ночь выдалась тёмная, без луны, без звёзд — совершенно чёрное, непроглядное небо. Машина шелестела колёсами по асфальту, тихо играл приёмник. Фары вырывали из неизвестности кусок дороги — на мгновение красили серым траву и неподвижные стволы деревьев.
Водитель смотрел прямо на дорогу. Его пассажирка, молодая девушка лет двадцати пяти, сидела так же тихо и неподвижно, вполоборота, повернув голову к окну. Она не смотрела ни на лес, ни на дорогу, ни на траву — взгляд был пуст и отрешён. Трудно сказать, сколько времени они так ехали молча. Если бы посмотреть пристально, можно было различить тень усталости на лице водителя. Когда-то весёлое, привлекательное лицо всё ещё хранило морщинки у глаз — ямки на щеках со временем растянулись, превратившись в глубокие складки, пересекающие лицо сверху вниз.
Машина сбавила ход ещё до того, как в свете фар появился указатель. Покосившийся щит на двух ржавых гнутых ногах, белый, с местами облупившимся текстом — «Город Демидовск».
Девушка-пассажирка шевельнулась, осмотрелась, поёжилась. Сначала обвела глазами мигающие в свете фар дома, затем посмотрела на водителя. Смотрела долго, отвернулась, демонстративно застыла с пустым взглядом — показывая, что ей всё это не нравится, что она не согласна и даже возмущена. Но в этой же позе читалось и другое: слова на эту тему уже все сказаны, точки над «и» расставлены. Говорить снова не имело смысла. Она принимала судьбу — но показывала, что принимает её без согласия и удовольствия.
Машина медленно катилась мимо частных домов с чёрными безжизненными окнами. Ни души, ни бумажки, ни листка не летело по улице. Город выглядел не столько пустынным, сколько замершим — словно нарисованным. Грубо, резкими мазками. Четыре мазка — и дом с покосившейся крышей. Ещё два — забор. Ещё пять — окошко с разбитым стеклом. А вот дом с одной закрытой ставней — будто хозяева очень торопились покинуть жилище и на ходу забывали доделать начатое. Только одну ставню прикрыли, а дверь закрыть забыли. А может, это местные дети хулиганят, лазят по заброшенным домам.
Машина повернула — и оказалось, что город не такой уж заброшенный. Кроме света фар можно было различить свет в окнах одного из домов. Водитель не поехал быстрее, но слегка подался вперёд. Затем снова отстранился, опершись на спинку сиденья. Послышался протяжный вздох — он словно пытался скрыть чувства, но пассажирка уловила перемену в его настроении. Коротко глянула ему в лицо, проследила взгляд и тоже посмотрела в сторону светящихся окон кафе.
— Кафе работает?
Водитель не ответил. Пассажирка не настаивала. Машина медленно подкатила к кафе, не подруливая ближе, — остановилась прямо посреди дороги. Водитель смотрел на светящиеся окна.
— Что дальше?
Водитель не ответил. Девушка начала нервничать — скрыть эмоции не получалось, и водитель это заметил. Коротко глянул на неё и сказал:
— Пойдём, перекусим.
— Перекусим?
— Надо поесть.
— Я не хочу есть. Я хочу убраться отсюда побыстрее.
Стало очевидно, что образ более мудрого командира водителю не удаётся, и он прекратил попытки. Он видел: если ещё раз даст слабину, дочь ухватится за эту слабость, и потом контролировать её будет невозможно. Слабость он проявлял не в разговоре с дочерью — а именно в действиях. Сейчас он бессмысленно смотрел на старое кафе, на покосившийся козырёк над входом, на давно увядшие цветы в кадках, сделанных из старых автомобильных покрышек. Смотрел на изъеденные сыростью и молью, с дырами, занавески на окнах — и тянул время.
Дочь чувствовала не эту слабость в общении с ней. Она чувствовала ту слабость, которую нельзя показывать дочерям, которую раньше Виктор никогда себе не позволял. По крайней мере, с дочерью. Для девочек очень важно, когда отец сильный, мужественный — он не позволял себе слабости при ней. Не позволял себе и не позволял раньше. И дочь здесь ни при чём, будто сам Бог послал ему дочь, очевидного повода не позволять малодушие — но потребность в этом проявилась раньше.
Виктор оторвал взгляд от грязных, освещённых изнутри окон. Посмотрел на дочь. Сейчас он уже ничего не изображал. Строго свёл брови, глаза блеснули в слабом свете.
— Пошли.
Виктор вышел из машины, уже не имея и тени сомнений. Обернулся с нескрываемым раздражением. В этот момент дверца машины открылась — дочь вышла на улицу. Она больше не возмущалась. Сила, вернувшаяся в голос и взгляд отца, поставила всё на свои места. Дочь вновь покорно выполняла команды.
Виктор решительно зашагал ко входу. Дочь последовала за ним. Дверь в кафе противно заскрипела и едва не отвалилась — верхняя ржавая петля дрогнула и заметно отошла от косяка. Только богу известно, как эта дверь ещё не отвалилась. Подумав о Боге, Виктор потупился и, забыв про дверь, прошёл в предбанник. В нос ударил запах сырости и клопов. Толкнув следующую дверь, он вошёл на чистый ровный пол обеденного зала. Контраст с тем, что он видел и чувствовал секунду назад, был очень силён. Виктор на миг замешкался — дочь налетела на него сзади.
В помещении было несколько столиков в ряд. За дальним, спиной к двери, сидел одинокий посетитель, напряжённо уставившись в свою тарелку. Справа — стойка с витриной. Посреди мёртвого, замершего города это выглядело удивительно — даже некий ассортимент присутствовал: пирожные, бутерброды, шоколад, десерты и прочая ерунда, достойная любого кафе в большом сверкающем тысячами огней городе. У кассы стояла женщина лет сорока в не очень чистом халате. Она склонилась над стойкой, чем-то напряжённо занятая. Можно было бы предположить, что заполняет журнал продаж — но предположение выглядело странно, как и всё это заведение. Какие здесь вообще могут быть продажи? Хорошо, если раз в неделю случайная машина заедет, сбившись с пути.
Виктор кашлянул, сделал неуверенный шаг вперёд. Женщина подняла голову, осмотрела путников, спросила:
— Будете кушать?
Виктор ничего не ответил, и тогда женщина взяла инициативу в свои руки. Указала рукой на ближайший столик, предложила садиться и немного подождать. До того, как она подошла, поведение гостей мало чем отличалось от их поведения в машине — безучастие мужчины и недовольство его спутницы. Женщина это заметила и, подойдя, старалась говорить мягко и участливо. Предложила сделать заказ. Виктор ответил, что ему только чай. Даша так же ограничилась чаем. Женщина отошла. Через минуту две дымящиеся чашки стояли на столе — а заодно и тарелка с пирожными. Заметив сомнение в глазах посетителей, женщина сказала, что это за счёт заведения.
— Последнее время посетителей слишком мало. Всё это богатство рано или поздно окажется в помойке.
Хозяйка вернулась за прилавок и вновь погрузилась в свою работу. Что именно она делала — было не видно, но выглядела она озабоченной.
— Что мы здесь делаем?
— Пьём чай.
Виктор понимал, что вновь теряет контроль над ситуацией. Попытался добавить в голос больше металла.
— Если ты не против, я буду решать, что и как делать.
— Я не против. Будем пить чай. Не забудь сказать, когда мы начнём есть пирожные. А то вдруг я растеряюсь.
Виктор не нашёл, что ответить. Из-за стойки послышался голос женщины.
— А вы слышали, что случилось в этом городе?
После некоторого молчания Даша ответила:
— Что здесь случилось?
— Проклятье. Люди сюда не едут. А те, кто жили, уезжают. Мой бизнес рушится на глазах.
Женщина отвлеклась от своей работы и посмотрела на путников дружелюбно, даже мило, добродушно.
— Проклятье?
Даша смотрела на женщину с едва заметной усмешкой.
— Да, милая моя. Проклятье. И очень сильное.
— Вы в это верите?
— Люди верят.
— Люди во всю ерунду верят.
— Я уверена, что ты права.
Женщина согласилась с Дашей очень легко. Казалось, она даже ждала, что приедет кто-то не такой суеверный, как местные жители — и теперь её лицо наполнило счастье от услышанных слов. Дашу это, казалось, воодушевило, и она продолжила:
— Все это сказки и суеверия. Плод глупости и необразованности. Тупость людей — причина всех легенд.
— Какая умная девушка!
Хозяйка посмотрела на Виктора, словно пытаясь удостовериться, точно ли это чудо земного происхождения.
— Расскажите про проклятие.
Хозяйка вышла из-за прилавка, словно ждала этого вопроса. Подсела к столику, поставив свой стул так, чтобы находиться напротив Даши. Ей понравилось любопытство девушки.
— Я расскажу одну из легенд. Но с условием. Ты должна съесть пирожное. Они очень вкусные. Просто попробуй.
Дашу не пришлось уговаривать. Она схватила первое же пирожное, откусила сразу половину и улыбнулась, слизывая с губ крошки. Хозяйка продолжила свой рассказ.
— Это было несколько лет назад. Произошло страшное преступление. Те, кто его совершил, пытались скрыть следы. Преступление совершили дети полицейских, чиновников, коммерсантов. Их родители имели серьёзный вес в этих местах. Они пытались спасти своих детей от уготованной им участи. Искали, кто поможет фальсифицировать дело. И нашли такого человека. Он был слишком алчным, чтобы задумываться о последствиях. Согласился помочь.
Он всегда хотел только денег. С ранней юности во всём видел лишь деньги — мерял ими уют своей квартиры, вкус пищи. Никаких обязательств, никаких нравственных норм. Легко сходился с женщинами, всегда беззастенчиво лгал, потом бросал. Так же случалось и с партнёрами по бизнесу, и с сотрудниками.
Однажды он решил открыть некоммерческую организацию по поиску и спасению людей. Это был серый проект по перекачке государственных денег под видом поддержки. Через знакомого ему предложил этот вариант сам губернатор. Губернатор был гомосексуалом и подыскивал себе не только партнёра по серому бизнесу, но и друга по постели. Юра — героя нашего звали именно так — не был геем, но очень любил деньги. Он ни секунды не размышлял. Деловая встреча прошла в бане. С этого дня дела пошли в гору.
Задача была простой: создать отряд спасателей. Спасать никого не требовалось, хотя и не запрещалось. Главное — делать фото, отчёты о деятельности. Это шло в эфир. Все хвалили губернатора за то, что он не мешает и даже помогает волонтёрским организациям. Юра организовал отряд, назвал его «Мальвар», набрал по своему обыкновению местных девочек и мальчиков, которых приобщал к работе в лесу. Работа эта мало походила на спасательные мероприятия — больше на оргии. Юра был счастлив. Жизнь его удалась — так он считал.
Однажды ему позвонил его благодетель губернатор, попросил о помощи. Если бы Юра тогда знал, чем это для него закончится — он бы не согласился. Но он не знал. И, надо признаться, не очень хотел знать. Ему нравилось ни о чём не думать и предаваться утехам. Согласился, не задумываясь.
От Юры требовалось помочь местным полицейским, коммерсантам — тем самым, что убили мальчика. Что именно произошло, Юрию не говорили. А он и не интересовался. Надо было разыграть спектакль, что мальчик сам ушёл в лес, заблудился и замёрз. Требовалось организовать поиски, изобразив замечательную работу. А потом, когда шумиха уляжется, найти останки там, где скажут. Юра сыграл свою роль безупречно — и к тому же отметил, что теперь многие ему обязаны спасением.
Когда Юру вызвал к себе губернатор, тот ехал в приподнятом настроении. Губернатор встретил его в халате на голое тело. Но мысли о близости напрасно посещали голову Юры — губернатор высказал странную просьбу. Попросил поговорить с одним своим знакомым. Тот очень любит гадать на картах, ему нужен новый человек для гадания. Юра даже губы поджал от удовольствия — просьба показалась забавной и простой. Губернатор, не меняясь в лице, сухо поблагодарил за одолжение и ушёл.
Через некоторое время появился приятный мужчина — высокий, худощавый, хотя эта худоба не казалась слабостью. Наоборот, какая-то спокойная, скрытая уверенность исходила от него. На вид лет пятьдесят.
— Здравствуйте, Юра.
— Здравствуйте. Вы любите гадать на картах?
— Очень люблю.
— На что хотите погадать?
— На что?
Мужчина так удивился, что Юра подумал — ляпнул что-то лишнее.
— На что можно гадать? На жизнь, конечно.
Юра понял, что здесь всё же есть некий подвох, но он не привык думать, когда рядом влиятельные люди. Что скажут — то и надо делать. Мужчина лёгким движением предложил сесть на диван перед журнальным столиком. Ловко достал колоду карт.
— Есть правила. Это несложно. Перед вами будет восемь карт и девятая — отдельно.
— Отдельно?
— Да. Я вам на неё укажу. Вы должны выбрать либо одну из восьми, либо девятую.
Мужчина разложил девять карт. Улыбнулся, глаза его засветились дружелюбием.
— Это восемь карт и девятая. Девятая — это твоя жизнь. Восемь — жизни других. Тебе надо выбрать одну из девяти.
— А если я выберу свою, что будет?
— Будем гадать на твою жизнь. Карта покажет, что с тобой будет. Либо жизнь, либо смерть.
— Не играть можно?
— Уже нет. Игра начата.
— Понятно.
Юра долго смотрел на крайнюю карту, затем на остальные восемь. Уточнил, какая именно девятая. Отвёл руку и выбрал карту через несколько от неё, словно боясь ошибиться. Перевернул.
На карте было изображено лицо Виктора. Полицейского из города Демидовск. Фотография очень качественная, словно живая. Виктор на ней — как живой, только с щетиной и осунувшийся. На карте он выглядел старше, чем в жизни. Юра поднял глаза.
Гадатель в свою очередь перевернул девятую карту. На ней была изображена фигура в капюшоне с косой в руке.
— Смерть.
— Я свою не выбирал.
— Поэтому её выбрал я. Если бы выбирал ты — были бы варианты. Когда выбираю я, всегда выпадает смерть.
— И что теперь?
— Теперь ты должен поехать к Виктору и сообщить, что ему хотят погадать.
— Смерть — это что?
— Не думай об этом. Езжай.
Юра не стал спорить. Он не спорил даже в мыслях. Ему сказали — он стал выполнять. Ему было страшно, он понимал, что происходит что-то недоброе и это нацелено на него. Но команду дали в доме губернатора — с такими поручениями нельзя спорить. Он никогда не спорил раньше. Не стал и в этот раз. Дрожал от страха — и ехал.
Он пришёл к полицейскому Виктору и передал послание. Закончив с поручением, торопливо вернулся в машину и сорвал с места. Хотел уехать подальше, пока ему не дали новое поручение. Давил на педаль, не думая, что это может быть опасно — не думал об опасности для окружающих, мысли о том, что может кого-то задавить, его не посещали. Он испытывал только одно чувство — страх за себя. Дурные предчувствия накатывали волнами.
Едва выехав из Демидовска, в сгустившихся сумерках заметил силуэт на дороге. Юру как током ударило — силуэт показался знакомым. Он крутанул руль влево. Машина слетела на лесную дорогу. Юра так разволновался, что, даже понимая опасность езды по такой дороге на скорости, ничего не мог с собой поделать. Машину всё сильнее подбрасывало на кочках. Он об этом не думал. Знал, что эта дорога должна вывести на другую — действия его были интуитивны, думать он не мог. Сковал, парализовал страх.
За окном мелькали тёмные стволы деревьев. Юра узнал это место не сразу — лишь когда немного прояснилась голова после потрясения от увиденного на шоссе силуэта. Только сейчас он узнал эту дорогу. Знал, что скоро увидит справа поляну. Ту самую, куда заманили дети местных чиновников и полицейских ребёнка. Ребёнка, которого он потом пытался найти. Изображал, что пытался.
Юра сильнее надавил на педаль. Машину швырнуло раз, затем ещё — и вот это место. Десяток метров, и будет поляна. Свет фар уже провалился в чёрную бездну между деревьями. Юра изо всех сил сжал зубы. Машину сильно швырнуло на кочке в сторону. Сжимая до судорог руль, резко взял вправо. Бросило ещё сильнее. Едва не влетев в деревья, повернул руль в обратную сторону. Под колесо попала кочка. Через мгновение тяжёлый внедорожник завалился на бок и, увлекаемый инерцией, перевернулся на крышу. Затем набок и заскользил по земле, сдирая мягкий травянистый грунт. Лишившись нагрузки, двигатель взревел и затих.
Юра не двигался. Всё его естество пыталось собрать волю. Совсем рядом поляна. Он не видел и не слышал ничего опасного — но предчувствия заменяли всё остальное. Чувствовал: за ним наблюдают. Ожидают. Боялся посмотреть в лобовое стекло. Не хотел выглядывать наружу — знал, что его там ждёт.
Понимал, что надо выйти и осмотреться. Страх отступит. Надо напрячься, заставить себя выйти. Надо. Не решаясь смотреть по сторонам, выбрался на улицу — повезло, что лобовое стекло выскочило от удара. Справившись с дыханием, стал осматриваться. Ждал, что, как бывает в таких случаях, увидит деревья, луну, звёзды, дорогу — и страх отступит. Так бывало в его жизни. Первый глоток воздуха немного успокоил Юрия. Посмотрел в сторону поляны — специально заставил себя смотреть туда подольше. Там ничего не было. Тёмная проплешина среди деревьев.
Надо было возвращаться к городу. Ещё миг, и он бы посмеялся над собой — но стоило повернуть голову в сторону Демидовска…
Холод электрическими разрядами пронзил всё тело. Колени застыли, словно в них появились две льдины.
Он стоял в свете луны. Его было трудно различить — почти сливался с дорогой. Грязные штаны. Чёрная кожа рук, чёрное лицо. Юра не хотел всматриваться в это лицо, но не мог не смотреть. В небе загудело, прокатились раскаты грома, сверкнула молния. В этот момент он увидел лицо. Вновь ледяной озноб прошёл по всему телу.
Юра знал, что надо бежать. Не мог пошевелиться. Сколько они так смотрели друг на друга? Озноб бил всё сильнее. Бежать со всех ног! В голове полыхала лишь одна мысль. Надо бежать! Но для того, чтобы бежать, пришлось бы повернуться спиной. На это Юра не мог решиться…
Женщина замолчала. Некоторое время оценивала эффект, который произвёл её рассказ на девушку. Затем отстранилась и выпрямила спину.
— И что было дальше?
— Юру нашли на следующее утро. Он повесился там, где нашёл останки убитого ребёнка. Никто не мог понять, почему он туда пошёл. Нашли его разбитую машину — решили, что хотел покататься по лесу и перевернулся. Непонятно только, зачем пошёл в самую чащу. Не к дороге, не к городу. Словно специально уходил вглубь леса.
— Почему же он пошёл вглубь леса?
— Никто не знает. Экспертиза показала, что умер он до того, как повесился. Сердце разорвалось. Эксперт предположил, что он из-за чего-то очень переживал. Так сильно переживал, что сердце не выдержало. Но успел свести счёты с жизнью.
— Очень интересно. Я не особенно верю этим экспертам.
Даша скривила губы, рассматривая хозяйку кафе. Ей показалось, что женщина приосанилась, стала немного выше. Лицо хозяйки заметно изменилось — вытянулось, выступили скулы.
— Гадатель и полицейскому Виктору погадал. Виктор выбрал девятую карту. Он гадал на себя.
— И что выпало?
— Смерть.
— Он тоже повесился?
— Нет. Когда ему выпала смерть, он попросил другую карту. Тот, кто гадает сначала на себя, может выбрать одну из восьми оставшихся. Перенести свою судьбу на другого.
— И он выбрал замену?
— Конечно. Он из тех людей, которые смелые только вначале. Когда приходит время платить по счетам, с лёгкостью готовы на предательство.
— Всё это чушь.
Даша отвернулась. Глянула на отца, хотела подняться — но хозяйка заведения сказала:
— Знаешь, что самое интересное в этой истории?
— Что?
— Девушку, с которой всё началось, тоже звали Даша. Это она предложила заманить ребёнка в лес. Это её папа был полицейским.
— Да что вы говорите, — язвительно произнесла Даша.
— Дочь этого самого полицейского Виктора. А Виктор выбрал именно её. Не суди его строго. Он просто хочет жить.
Даша повернула голову к отцу. Виктор не стал смотреть на дочь. Повернулся к хозяйке, спросил:
— Я могу уйти?
Не дождавшись ответа, выскочил из-за стола. Нервно опрокинув стул за соседним столиком, двинулся к выходу. Через пару секунд послышался звук двигателя. Машина уехала.
Даша хотела встать из-за стола, но тут же села обратно. На неё смотрела не женщина — мужчина. Высокий, худой, лет пятидесяти. Тонко, добродушно улыбался. Лёгким движением руки показал на стол перед Дашей. Даша опустила глаза. Перед ней лежали девять карт.
Слева послышалось движение. Даша посмотрела вдоль зала. Из-за дальнего столика поднялся посетитель. Повернулся и медленно приближался. Вжавшись в стену, Даша смотрела на Юру, которого похоронили несколько лет назад. Гнилой, раздутый трупными газами. Он медленно шёл по кафе. Смрад его гниющего тела вмиг наполнил помещение. Чёрная, раздутая шея всё ещё сохраняла отпечаток борозды от верёвки, на которой последние минуты жизни заканчивало это тело.
Не в силах дышать и двигаться, огромным усилием Даша повернула голову. Гадатель продолжал смотреть прямо в глаза. Не меняя выражения лица, он вновь указал на девять карт и сказал:
— Погадаем?
ДОРОГА ЧЕРЕЗ КЛАДБИЩЕ (дорога в смерть или как я подрабатывал Хароном)
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
Привет, любители страшилок. Долго думал, записывать ли этот рассказ. Когда-то я очень увлекался страшными историями, просил, умолял рассказать их всех, кто мог бы это сделать, кто бывал в тех или иных жутких или таинственных местах. Я был почти одержим. Сегодня у меня в голове их множество, и все они рассказаны мне либо очевидцами, либо теми, кто знал очевидцев. Увы, не все, кто пережил эти истории, сегодня могут поделиться увиденным. Верить в эти истории или нет — каждый решает сам. Про себя скажу лишь одно: я не знаю, зачем одно из племён древних кельтов отрубало голову мёртвым и вбивало осиновые колья перед тем, как похоронить, и это при том, что в те далёкие времена фильмов про вампиров ещё не было. Я, как и многие из тех, кто мне рассказывал эти истории, не верю в бессмысленную и необоснованную мистику. Но я, как и те древние кельты, знаю: если наука молчит, это ещё не значит, что бояться надо только живых.
Эта история называется «Дорога в смерть, или Как я подрабатывал Хароном». Рассказал мне её один знакомый, с которым мы встретились рядом с аэропортом Шереметьево. Я работал тогда водителем, он тоже — водил фургон одной компании, я джип. Ждать надо было долго, мы стояли и общались. Видя, что номер на его машине принадлежит другому региону, я спросил, что он делает здесь, неужели нет работы в его родном городе. Он потупился и долго не хотел рассказывать причину. Тут уж сработала моя давно отрепетированная хватка. Я понял, что было в его жизни что-то, чего он не рассказывает первому встречному. Не без труда я додавил его, и вот что он мне поведал. Рассказываю от его лица.
"Я ехал по этой дороге не первый раз — так уж случилось, что мой маршрут лежал здесь. Я уже давно работаю водителем и, как многие мои коллеги, страдаю некоторыми суевериями: верю, что сбить собаку — плохая примета, верю, что в добрый путь всегда надо желать. Сглаз здесь ни при чём — те, кто боятся сглаза, наоборот, желать боятся или желают от обратного и посылают шофёра к чёрту. Не верят в мистику только те, кто годами вертит баранку. Такой давно и точно знает, что всё, что происходит на дороге, зависит только от рук шофёра, его реакции, опыта и внимательности. Сбить собаку плохой приметой считается потому, что говорят: если сбил собаку, то собьёшь и человека. И это не суеверная примета, это результат богатого опыта и мудрости: если ты сбил собаку, то будь уверен — человека в той же ситуации ты бы точно сбил. Так что полная примета шофёров звучит так: сбил собаку — значит, устал, потерял бдительность, бери отпуск, отдохни.
Собственно, мысли о приметах мне в голову пришли не просто так. Дорога, которая стала частью моих регулярных рейсов, пользовалась дурной славой. Местное население не мудрствовало долго и дало ей название «Дорога в смерть». Мимо проплыл знак «Обгон запрещён». Вообще на просторах нашей необъятной родины много различных дорог, прозванных дорогами смерти, но эту почему-то назвали именно «дорога в смерть». Неподалёку был посёлок-самострой, не федеральный, по сути незаконный, когда-то давно его организовали отшельники — какая-то из ветвей раскольников или что-то в этом роде. Может, просто секта. У отшельников вечно мозги набекрень, поди пойми, что они имеют в виду, — предположительно именно они так дорогу и прозвали. Живёт в этом посёлке немного семей, все нелюдимые, но какое мне до этого дело — поклоняются каким-то своим богам, других людей не трогают, ну и ладно.
Вообще назвать эту дорогу «дорогой в смерть» — причины были, и весомые причины. Дело в том, что каждый месяц здесь гибнут люди. Вот ровно каждый месяц обязательно происходит авария, и не просто авария — с жертвами, с трупами. Так что страхи обоснованы. А почему именно «в смерть», а не «смерти» — так это уж отшельникам, видимо, нравится так говорить. Я бы не верил в подобные байки, особенно про регулярность, но мне самому приходилось видеть ограждения, технику спасателей и полиции, и я видел частенько, как бьются здесь водители. Всё дело в аккуратности и внимании — дорога действительно сложная, много закрытых поворотов, есть перепады высоты. Но для спасения своей жизни и окружающих достаточно не идти на обгон — для этого и знаки стоят, — и не разгоняться слишком сильно. Перепады высоты есть довольно резкие, из-за них и дальность приближающейся машины просчитать сложно. И самое главное — на скорости может кинуть в сторону, и если на встречку, то будь любезен встречать свой двигатель в салоне и не забудь улыбнуться своему регистратору. Последний раз, разумеется.
Деревья побежали влево, я вошёл в правый поворот. Фары разрезали тьму, новый участок дороги уходил вниз, там дальше был поворот, но из-за небольшого холма его не видно, и создаётся ощущение, будто дорога идёт прямо в лес — чёрный, неподвижный, молчаливый. Я приотпустил педаль, машинально посмотрел на спидометр — скорость спадала медленно. На уклоне, упёршись ногами в коврик, поправил позу в кресле и потянулся за сигаретой. Задумался на мгновение — поворот впереди неприятный, понадобятся обе руки. Всё же решил, что время позволяет, и быстрым движением подхватил пачку, придавил руль ребром ладони, чтобы было удобнее, извлёк сигарету — зажечь явно не успевал. Поворот поднялся из погреба ночного мрака, и вот уже видно, как дорога ныряет в новую завесу леса, ещё в один правый поворот. Вообще эта дорога идёт долгой петлёй, огибая старое кладбище — само его не видно, но оно по левую руку. Вначале много правых поворотов, потом будет больше левых. Близость кладбища меня не смущала, тем более что альтернатива была только одна — ехать по магистральной трассе, намотав лишних двадцать вёрст, по времени получилось бы почти то же самое, но горючка не бесплатная, да и машина моя личная и горючее тоже. Мой славный «пыжик», боксёрчик, хорошо меня кормит — чего же мне его мучить. Одним словом, можно и через лес, хоть через кладбище, мне уже не пятнадцать лет, чтобы сильно париться на эту тему.
Свет моих фар вновь прыгнул на новый отрезок дороги, но тут же обжёгся, чиркнул по глазам. Я даже не сразу понял, что случилось, — словно мне по глазам ударил луч. Сигарета так и осталась в моих пальцах, я просто забыл про неё. Уже через миг я знал, что случилось, но это нисколько меня не успокаивало. Да, мне уже приходилось видеть здесь аварии, но до этого дня я ни разу не был на месте события первым, как правило видел уже либо спасательные работы, либо искорёженный остов разбитой машины, когда все уже разъехались, пожарные смыли следы крови с асфальта, и только остывающее тело автомобиля поблёскивает сеткой разбитых окон. В этот раз всё было иначе — я был первым.
Я снял ногу с педали, надавил тормоз — картина трагедии медленно приближалась. Всё случилось у следующего поворота, как раз слева, там, где дорога начинает свой долгий зигзаг вокруг кладбища. По положению разбитой машины можно было заключить, что водитель ехал мне навстречу, то есть для него дорога вокруг кладбища как раз заканчивалась — но так и не закончилась. Ничего необычного, когда работаешь водителем, вид разбитой машины не то, что может привести к шоку или глубоким переживаниям. Приближающаяся машина бликовала стёклами в лучах моих фар, то и дело ударяя искристыми лучиками мне по глазам. Всё говорило о том, что авария произошла недавно: радиатор обильно окутывал капот клубами пара, машина была ко мне полубоком, и в этом ракурсе отчётливо виделось, как водяная пыль то и дело пробегала по лобовому стеклу, но холод быстро сгонял её, и стекло вновь становилось чистым.
Я напрягся, рука машинально сунула сигарету в рот, прикурил одной рукой, сбросил передачу другой. Цепляюсь за руль — рядом с аварией может быть много осколков и прочих мелких деталей, оторвавшихся от автомобиля, легко порезать колёса и будешь потом куковать тут, посреди леса, с баллонником наперевес. Нет уж, лучше чуть аккуратнее. Мои глаза внимательно всматривались то в дорогу, то в машину, торчащую в кювете, — здесь они неглубокие, при определённой удаче можно даже перескочить. Впрочем, этому несчастному удача не улыбнулась — вошёл носом прямо в откос и тут же замер, получается, остановка была резкой. Худший вариант, даже хуже дерева: если дерево не метр в обхвате, оно может сыграть, смягчить удар, но если уж вошёл ровно в землю, то при скорости больше сорока пиши пропало.
Я немного качнул рулём и стал съезжать на обочину, послышался хруст песчаной насыпи, щёлкали камешки побольше, скорость почти полностью снизилась, и в лицо мне через щель в окне пахнуло сыростью ночного леса. Мой фургончик остановился. Некоторое время я ничего не предпринимал, просто рассматривал несчастную машину и прикидывал свои действия. Надо было идти смотреть, жив ли пострадавший, в то же время надо звонить в скорую, в полицию, ещё неплохо бы выставить предупреждающие знаки — хотя это, может, и не срочно, ведь этот несчастный умудрился остановиться так, что его видно и с той стороны, и с этой.
Я включил аварийку и полез за телефоном — лучше всё же сразу позвонить в полицию. Пальцы долго не могли нащупать трубку в горе всякого хлама: какие-то провода, зажигалки, прикуриватель, чёрт знает какой бардак. Я привстал, пытался помочь себе глазами, наконец пальцы нащупали крупный пластик, подцепили и извлекли долгожданное средство связи. Я вздохнул с облегчением, второй рукой аккуратно взял сигарету, на которой уже вырос длинный столбик пепла, кинул взгляд вперёд — и вздрогнул. Между мной и машиной в кювете, стояла женщина.
Я подавился дымом. Пепел полетел на колени, телефон выпал из пальцев. Я нервно выкинул в окно остаток сигареты, кашлянул, со злости чертыхнулся. Женщина улыбнулась. Спина моя похолодела.
Не скажу, что у неё была странная улыбка, скорее даже наоборот: совершенно нормальная, даже приятная, сопереживающая. Ком появился у меня в горле. Да женщина смотрела на меня с тихим участием. Сигарета, пепел, телефон, — есть чему посочувствовать. Если предположить, что она могла видеть меня при прямом свете, бьющем ей в лицо дальним галогеном… Я даже двигатель не глушил, чтобы она могла хотя бы слышать звук падения телефона, моё чертыхание, кашель. Но она слышала — это было очевидно, и она смотрела мне прямо в глаза.
Оцепенение сковывало движения и мысли. Мозг пытался найти объяснение: приоткрытое окно — это единственное, что я мог себе сказать. Услышала кашель, поняла, что кто-то смотрит. Улыбка на фоне разбитой машины — это странно, но она выжила в катастрофе, чего же не улыбаться, да, видимо, удар не был очень жёстким, от души отлегло. Её прямой взгляд на меня всё же врезался в душу, хотя и это объяснимо: она просто смотрит туда, откуда слышался кашель, где обычно сидит водитель.
Я провёл ладонью по лицу, потянулся было искать под ногами телефон, но остановился — ведь теперь уже ситуация другая, надо выходить. Возможно, всё в порядке: если женщина-водитель выжила, остаётся только вызвать эвакуатор, а это, скорее всего, сделает она сама или её муж. Я тряхнул головой — дурь какая-то, «смотрит», передразнил я сам себя, — и взялся за ручку двери.
— Добрый вечер, — сказал я, уже выскочив на асфальт, и только тут вспомнил, что мои фары до сих пор лупят женщине прямо в лицо. Я дотянулся и переключил свет на ближний — совсем выключать лучше не надо, пусть другие водители, если появятся, видят, что тут машины стоят.
— Кому как, — спокойно ответила женщина, продолжая смотреть на меня, не теряя своей тихой улыбки.
— Да, простите, — я стушевался, действительно, пожелание доброго вечера в данных обстоятельствах можно считать морально устаревшим, — это я по привычке. С вами всё в порядке?
— Да, — ответила она.
— Вы одна были в машине? Никто больше не пострадал?
— Я одна, — ответила она.
— Ну и слава богу.
— Конечно.
— Как же вас так угораздило?
— Моей вины не было, — немного, извиняясь, как мне показалось, ответила женщина. — Такова цена.
Я молча кивнул, хотя понимал, что сейчас, в лучах ближнего света, она не может меня видеть и моя мимика ей недоступна. Разговор уже начинал топтаться на месте, а надо было заканчивать эту эпопею, к тому же я не очень люблю смысловые тупики женской логики. Красилась наверное за рулем или заснула — кстати, никогда не слышал, чтобы женщина засыпала за рулём, забавно, впервые об этом сейчас подумал, — значит, красилась, в результате разбила машину. А могла и человека сбить, в меня же врезаться, если бы я не проторчал у диспетчера лишних пять минут. Сейчас ценой её макияжа могла бы быть моя жизнь. Да ну её к чёрту.
Я задал последний вопрос, решил больше тут не торчать.
— Вам помощь нужна какая-то? Эвакуатор или подбросить вас куда-нибудь?
Она ответила ровным голосом — словно не отвечая на мой вопрос, а сама ко мне обратилась:
— Довезите меня, пожалуйста.
Я поймал себя на мысли, что не хочу её никуда вести. Вообще-то я не из тех, кто сторонится женщин или стесняется их — в диспетчерской иной раз зависаю именно потому, что мне нравится веселиться и балагурить с представительницами слабого пола, как то и сам я женщинам нравлюсь, никогда с самого детства общение с ними меня не напрягало. Но сейчас это странное чувство — даже не мог себе точно ответить, я понимал, что она мне не нравится, но не мог понять почему. Я даже всмотрелся ещё пристальнее: аккуратное лёгкое бежевое платьице, немного не по погоде, правда, но она же ехала в машине, руки открыты, кожа белая, наверное, замёрзла, но не дрожит и говорит спокойно, спина прямая, не переступает с ноги на ногу. Вообще она очень спокойная, как-то чересчур, что ли, даже если это шок, это не всё объясняет. Я даже лоб напряг, свёл брови — ведь приятное лицо, светлые глаза, немного с зеленцой, что-то жгло глубоко, не в голове, не в груди, как-то странно, меня словно вело, словно где-то под лопаткой застряла заноза. Я даже скривился, продолжая рассматривать её лицо: красивое, черты ровные, аккуратный овал лица, чёрные брови, едва заметные морщинки у глаз, ей наверное, лет тридцать-тридцать пять, но очень хорошо выглядит, можно смело дать лет двадцать пять. Только взгляд — хоть лёгкий, хоть и приветливый, но в нём другой уровень, или, как бы правильнее сказать, задор другой — нет задора. Вот насквозь она спокойная. Да, и она не красилась за рулём, потому что она не накрашена.
— Куда вас отвезти?
— Домой, — ответила она.
— Понятно, буркнул я себе под нос. Вот она женская логика. Можно подумать, что я знаю, где ее дом.
— Тут недалеко, — будто прочтя мои мысли, добавила женщина.
— Садитесь, — сказал я и залез обратно за руль.
Я не стал смотреть, как она подошла к моей машине, решил достать ещё одну сигарету — как-то нехорошо было на душе, что-то тянуло. Я даже тряхнул головой, зажёг зажигалку, прикурил, повернул голову — она уже сидела на правом сиденье и смотрела вперёд. Я сглотнул тяжёлую слюну. Совершенно беззвучно села. Ни сиденья, ни дверцы — не было слышно ничего. Что-то совсем нервы расшалились. Может, мне отпуск взять, поехать с семьёй на море, позагорать и ни о чём не думать. Смотреть на дочь, на её выходки и ни чёрта не думать.
— Вы дверцу захлопнули? — спросил я на всякий случай, всё же хлопка я не слышал.
Небось прикрыла аккуратно. В её джипе, отдыхающем в кювете, может, и доводчики есть, здесь всё попроще, надо немного усилий приложить.
— Поехали, — сказала она.
— Дверцей надо хлопнуть, чтобы она закрылась, — я начал терять терпение.
Женщина ничего не ответила, открыла дверь и хлопнула. Я включил передачу, медленно отъехал от обочины и вновь стал внимательно всматриваться вплотную в дорогу, чтобы не наехать на какой-нибудь острый осколок железа или стекла. Равняясь с джипом, кинул на него взгляд, одновременно я смотрел на профиль женщины. Она совсем не шевелилась и смотрела только вперёд, мне даже показалось, что она не дышит.
— С вами всё в порядке? — спросил я.
— Да.
— Вы уверены, что у вас травм нет?
— Уверена.
— Точно?
— Точно.
— Может, вас лучше в больницу отвезти?
— Нет, не надо, — уверенно сказала она.
Я недовольно пожевал губы — то ли стукнулась она об руль, то ли с рождения стукнутая, в конце концов это не моё дело. Чем могу — помогу, и всё. Я стал набирать скорость, машинально кинул взгляд в зеркало заднего вида, хотя и понимал, что ничего там не увижу — тьма уже поглотила разбитую машину. Я вздохнул, включил четвёртую передачу и хотел ещё прибавить, когда справа послышался голос:
— Здесь налево.
Я машинально сбавил, начал всматриваться — никакого приличного перекрёстка здесь не было, мне это и смотреть не надо, я знал эту дорогу хорошо, понятно, что она говорила о примыкающей грунтовке. Сделал я всё это механически, пообещал довезти — так вези, смысл её требования дошёл до моего понимания лишь когда колёса скатились на грунт, машина качнулась на первой ухабине, и струящийся свет ярких фар пробил коридор среди густого леса, нависающего над грунтовкой ветвистым тоннелем. Я вдруг осознал, что любая дорога в этом направлении неизбежно ведёт лишь в одно место — на кладбище, и ничего, кроме кладбища, там больше нет. Там нет деревень, посёлков, там нет дома, в который могла бы ехать моя попутчица домой. Если ей надо было к отшельникам, так это в другую сторону от трассы.
— А на кой нас сюда? — спросил я, поразившись своей хрипотце, даже подумал, что испугался, но прислушался к себе — страха не было. Чего бы мне пугаться, я взрослый человек, уже давно понял: в жизни боятся полезнее живых, нежели мёртвых.
— Домой, — повторила старую версию женщина.
— Там нет домов, — я попытался ухмыльнуться, но получилось не особенно весело.
— Надо домой.
— Там кладбище.
Я прокашлялся, решил помолчать. Творилось со мной что-то неладное. На дороге странное, неприятное томление поселилось в душе, вроде начало отпускать — сейчас же оно навалилось на меня с новой силой, внутри начал настаиваться холодок. Не уютно.
— Здесь не надо, быстро, — сказала женщина.
Только тут я понял, что давлю на педаль, уже изготовился включить третью передачу, и это при том, что дорога идёт через лес, корни и рытвины шарахают по подвеске с такой силой, что гул идёт по всему корпусу, но я давлю на педаль, как опытный раллийщик, прорываюсь по кочкам и лужам, уничтожая ходовую моего старого, усталого скакуна. Я сбавил скорость и только теперь заметил, что ладони мои липкие от пота, а дыхание стало частым и тяжёлым.
Я посмотрел на женщину, и холод обжёг мой затылок, мурашки побежали от ушей вниз по позвоночнику. Она сидела, прикрыв глаза, чуть приподняв подбородок, и не шевелилась — казалось, что даже неровности дороги не действуют на неё, будто она не сидела, а летела вместе с машиной, словно её в этой машине дорисовал художник. Я хотел отвернуться, но не находил сил, опасаясь, что машина вылетит с узкого просёлка и врежется в дерево, и сбавил скорость. Наверное, я остановил машину, не знаю, просто я смотрел и не мог оторваться, ни на секунду не мог отвести глаз. Свет в кабине был лишь отражённый от деревьев да слегка освещала приборная панель, но и этого было достаточно, чтобы разобрать отчётливые следы тления на её коже.
Это не была белая или бледная кожа — о нет, это был грим, грим, который используют в дорогих морга́х, и этот запах, запах краски с какой-то металлической примесью, запах могильных цветов — кто бывал в морге, этот чёртов запах не забудет. Грим был наложен очень искусно, он молодил женщину, губы тонко очерчены карандашом, но даже через эти тональные слои бледной кожи можно было различить, что истинный цвет её губ — синий, тяжёлый, густо-синюшный. Щёки её — серые, тонкие, они обтянули челюстные кости так, что кажется, кое-где можно различить зубы. А глаза — нет, они не прикрыты, они сухие и давно ввалились в глазницы, яблоки её глаз похожи на сморщенные старые сухофрукты с едва различимыми чёрными зрачками, веки же свисают старой широкой шкуркой, закрывая пустоту усохших глаз.
Я смотрел и не мог шевелиться, я не чувствовал ни рук, ни ног. Я хотел открыть рот и не знал, как это сделать. Моё сердце шарахнуло в ушах и замолкло, мне показалось, что я умираю.
— Надо ехать, — долетело до меня словно шуршание, словно смрадное дыхание откуда-то сверху, или сбоку, или внутри моей головы. Зашипела, надавила, затребовала. Но я не шевелился и не дышал.
— Поехали.
В этот момент я понял, что безжизненная голова моей попутчицы начала поворачиваться в мою сторону, медленно ломая и скручивая обезвоженную сухую шею, складывая её не в складки, а в чёрные борозды синяков и трупных пятен. Я понял, что если она на меня посмотрит, моё сердце не выдержит. Я давил из себя крик, как дыхание, как последние остатки сил, но ни единого звука не издавал — моё горло наполнила вата, давило изнутри.
— Отвези меня домой, — с мукой, натугой вытекло изо рта мёртвой женщины, и в ноздри явственно ударило гнилым тленом.
Не понимаю, что случилось со мной дальше, точно не мышцы, не мысли работали во мне — что-то другое заставило меня повернуть голову, включить передачу и тронуть машину. Мы вновь поехали. Лес валился на нас сверху, сдавливал сбоков, словно сами небеса навалились на крышу. Я часто щурился, потому что мои глаза постоянно переставали видеть: то сизые круги наплывали на зрение, то вдруг увлажнялись веки, и слёзы обжигали щёки, и всё начинало плыть. Я не менял позы, сидел неподвижно, работала только нога на акселераторе.
С первым просветом, едва осветляющим небо, обозначились кресты приближающегося кладбища. Это было старое, хотя и использующееся в ближайших посёлках, кладбище — кресты стояли неровно, где-то и вовсе завалились. Мы приблизились, я плавно остановил машину, всё ещё не чувствуя собственного дыхания. Я попытался слегка повернуть голову, чтобы увидеть женщину периферическим зрением, и понял, что она подалась вперёд, и в руках у неё что-то было. Это что-то она держала очень аккуратно.
Я повернул голову ещё немного, и новая волна давящего ужаса навалилась мне на грудь. В руках у неё было что-то мягкое — я слышал звук, когда она нажимала его своими серо-синими пальцами с чёрными ногтями, — это что-то чавкало и булькало, вновь меня ударило запахом свежей крови. Мне не надо было присматриваться, я просто понял, что это сердце. Но не старое, не гниющее, а свежее, в ещё не свернувшейся крови. Мой пульс забарабанил в ушных перепонках, я отвернул голову и зажмурился. Я не знал, что будет, не ведал, что меня ждёт, но где-то на краю сознания, как далёкая звезда, как искра, которую почти не видно, таилась надежда: мысль, что ведь я же ей помог, я выполнил её просьбу, если не благодарность, то хотя бы снисхождение мне должно полагаться.
Сколько я так просидел, не помню. Приоткрыв глаза, я увидел, что небо посветлело, я отчётливо понял, что сижу в кабине один, и тут меня прорвало — дыхание зашумело в моём горле, я не мог надышаться. Одновременно оцепенение, вата, давившая изнутри, вдруг сменились полной пустотой, вакуумом, а затем голова закружилась, и меня стало тошнить прямо на приборную доску, прямо на руль, в новой обмотке, прямо на машину, которую я всегда так тщательно чистил и лелеял.
Одновременно руки мои уже начали работу — я включил передачу, стремительно развернулся, что-то хрустнуло под колёсами, возможно дерево или ветка, может доска, может даже я проколол колесо — мне было плевать, диски тоже круглые, на них можно ехать, не сильно целясь в дорогу, лишь стараясь не врезаться в дерево. Я начал набирать скорость и набирал, пока это было возможно. На колдобинах машину швыряло из стороны в сторону, удары были такой силы, что казалось, вот-вот оторвёт тягу или вырвет амортизатор, но мне было плевать. Я летел сквозь деревья так быстро, как было возможно, стараясь вписываться в повороты. Через несколько минут уже вылетел на дорогу, лишь в последний момент успел притормозить, въехал и поехал обратно, в сторону места аварии, туда, где подобрал попутчицу. Я не думал, куда еду, просто знал, что так быстрее можно выехать из леса, а мне нужно было только это.
Лишь увидев людей, я стал немного успокаиваться. На месте аварии стояло несколько машин, не спеша ходили люди, здесь была скорая, пригнали пожарку, стояла машина ДПС, доктора ходили рядом с разбитым джипом, дэпэсник курил в стороне. Я притормозил и медленно стал проезжать место ночного ДТП. Дэпэсник узнал меня, я его тоже — Влад, из соседнего посёлка, хороший парень, но сейчас меня тянуло к нему по другой причине: он живой, и у него должен быть живой голос. Я остановился рядом с ним и открыл окно.
Он приветливо махнул рукой. Я еще не был в состоянии говорить, поэтому просто смотрел.
— Чего ты по ночам работаешь? — спросил Влад.
Я молча кивнул.
— Хреново выглядишь, — сказал он, внимательно осмотрев моё лицо, помолчал и добавил: — Не мотался бы ты уставший, тем более здесь. — Вдруг сказал Влад.
— Что случилось? — Не без труда выдавил я из себя, хриплый, с подвыванием вопрос.
— Да мужик с дороги слетел, — Влад махнул рукой в сторону джипа, — что-то его напугало, похоже. По следу видно, что летел прилично и что-то пытался объехать, и вот результат. Может, заяц выскочил из леса. И что характерно — ровно месяц назад на этом же месте женщина слетела с дороги, даже памятник ей поставили, вот недавно, но пока ставили — побросали уголки, арматуру, вот он на них и нанизался, прям радиатор пробило и всю грудь ему всмятку, органы на заднем сидении валяются, медики уже час собирают. Сердце только найти не могут.
Я кинул взгляд в сторону джипа и только сейчас понял, почему мне с самого начала не понравилась эта женщина. Я уже видел этот памятник и фотографию на нём, я даже один раз сбавил скорость, чтобы рассмотреть. Да, мне тогда запомнилась её тихая, милая улыбка, очень приятная, жутко тоскливо она смотрелась на памятнике, знаменующем внезапную, нежданную смерть. Лицо приятное, светлые глаза с зеленцой, красивые черты, ровный, аккуратный овал лица, чёрные брови, едва заметные морщинки у глаз — вот только нет задора, очень спокойная, как и памятник, на котором теперь навечно замерла её тихая, участливая улыбка.
— Скорее бы уже, — тихо сказал Влад.
— Что? — хрипло спросил я.
— Да, говорю, когда они уже сердце найдут. — Пояснил Влад.
— Не найдут, — ответил я и включил передачу."
НЕ ОТВЕЧАЙ НА ЕЁ ЗВОНОК
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
Не знаю, с чего начать эту историю. Можно было бы сказать, что я только что её выслушал. Но пересказывать услышанное — всё равно что пытаться передать чужие чувства. Поэтому я поступлю иначе. Я просто ознакомлю вас с этой историей. Послушайте. Возможно, кому-то она окажется полезной. Что будет с вами после — не знаю. Примерно представляю, что ждёт меня. Что именно — поймёте сами. Наверное, поймёте. Если, конечно, я сам понял.
Пожалуй, стоит сказать пару слов о том, как эта история попала ко мне. Тут нет особой загадки — специфика профессии. Чтобы закрыть одно дело, мне нужно было получить показания от участника определённых событий. Какие это были события — вы сами составите представление, когда ознакомитесь с тем, что будет изложено далее. Для моего вступления это несущественно.
Я отлично помню тот день. Он остался в памяти невероятно ярко — как солнечный блик, как пятно засветки на плёнке жизни. Помню, как остановил машину, выключил двигатель. Запах салона, скрип обивки кресла, щелчок коробки передач, когда я включал нейтраль. Открыл дверь — и порыв влажного воздуха ударил мне в лицо. Под ногами — грунтовая дорога, влажный скрипящий песок. Я перепрыгивал лужи и чертыхался: неужели нельзя сделать нормальный подъезд к серьёзному учреждению? В конце концов, если оно градообразующее — разве не заслуживает хоть капли уважения?
Я подошёл к крыльцу, криво прилепленному к серой стене. Покосившиеся тяжёлые ступени из старого бетона — пять штук, помню точно. Последняя, — слишком высокая, будто выросла сама собой. Однажды здесь кто-нибудь точно свернёт себе шею.
Бетон и коричневая филёнчатая дверь, покосившаяся от многочисленных ударов. Её прижимала мощная пружина — такая, что могла бы подтягивать бронированную дверь в подземном бункере. Справа на стене — красная вывеска с чёрной надписью: «Областная больница закрытого типа. ОБЗТ-24».
Я потянул дверь. Она грохнула за спиной, притянутая пружиной. Передо мной — проходная. Слева — железная дверь, справа — окошко, за которым сидел охранник с усталым, равнодушным и немного брезгливым взглядом. Я не стал ничего объяснять — просто протянул документ.
— К кому? — спросил он.
Я назвал имя, сослался на договорённость. Он сделал записи, созвонился с заведующим отделением и начальником охраны, нажал кнопку. Электрический замок загудел, задребезжал, вибрация прошла по всей металлоконструкции.
Подробности посещения казённого учреждения я опущу — в них нет ничего интересного. Те, кто бывал, ничего нового не узнают. Те, кто не бывал — пусть и не бывают.
Главное — разговор. Разговор с человеком, ради которого я приехал.
Больше всего раздражало то, что я даже не вёл это дело. Просто поручили провести формальность: приехать, задать несколько вопросов, получить показания, оформить, подписать, вложить в папку и забыть. Но не все встречи в жизни проходят незаметно.
Иногда встреча — это столкновение. Один человек равнодушен, другому — не всё равно. Кто из них прав? Кто имеет право навязать свою волю? Тот, для кого встреча важна, или тот, кто хочет её избежать?
Это риторический вопрос. Но вот, например, один человек хочет подраться, пристаёт к прохожему. Если второй не хочет — драки не будет. Но интересы первого не учтены. Если он навяжет свою волю — конфликт состоится. Один получит удовольствие, другой — нет. Закон призван урегулировать такие конфликты. Все должны получить то, на что имеют право. Но в рамках этого самого права.
Хочешь подраться — иди в секцию. Не хочешь — не дерись. В идеале всё решается скоростью приезда патрульного наряда.
Кто он, этот маленький человек, которого завели в комнату для свиданий? Я сидел на деревянном стуле перед длинным деревянным столом. Мир убожества и разрухи не ограничивался дорогой, которую забыли сделать в этом городе. Скрипучий стул, кривой стол, усталые охранники — чуть живее выглядели санитары, которые привели этого парнишку. Хотя, возможно, это ложное впечатление, которое создаётся из-за белых халатов, наброшенных на их сутулые плечи.
У этого парнишки — скомканный, затравленный взгляд исподлобья. Я коротко на него глянул — для меня это просто работа. Каких только взглядов я не видел! Я разбирался с документами, освежал в памяти вопросы, а мысли мои в этот момент были далеко — и от этой комнаты, и от этого стола, и от этого парнишки.
Я думал о том, в какую дыру я забрался и как мне теперь отсюда выбираться. Бывает такое состояние апатии, когда очень плохо с мотивацией: ничто тебя не радует, ты едешь, потому что тебе сказали. Дело, по которому ты едешь, никаким образом не повлияет на твою судьбу, на твою карьеру. Свалившаяся на голову неприятность, нудная обязаловка. От этого расстояние, на которое ты вынужден удалиться от родного города, словно увеличивается, превращается в вялую трясину, в которую ты погружаешься, но не имеешь права отказаться.
Иногда в таких случаях ищешь какие-нибудь параллельные развлечения — ну хотя бы хорошая гостиница или симпатичные девушки гуляли бы вокруг. Если бы это была командировка в курортный район, то можно было бы найти что-то приятное глазу. В данном случае приятного ничего не находилось. Даже если бы мне пришлось здесь задержаться и вопрос стоял: ехать среди ночи обратно или остаться в гостинице — бог свидетель, вариант гостиницы я бы даже не рассматривал. Хоть куда, если устанешь — прикорнуть можно и остановившись на обочине дороги.
Как о таких местах говорят, где я сейчас оказался: депрессивный район, тоской и унынием веяло от всего, что здесь можно было увидеть. Девушки здесь попадались, видимо, тоже сотрудницы данного учреждения или каким-то образом косвенно к нему относящиеся. Все у них вроде бы живое: они следят за собой, причёсываются, красятся и даже пытаются прилично одеваться. Но вот веет от всего здесь болотной плесенью, скукой и увяданием.
Мне приходилось бывать в маленьких городках. Везде люди разные, конечно, но как бы ни было уныло вокруг, всегда у людей есть некий огонёк в глазах — какая-то надежда или мечта. И вот как раз у девушек это обычно заметно больше, чем у парней. Девушки всегда ищут перспективу, они всегда знают, что где-то может быть лучше, просто найти тот мостик, который свяжет тебя с удачей.
И вот здесь я этого огонька не заметил ни у кого. Наверное, я бы и значения этому не придал, если бы не то, что случилось дальше.
Впрочем, обо всём по порядку.
Итак, парнишка сел напротив меня. Серый, сгорбленный, в стандартной местной одежде, которая больше напоминала застиранные бесформенные тряпки — что-то белого цвета, надетое на тело, и чёрная угловатая рубаха сверху. Он напоминал не столько человека, сколько тень некогда бывшего парня.
Кстати, в дальнейшем я думал об этом. Мне приходилось брать показания с разных людей, и надо отметить, всех их объединяло одно качество, которое, в свою очередь, было естественным результатом моей профессии. Я работаю в полиции и получаю от них показания. Люди в этом случае редко ведут себя без эмоций: они либо тебя боятся, либо, наоборот, чего-то от тебя ждут, а может быть, даже требуют. Ты не случайная встреча на улице — ты очень серьёзная единица в серьёзных обстоятельствах их жизни. Тебя не игнорируют, к тебе относятся серьёзно.
А вот этот мальчишка, который сидел напротив меня, общался со мной именно равнодушно. Вот буквально — абсолютно никаких эмоций.
Опять же отмечу, что в то время я не обратил на это большого внимания. Формально, где-то внутри головы, я объяснил это себе тем, что таково, видимо, влияние того места, в котором он находился. Он находился в психиатрической лечебнице. Возможно, здесь эмоции не то чтобы запрещены, но могут восприниматься не очень одобрительно персоналом. У психически нездорового человека, да ещё и человека, который находится именно в данной лечебнице... а данная лечебница относилась к тем, в которых оказывались психически больные преступники. С большой долей вероятности, здесь они воспринимаются как потенциальная опасность. Можно предположить, что с такими вещами здесь так или иначе борются.
Одним словом, если бы не всё дальнейшее, общая картина при всей своей унылости была на первый взгляд вполне себе стандартна.
Я должен был задать ему вопросы, к чему и приступил без долгих подготовок. Стандартно представился, пояснил причину своего появления, поинтересовался его готовностью ответить на мои вопросы, получил от него утвердительный ответ — да. И, собственно говоря, приступил к своей работе.
— Дима, — начал я, — мне поручили взять с вас показания по поводу произошедшего. У следователя, который ведёт ваше дело, появилась пара дополнительных вопросов — немножко не клеится у него картина. В своих показаниях вы говорили, что решили поехать на природу, чтобы погулять со своей девушкой. Девушку зовут... — я глянул в свою шпаргалку, — Наталья Свиридова. Дальше вы говорили, что вы начали с ней играться. Если у меня правильная информация, вы играли в прятки. Всё верно?
Я поднял на него глаза. Он сидел, ссутулившись, взгляд неподвижен, перед собой. Впечатление такое, что он смотрел на бланк, лежащий у меня в руках. Но это впечатление было обманчиво — уж в этом-то я умел разбираться.
Я произнёс чуть громче, привлекая к себе внимание: — Дима.
В какой-то момент мне показалось, что он вздрогнул, но это движение было столь мелким, что я готов был подумать, что мне показалось. Однако результат дал о себе знать — он поднял глаза и посмотрел мне прямо в лицо.
Странное чувство я испытал в тот момент. Не думаю, что мне удастся его описать, поэтому и пытаться не буду. Но, скажем так, это был не тот взгляд, который часто встречается в жизни. Это тот взгляд, после которого ты думаешь, что что-то происходит не так.
Спустя мгновение я понял, что он вообще смотрит не на меня, а словно мимо, насквозь, будто меня и вовсе нету рядом.
Я повторил свой вопрос, но чуть более настойчиво: — Дима, вы помните тот день, когда пропала Наталья?
Мне показалось, что он шевельнул губами. Я самым естественным образом, начал ждать ответа. Однако ответа не последовало.
Должен сказать, что меня предупреждали перед этой поездкой, что вести себя с такими, как он, надо крайне осторожно. Он может впасть в беспокойство, а там хорошо, если не в буйство. Это не тот случай, когда можно решить стандартными методами, когда можно это проигнорировать или заподозрить в этом хитрость подозреваемого. Здесь, что называется, не наша юрисдикция. Здесь решения принимают врачи и медицинский персонал. Если начнёт беспокоиться, санитар не возьмёт на себя ответственность позволить дальнейшее давление, и наш разговор прервётся. А если прервётся разговор — значит, я останусь в этой дыре, либо просто вернусь ни с чем. Это, честно говоря, не самая лучшая перспектива.
Плюс к этому, он всё-таки действительно находится в сумасшедшем доме. Здесь не только технические вопросы — он ведь реально может замкнуться и не дать мне никаких ответов.
К нам приблизился санитар, который его привёл. Он посмотрел на меня с пониманием и даже, как мне показалось, с некоторым сочувствием, в то же время стараясь явно меня ободрить. Без всякой мягкости в голосе, чётко, внятно, с расстановкой он дал мне совет: — Говорите с ним нормально. Можно даже потвёрже. Он голосовик. Поэтому он слышит не только вас.
— Голосовик? — переспросил я.
— Да, у него голоса, — как-то удивительно радостно подчеркнул санитар.
Я перевёл взгляд обратно на своего собеседника. Он продолжал шевелить губами. Теперь мне стало понятно, что, видимо, он ведёт диалог, но видимо, не со мной.
Я внял совету и задал свой вопрос уже более громко, чётко и где-то даже напористо:
— Дима, мне нужны ваши показания. Вы должны вспомнить, что было во время прогулки с Натальей. — Дима! — ещё громче повторил я.
И в этот момент мне показалось, что взор его прояснился. Результат был налицо — да и, в общем-то, на лице моего собеседника. Сейчас я точно понимал, что он меня видит.
Я произнёс более вкрадчиво:
— Дима, расскажите мне, что случилось с Наташей. Что произошло? Я вам не враг, я пытаюсь разобраться. Следователь, который ведёт ваше дело, попросил меня сделать некоторые уточнения. Вы рассказывали, что была какая-то яма или какая-то пещера, и она поскользнулась или упала туда. Надо найти эту пещеру, понимаете? Вполне возможно, мы можем помочь Наталье. Нельзя тянуть время — её до сих пор не нашли. Мы должны это сделать. Помогите нам, пожалуйста.
— Она там, — произнёс он.
— Она жива? — спросил я.
— Она там... Она зовёт меня.
Глаза его немного сузились, он всмотрелся в моё лицо.
— Она там, я это знаю.
— Дима, — перебил я его, — просто объясните, что произошло. Где она находится? Если есть шанс ей помочь, то надо это сделать быстро.
— Она... — он подыскивал слова, — она там.
Мне показалось, что губы его начали растягиваться в улыбку, но потом это движение словно сбилось — один уголок губ опустился вниз, другой, наоборот, приподнялся.
— Не надо, — вдруг сказал он. — Это нельзя делать.
— Что нельзя делать? — не понял я.
Мне начало казаться, что наш контакт снова обрывается. Выглядело так, что, заметив меня на какое-то мгновение, он начал произносить слова вслух, но эти слова, как и были с самого начала, не относились ко мне. Они произносились не для меня. Просто его шевелящиеся губы начали издавать звуки. Это как если вы выключите звук на музыкальном диске, а потом его включите — то просто вырвете какой-то кусочек из общего звучания.
Выглядело так, что я именно это и сделал — я привлёк его внимание, и он начал озвучивать то, что до этого произносил беззвучно, одними губами.
Буквально — это трудно воспроизвести, ведь я сейчас это вспоминаю по памяти, — но в общем набор выглядел следующим образом: «Она там... её надо спасти... она зовёт... но не надо спасать... спасать нельзя... это... оно... это не она... она там... она ждёт... её нет... надо оградить... никого не пускать...»
В общем, если честно, просто набор бреда.
Мне ничего не оставалось, кроме как вздохнуть и опустить плечи. Моя мысль о том, что мне удалось наладить диалог, была ошибкой. Никакого диалога не было с самого начала.
Я перевёл взгляд на санитара в какой-то остаточной надежде, пытаясь найти там спасение. Но тот лишь пожал плечами и качнул головой. Словно прочитав мои мысли, он показал полное со мной единодушие.
— Он всё хуже, — сказал санитар. — Теряет связь с реальностью с каждым днём всё сильнее. Раньше ещё хоть какие-то отдельные слова понимал, а сейчас его даже в туалет надо за руку водить. Вроде всё слышит, понимает, так кажется... но на самом деле он в какой-то своей реальности. Никакое лечение не помогает. Ему лечение добавляли, отменяли — никакой разницы. Он, как в штопоре, уходит в свою реальность.
Я решил воспользоваться моментом и последней надеждой вырвать хоть кусочек истины из санитара. Вдруг он что-то слышал? Может быть, Дима что-то говорил ещё до того, как полностью ушёл в свою прострацию?
Я спросил: — Он не рассказывал об этом своём путешествии? Вообще что-то по делу? Давал какие-то показания?
Поняв, что слово «показания» здесь, наверное, неуместно, я поправился: — Может быть, мне есть смысл поговорить с его лечащим врачом поподробнее? Может быть, есть какие-то детали по делу?
Санитар вновь пожал плечами и ответил, что поговорить с врачом, конечно, можно — её достаточно вызвать, и что она даже сама говорила: если её помощь понадобится, чтобы её позвали. Но она сказала, что ничего нового к делу он не прибавил — никакой особой полезной информации у неё нет. Иначе, я так понимаю, она бы и сама сообщила куда надо. Но здесь, похоже, случай трудный.
— Мы-то, санитары, с ними даже больше, чем врачи, общаемся, — добавил он. — Я тебе скажу так: поначалу он больше говорил вслух и, как я сказал, некоторые слова понимал. Но самые простые — пойти, получить лекарства или пойти в туалет. Это он ещё понимал. Очень хорошо понимал, — усмехнулся санитар, — когда надо идти на обед. Но сейчас даже это на него уже не производит никакого впечатления. За руку ведёшь и уводишь.
Я поблагодарил за эти подробности, вновь посмотрел на Диму, попытался ещё раз к нему обратиться, но было ясно, что передо мной глухая стена, за которую мне не достучаться.
Я развёл руками, давая понять, что свидание закончено, начал собирать документы. Санитар за руку поднял Диму из-за стола. Тот покорно подчинился.
Только в самый последний момент, когда его выводили из комнаты свидания, он вдруг обернулся. В этот момент и я глянул ему вслед. Наши взгляды встретились. И он сказал абсолютно чётко:
— Я оставил инструкции. Не ходите туда. Сделайте, чтобы никто туда не ходил.
Я ухватился за последнюю надежду, махнул санитару, чтобы он не уводил его.
— Стой, стой! Дима, что ты хочешь сказать? Какие инструкции? Где? Где ты их оставил?
Санитар быстро перехватил суть происходящего и подключился, ловко мне подыгрывая. Он держал Диму под локоть и, искоса заглядывая ему в лицо, начал нашёптывать:
— Дим, Дим, давай расскажи. Это хороший парень, он полицейский. Он сделает всё как надо, всех защитит. Что? Что? Где ты оставил? Какие инструкции? Говори, говори, не стесняйся. Тебе ничего за это не будет. Это очень хорошо. За это даже поощрение будет.
Я сделал к нему шаг, в то же время осторожно, боясь спугнуть налаживающийся контакт.
— Дим, успокойся, — сказал я. — Просто успокойся, подыши и расскажи. Какие инструкции ты оставил? Где Наташа? Как её найти?
— Её нельзя искать! — вдруг заорал Дима.
И это было совершенно неожиданное бешенство. В одно мгновение его стало невозможно узнать. Он оттолкнул санитара и бросился на меня.
— Нельзя! Нельзя! — кричал он. Даже правильнее сказать — визжал.
Было видно, как слюни из его до этой секунды расслабленного рта разлетаются в стороны. Мне показалось, что он хотел вцепиться мне в лицо. Это было так яростно и неожиданно, что я, надо признаться, растерялся — забыл все приёмы, которым нас учили для таких случаев. Едва успел отклониться в сторону, толкнуть его плечом, перенаправив энергию его тела в стену. Дима впечатался в бетонную поверхность.
К этому мгновению уже успел подлететь санитар и одетый в камуфляжную форму охранник внешнего периметра учреждения. Они быстро скрутили мальчишку и потащили к выходу. Охранник успел сказать мне, чтобы я оставался на месте и ждал, когда меня выведут.
— Мужики, — как-то растерянно промычал я. Я хотел добавить, что, может быть, он ещё что-то успеет сказать, но было очевидно, что момент окончательно упущен.
Ясно было только одно — я всё испортил, произнеся слово «Наташа». Видимо, на него это действовало раздражающе. Будь я умнее — ещё пара встреч с ним, возможно, учитывая прошлые ошибки, мне бы удалось добыть хоть какую-то информацию.
Но так уж устроена система, в которой я работал, что это невольное творчество. Дали команду приехал, дали команду уехал. Получилось взять показания — замечательно. Не получилось — тоже неплохо. Меня это мало волновало, да и, собственно говоря, как и следователя, который вёл это дело. Иначе бы он сам съездил.
А тут наложилась ситуация — сын болел, приходилось брать отгулы. Оно, конечно, естественно, все понимают, но за такие вещи надо рассчитываться, чтобы у всех хотя бы было ощущение, что справедливость торжествует. Вот в таких случаях дают такую задачу — съездить, сделать дело, которое по большому счёту никому не надо, но формальность вроде как обязует.
Так что, как было сказано сразу, встреча эта была никчёмная и ненужная. Для меня этот человек не играл никакой роли. Я для него, возможно, играл, и, наверное, большую. Он что-то хотел донести — некую информацию из своего воспалённого мозга. У него не получилось донести, у меня не получилось её принять. На этом бы и разойтись, и забыть.
Но так уж устроен этот мир — мы никогда не знаем, кто в нашей жизни окажется важной вехой, а кто лишь тень чего-то мелкого и ненужного. А кто-то мелкий и ненужный, но является тенью чего-то большего и вполне может оказаться зловещего.
Если бы всё на этом и завершилось... Боже, какой смысл теперь думать, что было бы, если бы на этом завершилось? Увы, не завершилось.
На следующий день я приехал в отделение, составил краткий рапорт о поездке: «Допросить не удалось в связи с психическим состоянием подозреваемого». Передал документы в канцелярию для пересылки следователю. Обычная формальность — дело закрыто с моей стороны.
________________________________________
Когда я вернулся домой, то сразу с головой погрузился в стандартные бытовые дела. Поужинал с женой, поговорили по поводу покупок — что-то она мне рассказывала про какую-то знакомую, я, как обычно, кивал. Сын делал домашнюю работу, иногда прибегал — тоже что-то рассказывал.
В какой-то момент я поймал себя на мысли, что в этот вечер я мало уделял внимания своей семье. Скажем так, все мои реакции были формальными — они были отработаны годами, поэтому это происходило машинально. Они даже не заметили, что со мной что-то не так. Это заметил я.
В какой-то момент я вдруг понял, что я совершенно не слышу, о чём они говорят. И спроси меня, на что я говорил «да» и даже повторял какие-то фразы, и даже высказывал что-то со своей стороны — я бы не смог сказать, о чём мы разговаривали.
Просто в какой-то момент, как раз когда жена ушла в ванну, я вдруг замер и понял, что я нахожусь не здесь, что мысли мои где-то далеко. Причём эти мысли не были на поверхности — я даже не понял, что именно завладело моим сознанием.
Свёл брови, опустил глаза — это такое чувство, когда пытаешься что-то вспомнить: что-то вот рядом, где-то здесь, но никак не можешь зацепить эту мысль — она ускользает. В этом случае иногда идёшь путём исключения.
Тревожит меня моё дело, которое я веду по поводу драки в магазине? Нет, там всё вроде бы в порядке. Ничего такого, что можно было бы воспринимать особенно эмоционально, не было. Ничего такого, что я забыл сделать. Ничего тревожного из того, что бывает обычно.
И вот в моей памяти само собой, естественным образом, тем самым методом исключения всплыло событие с мальчишкой в сумасшедшем доме.
Я даже удивился, растянул губы — в этом событии вообще ничего не было! Я к этому событию был абсолютно равнодушен. Но всплывшее воспоминание не собиралось исчезать. Парнишка опять стоял перед моими глазами.
Я повернул голову к тёмному окну, задумался. На меня смотрело моё расплывшееся в двойном окне отражение — такое же призрачно-прозрачное, как и тот мой собеседник. Я поджал губы.
Для меня становилось всё отчётливее, что именно этот разговор почему-то засел у меня в подсознании. Именно он меня не отпускал. Но что в нём было особенного — я не мог понять.
Пришла жена. Я как-то сразу задал ей вопрос. Вернее, вопросительным голосом произнёс: — Сегодня в командировку ездил. В сумасшедший дом.
— В сумасшедший дом? — она приподняла брови, но, скажем так, руками не всплеснула, как это у неё бывает, когда она действительно удивлена. Скорее подыграла.
— Да, там надо было опросить одного парнишку. Пошёл он гулять куда-то со своей подругой, теперь подругу не могут найти. Пропавшая.
— И что — он её убил? — спокойно спросила жена, поворачиваясь к раковине.
— Не знаю, — ответил я.
— Что, ты ведёшь это дело?
— Да нет, попросили. Рядовая поездка. Дело не моё.
— Тогда почему об этом думаешь? Если не твоё дело — не твоё дело. Так не твоё дело.
— Да, вот я и думаю... Что делаю-то? Вроде не моё, а парнишка странный.
В голове у меня пронеслось, что если кто-то и есть странный этим вечером, то это я. Мало того, что я редко говорю о работе дома — у нас это как-то не заведено, а тут мало того, что разговорился, ещё и всерьёз задумался. Я над её вопросами так не задумываюсь. Это, наверное, даже как-то нечестно выглядело.
Поначалу она довольно равнодушно реагировала на мои слова — занималась посудой, заварила чай, сделала мне кружку, себе, села за стол. И тут я понял, что она включилась в эту историю.
Она внимательно посмотрела мне в глаза, словно требуя ответа. Я знал её взгляд — когда она так смотрит, лучше ответить. Другое дело, что раньше это случалось только если вопрос касался её личного неудовольствия либо какого-нибудь требования или просьбы. То есть, что называется, всерьёз она подходила к вопросу — садилась напротив и чисто как следователь въедливо изучала тебя. Вопросы у неё в таких случаях становятся рублеными, короткими и очень деловито точными.
Так случилось и в этот раз.
Странный получался вечер: я говорил о том, о чём обычно не говорю, причём о деле, которое меня не касалось. А она входила в курс с полным вниманием — не только к этой теме, но уже инициативу перехватывала. Видимо, она поняла, что у меня какие-то трудности внутренние — почему-то меня цепляет это дело. Возможно, в тот момент, когда я ещё сам не давал себе отчёт в серьёзности своего отношения к событию, она уже это считала. Она поняла, что что-то меня тревожит — видимо, тревожит глубоко и всерьёз. Именно настолько глубоко, насколько она умела бить своим взглядом и своими короткими рублеными вопросами.
— И что там у них случилось? — спросила она.
— У кого? — я поймал себя на мысли, что вновь отключился от окружающей действительности.
— Ну вот, этот парнишка... — продолжила жена. — Он говорит, что они поехали гулять куда-то, и что там у них случилось?
— Я не знаю, — удивлённо произнёс я и повёл плечом. — Но...
— Подожди, — в её голосе начали появляться те самые жёсткие нотки. — Они поехали гулять куда?
— Они поехали гулять за город.
— Куда за город?
— Ну... есть какое-то место. Он хотел ей показать какие-то красивые места. Потом они что-то там начали дурачиться и играть то ли в прятки...
— Ага, — перебила она. — Они начали играть в прятки. Значит, это какое-то место, где есть где спрятаться. А сколько им лет? Почему они в прятки играют — они что, маленькие совсем?
— Да не то чтобы маленькие... — задумался я.
— Там, наверное, были какие-нибудь... ну, заброшенные дома или что-то ещё. Может быть, какая-то стройка. В каких местах людей тянет играть в прятки...
— Да здесь не в прятках дело, — немного нараспев произнёс я.
— Нет, — резко обрубила она. — Нет, здесь дело именно в прятках.
— Почему ты так говоришь?
— Потому что играть в прятки — это ненормально, — язвительно, растягивая слова, произнесла она, покачивая головой и глядя на меня словно я слабоумный.
— Ну да, — согласился я. — В общем, наверное, странно...
— Дело не в странности, — её голос вновь поменялся. — Дело в том, что это неестественно. Это ненормально. Мальчишка и девчонка, парень и девушка — они едут куда-то или идут, это неважно. Они где-то уединяются. Что это вообще за место? Там были ещё люди или нет? Они играли вдвоём в прятки? То есть, если два молодых человека находятся где-то... то как-то странно, что они играют в прятки. Они нашли друг друга, они вместе — зачем же им друг от друга прятаться?
— Это просто игра, — отмахнулся я, словно не находя в её словах никакого смысла.
— Когда молодые люди играют, это не игра — это всегда заигрывание. Тут ещё важно, кто именно прячется. Если пряталась она, то, скорее всего, она хотела, чтобы он её нашёл. И возможно, она и пряталась там, где хотела, чтобы он её нашёл.
Жена сделала особое ударение на слове «где».
— Понимаешь? — спросила она.
— Ну... — протянул я. — Наверное.
— Я тебе точно говорю, — сказала она. — Здесь надо понять: где они были, почему они начали играть и чем эта игра закончилась. Тогда сразу всё станет понятно — кто какую роль занял в этой игре и почему вообще началась эта игра.
— Да это не моё дело, — махнул я рукой.
— Но оно странное, — произнесла жена задумчиво.
Мне вдруг подумалось, что мы поменялись с ней местами. Теперь о странности дела уже говорит она, а мне осталось только встать к плите.
— А ты вообще никаких подробностей этого дела не знаешь? — спросила она.
— Нет, — отмахнулся я, вставая из-за стола.
Это стандартная привычка — если чувствуешь, что разговор лишний, его лучше вовремя оборвать, иначе он превратится во вредный.
________________________________________
Наверное, вся эта история на этом бы и закончилась. Так же, как и этот вечер, так же, как и этот разговор.
Несколько дней я не вспоминал об этом деле. Всё было как обычно. Пока однажды не поймал себя на мысли, что на работе я ушёл в прострацию — совершенно отключился от происходящего вокруг, как будто меня выключили на какой-то момент. Как будто я лунатик, и вдруг проснулся.
И проснулся я перед дверью кабинета именно того следователя, который вёл дело с парнишкой из психушки.
Я не помню, как я подошёл к этой двери. Вот буквально — выпала из моей памяти несколько десятков минут. Я был в кабинете, мы с коллегами обсуждали сначала одно дело, потом кто-то перевёл разговор на зарплату и премии, кто где будет отдыхать, проводить отпуск. Естественно, обсудили и жён, и женщин-коллег по работе.
И вдруг я стою перед этой дверью.
Первая механическая мысль: зачем я сюда пришёл? Начинаю копаться в голове — может быть, мне надо было что-то забрать, сказать, какое-то дело, связанное с работой, меня сюда привело. И понимаю, что ничто меня не должно было сюда привести.
Дверь открылась. Я вздрогнул от неожиданности и отстранился.
— Здорово, Женёк, — сказал следователь.
— Здорово, — ответил я.
— Ты чего здесь?
И тут у меня как-то само собой выскочило:
— Слушай, а что с этим делом? Вот этот парнишка в сумасшедшем доме — что-то мне зацепилось. Его история про то, что они где-то там... Наталья это или как её... прятки какие-то играли. К чертям собачьим, прятки играли! Действительно — они что, маленькие, прятки играть?
— Какое дело? — поначалу не понял следователь.
Тут надо понимать, что у следователя много дел, а уж такое, которое он готов был положить в долгий ящик, — довольно рядовое событие с делами о безвестно пропавших людях. Такое дело точно не на поверхности в памяти.
Да, память у нас устроена профессионально — какие-то вещи мы запоминаем очень точно. Но всё же память проводит своё ранжирование. И когда человек, не имеющий отношения к делу, которое ты ведёшь, задаёт вопросы об этом деле, да ещё и дело-то у тебя не из самых важных — не грех и растеряться.
Однако надо отдать должное — он быстро взял себя в руки.
— А что там с этим делом? — спросил он.
— Да, вот... — растягивая слова, протянул я. Вот эти его показания — то, что они там играли в прятки... Что это за прятки? И почему они стали играть в них? Молодые вроде ребята, им бы другими какими делами заняться. Они прячутся друг от друга — нелогично вроде как получается.
Следователь на мгновение задумался, опустил глаза, видимо, перебирая в памяти дела и их отголоски, вновь поднял глаза на меня.
— Ты же вроде в рапорте отметил, что не получилось провести допрос? — сведя брови, уточнил он.
— Ну да, — согласился я. — Но у меня же была изначальная информация. К тому же он вёл себя неадекватно, у него истерика началась, санитары его забрали. В принципе, описывать было нечего, но кое-что он успел мне сказать. Такое вроде дело не в тему, ну я подумал, что есть смысл тебе это в устной форме сообщить.
— В устной — это хорошо, — согласился следователь. — Слушай, я сейчас как раз на обед. Может, давай заглянем в кафешку вместе? Как раз расскажешь, что он там болтал. Ты извини, что это дело вообще на тебя взвалили — формальность нужен был ещё один допрос, а говорить с ним толку никакого нет. Я вообще думал, что пошлют какого-нибудь практиканта.
— Да нет, нет проблем, — ответил я.
И как-то само собой, естественным образом мы двинулись по коридору.
Пока шли по улице, потом стояли в очереди в кафе с подносами, меня это несколько освежило. На краю сознания всё ещё была мысль: зачем я это делаю? На кой мне вообще это нужно? Что следователь, наверно, на меня будет странно смотреть с моим любопытством? Но это шло параллельно, где-то именно что на краю сознания.
Так выглядело, будто моё естественное состояние — то, каким я всегда был — это естественное и превратилось в едва уловимый голосок где-то в глубине головы. Голосок слабый и не очень настойчивый.
Просто жена задала такие вопросы, которые действительно было бы любопытно разъяснить. Да и ей это было интересно — почему бы её не порадовать? А вдруг она сама раскроет это дело? Вот возьму, проверю её версию. Она кажется реальной — подкину идею следователю, ему поможет в раскрытии, у меня наконец из головы вылезет этот ненормальный со своими причудами. А жена два года гордиться будет и перед подругами хвастаться.
Всё в целом получалось неплохо.
Мы сели за стол, расставили тарелки и принялись за еду.
— Так что там тебе показалось странным? Что он там тебе наплёл? — спросил следователь.
— Да он мне всерьёз ничего не наплёл. Поначалу вообще бормотал какую-то ахинею. Но когда его уводить начали, он вдруг как-то странно на меня посмотрел. Не поверишь — он на меня бросился! Это ещё его счастье, что я не ожидал — подлетел санитар, там охранник из вооружённой охраны, скрутили его вовремя. А то ещё неизвестно, как бы всё это закончилось.
— Да ты что?! — удивился следователь. — Реально на тебя бросился?
— Да, — согласился я, но продолжил свою мысль. — Но дело не в этом. Дело в том, что перед тем как броситься, он успел сказать, что он оставил инструкцию. То есть что-то есть, что может прояснить это дело — какая-то инструкция. Вот понять бы: где они были? Где конкретно? Может быть, останавливались где? Где он мог оставить эту инструкцию? И когда я ему сказал, что мы поможем Наталье, спасём Наташу — вот тут его словно переклинило. Заорал и бросился на меня.
Я поднял глаза от тарелки и замер на одну секунду, увидев, какими глазами на меня смотрит следователь.
— Что? — не удержался я от вопроса.
— Что? — повторил мой вопрос следователь. — Да это поразительно то, что ты сейчас рассказываешь.
— Почему?
— Потому что до тебя он ни с кем вообще не говорил. Только губами шлёпал — что с ним не делай, либо шлёпает беззвучно, либо какую-то белиберду тараторит. А ты говоришь — он инструкцию оставил? А почему ты это в рапорт не внёс?
— Не выглядело это всё как рациональные размышления.
— Ну да, логично, — согласился следователь и вернулся к еде.
Но через мгновение вновь опустил ложку, опять посмотрел на меня.
— Так что ты там про инструкцию говоришь? Он рассказал что? Что, по поводу этого говорил?
— Да ничего. Говорит — инструкция какая-то там, найди её, никого не пускайте. И я говорю: мы спасём. А он говорит: спасать не надо. И вот дальше у него... Короче говоря, совсем ему плохо стало — увели его.
Следователь откинулся на стуле и на секунду задумался. Я тоже был в этом разговоре человек не праздный, и в принципе у меня в голове рисовалась картина, по какой причине он размышляет.
Вообще с этим делом картина была такая: Диму этого нашли, когда он вышел из леса — оборванный, растрёпанный, речь невнятная. По счастью, с собой у него были документы. По ним установили личность, пробили по базам — оказалось, он в розыске. Столичные коллеги оперативно начали искать по заявлению родственников, сопоставили — всё сошлось. Пропало два человека, нашёлся один — уже неплохо.
Дальше — стандартная канитель. Столичные дело нам перекинули, что совершенно естественно в такой ситуации: события у нас, место происшествия у нас, и пропавшие у нас, и обнаруженный тоже наш. Улики на нашей земле — нам и ковыряться. Вот только как ковыряться, когда единственный свидетель сам себя не узнаёт? Вызвали психиатра местного, следом санитары — и увезли свидетеля.
Вообще такие ситуации в полиции не любят, когда задействованы разные районы — все пытаются дело друг на друга скинуть. Но проблема главная заключается в том, что у одних — вот как у нас в данном случае — события и улики, у них — родственники, свидетели, места проживания. Тоже, в принципе, есть с чем поковыряться. Они не хотят ехать к нам, чтобы ковыряться с уликами. Нам тоже радости мало мотаться к ним.
И ладно бы свидетель хоть что-то внятное сказал или были какие-то ещё свидетели — ничего нет. По идее, следователь совершенно спокойно мог закинуть это дело на дальнюю полку и выбросить из головы вон. Ему чужая головная боль не нужна — лишь бы своей не было. Тот случай, когда новые данные для дела его не обрадуют: он уже рад забыть про него. А тут что-то новое появилось — куда это привязывать?
Был бы хоть подозреваемый вменяемый — а он вообще никакой. Врачи добрых прогнозов не дали. Если, конечно, придёт в себя, то это уже что-то — от этого можно как-то отталкиваться. А если не придёт, то любая дополнительная информация скорее всего превратится лишь в дополнительный геморрой, который надо будет тоже как-то сопроводить, ещё пару отчётов и рапортов запихать на ту же дальнюю полку.
Сейчас, когда следователь задумался, скорее всего, в его голове примерно такие мысли и звучали. Он думал, куда присобачить эти «инструкции» некие, которые где-то там оставил полоумный свидетель. Да и что, если эти инструкции — плод его воспалённого воображения? Очевидно, что он придёт к выводу, что нет целесообразности принимать данную информацию во внимание. Как говорится, не буди лихо, пока тихо.
И, конечно же, он к этому выводу пришёл. Вновь склонился над тарелкой, взял кусок хлеба, ложку и, словно ставя точку в разговоре, сказал:
— Да нет, бред это какой-то. Инструкции какие-то... Забей.
Его ответ был абсолютно ожидаем. Я кивнул своим мыслям и тоже вернулся к еде.
________________________________________
Вечером дома у меня состоялся разговор с женой. Не то чтобы я был инициатором, но, скажем так, не стал мешать её любопытству. Она, конечно же, интересовалась — что с этим делом и удалось ли выяснить, что там за прятки такие они устроили.
Она не приставала ко мне, осторожно поинтересовалась один раз, пытаясь прощупать, готов ли я вернуться к этой теме. А я как бы осторожно дал ей понять, что в принципе почему бы и не пообсуждать.
Она приготовила чай, села к столу, закинула ногу на ногу. В глазах появился блеск.
— Так где они были? — спросила она.
— Где они были? — сязвил я. — Никому не известно, потому что он находится в невменяемом состоянии, говорит мало связанных вещей. Но и тому, что можно разобрать, мало веры. А вышел он из леса недалеко от Мещерино.
— Мещерино? — жена аж руками всплеснула.
Ясно было, что ей понравилось то, что места эти она хорошо знает. У неё там две одноклассницы живут.
— Да, — кивнул я.
— И что — они в прядки играли в лесу, что ли? — удивилась она.
— Да вряд ли, — протянул я. — Суть-то дела в том, что подругу его не нашли до сих пор. А район этот всё-таки не тайга — там глухих мест-то нет. Если бы она была там, уже кто-нибудь наткнулся бы. Получается странно — пропала, как сквозь землю.
— Словно провалилась сквозь землю, — задумчиво протянула жена.
— Сквозь землю, — я поднял на неё глаза.
— А её вообще пытались искать?
— Да не знаю, я — не моё это дело, — ответил я. — Опера наверняка походили, поспрашивали.
— Ну смотри, — сказала она чуть громче, привлекая моё внимание и делая акцент на том, что здесь-то и есть самое главное. — Тайна, может быть, в ответе: если там, где его нашли, — сказала она, — её нет, значит, они были не там, где его нашли. Значит, он какое-то время ещё шёл. А были они в другом месте.
— В каком? — спросил я.
— Ну в каком месте они могли быть, чтобы её нельзя было найти? — она задумалась. — А можно как-то быть уверенными, что они вообще сюда вместе приехали? Они же приезжие, я так понимаю?
— Ну да, из столицы явились.
— Ну вот, видишь, — сказала она. — Значит, сюда они скорее всего приехали. Иначе вам бы уже плешь на голове проели ваши коллеги — что-нибудь где-нибудь бы выяснилось. Раз ни у кого, кроме вас, голова не болит, значит, они сюда приехали оба. А потом вы нашли только его. Логично?
— Ну логично, — вынужден был согласиться я с очевидными выводами.
— Вот, — довольно протянула жена. — Значит, приехали вместе, он в невменяемом состоянии, а её нет. Значит, скорее всего, что-то случилось, и по всей видимости, случилось с ними обоими. — А что могло с ними случиться?
— Что? — спросил я.
— Вариантов не так уж и много, — нараспев произнесла она. — Либо на них напали. Например, может быть, побили его — вот он теперь сумасшедший. Но тогда скорее всего вы бы об этом знали — были бы какие-то свидетели. Да и шпану вы всю нашу знаете как облупленную. У нас тут не города-миллионники — всё у всех на глазах. Значит, хулиганы скорее всего отпадают.
— Ну, — призывно сказал я.
— Что тогда остается? — Нетерпеливо задала вопрос жена.
— Что остается?
Она поняла, что нет смысла ждать от меня озарения, и продолжила развивать свою мысль:
— Хулиганы не получаются. К тому же наши хулиганы — это не убийцы, нет у них такого опыта. И скорее всего их бы вы поймали уже. Что остается? Какие-то пришлые? Логично?
— Ну возможно, — согласился я.
— Возможно, кто-то из тех, у кого есть здесь дачи, свои дома. Таких сейчас немало. Но это какие-то деятели из диаспоры здесь в основном. Чего бы им какие-то два туриста сдались? У них другие масштабы и другие интересы. Да и к тому же он же наверное не побитый или побитый?
— Да нет, вроде не побитый. Ободранный весь какой-то, вышел из леса растрёпанный.
— Ну вот! — радостно воскликнула она, ожидая, что хоть на этот раз я тоже сделаю очевидный вывод.
Но я разочаровал её и вывода не сделал. Хлебнул чая и закурил сигарету.
— Да фиг его знает, — отмахнулся. — Может, они свалились куда-нибудь в яму какую. Быть может, он башкой стукнулся, она может и сейчас там валяется, просто не попалась ещё никакому грибнику.
— Ну вот! — жена словно ещё сильнее обрадовалась.
Я свёл брови:
— Что «вот»?
— Ты сам говоришь — куда-то они могли провалиться. Видишь, даже ты автоматически думаешь о том, что если они не с самолёта упали, стукнувшись башкой, — значит, башкой они стукнулись, когда провалились куда-то ниже уровня земли. И это как раз тот единственный вариант, при котором человек может пропасть, провалившись куда-то.
— Ну и куда они могли провалиться в лесу?
— Но почему в лесу-то? — вновь взмахнула руками, поражаясь моему тугодумию жена. — Ты же сам говоришь — в лесу бы уже давно нашли. Правильно говоришь! Из чего бы делать вывод, что что-то должно было произойти в лесу? На нём же не было написано «всё произошло в лесу». Значит, это может и не в лесу произошло, это где угодно могло произойти. Не далеко... что находится...
— Что?
— Ну, кроме леса и полей, что ещё есть неподалёку?
— Ну, река есть.
— Верно, есть река. Но он же не мокрый вышел. Кстати говоря, реку я тоже не отбрасывала как один из вариантов пропажи человека — можно упасть в реку и уплыть по течению куда-то. Но это нам тогда не сможет объяснить, почему он с ума сошёл. Если бы он пытался её спасти, был бы мокрый — это было бы заметно. Да вещи какие-нибудь наверное бы нашлись его. Но самое главное — река никаким образом не укладывается в его рассказ про то, что они играли в прятки. Как они в прятки играли — она нырнула и уплыла по течению, он её ищет, что ли?
— Очень смешно, — сказал я и отвернулся к окну.
— Но смотри: лес не подходит, река тоже не укладывается. Что остается?
— Что остается? — протянул я как-то уже не очень думая о том, что говорю, произнося слова машинально. — Каменоломни остаются ещё.
— Ну вот! — воскликнула жена. Её едва не подбросило на месте от радости. — Я ж тебе к этому и веду! Единственное место, где может человек пропасть и его сразу не найдут, — это каменоломни. Они буквально за лесом — лес, поле, и вот они тебе, пожалуйста.
— Думаешь они были в каменоломнях? — Я уже с любопытством глянул на жену.
— А зачем думать? У тебя довольно много информации. Ты просто сам её сложи в единое целое. Они приехали. По дороге ничего не происходило — в городе её не ищут, значит, там нету никаких фактов, что она могла в городе пропасть. Там она, кстати говоря, тоже никому не попадалась на глаза. Да, более того, если бы что-то произошло в городе, стал бы он ехать сюда? Да ещё и приехав, вдруг сходить с ума в лесу? Он же не симулирует, что он сумасшедший? — спросила она.
— Да вроде нет, он совсем завёрнутый. — мне вспомнились глаза Димы и как он разбрызгивая слюни кинулся на меня.
— Ну вот! Получается, что произошло всё-таки здесь. Да ещё и на него произвело впечатление. Может, он сам там заблудился в каменоломнях, я имею в виду. Потому что смотри: приехали они, а дальше что они должны были сделать? Они хотели, наверное, пойти в эти каменоломни. В каменоломнях сам бог велел поиграть в прятки — это вообще само собой напрашивается.
Вот только есть один нюанс — они приехали на машине или своим ходом? Есть такая информация у тебя?
— Я думаю, что своим, потому что у него только документы с собой были. Машина никак не фигурировала, мне на глаза не попадалась, следак не говорил.
— Значит, они приехали своим ходом... Значит, они скорее всего сняли где-то здесь отель. Которых здесь огромное множество. Я тебе могу даже список составить. Светка... ну, знаешь Светку же? Она работала здесь в одной гостинице. Я в принципе у неё могу спросить, какие здесь есть отели. Потому что некоторые есть на картах, в телефоне можно найти, какие-то — нет. Если хочешь, могу поинтересоваться у неё.
Следующую фразу я произнёс машинально. Я не планировал сообщать о ней жене — не то чтобы собирался скрывать, просто как-то не думал о том, что это надо говорить. Но тут она у меня сама собой свалилась:
— Он когда я к нему ездил, сказал про то, что какую-то инструкцию оставил.
— Инструкцию оставил? — В этот раз жена чуть со стула не свалилась. — Инструкцию? Прям так и сказал?
— Да. Он сумасшедший, он мог сказать всё что угодно.
— Ну, подожди, подожди! Ведь смотри: мы с тобой только что пришли к тому, что они видимо остановились где-то здесь в гостинице, пошли в каменоломни, там они играли в прятки и видимо доигрались. Что в этих местах, как ты знаешь, не такая уж редкость — слава богу, что не очень часто происходит. Уже и вход заваливали, потому что опасность есть. Сейчас журнал приходящих лежит, в котором нужно расписаться — кто входил, кто выходил, и все там расписываются.
Вот я тебе точно говорю: если пойти и узнать, то выяснится, что они расписались, когда туда заходили. И скажу больше — вот прям я уверена, что если они заходили, то выходил он один. Хотя вот здесь не обязательно, — вдруг задумалась она, — если он выходил уже в невменяемом состоянии, мог и не расписаться.
Но я бы на месте следователя обязательно проверила журнал входа в пещеры и поискала гостиницу. Наверняка там вещи какие-то есть. И ты говоришь, что там есть какая-то инструкция? Это ж вообще всё дело меняет! Вам просто надо найти эту инструкцию. И что там? Наверное, он написал что-то. Там наверно ответы все есть — чего гадать-то?
Я повернул голову, посмотрел на неё, меланхолично произнёс:
— Ну и кто это всё делать будет? Кому это надо? Следак это дело уже на полку закинул. Оно ему сто лет не сдалось.
— Как это «ему не сдалось»? — возмутилась жена. — Это же дело две секунды раскрыть! Надо просто пойти проверить. В конце концов, что он — развалится, что ли? Что ему хуже будет? Ну не найдёт он записи в журнале — и всё. Тут и полицейским быть не надо — пойти да посмотреть.
Слушай, давай я схожу, посмотрю завтра? Тем более здесь недалеко. К Светке загляну.
— Да не знаю, — протянул я. — Ерундой мы какой-то занимаемся.
— Ну не знаю! — махнула она рукой, встала со стула. — Может, ерундой, может, не ерундой. А девчонка всё-таки пропала, как ни крути. Она ведь тоже человек — чья-то дочка, ждёт ведь её кто-то.
— Да, и то верно, — согласился я и тоже встал из-за стола.
После этого несколько дней я не возвращался к вопросу данного дела — закрутило на работе, как-то не до этого было. Жена, надо сказать, не удержалась и действительно на следующий день прогулялась до каменоломен, посмотрела журнал, но ничего не обнаружила. Как я понял, они с подругой даже по лесу походили, но ничего не нашли.
Была у них одна находка: они нашли отель, в котором останавливались двое молодых людей. Вернее, они нашли отель, где жильцы съехали без предупреждения и оставили вещи — то ли забыли, то ли бросили. Ничего особо ценного, поэтому отель не стал бить тревогу, но вещи сохранили где-то в подсобке. Жене, естественно, их не отдали. Она со своей Светой расспросила администраторов — те примерно описали пару, которая жила в номере. Это был некий молодой человек и девушка.
Что касается имён, которые они озвучивали при регистрации, — администрация сообщать отказалась, что совершенно естественно. Такие вопросы может задавать только человек из соответствующих органов.
У меня эта информация легла как некий параллельный багаж в голове.
Вообще, последние несколько дней я чувствовал себя не очень — не то чтобы физическое недомогание, какая-то странная слабость. Или даже можно сказать — слабая странность. Я то отключался, думал о каких-то параллельных вещах. Пару раз даже на работе спрашивали, хорошо ли я себя чувствую. Какая-то отстранённость появилась, что ли. Даже не знаю, как точно объяснить это состояние — такое какое-то ватное.
Так бывает, когда ты о чём-то думаешь, на чём-то сконцентрирован — всё остальное уходит на второй план. У меня же на второй план вообще всё ушло. Состояние такой лёгкой прострации постоянной.
Объяснить это состояние сложно. Мог бы лишь примером — для людей, которые иногда выпивали крепких напитков больше, чем стоило бы. Вот тот, с кем такое бывало, тот меня хорошо поймёт. Представьте себе состояние, которое некоторые называют «штопор» — войти в штопор. Это когда ты выпиваешь алкоголя немного, по чуть-чуть, но достаточно регулярно. Ты как бы постоянно находишься в таком состоянии лёгкой эйфории — ничего тебя всерьёз не беспокоит, к вещам относишься легко, и как-то всё у тебя удачно получается. Когда ты ни во что не включаешься. Не только приятно это состояние, оно и крайне эффективное. Если бы это не было вредно для здоровья и не грозило впоследствии глубочайшим алкоголизмом — я так, наверное, и использовал бы его, именно потому что в жизни многое легко получается в этом состоянии.
Ну, так вот, я в схожем состоянии находился до одного дня, а вернее сказать — ночи, когда проснулся от того, что звонил телефон.
Я коротко глянул на жену, которая сопела, повернувшись на бок, протянул руку, схватил телефон, сел на кровати и, прищурившись, пытался настроить фокус зрения, чтобы понять, кто настолько сошёл с ума, чтобы звонить среди ночи.
Мне показалось, что номер был не определён. Хотя я сейчас уже не могу это сказать с уверенностью — скорее, как отложилось в уме, что я не понял, кто мне звонит, и машинально ответил на звонок.
Приятный женский голос обратился ко мне по имени и сказал: — Женя, помоги мне. Я не справлюсь без тебя. Пожалуйста, не бросай меня здесь одну.
Кажется, я в ответ произнёс что-то вроде «кто это звонит?», «кто это?».
Ярче всего мне запомнилось — главная странность, понятное дело, для начала — то, что этот человек знал меня по имени, обращался довольно по-свойски, а я при этом совершенно не мог вспомнить, кто бы это мог быть.
Странность вторая — это, знаете ли, такое ощущение, когда ты словно понимаешь, откуда тебе звонит человек. Ну, какие-то мелкие подробности, которые выдаёт его голос. Например, если вам кто-то позвонит из ванной, и вы будете слышать такое своеобразное эхо, гулкость из-за того, что в ванной нет поглощающих поверхностей — это всегда чувствуется. Или ещё: к тому же будет включена вода, и у вас нарисуется тут же в голове картина, что человек звонит из ванны. То есть такие вещи, которые можно отнести к легко узнаваемым.
Или, например, вам кто-то позвонит с вокзала, а на фоне будет шум или объявление приходящего поезда — и у вас автоматически рисуется в воображении то самое место, из которого вам звонят.
Ну, так вот, у меня странным образом в воображении нарисовался какой-то подземный грот или что-то в этом роде. Притом не то чтобы оттуда так часто звонят, чтобы было большое количество примеров, но я словно почувствовал — эхо было такое своеобразное, и почему-то вот я абсолютно уверился в том, что это именно некое подземелье.
Связь оборвалась. Я автоматически лёг на кровать и сразу же заснул.
Вот только была ещё одна, третья, странность в этом звонке, которая выяснилась только утром. Я вспомнил про этот звонок, взял телефон и посмотрел последние вызовы — и вот тут-то как раз и была третья странность: никто мне этой ночью не звонил. Звонок вообще никак не отобразился в списке вызовов.
Всё вместе — незнакомый голос, обращение по имени, да ещё и отсутствие фиксации в самом гаджете — привело меня к очевидному выводу, что мне это всё банально приснилось.
Через пару дней я в коридоре столкнулся со следователем, который вёл дело сумасшедшего парнишки. Он махнул рукой, открыл рот что-то сказать, как это бывает, когда человек знает, что что-то должен сказать, он вспоминает что именно. Он свёл брови и опустил взгляд, покачивая ладонью в воздухе. Потом взгляд его прояснился.
— Мне звонили, — сказал он. — Ты интересовался тем делом... Сумасшедшего потеряшки, у которого девушка знакомая пропала.
Он вновь напрягся, вспоминая, видимо, подробности нашего разговора. Как я понял, у него в голове отложилось, что у меня был какой-то интерес, но он чётко не понимал — какой именно. Но раз что-то произошло, то есть смысл мне об этом рассказать. Мало ли, может, я носитель какой-то информации, которая тоже будет важна при новых обстоятельствах.
— Помер этот чудик, — в конце концов выдал он свою мысль.
— Как помер? — не понял я.
— В больнице его мёртвым нашли.
— В смысле, покончил с собой? — задал я машинально уточняющий вопрос.
— Да нет, вроде естественные причины. А что ты там говорил по этому делу? — решил он задать мне вопрос напрямую, так как явно не мог сам вспомнить, как я привязан к этому делу.
— Да я тогда тебе сказал за обедом, что он какие-то инструкции упоминал, но, скорее всего, в порядке бреда это у него всё звучало.
— А... ну да, ну да, — закивал следователь. — Ну, короче, с этим делом всё. Забудь про него. И ещё раз извини, что тебя гоняли.
И он побежал дальше по коридору, а я лишь проводил его взглядом.
Не знаю почему, но в этот момент мне стало как-то невыносимо тоскливо. Такая всепожирающая апатия разлилась по телу, что и передать это сложно. Мне потребовались серьёзные усилия воли, чтобы сначала вновь двинуться по коридору, а потом ещё и суметь вспомнить, куда я вообще шёл.
Оставшийся день летел у меня перед глазами, как немое кино. Я не интересовался подробностями этой разноцветной мозаики. Опять я повис в лёгкой равнодушной эйфории. Не помню, как ушёл с работы — вернее, помню, что выходил, но в какое время, не ушёл ли я раньше или позже обычного... На краю сознания был этот вопрос, но как-то очень вяло и тихо, и быстро пропал.
Потому что когда я начал полноценно воспринимать окружающий мир, то заметил, что стою перед отелем недалеко от посёлка Мещерино.
Такой двухэтажный особнячок в жилом секторе — здесь очень многие переоборудуют под гостиницы. Кстати говоря, данный конкретный отель я знал. У него была даже хорошая история. Вообще, он, что называется, известен нашему отделу — его строили официально, и у него даже были большие планы. Он должен был принимать отдыхающих после рейса лётчиков — расположенного неподалеку аэродрома. Но потом у них забрали эту привилегию, и они начали влачить обычную жизнь средних коммерсантов. Но уровень обслуживания, надо сказать, остался хороший. Плюс к этому, они остались в зоне внимания местных силовых структур, хотя и не стали чем-то большим, чем просто отель.
Короче говоря, я потянул дверь, вошёл внутрь, подошёл к ресепшену, позвал дежурную, показал документы и сказал, что меня интересуют вещи, которые остались после жильцов, которые съехали, не прощаясь.
Как рассказывали жене, вещи оказались ничем не примечательными — то, что сопровождает человека, когда он едет на один, максимум два дня. Полотенце, зубные щётки, сменное бельё. Я пожевал губы — ничего похожего на инструкцию я здесь не обнаружил. Я вновь перекладывал вещи в надежде найти хоть какую-то подсказку, но ничего не помогало. Не было ни какого-нибудь диктофона, ни тетрадки, ни записки — ничего того, что могло бы служить носителем информации. Ни флешек никаких. Ну то есть, в общем, одни тряпки да щётки.
Я обратился к администрации с просьбой осмотреть сам номер. Там тщательно убирают— редко есть какое-то место, где можно что-то спрятать. Тем не менее, отдавая должное задуманному, проверил и номер. Естественно, ничего не нашёл.
И тут меня как током поразило. Мне попадалась информация, что среди личных вещей у парня был обнаружен телефон. Может быть, именно его он имел в виду? Просто дал понять, что есть инструкции. Но он не уточнял, где именно. Как и с этим лесом — если его нашли в лесу, это не значит, что он гулял и играл со своей подругой именно в лесу.
Я не стал тянуть резину, развернулся и пошёл из номера. На выходе у меня администратор поинтересовалась, что делать с вещами. Я даже отвечать не стал — сделал вид, что не услышал. В каком-то смысле можно сказать, что я не делал вид. Я действительно слышал её голос на краю сознания, и он не привлёк моё внимание.
Я вернулся на работу и полез в вещественные доказательства. Время у меня было ограничено, потому что по смерти фигуранта дела его вещи, если они будут не нужны для дальнейшего разбирательства — а по всей видимости и по настроению следователя, вряд ли кто-то в чём-то будет разбираться — то вещи просто отдадут родственникам. А если к этому прибавить, что, узнав о его смерти, они начнут активно шевелиться, то вряд ли у меня есть много времени. Поэтому я, что называется, во внеурочный час вернулся в отделение.
В отделении дежурил Серёга — мы с ним не раз выпивали после смены. Когда я подошёл к комнате с вещественными доказательствами, он как раз собирался на перекур.
— Слушай, Серёг, мне бы на секундочку глянуть на телефон того психа, что помер, — сказал я как можно более буднично. — Следак просил кое-что уточнить.
— Да пожалуйста, — махнул он рукой, уже доставая сигареты. — Сам знаешь, где что лежит. Только недолго — через полчаса приду.
Я кивнул, он ушёл, а я быстро нашёл нужный пакет. Телефон лежал в прозрачном полиэтиленовом мешке с биркой. Я на мгновение замер — а что, если кто-то спросит? Но руки сами собой вскрыли пакет и взяли телефон. Через пару минут я уже был в коридоре.
Завладев телефоном, я выскочил из отделения и зашагал быстрым шагом, словно карманник, который боится, что его окликнут после совершённого преступления. Я даже запыхался от быстрой ходьбы. В какой-то момент остановился, покрутил головой.
В этот момент я вздрогнул всем телом от того, что в кармане зазвонил телефон — и это был не мой телефон. Это был тот самый телефон, который я только что забрал из отделения.
Я достал его из кармана, посмотрел на экран. На какое-то мгновение я замер, пытаясь понять, кто звонит. Подписано было: «Наташа», и фотография симпатичной девушки.
Я качнул головой, отгоняя сбивчивые противоречивые мысли, нажал кнопку ответа и поднёс телефон к уху.
Голос, который прозвучал в трубке, показался мне знакомым, и снова будто повеяло мрачным подземельем. Она сказала:
— Я устала. Приходи скорее. Здесь холодно. Мне страшно.
Почему-то в горле у меня появился ком. Я старался от него избавиться как можно быстрее и спокойным, но уверенным голосом, который был отработан годами службы, ответил:
— Скажите, где вы находитесь?
Мне показалось, что на какое-то мгновение она удивилась — как-то неестественно замолчала. Я бы сказал, как будто перебили человека. Но очень быстро, видимо, взяла себя в руки и ответила:
— Я здесь, где и была. Иди ко мне скорее.
Больше я сказать ничего не успел, потому что связь оборвалась.
Я снова посмотрел на экран телефона и свёл брови. Дело в том, что сразу экран не отключается, а я сейчас смотрел на своё лицо, которое отражается именно в безжизненном экране телефона. Я нажимал кнопки — никакого эффекта. Это было вполне естественно — телефонная батарея, видимо, разрядилась за эти долгие дни, пока телефон лежал среди вещественных доказательств. Телефон был абсолютно мёртвый.
Я опустил руку с телефоном, осмотрелся. Что было делать в этой ситуации — большой вопрос. Зачем вообще я взял этот телефон? Глупо это всё как-то. Узнать инструкции... Зачем мне эти инструкции? Что я с ними буду делать, если само дело уже закрывают? В конце концов, отдать телефон родственникам — они обнаружат, какие там инструкции, обнаружат их уже в своём родном городе, подальше от нас, и всё замечательно. Пусть коллеги туда и забирают дело.
Я сейчас не просто нарушаю все возможные инструкции — я пытаюсь, похоже, буквально нагадить своему коллеге-следователю, который вёл это дело. Но зачем я это делаю?
Это была последняя мысль сомнений. Я даже не знаю, откуда она выскочила, потому что до этого и после я всё время прекрасно знал, что я делаю и зачем.
Я качнул головой, словно сбрасывая навязчивую околесицу внутреннего диалога, который, кстати говоря, после этого сразу же и пропал. Сунул телефон в карман и заспешил в совершенно очевидном направлении, которое не вызывало у меня никаких сомнений.
Настроение у меня значительно улучшилось — такое чувство, будто я долго пробивался сквозь сложности и невзгоды к заветной мечте, и вот она уже на горизонте. Мечта моя осуществлялась на глазах.
Для начала я решил пройти путь Димы. Для этого надо было взять ориентир — отель, в котором он остановился с Наташей, и двинуться в сторону каменоломен. Это старые каменоломни — они у нас всем хорошо известное место. Кстати говоря, не заброшенное — там всегда много людей: туристы, романтики, ну и вообще любители всего тайного и загадочного.
В своё время эти шахты даже хотели закрыть, потому что они опасны — есть места обвалов. Но энтузиасты разобрали вход, и властям пришлось заняться не попытками запретить, а попытками сделать наиболее безопасным посещение известняковых шахт.
Я шёл примерным маршрутом Димы для того, чтобы на всякий случай убедиться — может, найти на этом пути что-то важное. Может быть, какие-то вещи. Тут, скорее всего, срабатывал инстинкт полицейского — что-то вроде следственного эксперимента.
Вечерние сумерки сгущались быстро. Мне это не мешало — я местный и легко ориентировался в лесу. Я достал свой телефон, чтобы включить карту и не запутаться с направлением. Двигаясь по маршруту, время от времени поднимал глаза и осматривался. Это приходилось делать даже чаще, чем мне бы хотелось, потому что в темноте экран ослепляет — можно врезаться в дерево или наткнуться на ветку.
В какой-то момент показалось, что что-то происходит неестественно. Я остановился, всмотрелся в карту и обратил внимание, что маршрут проложен не в сторону поля, пересекая которое я должен был бы оказаться у главного входа в каменоломни. Линия маршрута, который я проложил, вела немного в сторону. И самое интересное — она заканчивалась раньше, чем я должен был бы выйти из леса.
Внезапно карта пропала, появился портрет звонящего, и телефон издал призывный сигнал. Я поднёс трубку к уху и услышал голос:
— Иди скорее, я жду тебя.
— Я иду, — машинально ответил я.
Ответа в трубке не последовало. Я свёл брови, опустил руку и посмотрел на экран. Экран был чёрный — его почти не было видно в свете луны. Однако я понял, что в руке у меня не мой телефон. Я машинально достал и пользовался телефоном Димы — тем самым, который, помимо того что содержал в себе инструкции, не содержал в себе заряда батареи.
Это было странно. На всякий случай я сунул руку в карман и нащупал свой телефон.
И тут я услышал голос вдалеке. Поначалу неразборчивый — словно писк или какая-то ночная птица ахнула, словно немножко взвыла, замолчала и как-то по-птичьи запричитала. Я поначалу даже не обратил внимания, что ноги мои уже начали двигаться. Я вновь шёл по маршруту, который видел на экране. Я даже не думал о том, что я не мог его видеть на экране разряженного телефона.
Всё моё естество превратилось в слух и мышцы для того, чтобы продолжать движение. Звук птицы всё более очевидно превращался в голос — сначала плачущий, стонущий, затем словно смеющийся. Но если прислушаться, это эхо искажало его. На самом деле всё отчётливее можно было разобрать слова:
— Помоги! Помоги мне!
— Да иду! — буркнул я под нос самому себе и прибавил шага. — Иду, иду!
Я уже почти не разбирал дороги, проламывая телом кустарники. Я уже не столько слышал, или помнил, или понимал, куда мне идти, сколько чувствовал. Я просто знал, куда мне нужно.
На какое-то мгновение я остановился, рассматривая небольшое тёмное углубление под упавшим деревом. Как будто земля просела. Но я знал, что она не просто просела — она провалилась в одну из многочисленных подземных шахт. В одну из тех, которые были закрыты десятки лет назад, которые взрывом пытались закрыть и заблокировать сотрудники НКВД.
И вот одна из этих далёких тайн, возможно промытая ручьями, может быть обрушенная упавшим деревом, решила приоткрыть дверь в своё мрачное и глубоко засекреченное прошлое. И сейчас она меня зовёт — зовёт голосом этой девочки, Наташи.
Наташа, которая играла со своим парнем в прятки... Нет, всё-таки они играли в прятки в лесу — а не в пещере. И она спряталась под этим деревом и соскользнула вниз. Наверное, было так. А может быть, было как-то по-другому.
Одно точно — я должен туда пойти и выполнить то, для чего был рождён.
Я подошёл к самому краю маленькой, но бездонной ямы, сел прямо на землю, посмотрел на телефон Димы и откинул его в сторону. Новых инструкций мне не было нужно.
Я взял свой телефон, включил запись и рассказал вот эту историю. Я точно знаю, что до меня Дима рассказал точно такую же. Так что хотите — слушайте эту, хотите — слушайте его.
А у меня есть срочное дело. Когда закончу — тогда и договорим. А пока слушайте.
[КОНЕЦ ЗАПИСИ]
ОСТАНОВКА В ПРОКЛЯТОМ МЕСТЕ
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
Поезд качнуло раз, другой, гулко ахнули сцепки, и машинист пошёл на торможение. Не то чтобы очень экстренное, но те, кто спал на верхних полках, машинально ухватились за ограждающие бортики.
Я брал билеты наспех и, что называется, не выбирал. Досталось нижнее в проходе. Одним словом, сижу за столиком и наблюдаю за сонным вагоном. Романтики ноль целых, ноль десятых. Глухо стучат колёса по стыкам рельс, покачиваются тела, кто-то сопит, кто-то чешется, вдалеке слышен храп. Повезло кому-то с соседом. Одним словом, всё как обычно.
Вагон меняет ритм жизни. Из холодной, быстрой действительности, где море проблем, людей, мнений, обязательств и долгов, ты вдруг погружаешься в полную, словно ватную тишину и покой. В вагоне жарко натоплено, тесно и тоскливо уютно. Обратная сторона комфорта. Тот самый уют, после которого захочется вылезти на зимнюю улицу хоть в трусах. Что, к слову, и делали пассажиры на каждой остановке. Хоть и не в трусах, но хоть на минутку выйти на воздух, в жизнь. В ту самую утомительную, тяжкую, ответственную, но жизнь.
Мой небольшой городок был уже в получасе езды. Ложиться не имело смысла, ни чаю, ни еды мне не хотелось, и поэтому я молча, устало и равнодушно наблюдал за вагоном.
Когда поезд стал сбавлять скорость, я почувствовал, как лёгкий озноб пробежал по спине. Повернул голову к окну, присмотрелся. Мало что можно было различить. Мало того что слишком темно, так ещё и окно запорошило снегом, плюс наледь. Разве что едва различимые, размытые и неясные очертания леса, белых хлопьев на широких лапах елей и квадраты выхваченного светом из вагона на рельсах встречного направления.
Я поднялся и пошёл вдоль вагона. Так как на вахту ездить приходится часто, то уже давно выработалась привычка не сильно нежничать. От чьих-то ног я уворачивался, если же не успевал, то на извинения время не тратил. Здесь общий вагон, а не люкс-номер в пятизвёздочном отеле. Вагон качало, и меня швыряло то вправо, то влево. Один раз прямо носом упёрся в пятку какого-то объёмного тела. Спокойно отстранился, взялся за поручень, провёл ладонью по лицу, чертыхнулся и пошёл дальше.
Я заглянул к проводникам. Лена сидела перед столиком и ковырялась с журналом.
— Тормозим, что ли? — спросил я для затравки разговора.
В нашем городе многие работают на железке. И так как я частенько этой самой железкой пользуюсь, то знаю почти всех, кто на ней работает. Даже если этот кто-то не из нашего города — в любом случае общие знакомые есть, а значит, всегда есть о чём поболтать, посплетничать. Кстати, Лену я не знал близко. Раз, другой — может, попадал в её вагон. Мне она не особо нравилась. Толстая, вредная и нудно-злобная какая-то. Не то чтобы я был сильно нежным, но она какая-то утомительно злобная. Есть такие, которые сейчас злятся, а чуть позже могут и нормально поговорить. Лена всегда говорила сквозь зубы. Тот случай, когда мне даже неинтересно было, кто она такая. Ну вот вообще ничем не привлекательная особа. О ком угодно я бы поинтересовался у знакомых, а вот о ней было неинтересно.
Тем не менее сейчас, когда поезд тормозил — и тормозил именно здесь, — я знал, что эта Лена станет совсем другой. Для этого мне не надо знать её характер. Здесь, в этом месте, все местные становятся одинаковыми. Все становятся дружелюбными и разговорчивыми.
— Тормозим, — ответила Лена.
— Старший что говорит?
— Не спрашивала.
— Первый раз здесь останавливаешься?
— Первый.
— Что делать, рассказывали?
— Да. У меня и мать тут работает.
— Как мать зовут?
— Оля.
— Что за Оля. Тут Оль много.
— Завьялова.
— А, Завьялова. Мама твоя?
— Да.
— Хорошая женщина, приятная. Как она? На пенсию, вроде, вышла?
— Нормально. Да, вышла.
Поезд надрывно взвыл, призывая к вниманию. Вот я бы сто процентов дал и на что угодно поспорил, что машинист сейчас матерится так, как никогда до сих пор, и гудки даёт не по инструкции, специально затягивает, словно на помощь зовёт. Можно парня понять.
Я молча посмотрел в пол. Мысли отступили. Все эти Оли, Лены, папы, мамы — всё стало терять смысл, когда стало ясно, что без остановки не обойтись. Состав сильно сбавил скорость. Точно шёл на остановку.
— Вот чертовы силы адовы, — зло протянул я. Сам не заметил, что сказал это вслух.
— А сам останавливался здесь когда-нибудь? — спросила Лена и посмотрела на меня не то с мольбой, не то со слезой во взгляде. Блеснули её большие, немного навыкате глаза неясным влажным блеском.
— Случалось, — тихо ответил я и скривил рот.
Лена было вернулась к работе с журналом, но руки её подрагивали, а голова, похоже, уже перестала соображать. Так и застыли в воздухе над записями две пухлые ладошки.
— Так, Лен, — я понял, что придётся брать ситуацию в свои руки.
На мои слова она и головы не повернула. Я повторил громче:
— Лена!
Она медленно подняла голову.
— Иди в вагон, посмотри, чтобы там все спали, не вошкались туда-сюда. Скажи, что остановка короткая, двери не будут открыты. На случай, если кто рванёт пыхтеть с сигаретами.
Она кивнула.
— Давай, давай, — сдавленно поторопил я.
За окнами всё отчётливее скрипели тормоза. Ударили сцепки. Ещё пара секунд — и будет остановка.
Лена всё сидела и смотрела на меня своими совиными, немигающими глазищами.
— Давай в вагон, — уже не сдерживаясь, прошипел я сквозь зубы.
Кое-как она выходила из оцепенения. Выползла из купе и побрела в сторону вагона. Сделала пару шагов, посмотрела вдоль. Никто особо не суетился. Повезло, что за окнами глубокая ночь. Хотя забавность ситуации как раз в том, что ночь в данном случае — не очень большое везение.
Лена обернулась, ища у меня поддержки. Я молча смотрел на неё, и спина моя холодела. Это был холод, холоднее которого не бывает. Это и холод страха, и холод адского ужаса — даже разделить эти два холода было невозможно. Сначала по спине, по шее, за ушами меня лизнули язычки лёгкого морозного ветерка, сквозняка. Затем этот лёгкий холодок лавиной ударил и в голове, и вдоль всего позвоночника, сковывая тело оцепенением. Одним словом, я почувствовал, что в спину мне повеяло зимним морозом, мозг сделал очевидный вывод, что за спиной у меня — а там был тамбур — открыта дверь вагона. Дальше тело парализовало пониманием этой нехитрой истины и теми выводами, от которых можно поседеть задолго до срока.
Не знаю, получилось ли у меня произнести фразу членораздельно, но я пытался. И по реакции Лены можно заключить, что некое подобие вопроса всё же вышло из моего пересохшего в один миг горла. Я спросил:
— У тебя дверь закрыта?
Она ответила:
— Я не открывала.
— Ты дверь заперла? — выдавил я из себя ещё один вопрос.
Она не ответила. Лишь молча, едва заметно, отрицательно покрутила головой.
Я на миг прикрыл глаза, собираясь то ли с мыслями, то ли с силами. Сейчас уже очевидно было, что в спину мне накатывает волна за волной ледяной воздух зимней ночи. Вот только вместо холода я чувствовал, как липнет рубаха к влажной от пота спине.
Из третьего от нас купе выглянула голова. Посмотрела на нас заспанно, исчезла, затем пассажир вышел целиком. Это был Володя, бригадир с лесозаготовок. Крепкий и крутого нрава мужик. Не многословный, но иногда дурной в своих неуместных шутках. Из тех, кого жизнь ничему не учит, потому что нет тех рук, которыми его можно было бы учить. Кровь с молоком. Здоровяк от рождения.
Вова вышел с пачкой сигарет в руке, на миг остановился, в непонимании разглядывая нашу немую сцену с Леной.
— Остановка, что ли? — решил уточнить он.
Я приложил полусогнутый указательный палец к сухим губам. Палец не разгибался. У меня вообще уже ничто не гнулось. Не знаю, как я ещё стоял, понимая, что от меня до открытой двери метра два.
— Чего ты… — Вова было собрался выдать не то шутку, не то возмущение, что я ему кривые пальцы показываю, но, по счастью, его не самый одарённый мозг удосужился сопоставить некоторые факты.
— Дверь не закрыли, — только и сказал я, надеясь, что это завершит его логические умозаключения.
Мне повезло. Завершило. Пачка выпала из руки Володи.
Тихо, одними губами, я дал ему команду, помогая знаками и слабыми, незаконченными движениями руки:
— Иди в конец вагона, и чтобы тишина.
Повторять не пришлось. Вова на цыпочках пошёл вдоль вагона, заглядывая в каждое купе. С таким, как Вова, хорошо, если он понял и принял задачу — объяснять ничего не будет. Увидит, как хоть один рот откроется, сразу закроет. Да так, что открывать придётся уже хирургу.
Не знаю, сколько прошло времени. Но точно знаю, что жизнь перед глазами точно пробежала вся, и не один раз, и не в одну сторону.
Всё началось двадцать лет назад. На том месте, где мы сейчас стояли и леденели от ужаса, раньше была небольшая деревня. Даже не деревня, а так — два амбара, три столба. Цыгане тут жили, вроде. Я подробностей не знал, сам ещё ребёнком тогда был. Короче говоря, жили они да жили. Ничего особенного. Свой у них уклад, и молодёжь своя. Бывало, общались с деревенскими из соседних посёлков, бывало, ссорились и дрались. Всё как везде.
Но случилась одна неприятность. Точно не скажу, ибо истории разнятся, но то ли убили кого-то, то ли обидели, вроде, ребёнка. И тогда цыгане пришли с миром и просили разобраться. Они не скандалили, не устраивали митингов и ответных угроз, как это могло бы случиться в подобном деле. Что-то там было с этим ребёнком — то ли колдуна дочь была, то ли барона. Опять же рассказывали разное. Пришли они, в общем, и всё мирно. Просили принести извинения. Опять же не знаю, как. Кто-то говорил — сейчас об этом вообще никто не говорит, — что хотели, чтобы все, кто знал о случившемся, пришли на прощание и искренне, от души, простились, попросили прощения. Кто-то утверждал, что они требовали выдать виновного — без полиции, без лишних официальных действий. Была версия, что они требовали, чтобы все и каждый лично извинились перед родителями. Одним словом, версий было много, но одно их всех объединяло: во всех версиях цыгане пришли мирно. Это признавали все, кто был свидетелем тех событий.
Цыган прогнали. Посоветовали обратиться в полицию, обвинили, что от них одни проблемы, и что пусть сами разбираются — наверное, мол, сами кто-то из своих всё совершил. Глупо было такое предполагать, уже хотя бы видя, как отнеслись цыгане к тому событию и как они относились к той девочке.
А потом цыгане ушли. Просто ушли. Однажды стало понятно, что их больше нет в той деревне. Куда они делись, никто не знал. Цыгане есть цыгане — сегодня здесь, завтра там. То, что они ушли, стало понятно, когда их перестали видеть. Никого из них — ни молодёжи на дискотеках, ни взрослых с подводами или на рынках. Саму деревню никто не проверял, в том смысле, что не видел никто. Попытка была одна. Отправились трое глянуть, спустя неделю после событий с просьбами цыган. Ушли эти трое и больше не вернулись.
Дурные слухи поползли быстро. И все они сводились к одной простой истине: что не все цыгане ушли. Осталась одна цыганка — бабушка той девочки, которая погибла. Почему есть уверенность, что бабушка её осталась? Всё просто: потому что её видели на трассе, и не единожды. Дорога вдоль деревни идёт не очень используемая. Основная федеральная трасса в стороне, а это старая дорожка, тянущаяся через деревни. Так вот, после пары встреч со странной старухой в чёрном близ той деревни, водители зареклись ездить там по ночам. Да и днём старались избегать этого пути. Были объезды. Хирела и зарастала дорога. После последней аварии там даже разбитую машину не стали забирать. Гаишники не горели желанием, а родственников последнего погибшего не нашлось. Тело забрали по-быстрому да закопали в спешке.
Но если асфальтовую дорогу можно не использовать, то с железной всё обстояло сложнее. Тут ничего не сделаешь — точно вдоль деревни идёт. Даже дома видны. Старые, осевшие, сырые и гниющие. Даже днём, если не удержишься и глянешь, так и веет жутковатой тоской. Все местные знали и историю про девочку и её бабку и место это обходили подальше. Но официально никто ничего не заявлял и мер не принимал. Да и как бы это должно было выглядеть. Просто знали: если чужой оказывался поблизости на дороге, его от данного отрезка отваживали, говорили что-нибудь вроде «не проедешь, дуй в объезд». И, кстати, не врали. Не проехал бы — уж это точно. А вот на железке проводники в этом месте дверь держали закрытой. И машинисту отмашки не давали. Ему и не нужно — он и сам не с луны, знает и про место это, и про его историю.
Я стоял и ощущал порыв за порывом врывающегося в вагон морозного ветра. Воздух был холодным, но я не назвал бы его чистым и свежим. Ощутимо были примешаны отвратные до тошноты запахи какой-то сырости, запах тления. Так пахнут старые тряпки, тлеющие в подвале. Сырость и плесень. И ещё — этот запах я ощущал впервые — запах сладковатой гнили, тухлого мяса и какой-то терпкой кислятины. Что было у меня за спиной?
Лена, как повернулась ко мне, так и замерла. Она смотрела мне прямо в глаза, не моргая и не дыша. Я уверен, что запах распространился по вагону. Его слышали все. Ещё секунду назад вагон, полный жизни, хоть и сонной, вдруг замер, затих окончательно, затаился. Володя в конце вагона опустил голову и, как и все мы, старался не дышать, не думать, не издавать звуков. Наверное, в этот момент даже сердца всех, кто был в вагоне, старались стучать тише.
То, что поезд тронулся, я понял потому, что чуть не упал. Наверное, упал бы, но меня поймала Лена. Через минуту уже десятки рук тащили меня к ближайшей полке, укладывали, кто-то налил стакан водки, который влили мне в рот. Я проглотил его и не почувствовал. Из тамбура теперь буквально било холодом. Поезд набирал скорость, потоки мороза заполнили вагон, размешав и выбив запах гнилого тлена. Долго никто не решался пойти и закрыть дверь. Делать это пришлось Лене самой. Когда вагон вновь наполнился теплом, на несчастную проводницу навалилась буря народного негодования. Наперебой её называли то дурой, то идиоткой, то бестолковой коровой. Без объяснений, без упоминания основной причины. Её просто ругали и оскорбляли. А она стояла и смотрела на меня.
Никто ничего не говорил, но все понимали, что странно, что я здесь. И что старуха должна была меня забрать. И что она была рядом. Всё это знали, понимали и молчали. Просто орали на Лену и не могли понять, почему я лежу на полке, живой и тихий, почему не стал очередной жертвой этого места.
Дело в том, что даже говорить о старухе и её внучке считалось дурной приметой. Были случаи, когда кто-то, просто рассказав эту историю, терял в весе или вовсе заболевал. Были и такие, кто отправился к праотцам раньше времени. Был случай, когда один парнишка заболел, похудел, и становилось ему всё хуже. И вспомнили люди, что интересовался он данной историей. Причём вспомнили так, что и не говорили об этом прямо. Просто его помянут и добавят:
— А, ну понятно, в чём дело.
Вдруг из одного купе послышался голос. Даже крик, хоть и сдавленный, испуганный.
— А где мужик, тут был?
Все ринулись к купе, даже я умудрился привстать и выглянул в коридор.
— Тут лежал, я ещё подумала — хороший какой, не храпит, тихо так спал, — торопливо, сбивчиво рассказывала женщина. — Я сначала подумала, это он, а присмотрелась — это не он, это подушка и одеяло скрученное. А я думала, что это он, а это не он.
Она всё говорила и говорила, сбивалась, взмахивала руками, что-то поясняла, но люди уже её не слушали. Все расползлись по своим местам, да так, будто ничего и не было. И только некоторые, самые отважные, тихо сказали:
— А, ну всё понятно.
Понял и я. Понял, что когда стоял у купе Лены, прошмыгнул хитрец в тамбур. В окно, видать, глянул, стало ясно, что остановка долгой не будет. Видать, хотел покурить, но боялся, что официально не разрешат. Вот и прошмыгнул, пока проводницу отвлекли. Вот он-то дверь и открыл. Все всё поняли. Открыл он дверь, и встретила его там старуха, и повела его к могиле внучки прощение просить. Ни его первого, ни его последнего. Кто знает, сколько ещё ей нужно извинений. Ясно только одно: тот, кто извинился, уже не расскажет об этом.
ВЕДЬМА ИЗ ЗЕРКАЛА
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
История, с которой предстояло разобраться Анне, могла напугать даже самого усталого полицейского.
Она сама удивлялась, как так вышло, что дело, начавшееся как лёгкий журналистский эксперимент, постепенно втянуло её в цепь событий, где логика отступала, а оставалось только ощущение странного присутствия.
Два блогера исчезли, снимая ролики в старом санатории, где якобы «чистят ауру» и «работают зеркала прошлого». Так это называлось в интернете.
Она разговаривала с местным отделением полиции — без протоколов, просто по знакомству через преподавателя. Один оперативник сказал тихо:
— Мы туда не ездим. Там всё равно ничего не найдёшь. Они будто… растворяются.
Она записала эту фразу в блокнот, даже подчеркнула, хотя в тот момент ей показалось, что мужчина просто устал.
Дорога шла петляя между полей и редких посадок. Осень только начиналась, и пейзаж выглядел мирно — редкие птицы, хмурое небо, ровная серая лента асфальта. В машине пахло кофе из термокружки и чуть-чуть бензином. Анна не была авантюристкой. Она просто любила делать материал «по-настоящему» — с выездом, с запахом сырости, с настоящими людьми, не переписывая чужие публикации.
Навигатор показывал, что до городка оставалось сорок минут. Она включила диктофон — привычка, чтобы не забыть мысли.
«Случай с санаторием интересен, — говорила она, почти как сама себе. — Возможно, это вирусная легенда. Возможно, совпадение. Но если исчезновения действительно были, кто-то должен помнить хоть что-то».
Она помолчала, добавила:
«Место бывшее лечебное. Для психоневрологических пациентов. После закрытия всё осталось нетронутым. Говорят, внутри зеркала, и одно из них целое. Возможно, отсюда и пошли все истории».
Она вспомнила, как старый преподаватель по журналистике сказал ей когда-то:
— Настоящее зло не в том, что ты видишь, а в том, что решаешь не видеть.
Тогда она не поняла. Сейчас — почти поняла.
Анна притормозила у маленького придорожного отеля — низкое здание с тусклым светом над дверью и облупленной вывеской «Гостиница». Внутри пахло кофе и старым деревом. За стойкой сидела женщина лет шестидесяти с аккуратно уложенными волосами, читала газету.
— Добрый вечер. Мне бы номер на одну ночь, — сказала Анна.
Женщина подняла взгляд, оценивающе посмотрела, будто что-то прикидывала.
— На одну? — переспросила она и, не дожидаясь ответа, достала из-под стойки ключ. — Третий номер, направо по коридору.
Анна взяла ключ, но, прежде чем уйти, спросила:
— Скажите, пожалуйста, далеко ли отсюда старый санаторий?
Женщина медленно отложила газету.
— Санаторий? — переспросила, чуть нахмурившись. — Вы… тоже блогерша, да?
— Нет. Журналистка. У меня практика. Просто хочу посмотреть место, где… ну, эти ребята снимали.
— Понятно, — кивнула женщина, понизив голос. — Я не хозяйка вам указывать, но скажу всё же: оттуда не все возвращаются. Полиция уже устала искать.
Анна улыбнулась.
— Так говорят про каждое заброшенное здание.
— Может, и так, — ответила та спокойно. — Только зеркало там старое. Говорят, с довоенных времён. На всех по-разному смотрит.
Она снова взяла газету, давая понять, что разговор окончен.
В номере было чисто и тихо. Обычный номер — кровать, тумба, телевизор, занавеска, пахнущая стиральным порошком. Из окна было видно, как фары машин полосами скользят по мокрому асфальту.
Анна поставила сумку, включила настольную лампу и села на край кровати.
В голове крутились обрывки разговоров с полицейским, слова женщины у стойки, старые заметки о санатории. Всё это складывалось в неясный узор.
Она открыла ноутбук, проверила запись на диктофоне и наметила план: утром — поехать туда, заснять общий вид, потом поговорить с кем-нибудь из местных.
Но чем дольше она сидела, тем сильнее чувствовала странную вещь — будто кто-то за ней наблюдает. Не взгляд, не присутствие, а что-то едва уловимое, как тонкая вибрация воздуха, когда выключают лампу, но ток всё ещё идёт по проводам.
Она встала, прошла к окну, посмотрела на дорогу — пусто. Лишь отблеск неоновой надписи дрожал в лужах.
Анна выключила свет и легла. В темноте всё стихло, и только одно не давало покоя — фраза женщины:
«На всех по-разному смотрит».
«Странная женщина. Что ей до этого санатория? Или просто все здесь помешаны на мистике?»
Сон пришёл быстро, но неглубоко. Несколько раз ей казалось, будто за стеной кто-то ходит — размеренно, как по коридору. Потом скрипнула дверь внизу, и снова тишина.
Утром отель выглядел совсем иначе. Солнце пробивалось сквозь облака, асфальт подсох, воздух был чистый и влажный. На ресепшене никого не оказалось — только чашка с недопитым чаем и журнал регистрации.
Анна оставила ключ, вышла на улицу и глубоко вдохнула.
До санатория было не больше трёх километров. Она ехала медленно, чтобы рассмотреть окрестности. Вдоль дороги тянулись заросли, редкие дома с закрытыми окнами. Людей почти не видно. Один старик сидел на скамейке у калитки и кормил воробьёв.
Навигатор показывал: «Назначение достигнуто».
Слева за деревьями виднелось здание — массивное, с потемневшими стенами и облупленными колоннами.
Анна припарковала машину у ржавых ворот. Металлические буквы на арке — «САНАТОРИЙ ЛЕСНОЙ» — наполовину осыпались.
Она включила диктофон.
— Санаторий «Лесной». Построен, судя по документам, в пятидесятых. Закрыт в две тысячи первом. С тех пор не используется. Местные говорят, что здесь пропадают люди. Но в большинстве источников — молчание.
Она вошла во двор. Трава по колено, асфальт треснул, из-под плит выбивались корни. Окна в основном выбиты, но внутри — сухо, будто кто-то следит за порядком.
Откуда-то тянуло лёгким запахом дезинфекции, смешанным с пылью.
Первый этаж — приёмная, регистратура, старые плакаты с лозунгами: «Труд — лучшая терапия!»
На стене висела доска, где когда-то, видимо, отмечали дежурства. Мел остался, высохший и ломкий.
Анна включила камеру.
— Коридоры тянутся в обе стороны, двери открыты. Везде тишина, — произнесла она тихо, будто боялась потревожить кого-то.
Когда дошла до конца, увидела табличку «Зеркальный зал».
Дверь приоткрыта. Изнутри — полоска света, бледная, как отражение лунного блика.
Она осторожно толкнула дверь.
Внутри — просторное помещение с пыльным паркетом и серыми шторами. На стенах — зеркала, большинство треснувшие. Одно, большое, в старой бронзовой раме, стояло напротив входа — целое.
Анна подошла ближе, подняла камеру, глядя в объектив.
В отражении всё совпадало. Только… её лицо будто чуть-чуть запаздывало. Едва заметно, на долю секунды.
Она замерла, потом опустила камеру и посмотрела прямо в зеркало.
Снова совпадение. Никакой задержки. Может, просто показалось.
Она сделала шаг назад, переключила диктофон.
— Возможно, из-за света. Или камера подвисла, — сказала в микрофон, чтобы потом не забыть.
Но когда обернулась к выходу, в зеркале на миг мелькнуло движение.
Словно кто-то стоял за её спиной.
Она резко повернулась — пусто.
Зал беззвучен, только ветер колышет штору.
Анна усмехнулась — скорее, чтобы избавиться от ощущения неловкости.
— Отлично, — сказала она вслух. — Начинается.
Анна вышла из зала, стараясь не смотреть на зеркало. Ощущение лёгкого холода не проходило, будто воздух здесь был другой — более плотный, вязкий. В коридоре пахло старой краской и известью. На стене виднелась надпись, выведенная маркером: «Назад дороги нет».
Она усмехнулась — наверняка очередная шутка блогеров.
На первом этаже находился небольшой холл с рецепцией. За стойкой стояли три пыльные картонные коробки. Любопытство взяло верх — она отодвинула верхнюю крышку. Внутри — старые папки с журналами посещений, какие-то кассеты, видеоплёнки без подписей и стопка фотографий.
На некоторых фото — интерьеры этого же здания, только чище. В центре нескольких кадров — женщина в медицинском халате, волосы собраны в тугой пучок.
На обороте размашистым почерком: «Группа 2001. Сеанс зеркальной терапии».
Анна достала одну плёнку, повернула в руках. Эти кассеты были формата, который её камера не поддерживала. Но рядом лежал старый видеомагнитофон, покрытый пылью.
Она протёрла панель рукавом. Кабель питания уходил в розетку — и, к удивлению, индикатор мигнул тусклым красным огоньком.
— Так… работает, — пробормотала она.
Кассета легко встала в отсек. Щёлк — лента пошла.
На экране, который стоял на тумбе в углу, вспыхнуло дрожащим светом изображение.
Зал. Тот самый. Чистый, освещённый, с белыми шторами. Несколько женщин сидят напротив зеркала. В кадре появляется та же женщина в халате. Она говорит тихо, слова неразборчивы, но жесты уверенные, словно она проводит сеанс.
Через минуту одна из сидящих поднимается, подходит к зеркалу, замирает. Камера приближается. Отражение — не она. Оно чуть старше, взгляд иной.
Анна инстинктивно сделала шаг назад, хотя экран был едва больше ладони.
Кадр дёрнулся, звук пропал, потом снова появился.
Голос женщины в халате:
— Главное — не отводите глаза. Если увидите себя иначе, не пугайтесь. Это не боль, это память.
Изображение мигнуло и исчезло. Лента закончилась.
Анна сидела неподвижно. Вокруг стояла полная тишина. Только где-то сверху капала вода.
Она вынула кассету, положила рядом. Теперь стало ясно: легенды о «зеркальной терапии» имели под собой основу. Здесь действительно что-то проводили.
Внезапно за спиной хлопнула дверь — короткий, резкий звук.
Она обернулась, держа камеру, но в коридоре никого. Тень, мелькнувшая у лестницы, могла быть просто игрой света.
— Спокойно, — сказала она себе. — Просто ветер.
Но на стекле старого телевизора она заметила отражение — лёгкое движение, будто кто-то стоит в дверях.
Она быстро повернулась — пусто.
Анна сидела неподвижно, глядя на чёрный экран старого телевизора. Лента закончилась, но ощущение, будто запись ещё продолжается где-то за её спиной, не отпускало.
Она включила диктофон, чтобы зафиксировать мысли:
— Судя по находкам, здесь проводили некие сеансы. Вероятно, психологические эксперименты с зеркалами. Возможно, на базе советских практик, которые потом переквалифицировали в эзотерику.
Она помолчала, потом добавила тихо, почти шёпотом:
— Видимо, место со временем облюбовали поклонники тёмных сил. А современные блогеры просто играют в мистику, не понимая, во что лезут.
Эта мысль прозвучала трезво, почти сухо. Она выключила диктофон и взглянула на часы.
Стрелки показывали половину седьмого.
Она не поверила — казалось, что прошло минут двадцать, не больше.
— Не может быть, — пробормотала она. — Я зашла сюда днём.
За окнами уже темнело. Сквозь треснувшие стёкла сочился холодный свет вечернего неба.
Анна поднялась, закрыла коробку с кассетами и направилась к выходу. Свет в коридоре стал будто гуще, плотнее. Она прошла мимо выбитых дверей, и всё это время ей казалось, что за спиной кто-то повторяет её шаги с крошечной задержкой.
Снаружи воздух был неподвижен. Ветер не шевелил ни одной ветки.
Она машинально посмотрела на столбы — провода, ведущие к санаторию, обрывались прямо у дороги. Один кабель висел так низко, что касался травы.
«Значит, электричества тут нет. Может, генератор где-то включён. Или старая подстанция работает автономно», — объяснила она себе.
Но вспомнила красный индикатор на видеомагнитофоне — ровный, уверенный, будто ток шёл не по проводам, а из самого здания.
Она включила зажигание и поехала обратно к отелю.
Когда машина выехала на трассу, солнце уже полностью село.
На стекле отразился бледный отблеск — как будто кто-то провёл пальцем по внутренней стороне лобового стекла, оставив тонкий след.
Анна глянула — ничего нет.
Только отражение её собственных глаз — чуть темнее, чем обычно.
Утром всё выглядело обычным и почти мирным. Светлый номер, запах дешёвого моющего средства, стук воды в трубах.
Анна долго лежала, глядя в потолок, пытаясь вспомнить момент, когда стемнело.
Сон не приносил отдыха. Казалось, будто ночь прошла без перерыва — как будто она вообще не спала.
Она спустилась вниз, где за стойкой снова сидела та же женщина.
— Я бы продлила ещё на ночь, — сказала Анна, не глядя.
— Конечно, — ответила та, записывая в журнал. — Возвращаетесь туда?
— Думаю, да. Днём хочу доснять кое-что.
Женщина кивнула и больше ничего не спросила. Только взглядом проводила, как будто запоминала.
На улице было пасмурно. Дождь, начавшийся ночью, не переставал. Дорога блестела, как стекло.
Анна ехала медленно, в машине пахло сыростью и кофе. Всё происходящее казалось ей почти обыденным, если не считать лёгкого жжения за грудиной — тревога без причины, как перед важным разговором.
У ворот санатория стояла чёрная ворона, нахохлившаяся от дождя.
Она не улетела, даже когда Анна остановилась прямо рядом. Только повернула голову и посмотрела — долгим, холодным взглядом.
Внутри всё было тем же. Только теперь в холле пахло сильнее — смесью пыли и чего-то лекарственного.
Анна включила камеру, подняла диктофон.
— Второе посещение. Проверка дневного освещения. Электричество отсутствует, но помещение сухое. Вчера обнаружены видеоматериалы. На плёнке — кадры с людьми, участвовавшими в сеансах зеркальной терапии.
Она остановилась у стены, где лежали коробки, и заметила, что верхняя — перевёрнута.
Папки рассыпались, часть бумаг валялась на полу.
Кто-то здесь был.
На одной из страниц — бланк с печатью: «Научно-исследовательская лаборатория психовизуальных реакций».
Подписи, даты, фамилии, и внизу — короткая приписка от руки:
«Эффект наблюдается только у субъектов с повышенной чувствительностью. Возможен выход за границы визуального контакта.»
Анна прочитала дважды.
«Выход за границы визуального контакта… Что они имели в виду?»
Она поднялась по лестнице на второй этаж. Ступени скрипели, штукатурка осыпалась под ногами.
Наверху — длинный коридор, как в старых фильмах.
Одна из дверей приоткрыта. На ручке висел пыльный бейдж: «Старшая лаборантка Мария Коренева».
Внутри — маленький кабинет. Стол, стул, раковина у стены. На подоконнике стоял стакан с засохшими ветками.
Рядом — стопка журналов наблюдений, аккуратно сложенных, будто кто-то вернётся их дочитать.
Анна села за стол, пролистала страницы. Почерк ровный, женский.
«Субъект №17. Отражение изменено. Субъект сообщает о чувстве дежавю, совпадающем с движениями за зеркалом. Контакт кратковременный. Зеркало активируется при эмоциональной вспышке.»
На полях — заметка красной ручкой:
«Запретить эксперименты после заката.»
Анна подняла глаза. Снаружи — снова дождь.
Но ей показалось, что свет в зеркале на стене дрогнул, будто кто-то прошёл за стеклом.
Анна медленно подошла к зеркалу на стене. Оно было небольшое, старое, в тонкой рамке, потемневшей от времени.
Поверхность мутная, словно внутри него стоял туман. Она провела пальцами по стеклу — холодное, чуть влажное, как будто дышит.
Диктофон в руке включён, запись идёт.
— Кабинет, предположительно принадлежал лаборантке Марии Кореневой. На стене — зеркало, не зафиксированное в учётных записях, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поверхность имеет неестественную температуру. Возможно, конденсат из-за разницы влажности.
Она приблизилась. Её отражение показалось тусклым, как будто снятым через тонкую вуаль.
Сначала всё совпадало — поворот головы, движение руки.
Потом вдруг заметила — отражение слегка отстаёт.
Мгновение — и снова синхронно.
— Вероятно, оптическая иллюзия, — тихо сказала она.
Сзади что-то скрипнуло — может, половица, может, ветер.
Анна обернулась, но за спиной никого. Когда повернулась обратно, заметила, что отражение всё ещё стоит к ней спиной.
И только через пару секунд — медленно, с еле заметным запозданием — повернулось.
Она отступила на шаг. Сердце ударило резко, но руки остались неподвижными.
Журналистика учит не поддаваться — фиксировать, не оценивать.
Она подняла диктофон ближе к губам:
— Наблюдается нарушение синхронности движений. Возможна усталость зрения, либо эффект пост-изображения. Зеркало реагирует… необычно.
Она сказала это спокойно, но пальцы дрожали.
В отражении движение шло не так, как в реальности: лёгкая задержка, но не механическая — будто живая, наполненная собственной волей.
И взгляд… не тот.
Тот же цвет глаз, тот же разрез, но взгляд другой — слишком внимательный, словно отражение видит не её, а кого-то позади.
Анна выпрямилась.
— Всё в порядке, — произнесла она машинально, хотя не знала, кому.
На столе рядом лежали очки, старомодные, с тонкой оправой. Она подняла их — стекло было разбито.
И в тот момент отражение вдруг наклонило голову чуть сильнее, чем она сама.
На её лице — лёгкая усмешка, как от нервного напряжения. На лице в зеркале — нет.
Пальцы невольно ослабили хватку, очки упали и звякнули об пол.
Отражение не двинулось. Оно смотрело прямо, пристально, как на предмет, который давно ждало.
Анна сделала шаг назад, потом ещё.
Зеркало будто потемнело изнутри, тень прошла по стеклу, и на секунду ей показалось, что там, в глубине, стоит кто-то ещё — не женщина, не мужчина, просто фигура, отделённая тонкой гранью.
Звук дождя стих.
Только собственное дыхание.
Потом — тихий щелчок диктофона. Он сам выключился.
Анна выдохнула, подошла к столу, выключила камеру.
— На сегодня достаточно, — сказала она. — Просто переутомление.
Она повернулась к двери.
Но, выходя, краем глаза увидела: в зеркале отражение всё ещё стоит на месте.
И улыбается.
В отель она вернулась под вечер.
Дождь всё ещё моросил, стекло автомобиля покрывала ровная сетка капель.
По дороге она ловила себя на мысли, что не может вспомнить, как доехала. Вроде бы ехала минут двадцать, но на часах было уже почти девять.
«Опять потеряла время… просто устала», — решила она.
В холле никого не было. Женщина за стойкой, похоже, ушла. На столе стояла записка:
«Чай и сахар на кухне. Воду можно не кипятить — артезианская.»
Почерк аккуратный, немного старомодный.
Анна поднялась в номер, сняла мокрую куртку и поставила камеру на стол.
Звук шагов, шум лифта, гул ветра — всё казалось будто издалека, как через ватный фильтр.
Она включила ноутбук, подключила диктофон.
На экране появилось несколько файлов. Первый — запись, сделанная утром. Второй — во время осмотра кабинета.
Анна нажала play.
В колонках раздался её голос:
— Кабинет, предположительно принадлежал лаборантке Марии Кореневой… зеркало имеет неестественную температуру…
Она слушала внимательно.
Потом — короткая пауза, и голос продолжил.
Только интонация другая — чуть ниже, чуть медленнее.
— Зеркало реагирует. Оно знает, что я смотрю.
Анна замерла.
Она не говорила этих слов.
Точно знала — в тот момент диктофон уже был выключен.
Она отмотала назад, прослушала снова. Тот же переход: с её нормального голоса на чужой, хрипловатый, похожий, но не её.
Голос будто дышал ближе к микрофону.
И последняя фраза, сказанная совсем тихо, но ясно:
— Мы по одну сторону.
Анна резко нажала стоп.
Пальцы дрожали.
— Так, спокойно, — прошептала она. — Возможно, наложение файлов, микрофон задела, звук, помехи…
Она проверила параметры — запись одна, без склеек, длина не изменилась.
Время окончания — девятнадцать сорок две.
Но она ушла из здания в половине седьмого.
Анна выключила ноутбук, сняла наушники.
Тишина стояла густая, почти осязаемая.
Она подошла к окну. За стеклом тянулся мокрый асфальт, редкие фары машин отражались в лужах.
И вдруг ей показалось, что отражение в стекле улыбается.
Она моргнула — просто её собственное лицо, усталое, с тенью под глазами.
Телефон на столе вспыхнул экраном.
Сообщение от неизвестного:
«Ты хорошо выглядишь в этом номере.»
Анна почувствовала, как по спине пробежал холод.
Она выключила телефон, отложила в сторону и машинально посмотрела в зеркало над столом.
Оно отражало комнату ровно.
Только лампа в отражении слегка дрожала, будто свет исходил не от неё, а изнутри стекла.
— Завтра закончу, — сказала она тихо. — Завтра всё закончу.
Она легла, но не закрывала глаза.
И всё время чувствовала — кто-то смотрит. Не из зеркала, не из коридора — изнутри неё.
Проснулась Анна рано, ещё до рассвета.
Комната казалась чужой — будто немного изменилась за ночь: тени на стенах легли под иным углом, занавеска выглядела темнее.
Она села на кровати, глотнула из бутылки воды и долго сидела, пытаясь понять, снилось ли ей что-то. В памяти крутилась лишь фраза из записи:
«Мы по одну сторону…»
Солнце поднималось медленно.
Она собрала вещи, но уходить не спешила.
Решила: вернётся. Не из любопытства — из принципа.
Она должна разобраться.
Внизу женщина за стойкой уже была на месте.
— Вы рано сегодня, — сказала она, не поднимая головы.
— Да. Хочу закончить работу и уехать, — ответила Анна. — Вчера, кажется, немного перегнула с усталостью.
— Так бывает, — спокойно произнесла та. — Только вы всё равно аккуратней. Ночь длинная, а день короткий.
— Что вы имеете в виду?
Женщина улыбнулась едва заметно.
— Успеете понять.
Анна ничего не ответила.
На улице воздух был холодный и чистый. После ночного дождя асфальт поблёскивал.
Дорога к санаторию пустая. Ни машин, ни птиц.
Когда она свернула на просёлок, небо стало тусклым, будто солнце отказывалось подниматься над этим местом.
У ворот лежали ветки, будто кто-то проходил ночью.
Трава примята, на мокрой земле видны следы — не чёткие, а размазанные, словно кто-то тащил что-то тяжёлое.
Анна включила камеру.
— Территория санатория. Следы, вероятно, свежие. Кто-то был здесь ночью. Возможно, мародёры или местные подростки.
Она прошла внутрь. В коридоре запах изменился — теперь в нём было что-то металлическое, как будто после грозы.
Коробки на стойке сдвинуты, одна валялась на полу. Бумаги разбросаны.
Одна кассета отсутствовала.
Анна остановилась, ощутив, как сжалось горло.
«Может, кто-то из тех, кто снимал раньше, возвращается за материалом… или просто любопытные,» — решила она.
На лестнице лежала обломанная ветка с влажными листьями — кто-то явно принёс её с улицы.
Она поднялась на второй этаж, к кабинету лаборантки. Дверь открыта настежь, как будто её распахнули изнутри.
На полу валялись страницы журналов. Она наклонилась, собрала несколько листов. Почерк тот же — ровный, женский.
На одном из листков крупно, словно наспех, написано:
«Отражение перешло границу.»
Анна прочла несколько раз, не понимая смысла.
— Психологи… — пробормотала она. — У них всегда были странные формулировки.
Она поставила диктофон на стол, направила камеру на зеркало.
Поверхность была тёмная, почти чёрная. В отражении виднелась только сама комната — но контуры будто смещались, как в слабой ряби.
Анна вдохнула, шагнула ближе.
В этот момент диктофон сам включился — щелчок, тихий треск, и её собственный голос прозвучал с ленты:
— Вернусь завтра. Просто проверю всё при дневном свете.
Анна застыла.
Это была вчерашняя запись — но как она оказалась здесь, на новом файле, она не знала.
Голос продолжил:
— Завтра — сегодня.
Диктофон выключился.
Она посмотрела в зеркало.
На секунду показалось, что отражение улыбается ей в ответ.
Не зло — узнающе.
Как будто оно ждало именно этого утра.
Анна включила камеру и снова подошла к зеркалу.
Её отражение стояло прямо напротив, бледное, сосредоточенное.
Диктофон на столе зафиксировал тихий щелчок, когда она нажала запись.
— Проверка звука. Проверка реакции поверхности, — сказала она спокойно. — Субъективное ощущение присутствия фиксируется.
Тишина.
Потом лёгкий отклик — словно звук вернулся эхом.
Она замерла, прислушалась.
И вдруг из зеркала донёсся шёпот — тихий, как дыхание между словами:
«...фиксируется...»
Анна не сразу поняла, что это повтор.
— Проверка звука, — произнесла она ещё раз.
Пауза.
«...звука...»
Она невольно усмехнулась.
— Акустика, — сказала вслух. — Возможно, отражение звука с лестницы.
Но голос из зеркала отозвался снова:
«Не лестницы...»
Смех мгновенно застрял в горле.
Она стояла неподвижно, глядя на отражение.
Оно повторяло движения, но с долей запаздывания — теперь заметно, как будто лента слегка прокручивается в другую сторону.
Анна сделала шаг вперёд.
— Кто здесь? — спросила она тихо.
Пауза.
В зеркале губы отражения тоже шевельнулись, но фраза прозвучала не одновременно:
«Ты...»
Сердце ударило так сильно, что в ушах зашумело.
Она глубоко вдохнула, пытаясь вернуть рассудок.
«Галлюцинация. Акустическая задержка. Я просто накрутила себя,» — подумала она.
Она подняла диктофон, проверила индикатор — запись идёт.
— Я фиксирую феномен обратной речевой корреляции. Возможно, эффект самовнушения...
«Не внушение...»
Она отступила.
Теперь голос звучал отчётливее — низкий, женский, без хрипоты, но с оттенком усталости.
Отражение стояло неподвижно, хотя губы шевелились чуть раньше, чем у неё самой.
Анна вдруг почувствовала, что воздух стал плотным, как в душном помещении без вентиляции.
Рука, держащая диктофон, онемела.
Она попыталась выключить запись — кнопка не сработала.
На экране мигнуло сообщение: «Файл заблокирован».
— Прекрасно, техника сходит с ума, — сказала она громко.
И тут отражение произнесло в унисон, но чуть громче:
«Прекрасно...»
Анна ударила по кнопке. Щелчок.
Тишина.
Она развернулась и вышла из комнаты быстрым шагом.
По коридору разносился звук её каблуков — ровный, отчётливый.
Но через несколько секунд появился ещё один — тихий, запаздывающий на полшага, будто кто-то идёт следом, стараясь не отставать.
Она обернулась — пусто.
Лишь пыльная лестница, серый свет и собственная тень на стене.
Снаружи дождь почти закончился.
Анна стояла у машины, стараясь дышать глубже, но в ушах всё ещё звучал тот тихий повтор:
«Ты...»
Она посмотрела на зеркало заднего вида — отражение дороги было мутным, как запотевшее стекло.
Когда провела пальцем по зеркалу, пальцы остались сухими.
Ночь наступила незаметно.
Анна долго сидела в номере, слушая запись. Казалось, она знает уже каждую секунду наизусть, но с каждым прослушиванием между словами появлялись новые — короткие, едва различимые, будто кто-то вплетал их позже.
Она слышала своё дыхание, шум ветра в микрофоне и… чужое, тихое: вдох-выдох, чуть глубже её собственного.
Около полуночи она не выдержала.
«Проверю ещё раз. Просто проверю оборудование. На утро будет спокойнее», — сказала себе.
Взяла ключи, камеру, диктофон и выехала.
Дорога к санаторию казалась другой. Фонари, которые утром стояли вдоль обочины, теперь не горели. Лишь свет фар выхватывал мокрую глину и редкие кусты.
Когда она подъехала, стрелка часов показывала 23:47.
Ворота были приоткрыты.
Анна заглушила двигатель, вышла. Тишина стояла плотная, без ветра и без звуков.
Здание темнело в глубине двора, и лишь окна второго этажа тускло отражали свет фар, будто изнутри.
Она включила камеру, произнесла привычно, почти буднично:
— Повторное посещение объекта. Ночь. Проверка уровня освещённости и акустики.
Голос звучал спокойно, но внутри всё сжималось.
Коридоры встретили её тем же запахом — сырость, известка и металл.
На лестнице под ногой треснуло что-то тонкое, как стекло.
Когда она посветила фонариком, увидела осколок зеркала.
Наверху, у кабинета, дверь была распахнута настежь.
На стене — дрожащие пятна света, словно кто-то недавно прошёл с фонарём.
— Есть вероятность, что внутри кто-то находится, — сказала она в микрофон.
Шагнула в комнату.
Зеркало на стене было цело, но теперь поверхность его светилась — не отражением, а ровным тусклым сиянием, будто изнутри горел слабый холодный свет.
Анна подошла ближе.
— Источник света определить невозможно. Возможно, фосфорная плёнка или остаточный эффект электролюминесценции, — проговорила она, хотя сама не верила ни слову.
В зеркале отражалась она, камера, стол — и ещё что-то за её спиной, в глубине комнаты.
Тень.
Плавное движение, как если бы кто-то прошёл мимо и остановился.
— Кто здесь? — спросила Анна, не оборачиваясь.
Ни звука.
Она шагнула ближе, почти касаясь стекла.
Поверхность теплая.
В отражении — всё то же, только глаза отражения вдруг прищурились, будто от света, а её собственные остались неподвижны.
Анна не заметила, как рука поднялась сама. Пальцы коснулись стекла.
Оно дрогнуло, как судорога по коже.
В этот момент из диктофона послышался шёпот — тот же голос, только теперь совсем рядом, в ухе:
— Ты уже здесь.
Мгновение — и лампочка в коридоре вспыхнула.
Свет выхватил из зеркала её собственное лицо, но искажённое — чуть старше, глаза темнее, губы без крови.
Анна резко отдёрнула руку, но стекло не отпустило — пальцы будто прилипли к поверхности.
Она почувствовала холод — не со стороны зеркала, а изнутри, под кожей.
— Это… невозможно, — прошептала она.
— Возможно, — ответил голос.
Утро выдалось ясное.
Анна стояла у окна редакции и смотрела вниз, на улицу.
Город был тих, будто только что проснулся. Машины двигались медленно, их свет казался чуть приглушённым, как через матовое стекло.
Она поправила волосы, взяла папку с записями и вошла в кабинет главного редактора.
Тот сидел у окна, спиной к свету.
— Ну что, как съездили? — спросил он, не поднимая головы.
— Всё сняла, — ответила она. — Материала достаточно. Есть плёнки, архивы, диктофонные записи. Придётся почистить звук, там шум.
— Отлично, — сказал он. — Тема интересная. Народ любит такие вещи.
Она кивнула.
— Думаю, получится целая серия. У места сильная энергетика.
Редактор усмехнулся:
— Энергетика? Это вы теперь у нас про мистику пишете?
— Мы все немного ею дышим, — ответила она спокойно.
Он наконец посмотрел на неё — и на миг будто растерялся.
— Вы как-то… изменились, — сказал он. — Отдохнули, что ли?
— Наверное. Там воздух другой. Чистый.
Он кивнул, взял у неё папку.
— Я посмотрю материал. Если всё в порядке, пустим в следующем выпуске.
Анна улыбнулась, встала.
Но когда повернулась к двери, на стекле шкафа за спиной мелькнуло её отражение — и оно не улыбалось.
Губы в зеркале оставались неподвижными.
Она остановилась, потом, будто ничего не заметила, вышла из кабинета.
Коридор редакции казался длиннее, чем обычно. Свет ламп дрожал.
Она шла медленно, чувствуя лёгкое покалывание в пальцах, как от слабого электрического разряда.
Навстречу проходили люди, здоровались, но каждый раз, когда она проходила мимо зеркала или стекла в двери, отражение чуть запаздывало.
И каждый раз улыбалось раньше, чем она сама.
В лифте было тихо.
Металлические стены отражали её фигуру множеством искажённых копий — и в каждой глаза смотрели немного в сторону.
Анна стояла неподвижно, слушая, как сердце бьётся медленно и ровно, словно не её.
На первом этаже она вышла наружу.
Воздух был серым, без запахов. Люди на улице двигались неторопливо, словно под водой.
Анна шла к машине, чувствуя под ногами холодный асфальт, и думала, что странно — солнце светит, но тепла нет.
Она открыла дверь, села за руль, посмотрела в зеркало заднего вида.
В отражении сидела та же женщина — только глаза чуть темнее, губы без цвета.
Анна улыбнулась, завела двигатель.
Зеркало ответило ей шире.
Она включила диктофон.
— Объект зафиксирован, — произнесла ровно. — Контакт состоялся. Переход завершён.
Пауза.
Голос из динамика, тот самый, чуть ниже, чем раньше, произнёс:
— Добро пожаловать домой.
Анна посмотрела в зеркало — и впервые не увидела в нём дороги.
Только длинный коридор, уходящий вглубь, и за ним — тьму, похожую на рассвет.
ВЕДЬМИНА ВНУЧКА (сотканная жизнь)
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
Что, если я скажу вам, что жизнь любого человека соткана из маленьких стежков — кусочков жизней других людей? Мы все носим в себе кусочки друг друга. Как вы отнесётесь ко мне и к этому мнению? Не торопитесь с ответом. Сначала послушайте одну историю, в которую трудно поверить, если не увидеть самому. Эта история произошла — и это факт. Но такого не могло произойти — и это тоже факт.
Что такое реальность? Это маленькие кусочки, атомы реальности. Этих кусочков мы не видим. Мы даже не можем понять, как атомы и электроны создают смелых парней и красивых девчонок, воду, горы, воздух. Одни и те же атомы делают наш мир разнообразным — где-то чарующим, где-то непознанным. Кто тот художник, который строит из атомов все эти причудливые картины? Мы знаем, что есть атомы, но трудно представить, как из них получается конкретный человек — за рулём, например, конкретной машины, которая бездушна. Но оба они созданы из одного и того же материала — из атомов. Или… или с человеком есть что-то ещё? Есть какой-то ещё материал? Что ж, если вы готовы поверить, что такой материал есть, то слушайте. Я расскажу вам об этом материале, потому что был свидетелем, как он работает. Однако весёлой эта история не будет.
Это случилось, когда мне было лет 15 — возраст, когда всё тебе интересно, всё любопытно, когда ты не проходишь мимо событий, не становишься их равнодушным зрителем, а погружаешься, пытаешься познать всё до мелочей. Она жила в нашем дворе давно. Я часто её видел, но не общался. Просто старушенция живёт и живёт. Иногда встретишь её во дворе или у подъезда — поздороваешься, да и всё. Ведь это город, не деревня — с каждым ручкаться ты не станешь. Просто я знал, что она живёт в нашем дворе, и всё.
Но однажды к ней приехала внучка. Вот тогда я и узнал, как звали старушку, как — внучку, и вообще моё внимание было привлечено. И не только моё. Девочка была моей ровесницей, да к этому ещё и настоящей красавицей. Надо ли говорить, что её появление для местной молодёжи стало значительным событием? Местная шпана, любители хулиганских выходок и песен под гитару, стали тусоваться ближе к её подъезду. Те, кто до этого всё время проводил дома за компом, вдруг полюбили воздушные ванны и иной раз сидели в сквере, обсуждая новые программы и компьютерные игры.
Двор изменился, в нём стало больше жизни. Так как стало больше подростков, то и родители их стали во дворе появляться чаще: кого-то из молодёжи звали домой, кого-то успокаивали. Ведь подростки стали появляться разные, с разными интересами, а это временами стало приводить и к конфликтам. Было даже несколько значительных потасовок. Появились какие-то спортсмены, которых я раньше вообще не видел, но вскоре выяснилось, что они из соседнего двора. Одним словом, двор преобразился. Я не могу утверждать, что всё это случилось из-за того, что во дворе появилась новая жительница, но всё же надо отметить, что совпадение было налицо.
При этом сама девушка не отличалась особенной склонностью к общению. Она не вела себя отстранённо, но и не сидела без дела. Она общалась с другими девчонками, иногда её можно было позвать в какую-нибудь компанию — она подходила, общалась. Была в ней какая-то наивность и, очевидно, заметное добродушие. Даже если её подкалывали или пытались за что-нибудь высмеять, она никогда не смущалась и смеялась вместе со всеми. Если шутка была удачной — искренне оценивала её милой, добродушной улыбкой.
Конечно, мальчишки её обсуждали, но с таким видом, словно она не очень отличалась от других. Ну вот — вроде судачат, всем косточки перемоют, а заодно и ей. Но всё же было заметно, что она рождала иное отношение. Как ни храбрились, ни играли в независимость и важность мальчишки — с ней общались значительно вежливее, чем с другими девчонками. Почему-то все решили, что она словно какая-то интеллигентка, и перед ней надо блистать умом и чувством юмора, а уж если ухаживать — то красиво и изысканно. Думаю, все в неё были влюблены. По крайней мере, я точно влюбился. И мне казалось, она отвечала мне взаимностью, хотя со скромными девушками это бывает трудно понять.
Однажды я решился и как бы невзначай спросил у неё, не смотрела ли она фильм, который идёт в ближайшем торгово-развлекательном центре. И тут же, словно оправдываясь, я стал говорить, что фильм классный и грех было бы его пропустить. Мол, если не смотрела, то можно пойти вместе, потому что я уже собрался идти. Я не закончил — кто-то отвлёк нас, подошли другие ребята, и тема фильма как-то повисла, растворилась в воздухе. Растворилась — но не навсегда.
Был у нас во дворе один парнишка — сын коммерсанта. Звали его Алик. Он единственный, кто не пытался ни ухаживать за ней, ни очаровывать глупыми шутками. Когда она появлялась, он молчал и только смотрел из-подлобья, не отводя взгляд. Алик по большей части общался с местными хулиганами, но когда во дворе появилась Маша (а внучку старушенции звали именно так), то Алик всё чаще стал проводить время и с другими пацанами. Он даже научился поддерживать разговор о компьютерах и о спорте. Он вообще умел органично влиться в любую компанию: кто-то уходил, кто-то приходил, а Алик — словно дежурство нёс во дворе, кочуя от одной стайки молодёжи к другой. И только взгляд его колких, прищуренных глаз постоянно был устремлён на дверь подъезда, где жила Маша.
Можно было подумать, что он влюбился, но это вряд ли — такие, как он, не любят. Такие берут. Это стало понятно позже, когда исправлять что-либо было уже поздно. Вообще, правильно будет сказать, что история эта началась, когда для нашего двора всё хорошее закончилось. Думаю, можно сказать: наш двор закончился. Никто этого не говорил, но все понимали, что как раньше уже не будет, что здесь больше нет жизни, что надо искать новое место для проживания. Со стороны всё оставалось как прежде, но те, кто провёл здесь всю жизнь, те буквально кожей чувствовали, сколь тяжёл и ядовит стал воздух, что страх и обречённость появились в каждом окне, каждой подъездной двери. Казалось, даже свет стал тише, слабее. Иной раз зайдёшь во двор с улицы — там вроде солнце и дети кричат, играются, а во дворе — сумрак и тишина. Только стукнет закрывающаяся оконная рама — это мамаша чья-то следит, чтобы ребёнок живым домой из школы добрёл. Беспокойство висело в воздухе — и было от чего.
Целый ряд странных смертей: то электрика током убило, то коммунальщик с крыши свалился, а его напарник, бледный, что мелом выкрашенный, стоит у тела на улице и бубнит что-то невнятное про новую верёвку и качественную страховку. Но всё это стало происходить уже позже, когда стало ясно, что больше нет в этом дворе ни добра, ни света, который иной раз называют божественным. А началось всё с того, что однажды старушка вышла во двор, подошла к ближайшей компании молодёжи и спросила, не видали ли они её внучку.
Я очень хорошо запомнил тот день — и старуху эту, её взгляд одновременно внимательный и рассеянный, будто сквозь собеседника смотрит. Выглядело так, словно она задумалась и говорит что-то одними губами, а мысли её в другом месте. Но такое впечатление складывалось лишь в первый момент. Старуха хорошо понимала и что говорит, и кому. Она подошла к компании, в которой тогда находился Алик. Правее и ближе была другая стайка молодёжи, но старуха подошла именно к компании Алика. Это были хулиганистые ребята, разговаривать с которыми местные побаивались. Ребята, конечно, не кидались на каждого с кулаками, но под настроение могли и резковато отшить собеседника. Старуха подошла к ним медленно и подслеповато уставилась на Алика. Ребята замолчали, посмотрели на женщину.
Она сказала: «Вы внучку мою не видели?»
«Машу?» — догадался один из парней, так как не все знали, как выглядит бабушка Маши.
«Она уже должна была прийти домой. Она никогда не задерживалась так сильно. Она очень хорошо воспитана, она очень добрая», — пробормотала старуха.
«Нет», — пожал плечами парень. — «Я не видел». Он посмотрел на своих товарищей, но те молчали, и вновь повернулся к старушке. — «Может, она в магазин пошла?»
«Её нет со вчерашнего дня», — прервала его старуха. — «Дома не ночевала».
Парень осёкся, и другие уже с искренним удивлением переглянулись. Тут и добавлять было нечего. Маша не ночевала дома — это странно. Все знали, что она не из тех девчонок, которые могут так запросто не прийти домой ночевать.
«В полицию надо заявить», — сказал вдруг Алик. — «Такие вопросы должны решать полицейские».
«Полиция…» — старуха посмотрела на Алика так, словно впервые слышала это слово.
«Да, идите в отделение полиции, пишите заявление, заявление…» — подхватил другой парень, заметив, что Алик недовольно скривил лицо, и, словно опасаясь, что тот скажет что-то лишнее, перехватил инициативу. — «Надо пойти в полицию и написать заявление, что Маша пропала. Полиция её найдёт. А когда она пропала? Она ушла куда-то? В магазин?»
Старуха не стала отвечать. Она больше не произнесла ни единого слова, но ещё минуту стояла, молча глядя на Алика, хотя взгляд был такой, словно она смотрит сквозь него, будто задумалась. Затем она развернулась и ушла. Она действительно пошла в полицию и написала заявление.
Позже во дворе появился участковый. Он прошёл по квартирам, провёл опрос, но никто ничего внятно не мог сказать. Получалось так, что Маша как сквозь землю провалилась. Уже тогда это выглядело странно. Со слов отца одной из местных девчонок, которая работала в полиции, Маша сказала бабушке, что вынесет мусор, вышла из квартиры — и больше её никто и нигде не видел. Её не видели ни на улице, ни где-то ещё. Вышла из квартиры — и пропала, словно в воздухе растаяла. Это было не то, чтобы странно — это выглядело жутковато.
Спустя месяц молодёжь, поняв, что никакой другой информации нет, стала строить свои предположения и версии. Но так как информация обрывалась на подъезде — никто и нигде её не видел, а молодёжь применила все свои знакомства и круги общения: спрашивали и у мамы одного из парней, которая работала в метро дежурной, и в местном торгово-развлекательном центре, спрашивали у всех, у кого родители работали или имели хоть малейшее отношение к полиции. Разговаривали. Получалось, что Маша дом не покидала. Если с ней что-то и произошло, то именно в подъезде. Вот тут-то стало нам всем по-настоящему жутковато.
К тому моменту уже выпал снег, причём довольно обильно. Но среди молодёжи уже создалась настоящая «опергруппа», продолжавшая поиски. Социальные сети и опросы не давали результата, поисковые мероприятия с привлечением поисково-спасательных отрядов и добровольцев также не привели ни к каким результатам. Весь дом, подъезд и подвал были осмотрены — и не по одному разу. Но ведь очевидно получалось, что она пропала именно в подъезде, и там с ней что-то и случилось. Однажды молодёжь решилась на крайние меры: сломав замок в подвальном помещении, решила перекопать там весь земляной пол, уже будучи абсолютно уверенными, что тело Маши захоронено именно там. Вход в подвал вёл прямо из подъезда и никак по-другому не получалось. Никакого тела найти не удалось. А вот проблемы появились: за сломанный замок от родителей влетело — это снизило пыл молодёжи. А затяжная зима и вовсе постепенно поделилась своим холодом и унынием. Пришло время смириться с очевидным: Машу не найти, и где она — никому неведомо.
Впрочем, зима лишь дала отсрочку основным событиям, которым суждено было произойти весной. Весна обрушилась на наш двор словно селевой поток с Кавказских гор. Температура повышалась каждый день, снег стремительно таял, журчали ручьи с крыш домов, беспрерывными потоками низвергалась вода. Она колотила по крышам козырьков над подъездами, грохотала в металлических утробах ливневых труб. Следом за весной во двор пришёл запах — довольно странный и противный. Тот, кто хоть раз слышал такой запах, никогда и ни с чем его не перепутает. Поначалу не было понятно, откуда тянет какой-то сладковатой тухлятиной, будто смешанной с сырой плесенью. Думали сначала, что это помойные бочки, но их каждое утро вычищала помойная машина, а запах не пропадал. Он больше зависел от погоды: если стояла жара и не было ветра, то он плавно расползался по всему двору, если же был ветер, то накрывал отдельные участки двора.
Случилось несколько стихийных собраний местных домохозяек во дворе на тему поиска источника гниения. Люди вспоминали, кто мог захламить свою квартиру, или развести в квартире кошек, а может — и ещё что похуже. Начали вспоминать, кого давно не было видно: мало ли что — может, человек умер в квартире и разлагается там, наполняя двор запахом своего гниющего тела. Но подобные собрания не давали никакого результата. Постепенно темы менялись на какие-то бытовые: начинали обсуждать в принципе состояние коммунального хозяйства и темы переезда из этого двора, когда дома начнут расселять.
Кто знает, как бы дело развивалось дальше, если бы однажды во дворе не появился один из жильцов, который работал в полиции. Конечно, он и раньше появлялся, но в тот раз ему повезло явиться среди дня, причём именно в тот момент, когда не было ветра, а солнце светило и плавило асфальт с особым остервенением. Я тогда сидел во дворе и как раз размышлял о причинах запаха, который снова начал наполнять двор с такой густотой, что казалось, от него першило в горле.
Заглянувший домой на обед полицейский вдруг остановился. Лицо его не изменилось: он как был задумчив, так и встал, глядя в одну точку. Лишь спустя минуту повернул голову в одну сторону, затем в другую, увидел нашу компанию — и без прелюдий двинулся к нам.
«Здорово, молодёжь.»
«Здравствуйте.»
«Здорово пованивает», — сказал он.
«Да», — ответил один из парней. — «Сегодня что-то особенно ядрёно.»
«А что, давно пованивает?» — спросил полицейский.
«Уже с неделю.»
«А откуда тянет?»
Парни лишь пожали плечами.
«Со стороны какого подъезда?» — уточнил вопрос полицейский.
Мы не могли ему ответить, так как и сами не знали. Но его явно искренний и явно непраздный интерес не ускользнул от нашего внимания, и мы сделали свои выводы, которые подтвердились в самое ближайшее время.
Её обнаружили на бетонном козырьке над подъездом. Узнать её было невозможно. Только грязная одежда и волосы не оставляли сомнений: Маша нашлась. И да, она не покидала подъезд. Вернее, она не покидала его через дверь во двор.
Заехала машина типа скорой с закрашенными стёклами, пара мрачных санитаров вытащили тело на носилках, довольно небрежно втолкнули в кузов, закрыли дверцы и уехали. Это был долгий вечер. До темна молодёжь сидела во дворе. Мы видели, как пришла старушка, бабушка Маши. Где она провела весь день, мы не знали, но сразу стали сыпаться предположения: наверное, опознавала тело, подписывала какие-нибудь бумаги, давала, наверное, показания следователю, который, в свою очередь, теперь закроет дело об исчезновении.
Бабка выглядела осунувшейся и казалась ещё более старой, чем обычно. Лицо её выглядело каким-то серым и будто похудевшим. Как-то не сговариваясь, в её сторону побежали несколько ребят, за ними — ещё несколько, а затем и все остальные, кто был во дворе. Мы наперебой предлагали ей помощь: сходить в магазин, помочь по дому, спрашивали, что ей нужно и как мы можем быть полезны. Некоторое время она стояла молча, лишь перекидывая взгляд с одного взволнованного лица на другое. Внезапно подняла подбородок и посмотрела, словно сверху вниз. Тут, только в свете фонаря, мы рассмотрели её лицо во всех подробностях — и, надо сказать, от лица этого потянуло холодком. Да так потянуло, что мурашки у меня побежали от затылка до самых пяток. Не выглядело это лицо усталым или тоскливо-измотанным — не. Это было лицо хищной вороны: злой и смелой. Её острый нос будто принюхивался к враждебному воздуху, а глаза сверкали тайным тёмным огнём.
«Так что?» — сказала она. — «Расскажете, что случилось?»
Мы не ответили. Звонкие голоса отзывчивой молодёжи стихли. Мы смотрели на неё молча, непонимающе.
«Не расскажете?» — медленно, будто смакуя каждую букву, пророкотала старуха. — «Ну так пусть вам ваши тайны вернутся старицей», — сказала она. И тут засмеялась. Сначала она смеялась сдавленно, но постепенно её смех становился всё громче, напористей. Мы стали отходить от неё, а она всё смеялась и сверкала своими чёрными глазами. Было очевидно, что она тронулась рассудком, о чём мы все, едва удалившись на приличное расстояние, поделились друг с другом.
Слухи наполняли двор, как прежде запах тела Маши. Полиция закрыла дело. Оказалось, что дело было открыто по статье «убийство» — и так всегда делают, если пропадает несовершеннолетняя. Бабка в полиции устроила истерику, утверждала, что дело нельзя закрывать, что надо расследовать, что, мол, она видела внучку, и та не могла сама выпрыгнуть в окно. К тому же на скелете нет следов падения. Мол, в заключении судмедэксперта сказано, что все кости целы, а причину смерти выяснить не представляется возможным из-за сильных посмертных изменений ткани — мол, всё гнилостные, и ничего узнать нельзя. Бабка, ходили слухи, стала настаивать, что над её внучкой надругались. Но и здесь ей было сказано, что это экспертизой не установлено, и на это её обвинение уже полицейские стали цитировать результаты экспертизы, которые говорили, что установить ничего нельзя из-за сильного разложения тела.
Одним словом, самым странным — это и нам показалось подозрительным — осталось то, что кости у трупа целые. Как такое может быть, если она упала из окна на бетонный козырёк? Хотя… могла умереть от травмы внутренних органов, — предложил версию Алик. И, надо сказать, с ним многие согласились. Одним словом, дело стало постепенно затихать и даже забываться. Хотя полностью забыться оно не успело — так как то, что началось дальше, не только напоминало нам о Маше каждым новым событием, но и действовало так, что, думаю, не ошибусь: останется оно теперь в памяти на всю жизнь у всех. По крайней мере, у всех тех, кто смог пережить следующие несколько месяцев. А к таким относились далеко не все участники тех далёких событий.
«Ну что, надумали?» — старуха словно из воздуха материализовалась. Мы повернули головы и стояли молча, глядя на её серое, носатое, будто морда вороны с длинным тонким клювом, лицо. Две пуговки чёрных, блестящих огнём глаз уставились на Алика. Не вовремя подошла старуха — на площадке разгорался конфликт. Я уж и не помню, из-за чего: какая-то ребячья чепуха, кто-то кого-то обидел или послал слишком грубо — и вот сошлись две компании молодёжи, дело шло к драке. Уже пыхтели носы, кулаки сжались… и тут — эта старуха.
«Чего, в горячке окрысился, Алик? Чего?» — протянула старуха, явно перекривляя первое слово, подражая злой хрипотце хулиганистого мальчишки. — «Чего, решил… чего решил?»
«Не понял», — Алик нахмурился.
«Признаваться собираешься?»
«В чём признаваться?»
«В том, что сделал.»
«Иди отсюда, старуха!» — не в силах сдерживаться, рявкнул Алик. — «Внучку не сберегла — так себя побереги.»
Старуха не ответила. Молча полезла в складки своего тёмного платья, достала пучок каких-то светлых перьев… не сразу я понял, что это были волосы. Чиркнула зажигалкой — волосы вспыхнули и дали густой чёрный дым. Лицо старухи скривилось в особенно люто-злую гримасу: верхняя губа криво приподнялась, обнажив желтоватые зубы, нос приподнялся, а тёмные брови скривились над пуговицами хищных глаз. Старуха резко дунула и хрипло хохотнула. Мне показалось, что воздух качнулся, и стало во дворе темнее. Я даже голову поднял, думал — туча к дождю. Но нет, просто во дворе стало темнее. И стало надолго. С этого момента так было несколько месяцев — незабываемых месяцев.
Старуха же коротко сказала:
«Папа твой заботливый… позаботится ли он о твоей маме?»
Она отвернулась и стала уходить. Но Алик взвился от бешенства — слова про маму его разозлили уже всерьёз. Он кинулся за старухой, но нога предательски подвернулась, и он завалился в дворовую пыль. А старуха даже головы не повернула — и вновь послышался её мрачный смех.
Мы недолго обсуждали историю со старухой — посудачили минут десять, да и забыли. К вечеру инцидент уже никто и не помнил. Однако уже на следующее утро мы были вынуждены вспомнить о данном событии. Тоже не сразу — но как-то увязалось быстро.
День начался с того, что у одного из подъездов с утра появилась скорая помощь. Лето, каникулы, во дворе постоянно было достаточно много людей. Уже минут через десять вокруг скорой была целая толпа. Когда женщину выносили из подъезда на носилках, она постоянно стонала. Люди шушукались и делали предположения, но очень быстро все детали произошедшего стали доступны общественности. Это была мама Алика. Она собиралась пойти в магазин, но лифт то ли сломался, то ли застрял. В результате женщина решила идти по лестнице, оступилась — и покатилась вниз. Судя по её стонам, покатилась она очень неудачно.
Полная картина произошедшего была дорисована уже к вечеру — сарафанное радио умеет собирать информацию. Врачи сделали всё, что могли, но мама Алика оказалась прикованной к кровати. И хотя к вечеру никакой точной информации ещё не было, но над двором, словно знамение, носился финальный приговор: женщина больше никогда не будет ходить.
Алика не было видно во дворе около месяца. За это время маму его успели выписать, и все тяготы по уходу легли на плечи мужа и сына. Когда Алик первый раз появился во дворе, мальчишки обступили его. Прямых вопросов никто не задавал, говорили уклончиво, на разные, несвязанные с его матерью темы. Но ясно было, что подбирались к главному вопросу: как он сам и как его мама.
Как нам удалось выяснить, уход за женой отцу Алика давался непросто. Самому Алику он давался ещё тяжелее. Отец просто переложил всю ответственность на сына. Алик не мог понять, зачем отец вообще забрал мать из больницы домой — есть же различные, специально обученные сиделки. Смотреть на неподвижную мать, менять ей судно, следить за её телом, кормить… всё это было тяжело для подростка. Отец же, взяв на себя эту ответственность, переложил её на сына, мотивируя это тем, что ему нужно работать.
Поначалу Алик пытался выполнять возложенные на него обязанности, но очень быстро стал от них уклоняться. Начались ссоры с отцом. В этом поединке победу одержал Алик — он просто перестал выполнять возложенное на него, и самым естественным образом всё это легло на плечи отца.
Кто знает, чем бы это закончилось, но это не длилось долго. Отец Алика был успешным коммерсантом, хотя последний месяц у него был тяжёлый — наехали на него некие конкуренты. В один из дней по двору пошёл слух, что на отца Алика было совершено нападение, и он получил ранение. Врачи долго боролись за его жизнь. Жизнь они спасли, но мужчина оказался парализован.
После этого мы не видели Алика ещё месяц. Однажды, выйдя на улицу после своего заточения с обездвиженными родителями, Алик увидел идущую к подъезду бабушку Маши. Я оказался прямым свидетелем этого события. Мне особенно запомнилось лицо Алика, как оно переменилось: оно потемнело, можно сказать — почернело. Алик не пошёл — он сорвался с места и побежал, преградив путь старухе. Он начал что-то оживлённо говорить ей в самое лицо. Лицо старухи в этот момент было абсолютно спокойно. Её губы шевельнулись — она что-то сказала, что-то очень короткое. Глаза её сверкнули недобрым огнём, а губы тронула тонкая, ехидная улыбка. Я не знаю, что она сказала Алику, но после этого, постояв несколько секунд неподвижно, он рухнул на колени.
Это произвело странный эффект на старуху. Ехидство исчезло с её лица, ему на смену пришла надменная брезгливость. Молча старуха обогнула стоящего перед ней на коленях подростка — и пошла к своему подъезду.
Это был последний день и последний момент, когда жизнь в нашем дворе ещё можно было назвать спокойной. После этого, что называется, началось.
Первым ярким событием, на которое в то время ещё не обратили особого внимания, было то, что одна из жительниц нашего двора собралась в отпуск — но съездить не смогла. У неё отменили рейс, а потом и вовсе выяснилось, что путёвка, которую она приобрела, была недействительной: что-то там случилось в турагентстве, и их деятельность была приостановлена.
Затем у нас во дворе случился пожар. Сгорела квартира — квартира Алика. И Алик стал сиротой. Оба его родителя погибли в огне.
И вот дальше уже пошло по полной. Не успели стихнуть разговоры, как приходит новая шокирующая весть: следователь, который вёл дело Маши, выпал из окна. Дальше — больше: судмедэксперт покинул наш грешный мир при крайне странных обстоятельствах. Надо ли уточнять, что это был тот самый эксперт, который вскрывал тело Маши? О его гибели писали во всех газетах, даже пара репортажей была по телевизору. Его обнаружили в морге, а причиной смерти, как сообщали журналисты, стало сердечное недостаточность. Вроде даже в каком-то шоу, чуть ли не в «Битве экстрасенсов», какие-то маги пытались ответить на вопрос, что с ним случилось.
Что произошло дальше, и вовсе не укладывается в общую картину представления о нашем мире. То, что мне пришлось увидеть, я никому и никогда не рассказывал. Этому свидетелем был не я один, но я абсолютно убеждён, что, как и я, никто другой не станет делиться подобными воспоминаниями. Кому рассказать о том, что ты видел то, чего не может быть? То, от чего у тебя по сей день мурашки по спине? То, от чего можно поседеть за одну секунду? Я решил записать эту историю просто для себя. Говорят, это помогает. Может быть, когда-нибудь я снова смогу спать с выключенным светом.
Она медленно шла через двор, низко опустив голову. Я узнал её сразу. В памяти моей пролетели те дни, когда мы обшаривали подъезд, заглядывали в подвал, были уверены, что Маша не покидала стен дома. В те дни я представлял себе, что будет, если мы её найдём. Уже тогда было ясно, что живой найти её у нас шансов не было. А если бы мы нашли мёртвое тело — как бы я это воспринял? Испугался бы? Как бы она выглядела? И почему человека всегда тянет к тому, что его сильнее всего пугает? Впрочем, тянет или нет — теперь уже не имеет значения. Потому что я получил то, к чему меня тянуло. И Бог свидетель — это не лучшие воспоминания в моей жизни.
Я не окликнул её. Просто машинально произнёс имя, которое само собой всплыло у меня в мозгу. Я прошептал одними губами её имя:
«Маша…»
Но она будто услышала меня. Фигура замерла. Я скорее почувствовал, нежели увидел, как её голова слегка дёрнулась, будто пытаясь повернуться, но передумав в последний момент. Её реакция заставила меня произнести это имя ещё раз — но уже с удивлением:
«Маша…»
В этот раз она повернула голову и кинула на меня взгляд. Я похолодел. Всё тело моё онемело, а в висках задолбило пульсом, так словно опытный кузнец поселился в моей голове и решил пробить дорогу на свободу своим верным молотом. Мой рот приоткрылся, глаза расширились. Я не был в состоянии произнести ни единого слова — и я не мог шевелиться. Полное оцепенение.
Её трудно было узнать. Наверное, правильнее было бы даже сказать: невозможно. Я смотрел в лицо — не уверен, что и лицом-то это можно назвать. Я смотрел в это… в это нечто, в нечто, пришедшее в наш мир из другого, неведомого мира. Оно смотрело на меня пустыми, поблекшими глазами. В них не было мысли, не было ни единой искорки жизни. Это были сухие, подёрнутые пеленой смерти глазные яблоки, вокруг которых свернувшаяся кровь создала чёрные круги, плотно облепившие форму черепа. Иссохшие глаза смотрели на меня изнутри широких глазниц. Её чёрные губы, как мне показалось, едва заметно шевельнулись, как если бы она перебирала различные слова, словно пытаясь что-то вспомнить. Наверное, в этот момент на этом жутком лице естественно было бы увидеть эмоции задумчивости, но серая, сухая кожа не давала возможности проявиться хоть какой-то мимике.
Её светлые волосы у корней были совершенно белыми. Нос заострился, выпирали скулы, обтянутые ярко проступающими челюстными мышцами. Узнать Машу можно было лишь по одежде и цвету волос. В лице что-то оставалось от той девчонки, которая нравилась всему двору, но это «что-то» было столь мало, столь неуловимо и ускользающе, что я даже точно не мог сказать со своей стороны, что именно в ней всё ещё напоминало ту замечательную девчонку.
Сколько мы так простояли, глядя друг на друга, я не знаю. Даже все эти подробности я вспомнил уже значительно позже. В тот момент не уверен, что я вообще был способен о чём-то думать и что-то с чем-то сравнивать. Я знал только одно: я смотрю в мёртвое лицо, а покойница смотрит на меня — смотрит слепыми глазами, но при этом видит, хотя и не может вспомнить. Это точно была Маша. Она медленно развернулась и ушла в свой подъезд.
В голове моей была каша из мыслей, и в этой каше в какой-то момент сверкнула искра озарения: она выглядела лучше, чем когда я видел её последний раз. А последний раз было, когда её клали в труповозку. Тогда у неё даже кости местами проглядывали — она здорово успела сгнить, пока лежала на подъездном козырьке. Всё это плохо укладывалось у меня в голове. Сказать, что мне было страшно — это не сказать ничего. Страх — это чувство, которое обычно вызвано чем-то, что ты понимаешь, чем для тебя опасно. Эти опасения и вызывают страх. Встретить же ходячую мёртвую рождает совершенно другие чувства. Я бы их назвал паникой.
Зловещие события в нашем дворе не ограничились смертью родителей Алика. В самое ближайшее время после этого умер дедушка одного из пацанов — он просто поехал в поликлинику, по дороге оступился на ступенях автобуса, упал и разбил себе голову. Затем на маму одного из мальчишек на улице напали преступники — она припозднилась с работы, до дома дойти не смогла. Обнаружили её довольно быстро: злоумышленники долго над ней издевались, и в конце концов лишили жизни. Муж её спустя два дня выпал в окно. Молодёжь в нашем дворе продолжала собираться, но это были уже не те тусовки, что раньше. Зачастую несколько ребят сидели в беседке и часами молчали. Только компания хулиганов словно растворилась в безоблачном прошлом. Именно на их долю, почему-то, выпало больше всего несчастий, именно с их родителями то и дело происходили трагические события. И не только с родителями.
Тем временем во дворе всё чаще начала появляться Маша. Поначалу её изредка видели отдельные жильцы, но со временем это стало происходить регулярно. То она шла в магазин, то просто прогуливалась по двору. Выглядела она с каждым днём всё лучше: её кожа больше не была пепельно-серой, губы из чёрных поначалу стали синюшными, а затем на них стал проступать розовый оттенок. В глазах стали появляться искорки жизни. Поначалу эти искорки были слабыми, словно удивлёнными. Общаться с ней все ещё боялись, и она себя не навязывала — так, будто она недавно приехала и всех стеснялась. Бывало, кинет короткий взгляд, задумается и пойдёт дальше по своим делам.
Всему происходящему не было ясного объяснения, но в то же время все понимали, что во дворе что-то происходит, и это что-то недоброе, небезопасное и явно рождённое не нашим физическим миром. Были те, кто пытался покинуть двор, куда-то переехать, отправиться в гости, найти какой-либо повод не находиться в эти дни в родном скверике — и даже рядом. Но быстро стало понятно, что это невозможно. Кто бы куда ни собирался, планы рушились с завидной и очевидной регулярностью. Одна из семей не смогла вылететь из аэропорта. Другая заказала номер в гостинице — но когда они приехали, номер почему-то уже оказался занят. Они еле добрались обратно. В какой бы транспорт они ни садились, он ломался в середине маршрута. Куда бы они ни собирались зайти — будь то закусочная или иное заведение, торговый центр — там сразу объявлялась либо эвакуация, либо отключалась электричка. Так или иначе, никому из жителей нашего двора нигде не было места. Кто бы куда ни пытался уехать — уже к вечеру возвращался назад. Некоторые возвращались столь встревоженными, что, глядя на их лица, можно было сделать вывод: неудачи их преследовали такие, после которых сумеречная зона нашего двора выглядела уже не столь пугающей.
Вывод был очевиден: что бы ни случилось, что бы ни происходило в нашем дворе — всем нам суждено было пройти этот путь, находясь здесь.
Если бы я решил кому-нибудь рассказать эту историю, то, скорее всего, получил бы вопрос: а как могла вернуться девчонка, смерть которой была официально зафиксирована в рамках уголовного дела?
«Всё очень просто», — ответил бы я. — Никого из тех, кто имел отношение к её уголовному делу, уже через месяц не было в живых.
Как-то не сговариваясь, мы все поняли, что надо посматривать за Машей, что именно она в какой-то момент даст нам понимание, что всё закончилось. Как это произойдёт — мы не знали. Но мы знали, что именно она нам даст понимание, что мы снова свободны. Было ещё одно понимание, которое присутствовало в каждой голове жителей нашего двора: мы знали, что что-то ждёт Алика. И он это тоже знал. Он каждый день выходил во двор, сидел и смотрел в одну точку. Не всем нравился Алик раньше — слишком он был надменным и агрессивным. Но в эти дни к нему все относились с сочувствием, готовы были выполнить любую его просьбу, будто это была просьба приговорённого. Впрочем, возможно, слово «будто» здесь лишнее.
И всё же с Аликом ничего не происходило. Казалось, он со временем стал терять связь с реальным миром, всё больше и больше он замыкался в себе, ничего не говорил, лишь как на работу ходил во двор.
Маша совершенно расцвела, вернула себе всю ту красоту, которую у неё забрала смерть за то недолгое время, которое владела её хрупким молодым телом. Маша, казалось, даже стала ещё красивее, чем была. К ней обращались — она что-то отвечала, но к ней не вернулась память. Ну то есть совершенно: она никого не помнила, и даже если с кем-то знакомилась, на следующий день этого человека забывала. Молодая, цветущая девушка проживала каждый день как первый раз.
Сколько так могло продолжаться — трудно сказать. Но последнее, что поняли люди, живущие в этом дворе, это то, что никаких странных смертей и потусторонних событий больше происходить не будет. Нас ждала вечность в этом дворе. Мы понимали, что вечно не выберемся из этого дворика, опоясанного кирпичными стенами наших домов, и мы вечно будем наблюдать, как в центре двора сидит теряющий связь с реальностью Алик, а вокруг прогуливается ничего не помнящая Маша.
Однажды, под вечер, во двор вышли взрослые. Не сразу, а как бывает, когда одна мысль, идея, решение приходит всем в голову одновременно — всё равно есть небольшой промежуток. Да, время догадаться пришло. И догадались все — но не все одновременно. Сначала из одного подъезда вышел дядя Слава — неплохой мужичок, работяга, любящий выпить. Он не был алкоголиком, но под мухой находился практически всегда. Грубоватый, но не злой человек. Он вышел из подъезда в грязной майке, предзакатные лучи солнца скользнули по его мускулистым рукам. Дядя Слава отошёл чуть в сторону от подъезда и закурил. Спустя минуту из другого подъезда вышел ещё один мужчина предпенсионного возраста. Он был некурящим, и поэтому просто мялся с ноги на ногу, переводя взгляд с Алика на Машу и обратно, коротко кинул взгляд на дядю Славу, снова на Машу и снова на Алика. У дальнего подъезда появились три фигуры — эти как раз любили иной раз сильно выпивать, бывало, шумели и устраивали пьянки-гулянки, местная, так сказать, достопримечательность. Но этим вечером они вели себя тихо, встали у подъезда, закурили, о чём-то переговаривались вполголоса. Дело шло к вечеру, и в нашем и так последнее время не очень светлом дворе сумерки начали сгущаться особенно быстро и плотно.
Это был первый вечер, когда Алик за долгое время поднял голову и посмотрел на людей осмысленно. Он кидал взгляд от одного подъезда к другому. Мне казалось, его губы шевельнулись, он что-то хотел сказать, но то ли не находил слов, то ли сил эти слова вытолкнуть из себя. Я смотрел на эту картину из окна — и вдруг я понял, что я тоже должен быть там. Видимо, я был не один такой: когда я вышел во двор, из других подъездов всё больше и больше выходило народу. И все они двигались в сторону беседки, там, где я недавно видел из окна одинокую фигуру Алика. Людей собралось столько, что я был абсолютно уверен: всё мужское население нашего двора сегодня вышло подышать прохладным осенним воздухом.
Мне было страшно — за Алика, за всех этих людей, за себя. Происходило что-то злое, но мне почему-то казалось, что это то самое зло, которое, если и неправильное, то уж во всяком случае абсолютно необходимое. Я знал, что я причастен к нему, хотя я не мог даже пробиться сквозь толпу к беседке. Но я был участником всего происходящего.
После этого вечера я впервые выспался так, как не высыпался уже давно. Проснулся я от ярких лучей солнца, которые били в окно. Во дворе разгорался ясный осенний день. Я подошёл к окну и застал, как в труповозку заталкивали носилки. Рядом стояла пара полицейских, несколько человек в штатском прогуливались вокруг беседки, рассматривая всякие мелочи у себя под ногами. В наш двор пришла смерть. Вместе с ней пришли оперативные уполномоченные, следователь, судмедэксперт — и полная свободы и возможностей, большая и широкая жизнь. Я буквально физически почувствовал, что снова свободен.
Даже не позавтракав, я выскочил во двор. Там уже были другие мальчишки и девчонки. Мы проводили взглядами отъезжающую машину с телом Алика. Полицейские делали свои дела и тоже быстро уехали — они даже не провели опрос местных жителей. Полагаю, слушок о нашем дворе уже хорошо был знаком сотрудникам ближайшего отделения полиции. Никого не интересовало, как они поведут дело погибшего во дворе подростка — найдут ли кого-то формально виновного, который напал на него, или просто сразу пустят дело «висяком», а может, напишут, что произошёл несчастный случай. Им не привыкать. В отношении Маши они так уже писали. Хотя если быть до конца точным, те, кто писал в отношении Маши, уже осознали свои ошибки — хотя никому уже об этом не расскажут.
Пока я обо всём этом думал, к нам приблизилась Маша. Она широко улыбнулась, поздоровалась и спросила, из-за чего все собрались. Кто-то ответил, что просто хороший день. Маша со своей стороны ответила, что осень ей нравится больше других времён года — осень самая красивая пора. Пока мы с ней разговаривали, обратили внимание, что она общается с нами по именам — она всех нас вспомнила, хорошо знала, и, как всегда, была наивно обаятельна. Она — удивительно светлый человек. Потом она посмотрела на меня и спросила:
«Так какой фильм сегодня идёт?»
ВЕДЬМИН ЛЕС
В делах потусторонних договор — самое главное. Договоримся: с вас подписка, с меня — страшные истории.
Дедушка умер в прошлом году. Так устроена жизнь — люди умирают. Он прожил долгую жизнь и ушёл спокойно, в своей постели. Казалось бы, о чём ещё мечтать. Не знаю, мечтал ли он о чём-то ещё, но кое-что после него осталось. Это история, которую он мне рассказал. Незадолго до своей смерти он однажды подозвал меня, взял за руку, усадил рядом с собой на кровать и начал рассказывать. Выглядело так, что ему очень важно поведать эту историю, что он боится не успеть сделать это важное для него дело. Я слушал с вниманием, хотя история и показалась мне странной.
Прошёл год с момента похорон. Всё в этом мире проходит — прошла и его жизнь. Прошли и его похороны. Прошёл год после похорон. Уже год я постоянно возвращаюсь к этой истории. Я расскажу эту историю так, как мне её рассказал мой дед. Зачем? Не знаю. Наверное, мне просто надо выговориться. Расскажу её так, как и он, — ничего не меняя и не прибавляя.
Глубокой ночью мы шли с Виталиком по дороге к лесу. Дорогой это трудно назвать — скорее едва различимая тропинка. Она использовалась редко, в эту сторону от деревни почти никто не ходил. Гиблое место. Небольшое поле, на котором ничего не растёт, кроме травы и сорняков. За ним — болото. Болотистая земля, что-то вроде торфяника. Когда идёшь по такой почве, босые ноги чавкают, погружаясь в вязкую жижу, и от неё веет холодной сыростью, отдающей гнилью.
Тут и там из земли торчали кривые деревца и дикие кустарники. За болотом протекала речка. Так её называли, хотя назвать это речкой было бы очень сильно польстить грязному, вонючему ручейку. Ручей был мелкий, в самом глубоком месте нога не погружалась глубже, чем до колена, и то при условии, что вся стопа уходила в илистое дно. При этом вода была абсолютно чёрная. Нигде, даже там, где глубины почти никакой не было, невозможно было рассмотреть дна. Река была похожа на чёрную, кривую жилу, отделяющую бесплодное поле и болото от тёмного, молчаливого леса.
Делать здесь было абсолютно нечего. Если заглянет сюда чья-то телега, то лишь с целью уединиться: либо мужик от своей бабы спрячется, чтобы приложиться к припрятанной фляжечке с водкой, либо молодёжь, желая пощекотать себе нервы. Про лес ходили дурные слухи — можно назвать это местными легендами. Но если иные легенды часто рассказывают, но редко в них верят, то в нашей деревне было наоборот: эти легенды редко рассказывали, но к лесу старались не приближаться. Молодёжь иной раз соберётся разжечь костёр, придёт к речушке, всё приготовит, пару историй друг другу расскажет — и на этом всё заканчивается. Причём причины прервать отдых бывали разные: то вдруг у кого-то живот прихватит, то ногу подвернёт кто-нибудь. Всегда появлялись естественные причины, чтобы закончить пикник, не успев его начать.
Чего же мы с Виталиком туда потащились? Чего бы нам там искать? Но причина была. И причина важная.
У Виталика арестовали отца. Хороший такой мужик был, работящий, весёлый. Все его в деревне любили. Но что-то власти обнаружили. То ли родственники у него какие-то, то ли сказал он что-то не то. Виталик любил отца, сильно был к нему привязан. И очень он хотел узнать, что с его отцом стало.
А есть такое гадание: если хочешь увидеть человека, надо в том месте, где двадцать лет не ступала нога человека, встать перед зеркалом, зажечь свечу и постараться представить его очень подробно. По идее, человек этот должен появиться в зеркале. Всё подготовили — и зеркало, и свечу. Короче говоря, дело оставалось только за местом, где не ступала нога человека. В нашей деревне такое место и искать не надо. Его из окон крайних изб видно. Прямо за чёрной речкой это место начинается. Иди куда хочешь в этом лесу — не ошибёшься.
Был в нашей деревне мужик один, Степан. Горький пьяница. Забрёл он однажды в лес. Все думали, что не вернётся, даже не ждали, что вновь объявится. Но он вышел через сутки. Знамо дело, что его узнать было сложно. Как снег, седой, совершенно измождённый, худой. Рассказывали, что выглядел он так, как будто в этом лесу провёл всю жизнь, и всю эту жизнь в лесу очень плохо ел и мало спал.
Степан год молчал, ни слова не говорил. А потом начал говорить, но на какой-то тарабарщине — то ли язык неизвестный какой-то, то ли просто набор звуков. Будто не говорит, а лает. Никто его понять не мог. А он всё гавкал и гавкал. Показывал в сторону леса и пытался людям что-то объяснить. Да никто не понимал его. Все решили, что с ума сошёл. Так и относились к нему потом, как к дурачку.
Однажды сел Степан на крыльцо своего дома, закурил цигарку. Многие его видели в тот вечер. Видели, что у забора его крутилась Марфа. Бабка одна у нас жила. Её редко называли по имени — только если к ней обращались, но это бывало редко. А за глаза просто — ведьма. Её сторонились и побаивались. Говорили, что проклясть может. Но она вроде безобидная была, так что ведьма и ведьма, лишь бы к другим не лезла. Её дом стоял ближе всех к лесу. Поговаривали, что она и в лес ходит по ночам за травами. Говорили многие, но надо признать — никто не видел.
Так вот, факт однозначный — она была у забора Степана. Вроде мелочь, но если добавить это к тому, что произошло дальше, то вроде уже и не мелочь.
Степан сидел и курил. Ночью сильно грохотало, накрыло деревню сплошной стеной непроглядного ливня. А наутро Степана нашли на крыльце. Сидит и мёртвыми глазами перед собой смотрит. А у ног цигарка недокуренная валяется. Его и нашли, и в хату снесли сразу, да и похоронили в тот же день. Взрослые говорили, что, мол, сердце остановилось. Мол, бог дал, бог взял. Вроде как смерть естественная. А сами, если и вспоминали о Степане, то мрачнели и крестились. Но нам-то, мальчишкам, их рассказни ни к чему. И хотя взрослые под страхом самых жутких наказаний запретили подходить к дому Степана, мы, естественно, всё разведали. И на крыльце обнаружили бурые пятна, которые не смыло ливнем. А к этому ещё прибавить, что в деревне половину цигарки не курят: никто не выкинет недокуренный табак. Значит, цигарку Степан выронил уже мёртвый. А значит, и умер он в тот самый момент, когда курил. А именно в этот момент с ним и видели Марфу. Она его убила, или нашептала чего-то, что он себе вены разрезал — уже не узнать. Дом Степана недолго простоял. Однажды ночью его окутало пламенем, и спустя час не осталось и памяти ни о Степане, ни о пятне на крыльце. Только кривая, чёрная труба полуразрушенной печки ещё долго торчала из сорняков.
Молодёжь в то время осуждала суеверия. Мы верили в социализм, в Великую страну. Открывались народные стройки, развивалась промышленность. Религия оказалась опиумом для народа. Какие могли быть суеверия? Скорее мифы и предания. Нам с Виталиком было интересно поставить эксперимент. Есть предание, что может сработать: если есть свечка и зеркальце, можно увидеть человека, которого ты очень хочешь увидеть. И нужно место, куда не ступала нога человека. Можно сказать, что нами двигала жажда исследования. У нас было подходящее место. А значит, была возможность поставить эксперимент. Не стану говорить за Виталика, а для меня это было уникальным событием. Экспериментом в чистом виде. Для меня даже сам Виталик был скорее ингредиентом для выполнения поставленных условий этого удивительного эксперимента.
Единственное — ещё одним условием подобного гадания было то, что гадать человек должен в одиночестве. То есть присутствовать при этом я не мог. И наша договорённость сводилась к тому, что мы дойдём вместе до леса, войдём в лес и углубимся на некоторое расстояние. Я встану так, чтобы видеть выход из леса. А Виталик пойдёт дальше, чтобы провести ритуал гадания. Таким образом, он скорее всего окажется в том месте, до которого никто никогда не доходил. И заодно не будет опасности, что он не найдёт выход наружу. По крайней мере, идея была такая.
Но получилось не так, как мы планировали.
По правилам, гадание должно проводиться глубокой ночью. Лучшее время — прямо перед рассветом. Чтобы выбраться из дома, пришлось применить недюжинную хитрость. Но мы справились. Поначалу это добавляло адреналина, но сейчас, по мере приближения к чёрному лесу, наши молодые организмы начинали испытывать и другие чувства. Когда идёшь по чавкающей жиже, себя не обманешь. Наши шаги становились всё реже. Лес надвигался и нависал. Кроны деревьев посеребрила полная луна, укутанная рваными облаками.
Вот перед нами чёрная, беззвучная речушка. До леса остаётся несколько шагов. Время подходящее, можно не делать остановки и продолжить движение вглубь леса. Тем не менее мы остановились и принялись обсуждать свою затею, уточнять подробности выполнения задуманного. В этом не было никакой необходимости — всё уже обсуждали сотню раз. Тем не менее мы, не сговариваясь, остановились, повернулись друг к другу и начали сбивчиво советоваться. Хотя мы этого не говорили, оба прекрасно понимали, что просто тянем время. В лесу ухнула и закричала птица. Мы смолкли. Не меняя позы, стояли и смотрели друг на друга. Как сейчас помню его белое в потоках лунного света лицо. Большие глаза. Немного приподнятые брови. Узкий подбородок и чуть торчащие уши.
Мальчишка и мальчишка, двенадцати лет. Такой же, как и я. Это был последний раз, когда я видел его таким. Возможно, именно поэтому мне так хорошо запомнилось его лицо.
Мы, не сговариваясь, повернулись к лесу и зашагали дальше. Перешли речку и вновь остановились. Мне показалось, что в глубине чащи мелькнуло что-то светлое — не прямо перед нами, а как бы чуть левее. Мне могло показаться, я не был уверен, что разглядел что-то конкретное. Но когда я повернул голову к Виталику, спина моя похолодела. Его голова была тоже повёрнута немного влево. Значит, он тоже видел. Он повернул голову ко мне, наши взгляды встретились. Мы снова думали об одном и том же, но снова не стали этого обсуждать.
Лицо у Виталика изменилось. Если начинали мы свой путь, имея целью погадать на его отца, и поначалу его лицо выглядело увлечённым, то сейчас передо мной стоял обречённый на смертную казнь человек. Я видел, как он тяжело сглотнул. У меня мелькнула мысль предложить ему дальше не ходить, но мысль эта была слабая, скорее тень мысли. Я не произнёс этого вслух. И не потому, что боялся его осуждения — я боялся показать свой страх. Возможно, Виталик ждал, чтобы я остановил его. Но я не остановил. Он отвернулся и смело зашагал вглубь леса. Я поплёлся следом.
Вдали вскрикнула птица, послышался вой какого-то зверя. Я мог бы предположить, что это вой волка, но я знал, как воют волки. И это был не волк. Вой был слабый, больше похожий на поскуливание.
Виталик шёл, глядя только вперёд. Я же, испытывая ответственность за то, чтобы мы потом смогли вернуться обратно, время от времени оборачивался и смотрел, видно ли выход из леса. Просвет между деревьями становился всё слабее. Я понимал, что место, где мне придётся оставить Виталика, всё ближе. Мой друг продолжал идти вперёд. Он стал похож на одержимого. Мне пора было остановиться. Я остановился, вновь глянул назад, затем снова посмотрел в спину удаляющемуся другу. Я сказал ему, что я остаюсь здесь. Он не ответил. Он продолжал удаляться, пока силуэт его не потерялся среди деревьев.
Вверху зашумели кроны. Звуки ночных птиц и странное поскуливание неизвестного зверя стихли. Наступила гнетущая тишина. Я переминался с ноги на ногу, то и дело вращая головой. Лёгкий ветерок повеял слева от меня. Он качнул мои волосы. Мне показалось, что в самое ухо мне кто-то шепнул:
«Ну и зачем ты здесь?»
Я резко обернулся, но никого не увидел. И всё же холодок пробежал вдоль позвоночника. Я затаил дыхание, прислушался. Никаких звуков. Оттуда, куда ушёл Виталик, также не доносилось никаких признаков жизни. Ни хруста веток под ногами, ни дыхания, ни слов, ничего. Я присмотрелся, полагая, что, возможно, смогу различить свет от свечи, которую должен зажечь Виталик. Я напрягал зрение, всматриваясь в тьму леса. В какой-то момент мне показалось, что кое-что я различил. Сначала даже подумал, что это и есть огонёк свечки — некое небольшое сияние. Внезапно оно метнулось вверх и растаяло. Это было так неожиданно, что я отступил назад. И тут же наткнулся спиной на что-то упругое. Мне подумалось, что это чьё-то тело.
Мысли в голове пронеслись с огромной скоростью. Набор рваных умозаключений. Я в лесу. Я здесь один. За спиной у меня никого не может быть. Такое чувство, что позади меня человек, на которого я наткнулся, — так же, как в прошлые выходные на рынке я случайно налетел на пузатого мужика. Но никакого мужика здесь быть не может. А может, это отец пошёл искать сбежавшего ночью сына. Все эти мысли вихрем пролетели у меня в голове. Они появились в одно мгновение и в то же мгновение были откинуты как абсурдные. Даже вариант, что кто-то меня ищет и нашёл, не выдерживал никакой критики. Луна не так хорошо освещает землю, чтобы в лесу можно было меня найти. Да и зачем было бы в этом случае ко мне подбираться сзади? В этом случае человек, который бы меня искал, выкрикивал бы имя. Людей ищут именно так. Едва я опроверг все варианты, меня словно из ушата обдали холодной водой. Я не закричал только потому, что у меня перехватило дыхание. Я хотел кинуться вперёд и оглянуться. Но вместо этого я просто побежал, не разбирая дороги.
Страх подгонял меня. Внутри моей головы роились мысли. Я понимал: если я буду и дальше потворствовать страху, то забегу в чащу и не смогу выйти обратно. Мой страх меня погубит. Чтобы победить страх, в первую очередь от него надо избавиться, его надо преодолеть. И я преодолел. Как бежал, так и бросился на землю. Сразу перевернулся на спину и огляделся. Преследования не было. Я слышал своё дыхание на фоне грохота собственного пульса в ушах. Казалось, сердце сейчас выпрыгнет через рот.
Я медленно приходил в себя. По мере того, как я мог более-менее спокойно осмотреться и прислушаться, ко мне приходило осознание того, что теперь я не вижу выхода из леса и даже не знаю, где точно я нахожусь. Я бежал по лесу не разбирая дороги, уворачиваясь от деревьев и летящих в лицо ветвей. Я бежал не прямо, а виляя и временами меняя направление, если впереди попадались непролазные кусты. Как результат, я даже приблизительно не знал, в какую сторону двигался, а значит, и в какую двигаться, чтобы вернуться. Хотя и возвращаться я ещё не решился, ведь там явно кто-то был. Или что-то. Что-то злое. Я его не видел, но был уверен, что тот, кто стоял там позади меня, не был настроен дружелюбно.
Мне показалось, что слева от меня хрустнула ветка. В животе похолодело. Я замер. Перестал дышать. Лунный свет мягко струился по тяжёлым стволам деревьев, серебрил гнилые остовы выеденного жучками валежника, подкрашивал рыжие, рваные раны старых пней. Я медленно повернул голову. Я не хотел смотреть налево, но я не мог встать — ноги меня не слушались. Мне хотелось закрыть глаза и не смотреть вовсе, но шея сама повернула голову, и я уставился туда, откуда мне послышался звук треснувшей ветки. Я уже начал успокаиваться, поняв, что там никого нет, как один из стволов деревьев пошевелился. И вновь хрустнула ветка. Не только ветка — мягкий шорох сухой листвы под чьими-то аккуратными шагами. Не могло быть никаких сомнений. Я слышал отчётливые шаги. И я видел его. Его силуэт. Большой, грузный и неповоротливый незнакомец шёл мимо. Он находился метрах в пяти от меня и шёл прямо. Он ступал очень аккуратно, будто крался. Я слышал его дыхание — густое, тяжёлое дыхание большого человека, который старается дышать тише, чтобы его не заметили. Хотя он и шёл мимо меня, я сразу понял, что он меня видит. А когда его движения изменились, когда он стал забирать правее, огибая плавную дугу и приближаясь ко мне, никаких сомнений не осталось. Он видит меня, но делает вид, что не видит, чтобы не спугнуть. Когда я это понял, лапы парализующего ужаса сковали меня ещё сильнее. Я и не дышал, и не мог на него смотреть, и не мог отвернуть голову. Я не мог пошевелиться.
Незнакомец тихо кашлянул, и мне показалось, что голос этот я уже где-то слышал. Что-то до боли знакомое было в этом кашле — густом, утробном, с лёгким причмокиванием. Я точно уже слышал такой где-то. Мужчина медленно повернул ко мне голову, и в тот момент, когда лунный свет упал на его широкое лицо, я вспомнил, кому принадлежал знакомый мне кашель. Это был дядя Ваня, отец Виталика. Можно было расслабиться. Но я не чувствовал облегчения. Что-то здесь было не так. Дело даже не в том, что дядя Ваня должен быть под стражей — его же арестовали. Тут ещё можно было бы найти объяснение: может, его отпустили, или он сбежал. Эти мысли у меня в голове пробежали очень быстро. Тревожило меня что-то другое, но я пока не мог понять, что именно.
Он сказал:
— Привет. Ты чего бегаешь, не узнал?
— Не узнал, — сказал я.
— А мой с тобой?
— Да. Он гадает.
— Ясно.
— А ты как здесь, дядь Вань? — спросил я.
— Мать послала вас найти.
— Заметила, как мы ушли?
— Как не заметить, коли вы спички поперли.
Я задумался. Свечку мы с Виталиком сделали вместе и давно, зеркало действительно брал Виталик дома в последний момент, а спички и вовсе были моей заботой. Если бы мать Виталика спохватилась, то точно не из-за спичек. Что-то тут не вязалось. К тому же — я вновь почувствовал, как холодеет моя спина — я же не говорил, что мы именно со свечой и зеркалом здесь. Я сказал, что он гадает, но это можно делать по-разному. Далеко не для всех ритуалов нужны спички. Я медленно начал вставать на ноги. Я не исключал, что мне придётся снова бежать. Что-то очень сильно мне не нравилось в дяде Ване. Он покрутил головой, устало провёл рукой по лицу. Поднял другую руку, и я увидел, что в пальцах у него свеча. Я не мог её не узнать. Мы сами её лепили. В голове вновь понеслись вопросы, на которые не было ответов. Получалось, что он видел Виталика, раз свеча у него. И зачем он в таком случае меня спрашивал, где Виталик, если он его уже видел. Пока я пытался справиться со всеми этими вопросами и заодно с дыханием и трясущимися коленями, пока понимал, что надо бежать, что дядя Ваня странный и всё это странно, и так не может быть, дядя Ваня сделал пару шагов и оказался прямо передо мной. Он посмотрел мне в лицо и дружелюбно, по-свойски попросил:
— Слушай, глянь, что у меня там. Чешется жутко.
Он махнул рукой, в которой была зажата свечка, показывая себе за голову. Развернулся, и я… вновь почувствовал, как моё сердце сначала замолчало, затем вновь забилось в ушах, пульсируя и грохоча, как колокол.
Дядя Ваня развернулся медленно. Он будто карусель плавно закрутился на месте. Его лицо, освещённое луной, сменилось ухом, выглядывающим из густых, косматых, немного вьющихся волос. Волосы сбились, слиплись, они были словно смазаны чем-то густым и липким. За ухом… за ухом уже ничего не было. Когда дядя Ваня повернулся ко мне спиной, я увидел, что вместо затылка и волос перед моими глазами оказалась тёмная шевелящаяся каша из кусков черепа, волос и мозгов. В нос ударило тяжёлым, до головокружения запахом тухлой гнили. Свет луны высветил белые точки внутри головы дяди Вани. Я уже понял, что это, но продолжал, не мигая, таращиться на это гнилое месиво, пожираемое ненасытными опарышами. Дядя Ваня приподнял плечи, приподнял руки и громко чихнул. В этот момент из дыры в его голове мне в лицо полетели куски гнили вместе с червями. Я почувствовал, что они попали мне в глаза и даже в рот. На языке стало горько, мне показалось, что все черви разом залетели мне в рот. Я заорал, но голоса своего не слышал. Только грохот пульсирующего ужаса наполнял мои уши. Через миг я уже летел по лесу, не разбирая дороги. То справа, то слева я различал чьи-то тени. Я слышал шаги, то вдруг стоны. Споткнувшись о сухое заваленное дерево, полетел на землю, тут же обернулся, затем посмотрел вправо, потом влево. Никого не было. Я, не чувствуя ни усталости, ни скованности, вскочил на ноги и кинулся было дальше, но налетел на что-то упругое. Отлетел и вновь повалился на землю. Передо мной стоял чёрт. Я в тот момент был абсолютно в этом уверен. Высокий, с зелёным гнилым лицом. Один его глаз, жёлтый и сморщенный, смотрел прямо на меня. Второго я не мог различить. Только когда незнакомец двинулся ко мне, я понял, что половину его лица скрывала тень от огромного ворона, сидевшего у него на плече и время от времени клевавшего его правый глаз. Вернее, чёрную, глубокую глазницу. Это нисколько не смущало незнакомца, он смотрел левым глазом прямо, его иссушенное зелёное лицо с рваными губами и чёрными зубами было повёрнуто ко мне. На голове его была фуражка, как у железнодорожника, но на кокарде блистали в белых лучах полной луны череп и кости. Я был уверен, что передо мной чёрт. Тот самый, который жарит людей на сковородке в преисподней. Спустя несколько лет мне было суждено ещё много раз увидеть такую форму. Четыре года я буду делать живых людей в такой форме мёртвыми. Но сейчас на меня смотрел мертвец, и я никогда не видел ни такой формы, ни мертвецов. И я был уверен, что черти выглядят именно так. Я был уверен, что сил у меня больше нет, что я не смогу поднять себя с земли, но когда он двинулся ко мне, когда ворон вновь клюнул его в глазницу, когда зубы его разомкнулись и на чёрный рваный галстук полились потоки смрадного гноя, я сам не понял, как подскочил на ноги и уже через мгновение летел сквозь ветки деревьев, в кровь расцарапывая себе щёки и уши. Я попытался обернуться, когда силы начали оставлять меня, налетел на дерево, что-то хрустнуло в плече, я застонал и съехал к корням старого дуба.
Прошло несколько минут. Преследователи не появлялись.
Вновь я почувствовал лёгкий ветерок сбоку. И снова мне показалось, что я слышу чей-то шёпот.
«Тебе нравится в моём лесу?»
Я тяжело сглотнул. Я не стал поворачивать голову, чтобы проверить, есть ли кто-то рядом. Голос был нечётким, неразборчивым, будто сам ветер как-то закручивался в свист, напоминающий слова. Но почему-то в этот момент я ни на секунду не сомневался, что это голос и что он задал мне вопрос. Глядя пустыми глазами перед собой, я ответил:
«Нет».
И снова ветерок сбоку, и снова едва уловимый свист, закрученный в слова:
«Зачем ты пришёл в мой лес?»
«Я с другом».
«Ты хочешь выйти из леса?»
«Да».
«А зачем ты в него пришёл?»
«Я не хотел. Я испугался и заблудился».
«Ты не хочешь быть в моём лесу?»
«Я случайно…»
И тут я начал плакать. Не помню, что я говорил, но я просил отпустить меня из этого леса, объяснял, что я оказался в нём случайно, что не планировал в него заходить. Слёзы безудержным потоком струились по моим щекам, обжигая солью свежие раны. Точно не помню, что было дальше. Меня словно что-то подтолкнуло, будто мне помогли встать.
Мои ноги меня уже не слушались, если бы мне не помогли, сам бы я не встал. Даже когда шёл — я это помню точно — колени тряслись так, что было непонятно, как я удерживал своё тело прямо. Что-то тёплое обволокло всё моё туловище. Как если бы повеяло тёплым ветром — ощутимо тёплым и каким-то густым. Мне почему-то подумалось тогда, что он какой-то маслянистый. Ощутимый воздух. И этот густой, маслянистый воздух подхватил меня, сделал невесомым и легко подталкивал в нужном направлении. Сначала забрезжили кусочки болота, освещённые лунным светом. Я не верил своим глазам, не верил своему счастью, своему спасению. Да, это были просветы в конце леса. Я шёл в правильном направлении. Я вышел из леса и остановился перед речкой. В этот момент в лицо мне ударил ветер, но это уже был обычный ветер. Прохладный ночной ветерок. Дело шло к грозе. Будет дождь. Я стоял несколько секунд, размышляя, что мне делать дальше. С одной стороны, нужно дождаться Виталика. С другой стороны, я уже очень хорошо понимал, что моё присутствие никак не изменит его судьбу.
Я боялся даже обернуться в сторону леса. Мне ясно дали понять, кто в нём хозяин. Я думал лишь о том, надо ли ждать Виталика. Судьба его от меня не зависела. Я сделал ещё несколько шагов, перешёл речку. Я был в том возрасте, когда мы ответственно относимся к своим словам, к дружбе. Понимая, как я рискую перед неведомым хозяином этого леса, я всё же дал слово Виталику, что дождусь его, и стал ждать. Отдалившись на безопасное расстояние, я развернулся и принялся всматриваться в тёмную чащу леса. За всю ночь я не услышал и не увидел ничего, что привлекло бы моё внимание. В небе грохотало. Под утро упали первые тяжёлые капли начинающегося дождя. Но я стоял. А Виталика не было. Он не возвращался. Он пошёл за ответами в этот лес — какие-то ответы он, видимо, получил. Над деревней медленно вставал рассвет. Скованное тучами небо сражалось за охраняемую им тьму. Но восход солнца не остановить. Небо становилось всё светлее. Обиженно расступились тучи, закончился дождь, и на землю пролились первые солнечные лучи. Где-то вокруг меня застрекотали кузнечики, рядом с ухом пролетел шмель. Жизнь возвращалась на землю. Деревня просыпалась, запели петухи, где-то залаяла собака. Я стоял, смотрел на лес и понимал, что ждать не имеет смысла. Но я стоял и ждал. Сколько я так простоял, не знаю — меня нашла мать и увела домой.
Невозможно описать моё удивление, когда я снова встретил Виталика. В моей голове ещё не уложилось всё произошедшее. На следующий день я вышел прогуляться и столкнулся с ним нос к носу. Он шёл по улице. Я подошёл, мы встали друг против друга, как в последний раз перед тем, как войти в лес. Стояли и молчали. Я не знаю, что с ним было в лесу, но что-то было. Мы молча смотрели друг другу в глаза и понимали, что говорить нам не о чём. Мы больше не были теми, кем были вчера. Что-то изменилось. Что изменилось, мы ещё не могли сами себе объяснить, но теперь мы были не дружные мальчишки, а два человека, которые знакомы, но у которых мало общего и говорить нам не о чём.
Я смотрел в глаза Виталика как в зеркало. Я вдруг понял, что он знает всё. Знает, что я ждал его у леса, знает, как я бегал по лесу, знает, как меня сковывало ужасом.
Машинально я всё же спросил, удалось ли ему погадать на отца. Я сказал:
«Ты узнал, где твой отец?»
«Да», — только и ответил он. Резко отвернулся и пошёл своей дорогой. А я снова смотрел ему в спину. Так же, как в последний раз в лесу. Но это была другая спина. Не перепуганная и сутулая, а широкая и смелая.
С тех пор мы общались с Виталиком всё меньше и меньше. И общение это было больше формальным: привет, пока. Я рано начал работать. А Виталик рано начал заниматься кражами. Позже связался с какой-то бандой. И в конце концов просто сгинул. Поговаривали, что банду их полностью ликвидировали — зажали где-то в каком-то ущелье и раскрошили из пулемёта.
Жизнь самого Виталика после похода в лес пошла под откос. А позже я узнал, что к тому моменту, когда мы ходили гадать, отца его уже не было в живых. Позже выяснилось, что формулировка «десять лет без права переписки» означала — расстрел.
В армию меня призвали зимой сорок первого года. Настоящие ужасы для меня ещё только начинались. Мы с парнями стояли рядом с бортовыми грузовиками, которые должны были отвезти нас в райцентр. Я не заметил, как ко мне подошла Марфа.
Ведьма схватила — не взяла, а именно схватила — меня за руку, подтянула к себе и проскрежетала сквозь плотно сжатые зубы:
«Погулял по моему лесу?»
Она сжала губы и надула их изнутри, отчего лицо её стало не только сморщенным — оно и полностью потеряло пропорции, нос задрался, глаза превратились в жёлтые щёлки, блистающие не то радостью, не то злобой.
Я попытался вырвать руку, но сухие пальцы ведьмы лишь выглядели тонкими и слабыми — они сжались сильнее, сдавив мне руку так, что казалось, она сломает мне кость.
«На войну собрался?» — спросила она и противно, скрипуче захихикала, и добавила:
«Из леса выйти можно, а лес из тебя никогда не уйдёт».
Я вырвал руку и отошёл от безумной бабки. А она ещё долго стояла неподвижно, полубоком, глядя на меня исподлобья. Уже когда мы забрались на грузовики, когда набрали скорость и когда снежная пыль закрыла деревню, я всё ещё видел её скрюченный силуэт. Одновременно я сам не заметил, что потираю руку в том месте, за которое держала меня ведьма. Вдруг осознал, что тру не просто так, что у меня зудит это место. Я закатал рукав и увидел странной формы раздражение. Очень похожее на полную луну. С тех пор прошло много лет, но след от руки ведьмы остался на всю жизнь. Временами я забывал про него, но иной раз он сам напоминал мне о себе. Иной раз так сильно чесалось это место, даже воспалялось. Никакие врачи и лекарства не помогали. Со временем я заметил, что тревожит меня это место аккурат перед какими-нибудь крупными событиями. Хотя, кто знает, возможно, то, что вызывало больше эмоций, то и приводило к аллергии. Я не верю в магию. Всему всегда есть объяснение. Просто не всегда мы можем это объяснение найти.
Вот такую историю мне рассказал мой дед перед тем, как отойти в мир иной. Я думал, что старик уже чувствовал, что конец близок, и наплёл каких-то своих детских переживаний, перемешанных с психологическими травмами Второй мировой войны. Но странное дело. Меня сильно беспокоит, что на руке у меня после его рассказа появилось небольшое раздражение. Поначалу я не придал этому значения, но вчера ночью оно так заныло, что я вскочил с постели и побежал в ванную, думал, что-то серьёзное. Но на руке было круглое, как блин ночной луны, пятно красноватого цвета, и оно зудело. Я пожал плечами. Решил, что отлежал руку, пошёл на кухню, налил воды, попил, глянул на электронные часы. Три часа двадцать четвёртого февраля показывали большие часы над кухонной дверью. Я вновь пожал плечами и пошёл спать.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге