512

Глава 1

Беспросветные тучи сгущались, будто их нарисовали масляными красками — опытный художник заметил бы это мгновенно, ведь его день и есть игра оттенков. Но на сей раз они были угрюмыми, неприветливыми, омерзительными. Серый, чёрный. Серый, чёрный... В сознании пульсировали одни и те же слова, превращая обычные человеческие чувства в целую палитру.

Периметр комнаты опоясывали обои бежевого цвета. На них тёмно-коричневым оттенком были обозначены шестиугольники с пустым центром — лишь границы подчёркивались этим цветом. Половину комнатушки занимал громоздкий диван малахитово-зелёного оттенка. На диване неряшливо скомкано постельное бельё фиолетового колера. Ближе к окну притулился деревянный стул с шатающейся ножкой. Именно на нём, так же безмятежно уставившись в одну точку и автоматически покачиваясь из стороны в сторону, сидел довольно молодой человек.

Одет он был просто — как сейчас говорят, по-городскому. Чёрные шорты, настолько потрёпанные, что по краям свисали нитки. Белая майка. Нечёсаные, сухие, ломкие волосы. На деревянном столе в раскрытом виде лежали учебники, и от умеренного, слегка знойного сквозняка страницы бесшумно перелистывались. Шторы салатового оттенка были задёрнуты, но лёгкий ветерок беспрепятственно прорывался сквозь плотную ткань.

Молодой человек был студентом второго курса художественного института. Между страниц учебников втиснулись рисунки на самые разные темы. Большую часть времени он, очевидно, проводил за рисованием — в этом находил второе дыхание, смысл жизни. Но парадоксальным образом: чем сильнее ненавидел, тем больше рисовал. Казалось бы, абсурд, но стоило ему коснуться холста или даже простого листа школьной тетради, как его руки превращались в плот, плывущий по волнам воображения и фантазий. Он представлял себя то протагонистом, то антагонистом. На одной половине листа — светлая, непоколебимая душа, на другой — тёмная, фамильярная и бесцеремонная.

Серафим Яковлев. Человек, сидящий на стуле. Человек, рисующий ненависть и любовь. Человек простой и порочный. Человек в самом обычном смысле слова.

Пробудился он давеча от шума дворника — тот слишком усердно скрёб граблями под окном. Даже закрытая форточка не спасала от этой «симфонии». Утро прошло как обычно: сначала Серафим съел яичницу, запивая её недельным холодным чаем — не разбавляя, чтобы кофеин встряхнул нервную систему и заставил работать, не сбавляя темпа. Но в этот день что-то было не так.

Индивидуальность и характер Серафима были беспримерными, однако порой в нём просыпались неучтивость, надменность и мнительность. Молодой художник видел опасность во всём — даже в красках, даже в цветах, способных выразить его нескончаемый поток экспрессии. При этом он был до ужаса предвзятым. В той квартире, где он жил временно, он уже успел поругаться с соседкой. И забавно то, что конфликт начала не он, а та самая женщина напротив.

Варвара Валерьевна. Соседка преклонных лет. В этой жухлой пятиэтажке она обитала ещё со времён Советского Союза — по слухам, с конца шестидесятых. Соглядатайка, агрессивная, зловредная, мстительная и язвительная. Все её требования должны были исполняться немедленно — чересчур уж она была требовательна. Роста она была невысокого, едва ли полтора метра, но удивительно, как в таком тщедушном теле умещалась столько ярости — словно котёл с кровавым бульоном, кипящий без остановки.

Короткая стрижка, будто волосы вздыбились вверх, образуя на голове нечто вроде прямоугольника. В парадную она выходила в ярко-оранжевом халате с махровой поверхностью, усеянном красноватыми точками. Эта одежда удивительно гармонировала с её натурой — с этим не спорили ни соседи сверху, ни снизу.

Варвара Валерьевна стала единственным кошмаром для юноши. Всё началось с того, что Серафим, уставший и сонный, забыл выключить свет — попросту не дотянулся до выключателя. И буквально через пять минут в дверь уже лупили сжатым кулаком — с таким энтузиазмом, будто пытались выбить её. Неужели милиция? Спецназ? Нет, господа, знакомьтесь: Варвара Валерьевна.

Когда Серафим открыл дверь, он чувствовал себя ошеломлённым. Соседка умудрилась опорочить его даже за невыключенный свет. В памяти юноши всплыл их диалог тет-а-тет:

— Ты за собой свет не выключил! — пронзительно, почти истерично, выкрикнула Варвара Валерьевна.

— Извините, тёть Варя… — глухо пробормотал Серафим, голос его звучал так, будто пробивался сквозь вату усталости.

— Какая я тебе «тёть Варя»?! Варвара Валерьевна! Тебя этикету учили, свинья бесстыжая?!

Но студент не стал дослушивать её тираду. Дверь захлопнулась, верхний замок щёлкнул с издевательской чёткостью. Варвара Валерьевна ещё била кулаком в дерево, но тщетно — и тогда, в финале своего бессильного гнева, плюнула прямиком в глазок. Харкотина медленно поползла по стеклу, замутняя обзор, превращая мир за дверью в размытое пятно.

Сосед сверху — Анатолий Николаевич, ветеран чеченских кампаний, — наблюдал эту сцену, притаившись, как серая мышь. Потом, не проронив ни звука, поплёлся к себе, унося в душе ещё одно горькое воспоминание.

Варвару Валерьевну боялись все. Кроме одной.

Светлана. Без отчества — его у неё попросту не было. Жила рядом, на том же этаже. Короткая светлая стрижка, лет сорока, при ней — дочь и муж. Ходили слухи, что однажды они так разругались в парадной, что пришлось вызывать участкового. История экстравагантная, но в этом доме и не такое случалось.

Подобных спонтанных стычек с Варварой Валерьевной было уже не один десяток. Даже сотовый телефон — последнее прибежище приватности — не спасал: она умудрялась доставать его и через него.

Чем я её раззадорил? — в сотый раз спрашивал себя юный художник. Что за демон шевелится в этой старухе, прожившей столько лет?

Серафим Яковлев чувствовал, что здоровье его изменяет. Он начал судорожно записывать симптомы, словно надеясь, что бумага примет на себя его недуг.

Забавно. Температуры нет. Головной боли — тоже. Но апатия… Чувство чего-то чужого, неприкаянного внутри. Давеча бесцельно бродил по комнате, будто ища выход из самого себя. Что это?

Ночь. Темень.

Серафим пробудился от внезапного страха, обуявшего его. Тахикардия. Сердце колотилось неистово, в глазах заплясали галлюцинации — бес, корова, бык. Все они смотрели на него выпученными глазами, скаля гнилые человеческие зубы. Склеры их налились кровью, стали алыми.

В горячке он рванул в ванную, захлопнул за собой дверь, прижался спиной к холодному кафелю. Закрыл глаза, пытался дышать глубже — не помогало. Тогда, сжав зубы, распахнул дверь и засеменил на кухню.

Чайная ложка «Корвалола» — и ему стало легче.

Но риторический вопрос сверлил мозг до боли: *Что это было?*

Свет зажёгся — и мир будто вернулся на место. Сердце успокоилось, лёгкие раскрылись, словно бутоны тюльпанов под весенним солнцем. Он решил заварить чаю покрепче.

Но то, что только что произошло, уже не отпустит его.

Шёпот в подъезде

Внизу что-то упало.

Серафим приоткрыл дверь, впустив щель ночного мрака. Рассмотреть что-либо было невозможно — тьма стояла величественная, непроницаемая.

Но потом он различил — почтовый ящик. Сорванный с петель, лежал на полу. На облупленной дверце, длинной в аршин, белел номер квартиры.

40.

Его квартира.

Ящики здесь держались на честном слове. Соседи жаловались, но тщетно — жили, как придётся.

Варвара Валерьевна

Слева возникла она. При тусклом свете — всё то же недовольное лицо, тот же халат, тот же заплетающийся язык, выплёвывающий неразборчивые проклятия.

— Ну сколько можно? Сумасшедший на всю голову! Люда! Вызывай полицию — у нас тут псих смотрит в одну точку! Мразь!

В лицо Серафиму шлёпнулась тряпка — тёмно-жёлтая, пыльная, пропахшая нашатырём.

За порогом появилась женщина лет тридцати — усталая, с растрёпанными волосами.

— Маменька, Сашка с Юркой спят, успокойся… — обняла старуху сзади и потянула обратно. — Мне завтра их в садик вести, разбудишь — испугаются.

— А ведь такие, Людочка, педофилы всякие родятся! — не унималась Варвара Валерьевна. — Что он твоим детям покажет? Письки? Эксгибиционист чёртов!

Серафим поёжился. Внутри снова заныло. Он сделал невинное лицо — мальчишеское, безобидное.

Людочка — дочь старухи. Взгляд её скользнул по Серафиму — и тут же потух. Дверь закрылась.

Анатолий

На лестнице возник мужик. Глубокие залысины, седина в коротких волосах, лицо — будто выжженное жизнью.

— Чего, пацан, детей пугаешь? — ухмыльнулся. — Шучу. Эту бабку знаю с детства. Раньше она такой не была… Видать, что-то сломало её.

В пальцах его ловко вертелась сигарета «Мальборо». Он закурил, выпустил дым и протянул руку — татуированную, в шрамах.

— Тоха. Анатолий, если формально.

Серафим пожал её.

— Не бойся её. Пригрози судом — она нашего участкового боится, как огня.

— Серафим Яковлев. Студент-художник.

— Худоожник? — протянул Анатолий. — Голых баб на холстах рисуешь? Ну, дело хорошее. Я сам в юрфаке отучился, да в армию забрали — прямиком в Чечню.

Он затянулся, выпустил дым.

— А вы почему не спите? — спросил Серафим.

— Привычка. В армии часовым стоял.

Мужику на вид — лет тридцать, но выглядел на все пятьдесят. Седина, шрамы, усталые глаза.

— Ладно, Серафим. Я в 45-й. Заходи, если что.

Развернулся и зашаркал к себе.

Тишина

Серафим закрыл дверь.

Повторная тишина

Но вдруг — ноты, или даже сказать что-то другое...притягивающие подобно магниту

Скрипка.

Кто-то играл.

Он не разбирался в классике, но музыка тянула его.

Что-то прекрасное скрывалось за этой мелодией.

Ночь. Скрипка.

Краем уха Серафим уловил звуки скрипки. Не сам инструмент — музыку. Симфония лилась по сырым стенам его съёмной квартиры, наполняя её дурманящими нотами, от которых невольно тянуло туда, где рождалась эта муза.

Он представил Мельпомену — как её нежные, почти детские пальцы скользят по струнам, как смычок движется плавно, без поспешности, не как у пономаря, а словно сам воздух играет на них. Струны то смеялись, то плакали, то гудели, будто ветер в проводах.

Незнакомец

На кухне сидел мужчина.

Статный, импозантный, «светский» — так бы сказали в старые времена. Лицо — гладко выбритое, скулы и челюсть такие резкие, что, казалось, об них можно порезаться. Карие глаза — острые, пронзительные. Волосы, зачёсанные набок, будто смазанные чем-то, блестели ярче рассветного солнца.

Он сидел, склонив голову к скрипке, нога на ногу. Вид его говорил об одном: он пребывал в состоянии упоения.

— Вы кто? — выдохнул Серафим, опешивший.

Мужчина обернулся, лениво положил скрипку в чёрный матовый футляр, щёлкнул замком. Талант был запечатан.

Потом улыбнулся — неестественно, будто губы его дергали невидимые нити.

— Я ваше впечатление, мой дорогой друг.

— К-кто? — Серафим не ожидал такого ответа.

— 512. Вот моё имя, *mon cher*.

— Что вы здесь делаете? Как вы сюда попали?

Мужчина молча достал из кармана смятую бумажку, развернул её. На столе появился рисунок — сфера с меридианами и параллелями, точь-в-точь как глобус. Вокруг неё вились цифры, словно кольца Сатурна. Они казались неподвижными, но при взгляде чуть дольше — начинали медленно вращаться, как оптическая иллюзия.

— Я понимаю ваше недоумение. Но я прибыл из сферы, вам неведомой. И должен сообщить: ваш рисунок — правдивое отражение того мира.

— Вы курите? — мужчина поправил алый галстук.

— Н-нет…

— Четыре утра, — взглянул он на часы. — Почти. Ну, довольно.

Он подошёл к Серафиму вплотную, заглянул в его красные, невыспавшиеся глаза. В них читалось всё — кошмары, галлюцинации, ночи без сна.

— Вам не помешает глоток предрассветного воздуха.

— Но время…

— Время для нас — ничто. Одевайтесь. Мне есть что вам рассказать.

Серафим, словно загипнотизированный, повиновался. Через две минуты на нём были потрёпанные джинсы, мятая клетчатая рубашка со следами гуаши и пожелтевшая ветровка.

Мужчина у двери окинул его взглядом:

— Видно, вы из рачительных. Экономите - с ноткой сарказма проговорил незнакомец.

И вышел — будто растворился в воздухе.

*Псих…* — мелькнуло у Серафима, но он всё же последовал за ним.

Тьма и цифры

Фонари едва освещали разбитый асфальт. За машинами — пустырь с детской площадкой. Деревянный забор, испещрённый похабными надписями, осыпался. Ржавая горка. На ней — выцарапано:

«Забрали мою душу. Теперь я — омертвевший червь».

512-й раскрыл зонт. Дождь, будто по его велению, начал накрапывать.

— Я оставил свою профессию. Теперь моя задача важна — для вас и для меня.

Он затянулся трубкой. Дым, пахнущий дорогим парфюмом, потянулся к Серафиму.

— Вам нравится дождь?

— Если он тихий…

Дождь усилился.

— Надоедливые тучки, — усмехнулся мужчина.

Серафим онемел. Потом выдавил:

— Вы… бог?

— Всё может быть. Я — интриган. Люблю оставлять загадки.

Пауза.

— Вы несчастны. Я здесь, чтобы обезопасить вас.

— От чего?

— От общества.

— А вы разве не человек?

— Был.

— Что это значит?

— Может, я и есть *Homo sapiens*. А может — и дядюшка бог.

— Вы очень… экстравагантны.

— Какая наблюдательность! — рассмеялся он.

— Куда мы идём?

— В симфонию цифр.

И вдруг — вокруг не осталось ничего. Ни деревьев, ни дорог, ни света. Только тьма.

И цифры.

**5… 12… 19… 26…**

Разница — семь.

512-й обернулся. Улыбнулся в последний раз.

И превратился в ту самую сферу с меридианами.

Костюм исчез. Теперь он был похож на манекена, испещрённого линиями.

Потом начал рассыпаться. Квадратики, как снег, разлетались в стороны, поглощая его.

И он исчез.

***

Серафим очнулся у себя дома.

На кухне — тишина.

Только на столе лежала смятая бумажка.

С цифрами.

***

Вчерашний день висел над Серафимом тяжёлым туманом. Вопросы, как острые осколки, резали сознание: Кто этот 512? Бог? Дьявол? Почему именно я?

Сон не принёс отдыха — лишь долгую, мучительную прострацию. Он лежал, уставившись в стену, где перед глазами плылись горизонтальные волны — то ли галлюцинации, то ли узоры от переутомления. Веки припухли, но моргать не хотелось. Казалось, он наблюдает за собой со стороны, будто душа оторвалась от тела.

Абсурд. Нонсенс.

Он поднялся и, шаркая босыми ногами, побрёл на кухню — туда, где вчера сидел тот человек со скрипкой.

Шкафчик над плитой. Блистеры с таблетками, аккуратно упакованные в ячейки. Глоток воды — и холодок растекается по телу, принося временное облегчение.

Холодильник пуст. Одежда — та же, что вчера: мятая рубашка в краске, потёртые джинсы, пожелтевшая ветровка.

На улице — тишина.

Не просто отсутствие звуков, а глухота, будто мир накрыли стеклянным колпаком.

Детская площадка пуста. Скамейки, где обычно сплетничали бабки, — брошены. Даже трасса молчит — ни гуда машин, ни голосов.

Магазин. Пустые стеллажи. Гул тележки где-то вдали — но ни души.

Они все исчезли. Или это я исчез?

Он взял еду, не заплатив. Кому платить, если нет ни кассира, ни охранника?

Дойдя до дома, сон настиг его сразу, как только он упал на диван.

Темнота. Снег, тающий на ладони. Запах корицы и лаванды — сладкий, удушающий.

И он — 512-й. Тот же костюм, та же улыбка, будто нарисованная.

— Мы снова вместе, Серафим. Это не сон. Это предложение.

— Какое предложение?

— Возможность убрать того, кто отравляет твою жизнь. Ту соседку. Одна смерть — и ты свободен.

— Свободен? От чего?

— От правил. От лицемерия. От этого мира.

512-й протянул руку. В ней — бейджик с цифрой 513.

— Ты станешь одним из нас. Цифрой в вечности.

***

Очнулся через сутки.

Тело ломило, во рту — вкус желчи.

За стеной — голоса. Соседка и её дочь:

— Маменька, я задержусь на работе. Дети уже спят.

И тут — озарение.

"Убить её. Именно её хочет 512."

Он подошёл к зеркалу — и увидел его за своим отражением. Улыбку. Кивок.

На полу — календарь. Октябрь 1999. Красный круг вокруг даты: 27.

Надпись ножом: "УСПЕТЬ".

***

512-й появился без звука, будто вырос из тени.

— Человечество — брак. Но ты можешь стать частью системы. Чистой цифрой.

— Я не убийца.

— А она — не жертва. Она — ошибка. Как и все, кто тебя окружает.

Стены растворились. Серафим увидел соседку:

Свечи. Пентаграмма. Его портрет, исколотый иглами.

— Она уже давно решила твою судьбу. Ты просто отвечаешь.

Серафим не закричал.

Не зарыдал.

Он пошатнулся — будто земля ушла из-под ног.

Где-то за стеной — старческий смех.

На полу блеснул бейджик: 513.

Выбора больше не было.

***

Живописец, не медля, вышел на улицу. Его основной задачей было соорудить орудие по устранению ненавистной его соседки. В этом была его не только задача, но и дальнейшая судьба. От того, что ему нужно сделать, начало немного подташнивать. После того как он встретился с невиданным незнакомцем, он почувствовал себя совершенно другим, он не чувствовал себя в собственном теле. Его поменяли, как будто он был браком на заводе, и его переделали по своей воле. Всё это было очень странно. Чувства, которые он чувствовал ранее, перестали у него непроизвольно появляться. Единственное, что у него осталось, так это отвращение и омерзение от того, что он подвергся жестокой манипуляции со стороны несносного франта. Подходя к мусорным бакам, он обнаружил того дворника, который бесновался со своей любимой, неразлучной метлой. Его день был окончен, следовательно, конура рядом с мусоркой была закрыта под ключ. Дверь, на удивление, была сделана из шифера дома, так что не составило и малейшего труда выбить замок и забрать метлу. После тайной кражи Серафим, сверкая пятками, убежал к себе в квартиру, заходя в парадную, он раздавал меньше шума и шороха, дабы не привлечь чьё-то внимание. Художник добрался до дома, закрыв дверь на замок, он развязал тугую нить, которая крепила за собой множество веток, их концы были обуглены из-за чрезмерного энтузиазма. Одно, что оставил Серафим, так это черенок, он ему и пригодился в создании орудия. К концу, где ранее крепились ветки, он приделал гвозди, покрытые коррозией и кривые, но это ему не мешало. Шляпки гвоздей устремились вверх, готовые колотить, оставлять за собой только запёкшуюся багровую кровь.

Серафим ощущал себя чужим в собственном теле, будто его разум стал ареной для посторонней воли. Натянув пиджак, он спрятал самодельное орудие во внутренний карман, где металл холодом проступал сквозь ткань. Перед выходом прильнул к глазку — тишина в коридоре подтверждала: момент выбран верно. Дверь открылась беззвучно, и он засеменил к соседской квартире, ноги будто сами несли его к роковой встрече.

Временные рамки стирались. Важна была лишь скорость исполнения. В груди клубилось противоречие: холодный расчет схлестывался с животным ужасом, сдавливающим горло тяжелее гидравлического пресса.

"Просто сделай это. Пустяки... Пустяки... Получит по заслугам, ведьма проклятая. За все твои 'Серафиму Яковлевичу'!"

Вернувшись за изолентой, он залепил соседские глазки один за другим. Пол-плана выполнено. Теперь главное — та самая встреча. 512-й наблюдал незримо, и его слова эхом бились в висках: "Человека угнетает общество..."

Глубокий вдох. Звонок.

За дверью — шаркающие, но удивительно резкие для старухи шаги. Щелчок замка — и Серафим рванул вперед, толкая дверь плечом. Пенсионерка ахнула, отлетая назад, а он уже захлопывал вход, отрезая пути к отступлению.

Адреналин ударил в кровь, превращая тело в идеальный механизм убийства.

— Прости меня... — прошептала Варвара Николаевна, но голос ее потонул в нарастающем гуле в ушах Серафима.

Мир окрасился в багровое. Из уголков губ стекала пена. Пальцы сами нашли рукоять орудия — черенок с торчащими гвоздями, их ржавые острия уже жаждали встречи с плотью.

Первый удар — точный, в темя. Череп хрустнул, как скорлупа. Бурая кровь хлынула ручьем, заливая половицы. Второй удар — и гвозди вошли глубже, оставляя вмятины на кости. Тело судорожно дёрнулось и замерло.

Не теряя времени, Серафим шагнул на кухню. Банка из-под солений идеально подошла для сбора крови — странный ритуал, смысла которого он не понимал. Алую жидкость он перелил аккуратно, словно священный эликсир, закрутив крышку до упора.

День еще не склонился к вечеру, когда Серафим завершал свою мрачную работу. Черный полиэтиленовый пакет, туго обтянувший безжизненное тело, хрустел под пальцами, когда он перематывал его скотчем – слой за слоем, крест-накрест, пока не получился плотный, бесформенный сверток. Тяжесть в руках казалась несоразмерно большой для такой тщедушной старушки.

Балкон стал временным склепом. Серафим задвинул страшный груз в самый угол, завалив коробками со старыми вещами – теми, что годами ждали своего часа, но так и не дождались. В этом хаосе хлама пакет с телом выглядел естественной частью беспорядка.

Вернувшись в квартиру жертвы, он превратился в методичного уборщика. Целлофановые пакеты на ногах шуршали при каждом шаге, а привязанные к подошвам тряпки оставляли лишь невнятные разводы на еще влажном после уборки полу. Каждая капля крови была тщательно стерта, каждый след – замыт. Под ногтями, в щелях между досками, на дверных ручках – ни малейшего намека на произошедшее.

Скотч с глазков соседских дверей снимался так же незаметно, как и клеился. Последний взгляд на очищенное место преступления – и можно возвращаться домой.

В собственной квартире Серафим превратился в алхимика, уничтожающего следы преступления. Пиджак и брюки, удивительным образом избежавшие пятен, все равно отправились в таз с водой и едким чистящим средством. Кроссовки, упакованные в ничем не примечательный сиреневый пакет, заняли место на балконе – пусть проветриваются.

Самодельное орудие получило особое внимание. Основание было тщательно вымыто, высушено, завернуто в махровую ткань и спрятано там же, где и основной "груз".

"75% плана выполнено... Осталось лишь окончательно избавиться от тела", – пронеслось в голове.

Поздний вечер стал свидетелем последнего путешествия старушки. Когда солнце, напоследок блеснув алыми лучами, скрылось за горизонтом, Серафим вынес свой страшный сверток в лес. Безжизненное тело, бледное как мрамор, навсегда исчезло в чащобе.

Последующие два дня принесли странное умиротворение. Ни таинственного незнакомца, ни надоедливых соседей – лишь тишина, будто он действительно выполнил свое предназначение.

Но спокойствие оказалось обманчивым. В тот день в подъезд ворвался громкий голос Людмилы, сопровождаемый двумя солидными мужчинами. Старший, с седыми усами и властным взглядом, явно был главным. Младший – его тень, готовый в любой момент подхватить или поддакнуть.

Серафим, прильнув к глазку, видел, как из всех квартир высовывались любопытные лица. Соседи, обычно такие равнодушные, теперь жадно ловили каждое слово драмы.

– Я правда, товарищ милиционер, сама не видала, куда эта старая бестия ушла! – рыдала Людмила, закрывая лицо руками. – Ох, горе-то какое, горе...

– Реветь прекратите, – резко оборвал ее старший. В его голосе звучало раздражение человека, который уже сто раз видел подобные сцены.

– Как вы смеете так со мной разговаривать? – вспыхнула Людмила, но младший офицер поспешил вмешаться:

– Вы извините, мы обязательно найдем вашу мать. Ничего критичного пока не произошло.

– Как это не произошло?! – взревела женщина. – Маменька моя единственная, кровь родная! Что я детям скажу?

Серафим замер, когда разговор неожиданно повернулся в его сторону:

– ...всем своим черствым сердцем ненавидела, заклинала его беспрестанно. Может, сам бес взял его к себе в усопшие врата, и...

– Довольно! О каком соседе речь? – резко спросил старший.

– Да вот, напротив нас живет.

Ледяная волна прокатилась по спине Серафима. Руки задрожали, язык прилип к пересохшему нёбу. "Какая же ты сука..." – успел он подумать, прежде чем полицейские развернулись к его двери.

Отшатнувшись от глазка, он рухнул на диван. Мир поплыл перед глазами, в ушах зазвенело. Троекратный стук в дверь прозвучал как похоронный звон.

"Исчезнуть бы... Стать микроскопическим... Спрятаться в щели..."

Но стук прекратился так же внезапно, как и начался. За дверью послышалось:

– Ладно, потом разберемся. Вот номер, звоните, если что-то узнаете. Хорошего дня.

Когда шаги затихли, Серафим сполз на пол. Щеки горели, губы подрагивали в странной улыбке, пальцы сами по себе выбивали непонятный ритм по полу. За эти две минуты он вспотел так, будто пробежал марафон. Тяжесть спала с плеч, и он вдыхал воздух полной грудью, словно впервые за много дней.

Но на лестничной площадке оставался Анатолий. Его сигарета догорала, а взгляд, полный немых вопросов, не отрывался от двери Серафима...

"Убивец..." - прошептал он самому себе

***

Предрассветные часы. 5:09. Серафим спал беспробудным сном, уткнувшись лицом в подушку, когда скрип половиц вырвал его из объятий забытья. Он поднялся, босые ноги коснулись холодного пола, и шагнул в гостиную, где тьма сгущалась плотнее, чем обычно. В дальнем углу зияла дверь кладовки – черная дыра, поглощающая свет.

"Наверное, ветер", – подумал он, останавливаясь посреди комнаты.

Это была его последняя ошибка.

Железные пальцы сдавили горло, проволока впилась в кожу. Серафим бился в конвульсиях, ноги судорожно цеплялись за ковер. В ушах звенело, перед глазами плыли черные круги.

Это конец

Выстрел грянул неожиданно. Хватка ослабла, и Серафим рухнул на пол, жадно глотая воздух. Когда зрение прояснилось, он увидел:

Анатолия с пробитым черепом. Кровь растекалась по паркету, смешиваясь с осколками кости.

И его – 512-го. Тот спокойно убирал револьвер в портфель, затем вытер руки салфеткой.

– Пришлось нарушить правила, – улыбнулся он. – Но для тебя, голубчик, можно.

Он подошел к телу, с отвращением осмотрел рану и взял отпечатки пальцев.

– Время не вернешь, – философски заметил 512-й. – Но можно использовать с умом.

Серафим сидел в оцепенении, когда незнакомец схватил его за запястье. Боль пронзила руку, будто в вены влили раскаленный металл. Он закричал, но 512-й лишь крепче сжал пальцы.

– Сегодня мы заключим договор, – произнес он, наконец отпуская Серафима. – Ты больше не ошибка системы. Поздравляю.

Конец игры

Весь день Серафим пытался скрыть следы удушения, но фиолетовая полоса на шее не исчезала. Сквозь стену доносились рыдания Людмилы – звук, от которого сводило желудок. Он чувствовал себя палачом, мясником, но было уже поздно.

На кухне вновь заиграла скрипка. Аромат бергамота смешался с запахом зелёного чая.

– Боккерини? – спросил Серафим, входя. – "Минуэт"?

– Браво! – 512-й прервал игру. – Сегодня твой день. Наше общество ждет тебя.

На столе лежал договор. Бумага из слоновой кости, вензель вверху:

TSOotTS (The Secret Organization of the Time Sphere)

– Окуни палец, – указал 512-й на банку с кровью Варвары Николаевны.

Серафим медленно пошел в комнату. В ящике, под носками, лежала канистра с керосином. Рядом – зажигалка.

"Они забрали у меня все", – подумал он, пряча канистру в карман.

– Нашел? – спросил 512-й, когда Серафим вернулся.

Ответом стал поток керосина. Жидкость залила идеальный костюм, волосы, лицо.

– Как... – начал 512-й, но зажигалка уже летела в него.

Пламя вспыхнуло мгновенно. Вопли, проклятия, запах горелого мяса. Серафим выбежал, хлопнув дверью.

Эпилог

Его нашли на Радиополе без сознания. В больнице он очнулся, но память была пуста. Через две недели сердце остановилось – врачи сказали "инфаркт".

2025 год. Радиовышка. Два техника ловили сигналы.

– Слышишь? – один наклонился к динамикам.

Из шумов проступили цифры: **5...12...5...13...5...14...5...15**

В пустой квартире Серафима, в щели под плинтусом, лежал обгоревший клочок договора. Надпись 515 едва просматривалась.

А в зеркале, если присмотреться, иногда мелькало отражение – мужчина в обгоревшем костюме, с красными сферами вместо глаз. Он поправлял галстук и улыбался.

Но это, конечно, лишь игра света.