3000

Глава 1

Когда до земли оставалось три тысячи футов, я дернул за кольцо. Я ожидал услышать громкий хлопок парашюта за спиной, почувствовать, как воздушные потоки подхватывают меня и поднимают вверх. Но этого не произошло. Кольцо осталось у меня в руке вместе с отрезком металлического троса. То ли шпильки заело, то ли зажало вытяжной парашют. Возможно, я неправильно свернул купол, или Марти плохо все проверил (мы всегда доверяли это друг другу), или просто произошла одна из тех случайностей, которые вообще не связаны ни с чьей ошибкой. Я склонялся к последнему, но в конечном счете это было не так уж и важно.

Страха не было. Страх предполагает действие, а у меня возможности действовать решительным образом не было. Еще несколько лет назад мы с Марти отказались от громоздких нагрудных запасок — удела новичков, как мы считали. Оставалось только со спокойным сердцем прожить оставшиеся до земли пятнадцать секунд, или около того. Я задался вопросом, успею ли почувствовать, как ломаются кости при столкновении — тем самым вопросом, который интересует каждого парашютиста и на который я скоро узнаю ответ, — и после недолгих размышлений пришел к выводу, что, скорее всего, не успею.

Потом я подумал, что наверху, наверное, скоро заметят неладное. А может быть, уже заметили. Марти смотрит во все глаза на удаляющуюся точку и ждет, когда же раскроется мой купол, темно-красный с кремовым. Ему хватит опыта понять, что я не раскрываюсь слишком долго. Он скажет встревоженно:

— Черт, Билл, чего он ждет?

Потом еще через пять секунд:

— Билл…

Билл посадит нашу сине-белую Цессну прямо в поле рядом с тем местом, где я встречусь с землей. Они побегут ко мне, в светлых льняных костюмах, развевающихся на ветру, по пояс в золотых колосьях пшеницы — красивый бы вышел кадр для фильма.

Потом Марти позвонит тебе.

Ему будет не найти слов, и он будет нести какую-то бессмыслицу, но ты и так все поймешь по его тону. Ты скажешь, что сейчас же вылетаешь, и повесишь трубку.

Ты вылетишь из Нью-Йорка первым рейсом. В самолете будешь смотреть в иллюминатор и думать: «Каким же идиотом надо быть, чтобы прыгать туда по собственной воле». И знаешь, тут я с тобой соглашусь.

Ты искусаешь губы в кровь в попытках не расплакаться, но когда увидишь Марти, все равно разрыдаешься и повиснешь на нем. А он неловко обнимет тебя, и все будет повторять:

— Мне так жаль, Рита. Мне так жаль.

И больше так ничего и не выдавит из себя до самого вечера.

Какое-то время тебе будет казаться, что мир развалился на части. Просто перестал существовать. Хуже всего будет по утрам. Ты будешь просыпаться совершенно счастливой, пока внезапное осознание не вернет тебя к действительности.

Но со временем это пройдет, сама знаешь. Ты начнешь замечать, что ничего в мире в сущности не изменилось. Начнешь думать: «Хорошо, что у нас не было детей», и будешь ненавидеть себя за эти мысли. Но не надо, ты даже представить не можешь, насколько будешь права.

Потом придет время, и ты соберешь мои вещи в картонные коробки и уберешь их на чердак. Может быть, даже решишь, что тебе пойдет на пользу переезд. Ты выставишь наш старый дом на продажу и поедешь куда-нибудь на юг. Скажем, во Флориду. А может быть, ты даже переберешься за океан. Например, в Париж, как мы всегда хотели.

Вот там-то он тебя и найдет. Даст о себе знать, как всегда, тремя ударами во входную дверь. Тук-тук-тук — вот так. И этот звук разнесется в тишине пустой квартиры.

***

Тут мне нужно тебе кое-что рассказать. Помнишь, как мы ездили в Стэнфорд? Меня позвали на вечеринку, хотя я уже два года как выпустился, и я потащил тебя с собой, чтобы всем показать — мы тогда всего полгода как поженились. Ты отпиралась, и мне пришлось пообещать, что мы пробудем там не больше часа и что я ни на минуту не оставлю тебя одну.

Ты терпеть не могла моих однокурсников, самоуверенных молодых людей из хороших семей, которые к своим двадцати пяти уже обзавелись дорогими автомобилями и мнением обо всем на свете. Они охотно рассуждали о расовых беспорядках и Вьетнаме, о Кизи и Кубрике. Некоторые еще носили университетские пиджаки и коротко стриглись, другие отрастили бороды и объявили себя противниками всяческих условностей. И те и другие, впрочем, собирались занимать должности в юридических фирмах своих отцов.

Меня ты великодушно считала единственным исключением, хотя, по правде говоря, я мало чем отличался от своих однокурсников. Мне нравилось бывать в их компании, принимать участие в их спорах. Нравилось, в конце концов, хоть я в этом и не признавался, чувство элитарности.

Я нарушил обещание уехать через час, мы с тобой сбежали чуть за полночь, и никто не заметил нашего исчезновения. До Сан-Франциско было минут сорок пять езды, если ехать по шоссе, но мы никуда не спешили. Ты забралась на сиденье с ногами и принялась рассказывать о какой-то первокурснице, с которой успела разговориться. Через неделю та уезжала в Сан-Диего, чтобы попрощаться со своим приятелем, которого отправляли во Вьетнам.

— Представляешь, ей всего двадцать, — сказала ты.

— И что?

— Ничего, просто двадцать.

Ты помолчала.

— Она спросила, как я решила выйти за тебя замуж.

— Надеюсь, ты рассказала ей о моей удивительной харизме?

Ты повернулась ко мне и положила руку на мое колено.

— Джим, а мы правда когда-нибудь поедем в Париж?

— Конечно.

— Ты каждый раз так говоришь.

— Потому что мы непременно поедем.

— Когда?

— Ну хочешь, следующим летом.

— Ты серьезно?

— Совершенно серьезно.

— Я бы хотела там пожить хотя бы пару месяцев. Не просто приехать на неделю, чтобы бегать по музеям. А снять маленькую квартиру с видом на Сену и балконом, на котором можно будет выращивать цветы. Ходить за круассанами по утрам. Чтобы нас никто не знал. Притвориться кем-то другим, забыть обо всем.

— И что мы будем там делать?

— Я буду учить французский. А ты можешь писать свою книгу.

— Какую книгу?

— Ту, которую все время собираешься написать. — Ты улыбнулась. — Думаю, в Париже на тебя наконец нападет вдохновение.

Я свернул с шоссе на Скайлайн-бульвар — мы часто так ездили, хоть это и добавляло лишние двадцать минут. Дорога вилась мимо темных холмов, внизу поблескивала вода залива.

Ты открыла окно, высунула руку и несколько секунд держала ладонь в набегающем воздухе.

— Тепло, — сказала ты.

Потом устроилась поудобнее, положила голову мне на плечо.

— Джим?

— Да?

— Ты правда хочешь поехать со мной в Париж?

— Я же сказал.

— Мне иногда кажется, что ты соглашаешься на все, лишь бы со мной не спорить.

— Рита, я хочу поехать с тобой в Париж. И в Лондон, и в Рим. Куда захочешь.

— Правда?

— Правда.

— А если я захочу остаться там навсегда?

— Тогда останемся.

— А как же твои друзья?

— Буду приезжать к ним в гости.

— А машина?

— Возьму ее с собой.

Ты рассмеялась.

— Ну конечно, как же я сразу не додумалась.

Мы говорили еще о чем-то, потом ты уснула у меня на плече.

Ты не видела, как из-за холма появляются фары встречного автомобиля. Кажется, потом мне сказали, что у водителя случился удар. Когда этот парень выскочил на встречку, ничего уже нельзя было сделать.

Я где-то слышал, что водители всегда инстинктивно разворачивают автомобиль так, чтобы защитить свою сторону. Кажется, это правда, потому что так я и сделал. Не представляешь, сколько бессонных ночей я провел, прокручивая в голове эти пару секунд. Я не был виноват в аварии. Да и второй водитель тоже. Это была одна из тех случайностей, в которых вообще никто не виноват. И все же я не спас тебя.

Я открыл глаза, когда все вокруг уже было усыпано стеклянной крошкой, как будто над нами прошел град. Наш ягуар развернуло поперек дороги и выкинуло на обочину. Внизу мерцали огни Сан-Франциско, и я подумал — какая-то особенно красивая и спокойная ночь. Глупо, да? Потом я вспомнил про тебя, принялся трясти, но ты не отвечала, уткнувшись лицом в торпеду. Я пытался развернуть тебя лицом к себе, но мои руки скользили по чему-то горячему и липкому. Кажется, медики нашли меня сидящим на земле у твоей открытой двери.

***

Я отделался ушибами, но вот с тобой все было гораздо хуже. Я начал проваливаться в беспокойный сон на стуле у твоей кровати, когда доктор зашел в палату, чтобы вынести приговор. Пухлый, с маленькими глазками, он вошел, не постучав, и натянул на лицо скорбную маску. Но я видел, как он торопится поскорее закончить смену и поглядывает на дверь, за которой его ждут коллеги, намеревающиеся отправиться в бар. Мне даже показалось, что его разбирает смех от какого-нибудь только что услышанного анекдота.

— Мистер Андерс, боюсь, у меня плохие новости. — Он повел планшетом. — Судя по снимкам, у вашей жены черепно-мозговые травмы, несовместимые с жизнью. Мне очень жаль.

Я посмотрел на него.

— Мы можем поддерживать жизнь какое-то время, но, боюсь, вам вскоре придется принять тяжелое решение. — Он помялся еще немного. — Мне очень жаль, мистер Андерс. Я вас оставлю.

И он нас оставил. У меня и сейчас перед глазами стоит твое лицо, такое бледное в больничном свете, темные локоны растрепались по подушке. Ты выглядела так, как будто просто спишь. Только пластыри и синяки напоминали о случившемся. Я не мог поверить, что что-то в твоей голове безвозвратно нарушено.

Я посмотрел на часы. Было около трех. Я решил, что не усну, и уже собрался отправиться за кофе к ближайшему автомату, когда кто-то трижды постучал по косяку. В дверях стоял доктор.

— Джим, как ваша жена?

Что за идиотский вопрос. Я даже не обратил внимания на то, что он назвал меня по имени.

— Мне уже сообщили.

Доктор приблизился и протянул мне планшет. Не поднимая головы, я машинально взял его. Там была медицинская доверенность на мое имя. Внизу стояла твоя аккуратная подпись.

Я с раздражением пихнул планшет обратно.

— Я же говорю, мне все сообщили. Можете вы хоть до утра с этим подождать?

— До утра не выйдет, Джим.

— Идите к черту.

Человек издал короткий звук, вероятно, отвечающий у него за смех.

— О, я обязательно туда отправлюсь, но чуть позже. Этой ночью у меня дела здесь.

Что-то в его словах заставило меня резко вскинуть голову. Когда я встретился с ним глазами, меня пробил холодный пот. Это были ужасные глаза — глубоко посаженные злые черные бусины.

— Что вам нужно? — У меня сорвался голос.

— Вы знаете, Джим.

— Хотите, чтобы я продал вам свою душу? — Я через силу усмехнулся, хотя мне было не до смеха.

Человек снова издал треск, обошел кровать и погладил тебя по голове. Я содрогнулся, когда он сделал это. Мне не хотелось, чтобы он к тебе прикасался, но я не посмел открыть рот.

— Нет, что вы. Ваша душа мне ни к чему. С тем чтобы погубить свою душу, вы и сами прекрасно справляетесь. Я пришел за душой вашей жены.

Мне показалось, что голоса в коридоре как-то разом смолкли.

— Это в каком-то смысле тоже медицинское решение. — Он растянул тонкие губы в улыбке и снова продемонстрировал мне планшет с твоей подписью.

— Проваливайте.

— Хорошо подумайте, Джим. У вас время до рассвета.

Человек снова улыбнулся и направился к выходу. Я следил за ним, не отрывая глаз. В дверях он остановился.

— Стоит диску солнца целиком подняться над горизонтом, и ваша жена уже никогда не проснется.

***

Когда он ушел, я вскочил и стал мерять палату шагами, не в силах успокоиться. Может быть, тебе сложно меня понять, но ты не видела этого человека. Дело было не только в аварии, не только в том, что я уже почти потерял тебя. Я не знаю, как это объяснить, но само воспоминание о нем, о том, что я находился с ним в одной комнате, говорил с ним, вызывало у меня отторжение. Я точно соприкоснулся с чем-то, с чем бы мне лучше никогда не соприкасаться.

Я открыл жалюзи. Небо было того цвета, какой бывает только в Калифорнии в предрассветные часы. Заря уже занималась над горизонтом, до рассвета оставалось совсем немного.

Я сел на край твоей кровати, взял тебя за руку. Неужели полгода с тобой — все, что нам было отведено? Я не мог примириться с этим, никак не мог.

Я принял окончательное решение, когда первый луч солнца, пробившись через жалюзи, лег на твое лицо, стер твою мертвенную бледность, как страшный сон. Ты была живой, такой живой, как никогда.

Кровь ударила мне в виски, я подскочил и бросился в коридор.

— Мне нужен доктор. — Я принялся сбивчиво описывать внешность страшного человека первой попавшейся медсестре. Но разве опишешь это лицо? Эти жуткие глаза?

— Нет, нет, мне нужен именно он, — умолял я.

На нас оборачивались. Я видел их лица, осторожные, профессионально спокойные. Они решали, нужно ли вызывать санитаров. А я думал о диске солнца, выползающем из-за горизонта. О полоске света, скользящей по твоей щеке.

— Он был здесь ночью, он говорил со мной!

Но меня только успокаивали, убеждали, что таких докторов у них и в помине нет.

Медсестра предложила отвести меня обратно в палату. Она говорила медленно, с той осторожной доброжелательностью, с какой говорят с душевнобольными во время припадка. Я посмотрел на нее, потом оглядел собравшихся вокруг людей. Я увидел себя их глазами — уставшего, оглушенного человека в измятой рубашке.

Господи, до чего же глупо я себя вел. Я ведь просто задремал на стуле у твоей кровати. Что же еще могло произойти? Я даже удивился, как мог поверить в такую нелепость. В памяти вдруг обнаружились несоответствия, все стало казаться зыбким, ненастоящим, как это бывает со снами, которые еще минуту назад считал действительностью. Я пробормотал какие-то извинения и, соверешенно опустошенный, побрел обратно в палату. Надежда, пусть даже самая безумная, была все же лучше обреченности.

Но он уже ждал меня.

— Меня ищете, Джим?

Я обернулся. Он стоял, натянув на лицо свою отвратительную улыбку, с планшетом под мышкой. Все мои стройные рассуждения рассыпались. Мне захотелось закричать, броситься на него, вцепиться в его мерзкую физиономию. Но я стоял как вкопанный.

— Вы меня звали?

— Вы можете ее спасти?

— Разве я не сказал вам об этом ночью?

— И она будет совершенно здорова?

— Совершенно. — Уголки его губ поползли еще выше, туда, где им вовсе не место. Он все меньше напоминал человека.

— Я согласен, — простонал я.

— Отлично. — Он протянул мне планшет. — Но есть одна тонкость, о которой я еще не упомянул. Я могу дать вашей жене только двадцать лет.

— Почему двадцать?

— Таковы условия. Не устраивает? — Рука с планшетом тут же вернулась обратно к владельцу.

— Но ей же всего двадцать три!

Человек развернулся и направился прочь. До крови сжав кулаки, я смотрел на красный диск солнца, отраженный в стеклянной двери. Он уже почти целиком выбрался из-за горизонта.

— Стойте! — закричал я. — Я согласен!

Человек обернулся, и я охнул. Вместо человеческого лица на меня смотрела ухмыляющаяся звериная морда.

— А что будет через двадцать лет?

— Солнце, Джим, — проскрипела тварь, протягивая мне планшет.

Я расписался, не глядя, только бы оно, чем бы оно ни было, поскорее исчезло с моих глаз. Ты всегда ненавидела, когда я принимал решения за нас двоих, даже самые незначительные. Что же ты сказала бы на это?

Я так и не рассказал тебе ничего о случившемся. За годы я почти смог убедить себя в том, что все это неправда. Что это была всего лишь игра моего измученного сознания. Что тебе просто повезло оправиться от смертельных травм — может же такое произойти, в одном случае на миллион. Но в глубине души я знаю, что это не так.

Но знаешь что? Я уверен, что, снова оказавшись в том коридоре, поступил бы точно так же.