10-05

День первый

Утро нового дня летних каникул началось великолепно! Во-первых, я выспался. Во-вторых, в чулане меня ждала удочка, а во дворе нетерпеливо прохаживался взад и вперёд лучший друг Эдди, держа в руках дедовское рыболовное снаряжение, времён прошлого века.

Я быстро соскользнул с кровати, высунулся в окно и помахал другу рукой. Он потыкал пальцем по запястью с отсутствующими часами и скорчил недовольную гримасу. Реальные часы в моей комнате отстукивали десять утра и пять минут, и я быстро оделся, кляня себя за долгий сон.

Бриджи, кофта и ветровка скомкались на стуле. Только ботинки аккуратно стояли рядом с кроватью, начищенные ещё с вечера. Эх, как мы сегодня погуляем! Как порыбачим! Пойдём к нашему любимому месту под мостом, возьмём с собой перекусить и вернёмся домой только к вечеру. А зачем ещё нужны летние каникулы?

Мама торопливо собирала на стол, когда я спрыгнул с последней ступеньки лестницы и заглянул в кухню:

— Блинчики? — улыбнулся я. — Мне с джемом!

— Сначала руки мыть, потом за стол. И куда это ты такой вырядился? Неужели уже на пикник собрался?

Пикник? Я совсем забыл о том, что сегодня мы с мамой и Платоном собирались выехать в парк. Платон — мамин ухажёр — звал нас ещё неделю назад, и мы условились именно сегодня. Но подвести Эдда никак нельзя. Придётся признаться.

— Ма-а-ам, — сказал я, садясь за овальный деревянный стол кухни, — тут такое дело… в общем, я не поеду с вами. Мы с Эдди идём на рыбалку.

Я выжидающе посмотрел на мать, но она устало уставилась на плиту и не двигалась:

— Мам?

— Что? — будто очнувшись ото сна, проговорила она и посмотрела на меня совершенно пустыми глазами.

— Я сказал, что вы с Платоном едете на пикник одни, у меня другие планы.

— И позволь же узнать какие? — глаза мамы полыхнули искрой жизни. Она нахмурилась и перевернула очередной блинчик на чугунной сковороде.

— Я говорю, мы с Эдди идём на рыбалку, — ответил я, тщательно обволакивая пористый блин в сладком, янтарном джеме.

— А в другой день этого сделать нельзя? — гневно отозвалась мама и шлёпнула ладонью по столу. Да… у мамы случаются приступы агрессии, но довольно быстро проходят.

Я выпрямился, словно съел кол, посмотрел на разъярённую мать и тихо проговорил:

— Не ругайся, пожалуйста. Просто я не хочу ехать на пикник с Платоном. Ну, правда, мам… Вдвоём вам будет веселее.

Мама вытерла руки зелёным вафельным полотенцем, закинула его на плечо и устало опустилась на стул напротив меня:

— Я хочу, чтобы мы жили одной семьёй.

А я не хочу. Я не хочу жить с этим человеком в одном доме. Я не хочу видеть его лысеющую голову, слушать его смех, от которого мурашки по коже. И, да, я не хочу не то, что семьёй становиться, но даже просто хорошими приятелями.

Этот странный тип появился в нашей жизни… Наверное, так давно, что я даже не припомню дату. Он стал наведываться чуть ли не каждый день, а моя мама стала ещё более хозяйственной, чем была, и какой-то совсем... другой.

Я не стал ничего говорить. К чему расстраивать её и лишать мечты, в которую она верила? Поэтому молча доел блины, поблагодарил за завтрак, взял из холодильника пару заготовленных бутербродов, забрал из кладовки любимую удочку, снасти и вышел во двор, практически впечатавшись в широкую, обтянутую чёрным свитером грудь предполагаемого отчима.

— Тома, — поприветствовал он сухо, лишённым любых эмоций голосом. Словно прошелестел листом языка по шершавой поверхности моего мозга.

— Платон, — пробурчал я, не поднимая глаз.

— Далеко собрался? — по интонации я услышал, что он усмехается. И, скажите, с какой стати мне его любить?

— На рыбалку. — Коротко выдал я и поспешил к Эдди.

— Удачной охоты, Тома, — слова выстрелили мне в спину, и я, покрывшись мурашками с головы до ног, не оборачиваясь, схватил Эдди за рукав и быстрым шагом пошёл в сторону заброшенного железнодорожного моста.

— Что ему было нужно? — грубоватым голосом, с изломом поинтересовался мой друг.

— Хотел, чтобы я с ними на пикник поехал. Папаша. В гробу я его видел. — Зарычал я, позволив себе излить душу.

— Слушай, — Эдди перекинул удочку в другую руку и посмотрел на мой пакет. — Ты поесть взял?

Я тяжело вздохнул. Таков мой друг.

Нельзя сказать, что он лишён сострадания или поддержки, но на первом месте в его личном рейтинге всегда будет еда. Потоп? Зато рыбу наловим. Землетрясение? Главное, чтобы грядки не вывернуло. У лучшего друга отчим похож на демона из глубин Ада? Ничего страшного, если в руках пакет с бутербродами.

— Взял, — рыкнул я и ускорил шаг, вдавливая асфальт начищенными ботинками.

Мы шли молча. Моё настроение постепенно улучшалось по мере удаления от дома. Я смотрел на проплывающий мимо город, жмурился на утреннее солнце и улыбался пению птиц. День неудержимо возвращался в приятную колею.

Наше место, по обыкновению, было безлюдным, и мы, оставив пакет с едой и снасти на берегу, перепрыгнули на свои исходные для рыболовного промысла позиции, чтобы осмотреть территорию и «пристреляться» к охоте.

— Не вижу рыбу, — пробурчал Эдди, присев на корточки у самой глади воды и старательно всматриваясь в глубину.

— Так они тебе и показались, — хохотнул я, — раскатал губу! Ты крошки взял?

— Обижа-а-аешь, — ответил Эдди и в два прыжка оказался на берегу, ковыряясь в своей набедренной сумке. — Вот, целый пакет! Раскидаем и… Да начнутся голодные игры! — последнюю фразу он крикнул с наигранной свирепостью, обозначая небывалый энтузиазм и решительность.

Я улыбнулся. Вот такими должны быть каникулы. Тёплое солнце, «наше» место и лучший друг, раскидывающий прикорм, подобно сеятелю в поле. Мы заняли исходные позиции и принялись терпеливо ждать движения поплавков. Эдди повезло быстрее, чем мне. Он не без гордости вытащил на белый свет крохотную рыбёшку и повернулся ко мне:

— Видал? — засиял он.

— И что? — обиженно фыркнул я. — Достал мелочь и радуется. Я сейчас больше поймаю!

— Держи карман шире! — загоготал Эдди, перебросил рыбку на берег, насадил на крючок приманку и снова закинул леску.

— А вот и поймаю… — пробурчал я и с ещё бо́льшим усердием стал гипнотизировать поплавок, который раскачивался на лёгкой ряби воды, словно купался, а не участвовал в рыболовном деле.

Ближе к двум часам дня мне повезло. Я не без удовольствия показал другу крупного окунька и не удержался, чтобы, кроме рыбы, показать ему язык, победоносно улыбнувшись в конце. Эдди снова завёл тираду про простое везение, а я… вдруг замер. Прислушался. Дрожь пробежала по моим ногам, забираясь на спину мурашками и смертельным холодом. Я вскинул голову наверх и посмотрел на тоннель, из которого выходил мост. Из тоннеля, словно доисторический ящер, высунулся поезд и, грохоча, шмыгнул в другой тоннель, минуя и нас, и реку, и свет. Вагона три. Не больше.

— Тома! — слова не сразу залезли в уши и пробрались ко мне. — Тома! — Эдди крикнул громче. Я развернулся на его зов, стараясь успокоить колотившееся сердце. — Ты оглох, что ли?

— На поезд засмотрелся, — я выпихнул непослушные слова. Слова цеплялись за язык из последних сил.

— Какой поезд? — недоумённо поинтересовался Эд.

— Да вот же прошёл, ты где был вообще? — Я начал приходить в себя и оттаивать от оцепенения.

— Слушай, а не пора ли нам поесть?

Опять. Снова.

Эдд с маниакальной упёртостью сбивает мои попытки поговорить о важном, мучающем меня, своей неизменной темой про еду.

— Что ты привязался ко мне со своей едой?! — Взвинтился я. — Поезд проехал! По мёртвому мосту! Ты не мог его не видеть!

Эдди безучастно пожал плечами, подошёл к пакету с бутербродами, вытащил парочку и протянул один из них мне:

— Может, был поезд, может, не был. Может, тебя на солнце припекло. Ешь.

— Мы в тени! В тени. От мёртвого. Моста. Какое солнце, Эдд?! — не унимался я, пытаясь докричаться до друга.

— Не знаю я. Что ты привязался. Ешь! — Он сунул бутерброд мне в руки как-то особенно резко, зло.

Стук колёс этого чёртового поезда синхронизировался с ритмом моего сердца, которое всё ещё подпрыгивало в районе пяток. Я поднял взгляд на мост, прислушался, но мост отозвался мертвенной тишиной. Может, мне и правда показалось?

Успокаивая себя мыслями о том, что поезд — не что иное, как наваждение, я впился зубами в мякоть бутерброда и завёл бестолковую беседу о девчонках, школе и планах на лето.

Остаток дня пролетел, словно его поставили на быструю перемотку. Не успел я оглянуться, как перед моим носом нарисовалась дверь моего дома, а Эдди, неизменно хмурый, потопал в сторону своего.

— Ма-а-ам, я пришёл, — крикнул я в открытую глотку дома. Дом вздохнул тишиной, моргнул тёмными углами и пискнул скрипуче лестницей, когда я стал подниматься к себе в комнату. Неудержимо клонило в сон.

Помня об утреннем беспорядке, я аккуратно сложил вещи на стул, а ботинки, изрядно запылённые, клятвенно обещал почистить завтра. Сон навалился на глаза, затаил моё дыхание и унёс меня в пустоту.

День второй

Утро второго дня летних каникул началось отлично. В чулане меня ждал инвентарь, а во дворе привычно прохаживался друг Эдди, держа в руках дедовское рыболовное снаряжение.

Я свесил ноги с кровати, выглянул в окно и помахал ему рукой. Он показал запястье с отсутствующими часами и скорчил гримасу. Реальные часы в моей комнате отстукивали десять утра и пять минут. Я взглянул на вещи: бриджи, кофта и ветровка скорчились на стуле, а ботинки стояли рядом с кроватью и были такими блестящими, словно начищены с вечера. Я нахмурился, почесал подбородок, оделся и вышел из комнаты.

Сойдя с последней ступени, я осторожно заглянул на кухню. Мама стояла у плиты и пекла блинчики. Сгорбленная, словно нависшая коршуном над газовой плитой, она дышала плотным воздухом громко, сквозь зубы, что-то приговаривая, постукивая по плите лопаткой.

— Мама? — Я сделал два неуверенных шага, остановился. Ком в горле засел плотно, не сдвигаясь, мешая дышать, а сам воздух казался едким, неприятным.

— Сначала руки мыть! — резко крикнула мама и шлёпнула ладонью по столешнице. Словно вырвалось на свободу древнее заклинание, обездвиживая меня, умерщвляя на месте, а её глаза на секунду показались мне пустыми, расширенными как-то искусственно, нездорово.

Если бы я мог, то убежал, кинулся со всех ног мимо стола, мимо холодильника через дверь во двор, лишь бы сдёрнуть морок, не видеть её такой, не чувствовать грязный, едкий воздух вокруг неё.

— Мамочка... — выдавил я, с усилием сдёргивая с себя оцепенение, — мамочка, что с тобой?

Глаза моей мамы вернулись. Улыбка дрогнула на её губах. Она взяла мою голову двумя руками, деревянная лопатка в её ладони сиротливо прижалась к моему виску, а мама шумно выдохнула, всхлипнула и прижала меня к себе:

— Тома... — она укачивала меня, гладила волосы, целовала в лоб и с надрывом, с каким-то чёртовым облегчением, простонала: — уже собрался...? Милый мой... Сынок... на пикник... на пикник со мной и с Платоном!

Моя мама расслабила руки. Я затаил дыхание:

— Мамочка... я не буду завтракать... И на пикник с тобой и с НИМ я не пойду. Мамочка, ты только не расстраивайся. Я обещаю. Потом... Мы потом обязательно сходим. — Как-то умоляюще говорил я, глядя в глаза матери, уходящие в пустоту.

Я быстро пробрался к холодильнику, схватил бутерброды и выбежал на улицу, минуя Платона, убегая прочь, слыша его голос в своих ушах, на подкорке, в луковичках волос, в потных каплях: «Удачной охоты, Тома».

Эдди ни о чём не спросил, лишь глянул на бутерброды в моей руке, которые я давил ледяным оцепенением пальцев. Но прошла минута, две... Солнце высунулось из-за тучи, осветило дорогу к нашему месту.

Эдди ловил рыбу с азартом, показывая свою очередную чешуйчатую, хватающую воздух иссыхающими жабрами, победу, каждый раз улюлюкая, чуть не целуя её и складывая в садок. Я же был тих.

— Какое сегодня число? — вдруг спросил я, подняв голову на Эдди.

Эдди вынул очередную серебряную рыбёшку, кряхтя, отцепил её от крючка и шлёпнул в горячую воду, нагревшегося под солнцем садка:

— Не помню. Давай поедим? — Он сел, схватил бутерброд, зажевал его и широко улыбнулся, испачканный крошками от тоста.

Всё было не так. Не то. Мы были здесь вчера или нет? Ощущение нереальности всего происходящего было таким плотным, что я ущипнул себя за руку, всхлипнул от боли и поднял голову на мост. Словно дождавшись своего часа, поезд промчался по узкому открытому участку, вырвавшись из пасти одного тоннеля и поглощённый другим без остатка. Его долгий и протяжный гудок, ритмичный звук рельсов пронизывали меня, эту речку, каждый камень. Хвосты рыбёшек дёргались в такт. Шлёп-шлёп... шлёп-шлёп... шлёп-шлёп... Я схватился за голову и закричал, припадая к земле, стараясь переорать, заглушить этот стон металла.

— Тома. Тома-а-а! — Эдди забрал у меня удочку, дёрнул её, подсекая, и выудил блестящую, трепыхающуюся рыбёшку. — Чуть не сорвалась. Ты спишь, что ли?

Стук колёс призрачного поезда синхронизировался с ритмом моего сердца, которое всё ещё вздрагивало и судорожно сжималось, скручивая внутренние органы. Я задержал дыхание, поднял глаза на мост. Мост отозвался немотой моего голоса. Мне просто показалось? Я сошёл с ума?

Время словно перемоталось, как плёнка, насаженная на карандаш. Не успел я оглянуться, как перед моим носом выстроилась дверь моего дома, а Эдди, особенно хмурый, ушёл.

— Мама... — прошептал я в вязкий воздух глубины дома. Мама не отозвалась, дом скрипнул ступенями, дверь моей комнаты отворилась, постель призывно махнула сонным песком в мои глаза. Пересилив себя, я намеренно скомкал вещи, кинул их на стол, а грязные ботинки поставил на подоконник. Сон забрал меня, стоило коснуться подушки щекой.

День третий

Утро летних каникул началось. Во дворе молча и недвижимо стоит друг Эдди, держа в руках рыболовное снаряжение.

Я сел на кровати, выглянул в окно и сразу же спрятался обратно. Часы в моей комнате дёргались на отметке десять утра и пять минут. Мои вещи были брошены на стул, а ботинки... Эти хреновы ботинки, издеваясь, усмехаясь, давили своей идеальностью, стояли ровно, словно по линейке, у моей постели. К чёрту ботинки. К чёрту всё!

Я сбежал с лестницы и забежал на кухню. Мама стояла у плиты и пекла эти адские блинчики. Янтарный джем стоял на столе, облепленный мухами.

— Мама! — Я сделал два быстрых шага, остановился около матери и дёрнул её за плечо. Мама посмотрела на меня не мигая, одна из мух села ей на лицо, я отогнал её, мама отстукивала ритм деревянной лопаткой по столешнице. Тук-тук... тук-тук...

— Мой. Свои. Руки. — прохрипела пустота маминого рта.

Я рванул из дома сквозь едкий газовый запах, пробираясь в киселе, открыл дверь с таким усилием, словно тягал не дерево, а свинец.

— Куда же ты, мальчик Тома... — улыбнулись губы Платона, заполнившего собой весь дверной проём. Я бежал мимо друга Эдди, пустых дворов, деревьев, теряющих свои листья... Я бежал к мёртвой реке, пустому мосту, взбирался на него, рвал одежду, карабкался, словно котёнок из ведра.

Время будто замедлилось, когда я услышал ЕГО ритм. Когда ОН показал свою железную морду из чёрной дыры тоннеля. Платон безучастно посмотрел на меня из кабины машиниста.

Три вагона медленно, тягуче проплывали мимо меня, показывая людей разных эпох и возрастов, глядящих в одну точку. Пулевые ранения, петли, раны словно не волновали их. Я замер от леденящего ужаса, забирающего мою способность ходить, говорить, дышать. Третий вагон проплыл, показывая маму с обожжённым телом, безучастную, уставшую от жизни, смерти, тишины, покоя... Безвольную, словно сломанная кукла с двумя монетами вместо глаз. Я хотел крикнуть, но вместо этого прохрипел «спаси... меня...»

«Спаси... меня...» — хрипел мой рот. Мои ладони долбились в стёкла поезда. Мои губы открывался в немом крике. Я смотрел на себя через стекло.

День четвертый

Часы застыли на десяти часах и пяти минутах.