Дяденька руори

Глава 1

Оставалось три чешуйки. Ох, помогайте, предки! Я ведь совсем ещё не старик, а их осталось так мало…

Я сделал дыхательные упражнения, наполняя кровь азотом и выпуская лишний кислород. Нужно много, много азота. Мягким голубым телам ирийцев никогда столько не выдержать.

Малышка на больничной койке смотрела на меня с бесхитростным интересом — в таком возрасте они ещё не понимают уродства. Может быть, именно обо мне она будет рассказывать однажды своему ментологу. Вспомнит на очередном сеансе, как страшный дяденька руори с дырочками по всему телу склонялся над её кроваткой, пока доктора резали её животик. А пока моя рыжевато-серая кожа с роговыми пластинами и зияющими кавернами из-под сброшенных чешуек для неё так же любопытна, как блестящие ниточки в волосах её куклы.

Я вздохнул. Кровь, наконец, достаточно обогатилась.

— Я готов к биосинтезу. Бибби, ты помнишь слова? — мягко спросил я девочку.

— Ага.

— Ей может стать страшно, — обратился я к родителям. — Будьте рядом.

Они закивали, мать погладила её по надёжно зафиксированной ладошке.

Ну а медперсоналу ничего объяснять не требовалось. Девочка уже была обезболена ниже груди и отгорожена от собственных глаз шторкой с разноцветными картинками, медбрат уже стоял со стерильным подносом наготове. Клиника была подпольная и зверски дорогая. Эти ребята знали своё дело — за ошибки с них спрашивали куда больше.

Я развернул нижние глаза внутрь своего тела, а верхние прикрыл, чтобы ничего не отвлекало. Затем просветил выбранную чешуйку внутренним излучением. Густо азотированная кровь с готовностью вступила с ним в реакцию и ответила взрывным делением клеток. Чудесный и невозможный конгломерат микро-разумов. Я чувствовал сознание каждой живой клеточки, такое крохотное, что ирийская наука его не признавала. Разумы клеток, погружённые в бездумную дремоту, постепенно соединялись в содружество и начинали осознавать своё намерение. Так рождался новый узелок души.

Это будет душа-сиротка, отчаянно жаждущая стать частью целого.

Как только новорождённое скопление клеток осознало себя, я вытолкнул чешуйку из тела в подставленный медбратом поднос и открыл глаза. Чешуйка неровно мерцала внутренним светом, держась за моё тело тоненькой энергетической пуповиной. Я аккуратно взялся за пуповину: нужно растянуть её, но не оборвать. Когда удалось вытащить на достаточную длину, я вложил нить в руку пациентке.

— Сожми кулачок, маленькая, и ни за что не отпускай. Теперь слова, — сказал я ей.

Родители переглянулись, зеленоватые от волнения; отец накрыл кулачок девочки огромной перепончатой ладонью. А малышка серьёзно сдвинула длинные брови, кивнула и принялась с выражением декламировать древние слова:

— Я говорю с тобой, маленькая душа, Ты не бездомна, я — твой дом. Ты не бессмысленна, я — твой смысл. Ты не бесцельна, я — твоя цель. Ты не брошена — я принимаю тебя.

Мать, шевеля губами, сверялась с транскрипцией, чтобы помочь с непривычным произношением, если девочка вдруг запнётся. Но малышка справилась. С жутким акцентом — но без ошибок.

— Умница, Бибби, — похвалил я и ободряюще улыбнулся.

Чешуйка мягчала и голубела, перестраиваясь. Уже не часть тела руори, ещё не часть тела ири. У конгломерата разумов появлялась самоидентификация. Да, крошки. Вы — ирийский желудок возрастом в четыре оборота от вылупления. Ваше намерение — принимать и переваривать пищу. Внутреннее свечение вытекало из меня по пуповине и несло жизненную силу. Проходя через детскую ручку, оно получало новое представление о себе. И в чешуйку… нет, в желудок! — попадало уже полностью оформленным в жизненные показатели желудка.

— Трансформация завершена. Пятьдесят процентов роста трансплантата, — зафиксировал ведущий хирург. — Пора. Инструмент номер три.

Малышке разрезали бесчувственную брюшную полость, в которой вместо двух желудков был всего один. Инструменты творили с живой плотью уникальную симфонию, которую можно услышать только на операционном столе. Она пугала посторонних и успокаивала знающих. Деловитые голоса врачей пели в ней свою спокойную партию:

— Ватку. Сколько там?

— Семьдесят пять процентов.

— Зажимаем. Подайте номер шесть.

— Девяносто процентов роста.

— Показатели?

— В норме. Девяносто семь процентов.

Я не смотрел и не слушал. Я находился по другую сторону занавески — с Бибби, её родителями и её душой, готовящейся принять в содружество новый узелок.

— Держись кулачок, маленькая, не выпускай, ещё немного осталось, — сказал я.

— Сто процентов.

Я вырвал пуповину из тела. Внутреннее свечение медленно угасало с оборванного конца, и сама пуповина развеивалась. Медбрат подал полностью готовый желудочек хирургу. Тот бережно принял его и опустил куда-то за ширму. Симфония продолжилась.

К тому моменту, как угасание доберётся до девочкиной руки, желудок должен быть пришит на место. Я знал своё дело — я вытянул достаточно пуповины. Врачи тоже не подвели.

— Готово. Шьём. Хорошо… Ножницы. Ватку. Обрабатываем. Во-от так.

— Всё, милая, можно отпускать, — разрешил я.

Она разжала бледную от усилий ладошку, которую отец тут же принялся растирать. Последние остатки внутреннего свечения таяли в воздухе, не видимые никакими глазами, кроме моих.

— Коллеги, поздравляю всех с успешной операцией. — Хирург-трансплантолог удовлетворённо улыбался, пожимал руки команде.

Пожал и мне. Я сделал вид, что ничего особенного не произошло, но мне было приятно. Доктора нечасто принимали меня как равного. Всё больше чурались и пугались моей силы, которую не могли ни постичь, ни воспроизвести.

Дальше были искренние благодарности родителей, отказ от претензий в случае отторжения, обед, который я заглотил, не заметив вкуса. Девочку перевели в послеоперационную палату, а я засобирался.

Пора было возвращаться к моей собственной девочке.

Уже у выхода меня догнал отец пациентки. Зеленоватый подтон совсем ушёл с его кожи, оставив чистый голубой цвет — верный признак спокойствия и равновесия.

— Господин Ахъз-Энутш…

— Можно просто “господин Эну”, не трудитесь, — облегчил я его мучения. Фонетика руори трудно давалась ирийцам.

— Господин Эну, Бибби просила взять у вас адрес. Хочу, говорит, нарисовать открытку для дяденьки руори.

По моим наспинным пластинам расползлось тепло благодарности. Но я колебался. Охоту на руори формально запретили, но всё же…

— Ладно, давайте, — согласился я и сделал запись в его протянутом блокноте.

Потом закутался в традиционные платки одного малочисленного ирийского этноса, позволявшие полностью прятать лицо, и вышел. А на стыковочном балконе я пропустил три маршрутных планобуса — всё смотрел и смотрел на мегаполис, кишащий ирийцами, как пробирка бактериями. Чувство исполненного долга пело во мне в унисон с гудением моторов — песня торжества жизни над смертью, священное призвание руори.

Чувство, которому трудно было сопротивляться.

Врождённое стремление разделить дары с теми, у кого их нет. Наука ири говорит: биохимия мозга, социальная психология, эволюционное программирование нейронов… Самопознание духа руори говорит: такова цена, за которую предки выторговали у матери-природы дары биосинтеза.

Когда-то в юности я подверг эту аксиому проверке: отказал пациенту в даре. Смог. Вопреки биохимии, психологии, кодексу, предкам и всему миру — смог. Пациент не дождался ирийского донорского органа и умер. Что ж, постулат оказался попран. Но сложно удержаться от того, к чему лежит душа, и я больше не отказывал. Да, я не любил этот мир и его людей, истреблявших и порабощавших мой народ, пока не остались только мы с Чи. Но маленькая Бибби не брала в руки парализатор.

А мы… Мы восстановимся.

Я рассеянно провёл пальцами по свежей каверне под рукавом и двум последним чешуйкам рядом. Одна для Чи, когда придёт срок. И вторая — для потомков.

***

Гостиничный номер встретил меня тишиной и теплом. Я прошёл на кухню, положил на стол сумку с угощениями. Их оставила для меня мать Бибби на стойке регистрации в больнице. Кодекс биосинтов руори запрещал требовать плату за дар чешуи, но принимать подношения не возбранялось. Постфактум, разумеется.

Выудив из сумки свежий пахучий лело, я заглянул в спальню. Чи спала, свернувшись клубочком. Я присел на кровать, погладил её по ребристому серому плечику.

По плечику без единой чешуйки между роговых пластин, пока ещё по-детски мягких.

— Вставай, засоня.

Она открыла верхние глаза и тут же заулыбалась.

— Деда!

— Это тебе.

Внучка немедленно впилась во фрукт зубами, и на кровать потёк сахарный сок.

— Чи, ну кто так ест! — пожурил я. — Сядь хотя бы. Или салфетку возьми.

Она с ворчанием поплелась на кухню, задевая углы с подростковой неловкостью. Я провожал её взглядом. Как же посмеялась над нами жизнь… Мой сын и его пара — родители Чи — тоже были биосинтами. Когда стало понятно, что внучке нужна пересадка азотного пузыря, я за неё не волновался — было кому приберечь одну чешуйку для малышки. Я тратил свои дары легко и свободно, записал пациентов на несколько оборотов вперёд. Кто бы мог знать… Кто бы мог знать.

Чи вернулась, на ходу объедая лело над маленьким блюдцем.

— Как прошло?

— Отлично, в штатном режиме. Всё, внуча. Ты следующая. Ну-ка, просветись. Сколько по твоим расчётам осталось?

Она закрыла верхние глаза, а нижние закатились белками наружу.

— Не забывай прикрывать нижние веки. Неприлично показывать изнанку.

Чи исправилась и на минуту замерла. Я не мешал. Самоскан в её возрасте требует концентрации.

— Ну-у… Органы уже почти созрели, я даю три двулуния. Ну, четыре — максимум.

Двенадцать дней.

***

Доктор Таата внимательно читал результаты сканов и анализов Чи. Мы с ней ждали молча, иногда переглядываясь. Она явно волновалась, и я успокаивающе поскрёб пластинку у неё на плече.

Внучке пришлось самой заниматься анализами, бьясь нагрудной пластиной в копья ксенофобии. Да, на ней не было чешуи, и охотники за биосинтами ею не интересовались. Но они могли закономерно предположить, что у малявки-руори где-нибудь остались чешуйные родственники, и были бы правы. Выбора у нас особо не было. Нам, впрочем, повезло, и никто по мою душу не пришёл.

Таата был дельным мужиком, он провёл со мной несколько трансплантаций в этом городе, я ему доверял настолько, насколько последний биосинт руори мог доверять нелегальному трансплантологу ири.

Было только одно “но”.

— Это всё, конечно, хорошо… Но вы же понимаете, Эну, я оперировал только ирийцев. Честно признаться, анатомию руори у нас вообще не изучают. В связи с… кхм…

— С истреблением. Можно прямым текстом, Таата.

— Н-да. В общем, специализация не то, что редкая — она попросту не существует. Я-то по своей инициативе изучал. Исключительно из интереса лично к вам.

— Я понимаю. Потому мы к вам и обратились.

Доктор задумчиво накрутил на палец длинную светлую бровь, а потом вдруг расплылся в лихой улыбке дельца, танцующего вокруг законов.

— Ладно. Я берусь. Никогда не мог устоять перед получением нестандартной практики, знаете ли. — Он деловито грохнул папку с анализами на стол. — Предлагаю положить вашу девочку на сохранение и ждать трансформации в имаго. При первых признаках — под сканы. И знаете, даже, наверное, сразу под анестезию и на операционный стол. Если скан покажет трещину в оболочке азотного пузыря, вы сразу выращиваете замену, и мы сразу пересаживаем. Если рассосётся как положено, то подержим пару часиков, пока не отойдет наркоз — и до свидания. Эй-эй, ты чего? Ну, ну…

Чи разревелась.

— Простите… Я не знаю, что это я, — всхлипывала она, и её пластины истерически скрежетали. — Я просто так боялась, что вы нас не возьмёте… А вы… а вы…

Таата по-отечески засмеялся.

— Всё хорошо, поплачь, милая. Ты справилась, теперь можно расслабиться. Теперь мы о тебе позаботимся.

***

Я ждал лифта, старательно отставляя руку с сумкой в сторону, чтоб ненароком не размозжить мягкие лело об бедро. Фруктовая лавка была в двух минутах от клиники, и эти паразиты вовсю пользовались близостью с тоскующим по вкусностям больным. Цена за фрукты была такая, что у меня холодок по кавернам сквозил. Но и качество соответствовало — Чи бессовестно объедалась. Доктор Таата дал добро; витамины, мол.

Хотя мы не были уверены, что доказанная польза лело для ирийской микрофлоры означает такую же пользу для микрофлоры руори. Но отчего бы не побаловать внучку.

Тихо пискнул сигнал над дверьми, и лифт открылся. Я вежливо втянул живот, протискиваясь между ехавшими в нём пассажирами, и потянулся к кнопке больничного этажа. Один из них — широченный ириец со свёрнутым носом — опередил меня и отправил лифт на несколько десятков этажей выше.

— Прошу прощения, мне всего через этаж вниз, позвольте, я первый, — попросил я, опасаясь за лело в такой-то тесноте.

— Ничего, прокатитесь, — ответил тот.

Остальные переминались с ноги на ногу, покашливали и сопели. Они все были довольно крупными мужчинами, но, похоже, никому не хотелось вступать в спор. Я вздохнул и тоже не стал ругаться. Спустя несколько минут я вдруг понял, что в лифте одни мужчины. В крепкой обуви армейского образца. Все высокие, на пике формы. То и дело поглядывают на меня, и переступание их ботинок имеет рисунок, точно танец.

Они меня окружали.

Я бросил сумку и мгновенно встопорщил роговые пластины. Они прорезали одежду, как ножи, я принял сгорбленную защитную стойку, выпячивая острые края гребней во все стороны.

— Не будем играть в игры, — сказал я. — Вы опоздали. Я — всё, у меня нет свободной чешуи. Вы выйдете на своём этаже, а я спущусь на свой, и никто не пострадает.

— Не выйдет, дырявик. У меня приказ, — ответил кривоносый.

И ударил меня в лицо.

Как выяснилось, никакие защитные гребни, будь они хоть трижды острыми, не компенсируют опыт и скорость. Удар отбросил меня назад. Кто-то, кажется, порезался о мою спину. Меня схватили за руки, расслабили гребни парализатором, куда-то били, я кашлял и терялся в мыслях, и казалось, что поездка в несколько десятков этажей длится вечно.

А когда она всё-таки закончилась, я увидел планокар, пристыкованный голодным зевом открытого пассажирского отсека прямо к двери лифта. Меня забросили в него, как пережёванную пищу в глотку. Напавшие быстро загрузились следом, задраили планокар, и пейзаж понёсся мимо окон.

Я медленно собирался в кучку, подтягивая под себя руки и ноги. Потом переполз кое-как на сидение. Мне не мешали. Да и зачем — боец из меня сейчас был хуже, чем из половой тряпки.

— Вашего нанимателя ждёт… большой облом, — выкашлял я вместе с кровью, едва ворочая языком. — У меня нет лишней чешуи.

Главарь ответил мне пинком под рёбра. Он был неразговорчив, но убедителен, и охота ёрничать у меня пропала. Кряхтя, я снова забрался на сидение. Где-то внутри плескалась нехорошая жгучая боль, мышцы едва слушались после парализатора. Я закатил нижние глаза, по-хамски оставив веки поднятыми.

Сканировать себя в таком состоянии было трудновато, но я справился. И картина мне открылась…

— Гнилая чешуя… — выругался я в ужасе. — Вы что наделали?

Амбалы перебросились настороженными взглядами.

— У меня разрыв стреловидной железы, придурки… А я думаю… что ж так больно-то… Да я сдохну минут через десять! У меня же внучка в больнице, ублюдки… Со дня на день в операционную переведут…

— Э-э, командир… Может, боссу набрать? — с тревогой спросил один.

— Гони давай! — рыкнул командир и поднёс ко рту наручный ком. — Босс, ЧП. Взяли, взяли. Но мы его побили сильновато. Пусть медотсек готовят. Отбой.

Мысли набирали обороты так же быстро, как терял их мой кровоток.

Нет, нет, всё хорошо. Ирийский медотсек мне не поможет, но ничего ещё не потеряно. Одну чешуйку потрачу на себя прямо сейчас. С этими как-нибудь разберусь. Последнюю… Последнюю, если успею, — на Чи. Может, вообще не понадобится. Может, у неё пузырь сам рассосётся. Тогда руори возродятся.

— Придурки… какие же вы идиоты… — стонал я, уже азотируя кровь для биосинтеза.

Ничего, ничего. Ещё поборемся. На внутренний синтез без отрыва чешуйки от тела нужно куда меньше энергии. А если я отдам последнюю чешуйку Чи… Что ж, тогда пусть ирийцы подавятся с их охотниками. Не будет им больше никаких даров.

Клеткам, которые сейчас размножались в моём организме с жадностью умирающего, ничего не надо было объяснять. Они сразу родились с намерением, сразу частью целого. Чешуйка под манжетом всосалась под кожу, не оставив каверны. Маленькая стреловидная железа пропутешествовала между тканей, укрепилась на месте, пожирая остатки своей предшественницы, и вскоре включилась в слаженный оркестр моего тела.

— Придурки, — прошептал я, выдохнув с облегчением. Нехорошая боль ушла, только слегка саднила кожа в местах ушибов. — Везите меня обратно, иначе вся ваша чёрная трансплантология загнётся и придётся потрошить ирийские мертвохранилища.

— Ты чо, помирать передумал?

— Я сам себе пересадил железу…

— Ну. А говорил, нет чешуи.

— Я говорил: нет лишней чешуи. И одну мне только что пришлось потратить. Вы даже не представляете, насколько всё усложнилось. Теперь из этой… кхм… ситуации — без потерь уже никто не выйдет.

— Вот боссу и расскажешь.

***

Я знал много богатых и знаменитых: болезнь уравнивает всех и превращает в жалобных детей. Но босс моих похитителей был богачом такого уровня, которые не появляются в новостях и видеошоу.

Весь сверху донизу холёный, видно, что в его тело было влито больше денег, чем во всю мою жизнь. Простая одежда из непростых тканей. И очень зелёная кожа — он был на грани истерики. Он энергично замахал медтехникам, что стояли у стыковочной площадки с портативной медкапсулой наготове.

— Да уже не надо… — вздохнул я, когда меня высадили. — Сам справился.

— Тогда прошу вас, ха-ттэр Ахъз-Энутшчитха, пройдёмте со мной. Бегом!

Он произнёс моё полное имя и почтительное обращение на безупречном руорийском — прямо эталон вежливости. Его амбал подкрепил приглашение тычком дула под рёбра. Я не сопротивлялся. Оружие — убедительный аргумент.

— Это бессмысленно, — говорил я на бегу. — Очень сожалею. Ваши ребята повредили мне органы, пришлось потратить биосинтез на себя.

— Лукавите, Эну! — вежливость его исчезла. — У вас ещё одна осталась.

— Не расслышал ваше имя…

— Акатуи, — бросил он, нетерпеливо приложив ладонь к скан-замку на белой двери.

Стены и пол в этом коридоре тоже были демонстративно белыми, освещение лупило в глаза. Так часто бывает в лабораториях и хороших больницах, чтобы не пропустить ни капли грязи.

— Сожалею, господин Акатуи, но последнюю не отдам. — Я зашёл следом, повинуясь очередному “аргументу”. — Если бы вы потерпели, у нас снова был бы ресурс. У меня внучка больная. Одну чешуйку я оставил ей, а вторую — для выращивания нового поколения биосинтов. То, что сейчас у…

Через мою голову протянули капюшон стерильного костюма, руки всунули в рукава. Амбалов и Акатуи тоже сноровисто одевали.

— То, что сейчас у меня на руке, — продолжил я, — это последняя чешуйка во вселенной. Дайте мне месяц, и будут ещё тысячи. Лет через пять-семь можно будет пробовать синтез. Дерьмо… Я даже не знаю, кого мне спасать, расу руори или собственную внучку. Если бы не вы, такой выбор бы даже не стоял. Ублюдки…

— Здесь и сейчас, — отрезал богач. — Без вариантов. У нас нет месяца. Тем более — пяти лет.

От занавески у входа в палату он отмахнулся, как от назойливой птицы. Посмотрел на меня через плечо, и щёки его блестели от слёз.

— Чешуйка остаётся здесь, Эну. Или вместе с моим сыном, или вместе с вашим трупом.

— Ну да, и вы, конечно, сможете снять её с моего трупа и вырастить нужный орган.

— Мне плевать! Если он умрёт, уже будет без разницы!

— Но я же вижу, вы… не бедствуете. Найдите нужный орган на чёрном рынке, или…

Меня протолкнули в палату, и весь мой поток слов иссяк — будто горло запечатали.

Акатуи был немолод, и я ожидал взрослого сына. Но на кровати лежала измученная женщина, а у неё на груди — бледно-голубой новорождённый ири. Совсем маленький, явно недоношенный. Он был весь истыкан иглами и облеплен трубками и датчиками. Стояла наготове команда медиков. Вокруг пикали приборы, и я пробежался по ним глазами. Врачом я не был, но с моей жизнью хочешь не хочешь, а знаний нахватаешься: у малыша не работали лёгкие.

Его спина трепетала слабым сердцебиением, крохотные пальчики сжимались вокруг тонкого зеленовато-голубого пальца матери. Из-под одеяла к нему тянулась живая пуповина.

— Вы… вы с ума сошли? Как давно она…

— Недавно. Вас сняли заранее. Ну, скорее! Лёгкие!

Я схватился за голову. Генетическая эмпатия, о которой я не просил, ударила тараном мне под дых. Предки… Перед глазами поплыло. Младенец. Совсем крошка… Совсем крошка…

— Акатуи… Это ведь… Я не могу, у меня внучка, понимаете? — Я слышал свой голос будто издали. — Ваш сын может отнять её жизнь. И жизнь всех руори. Понимаете?

Слова едва пролезали через закупоренное тяжёлым комком горло. Мать малыша не смотрела на меня — глазами и руками она впитывала каждое мгновение с ребёнком. Судя по состоянию пуповины, этих мгновений у неё оставалось совсем немного, и ей не было дела ни до меня, ни до Акатуи.

— Вы родите ещё, — выдавил я, запинывая желание помочь туда, откуда оно выползало. — С этой женщиной, или с другой. Вы лично или любой другой ириец. Вас миллионы. Нас с Чи — всего двое.

— Мне всё равно.

Акатуи забрал у кривоносого парализатор, перещёлкнул рычажок в красную зону — летальную.

— Мне всё равно, — повторил он. — Если не попытаешься, убью.

— Да убивай! — Я бросил злость в очаг борьбы со своим предназначением. — Мне тоже всё равно, что будет с твоим сыном, если мой народ вымрет.

Несколько секунд мы свирепо молчали. А потом Акатуи направил парализатор мне в грудь. Лицо его ожесточилось, он задышал глубоко и резко. Я был его последней надеждой, и он тоже сейчас боролся с собой.

И тут женщина тонко заскулила. Пуповина затихала.

Я грязно выругался на руорийском, проклиная предков до самого первого поколения. Я мог отказать им. Это было мне по силам. Но сегодня я позволил дамбе рухнуть, и меня затопило отчаянное и беспощадное сострадание.

— Я так не могу. Не могу. Приступайте.

И закрыл все четыре глаза, изливаясь потоками внутреннего света. Чёртовы ирийцы! Дыхательную гимнастику пришлось делать параллельно, и от бешеной циркуляции недообработанного азота у меня заболела голова. Быстрее, быстрее, делитесь, маленькие глупые клеточки. Вяжись, узелок души. Вяжись этому малышу, который не выбирал, в каком теле родиться — в сером или голубом, в больном или здоровом.

Я вытянул энергетическую пуповину и вложил в руку женщины. Она не видела энергию, но, похоже, с процедурой её познакомили. Её кулак сжался на незримой нитке.

— Повезло тебе, — бросил я, глянув на Акатуи. — Через её пуповину передам, иначе бы — всё. А ты, — обратился к женщине, — готовься повторять за мной.

Ребёнка не отгородили ширмой — теперь уж не до деликатности. Переложили на передвижной операционный стол прямо рядом с материнской кроватью, и она видела, как скальпель открыл его маленькую грудку, как сумочку.

— Отвернись, мама, — сказал я ей. — Не бойся, ещё наглядишься. Посмотри лучше сюда. Лёгкие формируются, видишь? Всё будет хорошо. Давай теперь, повторяй слова.

И она принялась повторять. Последняя надежда руори превращалась в голубые ирийские лёгкие. Слёзы текли у меня из верхних глаз, затекали в нижние — я убивал и оплакивал свой народ.

— Сто процентов, — сказал я.

Лёгкие перенесли в подготовленную в груди малыша полость, уложили рядом с упрямым сердечком, подшили вены к венам, нервы к нервам, трубки воздуховодов к трубкам воздуховодов. Симфония мастерства, которая всякий раз гипнотизировала меня, как в первый.

Обе пуповины, через которые мы делились с ребёнком жизнью, иссякли одновременно. И в ещё не зашитой грудной клетке я увидел, как расправилось моё творение. И мальчик испустил возмущённый пронзительный крик.

Мать трясли рыдания, похожие на смех. Акатуи сползал по стене палаты, утирая глаза запястьем руки, до сих пор державшей парализатор. Врачи продолжали зашивать, зажимали прищепкой отрезок пуповины, перебрасывались отрывистыми комментариями.

Я довольно просиял, не отдавая себе отчёта в собственных реакциях, а потом сел на пол, полностью иссушённый.

Руори больше нет.

***

Акатуи сам вёл изящный и бессовестно дорогой планокар, ныряя в просветы в трафике, которые создавал нам спереди массивный транспорт охраны. Всю дорогу он рассыпался в благодарностях и обещаниях. Пожизненная протекция мне и внучке, дом на островах, безлимитный кредитный резерв, золотой билет в науку, в политику, в искусство, в любой элитный круг — он предлагал мне всё, чем владел сам. Я не отвечал. Глядел в окно на бурлящий жизнью мегаполис и ковырял свежую каверну.

Ему, в общем-то, нечего было мне предложить.

Мы подлетели к клинике, откуда меня выдернули его люди. Нас уже встречали трое с огромными сумками свежих фруктов и сладостей. Сумасшедше пахло спелым лело. Акатуи сам открыл мне дверь планокара. Сбоку приземлился медтранспорт, из которого деловито выпрыгивали доктора с дорогущими лекарствами и оборудованием на гравиносилках — для Чи.

Я ни о чём этом не просил, счастливый отец подсуетился сам.

Даже если трансформация пройдёт хорошо, рано или поздно Чи всё равно умрёт. Просто от старости. И никакая его помощь уже не имела для нас значения.

Маленькая толпа охранников и носильщиков увлекла меня мимо ресепшена по длинном коридору в сторону палаты Чи. Навстречу вышла удивлённая уборщица.

— А девочки нет. Её оперируют.

У меня оборвалось дыхание. Почему? Ещё как минимум два дня! Или она запорола самоскан? Расталкивая голубокожих людей, ставших для меня совсем безликими, я помчался к моей девочке.

Двери в операционную были распахнуты. На диванчике у стены сидел взъерошенный Таата, свесив голову между колен. Он услышал мои шаги, поднял голову. Вскочил. На манжетах — кровь руори. Кожа его вспыхнула зелёными пятнами.

— Эну… Мы её потеряли. Мне так жаль… Мы вас не нашли.

Я отбросил его с дороги, вбежал в операционную. Там уже почти всё убрали, но запах лопнувшего азотного пузыря до сих пор стоял в воздухе.

Пред глазами у меня всё посерело.

Я бы её не спас. Не спас бы никак. Если бы меня не избили, и я вернулся бы с одной чешуйкой — всё равно бы не успел. Трансформация началась раньше срока. Если бы не потратил на себя — сам уже был бы мёртв от разрыва железы. Если бы не вырастил лёгкие, меня убили бы на месте. Никак, никак бы не спас.

Я упрямо убеждал себя, что шансов у Чи всё равно не было. А разум упрямо шептал: да, но если бы тебя не похитили…

Я вышел из операционной и молча двинулся на Акатуи, очень вовремя завернувшего в коридор. Роговые пластины на кулаках вставали сами. Он поднял руки в защитном жесте, и я легко их пробил, вспарывая его тонкие перепонки. Я ударил его в нос, потом ещё раз, и ещё, свалил на пол, пнул ногой. Моё генетическое сострадание осталось в груди у младенца.

Через миг меня от него оттащили подоспевшие телохранители, но он вдруг рявкнул:

— Все назад! Назад, сказал!

Амбалы выпустили меня, озадаченно переглянувшись. Акатуи встал, потряс порванную кисть, нашёл спиной опору и махнул мне рукой.

— Давай, ха-ттэр. Тебя не тронут, обещаю.

— Да пошёл ты! — Я сплюнул ему под ноги в дорогих ботинках. — Таата, где тело? Я хочу проститься.

А потом я заперся в мертвохранилище и долго молча баюкал на руках свою малышку, которой столько досталось за её короткую жизнь. У неё не было ни мамы, ни папы — их сбил планокар. У неё не было ни друзей, ни парня — она была единственным подростком руори в мире. У неё был только дедушка, но какой теперь от него толк, когда её самой уже нет.

Потом я вверил её рукам крематоров — одновременно заботливым и равнодушным. За дверью мертворхранилища сидел Акатуи. Один, без охраны.

— Эну, я вас жд…

— Не надо. Идите… куда-нибудь. К семье, — сказал я, проходя мимо него, не глядя.

Он пошёл за мной. Потом развернул меня за плечо и прижал к моей груди папку с документами. Я не поднимал рук, и ему пришлось держать папку.

— Это что?

— Дарственная на пятьдесят один процент акций моей новой компании. И документация на компанию.

— Вы думаете, я буду с вами бизнесом заниматься?

— Нет-нет. И не надо. Это Фонд имени Чи.

Имя обожгло меня, как электричество, и я взял бумаги.

— Фонд будет заниматься разработкой лабораторного синтеза органов. Вы можете взять копии для ознакомления или выбросить их, без разницы. Поступайте с ним, как хотите. Хотите расформировать — да хоть сегодня. Я вас лично подвезу до Палаты. Но знаете что, Эну? Передовая медицина близка. Чертовски близка к прорыву. Может быть, не хватает только одной хорошо выспавшейся светлой головы, чтобы…

— Акатуи… — перебил я, и он замолк. — Спасибо, но… не надо. Это всё хорошо, но я больше не хочу вас видеть. Не хочу иметь с вами никаких дел. Может, до вас когда-нибудь дойдёт тяжесть того выбора, перед которым вы меня поставили.

Я протянул бумаги ему обратно. Он принял, медленно кивая.

— Хорошо. Просто знайте, что фонд будет работать, и что право решающего голоса в любых вопросах останется вместе с этими дарственными до востребования.

Не став больше уговаривать, он, наконец, оставил меня в покое.

***

Ириец присылал мне копии дарственных и отчёты о работе фонда в каждую годовщину. Я выбрасывал их, не распечатывая. Для него это был день рождения сына и фонда — повод для радости. Повод для гордости. Для меня — день гибели руори и Чи. И мне совершенно не хотелось вникать в его дела.

В этот раз ежегодную корреспонденцию от Акатуи почему-то доставили на шесть двулуний раньше, да не обычной почтой, а скоростным планокаром. Дверь с тихим шипением отползла в сторону, и на площадку у моего крыльца вышел сам Акатуи. Следом вышла его жена — теперь пышущая здоровьем, совсем не похожая на ту истощённую тень в родовой палате. Затем незнакомая молодая женщина в белом. И наконец — юноша. Точная копия Акатуи. Семнадцать оборотов от роду. Точнее, без шести двулуний семнадцать.

У меня зашевелились пластины на спине — от ярости, тоски и почему-то от нежности. Я вышел им навстречу, подставив старые кости ласковому свету дневной звезды.

В руках у юноши был конверт праздничного ярко-синего цвета. На конверте крупными символами — и не захочешь, а всё равно прочитаешь, — было напечатано: “ПРОРЫВ”.

Он подошёл, улыбнулся, протянул мне конверт. И я не смог отмахнуться. Я открыл и стал читать. Первое сердце выращено в лаборатории и успешно пересажено подопытному животному. Зверёк полностью восстановился.

Каверна последней чешуйки заныла. Фантомная боль в теле; реальная, неугасимая боль на душе. Эх, Чи…

Тут к нам подошла незнакомая девушка и, слегка побирюзовев от волнения, протянула мне затёртую бумажку, сложенную вчетверо. Я развернул и увидел детский рисунок. Серый человек, смешной и совсем не страшный, держит за руку маленькую голубую девочку. Коряво и старательно подписано: “Дяденька руори”. А ниже ровным, взрослым почерком: “Биана “Бибби” Ла, младший научный сотрудник, Фонд имени Чи”.

На рисунок закапали слёзы, и я поспешно отодвинул его в трясущейся руке. Предки, когда она успела стать такой нетвёрдой…

Тут Акатуи с женой, наконец, решили, что я их не прогоняю, и тоже подошли. Бизнесмен молча протянул руку со шрамами на перепонках.

И я её пожал.