Свет души

Глава 1

Он проводит пальцами по корешкам книжек и удивляется, насколько приятно это ощущение — ощущение тепла и мягкости. Он вдыхает ни с чем не сравнимый аромат старинных фолиантов — аромат столетий. Внутри него словно что‑то оживает и начинает вращаться со скрипом, предлагая смазать забытые шестерёнки.Он расслабляется, смотрит наверх и удивляется. Наверху тянутся бескрайние книжные коридоры, они уходят далеко-далеко, и не видно конца, словно он попал в бесконечный лабиринт. Закружилась голова, он опускает голову, и ему на глаза падает непослушная волнистая прядь. Он взъерошивает волосы, запуская в них руки, где пальцы путаются в волосах‑пружинках. Он весело смеётся тем задорным, здоровым смехом, который всегда привлекает внимание людей, уверенных, что смеётся человек без особых забот и проблем, у которого всё всегда хорошо.Наконец молодой человек отходит от книжного стенда, подходит к столу, стоящему посреди огромной комнаты, снимает модный пиджак из последней коллекции Гуччи, закатывает рукава рубашки, ещё раз поднимает глаза наверх в поисках лестницы, видит её и подходит. Он лихо взбирается на неё, чуть не падая и балансируя на одной ноге, деревянные ступени скрипят под ногами в ритм сердцебиения, а другой ногой он отталкивается от пола, чтобы забраться повыше. Лестница легко поддаётся и улетает наверх, поднимая его к верхним стеллажам по древней философии.Его пальцы быстро пробегают по корешкам книг, пока наконец он не находит то, что ищет.

— Наконец‑то! Блаженный Августин! — восклицает он.

Быстро открыв книгу, молодой человек лихорадочно пробегает по объемному тому одного из его сочинений. Каждая цитата, вырванная из контекста, заставляет задуматься о смысле жизни, о любви, о Боге, о судьбе, о тех категориях, без которых человек жить не может, ведь в этом смысл его существования.Вот, например, одна из таких цитат. Проследим за движением пальца нашего героя.

«Великая бездна — сам человек, волосы его легче счесть, чем его чувства и движения сердца».

А ведь и правда: человек — как Вселенная, его душа всеобъемлюща и непостижима!

Он продолжает. Дальше про любовь, и эти строки заставляют его сердце биться чаще.

«Люби — и делай что хочешь».

Верно! Все проблемы в мире оттого, что нет любви в сердцах. Об этом давно все знают, но до сих пор люди в это не верят.

Он продолжает вырывать строки и находит следующую цитату, заставляющую задуматься о характере творчества, о вдохновении, которое он так вожделеет, пока стоит перед своей глиняной моделью, придавая ей объём и пытаясь вдохнуть в неё жизнь.

«То, что хочешь ты зажечь в других, должно гореть в тебе самом».

Это точно! Если то, что я хочу передать людям, не будет во мне гореть, что я смогу передать с холодным сердцем и ледяной душой?!

Или ещё:

«Если ты любишь человека таким, какой он есть, то ты любишь его. Если ты пытаешься его кардинально менять, то ты любишь себя. Вот и всё».

Простые слова — простые истины. Так просто и так сложно!

И наконец:

«Сам человек есть большее чудо, чем все чудеса, творимые людьми».

Или:

«Что такое человек? Разумная душа, владеющая телом».

Вот оно! Я не смогу оживить своё творение, но смогу передать своё видение мира, вложив все свои чувства и настроение. Моё творчество — это я сам!

Среди бесконечных стеллажей старой библиотеки, где воздух пропитан запахом пыли, пожелтевшей бумаги и чего‑то неуловимо древнего, вдруг раздаётся странный звук, тихий, едва уловимый. Наш молодой художник, скульптор с тонкими пальцами и мечтательным взглядом, замирает, прислушиваясь. Его сердце стучит чаще, и тишина накрывает всё вокруг, нарушаемая лишь хрустом переворачиваемых страниц под его руками и лёгким поскрипыванием деревянной лестницы, по которой он только что спустился. Он трясёт головой, отгоняя наваждение, и продолжает читать. Это том о забытых русских портретах, где он ищет вдохновение для своих новых работ.

Неожиданно с верхней полки одного из стеллажей с глухим стуком падает книга. Она шлёпается о потёртый паркет неподалёку, поднимая облачко пыли. Художник резко бросает взгляд туда. Там тени пляшут в полумраке, но ничего подозрительного. Он замирает, прислушивается: где‑то совсем рядом, за рядами фолиантов, слышен явный шелест страниц, словно кто‑то их перелистывает. Потом он чувствует лёгкий, цветочный аромат духов, витающий в воздухе, как воспоминание о бале XIX века.

«Показалось?» — думает он, но морозец пробегает по спине.

Он замедляет дыхание, чтобы оно не мешало, и медленно обводит глазами предполагаемое место. Это узкий проход между стеллажами, заваленный стопками редких изданий. Тени сгущаются, и в их глубине мелькает что‑то белое, как кружево платья? Нет, пусто. И вдруг — удар! Ещё одна тяжёлая книга падает прямо ему на макушку, заставляя голову вспыхнуть болью.

— Ааа! Кто это сделал? — вскрикивает он, инстинктивно обхватывая голову руками. Боль пульсирует, на темени быстро наливается горячая шишка размером с грецкий орех. Он стонет и жалобно трёт это место, опускается на колени, и его всхлипы разносятся эхом по обширным залам библиотеки, отражаясь от высоких сводов и портретов суровых мужчин в старинных рамках, развешанные на стенах. Наконец стоны стихают, и он, морщась, решает взглянуть на виновницу.Он поднимает книгу, потрёпанную, в кожаном переплёте с золотым тиснением. Подносит её ближе к тусклому свету лампы, и его глаза расширяются от изумления: это он — тот самый раритет, который он годами искал по букинистам и аукционам!

Sotheby’s, каталог раздела “Russian Works of Art” за 1980–1990‑е годы, подборка частных коллекций с детальными портретами прекрасных дам в соболях и жемчугах. Каждая страница — сокровище! Как же он жаждет этого! Вся его творческая душа скульптора горит желанием вылепить из мрамора или бронзы такую даму: грациозную, с томным взглядом, кружевным изгибом шеи, таинственной улыбкой на пухлых губах и с вуалью.

— Ура! Моя голова того стоит! — восклицает он, прижимая книгу к груди, уже забывая о шишке. — Но кто же мне сделал такой необычный подарок? Дух библиотеки?

Он вскакивает, озираясь по сторонам и прислушиваясь. В тишине слышны шаги, лёгкие, торопливые, в мягких туфлях, они удаляются от его места, шурша по ковру за поворотом стеллажей. Художник рвётся следом, но не успевает: шаги уже затихают вдали. Он остаётся в недоумении, сжимая драгоценный том.

— Кто это? — шепчет он в пустоту, а сердце колотится от смеси боли, радости и загадки.

Всё нормально, вдохни — выдохни.Он выдыхает, потом ещё раз; становится легче. Поднимает руки над головой и сладко тянется до хруста. Отступая от стеллажей, осматривается. Никого не видно, и даже звуки за стенами будто притихают: остаётся только его тяжёлое дыхание, ровное и немного свистящее. От этой громкой тишины хочется крикнуть во весь голос, чтобы разогнать пустоту, почувствовать чьё‑то тепло рядом. Одиночество делает стены плотнее, кажется, что они медленно надвигаются, сжимая пространство со всех сторон.

В голове всплывает странный образ, неясный силуэт (может тень от лампы!). Он вздрагивает, подпрыгивает к окну, лихорадочно распахивает створки и, выглянув на улицу, кричит, размахивая руками:

— Я тут! Кто-нибудь здесь есть?

Внизу отвечает только пустота: голая аллея, редкие прохожие вдалеке и ветер, такой сильный, что гнёт деревья до земли.

Он оставляет окно приоткрытым на всякий случай — так спокойнее. Затем поднимает старинный каталог, всё ещё покрытый тонким слоем пыли, подходит к столу и аккуратно его раскладывает. Присаживается на краешек стула, пальцы дрожат, а он снова и снова кидает взгляд за окно, на улицу, потом — по сторонам: пустые коридоры, ряды книг, тусклый свет лампы.

Он читает медленно, но глаза постоянно отвлекаются. Прочитав несколько страниц, вкладывает палец в качестве закладки и медленно поворачивается на 180 градусов, обводя взглядом помещение, не забыв посмотреть наверх. Потом подходит к окну и выглядывает ещё раз. Ничего не меняется, ветер всё ещё воет, швыряя в стекло сонные капли. Тяжело вздыхая, забирает книгу со стола, садится на подоконник, кладёт её на колени и снова начинает читать, хотя слова рассыпаются, не собираясь в смысл.

Периодически он кричит:

— Есть кто? Отзовись, живая душа!

Ему вторит только эхо (акустика хорошая!) и завывания ветра за стеклом. Этот ритуал повторяется: окно, крик, тишина, напряжённое дыхание. Наконец он возвращается к столу, вырывает листок из блокнота и, опершись щекой на кулак, глубокомысленно бросает несколько слов.

Если присмотреться, можно разобрать: “Узнать про случаи в старинных библиотеках?” — со знаком вопроса, наполовину стёртом.

Он уже почти отошёл от стола, когда одинокий кленовый лист, поднятый могучим ветром, залетает в окно. Художник замирает, подбирает лист с пола и начинает его разглядывать. Это идеальный кленовый лист со скульптурно вылепленными прожилками, в ярко осенне‑рыжем цвете. Он вспоминает ещё одного персонажа с похожим тёплым цветом волос и своё полузабытое обещание написать письмо.

Он подходит к столу, берёт лист бумаги, аккуратно разлиновывает его, чтобы не было криво, ёрзает на стуле, принимая удобное положение, выпрямляется, задумывается, собирается и начинает писать.

“Дорогой друг”, — начинает он, затем мотает головой и, поправляя тон, зачеркивает и исправляет на “Дражайший мой товарищ”. Потом закусывает ручку, мотает её губами и спустя минуту продолжает.

“Пишу тебе из старинной библиотеки, куда мы с тобой хотели пойти, но, по злой иронии, не попали. Судьба забросила меня сюда именно сегодня! Спешу порадовать и огорчить! Я нашёл здесь то, что советовал тебе: раритетный том, один экземпляр на две недели в одни руки. Как будем делить? Я нашёл его первым, но приходи ко мне завтра или когда сможешь — поизучаем. Не обещаю, что дам взять с собой: выдают под ответственность.Как наша Паулина? Давно не видел. Последнее, что слышал: вы пошли на выставку к Жозе. Интересно было? Я так и не дошёл, а жаль.

Всё, заканчиваю.

P.S. Здесь как‑то страшновато. Библиотека огромная, пустая, слышны только шаги — мои и чьи‑то ещё. Брр... Теперь точно всё. Передай Паулине привет, если увидишь, я по ней очень скучаю!

P.P.S. Паулина обо мне не спрашивала?

Твой друг и соратник по “оружию”,Анатоль

Он аккуратно складывает лист и кладёт его в карман.

«Не забыть бы», — думает он.

Потом медленно, словно заворожённый, подходит к окну и задумчиво смотрит вдаль. Что он там видит, о чём думает в этот момент, нам неведомо, но спустя некоторое время его лицо заливается краской; он нервно взъерошивает волосы, мотает головой, словно отгоняя чей‑то навязчивый образ, и возвращается к столу. Затем с благоговением проводит пальцами по заветной книге, которую так жаждал и долго искал, и, позабыв обо всём, снова погружается в родную стихию искусства.

Неожиданно разгорается ярко‑красный свет, такой насыщенный, что бьёт по глазам, заставляя поднять руки и заслониться. Анатоль оглядывается и видит себя в кругу этого света, который, как прожектор, выхватывает его: он крепко стоит, укоренённый, уверенный в себе и потом словно переносится в иное измерение. Его ноги окутывает красный туман, закручивающийся у его ступней, заставляя их исчезнуть, словно растворёнными в этом таинственном клубящемся потоке света.

Он поднимает глаза, чтобы убедиться, что всё ещё в библиотеке: пыль, тяжёлые жалюзи, запах кожи и старой бумаги — но всё здесь выглядит чуждо. Свет выхватывает только силуэты, а края расплываются. Он стоит посреди огромной комнаты, удивлённо оглядываясь, а красный свет всё больше захватывает пространство. Он протягивает руку, чтобы схватиться за стол и удержаться в этой реальности. Однако всё, до чего он дотрагивается, будто заново перерождается из этого ярко‑красного пепла: стол обжигает, буквы на обложках горят. Его рука тянется к столу, где лежат письма и черновики, но красный поток обхватывает ладонь и заползает внутрь, словно желая трансформировать не только тело, но и память. Он ползёт дальше, на его глазах проникая всё глубже и глубже, погружая жертву почти в медитативное состояние. Загадочный поток дотягивается до стола, всасывая его вместе со всем содержимым, потом стеллажи с книгами, лестницу, уходящую в потолок, вместе со старинной хрустальной люстрой, которая подрагивает, словно от страха, и дальше, дальше…

Вдруг время словно останавливается и его сердце тоже: на какой‑то миг всё застывает, зависает, будто кто‑то нажимает на паузу. Анатоль не может пошевелиться и даже вздохнуть; животный страх захватывает его разум, заставляя забыть, как дышать, и даже понимание того, жив он или мёртв. Кажется, мир обнулился, чтобы вернуть первозданную красоту вещам. В этот момент мысль о творчестве прорывается сквозь тишину, такая горячая, требовательная.

«Но как же моё творение, моё творчество, моё желание творить и создавать прекрасное?! Я могу показать то, к чему тянется каждая душа. Мою страсть, свою любовь к прекрасному я хочу передать, донести, рассказать, не расплескать, чтобы люди смогли выбраться из темноты, из оков привычного мира, чтобы…»

Он не успевает развить эту мысль, как туман начинает менять свой цвет, потихоньку бледнеет и редеет; оцепенение спадает так же внезапно, как и появилось, оставляя Анатоля в недоумении: что это было? Постепенно возвращаются звуки и дыхание, перо на столе истекает чернилами, на ковре остаются следы красного, как напоминание.Мир ещё дышит!

Нетвердой походкой он подходит к столу и видит слова, выведенные на бумаге.

«Пока слышат сердца, свет ещё может согреть».

Анатоль удивляется, кто это написал, озирается. Никого нет. Тогда он начинает в нетерпении мерить библиотеку шагами. Он не может сосредоточиться и читать, поэтому ходит. У него такая привычка: ходить из угла в угол и размышлять или учить что‑то. Это удобно и полезно: заодно можно накачать мышцы ног или решить сложную задачку. В любом случае он так нервничает, что совсем ничего не может делать, кроме этого. О чём он думает в этот момент?

Когда он идёт в один угол, думает про своего друга Армана, которому писал письмо; в другой — про Паулину, своей тайной возлюбленной; на поворотах — про них обоих. Он представляет себе, как они вместе делают что‑то, например моют посуду и прижимаются телами друг к другу, а если повернуть голову, один — направо, другой — налево, то... Он совсем не хочет об этом думать, от слова совсем! Он мотает головой, пытаясь разогнать наваждение. А что если они отправились в отпуск на море, в отпуске можно так расслабиться, что и свадьба не за горами — забудьте про бедного Анатоля!

«Ндя... ндя...», — кряхтит он, чеканно вышагивая. Что же мне делать, как быть?

Он мерит комнату уже час и не хочет останавливаться, потому что тогда в голову начинают лезть плохие мысли.

Наконец, отчаявшись, он лезет в карман, чтобы достать сложенную бумагу в виде голубя. Анатоль шепчет короткую фразу, и бумага отвечает: по ней пробегает холодный свет, затем тёплая вибрация. Складки дрогнули, образ выпрямляется, и хрупкое крыло едва слышно выбивает воздух. Голубь вздыхает, кивает ему и взлетает. Его крылья шуршат, как сухие листья, и звук этот оставляет ему надежду. Он вылетает в открытое окно и куда‑то летит.

Громкий шелест крыльев и царапанье лапами по оконной раме выводят его из оцепенения. Ему остаётся только ждать.

Он устал и садится в удобное кресло у стола. Убавляет свет, чтобы воспалённые глаза могли отдохнуть, откидывается назад, закрывает веки и потихоньку погружается в сон. Он не знает, сколько прошло времени. Но его будит шелест крыльев и завывание ветра за окном. Его возбуждённый разум подсказывает: что‑то не так. Он ловит голубя, поцарапав пальцы, достаёт свернутую бумажку, лихорадочно разворачивает её и начинает читать.

Во время чтения его руки дрожат, а из горла рвутся нечленораздельные звуки, глаза наливаются кровью. Он разрывает бумажку и бросает её на пол, наступает на неё ботинком, втоптывает в паркет и несколько раз ударяет.

Он чертыхается про себя, бешено озираясь по сторонам, словно что‑то ищет. Если бы кто‑то увидел его со стороны, испугался бы его яростного вида: всклокоченные волосы, наэлектризованная энергия, кажется, он весь искрит.

Он снова начинает бешено мерить комнату. Его подбородок то опускается к груди, то снова поднимается, правая рука зажата в крепкий кулак. Что‑то настолько его злит, что он не может контролировать себя и сдерживать эмоции.

Библиотекарь, которая реагирует на шум и сидит до этого где‑то в углу, наконец решает напомнить о себе и говорит, что уже поздно и надо домой. Но когда она выходит в зал, то видит пугающую картину.

Яростно бьются открытые створки окна от бушевавшей на улице бури. Привлекательный мужчина, который совсем недавно радовался, как ребёнок, редкой книге по искусству, сейчас разгоняется и быстро преодолевает несколько метров, прыгает в окно, едва не разбивая его.

Она успевает только крикнуть:

— Нет! — и подбежать к окну.

Последнее, что она видит, это парящий в воздухе Анатоль, у которого за спиной выросли огромные чёрные крылья.

Он выдыхает, внутри что‑то разгорается. Его глаза вспыхивают красным светом, как будто в них тлеют угли. Этот огонь не сжигает всё вокруг, но вскрывает пространство: контуры вещей становятся жёстче, звуки — ближе, а воздух — плотнее.

Сейчас Анатоль чувствует не только ярость, но и свободу: крылья, которые вздымаются за его спиной, кажутся ответом на древний зов, и мир, который он оставляет, уже не может больше его удержать.