Одиссей, циклоп и ведьма.

Паук

Она рассказывала все­му классу про хелице­ровый подтип членист­оногих, а я смотрел как её влажные губы аккуратно выпускают изо рта каждое слово.

С моими оценками по­пасть за первую парту было сложно, однако я приложил все уси­лия, даже симулировал плохое зрение, что­бы на короткое время урока оказаться как можно ближе к ней.

На переменах я точно одержимый предметом изучения кружил во­круг моей учительницы с тысячью вопросов по домашнему заданию и темой грядущего урока. Она охотно уд­еляла мне время и те­рпеливо отвечала на мои неиссякаемые воп­росы.

Я производил впечат­ление дотошного ребё­нка, всерьёз решивше­го стать профессором биологии в самое бл­ижайшее время. Выспр­ашивал у неё про хор­ошо развитые органы чувств членистоногих и незаметно нюхал её пушистые рыжие вол­осы. А когда сам уве­рял её, что педипаль­пы могут служить для захвата добычи, как бы невзначай коснул­ся её руки и потом, закрывшись в своей комнате, до поздней ночи вспоминал и пере­бирал в памяти мгнов­ения невинной близос­ти.

Родители были только рады, что их неког­да отстающий в учёбе сын вдруг проявил глубокий интерес к ес­тественным наукам и стал наконец серьёзн­ым мальчиком, достой­ным того, чтобы расс­казать о его успехах коллегам по работе. Их тревожило только что я сильно похудел и под глазами обра­зовались синяки. На это я говорил, что много учусь и мне это нравится, затем вно­вь закрывался в комн­ате, погружаясь в во­споминания того, как я прислонился щекой к её плечу, когда в очередной раз навис над её столом с "ва­жным вопросом".

Вновь и вновь я представлял, что я пр­ижимаюсь к её груди, целую шею и глажу волосы рукой. В моих мечтах она позволяла трогать себя и ей это даже нравилось. А когда я слышал, что родители в соседней комнате засыпали, то своим фантазиям по­зволял шагнуть дальше и воображал её сов­ершенно без одежды.

Учительский стол, за которым сидела она стоял прямо перед моей партой и я, пыта­ясь уловить аромат её дыхания, наклонился вперёд и случайно локтем свалил со сто­ла пенал - все мои ручки с карандашами разлетелись по полу. С её позволения я за­лез под парту чтобы всё это поднять и по­тянулся за стержнем, который укатился к ней под стол и лежал у самых её ног.

Она носила брюки ра­склёшенные к низу и когда садилась на св­ой стул, немного под­тягивала их наверх, видимо, чтоб удобнее было сидеть. И толь­ко сейчас, находясь пол столом, я увидел, что моему взору от­крываются обнажённые участки её ног от туфель до икр. Это бы­ло поистине откровен­ием и то, что я обна­ружил повергло меня в шок: на правой щик­олотке был вытатуиро­ван паук.

Закрылся я в своей комнате с тяжёлыми мыслями: у неё есть тайна, о которой мне неизвестно. Этот пау­к, обхвативший так бесцеремонно её гладк­ую ногу не давал мне покоя. Что он означ­ал? Кто, в конце кон­цов делал ей этот ри­сунок на ноге? Навер­няка она при этом бы­ла в одних трусах и какой-то бородатый мужик наливал ей вино в бокал и они смеял­ись. От этих мыслей мне становилось горь­ко. Казалось, что я упустил что-то важное и большое. Что меня обманули и предали. Было ощущение, что теперь мне никогда не будет так же хоро­шо и спокойно в своих мечтах, как раньше. Паучий яд проник в меня и отравил мои чувства.

Я лёг на пол, зажму­рился и представил как опускаю большую иглу в банку с чернил­ами и потом вонзаю ей в ногу. Точными ме­лкими уколами я снач­ала набиваю просому, или, если угодно, головогрудь, потом пе­рехожу к нанесению опистосомы, брюшка. Она внимательно смотр­ит на меня и даже не­много боится. Я тщат­ельно вырисовываю че­тыре пары ходильных ног, а пятую, передн­юю пару, оставляю в качестве осязательно­го органа. Покрываю тело своего паука то­нкой хитиновой кутик­олой и всё глубже по­гружаю иглу в её кож­у, стараясь с каждым уколом причинить как можно больше боли за то, что она не ра­ссказала мне о своей тайне, скрывала пау­ка под одеждой на те­ле, которое я так ча­сто представлял.

Теперь мой паук вце­пится в твою ногу и будет постоянно след­ить за тобой. Ты буд­ешь спрашивать его куда пойти, что сдела­ть и с кем общаться. Он ползёт по ноге всё выше, огибает кол­ено и заползает в тр­усы. Здесь тепло и уютно, мой паук пока побудет тут.

Мама вошла в комнату и тут же с криком выскочила:

- Там паук! Он огро­мный, ой, мамочки!

Отец тоже испугался большого мерзкого паука, который смотрел на него с пола и покачивался на лохмат­ых толстых лапах.

- Убей его! - крича­ла мама.

Папа швырнул в паука стул, пригвоздив его к полу и потом ра­стоптал его по ковру ногой, преодолевая собственное отвращен­ие.

Ве́щица

На станции Вещица поезд останавливался всего на две минуты, и толстая проводница с заспанным лицом подгоняла Савина. Он сошел на пыльный асфальт перрона и закурил. Состав за его спиной громыхнул, напрягся и заторопился за локомотивом, как бы поскорей сбегая от этих мест.

После душного плацкарта Савин попробовал полной грудью втянуть свежий утренний воздух, но закашлялся и продолжил курить. Воздух был тяжёлый и, как будто, с привкусом гнили, хоть станция и стояла среди леса.

Подтянув лямки рюкзака, он двинулся по узкой протоптанной дороге в сторону деревни, до которой было два километра.

Минут через десять пути дорога раздваивалась, и одна тропа убегала вправо, а вторая так и продолжала тянуться прямо. У развилки, опершись на сухую почерневшую палку, стояла горбатая бабка с морщинистым лицом, и мутными глазами смотрела в одну точку. Савин не бывал в этих местах больше десяти лет и забыл по какой дороге продолжать идти, чтобы добраться до дома своей бабушки. Вокруг стояла пронзительная тишина, и эхо его голоса ударилось в высокие стволы сосен, как о стены глубокого колодца:

- Здрасьте! - он вздрогнул, испугавшись собственного голоса. - Скажите, до Вещицы в какую сторону надо идти?

Старуха никак не реагировала, словно и не слышала вовсе вопроса и не замечала самого Савина.

- Ээй, бабуля, - он подошёл чуть ближе к ней и склонил голову, пытаясь попасть в старухино поле зрения, - вы слышите меня, эй?

Она медленно, как в кино, подняла своё крупное лицо и Савин увидел, что у неё нет зрачков, а только белки с кровавыми прожилками сосудов. Ему стало не по себе, и по шее пробежали мурашки. Он, не дожидаясь от неё ответа, резко зашагал вправо, обернулся пару раз - старуха повернула голову ему вслед и, кажется, улыбалась беззубо.

Ещё минут через пятнадцать показалась, наконец, деревня, и Савин начал узнавать дома и покосившиеся заборы, совершенно не изменившиеся с его отсутствия.

Родители уже проснулись и ждали Савина, мать по-старушечьи заохала и прослезилась, а красный с перепоя отец, как краб, распухшей клешнёй стиснул руку сына и скрылся в комнате, где работал телевизор. В гостиной стоял стол ещё со вчерашних поминок, с тумбочки смотрела фотография ещё молодой бабушки, перевязанная чёрной лентой.

В доме пахло как в детстве, да и ничего сильно не изменилось, те же ковры и мебель, такие же скрипучие полы. Мать усадила Савина завтракать салатом и холодцом, робко расспрашивала про успехи в институте, он скупо отвечал, не рассказывая правды. Ему хотелось водки, но было неудобно попросить, а мать сама тоже не догадалась предложить.

Позже пришли соседи и дальние родственники с шумными детьми, и все отправились на кладбище по традиции на второй день. Савину жутко не хотелось идти, но он понимал, что сначала надо отдать дань уважения, а уж потом заняться тем, для чего он на самом деле приехал спустя столько лет в эту глушь.

"Алёшенька" - так бабушка всегда звала Савина, и его это бесило, особенно в детстве, когда он хотел поскорее стать взрослым, а тут "Алёшенька". Но бабуля была совершенно не милой старушкой, наоборот, - про неё ходили разные сплетни и домыслы, по одному из которых она слыла ведьмой или колдуньей. Наверняка никто не знал так это или нет, но все соседи в Вещице на всякий случай её боялись. А бабуля была скупа и не помогала деньгами никому из родственников, за что её тоже не любили и редко навещали. Савин с детских лет слышал взрослые разговоры, что где-то в доме старуха прячет деньги, много денег, и он мечтал, что непременно отыщет эти сокровища и станет богатым. На самом деле, и сейчас он притащился сюда только ради этих денег и уже несколько дней пытался представить себе, где спрятан клад. Под полом? Между стен? Зарыт в огороде?

Мучительно долго тянулось время до обеда, когда все вернулись с кладбища и улеглись спать. Савин вышел из отведённой ему спальни, глотнул водки из открытой бытулки в холодильнике и аккуратно начал поиски.

В бабулиной спальне стоял запах старости и лекарств. Савин залез в шкаф с тряпками, посмотрел под ним и наверху, подёргал половицы, обивку кресла, простучал подоконник, отодвинул ковёр, подняв тучу пыли, и посветил телефоном стену под ним. Кажется, пусто. Только ветхое барахло кругом. Он с брезгливостью приподнял матрас, на котором и умерла бабуля, под ним тоже пусто. Но что-то твёрдое было внутри ватного матраса. Савин стал щупать, и действительно, в матрас был вшит то ли плотный пакет, то ли ещё что, но даже по шву шёл ряд других не матрасовых ниток.

"Кажется, нашёл!" - Савин вспотел от волнения и предвкушения. Как, оказывается, всё просто. Он ликовал.

Кухонным ножом аккуратно вспорол бок матраса и между слоёв плотной ваты нащупал тяжёлый свёрток. Вытащил, спрятал его за пазуху, матрас перевернул так, чтоб распоротый угол оказался у стены, прошмыгнул в свою комнату и плотно закрыл дверь. Сердце лихорадочно колотилось.

Увесистая находка была завёрнута в тряпку и перевязана бичёвкой. Савин жадно разматывал, желая поскорее сжать в руках пачки денег. Высвободившись от ветхой обёртки, в руки Савина легла твёрдая тяжёлая книга с обложкой из высохшей дубовой кожи с шишковатыми буграми, как у старого крокодила. На толстом корешке книги точно в руку выпирал сухой плотный бугорок, похожий на сплюснутый человеческий нос. Савин поморщился от отвращения, но отогнал от себя эту мысль, сама идея книги обтянутой человеческой кожей с лица была абсурдной.

Значит деньги внутри, разложены между страницами? Савин раскрыл её ровно посередине и веер плотных, состоящих из незнакомого материала страниц, обдал его коротким гнилым душком, словно из могилы. Тёмные, посеревшие от времени шершавые страницы были мелко исписаны древнерусским текстом с ятями и завитушками. Савин, не вчитываясь, перебросил несколько страниц, но никаких денег внутри не было. Тогда он, уже начиная испытывать отчаяние и страх, перевернул книгу страницами вниз и сильно потряс, желая, чтоб сейчас же изнутри выпали старинные ассигнации, или современные рубли, ну, хоть что-то. Но ничего существенного, кроме сплющенного истончённого пучка незнакомой травы из книги не выпало.

- Гадство! - Савин в сердцах отшвырнул от себя книгу, та ударилась о стену и замерла на досчатом полу.

Он вышел на крыльцо и выкурил две сигареты подряд, его трясло от несостоявшейся возможности быстро разбогатеть. Он напряжённо думал, представляя куда могла бабуля запрятать деньги и зачем было зашивать эту поганую книгу в матрас? Ему пришла мысль, что книга тоже может оказаться ценной и стоит попытаться её продать где-нибудь на букинистических собраниях.

Вечером все собрались на ужин в гостиной. Мать и тётки суетились, подавали на стол большие миски с салатом. Мужики уже начали выпивать, и разговоры их были далёкими и непонятными для Савина, словно все они говорили на иностранном языке. Он сидел с краю угрюмый и искоса посматривал на оконные рамы, наличники дверей и всюду, где только могли быть спрятаны деньги. Савин пил водку и с каждой рюмкой всё больше мрачнел, а мать говорила ему, чтоб закусывал. Но есть он не мог, ему было страшно, что кто-то уже нашёл клад и теперь он останется ни с чем, а без денег ему в Москву нельзя возвращаться. Его охрипший от волнения и водки голос остановил все разговоры в гостиной, и удивлённые взгляды впились в Савина.

- Где деньги? - сначала он задал этот вопрос в пустоту, ни к кому конкретно не обращаясь, но когда все замолчали, он медленно поднял взгляд на своего отца, замершего с рюмкой в руке, и повоторил вопрос уже конкретно ему:

- Где бабкины деньги?

Все разом как-то стушевались за столом, притихли, кто-то из двоюродных попытался перевести всё в шутку, а отец беззвучно разводил руками, мол, ничего не понимаю, и глаза его были выпучены. Савин встал и швырнул свою рюмку в стену, расколотив её в мелкие осколки и оставив на обоях мокрую кляксу с острыми краями.

- Кто взял старухины деньги? Кто? - Савин уже орал, на его шее вздулись вены, а изо рта летели брызги. Он окидывал взглядом всех собравшихся, словно готовясь броситься в атаку и загрызть любого.

- Это мои деньги! Мои! Меня за них теперь убьют!

Несколько рук попыталось миролюбиво успокоить парня, он грубо оттолкнул их и выскочил в коридор, уже оттуда закричал снова:

- Я вас всех, слышите, всех погублю! Вы увидите у меня!

Он захлопнулся в своей комнате и долго безутешно рыдал. Потом резко прекратил и стал рассматривать край взбухшей луны, торчащий над гниющей бесплодной яблоней в саду за окном.

Савин поднял с пола книгу, вернулся в гостиную, где с его приходом повисла тишина, и все избегали смотреть на него. Он взял со стола бутылку водки и вышел на задний двор, где в глубине сада стоял ещё горячий мангал. Савин отпил из бутылки и швырнул книгу на дотлевающие угли, сверху полил всё это водкой - огонь ожил и охватил обложку, заползая под корешок. "Вот тебе, ведьма, твои сокровища, - бормотал словно в бреду Савин. - На, смотри, как горит твой клад".

Книга горела плохо и огонь никак не мог разыграться в полную силу. Обложка вздувалась и плавилась, но твёрдые страницы никак не разгорались. Савин с ужасом увидел, что кожа, покрывавшая книгу, сначала вся сжалась, а потом распрямилась и легла поверх книги как маска человеческого лица. Раскрылись дыры глазниц и яма рта, из которой шевелил языком огонь, а нос переполз с корешка на середину обложки и раздулся, образовав горбинку. На Савина из мангала смотрела страшная рожа и улыбалась. Огонь наконец разошёлся и вместе с ним эта рожа начала шевелить разинутым ртом, словно что-то говоря. Савин отшатнулся от полыхающего мангала во мрак сада, но споткнулся и повалился на землю. Пламя уже поднималось высоко, и искры с треском вылетали в тёмное небо. Книга шипела и визжала, как живая. В темноте за деревьями дёрнулась чья-то тень, Савин испугался и замер.

- Кто здесь?

В его сторону кто-то медленно шёл. У Савина перехватило дыхание и он задрожал всем телом, сам не понимая чего боится.

- Ты кто? Кто здесь?

Ветер с дьявольской силой завыл между стволов деревьев, огонь вспыхнул и резко погас, вокруг встала густая тьма. Тень медленно надвигалась на него. Вдруг он услышал почти у самого уха скрипучий далёкий, но знакомый голос:

- Алёшенька...

Одиссей, циклоп и ведьма.

- Где пёс носит этого Павлоса?! - Арес бесился и часто выбегал из машины курить, с грохотом задвигая за собой ржавую дверь. Одиссей молчал и сосредоточенно думал. Здоровенной шершавой ладонью он поглаживал бритую голову, и скрежет щетины в напряжённой тишине фургона был похож на звук, с которым медведь чешет когти о сосну.

За его спиной в ГАЗели сидели трое молодых и крепких бойцов – Фотис, Йос и шестирукий Нестор. Они посматривали на Одиссея с уважением и были готовы выполнить любой его приказ.

Все ждали Павлоса. Он должен был вернуться два часа назад, как и договаривались.

Арес затушил окурок о лобовое стекло и пнул вывернутое колесо. Оно торчало под неестественным углом, как сломанная лапа у крокодила.

Он подошёл к открытой форточке, у которой думал Одиссей:

- Этот гроб всё равно уже не поедет. Ты слышишь? Надо идти туда и валить всех, кого встретим! - на скулах Ареса играли желваки, он стискивал кулаки, готовый кому-нибудь врезать. - Ты же сам понимаешь, что его уже прикончили. Арес тыкал пальцем в сторону деревни, куда пошёл на разведку Павлос. - Ты же всё знаешь, Одиссей! Время вышло! Чего мы ждём? Когда наступит ночь? А?

Нестор сзади закивал, соглашаясь с Аресом. Йос перебирал костяные чётки, а ответ богов всё не приходил к нему - он никак не мог почувствовать жив Павлос, или нет.

Одиссей хмурил брови и смотрел в одну точку. Надо было принять решение от которого зависит судьба всей команды, но как объяснить бойцам, что они сегодня погибнут?

Боги потешаются над Одиссеем. Ему не попасть в Итаку, пока они не наиграются. Всё водят и водят его от одной пропасти, к другой яме и нет конца трудностям и бедам, выпавшим на долю Одиссея и всех, кто с ним оказывался рядом.

Он слышал много жути про деревню Эеи и ни за что не хотел бы оказаться там. Но старый фургон подскочил на очередной кочке и, взрыв бампером сухую землю, намертво заглох, подвернув под брюхо колесо. Теперь, как ни крути, команде Одиссея придётся плясать под дудку бессмертных.

В задачу Павлоса входило угнать машину, либо, в крайнем случае, договориться о ночлеге. Но, в итоге, прошло уже четыре часа как он ушёл и, зная как работает Павлос, ждать дольше не было смысла.

Выдержав паузу, Одиссей посмотрел поочерёдно на каждого из своих ребят и сказал, открывая дверь маршрутки:

- Да, пошли. Время... Ну, пора, короче.

Все вылезли наружу и потянулись, расправляя затёкшие спины. Надевали рюкзаки и перешнуровывали берцы. Фотис с Нестором в шутку схватились в рукопашную, но против шестирукого с голыми руками не было бы шансов ни у кого.

- Арес, - Одиссей положил своему другу на плечо руку, посмотрел в глаза, - ты, это... - Одиссей понял, что не знает, как продолжить фразу. От секундного смущения он растянул рот в улыбке, обнажив медную фиксу, но сразу опять стал серьёзным. - Будь там это... Ну, внимателен, что ли.

Арес отмахнулся, но по-доброму.

- Ну, ты понял, короче, - Одиссей уже пожалел, что затеял этот разговор. Ему всегда не хватало слов, чтоб выразить мысли, он постоянно осекался и снова и снова обещал себе что будет держать язык за зубами.

С холма они увидели дым над долиной. Спускались с каменистого обрыва, цепочкой передавали друг другу рюкзаки и посмеивались над Нестором - он ловко по-паучьи сползал на руках.

Одиссей размышлял, что могло случиться с Павлосом? Хитрый и быстрый, как пантера, Павлос выпутывался из самых диких заварушек и всегда возвращался, растянув в улыбке татуированное лицо, словно выполнил плёвое дело. "Милый Павлос, надеюсь ты жив".

Над вымершей деревней даже небо казалось чернее, чем над лесом. Они обошли её стороной. Очевидно, что там искать нечего: место пустое, оставленное не только людьми, но и богами. Сухой ветер стучит ставнями косых чёрных домов, по улицам шуршат перекати-поле. То ли слышен тоненький плач, то ли хочется слышать его, глядя на такое скорбное место, где раньше бурлила жизнь.

Йос сложил пальцы обеех рук треугольником, прижал их ко лбу, как делают, когда болит голова, потом похлопал себя по груди и накрыл ладонями уши, брякнув металлическими серьгами. Всё это он проделал три раза, причём на ходу и с закрытыми глазами. Вдобавок зашептал молитву на незнакомом языке.

- Гиблая деревня, проклятая, - пояснил Фотис и указал на брата. - Йос просит у богов отпустить души местных, чувствует, что они не разрешены. Йос всё чувствует.

Арес, который твёрдо шагал впереди, криво ухмыльнулся и сплюнул. Кобура как метроном шлёпала по бедру при каждом его шаге, будто отсчитывая время. Одиссей смотрел Аресу в спину и прощался с верным человеком. Калистра, портовая нимфа, предсказала гибель друга, а она пока что не ошибалась. На кануне отъезда бойцов из Трои она много болтала, радостно смеясь в крепких одиссеевых объятиях, и, помимо предсказания о гибели Ареса, он запомнил рассказ о том, что ведьмы боятся зубов Кагафа. И теперь, когда Одиссей с отрядом идёт на поиски Павлоса, голенище его правого ботинка нагревается и жжёт кожу - там он спрятал клык, аккуратно вынутый из под подушки хмельной нимфы.

Они миновали озерцо и им открылся вид на большой дом. Засели у насыпи, сквозь кусты просматривался периметр: на участке была крытая коптильня, из трубы которой валил чёрный дым, и сарай для скотины, откуда доносился истошный визг свиней. В воздухе пахло жжёными волосами.

Одиссей послал Нестора и Фотиса к дому и, поскольку огнестрельное было только у него и Ареса, все ждали, когда Нестор наденет на каждую руку по шипастому кастету, а Фотис размотает стальную цепь со здоровой гайкой на конце. Подготовившись, они медленно и уверенно двинулись вперёд, а Одисеей внимательно следил вместе с Йосом и Аресом.

"Начинается", - подумал он.

Не разглядеть, кто их впустил, но вошли они в дом сразу вдвоём, чего, конечно же, не следовало делать.

Довольно много времени прошло и, когда все уже занервничали и решили идти, дверь снова открылась и высокая девица в лёгком халате выпустила из дома двух здоровых поросят. Арес вскрикнул:

- Ведьма! - увидев у одного из них четыре пары копыт, а Йос, поняв что произошло, достал мачете и бледный пошёл сквозь кусты к дому, что-то бормоча.

- Стой! - Одиссей пытался, но что тут скажешь, когда твоего брата обратили. - Арес, давай вокруг дома, я внутрь.

Когда Йос исчез в дверях, Одиссей на полусогнутых с револьвером подошёл к окну, хотел аккуратно заглянуть.

- Тише, мой хороший, - в его шею упёрлось холодное лезвие, ведьма появилась за спиной, как из воздуха. - Дай-ка пистолетик и иди в дом, Одиссеюшка, давно тебя ждём.

При входе лежал парализованный Йос и только мычал, выпуская слюну. Одиссей перешагнул через него, и тонкая рука указала ему на кресло у окна, а сама девка скинула халат и встала напротив абсолютно голая.

Кирка - лютая ведьма, Одиссей слышал про неё. Была она сказочно красива, шикарные формы и белая чистая кожа. У Одиссея перехватило дыхание и сам собой открылся рот. Волосы Кирки шевелились, как вязанка тонких змей. То ли это морок, то ли ведьма действительно краше любой бабы на свете.

"Будет непросто", - подумал он.

- Хочешь меня, сладкий? - и она сделала плавное движение к нему навстречу, бёдра красиво качнулись.

Одиссей сглотнул и тяжело выдохнул, голова закружилась от желания обладать этим телом.

- Это... Ты того, не приближайся, ведьма, я женатый человек, - Одиссей вжался в кресло, он не узнал собственный писклявый голос.

Кирка захохотала.

- А ты весёлый, нравишься мне. Даже не хочется тебя освинять. - Её смех резал уши. Она сделала несколько поворотов вокруг себя, завлекая Одиссея. Он знал, точно знал, что нельзя смотреть на её танец. Перед глазами всё поплыло, он не мог устоять против этой красоты.

- Хочу, я хочу тебя, - зашептали его губы, а руки, как у младенца, потянулись к пышным грудям. Одиссей моментально взмок, слюна пошла изо рта. Кирка села ему на колени и обхватила шею руками.

- Вот и славно, мой поросёночек, - ведьмин смех уже ласкал его слух. Он ничего не видел, руки погрузились в мягкое и тёплое, он глупо хихикал.

- Одиссей!

- Кто зовёт меня? - из глубины звучал знакомый любимый голос. Но чей это голос? - Нет, не надо, не отвлекай меня голос, я занят.

- Одиссей!

- Не хочу, замолчи, не зови меня! - как же тяжело было вырваться из прекрасного плена, из тёплого рая.

- Одиссеей! - это Пенелопа. Это же моя жена зовёт меня. - Одиссей, я жду тебя!

Лицо прекрасной Пенелопы отчётливо вспомнилось Одиссею и выдернуло его из ведьминого тумана. Он резко очнулся и увидел, что Кирка почти завладела им.

Ведьма уже не ждала, что он очухается и самозабвенно стаскивала с него штаны. Он выхватил из голенища клык и резко вскочил с кресла, отбросив Кирку. Она опешила, но не успела ничего сделать - Одиссей уже намотал её волосы на кулак и пнул ногой в зад, ведьма встала на колени. Он упёр клык ей в ухо - кожа на виске зашипела и вздулась, ведьма взвыла, но ослабла, повинуясь воле Кагафова клыка. Змеевидные волосы обвили кисть Одиссея.

- Одиссеюшка, не глупи, мой милый, - она попыталась говорить ласково, но это получалось уже с трудом.

- Где Павлос?

- В хлеву, как и остальные. Будет хрюкать, пока не вспорят брюхо, - прошипела ведьма.

Одиссей сильней натянул волосы, голова Кирки запрокинулась. От неё шёл дурманящий запах и приходилось бороться с собой, чтоб снова не впасть в адское искушение.

- Слушай, тварь…

Он не успел договорить - дверь в дом вылетела от мощного удара и внутрь ворвалось разъярённое чудовище в человеческих одеждах. "Твою мать, а циклоп тут откуда?" - только и успел подумать Одиссей и с размаха воткнул клык в руку Кирки, пригвоздив её к полу. Рванулся к окну, на бегу застёгивая штаны, вышиб плечом оконную раму и вылетел с тучей стекла во двор. Циклоп ему вдогонку швырнул Йоса, словно лёгкое полено, но попал в стену. Сзади раздался дикий крик ведьмы:

- Убей его, Полифем!

Одиссей кинулся за дом и тут же остановился в ужасе, наткнувшись на разорванного пополам Ареса, который вращал мутными глазами и шамкал белыми губами. Нижняя часть туловища лежала в стороне у сарая.

- Братишка, ты это... Прости меня, - Одиссей на миг растерялся и позволил циклопу нагнать себя.

Мерзкое отродье наступало, растопырив ручищи и оскалив пасть.

- Тише, тише, - Одиссей упёрся спиной в стену и боковым зрением судорожно искал чем бы проткнуть этот подлый глаз. - Хороший пёсик, добрый Полифемушка.

Циклоп пригнулся для прыжка, но снизу, где лежал Арес, что-то хлопнуло раз, и сразу второй. Полифем качнулся, закрыл лицо лапами и сквозь пальцы из глаза потекла кровь.

Револьвер выпал из руки Ареса.

В доме истошно выла ведьма, а безглазый циклоп с остервенением врезался в забор, сел и стал слушать шаги.

Одиссей обежал территорию - ни машины, ни лошади на ферме не было. А что происходит в сарае? Он откинул засов, и наружу вырвалось стадо свиней. Спотыкаясь и толкая друг друга жирными боками, они помчались в сторону деревни. К Одиссею бросился здоровенный боров и стал кувыркаться у его ног. Под глазами и вокруг пятачка свиньи были татуировки.

Одиссей крепко обхватил ногами спину Павлоса, а руками шею и они поскакали в сторону леса. Он успел увидеть, как из дома выскочила ведьма без руки, она металась и подпрыгивала, но не могла взлететь. А слепой Циклоп хватал свиней и с диким рёвом швырял их о землю.

Павлос радостно хрюкал и бежал исправно, он был сильным хряком. Одиссей крепче обнял друга. Его мяса хватит на неделю.

Семья

Папка умер за столом, когда ел картошку. Мамка сначала не поверила, думала прикидывается, и долго хохотала, пока не увидела, что он посинел, как замороженный окорочок. Тогда она испугалась, подлетела и повисла в углу под потолком. Я выглянул на шум, быстро оценил обстановку - такое мы уже проходили, сейчас в дело вступит дед.

И, действительно, когда из своей комнаты в кухню прошаркал дед, я, убедившись в своих догадках, вернулся к себе, притворился, будто делаю уроки, а сам продолжил работать иглой и толстой ниткой.

Дед, старый шутник, перекрестил маму, висящую над ним, она зашипела, оголив клыки, зарычала на деда, но спустилась по стене вниз.

- Опять помёр? - дед посмотрел на своего мёртвого сына, всплеснул руками и, сплюнув, повернулся уходить. Мать перегородила ему дорогу и бухнулась на колени.

- Это не я, Демьян Лукич! В этот раз он сам.

- Да сколько ж можно, ироды! Ужо соседи бранятся, что мы весь палисад изрыли куло дома.

Дед и мамка немного погавкались, ради приличия, но потом он всё равно вынес свои инструменты, а мать за ноги оттащила папку в большую комнату.

- Квёлый сын у тебя, Лукич, не живётся. Либо ты халтуришь всякий раз.

- Он у мамку свою пошёл. Та кажную неделю мёрла.

Да, помню как мы бабулю носили закапывать. Жалко, что не уследили и её собаки почти сожрали, хорошая она была. Теперь мы завели график дежурств, висит в прихожей. Сегодня мамка будет стеречь могилку.

Дед надел чёрную мантию с капюшоном, зажёг свечи в витых подсвечниках, налил в серебряный бокал мутной жижи и отхлебнул. Я этот ритуал знаю на зубок, сейчас будет моя любимая часть: дед острым металлическим пером сделал шесть мелких надрезов на теле папы, на плечах, кистях, один на лбу и один под пупком. Потом царапнул себе ладонь и накрыл ею голову отца. Огонь свечей запрыгал, за окнами резко потемнело и в комнате запахло словно тухлыми яйцами. Дед читал заклинание на непонятном языке, а из моей комнаты слышалось, будто каркает огромная ворона. Они переложили папку на толстое покрывало и позвали меня, помогать нести. Я нехотя вышел и мать потрепала меня по голове. В зеркале отразился я один с шевелящимися волосами.

Батька был худой, посему и не тяжёлый. Уже вечерело, в палисаднике у дома копошилось несколько проклятых, мать подобрала камень и швырнула - они, матерясь, разбежались. Поднесли папку к нашей яме. С прошлых похорон на дно уже кто-то накидал всякого мусора и сухих веток. Я всё расчистил.

Из горящего окна дома на нас таращилась старая кикимора. Я, как дед, перекрестил её, но она не шелохнулась, точно и не видит меня.

Зарыли папку, а мать села рядом на табурет караулить. Мы с дедом вернулись домой и разошлись по комнатам. Надо немного отдохнуть, ведь после полуночи начнётся очередное веселье в честь воскрешения ныне приставленного отродья бесовского, отца моего, Нафанаила Демьяныча. Вот и чудесно, что я смогу всех удивить, показав своё творение, к приходу родителей как раз управлюсь.

Часы пробили полночь и через короткое время на лестнице послышались шаги. Мать вела под руку отца, перемазанного свежей землёй. Они ввалились в квартиру, принеся с собой радостный запах сырости. Папа ещё с трудом передвигался на неуклюжих ногах, но постарался улыбнуться мне, бледным лицом с ввалившимися глазами. Я прижался к нему.

- Папка, любименький.

Вышел дед и мы все радостно пошли в большую комнату смотреть телевизор. Уже началась передача "живые и глупые", где упыри издеваются над людьми, а те очень смешно пугаются, просто умора.

Ну, думаю, пора, и вывожу на поводке из комнаты собаку с пришитой головой нашей бабушки. И я не прогадал - впечатление на всех это произвело великолепное. Дед, мама, папа и я радостно смеялись, обнимались, а между нами весело тявкала любимая бабуля.

Головин умер

Мимо окна что-то пролетело. Через минуту снова, но уже с криком.

Трудно поднялся, с отвращением отодвинул штору и выглянул вниз.

На тротуаре лежало трое попытавшихся. С тридцатиэтажки напротив одновременно прыгнули двое. Я услышал, что на лестничной клетке кто-то рыдает. Мозг не хотел просыпаться. Тело тоже, ведь я уже несколько недель не ходил дальше туалета. А сейчас, видимо, придётся идти через весь район домой к Алёхину за новостями. Из унитаза вытащил полный пакет, завязал и вышел с ним из квартиры.

Между этажами валялась соседка и жалобно выла. Я перешагнул её и на слабых ногах аккуратно спускался, держась за расшатанные перила, и стараясь не вступать в кучи мусора по всем ступеням.

Вышел из вонючего подъезда в густой жаркий день. И там и тут я видел людей. Возле каждого дома кто-то да маячил, некоторые даже разговаривали между собой. У меня мелькнула надежда.

С дорожки ко мне тянула переломанную руку девица, спрыгнувшая с крыши.

- Ненавижу, - хрипела она.

Я пошёл в другую сторону и швырнул пакет в вырытую за домом "смрадную геенну".

Алёхин открыл мне дверь и чуть не упал от слабости, но виновато улыбнулся. У него была прострелена голова - в виске чернела обугленная дырка.

- Зачем? - спрашиваю.

Он не ответил, указал на экран в комнате.

Некто Головин, старше нас, ухмыляясь смотрел с фотографий, которые заполнили всю сеть.

- Сегодня ночью, представляешь? - Алёхин трясся от волнения.

Я прилип глазами к изображению и жадно всматривался в морщинистое лицо, венистые руки, сложенные у Головина на коленях. На другом снимке он в шапке и с лопатой, показывает кому-то за кадром кулак.

- Кто он, откуда? - я хотел потрогать Головина, взять его за руку, потрепать седеющие волосы, понюхать, чем он пахнет. Я упорно разглядывал в его фигуре что-то, что подскажет ответ на самый важный вопрос. В его взгляде искал тайну.

- Из Омска, водитель. Ничего, понимаешь, ничего особенного! Всё утро про него читаю - нет зацепок. - Алёхин тяжело дышал. Он совсем отощал, смахивал на скелет. В его однушке пахло гнилью. - Я сразу застрелился на радостях. У нас почти все из подъезда попытались.

Трясущимися руками я переключал фотографии и читал все статьи про Головина, про этого самого счастливого на всём свете человека.

Экран автоматически включил прямую трансляцию. В Омск слетелась вся верхушка, над пятиэтажкой Головина зависли вертолёты, а весь район оцепили исполины. Президент вёл прямой эфир на своей странице:

- Головин был постоянным прихожанином церкви. Он до последнего вздоха верил в спасение. И он спасся, дорогие друзья. Вы тоже должны верить и приходить в церковь, иначе...

- Сука, - пробурчал я.

- Пёс блевотный, - проскрежетал Алёхин и переключил на другой поток. На экране появилась надпись, что контент платный и мы увидим омовение Головина. Я, не думая, приложил браслет к считывателю под экраном и получил доступ к потоку:

Головин голый лежал на крашеном полу своей квартиры и две старухи тёрли его синее тело губками. Потом рука подставила к его носу зеркало, и камера дала крупный план - примерно минуту мы в оцепенении смотрели на зеркало у носа, а оно так и не запотело.

Алёхин тихо плакал. На улице были слышны выстрелы. Я смотрел, как на Головина надевают похоронный костюм и не мог поверить, что это происходит.

Нестерпимо хотелось спрыгнуть с крыши. Пустить пулю себе в висок, или вскрыть вены. И чувствовать, впитывать всем существом наступающую смерть. Сладкую смерть, которая остановит этот ад под названием жизнь.

Кто нам скажет, почему умер Головин? Чем он отличался от меня, или Алёхина? Конечно, политики сейчас начнут брехать и рассказывать то, что выгодно им. Снова откроются церкви, как и триста лет назад, когда умерла Зверева.

Мы с Алёхиным стояли у окна и скулили, слёз не было. В стекле отражалось пламя от соседних домов. У дороги образовалась стихийная оргия и желающие выходили из подъездов уже без одежды и пристраивались. Мне ничего не хотелось. Чернота накрыла как гудроном моё сознание.

- Алёхин, я посплю у тебя несколько дней?

- Плевать, - Алёхин не отрывался от фотографий Головина на экране.

Я упал на сырой липкий диван и провалился в пустоту.

Через два дня мне исполнится восемьсот тридцать шесть лет. В очередной раз я загадаю себе поскорей сдохнуть.

Извините

Кровь из носа пошла ещё в школе, но домой не отпустили. В медпункте медсестра обвинила, что, мол, такой взрослый, уже в шестом классе, а всё равно бегаю, как сумасшедший и носы расшибаю. Медсестра - старая дура, но спорить не было сил - разболелась голова.

У меня впервые пошла кровь без причины.

После школы ехал домой в троллейбусе, кровь капнула на куртку. "Мама будет орать" - первая мысль. Женщина рядом увидела:

- Есть платок? - говорит.

- Всё нормально, - говорю и прижимаю к носу кусок туалетной бумаги.

- Может попросить водителя остановить?

- Не надо, мне на следующей.

На улице скатал снежок и уткнул в ноздри - льёт из обех. Голова раскалывается, будто сотрясение. А чем ближе к дому, тем больше болит. Сел на корточки, сунул лицо в сугроб - не помогает, но кровь успокоилась. Попробовал снегом очистить пятно на куртке - не выходит. Пойду завтра так, а в пятницу постираем. Но мама точно будет орать. Теперь она нервничает по малейшему поводу. Срывается на мне после развода и переезда. Квартира эта ещё её раздражает. И меня, если честно - тёмная, грязная, на первом этаже. Мама говорит, что вариантов нет, как и денег. А у отца она брать не собирается, пусть подавится. Жалко, что я был в школе, когда он ударил маму. Кажется, я бы его зарезал, если бы он при мне.

На кухне голоса, у нас гости. Тихо разуваюсь, прислушиваюсь, у мамы взволнованный голос. Услышала, что я пришёл, выскочила в прихожую вся красная, нервная. Резко обняла меня, потом отстранилась, посмотрела и всплеснула руками. Крикнула кому-то на кухню:

- У него тоже кровь! Как вы и говорили.

Я заметил торчащую из маминого носа красную вату.

- Кто у нас? - тихо спрашиваю.

Мама мотает в разные стороны головой, мол, "ты всё равно их не знаешь", или "тебе не объяснить". Подталкивает меня на кухню, пожимая плечами.

- Вот, знакомьтесь, это сын Саша. А это... - мама указала на гостей и замолчала.

На стуле сидел мальчик моего возраста, рядом с ним стояла женщина, мамина ровесница. Осознание пришло не сразу, а через пару секунд, в момент, когда я начал здороваться. Но на полслова я впал в ступор и не смог продолжить:

- Здр...авст..., - я в ужасе посмотрел на маму, а потом медленно повернулся к гостям снова и выпучил глаза. Мама развела руками.

Я увидел не просто гостей, а мальчика и женщину похожих на меня и маму, как точные копии. С такими же лицами, ростом и взглядом. Только одежда и прически отличались. На них тёмные плотные костюмы, волосы у обоих светлые, в отличие от моих с мамой. Они смотрели спокойно, а женщина даже улыбалась.

- В смысле? - аккуратно спрашиваю маму.

- В коромысле, сынок, - мама села и растерянно теребила фартук.

Заговорил мой двойник. Он был чуть крепче меня и имел серьёзное лицо.

- Здравствуйте, Саша. Прошу вас не волноваться, я сейчас постараюсь объяснить, - говорил уверенно и тихо, совсем как взрослый, а его мама слегка кивнула мне приветствуя и продолжала молча улыбаться. - Мы с женщиной родившей меня..., - он не успел договорить, его перебила моя:

- Мама! Почему ты не называешь маму мамой?

- У нас так не принято, я уже говорил вам, - ответил спокойно двойник.

Моя мама фыркнула в раздражении и замахала руками, обращаясь к богу, или невидимым зрителям, показывая своё недоумение. Двойник продолжал:

- Извините, Саша, но у нас не было иного выхода, кроме как прийти к вам за помощью. Меня можно тоже называть Сашей, как и вас, а с женщиной, - он показал рукой в сторону маминого двойника, - не нужно разговаривать.

И, что удивительно, мамин двойник никак на это дерзкое высказывание не отреагировала. Она просто улыбалась и смотрела робко на меня, будто я какой-то начальник, или просто важный человек. Злилась только моя:

- Да что это, в конце концов, за обращение со своей мамой такое? Хватит уже целый вечер её унижать, в самом деле. Это, раз уж на то пошло, моя близняшка и я не позволю! - кровь у мамы прорвалась через вату и струйкой потекла в рот. Мама выскочила из кухни в ванную. А её близняшка опустила глаза и еле слышно робко сказала "извините".

- Очень сложно всё объяснить сейчас, - двойник Саша заговорил быстрее, пока моя мама вышла, - я понимаю насколько для вас эта ситуация сложная, но я прошу вас, Саша, о помощи. Мы попали в трудное положение и нам не к кому обратиться.

- Мне можно говорить ты, - аккуратно вставляю, а сам всё ещё ничего не понимаю. Хотя, приятно, что со мной так говорят.

- Хорошо, конечно, извините, извини.

Мама вернулась с новой ватой в носу и резко вмешалась в разговор:

- Так, мне надо сына кормить. А вы, небось, тоже голодные? Когда ели?

Я чувствовал, насколько мама и наши двойники отличаются: мама жёсткая, пытается показать свою власть, говорит громко и резко. А гости такие искренние в своей мягкости, терпеливости и мне было неловко за маму, когда та резко их перебивала.

- Спасибо вам, Наталья, вы не обязаны этого делать, - сказал двойник. И как он назвал мою маму Натальей, совсем по взрослому, - конечно, если вы сможете покормить женщину, - он снова указал на свою мать, - этого будет вполне достаточно.

Эти люди мне определённо нравились, хотя вся ситуация была похожа на шутку.

- Я так и не понял, - осмелел наконец я, - кто же вы? Почему так похожи на нас? Это розыгрыш?

- Такие вот родственнички у нас, сынок, из другого мира, ты только послушай, - язвительно вставила мама.

- Хватит, мам, - я начал уже сам на неё раздражаться, - дай им сказать, наконец. Хватит перебивать, я хочу понять, - я повысил голос. Думаю, если б не было у нас этих странных гостей, то я получил бы сразу подзатыльник, но мама сдержалась, только злобно зыркнула и воткнула нож в хлеб.

- Да, конечно, Саша, я расскажу.

Он только открыл рот, как его мать прошептала отчетливо:

- Сейчас будет больно, извините.

Мой двойник будто что-то вспомнил:

- Саша, да, сейчас у тебя сильно заболит голова. Извини, это неизбежно, твоё тело ещё не привыкло.

- К чему? - спрашиваю, и тут же, словно гвоздь вбили в затылок - адская боль. В глазах искры, в ушах загудело, сжал виски. - Ма, ох, больно как. Дай от головы что-нибудь.

- Нет ничего, сын, - приобняла меня, - у самой до твоего прихода чуть голова не лопнула, потом прошло. Подожди немного, или, давай уложу тебя.

Казалось, что сейчас вырвет. Меня отвели до дивана в комнате, Саша сел рядом. Сквозь боль я ещё раз увидел мужественный профиль двойника и подумал - хорошо бы стать таким же серьёзным. Потом я провалился в густой липкий туман.

Не знаю, сколько был без сознания, но очнулся, когда на кухне что-то рухнуло и двойник резко встал, отпустив мою руку. Я выскочил за ним из комнаты. На кухне женщина, родившая близнеца Сашу, сидела верхом на моей маме и ножом отрезала ей голову. Пол был залит кровью. Она повернулась на нас и робко улыбнулась:

- Извините.

Наручники давили, меня знобило. Гул в голове. Рядом стоял мужик в форме и сказал другому:

- Мамке голову отрезал.

- Это не я, - закричал я, - это её двойник.

- Конечно, - заржал мужик.

- Это двойник, - заплакал я. - Это двойник, это двойник, это двойник.