Бог из машины

Глава 1

Однажды в Крысе.

Ноябрь 2472 года (здесь и далее – после подвига Фергуса Саевы). Эллиум, Итернум. Крайние кварталы.

«Хмельная крыса» кишела Мирами, как труп червями. У каждого человека, что сюда заходил, за плечами непременно болталось по Миру. Своего рода пропуск, вроде тех, что итернумяне обыкновенно прикладывали к турникетам.

Крыса отличалась миролюбивым нравом, не кусалась и была всегда открыта практически для каждого. Пускали бездомных, безруких, безногих, безглазых, безмозглых, бездушных, бесстыжих – словом, тех, у кого чего-то имелось слишком мало или не имелось вовсе. А также, напротив, тех, кто обладал чем-то в чересчур больших количествах: скажем, четырехруких, пятиногих и семимозглых, а уж если у кого-то обнаруживалось по три души, так тому сразу предоставляли все самое лучшее, потому что в такие дни хозяева и завсегдатаи становились мягче (это чтобы не писать «добрее»), смеялись громче, шире улыбались, и хмелели не от пива, а от самого воздуха…

И только по двум причинам человек, зверь, киборг, фантом, упырь, леший, оборотень, вампир и робот, будь оно неладно, могли не рассчитывать на то, что Хмельная их примет.

Первой было трехглазие – такие ни за что бы сюда не явились, но на свете случается всякое, так что закон, пусть и негласный, на всякий случай присутствовал.

Второй было безмирье. Подобные приходили как раз очень часто. Такие обычно щуплые люди с бесцветными лицами, которые тотчас выветриваются из головы, стоит им отойти; в глазах – туман, голос – плохо отлаженная программа, кривой разрез рта шевелится беззвучно, как у рыбы, а имя ни за что не запомнишь, даже если очень-очень постараешься. Их Крыса отшвыривала на несколько километров, а если не уходили, кусала за нос. С тех пор безмирного стало можно узнать по паре розовых полос на переносице.

Хмельная была своего рода пристанищем всех заблудших душ. А поскольку любая уважающая себя душа таскает за собой по Миру, их здесь тоже было пруд пруди.

Миры цеплялись за отвисшие рюкзаки своими паучьими лапками, выглядывали из карманов, копошились в бородах и незаживших ранах, глядели сквозь амулеты, сверкали в перстнях и бутылках, блестели в железе, летали в сигаретном дыме. Особо робкие и пугливые извивались под куртками, но не случалось такого, чтобы Мир в конце концов не вырвался на свободу, ибо Мир застенчивый почти то же самое, что безмирье.

Но была еще группа неких колдунов, державшая в страхе всех завсегдатаев и, уж подавно, простых захожих.

Дело даже не в том, что колдуны были необычайно сильны; понять это с первого взгляда было невозможно. Но Миры их не только были необъятны – и при том каким-то чудом ютились в Крысе уже много лет, не просясь на свободу; отчасти поэтому эти люди и киборги прослыли чернокнижниками – у каждого человека их было по два. А может, еще больше, этого никто не знал. Даже, пожалуй, сами чародеи.

Если второй тенью каждого (исключая безмирных, о которых уже говорилось) обязательно был личный Мир, тот, куда никто другой без приглашения хозяина ворваться не сможет, то у этих имелась еще третья – общий, один на всех членов ковена, в котором они вместе проводили даже больше времени, чем поодиночке в собственных.

Колдуны вечно сидели в самом дальнем углу, там, где когда-то давно висела икона, ни с кем, кроме друг друга и своего предводителя Хинеуса Двенадцатого не разговаривали, шифруясь придуманным языком. Если чувствовали, что кто-то пытается перевести их беседу (обычно так делала лишь глупая, неопытная молодежь с зелеными полянками да звездными небесами вместо Миров), принимались царапать на столах многоугольные символы, подозрительно напоминавшие сигилы, или вовсе читать мысли. Они кутались в длинные плащи, со слишком уж серьезным видом обвешивались оберегами и изрисовывались татуировками. Говорили гортанными голосами, проглатывая большую часть гласных. Смеялись только над своими, никому в Крысе, кроме Хинеуса, не понятными шутками. Пили, неожиданно для завсегдатаев Хмельной, редко. Разве что иногда, отмечая какие-то свои памятные дни, опрокидывали в горло по пузырьку абсента.

Девятого ноября две тысячи четыреста семьдесят второго года случилось нечто невообразимое. (Стоит сказать, что точная дата сего события неизвестна. Знают лишь, что к тому дню мостовые уже были покрыты тонким слоем льда, ветер успел из приятной прохладцы превратиться в одно сплошное противное завывание, ветви деревьев свисали устрашающими ведьмиными конечностями, а поверхности поблескивали от инея.)

Один из колдунов, самым последним облачившийся в плащ потеплее, хлопнул дверью, прокричал что-то Хинеусу Двенадцатому и прошествовал в излюбленный чародеями угол. (Деревянная Хмельная Крыса, жившая над входом и бережно хранившая буквы названия, пропищала что-то не особо приличное. Она была возмущена таким отношением – почти родной, и не поздоровался, а только нарушил ее покой этим отвратительным грохотом! – но кто ж станет разбирать слова какой-то там Крысы…)

Этого чернокнижника звали Оливер Оливер. Дважды, как он любил объяснять, потому что «Оливеров обыкновенных в одном только Эллиуме как собак нерезаных, а вот Дважды Оливера попробуй отыщи…». А может (также с его объяснений), его родители просто были в прошлой жизни шутами, и, когда осознали, что фамилия их Оливер – простая, как кодда – решили наречь сына точно таким же именем. «Ни буквы отличия. – Жаловалось бедное дитя спустя пару-тройку десятков лет. – Форменное безобразие!»

Так или иначе, по возрасту Оливеру уже жаловаться не полагалось, и он постепенно сводил эту привычку к минимуму. А еще не отличался аккуратностью в обращении с дверьми, имел склонность задирать носки при ходьбе, в ножнах на ремне носил атам, а на шее – осколок черного турмалина. Свои густые, темно-рыжие, как цикориевый мед, волосы он не стриг, в результате чего они росли в разные стороны, поддаваясь лишь заклинаниям, и то ненадолго. Скулы, подбородок и верхняя губа очерчивались медного цвета щетиной. Из-под шевелюры, если правильно наклонить голову, выглядывали круглые золотые сережки. Между фалангами пальцев были вытатуированы тонкие острые треугольники с обломанными вершинами.

Оливер закинул ноги на стол. Это действие ни у кого не вызвало ни тени упрека, потому что на тот момент Крысе еще не довелось впустить тех, кого она раньше не видела. (Забегая вперед, чуть позже ей все же пришлось это сделать. Никогда раньше она не была заполнена так, как заполнилась девятого ноября две тысячи четыреста семьдесят второго года…) Спросил что-то у чародейки, перебиравшей ожерелье из драгоценных (а может и нет; пишу так, ибо ей очень хотелось верить в то, что они драгоценные) камней. Та качнула головой.

И тут Оливер заговорил по-итернумийски.

- Хинеус Тринадцатый! Сегодня же – не сочтите за каламбур – тринадцать лет, как мы свергли Трехглазого, я ведь не ошибаюсь?

Гудение, стоявшее в трактире, тотчас умолкло.

Бородатые шалманщики, не помнящие жизни без Хмельной, но помнящие Хмельную без колдунов, повидавшие всякое, ни разу еще не слышали, чтобы хоть кто-то из здешних магов говорил по-итернумийски. Многие сомневались, что они вообще помнят хоть какой-то язык, кроме своего придуманного.

И тут – вот-те раз! – колдун идеально чисто болтает по-итернумийски! Кое-кто задумался, когда успел напиться до такой степени. Иные прислушались, не падают ли с неба камни.

Хинеус Тринадцатый, к которому обратился Оливер – мужчина лет тридцати, выглядевший, впрочем, несколько младше своего возраста – поначалу не нашелся, что ответить. Однако пронизывающий взгляд отца из-за стойки быстро привел его в чувство, и он выпалил:

- Тпра фсез? – С вопросительной интонацией, хотя предложение было повествовательное.

- Так не годится. – Оливер прищелкнул языком и покачал головой. – Рица, - он кивнул в сторону ведьмы, сидевшей бок о бок с той, что недавно перебирала ожерелье, - когда только получила электронные мозги, и та лучше себя вела! А уж вы… Словом, переведите, будьте добры. Ибо мы-то все поймем, а как же быть нашим дорогим гостям?

«Дорогие гости» невольно приосанились и выжидающе вытянули шеи. Всем было ужасно интересно, что будет дальше. Редкое это было явление, чтоб кто-то из Хинеусов отмалчивался. Вдобавок, маги никогда не утруждали себя переводом своих слов для тех, кто не понял. То есть, для чужих.

Намечалось нечто интересное.

- Ладно. – Кивнул Хинеус Тринадцатый. Выговор у него оказался не столь чист, как у Оливера, но все же вполне сносен. – Вы не ошибаетесь. Сегодня ровно тринадцать лет с того дня, как мы свергли Трехглазого.

Оливер победно улыбнулся.

- Во-от! Праздник! А вы сидите притихшие, как иконы в подвале – да-да, барышни, я обращаюсь и к вам тоже! Раз уж такое дело… Рица, не позволите ли вы нам…

Колдунья с коротко остриженными черными волосами молча выудила из складок плаща фляжку и протянула Оливеру. Судя по взгляду, «праздник» ее совершенно не радовал.

- Крепкая. – Пояснила она в ответ на вопросительный взгляд друга. – Хватит на всех.

- Заговорена?

Ведьма едва заметно улыбнулась уголком губ.

- А как же без этого?

- Вот и прекрасно. Ваше здоровье.

Оливер опустил ноги на пол, выпрямился и сделал глоток. Ощутил, как горечь во рту сменяется теплом. Ярко-алая светящаяся жидкость побежала по венам, каким-то неведомым способом побывала в мозгу, мгновенно опустилась до стоп, затем снова поднялась и угнездилась где-то во лбу. Не то, что простая настойка, нет… Он в таких вещах разбирался. Хорошо. Значит, точно заговорена. Рица не соврала. Чего и следовало ожидать, ведь Рица не врет о таких вещах. Она вообще очень редко врет, если уж на то пошло.

- А вот нечего так таращить свои прелестные глазки. – Сказал Оливер уставившимся на невиданное зрелище завсегдатаям. – Вы все в этом котле варитесь уже порядочно времени, а толку никакого. Небось, даже не знаете, как это все произошло, верно?

Ответа не последовало.

- Так я и думал. Жили ведь совсем рядом, видели, считай, в окно, как его голова летит с плахи…

Слушайте, недоваренные взрослые дети, и мотайте… нет, уже даже не на ус, а на свои колосящиеся бороды все, что я скажу! Запомните, что колдуны рассказывают сказки каждый галактический день, но правдивы их рассказы бывают лишь раз в жизни. И ваше счастье, что я… что мы решили этот шанс потратить на вас. И не прозевайте ни единого словечка.

… - Знайте: все в этой жизни начинается с пути. Ларк держал его поздно вечером. Он был зол… Нет, не так… Дайте-ка собрать мысли воедино…

…- Ларк шел, рассекая толпу не то своей тяжелой походкой, не то пронизывающим взором, не то блеском чего-то железного и отвратительного, выглядывавшего из левого рукава. Народ расступался, изредка перешептываясь за его спиной. Если кто-то не успевал отскочить, Ларк давил его ноги тяжелыми сапогами или разбивал ему нос. Будь на его месте кто угодно другой, его давно уже порезали бы или, на худой конец, измордовали. Но трогать Ларка было запрещено негласным законом Крайних кварталов. С недавнего момента…

Оливер.

Скорбь Ларка.

Весна 2442 года. Эллиум, Итернум. Крайние кварталы.

Ларк шел, рассекая толпу не то своей тяжелой походкой, не то пронизывающим взором, не то блеском чего-то железного и отвратительного, выглядывавшего из левого рукава. Народ расступался, изредка перешептываясь за его спиной. Если кто-то не успевал отскочить, Ларк давил его ноги тяжелыми сапогами или разбивал ему нос. Будь на его месте кто угодно другой, его давно уже порезали бы или, на худой конец, измордовали. Но трогать Ларка было запрещено негласным законом Крайних кварталов. С недавнего момента.

Брови и ресницы его свалялись, зубы пожелтели, плечи ссутулились. Лишь глаза остались такими же, какими были – серыми, точно ртуть, и чуть раскосыми. Только слишком уж часто в последнее время стали заволакиваться пьяной дымкой.

Кисть левой руки жглась. Вернее, точно жглась бы, если б была на месте.

Ларк остановился.

- Кончай болеть. – Сказал он крюку, заменявшему с недавних времен ладонь. – Толку от этого никакого. Тебя уже отрубили, а ты все болишь. Самой не стыдно?

Стыдно фантому руки явно не было. Он кусался горячими острыми зубами, впивался в запястье то сотней лезвий, то миллионом игл. Видимо, находил это забавным. Ларк, во всяком случае, так решил.

«Хмельная крыса» шумела, отпугивая заблудившихся молокососов, как ей и полагалось. А тех, что посмелее, наоборот притягивала. Заляпанные окна горели, а сама крыса висела, чуть выцветшая, но не облинявшая окончательно, над облупившимися буквами. Вид у нее был неважный. На тот момент она уже слишком долго пребывала в состоянии опьянения, чтобы иметь надежду когда-нибудь из него выйти. (В следующий раз, когда буду пересказывать все эти события, обязательно приукрашу и совру, что однажды мне довелось увидеть человека, который еще застал Крысу трезвой. Для правдивости добавлю ему орлиный нос и бородавку на щеке. Но вы знайте, что таких людей уже давно нет на свете, если они вообще когда-нибудь существовали.)

…И все же это была не та Хмельная, которую вы знаете. Та была, разумеется, моложе и не столь плешива. И периодически постукивала зубами. Никто не знал, сколько их всего, знали только, что очень много и что видны нам не все. У той Крысы было не меньше тридцати ртов - столько в свое время насчитали мы с Саей…

Раззявленные пасти смотрели на нас со всех сторон. И щелкали так, словно собирались сожрать. Хотя, в сущности, так оно и было. Нас постоянно жевали стальными челюстями времени, и мы видели его везде, куда ни посмотри. Но Крыса еще не столь прожорлива. Города - что Тар, что Эллиум, – вот кто и впрямь ненасытен. Поэтому мы отказались там бывать. Под словом «мы» я подразумеваю нынешнее Общество Одиннадцати, которое в то время было еще Обществом Восьми, и из которого к Семерым присоединились только мы с Хинеусом…

Ларк толкнул дверь. Та лязгнула. Крыса пискнула. Никто не услышал. Все были либо слишком пьяны, либо слишком заняты, чтобы обратить внимание на такую мелочь. «Стараюсь, болтаю. – Обиженно подумала крыса. – А им все как об стенку горох».

- Приятель! – Воскликнул Хинеус Двенадцатый, который, подумалось Ларку, только его и ждал. Это было правдой. Что скрывать: Хинеус, как верный пес, ждал все два месяца, что Ларка не было, и вздохнул с облегчением, когда заметил в дверях знакомую фигуру. – Ты…

- Будь добр, одолжи для начала абсента. А там посмотрим. Дойду до дома, если смогу. А нет – так нет.

От внимания Хинеуса не ускользнуло то, как чудовищно Ларк охрип. Хотя, казалось бы, дальше некуда!.. Небось, снова выл во сне и рвал зубами бинты.

- Как рука? – Поинтересовался Хинеус, протягивая другу пузырек изумрудного цвета.

Ларк, постукивавший до этого момента крюком по стойке, на мгновение замер.

- Все никак не успокоится. Преследует меня неупокоенным призраком. Сожжения, видимо, было мало… - Его лицо вдруг исказила гримаса боли. – А-ай, черт с ней, с рукой! Сам знаешь, я сейчас голову себе готов отрубить. Так что это пустяк.

- Не надо нам отрубленных голов. Пей.

Ларк разразился пугающим громоподобным смехом. Таким, знаете… Каким когда-то смеялись боги на своих пиршествах, только чуть менее механическим.

- Как-как ты сказал? «Не надо нам отрубленных голов»? Смешно.

Хин тяжело сглотнул.

- Извини. – Все равно, что прикладывать подорожник к рваной ране. Он пожалел, что вообще открыл рот. Лучше уж было и дальше молчать. – Но ты ведь понял, что я не об этом.

- Так и я же не о том! – Глаза Ларка блеснули маниакальным блеском. – Кто там что понял, смысла не имеет. И вообще, раз уж на то пошло, голову моей Сае не отрубали. Обезглавить и стукнуть током с десяток раз – совершенно разные вещи, скажи?

- Перестань. – Хин провел левой рукой по волосам. Спохватился, что в присутствии Ларка, у которого на месте левой кисти с недавнего времени красуется крюк, такое простое действие выглядит хвастовством. Отвел взгляд.

Вы смотрите на меня странно. То есть, как Яр, когда я принимаюсь что-нибудь рассказывать. Вы все, верно, считаете, что старина Дважды Оливер снова порет чушь. Ему в вашем представлении только дай повод потрепать языком… Но, уверяю, на этот раз я абсолютно серьезен. Я – как летописец, который утверждает, что видел все собственными глазами, потому что я был там! Спросите – и я отвечу, что заметил, как скукожился наш бедный Ларк, собственным носом учуял, как от него веет горем вперемешку с абсентом. Да-да, мне довелось наблюдать даже, как смущается великий Хинеус Двенадцатый, не верите мне – можете спросить его самого.

Это был первый и последний раз на моей памяти, когда Хинеус Двенадцатый смутился в моем присутствии (за исключением, разумеется, случаев, когда этому способствовала его жена Вега, которая обладала редкостным талантом вгонять людей в краску).

Итак, мне в ту пору было восемнадцать лет, и я уже практически поселился в Хмельной Крысе, ибо как тут не поселиться, когда дружишь с Хинеусом да Вегой, Ларком да Саей, а еще с Келе и Кассианом… Колдунов среди нас было еще довольно мало. Я был юн, благоухал, можно сказать, материнским молоком, но Трехглазому уже не молился, а значит, начинал кое-что смыслить в жизни.

Я помню, что сказал Ларку в тот вечер, перед тем, как стерпел приступ самого жгучего возмущения в своей жизни.

Я крикнул:

- Ларк Юз, какая честь!

А потом еще:

- Мы уж отчаялись когда-нибудь вас увидеть! Сидели-скучали, спивались тут себе втихомолку, и не надеялись больше в этой жизни встретиться с Ларком Юзом… А тут – вот-те на!..

Хинеус тогда подумал: «Черт его принес!». Но мои телепатические способности в то время были развиты крайне слабо, и я об этом узнал лишь спустя много-много лет.

А Ларк меж тем ответил:

- Меня не было два месяца, Оливер. Не так уж и много. Я, бывало, пропадал и дольше.

- Два? А по ощущениям дольше года!

- Да. Мы с вами весьма мило разговорились в последний раз, вы разве не помните?

Я почувствовал, как запылали уши.

- Н-нет, не помню… - Пробормотал я. – Склероз, знаете, ли… Коварен, сволочь… - Разумеется, это было вранье, потому что какой склероз в восемнадцать-то лет.

Несколько секунд я изучал Ларка взглядом. Что-то такое было, о чем я точно не спросил в тот раз… Что-то очень важное… Что-то, чего никак нельзя пропустить…

Заглянул ему в глаза. Понял, что так лучше не рисковать. Мелькнула мысль, что на тонком девичьем лице, непременно унаследованном от Саи, такие серебряные монеты в форме минадля с острыми краешками будут смотреться устрашающе.

И тут я вспомнил.

- Девчонка как?!

Хинеус тихо выругался.

- Какая девчонка? – Ларк выглядел потерянным. А может, притворялся.

- Нет, ну вы посмотрите! Стать отцом и совершенно забыть о ребенке в течение нескольких дней! Даже наш Хинеус – и тот не такой раздолбай, а уж от него я ожидал всего, что угодно… Хинеус, простите меня, я любя… Ларк, я уб… То есть, я хочу сказать, ваше отношение к нашему будущему поражает меня до глубины души!

- Будущего нет. – Мрачно буркнул Ларк. – С такой-то деградацией уж точно.

- Что ж, здесь вы правы. Абсолютная деградация, и я с радостью продолжу эту тему, когда напьюсь, потому что сейчас я как стеклышко, если вы еще не заметили. Так что вернемся пока к нашей… Кстати, как вы ее назвали?

Не знаю, но уверен: в тот момент Хинеус мысленно приправил мое имя еще парочкой крепких выражений. А может и не мысленно… Хотя нет, если б так, я бы услышал. Проблем со слухом у меня отродясь не бывало.

Ларк молчал.

- Только не говорите, что даже не удосужились дать бедному ребенку имя! То, что мы живем в Крайних кварталах, не означает, что надо…

- Чумная. – Отрезал вдруг Ларк, которому все это уже порядком надоело. – Чумная. – Повторил он. – Я так ее назвал.

Мы с Хинеусом удивились, не услышав, как моя челюсть стукается об пол.

Первичный шок длился пару минут. Чуть придя в себя, я затараторил:

- Понять его, - я ткнул пальцем в Хинеуса, - назвавшего сына в честь самого себя, я еще могу, потому что он, в сущности, пошел на поводу у своих предков… Их там одиннадцать таких, одиннадцать Хинеусов, одинаковых, как лягушачьи икринки, а может, разных, как шерл и аметист, что куда более вероятно, кто ж их разберет, этих бесчисленных Хинов… Скрепя сердце, я могу понять и моих дорогих родителей, которые назвали сына Оливером, зная, что фамилия у него точь-в-точь такая же, ни буквы различия. Но понять вас… - Тут во мне затеплилась надежда, и я, схватив Ларка за рукав, умоляюще заглянул ему в глаза. – Быть может, вы хотя бы поменяли порядок букв? Или убрали одну?..

- Оливер! – Прикрикнул Хинеус. – Прекратите этот цирк, ну в самом деле!

- Да как же прекратить, когда…

- Ничего я не менял! – Рявкнул Ларк, отодрав меня от себя. – Так ее и зовут – Пестилентия. Что значит «чумная». Просто и понятно.

У меня чуть глаза из орбит не вылезли.

- Могли бы, - пробормотал я, - могли бы… В честь нашей дорогой Саи, царство ей Галактическое… Могли – «вечно живая», «неуязвимая»… Мало ли на свете имен с благородным значением! А тут… Бедная девочка! Вам самому-то не совестно будет так ее называть? «Эй, Чумная, поди-ка сюда!».

- Не будет. – Процедил Ларк, едва сдерживаясь, чтобы не разукрасить меня как следует. – Потому что она давно уже в сиротском приюте. Ей там дали второе имя. Рица, кажется, или как-то так. Вот им пусть и называют.

Я примолк, судорожно переваривая полученную информацию. Но Ларк все продолжал, а переваривать такой ужас быстро просто невозможно, и меня уже затошнило, а он все говорил и говорил…

… - Я подписал согласие. Может, ее продадут в клинику на Итернум и сделают из нее домашнего киборга. Покупают их хорошо, особенно девчонок и тех, что помладше. Так что пристроится, не беспокойтесь. И будет ей счастье.

- Да как вы смеете называть это счастьем!

- А вот так и смею, Оливер. Ее счастье – быть домашним киборгом с дискетами в голове. Проживет – и да, я смею называть это жизнью, - дольше, чем мы с вами вместе взятые. Примитивна, конечно, будет… Но это разве плохо? С ее-то судьбой?

Я не нашелся, что ответить. И это я-то! Самый говорливый завсегдатай в истории Крысы!..

Но Ларк и не стал дожидаться моего ответа. Он встал, прохромал сюда, в этот самый угол, где сейчас сидим мы с вами, тогда еще под икону и раскрытую пасть…

Я проводил его взглядом. Как провожают тех, кто обещал вернуться, когда на неделе будет два четверга: машинально слизывая кислую каплю крови с укушенной губы и собрав брови у переносицы.

Неужто Ларк спятил?! Это было за гранью моего юношеского, полностью очарованного этим человеком понимания. Они на пару с Хинеусом были моими идолами – беспреткновенными божествами, на которых я, восемнадцатилетний мальчишка, не нюхавший еще жизни, ровнялся. Старался, вернее, ровняться, понимая, что таким же бравым и хладнокровным мне ни за что не стать. Я в ту пору растил усы, щеголял в выменянных у старьевщика кожаных сапогах на два размера больше и имитировал – с моим-то ростом, Галактика прости!.. – тяжелую поступь. От меня отодрали уже чертов браслет, но полноправным членом ковена еще не признали, и я стремился как можно скорее стать одним из них.

А тут Ларк вдруг сереет и за месяц стареет на двадцать лет. Лицо у него теперь бульдожье, обвислое, утратившее всякую форму, рот как у рыбины… А осанка – признаюсь, предмет моей жгучей зависти! – та совсем поплохела. Старьевщик, у которого я выменял те проклятые сапоги, по сравнению с теперешним Ларком выглядел ну просто солдатом межгалактической армии.

Но это, конечно, еще ничего. Галактика с лицом с осанкой! Все мы стареем, и Ларк не виноват, что по некоторым причинам ему пришлось это сделать намного раньше положенного. Ларк прежний никогда не отдал бы свою дочь в детский дом и уж тем более не подписал бы согласие на продажу ее в клинику. Ларк прежний, мой идеал и кумир, никогда не назвал бы свою дочь – свою и Саи, прошу заметить, нашей любимой, неподражаемой Саи! – словом, которое имеет столь скверное значение. «Чумная»… Не нужно разбираться в чародействе, чтобы понять: такое имя накликает на человека беду. И еще какую! Никогда не думал, что буду жалеть девчушку, которую даже ни разу не видел.

«Она, - думалось мне, - часть Саи, что важно, лежит сейчас в тепле (пока еще точно в тепле, а не в спиртовой прохладе больницы, успокоил я себя; в клиники продают только с семи лет) и не подозревает, что осталась на свете одна-одинешенька с проклинающим именем…»

И вдруг во мне затеплилась надежда.

- Вы ничего… - спросил я Хинеуса, - ничего не можете сделать?

Он был необычайно серьезен. В глазах поблескивали фонари, но привычная лукавая искорка пропала.

- Нет. – Сказал он. Хинеус, которого я боготворил!.. – Ларк не ребенок. Я не могу ему указывать.

Затем он сказал что-то еще… Я не расслышал. Я был как Ларк, которому уши застелила скорбь.

Скорбь мне представилась серым месивом из паутины, которое не то горчит, не то вяжет. И знаете, даже спустя тридцать лет я едва ли изменю свое мнение.

Ларк сидел в углу. За плечи его обнимала зеленая фея. Зубастая, но, видит Галактика, добрая. Она пыталась забрать скорбь у бедняги Ларка: сгребала ее тоненькими ручонками и пыталась разогнать крыльями. Зря старалась – ему бы целая толпа таких фей не помогла.

Сейчас я понимаю Хинеуса; что там, сейчас я почти понимаю Ларка. Но тогда я решил сбежать из Крысы, чтобы никогда их не видеть. Мне вмиг осточертело это место – на деле всего лишь трактир для тех, кому некуда больше податься, пропахший спиртом да горем.

На месте низкорослого мальчонки с растущими во все стороны волосами и вечно липкими пальцами, походящего на домового, нежданно-негаданно вылезшего из чулана, мне сразу же представился гордый мятежник. Того, что хотел примкнуть к смельчакам, презирающим Саеву. («Смельчакам», разумеется, уточнялось с большой иронией, ибо немного нужно храбрости, чтобы всего-то не молиться в положенное время.) Только вот Общество их оказалось тем еще гнилым сборищем лицемеров. И вот Мятежник, вооружившись саблей (момент, где он ее добыл, опускается), бросается в бой с устоями, один против всего мира… Мятежник, бросивший вызов Хинеусу с Ларком и оказавшийся в тысячу раз сильнее, потому что был Чист Совестью…

Мятежник удалялся гордой походкой, прикрыв дверь и оставив после себя холодок страха на коже самых бездушных…

…Я же выскользнул подобно трусливой мыши. Повеселил всех, кого еще можно было повеселить, и узнал об этом лишь спустя много лет.

Скорбь Веги.

Весна 2442 года. Эллиум, Итернум. Крайние кварталы.

…Вернулся я спустя два часа.

Ларка с Хинеусом видно не было, и, честно говоря, я выдохнул с облегчением. Вряд ли они стали бы читать мне нотации, потому что, в общем-то, были к этому не склонны, но постыдить могли, а оно мне было ни к чему.

Мне повезло. Если б я тогда опозорился еще сильнее, меня бы здесь не было. Ведь, по сути, я показал свою трусость перед Правдой; а вы не хуже моего знаете, что колдуну простительно бояться чего угодно, кроме Правды.

Но тут меня схватили за шиворот.

Руку я узнал сразу. Такая изящная и нежная до безобразия – невозможно было ее не узнать. Следом я сразу понял, что сопротивляться бесполезно, и, криво улыбнувшись, сказал:

- Здравствуйте, Вега. – Я не оборачивался. – Вам разве не стоит быть в такой час с Хинеусом Тринадцатым?

- Хинеус Тринадцатый, скажите пожалуйста… - Фыркнула она, опуская ладонь мне на плечо. – Шуму-то сколько… Может, еще кланяться ему начнем? Хотя ты и не на такое способен. - Она единственная в нашем Обществе называла меня на «ты». Резало слух, но поделать я ничего не мог: говорить культурно Вега отказывалась. – Мы зовем его Хином. И всех просим делать то же самое. До Хинеуса пока не дорос. Путаница, конечно, но что поделать. - Она развела руками, легонько задев мое ухо. А я все крутил в голове предпоследнюю фразу.

«До Хинеуса и не дорастет.» - Благоговейно подумал бы я каких-нибудь пару часов назад. «Дай Космос, чтобы не дорос никогда.» - Вздрогнув, подумал я теперь.

Я выпрямился и положил ладонь на белую ручку Веги, которая к тому времени уже улеглась обратно ко мне на плечо.

- Оливер?

- Галактики ради, Вега, побудьте моей сестрой! – Прошептал я. – Всего несколько минут, молю!..

Она помолчала. Затем ответила с расстановкой, едва шевеля губами:

- Ты глуп, Оливер.

Внутри у меня все оборвалось.

- …Если думаешь, что я стану твоей сестрой, только если ты об этом попросишь!

Одним проворным движением она развернула меня (несколько недоумевающих взглядов, пошло-одобряющий свист пьяных гуляк) и, глядя в глаза, прошипела:

- …Потому что я и без того твоя сестра, кретин!

В своей решительности похожа на орлицу, глаза сверкают янтарем.

***

Мы сели у нее в комнате.

С появлением на свет сына Веге пришлось отучиться хлопать дверьми, и, надо сказать, она в этом преуспела, в отличие от меня. Засов постаралась задвинуть понежнее и – мое восхищение! – ей это почти удалось.

В глаза мне сразу же бросился порядок, который Вега, знакомая мне, ни за что бы не навела. Она, хоть и была очень хозяйственна (ибо какой же еще быть жене Хинеуса Двенадцатого), никогда не надраивала свое жилище до блеску. Раньше здесь всегда присутствовал некий маленький хаос вроде разобранной шкатулки на подоконнике, брошенного в углу платья или запятнанного краской ковра. «В конце концов, - говаривала Вега, - спальня – не мастерская. Совсем не обязательно, чтобы тут все сверкало… А вот в цехе – другое дело!»

Но теперь нас всех перекроила скорбь, и если к Хинеусу с Ларком я уже начал понемногу привыкать, то со скорбящей Вегой дело имел впервые.

Нам не довелось поговорить с того момента, как Саю казнили.

За пару месяцев здесь все переменилось, и ничто уже не было таким, каким я помнил.

Шкатулки и перевязанные лентами коробки были теперь выстроены на полках строго по высоте и цвету. Заметно поредевшая (большая часть содержимого, вероятно, переезжала теперь вместе с люлькой Хинеуса Младшего) коллекция свечей, кристаллов и оберегов загнана в деревянный ящик – у меня от такого зрелища аж сердце защемило. Окна вымыты так, что казалось, будто стекол там вовсе нет. Зеркало, прежде покрытое тонким слоем пыли (семейная реликвия, которой Вега не пользовалась; зеркала она презирала), теперь было безукоризненно вычищено, а это означало, что на нас обрушилась беда.

И это было правдой. Беда, и еще какая! Общество Восьми разрушено, а значит, нарушено равновесие Вселенной!

***

Вега встала перед зеркалом и расправила платье. Одернула подол, смахнула с плеча пылинку. Спросила:

- Ну и как я выгляжу? – Так, словно ничего необычного не было в том, что она смотрится в зеркало, вся с ног до головы разодетая в черное.

- Ошибка в матрице. – Покачал головой я. – Мир рушится.

- В бездну летит. – Подхватила она и принялась вынимать из прически заколки. – Крошатся фундаменты, обламываются основания.

- Стены проломаны, пули свистят.

- Людей бьют электрошоком. Сая распята. – Косы тяжело упали ей за спину, и Вега подытожила: - Все порушено. Боги пляшут на обломках.

Я промолчал. Пытался перестать рассматривать порядок, но мне это никак не удавалось.

Вега перехватила мой взгляд.

- Это все я. – Произнесла она. – Руками. Умерла бы, если б это сделали роботы. Или как, нам теперь нельзя говорить о смерти?

Я опустил взгляд, и, к своему ужасу, заметил, что восковые пятна исчезли без следа.

- И ковер тоже я выстирала. Столько времени лентяйничала, и вот – решилась…

О ужас!..

Да я бы все отдал, только чтоб вернуть ненавистные жирные кляксы!!!

- Учитывая наш кодекс, - медленно проговорил я, - нам теперь только о смерти и толковать.

***

- Вы слышали, что Ларк…

- Продал дочь в клинику. Или вообще задаром отдал, не знаю. Мог. Не думаю, правда, что он из всего пытается извлечь выгоду, но будем честны: я до этого момента думала, что он точно не из тех, кто отправляет детей на переделку мозгов. Так что возможно всякое.

Я промолчал.

- Пе-ре-дел-ка… - Вега будто попробовала это слово на вкус. – Мне раньше казалось, это про что-то забавное. Я так часто ошибаюсь.

- …

- Дочь Саи и Ларка, черт побери! Красавица будет еще та. Я ей уже завидую. Правда, вместо мозгов ей в башку запихнут комок проводов, а вся красота достанется какому-нибудь зажравшемуся мужлану. Девчонок потому-то и покупают лучше, сечешь? Чтобы…

- …

- А вообще-то, там переделывают не только мозги. Как заказчик захочет, так и сделают. Любишь глупых – будет тебе глупая. Захочешь поумней – научат сыпать заученными фразочками. Захочешь бессердечную – пожалуйста. Что в прямом, что в переносном смысле. За тысячу-другую кодд вообще все выкинут, и будет почти робот. А человека – в топку…

- Не будьте так жестоки! – Не выдержал я.

Трусливый Оливер! Крысе следовало бы уже тогда цапнуть меня за нос и ни за что больше не пускать к себе. За подобные реплики мне полагалось копаться в канавах вместе с безмирными и терпеть всеобщее презрение. Но Вега меня за это не осудила.

Она и впрямь была моей сестрой. Желтоглазая и широкоплечая; выше, решительнее и опытнее меня. Всего на пять лет старше, а уже жена моего идола. Но при всем этом товарка моих мальчишеских проделок, о которых Хинеусу лучше было не знать, и соратница во всех перепалках (я в ту пору любил нарваться). А в случае чего и добродушная утешительница – неизбежная участь всех старших сестер. К этому у нее был особый талант. Меня не покидало ощущение, что она околдовала себя каким-то особенным заговором: голос наделила способностью осушать слезы, плечи – усыплять. Или дело просто в ее мягких натруженных руках, не знаю.

Вега уронила голову на ладони и посидела так с минуту.

- Прости. – Она выпрямилась и посмотрела мне в глаза. – Я просто очень злюсь, понимаешь? На правительство, на палачей, на Ларка… даже на Хина чуть-чуть, ты только ему это не говори. Просто он так на это отреагировал, будто… А-ай, кого я обманываю, ему тоже трудно. – Лицо у нее исказилось, точно от боли. - Просто он не хочет, чтобы я переживала, а так еще хуже. – Она печально улыбнулась. - Все понимаю и злюсь. Дура.

Я взял ее ладони в свои и, чуть коснувшись бархатных рукавов, подметил еще, что черный Веге не идет. Не зря она ненавидела его почти так же люто, как зеркала.

Но теперь все мы носили траур по Сае.

- Я сегодня убежал из Крысы после того, как узнал. Не хотел их видеть, понимаете ли… Возомнил себя великим мятежником. - Я мрачно усмехнулся. – Так что вы не одна.

- Ты слишком хорошего мнения обо мне, если думаешь, что я не убегала. Но это еще ничего.

- «Ничего»?! Да я не могу себе представить, чтобы Вега убежала из Крысы!

Вега замялась и опустила взгляд, ковыряя пол носком туфли.

- На самом деле случилось кое-что похуже.

Я похолодел.

- И что же?.. - Осторожно спросил я, сжимая ее руку.

- Я забросила работу.

В моей памяти сразу возникла Вега, стругавшая посохи в своей мастерской, и я похолодел.

- Я теперь даже палочку выточить не могу. – Вздохнула Вега. – Они стали неидеальны, понимаешь? И от этого не работают. – Она подергала себя за волосы и добавила: - Хин не знает. Догадывается, наверное, ибо я частенько запираюсь в гараже, а потом все равно продаю старые работы, но прямо я ему еще не говорила. Не знаю, как, да и стоит ли. Не говори ему, пожалуйста. Обещаешь?

- Звездозаконие, Вега, конечно обещаю! – Она посмотрела на меня, и ее темно-карие глаза на осунувшемся лице вдруг показались мне такими неестественно большими и печальными, что я, сам того не желая, выдал шепотом: - Вот беда-то…

- Не говори так. – Велела она и положила голову мне на колени.

И я понял, что она уже достаточно побыла моей сестрой на сегодня.

Настала моя очередь побыть ее братом.

Однажды в Крысе.

Крыса сидела, расправив хвост и держа нос по ветру. Насторожилась и вся обратилась в слух. Правда, Миры пошаливали, но к этому она успела привыкнуть. Хотя такого буйства не случалось давненько…

Миры отражались от камней, коими были увешаны колдуны, сталкивались в воздухе и со скоростью света менялись местами. Огибали фонари – шустрее, как можно шустрее! – многие из них боялись света, - и притаивались в трещинах деревянных стен. Быть может, они о чем-то переговаривались, а может, и нет; не столь важно. Важно лишь то, что их было не унять и никуда не затолкать, как это удавалось прежде. Когда в стенах Миров становилось слишком уж много (о, сколько повидали эти стены! какая жалость, что их все еще не научили говорить!), они сползали на пол и, не проникая, как обычно, в щели, принимались кишеть там.

«Гляди-ка, как резвятся. – Вздыхала Крыса. Про себя или тихим скрипом – этого почему-то никто не подметил. – А всего-то стоило Оливеру завести свою шарманку… Ну, что ж. Это он умел во все времена!»

Вопреки всему, она была уже стара. В последнее время Крыса все чаще жаловалась на здоровье пролетавшим мимо якиям: мол, и петли дверные уже не те, и подоконники никуда не годятся, и шерсть выпадает, и вообще… Шутка ли – появилась еще при Хинеусе Одиннадцатом и столько всего перевидала!

Но все же уходить на покой было еще рано. Вернее, не все еще было сделано. Не все перевидано. Вот когда перестанет плескаться у Рицы во фляжке заговоренная настойка с капелькой дрейковой крови – тогда да. Тогда Крыса попрощается со всеми и уснет вечным сном. А пока потерпит.

Да и как же тут уйдешь, когда, считай, весь дух Крайних кварталов – твоя собственная заслуга!

Ну, допустим, половицы староваты, а двери в последний раз смазывались, когда сыну хозяина было пять лет. Вряд ли найдется такой стол, чтобы выдержит больше одного человека (а в Крайних так принято – сидеть на столах, ибо к ним обычно ничего больше не предлагается), но есть еще скамьи и стулья. Вполне сносные, если знать, насколько эти старушки могут прогнуться, и каким треском стул сообщает о своей готовности отойти в мир иной. Окна, возможно, давно следовало поменять (я вас умоляю, найдите мне здесь то, что не следовало!), но такого стекла не делают уже несколько десятилетий. Обидно, правда, что парочку нежно-аквамариновых ромбов выбили еще до революции (а целое окно в Крайних кварталах уж тем более ищите сколько угодно – не найдете), но, как говорится, что имеем, то имеем. Зато закатный свет при здешних голубо-зеленых фонарях – сказка. Очень красивый.

Крысу, хоть убей, не переделаешь – это вам скажет каждый, кто бывал здесь более трех раз. А если обратитесь к колдуну или ведьме, так те примутся обнимать ее обремененные ревматизмом лапы, потрясать оберегами и ругать вас саевиной пешкой, хоть это ругательство давно не актуально.

Странный все же народ эти Крысиные завсегдатаи…

А Крыса меж тем в своем преклонном возрасте поразительно схожа с Хинеусом Двенадцатым.

Смотрит, счастливица, на молодых, и абсолютно спокойна.

Хинеус все процеживает густую бороду пятерней и что-то бормочет себе под нос. Крыса посапывает – не потому, что сонная, а потому, что не помнит, когда в последний раз дышала без сопения.

Хинеус улыбается. Потому что теперь, когда его Общество заговорило по-итернумийски и принялось вспоминать былое (за такой короткий промежуток времени уже даже Вегу вспомнили, а это о многом говорит) знает: не пропадут.

Самого его говорить не тянет. А зачем? Ему достаточно предоставляли слово. Он и сегодня его возьмет, только чуть позже. Когда колдуны примутся воспоминать то, в чем тринадцать лет назад не были сведущи – и не смогут вспомнить. А пока…

Пока он смотрит на них, как на своих собственных детей, и не может нарадоваться. В другое время следовало бы пожурить за перепалку – решают, кто будет рассказывать дальше – но он вдруг проникается к каждому и каждой такими теплыми чувствами, что ругать никого не хочется.

Только легонько пристукивает костяшками по столу – и все сразу утихают.

Говорит мягко, не как назидание, а как совет:

- А следующей пусть рассказывает Рица. – Он смотрит в глаза Рице, которая, против своей природы, за все время не вставила ни единого едкого словца. – Ведь, так или иначе, она знает Рицу Пестилентию лучше всех нас, прав я или нет?

Конечно, он прав. Он всегда прав, это любому безмирному известно.

Он кладет морщинистую руку ей на плечо и, поцеловав в макушку, напутствует шепотом:

- Давай, Стейси. Выкладывай все, что помнишь, а мы будем слушать, пока не отвянут уши.

Рица вздрагивает и выпрямляется под почти забытым обращением.

Кивает:

- Хорошо.

Прикладывается к фляге, но в основном для вида. И, чтобы, никто не заметил ее секундного замешательства (хотя от двух Хинеусов этого скрыть все равно не удается), ехидно потирает ладони…

Рица Пестилентия.

Кеслер и Рица.

Тар, Земля. Таровский детский дом. Лето 2449 года. Рице семь лет.

Рица была девчонка щуплая и на первый взгляд не очень приятная. Да что скрывать, и на второй тоже. Даже порою на третий. Но я все-таки ей немного завидую. Белой завистью, как это называют, а завидую. И очень скучаю по ее выходкам. Мне ее не хватает, хоть я и знаю, что лучше с нею не видеться. От греха подальше, а то мало ли что…

Город, в котором мы с нею жили, не подходит людям, у которых мигрень от громких звуков. Потому что Тар – одна сплошная какофония, пестрящая, к тому же, павлиньими перьями. Так кажется всем, кто прожил в нем менее десяти лет. А остальные к тому времени уже привыкают. И даже начинают понемногу любить Тар, хотя сами себе в этом не признаются. Что делать, если другого места все равно не предлагают?

Но мы с Рицей любили его совершенно иной любовью.

Других мест мы с нею не знали. Случалось, конечно, что видели на живописных, таких пленочно-розовых, очевидно фальшивых картинках и слышали от взрослых, но мечтать об этих краях было запрещено, а мы и не рвались. Нас вполне устраивало быть земными детьми. Втайне ото всех мы считали это благословлением.

***

Кирпичики домов составлялись в корявые пирамидки. Косые ярко-красные крыши соприкасались краями, а чуть ниже соединялись паутиной бельевых веревок. Дом, на нем еще дом, затем еще и еще – напоминала вся эта конструкция опасно накренившийся слоеный торт.

Казалось, будто крыши окутаны туманом, но на самом деле все было не так. Просто печных труб на один квадратный километр приходилось слишком много, а дым, поднимавшийся из них, был слишком густой. К тому же в Таре было полно заводов, а все фабричное, как известно, плюется гадостями и мерзостями, которые не желают рассеиваться побыстрей.

Наверху было уютно. Там днем и ночью болтало радио, по черепице гуляли бесстрашные коты, ручные вороны хлопали крыльями на ветру, из окон слышалось поскрипывание железных конечностей – родной звук почти для каждого землянина. Наверху жил простой народ, радость которого – лишнее яблоко, принесенное с поставки, да горячая ванна. Те самые люди, что празднуют каждый визит солнца и поют песни, прогоняющие дождь. Недовольны были разве что иконы, но их бурчание давно уже стало неотъемлемой частью здешней жизни.

Только вот существовало одно негласное правило: если наверху тебе хорошо, то вниз лучше не спускаться.

Вполне возможно, что улица тоже была чьим-то домом; на то там и плясали сутки напролет, потирали бока барабанов и рисовали на стенах неведомых зверей. Но улица была опасна для того, кто вырос под присмотром старой иконы и домашнего робота.

Те коты, что пушистые и трутся об ноги наверху, внизу оказывались плешивыми и кусачими. Снизу видно больше, и оттого страшнее. С высоты четырех домов не заметно, что бок фиолетового буйвола запачкан бурой грязью – не то дорожная слякоть, не то кровь, как знать?

Асфальт весь давно пошел трещинами. Улицы вымощены неумело. Из дырок между бугристым камнем вылезают полоски цемента, похожие на темно-серый пластилин, который вам, конечно, не раз доводилось видеть наверху.

Тот воздушный змей, что на крыше улыбался, на улице почему-то хмурился и грозил цапнуть за нос. Флажки и плакаты тут не для красоты, а чтобы спрятать заляпанные Саева весть чем окна. Шины шуршат, сапоги стучат; певцы горланят песни непристойного и кровавого содержания, простой народ лишается чувств.

***

В то лето, когда ей было шесть, Рица еще ходила на все службы и молилась по вечерам. Вместе с сожителями и мысленно, когда лежала под самым потолком и не могла уснуть. Последний способ ей нравился больше. Сознательно – потому, что этого делать не заставляли. Подсознательно – потому, что про себя до определенного возраста можно было молиться кому угодно, и за это не наказывали. (Разве что тех, кто не умел молчать, но Рица к таким не относилась.)

В то лето она еще не вытянулась и напоминала дикого зверька. Худая до невозможности, как все земные дети, вертлявая, остролицая и некрасивая. Черные, как сажа, волосы она обрубала кухонными ножницами, коими, если везло, пару раз в год разделывали птицу. Косы ее раздражали. Как и вздернутый нос, как и угловатые скулы. Как и все, кроме глаз, которые она разглядывала в зеркале миллион раз и не понимала, почему некоторые обзывают их волчьими (хотя что обидного в том, чтобы быть волчицей?). Рице они не казались слишком большими и раскосыми для детского лица, а в момент высматривания опасности ей их видеть не доводилось. И слава Рукаву Ориона. Увидев, совсем отчаялась бы.

В то лето она все еще звала остальных жителей приюта братьями и сестрами – в большей степени не потому, что так полагалось, а потому, что хотелось. Воспитательниц – всех, кроме одной, а не одну из всех остальных, как стала это делать потом – уважала, учительницу слушалась. Примером для подражания не служила, но серьезных проступков за ней тоже не водилось. У нее даже друзья были, а в Таровском детском доме это дорогого стоило: урвать хоть одно лето, когда старшие товарищи еще не выпустились, а ровесники и младшие не ополчились.

В семь ей в голову, по словам госпожи Фиделис, ударила дурость, и колени ее украсились непроходящими фиолетовыми шрамами, а серое платьице – запекшимися пятнами крови и грязи. Никто не мог точно сказать, обозлились на Рицу или Рица обозлилась; так или иначе, она оградилась от всех приютских за исключением Кеслера. Полюбила прогулки по крышам и драки по пустякам. Нахамила священнику, стала прогуливать службы и воскресную школу. Госпожу Фиделис с чувством прозвала Космической Пылью, и никто, кроме Кеслера и Авии, не знал, что это означает.

И все-таки она была счастлива.

Рица любила выбирать диковинки, забраковывать мелкий мусор и ни с кем не делиться находками. Теперь такими сокровищами стали Авия, Кеслер, целый Тар и Галактика в том представлении, о котором никому лучше не знать. Остальное для нее в какой-то момент потеряло всякую значимость.

«А все-таки я везучая!.. – Думала Рица, сидя вечерами на крыше-балконе в компании Авии или Кеслера. – Целых два таких человека…»

Ей нравилось думать, что что-то (или кто-то, но это совсем уж абсурд) в Галактике оказалось к ней благосклонно. Прониклось, быть может, симпатией к девчонке со странным именем и уродливой рожицей. Ведь если не подфартило с родителями, должно в конце концов повезти хоть где-то! Вдруг какая-нибудь комета ненароком увидела ее, пролетая мимо, и решила даровать Авию с Кеслером? Рица на всякий случай не произносила этого вслух, но верила.

Оставаясь одна, она повторяла куда-то в небо, надеясь, что слова пролетят сквозь Стекло и дойдут до Галактики, не услышанные итернумянами:

- Мне семьи не нужно. Пожалуйста, если Ты существуешь, сделай так, чтобы меня никогда в жизни отсюда не забрали! И Кеслера пусть тоже никто не забирает. – Она старалась не думать о том, как эгоистично это звучит по отношению к самому лучшему другу, который у нее когда-либо был. – Думай лучше о других, хорошо? Найди им родителей. А нас трогать не надо. Нам Авию никто не заменит… - И так до бесконечности, потому что ей все казалось, что Галактика не слышит, а поток слов все еще ничтожно мал, чтобы пробуравить Стекло.

***

В то лето Кеслер смотрел на нее по-особенному.

То есть, началось это еще весной. Когда у Рицы что-то перевернулась в голове (Кеслер не хуже других приютских знал, что от болтания на балке бывших качелей ногами кверху и не такое случается, но Рицу это, судя по всему, только забавляло) и ее захлестнули нежные чувства, да так, что она принялась распаляться о счастливом билете, который вытянула, прошляпив родительский, а он уже знал и не мог ей рассказать. Что, похоже, счастливый билет она тоже проморгала. А вероятнее всего, никакого билета и не было. Или был, но не для нее. Или его забрал Кеслер, благополучно дожив до десяти лет, когда в клиники уже не отправляют.

Он услышал это в тот день, когда Рице исполнилось семь.

Своей тихой натуре Кеслер был обязан умению подслушивать, а потому знал побольше остальных приютских. Занятие гадкое и очень стыдное (а он стыдился, можете мне поверить!), но подчас весьма полезное. Именно таким способом Кеслер разузнал, где воспитательницы прячут изъятые у мальчишек сигареты. Кстати, после этого товарищи его зауважали, но только Кеслер краснел, а Рица хихикала в ладонь, когда они вздыхали по остальной части курева, к которой, по-видимому, «старые клуши и сами приложились». Это, как юный шпион уговорил свою подружку поклясться сердцем, была отныне их общая тайна до скончанья века.

Кеслер всегда знал, когда в спальни нагрянет проверка, самым главным инспектором которой выступала госпожа Фиделис, но этими сведениями делиться с кем угодно не спешил, поэтому из раза в раз припрятать свои сокровища успевали только они с Рицей. Раньше самих усыновляемых узнавал, если кого-то собирались забрать, и улавливал некоторые новости о выпускниках. Из разговоров бродяг Кеслер узнал, что Стекло на деле вовсе не стекло, а какой-то мудреный сплав, и что не такой уж это секрет, и почувствовал себя дураком. Также ему было известно, что воспитателям выдают дополнительные талоны на еду, которые скупая госпожа Фиделис припрятывает (жаль только, не уточняет, где именно), госпожа Блантор тратит на своих собственных пятерых детей, а Авия добавляет к тем, что отводятся на приютских. Но это знание грустное, решил он, с Рицей им делиться не следует, а то еще решит отобрать у Авии эти злополучные бумажки и заставить ее кои-то веки взять себе чего-нибудь съестного, а не спускать все на них. Правда, даже в этой своеобразной «коллекции» не хранилось ни одного слуха о еще одном, самом молодом их воспитателе, господине Эделькнабе, и временами это огорчало. Но Кеслер с Рицей утешали себя, с видом заговорщиков перебирая остальные косточки чужих шкафных скелетов, и в такие моменты счастливее их не было никого на свете.

В общем, узнать можно было много чего. И нужного, и не очень, и того, о чем лучше бы не слышать вовсе. Печально было осознавать, что на Итернуме такие слух и умение подолгу оставаться незаметным могли бы сослужить неплохую службу, а на Земле – всего лишь приятная надстройка, но Кеслер все же был доволен своим талантом. До поры до времени. Пока не решил, что «талант» на самом деле – проклятье губительного любопытства.

Рица болтала что-то очень приятное, но Кеслер впервые не мог слушать. Рица была слишком живой, чтобы внимать ее словам. Шумная, пестрая, юркая… Киборги такими не бывают. По крайней мере те, что делаются из землян.

- …Ч-черт, у меня сейчас башка отвалится. – Зашипела она, прерывая свой радостный монолог. Перевернулась и спрыгнула с балки. Кеслер видел, как разогнулись ее тонкие сильные руки. И думал, что «домашние» киборги так точно не умеют.

- Ты чего? – Спросила Рица, заметив его отрешенное выражение лица. Ничего необычного в этом, вообще-то, не было; она в такие моменты говорила про себя: «на Кеслера накатило». И ревниво вытягивала его из собственного Мира в их общий. – В Мире?

Кеслер мотнул головой, протянул дрожащую руку и легонько коснулся ее плеча. «Живая… - Подумал он, содрогаясь не то от страха, не то от печали. – Интересно, а тех, кому в голову вживляют сферы, можно так называть?»

- М? – Рица смотрела на него с нескрываемым любопытством.

- Я просто очень тронут твоим монологом. – Улыбнулся Кеслер. – Не часто такое услышишь… от тебя.

Рица тотчас успокоилась и рассмеялась, положив подбородок ему на плечо. Она обожала, когда Кеслер ей улыбался, а еще больше любила смеяться ему в ухо. Для нее все было хорошо.

Кеслер и Кас.

Небо за окном было сапфировое, а полумрак в комнате Кеслер мысленно сравнил с жиденькими чернилами, которые еще и луна разбавила своим светом.

О, не закатывайте глаза. Я не выдумываю. Местами я знаю Кеслера лучше самой себя. Или, по крайней мере, помню. Во всяком случае, можете не беспокоиться: я вещаю лишь чистую правду. Если бы сейчас представилась такая возможность, я бы даже не угадала его лицо в десятке похожих. Что там: спустя почти тридцать лет я сомневаюсь, что помню, какие у него были брови или уши. Но это не столь важно. Ручаюсь: мне прекрасно известно, как и о чем он думал тогда. В какой-то степени тот Кеслер, усыпанный угрями и далекий от одичания, является продолжением меня. Таскается за мной, паскуда, что твой Мир (прости мне, Мир, столь близкое соседство ругательства и Твоего имени!), навевает тревожные мысли и ни за что не отпускает подол моего плаща.

Но я отвлеклась.

…Он не спал уже которую ночь. Лежал в этой неубедительной темноте, обставленный со всех сторон чужими кроватями, одинаково серыми, как мышиные спинки. Мерное дыхание товарищей, которое раньше успокаивало, теперь бесило хуже трескотни сверчков где-то в стенах. «В сочетании с чьим-то пыхтением – прямо пытка какая-то.» - Мрачно подумал Кеслер и накрылся одеялом с головой. Спустя пару минут над губой выступили крошечные липкие капельки пота, а раздражало уже не чужое дыхание, а свое собственное. «Воздух на улице сейчас свежайший… Не то, что днем…» – Кеслера начало распирать от тоски по прохладе и зависти к воронам, которые, конечно, сидят сейчас себе на трубах под самым Стеклом, и никто не вздыхает у них над душой, и воздух такой кристально-прохладный, и можно им трещать сколько влезет, и их подруг уж подавно не собираются продавать итернумянам в служанки… Или не в служанки… Да он даже не знает, кому, и, главное, в качестве кого продадут Рицу! А вороны тараторят в небесах, как будто ничего не происходит… А эти лоботрясы спят – так тем вообще невдомек, а если бы они и знали, то все равно спали бы, потому что – Кеслер знает, знает!!! – им всегда на всех все равно, только бы петрушка на подоконнике колосилась, да господа выкидывали побольше картофельных очистков…

Тут Кеслера затошнило от духоты, и он решил, что, раз уж его в этом месяце все равно достаточно запирали в кладовке, от еще одного раза – если, конечно, попадется, а он изо всех сил постарается не попасться – ничего не сделается.

***

Заманчиво-сапфировая, а теперь-то уж точно цвета потрепанной заплатки - больше она таких эпитетов не достойна - ночь его обманула. На улице оказалось душно, черепица еще не остыла от дневного солнцепека и теперь шпарила голые ступни, а чертовы вороны болтались на проводах и хвастались своей свободой.

- Чтоб вас из рогаток!.. – Буркнул Кеслер себе под нос. Поругав чернокрылых еще немного, он открыл кран, в котором приютские мыли обувь, плеснул себе на лицо рыжей от ржавчины воды, сел на ступеньку и уронил голову на ладони.

Хотелось кричать, срывая голос, но сил не было. Их уже ни на что не хватало: ни тихонько поплакать, ни пореветь во всю глотку, ни распугать ненавистных клювастых хвастуний, ни, тем более, перебудить своим воплем полгорода. Оставалось только обкусывать кожу вокруг ногтей и клясть себя за любопытство.

«И кто, спрашивается, тебя за уши тянул?! – Отчитывал себя Кеслер. Он не замечал, но выговор получался удивительно похожим на те лекции, что им читала госпожа Фиделис: растянутые предложения и обилие восклицаний, чтобы как следует помучить жертву. – Кто… Да когда ты вообще… С какого момента, скажи мне! А?..»

Совершенно случайно он даже знал, когда приучился подслушивать все, что только можно было подслушать. С самого раннего детства его часто запирали в кладовке – затхлой такой комнатенке, прилегавшей к прихожей, настолько крохотной и заваленной всяческой ветошью, что в ней вряд ли могли разойтись два взрослых человека. Обычно Кеслер, как и все его сверстники, засыпал где-нибудь в углу (хотя кладовка эта и была по сути своей один сплошной угол) на мешке с зимней одеждой, но потом ему надоело, потому что для него воспитатели вдруг стали выбирать только этот вид наказания, а другие принялись игнорировать. И он просек, что стены в доме едва ли не картонные, и, если приложиться к той, что сообщается с общей комнатой, да дышать потише, можно послушать разговоры…

«Чтоб на тебя тогда сани с верхней полки свалились и раздавили! Жил бы себе спокойно и жил… Не знал бы… - От подобных мыслей Кеслера передернуло, но он титаническим усилием воли заставил себя рассуждать холодно: - Да, да, не знал бы! Не знал! Уж лучше не знать, если все равно ничего не сможешь сделать…»

- На твоем месте, Кеслер, я был бы поаккуратнее с мыслями вслух. Ну, сам понимаешь… Чтобы избежать некоторых проблем. Не у тебя одного ведь есть уши.

Кеслер, похолодев, привстал и посмотрел за угол, откуда его окликнул вкрадчивый голос. Он сразу понял, кто это, и теперь всем сердцем желал ошибиться. О, хоть бы это был кто-нибудь из мальчишек!.. ну, пожалуйста!.. В конце концов, мало ли их нынче страдает от бессонницы?

Но, как это всегда бывает, когда очень хочется ошибиться, Кеслер не ошибся. Из полумрака на него ехидно светили два миндалевидных изумруда.

- Господин Эделькнабе… - Начал он, надеясь, что оправдание родится как-нибудь само. Или хотя бы конец предложения. Желательно такой, чтобы звучало не очень глупо, но это уже утопия. Господин Эделькнабе был для всех приютских, включая Кеслера, из тех людей, перед которыми вечно выглядишь дураком, а язык вдруг принимается молотить всякую чепуху.

- Оставь. – Господин Эделькнабе приподнял ладонь, знаком останавливая его, и Кеслер увидел, как рассеивается в воздухе тонкий сигаретный дымок. – Ты ведь знаешь, как я не люблю всех этих господинов, а?

Кеслер кивнул, боясь лишний раз произнести какую-нибудь глупость и с отчаянием отмечая, что во рту пересохло.

- Ну и зачем тогда меня так называть?! – Проорал господин Эделькнабе, стискивая кулаки так, что костяшки побелели. – Прости. Небольшой крик души. Терпеть не могу свои фамилию и полное имя, что же тут поделать. Лучше зови меня Кас, и, умоляю, никаких господинов, мне от них плохеет. – Он помолчал, затем добавил, бросив взгляд на оконце общей комнаты: - Эх, надеюсь, я никого там не разбудил.

- Навряд ли. – Осторожно заговорил Кеслер. – Тех, кто спит, пушкой не разбудишь. А те, кто не спит, слишком заняты своими Мирами.

- Ты веришь в Миры?! – Ярко-зеленые фонари округлились, и теперь смотрели с таким удивлением, словно Кеслер только что признался, что молится Млечному пути – а в те времена это считалось страшным позором.

- Что-то… вроде того. – Просипел бедняга Кеслер.

- Вот и молодец. А в Галактику?

- Э-э…

- Отвечай! – Кас бросил еще тлевшую сигарету в пепельницу, которая стояла на стуле у балконной двери, и потряс Кеслера за плечи. - Отвечай воспитателю! Веришь в Галактику или нет?!

- Что вы, это ж такой позор! – Кеслер едва не завопил, но получился лишь какой-то убогий хрип.

А гордость в глазах Каса сменилась разочарованием. Но ненадолго. (Кеслер заметил, что у этого странного человека вообще нет такой эмоции, что задерживалась бы дольше минуты. Это пугало.) Он вдруг опустился перед Кеслером на корточки и положил руки ему на плечи, но на этот раз не для того чтобы трясти, а чтоб удобнее было смотреть в лицо. Кеслер так и не успел понять, что из этого страшнее.

- Не стану я тебя корить. И в церковь не потащу. Ты только скажи честно, ладно?

- Вообще-то, - выдохнул Кеслер, - вообще-то, что-то такое у меня в голове крутится… – И он тут же вскинул ладони, как бы протестуя: - Но вы не беспокойтесь! Я хожу в храм, и на все службы, и молюсь утром, днем, вечером, перед едой и сном – Фергусу Саеве, конечно, молюсь, вы не думайте… И не хочу я ни во что другое верить! Просто закрадываются мысли… Но это не опасно, честное слово…

Кас мрачно усмехнулся и похлопал Кеслера по плечу.

- Это ты не беспокойся, малыш. Все ты делаешь правильно – я о Галактике. Не стыдно в нее верить. И уж тем более не опасно.

- Я… - Кеслер заикался и уже ничего не слышал. – Я исповедуюсь, господин Кас! Честное слово! Завтра пойду в церковь и исповедуюсь!

От Каса пахло табаком и еще чем-то сырым, незнакомым; чем-то вроде мокрого асфальта. Но дождя не было уже много месяцев, и Кеслер почти забыл этот особенный запах.

- Тише, тише. Ты не еретик, хватит пороть эту чушь.

Кожа светлая, но болезненной бледности, как у большинства землян, нет; и этой уродливой худобы тоже. Наверное, подумал Кеслер, Касу продуктовых талонов достается больше всех, и он сразу же все добытое съедает – иначе как же это объяснишь? А еще он настолько богат, что может позволить себе темно-бежевую рубашку, а не заношенную еще до тебя грязно-серую. Рице пошла бы – у нее ведь волосы как у Каса, цвета угля. И, кстати, стрижка его… Таких чудных Кеслер почти ни у кого не видел: чтобы волосы прикрывали уши ровной шапочкой и самую малость завивались к шее. На Земле такая аккуратность была не принята.

Замечать все эти детали издалека было одно; а рассматривать до мельчайших частиц, сидя так близко, что улыбка (Кеслеру казалось – оскал, хоть и кажущийся добродушным) – совсем другое.

Но удивляло даже не это. Господин Эделькнабе никогда не хвалил своих воспитанников. Он был скрытен и холоден, говорил только по делу; бывали дни, когда он пребывал «в настроении» - тогда от него можно было услышать парочку непонятных шуток, над которыми вменяемая часть коллектива не смеялась, а невменяемая – не осмеливалась смеяться. Не более того. И уж конечно от него не приходилось ждать ласкового трепания по волосам или поцелуя в макушку.

А тут его, видимо, укусила какая-то бешеная псина. Иначе и быть не может. Кто в здравом уме станет хвалить своего воспитанника за то, что он верит в Миры и Галактику? Тут должно прилететь не только тому, кто верит, но и тому, кто хвалит… Говорит, мол, не опасно, не стыдно… Такое можно услышать внизу от какого-нибудь бредящего бродяги, но никак не от воспитателя детского дома!

Но ухмылка уже сползла с лица Каса, и он тихо спросил:

- Знаешь про Рицу?

Кеслер похолодел и вытер о рубашку вспотевшие ладони.

- Знаешь. – Кивнул Кас. – Слушай, мне всегда было интересно, почему ты с ней дружишь? Что у вас общего?

- Ну… - Кеслер замялся. – Она любит говорить. А я – слушать.

Кас рассмеялся, но тут же снова стал серьезным.

- Это самое главное в дружбе, малыш: чтобы один любил говорить, а другой постоянно его выслушивал. Но ведь не только же это… Так?

- Конечно… Но, боюсь, мне нечего вам рассказать. Просто она любит ловить ворон, рисовать на стенах и искать всякие диковинки – а я во всех этих проделках либо составляю компанию, либо наблюдаю, как она их устраивает.

- А еще вы вместе болтаетесь на лестницах, хотя вам сто раз было сказано этого не делать, лазаете в подвал и верите в Галактику. Не округляй глаза, я много чего видел, не только вас. Непривычно, когда кто-то знает больше тебя, а, Кеслер?

Он не ответил.

Кас продолжал:

- Боишься, что ее увезут на переделку?

- Зачем вы спрашиваете? И так ведь ясно, что боюсь.

- А ты осмелел. – Присвистнул Кас. – Но бояться здесь нечего, правду говорю.

- Нам с вами, может, и да. А ей?

- А ей – тем более. И не смотри на меня так, я не издеваюсь. Клянусь, все не так ужасно, как ты себе это представляешь. – Кас недолго смотрел глаза Кеслеру, и, так и не увидев в них доверия, устало вздохнул: - Не веришь. Нужны более вещественные доказательства?

- Хотелось бы. – Буркнул Кеслер, изучая свои ногти. – Только вы все равно меня не переубедите.

- Ты меня недооцениваешь. – Кас улыбнулся краешком рта. – Хочешь, я тебе их покажу?

- Кого?

- Киборгов. Домашних, как их называют на Итернуме.

- Нам уже как-то показывали в воскресной школе. Я не верю в то, что стать… этим – счастье землянина.

- Тьфу ты, воскресная школа! – Кас скривился так, словно проглотил слизняка. – Никогда больше туда не ходи, а то все мозги переполоскают – и в кретина превратишься. Так и скажешь: господин Эделькнабе освободил. Понятно?

Кеслер кивнул, понимая, что смелости так сказать у него не хватит.

- А втирать про счастье я тебе не стану. Просто посмотришь и сам решишь, что радость, а что – проклятье. Договорились?

- Угу…

- И еще. – Кас положил ледяные пальцы Кеслеру на подбородок и приподнял его, заглядывая в глаза.

Повелительное движение; два колючих крыжовника впиваются в душу кислотой косточек. Слушаться господина Кассиана вдруг стало обязательно не потому, что он воспитатель. Какой-то животный инстинкт потянул Кеслера вниз, к носкам его обуви, которые – откуда-то он точно знал – требовалось поцеловать, дабы выказать уважение и покорность. И он уже падал, готовясь приложиться губами к безукоризненно начищенной коже, как властное «Стоять, дурак!» остановило его.

Этот оклик вытянул бы Кеслера из самого глубокого сна, даже если бы тот умел крепко спать. Заставил бы молиться кому угодно и отдать все, что дорого сердцу. Кеслер, сам того не заметив, сбросился бы с крыши, если бы ему приказали. Не потому, что дурак, трус или лизоблюд. Просто в землянах это было заложено на генетическом уровне. Так поступали поколения до них; так положено было поступать поколениям после…

- Никаких поклонов, понял?

Кеслер пригнулся и зажмурился в ожидании удара. Когда-то давно, когда он был еще шалым щенком, к ним на Землю спустились почти-полубоги в бежевых одеяниях, а он не поклонился, потому что счел их просто богачами. Тогда бородатый мужчина молча отвесил ему затрещину, и затылок горел еще неделю…

- Никаких уклонов. Ты не пес, бить тебя я не собираюсь.

Самым большим его страхом стали люди в белой одежде. Богачи могли подчас оказаться итернумянами, и тогда всех, кто не пал ниц перед ними, ждала страшная участь. Соседской девочке как-то сломали нос, и Кеслер на всю жизнь запомнил бордовую язву на одеяниях белого божества. Кажется, именно с тех пор у него начались проблемы со сном. Или чуть позже, когда месяц спустя тот же самый итернумянин, явившись на Землю, подарил девочке букетик белокрыльника (естественно, после того, как она расцеловала его ботинки).

- Я не бог, не полубог и не почти-полубог, это тебе ясно?

Стена обшарпанная, рубашка – бельмо на ее фоне.

- Их не существует.

Кеслер давится, но возразить не смеет.

Кас, с быстротой молнии обращающийся в господина Эделькнабе и обратно, улыбается.

- Договорились?

Протягивает руку.

Руку Кеслер пожал не то под взглядом пытливых изумрудов, не то под не вовремя возникшим в памяти бордовым сполохом, не то под магией порочного любопытства.

Разговор между делом.

Эллиум, Итернум. Подземные лаборатории.

Труба зашипела, и вместе с облачком прозрачного белого пара выплюнула Каса и Кеслера. Первый приземлился привычным движением, на полусогнутые ноги, раскинув руки, как гимнаст; второй повалился наземь, напомнив воспитателю мешок с имшей.

- Ты в порядке? – Участливо спросил Кас, присев на корточки перед не подававшим признаков жизни Кеслером.

- Вроде. – С сомнением пробормотал тот.

- Ну и отлично. Тебе еще повезло. Я в первый раз сломал лодыжку. Криков было – жуть. А вообще, она уже не первый век служит. Она – это то есть труба, а не моя косточка. Пора бы менять бедную старушку, иначе добром это не кончится.

Кеслер постарался не представлять себе возможные итоги таких вот путешествий по неисправной трубе, и поднялся, опершись на любезно подставленную Касом руку.

Воздух был непривычно влажный и прохладный, ночь – удивительно сапфировая. Пахло мокрым асфальтом и богатством – как от Каса, только еще сильнее. Концентрация богатства в этом месте была чересчур высока, ведь здесь так часто и так надолго собиралось столько богачей.

В здании, напоминавшем, огромную больницу, вся окружающая обстановка являла собой вопиющую аккуратность. Но только для Кеслера, выросшего в месте, где все было общим и оттого сыпалось да струилось в руках линялыми нитками.

- Маскировка. – Улыбнулся Кас, с нескрываемым удовольствием сбрасывая бежевую блузку и облачаясь в накрахмаленную до неприличия белую. Кеслер успел подсмотреть: у него в шкафу таких имелось около десятка, а ведь господин Эделькнабе здесь даже не живет!

- На-ка, переоденься. Нехорошо наведываться в лабораторию в чем мать родила. – Кас протянул Кеслеру медицинский халат. С тем же успехом низкорослый Кеслер мог завернуться в штору, но его это не так взволновало, как цвет. Белый, словно ватокопытник… Вероятно, за него было отдано столько денег, сколько за всю жизнь не потратили на них с Рицей вместе взятых.

За Стеклом они пробыли от силы минут пятнадцать, но Кеслер уже понял: от ощущения собственного убожества ему сегодня не избавиться. Конечно, он и прежде осознавал себя нищим; но там, на Земле, среди себе подобных, ему это давалось легко. Что-то новое в окружающей его среде появлялось крайне редко и обычно либо припрятывалось до лучших времен, либо, в случае пускания в (непременно общее) пользование обсуждалось всем скопом. Здесь же, напротив, невозможно было сыскать что-то старое. Все новейшее, и безукоризненно белое: пол, стены, вешалка, шкаф, стол… А ведь это всего лишь скромный, по заверениям хозяина, кабинет Каса.

- Скажите, гос… Кас… Белый – это ваш любимый цвет?

Такого вопроса Кас явно не ожидал.

- Да. А почему ты спрашиваешь?

- Так, ничего…

Людей, питающих слабость к белому, Кеслер интуитивно привык при всем почтении избегать. Особенно – людей, которые могли себе этот белый позволить. А уж тем более - в таких количествах, как Кас.

Кеслер набросил халат на плечи, кое-как подвернул подол и принялся, сам того не замечая, обводить пальцем заклепки. Неровный, обкусанный, но все равно длинный ноготь с каемкой грязи против поблескивающих серебром и дороговизной кружков.

- В лабораторию? – Спросил он отстраненно. За полтора часа у Кеслера уже вошло в привычку переспрашивать все услышанное от Каса, так что теперь он делал это практически на автопилоте. Господину Кассиану давно стоило бы рассвирепеть, но он был на удивление терпелив.

- Впервые в жизни пользуюсь связями, малыш. К тому же, нужно показать тебе все, от создания киборгов до их воспитания… За исключением, может быть, того, что может повредить твоему психическому здоровью. Хотя… Напомни-ка, сколько тебе лет? Четырнадцать?

- Десять. – Отчего-то смутившись, тихонько ответил Кеслер.

- Чертовы земляне, да у вас возраст не определить, все мелкие, как муравьи!.. Н-да, пожалуй, для операционной ты маловат… Или, как думаешь, от вида раскроенного мозга в обморок не завалишься? Правда, мне за такую просветительскую деятельность может прилететь…

Кеслер промолчал, опасаясь, как бы его не вывернуло. Ноги после трубы все еще подкашивались, от разговоров об операциях скудный ужин все упорнее просился наружу, а запах дезинфекции, который Кас, судя по распахнутой форточке, тщетно пытался выветрить хотя бы из кабинета, его только подстегивал.

- Тебе непонятно, отчего я вдруг так расщедрился, да?

- Да. – Кеслер хотел спросить, кому на его месте было бы понятно, но страх перед итернумянами брал свое, и он старался говорить поменьше.

Кас вздохнул.

- Что-то нехорошее назревает. Вернее, уже созрело и пованивает очень крупными безобразиями. Мне по званию положено подобные вещи искоренять, а я только масла в огонь подливаю.

Кеслер выпрямился и дышал еле-еле.

- Я объяснил бы получше, если б мог. Сам, видишь ли, не знаю, что именно зреет. – Кас осторожно оглянулся, будто их могли подслушивать, и добавил: - И тем более не знаю, о чем безопасно говорить. Там, на балконе, я, пожалуй, даже чересчур расхрабрился… Но ты не забивай себе этим голову, малыш; теперь я знаю, что вы с Рицей свойские ребята, и вас можно будет в случае чего поставить в известность. А пока… - Он картинно вскинул руки и процитировал их приходского священника: - Слаще неведения нет ничего! Вкусим же неведение, братья и сестры!

Кеслер выдавил кривую улыбку.

- О, малы-ыш!.. Если мои шутки тебе кажутся странными, так и скажи; всяко лучше гримас, а то я, чего доброго, подумаю, что у тебя защемило лицевой нерв.

- Кас... Можно вас кое о чем спросить?

Кас пожал плечами.

- На то я и твой воспитатель, чтобы отвечать на вопросы. В некотором роде.

- Вы сказали, что мы с Рицей – свойские ребята. А кого еще вы считаете… «свойским»?

- В наше время ни в чем нельзя быть уверенным. – Кас улыбнулся. – Есть, конечно, несколько человек, которым я доверяю… Скажем, Хинеус Люмен Двенадцатый с женой, Оливер Оливер… Еще Келе Янра-Калат и братья Эвокаторы. Они, конечно, парни молодые, но толковые. Келе и Лагард иногда приходят в подземные лаборатории, кстати; любят учиться новому. Ну разве не похвально? – Говоря, Кас загибал пальцы. – Вот, в общем-то, и все. Шестеро. Но кто знает, можно ли будет на них положиться, когда начнутся действительно крупные неприятности?

- Я их не знаю. - Робко сказал Кеслер. - Я не для этого спрашивал. Авия… Как вы считаете, она своя?

- Авия? – Кас покусал губу, глядя в потолок и как будто сосредоточенно о чем-то раздумывая. – Я бы ей не доверял. Во-первых, насчет тех, кто молится Трехглазому строго по расписанию и вкушает неведение, как только прикажут, у меня пунктик.

То есть почти на всех землян.

- Во-вторых, она та еще лицемерка. Твоя Авия не показалась бы тебе таким уж ангелом, поживи ты с мое и пообщайся с ней… гм. Скажем так, в определенной обстановке.

Кеслера как ошпарило. Его успокаивало то, что, хоть и не объясняя причин, в «своих» его записывают вместе с Рицей. А вот Авия… Неужели это значит, что в случае крупных неприятностей (а те уже успели представиться ему в виде гигантской грозовой тучи; земляне боялись грозы, потому как обрушивалась она на них крайне редко и крайне неожиданно) их с ней разделят? А уж слово «лицемерка» с лучистой, теплорукой Авией совсем не вязалось… С чего это он так?!

- Но, вопреки всему, дурой я ее не назову. – Добавил Кас, словно прочитав его мысли. – Сам не думал, что когда-нибудь такое скажу. Твоя Авия просто воспитана в неправильных условиях и подловата от природы. Была бы еще ничего, кабы не ходила в церковь.

Кеслер вспыхнул, но промолчал.

- А теперь идем-ка. И ничегошеньки не бери в голову. Кажется, я только зря тебя испугал и расстроил…

Знакомство.

Эллиум, Итернум. Подземные лаборатории.

В душной комнатенке размером с их приютскую общую воздух был маслянист и пропитан дешевой дезинфекцией. Она шибала в нос похуже нашатыря, оседала на лбу липкой испариной и выветривала из головы мысли. Свет был выключен.

- Вот и наша лаборатория. – Прокомментировал в темноте Кас. – Точнее, одна из. Такие мы зовем теплицами.

«Лабораторию» можно было назвать столь громким словом с такой же натяжкой, с какой не-колдуны называют басни Оливера рассказами. Слово «теплица» подходило куда больше.

Кас, не глядя, привычным движением передвинул на стене переключатель, и две одинокие (так далеко друг от друга они находились) лампочки засветились у пола.

- А вы уверены, что сюда можно всем?

Кас расхохотался. Кеслеру это показалось странным. Он до этого считал, что в лаборатории говорить надо негромко, как в церкви.

- Конечно, нет. Малыш, Галактики ради, не смеши меня!

- А что тогда мы здесь делаем?

- Ты б еще в носу поковырял. Для полноты образа.

Кеслеру стало обидно, и он промолчал.

- Извини. Слишком резко даже для меня. – Признал Кас. – Просто мне казалось, это очевидно…

Кеслер ничего уже не хотел понимать. Кто он, наконец, этот Кас? Не то врач, не то бог, и уж точно не воспитатель. Не то добрый, не то коварный. И какому впечатлению верить?

- Конечно же, я не врач. Но у меня свои привилегии.

А может, он и вовсе телепат.

- Кто вы? – Не выдержал Кеслер. – Как вы оказались в нашем приюте?

Кас приложил ладонь к стеклышку на стене, и тяжелая дверь звякнула.

- Простая мера предосторожности. – Пояснил он. – Потому что, во-первых, у стен есть уши, а во-вторых… Не только поэтому.

Кеслер не слушал. Он замер в ожидании ответа на свой вопрос.

- Слушай, малыш, тебе не кажется, что знакомиться обычно надо чуть раньше?

- …

- Вот-вот.

- …

Тут Кас воровато оглянулся. Так оглядывались ребята в Таровском детском доме, когда собирались сообщить кому-то страшную тайну. Кто какое ругательство выведал, какую диковинку прикарманил и тому подобное.

- Советник я. Правая рука короля.

Кеслер рассмеялся. Обычно шутки Каса для этого не предназначались, но на этот раз ирония была восхитительная.

- Странный ты малыш. То воспитателя дичишься, то советнику в глаза хохочешь.

У Кеслера на глазах уже выступили слезы смеха.

- Эй! – Возмутился Кас. – Вообще-то, я не шучу!

- Шутите!

- Нет! И если ты, малыш, вдруг обнаружил такую смелость, чтобы дерзить воспитателю – потому что я для тебя прежде всего мама-утка, а потом уж королевский советник – то я тут же тебя как следует выдеру, потому что хамить старшим нехорошо.

Кеслер примолк.

- На этот раз была шутка. Можешь посмеяться.

- …

- Я не зверь, просто так развлекаюсь.

- Извините, гос…

- Кас. – Резко поправил господин Кассиан. – А теперь я снова весь внимание. Готов ответить на все твои вопросы.

- Вы правда… советник?

- Да. И убери руку ото рта. Взрослые юноши слюни по ладошкам не размазывают.

- Как же вы оказались в нашем приюте?

На этот раз расхохотался уже Кас.

- Я не оказался. Просто прихожу в гости чуть чаще, чем меня зовут.

- Пожалуйста, расскажите.

- Ишь, как запел! Как насмехаться – так мы первые… А как интересно станет – так расскажите, пожалуйста!

- Простите… Я больше… Больше не буду…

- Оставь, я шучу. Говорю же: жизнь у меня скучна до безобразия, вот и спасаюсь от тоски, как могу. Мне уже… А впрочем, не твое это дело, сколько мне лет. Короче, тоска в моем возрасте жуть как опасна, и лучше ее избегать. Я вот выбрал несколько… кхм… интересный способ. Слово не очень подходящее, но другое, боюсь, тебе пока не полагается слышать.

Кеслеру надоедало уже слушать эти подколы, потому что были они не для него, а значит, и не веселили, и никакой информации в себе не несли.

Поэтому он брякнул:

- Вы не женщина. – Самое точное замечание из всех, что успел сделать.

Кас прыснул.

- Какое неожиданное наблюдение! Малыш, я от тебя в восторге!

- То есть… - Кеслер смутился. – То есть, Авия учила нас, что о возрасте не говорят женщины. А вы – не женщина. Вам можно.

Вдруг, впервые за все это время, Кас улыбнулся ему. Без издевки, а простой добродушной улыбкой, от которой на сердце стало тепло.

- Поверь, иногда таким старикам, как я, тоже бывает неприятно считать года. Так что не удивляйся. Рассказать тебе правду?

Кеслер кивнул. Ситуация вышла глупая, зато вернула разговор в нужное ему русло, и он этому порадовался.

- Есть у меня миссия… Настолько глобальная, что я не знаю, смогу ли выполнить ее до своей смерти. У меня не так уж и мало времени, но бывает всякое. Мое положение шатко. Как раз из-за этой миссии. Но не только из-за нее.

- Из-за тех неприятностей, о которых вы говорили дома? – Осторожно спросил Кеслер.

- Именно, малыш. Я опасаюсь об этом говорить… здесь… везде… Подслушивать могут где угодно. Если подслушиваете сейчас, Саевины пешки, вот он я, здесь, хватайте меня и жарьте на костре! – Кас произнес это тише, чем все свои предыдущие слова, и выглядело это странно. – Это я так, бахвалюсь. Геройствовать пока не стоит. – С печалью в голосе объяснил он. – А то это будет не героизм, а дурость, и, если погибнешь – самая глупая смерть.

Кеслер похолодел.

- То есть за это… за это можно погибнуть?

- Да, малыш. Но ты не бойся. Мы – люди смелые. А кто это – мы – я тебе расскажу попозже. Но расскажу, это не отмашка. Я тебе обещаю.

Кеслер чувствовал, что его посвящают во что-то большое и опасное. И вместе с тем взрослое, запретное – но не такое увлекательное, как фантазии о чужой жизни в Таровском детском доме. Быть может, потому, что дети в приюте не фантазировали о таких вещах.

Не понимал он, правда, что именно ему только что доверили. Понял только, что несет теперь на своих плечах слишком много ответственности и, возможно, в будущем понесет еще больше – а никого это, почему-то, не волнует.

- Так что теперь давай знакомиться, малыш. Кассиан Ребеллс Рекс Эделькнабе. Для своих – просто Кас.

- Кеслер Имус. Лучше… Лучше просто Кеслер. Без фамилии.

- Как скажешь.

Они снова пожали руки, а потом Кас сказал:

- Идем! – И включил большую светло-голубую лампу на потолке.

Теплица.

Из аквариума, высившегося от пола до потолка, на Кеслера глядели несколько дюжин распахнутых бесцветных глаз. Круглых и бесчувственных, как у рыб. Вообще, если сравнивать этих человечков с кем-то, то «селедки в банке» было бы лучшим сравнением. Но это не Кеслер подумал, это я говорю. Кеслер-то селедок ни разу в жизни не видел.

Аквариум был заполнен несчастными телами (именно телами, не душами, ибо душ там уже и в помине не было) в возрасте от семи до девяти с половиной. И все, как на подбор, щуплые, с торчащими ребрами и приоткрытыми беззубыми ртами. Кто – с парой-тройкой прядочек на голове, но большинство уже облысевшие. Все глядят из мутно-коричневой воды, как из болота, и ледяными глазами холодят душу. Кто – изогнувшись и просунув голову меж колен, кто – просто вися в воде, кто – сложась пополам.

Кеслеру ужасно хотелось отвернуться, но он титаническим усилием воли заставлял себя не делать этого. «Смотри, - приговаривал он одними губами, такими мыслями загоняя себя в пучину отчаяния и не в силах остановиться, - смотри, что станет с Рицей…»

- Им больно? – Спросил он, борясь с желанием упереть взгляд в пол.

- Нет. – Ответил Кас. Таким тоном, словно вот это вот (Кеслер не мог придумать подходящего названия) – совершенно прозаичные вещи. – На этом этапе – нет… Уже.

Кеслер тяжело сглотнул.

- А почему вода мутная?

- Не вода, а размягчитель. Для мозга. Ну, и рост зубов навсегда блокирует, но это, скорее, так, приятный бонус.

«Приятный!» Ну и гад все-таки этот Кас!»

- Зачем?

- Чтоб не кусались. – С серьезным лицом пояснил Кас. – Домашние киборги на первых порах бывают злющие, как бешеные псы. А врачам дороги пальцы.

Кеслеру раньше казалось, что врач – это очень благородная профессия. А оказалось… С каких пор, подумал он, целители встали в один ряд с душегубами?

- А мозги… зачем?..

Слово «размягчать» Кеслер не решился произнести.

- Чтобы легче было с ними работать. Лепятся, как воск, и легко принимают в себя чужеродные материалы. Потом их уплотняют обратно по желанию заказчика. Но чаще всего оставляю, как есть. Мало кто любит поболтать с домашним киборгом.

«Как об игрушках ручной работы! – Ахнул Кеслер. – И так спокойно… Итернумяне, они что, все такие?»

Но даже не это было сейчас самым важным. Самое важное – это Рица. Рица… Нет, не может такого быть!!!

Ручки в аквариуме – все кривые и полупрозрачные. Может, они не так давно подтягивались на балке? Выкладывали узоры из камешков? Рисовали пальцами цветочные сетки на песке? Принимали мяч с соседней крыши?

Рица, нет!!!

…Ножки – палочки. Такие не то, что бегать, а вес собственного тела выдержать не смогут. И уж тем более – не прыгнут со ступеньки на ступеньку. Не обгонят всех приютских мальчишек. Не отвесят Линдону такого пинка, что тот взвоет…

«Лепятся, как воск, и легко принимают в себя чужеродные материалы.»

…Глаза в таких условиях теряют свой цвет. А у Рицы они и без того серые. Вот же, смотри, Кеслер – глядит она на тебя из всех этих мертвых орбит…

НЕ-Е-Е-Е-ЕТ!!!

Не примет Рица в себя ничего чужеродного! Слова такого не услышит! Не согнется она под неестественным углом в этом помойном болоте! И глаза ее не погибнут! Не станут, как у трупа, не потеряют живого блеска! Кеслер не даст! Кеслер ее не отпустит! НИ ЗА ЧТО!!!

Кеслер, он…

…Он – никчемный слюнявый малыш, над которым потешается Кас.

***

- Как вы можете! – Прорыдал Кеслер, роняя слезы на белый кафель.

Мертвые глаза в аквариуме, казалось, округлились от любопытства. Но это была иллюзия. На самом деле им было все равно.

- Почему вы не прикажете это прекратить?!

- Я – советник. – Простодушно пояснил Кас, даже не склоняясь над Кеслером. Он стоял, только слегка наклонив голову, и зрелище не вызывало у него никаких чувств, кроме легкого раздражения. – Я не приказываю.

- И пусть. – Буркнул Кеслер. – Вам разве…

- Мне не все равно. Иначе тебя бы здесь не было.

- Но вы ведь отправляете сюда детей! Своими руками отправляете! Вас не заставляют!

- Меня, может, и нет, умник, а твою драгоценную Авию, например, очень даже. Говоришь так, будто она этого хочет. А что простые земляне могут сделать?

- Вы – не простой. И вы не землянин.

- Ладно. – Кивнул Кас. – Тут соглашусь.

И вдруг глаза у него сверкнули такой яростью, какой Кеслер прежде не видывал. Метнули острореснично-зеленую молнию, которая подмяла Кеслера под себя, а после, срикошетив об стену и пролетев через голосовые связки, взорвалась в воздухе снопом словесных искр:

- Что ты, сукин сын, хочешь, чтобы я сделал?! Может, я и советник, но я – не бог!

Взрослые никогда прежде не называли так Кеслера. Сверстники – бывало. Но взрослые – никогда. Поэтому он испугался, как побитый щенок. Будь у него хвост, Кеслер поджал бы его. И, наверное, сдвинул бы пушистые брови у переносицы.

- Итернумяне не всемогущи, черт бы все побрал! – Возопил Кас.

Кеслер этого не понял (просто был чуть и слишком мал и нечуток), но слова господина Кассиана предназначались вовсе не для него. Как часто случается, он просто оказался единственным слушателем. А слушать Кеслер как раз умел лучше всего на свете.

Злился Кас вовсе не на него. Спроси, на кого же – и он не нашелся бы, что ответить.

- Нас все считают богами! – Простонал он. Кеслеру показалось, что Кас сейчас заплачет. И я не знаю, рыдал он или нет. Иногда мне кажется, что я могу представить точно… И в такие моменты ко мне всякий раз приходит новое выражение его лица. – Все, куда ни глянь…

Кеслер раскрыл было рот, но, к счастью, умение вовремя придержать язык было у него в крови.

- Малыш, - Кас как будто взмолился. Он схватил бедолагу Кеслера, который вконец распрощался с надеждой хоть что-то понять, за руки и заглянул ему в глаза. Нелегко было выдержать этот исполненный гениального безумия взгляд, но Кеслер обрадовался, что в глаза полутрупам можно больше не смотреть. – Скажи мне, вот почему… почему я – бог?!

- Вы вроде не хотите им быть. – Осторожно, но все же с детской непосредственностью сказал Кеслер.

- «Не хочу»! Это проклятье! Я бы лучше родился землянином и чистил сортиры всю оставшуюся жизнь! Я…

Кеслер не очень понимал, но чувствовал: что-то внутри у Каса разрывается. И клокочет, и ноет, и рвется наружу. Ему не то, чтобы хотелось утешать воспитателя («УТЕШАТЬ?! ГОСПОДИНА КАССИАНА?!»), но и помочь тоже хотелось. Такой он был ребенок: стремился помочь всем и вся, даже тем, кто даже не вспоминал потом о словах благодарности.

«Что-то» - то самое «что-то», о котором шла речь раньше – тем временем поднялось по пищеводу и теперь извергалось из Каса горячим бело-оранжевым потоком.

«Он умирает.» - Пронеслось в голове у Кеслера. Не мысль, а так – намек на мысль. Мимолетная вспышка. Не слово – образ слова в голове. Вперемешку с ужасом.

- Я! – Крикнул Кас, валясь на колени.

Поток струился по подбородку и шее и заливал рубашку. Некоторые капли попадали и на пол. Темно больше не было. Странная жидкость полыхала молниями. А над ней – два светящихся изумруда.

- НЕ!

Кеслеру доводилось пару раз видеть, как умирающих пытаются спасти, и ни разу – как умирающего спасли. Ему помнилось, как тремя этажами ниже детского дома какая-то женщина дергалась, «как бантик на ниточке». (Это не его слова, это Рица так сказала. Кеслеру такое сравнение в жизни бы в голову не пришло.) Изо рта у нее стекала розовая пена. Совсем не раскаленная и не ослепительно сверкающая. Вокруг толпилась куча народу, каждый предлагал свой уникальный способ лечения, но никто не соизволил испробовать его на практике. А они с Рицей стояли на лестничной площадке и наблюдали. Кеслеру было страшно, Рице – нет, потому что, как она сказала, «это теперь для нее прозаично – когда люди умирают». Повторила слова Авии, вроде бы.

- Ка-а-ас! – Крикнул в отчаянии Кеслер, для которого в ситуации ничего прозаичного не было. «Неужто, - скакали отголоски мыслей, - неужто совсем никого нет в этой треклятой лаборатории, неужто никто не поможет…»

- ЧЕРТ ПОБЕРИ!

«Что это?! Какая-то особо тяжкая форма эпилепсии?! Ведь кто их знает, этих итернумян…»

- БОГ!

Смутно припоминая какие-то обрывки руководств о том, что делать в таких случаях, Кеслер попытался уложить Каса на бок.

- Я НЕ БОГ!!!

«С другой стороны, - подумалось вдруг Кеслеру, - та женщина говорить не могла. И, кажется, не соображала. А у Каса даже рассудок… почти на месте.»

- Хорошо-хорошо, - забормотал он, ухватившись за это слово, чтобы не замечать, как трясутся руки, - только дышите, пожалуйста… Людям это все-таки нужно… Если они не боги…

- НЕ БОГ!

Слова грянули громом. Всего на мгновение. А потом они отскочили от стен и вернулись обратно – в глотку к Касу.

Он вдруг закашлялся, и из носа у него побежала слабая струйка все той же раскаленной жидкости, только чуть краснее.

- Кас?..

Кеслер не знал, что делать. Кас вроде не задыхался – а вроде уже примолк и собрался пешком отправиться на тот свет.

- Галактика, помоги! – Шепнул Кеслер.

И тут вылившаяся из Каса жидкость перестала сверкать, а сам он сел на полу и выпрямился.

Перевел дыхание, вытер лоб и сказал:

- Фух.

- Кас, что это было?

Кас молчал.

Кеслер посмотрел в те места, где полминуты ранее красовались горящие лужицы. Осторожно провел ладонью по полу…

- Да ведь это золото!

- А ты наблюдателен. – Голос у Каса заметно ослабел.

- Извините… Но… Ваш нос…

Кас повел пальцем под ноздрей.

- Кровь. – Сказал он просто. – А ведь только что, как ты заметил, было красное золото.

- Вы…

- Не бог. – Холодно оборвал Кас.

«Да я понял, понял… - Подумал Кеслер. – Еще бы не понять после… Такого!»

- Просто колдун. – Продолжил вдруг Кас. – И рассмеялся самым что ни на есть естественным и приятным смехом. Меньше, чем через пять минут, жидкое золото превратилось в рвоту с пеной.

Ничто не предвещало беды...

Лето 2449 года. Рице семь лет. Тар, Земля.

Прежде, чем кубарем скатиться по лестнице, Рица успела крикнуть Кеслеру:

- Там снизу решетчатый пол, да?!

Ответа она не расслышала, зато за долю секунды успела вспомнить, что да, решетчатый, и, если впечататься в него лицом, приятного будет мало.

Так или иначе, ее это не спасло, и она с истошным воплем полетела вниз, попутно пересчитывая позвонки и надеясь не заработать перелом копчика.

Лазать вниз воспитанникам детского дома строжайшие запрещалось.

- Нет, - возмущалась Рица, - ну, я понимаю, на улицу… Но хотя бы этажом ниже, пыль ты космическая! Почему нельзя спуститься хотя бы на десять ступенек?!

- Не сквернословь. – Из раза в раз повторяла ей Авия, которая единственная из воспитателей понимала, что «пыль космическая» - для Рицы все равно, что «черт возьми». – Потому что после десяти ступенек идет одиннадцатая. Затем двенадцатая, тринадцатая. А дальше уже не один этаж, а два и три. Вот почему.

Рица все понимала, но признаваться в этом отказывалась.

- Нельзя, нельзя… - Повторяла она Кеслеру. – А как быть, если я сама туда все время падаю, а?!

«А?!» она гаркала прямо ему в ухо так, что спорить становилось бесполезно. А он и не собирался.

В таких вот полетах Рица успевала подумать о многом. Сейчас, например, ей в голову пришла мудрейшая мысль: технически выходило, что правил она не нарушала! Потому что запрещали именно лазать и ходить вниз. Иногда еще встречалась формулировка «спускаться», но никогда не «попадать случайным образом». А она падала. Или прилетала, если угодно. Тогда что ж тут такого?

Решетчатый пол показался, как всегда, неожиданно. И, как всегда, прямо перед лицом. Как всегда – на таком расстоянии, что кувыркаться еще раз уже поздно.

- Рица! – Послышался испуганный голос Кеслера. – Рица, ты жива?

- Нет. – Ответила она хриплым голосом, с завидной точностью копируя соседку с вечно скорбным выражением лица. – Рица умерла от кровопотери, разбив в очередной раз нос. Просила передать тебе привет…

Кеслер выдохнул с облегчением, но решил подыграть.

- Ах, как же мы теперь будем без нее жить!.. – Воскликнул он, остановившись на таком расстоянии, чтобы не видеть Рицу.

- Она теперь станет посланницей блаженного Саевы… Будет посылать вам лучики радости на этот пропахший тухлятиной остров…

- Постой, она разве когда-нибудь так говорила?

- Про тухлятину? – Рица вслед за Кеслером вышла из роли и поднялась. По лицу у нее бежала струйка крови, на лбу и щеках остались следы решетки, но в остальном она была в порядке. – Нет, конечно. Но так смешнее.

- Какой раз за неделю ты разбиваешь нос?

- Четвертый, но еще только среда. …И вообще, она никогда не скажет про наш остров плохо. Потому что Саева даровал нам самое лучшее…

- Да уж. – Кеслер покосился на прошмыгнувшую за спиной у Рицы крысу, жира в которой было, пожалуй, побольше, чем в нем самом.

- Саевы не существует! – Завопила Рица в самое ухо своему другу.

- Тише ты! – Кеслер пугливо огляделся, надеясь, что никто ее не слышал.

- НЕ СУЩЕСТВУЕ-Е-ЕТ!!!

- Тугоухость с тобой заработаешь…

- НУ И ПУСТЬ!!! ТУГОУХИЙ КЕСЛЕР, НУ ПРОСТО УМОРА!!! Я БЫ НА ЭТО ПОГЛЯДЕЛА!!!

- Эй, а теперь ты куда?

- За крысой, куда ж еще? Если изловим – чур, пополам!

***

Крыса была жирная, неповоротливая (так что против Рицы – абсолютно беззащитная) и очень красивая. Серенькая, лысохвостая и даже не совсем облезлая. Глазки – бусинками, а когти у нее были, как у обыкновенной крысы, а не как у казуара, и Рицу это страшно удивило. Кеслер, чувствуя себя ученым, объяснил ей, что, вероятнее всего (он часто так говорил – «вероятнее всего» - чтобы казаться умнее), крыса за всю свою жизнь даже не бывала внизу.

- Родилась и выросла вот за этой балкой. Откормилась на здешних харчах. С собратьями, небось, даже никогда не дралась. А чего драться? Тут им еды хватает. Вот внизу… Ну, ты и сама видела.

- Ага. – Рица кивнула с важным видом. – На тамошних крысах места живого нет. И ребра у них видны. Вон, совсем как у нас с тобой!

- А может, она и чья-то домашняя. Представляешь, если у нее даже имя есть?

- Вряд ли. Если кто хочет питомца, так заведет кошку или ворону. А крыса на что?

- Как знаешь. Я вот был бы не прочь держать у себя такую красавицу. – Кеслер погладил «красавицу» пальцем и вздохнул.

- Хотя… Да ты прав! Погляди, она почти ручная!

- Это потому что ты ее сжимаешь так, будто задушить хочешь.

- Да нет. Смотри, не убегает. - Рица выпустила крысу из рук. Она шлепнулась на пол с таким же неприятным звуком, с каким десять минут назад шлепнулась сама Рица.

- А это потому, что она брюхо от земли еле отрывает.

- Вечно ты все портишь, зануда. А я буду думать, что она ручная.

- Ладно. Пусть будет ручная. – Примирительно заключил Кеслер.

- Хорошая… - Протянула Рица. - Жалко мне ее есть.

- Мне тоже. – Согласился Кеслер.

- Так и быть, живи, крыска. Да нас не забывай. – С этими словами она поцеловала жесткую шубку и аккуратно опустила подружку на ступеньку.

Кеслер уж было подумал, что есть Рице расхотелось, но та уже охотилась на другую добычу.

Спустя десять минут («Ишь, шустрая какая, зараза! Ну ничего, я тебя изловлю!..») новая крыса, лестно обозванная «обедом», была поймана и извивалась у Рицы в руке.

- Жаль, не такая толстая. – Констатировала Рица, поднимаясь по лестнице. – В той питательных веществ побольше было. Ну да ничего. Таких красивых крыс есть – преступление.

- Еще какое! Если б ты ее слопала, я бы перестал с тобой разговаривать.

- Это уж вряд ли.

Кеслер вздохнул.

- Ну, может, и так.

- А мы чем богаты, тем и рады, а, Кеслер?

- Это небось девиз каждого землянина.

- Не-е-ет. Их девиз – «Вкусим неведение! Слаще неведения нет ничего!»

И снова про Саеву.

Рицу возмущает все, что с ним связано, и она хочет кричать об этом на каждом углу. Она гордится тем, что не верит; Кеслер же этого страшится и даже – Рица умрет от смеха, если узнает, - стыдится.

… - Хотя, знаешь, нам надо придумать какой-нибудь другой девиз. Этот слишком простенький.

- Бедны едой, богаты душой? – Озвучил Кеслер первое, что пришло на ум.

Рица посмотрела на него скептически.

- Ты так сильно хочешь жрать?

Вообще-то, да, тем более, что крыса у нее в руках хоть и не такая аппетитная, как ее предшественница, но все же не лишена привлекательности. Но Кеслер под дулом пистолета в этом не признался бы.

- Надо так…

- Как? – Обиженно перебил Кеслер.

- Бедны деньгами, богаты крысой!

- Так сильно хочешь быть богатой?

- Да иди ты к черту! – Надулась Рица.

- Деньгами у нас тут все бедны. А мы?

- А мы – тоже. Что тебя удивляет?

- Да я не об этом. В девизе же должно содержаться что-то, что отличает нас от общей массы…

- Так это уже слава. А мы – бесславные сироты, и все наше богатство – вот эта больная крысятина. Мне, кстати, кажется, она так выдохлась, что вот-вот склеит ласты, поэтому давай-ка побыстрее спрячемся и…

- Бедны мы славой, богаты крысой! – Заорал на этот раз Кеслер в ухо Рице.

- Чего? Тебе голову напекло?

- Это тебе напекло, раз ты уже забыла, о чем мы говорили минуту назад. Я девиз придумал!

- Какой?

- Бедны мы славой, богаты крысой! Ты что, с первого раза не расслышала?

- А, это… Я просто подумала, что ты решил мне отомстить. А девиз… Ну, сойдет.

Кеслер, которому казалось, что он вот только что сочинил шедевр, оскорбился, но виду не подал. С другой стороны, от Рицы редко дождешься похвалы. Если только она несколько раз подряд перевернется с ног на голову – раньше хватало и одного, но теперь, судя по всему, полета с лестницы стало мало, нужна именно балка от качелей. Вот, например, Авия – та похвалила бы… Хотя нет. С ней делиться девизом точно не стоит. Иначе она станет расспрашивать, почему именно крысой, а если они скажут, что имелась в виду – подвернулась, то бишь, под перо, - пойманная ими хвостатая, спросит, куда они ее потом дели. Рица-то врет мастерски – скажет, мол, отпустили, она еще и ухом пошевелила на прощание. Но Авия эту выдумщицу хорошо знает, поэтому переспросит у Кеслера: «Отпустили?», а он не сможет не покраснеть.

Крысу Рица, кстати, проглотила почти целиком. И Кеслеру даже лапки не оставила.

- Она была малю-юсенькая, - оправдывалась она, показывая пальцами, насколько, как будто Кеслер не знал, - на двоих все равно не хватило бы.

- Обжора, вот ты кто. – Буркнул он себе под нос. – И жадина к тому же. А потом спрашиваешь, почему я постоянно голодный…

***

Когда они выбрались из укрытия (за старой деревянной лестницей, прислоненной к стене; теперь эту старушку использовали только в качестве вешалки, и лучшего места, казалось, нельзя было найти на всей Земле), Рицу окликнула Авия. Она никогда не повышала на них голоса, но по чему-то неуловимому, мелькавшему в нем порой, ребята и теперь поняли: воспитательница зла.

- Ага, конечно! – Проворчала Авия, хватая Рицу за руку. («Как хорошо, что она успела утереть кровь со рта. – Подумал Кеслер. – И как плохо, что именно этим рукавом!») – Когда я не докричалась до тебя, нужно было сразу звать Кеслера! Вы ведь, сладкая парочка, никогда не чудите поодиночке – только вместе!

Она была разгорячена и взволнована. Видимо, ждала чего-то важного. Другого объяснения не находилось. Авия, бывало (и довольно часто), журила их и сурово отчитывала, но редко переживала, если не могла найти. Да и сегодня они спустились совсем ненадолго – было бы, из-за чего поднимать шум!

- Что случилось? – Как ни в чем не бывало осведомилась Рица, которой, в отличие от Кеслера, было наплевать, в каком тоне (пусть даже Авия, если она ее не обзывает) с ней разговаривают.

- «Что случилось»?! Это я у тебя должна спрашивать, негодница ты эдакая! Ищем тебя всем поселением, а ты как сквозь землю провалилась!

- Меня искали всем поселением? – У Рицы аж глаза округлились. О такой популярности она могла только мечтать.

- Да, наказанье ты мое, искали! Все вверх дном перевернули, уж думали, ты отправилась исследовать Стекло.

- А оно красивое.

Авия вдруг остановилась, как вкопанная, и до того резко, что державшаяся за ее руку Рица чуть не упала.

- Что красивое, Саева тебя помилуй?!

- Стекло. Я прыгнула в трубу, но она оказалась какая-то узенькая, видимо, для переправы легких грузов, и я застряла. Долетела только до Стекла. Зато увидела, что оно очень красиво блестит, и мне из-за него улыбнулась Юльдарова голова.

Авия, впервые на памяти Рицы и Кеслера, изменила своему первейшему принципу не ругаться при детях.

- Что ты, что ты, она шутит! – Затараторил Кеслер. – Мы всего-то спустились на этаж ниже, посидели там полчасика и пошли обратно.

Авия вытерла со лба холодный пот.

- Третий глаз! Пестилентия, ты сведешь меня в могилу! А теперь марш за мной. Со всей этой беготней у нас вместо трех с половиной часов – а я их урвала только с Юльдаровой помощью! – осталось чуть больше двух.

- А куда мы спешим? – Рица поначалу скривилась, услышав свое настоящее имя, но теперь заинтересовалась.

- Объясню позже. А пока что нужно привести тебя в божеский вид.

Кеслер собрался было последовать за ними, но Авия жестом остановила его.

- Мальчик мой, - устало выдохнула она, - будь добр, иди в общую комнату, посиди с остальными. Можешь помочь Тривилле. Я ее оставила за старшую.

«Помочь Тривилле»! Как будто рядом с ней – а Тривилле через месяц пятнадцать, и она среди приютских старшеклассников самая широкая в плечах – его станут слушаться. Кеслер понимал, что Авия и сама в это не верит, и просто не хочет прямо его отослать.

Но через секунду его это уже не волновало.

Важно было только то, что Рицу сейчас поведут мыться и переодеваться, а какая на это может быть причина, кроме как…

- Ну, Кас!.. – Шипел Кеслер себе под нос. – Враль поганый! Попадись ты мне, когда вырасту – точно убью!..

Хотя, с другой стороны, зачем ждать, пока вырастешь. Можно натравить Тривиллу – она его сломает одной рукой, как стволик пышноплодки.

Прощание.

Сидя на жесткой деревянной табуретке с гребнем в руке, Авия впервые в жизни готова была похвалить Рицу за то, что та отстригает космы сразу же, стоит им хоть на полдюйма отрасти. И, хотя она в таких случаях всегда бранилась и приводила в пример своей питомице какую-нибудь другую воспитанницу, из тех, что соревновались друг с другом, у кого коса длиннее, теперь Авия вынуждена была признать: у какой-нибудь Тины или Неллы вычесать вшей было бы куда проблематичней, и процесс этот занял бы намного больше времени.

Да и какой толк от длинной косы, когда ты – землянка? В таком случае она у тебя если и длинная, то непременно редкая, и волосы из нее выпадают от малейшего дуновения ветерка.

- Ну и воняю же я теперь мылом! – Скривилась Рица. – Скажи, Авия, где ты его столько достала? Не думаю, что за все свои семь лет видела такое количество…

Час назад Авия указала ей на дверь ванной (крошечной, как каморка, и открытой только по праздникам), вручила здоровенный кирпич мыла и велела не показываться, пока не изведет его весь.

- Не дергайся. И не мотай головой, тебе говорят! Ничего не воняешь, а вполне приятно пахнешь.

- «Приятно»?! Для какого извращенца?!

- Пестилентия!

Рица тут же примолкла. Для одного дня Авия уже слишком часто назвала ее настоящим именем.

- Не вздумай сказать так им, поняла?

- Угу…

Авия давно поняла, что, пытаясь вдолбить что-то в голову этой взбалмошной девчонке, криком и наказаниями ничего не добьешься. (Только если в качестве последнего не разлучить ее с Кеслером на пару часов; в таких случаях Рица ненадолго становилась ангелом и послушно внимала всему, что ей говорили.) Но стоит позвать ее настоящим именем – хоть строго, хоть спокойно – и в ее голове словно повернется рычаг. Имя – как будто нить, связывающая ее с прошлым. С тем, что было до Таровского детского дома – недолго и вряд ли счастливо, судя по угрюмости ее отца… И нить эта натягивается всякий раз, как назовешь ее Пестилентией. Пять слогов – щелчок отцовского кнута где-то на подсознательном уровне. Даже если отца она не знает.

- Кстати…

- Ну что еще?

Авия явно была утомлена, и Рице – особенно теперь – не очень-то хотелось досаждать ей вопросами. Но когда тебе семь, собственное любопытство кажется важнее всего на свете.

- «Им» - это кому?

- Тем, кто находит запах мыла приятным. – Буркнула не настроенная отвечать Авия.

- Это ж в какую даль мы собираемся?

Авия молчала всего полминуты, но это время показалось Рице вечностью.

- Не мы… - Секундное колебание, в ходе которого выяснилось, что долго сердиться на вшивого лягушонка даже сейчас не получится. – А ты, милая моя. Едешь на Итернум. К тамошним… учителям.

- Что – правда?! – Рица аж подпрыгнула.

- Тише, тише. Сиди спокойно, иначе я никогда не закончу.

- Ты это сказала серьезно?! Про итернумян.

Рице просто нужно было убедиться, что ей не послышалось. А так… Можно было и не спрашивать. И так ведь ясно: Авия не похожа на богохульницу.

- Конечно. Когда я говорила тебе что-нибудь не серьезно?

- Когда грозилась отправить меня в исправительную школу.

И то правда.

- …

- …

- В любом случае, сейчас я была абсолютно серьезна.

- Вот уж спасибо.

- Рица!

«Ну хоть не Пестилентия.»

- Понимаешь… Иногда они выбирают одного ребенка из нашего учреждения…

- Ты хочешь сказать, из детского дома.

Авия кивнула.

- Если тебе так угодно. Выбирают ребенка, и мы отправляем его к ним.

- На воспитание?

Авия хотела было рассказать привычную байку про киборгов. Помнишь, мол, уроки в воскресной школе? Вам даже показывали видеофильм… Счастье землянина – услужить итернумянину, стать его подручным! Но она вовремя вспомнила, как скептически ко всему этому относится Рица, поэтому сказала:

- Да, вроде того.

- Я и там буду жить в детском доме? – Спросила поскучневшая Рица.

- Почем я знаю? Мы всего лишь выполняем приказ.

Рица вздохнула, водя пальцем по краю полотенца, в которое была завернута.

- Вы меня хоть проводите?

«Вы» означало только саму Авию и Кеслера.

- Н-нет, - ответила Авия, запнувшись, - нет. Тебя проводит господин Эделькнабе.

- Что-о-о-о?!

Авия не нашлась, что ответить. Обычно детей провожала она, реже – госпожа Блантор, еще реже – госпожа Фиделис. Кассиан – никогда. Но не рассказывать же Рице, что сегодня ночью он сам явился к ней и изъявил такое желание!

- Мне хотелось бы. – Сказала она, не кривя душой. – И Кеслеру… Да чего это я, ты и сама прекрасно знаешь. Но таковы правила.

Рица не ответила.

Молчала она и пока Авия одевала ее в жуткое, выстиранное и выглаженное специально для нее темно-серое платье (бессрочно позаимствованное у какой-то из самых тощих ее товарок, ибо то, что обыкновенно носила Рица, являло собой самые настоящие лохмотья). И пока убирала за уши ее реденькие волосы, на затылке деля их надвое и перевязывая веревочками. И пока стригла ей ногти, приговаривая: «дай Саева терпения, что ж это за салхагьи когти!..», хотя это было ужаснее всего.

Наконец, Авия взяла ее за руку и выдохнула:

- Ну, с Морем. Господин Эделькнабе, наверное, уже ждет тебя на лестнице.

Рица так вцепилась в ее ладонь, что, если б «салхагьи когти» все еще были при ней, рука Авии украсилась бы полукруглыми розовыми отпечатками.

- Авия, - пробормотала она, точно в бреду, - милая, хорошая, добрая Авия!

Воспитательница сочла было, что девочка хочет выразить всю утаенную за семь лет нежность – ведь даже с ней Рица никогда не была «ласковой» в привычном понимании. Но она продолжала:

- Пожалуйста, проведи меня через общую комнату!

«Бедняжка. – Подумала Авия. – Так долго не выказывала ни к кому привязанности – и вот, пожалуйста!.. А я-то знала, что она их любит, всю жизнь знала!..»

- Проведу, дорогая. Идем.

В общей комнате было тихо. Дети сидели кружком на полу и о чем-то перешептывались. Кеслер – рядом с Тривиллой. Лицо у него было самое обеспокоенное. У нее же в глазах застыло недоумение.

Рицу обожгла ревность, но она поспешила ее унять: Кеслеру надо было завести новых друзей. Или хотя бы новую подругу на ее место. Хотя тандем этот ему не подходит – это Рица решила сразу же. Здесь он будет младшим, а так нельзя: Кеслер для этого слишком спокойный. Кто же тогда будет болтаться на веревочных (и не очень) лестницах, висеть на балке, таскать кошек за хвосты, дразнить ворон? Тривилла? От такой мысли Рица едва не расхохоталась. Но по правде ситуация была не из веселых, и она, взглянув на лучшего друга, снова встревожилась.

Авия ждала, что ее любимица сейчас запыхается от беглых речей. Начнет расписывать, как она на самом деле всех любит, как ей жаль уезжать, как не хочет она оставлять это уютное место, где без нее станет намного тише. Но это все было не про Рицу. Конечно. Черта с два она станет льстить тем, кого не собирается впустить в сердце даже напоследок!

Она рухнула на пол перед Кеслером, свернулась у его груди, как наутилус в раковине, и, схватив за запястья, укрылась его руками.

- Пе… – Авия уже стояла руки в боки, но в последний момент все-таки осеклась. – Рица!

Но она не слышала.

- Эй, - осторожно окликнул ее Кеслер, - не плачь!

Мало того, что он вообще не представлял, что говорить, так еще и не знал, насколько сильно Авия все переврала, и это намного усложняло ситуацию.

- Не плачу. Я никогда не плачу. – Заявила Рица, зарываясь лицом в его рубашку.

- Вот и не надо.

- Там… в самой маленькой коробке под лестницей… я туда засунула крысу. Еще утром. Чтобы ты ее съел!

Никогда еще на них не косились так дружно. Но Рице было все равно, а Кеслер не замечал.

- Спасибо. – Он погладил ее по спине, и, видимо, окончательно забыв, что Авия, вообще-то, стоит в трех шагах от них, заверил: - Съем обязательно.

А про себя, мельком глянув на удивленных товарищей, подумал: «А чего лупетки таращите? Можно подумать, вы сами крыс не едите!»

Тут Рица, осознав, что время не бесконечно и ее вот-вот поторопят, выпрямилась и спросила то, что больше всего ее волновало:

- Ты меня не забудешь? – Она сжимала его руки.

- Издеваешься?

- Ну, просто, вдруг… - Она бросила быстрый взгляд в сторону Тривиллы.

- Не переживай. – Кеслер склонился и смотрел прямо ей в глаза. – Не забуду, даже если упаду с лестницы и растрясу мозги.

- Не пытайся прыгать через три ступеньки. Через две еще можно, а вот через три не стоит.

«Помню. – Ответил про себя Кеслер. – Однажды ты сломала так руку.»

- Не надо расшибать голову.

- Хорошо. – Согласился он. – Не буду.

«Теперь, - подумала Рица, - его гораздо реже будут запирать в кладовке. Без меня он совсем перестанет буянить… - Эта мысль так ее огорчила. В ее представлении человек, который «не буянит», был либо паинькой вроде Тины или Тави, либо полумертвым. – И это больше не самое страшное наказание. Меня и так, и так не будет. Какая разница, в доме сидеть или в чулане, если и там, и там одиноко?»

И такой жалостью прониклась она к Кеслеру, которого перестанут так часто с ней разлучать, ибо разлучат раз и навсегда, как сердце вырвут – что она под мягким, но нетерпеливым взглядом Авии не сдержалась и опять его обняла.

- Постой. – Сказал Кеслер, порывшись в карманах. – Вот, на-ка. – И протянул ей кривое проволочное колечко. – А у меня пусть будет второе такое же. – Он повертел ладонью, демонстрируя кольцо на большом пальце. Потом наклонился к самому ее уху и шепнул: - Проволоку я вырезал из соседской рабицы.

Рица взглянула на него с восхищением и тихо проговорила:

- Спасибо… - Улыбнулась: - Значит, мы теперь обручены?

- Выходит, что так. – Улыбнулся в ответ Кеслер. И снова, чтобы никто, кроме нее, не услышал: - А те, кто обручен, не могут еще ни разу в жизни не встретиться, скажи?

- Наверное…

- Ну все, хватит, попрощались. – Грянуло у них за спинами, и сразу стало ясно, почему в комнате было так тихо: все это время у двери сидел господин Эделькнабе. – А теперь за мной, Пестилентия; нас уже заждались!

У самого выхода они с Кеслером переглянулись. Никакой надежды в его лице Рица больше не уловила. Только плохо скрываемое отчаяние вперемешку с ужасом.

По дороге.

- Господин Эделькнабе… Вы могли бы не называть меня Пестилентией?

- А как это сокращается? – Он так учтиво нагнулся к ней, что Рица похолодела.

- Я… э-э… не знаю, наверное, сокращенного варианта нет. Но меня обычно называют Рицей; мне так привычнее.

- Ах да, Рица. Прелестное имя. Кто тебя так назвал, м?

Ей хотелось замяться на месте, но господин Эделькнабе шел быстро, а пять минут назад велел не отпускать его руку.

- Не знаю. – И этого тоже… Рядом с ним она чувствовала себя маленькой идиоткой. – Скорее всего, Авия.

- Интересно, по какому критерию она выбирала. Рица совсем не похожа на Пестилентию и наоборот.

- Угу…

Тогда она еще не догадывалась, что главным критерием была как раз эта непохожесть.

- Что ж, условимся: я зову тебя Рицей, а ты меня – Касом.

- А как вас зовут?

Едва договорив, Рица пожалела, что вообще открыла рот. Чтоб сформулировать такой глупый вопрос, надо было постараться! Но нет, она выдала его, как генератор, еще и сразу после того, как господин Эделькнабе представился.

Но он не засмеялся, только улыбнулся краешком рта.

- Кассиан. Имя, как у принца, правда?

- Красивое. – Рица чувствовала, как полыхают уши.

- Может быть. Но я на принца не похож.

Тут он либо кривил душой, либо не верил в очевидное. На Земле он смотрелся пришельцем. Слишком высоким, слишком здоровым и слишком чистым. Таких здесь не просто мигом исправляли, их тут вообще не водилось.

Но вот что странно: толпа перед ними расступалась, а люди за спиной перешептывались и показывали пальцем.

Наверное, решила Рица, всему виной его светлая одежда. Но как еще должны выглядеть принцы, если не как Кас?

Поэтому она, пытаясь расхрабриться, спросила:

- А на кого похожи?

- На шпиона. – Он подмигнул.

Рица промолчала. Странный он, этот Кас. Хотя подружиться с ним было бы неплохо. Жаль, она так поздно это поняла. Семь лет выпрямлялась под его взглядом – не лучше слабачки Тави! А теперь, когда они вот-вот расстанутся, додумалась…

Рица опустила взгляд на левую руку. Кольцо не блестело и уж тем более не светилось: рабица, из которой Кеслер его сделал, была старая и видала виды. Однако сейчас оно, казалось, излучало тепло. Думать, как Кеслер собственноручно его крутил, как оно лежало у него в кармане и как много раз он к нему прикоснулся, было больно, но в то же время немного успокаивало.

… - Ты не согласна?

- А?! – Рица аж дернулась, когда Кас внезапно вырвал ее из размышлений.

- Ты не согласна, что я похож на шпиона?

- Не знаю…

Опять! Она опять сказала, как есть (или почти: просто из вежливости), и опять выглядит дурехой. Можно подумать, она вообще ничего не знает и ни в чем не уверена. Было, конечно, стыдно; но как следует распереживаться из-за такой ерунды все равно не получалось, и Рице казалось, что она вот-вот впадет в отчаяние.

- Ты, наверное, думаешь, я совсем нарциссист, раз так настойчиво об этом говорю, да?

- Ничего я не думаю… А кто такой нарциссист?

Кас рассмеялся. Теперь он Рице нравился, но от его смеха по спине все равно бежали мурашки.

- Самовлюбленная сволочь, только умным словом. Хотел бы и я не знать!

- Так зачем же сказали? – Робко улыбнулась Рица.

- Понятия не имею. – Кас снова оскалился краешком рта, но на этот раз не так угрожающе. – Но мне все же очень хочется поговорить с тобой о шпионах. Не против?

Рица повела плечом. Разумеется, она не против. Быть против воспитателей, вообще-то, нельзя. Она, конечно, этим негласным правилом частенько пренебрегала, но то были госпожа Фиделис и госпожа Блантон, на них при должной подготовке можно вовсе внимания не обращать и делать, что вздумается. А вот идти против Каса-господина Эделькнабе даже она не решалась. (Вполне возможно, что в Таровском детском доме рано или поздно решилась бы, но не сейчас. Рица была девчонкой безбашенной, но инстинкт самосохранения у нее все же имелся.)

- Когда подрастешь, я дам тебе несколько книг… А пока тебе достаточно знать, что они не всегда хорошие, но и не всегда плохие.

- Это я и так знаю. – Буркнула Рица, все же немного обидевшись. Она, конечно, теряется в его присутствии, но не до такой же степени, чтоб принимать ее за совсем умственно отсталую!

- Я не сомневался. Так вот… Ты не испугалась бы, если б кто-то из твоих друзей оказался шпионом?

- Смотря за кем он следит. – Фыркнула Рица.

Кас выдохнул, как ей показалось, с облегчением, но на деле – восхищенно. В последнюю неделю ему так и не представился случай поговорить с ней наедине, и он уже начал сомневаться, что сделал правильный выбор, но теперь, услышав эту короткую реплику, успокоился. «Смотря за кем он следит»! Для семилетней девочки – просто прекрасный ответ. Далеко пойдет.

- Кас…

- Да? – Сначала он едва сдержался, чтобы не подхватить ее и не закружить в воздухе, теперь – чтобы не сказать: «Спрашивай что угодно, голубушка!»

- Вы сказали…

- Не стоит, зови на ты.

- Ладно… Ты сказал, что дашь мне книги, когда я подрасту.

Кас кивнул.

- То есть, мы еще увидимся через несколько лет? Ты будешь меня навещать?

- Этого я пока не знаю. – Он вдруг заговорил со всей серьезностью, и Рицу это напугало. - Возможно, ты даже какое-то время поживешь у меня. Но, в любом случае, такие вопросы будем решать по мере их поступления. А навещать… Да, буду, конечно. И довольно часто.

Теперь Рицу заинтересовали одновременно две вещи. Она была не из тех детей, что решают не докучать вопросами и выбирают что-то одно, а потому задала их по очереди. Первым – не самый важный.

- Поживу у тебя? Но ты же вроде как…

- Не землянин я. – Вздохнул Кас, немного расстроившись, что пришлось уточнять. – Родился на Итернуме и живу. – И он тут же обрадовался, потому что объяснение Рицу не особенно удивило.

- Можно было догадаться. А я-то думала, ты просто богач. – Ей захотелось узнать, почему же он в таком случае работает воспитателем в каком-то паршивом детском доме, но отвлекаться от второго – и наиболее важного – вопроса не стоило, и эту тему она мысленно пометила галочкой, чтобы позже к ней вернуться.

А вслух сказала вот что:

- Ты будешь меня навещать, но из приюта не уволишься, правда?

- Моя цель там еще не выполнена. – Фыркнул Кас, породив еще один интерес, к которому так же предстояло вернуться позднее. – И, думаю, выполнять ее я буду долго. Как минимум всю жизнь.

- И ты будешь видеться с Кеслером, так? – Не унималась Рица. Успокоилась она быстро; уже начала прибегать к привычному наклону головы и лукавому взгляду – обычно такие приемы предназначались Авии, но для Каса, пожалуй, тоже сойдут.

- Буду, если он, конечно, не сбежит оттуда на твои поиски. А что, докладывать тебе периодически, как он там?

- Да, но я не совсем об этом… Можешь ты, скажем… Передавать ему от меня… - Просить что-то весомее прощения ей доводилось редко, и поэтому Рица, даже заговорив, все еще думала, как бы сделать это поизящнее. – Ну… не что-то такое важное, потому что я понимаю… Но хотя бы письма можешь?

- Письма? Кеслеру? – Переспросил Кас, брови у которого подпрыгнули – так случалось всегда, когда происходило нечто непредвиденное. Нечто хоть мало-мальски выбивавшееся из его плана, ведь свои планы он считал идеальными, и все погрешности, казалось, предугадывал.

- Да… Если ты боишься, что я расскажу ему что-нибудь лишнее, можешь читать их. Но сможешь же передавать иногда, ну? Нечасто… Хотя бы раз в неделю!

Настала очередь Каса чувствовать себя идиотом. Ведь он ожидал всего, только не самого очевидного. Ожидал, что Рица попросит его подговорить остальных воспитательниц не наказывать ее драгоценного Кеслера за мелкие провинности и не запирать его в кладовке. Это-то было еще вполне логично, но ему в голову приходили и более абсурдные оказии: что, например, Рица потребует провести реформу (а он бы ответил: «Обязательно, ласточка, только не так быстро! Хочешь мне в этом помочь, когда станешь постарше?») и сделать поставки чаще и не такими скудными. Даже как-то подумал, что будет, если она предложит ему незаконно жениться на Авии и увезти ее к ним на Итернум – ведь что не придет на ум такой, как она!.. Или усыновить Кеслера. Или, чего доброго, и то и другое вместе.

Но о такой – совсем не неслыханной, а вполне, черт возьми, ожидаемой – наглости Кас как-то и не подумал.

Он резко выпрямился, и лицо его стало каким-то слишком суровым, чтобы сменить лучащееся добротой.

- Нет. – Отрезал он, останавливаясь. – Запомни, Пестилентия: итернумянам – а ты теперь станешь одной из них – иметь никаких связей с землянами не полагается. Ни писем, ни приветов. Поняла?

- Но почему?! – Вскинулась Рица. – Не полагается иметь связей… Почему же тогда ты – наш воспитатель? Или учить уму-разуму – теперь не связь?

- Мои связи – чтобы помочь справедливости восторжествовать, дурья ты башка! – Рявкнул Кас. – А не для забавы, как те, что хочешь иметь ты.

- С чего это вдруг для забавы? – Рица прищурилась. – Я люблю Кеслера и не хочу, чтобы он страдал! Я не собираюсь расписывать ему свою новую распрекрасную жизнь, не собираюсь посылать ничего ценного и подстегивать со мной увидеться! Что в этом плохого? В весточке на пару строчек раз в несколько дней?

- Итернумяне землян не любят. И наоборот – тем более. Вы с Кеслером теперь из разных сословий. Тебе с ним дружить будет все равно, что человеку с червяком. А ему с тобой – что человеку с богом.

- Но мы же оба люди! Какая разница, кто с какого острова? Мозг и руки-ноги у нас одинаковые.

- Неужели ты не понимаешь, в чем разница между итернумянами и землянами?

- Да! Не понимаю! – Она схватила Каса за рукав, и, глянув на нее сверху вниз, он увидел, что металл ее глаз плавится яростью. – Объясни!

- Тебе объясняли семь лет, и чтобы этого не понять, нужно было быть либо глухой, либо круглой дурой.

- Да знаю я. Итернумяне – все из себя полубоги, а мы должны валяться у их ног. Но они – по крайней мере те, что не киборги – такие же земляне, только почище и без глистов. Почему бы не дружить, а?

Кас вздохнул и потрепал ее по макушке.

- Маленькая ты еще…

- Ну и что? Кеслера я и так и так люблю.

- Замечательно.

- Так что, будешь передавать мои письма? Я никому, честн…

- Нет. Один мой друг однажды влюбился в землянку, и ничем хорошим это не закончилось. Расскажу чуть позже. – Пообещал Кас, зная, что по доброй воле ни за что не раскроет подробностей этого происшествия. – Если действительно любишь Кеслера, писать ему ни за что не станешь, поняла? Тебе-то, может, и ничего, а ему от этого придется худо.

Рица наградила Каса таким взглядом, что он сразу понял: не верит.

- Понимаешь, Рица, - он обнял ее за плечи, и Рица содрогнулась, потому что рука у него была ледяная, - таких, как ты… Таких, как те, кем ты станешь, наказывают редко и не очень жестоко… А таких, как Кеслер…

- Как я сейчас. – Перебила она резко. – Я еще никем не стала. И мы с Кеслером пока что брат и сестра.

- Да, ты права. – Кивнул Кас. – И, думаю, ты знаешь, что случается иногда с землянами, которые…

- Можешь не подбирать слова. Итернумяне, бывает, бьют их арматурой и мочатся на полудохлые тела, если считают, что надо их проучить. Я такое видела не раз и не два, так что ты меня уже не обидишь.

- Вот. – Кас, успокоившись, снова загордился. Все-таки, какой алмаз он отыскал среди замутненных стекляшек! Ай да Кас, ай да Общество Восьми… Семи… Детей Хмельной крысы, в общем. – Ты ведь не хочешь, чтобы Кеслеру так досталось?

- Можешь, пожалуйста, не разговаривать со мной, как с трехлеткой? – Вежливо попросила Рица. И чистосердечно добавила: - Меня это бесит.

- Ладно. Извини.

- Спасибо… Конечно, я не хочу, чтобы Кеслера… наказали. Но все-таки что такого в том, чтобы иногда переписываться?

- Хватит мутить воду в ступе, Рица, ну в самом деле!

- Я просто не успокоюсь, пока не получу точный ответ. – Объяснила она. – И, по возможности, честный. Можешь рассказать, что будет с Кеслером?

Рассказать это Кас, конечно, мог, но тогда риск провалить операцию сделался бы слишком высок, а ему это было ни к чему. «Вот настырная девчонка. – Подумал он. – Ведь и впрямь не успокоится… А если будет нервничать, так еще хуже…»

И он сказал:

- Понимаешь… Это примерно как на Земле. У кого положение получше и денег побольше, тому и под солнцем пятачок достается. Только здесь – сложнее. Кто с Итернума – тот тоже, если нарушит иерархию, будет наказан. Но не так жестоко, как землянин, даже если преступление они совершили одинаковое.

- Значит, дружить с ним – теперь злодеяние? – Спросила Рица, на этот раз совершенно спокойно. По правде сказать, она уже давно это поняла. Просто уточняла. Как больной, если заранее знает, что умрет.

- Негласное. – Заверил ее Кас. – В своде законов этого нет, и тебе никто об этом не скажет. Но если кто-то узнает…

- Ясно. – Перебила Рица. – Прости. Я не стану ему писать.

Голос ее дрогнул, и Касу стало ее жаль.

- Ты плачешь?

- Нет. Я никогда не плачу.

Кас чуть наклонился – проверить, не врет ли – и увидел, что глаза у нее сухие, а лицо – как у мраморной статуи. Выглядеть она вдруг стала намного старше. Черты заострились, брови сошлись стрелой у переносицы. Обкусанные губы побелели. Теперь она лучилась решимостью, горячей, как раскаленная сталь. Если б она уже была киборгом, без труда могла бы плавить какой-нибудь вольфрам одним взглядом. Но пока что она была всего лишь девочкой. Не очень сильной и не самой идеальной кандидаткой в киборги. Но теперь уж Кас не сомневался: из таких лягушат и вырастают первоклассные колдуны и колдуньи.

А теперь давайте-ка оставим Рицу наедине с ее горестями и тревогами. Хочу поговорить о ее сестре... По несчастью. И передаю слово человеку, который знает ее лучше всех нас.

Яр Эвок.

Как рушили купол.

Эллиум, Итернум.

Инса и Йон Лотерамены по отдельности выглядели обыкновенными гражданами Итернума, зато вместе являли собой совершенно прелестное зрелище. Я не описал бы их, как людей статных, но таковыми им полагалось быть по званию, и, уж поверьте, обязанности хватало. Они исполняли ее с таким невозмутимым видом, что каждый, кто с ними заговаривал, постепенно убеждался: шарма им не занимать. Таким образом, цель достигалась, а большего им и не требовалось.

В комплекте с напыщенностью шли розовощекость, извечная напомаженность и подвижные брови. Бесподобное сочетание черт! К тому же, оба они обожали сатин, светские беседы, душистый табак в длинных тонких трубках, черноягодное вино в бутонах тигровых роз, вареных эмбрионов и пышные кринолины – то бишь, все атрибуты богатой итернумийской жизни. Милее парочки я не встречал.

Их союз явно был предначертан звездами, ибо, помимо чудовищной схожести во вкусах (разница заключалась лишь в том, что Инса любила шуршащие юбки носить, а Йон – задирать), их судьбы были ужасно похожи. Оба в молодости мечтали стать киборгами, и оба – какая жалость! – слишком поздно обнаружили, что таких вот мечтателей по свету бродит немало, а на операцию высшей сложности клиника берет лишь одного человека в три года. В результате что он, что она простояли в «очереди» более десяти лет, ровно до того возраста, когда становиться киборгами уже считалось позором: мол, глядите-ка на них; стареющие мозги заменяют на новые, потому что боятся деменции!

Зато им – младшему брату короля, канцлеру, да его супруге – позволили завести собственного ребенка. То есть, не взять на воспитание – у них на это не было должного образования, - а завести своего, кровного наследника и преемника. И это было здорово, только вот Йон и Инса со времен своего провала грезили о другом. Однако дураками они не были, а потому решили не упускать возможности – ведь доброты Его Величества в другой раз ждать не приходилось, – и вовремя отправить в клинику сына или дочь, а к новой мечте идти бок о бок.

Так и получилось.

Имя Ийоне дали не мужское и не женское – потому что в очередь ее ставили еще до определения пола. При чем такое, чтоб были буквы имен обоих родителей: такие сочетания на Итернуме свидетельствовали о благородном происхождении.

Поколдовали над нею морщинистые руки придворной ведьмы, и с тех пор Ийону стал защищать невидимый купол удачи. Удачи, которая должна была привести ее в операционную и даровать упущенный родителями приз: электронный мозг вкупе с неуязвимостью…

И принялись Йон с Инсой взращивать дочь в инкубаторе из цветастых нарядов и сладких ягод, а сами, держась за руки под цокот детских каблучков, двинулись навстречу желанному эликсиру бессмертия.

Лица ее в городе почти никто не знал. Ведь дочь канцлера – младшего королевского брата, чуть менее красивого и чуть более умного, но достаточно кроткой тени – почти что обыкновенная девчонка. Будь у короля дети, Ийона следовала бы за ними постоянно. Носила бы, может, за братом игрушечный меч, а за сестрой – подол платья. Но король Ксафан, к несчастью, остался бездетным вдовцом. А Ийона – тенью без хозяина.

***

Лето 2449 года. Ийоне семь лет.

- Ну будет, будет тебе плакать, голубчик… Три года – это разве много?

Ийона проснулась ни свет ни заря. Сначала удивилась, отчего это ей так волнительно. Затем вспомнила вечерний разговор с матерью, разрыдалась и прибежала к придворной ведьме Ригель. Та всегда вставала рано и обходила дворец с защитной свечой. Теперь, лежа головой на пахнущих старостью и цветочным мылом коленях, Ийона благодарит Фергуса Саеву за то, что Ригель можно в любое время отыскать в ее каморке под главной лестницей.

- За три года много чего может… произойти… - Бормочет Ийона, шмыгая носом.

- Это верно. – Кивает Ригель. Она погладила свою питомицу по голове, и подивилась, как это ее волосы еще не утратили детской мягкости. Еще и остались причудливого, розового, как сладкая вата, цвета; на Итернуме таких людей было, пожалуй, даже поменьше рыжеволосых. – Но ты девочка взрослая, должна понимать, что иногда бывает нужно потерпеть. – А про себя ругает ее щепетильных родителей и думает: «Саева прости (положа руку на сердце), она ж еще совсем ребенок! Неужто не подождать?..»

- Я понимаю. А терпеть не хочу. – И снова взрыв рыданий, от которых у Ригель щемит в груди.

- Дитя мое многострадальное… - Прижимая к себе Ийону, Ригель уверена, что роднее нее у канцлерской дочки никого нет. Отец – бездушный склочник, мать… Да что мать, разве ее волнует что-нибудь, кроме электронного мозга? Вот она, Ригель – та настоящая гавань… За это ее брала гордость. – Давай-ка лучше подумаем о хорошем. Вот смотри: сегодня ты уедешь, а через несколько лет вернешься ко мне самой умной девочкой в Галактике! Заговоришь почище всяких ученых… Я тебя поначалу, конечно, не узнаю; скажу: «моя Ийона таких слов не знает!» Ты засмеешься, а я, старуха, так и сяду на пол, рот разинув. По смеху-то я тебя сразу узнаю, и не поверю, что моя девочка стала такой умной.

- А вдруг я к тебе уже не приду? Вдруг…

- Беспокоишься, что я к тому времени помру? – Ригель усмехнулась.

- Немножко… - Признается Ийона. – Извини.

- Не бойся. Я до того времени поддержу себя заклинаниями. Как вернешься, буду, конечно, древней рухлядью, зато живой. Договорились? - Ийона слабо кивает в ее колени. – Ну и чудно. Не плачь.

«Заклинаниями»! Ригель противно кормить Ийону такой глупой ложью. Но тайну эликсира дозволено знать только королю – ну, и ей, так уж и быть, раз она неразрывно с ним связана…

- А мама с папой? – Не унимается Ийона. – Можешь и их поддержать? Ты знаешь, они хотят жить вечно, а дядюшка им не позволяет… Что, если я вернусь, а их здесь уже не будет?

- Что ты, что ты! – Ригель машет руками. – Ну что за глупости, Ийона! Умненькая девчушка, а такое болтаешь!.. Рано им, рано!.. – И так далее, и тому подобное, пока Ийона не успокаивается настолько, что зарывается лицом в ее колени и перестает слушать.

Ригель вздыхает. Ийона живет во дворце, как в вакууме, и семейных интриг у себя под носом не замечает. Что с нее взять: мало кого в семь лет такое тревожит. Да и взрослые при ней, ясное дело, ничего не обсуждают. О, как же хотелось, чтобы Ийона и дальше жила в своем ароматном розовом облаке (его можно было бы назвать Миром, но во дворце так не выражались), ловила бабочек ладонями, придумывала имена звездам – такие, чтоб никто, кроме нее, о них не знал… Ее не ограждают от внешнего мира нарочно, просто так само собой получилось: племянница короля имела весьма размытые понятия об иерархии островов («Итернум» - название красивое, «Земля» - простое; остальное разве важно, если она – на «красивом» острове?), о войнах (когда-то давно и точно не здесь), о видах киборгов (они разве различаются?), об эликсире…

На этом слове Ригель мысленно сплевывает. Хотелось бы всерьез, да король не велит тратить зря слюни.

***

- Побереги слюнки, Рига. – Она ненавидит, когда ее имя сокращают, бьют по щекам и берут за подбородок. За полчаса этот человек уже успел сделать все перечисленное. Останавливаться, судя по всему, не собирается. Но он – король. А она … - Они тебе пригодятся. Поверь, я знаю, как можно это использовать!

Он вытирает оплеванное лицо и склоняется над нею, как над непослушным ребенком. Глаза змеиные, подбородок острый. Ригель доверяет мужчинам, похожим на ее отца, и дичится таких, как король. То есть, полных его противоположностей. Но земные реалии научили прятать страх, и она храбрится. Не дрожит, но впивается ногтями в кожу ладоней.

- Останешься во дворце, ну?

Она похожа на угрюмого теленка. Коренастая курчавая девчонка, в лице – тупое сопротивление.

- Ладно. Все равно вопрос был риторический. Но все-таки скажи хоть что-нибудь. Как ты стала… такой?

- Родилась.

- А ты немногословна. – Он смеется ледяным смехом. Зеленые глаза искрятся. – И сколько же тебе лет?

- Пятнадцать.

- Эге… А я-то думал, ты постарше меня будешь!

- …

- Выглядишь, кстати, на все двадцать пять. Особенно когда хмуришься. Что, совсем слюни свои не глотаешь? Все используешь для самообороны?

- Нет. На меня это не действует. С вами, кстати, тоже ничего не будет. Если не проглотили.

Король морщится и переводит тему.

- А как ты тогда узнала о своей… гм… особенности?

- Поцеловалась с соседом, а у него все морщины разгладились и седина пропала.

- Издеваешься?

- Нет.

- Сколько ж ему лет, этому твоему соседу?

- Семьдесят три. По земным меркам – аномальный долгожитель. Наши редко…

- …Доживают до шестидесяти, знаю.

Глаза короля становятся похожи на блюдца, и про себя Ригель торжествует. Это – ее крошечная победа в несуществующем сражении.

- А ты бунтарка, как я погляжу.

- Не очень. Пришлось. У него пенсионный довесок. Настолько малюсенький, что он с ним почти задаром расстается. А нам надо, у нас семья большая.

- Вам разве не положен довесок? – Он путается в своих же законах, тем самым подкрепляя ненависть Ригель.

- Нет. Только за что-нибудь особенное или за профессию. А пара рабочих с тринадцатью детьми – почти среднестатистическая земная семья. Как часто вы у нас бываете? - Она трясется от страха, дерзя королю, но все еще надеется, что ее отпустят, если наговорит колкостей.

Ксафан хватает ее за волосы и тычет лицом в пол.

- Я не давал тебе права задавать вопросы!

Ригель шумно выпускает воздух сквозь зубы.

- А на Земле вас разве не учат хорошим манерам?! – Рявкает Ксафан. – Что ты должна сейчас сделать, а?! ЧТО?!

Ригель скалится в пол. Гнилые клыки заостряются. В ее улыбке – злорадное торжество. Потому что она, конечно, знает. И выполнит то, что требуется этикетом так, как подобает благовоспитанной землянке.

И она влажно целует кончик сверкающей туфли. Слабый серебристый отблеск переливается в свете люстры.

- Уведите. – К слугам. – И следите, чтоб никуда не убежала!

Ригель точно знает, что, оставшись один, король оближет туфлю. Она-то сейчас помоет рот с мылом; на Земле в ее антисанитарии и не такое дерьмо приходилось лобызать, и ничего, отделывалась в крайнем случае герпесом (а глистов земляне давно уже перестали выводить, так что Ригель по их меркам была еще чистенькой). А он так сделать не сможет, ведь тогда пропадет драгоценный эффект…

Теперь ее даже не нужно тащить. Она идет окрыленная. На ее счету – очередная победа над королем.

***

Ийона была одета в мамино любимое (и свое ненавистное) кремовое платьице с короткими рукавами-фонариками. Оно не нравилось Ийоне по двум причинам: мало того, что напоминавшая бумагу ткань легче легкого сминалась под пальцами, так еще и шуршала, точно бедняцкие юбки. Ей довелось услышать такой шелест лишь однажды, когда во дворец привезли нового дрейка на смену старому, и очень бедная девушка в простеньком платье выводила его из фургона. Воспоминание было коротким и ничем особенным не выделялось, но звук запомнился и теперь прочно ассоциировался у Ийоны с бедностью (а бедность ассоциировалась с грязью и вонью).

Ее тошнило от волнения, но пропустить завтрак не разрешили, и теперь она сидела за слишком большим для четверых (и в самый раз – для пятерых; от этой мысли мутило еще сильнее) столом напротив матери, глотая острокольник гомеопатическими порциями – чтобы не жевать, не чувствовать вкуса и при этом не давиться.

Все были молчаливы, и Ийону это пугало: неужели никто из родных не хочет перемолвиться хоть парой слов на прощание? Но когда ее вдруг окликнул отец, она испугалась еще сильнее, и чуть не пролила на себя сок имши. (Сок имши очень сытный. Ийона завтракает им и наедается на весь день.)

- Стало быть, ты сегодня уезжаешь.

Ийона бросила быстрый взгляд на маму и дядю. Ксафан, как всегда, никого вокруг себя не замечал и смотрел в никуда стеклянными глазами. Инса качала головой, с упреком приподняв брови. Все еще из-за сока. Ийона не понимала, зачем так переживать из-за какого-то (при чем – дурацкого!!!) платья.

Она спохватилась, что отец смотрит на нее выжидающе, и быстро кивнула.

- Маленькая моя Йо! А ведь я еще так недавно ставил тебя в очередь…

Ийона насторожилась. Отец редко называл ее ласковыми именами, и еще реже предавался воспоминаниям в ее присутствии. «Похоже, - подумала она, - все-таки хочет попрощаться…» - И не поняла, обрадоваться этому или забить тревогу.

- Скажи честно: ты боишься?

Ийона снова покосилась на дядю. Не было бы здесь его, возможно, она бы сказала…

…Сказала бы папе, что да, боится ужасно, боится, что ее будут резать (а в ее представлении резать – это когда закалывают ластоногов), боится одиночества и уезжать так надолго в неизвестном направлении…

…Но король был здесь, и под его ледяным взглядом (как знать: на нее или все-таки нет?) признаваться мигом расхотелось.

- Нет. Только уезжать на три года не хочется.

Канцлер улыбнулся со слезами на глазах, поднялся со стула и подошел к Ийоне.

- Моя храбрая девочка! – Шепнул он, целуя ее в макушку.

Ийона выпрямилась так, словно кол проглотила. Коротко выдохнула через рот. По спине пробежал холодок.

- Знай, Йо: тебе уже достаточно повезло в жизни, чтобы удача не решила вдруг тебя оставить. Да ты можешь сама оглянуться и увидеть: ты – единственный ребенок в королевской семье, ты живешь, не зная горя и нищеты. Тебе, в отличие от остальных желающих стать киборгами (канцлер постарался скрыть зависть; от дочери – удалось, от супруги и брата – нет), не нужно было вставать в очередь и бояться, что она придет слишком поздно…

Я раньше не рассказывал тебе, потому что боялся, что ты станешь слишком много об этом думать (а единственному ребенку в королевской семье думать вообще, судя по всему, нежелательно), но теперь расскажу: ты родилась под счастливой звездой, Ийона-Инфеллиция Инса Лотерамен. Можешь спросить Ригель, она подтвердит. В ту ночь Юльдарова голова остановилась на несколько чудных мгновений между границами двух островов. Такое случается раз в несколько десятков лет. И все итернумийские дети, рожденные в это время, становятся невероятными счастливцами, а земные – ну просто горемыками. Поэтому я могу тебе гарантировать: удача от тебя не отвернется, милая! Она выбрала тебя семь лет назад, выберет и сегодня.

А потом Ийону повезли в клинику на экипаже, запряженном лошадьми-киборгами с лоснящейся синей шерсткой. Чтобы осмелеть, ей совершенно не обязательно было знать подробности. Достаточно было немного послушать отца. Ийона была убеждена, что такой обычно молчаливый человек не станет болтать по пустякам, а потому вскоре успокоилась.

Попрощаться с Ригель она забыла. Та смотрела на удаляющуюся повозку из окна коридора, но не плакала. Разве плохо, что Ийона не пришла к ней лить слезы?

Ведь ей семь, и она никогда не видела Эллиума, как он есть. Наверняка сейчас глазеет по сторонам, впитывая звуки и запахи…

Так и было. Лето выдалось цветущее на радость всем, кроме аллергиков. Мой братец мог бы поведать вам, сколько искусственных легких пересадили в тот год наши товарищи по цеху. А я… Эх. У меня, к сожалению, память на числа не такая хорошая.

А лошади цокали копытцами по мощеным улочкам – неспешно, потому что так попросила Ийона. Небо голубело, Юльдарова голова улыбалась. На газонах расцветал белокрыльник. Ийоне казалось, что прохожие ее узнают, и она махала им из окошка. Но на самом деле узнавали не ее, узнавали убранство кареты и указывали на него пальцами.

Но случается в жизни так, что не ты один рождаешься под счастливой звездой. Ийону это не волновало – что вообще может волновать, когда разноцветные камушки так весело выскакивают из-под металлических копыт? – но в клинику в тот день провожали не только ее.

Жестокая судьба, скажу вам я. Больше одного ребенка на два острова в один и тот же день увозить из дома нельзя, вот что скажу! Но людям в то время было на это наплевать, они отправляли ежедневно пачки детей в неизвестном направлении. Последствия, конечно, это имело самые непредсказуемые… А чего еще они ожидали?.. И… О Галактика! С каких это пор я говорю, как Оливер?!

***

Чутье подсказывает мне, что без одной очень важной детали продолжать рассказ о Рице бессмысленно.

Деталь эта – Хин. И, что странно: о Рице сказано уже достаточно, а он все не появился…

Доверять всяким провидцам различного рода рассказы о себе – значит остальным рассказчикам примерять гробы. Поэтому Хину я ничего не доверю, по крайней мере сейчас. Иначе вся наша публика разбежится в считанные минуты.

А доверю Себастьяну. К тому же, ему тоже давно пора появиться.

Себастьян Ивентор.

Хин и я.

Лето 2454 года. Эллиум, Итернум. Крайние кварталы (а точнее – наша с вами родная Хмельная Крыса). Хину – двенадцать, мне - пятнадцать лет.

Наконец-то дорвался!..

Я люблю истории больше всего на свете. Люблю их слушать, читать, запоминать ненароком или учить наизусть, люблю, когда их рассказывают специально для меня, но случайно подслушать тоже люблю. Люблю ту, что с большой буквы, в которую обычно не вслушиваются, но при этом все равно стремятся вершить, и те, что с маленькой – отростки Великой Истории, ее веточки и корешки, на которых, если приглядеться, иногда можно прочитать свое имя.

Люблю, когда истории короткие, а когда длинные, люблю еще сильнее. А больше всего почему-то люблю те, под которые засыпает Рица. И еще, пожалуй, те, которые когда-то выдумали, но они все равно считаются всамделишными.

Не люблю те, которые начинаются со снов Хина. Они всегда страшные, и хотя страшные истории мне тоже нравятся (его отец говорит, без страшных не было бы счастливых, и я с ним согласен), но те, которые начинаются после его пробуждения, я терпеть не могу. Они потливые, щекотливые и полные бесполезных утешений.

И все-таки самая любимая моя история началась именно так.

Если твой лучший друг – Хин, то это не очень странно, если тебя в любое время дня и ночи можно найти в Крысе. Не только потому, что вы любите поговорить с завсегдатаями и попутаться под ногами, но еще и потому, что иногда так случается: Хин посреди ночи решает поумирать. И ты мчишься к нему, как на пожар. Не хочешь ведь, чтоб помер. А ты, черт подери, единственный из всех живущих умеешь приводить его в чувство.

А если ты в придачу живешь с ним под одной крышей и делишь двухъярусную кровать, то это совсем не удивительно, если у тебя проблемы со сном. Тут уж удивительно, если у тебя их нет.

Вот и на этот раз Крыса съежилась и заткнула лапками уши. И все, кто не спал, поморщились (особенно впечатлительные упали на пол и закрыли головы руками), а те, кто спал – повскакивали. Кое-кто схватился за амулеты, иные выругались. И никто не начал молиться. Зато все поняли: Хин решил отойти в мир иной.

Как это всегда бывает в подобных случаях, первой моей мыслью после пробуждения было: «Придушу паршивца!» Думал я это с такой яростью, что, наверное, окажись его бледная шейка на метр повыше – и я б его точно прикончил. Но вторая мысль проносилась в голове с сожалением, и я вздыхал: «На этот раз точно помрет…»

Прежде, чем я продолжу свой рассказ, хочу попросить вас: не смотрите на Хина косо, пожалуйста. И не представляйте его изнеженным принцем. Он таким не был и не хотел быть. Свои странности всегда старался перебороть (и об этом мы расскажем позже), а от Веги частенько отхватывал такие мощные оплеухи, что сомнений в правильности воспитания не оставалось. Ну, и я тоже вносил свою лепту, раз уж стал ему названым старшим братом. Чтобы малой не расслаблялся.

Хин знал, что своими «припадками», как он нещадно называл такие вот, словами Хинеуса Двенадцатого, «проявления индивидуальности», будит половину Крайних кварталов (потому что вторая половина не заселена). И было ему за это жуть как стыдно, а поучиться на своих ошибках этот идиот отказывался! Шутка. На самом деле он пытался делать это постоянно. Просто пока не получалось провернуть эти уроки на практике.

Так вот.

Не успел я понять, что происходит (это не занимает так уж много времени; просто открываешь глаза, и, хоть еще ничего и не видишь, понимаешь по доносящимся снизу звукам: Хину опять плохо), как услышал знакомый стук каблуков. Это Вега постукивала пяткой по паркету. Пальцем она очерчивала круги в воздухе над головой сына. В черном платье и с косами до середины спины – видимо, она еще и не думала ложиться. Нож на поясе и фартук из темной мешковины (я сперва не разглядел его в полумраке) свидетельствовали о том, что Вега только выбежала из мастерской. Она частенько была сурова с сыном, но при этом по-настоящему любила его. Вот одно из доказательств.

«Интересно, - подумалось мне, - а если б это был я, она бы пришла?»

Официально Люмены взяли меня в семью пять лет назад, но по ощущениям – гораздо раньше. («Официально»… Какое красивое слово! Но нравится оно мне только потому, что в Крайних кварталах никакой официальности не существовало, и мы называли так все, что хотели. У отбросов общества – а в Крайних в те времена жили только они – не было ничего, что хотя бы отдаленно могло напоминать документы, а значит, можно было самим решать, что официально, а что – нет.) А до этого я был просто наладчиком роботов у них в кухне и за барной стойкой да лучшим другом Хина. Я и после остался наладчиком, но это только потому, что мне так захотелось. Лучшим другом – тоже, потому что так захотелось Хину. (Про себя я в таких объяснениях никогда не говорю. А то не смешно.)

Вега вроде бы начала считать меня сыном задолго до того, как я стал наглеть и оставаться у них на ночь чуть чаще положенного. Ну… То есть, задолго до того, как я к себе домой стал наведываться как в гости, не чаще двух раз в неделю. По крайней мере, так она всегда говорила, если мне случалось почувствовать себя одиноко, и я приходил к ней в мастерскую. Вообще-то Вега ненавидела, когда ее отвлекали, но меня она в таких случаях не выгоняла. Говорила: «Мы ведь с тобой оба творцы, а, Бас? Творец творцу друг. Значит, по ерунде ты меня дергать не станешь.» - И, даже когда мне было уже давно не пять, трепала меня по волосам. Мне хотелось кудряшки, как у Хина. Потому что Вега любила их накручивать на пальцы.

Я робел, отводил взгляд. Коленки дрожали, и я всегда спрашивал одно и то же: «Скажите, вы правда считаете меня своим… - Тут я всегда запинался, и последнее слово говорил с пересохшим ртом: - …Сыном?..»

Вега ругалась. Шлепала меня по губам, точно я сказал грубость, и сурово выговаривала: «Не смей выкать, сколько раз тебе повторять!» Иногда я молча кивал, иногда оправдывался, будто имел в виду ее и Хинеуса. Во втором случае она смягчалась и улыбалась. Не знаю, мол, как Хинеус (и ни разу на моей памяти она не назвала его по полному имени без смеха), я ведь не киборг, сквозь черепушку не смотрю. «А я, - подытоживала, - а я точно считаю.» И для верности напоминала уже безо всякой строгости: «И на «вы» меня не зови. Не можешь мамой – зови Вегой. Я пойму. Как видишь, у нас это запросто – звать родителей по именам.» (Говорила она про себя и Хина).

Как-то раз (мне было лет десять) я случайно услышал, как она говорила Хину: «Понимаешь… Ему очень-очень нужна мама. Он этого никогда не скажет, а ты не спрашивай. Просто не обижайся, если я иногда секретничаю с ним чуть дольше, чем с тобой, хорошо? Любовь не этим измеряется. Но Себастьяну пока не стоит это объяснять.» Хин, наверное, раззявил рот. А вслух (я уже не мог не подслушивать) сказал: «Ого… Он ведь старше, почему ему рано?!» Вега ответила: «Потому что у тебя я есть с самого твоего рождения, а у него – всего пару лет.» - И расцеловала его в обе щеки. Тут я засмущался и убежал.

Из года в год один и тот же вопрос. И всякий раз я боялся, что ответ изменится.

Но что сложно: никогда не поймешь наверняка, что человек думает на самом деле. А Вегу вовсе никогда не поймешь. И иногда я точно знал, что она принимает меня, как родного. А порою осознавал, что нужно быть полным ослом, чтобы в это верить.

Так вот.

Хина колотило.

- Э-эй, сын, - позвала его Вега. По всему видно, она старалась выглядеть так, будто давно привыкла к таким происшествиям, но разгладить складку меж бровей ей никак не удавалось. – Ты как?

На меня ей плевать. Она сама хочет поверить, что все хорошо. И не верит.

Хин стонет что-то нечленораздельное. Вега бледнеет так, что я замечаю в полумраке. Очевидно, тоже думает, что на этот раз Хин покидает нас навсегда. И у нее эта мысль не проходит так быстро, как у меня.

Поэтому я, как обычно, решаю встать у руля, раз уж никто другой не может всыпать малому как следует.

Спрыгиваю с кровати и бесцеремонно лезу к Хину. Со своими друзьями из сна он разговаривает на одном языке, с врагами – на другом. Отношения с бесами выясняет очень шумно и на смеси первых двух языков. И все три говора, конечно, вымышленные.

Друзья хватают его за руки и за ноги, тащат к себе и умоляют не просыпаться. Враги – машут, должно быть, культяпками и смердят ртами. И не просыпаться не умоляют, а приказывают. А бесы вообще непонятно зачем, но тоже присутствуют, и я самозабвенно шлю их к чертовой матери, пока не понимаю, что они, должно быть, и так уже с ней. Скрипят зубами моего друга и выливаются в пот на его лице.

- Ша! – Ору я ему в ухо. – Они все придуманные, а я – живой! Так что пусть катятся к лешему… Ко всем чертям… Ахр! – Я не то рычу, не то фыркаю, не то глотаю ругательство. – Куда подальше катятся, в общем! Доброе утро! – Я с размаху бью его по щеке, и Хин снова стонет.

Вега ахает и глядит на меня так, словно собирается переломить мне позвоночник голыми руками. А она сильная. Она, пожалуй, может. То есть, скорее может, чем нет.

Но горячий красный след, видимо, оказывается сильнее придуманных бесов, потому что Хин сразу переходит на человеческий:

- Привет? – Говорит он, и я сразу понимаю, что, слава Галактике, никаких сонных жителей тут нет. Они обычно воруют его нервную привычку говорить с вопросительной интонацией. А так здесь только мы втроем.

Вега утирает пот со лба и смотрит на меня с благодарностью. Другое дело. Я доволен.

- Привет-привет, - говорю я, пока она с перепугу не начала ворковать с Хином, как с умирающим. Потому что он больше не умирает, а значит, это неправильно. – Давно не виделись. Как дела?

- Замечательно. – Фыркает Хин.

- Ты… - Вега осекается. – Тебе плохо?

- Уже почти нет. – Хин улыбается, как привидение, и мне жаль Вегу, которой приходится это видеть. – Не переживай…

- Помнишь, что снилось?

Хин мотает головой.

- Сколько времени? – Спрашивает он, озираясь.

- Мало. – Буркаю я. – Хочу доспать, а ты?

- Я тоже.

С каждым нашим словом Вега успокаивается все больше.

- Хорошо. – Вздыхает она. В этом вздохе столько усталости, что мне невольно хочется крепко-крепко ее обнять. – Тогда спите спокойно.

- До завтра. – Улыбаемся мы. Вега не любит, когда мы желаем ей спокойной ночи. И вообще не очень любит спать по ночам.

Вега снимает с себя и надевает на Хина ожерелье из перьев и клюва морзейки. Пятнистые зеленые перышки поблескивают, а клюв посередине оттягивает веревочку и немножко похож на причудливый прямоугольный кастаньет. Вега целует нас. Меня – в лоб, Хина – в макушку, и на полсекунды зарывается носом в его волосы. Все эти полсекунды я жгуче ревную, несмотря на то, что по возрасту мне давно не положено. А потом снова смиряюсь с тем, что я приемный, и все снова хорошо. Тем более, что Вега уже на лестнице.

Морзейка – полумеханическая птичка, которая никогда не спит. Таких изготавливают все студенты Высшей Островной Академии Алхимии и Механики перед выпуском. Вега тоже когда-то изготовила свою, а потом пустила ее на амулет. Теперь носит, чтобы не засыпать за работой. Но, как известно, на всех, кроме мастера, амулеты оказывают обратное действие. Поэтому Хин это ожерелье сразу же с себя сдирает.

- Ненавижу амулетные сны. – Жалуется он. – Скучные и приторные. Я после них как из сахарной ваты вылезаю.

Он бодрее с каждой минутой. Хоть и до сих пор напоминает трупик. И говорит не очень громко, зато более живо, а это что-то да значит.

Но сон, видно, был тяжелый. От легких Хин отходит минут за пятнадцать. От самых ужасных – чуть меньше недели. И все это время не спит, чтобы случайно не увидеть ничего более страшного.

«Уж лучше, - часто вздыхает он, - уж лучше – не знать!»

А вообще-то Хин – симпатяга. Не то, что я. Глаза у него не занимают пол-лица, потому что не дальнозоркие и не приходится носить толстенные очки. И сразу ясно, какого они – глаза – цвета. С любого угла и при любом освещении видно: почти черные, как деготь, а кудрявая грива на голове – такая же. И веснушек нет. Ну просто мечта…

Я не завидую. Если только иногда и самую малость. «Ну и пускай. – Говорю я себе в такие моменты. – Зато я не похож на привидение и долго могу бегать не уставая.» - И бываю прав.

- Как хорошо, дружище, что вкус снов у нас чувствуешь только ты. Слушай, а амулетные сны у тебя когда-нибудь сбываются? – Спрашиваю я и забираюсь под копну проводов, уходящую вверх.

На стене между нашими кроватями висит электрощит. На самом деле это устройство для записи снов, изобретенное Хинеусом Двенадцатым. Но мы никогда так не говорим, потому что не смешно. Для разнообразия иногда называем совиным домом или коробкой с динамитом. И хохочем, как дураки.

- Сбываются… Каждый световой день! Просыпаюсь и иду… Болтаю с тобой, учу уроки, ем, читаю, варю свечи… Иногда, если повезет, плету корзины, но это редко. А потом – опять просыпаюсь. И все заново, только уже наяву. Со скуки помереть можно!

Проводки крепятся к Хину со всех сторон, а к сундуку – всего с одной, и я считаю это страшной несправедливостью, потому что, будь наоборот, мне не приходилось бы так изворачиваться, чтобы к нему подлезть. Лежу на боку, спиной к стене, дышу осторожно и не чешусь, даже если очень захочется. Хин во сне и так часто все эти провода обрывает. Если так начну делать еще и я, глава семьи меня повесит. На них же. Хотя мы, разумеется, скажем, что это все из-за кошмара. Демоны ведь так любят связывать моего бедного друга.

Больше всего меня бесит, что, прекрасно зная о своих обрывательских наклонностях, Хин жить не может, не обвешиваясь чем-нибудь. Он наплел себе кучу корзин всевозможных форм и размеров и продолжает плести. Вся стена между нашими кроватями утыкана ловцами снов и оберегами, назначения которых Хин и сам не знает, а его несчастную шконку украшают три подружки-гирлянды и змеиный плющ. Слава тебе Галактика, плющ поливать не надо, только кормить раз в неделю мышью. Иначе мы давно затопили бы Крысу.

Корзины в нашей комнате повсюду. С цветами, безделушками, одеждой, безделушками категории «пригодится для амулетов» и просто пустые. Иногда мне кажется, Хин начал плести их именно из-за своей мании накопительства. Ну, или эта страсть вовремя пришла к нему, увидев, как много корзин стоят без дела.

Думаю, именно из-за дурацких привычек моего друга верхнюю койку отдали мне. А то бы она рано или поздно не выдержала и повалилась бы на меня вместе с Хином и всеми украшениями. Тем более, что на верхнюю можно навешать еще больше всякого ширпотреба.

И так вот я лежу в этом гадюшнике, стараясь ничего не порвать, и перехожу на шепот.

- Скажи, а сегодня?..

Хин снова бледнеет. Зря я это спросил.

- Да.

- И?..

У него и на лбу черная нашлепка, и на шее, и на груди, и на сгибе локтя. Поэтому Хин, когда не смотрит сны, лежит, как труп. Даже почти не дышит. Я так не умею. Мне все не улечься, потому что то рука затечет, то ногу сведет, то шея заболит, то вдруг страшно захочется чихнуть – и так до бесконечности. К тому же, мне все время нужно, чтобы руки были чем-то заняты, иначе я теряю нить разговора и забываю отвечать на вопросы. И я треплю хвост одного из ловцов снов, пока Хин, заметив это, не отдает мне ожерелье, чтобы я наконец утихомирился.

Когда удостоверяется, что я снова весь внимание, говорит:

- Почему-то самые страшные сны всегда сбываются. Чем они короче, тем быстрее сбудутся.

Я еле заметно киваю, припоминая кое-что. Однажды Хин увидел во сне смерть своей бабушки. Сон на минуту, не более – только шкатулка с прахом, а на шкатулке – ее имя. На следующий день она умерла.

- …А этот был длинный. И это хуже, потому что так я, черт возьми, еще несколько дней буду ждать, пока эта галиматья сбудется!

Странно наблюдать, как он ругается, при этом почти не дергаясь.

У меня есть привычка: я всегда шучу. Особенно когда это неуместно. Не потому, что совсем идиот, просто так получается. Некоторые меня за это обожают, некоторые – ненавидят. Хин… Когда как. Иногда – благодарит. Иногда – бьет.

До настоящей драки никогда не доходит. Потому что Хин меня боится. Точнее, это я боюсь его поломать.

Сейчас меня бить явно никто не собирается, поэтому подтрунивать можно, сколько душе угодно. Но я сохраняю серьезный настрой и издеваться не собираюсь. Просто хочу, чтобы Хин успокоился.

- Чего, небось, невесту свою увидел?

- Не дай Астрономия, чтобы вот это была моя невеста! – Верещит Хин, и, не сдержавшись, все же поеживается.

- Она была настолько страшная? – Я округляю глаза. – Не переживай, дружище, главное – внутренний мир…

- Я даже лица ее не увидел.

- Во-о-от, тем более! Не все еще потеряно.

- Уж лучше бы она показала лицо. Знал бы, от кого потом держаться подальше.

- Ты и так девчонок боишься, как чумы. А они тебя – еще сильнее. – Замечаю я.

- Та не испугалась.

- Да ну, быть не может! Врешь!

- Она меня… - Хин прелестно краснеет. Теперь у него вместо щек два заката. – Она меня поцеловала.

- Ого! И как, тебе понравилось?!

У меня пока что нет никакого представления о таких вещах. И – к моему огромному сожалению – никогошеньки во всей округе, с кем можно было бы это представление получить.

- Не то чтобы…

- А-а… Ты поэтому так испугался?

- Фу-у… Нет!

Хину это пока не очень интересно. Что за несправедливость!

- Просто… - Смущаясь, начинает объяснять он, - просто было такое ощущение, как будто этот поцелуй адресован не мне. Но при этом она меня вроде бы любила. А я… Наверное, даже любил в ответ. Только я не знаю точно, как это должно быть, поэтому не уверен. А еще она меня злила в том сне. Вот это уже было по-настоящему, ни с чем не перепутаешь! На самом деле, знаешь, я хотел ей врезать. И с чего она вдруг полезла целоваться – непонятно.

- Ну ты и дурак. – Буркаю я, стараясь выглядеть так, будто разбираюсь намного лучше.

И на этих своих словах пока что заканчиваю.

Слово передаю Хину.

Во-первых, потому, что моя лучшая подруга уже много чего рассказала, и настал черед моего лучшего друга.

Во-вторых, потому, что он сидит краснее киновари и вот уже нахохлился, как воробей.

Во-третьих, потому, что Хин ужасно не любит, когда его сны рассказывают за него.

Хинеус Люмен Четырнадцатый.

Несколько чудных мгновений я радуюсь тому, что наконец вырос и – о чудо! - могу бегать, не задыхаясь. Вместо рук у меня кои-то веки не спички, и на мир я смотрю не снизу вверх, как обычно. Только бегу почему-то с высоко поднятым носом, будто пытаясь удержать что-то на переносице. Но меня это не волнует, что, в общем-то, не странно.

Потому что у нас тут, судя по всему, конец света.

Все носятся, как курицы с отрезанными головами, и все, конечно, хотят голосить, только не все могут. Я уже увидел несколько пучеглазых лиц с зашитыми ртами, и после этого перестал всматриваться в лица.

Все вокруг либо хлюпает – то ли бензином, то ли грязью, то ли какой-то ржой под ногами, либо визжит и стонет, либо хрустит – веткой, стеклом, костью. А разобрать, откуда летит дым, я уж и не пытаюсь. Как хорошо, что я, похоже, повзрослел и перестал задыхаться по любому поводу. Теперь даже могу дышать дымом и бежать одновременно.

Меня все, что происходит, не удивляет. Пугает – но не удивляет. Я как будто знал раньше, что так будет. Точно меня предупредили.

Какофонию я стараюсь не слушать, а вакханалию – не рассматривать. Но они все равно слушаются и рассматриваются, и лезут в уши, рот и ноздри, и назойливо хихикают в мозгу и в горле.

- Давай скорее! Пока там еще тихо! – Кричит мне она – та, чьего лица я не вижу, и за кем почему-то бегу.

Вижу только черный плащ с длиннющей бахромой, капюшон на голове и две косички-елочки, тоже длиннющие, с красными лентами, которые здесь совершенно не в тему. Остроносые сапоги – тоже, кстати. Я не представляю, как она в них скачет впереди меня. Перепрыгивает все встречающиеся нам на пути балки, обломки железа и черт знает что еще. Косы колотят ее по спине, а похожа она одновременно на паука и на тушканчика. На паука – из-за тощих рук и ног. На тушканчика – из-за прыгучести.

- Я не робот! – Отвечаю я ей, чуть сбавляя бег. – Я не могу!

Вдруг она резко останавливается. Я – за ней, но мне из-за высокого роста такие резкие движения не очень даются, и я едва не падаю. С носа спадают, оказывается, очки – и все вблизи сразу размывается. Эх, а ведь я часто подшучивал над Себастьяном с его зрением… Дошутился, нечего сказать.

- Я, вообще-то, тоже не робот! – Буркает она. Не понимаю вот только, злится по-настоящему или играет.

- Прости меня. – Наигранно извиняюсь я. – Конечно. Ты киборг.

- Иди к Саеве. – Она хватает меня за руку. – Видишь, вон там горит церковь?

- Да ты что! Тут все горит.

- Ага! – Она смеется. Совсем сумасшедшая.

Она в капюшоне и все время отворачивается. Но я почему-то знаю, что она – самая красивая девушка на свете. При этом она мне не нравится. Что-то плохое сделала мне. Или чем-то меня обидела. А чем – я не знаю.

- Но церковь… Ты знаешь, ее ведь я подожгла! – И снова хохочет. Только теперь смех больше похож на рыдание.

- Ты не Оливер. – Замечаю я, откуда-то зная, что на смехе-рыдании внимание лучше не концентрировать.

- Угу. У него получилось бы лучше.

- Поджигать церковь не входило в наши планы! Хинеус не будет ругать тебя за самодеятельность?

- «Ругать»?! Родной, ты вообще в своем уме?! Конечно, ругать меня он не будет! Как это вообще могло прийти тебе в голову?

Я молчу.

- Ругать не будет. – Повторяет она и принимается голосить со смехом: – Будет колотить! Четвертует, а потом выгонит из ковена! Если мы оба, конечно, выживем, а мы, скорее всего, выживем, потому что я – это я, а он – это он.

- Повезло вам.

- Мне?! Не неси чушь. – И без всякого перехода: - Нам очень надо послушать тишину. Хоть немножко. Пока можем.

Однажды в Крысе.

Обсидиановый скальпель за все свои годы изрезал немало плоти. Чью-то исцелил, а чью-то, возможно, угробил. Биография его была насыщенна, память – богата, и он никогда не забывал своих пациентов. Если случалось встретить старого друга, обязанного ему жизнью или хотя бы конечностью, тот начинал светиться бордовыми узорами, возрождая кровь, к этому моменту уж конечно истлевшую, но когда-то ценную, как вода и кислород. (Опытный вояка знает, что дороже этих трех вещей подчас ничего не бывает).

А если случалось услышать о друге, которому ни кровь, ни кислород уже не нужны – скальпель холодел и начинал плакать царапинами. Но этого почти никто не замечал. Кроме Яра. Это не их вина, они ведь не носили скальпель за пазухой и не клали под подушку, не заклинали защищать от ночных кошмаров и не говорили с ним, как с живым. И уж конечно скальпель не был свидетелем их горячих слез. А о Яре он знал очень многое. Может, даже слишком многое для ножа. Но они договорились оставить это в тайне. Раз уж Яр никому не говорит, что скальпель тоже не может отпустить своих покойников. Такая вот общая тайна.

Яр слушает колдунов вполуха. Сердце у него щемит, и приходится извести минутку на серию глубоких вдохов и выдохов, пока некоторые особо пытливые ничего не заметили. Он невзначай проскальзывает пальцами за ворот мантии и выуживает скальпель. Хорошо, что на него пока что не смотрят. Все внимание приковано к Рице…

Черт! Рица сама – живое напоминание о мертвой части его Мира. Он, конечно, ее любит – не может не любить, как и всех колдунов – но иногда в памяти всплывает кое-что, от чего смотреть на нее становится больно. Ей об этом, наверное, невдомек. Хотя, скорее всего, она просто не заботится. Знает ведь, что бессильна. А чуткости она не лишена.

Последняя ниточка, связывающая Яра с мертвой частью его Мира – это скальпель. Яр изучил его подушечкой каждого пальца. Сколы и царапины помнит наперечет. Если попросят, сможет, наверное, нарисовать без единой ошибки.

Невозможно было этого не сделать, потому что выгоревшая часть его Мира слишком обширна. Больше той, которая осталась после. Яр проводит там непозволительно много времени и от этого страдает. Но по-другому нельзя. Точнее, по-другому не получается.

Нож улавливает его мысли с завидной быстротой. По трещинам бежит холодок – я тоже, говорит, плачу, я тоже болею.

И от этой молчаливой поддержки на душе становится капельку легче. Ведь хорошо, наверное, если живая вещь с тобой заодно?..

Нежные пальцы касаются его колена. Под столом – она до сих пор стесняется публичных проявлений чувств. Розовые щеки ярче кудряшек, точно ей четырнадцать лет, и она впервые отважилась взять мальчика за руку.

Ийона чутка к его настроениям. Иногда Яру кажется, что она давно прознала про его сумасшествие. Что ж, если так, слава Миру, что не говорит об этом с ним.

- Эй, - окликает она его.

Голос – пение птички, взгляд – сама невинность. Яра все еще иногда беспокоит, что рядом с ней он выглядит мужланом, хотя, казалось бы, какая теперь уж разница.

Да и незнакомцы по сей день глазеют на него, как на извращенца.

- А?

Он не расслышал вопроса. Слишком много всего. Гудение, гвалт, скальпель в левой руке не сдерживает рыданий, а ладошка Ийоны в правой слишком родная, чтобы ее не гладить.

Она смеется. Перезвон стеклянной музыки ветра. Отрезвляет мысли Яра лучше любого зелья.

- Рица говорит, она устала. Будешь рассказывать дальше?

- Я… ну…

- Он врать не умеет. – Вмешивается Оливер.

- И слава Галактике. – Одергивает его Рица. – Нам и одного вруна хватает за глаза.

Где-то здесь и одновременно далеко-далеко Оливер надувается и переругивается с Рицей (все так же называя ее на вы, вот клоунада-то), летают искорки и стучит посох, но Яр на весь этот балаган не обращает внимания. Значение имеет только Ийона. Приятно знать, что за столько лет такая простая истина не изменилась.

- Я понимаю. – Шепчет она. – Можешь не…

- Нет-нет, - перебивает Яр, - все хорошо. Отлично. Замечательно.

- Я же все знаю. Родной, если ты думаешь про это, то это пустяк, за меня можешь не…

- А я не допущу, чтобы вот они, - кивок в сторону беснующихся Рицы и Оливера, - что-то там тебе напоминали. Лучше я сам.

- Но зачем, когда…

- Перестань. – Забавно наблюдать, как она становится все пунцовее, пока он сжимает ее руку. – У меня свои методы.

- Почему ты все время…

- Потому что черт бы все побрал, Ийона, я тебя обожаю! – Он обнимает ее за шею и целует.

А Ийона-то хотела поинтересоваться, почему он все время ее перебивает.

Яр Эвок.

Мой брат.

«Бог из машины» - это замечательно и ужасно одновременно. Замечательно – потому что без него не было бы… О, что я вижу, Рица! Улыбайся-ка ты мне почаще, тебе это очень идет. Так вот, о чем это я…

«Бог из машины» - это просто прекрасно. В какой-то степени. Но, прежде чем я начну говорить об этом проекте (а распространяться о нем я могу сколько угодно, так что не беспокойтесь), я хотел бы рассказать немного о Лагарде. О нем я тоже могу говорить бесконечно, но подчас не могу выдавить из себя и единого слова.

***

Самое яркое мое воспоминание о нем: мне четырнадцать лет. Потолки у нас дома низенькие, но я упрямо тянусь макушкой к Стеклу, и от этого кривею. А может, я просто таким родился – не знаю до сих пор. Денег на обувь нет, и мы оба бегаем босиком. Я – кривой, а он – прямой. В остальном мы похожи, как близнецы, даром что разница в возрасте такая большая: вечно чумазые с ног до головы (он – потому что подрабатывает конюхом у одного богатого итернумийца, я – потому что, живя под Таром, можно и не стараться быть чистым), и только руки вымыты. Приходилось мыть, ибо одно дело – копоть, а другое – чужая кровь.

Он старше меня на десять лет. Я его боготворю.

Всему, что я умею в этой жизни, я обязан Лагарду. Он учит меня драться, подтягиваться (насколько это возможно с моим дефектом), лепить киборгов из подручных материалов и их же препарировать, а еще объясняет, почему на Земле жарче, чем на Итернуме, почему мы дохнем быстрее итернумийцев и почему нас больше. Показывает, что можно брать в рот, а что не стоит, даже если очень хочется. И услужливо подсказывает, что делать при отравлении, если тебе все же не повезло. Он вообще обожает всевозможные недуги и отклонения в развитии, поэтому я знаю, как лечить сломанные кости, больные уши и выдирать зубы так, чтобы это было не очень больно, а еще имею вполне красочное представление о том, как на Итернуме предотвращают рождение кривых и косых, а у нас – способствуют ему. Все время прошу брата рассказать, что на соседнем острове делают с такими, как я, но он отмахивается: мол, всему свое время, и вообще, узнаешь потом, когда я смогу по-настоящему тебя вылечить. И я отчего-то верю. В свободное от всех этих уроков время Лагард действительно старается меня вылечить: применяет на мне жутчайшие практики из найденных на помойке псевдонаучных журналов и называет это лечением кифоза в домашних условиях. (Слава Галактике, пока без хирургических вмешательств. Я по сей день благодарю судьбу за то, что у него хватало чести признаться самому себе, что навыки пока слабоваты).

Сейчас – то есть, в этом воспоминании – я склоняюсь над расчлененным трупом кошки. Мы нашли ее мертвую пару дней назад, и Лагард своими сумасшедше-учеными руками заставил ее ходить. Она перемещалась хуже робота и падала через каждые пару шагов, да и что-то там приходилось периодически (то есть очень часто) подтягивать, но она тем не менее перемещалась, и Лагард был страсть как доволен. Он называл это искусством, и сиял при этом, как маньяк.

Теперь он поставил передо мной задачу оживить ее ненадолго. У него такое уже получилось однажды, только с мертвым безлапым кротом, которого мы нашли в мышеловке с обгрызанными конечностями. Лагард как-то слишком уж бодро объявил, что бедняге в любом случае уже не жить, а значит, можно резать. Через час крот поднялся – ровно на минуту. Теперь Лагард считал, что некромантия и мне по силам, и я, не желая его огорчать, не высказывал своих опасений по поводу того, что горемыка просто не был добит.

Моя кошка явно уже не собиралась в этой жизни никуда идти, и я, как дурак, стоял над ней, и думал, что сказать брату.

«Может, - мелькала мысль, - соврать, что дернулась немного? Что у меня почти получилось?» Но я не решился, и сейчас очень этому рад. Соврать Лагарду значило бы обмануть самого себя.

И тут я почувствовал его ладонь у себя на плече.

- Не переживай. – Сказал он. – На ошибках учатся.

- Ну ничего себе, - хмыкнул я, силясь не заплакать, - а если бы это был человек? Ты бы то же самое сказал?

- Да. – Просто ответил Лагард и пожал плечами.

Я промолчал.

- Люди – не боги. Я учусь поднимать неподнимаемое и мечтаю когда-нибудь научиться воскрешать, но знаю: даже если научусь так, что мне не будет равных, без врачебных ошибок не обойдется.

Я не ответил.

- К тому же есть Его Величество Случай. И об этом не забывай.

- Но люди же… Посмотрел бы я на тебя, если б меня так зарезали. Или маму с папой. – Я в ту пору был суеверен, поэтому сразу, как учила мать, заломил пальцы на левой руке и, глядя в небо, произнес: - Саева, отведи!

- Теперь-то тебя уж точно не зарежут, набожный, - презрительно фыркнул Лагард. А затем – уже серьезно – добавил: - Ты знаешь, Яр, у каждого хирурга есть свое кладбище.

Эту фразу я запомнил и в будущем пытался использовать, как утешение.

Хирургом я, в отличие от Лагарда, так и не стал.

***

В юношестве Лагард на первый взгляд мог показаться раздолбаем. Но это только на первый взгляд. Изворотливость, привитая на Земле, сослужила ему хорошую службу на Итернуме, и во многом благодаря ей мы с ним выбились в люди и стали теми, кем хотели стать.

У него была Мечта: научиться воскрешать людей. Такая, знаете, Мечта с большой буквы, которая и благословение, и проклятье одновременно, которая и убивает, и поддерживает в человеке сердцебиение. И Лагард гнался за этой Мечтой, а на все остальное ему было наплевать. Я гнался за Лагардом, и меня, на самом деле, тоже мало что интересовало в этой жизни. Так и получилось.

Почти у любого землянина с детства выработаны безупречный слух (между прочим, без дополнительных машинок в слуховом проходе, на зависть любому итернумийскому скрипачу) и способность к бегству. У каждого из них найдется хоть одна история (но это совсем уж редкость, обычно их под сотню), когда приходилось лететь откуда-нибудь кубарем, кувыркаться в воздухе и бежать несколько километров со скоростью механического скакового коня, а потом еще карабкаться и мчаться по крыше, как угорелый. В такие моменты радуешься, что не доедаешь, потому что упитанному такие фокусы никогда не дадутся. Мне, правда, тоже не давались: я ведь горбатый. Но Лагарду повезло чуть больше.

Однажды мне приснилось, что я стоял в очереди за водой и услышал забавный разговор.

- Смотри, - зашептались у меня за спиной, - это же тот самый горбатый мальчик?

- Мало ли у нас тут горбатых, всех не упомнишь!

- Да нет, смотри же… Это вроде бы Яр… Странный мальчик… Его брата, - это зашепталось, засвистелось и передалось на ухо, будто страшенный секрет, - его брата позвали работать на Итернум.

- Да ну?! Врешь!..

- Клянусь третьим глазом! Мне рассказывала Длинноязыкая Шнелла, а ты знаешь, она никогда не врет…

- И как?!

- Да просто… Шел парнишка и шел, а его какой-то богач – хвать за шкирку! – и уволок…

- И работу предложил?!

- Говорят, да… Но он редко тут бывает, теперь-то… Привык к богатой жизни… Хотя, может, его там в пушечное мясо завербовали…

- Саева с тобой! Итернум отродясь ни с кем не воюет!

- Я для красного словца… Ясно, что пушечное мясо – бесполезные тунеядцы… А если мальчонка не там, так повезло ему! Не то, что нам с тобой, эх!..

Я частенько потом во снах слыхал такие разговоры и их обрывки. И никто из тамошних жителей поначалу не верил, но рано или поздно все вздыхали, ахали-охали и отправлялись по своим делам.

Даже во сне эти разговоры меня забавляли и бесили одновременно. Потому что да, уволокли моего Лагарда, моего бога и мою святыню. Но нет, не привык он к богатой жизни! Ему вообще платили черт знает чем, и он не появлялся дома почти год, прежде чем ввалился однажды, схватил меня за руку и утянул на чердак, под самую крышу, где и рассказал «страшную тайну».

Такие сны были для меня некими смешными кошмарами. Потому что тайна на самом деле была страшная – страшнее мне хранить не доводилось.

Мне тогда было пятнадцать, и я уже не надеялся когда-нибудь увидеть Лагарда. На Земле это не было редкостью – если кто-то вдруг бесследно исчезал. Такое это место… Тут слишком легко умереть.

Первое, что сказал он мне после года разлуки:

- Я рылся в навозной куче.

На мои несвязные расспросы – ни ответа, ни привета.

- На той, что за свалкой.

- Какой из? – Фыркнул я. – У нас весь остров – свалка.

- Ага… Ну, за той, что около поставочной площади.

- Я тоже очень рад тебя видеть, кстати.

- Яр! – Простонал Лагард и на секунду крепко прижал меня к себе.

И я, почти сразу отстранившись, увидел вдруг, что лицо у него усталое, под глазами черные круги и мозоли кровоточат больше обычного.

- Я ненадолго. – Проговорил Лагард извиняющимся тоном. – Хозяин мотается с острова на остров каждый день, иногда и по нескольку раз… А меня отпустил только сегодня. И только на час.

- Хозяин?!

- В простонародье – да, но он запрещает мне так себя называть. В общем, я копался в навозной куче. И ко мне подошел итернумянин и сначала спросил, что я ищу. Я поклонился, сказал: «все подряд», только более уважительно, ну это ясен пень. А он ответил: «в таком случае можешь поискать у меня в конюшне за щедрую оплату». Мы разговорились. Он сказал, от него сбежал конюх, пригрозив, что нового он может найти только на навозной куче. Вот и пошел искать…

- И ты как дурак пошел за незнакомым дядькой?!

- Побойся своего треклятого бога, Яр, такой шанс не выпадает дважды!

«Совсем сошел с ума. – Грустно подумал я. – А ведь пытался отвадить меня от веры…»

- Назвать итернумянина незнакомым дядькой… Яр, мама тебя высечет!

- Может и так, но ты правда идиот.

Он устало улыбнулся.

- Ага. Я люблю тебя, братец. Как твои успехи?

Лагард никогда не говорил мне об этом так прямо – ну, что он меня любит. Поэтому меня посетило непреодолимое желание похвастаться старшему брату. Я выпятил свою цыплячью грудь и гордо сказал:

- Я бегаю и закапываю мусор.

Лагард посмотрел на меня умиленно.

- Что бегаешь – хорошо…

- И тягаю железки. Не всегда получается… Но я стараюсь. – Я задрал подбородок – мне в ту пору казалось, что он у меня страшно волевой оттого, что постоянно опущен.

- Ты молодец. – Прошептал Лагард. – Я тобой горжусь.

- Правда? – Я тоже перешел на шепот.

- Еще какая. Как мама с папой?

- Как обычно, и знаешь, мне кажется, они совсем по тебе не скучают.

- Конечно. Жизнь у них не из легких. Знаешь, сколько детей они потеряли?

- Восемь…

- Не сердись на них за это. Все земляне такие. Они грустят, только по-своему. Очень глубоко внутри. Сам знаешь: у нас не принято выставлять все напоказ.

- Угу. – Смущенно улыбнулся я. – А то украдут.

Лагард подался было ко мне, но только как-то странно дернулся, вспомнив, что я ненавижу, когда трогают мою спину.

- Галактика, Яр… - Пробормотал он, приложив ладонь ко лбу так, словно его уже много дней мучает головная боль. – Знал бы ты, как я без тебя скучаю…

- Ты вернешься? – Спросил я, не надеясь услышать ничего хорошего.

- Да. Теперь буду появляться… Не знаю, как часто, но точно буду. Только чур – никому! Иначе мы можем больше не увидеться. Я нарушаю, кажется, все возможные законы.

Я похолодел.

- Уже уходишь?

- Пожалуй… Нельзя появиться дома позже хозяина. Он добрый, но знает больше меня, поэтому я во всем его слушаюсь. Он вроде как мой наставник, хоть и выглядит едва старше меня. Почти ничего не объясняет, так что рисковать я, сам понимаешь, не спешу. Ты не болеешь? С родителями все в порядке?

- Не болею… Папа недавно подхватил заражение крови, но его спасли…

- Слава Галактике. Поцелуй их, только не говори, что это от меня.

- Еще чего! Буду я целоваться, как девчонка…

Лагард улыбнулся, и глаза у него блеснули, как у добродушного пса.

- Иногда забываю, что ты еще маленький.

- Эй!

- Ладно. До встречи, Яр. Я вернусь.

- Лагард!

- Что такое?

- У нас… - Прошептал я, вдруг застеснявшись. – У нас почти совсем нет денег. Мы пропустили две поставки и питаемся тем, что приносим с помойки. Ты не мог бы… Если, конечно…

Ну и стыдно же мне было! Но денег правда не хватало, и мне было пятнадцать, я рос и все у меня болело, а Лагард вроде бы нашел работу, и в то, что он теперь нас бросит, не верилось.

- Черт...

- Прости меня. Тебе нужнее, наверное. Я об этом не подумал.

- Нет-нет, просто понимаешь… Хозяин дал мне выбор. Работать либо за деньги, либо за книги. И еще одно очень заманчивое предложение… Но это совсем сказки, я об этом даже думать не смею. Мы же разговорились тогда. Я рассказал, что хочу стать хирургом. И он предложил мне работать за учебу.

- …

Думаю, говорить, как я был потрясен, бессмысленно.

- Это ты меня прости, Яр. – И на этот раз я дал себя обнять. – Я обязательно вернусь. И заберу тебя, как только смогу. – Он наклонился к самому моему уху, что стоило ему немалых усилий, и прошептал: - Теперь я точно тебя вылечу!

В его усталом голосе сквозила неподдельная, торжественная радость.

***

Лето 2449 года.

- Хинеус сказал, Кас привез ее пять дней назад. Ты ее видел? – Спрашиваю я Лагарда.

Я лежу на животе на ковре в нашей крошечной комнатенке. Крошечной – это по итернумийским меркам. По земным мы теперь живем во дворце. На носу – очки, в руке – перо, пишущее всеми цветами одновременно, перед собой – новехонький атлас, который представляет собой прозрачный экран со светящимися белыми буквами. И еще я в кобальтовой форме выпускного курса Островного Медицинского Универститета. Ношу, не снимая.

Все это (и университет – тоже) – подарки от Каса на новоселье. Для него, конечно, копейки, так что он отмахивается, когда я говорю, что верну все до последней кодды. Уверяет, что мои радостные глаза дороже денег. «Радостные» - это слабо сказано. Я на седьмом небе от счастья. Раскрашиваю мозг, провожу ниточки нервов с точностью до мельчайших деталей – и не могу скрыть своего щенячьего восторга. Лагард терпеливо выслушивает мои увлеченные монологи, из которых, должно быть, не открывает для себя ничего нового. Не могу решить, кому благодарен больше: ему или Касу.

Кас делает подарки шутя, выкидывая их из своих широких белых рукавов направо и налево. Мне кажется, будто стоит разок поговорить с ним по-человечески, и будешь обеспечен до конца дней своих, еще и внукам достанется. Хотя, в общем-то, Кас ведет себя так, как и полагается любому порядочному советнику. (То ли первоклассная маскировка, то ли у них и впрямь у всех да проскакивают одинаковые черты характера.) Счастливый, счастливый Кас! Или наоборот глубоко несчастный…

Деньги я все равно верну. Не столько из-за того, что неудобно перед Касом, сколько из-за того, что хочу доказать себе: теперь это возможно.

- Да. – Кивает Лагард, и я ненадолго перевожу взгляд на него, потому что слишком интересно послушать. Перо из рук не выпускаю. Как будто боюсь, что, если положу на пол, тут же утащат. Земная привычка. – Недолго, правда, но видел.

- И как?

- Что – «как»? Девчонка, как девчонка. Из детского дома, но тебе это, наверное, ни о чем не скажет.

- Ага. Хотя, казалось бы, соседняя улица…

- В Таре все улицы соседние.

- И то верно.

- Мне ее жаль. Кас говорит, она полукровка. И при этом - ни одного родственника.

- Полукровка? Такое разве бывает?

- Конечно бывает. При чем намного чаще, чем ты думаешь.

- Но почему тогда…

- Потом что не всем итернумянам хватает домашних киборгов, если ты понимаешь, о чем я.

Конечно, я понимал. По спине, наверное, пробежал бы холодок, не будь я воспитан на Земле, но при таком условии меня это не сильно взбудоражило. Я даже удивился, когда это настолько отупел, что не догадался до столь простой истины сам.

- Возьми почти любого ребенка из приюта – вероятность, что он окажется полукровкой, равна примерно шестидесяти процентам. Землянку – под ток за осквернение полубога, а ему самому – максимум изгнание в Крайние кварталы. Остальные сорок процентов – родители померли от какой-нибудь цинги. Или в драке.

Я покивал и спросил:

- Кас ее не удочерит?

Лагард печально улыбнулся.

- Ему пока что своих детей хватает. У него их… - Он поднял глаза к потолку, припоминая, - где-то около тридцати.

- Что-о-о?! – Я аж перо выронил. – И все от одной?!..

- Дурень, я про воспитанников говорю.

- А-а… - Смутился я. – Извини. Ты знаешь… я все понимаю буквально.

- Давно заметил. – Тепло улыбнулся Лагард. – Так вот, девчонка…

- Да! Что с ней будет?

- Сначала-то, конечно, поживет в больнице…

- Вот так дом! – Расхохотался я. – Впрочем, ладно, это не наша земная больница, так что, думаю, сойдет.

- Любишь ты перебивать. – Фыркнул Лагард. – По сравнению с нашей здешняя – особняк. Ну а потом… Останется с Келе. Скорее всего.

- С Келе?! – Я ему не поверил.

- Ну да. А что тебя удивляет?

- Не могу представить его в роли няньки для взбалмошной девчонки. Кас говорил, она такая. Кстати, он прав или преувеличивает?

Лагард пошевелил бровями, размышляя, как откалибровать ответ.

- Да, она не подарок, но, по-моему, это даже к лучшему. Какой бог из машины из девочки, которая боится получить в нос?

- А та не боится?

Он усмехнулся, припоминая их встречу.

- У них с Касом это общая шутка. В приюте она постоянно расшибала носы – себе и другим. Но чаще всего себе. А со мной держалась вполне мило, и, кажется, стеснялась совсем чуть-чуть. Самое важное – не стала кланяться, а пожала руку. Это не по моей части, но, думаю, для будущей колдуньи важно. Кас вроде бы с этим согласен, хотя я не стал спрашивать.

- По-моему, она просто слишком много о себе возомнила. Оно и понятно. С Земли на Итернум задаром, с обещаниями блестящего будущего – кто тут не зазнается?

Скажу честно: я ей завидовал. Этой девчонке, которую еще даже ни разу не видел. Она попала на Итернум – при чем сразу почти в высшие слои общества! Мы с Лагардом, в общем-то, сделали почти то же самое, но наше положение было шатким. Кас прямо сказал: не получится бог – выметайтесь обратно на Землю. Хорошо иметь такого друга, как Кас, но для нас он не был другом. Ему просто нужны были руки, умеющие качественно резать. И не помешали бы услуги нейропсихолога – то есть, не самому Касу, конечно, вы не подумайте, а всего лишь его новой подопечной.

- Нет. – Лагард покачал головой. – Чего ты такой нервный?

Я вздохнул.

- Просто боюсь, что Кас нас вышвырнет. За семь лет никак не привыкну, что здесь… Так хорошо.

- Бояться тут нужно только мне. Ты ее хотя бы не зарежешь. Да и она не виновата. К тому же, Кас и ее вышвырнет. Если бог не получится.

Тут в коридоре что-то запыхтело. Заскрежетало и пошло к нам, постукивая тростью.

- Пгивет. Чего сидите так поздно?

- Ложись спать, Йокко. Мы сегодня не ляжем…

Знакомство.

Осень 2449 года. Итернум.

Рассвет уходящего лета проникал в палату аккуратно, стараясь не шуметь, влезая в зазор между ставнями из рыбьего панциря. Келе это нравилось, и, хотя свет здесь не очень жаловали, убирать зазор он не стал. Он решил не делать этого еще накануне, поразмыслив и придя к выводу, что, если б у него самого была возможность помнить день своего рождения, он хотел бы впервые проснуться вместе с Юльдаровой головой. Ему нравилось и то, что уже не очень жарко, но еще и не холодно, и, хоть открывать окна запрещают, первым воспоминанием нового киборга не станет духота.

Келе подошел к аквариуму и легонько пристукнул пальцем по стеклу.

- Ну привет, Рица. – Сказал он, благоговея – Келе предстояло впервые увидеть рождение киборга. – Ты готова проснуться?

Ответа он, конечно, не ждал. Нужно было лишь проверить, реагирует ли Рица на прикосновения к стеклу, как он проверял уже несколько месяцев. Она реагировала так же, как и всегда: поводила головой в сторону, откуда почуяла стук.

- Как твои дела? – Спрашивал Келе, подкатывая поближе кислородный баллон на колесиках. – Что тебе снится?

Он откинул крышку аквариума. Усадил Рицу, протер ей лицо, едва касаясь губкой нежной белой кожи, и осторожно продел в ноздри трубочки от баллона.

- Переходить всегда сначала больно. – Прошептал Келе. – Потерпи. Всего пару секунд.

Рица задышала – а у Келе дыхание перехватило. Воздух с непривычки обжег ей легкие, она запаниковала и широко распахнула глаза – и он запаниковал тоже, только зажмурился и вцепился пальцами в край стола. У нее теперь обожглись еще и глаза – светом. Хоть он и был пустяковый. Она решила, что умирает, и приготовилась к тому, что через пару мгновений все погаснет. Келе, на самом деле, тоже решил, что Рица сейчас умрет. Но она не умерла, и глаза вдруг начали привыкать, а воздух – почти безболезненно влетать в ноздри.

- Ну что ж… П-привет, Рица! – Сказал Келе, голос у которого дрожал.

Потом он наклонился к самому ее уху, качнув прямым пружинистым каре, и прошептал, касаясь губами ее кожи:

- Я уже люблю тебя, дорогая.

***

С тех пор много воды утекло. Много чего было наговорено, много чего позабыто и перемолото. И хоть я давно уже не та Рица, о которой рассказываю, я люблю Келе так же, как полюбила тогда, проснувшись в свой второй день рождения с проводами вместо мозгов.

Не знаю, может, пока я лежала в том аквариуме, изгибаясь так, как человеку никогда не изогнуться, и глядела бесцветные сны, до меня через щелочки доползли обрывки каких-нибудь разговоров. А может, Келе принес их на кончиках пальцев и передал мне через стекло. Или, может, их подмешали в воду еще перед тем, как положить туда меня. Не хочу верить, что разговоры вложили мне в голову, потому что я очень долго не понимала, что вшили, а что родилось само или пришло уже потом. Так можно окончательно себя потерять.

Так или иначе, пока я (то есть и Рица, и Пестилентия, и Стейси) – пока все это собрание имен и инициалов плавало в аквариуме и ничего не понимало, Келе потчевал меня рассказами. Через стекло и воду, должно быть, ничего не проникало. А через пуленепробиваемые сердечные струны – вполне.

В этих рассказах были Хинеус Двенадцатый, Вега, Кас, Лагард, Яр и Оливер. Иногда появлялась Сая, и рассказы о ней были моими любимыми. Ларк – всегда вместе с нею и никогда – отдельно. Келе с Хинеусом Тринадцатым появлялись реже всего, а Себастьян не появлялся вовсе, потому что кому ж он тогда был нужен.

Наверное, та Рица полюбила Келе уже тогда, под эти красивые разговоры. Ей, видите ли, никто из взрослых ничего не рассказывал – читали часто, но не рассказывали, а это ведь совершенно разные истории.

Как вы, наверное, уже поняли, Келе был романтик. Все, что он делал, он делал из любви, и поэтому полюбить его самого было ужас как легко.

Он стал врачом – потому что любил людей, и все для него были людьми: хоть механические, хоть полностью из плоти и крови. Он носил на голове итернумийскую бисерную повязку с плоскими драгоценными камнями – по одному на каждого члена семьи – потому что любил своих родителей и сестер. Но не молился (а повязки эти обычно использовались в качестве четок, если итернумийцы молились за своих родных) – потому что молитвы не одобрял. Он вставал на рассвете – потому что любил утра и ранних пташек. Всегда улыбался кроткой застенчивой улыбкой, и говорил, как будто читал стихи. И приютил меня – потому что любви у него хватало, чтобы спасти все острова на свете, а объектов для спасения вечно было недостаточно.

Наслушавшись рассказов, я, сама того не зная, очень ждала момента, когда смогу его увидеть. А когда впервые увидела – испугалась и хотела закричать. Только я говорить-то еще не умела, поэтому лишь захрипела, и он решил, что я задыхаюсь.

Нет, уродом он не был. Вы когда-нибудь видели уродливого романтика? Вот и я нет. Наверное, их не существует. Просто за полгода под водой и с бесцветными снами отвыкаешь от людей. Сны почему-то в таком состоянии всегда сладкие – и ни одного человеческого лица в них нет.

- Тише, тише… - Зашептал мне странный врач, и на врача-то не похожий, потому что на Земле они все были обрюзгшими и пахли потом вперемешку со спиртом. – Ты меня понимаешь?

Язык был странный, но я почему-то все поняла – и сообразила это нескоро. Моим и без того рассеянным вниманием завладел врач.

Он сразу мне понравился. Раньше я редко видела красивых людей, и самым красивым из всех моих знакомых пока что был Кас. Но сравнить нового знакомого с ним мне даже не пришло в голову.

Глаза, как озера. Мне казалось, таких не существует.

Прямые черные волосы почти до плеч подкручены к шее – видимо, у них тут так модно. И приятно округлые щеки. От него веяло благополучием – мне было странно видеть таких людей. Все взрослые из моего прошлого – даже Авия – были резкими и угловатыми.

По меркам Итернума он был очень среднего роста – но мне показался высоченным. И я удивилась, когда поняла, что смотреть на него снизу-вверх не страшно.

- Эй… Рица-а… - Осторожно позвал он. – Слышишь меня?

Я хотела сказать да, но рот отказался открываться.

- Нет-нет, не говори! – Спохватился врач. Он был нервный и с темными кругами под глазами, будто не спал всю ночь, но даже это его не портило. – Тебе пока нельзя, а то если слишком рано заговорить, можно потерять голос навсегда… Но ты не бойся. – И он улыбнулся кривовато, даже как будто застенчиво. – Можешь легонько кивать или прикрывать глаза. Это будет нашим «да», хорошо?

Я хотела улыбнуться в ответ, но не была уверена, что у меня получится, поэтому только кивнула – так слабо, что думала, он не заметит. Заметил.

- Я – Келе. – Представился он, и я обрадовалась, что теперь у него появилось имя. – Келе Янра-Калат. На самом деле меня, конечно, зовут по-другому, но мое настоящее имя, говорят, невозможно запомнить. У нас тут это не редкость.

Я кивнула. Как это, оказывается, утомительно – не уметь улыбаться!

- Я теперь твой врач, поэтому видеться нам придется частенько…

Я моргнула.

- Иногда меня будут замещать мои коллеги: Морзейка или Римардо. Они славные, но Римардо лучше не спрашивать о чем-нибудь дважды, а Морзейке – не говорить, что у нее смешное имя. Ее на самом деле зовут Метаморфоза. Родители, знаешь, художники… Но я этого не говорил. – Усмехнулся Келе. – Кстати, для них ты – Ийона, и для всех, кроме нас с Касом – тоже. Идет?

О, как же мне хотелось ему ответить! Рассказать, что у меня у самой дурацкое имя, что я совсем не хочу видеть никаких нервных врачей и врачих с именами еще более дурацкими и что он очень-очень красивый. И расспрашивать обо всем – потому что если у тебя озера вместо глаз и драгоценные камни на голове, то это совсем не удивительно, когда собеседник хочет знать о тебе все.

Но язык окаменел, во рту было сухо, и я не помнила, как весь этот речевой механизм расшевелить. Вдобавок, некоторые слова вертелись где-то у корней зубов, но они были маленькие – обрывками, и я все никак не могла соединить их вместе и вспомнить, что как называется.

- Не переживай, Рица.

И я сразу передумала говорить, что у меня дурацкое имя. В его исполнении оно стало прекрасным!

- Это нормально, если тебе кажется, что ты ничего не помнишь. На самом деле ты все знаешь, а память вернется позже. А пока что отсыпайся.

Опять спать?! Я же спала... Сколько? Год? Десять лет?!

Видимо, глаза у меня округлились как-то сами, и Келе устало улыбнулся, склонившись надо мной.

- Я почти всегда буду здесь и через несколько дней разбужу тебя.

«Несколько дней» могли бы взбесить меня, но я, напротив, послушно прикрыла глаза.

Я уснула. Это оказалось проще простого. Раньше меня никогда не гладили по волосам, пока я спала.

Дома.

Земля. Таровский детский дом.

- Ты ничего не знаешь о жизни, Кеслер!

- Ну и черт с ним, что не знаю! Я ее люблю!

- Но она умерла!

Тривилла с чувством тряхнула веником, которым взбивала ковер, и Кеслера обдало пылью.

- Не говори так. – Пробормотал он.

- Но это правда!

- Нет!

Кеслер не плакал и не тосковал, только злился. Теперь, когда Рицу увезли, все жалели его, а в Таровском детском доме это, что скрывать, на руку. Дополнительные порции горячей еды, конечно, не отваливают, зато отдают тебе ягоды из компота и реже спрашивают на уроках. Ну, а еще предлагают застелить твою кровать и чаще зовут поиграть в свою компанию. Один раз старшеклассник даже сунул в руку Кеслеру коробочку с сигаретами, но Кеслер благородно отказался. Курить он уже пробовал, и ему не очень-то понравилось. А перспектива повторить – тем более, без Рицы – его совсем не прельщала. Но ничто из этого не было достаточно ценным, чтобы окупить потерю. Теперь ему старались отдавать все самое лучшее – но эти же люди забрали у него Рицу. И Кеслер злился.

- Кеслер, родной, Рицы больше нет. – Смягчилась Тривилла. - Она стала слугой богатого итернумянина. Разве ты за нее не рад? Прошлой Рице пришлось умереть ради благого дела, но что мы можем сделать? Только порадоваться за нее… И помолиться.

Кеслер хотел было топнуть ногой, раскричаться, возможно, даже плюнуть Тривилле в лицо. Но потом он вдруг понял, что на самом деле она хочет, как лучше. Утешает его так, как когда-то утешали ее, и говорит то, чему учили ее саму. Тривилла не виновата, что родилась землянкой. И, в конце концов, ее-то Кас не водил в лабораторию.

Поэтому Кеслер потупился и из всех родившихся в голове вариантов ответа выбрал самый идиотский:

- Раньше никто меня так не называл.

- Как?

- Родным…

Тривилла села на горячую от солнца черепицу, и Кеслер последовал ее примеру. Сидя плечом к плечу, они ненадолго притихли. От Тривиллы веяло уверенностью и, несмотря на голод, крепким костяком. Ее каштановые волосы липли к голове короткими реденькими завитками. Пахла она потом и мукой, а теперь и пылью – но совсем немножко.

Тривилла подвигала загорелыми пальцами ног и зачем-то сцепила их в замок.

- У меня ноги, как руки. – Поделилась она. – Я даже рисовать ими умею.

Кеслер не нашелся, что ответить.

- Если мне вдруг отрубит руки, я точно не пропаду. – Она рассмеялась, но Кеслер все равно не понял, шутит Тривилла или нет.

- Скажи, Тривилла, а что стало с твоими родителями?

Раньше они никогда особенно не общались, но хотя бы не враждовали. Кеслеру Тривилла казалась слишком взрослой, хотя девчонки его возраста ее обожали. Иногда, вспомнилось Кеслеру, она катала их на спине.

Она принялась закатывать и без того коротковатый рукав серой рубашки и ответила задумчиво:

- Мама умерла восемнадцатыми родами, а папе нечем было кормить нас с новорожденной сестрой, поэтому он отправил нас сюда. У меня была только одна сестра и еще шестнадцать старших братьев, но в живых, кажется, осталось только пять или около того.

- А сестра?

- Умерла через месяц. Такие маленькие редко выживают… гм… здесь. А она и вовсе была почти мертворожденной. Я удивляюсь, как она не погибла вместе с мамой.

- …

- Я, кстати, помню маленькую Рицу. Хочешь, расскажу?

- Нет.

В Таровском детском доме обсуждать такое было делом обычным, поэтому Кеслер не стал ей сочувствовать. Тем более, Тривилла появилась здесь намного раньше, и по этикету это ей полагалось жалеть его.

Однако его удивило, что у нее, кажется, есть живые родственники. Здесь такое явление было большой редкостью.

Поэтому он спросил:

- А тебя не навещают?

Тривилла усмехнулась.

- Отец когда-то приходил, но теперь он кто-то вроде сектанта, и я ему больше не нужна. А братья… им сейчас лет по тридцать, если не больше. Я сомневаюсь, что они вообще знают о моем существовании.

- Сектант?! Это, то есть…

То есть не верит в Саеву, не молится?! А это уже, наверное, означает Миры, означает бессонные ночи и выбитые двери церквей, а где выбитые двери – там и сожженные храмы, а где сожженные храмы – там целые государственные перевороты.

- То есть не верит в Фергуса Саеву?!

Тривилла улыбнулась, и Кеслер увидел ее остренькие, как у пираньи в миниатюре, зубки.

- Нет-нет, что ты. Сектант – это, то есть, даже слишком верит.

- Разве так бывает?

- Уж поверь мне.

Они помолчали. Юльдарова голова потихоньку готовилась ко сну. Горизонт рыжел. Снизу поднимался запах похлебки из рыбьих потрохов.

Кеслеру казалось странным теперь, после смерти Рицы, перебегать к кому-то другому. Тем более, к девчонке, которая старше его на четыре года. Он привык, что рядом кто-то один, зато самый близкий, а Тривилла дружила со всеми понемногу и никого не выделяла. Но она, хоть и не поняла его в день прощания, согласилась врезать Касу перед своим выпуском, если для Кеслера это важно. К кому еще ему оставалось идти?

И пока по небу, касаясь перьями Стекла, плыли розово-оранжевые облака, Кеслер решился рассмотреть эту странную девчонку, которая, кажется, согласна была ненадолго заменить ему сестру, поближе.

Тривилла ковыряла ранку на щиколотке грязным ногтем. Некоторые островки на пальцах ног у нее поросли черными волосами. Плечи какие-то слишком широкие, тело короткое. А еще она не вопила ему в ухо. Увидеть в Тривилле Рицу (или хотя бы наоборот) никак не получалось.

Зато она охотно рассказала ему про своего отца, и Кеслер обрадовался, что Тривилла, как и он, свою семью помнит. С Рицей они иногда ругались, если та говорила, мол, у нее больше прав на Авию, раз Кеслер жил с матерью аж до семи лет.

- Мой отец, - сказала Тривилла, - однажды побывал на Итернуме.

Кеслер не поверил.

- Но это правда! – Воскликнула Тривилла. – Его туда отправили по работе на целых три часа. Понимаешь, у них там где-то сломался киборг… Робот… В общем, не знаю, я ничегошеньки в этом не понимаю. И папу, как опытного… гм… - Она смутилась всего на секунду. – Как это назвать? Короче, как опытного говногрёба! – отправили грузить навоз в контейнеры и отправлять сюда. А потом он вернулся – и у него поехала крыша.

- На Итернуме есть навоз?! – Брови у Кеслера подлетели приблизительно до корней волос. Вопросов у него родилось множество, но первым он решил задать самый насущный.

- Конечно, есть, дурачок! У богов там, представь себе, животных на мясо разводят. Или ты думал, они как мы, салхагами питаются?

Ничего такого Кеслер не думал, но ему до этого момента почему-то всегда казалось, что разведение скота – это вид «грязного» производства, и что им занимаются только на Земле.

Но, в общем-то, это было уже не так важно, поэтому Кеслер попытался вернуть разговор в более интересное русло.

- А как у него поехала крыша?

- Да так… - Тривилла зевнула. Затем отвлеклась наконец от своей болячки, схватила ногой валявшийся на черепице камешек и принялась передавать его из одной ступни в другую. – Он же почти коснулся богов, понимаешь? И… ну… Возомнил себя одним из них? Я не знаю, как это объяснить.

- Подозрительно похоже на ересь. – Хмыкнул Кеслер.

- Ага! Но с того момента он стал молиться еще истовее. Да что уж там, он стал этим бредить. Отовсюду ему мерещатся знаки… И что самое страшное, люди его превозносят! Мол, он приблизился к итернумянам, а итернумяне близки к полубогам, а полубоги близки к Фергусу Саеве… И поют ему дифирамбы, и обращаются за советом, как к гадалке, и вообще он теперь местная легенда.

- Но он до сих пор…

- Да, - Тривилла усмехнулась, - да, он до сих пор говногрёб.

- И что ты об этом думаешь? Ну, то есть обо всем этом.

- Я думаю, своих богов лучше никогда не видеть и не касаться. Иначе грань между ними и нами стирается.