Апрельский сборник рассказов

1. самый-самый рыжий

Самый-самый рыжий цвет волос поначалу не был предметом её гордости и даже предметом внимания, о нём она и не догадывалась. Отправившись однажды в детстве, по совету матушки, в модельную школу, она услышала весьма лестный комментарий.

— Да у вас, кажется, самый, что ни на есть, рыжий цвет!

— А как это? Все ведь кругом такие же рыжие… — не поняла она тогда, хлопая глазами и трогая свои кудряшки, которые мама завивала ей всё утро.

— А вот так. Разные оттенки бывают, и почти красные, и ближе к золотому, но у вас — прямо самый-самый рыжий! Давайте-ка мы с вами поработаем…

И пошло. Сначала позвали сняться в рекламе шампуня, что было крайне предсказуемо, по её мнению. Но на самом деле нет. К такой идеальной рыжести многие лишь мечтали приблизиться, рыжесть эта была объектом зависти, чёрной и разрушительной, но это она поняла не сразу.

И вот кто-то начал агрессивную кампанию по дискредитации её рыжести. Дескать, а действительно ли он такой уж рыжий? Пригласили колориста, двух художников, фотографа и даже программиста, который умел какие-то хекс-коды в свой гудящий компуктер вводить и превращать цвета в цифры, чтобы совсем точно. Она ждала, пока всё это безобразие закончится. Консилиум собрался и постановил:

— Рыжий!

— Самый-самый? — уточнила она.

— Рыжее ещё не видели.

Она выдохнула и успокоилась. Ей выдали бумажку с исследованиями, она её заламинировала, носила с собой и подавала даже первее портфолио.

— Очень рыжий… — ахали от удивления люди.

— Не очень, а самый-самый, — поправляла она важно. В последнее время она стала весьма тщеславной и не терпела неточностей.

— Извините, пожалуйста, нас грешных.

На заработанные деньги купила себе домик у моря, это было всего-то через два года работы, да многие такой и за всю жизнь не купят! Горда была собой немерено.

— А хотите застраховать вашу рыжесть? — спросил её агент. — Ну, мало ли…

— Что «мало ли»? — напряжённо уточнила она.

— Ну, вдруг чего…

— Чего вдруг? — тревожилась она ещё больше.

— Да ничего… так, беспокойство.

— Вы мне тут давайте не это!

Позже поняла, что все хотят на ней заработать, звонили и другие всякие наглые физиономии. Давайте застрахуем, давайте изучим, а сдайте тест ДНК, а давайте вас вообще клонируем! Жуть.

Взяла отпуск и просто валялась, смотрела на большом телевизоре кино, пыталась рисовать, но не зацепило. Стало даже как-то скучно. Что там обычно успешные женщины делают? Замуж выходят? Ну, ей четырнадцать ещё, какой замуж…

Звонила мама, плакала от счастья, что у неё такая славная дочь, пожаловалась на сестру, проела ей всю плешь.

— Сестра у тебя совсем не рыжая… так, красновато-оранжевая… одно разочарование…

— Не сметь ругать сестру! — рявкнула она. Сестру она любила и защищала и от мамы, и от всего мира. Сестра, может и не была самая-самая рыжая, но вполне себе рыжая. Вторая после королевы, и это не обсуждается.

Так она и жила своей славной жизнью, работала когда хотела, а когда не хотела посылала всех к чертям и валялась дальше. Был ли в её судьбе некий трагичный поворот, оборвавший сладкую жизнь и сделавший её не рыжей, а серо-буро-малиновой?

Нет.

Вам лишь бы плохие финалы, что же вы за люди?

Как была самой-самой рыжей, такой и осталась. Вот и живите с этим.

2. о полезности хвостов в быту и не только

Полезен ли хвост в быту? Ну, это вопрос странный. Да и куда от хвоста деться-то? Хвост он как с детства был, так в гроб с ним и ляжешь, свернут его спиралькой и на пузо положат, прижмёшь своё родное напоследок и потащишь на тот свет.

Другое дело, как ты с этим хвостом обращаешься. Вот, бывает, видишь идёт какой-нибудь акрей по улице, рожа квадратная, грудь треугольная, весь из себя, смотреть страшно, а хвост-то облезлый! Ни расчесать, ни помыть, идёт, по лужам шлёпает весной, грязища летит, а ему хоть бы что. У них так принято, видите ли. Посмотрите на них. А потом полы мыть кто будет? А в дом ты такого пригласишь? Да и вообще смотреть неприятно, неэстетично. Фу.

Ну, это мы отошли от темы. Ладно, польза от хвоста может быть. Если хвост чист и ухожен, то и уважение в обществе можно заполучить при деликатном подходе. Но это надо уметь своим хвостом владеть.

Если у тебя хвост мотается из стороны в сторону, то сразу видно, что человек ты какой-то неспокойный, как погода в начале весны. Что это ты задумал? Чего трясёшься? Мошенник ты какой-то? А, может, и ещё хуже!

А если у тебя хвост висит как сопля, то тоже вопросы возникают. Что это ты такой спокойный, мы для тебя тут кто вообще? Ты нас вообще за людей не считаешь? Паршивый ты человек, получается.

Хвост можно перекинуть через колени, если сел в кресло, по-домашнему. Обозначить, так сказать, свою зону комфорта. Или можно спрятать за спинку стула и не показывать, будто и нету его, чтобы никого не смущал. Ну, это уже от ситуации зависит, хотя и воспитание тоже важно. Иногда смотришь, сидит, вся такая расфуфыренная, хвостом помахивает. И накрасилась ещё… смотреть противно! Чего ты нам тут показываешь? Видали мы таких!

А иногда, наоборот, смотришь, ну бог на тебе точно отыгрался… глаза рыбьи, уши свинячьи, нос поросячий, зубы в три ряда растут, как у акулы, глаза друг друга в разные стороны посылают… а хвост! А хвост какой! И спрятал. Нет, ну это вообще так можно разве? Нет, дело-то, конечно, вообще не моё, нельзя с таким к людям лезть, да и сам я урод уродом, если углубиться в вопрос… но всё равно обидно как-то.

А эти, как их там… которые хвосты вообще перематывают. Что у них на уме — одному богу известно. Священники так делают, но с ними ясно. Военные ещё. Ну, им по уставу положено. А вот эти, остальные? С такими тоже что-то не хочется наедине оставаться, а то возьмут и тебя ленточкой замотают и утащат! Всякое бывает. Ты уж лучше ходи как все, чтобы на тебя люди не думали.

Опять мы от темы ушли. Польза хвоста… В одной сказке на него рыбу ловили, но я бы не советовал. Пробовал как-то… Плохая это была история, не хочу рассказывать.

3. место без сплетен и слухов

— Оптимизатор ты проклятый! Негодяй! Безрукое ты подобие мыслящего существа! — кричал секретарь, багровея лицом, синея губами, белея руками, дрожа и булькая всем естеством. — Ну это ж надо! Ну это же скажите на милость!

Работничек, хилый субтильный организм тростникового семейства, перед ним замер и представлял, какое, в теории, усилие должен приложить человек, чтобы провалиться под землю. Количество стыда нарушало все габариты, ни одна почта в мире не примет такой груз.

— Что же ты натворил?! — раскатился крик по малому залу, его хватали раскрытые клювы незапечатанных конвертов, он тонул в картонных внутренностях посылок, скакал между печатями и чашечками чернил, густо трещал в решётке жалюзи и рвался к миру через двойное стекло, будя мёртвых мух. — Ты уничтожил нас всех!

— Я… ну… я… — среди всех писем хранилища не было слов, которые, составленные в нужном порядке, можно собрать в достаточно удачное оправдание.

— Установим ящики! — секретарь ударил толстой рукой по стеллажу, и ящики посыпались деревянным градом на отшлифованный линолеум. — Будем перемещать по порядку таблички! — он вынул из конструкции хребет соединённых между собой пластинок, цифры высыпались из них в дислексическом танце, набирая под ногами неизведанные слова. — Раздадим почтальонам номера! — он скомкал стопку желтоватых бумажек и взметнул в потолок листопадом.

— Система работала… два месяца… — всхлипнул птенчик и пожалел о своём писке, поскольку коршун уже расправил крылья, чтобы заклевать его.

— Два месяца! О-о-о, два месяца! И стоило один раз перепутать номер, она рухнула! Рухнула с нашей репутацией!

Он простонал нечто невнятное. Языком он больше не владел, он ему больше помочь не мог.

— Теперь все всё знают. ВСЁ знают. ВСЁ. Всё, зачем и почему… всё, с кем кто и как… всё, что кто кому и куда…

— Разве не лучше будет мир без сплетен и слухов?

— У В О Л Е Н.

Птенчик выпорхнул из логова зверя, побежал тонкими ножками по мостовой, считая камушки, потрогал перила, посмотрел на воду и надул губы.

— Ну и дела.

Через неделю в газете он прочитал, что ошибка почты привела к массовому увольнению в ратуше, нескольким вооружённым столкновениям в коридорах министерства (применялись степлеры и большой ящик с медной ручкой), пяти разводам (истрачено 4 литра женских слёз и 25 миллилитров мужских), алкоголизму десяти сотрудников (выпито 44 пинты пива, 2 взято с собой), неподобающему поведению в общественном парке (старший региональный инспектор прочитал похабные стихи о своём увольнении при детях), дорожной аварии (в которой погибли шлагбаум и пожарный гидрант, а также пострадал горшок на третьем этаже дома), двух засорах канализации из-за смыва в туалет платочков, не выгулянной собаке (которая испортила дорогой импортный ковёр), обнаружению тайного сына главы газовой компании (который вернулся из эмиграции и потребовал несколько газовых баллонов), аномальному снегопаду, обнаружению затонувшего города и необоснованному доверию к пророчеству городского сумасшедшего, которое начало сбываться.

А он всего лишь хотел как лучше.

4. особенности чтения карты мира

Страшно пьяный он ввалился в рубку, как медведь, опрокинул несколько приборов, выругался, высморкался. Пнул ногой что-то живое или уже неживое. Настроение у капитана Бара было не сказать чтобы хорошим.

Руки искали рубильник, в ходе данного процесса было уничтожено ещё несколько вещей. Капитана покачивало, штормило, бросало по рубке разрушительной клин-бабой весом в два центнера, закутанной в сырое пальто с овечьим воротником и такой же породы шапку, которая чудом держалась на чугунной голове.

— Да будет свет!

Капитан Бара вылупился на замершее в углу тело, напуганного до смерти юнгу по прозвищу Шмыгля, которое он ему и выдал. Шмягля шмыгнул носом.

— Вот ты где! — обрадовался капитан, но тут же нахмурился, брови скучковались у носа, шапка тоже куда-то поползла. — А чего не отзывался, когда звали?!

— Не слышал… работы много было…

— Ну-ка отыщи мне карту, жи-во!

Шмягля начал шмыгать по углам, карту нашёл быстро, она вся была в следах кетчупа, в неё заворачивали колбасу и овощное рагу. Но целая. Удалось возвести обратно стол, на него искомый предмет был аккуратно расстелен.

— Да что б меня осьминоги драли, как в том твоём дурацком мультфильме… скажи мне на милость, как же может быть так, что мы не в порту Ротбена, а наят знает где?!

— Видать, не туда всё ж повернули…

— Всю жизнь ходили одним курсом и чего-то вдруг не туда повернули?!

— А я говорил…

— Штурман где?

— Умер, капитан. Его ведь съели альбатросы ещё месяц назад, когда он их покормить решил… — Шмыгля снял фуражку и приложил к груди, чтобы почтить память славного товарища.

— Да чтоб меня медведи драли, как в том зоопарке, куда мы с тобой ходили! А лоцман наш где тогда?!

— Умер, капитан. Его ведь альбиносы съели, когда мы на тот остров проклятый высадились… — Шмыгля снова помял фуражечку тонкими ручонками.

— Да чтоб меня собаки драки, как в той псарне, которую твоя сестра держит! И что, нет никого, кто может карту читать?!

— Видать, нет больше никого. Карты читать сложно… без компаса… плыть тяжело… без паруса… грести тяжело… без вёсел…

— Корабль-то у нас есть! Славный наш корабль на ходу! «Непросыхаемый»! Корабль наш разве остановят какие-то глупости?!

— Никак нет, капитан. Ничто нас не остановит. Вот и не остановило…

Капитан собрал глаза в кучу. За окном подул ветер, песок посыпался на треснувшее стекло, забивался внутрь. Жара стояла страшная.

Решившись снова выйти наружу, он убедился, что зрелище это ему не почудилось. Кругом была одна только пустыня, один только песок да кактусы, на километры вокруг, и ничего на горизонте другого не было. Теперь уже он не думал, что всё то ему померещилось после бутылки ядрёного джина, с которого он сначала ослеп, а потом оглох, но, слава всем морским богам, вылечился мазью из кошачьего яда и голубиной икры.

— Как так вышло, Шмыгля? — спросил капитан серьёзно.

— Вы сказали идти вперёд. Я говорил, что нужно свернуть… что не по карте идём…

— Ну?

— Вы всё равно сказали идти. Я снова говорил, что не по карте идём…

— Ну?

— Вот и пришли.

— А чего встали?

Шмыгля повертел головой.

— Ветра, наверное, нет.

5. величайший драгоценный камень в истории

Их роман начался в начале лета. Поначалу Руби присматривалась, есть ли перспективы у данного персонажа, соответствует ли он её инфантильным (по словам сестры) представлениям о критериях будущего мужа, способен ли удовлетворить весь спектр мудрёных женских потребностей.

— Дура. Бери, — подытожила сестра, выслушав её рассуждения. — Или я заберу.

На такой риск Руби пойти не могла. В тот же вечер набрала номер и позвонила. Соискатель подходит нашей организации. Можете приступить к испытательному сроку. Прибудьте, пожалуйста, в офис для личных разговоров. Личные разговоры ей понравились. Так с ней ещё никто не разговаривал. Даже ходить не могла потом целый день.

Впрочем…

Уровень заработка данного субъекта её изрядно напрягал. Работал он помощником ювелира где-то там на этой вот улице, где восьмиэтажный дом. Там много кто работал, наят знает, что там вообще творилось. Средний класс. Но что-то он её совсем не впечатлял. Руби хотела принадлежать только высшему обществу, ей всегда говорили, что она достойна самого лучшего. И Руби в это, конечно, безусловно и безоговорочно верила и не имела ни малейших сомнений. Она должна сиять по жизни, а остальные любоваться.

— Ты губу-то закатай, — говорила ей сестра. — Тебя в детстве не роняли?

Руби сестру не слушала. Вот ещё не хватало гадости всякие на свой счёт принимать. Она завидует, сама на обезьяну похожа, конечно, ей и объедков хватит. Небось ещё и выйдет замуж раньше и будет советы раздавать. А потом ещё и родит! Руби её намеренно отговаривала самыми подлыми методами:

— А вот замуж выйдешь, и что тогда? Никакой свободы. А родишь, тебя разнесёт. И поехать никуда нельзя. А ещё, говорят, есть ничего нельзя, может аллергия появиться!

Руби не могла допустить, чтобы в жестокой звериной войне на холодной лестнице женской иерархии сестра аннексировала исключительное право на привилегированный статус и императивную риторику. Негативное присутствие собственного невеличия отравляло жизнь и провоцировало ядовитые ресентименты.

Она уже была готова оставить позиции и совершить отвод войск, хотя войска позорно ласкались в руках этого коварного чудовища, которое в своей убогости умудрялось подло угождать путём самых низменных природных способов. И тут он придумает, и там он сделает, а она ржёт и хрюкает, а потом вечером сидит в трусах и думает, как же её обхитрили.

— Господин уважаемый, если вы не найдёте работу получше, то я вынуждена буду вас оставить! — кричала она. Когда была одна дома, конечно, потому что ссыкуха она была редкостная.

И так и не успела сказать. Зато успела кое-что услышать. Однажды за ужином он произнёс одну примечательную фразу:

—Кажется, я нашёл величайший драгоценный камень в истории, — так и сказал. И глаза у него заблестели так пугающе. У неё аж изо рта выпал кусок котлеты.

— Самый прямо величайший? — уточнила она.

— Конечно, — улыбнулся он.

Руби засияла. Ходила, хихикала, потирала свои когтистые лисьи лапки. Ну, всё. Сейчас жизнь изменится до неузнаваемости. Сказать сестре? Нет, пусть помучается. Пусть угадает.

— Ты пьяная что ли опять? — спросила сестра, когда она приехала в гости.

— Нет, вовсе нет. Просто скоро будут большие изменения!

— Ты бы к врачу сходила… голову проверила… да, это я так, в порядке общей профилактики.

Руби обиделась и ушла, забрав в контейнере макароны. Дома сидела у окна и размышляла о том, на что потратит будущее богатство. Нужно приобрести недвижимость, это самое важное. И машину. Водить она сама, конечно, не будет, на права она так и не сдала, её там обидели и сказали, что даже собака водила бы лучше. Наймёт личного водителя. Точно.

Мысли, то светлые, то тревожные, глодали голову. Она нервно выдирала из хвоста шерстинки, размышляя. А вдруг не будет ничего? А она себе уже придумала. Уже всё распланировано. Нет уж, дорогой будущий муж-миллионер, назад дороги нет, если вы изволите меня подвести, я вас убью кухонным ножом! И суд меня оправдает.

Шли дни. Неделя прошла. Две. А новостей об освоении драгоценного камня и ювелирной карьере так и не поступало. Она боялась спросить, вдруг спугнёт. Хотя суженый её не выглядел сильно озадаченным. Разве люди, работающие над такими вот важными делами, просто сидят и улыбаются?

— Я цветы принёс, — говорил он вечером после работы.

— Цветы возьму, — она хмуро забирала букет и даже не рассматривала.

— Сходим куда-то?

— Нет настроения.

— Что-то беспокоит?

— Ах, — отвечала она. — Эх.

Напряжение достигло пика, желчь, скопившаяся в душе, полезла наружу, она схватила себя за горло, перекрыла поток. В глазах потемнело, она выбежала на улицу, встала у детской площадки, рычала как зверь, распугала всех детей. Потом пошла на шатающихся ногах к сестре унижаться и просить совета.

— Ты совсем тупая? — спросил сестра, поправив очки.

— Почему? Почему я тупая?!

— Тебя зовут Руби. Драгоценный камень — это ты. Это комплимент был.

Руби бросилась на улицу, в глазах её горел огонь ярости. Предательство! Обман! Клубок мерзкой лжи опутал её, а она ведь отдала ему всё, что у неё было! И спереди, и сзади, вот это вот всё! Заботилась о нём, несколько раз готовила и один раз постирала вещи! А он пользовался всеми её священными дарами в своей убогой меблирашке! Так порядочные люди не поступают! Месть её будет страшной, с небес посыпется огненный дождь и сотрёт с земли всё!

Неизвестно, что именно там потом случилось, но приехала полиция, скорая, даже служба по очистке водоканала, а это было уже совсем страшно.

Конечно, ювелир своего драгоценного камня больше не увидел. И слава богу! Зато был скоропостижно захвачен её сестрой, такому добру нельзя пропадать… И всё у них сложилось хорошо, потому что сестра была совсем другого склада ума и не принадлежала к вампирской династии. И большой драгоценный камень, но уже настоящий, в их жизни тоже случился, денег было много. Они их потом присылали Руби в сумасшедший дом.

6. под грузом бездушного золота

Из Фрахтры он добирался на китобойном судне, списанном с эксплуатации, которому уже пора было отправиться в вечный сон на отстое с хрустящими ржавыми сновидениями, пахнущими сладкой древесной гнилью. Арматор судна был только рад уступить данное старьё, даже не торговался, когда джентльмен в твидовом пиджаке попросил на треть меньше, лишь бы избавиться. И деньги дал сразу в руки, без чеков и возни. Одна радость.

Мистер Кавер (имя конечно было выдуманное) записался в бумаги, оповестил директорат акватории, что, дескать, не утруждайте вашу канцелярию внесением нового субъекта, мы тут ненадолго. Он быстро пробежался по местной бирже труда и собрал людей, у которых было хотя бы по две руки и два глаза.

— Что везём? — спрашивал капитан, когда они грузились. Старый кран чуть не сломался, пока поднимал железный контейнер без опознавательных знаков. Нагрузка была предельной.

— Вот те нате, хрен в томате! — кричал оператор крана. — Чугун там что ли доверху навален?!

Мистер Кавер сказал, что в контейнере станки для работы с деревом, а они всегда тяжеленные. Сам смотрел не моргающими глазами на то, как сокровище отправляется в грузовой отсек. Конечно же, были там не станки.

Он прикидывался дураком в разговорах, лепил истории про то, как опростоволосился и сильно задолжал, а потому срочно взял первый корабль, чтобы отвезти что надо и кому надо. Сыпал терминами, которые никто не знал, и люди понемногу потеряли интерес. К тому же он хорошо заплатил, а это было главное.

Сразу как груз появился на борту, они приступили к отплытию, не дожидаясь даже рассвета.

— Утонем к чертям собачьим, — сказал нанятый капитан, когда они выводили судно. — Оно два года стояло, тут уже отмель появилась и фарватеров не видать…

— Вы ведите, ведите, всё получится.

Слова мистера Кавера творили волшебство, китобой выдержал выход в большую воду и даже не сильно хлебал трюмом — насосы гудели и кряхтели, но справлялись. Вот и пошли на запад, огибая злые берега Тераэша, а там уже зазеленели и леса Гаетлеи, к которой он и стремился.

В Гаетлее выбрал порт попроще, про который мало кто знает, а вот он знал хорошо, пригождался он ему прежде… тут грузы оставляли только передержать, отсюда не было ни железной дороги, ни обычной нормальной. Глухое место, как и надо.

Мистер Кавер промокнул лысеющую голову платочком, поправил перед зеркалом усы, расчесал даже хвост. Пиджак его несчастный пережил столько бурь, но всё ещё был свеж, вот ведь шьют на родине, не то что здесь.

Только отдали швартовые, как зарядил страшный ливень. Крановщик сказал, что ничего работать не будет.

— Как же так не будет? От дождя? — не поверил мистер Кавер.

— Не будет, значит, не будет! Дождь кончится — погрузим.

Делать было нечего. Ещё одну ночь провёл на борту, не смыкая глаз. Всё поглядывал из окна на грузовую площадку, на месте ли, не подобрались ли в темноте с ломиком, не ковыряли ли. От тревоги разыгрались вместе мигрень и изжога, как хулиганистые дети играя на его несчастном теле, словно на выброшенном музыкальном инструменте. Терпел.

С рассветом дождь прекратился, он скорее побежал к крану, там рабочий завтракал и велел его не торопить, потому что завтрак единственное светлое в его жизни, и смерть тому, кто на него посягнёт. Ждал.

Наконец, пошла погрузка. Контейнер опасливо качнулся, задел уголком какую-то балку (у мистера Кавера чуть сердце не остановилось), потом благополучно приземлился на место посадки. Выдохнул.

— А корабль-то бишь куда? — не понял капитан.

— Не нужен более.

— То есть как оно так? Бросите?

— Пусть стоит.

— Завели вы нас в дыру какую-то… хоть бы в приличный порт… — нахмурился капитан.

— Можете забрать и вернуться во Фрахтру или куда хотите. Там поставьте.

Капитан поднял брови, но уже не стал ничего спрашивать. Хочется этому таинственному чужестранцу разбрасываться деньгами и кораблями — да ради бога! Их дело нехитрое. Корабль ушёл, сразу стало в порту пусто, тут стояли, в основном, плоские баржи да всякие яхточки под инструменты.

Мистер Кавер снял себе вагончик из тех, в которые строители заселялись, и сидел, ждал. По плану должно было пройти время. Нужно было не торопиться. Выходил только в столовую, обедал с разными скучающими людьми, которые приходили заниматься трансферами, все они на него внимания не обращали и вообще мир вокруг не замечали. У многих были эти современные электрические… как их там… пейджеры. Мистер Кавер себе тоже такой думал взять, да только пугали его такие штуки.

Признаки беспокойства проявились, когда он одним вечером поглядывал из окошка на свой контейнер. Парочка сомнительных теней кружилась вокруг и что-то рассматривала. На одном он приметил даже фуражку, и это его очень перепугало. Мистер Кавер выбрался из вагончика задней дверью, убежал в мешки с цементом и сидел. Люди постучали в его вагончик. Всё, понял он. Не пронесло. Приплыли.

В порт прибыла целая делегация таможенной полиции, оцепили всё кругом, всех допрашивали. Кто такой? Никто не знает. Как это не знаете, а документы? Корабль стоял, на него документы были. Показывайте. Значит, один контейнер? А на него документы? Как это нет? Вас бы всех пересажать… Ладно, свободны.

Пришли сапёры, собаки вынюхивали опасность, потом стало ясно, что дело не того порядка. Сразу же часть инспекции заскучала и отвалилась — не оружие, значит, неинтересно. Да ещё и дождь полил, остались самые приверженные таможенному кодексу.

— Поднимайте! — кричал капитан.

— Не могу. Дождь.

— Что это у вас от дождя кран не работает?

— Не могу, значит, не могу! Дождь кончится — подниму.

Ждать никто не хотел. Начали колупать инструментами, а он, скотина, заваренный со всех сторон, еле открыли. И только одна стенка упала, как все замолчали и перестали дышать. Золото посыпалось им золотой рекой под ноги, звенит, сверкает в вечерних огнях! Вот дураки ж те, которые решили уехать! Весь порт вышел смотреть, прогонять не получалось. Монетки кочевали в карманы, были крики, были драки в сырой грязи, расквашенные физиономии исчислялись десятками.

Неделю разбирались, чьё и откуда, так и не поняли. Потом начали грузить то, что ещё не растащили, ящик к тому моменту изрядно поредел.

— На две трети, говорите, был заполнен? — уточнял капитан.

— Примерно…

— Напишем «наполовину».

А дождь всё лил и лил все эти дни, не было ему никакого конца. Наконец, последняя монетка отправилась в мешок и была брошена в бронированный грузовик. Остался пустой контейнер посреди порта, неинтересный, скучный, переставить бы его куда-то, да ведь все крепления поломали, как его цеплять?

Ночью, когда совсем стемнело, мистер Кавер выбрался из грязи, вдохнув свежий воздух. Две недели он лежал под своим сокровищем, слушая, как его растаскивают, рыдая, питаясь грязной дождевой водой.

Ноги были никакие, спина прострелена насквозь болью. Но всё же выпрямился, поправил одежду. Хороший пиджак. Грязный, конечно, но можно вычистить, и будет как новый. Тут такие не шьют.

7. любовь не к войне, но к оружию

— Не бывает любви к оружию без любви к разрушению, а, следовательно, и войне. Мне это представить сложно.

— Разве нет декоративного оружия? В твоём кабинете висит сабля из золота, в рукоятке у неё брильянты. Ты бы не стал драться такой.

— Безусловно. Но даже так она остаётся оружием, созданным для разрушения. Сама идея заложена в нём.

На яхте они кутались в большие шерстяные пледы, потому что ветер их нисколько не щадил. В самую пору было поворачивать домой, но они никак не могли насмотреться на закат и, видимо, были обречены окончательно замёрзнуть, когда смогут вырваться из его оцепенения. Да и тема для разговора была серьёзная, а им так редко удавалось поговорить.

— Бывает оружие для защиты от врага. Считается ли это войной?

— Его враг навязывает войну, её не избежать.

— Хорошо… — он напряжённо думал, как бы переспорить своего собеседника. — Подожди, мы ушли от темы. Мы ведь говорили о любви к оружию, а не тому, что с его помощью делают.

— Разве это отделимые друг от друга вещи? — он посмотрел на него скептически.

— Ну, конечно! Можно любить, например, оловянных солдатиков, но никогда не играть ими в войнушки. Я знаю таких коллекционеров.

— Это ты уже отскочил от темы.

— Вовсе нет. Или вот смотри: можно стрелять из оружия по мишени! Есть тут разрушение или война? Нет.

— Полагаю, каждый стрелок, поражающий мишень, так или иначе представляет, что разит настоящего врага.

— Нет. Нет-нет-нет, — замотал головой он. — Это ты уже придумываешь.

— Я не знаю ни одного человека, который увлекался бы спортивной стрельбой, но не происходил при этом из военной семьи.

— Ты не знаешь, а они есть. Должны быть, — настаивал он, хотя его уверенность и пошатнулась. Он ведь тоже таких людей не знал. — Кто-то играет в дартс. Дротик — это оружие, в изначальном своём виде. Но тут уж точно речь о войне не идёт.

— Ишь ты куда повёл мысль… а я тебе могу сказать, что игра в мяч происходит от кулачного боя, ведь ты бьёшь по нему рукой.

— Такой аргумент не принимается, ты хитришь.

— Если дротик превратился из оружия в спортивный снаряд, то это уже никакое не оружие. Я бы даже не относил к категории оружия спортивные ружья, если уж на то пошло, — самодовольно произнёс он, почуяв, как нанёс удар.

— Подлый ход. Так ты просто отделишь от оружия всё, что не укладывается в твою теорию.

— А ты попробуй поспорить. Даже упомянутая тобой в начале золотая сабля оружием не является, к слову. Как тебе такое?

— Я сейчас подумаю, ты, главное, никуда не уходи…

— Да куда уж я денусь? — он затянулся трубкой и выдохнул клуб вишнёвого дыма. — От такого-то заката?

Он думал долго, но так и не смог придумать достаточно убедительных доводов. Закат и холод мешали ему соображать, они поглощали и растворяли все мысли. Хотелось просто любоваться.

— Должно быть, я просто неисправимый пацифист, да? Пытаюсь доказать то, что не доказывается.

— Ты, главное, не бросай это дело. Думать — это бесплатно.

8. крик птицы в степных просторах

На десятый день рождения отец позвал её в свой кабинет на третьем этаже. После лет, проведённых в окружении гувернанток, он решил, что дочь готова провести первый важный разговор. Отец был одет в дорогой твидовый костюм, который надевал всегда, даже если проводил весь день в кабинете и его никто не видел. Его седеющая местами борода была идеально выровнена, каждый день он выглядел так, словно с его профиля следовало изготовить портрет или скульптуру. На людях он любил появляться с тростью, хотя не имел причин и никогда не хромал, но и дома он порой держал её в руках и переносил с места на место. Она досталась ему от дедушки, его отца.

Кабинет изнутри Вазура в подробностях раньше не видела, отец сюда никого не пускал, даже слуг для уборки. Тут оказалось довольно много замысловатых вещей на полках, но, на самом деле, он выглядел пустоватым, в комнатах внизу вещей было больше. Но зато она увидела птицу в клетке, чей крик часто слышала, но ей доводилось лишь издалека видеть её маленький силуэт, когда отец уезжал с друзьями и отпускал её ненадолго в небо. А так близко — ещё ни разу.

— Твой брат вошёл в эту комнату, когда ему было двенадцать. Ты учишься быстрее него, — сказал он с одобрением.

Могло ли это быть правдой? Брат всегда казался ей гораздо умнее, он был старше неё почти на десять лет, сейчас он уже работал на одной из мануфактур.

— Скажи, у тебя есть мечта?

Вазура задумалась, что ей следует ответить. Дни, проведённые с учителями, намекали на то, что правильный ответ может быть только один. И странно было тогда задавать подобные вопросы.

— Я мечтаю унаследовать семейное дело, — сказала она.

— Это твоя миссия, но это не мечта. Подумай.

Ей пришлось вспомнить всё, что когда-либо посещало её голову. Таких вещей было много, но подавляющее их количество было отсеяно. Никаких глупостей не допускалось, никакой наивности и несерьёзности. И всё же… одна вещь не давала ей покоя и никуда не девалась.

— Я бы хотела вырастить большой сад, — произнесла Вазура.

Отец смотрел на неё, не выдавая никаких эмоций. Похоже, он ждал, пока она продолжит.

— В пустыне мало зелени. А если она есть, то высоких деревьев почти не бывает. А я бы хотела их видеть. Как на севере, куда мы ездили.

Улыбка медленно появилась на его губах, спрятанных в густых усах. Похоже, он был доволен ответом.

— Твой брат в своё время сказал, что мечтает о семье. Я ответил ему, что это тоже не мечта, а обязанность каждого мужчины. Тогда он не придумал другой ответ.

— Ты был разочарован?

— Вовсе нет. Не каждый человек находит мечту так быстро. Некоторые не находят никогда.

Он встал из своего плетёного кресла и подошёл к клетке. Птица уставилась на него с почтением, как ей показалось.

— Человек стоит над природой, она подчинена ему давно и безвозвратно. Желание использовать её силы, чтобы что-то создать, это очень хорошая мечта.

— Могу ли я заняться этим?

— Прямо сейчас? — удивился он.

— Насколько я понимаю, мне скоро придётся уехать в гимназию, и я там останусь. Я бы могла отдать распоряжения, чтобы слуги начали строительство. Я могла бы и сделать первые посадки.

Отец снова улыбнулся.

— Если ты хочешь этого, то распорядись. Ты, действительно, уедешь. У тебя есть ещё две недели.

— Когда я вернусь?

— Это зависит от твоих стараний. Твой брат вернулся только через четыре года. Но у тебя есть шансы справиться быстрее.

Вазура кивнула. Эти две недели она планировала потратить как можно эффективнее.

— Пойдём вниз, — сказал отец. — Я покажу тебе кое-что.

Отец взялся за кольцо на вершине клетки и поднял её. Птица издала торжественный крик, предвкушая прогулку. Вазура разглядывала её пятнистые песчано-белые перья.

Они спустились, сначала по узкой лестнице на третий этаж, а потом по большой со второго на первый, которая вела в зал-галерею. Тут жило несколько поколений их семьи, они все добавляли в этой комнате картины, скульптуры, какие-то находки из экспедиций и других мест. Этот дом, говорил отец, старше всех остальных, которыми они владеют, хотя он был не первым.

— Самый первый дом построил наш далёкий предок почти два века назад. Это была небольшая хижина, которую он собрал из найденных досок. Там он спал и готовил себе пищу, а сразу же, как вставало солнце, шёл на рудники и работал до захода солнца. Позже, когда керосиновые фонари перестали быть роскошью, и это не стало пределом. Он очень много трудился. Тот дом он перестроил полностью, сделав фундамент, несущие балки, облагородив территорию. К тому времени он уже купил рудник. Хозяин был уверен, что он истощён и больше ничего не отдаст, но он верил и искал. Когда он нашёл, то стал богаче ещё в несколько раз. Рудник разрастался, там появилось много строений, у него появилось много собственных работников. В один вечер он обнаружил, что тени от кранов падают ему на окна и закрывают вид. Это сподвигло его перебраться в другое место.

— Тот дом ещё существует? — спросила Вазура.

— Нет, больше того дома нет. Сначала он был отдан под нужды предприятия, потом, возможно, разрушился по требованию времени. Наш предок не был сентиментален к этому дому, что меня, конечно, немного удивляет. В своих рассказах он писал, что не любил то место, и оно напоминало ему о тяжёлых днях.

— Даже притом, что в нём же он встретил и лучшие дни?

— В некоторых своих мыслях и поступках он был непоследователен, — произнёс отец так, словно ему делала больно мысль об этом. — Мы всегда идеализируем своих героев прошлого, но правда всё равно пробирается наружу, как бы глубоко она ни была спрятана. В последней четверти его жизни было очень много тёмных пятен. Они и погубили его.

— Я слышала, что он заложил многие свои активы…

— Да, это так. Он намеревался продать все рудники и заводы, которые у него были. Я не знаю, какая хворь поразила его, а, может, то было влияние плохих людей… но он пристрастился к играм и развлечениям, которые не были положены ему ни по возрасту, ни по статусу.

Они вышли на улицу, в небольшой садик, где, в основном, росли кустики ежевики. Больших деревьев тут и правда не было, совсем ни одного. Если посмотреть за ограду, виднелись лишь каменистые горы среди песка. Не совсем ещё пустыня, но растительности тут почти не было. Вазура ещё раз убедилась, что её намерение обустроить сад будет очень к месту.

— Он не успел разрушить своё дело, потому что не дожил до этого момента. Должно быть, сыновья были очень рады такому исходу. Смотреть, как твой отец сходит с ума на старости лет… У него осталось достаточно много домов и предприятий, некоторые из них пришлось продать, чтобы погасить долги, но основное предприятие они сохранили. Как и этот дом, — он оглянулся, чтобы посмотреть на особняк издалека. Они как раз стояла у ворот. — Как только сыновья получили наследство, все, кроме одного, разъехались. Они не верили в то, что полузаброшенные рудники и заводы ещё принесут им доход. Но он, младший из сыновей, верил, он выкупил их доли почти за бесценок, и он быстро приобрёл ещё больше, чем было в лучшие времена отца.

Он закрыл калитку, и они стали подниматься по дорожке на пригорок. Путь огораживал маленький заборчик, в котором были пазы для ламп. Когда-то это была часто используемая дорога, но теперь тут пропали даже следы колеи, ветер засыпал их песком.

— Арктур был твоим прадедом, он жил здесь, работал в моём кабинете, а твоей комнаты тогда ещё не было, её построили позже.

— Почему он построил дом в таком месте? — спросила Вазура.

— Он писал в своих письмах, что тому была только одна причина. Он любил крики птиц, которые летали над ущельем.

— Таких птиц? — она посмотрела на клетку.

— О, конечно, нет. То были дикие птицы, которых никто не смог приручить за многие столетия. Это — южный фуно, птица совсем другая. Дальние родственники кречетов, но, в отличие от своих собратьев, любят солнце и песок. Этих птиц он разводил. Это стало его вторым делом, он отстроил много авиариев по всей стране. Тогда это была совсем молодая наука, ещё не все верили в то, что у животных есть гены, и их можно комбинировать, чтобы извлекать лучшее потомство.

— В нашей семье все получают свою птицу, верно?

— Все, кому они нравятся. Нет смыла заводить птицу просто так.

— Мне она нравится, — сказала Вазура, глядя на кречета.

— Его зовут Гром. У этого имени есть история… во время грозы молния ударила в гнездо, и оно сгорело. Эта птицу подобрали и выходили. Ты можешь сказать, что жестоко давать птице имя в честь того, что чуть не убило её. Возможно. Но это имя в честь победы.

— Значит, его потомство погибло?

— Нет, потомства ещё не было. Фуно строят гнёзда раньше, чем откладывают яйца или находят пару. В честь них некоторые люди даже определяли свой жизненный путь. Считалось, что мужчина должен сначала построить дом, а уже потом задумываться о семье, и не иначе.

— А женщины? — спросила Вазура. Отец всегда рассказывал что-то про мужские идеалы, будто бы забывая, что она девочка.

— Самки фуно проводят на охоте больше времени, чем самцы, которые больше занимаются охраной от других птиц и прочих врагов. Но это не нашло сильного отражения в культуре пустынных народов, хотя существуют азарские наездницы, конечно…

Близость народов сахи к этому месту всегда удивляла Вазуру, она даже видела этих людей, которые большими кочевыми группами проходили на вежливом отдалении от поселений и особняков. Они её и интересовали, и пугали. Общения между терами и сахи почти не существовало, они не знали языков друг друга. В идеале никогда и не пересекались, хотя, конечно, бывали неприятные ситуации.

Поднявшись достаточно высоко, отец остановился. Южный фуно уже клевал прутья клетки, требуя выпустить его на прогулку. Наконец, отец открыл её, и Гром выпорхнул, быстро набрав скорость и превратившись в крошечную точку, которую трудно было разглядеть из-за высокого солнца. Но Вазура всё равно восторженно наблюдала за полётом, прикрывая ладонью глаза.

— В нашей семье принято иметь большие территории, даже если они остаются пустыми, — отец оглядел спуск, куда падала тень от скалы. — Всё, что ты видишь, принадлежит нам. Здесь можно построить что угодно, а можно не строить ничего и никогда.

— А что, если я посажу везде зелень? Сделаю из этого оазис?

— Думаю, у тебя уйдёт на это вся жизнь, — рассмеялся отец. — И разве нужно человеку столько зелени?

— Не человеку. Там смогут жить животные.

— Так можно нарушить баланс природы. Это место было задумано пустым.

— Но ты же сам сказал мне недавно, что природа подчинена человеку, — вспомнила Вазура.

— Безусловно, так я и сказал. Но власть — это ответственность, и нужно быть готовым к последствиям.

Гром издал протяжный крик, который пролетел эхом между скалами. Вазуре было всего десять, она была не сильно старше этой птицы, и впереди у неё была целая жизнь. Она посадит столько деревьев, сколько захочет.

9. о голубом небе в глазах ребенка

— Думаешь, это настоящее небо? — спросила Вара.

— Разве может быть иначе?

— Дождь ведь ненастоящий…

— Но он идёт с неба. Значит, настоящий.

— Его включают по расписанию, — надулась она. — Мама говорит, что раньше такого не было. Дождь шёл, как хотел…

— Хотел?

— Я не совсем поняла, что она имела в виду… надо будет ещё спросить.

Они сидели на балконе мансарды, забравшись в два гамака. Было начало весны, уже не холодно, но ещё не тепло. Главное, что до школы у них была ещё неделя каникул.

— Пойдём до озера? — предложила она, сразу же забыв все тяжёлые мысли.

Но он продолжал ещё какое-то время вглядываться в небо, словно пытаясь найти в нём признаки обмана. Небо как небо. Голубое. Вон облака, движутся, как и всегда. Или они всегда были ненастоящие?

— Арис! — затрясла она его. — Пошли к озеру!

— Ладно-ладно.

Они побежали наперегонки. В этом состязании они не чурались самых подлых приёмов, толкали друг друга, пытались подставить ногу, но добирались до цели относительно целыми. В этот раз она прибежала первой и уже стояла там, гордо уперев руки в бока.

По приближении к воде комбинезон на ней привычно уплотнился, чтобы образовать воздушную подушку. Дети не могли приблизиться к воде иначе. Однажды они пытались обмануть систему и снять одежду, но это оказалось плохой идеей — к ним сразу же прибыл патрульный дрон и вызвал их родителей. Шуму было слишком много, чтобы снова так рисковать. И всё же у обоих теплилась надежда однажды перехитрить эту штуку как-нибудь.

Вара кидала в воду камни, стараясь, чтобы они отскочили от поверхности. Некоторые камни стукались о птиц с железным звоном.

— Какие они тупые, — сказала Вара. — Даже не могут отплыть.

— Ну, это всего лишь машины, — пожал плечами Арис.

Он зашёл в воду по щиколотку, ощущая, как уплотнились манжеты на ногах. Почувствовать воду можно было только ладонями. Однажды он пытался затолкать в воду голову, но воротник надулся так сильно, что даже Вара не смогла воткнуть его голову в озеро. А потом опять появились дроны…

— Я слышала от мамы, что и трава раньше была другая, — Вара потрогала травинки у берега с некоторым отторжением. — Такая, какая растёт в горшках. Видел такую?

— Только в том большом здании, куда меня водили родители. Там было два горшка.

— Ты потрогал растения?

— Мне на дали, — выдохнул он. — Там стояло ограждение.

Вара с усилием дёрнула травинку, но она не поддалась. Она намотала её на палец и, придав ей форму спирали, немного успокоилась. Ей хотелось что-нибудь испортить, всё тут было слишком правильное. Она взяла ещё один камень и хорошо прицелилась перед тем, как попасть одной из железных уток прямо в глупую башку, которая покосилась.

— Бесит всё это, — прорычала она.

— А что такого? — не понял Арис.

— Не знаю.

Она и правда не знала. Ей было слишком мало лет, чтобы понять природу той тревоги, что преследовала её, когда она ходила по идеально чистым улицам, смотрела на идеально зелёную траву, встречала дождь по расписанию и завтракала одинаковыми отмеренными до грамма порциями яблочного пюре.

— Ваша дочь проявляет признаки сильной тревожности, — тихо сказала велнес-куратор, когда маму Вары вызвали в школу.

— Что случилось? — ахнула она.

— Девочка часто дерзит учителям. Она испортила несколько столов, рисует на стенах, разливает воду в туалете.

— Насколько я знаю, всё имущество школы застраховано, и мы…

— Нет, я вас ни в коем случае не обвиняю в этом! — подняла руки куратор. — Я говорю лишь о её состоянии. Некоторые девочки в её возрасте ведут себя так. По крайней мере, так было раньше… можете ли вы мне рассказать об обстановке у вас дома?

— Нормальная у нас обстановка! На что вы намекаете?

— Вы ведь обучали её по новой программе?

— Не с самого начала, — осторожно произнесла мама.

— Возможно, было бы полезным записать её на дополнительные велнес-курсы.

— Я подумаю об этом, — с неохотой произнесла она.

Вара ждала её за дверью. За те полчаса, что её не было, она успела открутить одну из подставок, которая держала цветы, и они сейчас валялись на полу в разбитом горшке. Она увидела тонкие проволоки, которые соединяли искусственные листья с донышком горшка. Она понимала, почему дочь терпеть не могла эти «цветы».

— Пойдём, — позвала она её.

— Что они сказали?

— Хотят записать тебя на курсы.

— Опять…

— Вара, — она остановила её, когда они прошли половину коридора. Она огляделась, но с разочарованием обнаружила, что камер тут всё равно очень много. — Ты не можешь так себя вести. Тебе придётся следовать правилам, понимаешь?

— А если я не хочу?

— Тогда у нас будут проблемы.

— Я хочу настоящий мир. Хочу настоящие цветы. Хочу настоящее небо.

— Но небо настоящее.

— Ты уверена?

Камера для задержания представляла собой большой стеклянный куб. Он был практически пустой, если не считать одной единственной девочки. Тут редко бывали люди в последние годы. Тем более, дети.

— Знаете, я хочу сказать вам, что хоть имущество города и оплачивается из бюджета, но определённое количество разрушений всё же переходит разумные пределы, — произнёс инспектор по делам несовершеннолетних.

— Где-то прописано это количество? Я не видела никогда такого закона! — мама сражалась за дочь изо всех сил.

— Не прописано… но всё же к таким частным случаям могут быть применены исключительные решения.

— Я хочу забрать свою дочь! И чтобы больше никакие дроны не трогали её! Она могла пострадать!

— Уверяю вас, дроны не могут причинить человеку…

— Я хочу забрать её немедленно!

— У тебя будут проблемы из-за меня, да? — Вара с неохотой складывала в рот пюре и боялась смотреть маме в глаза. Ей было невыносимо стыдно, но она ничего не могла сделать с собой. Похоже, её недуг имел над ней слишком большую власть, и никакого спасения не было.

— Может быть, — мама не стала скрывать своих опасений. — Ходят слухи, что они ведут какие-то списки… Но они отрицают это и говорят, что в этом районе города такие системы не вводились.

— Я постараюсь вести себя правильно, — пробормотала Вара, хотя знала, что у неё не получится.

Злость копилась в ней, собиралась в большой чёрный комок. Она улыбалась другим детям, разговаривала на уроках на правильные темы, носила свою форму. Она старалась быть как все. Но с каждым часом, проведённым в школе или на каких-нибудь курсах внутри неё леденела необъяснимая темнота. Чтобы хотя бы как-то усмирить её, она заламывала себе пальцы до жгучей боли, брала какой-нибудь лист и рвала его на мелкие кусочки, уходила туда, где её не слышат, и произносила самые грязные слова, которые знала. Она бросала мусор мимо урн, писала на стенах проклятия, обгадила все туалеты, в которые заходила и иногда даже толкала незнакомых ей людей на улице, глядя на их глупые удивлённые физиономии, по которым ей хотелось врезать, но этого она уже себе позволить не могла.

В какой-то день она снова не сдержалась. Огонь горел так ярко, и эта идиотская конструкция из тончайшего углерода вспыхнула, словно фейерверк. Её снова задержали. Похоже, в этот раз всё было куда серьёзнее, потому что людей тут было больше обычного.

— Ваш поступок, юная леди, привёл к тому, что было ранено несколько человек. Их задел пожар.

— Это потому что они слишком тупые, чтобы бежать от огня. Люди вокруг думают, что они в безопасности! — кричала она.

— Город и правда полностью безопасен, но ваши действия… знаете, мы можем трактовать их как нападение.

— Я ни на кого не нападала!

— Зачем вы это сделали?

— Меня бесит это всё.

— Что вы имеете в виду?

— Вы всё равно не поймёте.

Двое мальчишек возрастом лет на пять младше неё сидели за двумя стёклами, напуганные и удивлённо глядящие на перемотанные бинтами руки. Они и правда не понимали. Но в их тупых глазах всё же возник страх, когда они посмотрели на неё.

Перед домом с мансардой она стояла долго и уже не верила, что к ней кто-то выйдет. Гамаков не было видно, их давно сняли. И убрали домик не дереве, в который они забирались. Детство нигде не оставило следов, но она всё равно пыталась уловить его запах.

— Родители запретили мне общаться с тобой, — пробормотал Арис, когда она всё же вытащила его во двор многочисленными звонками.

— Какой же ты мямля. А ведь раньше ты был хулиганом.

— Ничего такого не было, — замотал головой он.

— Помнишь, как мы пытались нырнуть в озеро?

— Ничего мы не пытались…

— Пытались! Вспомни! — закричала она. — А как мы разломали того робота, который убирает тротуары? А как мы разбили стекло?

— Нет! Нет-нет-нет! — он закрыл уши руками. — Прекрати это говорить.

— Ты был когда-то моим лучшим другом.

— Я и так могу быть твоим другом, но прекрати вести себя так. Ты не та Вара.

— Я та самая Вара! Я всегда такой была! Это ты стал нормальным, как все вокруг! — она кричала до хрипоты.

На шум вышли родители Ариса и мигом огородили сына от этой странной девочки. Она смотрела на них волком, но ей нечего было сделать, и она вынуждена была уйти.

Переливающийся перламутром сад со светящимися цветами вызывал у неё тошноту и ненависть. Она пнула один из цветков, и он погас. Кругом она видела искусственную мерзость, она хотела, чтобы всё это сгорело, развалилось на части, заржавело и разложилось в земле, и откуда-то из давно потерянных глубин выросла настоящая трава, а через дыры в небесном куполе прилетели настоящие птицы.

— Галлюцинации и навязчивые идеи, — произнесла серьёзная женщина, терапевт психиатрического отделения. — Ваша дочь упорно утверждает вещи, не являющиеся правдой.

— Знаю, она часто говорит про то, что небо ненастоящее, — с нервной усмешкой произнесла мама. — Ну, знаете, дождь ведь и правда идёт по расписанию, так что это не такой уж и бред.

— Она утверждает, что трава и животные ненастоящие. Не только небо.

— Но трава и правда искусственная, — подняла на неё глаза мама.

— Трава самая обычная.

— Нет, вы не поняли, я имею в виду…

— Трава — это то что растёт из земли. Она не может быть ненастоящей.

— Она сделана из углеродных… как их там… — она и сама не знала.

— Трава — это трава, — повысив голос, повторила врач. Мама замерла, поняв, что происходит. Ей стало очень нехорошо.

В стенах больницы Вара провела два месяца. За это время через её тело прошло много неизвестных препаратов, она прошла множество тестов и почти каждый день видела электроэнцефалограмму своего мозга.

— Что вы видите на этой картинке?

— Это трава, деревья, небо.

— Они настоящие?

Вара колебалась перед ответом слишком долго. Это стоило ей ещё недели испытаний и корректировок.

— Что вы видите на картинке?

— Трава, деревья, небо…

— Они настоящие?

— Настоящие.

Графики показали, что ответ недостаточно правдивый. Прошла ещё неделя.

— Они настоящие?

— Да, настоящие…

Ещё неделя. Мыслей было всё меньше. Небо за бронированным стеклом казалось зеленоватым. Собственное тело казалось сделанным из углеродного волокна. Яблочное пюре больше не имело вкуса. Когда она закрывала глаза, то голова кружилась, словно она сидит в том самом гамаке.

— Они настоящие.

Голова железной утки повернулась в её сторону, когда она приблизилась к озеру. Больше не было комбинезона с воздушной подушкой, она уже несколько недель была совершеннолетней. Рука свободно погрузилась под воду по локоть.

— Воздержитесь от прямого контакта с водой, это может быть небезопасно, — прозвучал голос где-то за спиной.

Она обернулась. Стеклянные глаза дрона глядели на неё тёмно-красным. Вара взяла камень и в один прыжок оказалась рядом, чтобы ударить. Осколок стекла упал к её ногам, потерявшись в тонких полосках травы. Она подняла его и провела пальцем по острейшей кромке, кожа разошлась и явила кровавую струйку, побежавшую по ладони.

Вара вздрогнула, выбравшись из оцепенения. Она сидела на берегу и смотрела на целого дрона, не тронутого камнем, который она не брала. Девочка подняла глаза к небу и увидела маленькую белую точку, один из выгоревших светодиодов небесного полотна. Должно быть, просто звезда, подумала она.

10. о бесценности безделушек

Сначала были палки. Палки, похожие на мечи, палки, похожие на посох волшебника, палки-луки, к которым она приделала резинку от штанов, потом были и палки-арбалеты с более сложной конструкцией, автоматическим доводчиком и спуском. Однажды была сооружена самодельная пушка из полого полена, в котором всю мякотку сгрызли термиты, а кору оставили нетронутой. Сурия насыпала внутрь порох, смешанный с опилками, и, хотя этот рецепт был бессмысленным, потому что она где-то вычитала, что в динамите намешаны опилки, бабахнуло как следует. Апельсин, выступавший в роли ядра пушки, улетел достаточно далеко. Орудие прошло испытания.

Отец поначалу относился к её забавам безразлично, ребёнок и ребёнок. Девочки лет до двенадцати от мальчишек ничем не отличаются, разве что мозгов у них чуть больше, чтобы не лезть куда попало, и не приходится их потом мазать зелёнкой, когда они полумёртвые приползают домой. Но детская забава не прошла, а палки и самодельные орудия продолжали множиться в сарае. Сурия мнила себя будущим военным инженером и не меньше, а это в семейные планы не входило. К тому же для этих развлечений она таскала в дом всякое барахло и, напротив, выносила из дома полезные вещи, просила деньги, бывали случаи, что даже брала у кого-то в долг, а им с женой приходилось потом краснеть за неё.

Было неловко перед друзьями семьи. Сурия не общалась с другими девочками, а мальчики с ней играть не хотели, тоже считали странной. Одевалась как попало, приходила вся грязная домой. Терпение кончилось и пришлось снизойти до разговора с виновницей:

— Что же ты, в самом деле, себя так ведёшь? — спросил отец.

— Как «так»?

— Девочки должны быть девочками. Это не женское занятие.

— Но мне нравится… и у меня получается, разве нет?

— Тебе следует повзрослеть. Скоро ты поедешь в школу. Там нужно прилично выглядеть и правильно себя вести.

Сурия прощалась со своим сарайчиком и всеми накопленными сокровищами. Тут были уже далеко не палки и самострелы, она даже успела изготовить несколько ножей, найдя и обточив обычным камнем железные обломки, найденные на дороге. Ножи, хоть и были несколько кривыми, могли резать яблоки, а ещё втыкались в мишени. Порох она прятала в сундуке под кучей мусора, чтобы никто не нашёл. Как она его добывала, был большой секрет, и лучше бы никому этого не знать.

В школу уехала на поезде, собрав вещи, среди которых спрятала один из своих ножиков. Она знала уже, что отец может выбросить всё, что у неё есть. Прощалась с сарайчиком и с детством заодно.

Прошли годы. Правила, которым нужно было следовать, её укротили, сделали послушной и скучающей. Иногда ей на глаза попадался какой-нибудь гвардеец, и она смотрела на его мушкет, на саблю, завидовала.

— А можно подержать? — однажды осмелилась она.

— Удержишь? — рассмеялся гвардеец.

Саблю она подняла одной рукой, вынула осторожно из ножен, провела рукой по стали.

— А вы плохо точите, у вас вот тут кромка не под тем углом.

— Ах ты малявка, — гвардеец был задет за живое. — Верни-ка назад.

И она возвращала и шла обратно поникшая. Ничего ей не было интересно в мире кроме своих ножиков, арбалетов и пушек. Да что же с ней не так? Все ведь кругом радуются простым вещам. Кому-то пончик в буфете — уже радость на весь день. Кто-то шахматами занимается и другими умными играми. Кто-то танцует. Она всё перепробовала, всё не то. Как будто над ней какое-то проклятие, свет клином сошёлся на этом дурацком увлечении. Чем больше думала, тем больше ненавидела всё это. Усилием воли она запретила себе любить своё увлечение. Погас в памяти сарайчик и спрятанный порох отсырел. Закрылись шторы, откуда пробивался вечерний свет, и стало темно. А потом глаза начали привыкать к темноте.

Сурия начала общаться с другими девочками, понимать их интересы. Вот уже и пончики ей в радость, и на танцы можно, шахматы, конечно, сложновато… но зато можно в карты поиграть, тоже ум какой-никакой используется.

Вот она уже и настоящая леди, носит платья, а не грязные штаны. На неё все смотрят, ведь девочка она непростая и недурна собой. Научилась пользоваться своим положением и получать то, что хочется. С холодной головой и холодным сердцем, поступая рационально и по правилам. Где надо — правила нарушала, но только по общепринятым правилам нарушения правил.

Домой она вернулась совсем другой. Родители не могли нарадоваться, когда в дом вошла настоящая принцесса, наследница семейных традиций и надежд. Был громкий вечер в её честь, и сидели до самой ночи. А когда всё кончилось, она вдруг увидела краем глаза угол сарайчика через окно. Внутри что-то дёрнулось и сжалось, даже в висках начало стучать. Вот же оно там, совсем рядом… может, конечно, уже и выбросили, но вдруг не всё…

Во дворе было не по-летнему прохладно, её знобило, когда она шагала по дорожке. Сарай казался совсем заброшенным, у ворот выросла трава, и даже по стенке бежали проворные лозы дикого плюща. Пахло сырым деревом после дождя, руки дрожали, ноги подкашивались, хвост свернулся спиралью от напряжения. Рука замерла у ручки двери.

Надо ли? Стоит ли терзать воспоминания? Столько сил было брошено чтобы стать нормальной. Да и глупости всё это, детские поделки, бессмысленные и кривые. Её окутала злость на них, а потом и на саму себя. Сжав зубы, она пошла домой, забралась к себе на второй этаж в спальню, задёрнула шторы, чтобы этот проклятый сарай не видеть, и легла.

Было ещё два месяца лета. Родители её собирали в гости, теперь такую можно было и нужно было всем показать, да поскорее. Сначала поехали в поместье ***, а потом к семейству *** заглянули, что владели судоходным заводом, а теперь, оказывается занялись и производством мазута. Побывали дома у ***, с которым раньше даже поздороваться боялись, а теперь отец на него смотрел свысока, и сына их к своей дочери подпустил только лишь на минуту. Странствие Сурии длилось почти месяц, то тут, то там, уже и забывался запах родного дома и мягкость постели. Мир был окутан туманной пустотой, звуки в нём стали далёкие и ненастоящие, вечные улыбки отпечатались на сырой глине лиц и затвердели на холодном солнце.

Только в конце лета, наконец, вернулись домой. Уставшие, совершившие легендарное паломничество по всем святым домам королевства, разбрелись по своим комнатам и даже не разговаривали, осмысляя каждый по-своему совершённый ритуал.

Она решила разобрать чемодан, с которым ездила учиться. Много тут было барахла, которое даже не пригодилось. И вот внизу, спрятанный под всем, обнаружился ножик, который она от себя спрятала. Заточка была такой неуверенной, совсем никуда не годится. Может, подровнять, подумала она. Совсем немного. Это ведь ничего не значит? Просто немного подровнять. Совсем чуть-чуть. Камешком со двора. И потом убрать и никогда не доставать. Самую малость в последний раз, а потом она обязательно бросит это занятие навсегда.

11. ухаживать за собой - дорого, но не ухаживать дороже

Сезон цветения в оаквирских лесах был испытанием для всех, не только для ярых аллергиков. Наят его знает, что там произрастало в недрах этих болот, но чесались порой даже те, кто в жизни подобного не испытывал. А когда прилетали полчища насекомых терроризировать всё живое и не живое…

Клемени, к своему ужасу, ничего не знала о подобных явлениях, когда по распределению вытянула «счастливый» билет и отправилась на стажировку в восточную башню дворца Дастери. Молодая драгуна была полна надежд! Надежд на то, чтобы проявить себя, зарекомендовать и получить много хороших записей в трудовой книжке. Начищая свою саблю и перебирая детальки мушкета, она переживала о том, чтобы показать нужный уровень дисциплины и знаний, но точно не том, что в первую же неделю у неё на заднице образуется зона боевых действий от укуса какой-то твари. Короткие юбки униформы Дастери вообще не способствовали тому, чтобы сохранить своё тело в безопасности. А чесаться было нельзя… почесать жопу на посту — это всё равно что подписать себе приговор. Если кто-то увидит, то потом эта жопа будет выпорота.

Клемени, впрочем, недооценивала масштабы проблемы. Задница была только прелюдией, демонстрацией силы противника. Волдыри, в целом, даже успели сойти, особенно когда она научилась их не трогать. Дальше пошло биологическое оружие, выращенное в недрах оаквирской флоры. Крошечные пушистые пылинки, похожие на боеприпасы тополя, только какие-то продолговатые и чуть зеленоватые, действовали как заряды с большим запалом. Она не чихала сразу, а медленно вдыхала ядовитые испарения, которые копились внутри её организма. Ноздри постепенно разъедало тугой болью, она распространялась по горлу так, что становилось тяжело глотать. Потом начали болеть глаза, трескаться губы. Ещё через пару дней начало чесаться и трескаться даже то, что вообще от мира было скрыто… Она сходила с ума несколько дней, и в какой-то момент уже её старшая сотница заметила неладное.

— Что с рожей? — спросила она. — Пешки бешеные. Уже успела налакаться с кем-то?

— Ни в коем случае!

— Смотри у меня…

Для Клемени это был удар. Почему же её обвинили в таком? Да она никогда! Да и с кем? Пока что она не нашла себе тут друзей, чтобы с ними ещё и пить. Добравшись до зеркала на обеденном перерыве, она обнаружила, что глаза у неё и правда выглядят жутко. Все красные, словно в них засыпали песок из экскаватора, а потом ещё припорошили сверху битым стеклом. К вечеру того же дня Клемени едва видела перед собой, а нос заложило так, что о дыхании через него можно было забыть.

Утром она проснулась едва дыша даже ртом. Тяжело хрипя, она распугала всех в казарме, комнату буквально закрыли на карантин, пока в барак не пришла врач. С первого же взгляда ей всё стало ясно, и она хмуро посмотрела на полудохлую девку, схватив её сухой рукой за щёки и вращая, чтобы разглядеть. Волдыри покрывали уже всё, что можно, они были на лице, за ушами, на дёснах.

— А что это вы не указали в анкете, что у вас такая сильная аллергия? — спросила она. — Между прочим, это очень важно. Если ещё немного, то вы можете и окочуриться, и что нам тогда делать прикажете? Закапывать ваше тело за стеной?

— Что мне сделать?.. — прохрипела Клемени.

— Вам нужно было купить специальные средства, фармацевтика у нас уже давно не в тёмных веках пребывает, и такие вещи купируются. Я вам напишу списочек, и вы пойдёте и купите.

Когда Клемени увидела список, ей стало жутко, поскольку был он огромным. По словам врача, у неё были все аллергии на свете, и она и правда могла бы тут помереть, это не было преувеличением. Но это уже был путь к спасению.

Ей выдали целых два часа отгула на свои дела, и она поковыляла в аптеку в городе. Никто ей, конечно же, с этим не помогал, всё сама, едва дыша и разбирая дорогу. Когда продавец озвучил цены, она выронила листок. Внутри неё что-то оборвалось.

— Скока?! Да за что?! Да почему?!

— Дамочка, лекарства не из воздуха берутся, их производят люди, а им нужно платить зарплаты!

— Я могу занести деньги потом…

— Нет уж, мы вам не сельский магазин с тетрадочкой для должников. Либо платите, либо уходите.

Клемени нечего было противопоставить. Тоскливо возвращаясь назад, она думала о том, что обязательно справится. Ну и что, что нос не дышит? Может, этот дурацкий сезон скоро кончится. Может, организм сам выработает какие-то там иммунитеты, она читала, что такое бывает. Может, надо просто горло промывать водой с солью и дышать апельсиновыми корками, как её учила бабушка в детстве. Прорвёмся.

Клемени не прорвалась. Уже через три дня она не смогла встать, и её выносили на носилках, пока она ловила закатившимися глазами бордовые огоньки. Тело её покрылось волдырями, язвами, трупными пятнами и картофельными клубнями, и виделся уже свет в конце тоннеля. Даже рука не поднималась, а так хотелось почесать задницу.

Провалявшись в больнице почти месяц, она, конечно же, уже знала, что из полка Дастери уволена и назад её туда никто не ждёт. По состоянию здоровья она получила плохую запись в книжке и не была рекомендовала в службе почти везде, где что-либо росло. Вот и кончилась карьера сардарики, думала она. Нужно было возвращаться домой с позором и получать тумаки за то, что родители бессмысленно тратили четыре года деньги на академию.

— Что с мордой, драгуна? — спросила её соседка по палате, которая тоже валялась тут с острым аллергическим недугом.

— Я не драгуна, а сардарика.

— Одно и тоже, — отмахнулась та.

— Выгнали меня. За то, что у меня аллергия. Вот и всё.

— А ты думала! Тут везде эти дурацкие деревья растут, будь они неладны! Вот я вообще из дома выйти не могу, чтобы не помереть.

— А зачем вышла?

— А я окно открыла. Всё равно зацепило…

— Мрак…

— Вот была я однажды в горах… там снег кругом и никакой этой дряни не растёт. Вот бы туда снова.

— В горах, говоришь? — задумалась Клемени.

Рекрутёрша была весьма ошеломлена тем, как настойчиво Клемени просилась в подразделение в горах. На её памяти никто в здравом уме туда не просился, туда обычно ссылали тех, кто сильно провинился. Ещё там куковали каторжники, чтобы немного скостить срок.

— Вы уверены? — переспросила она в очередной раз.

— Да! Там ведь холодно?

— Ну… в этом сезоне пока не сильно прохладно, но зимой…

— Чем холоднее, тем лучше!

Не было препятствий, чтобы не поставить печать, и её поставили. Рекрутёрша, однако, думала про себя, что эта девочка с бешеными красными глазами, скорее всего, тронулась умом на службе, хотя в карточке значилось, что отслужила она чуть больше месяца. Ну, какая разница, в конце концов? Деньги за неё заплатят. А жить-то надо.

Поднимаясь в горы, Клемени улыбалась, а другие смотрели на неё с ужасом. Вооружённая большим рюкзаком и лыжами, одетая в толстые колготки под длинной кожаной юбкой, из которой совсем не торчала жопа, она была счастлива. Подул ледяной ветер, и она расставила руки, вдыхая полной грудью.

— Ух, сука, как же хорошо!!!

12. ошибаешься ребенком, расплачиваешься взрослым

Ох, как же Сура себя любила! Так сильно мать не любит ребёнка, так сильно дракон не любит своё золото в пещере, так сильно собака не любит свою палку. Эта любовь была создана и засвидетельствована на небесах и подписана небесной канцелярией, которая недоглядела, что отправитель и получатель обозначены в едином имени.

Я была личным летописцем этих романтических отношений. Началось всё, наверное, когда мы, беззубые и убогие, были допущены по милости до её палисадника, где выросли нагруженные яствами столы и золотые навесы. Великая Сура отмечала седьмой год своего нахождения на земле, которому все должны были быть неимоверно рады. Тогда я ещё не знала, что такая осинка родилась от таких же апельсинок, но мне тоже было семь, и я думала, что взрослые — это какой-то иной вид жизни, который всё равно не понять, и на самом деле есть только мы, дети. Родители Суру, мягко говоря, баловали.

И вот мы, затаив дыхание, наблюдали, как Сура вышла на крыльцо в своём сверкающем платье. Загремели фанфары, бросили цветы фрейлины, клоуны покатились колесом, взорвались тромбоны и трубы, и Великая шагнула к нам, ничтожным, грязным, чтобы государевой милостью простить нас за то, что мы тоже посмели родиться. Конечно, на самом деле, она шла к подаркам, которые были нагружены горой ярких коробок.

— Ма-а-ам, — протянула она. — А почему подарков так мало? В прошлом году было больше!

В школу я поступила вместе с Сурой в один год. Наше социальное разделение произошло в одно мгновение, общественности было достаточно взглянуть на наши антропометрические особенности. Сура обладала точёным профилем, над которым работало несколько скульпторов, уложенными золотыми волосами из чистого шёлка, яркими подсвеченными как стена театра глазами, гордой осанкой, градус которой проверяли инженеры. Из других важных параметров было недешёвое платье, которое величественно ругалось над школьной формой, ну и, конечно, пенальчик с брильянтовым брелоком.

Теперь посмотрите на меня: забитая и забытая, пыльного цвета, как попало вылепленная впопыхах, тяжело дышащая, без нескольких зубов, с бешеными глазами, хочется застрелить, чтобы не мучалась, но патронов жалко. Одетая в упаковку для картошки или что-то такое. Стоит. Чешется.

В пирамиде социальной школьной иерархии меня замели веником куда-то под нижние камни, но тут моя госпожа встала, окинув владения орлиным взором, и протянула мне руку:

— Это моя подруга Авара!

Ко всеобщему непониманию королевской свиты я стала фавориткой, и мне надлежало нести это звание ближайшие годы, и я взвалила его на слабую спину и несла.

В Тиарагаре было немало аристократских детей, и Суре не нравилось это, она чувствовала, как дрожат водянистые границы на карте её владений. Она принимала лишь тех, кто оказывал ей необходимое количество почестей, и карала тех, кто пытался подойти слишком близко к трону без спроса. Вражеских богатых девочек она уничтожала чужими руками, которых у неё было много. Добычу с рейдов щедро делила с королевским советом, в котором мне суждено было оказаться.

Мы взрослели. Точнее было бы сказать, что взрослела Сура, а я догоняла по мере сил на своих коротки лапках. У Суры рано появились мальчики, они уже успели смениться несколько раз, а я только пыталась понять саму концепцию.

— Авара, тебе надо кого-то найти тоже! — осуждающе сказала она.

— Зачем?

— Чтобы ты тоже была взрослой! Взрослой быть круто! У взрослых есть парни!

— Мне не хочется…

— Блин, Авара, не разочаровывай меня. Ты должна быть крутой, ты же моя подруга.

Здесь стоит заметить, что если в детстве я была назначена её лучшей подругой по причине территориальной близости в дошкольном возрасте, то впоследствии на эту роль также стажировались и другие. Хоть Сура и оберегала меня, как фарфоровый сервиз в шкафу, иногда она страшно злилась, что я недостаточно репрезентативна в её окружении. Поэтому кроме меня в свиту попала и другая фаворитка, чернобровая и довольно склизкая змея по имени Шайни. Шайни меня терпеть не могла, а я терпеть не могла Шайни. Она была готова сожрать меня в любой момент, но если бы посмела, то Сура казнила бы её на главной площади на глазах всего честного народа, поэтому она лишь шипела, показывая свой раздвоенный язык.

В моменты, когда Суре нужно было возвысить меня по какому-то критерию, начиналось самое тяжёлое. Шайни сразу же выпрыгивала из штанов, чтобы обойти меня. Мне приходилось прилагать силы, чтобы сражаться с Шайни. Сура смотрела и оценивала бои внимательным взором.

— А у меня есть парень, — сразу же воткнула своё осиное жало Шайни.

— Когда это он появился? — не поняла Сура.

— А вот. Недавно.

— Кто? — потребовала имён королева.

Шайни начала буксовать и врать, Сура это сразу же разгадала. Начались разборки, Шайни была оштрафована, но не разжалована. Однако, она зашнуровала свой длинный хобот и, главное, надолго отстала от меня. А Сура отстала от обеих, хоть и ненадолго.

В каком-то возрасте Сура научилась формулировать мысли и причинять этим боль всем окружающим. Теперь она осознавала своё могущество не только на зверином уровне, но и на человеческом.

— Авара, ты должна понять. Если ты общаешься с крутыми девочками, то должна соответствовать. А ты, если честно, не дотягиваешь. И что же мне с тобой делать?

Мне нечего было на это ответить. Сура просто озвучивала то, что могла бы понять много лет назад. Земля подо мной задрожала, и я уже чувствовала дыхание холодной и тёмной пропасти, клацанья волчьих зубов за спиной. Идти мне было некуда. Сура поглотила своей фигурой весь мой мир, не оставив позади неправильных друзей и кого-либо вообще. Мне приходилось держаться за тонкую веточку, протянутую из милосердия.

Я училась быть крутой. Одевалась как нужно, общалась правильными словами, совершала крутые поступки и думала крутые мысли. Из всего этого самым сложным было, как ни странно, первое, поскольку моя семья не обладала богатствами, как семья Суры. Мама Суры была аристократкой с родословной, которая гобеленами струилась по стенам большого зала их особняка, отец был военным, которого зачали в казарме и с рождения уже наградили за что-то. Мой же отец профессионально занимался только сидением в тюрьме, а мама работала на трёх работах.

— Твоя мама работает? — переспрашивала Сура. — А что именно это значит?

— Ну… она зарабатывает деньги…

— Не понимаю, — морщила нос Сура. — Ну, ладно. Может потом пойму.

Никогда ты этого не поймёшь, Сура. Когда мы приходили к ней домой, её родители всегда занимались вещами, которые никакого отношения к работе не имели. Мама Суры пристрастилась к рисованию картин, но они все у неё были незавершённые, и она жаловалась, что страшно устала держать кисточку и хочет пойти полежать. Отец, который, видимо, впитывал все её силы, резался в карты со своими друзьями с такой проворностью, что вообще, должно быть, не спал никогда, потому что это происходило и утром, и днём, и вечером, и ночью. Дома у Суры я чувствовала себя чужой, сливалась с обоями или обивкой кресла и молча наблюдала, как более яркие фаворитки издают громкие звуки и агрессивно утверждают своё существование в мире. Шайни тут, кстати, уже не было, она была казнена после долгого рассмотрения дела об очередном вранье. Но вместо Шайни пришли другие представители змеиного рода, которые тоже меня не любили.

Подходил к концу десятый класс школы, мы были почти выпускницы. Сура была королевой бала, король тоже имелся — квадратноголовый сын какой-то важной государствообразующей семьи, которого Сура взяла попользоваться на пару раз, о чём она мне уже рассказала во всех возможных подробностях. Я была кем-то вроде собаки, которую эта прекрасная семья выгуливала.

— Спасибо этой замечательной школе за то, что дала мне в жизни огромные знания! — кричала Сура с подиума перед толпой. — Как же я вас всех люблю! Я имею в виду своих близких друзей! У меня есть и список врагов, я его сейчас зачитаю…

— Спасибо, это уже лишнее, — директор школы поспешила убрать её подальше.

Вот закончилась официальная церемония, где мы все ели салаты и запивали компотом, а потом Сура, наконец, увела нас оттуда домой, где начались важные мероприятия по алкогольному отравлению и беспорядочному совокуплению. К этому я, в целом, уже привыкла. Моей задачей было собирать битые бутылки, чтобы никто не поранился, потому что слуги в этом доме были не особо расторопны и зачастую тоже занимались сомнительными развлечениями с гостями или между собой или наят знает с кем.

Ближе к утру, когда уже вставало солнце, я осматривала поле боя и мёртвые тела, которые сражались всю ночь. Пахло разлитым вином и рвотой. Привычная обстановка для богатых домов. Суру я нашла в спальне в чьих-то объятиях, довела до ванной комнаты и методично отмывала от разного рода жидкостей.

Сура была очень довольна получившимся выпускным, она страстно рассказывала мне о всех своих похождениях, как будто я их не видела, всём выпитом и всех, кто был допущен до её тела ночью. Рот Суры был местом с очень высокой проходимостью, в него входило очень много всего разного, и наружу тоже выходило много. Как же в тебя столько влезает, Сура, думала я. И сверху, и снизу. Удивительная вместительность у такой большой личности.

Через несколько недель Сура сделала очередной ***** и ходила мрачная, а я должна была её развлекать в этот период.

— Мне кажется, пора взяться за голову, — сказала она.

— Давно пора.

— Авара, мне нужно замуж!

Я уронила кружку.

Я думала, что с завершением школьной жизни закончится и моё нахождение в её свите, но не тут-то было. Сура долго не могла решить, чем она займётся дальше на своём сверкающем пути. Родители пристроили её сразу в несколько престижных учебных заведений, и она сидела и выбирала, но ей ничего не нравилось. Мне же, в отличие от неё, нужно было потратить всё лето, чтобы вползти в узкую щель, которую оставили для нас, убогих, которых принимают посредством экзаменов.

Я усердно училась, получала бумажечки, которые показывали, что я не совсем тупая. Мне они были нужны, чтобы не совсем быстро умереть от голода. Сура сидела дома и дулась, ей не нравился совсем весь мир.

— Как меня всё достало, — говорила она, когда я иногда заглядывала к ней. — Всё вокруг как-то тупо.

— Так всегда было.

— Нет, не всегда! В школе у меня было полно друзей! Меня ценили и уважали! А сейчас вокруг какие-то козлы!

У меня не было сил объяснять Суре, как устроен мир. Я боялась, что она может не пережить правды. Родители убеждали свою Сурочку, покупали ей подарочки, трепали за толстые заряженные чёрной икрой щёчки и убеждали, что она должна странствовать с ними по важным обедам и ужинам в нужных домах, и она поначалу делала это, но вскоре разочаровалась и тут.

— Меня знакомят с какими-то индюками.

— Что это значит?

— Они сидят и бубнят про какие-то предприятия и капиталы, всё у них там серьёзно и невероятно скучно.

— Думаю, в этом и заключается работа аристократов. Если это можно назвать работой…

— Мне тоже надо этим заниматься?!

— Видимо, придётся. На самом деле, тебе надо было думать об этом гораздо раньше.

— Раньше я училась в школе!

— Ну, не то чтобы прямо училась…

— Что это ты имеешь в виду?!

Это была первая на моей памяти ссора с Сурой. Раньше я всегда молчала на любые её выходки, но экзамены подкашивали моё самообладание, поэтому Сура взорвалась.

— Не тебе давать мне советы! Ты вообще себя видела? У тебя нос кривой и вообще ты из бедной семьи, я с тобой дружила только потому, что ты моя подруга детства, а так на тебя смотреть жалко, ты как будто бездомная! Я и не думала, что ты такая ужасная подруга! Из-за тебя я перестала дружить с Шайни!

— Это было восемь лет назад…

— А я помню это как вчера! Это ты всё подстроила! А Шайни сейчас вышла замуж, я недавно видела её, и она со мной даже не поздоровалась!

Логические конструкции криков Суры мне были слабо понятны, но меня задели её выпады, особенно про мой нос. Он, в отличие от многого другого, мне прежде нравился. Нос вытерпеть я уже не могла.

Я ушла и больше не отвечала на письма Суры. Видимо, эта дружба была официально завершена. Она могла завершиться давно, но если тогда это было бы разгромное увольнение, то сейчас тихое сокращение в тонущем предприятии. Я не чувствовала себя виноватой, потому что за все эти годы Сура не дала мне ничего, только я ходила и исправляла её ошибки, собирала бутылки и выхаживала её, когда она приближалась к смерти.

Я стала работать в банке. Работа для таких как я, серых мышей, которые любят закопаться в бумажки, чтобы их не было видно. Фамилию семейства Суры я стала замечать в них довольно скоро, у неё были огромные задолженности и большие проблемы. Сура тяжело болела, родители брали кредиты на её лечение. Копнув глубже, я узнала, что Сура сама приложила руку к своему уничтожению. Благосостояние семьи стремительно рушилось, и я следила за этим по бумагам, словно читала газеты о её жизни.

Впервые за много лет я увидела Суру в ноябре одного очень холодного года. Серая, ссутулившаяся, одетая в облезлую шубу и рваные колготки, она повстречалась мне в парке у дома, который стоял между её хоромами и нашей с мамой полуземлянкой. В ней не было жизни и света, это была оболочка человека с мёртвыми глазами. И это был предсказуемый результат беспечности и глупости. Если бы я была ужасным человеком, я бы сказала: «А я предупреждала». Но я была хорошим человеком, поэтому только подумала так.

Сура исчезла, с ней исчезли и бумажки. Вместе с ней будто бы не стало важной части моей жизни, ведь рядом с ней я провела больше её половины. Прошёл ещё год, прошло ещё несколько лет. Я поднималась по ступенькам банковской иерархии, у меня появились свои подчинённые, которыми я училась управлять, надеясь не уподобляться единственному примеру в своей жизни.

В одно прекрасное утро я вошла в здание банка, и одна из помощниц тихо сказала мне, что у нас сменился директор. Это удивило меня, и я поспешила познакомиться с ним, поскольку лучше всех знала тонкую науку подхалимства и того, что надо быть как можно ближе к начальству.

Сура сидела в кресле и держала на коленях девочку лет пяти. Золото на ней сверкало так, что я чуть не ослепла. Шкура убиенного во имя красоты животного мерцала благородным горностаем.

— О, вы вовремя, — сказала она. — Моя дочь тут опрокинула горшок, уберите это.

— Я вообще-то…

Сура подняла на меня взгляд, а затем поднял и брови.

— Ого. Кажется, я тебя помню. Ты Шайни!

— Вообще-то, Авара…

— А, точно. Вы же обе меня кинули, — Сура, как ни в чём ни бывало, вернулась к своей дочери, которая вертелась и махала руками, опрокидывая со стола вещи.

— Какого чёрта… — только и пронесла я.

— Знаешь, я тебя не простила. И я бы не хотела, чтобы ты работала в моём банке. Убирайся!

Я потратила достаточно времени, чтобы разобраться в мистике, которая случилась. Сура не умерла, не сгинула, на растворилась в собственных ошибках. Сура просто совершила тактическое отступление для восстановления сил, а потом резко вышла замуж за одного из своих старых школьных ухажёров, который пролежал убранный в дальний ящик, ожидая назначения. При помощи его состояния она быстро выбралась из несвойственной ей нищеты самым естественным образом, поскольку нигде в книге её судьбы не было записано нелепого эпизода с семейным банкротством. Канцелярия исправила недоразумение, Сура была восстановлена в правах, получила новый дом, родила, наконец, что-то живое. Никаких выводов из случившегося она не сделала и не собиралась.

Не знаю, кому я должна была предъявить претензии и могла ли вообще, мир почему-то был начисто лишён справедливости и последовательной драматургии. Как бы сильно я ни пыталась думать о том, что Сура не сделала никаких выводов из своей юности, мне пришлось прийти к выводу, что это я чего-то не поняла в жизни. Мне пришлось искать новую работу, и уж после этого я Суру больше никогда не видела.

13. точить ножи, медитировать

— Я вас все однажды обязательно вырежу, когда вы будете спать, — певучим голосом произносила Транша каждый раз, когда садилась за своё любимое занятие. Камушек двигался по лезвию в привычном ритме, отмерял единицы времени в бесконечной музыке медитации. Когда с одним камушком было покончено, доставался другой, за ним третий. Шкряб-шкряб-шкряб. — Я вырежу ваши сердца и засолю их в банке, а потом отнесу на псарню. Или собаки не едят солёности? Наверное, лучше сырыми.

— Ты где, дура? — кричали сверху, и она замирала, поднимая длинный кончик носа к закопчённому потолку. — А ну иди сюда и уберись!

Транша убирала нож в тёмную бархатную тряпочку, складывала камушки на свои места в деревяных ячейках, вставала на уставших ногах и поправляла чёрное ситцевое платье на масштабных бёдрах.

— Уже иду! — кричала она в ответ, покидала подземелье, обнаруживалась в светлой гостиной.

— Какого хрена тебя вечно нужно звать? Что ты делаешь там в подвале?

— Я всего лишь искала свечи, — невинно произнесла Транша.

— Безмозглая девка… иди и подметай в зале, к нам скоро гости приедут!

Она вскрыла шкаф и извлекла наружу совок и веник. Сын мачехи, безобразный полутораметровый потомок свиньи, пронёсся мимо неё и толкнул так, что она ударилась лбом об дверцу. Ничего-ничего, думала она. Тебя, поросёнка, я нарежу тонкими ломтиками, псарня запомнит тебя надолго, даже соседским собакам хватит!

Транша отправилась в зал, где на неё осуждающе глядели картины вековых предков семьи. Среди них было одно единственное лицо, не являющееся врагом — отец. Его изящная голова, похожая на вазу с ручками, глядела на неё монолитными усами и тусклыми глазами, которые художник не умел рисовать. Если бы ты был жив, отец, думала она. Какой другой была бы жизнь… Но ничего страшного, ведь жизнь продолжается, и борьба не окончена! Она обязательно отомстит!

— Хватит пялиться на картины! — прорычала мачеха, возникая в проходе. Эта дамочка, цветом и формой напоминающая бочку, источала ядовитый запах травянистых духов даже на таком расстоянии. — Дура. Чтобы всё было готово до семи!

Транша посмотрел на часы, ей оставили минут пятнадцать на все дела.

— Живо за работу!

Транша орудовала совком и веником быстро, опыт у неё был огромный. С тех пор, как умер отец, это были все её занятия. Мачеха повернулась спиной, копаясь в шифоньере, и Транша осмотрела её спину, на которой трещал натянутый через силу корсет. Выпущу твои кишки и намотаю тебе на шею, думала она. Я сделаю из них колбасу с твоими мозгами, будет великолепное блюдо!

— Всё, теперь сбрызни с глаз моих долой! — приказала она, когда с приборкой было покончено. — И сиди у себя! Не хватало ещё тебе тут показаться!

Транша нырнула в коридор, а там замерла у двери в подвал. На улице уже звучало шевеление, мистер Табакер вошёл в дом, и она украдкой посмотрела на него через тёмное окошко в двери. Новый ухажёр мачехи, быстро же она променяла на него отца.

— Ма-ам, она тут стоит! — маленький свинёныш сдал её с потрохами, и она представила, как смалывает его потроха в мясорубке. Скоро, очень скоро.

Не дожидаясь тумаков, она скрылась в темноте, слушая глухие звуки. Под землёй ей снова стало спокойно, мысли выстраивались в ниточку, и она садилась за стол, чтобы заняться любимым делом. Шкряб-шкряб-шкряб. Камушек идеализирует режущую кромку, и её блеск сверкает во тьме её жизни ярким клинком справедливости. Может, сегодня? В доме так много людей. Все нужные люди собрались сегодня в доме. Дом должен быть очищен.

Констебль умывался после того, как расстался со своим напрасно съеденным завтраком. В его долгой практике, пожалуй, такого не было ещё никогда.

— Разгоните собак, — велел он хмуро, и его подчинённые попытались оторвать у жадных зверей куски плоти. Как отвратительно пугающе выглядит человеческое тело в разобранном виде, думал он. Жестокая и непростительная насмешка над природой.

— Убийца сбежал, так? — спросил он.

— Как ни странно, нет… и даже не скрывался… мы задержали служанку. Она сидела в подвале.

— Значит, это она сделала? Женщина? — ужаснулся он.

— Вам лучше взглянуть на неё.

Констебль вошёл в дом, всё ещё ужасаясь количеству крови. Следы были везде, и помимо большой багряной полосы, тянущейся от зала до псарни, были заляпаны стены и вся мебель. Служанка сидела со связанными руками за столом и дёргалась каждую секунду, но её держали крепко.

— Она не в себе, — предупредил подчинённый.

— Что с ней?

— Всё говорит о каком-то подвале и ножах.

— Ножи мы ей вряд ли предоставим в связи с обстоятельствами… а в подвале они есть?

— Есть, и у нас нет сомнений, что убийства были совершены именно ими. Они… весьма специфические, тут и экспертиза может не понадобиться.

— Покажите.

Констеблю принесли ножи — невероятно покорёженные, заточенные настолько безобразно, что лезвия напоминали, скорее, пилы. Точить так ножи может разве что невменяемый человек.

— Разве таким оружием вообще можно убить?

— Она, похоже, была весьма старательна. У таких людей много звериной силы.

При виде ножей девушка оскалилась и попыталась потянуться к ним если не руками, то хотя бы зубами, даже языком. Она точно была не в себе.

— Ваше имя, — потребовал констебль.

— Транша! Я Транша!

— Значит, вы были служанкой в этом доме? — говорить с ней было неприятно и страшно, но ему приходилось.

— Вовсе нет! Какой вздор! Я была приёмной дочерью! И она убила моего отца! Она убила его! Она отравила его! А я скормила их собакам! И поделом!

— Это правда? — тихо спросил констебль. Помощник помотал головой и протянул ему папку с бумагами.

— Вот её досье в ХАС, самая обычная служанка четвёртого ранга. Последние месяцы на неё жаловались и хотели вернуть обратно, и уже даже готовили приказ…

— На что жаловались?

— Тут сказано, что она стала отлынивать от обязанностей, сквернословить и «нести чушь».

— Нести чушь?

— Тут нет конкретики… но, кажется, мы это видим и без того. Она называет себя падчерицей убитой хозяйки дома. А этого человека своим погибшим отцом, — он указал на большой портрет на противоположной стене.

— Что это за человек?

— Трудно сказать. Подписи нет, но сам портрет кажется слишком свежим.

— То есть…

— Думаю, это просто портрет мужчины, который написала хозяйка. Никакого отношения к этой семье он не имеет. Возможно, был гостем и позировал.

— Я хочу осмотреть подвал, о котором она говорит.

— Не смейте туда входить! — зарычала служанка, её пришлось держать втроём.

Констебль осторожно открыл дверь и посмотрел в темноту. Стоило ему сделать шаг, как устройство у него на ремне издало протяжный писк.

— Нет… не может быть…

— Неужели снова? — не поверил помощник.

— Запросите план коммуникаций, — вытолкнул он сквозь зубы. Помощник покопался и протянул ему планшет. Большая синяя линия пролегала прямо через дом. — Проклятая Амета…

— Но как? — не понял помощник. — Дом такой старый, ему под сотню лет.

— Это не имеет значения. Они копают коммуникации без разрешения, и никто не знает, где. Машины прокладывают тоннели и укрепляют их в любой почве и под любыми постройками.

Они долго молчали. Спускаться уже не было смысла, им всё было ясно от начала и до конца. Пришлось вернуться и посмотреть на убийцу совсем другими глазами. Он знал, что она не виновата. Вернее, виновата не более, чем человек, которому пришлось сойти с ума. Излучение силовой линии под домом производило необратимые изменения памяти и психики, даже если её будут лечить, на это уйдут годы, и хороший исход никто гарантировать не мог. Да и будет ли у неё жизнь даже после лечения? Перед ними был не более живой человек, чем те, которых она выпотрошила своим ножом.

14. кому в неволе жить хорошо

Когда Барваир первый раз вошёл в камеру, все притихли. Было в этом человеке что-то пугающее, но нельзя было просто ответить, что именно. Взгляд у него, конечно, был жуткий, но здесь публику таким не проймёшь — тут у всех пешки дикие. Поза? Расслабленная, что, конечно, вызывает мысли двух типов: либо новичок не понимает, куда попал, либо, наоборот, понимает… Голос оставался неизвестен, он не представился и не поздоровался. Иных за это осаживали, но в этот раз не хотелось — предчувствие остановило.

Этер был о двух метров ростом, широкий, в целом, экземпляр привычный, если был закрыт за бандитизм или подобное. Сумка в его большой лапе казалась крошечной, будто узелок какой-то принёс. Он глянул спокойно по сторонам и увидел свободную койку, туда и приземлился без спросу. Сел, положив локти на колени, и уставился в пол, размышляя. Всем было страшно интересно, что же там такие за мысли. Иные приходят и в слёзы, кто-то в панике начинал задавать глупые вопросы.

— А что правда придётся сидеть?

— Правда-правда.

— И никак отсюда не сбежать?..

— А мы, дураки, тут сидели бы, если б можно?

— А как же мне… а что же мне теперь…

И в нытьё. К такому они привыкли. Но редко кто вот так садился и молчал, и вид у него был не встревоженный, не злой, не отчаявшийся. Словно вспомнил он какую-то нелепицу. Забыл дома чайник с плиты снять, когда поймали, или вроде того. Переживания не когерентные ситуации.

Старший, конечно, молчать не стал. Обязанность у него такая, да и перед остальными не хотелось показать, что новичок его чем-то смутил или — не смейте даже подумать! — напугал.

— Кто будешь? — спросил седой лерн, спускаясь с третьего яруса сильными босыми ногами на сырой вымытый пол.

— Барваир, — представился он. И молчал дальше.

— За что? — не сдавался старший.

Этер поднял глаза, и воздух плотной тугой дугой достиг старшего, тот скривился, словно от стылого ветра.

— За то, что делал свою работу.

Разговор не клеился, но и предъявить было нечего. Молчит и молчит, чего бы не молчать? Наговорится ещё за столько-то лет. Поначалу все тоже молчали, глядели осторожно, но нагло не пялились. Потом как-то пришелец постепенно прижился, и уже до вечера все разговорились о своём, поднялся привычный гул, кто в карты, кто передачки разворачивает, кто по канатной дороге бартерным предпринимательством промышляет. А Барваир как сидел, так и сидит, только глаза прикрыл — больно уж лампа местная их разъедала с непривычки своим нездоровым миганием.

Вечером выводили на ужин, он встал спокойно и пошёл. Конфликтов с охраной не затевал, но и как будто под приказы не прогибался. Если торопили, он шёл быстрее, но будто бы по своему решению. Если останавливали, тоже останавливался, спокойно глядя всем в глаза. Старший заметил, что и охранники на него смотрят косо. У них, конечно, оружие и абсолютная власть, но на незримом уровне он сам имел над ними сврё влияние.

В столовой старший сел к нему поближе, уж очень ему хотелось что-то понять. Тут ведь ставился острый вопрос, кто над кем стоит. Новенький должен знать своё место, а он сейчас вообще никак не обозначен, будто кроме него и нет никого. Так дела не делаются, это неправильно.

— Первый раз? — поинтересовался старший.

— Первый.

— Довольно спокойный ты для первого раза.

— Не вижу причин переживать.

На прогулке Барваир ходил со всеми, потом увидел, что есть спортивная часть, зашёл туда и делал упражнения. Все увидели, что физически он собран как следует, с такой машиной в драку лезть было бы плохой идеей.

К ночи закрыли обратно, он снова сел, но на этот раз смотрел уже не в пол, а на других. Тут-то все снова притихли. Глазами он что-то искал, но наят его разберёт, что именно… что ему надо-то? Как бы не начался конфликт…

— Могу я взять эту книгу? — Барваир остановил взгляд на потрёпанной книжке, что лежала в шкафу у стены, похоже, всеми давно забытая. Владелец не нашёлся и не отозвался, поэтому старший разрешил от себя.

— Пожалуй.

Барваир грузно встал, сгрёб большой пятернёй книгу, сел обратно и начал читать. «О пользе таёжных растений» значилось на обложке. Ну, в этом месте библиотека не балует, что есть, то есть, но этеру, похоже, чтиво пришлось по нраву. Сидит и читает, ну и ладно, так спокойнее…

Постепенно Барваир перестал быть предметом волнений и особого интереса. Только иногда тихо кто-то обсуждал, что не общается новенький ни с кем. С другой стороны, и нет такого правила, что надо. Хотя, есть ведь ещё и работа по камере, и он тоже должен бы с ней помогать. Старший подошёл к нему с этим вопросом осторожно.

— Слушай, друг. Есть у нас график. Пол моем по очереди, те, кто другими обязанностями не занят.

— Когда моя очередь? — спросил он спокойно без эмоций.

— Нас тут четырнадцать человек. Получается, поставлю тебя последним в списке, а это как раз завтра.

Барваир ничего не ответил. Понял он? Не понял? Старший даже вспотел немного, на старом лбу собрались морщины. Но ничего не сказал. Вот завтра и посмотрим. А на следующий день после прогулки Барваир молча набрал воды и разобрался со своей задачей, и разобрался удивительно хорошо, не пропустил ни угла. Всем бы так уметь. А то у иных мозгов не хватает даже тряпку отжать, всему учить надо…

Так постепенно Барваира приобщали и к другим делам, пошло общение. Он, конечно, по обыкновению отвечал коротко, но всегда по делу и будто бы ничего не утаивал. Никто не пытался лезть с расспросами, было тревожно, будто не их это было дело. Иногда ему приходили передачки, причём достаточно жирные, можно было позавидовать. От них он щедро отделял половину на общее, иногда раздавал и остальное, тут тоже никаких претензий быть не могло. Барваир начал играть и в карты, хотя был не азартен и ставки делал условные. Играл он, зараза, как шулер, и если с ним садился, то уже сразу мог прощаться со всем, что поставил.

А однажды ночью, перед самым отбоем, сидели они за столом: он, старший и ещё один бывалый, чистили рыбу. И тут Барваир впервые на их памяти начал говорить сам:

— Помню рыбачил я у Тунаи, — произнёс он, и все притихли так, что можно было слышать, как колышется в воздухе пыль. — Прикормил, сеть закинул. Не идёт, как будто вымерла вся.

От напряжения старший переломил рыбе хребет, так сильно сжал её в руках.

— Думал уже свернуть дело и пойти в другую воду. Как вдруг слышу плещется. Смотрю — несётся волна. Я сеть не бросил, держал, думал порвётся. Еле вытащил. Оказалось — миноносец хинский взорвался в десяти милях, рыба оглохла и бросилась.

Видимо, это был конец истории, потому что после этого он замолчал и уже ничего не дополнял. Рыбаком был, значит, думали все про себя. Видать, за браконьерство какое-то закрыли. Может, продавал незаконно. Может, лодка краденая была. Спрашивать никто не стал.

Барваир прочитал все книги, которые были в камере. На это у него ушла пара недель, а книг там было три полки, хоть и паршивые почти все. В карты не проиграл ни разу и никому, лучшим исходом было с ним в ничью выйти. От щедрых передачек у сокамерников наметились щёки и животы, так жирно они ещё никогда не сидели.

Время за решёткой идёт одновременно и медленно, и быстро, его тут нет, оно тут ненастоящее. Быстро закончился первый год, уже кончался второй, за ним и другие. Барваир не менялся, не размяк и не ожесточился, никак его нутро тюрьма не задевала. Но одно старший замечал всегда и каждый день внимательно проверял — Барваир ни разу не посмотрел через решётку на небо. Оно было ему неинтересно. Он себя, должно быть, и не мыслил никаким узником.

В одно утро, ещё даже солнце не встало, пришла охрана и попросила собрать вещи и выйти. Никто ничего не понял. Говорили, что кто-то влиятельный дал за него взятку. Только через несколько лет все узнали, что за персонаж и куда дальше двинулся. Услышали по радио, как он генералом Лайшера стал, второе лицо государства, по сути. Таких людей тюрьмы не ломают, они их боятся и исторгают наружу от греха подальше.

15. о плюсах и минусах бюрократической машины

Мистер Дуват не был плохим человеком, просто очень любил деньги. К тому же они лежали, такие несчастные, такие никому не нужные, никем не охраняемые, разве кто-то спросит? Подумаешь, городской бюджет. И разве городу так уж нужна новая школа?

Мистер Дуват взял их и распорядился ими, чтобы внести часть недостающей суммы за хороший домик на второй линии от моря. В то время ему было всего двадцать, он так мечтал о своём домике. Домик его обрадовал и радовал ещё долго.

На свой двадцать пятый день рождения мистер Дуват разбирал почту, и среди поздравительных писем нашёл одно из канцелярии, помеченное злой красной печатью.

«Мистер Дуват, доводим до вашего сведения, что мы узнали о хищении средств! Мы были очень разочарованы вашим поступком, и вы будете уволены!»

Но мистер Дуват уже два года не работал в канцелярии, поэтому даже удивился. Тем не менее, ему стало не по себе. Похоже, не нужно было воровать те деньги… И, наверное, другие тоже не нужно было. Но у мистера Дувата была фатальная слабость — он очень любил деньги, особенно чужие. Ничего не мог с собой поделать, как бы ни пытался. Он даже иногда кормил бездомных собак, чтобы очистить свою совесть, и вроде бы этого было достаточно.

На свой тридцатый день рождения мистер Дуват снова получил письма со своих прошлых мест работы:

«Мистер Дуват, вы взяли не полагающиеся вам деньги из хранилища!»

«Мистер Дуват, вами было совершено хищение средств на ремонт!»

«Мистер Дуват, ваше дело о хищении средств десятилетней давности, дало ход! У вас есть ещё возможность возместить это!»

Мистер Дуват, к сожалению, не мог ничего возместить, потому что не имел склонности к накоплению денег, зато имел склонности к покупке домов, машин, дорогой одежды. Все эти вещи его так радовали, что он просто не мог никак устоять перед ними. Иногда он даже лежал на кровати в деньгах.

На свой сороковой день рождения ему прислали письмо из суда.

«Мистер Дуват, нам нужно актуализировать ваши паспортные данные, чтобы начать судопроизводство по вашему делу. Без вашего участия мы не можем его начать, пришлите нам данные!»

Мистер Дуват решил не присылать данные. Там было ещё несколько писем, потому что он снова взял немного не полагающихся ему денег. Ещё мистер Дуват полюбил брать кредиты, когда в городе открылся банк. От возможности брать деньги прямо в банке через окошко он был в восторге, это ведь так удобно, гораздо удобнее, чем вскрывать сейфы или хранилища, там столько лишней мороки. Один раз он даже повредил руку, когда орудовал ломом, это ему испортило настроение.

Пятьдесят лет он праздновал в огромном особняке, на который накопил… ну, точнее, насобирал из мест, в которых имел радость поработать или побывать проездом. В городе, конечно, не досчитались ещё нескольких школ, почти не осталось целых дорог, электричество иногда отключалось, да и вода из кранов текла странная. Но не у него дома, у него ведь была своя скважина и свой генератор, он подумал о себе заранее.

«Мистер Дуват, судопроизводство по вашим двадцати уголовным делам скоро начнётся, информируем вас о том, что вам нужно явиться в суд через 2 года! Также мы информируем, что мы всё ещё не получили ваши данные!»

На похоронах мистера Дувата было много людей. Люди к нему тянулись, потому что он был богатым и щедрым. Мистер Дуват с радостью делился деньгами, он считал, что если уж они украдены, то можно иногда сделать кому-нибудь подарок. Все три его жены и около десяти любовниц посетили данное мероприятие, а также несколько детей и внуков, точное количество которых было трудно определить. Наследство делилось между всеми присутствующими.

— Нет-нет-нет, не берите этот дом, — размахивала руками женщина-нотариус. — Его хотят отсудить через пять лет, лучше возьмите этот, дело по нему назначено только через двадцать лет! А вот эту машину берите обязательно!

— Но ведь на ней так много штрафов!

— Ничего страшного, здание с архивом дорожной инспекции недавно утонуло, потому что покойный похитил все деньги на осушение почвы!

— Вот оно что! Дуви был такой предусмотрительный, нам будет его очень не хватать! А вам спасибо большое, вы такой хороший нотариус!

16. обгоняя звезды

Марика считали если не юродивым, то, как минимум, странным. Но он был хорошим инженером, одним из лучших. В некоторых специфических знаниях равных ему не было. Например, именно он однажды собрал прототип первого реактивного двигателя, и это ещё до изобретения атрагина и всех вот этих железных видов топлива, тогда о таком даже не знали. Он запускал всё это дело на чистом керосине. Получил какую-то награду, а от денег отказался, оставив их заводу, который был ему всё равно что дом.

Начальник поставил сначала Марика главным в отделе, потом быстро понял, что Марик людьми управлять по природе своей не способен. Ему нужно выполнять приказы, а не давать. И он выполнял. Собирал новые прототипы, проверял их. Нетрудно было увидеть, что он не очень счастлив на своей работе. Часто такие люди, имеющие некоторые особенности в мышлении и поведении, сильно увлекаются чем-то, но Марик всё-таки был не таким. Он изобрёл двигатель, а дальше они становились ему всё менее интересны. Марик просил дать ему собрать весь самолёт.

— Мы не производим самолёты, Марик. У нас подряды на отдельные части.

— У нас есть детали разные…

— Это не значит, что из них нужно собирать самолёты.

И всё же Марик доканывал начальство регулярно. Для закрытого интроверта он был удивительно настойчивым.

— Ладно, Марик, если хочешь, что сваривай свои детали после смены. Но я буду вычитать за электричество и остальное. И ещё ты подпишешь бумаги, что мы за тебя после конца рабочего дня не отвечаем, — на всякий случай добавил он.

Марик условия принял и всё подписал. И действительно оставался после работы, запираясь в одном из пустующих цехов, где уже два года обещали поставить новые станки, но в итоге приспособили под ещё один склад.

Над ним посмеивались. Говорили, вот ведь ему делать нечего, ещё и после работы тут сидеть. И даже за бесплатно.

— У него всё равно ни жены, ни детей.

— Так вот потому их и нет!

Потом стали поглядывать, что же он такое собирает, когда оно уже имело форму. Действительно, самолёт. Вот корпус, вот крылья стоят отдельно. Двигатели, интересно, он откуда возьмёт? Их он тут из чего попало не сделает, их на станках производят…

Двигатели Марик вознамерился купить у собственного завода.

— Знаешь, сколько они стоят? — нервно усмехнулся директор. — Мы их продаём за два миллиона каждый.

— Их себестоимость гораздо ниже.

— Ну, само собой она ниже.

— Она значительно ниже, — настаивал Марик.

— Если так думать, то всё кругом бесплатное, ведь металлы валяются прямо в земле! Цены формируются не так.

— Давайте я изготовлю двигатели сам.

— Сам? Ради одного двигателя мы работаем несколько месяцев всей командой. И у нас заказы от государства. Если мы остановим производство, то не сдадим.

— Я после работы…

— А если повредишь станок? Нет уж, мы так рисковать не можем. И вообще зачем я тебе это объясняю, Марик? Ты, конечно, хороший сотрудник, но, знаешь, мне кажется, что всё это куда-то далеко зашло…

Выгнать Марика из его убежища не получалось, ведь, в целом, он никакого вреда не приносил. Теплилась даже маленькая надежда, что он в своём стремлении изобретёт что-то новое и полезное, а это всегда поощрялось. К концу месяца у Марика уже был готов почти весь корпус, ему не хватало нескольких важных частей, не считая двигателей. И когда наступил этот момент, Марик совсем поник и долго ещё на заходил к своему самолёту. Даже смотреть на него было жалко.

— Зачем ты вообще это делаешь? — спросил его кто-то. С ним обычно не разговаривали, потому что не понимали, о чём. Он сам тоже никогда разговоры не начинал.

— Хочу полететь навстречу закату.

— Э… а зачем?

— Хочу увидеть закат, который происходит задом наперёд.

— Что-то я вообще ничего не понял…

— Я могу объяснить.

— Да я сегодня не очень хочу думать… давай потом…

Идея Марика была подкреплена какими-то расчётами. Для не особо далёких умов она казалась абсурдной — ну как ты сможешь лететь с той же скоростью, с которой двигается и планета? Тут даже сама идея звучит странно… Но Марик всё же объяснил. Оказалось, что это только на экваторе нужно лететь настолько быстро. При удалении от него линейная скорость ощутимо снижалась.

— На северном полюсе день и ночь длятся полгода, — рассказывал он.

— Наверное… — чесали голову его неискушённые в науке коллеги.

— Мы находимся достаточно далеко от экватора. Но если ещё и двигаться к полюсу…

— К полюсу это… на север что ли? Так там океан. Свалится твой самолёт в воду, и тебя уже там никто не найдёт.

Марику, похоже, это было не важно. Глаза у него горели, когда он рассказывал о своей теории.

— А зачем тебе видеть этот закат вообще?

— Дело не столько в закате, сколько в звёздах. Я хочу лететь быстрее звёзд.

Коллеги решили не спрашивать, зачем ему понадобилось это, для них на сегодня было уже достаточно. Когда закончился день, мужики собрались у входа покурить.

— Вот если он там убьётся, нас ведь не накажут?

— Нет, конечно! Мы-то тут причём?

— Скажут ещё, что это мы ему такие идеи подавали…

— Ничего никто не скажет. Хотя, жалко мне его.

— Думаешь, не долетит?

— Не только поэтому. Вот у человека в уме непонятно что, люди его не понимают… это же не дело. Вот кем он дальше будет? Ему уже почти тридцать, а он так и не понял, как жить.

Ни директор, ни коллеги за Мариком уследить не смогли. Он сделал всё быстрее, чем можно было представить. Под утро самолёт был собран. И он уже стоял на экспериментальной взлётной площадке.

Директор, приходящий обычно позже всех, бежал к нему через любопытную бездействующую толпу и махал руками.

— Вылезай, дурак! Не полетит он у тебя!

Марик ему ничего не отвечал. Двигатели уже прогревались, фыркая огнём. Было даже страшно подходить к этой штуке, возьмёт и взорвётся. Директор, конечно, рисковать не стал, поэтому быстро слился с остальными. Все просто смотрели на то, как человек убивает себя, так они думали.

Самолёт взлетел со второй попытки, в первый стукнулся шасси о полосу, и одно колесо отвалилось, но брюхо не задело полосу и не остановило взлёт. Они смотрели, как самодельная машина набирает высоту и удаляется чёрной точкой с оранжевым плавником на хвосте.

— Откуда двигатели? — кричал директор. — Кто дал?

— Да сам он их утащил со склада… вы же его тут на ночь оставляли одного…

— Охранник где?!

Охранник мирно спал на проходной, как и всегда. Когда его разбудили, он даже не понял, о чём речь.

А Марик летел. Набирал высоту, выгибая закрылки. Потемнел от воздушной влаги ничем не покрытый металл. Наскоро притороченный стеклянный колпак закрывал пилота не со всех сторон.

Если выбраться как можно дальше на север, то рассвет станет закатом. Он хотел обмануть время, он хотел обогнать звёзды, он хотел отречься от земного навсегда, оно тяготило его всю жизнь и жало к земле, но он вырвался, и вот он здесь, наедине с ледяным ветром и солнцем. Ватные горы облаков были уже внизу, земля замедлила свой ход, масштабы стали неестественными и игрушечными.

Марик убежал от рассвета и погрузился в темноту, вернувшись в звёздную ночь предыдущего дня. Когда он увидел рдеющий закат, встающий над горизонтом, он был счастлив.

17. проснуться после всего и жить дальше

Ох, ё. Как же болит голова. Не надо было вчера столько пить… это просто кошмар… в скольки барах мы побывали? В семи? А, нет, это только те, которые мы считали…

Вставать было тяжко, всё моё нутро было уничтожено, глаза не собирались в кучу, координация была нарушена. Пришлось опереться о стенку. Кстати, где это я? Ах, это же моя кладовка. Странно, что мне не удалось найти собственную спальню.

Кругом были разбросаны вещи, местами была видна кровь… моя кровь. Кулаки разбиты, на предплечьях порезы, явно была какая-то драка… Всё это было прикрыто салфетками, которые просто присохли к коже. Вот тебе и первая помощь.

Претерпевая ужасные муки, мне удалось выбраться из кладовки на кухню и сесть за стол. Надо вспоминать. Это будет тяжело, но надо.

Итак, сначала мы поехали отмечать чей-то день рождения… ах, да, того парня с работы. Он у нас был совсем тихоня, из него слова не вытянешь. Но потом мы коллективно споили его и уже не могли остановить чертей, которые в него вселились. Моей крепкой рукой он получил по затылку, когда пытался забраться на люстру. Вообще, моих фокусов там тоже хватало… приставания к барменшам, драка с каким-то официантом, который показался недостаточно вежливым… какой позор.

Потом с моей королевской воли мы купили в баре целую бутылку и пошли гулять. Кажется, кто-то из нас выбегал на дорогу и пытался плевать в едущие навстречу машины. Мы соревновались, кто больше попадёт. Победа была за мной. Стоит ли этим гордиться?

Так, что там ещё было? Кто-то начал петь похабные песни посреди улицы, а кто-то пел их громче всех, судя по боли в горле. Потом нас пытались поймать полицейские, но мы от них удрали. И это всё до второго бара…

Во втором мной был совершён непреднамеренный поджёг, это всего лишь была попытка зажечь текилу. Ну и что, что у нас была канистра керосина? Мы ведь и поджигали не шот, а бутылку… Нас выгнали, хотя мной был брошен вызов вышибалам, и один из них проиграл. Жаль, второй оказался крупнее.

В третьем баре мы сломали стену. А что она такая хрупкая? Всего-то хотелось по ней забежать на второй этаж, а то на лестнице было не протолкнуться. В четвёртом случился потоп. В пятом… ну, я надеюсь, тот человек жив. Ах, да, он точно жив, он ведь с нами пошёл в шестой. А вот после него уже не факт…

Пока в моей голове собирались мысли, в квартире кто-то захрюкал. Стало ясно, что у меня тут где-то валяются и гости. Это оказался тот самый тихоня с работы. Когда он появился на кухне, мне предстало страшное зрелище: всё его лицо было одним сплошным синяком.

— Ты! Ты! — закричал он. — Зачем надо было меня бить?!

— Если бы мне удалось вспомнить…

— Я просто сделал комплимент! Самый безобидный комплимент!

— Не люблю их особо…

— Да я уж понял!

Стало как-то грустно. Может, я и правда это зря? Мама всегда говорила, что если я буду так себя вести, то никогда не выйду замуж. Надо бы причесаться, а то я совсем на себя не похожа.

18. как повестись на тренды и не пожалеть

В своей деревне Хели была самой модной девочкой. У неё была позолоченная брошка в виде бабочки, а ещё сапоги из настоящего кожзаменителя, а не из паршивого гудрона, как у соседок. Во дворе у неё стояли садовые украшения в виде котиков. А на двери висела гирлянда. Она это всё подсмотрела в городе, когда ездила, она так всем и говорила.

— Я была в городе! (а вы нет).

И все внимательно её слушали, внимали каждому слову, конспектировали и впоследствии цитировали. Стоило ей сказать, что что-то является модным, как все сразу же пытались заполучить сакральный предмет. Доступа к внешнему миру у них не было, но никто не сомневался в том, что она говорила правду, ведь она бывала в городе.

— На выходных была В ГОРОДЕ, кстати, — как бы невзначай бросала Хели, и все затихали и слушали. — Сейчас там модно рисовать себе на лбу помадой.

И все бросались рисовать помадой на лбу. Она тоже, для достоверности, тыкала себе небольшую точку, а потом смотрела, как остальные обмазываются ей чуть ли не целиком. Ей нравилось властвовать над людьми…

Был только один парень, который постоянно пытался портить всю малину. Звали его Ризон, он был той ещё занозой в заднице. Вечно спорил и говорил, что она всё выдумывает. К счастью, его никто никогда не слушал. Его считали очень странным и оторванным от общественной жизни.

— Ему никогда не стать деревенским инфлюенсером, — говорили бабки на скамейках. — Он не в тренде и не на хайпе.

Многие приносили Хели дары, чтобы она поведала им другие городские тайны раньше остальных. Она поедала виноград, наклюкивалась чьим-то домашним вином, примеряла серьги и бусы, а потом выдавала что-нибудь из глубин своего тёмного разума:

— В городе модно здороваться левой рукой, а не правой.

— Ого! Ничего себе! Как чувствовал! — кричал мужик, которому правую руку отсекло косой прошлым августом.

— А ещё… — все придвигались ближе. — Ещё там овец красят в розовый цвет.

— В городе есть овцы? — спросил кто-то осторожно.

— Конечно же есть, дурак! — шипели на него. — Есть ведь, Хели?..

— Овец там полно. У них даже есть права, они ездят на машинах.

— Ну, это логично, — кивали все.

Счастье Хели длилось целых два года с тех пор, как она открыла в себе способность управлять людьми, культурой и историей деревни. Всё шло хорошо и по плану, никто не мог выбраться наружу, её предприятие было заперто на замок, а ключ был спрятан. Как вдруг…

Ада появилась внезапно. Просто возникла однажды на остановке, на которую никогда не приезжали автобусы, и дорога от которой вела в болото. Как и откуда она приехала, понять было сложно. Тем не менее, Ада была одета как городская, что сразу же привлекло внимание людей.

— О… вы тоже из города? — спросил кто-то.

— Ага. Буду теперь к вам приезжать, у меня тут бабушка живёт!

— А что там в городе?

— Ох, да там как обычно. Даже не знаю, будет ли вам интересно.

— Уж поверьте, будет…

Хели наблюдала издалека, как её паства облепила незнакомку. Та выглядела как наят знает что, вся такая расфуфыренная, какая-то не от мира сего с глупой блаженной физиономией. Хели напряжённо жевала лопух и думала о том, что же теперь делать. Она решила затесаться среди простых людей, как Серый плащ, что спускался из своего замка в город, чтобы узнать настроения подданных.

— Как это в городе нет овец? — изумлённо спросил кто-то.

— Ну… а зачем они там?

— А разве они не ездят в машинах?

— Ну, некоторые водители напоминают баранов, но не в прямом же смысле…

— Вот те нате, хрен в томате! Получается, у нас не сходятся данные о внешней культуре!

— А я вам говорил, — закатывал глаза Ризон.

Хели удалось скрыться незамеченной в своём сером плаще. Она закрылась дома и напряжённо грызла ногти, понимая, какой ужас случился. Стукнув себя ладошкой по щеке, она пришла в чувства и взяла себя в руки. Нужно сражаться!

Хели поймала Аду по пути домой, угадав момент, когда толпа уже оставила её в покое. Она схватила её за большой пушистый воротник, какой-то явно слишком дорогой для этого места.

— Ты! Не смей говорить такое!

— О чём это ты? Кто ты такая?!

—Этим людям не нужно ничего знать! Только я могу говорить им то, что происходит в городе! Только я, слышишь?! Незнание — это сила!

— Ах, я всё поняла, — сощурилась Ада. — Вот ты ж крыса.

— Ты будешь молчать!

— Нет-нет-нет, я не буду, — захихикала Ада и, вырвавшись из её хватки, ушла к бабушке.

Хели была вне себя от ярости. Она вышла обратно на улицу, где её уже ждали возмущённые люди с вилами.

— Как так вышло, что ты дезинформировала нас касательно овец-водителей? — спросил староста деревни. — Может быть, и то, что в городе есть фонтаны с пивом, тоже неправда? А?!

— Ну, нет, это не может быть неправдой… — икнул другой житель. — Зачем тогда вообще жить? Я надеялся попасть в город ради них… Я бы хотел умереть и отправиться в вечное пиво… Хели, ты сказала, что после смерти людей в городе хоронят в пиве. Это же правда?!

— Всё это правда! — крикнула Хели. Краем глаза она увидела, как хитрая Ада выглядывает из окна и следит за её действиями. — Она обманула вас!

— Как это так получилось?

— Вы что, не верите мне? Я много лет рассказываю вам про город! А она только приехала! Кому вы верите больше?

— Хм… — задумались люди.

— Да никому, — тихо пробормотал Ризон.

— Думаю, новенькая ввела нас в заблуждение! — сказал адепт пива.

— А мне кажется, что новенькая выглядит более городской, чем Хели.

— Как это ты измерил?

— Ну, у неё были штаны такие… крутые. С биркой на жопе. Там буквы.

Люди спорили, делились на лагеря, а Хели с тревогой смотрела на них. Наконец, староста деревни решил озвучить общее мнение:

— Что ж, мы посмотрим, чьё учение о городе окажется правдивым.

— А как мы посмотрим-то? — не поняли в толпе.

— Предлагаю вам пользоваться мозгами, — заметил Ризон.

— У нас нет мозгов, это слишком ненадёжный орган. Но сердце подскажет нам. Сердце обмануть нельзя!

Хели выдохнула, когда толпа стала расходиться. Осталось лишь несколько человек, которые хотели узнать хотя бы что-то новое, как обычно.

— В городе люди бьют себя по жопе граблями каждый вечер, — сказала она злобно, чтобы проучить их.

— Ого. Надо попробовать!

Когда все ушли, Ада снова вышла к ней, непринуждённо держа в руках чашку и попивая какой-то чай из пакетика, который она привезла с собой. Такой пакетик тут можно было очень дорого продать.

— Я поняла, что ты делаешь. Ты ужасный человек.

— Не лезь в мою жизнь! До тебя тут всё было замечательно!

— Посмотрим, кто из нас победит.

— Мы могли бы править вместе!

— Вместе? Забавно. Но ты мне не нужна, — Ада рассмеялась и развернулась, взмахнув своими накрашенными блондинистыми волосами. Хели шипела ей вслед, но вынуждена была уйти.

Тяжелые бои начались рано утром. Хели проснулась от того, что соседские мальчишки прибежали к ней. Одетые почему-то в шляпы они размахивали руками и кричали.

— Хели, ты что? Ада сказала, что в городе принято носить шляпы. А ты без шляпы! Надень скорее шляпу, иначе твоя репутация в деревне будет уничтожена!

— Что она… ах, вот скотина.

Хели побежала скорее искать шляпу и, к своему счастью, нашла.

— Вот, другое дело! — оценили они. — Ты еле успела!

— Странно, что она забыла упомянуть о том, что в городе принято… носить штаны наизнанку!

Хели была уже готова, штаны на ней были как раз в таком положении, хоть она это и заметила только сейчас.

— Нужно пойти проверить, правильно ли Ада носит штаны, — переглянулись они, быстро переодев штаны.

— Да, давайте сходим, — оскалилась Хели.

Ада была не готова к вторжению, но быстро сориентировалась, тоже переодев штаны у всех на глазах.

— А чего это у тебя волосы не покрашенные? — спросила она, потрогав свой белоснежный локон. — В городе бы тебя засмеяли.

— Хели, и правда, а чего это ты? — удивились люди.

— А вы? Неужели вы все будете краситься из-за неё? — вспылила она.

— Нужно поторопиться! Скорее тащите краску!

— Но у нас нет краски!

— Тащите ацетон и бензин, что-нибудь придумаем!

Ада глядела на Хели с чувством превосходства, но Хели не собиралась сдаваться. У неё в голове была пара трюков. Но сначала она хотела ещё раз поговорить.

— Ну, заходи-заходи. Только ничего не трогай. Уверена, что ты ещё и воровка.

— Неправда!

Они сели за стол. Бабушка поставила им печенье и молоко.

— Ба, у меня же аллергия на молоко, — поморщилась Ада.

— Аллергия, значит?

Ада прикусила язык, поняв, что очень зря это сказала.

— Знаешь, я могу пощадить тебя, если ты сдашься, — развела руками Хели. — Всего-то нужно извиниться за то, что ты сделала, и не мешать мне. Ну?

— Не дождёшься, мерзавка.

— Новое постановление моды! — кричали на улице. — Теперь пьём только молоко! Отныне владельцы коров очень уважаемые люди, фиксируем изменение социального строя и возникновение новой привилегированной касты!

— Нет, этого просто не может быть, — схватился за голову Ризон.

Молоко было везде, вместе с молоком популярностью стали пользоваться кефир, ряженка, сыр. Производители всего этого добра стали уважаемыми людьми в деревне, один из них даже сместил старосту, у которого не было коровы. Теперь деревней правил человек, владевший сразу ДВУМЯ коровами.

— Что, долго будешь давиться? — ехидно спрашивала Хели, заглядывая к Аде.

— Не знаю, о чём ты, — Ада флегматично отпила из кружки, но всё же поморщилась.

— Я знаю, что ты размешала мел с водой. Но кто-нибудь обязательно заметит обман, ты же знаешь.

— Белые волосы тебе не идут. Ты похожа на облезлую собаку.

Ада тоже пыталась выведать тайны Хели, но у Хели не было аллергий. Она родилась и выросла в деревне, её звериная стойкость избавляла её от подобных слабостей. И она была готова идти до конца, и, судя по волосам, долго не думала. Ей нужно было за что-то зацепиться…

— Что, у неё совсем ничего ужасного нет за душой?! Я расскажу вам про город, только расскажите мне про неё!

— Ну, не знаю, — чесали голову люди. — Я знаю только, что она когда-то с парнем рассталась и ныла. Это все её тайны.

— А что это за парень такой?

— Это Бабур-дурак. Он реально дурак, кстати. Парень в целом неплохой, только ссытся и глухой.

— Вот! То, что надо!

Бабур-дурак был очень удивлён толпой невест, которые выстроились у его дома. Такого внимания у него не было никогда. Женщины стали очень ценить глухих парней, особенно тех, которые ссались. Некоторые парни специально ходили с обоссанными штанами, чтобы тоже понравиться женщинам. Даже женщины стали ссать в штаны, что было закономерно, ведь мода не имеет пола.

— Эх, жаль тебя, Хели, такого парня ты бросила, а он, оказывается, ссыт в штаны постоянно! Неужели ты не знала?

Хели знала, это и было причиной их трагичного разрыва, но теперь… а что, если она и правда ошиблась? Она дала себе по щеке. Чуть не поверила во вражескую пропаганду!

— Хели, у тебя штаны сухие. Ты нормальная? — тревожно шептали ей на улице.

— Не будь как Ризон, он вообще больной, за неделю ни разу не был в мокрых штанах. С ним вообще все перестали общаться…

Хели отпила молока, от которого её уже тошнило, но ей нужно было срочно напрудить в штаны. Справившись с этим, она пошла в финальную атаку, которую Ада пережить не могла.

— Слышала я одну историю в городе… — вкрадчиво произнесла она, собрав вокруг себя людей. Ада тоже была уже тут, злобно хлебая мел. Бабур-дурак лежал на сене в окружении кучи женщин и постоянно переспрашивал, кто что говорит. — О Рыжем… в городе он прославился тем, что убил деду… то есть бабушку лопатой…

Ада выронила кружку и ахнула.

— Ты…

— Свою собственную бабушку? — ужаснулись люди.

— Нет, ну, конечно же, не свою, — она посмотрела на Аду. — Разумеется, чужую.

— А, ну тогда нормально! Блин, а у кого тут есть бабушка?

— Я никогда в жизни не поверю, что это случится, — сказал Ризон. — Нет, такого абсурда быть не может.

— Сдавайся! — кричала Хели через забор.

— Ты сумасшедшая!

— Я? Вовсе нет! Я готова идти до конца, я уничтожу всё, что тебе дорого! Ты не ответишь мне тем же, я круглая сирота с детства! Я готова на всё!!! Нья-ха-ха-ха!

— Эти люди не сделают то, что ты им сказала!

— Ты правда так думаешь? Они жаждут быть модными! Популярность ведёт к жадности, жадность ведёт к безумию, безумие ведёт к гибели! Они превратятся в зверей быстрее, чем ты можешь себе представить!

— Я остановлю тебя! Раньше я соревновалась с тобой, но теперь я поняла, что должна спасти эту деревню от такого монстра, как ты!

— У тебя нет никаких шансов! Ты в моём мире! Ты уже играешь по моим правилам! Оглянись, и нигде не будет ничего, кроме меня! МЕНЯ!

Люди собирались в отряды, выслеживали бабушек. Ночью на улицах стало опасно. Были погромы, были битвы разных группировок. Староста деревни запретил лопаты, но многие подозревали его в том, что он сам хочет завладеть всеми лопатами, чтобы иметь преимущество в охоте на бабушек. Кто-то по ошибке получил по лбу лопатой уже на вторую ночь, хотя это была не бабушка. Люди жаждали крови.

— Одумайтесь, люди! Это же безумие! — кричал Ризон.

— Много бы ты понимал. Ты сумасшедший, мы тебя слушать не будем.

— Это я сумасшедший?!

— Сначала ты ходишь с обычными волосами и не пьёшь молоко, а потом ходишь с сухими штанами, и мы после этого должны верить такому человеку, как ты?

— Я, наверное, сплю, да?

— Вот и спи дальше! А мы должны найти и прихлопнуть бабку. Все адекватные люди поступили бы так, если они хотят не потерять лицо в обществе!

Охота длилась ещё несколько ночей. Хели постоянно прогуливалась около дома Ады, чтобы посмотреть, как та бетонирует забор, тянет колючую проволоку, расставляет ловушки. Ох, нелегко ей приходится. И скоро она поднимет белый флаг.

— Из всех мыслей, которые я мог бы озвучить, я скажу лишь, что живу в очень интересное время, — замечал Ризон.

Хели и Ада встретились через неделю на главной улице. Измотанная и уставшая Ада едва держалась на ногах. Хели, попивая молоко, поправила шляпу и штанину, которая прилипла к ноге.

— Ну, что, ты готова сдаться?

— У меня есть идея получше.

Хели напряглась. Ада выпрямилась и позвала к себе людей.

— Жители деревни, я должна раскрыть вам глаза!

— Тебе никто не поверит, что бы ты там ни выдумала, — хмыкнула Хели.

— Скоро в деревню приедет мой папа. И я возьму одного человека с собой в город! Как вам такое?

— Что это ты задумала? — напряглась Хели.

— Меня! Возьми меня! — кричали люди.

— Я отдам тебе ВСЁ, если ты меня возьмёшь.

— Я возьму особого человека. Самого скептичного, самого неподкупного, того, кто отвергал все правила. Ризона!

— Ну приехали, — простонал он. — Я надеялся, что ваше безумие меня не коснётся.

— Не переживай, тебе ничего не угрожает. Ты просто увидишь город своими глазами.

— Ужас какой. Сдался мне этот город. Ну, ладно, мне как раз нужно купить струны для гитары.

— В городе есть гитары?!

— Так вот откуда они берутся!

Хели поняла её план. Ада собиралась разрушить всё, пожертвовать и своей популярностью, и её собственной. И Ада явно не собиралась возвращаться. Тактика выжженой земли. Воины отступают, превращая город в пепелище, засыпая поля солью…

Плана спасения у неё не было. Пока она думала, за Адой уже приехали. Бабушка тоже поехала с ней, кто-то хотел зацепить её лопатой, но ему не удалось. Ризон прыгнул с ними в машину, и Хели оставалось лишь наблюдать, как она уезжает.

— Вот блин, почему он? — стонали люди. — Я хочу в пивной фонтан…

Никто из деревенских не понял план Ады. Только она одна понимала ужас своего положения. Он чёрной отравой струился по её венам, сковывая движения и лишая слов.

— Хели, у тебя штаны высохли, приведи себя в порядок, — шепнул кто-то.

Но у Хели совсем не было настроения, чтобы выглядеть хорошо. Она молча пошла домой.

Ризон вернулся вечером. Как только он оказался на остановке, вся деревня сразу же обступила его. Тут были абсолютно все, каждый вышел из дома, даже те, кто не мог ходить, поползли к нему по песку и грязи. Глаза Ризона округлились при виде такой толпы. Все эти люди смотрели на него, затаив дыхание, все они ждали его слова. Такое с ним было впервые. После долгих лет, когда они оскорбляли его своим недоверием, он почувствовал, что, наконец, стал нужен им.

— Скажи нам… там есть пивные фонтаны?

— Там есть овцы-водители? Там носят шляпы?

— А молоко там вкуснее? Это правда, что мэр города — корова?

Ризон молчал долго. От внимания людей кружилась голова, он чувствовал, как с неба на него сошёл клин света, и только его одного было видно во всём мире. И он сказал:

— Да, всё это правда. Я могу рассказать ещё.

Хели улыбнулась, сделала глоток молока и спокойно пошла домой.

19. обмануть и обмануться

Природа не лишена злых шуток по отношению к своим детям. Люди могут зависеть от еды и воды, тепла, общения и заботы, в конце концов. Кто-то — от лекарств или систем жизнеобеспечения. Но ни один другой народ не оказывался в зависимости от цветов. Эти оранжевые дьяволы буквально отрезали от него весь мир. Про народ руш, что жил в низине диканского плоскогорья, мало кто знал, и если их встречали в портовых городах, то принимали за таллов или аросов, которых было куда больше. Такие же оранжевые, такие же невысокие и пронырливые. Но они были руш. И судьба руш была тесно переплетена с рушинами, пыльца которых по решению судьбы была им необходима.

Свою особенность она скрыла, когда подавала заявление рекрутёрам.

— Малефи́ра Санти́, — произнесла она громко, когда её вызвали в кабинет для собеседования.

Малефира прошла долгие бюрократические круги, чтобы попасть в команду «Нового Эдема». Сначала ей пришлось приехать в Портовый и отлежать положенные сутки в карантине, потом отстоять в очереди не менее шести часов. Желающих было много. Практически каждый мечтал выбраться с земли и увидеть мир. Для них вид громадины на горизонте, настолько огромной, что она физически не может приблизиться ни к одному материку, был подобен сошествию божества. Но Малефиру интересовал не мир. Ей очень нужны были деньги. Её семье. Её отцу.

До самой ночи она обновляла почтовый ящик в надежде получить заветный ответ. Надежд было мало, слишком много людей хотели занять её место. Чтобы хоть чем-то занять себя, она читала новости, которые яростно строчили во всех изданиях, ведь событие было эпохальное.

«Мегасудно «Новый Эдем» посетило наши края впервые за пятнадцать лет. Удивительное событие было встречено настоящим наводнением торговых гильдий всех мастей — каждый пришёл, чтобы урвать свою выгоду. Карантинные камеры были переполнены ещё за две недели до прибытия мегасудна, до сих пор их комплектация осуществляется не в полной мере, что вызывает проблемы даже с доставкой воды. Тем не менее, в портовом городе началась настоящая ярмарка. Подрядчики «Нового Эдема» совершают большие закупки, а наши славные дельцы, конечно же, взбивают цены… мы надеемся, что это событие отразится экономическим ростом для нашего города!

О причинах прибытия мегасудна именно в наши края ничего достоверно не известно. Ходят слухи, что оно вынуждено было встать на ремонт, поскольку были замечены технические суда, отправившиеся навстречу, но их представители отказались давать комментарии. Также мы узнали, что мегасудно открыло ряд вакансий, что не редкость, но многие отмечают, что их число удивительно высоко для дежурного донабора. Команда и её доминион набирают не менее трёхсот человек, и очереди уже выстроились в переговорные пункты.

Для тех наших читателей, которые плохо знакомы с культурой мегасудов, мы приводим краткую справку: мегасуда — это поистине огромные плавучие города, и если на обычных судах весь экипаж составляет капитан и его команда, то на мегасудах существует доминион или даже несколько отдельных доминионов, состав которых порой может сравниться с населением крупного поселения. Конечно, «Новый Эдем» уступает в размерах таким гигантам, как «Молния Зейры» с её десятитысячным населением, но мы можем смело предположить, что на борту нашего гостя находится не менее трёх тысяч человек»

Наконец, уже во второму часу ночи, она обнаружила, что её позвали на второе собеседование. С чувством выполненного долго она легла спать, но так и не уснула. Утром, ещё когда все спали, она собиралась заранее, чтобы добраться до города хотя бы до полудня.

Второе собеседование проходило уже на борту карантинного судна, где она провела несколько суток. Там были такие же авантюристы, как и она, но все они были куда образованней, все они её пугали. Малефира закрывалась в своей комнате, доставала из рюкзака хорошо припрятанную склянку с пыльцой рушины и делала экономный вдох.

Судно вошло во внутренний порт «Нового Эдема», поглощалось его внутренностью, состоящей из кранов, балок и сотен рабочих. Здесь их было, кажется, больше, чем в самом большом городе, который ей доводилось видеть. Кран схватил судно, на котором они прибыли, словно это была крошечная шлюпка, и переставил на стапели. Малефира, запрокидывая голову и спотыкаясь, дошла до автобуса и понеслась через мелькающие лампами тоннельные внутренности этой громадины, пока не обнаружила себя на второй палубе, настоящем городе на борту.

О том, что мегасудно покинуло берега Диканы, она узнала лишь по рассказам. Отсюда не было видно борта и даже клочка земли, и морская качка в таких грандиозных масштабах тоже не ощущалась. Для особо любопытных в некоторых местах были установлены информационные панели, сообщавшие о текущем положении судна, его скорости и прочем. Когда Малефире удалось добраться до такой, она была уже далеко от дома.

«Новый Эдем» бороздил океан, отдаляясь от проклятой болезнью земли. Здесь был свой мир, взаимно изолированный от внешнего. Люди, служащие на палубах, делали это так давно, что даже их язык претерпел изменения, и Малефира не понимала некоторых слов. Здесь заводили семьи, рожали детей, уходили на покой. Мечтали ли эти люди о том, чтобы однажды вернуться на землю? Или же мечтали их дети о том, чтобы когда-то ступить на землю впервые? Такие разговоры заводили редко, и Малефира мало с кем общалась. Она делала свою работу, старалась не отвлекать себя лишними мыслями, но всё же одна из них поглощала её с каждым днём всё сильнее — пыльца рушины у неё заканчивалась. А ведь не прошло ещё даже полгода.

Первым обратил внимание на странности врач, к которому она была приписана. Среди симптомов были усталость, сонливость, раздражение кожи и непонятного рода аллергия, проявлявшаяся то на один продукт, то на другой. Также была отмечена потеря аппетита и общий упадок сил. Хоть врач и был весьма опытен, даже ему не пришло в голову, кто перед ней. Он отчаянно пытался подобрать ей лекарство, не зная о том, что оно давно известно.

Малефира хранила свою тайну, брала выписанные ей лекарства, но знала, что они не помогут. Пыльцы становилось всё меньше, экономить не получалось, и момент поражения был очень близок. На пятом месяце своего плавания она вынуждена была сдаться.

— Вот это ничего себе… — произнёс врач, услышав это. — Руш… как же вам пришло в голову отправиться в плавание?!

— Мне очень нужны были деньги.

— Понимаю… но ведь вы поставили на кон свою жизнь.

— Можно ли что-то сделать? Может быть, у вас есть аналоги этой пыльцы? Хоть что-то…

— Пыльца рушины не входит в обязательный медицинский набор…

— Простите меня… я так виновата.

Малефиру разместили в больничной палате до выяснения прочих обстоятельств. Судя по всему, очень скоро в курсе её лжи будут все, от кого она старалась это скрыть. И в таком случае… она бы не удивилась, если они найдут способ отправить её домой, однако, эта поездка закончится для неё гораздо раньше.

Всё это она сделала ради отца. Если эти деньги за пять месяцев работы будут отправлены семье, то это уже будет неплохое вложение в его лечение. Она сделала всё, что могла.

— Проснитесь, мисс Санти, у меня для вас хорошая новость, я полагаю.

— Вы нашли какой-то препарат? — с надеждой спросила она.

— Нет… такого препарата нет. По крайней мере, пока что. Но возможное решение обнаружилось очень неожиданно. Вам нужно собраться, мы поедем далеко.

— Поедем?..

— Это место находится на передней палубе.

— Ого…

На передней палубе размещались постройки высших офицеров корабля, никому из рабочих подниматься туда было нельзя, да и незачем. Почему же её туда позвали? Неужели это будет выговор в присутствии офицеров?..

Небольшой автобус, размеры которого позволяли ему маневрировать по узким односторонним дорожками городка, вёз их вперёд очень долго. Многие из этих мест Малефира уже изучила во время своих прогулок, дальше начинались довольно скучные места, где не было ничего, кроме недостроенных железных коробок, ещё не сданных для эксплуатации. А за ними стояли ворота, которые прежде она никак не смогла бы преодолеть.

— У нас есть приглашение, — помахал врач пропуском.

Ворота открылись, они поехали по ещё более пустынной части. Однако тут… росла трава, и это выглядело крайне необычно. Малефира слишком привыкла к тому, что под ногами обнаруживается исключительно железная кровля, пенобетон, а растения растут лишь в небольших специально оборудованных оранжереях. Тут же местом разбрасывались очень щедро, газон тянулся на десятки метров вперёд, и только впереди начинались постройки.

Автобус повернул в сторону и быстро добрался до здания со стеклянный крышей. «Дендрарий» прочитала она у входа. В тот момент у неё ещё не было понимания, что это может значить. Она слишком устала.

Зайдя внутрь, они увидели одинокого человека, который прохаживался вдоль разноцветных горшочков и распределял между ними воду. Это была коллекция человека, который хорошо разбирался в формах жизни и явно посвятил этому не один год своей жизни. Услышав их шаги, он поднял взгляд и задержался на Малефире.

— Это она, — сообщил врач. — Руш.

— Руш… — повторил человек с лейкой. — Как ваше имя?

— Малефира Санти. И я… сильно напортачила.

— Скажите, в чём дело? — спросил он. Похоже, врач ничего не рассказал ему, что её, конечно, удивило.

— Знаете ли вы об особенностях руш?

— Боюсь, что нет. Но я знаю, что такой народ есть. Есть какая-то проблема с медицинским обеспечением?

— Боюсь, что очень серьёзная. Но я, возможно, нашёл очень неожиданное решение. Вчера вечером я просматривал каталоги вашего дендрария и натолкнулся на название, которое уже и не ожидал увидеть. Давайте я всё покажу.

— Загадки в вашем исполнении весьма интригуют, — сказал человек с лейкой. — Но всё же не стоит ли поторопиться? Кажется, девушка плохо себя чувствует.

— И я очень надеюсь, что мы это скоро поправим! Идёмте, мисс Санти.

Она пошла вслед за врачом, который точно знал, куда идти. Человек с лейкой тоже последовал за ними, внимательно глядя на неё. Краем глаза она увидела, что под его рабочим комбинезоном виднеется форма, и на ней были весьма высокие знаки отличия. Что бы это значило? Неужели на этой палубе даже садовники являются офицерами? Она бы не удивилась.

Красный цветок она узнала сразу, ей не нужны были больше подсказки. Замерев в изумлении, она издалека ощутила его аромат. Для многих он, конечно, казался вовсе не «цветочным» и даже отталкивающим. Да и сам вид цветка был специфическим, словно ему нездоровилось… и слава богу! Если бы рушины были красивы и хорошо пахли, люди рвали бы их и мигом уничтожили вместе с руш. Она опустилась на колени перед цветком и приблизилась к нему лицом.

— Руш — это народ, которому жизненно необходима пыльца этого растения, — пояснил врач. — Удивительно, правда?

— Не то слово. Никогда бы не подумал, что подобное бывает. Но как же так вышло, скажите мне, что подобное обстоятельство проглядели при заключении контракта? Это ведь попросту опасно.

— Это моя вина, — сказала Малефира. Впервые за много дней она смогла улыбнуться, хоть её улыбка и была грустной. — Очень хорошо, что такой цветок нашёлся на этом судне. Большое вам спасибо, — выдохнула она. — Могу я узнать ваше имя?

— Арстар Маер, — произнёс он.

— Но… вы же…

— Капитан этого судна, конечно. Дендрарий — моё небольшое хобби.

Она смотрела на него, не отрываясь. Теперь она узнала его. Это и правда был капитан. Обладая мягким, но уверенным взглядом, он молча наблюдал за ней, и ей было ещё более совестно, что она совершила обман, который раскрылся перед самым важным человеком.

— Я вас оставлю обсуждать растения, — сообщил врач. — У меня много работы.

— Неужели все болеют? — ужаснулся капитан.

— Ни в коем случае! Всё хорошо! — поторопился сказал врач, удаляясь.

Капитан Арстар дал ей руку, чтобы она поднялась. От долгожданной пыльцы голова кружилась, но её самочувствие улучшалось прямо на глазах. Словно в её тело снова вдохнули жизнь.

— Одного цветка недостаточно, верно? — спросил он.

— Боюсь, что нет… но это лучше, чем ничего. К тому же, рушины цветут не круглый год. Повезло, что сейчас весна.

— В оранжерее можно достигнуть определённых условий, чтобы обмануть цветы и имитировать нужный сезон, — сказал он. — Если вам так нужны эти цветы, будет не проблемой вырастить больше.

— Ради меня одной? — она покраснела. — Проще сослать меня на берег за то, что я сделала.

— Не корите себя. Каждый член экипажа важен. Тем более, если речь идёт о таком редком цветке, как вы.

20. о медовых реках

Хамирай строился не для нас. Мы все тут были чужими, как паразиты, которых следовало вытравить. Хамирай был чужим сном, в котором мы были тенями, которое пропадут, как мыльная пена, стоит ветру подуть чуть сильнее. Мы были зеленью на канальной поверхности, которая погибнет в начале октября. Мы были гнилым ветром из портовой заводи, который унесёт порыв. Мы были сиюминутным бликом на трамвайном рельсе от случайно выглянувшего из-за небесного свинца луча.

Хлынувшие в город со всех сторон, как кочевники-дикари, мы рыскали среди красного кирпича, зарывались когтями в глиняную пыль, тянули носы к холодному ветру, который сообщал нам информацию о рыбном промысле, больными глазами различали камни и силуэты. Над нами висел сухой нездорового цвета воздух, к которому выстроили многоэтажки, чтобы можно было надышаться им и отравиться. И мы забирались выше, следуя животным позывам, скидывая остальных и желая протянуть исцарапанные руки к солнцу, которого здесь никогда по-настоящему не было.

Двадцать восьмой год был чертой, которая разделяла мир на две эпохи. В первой остались мечты и сны, там было домашнее тепло, там была ватрушка с деревенским творогом и варенье из красной смородины. В другой была лишь влажная дрожащая темнота, кусающая как стая комаров, полая, как бюро заброшенного архива, неизвестность, голодная безнадёга, вечная, не смываемая с тротуаров, красная и липкая.

Мы были юны, и мы знали только язык жестокости. Человеческая жизнь ценилась не больше чая, купленного на вокзале. Такая же крошечная, немедленно остывающая, ненастоящая в своём существе. Тепла в ней было не больше, чем в этом бумажном стаканчике, а потом его остатки бросали на потрескавшиеся каменные плиты и шли заниматься делами, которыми мостили себе дорогу в ад.

Не перечесть этих выброшенных стаканчиков. Люди, у которых не было детства, не было будущего и не было могил. Их имена остались только в нашей памяти, сложенные там стопкой желтоватой бумаги, перевязанные сухим шнурком. Края давно рассыпались, а чернила давно выцвели.

Свой десятый день рождения я встретил в подвале. Мне подарили хорошее лезвие, которое я заботливо поместил в костяную рукоятку. Своим подарком я воспользовался уже вечером. Мы не боялись ни закона, ни смерти, ни самого бога. Это он боялся, глядя на то, что создал на земле.

В шестнадцать мы перешли не ту дорогу. Слишком поверили в себя. Когда нас выбросили из машины в лесу, состоялся разговор, в котором нас судили за наши прегрешения. И было похоже, что решение суда может быть только одним. Тем не менее, мой приятель, обладавший удивительными талантами красноречия, остановил неминуемый конец. Сделаете кое-что, сказали нам. Может, простим.

Спаситель наших никчёмных жизней принёс в подвал несколько коробок. До ночи мы варили на газовой плитке *** с ***, молясь всему, во что мы верили, чтобы не случилась детонация. Кто-то закурил прямо над котелком, после этого ему сломали нос и половину челюсти. Горячий и вязкий *** мы перелили и завернули в коричневую упаковочную бумагу, пахнущую рыбой. Пока я держал, руки дрожали, как у запойного пьяницы. Последним штрихом вдели два фитилька.

Завод стоял у реки, топорщился над водой своим кирпичным брюхом, стучал от ветра загнутым кровельным листом. В окнах ещё был свет. Мы легко пробрались на территорию, и, хотя собаки подняли шум, назад уже не повернули. Мэр (погоняло такое у него было) долго не мог нормально чиркнуть спичками, которые намокли в осенней мороси, но вот, наконец, мелькнул огонёк, и сердце у нас замерло. Кто-то уже бежал с территории с собаками, и мы, бросив *** под стену, понеслись прочь.

Огненный шар укусил стену и впился в фундамент, чёрной сахарной ватой закружился дым, до нас досыпался бетонный дождь. До самого утра мы не спали, сидели молча, почти не дышали. Только шмыгал сломанным носом любитель неуместного курения.

Утром Мэр сходил на разведку и вернулся за нами, позвав к реке. Мы не знали, что же он такое нашёл. Может, прибило труп, хотя что тут необычного и интересного? Утреннее солнце уже поднималось, и мы увидели, как непонятного цвета вода переливается больной желтизной, как всплывает на поверхность мёртвая рыба.

— Это что?

— Свекольная жижа с завода. То, что они продавали как мёд. Не стойте, как придурки, набирайте в кастрюлю!

— Зачем?

— Налепим конфет, детям впарим.

21. о семейных деревьях и родовых книгах

Существует легенда, что все на свете влиятельные хинские семьи происходят от двух: одной из рода рыжих хин, а другой из рода чёрных. Но за многие годы ни один биограф и исследователь так и не сумел нарисовать это огромное древо, ветви которого сошлись бы к двум могучим основаниям.

Пытались многие. Вот в манстерском институте генеалогии предполагали, что самыми-самыми первыми были Асшихаи, что логично, ведь Асшихаи были первыми королями. Их, по крайней мере, записывали в книги с самого начала. Но потом обнаружилось, что у первых Асшихаев откуда-то возникли братья и сёстры в дальних землях, это уже лингвисты заявили, что некоторые имена и фамилии, оказывается, переводились по-разному. Всю малину испортили! Так хорошо всё складывалось до них!

И пришлось копать глубже, вот у первого короля тоже родня была именитая, а там, оказывается, и до неё были личности известные, а вот тут ещё и годы неправильно считали, по старому календарю…

Доходило до ругани, разборок, даже драк. Представить страшно этих архивариусов, грозящихся своему коллеге опустить на темечко толстый фолиант с железной окантовкой. Та история, опять же, когда человека степлером к стене прибили…

— Да и придушить бы вас ещё, голубчик, вот этой цепочкой, которой перепись привязана к шкафу… чтобы вы рот свой не открывали, если наукой не владеете…

— А вы свои монархические фетиши на науку не распространяйте, Асшихаев они, видите ли, изучают… и без ваших Асшихаев люди достойные были!

У рыжих хин были свои авторитеты и свои пристрастия. Им эти Асшихаи даром не нужны, им подавай древнейший род Дредмаров, что были с востока, а там люди издавна были грамотные и вообще первыми придумали и говорить, и писать, и всё на свете. Ваши варварские чёрные хины тогда ещё кидались камнями и грязью друг в друга, а наши славные рыжики познавали алхимические тайны в высоких башнях. Но и у рыжих ничего не сходилось, откуда ни возьмись появлялись забытые королевства и их колонии, а от них даже названий не осталось, не то что имён.

— Колонисты ваши писать не умели и в истории себя не оставили!

— Вот усилится наука радиоуглеродного анализа и обнаружения ДНК, мы к вам придём и будем над вами громко смеяться!

Но эти вот умные слова были гораздо позже самых громких битв. А в то время как было: приходил именитый учёный с большими очками в храм и просил переписи. Ему, соответственно, отказывали, потому что нечего трогать то, что никому никогда не было нужно, пусть себе лежит. На стол аккуратно ложилась денюжка, накрывалась морщинистой ладошкой, и книги оказывались не такими уж и неприступными. В большом ящике они ехали из святого храма в храмы науки и лежали там горой, пока их неторопливо изучали. И чем дольше, тем лучше, на самом деле. А то вдруг какой-то другой именитый конкурент в ещё более больших очках тоже захочет их посмотреть. Они заняты, ждите до самой смерти, а мы прославимся при жизни. И тут на стол ложилась денюжка…

Потом уже появились машинки, и буквы древних рукописей в страшном механическом грохоте танцевали по ровным фабричным листам, множились и распространялись. Оригиналы возвращались домой на родные прогнившие полочки и отправлялись в небытие старости, пожаров и потопов, а ровные листы складывались в ровные папки, ровные папки в ровные ящики, ровные ящики в ровные склады, и всё это великолепие увеличило первоначальные объёмы в сотни раз. А ведь кто-то нажал не ту клавишу, то-то сложил не в ту папку, тут попробуй разберись…

А потом двадцатый век погасил интерес к прошлому, теперь всем подавай будущее, обязательно светлое и без всяких вот этих ваших аристократий. Остались немногие. Ведёте свои гербовые книги? Ну, ведите-ведите, пока ручки целые… мы вас, буржуев, за всё накажем и ни за что не простим. Болезнь революций отравляла науку, губила склады, папочки и листочки, отправляла в ядовитую бездну прогресса, что страшнее самого тёмного невежества.

Интерес к науке проснулся сильно позже, там уже и компьютеры нарисовались. Те же пальцы набирают те же буквы, но теперь они танцуют не на листочки, а на экраны зелёными огоньками. Складываются в волшебные намагниченные фолианты в недрах жестяной машины, пересылаются маленькими молниями по застывшим медным ручьям, плывут по дну океана вместе с рыбами толстой магистральной линией, стоят в гудящих очередях маршрутизаторов, трясут талончиками, чтобы попасть на приём к пищащим модемам, загорают в тёплом свете электронно-лучевой трубки.

Размагничивались уставшие дискеты, уходили на пенсии жёсткие диски, сгорали от рабских условий труда сервера. Возникали облачные хранилища, рокотали неслышимые волны беспроводной передачи, писались архитектуры нейронных сетей, сверкали ровные шеренги светодиодов. Но было мало, было недостаточно. До каких же пределов нужно дойти, чтобы распознать до конца этих ваших Асшихаев и Дредмаров? Края космоса проще достигнуть, чем узнать, кто там и кого нарожал!

Вот монументально просыпается квантовый компьютер, и щурятся в предвкушении маленькие глаза кубитов. Арктический холод охладительной системы шипит над микросхемами, и ураган выдувает жар из бронированного машинного зала. Всё готово, все зрители пришли, поспешите занять места, занавес скоро спадёт. Всё записано в величайшую летопись, известны все имена на свете на всех на свете языках. Момент истины.

22. лекарство от ночных кошмаров

Он не мог без неё спать. Если он оказывался один, то пустота эта была невыносима. Даже собственное тело казалось ему крошечным и неполноценным. Ему было холодно даже под тёплым одеялом. Если он не мог прижаться к её спине или уткнуться носом в шею, не было никакого смысла ложиться в эту кровать.

Она уезжала каждый вечер воскресенья, и это нельзя было изменить. Провожая на поезд, он долго держал её, прижимая изо всех сил.

— Я сейчас сломаюсь, — любила говорить она. Но она тоже не отпускала. Оторваться получалось уже тогда, когда грозились закрыть все двери и отчалить с перрона.

Остатки выходного хранили её тепло, дом был окутан её духами, глаза ещё видели её лицо. В первую ночь он даже мог заснуть, потому что постель удерживала её запах. На тёмной наволочке он видел её волосы и шерстинки хвоста, на тумбочке лежали её платочек и стакан со следами помады. Он засыпал, думая о ней.

В понедельник он просыпался самым одиноким человеком в мире. Холодный озноб пробивал после пробуждения, в теле появлялись боли, о которых он не знал два счастливых дня. Закутавшись в одеяло, он спускался в гостиную, садился за стол и смотрел мимо всего мира. Как она там? Она ведь уже доехала? Смотрел беспокойно на часы. Маршрут этот был неблизкий, но к десяти она уже должна доехать.

В мире ещё не было чудесных способов мгновенной связи, о которых грезили фантасты в книгах. Только заурядная бумажная почта, но есть ли смысл писать письма, которые придут лишь в конце недели, и он не успеет получить ответ?

Работа не клеилась, руки были не свои, всё из них вываливалось, ничего не ладилось и смысла не виделось. А заказы нужно делать, нужно зарабатывать деньги, чтобы поддерживать своё бесполезное на 5 из 7 частей существование.

Везде по дому у него были поставлены её портреты и даже несколько фотографий, которые им удалось сделать за большие деньги. Ему хотелось видеть её как можно чаще. Конечно, ему хотелось видеть её прямо перед собой, а не всё это. Иногда они и вовсе пугали его. Что, если она тоже станет всего лишь картинкой, неживой и молчаливой, холодной и плоской? Его посещали и более жуткие мысли, особенно под конец недели.

Друзей у него было мало. Пара приятелей из училища, которые все уже разбрелись по миру или переженились. Даже при желании вытащить наружу тяжело, а у него и желания не было. Она говорила ему найти себе компанию, но он лишь махал рукой. Никакая компания не стоила и секунды рядом с ней.

На второй день он начинал бесцельно бродить по квартире, старой деревянной коробке, обитой деревом и сверху, и снизу. Без неё тут было невыносимо, все эти вещи были бесполезны, он не трогал ни книги, ни холсты, ни другие предметы своих увлечений. Выходить на улицу было незачем. Натыкаться глазами на другие парочки, которым он завидовал до скрежета зубов. Эти люди всегда рядом, их ничто не разлучает. Никто из них не уезжает в другую губернию, не сражается ради государства со злом, а другой не ждёт его, воя по ночам от страха и тоски.

Он старался не думать о её работе, иначе переживания свели бы его с ума. Он, конечно, прекрасно знал, что дело это крайне непростое и опасное, но она всегда оберегала его от лишний знаний. Всего один раз он увидел, как она летает, она показала ему это, потому что он очень попросил. В тот день он пожалел об этом, дурные мысли терзали его до ночи.

Иногда он замечал, как малиновые искры на её тонких пальцах поджигают дрова в печи, как она по привычке зажигает тем же образом свечи, забыв о том, как это для него дико. Его снова отталкивало пропастью, которую он боялся не преодолеть.

— Всё-таки мы такие разные, — говорил он.

— Должно быть. Но ты ведь всегда это знал.

— Да, но… старался не думать.

— Всё хорошо, — она прижала его к себе. — Я ведь рядом.

И она была рядом. Два дня улыбалась ему, проводила вместе с ним каждую минуту, составляла пару во всех занятиях, делила и радость, и грусть. И всё же порой он резко придумывал себе, что досаждает ей. В такие моменты он корил себя, старался дать ей подышать, отходил в сторону, тогда уже и она начинала переживать.

— Если ты не можешь без меня, зачем пытаешься? — спрашивала она тихо.

— Я не знаю. Я думаю, что мне нужно уметь быть и одному. Но не знаю, почему не получается, — говорил он. — Ничего не интересно делать без тебя. Когда я смотрю на какие-то вещи, они кажутся обыденностью. Когда о них говоришь ты, они кажутся волшебными.

И она снова прижимала его к себе, забирала в тепло и заботу, и он тонул в спокойствии и умиротворении, дышал ею, играл с её светлыми волосами и мягким пушистым хвостом, засыпал у неё на руках.

Всё это было неправильно, в очередной раз думал он, оставшись один. У других пар всё совсем иначе. Мужчина ведёт за собой, являет собой силу. Женщина доверяется его силе. А он что? Да и о какой-то силе можно вообще говорить, с её-то работой?.. Одним движением она бы уничтожила почти любую опасность. Он спрашивал, не расстраивают ли её их перепутанные роли.

— Я давно поняла и приняла свою силу, — отвечала она. — Было бы странно искать иного.

— Может быть, среди подобных тебе, есть тот, кто…

— Нет. Даже не думай о таком, — хмурилась она. — Это точно не наша история. Понял?

— Да. Извини.

И снова обнимала. Он верил ей, верил безоговорочно и беспощадно. То, что она может предать его, было невозможно, не вписано в возможности, которые в этом мире были ей доступны. Это нарушило бы само мироздание.

Однажды, всего один раз, он увидел последствия её работы. У неё не было времени залечивать раны, она торопилась к нему. Он разглядел синяки, едва зажившие порезы, видел её уставшие глаза с полопавшимися капиллярами. Он боялся спрашивать, он сама сказала:

— Всё в порядке. Я справилась.

— Так будет часто?..

— Нет, — отвечала она, хотя отчего-то ему показалось, что это не совсем правда. — Всё в порядке. Я справлюсь и дальше.

Будущее пугало. Что, если её переведут в другую резиденцию? Что, если она понадобится на работе всю неделю и не будет уже никаких выходных? А что будет ещё дальше? Такие, как она, не стареют. Это его удел и его неизбежная судьба, и она, при всём желании, не передаст ему и капельку своей силы. Когда он станет стариком, не будет ли тяжелейшей ношей заботиться о нём, видеть его смерть? Правильно было бы оставить его в таком случае. Но он никогда не сможет её отпустить. К счастью, старость была ещё далеко, а эти мысли были навеяны только постоянным страхом.

— О будущем переживают не от большого ума, мой дорогой, — говорила иногда она строго.

— Как же не думать о будущем? Нам же там жить.

— Если постоянно думать о прошлом или будущем, то можно забыть прожить настоящее.

В этих словах был смысл, но он бы не сказал, что она о будущем не переживала. С планированием у неё всё было очень хорошо, это она помогла ему выбрать перспективную работу, она рассказала, как можно вложить деньги. Без неё он был таким беспечным. Она научила его очень многим вещам в жизни. И он боялся не дать ей хотя бы сотой части той же пользы.

— Пожалуйста, пусть у тебя всё будет хорошо, — говорил он каждый раз, когда ложился спать, хотя у него это редко получалось. Разве что к самому утру он, уставший и обессиленный, проваливался в подобие сна, полное жутких кошмаров. Ещё немного… ещё пара дней… и она будет рядом, и прогонит своим светом все эти ужасы. Спасение уже близко.

К пятнице он был едва похож на себя. Заставлял себя позавтракать, умыться, собрать из осколков свою радость, чтобы выглядеть ради неё хорошо. И вот, в пять часов вечера, как и всегда, на перрон прибыл поезд. В такие моменты он замирал и переставал дышать, а когда начинали выходить люди, то ему не составляло большого труда сразу же увидеть её, потому что больше в мире он не видел никого.

— Я скучала, — говорила она, падая в его объятия. — А ты?

Она каждый раз это спрашивала, и он не сдерживал смех.

23. могилы тайн уже не скроют

Человек не врёт только когда он мёртв. Все тайны высыпятся, как апельсины из порвавшейся авоськи и покатятся по серому тротуару, пестря на весь мир. Раскроются молчащие прежде рты, которые больше ничего не сдерживает, облизнут сухие потрескавшиеся губы в предвкушении. Задрожат в стенах спрятанные тайники, зашелестят на полках письма в конвертах. Незаконнорождённые дети почуют смерть и вытянутся как сурикаты, глядя за горизонт, чтобы пешком отправиться через сотни земель и потребовать наследство.

Сама смерть герцога *** не была предметом мистификаций и неожиданностью. Скорее, людей долго интересовал вопрос, каким образом ему удавалось оставаться в мире живых, несмотря на свою репутацию. Тем не менее, под слоем грязи обнаружилось несколько слоёв куда более токсичных субстанций.

Прежде всего, интересовал вопрос наследников. Официальный список представлял собой пустой лист, который при жизни никаким образом не заполнился. Герцог не был озабочен трансфером власти, вероятно, полагая себя бессмертным правителем, и даже если не так, это интересовало его в последнюю очередь. Тем не менее, у всех, как оказалось, были собственные весьма плодотворные исследования на этот счёт. Когда на стол председателя временного совета положили бумагу, в которой значилось около сорока имён, это произвело ошеломительный эффект, сравнимый с оглушением разорвавшейся прямо перед лицом бомбой.

— Сорок детей?!

— Это из тех, которые более-менее достоверны… полный список больше…

— Насколько он больше?

— Не будем.

— Не будем, — кивнул председатель. — Они отсортированы в каком-либо порядке? По годам рождения?

— Нет, они отсортированы только по алфавиту.

Председатель тяжело выдохнул. Утро не задалось, и было ясно, что не задастся ещё много тяжёлых дней.

Первым в списке был некий юноша с редкой фамилией, вероятно, гаетлейской. А ведь Гаетлея была врагом Виррана и государством, война с которым и погубила власть узурпатора. Но это, похоже, не мешало ему иметь любовниц из числа врагов. Герцог наносил удары в самую глубину… это была шутка одного из сидящих за столом, который пожелал остаться анонимным в данном тексте.

За ребёнком и его, вероятно, ещё живой матерью отправили поисковый отряд ещё до встречи совета, поскольку он был в списке первым и нужно было уже с чего-то начать. Именно поэтому принёсший бумагу человек сразу же доложил о том, что никого найти не удалось. Место, где они должны были обитать, представляло собой пепелище, а жители той деревни исчезли в неизвестном направлении ещё два года назад.

— И та же судьба с номером 6, номером 8 и последними тремя.

— Почему вы их сразу не вычеркнули?

— Ну, они могут быть живы. Мало ли.

— Тогда расскажите мне о тех, кого удалось найти, ну же! — терял терпение председатель.

— Помечены птичкой справа.

— Птичкой?

— Птичкой.

— Это называется галочкой.

— Но галочка — это и есть птичка.

— Это называется галочкой! — крикнул председатель. Было видно, что он не в духе. Все усвоили, что лучше не злить его мелочами. Глаза у него уже наливались кровью, и каждую секунду, что он смотрел на имена, лицо у него меняло цвет на случайный оттенок от белого до красного, иногда с нотками синевы. — Вот этот, номер 3. Кто он?

— Она.

— Это женское имя?

— С большой вероятностью.

— Нам не нужна женщина-правитель.

— Отчего же? После долгих лет этой мужественной жестокости народ был бы счастлив увидеть столь резкую перемену.

— Народ уже насмотрелся на резкие перемены. И женщин при власти у нас и так достаточно, вам мало кланов?

— Да уж, про кланы-то я и не подумал…

— Так кто она?

— Дочь одной из фрейлин фаворитки его второй жены.

— Кого?..

— Эссенты Маор.

— Ах, этой… знаете, эту семейку было бы не лишним вырезать целиком, — скривился председатель.

— Мы уже занялись. Пока что они сдерживают осаду в одном из замков на севере.

— Занимайтесь-занимайтесь… — председатель поискал ещё галочек. — А это кто?

— Сын от начальницы канцелярии по казённым медицинским учреждениям.

— Она же старая…

— Говорят, она ничего в свои годы.

— А есть в ратуше хотя бы одна женщина, у которой от него нет детей?!

— У меня нет! — подняла руку одна из советниц.

— Я очень вами горжусь, мисс Вандай.

— Большое спасибо.

Председатель снова нахмурился. Все имена и фамилии ему не нравились.

— Знаете, я не думаю, что кто-то из этих людей должен занять трон.

— С этим все безусловно согласны. Поубивать их всех?

— Думаю, это лишнее.

— Ну, хотя бы кого-то, — попросил помощник.

— Я вам составлю списки.

— Спасибо.

Он отложил список как можно дальше от себя, словно тот был проклят.

— Интересует ещё вопрос казны.

С казной было не менее сложно, ведь казна была пуста. Но возникал закономерный вопрос, была ли она растрачена, или же герцог спрятал все деньги, когда почуял опасность. Склонность к припрятыванию всего и везде за ним была замечена неоднократно. Он часто воровал золотые подсвечники со столов в ратуше и уносил их в свои резиденции. Иногда он воровал вещи у людей, с которыми вёл переговоры. А однажды спрятал трон в зале, о котором никто не знал, чтобы не принимать гостей, и сидел там. Или тот случай, когда канцелярия собрала жалобы ремесленников, а он велел унести из архива два шкафа и закопать в саду.

— Казна… довольно просторна, — подобрал слово помощник.

— Нам нужно знать, на что он потратил столько денег. Насколько я помню, он не любил платить и никому никогда не делал подарков. При всей ужасности этого человека, он должен был быть удивительным скрягой, который копил золото. Но золота мы не наблюдаем.

— Он тратил деньги на довольно эксцентричные вещи.

— Приведите примеры.

— Он ставил себе памятники по всей стране. Он верил, что если люди будут видеть его лицо, то будут бояться его и служить.

— Это работало?

— Нет. Люди соревновались в том, кто более изощрённым способом испортит памятник. Мы даже вели неофициальный список победителей, — спрятал глаза помощник.

— Мне не интересны такие глупости, но расскажите скорее.

— Третье место занял человек, который перевернул памятник вверх ногами и воткнул головой в землю.

— Как он этого добился?

— Он разрабатывал подъёмные краны, это была хорошая реклама.

— Что с ним стало потом?

— Его приказали казнить. Закопать в земле вверх ногами.

— Жестокая смерть.

— Он не умер. Его забыли убить, поэтому он выкопался и бежал из страны.

— А второе и первое места?

— Второе место занял конюх, который покрывал памятники лошадиными фекалиями. С ног до головы, плотным слоем. Знаете, это выглядело очень аккуратно, словно краска, даже трещин не было, когда фекалии высыхали.

— Полагаю, герцог приказал закопать его в дерьме или что-то такое?

— Нет, он так и не был пойман. Говорят, он бежал в соседнюю страну, где почитатели его творчества просили строить скульптуры из фекалий.

— Он прославился?

— Не особо. Люди, в большинстве своём, не оценили этого искусства. Некоторые люди опережают своё время, так всегда было.

— Ну а первое место? Не томите.

— Первое место мы так и не смогли определить однозначно. Один человек менял у памятников местами руки и ноги, что было весьма интересно. Но другой менял местами голову и задницу, что тоже довольно занимательно.

— Разве второй вариант не очевидный лидер?

— Так кажется лишь на первый взгляд! — поднял палец помощник. — Сами подумайте: если поменять голову и задницу, то основная часть конструкции почти не затрагивается, тут не нужно думать о балансе. А вот с руками и ногами сложнее.

— Да, вы правы, об этом я не подумал. Впрочем, мы отвлеклись от темы…

— Да уж, — кашлянул кто-то в зале. Тут было десять человек, которые терпеливо слушали разговоры о фекалиях и задницах. Хотя, за последние недели это было далеко не самое удивительное, что они слышали.

— Герцог тратил деньги и не другие проекты, которые так или иначе были связаны с его величием. Например, он искал способ выложить своё лицо облаками, чтобы смотреть на всех с неба.

— Полагаю, тут у него успехов не было?

— В отчетах было сказано, что получилось выложить ухо и часть лица, но это могло быть совпадением.

— Что ещё?

— Он создал два отдела особой пропаганды, которые должны были распространять информацию о его величии. Мужской отдел рассказывал о его силе. Женский должен был разносить вести о размере его прибора.

— Какие размеры упоминались?

— Знаете, они увеличивались постоянно. По последним данным он составлял около четырёх метров.

— Звучит не очень правдоподобно.

— Полагаю. Но реальные размеры неизвестны, мы не нашли способ их установить. Нам продолжать заниматься этим?

— Вас никто не просил заниматься этим…

— Извините. Но неточности в отчётах сводят меня с ума, вы же знаете.

— Давайте вернёмся к теме.

— Герцог также пытался создать сверхлюдей в своей алхимической лаборатории. Он хотел увеличить их рост, мускулатуру, размеры конечностей и отдельных органов.

— Полагаю, есть некая призрачная связь между этим и тем, что мы обсуждали прежде.

— Безусловно. Однако эксперименты дали мало результата. Все подопытные умерли от отравления ртутью и серой. На самом деле, в той лаборатории не было ничего кроме ртути и серы.

— Как-то это ненаучно. Что-то ещё?

— Очень большой список вещей. Полагаю, деньги и правда были безвозвратно потрачены и нам их уже не вернуть.

Председатель тяжело вздохнул. Тут в зале заговорил один из министров, отвечающий за связь с народом, напуганным и/или разгневанным.

— Есть довольно много людей, которые хотят панегирик по герцогу. Это те, которые поддерживали его всё это время.

— Неужели их так много?!

— Немало. При нём они жили очень хорошо, а теперь не живут, и это их расстраивает. Он сумел прикормить многих, но, похоже, не тех, кого следовало.

— И что же мы можем им дать?

— Может быть, хвалебную речь о том, кого небо забрало раньше времени.

— Думаете, небо? — хмыкнул председатель. — Есть ли у вас идеи, что можно сказать?

— Ну…

— Хотя бы что-то хорошее о нём сказать можно? — обвёл взглядом стол председатель.

— Говорят, он любил животных, вроде бы… у него было три борзых кобеля.

— Он ненавидел животных! Кобелей выгуливала его прислуга, а он потом их всех перестрелял. И собак, и прислугу.

— Может, он любил искусство?

— Точно нет. Однажды он был в театре, ничего не понял и забрался пьяный на сцену, чтобы разобраться. Выступление было сорвано, а на него упала декорация.

— Может, он любил природу?

— Он сжёг сад, когда его укусила оса.

— Может, он коллекционировал что-то?

— Разве что незаконнорожденных детей.

— Запишите на всякий случай… что-то ещё? Любые идеи!

— Ну… у него, кажется, был цветок в горшке. Он его поливал.

— Неплохо, неплохо! Вот уже есть за что зацепиться!

Министр по связям с общественностью записал всё, что им удалось собрать.

— Не переживайте, я имею большой опыт в составлении панегириков! Мне приходилось писать речи для таких людей, которых пытались сжечь в гробу, чтобы они точно не ожили. Нашего герцога точно попытаются сжечь, но мы сразу включили это в официальную программу.

— Очень умно с вашей стороны, — похвалил председатель.

— На самом деле, это будет довольно закрытое мероприятие. Есть опасения, что после герцога люди попытаются сжечь весь город.

— Понимаю.

— Будут приглашены только самые близкие люди и самые верные его подданные.

— Вы ведь уже составили их списки, чтобы потом изгнать их из страны? — обратился он к помощнику.

— Ну, само собой! Некоторых мы даже решили сразу убить.

— Я попросил оставить некоторых, иначе на похороны никто не придёт, — добавил министр.

— К слову, а что думает его супруга? — поинтересовался министр.

— Она попала в больницу, бедняжка…

— Она настолько любила его? — удивился он.

— Нет, она сломала челюсть от смеха, когда узнала о его смерти. Говорят, травма очень серьёзная и не поддаётся лечению, поскольку в больнице она продолжает смеяться.

Люди собирались на малой площади в стенах ратуши, где хоронили обычно королевских особ и им подобных существ. Закрытый дворик охраняло впечатляющее количество гвардейцев, хотя людей, собравшихся вокруг гроба, было не так уж и много, человек двадцать или около того.

Он был силён во всём, чего касались руки,

И, говорят, не обделён был мощными чреслАми.

За наше счастье честно принял муки,

Ухаживая за любимыми цветами.

Его лицо любили в каждом тихом стане,

Он был и страж нам, и отец любимый.

С горящими глазами неустанно

Плодил себе детей неумолимо.

Великий свет сошёлся клином на челе,

И свет забрал его наверх так рано.

И не было скромнее сердца на земле

Потомственного герцога Виррана!

24. еще одна коллективная жалоба

В самом начале, так называемой, рабочей революции, будь она трижды проклята, директорат собрался вместе, чтобы обсудить и понять, что же им делать с этой неугомонной толпой, которая постоянно и неумолимо, яростно и гордо, бессовестно и пугающе и жаловалась на всё подряд.

— Вы пытаетесь решить последствия, а не понять причину, — сказал директор торговой гильдии книгопечати.

— Объясните.

— Как и каждая новая технология, эта создаёт взрыв на рынке.

— Объясните…

— Я хочу сказать, простыми словами, что скоро они наиграются. И нам лучше дать им наиграться так, чтобы им было уже неинтересно. Дискредитировать, так сказать, это занятие.

— Ммм… — протянули в зале.

К бастующему профсоюзу, в голодную пасть дракона, был отправлен юный Морт, который хоть и выглядел как внебрачный ребёнок общипанной курицы и плетёной корзинки, но был крайне полезен директорату и, главное, был им управляем. Морт собирал жалобы, складывал в папочки. Он был связующим звеном между ядовитой чернью и сияющими верхами.

— Деньги, деньги… — читали папочки директора. — Им лишь бы деньги. А за что? За то, что они лопатой машут?

— Они говорят, что работают по двенадцать часов и требуют зарплаты, как у всех достойных людей.

— Им, видимо, неведомо, что заработная плата определяется не отработанными часами, а сложностью специализации. Если бы это было так, то у нас бы дворники получали больше, чем учёные.

— Вот этого они и хотят! От каждого по возможностям и каждому по потребностям.

— Мир так не работает и не может работать!

— Что же вы на меня-то кричите? Вы это им скажите, — нервно захихикал директор рыбного промысла.

— Я уж воздержусь, пожалуй, к ним выходить…

Директора решили создать иллюзию своей заинтересованности. Был создан отдельный комитет для рассмотрения жалоб, в него вошли некоторые из особо крикливых, но большую часть заполнили своими людьми, мало ли чего… Сверху поставили Морта. Он был их младший помощник, нелепый и юродивый мальчишка, над которым можно было только посмеяться, но он был свой человек, управляемый, предсказуемый. А из государственной казны от самого Гецрога за эту инициативу пришла монетка за помощь в стабилизации порядка, и всем это понравилось.

На каждое коллективное обращение писали большой ответ крайне сложным языком: с анализом, непонятными словами, рисовали графики, приводили цифры и назначали даты, когда и при каких обстоятельствах это всё может быть осуществлено, а потом спускали вниз. И наблюдали. Люди читали отчёты, думали, напрягая свои искажённые трудом лица, понимания в этих глазах не было, но природная наивность вынуждала их задумчиво кивать.

— Вот и услышали нас, наконец, — говорил кто-то.

— Дело наше правое!

— А вы точно всё сделаете?!

— Всё будет рассмотрено, — улыбался Морт своими странными собачьими губами и уходил, сжимая под мышкой папочки.

Увы, поток жалоб не прекратился. И даже напротив. Ощутив маленькие победы, они захотели больших. Жалобы стали изощрённее, кто-то подучивал витиеватый канцелярит и писал, оперируя новыми хитрыми словечками, чтобы найти брешь в бастионе, может, даже пробраться внутрь шпионом, и такие были. К Морту приходили человечки из тех, у которых лица были умнее, некоторые даже надевали очки, хотя в них не было одного или двух стёклышек.

— А вы меня можете помощником? — тихо говорил такой и вращал бровями.

— Можно рассмотреть…

Посыпались новые кошмарные бумаги. Вот мы вам тоже график нарисовали и цифры подсчитали, вы не смотрите только, что тут в углу пририсовали задницу, это у нас люди открытые и прямолинейные, лучше посмотрите на вот этот системный, прости господи, анализ. Промежуточный механизм по общению между разными социальными классами не справлялся с нагрузкой. И в один прекрасный день наверх пришла коллективная жалоба.

— Что это вы нам принесли?! — закричала в ужасе женщина, державшая в своих мощных руках завод по выплавке галош.

— Это коллективная жалоба от работников комитета по жалобам, — произнёс Морт невинно.

— Как же так? Мы же вас создали, чтобы вы их… а вы нас… нашим же оружием! Вы должны были бороться со злом, а не примкнуть к нему!

— Нужно расширить комитет… Или лучше создать ещё один… Разделим ответственность, так сказать-с. Разделяй и властвуй, так, вроде? — думал Морт. Страшно было смотреть на этого человека. Когда его отправляли туда, он казался нелепым, на всё кивал, везде поддакивал. А тут нацепил на себя пиджачок на какие-то деньги, лицо сделал важное, зыркает на всех глазищами своими, а в глазищах этих трепыхается живая, как выброшенная на берег треска, МЫСЛЬ, и это было уже совсем ни в какие ворота.

— Ну, давайте создадим второй… посмотрим…

Новый комитет приступил к работе в марте, а в это время, как известно, у многих подтекает чердак. Комитеты между собой перессорились.

— Это по вашей части проблема!

— Нет уж, голубчики, это как раз-таки по вашей! Вот тут даже написано, что лично вам в руки отдать!

— Руки у нас заняты работой, в отличие от ваших ручонок!

— Я буду жаловаться наверх!

— А мы уже пожаловались!

Морт пришёл на следующей неделе, ещё более важный. Щёки у него округлились, появилось пузо, хотя все помнили, как он на вешалку был похож и можно было его целиком поместить в щель между стеной и шифоньером, где он обычно и стоял до надобности.

— Нужно создать комитет по вопросу комитетов, чтобы собирать жалобы комитетов. Так будет правильно, — сказал он.

Спорить было трудно, была в его словах логика, он даже нарисовал схемы и показал графики. Сложно было, конечно, их понять, чего это они там внизу все таким умным языком говорить начали?..

Директорат сидел на скалах и коршунами наблюдал за происходящим в степной долине. Люди штурмовали препятствия, учинённые им, падали, но снова вставали. Появлялись новые комитеты первого уровня, по самым разным вопросам. По вопросам детского труда и рабства, вопросам правильной рабочей обуви для людей с маленькими и большими ногами, для людей без одной из ног или без двух, вопросам контроля перекуров, вопросам правильной расстановки пепельниц, вопросам справедливого взвешивания котлет в столовой и густоты компотов.

— А почему нет комитета по вопросам женщин? — важно заметила дама, директор завода по выплавке розового чугуна.

— Тогда нужен и комитет по вопросам матерей! — предложила другая, директор оранжевого чугуна.

— А матери у нас уже не женщины?!

— Женщины бывают разных состояний! Бывают женщины не рожавшие, женщины подумывающие рожать, женщины беременные, женщины почти родившие, женщины уже родившие, женщины родившие и решившие больше не рожать, женщины беременные второй раз… лучше всего все эти вопросы разделить, чтобы путаницы в документах не было.

— Да это же безумие! Куда столько? Вы вообще на чьей стороне?!

— А мужчины точно рожать не могут? — глубоко задумался директор по садовым фонарикам. — Слышал я одну историю… впрочем, там говорили, что родилась у него собака, есть сомнения…

— Я думаю, нам следует создать комитет по рожающим собак мужчинам.

— Вы, должно быть, шутки тут свои шутите, да? Нашли время.

— Вовсе нет. Деньги на комитеты кто даёт? Ратуша. Чего бы не создать?.. Нам монетка упадёт…

Новые комитеты приступили к работе. Множились кабинеты, было построено отдельное здание. А потом ещё одно — центральный комитет по работе с комитетами. Символ справедливости, равенства и славного дела рабочей революции. Именно его создание ознаменовало переломный момент в её истории.

— Люди бастуют против комитетов, — на очередном заседании была озвучена повестка дня. — Они требуют создать комитет по упразднению комитетов.

— Я уже ничего не понимаю! — кто-то закричал, вскочил, начал размахивать руками, а уже через пару минут сошёл с ума и его вывели наружу врачи.

— Кто-нибудь помнит изначальную идею, зачем всё это было?..

В ответ была тишина.

— Так невозможно работать! Это ужасные условия!

— Вы тоже можете написать жалобу, вот у меня и бланк есть подходящий, — произнёс Морт, этот огромный толстый человек, с которым постоянно ходило полдюжины помощников. Его тут многие боялись, ходили слухи, что он метит на важную должность в ратуше или вроде того, с таким лучше не спорить…

— Но кому? Над нами же нет комитетов.

— Герцогу.

— В самом деле… и как нам это раньше в голову не пришло?

25. как выйти за хлебом и начать войну

Дедушка был мрачен и хмур. Дедушка в людях разочаровался давно, но у разочарования никогда не было предела, ведь мир — удивительное место, где всегда есть место волшебству. Например, волшебной соседке, которая подперла его дверь коробкой и ушла по своим делам. Или волшебным рукам неизвестного человека, который на общей кухне разбил его кружки и даже не признался. Или же волшебству вора, который забрался ночью через старое окно без щеколды и нашёл-таки стопку похоронных. Волшебству людей, что всегда ставили его на последнее место.

— Ты своё пожил, старик. Уступи место молодым.

Дедушка ходил тяжело, не было у него даже трости, чтобы облегчить боль. А ступенек было много. Он когда-то просил помочь, но никто не помог. Да и гордость не позволяла просить. Тяжелая дверь поддавалась с трудом. До магазина был почти километр.

Дедушка шёл, отгоняя мысли, как мух. Дедушка думал о чём-то светлом, доставая его из коробочки прошлого, которая никогда не пылилась, поскольку ей пользовались часто. Только прошлое у него и осталось. В настоящем лишь гаснущий мир, который был выработан до предела и больше не давал света.

Он вспоминал, как бегал мальчишкой по полю, тут же, рядом с тем же домом, где сейчас и встречал свои последние годы. Ноги у него были сильные, мяч отлетал от них с силой, которой завидовали все во дворе. Дедушка не хотел быть спортсменом, его привлекало другое. Он ждал, когда сможет отправиться на службу.

Он вспоминал, как отличался среди других новобранцев. Он вспоминал, как получил первую награду в ротных соревнованиях, как его хвалили при старших офицерах и ставили в пример. Завистники пытались побить и испортить вещи, он никому не пожаловался. Решил вопрос правильными словами, и получил ещё больше уважения.

Он вспоминал, как вернулся обратно в деревню офицером, как девушки были без ума от выглаженной формы и его приобретённой осанки и взгляда. Вешались на шею и не давали прохода, но он искал свою особенную. И нашёл.

Он вспоминал, как вёл её к алтарю, как смотрел в её яркие глаза и давал клятву под золотым образом Сафты. Она клялась ему в ответ. И они поехали на месяц в большой город, впервые в своей жизни.

Он вспоминал, как радовался сыну, а потом двум дочерям. Он давал им всё, стойко переносил перемены вокруг, когда они говорили непонятные ему слова и хотели другого. И они, и жена хотели в город, а не остаться тут навсегда. Он копил деньги, но это было тяжело. Он не успел накопить.

Он вспоминал, как отказался от бутылки и предался тишине. Так его когда-то научил отец. В пустом доме он учился дружить с самыми тёмными мыслями и, казалось, усмирил их, хоть они и отняли много его здоровья.

Он вспоминал, как искал новую семью, но мир кругом покрыла ядовитая патина сожалений и страхов, которые было сложно преодолеть. Он не сдавался. Он говорил себе, что не будет сдаваться. Он много всего говорил себе.

Коробочка воспоминаний становилась всё темнее, чем дальше шло время. Извлекать из неё частички света было всё сложнее. Он пытался.

Вот он занялся лыжами, чтобы хотя бы как-то двигаться и заботиться о здоровье. Вот он занялся рыбалкой и думал, что нашёл друзей, но так и не сблизился с ними. Вот он попробовал себя в стихах и прозе. Вот он несколько раз рисовал. Дом казался всё более пустынным и тёмным с каждым днём, и он оберегал остатки света.

Магазин уже было видно, он остановился, чтобы перевести дух. Нога нещадно саднила, а ведь нужно было ещё идти назад. Наконец, он добрался до цели. Продавщица была, как обычно, неприветлива. Бросила на него недовольный взгляд.

— Можно хлеба? — попросил он вежливо.

— Да сколько угодно.

Она отошла куда-то и принесла булку, по которой было видно, что лежала она очень долго.

— Извините, но вот же есть свежий хлеб, — удивился дедушка, глядя на полки.

— Этот не для тебя.

— Что вы говорите?

— Я сказала, что не для тебя! Мне нужно завлекать людей, а ты, уж извини, не входишь в число долгих клиентов. Ты своё уже пожил!

Проглотив обиду, он взял кусок чёрствого хлеба, выложил на прилавок монеты и пошёл обратно. Надломилось светлое апрельское небо чёрной трещиной, впились в кожу иглы так, что даже боль в ноге ушла на второй план. Он изо всех сил копался в своей коробочке, но там было почти пусто, последние песчинки света сбились в уголках и никак их было не достать уставшими пальцами.

В голове тяжелело новое чувство, прежде неизведанное. Оно было таким лёгким, но совершенно чуждым. Оно шептало об освобождении и завершении. Оно обещало справедливость и покой.

Дедушка уже поднимался по лестнице. Удивительно, но и тут нога будто бы выздоровела, и в руках было столько силы. Она пугала, ей не получалось управлять, и такой силы он раньше не знал. Соседка, как обычно, подпёрла его дверь каким-то барахлом, и он замер.

— Опять ты… ну что тебе дома не сидится? Видишь, мы ремонт делаем?

— Могли бы вы…

— Могли бы, могли бы, — передразнила она мерзким голосом и с крайней неохотой отодвинула коробки. — Сгинул бы ты уже, ты своё уже пожил.

Дедушка зашёл домой и положил чёрствый хлеб на старую скатерть. Было удивительно тихо, звуки больше не интересовались его жизнью, как и весь мир, они все отстранились от него в ожидании чего-то.

Дедушка прошёл в кабинет и достал со шкафа старую пыльную коробку. На ней значилась эмблема и номер роты, в которой он имел честь служить. Он поковырялся немного, чтобы открыть заржавевший замок. Старый шестизарядный револьвер время тоже не пощадило, но такие делали на века, ничего ему не будет. Патроны тоже были здесь. Он сел за стол и движениями, которые, казалось, должен был давно забыть, вставлял их в барабан, один за одним.

Боли в ноге больше не существовало. Не было старости в спине, не было тумана в глазах. И дышалось так свежо и легко.

— Ты… ты что делаешь? — с округлившимися глазами закричала соседка, когда он вошёл в незапертую дверь. — Тебя посадят, псих!

— Да ладно вам, я своё уже пожил.

26. самый семейный праздник

Самый семейный праздник — это, конечно, похороны! Бывает, соберутся, разоденутся в чёрное, лица серьёзные, моськи свои хитрые попрячут, молчат, зыркают. Вот вносят гроб, в нём чья-то там троюродная усыновлённая сводная сестра, седьмая вода на восьмом киселе. Но дело-то может оказаться прибыльным, мало ли что там она припрятала в коробочках… у них в семье было принято припрятывать. На что копили — неизвестно, как спросишь, то ни у кого ничего нет и не будет, а то и дело на глаза случайно выскочит какая-нибудь безделушка или блюдечко в сервантике с гравюрой.

— Да это так, подарили…

— Да это было, просто пыль протирали, нашли…

Никто им ничего не дарил, и никто ничего не терял, чтобы находить. Тут люди были своеобразные, таких выставляют либо на доске в уголке розыска в полицейском участке, либо рисуют в детских страшных сказках. Кто в здравом уме им чего подарит? Они и так своими щупальцами пролезли уже везде, весь город на них работает. И чтобы потеряли? Да они каждую пылинку инвентаризируют, проверяют, что на месте лежит.

Юный Вави был с той стороны семьи, которая обладала самыми коротенькими осьминожьими конечностями, с ними даже не всё было решено на небе заранее: в ад их сразу или ещё подумать. Семья по его линии криминальными делами перестала заниматься ещё до его рождения, кто-то даже не знал, что они присовокуплены к этому чудовищу. Поэтому для Вави первое тесное знакомство с ними было испытанием полным удивления.

Сначала, когда только приехали, упаковались в гостиной мистера Вора, его двоюродного дяди. Неизвестно, у кого хватило сарказма и цинизма дать ему такое имя: у родных родителей, или у какого-то неизвестного языка, в котором сие слово звучало уместно. Тем не менее, дядя Вор был идеально интегрирован во все ассоциации со своим именем, и не нужно было тешить себя напрасными надеждами. Ну, не совсем прямо вор, конечно. Мошенник покрупнее. Мрачный предприниматель, чёрный бухгалтер, кем он только не был. Официальная трудовая книжка, конечно, девственно пуста. А деньги всегда есть. Но он был не из тех людей, которые «чё-то где-то», он был из тех, которые «хоть бы он нам не это самое…». Дядю Вора боялись и вынуждены были уважать.

Дядя Вор рассадил их по старым шатающимся стульям, оставив хорошие стулья у стен в темноте. На стол поставили стаканы, заполненные слегка водой. Тётушке Аперо он налил чуть больше, была выказана доля уважения, потому что с ней у него велись интересные дела. Тётушка была совсем по другой линии, они прямыми родственниками не были, но вместе всегда смотрелись, будто близнецы, даже лица у них были одинаково вывернутые в вечной ухмылочке, от которой не пропадали ни в каком состоянии морщинки у губ.

Тётушка Аперо владела хозяйствами. Так на общепринятом языке называли конвенционально приемлемую форму рабства. У неё было три дома и три «дельца», как она их называла. Юный Вави не знал, что там происходит. Иногда тётя присылала ему несколько апельсинов. «Сама вырастила», писала она в письме. Апельсины приходили в состоянии близком к смерти, случившейся после долгих пыток. Он из них делал сок, на это они годились.

Кроме Вора и Аперо приехал дед Май, это был человек, которого забыли предупредить, что надо стареть. Ему шёл седьмой десяток, а он продолжал увеличиваться вширь и даже, кажется, ввысь. Когда он шёл, земля дрожала, но он прослыл среди родни «добряком», поскольку за всю жизнь совершил всего лишь одно убийство и то по неосторожности. Дед Май присылал подарки на новый год, они все были совершенно непостижимыми. Например, Вави получил за последние годы следующие предметы: разобранный часовой механизм, книгу о коврах, кусок необработанного аметиста, портсигар, в котором застряла пуля. Все эти вещи, писал дед Май, имеют глубочайшую историю, он говорил, что всё в мире обретает ценность только с возрастом, и как-то два часа объяснял, почему следует жениться на старой состоятельной даме, достал и показывал фотографии таких дам, а потом закричал, чтобы он от своих юношеских пошлых забав отказывался как можно скорее. Вави было шесть.

У деда Мая была жена, она, собственно, приехала в гробу, и гроб поставили на стол между всеми двадцатью гостями. Тут было ещё много интересных, с позволения сказать, людей, постепенно мы к некоторым ещё вернёмся.

Мама и папа сидели слева и справа от Вави, защищая его от влияния тьмы. Они и сами были не очень рады тут быть, но разве можно не приехать? Жена деда Мая приходилась им, скажем, троюродной бабкой, если Вави ничего не напутал. Звали её, кстати, Серпена, красивое имя, да и сама она была красивой в молодости, пела и танцевала в кабаре, пока дед Май её не сцапал и не увёз в горы неистово плодить потомство. Там он ей сломал ноги, хотя это вышло случайно, и после этого она уже не танцевала. Бабушка Серпена всю жизнь припоминала ему этот случай и говорила, что однажды его убьёт, но не сделала этого, так что, в целом, они прожили в любви.

Последним пришедшим гостем была юная Едма возраста как раз Вави. Имея непроницаемое лицо, которое не выражало эмоций, потому что мама убеждала её, что от этого у неё будут морщины и она сразу состарится, она красила глаза и волосы чёрной краской и одевалась только в чёрное. В руках у неё был плюшевый чёрный заяц, которого звали Потрошитель или, ласково, Потя. Едма с Потей и родителями сели неподалёку от Вави. Он помахал ей рукой, она посмотрела на него, что было высоким знаком внимания. Едма задумчиво постучала по стенке гроба перед своим лицом.

— Не стучи, вдруг она проснётся! — закричал дед Май испуганно, и она убрала руку.

В целом, собрались все, кого ждали, и дядя Вор скомандовал мрачным гробовщикам поднять гроб и нести в сторону семейного кладбища.

Процессия растянулась по длинной дорожке вдоль ограды с острыми пиками, на которую местами были наколоты яблоки и вороны. На территории усадьбы дяди Вора яблони не росли, это были соседские. Тут вообще ничего не росло, даже сорняки, словно земля была засыпала солью, когда прежние владельцы отступали, как древние воины, сдавшие город. Вместо растительности сад украшали каменные скульптуры животных: собаки, двух собак, большой собаки, очень большой собаки, лисы (думали, что это собака, когда покупали). Собак разводил дядя Кин, родной брат Вора, но однажды они его загрызли на псарне. Дядя Вор туда долго не заглядывал, ждал, пока они сами передохнут. Борзые разодрали стену и сбежали, охотясь на соседей. Дальнейшая судьба их неизвестна, но ходили слухи, что один из кобелей угнал корабль на пристани и отправился охотиться в море. Дядя Кин, кстати, был похоронен тут же, они как раз проходили мимо его могилы. На ней лежали скупые сухие цветы и висел собачий ошейник.

— Он так любил своих собачек, — всхлипнула тётя Аперо.

— Побойтесь бога, милочка, вы забыли, что с ним сделали собачки?

— Любовь часто бывает безответна. Вот вспомнить хотя бы моего прошлого мужа… я ведь сначала не планировала с ним так поступать…

Тётя пустилась в рассказы о бурной молодости, романтике, первом тюремном сроке. Другие слушали, немного оживились, но гроб бабушки Серпены всё равно навевал грустные мысли. Вави шёл как раз позади него, иногда по неосторожности бился об него лбом.

— Вави, будь осторожнее, дерево покрыли хорошим лаком, — трепала его за плечо тётушка Монстера. — Кстати, а ты знал, что некоторые покойники сохраняются удивительно долго в последние годы? Вот помню довелось нам раскопать одного, а он как новый. Это всё химия… всё телевизоры эти…

Вави глядел по сторонам, иногда поглядывал на Едму, которая шла и пела какую-то песню или читала какое-то заклинание, точно было не понять. Вообще, она ему нравилась. Такая забавная, не то что одноклассницы дуры. Её косички, сцепленные резинками с черепами, колыхались на ветру. Хвост покоился за спиной, он тоже был выкрашен чёрной краской до самого кончика. Высокие ботинки блестели шипами, на них даже было видно немного засохшей крови! Какая же она классная, думал Вави.

Кладбище стояло на пригорке, мёртвые члены семейства взирали на окрестности с высоты, даже находясь глубоко под землёй. Вави читал имена на надгробиях, знал он немногих, поэтому тётя Аперо решилась ему подсказывать.

— Вот это старый добрый дядюшка Фрик, он был такой весельчак. Была у него забава распахивать плащ и показывать всем… впрочем, не важно, — хихикнула она смущённо. — А вот это тётушка Айли, она взорвалась на бочке пороха. Вот мой брат двоюродный Шных, отравился ртутью. Вот сестра Виска, спрыгнула с крыши, не знаю, почему…

— Её ж отец толкнул! — подсказал дядя Вор.

— Ах, точно, совсем забыла! Он был себе на уме, конечно… верил, что люди умеют дышать под водой и летать. Своего сына он утопил потом.

Вави пытался запоминать удивительную семейную историю. Он и не знал, как много всего разного случилось. А у них в городе совсем скучно, люди умирали от старости или какой-то ещё ерунды. А в школе вообще никто не умер ни разу до сих пор.

— О, а вот это мистер Алукард. Он нам, на самом деле, не родственник, просто мы его однажды из жалости пригласили в дом, слишком уж он жалко выглядел с тем ножом в рёбрах… выходили, выкормили, а он, собака неблагодарная, начал кусаться, забава у него была такая. Как хватит за жопу посреди ночи! Ну мы его и того… ему, кстати, в грудь вбили осиновый кол, так нам дедушка сказал сделать, уж не знаю, зачем.

Вави кивнул, зафиксировав новые знания. Он тоже, кстати, любил кусаться. Одной однокласснице он откусил мочку уха, она на него нажаловалась, и ему поставили замечание в дневник. Мама потом ему за это не дала конфет.

— А кто там? — спросил Вави, указывая на склеп. Все другие были в гробах, но там явно лежал кто-то очень важный. Склеп торчал над холмиком острым шпилем, был украшен летучими мышами и вивернами.

— Ах, это. Там пожарный гидрант торчал, мы решили это безобразие как-то облагородить.

Вави был несколько разочарован, но всё равно любовался склепом. Наконец, они донесли бабку до ямы. Гробовщики начали опускать.

— Э, погодь, — скомандовал дядя Вор. — Надо прочитать слова.

Он вызвался первым и достал небольшую салфетку с основными тезисами.

— Бабушка Серпена была нам как мать. Тоже била нас и морила голодом, когда мы к ней приезжали летом. Забавное было время. Она любила сканворды и варить яды, которыми вытравила всех крыс из нашего дома и пару слуг, мы были ей очень благодарны! Помню, когда у моей первой жены родилась дочь, она пришла к нам, склонилась над люлькой и сказала «Вижу в этой девочке проклятие, она вырастет настоящей ведьмой», — дядя Вор даже всплакнул от воспоминаний. — И как же она была права, как же права!

— Только я не ведьма, а экстрасенс, — бросила грузного вида женщина, которая выглядела гораздо старше своего отца. Вави даже и не знал, что у дяди Вора есть дочь.

— Покойся с миром, милая наша Серпена! Ты говорила много раз, что лучше бы переписала квартиру на бродячую собаку, чем на кого-то из нас, но я верю, что сердце твоё растаяло в конце жизни, ведь тот пожар полыхал очень сильно!

Ему буквально аплодировали, когда он закончил. Другие тоже произнесли пару слов, но не такие впечатляющие, какие придумал дядя Вор. Сам дядя выбрался обратно в общую толпу и оказался около Вави.

— Сигаретку? — протянул он ему пачку.

— Мне же всего четырнадцать…

— Да, поздновато. Я в твои годы уже бросил, — дядя Вор закурил. — А что, водку-то хоть пьёшь?

Вави посмотрел на своих родителей и решил не отвечать на такие провокационные вопросы.

— Тебя бы к нам на лето… мы бы тебе показали жизнь, — мечтательно произнёс дядя Вор.

— Давайте без этого, — попросила мама Вави.

— Да я и сам не могу. Дела-делишки.

Пока бабку закидывали землёй, Вави удалось подобраться к Едме.

— Привет, — поздоровался он. — А меня Вави зовут.

— Ты когда-нибудь убивал? — спросила Едма.

— Ну, комаров, тараканов…

— Понятно. Не интересно, — задрала нос она.

Вави расстроился. Неужели из-за такого она не будет с ним играть? Он задумался, а можно ли кого-то убить прямо сейчас, но решил, что вторые похороны за день сильно испортят всем настроение, и его опять накажут.

Потом вернулись в дом, сели за стол, но уже без гроба. На столе появились напитки, закуски, дядя Вор налил Вави стопку водки и велел не рассказывать родителям. Застолье получилось весёлым, словно никто и не умирал. Были песни, были драки, кого-то увезли в больницу, но он не знал, что это была за тётя. Равно как и не знал дядю, который так хорошо метал ножи.

Потом дед Май с другими стариками пошли стрелять из ружья по соседям, люди уже начали расходиться по комнатам. Дочь дяди Вора пьяная уснула на столе и нарыгала в салатницу, что ознаменовало окончательное завершение застолья.

— Эй, — Едма вдруг схватила Вави за руку. — Ты ведь не слабак?

— Конечно, нет! — выпятил грудь он.

— Пойдём на кладбище и попытаемся вызвать Дьявола, пока бабушка Серпена ещё не успела далеко улететь. Её душа может подойти.

— Пойдём, конечно!

27. совесть навязана обществом

— Люди изобрели устройство, которое позволяет вместо человека увидеть нечто неодушевлённое.

— Что же это за устройство?

— Прицел винтовки.

За три сотни лет люди изобрели куда более совершенные устройства.

Анчани работала в отделе наземных операций. Том самом, который избавлялся от неугодных построек на территории плейн-групп посредством орбитального ионного оружия. Процесс этот назывался «выравниванием», чтобы не создавать лишних негативных коннотаций.

В командном центре сегодня было необычайно оживлённо, а такое бывало нечасто. Обычно здесь царила повседневная тишина, и работы было мало. Редко когда в мире за пределами Розетты что-то требовало большого внимания, но последние недели новости были не очень радостные.

— Ты уже слышала? — спросил её коллега.

— Что именно?

— Подданство Ливра, — коротко объяснил он.

— О… началось?

Анчани села за стол, шевельнула трекболом, чтобы загорелся монитор. В корпоративную почту уже насыпались запросы от департамента внешней разведки, они ждали ответа ещё с пятницы. Она поморщилась — конечно же выходная смена ничем не занималась.

— И сколько их? — спросила Анчани.

— Там ситуация сложная… во-первых, это движущиеся цели.

— В самом деле? — подняла брови она. — А такое вообще было когда-то?

— При мне точно не было. Никто пока не принял решение. Все только наблюдают. А они движутся, — хмуро заметил коллега.

— Из потерянного города?

— Оттуда и не только. Они собирают коалицию.

— Почему никто ничего с этим не делает?

— Ну… — он понизил голос. — Я не буду говорить, кто именно и что не делает. Но ты всё понимаешь. Все всё понимают.

Она кивнула. Конечно, она понимала. Новости о сдаче Эстетики были, пожалуй, главной новостью за последние годы более-менее тихой жизни. С тех пор, как они уничтожили почти всех мидлов, представляющих угрозу, отняли у них оружие, технологии, все иные ресурсы и низвергли до уровня плейнов, эта задача казалась закрыта. Это был долгий процесс, стоивший всем нервов и даже жизней. Война с внешним миром продлилась катастрофически долго. И она была бы короче, если бы не бесконечные бюрократические заморочки. То один отдел не давал оружия, то другой отдел не хотел отправлять войска. Департамент воздушной обороны не хотел тратить бомбы. Один только департамент внешней разведки кричал и засыпал почту тревожным сообщениями, их было так много, что корпоративный ИИ стал помечать их как спам, что тоже внесло свой вклад… В день, когда по городам хаев начали бить ракеты, все дружно сделали очень удивлённые лица.

Началась резня. Поднялись в небо корабли, которые дремали на стоянках многие десятилетия, выяснилось, что больше половины из них неисправны… потом, наконец, маховик разогнался, и огонь войны разгорелся в полную силу. У мидлов, как оказалось, было чем удивить их, назначивших себя единовластными покровителями мира, и они не могли ударить в грязь лицом. «Операция по устранению помех» отняла два месяца (по отчётам), в реальность — около семи. По её завершении полетели головы всех причастных, кто сработал недостаточно эффективно. Ачира получила свою должность именно тогда, поскольку департамент наземных операций проредили беспощадно.

Но падение города Эстетика осталось чёрным пятном в этой истории. Достроенный уже даже после начала Эры упадка, он был образцовым городом, стоявшим на периферии высокого мира. В него вкладывались огромные средства, он должен был окупать затраты. И когда мидлы осознали свою беспомощность в штурме крупных городов, они решили нанести последний удар по этому невинному безоружному цветку. Десятки тысяч плейнов, которым пообещали добычу, хлынули к нему. Они были вооружены чем попало, шли пешком или, максимум, на лошадях, которых им удалось где-то раздобыть. Была объявлена срочная эвакуация, было запрещено брать с собой вещи, это слишком осложняло дело, всем пообещали, что любые потери будут компенсированы (не были). И когда город опустел, они ещё неделю наблюдали, как дикие племена приближаются к цели, пробивают стену, ломают защитные сооружения, и вот, наконец, они хлынули чёрной волной внутрь, как звери носились по белым улицам, громили стёкла, экраны, всё, чего не могли понять и что считали опасностью. Население, сравнимое с тем, что жило там прежде, заполонило город, но никто из этих людей не имел ни малейшего представления, что перед ними. Никто из них никогда не видел электричества, и никто, вероятно, не поймёт его сути до конца жизни. Дикая орда заняла Эстетику и осталась там, превращая её в огромную свалку. Эти люди боялись высоты, поэтому не занимали квартиры в домах, а тащили всё наружу. Парки были заставлены палаточными городками, они жгли костры, случались пожары, которые перекинулись на дома. Эстетика горела больше месяца, чернея на горизонте бесконечным чёрным столбом, пока не выгорела дотла. Дикари и по сей день жили там, вот уже полгода они наблюдали за ними. И, конечно же, ничего не сделали, чтобы остановить их предсказуемое продвижение.

— Значит, они решили идти дальше?

— Не думаю, что они что-то решают. Их направляют.

— Мидлы?

— Полагаю. Мидлы и некоторые отступники из хаёв.

— Странно, что отступников не ликвидировали в первую очередь.

— Это не странно, — хмыкнул коллега. — Это как обычно.

Анчани открыла карты. Спутник снимал землю с периодичностью в десять минут, из кадров составлялись анимации, и было видно, как дикари перемещаются по земле, особенно хорошо это было видно по вечерним снимкам, когда горели костры. Они выползали из Эстетики широким клином, который снова собирался, проходя между двумя возвышенностями. Река, шедшая им поперёк, вынуждала огибать препятствие, потому что лодок у них было мало. Только небольшая группа перебралась на другой берег и остановилась там.

— Должен же у них быть какой-то командный центр. Мидлы не стали бы сидеть в палатках со всеми.

— Отдел разведки говорит, что штаба они не нашли.

— Прекрасно, — поморщилась Анчани. — И что же именно они хотят от нас?

— Выравнивания.

— Но… каким образом? Бить по всем подряд? Это же попросту бессмысленно. У спутника нет зарядов, чтобы охватить всю область. И если мы ударим хотя бы раз, они все разбегутся в стороны, что осложнит задачу в разы!

— Ага, это именно то, что им ответили ещё на прошлой неделе.

— И что ответили они?

— Увеличили эстимейт на два дня.

— Прекрасно! — выпалила Анчани злобно. — Это нам, конечно, очень поможет.

— На них никакой надежды нет. И высылать солдат они не будут, их просто не существует в таком количестве. Они слишком трясутся за каждый патрон. Корабли тоже отправлять никто не будет, у них нет снарядов. Вообще. Их не произвели после прошлой войны.

— То есть у нас буквально есть только ионная пушка? — с тревогой спросила Анчани. Она вдруг поняла, в какой, на самом деле, ситуации они оказались. Странно, что она не понимала этого раньше. И это было по-настоящему страшно. — Если всё и правда обстоит так, то почему мы ждём?..

— Мало кто хочет брать на себя ответственность за такое смертоубийство. Стереть с земли несколько десятков тысяч человек… ну… даже не знаю.

— Высшее командование всегда говорило не относиться к ним, как к людям.

— Но они всё же люди. Совесть как-то не позволяет.

— Что такое совесть?

— Ну, если тебе правда интересно… — коллега пододвинулся к монитору и ввёл поисковый запрос. — Чувство моральной ответственности за поведение в обществе среди других людей.

— А можно ли назвать этих дикарей обществом?

— В какой-то степени…

— Но это не наше общество. Совсем другое. То, которое никогда не должно пересекаться с нашим.

— Тут всё верно.

— Если мы несём долг только перед своим обществом, должны ли у нас быть сомнения?

— Даже не думал, что ты настолько жёсткая, Анчани, — с тревогой произнёс коллега.

— Полагаю, это вопрос выживания. Гуманизм однажды стоил этому миру огромной катастрофы. Именно поэтому была создана парохиальная политика городов Розетты.

— Напомни, в каком отделе ты раньше работала?

— Пропаганды и просвещения.

— А… ну, я так и думал…

— Не знаю, как вы, но у меня в руках есть, как минимум, два боевых спутника. Я буду принимать решение за себя.

28. и дар, и проклятие

Ну, объективно говоря, Аримари была ОЧЕНЬ красивой. В детстве этого, конечно, ещё не понимала, но уже лет с двенадцати пошли в её жизни комплименты, которых она тогда до конца не понимала. Описать словами и рационализировать эту красоту не представлялось возможным, но люди смотрели на неё и говорили:

— Ого. Вот это да.

Сама она тоже смотрела на себя в зеркало и произносила:

— Ого. Действительно.

Привилегии красоты она оценила ещё в школе. Оценки — завышенные. Нарушения — прощаются. Просишь списать — пожалуйста. Девочки, конечно, завидовали, но это длилось недолго, рано или поздно неведомая сила ломала их, размягчала, внушала вину и раскаяние. Позже они смотрели на неё с обожанием, хотели купаться в её изяществе. Аримари вела за собой армию почитателей, выпускалась, читая речь перед всей школой, на групповой фотографии была запечатлена крупным планом, да ещё и несколько раз.

— Двадцать четыре, — отвечала она на вопрос мамы, есть ли у неё какие-то поклонники среди мальчиков. Мама чуть ли не падала в обморок. Переживания мамы ей были непонятны, ну есть и есть. Разве у других прямо уж сильно меньше? Вообще, от мамы она многое скрывала, когда стала старше. Там было что скрывать…

Куда податься с такой страшной силой? В модельную школу? В кинематограф? После школы мир оказался удивительно непонятным. Она смотрела на других. Все о чём-то мечтали, чего-то добивались, нехватка рождала мотивацию, победы рождали гордость. У неё всё было сразу. Однажды ей понадобились деньги, и она сделала один звонок. Дар принесли к дверям дома, она зевнула и пообещала отблагодарить как-нибудь. Через минуту уже забыла, кто именно приходил.

На полученные деньги она купила себе краски и кисточки. Красивый человек должен создавать красоту, так ведь? Это было единственное, до чего она додумалась. Нарисовав цветочки и луг за городом, оформила, упаковала и отправила на местный рынок сбыта искусства. В ответ сразу же пришло письмо.

«Извините, но эти работы не дотягивают даже до среднего уровня. Должно быть, ваш ребёнок занимается искусством, и это похвально. Можем порекомендовать хорошую школу для развития»

Ах, ребёнок, подумала она злобно. Бровки надвинулись на сияющие глаза, наморщился идеальный носик. Вообще-то, в школе у неё были сплошные пятёрки по рисованию, и на школьных конкурсах она занимала первые места стабильно. И, вообще, ей уже восемнадцать.

Аримари собралась и пошла поговорить лично, что же им не понравилось в её цветочках. При виде неё спекулянт от мира искусства замер в изумлении, расплылся в глупой улыбке.

— Объясните! — потребовала она.

— Ну… знаете… если присмотреться, есть, конечно, талант… может я поторопился… а можно узнать, как вас зовут? Ого… не слышал ранее… скажите, а можем ли мы с вами встретиться и поговорить… хм… об искусстве?

Аримари, конечно же, хотелось поговорить об искусстве, ведь это были её первые шаги. На встречу в ресторан она пришла, взяв с собой несколько других картин, но отчего-то разговор к ним никак не приближался. Она быстро поняла, в чём тут дело, такое с ней бывало много раз. Искусствовед был немолод, но недурен собой, возможно, даже отчасти богат. Почему бы и нет? Такое с ней тоже уже бывало…

Выставляясь на выставках, Аримари ловила щедрые порции внимания и комплиментов. Многие говорили, что рядом со своими картинами она смотрится прекрасно. «А сами картины?» спрашивала она. Но её звали на свидания.

Просыпаясь в очередной постели, она быстро уходила домой. Мама была в ужасе, не спала ночами, каждый раз пыталась устроить ей скандал, угрожая по телефону, но стоило ей предстать лично, таяла от её пронзительного невинного взгляда и лишь обнимала, шепча, какая у неё славная дочь и как она за неё боится.

— Чего боитесь, мама? — спрашивала она.

— Ох, доченька, даже не знаю, как объяснить…

С продаж картин появились хорошие деньги, она решила жить отдельно. Поначалу было непросто, много разных обязанностей, к которым она была не привыкшей. Нашла себе парочку любителей повозиться с домашними делами, меняла их, когда они начинали досаждать. Однажды двое пересеклись под её окнами, подрались, приехала полиция. Она скучно наблюдала из окна. Ей вообще было очень скучно, с самого детства, и скука поглощала всё больше.

Может, замуж? Да ну. Опять начнётся это воздыхание. Да и разве можно растратить себя всю сразу на одного? К вопросу она подошла с большой тщательностью.

Через много свиданий и постелей ей пришлось пройти. Попадала она в разные ситуации. Кто-то пытался и похитить такой огранённый прекрасный брильянт, сунули в мешок и увезли в другой город. А только достали на свет — полилось изящество и обезоружило все тёмные мотивы. Отпустили обратно с миром и даже до дома довезли.

Было ещё несколько сумасшедших, угрожали убить, чтобы не досталась больше никому. Уже и нож у горла, но такую красоту нельзя испортить, за такое сразу в ад. В слёзы и на колени. Вот и стой, кланяйся. Ты это заслужил. Все заслужили. Вы, по сути своей, рабы и не более, и это давно нужно обозначить как факт.

Снова то с одним, то с другим, то с двумя сразу, то с тремя ради разнообразия, но тоже скучно. Пожила тут, пожила там. Этот предприниматель, этот банкир, этот политик. Сверху они все по-своему тупые, а снизу они все одинаковые, и ничего там интересного давно не было, она всё это видела ещё со школу, и всё это в ней было, и всё это туда входило по мере необходимости, но не имело никакого рационального смысла.

А вот близких подруг у неё никогда не было. Почитательницы были в школе, на выставках, верная свита своей госпожи. С женщинами сложнее, им нужно совсем другое, они терпеливо ждут, пока бросят объедки с господского стола. И когда наедаются, куда-то пропадают. Повыходили замуж за тех, с которыми она наигралась. Суки нарожали богатых щенков. Иногда звали в гости, но после пары случаев и разводов она была аккуратнее.

Картины продавались. А, может, продавалось её лицо, запечатлённое рядом с ними. Как бы то ни было, она стала одной из самых известных художниц. После попробовала себя в кино, получила какую-то награду. Критики пытались давить, но не могли, ну как можно? Поэтому смешивали с грязью сценарий, остальных актёров, всё на свете, чтобы сцедить яд, но не задеть красоту.

Строился новый дом, высотой до звёзд, шириной до горизонтов, неприступная крепость королевы мира, откуда светят лучи единственной надежды на прекрасную силу красоты. Аримари была уже достаточно взрослой, чтобы понять, наконец, кто она. Как и всякий полубог, заполучивший невиданное могущество, она проверяла его пределы. Наносила удары по самым сильным и стойким противникам. Вот с ней изменил губернатор, счастливый (до встречи с ней) отец пятерых детей. Вот стоит под окном известный владелец автомобильного концерна, как мальчишка, держит в дрожащей ручонке букет, человеку 50 лет в обед, но он был уничтожен до основания. Перемещая ударную группу по стране, она добралась до столицы, искореняя всё, во что эти люди могли верить. Нет больше твоей единственной светлой школьной любви! Не идеальна больше для тебя твоя супруга! Ах, ты отрёкся от земного и принял обеты? Посмотрим, насколько силён твой бог, потому что теперь у тебя новая богиня! Не было в мире спасения, и не было никого, кто приблизился бы к трону, кругом только холодная пустота, а на вершине всегда одиноко. Свесить с неё ноги вниз и болтать ими, и за каждый дюйм этих ножек вы порвёте друг друга как звери и забудете всё, во что верили.

Встреча, которая должна была однажды случиться, состоялась удивительно поздно. В целом, Аримари, конечно, понимала, что и такое в мире бывает, но как-то не брала в ум, что это может означать, она жила лёгкой жизнью, не обезображенной размышлениями. Тем не менее, человек этот являлся для неё худшим, что могло встать на пути.

— О, я слышал о вас, добрый вечер, — поздоровался он, когда она появилась в зале, окружённая почитателями. Холопы ползли по ковру за ней и произносили её имя дрожащими голосами.

— А я о вас, кажется, нет, — она улыбнулась, но вдруг замерла в непонимании. Никакой реакции. Только смотрит неё из-за тёмных очков. Волшебные они у него что ли? Отразили колдовство?

Ей потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, что в руках он держит трость. Это значит, что он… он же… Аримари отпрянула назад, по спине у неё пробежал холод, и даже колени подогнулись.

— Вам плохо? — сразу же бросилось к ней трое мужчин, побросав своих жён и подружек.

— Я в порядке… — Аримари снова вспомнила, как дышать.

— Меня зовут Абер, — представился мужчина в тёмных очках. — Всё в порядке?

— Да-да, всё чудесно, — она вернулась обратно к нему, отмахиваясь от приставучих помогателей. Нет, она не могла это так оставить. Она встала перед ним, нахмурилась, надула губы. Что же делать? Как это вообще? — Вы не видите? Извините за грубость.

— Ничего страшного. К этому вопросу я уж привык, — он улыбнулся. — Думаю, больше вас удивит, что я ещё и художник.

— Но как?..

— Смотрите. Ведь вы-то можете, — рассмеялся он и указал на большую картину возле себя, высотой в два роста. — Я леплю картины глиной, переношу то, что мог бы увидеть, но вынужден осязать. Для незрячего человека работа с перспективой это целая космическая наука.

Аримари уставилась на полотно. И, действительно, можно было понять, что одни слои глины подразумевали передний план, а другие задний. Нужно было всмотреться и немного подумать, чтобы понять. Выглядело это удивительно, такого она ещё не встречала.

— Это, определённо, искусство, — сказала она.

— Благодарю. Приятно слышать. Говорят, вы очень известны в художественных кругах.

— Это так.

— Жаль, что я никогда не смогу увидеть ваши картины. Но, думаю, моё мнение не сильно важно в общей статистике, — рассмеялся он снова.

Аримари было не смешно, она стояла потерянная, что-то у неё внутри надломилось и уже не складывалось вместе. Он её не видит, картины её тоже не видит, а эти две вещи и составляли её присутствие в мире. Значит, он вообще её не замечает. Такое никому не под силу! Так не бывает!

— Не хотите поужинать? — бросила она, хотя уже очень давно сама никого не звала.

— Если вы предлагаете, я не откажусь.

Свидание получилось очень странным. Когда на тебя не смотрят, вообще непонятно, что делать. Приходилось говорить, собирать вместе все вот эти вот слова, которые для неё всегда были излишней мишурой. Вы только посмотрите мне в глаза и всё, и не надо никаких слов. И рассказать оказалось нечего. Так, глупости. Она бросала разные замечания о работе и своей жизни, старалась сильно не хвастаться, чтобы не смущать человека.

— Знаете, не сочтите за грубость, но мне не очень приятно с вами говорить, — сказал он вдруг через какое-то время. — Вы так резко отзываетесь о некоторых вещах и людях. Я такое не очень люблю.

Домой она ехала так, словно её побили и бросили в угол, как мешок с картошкой. Грызла идеально сделанные ногти, накручивала на палец волосы, ёрзала на месте и чуть не грохнулась в обморок, когда пришла домой. Спать не могла до самого утра. Вскочила на четвереньки на огромной кровати, вся потная и взъерошенная, выгнулась, как зверь, и зарычала.

Начались мрачные дни безумия. Аримари искала встречи с ним, ловила его на выставках, наняла людей, чтобы нашли адреса всех его домов и мастерских. Караулила под домом. Абер отказывался от встреч, называл её странной, пару раз пытался что-то объяснить:

— В самом деле, никогда не видел, чтобы люди так зацикливались на ком-то. Тем более, вы и, тем более, на мне. Насколько я знаю, вам внимания от мужчин в жизни хватает.

— Вашего внимания я не получаю.

— Оно вам нужно? Ну, нам просто не по пути. Разговор сразу не задался, а теперь вы сильно всё усложнили. Оставьте меня, пожалуйста, в покое.

Аримари не могла оставить, но у неё не было ни одной идеи, что она может предпринять. Она слала письма с извинениями, надеясь, что у него есть помощник, который поможет прочитать, хотя в такой конфигурации это было совсем уже не то… Присылала подарки, всё дороже и дороже. Ответов не было. Подарки возвращались обратно к ней.

— А ваша клиника может сделать человека зрячим? — спросила она у самого известного в стране глазного хирурга.

— Случаи бывают разными, не всегда это возможно. Ваш человек сможет к нам прийти на обследование?

— Не сможет… Ему лучше вообще не знать, что его лечат…

— То есть как это?

— Можно ведь провести операцию… ну… принудительно? Я могу хорошо заплатить.

— Знаете, вы мне очень приятны, но как-то это уже чересчур…

— Вам следует хорошо подумать, — она подошла к нему вплотную, заглянула прямо в глаза. — Я могу вам дать всё, что вы хотите. Ну так что?

Охмурённый хирург, оторванный от семьи, друзей, всех на свете, был полностью в её власти. Но его одного было мало. Нужны были люди, которые похитят Абера, а таких людей ей охмурять не сильно хотелось… как же всё обставить? Может, нужно самостоятельно его усыпить и привезти? Планы Аримари были один безумнее другого, и она даже не осознавала, насколько темны эти мысли и, по большей части, неосуществимы, ведь хирург, конечно же, соврал ей о том, что такую операцию можно провести, потому что про Абера узнал, и для незрячих с рождения людей таких чудес не существовало.

Она, конечно, и у самого Абера спрашивала, хочет ли он увидеть мир. Для этого она предлагала любые свои деньги.

— Нет, — отвечал он. — Я родился слепым, таким и хочу умереть.

— Но это очень глупо!

— Это только вам так кажется.

Отчаяние поглотило Аримари окончательно. Она ещё искала какое-то время утешения среди своих многочисленных ухажёров, в выпивке и всём подобном, в постоянных праздниках, лишь бы выбросить его из головы. Это сильно подорвало её здоровье и остатки рассудка. Посмотрев на себя однажды в зеркало, она с ужасом обнаружила, что сегодня не очень-то и красива. И процесс набирал обороты, с каждым днём она нравилась самой себе всё меньше, и всё слабее работали её чары на окружающих. Дошло даже до того, что захваченный хирург однажды утром тихо сбежал из её спальни, вспомнив вдруг о жене и огромной вине.

Аримари постигала новую реальность, это далось ей тяжело. Приходилось многие вещи осознавать с самых основ, учиться ладить с людьми, а это оказалось для неё крайне тяжело. Аримари прошла большой путь, пока однажды не услышала заветную фразу:

— Знаете, вы очень интересный собеседник, с вами приятно общаться!

Решив, что задача выполнена, Аримари собралась и отправилась домой к слепому художнику. Предстоящий разговор тревожил её, но она набралась достаточно опыта.

— Вот снова я перед вами. Я многое осознала и поняла в этой жизни, у меня было время подумать. Я хотела бы извиниться, в первую очередь.

— Я ваши извинения принимаю.

— Теперь я хотела бы начать всё с начала, как вы смотрите на это?

— Знаете, я слышал новости о вашей жизни… люди говорят, что вы стали совсем некрасивой.

— Может, и стала. Какая разница? Вы слепы.

— Я не могу позволить себе встречаться с некрасивой девушкой. Понимаете, в моём случае это обстоятельство особенно сильно бросается в глаза. Люди будут говорить, что в силу своего недуга я довольствуюсь малым, а это большой удар по гордости. В связи с этим я вынужден вам отказать.

— Я вас услышала, хорошего дня!

Аримари вернулась домой и подняла трубку телефона.

— Добрый вечер, а помните я просила похитить человека два года назад? А можно его сразу убить?!

29. о переводе и ответственности

Как говорил наставник, кто не сделал к десяти утра половины своей дневной работы, тот рискует не управиться со второй половиной. Поэтому в семинарии Риды работа начиналась в пять утра, впотьмах и когда сама природа ещё не просыпалась. Сначала они убирались, потом заготавливали всё необходимое для кухни. Арику в этом плане повезло — на кухню его не ставили, ведь он умел писать. Таким могли похвастаться немногие. И это давало ему удивительную возможность проводить довольно комфортные дни, переписывая тексты. Конечно, рука его чувствовала себя неважно, но это было куда лучше, чем больные ноги, спина, колени и всё остальное. Арик считал, что богиня его щедро вознаградила. А ещё он был благодарен родителям за то, что они заставляли его учить буквы. И читать буквы тоже.

Но Арик не знал, какой важный текст попал ему в руки в это судьбоносное утро. Наставник опустил перед ним толстый фолиант, который уже разваливался и едва держался. Дни его были на исходе, а текст очень нужно было сохранить.

— Вот. Это старый язык, ты же знаешь его?

— Разумеется, — ответил Арик без тени сомнения.

— Отсюда надо переписать главу о труде и рабстве. Это пойдёт в конгрегацию и другие семинарии.

— Будет сделано.

Арик осторожно открыл нужный параграф. Текст повествовал о том, сколько следует трудиться рабочим на полях и других местах. Продолжительность трудового дня варьировалась от обычных четырнадцати часов до восемнадцати. Каторжникам полагалось работать двадцать часов, из которых по милости короля им выделялось десять минут отдыха. Король считался удивительно мягким человеком, и такую реформу многие осудили, считалось, что она приведёт к массовому безделию. Умные люди умножили десять минут на четыре миллиона каторжников, поделили всё и пришли к выводу, что королевство потеряет почти восемьдесят лет своего развития! Спорить с такой математической мудростью было сложно.

Ещё здесь рассказывалось, как правильно лупить палкой тех, кто не работает. Палка должна быть ивовой и хлестать как следует, оставляя следы, которые долго не проходят. Долгая боль лучше быстрой, поскольку она учит дисциплине! Также было дополнение о том, что горящая палка была бы куда лучше, поскольку она ещё и оставляет ожоги, но этот законопроект не прошёл голосование, поскольку поджигание палок обходилось слишком дорого, ведь палки в итоге сгорали, а лупить рабочих следовало весь день, так не напасёшься.

Были законы о детском труде. Детей в королевстве любили, поэтому им полагалось работать всего десять часов в день, и у них даже иногда был выходной день, чтобы сходить в храм и попросить прощения за то, что они ещё дети. Считалось, что все дети виноваты в том, что родились слишком поздно, чтобы быть полноценными людьми, приносящими стране пользу. Это было логично.

О женском труде было написано мало. Он нашёл критическую статью о том, что женщины были слишком слабыми, за это им тоже следовало просить прощения, желательно каждый день. Было трудно понять, сколько женщины должны работать, а ещё было непонятно, какой палкой их бить, потому что все палки были стандартизированы и наносили слишком сильные увечья, после которых работать никто не мог, а новые палки никто продавать не хотел, это было слишком сложно. Потом один учёный человек заявил, что женщины могут не работать, но должны рожать, в качестве доказательства он привёл свои многолетние наблюдения, что, в основном, только женщины рожают детей, оставив в качестве теории, как любой умный человек, что это не всегда истина и есть исключения. Его потом сожгли на костре, но трудно было понять, за что именно.

Хоть все эти статьи и были очень интересными и даже местами забавными, Арик принялся за работу. Вот он смешал сухие чернила с водой, очинил гусиное перо, аккуратно отрезал лезвием бумажный лист и закрепил на столе. Этот медитативный процесс давал ему своеобразное удовлетворение, но другие семинаристы, скребущие вокруг, уже поглядывали на него недовольно из-за того, что он слишком долго готовится к работе. Арик поскорее начал своё дело.

В каждый текст на старом языке он вчитывался перед тем, как начать переписывать. Под красивым заголовком с фигурными засечками и вензелями значилось предисловие:

«Каждая тварь должна работать, ибо так велено на небесах. Кто не работает, тому даже смерть недостаточное наказание, того нужно привязать к четырём лошадям и растащить на части, и все части сжечь. А кто подстрекает других людей к тунеядству, того сварить заживо в масле»

Это были мудрые слова позапрошлого короля, которого считали эталоном просвещения и мысли. Именно он придумал трудовые лагеря, чтобы людям не нужно было тратить время на дорогу, что сильно упростило всем жизнь, хотя владельцы повозок бунтовали какое-то время, но их тоже согнали в трудовые лагеря, и проблема была виртуозно решена. Королю поставили огромный памятник, настолько большой, что под ним сломался фундамент, и он упал на мост, сломав его пополам. В этом люди увидели посмертное величие короля и возвели его в ранг святых.

«Платить деньги за работу следует в столь малом количестве, чтобы душа раба не искушалась заработком. Ибо если человек поставит на вершину свою жадность, то не будет иметь чистого помысла служить во славу королевства. В идеальном мире, который мы строим, никто не будет получать денег ни за что и никогда»

Это был уже другой король, прошлый. Он тоже считался поначалу мудрым, но потом был очередной бунт, потому что торговцы ничего никому не могли продать и тоже начали бунтовать. Сначала их всех, разумеется, хотели казнить, но они не продали никому топоры для казней. В те годы около четверти королевства вымерло от голода, но ценой этой жертвы были сделаны важные экономические открытия.

«Богиня вознаграждает тех, кто усердно потрудился»

А вот и самые важные слова. Коротко и очень умно. Это сказал нынешний король, и все считали эту фразу эталоном мысли.

Арик с особым трепетом и наслаждением выводил её на листе. Он даже позволил себе сделать несколько засечек в заглавных буквах и длинные хвосты у гласных, представляя, что так они звучат более убедительно. И вдруг он замер. Он допустил ошибку, а ведь страница была дописана уже почти до конца…

«Богиня вознаграждает тех, кто усердно трудится» значилось на его листе. Совсем не то. Совсем другой смысл, если вдуматься…

Арик сжал зубы от обиды. Ну, как же он мог ошибиться? Он так старался. Неужели писать всё заново? И ведь придётся выбросить лист, а за это его высекут палкой от двадцать до сорока раз… нет, такого он допустить не мог. Спина у него всё ещё болела с прошлого раза. Арик воровато огляделся, никто, конечно, ничего не заметил, все были заняты своими делами. Ну, а что, если оставить, как есть? Может, это не страшно? И Арик пошёл на преступление, глубоко вдохнув дымный воздух.

Прошло несколько недель беззаботной жизни. Арик уже и забыл о своём постыдном поступке и думал, что никогда больше о нём не вспомнит, когда одним утром наставник влетел в спальню и схватил его за ухо.

— Ах ты, негодяй! Крыса болотная! Да как ты мог?!

Арик кричал и рыдал, до него ещё не дошла причина наказания, вспоминались все грехи и оплошности, и он лишь гадал, какая из них сыграла с ним злую шутку.

— Ты опечатался в священной книге! Она разошлась по всей стране, все переписали твою ошибку! Это катастрофа!

Арик даже не догадывался о масштабах своей ошибки. Доходить до него стало лишь тогда, когда его бросили в темницу, а потом уже назначили день казни. Было как-то грустно вот так закончить жизнь. Он был так молод, ему было всего пятнадцать, он прожил всего половину жизни…

Арик прощался со всем хорошим, что успел познать за свой долгий век. Со своими портками с ремнём, с подушкой, которую сам набил куриным пухом, с ватрушками, которые несколько раз воровал с кухни, с монастырским вином, которое однажды разлилось по полу, и он налакался им до чертей, с женщиной, которую один раз видел издалека три года назад и считал своей вечной любовью, с коллекцией мёртвых червяков, которую собирал с детства.

В ночь перед казнью к нему неожиданно пришёл посетитель. Его большая одежда едва пролезла в двери, а шапка стремилась до потолка. Это был сам кардинал Риды! Неужели он пришёл лично благословить его на вечный покой? Это было удивительно. За широким телом кардинала он увидел и своего встревоженного наставника.

— Это тот юноша? — спросил кардинал.

— Да, это он…

— Оставьте нас.

Арик встал перед кардиналом, хотя из-за слабости чуть не упал, ведь он не ел уже около недели.

— Ваша ошибка в тексте… — начал кардинал.

— Извините, я очень виноват! Я искуплю свою ошибку смертью, меня уже собираются завтра казнить, всё в порядке!

— Я хочу сказать, что ваша ошибка в тексте произвела настоящую революцию. Это неправильное использование времени в глаголе… вы понимаете, что это значит?

Арик не понимал. Кардинал был каким-то слишком добрым и улыбчивым, и ему было непонятно, почему.

— Раньше люди думали, что после труда богиня вознаградит их. Но теперь… они думают, что богиня благословит их за сам труд, а не его результат. Теперь они работают гораздо больше. Это концептуально… гениально. Скажите мне… — голос кардинала дрогнул. — Вы же осознанно решили изменить текст? В вашей голове зажглась эта мысль, и вы отразили её на бумаге, верно?

Арик думал долго. Если он признается в ошибке, то его, скорее всего, казнят. Но что, если он скажет, что так и задумано?

— Конечно! Я как подумал об этом, сразу решил, что так логичнее, ведь зачем людям отдыхать от труда?

— Да. ДА! — закричал кардинал. — Вы настоящий гений!

Арик вышел из тюремного подвала сразу же в одеяние старшего священника. Его назначили вести лекции молодым семинаристам, и он рассказывал им про то, как лучше всего очинять перья и рисовать засечки в буквах. Все слушали его, затаив дыхание.

— Вы такой умный, — плакали люди.

Арик сделал большую карьеру и написал теологический трактат, который собрал из старых книг, где менял разные слова и давал им новый смысл. По этим книгам учились и дети, и взрослые люди.

Арик заканчивал долгую жизнь в большом поместье, выданном ему конгрегацией. Ему было уже тридцать пять, он был глубокий старец, который с теплотой вспоминал славные дни в семинарии.

— Папа! Папа! — подбежал к нему сын. — Скажи, а это правда, что раньше детей били ивовыми розгами?

— Правда, сынок. Было время.

— Удивительно… а почему теперь нас бьют железными прутьями?

— Это развитие, сынок. Мир не стоит на месте и движется к прогрессу.

До конца тёмного века конгрегации оставалось десять лет. Всех участников этой истории так или иначе сожгли на костре за те или иные поступки. Уцелела лишь коробка с мёртвыми червяками, она была куплена очень известным коллекционером из соседней страны.

30. если к цели не получается двигаться - лежи в ее направлении

Сколько несчастья ему принесла зависть, сколько нервов было потрачено на счёт чужих денег, наблюдение за чужими успехами. Сколько сил он потратил, чтобы не отставать и догнать, но становился только дальше от того, что можно было бы называть счастьем. В конце концов, это лишь термин художественной литературы, и в реальном мире никакого счастья нет и никогда не было.

Непросто признать себя аутсайдером. Непросто расслабиться и отпустить, опускаясь вниз и наблюдая летящие к свету пузырьки. Непросто принять своё законное место в мире. Непросто сдаться.

Есть недостижимые цели. Некоторым людям предначертан их путь, и они, при всём старании, никогда не изменят этого. Отдаляясь от назначенной судьбы, они будут натягивать пружину до тех пор, пока силы не кончатся, и тогда она понесёт их обратно со страшной скоростью.

Так, что же, нужно просто лечь и ничего не делать? Такое его не устраивало. Он пытался перехитрить игру, сжульничать и найти лазейки в правилах. Понемногу он делал подкопы то тут, то там, проверял почву разным инструментом, смотрел, как выкопанных ямок становится всё больше, и они становятся всё глубже. Если бросать в стену всё подряд, что-нибудь обязательно прилипнет — так он думал. И бросал.

Сама по себе тактика бесконечного перебора казалась абсурдной и уж точно не приближала его ни к каким целям. Так казалось. На самом же деле это тоже был своеобразный путь. Он обретал те или иные навыки, он узнавал вещи, которые не стал бы искать в других обстоятельствах, он справлялся с трудностями, которые выбрал себе сам, а не нашёл на проторённом пути, тщательно обставленном ловушками другими путниками.

Постепенно глаза его видели больше, чем узкий тоннель, в конце которого злободневно маячили старые несбывшиеся желания. Вокруг крепости он бродил бесконечными кругами, пока не образовалась кольцевая дорога, принадлежавшая лишь ему одному. На ней только он устанавливал правила, иногда звал гостей, но редко кто задерживался, потому что она, по их мнению, никуда не вела. Однако это была длинная дорога, на которой было на что посмотреть. Вот рябиновая роща, вот неназванный остров, вот цветы, каждый из которых он знал, и с каждым из которых здоровался на очередном кругу. Вот водопад, а за ним неизвестно что. И так много неба, которое не закрывают стены и башни. На этом пути он мог отдохнуть в любом месте и в любое время. Если к цели не получалось двигаться, он мог удобно лечь в её направлении. Исключительная власть над собственным временем и настроением дарила спокойствие, а позже и умиротворение. Пересекаясь на перекрёстках кольцевой дороги с уставшими путниками, штурмующими крепость, он не спорил с ними не торопился давать советы. Их изрядное упорство тоже становилось его опытом. Эти люди разбивались о стены, кричали, ломали себя и своё естество, оставляя лишь маленькие незаметные трещины.

Трещин было всё больше, он научился хорошо видеть их. Нужно было лишь ждать. В спешке больше не было никакого смысла. Зловещий аттрактор казался таким хрупким в его глазах, и стены были уже не такие высокие. Серые камни боялись его и дрожали, напрягались тёмными трещинами, подёргивались известковой рябью.

В день, когда одна из трещин обернулась дырой, это первым увидел именно он. Уже не было особого смысла забираться внутрь, он лишь немного заглянул. Внутри было красиво, ярко, богато, желанно. Нет, внутри не было пусто, как можно было подумать. Он не был удивлён и, конечно, не был разочарован. Было интересно, можно было бы зайти, но… Развернувшись, он пошёл прочь. Его ждал целый мир. У него было теперь так много дел.