Женщина для утех семьи Бэкхейм

Пролог

Ефимия Летова

Женщина для утех семьи Бэкхейм

На четвёртый этаж родового замка Бэкхеймов я не поднималась уже почти четыре года, с тех пор, как умер лорд Содель. Собственно, сейчас на четвёртом этаже проживала только вдова лорда Соделя, леди Кариса, тихое, бесцветное, бессловесное существо, напоминающее больше фамильное привидение, нежели хозяйку, пусть и бывшую, осиротевшего родового замка, а она меня в свою спальню по понятным причинам не приглашала. Поднимаясь наверх, отсчитывая ступеньку за ступенькой, я не могла не вспоминать прошлое, не могла не признавать, что скучаю по тем дням, когда я впервые здесь очутилась. Когда мне было дозволено столь многое, когда я ещё верила в то, что в моей жизни каким-то чудом всё скоро изменится к лучшему. Ни один из прочих мужчин, с которыми я делила постель, — а их было трое, не считая отчима, которого, по большому счёту, действительно не стоило считать, — не напоминал лорда Соделя даже внешне.

Поднимаясь в спальню его сына, которого до этого момента видеть мне не доводилось, я могла надеяться хотя бы на их внешнее сходство.

Время давно перевалило за полночь, в коридоре было темно и тихо. Последняя дверь слева, спальня молодого лорда, была плотно прикрыта, но не закрыта на ключ.

— Последняя дверь слева, — сказал мне двумя часами ранее лорд Ликор, отчего-то посмеиваясь в усы, — последняя дверь слева, детка, иди и сделай так, чтобы у парнишки звёзды в глазах заплясали! Он слишком устал от своей учёности и долгой дороги и нуждается в доброй девке под боком! Уверен, что никто из столичных шлюх и в подмётки тебе не годится!

Я привела себя в порядок согласно установленным правилам, дождалась указанного лордом Ликором времени и пошла.

В покоях новоприбывшего сына лорда Соделя царили тишина и полумрак. Два ночника на стенах мерно светили тусклым густо-лимонным светом. После полуночи родовая магия замка гасила свет, если воля хозяев не требовала иного. В данном случае приглушенный свет ночников был вполне оправдан — судя по всему, хозяин комнаты мирно спал, уткнувшись лицом в подушку. Я увидела только каштановую макушку, спутанные густые пряди волнистых волос, присмотревшись, заметила, как ровно, беззвучно приподнимаются в такт дыханию плечи и спина.

Значит, у меня было несколько мгновений на то, чтобы осмотреться.

Личные вещи нового хозяина, вероятно, уже заняли подобающие места на полках пузатых шкафов на гнутых ножках, я не заметила никакой одежды, которая всегда в изобилии и беспорядке присутствовала в спальне лорда Лавтура. Зато неподалёку от кровати стояло около трёх-четырёх высоких стопок перевязанных бечевой книг. Раскрытая книга белела страницами на прикроватной тумбе.

У меня слегка потеплело на сердце. Лорд Содель любил читать книги, он собрал за свою жизнь прекрасную библиотеку, и я частенько дожидалась его именно там. После смерти достопочтенного хозяина библиотека пустовала, и я, пару раз осмелившись зайти туда по своей воле, сочувственно гладила тоскующие, словно верные псы, медленно покрывавшиеся густым слоем пыли тома. Если сын лорда Соделя займёт его место, возможно, всё изменится не только для семьи Бэкхейм, не только для меня, но и для этих книг.

Я расстегнула пуговицы платья, вышагнула из островка блестящего белого шёлка. Это было против установленных правил. Не исключено, что молодой хозяин захотел бы раздеть меня сам. Но если он спит… Лорд Ликор сказал, что я не должна ждать его пробуждения.

Впрочем, тонкая полупрозрачная ночная сорочка и миниатюрные панталоны на мне остались. За пять лет службы в замке нагота меня не смущала. Я присела на кровать, запустила руку в густые кудри спящего мужчины. Лорд Ликор не сказал, сколько ему лет. Но, кажется, он немногим старше меня.

Молодой человек пошевелился, но не проснулся. Я спустилась рукой ниже, провела по гладким голым плечам и спине — несмотря на явную любовь к чтению, физическими упражнениями он судя по всему не пренебрегал. Откинула одеяло — новый хозяин спал в мягких домашних брюках с голым торсом.

Наверное, если бы он бодрствовал, я бы испытывала стеснение и подспудно ожидала недоброй реакции, грубости или издёвки — всё это было мне знакомо. Но крепкий сон юноши делал меня непривычно смелой, словно это я сама спала и видела волшебное сновидение. Словно мой приход сюда был моим желанием.

Всё смелее и смелее я гладила нового хозяина, от плеч до поясницы, то и дело невесомо касаясь губами горячей кожи, пахнущей сигаретами и отваром из мыльного корня. Он что-то пробормотал, повернулся на спину, и я увидела татуировку на впалом безволосом животе — безглазая чёрная змея, свернувшаяся кольцом вокруг пупка и глотающая собственный хвост. Это было так необычно, так натуралистично до жути, что я в первый момент испуганно отдёрнула руку. Но уже спустя мгновение осмелилась прикоснуться к несомненно талантливому, детально прорисованному изображению. Пробежалась по нему пальцами, поглаживая объемные на вид чешуйки. На его груди волос тоже не было, а лицо и в самом деле напоминало лицо лорда Соделя. Правильные черты, волевой подбородок… впрочем, наверняка можно будет сказать, только когда он откроет глаза. Мне захотелось, чтобы он их открыл. Чтобы посмотрел на меня, прижал к себе.

Странно. Я потянулась к его губам и остановилась буквально за мгновение до того, как коснуться их. Что я делаю?

Женщина для утех не имеет право на такие вольности, во всяком случае в первую встречу. Поцелуи в губы — желание хозяина. Со мной определённо происходило что-то странное.

Рука скользнула под резинку брюк, лаская его, гладкого и горячего, там, внизу. Несмотря на то, что он вроде бы всё ещё спал, тело откликнулось на мои прикосновения, а я почувствовала, как что-то непривычно сладко, почти болезненно, замирает и тянется внизу живота. Не так, как обычно.

Второй рукой я обхватила нового хозяина за плечи, и в первый раз в жизни, кажется, перестала считать про себя, ожидая завершения процесса.

В какой-то момент его губы снова оказались слишком близко, и я не выдержала, сдалась притяжению, мягко коснулась нижней губы, провела языком…

Молодой лорд открыл глаза, ещё сонные, тёмные, то ли от расширившихся зрачков, то ли это был их природный цвет, совершенно не напоминавший цвет глаз лорда Соделя. Несколько мгновений хозяин смотрел на меня, словно не веря тому, что видит.

А потом резко оттолкнул, так, что я свалилась с кровати на пол, благо, падать

Это был магический удар.

— Какого… Чорая⁈ — выдохнул сын лорда Соделя, соскакивая с кровати и глядя на меня, как на демоническую тварь из преисподней, с таким ужасом и отвращением, что я сжалась в комок, ожидая нового удара. — Кто… что…

Если новый хозяин и увидел звёзды, счастливым от этого он определенно не стал. Кажется, он был бы счастлив обнаружить меня мёртвой или что-то вроде того.

Я приподнялась, перекатилась на живот, принимая коленопреклонённую позу, хотя так и не поняла, что я сделала не так.

— Простите, хозяин.

— Убирайся, тварь продажная! — прошипел он, натягивая штаны одной рукой, а второй прижимая к груди подушку, словно заслоняясь от меня. Потом он резко отбросил подушку в сторону, словно осознав комизм и абсурдность собственной позы. — Убирайся, и близко ко мне подходить не смей! Мерзость какая…

— Да, хозяин.

Не решаясь повернуться к нему спиной, я поднялась и попятилась к двери.

Что ж, не знаю, в чём была моя вина, возможно, лорд Ликор знал, что молодой господин не в духе — и просто решил подлить масла в огонь, это было в его духе. А мне следовало радоваться, очевидно, что сын покойного лорда Соделя не станет одним из тех, кто пользуется моими услугами. Следовало радоваться… но я шла по коридору четвертого этажа, чувствуя растерянность, недоумение и какую-то мучительную незавершённость, тянущую пустоту внутри.

Правила

Установленные правила девицы для утех

1. Поступающая в распоряжение Семьи девица должна быть не моложе семнадцати годов, дать своё добровольное согласие на переход в Семью перед королевским магом, тем самым отрекаясь от всех прежних клятв и обязательств, в том числе перед собственными родителями, супругом или детьми.

2. Пользоваться услугами оной девицы могут только мужчины Семьи, связанные с Семьёй кровно или юридически признанные имеющими к ней отношение.

3. Если требования данных мужчин не нарушают сии Установленные правила, отказывать им девица для утех не имеет права, уступая в соответствие с главенством требующих.

4. Оная девица обязана содержать тело своё в чистоте и здравии, после каждой интимной связи проходя обряд очищения у целителя, а кроме того, регулярно принимая снадобья, препятствующие чадозачатию. В случае зачатия дитя семейный целитель имеет право избавить девицу от незаконного плода без согласия оной.

5. Семь дней в неделю ублажая мужчин Семейства, в коем проживает, восьмой день недели девица для утех обязана проводить в одиночестве, посте и молитвах Творцу за грешную свою душу.

6. Девица для утех получает регулярное жалование за свои услуги, восьмую часть коих обязана жертвовать ближайшему храму Творца, вымаливая прощения за свою порочную натуру, приведшую её на путь греха и искушения.

7. Будучи уличена в краже или ином преступлении, оная девица должна быть судима Королевским судом, и ни один из мужчин Семьи не имеет права вступиться за неё, ибо лишены они независимого ясного взгляда.

8. Девица может освободиться от своего рода занятий по достижению тридцати восьми годов, по указу Главы Семьи или независимо от оного, в случае, ежели в королевскую казну будет внесена сумма, стократно превышающая годовой оклад оной девицы.

Глава 1

На похоронах лорда Соделя четыре года назад я плакала так, как не плакала на похоронах собственного отца.

Только тогда я вдруг поняла, что по-своему любила его, любила, как никого другого. Впрочем, лет с шести, когда умер отец, мне особо и некого было любить. Я была уже довольно сознательной девочкой, чтобы понимать, что всё в нашей с матерью жизни круто изменится, и перемены внушали страх, но именно из-за ухода близкого человека я почему-то не особенно грустила. В моей памяти родной отец, один из мелких, небогатых и незнатных дворян, военный невысокого чина, остался очень суетливым, вечно занятым человеком. Мы очень мало общались — наверное, ему казалось, что ребёнком, особенно дочерью, должна заниматься мать.

После ухода отца из жизни гойда Варая осталась одна — ни бабушек, ни дедушек я не знала, вероятно, они, как и другие возможные родственники, давно уже покинули этот свет, и одиночество, полная неприкаянность и грозящее безденежье привели мать в состояние полнейшей потерянности. Я помню, как рыдала она на похоронах, всё ещё молодая и очень красивая, как билась, завывая, у гроба, как хватала меня за руки и тащила в свежевыкопанную яму, уговаривая прыгнуть туда вместе и разделить участь отца — эта её истерика напугала меня до ужаса, до заикания, от которого я с грехом пополам избавилась только ближе к двенадцати годам. Так или иначе, в могилу мы не прыгнули — нашлись добрые люди, оттащившие обезумевшую вдову и кое-как приведшие её в чувство, но кладбища и и тёмные пустые ямы ещё очень долго снились мне в детских кошмарах, от которых я просыпалась по ночам.

Через год после смерти отца нам перестали платить положенную военную пенсию по потере кормильца, а ещё через десять месяцев мать была вынуждена выставить на продажу дом. Скудные сбережения подошли к концу, правда, она занималась шитьём, но клиентов было немного, и доходы никак не покрывали расходы.

Встречая немногочисленных заинтересовавшихся домом, мать не могла сдержать слёз, чем отпугивала возможных покупателей. Я, в силу малолетства, равнодушная к подсчёту необходимых для нашего выживания средств, тихонько радовалась тому, что переезжать не придётся — крепкий двухэтажный особнячок с пышным, хотя и неухоженным садом мне нравился. И то, что мать не имеет возможности платить за школу, куда восьмилетняя почти неграмотная дочь непременно должна была ходить, — тоже. Правда, единственная оставшаяся с нами служанка, помогавшая по хозяйству, потихоньку учила меня читать, писать и считать.

Уроки чтения и письма мне не нравились — в нашем доме не было детских, понятных для меня книг, а тексты, которые диктовала мне старая гойда Арма, были сплошь из «Летописей о сотворении», написанные тяжёлым устаревшим языком. А вот цифры я с детства любила. Они меня завораживали. Такие надёжные, такие… постоянные и ясные, лишённые какой-либо двусмысленности. Похожие на тайные знаки. С цифрами я любила играть, придумывая задачки для себя же самой. Лепила их из комьев влажной глины на заднем дворе. Просто складывала и вычитала в уме, чтобы успокоиться.

В один прекрасный день очередной покупатель пришёл посмотреть дом, и я привычно спряталась за большим креслом

Смирно стоявшая у ног хозяина собака посмотрела на меня умными шоколадными глазами. Я тихонько похлопала по подлокотнику кресла — раз, другой, третий. И животное послушно подошло ближе. Я не испытывала страха, когда влажный нос ткнулся мне в ладонь — только сожаление, что мне нечем угостить зверя. Разве можно бояться собак? Вот людей я побаивалась, да.

— Ну-ка, кто тут у нас? — раздался гулкий бас над головой, и я, потерявшая бдительность, вжалась в пол. Мужчина склонился надо мной, одной рукой он ухватил псицу за ошейник, неприметный в густой шерсти, а другой неожиданно ласковым движением погладил меня по голове.

— Дочка, — отозвалась откуда-то мать. — Пуганая, дикая, как перепёлка, и не подойдёт к людям.

— Перепёлочка, — протянул нараспев мужчина, вроде бы добрый на первый взгляд, но отчего-то его голос вызвал во мне нервную дрожь. — Красивая у тебя дочка, гойда Вария, а годов так через пять какая будет…

«Красивая» я слышала с тех пор часто, даже слишком часто. Для меня это стало не похвалой, а, скорее, укором, даже проклятием.

Очень быстро, неприлично быстро гойдел Лихаэр женился на матери, и моя жизнь снова круто изменилась. Вероятно, в лучшую сторону, хотя — как посмотреть.

К дворянам мой отчим не принадлежал, о чём мать непременно зло и саркастично напоминала ему и мне во время своих всё более частых алкогольных возлияний. Не дворянин, но весьма обеспеченный человек, он совершил неплохую сделку, заключив этот брак — дом, по сути, достался ему бесплатно. Своё состояние мой новоявленный отчим сколотил на весьма популярных среди знати охотничьих собаках. Именно под эти нужды он и присмотрел наш запущенный, но просторный сад — многочисленные пустовавшие подсобные помещения были переделаны под тёплый и просторный питомник и площадку для выгула. Дело гойдела Лихаэра процветало — очередь на дорогостоящих щенков была расписана на пару лет вперёд. Мать не помогала ему, но и не мешала, бродя по дому, как приведение — бледная, с впалыми щеками и синяками под глазами, с кислым запахом изо рта и мутным равнодушным взглядом. Периоды этих её хаотичных брожений сменялись затишьями, когда она и вовсе пропадала из виду — повзрослев, я стала понимать, что это означает. То ли мучимая виной за повторный брак и предательство отца, то ли просто поддавшись постыдной слабости, она постепенно спивалась, и в моей жизни никакого участия не принимала.

Зато гойдел Лихаэр принимал. Более чем.

Он следил за моим питанием, здоровьем и гардеробом, устроил в школу, несколько лет подряд нанимал гувернантку на те дни, которые я проводила дома. Он обращал внимание на мои успехи в учёбе, особенно — в математике, хваля их и всячески поддерживая, давая понять, что подобная «изюминка», обычно несвойственная молодой девице, ему чрезвычайно нравится. Думаю, я могла бы привязаться к нему, потому что, как и любой ребёнок, не могла не тянуться к заботящемуся о нём взрослому, но отчим пугал меня своей непробиваемой прагматичностью и расчётливой рациональной жестокостью. Не раз и не два я видела, как он самолично топит в питьевой лохани негодных нестандартных щенков. Не раз и не два я замирала от ужаса и острой недетской жалости, тайком обворачивая тряпками их маленькие, выброшенные в мусорную кучу тельца, чтобы потом закопать на заднем дворе.

А ещё меня отчего-то пугало до дрожи, как ласково и в то же время задумчиво, оценивающе он на меня смотрит. Не только жестокость, но и ласка, и забота гойдела Лихаэра были от и до выверенными, расчётливыми.

Собак он растил на продажу.

А чужую девчонку растил для чего?

Глава 2

С моих четырнадцати лет — примерно, я не запомнила точной даты — забота гойдела Лихаэра перешла в несколько иную плоскость. Мать к тому времени я перестала воспринимать как полноценного члена семьи, да что там — как полноценного человека, и мне и в голову не могло прийти пожаловаться ей на своего отчима. Впрочем, нет, один раз я всё-таки сказала ей, что мне неприятно его пристальное внимание, но мать пробормотала, что «Корин — единственный, кто заботится о нас», и, сказать по правде, мне нечего было ей возразить. Подозреваю, что каменный особняк с окружавшим его бывшим садом по документам давно уже принадлежал исключительно предприимчивому гойделу, нечего было и думать затевать судебную тяжбу и пытаться что-либо вернуть назад. Окажись мы на улице, судьба матери, пристрастившейся к бутылке так, как не всякий разорившийся ми'рский — мирскими называли у нас демобилизованных по причине подорванного здоровья бывших военных — была бы незавидной. Что же касается моей судьбы, благодаря отчиму, иллюзий я не питала.

С моим взрослением его влечение ко мне стало очевидным и неприкрытым, да он и не заботился о том, чтобы его скрывать — немногочисленные слуги, обитавшие в нашем доме, были неболтливы и смотрели по большей части в пол. Всё началось со случайных поглаживаний и прикосновений по округляющейся груди и бёдрам, которыми гойдел Лихаэр не брезговал и в моём более раннем детстве — по голове, по плечам и спине. Иногда — шутливый хлопок по ягодицам, иногда — щипок за щёку. Порой гойдел брал на свою псарню новых, уже взрослых собак, и я видела, как уверенно, неторопливо, но неотвратимо он их приручал, то голодом, после которого следовало лакомство, то точным расчётливым ударом, после которого шла обязательная ласка. Меня не били и голодом не морили, и всё же он дрессировал меня, как собаку. Прикосновения к груди, к животу даже через ткань заставляли меня морщиться и сжимать губы — да, я многого не знала, но понимала, что то, что он делает — неправильно и грязно.

«Ты слишком красива, — повторял гойдел Лихаэр. — Слишком свежа и красива, в этом всё дело, а

И всё равно было противно и страшно.

Но в конце концов, тело — это просто тело. Проповедник Творца в храме, куда я иногда ходила, больше за глотком свежего воздуха, нежели за божественным откровением, утверждал, что наши смертные тела — лишь оболочка, на время дарованная нам Создателем, ничего не стоящая. Правда, эти страстные речи не помешали ему жадно ухватить меня пониже спины, когда мы столкнулись однажды в очереди в овощную лавку.

В моих немудрёных мечтах я была в меру некрасивой сиротой, сбегающей из сиротского приюта в поисках лучшей жизни. На деле я так и не решилась на побег — дома было плохо, но терпимо и привычно, а внешний мир казался мне чем-то жестоким и страшным.

Однажды гойдел Лихаэр взял меня с собой в город. Мы приехали вечером, когда было уже темно, спустились по лестнице в полуподвальное помещение, заполненное вонючим дымом, в котором то и дело сновали тёмные мужские силуэты. Знакомые гойдела — краснолицые опухшие мужчины средних лет, не брезговавшие ни курительными трубками, ни выпивкой — шумно, крикливо обсуждали с ним собачьи бега, охоту, войну — в наши неспокойные времена бывшего военного было встретить проще, чем фазана в лесу, а ещё мерили меня масляными похотливо-ленивыми взглядами. Чья-то липкая рука украдкой погладила меня по бедру, и я прижалась к сидящему рядом гойделу Корину, осознав нехитрую истину — знакомое зло лучше неизвестного.

— Видала, как они на тебя пялились, перепёлочка? — пьяно хмыкнул отчим на обратной дороге, сжимая мою руку так, что я от боли прикусила губу. — Все слюнями истекли, небось, на такую девочку. Не бойся, моя красавица не достанется этим остолопам, у которых не хватает мозгов даже на выпивку заработать. Ты слишком хороша, поверь старому Корину, мы дорого пристроим тебя, в хороший и знатный дом. Ты достойна быть любовницей большого человека, девочка. На жену не рассчитывай, нет у тебя ни лоска, ни имени, ну так и можно подумать, велика печаль. Какой-нибудь плюгавый гойдел, разумеется, возьмёт тебя с радостью, будет задирать подол по вечерам после пивной чаши, заделает тебе с полдесятка детишек, загоняет домашней вознёй, а когда твоя красота угаснет от забот и хлопот, найдёт себе сговорчивую девицу из кабацких шлюх, каждый вечер новую, а ты будешь раз в неделю скакать на его немытом стручке под вопли сопливой мелюзги за стеной… Нет, перепёлочка, тебя ждёт другая судьба. Главное — не прозевать хорошего клиента, пока ты юна и невинна. Мы, мужчины, не в силах устоять против таких глаз и таких пальчиков, — он положил мою ладонь себе на уже расстёгнутую ширинку и сжал, прикрывая глаза.

Что и как нужно делать — я уже знала. Была научена.

— Перепёлочка, — простонал гойдел Лихаэр. — Ещё пару лет — и ты станешь самой дорогой сучкой на севере Хорренхая. А я куплю себе звание лорда. Мы оба будем в выигрыше, ну же, поработай своей нежной ладошкой мне на радость…

Я украдкой вытерла ладонь о юбку и уставилась в окно, представляя, как моё лицо покрывается язвами, я краду лошадь и навсегда уезжаю прочь из Хорренхая, а лучше — попадаю в какой-нибудь другой прекрасный мир. Поездкой мои фантазии и ограничивались, правда иногда я мечтала, что там, в этом ином мире, и вовсе нет никаких мужчин. А лучше всего — вообще нет никаких людей.

Глава 3

— Тише, тише, Сомерсет, — тихонько бормочу я, разглядывая застывшего шагах в двадцати пса. Привычка говорить с собаками — ещё хлеще, чем с самой собой, от неё так трудно избавиться, хотя необходимости в проговаривании вслух нет никакой: Мерс, лучший племенной кобель лорда Лихаэра, понимает меня с полувзгляда.

Никогда и ни с одним человеком я не смогу добиться такой связи. Мерс застыл каменным изваянием, взгляд его карих глаз прикован ко мне. Лёгкий хлопок по бедру — и каштановая молния срывается с места, обегает меня, тычась костлявым боком, усаживается слева, как положено. Я опускаюсь на корточки, утыкаюсь лицом в шелковистую блестящую шерсть.

Внезапно пёс напрягается, пробегающий по мышцам импульс едва уловим, прямой опасности он не чует, но я резко выпрямляюсь — и вижу незнакомого мужчину. Ровесник лорда Лихаэра, он в то же время разительно отличается от него, как благородный двадцатилетний коньяк от деревенской медовухи с запахом конского навоза. Помимо охоты отчим уважал собачьи бега и бои, частенько брал меня с собой, не столько показать действо — там, где одна собака рвала другую под свист и улюлюканье толпы, мне неизменно становилось плохо — сколько показать высшее общество. Где ещё я могла его увидеть? Понемногу рассказывал о его привычках и устоях. Не знаю, где он, сам сын торговца, успел нахвататься подобных знаний и сведений, то ли в дорогих кабаках, то ли в игорных клубах, но знаниями лорд Корин обладал обширными и меня просвещал охотно: с его точки зрения женщина должна была уметь поддержать беседу. Впрочем, не думаю, что дело было только в этом — в конце концов, он нередко называл меня «дочкой». Что, впрочем, не мешало то и дело обращаться ко мне для разрядки, если приходилось задерживаться в поместье надолго. Делить постель с моей матерью отчим перестал окончательно. Впрочем, верный своему слову, практичный до мозга костей, девственность мою он сохранил.

Я довольно скептично относилась к его экономическим планам. Неужели люди и впрямь готовы столь щедро платить за постель, что в том хорошего, разве в борделе добра такого мало, девиц, за бутылку да брошку готовых ноги раздвинуть? К семнадцати годам я считала, что знаю об этом не так уж мало — отчим постарался. Меня он и правда почти не трогал, зато заставлял — или убеждал, не так уж велика разница — всесторонне ублажать его самого. Разумеется, между многими «знать» и «уметь» лежала немалая пропасть, но со свойственным юности максимализмом, я была уверена, что вряд ли смогу чему-либо удивиться.

Было бы чему удивляться, сколько раз я присутствовала на собачьих случках!

Одним словом, приближающийся незнакомец был богат. Я успела оценить и трость с каменным набалдашником в виде собачьей

Мужчина изучил меня с ног до головы — длинные волосы убраны под шляпку, брючный костюм для верховой езды потёртый и тесный в груди — и хмыкнул.

— Ты, что ли, Лихаэрова дочка?

— Падчерица, — коротко ответила я, для верности кладя руку на пёсью холку. — Гойдел Корин в отъезде, господин, завтра вернётся.

— Завтра меня не устроит.

— Если что по собакам нужно, так я могу помочь, — неуверенно ответила я. Это была правда — не я ли сопровождала отчима везде и всюду? И роды принять, и рану зашить, и командам выучить, и молодняк показать — разве что топить щенков я так и не научилась.

— Ну, помоги, что ли, — снова хмыкнул посетитель. — Как звать-то тебя, помощница?

— Римия, — и какое ему дело до моего имени? Я двинулась в сторону новой утеплённой псарни, отчаянно пытаясь вспомнить, кого из щенков трёх новых помётов отчим уже пристроил. Клиент платёжеспособный, грех упустить, но ведь и обязательства перед прочими — не ветер, а камень. Мерс побежал за мной.

— И сколько тебе лет, Рими?

— Семнадцать.

— Так Корин твой опекун? А где твои родители? Чем они занимались?

Он на щенков посмотреть пришёл или про меня языком почесать, в конце-то концов?..

Я отвечала коротко, стараясь побыстрей отвязаться от пустой болтовни и глупых расспросов. А ещё говорят, будто бабы болтливы. После вопроса, а училась ли я школе, не сдержалась и огрызнулась: нет, мол, грамоте да счёту не обучена, только на псарне и живу с детства.

Так и не представившийся гость улыбнулся в бородку:

— Какая жалость! Я высшую школу закончил, когда тебя ещё и на свете не было, а тут мне приятель задачку загадал, так вот решить не могу. Думал, кто бы свежим взглядом посмотрел, да ладно, придётся самому подумать.

Я повернулась к нему.

…если я что и любила, кроме собак, конечно, так это решать задачки и головоломки. Лорд Лихаэр знал о моём пристрастии к цифрам, примерам и ребусам, и выдавал их, как иным конфеты — за хорошее поведение.

— Что за задачка?

— Так ты ж неграмотная, — незнакомец ловко передразнил мои интонации, но тут же продолжил. — Да вот какая. На охоте псица гонит зайца. Через сколько прыжков она его настигнет, если первоначально их разделяет расстояние в полторы сотни шагов, заяц с каждым прыжком удаляется от собаки на семь шагов, а собака бежит быстрее зайца и с каждым прыжком приближается к нему на девять шагов?

— Семьдесят пять? — чуть разочарованно ответила я, задачка показалась мне слишком лёгкой. Вместо ответа незнакомец протянул руку и ловко стянул с меня шляпку. Волосы волной скатились до пояса.

— Верно, врушка Римия, — тихо произнёс он. — Ты действительно неглупая девочка.

Мне стало неловко за незаслуженный комплимент, а ещё потому, что потенциальный покупатель продолжал смотреть мне в лицо — не так, как пялились мутные приятели лорда Лихаэра, а напротив — кристально ясно и очень спокойно.

— Ну, так мы щенков-то пойдём смотреть или как? — буркнула я.

— Идём, — вздохнул он, словно уступая детскому капризу. — Покажи мне всё, всё, что у тебя есть, Римия.

Глава 4

Если бы я только знала тогда, насколько непредсказуема бывает жизнь. Но всё с той же самонадеянной наивностью юности и уверенностью, что смерть никогда не коснётся моей жизни напрямую, я полагала, что продумала всё.

В тот самый первый день нашего знакомства лорд Содель взял пару лучших щенков, не особо, впрочем, к ним приглядевшись, деньги отсчитал так же, не глядя, и уехал, оставив меня в состоянии какого-то смутного сожаления. Он не распускал руки, как отчим и его дружки, был со мной учтив и любезен, рассказал о том, какая большая библиотека в его замке, поразился тому, как быстро я складываю и умножаю в уме ломаные числа, одним словом, произвёл наилучшее впечатление — хотя, по большому счёту, мне и сравнивать было не с кем. Я задумалась о том, как много ещё встретится на моём пути подобных обходительных и образованных благородных людей. По всему выходило, что шансов на это мало, куда вероятнее видеть вокруг тот сброд, с которым имел дело гойдел Лихаэр.

…но я ошиблась. Не минуло и пяти дней, как лорд Содель снова посетил нас, на этот раз запершись с отчимом для долгой беседы, но и мне уделив добрых полчаса. Получив из его затянутых в тончайшую кожу перчаток рук книжку с ребусами, я едва не запищала от восторга, не особо обратив внимание на дорогое колечко с красным камнем, по утверждению моего нового знакомого, столь выгодно оттенявшего цвет моих губ. Дешёвая поэзия никогда не занимала существенного местечка в моём странном сердце, как и красивые побрякушки, хотя меня не баловали ни тем, ни другим.

Ещё спустя несколько дней отчим позвал меня к себе, но развернул на пороге, недовольно отчитав за растрёпанный вид и перемазанные в земле щёки. Я наскоро умылась, не понимая ни его нервозности, ни претензий, но возражать и перечить не посмела. Впрочем, причина спешки обнаружилась очень скоро — лорд Содель сидел в хозяйском кресле, элегантно сложив ногу на ногу, а руки устроив на каменной собачьей голове, увенчивавшей трость.

— Римия… — голос лорда Лихаэра был хриплый, что выдавало крайнюю степень волнения. — Римия, ты уже имела счастье познакомиться с лордом Бэкхеймом. Он… он хотел бы сделать тебе предложение. Очень, очень лестное и важное для нас предложение. Прошу тебя, выслушай всё до конца.

Признаться, в первый момент я подумала о том, что моему доброму знакомому требуется работница на его личную псарню — и едва удержалась от восторженного кивка…

…Как я уже говорила, тогда я была слишком наивна, неопытна и самонадеянна.

То, что втолковывал отчим, никак не усваивалось в моей голове, но он был не против повторить и дважды, и трижды. Злясь на себя за невольно запылавшие щёки, я опустила взгляд на лежащий передо мной документ.

Контракт.

На щенят мы тоже подписывали своеобразный акт купли-продажи. Указывали дату рождения, вес, рост в холке, состояние шерсти и глаз — а ну как подохнет по дороге в новый дом, потом не оправдаться, что не хворого пса подсунули невинному обманутому благородному гойделу или лорду!

Но читать контракт по

Да моей матери тридцать семь лет, а я буду старше её, я…

— Корин, вы не могли бы оставить нас ненадолго? — мягко спросил лорд Содель, и отчим испарился, как лужица воды на солнце. Мой без пяти минут покупатель поднялся, подошёл поближе и протянул руку, не делая и попыток ухватить меня, полапать, и это подкупило — я послушно вложила свою ладонь в его, всё еще не зная, что сказать, какие подобрать слова. На этот раз перчаток на госте не было, и я почувствовала, насколько заледенели от волнения мои пальцы, по сравнению с его, горячими.

— Римия, послушайте. Мне пятьдесят два года. Я очень богат. Я крепок, но уже не молод, моему сыну двадцать лет, и этот сумасбродный мальчишка болтается с храмовниками и не стремится брать на себя ответственность за семью. Моей жене сорок один, и она день-деньской поливает свои орхидеи в саду. Я уважаю её и благодарен ей за совместно прожитые годы, но она немолода и отношения между нами давно уже сводятся к разговорам о погоде за завтраком. А вы, прелестнейшее чистое создание, скрасили бы мои годы так, как фонарь освещает дорогу путнику, бредущему в ночи. Я научу вас любви, которой слишком много в моём сердце и которая не имеет иного объекта привязанности, так что она изольётся на вас и только на вас. Не думайте, что я позволю кому-то ещё прикоснуться к вам. Рими, а тем более обидеть или унизить… я не жаден и умею быть благодарным. Тот контракт, что вы должны подписать, составлен по стандартному образцу, видите ли, с недавних пор Его Величество решил бороться с процветающим среди знати развратом и блудом весьма решительным образом. Но я предлагаю вам свой собственный договор, цена которого — моё слово. Пять лет рядом со мной одним — и я верну вам свободу, а также полностью обеспечу вашу свободную безбедную жизнь после. Подумайте, Рими. Сомневаюсь, что с учётом заинтересованности в вас вашего… приёмного отца, вам удастся найти более выгодное предложение.

Я смотрела в пол, мысли путались в голове.

Только он один… только на пять лет… Безбедное существование и свобода! Это многое меняло. Отчего-то мне хотелось ему верить, хотя это была всего лишь третья наша встреча.

Он так отличался от всех других мужчин! Он казался… добрым.

Лорд Содель ждал, не нарушая моего молчания. Однако молчание затягивалось — я понимала, что должна что-то сказать, однако на ум не приходило ничего стоящего.

Тридцать пять умножить на двенадцать… четыреста двадцать. Четыреста двадцать делить на четырнадцать… Тридцать. Когда я нервничала, всегда перемножала в уме цифры.

Руки лорда Соделя мягко сжали меня за плечи и притянули к нему. Я испуганно заглянула ему в лицо — а ведь ничего не собиралась бояться. Вот только отчим никогда не целовал меня в губы.

— Должен же я знать, что покупаю, — интимность шёпота подкупала, словно компенсируя неприятный цинизм его слов. Я почувствовала сперва пряный запах курительных трав, а потом — упругое и настойчивое прикосновение узких напористых губ, раздвигающих мои, влажный и горячий язык, исследующий мой рот изнутри, чуть горьковатый привкус и неожиданную слабость в онемевающих запястьях.

«Должен знать, что покупаю» — была в этих словах и какая-то вопиющая неправильность, и одновременно подкупающе неприглядная истина, и я постаралась расслабиться и неумело ответить — я уже видела, как люди целуются. Толкнулась языком ему навстречу.

Его горячие ладони чувствовались сквозь платье.

Глава 5

… все вышло не так, как я предполагала, и не так, как предполагал лорд Содель. Его не стало ровно через год, и я плакала на его похоронах так, как не плакала ещё никогда в жизни, горюя о потере, самой сильной потере за всю свою недолгую жизнь. Мне не в чем по сути было его упрекать: лорд Содель при жизни держал своё слово, и весь этот год, опять же, единственный за всю свою сознательную жизнь, я была почти счастлива. Он берёг меня — от возможного презрения и справедливого негодования собственной законной супруги, от других мужчин своей семьи, формально имевших право позвать меня разделить с ними ложе, но уважавших его главенство и его решение настолько, что никто ни разу не пытался меня ни к чему принудить. Мой хозяин учил меня — не только постельным развлечениям, но и различным наукам, и манерам, правилам поведения за столом, даже танцам, не менее сложному искусству поддержания светской беседы, и хотя женщины для утех существовали словно бы вне сословий, одинаково игнорируемые и избегаемые как простыми людьми, так и дворянами, пожалуй, если бы в итоге я каким-то чудом умудрилась оказаться в высоком обществе, то вполне могла бы сойти за свою.

Наконец, иногда мне даже казалось, что лорд Содель по-своему любил меня. По крайне мере, он желал меня и наслаждался ощущением собственной юной силы, которое я ему дарила, и был мне благодарен, а на большее я и не рассчитывала. Отчим всегда говорил мне, что такие, как я, могут добиться восхищения, основанного на вожделении, а любви добиваются лишь герои романтических книг. Я ему верила за неимением других вариантов, и подобные книги никогда не читала — к чему мечтать о несбыточном.

После того,

Комната, выделенная господином, привела меня в восторг — раза в три больше, чем та, что была в родном особняке, и пахло там цветочной ароматической водой, а вовсе не плесенью, пылью и мокрой собачьей шерстью. Тоненькая большеглазая Лиока, моя собственная — подумать только, как у госпожи какой-нибудь! — горничная поклонилась мне, пробормотав что-то вроде «Добро пожаловать, гойда», и я едва удержалась от того, чтобы расцеловать её в обе щеки. А ещё там были новые роскошные платья, нечитанные книги и даже книги с примерами, и пара фарфоровых кукол, и картинки на стенах, и не было никакого гойдела Лихаэра с его липкими жадными руками, не было вечно пьяной матери, в последний год узнающей меня с трудом, и я чувствовала, как колотится в груди сердце.

Обедала и ужинала я с другими слугами, державшимися вежливо, но холодно и отстранённо: очевидно, всем было известно, для каких целей привезли «эту распутную безродную девицу». Большинство слуг, надо полагать, искренне сочувствовало старой доброй хозяйке, но никто не смел и слова пикнуть мне в лицо. А шёпотки за спиной я не слушала, да пока что и не могла бы услышать — слишком уж всё пело и трепетало внутри.

Целительница семьи Бэкхейм Сантима без единого слова выдала мне снадобье, препятствующее зачатию, густое и горькое, которое я выпила тут же, в её присутствии, стараясь не смотреть в её холодное, обрамленное седыми волосами лицо. С этой женщиной, согласно моему контракту, я должна была отныне видеться регулярно.

Вечером первого дня пребывания в замке Лиока помогла мне принять ванну — восхитительную, ароматную горячую ванну, которой и в помине не было в моей прежней жизни, и удалилась, поглядывая на меня со значением напоследок.

А я заметалась по комнате.

Столько лет мне твердили, что моё предназначение — дорого продать своё тело. И вот сделка совершена, и я, похоже, получила не так уж мало, но внезапно мне стало тревожно и страшно.

А если лорду Соделю я не понравлюсь? А если он вышвырнет меня вон и потребует вернуть все деньги? А если он будет жесток со мной? А если…

И я обратилась к цифрам — своим единственным надёжным друзьям. Села в плетёное кресло, прикрыла глаза и зашептала, как иные шепчут молитву Творцу:

— Восемьдесят пять на двадцать… тысяча семьсот. Тысяча семьсот разделить на четыре… на четыре… четыреста двадцать пять!

Я не услышала появления лорда Соделя, но почувствовала мягкое и одновременно сильное прикосновение его рук к плечам. Повинуясь направляющему движению, поднялась, так и не открывая глаз. Он ловко, одну за другой, расстегнул пуговицы на моей ночной рубашке, и прохладный воздух пощекотал обнажённую кожу, и я, смиряясь, глаза открыла.

Лорд Содель стоял совсем близко и любовался мной. Протянул руку, погладил скулу, чуть задержавшись на подбородке, накрыл ладонью грудь, сжал горошину соска, отпустил и снова сжал, второй рукой вытаскивая шпильки из волос. Несмотря на горящий в камине огонь, мне было холодно, но я не решалась даже пошевелиться. Он поцеловал мою шею, втягивая кожу губами, гладил и сжимал то одну, то другую грудь, нашёптывая на ухо что-то ласковое, успокаивающее, его касания были не слишком приятными, но вполне терпимыми, и всё-таки я плохо понимала, что должна делать, ведь гойдел Лихаэр никогда так меня не ласкал. Возможно, он хотел, чтобы я всё же выглядела неопытной, понимая, что это в большей степени возбудит моего нового владельца. И лорд Содель несомненно был возбужден — я почувствовала это, когда и он, наконец, разделся, по-военному быстро, и осторожно положил мою холодную безвольную ладонь на свой куда более напряжённый орган. Сжал ладонь, проводя вверх и вниз.

Это пугало меня куда меньше, чем жадные, такие колюще-острые пальцы, ласкающие меня между ног. Лорд приподнял моё бедро, поставил ступню на сидение кресла, заставив чуть согнуть ногу и открыться больше его бесцеремонным пальцам, сначала медленно, а потом всё быстрее проводил по гладким сухим складкам, и одновременно заглядывая в глаза, словно пытаясь увидеть что-то, чего там быть не могло по определению. Мне очень хотелось отстраниться и удовлетворить его руками, ртом, как я была научена, но я понимала, что лорда Соделя подобное не устроит. И всё же когда он убрал от меня руку, размазав довольно-таки скудную влагу по животу и надавил мне на плечи, заставляя опуститься на колени перед собой, я почувствовала облегчение и робкую надежду, что этим хотя бы на сегодня всё уже и ограничится. Я смотрела на него снизу вверх, ожидая дальнейших указаний, а цифры так и мелькали перед глазами, реальные, как галлюцинации у человека, допившегося до белой горячки.

— Ты уже делала это раньше? — прошептал лорд Содель, запуская пальцы в мои волосы и массируя затылок, притягивая к собственному возбужденному члену, и я вспомнила слова отчима о том, что мужчины не смогут передо мной устоять. Что ж, лорд Содель пока что стоял, но я отчетливо поняла в тот момент, что в словах отчима была доля правды.

— Нет, — успела я соврать, прежде чем моих губ коснулась горячая плоть, послушно обхватила её губами, подавив рвотный рефлекс, от которого так и не сумела избавиться окончательно. Счёт отвлекал, а ладонь на затылке задавала ритм, я думала о том, что самое позднее утром он меня отпустит. Безжалостно растянутые уголки губ заныли, я всхлипнула, а лорд Содель внезапно отстранился, и потрепал меня по голове, а я обрадовалась, что хотя бы сегодня, хотя бы сейчас не придётся глотать его семя, потому что я помнила этот горьковатый вкус, от которого живот сводило спазмами, и благодарно прижалась щекой к его ладони.

Один или другой… я не чувствовала особой разницы. И врать было несложно. От этой лжи всем становилось легче.

— Тебе хорошо, моя малиновка?

Перепёлочка, малиновка… Дурацкие прозвища. Я снова соврала, кивнув, и лорд Содель улыбнулся, без особых усилий подхватил меня на руки и отнёс на кровать. Тяжесть его тела была… необременительной. Я знала, что от первого проникновения будет больно, выдохнула, закусывая ладонь. Его рука

…так что — да, на похоронах лорда Соделя я действительно плакала о нём.

И только на следующий день поняла, что в могиле оказалось не только его тело, но и все данные им мне обещания. Никто более не собирался меня беречь, никто не собирался меня отпускать, и формальный новый глава семьи — в отсутствии законного наследника, которого я ни разу не видела — младший брат лорда Соделя, лорд Ликор Бэкхейм позвал меня в свою спальню на следующую же ночь после похорон моего первого мужчины и первого, но, увы, не последнего хозяина.

Глава 6

Из спальни нового хозяина я почти бежала.

Кроме лорда Соделя, который любил приходить ко мне сам, остальные всегда меня вызывали к себе. Даже женатый лорд Ликор — не в супружескую спальню, конечно, а в свою личный кабинет, по совместительству имеющий весьма удобное ложе для отдыха от забот и хлопот в моём обществе.

Обычно, если никто меня не приглашает, я ложусь спать рано — пользуюсь моментом. Хорошо, когда можно остаться в собственной комнате, почитать в своё удовольствие, порешать задачи, принять ванну. Несколько раз бывало такое, что заранее запланированный визит к одному из моих хозяев срывался по тем или иным причинам, и я всегда радовалась незапланированному отдыху.

Но сегодняшняя встреча с сыном лорда Соделя привела меня в такое смятение, что вместо собственной комнаты я направилась на трепезную — туда, где ели слуги. Время перевалило за полночь, так что шанс никого не встретить был очень и очень велик.

Однако в трепезной над стаканчиком дешёвого вина и нарезанным кубиками яблоком сидела сгорбленная темноволосая фигурка, к счастью, оказавшаяся Лиокой — моей горничной и единственной почти подругой. Прочие слуги чурались «распутной женщины», и за пять лет ситуация не изменилась в лучшую сторону. Не исключаю, что в этой неприятии была немалая доля зависти: со стороны казалось, что я бездельничаю, получаю всяческие привилегии и наслаждаюсь жизнью за неоправданно высокое жалование. Насчёт жалования они были не так уж и неправы: согласно контракту, получала я гораздо больше, чем остальные, почти девять сотен золотых хорров в год. Ирония заключалась в том, что тратить заработанное мне было по сути некуда — связанная в своих передвижениях магическим контрактом, я покидала замок крайне редко, за последние четыре года всего несколько раз, и это не были походы по магазинам. Часть дохода отправляла матери, иной связи с которой не поддерживала. Разумеется, я понимала, что она либо потратит полученное на горячительные напитки, либо попросту отдаст отчиму, но для меня это был единственный шанс узнать, что она ещё жива: получать деньги она могла только лично. Остальное я откладывала через поверенного семьи Бэкхеймов гойдела Мафуса на свой личный счёт. Нечего было и думать накопить самостоятельно необходимую для освобождения сумму, стократно превышающую годовое жалование, но мне казалось кощунственным тратить деньги на что-то ещё — и я всё же копила.

У терпимости Лиоки была вполне конкретная и понятная причина: её старшая сестра лет десять назад отправилась учиться в Хоррен, но влюбилась в одного из академических профессоров, а спустя какое-то время, ещё не получив диплом, надоела своему покровителю, получила отставку и осталась по сути на улице, отчисленная и беременная. Возвращаться и позорить родителей она не стала, достойную работу найти не смогла и очень скоро оказалась в обычном столичном борделе, заведении для людей куда беднее и проще, чем мои аристократические хозяева. Правду сказала лишь сестре, которая нашла во мне отдушину и слушательницу, неспособную к осуждению. Вслух я всячески жалела незнакомую мне женщину, а в душе — завидовала. У нее был хотя бы ребенок. У неё было ради кого и чего жить.

А у меня…

Говорят, после долгих лет употребления зелий от чадозачатия дети не рождаются вовсе, организм неотвратимо изменяется. Даже если чудо свершится, и лорд Ликор отпустит меня до истечения указанного в контракте срока, вряд ли я смогу испытать радость материнства. И пусть с этой мыслью я почти смирилась, и пусть участь внебрачного ребёнка — а на другого нечего было и рассчитывать — была бы незавидна, пусть моя собственная мать никакой радости от существования дочери не испытывала, где-то внутри мне было трудно окончательно принять этот факт.

Лиока, похрустывая яблоком, глядит на меня с любопытством, но первая вопросов не задаёт. Зато их, кажется, необходимо задать мне: хоть горничная и старше меня всего на три года, но благодаря болтовне с другими слугами об обитателях имения Бэкхеймов куда больше. Как ни странно, но мои хозяева никогда не обсуждали со мной возможного будущего главу семьи.

Даже лорд Содель почти ничего не рассказывал о сыне, кроме того, что тот уехал куда-то учиться и не жаждал возвращения под крышу родного дома. Лорд Ликор, понятное дело, не хотел обсуждать своего юного соперника за главенство в семье, лорда Викона интересовало только весьма отдалённое прошлое…

Да молодой лорд не приезжал даже на похороны собственного отца!

— Лиока, ты же знаешь, что приехал сын лорда Соделя?

— Знаю, леди. О приезде лорда Авертера уже несколько дней болтали. Виданное ли дело — шесть лет его дома не было. Неужели вы были у него в спальне? Неужели сам пригласил⁈

— Не сам, — неохотно ответила я. — Лорд Ликор…

— А, — понятливо отозвалась девушка и, не удержавшись, хихикнула. — Ну, он затейник… Как всё прошло?

— Никак, — я снова рассердилась нелепому разочарованию вместо облегчения. — Лорд Ликор знал, что молодой господин… не будет рад меня увидеть?

— Все знают, но предпочитают не обсуждать, — Лио понизила голос. — Лорд Авертер же из… этих.

— Из каких? — я тоже невольно стала говорить тише. — Он мужчин предпочитает, что ли⁈

— Ой, нет. Хотя слухи и такие ходили, уже давно, — Лио хмыкнула. — Лорд Содель, пока жив был, жестоко их пресекал, надо думать, и сына бы приструнил,

— Тайное общество? — изумилась я. — Что за общество еще такое?

— Так на то оно и тайное, что никто про него ничего толком не знает, — резонно возразила Лиока. — Но слухи-то ходят, конечно… Майра, горничная старшей леди Бэкхейм, говорила, им вообще там всё под корень отрезают, чтоб, значит, даже и не пытались!

— Врут, — буркнула я.

Уж это-то мне было доподлинно известно.

* * *

Оставив Лиоку на кухне, я прихватила пару пирожков, завернув их предварительно в салфетку, и медленно двинулась в сторону своей комнаты.

Тайное общество магов, поклоняющееся Изначальному, участникам которого запрещено жениться! Вот ведь глупость какая, быть такого не может. Прямой и единственный наследник главы семьи обязан иметь жену и детей. В случае отсутствия прямых наследников окончательно права главы семьи перешли бы к лорду Ликору, а затем к его сыну Лавтуру, но наследник лорда Соделя жив.

И обязан продолжать род!

Я остановилась прямо посередине коридора второго этажа, ведущего в мою собственную спальню.

Дался мне этот… Авертер!

Дался.

Насколько я знаю, чтобы официально стать главой рода, главой в полном смысле этого слова, нужно пройти некий обряд подтверждения. Может быть, для этого он и приехал? И останется насовсем? Или наоборот — официально отречётся от рода, передав дяде все права уже при королевском нотариусе.

Глава рода может меня отпустить, просто так, по собственному желанию. А лорду Авертеру держать меня в замке нет никакой необходимости… Да и желания, похоже, никакого нет.

А вот брат лорда Соделя, Ликор Бэкхейм по доброй воле никогда не отпустит свою игрушку — меня передёрнуло при воспоминании о вечно потном, рыхлом, лысеющем и пахнущем кислым молоком лорде Ликоре, любителе пошлых несмешных шуток, в одной из которых я лично приняла участие буквально час назад.

Но лорд Авертер совершенно другой…

Авертер. Я попробовала это имя на вкус: шепнула, ощущая волну, прошедшую от губ по языку. Вспомнила прикосновение к его губам, от которого не смогла удержаться.

После смерти лорда Соделя я быстро избавилась от некоторых иллюзий и — свято место пусто не бывает — обзавелась некоторыми принципами. Одним из этих самых принципов было никого и ни при каких условиях не впускать в свою душу. И я свято его придерживалась, как могла — отсекала любые мысли о своих неизбежных любовниках, не заводила личных разговоров, ничего не просила, никогда и ни в чём не проявляла личной инициативы — мой маленький персональный и бессмысленный протест.

Кажется, этот принцип придётся нарушить. Мне нужно знать…

Чьи-то руки обхватили меня со спины, прижали к сильному горячему телу — я охнула от неожиданности, но тут же по привычке прикусила губу, давя невольный вздох.

— Рими…

Глава 7

— Рими…

О, нет, только не это. Откуда он тут взялся⁈

Жадные руки уже вовсю оглаживали плечи, мокрые губы прижались к шее, а перед моими глазами снова заплясали цифры.

Сорок пять умножить на четырнадцать… Четыреста пятьдесят плюс сто восемьдесят…

— Доброй ночи, господин.

— Она недобрая без тебя.

— Я не могу нарушать установленный порядок, вы же знаете.

— К дьяволу установленный порядок. Я хочу тебя. Сейчас. Пойдём ко мне…

— Послезавтра, — так кротко, насколько я вообще была способна, ответствовала я. На самом деле больше всего мне хотелось выхватить шпильку из причёски и воткнуть в сонную артерию неугомонного лорда Лавтура. Как жаль, что магия мне неподвластна… Я вспомнила, как легко отшвырнул меня от себя лорд Авертер.

А-вер-тер. Имя снова пробежалось волной во рту, и я невольно сглотнула.

— Где ты была?

Соврать очень хотелось, но не было никакого смысла — Лавтур не поленится проверить, а ложь вызовет у него массу новых вопросов…

Когда же он, наконец, отправится на службу, на учёбу, на войну, ну хоть куда-нибудь⁈ Неужели ему не скучно здесь, в замке⁈

— У лорда Авертера.

— Аверт уже приехал⁈ Когда?

А как иначе я бы смогла у него быть⁈ Но я мастерски подавила раздражение и тут же охнула: Лавтур чувствительно укусил меня за шею и тут же лизнул, а мне мучительно хотелось вытереться. Придётся идти к Сантиме с раннего утра, залечивать след.

— Даже наш святоша не смог против тебя устоять? Рими, ты невозможна…

— Господин, прошу вас, уже поздно.

— Не зови меня «господин», я тысячу раз тебе говорил! Что он с тобой делал⁈ Рими… Рими…

— Есть установленный порядок, госпо… Лавтур. Не мне его изменить. И не вам.

Я не могла вырваться и не могла протестовать, но, в отличие от остальных, на Лавтура уговоры еще хоть как-то действовали.

— Послезавтра, — прошептал он, целуя мое лицо. — Рими, я не хочу ни с кем тебя делить.

— Вы знаете порядок, го… Лавтур.

— Знаю, но ненавижу.

«Я тоже»

— Кто у тебя завтра?

— Лорд Викон.

— Старый похотливый козёл. Одной ногой в могиле, а туда же…

С этим я была категорически не согласна, но, разумеется, промолчала.

— Ненавижу их всех. Как же это мерзко, Рими! Отец, дед… Даже Аверт… Я его убью, с самого детства мечтал разбить вдребезги эту его заумную рожу.

— С лордом Авертером у нас ничего не было, — сдалась я и тут же пожалела о своих словах.

Лавтур сжал меня сильнее.

— Не было, не было… никогда не понимал, врёшь ты мне или говоришь правду, но если это ложь… пусть лучше будет ложь. Я тебе обещаю… я тебе клянусь, я найду средства или что-нибудь придумаю, я обязательно что-нибудь придумаю, и сделаю так, чтобы ты была со мной. Только со мной. Не хочу ни с кем тебя делить. Аверт уедет к своем возлюбленным храмовникам, отец не вечен, так что…

— Вы же знаете, так не принято.

— Я что-нибудь придумаю.

— Вашей невесте это не понравится.

— Это уж моя забота.

Если бы я владела магией… если бы я могла усыпить его, отворотить от себя… Усыпить их всех. Но я ничего не могла, кроме как высказываться про себя и терпеть, вжимая ногти в ладони и представляя, как вонзаю шпильку ему в шею.

Видение лежащего в луже крови Лавтура было слишком ярким, я зажмурилась, невольно стискивая пальцы на его спине, и сын лорда Ликора заурчал, как кот:

— Я знаю, ты тоже хочешь остаться со мной, Рими… Я ведь особенный для тебя. Да? Ты же думаешь обо мне, только обо мне?

— Да, — выдохнула я, никак не в силах умножить пятьсот тринадцать на восемнадцать.

К счастью, еще ни один из моих любовников не умел читать мысли и чувствовать ложь, и когда лорд Лавтур спросил, буду ли я ждать послезавтра, буду ли я думать о нем, я, конечно, снова кивнула.

Глава 8

Утро начинается к неизменного визита к целительнице семьи Бэкхейм. Частое взаимодействие, к сожалению, не сделало наше общение более тёплым или доверительным: седовласая Сантима не любит меня. Как целительнице, ей не полагается быть брезгливой, и, тем не менее, именно брезгливость отчётливо видна на её строгом лице, когда она проводит горячими ладонями вдоль моего тела. Непосредственного соприкосновения нет, но воздух между её и моей кожей моментально раскаляется, и я чувствую это требовательное, почти агрессивное тепло. Не так уж часто я нуждалась в её услугах по-настоящему, всё-таки лорд Мизерт жил в замке не постоянно и приезжал сюда не так уж и часто, но и без каких-либо телесных повреждений контракт обязывал посещать это царство скляночек, баночек, целебных мазей и микстур постоянно. Мелкие ранки, наподобие укуса в шею капризного мальчишки Лавтура, Сантима заживляла почти не глядя.

Я выпила средство от чадозачатия, привычно, но как всегда не без некоторого внутреннего содрогания, подставила шею, потерпела пару мгновений зудящего раздражения.

— Кто у тебя сегодня? — сказала, как сплюнула, Сантима. Честно говоря, я почти ей сочувствовала — в каком-то смысле мы обе были не вольны выбирать своих пациентов.

— Лорд Викон.

— Полегче там с ним, — вдруг произнесла целительница каким-то незнакомым, чуть дрогнувшим голосом, и я удивилась: ни разу от лорда Викона я не приходила в каком-то «нетоварном» виде, это раз. А во-вторых, «полегче» или «потяжелее» — от меня вообще никак не зависело. Люди совершенно не понимали этого, а мне оставалось только кивать.

От утвердительных кивков в тех случаях, когда я была не согласна со сказанным, но ничего не могла возразить, кажется, у меня когда-нибудь отвалится голова.

* * *

К лорду Викону Бэкхейму я иду… с радостью.

Насколько эта радость вообще возможна в моей жизни. Тихонько скребусь в дверь его спальни, захожу, не дожидаясь ответа, тщательно притворяю за собой дверь, на несколько мгновений замираю на пороге, обозревая окружающее пространство.

Отец лорда Соделя лежит на кровати под толстым зимним одеялом, и это несмотря на пышущий жаром камин. Поверх тёплого домашнего костюма у него наброшен тяжелый тёмно-зелёный бархатный халат, на голове — колпак для сна. Эта торжественная тщательная старомодность меня почти умиляет.

Покрытые старческими пятнами руки сжимают старое, пожелтевшее от времени письмо, а вот лицо у лорда Викона на удивление моложавое, седина почти не тронула густые тёмные брови и усы, глаза за стёклами очков сохранили ясность. В этих круглых очках старый лорд походил на филина.

Услышав, как негромко стукнула дверь, он оторвался от чтения и улыбнулся мне, а я с разбегу плюхнулась на его мягкую просторную кровать, скинула туфли и улыбнулась ему в ответ:

— Доброго вечера, лорд Викон.

— И тебе не хворать. Рад тебя видеть, детка. Если хочешь, вон там лежит ещё одно одеяло. Ты слишком легко одета для такого морозного дня.

— На улице действительно морозно, но у вас настоящая жара. Если на полу разбить яйцо, оно сварится.

— Ну, как тебе угодно. Я-то готовлюсь, знаешь ли, к посмертным мукам. Говорят, грешников Чорай варит в огромных чугунных котлах, помешивая огромным шипастым черпаком.

— Какой ужас, лорд Викон! Не верю, что вас туда отправят, Творец не слепой.

— У каждого человека, прошедшего войну, найдётся, за что пожать Чораю его когтистую лапу.

— Разве война во имя добра и свободы не угодна Творцу? Так написано в Истинной книге.

— Никакая война не угодна Творцу, детка. Только жадным и глупым людям, прикрывающимся его светлым именем.

— В таком случае, я буду молить Изначального о том, чтобы оказаться в одном котле с вами.

— Не говори глупостей. Изначальный не смотрит на все эти людские условности, а читает в самой душе. А если он даже и ошибётся… Чорай только взглянет на твою хорошенькую мордашку и — у него лапа на тебя не поднимется.

— Прошу вас, лорд Викон… Не надо. Чем сегодня займёмся?

— Всё как обычно, детка. Те времена, когда я любил разнообразие, безвозвратно прошли.

— Люди иногда меняются, независимо от времён.

— Верно, моя маленькая мудрая Римия из Римия… — он гладит меня по голове, как кошку, и больше всего мне хочется просто свернуться клубком и задремать. Но служба есть служба, и я старательно держу глаза открытыми, чтобы не обидеть доброго старого господина.

Лорд Викон устраивается поудобнее, прочищает горло и двигает ближе к глазам сползшие на кончик крючковатого, как совиный клюв, носа очки. Берёт с прикроватной тумбы письмо, верхнее из небольшой стопки, и начинает размеренно читать:

—Светлого дня тебе, рубиновый принц из Хорренхая! Сегодня я проснулась на рассвете, не понимая, где кончается сон и начинается явь. Звезды уже погасли на небосклоне, но тонкий белый серп припозднившейся луны ещё заглядывает в окно. Я знаю, что у нас с тобой на двоих одна луна и одни сны, хотя между нами — настоящая пропасть, в которую я хотела бы упасть. Я заснула с мыслями о тебе, с ними же и проснулась, позволив себе несколько волшебных мгновений перед тяжёлым днём. Отец требует меня к себе, и мне страшно.

Текст старого пожелтевшего письма, написанного на незнакомом мне ирталийском языке, я знаю почти наизусть. Но всё равно слушаю, не сводя глаз с лица пожилого хозяина. На этом лице я вижу тёплую нежность и горькую печаль, ничуть не постаревшую на четыре десятилетия, отделявшие его от знакомства с некой знатной ирталийской леди, имя которой он мне так и не раскрыл. Свои письма, обращенные к «рубиновому принцу» она всегда подписывала как «изумрудная принцесса», и это было и смешно, и трогательно, и самую чуточку сказочно.

— Мне страшно, потому что я знаю, о чём будет разговор: о моём неизбежном браке. Я не могу позволить себе назвать подлинное имя этого человека, Пусть будет Даньцат Рит, я

Мне не удастся отвертеться.

Лорд Викон читает ровно, выразительно. Он знает наизусть каждую строку, каждое слово, каждую букву. Не знаю, зачем ему это нужно, жива ли та девушка, еще во время первой войны с Ирталией похитившая его сердце. Насколько я знаю, мать лорда Соделя и Ликора была женщиной тяжелой, со вздорным и ревнивым характером, и её Изначальный забрал к себе еще десятка два лет назад.

О ней лорд Викон не вспоминал ни разу.

— Я надеялась разжалобить отца мольбами и слезами, но он твёрд, как скала. Можешь ли ты поверить, но он утверждает, что за всю его жизнь в него стреляли четыре тысячи девяносто шесть раз? Теперь он не боится ни смерти, ни плача женщины.

Он сказал, что если я полезу в петлю, то меня всё равно вытащат, а потом он будет ежедневно вешать моих собак и самолично приносить их ко мне в комнату.

Моя стойкость и отчаяние передались мне по наследству.

Наша встреча с лордом Виконом, конечно же, пройдёт, как обычно. Сначала он читает мне письма своей давней возлюбленной — из-за моего незнания ирталийского ему приходится делать это самостоятельно. Насколько мне известно, роман молодого военного из Хорренхая и юной красавицы из Ирталии пришёлся на самые тяжелые, самые кровавые годы военного противостояния двух исконно соперничающих государств. Викону Бэкхейму не на что было рассчитывать — богатство пришло к нему уже после завершения первого витка многолетнего противостояния наших стран, но дело было даже не в разнице социальных положений, а в происхождении, национальности: не было такой стороны на границе, где их не сочли бы предателями. А может, было что-то ещё. Так или иначе, от большой и недолгой любви лорду Викону осталась лишь пачка писем, с годами утративших экзотический цветочный аромат пропитавших бумагу ароматических эссенций, изрядно потрёпанных, но бережно хранимых. И почти в каждую нашу встречу он читал их мне, негромким серьёзным до мурашек голосом, а я слушала, представляя себе то, о чем шла речь в очередном послании.

—Мне так жаль, что я не получаю от тебя ответа. За все эти бесконечные дни — ни одного ответного письма. Я знаю, что ты не хочешь подвергать меня опасности, но за одно только слово от тебя готова проткнуть себе глаз.

А сегодня с утра я проснулась с каким-то странным ощущение грядущего счастья.

Это было совершенно невероятно, и, тем не менее, это было именно так.

Люблю тебя,

Твоя изумрудная принцесса. М. И.

Потом, когда глаза пожилого хозяина устанут, настанет моя очередь читать — письма от военных сослуживцев и старых приятелей тех лет, когда они все были ещё молодыми, крепкими, и с надеждой, задором и амбициозными планами смотрели в будущее, в котором явно не было колпака для сна и бархатного халата.

Наверное, если бы не лорд Викон, я не пережила бы тот самый первый год после смерти лорда Соделя.

Глава 9

Слушая негромкий голос лорда Викона, я погружаюсь в собственные воспоминания, в которых нет места ни нежности, ни светлой печали.

После похорон лорда Соделя на следующий же день, точнее, в следующую же ночь я оказалась в спальне его брата. Возможно, он просто пытался таким образом закрепить и обозначить своё шаткое главенство в семье. Возможно, таким образом лорд Ликор просто сбрасывал накопившееся напряжение.

Я не хотела к нему идти, я вообще ни к кому не хотела, свалившееся осознание того, в какой тюрьме я очутилась, и не на пять лет, а на все двадцать, ошеломило и никак не желало укладываться в голове. К тому же лорд Содель был со мной бережлив и по-своему нежен, я привыкла к нему, и хотя назвать наши чувства любовью было бы явным преувеличением, но всё же с ним мне было куда лучше, чем дома с отчимом и матерью, за год жизнь устоялась, я подстроилась под пожелания и потребности своего хозяина и даже пришла к выводу, что сделанный мною выбор был верен.

Но судьба распорядилась иначе.

Лорд Ликор не был жесток, но и церемониться со мной, в отличие от старшего брата, он не стал. Он был толстый, тяжелый, периодически злоупотреблял спиртным, от него пахло чем-то кислым и одновременно горьким. Он любил, когда я была повёрнута к нему спиной, и это мучительно напоминало детство, подходящего со спины отчима, зажимающего мне рот рукой, чтобы я не вскрикивала.

Впрочем, лорд Ликор, его потная тяжесть, привычка со смехом называть меня разными пошлыми и глупыми словами, вроде «девки», «шлюшки» или «потаскушки», от которых у меня сводило скулы, было ещё не самым страшным.

Лорд Лавтур, его сын, не отставал от отца. Молодой, всего на год старше меня, неутомимый, как годовалый пёс, он забрасывал меня признаниями во внезапно проснувшейся любви, своей надуманной ревностью и бесконечными пустыми обещаниями. Якобы он полюбил меня, якобы мечтал забрать в своё единоличное пользование, о чем говорил часто и многословно, но я научилась не слушать его настойчивый шёпот, громкий и назойливый, как ворвавшийся в комнату обалделый гусь со скотобойни. Куда хуже было то, что он всё время требовал чего-то от меня — бурных и моментальных оргазмов от его неумелых прикосновений, непременно с выкрикиванием его имени, которых не было и быть не могло, но признаваться в этом было немыслимо. Признаний в любви к нему, уверений, что он лучше отца и дяди, и всех на свете. Восхищение его телом, запахом, вкусом, голосом, консистенцией его семени. Меня тошнило от этой немыслимой пошлой театральности, но другого выбора, кроме как кивать и соглашаться, не имелось. Между прочим, у лорда Лавтура, была невеста, забитое существо с каким-то ассиметричным лицом, их свадьба должна была состояться вскоре после двадцатичетырёхлетия жениха, то есть в следующем году. Молодому господину было решительно безразлично, что иметь единоличных любовниц запрещено законодательно, что у него нет, и в ближайшие годы не предвидится возможности накопить нужную для досрочного завершения моего контракта сумму — аж целых девяносто тысяч золотых хорров. Зато он любил обсуждать со мной далеко идущие планы наших отношений, детей, которых он мне непременно заделает, локти, которые сгрызут отец и дед.

Я кивала, как кукла неваляшка, и вспоминала вторую и третью степени чисел от одного до двадцати. Про степень числа мне тоже рассказывал лорд Содель,

Впрочем, и молодого Лавтура вполне можно было вытерпеть, а вот брата его матери, лорда Мизерта… Фактически, конечно, лорд Мизерт не относился к семье Бэкхеймов, но придя к полному разорению в результате каких-то азартных увлечений вроде собачьей травли или настольных игр с денежными ставками, он воспользовался каким-то старинным правом «присоединения к роду», получил статус члена семьи и право издеваться надо мной как ему угодно.

Лорд Мизерт был совершенно невыносим, и когда самый старший из Бэкхеймов лорд Викон наконец пригласил меня в свою спальню, мне было уже всё равно. Синяки, царапины и кровоподтёки на теле лечила хмурая целительница Сантима с её вечно осуждающим взглядом, а что до травм душевных, до них, как водится, никому не было дела.

* * *

Лорд Викон, помнится, в нашу первую встречу в его спальне, лежал на кровати под одеялом, так же, как и сейчас. Он неторопливо осмотрел меня с головы до ног, хотя мы, конечно, виделись и раньше. И тем не менее, члены семьи лорда Соделя после его смерти словно разом сбросили прежние маски, и я предпочитала думать, что вижу каждого из них в первый раз.

— Ты такая юная, детка. Сколько тебе лет-то?

— Восемнадцать, — с запинкой ответила я. Дома мои дни рождения перестали праздновать, когда мать прекратила выходить из своей комнаты. Лорд Содель не интересовался такой мелочью. И, тем не менее, кажется, мне действительно уже исполнилось восемнадцать.

— Мне в четыре раза больше.

— Семьдесят два года? — я удивилась тому, как хорошо он сохранился в свои годы.

— Семьдесят три, — в глазах лорда Викона за стеклышками круглых очков мелькнул интерес. — Ты, вроде, образованна. Хорошо читаешь вслух, детка?

Это был неожиданный вопрос.

— Я предлагаю тебе сделку, милая. Маленький секрет на двоих. Видишь ли, несмотря на то, что ты прекрасна, как ангел творца, я уже далеко не так неутомим, как в юные годы… По правде говоря, постельные игры мне давно неинтересны. Да и какое удовольствие без взаимности. Но, возможно, будет забавно, если вся остальная семья будет думать иначе. Всё, что мне осталось, кроме одного бестолкового сына и двух бестолковых внуков, этого старинного дома и тёплого камина — мои воспоминания в стопке старых писем. Мои глаза уже не те, что были раньше, и от долгого чтения устают. Можно, разумеется, нанять специальную сиделку, но не думаю, что балбес Ликор отыщет вторую такую же красавицу. А тебе, уверен, хватает и этих остолопов, не думаю, что ты будешь тосковать ночами без моей тщедушной тушки, — он дребезжаще захихикал, а я неверяще шагнула к нему навстречу, словно стараясь разгадать подвох.

— Вы хотите, чтобы я вам читала вслух? И… всё?

— Ну, не про себя же! Я не умею проникать в чужие мысли, хотя твои сейчас большими буквами написаны на лице: старый хрыщ задумал какую-то подлость. Нет, детка, всё так и есть. Что касается остальных, пусть себе думают, что дед Викон ещё ого-го, да и у тебя появится лишнее время для отдыха. Думаю, несладко тебе приходится, я-то знаю своего младшего отпрыска и до сих пор думаю, что моя покойная Мартина его где-то нагуляла! Да и Содель явно пошёл не в меня… Ну, что теперь говорить.

Лорд Викон приподнялся на постели, удобнее устраиваясь в подушках, и поманил меня пальцем.

— У тебя удивительное лицо, милая. И эти волосы, как растопленный шоколад… В молодости я был таким сладкоежкой! Надеюсь, тебя не смутит, если я почитаю тебе вслух письмо о любви, не связанной узами супружества? Хотя, если уж кого и можно смутить, так точно не тебя. Знаешь, девушка, которая их писала, была чем-то на тебя похожа. Если не слишком приглядываться, можно представить, что моя принцесса сидит на кровати рядом со мной, такая же юная и прелестная, как и раньше. Садись, садись, детка. Вот так. Не перебивай меня.

…честное слово, в тот момент я могла бы сказать, что люблю его. Не как мужчину, разумеется. Как отца, которого, по большому счёту, у меня никогда и не было.

Глава 10

— Что это, лорд Викон?

Я привычно скольжу взглядом по комнате, известной мне до мельчайших деталей: за те почти четыре года, что я навещаю старого хозяина, здесь ничего не изменилось. Камин, покрытый тонким слоем пыли и пыльные же тяжёлые канделябры на нём — дело не в нерадивости прислуги, а в том, что лорд Викон чрезвычайно не любит вторжения в своё личное пространство, и потому здесь на полу древесные крошки, и чернеет россыпь золы. Несмотря на то, что при моём появлении лорд Викон обычно неизменно находится в постели, в его спальне есть и рабочий уголок: тяжёлый деревянный стол в углу со всеми принадлежностями для письма и удобное жёсткое кресло с подлокотниками. Иногда, когда сеанс чтения вслух заканчивался, я просто листала, сидя в этом самом кресле, фривольно поджав ноги, какую-нибудь книжку из маленькой личной библиотеки, располагавшейся здесь же, в спальне, в открытых стеллажах и представленной в основном собраниями книг о войнах, оружии, дальних странах.

Мне нравилось.

Сейчас я, действуя по установленному порядку: любовное письмо, обычное письмо, свободное время, — взяла наугад одно из «нелюбовных» писем. И вдруг к своему изумлению обнаружила, что оно было мне незнакомо. Даже на ощупь — бумага была явно новая, хрусткая, гладкая. Почерк тоже незнакомый — широкий, размашистый, яркие, невыцветшие чернила, всё это так отличалось от старых писем, которые я читала хозяину прежде столько раз, что выучила их до последней буквы!

Взгляд сам собой сконцентрировался на последних строках письма и подписи: А. Р. Райсмус. Это имя я совершенно точно видела в первый раз. Лорд мне не ответил, кажется, он задремал на полуслове, что случалось с ним в последнее время нередко, а я продолжала разглядывать текст. Красивый почерк, с какими-то фигурными завитушками на заглавных буквах и редким наклоном влево, на удивление трудно читаемый.

«Викон, я должен предупредить, что…будь осторожен!!!».

Именно так, с тремя восклицательными знаками.

— Что ты сказала, детка? — отозвался лорд Викон.

— Новое письмо⁈ — я помахала листом бумаги, и вдруг увидела по глазам старого лорда, что он недоволен. Пожалуй, в первый раз за всё время. Тут же отложила листок на стол — не хватало ещё, чтобы

— Верно, весточка от старого приятеля, — с совершенно неожиданной энергичностью лорд вдруг скинул одеяло и поднялся. Подошёл к столу, поднял письмо. Выдохнул — и внезапно смял и бросил в камин. Я вздрогнула. Пламя обхватило бумагу, жадно, словно грешника — Чораево пламя.

А мне-то казалось, что лорд привязан к своим письмам больше, чем к родным детям и внуку. Внукам.

— У кого-то развивается мания, кругом, знаешь ли, чудятся враги! — бодро произнёс лорд Викон. — И я не себя имею в виду… Но всё это дела давно минувших дней, детка. Да, когда-то я был молод, был активен и честолюбив, часто ездил с различными поручениями и ко многим тайнам имел доступ… Но что это значит теперь? И кого, чего мне теперь бояться? Уж точно не за себя. За свою жизнь я бы и ломаного хорра не дал!

— О чём вы… — начала я, но старик оборвал меня взмахом руки.

— Всё отлично, детка. Единственное, что меня беспокоит — судьба этого дома и его бестолковых обитателей, моих так называемых родственничков! Если бы… Ладно, не слушай стариковское ворчание. Расскажи лучше, как твои дела.

Как мои дела?

Я никогда ни с кем не делилась подробностями своих интимных встреч и никогда не жаловалась пожилому лорду на его ближайших «родственничков», даже на лорда Мизерта. Жаловаться на что бы то ни было мне вообще казалось неправильным — в конце концов, виноватой во всём была только я сама и моя судьба.

И никогда не выспрашивала ни о чём и ни о ком. Отстраниться, закрыться, не пускать никого в свою душу, не выпускать наружу, не позволять кому-либо увидеть какие-то чувства казалось единственно правильным.

Но сейчас что-то изменилось.

— Я была у лорда Авертера, — проговорила я, точно признаваясь на исповеди в содеянном преступлении. — Лорд Ликор приказал мне его… навестить.

— Аверта⁈ Тебе? — старик перевёл взгляд с огня на меня и хмыкнул. — То-то паренёк заходил сегодня такой взъерошенный, точно петух в курятнике после лисьего набега. Он, в сущности, ещё такой ребёнок. Надеюсь, не обидел тебя, милая? С этими мальчишками так тяжело, а Ликору совершенно точно нечего делать.

— Не обидел, — привычно соврала я. Хотя вообще-то эта невинная ложь должна была оказаться правдой — объективно мне не на что было обижаться, только радоваться небольшому послаблению. — Скажите, а почему… — я замялась, пытаясь сформулировать, уместить все вопросы сразу в один.

— Почему он выставил тебя за дверь? Он же выставил, верно? Мальчик совершенно лишён самоиронии и чувства прекрасного…

Вообще-то я хотела спросить о другом: почему лорд Авертер не стал главой семьи и думает ли он им становиться в ближайшем будущем. Но на вопрос старого хозяина кивнула. Иногда я удивлялась тому, что при всей своей видимой симпатии ко мне он никогда не пытался предложить какую-то помощь. С одной стороны, возможно, понимал вздорный характер своего младшего сына, который мог бы в пику отцу ещё и отыграться на мне, имея для этого все права и возможности. С другой стороны, вероятно, казалось, будто моя жизнь вполне меня устраивает: я же не жалуюсь.

— К сожалению, а может быть, и к счастью, Аверт уродился совсем другим, — задумчиво сказал лорд Викон. Мне показалось, он был рад поговорить о внуке, которого не видел пять или шесть лет — и окончательно закрыть вопрос о новых письмах и старых тайнах. — Во-первых, магически одаренный, это редкость в нашей семье. Содель был так горд поначалу, хотя, к сожалению, как это часто случается, их отношения не были такими уж тёплыми, особенно когда выяснилось, что парню и дела нет до семейных забот, до замка, что он не желает строить обычную для членов нашего рода военную карьеру. Он, знаешь ли, всегда любил учиться. Ни Содель, ни Ликор, ни, — лорд Викон поморщился. — Лавт никогда к учёности не тяготели, хотя получили хорошее образование. Но, конечно, я и вообразить не мог, что это увлечение зайдёт так далеко. Всё-таки Аверт парень видный. И в том, что всё произошло так, как произошло, есть и моя вина.

— Вы про тайное общество?

— Про что⁈ — старик дребезжаще рассмеялся. — Ох уж эти сплетни, на которые так горазды слуги!

— То есть, никакого тайного общества нет? — настойчиво повторила я, и вдруг поймала себя на мысли, что это меня радует.

Глупость какая.

— Вообще-то, есть, — почти хитро улыбнулся лорд Викон и опустился в кресло. — Но не такое уж тайное. Несколько лет назад, да, за два года до того, как Содель… нет, подожди, ещё раньше, года за четыре, меня навещал один мой старый приятель, большой человек в Ордене герехтеров. Из-за плохой погоды он остался у нас на несколько дней, так они с Авертом и познакомились. Эйгон тоже всегда на разных книжках повёрнут был, ну и свято чтил Изначального, знаешь ли. То есть, я хочу сказать… Мы все его чтим, но я-то всегда вращался среди военных, а они народ особый. Верим, в храм ходим, всё, как положено, но с руками по локоть в крови как-то это всё… Вера сама по себе, а жизнь сама по себе. Творец-то нам наказал чужую жизнь не отнимать. А герехтеры — они как бы войско от имени Творца в миру.

Я ничего не поняла из его объяснений, но на всякий случай снова кивнула.

— Орден герехтеров? Лорд Авертер состоит в нём?

— Да. Вот уж не думал я, что его потянет к храмовникам, но тут как посмотреть, и не знаешь, что лучше. Он, конечно, при желании стал бы куда более подходящим главой семьи, чем Ликор или, упаси Изначальный, Лавтур, паренёк-то ответственный. Но по мне так пусть делает, что хочет. Я уже давно понял, что нет ничего хуже старческих сожалений о юношеской трусости, прикрытой сомнительным флёром долженствования! Должников целый ряд: семья, служба, государство, но вот ты отдал все долги, а жизнь прошла, и на пороге Изначальный спросит тебя, для чего дал тебе свободу духа. И что ему ответить?

Я не знала. По правде сказать, насчёт какой-либо «свободы духа» у меня имелись сплошные сомнения.

— А что это за Орден? Кто такие герехтеры?

Манера лорда Викона выражаться, витиевато, многословно и зачастую не по существу неожиданно стала меня раздражать. Мне не хотелось выспрашивать о молодом хозяине так настойчиво, но при этом ни к кому другому обратиться с расспросами я не могла. Оставалось

— Как бы тебе сказать… Это очень образованные люди, обладающие магическими способностями, почитающие Творца и старающиеся стать совершенными для того, чтобы служить ему наилучшим образом. Вот только совершенство они понимают весьма специфически. Жить они предпочитают замкнуто, хотя им не возбраняется покидать общину, вот как Аверт сейчас. Каждый юноша, кто попадает в Орден, проходит путь от простого служки, а главные у них — три Высоких магистра, которым все подчиняются, как Его Величеству. Герехтеры много чем занимаются, ездят по другим странам с разными дипломатическими и военными миссиями, оберегают верующих в Творца в иноверных краях…

— Они не женятся?

— В том числе. Не женятся, не заводят детей, вообще не встречаются с женщинами, хранят, видишь ли, чистоту телесную и чистоту в помыслах. Ну и всячески развивают и совершенствуют дух, тело и магию.

— Но почему им нельзя заводить законные семьи, что в том… нечистого? — я действительно не понимала, чем отношения с женщиной могут помешать в развитии духа и тела, да и вере в Изначального. — Если бы Творец не хотел, чтобы мужчины были с женщинами, то и вовсе никаких женщин бы не создал, разве не так?

— Это сложно, милая, люди, знаешь ли, обожают выдумывать себе сложности, так им интереснее жить, — лорд Викон снова рассмеялся. — Мой давний друг Эйгон объяснил бы лучше, а я так никогда не лез в их мудрёную философию. Но если простыми словами: женщины зачастую крадут наше время, наши деньги, силы и терпение, но в краже сердец им просто нет равных, — он рассеянно погладил одно из писем от своей принцессы мозолистым пальцем. — Я вот мечтал о высотах на службе и мог бы их достичь, о да. Непростые дела я улаживал, почти что наравне с Эйгоном — а герехтеры, знаешь ли, на особом счету у Его Величества, им доверяют самые сложные задачи, хотя бы потому, что даже во время самых жёстких периодов противостояния с Ирталией храмовников не трогали ни по одну сторону от границ. Негласный закон такой. Так о чём это я…?

— О сердце, — подсказала я.

Глупая, глупая метафора. Почему обычный орган, перегоняющий кровь, стал символом всех этих сложных чувств?

— Верно. Женщины крадут мужские сердца и занимают их без остатка. Боюсь, Творец уже не сможет отвоевать себе достойного места там. Конечно, мне хотелось бы, чтобы у Аверта были жена и дети, чтобы род Бэкхеймов продолжал именно он, он хороший мальчик. Но, сказать по правде, я не был счастлив в браке, детка… да я тебе сто раз уже говорил! Ни я, ни Содель, ни Ликор… Да и дети, во всяком случае, мои дети не стали отрадой старости. Тогда как Эйгон, хоть и мой ровесник, до сих пор бодр и, кажется, вполне счастлив на своём месте. Мне было трудно обвинить мальца Аверта в том, что он не пошёл по моему пути.

Я хотела задать ещё столько вопросов! И о загадочных герехтерах, и о том, почему лорд Содель не стал «отрадой старости», на мой взгляд, его-то упрекнуть было не в чем. И о лорде Авертере я тоже хотела узнать побольше, а это уж точно было совершенно лишнее — судя по всему, сын лорда Соделя не собирался возвращаться в семью, и надеяться мне было совершенно не на что.

Вместо всего этого я улыбнулась как можно более беспечно.

— Вы тоже я так смотрю, гораздо бодрее, нежели хотите показаться.

— Может быть, милая! — лорд Викон хмыкнул. — А может быть, дело в тебе: мне, знаешь ли, не хочется выглядеть совсем уж развалиной рядом с тобой, детка. Чужая молодость порой так же живительна, как и эти гадкие лечебные снадобья, что ежедневно таскает мне Сантима, поэтому-то многие и требуют внуков от собственных лоботрясов-детей… Позвольте, леди! — он с комичной галантностью протянул мне руку, словно приглашая на танец, и я тут же, не задумываясь, вложила в неё свою.

— Не так быстро, по правилам этикета тебе следовало бы поартачиться, мысленно досчитав до двадцати!

— Ваши правила давно устарели, в наше время достаточно досчитать до пяти! — фыркнула я, подначивая старого лорда. Его рука легла мне на талию, и мы сделали пару вальсирующих шагов в сторону окна, а затем — пару шагов в сторону камина.

Лорд Содель учил меня танцам, и при нём в замке музыка звучала куда чаще, чем теперь, хотя в семейных праздниках я ни тогда, ни теперь, разумеется, не участвовала.

— Зачем вы всё время запираетесь в своей комнате? — мягко спросила я. — Уверена, ваши родные будут только рады, если вы станете чаще общаться с ними. Скоро будет день рождения леди Асгаи…

— Мой добрый ангел, на кой Чорай мне эта злобная тощая швабра и радость по поводу того, что ещё один год она шаркает по моему дому и суёт свой нос везде, куда её не просят⁈ — возмутился старик, а я, не выдержав, рассмеялась, уткнувшись лбом в его плечо, и лорд Викон подхватил мой смех. Мы хохотали так, как я, кажется, за всю жизнь не смеялась. Но потом смех лорда перешёл в кашель. Я похлопала его по спине, но безрезультатно.

— Позвать гойду Сантиму? — я вдруг перепугалась, так как щёки старого хозяина раскраснелись, а кашель стал каким-то хрипящим и лающим, но мужчина только замотал головой. Я едва ли не силой уложила его обратно в кровать и торопливо расстегнула несколько верхних пуговиц халата, обычно глухо застёгнутых.

Пальцы коснулись чего-то холодного и твёрдого. Я одолела очередную пуговицу и едва ли не ахнула — на шее лорда Викона обнаружился потрясающей красоты перстень на тонкой цепочке: с ярко-алым камнем в форме шестиугольной звезды.

К своему стыду в этот момент я даже забыла о плачевном состоянии хозяина, залюбовавшись диковинным украшением.

Лорд Содель носил лаконичное кольцо-печатку с выгравированным фамильным гербом: золотой розой на фоне меча. У лорда Ликора было несколько разных перстней, уже безо всякой символики, и цепочки с браслетами тоже были, а вот старший Бэкхейм, как мне казалось, к побрякушкам был по-военному равнодушен… Я стряхнула невольное оцепенение и торопливо налила воды из кувшина в любимую хозяйскую кружку.

— Да уж, насмешила, так насмешила! — хозяин, к счастью, уже приходил в себя.

— Это вы меня насмешили!

— Смеяться в компании, милая, куда веселей.

— Почему вы не носите его на пальце? — я кивнула на перстень. Сегодня, кажется, я превзошла себя по количеству бестактных вопросов.

— Ещё одно воспоминание, и не самое лучшее, —

— Да вы что! — я и смутилась, и испугалась. — Хватит говорить такие вещи, что это с вами сегодня! Лучше отдайте кому-нибудь из внуков.

— Внуки… — лорд Викон вздохнул. — Авертеру не нужны подобные игрушки, а Лавтуру я бы с радостью подарил бы хорошую порку, да, боюсь, опоздал лет этак на пятнадцать. Иди, иди, милая. В твои годы сон ещё приносит покой и отдохновение, в отличие от моих.

Время перевалило за полночь, действительно следовало возвращаться. Этим вечером меня ждал неугомонный Лавтур, которого слишком мало пороли в детстве, и, к сожалению, в его представлении отнюдь не совместное чтение являлось подходящим совместным досугом.

— Детка, — окликнул меня лорд Викон. — Постой ещё минуту. Послушай-ка… Знаешь, я тут подумал, что ты, ну, и пожалуй, Аверт — единственные, с кем я могу говорить начистоту. Я уже не молод, да и не особенно здоров, мало ли что… В общем, есть у меня одна просьба.

— Конечно, — от того, что пожилой хозяин так незатейливо объединил нас с лордом Авертером хотя бы своим доверием, мурашки побежали по коже. — Всё, что угодно.

— Если вдруг… А точнее, когда моя душа отправится к Изначальному, забери мои письма. Ирталийского ты не знаешь, но это пустяки. Я прошу, забери их и сохрани! И никому-никому не отдавай и не показывай, Авертер такое читать не будет, а остальным… На самом деле, их давно следовало уничтожить, но у меня рука не поднялась. В этих бумагах скрыто немало старых тайн, которые даже спустя десятилетия способны взбаламутить воду — не в ручейке, в океане, милая. Пусть себе мирно лежат на дне. Забери их, ты знаешь, где они хранятся, а если сможешь — сожги. Они все, — лорд махнул рукой в сторону камина, — душу бы из меня вытрясли за эти письма, но им ничего не достанется. Никому из них. А это колечко будет моей маленькой наградой.

— Конечно, заберу, только Изначальный ещё очень долго не придёт за вашей душой. И наград мне никаких не нужно, — я поклонилась и вышла в коридор, как всегда, с одной молитвой, не Творцу — неведомым высшим силам: никого не встретить, добраться до своей комнаты незамеченной. И когда это мне-таки удалось, почти мгновенно уснула без всяких мыслей о таинственных храмовниках, о старых письмах и страшных тайнах.

Всегда бы так.

Устав Святого Ордена герехтеров

УСТАВ ОРДЕНА ГЕРЕХТЕРОВ

Ты будешь принят в Орден, если ты одарённый магически юноша, достигший 16 годов от рождения, независимо от происхождения, дохода, достоинств и пороков и веры в Творца твоих отца и матери.

Вступив в Орден, ты получишь новую судьбу, пройдя путь от младшего служки до Высокого магистра, остановившись на той ступени, до которой сможешь добраться сам и на которой сможешь удержаться благодаря прилежанию, личным достижениям и мужеству. Уважай младших, подчиняйся старшим, будь надёжной опорой всем и помни — при возведении здания важен каждый брусок.

При вступлении в Орден ты приносишь бессрочную клятву верности и неразглашения всего того, что будет тобой увидено и услышано от магистров Ордена.

Веди образ жизни праведный и благой, оставь за спиной соблазны стяжательства и лжи, а главные враги твои — блуд и распутство. Адепты Ордена избегают общества женщин, не вступают в интимные связи, не заключают браки и не заводят детей, ибо их цель — благо всего человечества, но не личное благо, кои находятся в непримиримом противоречии. Чистота помыслов и деяний угодна Творцу.

В случае нарушения правил адепта Ордена ты будешь нести наказание, соответствующее по силе и продолжительности твоему прегрешению.

Не употребляй в пищу мяса, молока, яиц и рыбы, ибо не должно причинять боль созданиям Творца. Ограничь употребление вина установленными днями. Не охоться ради забавы.

Заботься о теле, его чистоте и здравии не меньше, чем о чистоте и здравии души и разума своих. Неустанно развивай душу молитвами, разум чтением, тело упражнениями.

Будь готов отдать жизнь во имя Творца, на благо ближнего своего, своей страны, своего мира, ибо дано тебе многое — многое и будет спрошено. Будь готов оберегать то, что находится под твоей защитой, как с книгой, так и мечом в руках, с ясным холодным сердцем, ибо зло в борьбе со злом — злом не является.

Верь в Творца, верь Творцу, говори с Ним, но не жди ответа при жизни. Будь скромен.

Глава 11

— У матери через два дня день рождения, — лениво говорит лорд Лавтур. Небрежным движением прижимает меня к себе, резко переворачивает на живот и нависает сверху. Тянет за волосы, заставляя оторвать подбородок от кровати и запрокинуть голову, трётся подбородком о мой затылок.

Если бы гойда Сантима относилась ко мне с большей симпатией, я бы непременно попросила бы у неё лошадиную дозу снотворного и подсыпала бы её Лавтуру, хотя бы однажды. Силы в нём было немерено, и к утру после ночи с ним я чувствовала себя дохлой пожёванной уткой, которую извозил в пыли резвый спаниель. В отличие от Мизерта Лавтур никогда не делал больно намеренно, но энтузиазма в нём было хоть отбавляй, а кроме как на меня тратить свой пыл ему было, по сути, некуда, хотя сильно подозреваю, что выезжая периодически в Хоррен, он проводил время с толком, вовсю изучая в разных позах разношёрстный контингент столичных борделей, инкогнито, разумеется. Я ждала — и никак не могла дождаться если уж не его службы, так хотя бы женитьбы. Впрочем, судя по виду наречённой леди Мариссы, больше похожей на переваренный чулок, Изначальный будет весьма милостив ко мне, если Лавтур выдержит с ней хотя бы всю брачную ночь до рассвета, и не прибежит скрестись под моей дверью через час-другой.

Может быть, женщины вообще не получают от этого всего удовольствия, никакого и никогда, а мужчины ждут его исключительно из-за несгибаемой уверенности в собственной неотразимости?

Я закрыла глаза, пытаясь изо всех сил абстрагироваться от Лавтура, его острого запаха, его хриплого тяжелого дыхания, голоса, настойчивых бесцеремонных прикосновений и толчков, привычно совершив в уме несколько несложных арифметических действий с двухзначными и трёхзначными числами, а затем начав вспоминать разговор с лордом Виконом.

Орден герехтеров! Если я правильно запомнила название… Судя по всему, пожилой

Я полностью контролировала своё тело, наученная горьким опытом — не следовало давать Лавтуру понять, как далеко от него и от происходящего между нами бродят мои мысли, как бы ни был он зациклен на себе самом, такие вещи чувствовал хорошо. А вот над мыслями и направлением их движения я была почти не властна, и снова вспомнила свой злосчастный визит в спальню к Авертеру.

Лавтур прикусил мне плечо, и я послушно вскрикнула и сжала пальцами его волосы. Тут же воображение услужливо подкинуло совсем другую картинку — спящий Авертер, и мои же руки, добровольно и самовольно зарывающиеся в его волосы, совершенно иные на ощупь — более густые, волнистые, не такие длинные…

Я не хотела думать о нём, не хотела его представлять, но чем больше сознательно сопротивлялась этому — тем больше думала и представляла.

Если бы Авертер был со мной сейчас, наверное, всё было бы иначе.

Я вспомнила, как захотелось мне поцеловать его — и, так и не открывая глаз, нашла на ощупь губы своего сегодняшнего любовника. Это было не то, но воображение требовало хоть какой-то замены, пусть и неравнозначной, и я сдалась, позволила себе маленькое сумасшествие. Представила, как целую Авертера, а он не отталкивает меня, наоборот — притягивает ближе, жадно впивается в уже искусанные им же губы.

Лавтур моментально ощутил перемену — инициативу ни с ним, ни с другими я никогда не проявляла — и откликнулся со всем жаром. Он совершенно меня не чувствовал, двигался слишком резко, не в том темпе и не в том ритме, но я по-прежнему беззастенчиво представляла сына лорда Соделя, между ног стало горячо и влажно, и я почти не имитировала ускорившееся дыхание.

Чтобы сделать эту безумную иллюзию ещё более полной, мне хотелось назвать его по имени, пришлось закусить губу, чтобы сдержаться, но про себя я проговаривала, смакуя, каждый звук, неосознанно шире раздвинув ноги и подаваясь навстречу мужчине рядом. Не тому.

— Рими, Рими, Рими… — я безошибочно почувствовала, как близка его разрядка, тогда как до моей, может быть, самой первой в жизни, ещё не хватало совсем немного, но не решилась попросить его чуть замедлиться. Я всегда ощущала собственное тело не более чем инструментом, а инструменту было бы глупо требовать от музыканта погладить клавиши или чуть сильнее вдавить педаль. Горячая сперма потекла по внутренней стороне бёдер, а у меня на глаза навернулись невольные слёзы, о причине которых думать не хотелось. Проще было смахнуть их незаметно.

Ну, ты и дура, Римия.

Лорд Лавтур что-то бормотал, размазывая собственное семя по моим ногам — не знаю, почему, но ему это нравилось, а меня так едва ли не тошнило от этих его дурацких замашек. Сильнее, чем обычно, захотелось умыться, смыть с себя его пряный запах, завернуться с головой в одеяло. Ни о чём не думать, никого не видеть.

День рождения леди Асгаи! Через два дня! — внезапно меня чуть ли на месте не подбросило. После смерти лорда Соделя шумные праздники устраивались реже — то ли круг общения новых хозяев замка был куда уже, то ли им просто не хотелось возиться с организацией, но дни рождения всё же отмечались. Меня туда, конечно же, не звали, но дело было не в этом — на такое мероприятие жена лорда Ликора непременно позовёт единственного близкого родственника, своего старшего брата Мизерта, урожденного Лода, однако в результате ряда бедственных для его финансового положения событий, связанных с неуёмным пристрастием к азартным играм, официально вошедшего в род Бекхэймов.

Какой-то старый закон, будь он проклят, будь они все прокляты!

Я с трудом подавила дрожь — не дай Создатель, задремавший было Лавтур интерпретирует мою дрожь по-своему.

Может быть, лорд Мизерт в этот раз не приедет. Может быть, он тяжело заболел, с ним случился несчастный случай, может быть, он вообще умер — в конце концов, люди же иногда умирают по самым разным причинам!

Я не считала себя злым человеком, но у любого, даже у моего почти безграничного терпения есть предел. Однако внутри, я, конечно же, понимала, что окончательное избавление от лорда Мизерта почти так же маловероятно, как случайно отыскать в саду имения Бэкхеймов сундук с девятью сотнями тысяч золотых хорров.

Глава 12

Леди Асгая нравилась мне куда меньше, чем леди Кариса. Примерно одного и того же возраста — около сорока пяти лет — они были совершенно разными, пожалуй, настолько же разными, как и их мужья-братья, неудивительно, что несмотря на многие годы жизни в одном доме между ними не возникло даже подобия дружбы. Вдова лорда Соделя была тихой, мягкой, светловолосой женщиной с округлым лицом и взглядом, всегда опущенным в пол. Ни ревности, ни злорадства в отношении её я никогда не испытывала, пожалуй, только жалость и смутное чувство вины. Сын не показывался дома, муж откровенно говорил, что чувства к ней давно угасли, другие родственники не баловали её вниманием. Последние годы даже принимать пищу она предпочитала у себя, на злополучном четвёртом этаже, и я видела её очень редко, чаще всего — в небольшом закутке возле дома, своеобразной теплице, в которой леди Кариса выращивала дивной красоты орхидеи множества различных сортов. Они цвели даже сейчас, зимой, только в отличие от жаркого лета теплица была заботливо перетянута какой-то серой переливающейся гладкой тканью, вероятно, удерживающей тепло внутри.

Леди Асгая, жена лорда Ликора и мать Лавтура, была её полной противоположностью. Крикливая и шумная, она сразу же безоговорочно привлекала к себе всеобщее внимание, чего, в сущности, и добивалась. Надо полагать, в молодости её яркая красота была необычной и эксцентричной, и сейчас в глубине души леди безумно скучала по тем временам. Худощавая и черноволосая, с острыми чертами лица, леди Асгая отказывалась признавать собственный возраст, одевалась вызывающе и броско, тщательно закрашивала первую седину, до безумия обожала единственного сына и — ненавидела меня. Впрочем, её можно было понять. Может быть, поведение мужа она ещё как-то и

К сожалению, признайся я ей в подобных чувствах, подозреваю, леди Асгая обозлилась бы ещё больше — как же, какая-то там подстилка нос воротит от драгоценного сыночка.

День рождения супруги нынешнего главы семьи собирались отмечать с размахом, и если бы не предполагаемый приезд лорда Мизерта, я бы от души радовалась передышке. Шанс, что отец и сын задержатся с гостями до самого рассвета, был велик. Несмотря на то, что статус женщины для утех Его Величество узаконил уже примерно десять лет как, определённые приличия прошлого ещё соблюдались, и гостям меня не демонстрировали. Наоборот, семейной игрушке полагалось смирно сидеть в собственной комнате и не мелькать на виду. Возможно, дело было не столько в приличиях, сколько во вполне оправданных опасениях, как бы перебравшие горячительных напитков заезжие джентльмены не положили глаз на симпатичное приобретение, самим им недоступное по финансовым или ещё каким-либо соображениям. Сам факт того, что рядом находилась женщина потенциально доступная для многих, после критической дозы алкоголя отчего-то действовал на гостящих в замке Бэкхеймов мужчин просто сногсшибательно, несмотря на то, что большая часть из них состояла в законном браке или имела неотъемлемое право посещать хорренские бордели.

Один печальный опыт моего присутствия на семейном празднике ещё при лорде Соделе это доказал, и более никто — я имею в виду лорда Ликора — повторить эксперимент не пытался.

Посетив гойду Сантиму, не изменявшую собственному брезгливому выражению лица при виде многочисленных мелких ссадин и следов зубов, оставленных любвеобильным Лавтуром, и подлечив их, я вернулась в свою комнату, едва ли не напевая от радости одну из тех старых песен, которые когда-то слушала с лордом Соделем. Он любил театральные и музыкальные представления, и нередко брал на них меня, меня, у которой не оставалось никакого другого выбора, кроме как полюбить всё то же самое. Сейчас, удобно устроившись на кровати с поджатыми ногами, я прислушивалась к голосам и звукам, возможно, звучащим исключительно внутри моей памяти, и мечтала о поездке куда-нибудь подальше отсюда, о новых лицах, городских улочках и парках, стуке каблуков прохожих и лошадиных копыт по мостовым, ароматах духов и целебных трав, булочных и медовых лавок, обо всё том, что ассоциировалось у меня с большим городом и свободой.

В замке Бэкхеймов, к которому я была магически прикована ещё на шестнадцать лет, мне было невыносимо тошно, но с и с этим можно было бы смириться, в отличие от обволакивающей, как паучий кокон, скуки. И сейчас я вдруг вспомнила о библиотеке лорда Соделя, по сути, семейной, а по факту — его личной, любовно и долго собираемой, хранимой запертой ото всех на ключ — совершенно напрасно, между прочим, за последние пять лет никто этим ключом и собственно собранием книг не заинтересовался. Мне это было известно доподлинно, потому что ключ был у меня — единственное наследство, доставшееся мне от первого хозяина.

Раньше я не решалась самовольно им воспользоваться. Но сегодня… никто меня не хватится.

Ключ обнаружился в глубине верхнего ящика секретера — большого, с зеркалом, из светлого дерева с розоватым отливом — подарок лорда Соделя, сделанный незадолго перед смертью. Жаль, что у него не было дочери, вдруг подумала я. Наверное, он был бы хорошим отцом. Впрочем, откуда мне вообще знать, что такое «хороший отец»?

Я выскользнула из комнаты. Лиока наверняка была со слугами в общей трапезной — традиционно в такие праздничные дни слуги тоже ухитрялись устраивать маленький посменный банкет, но «падшую женщину» на него, конечно, не звали. Так что никто не должен был меня хватиться.

Библиотека находилась во флигеле, пройти в который можно было только выйдя из замка, но идти было недалеко, буквально полсотни метров, и я рискнула накинуть на себя осенний, довольно-таки тонкий плащ с меховой опушкой.

На первом этаже голоса и звуки музыки стали громче, полнокровнее. Двери в главную парадную залу из толстого матового стекла позволяли разглядеть лишь десятки расплывчатых движущихся силуэтов. Следовало ускорить шаг и опустить взгляд, а я не сдержалась и заглянула в узкую, словно специально оставленную для меня щель.

Первый, кого я увидела, был лорд Лавтур — его обычно прямые волосы чуть завивались колечками над плечами, не исключено, что для этих целей он приобрёл самые дорогостоящие щипцы для завивки с позолоченными наконечниками. Рядом с ним, уцепившись тонкими пальцами за рукав, стояла тщедушная девушка с узким лицом и неестественно пухлыми, как у рыбы, губами — леди-невеста будущего главы семьи. Самой виновницы торжества не наблюдалось, зато неожиданно для себя я заметила лорда Викона — бодрого, затянутого в старомодную военную форму, активно жестикулирующего перед лицом какого-то хмурого господина с обильной лысиной на квадратной голове. За спиной старого хозяина с важным видом переминался с ноги на ногу его преданный личный камердинер Алс, видимо, необычайно довольный возложенным на него доверием.

Я была рада, что хозяин всё же выбрался к гостям из своего маленького добровольного заточения. Но увидеть я хотела не его, и осознание этого вызвало прилив жаркой и стыдной досады. Сначала эти неуместные фантазии в спальне лорда Лавтура, когда я чуть не назвала его чужим именем, сейчас вот…

Высокий и худощавый, как и леди Асгая, но в отличие от неё, светловолосый, словно речной туман мужчина, стоящий в одиночестве у окна с бокалом в руках, поднял голову и посмотрел на меня через весь зал, а я отпрянула с колотящимся сердцем.

Узнал или нет…?

Впрочем, это уже не имело значения. Лорд Мизерт был жив, здоров, он был здесь, а это означало, что наша встреча с ним состоится в самое ближайшее время.

Я выбежала на улицу и метнулась к библиотеке, стараясь не замочить ног в узких домашних туфлях, не вспоминать наши прошлые встречи с братом леди Асгаи и не представлять, что ждет меня в следующую.

Это было непросто, но я старалась.

Глава 13

Ключ поворачивается в скважине замка неохотно. Будто обижен на длительное забвение.

После четырех лет простоя подобное поведение ключа неудивительно. Магические светильники загораются медленно и лениво. Воздух внутри спёртый, тяжелый, в единственной комнате, просторной и тёмной, очень пыльно и ощущение такое, будто я посетила склеп. В каком-то смысле так оно и есть. Здесь словно витает

Странно, что лорд Ликор за всё это время ни разу не вспомнил об этом помещении, не думаю, что замок на двери его бы остановил… Библиотеку предпочли забыть, оставить нетронутой, словно внутри неё жило жуткое чудовище, которое проще запереть, чем победить. И вот теперь дверь была открыта, а чудовище притаилось где-то в глубине, за тёмными старинными фолиантами, мерцая тысячей слепых глаз. Впрочем, монстр имелся не только в моих фантазиях, он был едва ли не столь же материален, как пыль вокруг: воспоминания.

Но сегодня я пришла сюда не за ними, и чудовище не нападало, просто следило за мной тусклыми, бездонными, мёртвыми зрачками. Я чувствовала этот выжидательный взгляд, и, возможно, приди я несколькими днями ранее, то была бы сожрана с потрохами. Но сейчас…

Может быть, дело было в приезде лорда Мизерта и тоскливом, обречённом ожидании его вызова. А может быть, и не только в нём. Я тряхнула головой, но снег уже растаял и впитался в волосы. «Хорошо, что идёт снег, — мелькнула нечаянная мысль. — А то мои следы на дорожке перед флигелем привлекали бы слишком много внимания».

Примерно с полчаса я просто бродила между высокими, до потолка, книжными стеллажами. В молодости лорд Содель часто путешествовал по стране и всегда привозил из своих поездок книги. Книги ему, зная его пристрастие, дарили и родственники, и знакомые, какие-то издания он покупал в Хоррене, как случайно, так и отправляясь за ними намеренно, но при всём богатстве выбора я не была уверена, что найду что-то, меня интересующее. Интересовал меня злосчастный Орден герехтеров, и признаваться в этом даже самой себе было почему-то стыдно.

В знаменитой городской библиотеке Хоррена я не была ни разу, но в школе, которую исправно посещала в детстве благодаря стараниям отчима, небольшая библиотека имелась, и несколько дней в году нам положено было «отрабатывать» помощницами пожилой гойды Снилзи, искренне считавшей, что не книги созданы для людей, а как раз наоборот, и чем реже бестолковые ученицы будут тревожить её питомцев, тем лучше для обеих сторон. Большинство девочек, учившихся вместе со мной, считали такую нагрузку неприятной повинностью, но мне нравилась тишина и уединённость небольшого библиотечного закутка, стараниями гойды Снилзи практически никем не посещаемого. К чтению я никогда особо не тяготела, чем, возможно, снискала искреннюю её симпатию. Так вот, в школьной библиотеке книги систематизировались по алфавиту и тематике. В библиотеке лорда Соделя фолианты располагались, к сожалению, совершенно хаотично, потому что хозяин попросту помнил, где хранилась та или иная книга. Поэтому сейчас я надеялась исключительно на удачу, думая о том, что новый заинтересованный глава семьи мог бы сделать перепись книг, пронумеровать полки, оформить каталог…

Взгляд сам собой зацепился за один из выступающих корешков: «Ирталия и Хорренхай: заклятые друзья». География тоже никогда не была в числе моих любимых предметов. Гойда Салла — преподавательница данной науки, полная женщина средних лет с неизменными красными пятнами на щеках, придерживалась весьма распространенной точки зрения, что единственная по-настоящему важная цель жизни любой юной гойды — стать женой и матерью, тем самым единственным и наилучшим образом исполнив предназначение Изначального. Знание географии, разумеется, божественным умыслом не подразумевалось, поэтому на уроки мы приносили рукоделие и тихо возились с ним под монотонный бубнёж учительницы, читающий вслух одну из множества интерпретаций Книги Истины.

Но про Ирталию, ближайшего соседа Хорренхайма, я, конечно, слышала. Определение «заклятый друг», данное ей неизвестным мне автором, подходило как нельзя лучше. Две страны, примерно одинаковые по силе и площади, изначально были обречены на соперничество. Никогда бы я не заинтересовалась данной темой, но последняя встреча с лордом Виконом и смутное разочарование по поводу отсутствия информации об интересующем меня предмете заставили подойти ближе.

Я вытащила книгу не без труда, сдула пыль, что, конечно же, не помогло — изнеженная кожа рук моментально зачесалась, поднялась на небольшое возвышение — всего-то четыре ступеньки, отделявшие «книжный» зал от «читательского», и устроилась в своём любимом некогда местечке, мягкой софе, повёрнутой высокой округлой спинкой к комнате. Когда лорд Содель приходил сюда читать, он располагался в большом кресле у противоположной стены. Софу тоже развернул он, полушутливо утверждая, что мой вид — слишком большое искушение для человека, собирающегося заняться интеллектуальной деятельностью, и в то же время его радует моё близкое присутствие.

Развернул, да так и не повернул обратно…

Древнюю историю обеих стран я пропустила, среднее время пролистала, читая по диагонали. Оказывается, три с половиной столетия назад между извечными соперниками был даже заключен дружественный Федеративный союз против воинственного Лагроя, однако в течение последующих полутора столетий некогда могущественное государство развалилось в результате ярых междоусобных войн, следствия неоправданно агрессивной внешней и внутренней политики. Лагройская королевская династия была убита, вырезана на корню в результате… так, это неинтересно… Одним словом, примерно двести лет назад Ирталия и Хорренхай, упоенно боровшиеся за свою независимость с более мощным соседом, внезапно по-новому посмотрели друг на друга посреди кучки мелких герцогств, графств и локальных ослабевших королевств.

Положение Ирталии в чём-то было более выигрышным, поскольку она находилась на берегу Штормового моря, имела приличный флот, занималась международной торговлей и широкомасштабной рыбной ловлей, тогда как Хорренхай мог похвастаться расположением внутри континента, более умеренным климатом, богатыми лесами и плодородными землями. Возможно, два государства смогли бы таки договориться между собой, уравновесив экспорт избыточного и импорт необходимого, но камнем преткновения стала небольшая полоса земли, изначально принадлежащая лагройцам, однако в результате тамошнего раздрая и политических потрясений внезапно оказавшаяся ничьей. Не просто полоса земли — ценнейшая и редкая область, скрывавшая в себе магические источники. Точное их количество и месторасположение были неизвестны, разброс предполагаемого числа был внушительный: от одного до семнадцати и даже двадцати. Как известно, магические источники являются невероятно важным природным ресурсом, позволяющим создавать артефакты, снадобья, оружие, полностью обеспечивать всем необходимым быт…

Мне же это было неизвестно, точнее, я о таких вещах никогда не задумывалась. Магически одарённые люди рождались не так уж часто: вот, в семье Бэкхеймов, похоже, таким был только Авертер. Кроме того, магией вроде бы баловался и лорд Мизерт, но точно утверждать не возьмусь. «Инструментом», проводником силы, если можно так выразиться, одарённых Изначальным служило их собственное тело. Для того же, чтобы напитать магией вещи, подчиняя их человеческой воле, требовались внешние природные источники. А здесь уж всё просто — чем их больше, тем лучше, богаче, безопаснее, сытнее живёт страна.

На свободные лагройские источники, точнее — на предполагаемые источники, так как полноценно исследовать территорию по

Книжка упала мне на лицо, и я проснулась, осознав, что нудные исторические вирши являются отличным вариантом снотворного. Надеюсь, ещё не так поздно, чтобы вернуться незаметно, и никто не начал меня искать. Я закрыла книгу, приподнялась — и тут же в ужасе опустилась обратно. Потому что в кресле моего первого хозяина как ни в чём не бывало сидел с книгой в руках лорд Авертер.

Глава 14

К счастью, сын лорда Соделя, похоже, не заметил меня. Сейчас его сходство с отцом было просто необыкновенным: вольно или невольно он даже позу его повторял, и так же задумчиво грыз зажатое в руке пёрышко… Я беззвучно опустилась на софу, глядя в потолок, стараясь даже дыхание задержать: только бы не услышал, не увидел, не заподозрил в чём-нибудь опять, не оправдаюсь ведь! Но как он сюда попал, зачем пришёл, неужели не понял, что в библиотеке уже кто-то есть? Впрочем, всё просто: снег замёл следы, а светильники погасли, пока я спала. Я видела лорда Авертера всего несколько мгновений там, в спальне, но уже не была удивлена, что шумному сборищу гостей он предпочёл тишину и общество книг.

Некоторое время я просто прислушивалась к тихому шелесту перелистываемых страниц. Монстр воспоминаний незаметно подкрался и лёг на грудь, тяжелый, тёплый, как исполинский кот: точно так же четыре года назад я ждала, пока закончит с чтением лорд Содель. Вот только тогда мне так не хотелось выглянуть, понаблюдать или даже полюбоваться, как он неосознанно морщится, трёт пальцами переносицу, прикусывает губу или совершает ещё какие-то мелкие абсолютно ничего не означающие движения, не хотелось спросить, какую книгу он выбрал, что ему интересно.

Если бы с лордом Авертером можно было бы просто поговорить! Расспросить об Ордене. Или об Ирталии — наверняка он знает многое и рассказывает куда интереснее учителей, хотя, конечно, это только моё предположение. И…

Изначальный, о чём я только думаю!

Я лежала, не решаясь пошевелиться, рука в неудобном положении затекла, по коже поскакали противные мурашки, а лорд Авертер всё не уходил и не уходил. На его месте, наверное, я бы тоже предпочла спрятаться ото всех здесь, как я, собственно, и сделала. Вот только в отличие от него, я была связана обязательствами контракта и не имела права надолго отлучаться из своей комнаты без разрешения и необходимости. А с другой стороны, Орден, судя по всему, накладывал на своих послушников запреты не менее суровые. Плотское влечение казалось мне неотъемлемой частью мужской природы, и тот единственный, кто добровольно отказывался от меня, не мог не вызывать интерес.

В этом всё дело, просто в том, что он отличается от других, — убеждала я себя. А если попробовать поговорить? Извиниться, объяснить, что я пришла к нему тогда не по собственному порочному желанию, как он, вероятно, подумал.

Пока я колебалась, лорд Авертер внезапно поднялся — я поняла это по знакомой гамме едва уловимых звуков, скрипов и шумов — захлопнул книгу, подвинул кресло, водворил свою бумажную избранницу на место и вышел из библиотеки. Дождавшись, пока хлопнет дверь, я досчитала до двадцати и наконец-то вылезла из своего укрытия. Воровато огляделась — надо было спешить, сколько сейчас времени, оставалось загадкой, но… Я торопливо просмотрела ближайшие книжные полки, но так и не смогла понять, какую книгу он читал. Тогда я позволила себе ещё одну маленькую глупость: забралась с ногами в еще тёплое кресло, в котором он только что сидел, на минуточку прикрыла глаза, ощущая себя — глупее некуда.

Снаружи уже стемнело, видно никого не было, и я возвращалась в замок, наступая на его следы.

* * *

Лиока, раскрасневшаяся, с сияющими после праздничного застолья глазами встретила меня в коридоре:

— Леди Римия, леди Римия, где же вы были так долго! Вас спрашивали, я уж и не знала, что сказать…

Горячая чашка с каким-то напитком, протянутая мне заботливой служанкой, согрела застывшие пальцы, но я почти не ощутила этого. Можно было даже не сомневаться, можно было даже не спрашивать…

— Когда? — только и сказала я, а Лиока сочувственно склонила подбородок к груди, уж ей-то была известна причина отчаяния в моём голосе:

— Да собственно, сейчас, леди.

…Лорд Мизерт, брат сегодняшней именинницы леди Асгаи, сидел в кресле в своей комнате, сложив худые ноги одна на другую, и постукивал тростью по ковру. При виде этой трости у меня что-то предательски сжалось в животе, и я остановилась, стараясь потянуть время и отчаянно надеясь на то, что что-нибудь случится, что-то, что заставит его передумать, выйти, убраться к Чораю на загривок: пожар или война! Но лорд продолжал сидеть, сжав на ручке печально знакомой трости худые длинные пальцы с неухоженными, заострёнными, как у зверя, ногтями.

— Ты долго.

Чрезмерная худоба придавала ему слабый, почти изможденный вид, но это была иллюзия: я доподлинно знала, насколько сильным он может быть. Возможно, жестокость, склонность к смакованию боли, нет, даже потребность в чужой боли и ужасе придавали ему сил. Наше общение с ним на протяжении последних четырёх лет было нечастым, приезжал в замок он всего несколько раз в год, но

— Простите, господин.

Его взгляд обжёг меня, как уксус.

— А ты сегодня дерзкая, Рими.

Изогнутая ручка трости обхватила мою лодыжку, и лорд Мизерт подтянул меня к себе. У него были густые светлые волосы и светло-голубые глаза; сетка проступающих сквозь тонкую кожу сосудов показалась мне ярче, чем обычно. Если бы не эта болезненная худоба, не воспаленный блеск глаз, слишком тонкие бесцветные губы, возможно, он казался бы привлекательным мужчиной средних лет, но что-то неумолимо выдавало его расцветающее с каждым годом безумие.

В первый год после смерти лорда Соделя он просто любил делать мне больно. Сейчас он любил делать мне страшно. Секс — жёсткий, болезненный — его уже не устраивал, а может быть, он уже и сам был к нему не способен. Но его извращённая фантазия заставляла внутренности сворачиваться в комок.

— Раздевайся.

Я торопливо стягивала платье, чулки, бельё, понимая, что моя поспешность ничего не изменит и никого не спасёт. Возможно, с самого начала следовало вести себя иначе: кричать громче, лить слёзы, умолять о пощаде, валяться на коленях — с меня бы не убыло, а он был бы доволен. Но я почему-то стискивала зубы до последнего.

Может быть, стоило нажаловаться лорду Викону или Ликору, но сердце и нервы старика я жалела, а Ликору не было до меня никакого дела — в конце концов, ничего такого, что гойда Сантима не смогла бы поправить за пару дней, со мной так и не произошло. Несколько порезов, несколько ожогов, укусов, синяков и кровоподтёков, одно сломанное ребро и запястье — не такой уж значительный список, если подумать. Я и сама уже забыла большую часть своих нечаянных травм.

Оставшись полностью голой, я закрыла глаза — в прошлые разы так было проще.

— Смотри на своего хозяина, дрянь. Тварь. Змея.

Трость вдавилась в живот, сползла ниже. Нет, только не это. Я знала, что может последовать дальше, и покосилась на окно — а если выпрыгнуть?

Второй этаж, подлечат меня быстро, и страшно представить, что будет потом.

— Ложись.

Я торопливо распласталась на полу, вжимаясь щекой в холодный камень — в отличие от лорда Викона Мизерт предпочитал прохладные помещения. Почувствовала острый каблук его сапога, скользящий вдоль спины.

…может ли семейная целительница вылечить сломанный позвоночник?

— Змея она и есть змея, — заключил лорд Мизерт. — Я сразу это понял. Дерзкая. Наглая. Неблагодарная. Но я сделал для тебя подарок. То, что тебе нужно. То, что ты хочешь. Ты будешь визжать от восторга, как свинья на скотобойне.

Я не выдержала, приподняла голову и скосила глаза: лорд Мизерт отошёл от меня на пару шагов. На кровати стояла довольно большая плетёная наглухо закрытая корзина, на которую я сперва не обратила никакого внимания, всецело сосредоточившись на её хозяине.

Лёжа на полу, я не могла видеть, что именно он делает, но вот лорд повернулся, и я подавилась то ли всхлипом, то ли криком.

— Сегодня тебя будет любить он, а не я. Будешь его невестой.

На вытянутых, тонких, как у скелета, руках лорд Мизерт держал длинную белую змею с россыпью бледно-лимонных, едва различимых узоров вдоль слабо, неспешно извивающегося тела.

И я пожалела, что промедлила с окном.

* * *

Я знала, что змея неядовитая, не будет он настолько переходить границы… наверное. На сегодняшний день финансовое благополучие лорда Мизерта целиком зависело от мужа его сестры. Не настолько он сумасшедший, чтобы злить своего персонального кредитора, лишая его дорогой игрушки. Но когда холодное и удивительно тяжёлое тело легло мне на грудь, я едва сознание не потеряла от ужаса.

Едва — но, к сожалению, не потеряла.

— На юге Хорренхая много лет назад жило одно дикое племя, — слегка подрагивающим от возбуждения голосом произнёс лорд Мизерт. — У них была одна восхитительная традиция. В тамошних лесах, говорят, жило множество опасных смертоносных змей. Жрецы племени обратились к мудрости древних духов, а те подсказали им некий… способ.

Змея шевельнулась, и вместе с ней шевельнулись мои губы. Никогда, ни разу я не молилась Творцу от всей души, со дня смерти лорда Соделя — вообще не молилась ни разу. А вот сейчас мне малодушно, трусливо хотелось вознести ему мольбу.

— Жители того племени выкопали глубокую яму и опустили туда свою самую красивую обнаженную девушку. Они облили ее тело священным кислым вином и сладкой кровью жертвенной оленихи, связали ей руки за спиной и суровой нитью зашили рот. Спустя несколько часов в яму стали сползаться змеи.

Рука лорда Мизерта погладила меня по груди, прихватила начавшую было уползать змею и я почувствовала прикосновение гладкого бока её тела к соску — лорд массировал его змеёй. Рептилия была ленива и неповоротлива, но меня затошнило от отвращения.

— Змеи буквально облепили девушку, но они ее не кусали. Они заползали внутрь, — я не видела лица безумного лорда, но представляла его.

Оно было сладострастным. Почти счастливым.

— Заползали внутрь ее чрева, наполняя его от и до, растягивая, как кусок тёплого каучука. Как ты думаешь, что она чувствовала?

Его руки легла на низ моего живота. Надавили, как давеча трость. С силой развели колени. Острые пальцы потянули за складки, растягивая в стороны.

— Мне кажется, ей было тепло. Ей было горячо. Как в аду. Змеи заползали внутрь, как мужской орган и выползали, как будто она рожала. Одну за другой. Одну за другой…

Хвост змеи коснулся внутренней стороны бёдер.

Я не должна плакать. Не должна кричать.

Но и молиться смысла нет. Самым абсурдным образом я вспомнила рисунок на теле лорда Авертера — наверное, он должен был пугать меня, но я мысленно просила его о помощи, как тотема, как покровителя и защитника.

Лорд Мизерт наклонился надо мной, заглянул в глаза.

— Как это было? Вероятно, в каждой женщине живёт эта потребность, быть наполненной живой,

…

Разумеется, змея не заползла внутрь меня, она была куда более разумна, чем её хозяин. Её волнообразные какие-то тягучие движения по груди, животу, ногам отдавались во мне внутренней дрожью и рвотными позывами. Я была на грани — отнюдь не наслаждения, как ему хотелось. На грани истерики. И я не могла преодолеть себя и изобразить даже слабую тень извращённого удовольствия, которое он от меня ждал — за что и была наказана.

— С тех пор это племя каждый год отдавало змеям невесту — и яд тамошних змей утратил свою силу, — почти буднично произнёс лорд Мизерт. — Но тебя… тебя он не захотел. Ты ему не понравилась. Продажная мерзкая тварь, даже таким тварям ты не нужна.

Он хлестнул меня между ног змеиным хвостом, ещё и еще, сжал пальцы на груди.

— У такой твари, как ты, полагаю, будет сочиться не молоко, а змеиный яд.

Я вдруг увидела лезвие, блеснувшее в его руке надо мной, и зажмурилась: лорд когда-то давно угрожал исполосовать мне лицо. Но нет. Лезвие отсекло голову несчастной змее. Кровь закапала на живот, на грудь, а свободная ладонь лорда Мизерта стала размазывать её по моей коже, липкую и холодную.

Глава 15

Лиока моего возвращения, разумеется, не дождалась — уснула. Я не стала её будить. Сама стянула одежду, сама залезла в ванну, но вместо того, чтобы начать смывать с себя ещё оставшуюся кое-где засохшую змеиную кровь — удовлетворив свою безумную фантазию, лорд Мизерт небрежно кинул мне какое-то полотенце, и я смогла вытереться, хотя и не до конца — обхватила себя руками за плечи и затряслась, как в ознобе.

Не могу!

Больше я этого не выдержу. Даже всего несколько раз в год. Неизвестно, на сколько дней Мизерт приехал в этом году. Да, сейчас у меня ничего не сломано и даже почти ничего не болит — если не считать толчка тростью в живот перед уходом — но больше я подобного не выдержу.

К кому пойти? К лорду Ликору? К Лавтуру? Последний мне, возможно, даже поверит, вот только толку-то от его бурного возмущения будет не больше, чем от комариного писку. Отец ни в грош его не ставит и только подсмеивается над его ко мне преувеличенной пылкостью. Ревнивая леди Асгая, вероятно, поддержит брата, а между скандалом с женой и шурином и капризом непутёвого сына лорд Ликор явно сделает выбор не в мою пользу. Все эти препирательства дойдут до лорда Мизерта, и тогда я ещё буду с ностальгией вспоминать сегодняшнюю ночь. Страшно даже вообразить, что он мне устроит за несдержанный язык.

Я ничего не смогу доказать. Сегодня моё тело в порядке. Почтенная гойда Сантима не пойдёт на возможный конфликт с хозяевами ради какой-то падшей девицы и не расскажет о том, в каком состоянии я приходила к ней раньше, подставлять Лиоку — просто бесчеловечно…

Но я так больше не могу!

А значит, выбора особо и нет. Придётся поговорить с лордом Виконом, подобрать как можно более нейтральные слова, постараться как можно аккуратнее донести до него свою просьбу о помощи. Я ни разу ничего ни у кого не просила, а судя по вчерашнему празднику, лорд Викон не так уж и слаб.

Особенно в военном мундире, — я даже почти улыбнулась с невольной нежностью. Зачерпнула ковшиком остывшую воду и принялась смывать с себя бордовые разводы.

* * *

Я была уверена, что не смогу уснуть, но всё-таки уснула, и даже без кошмарных сновидений. Чувствующая себя виноватой за то, что проспала моё возвращение, Лио хлопотала вокруг.

— Сегодня вечером вас вызвал к себе лорд Ликор, — девушка вздохнула и принялась тщательно расчёсывать мои волосы. Мягкий массаж кожи головы кончиками костяного гребня успокаивал, я прикрыла глаза. Как бы то ни было, предстоящий разговор с лордом Виконом меня пугал, я не могла предугадать его реакцию. Все четыре года он обращался со мной… хорошо. Уважительно и ласково, как заботливый дедушка, порой сочувствовал и пытался проявить понимание, но ни разу не предложил никакую конкретную помощь. Может быть, это была моя ошибка — всегда стараться делать вид, что всё в порядке, и не напрягать никого своими проблемами?

Что, если симпатия лорда Викона будет длиться лишь до того момента, пока я не создаю ему лишних хлопот?

Никогда ещё я не приходила к хозяевам вот так, без вызова, по собственному желанию. И хотя в семье я жила уже пять лет, отчего-то нервничала, чувствуя себя едва ли не преступницей. Вчера самовольно закрылась в библиотеке, сегодня собираюсь просить помощи… Во всём виноват этот лорд Авертер и его нежданный приезд, взбаламутивший меня больше, чем можно было бы предположить. Вот он уедет, и моя жизнь пойдёт по прежней накатанной колее…

По крайне мере, мне хотелось бы в это верить.

Лиока прибирала комнату и то и дело косилась на меня, кудряшки выбивались из-под белоснежного чепца. Наверное, никогда ещё я не выглядела такой возбужденной и потерянной одновременно. От позднего завтрака я отказалась, едва не забыла заглянуть к гойде Сантиме, но всё-таки зашла. Она посмотрела на меня с таким отвращением, как будто я не до конца смыла с себя змеиные внутренности.

— К лорду Викону идёшь? — процедила сквозь зубы пожилая женщина, а я ошарашенно кивнула. Неужели у меня на лбу это написано? И как расценивать то, что целительница в кои-то веки первой начала разговор?

— Поаккуратнее с хозяином, — эти слова целительница едва не выплюнула, не первый раз она говорила мне что-то такое, а я неожиданно для себя сказала в ответ:

— Мы просто поговорим.

Глаза гойды Сантимы вдруг вспыхнули такой неприкрытой яростью, что я на мгновение подумала, а не обладает ли и она какими-то магическими способностями. Я невольно отшатнулась, хотя кроме лорда Мизерта никто и никогда меня не бил, а гойда едва не выплеснула мне в лицо средство от чадозачатия, которое я обязана была принимать ежедневно, независимо от того, какой день недели из восьми сейчас был и как прошла моя ночь:

— Пей и убирайся отсюда.

В полнейшем недоумении я даже не почувствовала отвратительный вкус зелья, к которому за пять лет так и не смогла привыкнуть, и тем не менее подавила уже привычный рвотный позыв — задерживаться и просить целительницу приготовить ещё не хотелось настолько, что проще было с собственными внутренностями договориться. У двери лорда Викона остановилась и перевела дыхание: почему-то сегодня все

На мой робкий стук никто не отозвался, я постучала чуть громче и тут же обнаружила, что дверь не заперта. Осторожно заглянула внутрь: камердинера хозяина Алса нигде не было видно, а сам хозяин спал, уткнувшись лицом в подушку так, что наружу торчал только край его колпака.

Придётся немного подождать.

Я скинула туфли и забралась с ногами на свободную половину кровати, как делала всегда. Вроде бы удалось поспать после трудной ночи, и всё равно в этой тёплой комнате меня начало клонить в сон. Хотя сегодня здесь не было такой умопомрачительной жары, как обычно… Да, действительно, камин погас, но всё равно, здесь было тепло и уютно, хотелось свернуться в комочек и ни о чём не думать…

— Господин, к вам гойдел Мафус! — я резко открыла глаза и обнаружила стоящего в дверях Алса и маячившего за ним кругленького невысокого мужчину — семейного нотариуса Бэкхеймов. Алс покосился на меня неприязненно — не так, как целительница, конечно, а скорее, как на надоедливую собаку, которая забралась с грязными лапами на свежевыстиранные простыни.

— Я сейчас, — торопливо сказала я и принялась всовывать ноги в туфли, пальцы со сна путались в застёжках.

— Господин Викон, — голос подошедшего к кровати слуги чуть-чуть изменился: дрогнул и стал чуть выше. — Господин Викон⁈

Каким-то прыжком гойдел Мафус оказался рядом и вдруг схватил меня за руку:

— Что здесь произошло?

— Что? — ничего не понимая, переспросила я, а пожилой грузный камердинер вдруг опрометью выбежал из комнаты. Я изумлённо посмотрела ему вслед и перевела взгляд на какого-то посеревшего нотариуса, по-прежнему сжимающего моё предплечье. — В чём дело? Позвольте мне пойти, я приду к лорду Викону позже.

— Нет уж, останьтесь! — таким же высоким голосом, как только что Алс, проскрипел гойдел. — Никуда вы не пойдёте! Что здесь произошло⁈ Как⁈

Спустя мгновение в комнату ворвался лорд Ликор, за ним — Алс и ещё один слуга. Только сейчас я повернулась и посмотрела на лорда Викона. Алс стянул с него одеяло и колпак, а старый хозяин продолжал лежать неподвижно, слепо глядя в потолок широко открытыми глазами. Его лицо было странного цвета пыльного воска, а вокруг рта засохли мелкие белёсые пузырьки пены. Я вскочила с кровати, подавив то ли крик, то ли вой, и врезалась спиной в стоящего за ней лорда Ликора.

— Рими, иди к себе и никуда не выходи, пока я тебя не позову, — отрывистым неживым голосом произнёс он.

— Но…

— Девушка обнаружена в непосредственной близости от мёртвого тела! — едва ли не проскулил гойдел Мафус. — Не стоит отпускать девушку, уважаемый…

— Девушка никуда не денется. Рими, иди к себе!

После заключения магического контракта я не могла сопротивляться прямому приказу главы семьи, но в данном случае его приказ полностью совпадал с моим собственным желанием. Я попятилась — слуги отшатнулись, пропуская. По щекам Алса катились слёзы, а я не плакала.

Даже не помню, как вернулась к себе и что сказала перепуганной выражением моего лица Лиоке. Просидела на своей кровати до ночи и забылась нездоровым горячим сном, не заметив, когда он сменил явь, в которой не стала второго и последнего небезразличного мне и небезразличного ко мне человека.

Глава 16

…Я почти не слушала нервный, подрагивающий, спотыкающийся голос семейного нотариуса, пожилого, седовласого, ужасно нервного гойдела Мафуса. С того момента, как он застал меня на постели с мёртвым лордом Виконом, его нервозность, кажется, возросла не по дням, а по часам — в геометрической прогрессии.

Впрочем, это можно было сказать обо всех членах семьи и обитателях замка семейства Бэкхейм.

Даже не горе, принесённое потерей, — именно беспокойство витало в воздухе

Несмотря на замкнутый, практически нелюдимый образ жизни лорда Викона в последние годы жизни, с его смертью дом как будто лишился чего-то незримого, но очень важного, потерял свою цельность, разлетелся на множество отдельных комнат, лестниц и коридоров, посторонних, чужих по сути друг другу людей, лишился связи с прошлым. Сидя в своей комнате, никем не тревожимая, я прислушивалась и буквально принюхивалась к происходящему за дверью. Лиока была грустной и какой-то поблекшей: старого хозяина любили все слуги в доме. Наутро она принесла мне снадобье от Сантимы: старая целительница горевала так, что не пожелала пускать к себе кого-либо без особой нужды.

«А особенно меня».

Я вдруг вспомнила, как недобро советовала она мне быть со старым лордом «поаккуратнее» вчерашним утром. Вероятно, Сантима знала о проблемах лорда со здоровьем, и этим объяснялось её особенно недоброжелательное отношение ко мне: вероятно, такие нагрузки для организма, как постельные упражнения с молодой девушкой лорду Викону были строго противопоказаны… Нужно рассказать ей правду. Даже если она не поверит, даже если это ничего уже не изменит.

Прошли сутки, комнату я не покидала, и к себе меня никто не звал, единственная радость за всё это время. Лиока рассказывала мне, почему-то шёпотом, что в доме все потерянные и притихшие, даже после смерти лорда Соделя такими не были. К лорду Ликору приходили какие-то незнакомые гости, кое-кто — в форме агентов королевской полиции первого ранга, очевидно, нужно было решить ряд необходимых формальностей. Похороны лорда были назначены через три дня, после чего намечались традиционные проводы к Изначальному: своеобразное прощание в кругу родственников, сослуживцев и старых друзей — тех, о ком лорду Ликору было хоть что-то известно, кто был ещё жив и в состоянии приехать.

Хлопот у хозяев оказалось немало, а я сидела у себя, перемножала и делила в уме ломаные числа и думала, как же дальше будет двигаться моя жизнь. Конечно, принципиально ничего нового в ней не появится, но всё же визиты к старому лорду были отдушиной, едва ли не единственным светлым пятном в ней. И я так к ним привыкла. Его доброжелательное обращение, даже эти словечки «детка», «крошка», «милая», которые звучали бы слащаво и пошло из уст кого-либо другого, мне нравились. Его тёплая комната, весело потрескивающий огонь в камине. Чуткий и внимательный взгляд над стёклышками очков для чтения.

… само чтение старых писем, каждое из которых я помнила почти что наизусть.

Письма!

Во время нашей последней встречи лорд Викон просил непременно забрать его письма! Как чувствовал…

Я так и села на кровати. Выполнить волю старого лорда я должна, нет, просто обязана. Он не хотел, чтобы кто-то читал его личную переписку, полную устаревших, но таких важных для него секретов, и хозяина можно понять: несмотря на то, что им уже никак не

Но если лорд Ликор ещё их не нашёл, то сделает это непременно в самые ближайшие дни, и вряд ли его впечатлит отцовская просьба, переданная мной «на словах» — на примере лорда Соделя я уже могла убедиться, что пустые слова ничего не стоят. Лучше всего проникнуть в спальню лорда Викона незаметно и как можно быстрее, но вот когда?

Сейчас обо мне все забыли, даже Лавтур ни разу не появился, а я почему-то была уверена, что смерть единственного деда — родителей леди Асгаи не было в живых уже лет десять, не меньше — не то событие, которое заставило бы его забыть о нуждах собственного тела и соответственно, обо мне.

И тем не менее…

Я торопливо привела себя в порядок, не дожидаясь Лиоки, и выскользнула из комнаты. Лорд Ликор приказал ждать его вызова, и магия артефакта жглась, сдавливала голову, терпимо, но неприятно. Вероятно, это объяснялось тем, что со времени прямого приказа прошло несколько дней. Магия подчинения не являлась чем-то непреодолимым, хотя, вероятно, её сила заключалась в накале, с которым был подан приказ.

Сейчас я вышла и двинулась на третий этаж. Тишина царила неимоверная, словно весь замок превратился в один огромный склеп, словно все разом покинули его, и во всем мире осталась только я одна — я и тело мертвого старого лорда.

Но я должна была забрать письма, иначе как же я потом? Пожелания лорда Соделя не сбылись, но это были его планы, не мои обещания. Ни на похороны, ни на проводы лорда Викона к Изначальному меня не позовут, и я должна…

Кто-то ухватил меня за плечо, и я почти с облегчением узнала тяжёлую ладонь и вязкий табачный запах лорда Ликора.

— Рими… — пробормотал он, и сначала я подумала, что он пьян, но запаха вина не ощущалось, и, заглянув в лицо хозяина, я вдруг поняла, что он просто очень, очень устал. Постарел за какие-то сутки лет на пять, не меньше. — Рими, ты-то мне и нужна. Идём со мной.

Никаких претензий в его голосе не было, но я моментально сжалась, как потревоженная улитка. Зачем я ему нужна? Не может же быть, чтобы он…

Прихватив меня за руку, как будто я могла бы куда-то сбежать, лорд Ликор неожиданно потащил меня не наверх, в сторону личных комнат, а вниз. Мы едва ли не бегом преодолели половину коридора и лестничный пролёт, а затем у дверей хозяйской обеденной залы остановились. Лорд оглядел меня с ног до головы, словно вёл на смотрины, а затем без лишних объяснений буквально втолкнул внутрь.

Я застыла на пороге достаточно обширной залы, предназначенной для дружных семейных трапез, весёлых разговоров обо всём на свете, непринужденной душевной атмосферы и ощущения безопасности, всего того, с чем я никогда не была знакома. В первый момент мне показалось, что людей здесь очень много — семья Бекхеймов в полном составе — за исключением лорда Мизерта, но на самом деле, не считая нас с лордом Ликором, было всего лишь пятеро. Две леди, Асгая и Кариса, лорд Авертер, Лавтур и нотариус гойдел Мафус, нервно протирающий лоб белоснежным платочком.

— Леди Римия Айтарус? — неожиданно официально обратился он ко мне, а я кивнула, не зная, куда и на кого смотреть, не понимая, что происходит и какова моя роль. — Присаживайтесь.

У леди Карисы были покрасневшие припухшие глаза. Рассматривать лорда Авертера, сидящего рядом с матерью, даже украдкой вот так, при всех, было выше моих сил. Ближе всех ко мне сидела леди Асгая, и я, казалось, физически чувствовала исходившее от нее тревожное раздражение, но не понимала его причин.

— Продолжим, господа, — откашлялся Мафус. — Завещание лорда Викона, почившего столь внезапно и оставившего нас в полном смысле этого слова, гм, осиротевшими, составлено по всем правилам и нормам, при моём непосредственном участии, а также в присутствии ещё двух независимых, гм, свидетелей.

Уверенная, что ко мне это всё не имеет никакого отношения, и лорд Ликор скорее временно повредился рассудком, приведя меня сюда, нежели имея какую-то реальную цель, гойдела я почти не слушала. Хотя в целом смысл сказанного им улавливала.

Дом, разумеется, являлся собственностью семьи, главы семьи, коим пожилой лорд давно и добровольно отказался быть в пользу старшего сына, но помимо дома у него оказалось довольно много личной собственности, полный список которой был скрупулёзно указан в завещании. Лорд не забыл одарить преданных ему годами слуг, вернуть какой-то старый долг, что же касается дорогих кровных родственников, то здесь, на мой взгляд, не обошлось без свойственного пожилому хозяину сарказма: младшему сыну и младшему внуку он завещал какую-то кипу явно не нужных им мелочей, не поленившись подробно их перечислить: начиная от потрёпанной экипировки для лошадей и заканчивая выигрышем в каком-то давнем споре, согласно которому в некоем Хорренском кабаке каждую пятницу ему могли наливать бесплатно стаканчик забористой медовухи. Леди Карисе, вдове своего старшего сына, достался набор украшений в виде орхидей из бирюзы: не слишком дорогой, но довольно душевный подарок с учётом её вкусов и пристрастий. Лорду Авертеру — книги из его кабинета с настойчивым пожеланием ознакомиться с некоторыми конкретными из них. Зная старика, я предположила, что для любимого старшего внука пожилой лорд мог и припрятать что-то личное между страницами. Жаль, я не могла сказать, выполнит ли молодой лорд последнюю волю деда.

Только тут я решилась на него посмотреть.

В отличие от остальных членов семьи, слушавших гойдела Мафуса так, словно от этого решалась их собственная судьба, лорд Авертер сидел неподвижно, уставившись в пол, держа за руку бледную, как свежепобеленный потолок, мать. Его плечи были опущены, лицо застыло, как восковая предсмертная маска, и я вдруг подумала, что только мы вдвоём, вероятно, сходим навестить старика в семейный склеп Бэкхеймов на Пятую восьмину. От этого стало как-то особенно грустно, так, что дыхание перехватило, и я поспешно опустила глаза. Само моё присутствие здесь, в этот час, наверное, оскорбляло молодого хозяина. Конечно, в этом не было моей вины, но кого это хоть когда-то интересовало?

Судя по всему, лорд не забыл и обо мне, может быть, речь шла о том

Гойдел Мафус откашлялся, сделал глоток воды из мутного стакана, покосился на лорда Ликора и продолжил:

— Леди Римии, урождённой Айтарус, я завещаю ключик от своего сердца и кольцо с рубином, которое я никогда не снимаю и всегда ношу при себе. Береги его, дитя. Помни, что если когда-нибудь что-нибудь случится со мной, ты знаешь, что моя душа хранилась, как засохший цветок между бумажных страниц. Забери их, прошу, и перечитай на четыре раза, от первого до последнего, так и только так! Знай, что имена скрывают в себе особую силу, что ревность и верность — суть одно и то же, всё не так, как кажется, а самое ценное скрыто внутри и глазами его не увидишь. Иногда в самый тёмный час нам не хватает света звезды, которая укажет верный путь заблудшему страннику, идущему в ночи. Прости многословного старика. Итак, леди Римии, урожденной Айтарус, я оставляю своё сердце и ключ от него, свой рубиновый перстень и сто тысяч золотых хорров, которыми она может распорядиться по своему усмотрению.

Завещание составлено мной, лордом Виконом Бэкхеймом, первым днём осени 799 года, в здравом уме и твёрдой памяти, не без внутреннего сожаления об оставленной мной в грешном мире живых семье, с предвкушением…

— нотариус споткнулся, но гнетущая тишина, буквально придавившая всех присутствующих в зале, давила на барабанные перепонки, и гойдел Мафус продолжил:

— С предвкушением нашей скорой встречи с Изначальным и хорошей оплеухой ему — он сам знает, за что!

Нотариус снова сделал жадный глоток, вытер рукавом влажный рот и вздохнул:

— Это всё.

Теперь воздух было вдыхать не легче, чем остывающий кисель.

Я не могла поверить в то, что только что услышала, и, судя по лицам окружающих меня людей — они тоже не могли. Сто тысяч хорров были огромной суммой. Не ослышалась ли я? Может быть, просто сто хорров? Может быть, гойдел Мафус оговорился?

Однако бросаемые на меня лордом Ликором и особенно леди Асгаей взгляды красноречиво свидетельствовали о том, что нет — не послышалось, не оговорился.

Огромные деньги, невероятные. В год моё немалое жалование составляло около девяти сотен хорров.

Для одностороннего разрыва магического контракта и полного освобождения от всех обязательств перед семьёй Бэкхейм требовалось девяносто тысяч хорров, которые невозможно было накопить.

И вот теперь они у меня есть. Они у меня есть! Деньги. Свобода и независимость. Свобода, свобода, свобода…

В моей голове будто трезвонил оглушительный колокол, руки затряслись и я сжала их изо всех сил.

Я смогу заплатить за разрыв контракта, и не когда-нибудь, а совсем скоро, практически прямо сейчас! Я смогу уехать отсюда, и никто больше, никто никогда больше, больше никто никогда…

Гойдел Мафус опять откашлялся и повторил, хотя ни один из присутствующих не сказал ни слова:

— Всё составлено согласно правилам. В моём присутствии.

«Спасибо, спасибо, спасибо!» — мне хотелось закричать в голос, а в глазах стали скапливаться слёзы. Спасибо, лорд Викон, вы… вы не могли сделать мне лучшего подарка, а я так мало уделяла вам внимания… Как жаль, что я не смогу приходить в ваш склеп, но вы же поймёте меня, верно? Вы никогда не оскорбляли меня, не потчевали пустой бессмысленной жалостью, но то, что вы сделали для меня сейчас… это бесценно, и вы всегда останетесь в моём сердце. Я буду молиться за вас, я буду молиться Изначальному за то, чтобы он простил Вашу дерзость. Спасибо вам, лорд Викон.

Я свободна.

Свободна!

В полной тишине стук в дверь раздался так неожиданно, что вздрогнули, кажется, даже стены. Лорд Ликор кивнул одному из слуг, и тот открыл дверь, посторонился, пропуская высокого мужчину средних лет во всем чёрном: строгий камзол со стоячим воротничком, брюки простого покроя. Гость с достоинством поклонился всем присутствующим, безошибочно отыскал взглядом хозяина дома и подошёл к нему.

— Агент королевской полиции пятого ранга гойдел Урбак Миёс, — негромко произнёс он. — Попрошу вас ответить на несколько вопросов, господа.

Глава 17

Никогда у меня не было развитой интуиции, животрепещущих предчувствий. Ни тогда, когда гойдел Лихаэр первый раз оказался в нашем доме, ни тогда, когда я увидела лорда Соделя или когда подписывала магический контракт, ничего не дрогнуло мучительным болезненным движением, звенящим предостережением. Но сейчас внутри словно оглушительно и звонко лопнула какая-то натянутая струна, словно что-то разбилось, так, что собрать, склеить было уже невозможно. Если бы я могла, то опустилась бы на четвереньки и завыла от ощущения обволакивающего томительного отчаяния.

— Агент королевской полиции пятого ранга гойдел Урбак Миёс, — негромко произнёс визитёр. — Попрошу вас ответить на несколько вопросов, господа.

На вид агенту было лет тридцать, хотя на самом деле, вероятно, на десяток больше — вряд ли возможно было дослужиться до пятого ранга раньше этого возраста. Прилизанные чёрные волосы, глубоко посаженные глаза, гладко выбритый подбородок делали его голову какой-то маленькой относительно достаточно высокого, рельефного и крупного тела, однако при этом он не казался комичным, напротив — держался с невольно вызывающим смятение чувством внутреннего достоинства.

— В чём, собственно, дело? — негромко произносит лорд Ликор. До этого он сидел в кресле, в отдалении ото всех, в полном молчании слушая оглашение завещания отца и никак не комментируя происходящее. Возможно, гойдел Мафус уже поделился с ним содержанием этого глубоко личного документа — в конце концов, своя рубашка ближе к телу, и с главой семьи надо дружить. Так что предполагаю, в отличие от остальных лорд Ликор удивлён не был — чего нельзя было сказать о его жене. Вероятно, если бы не приход гойдела Урбака, ошеломлённая тишина взорвалась бы фейерверком гневных замечаний леди Асгаи — как минимум, её. Эмоции застыли на лице благородной дамы — гремучая смесь плаксивого страдания и праведного гнева. Надо полагать, сто тысяч золотых хорров были личным и тайным имуществом лорда Викона, о котором и не догадывались остальные члены его семейства. Да и Бэкхеймы, насколько я знаю, не нуждались настолько, чтобы отсутствие этих денег сыграло какую-то роковую роль, но всё же… всё же… Смириться с тем, что такая огромная сумма перейдёт в чужие руки — и в чьи руки! — им вряд ли будет легко. Впрочем, лорд Авертер выслушал вердикт нотариуса довольно равнодушно — или он слишком хорошо умел скрывать свои чувства, откуда мне было знать, и леди Кариса не

Но эти мысли метались где-то на задворках моего сознания, а между тем я продолжала следить за гойделом Урбаком, который беспокоил меня всё больше.

— Поступили результаты экспертизы после вскрытия тела лорда Викона Бэкхейма, — после короткой паузы, во время которой полицейский агент оглядел всех присутствующих, быстро и в то же время цепко. Разумеется, по происхождению он существенно уступал моим хозяевам, но его высокий социальный ранг давал ему право держаться наравне. Пятый ранг полиции характеризовался обширными полномочиями. — И по этим результатам можно заключить, что…

— Почему тело нашего дорогого отца подверглось этой мерзкой, унизительной процедуре⁈ — вскинулась леди Асгая. — Что вы себе позволяете? Почему нас не поставили в известность, не спросили нашего разрешения⁈

Я поёжилась. Почему-то я не задалась вопросом, а где собственно было тело пожилого хозяина весь этот день, а теперь вдруг выяснилось, что его в кратчайший срок забрали на какую-то «экспертизу» да ещё и через «вскрытие»! Сообщили в Хоррен, приехали дежурные служащие и штатный маг, погрузивший тело в стазис, отвезли в хорренский морг, а там… Представив себе сам процесс, я на мгновение зажмурилась.

— Угомонись, — не поворачивая к ней головы, холодно произнёс лорд Ликор. Глава семейства сидел в расслабленной непринуждённой позе, но при этом он теребил шёлковый шейный платок, словно его рука жила какой-то отдельной независимой жизнью. — В том случае, если нет специальных указаний или есть малейшее подозрение на то, что смерть не была естественной, вскрытие и последующую общую экспертизу проводят всегда, это обычный порядок. Разрешение семьи для этого не требуется. Отец не был особо религиозен, он такой пункт в завещание не вносил.

— Не была естественной? — визгливо повторила леди Асгая, а я краем глаза отметила, как вцепилась обеими руками в рукав неподвижно и безмолвно сидевшего лорда Авертера леди Кариса. — Как это — не была? От чего тогда он умер⁈ Викон был уже дряхлым стариком, старики умирают постоянно просто так!

— После того, как мои сотрудники забрали тело лорда Бэкхейма, согласно стандартному протоколу был проведён поверхностный осмотр его личной комнаты, — безэмоционально, но чётко произнёс агент Урбак. — В частности, сотрудником первого ранга Стуюсом Хабом был обнаружен и изъят некий флакон из тёмного стекла, подозрительным содержимым коего мы не могли не заинтересоваться, ибо оно в изрядных дозах обнаружилось в крови, даже несмотря на то, что со времени смерти прошло уже более пяти часов.

— Вы не могли бы говорить проще и ближе к делу⁈ — нервно вступил в диалог Лавтур. Агент коротко поклонился ему.

— Как вам будет угодно. Лорд Ликор, не могли бы вы распорядиться и привести сюда семейную целительницу? Благодарю… Так вот, если говорить проще, по результатам вскрытия было установлено, что смерть наступила в результате повреждения сердечной мышцы вследствие гипоскического некроза тканей, в свою очередь вызванного резким понижением давления. Неестественно резким…

— Отец принимал сердечные капли, — низкий голос лорда Ликора в общей напряженной тишине показался более высоким, чем обычно.

— А что-то ещё, кроме них?

— Нет, — теперь в голосе прибавилось растерянности. — Насколько я знаю… Может быть, Сантима, целительница, уточнит, но… конечно, возраст, ему уже было семьдесят семь лет, тем не менее, я не знал о каких-либо других проблемах с его здоровьем. Впрочем, он был скрытным человеком, так что…

— Речь не идёт о проблемах со здоровьем, как таковых, — агент Урбак щелкнул суставами пальцев рук, качнулся вперёд — назад, словно не в силах определиться, и вдруг развернулся ко мне:

— Гойда Римия?

— Леди Римия, — поправил его лорд Ликор. — Магический контракт, связывающий эту юную особу с моей семьёй, даёт ей право на такое обращение.

— Леди Римия, — повторил гойдел полицейский. — Вы регулярно навещали лорда Викона?

Лорд Ликор на этот раз промолчал, и мне пришлось отвечать самой, хотя горло вдруг сдавило, как при удушении — однажды лорд Мизерт решил проучить меня таким образом, и я помнила ощущения:

— Согласно расписанию. Один-два раза в неделю.

В этот момент дверь распахнулась, и в сопровождении слуги, угрюмого камердинера лорда Викона Алса, и полицейского агента, совсем молоденького безусого парнишки с несколько растерянным раскрасневшимся лицом вошла семейная целительница. Сантима выглядела одновременно заплаканной и воинственной, её седые волосы, всегда аккуратно собранные в пучок на затылке, в этот раз неаккуратно растрепались и почему-то стали отдавать желтизной.

— Гойда…? — вопросительно обратился к ней агент Урбак, и целительница вздёрнула острый подбородок:

— Сантима Нерк.

— Верно… Уважаемая гойда, поведайте нам, какие целебные снадобья принимал лорд Ликор последнее время.

— Уже четыре года до этого… прискорбного события… — Сантима всхлипнула, но взяла себя в руки. Метнула на меня яростный непримиримый взгляд. — Я готовила ему капли для поддержания деятельности сердечной мышцы. Лорд был ясен умом и крепок телом, но возраст и непростая военная служба в молодости, два ранения, переживания…

— Переживания? — переспросил агент Урбак, и Сантима как-то затравленно вздрогнула.

— Как и все… он беспокоился о членах своей семьи… Смерть Лорда Соделя глубоко отразилась на здоровье лорда Викона. Он… переживал, хотя старался и не показывать этого.

— Кстати, лорд Ликор, а от чего умер ваш брат?

Глава семьи вскинул брови:

— А при чём тут смерть моего брата? От лёгочной хвори. Он любил охотиться, попал под сильный дождь и простудился. Мы не ожидали ничего плохого, однако пару дней спустя его состояние резко ухудшилось, мы повезли его в Хоррен, но не довезли, он умер прямо в дороге.

— И вы, гойда, ничего не смогли сделать?

— Меня не было в замке в тот день! — вспыхнула Сантима. — Господа отпустили меня домой, у внучки были тяжёлые роды… Почему вы спрашиваете⁈ При чём тут лорд Содель?

— Ни при чём, ни при чём… — нараспев проговорил агент полиции и вдруг снова повернулся ко мне:

— Сколько вы жили в замке на момент смерти лорда Соделя, леди Римия?

— Один год, — растерянно проговорила я, сказать по правде, мне тоже безумно хотелось спросить «а при чём тут это⁈». И ещё — «а при чём тут я⁈»

— Понятно… И уже год вы посещали лорда Викона, верно?

— Нет… — я почувствовала, что и мои щёки заливает горячий румянец. Обсуждать всё это вслух и вот так, при всех, оказалось, мягко говоря… неприятным. — Моё близкое знакомство с лордом Виконом состоялось уже после смерти лорда Соделя. Но…

— Вы знали, что он принимает какие-то лекарства?

— Нет, — я растерялась ещё больше. — Нет, его здоровье мы никогда не обсуждали, и я не знала, что он принимает. При мне он никогда ничего не пил и не ел.

— Нет! — воскликнула я, чуть громче, чем собиралась. — Нет, я и понятия не имела…

— Он никогда не обсуждал это с вами? С кем-либо ещё? — агент Урбак обвёл глазами всех нахохлившихся, как голодные воробьи, присутствующих. — Случай достаточно… нетипичный. Насколько я понял, со своими родственниками он не был в ссоре?

— Эта прошмандовка задурила ему голову! — зашипела леди Асгая и сердито толкнула собиравшегося было что-то сказать сына. — Небось наболтала ему чего-нибудь о порочной страсти, которую в ней пробудил вдовец почти на шесть десятков лет старше её! Старик распушил хвост, принимая лживую заботу от насквозь корыстной, гнилой…

— Асгая! — не повышая голоса, проговорил Ликор, и жена резво повернулась к нему.

— Все молчат, но я молчать не буду! Это завещание — фальшивка! Молчите, Мафус, я знаю, что оно было составлено при вас, но речь идёт о том, что у старика помутился рассудок! Все они такие, что стар, что млад — помолчи, Лав! Стоит распутной девке ноги раздвинуть, больше уже ничего не видят…

— Асгая, ещё одно слово, и ты отсюда уйдёшь! — в голосе лорда Ликора зазвучал лёд. — И ты, и ты, сын. Тебя вообще никто не спрашивал, Лавтур, и твоё мнение никого не интересует. Лично ты не заходил к деду последнюю пару лет ни разу, так что молчи.

— Иными словами, лорд Викон ни с кем не обсуждал свои планы касательно завещания? — терпеливо повторил агент Урбак, не обратив ни малейшего внимания на неприятную сцену.

Старый Алс неуверенно поднял руку.

— Лорд Викон собирался оставить леди… — последнее слово слуга выговорил с явной неприязнью. — Своё рубиновое кольцо. Он говорил мне об этом. И ей говорил, я услышал… случайно.

— Ах, да, помимо денег было же ещё и кольцо. Вы знали об этом, леди Римия?

— Да, он говорил однажды, — я не собиралась врать, я действительно напрочь забыла о кольце, услышав о деньгах! — Но я отказалась. Не восприняла его слова всерьёз, посоветовала лорду Викону оставить его кому-то из родных.

— Где это кольцо сейчас? — агент Урбак повернулся влево и вправо, словно не в силах выбрать, на ком остановить свой взгляд, кому адресовать вопрос, и в итоге неожиданно уставился на Алса.

Слуга затоптался на месте.

— Но… это… он при себе его всегда носил, на цепочке, значит. На шее. Не снимал никогда, стало быть. Даже мыться когда ходил, даже когда… — снова негодующий взгляд. — Гостей принимал. Кольцо на нём быть и должно. Или у этой…

— На самом лорде Виконе кольца не было. Может быть, он уже отдал вам его, леди Римия?

— Нет! — я почувствовала, как что-то внутри сжимается и холодеет, хотя причин не понимала — я ни в чём не была виновата, но этот человек смотрел на меня так странно, так пристально. — Он мне ничего не отдавал, никогда. Кольцо я видела лишь однажды, незадолго до… смерти лорда Викона, и тогда же он сказал, что собирается отдать его мне, а я отказалась, сразу! Но, видимо, он не успел изменить завещание, так что…

— Видели лишь однажды за четыре года? — сдержанно изумился гойдел полицейский. — При том, что ваш хозяин никогда его не снимал?

— Да, понимаете, мы… — я замялась, подбирая слова, а полицейский уже повернулся к притихшей леди Сантиме, нервно мнущей свой рабочий передник.

— Гойда, я понимаю ваше желание не порочить память господина и не придавать огласке то, что кажется вам, возможно, не относящимся к делу, но, поверьте, это очень важно. Ответьте мне ещё раз: помимо сердечных капель вы готовили лорду Викону ещё какие-то снадобья? Вы не имеете права лгать представителю закона, а умалчивание приравнивается ко лжи.

Целительница опустила взгляд.

— Да. Последние пару недель ко мне четырежды приходил слуга от лорда Викона с просьбой приготовить средство… — она замялась, но, наконец, проговорила, едва слышно. — Средство, увеличивающее мужскую силу. Слуга по указанию хозяина просил оставить это в секрете, и я понимала, что пожилой лорд, всегда так гордившийся тем, что остаётся ещё видным мужчиной, не хочет, чтобы об этом знали, но…

— Оно безопасно?

— В малых дозах да, хотя я приложила записку с указанием правил приёма. Самое главное, что нужно было принимать регулярно и понемногу, одна доза на два-три приёма. Когда слуга появился с той же просьбой через два дня после передачи первой порции, я отказалась. С учётом состояния сердца лорда следовало быть чрезвычайно осторожным, даже если, — взгляд, полный ненависти в мою сторону, — даже если его желание продлить молодость было слишком велико. Я не могла ему отказать и понимала желание сохранить всё втайне, и я предупредила о мерах предосторожности, потому что кровяное давление от приёма мужского средства опускается вниз, что не показано при проблемах с сердцем…

— А мог ли лорд Викон перепутать сердечные капли и это самое средство? — спросил вдруг агент Урбак, и гойда Сантима изумлённо на него уставилась, забыв, кажется, и о своей скорби, и о своём недомогании:

— Перепутать⁈ Что вы имеете в виду? Как можно их перепутать?

— Они одинаковые по цвету, по вкусу, по запаху? В одинаковых флаконах?

— Н-нет. Разумеется, нет! То есть, сердечные капли прозрачные, почти бесцветные, с запахом валерианы, немного горьковатые на вкус, а это чораево зелье — розовое, безвкусное и ничем не пахнет…

— Понятно. А флаконы, в которых вы передавали свои снадобья, были одинаковыми?

— Нет! — почти с возмущением отозвалась целительница. — Сердечные капли были во флаконах из тёмного стекла, потому что им противопоказаны прямые солнечные лучи, а те, вторые, я передавала в прозрачных стеклянных.

— Таким образом мы имеем то, что лорд Викон непосредственно перед смертью принял средство, повышающее мужскую, гм, силу, и вероятно не одну дозу, а три или четыре. То есть он копил их — с какой-то целью, и с той же неявной целью перелил их во флакон для сердечных капель. Или кто-то перелил их туда.

— Подождите! — почти выкрикнула я, и напряжённые взгляды присутствующих обратились на меня. Это было невыносимо, но я сжала руки в кулаки и продолжила. — Подождите, этого быть не может… Лорд Викон не принимал никаких средств для повышения… мужской силы. У него не было в этом никакой необходимости!

— Мужчины не любят говорить о таких вещах, сколько бы лет им не было, особенно с женщиной, на которую хотят произвести впечатление, чтобы она и дальше думала, что в этом нет никакой необходимости, — заметил агент Урбак.

— Речь не об этом, —

— Очень любопытно, очень. Леди Римия, — вкрадчиво произнёс агент Урбак. — А может ли кто-то подтвердить ваши слова?

— Подтвердить⁈ Не знаю… А это важно?

— Это очень важно. Для вас — прежде всего, юная леди.

— Почему? — вот теперь мне стало страшно.

— Потому что картина, которая на настоящий момент вырисовывается у нас с вами, не самая благоприятная. Вас обнаружили рядом с мёртвым лордом Виконом, хотя в тот день вы не должны были приходить к нему, а вы никогда до этого, судя по тому, что я уже успел узнать, не посещали своих хозяев вне установленного графика. По предварительным данным, как я уже сказал, смерть уважаемого лорда наступила в результате некроза сердечной мышцы, что могло быть вызвано избыточным употреблением повышающего мужскую силу средства. Либо по незнанию лорда, хотя мы вроде бы уже установили, что это маловероятно, либо — кто-то мог подменить одно средство другим, перелив его в иной флакон и добавив немного экстракта валерианы для запаха и вкуса. А главное — ваш мотив, леди. Лорд Викон мог рассказать вам о своих щедрых планах, и не исключено, что вы пожелали приблизить получение наследства, которое так кардинально могло бы переменить вашу судьбу.

— Это не так! — воскликнула я, ничего уже не понимая. — Нет, всё не так! Я не знала о наследстве, ничего не знала, и от кольца отказалась. И средства никакого не могло быть, не должно было быть, я же говорю вам: мы просто читали друг другу письма! Я зашла к нему случайно, просто поговорить о… личном вопросе, я…

— То есть сто тысяч хорров были оставлены вам за выразительное чтение⁈

— Она врёт! — закричала гойда Сантима. — Это всё из-за неё! Не она бы, так лорд никогда бы не попросил бы зелья этого, а я говорила, что надо по чуть-чуть, а я… Здесь есть и моя вина! Я не должна была, не должна… — она зарыдала, прикрывая лицо краем передника, а я невольно отступила назад.

— Леди Римия ни в чём не виновата…! — начал было Лавтур, но мать так яростно дёрнула его за руку так, что, наверное, вывихнула какой-нибудь сустав, есть кость не сломала.

— Это не так! Я не знаю, почему лорд Викон решил так… поступить, он просто знал, что я хочу быть свободной, жалел меня, испытывал ко мне симпатию и…

— Леди Римия, боюсь, одной симпатии и жалости недостаточно, чтобы пойти на такой шаг и оставить такую огромную, без преувеличения сумму, женщине для утех в обход кровных родственников. До выяснения всех обстоятельств вам придётся пойти со мной.

— А наследство? — вдруг произнесла леди Асгая. — Наследства этой твари, я надеюсь, не достанется⁈ Не может же быть, чтобы убийца…

— Я не убийца!

— Она не… — снова вступил в диалог Лавтур, и мать снова его одёрнула, как невоспитанного щенка, тянущегося к коровьей лепёшке.

Агент Урбак проигнорировал меня и уставился на леди Асгаю:

— По законам Хорренхая в случае, если вина леди будет доказана, наследство перейдёт в собственность первого круга наследников, как в тех случаях, когда завещание вовсе не было составлено. Но пока что об этом говорить преждевременно. На период расследования завещание, в той части, где говорится об имуществе, завещанном покойным юной леди, будет заморожено. Пройдёмте со мной, леди Римия. Вам официально предъявлено обвинение в предумышленном убийстве лорда Викона Бэкхейма.

Глава 18

Сто семьдесят пять умножить на девять… На девять… Одна тысяча пятьсот тридцать плюс сорок пять… Тысяча пятьсот семьдесят пять.

— Девушка никуда не пойдёт, — твёрдо, но с некоторой нарочитой ленцой произносит лорд Ликор, и я замираю на месте. — Леди Римия связана магическим контрактом с семьёй Бэкхейм. Вы не имеете права забирать её из замка без моего на то согласия или ордера с королевской печатью, а такового у вас, я так понимаю, не имеется. И моего согласия вы не получите.

— С учётом всего вышесказанного… — начал было гойдел Урбак, но лорд Ликор поморщился так, словно очередная служанка жаловалась ему на случайно разбитый сервиз и тяжелую судьбинушку, не позволяющую ей компенсировать эту роковую потерю из скудного жалования.

— Не делайте из меня идиота. Если смерть моего отца — чей-то злой умысел, я не меньше вашего хочу разобраться в ситуации и покарать виновного или виновных. Но из-за одних догадок забирать девушку в Хорренхайскую Темень я не позволю. Не надо этих гневных гримас, уважаемый гойдел, — последние два слова лорд Ликор произнёс с особым сарказмом. — У вас нет никаких улик.

— Но мотив…!

— Увольте, мой отец заслужил репутацию отменного воина в свои годы, что не помешало ему до последнего дня быть романтичным мягкосердечным слюнтяем. И хотя сто тысяч хорров — это уже явный перебор, думаю, он действительно мог слегка потерять разум от хорошенькой мордашки и прочих прелестей этой сладкой девочки, — несмотря на едва ли не парализующий ужас при выдвинутом обвинении меня не могли не покоробить его слова, даже не сами слова — то, как легко он произносил их при жене и сыне.

— Так не повторяйте его ошибок, — почти огрызнулся агент. — Не кажется ли вам…

— Гойдел Урбак, — я вздрогнула от звуков этого голоса, который уже не ожидала услышать. И, кажется, не я одна — все, абсолютно все обернулись к лорду Авертеру, медленно поднявшемуся со своего кресла, но продолжавшему стоять рядом с матерью. — Насколько я понимаю, вы можете гарантировать, что никакого кольца на теле моего деда вы и ваши люди не обнаружили? Кольцо редкое, крупный рубин в виде звезды.

— Совершенно верно, лорд… Авертер, верно? — гойдел слегка споткнулся на обращении, как и остальные, глядя на сына лорда Соделя во все глаза.

— Верно. Я долгое время был в отъезде, но видел это кольцо и знаю, что дед сам его никогда не снимал, оно имело для него большую личную ценность. Если ваши обвинения верны, кольцо забрала девушка, — на меня он не смотрел. — Согласно контракту, леди не покидает замка. Если это она, кольцо должно быть где-то здесь.

— Мой племянник

— Кольцо могло быть спрятано в любом уголке замка или передано сообщнику!

— После того, как мы обнаружили девушку в постели моего отца рядом с его мёртвым телом, что само по себе было бы странным для убийцы, я отдал ей приказ идти к себе и ждать моих указаний. Как вы, опять же, знаете, ослушаться непосредственного приказа женщина для утех не может.

— Может, — упрямо возразил гойдел Урбак. — Прецеденты были, магия контракта не всесильна.

— И тем не менее. Ваши люди в сопровождении моего нотариуса обыщут комнату Римии, и если там ничего не будет найдено, я буду готов выслушать ваши предложения о её аресте не ранее, чем через месяц. Если вы получите Ордер.

— Когда я получу ордер, — прошипел гойдел Урбак.

— Есть ещё один момент, — почти равнодушно сказал лорд Авертер. — Если леди не врёт насчёт характера их взаимоотношений с моим дедом, врёт кто-то другой…

— Я не вру! — взвыла Сантима. — Я здесь три с лишним десятка лет работаю, все члены семьи мне как родные, но эта потаскуха продажная…

— А если даже леди врёт, в любом случае возникает вопрос, зачем дед просил зелье и не пил его потом? Насколько я понимаю, смертельная доза состояла из нескольких заказанных порций, то есть её нужно было накопить.

— Не хотел же он покончить жизнь самоубийством, — с каким-то нервенным смешком произнёс Лавтур.

— Не думаю, — не поворачивая к брату головы, бросил лорд Авертер. — Я разговаривал с ним накануне, и он был полон сил и энергии, как мне показалось. Строил планы.

— Если только девка эта с утра его не вывела! — выкрикнула Сантима. — Принялась, небось, дразнить и издеваться, как они умеют, вот лорд-то и не выдержал, выпил всё сразу, а во флакон слил, чтобы не догадалась!

— Сантима, еще одно слово в таком тоне, и я не посмотрю на три с лишним десятка лет твоей службы! — рявкнул лорд Ликор. — Вышвырну к Чораю!

— Гойда Сантима, кто именно приходил к вам за личным заказом от лорда Викона? — невозмутимо спросил Авертер, а я слушала его голос, как музыку. Не похоже было, чтобы он рвался защищать меня, отнюдь, но отчего-то я почувствовала, как в глубине души воспряла надежда.

Дура ты, Римия…

— Лорд Авертер, — несколько высокомерно перебил его агент Урбак. — При всём уважении к вашей семье, вам, Ордену герехтеров и Высокому магистру Трикстеру лично, позвольте напомнить, что расследование здесь и сейчас веду я! И я буду задавать вопросы!

— Ну, так ведите. А не пытайтесь свести все улики к наиболее удобной для вас версии, игнорируя очевидные нестыковки.

Агент полиции со смешной фамилией Миёс явно попытался взять себя в руки. Может быть, тоже производил в уме какие-то вычисления.

— Гойда, — нарочито медленно произнёс он. — Кто именно приходил к вам за мужским снадобьем? Личный слуга лорда Викона?

— Нет! — почти одновременно воскликнули Сантима и камердинер Алс, а потом целительница продолжила. — Это был Аек, Аек Ригс, господин. Но при нём была записка от лорда Викона, его почерком.

— Уверены, что его? — сурово вопросил агент Урбак, и старая женщина сморщилась, точно надкусила червивое яблоко.

— Ну-у… Да, то есть, я хочу сказать, а чей же ещё⁈ В семье не приняты подобные розыгрыши…

При слове «розыгрыш» Я невольно подумала о лорде Ликоре и его последней шутке в адрес племянника. Впрочем, подсунуть возбуждающее средство отцу было бы явным перебором.

Тем временем лорд Ликор отрывисто бросил:

— Алс, немедленно приведите сюда Аека.

— Но… — растерянно протянул старый слуга, но хозяин метнул на него грозовой взгляд, поманил к себе, что-то прошептал на ухо, и тот ретировался почти мгновенно.

— Хорс, — тут же кивнул одному из стоящих в зале полицейских первого ранга Урбак. — Сопроводи.

За слугой и агентом закрылась дверь, и в комнате на несколько минут повисла тишина.

— Нам обязательно сидеть тут безвылазно и смотреть это комедийное представление? — с видом до глубины души оскорблённой порядочной женщины осведомилась леди Асгая. — Я устала. Очевидно, что справедливости нам не видать. Несчастный лорд Викон пал жертвой интриг и собственного сладострастия, что так свойственно мужчинам. Делай выводы, Лав. От этих шлюх одни беды, они доводят до могилы!

— Мама…!

— Мы можем побеседовать с гойделом Ригсом где-нибудь в другом, более… укромном месте? — склонил голову агент Урбак.

— Вас проводят в мой кабинет, — кивнул лорд Ликор. — Я сам подойду через несколько минут.

— Всего хорошего, господа. На время установленного срока расследования, равного одной солнечной фазе, просьба никому из находившихся здесь в момент смерти лорда Викона не покидать замка во избежание… недоразумений. В случае необходимости выезда вам нужно будет заполнить и передать мне специальный протокол, образцы которого я оставлю у лорда Ликора.

— Что вы хотите этим сказать⁈ — голос леди Асгаи снова повысился до визга. — Девка останется тут, ясное дело, но при чём тут все остальные⁈

— Как… справедливо заметил лорд Бэкхейм, — с явным неудовольствием проговорил агент Урбак, — до получения официального ордера на арест… подозреваемой, обвинение как таковое не может быть предъявлено. Будет идти расследование, и формально — я повторяюсь, формально! — каждый из присутствовавших на момент смерти лорда, предположительно случившейся около четырёх утра вчерашнего дня, может оказаться причастным, так что…

— Вы… вы подозреваете кого-то из… нас⁈ Да как вы…

— Мама, успокойся, — лорд Лавтур ухватил задыхающуюся от возмущения мать за плечи и потащил к двери. — Гойдел Миёс же сказал — «формально»! Мама, дыши глубже! Уверен: это всё — просто трагическая случайность и несчастный случай, и никто не виноват…

— Я подожду вас и этого самого слугу в кабинете, — смиренно проговорил агент и, подождав, пока молодой лорд выволочет причитающую что-то леди Асгаю из залы, тоже двинулся к дверям. Однако на середине пути развернулся ко мне:

— До скорой встречи, леди Римия. Боюсь, моё мнение не изменилось. Я доведу дело до суда, а там… надеюсь на помощь Изначального в том, чтобы справедливость восторжествовала.

— Я этого не делала, — сказала я, ощущая какую-то безмерную усталость и пустоту внутри, но слушать меня он не стал. Лорд Авертер и леди Кариса вышли вслед за ним, гойда Сантима, всхлипывая, покинула залу, дождавшись кивка старшего лорда, а я решительно подошла ко всё ещё сидевшему хозяину, неторопливо разглядывающему извлечённую откуда-то из недр

— Я этого не делала. И я никогда не делила постель с вашим отцом. И я не знала о наследстве!

— Верю, — меланхолично кивнул головой лорд Ликор. — Дождёмся окончания обыска, потом выпроводим эту ищейку и подумаем, как быть дальше.

— Кольца я не брала. Но его могли мне подбросить.

— Кто, девочка? Успокойся, я знаю, что ты не виновата. Но, по правде сказать, моё мнение по этому вопросу мало кого будет интересовать. По установленным правилам, члены семьи не имеют право защищать тебя.

— Но это не я! Возможно, гойдел Аек знает…

— Я не стал говорить сразу, но я рассчитал Аека вчера вечером по его собственному желанию, — лорд Ликор пожал плечами. — Кто ж знал, что он тут замешан, в тот момент моя голова болела совсем о другом. Разумеется, я уже послал людей в его деревню, но уверен, его и след простыл. Впрочем, паренёк был не из самых умных, думаю, он только исполнитель. Возможно, его уже нет в живых.

— Чей исполнитель? — ошеломлённо спросила я. — Кто мог…

— Понятия не имею, — теперь хозяин пережёвывал незажженную сигарету. — Хотелось бы верить, что хотя бы не кто-то из своих, в конце концов, отец любил порой потрындеть о каких-то старых тайнах, интригах и могущественных врагах, — он невесело хмыкнул. — В любом случае, девочка, для тебя всё действительно не так уж радужно. Я не могу подставить себя и свою семью, дав тебе сбежать, да и для разрыва контакта нужен хорренский маг. К тому же… Это не разглашается, но там, в Королевской полиции, последнее время ужасно не любят нераскрытых дел, им, знаешь ли, сильно прилетает за это по кокардам. Если не случится чуда, если настоящий убийца каким-то образом не обнаружится, не признается сам или что-то в таком роде, примерно через месяц этот Урбак вернётся уже с ордером на твою прогулку до Хорренхайской Темени в один конец, и я вынужден буду дать своё согласие, если не хочу тебя сопроводить.

— А потом? — услышанное не укладывалось в голове. У меня затряслись пальцы, и я сжала их в замок перед собой. — А если я откажусь от наследства?

— Уже не имеет значения. А потом состоится суд, на котором тебя признают виновной. Это всех устроит, я имею в виду, полицаев и тех, кто стоит за ними, потому что фактически ты не знатная леди, а всего лишь гойда, значит, не будет никакого скандала и шумихи. Виновных в убийствах у нас казнят в течение суток после суда. Прости, малышка, но какой смысл тебе врать? Ладно, мне пора.

— Я этого не делала, — тупо повторила я, а лорд Ликор потрепал меня по голове, как собаку.

— Иногда жизнь ужасно несправедлива. Честно говоря, предпочёл бы, чтобы на твоём месте оказалась эта тупая стерва, именуемая моей женой, но доказать её вину будет гораздо сложнее, ха. Впрочем, может быть, нам ещё повезёт, и Аек ещё не успел сбежать. Может быть, случится чудо. В любом случае, пока ты здесь. И жива.

— Спасибо, — сказала я, просто чтобы что-то сказать, а хозяин сплюнул сигару на пол и отшвырнул ногой в угол залы.

— Сегодня вечером приходи ко мне, отблагодаришь, как умеешь, девочка. Я буду скучать по тебе потом.

И он ушёл, а я прижалась спиной к стене в поисках хоть какой-то опоры и закрыла глаза.

Глава 19

Когда я вошла в личные покои лорда Ликора вечером, он был ещё весь в делах и заботах: рядом с рабочим хозяйским столом топтался долговязый и унылый секретарь, чьё длинное заковыристое имя я никак не могла запомнить. Подозреваю, что не лишённый извращённого чувства юмора хозяин взял его исключительно для контраста с кругленьким невысоким нотариусом Мафусом — вместе они смотрелись бы действительно забавно.

— … и последний в списке приглашённых на похороны — бригадный генерал Антур-Рольден Райсмус, — гнусаво договорил секретарь, бросив на меня косой взгляд не без оттенка знакомой мне маслянистости. — Итого восемьдесят четыре человека, если больше никто не ответит.

— Ясно. Одно разорение. А вот если бы не ты, моя сладкая, папашка хотя бы окупил собственные похороны из собственного бездонного кармана, — лорд Ликор решительно допил одним глотком нечто тёмно-коричневое из округлого стеклянного бокала, судя по запаху — любимый ореховый бренди.

— В этом доме не знаешь, что страшнее — жить или умирать, мало ли что подольют ненароком в привычное питьё, — развязно пожаловался он. — Ступай, Пантариус.

— Панкратциус, мой лорд.

— Один Чорай. Ты иди отсюда, а ты иди сюда, моя сладкая. Я уже соскучился по твоим нежным молчаливым губкам, не знаешь, что лучше: то, что ты никогда не болтаешь или…

Он нёс свою обычную пошлую несвязицу, пока стаскивал брюки с объёмистого волосатого живота и таких же бёдер, собирая в кулак волосы на моём многострадальном затылке влажной пухлой пятернёй так, что едва ли скальп не снял, а я, против обыкновения, задумалась не о цифрах, а о невольно услышанном имени, точнее, фамилии. Райсмус, Райсмус… Где-то я его уже слышала — и не так давно, но вот где и когда?

— Ну же, давай чуть резче, моя ты девочка, не ленись, — застонал лорд Ликор, и я тоже едва не застонала — от боли, потому что пару волосков в пылу страсти он мне всё-таки вырвал. — Не верю, что папаша тебя не оприходовал, хоть ты тресни. Вот так бы послать всё к Чораю, пусть Аверт тут хозяйничает, вместо того, чтобы пускать слюни по своим магистрам и дрочить на портреты всех святых, а мы бы с тобой уехали куда-нибудь в маленький домик у моря, как мне всё надоело, моя ж ты умница…

Имя лорда Авертера моментально и безжалостно вернуло меня из спасительного забытья, и я вдруг представила себе, что он вот-вот зайдёт и увидит меня, вот такую — полуголую, перепачканную слюнями и спермой, покорно стоящую на коленях перед его дядей, тычущем мне в лицо своим вонючим сморщенным органом… И мне стало невыносимо, невыразимо противно, так, что слёзы брызнули и немилосердно защипало глаза.

Может быть, именно в этот момент я в первый раз и подумала: нет, от наследства лорда Викона я не откажусь. Не откажусь ни за что, даже если это будет единственным шансом избежать встречи с Железной гойдой, как в народе именовали гильотину, вывозимую на площадь для самых безнадёжных гостей Хорренхайской Темени. Либо всё — жизнь и свобода, либо ничего.

И мне разом абсурдным, поразительным образом стало легче.

* * *

Никакого

Таким образом, недовольный до крайности гойдел Миёс таки уехал, клятвенно пообещав вернуться через одну солнечную фазу и настоятельно рекомендуя никому «не делать того, о чём впоследствии придётся пожалеть». Что понимал под этими угрожающими словами агент королевской полиции пятого ранга — оставалось только догадываться.

В замке готовились к похоронам: тело лорда Викона удерживать в полицейском морге больше не имело смысла. После этого печального, суматошного, но неизбежного и краткосрочного мероприятия жизнь всех обитателей замка должна была вернуться в прежнюю колею. Лорд Лавтур уже зажал меня между вторым и третьим этажом, судорожно обшарив руками, словно в поисках чего-то спрятанного в недрах моего белья, слюняво дыша в ухо и уверяя, что всё непременно будет хорошо, он верит, что этот бред и кошмар — нелепая ужасная ошибка, и ночью докажет, что его любовь ко мне ничуть не угасла. Я покивала, испытывая огромное желание двинуть ему коленом в пах, и одновременно думая о том, что для меня, единственной в замке Бэкхеймов, всё поменялось кардинально: начался обратный отсчёт дней.

Дней, отпущенных мне на жизнь.

Разумеется, лорд Ликор был совершенно прав: если дело об убийстве нужно раскрыть любой ценой, я — идеальная кандидатура на роль преступника. Никто за меня не вступится. Никто не поднимет шума. Даже простые жители Хорренхая будут лишь удовлетворённо трясти головами, мол, Его Величество может узаконивать любую мерзость, а для народа женщина для утех — всего лишь привилегированная отмытая бордельная подстилка, туда ей и дорога, к Железной гойде.

Единственный человек, на кого стоило рассчитывать, была я сама. Но, придя от лорда Ликора с лицом, горящим от какого-то нелепого после пяти лет такой жизни стыда, в свою разворошенную в результате обыска комнату, которую заплаканная Лиока тщетно пыталась привести в порядок, взглянув на небрежно выброшенные на пол бельё и платья, помятую книгу по математике, подаренную еще лордом Соделем, я только молча упала на кровать лицом к стене. И, наверное, не вставала бы весь следующий день, если бы не необходимость выпить проклятое зелье от чадозачатия. Его принесла мне верная Лиока, и я проглотила тошнотворное пойло, втайне надеясь, что Сантима подлила туда какой-нибудь быстродействующий яд.

Но она, разумеется, ни на что подобное не осмелилась бы.

Глава 20

Обычно я не посещаю храм Творца, ограничиваясь молильным уголком на втором этаже. Но сегодня, в свой восьмой, свободный от посещений день, я встала едва ли не на рассвете, торопливо оделась потеплее — мой гардероб пополнялся регулярно, и эти суммы не вычитались из общего жалования, как и суммы, уходившие на косметические, лекарственные и иные средства ухода за столь ценным для хозяев телом — и вышла. Мягкое манто из меха редкого жемчужного горностая не нравилось мне — я в красках представляла себе, как с беззащитных зверьков заживо сдирают шкурки — но лорд Ликор никакие возражения слушать не стал, а на улице ощутимо похолодало, и всю ночь валом валил снег.

Похороны лорда Викона были назначены на завтрашний день.

До ближайшего отдельно стоящего храма Творца было примерно пятнадцать минут пешком — в летнее время. Слуги уже трудились изо всех сил, расчищая дорожки, ставшие за ночь почти непроходимыми по какому-то нелепому капризу природы. Сопровождавшая меня Лиока тихонько топала и пыхтела сзади, подозреваю, мысленно проклиная меня на все лады.

Магия контракта, привязывавшего женщину для утех к семейному имению Бэкхеймов, допускала уходить без сопровождения членов семьи или разрешения главы семьи на полторы тысячи метров. Храм Творца находился на расстоянии чуть меньшем, и всё же, подходя к нему — чёрному зданию без каких-либо архитектурных излишеств, с остроносой, устремленной в небеса крышей, напоминавшей две молитвенно сложенные ладони — я чувствовала растущее в груди и голове болезненное неприятное напряжение.

Натяжение поводка, на который я была посажена. Гойделу Урбаку действительно не о чем было волноваться — лишённая какого-либо магического дара, сама я не смогла бы его оборвать.

Давно я не выбиралась из дома, ограничиваясь нечастыми прогулками во дворе, и теперь, оглядевшись, еще раз оценила величественное сооружение, ставшее моей добровольно выбранной тюрьмой.

Ненавидела ли я его?

Лиока, не имевшая возможности обогнать меня из-за сугробов по обе стороны расчищенной дорожки, нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Её щеки раскраснелись, а пуховый платок, повязанный поверх пальто, покрыла изморозь.

В храме было тепло, темно и совершенно пусто. Дверь не заперта — это было непременным условием, одной из заповедей Изначального. Мы с Лио затопали сапогами у входа, стряхивая снег, и всё равно оставляли за собой влажные следы.

Статуя творца, безликая и бесформенная фигура человека, облаченного в скрывающий очертания фигуры плащ с капюшоном, располагалась в центре. Занавеси на окнах еще никто не успел раздвинуть, магические светильники недовольно и тускло загорелись — для более яркого света им нужен был прямой приказ служителя, которого по-прежнему не наблюдалось. Место за деревянной узкой кафедрой у противоположной от входной двери стены пустовало. По краям стены без окон слева сплошняком располагались простые деревянные стеллажи со священными и историческими книгами.

Я кинула манто на руки замершей у входа служанки, взяла коврик, один из высокой стопки молильных ковриков. Процедура непременного омовения рук на пороге оказалась неосуществимой: вода замёрзла в лёд.

Опустилась на колени перед статуей, обхватила себя руками, пытаясь собраться с мыслями — это тоже было чем-то новым, обычно я не молилась, выражая

— Изначальный… Изначальный, прости меня и помилуй. Я грешная. Я грязная, знаю, и вины с себя не снимаю. Мне так нужно твоё прощение, твоё милосердие, твоя подсказка. Что мне делать? Я не виновата в том, в чём меня обвиняют. Мне некому помочь.

Тишина прерывалась лишь едва уловимым дыханием Лиоки, царапаньем каблуков её сапожек по полу.

— Дай мне знак, прошу тебя. Подскажи. Я не хочу умирать, мне так страшно. Лорд Викон бы этого не хотел, ты же знаешь. Изначальный, я хочу жить, я не знаю, что я могу предложить тебе взамен. Когда-то я просила тебя о счастье — больше не буду просить. Когда-то умоляла о любящем меня человеке, о наших детях — не нужно, это были глупые детские мечты. Я не хочу в Хорренхайскую Темень, где бегают крысы и отгрызают пальцы, где блохи и клопы съедают кожу заключенных до мяса так, что потом они умоляют палача поспешить с исполнением приговора. Изначальный, прошу тебя, я прошу тебя… Я просто хочу быть живой и свободной. Разве не есть это право каждого из твоих созданий?

О клопах и крысах в Хорренхайской Темени — мрачной темнице, куда направляют до казни только осужденных по обвинению в убийстве, самом страшном преступлении, противном Творцу — меня охотно просветила намедни повариха Катина, так злорадно ухмыляясь, что мне казалось, будто у неё вот-вот треснут губы. Кажется, это был первый случай за пять лет, когда она заговорила со мной добровольно.

Раздавшийся звук заставил вздрогнуть: поднявшаяся ни свет ни заря Лиока, пригревшаяся в тепле, очевидно, задремала, ожидая, пока я наговорюсь с Творцом, и облокотилась на ближайший книжный шкаф, в результате чего одна из книг упала на пол.

Я подскочила, схватила раскрывшуюся от падения книгу, опередив потупившуюся служанку.

Знак или не знак?

Прочитала первую строку, на которую упал мой взгляд:

«Ибо сам он не ведал, куда ведут его пути Изначального: к свету ли, дарующему благо, или в тьму, предвещавшую падение, но он шёл, спотыкаясь и падая, шёл, пока не добрался до вершины, и ветер был крыльями за его спиной, и огонь в его груди пылал ярче солнца. А на вершине горы Варьек Изначальный простёр ладони над ним и сказал: чем больше люблю тебя, тем больше испытываю тебя, и не годно тебе лежать ветошью, но должно сражаться за истину и за слова Мои».

Я закрыла книгу.

Знак или не знак, но я тоже должна идти к своей вершине, а не лежать ветошью. Спотыкаясь и падая, но идти.

* * *

Придя из Храма и милосердно отпустив давящуюся зевками Лиоку поспать, я поднялась на третий этаж, стараясь двигаться неслышно и прислушиваться к каждому шороху. Было тихо: леди Асгая с сыном демонстративно уехали в Хоррен лечить душевные раны покупками, а также, очевидно, продемонстрировать всему миру, что никто из благородных Бэкхеймов не собирается слушать каких-то там полицаев и безвылазно сидеть в замке целую солнечную фазу. Лорд Ликор занимался делами, лорда Мизерта я и вовсе не видела с нашей последней встречи… Так что, никем не замеченная, я прокралась к комнате лорда Викона и с замиранием сердца подёргала дверную ручку.

Заперто…

Заперто!

Вот ведь… Чорай!

Почему-то этого я не ожидала. Так или иначе, письма нужно было забрать и уничтожить, как просил лорд Викон. С учётом того, что скоро мы с ним, возможно, встретимся, не хотелось бы целую вечность потом слушать укоры по поводу невыполненной воли хозяина, который хотел мне только добра — не его же вина, что всё вышло так, как вышло!

Но дверь была заперта, а обращаться к Алсу или тому же лорду Ликору, объяснять им всё… нет. Немыслимо.

Не хочу.

Я постояла, сердито глядя на чораеву дверь. Ну почему мне не перепало никакой магии, вот если бы… Если бы…

Я сосчитала до ста — десятками туда и обратно. Мысленно разделила три пятых на двадцать шестьдесят третьих. Прикусила себя за палец, и только потом, медленно, словно двигаясь в загустевшем киселе, стала подниматься на четвёртый этаж.

Туда, где когда-то были покои лорда Соделя.

Туда, где сейчас жил лорд Авертер.

Глава 21

У двери в комнату лорда Авертера я остановилась, собираясь с мыслями. Изначальный, я ещё помнила, как он смотрел на меня тогда, в нашу самую первую, такую неправильную встречу. И, тем не менее, он решил вмешаться, перебить агента Урбака.

В конце концов, что я теряла, кроме жалких остатков собственной гордости и горстки нелепых иллюзий по поводу того, что этот человек чем-то принципиально отличается от своих родственников? Возможно, стоит сразу разочароваться и потом уже действительно рассчитывать только на себя.

Я не хотела стучаться, наудачу толкнула дверь — и она открылась. В первую очередь в глаза бросилась предательская кровать, на которой мне довелось полежать, пусть и совсем недолго. Наверное, целомудренный лорд с тех пор закрывается на ночь на ключ.

И спит одетым. С кинжалом под подушкой, на всякий случай.

Я почти улыбнулась и наконец-то сделала шаг вперёд.

При дневном свете сходство лорда Авертера с отцом казалось не таким уж сильным. Он сидел прямо на полу, на ковре, забавно скрестив босые ноги, уткнувшись в какую-то книгу, настолько старую, что казалось удивительным, как это она не разваливается прямо в его руках, уютный и домашний. Кудрявые русые волосы казались непричёсанными и лохматыми. Книги же были разложены вокруг, и я вдруг подумала, что они — те самые, завещанные ему дедом. Магические светильники были погашены, оконные шторы раскрыты, комната освещалась только солнечным светом.

У меня было мало времени, и я знала, что должна как-то окликнуть его, привлечь внимание, а не стоять, глупо разглядывая незнакомого, по сути, совершенно постороннего мужчину, которого хотела попросить о небольшой, ничего для него не стоящей услуге. Но я разглядывала.

Может быть, боялась отвлечь его от дел. Может быть, хотела чуть оттянуть момент, когда он меня заметит, и его глаза вспыхнут презрительным возмущением, столь понятным, совершенно неизбежным.

К сожалению, слишком многое успела я увидеть в нашу прошлую встречу, и при мысли об этом угрожающе нависший над головой чёрный силуэт Хорренхайской Темени отступил, словно призрак при свете солнца. Я вспомнила, как касалась чешуек нарисованной на животе змеи, и снова почувствовала какое-то странное тянущее беспокойство внутри, словно подобная змея, только живая,

Наконец лорд Авертер поднял глаза и увидел меня. В то же мгновение книга выпала у него из рук и разлетелась желтоватыми хрусткими листками, испещрёнными какими-то странными чёрными значками. Щеки молодого господина вспыхнули, а я вспомнила, как тогда, в спальне, он заслонялся от меня подушкой, и снова едва сдержала неуместную улыбку.

— Уходите, — глухо сказал лорд Авертер, поднимаясь. Вероятно, позиция, при которой он был ниже меня, изрядно его нервировала. И я, вся я — его нервировала. — Мне не о чем говорить с вами.

— Простите, господин, — я опомнилась и склонила голову, стараясь выглядеть как можно более жалостливо. — Но у меня к вам очень важное дело. Прошу вас…

— Не просите. У меня нет и не может быть никаких общих дел с такими, как вы.

— Это по поводу лорда Викона…

— Убирайтесь. И не смейте даже произносить имя моего деда.

Магическая печать подчинения пронзила ухо и затылок острой болью, второй раз я игнорировала прямой приказ члена семьи.

— Лорд Авертер, вы можете думать обо мне как угодно, но это вопрос жизни и смерти.

— Ваша жизнь меня не интересует, а смерть… Смерть уже случилась, не без вашего участия. И это уже не исправить.

— Я здесь не при чём! И вы… вы же тоже так думаете? Вы вмешались, когда…

— Вмешался не для того, чтобы защищать вас, просто не люблю, когда личная предвзятость мешает установлению истины. Но ваша участь — совершенно не моё дело. Уходите. Не заставляйте меня применять силу, потому что словами вы не понимаете!

— Лорд Викон…

Глаза молодого хозяина гневно сверкнули.

— Даже если вы сами ничем обманом его не поили, грязные и аморальные отношения с такими, как вы, поспособствовали несвоевременному уходу близкого мне человека!

— Нет, всё не так, позвольте мне…

Дверь за моей спиной распахнулась, повинуясь магическому приказу, больно стукнув меня по боку. Нарастающее внутри отчаяние боролось со злостью, и я резко ударила по двери ладонью наотмашь, так, что она захлопнулась с оглушительным грохотом.

— Я никуда не уйду, пока вы не выслушаете меня! И не смотрите на меня с таким ужасом, я вас не трону, и тогда, в самый первый раз, я бы не пришла, если бы ваш дядя не приказал. Никогда в жизни на расстояние выстрела к вам не подошла бы. Что вы на меня так смотрите, я не покушаюсь на вашу честь, лорд Авертер!

Его глаза расширились, словно моё нахальство и дерзость обращения были каким-то из ряда вон выходящим событием, и он никогда не сталкивался с чем-то подобным. Я прижалась спиной к дьяволовой двери, приготовившись сопротивляться его магии.

Пусть убивает, пусть слуг на помощь зовёт, сама я не уйду.

— Не вам говорить о чести, — тихо протянул лорд Авертер. — И не сейчас. Сейчас вы — находящаяся под следствием подозреваемая по обвинению в убийстве, и ничего не мешает мне вышвырнуть вас отсюда, а потом…

В три шага я преодолела расстояние между нами, молодой господин непроизвольно отшатнулся, споткнулся о свои разложенные тут и там книги, а я инстинктивно схватила его за руку, удерживая.

— Дайте же мне сказать!

Глава 22

Я первая отпустила его руку, ругая себя на все лады — что за вольности, не свалился бы, да если бы и свалился — так ему и надо! Что плохого я ему сделала, чем заслужила такое обращение⁈

— Помогите мне выполнить последнюю волю вашего близкого, как вы сами говорили, родственника. Мне нужно попасть в его комнату. До похорон её, вероятно, не тронут, а вот потом… Лорд Викон просил меня забрать его письма. Именно меня! Что бы вы там себе не воображали, я была при нём сиделкой, компаньонкой, а не любовницей.

Лорд Авертер снова вспыхнул, а я испытала какое-то мстительное удовольствие от того, что могу совершенно свободно рассуждать о том, в чём он был несведущ и что выводило его из душевного равновесия.

— Послушайте, не надо меня бояться…

— Вы не в себе, леди? — язвительно перебил меня лорд. — С чего вы взяли, что я вас боюсь⁈ Вы не материальное воплощение Чорая, обычная шлюха, только подороже, чем прочие.

— Просто… — я демонстративно небрежно пожала плечами. Слушать его было почему-то больно, хотя ничего нового его слова в себе не несли, и ничего другого не следовало ожидать. — Мне говорили, что вы состоите в таком Ордене, где нельзя общаться с женщинами, а я…

— А вы состоите в ордене, где женщины воспринимают своё тело как товар, который можно продать любому, кто заплатит побольше. Нет, мы не боимся женщин, леди, и нам не запрещено общение в случае необходимости, просто мы не одобряем разврат, даже если светская власть оправдывает его и дозволяет. Я не склонен считать, будто вся суть бытия заключена в том, ради чего вы здесь находитесь. Имею в виду, в этом замке. И да, меня не интересуют ваши личные услуги, так что, смею надеяться, прошлый эпизод был первым и последним в таком вот роде.

— Я даже и не думала, это ваш дядя меня к вам послал…! — начала было я, но лорд Авертер только махнул рукой.

Кажется, он успокаивался после моего внезапного вторжения, его лицо постепенно вернуло прежнее бесстрастное выражение и ровный цвет. Молча лорд наклонился и стал собирать страницы разлетевшейся по полу книги. Я тоже наклонилась и подняла несколько листов из тех, что оказались ближе ко мне, протянула хозяину — он несколько секунд изучал то ли их, то ли мои руки, и забрал не без внутреннего сопротивления. Наконец, книга была водворена на стол, и хозяин комнаты взглянул на меня как-то устало, но хотя бы без прежнего возмущения.

— Леди, так что вам от меня-то надо? Насколько я знаю, с другими представителями моей семьи вы общаетесь куда… теснее и ближе. Вас опять кто-то якобы подослал с неведомыми целями? Оставьте меня в покое.

— Нет! То есть… У меня действительно к вам исключительно вопрос по делу, касающийся лорда Викона. Прошу вас, давайте не будем никого обсуждать.

— Я и не собирался. Хорошо, — лорд кивнул мне на одно из кресел, а сам опустился на другое, предусмотрительно отодвинув его от моего почти на полтора метра. — Я вас слушаю.

— Последние четыре года я регулярно приходила к вашему дедушке читать

— Попросил забрать вас письма «в случае чего»? — переспросил лорд Авертер. — Дед чего-то опасался или подозревал, что с ним может что-то случиться? Ему кто-то угрожал?

— Нет, — я вдруг осеклась, вспомнив самое последнее, невольно прочитанное письмо, предостережение в нём. Но вслух проговаривать ничего не стала. — Не знаю, наше общение было не настолько доверительным и частым. Прошу вас, мне не добыть самой ключа, да и мой визит в ту комнату могут не так понять…

— Леди, вы, кажется, не понимаете всей серьёзности ситуации. Вас подозревают в убийстве. Вам действительно нечего там делать, если не хотите, чтобы это стало дополнительным камушком в ваш огород. Уверен, что агент из полиции уже приплатил кому-то из слуг за присмотр за обитателями замка.

Я вздрогнула.

— Вы можете зайти со мной и убедиться, что я не возьму ничего лишнего. Шагу лишнего в сторону не сделаю.

— Разумеется, я зайду, — лорд Авертер ещё немного подумал. — Что с этим грешным кольцом, леди? Где оно?

— Понятия не имею, где. Я же говорила: да, лорд Викон мне действительно его предлагал, но я не взяла!

— А, собственно, почему?

Я растерялась, но не решилась врать.

— Во-первых, я ничем не заслужила такой подарок, а во-вторых, что бы я стала с ним делать?

— Продали бы. Вам же, наверное, нужны деньги.

Вероятно, со стороны моя жизнь в самом деле казалась завязанной исключительно на добывании денег любыми средствами. Что ж, сейчас я действительно ни в чём не нуждалась и могла содержать свою мать, хотя, как оказалось, деньги могут и не приносить радости, если это не огромная сумма для разрыва контракта. Мне не хотелось сейчас вдаваться в подробности и проговаривать вслух всю подоплёку своих поступков, и я мотнула головой:

— Я ничего не брала у лорда Викона. Сама не просила, и он только один раз заговаривал о кольце. Вы же знаете, что я связана контрактом! Я не смогу соврать главе семьи…

— Дядя сладострастный и легкомысленный человек, и вполне способен проигнорировать ряд вопросов, а если кто-то будет настаивать — отказаться из упрямства… Хорошо, — внезапно кивнул лорд Авертер. — Если письма действительно находятся в комнате моего деда, и в их содержании нет ничего, что могло бы негативно повлиять на репутацию семьи или…

— Лорд Викон не хотел, чтобы кто-нибудь их читал… — мне стало неловко, я понимала, что со стороны мои слова звучат довольно глупо и неубедительно. — К тому же большая их часть на ирталийском, которого я не знаю. А в том случае, если по истечении солнечной фазы меня всё-таки… я их сожгу. Ваш дедушка просил сделать именно так.

— Как же вы ему их читали, если не знаете языка? — прищурился лорд Авертер.

— Те, что на ирталийском, лорд Викон читал мне сам. Ему так… нравилось.

Хозяин замолчал, но я всей кожей чувствовала, что он сомневается и не доверяет мне.

— Вам-то это всё зачем? — наконец, сформулировал он явно терзавшее его недоумение.

— Но как же… Так положено. Лорд был добр со мной, и я не могу отплатить ему такой неблагодарностью, не выполнив его последнюю просьбу, которая ничего для меня не стоит…

«Кроме визита к вам, который стоит для меня очень многое, потому что с вами почему-то всё так непросто, — мысленно добавила я. — И хотя нужно радоваться тому, что я вам не нужна, в каком-то смысле я не понимаю, как мне вести себя с вами».

Я действительно не понимала, как с ним общаться. И тут же одёрнула себя — о чём ты, тебе вообще не нужно будет больше с ним встречаться!

Лорд Авертер опять задумался, что-то мысленно прикинул, потом кивнул:

— Подождите меня здесь. Я возьму ключ и скоро за вами приду.

Я растерянно кивнула, а лорд не без ехидства добавил:

— Предупреждаю сразу: я знаю каждую свою вещь и её месторасположение в этой комнате, так что сразу же обнаружу любую пропажу или перестановку. Впрочем, никаких денег или драгоценностей здесь нет, имейте в виду.

Теперь уже я возмутилась:

— Я не воровка!

— Может, и так. Зато, похоже, очень любопытная.

— Но вы же верите, что я никого не убивала? — почему-то услышать правдивый ответ от него казалось чрезвычайно важным.

— Верю я в Творца, леди. А что касается вас — не думаю, что это были вы, да… Хотя, возможно, я скоро об этом пожалею.

Глава 23

Когда за лордом Авертером закрылась дверь, я подскочила на месте, как испуганный кролик при звуке выстрела. Возможно, у хозяина имелся личный слуга, но пока что я осталась одна в его комнате и не собиралась терять время зря. Я быстро просмотрела книги, среди них не нашлось ни одной, что была бы близка мне или казалась интересной сама по себе, но я всё равно постаралась запомнить авторов и названия: в основном воспоминания и мемуары членов Ордена герехтера и неких древних святых, увесистый философский талмуд «Уязвимая мудрость в тисках беспощадного времени» и — что не удивительно, но всё равно неожиданно — замусоленная и явно перечитанная полсотни раз, не меньше, книга Истины с множеством закладок.

Прочитать откровения Изначального один раз, ну два — я ещё могу понять, но делать это на постоянной основе…

Я отложила книги, стараясь поместить их в точности на то место, где взяла. Распахнула дверцы платяного шкафа — одежды у хозяина было совсем немного, в разы меньше, чем у того же Лавтура. Конечно, он приехал сюда на время, но всё же… Коснулась рукой аккуратно висящих на вешалках камзола, рубашки, брюк, преимущественно тёмных цветов, потёрла подушечкой большого пальца блестящие пуговицы.

…Римия, Римия, как же ты могла так вляпаться? Хуже не придумаешь. Об этом ли тебе сейчас полагается думать?

Ты прекрасно знаешь, как должна сейчас поступить, верно? Ничего не трогать, не разглядывать, не рассматривать, побороть желание уткнуться лицом в его подушку, забрать что-нибудь на память, это очень, очень плохая идея.

Каждый из мужчин, с которыми ты имела дело до этого, делал тебе больно. Одни — присутствием в твоей жизни, другие — отсутствием, то есть своей смертью… Но, кажется, всё это не сравнится с тем, как больно тебе может сделать

— Что это вы делаете, леди?

…а я тебе говорила, Римия!

* * *

— Э-э-э…

Хорошо ещё, что он не застал меня в характерной позе — лицом в подушку. Изначальный, стыд какой, ну почему с этим человеком всё сразу пошло наперекосяк⁈ Я торопливо толкнула бедром выдвинутый ящик стола и уставилась на всё ещё зажатый в руке лист, словно надеясь, что приемлемое объяснение родится само собой.

— Я…

Что тут можно сказать? Я рылась в ваших вещах, потому что вы мне интересны, но вы никогда не подпустите меня ближе трёх шагов?

Разумеется, я ничего этого не сказала, а лорд Авертер озвучил самую логичную версию, которая, конечно же, не имела никакого отношения к действительности:

— Мой дядя подослал вас шпионить за мной?

— Нет, конечно! Я просто заинтересовалась этим… этим…

— Заинтересовались финансовым отчётом младшего секретаря Высокого магистра Джайлина по снабжению адептов Ордена книгами и канцелярскими принадлежностями? — протянул лорд Авертер, всё ещё стоящий в проходе. — И что же там такого интересного для вас, леди? Завитушки у заглавных букв красивые?

Проклиная себя — а вдруг он сейчас откажется идти в спальню лорда Викона! — и в то же время злясь на ехидные интонации в его голосе, я снова принялась разглядывать проклятый лист. Столбики цифр — траты на те или иные приобретения — суммировались по строчкам-месяцам. Я смотрела и смотрела, пока взгляд не зацепился за какую-то неправильность. Ну, точно.

— Мне было скучно, — я пожала плечами. — Стала разглядывать всё подряд и обнаружила, что этот ваш секретарь не знает ломаных чисел. Очевидно, что он просто переписал цены с каких-то бланков или зафиксировал на бумаге продиктованное кем-то, но при подсчёте ежемесячных трат допустил ошибки.

— Ошибки⁈ — кажется, мне удалось хотя бы удивить этого сноба.

— Цены округлены до сотых долей, господин, точнее, некоторые до сотых, а некоторые — до десятых. При сложении ломаных мы складываем соответствующие разряды, но автор сего труда об этом не знает, и зачастую прибавлял десятые к сотым. Проверьте сами…

Лорд взял лист из моих рук буквально двумя пальцами, самую капельку брезгливо, точно у него вызывали в равной степени отвращение и то, что я его трогала, и мои жалкие попытки оправдаться. Пробежал глазами по строкам.

Задумался, считая в уме.

— А вы неплохо считаете, леди.

— Думаете, совсем неграмотная и безнадёжная? — он опять выводил меня из себя.

— Думаю, это не объясняет того, почему вы рассматривали мои бумаги, но, тем не менее, информация требует рассмотрения. Вычисления действительно ошибочны.

— Вы смогли добыть ключ? — я нервничала и не могла справиться с собой, а потому невольно говорила резче. Столько лет справлялась, плыла вперёд, словно корабль сквозь шторм на свет маяка, пусть обманчивый и призрачный — и вдруг появляется совершенно случайный человек, и я готова нарушить все свои принципы и убеждения.

— Разумеется. Следуйте за мной, леди.

На пороге лорд обернулся и взмахнул перед моим лицом металлической связкой. Ключа там было два.

— Чтобы вы знали, леди, на тот случай, если вам захочется ещё что-нибудь посчитать в моей личных записях, заглянуть ко мне в комнату, любезно выполнив тем самым чьё-нибудь поручение, теперь я тоже буду закрывать дверь на замок.

— Как вам будет угодно.

…на самом деле мне хотелось ответить ему что-нибудь вроде «да кому вы нужны!», но я сдержалась. Не сейчас.

Не сказав более ни единого слова, не оборачиваясь, лорда Авертер двинулся вперёд, быстрыми широкими шагами, может быть, специально, чтобы в случае нежеланных свидетелей не показалось, будто мы идём вместе. Но никаких свидетелей нам не встретилось.

— А где ваш слуга? — спросила я и тут же снова молча себя отругала за несдержанность.

— У меня нет личных слуг, — через плечо бросил лорд. — К счастью, я ещё не настолько немощен, чтобы не справляться со своим телом самостоятельно и нуждаться в чьей-либо помощи.

Камердинер Алс с распухшим носом, понурый и помятый, выглянул из своей коморки, но увидел лорда Авертера, ничего не сказал, только поклонился, а вот на меня зыркнул яростно, гневно. Однако при хозяине промолчал, хотя видно было — сказать ему есть что. Я мысленно поблагодарила Изначального за то, что была не одна. А ведь правы были сплетницы-поварихи: как беда придёт, так про Творца и вспомнишь. Раньше я и помыслить не могла, что стану обращаться к нему так часто.

… лорд Авертер справился с замком не сразу, металл неохотно лязгнул о металл, но в итоге сдался человеческому напору. Хозяин открыл дверь и отошёл в сторону, сделал приглашающий жест рукой — не без сарказма. В ответ на мысленный запрос матовым лимонным светом засияли светильники на стенах. Камин не горел, а кровать была безукоризненно заправлена и, разумеется, пуста.

Всё это казалось таким неправильным. Тишина, пустота, прохладный, даже холодный воздух, плавающие в нём золотистые пылинки — или это у меня зарябило в глазах? Вспомнилось, как всего пару дней назад я забегала сюда и падала на кровать с разбегу, уверенная в том, что это единственное место в замке, где я могу чувствовать себя свободно. Теперь не стало и его, а от хозяина — доброго, сильного даже в своей старости человека — осталась только горстка воспоминаний, халат, наброшенный на спинку стула, да очки на столе. Я неуверенно сделала шаг, а лорд Авертер прикрыл за нами дверь и прислонился к дверному косяку, наблюдая за мной.

Глава 24

Проблема заключалась в том, что я не знала точно, где в этот раз лорд Викон оставил письма. За четыре года он неоднократно менял места дислокации своего главного сокровища, и не исключено, что, полный смутных предчувствий и подозрений — не зря же было то самое письмо и разговоры о наследстве! — придумал что-то новое перед смертью. И хорошо, коли так, гораздо хуже, если кто-то прибрал их к рукам или вообще выбросил. Лорд Авертер следил за моими передвижениями по комнате, и его взгляд, надменный и насмешливый, я чувствовала сквозь разделявшее нас пространство, сквозь одежду. Стараясь сделать независимый вид, опустилась на корточки — пусть смотрит! — и отыскала маленький позеленевший ключик, приклеенный к ножке кровати. Открыла нижний выдвижной

Пусто.

Под подушкой, разумеется, тоже ничего не обнаружилось — постельное бельё уже поменяли. Да и пыли в комнате больше не было, дорвавшаяся до уборки прислуга отмыла даже канделябры на камине, а письма, скорее всего, выбросили или передали лорду Ликору. Неужели я и впрямь на что-то надеюсь?

Отодвинула картину — в нише в стене одиноко лежала пухлая книга «Житие святого Анафеса». Страницы казались склеенными — это был какой-то вид бытовой магии, возможно, заранее заговорённой на конкретного члена семьи. Раздраженно вытащив книгу, я развернулась и решительно всучила её всё ещё неподвижно стоящему у стены, как оловянный солдатик, своему сегодняшнему спутнику.

Тот вопросительно приподнял брови.

— Если не ошибаюсь, это была одна из тех книг, которую завещал вам лорд Викон, — буркнула я. — Что?

— Что? — переспросил лорд Авертер.

— Что вы так на меня смотрите?

— Как?

— Как будто ждёте какого-то подвоха.

— Ну что вы. Зато мне очень интересно, чего ждёте вы. Точнее, что на самом деле ищете и как будете действовать, если на самом деле найдёте.

— Ничего иного, кроме того, что я уже сказала, вы от меня не услышите. Что я могу здесь искать «на самом деле»?

— Кто знает. Может быть, кольцо с рубином. Может быть, что-то ещё.

Странное дело. Лорд Ликор постоянно называл меня разными ругательными непристойными словечками, Лавтур утомлял до крайности, лорда Мизерта я боялась и ненавидела, уходя из его комнаты перемолотая физически и морально, но ни на кого из них я не обижалась. Такому чувству до этого дня просто не было места в моей душе. И теперь я не знала, как реагировать: мне было обидно. Поэтому я молча отвернулась и продолжила поиски: в стеллаже между книгами, в других, незапертых ящиках стола, под столом, в платяном шкафу — душный запах герани, который терпеть не могла моль, ударил в нос.

Несколько серокрылых мотыльков вылетело из шкафа, всем своим видом демонстрируя презрение к стереотипам по поводу герани.

Да что ж такое-то!

— Вы закончили своё представление, леди Римия? — холодно отозвался лорд Авертер. — Мы можем идти?

Я беспомощно и зло оглядела эту комнату, знакомую до последнего пятнышка на стенах и в то же время — совсем чужую теперь, осиротевшую. Заглянула даже в камин, вспомнила, как в нашу последнюю встречу лорд Викон смял и сжёг подозрительное новое письмо. Наплевав на лорда Авертера, скинула туфли и забралась на кровать, испытывая желание разрыдаться — все эти дни я как-то не удерживалась от того, чтобы проникнуться смертью лорда Викона эмоционально, точнее — гнала от себя эти болезненные и бессмысленные чувства, а вот сейчас они вдруг кольнули куда-то под лопатки, остро и подло, совершенно не вовремя.

Если лорд Викон спрятал для меня письма, он, зная меня, мог бы предположить, что я захочу попрощаться с ним, в последний раз проходя свой обычный путь. Кровать, кресло…

В кровати я уже полежала, и, кажется, ничего, кроме ещё толики презрения от лорда Авертера, не получила — надо полагать, наш с кроватью дуэт являлся для него квинтэссенцией, зримым воплощением пошлости, разврата и грязи.

Кресло?

Я вскочила, одёргивая юбку, подошла к массивному креслу с подлокотниками — тяжёлому, неподъёмному мебельному ветерану. Прохлопала руками обивку сиденья и спинки. Снова опустилась на корточки, поискала под сиденьем.

— Да вы никак целый клад ищете, леди. Имейте в виду, я готов подождать вас минут пять, не более.

Я села в кресло, судорожно обхватила пальцами подлокотники. Надавила снизу — и верхняя часть левого подлокотника поднялась вверх на полпальца.

И правого тоже. В ту же секунду лорд Авертер оказался рядом, но он не стал хватать меня за руки или судорожно лезть в тайник, просто присмотрелся.

— Следовало бы догадаться, — пробормотал хозяин. — Дед всегда был малость «того» и обожал играть в шпионов. Но, кажется, в последние годы жизни он заигрался и окончательно впал в детство.

— Или вы просто чего-то не знаете, — так же тихо заметила я, до упора поднимая подвижные панели тайника и аккуратно, один за одним, извлекая свернутые в трубочку и трогательно перевязанные тесемками письма.

Восемь. Всего восемь писем, все на ирталийском. Все от неё, той самой загадочной женщины из прошлого — я узнала почерк. Подала свитки лорду Авертеру:

— Вот, вы же хотели убедиться. Никаких колец или прочих сокровищ, никаких семейных тайн. Только письма, отправленные адресату задолго до вашего рождения.

Лорд Авертер взял один из свитков, развернул его, пробежался глазами потом просмотрел другой, третий… а я уставилась на его пальцы: тонкие, длинные, с аккуратными овальными ногтями. Вспомнила вдруг, как учительница в школе, проводившая с нами уроки нотной грамоты, называла подобные руки «музыкальными». Заглянула через его плечо, увидела знакомые буковки, так похожие на хорренхайские, и в то же время неуловимо, то одним, то другим штришком или точкой от них отличающиеся. В ирталийском алфавите на две буквы больше, если не ошибаюсь…

— Итак, я всё же решила написать тебе, мой рубиновый принц, — невольно проговорила я вслух.

Лорд Авертер отложил письмо.

— Вы же говорили, что не знаете ирталийского.

— Да, но я четыре года их слушала, еженедельно. Выучила наизусть.

— Почему он читал их вам? — лорд сделал ударение на этом «вам», и в то же время умудрился, не скривившись, никоим образом не исказив ни интонацию, ни лицо, произнести это слово так брезгливо, словно уточнял, почему его собеседник предпочитает завтракать гнилыми крысиными потрохами.

— А кому? Мне кажется, лорд Викон был довольно одинок. По-моему, даже вы за эти несколько дней посещали его чаще, чем остальные родственники за последний год. Он часто удивлялся, почему вы не приезжаете погостить и не берёте на себя бразды управления семьёй, — последнее было абсолютной ложью, грубой и несвоевременной. Я вдруг поняла, что сейчас лорд Авертер передаст мне письма — несмотря на весь негатив по отношению ко мне, он явно не отличался дешёвой мстительностью — и мы разойдёмся, а вопрос с его возможным главенством в семье Бэкхейм для меня был жизненно важен. Если, конечно, солнечную фазу спустя для меня ещё хоть что-нибудь будет иметь значение…

— Дедушка прекрасно знал причины моих поступков, — холодно ответил молодой лорд. — И знал, что по своей воле я бы никогда сюда не вернулся. Не думаю, что он стал бы обсуждать это с вами.

— А чем я хуже прочих? — не выдержала я. — Что я, глухая и немая? — но тут же опомнилась и сказала уже куда тише и спокойнее. — Если не по своей воле, то по чьей тогда?

Лорд моргнул. Цвет его радужек был необычного оттенка чёрного кофейного напитка. Не чайного, а именно кофейного, с лёгким дымком.

— Вы действительно не в меру любопытны, леди. Даже не знаю, как реагировать на ваши вопросы.

— Без лорда Викона мне совершенно не с кем разговаривать, — пожала я плечами. — К этому трудно будет привыкнуть.

— А мне показалось, что ваша компания как раз-таки крайне востребована в этом гнилом доме. Ладно, леди. Будем считать, вы не врали, и воля дедушки выполнена. Смею надеяться, что вы распорядитесь этими письмами деликатно и никоим образом…

— Не сомневайтесь, — так же холодно ответила я. Обида, на которую я не имела права и которую успешно давила в себе, вдруг глухо закипела — под рёбрами, в уголках глаз и губ, и она требовала выхода. — Господин Авертер, позвольте ещё один вопрос. И я оставлю вас в покое, обещаю.

Он неопределённо кивнул, разглядывая обложку «Жития святого Анафеса». Будет, наверное, читать и конспектировать. Зануда. Сноб. Совершенно омерзительный тип.

— Что означает тот рисунок?

— Какой?

Лорд так и не взглянул на меня, он смотрел на книгу, которую действительно смог открыть, магией или ещё какой хитростью. Пальцы бережно поглаживали тонкую страницу. Спросить его, что ли, зачем в книгах используют такую хрупкую бумагу, неудобно же! Впрочем, это и будет тем самым «одним вопросом», на который было получено столь ценное согласие.

— Змея на вашем животе.

— Змея? — повторил он задумчиво, потом рассеянность уступила место недоумению и наконец вспыхнула раздражением. — Откуда вы… А.

Похоже, в ответе он не нуждался, если судить по несколько покрасневшему лицу — сам вспомнил, откуда.

Зачем я его провоцирую? Зачем дразню? Надо просто забрать письма и уходить, Римия! Хватит с тебя!

— Змея, проглотившая свой хвост, символизирует круговорот происходящего в нашем мире, неизбежность перерождения, угодного Творцу. Я удовлетворил ваше любопытство, леди?

— Вы состоите в Ордене, почитающем Творца превыше всего, если я не ошибаюсь. Разве не логичнее было бы изобразить что-то из символики герехтеров?

— Вы не ошибаетесь, хотя это уже второй вопрос. Тем не менее, я отвечу: герехтеры не приветствуют изображения божественных символов на человеческом теле или где бы то ни было ещё без особой надобности. Леди Римия, — хозяин впервые обратился ко мне по имени, и мурашки пробежали по рукам и спине. — Вам не кажется, что подобные разговоры неуместны? Что это действительно не ваше дело?

— Мне интересно, — прошептала я. Протянула руку, почти коснувшись нижних пуговиц на его глухо застёгнутом камзоле. — Почему она без глаз?

— А вы неплохо рассмотрели детали, леди, скучающая безразговоров, — немного зло отозвался лорд Авертер. — Это символизирует мудрость, обращённую вовнутрь. Уберите руки. Неужели даже нахождение в комнате человека, отправившегося к Творцу всего пару дней назад и якобы вам не совсем чужого, даже опасность смертной казни не может изменить вашу порочную природу, и всё, о чем вы думаете, это удовлетворение ваших низменных порочных потребностей? До знакомства с вами я несколько скептически относился к легенде, поведанной нашими наставниками: когда Творец создавал женщин, греховный Чорай отвлёк его внимание и собирался подсыпать щепотку порока в тесто, да так торопился, что опрокинул всю банку. Теперь я думаю, что так оно и есть. По счастью, у Творца оставался еще кусочек отложенного теста для ангелов, и из его части он создал других женщин, безупречных и благочестивых, таких, как моя мать, но их ничтожно мало.

Злость вспыхнула под веками, начисто выжгла непрошенные слёзы. Как меня злила эта пространная тирада, этот красивый и холодный человек, уверенный, что он чем-то лучше меня просто потому, что вырос в богатом доме у любящих родителей, на всё вообще — вместе и сразу!

— Мне действительно был интересен только рисунок, но, кажется, это вы, именно вы ни о чем другом думать не можете! И постоянно меня оскорбляете! Хотите, чтобы я вела себя так, чтобы соответствовать вашим ожиданиям⁈ Что-то заставляет меня думать, что вы вовсе тогда не спали, что вы всё чувствовали и всё помните.

— Что я должен помнить? — он опять приподнял брови, а я сделала пару шагов вперёд, вынуждая лорда Авертера невольно отступить и вжаться спиной в дверь.

— Как я вас трогала, вот здесь… — мои пальцы пробежались по ледяным металлическим пуговицам его короткого камзола и скользнули ниже. — И вам это нравилось, тело врать не будет, в отличие от слов. Вам нравилось это тогда и сейчас нравится, чувствуете, вы…

О да, он чувствовал, и чувствовала я, глядя ему в глаза. Как бы я не злилась, глупо было отрицать очевидное: меня к нему тянуло так, как ещё ни к одному человеку, ни разу за всю жизнь. Мне было мало касаться его через ткань, и задрожавшими от невольно нахлынувшего возбуждения руками я ухватилась за ремень его брюк, холодную металлическую пряжку. Никогда в жизни раньше я не делала это по собственному желанию, а сейчас почти задыхалась от желания, предвкушая, как буду ласкать его, как тогда, больше, чем тогда, не потому что он или кто-либо иной этого требовал, а потому что я сама этого хотела, и даже мысли у меня не возникло, что он может отказаться. Невольно облизнула враз пересохшие губы, опять нарушая все правила и порядки, потянулась к нему за поцелуем, ощутила теплоту дыхания… А лорд Авертер резко, словно стряхнув наваждение, оттолкнул меня, так, что я едва удержалась на ногах и отступила, споткнулась о кресло, не удержала равновесие и ударилась локтём о подлокотник.

В голове зазвенело, кровь из случайно прокушенной щеки наполнила рот металлическим ржавым привкусом.

— Убирайтесь к дьяволу, — процедил лорд Авертер. — Впрочем… скоро вы и так у него окажетесь.

Глава 25

К себе я вернулась, не в силах толком осмыслить произошедшее, и только добравшись до собственной комнаты, прикрыв за собой дверь и опустив на кровать драгоценный груз в виде охапки свитков, я ещё раз вспомнила всё, что только что натворила, и застонала от безнадёжности.

Как я могла?!. На что рассчитывала?

Захотелось удариться головой об стену, но я ограничилась тем, что прошла в ванную комнату, вылила в фаянсовый таз остывшей воды из стоявшего на полу кувшина и опустила в воду пылающее лицо. Раньше это помогало успокоиться.

Всё верно он сказал. Распущенная. Грязная. Мало мне тех, кто уже есть, давайте ещё одного в очередь! Ужасно, ужасно, ужасно, ничего меня не оправдывает. Мало ли, каким тоном он со мной разговаривал, по сравнению с остальными

Больше не смогу.

Свободным временем надо было пользоваться, но я попросту упала на кровать, уткнувшись в подушку лицом.

Сделанного не воротишь. Столько лет я покорно опускала глаза, молчала, безмолвно кивала и позволяла делать с собой всё, что заблагорассудится другим, а вот теперь, глядите-ка, и голос прорезался. Сорвалась, сорвалась с совершенно посторонним человеком, не виноватым в том, что когда-то Римия Айтарус сделала большую ошибку.

Надо было просто любезно поблагодарить лорда Авертера, извиниться за причинённое беспокойство, и тогда, несколько дней спустя, можно было бы обратиться к нему снова с какой-нибудь пустяковой просьбой, а потом… Я вспомнила, как, не контролируя себя, потянулась к его губам за поцелуем и снова застонала, сжала зубами подушку.

Мало тебе, Римия? Хотел он чего-то там или не хотел, важно другое: у него есть выбор, укладывать в постель тебя или какую-то другую женщину, или молиться, сколько влезет, своему распрекрасному Творцу и не укладывать никого.

А у тебя никакого выбора нет. С тебя и спрос.

Хотелось уснуть и не думать о том, что завтра состоятся похороны лорда Викона, о том, с кем я проведу завтрашнюю ночь, не вспоминать взгляд лорда Авертера, когда мои руки ухватились за ремень его брюк, не гадать о том, что бы случилось, если бы его оцепенение продлилось чуть дольше. С первыми двумя задачами я справилась успешно, с остальными позорно провалилась, и единственным результатом моих терзаний было клятвенное обещание больше никогда не искать встречи с лордом Авертором, а если таковая состоится, избегать его и разговоров с ним до последнего. Впрочем, стоило мне закрыть глаза, и я словно наяву слышала его холодный, как зимняя сталь, голос: «Убирайтесь к дьяволу!» и бездну скрытых за ним эмоций, о природе которых он и сам, вероятно, не желал знать.

* * *

Прошло всего несколько дней со дня рождения леди Карисы, и вот замок Бэкхеймов снова принимал гостей. И хотя повод был совершенно другой, можно сказать, диаметрально противоположный, но в целом всё было до смешного похоже — но смеяться, разумеется, было не над чем. Насколько я помню, последнее празднование дня рождения лорда Викона проходило куда тише, практически в узком семейном кругу.

Похороны отмечались куда с большим размахом и пафосом.

Устраивают ли похороны после казни преступника? Лиока на мой вопрос в ужасе округлила и без того по-детски круглые глаза, забормотала «что вы еще выдумали, леди, как можно», но потом грустно покачала головой и призналась, что тела казнённых вроде бы сжигают без церемонии прощания с родными, ежели таковые у виновного вообще есть, и без традиционного отпевания и омовения служителем Изначального. Судя по её опущенным смущенно и несколько виновато глазам, слуги уже были в курсе предъявленного мне обвинения — спасибо гойде Сантиме.

Впрочем, какая мне разница⁈ Что обо мне думают сейчас, как будут хоронить потом… Можно подумать, при других обстоятельствах на мои похороны кто-то пришёл бы. Я вспомнила, как в детстве закапывала в землю утопленных и выброшенных в мусорную яму гойделом Лихоэром щенков, и поёжилась.

— На вечер вас пригласил к себе лорд Лавтур, — сообщила Лиока, меняя тему мрачного разговора. Она протянула мне ежеутреннее зелье от зачатия, а я представила, как заставляю Лавтура глотать эту дрянь, как он давится, хрипит, а я силой вливаю в него эту густую жижу. Будь он проклят, неужели даже сегодня никто не может оставить меня в покое?

Тем не менее, время до вечера у меня было, и я, позавтракав прямо в комнате, обложилась письмами: это были мои личные проводы лорда Викона. Я помнила их наизусть и теперь пыталась соотнести хранящиеся в памяти тексты и старые пожелтевшие листы от неведомой «изумрудной принцессы». Хорренхайский и ирталийский алфавиты были отдалённо похожи по начертанию, но нечего было и думать прочесть письма, а вот написание цифр было одинаковым и там, и там, на них я и ориентировалась. Вот здесь, например, и только здесь есть число шестнадцать. В этом письме Изумрудная принцесса рассказывала о своём детстве.

Голос старого хозяина звучал в голове: надтреснутый, одновременно слабый — и полной необъяснимой силы.

"Мой рубиновый принц, каждый день без тебя тянется невыносимо долго. Что-то подобное я чувствовала в детстве, когда болела мама: в эти периоды отец ходил смурной ещё больше, чем обычно, и мы с сестрой и братом должны были сидеть тише пьявок в пруду, а лекарь матери, невыносимый зануда Цанад Пьятт, многословно объяснял нам необходимость тишины и сладострастно расписывал ужасы мигрени.

Честное слово, мы боялись её больше болотных монстров!

Сказать по правде, детство моё было совершенно безрадостным.

Наверное, со стороны кажется, что жизнь такой, как я, безоблачна и прекрасна, но поверь мне: дорого бы я отдала, чтобы быть простой крестьянской девчонкой в суматошной и шумной семье (семеро по лавкам), где не нужно делать реверанс перед собственной матерью или писать на доске по шестнадцать раз «Извини меня, дорогая и любимая сестра, за то, что я случайно свернула шею твоей любимой кукле!». Как было бы прекрасно называть отца просто отцом, кормить на рассвете кур, садиться, не думая о том, помнётся ли твоё платье, сыграть свадьбу с тем, кого любишь…

Как бы я хотела быть свободной и не тащить за спиной груз обязательств! Как бы я хотела опять увидеть тебя, оказаться в твоих объятиях и забыть о проклятом времени, обо всём на свете!

Всё ещё в ожидании ответного письма, твоя изумрудная принцесса".

…Неужели кто-то действительно убил лорда Викона?

Убил…

Эта мысль обожгла сознание, почему-то, озабоченная собственными проблемами, я так и не успела осознать этот факт.

Но кто? Кому мешал господин Викон, замкнутый, тихий, совершенно безобидный? Мешал настолько, что этот кто-то подговаривает слугу, проворачивает аферу с зельем, повышающим мужскую силу, скажите на милость! Почему, зачем, каким образом? Что ему было нужно от старого джентльмена, который и так ушёл бы к Творцу несколькими годами спустя?

Слуги обожали хозяина. Родственники? В этом был бы резон, если бы завещание, по которому сто тысяч хорров уходят мне, ещё не было бы написано, но оно уже было… не думаю, что гойдел Мафус утаил бы такое от лорда Ликора. К тому же лорд Ликор, как и остальные Бэкхэймы, вроде бы не особо нуждался.

«Кроме лорда Мизерта, — услужливо подсказал внутренний голос. — У него-то как раз были

Это точно, но не думаю, что лорд Викон завещал бы что-то брату нелюбимой жены нелюбимого младшего сына… нет, Мизерту ничего не светило при любом раскладе: со мной или без меня, как бы ни хотелось мне попробовать свалить всё на него.

Я вздохнула и снова принялась разглядывать письма. Так мало… Куда пропали остальные? Лорд Викон уничтожил их или… Или их забрал неведомый убийца?

Возможно, разгуливающий сейчас по замку… Я постаралась не впадать в панику и снова принялась изучать бумаги. Шесть из них я опознала без труда благодаря числам, остальные… а вот остальные два были, похоже, мне неизвестны. По крайне мере указанные там числа я точно не помнила.

Почему? Почему именно эти? Я была уверена, что за четыре-то года выучила всё эпистолярное наследие старого лорда, а оказалось, нет. Поводила пальцем по ровным аккуратным строчкам, ощущая под подушечкой шершавую бумагу. Старые, цвет бумаги, фактура, почерк тот же, что и у остальных. Дураку ясно — писал один и тот же человек примерно в одно и то же время. Что в этих двух письмах такого особенного, что старый лорд их мне не читал?

Или я всё надумываю, а в письмах, ну, что в письмах… То, что лорду Викону не хотелось проговаривать вслух. Изумрудная принцесса выбирает «обязательства», бросает своего преданного рыцаря и выходит замуж за порядочного ирталийского лорда. Так они и заканчиваются — в лучшем случае — любовные сказки. Побеждает всегда безрадостная реальность.

Жаль, что я не знаю ирталийского, и вряд ли успею выучить в ближайшую солнечную фазу, уверена, что и слуги не могут похвастать достижениями в иностранных языках, а господа…

Я сердито убрала письма в секретер, опять забралась в кровать, закуталась в одеяло и закрыла глаза.

Не о чем сокрушаться. Не надо вспоминать. Не вспоминать! Сама виновата, нечего было лезть к хозяину и, образно выражаясь, захлопывать эту дверь, даже не захлопывать — закрывать на ключ.

Глава 26

Похороны лорда Викона я просидела у себя в комнате, разумеется. Я не решилась бы спуститься, даже если бы не было этой безумной истории с обвинением в убийстве хозяина: хоть меня и называли «леди», по факту положение в семье женщины для утех было куда ниже самой неопытной служанки.

Но я знала, что происходит там, внизу: неожиданным образом вспомнились моменты из похорон отца, да и гойдел Лихоэр как-то брал меня с собой на проводы одного своего давнего приятеля, так что я вполне представляла себе происходящее на первом этаже.

С самого раннего утра начали приезжать приглашённые гости, и лорд Ликор с леди Асгаей встречали их у входных ворот. Вдобавок к обычному составу слуг были наняты «дополнительные силы» из близлежащей деревни, не просто какие-то непроверенные незнакомцы, а исключительно по рекомендациям уже работающих кадров. Вся эта разнородная толпа всю ночь отмывала замок и, засучив рукава, в поте лица готовила традиционные поминальные кушанья к последнему застолью. Лиока с лицом, виноватым и хитрым одновременно, принесла мне тайком кусок поминального постного пирога с засахаренной грушей (в этот скорбный день не полагалось есть мясо) — я разрезала его на две части, как положено, и съела свою половину, почти не ощущая вкуса. Кристаллики сахара похрустывали на зубах, как льдинки.

Кого-то из особо ранних и дорогих гостей разместили в гостевых апартаментах, остальные прибывали без багажа на нанятых экипажах и коротали время в парадном зале за беседами, давя то и дело возникающие смешки и улыбки. Слуги обносили всех по пятому кругу ароматным согревающим грогом, так что, надо полагать, гостей не слишком напрягала задержка с началом основного действа, вызванная тем, что тело должны были доставить из Хоррена. После различных полицейских мероприятий его приводили в должный вид, как случайно поломанную куклу, и я гадала, расщедрился ли лорд Ликор на услуги иллюзорного мага — или нанял более дешёвого похоронного художника, по старинке скрывшего следы начального тлена и безобразные швы ароматизированными кремами и специальными пастами.

Помимо гостей ожидался служитель Изначального, не наш, местный, а столичный, который должен был вознести в присутствии гостей заупокойную молитву, провести обряд омовения — чистая формальность, дань традиции, поскольку, разумеется, протирание рук, губ и лба покойного освященной водой, что символизировало чистоту помыслов, речей и деяний, не повлияло бы на решение Творца о доле вернувшейся к нему души: смертные муки или вечное блаженство. После омовения наступала очередь общего хорового отпевания, во время которого и мужчинам не возбранялось заплакать. Далее процессия со скорбящими и собственно телом должна была проследовать на небольшое кладбище, располагавшееся неподалёку от того храма Изначального, который я посещала накануне. Слуг хоронили обычно там же — я знала, например, что тот же старый Алс давно присмотрел себе местечко под старой облепихой, — а для хозяев были склепы, точнее, не совсем склепы, скорее, ряд каменных навесов над землёй. В Лардане, например, небольшом государстве за морем, где верили в некую трёхглазую богиню, тела покойных сжигали и в склепах ставили урны с пеплом, но Изначальный завещал нам предавать тела земле, тем самым замыкая извечный круговорот жизни и смерти.

Круговорот… круг… я снова вспомнила глотающую свой хвост змею на животе лорда Авертера и прижалась носом к холодному оконному стеклу. Не представляю, как выкапывают застывшую землю для умерших зимой. Впрочем, вероятно, к этому тоже подготовились заранее, согрели землю, магией или как-то иначе, да и всё. От воспоминаний о прямоугольной чёрной яме, над которой судорожно рыдала мать, меня замутило.

После собственно похорон оголодавшие и подмёрзшие гости возвращались на поминальную трапезу, а далее — по обстоятельствам. Кто-то уезжал сразу же, кто-то задерживался на пару дней…

Прикинув, что никто не должен в настоящее время бродить по замку, я вышла из своего убежища и направилась к молильному уголку в конце коридора — здесь гостей не селили, предпочитая третий и четвёртый этажи в связи с какими-то давними суевериями, как я подозреваю, связанными с нашествиями крыс или ещё какой-нибудь банальной бытовой подоплёкой. Однако, постояв у молильного уголка с десяток секунд, я неожиданно для себя взяла одну из хранившихся под маленьким, накрытым чёрной скатертью столиком свечей, свернула на лестницу, прошмыгнула на первый этаж — судя по царившей там тишине, гости как раз закончили «отпевальный этап» и перешли к «похоронному».

Я вспомнила ещё об одном укромном замковом местечке, в котором, в отличие от личной библиотеки лорда

Сейчас здесь подковой стояло несколько небольших диванчиков, прозрачные стены были прикрыты цветастыми занавесками, но ощущение, что ты беззащитен перед ликом Изначального и, как никогда, обнажён душой и близок к небу, не покидало. Я присела на край ближайшей софы, открыла стеклянный колпачок поминальной свечки и дунула на край сморщенного чёрного фитиля. Тот подымился, поискрил пару мгновений — и загорелся.

Поминальные свечи отличались от прочих: они были из белого воска, который при нагревании становился почти чёрным и не стекал по стенкам каплями, а как бы проваливался внутрь. Я сжала ладонями тёплый стеклянный корпус и прикрыла глаза, собираясь не то что бы даже молиться — прощаться. Но внезапно прямо за моей спиной кто-то захрипел, зашебуршал, и я от испугу едва ли не выронила свечу прямо себе на колени.

Я подскочила на месте, чёрный воск неаккуратно брызнул на стеклянную поверхность свечного футляра. Преодолевая неожиданно ухвативший за горло страх, медленно поставила свечу на маленький чайный столик, повернулась — тоже медленно, и заглянула за спинку софы, туда, где сопело неведомое нечто. В нос ударил тяжёлый запах алкоголя, «нечто» оказалось грузным мужским телом, свернувшимся дугой, как гигантская фасолина. Темноволосый мужчина, одетый в дорогой, но изрядно помятый тёмно-синий камзол, заворочался, повернулся — и к своему глубочайшему изумлению я узнала в нём лорда Ликора Бэкхейма, пьяного, потного, с красным опухшим лицом. Я и до этого не раз видела хозяина в нетрезвом состоянии, но никогда при мне он ещё не доходил до такой степени. Лорд лежал на полу и мутно смотрел на меня, тяжело, с присвистом, выдыхая, а я вдруг с невольным содроганием вспомнила о том, что лорд Содель умер от какой-то лёгочной хвори.

— Рими… — пробормотал хозяин и неожиданно резко ухватил меня за ворот. — Девочка моя…

Я безуспешно попыталась высвободиться, но даже в таком невменяемом состоянии лорд Ликор держал меня крепко, и я подумала, что он может запросто порвать мне платье.

— Я позову кого-нибудь на помощь, — неловко проговорила я, стараясь делать вид, что всё нормально. — Леди Асгаю или…

Кого полагалось звать в таких ситуациях, чтобы не уронить достоинство хозяина, пребывающего в столь неприглядном виде: слуг или всё же кого-то из родственников? Лорд Ликор приподнялся, и я увидела у него здоровенный синяк на правом виске, уходящий на скулу.

— Никого не зови. Просто полежи со мной…

Он потянул меня вниз, приподнимаясь, но внезапно ослабевшие руки соскользнули с гладкого муслина, и лорд тяжело рухнул обратно на пол.

— Вам нужно встать, — решительно произнесла я — хотя решительности никакой не чувствовала. Кое-как отодвинула софу и попыталась приподнять хозяина, тяжёлого, как старинный комод из дымчатого дуба в его кабинете или рояль в парадной зале. В конце концов, мне подумалось, что моя идея обречена на провал: лорд не мог устоять на ногах, а разница в весе и росте была более чем существенна.

— Да вставайте же! — возмутилась я, наконец, устав так, как после ночи с ним не уставала. — Разве вам не нужно быть на похоронах⁈ Это же ваш отец!

— Отец… — лорд Ликор снова открыл глаза, но теперь он смотрел не на меня, а выше, в потолок. — Много ты понимаешь, пигалица! Хотя… может, ты-то как раз и понимаешь. Содель говорил, твой папаша тебя ему и продал, верно?

— Отчим, — коротко ответила я, надеясь, что он не будет развивать эту тему. — Мой отец давно умер.

— Один Чорай… Ни меня, ни Соделя Творец не благословил дочерями, но если бы… да я бы глаз себе лучше выколол.

Он резко обхватил меня руками под колени, и повалил на себя, я стукнулась локтём и невольно ойкнула. Зажатые между софой и стеклянной стеной, мы лежали на полу, и, кажется, вставать он совершенно не собирался: лорд Ликор совершенно неожиданно обнял меня, как ребёнок тряпичную куклу, и сладко засопел, уткнувшись носом в ключицу. Я представила, что так и пролежу с ним весь день, пока хмель окончательно не выветрится у него из головы… Вот и совершай добрые дела, Римия! — но лорд вдруг заговорил, тихо, почти отчётливо:

— Отец всегда любил Соделя больше, чем меня. Он был первый, его любимчик, как же… Такой же, как он, ему бы всё палкой махать и мчать на передовую, а я… — лорд Ликор тяжело дышал мне куда-то в шею, но говорил на удивление отчётливо. — Всегда: посмотри на Соделя, сделай, как Содель! А братец был тем ещё лживым поганцем, что он умел лучше всего, так это произвести нужное впечатление. Льстивая скотина, вечно я всё за ним донашивал, всё всегда доставалось ему первому, всегда приходилось идти по его следам, хорошо хоть жену его, моль бесцветную, мне не сбагрили… Но уж лучше моль, чем зубастая ядовитая ехидна. Не хочу никуда идти, пусть они сами со всем разберутся, а я полежу тут… с тобой, мой нежный цветочек.

— Они без вас не справятся, — говорю я с уверенностью, которую на самом деле не чувствую. — Вы им нужны… Им всем. Давайте встанем, я помогу вам дойти до гойды Сантимы, она приведёт вас в чувство, а потом…

— Заткнись и лежи, — в интонациях лорда чувствуется отголоски прежней властности. — Потом. Всё потом.

Он поглаживает меня по спине, ягодицам и бёдрам, но в этих прикосновениях почти нет ничего сексуального, скорее, он хватается за меня, как ребёнок, которому приснился кошмарный сон, за прибежавшую впотьмах мать. И я сдаюсь в попытках воззвать к здравому смыслу и чувству долга, тоже обнимаю хозяина и глажу его по голове, как ребёнка:

— Ш-ш-ш.

Не знаю, что ему больше нужно в данный момент: тишина или сочувствие? Но поддакивать в том, что касается лорда Соделя, я не могу.

— А ваша мать? Она вас любила?

— Да, но… — мне почти нечем дышать, как от омерзительных алкогольных паров, так

— Не всё так плохо, — сказала я, — У вас есть сын и…

— Лавтур ничтожество, — почти трезвым голосом отрезал лорд Ликор и укусил меня за ухо. — Настругает пару-тройку сопливых детишек со своей драной кошкой, невестой, а слюнями будет капать на других. Ты ж моя сладкая, как хорошо, что ты пришла… Ты знала, что мне так плохо, да?

— Будет плохо, очень плохо, если вы не проводите в последний путь собственного отца! — я снова безуспешно попыталась высвободиться. — Ну же, давайте, вставайте, и…

— Ну-у-у, милая, давай потом, хватит дёргаться. Не в таком же виде, я весь… Чорай знает в чём, пусть думают, что я… болен, — он закидывает на меня бедро и продолжает посапывать куда-то в шею, а потом совершенно нелогично заключает. — Знать бы, чьих рук это дело, его смерть, сам бы разорвал на куски…

— Кто мог его убить? — после небольшой паузы спрашиваю я.

— Если бы знать! Этот каменноголовый Миёс, агент полиции, никогда не догадается, думаю, мы так и не узнаем правды. Отец мотался с какими-то миссиями в Ирталию, пока его не списали в расход из-за слабого сердца и раненой ноги. Он, знаешь ли, получал письма с угрозами — как тебе? И лет этак десять назад к нам и молодчиков каких-то подсылали, с ружьями, пытались папашку подстрелить. То ли отомстить, то ли… Чорая им в задницу. Не хочу никуда идти.

Да что ж такое-то!

— Вставайте немедленно! — я рявкнула так, как никогда не решалась ещё до этого говорить с хозяином. — Всё это чушь полная, я имею в виду, лорд Викон очень любил вас, и очень сожалел, что столь многого не додал вам… в детстве. Я знаю, он мне сам не раз говорил, он был со мной откровенен.

Ложь во спасение отвергается Изначальным, но зато она всегда соответствовала моим личным моральным нормам, в которых первым пунктом стояло выживание, и только потом самоуважение и прочее. Стояло, пока я не встретила лорда Авертера…

— Он очень любил вас, просто не мог сказать напрямую, не всегда легко подобрать нужные слова, особенно когда упущено столько шансов…

Лорд Викон обнимает меня крепче, а потом я чувствую, как подрагивает его крупное бесформенное тело, а редкие капли падают мне на оголившееся плечо. Какое-то время я продолжаю гладить его по волосам, как малолетнего ребёнка, а потом решительно высвобождаюсь из опустившихся рук и выскальзываю из нашей укромной ниши, точно змея. С сожалением кошусь на погасшую чёрную свечку — нет в этом доме покоя, нечего и мечтать понапрасну.

— Вернись! — капризно хнычет лорд Ликор. — Поцелуй меня…

— Только если встанете.

С огромным трудом я помогаю хозяину подняться на ноги, обхватив его со спины, и, уворачиваясь от вонючих слюнявых поцелуев, тащу его на себе прочь. Встреченный на пути слуга, к счастью, не близко со мной знакомый, оказывается понятливым и помогает мне усадить лорда в кресло в опустевшем парадном зале, бежит за гойдой Сантимой, а через рекордно короткий срок возвращается с какой-то склянкой и мазью. Еще минут десять я уговариваю хозяина выпить зелье, которое способно обуздать алкоголь в его крови, то угрозами, то вымученной лаской, то какими-то обещаниями, и наконец муть уходит из его глаз, и я вижу перед собой более привычный вариант хозяина, из тех, кто не будет плакать даже об умершем отце. Обработать синяк он позволяет куда охотнее, попутно вовсю лапая меня за все доступные места. Гостей не видно и не слышно, а это значит, что церемония прощания затянулась, возможно, из-за чрезмерно стылой земли.

— Ликор! — высокий и подтянутый седовласый мужчина с явной военной выправкой и предельно короткой стрижкой заглядывает к нам, бросает на меня короткий неодобрительный, даже брезгливый взгляд: я нахожусь непозволительно близко, руки лорда хозяйничают на моей пояснице, и нет необходимости подключать фантазию, чтобы понять, кто я. — Мы тебя обыскались, а ты тут…

— Прости, Антур, — лорд Ликор отодвигает меня, грузно поднимается, застёгивает пуговицы мятой рубашки. — Я… в общем, мне поплохело. Возраст, знаешь ли, и всё такое…

— Не тебе говорить мне о возрасте, я тебе в отцы гожусь, — возражает бодрый незнакомец, которого язык не поворачивается назвать «стариком», хотя он явно куда старше лорда Ликора. — Ты просто себя распустил.

— Имею право, отец всё-таки, — ворчливо возражает лорд Ликор, уже гораздо больше похожий на себя-прежнего.

— Отцу было бы неприятно видеть, как ты пьянствуешь и тискаешь гулящую девку вместо того, чтобы проводить его к Изначальному, как положено. Да и брюхо ты не за один день отъел.

— Это его любимая девка, он бы понял, — лорд беззастенчиво хлопает меня по щеке. — Веришь ли, он завещал ей сто тысяч хорров, не каменное оказалось сердце у старого хрыча! Так что позволь представить тебе леди Римию, отраду и красоту нашего дома.

Пожилой джентльмен ничего не говорит в ответ, и лорд Ликор продолжает, параллельно приводя в порядок свою одежду и наливая воды в бокал:

— Рими, это старый сослуживец отца, бригадный генерал Антур Райсмус, та ещё заносчивая за… ноза. Они, военные, знаешь ли, люди двойной морали: как выступают в своих походах, так сами — те ещё шлюхи, а на гражданке — морализаторы почище герехтеров. Небось что ты, что этот ваш расчудесный магистр Эйгон…

— Угомонись, мальчишка, я тебя под стол пешком ходящим помню, а туда же — отчитывать взялся. Иди к жене и к сыну!

Лорд Ликор пьяно икает, но его шаг уже достаточно твёрдый, а вид — почти приличный. Гость пропускает его вперёд, а я, неожиданно для себя вдруг окликаю его:

— Подождите, пожалуйста! Лорд Райсмус…

Потому что в этот момент я вспомнила, где и когда уже слышала это имя.

Глава 27

«Не будь ветошью!» — сказала я себе, хотя, сказать по правде, запас моей решительности таял, как снег на голой ладони. Лорд Райсмус взглянул на меня с отчётливой ноткой недовольной брезгливости. Пожалуй, он был моложе лорда Викона, лет на пять, не меньше, но выглядел даже лучше лорда Ликора. Некстати проснувшееся чувство собственного достоинства — где, интересно, оно

Но я не хочу в Хорренхайскую темень! Я не хочу умирать… А лорд Ликор прав: я самая подходящая кандидатура, других попросту нет. Бедный лорд Викон жил так замкнуто… И если у меня есть хоть крошечный шанс что-то выяснить, то перетерпеть чей-то кислый взгляд в мою сторону — не высокая цена.

— Лорд Райсмус, в своём последнем письме к лорду Викону вы писали, что ему угрожает какая-то опасность.

— Что? — почти недоумённо переспросил этот статный седовласый военный, если не ошибаюсь — бригадный генерал. Наверное, это высокий армейский чин. Наверное, он просто сейчас хлопнет дверью, и хорошо, если между самой дверью и косяком не будет моей головы.

— Ваше письмо… С предупреждениями и советом быть осторожнее. Что вы имели в виду?

Наверное, лорд Райсмус смотрел бы так на стул, если бы стул вздумал покритиковать его манеру одеваться или тарелку, высказавшуюся по поводу выбора еды.

— С чего вы вообще взяли, что я писал какие-то письма? — в его вопросе можно было услышать надменное недовольство, но я почему-то подумала, что оно наносное, ненастоящее: старый знакомый лорда Викона присматривался ко мне так, как вероятно изучал бы местность для будущего сражения. Не оценивая её как таковую, просто прикидывая потенциал.

— Я его читала.

— Да что вы говорите? Кто вам позволил? — светлые, ясные глаза блеснули, но я опять не поняла, какие чувства скрывались за демонстративным, выставляемым напоказ раздражением.

— Конкретно это письмо — никто, — призналась я. — Я взяла его по ошибке и успела увидеть только несколько строк — и вашу фамилию. Но я прочитала лорду Викону множество других писем с его согласия, так что…

— Что вам от меня нужно?

— У нас… я имею в виду, в замке Бэкхеймов, был агент королевской полиции. Гойдел Урбак Миёс. Он расследует дело о гибели лорда Викона.

— Этот выскочка! — презрительно бросил лорд Райсмус. — И что?

— Агент Миёс говорит, что лорда Викона убили. И подозревает в этом меня, из-за наследства, — я испугалась, что дёрнувшийся от моих слов лорд сейчас и вовсе уйдёт, и заторопилась. — Но это не я, правда, не я, я просто хотела бы знать, может быть…

— Как вас зовут? — вдруг спросил лорд Райсмус, оглядывая меня как-то по-новому.

— Римия, — неужели он не услышал, когда лорд Ликор представлял меня ему? Впрочем, может быть, и так, точнее, просто не стал вслушиваться в имя какой-то замковой подстилки.

— Римия из Римия, — странным голосом пробормотал лорд. — Вы знаете, что в Ирталии есть такой город? Точнее, городок. Совсем небольшой, но очень значимый для нас с Виконом, неподалёку от границы с Хорренхаем. Однажды мы вместе провели там почти целую солнечную фазу, мы с Виконом — да ещё один господин, ставший сейчас большим человеком… В осаде — смешно, нас осаждали наши соплеменники, хорренхайцы, но мы не могли покинуть наше убежище, чтобы ирталийцы не обнаружили в нас шпионов, а свои не прирезали, как предателей… У меня остались незабываемые воспоминания об этом времени, я был тогда ещё мальчишкой, моя военная карьера только начиналась, а для Викона это, кажется, был последний визит в его обожаемую Ирталию. Римия из Римия… — он ещё раз недоумённо покачал головой. — Красивый город.

— Лорд Викон именно там познакомился со своей изумрудной принцессой? — я не хотела выдавать чужую тайну, но, кажется, воспоминания об общей военной молодости резко перенастроили сурового генерала на более ностальгический, почти лирический лад.

— Викон и об этом вам проболтался? Не стоит говорить об этом, леди Римия. Даже сейчас некоторые факты не стоит предавать огласке, дабы не омрачать репутацию… Насколько я понял, вам есть за что быть благодарной моему старому другу. Не знаю, сколь много значит для вас слово «честь», но…

— Я ничего не знаю, — поспешно заверила я, стараясь не обижаться на очередной выпад в свой адрес. — Но… я читала ему несколько её писем.

— Так Викон сохранил письма?

— Он их уничтожил, — без колебания соврала я, глядя в его слегка встревоженное лицо — складка на почти что гладком лбу, чуть сощуренные светлые глаза. — Незадолго до смерти.

— Это хорошо… — пробормотал лорд Райсмус. — Послушайте, леди Римия, — кажется, ему доставляло удовольствие называть меня по имени. — Это всё дела давно минувших дней… Я выясню у Миёса, насколько всё серьезно. Убийство? Мы с Урбаком были шапочно знакомы, он всегда любил преувеличивать, — генерал задумался, а я заговорила снова:

— И, тем не менее, мне трудно поверить, что кто-то из семьи мог затаить на него злобу, лорд Викон был такой хороший человек, и последние пять лет почти не выходил из комнаты, так что мне трудно вообразить…

— В своё время Викон и один наш общий друг довольно тесно общались с… высокопоставленными представителями ирталийской знати, — наконец проговорил генерал. — В приватных доверительных беседах иногда бывает… не исключено, что кое-какие личные секреты стали достоянием старшего лорда Бэкхейма. Тем более, если сохранились письма, подлинность которых установиться несложно, как и писавшего человека. Сейчас, когда идёт новый виток нарастания напряжения между двумя нашими странами, возможно, кто-то и мог бы попытаться что-то узнать через Викона или…

— Сделать так, чтобы не узнали другие?

— Возможно, — лорд уставился на меня особенно пристально. — Не думаю, что смогу вам чем-то помочь, кроме как переговорить с Урбаком. К сожалению, я уже пять лет как на гражданке и растерял старые связи. Что касается моих предупреждений… Я получил несколько невразумительных писем с предложением сотрудничать и слабо завуалированной претензией на угрозы не так давно. Фазы две назад. Проигнорировал этот мусор, разумеется, но Викону написал, сердце было не на месте. Но я и подумать не мог, что… В любом случае, вы ничего не сможете сделать. Не забивайте свою хорошенькую головку.

— Моя хорошенькая головка скоро будет существовать отдельно от тела, — я не хотела говорить это зло, но, кажется, у меня не получилось.

— Не думаю, что всё может быть столь серьёзно. Ваш хозяин был стар, сердце давно уже у него шалило. Последние годы мы редко общались, в основном из-за того, что он никак не мог приехать ко мне, а я волею судьбы обитал довольно далеко отсюда. В общем, не исключено, что тогда, в Ирталии, он разжился некоторыми важными сведениями, но кто мог знать о том? Викон умел хранить тайны. Наш третий друг — тоже. Будем надеяться, истина восторжествует, виновные получат по заслугам. Только, разумеется, не болтайте направо и налево о том, что читали переписку Викона с ирталийцами.

— В этих письмах не было никаких военных тайн, — сказала я. — Они были абсолютно личными.

— О, леди, — насмешливо сказал лорд Райсмус. — Не исключено, что вы были просто не в состоянии увидеть и понять их скрытый смысл, да и никто бы не смог, кроме посвящённых в тамошние политические интриги. Иногда истина скрыта от сторонних глаз, хоть и лежит на виду. Знаете, как у нас поговаривали: верность и ревность — это одно и то же.

У меня будто что-то в голове щёлкнуло.

— Почему? — спросила я, чувствуя себя куколкой-танцовщицей из механической музыкальной шкатулки. — Такая странная фраза.

— Потому что это анаграмма, — ответил лорд Райсмус, тоже задумавшийся о чём-то своём. — Два слова составлены из одних и тех же букв, но означают совершенно разное.

Я знала, что такое анаграмма — и со своей любовью к различным ребусам не раз их разгадывала. Но услышав эту странную фразу, которая первый раз прозвучала во время оглашения завещания лорда Викона, даже не подумала о чём-то подобном, даже внимания не обратила бы. Но сейчас…

— Викон действительно завещал вам такую большую сумму? — вдруг спросил лорд. — Он не был раньше склонен к столь широким жестам. Возможно, старческая сентиментальность. Война войной, но Викон всегда любил Ирталию, а ваше имя и тот грешный городок… И этот шоколадный цвет волос, у них там такой встречается куда чаще, ирталийских женщин трудно с кем-то спутать.

— А… — начала было я, но тут распахнулась дверь, и на пороге показался лорд Ликор, изрядно посвежевший, подтянувшийся, в чистой и отглаженной рубашке.

— Антур, что-то ты задержался, идём. Не зарься на мою девчонку, достаточно уже того, что её вовсю лапает Лавтур.

Лорд Райсмус, к счастью, не стал отпускать какие-либо комментарии, коротко, сухо кивнул мне и вышел вслед за лордом Ликором.

Глава 28

Постояв пару мгновений и собрав мысли в кучку, я решительно открыла дверь и выскочила из зала, точно вставшая на свежий след гончая.

— Лорд Ликор, подождите!

Хозяин обернулся, скорчив недовольную гримасу на округлом лице, вновь принявшем привычное благообразное и слегка самодовольное выражение, лице, всего полчаса назад столь жалком и беспомощном. Простит ли меня хозяин за то, что я видела его в такую минуту, не лишусь ли хотя бы его призрачной поддержки?

— Ну, чего тебе?

Я смешалась, не зная, как объяснить:

— Где я могу увидеть гойдела Мафуса?

— Тоже завещание хочешь составить, прямо сейчас? У себя, как и всегда. Девочка, не морочь мне голову хотя бы до вечера!

Я и не собиралась. Дождавшись, пока хозяин скроется из виду, рысью понеслась на третий этаж, понимая, что, скорее всего, гойдел без личного указа хозяина и слушать меня не станет, но мало ли… Удивительные вещи происходили со мной последние дни, не всегда приятные, даже не так — почти всегда неприятные, но всё-таки я решила не забегать вперёд и не упускать ни единой возможности.

Не остановившись, чтобы отдышаться, я распахнула дверь маленького кабинета семейного нотариуса — и с размаху врезалась в крепкую мужскую грудь. Чьи-то руки инстинктивно ухватили меня за плечи — я вполне могла не удержаться на ногах, и ещё не успев разглядеть лицо, почувствовала, как тоскливо сжалось сердце.

Он не должен был здесь быть, в доме, он должен быть со всеми, на похоронах!

Удерживающие меня руки тут же разжались, а я с сожалением поняла, что не имею никаких проблем с равновесием. Пробормотала «прошу прощения» и отступила, пропуская выходящего из кабинета лорда Авертера. Надеюсь, у него на груди хотя бы синяк останется! Впрочем, мысли о груди лорда Авертера, хоть с синяками, хоть без них, уводили меня к другим, опасным и провокационным размышлениям, так что я сразу переключилась на хмуро оглядывавшего меня гойдела Мафуса.

— Гойдел, позвольте…

— Я уже ухожу, — объявил кругленький невысокий нотариус, торопливо поднимаясь и буквально выкатываясь из-за своего рабочего стола. — Приходите потом. В какой-нибудь другой раз.

— Но…

— Леди, если вы по поводу наследства…

— Я по другому поводу!

— … всё равно ничем помочь не могу, — почти злорадно закончил гойдел. — Всего наилучшего!

— Выполните просьбу леди, Мафус, — я вздрогнула от звуков этого не то что бы холодного… прохладного, безэмоционального сдержанного голоса. — На самом деле вы же никуда не торопитесь?

Я приложила все усилия, чтобы не вытаращить глаза и не открыть рот. Даже сумела не оглянуться, хотя, возможно, и следовало бы.

— Проходите, — скрипуче произнёс снова опускающийся на стул нотариус. — Я вас внимательно выслушаю.

— Леди Римия…

Теперь не обернуться было невозможно, и я посмотрела в лицо лорда Авертера, невозмутимое, бледное, с глазами цвета обжигающе горячего кофе без капли молока.

— Простите меня за недавний… инцидент. Я был непозволительно резок, — кофе без капли молока, без крупинки сахара, а голос — без капли раскаяния или хотя бы сожаления. — Сейчас мне нужно возвращаться к семье, но… может быть, вам требуется какая-то помощь?

Наверное, если бы он снова оттолкнул меня, приложил головой об дверь, я бы не так удивилась столь внезапной перемене. То посылает к дьяволу, то предлагает помощь, может, он просто нездоров на голову, а службой в Ордене в семье завуалированно называют лечение душевной хвори в отдалённом монастыре у целителей, избравших путь отшельничества?

Лорд Авертер вроде бы тоже смотрел на меня, но я не ощущала контакта с ним, словно он выбрал какую-то точку на моём лице, например, переносицу, и тщательно изучал её и только её.

— Если что-нибудь надумаете, приходите, — кажется, лорд поставил целью меня добить. — Хоть сегодня вечером.

Он меня… приглашает⁈ К себе, вечером?

Кажется, лорд Авертер и сам понял, как двусмысленно прозвучали его слова, и лёгкий румянец вновь коснулся его лица.

— Я имел в виду помощь. Нет, так нет! — внезапно заключил он, словно разговаривая сам с собой, развернулся и скрылся за дверью, ведущей к лестнице.

— Вы так и будете стоять и молчать? — мявкнул гойдел Мафус, а я стряхнула оторопь.

Прийти вечером! Попросить помочь! Что творится с этим миром? Я вдруг представила, что прошу лорда Авертера освободить меня от контракта. Да что там, прошу обнять или поцеловать, и как он на меня после этого смотрит, и его голос, произносящий надменно — и в то же время самую малость растерянно: «Леди Римия»… Возможно, обнимать он кого-то в этой жизни и обнимал, но, вероятно, ещё ни с кем не целовался.

— Вы пришли просто помолчать?

— Мне нужно прочитать завещание лорда Викона ещё раз.

— Я же говорил, в вопросах, связанных с наследством,

— Я не прошу денег, мне нужно просто перечитать его завещание. Только ту часть, которая касается меня. Это же не тайна!

Кажется, гойдел Мафус скрипнул зубами.

— Я не имею права! Это официальный документ!

— Объясните это лорду Авертеру, — я решила стоять на своём до конца. — Вы слышали его распоряжение?

Связываться с сыном лорда Соделя, потенциальным главой семьи, нотариус явно не хотел и с явным недовольством извлёк откуда-то с самой верхней полки стеллажа — ему даже пришлось забраться на низенький деревянный табурет — тонкую кожаную папку. Покопался в ней с таким видом, словно наблюдал за вскрытием полуразложившегося трупа, и наконец, извлёк тонкий полупрозрачный листок. Протянул мне:

— Извольте.

— Это…

— Да, это не оригинал, но какая вам разница?

Разницы действительно не было. Я опустилась на один из стульев и принялась вчитываться в незнакомый убористый почерк.

"Леди Римии, урождённой Айтарус…

…ключик от своего сердца — кольцо с рубином…

…моя душа хранилась, как засохший цветок между бумажных страниц…

…перечитай на четыре раза, от первого до последнего, так и только так!

…имена скрывают в себе особую силу…

…ревность и верность — суть одно и то же…

… в самый тёмный час нам не хватает света звезды, которая укажет верный путь заблудшему страннику, идущему в ночи…"

Я честно перечитала дважды, трижды, четырежды — все слова, казалось, обладали двойным смыслом, разгадать который у меня не хватало ни ума, ни сил. Я задумалась, а гойдел Мафус выразительно постукивал кончиком пера по краю стола.

Что хотел сказать мне лорд Викон? Почему не мог выразиться яснее? В любом случае, необходимо перечитать оставленные для меня письма. Уже не как воспоминание, горькое и светлое, о человеке, который был добр ко мне и подарил шанс на нормальную жизнь, — как послание, ребус, который необходимо разгадать, если я хочу остаться живой и свободной.

Существовало только одно «но» — во всяком случае, пока только одно. Письма «изумрудной принцессы» были на ирталийском языке, который я не знала.

Но знал лорд Авертер, неожиданно — и столь своевременно — предложивший помощь. Сегодня вечером я обязана была навестить лорда Лавтура, но завтра…

— Вы закончили, леди? — угрюмо спросил гойдел Мафус, и мне ничего не оставалось, как выйти. Лист с выпиской из завещания я забрала с собой — и нотариус семейства Бэкхеймов только мрачно посмотрел мне вслед, но ничего не сказал по этому поводу.

Глава 29

По дороге в спальню Лавтура, считающего мой к нему визит достойным завершением дня похорон его деда, я завернула в молильный уголок. Мою первую попытку разговора с Изначальным прервал пьяный лорд Ликор, а я всё же хотела его завершить.

Но завершить, разумеется, не дали — видимо, день сегодня не располагал к исполнению планов. Молильный уголок в кои-то веки оказался занят. Вообще-то, никто из Бэкхеймов никогда не страдал излишней религиозностью — лорд Авертер не в счёт. Для официальных поводов существовал отдельно стоящий храм, а сюда кроме меня, обязанной возносить молитвы Творцу по контракту — смешно, не правда ли? — никто особо и не заглядывал.

Но сегодня я увидела коленопреклонённую тёмную фигуру — и, растерявшись, потеряла драгоценные мгновения, во время которых могла бы беззвучно отступить назад и уйти. Женщина словно почувствовала мой взгляд, обернулась, стянула с головы тёмную шаль — и я узнала леди Карису, вдову лорда Соделя и мать Авертера.

Мы очень редко общались, можно сказать, практически никогда, так, сталкивались иногда в коридорах. Бесцветная и тихая, леди Кариса не привлекала к себе внимания, как назойливая и шумная жена лорда Ликора, не проявляла открыто негативного ко мне отношения — и вообще какого-либо отношения, полностью погрузившись в свою закрытую маленькую тихую жизнь, в которой были орхидеи и… возможно, что-то ещё, никому, кроме неё, неизвестное.

— Доброй ночи, — пробормотала я едва слышно. Я ни в чём не была перед ней виновата, не я придумывала этот мир, и я и понятия не имела, что она чувствовала в связи с моим появлением в замке Бэкхеймов, возможно, оно действительно было ей безразлично, как и уверял меня лорд Содель, но мне всегда было немного стыдно на неё смотреть. И сейчас перед печальным невыразительным лицом леди мне захотелось опустить глаза.

Впрочем, уже четыре года нам нечего было делить, так что…

— Римия, — внезапно произнесла леди Кариса, и я поняла, что даже голос её забыла. Поняла, что она помнит моё имя и даже обращается ко мне без особых заморочек!

— Тебя же зовут Римия, верно? — леди Кариса вдруг ухватила меня за рукав и заглянула в глаза, требовательно и в то же время почти растерянно.

«Сорок пять умножить на семнадцать, — пронеслось у меня в голове. — Будет… будет… семьсот шестьдесят пять».

А вслух я не сказала ничего — только кивнула.

Леди потянула меня вглубь молильного уголка, к чёрной глухой портьере, а я засомневалась, не двинулась ли она умом и не пора ли вырываться и звать на помощь. Хрупкая, почти прозрачная на вид, вдова обладала удивительной силой. Её глаза, всегда такие блёклые, воинственно сверкали, и двигались она куда резче, чем всегда.

— У меня приехал сын, — скороговоркой произнесла леди Кариса. — Авертер. Наш с Соделем единственный сын. Ты, вероятно, слышала. Да, и видела тоже, на оглашении наследства.

— Да, — осторожно ответила я, не понимая, к чему она клонит. Хочет пригрозить, чтобы не сводила с пути истинного её сыночка? Так он, похоже, стоит на этом пути крепче вбитого в деревяшку гвоздя, нет нужды беспокоиться.

— Чораев Викон, познакомил его с этим храмовником, главным у них, — зло проговорила леди Кариса. — Даже Содель ничего не смог поделать. Они там все сумасшедшие! Знаешь, почему Авертер вернулся⁈

Откуда, интересно, я могла бы это знать⁈ Я медленно покачала головой и покосилась на увесистый серебряный подсвечник, прикидывая, смогу ли в случае чего огреть им леди по голове.

— Это наказание! — леди истерично фыркнула. — Представь себе: это такое наказание для него! Чораевы храмовники наказали моего сына приездом домой! А для начала отняли его у меня, он не приехал даже на похороны отца. Они твердят о Творце, о благе, об истине, но на самом деле знаешь, что им нужно?

Я снова покачала головой.

— Война! Они хотят отправить его на войну с Ирталией, моего одарённого золотого мальчика. Хотят использовать его, как мясо, ведь он маг — магов всегда отправляют в самое пекло. Его попросту убьют. Если

Я не знала, что сказать на это — и почему леди делилась именно со мной. На всякий случай я сделала максимально неопределённый жест — ни да, ни нет.

— Помоги мне.

Нет, она определённо сошла с ума. Чем я могу ей помочь, кто бы помог мне самой!

— Простите…?

— Творец простит, — леди отвернулась и смахнула слезы с глаз. — Аверт официально собирается отречься от семьи, понимаешь? У него никогда не будет жены, детей, у меня никогда не будет внуков! У меня и сына-то не будет, только безликий безымянный храмовник, одинокий религиозный безумец… А когда меня не станет, он… Помоги мне, а я помогу тебе.

Второй человек за день предлагает мне помощь, мир определённо сошёл с ума.

— Тебя обвиняют в убийстве Викона, верно? Я всё слышала… В детстве мою служанку Лую обвинили в краже пяти тысяч хорров. Она была не виновата, в тот день бедняжка вообще гостила у родителей, а деньги украла моя двоюродная сестра, та ещё пройдоха, хоть и благородных кровей, все это знали, только доказать не могли. Луя повесилась в Хорренхайской Темени, не дождавшись суда.

Я поёжилась.

— Я выпущу тебя отсюда, из замка, и ты сбежишь. Родня отказалась от меня после брака с Соделем, но старые слуги помнят… Иногда мы обмениваемся письмами. Могу отправить тебя к ним, никто не заподозрит нас в сговоре. Мужчины даже не задумаются о том, что я — тоже Бэкхейм, дурачьё! Они никогда не принимают женщин всерьёз, в этом их главная ошибка.

— Что вы хотите? — после паузы спросила я. По правде сказать, у меня не было ни малейшего желания становиться беглой преступницей, да и веры устным обещаниям больше не было никакой, но спорить с явно спятившей женщиной…

Хотя так ли уж она спятила? Что я знаю о герехтерах и их порядках? По-человечески, по-женски я должна была понять леди Карису — отвернувшиеся родители, боль от потери мужа, пусть даже утратившего к ней любовь и приведшего в дом молодую любовницу, сын, оставивший дом ради мифического служения, хамоватые родственники со стороны мужа, беззастенчиво распоряжавшиеся всем вокруг…

— Чем я могу вам помочь? — уже мягче повторила я, и леди отпустила меня, отступила, разглядывая хмуро и придирчиво.

— Мой сын — прекрасный человек и достойный мужчина, сбитый с толку байками своего сумасшедшего магистра, — наконец ответила она. — Он поверил, будто ему не нужны женщины, будто пустые молитвы мёртвому небу заменяют человеческое тепло и детский смех, и он не желает меня слушать, хотя я знаю, как он любит меня и как больно ему меня огорчать. И всё-таки я не могу переубедить его, наш брак с его отцом не был… Кому я объясняю! И речь сейчас не о Соделе, а об Аверте. Сделай так, чтобы он бросил свои глупости и стал нормальным человеком.

Я едва собственным языком не подавилась. Она всерьёз предлагала мне…

— Леди, лорд Авертер и смотреть-то в мою сторону не хочет.

— Хочет или не хочет… Сделай так, чтобы захотел! Ты молодая, красивая, — она сказала это без яда зависти или насмешки, просто констатируя факт. — Природа возьмёт своё. Разбуди его чувственность, не мне тебе объяснять! — леди Кариса раздражённо запахнула на груди тёмную шаль. — Сделай что-нибудь, ты же умеешь. Я хочу, чтобы Авертер понял, что он теряет. О нём уже ходят такие сплетни! Он должен покинуть своих храмовников, должен вернуться в семью и жить обычной жизнью! Я не успею найти другую надёжную девицу, но ты… Взамен я дам тебе любое заступничество Бэкхеймов, которое будет в моих силах.

Я молчала, ощущая себя более чем странно. Да, молодой хозяин мне нравился, так, как не нравился ещё ни один мужчина, я даже фантазировала о нём в постели с другими, мне хотелось узнать о нём побольше, но смотреть на это с точки зрения его матери… оказалось невыносимо гадко.

— Вряд ли я смогу помочь вам, — наконец сказала я. — Лорд Авертер совершенно ко мне равнодушен.

— Подумай, — прежним бесцветным голосом произнесла леди Кариса, я поразилась опять произошедшей с ней перемене, как будто в одном теле соседствовали две разные женщины. — Пойми, этим развратникам, тем, кто делит тебя, как вороньё делит падаль, на самом деле нет до тебя никакого дела. В этом доме нет никого, кто действительно смог бы тебе помочь — кроме меня. А то, что я прошу, для таких, как ты, ничего не стоит.

Я ничего не сказала, и даже когда она ушла, какое-то время продолжала стоять, не шевелясь. Протянула руку к почерневшей свече, чувствуя слабое тепло пламени. Завтра я планировала обратиться к лорду Авертеру за помощью в переводе с ирталийского незнакомых мне писем лорда Викона, но это ничего не значило. Я поклялась, что не буду заговаривать с ним о чём-либо ином, не буду пытаться его коснуться, сократить дистанцию между нами, ни в коем случае, ничего подобного. После разговора с леди Карисой — ничего подобного вдвойне. Убежать, находясь под подозрением в убийстве — подписать себе смертный приговор, даже такой несведущий человек, как я, это понимала.

…хотя, если честно, узнать, за что наказали лорда Авертера приездом домой было бы очень, очень интересно.

Глава 30

— Здравствуйте, — официальным голосом говорю я, стараясь держаться максимально чинно и благородно. — Доброго дня. Вы обещали мне оказать по возможности помощь.

— Да, конечно, — не менее сдержанно и в то же время приветливо отвечает лорд Авертер. — Какого рода помощь вам требуется?

— Перевести с ирталийского на хорренхайский письма вашего дедушки.

— Одну минуточку… Вот, держите. Кстати, здесь написано, кто его убил и где его искать.

— Большое спасибо.

— Приходите ещё.

…

Я вздохнула и сердито уставилась на запертую дверь, а дверь ехидно подмигнула мне металлической ручкой. Всё-таки жаль, что реальность настолько далека от воображения, даже если его, воображение то есть, держать в узде!

Сегодняшнее утро как-то сразу не задалось. Лорд Лавтур оказался на редкость неутомим в своей болтливости, настолько, что при всём желании провернуть свой давешний фокус с мыслями о другом своём хозяине я не смогла. Зато я во всех подробностях узнала о долгой процедуре похорон лорда Викона, о том, как много людей оказалось желающими высказаться о нём, отдать дань памяти ушедшему хорошему человеку, из-за чего церемония затянулась, а несчастный младший внук устал и замёрз (но, к моему великому сожалению, ничего себе не отморозил). Зато перепало немного информации и

Не может. Я дала себе слово держаться от лорда Авертера подальше, и самое правильное — не искать точек сближения, наоборот, постараться сократить их и без того скудное количество. Чтобы не слушать больше гадости о лорде Авертере, я невинно поинтересовалась, присутствовала ли на похоронах леди-законная невеста Лавтура, и горе-жених хоть ненадолго, но заткнулся, мстительно навалившись на меня сверху так, что я едва не подавилась попавшим в рот пёрышком от подушки.

После всего я вернулась к себе, заснула с трудом и проснулась невыспавшаяся и злая, с немилосердно ноющими мышцами, словно по мне пробежался табун лошадей. Судя по отражению в зеркале, несколько неуклюжих лошадей весьма неудачно отметились на коже копытами, так что личный визит к гойде Сантиме был неизбежен.

И я пошла, готовясь к самому худшему.

Семейная целительница на меня даже не посмотрела. Торопливо провела горячими руками вдоль тела, очертив его контуры, сунула ежедневное противозачаточное снадобье, целительную мазь от синяков (буркнув «сама намажешь»), отвернулась, схватила изящный резной деревянный пестик и металлическую ступку и так яро принялась растирать и разминать неведомое мне содержимое, что впору было опасаться за целостность посуды.

— Гойда Сантима, это не я сделала, — глухо позвала я. Целительница не обернулась, а ступка и пестик предательски заскрипели.

— Я лорда Викона как отца любила, я бы никогда…

— Пошла вон, — прорычала пожилая гойда.

— Пожалуйста, расскажите мне…

Сантима наконец-то развернулась и сунула мне под нос ступку — запах был едкий, резкий, ноздри тут же защипало.

— Выжечь бы твои бесстыжие глаза! Какая вера может быть девке, которая перед всяким ноги раздвигает?

Пришлось ретироваться, но отчего-то слова целительницы меня не задели, наоборот — я подумала, что с ней обязательно нужно будет поговорить ещё. Поговорить и выяснить всё по поводу этого грешного зелья для мужской силы для старого лорда и того слуги, кто его забирал — вдруг удастся что-нибудь да узнать?

* * *

Наконец, приведя себя в относительный порядок и помянув лорда Лавтура недобрым словом, я прихватила письма лорда Викона — все сразу, на всякий случай — и отправилась к лорду Авертеру за обещанной помощью.

Но так просто дойти до него мне не дали.

Вся в своих мыслях о маленьком импровизированном расследовании, я не услышала тихих шагов за спиной, и когда чья-то рука ухватила меня за плечо, от неожиданности споткнулась и только чудом уберегла лицо от фатальной встречи с каменными ступеньками. Человек прижал меня к лестнице, вжимая ладонь между лопаток — но я и не думала сопротивляться.

Меня приучили терпеть.

— Куда идёшь, Ри-ми-я…

Нет, нет, нет, только не это, Изначальный, я тебя умоляю…!

Рука лорда Мизерта почти ласкающим жестом прошлась от поясницы до затылка, холодный край каменной ступеньки вдавился в щёку.

— Как же я соскучился… А ты скучала по мне? Я так давно тебя не радовал.

Я не могла кивнуть, а что-то проговорить вслух — не решалась.

— Скучала, дрянная девчонка. Молчишь, как всегда молчишь, да? Ничего. Скоро мы встретимся, ты у меня не так запоёшь. Я придумал, как развлечь мою девочку, — его сильные пальцы обхватили меня за горло, и я по привычке хотела обратиться к Творцу — стыдно сказать, но только в такие моменты я о нём и вспоминала по-настоящему.

Но сейчас я мысленно просила о помощи не неведомого божественного заступника, а куда более реального человека. Разумеется, безуспешно. Этот человек оказался глух к моим мысленным мольбам ничуть не меньше, чем и его обожаемый Изначальный. Впрочем, лорд Мизерт, конечно, не собирался душить меня и вообще творить какие-либо непотребства у всех на виду. Он отступил и вполне адекватным голосом обычного нормального человека произнёс:

— Увы, мой милый ползучий друг тебе не понравился, придётся пригласить кого-нибудь двуногого. Проведём следующий общий вечер втроём, змея ты черноглазая?

…я с трудом поднялась, отряхнула невидимые пылинки с юбки, и, как ожившее умертвие или заводной цыплёнок, медленно пошла дальше, вспоминая степени чисел четыре и пять.

На шести я уже начинала путаться.

Глава 31

Последней каплей сегодняшнего недоброго утра стала закрытая дверь в комнату лорда Авертера — или его полнейшее нежелание мне эту дверь открывать. Я потопталась на месте и вдруг поняла, что возвращаться к себе и оставаться один на один с мыслями о грядущем неизбежном не хочу. Просто не смогу. И в храм мне не хочется тоже, и в библиотеку — снова искать что-нибудь о «безумных» герехтерах, в очередной раз расписываясь в своём постыдном пристрастии к одному совершенно равнодушному ко мне господину… Я зло пнула ни в чём не повинную дверь, ещё раз и ещё, и ещё, и медленно сползла на пол.

Не пойду. К лорду Мизерту добровольно я больше не пойду. Пусть приходит за мной сам, пусть тащит меня, орущую и визжащую, через весь замок, если у него хватит сил. Лучше на встречу с Железной гойдой, чем так.

Принять это немыслимое решение оказалось неожиданно легко — пусть даже завтра я передумаю и снова смирюсь с происходящим, сегодня я готова была сражаться за себя. Я прекратила своё бессмысленное мельтешение перед дверью, захватила зимнее манто, пачку галет, и вышла на улицу и пошла на псарню.

Я не была там со смерти лорда Соделя, потому что собаки напоминали о нём — во вторую очередь, а в первую — потому что они напоминали мне о жизни в доме матери, и без лорда Соделя у меня не было никакой защиты перед этими воспоминаниями. И пусть тот дом, та жизнь, мать и отчим остались где-то далеко-далеко за пределами моей сегодняшней жизни, я подумала о том, что если у меня ничего не получится, если я умру, то мать останется совершенно одна.

…но помогать время от времени бывшей гойде Айтарус — это та просьба, исполнить которую для леди Карисы не составило бы особого труда. Вот только какова цена?

Крытое помещение псарни у Бэкхеймов было даже меньше, чем в нашем доме, да и собак было

Знакомый запах влажной собачьей шерсти ударил в нос. Я постояла секунду, привыкая к полумраку после ослепительно белоснежного зимнего пейзажа, а потом вокруг меня заклубилось-завертелось с полдесятка рослых охотничьих псов, длинноухих, поджарых, с неизменными белыми кончиками на хвостах. Я почувствовала прикосновения влажных прохладных носов, удары упругих хвостов: выезды на охоту случались редко, и обитатели псарни явно скучали по людям. Я не смогла сразу определить на вид, кого именно покупал лорд Содель перед тем, как купить меня, гладила всех без разбора, приговаривая какие-то нелепые нежности. Собаки всегда меня любили, и я подумала, как глупо бояться призраков прошлого, когда можно было в любой момент просто прийти сюда и получить столько тёплой живой энергии.

— Да вы меня преследуете, что ли? — растерявшись от звуков этого голоса, я потеряла бдительность, и один из псов уткнулся передними лапами мне в живот, норовя лизнуть в лицо, и я чуть не упала.

— Назад, — строго скомандовал лорд Авертер, прихватив самого настойчивого пса за шкирку — властно, но аккуратно. — Что вы здесь потеряли?

Скорее, логичнее было бы спрашивать, что здесь потерял он. Лорд Авертер смотрелся убийственно аристократично в твидовом пиджаке кофейного оттенка, приталенном жилете, бриджах цвета топлёного молока и высоких кожаных сапогах.

— Я ничего…! — запоздало возмутилась я. — И вовсе я вас не преследую, очень надо. Вы слишком зациклены на значимости собственной персоны.

— Любите охоту?

— Собак, — я утыкаюсь носом в холку очередного подбежавшего на шум пса, безошибочно отыскивая правильную точку за ухом. — Лабрис? Лабрис, ты ж моя умничка…

— Даже знаете по именам?

— Не всех. Лабриса Бэкхеймам продал мой отчим, у щенка был небольшой дефект в окрасе — нет гона, белого пятна на хвосте. Но в остальном он красавец. А вы? По поводу охоты?

Лорд Авертер несколько мгновений наблюдал за мной, потом резко отвернулся.

— Устав Ордена герехтеров запрещает бессмысленные убийства, в том числе убийства животных на охоте ради забавы и развлечения. Я пришёл навестить собак, они ни в чём не виноваты. Всего хорошего, леди.

— Подождите! — я мигом вспомнила о деле. — На самом деле, я вас тоже искала. Вы обещали помочь…

— Вчера вечером, а вы, между прочим, не пришли. Ну, что вам надо? — как будто это я навязывалась!

— Ничего! — передразнила в таком же тоне. — Зачем было предлагать помощь, если вас это так раздражает? Вчера вечером у меня не было возможности посетить вас, я существо подневольное.

Лорд Авертер снова молча на меня смотрел, но к счастью не спросил, чем таким важным я занималась вместо того, чтобы бежать к нему по первому зову.

— Затем, что человек, наш общий знакомый, которому я уже не смогу отказать, настоятельно просил меня об этом, и я обязан исполнить его последнюю волю.

— Что? — изумлённо переспросила я. Лабрис тыкался носом в ладонь. — Когда это он вас попросил?

— О, мой дед перед кончиной вероятно окончательно повредился рассудком. Письма для вас он прятал в подлокотниках, а послания для меня — между страниц завещанных мне книг. Видите ли, оказывается, он нажалуется на меня непосредственно Изначальному, если я не окажу вам любую посильную помощь. А я-то думал хотя бы дед у нас не любитель издеваться над ближними.

Я невольно улыбнулась:

— И вы подчинились такому дешёвому шантажу?

— Мне просто нужно раздать долги, чтобы… Так что вам нужно?

— Переведите мне вот эти письма с ирталийского! — выпалила я, засовывая руку за пазуху и извлекая из внутреннего кармана свой слегка помятый эпистолярный трофей.

Лорд Авертер чуть поморщился.

— Все? Но зачем, леди⁈ Зачем вам это нужно? Вы же их, вроде бы, наизусть выучили.

Это сложный вопрос. Кажется, я должна была на него ответить прежде всего самой себе.

— Мне кажется, лорд Викон оставил эти письма мне не просто так.

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что сказала. Я думаю, что лорд Викон подозревал, что с ним может что-то случиться. Что ему грозит опасность, какие-то тайны из его военного прошлого всплыли наружу и…

— Леди, вы бредите или тоже издеваетесь надо мной?

— Повторяю: я уверена, что ваш дедушка оставил мне эти письма не просто так. Не просто так он их прятал и составлял текст своего завещания. В них зашифрована какая-то загадка. В конце концов, какое вам-то дело? Вы предложили помощь, и я собираюсь ею воспользоваться. Мне нужен максимально точный перевод этих писем на хорренхайский. Вы сможете это сделать? У меня мало времени, и мне совершенно не к кому обратиться.

Лорд Авертер стоял передо мной, впрочем, между нами крутились и вертелись собаки, искренне радующиеся присутствию гостей — их явно не баловали вниманием и лаской, хотя и голодом, конечно же, не морили. Я опустилась на корточки и спрятала лицо в бурой короткой шерсти, поглаживая очередного подбежавшего пса. Надо было попросить о другом, но мои проблемы с лордом Мизертом и его бредовыми жестокими фантазиями не касаются лорда Авертера. Или, возможно, я боялась услышать, что они его не касаются. К тому же пересказывать кому-нибудь, а тем более ему, вслух то, что вытворял со мной его дядя… Нет, не смогу. Он и так считает меня грязной, а после моего рассказа… Я должна справиться с этим сама — или перетерпеть, что мне терять, если так подумать.

Хозяин прервал затянувшееся молчание первым.

— Я не так уж хорошо знаю язык, практики давно не было, нужно будет обратиться к словарям. Впрочем, надеюсь, мы договорились, леди. Я перевожу вам эти письма, мой не в меру добросердечный дед на небесах счастлив и не гневит Творца, а вы перестаёте караулить меня по всему замку, рыскать в моих вещах, хватать меня за руки и тому подобное.

— Умерьте своё самомнение, — сердито сказала я. — Да, возможно, я часто страдаю излишним любопытством, но это не имеет никакого отношения к вашей бесценной персоне. Когда я могу прийти за текстами писем?

— Завтра ближе к вечеру. Сегодня у меня ещё дела, а завтра с утра я приступлю к вашему.

Лабрис, пёс с бракованным хвостом, умудрился-таки лизнуть меня в нос в тот момент, когда я подняла глаза на лорда Авертера. Он смотрел на меня в тот момент сверху вниз со странным, непонятным мне выражением, но, как только наши

Глава 32

Я остановилась на пороге комнаты лорда Авертера, жадно разглядывая его и обстановку, в которой он только что находился. Я обещала себе не приближаться к нему, это верно. Но о простом наблюдении речь её шла.

Его волнистые, почти кудрявые волосы выглядели ещё более встрёпанными, чем обычно. Рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей, несколько чернильных пятен хаотично темнели на нагрудном кармане и небрежно расстёгнутом жилете. А на столе дымилась недокуренная сигара, и я едва ли не открыла рот от изумления.

Надо же, мой безгрешный хозяин всё же не чужд человеческим порокам. Странное дело, но я готова была умиляться даже этому.

Лорд Авертер взял со стола несколько свитков и протянул мне:

— Здесь четыре письма из восьми. Это заняло больше времени, чем я думал. С остальными закончу в ближайшую пару дней.

— Спасибо, — повода стоять тут больше не было, но и уходить я не хотела. И не только потому, что недостаточно налюбовалась. За прошедшую ночь мой воинственный бойцовский пыл угас начисто, и от предстоящей встречи с лордом Мизертом я пыталась отстраниться хотя бы мысленно.

Не думать.

Просто не думать.

Ещё немного задержаться здесь.

Вчерашний вечер я провела с лордом Ликором, ему же попыталась — с огромным трудом поборов себя — сказать, что не хотела бы обслуживать лорда Мизерта. Но момент был выбран на редкость неудачный: нынешний глава семейства Бэкхейм был не в духе, на мои слова только раздражённо тряхнул головой и пробурчал что-то вроде «ну не мне же его обслуживать!», а потом заявил, что у него дела и ему уже не до девок — и выставил вон.

— Имейте в виду, — в отличие от меня и от лорда Ликора лорд Авертер был сегодня миролюбив и благодушен. — Никаких тайн, секретов и скрытых смыслов там нет. Это всё дела давно минувших дней, правда, переписка состоялась уже после заключения официального брака с моей бабушкой. К тому же адресат — ирталийка, так что желание деда сохранить всё в секрете совершенно понятно и объяснимо, это общение не делает ему чести и портит его репутацию и репутацию семьи. Поэтому он и завещал их вам. Вы же молодая, ещё романтически настроенная особа, не обременённая моральными принципами, кому это и читать, как не вам… Леди, вы что опять…?

Я честно собиралась ответить на его очередную ехидную колкость, когда юный лорд наконец выскажется, но взгляд сам собой остановился на его оголённых предплечьях. Из-под фривольно закатанных рукавов выступали какие-то тёмные вспухшие полосы.

Ожоги? Шрамы? Тогда, в нашу первую встречу, лорд вовсе был без рубашки, и даже несмотря на слабое освещение, я наверняка заметила бы такой кошмар.

— Что это? — я потянулась к его руке, но вовремя остановилась: обещала же не касаться, не разговаривать о чём-то лишнем и личном, но… Не думала, что это будет так трудно.

— Чувствую себя какой-то картиной или скульптурой, — насмешливо произнёс лорд Авертер. — Вы всё время меня разглядываете, присматриваетесь к каким-то мелочам и задаёте странные вопросы. Вы были в Хорренхайской Галерее высокого искусства? Там множество экспонатов для изучения и немало людей, с удовольствием готовых удовлетворить любопытство посетителей.

— Не была.

— Оно и видно.

Вечно он надо мной издевается! Для него, свободного, богатого, посещение подобных мест в порядке вещей. Просто вопрос личного желания и выбора. Ему меня не понять. И я снова кивнула на шрамы.

— Это тоже… Наказание? Как и приезд сюда?

— Откуда вы знаете? — лорд Авертер обернулся ко мне, а я недовольно закусила губу, осознав, что проговорилась, а ведь не собиралась рассказывать хозяину о разговоре с его матерью… — Успели уже кого-нибудь расспросить и сделать выводы?

Я пожала плечами, радуясь тому, что прямого ответа он от меня, кажется, не ждал.

— Это же ваш родной дом, здесь ваша семья. Приезд домой должен быть наградой, а не наказанием.

— У меня связаны не лучшие воспоминания с этим местом. Хотя я, безусловно, рад, что увидел мать — и успел повидаться с дедом, он был хорошим человеком.

— Если возвращение — это наказание, зачем тогда ещё и это? — я потянула вверх рукав его рубашки, обнажаю вспухшие багровые рубцы. — Почему вы не обратитесь к гойде Сантиме? Это ужасно.

Я захлебнулась незнакомым чувством: жгучим и тянущим. Смесью чувств: и жалость, и нежность, и даже гнев… Провела пальцем по странному рубцу, а лорд отдёрнул руку и раскатал рукава обратно.

— Физическая боль терапевтична. Это пройдёт само через день-другой, — я не знала значение сложного слова и не желала слушать философские оправдания:

— Кто с вами так? Почему вы это позволяете? Что вы такого натворили?

— Приезд сюда — наказание за излишнюю дерзость и непочтительность, — он хмыкнул. — А остальное — я сам.

— Вы сделали это сами? — недоверчиво переспросила я. — Но…

— Наши мысли, наши чувства — не дар Творца, леди. Мы сами выстраиваем их, безжалостно вырывая неподобающие и взращивая достойные, мы воспитываем себя, как неразумного ребёнка, иногда уговорами и просьбами, иногда приходится проявлять жёсткость. Так нужно.

— Никогда бы не стала воспитывать ребёнка подобными методами.

— Вы женщина, у вас всё иначе… Вообще не понимаю, зачем я вам это всё рассказываю.

Я вдохнула, словно вспомнив о том, что дыхание — это необходимость, а не причуда, и вдруг поняла, что стою непозволительно близко к лорду Авертеру. Очень близко, почти вплотную, так, что если бы я наклонила голову, то могла бы коснуться лбом его плеча.

И, кажется, лорд Авертер тоже это всё осознал, во всяком случае, что-то в его лице дрогнуло, и он отодвинулся, отошёл — гибким, почти неуловимым движением.

— Всё в порядке, леди, не беспокойтесь. Это рабочий процесс. Это жизнь. Всё прекрасное и правильное рождается через боль, даже роды болезненны, уж вы-то должны это знать. Скульптор сбивает в кровь пальцы, творя своё искусство, освоение магии болезненно, и многие святые проходили путь мученичества, прежде чем приобщиться к божественному откровению и истине. По сравнению с их опытом маленькая отвлекающая от греховных мыслей боль — такая мелочь.

* * *

У себя в комнате я брожу от стенки до стенки, чувствуя нарастающее беспокойство внутри — и с лордом Мизертом оно никак не связано. Наконец, стараясь не задумываться о том, что делаю, вынимаю из ящика секретера маленький складной ножик, давний подарок лорда Соделя, и, втянув в себя воздух, провожу по ладони. Раз, другой… Нет, у меня не хватит силы

— Леди! — звонкий голос Лиоки заставляет вздрогнуть, заострённое лезвие, словно само, вдавливается в мякоть ладони, и кровь я чувствую раньше, чем боль. Сую нож в карман.

— Лиока! — кричу в ответ. — Я порезалась! Сбегай к Сантиме…

Лиока тут же возникает на пороге, бестолково охает и мечется вокруг меня в поисках платка.

— Да стой же ты! Сбегай к гойде Сантиме за заживляющей мазью!

Служанка уносится прочь, как резвый оленёнок, а я иду в ванную и лью на ладонь воду из кувшина. Возникшее головокружение с ранкой никак не связано, просто я, кажется, опять проигрываю себе самой. Отослав Лиоку едва ли не силой и убедив её, что я всё хочу сделать сама, выжидаю пять минут и почти бегом поднимаюсь на четвёртый этаж.

Лорд Авертер открывает мне почти сразу.

— Не сомневался, что это снова вы! — криво улыбается он. — Я никогда от вас не избавлюсь? Ну, что опять? Чем вам так глянулась эта комн…

— Это вам, — выпаливаю я. — Намажьте эти свои раны, сейчас же, и… это всё такие глупости, эти наказания. Из детей, которых наказывали слишком строго, редко вырастает что-то путное.

— Вы так в этом уверены?

— Пожалуйста, или я сама вас намажу.

— Серьёзная угроза, — он снова улыбается, на этот раз — как-то мягче, словно против воли, а я быстро поднимаюсь на цыпочки и целую его в щёку. Вталкиваю в руку баночку со снадобьем и убегаю прочь, чувствуя себя в этот момент не человеком даже — лисицей, несущейся по весеннему лесу, пропитанному солнцем и запахом талого снега. Птицей, летящей по небу. Словом, кем-нибудь таким, кого никогда не сдержала бы разница в происхождении или условности магического контракта.

* * *

Далеко улететь мне, разумеется, не дают.

— А вот и ты, змейка. Вовремя.

Глава 33

Надо было не ходить никуда. Надо было спрятаться, затаиться, просить о помощи, и не так, как я просила, а пока не ответят, как мне нужно, пока не добьюсь своего. Почему я такая беспомощная, слабая, глупая? Знала же. Знала, что идти к лорду Авертеру именно сейчас — не надо. Знала! Знала, что надо спрятаться, знала, знала! А значит, и винить некого, кроме себя самой.

Мысли путались, толкались в голове.

Охваченная каким-то странным эйфорическим воодушевлением, я прибежала к лорду Авертеру с лечебной мазью, а потом не сдержалась и поцеловала. И это невесомое, невинное прикосновение отчего-то заставило меня потерять разум куда больше, чем в любую из бурных ночей с другими за предшествующие пять лет, за время которых я, казалось бы, изучила до мельчайших подробностей все нюансы интимной жизни. Как оказалось, всё дело — с кем. Потеряла разум — и попалась.

Лорд Мизерт перехватил меня на лестнице, как раз в тот момент, когда я, в сотый раз прокручивая в голове этот немудрёный почти сестринский поцелуй, миновала третий этаж. Как я не раз уже отмечала, несмотря на худобу и возраст, далёко уже не юный, он был необыкновенно силён, так что протащить меня по коридору к двери собственной спальни для брата леди Асгаи не составило особых проблем. Поначалу я и не сопротивлялась, но перед самой дверью неожиданно упёрлась.

— Нет.

Лорд Мизерт, кажется, даже меня не услышал.

— Сегодня тебе точно понравится. А даже если и нет…

Дверь открылась, будто сама собой, а я замотала головой, ухватилась рукой за косяк двери:

— Нет. Я не пойду.

— Что ты сказала? — почти ласково переспросил лорд Мизерт. Вообще-то он и в самом деле мог меня не услышать: мой голос напоминал скорее шелест травы.

— Я не пойду. Я не хочу. В моём контракте речь идёт только о мужчинах семьи Бэкхейм.

И невольно сжалась, ожидая удара. Лорд Мизерт стоял рядом со мной, расслабленный, невыразимо светский, в нарядном светлом брючном костюме. В его руке дымилась сигара, и весь его облик холёного надменного аристократа с этакой ленцой никак не вязался с тем, что он мог делать за закрытыми дверями собственной спальни. И с этой самой ленцой он вдруг вжал горящую сигару мне в ладонь, втолкнул в спальню, и, размахнувшись, ударил кулаком в лицо.

— Ни одна шлюха никогда не будет говорить мне «нет», запомни, — он развернул меня, с силой отвёл прижатые к лицу руки, заглядывая в глаза. — Не может быть никаких «нет». Никогда. Поняла? Отвечай.

— Д-да, — я даже и боли почти не почувствовала, только расползающееся по лицу онемение с каким-то металлическим привкусом и запахом. Впрочем, обожжёная рука болела.

— Вот же сука какая, испачкала мне костюм, — пожаловался вслух лорд Мизерт, разглядывая брызги крови на рукаве. — Если…

В дверь постучали, и у меня внутри всколыхнулась надежда, полудохлая, полусгнившая, но ещё трепещущая, ещё живая. Кто угодно. Лорд Ликор, его жена, Лавтур… Слуги. Кто угодно! Я зажала сломанный нос рукой, стараясь, чтобы кровь больше не капала на пол. Дверь открылась и в комнату один за другим прошли двое незнакомых мне мужчин.

* * *

— Это и есть твоя девка, Мизерт? Почему она в таком виде? — вошедший поинтересовался недовольно, так, словно мой вид был предварительно оговорён между ними до мельчайших деталей, и вот теперь лорд Мизерт предательски нарушал договорённости. — Что у неё с лицом?

— Непослушная девочка, прости, погорячился. Зато всё остальное — выше всяких похвал.

— Твой характер однажды доведёт тебя до Хорренхайской Темени. Кстати, кого у вас тут убили?

— А слухи расходятся быстро, верно? Отца мужа Асги, то ли сам подох, пытаясь приударить за этой лялькой в свои-то годы, то ли слуга отравил, соблазнился одной дорогой побрякушкой.

— Всё зло от баб, — почти меланхолично заметил второй мужчина. Я не видела их лиц, но голоса спутать было невозможно. — Отдай мне девку первому, я спешу.

— Он спешит! — фыркнул первый. — Луз, тебе мамка не говорила, поспешишь — людей насмешишь? Уступи девку первому хозяину банкета.

— Что я там не видел? — лорд Мизерт легонько пнул меня в бок мыском сапога. Зацепил, видимо, тростью подол платья и потянул, обнажая ноги и ягодицы. — Как писал великий Слэтворт: "Не похоть мной руководит — мне созерцание отрада…'

— Всегда знал, что ты старый извращенец, — со смехом проговорил первый. — Ты уже брал свою девку сзади? Боюсь, её лицо испортит мне всё удовольствие.

— Как хочешь, так и бери, она будет смирной, ей не привыкать. А лицо ей подлатают позже, она у меня многоразовая. Как насчёт небольшой партии в тарк, господа? Победитель воспользуется девкой первым.

— Ты это специально? — пробурчал второй. — Ты же

— Всё может быть. Удача — та ещё шлюха, почище моей.

— И такая же строптивая.

— Моя понимает с первого слова.

Трость снова проходится по спине, словно вычерчивая некую линию. А потом лорд Мизерт с размаху ударяет меня по ягодицам, один раз, второй, проводит, надавливая, между ними, и я прокусываю до крови губу, но молчу.

— Разогреваешь перед использованием? — фыркает первый. — Не трогай ляльку, я сам её распечатаю.

— Надеешься, что она еще хоть где-то…

— Заткнись, — вмешивается второй. — Раздавай карты. Но вообще-то, Мизерт, учти: одной сочной шлюшкой ты не отделаешься. Решай свои проблемы и возвращай то, что должен.

— Я их уже почти решил.

— Вот и отлично.

Партия в тарк длится около получаса. При удачном — для меня, не для игроков — раскладе — около сорока минут. Я должна что-то придумать. Выбраться отсюда.

…кому я вру. Я и с одним-то не могла справиться, не то что с тремя.

Партия в тарк — на двоих игроков. Лорд Мизерт отходит от стола своих гостей и опускается передо мной на корточки. Дым от сигары раздражает слизистую глаз, но запаха я не чувствую. Не знаю, как он решился сломать мне нос, он совсем ничего не боится.

Похоже, только я одна чего-то и боюсь.

— Видишь ли, змейка моя, я кое-что им должен. Так что ты уж постарайся, как следует, ты же можешь. Ублажи моих ребят. Будь умницей. Ты же знаешь, я могу быть очень злой. Знаешь? Знаешь.

Он выпускает струю дыма мне в лицо, а потом резко, хотя и так же тихо, как раньше, приказывает:

— Молчи.

И втыкает горящую сигару мне в плечо.

— Лежи, лежи, не дёргайся. Могу быть злым, а могу не быть. Если ты побежишь жаловаться на меня, змейка, ты ещё будешь мечтать о прошлых наших ночах. Я тебя как индюшку разделаю.

Он еще что-то говорит о том, что именно со мной сделает, но я не слушаю. Я умножаю числа.

Глава 34

Стук в дверь раздаётся когда — по моим прикидкам — до конца партии в тарк остаётся минут десять. И это незапланированный стук — лорд Мизерт вздрагивает, резко встаёт и подходит к двери, но сразу не открывает. Его гости лениво поднимают головы от стола и карт.

Если бы я могла, я бы скулила, как собака с переломанными лапами, но за любой звук лорд Мизерт или пинает меня по рёбрам, или продолжает тушить об меня сигары, которые зажигает одну за другой. Его пальцы дрожат. В комнате уже дышать нечем.

Я слежу за ним, продолжая лежать на полу.

— Молчи и не двигайся, — говорит он мне одними губами, а затем открывает дверь и выходит, выскальзывает в узкое пространство, очевидно стараясь, чтобы никто не мог разглядеть происходящее в комнате. Не боится. Но и лишних проблем не хочет. Всё-таки лорд Мизерт не настолько безумен, и это даже больше пугает: в противном случае он бы непременно нарвался, но он осторожен и хитёр.

Осторожен, но, кажется, сегодня со мной он явно перешёл черту и понимает это.

Я всё ещё лежу неподвижно, но мысли крутятся в голове с сумасшедшей скоростью. Подчинение члену семьи Бэкхейм, основанное на магии контракта, вполне преодолимо, но потребует немалых сил — словно поднимаешься в гору с каменной плитой на голове. Уползти я смогу, а вскочить и побежать — нет. И хотя мужчины явно увлечены финалом своей игры, они непременно меня заметят.

И не выпустят. Нечего и думать, чтобы взывать к их жалости и состраданию.

Тогда — что?

Лорд Мизерт возвращается быстро, недовольный, но собранный и сосредоточенный.

— Господа, прошу меня извинить. Мне нужно удалиться, не более чем на пару десятков минут. Я скоро вернусь.

— Можешь вообще не возвращаться до рассвета, — хмыкает Первый, его имя я не запомнила. — Девка останется, а ты нам зачем?

— Девка пойдёт со мной. Подправлю мордаху ей и вернусь.

— Да сам же говорил — на кой нам её морда, — меланхолично подаёт голос Второй. — Можно в морду ей и не совать.

— Двадцать минут, — повторяет лорд Мизерт, и хлопает себя по бедру, подзывая меня, как собаку. — Сюда.

Он подхватывает меня за плечо и вталкивает в одну из пустых незапертых комнат — свободных помещений в замке Бэкхеймов куда больше, чем людей. Усаживает на стул, накрытый чехлом. Здесь всё закрыто чехлами, и слуги наводят здесь порядок не чаще одного раза за восемь дней недели.

— Сиди здесь и не шевелись, понятно? — шипит он мне в лицо. — Это приказ. Сиди и жди меня. Если кто-то увидит тебя до утра… Если вякнешь кому-то — сдохнешь, как старик, поняла?

У меня против воли широко распахиваются глаза, и лорд Мизерт моментально считывает не проговорённые вслух мысли:

— Не придумывай. Просто идея уж больно хороша. Повинишься в убийстве хозяина, да и не выдержишь мук совести и страха перед Железной Гойдой. Никто и не усомнится.

Он неожиданно упирается лбом, гладким и белым, как алебастровая ваза, в дверь.

— У меня проблемы. Эти двое — люди серьёзные, хоть и из простых. На моё счастье, охочие до развлечений, для них трахнуть такую породистую сучку, да ещё и вдвоём — вопрос принципа, уж больно они знатных не любят. Потерпишь, не переломишься, ты у нас всё стерпишь, от тебя не убудет, а я прослежу, чтобы тебя не слишком потрепали в процессе, а то и так тут латать — не перелатать. Нечего было злить меня, дура. Сам тебя подлечу, умею кое-что, никто не узнает. И ты не скажешь.

Голова гудит, как колокол, на кивок у меня не хватает сил, а для того, чтобы покачать головой — мужества.

— Сиди здесь и молчи, — резюмирует лорд и исчезает за дверью. А я свожу воедино расплывающиеся в глазах изображения окружающих меня предметов, встаю и делаю шаг к двери.

Из-за противодействия магии это так трудно, будто я двигаюсь в густом киселе. Но я иду. Шаг. Ещё шаг. И ещё.

* * *

Уже очень поздно и ни одна живая душа не встречается мне по бесконечной дороге с третьего на четвёртый этаж. Ноги идут сами, я даже не задаю им направление. Вероятно, если меня проклянут перед смертью, а Творец не примет мою грешную душу, и я стану умертвием, как в детских страшных сказках, то даже выбравшись из могилы безмозглой бездушной тварью, я буду ползти сюда, уж не знаю, зачем.

Нет, нет, нет! Я подскакиваю и делаю рывок вперёд, путаюсь в собственной юбке и врезаюсь лицом, точнее, самой несчастной его выступающей частью в дверь.

И вот теперь мне больно, Чорай, как же больно! Или я просто стала чувствовать эту саднящую, тупую и горячую боль? Я не понимаю, что происходит, просто пытаюсь подняться, и, вытирая снова принявшуюся капать на лиф платья кровь, второй рукой начинаю отчаянно колотить в наконец-то приблизившуюся дверь. Слышу чей-то голос, но не слушаю, не понимаю слова, не трачу драгоценные силы и время на то, чтобы вслушаться, поскуливаю, давясь собственными звуками, и стучу в дверь. Несколько бесконечных секунд спустя осознаю, что не могу пошевелить руками, но это совсем не магия контракта, требующая подчинения изнутри, это внешняя сторонняя магия, опутавшая тело, подобно невидимым верёвкам.

Дверь распахивается будто сама собой, и я оказываюсь в комнате лорда Авертера.

Вместе с ним самим.

* * *

— Леди, что с вами? Что с вами произошло? Вы вся в крови, вы…

Меня затрясло. Я до него дошла, добралась, он меня нашёл и забрал. Я в безопасности.

В безопасности ли?

А вдруг сейчас он потребует от меня вернуться к лорду Мизерту? Скажет, что это моя обязанность, как там говорил лорд Ликор: «Не мне же его обслуживать»? Или просто выгонит, он уже не раз давал понять, что моё поведение со стороны выглядит как навязчивость.

С чего я вообще решила, что могу к нему вот так заявиться? С чего решила, что он сможет что-то сделать? Кто он в этой семье? Да лорд Авертер уедет в любой момент, да он даже семьёй этих людей не считает! А я останусь. И лорд Мизерт останется.

— Я упала, — забормотала я. — Упала, вот и всё. Простите, что потревожила. Простите. Я уже ухожу. Простите.

Собственный голос звучал гнусаво, неузнаваемо.

— Леди, успокойтесь! Тихо, тихо, тихо, вдох — выдох! — магические путы лорда Авертера держали меня крепко, из них не вырвешься — это вам не руки, но меня подобный метод успокоения отнюдь не успокоил, напротив — я забилась, как рыба в сети, ощущая удушье и уже не заботясь о том, чтобы вытереть кровь из сломанного носа, не заботясь о том, насколько ужасно я выгляжу.

— Прекратите со мной это делать, отпустите меня, пожалуйста! Со мной всё нормально, я ухожу.

— Римия! — рявкнул он, наконец, а невидимые канаты не то что не ослабли — сдавили с такой силой, что чуть рёбра не треснули, и я сдалась — притихла, чувствуя, как кровь, смешиваясь со слезами, течёт по лицу. — Я сейчас схожу за целительницей и вернусь. Слышите меня⁈ Сидите и ждите меня, я сейчас приду!

Представив себе брезгливое выражение на лице гойды Сантимы, я попыталась помотать головой, в глазах опять потемнело:

— Не надо!

— Надо! Сидите и не шевелитесь, кому сказал! — прямой приказ, магия чораевых Бэкхеймов, будь они все прокляты, пришпилила меня к стулу, как коллекционную бабочку булавкой к картону в альбоме, и мне ничего не оставалось, как сидеть неподвижно. Кровь уже остановилась, но слёзы потекли по щекам, бессмысленные, безвкусные.

Сантима при хозяине осмотрела и подлатала меня довольно быстро, не демонстрируя ни брезгливости, ни злорадства, которые наверняка чувствовала. Физическая боль отступала, но легче отчего-то не становилось.

— Раздевайся, — буркнула Сантима, а я заставила себя снова помотать головой и проговорить:

— Не надо… Ничего не было, только лицо и вот… — я протянула руку и показала следы от ожогов на кисти и предплечье. Я не хотела, чтобы лорд Авертер это видел, но была обязана сообщать обо всех ранках и травмах — моё тело принадлежало не мне. Я услышала, как лорд сдавленно выругался, а его взгляд жёг меня похлеще сигар.

Гойда Сантима тоже прошептала что-то сквозь зубы. Наверное, в очередной раз проклинала девку, которой «только бы ноги раздвигать» и отвлекать честных людей по ночам из-за всякой ерунды.

Наконец, целительница ушла, и я тоже поднялась, собираясь поблагодарить и поскорее сбежать к себе. Ожоги сошли без следа, но кожа неприятно зудела и чесалась. Нос пришёл в норму, правда, металлический привкус во рту остался, как и головокружение, но давешняя истерика и побег всё равно воспринимались непростительной ошибкой.

Непривычно холодный голос лорда Авертера заставил меня замереть, не коснувшись двери:

— Стойте.

Я обречённо ждала его приближения, почувствовала, что он стоит совсем близко, и эта близость меня пугала, не сама близость, а слабость, которую она мне дарила — рядом с ним, даже одетая от и до, я чувствовала себя куда более уязвимой, нежели находясь полностью обнажённой с другими.

— Упали, говорите? На горящую сигару, раз двадцать подряд?

Пожимаю плечами.

— Кто это сделал?

— Никто.

Я чувствую затылком его дыхание, хотя и понимаю, что это моё воображение. Надо думать о том, что мне делать дальше, как мне выкручиваться — я не просто сбежала от лорда Мизерта, я унизила его, подставила перед людьми, которым он должен.

Он не простит это. Страшно подумать, что будет дальше.

— Это уже не первый раз? Скажите мне.

Пойти к лорду Ликору. Или к леди Карисе?

Вернуться к лорду Мизерту, вот что надо сделать. Сказать, что была у целительницы, что мне стало плохо. Вернуться прямо сейчас, и тогда есть надежда, что всё обойдётся, что потом он оставит меня в покое… на какое-то время.

— Не спрашивайте меня, пожалуйста, — я постаралась контролировать свой голос. — Спасибо за помощь, но, пожалуйста, не надо меня ни о чём спрашивать. Мне пора.

Лорд Авертер повернул меня к себе лицом, мягко, но без возможности вырваться. Мы стояли так близко друг к другу, как никогда раньше, и это не было моей игрой, это было его выбором. Вот только именно сейчас я хотела отодвинуться как можно дальше.

— Я не одобряю ваш род занятий, я очень много чего не одобряю и не поддерживаю, но это не означает, что кто-либо в этом доме может вот так вот издеваться над вами. Над кем-либо ещё, — произнёс лорд, глядя мне в глаза. — Никто. Что бы ни произошло. Скажите мне, кто сделал это с вами. Этого больше не повторится, я вам обещаю.

Я сжала губы. Мне очень, очень хотелось ему поверить. Но устные обещания от кого бы

— Я просто упала.

— Скажите мне, Римия. Мне казалось, вы мне… доверяете.

Я никому не могу доверять.

— Римия. Скажите.

Выдерживать этот его мягкий понимающий тон, такое близкое присутствие было выше моих сил, и я накрыла его губы ладонью, останавливая очередную просьбу — или приказ, так гипнотически на меня действующий.

Лорд Авертер мягко отвёл мою ладонь от своего лица и неожиданно притянул меня ближе, обнял и почти коснулся губами щеки. Я чувствовала его дыхание на коже — теперь самое что ни на есть настоящее, руки на спине.

Совершенно не могла ему сопротивляться.

— Кто это сделал с вами, Римия? Рими… — одна ладонь лорда Авертера легла мне на поясницу, другая запуталась в волосах. Я ждала поцелуя, и тоже обхватила его руками, неуверенно, робко, так глупо ощущая совершенно немыслимое счастье сквозь тревогу и страх. Это было куда лучше, чем когда я мечтала, днем и ночью, в одиночестве и с другими, о чём-то подобном. Мечтала о нём.

— Брат леди Асгаи, лорд Мизерт. Ему нравится делать мне больно. Я знаю, что должна терпеть, что мне нельзя отказываться, но с каждым разом он придумывает всё более страшные вещи. В прошлый раз он принёс живую змею, а сегодня он хотел наблюдать за тем, как я и двое его друзей… Он хотел закрыть мной часть своего долга. Я не выдержала и сбежала, но он… Он сказал, что убьёт меня. Что никто не усомнится, будто я покончила с собой из-за чувства вины. Мне нужно вернуться. Отпустите меня, пожалуйста.

Руки лорда Авертера на мгновение сжались на моём затылке, на пояснице. От него пахло отваром мыльного корня — и горьковатым ароматом сигар. Его губы были так близко.

Я хотела этого поцелуя сейчас больше всего на свете. Больше избавления от лорда Мизерта. Больше снятия обвинений в убийстве. Больше разрыва магического контракта. Но лорд Авертер вдруг отстранился от меня — не грубо, но решительно, и произнёс знакомым холодным и отстранённым тоном, столь отличающимся от того, которым он только что просил меня рассказать правду:

— Благодарю вас. Я всё понял. Идите к себе, леди Римия. Я избавлю вас от этой проблемы, больше подобного не повторится. Идите. Впрочем, нет, подождите. Я вас провожу.

Глава 35

Доброго тебе дня, мой Изумрудный принц!

Разве может быть что-то ужаснее того, чтобы опять проснуться в такой пустой и холодной без тебя, несмотря на жару с самого утра, постели? Не желая вызывать подозрения, я улыбаюсь отцу, я отдаю приказы слугам, а не так давно участвовала в королевской охоте, но всё это кажется мутным, ненастоящим, словно смотришь на проходящую жизнь через кусок кварца. Эти балы, встречи, позирование художникам, уроки изящной словесности и прочую рутинную суету я променяла бы на тот полуголодный и страшный месяц жизни в Римии, когда, просыпаясь утром, мы не знали, доживём ли до вечера, а в воздухе чувствовался запах гари и пороха — и ещё пару недель после того, как я покинула Римий, мои волосы пахли гарью. Но там у меня был ты.

Я бы хотела показать тебе совсем другую Ирталию, не военную, находящуюся на грани выживания, озлобившуюся, ощерившуюся, отощавшую от тягот войны, а Ирталию моего детства. Сочную, тёплую и светлую, неторопливую, пропитанную запахами пряностей и свежей сдобы. Ту самую Ирталию, где облака — словно лужицы пролитых парных сливок, а в тавернах и пабах люди сидят от заката до восхода, одинаково жарко споря как о достоинствах пышного бюста новой служанки, так и о тонкостях употребления метафор в четвёртом томе «Достоинств странника вечности» Четасета Рестыша…

Я хотела бы пройтись с тобой по берегу Штормового моря после прилива, подбирая колючие разноцветные раковины. Прокатиться на корабле — знаешь, юный Антур, этот очаровательный и весьма перспективный мальчик, по секрету рассказал мне, что ты никогда не выходил в море, стоя на корабельной палубе… Как грустно жить в континентальном государстве! Впрочем, возможно, именно беспрепятственный выход к морю всегда делал Ирталию лакомым кусочком для кровожадных соседей. Надеюсь, ты не в обиде, мой милый. Если бы только я смогла уехать, думаю, я полюбила бы любую твою Родину. Я не хочу войны.

Пора идти, отец требует к себе. По последней довоенной переписи в моей маленькой Ирталии двести шестьдесят две тысячи сто сорок четыре мужчины в возрасте от двадцати до пятидесяти, но мне нужен только ты, мой хорренхайский изумруд.

Всегда твоя, душой и мыслями,

Твоя рубиновая принцесса.

* * *

— Что-то должно быть в этих письмах, — задумчиво говорит лорд Авертер, разглядывая пейзаж за окном: всё ещё заснеженный, одноцветный и потому совершенно неинтересный. А я, пользуясь случаем, разглядываю его: высокая и ладная фигура, широкие плечи, вьющиеся каштановые волосы, закатанные до локтей рукава рубашки, руки — сильные, но аккуратные. Багровые рубцы на коже побледнели, разглядеть их было уже непросто, особенно если не знать, что искать, благодаря ли целебной мази гойды Сантимы — или ещё чему-нибудь. Рубашка идеально отглажена, домашние ботинки начищены, словно он находится не в собственной спальне, а готовится к приёму гостей.

Я бесшумно поднялась со своего кресла, на котором дисциплинированно сидела последние пятнадцать минут, и подошла к нему. Встала за его спиной.

С того ужасного вечера, когда лорд Мизерт чуть было не расплатился моим телом за свои личные долги, прошли сутки, а я всё никак не могла успокоиться, несмотря на то, что лорд Авертер сдержал своё немыслимое обещание, и мой мучитель уехал из замка Бэкхеймов. Я не знала, надолго ли и с какими планами, не знала, что именно лорд Авертер предпринял и как объяснил произошедшее другим членам семьи, но когда Лиока с заговорщическим видом принесла мне записку, в которой было лаконичное «Ваш вопрос решён», была готова бежать к лорду и требовать, точнее, умолять о подробностях. С неуместным порывом справиться удалось, хотя и не сразу, но странное, головокружительное ощущение безопасности появлялось у меня теперь только в присутствии лорда Авертера, и меня тянуло к нему ещё сильнее, чем раньше.

К счастью, был и повод для визитов — письма. Непереведённых писем оставалось четыре, с сегодняшнего дня — уже только три. Спросив у лорда позволения прочесть ему письмо вслух, я почти не лукавила: мне действительно хотелось вернуться в атмосферу наших встреч с лордом Виконом, отчасти надеясь, что это натолкнёт на какие-то

И наконец не выдержала и подошла.

— Что-то должно быть в этих письмах, — повторил лорд Авертер. — Мой дед был романтиком, но дураком не был. Какой смысл завещать их вам, ну какой? Деньги — это я могу понять. Кольцо. Но такую личную и в то же время совершенно бессмысленную вещь? Из-за того, что ваше имя напоминало ему название этого мелкого никчёмного городка?

— А вы однозначно не романтик, — не удержалась я от реплики, и он едва заметно напрягся, очевидно, осознав, насколько близко я нахожусь. Это была моя маленькая месть: даже с самыми благими намерениями использовать мои к нему чувства, чтобы выспросить, заполучить какую-то информацию, было… Нехорошо. Не то что бы подло, но нехорошо. И самой противно осознавать, что он всё понимает — даже слепой бы понял. — Да, вы правы, — это было трудно не признать. — Но разве желание сохранить какие-то свои сокровенные, пусть и не самые праведные воспоминания в руках человека, которому доверяешь — это бессмысленный романтизм?

— А разве нет? — лорд стряхнул пепел с сигары, не оборачиваясь. То ли пейзаж за окном действительно его увлекал или хотя бы успокаивал, то ли он ждал, что я отойду сама, и не хотел повторения нашей давешней слишком интимной позы. — Может, всё проще. Ваш тип внешности действительно немного напоминает ирталийский, да и название этого грешного города…

— В завещании лорд Викон просил перечитать письма четыре раза, — внезапно вспомнила я. — Интересно, почему именно четыре?

— А вы уверены, что этому есть причина?

— Но вы же тоже так думаете.

Я невольно сделала ещё шаг вперёд, ну, как шаг — полшага, иначе я бы уже его коснулась.

— Неразумные поступки имеют право на жизнь, — лорд Авертер произнёс эту фразу с таким скепсисом и недоумением, что в других обстоятельствах я бы рассмеялась.

— Вы же верующий человек. Разве вера — не есть акт наивысшего торжества эмоций, нерационального, интуитивного восприятия действительности?

— Разумеется, нет! Вы не понимаете… — он не выдержал, развернулся — и замолчал, глядя на меня сверху вниз, оборвав себя на полуслове, словно всё-таки не ожидал, что я окажусь так близко. Я вспомнила, как чувственно, низко и интимно он называл меня по имени, выпытывая правду о лорде Мизерте, и бесцветные волоски на руках встали дыбом. — Вера, истинная вера в Изначального, никогда не противоречит разуму, если проанализировать истоки и… если… Леди Римия, вы никогда не слышали о личном пространстве?

— Нет, — ответила я, не очень понимая, что именно говорю. — То есть, да. Извините. Спасибо за письмо. Вы не будете против, если я прочитаю вам вслух оставшиеся три?

Я увидела следы пепла на его предплечье, почти уже разгладившийся рубец под этой серой пылью, и коснулась его пальцами, чтобы стряхнуть, а лорд Авертер отдёрнул руку.

— Не буду. Прошу меня извинить, у меня дела, так что…

— Да, конечно, — кивнула я, но никак не могла себя заставить отойти. И пусть я понимала, что он притворялся тогда, но мне хотелось повторения. Даже если бы потребовалось снова сломать себе нос. — Я пойду.

— Всего доброго.

— Да. И вам.

Он не двигался, и я не двигалась тоже. Холодное бледное солнце невыразительно светило в окно, и кончики вьющихся каштановых волос лорда Авертера подсвечивались им, так же бледно и холодно.

— Я уже ухожу, — беспомощно сказала я самой себе,

— Вам показать, где дверь?

Это отрезвило, и я отступила, наконец-то, чувствуя, как пылают щёки. В этот момент дверь — та самая, о местонахождении которой я напрочь забыла — открылась, резко и шумно, словно открывавший пнул её ногой — и на пороге показался лорд Лавтур.

— Аверт, ты идёшь сегодня…

Увидев меня, он замолчал так, словно кто-то заткнул ему рот. К счастью, я уже была на достаточном расстоянии от Авертера, чтобы не скомпрометировать его даже при всём желании, и тем не менее глаза Лавтура сверкнули яростью, словно у законного супруга, заставшего благоверную в объятиях полуголого конюха.

— Спасибо за консультацию, лорд Авертер, — как можно более спокойно сказала я и вышла из комнаты, в полном молчании обоих мужчин.

Лавтур нагнал меня на лестнице, прижал к стене, удерживая рукой за шею, и поцеловал, так, что едва ли не прокусил губу.

— Что ты делала в комнате у этого святоши недоделанного? — мне показалось, что ревность только возбуждала его, и мысленно попросила себя держаться. — Отвечай!

Было слишком мало времени, чтобы придумать что-то правдоподобное, и я выпалила первое, что пришло в голову:

— Вы же знаете, что в конце этой солнечной фазы меня могут посадить в Хорренхайскую темень, могут вообще казнить, а лорд Авертер имеет связи, точнее, связи есть у Высоких магистров-герехтеров. Я хотела узнать…

Судя по всему, разговоры про мою жизнь были Лавтуру совершенно неинтересны.

— Не смей к нему больше ходить, поняла⁈

— К нему нельзя, а к вашему отцу можно? — если я и надеялась его уколоть, то, конечно же, просчиталась.

— Я же тебе говорил! Всё изменится, всё обязательно изменится, когда этот придурок откажется… когда я стану главой семьи, когда… — он отстранился от меня. — Ты свободна сегодня?

— Сегодня день молитв, — я и сама была не уверена в том, что говорю.

— А к Аверту ты пошла! И наш святоша не выставил тебя вон?

Лавтур смотрел на меня с подозрением, а я снова почувствовала неловкость, не в силах разобраться в её причинах. Беспочвенное смущение, ведь между нами ничего не было, несколько неискренних слов и вполне целомудренных прикосновений — не в счёт.

Хотя, если уж начистоту, «не в счёт» были те бесконечные ночи с мужчинами, так и не сумевшими заставить меня что-либо к ним почувствовать, даже с теми из них, кто так или иначе этого хотел. А несколько сладких, наивных и невинных воспоминаний продолжали гореть внутри, согревая и освещая дорогу вперёд.

* * *

— Леди! — Лиока смотрела виновато и возбужденно одновременно. — Извините, что приходится разбудить вас, но…

— Всё в порядке, — я села, подтягивая на плечо сползающую лямку кремовой

— Вам письмо, — Лиока помахала в воздухе самым настоящим конвертом. — Почтальон-то ещё утром приходил, но… — дальше Лиока зашептала с видом заправской заговорщицы. — Это письмо передал отдельный посыльный! А на конверте, нет, вы представьте себе, моё имя стояло. Я развернула вот минут пять назад, раньше-то всё по делам хлопотала — а там ещё одно письмо, поменьше. Без подписи, только имя ваше стоит и подпись такая, ух и строгая: «лично в руки». Кто-то верно рассчитал, что с общей почтой слать не стоит, ну и вот, держите. Я-то не трогала, хотя, признаться, в первый момент…

Я перестала слушать болтовню Лиоки и взяла протянутое письмо из белой плотной бумаги, как будто специально предназначенной для того, чтобы содержимое нельзя было посмотреть на свет.

С ума сойти. Никогда раньше я не получала личных писем, только читала чужие — да и кому была нужда мне писать? Разочарование от того, что автором принесённого извне послания никак не может быть лорд Авертер, сменилось любопытством, едва ли не предвкушением перемен, всё равно каких. Подождав, пока не менее взбудораженная Лиока уйдёт, я достала из секретера маленькие ножнички, предназначенные для ухода за ногтями, и вскрыла конверт.

Глава 36

— Высокие магистры ордена герехтеров действительно проводят публичные лекции? — спросила я, не глядя на лорда Авертера, словно опасаясь, что всё, что я по отношению к нему делаю, исчерпывает некий лимит дозволенного.

Мой вопрос его не то что бы даже удивил — обескуражил.

— А почему бы и нет?

На этот раз для чтения пятого письма Рубиновой принцессы лорд Авертер пригласил меня в библиотеку отца, тот самый отдельный флигель, где я украдкой наблюдала за ним на дне рождении леди Асгаи. Вероятно, он опасался, чтобы Лавтур или ещё какой-нибудь нежеланный визитёр не стал свидетелем нашего общения и не подумал лишнего, хотя, на мой взгляд, такая уединённая почти тайная встреча выглядела гораздо более… подозрительной. Мы пришли сюда порознь, лорд — после меня, причём, вероятно, используя нечто вроде отвода глаз, потому что, несмотря на своё напряжённое ожидание, я не сразу уловила его присутствие.

Ожидание легче всего было скрасить за книгой. В этот раз я не стала тратить время на бессмысленные поиски информации об ордене, даже об Ирталии, а открыла ещё в прошлых раз присмотренный учебник по пространственной математике. Она мне тоже нравилась, хотя я мало ей занималась — в моём прежнем доме подобных книг не было вовсе, а в школе мы изучали этот раздел поверхностно и слишком бегло, вероятно, он не считался необходимым в жизни молоденьких девчонок — даже не будущих леди, а простых работящих гойд.

Наверное, больше всего меня привлекала независимость и стабильность математических законов от суетных желаний людей, от статусов и званий. Вздумай Его Величество или тот самый пресловутый верховный магистр велеть пересекаться параллельным прямым — они и то не послушаются, причём совершенно безнаказанно. Разве что непосредственное вмешательство Творца… Я невольно захихикала, представляя себе Изначального, с важным видом отдающего подобный приказ.

— Никогда не думал, что пространственная математика — такая весёлая книга. Сказать по правде, мне она никогда не нравилась.

Я вздрогнула, осознав, что лорд Авертер уже находится рядом, а его приход я пропустила, хотя каждые пару минут поглядывала на дверь.

— Не то что бы, — неловко ответила я, торопливо закрывая книгу и пытаясь поставить её на полку. Тома стояли вплотную друг к другу и не желали впускать новую соседку.

— Полка выше, — любезно подсказал лорд Авертер. Он подошёл к моему диванчику и принялся за возвращение его в нормальное положение: спинкой к стене.

Я никак не стала комментировать происходящее. Это местечко было моим в какой-то другой жизни, и сейчас я неожиданно поняла, что не жалею об её завершении. И когда лорд Авертер протянул мне переписанное письмо и устроился в кресле, не дожидаясь какой-либо реплики с моей стороны — я с некоторым удивлением осознала, что перестала считать это кресло принадлежащим лорду Соделю. Сжала в руке лист с переведенным с ирталийского текстом, понаблюдала за сеточкой трещин-вмятин на хрусткой бумаге, набрала воздуху в грудь и спросила:

— Высокие магистры ордена герехтеров действительно проводят публичные лекции?

— А почему бы и нет? Да, такое бывает. Герехтеры просвещают людей, верующих в Творца, но в силу низкого уровня образования и отсутствия привычки к систематическим размышления весьма смутно представляющих себе различные исторические и теософские нюансы. Обычные служители Изначального практикуют проповеди, как вы, должно быть, знаете. Но для герехтеров это не свойственно, хотя мы понимаем, как важно общаться с людьми, наставлять их на благой путь. Но при этом мы не несём открытую для себя истину в народ в единственно возможном неоспоримом виде, на блюдечке, скорее, предлагаем тем, кто готов и испытывает в ней потребность, взять её самим. А почему вы спрашиваете?

— Лорд Авертер… — произносить его имя вслух было чем-то особенным. Личным. Я постаралась никак не выдать это лицом или интонациями и продолжила. — Согласно условиям моего контракта я не имею права покидать замок Бэкхейм, за исключением тех случаев, когда меня сопровождает кто-то из членов семьи.

— Неожиданный переход, — лорд Авертер посмотрел на меня не то что бы недоверчиво, но как-то… недобро. Возможно, внезапно вспомнил, что я всё-таки нахожусь под подозрением в убийстве и могу захотеть сбежать.

— Через четыре дня Высокий магистр ордена герехтеров Эйгон Трикстер проводит открытую лекцию в храме Творца, находящемся под покровительством ордена, в Гладене, пригороде Хоррена, — продолжила я, с каждым словом всё больше понимая, что мои слова звучат жалко и неубедительно. Что ещё хуже — подозрительно.

— Мне это известно.

— Вам, вероятно, также известно, что лорд Викон и магистер Трикстер были знакомы, даже дружны много лет.

— Разумеется. И я лично знаком с магистром. Именно дедушка познакомил нас в своё время… Но какое отношение это имеет к вам?

— Мне хотелось бы… мне необходимо посетить эту лекцию и поговорить с магистром Эйгоном лично.

Наверное, если бы я изъявила желание повидаться лично с Творцом и провести с ним напрямую теологический диспут, лорд Авертер был бы впечатлён меньше. Маленькая морщинка на переносице, слегка приподнятая бровь — только я, столь жадная к любым деталям в его внешности, могла заметить эти следы его скрытых в глубине души чувств и эмоций.

— По какой причине вы так заинтересовались теологическими изысканиями? Я могу подобрать вам несколько книг…

— Дело не в книгах, — я,

Генерал обо мне не забыл — совершенно невероятно, но факт. В своём письме лорд Райсмус был по-военному немногословен и более чем конкретен. Он выполнил своё обещание и пообщался с агентом Урбаком Миёсом. Насколько я могла судить, общение это было краткосрочным и не особенно приятным для моего недавнего знакомца: воспользовавшись случаем встать в позу и поёрничать перед человеком, находящимся гораздо выше его по положению, агент Урбак никакой информацией делиться, разумеется, не стал, сославшись на законы, правки к законам и прочее, ограничившись самыми общими словами. Делая выжимку и без того мелких крошек полезных сведений, можно было заключить: дела мои плохи. Расследование уныло топталось на месте, необходимый срок его завершения неумолимо приближался, а единственной подозреваемой с более-менее очевидным мотивом и возможностью никем не замеченной проникнуть в спальню доверчивого хозяина была и оставалась я.

В связи с этим по непонятным причинам проникнувшийся ко мне если не симпатией, то как минимум элементарным сочувствием генерал весьма уклончиво и обтекаемо дал совет посетить лекцию Высокого магистра Эйгона и попробовать побеседовать с ним, сославшись на знакомство с лордом Виконом и желание прояснить ситуацию с возможными врагами или хотя бы давними недоброжелателями моего старого хозяина. Лаконичные и чёткие в начале письма формулировки генерала к абзацу о лекции главного герехтера стали расплывчатыми и неопределёнными, словно он то ли боялся последствий нашей беседы, то ли хотел до последнего иметь возможность отговориться от своего сомнительного — судя по реакции лорда Авертера — совета.

Вполне отчётливо между строк письма читалось одно: Высокий магистр ордена герехтеров был ровесником и весьма давним знакомым лорда Викона, по молодости — и ещё не будучи магистром — выполнявшим различные поручения отца нынешнего правителя, и ему может быть многое известно о прошлом старого Бэкхейма.

И очень может быть, что именно он являлся спутником лорда Викона в той самой растянувшейся на целую солнечную фазу поездки в Ирталию и пребывания в осажденном городке с милым названием Римий, а посему может обладать ценными сведениями по поводу личности рубиновой принцессы и степени значимости личных писем.

Разумеется, всё это было шито белыми нитками по чёрной воде. Не обманутый же супруг сорок с лишним лет вынашивал планы кровавой мести разлучнику за адюльтер! Хотя кто их знает, этих ирталийцев, может, у них принято мстить до седьмого колена…

Тем не менее, за неимением лучшего я была готова ухватиться и за эту подсказку, возможно, совершенно беспочвенную.

— Леди, это совершенно невозможно, — наконец проговорил закончивший скептическое созерцание меня лорд Авертер. — Не говорю уже о том, что брать на себя такую ответственность, как выезд с вами, я не готов… Не говорю даже о том, что в данный момент обязательства главы семейства выполняет мой дядя, и решение по вопросам такого рода должен принимать он. Но я, повторюсь, знаком с Высоким магистром Эйгоном, и он…

— Боится женщин? — вскинула я брови, в считанную долю секунду расстроившись и одновременно разозлившись. — Считает их, как и все герехтеры, грязными и недостойными?

— Леди Римия, не стоит делать скоропалительных выводов. Дело не в этом. Магистр Эйгон создал свой орден в соответствии со своим видением истины и путей приближения к ней. То, что плотские соблазны на этом пути порой могут быть губительны…

— Лорд Авертер, вам самому не кажется абсурдными столь строгие правила? Вы же со мной общаетесь!

— И это слишком дорого порой мне обходится.

Я не поняла эту его последнюю фразу, не поняла странного выражения его лица, словно бы вырвавшегося из-под контроля, и на всякий случай продолжила, как ни в чём не бывало:

— Какие плотские соблазны, я хочу просто поговорить, а вовсе не искушать человека, который по возрасту годится мне в дедушки! Я не кидаюсь на мужчин, если вы об этом. Или вы хотите сказать, что один короткий разговор со мной об ушедшем к Изначальному старом друге способен как-то развратить, свести с ума этого вашего…

— Римия! — лорд Авертер повысил голос, и это было… убедительно. Во всяком случае, я замолчала, пытаясь усмирить бунтующее внутри негодование и разочарование. — Не говорите глупости. Герехтеры не боятся женщин, более того, даже покровительствуют пяти женским монастырям, но личной встречи вам не добиться. Высокий магистр — человек занятой. Помимо лекций, которые он проводит не менее десяти в год, уважаемый лорд Эйгон принимает личное участие в обучении адептов ордена, постоянно консультирует Его Величество и Его семью по вопросам мирским и духовным, пишет книги и мемуары, участвует в международных теологических миротворческих конференциях и…

— Ладно-ладно! — я примиряюще подняла руки. — Пусть будет так, и этот ваш Эйгон Трикстер занят более, чем Чорай, получивший в распоряжение новую сотню грешников…

— Неуместное сравнение, леди.

— Как вам будет угодно. Но если вы его знаете лично, неужели он не примет вас?

— Разве речь идёт обо мне?

— Ваш дедушка…

— Мой дед явно не предполагал масштабы вашего энтузиазма.

— Я понимаю, что моя жизнь вас не интересует, — тихо сказала я. — Моя жизнь и моя смерть. Но хотя бы попытаться поучаствовать в попытке отыскать истинного виновника…

Лорд Авертер смотрит на меня — но первым отводит глаза.

— Сказать по правде, я уже ни в чём не уверен.

Обида и разочарование буквально жгли меня изнутри, хотя ничего нового я не услышала: глупо было бы думать, что лорд будет возиться со всеми моими желаниями и проблемами. Он не верит мне до конца — и не обязан! Не готов «брать на себя ответственность» — тоже не новость, иначе он давно был бы уже главой семьи, а не валял бы дурака…

Ну вот, теперь я думаю, как леди Кариса! А с чего я вообще решила, будто участие лорда Авертера в моей жизни выйдет за пределы перевода писем?

С какой стороны не посмотри, мой порыв был глуп. Не будет адепт этого пресловутого ордена компрометировать себя просьбами оказать содействие распутной женщине, даже с учётом всех прочих факторов. Возможно, следует обратиться к леди Карисе… Но мне нечего будет предоставить ей в ответ, увы. Лорд Авертер совершенно ко мне равнодушен и явно не планирует расставаться со своим орденом.

— Хорошо, я поняла, — как можно более ровно ответила я и опустилась на переставленный диванчик. Мне не хотелось оставаться и читать больше ему не хотелось, но уйти, образно говоря, хлопнув дверью, означало продемонстрировать свою обиду, своё неравнодушие — а делать этого было не нужно. Я забыла своё

День сегодня пасмурный, мой рубиновый принц, и моё письмо будет совсем коротким.

Сегодня умер Тос, мой пёс. Всё потому, что мой отвратительный брат, играя в войну, решил устроить всё по-настоящему. И пока он под предводительством своего гувернёра и наставника тренировал меткость в стрельбе по фарфоровым кувшинам, всё было нормально, хотя что за развлечение — уничтожать такую красивую посуду ради глупой и злой забавы, имитирующей самое отвратительное, что может быть под этим небом: войну. Воистину, Творец сам же отвернулся от своего творения, ничем иным я не могу объяснить…

Я стараюсь не смотреть в сторону лорда Авертера, а он не смотрит на меня, его взгляд устремлён куда-то сквозь, возможно, он вообще меня не слышит. Впрочем, мы договаривались, что я буду читать ему письма вслух для лучшего восприятия, а не о том, что он будет их внимательно слушать… Наверняка ему всё это надоело: и разговоры со мной, и мои просьбы и моё присутствие.

Когда с кувшинами было покончено — шестьдесят четыре штуки превратились в уродливые и бесполезные черепки (было бы чем гордиться, вот если бы он их вылепил…), брат решил усложнить себе цель: завязал Тосу на спину одну из сестриных плюшевых игрушек. Я увидела и вмешалась слишком поздно. И теперь моего единственного друга больше нет.

Иногда мне кажется, будто я приёмный ребёнок. Все эти люди мне чужды, их увлечения, их пристрастия, даже их сочувствие кажутся надуманными и фальшивыми. Я вспоминаю, как увидела тебя в первый раз, тогда, на приёме. Ты был… совершенно другой. Настоящий. Это было, как выстрел, раздавшийся над ухом, оглушительное осознание, за которым последовала абсолютная тишина. Я перестала воспринимать окружающий мир на какое-то время, его звуки, суету, даже лица людей, превратившиеся в нелепые цветные мельтешащие пятна. Только ты.

В самом деле. Нет никакой причины постоянно пытаться встречаться с ним и придумывать поводы задержаться. Лорд Авертер считает меня недостойной, осуждает меня и мою жизнь. Надо дочитать это письмо, а потом уйти и больше не приходить к нему самой. Никогда.

Я почувствовала то, чего никогда не чувствовала, стала делать то, чего никогда не делала: искать встречи, узнавать, кто ты, уже понимая, что не отступлюсь, что пойду до конца, чем бы мне это не грозило.

Мне — да. Но подставлять под удар тебя из-за нашей связи… Прости. Я просто плачу из-за собаки, и день сегодня на редкость унылый и серый. Завтра будет проще, может быть.

Всё ещё в ожидании ответа, какого угодно, хотя бы слова. Твоя рубиновая принцесса.

Может быть, завтра — или хоть когда-нибудь — действительно будет проще.

Глава 37

В городке Гладене, пригороде столицы Хоррена, я уже была раньше — с отчимом. Не в храме, принадлежащем или дружественном ордену герехтеров, разумеется, а в одном из полулегальных игорных клубов среднего калибра, где гойдел Лихаэр любил встречаться со своими многочисленными приятелями, точнее — потенциальными клиентами, любителями охотиться с собаками и втихаря лапать молоденькую перепуганную девчонку незаметно от её занятого всевозможными беседами покровителя. Впрочем, сейчас я уже сомневалась, так ли незаметно — мою девственность отчим строго берёг для выгодной продажи, но вот всё остальное, во-первых, считал небесполезным «опытом», а во-вторых, исподволь приучал меня не воспринимать собственное тело как нечто личное и приватное, а скорее, ощущать его объектом, товаром, не имеющим ценности как таковым.

Собственно, дом матери находился не так уж далеко от Гладена, и именно на этом легко проверяемом факте строился мой нехитрый план. Раз уж лорд Авертер мне отказал… что было ожидаемо, но от этого не менее обидно, оставалось попробовать найти подход ко второму относительно не враждебно настроенному ко мне человеку.

Целительница Сантима после инцидента с лордом Мизертом неожиданно стала более сдержанной, во всяком случае я перестала ловить на себе презрительные взгляды и слышать недовольное и зачастую оскорбительное бурчание вслед. То ли, хотя и верилось в это с трудом, непримиримая гойда сочла, что я и без того наказана немало, то ли она всё же меня пожалела — уж слишком жалкий и потрёпанный вид я имела после недолгого общения с жестоким хозяином. В последнее, то есть в жалость, поверить было и вовсе нереально, но факт оставался фактом: третировать распутную девицу семейная целительница временно прекратила. Утром на следующий день после не самого для меня приятного разговора с лордом Авертером в библиотеке его отца я пришла, точнее, приползла к гойде за ежеутренним противозачаточным зельем с очередными мелкими ранами по всему телу — следами ещё более мелкой мстительности ревнивого Лавтура. Представить на его месте его двоюродного брата я при всём желании не могла — несмотря на свою обиду, слишком похожую на простую сердечную боль, я хотела верить, что лорд Авертер не был бы таким… эгоистичным. Даже сейчас, когда он почти прямым текстом заявил мне о нежелании брать на себя ответственность, во всяком случае, за меня.

Стоя навытяжку перед хмурой целительницей, я чувствовала себя вещью, отслужившей своё потёртой мебелью, ни больше ни меньше. Даже с лордом Мизертом я в некотором смысле воспринимала собственное тело более… живым. Больным, но живым. Да, сумасшедший лорд надо мной издевался, зато остальные — пользовались.

Гойда коснулась подушечкой большого пальца проступивших синяков на плече и внезапно покачала головой, поджав губы — не знай я её лучше, могла бы подумать, будто она осуждает молодого господина за несдержанность.

— Подожди, — сурово велела она. — Сейчас принесу кое-что посильнее…

Это была удача.

Сантима принимала визитёров — меня и остальных слуг — в небольшом закутке перед собственной жилой комнатой. Большая часть необходимых ей ингредиентов хранилась тоже где-то там, в личных комнатах за дверью, куда мне не было хода. Кое-что, самое ходовое и часто используемое, впрочем, стояло на полочках прямо здесь. Дождавшись, пока закроется дверь, я решительно протянула руку к небольшой стеклянной банке с сушёными веточками непривычного бирюзового оттенка. Название этой целебной травы было мне неизвестно, но она частенько использовалась в противопростудных отварах, который я пила лишь единожды, года три назад. Простудой с тех пор болела ещё дважды, но в новые отвары для меня Сантима её уже не добавляла, потому что самая

Сантима закончила со всем быстро, а я стала раздумывать, как бы отыскать леди Карису, не столкнувшись с её сыном. Сходила в трапезную для слуг, к счастью, никого там не встретив, залила траву горячей, только пару минут назад кипевшей водой и замерла у окна, где-то в глубине души отчаянно радуясь тому, что ночь с Лавтуром прошла и потому хотя бы сегодня не повторится, что Мизерта в замке нет — правда, неизвестно, надолго ли, что кругом так безлюдно и тихо, и внутри меня всё временно успокаивалось и тоже становилось тихим, умиротворённым.

А потом бросила невольный взгляд в окно — и увидела во внутреннем дворике замка лорда Авертера, вокруг которого, очевидно, выведенные на столь редкую прогулку за пределы вольера, весело носились по снегу собаки.

Я уткнулась носом в стекло, от всей души надеясь, что лорду не придёт в голову смотреть наверх. От моего дыхания стекло мутнело, а я не могла перестать рассматривать этого мужчину, ненавидя себя за это — и в то же время получая какое-то горькое и чуть стыдное удовольствие от созерцания. Вероятно, мой лорд был неплохо закалён, потому что даже в такую морозную погоду вышел с непокрытой головой, и вместо массивной меховой шубы, какие предпочитал лорд Ликор, носил короткий тканевый сюртук. Может быть, его магический дар согревал? В сущности, я знала о нём так мало…

Внезапно лорд Авертер чуть наклонился, видимо, подзывая собаку, а та подпрыгнула, упираясь снежными лапами прямо ему в живот — и лизнула куда-то в нос. Я стукнулась лбом о горячее стекло — да что за наваждение, я уже, кажется, готова ревновать к собаке! Торопливо, в несколько глотков выпила остывший, неприятно сладковатый отвар травы с неизвестным мне названием — и пошла на четвёртый этаж, надеясь на то, что леди Кариса окажется на месте.

В её дверь я постучала неуверенно и тихо, как и полагалась женщине моего статуса, знающей своё место.

* * *

К счастью, леди Кариса оказалась на месте и даже согласилась меня впустить. Открыла мне служанка, после небольшой паузы, во время которой она вела диалог с хозяйкой и меняла выражение лица со скептически-недовольного на смиренное, я прошла внутрь и присела на краешек дивана. Четыре года прошло — и я действительно почти что не воспринимала себя любовницей её мужа, но, возможно, только я. Хорошо, что лорд Содель никогда не приглашал меня в эту комнату, даже во время редких отлучек жены в город…

— У тебя есть новости?

— Не совсем такие, какие вы хотели бы услышать, леди, — я почувствовала, как вредная трава, невзлюбившая мой обычно такой крепкий организм, жжёт глаза, словно молодая злая крапива голую кожу, и едва удержалась от того, чтобы не начать тереть их рукой. Губы тоже заныли и зачесались, ещё более неприятно, чем бывает после поцелуев.

— Аверт уже собирается уезжать? — леди даже встревоженно приподнялась с кровати, на которой изволила сидеть с вышивкой на коленях — вышивала она, разумеется, свои ненаглядные орхидеи. Наверное, её работа могла считаться искусной и сложной — мне-то самой рукоделие никогда не давалось — но выбранный ею ядовито-оранжевый цвет ниток вызывал непроизвольное отторжение.

— Ничего такого он пока не говорил… — надо признаться, он вообще практически ничего о себе не говорил, и в этом была моя вина — я занимала лорда исключительно своими заботами и проблемами, не удивительно, что ему надоело со мной возиться. — Леди, прошу вас… Мне нужно повидаться с матерью, — я всё-таки не удержалась и украдкой потёрла слезящиеся глаза.

— С какой матерью? — рассеянно отозвалась леди Кариса, моментально потеряв ко мне интерес и снова вцепившись в пяльцы с зажатой между ними тканью.

— Со своей матерью. Скоро мне, возможно, вынесут обвинительный приговор, а я и так не видела её уже пять лет… Не думаю, что кто-то из… из других членов семьи Бэкхейм согласится хотя бы выслушать меня. Но вы тоже мать, и я… взываю к вашему состраданию.

Наверное, мне должно было быть стыдно за такую святотатственную ложь. Я не скучала о матери, точнее, просто старалась не думать о ней. Женщина для утех на два десятка лет прощалась с собственной семьёй. Наверное, всё было бы иначе, если бы мать как-то больше участвовала в моей жизни после смерти родного отца, если бы она хотя бы раз попыталась вмешаться в наши взаимоотношения с гойделом Лихаэром, если бы хоть раз увидела просьбу о помощи, именно увидела, а не услышала: говорить вслух я попросту не решалась. Как ни абсурдно это звучало, но отчим оставил куда больше воспоминаний о себе, как плохих, грязных, так и хороших. Помимо прочего он решал со мной математические задачки и помогал со школьными заданиями на каникулах, многое мне рассказывал о жизни и мире в целом — и слушать его было интересно, если бы только интересу не мешал страх. Да он единственный заботился обо мне, и, даже понимая, что эта его небескорыстная забота имела далеко идущие планы в будущем и омерзительный довесок в прошлом, я не могла однозначно ненавидеть его сейчас.

Из раздражённых пахучей бирюзовой травой глаз потекли слёзы.

— Я должна попрощаться с ней, леди. Могу поклясться вам в храме Творца, что не сбегу, хотя я понимаю, что…

— Не могу же я с тобой поехать, — мать лорда Авертера снова отложила свою вышивку и недоумённо посмотрела на меня. — Поговори с Ликором. Решать такие вопросы — его прямая обязанность.

— Он не разрешает, леди, — я блефовала — и откуда только это словечко всплыло в памяти? Не иначе как из одной из бесчисленных карточных игр, невольной свидетельницей которых я была в детстве. — Леди, я единственная дочь у матери… Я не собираюсь сбегать, и даже не потому, что ни в чём не виновата. Жизнь в бегах не по мне, я откладывала деньги на будущее, но пока идёт следствие, банк не выдаст их. Пять лет я безвылазно прожила в замке, у меня нет друзей или сообщников, мне попросту некуда бежать. Леди, я прошу у вас не более двух дней для визита в Гладен, точнее, в пригород Гладена.

Шанс был минимален, я видела, что вдова лорда Соделя смотрит куда-то сквозь меня, явно досадуя

В дверь постучали совсем легонько, но гораздо увереннее, чем это делала я, а потом она распахнулась — и я не успела ни вытереть всё ещё катившиеся по щекам слёзы, ни вообще сделать что бы то ни было. Лорд Авертер застыл на пороге, переводя взгляд с меня на мать, а я мысленно прокляла себя же саму и свои непутёвые интриги. Потому что уже поняла, что произойдёт — как и свою полную неспособность повлиять на дальнейший ход событий.

— Мама?!. — он тоже был раскрасневшийся — от мороза и свежего воздуха, и на тёмно-сером расстёгнутом сюртуке темнел довольно чёткий влажный след собачьей лапы. — Я могу зайти попозже, если ты занята…

— Нет-нет, Аверт, очень удачно, что ты зашёл именно сейчас! — леди Кариса торопливо отложила отвратительно оранжевую орхидею и встала, подходя к сыну, словно боясь, что он успеет выбежать из комнаты. — У меня к тебе просьба. Я ведь нечасто обращаюсь к тебе с просьбами, сын?

По лицу лорда Авертера было видно, что он тоже всё понял и тоже бы всё проклинал, если бы подобное не запрещалось правилами ордена.

— Сопроводи эту… леди в Гладен. Ей нужно повидаться с родственниками, Ликор, как обычно, упрямится, а мне самой подобное будет проблематично.

— Мама, нет! — он действительно собрался дезертировать, но леди бесцеремонно ухватила сына за рукав. По сравнению с ним женщина казалась совсем маленькой и хрупкой, но в ней была этакая непререкаемая материнская властность, и я совершенно неуместно вдруг позавидовала лорду. Если бы моя мать так же перехватила мою руку, когда я подписывала тот магический контракт…!

— Мама, я буду занят, очень занят, к тому же я сомневаюсь, что эта леди…

— Договорись с ней сам обо всём. Она нечасто обременяла нас какими-то личными делами, и я думаю, что напоследок…

— Мама, какой ещё «напоследок», вся эта история со следствием и обвинением — чистая фикция, надеюсь, скоро это выяснится. Вот уж не думал, что тебя так легко разжалобить, особенно этой «леди», — в голосе лорда Авертера прозвучал сарказм, а я тоже поднялась, торопливо поправляя примявшуюся юбку.

— Леди Кариса, правда, не стоит, я уж как-нибудь…

— Помолчи, — неожиданно властно оборвала меня мать лорда. — Аверт, сопроводи эту леди к ней домой, ты меня понял? Я и так уже почти поверила в то, что у меня нет сына, надеюсь, ты позволишь мне сохранить хотя бы иллюзию этого «почти».

Словно нашкодившие и пойманные на горячем дети мы вышли из комнаты — дверь хлопнула за нами, в некотором смысле ставя точку всему произошедшему.

В ту же секунду меня прижало к стене, а лорд Авертер резко развернулся ко мне.

— Ловко, леди Римия, ничего не скажешь, — процедил он сквозь зубы. — Весьма находчиво. Умеете добиваться своего, правда, не ожидал. Вот уж не думал, что вы сможете договориться с матерью. Уж с кем, с кем, а с ней…

— Отпустите меня немедленно! — я не решалась повышать голос, хотя хотелось кричать. — Не льстите себе, да, я просила у вашей матери разрешения съездить в Гладен, но про вас и слова сказано не было.

— Да ладно⁈ Кто бы мог предположить, что вам удастся…

Давление магических пут ослабло, в горле у меня запершило, глаза опять стало жечь, а непрошенные слёзы хлынули с новой силой, как ни пыталась я их сдержать.

— Не поеду я никуда, можете быть спокойны, — зло проговорила я, отворачиваясь — даже ненастоящие, эти слёзы делали меня слабой, еще слабее и уязвимее, чем я была в действительности, особенно — рядом с ним. — С вами не поеду никуда, не нужны мне ни вы, ни ваш магистр, ни…

Лорд вдруг ухватил меня за плечо и снова прижал к стене, на этот раз безо всякой магии. Несколько секунд разглядывал моё заплаканное распухшее лицо. Это было унизительно.

Смешно. Я-то думала, что само это понятие мне бесконечно чуждо — после того, как все последние четыре года минимум, не считая предыдущих девяти, были одним сплошным унижением.

А потом лорд Авертер вдруг протянул руку и коснулся моей щеки, стирая предательскую горько-солёную влагу.

Молча.

Не грубо. Осторожно.

Я зажмурилась, не желая видеть его, боясь не справиться с собой и прильнуть к нему или вовсе разрыдаться, разбиться на маленькие-маленькие кусочки. Стояла долго, чувствуя одну его руку на своём влажном от слёз лице, и другую — на плече. И даже когда он отпустил меня и ушёл, так и не сказав ни слова, ещё долго не решалась открыть глаза.

Глава 38

Лорд Авертер злился.

Наверное, на его месте я испытывала бы те же самые чувства — если бы меня вынудили против моей воли и с неприятным мне человеком… Я едва не расхохоталась в голос от этих мыслей.

В этом смысле на его месте я и была — и злости, как правило, не испытывала. Самым нелепым образом злость, обиду, негодование во мне будили не те неприятные люди, а этот благородный лорд с его высокими моральными устоями. Практически незнакомый мне человек, он каким-то образом ухитрился — даже не желая этого! — перевернуть всю мою жизнь с ног на голову меньше чем за солнечную фазу. Уму непостижимо!

Но и я теперь невольно вмешивалась в его жизнь — и в некотором роде тоже её переворачивала. Отказать любимой матери лорд Авертер не смог, разъяснять, что я ей наврала, то ли не захотел, то ли посчитал ниже своего достоинства. В итоге три дня спустя рано утром, ещё до рассвета, мы вышли с ним за пределы замковой ограды и сели в заранее заказанный экипаж, который должен был отвезти нас в Гладен. Времени было около пяти утра, слуги — помимо моей Лиоки — ещё спали, как и господа Бэкхеймы, и при удачном стечении обстоятельств наш отъезд и вовсе могли не заметить. Некоторая сложность заключалась в целительнице Сантиме, ждущей моего обязательного ежеутреннего визита, но замолвить словечко за меня обещала сама леди Кариса — неслыханное участие. Я-то была уверена, что от пропуска одного дня ничего со мной не случится, тем более, что он должен был пройти так же невинно, как обычный день, посвященный молитвам.

И всё равно нервничала.

Лорд Авертер не выглядел невыспавшимся, напротив, собранный и молчаливый, он стоял у ворот, поджидая меня, с таким видом, будто в герехтеры берут исключительно тех, кто

Несмотря на холод, потребность во сне, ведущееся следствие, довольно мрачное настроение своего спутника, который, по сути, будучи надсмотрщиком, откровенно страдал побольше любого заключенного, нахлынувшее на меня внезапно в тот момент чувство было созвучно абсолютному счастью. Оторваться от дома, к которому я была привязана, точно цепная собака к конуре, целый день не иметь возможности столкнуться с его обитателями… Новые впечатления, новые лица, свежий воздух свободы, возможность узнать что-то о прошлом лорда Викона — что могло быть лучше?

В тесном пространстве экипажа лорд Авертер сразу же постарался отсесть от меня подальше, буквально вжавшись в сидение и уставившись в окно. Наверное, это было даже забавно со стороны, но эйфорическая головокружительная радость делала меня практически неуязвимой и одновременно живой как никогда — пусть на короткое время, но это было волшебное чувство.

Мерная и монотонная тряска укачивала, а ехать нам полагалось около трёх часов. На грани сна и бодрствования сквозь то и дело прижимающиеся к щекам ресницы я поглядывала на своего нелюдимого спутника. Сейчас можно было безнаказанно помечтать о том, как я перебираюсь к нему поближе и сажусь рядом, кладу голову на плечо или на колени, и он обнимает меня, как тогда, когда пытался выведать имя лорда Мизерта — так было бы гораздо лучше и теплее пережидать утомительный путь. Почему испытала это чувство к кому-нибудь другому? К тому же Лавтуру, он тоже молод и, вероятно, считается, что хорош собой. Я могла бы быть счастлива от какой-никакой, но взаимности, иллюзии этой взаимности — как минимум!

С лордом Авертером я была лишена даже иллюзии.

Наконец тряска сморила меня окончательно. Не уверена, что я всё же уснула, но, во всяком случае, видела сны. Это были очень странные сны — без картинок, но полные на удивление реалистичных ощущений. Я чувствовала прикосновения — бережные и непривычно целомудренные, как несколько дней назад, когда лорд утирал слёзы с моих щёк, к лицу и волосам, слегка намокшим от подтаявшего снега. Чуть шершавые кончики пальцев с едва уловимым горьким ароматом табака и мыльного корня касались лба, кончиков ресниц, скул, подбородка… словно слепому художнику непременно понадобилось нарисовать мой достоверный портрет. Я вся будто превратилась в податливую мягкую глину, которая только сейчас стала обретать некую человеческую форму.

Разумеется, моё дремлющее сознание беззастенчиво выдавало желаемое за действительное, но мне нравилось верить, будто лорд Авертер тоже хотел ко мне прикоснуться, просто не мог себе это позволить наяву, и его раздражение, его злость были вызваны этим противоречием, а вовсе не необходимостью сопровождать надоедливую меня на лекцию к Высокому магистру Эйгону Трикстеру.

* * *

Когда я проснулась, от полуснов — полугрёз ничего не осталось, кроме смазанных воспоминаний, как и положено бесплотным видениям. Правда, прическа несколько растрепалась, словно кто-то и впрямь зарывался в неё пальцами, но скорее всего дело было просто в усилившейся тряске. С собой я собрала совсем небольшую сумку — самое позднее к ночи мы уже должны были вернуться обратно. Где-то там внутри должен был оказаться гребень. Я стыдливо стёрла слегка запекшуюся в уголке губ слюну, причесалась, расправила чуть примявшуюся одежду. Лорд Авертер сидел неподвижно, с закрытыми глазами, на том же самом месте, что и в начале нашего путешествия. Вероятно, спал, хотя спящим и не выглядел: в нём не было расслабленности сонного человека, наконец-то отпустившего контроль над собственным телом и жизнью, напротив: он, казалось, даже во сне не мог перестать сдерживаться.

Долгая дорога подходила к концу. Стоило экипажу остановиться, как лорд моментально открыл глаза. Мы выбрались наружу — он-таки подал мне руку, но потом резко отвернулся, а я прижала двумя руками к животу свой саквояж и огляделась. Кругом сновали разношёрстные, шумные, крикливые и отчего-то с самого утра уже уставшие люди, — тому, кто хоть однажды посещал Гладен, трудно было не узнать сумбурный гладенский Широкий рынок. Как и все подобные места, он находился не в центре, а на окраине города, притягивая различную мелкокалиберную, презирающую закон, но довольно трусливую публику: шустрых карманников, пристрастившихся к запретным зельям и не имеющих денег на целителей страдальцев, готовых на всё ради очередной порции отравы, игроков, азартных, но малоимущих, вечно ошивающихся вокруг этих тёмных личностей доступных, неаккуратно и слишком ярко размалёванных девиц…

Лорд Авертер без особых проблем продирался сквозь этот сброд, прочий рабочий люд, первых покупателей, раскладывающихся и распаковывающихся припозднившихся продавцов, бестрепетно миновал лавки, телеги, равнодушных ко всему лошадей и даже коров, а вот я с трудом заставляла себя двигаться, то и дело сбиваясь с нужной траектории. В воздухе пахло свежим хлебом, пригоревшим мясом и отчего-то прокисшими мокрыми тряпками; людская многоголосица, лай и ржание полностью выбивали меня из колеи, к тому же отвести взгляд от разноцветных выставленных на продажу платьев и головных уборов, вышитых вручную полотенец и скатертей, деревянной и фарфоровой посуды, лавок со всяческой снедью и даже витрины с довольно-таки ладными на вид кинжалами и тесаками оказалось неимоверно трудно.

Соскучившиеся по впечатлениям глаза, нос, уши не слушались меня. Кажется, я замерла у витрины с серёжками и бусами из подкрашенного стекла всего на мгновение — несмотря на то, что у меня осталось немало подаренных лордом Соделем украшений, куда более дорогостоящих и ценных — но почему-то именно от этих дешёвых кустарных безделушек я глаз оторвать не могла. А когда пришла в себя, вдруг с ужасом поняла, что не вижу лорда Авертера поблизости, нигде — он был достаточно высок, чтобы говорить об этом со всей уверенностью.

…а если он этого и добивался? Стоит только сообщить агенту Урбаку о моём отсутствии, точнее, о побеге…

Вернуться самой в замок мне будет крайне проблематично, у меня и денег-то нет. Я испуганно заозиралась вокруг, эйфория спала, и я вдруг почувствовала себя изнеженной домашней зверушкой, попавшей в дикий голодный лес. Сновавшие кругом люди показались жуткими персонажами дьявольского маскарада: нелепо разодетые женщины бросали на меня косые насмешливые взгляды, неряшливые пропитые мужчины — оценивающие, и я покрепче прижала к груди саквояжик. Что же я за ворона такая, как могла потерять лорда Авертера? От волнения я вновь принялась бездумно перемножать и складывать в уме числа.

— Будете в лавку заходить, леди? — хмуро бросил

— Ну, так и не топчитесь у входа, не пройти людям! — буркнул хозяин лавки, и я торопливо отошла, ввинчиваясь в толпу. Надо прекратить паниковать и просто двигаться в том же направлении, куда мы шли, лорд Авертер не мог меня бросить и сейчас вернётся… А куда мы шли?

Чья-то ладонь мягко, почти ласкающе, прошлась по моему бедру, и я метнулась в сторону, едва не сбив с ног какую-то дородную гойду. Многочисленные подбородки, выглядывающие из-под пушистого коричневого капора, негодующе качнулись, а я вдруг обнаружила на боку своего саквояжика длинный лохматящийся по краям разрез.

— Под ноги смотри! — громогласно заявила гойда. — Ишь, глаза растопырила, что медные хорры…

Чья-то новая, уверенная и крепкая рука ухватила меня за локоть, и я, не оборачиваясь, отчаянно лягнула ногой подошедшего, попыталась ударить вторым, свободным локтем, одновременно вывернувшись из захвата, набирая воздуха, чтобы заорать…

— Леди Римия, вы с ума сошли⁈ — всхлипнув, я тут же обернулась на этот голос и едва не повисла на шее моего донельзя раздосадованного сопровождающего:

— Вы не ушли!

— Уберите руки, вы мне плащ порвёте! — лорд Авертер почти рычал. — Изначальный, за что мне это всё⁈ Я уже думал, вы сбежали!

— А я думала, что сбежали вы, — меня затрясло.

— Я⁈ У вас однозначно проблемы с рассудком, Сантиме давно пора было забить тревогу. Что с вашей сумкой, как вас угораздило её порвать⁈ Так. Идите рядом и только попробуйте ещё куда-то… — он вздохнул с видом великомученика, оборвал сам себя и взял меня за руку, сжал пальцы — не больно, но крепко. — Пойдёмте. Нужно где-нибудь позавтракать.

— А лекция?

Лорд Авертер закатил глаза.

— Сейчас ещё нет девяти утра, а лекция начнётся только в четыре часа дня, вы не знали? Многие люди, вообще-то, работают.

На мой взгляд, уж никак не ему было упрекать меня в праздности, но я не стала спорить. Мне не хотелось есть, и даже холод перестал чувствоваться. Идти с ним по почти что незнакомому городу, держась за руку, пусть даже и в перчатках, было… даже не то что бы хорошо. Необыкновенно. Как незаслуженный подарок Творца, как нечаянно доставшееся вкрапление из какой-то совсем другой недостижимой жизни совсем другой, незнакомой мне Римии.

Свободной.

Дышащей полной грудью, не оглядывающейся назад.

Может быть, даже любимой.

Глава 39

— Что это? — спросила я, с удивлением осматривая вполне респектабельное двухэтажное здание из тёмно-коричневого камня. Традиционных балкончиков там не было — стену украшали достаточно однотипные и какие-то безликие окна. Вместо ответа лорд Авертер для начала стянул с рук перчатки, потом тщательно стряхнул с головы снежные хлопья и только тогда соизволил ответить:

— Гостиница.

— Зачем нам гостиница, мы же не будем здесь ночевать?

— Разумеется, нет. Но до лекции ещё далеко, а сидеть всё это время в таверне или бродить по улицам этого захудалого городка слишком утомительно. Вы можете привести себя в порядок, например. Кстати, раз уж время у нас действительно есть, мы в самом деле могли бы навестить ваших родителей. Где они живут?

— Недалеко, — буркнула я, тоже зачем-то стягивая перчатки. — Меньше часа езды, но это не важно. Ехать туда нет никакой необходимости.

— Почему?

— А какая вам разница?

— Между прочим, из-за вас я буду врать собственной матери, а я предпочёл бы этого не делать.

— Так не врите. Вам совершенно не обязательно меня выгораживать.

— Родители не одобрили ваше решение о заключении контракта?

— Это моё личное дело, лорд Авертер.

Конечно, я могла бы и рассказать ему, если не всю свою незамысловатую историю, то хотя бы часть. Попытаться объяснить, что решение принимала не я, что и выбора у меня особого не было. Но я не стала ничего говорить — в этом не было смысла. Если бы лорд Авертер хотел бы знать правду, он бы спрашивал, а не осуждал наперёд.

А спрашивать он, кажется, не собирался.

— Ладно, идёмте, — лорд уже по привычке схватил меня за руку — и тут же отпустил. Прикосновение без перчаток воспринималось совершенно иначе. Не желая встречаться с ним взглядом, выслушивать ещё какие-нибудь нелестные комментарии или предложения, я прошла вперёд — тяжёлая на вид деревянная гостиничная дверь поддалась на удивление легко.

* * *

Идея насчёт гостиницы оказалась действительно неплохой. Можно было умыться и переплести волосы. Комнаты лорд Авертер заказал нам две (хозяин посмотрел удивлённо, но комментировать, конечно, не стал — такой обеспеченный клиент мог поступать как ему заблагорассудится), правда, располагались они совсем рядом, на втором этаже друг напротив друга, но всё же…

— Надеюсь, вы никуда не исчезнете и вас не нужно запирать на ключ, — насмешливо сказал лорд открывая передо мной двери «моей» комнаты.

— Надеюсь, вас тоже, — в тон ему ответила я. — А что потом?

— Раз уж вы не желаете навещать родственников… Достопримечательностей здесь особых нет, простые рабочие ландшафты. Можете поспать до обеда. Или прийти за своими письмами… Если они вам ещё нужны.

— Я приду к вам примерно через час, если вы не против.

— Мне кажется, даже если я буду против, вы всё равно придёте.

— Только не сбегайте.

Мы посмотрели друг на друга, и неожиданно для себя я увидела тонкий луч улыбки где-то в самых уголках его глаз. Впрочем, возможно, мне просто привиделось. Но я ушла в «свою» комнату почти вдохновлённая даже тенью этой улыбки.

* * *

Светлой тебе луны, мой рубиновый принц!

Умом я понимаю, конечно, что там, в Хорренхае, над твоей головой светит точно такая же луна, как и надо мной. Что сейчас у тебя тоже восхитительно тихая лунная ночь — в конце концов, не так уж далеко мы друг от друга находимся, во всяком случае, не в разных мирах.

Может быть, ты уже спишь, может быть, нет — читаешь, пишешь мне ответ или просто бездумно глядишь в окно. В любом случае, мне так нравится мысль, что над нами хотя бы одно небо… Но верится в это с трудом.

По словам наших умников, тех самых, что получают королевское жалование за всевозможные подсчёты и описания чужих деяния, а сами ничегошеньки не делают, в войне Хорренхая и Ирталии за последние несколько десятков лет совокупно погибло шестьдесят пять тысяч пятьсот тридцать шесть человек.

Что ты об этом думаешь?

Да-да, я и сама

Он надеется устрашить меня цифрами и воззвать если не к моему долгу дочери, то хотя бы к гражданскому долгу — в моих силах остановить вражду.

На его месте я не была бы столь оптимистична. К сожалению, мне также бесполезно взывать к его отцовскому чувству по причине полного его отсутствия.

Что мне статистика? Если бы ты знал, что творилось со мной в первые два дня после того, как ты уехал… Прости, если я делаю тебе больно, но я не собираюсь предаваться воспоминаниям, мне хочется рассказать, почему я жива до сих пор — и в прямом, и в переносном смысле.

На четвёртый день после твоего отъезда я пошла в военный госпиталь Римия. Отец ещё был занят, кругом царила разруха и суета, за снятием осады последовало невообразимое брожение, а я с Нодин, моей служанкой, которая носила тебе от меня записки, ну, ты помнишь, Нодин Цадат, переоделись — она поделилась со мной своей одеждой — и отправились в госпиталь. Границы города открылись, стали поступать раненые, и им нужны были любые свободные руки, так что никто не присматривался к нам, а если бы даже и присмотрелся… Говорю же, им действительно была нужна любая помощь.

Я остановилась перевести дух и глотнуть воды — на столе стоял кувшин со стеклянной крышкой.

— Странно всё это, — вдруг нарушил тишину лорд Авертер.

— Что именно?

Я-то, признаться, уже уверилась в том, что он меня не слушает и думает о своём, да и сама так погрузилась в текст, что почти забыла о его присутствии. Это письмо лорд Викон мне читал, но редко, и я помнила его плохо.

— Ваш интерес к этим письмам.

— Мой интерес сугубо практический, — сухо отвечаю я. — В них есть какая-то подсказка. А вот полное отсутствие интереса у вас…

— Тело Аека Ригса пару дней назад нашли в лесу, в трёх километрах от замка Бэкхеймов. Следы насильственной смерти — похоже, его зарезали.

Я не сразу вспомнила имя, настолько была удивлена внезапной разговорчивостью лорда и собственно самой репликой. А потом поняла, о ком речь.

— Гойдел Ригс, это же он тогда приходил к Сантиме за тем самым специфическим снадобьем для лорда Викона! А потом сбежал…

— Сбежал, но недалеко, как видите.

Я не знала, как реагировать на эту новую информацию.

— Случайное совпадение… или это всё-таки был не он.

— Разумеется, это был не он, Ригс — просто исполнитель, а вот кто-то позаботился о том, чтобы не оставить свидетеля, — раздражённо передёрнул плечами лорд Авертер. — С чего какому-то слуге травить деда?

— А если всё дело в пропавшем кольце? Оно, вероятно, было очень дорогим. Продав его, гойдел Ригс мог бы получить огромные по его меркам деньги.

— Так-то оно так, но кольца при нём не было. А с учётом того, что в бега он подался почти сразу же после смерти дедушки…

— Его ограбили и убили по дороге.

— Бедно одетый человек в глухом зимнем лесу. Кому вообще могла прийти в голову мысль, что у него есть что-то ценное? Тем более, далеко не у каждого гуляющего по лесу есть при себе холодное оружие.

— То есть, у него был сообщник, точнее, заказчик. И мы опять возвращаемся к тому, что это мог быть кто-то из прошлого лорда Викона. А раз из прошлого, значит, мой интерес к письмам вполне оправдан!

— Это просто любовные письма! — лорд Авертер скривился так, будто в этих самых письмах подробно описывались кровавые ритуалы жертвоприношений во благо Чорая.

— Генерал Райсмус со мной согласился — в них что-то может быть, — упрямо возразила я.

— Да ну? Вы и ему их читали?

— Нет… нет, конечно. Просто эта изумрудная принцесса…

— … знатная ирталийская леди — и этим всё сказано.

— А ещё это послание в завещании, — не обращая внимание на его слова, до обидного справедливые, продолжила я. — Такие странные фразы. Что ревность и верность — одно и то же, например. Что имена несут в себе какую-то особую силу — так, вроде.

— Имена? — задумчиво переспросил лорд Авертер. — Нодин — странное имя. Не ирталийское, но и не хорренхайское. Может быть, в Койдане…

— Почему бы и нет.

После завтрака и всех прочих дел и мероприятий времени до лекции осталось не так уж много.

Звучит абсурдно, но мне стало легче. Воистину, из каждого угла мне чудился Чорай, придумавший войну, заходящийся в приступах хохота. Впрочем, войну придумал злокозненный демон, но творили-то её люди, и я сомневаюсь, что он умудрился каждого подталкивать под локоть. Нет, не стоит нам перекладывать ответственность на далёкие демонические силы.

Война — дело рук людских.

Я падала в обморок снова и снова, мой рубиновый принц. Я не горжусь этим, но и не стыжусь, хотя Нодин умоляла меня вернуться — её саму тошнило, будто после скачек по рустайским холмам, а это весьма крепкая девушка, как мне казалось — совершенно непрошибаемая ни лицом, ни желудком. Мы с ней видели плачущих мальчишек и воющих от боли мужчин, отрубленные пальцы, руки и ноги, полувскрытые черепа и грудные клетки, пульсирующее сердце, гниющую плоть, выколотые глаза… Я падала в обморок, мой рубиновый принц, а потом вставала и продолжала делать то, что что от меня требовалось. После пары недель, проведённых там, я рану могу зашить наживую, мой милый.

Чего я до сих пор не могу понять — почему Изначальный до сих смотрит на созданный им мир через кривое зеркало и не замечает того, в какой тупик его мир зашёл. Мне стыдно за это богохульство, я знаю, что ты сам видел не менее страшные вещи, мой милый. И сердце твоё не ожесточилось, и вера твоя не поколебалась, ты лучше и сильнее меня. Но мне не понять.

Прости за такое сумбурное и злое письмо, это луна выбила меня из колеи. Люблю тебя, хочу тебя так же сильно, как и в каждую нашу встречу.

Твоя изумрудная принцесса.

* * *

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть, да что там — я вцепилась в подлокотники простого, но добротного кресла, на котором сидела, читая лорду Авертеру, вцепилась так, что костяшки пальцев побелели. Мне подумалось, что там, за дверью, непременно окажется либо королевская полиция во главе с палачом, либо взбешённый лорд Ликор, у которого я не отпросилась, либо… Но лорд Авертер, сидящий

Вернулся он довольно быстро, но своё первоначальное место занимать не стал, неожиданно подошёл ко мне, опустился во второе имеющееся в его комнате кресло. Не удивлюсь, если эта комната была лучшей во всей гостинице, лорд Авертер, кажется, умел производить впечатление не только на меня. Впрочем, всё куда проще: такие важные господа обычно выбирали заведения подороже, так что хозяин заведения был, несомненно, польщён и взволнован. Так или иначе, лорд Авертер опустился в кресло, побарабанил пальцами по столу и, чуть приподняв брови, посмотрел на меня.

— Леди Римия, есть… новость. Не самая приятная для вас, скажем так.

* * *

— Новость? — я, наоборот, привстала и отложила письмо в сторону. Разумеется, я сразу подумала о том, что Бэкхеймы обнаружили мою отлучку или… Но лорд Авертер встревоженным отнюдь не выглядел. Скорее, задумчивым.

— Я ожидал трудностей подобного рода и потому сразу при заселении отправил слугу с поручением. Слуга вернулся и подтвердил… мои опасения.

Лорд замолчал.

— Вам хочется, чтобы из вас каждое слово клещами вытаскивали?

Я разнервничалась и сразу же забыла о манерах. Но на мою грубость внимания не обратили.

— Лекцию магистра Трикстера вам посетить не получится, — лорд наконец-то поднял на меня свои темно-кофейные глаза, и несколько мгновений я просто на него смотрела. Но потом всё-таки очнулась.

— Почему⁈

— Потому что магистр Трикстер ввел нововведение: с этого года он не разрешает посещение лекций незамужним женщинам. А вы, несмотря на свою бурную… на свой образ жизни, формально всё же не замужем.

Я открыла рот, не в силах выразить возмущение и недоумение — всё сразу, но лорд Авертер продолжал:

— Женщинам, желающим посетить лекцию, необходимо предъявить на входе брачный жетон или иной документ, удостоверяющий… Одним словом, я закажу нам экипаж обратно.

— Лорд Авертер, — я наконец-то обрела дар речи, — но ведь это и вас касается. Это ваш родственник, это… Магистр Эйгон дружил с ним. И вы знакомы лично. Я прошу вас… Если не на лекцию, то после неё… Договоритесь о встрече с магистром! Как можно быть таким равнодушным⁈ Я не говорю о собственной жизни, но в память о лорде Виконе…

— Именно потому, что мы знакомы, — температура голоса лорда Авертера резко понизилась на несколько градусов. — Я уже говорил, что просто так никогда бы не вернулся домой. Мой приезд — моё наказание, к которому магистр Эйгон имеет самое непосредственное отношение. И если выяснится, что вместо того, чтобы выполнять непосредственный приказ главы ордена я нахожусь здесь… Ничем хорошим это не закончится. Никто не будет вести со мной разговоры. Приказы главы ордена не обсуждаются. А я его нарушил. Опять.

Он сжал лежащий на столе круглый золотой хорр, закрутил его и принялся разглядывать движение монеты так, словно в жизни не видел ничего интереснее. Я хотела было съязвить насчёт того, что соблюдение заповедей ордена для него было чистой формальностью, но вспомнила рубцы на его руках — и промолчала.

— Тогда… Не могли бы вы написать магистру Эйгону что-то вроде записки? Для меня. Да, вы наказаны, но вас же не исключили, и ваша рекомендация…

— Леди Римия, — почти с жалостью произнёс лорд Авертер. — Я ни в коем случае не собираюсь как-то обижать вас… Но поймите. Вы, точнее, ваш образ жизни, ваша, если можно так выразиться, профессия…

— Понятно, можете не продолжать, — я всё жзе не сдержалась. Хотелось бы сказать это с его же горьким сарказмом, но, похоже, мне просто это было не дано. — Действительно, о чём это я. Общение со мной — тёмное пятно на вашей биографии. Или уже были прецеденты? Не просто же так вас наказали.

— Не говорите глупости, — он вспыхнул и сам же на себя разозлился, ну и на меня заодно. — Разумеется, дело было в другом!

— Но вам так не доверяют?

— Леди, правила есть правила. Соблюдение правил дисциплинирует ум и тело, и…

— Заставляет искусно врать, — вполголоса добавила я. — Почему агент Миёс до сих пор не поговорил с магистром сам?

— Леди! Магистр Эйгон — глава крупнейшего в Хорренхае, достаточно автономного религиозного ордена! Даже во время военных действий с Ирталией официальные представители ордена были защищены от преследований, понимаете? Напрасно вы думаете, что добиться аудиенции так уж просто. Для визита агента полиции нужен орден с королевской печатью, это должно быть преступление как минимум государственного масштаба!

— Ладно, — мотнула я головой. — Я поняла. Полиция не будет напрягаться с таким капризным возможным свидетелем ради одного простого лорда, тем более, если уже есть всём удобный подозреваемый, вы не будете рисковать своей репутацией, а я просто тихо умру.

— Не… — начал было лорд Авертер, а я сделала шаг к нему и опустилась на колени — отточенное за столько лет, привычное телу движение. Конечно, сейчас я выполняла его с другой целью, трудно сказать, был ли это жест отчаяния и мольбы или непонятное, но какое-то неутолимое, жгучее желание ещё раз его задеть, уколоть.

Беспроигрышный вариант.

— Встаньте немедленно!

— Помогите мне. Пожалуйста.

Если бы я протянула руку, то могла бы коснуться его ноги. Что он сделает тогда? Оттолкнет меня — рукой или магией? А может быть, не выдержит и сдастся. Не может он не чувствовать, как искрит между нами воздух. Или я всё себе выдумала?

Вероятно, лорд Авертер увидел что-то в моём лице — калейдоскоп меняющихся картинок, которые я представляла себе, одну за другой. Как я оказываюсь ещё ближе, между его ног, кладу руки на его колени, а он наклоняется ко мне и…

— Встаньте. Немедленно.

Это было приказ. Приказ члена семьи Бэкхейм, которому я не могла сопротивляться.

— Чего вы добиваетесь? После этих ваших… уловок мне ещё меньше хочется иметь с вами дело.

— Куда уж меньше, — он был прав, был совершенно прав, вот только я никак не могла ему донести, насколько я вдруг оказалась беспомощна перед самой собой.

— Я отправлю вас обратно в замок, — процедил хозяин. — Сейчас. И если вы сбежите по дороге, вам же хуже. А я… я попробую добиться аудиенции у магистра Эйгона и поговорю с ним о дедушке. Без вас. И…

— Простите меня, я не хотела ничего такого, простите… — я придержала его за локоть, сразу же поняла, что опять делаю что-то не то, и торопливо забормотала. — Простите, я не знаю, что на меня находит, то есть, я знаю, что не должна, но…

Лорд Авертер высвободил руку.

— Вам так неприятно, когда я вас касаюсь?

Он даже не дождался, пока я покину его комнату — вышел.

* * *

Мне захотелось отвесить себе оплеуху — лорд прав, я совершенно ненормальная. Вот только предложенный им план мне совершенно не нравился. Подставлять лорда Авертера я не хотела. Возвращаться в замок Бэкхеймов вот так, ни с чем — тоже.

Но у меня было полчаса… И около часа до начала лекции, как бесстрастно показывали часы на стене.

…никогда в своей жизни я не совершала никаких безумств, даже подписание магического контракта нельзя было отнести к таковым. Но знакомство с лордом Авертером что-то изменило во мне, точнее — не столько он сам, сколько мои чувства, ранее не знакомые мне, а теперь с трудом умещавшиеся внутри. Не знаю, чем иным, кроме как безумством, можно объяснить то, что я сделала. Я схватила со стола золотой хорр, повертела в руке — хотя в ценах я и не разбиралась, надо полагать, экипаж на эти деньги можно было нанять попросту королевский. Подошла к платяному шкафу, открыла — и увидела комплект запасной одежды. Разумеется, такой человек, как лорд Авертер, не отправился бы никуда без возможности переодеться в случае чего, его собственный саквояж был куда больше и вместительней моего. Я стянула платье с такой скоростью, какой сама от себя не ожидала, натянула брюки, закатав их снизу и немилосердно всунув в них тонкую сорочку, которую надела под платье, поверх надела висящую там же белоснежную рубашку — о, проклятые мелкие пуговицы, особенно на рукавах, может быть, из-них мужчины по большей части такие раздражительные? Закатала слишком длинные рукава рубашки. Пальцы дрожали — я не то что боялась, почти была уверена, что лорд Авертер вот-вот вернётся и застанет меня за этим возмутительным занятием. Сапоги пришлось оставить свои, по счастью, они были простыми, без каблуков, тёмными сапожками и не должны были привлечь к себе много внимания. Оставались волосы — я укуталась в просторный плащ лорда, по счастью снабжённый капюшоном: очертания фигуры так просто не угадать, собранные в узел на затылке волосы было не видно. Лицо… что ж, косметику я не использовала после умывания, назвать его мужским, конечно, нельзя, но это смотря как присматриваться. Сойду ли я за юного неловкого паренька в мешковатой одежде, скажем, отца или старшего брата — или нет? Не думаю, что те, кто будет проверять входящих в храм, станут фанатично выискивать незамужних гойд, противозаконно стремящихся к познанию и постижению мировоззрения герехтеров. Скорее всего, это простая формальность.

Оставались сущие «пустяки» — выбраться из гостиницы незамеченной, найти экипаж, добраться до храма… а дальше — посмотрим. Потом лорд Авертер может как угодно меня обзывать, оскорблять и даже побить, если ему угодно.

…не знаю, что на меня нашло.

Глава 40

Выбраться из гостиницы незамеченной мне удалось на удивление легко: я заблудилась даже в таком маленьком здании и в итоге оказалась в другом холле, ведущем не на оживлённый проспект, а в какой-то маленький внутренний дворик, где по грязно-розовому снегу бодро сновали упитанные бурые крысы, ленивая, заросшая густой клочкастой шерстью собака безучастно наблюдала за их передвижениями из старой покосившейся будки, а в углу были горкой свалены пищевые отбросы: овощные очистки, желтоватые кости и что-то ещё, тёмное и, вероятно, сгнившее. При этом воздух был на удивление свежим, морозным. Снегопад решил сделать передышку, и небо, низкое, серое, словно никак не могло отойти от тяжёлого послеобеденного сна.

Экипаж удалось поймать не сразу. Наконец хмурый возница на стареньком экипаже — старше меня раза в два, не меньше — остановился, покосился на существо в плаще и мешковатых брюках сверху вниз, вопросительно и сурово, но протянутый золотой хорр и названный пункт назначения существенно снизили градус подозрительности. Храм, пользующийся покровительством ордена герехтеров, я уже видела — мы с лордом Авертером прогулялись до него ещё утром. Высокие прямоугольные окна этого достаточно вместительного здания, чёрного, как и все храмы Изначального, были выкрашены в белый цвет. Цветовой контраст резал взгляд.

Мы ехали совсем недолго: лорд неслучайно выбрал ту гостиницу. Я стала выбираться наружу, судорожно размышляя о том, насколько будет подозрителен надвинутый на лоб капюшон, зацепилась краем плаща за какой-то мелкий гвоздик и так разозлилась, что едва не передумала идти. Наконец, экипаж уехал, а я осталась. Здесь было людно, просторно и оживлённо.

У входа в храм толпились люди.

Меня это искренне удивило, я бы даже сказала — поразило. На мой взгляд, посещение храма для местного люда, не избалованного свободным временем, могло бы быть чем-то вроде утомительной обязанности, но никак не вариантом желанного досуга — для более приятного времяпрепровождения существовали таверны, пабы и прочие забегаловки с выпивкой, музыкой, танцами, доступными девицами и возможностью небольших, но азартных ставок. Однако вряд ли кто-то заставлял всех этих людей сюда приходить. Обычные горожане: лавочники, труженики мануфактур, возможно, даже преподаватели… Я вглядывалась в спины ожидающих и не заметила ни одной женщины.

У входа действительно стоял проверяющий: высокий худощавый человек в белом с вкраплением золотых нитей одеянии, ниспадающем до пола, перевязанном на талии широким поясом. Я подходила с нарастающим беспокойством: дура ты, Римия, и кого ты хочешь обмануть? У тебя не мужская походка, и росту в тебе никакого, и…

— Пусти! — заорал вдруг один из потенциальных посетителей. — Не твоё дело!

Тут я увидела, что стоящий на входе служитель с непроницаемым — ещё более непроницаемым, нежели у лорда Авертера, лицом — вытянул вперёд руку, преграждая путь крикливому, явно нетвёрдо стоящему на земле страждущему знаний и божественному откровений мужчине:

— Людям во хмелю закрыт вход в храм.

— Сам ты во хмелю! Завтра выходной, а ты, белоручка, и понятия не име…

Буян, махнувший было кулаками на служителя, вдруг зашатался, захрипел и упал, схватившись обеими руками за горло, а стоявшие вокруг люди метнулись в стороны. Но ничего страшного не произошло — через пару минут выпивоха, вероятно, экстренно протрезвлённый магическими путами, поднялся и, шатаясь, побрёл прочь от храма, а заждавшиеся горожане с удвоенным энтузиазмом стали брать штурмом вход. Я стряхнула минутное оцепенение и постаралась влиться в эту небольшую, пёструю, но при этом монолитную толпу.

Никто меня не остановил.

* * *

В храме было… обыкновенно. Единственное отличие — выкрашенная в чёрный цвет кафедра для выступавшего находилась на ступенчатом возвышении, что было оправданно ввиду достаточно обширной внутренней площади —

Люди переговаривались между собой, кто-то приглушённо смеялся, кто-то молился в углах, закрыв лица руками для большего сосредоточения.

Что ж, орден герехтеров пользовался популярностью. Наверное, дело в доступности: в Гладене просто не было другого бесплатного досуга, посещать игорные дома и пабы — удовольствие не для всех. Я старалась не слишком-то оглядываться, не привлекать к себе излишнего внимания, хотя так и тянуло оборачиваться каждые несколько секунд. Умом я понимала, что лорд Авертер ещё никак не успел бы здесь появиться, да и не должен был — я не очень-то поверила обещанию поговорить с магистром Эйгоном, но не исключала, что злость на мой побег может придать ему решимости. Его возможное появление здесь и сейчас, его закономерная злость пугали, но в равной степени я не представляла, что буду делать, если лорд просто вернётся в замок Бэкхеймов без меня. Я не взяла с собой ничего, кроме заветных писем, сложенных в холщовый мешочек цилиндрической формы, который в свою очередь был спрятан во внутреннем кармане плаща — их нельзя было оставить без присмотра, но вот про деньги на обратную дорогу не подумала совершенно. В любом случае, я должна была попробовать добиться разговора с магистром Трикстером. О письмах, о прошлом лорда Викона, о его возможных врагах из этого прошлого, пожелавших поквитаться с ним в настоящем.

Только что мне это даст?

Допустим, я узнаю, что они были, эти самые враги. И что дальше? Агент Урбак не пожелает меня выслушать, он мне ни за что не поверит. Добыть доказательства я не смогу, не успею, да и из замка меня больше никто не выпустит. Бэкхеймы не будут напрягаться, ни один из них. Разве что магистр Эйгон возжелает справедливого отмщения за смерть старого друга… Но откуда мне знать, насколько важной была для него эта дружба? Последние пять лет глава ордена герехтеров не посещал лорда Викона, хотя, вероятно, мог. Внука его наказал…

Мои шансы чего-то узнать и добиться слишком близки к нулю.

Но всё же это лучше, чем просто сидеть без дела в замке Бэкхеймов, ожидая того, что всё разрешится само собой, выдавливая из себя улыбку в ответ на зубодробительные радужно-оптимистичные планы Лавтура на наше счастливое совместное будущее где-то на периферии его жизни с законной супругой, слушая бурчание лорда Ликора о росте цен на табак и ветчину…

Нет уж, риск был оправдан, каким бы ни было последующее наказание, оно не сделает хуже, чем есть. Даже если после храма я отправлюсь прямиком в Хорренхайскую темень — неделей раньше, неделей позже. Ничего это не изменит.

А ещё магистр ордена герехтеров был частью мира лорда Авертера, закрытого и непонятного мне мира, о котором я почти ничего не знала — но очень хотела узнать.

* * *

Магистр Эйгон появился из самой обычной двери в стене справа от белой кафедры. Без грома небесного, не в снопах чёрного пламени, не в белом сиянии. Правда, в первый момент он действительно показался мне сияющим — наверное, по контрасту с чёрными стенами храма. У него, как и у дежурного служки, одежда была белая, но без золота, очень простого покроя, просторная ниспадающая мантия, перевязанная широким белым же поясом. Пышные до плеч волосы, усы и короткая бородка, аккуратные полукружья бровей — седые, белоснежные с лёгким серебристым отливом. Ему можно было дать и шестьдесят, и семьдесят, и восемьдесят лет — последнее, с учётом давней дружбы с лордом Виконом было вероятнее, высокий рост и крепкое телосложение невольно заставляли почувствовать уважение к человеку, сохранившему такую стать и здравый ум в столь преклонном возрасте.

Его лицо было изборождено глубокими морщинами — не мелкой сеточкой неровностей и складок на оплывшей и обрюзгшей коже, нет. Морщины магистра Эйгона больше напоминали шрамы, словно когда его вырезали из камня, а потом нанесли финальные штрихи остро заточенным лезвием. Носогубные складки, глубокие полосы морщин на чётко очерченном выпуклом лбу. И ещё один рубец, пересекающий лицо наискосок от правого угла лба до середины левой щеки — действительно какой-то давний шрам, ставший органичной частью сурового и непоколебимого облика главы ордена герехтеров.

Никаких магических эффектов, как я уже говорила, не было, но с появлением магистра в той части храма, что предназначалась для проповедей и включала в себе кафедру и статую Творца, воцарилась тишина, такая моментальная, гулкая и топкая, словно я оглохла — или все прочие онемели. Я видела, как торопливо рассаживаются по скамейкам посетители, но не слышала ни шарканья ног, ни шелеста одежды, ни остаточных шепотков. Захотелось потереть уши, но я не решилась и тоже опустилась на ближайшую скамью. Сидящий рядом со мной мужчина лет сорока даже не обернулся на случайного соседа.

Голос магистра Эйгона был глубоким и звучным, и он резал тишину, как топлёное масло.

* * *

— Мы знаем, что созданы Изначальным из праха земли и небесной пыли, таким образом, сочетая в себе святое и греховное, земное и небесное. Человек был слеплен из теста, как бездушная и бессловесная глиняная плошка, но пошёл дождь и погас огонь, в котором творец мог бы закалить слабую плоть. С тех пор человек слаб перед пламенем и страшится его, но благословляет дождь…

Взгляд магистра был устремлён куда-то поверх голов своих слушателей, что не мешало ему удерживать внимание своей не обременённой печатью интеллекта аудитории. Его речь мне… понравилась, хотя изначально я и не собиралась вслушиваться в какие бы то ни было религиозные проповеди и абстрактные рассуждения. Очевидно, глава ордена прекрасно понимал, что заумных метафизических рассуждений эта публика не поймёт — и в то же время умудрился не опуститься до примитивного уровня. Какие-то байки и легенды, присказки и наглядные примеры перемежались с конкретными этическими наставлениями, впрочем, универсальными во все времена и для любых сословий.

Магистр Эйгон отнюдь не выглядел религиозным фанатиком, напротив, казался здравомыслящим человеком.

— Существование Изначального, вложенной в человека души, вершину созданного им мира, не подлежит сомнению, — ровно говорил магистр Эйгон, —

В сдержанных интонациях магистра Эйгона мне чудились слабые отзвуки интонаций моего молодого хозяина — ещё куда более живого, эмоционального, порой насмешливого и высокомерного, но всё же нечто общее, несомненно, было.

Меня это пугало.

— Почитая Творца, восхваляя Творца, руководствуясь его заветами, не стоит слушать сердце своё больше разума только потому, что голос сердца пронзителен и громок. Нет, наш путь — за разумом, его тихим, устойчивым и верным голосом, ведущим нас к долгу. Не спрашивай себя: что хочу я? Спроси: что должен я? Не проси утешения, не ищи забвения, не алкай прощения, это ложные огни в царстве душевной тьмы. Ответь: что ты должен? И твой ответ превыше всех внешних наложенных пут и оков. С рождения на каждое живое человеческое существо возложен долг: быть сыном, быть мужем, быть отцом, быть работником, быть подданным. Но помимо внешних обязательств несравнимо более важен внутренний долг, выбранный каждым из вас по силам вашим. Спросите себя. Ищите ответ. А найдя, не сходите с этого пути. Ваша дорога к Творцу и его благословению не может быть обусловлена ни расчетом, ни выгодой, ни стремлением к счастью или наслаждению… Только долгом.

Я слушала, невольно начиная слегка раскачиваться в ритме монотонно убаюкивающей речи.

Как узнать, в чём он, мой внутренний долг? Спасти себя и получить свободу? Что это, как не стремление к «выгоде или наслаждению»? Найти убийцу лорда Викона? Дать восторжествовать справедливости, согласно которой невиновный не должен страдать, а виновный обязан быть наказан?

Наверное, так. Вот только это был слишком уж глобальный для меня «долг». Не для моих плечей, пожалуй. Или я что-то поняла неверно?

Сейчас мне было трудно представить дружбу лорда Викона, такого улыбчивого, доброго, позитивного человека, бережно хранящего письма от давней возлюбленной, и этого сурового храмовника, обладавшего явно весьма практичным разумом и внешностью легендарного «северного воина». Не хватало только боевого посоха со стальной иглой в навершии и кольчуги из чернёного серебра.

Спустя приблизительно полтора часа магистр стал завершать выступление, чутко уловив момент, когда у слушателей начали стекленеть глаза. Последние пятнадцать минут стали для меня неожиданностью: с теоретизирования магистр внезапно перешёл на совершенно практические бытовые вопросы.

Неподалёку от храма открывался школарий для детей младого возраста — для отпрысков работающих и многодетных женщин, за чисто символическую плату. А если кто-то из жён или сестёр уважаемых прихожан — я обратила внимание на то, что магистр обращается только к мужской части присутствующих — ещё не имеет работы, но нуждается в ней, то на западе Гладена открывается новая больница, бесплатно принимающая неимущих и малоимущих, куда требуются помощницы для целителей…

В конце лекции явно уже знакомые с процедурой слушатели безо всякого внешнего понукания разделились на две неравные группы, одна из которых — меньшая числу — оставила пожертвования, вкладывая монеты в белый непрозрачный деревянный ящик, который держал один из служек. Другая же часть посетителей, видимо, страждущих, направилась с жалобами, пожеланиями и разными бедами к ещё одному седовласому старцу и трём его помощникам, очевидно, рангом пониже. Те деловито принялись беседовать с подошедшими, делать какие-то записи и пометки в тетрадях… Надо полагать, финал лекции был самым долгожданным умело продуманным моментом.

К самому магистру не пытался подойти никто, и он, зорко оглядев пространство мигом зашумевшего разбуженным пчелиным ульем храма, повернулся к той двери, откуда пришёл.

А я растерялась, не зная, как воспользоваться предоставленным шансом — и в то же время отчаянно страшась его упустить.

Глава 41

— Магистр Эйгон! — окликнула я повернувшегося ко мне спиной старика, одновременно поражаясь тому, как просто у меня это вышло — никакой охраны, никакой свиты, а с другой стороны — стараясь не выдать голосом свою принадлежность к женскому полу, всё больше начиная чувствовать глупость и бессмысленность этого стихийного маскарада. — Постойте, магистр Эйгон!

— Слушаю вас, юная загадочная гойда, — он остановился, развернулся, но вопрос задал ещё до того, как посмотрел на меня своими на удивление тёмными ясными глазами, так ярко выделявшимися на фоне седины и достаточно бледного лица. — Или, скорее, леди?

— Вы поняли…

— В следующий раз, если захотите спрятаться, забудьте о том, что хотите спрятаться или хотя бы не делайте это столь нарочито. Никто так не бросался в глаза и не привлекал к себе внимания, как вы сегодня.

Наверное, я покраснела, хотя под капюшоном этого было не видно.

— Простите, я знала, что мне сюда нельзя, — проще покаяться сразу. Людей в зале было так много, а я была совершенно уверена, что магистр вообще не смотрел ни на кого из своих слушателей в отдельности, и сейчас его абсолютно бесстрастное лицо и проницательный взгляд казались мне проявлением магических способностей — как минимум! Впрочем, Эйгон Трикстер очевидно не собирался требовать от меня немедленно покинуть храм и вообще был настроен на удивление миролюбиво.

— Почему же нельзя?

— Я не замужем, — ответила я, чувствуя себя до ужаса нелепо.

— Изначальный поведал нам о грехах, коих следует избегать, и брак среди них не значится, это верно, — магистр чуть сощурил глаза. — Но также в книге истины нет ни одной строки, осуждающей юную девицу, не заключившую брачный союз, и ничего не сказано о запретах для незамужних девиц касательно посещения храмов и публичных лекций моего ордена. Напротив, где же ещё можно найти утешение и спросить совета если не у самого Изначального, то у его смертных служителей?

— Значит, незамужним девушкам можно посещать ваши лекции? — тупо переспросила я.

— Я бы сказал, даже нужно, юная леди. Возможно, только в храме они узнают, что девицам не подобает разгуливать в мужской одежде, если уж родители не научили их этому раньше.

…вот я дура! Авертер меня обманул, да так элементарно, даже не приложив к этому мало-мальских усилий, а ведь я могла бы заподозрить хоть что-то, но нет! Лорд попросту соврал, а я поверила, даже облачко сомнения не закралось… — Мне нужно поговорить с вами, — сказала я, с ужасом вдруг понимая, что совершенно не готова

— Именно со мной? Думаю, мои помощники в состоянии оказать вам необходимую помощь, леди, если вы попали в трудную ситуацию. Среди герехтеров есть и знахари, если…

Я поняла его с полуслова: действительно, самая распространённая «трудная ситуация» для незамужней девицы моего возраста: незаконная связь, принесшая нежелательные плоды. Даже интересно, какую именно помощь могут они оказать.

— Или у вас сложности с родителями?

— Нет, дело совсем в другом. Мне нужны именно вы, ведь вы же — магистр Эйгон Трикстер? Мне посоветовал поговорить с вами генерал Райсмус.

— Антур? Вы знакомы с Антуром Райсмусом, юная леди?

— Почти незнакома, речь на самом деле пойдёт о лорде Виконе Бэкхейме.

Магистр Эйгон не шелохнулся, не издал не звука, но я почувствовала невидимые мягкие волны, проходящие сквозь меня, словно бы он мог без труда читать мои самые сокровенные мысли и теперь просто хотел понаблюдать, как они совпадут со словами.

— Незамужняя леди, одна, в храме, одетая в мужскую одежду, прячущая лицо, называющая такие имена… Кто вы?

— Моё имя вам ничего не скажет, но меня зовут Римия, — я стянула капюшон, наконец-то — в храме было тепло, пожалуй, даже слишком тепло. Магистр продолжал меня разглядывать, стоя неподвижно, не делая ни жеста, с тем же бесстрастным лицом, но я почувствовала вдруг, что незримая волна, всё ещё раз за разом накатывающая на моё тело, изменилась — стала жарче, а размеренный ритм сбился. Почему-то он отреагировал на моё лицо, куда сильнее, чем продемонстрировал — я отметила это как бы между делом, не уверенная до конца, что это не только фантазии.

— Леди Римия… Вы часом не ирталийка? В вашей речи нет акцента, но…

— Что вы, конечно. Нет, я всю жизнь прожила в Тарсмусе в часе езды от Гладена, как и мои родители, хотя отец, кажется, родился в деревне чуть ли не на границе с Римуаром. Мать, наверное, и не знала, что в Ирталии есть городок с похожим названием.

— Может быть… Да, есть там такой городок. Что ж, пройдёмте, поговорим, леди. Вы называете имена хорошо знакомых мне людей. Имейте в виду — всё, что вы скажете, будет очень легко проверить.

Я перевела дух. Пока что всё удавалось мне легко. Слишком легко.

Так легко, что становилось не по себе.

* * *

— Кто вы? — повторил магистр, даже в уютной, почти домашней обстановке небольшой комнатки в глубине переплетения внутренних храмовых ходов не утративший своей благородной величественности. Мы сели по обе стороны стола из чёрного дерева, словно очерчивая разделявшую нас границу, на столе стояли две свечи на крохотных блюдцах, уже доверху залитых расплавившимся белым воском. Казалось, любая следующая капля непременно оставит свой след на потёртой деревянной поверхности, и мне стоило больших усилий следить не за свечами, а за лицом магистра, чёрными провалами его глаз и почти светящимися белым серебром волосами. Отчего-то я ожидала явления куда более грозного и, если так можно выразиться, злого человека, этакого компромисса между безжалостным военачальником, заставляющим молоденьких солдатиков есть сырую землю до кровавых пузырей и садистом-вивисектором, с наслаждением наблюдающим за корчащимися в муках грешниками. Но пока что магистр Эйгон мне скорее нравился. Он был строг и суров, безусловно, но при этом обладал манерами придворного рыцаря, а ещё — и это сразу подкупало — выглядел на редкость здравомыслящим человеком, ценящим справедливость. При его-то должности — действительно редкость. Впрочем, надо полагать, несдержанные безумцы, грезящие божественным откровением, не добираются до вершин, это удел людей, прекрасно понимающих, в каком мире они живут — и не рассчитывающие на помощь Изначального и его непосредственное участие, по крайне мере, при жизни.

На свой вопрос магистр Эйгон ждал сейчас информативного прямого ответа, и на этом ответе наш разговор должен был закончиться — не потому, что магистр испытал бы искреннее возмущение, узнав о роде моих занятий, а потому, что ему попросту не пристало общаться один на один с такой, как я, вот и всё.

— Римия, — повторила я. Но врать и умалчивать тоже не стоило. — Я живу в замке семьи Бэкхеймов, господин.

Его пальцы вдруг коснулись моего лба, мягко отодвигая предательски вылезшую из причёски прядь. Это был в большей степени жест целителя, а не заинтересованного мужчины, тем более — крайне пожилого человека и храмовника, но я всё равно вздрогнула, инстинктивно вжимая голову в плечи.

Некстати подумалось о том, как потеплела идущая от него магическая волна, о том, что мы совершенно одни, а дверь плотно закрыта…

Впрочем, глупые страхи не имели под собой оснований. Крепкая рука, в изобилии усеянная старческими пятнами, но всё ещё сильная и не дрожащая, мимолётно коснулась моего уха, испещрённого разноцветными мелкими камушками. Слишком длинные рукава белой мантии позволяли магистру прятать кисти рук целиком, и, оставив многострадальное ухо собеседницы в покое, он сжал их перед собой, словно внезапно замёрз.

— Артефакты магического подчинения, — констатировал магистр с явным неудовольствием. — По чьей воле вы здесь?

— По своей собственной, — сказала я и торопливо добавила. — Никто не знает, что я здесь, никто меня не посылал. Я… была знакома с лордом Виконом последние несколько лет…

— Трудно жить в замке и не познакомиться с его хозяином. Так о чём вы хотели поговорить со мной?

— Вы знаете, что лорд… что лорда Викона не стало половину солнечной фазы назад?

Магистр неопределённо качнул головой, из чего я сделала вывод, что ему об этом, конечно же, известно, во всяком случае, он не удивлён.

— Полицейский агент считает, что лорда Викона убили.

— Вот как? — чуть приподнял брови глава герехтеров. — И кто же?

— Я.

Глава 42

— А вы так, надо полагать, не считаете?

— Я никого не убивала, клянусь вам! Но… лорд Викон завещал мне крупную сумму денег. Достаточную, чтобы освободиться от этого, — я тоже потеребила инкрустированное магическими камнями ухо. — К тому же…

Изложение всех обстоятельств дела заняло совсем немного времени — письма я оставила напоследок. Магистр Эйгон слушал меня внимательно, не перебивая. Умение быть не только хорошим рассказчиком, но и слушателем, ещё больше внушало к нему уважение.

— Леди Римия, вы хотите, чтобы я вмешался в расследование?

— Н-нет, — неуверенно ответила я. — Вряд ли это возможно, к тому же мы с вами совсем незнакомы, да и… Вряд ли вы будете рисковать своей репутацией и тратить своё время, просто поверив мне на слово.

«Хотя он уже тратит, — мелькнула в голове нечаянная мысль. — Но почему? Хочет

— Рад, что вы так здраво смотрите на вещи. Так чего вы хотите?

Он наблюдал за мной, и от этого тёмного неподвижного взгляда мне становилось не по себе. Я уставилась сначала на свечи — воск уже перелился через край блюдечек и намертво прилип к столешнице. Потом на руки магистра Эйгона: погрузившись в мою маленькую историю, он неосознанно барабанил пальцами по столу какой-то сложный причудливый ритм, просторные рукава мантии то и дело соскальзывали до середины предплечий. Если присмотреться к коже — всё же выдававшей солидный возраст, хотя и не столь уж дряблой — можно было заметить следы застарелых шрамов.

Если бы не лорд Авертер, я не обратила бы внимания на узкие, но глубокие белёсые полосы, даже бороздки, а теперь не могла оторвать от них взгляда. И к своему ужасу чувствовала, что подаренное мне судьбой время истекает, а на языке у меня вертятся совершенно не те вопросы.

За что наказали моего хозяина, например. И для чего нужно это чудовищное самоистязание? И как его прекратить, потому что это ни в какие ворота…

— Я хочу попробовать разобраться. Если лорда Викона действительно убили… а сомневаться в этом не приходится, то кто бы это мог быть? Он вёл тихую замкнутую жизнь. Даже с членами семьи встречался редко, хотя ни с кем не был в ссоре. Да он вообще ни с кем не встречался, постоянно вспоминал прошлое, перечитывал старые письма, — я чуть споткнулась на этом слове. — Поэтому я подумала… подумала, что те, кто может желать ему зла, кто стал бы подкупать слугу и придумывать это всё… может быть, это были люди, связанные с его военным прошлым? Генерал Райсмус говорил, что получал письма с угрозами… Война идёт до сих пор!

Всё это, проговорённое вслух, казалось нелепицей, детскими надуманными страхами, и я замолчала.

— Леди, разумеется, у человека с военным прошлым, принимавшего участие и в открытых боях, и в различных дипломатических миссиях на протяжении десятков лет, есть немало тайн и секретов за спиной. Что именно вы хотите узнать у меня? Мы познакомились много лет назад, в те времена наличие в дипломатических орденах представителей религиозного ордена было своеобразной гарантией неприкосновенности: в Ирталии уважают людей, посвятивших свою жизнь служению Изначальному. У Бэкхейма был хорошо подвешен язык, уж простите мне такую фамильярность, его часто командировали для решения вопросов, требующих обсуждения, а не боевых действий.

— Да, — пауза начала затягиваться, и тогда заговорила я. — Он всегда был хорошим рассказчиком.

— Мы познакомились давно, в то время я уже стал Высоким магистром ордена. Но подружились, только когда вместе оказались в осаде, как раз в городке Римии, — интонация магистра стала чуть мягче, словно он оценил иронию ситуации. — Это было действительно очень и очень давно, сорок три года прошло, леди. Не так много людей осталось в живых, несмотря на то, что противостояние наших государств идёт до сих пор… В тот раз переговоры провалились. Мы знали, что в случае неудачи готовится военная операция, и должны были покинуть город, но задержались. Планируемый захват Римия, быстрый и по возможности бескровный, также не удался. Началась осада. Выбраться просто так мы не сумели — нас могли обнаружить местные, сорвав ярость к захватчикам, либо наши, приняв за шпионов или предателей. Осада длилась месяц, за это время мы стали добрыми друзьями, но потом встречались довольно редко. Прошло сорок с лишним лет, леди! Викон никогда не говорил мне об опасности для собственной жизни. Я рассказываю вам столь подробно, чтобы вы поняли: если бы я знал что-то действительно ценное, то, разумеется, помог бы вам и поучаствовал в торжестве справедливости. Виновные должны быть прощены, а потом наказаны — так думают герехтеры. Но я не знаю.

Я отметила, как моментально, не задумываясь, назвал он количество прошедших с осады города-тёзки лет, и ещё раз удивилась прекрасно сохранившейся памяти магистра.

— Но эти угрозы генералу…

— Райсмус ушёл в отставку полгода назад, леди, тогда как Викон осел дома уже более пяти лет. Последний раз я был у него в гостях как раз после его окончательного выхода на гражданскую сторону, и у меня не создалось впечатления, что он собирается как-то поддерживать старые связи, наоборот. Антур мог натворить немало дел за последние пять лет, он всегда был таким горячим человеком, но к вашему… покровителю это не имеет никакого отношения.

— Может так, а может, и нет, — горячо сказала я. — А с какими миссиями лорд Викон…

— Леди, — чуть насмешливо перебил меня магистр. — Я не могу этого вам сказать.

— Но…

— Просто поверьте на слово. Не могу. Но очень сомневаюсь, что это имеет отношение к Бэкхейму. В решении тех вопросов он был просто посредником. Если бы он знал что-то ценное… Какую-то реальную информацию… Уверен, он не знал.

— Кто такая изумрудная принцесса? — спросила я, и вдруг увидела, как дрогнуло лицо магистра Эйгона. Мгновение, моментально пробежавшая по лицу рябь — и всё прошло, но это мгновение, несомненно, было.

— Кто? — переспросил магистр, возможно, напряжение в его голосе мне лишь показалось. — О чём вы, леди?

— Во время осады города Римия лорд Викон познакомился с женщиной. Ирталийкой. Он называл её изумрудной принцессой, — под пристально-въедливым взглядом магистра я почувствовала себя ещё более неловко. — У них были…

Я споткнулась. Слова, такие простые и невинные по сравнению с тем, чем я занималась последние годы, вдруг застряли в горле под суровым изучающим взглядом Эйгона Трикстера. Если бы я была посмелее, то попросила бы воды — для того, чтобы протолкнуть их и вдохнуть полной грудью: мне решительно стало недоставать воздуха.

— У них был роман.

— У кого? — снова переспросил магистр, и я растерялась.

— У лорда Викона и некой женщины, он не называл её по имени, только принцессой… изумрудной… просто имя… — я смешалась и замолчала, а магистр неожиданно встал.

— Лорд Викон был женат.

— Кому это мешало! — даже неожиданная слабость не помешала мне высказаться, верность в браке была, пожалуй, моей больной темой. — Не удивлюсь, если и эта ирталийская леди была замужем, что не мешало ей завести любовника, а после расставания и письма регулярно писать.

— Письма?

У магистра самым натуральным образом вспыхнули глаза, пусть на мгновение, но мне показалось, будто между ресниц магистра мелькнули крошечные молнии. А мне захотелось сбежать, на худой конец — стать невидимой, свечи неожиданно погасли — и тут же вспыхнули снова, трещащим

— Были какие-то письма? От… этой женщины?

— Да, но…

— Где они?

— Лорд Викон приказал их сжечь, — с запинкой ответила я. Мне не хотелось врать, но… я обещала хозяину, что сохраню письма, а магистр внезапно напрочь перестал внушать доверие. Слишком неадекватно острой была его реакция — особенно после того, как он уверял меня в том, что старые тайны не имеют никакого значения. И сейчас он мог бы их отобрать, непременно отобрал бы… Мне захотелось обхватить себя руками, потрогать те самые письма, сложенные во внутреннем кармане плаща лорда Авертера — и тем самым я бы выдала себя.

— И вы их сожгли⁈

— Это была его последняя воля.

— Но вы помните содержание?

— Почему вы спрашиваете?

Тишина снова опустилась между нами, и свечи снова погасли. В комнате не было абсолютной темноты, хотя за окном уже отвоевал местечко под небом сумрачный зимний вечер — если мои расчёты верны, было никак не меньше семи часов. Свет от какого-то уличного фонаря проникал в комнату, кроме того, свет упрямо проползал в щель под входной дверью. В полумраке лицо Эйгона Трикстера напоминало изображение Изначального — в те времена, когда рисовать его было не запрещено.

— Леди Римия, — как-то мягко, вкрадчиво заговорил магистр, не зажигая свечей. — Я думаю, что в ваших подозрениях есть крупица истины. Возможно, дело действительно в тех давних письмах. Я не могу рассказать вам всего, но если бы я сам их увидел…

— Я их сожгла, — уже твёрже сказала я, жалея, что пришла, что проговорилась о письмах. Теперь меня пугало всё: и эта маленькая закрытая комната, из которой я могу уже не выйти — и никто меня не найдёт, никто и не будет искать. Лицо магистра Эйгона с пробегавшими, путавшимися в волосах крошечными искорками. Снег и свет за окном.

— Леди Римия, это очень важно, — магистр обошёл стол в какие-то полтора шага. — Это действительно может спасти вашу жизнь.

Я не знала, верить ему или нет. И довериться, поверить хотелось, безумно, потому что другого шанса у меня не имелось, и в то же время… Этому человеку, пусть и храмовнику, не было никакой нужды вытаскивать из беды женщину для утех. Я рассчитывала на его сентиментальность, тёплые чувства к старому другу — но увидела только странную жаркую алчность.

— Зажгите свечи, — попросила я.

Огонь послушно вспыхнул. Магистр Эйгон стоял так близко, что мог коснуться меня, даже не наклоняясь, и смотрел на меня сверху вниз так странно. Словно это я была письмом с неизвестными тайнами давно минувших дней, каким-то чудом оказавшимся прямо перед ним. Рука магистра чуть качнулась, и я почувствовала легкое прикосновение к волосам, мимолётное, едва уловимое. Крепкая мозолистая рука коснулась подбородка, приподнимая лицо — это не было лаской, он как будто хотел просто меня рассмотреть ещё раз вблизи.

Вырываться я не стала. Нельзя показывать свой страх, да и какой в этом смысл, если заведомо слабее противника — и ничего не понимаешь в происходящем.

— Почему вы спрашиваете?

— Вы их не сожгли, — утвердительно произнёс магистр. — Леди Римия, простите, если я вас озадачил, но… Пожалуй, пару дней спустя я навещу своего адепта, молодого Бэкхейма. И вас заодно. Подготовьте эти письма. Мне нужно будет их прочесть. Возможно, я смогу вам помочь.

«А возможно, и нет», — мысленно договорила я.

Тем не менее, это не было вопросом, и всё, что я смогла сделать — это подняться, не подтверждая, но и не опровергая его слова.

— Кто сопровождает вас в поездке сюда? — вопрос, неприятный и неожиданный, хотя и закономерный, буквально кольнул в спину.

— Это так важно? Я приехала одна.

— Я вызову вам экипаж.

— Не нужно!

Как бы то ни было, подставлять лорда Авертера я не хотела, и эта внезапная забота была совершенно неуместна.

— Нужно.

— Остановилась в гостинице. Всё в порядке.

— У вас нет с собой саквояжа, подозреваю, что нет и денег. Вы сбежали из замка, леди?

— Саквояж в гостинице. Я не могу сбежать из замка, магический контракт не позволяет. Мне было дано разрешение.

— Контракт… Да, конечно. Я закажу вам экипаж на утро, скажите адрес гостиницы.

Я препиралась еще несколько минут, а потом сдалась. Очень может быть, что лорда Авертера там уже нет, в таком случае это будет мой единственный шанс вернуться в замок Бэкхеймов хотя бы завтра. Надеюсь, магистр хотя бы лично меня провожать не отправится.

— Вас проводить?

— Ни в коем случае!

— Гостиница оплачена?

— Да!

— Хорошо. Имейте в виду, леди, если утром заказ экипажа будет отменён — я узнаю об этом первым. И…

— И что? — с вызовом сказала я. — Вы не мой хозяин. Почему вы вообще что-то от меня требуете? Я пришла к вам просто поговорить.

— Я вас найду. Если будет нужно, я найду вас где угодно., — сказал магистр. Внезапно он сжал моё плечо пальцами, я дёрнулась — и замерла, удерживаемая уже не руками, а невидимыми гибкими лентами. — Не бойтесь, леди, я не хочу ничего плохого… это для вашего же блага.

Орать и умолять было совершенно бессмысленно. Молча я наблюдала, как магистр подходит к одному из закрытых стеллажей, берёт оттуда что-то. «Что-то» оказалось маленькой стеклянной трубочкой и небольшим металлическим ножиком. При виде ножа меня затрясло так, что, казалось, даже магии с этим не справиться, не удержать судорогу тела. Ненавижу, когда меня обездвиживают силой.

Магия справилась.

Она удержала меня и продолжала держать, пока магистр подходил ближе, очень бережно — как бы издевательски это не могло прозвучать — приподнимал мою бессильно свисающую руку, мягко сжимал ладонь. Ножом он чиркнул по подушечке безымянного пальца — это было не так уж больно, но страшно до одури — и втянул набухшую красную каплю в миниатюрную колбочку.

— Чтобы вы не потерялись, леди Римия, — абсолютно спокойно произнёс глава ордена герехтеров. — Идите. Утром в восемь вас будет ждать экипаж до замка Бэкхеймов.

Я вышла. Ничего не понимая, даже не радуясь внезапно обретённой свободе. Общий зал храма оказался почти пуст — моющий, стоя на коленях, пол служка не в счёт — но я и не смотрела по сторонам. Двери были заперты изнутри на щеколду, я отодвинула её не без труда — и вдохнула морозный воздух.

Холодно. Свежо. Темно. Надо бы накинуть на голову капюшон, но я просто стояла, пытаясь сосчитать падающие снежинки.

На девяносто шестой снежинке кто-то подошёл ко мне со спины, жёстко схватил за руку, и я вскрикнула.

— Как это

— Вы мне соврали, вот как это называется!

— Этовымне говорите⁈

Его присутствие странным образом всегда меня успокаивало, и сейчас я не стала думать о своих недавних приключениях, а отчего-то осознала, что его плащ на мне, а на нём — только короткий пиджак, совершенно не соответствующий погоде.

— Вы с ума сошли, вы же замёрзните!

— Это вы сошли с ума, леди, — замёрзшим лорд не выглядел. Наверное, его грела праведная злость на мой побег в его же одежде. — Поехали домой. Немедленно. Не знаю, что я с вами сделаю, но…

— Делайте со мной, что угодно. Только… есть одна маленькая проблема, лорд Авертер.

Я вдруг вспомнила, что экипаж магистра приедет за мной только утром.

— Кто бы мог сомневаться. Ладно, расскажете позже. В гостиницу всё равно нужно будет вернуться. Изначальный, за что мне это… — он осмотрел меня и вдруг хмыкнул. — На кого вы похожи! Честное слово, не ожидал от вас такой… эксцентричности. Сбежать — понятно, вполне в вашем духе, но нацепить на себя мою одежду…!

Несмотря на то, что наша отлучка из замка непозволительно затягивалась, несмотря на то, что лорд Авертер, узнав подробности, наверняка будет в ярости, что встреча с магистром Эйгоном грозила ещё большими, пока что неявными проблемами, на то, что проколотый палец до сих пор побаливал, хотелось есть, спать или хотя бы отогреться, я с трудом подавила улыбку и поспешила за своим хозяином, жалея только об одном — мою руку он почти сразу же отпустил.

Глава 43

Лорд Авертер злился — а себя виновным, разумеется, ни в чём не признавал. Сказал неправду? Да, сказал. Но ради общего же блага! Убедилась я, что общение с главой Ордена не принесло мне никакой ощутимой пользы? Убедилась.

— Магистр Эйгон обещал помощь, — из чувства противоречия пискнула я.

— Магистр Эйгон не будет давить на следствие или давать взятки! — рыкнул лорд Авертер.

— Он малоимущий? — подняла я брови домиком, хотя в глубине души была, разумеется, полностью с ним согласна. — Откуда вам знать? Может, и даст, раз уж обещал помочь.

— Магистр. Эйгон. Не. Будет. Совершать. Противоправных. Действий! — отчеканил мой хозяин каждое слово. — Он наставник и духовный глава Ордена герехтеров!

— А вы — адепт этого Ордена, и что⁈ — пережитое напряжение выплёскивалось подступающей к горлу истерикой. — Можно подумать, такой уж образец добродетели! Вы постоянно нервный, сами себе противоречите, врёте, курите, а ещё вы почти меня поцеловали, там, в замке. Так с чего мне думать, что ваш самый главный…

— Что-то вы совсем переутомились, леди Римия, — лорд высокомерно отвернулся. — Идите уже в свою комнату, верните мне мою одежду и ложитесь наконец спать. Между прочим, мы застряли тут по вашей милости!

— Между прочим, вам от этого ничего не будет, а вот меня ваш дядя может наказать.

— Потерпит дядя одну ночь без… — он осёкся и вдруг спросил совершенно другим тоном. — Почему вы не сказали магистру о письмах? Почему не показали их?

— Лорд Викон просил их никому не показывать, кроме вас, разве что. А этот ваш магистр выглядел так, как будто он их тут же в огонь швырнёт, съест или ещё что похуже.

— Вы преувеличиваете.

— А вы преуменьшаете.

Лорд Авертер фыркнул:

— Так. Переодевайтесь, леди, и ждите меня. Я отлучусь на несколько минут. И не дай Изначальный вы выйдете из этой комнаты!

— А то что? — кажется, я окончательно пошла вразнос от усталости и переживаний.

— А то я вас привяжу на ночь к кровати.

«Привяжите, — хотелось мне сказать. — Если только в этой же кровати будете вы». Но говорить я ничего не стала, вместо ответа сбросила на пол плащ и стала расстёгивать рубашку. Лорд Авертер обернулся ко мне уже у самой двери — и замер, а потом резко вышел, хлопнув дверью.

* * *

— Что это? — я изумленно смотрела на два бокала и бутыль с рубиновым содержимым между ними.

Я давно уже переоделась, аккуратно устроила рубашку и брюки на вешалки и даже умудрилась слегка задремать — «несколько минут» превратились в добрый час. Лёгкий стук двери разбудил меня моментально. Судя по всему, хозяин решил не раздувать ссору. Даже наоборот.

— Храмовое вино, — лорд Авертер пожал плечами. — Служителям нашего Ордена запрещено употреблять алкоголь в большую часть дней года. Но есть несколько официальных праздников, допускающих подобное. Сорт вина тоже должен быть определенным. Вы можете попробовать.

— А что, сегодня какой-то праздник?

— Представьте себе, да. Впрочем, те, кто не связан с орденом, его обычно не отмечают, большинство, как и вы, даже о нём не знают. День Истаруса, идущего в ночи.

— Как романтично звучит.

— Один из основателей Ордена герехтеров, Высокий магистр Ладон Санктус был летописцем до того, как получил откровение Творца. У наших священных текстов почти что стихотворный слог, каким было принято в те времена записывать летописи.

— Почему этот праздник так называется? — я присела на стул, расправила юбку платья, стараясь сделать её как можно менее объёмной, втайне надеясь, что хозяин сядет рядом со мной. Но он, налив строго по половине бокала ароматной багровой жидкости — я с удовольствием вдохнула незнакомый самую чуточку травяной запах — подвинул свой стул к противоположной стене.

— Есть довольно печальная история. Время основания Ордена, около двухсот лет назад, приходилось на первый виток столкновения с Ирталией, когда Федеративный союз Ирталии и Хорренхая окончательно распался. Вы хорошо знаете историю, леди Римия?

— Частично, — я смущенно пожала плечами. — В школе историю преподавали нам только два года, в самых старших классах. Мне это было не очень интересно, к сожалению. А потом…

Я хотела рассказать ему про уроки лорда Соделя, про его библиотеку, которую я посещала, читая всё подряд, но вовремя прикусила язык.

В нашем взаимодействии с лордом Авертером запретных тем было больше чем разрешённых. Оно было похоже на рыбачью сеть.

— Примерно двести два года назад союз двух соседних государств распался, началась война. Поводом к ней послужила пощёчина, данная ирталийской принцессой двоюродному брату короля Хорренхая.

— А какова была причина?

Лорд Авертер слегка улыбнулся моему вопросу:

— Как всегда: власть и ресурсы. В данном случае при окончательном разделении Ирталия прихватила часть ценных территорий, на которых располагались два энергетически насыщенных источника магического обогащения. Я вам как-нибудь потом расскажу,

Лорд Авертер перевёл дыхание и коснулся губами края хрустального бокала. Алая жидкость соприкоснулась с ними, словно сливаясь в поцелуе.

Стараясь не встречаться с ним взглядом, я опустила взгляд в собственный бокал.

Вино я пробовала, но редко. Лорд Содель был против того, чтобы я пила. Лорд Ликор наливал мне несколько раз — сам он выпивал часто, а в подпитии становился неуместно болтливым и нежадным. Например, дарил мне подарки, которые я никогда не использовала — по его возвращению в мир трезвых их следовало вернуть. Лорд Мизерт… нет, не хочу вспоминать. Не сейчас. К алкоголю я относилась равнодушно, и не любила, когда пили другие. Но лорд Авертер, как и я, больше вдыхал запах и любовался игрой отраженного света светильников в бокале.

— Истарус не был лордом, он вышел из крестьян. Но Ладон Санктус требовал, чтобы в новоявленный орден принимали в соответствии с верой, даром и личной целеустремлённостью, невзирая на происхождение. Истарус был одарён и умён, так что быстро наверстал пробелы в знаниях и поднялся до Среднего Магистра.

Мой хозяин снова сделал крошечный глоток, и я сжала пальцы на хрупком тельце собственного бокала.

— Вы так хорошо рассказываете. Как преподаватель, — неловко проговорила я. Хотелось сказать ему что-то приятное, но я не привыкла вот так общаться. Чаще всего мужчины сами говорили мне, что хотят услышать.

Авертер никак не отреагировал на мои слова.

— Истарус поехал с небольшим отрядом немного разведать обстановку, а угодил в засаду. Его бойцов перебили, а его, как мага, взяли в плен — рассчитывали перевербовать или выяснить какую-либо информацию. Его пытали, но он не сказал ни слова, а ночью, когда лагерь противника по большей части погрузился в сон, умудрился обмануть дозорных и сбежать.

Истарус уходил в лес, а капающая с его истерзанного тела кровь светилась в темноте, будто рубиновые камни в свете пламени. Теперь мы пьём вино, как символ крови, пролитой на бесчисленных войнах Хорренхая, — неожиданно закончил Авертер и залпом допил свой бокал. У меня же оставалось ещё больше половины — украдкой наблюдая за ним, я забыла о своём напитке.

— Ему удалось сбежать? Лорду Истарусу?

— Недалеко. Военный ирталийский отряд пошёл по его следам — это было нетрудно — и угодил в трясину, местность там сырая и заболоченная. Никто не вернулся обратно.

— Где же здесь милость Творца, которую так восхваляют? — неожиданно зло спросила я. К Творцу у меня были свои счёты.

— Здесь осознанная и добровольная жертва человека, поставившего справедливость и благо Родины выше собственной жизни, леди Римия, — лорд Авертер устало опустил голову на лоб. — Это совершенно разные вещи.

— Я не понимаю, — призналась я, сжимая одной рукой ножку бокала, а другой — деревянный подлокотник. — Где же тогда участие Творца? Не он ли должен был уберечь отряд своих преданных служителей от западни? Позволить им выжить? Наказать врагов? Или хотя бы вывести одного Истаруса? Как можно было допустить столько боли и смертей⁈

— Ваши эмоции понятны, леди Римия. И в то же время вы смотрите на ситуацию взглядом обывателя. Обыватель ценит жизнь и материальные блага превыше всего остального.

— Да, ценю, — немного резко отозвалась я и тоже допила оставшееся в бокале вино, в голове слегка зашумело. — Я не хочу умирать и не хочу, чтобы умирал кто-то, кто мне дорог. А что цените вы, лорд Авертер?

— Творец не есть великий маг-кудесник, — задумчиво произнёс он, игнорируя мой вопрос. — Не сказочник, не заботливый отец, — его лицо слегка скривилось, — каким его любят изображать прочие. Творец создал мир и населил его мыслящими созданиями, в том числе магами, способными быстрее изменять сущее. Дал нам множество возможность развивать и совершенствовать себя. Дал нам право и выбор. У нас слишком большой запас Его даров, чтобы ставить что-то ему в укор. Мы сами можем решить, принимать ли участие в битве или сдаваться. Мы решаем, а потом получаем по заслугам за свои ошибки и неверно решённые задачи.

Я встала и подошла к окну. Выбор стать любовницей лорда Соделя оказался в итоге неверным, и теперь я получаю по заслугам? Бреду по ночному лесу, оставляя сверкающие капли крови на листьях и траве, приманивающие крадущихся за мной хищников. Останется ли в веках как подвиг, если я, например, подожгу замок с самой собой и его обитателями?

Не думаю. Война всё меняет, если это война народов. Маленькая каждодневная битва женщины для утех никому не интересна.

— Спасибо за познавательный рассказ.

— Простите, я немного увлёкся.

— Нет, что вы, мне было действительно интересно.

— Расскажите о ваших родителях? — неожиданно сказал лорд Авертер и зачем-то поднялся со своего стула.

— Отец умер, когда я ещё была ребенком, мать жива.

— У вас была сложная финансовая ситуация? Долги? Когда вы решили… заключить контракт? Или просто захотелось красивой безбедной жизни?

Я задумалась, вспоминая. Мне не хотелось откровенничать, не думаю, что лорду Авертеру были так уж интересны истинные мотивы моих поступков. Тем более, что и для меня они были, по сути, загадкой. Можно было отказаться, уйти от прямого ответа, наверное.

Я представила себе, как рассказываю лорду Авертеру про мать, про отчима, про то, что племенные щенки не спорят, продавать их или нет, и мне стало почти физически холодно. Я обхватила себя руками и покачала головой.

Пусть думает, что хочет, это ничего не изменит в конечном итоге.

Несколько шагов — теперь лорд Авертер стоял достаточно близко от меня. И эта близость была мучительна. И в то же время мне было отчаянно хорошо рядом с ним.

— Вы полюбили моего отца? Поэтому согласились?

Я сглотнула. Это был сложный вопрос.

— Он показался мне… добрым человеком.

Лорд Авертер отвернулся: у него явно было другое мнение по данному вопросу.

— У вас нет братьев или сестер? Других родственников?

Я снова покачала головой. Возможно, родственники и были, но я ничего о них не знала. Ни бабушек, ни дедушек никогда не видела.

— Друзья? — как-то неуверенно предположил лорд, а я вздохнула.

— Мне было всего семнадцать лет. Год как я закончила школу. У меня не было никаких друзей.

— Даже не пытайтесь, — я резко развернулась к нему. — Нам никогда не понять друг друга. Как Творцу и Чораю.

— Зачем Творцу понимать демона? — искренне изумился хозяин.

— Чорай из приспешников дьявола, если я верно понимаю. Однако во всех сказаниях о нём, которые я слышала, к Творцу он находится намного ближе, чем те же ангелы. Иногда мне кажется, что все его шалости — не более чем попытка нелюбимого ребёнка обратить на себя внимание родителя, который совсем на него не смотрит.

— Творец не создавал демонов!

— Хорошо, пусть будет так, — покладисто согласилась я. — Просто Чорай всё время крутится не со своим хозяином, а рядом с Творцом. Я думаю, ему куда интереснее его деяния, просто он не знает, с какой стороны подойти. Просто Творец смотрит на него предвзято и никогда не даст ни малейшего шанса.

— Какая любопытная версия.

Мне так хотелось подойти к нему ещё ближе, вплотную, но я вдруг поняла, что не знаю, как это сделать. Так или иначе я научилась ублажать мужчин в постели, но всё остальное было мне неведомо. Просто разговаривать. Просто стоять рядом.

Я этого всего не умею. Никогда не делала. Не было необходимости, да и не с кем.

Если бы лорд Авертер просто обнял меня… Или взял за руку, как уже делал не раз. Наверное, существует множество вполне безобидных жестов, которые мы можем себе позволить, один раз он уже позволил… Жестов, которых мне будет мало. Но, возможно, которые сможет допустить он. Лучше, чем ничего.

Почему, почему я почувствовала это всё сейчас и с ним? Я же не хотела, чтобы он наказывал себя, чтобы мучился из-за меня. И в то же время — хотела. Возможно, он прав, и моя натура порочна по определению.

— Позвольте мне пойти к себе, лорд Авертер. Спасибо вам ещё раз за увлекательный рассказ.

— Конечно. Уже поздно. Спокойной ночи.

Я подошла к двери и остановилась.

Идиотские чувства, насколько же без них было проще жить! Давай, Рими. Открывай дверь и уходи, будь великодушной, будь сильной, будь… помни о том, кто ты.

— Леди Римия?

— Откройте мне дверь, пожалуйста. Сами.

Он помолчал, потом оказался рядом. Положил ладонь на круглую металлическую ручку, слегка задев меня плечом.

Если бы я могла, то отвесила бы себе пощёчину. Но всё, на что хватало сил — это просто стоять неподвижно.

— Леди Римия?

Медленно, очень медленно я вытянула руку и толкнула полуоткрытую дверь, обратно захлопывая её. Приказала светильникам погаснуть — моё положение полноправной гостьи позволяло мне это.

Он мог бы включить свет снова. Мог бы попытаться открыть дверь снова — и вытолкать меня взашей. Но ничего не делал, и я чувствовала его присутствие в темноте так, словно он был соткан из холодного чёрного пламени.

Ждал, что я всё же уйду? Хотел, чтобы я сделала первый шаг? Или просто не находил в себе сил противостоять? Воздух сдавливал меня, как вода.

Я отступила к двери, прижимаясь к ней спиной, словно подтверждая вопреки своим же словам намерение не уходить без боя.

Лорд Авертер был сильнее меня — во всех отношениях. Он всё ещё стоял, не шевелясь. И, кажется, прикрыл глаза.

Незримая вода вокруг становилась плотнее, гуще. Давила.

— Откройте дверь, пожалуйста. Прикажите мне уйти. Я не могу ослушаться прямого приказа.

— В каком смысле?

Наощупь я нашла в темноте его руку и приложила к собственному уху.

— Когда заключался магический контракт, мне вставили артефакты подчинения. Я не могу противиться прямому приказу членов семьи, которой принадлежу. Точнее, могу, но это будет болезненно и сложно.

Его пальцы ощупывали гладкие камушки. От этих прикосновений по коже бежали мурашки.

— Но это… Почему следователь просто не сказал, не попросил кого-то из семьи Бэкхейм велеть вам говорить правду?

— Согласно контракту, слова Бэкхеймов не имеют силы в случае судебных разбирательств. Нет гарантии, что вы не разрешили мне заранее солгать.

Лорд Авертер не убирал руки. Его пальцы перебирали мои волосы.

— Вам часто приказывали?

— Нет. Не было необходимости. Я всё равно делала всё, что мне велели. Но сейчас… Прикажите мне уйти, потому что сама я… Я хочу остаться с вами. Я хочу остаться с вами здесь. До утра. Оставьте меня у себя.

Слова были сказаны, и они повисли в воздухе, как нити лунного света.

— По-моему, это вы мне приказываете, леди Римия. И вы несёте какой-то бред. Мне не нужно то, что вы… предлагаете.

— Прикажите мне уйти, пожалуйста. Или разрешите остаться.

Он молчал. И я опять заговорила, прижимаясь щекой к его ладони.

— Мой отчим хотел, чтобы я заключила контракт. Я привыкла к этой мысли. Думала, что у меня всё равно нет другого будущего. Когда лорд Содель, — рука Авертера отдёрнулась, но я всё же продолжила, — пришел за мной, я подумала, что это лучше, чем оставаться дома.

— Вас даже не смутило, что он будет не один? — глухо спросил Авертер.

— Пока он был жив, он был один. Он обещал мне это — только он один. В первый год всё было… не так уж плохо.

— Идите в свою комнату, леди Римия. Уже поздно.

Разочарование и стыд жгли меня изнутри, словно я хлебнула не вина, а уксуса. Но магия контракта жгла сильнее, и я подчинилась ей. Опустила голову и молча вышла из комнаты лорда Авертера Бэкхейма.

Глава 44

Заказанный магистром Эйгоном экипаж от гостиницы до замка Бэкхеймов прибыл строго в оговорённое время. К счастью, самого магистра внутри не наблюдалось, а то я уже и этому бы не удивилась. Хотелось верить, что возница — со значком гильдии городских дорожных служащих в виде чёрного копыта, отнюдь не разглядывавший меня пристально и не задавший ни одного вопроса — не будет докладывать своему высокому заказчику детально о том, что леди была не одна. Честно говоря, поначалу я была уверена, что лорд Авертер со мной не поедет. Во-первых, из опасений, что магистр узнает о его присутствии. Во-вторых, из-за вчерашнего разговора, более чем постыдного: поутру я просто не могла поверить, что сказала ему то, что сказала, и ни выпитое вино, ни усталость не могли послужить оправданием того, что я сама фактически попросила его провести со мной ночь.

А он мне, разумеется, отказал.

Стыд какой!

Это ещё хуже, чем быть бордельной девкой — золотые хорры нужны всем, и отказ в купле-продаже товара не так обиден. А я… Никогда больше я не приду к нему сама, никогда!

Однако изумление достигло попросту небывалых высот, когда лорд внезапно заговорил со мной первым:

— Леди Римия…

Я ожидала нравоучений, может быть, повторения вчерашних заявлений о том, что ему не нужны мои «предложения», но совершенно внезапно он сказал:

— У меня есть просьба к вам.

Я растерялась, а ещё — разозлилась. Не столько этой его фразе, сколько своей реакции.

— Вы же можете мне приказать, — я сказала это резче, чем собиралась. — К чему просить.

— Я не собираюсь вам приказывать, если речь не идёт… — он поморщился. — Это отвратительно. Магия, дар Творца, не должна служить подобному, так что прекратите. Видит Изначальный, мне не просто… Мне всё это не просто, но…

О, да, ему было непросто, но не так, как мне!

— Что вам нужно?

— Давайте заедем к вашей матери.

Наверное, если бы он предложил мне руку и сердце, я не была бы настолько поражена. Хотя бы потому, что тогда сразу было бы очевидно, что лорд Авертер сошёл с ума — а сейчас безумным он не выглядел, отнюдь.

— Зачем?

Он отвёл глаза, а я, разом позабыв обо всех только что данных себе обещаниях, коснулась его руки.

— Лорд Авертер! Семья потеряла надо мной какую-либо власть и не имеет на меня никаких прав. Мне двадцать два года, я взрослая, к тому же контракт… Я не могу вернуться.

Он недоумённо моргнул.

— Я не об этом, разумеется. Но вы не виделись с матерью пять лет, если я всё правильно понимаю? Не виделись, не общались… Сейчас такой непростой период, и вряд ли в ближайшее время у вас ещё будет такая возможность…

— Это вы так образно выражаетесь, что мне надо попросить прощения у ней за всё перед смертью?

Он открыл рот явно для недовольной тирады, но потом вдруг произнёс:

— Всякое может быть. Никто не знает, когда Изначальный призовёт наши души. И никто не скажет, кто в данной ситуации должен просить прощения.

— Кто бы говорил, — всё в том же сердитом запале сказала я. — Вы сами даже на похороны к отцу не приехали.

— Это другое! Мой, как вы говорите, отец, он… Неважно. Мы отдаем дань памяти телу, но это — только тело. Если бы я мог поговорить с ним, зная, что это будет последний разговор, я воспользовался бы этим шансом.

— Это бы что-то изменило?

— Его, разумеется, нет. Но, возможно, это что-то изменило бы для меня. Во мне.

Я как-то разом растеряла всю свою воинственность.

— Лорд Авертер, поверьте, это… лишнее.

— Но это ваша мать. Если я правильно понял, единственная ваша родственница. К тому же, насколько я знаю своего дядю, вряд ли он захочет войти в ваше положение в дальнейшем. Неужели вы упустите этот шанс?

Он не убирал мою руку с плеча, он не давал понять, что вчерашняя сцена, когда я просила его оставить меня у себя, как-то повлияла на наше дальнейшее общение, он проявил участие ко мне, и я не могла не чувствовать признательность за это.

— Вот теперь я действительно вижу религиозного деятеля, — сказала я, скрывая смущение, а потом глубоко вдохнула, до спазма в горле. — Спасибо. И… простите за вчера. Я выпила лишнего. Наговорила лишнего.

— Забудьте, — ровно ответил лорд Авертер. — Я сам виноват. Незачем было устраивать это всё. Предлагать вам алкоголь. И обманывать вас было глупо. Недостойно. Малодушно с моей стороны.

— Надеюсь, вы не накажете себя за это, — неловко сказала я.

— За это не накажу.

Я невольно обратила внимание на то, как он выделил слово «это».

— За что-то другое?

Лорд Авертер помолчал. Потом поднял голову, уставился в потолок экипажа и сказал:

— Вы красивы, леди. И хотя в том совершенно нет вашей заслуги, хотя Изначальный велел нам смотреть на мир не глазами, а сердцем, красота, привлекательность оказывают влияние на окружающих. Забавно анализировать собственные мысли и впечатления при этом. Я невольно начинаю вести себя иначе, чем должен.

Мне часто говорили о моей внешности, и я никогда не ценила эти комплименты, не кичилась ими — обычно за подобными словами следовали попытки в очередной раз мною воспользоваться. Но то, что я чувствовала сейчас… не было привычным раздражением, но и удовольствия от признание лорда Авертера я не испытывала. Мне было грустно.

— Где находится ваш дом, леди?

…даже адрес я вспомнила не сразу. За последние годы я отвыкла считать этот дом «своим». Но всё же в итоге я назвала пригород и улицу, и лорд Авертер договорился с возницей. Тот не был против — за доплату, конечно же, но мой добросердечный не в меру хозяин взял расходы на себя. Я уставилась в окно, не понимая, что чувствую и думаю по этому поводу.

* * *

Прошло пять лет с тех пор, как я в последний раз стояла у этой ограды. Тогда лорд Содель, улыбаясь, покровительственно и самую чуточку снисходительно, держал меня за руку, а слуга без особых усилий засовывал в багажный короб мой маленький саквояж с книгами по математике и парой-тройкой ничего не значащих мелочей. Я не забирала отсюда ни одежду, ни обувь, даже нижнее бельё — всё это для жизни в замке лорд Содель обещал купить мне сам, по своему вкусу. Ни мать, ни отчим не вышли меня проводить, да и необходимости в этом не было — я уезжала налегке, если не считать страха. Ни сожалений, ни печали, ни милых детских воспоминаний, ни потревоженных чувств не оставляла я в этом доме. Их попросту не было.

…стоило ли приезжать сюда сейчас? Деньги матери в последний раз я отправляла чуть больше солнечной фазы назад. Пять лет наше общение ограничивалось этим и, кажется, подобное устраивало всех. Могло ли быть такое, что мать писала мне письма, а Бэкхеймы не передавали их? Вряд ли, я работала по контракту, а не находилась в тюрьме, и не было никакого резона утаивать…

Дом выглядел заброшенным, более заброшенным, чем он остался в моей памяти. И — каким-то маленьким, хотя вряд ли я прибавила в росте. Гойдел Лихаэр, увлечённый лишь своей псарней, по сути никогда не следил ни за садом, ни за чистотой и опрятностью ограды или дорожек,

Я неуверенно коснулась поеденной ржавчиной двери и внезапно подумала о том, сколько денег получил за меня гойдел Лихаэр. Деньги, немалые деньги… все эти годы, все эти ночи с разными, но одинаково ненужными мне мужчинами, вообще всё это было из-за денег, за которые он меня продал. Что ж, судя по всему, дому матери не перепало от них ни хорра.

— Я подожду вас здесь, — предложил лорд Авертер, как само собой разумеющееся.

Конечно, я предпочла бы пойти вместе с ним, но звать его с собой после вчерашнего… нет, это было немыслимо. Так что я неопределенно кивнула, пытаясь не показать охватившего меня смятения, почти испуга — и толкнула калитку сильнее.

Глава 45

Никто не остановил меня, пока я шла от ворот непосредственно к дому, никто не окликнул. Было тихо, словно дом был заброшен и пуст уже несколько десятков лет, хотя там, за оградой, шла самая обычная жизнь зимнего рабочего утра: бродили суетливые люди, неспешно перемещались редкие конные экипажи, сновали тощие собаки с глазами жалкими и жадными одновременно. А здесь царила какая-то особенная тишина, и я поймала себя на том, что снова начинаю неосознанно вспоминать в уме степени двойки, тройки и четвёрки.

Внезапно я поняла, в чём странность: собаки не лаяли.

Я подходила к дому, и, казалось, даже падающие снежинки застывали в воздухе. Ступенька за ступенькой — поднимаюсь на крыльцо. Хочется закрыть глаза и вспомнить — вспомнить хоть что-то, что позволило бы мне вернуться в беззаботное состояние маленькой девочки, которая верит в то, что вся жизнь ещё впереди, чудеса случаются, а ответственность за происходящее лежит на всесильных и мудрых взрослых, которые непременно знают правильные ответы на все вопросы. Но я ничего такого не помню. Наверное, я всё же была такой девочкой, давным-давно, но с тех пор всё слишком изменилось.

В какой момент?

Я не могу вспомнить «тот самый момент». Может быть, тогда, у могилы отца, когда я увидела мать обезумевший, такой слабой в её горе и отчаянии, и эта слабость напугала меня куда больше смерти, когда она тянула меня за руку в тёмный провал выкопанной для могилы ямы, уговаривая прыгнуть вслед за отцом. А может быть, шестью-семью годами позже, когда я сидела у её постели, безуспешно пытаясь разбудить, чтобы рассказать нечто совершенно непонятное и оттого пугающее: в то утро я впервые увидела кровавые мазки на своём белье и перепугалась до жути. Можно было обратиться к служанке, но ни с одной, кроме старой Армы, учившей меня счёту и в тот момент отсутствовавшей, у меня не сложилось более тёплых, чем принято, отношений. Так что…

Мать была пьяна. Я чувствовала этот тошнотворный кисловатый запах несвежего тела и разлагающихся алкогольных паров: начиная пить, она напрочь переставала следить за собой. Даже в таком состоянии, мать не была ни грубой, ни жестокой — её просто не было, только худощавое, обтянутое обмякшим кожаным мешком тело, бессмысленно смотрящее перед собой в периоды бодрствования, и в такие моменты я была согласна на всё — пусть бы орала, била, обвиняла меня во всех грехах. Только бы была, только бы не молчала. Я и себя переставала чувствовать существующей, и мне было жутко от этого вдвойне. Непередаваемо жутко.

— Рими… — тяжёлая рука беззвучно подошедшего сзади отчима ложиться на моё плечо. — Рими, мама спит, не мешай ей. Пойдём.

Я не сопротивляюсь, какой смысл, если мать не разбудить всё равно, пока не проспится вволю, а ладонь гойдела Лихаэра куда шире моей руки.

— Что случилось, девочка?

Я молчу. К страху примешивается стыд. Мне уже почти тринадцать лет, многое я попросту не знаю — некому было рассказать, но что-то уже всё-таки понимаю. О таких вещах не стоит говорить с мужчинами.

— Не обращай внимания, — отчим небрежно кивает на дверь материнской спальни. Спальни у них отдельные уже пару лет как мать начала прикладываться к бутылке. — Пусть себе отдыхает, мы с тобой и так найдём, чем заняться, верно? Хочешь в Гладен? Там будет ярмарка, куплю тебе чего-нибудь сладкого. Поедем в город?

Неопределенно киваю. Я не знаю, хочу или не хочу, но поехать куда-то и не дышать поселившейся здесь тоской — хорошая идея. Идея, не имеющая альтернатив.

— Хотя… ты уже большая девочка, Рими, — рука отчима гладит меня по плечам. — Совсем взрослая. Взрослым девочкам покупают совсем другие вещи: платья, украшения. Жаль, что у меня не так уж много денег… Знаешь ли, ничего не дается просто так, Рими. Если ты уже взрослая, надо отрабатывать свои подарки.

Я почти не понимаю, о чём он говорит. Мне не нужно никаких подарков. В горле пересохло, низ живота неприятно тянет, и больше всего я хочу вымыться и лечь, подтянуть колени к животу и заснуть, а когда проснусь — чтобы ничего этого не было. Я боюсь крови и не люблю болеть.

— Мы с тобой одни друг у друга, — продолжает гойдел Лизаэр каким-то странным приглушённым голосом. Теперь он сжимает мою руку, тянет, кладёт себе на грудь. — Нам надо радовать друг друга, верно? Я отвезу тебя в город. Куплю тебе… что-нибудь. А ты порадуй меня. Сделай мне приятно, перепёлочка… Не бойся…

До того момента, как он не начал уговаривать меня не бояться, я и не боялась, целиком погружённая в свои невесёлые мысли. Но теперь липкий страх горошинами катится по спине, а рука гойдела — горячая, мясистая, тоже липкая, крепко сжимает мою ладошку. Не вырваться. И не закричать.

— Леди? — удивленный голос немолодой темноволосой женщины в застиранном жёлтом платье заставляет меня очнуться от воспоминаний. Задумавшись, я уже поднялась по ступенькам и даже открыла незапертую дверь своего — некогда — дома, да так и застыла на пороге, погрузившись в прошлое. Окликнувшая меня гойда, стоявшая посреди довольно тесного холла с тряпкой в руках, очевидно, служанка, была мне незнакома и смотрела на меня более чем недоумённо, хотя подозрительности, недоброжелательности в её голосе и

— Доброго утра. Я дочь… дочь гойды Варии, — даже имя матери вспомнилось не сразу, мне пришлось представить перед собой дешёвый серый лист банковского бланка с именем и фамилией получателя, и только тогда буквы послушно проявились перед внутренним взглядом. — Приехала… в гости. Могу я её увидеть?

— Дочь, говорите? — недоверчиво переспросила женщина и бросила тряпку на пол. Вытерла руки прямо об юбку. — У гойды Варии дочь есть? Да где же вы были-то раньше, а, леди?

— Что-то случилось? — у меня ёкнуло сердце, и я, с трудом удержавшись от желания дать себе пощёчину, чтобы окончательно прийти в себя, наконец-то огляделась. — Кто вы? Вы здесь работаете?

За пять лет дом изменился до неузнаваемости — или это моя память зло шутила со мной? Я не узнавала ни светильников на стенах, ни посуды на столе, ни покосившихся стульев, ни поеденных молью бесцветных ковров… И этот запах внутри дома, к знакомому кислому запаху из воспоминаний, неприятному, но терпимому, добавилась лёгкая омерзительная сладкая нотка. Незнакомая женщина только открыла рот, а я уже знала, что она скажет, и прислонилась к косяку, закрывая глаза и стискивая ладони в кулаки.

Глава 46

Я на втором этаже. Не у матери — запах мёртвого тела там был слишком силён и успел впитаться в мебель и ткань. По словам служанки, обнаружили смерть не сразу — просто некому было, и пролежала оно не менее двух дней. Так что сейчас я находилась в комнате, некогда бывшей моей детской, там, во всяком случае, можно было дышать. Как ни странно, но в ней единственной почти ничего не изменилось со времени моего отъезда. Насколько я могла судить, многие вещи пропали — были выброшены или проданы, так ли это важно? — но мои личные остались нетронутыми.

Губы касаются щербатого края кружки. Вкуса напитка почти не ощущаю, но горячие бока кружки греют озябшие пальцы, дымок согревает лицо.

Мать похоронили вчера. А ведь лорд Авертер именно вчера предлагал мне её навестить… Возможно, я могла бы успеть. Изменило бы это что-нибудь? Её нашли три дня назад. А похороны… В чём-то я разделяла точку зрения своего хозяина: прощание с мёртвым телом, обитавшая в коем некогда душа уже отправилась к Изначальному, было не так уж и важно, и ничего уже не могло изменить. А что — могло? И могло ли…

Незнакомая мне служанка, как выяснилось, оказалась невесткой нашей старой гойды Армы, мастерицы на все руки, которая в силу возраста и болей в ногах последний год редко выходила из дому. Невестка её постоянно в доме не работала, а приходила раз в одну-две недели — немного прибраться, постирать, приготовить ужин гойделу Лихаэру… При упоминании об отчиме меня передёрнуло. Хорошо, что его сейчас не оказалось в доме.

Сперва насторожённая, несколько минут спустя служанка разговорилась и даже приготовила мне чаю. Псарни при доме действительно уже не было: почти сразу после моего отъезда случился пожар, огонь чудом почти не затронул дом, сгорела только псарня. Гойдел, получив за мой контракт более чем солидное вознаграждение, не стал её восстанавливать.

Я слушала и кивала. Потом так и не представившаяся женщина извинилась и ушла, а я всё сидела на краешке кровати, не в силах подняться и уйти. Меня ждал лорд Авертер, и мне не нужно было наследство, которого наверняка и не было — сомневаюсь, что мать успела составить завещание, вряд ли эта мысль, как и мысль обо мне, хоть раз посещала её, а ушлый отчим явно всё уже прибрал к рукам. Да и что толку мне было с этого старого дома, с этих старых вещей?

Пожалуй, перед уходом — окончательным уходом, возвращением в замок Бэкхеймов — мне хотелось поймать, отыскать в закромах памяти хоть какое-то хорошее воспоминание. Я отставила чашку на маленький столик у кровати, где уныло смотрел в потолок засохшим воском пыльный подсвечник, и принялась бестолково ходить по комнате: от окна к двери, от стены к стене.

На тихий скрип двери обернулась едва ли не прыжком, перепугавшись до смерти. Однако тут же узнала нерешительно заглядывавшую в комнату женщину и облегчённо выдохнула. Сделала шаг навстречу — и тут же остановилась. Опомнилась.

Я уже не та маленькая и, несмотря ни на что, относительно невинная Рими, за которой между делом присматривала старая Арма. Я — женщина для утех, любовница знатных господ, и мне было прекрасно известно, как простые благонравные гойды относятся к таким, как я. Но сейчас на сморщенном, как печёное яблоко, лице своей старой знакомой я не видела и следа презрения, неприязни или чего-то такого. Напротив — гойда Арма, убедившись, что в комнате действительно нахожусь я — и одна, довольно шустро, хоть и прихрамывая, подошла ко мне и обняла заметно ослабевшими руками, а я застыла на месте, совершенно потрясённая этой непривычно бескорыстной и тёплой искренней лаской. На глаза навернулись слёзы, и, пытаясь их сморгнуть, я уткнулась в плечо гойды Армы носом, на несколько мгновений забыв обо всём и наслаждаясь этими объятиями человека, которому ничего от меня не нужно.

* * *

Что ж, мне требовалось хоть какое-то доброе воспоминание о детстве, и я его получила. Вспомнила, как Арма рисовала чуть подкрашенным клейстером цифры в самых различных уголках дома, а я, ещё совсем маленькая, носилась, отыскивая их по порядку… Пожалуй, можно было сказать, что именно тогда — ещё до того, как мать окончательно закрылась от внешнего мира в своём пороке, до того, как гойдел Лихаэр перешёл грань дозволенного в обращении с маленькой, зависимой от него девочкой — я действительно частенько бывала относительно счастлива.

Гойда Арма, хоть и подрастеряла здоровье — мне повезло, что Микэла, так звали невестку, встретила её у самых ворот, а иначе ушла бы отсюда прежде, чем медлительная старушка добралась бы до дома вообще и второго этажа в частности. Она охала и ахала, но задавала куда меньше вопросов, чем я опасалась, и наш короткий и малоинформативный разговор не разворошил никаких ям в моей душе: Арма меня не упрекала. Ни за отсутствие на похоронах, ни вообще за мою грешную жизнь. Ничего особо нового рассказать она не могла: год за годом состояние матери ухудшалось, медленно и неуклонно, и в её смерти, связанной с сердечной хворью, не было ничего настораживающего.

— Пора мне, гойда Арма, — наконец не без сожаления сказала я. — Надо… возвращаться.

— Ох, девочка, а я о главном-то и забыла! — вдруг

— Что вы имеете в виду? — спросила я, а сама подумала: не забывала, разумеется. Деньги-то она от меня получала…

— Видишь ли… — Арма понизила голос и даже оглянулась, словно ожидая каких-то неведомых подслушивающих врагов, спрятавшихся то ли в платяном шкафу. то ли под кроватью. — Хозяин-то, гойдел Лихаэр, жадный дюже, деньгами особо её не баловал. Так что она тебе подарок передала через меня, украдкой. Тайком, попросила у себя припрятать, ещё года два назад. Наверное, чего-то такого она и ожидала — что ты приедешь, а её уже не станет, — пожилая гойда всхлипнула. — Но я в дом-то свой не потащила, у меня там хранить негде, да и ты знаешь, сколько у меня всякой прохиндеистой родни! Проходной двор да и только, никак ещё украдут… Так что я тут спрятала, отчим-то твой, лиходей настоящий, много чего продал, а твою комнату не трогал, боялся, видать, того знатного лорда, с кем ты тогда уехала… Ох, и проклинала я его тогда! Лорд твой хоть тебя не обижает, а? Грех какой, ну да что уж теперь.

Говоря всё это, старушка проковыляла к моей кровати и стала аккуратно снимать и складывать стопочкой постельное бельё, а потом самозабвенно копаться в матрасе, точнее, под ним.

— Не обижает, — чуть помедлив, сказала я. Действительно, пожилой женщине совершенно незачем знать, что «знатного лорда» давно уже нет в живых. — Всё нормально, Арма. У меня всё в порядке.

— Вот и хорошо, — она поднялась, торжествующе помахав в воздухе небольшим мешочком. — Теперь и мне помирать не страшно, выполнила Вариин-то наказ, дай ей Изначальный покой… Сильно она твоего отца-то любила, да видишь, как жизнь сложилась. Не к добру такая любовь, не дар это Творца — наказание уж скорее.

— Не надо помирать, рано ещё, — я протянула руку и взяла маленький свёрток. — Что это, Арма?

— Откуда ж мне знать⁈ Я не смотрела, хозяйка не зря мне доверяла!

Я стала осторожно разворачивать ткань и едва сдержала изумлённый вздох: на тонкой, словно бы истлевшей чёрной материи сверкнула зеленью овального камня изысканная серебряная подвеска. Чернёное серебро, красивая, но строгая, можно даже сказать, мужская вещь. На руке она казалась особенно тяжёлой и неестественно холодной. Огранённый камень глубокого цвета сочной зелени казался таким… настоящим, хотя в камнях я разбиралась плохо и кроме изумрудов вряд ли бы назвала какой-нибудь зелёный камень, да я даже в купленных мне лордом Соделем драгоценностях не могла бы с уверенностью назвать камни! Но откуда у матери могла взяться настолько дорогая вещь? Не могла же она купить её на посланные мною деньги? Хотя… Я повертела подвеску в руках, камень, словно изысканный холёный плод, обвивали ажурные серебряные побеги. Вещица не казалась новой, напротив — наблюдались небольшие потёртости с краёв, явно оставленные временем. А когда я перевернула подвеску, то увидела на оборотной стороне какие-то буквы.

— Р… и… м… и… — последняя буква как раз приходилась на такую вот потёртость, но и так было понятна. — Арма, откуда это взялось? Мать сделала гравировку с моим именем? Но зачем⁈

— Я-то не знаю, — пожилая женщина грузно поднялась с кровати. — Понятия не имела, что у неё есть что-то такое, Рими. Но одно несомненно — она думала о тебе, вспоминала. Хотела сохранить, передать тебе хоть что-то. Могла и заказать у кого-то, чем Чорай не шутит.

Могла-то могла, но и буквы казались мне давними, а не двухлетней давности и даже не пятилетней. Не рискнув отчего-то надевать подвеску на шею, я снова завернула её в тряпку и сунула в карман. Арма обняла меня напоследок — мне так хотелось задержаться в этом мгновении, ещё погреться в её руках, но я, конечно, не стала её удерживать.

«Ещё пара минут», — сказала я самой себе и подошла к окну, уткнувшись лбом в холодное стекло. Ещё пара минут — и всё. Впереди замок Бэкхеймов, до завершения солнечной фазы остаётся всего-ничего — меньше двух недель. А ведь мне даже некому будет передать появившуюся у меня драгоценность. Может быть, Лиоке? Пусть продаст, а на вырученные деньги её сестра, та, что работает в одном из столичных борделей, возьмёт себе отпуск и проведёт побольше времени со своим ребёнком.

Чья-то рука легла мне на плечо, и я в первую секунду даже обрадовалась — Арма вернулась. А потом почувствовала тяжёлый и резкий запах алкогольных паров, и гораздо более сильные, чем у старушки, руки стиснули меня и развернули к себе, как какую-то вешалку. Гойдел Лихаэр, мой отчим, расплывшийся и располневший, но, безусловно, узнаваемый, смотрел на меня пьяными вишнёвыми глазами с тем самым выражением, которое до судорог пугало маленькую Римию девяти-восьмилетней давности, той поры, когда она ещё не убедила себя, что ей всё равно.

— Явилась, перепёлочка моя… А я скуча-ал, — хрипло сказал гойдел и вдруг дёрнул меня на себя, обнимая так же порывисто, как и гойда Арма. Вот только его ладони лихорадочно и торопливо елозили по моему телу, задирая платье, а я словно окаменела, не в силах пошевелиться или сказать хотя бы что-то.

Сказать, что я не хочу.

* * *

Не знаю, сколько я так стояла, не шевелясь, ощущая навалившегося на меня мужчину остро — и одновременно словно сквозь пелену душного обессиливающего равнодушия. Гойдел Лихаэр был пьян, очевидно, не первый день, иначе вряд ли бы он потерял контроль над собой — в здравом уме он вряд ли позволил бы себе покуситься на движимое законное имущество лордов Бэкхеймов. Сдерживался же он столько лет ради своей наживы.

Впрочем, на самом деле этот человек мало напоминал моего отчима, порочного и распущенного, безусловно, но, с другой стороны, расчётливого и хладнокровного. Сейчас передо мной стояло опустившееся существо с мутными тёмными глазами, всё ещё сильным, даже мощным телом, но, казалось совершенно оторванное от реальности.

— Перепёлочка моя… Красавица, — прохрипел куда-то мне в шею отчим мягкими мокрыми губами. Это было ещё противнее, чем с лордом Мизертом, гойдел Лихаэр мне даже страха не внушал, одно бесконечное парализующее отвращение.

Мысль о лорде Мизерте неожиданно встряхнула меня, словно заставив вспомнить, кто я такая. Как минимум, человек, который уже один раз набрался смелости поспорить с собственной участью. Чего я жду сейчас? Что это пьяное животное изнасилует меня прямо здесь и сейчас? Что кто-то опять поможет мне, тот же лорд Авертер? А если не поможет? Не

Воспоминание о нём окончательно стряхнуло оцепенение. К тому моменту гойдел почти повалил меня на кровать, я чувствовала её острый бортик оголившейся голенью. Наши весовые категории были слишком неравноценны, на кровать опускаться было ни в коем случае нельзя, и я пнула гойдела по ноге, обмирая от страха — первый раз в жизни я подняла на кого-то руку. Вернее, ногу. Это был слабый удар, и отчим его даже не заметил. Слюнявый, дурно пахнущий рот ткнулся в мой, я взвыла и вцепилась зубами в этот самый рот, прокусывая липкую мякоть кожи. Рука нащупала стоящий на тумбочке небольшой, но тяжёлый подсвечник — и, подвывая от страха, я опустила его на голову мужчины так, что у меня чуть запястье не хрустнуло.

Вопреки ожиданиям он не рухнул замертво у моих ног, даже сознание не потерял, но ойкнул — и отступил от меня, потирая лохматую нечёсаную голову, глядя скорее с недоумением, чем со страхом или злостью. Прокушенная мною губа неравномерно распухла, а из разбитого лба медленно текла тоненькая струйка крови. Подсвечник выпал у меня из руки.

— Эй… — гойдел снова сделал шаг ко мне, больно ухватил за плечо, а я рванулась и ударила его по лицу, на этот раз кулаком, неумело, но отчаянно, так, что, наверное, мне было куда больнее — кисть моментально жалобно заныла.

— Не смейте меня трогать, — зашипела я, даже не ожидая, что у меня может быть подобный голос. — Никогда больше не смейте меня трогать!

Отчим мотнул головой, будто не понимая, откуда доносится звук, не понимая смысла произнесённых мною слов, но всё же взгляд его слегка прояснился.

— Я всё помню, — так же тихо, отчётливо и яростно продолжала я, поправляя бельё и платье. — Я всё помню, вы никогда не имели право ко мне прикасаться. Не имели права трогать ребёнка. Спаивать мою мать. И сейчас этот дом будет моим. Вы поняли? Вы не будете жить в доме моей матери. В моём доме. Довольно. И вы больше никогда меня не тронете!

Несмотря на то, что осоловело-растерянное выражение с лица отчима так и не сошло до конца, он утёр рукой сочащуюся кровь и посмотрел на свою перепачканную ладонь — а потом на меня — уже совсем осмысленным взглядом.

— Да что ты можешь… Шлюха, — неожиданно ровным голосом ответил мне он. — Красивая, да. Но всего лишь шлюха.

Я открыла было рот, чтобы снова зашипеть, закричать, и рука опять непроизвольно сжалась в кулак, вызвав болезненную гримасу на лице — и вдруг меня отпустило. И ярость, и обида, и какая-то другая, затаённая внутренняя боль — всё это схлынуло, оставляя за собой незнакомое мне прежде спокойствие. Я обошла стоящего перед собой человека и вышла из комнаты, ни на секунду не сомневаясь, что он за мной не пойдёт.

Не оглядываясь.

Спустилась вниз, не глядя по сторонам. Если я останусь жива по истечении этой солнечной фазы, то получу наследство, разорву контракт и сделаю то, чем только что грозилась — попробую обратиться к нотариусу и вернуть себе дом матери. А если нет… ничего уже не будет иметь значения.

Лорд Авертер, как и обещал, ждал меня в экипаже, прикрыв глаза. Я распахнула дверцу — рука снова протестующе заныла.

— Поехали, — сказала я, даже не дав себе возможности полюбоваться его лицом, оставив вежливое обращение.

Он не спал и открыл глаза мгновенно. Явно собирался сказать что-то саркастичное — но резко осёкся, увидев, в каком виде и состоянии я нахожусь. Волосы растрёпаны, глаза, наверняка, блестят, щёки пылают.

— Что случилось? — резко спросил лорд Авертер и вышел из экипажа.

— Ничего. Я решила все свои вопросы. Нужно возвращаться.

— Почему так долго? Вы поговорили с матерью?

— Мать умерла несколько дней назад. Поехали.

— Умерла? Леди Римия… Я соболезную вам, это всё… — он вдруг увидел мою ладонь с полоской содранной кожи, и я буквально всем телом почувствовала, как от него повеяло холодом.

— Что случилось? Римия, не вынуждайте меня…

— И не собираюсь, — устало ответила я, прислоняясь к экипажу. — Можно мне сесть?

Он, наконец, подвинулся, пропустил меня вперёд, а потом сел сам — но не стал отодвигаться на другой конец сидения, напротив — осторожно взял мою руку и стал разглядывать ранку.

Врать я не стала.

— Мой отчим был пьян. Попытался схватить меня… Одним словом, ничего особенного. Ничего нового. Всё обошлось.

— Почему вы меня не позвали? — глухо спросил лорд Авертер. — Я бы… Чорай, надо было идти с вами, почему вы сразу не сказали, что…

— Я должна была сама, — невнятно ответила я. — Хотя бы раз в жизни. Я сама до этого… я как будто ничего вообще сама до этого не делала.

Некоторая воинственная эйфория окончательно уступала место опустошению.

— Если бы я знал, что в вашем доме есть опасный для вас человек… Он вас… обижал в детстве? Бил?

— Если бы, — я усмехнулась, а лорд Авертер понял и вспыхнул, но я всё равно закончила. — Он растил из меня шлюху. С самого детства. Учил… понемногу. Всякому. И успешно вырастил. Все остались довольны.

Лорд Авертер сжал зубы, и я вдруг испугалась, что он этого так не оставит, и мы вообще сейчас никуда не поедем. А потом подумала — может, оно и к лучшему? Матери больше нет. Я могу не опасаться ничего, как бы дальше всё не сложилось.

— В любом случае, сейчас делать ничего не нужно. Давайте вернёмся в замок. Пожалуйста.

Воздух в экипаже словно сгустился, и я, не зная, как разрядить обстановку, неловко положила руку лорду Авертеру на плечо. Он то ли не обратил внимания, то ли решил не обращать, но руку мою не стряхнул, однако странным образом дышать стало легче.

— Не говорите так. Вы были ребёнком, и никто не имел права…

— Но вы же тоже так думаете. Все так думают.

Экипаж, наконец, тронулся, и я была рада, что теперь моя дрожь не так очевидна.

— На самом деле… несмотря ни на что, я не думаю о вас плохо, Римия.

— Ну, да, — опустошение нарастало, пережевывало меня. — Вы вообще обо мне не думаете.

Лорд Авертер посмотрел на меня. Странно. Его тёмный кофейный взгляд был странным.

— Хотел бы я, чтобы это было так.

Не знаю, что произошло дальше, точнее, я не смогла бы объяснить — как. Лорд Авертер сидел близко, и меня словно качнуло ветром, сначала я прижалась боком, а затем приподнялась, потянулась к нему — а он не успел

Наверное, после всего сказанного и произошедшего, он просто не мог оттолкнуть меня, подтверждая тем самым всё то, что только что опровергал. Я боялась подумать о чём-то большем. Я боялась его, его резкости, обидных слов, презрения и равнодушия, но…

Но страхи отошли на второй план, на первом было только жгучее отчаянное желание его касаться. Прочувствовать до мельчайших подробностей упругость плотно сомкнутых губ, раздвинуть их своими, попробовать на вкус. Всё то, что было так трудно облечь в приемлемые слова, всё то, что по отдельности было таким обыденным: губы, язык, влажная мягкость соприкосновений, — превращалось в нечто цельное, смесь непередаваемых пьянящих ощущений. Лорд Авертер промедлил всего несколько секунд, прежде чем попытался отодвинуть меня, но попытался слабо. Неубедительно. Недостаточно. Его сомнения, его неуверенность, его неопытность ощущались мной так же отчетливо, как привкус кофе и карамели. То, как он мне уступал. Его желание, с которым он боролся без особого шанса на успех. Моя власть над ним.

— Всё. Хватит, — сказал мне лорд Авертер, пытаясь восстановить дыхание, а я едва сдержалась, чтобы не расхохотаться ему в лицо. Мне не было смешно. Меня трясло от подступающей истерики.

— Не хватит, — сказала я. — Ещё.

Глава 47

Мои руки забрались под рубашку лорда Авертера, погладили поясницу. Я смотрела на него снизу вверх, едва касаясь губами подбородка, и он не выдержал. Я знала, что так и будет, уже знала — прочитала по глазам, но всё равно это было чем-то сродни слишком реалистичному сну, попаданию на страницы волшебной книги. Он сам, сам должен был преодолеть расстояние между нами, такое маленькое и в то же время неотвратимо разделяющее нас. Лорд Авертер легко коснулся губами моего лба, переносицы, кончика носа, будто целуя умирающего ребёнка, словно уговаривая себя, что этим всё и ограничится. Поцеловал одну щёку, другую.

Я знала, что он не выдержит, ждать было почти невыносимо, но непременно надо было дождаться, чтобы он сделал это сам — и я закрыла глаза. Его горячее дыхание согрело мои губы, как будто моё же имя прозвучало в три коротких и рваных выдоха:

— Ри…

Сколько раз меня целовали, и это всё было ничем. По сравнению с этим — ничем.

— Ми…

Он инстинктивно подхватывает ритм, я чувствую лопатками его тяжёлые ладони, словно прорастающие на спине, разрывающие кожу и ткань одежды крылья.

— Я…

Не знаю, как я дышу — и дышу ли. И нужно ли мне вообще дышать, или я уже стала чем-то — кем-то — иным, не человеком. Частью воздуха, огненным всполохом.

— Ри-ми-я. Хватит, — он опять хотел это сказать, конечно, он опять хотел сказать именно это, но я не дала. Хватит, действительно, хватит. Немыслимо было делать что-то другое.

Мы целовались, и я вжимала ладони, коротко остриженные ногти в его спину, отчаянно желая прижаться ещё крепче, оказаться ещё ближе, но не рискуя отпугнуть его.

— Римия, перестаньте! — лорд Авертер, наконец, выдохнул, откидываясь на спинку сидения экипажа, глядя на меня совершенно шальными, пьяными глазами. — Вы перенервничали, испугались, но это не повод…

— Я влюбилась в вас с первого взгляда, там, в спальне, — сказала я, не дожидаясь, пока он договорит — и не узнала собственный голос, хриплый, даже какой-то сиплый. — Я люблю вас. Я хочу вас. Всегда. Везде. Я…

— Остановитесь. То, что вы говорите, это… не так. Это лишнее. И для вас, и для меня. Ни вам, ни мне это не нужно, вы заблуждаетесь, Римия. Вы меня совсем не знаете. Вам кажется. Путаете… чувства и благодарность. Я просто проявил к вам участие и…

— Просто я вас люблю, — сказала я, опять прижимаясь к нему. — А вы меня нет. Это ужасно, это так грустно, хотя на самом деле всё правильно. Иначе никак не могло быть. Я понимаю. Вы не можете любить такую, как я. Грязную. Грешную. Вы давали клятву. Я вам мешаю. Это понятно.

Я снова потянулась к нему, ожидая удара, отповеди, нравоучений, может быть, брани или насмешек, жалости, неуместной и оскорбительной сейчас, успела остановиться в самый последний момент, и даже когда ладонь лорда Авертера вдруг мягко коснулась моей шеи, первая мысль была о том, что ему проще задушить меня, чем пытаться от себя отвадить. Но он лишь подтянул мою голову ближе, его губы вдруг дрогнули и раскрылись, одна ладонь так и осталась на основании шеи, а другая скользнула по спине, и он притянул всю меня к себе.

Я была готова на всё, что он захочет. Как бы он ни пожелал, прямо здесь, прямо сейчас. Даже если дорога закончится, и всё семейство Бэкхеймов выйдет нам навстречу. Даже если небо на землю рухнет. Но в какой-то момент Авертер удивительно ловко и мягко высвободился, оставив меня, задыхающуюся и раскрасневшуюся. Пересел на сидение напротив, прикрыл глаза, несколько мгновений его припухшие губы беззвучно шевелились, словно он тоже перемножал в уме цифры — или молился. Я не могла разобрать слов.

— Леди Римия… Римия. Всё слишком далеко зашло. Давайте договоримся раз и навсегда. Заключим соглашение, если вам будет угодно. Вы красивы. Вы молоды, и я молод, и вы мне… даже несмотря на то, что вы были любовницей моего отца, вы мне почти симпатичны, но у нас с вами… у нас с вами разные пути.

О, да, они, разумеется, были разные. Я не питала иллюзий по этому поводу.

— Я дал клятву. Это важно для меня, для тех людей, с кем бок о бок я планирую идти дальше. Удовлетворение сиюминутного желания не стоит лишения всех возможностей и закрытия желанного мне пути, не стоит потери самоуважения. Да, Творец, создавая нас, вложил в нас влечение друг к другу, это верно, просто потому, что мы мужчина и женщина подходящего возраста…

Лавтур тоже был «мужчиной подходящего возраста», но это ничего не меняло.

Я не стала этого говорить.

— Вы привлекательны, ваше лицо, ваше тело, даже ваш запах, Римия, я не могу не реагировать на вас, но мне это не нужно. Меня… меня тянет к вам, это правда, но я могу с этим справиться. И должен справиться. В чём-то так даже лучше: преодолевать себя куда правильнее и полезнее, чем просто плыть по течению. Я думаю, вам тоже стоит об этом задуматься. Вы живёте, слушаясь порывистых устремлений своего тела, но помимо бренной и своевольной плоти есть бессмертных дух и великий разум. Они

«Творец простит», — хотела я сказать, но снова промолчала, закусывая слова до крови, втягивая их в себя, как воздух.

* * *

Лорд Авертер помог мне выбраться из экипажа. Вид замка Бэкхеймов, усилившееся жжение артефактов в ухе немного меня отрезвило. Некогда было переживать из-за надежд, и без того не имевших никакой возможности воплотиться в реальности. В реальности, в которой уже сегодня вечером мне предстоит обслуживать лорда Ликора или его сына, и никакой подсвечник уже не поможет. А потом отмываться до скрипа, чистить зубы, вымывать с себя чужой запах, тогда как тонкий табачный привкус лорда Авертера я сохранила бы, как духи.

Глупо сожалеть о несбыточном, глупо было всё, что я делала. Но теперь, выйдя из экипажа и подставляя холодному пронзительному ветру разгорячённое лицо, я вдруг подумала, что больше не буду пытаться сдерживать себя и отказываться от возможности заполучить хоть что-то. Осталось чуть меньше двух недель. И ещё два письма.

Потратив отведённое для обсуждения стратегии нашего последующего поведения время на поцелуи и последующее глухое молчание, мы так и не договорились, что будем говорить по поводу нашей затянувшейся отлучки. Впрочем, объяснения и оправдания нужны были мне, а не ему. И эти оправдания я не продумала совсем, уже начиная с того момента, что не решила, а кто, собственно, дал мне разрешение на выход из замка: лорд Авертер или его мать?

Вопреки моим нелепым опасениям у ворот замка нас никто не встретил. Слуги посмотрели на меня без особого интереса. Переполоха внутри также не наблюдалось, и мне вдруг подумалось, а вдруг никому и дела до меня нет? Может, всем попросту наплевать… Ну не было меня один вечер, так никто и не заметил.

— Можете ссылаться на меня, — глухо, глядя в сторону, сказал лорд Авертер, словно прочтя мои мысли. — Я разрешил, я сопровождал. Расскажите о матери. Вас не должны ни ругать, ни как-либо наказывать. Если будут какие-то сложности… одним словом, перенаправляйте ко мне по всем вопросам. Хотя, нет. Зайду сейчас к матери, а потом сам поговорю с дядей. Идите к себе.

— Да, лорд Авертер.

Мы помедлили друг рядом с другом ещё несколько мгновений. Воспоминания о недавней близости, кратковременной, недостаточной, но более чем жаркой, ещё будоражили, требовали продолжения, повторения. «Меня тянет к вам», — сказал мой хозяин, и я не хотела вспоминать никакие другие его слова. Я подождала, пока он совсем скроется из вида, а затем стала подниматься по лестнице сама, медленно, словно каждая ступенька приближала меня к Железной Гойде.

* * *

Лорда Ликора я заметила издалека. Он шёл ко мне с противоположной стороны коридора второго этажа, грозный и неотвратимый, как Лазарт, легендарный воин-лекарь, первый из сторонников Изначального — если бы великолепный Лазарт набрал десятка три лишних килограммов. Мысль была забавная, но смешно мне не было, напротив. Судя по лицу лорда, моё отсутствие ещё как заметили. И никаких оправданий слушать лорд Ликор не собирался.

Несмотря на свою грузную комплекцию, силы в нём было немеряно. Он очень быстро преодолел разделявшее нас расстояние и резко, без какого-либо предисловия, отвесил мне оплеуху. Меня вдавило в стену, в голове зашумело, зубы больно ткнулись в щёку, но от неожиданности я даже боль ощутила не сразу.

— Как ты могла! Уйти! Не спросив меня! Не предупредив! Что он понимает, этот мальчишка, что ты понимаешь, два безмозглых, малолетних…

Лорд Ликор чуть ли не рычал, буквально выплёвывая слова мне в лицо.

Я потрясла головой, казалось, всё ещё чуть вибрирующей от его удара. Разумеется, я не собиралась перекладывать вину на лорда Авертера, потому что никакой его вины в моей отлучке не было, наоборот, это было только моё желание.

— Простите…

— Ах, «простите»! — лорд Ликор ухватил меня за локоть и потащил за собой. — Почему ты мне ничего не сказала, дура?

Мы добрались до третьего этажа, и он почти втолкнул меня в свой кабинет, но не успел и слова сказать — кабинет неожиданно оказался занят. Леди Асгая стояла у окна, сложив на груди руки. При нашем шумном появлении — лорд сопел, как закипающий котёл, плотно прикрытый крышкой — вытаращила щедро накрашенные глаза:

— Убери девку, Ликор, мне надо с тобой поговорить! Сейчас!

— Позже, — буркнул хозяин, подрастерявший изрядную долю запала в присутствии законной супруги.

— Не позже, а прямо сейчас! Или ты хочешь сказать, что предпочтёшь общество этой девки…

— Да! — внезапно раненым вепрем заорал лорд Ликор. — Предпочитаю! Пошла вон, у меня дела!

— Нагнуть шлюху на стол — вот какие у тебя дела!

Лорд распахнул дверь пинком, выставил верещащую, как обвешенная на рынке крестьянка, супругу прочь — и запер дверь на ключ. Тяжело дыша, прислонился спиной к двери, в которую леди Асгая колотила ещё несколько минут. Уставился на меня — неожиданно спокойно и почти задумчиво:

— Сегодня утром в замок приезжал полицейский агент. Этот, как его, Миёс.

У меня сердце упало. Запуталось в рёбрах, повалилось ниже.

— Он узнал, что меня не было в замке?

Лорд Ликор отошёл от двери, осел на жалобно скрипнувший стул, схватил меня за руку и с силой усадил к себе на колено. Прижался колючей щекой к груди, замер, словно отсчитывая удары сердца.

Я молчала, не зная, как реагировать на эту внезапную, совершенно несвойственную ему ласку.

— Где ты была ночью? С мальчишкой Авертом? Спала с ним?

— Н-нет, — я споткнулась, не ожидая ревности, от кого угодно — только не от насквозь циничного и по большей части ко всему равнодушного главы семейства. — Нет, я была одна. Я спала одна, всю ночь!

— Плохо, — он вдруг спихнул меня с колена, уставился в лицо. — Это плохо, Рими.

— Почему? — не поняла я. Но, кажется, дело было отнюдь не в мелочной ревности — и меня это насторожило и напугало.

— Потому что сегодня ночью в одном из подпольных клубах пригорода Гладена некая юная девица, не показавшая своего лица, пыталась продать пропавшее кольцо отца — или кольцо, очень сильно на него похожее, — рявкнул лорд Ликор. — Сделка вроде как не состоялась, девушку не поймали, кольца тоже не нашли, но сама понимаешь… У них свои каналы отслеживания, я так понимаю. Я набрехал Урбаку… разное, так что он всё же уехал, но мне не поверил, тем более, что у тебя нет никаких доказательств собственной непричастности, верно? Ниточки выскальзывают, то тут, то там, боюсь, я не так

— Ездила домой… попрощаться.

— Вовремя, ничего не скажешь. Попрощалась?

— Опоздала на несколько дней. Матери не стало.

— Почему мне не сказала? — лорд Ликор посмотрел на меня, потом фыркнул и махнул рукой. — Ладно, дуй к Сантиме. У тебя и так видок ещё тот. И… сегодня вечером отдохни. Мать всё-таки… Ладно. Иди.

Я выдохнула: ничего особо нового не произошло. Я же и так знала, что всё будут валить на меня, верно? Но из кабинета лорда Ликора я выходила с совершенным туманом в голове и тяжёлым камнем на сердце.

Глава 48

Письмо, точнее, перевод очередного, предпоследнего письма лорда Викона принесла мне с утра Лиока.

Что ж, без слов было ясно — моего личного визита лорд Авертер категорически не желает. И его можно было понять, разумеется. Можно и нужно. И я, переполненная этим пониманием, торопливо уставилась в лист, пробегая глазами строчки, но помимо непосредственно содержания не могла не вглядываться в ровный и чёткий почерк, не потирать пальцами бумагу — чувствуя себя при этом самой настоящей дурой.

Сказать по правде, я немного завидовала этой Изумрудной принцессе, несмотря на все её горести и печали. Несмотря на то, насколько короткой была эта её история любви. Внезапно я почувствовала себя на редкость с нею похожей: и ей, и мне судьбой была отмеряна всего лишь одна солнечная фаза: мне в ожидании приговора, ей — в ожидании завершения осады. Вот только её ожидание было наполнено любовью и надеждами, пусть и взятым у жизни взаймы счастьем. А моё… Я покосилась на подвеску с зелёным камнем. Даже его цвет сейчас казался мне каким-то знаком, хотя, безусловно, это было просто совпадением.

Светлого тебе дня, мой рубиновый принц!

Сегодня с утра я подумала о том, что мы с тобой оба неправы.

Мы держимся не за то — обеими руками, обеими ногами, всеми своими усвоенными «на отлично» традициями, воспитанием, привитыми с младенчества привычками — держимся каждый за свой обыкновенный мир, сами не знаем, зачем. И воспринимаем это как должное. Ты говорил мне о долге, об обязательствах, а я в ответ предъявила тебе приличный список своих долгов и обязательств, и, преисполненные чувства собственной важности, мы разошлись, как будто так и надо. Ты уехал навсегда в Хорренхай, один только добрый взгляд в сторону которого именуется нынче изменой, а я осталась здесь, в постепенно оживающем после осады окровавленном и потрёпанном Римии, точнее говоря, тоже вернулась — в свою золотую клетку. Шли дни, я бодрилась, храбрилась, писала тебе письма, уговаривая себя, что не жду ответа, уговаривая отца, что здесь спокойно и безопасно — теперь-то! — и я хочу задержаться в этом городе. Что путь посланий от Ирталии до Хорренхая долог, что твоё молчание объяснимо. Но сегодня пришёл категорический приказ отца возвращаться, а я к тому же с самого утра чувствую себя хуже некуда, кружится голова, и труднее, чем обычно, подняться с постели.

Мы оба были неправы, поняла я и стала смотреть сначала на то, как слуги собирают и укладывают вещи, а потом в окно. Смотрела, не мигая, как редкие в нашем солнечном краю тучи медленно заволакивают небо. Как темнеет, загустевает воздух. Чуть ниже спускаются птицы. Постепенно с Центральной площади — я же говорила тебе, что я живу на самом верхнем этаже, откуда даже видно площадь — так вот, с неё один за другим убегают люди, прячась от наступающего дождя. И считала про себя, отмеряя то ли удары сердца, то ли кровоточащие мгновения, капля за каплей вытекающие из остывающего тела убитого твоим отъездом времени. Досчитала, кажется, до тысячи двадцати четырёх, прежде чем поняла, что застывшие пальцы умудрились открыть окно, а я лежу животом на подоконнике, высунувшись в окно, а мои слёзы смешиваются с начавшимся-таки дождём.

Осталась вечность впереди. Мы выбрали не то, мой хороший. Надо было рискнуть. Надо было бросать это всё, мы могли бы успеть убежать, вырвать хотя бы пару кусков из пирога — это такая ирталийская поговорка. Не пару лет, так пару месяцев.

Вад Старит, один из отцовских цепных псов, ухватил меня за лодыжки, дёрнул назад. Тут же наклонил голову, опустился на колено. Ему по статусу не пристало меня касаться, а также делать мне какие-либо замечания, вообще высказывать хоть какое-то мнение по поводу моих поступков. Я захлопнула окно, поблагодарила, сделав вид, что испугалась сама, и приказала ему уйти.

Может быть, благоразумие в нём победит гражданскую сознательность, и отцу он ничего не скажет. Нельзя, нельзя выдавать себя. Никто не должен ничего заподозрить.

Сегодня я отчётливо поняла, что ты уже не вернёшься. Никогда, как бы ты — я верю в это! — ни любил меня, что бы ты ни обещал мне. Ты не вернёшься. Можешь считать это предвидением, женской интуицией — сделал же ты меня женщиной, мой изумрудный принц?

Я больше никогда тебя не увижу.

И всё вдруг стало ясно. В этой безумной путанице, творящемся вокруг безумии, войне, внезапно начавшейся и столь же внезапно закончившейся осаде городка Римия, где на один месяц — солнечную фазу, как говорят у вас, в Хорренхае — нас свела судьба. Окно в моей комнате захлопнул отцовский служка, но, сказать по правде, оно и без того было слишком низко расположено над землёй. Найдутся и другие окна, повыше — чтобы наверняка.

Я больше не могу, не желаю держаться за иллюзии, мой рубиновый принц. Ты не вернёшься. И больше ничего не имеет смысла.

Несмотря ни на что, всегда твоя Изумрудная принцесса.

По мере чтения я всё же отвлеклась от собственных печалей, и мне стало горько, невероятно горько и даже больно. Кажется, понятно, почему лорд Викон никогда не просил прочитать это письмо вслух. Страшно даже предположить, что будет в последнем, тоже незнакомом мне письме. Возможно, история запретной любви закончилась слишком грустно. Возможно, его даже писала не девушка, а, её строгий отец, которому, безусловно, было что сказать хорренхайскому соблазнителю.

Выполнила ли изумрудная принцесса задуманное? В чём-то её можно было понять. Судя по всему, роман моего хозяина и этой незнакомой знатной леди из прошлого отнюдь не ограничивался прогулками под ирталийской луной, а невинность невесты всё ещё считалась важным условием при заключении браков аристократов — во

Внезапно мои мысли приняли несколько иное направление.

Если Изумрудная принцесса действительно была знатной дамой и действительно покончила с собой из-за несчастной любви, будучи опозоренной и брошенной — ай да хозяин, выбрал свою карьеру, нелюбимую, но законную жену и не самых любимых детей вместо своего ирталийского счастья! — об этом явно могли остаться какие-то свидетельства. Может быть, строчка в учебнике по современной истории. Запись в чьих-то мемуарах…

…вот только вряд ли в библиотеке лорда Соделя есть подобные учебники или мемуары, а до других библиотек мне не добраться. Да и вообще, маловероятно, что эта девушка осуществила свой трагичный план — во-первых, сомневаюсь, что лорд Викон перечитывал бы письма от неё с такой светлой нежностью. Во-вторых… между «захотеть» и «выполнить» лежит огромная пропасть. Мне ли не знать: сколько раз я сама подумывала о подобном, но ни разу не приблизилась к реализации своих греховных планов, вызванных глухим отчаянием после особо извращённых ночей с лордом Мизертом.

И всё-таки почитать про Ирталию тех времён, про осаду города Римия, чьё название странным образом перекликалось с моим собственным, редким, как мне раньше казалось, именем, было бы очень интересно.

«Тебе просто нужен повод, чтобы опять обратиться к лорду Авертеру за помощью, — насмешливо сказал внутренний голос. — Не можешь смириться с тем, что он не желает тебя видеть, даже письмо передал через посредника. Не такая уж, видать, ты искушённая в поцелуях. В чём-то ты действительно очень похожа на эту изумрудную леди: лорд Викон ни на одно её письмо не ответил, а она продолжала ему писать и ждать ответа. Даже считала про себя, как и ты!»

Я глубоко вздохнула, но тут же почти с ужасом вспомнила о том, что письма — остальные драгоценные письма! — остались в плаще лорда Авертера, внутреннем потайном кармане, куда я сложила их, отправляясь в храм на лекцию магистра Эйгона. Как же я могла о них забыть⁈ А если лорд отдал плащ в стирку⁈ Это не просто повод, это веская причина немедленно отправиться на четвёртый этаж и забрать их…

Я подскочила на месте. Всунула босые ноги в домашние туфли, глянула на себя в зеркало. На меня смотрела чуть растрёпанная раскрасневшаяся девушка с длинными тёмными волосами, тёмными глазами, чистой светлой кожей. Не знаю, как там выглядят ирталийки, ничем таким особенным моя внешность не выделяется. Высокие скулы, разрез глаз… это если придираться и присматриваться. «Вы привлекательны» — сказал лорд Авертер, там, в экипаже. Наверное, со стороны виднее. Не мешало бы посмотреть и на портреты ирталийских женщин.

Выйдя из комнаты, я остановилась. Изначальный, как же я счастлива от того, что мне просто представился очередной повод увидеть лорда Авертера! И как эгоистична и неправильна эта радость. Ведь он же ясно мне всё сказал: ему это не нужно, а я думаю только о себе, о своих желаниях, а вовсе не о том, как было бы лучше ему. Всё понимаю — и не могу удержаться.

С этой мыслью я уже подошла к двери комнаты лорда Авертера — и замерла, неожиданно услышав женский голос. В первый момент меня охватило… такое странное чувство, незнакомое, щемящее, не то что бы совсем невыносимое, но, несомненно, неприятное. Я прижалась спиной к стене, затаив дыхание, и тут же поняла, что это голос леди Карисы.

Разумеется, это она — какая ещё женщина могла быть в его спальне?

И о чём я только думала? И к чему эта обида, это злость и это нелепое облегчение? Неуместное желание иметь какие-то права на его общество?

Я оторвалась от стены с таким трудом, будто она была магнитом, а я — лезвием. Пошла прочь, словно оживлённая деревянная кукла — к лорду Авертеру можно зайти и позже. И уже на лестнице столкнулась с сумасшедшим светловолосым вихрем, смерчем завертевшимся вокруг меня.

— Тише, тише, вы меня так уроните, — забормотала я, отодвигаясь от холодных перил лестницы. — Подождите…

— Откуда ты идёшь? — жарко зашептал Лавтур мне в ухо, подхватывая на руки. — С четвёртого этажа, да? От Аверта⁈ Отец сказал, ты ездила куда-то с Авертом? Куда? Зачем? Почему с ним⁈ Почему не со мной?

Теперь уже я попыталась вцепиться в перила, но пальцы беспомощно соскользнули с гладкой поверхности.

— Поставьте меня на землю! Лорд Авертер просто меня сопровождал!

— Ну да, ну да, все они, эти святоши, такие…

Лавтур явно вознамерился утащить меня в спальню, а я не знала, за что ухватиться.

— Подождите! Я не могу сейчас… У меня дела! Ваше время только вечером!

— Плевать на время.

Я вцепилась в изогнутый рогом настенный светильник и чуть не вырвала его из стены с мясом.

— Какие ещё дела? У тебя не может быть никаких дел! Рими, поехали со мной в Хоррен!

— Зачем⁈

— Пройдёмся по торговым лавкам! Погуляем в парке! Поедим мороженое…

— Мне нельзя покидать замок, может снова прийти агент…

— Да-а? С ним можно, а со мной нельзя⁈

Лавтур, лихорадочно сверкая крупными круглыми глазищами, остановился, словно не понимая, почему он не двигается, а потом, не прекращая нести собственный бред, начал по одному отгибать мои пальцы от светильника.

— С Авертом же ты поехала! Куда⁈ Зачем⁈ Почему не со мной? Я бы…

Я представила, что лорд Авертер выйдет на поднятый кузеном петушиный шум и станет свидетелем этой бредовой сцены, выдохнула сквозь сжатые зубы — и разжала пальцы.

— Прошу вас, не надо так шуметь! И поставьте меня на ноги! Какое ещё мороженое, что вы несёте?

— Не смей с ним путаться!

— С каких пор я выбираю, с кем мне путаться⁈ — не выдержав, почти выкрикнула я. Мы уже были у дверей его спальни, и Лавтур пинком распахнул дверь, так же пинком закрыл её, бросил меня на кровать и навалился сверху.

— Лежи смирно!

Это был приказ Бэкхейма. Тут же перед глазами замелькали цифры. Три, девять, двадцать семь, восемьдесят один… Изначальный, почему Лавтур появился так не вовремя! За что… Если бы не тот наш поцелуй с лордом Авертером в экипаже, может быть, я бы смогла обмануть себя и снова вообразить другого на его месте, но

«Меньше двух недель, — бессильно и яростно подумала я. — И больше никогда. Никто. Никто и никогда. Не прикоснётся ко мне без моего желания».

* * *

— Куда ты ездила? — Лавтур расстёгивает на мне платье, и я приподнимаюсь, помогая ему стянуть платье, просто потому, что знаю — нет смысла погрязать в этой возне. Не одно и не два моих платья он попросту порвал, из чистого каприза, видя в том доказательства своей безумной страсти, и в сопротивлении не было никакого смысла. Обычно Лавтур не делал больно, я имею в виду — намеренно, но сегодня он навис надо мной, полностью одетый, и мне стало не по себе: настолько странным было у него лицо.

Как будто хозяин пьян или что-то вроде того.

— В Гладен, — ответила я, наблюдая за ним, вопреки обыкновению отводить или закрывать глаза мне почему-то страшно.

— Зачем? — его широкие ладони болезненно сдавили грудь, пальцы начали грубовато потирать и оттягивать соски, и я закусила губу, но отвечать всё равно пришлось.

— К моим родителям.

— Почему сейчас?

— Вы же знаете, что…

Он перевернул меня на живот, опустился сверху, и теперь я закусила уголок подушки.

— Ты.

— Что?

— Обращайся ко мне на ты.

— Ты знаешь, что меня обвиняют! —

— Почему не попросила меня?

Я резко обернулась, но он вдавил мою голову в кровать.

— Потому что мне не нужны прогулки по паркам и лавкам! И вот это всё мне тоже не нужно!..

— Я так волновался, мне было так плохо, когда отец начал тебя искать, орать на тётю Карису и прочее, — нет, он меня не слышал, не мог услышать. Он думал только о себе. — Как представил тебя с Авертом… Рими, я так страдал!

Слышать имя лорда Авертера вот сейчас, в таком виде, было неприятно, неловко, словно сам звук его имени делал его неким образом присутствующим здесь же. Я невольно сжалась, не желая его пускать, а Лавтур хрипло зашептал: «Расслабься!», и это было в целом к лучшему, потому что по доброй воле я всё равно бы не смогла так быстро договориться с собственным телом.

— Он всегда был таким отвратительно-правильным, — бурчал Лавтур, медленно двигаясь внутри меня, придавив острым локтём руку, но я не решалась попросить его переменить позу. — Занудным, скучным, из тех, кто непременно донесёт взрослым, если что не так, — он столь естественно произнёс это «взрослым», словно сам, в свои двадцать три года, им не являлся. Что не мешало ему постепенно ускорять темп своих неритмичных жадных толчков.

«Четыре, шестнадцать, шестьдесят четыре, двести пятьдесят шесть…»

— И его всегда все приводили в пример, — Лавтур потянул меня за волосы, заставляя приподняться, просунул под меня руку, снова обхватил ладонью грудь. — Всегда, все, постоянно! Дядя Содель надышаться на него не мог, но даже отец и дед! Смотри, какой он серьёзный, ответственный, как хорошо учится, какие успехи! Ну и что? — его детско-обиженные интонации могли бы показаться почти смешными, если бы не нарастающее ощущение дискомфорта, внутри и снаружи. Точнее говоря, дискомфорт с Лавтуром был всегда, но сейчас это ощущение охватило меня с новой силой. Всё было правильно, всё было… в порядке вещей, не хорошо, но нормально, привычно, обыкновенно. И лорд Ликор, и его сынок были для меня терпимыми, но в данную минуту я чувствовала себя едва ли не хуже, чем с лордом Мизертом в моменты его обострений. Самым абсурдным образом я чувствовала свою вину. Хотя лорду Авертеру я не обещала ничего, кроме как оставить его в покое к его же удовольствию. Хотя между нами и не было-то ничего. Хотя я не могла отказать Лавтуру. Я всё это понимала — но мне было стыдно, тошно, как никогда.

— К счастью, дед привёл в гости этого своего знакомого храмовника, и всё сразу стало на свои места. Аверт ходил за ним, как приклеенный, только что в рот не заглядывал. Страшно подумать, что этот ханжа мог стать главой семейства. Что бы тогда стало с домом, с нами со всеми? В сортир бы по часам ходили? Молились бы по десять раз на дню? И деньги. Кажется, Аверту должно быть наплевать на деньги, но нет же! Вроде как он должен презирать материальное и стремиться только к высшим духовным ценностям, но как же! Ты знаешь, что дядя оставил ему огромную сумму? Не брату, своему преемнику всей этой головной боли, именуемой «глава рода», нет! Сыночку ненаглядному, который, надо полагать, сольёт это всё на свой орден, вместо того, чтобы…

— Мне больно! — Лавтур слегка очнулся от этих слов, которые я ни за что бы не сказала, если бы мне действительно не стало слишком больно. Я буквально кожей чувствовала исходящую от него обиду, слишком детскую, слишком острую.

— Прости. Я… забылся, — Лавтур попыхтел надо мной ещё несколько минут, я едва ли не с облегчением ощутила последний горячий толчок, а потом он почти упал рядом, отводя потемневшие пряди волос с увлажнившегося лба. Теперь мы просто смотрели друг другу в глаза.

— Вы… ты просил у него денег? — вдруг спросила я, отмечая, как в этой голубовато-серой пустоте его круглых глаз опять мелькает что-то этакое, мне не понятное. И не знакомое.

— Всего один раз! — почти испуганно отозвался Лавтур. — И только ради нас с тобой!

— В каком смысле?

— Ты же знаешь, что я скоро женюсь, — хозяин скорчил такую мину, словно моя давняя мечта сбылась, и ему всё-таки пришлось пить зелье от зачатия вместо меня. — Конечно, это ничего не значит, на самом деле, и я люблю только тебя и мне нужна только ты! Ты же понимаешь, это всё ради семьи, исключительно во благо рода Бэкхеймов и только по вине Аверта, которому на общее благо плевать! Одним словом, я буду жить здесь со своей, так сказать, женой, — снова демонстративно-отчаянный взгляд. — Как в темнице.

— Но до этого ещё далеко, — сказала я, потому что Лавтур вдруг замолчал и снова полез ко мне.

— Не так уж и далеко, — он закатил глаза. Правда, в горизонтальном положении это не казалось таким уж пафосным. — Будущая тёща вознамерилась отправиться к Изначальному уже осенью. Правда, не уверен, что Изначальный будет столь благоволить ко мне, даже у него, похоже, Аверт в любимчиках… Одним словом, эта старая ведьма, которая всех нас ещё переживёт, настаивает на свадьбе уже этим летом, ты представляешь⁈ Возможно, даже в начале лета! Чтобы эта толстомордая грымза проводила свою кровиночку и

— Но при чём здесь деньги? Вы хотите сделать, гм… подарок своей жене или её матери?

— Чего⁈ — с искренним изумлением переспросил Лавтур и даже тискать меня перестал, только сжал ладонь. — Рими, как тебе могло прийти такое в голову, пусть отец с матерью им подарки делают, в конце концов, именно они хотели этой свадьбы, а вовсе не я! Нет, я имел в виду, что я окажусь в клетке, ты понимаешь, Рими⁈ А я живой человек, мне нужен хоть глоток свободы! Одним словом, я хочу купить дом.

— Дом?

— Да, свой собственный дом, где-нибудь неподалёку от Хоррена, — мечтательно произнёс Лавтур и уставился в потолок. — Свой собственный дом, о котором никто не будет знать… только я. Ну, и ты.

— Я? — глупо переспросила я, осторожно высвобождая руку. — Зачем?

— Ты разорвёшь контракт, но надо же будет тебе где-то жить и чем-то заниматься, а ведь ты ничего не умеешь. Так что ты сможешь жить в моём доме. Если бы дед не… Нет, я конечно, очень рад, что он принял такое решение, рад за тебя, но… Если бы он помнил, что у него есть два внука и почаще бы со мной общался, то понял бы, что у нас с тобой общее будущее и оставить деньги мне — то же самое, что дать их тебе, только гораздо безопаснее для всех. И правильнее — я же мужчина и глава семьи. Будущий, я имею в виду.

— Можно мне одеться? — слушать его было просто невыносимо. — Мне… холодно.

— Я согрею тебя! Ох, Рими, как же меня страшит будущее…

Честное слово, мне впервые настолько захотелось вцепиться ему в лицо. Жаль, что по правилам женщины для утех мне были позволены только исключительно короткие ногти.

Глава 49

Когда Лавтур наконец-то меня отпустил, сразу к лорду Авертеру я, разумеется, не пошла. Заглянула к целительнице, а потом забилась в собственную комнату. Мне требовалось прийти в себя, потому что снадобья гойды Сантимы от стыда и грязи нематериальной, к сожалению, не лечили. Зато когда лорд Ликор прислал мне приглашение на вечер, очевидно, сочтя один день достаточным на скорбь и траур, я не без злорадства отказала: больше одного мужчины в день по установленным правилам женщине для утех не полагалось. Мизерту, загнанному в угол, на правила было плевать, а вот лорду Ликору — нет, и визит к нему был перенесён на завтра.

Я вымылась, вытерлась большим и пушистым полотенцем, одеваться не стала: просто завернулась в него и присела на краешек кровати. Письма нужно вернуть, пока они не пострадали. Может, просто отправить за ними Лиоку? К чему этот самообман — ещё один визит ничего не даст, к тому же…

В дверь постучали, а моё сердце забилось громче: Лиока стучала не так. Неугомонный Лавтур колотился бы куда громче, а лорд Ликор и вовсе бы не озаботился стуком… Надо бы прикрыть голые плечи, но стук повторился, и я подскочила к двери так, как была.

Лорд Авертер посмотрел на меня сверху вниз. Он, в отличие от меня, был полностью одет: наглухо застёгнутый на все пуговицы короткий сюртук напоминал доспехи, а лицо было таким каменно-неподвижным, словно алебастровая маска, но я-то знала, какими упругими, жадными и чувствительными могут быть эти сурово сжатые губы. Если лорд ушёл к своим герехтерам более шести лет назад… может быть, он вообще ни с кем до меня не целовался.

Я проглотила неуместный вопрос, но взгляд отвести не могла. Лорд Авертер тоже смотрел на меня и молчал, хотя ему заговорить полагалось первым — в конце концов, он сам ко мне пришёл. Влажные волосы неожиданно стали холодить голые плечи. А если он видел, как Лавтур тащил меня на руках в свою спальню…?

— Я забыла письма лорда Викона у вас в плаще, — наконец, сказала я.

— Да, — лорд Авертер словно очнулся от забытья. — Я их нашёл. И убрал. Крайне опрометчиво с вашей стороны быть такой забывчивой.

Мы снова замолчали.

— Вы об этом хотели мне сказать?

— Да… То есть, нет. Нет, конечно. Магистр Эйгон приедет сегодня вечером. Часа через четыре. Надеюсь, у вас нет никаких неотложных дел.

— Какие у меня могут быть дела, кроме как служить мужчинам Бэкхейм и размышлять о смерти, — проворчала я, но тихо, почти что себе под нос.

— Я так понимаю, чтобы поговорить с вами о дедушке, хотя не думаю, что об этой встрече стоит кому-либо ещё знать, если сам магистр не обозначит обратного.

— Он проберётся в замок тайно⁈

— Изначальный! Конечно же, нет: официально у магистра встреча со мной, в замок Бэкхеймов он приезжал раньше.

Снова молчание.

— Это хорошо или плохо? Его желание со мной поговорить?

— То, что магистр заинтересован в вашем вопросе? Да, это скорее хорошо. У него есть большие возможности. И надо полагать, он заинтересован в установлении справедливости, хотя магистр, как я уже говорил, не пойдёт на нарушение закона.

— Вы так в этом уверены? — не выдержала я. — Как подсказывает простое здравомыслие, до вершин редко добираются слишком принципиальные.

Полотенце потихоньку предательски сползало с груди.

— Смотря до каких вершин. Речь идёт о предводителе духовного ордена с весьма строгими устоями. Они действительно строги, леди Римия. И не надо судить весь орден по мне одному, — несколько резко отозвался лорд Авертер. — Я мог бы уже добиться гораздо большего, нежели кандидата в низшие магистры.

— Так вас наказали ссылкой сюда за связь с женщиной?

— Не несите бред! И вообще, я не обязан вам ничего объяснять, просто сообщить о визите.

— Спасибо, — сказала я. — Разумеется, я побеседую с магистром Эйгоном. И не переживайте, я вас не выдам. Вы же не хотели со мной целоваться.

Он всё-таки вспыхнул и отвернулся. Никакая магия не могла заставить его лучше контролировать собственное лицо в такие моменты. Немудрено, что он тяготился моим обществом.

— Всего доброго, леди.

— Подождите… Вы уже перевели последнее письмо?

— Нет, — глухо ответил лорд Авертер. — Планировал заняться этим ночью.

— Это хорошо.

— Почему?

— Мне кажется, магистр Эйгон планирует… забрать письма. И вряд ли я смогу ему отказать. Но у меня останутся переводы, и, может быть, хотя бы одно. Последнее. На память.

Я подняла руки и позволила полотенцу упасть на пол. Мягкий глухой звук трудно

— Простите за беспокойство. Спасибо вам за всё, правда.

Лорд Авертер нервно передёрнул плечами и ничего не ответил. Несколько секунд он стоял, спиной ко мне, будто чего-то ждал или неожиданно задумался, а затем вышел, не оборачиваясь.

* * *

До вечера никто меня не побеспокоил, и, сидя в своей комнате, приезд в замок Бэкхейм магистра Эйгона Трикстера я пропустила — ничего особенного, дом не содрогнулся, и ангелы не начали петь на все голоса. Когда лорд Авертер пришёл за мной, я уже была одета и собрана, и последовала за ним, очень надеясь не наткнуться по пути на кого-нибудь из Бэкхеймов, но Изначальный уберёг. Возможно, у магистра был к нему особый подход.

Хозяин отконвоировал меня в библиотеку — мог бы лично и не стараться, как будто я бы куда-нибудь сбежала по дороге! В конце концов, именно я была более других заинтересована и в этой встрече, и в отсутствии огласки — с Лавтура, пожалуй, сталось бы устроить сцену и по такому поводу.

Магистр Эйгон на этот раз был не в белой, а в серебристо-серой мантии, но выглядеть менее помпезно и торжественно он от этого не стал: у него было на удивление чётко вылепленное лицо, каждая из черт которого казалась единственно возможной и максимально уместной, даже седина, даже морщины, даже застарелый шрам, пересекавший лицо. Я зашла, во флигель, сразу показавшийся маленьким и тесным ввиду присутствия в нём такого рослого и подавляюще-властного человека, а лорд Авертер остался стоять у дверей. Я была уверена, что он сразу же уйдёт, и это было к лучшему: может быть, магистр и впрямь умеет читать чужие мысли или что-нибудь в этом роде. Хотя посмотреть на хозяина в присутствии духовного наставника было бы очень, очень интересно.

Лорд Авертер, очевидно, тоже не рассчитывал присутствовать, так что он коротко молча кивнул и приоткрыл дверь, но магистр отрывисто бросил «останься» — и хозяин без вопросов прикрыл дверь.

Зачем? Стало совсем неуютно. Мои желания, какими бы сильными они ни были, не должны были портить его будущую жизнь.

Глава ордена герехтеров не спешил начать разговор. Он разглядывал меня, и выражение его ясных тёмных глаз было внимательным и совершенно не читаемым. О чём он думал? И кровь мою тогда брал — зачем?

— Леди Римия, — наконец начал он. — Я ознакомился с обстоятельствами вашего дела, точнее, с обстоятельствами убийства моего доброго старого знакомого лорда Викона Бэкхейма. Разумеется, я не имею права вам сейчас это рассказывать, но неукоснительное соблюдение всех придуманных людьми правил не входит в список восьми добродетелей, поведанных нам Изначальным.

…мне захотелось показать лорду Авертеру язык.

* * *

Общее впечатление от «обстоятельств» было безрадостное. Магистр Эйгон коротко и сухо перечислял мне некоторые детали и подробности дела, и я не могла не отметить, как чётко работает его мозг, его прекрасную для такого почтенного возраста память, ёмкость и лаконичность формулировок.

С версией самоубийства лорда Викона Бэкхейма доблестные полицейские агенты окончательно расстались практически сразу же, надо полагать, не без внутреннего сожаления. Однако ими не было обнаружено ни единого прямого или косвенного свидетельства, указывающего на то, что пожилого лорда что-либо угнетало, огорчало или страшило в последние пять лет. Нашлось несколько свидетелей из числа присутствовавших на дне рождения леди Асгаи гостей, с которыми лорд пообщался, вполне дружелюбно и радушно, а с одним так и вовсе вёл беседу о возможной встрече за карточной игрой пару солнечных фаз спустя. Одним словом, впечатление вполне с оптимизмом смотрящего в будущее человека произвёл.

Оставив версию о самоубийстве, следствие сосредоточилось на убийстве. На дне рождения леди Асгаи — вероятно, крайне оскорблённой тем, что родственник имел наглость скончаться не когда-то там, а именно сразу после дня её рождения, — присутствовало шестьдесят два человека, из которых никак не меньше половины неплохо знали старого хозяина, так как не первый год находились в дружеских отношениях с семьёй Бэкхеймов, однако, во-первых, не имели никакого мотива расправляться с его старейшиной, во-вторых, не имели постоянного доступа в замок для контактов с безвременно почившим Аеком Ригсом и осуществлением всей этой авантюры — иначе и не скажешь — с целительским зельем. Впрочем, рассматривало следствие и версию с чудовищным совпадением: зелье лорд Викон действительно заказывал для себя, а отравил его этим же самым зельем кто-то другой, но подобное казалось крайне маловероятным. В любом случае, большинство гостей покинуло замок Бекхеймов до наступления полуночи. Ночевать осталось всего десять человек, четыре женатые пары средних лет, двое малолетних детей. Все эти гости были опрошены, ни у кого ни нашлось мотива, супруги обеспечивали алиби друг другу, хотя такое алиби не считалось особо надёжным, но не в данных обстоятельствах…

Вот только обстоятельства складывались так, что от алиби кого бы то ни было именно в момент убийства — так, лорд Ликор и двое гостей до рассвета играли в карты — ничего не зависело. Чья-то недобрая рука слила в один флакон лекарство в недопустимой концентрации, во флакон, предназначенный для совсем другого снадобья, а сделать это она могла когда угодно, весь вечер лорд Викон находился на праздновании, да и потом, ночью, двери своей комнаты он мог не запереть… Все гости, как приезжие, так и хозяева, отлучались из зала по тем или иным надобностям. Возможность незаметно проникнуть в комнату лорда Викона и подменить сердечные капли на нечто иное была у каждого: у гостей, у хозяев, у слуг и у меня, разумеется, тоже: я-то находилась сперва в библиотеке, и никто меня не видел, а потом у лорда Мизерта, а потом — у себя в комнате, и Лиока даже не слышала, как и когда я вернулась… Единственный значимый момент: алиби, как ни странно, было у главного подозреваемого, того самого слуги, гойдела Аека Ригса. Один из довольно пожилых и крайне капризных гостей приехал на праздник без сопровождения своего внезапно захворавшего слуги и попросил лорда Ликора выделить ему кого-то из своих. Так что гойдел Ригс весь вечер был под присмотром, а это означало, что либо у таинственного убийцы был ещё кто-то в помощниках, либо… либо последнее действо он проделал лично. Сам.

Гойду Сантиму допросили вдоль и поперёк. Она смогла подтвердить свои слова по поводу изготовления нескольких порций зелья для мужской силы, предоставив подробный отчёт о приобретении

Что касается несчастного гойдела Аека Ригса, то он уволился утром, в день оглашения завещания лорда Викона, то есть в тот самый день, когда замок Бэкхеймов навестил агент полиции Урбак Миёс в компании собственных обвинений в мой адрес. О печальной кончине Ригса, несколько раз забиравшего у целительницы средство для повышения мужской силы, я уже знала от лорда Авертера: его нашли убитым в лесу неподалёку от замка: кто-то перерезал ему горло. При нём не обнаружилось ни пресловутого кольца, ни вообще каких-либо денег или вещей, хотя перед уходом из замка он получил расчёт, то есть те скромные двадцать девять хорров, которые ему полагались за неполную солнечную фазу. Я мысленно вздохнула — сама я получала за фазу более чем в два раза больше.

Первоначальной версией убийства стало убийство с целью ограбление, но в итоге от неё пришлось отказаться: небогато одетый человек в зимнем лесу не привлечёт грабителя. Позже вскрылись и другие моменты: на том месте, где его обнаружили, Ригс, очевидно, пробыл какое-то время — снег был тщательно утоптан, а значит, он кого-то или чего-то ждал. Договорился с убийцей?

— Но, — тут я осмелилась подать голос. — Это же означает, что я никак не могла быть к этому причастна, верно? Я не смогла бы убить взрослого мужчину, к тому же тело было в трёх километрах от замка, а мне нельзя удаляться более чем на полтора километра.

— К сожалению, всё обстоит не совсем так, леди Римия. Кстати, а кто рассказал вам о том, что расстояние от замка до тела гойдела Ригса составило три километра? — мягко спросил магистр Эйгон, и я испугалась. Ничего особенного не было в том, что лорд Авертер поделился со мной этой информацией, но я не хотела произносить его имя, в каком-то суеверном страхе, что глава герехтеров прочтет что-то в моих интонациях, в моих глазах.

— Я сказал леди, — бесстрастно отозвался лорд Авертер вместо меня. Он всё ещё стоял у двери, вытянувшись вверх, словно восковая свечка: видеть лорда, хозяина, пусть даже и молодого, столь беспрекословно подчинявшегося кому бы то ни было, оказалось так странно.

Магистр приподнял одну бровь, но никак не прокомментировал эти слова и продолжил свой рассказ. Его глубокий низкий голос и убаюкивал, и тревожил одновременно. Для такого небольшого помещения этого голоса казалось слишком много.

— На той же лесной поляне вместе с трупом обнаружили давнюю охотничью стоянку, в частности — выложенный из булыжников круг для костра. Одним из камней Ригса ударили по голове, а это могла сделать и женщина, росту он был невысокого. Горло перерезали уже позже и весьма неумело. Что же касается трёх километров… Да, это противоречит расстоянию, указанному в контракте, но вы же оказались каким-то образом в Гладене. Не исключено, что разрешение вы могли получить и в тот раз. На той же поляне был найден и дешёвый тёмный плащ со следами брызгов крови. Его происхождение неочевидно, но это был женский плащ.

— Это ни о чём не говорит! — вскинулась я. — Никто не давал мне разрешения на выход из замка. И на лекции в храм я пришла к вам в мужском плаще.

— Я всего лишь рассказываю вам факты, леди Римия. И да, обнаружили его четыре дня назад, а точную дату смерти установить крайне затруднительно. Из-за холода тело сохранилось неплохо, но для следствия это скорее минус — меньше сведений можно извлечь.

Одним словом, от версии о моей причастности отказываться не собирались: если предположить, что кто-то из Бэкхеймов покрывал меня и мог дать согласие на отлучку, я имела возможность встретиться в заранее оговоренном месте с Ригсом и убить его, забрав для отвода глаз полученное им жалование. Мужчина ушёл из замка вечером в день убийства лорда Викона, я безотлучно находилась в своей комнате, но за мной никто не следил, даже Лиока, и если находящийся со мной в сговоре член семьи выпустил бы меня из замка, в общей суете это легко бы могли не заметить.

Словно решив, что данной информации недостаточно, чтобы окончательно пасть духом, магистр Эйгон, побарабанив пальцами по столу, добавил следующее.

У Аека Ригса обнаружились существенные семейные проблемы, о которых он предпочитал не трепаться в замке — не то что с хозяевами, у Бэкхеймов вообще это не было принято, но и среди своих. Его младший брат угодил за решётку: не в Хорренхайскую Темень, куда, как правило, попадали потенциальные смертники в ожидании суда и приговора, а в Хорренскую Подкову: так прозвали ещё одну тюрьму, получившую название за причудливо изогнутую форму здания, обитатели которого сидели там годами. В подпитии братец гойдела Ригса подпалил дом своего приятеля, после чего оказался единственным выжившим из шести человек. Насколько можно было судить, участь Ригса-младшего оказалась чем-то сродни моей: виновного обязательно нужно было найти, а тут и кандидат-то в живых остался только один. Судя по утверждениям соседей, ради родственника Ригс был готов на всё, и даже умудрился договориться с кем-то из судейских за круглую сумму объявить подозреваемого пострадавшим, а всю вину переложить на другого члена тёплой компании выпивох, уже почившему, и потому не могущему возражать. Последние ценные сведения, как я поняла, магистр Эйгон получил в обход полицейских агентов: закладывать им своих же (условно говоря, но всё же) деревенским было не с руки, а вот к храмовникам доверия оказалось куда больше. Весь вопрос заключался в том, что добыть эту сумму честно и быстро Ригсу было неоткуда. Совершенно неоткуда — и, тем не менее, предложение от него, по словам тех же всеведущих соседей, уже поступило, более того, незадолго до гибели был внесён аванс…

Впрочем, в сговоре слуги с убийцей никто уже не сомневался, как и в том, что убийца решил не оставлять свидетелей и соучастников, вопрос заключался в том, кем был этот убийца. Самого Ригса не подозревали, слишком уж он был… не то что бы глуп — простоват, о чём хором твердили все, кто его знал. А план был сложный. И опять же, мотив. Ригсу нужны были деньги, но вряд ли далёкий от воровских кругов незнатный человек умудрился бы продать кольцо так спешно. Всё вроде бы указывало на

— Я видела гойдела Ригса в замке, разумеется, но мы никогда с ним не общались! — воскликнула я, так, словно от личного мнения магистра что-то зависело. Почему-то мне так и казалось, хотя это было абсолютно бездоказательным и нелепым.

— А вот слуги утверждают, что он был неравнодушен к вам, — заметил глава Ордена герехтеров, и я от изумления открыла рот. Якобы при подготовке празднования дня рождения жены вашего хозяина на кухне произошла ссора, едва ли не закончившаяся дракой: гойдел Ригс ударил одного из слуг, высказавшегося о вас в оскорбительном ключе. Вам что-либо об этом известно?

— Н-нет, — от испуга мой голос сорвался. — Нет, этого просто быть не может! То есть, я хочу сказать, из-за моей… работы меня многие в замке недолюбливают, но заступаться, да ещё и устраивать драку… Нет, это совершенно исключено! Из слуг я в хороших отношениях только со своей горничной!

— И, тем не менее, свидетели этой драки есть, — пожал плечами магистр. — И последний момент. Кольцо Викона. Вам уже известно, что его пытались продать?

— Да, — я сначала кивнула, а потом торопливо добавила: — Это мне лорд Ликор рассказал! — и тут же почувствовала себя глупо донельзя.

— Лорд Ликор, значит, — покивал Эйгон Трикстер. — Ясно.

— Но без подробностей. Откуда вообще об этом стало известно? И как полиция может быть уверена, что кольцо — то самое?

— Они, разумеется, не уверены на все сто процентов, но судите сами. По результатам опроса слуг и домочадцев был создан максимально приближенный к реальности рисунок. Ну а далее — отработанный алгоритм, леди. Украшения крадут нередко, и все заинтересованные лица без особого труда узнают места, где их можно быстро и без вопросов продать и так же быстро, не задавая вопросов, купить.

— Все желающие, кроме полицейских агентов?

— И агенты, разумеется.

— Почему же их не прикроют?

— Зачем, леди? Продажа и скупка краденого будет всегда, не лучше ли знать места совершения сделок заранее?

Я мысленно назвала себя дурой.

— То одни, то другие участники процесса периодически сотрудничают с представителями закона. Ювелиры, посредники… Как только на чёрном рынке появляется что-то любопытное, например, изысканное кольцо с рубином в форме шестиконечной звезды, об этом оповещают как постоянных покупателей, так и полицию, получая доход и с тех, и с других. А дальше — уже кто успеет первым, леди. Это рынок. Стало известно о том, что будет продаваться необычное кольцо, и о том, что в качестве продавца будет выступать дама. Она может быть «рукой», что на местном жаргоне означает владельца, пусть и незаконного, а может быть и пустышкой, то есть просто посредником. Однако сделка сорвалась, «рука» на повторную встречу на следующий день не явилась.

— Я не убивала лорда Викона, — беспомощно сказала я. Магистр Эйгон молчал. Потом заговорил снова:

— Всё это я поведал вам не для того, чтобы вы впадали в отчаяние, а для того, чтобы понимали происходящее. У вас была возможность осуществить злодеяние — как и у ряда других обитателей замка. Но в отличие от прочих только у вас есть мотив.

— Такой ценой мне не нужны эти деньги.

— Похвально, леди Римия. Но голословно.

Молчание снова разлилось между нами. Я подумала о том, как непозволительно равнодушна была к процессу расследования, куда больше внимания уделяя своим чувствам совсем иного толка и письмам, которые были тут совершенно не при чём. А тем временем следствие шло, проводились беседы с так или иначе задействованными людьми, выяснялись какие-то обстоятельства и подробности. Впрочем, что бы изменило моё волнение?

— А лорд Мизерт? — тихо, через силу спросила я. — Брат жены моего хозяина. У него были финансовые трудности, он, возможно, мог рассчитывать на наследство, даже кольцо оказалось бы ему существенным подспорьем…

— Лорд Мизерт Лод? — уточнил всеведущий, не иначе, магистр. — Да, я поинтересовался его судьбой тоже. Он находится в лечебнице святого Иноха, леди. Неизвестные напали на него вскоре после того, как он покинул замок Бэкхеймов, нанесли ему ряд телесных повреждений разной степени тяжести… Его состояние плачевно. Числа я вам не назову, но к продаже кольца лорд однозначно не имеет отношения. Кроме того, он приехал в замок Бэкхеймов в ночь убийства Викона, а до этого пребывал довольно далеко от замка, так что вряд ли имел возможность сговориться с Ригсом.

Я с огромным трудом подавила желание бросить взгляд на лорда Авертера, просто для того, чтобы понять, что он чувствует по этому поводу. Из-за меня лорда Мизерта выставили из замка — и его кредиторы, очевидно, сорвали свою злость на нём именно так.

Мне было тошно от этого всего, и никакого злорадства я не почувствовала.

— Что ж, всё понятно. Спасибо, магистр Трикстер. Судя по всему, у следствия действительно нет никаких других подозреваемых, кроме меня. Это ожидаемо. Спасибо, что потратили своё время…

— Я никогда не трачу своё время просто так, леди Римия, — спокойно парировал магистр. — Да, сейчас ваши дела не так уж хороши. По негласному указу короля, нераскрытых дел должно быть как можно меньше, к сожалению, благие намерения зачастую искажаются волей их исполнителей… На мой взгляд, в этом деле дыр больше, чем ниток, но, к сожалению, удача пока что не на вашей стороне. Кроме лорда Мизерта… Нет ли у вас каких-либо идей по поводу того, кто бы мог это сделать? Или у тебя? — внезапно магистр обернулся к лорду Авертеру, и тот опять едва уловимо вздрогнул. — Это должен быть кто-то из дома. Впрочем… не отвечайте сразу. Подумайте. У вас есть в запасе около десяти дней, леди. Я навещу вас, а перед этим попробую узнать, кто будет судьёй — и переговорить.

— Почему вы вообще разбираетесь в этом деле? — неловко произнесла я. — Мне… мне нечем доказывать свою невиновность. И нечем отплатить вам, — могу поклясться, лорд Авертер беззвучно выругался от этих слов, но я не знала, какие другие слова подойдут лучше.

— Лучшая награда — установление истины, леди, — качнул головой магистр. — На мой взгляд, очевидно, что вы не виноваты, но при всём моём положении в данном случае всего лишь

— Изначальный велел прощать врагов…

— Мы герехтеры, — уголком губ усмехнулся магистр. — Велел прощать — это верно. Вот только в Книге истины есть и продолжение этой известной фразы, о которой почему-то принято забывать: «прощайте врагов ваших, умыв ступни в пепле и прахе их тел». Нет, леди, прощение не означает бездеятельного смирения. Поэтому я переговорю с судьёй, и в том числе изложу и свой взгляд на вашу вину. А что касается платы… Вы же на самом деле не сожгли те письма, леди? Не стоит обманывать того, кто хочет и, что не менее важно, может вам помочь.

Я помедлила — и почти обреченно кивнула.

— Принесите мне их. Сейчас. Я подожду вас здесь.

Я поднялась, как во сне.

Глава 50

За письмами я пошла одна, хотя лорд Авертер, скорее, уже бессознательно поначалу двинулся за мной. Но несколько насмешливое — или мне так показалось — «останься, Авертер» его остановило. И я тоже остановилась, потому что письма были в его комнате, а идти туда одной и устраивать обыск было бы как-то слишком, даже по велению самого магистра.

— Мне… идти одной?

— Я провожу леди, — бесстрастно отозвался лорд Авертер на это пресловутое «останься». — Иначе леди может кто-нибудь отвлечь по дороге.

— Благодарю вас, — несколько язвительно — исключительно от нервов — ответила я. — Вы так любезны.

— Не стоит благодарности, сами знаете — иногда вы просто нарасхват, — очевидно, только присутствие главы ордена удерживало голос хозяина в рамках нейтральной вежливости. Мне хотелось добавить, что сегодня лимит моего «нарасхват» уже исчерпан, но я промолчала — кажется, магистр наблюдал за нами не без интереса, во всяком случае — не прерывал диалога.

— Проводи, — не выдержал даже магистр, и лорд Авертер распахнул передо мной дверь, пропуская вперёд с преувеличенным вниманием. До его комнаты мы дошли молча.

— Кого вы боитесь? — сказал лорд Авертер, прикрывая за собой дверь. — Вы слишком напряжены и постоянно оглядываетесь.

— Всё нормально. Не спрашивайте, — попросила я, прижимаясь спиной к двери, потому что по сравнению с тем же лордом Мизертом пустая ревность Лавтура вообще не стоила упоминания.

— Почему?

— Мне будет неприятно говорить, а вам, возможно, неприятно слышать.

— Не стоит обманывать того, кто может вам помочь, — почти голосом магистра произнёс лорд Авертер, и я, не выдержав, улыбнулась. Хозяин протянул мне собранные аккуратными свитками письма, перевязанные тесёмкой, и я взяла их, коснувшись его руки.

Десять дней. Десять дней мне осталось. А неожиданно взявшийся помочь магистр ничего не мог гарантировать, да и в его искреннем желании восстановления справедливости были определённые сомнения.

— Римия, нас ждут, — как-то хрипло сказал лорд Авертер, отдёргивая руку. — Идёмте же!

— Что вы сделали с лордом Мизертом? — мы были вдвоём, дверь закрыта, и мне хотелось послать ждущего с непонятными мотивами писем магистра к Чораю как минимум.

— Зачем вам это знать? К его попаданию в лечебницу я непричастен. Почти.

— Скажите мне.

— Вам будет неприятно слышать, а мне неприятно говорить, — передразнил лорд Авертер, и я шагнула вперёд, утыкаясь носом в его грудь. Он не шевельнулся, но и не отошёл, я почти слышала, как стучит его сердце. Впрочем, не исключено, что это была сбившаяся пульсация моей собственной крови. — Попросил покинуть замок. Ну, как попросил… Сломал ему пару рёбер, да и всё. Часа два работы для хорошего целителя, ничего особенного.

Я изумлённо отступила, и вот теперь он меня обнял, прижимая к себе, наверное, просто для того, чтобы я больше не задавала лишних вопросов.

* * *

Магистр ждал с тщательно скрываемым нетерпением, комментировать как-либо наше несколько затянувшееся отсутствие не стал, а когда я разложила свитки на столе, навис над ними, и выражение его лица меня… напугало. Он ничего не сказал, его рот не кривился улыбкой, усмешкой или злой гримасой, но магический дар, которым он владел, делал его глубоко похороненные за годы храмовничества в душе эмоции ощутимыми, едва ли не физически. У меня мурашки по спине побежали. В какой-то момент я задумалась о том, каково это — обладать даром, которого не было ни у меня, ни у моих родителей: возможностью опосредованного воздействия на реальность, сродни обладанию парой лишних невидимых рук, а магистр в это время принялся медленно, бережно, один за другим разворачивать пожелтевшие от времени свитки и всматриваться в текст. Не сомневаюсь, что иртлийский он знал отлично.

Время шло.

Магистр Эйгон читал.

Магистр Эйгон читал, я сидела, лорд Авертер стоял, а утекающие в прожорливую бесконечность секунды пульсировали, казалось, ещё громче, чем кровь в сосудах. Наконец, магистр отложил последнее письмо (на самом деле, предпоследнее, последнее, непереведённое, осталось в спальне лорда Авертера) и уставился на меня с таким непереводимым на хорренхайский выражением лица, что я невольно поёжилась и вжалась в сиденье стула. Я не выдержала первой:

— Лорд Викон очень просил меня сберечь эти письма… или сжечь. Они были очень для него важны. Я так понимаю, эта ирталийская дама, изумрудная принцесса, как называл её лорд Викон, была из знатных, и их отношения с хорренхайским мужчиной пришлись как раз на обострение военного конфликта, то есть были обречены и даже вне закона, у неё был такой строгий отец и вообще, лорд Викон уже был женат и имел детей, одним словом, я подумала, а вдруг она покончила с собой, и кто-то из её родни затаил злобу на лорда Викона. То есть, я понимаю, что прошло уже сорок с лишним лет, но…

— Она не покончила с собой, — неожиданно ответил магистр. — Изумрудная принцесса вышла замуж два года спустя после осады Римия. Она жива до сих пор, ей всего шестьдесят три года. Во время осады той… юной леди было восемнадцать… нет, уже девятнадцать. Юная, эмоциональная, импульсивная… — он погладил пальцем ближайшее письмо.

После того, как он за какие-то полтора дня узнал все обстоятельства моего дела, а заодно и такие «побочные» подробности, как состояние здоровья лорда Мизерта, я уже не удивлялась его осведомлённости.

— Значит, она писала письма… Что ж. Я думаю, ваше предположение о мести лишено каких-либо оснований. Она ничего не рассказала бы о своём хорренхайском возлюбленном, никому, она умела хранить тайны. Но, возможно, в чём-то вы правы: эти письма могут быть не так уж и просты.

— Что вы имеете в виду? И кто была эта леди? Вы

— Совершенно верно, потому что у некоторых вопросов нет срока давности. И я тоже не открою вам её имени, хотя, разумеется, его потому что это совершенно излишне, во всяком случае, сейчас. Но… Несмотря на то, что эти тексты кажутся очень личными… Так Викон говорил вам, что любил эту леди и получал от неё письма? И он ей отвечал?

— Нет, — растерялась я. — Он не отвечал ей. Хотел, чтобы она его забыла, всё-таки у него была своя жизнь, и он не собирался возвращаться в Ирталию.

Магистр словно бы пребывал в смятении, и было очевидно, что эти чувства, это состояние ему непривычно.

— Понятно. Что ж. Несмотря на то, что речь идёт о личном… Как бы вам объяснить. Не исключено, что помимо очевидного, есть и второй план, важный не только для двоих. Конечно, та… леди была дочерью своей страны и никогда не стала бы предавать своих или желать им поражения, но при этом… При этом она очень беспокоилась за жизнь и здоровье своего… друга из враждебной страны и хотела его защитить. По правде сказать, все эти годы я был уверен, что она не собиралась соблюдать данное ему однажды обещание, поскольку он уехал, что она постаралась обо всём забыть, но… Эти письма…

Сбивчивая речь магистру Эйгону тоже явно не была свойственна, однако его мысли путались, и он говорил, останавливаясь, замирая на полуслове, а потом продолжая говорить куда быстрее, чем нужно.

— Не исключено, что в этих письмах спрятано какое-то послание, леди. Всё-таки изумрудная принцесса была… да, она была из знатных, вы правы, и имела доступ ко многому… Но… не думаю, что это всё как-то повлияло на жизнь вашего хозяина. Викон… да, Викон меня удивил. Кто бы мог ожидать от него такого… — ухмылка была страшнее и острее, чем шрам, рассёкший лицо старого храмовника.

— Спрятано послание? — я попыталась вычленить хоть что-то. — Каким образом? Написано невидимыми чернилами? Такие есть, я слышала.

— Может быть, и так. Но, скорее, зашифровано. Та… девушка очень любила всевозможные шифры и ребусы. И числа.

— Я тоже люблю, — невпопад сказала я, а магистр посмотрел на меня тяжёлым взглядом, ещё более тяжёлым, чем все его взгляды до этого.

— Вы вообще очень на неё похожи. Вероятно, в этом причина того, что Викон доверился вам.

— Да, лорд Викон тоже говорил мне об этом. Он… ему нужно было проговаривать эти письма кому-то вслух. Он очень любил ту девушку.

— Любил… — снова хмыкнул магистр Эйгон. — Кто знает, леди Римия. Разве истинная любовь не предполагает самоотречения? Разве не предполагает она смирения и полной самоотдачи?

Я не очень поняла, о чём это он, но на всякий случай качнула головой:

— Вы же герехтер. Я мало знаю о порядках вашего ордена, но мне показалось, что его члены выбирают борьбу, а не смирение.

— Борьбу, если есть за что бороться, леди. Цель должна быть… соответствующей. Не берите в голову. Уверен, что отношения к смерти Бэкхейма эти давние послания не имеют.

— Вы же заберёте эти письма, — почти утвердительно проговорила я. Магистр молча склонил голову, очевидно, подтверждая справедливость моих слов. — Я… Незадолго до смерти лорда Викона обещала ему, что позабочусь о них, о сохранности его тайны. Могу ли я быть уверена…

— Можете, леди. Никто их не увидит.

— Вы забираете их, чтобы расшифровать? — предположила я, но магистр не ответил, спрятал письма — осторожно, как открывал, одно за другим — в плащ и поднялся.

— Авертер. Проводи леди Римию до её комнаты.

— Можно мне задать вам вопрос? — глухо отозвался хозяин, и магистр чуть раздражённо пожал плечами.

— Задавай здесь.

— Когда я смогу вернуться в Орден?

— А ты уже хочешь вернуться? — чуть насмешливо — на мой взгляд — отозвался тот, и лорд Авертер ответил чуть громче:

— Да. Разумеется, да, вы же знаете…

— Знаю. Иногда даже больше, чем нужно… Вернёшься сразу же, как будет решён вопрос с этой юной леди. Если ты не затыкал уши, то понимаешь, что это не дольше десяти дней. Присмотри за ней.

— Но…

— Но не забывай кто ты. Не забывай о своём долге. А я вспомню о своём. Благодарю вас, леди, если у вас появится какая-то новая информация, со мной можно связываться через вот этого молодого человека.

— Но… — так же беспомощно сказала я, а магистр Эйгон уже подходил к двери.

— Да, он герехтер, а женского общества нам полагается избегать, но когда я говорю «присмотреть», то имею в виду только проследить, чтобы не случилось ничего из ряда вон выходящего — и не более того, разумеется. Надеюсь на торжество справедливости милостью Изначального. Всего доброго, леди. Авертер, потерпи ещё десять дней. Ты молод, а выдержка в юности — самое главное…

Он ушёл, и лорд Авертер тоже распахнул дверь библиотечного флигеля, не глядя на меня.

* * *

Мы зашли в замок — было уже очень и очень поздно, вероятно, время приближалось к полуночи — или уже за неё перевалило. На границе второго и третьего этажей лорд Авертер остановился, и я остановилась тоже. Вероятно, предполагалось, что я пойду к себе, а хозяин — к себе. Но я никуда не пошла, а, обойдя его, стоящего на ступеньках, стала подниматься наверх, ожидая каких-то слов, может, даже хватания за рукава, упрёков или чего-то подобного.

Но нет. Постояв пару мгновений, лорд Авертер пошёл за мной. Не сказав ни слова.

В его комнату я зашла первой, он за мной — и только тогда я позволила себе обернуться. Впечатлений от встречи с магистром оказалось слишком много. Но едва ли не сильнее мне хотелось продолжить разговор с хозяином.

— За что вас сюда отправили? — сказала я, просто чтобы что-то сказать.

— Вы сегодня решили допросить меня по всем пунктам?

— Просто никогда ещё я так отчётливо не понимала, что, возможно, мне осталось жить десять дней.

— Вы же слышали, даже магистр уверен в вашей невиновности.

— Но он не будет подкупать судью или что-то в этом роде. К его словам и мнению могут прислушаться, но если они не подкреплены ничем…

— Леди Римия, вы не понимаете, как много может означать подобное… подобный союзник. Никакого подкупа не потребуется.

— Я не хочу умирать, не получив ответа на свои вопросы, хотя бы на часть из них, если уж письма разгадать не получается, — почти пожаловалась я, а лорд Авертер мотнул головой:

— Вы не умрёте.

Я снова сделала шаг к

— Почему вас сюда отправили?

— Изначальный осуждал праздно любопытствующих… леди, в той истории нет ничего интересного. Я уже почти десять лет считаю себя герехтером, но я слишком… слишком дерзок и непочтителен.

Самыми кончиками пальцев лорд Авертер погладил мои плечи, еле-еле, почти незаметно. Я замерла.

— Имею наглость возражать и высказывать своё мнение там и тогда, где это совершенно неуместно.

— А по поводу чего вы высказали своё мнение?

— По поводу отлучения из ордена одного… оступившегося. Я знаю, насколько слабыми мы порой можем быть. Но иногда преодоление собственных слабостей важнее, чем просто… природная сила и стойкость.

Его пальцы ещё раз невесомо прошлись по моим плечам, спустились по спине. Я посмотрела на лорда Авертера, и он, помедлив, убрал руки.

— Уже очень поздно, леди. А я планировал перевести последнее письмо. Изначальный, кто бы мог подумать… По вашей просьбе я фактически обманул магистра!

Я подавила желание обхватить себя за плечи: стало холодно.

— Он просил принести письма меня, а не вас. Значит, этот грех на мне, а не на вас.

— Это очень опасное и в корне неверное мировоззрение.

— Не вините себя за это. И… за всё остальное тоже. И за сегодня. И за сейчас. Это всё моя вина. Только моя.

Я потянулась, чтобы поцеловать его — и лорд Авертер отпрянул, наверняка стукнувшись затылком о дверь.

— Леди, не надо добавлять, мне кажется, уже за то, что было, я не отмолюсь до конца своих дней.

— Преодолеваете собственные слабости? — я обхватила его руками за шею, поймала тяжёлый взгляд. — Знаете, я преодолевала себя пять лет. Все пять лет, что я здесь. И сейчас мне кажется, что подлинная сила — разрешить себе этим слабостям поддаться. Вы можете снова меня оттолкнуть, даже ударить, если захотите, но прошу вас, дайте мне пять минут. Не прогоняйте меня.

Его руки безвольно висели вдоль тела, а мне хотелось, чтобы те невесомые касания вернулись обратно.

— Римия, мне безумно стыдно за те ситуации, когда я терял над собой контроль, но… Рими… я, что вы делаете?

— Не наказывайте себя, накажите меня, — у меня голос сел, а пальцы сводило от предвкушения. — Лорд Авертер, пожалуйста, дайте нам пять минут, пожалуйста…

Я зарылась пальцами в его волнистые пряди, коснулась шеи. Мы застыли, уткнувшись лбами друг в друга.

— Помните, вы рассказывали мне историю про тесто?

— Да, — он ухватился за меня, словно собираясь оттолкнуть от себя, но не отталкивая.

— Что бы там ни добавил Чорай, мы сделаны из одного теста с вами. Мы с вами едины, лорд Авертер. Прошу вас, пусть этот грех будет на моей душе, её уже не спасти.

Он вздрогнул; я накрыла его сухие губы своими. Где-то в глубине души даже хотелось, чтобы он немного сопротивлялся, хотелось ощущать свою власть над ним и одновременно — его силу, то, как он упирается, упорствует — и всё равно сдаётся, подчиняется мне. Я слегка прикусила его язык, сознательно делая ему немного больно, но не настолько, чтобы эта боль отрезвила.

Потому что мне не хотелось, чтобы он трезвел.

Несколько секунд бездействия — и его упругие мягкие губы шевельнулись, словно он пытался что-то сказать.

Нет уж. Не дам я ему ничего сказать, вечно эти слова всё портят!

Его руки соскользнули с моих плеч, и я перехватила правую, одновременно подтягивая кверху длинный, неудобный подол юбки.

Лорд дрогнул, ошеломлённо моргнул, когда его, удерживаемая мною, рука легла на край шёлковых панталон, и разорвал поцелуй. Кофейные глаза были почти чёрными. Я вдохнула загустевший воздух, голова кружилась, и в то же время мне было отчаянно хорошо и немного страшно, как будто я на верёвочных качелях, а подо мной качается пропасть.

Он-то надёжно стоял на земле, чувствовал её обеими ногами.

А передо мной — обрыв.

Знаю ведь, знаю, что потом будет очень больно, но не могу удержаться. Десять дней…

— Н-нет, Римия, не надо. Не надо, это грех, ведь я же давал клятву, мне нельзя. Римия, вы живёте желаниями своего тела, но ваш разум…

Он мог бы приказать, но не приказывал, и я это чувствовала. Магия это чувствовала и не препятствовала мне.

— Никто не узнает, — мой голос вибрировал так же, как его, я не могла остановиться, одной свободной рукой было ужасно неудобно стягивать облегающее шёлковое бельё, но и отпустить его, такого близкого сейчас, я не могла. — Никто не узнает, я никогда никому не расскажу. Я клянусь вам. Я хочу вас.

— Не в этом дело. Творец видит всё и всегда, Римия, это… неправильно, это очень плохо, что… вы делаете…

— Тогда он должен понимать, что сейчас это то, что нужно мне больше всего на свете. Ведь я тоже его создание. Я не могу без вас. Он знает, что я очень старалась, но я не могу. Мне так мало осталось.

— Вы не…

Я справилась с бельём и прижала его руку к низу живота. По правилам женщин для утех на теле не допускалось никакой лишней растительности, и я задрожала, когда его пальцы робко коснулись гладкой беззащитной кожи.

— Римия…

— Да замолчите уже, лорд Авертер.

Я поцеловала его шею, лизнула ухо, чувствуя и его дрожь, жалея о необходимости придерживать платье, о необходимости сдерживаться самой.

— Ну же, что ж вы такой трус, лорд Авертер! Я же сказала, это будет только мой грех. Вам ведь это не нужно, вы сами мне говорили. А мне нужно.

Его глаза, совершенно чёрные, пьяные, говорили об обратном, но он закрыл их, словно не желая выдавать себя.

— Что я должен сделать для вас? Чего вы хотите? — неожиданно тихо, как-то обречённо произнёс он мне в макушку, а я ещё раз лизнула его ухо, а потом шепнула, не отрываясь:

— Вы такой глупый, читали так много книг, но ничего не знаете о настоящей жизни.

Моя рука подтолкнула его пальцы, чуть оттянула и направила внутрь, поймала его судорожный выдох. Спустя несколько мгновений я убрала свою руку, обтерев о нижнюю юбку. Закрыла глаза, вжимаясь грудью в его грудь.

Низ живота сводило мягкой и сладкой судорогой, хотелось то ли разрыдаться, то ли расхохотаться, но сквозь сжатые от напряжения губы смех прорывался лишь хриплым стоном. Он остановился, и я снова положила свою сухую ладонь на его, влажную, углубляя,

Содрогаясь от предвкушения, я застонала чуть громче, вытянулась вверх и сжала мочку его уха зубами. Лорд Авертер неожиданно отпрянул.

— Смелее, лорд. Не бойтесь. Мне не больно, мне хорошо, мне… так хорошо, когда вы это делаете. Когда это делаетевы. Мне еще никогда и ни с кем…

Он снова оттолкнул меня, на этот раз сильнее, с каким-то ужасом глядя на свою ладонь, пальцы, поблескивающие от моей влаги.

— Сколько их было, Римия? Тех, кто трогал вас вот так?

Я едва не завыла от разочарования, от того, что сама всё испортила. От того, что тело требовало продолжения, от презрения, испуга и потерянности в его глазах.

— Сколько? Кроме моего отца?

— Трое, — сдалась я. — Как будто вы сами не знаете или считать не умеете! Но…

— Послушайте, — он так и стоял с вытянутой рукой, быстро, так быстро справившись со своим голосом, звучавшим почти нормально. — Послушайте… не знаю, как вы это делаете, зачем вы это делаете. Да, я слаб, да, моя человеческая природа не может не реагировать на молодую прив… доступную женщину, это понятно, так завещано Творцом, это инстинкт, и вы… вы правы, мы сделаны из одного теста.

Но я не хочу быть рабом своих инстинктов, как… как какое-то животное, Римия! И я понимаю, что просить вас о чем-то бесполезно, вы такая, какая есть, и уже не важно, сколько тут вашей вины, а сколько вины других, но… Не вынуждайте меня делать вам больно. У вас достаточно тех, кто может… сделать с вами всё, что вам нужно, — глухо закончил он.

— Мне нужны только вы, — жалко сказала я.

— Вы врёте. Вот только непонятно, себе или мне. Пожалуйста, оставьте меня. Мне нужно… вымыться. И вам тоже.

— Я знаю, что вам нужно. Я могу помочь, — мне нечего было терять, и я шагнула вперед к нему.

— Вы очень мне поможете, если уйдете.

Гордости у меня не было с тех самых пор… нет, я даже не могла вспомнить — с каких. Но мне не хотелось, чтобы он видел, как я плачу. Никто не должен был это видеть. Никто не видел — даже на похоронах его отца я плакала незаметно для остальных. Разве что тогда, после побега от лорда Мизерта…

— Как вам будет угодно, лорд Авертер.

И я ушла, удержав слезы в глазах до того момента, пока не оказалась в комнате, где не было никого, кроме меня, моего стыда и отчаяния.

Глава 51

Утром следующего дня я встала вся зарёванная, измученная и уставшая. Целительница Сантима, к которой идти нужно было в любом состоянии, пока ноги держат, покосилась на меня, но ничего не сказала. Впрочем, и зубоскалить не стала, и на том спасибо. Налила заранее приготовленное снадобье от чадозачатия, я взяла небольшой стеклянный стаканчик, сделала глоток — и меня скрутило, казалось, желудок завязался узлом. К сожалению, ни платка, ни салфетки под рукой не нашлось, и меня стошнило этим гадким пойлом прямо на пол. Во рту появился омерзительный желчный привкус, зато в голове прояснилось почти мгновенно.

— Ой, простите, пожалуйста…

— Сиди! — рявкнула гойда Сантима. — Сама уберу. Сиди, кому говорю!

Пока она возилась с тряпкой и ведром, я послушно сидела, поджав ноги и бездумно уставившись в потолок.

— Иди-ка сюда! — всё так же сердито велела Сантима. — Посмотрю-ка я тебя на всякий случай…

Я прикрыла глаза, пока руки пожилой целительницы скользили вдоль моего тела, ожидая вердикта с почти обречённым спокойствием.

— Нет ничего, — пробурчала она наконец. — Можем выдохнуть, что уж… — а потом вдруг повернула меня к себе лицом, без особых сантиментов, и почти первый раз за последние четыре года посмотрела мне в глаза:

— Дурно тебе от этого всего, да?

Я неопределённо кивнула, хотя не очень-то понимала, что она имеет в виду под «всем». Но «дурно» было, определённо.

— Ты это… Прости меня, если что, — огорошила меня гойда Сантима, мне даже уши потереть захотелось — не послышалось ли…? — Я злилась на тебя, что уж тут. Глупая старая дура. Не моё это было дело.

Я молчала, сказать было нечего, неприятный привкус во рту не проходил. Словно догадавшись, Сантима сунула мне в руки кружку с водой, и я с облегчением спрятала за ней лицо.

— Слышала я про Аека, что бы там ни говорили, тут уж точно твоей вины нет, — вновь заговорила целительница. — Злилась я сильно, хозяйскому сердцу не под силу такая нагрузка в его-то годы, молодая ушлая девка, а уж как Аек стал как мне ходить, так и вовсе не знала, куда деваться… Не мне хозяевам советы давать.

— Не было ничего, — я отставила кружку в сторону, дурнота отступила окончательно. — Читала я ему всякое разное, но ничего кроме дружеской заботы от лорда Викона я не знала. Но и вас я понимаю, и зла не держу.

И, помедлив, добавила:

— А вы давно же здесь работаете, гойда Сантима?

— Больше, чем ты на свете живёшь! — развела руками целительница. — Три десятка лет с лишним. Меня из-за лорда Викона и взяли. Он тогда окончательно на гражданскую вышел, получил два ранения. Надо было выхаживать… Прежняя целительница-то совсем у них тут безрукая была!

— Два ранения? — я прикинула по срокам. По всему выходило, что это было уже после знакомства с принцессой. То есть, хозяин снова ездил в Ирталию?.. — С ирталийцами?

Я была уверена, что целительница не в курсе и спросила наугад, но та неожиданно упёрла руки в бока.

— Нет, с ирталийцами как раз затишье началось… Да, тридцать шесть лет назад как раз было «мирное десятилетие», зато активизировалась Азлания, норовившая урвать кусок хорренхайской земли в попытках подобраться к вожделенной Смутной пустоши.

— Э-э-э, — только и смогла сказать я, а потом вспомнила. То есть, про соседнюю Азланию, довольно-таки богатую природными ресурсами соседнюю страну, я, конечно, знала, хотя и не помнила, что мы воевали и с ними. А вот про Смутную пустошь, ничейную спорную территорию, богатую магическими источниками, я даже не так давно где-то читала, вот только не помню, где и что…

— Ты бы лучше в школе трудилась, милая.

Она стояла, всё ещё нелепо, горестно улыбаясь, глядя куда-то сквозь меня, а я вдруг увидела в ней себя, в будущем. Можно было считать это наитием или, наоборот, пустым полётом фантазии, но я подумала, что лорд Викон забывал свою принцессу не только с законной супругой, но не гнушался и молодой — тогда ещё — влюблённой в него гойды. И что ждёт меня, даже если лорд Авертер сейчас поддастся мне и своей тяге, своему постепенно завладевающему им влечению? Пройдёт несколько лет, потом много лет, и я, постаревшая, уставшая от жизни и от себя самой, буду стоять, вытирая руки о передник, с мечтательной улыбкой смотреть в пустоту, вспоминая короткий и яркий период своей любви, промелькнувший стремительно и пылко, оставив внутри меня только пахнущее гарью пожарище и — только-то?

* * *

Лорд Авертер не приходил с письмом, а я нервничала. Видеть меня он не хочет, но что могло помешать ему передать перевод — последний перевод! — через мельтешащую то тут, то там Лиоку? Время приближалось к полудню, а я не понимала, как лучше поступить. Где-то в глубине души я всё больше убеждалась в том, что хозяин, возможно, решил вовсе оставить всю эту бестолковую канитель с письмами, посчитав посмертную просьбу деда выполненной — не так уж мало он со мной и возился, а то и вовсе, уговорив магистра, покинул замок…

Но я терпела. Можно было уже раз десять сбегать тайком проторенной дорожкой на злосчастный четвёртый этаж самой или Лиоку послать, но я терпела.

Ждала.

И когда в дверном проёме наконец-то показалась лохматая головка Лиоки, а её обладательница сказала, что на четвёртом этаже меня ждут, я подскочила на месте и только неимоверными усилиями сдержалась, чтобы не побежать. Надо было привести себя в порядок: платье смялось, а волосы растрепались.

Лиока, вопреки обыкновению, не ушла и мялась в дверях, поглядывая на меня не без любопытства. Я не обсуждала с ней… ничего я с ней не обсуждала последнее время, ни свои странные вымученные отношения с лордом Авертером, разумеется, ни письма лорда Викона… да и грядущее заключение в Хорренхайской Темени — общительная Лиока знала слишком много страшилок на эту тему, конечно, по большей части не имеющих отношения к действительности. Обсуждать съедающих узников заживо крыс, палачей, насилующих своих жертв в обмен на зелье, лишающее способности воспринимать боль перед казнью — нет, не хотела я слушать это всё!

— Леди… — нерешительно начала девушка, тонкие пальцы с такими же короткими, как и у меня, ногтями сжали край юбки. — Вы же помните про мою сестру, верно?

Я кивнула. Собственно, древнейшую, как мир, историю о девушке, преданной непутёвым возлюбленным и оказавшейся в столице с младенцем на руках и без средств к существованию, я услышала почти сразу же, как оказалась здесь. Нельзя сказать, что я не жалела оказавшуюся в трудной ситуации старшую сестру Лиоки, но эта жалость всегда была с постыдной ноткой зависти, и, вероятно, из-за этого я не очень-то любила общаться со служанкой на эту тему.

— Буквально день назад я с ней разговаривала, и она мне рассказала кое-что… Но, честно говоря, мне так неловко об этом говорить, — Лиока потупилась, а мне захотелось запустить в неё подушкой. Или стулом. — В общем…

— Ну, не тяни! — не выдержала я.

— Боюсь, вам не будет приятно это услышать, леди…

— Твоё молчание ещё неприятнее!

— Вам ведь нравится молодой лорд Бэкхейм, я не ошиблась? — выпалила вдруг Лиока, а я буквально остолбенела от неожиданности, не зная, как отреагировать. Неужели мои чувства были настолько написаны у меня на лице? Все те разы, которые я была у лорда Авертера, не прошли незамеченными, и… Изначальный, это же ужасно. Я хотела его, я никогда и никого так… Но одновременно я не хотела портить ему жизнь, как бы двулично и малодушно это ни звучало, каким бы нелепым ни казалось мне ограничение на отношения для адептов ордена. Не хотела я слухов про лорда Авертера и насмешек в его адрес. И то, как легко сейчас произнесла это Лиока… А та торопливо тараторила, словно опасаясь, что я не дам ей наконец-то выговориться:

— Я не хочу сплетничать о вас, леди, и никто вас не осуждает, сказать по правде, мне об этом рассказала Катина, ну, повариха, а ей сказал кто-то из слуг… — мне захотелось застонать в голос. — Уж простите, леди!

«Десять, нет, уже девять дней — и это всё не будет иметь для тебя никакого значения», — сказала я себе. Это не укладывалось в голове. Я так мечтала о свободе, так боялась тюрьмы, но по сути дела не могла вообразить ни того, ни другого.

— Только сестра-то мне знаете что рассказала! — понизила голос Лиока. — Она, ну, в Хоррене работает-то, то есть, как работает… ну, вы поняли, леди! И она говорит, что лорда Бэкхейма они там неплохо знают. Частый гость он там у них! Вот.

— Кто — гость⁈ — тупо переспросила я.

— Так лорд Бэкхейм!

— Где⁈

— В хорренском Доме утех, северном.

Я помотала головой.

— Может, она ошибается?

— Никак нет. То есть имя-то он, конечно, другое назвал, это обычная практика, но при оплате выписываются именные чеки, и если молодой человек интересен, всегда можно выяснить… Да и про внешность я спросила. Простите, леди! В общем, мне показалось, что вам стоит знать. Он и тогда, когда вы уезжали на пару дней, там был, говорят. Сестра-то моя с ним, конечно, ни разу не была, вы не подумайте! Но вот одна из её приятельниц…

— Кто был? — снова переспросила я, решив, что схожу с ума.

— Так лорд Бэкхейм!

— Где⁈

— В хорренском…

— Остановись, Лиока! — решительно сказала я. — Лорд Бэкхейм был в хорренском доме утех, когда я уезжала в… к родителям?

— Да, леди. Лорд Лавтур был в Хоррене.

— Лавтур⁈

— Простите, леди… Вы очень расстроились?

Я едва не расхохоталась в голос. Лавтур! Всё это время Лиока говорила о Лавтуре, а я, слепая и глухая влюблённая дура, даже и мысли такой не смогла допустить!

— Нет, Лиока, всё в порядке, — улыбнулась я. — Я

— Не лорд Авертер, а леди Кариса. Разве я вам не сказала?

…и у меня мигом испортилось настроение.

Глава 52

Леди Кариса стояла у окна. Их с лордом Соделем некогда общая спальня, в которой я бывала всего несколько раз, практически не изменилась за четыре года, прошедшие со дня его смерти. Казалось, здесь до сих пор царит его дух — если можно так выразиться. Его запах, его образ. И, как это ни странно, сейчас я чувствовала себя совершенно свободной от него, от воспоминаний. Не осталось ни сожалений, ни печали, ни обиды, словно кто-то заботливо прикрыл ажурной шалью воспоминания о первом годе, проведённом в замке Бэкхейм.

Мать Авертера ничего не стала переделывать в этой спальне, и где-то в глубине души я могла её понять — но, с другой стороны, могла понять и нежелание лорда Авертера здесь оставаться. У нас с ним было куда больше общего, — внезапно подумалось мне. Наши матери посвятили себя, отдали сердца без остатка мужьям, а не детям, даже леди Кариса. В отличие от моей матери, она, конечно, волновалась, заботилась о собственном ребёнке, но это была отнюдь не та забота, которая могла бы исцелить и обогреть. Такая забота сама по себе придавливала, как камень, ведь это в некотором роде была забота не о настоящем Авертере, который мог бы испытать влечение к женщине для утех или искать свой путь в любви к Изначальному, а о некоем идеальном сыне, которого на самом-то деле не было — и быть не могло.

Прежде, чем леди Кариса успела что-то сказать, вопреки всяческим правилам заговорила я:

— Простите, но я не смогла справиться с вашим поручением, леди. Лорд Авертер крепок в своей вере, и его не интересует… не интересует другая судьба.

Вдова лорда Соделя медленно повернулась, отворачиваясь от созерцания зимнего сада Бэкхеймов. Солнце светило в окно, какое-то не по-зимнему жаркое. Считая дни до окончания срока расследования, я совершенно забыла о календаре. Какое же сегодня число?.. Весна наступит совсем скоро, только я, возможно, её уже не увижу. Впрочем, здесь, в замке, в моей персональной золотой клетке, мне вообще не было никакой разницы до времён года за его пределами.

— Что же, ты даже не попыталась? — спросила леди Кариса. — А ведь я могла бы… Времени до окончания следствия остаётся немного. Скоро эти полицаи опять начнут сновать по дому и изводить всех и вся. Знаю я таких, как этот Миёс. Между прочим, я не теряла времени даром. Убийца, не убийца — справедливости вообще в этом мире нет, уверена, что столько преступников бегает безнаказанно по свету, а в тюрьмах таятся тысячи невинных! Дело вообще не в этом. Знаешь, я даже подняла старые связи и кое-что выяснила. У этого Миёса жена сбежала с любовником, представляешь, какой конфуз? А тот оказался альфонсом, прихватил её украшения… В общем, беспристрастен лишь один Изначальный, девочка. Понятно, почему он так в тебя вцепился. Такие, как ты, разрушают семьи.

— Быть в бегах — это не для меня, леди, — сказала я, решив проигнорировать прошлое замечание. — Может быть, мне не хватает смелости. Или изворотливости. Или… Одним словом… По правде говоря, я вообще ничего из себя не представляю.

Не знаю, зачем я сказала это вслух, наверное, просто отчетливо вдруг осознала, что это — правда. Ничего у меня не было кроме пресловутой «хорошенькой мордашки», довольно-таки скоропортящегося товара: ни ума, ни какого-то особенного таланта, ни магического дара… Лорду Авертеру не за что было в меня влюбляться.

— Знаешь, а я ведь говорила себе то же самое, когда Содель признался мне в любви, — неожиданно произнесла леди Кариса. — Мне казалось, что его любовь ко мне — чудо, моя единственная ценность, без которой я буду такой, какой и родилась: совершенно никчёмной, по сути никакой. Мой прежний титул, богатство принадлежали моим родителям, тогда как у меня самой не было ничего. Я так долго, так упорно держалась за эту мысль, верила в неё, почти убедила себя, что любовь Соделя — мой хребет, без которого всё рухнет. Но вскоре после рождения Аверта всё изменилось. Несколько лет я ещё умело врала себе, пока не признала — любви больше нет. У Соделя стали появляться любовницы, одна за другой, и венцом стала ты, которую он поселил в этом доме… Я делала вид, что всё нормально, что меня это даже устраивает, так требовала моя гордость, моё воспитание. Ради сына я обязана была, хотя сотни раз задыхалась от боли в душе. Но поскольку я всё-таки не умерла и не исчезла, подозреваю, что мой хребет всегда был внутри. Жаль, такие вещи понимаешь обычно слишком поздно.

— И ваша жертва была напрасной? — спросила я.

— Жертва? — леди Кариса явно удивилась моим словам.

— Вы же поссорились со своей семьёй. Разорвали с ними всяческие отношения.

— Ах, это… да, действительно. Поначалу их неприятие моего выбора казалось едва ли не концом света. Но я из тех женщин, которые открывают своё сердце лишь однажды. И закрывают тоже, зато — навсегда. Так что мы обоюдно вычеркнули друг друга из собственных жизней. Это всё больше не имеет значения.

— Но теперь вы поступаете точно так же.

— Что ты имеешь в виду?

— Не принимаете выбор своего сына.

— Выбор? Это совершенно другое! Это чужой выбор, навязанный ему фанатичным стариком — и не более!

— Простите меня, леди, — твёрдо сказала я, хотя на самом деле никакой уверенности не чувствовала. — К сожалению, у меня нет возможности вам помочь.

* * *

Я вышла из комнаты и остановилась напротив двери лорда Авертера.

Мне так хотелось войти.

Хотелось — не то слово. Пальцы ныли, а внутри — словно искорки, электрические разряды пробегали. Даже если он меня оттолкнёт, оскорбит, выставит вон… Я так хотела ещё его увидеть. И если был хотя бы крошечный шанс, что он позволит мне побыть с ним рядом, ещё немножечко перед тем, как я окончательно исчезну из его жизни, можно было ли этот шанс упустить?

Я не стала стучать и просто толкнула дверь. Она поддалась, легко. От едва слышимого скрипа, шелеста по полу у меня сердце остановилось — снова ведь обвинит в чём-нибудь, и не будет так уж неправ. Или…

Лорд Авертер спал, положив голову прямо на стол, точнее — на руки. Его лица я не видела, только разлохмаченную тёмную макушку. Кудрявые волосы казались спутанными.

Трогать, касаться его я не стала. Не хотелось будить, это уютное мгновение было прекрасно само по себе. Просто смотрела, чувствуя, как внутри что-то сжимается в тугой горячий комок.

А по письменному столу были разложены листы бумаги, стояла незакрытая чернильница. Из-под локтя лорда Авертера торчал листок с тем самым почерком почти уже знакомой мне изумрудной принцессы, который я ни с чем не перепутаю.

Лорд Авертер переводил последнее письмо. Оно, судя по всему, оказалось больше своих соплеменников. Наверное, устал и уснул. К тому же вчерашний эпизод… Кто знает, как он его воспринял. Дело было, конечно, не в самом действе, а в нарушении данного обещания. Мол, чего ты стоишь, если даже слово, данное Изначальному ничего для тебя не значит? Я вспомнила, как гойдел Лихаэр тренировал псов, выводя перед ними течную суку.

Но люди ведь не собаки.

Я неуверенно подцепила один из листов. В некотором роде это былимоиписьма, лорд Авертер переводил их для меня, так что я имела право… Так себе оправдание, разумеется. Но время, у меня было мало времени, слишком мало, к сожалению.

Листов действительно оказалось много, целых три, тогда как раньше Изумрудная принцесса умещала своё послание на одном. И даты… На этом письме их стояло целых две! К тому же с разницей почти в целый год, да нет, даже больше. Получается, что она начала писать, а отправить смогла только целый год спустя. Почему…?

Доброй тебе… доброй тебе всей последующей жизни, мой рубиновый принц. Я надеюсь, что она будет долгой, что мира и покоя в ней будет больше, чем боли и огорчений.

Прости меня за то, что в прошлом письме я поддалась эмоциям. Может быть, ты испугался за меня. Может быть, расстроился. Может, даже разозлился: я не имею право опускать руки и поддаваться унынию.

Если бы ты только знал, насколько я теперь не имею права… Сегодня я была у целительницы. Не у нашей, конечно же, иначе бы ты не читал сейчас моё письмо. Страшно подумать, что было бы, если бы знала наша… Нет. С самого утра я вновь посетила военный полевой госпиталь — из-за каких-то проволочек мой отъезд из Римия отложили. Так что я пошла в госпиталь и там, среди давящего тошнотворного запаха крови, гниения, потных, плохо вымытых тел мне вдруг стало по-настоящему плохо. Серокаменные стены завертелись перед глазами, а когда я пришла в себя, надо мной склонялось обеспокоенное лицо пожилой дамы с такими забавными серебристыми тугими кудряшками, как у овечки. Ноя Девсот, целительница, — представилась она, а потом назвала моё имя — и у меня сердце упало куда-то в колени, можешь себе представить. Как оказалось, попытка скрыть собственную персону провалилась с позором. Но то, что Ноя сказала мне дальше, ошеломило куда больше, чем провал моего инкогнито.

…вот уже шестнадцать тысяч двести восемьдесят четыре секунды я созерцаю небо с бегущими по нему белыми экипажами облаков — не высчитывай, сколько это часов, ты же знаешь моё дурацкое пристрастие к числам.

Вместо того, чтобы пытаться что-то придумать, предпринять, я смотрю на небо и представляю себе другую жизнь, в которой всё иначе. Где я была бы простой обычной девушкой, а ты — свободным для любви мужчиной. Мы встречались бы, полюбили друг друга и поженились, наши родители по праздникам собирались бы под одной крышей, отцы бы пили вино и пели песни, а матери, толкаясь на тесной кухне, болтали и спорили, и делились рецептами разных блюд. Мы просыпались бы с тобой в одной постели, а по вечерам читали бы друг другу вслух любимые книги, гуляли на закате, взявшись за руки, а потом занимались бы любовью на крыше — ты говорил, что у вас крыши острые, ну а в Ирталии, как ты мог заметить, по большей части плоские, и мне кажется, что так гораздо предусмотрительнее.

В этой другой жизни сегодняшний день мог бы стать для меня самым счастливым.

Но что ждёт меня сейчас? Узнав о связи с тобой, отец превратил бы мою жизнь в адово пекло, но что он сделает сейчас, когда узнает… Я не могу вообразить, и поэтому, наверное, голова моя пуста, а сердце почти спокойно.

Секунда утекает за секундой, я должна что-то придумать, чтобы уберечь себя, частицу тебя в себе, но я ничего не делаю, просто смотрю в окно. Больше всего на свете хочется замереть в этом мгновении, когда наша связь с тобой кажется мне неразрубаемым корабельным тросом, а не тоненькой нитью, столь эфемерной, что на неё страшно дышать.

Больше всего на свете я хочу оставить эту частичку, мой рубиновый принц. И знаю, что мне не позволят этого сделать, как какой-нибудь бордельной девке, носящей корабельного бастарда. Прости меня. Прости меня за то, что я написала тебе об этом, этой боли слишком много на одну меня.

Я вздрогнула, отложила первый лист, обхватила себя за плечи, пытаясь сдержать дрожь. Даже так… Всё было ещё хуже, чем я предполагала. Неужели где-то в Ирталии у моего лорда Авертера есть родственники по деду? И сам лорд Викон, он же никогда не упоминал ни о чём таком… ни словом, ни половинкой слова! Неужели он смог настолько отстраниться от такого события? Ребёнок от любимой женщины! И он не искал его, не хотел увидеть, задать хоть какой-то вопрос, поучаствовать в его судьбе? Или… Или Изумрудная не смогла его спасти, не смогла отстоять. Мне было страшно продолжать читать, хотя речь шла о далёком прошлом, о судьбе совершенно посторонней мне женщины. Но я, разумеется, продолжила.

Послесловие

Сегодня я нашла это не отправленное тогда, год назад письмо. Нашла во внутреннем кармане своего старого зеленого платья — помнишь? Именно в нём я была тогда, когда мы встретились в самый первый раз. Отец взял меня и брата на официальную встречу с хорренхайской делегацией. Твоё лицо было трудно не заметить, я увидела бы тебя даже в толпе, а вас было всего трое. У меня не было шанса устоять. Если бы меня в первые пару дней после этой встречи спросили, кто ещё присутствовал в зале, кроме нас двоих,

С тех пор, как ты уехал, я не носила более ничего зелёного. Но сегодня служанка поинтересовалась, желаю ли я выбросить это платье или оставить его, и я обнаружила во внутреннем кармане старое письмо, полное невыносимой надежды, боли и отчаяния, и вдруг подумала, что должна отправить его тебе. Той маленькой девочки, влюбленной и верящей до безумия в чудо, больше нет. Не уверена, что тебе хочется знать обо всём, что произошло дальше, но ты, как минимум имеешь право знать.

С того момента, как совершенно посторонняя целительница из военного госпиталя сказала мне о моей беременности и до того момента, как об этом узнал отец, прошло четыре месяца. Я не собиралась убивать нашего ребёнка, поэтому моей единственной целью стало хранить свою тайну как можно дольше. К сожалению, обо всём стало известно — то ли слуги оказались более глазастыми и смекалистыми, чем я понадеялась, то ли братец проведал — сестренке-то ещё равно было знать такие вещи… Что было дальше, я умолчу. В какой-то момент полнейшее равнодушие накрыло меня с головой, я будто превратилась в спасительно плотный, непроницаемый кокон, внутри которого билось два сердца. Все целители, как один, уверяли отца, что без угрозы моей жизни уже невозможно избавиться от ребёнка. Может быть, они жалели меня и врали.

Война набирала обороты опять. То, о чём мы с тобой не раз говорили, не давало покоя ни той, ни другой стороне, и отцу некогда было заниматься вздорной дочерью, вступившей на путь греха. Дочерью, которой всё ещё можно было откупиться, как товаром, хоть и подпорченным, но уникальным товаром. Он решил дождаться родов, подлатать меня и выдать замуж, таким образом, считал он, я смогу хоть как-то искупить вину перед небом, своей семьёй и всем ирталийским народом. О, он много говорил о вине и долге.

Ребенок будет воспитываться в приёмной семье, сказал он. Я не должна была знать, в какой. Я должна была забыть и жить дальше. Долг. Кто, как не ты, должен понимать, как много весит это слово.

— В нём есть и твоя кровь, — это был единственный протест, на который меня хватило. Я чувствовала себя тяжёлой, как море, словно волны протекали сквозь моё тело, которым я больше не могла управлять до конца. Голос отца, произносимые им слова доносились до меня словно через водяную толщу.

— Я вдоволь пролил этой крови на полях сражений, — отец удостоил меня ответом, хоть и через силу. — И не жалею. Более того, той кровью я горжусь. А этой стыжусь.

Что тут скажешь? Я думала о побеге.

Но всё случилось не так, как планировал он, и не так, как планировала я.

Семья, которая забрала мою малышку — я смогла узнать, кто они, даже успела переговорить с ними, наобещать золотых гор и серебряного неба. Мне показалось, это были неплохие и незлые люди, безусловно, запуганные отцом, но и сочувствовавшие мне. Это давало возможность хоть немного взять себя в руки. Темноволосую крошечную девочку мне не дали даже покормить, грудь перевязали, а три целительницы ворковали и кружили надо мной, словно огромные жадные паучихи над жирной аппетитной мухой, чтобы как можно быстрее убедить моё измученное тело, что оно вовсе никогда не вынашивало никакого ребёнка. И всё же я улучила момент и всучила растерянной сероглазой женщине деньги и твой последний подарок — всё равно твой самый главный дар мне заключался в другом. У меня не было союзников, я не могла доверять ни брату, ни слугам, и только этим я держалась ещё на плаву сознания: кроме меня — некому. Одним словом, мы договорились, что меня будут ждать Стуни — крошечной деревушке с домиками из белого камня и красными черепичными крышами, похожими на грибы, далеко расположенной от этой проклятой Смутной Пустоши, почти на самой границе с Койданом. Я планировала сбегать в Койдан, всегда хранивший нейтралитет. Я продумала почти всё.

Кто же знал, что в самый последний момент Койдан поддержит Хорренхай и пропустит его войска через свою границу?.. Кто же знал.

Через пару недель интенсивных целительских процедур моё состояние восстановилось, отец уехал и перестал отслеживать почти каждый мой шаг, а я стала собираться для последнего решающего рывка. Койдан! Там ветреные бескрайние степи, там нет моря и пища совсем другая, нежели я привыкла: говорят, там едят лошадей! В тот момент это казалось мне чем-то ужасным. Просто потому, что я не ведала ещё, что такое настоящий ужас.

Койдан пропустил хорренхайские войска через свою границу в Ирталию, и Стунь стала одной из первых деревенек, встретившейся им на пути. Её сожгли, всю, не просто сожгли — сравняли с землёй. Я побывала там примерно полгода спустя. Положила цветы. У меня и слёз-то не было. Говорят, над Стунью даже дожди не шли всё это время. Если небо не плачет, почему плакать должны люди?

И я не плачу. В какой-то момент моя история попросту закончилась. Началась чья-то новая, какой-то другой женщины, у которой никогда не было возлюбленного, которая никогда не рожала ребёнка и, соответственно, не теряла ни того, ни другого. Но, как это ни странно, некогда данное тебе обещание продолжало тревожить меня, точно крошечный камушек, попавший в туфлю, точно неплотно закрытая дверь, хлопающая на сквозняке.

Чтобы выполнить его, я посылаю тебе последнее, восьмое письмо. Я говорила тебе, что должна защитить тебя, если наша связь станет известной, если тебе будет что-то угрожать: то, ради чего вы тогда приезжали, то, ради чего — отчасти — случилась эта война, осталось в письмах той самой Изумрудной принцессы, растаявшей в прошлом, будто капля воды на раскалённом лезвии. Уверена, тебе не составит труда разгадать мой маленький ребус. Он очень простой.

Я не ненавижу твою страну за то, что они сделали. Будь на месте хорренхайских ирталийские войска — они сделали бы то же самое.

Я ненавижу войну.

Через несколько месяцев я выйду замуж. Это уже не будет предательством, потому что Изумрудной принцессы больше нет. Никого больше нет. Только прах, пепел, почерневший камень, ветер и россыпь пожухлых маков, похожих на помутневшие рубины.

Прощай.

М.

— И почему я не удивлён, что Вы опять здесь, разумеется, без приглашения, разумеется, взяв что-то без спроса с моего стола? — ровный, чуть хрипловатый голос лорда Авертера выводит меня из задумчивости — если там можно назвать то тёмное состояние, в которое я только что погрузилась

— Что вы об этом думаете? — я кивнула на листы бумаги. Авертер пригладил ладонью взлохмаченные кудри, торопливо вытер уголок рта и вдруг ответил:

— Вот к чему приводит неуёмное следование собственным желаниям, потакание собственным прихотям. Игнорирование долга и социальных устоев. Трагично, но предсказуемо.

— Ну… — я несколько растерялась. — Однако…

— Дед был женат. Эта девушка имела ряд обязательств. Им следовало бы помнить об этом.

Авертер снова расчесал волосы ладонью. В спину мне ненавязчиво ткнулся стул, и я присела, радуясь, что он меня не выгоняет и не напоминает о вчерашнем.

— Обязательств⁈ Это же человеческие условности и не более того! Наверное, вам не очень приятно это всё слышать, но ваш дедушка, кажется, не очень-то любил свою законную жену. А Изумрудная принцесса не горела желанием исполнять эти свои обязательства, а точнее — реализовывать желания и амбиции своего жестокого отца. И к тому же они были гражданами разных стран, но что значит национальность для неба и вечности? Лорд Авертер, вот вы же верите в Изначального. Неужели… неужели он действительно настолько мелочен, чтобы постановить…

— Ох, леди, не думал, что при вашем роде занятий вы остались такой наивной и восторженной. Все эти «человеческие условности» родились не просто так. Конечно, Творец не продумывал до мелочей каждое правило, это дело рук людей. Но в целом он повелел соблюдать законы страны и чтить традиции предков, просто потому, что в противном случае наступит хаос. И даже если вам кажется такой романтичной эта история влюбленной пары, поддавшейся страсти и вынужденной расстаться… Посмотрите, что из этого вышло. Да, дедушка не слишком любил свою жену, да и сыновей, это факт, и совершенно не важно, приятен он мне или нет. Стала ли законная семья деда счастливее от этой истории? Напротив. А та ирталийская леди? Ссора с семьёй, душевные терзания, рождение и смерть ребёнка… всего этого могло бы и не быть, если бы сердце было в ладу с разумом и верой.

— Можно подумать, вы так уж горите желанием осчастливить свою семью! — возмутилась я. — Ни ваш отец, ни ваша мать не счастливы от того, что вы свой собственный долг игнорируете! Почему вы осуждаете других?

Лорд Авертер посмотрел на меня, но этот его взгляд я выдержала с честью.

— И откуда же вы об этом знаете?

— О чём? — растерялась я. — Лорд Содель говорил мне о вас, о том, что он надеется на то, что вы вернётесь в семью.

— Уж его мнение меня совершенно не интересует! — прошипел хозяин. — Я спрашиваю про мать. Откуда вы знаете, что она несчастлива?

— Ну… — я постаралась не выдать себя, но глаза отвести хотелось безумно. — Ниоткуда. Это же логично — любая, ну, почти любая мать хочет счастья своим детям, а значит…

Стул вместе со мной внезапно сам собой поехал по гладкому полу, от неожиданности я чуть не взвизгнула, мои колени через секунду едва ли не ткнулись в его.

— Так что по поводу моей матери? Она вам что-то говорила?

Теперь я смотрела на него, близко, очень близко. И чувствовала запах табака. И видела не прошедший со времени сна отпечаток запонки на щеке.

— Да, — сказала я. — Она предложила мне сделку. Помощь в побеге в случае приговора в обмен на…

— На что? — лорд Авертер приподнял брови.

— Вы сами понимаете.

Мне казалось, удерживаемый магическими путами стул вот-вот отлетит к противоположной стене.

— Не понимаю.

— Она хотела, чтобы вы женились.

— На вас⁈

— Разумеется, нет! — слышать этот вопрос, сказанный таким тоном было… обидно. Хотя чего я могла ожидать. — Она просила мне показать вам… ну…

— Ладно, не продолжайте. И вы радостно согласились. А потом принялись активно соблазнять меня.

— Я отказалась.

— Да что вы говорите⁈ И именно поэтому раз за разом вы…

— Леди Кариса думает, что мне всё равно, с кем и как, — прошептала я, любуясь бликами света в его глазах. — А это не так. Всё, что я вам говорила тогда… это правда. И именно поэтому я отказалась. Простите меня.

Стул отъехал назад, но всё же не так далеко и не так резко, как я боялась.

— За что? Вот только не надо…

— За всё. Я чувствую себя порой очень похожей на эту Изумрудную принцессу, — я перевела взгляд на стол. — Мне кажется, она вообще придумала себе всю эту безумную любовь, то есть, любовь была, но только с её стороны. Лорд Викон ведь ни на одно её письмо не ответил.

Лорд Авертер поднялся, и я опять сжалась, не зная, чего ожидать. Однако стул стоял, как и положено мёртвой мебели, а хозяин вдруг нагнулся и из-под стола извлёк большую тяжёлую книгу. Я и не думала, что такие бывают — почти в локоть длиной. И, кажется, довольно старая.

— Вчера мне привезли. Заказал давно, почти сразу как стал переводить эти письма. Сегодня читал почти всю ночь.

— Вот и не выспались, — сказала я, всё ещё не решаясь подняться со своего стула, радуясь перемене темы. — Что это? Что-то на ирталийском?

— Что-то вроде краткого справочника по ирталийской знати интересующего нас с вами, — лорд Авертер посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то этакое… Я не выдержала и поднялась. Подошла к нему. Это «нас с вами» звучало совершенно восхитительно. Но в тот момент азарт близости разгадки захватил меня даже больше:

— Вы её нашли? Изумрудную принцессу⁈

— Думаю, да.

Глава 53

— Вы нашли её⁈ — я буквально на месте подпрыгнула. — Кто она⁈ Где?

— Я не могу быть уверенным целиком и полностью, но… Думаю, что это она, — лорд Авертер положил тяжеленную книгу на стол. Это была ирталийская книга, старая, с кожаным, разлохматившимся в некоторых местах переплётом, но при этом очевидно качественная, дорогая. — Я и не надеялся на результат, исходных данных было слишком мало, и только сегодня ночью в голове вдруг всё сложилось, как головоломка — примерный возраст, состав семьи — отец, брат и сестра, инициалы — М. И…

Я не выдержала и встала, склонилась над книгой, погладила корешок, словно бы тёплый на ощупь — и открыла. Сначала были сведения о правителях Ирталии того периода и членах их семей — нетрудно догадаться, потому что этот раздел сопровождался даже иллюстрациями коронованных мужчин и женщин, потом шли в алфавитном порядке знатные рода и краткие сведения о них, уже без иллюстраций… Поскольку тексты были на ирталийском, ничего более конкретного я не могла сказать.

— Жаль, что я не учила этот язык! — вырвалось

— Дело наживное, леди, вы вполне… сообразительная, чтобы это не заняло много времени.

Комплимент был неожиданным, но в тот момент я вообще не обратила на него внимания.

— Ну и кто же она?

— Я могу ошибаться, но…

— Да говорите же!

— Просто подумал, а что, если «принцесса» было не прозвищем, а констатацией факта?

Я глупо похлопала глазами.

— Настоящая ирталийская принцесса⁈

— Да. Смотрите.

Он открыл книгу в самом начале, и я посмотрела на чёрно-белые портреты сурового бородатого мужчины, женщины — о ней трудно было что-то сказать, вероятно, красивая, длинные тёмные волосы и правильные черты лица. И трое детских портретов — двух девочек разного возраста и одного мальчика.

— Старшая из детей — Мирия Ирталийская. Сейчас ей шестьдесят два года, на время осады города Римия было как раз восемнадцать. У неё есть брат и сестра, мать рано умерла. Она вышла замуж за младшего азланского принца — обычный договорной политический брак — в двадцать один год. Но не исключено, что тогда, в разгар военного противостояния, Ирталии и Хорренхая, обсуждалась и возможность брака с кем-то из коронованных хорренхайцев… неудивительно, что эти планы были сорваны. На Мирии действительно лежала большая ответственность, возможно, тот брак смог бы быстрее сделать реальным вожделенный мир и союз. Престол передаётся по мужской линии, а девочки выходят замуж за детей правителей соседних государств, попутно заключаются выгодные экономические и политеческие договоры. Сведений по поводу её пребывания в осажденном Римии нет, но здесь можно почерпнуть только краткую информацию.

Я вглядывалась в портрет старшей девочки, лет двенадцати на вид — симпатичная, темноволосая. У нас с ней был один типаж внешности, так что интерес лорда Викона неудивителен.

— Всё сходится, Римия, — я отметила, что он пропустил обращение «леди», как делал это в минуты волнения, и словно бы тёплая волна прошлась по телу. — Если бы было времени чуть побольше, можно было бы, разумеется, узнать и другие подробности…

Время. Времени не было.

— Впрочем, — несколько более сдержанно и сбивчиво, чем раньше, продолжил лорд Авертер. — Если… когда всё выяснится…

Когда всё выяснится?

Мне было страшно задумываться об этом. Что случится, когда выйдет оговорённый гойделом Урбаком Миёсом для расследования срок? Если меня не арестуют, не казнят… я боялась этого, безусловно, хотя не так уж и многое могла потерять, впрочем «жизнь» — само по себе невероятно много, пусть такая скучная, бессмысленная и безрадостная, как моя. Но даже магистр Эйгон считал, что я невиновна, так что, может быть, всё и обойдётся как-нибудь? И я получу наследство, разорву контракт и начну жить, просто жить… как-то. Я не питала иллюзий — птичка, прожившая в золотой клетке, вырвавшись на волю, легко умирает от голода или становится добычей хищников. И уж конечно, вряд ли я продолжу в этом случае и дальше думать о письмах, лорде Виконе Бэкхейме и его давней возлюбленной… ведь это всё уже не будет иметь лично для меня никакого значения. Да и лорду Авертеру это всё станет неважно: он вернётся в свой Орден.

— Но если Изумрудная принцесса была не просто знатной леди, а действительно принцессой, дочерью короля, месть… месть могла иметь место быть?

— Побойтесь Изначального, леди Римия, сорок с лишним лет спустя? У Мирии Ирталийской, точнее, уже Азаланской, всё хорошо. Но есть кое-что другое. Вы обратили внимание на последний абзац в последнем письме?

— Там, где она говорит, что хотела бы защитить своего принца, несмотря ни на что? — разумеется, я обратила, но, правде сказать, всё это как-то померкло по сравнению с осознанием того, что ей пришлось пережить. Презрение, злость и отторжение семьи, рождение и потеря ребенка, не говоря уж о предательстве — а как иначе молчание лорда Викона можно было ещё назвать? — любимого человека…

— Именно. Что-то в этих письмах действительно есть, помимо… Помимо романтических размышлений. Что-то важное.

— Вы думаете, лорда Викона действительно могли из-за какого-то ребуса… Но те же самые сорок лет, лорд Авертер!

— Сказать по правде, я так не думаю. Просто…

— Просто вам интересно.

— Да. Как и вам.

Он вдруг улыбнулся — и эта была хорошая, правильная улыбка, без привычного саркастического прищура. И я подумала, как я буду жить без него, совершенно постороннего, по сути, мне человека. Не равного мне по положению — после разрыва контракта я потеряю право даже на обращение «леди» и снова стану простой гойдой Римией. Ничего толком не умеющей, кроме как ублажать нелюбимых мужчин и считать в уме.

А он умный, образованный. И обаятельный, мне нравится в нем абсолютно всё: и эти кудрявые волосы, и насмешливый взгляд, и его сила, и его уязвимость рядом со мной… И даже это бунтарство, которое он напрочь отрицает в себе самом. Вот только очень скоро наши пути окончательно разойдутся.

— Отдайте мне перевод этого письма, пожалуйста. Я его разгадаю.

— Уверены? — хмыкает он.

— Я всегда хорошо разгадывала ребусы и загадки. С детства их любила.

Лорд Авертер протянул мне листы письма.

— Что ж… Будет любопытно, если у вас получится.

— Если я разгадаю… Я же могу прийти к вам и рассказать?

— Безусловно. Ко всем моим порокам я постыдно любопытен.

— Только вот не надо… — я вздрогнула, обхватила его за запястья, приподнимая рукава рубашки. Кожа была чистой, относительно чистой — следы старых шрамов не сошли окончательно.

— Наказание бывает разным, леди. Иногда его отсутствие даже сильнее… — лорд Авертер словно опомнился и убрал руки. Засунул их в карманы брюк. — Я, грешным делом, даже заподозрил вас как-то в сговоре с магистром Эйгоном, если бы вы оказались в замке позже. Пять лет — всё-таки перебор.

— То есть единственное, чем я могу быть — проверочным материалом для юных, нестойких душевно низких магистров и служек⁈ — это было так, это было справедливо, но неожиданно неприятно.

— Я этого не говорил, леди. Простите, если мои слова прозвучали как-то обидно.

— Нет, но… Что за глупый запрет, лорд Авертер? Ведь это действительно очень глупо.

— Многим так кажется, — он отодвинул чернильцу и листы, присел прямо на стол. Достал сигарету откуда-то с краю стола, и она задымилась в его руках, сама собой. — Но здесь всё очевидно. Сердце и разум должны принадлежать Изначальному, а тело нужно держать в строгости, умеренности и аскезе. Поэтому запрет на отношения с женщинами — далеко не единственный из запретов. Например, у нас особая диета… не слишком-то вкусная, сказать по правде. Наша цель — и это цитата из Устава ордена: «Благо всего человечества, но не личное

— И вас могут исключить из Ордена?

— О, нет. Но мой путь к получению статуса низшего магистра станет гораздо более извилистым и долгим. Возможно, я буду несколько лет отрабатывать свою слабость.

— Я должна чувствовать себя виноватой, — сказала я. — Но я не чувствую. То есть… я понимаю то, что вы говорите. Но я не согласна. Творец создал этот мир, чтобы мы жили в нём. Если бы он хотел, чтобы прежде жизни мы служили ему, мне кажется, всё было бы иначе.

— Не сомневаюсь, что вы не чувствуете. И, тем не менее, речь идёт лишь о некоторых детях Изначального, сознательно и добровольно посвятивших себя служению, доказавшему свою силу. Мы не отстранились от мира, как делают многие верующие, мы в нём и служим его благу, просто идём своим путём. А вы… вы чистое искушение и даже герехтеру трудно отрицать это. Однако… Если бы какое-то чувство и имело бы право на жизнь, то… Римия, поймите, это было бы другое чувство. Светлое, чистое. А то, что рождаете вы, это… Тёмное иссушающее вожделение. Не то, что вдохновляло бы на подвиги, не то, что окрыляло бы и вело к свету. Оно разрывает, это порождённое вами чувство. Оно невыносимо. Идите уже, вы же собирались подумать над ребусом писем, насчёт того, что вы будете делать это в моей комнате, мы не договаривались.

Я молчала, несколько ошеломлённая его странным почти признанием. Встала и вышла, прижимая к груди перевод последнего письма ирталийской принцессы.

Глава 54

Леди Римии, урождённой Айтарус, я завещаю ключик от своего сердца и кольцо с рубином, которое я никогда не снимаю и всегда ношу при себе. Помни, что если когда-нибудь что-нибудь случится со мной, ты знаешь, что моя душа хранилась, как засохший цветок между бумажных страниц. Забери их, прошу, и перечитай на четыре раза, от первого до последнего, так и только так! Знай, что имена скрывают в себе особую силу, что ревность и верность — суть одно и то же, всё не так, как кажется, а самое ценное скрыто внутри и глазами его не увидишь. Иногда в самый тёмный час нам не хватает света звезды, которая укажет верный путь заблудшему страннику, идущему в ночи. Прости многословного старика. Итак, леди Римии, урожденной Айтарус, я оставляю своё сердце и ключ от него, свой рубиновый перстень и сто тысяч золотых хорров, которыми она может распорядиться по своему усмотрению.

Перечитай на четыре раза. Имена скрывают в себе особую силу. Ревность и верность суть одно и то же. Самое ценное скрыто внутри.

Я проснулась от тихого стука в дверь Лиоки, сморщилась, пытаясь прийти в себя, всё ещё слыша голос лорда Викона где-то внутри, словно он шептал мне что-то на ухо во время моего короткого дневного, точнее, уже вечернего забытья.

Ну почему нельзя было всё объяснить нормально, для чего эти глупые загадки!

Имена скрывают в себе особую силу — какие имена, чьи? Ревность и верность — в прямом смысле или переносном? Почему перечитать именно на четыре раза?

— Леди, лорд Ликор ждёт вас сегодня у себя.

Ещё и это…

Эти чувства, это влечение к одному конкретному человеку, совершенно этих чувств не разделявшему, было совершенно лишним. Я не хотела идти к лорду Ликору, всё во мне противилось этому — и я не могла не пойти, не могла отказаться. Он был в своём праве, в отличие от лорда Мизерта, он не нарушал ни одного пункта.

Изначальный, если уж ты не удержал меня от контракта, почему не уберёг от этих обречённых, никому не нужных чувств. Раньше мне было хотя бы почти всё равно. Не хочу, не хочу, не хочу!

Я невольно всхлипнула, и Лиока, принявшаяся протирать полки от пыли, испуганно оглянулась. Надо успокоиться. Надо. Четыре, шестнадцать, шестьдесят четыре, двести пятьдесят шесть, тысяча… тысяча двадцать четыре, Ч-чорай, я стала забывать даже это, и вообще…

У меня в голове что-то щёлкнуло, и я подскочила на кровати. Смела в стопку разложенные по кровати переводы писем.

— Леди? — Лиока всё ещё настороженно на меня косилась. — Всё в порядке? Вы куда? Скоро будет ужин…

— Скоро вернусь, — выпалила я и побежала наверх, умоляя о том, чтобы путь был свободен.

* * *

— Садитесь и отдышитесь, — лорд Авертер похлопал рукой по спинке стула. — Что случилось? Сам Чорай заглянул к вам в окно?

— Не смешно. На самом деле, ничего особенного не случилось.

Я села, разложив переводы писем перед собой, и начала выписывать числа столбиком.

Двести пятьдесят шесть свечей горят во имя его равновесия…

По последней довоенной переписи в моей маленькой Ирталии двести шестьдесят две тысячи сто сорок четыре мужчин…

Писать на доске по шестнадцать раз…

Погибло шестьдесят пять тысяч пятьсот тридцать шесть человек…

Когда с кувшинами было покончено — шестьдесят четыре штуки…

В него стреляли четыре тысячи девяносто шесть раз…

Досчитала, кажется, до тысячи двадцати четырёх…

Вот уже шестнадцать тысяч двести восемьдесят четыре секунды я созерцаю небо…

— Здесь есть какая-то особенная закономерность? — спросил лорд Авертер.

Я почувствовала его присутствие за спиной. Близкое присутствие, он фактически дышал мне в затылок, и от этого мысли, и без того смятые сном и волнением, путались в голове, и я не контролировала собственный голос.

— Да… Смотрите. Сначала я подумала, что в этих числах есть смысл, в них самих, но теперь не мне так не кажется.

— А в чём тогда смысл?

— В порядке. Это степени… Степени числа четыре. Все они встречаются в письмах. И я подумала… Подумала…

Это было невыносимо. Мне казалось, что его дыхание, теплое, с извечным горьковатым табачным привкусом, щекотило шею — перед тем, как погрузиться в сон, я убрала волосы в пучок. Так некстати сейчас мне представилось, как его руки ложатся, поглаживая, на плечи, а потом скользят вниз, проталкиваясь под тонкую ткань корсажа платья, касаясь груди, как подушечки больших пальцев томительно медленно потирают затвердевшие соски, а ладони обхватывают грудь, как мои собственные пальцы расстёгивают пуговицы на платье — одну за другой. Во рту пересохло.

— Да? — лорд Авертер, кажется, наклонился ещё ближе, но он не касался меня. Хотя мог бы. Мог бы…

— Может быть, смысла в самих числах нет, смысл — в их порядке? Возрастании. То есть

— Тогда какой смысл в самой степени? Почему нельзя просто было взять числа от одного до восьми? Или любые случайные числа?

— Не знаю. Числа от одного до восьми слишком привлекали бы внимание, а случайные числа, напротив, отвлекли бы и не дали бы подсказки… Мне кажется, принцесса просто любила числа. Ей так было… Ну, интереснее.

— Но что поменяется, если мы изменим порядок писем в соответствии с возрастанием степени?

— Этого я пока сказать не могу.

Мы замолчали. Приближение разгадки, какой бы она не была, распаляло во мне азарт. Близость лорда Авертера возбуждала совсем другие чувства, и все они переплетались внутри меня, не давали дышать свободно. Лорд так и не отошёл, продолжая стоять за спиной, дурацкие неосуществимые фантазии кружили голову. Ненужные, лишние.

— В таком случае, завтра можно…

Я наугад потянулась рукой назад — и поймала его за предплечье. Сжала пальцы, добираясь до ладони, потянула на себя. Стул снова поехал в сторону по гладкому полу.

— Давно хотела спросить, лорд Авертер, — даже странно, насколько отчётливым и спокойным был мой голос. — По поводу магии?

— Магии? — а вот он с голосом справлялся куда хуже.

— Как это — владеть магией? Что именно вы можете? Я видела только совсем немного.

— А я и могу совсем немного, леди Римия. Очень и очень немного. В основном — это опосредованное воздействие на предметы. Как сейчас.

Стул поёрзал подо мной, туда и сюда.

— Вы зажигали сигарету…

— Да, но большой огонь я не создам. Незначительные стихийные умения… Огонь, ветер.

Лёгкий холодный ветерок подул мне в лицо, остужая разгорячённую кожу.

— Я думала, герехтеров привлекали к войне как раз за их магические способности.

— Не то что бы привлекали, леди, чаще всего это была инициатива самих герехтеров. Что касается магической одарённости — это непременное условие принятие новичка-адепта в орден. По достижению звания среднего магистра, нас будут учить развивать и усиливать свой дар.

— Но почему не всех?

— Здесь интерес сугубо практический, леди. Вы же знаете про внешние магические источники?

Я знала, но неопределенно качнула головой. Мне нравилось слушать его голос. Мне было интересно. И хотелось сидеть здесь. С ним.

— Магии внутренней и врожденной Изначальным нам даны лишь зачатки, и это совершенно правильно и разумно: люди грешны и слабы, обладай кто-то из них неимоверной магической силой, мог и не устоять против… искушения. Но при этом Творец позаботился о том, чтобы у людей был шанс развивать свой мир, защищаться от врагов и безжалостных стихий. Поэтому магия у нас внешняя. Простите, леди, я увлёкся. Когда-то я рассказывал это детям в школе, — я не смотрела на его лицо, но улыбку чувствовала по голосу.

— Вербовали будущих адептов?

— Отнюдь. Просто… люди должны знать об этом. Все должны знать. Изначальный не делал магические способности принадлежностью какого-то одного слоя или группы людей.

— Как они выглядят, эти магические источники?

— Сам я там не был, как вы понимаете, — лорд Авертер снова присаживается на стол рядом со мной. — Насколько я понимаю, это сродни залежам некой металлической руды… вкрапления заряженной магии породы, как-то так, тоже не слишком понятно, верно?

— Нет, почему же. Я знаю, что такое руда.

— Возвращаясь к нашей печально известной теме противостояния Хорренхая и Ирталии — всё дело в лагройской звезде.

— Что это такое? — я положила руку на его ладонь, сжимающую край стола, и лорд Авертер дёрнулся, но руки не убрал. Посмотрел на потолок, а потом и вовсе закрыл глаза. Руку не отодвигал.

— То, что в народе прозвали Смутной пустошью. Спорная территория, богатая магическими источниками.

— Почему звезда? Я видела на карте, это скорее, какой-то вытянутый… клинок.

Мы переплели пальцы. Я пододвинулась ближе.

— Сейчас — да, но раньше, когда это была ещё лагройская территория, она действительно напоминала звезду. В общем, неважно. Говорят, что там — крупные залежи. Но точно никто сказать не может. Ирталийские и хорренхайские войска на границах бдят денно и нощно, чтобы противник не сунулся на спорную территорию — пока она считается спорной, разумеется.

— Как это глупо… — я прижалась щекой к его руке. — И из-за этого столько смертей и всего прочего?

— Это магия, леди. Это — ценнейший ресурс, сила, комфорт, артефакты, усиление воздействия целительских зелий, совсем иная продолжительность жизни…

— Почему бы не разделить земли пополам?

— О, леди, два государства — не малые дети, а спорная территория — не пряник. Во-первых, никто не знает точно, где именно расположены эти источники, а если и знает, то скрывает так, как не скрывал бы истинный лик Изначального, да простятся мне эти святотатственные слова. Ну а вдруг после разделения кто-то заберёт себе больше другого? А во-вторых, всё — лучше, чем что-то.

— Можно было бы исследовать земли, найти источники и уже потом…

— Можно, леди. Но очевидно, человечество ещё не вышло на этот уровень взаимодействия. Магии немного. Источников не много, и их месторасположение — тайна. Будет смешно, если окажется, что их и вовсе там нет. Смешно — и в какой-то мере даже справедливо.

— И герехтеры вмешиваются в эти игры.

— Да, леди. Потому что идёт война, а в войне не бывает тех, кто соблюдает нейтралитет. Есть предатели и воины. Мы вмешиваемся, но стараемся не проливать кровь и не терять разум.

— Разве с точки зрения Изначального, Хорренхай чем-то лучше Ирталии?

— Нет, леди. Любая человеческая жизнь ценна. Но ещё страшнее хаос.

Я поцеловала его ладонь. Пальцы — по одному. Снова прижалась — лбом.

— Это все ценные идеи на сегодня? Спокойной ночи, Римия.

— Спокойной, — эхом отозвалась я, чувствуя себя куклой, деревянной куклой на шарнирах с фарфоровой головой. — Спокойнейшей.

Встать, собрать стопочкой письма, подойти к двери, открыть дверь, выйти, закрыть дверь. Идти по лестнице, считая ступеньки и магические светильники, собственные шаги, вдохи и выдохи.

К своей комнате я подхожу так, будто её с комнатой лорда Авертера разделяет несколько километров — остаётся только удивляться тому, что магия контракта позволяет мне это движение. Ещё не так уж поздно, а заняться абсолютно нечем, и я просто сажусь на кровать и смотрю в стену, пока внезапный тихий стук в дверь не заставляет меня подскочить на месте.

— Входи! — хрипло, со сна, говорю я, уверенная в том, что это опять Лиока — кто же ещё? Поворачиваю голову к двери и застываю, увидев на пороге лорда Авертера.

* * *

— Что вам угодно? — после предшествующих тренировок мой голос наконец-то оказался таким,

Он не ответил, глядя сквозь меня в стену напротив, а я подождала пару минут и пожала плечами — кажется, отвечать он не собирался.

— В таком случае, доброй ночи. Доброй или спокойной.

— Как вы это делаете? — наконец спросил он.

— Делаю что?

— Привлекаете. У вас же наверняка есть какие-то… уловки? Возбуждающие снадобья, распаляющие зелья, что-то вроде особой магии?

Мне стало почти смешно. Нам было так хорошо разговаривать друг с другом, обсуждать что-то, но это не меняло того неразрешенного и неразрешаемого, возможно, напряжения, не дававшего нам стать просто друзьями.

— Лорд Авертер, вы несколько неверно понимаете суть моей… работы. Мне не нужно кого-либо распалять, привлекать или возбуждать. Мужчины семьи Бэкхейм приходят ко мне сами, — я едва удержалась от того, чтобы сделать показательный жест рукой: вот, мол, как вы сейчас. — Если они не приходят, то обычно я возношу благодарственную молитву Творцу.

— Вы? Молитву Творцу?

— Кажется, вы изучали мой контракт. Один из восьми дней недели я обязана посвящать молитвам, уговаривая Всевышнего простить меня, грешную. Человеческое отродье, по ошибке или прихоти Чорая появившееся на свет в этом совершенном идеальном мире. Оставьте меня, пожалуйста. Вам не требуются мои услуги, зато они регулярно требуются другим, и мне необходим отдых…

Лорд Авертер повернулся и закрыл дверь на щеколду. Тихий щелчок прозвучал, как выстрел. Помедлил, подошёл ближе. Я вспомнила нашу последнюю встречу, закончившуюся моим бегством, его почти обречённый голос «Что мне для вас сделать?», и волна болезненного жара прокатилась по телу. Скорее уж мне было впору спрашивать его про магию и зелья! Я закусила губу.

«Уходи, уходи, уходи!»

— Я не должен о вас думать, — тихо сказал мой молодой хозяин, подходя ко мне. — Я не должен, это грех, это неразумно, но я думаю, всё время. И это настолько неправильно, я знаю, что такое случается, но со мной… вы… Я ведь должен испытывать отвращение, физическое, вы были любовницей моего отца и не только его, но… Я пытаюсь не забывать об этом, но разум предаёт меня и заставляет забывать. Я же должен осуждать вас. Или жалеть. Молиться за вашу душу.

— Благодарю покорно за такую заботу о моей душе, она передаёт вам огромное спасибо. Простите, что вызываю у вас какие-то мысли, без них ведь куда спокойнее, верно? Проснулся, помолился о душе ближнего — жизнь прожита не зря.

Вот теперь мы стояли близко-близко, невыносимо, непозволительно для тех, кто собирается разойтись. Мне пришлось от него отвернуться, чтобы скрыть лицо, опрометчиво радуясь, что мои сумасшедшие от тоски по нему глаза он уже не увидит, а он положил руку мне на плечо, удерживая, притягивая к себе. Я ощущала его тело спиной, чуть откинув назад голову, прижалась затылком к его груди. И мне мучительно хотелось быть ещё ближе.

— Римия…

Его руки скользнули по предплечьям и сомкнулись в замок на моём животе.

— Что мне для вас сделать, лорд Авертер? — всё-таки моя выдержка была не безгранична, и голос бессовестно это выдал. — Почему вы пришли, почему не уходите? Вы же знаете, что я не могу удержаться от того, чтобы…

Я развернулась. Удивительное ощущение падения в пропасть у того, кто продолжает стоять неподвижно на твёрдой земле. Постоянно меня рядом с ним преследует.

— Я не могу удержаться от того… — беспомощно проговорила я, не зная, как закончить начатую фразу, — в чём вы потом будете обвинять меня, вы непременно обвините во всём меня, а вы сами ко мне пришли и…

Его рука мягко легла на основание шеи. Это был уже не столь невинный жест, но его всё ещё можно было при необходимости оправдать.

— Что это за магия, лорд Авертер? Её вряд ли смогут добыть в магических источниках Смутной пустоши.

Он стоял передо мной, потерянный перед силой своего желания, противоречащей всем его убеждениям и рациональным устремлениям, не знающий, что с ним делать.

Зато знала я.

Шагнула, потянулась к его лицу, приподнимаясь на цыпочках. Смотрела в его глаза — тёмно-кофейные, без капли молока, без крупинки сахара — и меня едва ли не трясло от предвкушения. От желания. От необходимости сдержать это желание.

— Что мне для вас сделать, лорд Авертер?

Он коснулся моих губ своими, сначала легко-легко, потом — чуть сильнее, и я раскрылась ему навстречу, мягко, постепенно, хотя мне нужно было глубже, но я сдерживалась. Он закрыл глаза, а я — нет, мне так хотелось разглядеть его всего, тёмные брови и пушистые ресницы, крошечный шрам на переносице, светлую мягкую кожу.

Лучше всего было молчать, но я не могла — потому что, возможно, боялась, что он опять скажет что-нибудь такое, что доведёт меня до слёз. Я обхватила его руками за шею, зарываясь в густые волнистые волосы. А потом мои руки опустились ниже.

— Что мне для вас сделать? Вы же сами ко мне пришли. Потом не говорите ни про какие привораживающие зелья, их нет, они не нужны, это просто желание, лорд Авертер. Помните, как вы ласкали меня в прошлый раз? Я никогда и ни с кем, — он невольно дёрнулся, но продолжал стоять передо мной, а я повторила громче. — Никогда и ни с кем не была такой, как с вами. Никого никогда не просила, напротив… Никогда и не с кем не была такой тёплой, такой влажной, это вы меня такой делаете. Знаете, они все ни о чём не догадывались, ведь женское нежелание скрыть не так уж трудно, а вот мужское… Если мужчина не хочет женщину, это невозможно скрыть — как и в обратном случае. Вы гораздо честнее, и все ваши попытки убедить меня, что вы пришли сюда за чем-то другим, безнадёжны, потому что…

Мои пальцы уже справились с кожаным ремнём на его брюках, с мелкими пуговичками, и я наконец-то обхватила пальцами его член, провела рукой от основания до головки, и мой лорд стиснул зубы, не отрывая от меня тёмного взгляда. Он не хотел этого хотеть.

— … потому что вы за этим сюда пришли. Неужели вы не чувствовали подобного раньше? Неужели вы даже сами себя не трогали? Мне кажется, что вы вообще ничего об этом не знаете.

— С вами… всё иначе, — выдохнул он мне на ухо. — Это ужасно, но…

— Но вы пришли. Только прошу вас, не спрашивайте, скольким

Я опустилась на колени привычным выученным движением.

— Врёте. Вы наверняка всем это говорили. Не надо, встаньте… Это ужасно, это грязно. Это унизительно для меня… и для вас.

— Но вы же пришли за этим. И врёте сейчас именно вы. Вы пришли за этим. Вы этого хотите.

— Я не знаю, чего хочу!

— Я знаю. Меня.

Мне и не хотелось стоять перед ним на коленях, как с остальными, и почему-то думалось, что и его эта поза подчинения и женской покорности не так заведёт.

— Идите-ка сюда, — шепнула я, поднявшись и потянув его за безвольно опущенную руку, усаживая на небольшую бордовую софу. — Просто сядьте и смотрите на меня. Чувствуйте. Можете положить руку мне на голову, только за волосы не тяните. И смотрите на меня, на нас, не надо закрывать глаза. Я от этого не исчезну.

Он подчинился мне, как зачарованный. Опустился на матерчатый диванчик, а я присела рядом. Расстегнула пуговицы на его камзоле и рубашке, обвела пальцами безглазую змею. Поцеловала чешуйки, одну за другой, почувствовав, как его подрагивающие пальцы неуверенно, бережно ложатся на мой затылок. Наклонилась, взяла член в рот.

Я отработала эту технику до совершенства. Я знала, как лучше, как правильнее, умела выбирать нужный ритм, понимала, как помогать себе рукой, и обычно всегда, всегда неизменно перемножала и делила в уме цифры. Но сейчас цифр не было в моей голове. Я думала только о нём. О том, погрузился ли он в ощущения или продолжает корить себя и обвинять меня. Получает ли он то удовольствие, которое я хотела ему дать.

Не знаю, как я смогу потом лечь с кем-нибудь другим. Должна буду — а не смогу. Авертер погладил меня по спине, сначала почти невесомо, потом увереннее. Жаркая пульсация плоти предвещала разрядку, но буквально за мгновение до он оттолкнул меня:

— Я сейчас… Не будете же вы это глотать!

У меня хватило ума промолчать, хотя было что возразить, я дышала ему в подбородок, не решаясь напроситься на поцелуй и опять услышать что-нибудь о том, что я грязная. Облизала губы и продолжила ласкать его рукой, ощущая схожую тягучую пульсацию внизу собственного живота и мучительно жалея о том, что не могу попросить его об ответной услуге.

Согласно контракту, я не имела права делать что-либо с собственным телом, ведь оно, по сути, мне не принадлежало, но сейчас мне представился точно такой же, как и у него, рисунок на собственном животе, и то, как две свернувшиеся в кольцо змеи соприкасаются, вдавливаются чешуйками друг в друга.

Сплетаются в лежащую на боку восьмёрку — знак бесконечности.

— С вами всё в порядке? — его дыхание обожгло шею. — Вы так дрожите, вы…

— Я чувствую пустоту, — прошептала я. — Пустоту, которую вы могли бы заполнить. Но если вам хорошо, мне уже достаточно и этого. Чтобы вам было хорошо. Но вас я тоже хочу.

Столько лет пребывая в молчании, с ним я почему-то срывалась на болтовню. То ли не чувствуя совершенно никакой угрозы, то ли получая изощренное удовольствие от того, что смущаю его и волную.

— Если бы это было возможно, я бы сделала себе рисунок, как у вас. На животе.

— Это очень больно, Ри-ми-я…

— Жить вообще больно, лорд Авертер. Мне хорошо это известно

Его руки обхватили меня за бёдра, приподняли, и он, сперва запутавшись в длинной юбке, наконец-то добрался до белья. Осторожно погладил внутреннюю поверхность бёдер, уязвимую нежную кожу двумя пальцами, а я снова зашептала ему на ухо:

— Если делать это одновременно, будет ещё лучше. Почти по-настоящему. Давайте же…

Одежда мешала, но, наверное, ему так было проще — поддерживать хоть какую-то иллюзию препятствия между нами. И всё-таки он с ней справился, уже не нуждаясь в моих подсказках, провёл пальцами между мягких складок, собирая влагу.

— Не бойтесь, лорд. Можно сильнее. Глубже. Не бойтесь. Мне не будет больно. Пожалуйста.

— Это так странно… так…

Он ласкал меня, проникая пальцами всё глубже, и я обхватила его за шею одной рукой.

— Очень странно, очень, очень…

Его семя выплеснулось мне в ладонь, и я, не думая, вдавилась сильнее в его ладонь, наплевав на всё, чувствуя, как вращается наш шарообразный тяжелый мир вокруг своей невидимой оси, словно шерстяной клубок на веретене. Всё быстрее и быстрее, быстрее и быстрее…

Стук в дверь прозвучал оглушительно громко, и я не сразу смогла ответить, настолько громко и беспощадно колотилось в груди сердце после впервые в жизни пережитого оргазма, мне хотелось смаковать эти незнакомые ощущения. Авертер замер, всё еще не убирая руки, не отпуская меня, и, несмотря ни на что, я была за это ему благодарна.

— Я занята, Лиока! — как можно громче крикнула я, пытаясь восстановить потерявшийся в грохоте сердца голос. — Что случилось?

— Лорд Ликор требует вас к себе, леди! Просит поторопиться, уже к полуночи время! Сегодня его ночь.

Дьявол, я забыла…

Он же действительно приглашал к себе меня сегодня, а я… я…

Глаза лорда Авертера, и без того глубокие и тёмные, казались… страшными. Но я ничего не могла поделать. Он уже всё слышал. А даже если бы и не слышал, он же должен был понимать…

— Если бы вы… если бы вы стали главой своей семьи, вы могли бы сделать так, что мне не нужно было бы к нему идти, — выдавила я, слезая с его колен. — Я была бы только вашей, целиком, полностью. Или ничьей. Я не хочу идти к вашему дяде, но я не имею возможности отказаться. Я связана магией контракта. Лорд Авертер…

— Так значит, вы для этого меня так старательно соблазняли, — он судорожно застёгивал брюки и камзол, и я знала, что его пальцы пахнут мной. Терпкий запах пропитал воздух. Мне нельзя было задерживаться, но я не могла пойти к лорду Ликору, не приняв ванну. У меня ноги подрагивали от накатившей слабости, голова кружилась от беспомощности.

— Это всё не может так продолжаться, это всё… невыносимо и немыслимо.

— Да, это немыслимо, — я сползла на пол. — Я же говорила, не нужно было вам ко мне приходить. Возьмите уже на себя ответственность, если не за весь род целиком, то хотя бы за собственные чувства.

— У меня нет никаких чувств! Это просто… просто…

— Это лицемерие и малодушие, все вы такие! — я не должна была повышать голос, но не могла с собой справиться. —

— Замолчите! — Авертер тоже почти кричал. — Почему вы меня… почему вы ломаете мою жизнь, почему вы думаете, что вы вправе… У меня своя жизнь, такая, какую я хочу, почему я должен ломать её ради вашей свободы⁈ Вы на это пошли, контракт невозможно заключить против воли! Вы сами постоянно ко мне подходите, прикасаетесь, вы так на меня смотрите… И теперь я думаю о вас, постоянно думаю о вас, а я… О нашей связи станет известно, и это всё перечеркнёт, а вы… просто искушение. Немыслимое искушение, и я должен это выдержать, вытерпеть… Это просто какой-то проклятый дом.

Я с удивлением поняла, что слёз нет. Вообще нет — и это придало мне сил.

— Уходите и больше не приходите ко мне. Никогда. Я клянусь, что тоже больше к вам не приду, даже если мне понадобится себя приковать или ноги себе переломать. Ваша драгоценная жизнь, ваш драгоценный Орден останется с вами. Идите спать, хороших сновидений, бесед с магистром, молитв Изначальному и прочего. А мне нужно смыть с себя ваш запах и ваше семя, меня ждет лорд Ликор. Да, в отличие от других он не принуждает меня, не бьет и не отдаёт своим приятелям, так что у вас нет необходимости вмешиваться, верно? Всё в порядке, верно, я сама виновата, сама во всём виновата… Надеюсь, мы вам приснимся. Убирайтесь к дьяволу.

Я рванула платье, стягивая его с груди, но, кажется, лорда Авертера уже не было в комнате.

Глава 55

В спальне лорда Ликора светильники были погашены, и я в первый момент понадеялась, что он уже спит. В конце концов, собиралась я долго — стояла под горячей, очень горячей струёй воды, смывая с себя не только и не столько чужой запах и прочее, сколько мысли и воспоминания. Благодаря магическим источникам, внезапно подумалось мне, только благодаря им мы можем пользоваться таким удобством, как горячая вода в любое время года, в любое время суток прямо в комнате, тогда как обитатели глухих деревенек на периферии Хорренхая лишены такого недешёвого удовольствия, как и многих других. Вылезла из воды, едва ли не вытащила себя за шкирку. Проглотила, даже не поморщившись, выданное сменившей гнев на милость гойдой Сантимой зелье, то самое, которым утром — а кажется, целую вечность назад — меня стошнило.

Несмотря на то, что вода была максимально горячей, меня колотила дрожь. И под водой, и потом, когда я судорожно вытиралась полотенцем, и дальше, когда не без труда натянула на ещё влажную разгорячённую кожу бельё и платье. «А можно было идти сразу в полотенце или вообще голой, какая разница по большому счёту», — подумала я и засмеялась в голос, резко оборвав себя на полуслове — не хватало только сойти с ума.

Чулки надевать всё же не стала, застёгивать платье — тоже, просто накинула шаль, сунула босые ноги в туфли — и выскочила из комнаты. Лучше побыстрее, и не думать о том, что лорд Авертер перехватит меня где-то посередине… вообще больше никогда о нём не думать. Побыстрее добраться до лорда Ликора, а дальше уже пусть всё делает он, а я, как всегда, сожму зубы и перетерплю.

Дрожь не проходила.

Не стоило повышать голос на хозяина, и говорить ему всё это — не стоило, и упрекать его в чём-либо — тоже. Сама виновата, сама! Да, и прикасалась к нему, и смотрела, и соблазняла, и… дура, какая же ты дура, Римия! Ничуть не умнее той ирталийской девушки, отдавшейся заезжему хорренхайскому военному и наивно надеявшейся на его возвращение.

Хозяин не спал — сидел в кресле, и перед ним стояла початая бутылка из толстого мутного стекла и пузатый стакан, содержимое которого казалось почти чёрным в полумраке.

— Иди сюда, каракатица, — он махнул рукой, похлопал себя по колену, и я подошла ближе и покорно опустилась, а зелье запросилось обратно из желудка — алкоголь пах слишком резко и приторно. — Чего так долго, шла через Хоррен пешком?

Я не ответила, безуспешно стараясь унять усилившийся озноб. Его мясистые сильные ладони пробежались по моему телу, бёдрам, спине, обхватили лицо, но вместо того, чтобы, как обычно, поцеловать меня или начать раздевать, лорд Ликор вдруг требовательно уставился мне в глаза.

— Ты чего, девочка?

Меня затрясло ещё сильнее, и я мотнула головой, отводя взгляд, зубы стучали, а в глазах — виданное ли дело! — набухали обжигающие, горячие, едкие слёзы. Я ждала привычных незамысловатых и жадных прикосновений, а их всё не было, лорд просто смотрел на меня и смотрел, а потом я не выдержала, и слезы потекли по лицу.

Потекли, сперва капля за каплей, затем потоком. Я сжала зубы, но мне хотелось завыть, и в итоге получился невнятный и жалкий скулёж. Лорд Ликор ухватил меня за плечи и потянул вниз, нависая сверху, всё так же разглядывая моё лицо, а потом схватил со стола бокал с бренди и поднёс к моим губам.

— Нет! — выдохнула я, стеклянный край бокала неприятно звякнул о зубы.

— Пей! Пей, кому говорю, до дна, ну!

Это был приказ, и я стала глотать бренди как жидкий огонь, горло жгло, точно оно было исцарапано сказанными мною словами. И ещё больше — несказанными.

* * *

Одеяло какое-то безразмерное, и я в нём запуталась с головой. Несколько минут беззвучно ворочаюсь, чувствуя себя мухой в паучьем коконе — или в тех самых магических путах, о которых лучше не думать. Наконец выбираюсь наружу.

В кровати я одна. Лорд Ликор сидит за столом, спиной ко мне, полностью одетый, на нём даже жилетка, хотя в комнате довольно тепло. Несколько секунд созерцаю его широкую спину. Голова не то что бы даже болит — ноет, давит изнутри, и

Взгляд падает на бутылку, стоящую у кровати. Пустую бутылку.

Что ж, вот и ответ, почему болит голова, с этим хотя бы всё ясно.

— Поспи ещё, — не оборачиваясь, грубовато бросает лорд Ликор. — Рано ещё.

Как он почувствовал, что я проснулась? Почему он здесь? Хозяин тоже обычно ночует в своей супружеской постели, если нет гостей или чего-то в этом роде…

— Простите.

Это всё, на что меня хватает, и слова повисают в воздухе. Платья на мне нет, но нижнее бельё на месте, и, судя по всему, на месте и оставалось.

— Можно мне в ванную?

— Не задавай дурацких вопросов. Сгоняй по-быстрому и ложись. Только нервных срывов мне не хватало…

В ванной лорда Ликора есть зеркало, и несколько мгновений я рассматриваю своё опухшее от сна и слёз лицо, покрасневшие белки глаз. И вдруг понимаю, что я действительно не прочь вопреки всем принципам и привычкам ещё остаться и полежать в тишине, прерываемой только тяжёлым дыханием хозяина, шелестом страниц и скрипом его пера. Целительница подождет, тем более, что, если память мне не изменяет, лорд Ликор не тронул меня в эту ночь. Только влил какое-то количество бренди, пока я не перестала рыдать на его плече, и уложил спать рядом с собой, будто плюшевого мишку. Не хочу оставаться одна, да ещё и в своей комнате, полной воспоминаний.

Умывшись и кое-как пригладив растрепавшиеся волосы, я тихо прошлёпала босыми ногами обратно, платье висело на стуле, туфли и вовсе потерялись где-то на полу. Завернулась в одеяло, залезла с ногами на кровать — надо полагать, кровать в своём рабочем кабинете лорд Ликор поставил специально для меня — и продолжила наблюдать за ним. Постепенно в комнате становилось всё светлее и светлее, солнечный свет пробивался сквозь тёмную ткань занавесок. На столе лежала стопка каких-то документов, которые хозяин просматривал один за другим, делал пометки, раскладывал в три неравномерные стопки, иногда что-то выписывал. Возможно, это были расходы по дому — на родных, на содержание и ремонт, закупку продуктов, жалование слугам… Я подумала, что могла бы с удовольствием помогать ему, с цифрами и расчётами, но, разумеется, промолчала. В этом доме меня держали для другого.

— Хватит на меня смотреть, детка, а не то я сейчас брошу всё к Чораю и лягу к тебе, и не выпущу до вечера, гори оно всё в дьяволовой пасти, — не оборачиваясь, буркнул лорд Ликор, и я торопливо отвела взгляд. Принялась от греха подальше рассматривать стены.

* * *

Сперва я бездумно разглядывала книги, стоящие в стеллаже — скорее всего, просто для того, чтобы не было пустого места, мне было бы крайне трудно представить лорда Ликора вдумчиво читающего что-то, кроме отчётов, необходимых ему для дела. В сущности, из него вышел не самый плохой глава рода, не знаю, смогу ли я представить лорда Авертера на его месте. И однозначно никогда не представлю Лавтура, только вот он-то явно не откажется от тёплого местечка. Как скоро заведут Бэкхеймы новую женщину для утех? Как скоро спустит младший Бэкхейм семейное состояние на свои многочисленные прихоти? Впрочем, почему меня должна волновать жизнь и судьба этого рода? Единственное, что от меня требуется — с извечной оговоркой «если останусь жива» — уехать туда, где никто из них не сможет меня найти, и начать свою новую жизнь.

— Не спится? Возьми книжку почитай какую-нибудь, — по-прежнему не оборачиваясь, сказал лорд Ликор. Глаза у него на затылке, что ли?

Так или иначе, у меня не было настроения спорить, и я подошла к первому, ближнему стеллажу, изучая его содержимое. Маленькие магические светильники, расположенные по бокам, засветились ярче, признавая моё право им приказывать. Ничего не привлекало взгляд, названия и имена авторов многочисленных томов в пёстрых обложках ни о чём не говорили, я даже смысл названий, прорисованных в большинстве случаев для удобства на корешках, могла уловить с трудом. Однако в итоге я увидела что-то понятное и конкретное: компактный словарик ирталийского языка, самые распространенные слова и выражения с переводом на хорренхайский. Его я и достала — книжка была такой маленькой, что её легко могла бы перекрыть мужская ладонь.

Между двумя книжными стеллажами на стене висела карта мира, довольно необычная, как оказалось вблизи — выпуклая, шероховатая, тщательная ручная работа, возможно — ценный подарок. Недавнее приобретение, раньше здесь была какая-то картина — то ли пейзаж, то ли натюрморт. Я стала рассматривать очертания пресловутой Ирталии, Хорренхая, соседних Койдана и Азлании… А зачем мне вообще оставаться в Хорренхае после всего? Не иначе как Лавтур из принципа отыщет меня и одним прекрасным днём явится, до кончиков ногтей уверенный в том, что осчастливил меня своим появлением так, как никто. А ведь можно поехать в ту же Азланию и даже когда-нибудь увидеть мельком ту, что несколько лет так или иначе постоянно посещала мои мысли, а может быть… Да нет, конечно, не может, добиться аудиенции у азланской принцессы — не королевы, поскольку правящей ветвью наверняка стала семья наследного старшего азланского принца, а если память мне не изменяет, партией Мирии стал именно младший, но в любом случае — вряд ли мне удастся лично переговорить с этой знатной леди. Да и к чему тревожить её воспоминаниями о прошлом, ворошить затянувшиеся раны? Ничего радостного сообщить я не смогу, «рубиновый принц» умер, так и не написав ей ни одного ответного письма. Почему-то меня это даже скорее расстраивало, чем злило.

Я смотрела и смотрела на карту. Вот Штормовое море — поэтическое название, ничего не скажешь. Море мне тоже хотелось бы увидеть, а ведь у Азлании есть к нему выход. Про глубоко континентальный Римуар я вообще почти ничего не слышала, кажется, это довольно бедная страна, большую часть которой занимают пустынные, продуваемые ветрами степи, и там до сих пор можно встретить необразованных полудиких кочевников, с отрочества и до глубокой старости занимающихся выпасом скота и знающих в хвост и гриву каждую из своих овец, коз или лошадей… Нет, Римуар — это не для меня, строгий патриархальный Койдан отчего-то стал ассоциироваться с той самой деревенькой Стунью, а вот солнечная приморская Азлания…

Увлёкшись мечтами о будущем, я вовсю старалась игнорировать мысли о том, что оставлю здесь, в Хорренхае в случае переезда. Как странно, что можно потерять даже то, чем никогда не владел!

Лорд Ликор

— Сейчас припрутся… всякие, ныть будут и денег клянчить, и ладно бы по делу, так нет, Асгая и сынок дорогой, а так хочется остаться тут и никого не впускать.

Его нос уткнулся мне в затылок, тонкая ткань белья была довольно слабой преградой — я чувствовала себя почти обнажённой. Камин догорел, в комнате становилось прохладно.

— Хочешь — забирай эту чораеву книгу насовсем. Всё, что хочешь, забирай.

— Спасибо, — мявкнула я, не решаясь наклониться, когда он так тесно ко мне прижимался. — А что это за цифры?

— Где?

Как ни странно, но, пожалуй, именно к лорду Ликору я испытывала меньше всего негатива в этом семействе, не считая лорда Авертера, разумеется. Да, я никогда не ложилась с ним по собственному желанию и где-то в глубине души всё ещё не могла простить ему ту самую первую с ним ночь после похорон его брата, но в остальном… в остальном, пожалуй, он относился ко мне по-человечески, хотя, разумеется, на свободу не отпустил бы: слишком уж велика в нём была хозяйская жилка. Даже та ночь — возможно, в тот момент лорд Ликор вовсе не желал торопливо оприходовать имущество более удачливого во всех отношениях старшего брата, как мне казалось тогда. Может быть, он просто чувствовал себя ещё более потерянным и осиротевшим, чем я.

И просто нуждался в тепле, только брать иначе его не умел.

Нет, я не оправдывала его, но и зла — зла больше не было.

— Вот тут… и вот тут, и вот тут, — я ткнула пальцем в карту, почти наугад, просто чтобы переключить внимание хозяина со своего тела на что-то другое. Впрочем, странные цифры действительно имели место быть. В некоторых местах карты нашего полушария — того, что было исследовано, считалось населённым и разумным — были воткнуты крошечные пронумерованные чёрные, коричневые и белые флажки на деревянных ножках, около шестидесяти, а сбоку напротив каждого номера были прописаны ещё четыре цифры. Часть флажков приходилась на Ирталию и Хорренхай, я ткнула пальцем в первый попавшийся, неподалёку от Смутной пустоши, выделенной на карте белым цветом:

— Здесь, например, написано: пятнадцать, восемьдесят пять, тридцать шесть, сто семь… Что это значит?

— А, это легальные магические источники, то есть те, о которых известно хотя бы что-то. Чёрные — выработанные, коричневые — в активной разработке, белые — обнаруженные, но пока не тронутые. А цифры — что-то вроде характеристик: первые две — координаты, у них особая система, третья вроде — глубина залегания породы, последняя — потенциал.

Я с новым интересом взглянула на флажки. Чёрных было больше всего, а белых — совсем немного, навскидку — по два-три в каждой стране, парочка даже располагалась в море. Действительно, с учётом исчерпаемости магических ресурсов, каждый такой источник был на вес даже не золота, а… трудно подобрать подходящий эквивалент. Не представляю наш мир без магического подспорья, хотя когда-то, говорят, он таким и был.

— А почему в Смутной пустоши нет ни одного флажка? — сформулировала и озвучила я наконец сразу же возникшее смазанное недоумение. — Вроде бы как раз магические источники на спорной территории — одна из главных причин возникновения военного конфликта.

— Тебе правда всё это интересно, детка? — лорд Ликор отпустил меня и встал рядом. — Странное ты создание. Да, ещё бы они были отмечены! Никто не знает ни точного местонахождения, ни потенциала, ни даже просто их количества.

— Никто не знает — но все воюют?

— Я неправильно высказался, детка. Знают на самых верхах, конечно же, вероятно, есть ради чего творить всю эту многолетнюю кровавую дичь. Знают, но явно не все, да и не болтают на каждом углу, потому что не стоит будить лихо, пока оно тихо. Сейчас ничего как будто нет, а у вражды с ирталюгами есть куча других причин, понимаешь? Но, предположим, завтра станет известно, что там десяток неисследованных источников, и страшно представить, какая свара начнётся. Лагройская федерация только кажется кучкой разобщенных князьков, найдётся там пара-тройка отчаянных головорезов, которые могут попытаться прорваться сквозь утомлённые кордоны сонных и сытых стражей пустоши и рискнуть всем ради мифической наживы. А ещё есть азланцы и прочие голодные и жадные до чужого добра соседи… Налетят, как стервятники на свежую падаль — и начнётся кутерьма, а кому оно в сущности, надо? Пока что ещё не прижало, во всяком случае, нас. Римуар и лагройцы перебьются. Пошли они к Чораю. Как я хочу покоя, детка…

Я вздрогнула, и лорд Ликор не без сожаления погладил меня по голове.

— Замёрзла? Иди под одеяло. А мне надо закончить дела. А уж потом…

В дверь постучали, и лорд Ликор вдруг подхватил меня на руки, почти бросил на кровать, сжал в ладонях озябшие ступни. Посмотрел сверху вниз — странным, неожиданно задумчивым взглядом, а потом хмыкнул, снова становясь прежним.

— Вот уж точно не для Алса и прочих обормотов моё сокровище. Прикройся.

Я торопливо натянула одеяло на грудь, а лорд Ликор распахнул дверь.

…магии во мне не было, ни на маленький медный хорр, но я вдруг поняла, кто это пришёл, и пожалела о том, что не ушла отсюда вовремя. И о том, что вообще родилась на свет.

Глава 56

Я не успела натянуть одеяло на лицо. Да и какой был в этом смысл? Ничего не изменили бы эти прятки. Возможно, стоило поступить с точностью до наоборот — сбросить с себя последнее и встать в полный рост. Если уж не стать его грешной радостью, то хотя бы — греховным кошмаром.

Лорд Авертер шагнул в комнату, и я почувствовала его присутствие, даже не глядя. Словно воздух поменял свою структуру, невидимые частицы, составляющие его, уплотнились, а у меня заломило запястья, кончики пальцев начали токать и тикать, лёгкие — распирать от невозможности сделать нормальный вдох.

— Ну, чего тебе? — небрежно бросил лорд Ликор племяннику, отходя к своему столу и грузно опускаясь на жалобно скрипнувший под его весом стул. Лорд Авертер молчал. Я не знала, куда смотреть. Но и закрыть глаза не могла.

Ни в чём я не виновата. Он сам вчера ко мне пришёл. Он знал, кто я и для чего здесь, все обвинения были нелепостью. Мне нет никакого резона чувствовать себя виноватой.

Но я всё равно почему-то чувствовала.

— Хотел сказать, что уезжаю сегодня. И поскольку

— Ну, договаривайся.

Злость — единственное, что могло бы удержать меня сейчас от какой-нибудь несусветной глупости. И мне было на что злиться: на лорда Авертера, сбегавшего от меня каждый раз, когда реальность разбивала ту блаженную пелену неведения, в которую он так ловко закутывался, на лорда Ликора, из-за дурацкого чувства юмора которого я познакомилась со своим молодым хозяином при таких дурманящих обстоятельствах… Возможно, увидь я его просто в коридоре замка Бэкхейм, то не обратила бы на него внимания вовсе.

Злиться тоже не получалось.

Я сидела в кровати лорда Ликора, чувствуя каждую оказавшуюся снаружи спасительного одеяла клеточку: растрепанные волосы, чуть припухшее раскрасневшееся лицо, голые плечи. Видела пустую бутыль на полу и небрежно брошенное платье.

Чёрные сапоги лорда Авертера тоже видела — трудно было представить его таким, как его дядя: вальяжного, развалившегося в кресле в бархатном халате и домашних туфлях без задника. Может быть, потому, что в замке Бэкхейм он не чувствовал себя дома.

Найдя компромисс между стеной и его лицом, я уставилась на эти тяжёлые сапоги, и мне было так больно, будто этими сапогами лорд Авертер пнул меня в живот или лицо.

— Сейчас мне нужно уехать, может быть, через солнечную фазу…

«Врёт он, ничего ему не нужно, напротив! — мне хотелось прокричать это во весь голос. — Наоборот, ему нужно остаться! Здесь, со мной…»

— Как скажешь, — всё так же равнодушно проговорил лорд Ликор. — Лично я никуда не тороплюсь.

На мгновение повисла пауза, и я ждала, ждала, сама не знаю, чего.

Ничего не происходило.

Лорд Авертер стоял в дверях, мучительно долго — или это мне так показалось? Когда дверь закрылась за ним, я среагировала больше на изменение атмосферы: густой и какой-то душный воздух снова можно было вдыхать, нежели на лёгкий хлопок.

— Сноб, — фыркнул лорд Ликор в пустоту. — Одолжение мне делает, что ли, щенок? Можно подумать, я за это главенство рода сапоги лизать ему должен! Как же он иногда похож на Соделя, с ума сойти. Всё-таки кровь есть кровь, её не выжечь, даже этим чораевым храмовникам.

На это я могла бы возразить — сходство отца и сына с каждым днём казалось мне всё более далёким и зыбким, но я, конечно, не стала.

— Можно, я пойду?

— Иди, сладкая ты моя, — лорд Ликор развернулся, не без удовольствия наблюдая, как я торопливо натягиваю платье и ползаю по полу в поисках туфель. Одну я нашла без труда, а вот вторую — нет, в итоге пришлось подниматься ни с чем. — Каждая молодая девица имеет право на нервный срыв, но имей в виду: эта ночь не засчитывается, так что требую реванша, детка… Как подумаю, что скоро потеряю тебя, так всё валится из рук.

Я моргнула: последние слова были настолько неожиданными, что я подумала, будто ослышалась.

— Не бойся, нет у полицаев причин вешать на тебя всех дохлых кошек, сладкая. Ищейка эта, Миёс, потяфкает, порычит, да и отстанет, а ты получишь папашкины хорры и поминай, как звали. Вот уж не думал, что папаша, перед тем, как сыграть в ящик, подложит мне такую свинью, чтоб его. Знал, на что давить, ох и хитрый был старикашка, даром что строил из себя добренького. И Аверт такой же, весь в отца и деда. Кровь… А вот Лавтуру, похоже, не досталось ни капли, весь в асгаину сволочную породу.

Я хотела задать ему так много вопросов, воспользоваться этой разговорчивостью. Когда именно умерла его мать, точнее, сколько лет прожил ещё в браке с ней лорд Викон после встречи со своей принцессой? Не было ли странных визитёров в замок, писем, после которых лорд Викон вёл бы себя странно — или чего-нибудь в таком духе. Но не решилась, вряд ли лорд Ликор стал бы обращать внимания на такие вещи, к тому же разговор по душам мог запросто перейти в постельную плоскость, а я… Я этого не хотела.

— Сегодня придёшь или завтра, трусишка моя? — он снова прижал меня к себе, и это были на удивление невинные объятия. Вероятно, я даже в истерике не выдала себя, и мою нервную вспышку лорд списал на страх перед обвинением.

— Завтра, если можно, — я опустила глаза, стараясь выглядеть слабее, чем есть. — Попрошу у гойды Сантимы успокоительного…

* * *

В итоге лорд Ликор всё же потискал меня напоследок, но совсем чуть-чуть, и я вышла, побрела по коридору, босиком, сжимая в одной руке туфлю, а в другой — ирталийский словарик.

Наедине со своими мыслями.

Лорд Авертер уезжает.

А я остаюсь. Я не смогла разгадать загадку писем, я не знаю, кто виноват в смерти лорда Викона, а единственного человека, кто понравился мне, с кем я начала чувствовать себя если не нормальным человеком, то хотя бы человеком живым, я оттолкнула.

Сама оттолкнула, с упорством безумца делая именно то, что каждый раз накануне обещала себе же не делать.

Глупая жизнь. Глупая Римия.

Может быть, мне тоже стоило попросить у целительницы какое-нибудь средство, с помощью которого встречу с Изначальным удалось бы ускорить, не дожидаясь заключения под стражу и встречи с Железной Гойдой? Сантима поймёт меня, во всяком случае…

К целительнице надо было непременно зайти, так или иначе, но сначала стоило надеть чулки и обуться, положить словарь, умыться и причесаться, а не бродить, как призрак трёхсотлетней давности. Вчера вечером мне было на это наплевать, но сейчас эти простенькие мысли цепляли меня за реальность, позволяя сохранять здравый рассудок.

Обуться. Умыться. Причесаться. Пойти к целительнице. И не сойти с ума.

Я подошла к двери своей комнаты и увидела мнущуюся перед ней Лиоку с каким-то совершенно непонятным выражением лица, недоумение на нём боролось с любопытством — или чем-то ещё, вытаращенные чуть больше обычного глаза уставились на меня. Неужели босая и изрядно потрёпанная хозяйка так её впечатлила? Странно, уж Лиоке-то было не привыкать видеть меня любой. Я вопросительно кивнула, но служанка как-то нервно, почти виновато покачала головой и торопливо пошла прочь.

…Да пусть хоть какие гримасы корчит, мне-то что?

Я зашла в комнату, было темно, непривычно темно, отчего-то даже занавески на окнах плотно задёрнуты, но темнота меня не пугала. Закрыла дверь, постояла пару мгновений и мысленно приказала светильникам зажечься, они вспыхнули — и тут же погасли. Снова приказала — они не зажглись вообще.

Что за…

Только на третий раз я поняла, что в комнате я не одна. Не испугалась, хотя

— Попрощаться зашли?

Молчание.

— А магистр Эйгон уже знает, как вы выполняете его приказы?

Молчание.

— Или вам так захотелось покаяться? Вы расскажете ему всё в общих словах или потребуются подробности?

Молчание.

— Странный способ держаться от меня подальше. Вчера вам было так неописуемо противно, а сейчас уже нет? Как быстро всё меняется, просто удивительно. Или наоборот, вас возбуждает то, что я только что выбралась из постели другого мужчины?

Молчание.

— В отличие от вас, я не настолько непостоянна. Вчера я попросила вас убираться к дьяволу. Сегодня могу сказать то же самое. Убирайтесь к дья…

— Ведьма чораева.

Словарь и туфля выпали у меня из рук, и я почувствовала, как он тянет меня к себе. Его пальцы отыскали пуговицы на моём платье и начали медленно расстёгивать.

— Ведьма.

Платье соскользнуло на пол.

Он схватил меня за руку и опять потянул куда-то. Я думала — в сторону кровати, но нет. В ванную.

Приподнял, заставляя шагнуть в металлическую лохань.

— Хотите смыть с меня грязь? — шепнула я, глаза уже потихоньку привыкали к темноте. — Разве она не в душе? Разве всё так просто?

Тёплая вода полилась мне на голову и плечи, и я почувствовала, как промокает тонкое бельё, облепляя кожу.

— Вы думали обо мне сегодня ночью? Представляли?

— Ведьма.

— Вчера вы были более красноречивым.

Светильники таки вспыхнули, и мы замерли, глядя друг на друга. Вода перестала течь.

— Даже ваш дядя добрее и гуманнее вас. Он не трогал меня этой ночью, не стал добивать, а вы… Что вы сейчас делаете? Знаете, как холодно и неприятно стоять в мокрой одежде?

Я вытянула вверх руки, и он помог мне стянуть мокрую короткую сорочку. Подавив инстинктивное желание скрестить их на груди, я стояла перед ним почти совсем голая.

— Вы пришли просто поглазеть на меня или помочь мне вымыться? У меня служанка есть, если что.

…его губы были горячими, жадными. Свет снова погас, но мне уже было без разницы. Всё без разницы. Мы целовались, а его руки скользили по моей спине вверх и вниз, обречённо застывая на краю коротких панталон. Вода капала с моих волос.

— Вы же промокнете. Можно мне вас раздеть?

— Нет.

Он оторвался от моих губ и поцеловал шею, я взяла его за руку и положила себе на грудь. Пальцы неуверенно коснулись соска, сжались, обвели чувствительный кончик.

— Пойдёмте в кровать. Там мягче. И суше.

— Нет.

Вторая его рука скользнула под панталоны, и я приподняла ногу на бортик ванны.

— Не уезжайте, пожалуйста. Останьтесь. Останьтесь. Вы так быстро учитесь…

— Ведьма.

Я застонала, подаваясь навстречу ему, его пальцам, сама не ожидая от себя чего-то подобного, ненаигранного, настоящего.

— Останьтесь.

— Не могу.

Вцепилась в его спину, прижалась к нему крепче и охнула, не сдержавшись.

— Почему?

Попыталась найти на ощупь пуговицы его рубашки — свободной рукой лорд Авертер перехватил мою ладони и опустил их вниз. Возможно, это не было намёком, но я тут же притянула его к себе за узкий кожаный ремень и стала отыскивать пряжку. И хозяин мне не мешал, напротив — отодвинулся, чтобы мне было удобнее.

— Пришло письмо из ордена. Нужно вернуться. Сегодня же. Причины не… — его дыхание сбивалось, как и моё, — не объяснили, но нужно ехать.

— А я?

— Ты не умрёшь. Я тебе обещаю.

— Пойдёмте в кровать, — выдохнула я, не желая слушать обещания, в которых не было смысла.

— Нет. Ты не умрёшь, — он тоже почти простонал мне это на ухо, и я закрыла глаза.

— Раз уж сам служитель Изначального обещает мне бессмертие…

Я перестала ласкать его руками и опустилась на колени.

— Не надо, Римия…

— Вы же отказываетесь снять одежду, а я не хочу, чтобы вы испачкались.

Его рука легла мне на голову.

— Я должен ехать, — выдохнул он в темноту. — Должен. Но ты… Ты…

— Ведьма. И не умру. Заткнитесь, пожалуйста.

Его вкус был самым нейтральным из всех, что я пробовала, и я не пожалела, хотя обычно было довольно противно, пусть и не до тошноты, но всё же. И я готова была простить ему то, что он всё же дёрнул меня за волосы, не сдержавшись. Его дрожь, рваное дыхание, его явное удовольствие, краденное то ли у ордена, то ли у неба и Творца, которым он клялся этого всего избегать, наполнило меня если и не абсолютным счастьем, то — как ни нелепо это могло звучать — блаженным покоем. В этом состоянии покоя я и поднялась с колен, вытерла губы, медленно застегнула его брюки, набросила себе на плечи полотенце. Понаблюдала, насколько позволяла темнота, как он моет руки и ополаскивает лицо. Тоже прополоскала рот — больше для него, чем для себя.

— Прощайте, лорд Авертер.

— Ты не умрёшь, — повторил он, как магическое заклинание, подошёл, потянулся ко мне.

— Вам не противно после всего меня целовать? — я чуть отодвинулась, тщетно пытаясь заглянуть ему в глаза. Стараясь не думать, что, скорее всего, это наш последний поцелуй и последняя встреча. Лорд Авертер мог бы сказать, что вернётся до окончания следствия по делу лорда Викона — но видимо, на это надежды было ещё меньше, чем на моё бессмертие.

— Единственный, кто мне по-настоящему противен — это я сам.

И он таки поцеловал меня ещё раз. И ещё.

А потом ушёл.

Глава 57

Весь этот день и весь следующий день я провалялась в собственной комнате в обнимку с ирталийским словарём как настольной книжкой, выбираясь только к целительнице. Постыдная бездеятельная слабость. Впрочем, слабость эта была не только душевная, но и физическая — то ли от переживаний, то ли от походов босиком по каменным полам замка я немного простыла, и гойда Сантима выхлопотала мне эту пару свободных дней. Как ни странно, Лавтур меня не тревожил, может быть, его и вовсе не было в замке.

С Лиокой мы так и не поговорили толком, хотя, конечно, следовало — судя по её лицу и вытаращенным глазищам, визит лорда Авертера, напрочь позабывшего о конспирации, её более чем удивил. В прошлые встречи нам как-то везло обходиться без лишних свидетелей. И вот теперь нужно было придумать удобоваримое объяснение: мало ли почему хозяин зашёл ко мне с такими горящими глазами, может, хотел мне грехи отпустить… в персональном порядке. Но говорить о нём… говорить о нём вот так, впустую, всуе, для меня несло в себе

Мне должно быть стыдно. В его жизни я — только эпизод, незначительный и неправильный. Я не должна была… не могу даже точно выразить, что именно, но определённо не должна! Так или иначе, кому, как не мне, знать, что чувственные удовольствия — это далеко не всё, как бы хорошо не было со мной мужчинам, если верить их словам и физиологическим реакциям на меня, ни один из них не предпочёл связь с прекрасной Римией всем остальным благам собственной жизни. Отчим меня продал, у лорда Соделя и Ликора были жёны и дети, у Лавтура — законная невеста… Никто из них не посчитал, что я стою той благополучной жизни, что была у них и без меня.

И лорд Авертер так, безусловно, не решит. Мой амбициозный мечтатель. Может быть, в фигуре мудрого и сильного магистра Эйгона он пытался найти отца, который, уж не знаю, чем, настроил единственного сына против себя?

А я… Я — женщина для утех, не больше. У леди Асгаи есть походы за покупками, у леди Карисы — орхидеи, а у кого-то есть я. Утеха, увлечение. Делу время, утехам час… В чём-то гойдел Лихаэр был, несомненно, прав, убеждая меня, что не стоит ждать от жизни многого.

Чтобы отвлечься от безрадостных мыслей и не утонуть в воспоминаниях окончательно, я зубрила числа на ирталийском. Их строчное написание в целом было похоже на хорренхайское, отличаясь только окончаниями и ударным звуком в корне. Лучше всего, конечно, было бы проконсультироваться у кого-нибудь сведущего по поводу произношения, но, в сущности, — какая разница? В Ирталию я всё равно никогда не поеду, беседовать с её жителями мне не придётся, оригиналы писем — и те, кроме одного, у магистра Эйгона…

Зачем он позвал Авертера именно сейчас, когда вот-вот должна решиться моя судьба? А если его за связь со мной, о которой вдруг магическим образом стало известно, изгонят из Ордена насовсем? А если накажут? Я вспомнила давние белёсые шрамы у него на руках и сжала зубы в какой-то бессильной ярости. Снова уставилась в словарь. Было немного скучно, всё-таки буквы — это вам не цифры, нет в них какого-то постоянства… И самодостаточности тоже нет. Цифры, скажем, можно переставить местами — и получатся новые числа. А с буквами такой фокус не провернёшь, выйдет, скорее всего, чушь какая-то.

…если только это не анаграмма. Верно?

Ревность и верность суть одно и то же… Имена имеют особую силу…

Я подскочила на месте, перебралась за стол вместе с ворохом писем и словарём. Да нет, не может всё быть так просто! Я уже пробовала переставлять буквы в именах, без особого успеха, но я-то имела дело с переводами писем, а если попытаться записать их по-ирталийски, это же не перевод, имея под рукой алфавит, я справлюсь без особого труда… Лорд Викон знал язык Изумрудной принцессы, и она знала, что он знает, вот и…

Ноя Девсот. Странное имя, но если это не имя вовсе? Н, о, я, д, е, в, с, о, т.

Девяносто.

Чорай, какая я была слепая дура!

В дверь постучали, и я замотала головой, не желая отрываться от ребуса.

— Лиока, я занята! Не сейчас!

— Госпожа, к вам пришли… — даже через дверь было слышно, насколько служанка растеряна, и я едва не выругалась вслух. Не дай Изначальный меня пришли забирать, чтобы казнить, дайте ещё десять минуточек, а потом делайте что хотите!

Вад Старит… В, а, д, с, т, а, р, и, т… Триста два!

— Госпожа!

Дверь приоткрылась, и в комнату протиснулась незнакомая мне молодая девушка, худенькая, большеглазая, с пухлыми губками и какими-то бесцветными волосами, забранными в строгую гладкую прическу, которая совершенно ей не шла. Впрочем, нет, знакомая, конечно же — просто видела я её всего пару раз.

И делать у меня этой леди было совершенно нечего.

* * *

Как же её зовут? Что-то на «М», определённо, но вспомнить не получалось. И представляться гостья не спешила, она оглядывалась с какой-то детской бесцеремонностью и изрядной долей потерянности. Впрочем, с натяжкой её и можно было назвать ребёнком, посетительница явно была ненамного старше, чем я сама, когда впервые попала в замок Бэкхейм, вот только ситуация леди-невесты в корне отличалась от моей: прирождённая леди, а не гойда, из полной, благополучной и обеспеченной семьи. Очень скоро у юной Мариссы (вспомнила, наконец-то!) будет законный, хоть и не самый лучший супруг, будут дети, уважение со стороны ближайших родственников и всего достопочтимого общества.

И эта благонравная девушка ни в коем случае не должна появляться в комнате женщины для утех, особенно той, с которой вот уже несколько лет вовсю развлекается её наречённый. Она в принципе не должна знать о существовании меня и таких, как я. Негласные правила высшего света, которые не прописаны ни в одном контракте, ни в одном талмуде, и, тем не менее, о них знают все, даже я, к высшему свету изначально не относящаяся: незамужние леди не ведают, замужние самоотречённо закрывают глаза, максимум в самом ближнем кругу таких же замужних и несчастных подруг — осуждающе закатывают их…

Леди Марисса закончила озираться и уставилась прямо мне в лицо, отчаянно вышеупомянутые правила нарушая. А потом сцепила руки перед собой — руки у неё были куда красивее невыразительного лица, тонкие, аккуратные, — и тихо сказала:

— Вы… леди Римия, верно?

Я кивнула, рассудив, что невеста Лавтура — всё же ещё не жена, к Бэкхеймам пока что не относится, и как-либо облегчать ей задачу начала разговора я не обязана. Тем более, меня ждут письма. И анаграммы. И я совершенно не собираюсь обсуждать сына лорда Ликора, ни в каком ключе, особенно с этой совершенно невинной и наивной девочкой с тоненьким голоском избалованной феечки, внезапно очутившейся среди серых будней реальной жизни.

— Меня зовут Марисса, Марисса Гинсбур. Я… вы же знаете, кто я?

Снова кивнула, невольно попробовав представить себя на её месте. Но представить не получалось, никак. Мир, в котором у меня был бы жених, и вся эта волокита с помолвкой, свадьбой и прочим, казался какой-то фантастической, не осуществляемой в реальности сказкой. Что ж, несмотря на многие неприятные моменты, в моём мире, по крайне мере, куда больше честности.

— Я знаю, что Лавтур… Лавтур встречался с

«Встречался»! На этот раз кивать я не стала и просто ждала продолжения.

— Наша свадьба должна была состояться следующей зимой, после того, как Лавту исполнится двадцать четыре, но… но мама настаивает на начале лета, утверждает, что она себя неважно чувствует. Я не боюсь за неё, как ни ужасно это звучит, просто она всегда… я имею в виду, всегда, когда ей что-то очень хочется, говорит о том, что ей плохо, это было, когда я собиралась поступать на университетские курсы для леди — и тогда мне пришлось остаться дома, и когда папа хотел съездить в Азланию для совершения одной сделки, и… Одним словом, в этот раз её просьба сперва меня даже обрадовала, потому что я мечтала об этой свадьбе, как и любая девушка… А теперь мне страшно.

Я продолжала молчать, но где-то внутри меня царапнулось что-то на редкость злое, саднящее. Ей, видите ли, страшно! Она, эта наивная, довольно милая девочка, ещё не знает, что такое «страшно». Не знает, как это — быть прикованной на двадцать лет невидимой цепью к одному дому. Не знает, как гадать, кто возьмёт тебя этим вечером. Её никогда не ударят тростью и не положат на живот живую змею, и всего остального — тоже с ней не будет. И…

Захотелось потрясти головой. Не знает, не будет — и хорошо. Мои безрадостные воспоминания — не повод для того, чтобы чувствовать себя выше тех, кому просто больше повезло. И повезло ли? Наверное, идти босиком по битому стеклу иллюзий — тоже больно.

— Я должна знать правду, вы понимаете⁈ Когда он был… был с вами в последний раз? Летом? Осенью⁈ Вспомните, мне это очень важно!

О, Изначальный, за что мне это всё. Должна ли эта девочка действительно знать пресловутую правду? Правду о том, сколько раз он признавался мне в любви и как презрительно, насмешливо и грязно отзывался о ней самой? Знать, что такие, как она — бледные худосочные феечки — вряд ли смогут удержать в узде пресыщенного избалованного сынка леди Асгаи, уверенного, что каждая женщина готова упасть к его ногам по первому морганию ресниц? Знать, что в постели он жаден, нетерпелив, и в то же время предсказуем до зубовного скрежета, что он думает только о себе, самодовольно полагая, что любое его движение тут же доводит женщину до райского моря? И хотя до лорда Мизерта, который приходился ему родным по крови, между прочим, дядей, Лавтуру далеко, но иногда я замечала что-то такое, трудно выразимое в словах, лёгкую тёмную тень на его лице, когда он как бы случайно делал что-то болезненное, неприятное для меня. И это вовсе не была тень сожаления или сочувствия. Это было глубокое, придавленное до самого дна души вожделение.

— Леди Марисса, — проговорила я с самым смиренным видом. — Вы же сами понимаете, что наша встреча излишня? Слуги сплетничают о многом, но уверяю вас, от меня им не перепало ни слова, я не болтаю о своей жизни и своей… работе. Их сплетни — по большей части домыслы. Мне совершенно нечего вам рассказывать.

— Когда Лавт приходил к вам в последний раз? Пять месяцев назад? Три⁈

— Леди, я не помню точную дату, но мужчины, особенно молодые и богатые, иногда нуждаются в… женском обществе. Такова их природа. Вам не стоит об этом думать. С вами всё будет иначе.

«Не будет. Но это совершенно не моё дело»

— Вы думаете, я совсем ничего не понимаю⁈

— Нет, — покривила я душой. — Но всё же вам не…

Леди Марисса тряхнула головой.

— Я знаю, все так живут. Многие. Жена. Любовница…

«Ещё и девицы из борделя», — добавила я про себя.

— Но я так не хочу!

— Не хотите — живите иначе. Чем я могу помочь вам? — вздохнула я, подумав о том, как мало в этой жизни происходит в соответствии с нашими желаниями, и это касается и богатых, и бедных, и даже коронованных особ, правда женщин всё-таки больше, чем мужчин.

— Оставьте его! — пылко воскликнула Мелисса и снова принялась сжимать тонкие, как веточки, руки перед собой. — Вы… вы же для него никто. Ничто. Пыль. Я знаю, вы просто приворожили его! Сговорились со своей лекаркой, вот и всё, я видела эти склянки… Да, так оно и есть, он просто понравился вам, молодой, красивый, добрый… Вы же ничего о нём не знаете, вы просто его используете. Что он любит? Что ему нравится⁈ Вас же только деньги интересуют… — она вдруг всхлипнула и отвернулась, а я вздохнула ещё раз, проклиная и болтливых служанок, и Лиоку, пропустившую ко мне эту святую наивность. — Это омерзительный закон, что такие, как вы, проживают в домах благородных леди законно. Мама никогда бы… Это кошмарно, что дядя Лавта подал ему столь отвратительный пример, и я уверена, веди он более размеренный образ жизни, прожил бы гораздо дольше, и всё было бы иначе!

— Леди, нет никакой ворожбы, я сама никогда не… — начала я, девушка снова жалобно, совсем по-детски всхлипнула, приложила к глазам тоненький платочек, я мысленно помянула Чорая. А потом вдруг подумала, стоит ли жалеть эту незнакомую мне юную леди, уверяя, например, что Лавтур приходил ко мне раз в полгода, или что он говорил об огромной любви к невесте, пытаясь выгородить хозяина и обеспечить спокойный сон его невесте изо всех сил, которых, честно сказать, оставалось немного. Мне не было нужды щадить её чувства. Может быть, больше никто не скажет ей правду. Как и все остальные, она будет какое-то время жить в своих иллюзиях, потом мучительно умирать вместе с ними, если — когда! — неприглядная истина откроется, а потом, может быть, у нее родится дочь, которой — из самых лучших побуждений, конечно же, — она тоже будет врать с самого детства, надеясь на что-то такое, чего никогда не имела сама. И этот порочный круг никогда не прервётся.

— Леди. Лорд Лавтур посещал и посещает меня четыре года. Постоянно. Не менее двух раз в неделю. Не только до помолвки с вами, но и после. Последний раз был на этой неделе. Я никогда не удерживала его, напротив, не испытывала никакого удовольствия от его визитов. Лорд

Леди Марисса перестала всхлипывать и уставилась на меня во все глаза.

— Вы утверждаете, что я ничего о нём не знаю? Извольте. Больше всего хозяину нравится он сам, все остальные будут на вторых и последующих местах. И если вы позволите дать вам совет… Он может расточать комплименты и говорить о любви и страсти — не слушайте, это пустые слова. Смотрите, наблюдайте, делайте выводы, хвалите его, он падок на лесть. Если у вас есть приданое, постарайтесь устроить так, чтобы оно осталось вашим, потому что в тратах на собственные нужды, в которые входят и женщины, лорд Лавтур невоздержан. Другие женщины у него будут, смиритесь сразу. Вы не сможете стать единственной, ваша задача — стать главной. Вряд ли у вас хватит силы его заставить или запугать, будьте хитрее, манипулируйте, стройте из себя дурочку, когда вас что-то не устраивает. Убедите его в том, что по благополучию жены судят о муже и доме. Найдите себе хобби, потому что с каждым годом он будет проводить дома всё меньше времени, так что позаботьтесь заранее о досуге. Не ограничивайте гостей, лорд Лавтур любит увеселения, кроме того, чтобы не было сплетен, ему придётся изображать хорошего мужа перед другими, а если это будет делаться часто, он может и привыкнуть… Кроме того, если он увидит, что вы популярны среди других мужчин, это существенно поднимет вашу ценность в его глазах. Что же касается того, как ему нравится заниматься лю…

— Замолчите! — дрожащим голосом выкрикнула леди Марисса. По её худенькому лицу с заострённым подбородком покатились горохом слёзы. — Торгашка! Как вы смеется говорить мне все эти гадости⁈ Вы, развратная, подлая, мерзкая… Я не желаю слушать ваши дурацкие советы о пошлых ужимках и манипуляциях!

— С Бэкхаймами у меня контракт, который я не могу разорвать. Что вам от меня надо? — не выдержала я, слегка повышая голос. Письма лежали на столе стопкой, манили вернуться к своей загадке. — Убедиться, что ваш будущий муж вас любит? Он вас не любит, но причина не в вас, он любит только себя самого. Вы — партия, ваш брак — тоже партия в игре родов и состояний, и вы можете разыграть её относительно удачно, а можете потерять всё или почти всё. Мне кажется, большинства мужчин таковы. Любовь, верность — в основном удел женщин.

Верность и ревность…

— Не вам говорить о любви и верности! — зашипела леди Марисса, как маленькая разгневанная лисичка. — Вы… Лавт говорил, что вас обвиняют в предумышленном убийстве из корысти, уверена, что так оно и есть! В вас же нет ничего святого…

Дверь распахнулась, и в комнату вихрем ворвался Лавтур, длинные светлые волосы задорными колечками вились на плечах.

— Марисса! Что ты тут делаешь, дорогая⁈ Ты плачешь⁈ Зачем ты… пойдём отсюда, забудь все эти глупости, милая! Сейчас всё тебе объясню…

Я смотрела на эту разыгранную сцену, чувствуя только бесконечную усталость и раздражение от них обоих. Леди картинно плакала в голос, Лавтур хлопотал около неё, точно взъерошенный петух, старательно делая вид, что меня и вовсе нет в этой комнате. Когда он, наконец, вывел свою невесту — та пребывала уже в каком-то полуобморочном состоянии — я выдохнула с облегчением и опустилась за свой стол, придвигая письма. Нужно было разгадать остальные анаграммы.

Хотя бы несколько минут думать только о них, забыв об остальном. Всё-таки цифры гораздо лучше людей: при их перестановке всегда получаются новые числа, тогда как люди, оказываясь в других, непонятных для них обстоятельствах, слишком легко перестают быть людьми.

Глава 58

Первое письмо — Мьес Косор — сорок семь.

Второе — Четасет Рестыш — четыреста шесть.

Третье письмо — Цанад Пьятт — пятнадцать.

Четвёртое — Нодин Цадат — одиннадцать.

Пятое — Тос — сто.

Шестое — Даньцат Рит — тринадцать.

Седьмое — Вад Старит — триста два.

Восьмое — Ноя Девсот — девяносто.

Числа, спрятанные в словах. Это одна сторона загадки. Другая — порядок расположения. В соответствии с возрастанием степени числа четыре их следует разложить вот так: сначала третье, потом пятое, первое, седьмое, шестое, восьмое, снова четвёртое и второе.

Ну и что дальше? Возможно, то есть, совершенно точно, что лорд Викон знал, о чём говорит этот числовой ряд. Мало ли, какие беседы они вели с принцессой в своё время. Но что с ним делать мне? Единственный человек, с кем я могла бы и хотела бы поделиться, уехал. И вероятно, открыть тайну чисел я уже не смогу никогда.

Остаются только два вопроса.

Могли ли письма явиться причиной смерти лорда Викона? Изумрудная принцесса жива. Не исключено, что по прошествии многих лет она изменила своё отношение к молчащему возлюбленному и рассказала кому-то о том, что поделилась с ним некоей тайной. А вдруг она сама и подослала убийц?!. Любовь с годами легко могла перейти в ненависть, и даже не беспричинно, вдруг леди позарез требовалось избавиться от других посвящённых в её секрет?

И второе. В последнем письме Мирия Ирталийская, то есть уже Азланская, говорила, что хочет защитить своего принца этой зашифрованной информацией. Но его уже нет, а я — есть. И если бы знать, о чём идёт речь, я могла бы попробовать как-то обратить её себе на пользу…

Но я не знаю, и в голову не приходит ни одной идеи. После эпичного появления леди Мариссы и её не менее драматичного ухода Лавтур у меня не появлялся, лорд Ликор тоже куда-то пропал, и я совершенно не знала, что делать. В библиотеке лорда Соделя безуспешно пыталась найти хотя бы что-нибудь о Мирии — но обнаружила лишь пару проходных эпизодических упоминаний.

Зима закончилась, и хотя до потепления было ещё далеко, снег как-то осел, съёжился, и даже дышалось по-новому, легче, глубже. Через два дня должно было закончиться и следствие по делу об убийстве лорда Викона.

— Пойдём в храм? — предложила я непривычно молчаливой Лиоке, наводящей порядок в и без того чистой комнате, девушка торопливо кивнула. Мы собрались и вышли из замка, тоже какого-то притихшего, опустевшего — или это мне только казалось после отъезда лорда Авертера? Словно болезненно лопнула нить, которая привязывала меня к этому месту. То есть связь контрактом, безусловно, ещё была, а вот внутренне я внезапно оказалась оторванным от дерева листом, остававшимся на месте лишь потому, что ещё не было подходящего

— Ну, скажи уже, всё равно же ты только об этом и думаешь, — вздохнула я. Скромно вышагивающая впереди Лиока тут же обернулась и уставилась на меня горящими от любопытства глазами:

— Это правда, леди? Как это вам удалось⁈

— Что именно? — я спросила просто для того, чтобы потянуть время.

— Лорд Авертер… Он ведь не просто так тогда к вам заходил, да?

— С чего ты взяла?

— Да у него на лице всё было написано! А уж когда вышел… Я ж не слепая. Ох, леди… Даже среди храмовников нет святых! Как у вас с ним было-то?

Я остановилась и дёрнула её за рукав пальто.

— Ничего не было, поняла? Ничего не у нас с ним было. Заходил по делу и всё. Поняла, Лиока? Ты меня поняла⁈

— Да, леди… Не бойтесь, я болтать попусту не стану! Можно, я в храм с вами заходить не буду? Просто по улице поброжу, подышу воздухом, в кои-то веки…

Кажется, это она меня испугалась, наверное, я была более чем убедительна: ещё больше, чем за себя, я боялась, что лорда Авертера будут проблемы из-за тех нескольких эпизодов, которые у нас с ним были. Хотя даже формально мы с ним так и не стали любовниками.

Дальше мы с Лиокой снова шли молча.

Храм Изначального чернел посреди сереющего снега, точно огромный ворон, спустившийся с небес на землю. Как всегда тихий, пустынный, но для меня удивительным образом уже не чужой — так или иначе, пусть опосредованно, но он был связан с лордом Авертером. Было так глупо скучать о нем, расставшись всего пару дней, как и не имея ни малейшего права на его присутствие, его время — и все-таки я скучала.

Постояла, помедлила на пороге, голова кружилась от свежего воздуха, как же редко я бываю на улице… Местный храмовник — совсем молодой мужчина, всего на несколько лет старше моего хозяина, но уже со значительными залысинами на круглой голове, неожиданно возник в темном проеме — и посторонился, пропуская меня вперед.

— Доброго дня, санктус, — неуверенно сказала я. — Я уже была здесь несколько раз, но так и не узнала, как вас зовут.

— Аарон, леди, — спокойно отозвался тот. — Вам нужна какая-то помощь?

— Нет, — помедлив, отозвалась я. — Нет, спасибо. А можно просто задать вам пару вопросов?

— Да, конечно, — так же невозмутимо ответил санктус Аарон. — Проходите.

* * *

Мы так и не вошли в сам храм, обошли здание по периметру — с торца можно было зайти во внутренние помещения, где, как я понимала, и жил сам храмовник. Но перед его личными апартаментами имелось ещё одно помещение, что-то вроде небольшой комнатки. Я ни разу здесь не была, и войдя внутрь, изрядно изумилась: посередине стоял разделенный уходящим до потолка стеклянной перегородкой стол, с двух сторон от которого находились простые стулья.

Заметив моё удивление диковинной конструкцией, храмовник пояснил:

— Это особое стекло с односторонним посеребрением. Вы будете видеть моё лицо, а я ваше — нет. Вы можете быть настолько откровенной, насколько вам это требуется.

Мне понравилась эта формулировка. Я присела, и санктус Аарон тоже опустился на свой стул. На самом деле мне не хотелось ни исповедоваться, ни допрашивать санктуса, но спрашивать в лоб показалось глупым.

— Вы знаете, кто я?

— Ваше имя? Нет, леди.

— Я имею в виду мою… мой род занятий.

— Да, леди.

— Я знаю, что до райского моря такие, как я, не доплывают. Но и в посещении храма мне не отказывают.

— Вы видите здесь какое-то противоречие?

— Скорее, несоответствие.

— Что я могу вам сказать, леди… Море — это только метафора. Никто из смертных не имеет точной картины того, что будет после ухода к Изначальному.

— Но… Как же Книга Истины?

— Она написана людьми и для людей. Людьми, услышавшими откровение Творца, и всё же людьми.

— Но в чём тогда вообще мы можем быть уверены, если всё недостоверно?

Храмовник чуть улыбнулся.

— Во всём.

— Я не понимаю…

— Море — это метафора, леди. Образ, придуманный людьми, никогда не пересекавшими порога. На мой взгляд, довольно удачный. Определённость даёт нам успокоение. Но может ли божественное быть лишь отражением ограниченных людских представлений? И всё же Штормовое море и Закатное море, то, что в другом полушарии, где-то сливаются воедино.

— Никто не доплывал в другое полушарие…

— Мы просто ничего не знаем о тех, кто не вернулся. Может быть, они просто предпочли остаться там.

Я поморгала. Это было слишком сложно.

— Вы хотите сказать, что и у меня есть надежда, как у тех самых отчаянных мореплавателей?

— Важно не то, что я хочу сказать, а то, что вы хотите услышать. Что вы готовы услышать.

— Если Изначального никто из людей не видел, то не повод ли это усомниться и в его существовании?

— Глаза — не единственное, чему можно доверять. Они так часто нас обманывают. Вера живёт не в глазах, а в сердце.

Я вздохнула и наконец, решилась.

— Санктус Аарон, а когда вы решили стать храмовником?

— В пятнадцать лет.

Было так странно говорить с человеком, который никак не оценивает твои вопросы, а просто отвечает на них! Как было бы здорово, если бы все так разговаривали…

— И вы уже в пятнадцать лет были готовы провести всю свою жизнь таким… затворником? Без жены, без детей?

— Я не затворник, хотя покой и уединение мне нравятся. Но в храме не так уж мало посетителей, кроме того, я чувствую себя ближе к небу. А что касается жены… возможно, однажды она у меня появится, как и дети. В таком случае церковь выделяет дотацию на постройку дополнительного жилого пространства.

— Вам можно жениться? — глупо переспросила я. Почему-то эта информация напрочь вылетела из моей головы, если вообще когда-то там была.

— Да.

— Но герехтеры…

— Герехтеры — отдельный закрытый орден, живущий по своим правилам и законам. Их жизнь богаче, насыщеннее, но на порядок строже, как правило.

— Вы не пошли туда из-за… этого запрета?

Впервые храмовник улыбнулся почти по-человечески.

— Конечно, нет, леди. В герехтеры и подобные им ордена идут… как бы вам это сказать… мятежные духом.

— Сумасшедшие, что ли? — не поняла я.

— Нет, леди. Как бы выразиться попроще… Беспокойные.

Да уж, покоя в душе лорда Авертера однозначно не было.

— Вы пойдёте в храм? — уточнил санктус, поднимаясь со своего места. Очевидно, по моему затянувшемуся молчанию понял, что аудиенция окончена.

Я кивнула. Помолиться, замолвить перед Изначальным словечко за лорда Авертера — и за себя заодно. Лиока, надо полагать, уже нагулялась.

Храмовник остался внутри,

* * *

Заходя в храм, я, погружённая в свои мысли и фантазии, столкнулась с кем-то выходящим. Открыла было рот, чтобы извиниться — и подавилась собственными словами, потому что из-под тёмно-лилового капора на меня гневно щурились светлые глаза леди Асгаи Бэкхейм. Я невольно отшатнулась, но было уже поздно — она сразу же меня узнала.

И не просто узнала — ухватила за край манто цепкой обезьяньей ручкой.

— А ну, стой!

Леди Асгая была довольно хрупкой женщиной, худощавой, и не сказать, чтобы в самом расцвете сил, хотя следила за собой жена лорда Ликора очень и очень старательно, можно сказать — фанатично. И всё же ей было за сорок, и печать глубокого внутреннего недовольства, неуверенности в собственной жизни, предчувствие неминуемого скорого увядания неотвратимо проступали сквозь её чрезмерно накрашенное, чересчур яркое, чересчур высокомерное лицо. Я остановилась, как вкопанная, подчиняясь слову Бэкхейма. К счастью для меня, совершенно не заслуженному мной счастью, леди оказалась не одна: следом за Асгаей показалась ещё одна пухленькая и довольно дружелюбная на вид дамочка, чьи глаза непроизвольно округлились от удивления — жест своей подруги видеть она не могла, но её реплику, резкую и колючую, она, конечно, услышала.

Не исключено, что встреться мы один на один, хозяйка выцарапала бы мне глаза

— Я сейчас, — у леди хватило сил изобразить этакий легкомысленный взмах рукой для своей недоумевающей спутницы. — Просто нужно сказать кое-что это юной… особе, — и уже мне: — Иди сюда.

Я зашла с ней за угол храма, отчаянно надеясь на то, что где-то здесь бродит Лиока или тот же храмовник — но не было никого. Ни одного человека.

— Слушай меня, тварь, — голос матери Лавтура гудел непривычно низко, как вибрирующая металлическая струна. Если бы она визжала бы, как обычно, размахивала руками и суетилась — мне было бы не так страшно, наверное. А сейчас леди Асгая и сама напоминала натянутую струну, нет, тетиву арбалета. — После разговора с тобой Марисса сказала, что разрывает помолвку. Не знаю, как ты её заманила к себе и что сказала, девочка, конечно, одумается и угомонится, мало ли что на уме у этих нервных неустойчивых девиц, но ты, похотливая корыстная тварь, запомни: мой сын тебе не достанется. Поняла? Ничего тебе в итоге не достанется. Ни хорра. Даже если тебя оправдают. Ничего тебе не достанется. Получишь за всё, шлюха. Кровью своей умоешься и за всё заплатишь. И за моего брата. И за мужа. И за сына.

Она не приказывала, но меня словно вдавило в стену, голова заныла, а в глазах начали мелькать чёрные мушки. Я была почти уверена, что вот сейчас леди плюнет мне в лицо или ткнёт острым каблуком сапожка по моей ступне, но нет — Асгая Бэкхейм резко развернулась и ушла.

Лиока подошла ко мне примерно через полчаса.

— Вот вы где, леди? А я вас жду и жду, и в храм зашла, а вас нет… Леди, что это с вами? Вам нездоровится?

— Ничего, — сквозь сжатые зубы выдавила я. — Давай вернёмся.

— А вы в храме-то были, леди?

Не была. Да и… что я скажу Изначальному? Наверняка, если бы он счёл нужным вмешаться, то сделал бы это без моих бестолковых просьб. Но я всё же зашла, умыла руки опустилась на молильный коврик, как положено, и около часа смотрела на человекоподобную каменную безликую фигуру в капюшоне, не чувствуя ни покоя, ни умиротворения, ни надежды, ничего, кроме пустоты.

* * *

— Не волнуйтесь, леди, я никому не скажу, — уже стоя перед дверью моей комнаты, пробормотала служанка, отводя глаза, а я мысленно помянула Чорая.

— Не о чем и говорить. Я клянусь, что никогда не делила постель с лордом Авертером. Ты всё надумала, не бери в голову. Можешь быть свободна, я… я хочу отдохнуть.

— Тогда ещё хуже, леди, — почти с сочувствием произнесла Лиока. — Если вы и без этого так тоскуете.…А я-то думала…

— Меньше думай и больше делай, — огрызнулась я. — Вон какой в комнате беспорядок.

— Леди, да я же сегодня с утра всё прибрала, при вас же…

Я сердито уселась за стол, вытащила листок с шифром и снова уставилась на цифры. Что с ними делать? Перемножила, разделила, сложила и вычла в самом произвольном порядке, ничего толкового не выходило. Восемь чисел. Четыре раза по два. Два раза по четыре.

Письма полагалось перечитать на четыре раза…

Какая-то смутная мысль зацарапалась в голове, даже не мысль — воспоминание.

15 — 100 — 47 — 302

13 — 90–11 — 406

Я вскочила, заметалась по комнате туда-сюда. Убрала письма в потайной ящик секретера, упала на кровать, обхватив руками подушку.

Даже если так, как я думаю… Что это мне даёт? Точнее, как я могу это использовать? Нужно связаться с магистром Эйгоном, срочно, вот что. Не знаю, могу ли я ему доверять, но выбора всё равно нет. Потому что…

Неожиданно пальцы нащупали в наволочке что-то твёрдое. Что-то круглое, небольшое… то, чего там вовсе быть не могло, не должно было быть. Орех? Да нет, откуда… Я села и принялась копошиться в наволочке, уже понимая, что я достану, но всё ещё упрямо не желая в это верить. В тот момент, когда в дверь постучали — сначала тихо, а потом всё громче и громче, настойчиво, безапелляционно, пока не начала сотрясаться дверь — я так и сидела на кровати, сжимая в кулаке рубиновое кольцо лорда Викона Бэкхейма.

Глава 59

Какое счастье, что, памятуя о недавнем визите леди Мариссы, я закрыла дверь на щеколду. Какое счастье, что никто из Бэкхеймов до сих пор не распорядился её убрать… в принципе, с хозяевами мне ещё повезло. Стоило попасть под следствие, чтобы осознать этот загадочный факт.

Если бы я была умнее, если бы у меня была лучше реакция… Наверное, самым правильным было бы выбросить кольцо в окно, хотя пока я открывала бы тугие створки, дверь бы уже успели выломать, да и открытое окно никого не оставило бы в неведении о том, чем я тут занималась… Кольцо бы быстро отыскали в снегу под окном.

Что мне оставалось делать?

Проглотить такой крупный предмет я даже не стала пытаться,

На пороге стоял агент полиции Урбак Миёс. Честно говоря, прискорбный поступок его жены — если она действительно сбежала с любовником, как утверждала леди Кариса — не так уж удивлял. Удивляло скорее то, что кто-то вообще согласился стать женой человека, чьи холодные глаза на абсолютно невыразительном бесстрастном лице могут гореть таким фанатичным огнём. А они горели. Тем не менее, голос его был пугающе тих и вкрадчив:

— Почему вы так долго не открывали дверь, леди?

— Я не была одета.

Актриса из меня никудышная, но голос, как ни странно, не дрожал, и я не впала в панику или что-то в этом роде. Скорее, меня убивала необходимость разговаривать с этим человеком вместо того, чтобы как следует обдумать ситуацию.

Кольцо мне подкинули. Но кто и зачем? То есть, «зачем» — как раз очевидно, а вот кто… Первой на ум приходит Лиока, но если она и сделала это — из корысти, страха или по любой другой причине — она только исполнитель. И в вину служанки я не верю — ночью кольца в подушке совершенно точно не было, утром я не выходила из комнаты, потом мы с Лио были в храме… В наше отсутствие войти в мою комнату мог кто угодно, даже леди Асгая успела бы, если бы из храма она отправилась прямиком в замок. Но гойдел Урбак смотрел прямо на меня, то и дело проводя ладонью по голове с прилизанными чёрными волосами, и думать было некогда.

— Доброго дня. Побеседуем, леди?

— Сейчас? И… — я обвела рукой комнату. — Здесь?

— Почему бы и нет, — мужчина прикрыл за собой дверь, и мне стало не по себе. Наш разговор был ожидаем, более того — необходим, раз уж я как-никак была главной обвиняемой в этом деле, а следствие подходило к концу, и всё же я втайне надеялась, что всё само как-нибудь утрясётся… И мне не хотелось говорить с ним один на один. Признаться, присутствие любого из Бэкхеймов сделало бы меня куда более храброй.

— Вы же знаете, что я фактически являюсь собственностью семьи Бэкхейм, — как ни печально, но в данный момент эта фраза прозвучала куда менее горько, чем мне бы хотелось. — Я не могу отвечать на ваши вопросы, не получив разрешения…

— Разрешение на нашу приватную беседу уже получил я. Полно, леди. Не думаете же вы, что я проник в вашу комнату тайком, украдкой, как какой-то преступник? Я агент королевской полиции, официальное лицо. Но если вам настолько некомфортно беседовать здесь, можем пройти в любое другое место.

У меня не было оснований не верить ему, к сожалению. И как бы ни нервировала близость краденого кольца, уходить от него далеко тоже не хотелось. По строгому непроницаемому лицу гойдела Урбака было совершенно не очевидно, связан ли его приход с появлением кольца — или нет, но было бы до крайности глупо с моей стороны не связать два эти беспрецедентных события: появление кольца и появление Урбака Миёса. И если предотвратить их я не смогла, хотелось бы хоть проконтролировать.

Рассказать ему всё, как было? Заработать кредит доверия или подписать чистосердечное признание тем самым…?

Не знаю, я не знаю, как лучше! И у меня сердце колотится, и пальцы позорно дрожат. Если бы лорд Авертер был в замке… Но его нет, и мне больше не с кем посоветоваться, и рассчитывать приходится только на себя.

— Хорошо, давайте поговорим. Присаживайтесь.

Я кивнула на стул, а сама опустилась на кровать. Не смотреть на чернильницу, ни в коем случае не смотреть, этот человек даже не маг, а читать мысли не умеют и маги…

— Леди, в каких отношениях вы были с лордом Виконом?

— Но… я же уже говорила, и за эту солнечную фазу ничего особо не изменилось. У нас были весьма тёплые дружеские отношения, насколько они вообще возможны между столь разными людьми. Он относился ко мне как… как к приёмной внучке, но при этом… Если позволите так выразиться, не докучал своей заботой. Я читала ему старые письма, лорд был довольно сентиментален, иногда мы просто разговаривали. И на этом всё!

— Все четыре года вы, гм, общались только дружески?

— Да! Я же говорила!

— Но при этом все обитатели замка были уверены, что это не так.

— Лорд Викон сам попросил меня поддерживать эту легенду. Сначала я полагала, что он, ну, пытается покрасоваться, демонстрируя всем желающим, что он ещё не так уж стар и немощен, но потом я подумала, что он просто хотел немного помочь мне.

— Помочь? Вам?

— Да. Он… он сочувствовал мне, моему положению, и знал, что по контракту нельзя, чтобы… — мне было как-то неловко проговаривать это вслух, но я сделала над собой усилие, — Чтобы в один день меня посещало двое мужчин. Таким образом, у меня образовывалось два свободных дня в неделю.

Агент Урбак позволил себе лёгкую скептическую гримасу, тень таковой, словно бы говорившую: неужели вам требовался какой-то там выходной?

— И подтвердить ваши слова некому?

— Некому, — выдохнула я. — Даже служанка и целительница ни о чём не догадывались.

— Кто ещё, кроме вас, поддерживал тесное общение с убитым? В каких он был взаимоотношениях с семьёй?

— Лорд Викон жил замкнуто, родственники навещали его не часто, но он ни с кем не ссорился. Иногда высказывал какие-то критические замечания в адрес своих родственников, но это было, как мне кажется, не более чем обычное стариковское ворчание.

— И всё же, леди. Получается довольно странно, — агент Урбак отвёл глаза от стены за моей спиной и уставился прямо мне в лицо. — Вы не находите?

— Что именно?

Чем больше я уговаривала себя оставаться спокойной, тем больше нервничала. Гойдел Урбак сел как раз между мной и дверью, и его присутствие начинало казаться всё более и более давящим.

— Вы утверждаете, что у вас с лордом Виконом не было никаких особенных взаимоотношений, на которые он, однако, имел полное право, а с семьей он не конфликтовал. И вдруг выясняется, что ваш хозяин оставляет вам в наследство огромную сумму, да ещё и это кольцо, которое так некстати пропало… А своей любимой семье не оставляет ничего. Мне кажется, для простой сентиментальности это слишком громкий поступок.

— Чужая душа — потёмки, — прошептала я. — Не знаю, почему лорд Викон поступил именно так. Что касается

— Вы бы тоже отказались? — агент Урбак вдруг поднялся и подошёл ко мне, глядя сверху вниз. — А я так как раз понял, что вы тяготитесь контрактом.

— Это так. Но если из-за этих денег столько сложностей… Говоря честно, я их не заслужила, хотя не могу не признать, что поначалу радовалась такому подарку.

Мои колени едва ли не упирались в ноги гойдела полицейского. Мне было некуда отодвигаться, разве что залезать на кровать с ногами, и я опять пожалела, что никого постороннего здесь нет: уверена, что агент Миёс не стал бы позволять себе что-то в таком роде.

— Вы неглупая девушка, леди Римия. И вы наверняка понимаете, что так или иначе, ваше положение довольно безрадостное.

Сердце у меня заныло.

— У вас нет никаких прямых доказательств.

— У меня есть мотив, ваш очень веский мотив, тогда как у вас есть, точнее, были все возможности совершить данное злодеяние. Извольте выслушать и не перебивать никакими охами и ахами. Гойдел Аек Ригс, который брал у вашей целительницы оказавшееся в итоге смертельным лекарственное средство, оказывается, был вашим горячим поклонником, есть свидетели, что он несколько раз горячо высказывался в вашу защиту…

— Это неправда! Я с ним и знакома-то не была!

— Не перебивайте, леди, я же просил. Далее, гойдела Аека находят убитым, и рядом с ним — женский плащ со следами крови. А ещё некоторое время спустя вы уезжаете из замка, вопреки полицейскому запрету, и как раз в это время в Гладене, куда вы и направились, обнаруживается юная особа, пытающаяся продать кольцо, удивительным образом напоминающее нашу пропажу. Это факты, и их вполне достаточно с учётом того, что политика Его Величества такова: зло должно быть наказано в кратчайшие сроки. Я уж не говорю, леди, о том, что в замке нашлось немалое количество людей, готовых всячески свидетельствовать в пользу вашей виновности. За исключением тех, кто делил с вами постель, вас тут не слишком-то любят, леди.

Это не было новостью, и всё равно — слышать подобное было отчего-то больно, не так, что бы очень, но довольно неприятно. Я понимала, что это «не любят» складывалось из зависти, ревности и прочих не самых благонадёжных чувств, и всё же…

— Что я могу поделать? — вопрос не требовал ответа, но я его задала. — Признаваться мне не в чем. Я не виновата. Как я могу доказать свою невиновность, если вы всё решили в первый же день, если вы сами признаёте, что у вас ничего нет, кроме гипотетического мотива и возможностей, которые были и у других обитателей замка? Что бы я ни сказала, что бы ни сделала, вы не поверите мне. Так зачем вы пришли? За признанием в том, чего я не делала? Зачем?

Агент Урбак молча смотрел на меня маленькими цепкими глазками. Я буквально ждала разговора про кольцо, речь непременно должна была зайти о кольце: кто-то подкинул его мне и сообщил об этом полиции, иначе и быть не могло…

— Я не имею право обсуждать приказы Его Величества, но, сказать по правде, этот указ о женщинах для утех… — пробормотал вдруг гойдел. — Такая хорошенькая женщина — и такая продажная и лживая. Такая доступная — и… Что вы можете сделать, леди? Вы можете попросить меня. Хорошо, старательно попросить. И возможно, я всё же сочту некоторые факты… несущественными или вовсе закрою на них глаза. Это будет стоить мне премии… и выговора с занесением в личное дело заодно, но если ваша просьба будет идти вкупе с некоторыми действиями…

Я не верила собственным ушам. Нет, быть такого не может, мне послышалось это всё, не иначе!

— Гойдел Миёс, вы знаете о моём контракте…

— Ваш контракт в любом случае будет разорван через несколько дней. Возможно, что это произойдёт параллельно с приговором. За предумышленное убийство лорда полагается смертная казнь, леди Римия. Только в прошлом году было вынесено восемь таких приговоров в девяти делах, которые я вёл. Девятый подозреваемый повесился непосредственно перед заключением в Хорренхайскую Темень.

Рука полицейского агента словно бы невзначай коснулась моего плеча, и я дёрнулась от невольного отвращения, поднялась на ноги, пытаясь выскользнуть в сторону.

— Вы сейчас делаете неправильный выбор, леди. Возможно, это вообще самый последний выбор в вашей жизни… Вам не кажется, что глупо строить из себя оскорблённую невинность? Я предлагаю более чем выгодную сделку. Скажем, так, десяти приватных допросов мне хватит. Солнечная фаза подходит к концу, но можно попробовать выбить ещё неделю в связи с новыми открывшимися обстоятельствами…

Я стояла, как в тумане. В чём-то… в чём-то он был прав, этот человек с сухим голосом и острыми пронырливыми глазами. Я уже не невинна. И меня трудно чем-то оскорбить или как-то испачкать: я и так в грязи по самую макушку. Все они, те, кто плевались в мою сторону год за годом, в чём-то правы. Чем я лучше тех, кто обслуживает мужчин в столичных борделях? Только количеством.

Гойдел Миёс, так же жёстко, сухо и деловито, как только что говорил, вдруг ухватил меня и подтащил к столу. Толкнул на столешницу, нагибая вперёд, и я, продолжая бездействовать, продолжая воспринимать мир словно сквозь пелену, лишавшую возможности осознавать всё в полной мере, отстранённо отметила, как он задирает мою юбку к поясу, как стягивает бельё. Руки, сухие и холодные, как его взгляд, пробежались по обнажившейся пояснице, ягодицам, между ними, смоченная слюной рука спустилась ниже.

Просто потерпеть, сколько там, десять раз? Сколько я уже терпела, всех и каждого, раз за разом, год за годом расплачиваясь за свою детскую глупость. Неужели не могу потерпеть ещё раз? И ещё, и ещё, и…

— Нет! — вскрикнула я, дёргаясь вперёд всем телом, почувствовав, как прижимается ко мне очередное горячее и твёрдое чужое тело. — Нет, я не хочу, не надо!

Сама не ожидала от себя, с какой силой я могу вырываться. Стол не перевернулся, но всё, что лежало на нём: свеча, чернильница, случайно поставленная шкатулочка для колец — всё это полетело на пол, а я метнулась к двери, всё ещё со спущенными до колен панталонами, и заткнутым за ворот подолом платья. Агент Миёс, не сделав и попытки меня удержать, медленно отвернулся, застёгивая свои брюки, а я принялась торопливо приводить в порядок одежду. Моя рука уже легла на дверную щеколду, когда гойдел произнёс, холодно и невыразительно.

— Как вам будет угодно, леди. Позвольте…

Он быстро подошёл к двери — я

— Корг, Сойтон, сюда!

Двое молодых людей в неброской полицейской форме появились почти мгновенно.

— Отметьте, пожалуйста, — произнёс гойдел Урбак так спокойно, словно ничего особенного только что не произошло. — В результате допроса леди Айтарус смахнула со стола свою чернильницу. И внутри обнаружилось кое-что любопытное.

Один из молодых людей наклонился, доставая из кармана белый платок, и поднял из небольшой лужицы чернил, полной осколков, нечто, что не могло быть ничем иным, как тем самым рубиновым кольцом, о котором я напрочь забыла, спасая свою несуществующую честь.

Глава 60

Я смотрю, как аккуратно помощник гойдела Миёса оттирает чернила от красного камня и думаю почему-то вовсе не о своём безрадостном будущем. Да и в самом деле, что о нём думать? Ничего хорошего там явно меня не ждёт. Совершенно, совершенно неожиданно мне вспоминается отец, мой родной отец. Его высокая фигура с военной выправкой, тёмные волосы, колючий подбородок, сильные руки, поднимающие меня над головой, бьющее в глаза солнце и свой собственный смех, разлетающийся в воздухе, как стайка ручных птиц. Никогда я по нему особенно не скучала, даже тогда, в детстве: невыразимое отчаяние матери словно поглотило мою собственную боль и так и не дало ей проклюнуться, взрасти и исцелиться. Этот человек, его роль в моей жизни словно были от этой самой жизни отрезаны, а вот теперь я вдруг вспомнила и о нём, и его самого, резко, как делает глоток вынырнувший из воды утопающий. Если бы он остался жив, моя жизнь пошла бы совсем по другому пути. Если бы мать не сдалась, не опустила руки. Если бы… Не знаю, почему, но это внезапное воспоминание, такое сильное и яркое, словно бы наполненное до краёв беззаботным солнечным светом и мягким летним ветром, вдруг придало мне сил. И я не разрыдалась, и не упала без чувств, и не принялась ползать на коленях в луже чернил, умоляя гойдела Урбака поверить, что я понятия не имею, как так произошло…

Я стояла с прямой спиной, чувствуя себя некой осью, вокруг которой вращается суматошный и странный окружающий мир.

Гойдел Урбак что-то говорил мне, пристально разглядывая кольцо, его помощники крутились вокруг, уж не знаю, что ещё они собирались найти. Потом появилась леди Асгая, подтвердившая, что это рубиновое кольцо — при этом её тёмные злорадные глаза сами поблёскивали, как рубины — принадлежало при жизни её свёкру.

Потом в её же присутствии полицейский агент принялся заполнять какие-то формуляры, и всё это было невероятно долго и муторно, а у меня шумело в ушах, и слов окружающих людей я почти не слышала, сидя на кровати и перемножая числа в уме. Удивляло только отсутствие лорда Ликора — не иначе, как ему тоже пришлось уехать из замка, иначе с какой стати леди Асгая стала решать такие вещи? Бесконечная бумажная волокита оказалась всё же не такой уж бесконечной — стопка бланков была подписана, леди, наконец-то, удалилась из моей комнаты, а агент Миёс бесстрастно объявил, что мне нужно немедленно одеться и покинуть замок Бэкхеймов — соответствующее разрешение моих хозяев на то было получено. До суда я буду находиться в одиночной камере Хорренхайской Темени. Никакие вещи с собой брать не разрешалось, а одежду стоило переодеть на тёмную и тёплую… В лице полицейского злорадства не наблюдалось, но мне было на редкость без разницы, что он думает обо всём произошедшем. Лиока проскользнула в комнату перепуганной бледной тенью, очевидно, она уже каким-то образом была в курсе всего произошедшего: слухи по замку разбегались быстро. После непродолжительного, но, очевидно, тяжелого внутреннего выбора гойдел Урбак согласился подождать за дверью, пока я переоденусь: то ли он всерьёз опасался, что я выпрыгну в окно и попытаюсь сбежать, то ли подозревал, что я покончу с собой, повесившись на чулке в платяном шкафу, поэтому взгляд на Лиоку бросил более чем грозный, недвусмысленно попросив «приглядеть за бывшей хозяйкой».

— Леди, — услышав это «бывшая хозяйка», служанка заплакала, и я обняла её худенькие подрагивающие плечики. А потом открыла тайный ящичек в секретере: а вот если бы я спрятала кольцо сюда, его могли бы и не найти… Хотя, кого я обманываю. Кольцо нашли бы в любом случае, если моя интуиция хоть чего-то да стоит.

Сейчас я достала оттуда изумрудную подвеску, доставшуюся от матери, и восьмое письмо принцессы — не перевод, подлинник. Лиока ирталийского языка не знала, и я завернула подвеску в наскоро сооруженный из письма конвертик, да простит лорд Викон мне подобное святотатство… Это была лишь мера предосторожности: даже если кто-то обнаружит и отберёт у простой девушки украшение, на письмо, скорее всего, внимания не обратят, выбросят, как упаковку… Переводы писем я порвала на клочки и подожгла на металлическом округлом подносе. Лиока следила за мной во все глаза, но ничего не сказала.

— Лиока, послушай, это очень-очень важно для меня. Можно сказать, это моя последняя просьба. Передай вот это лорду Авертеру, когда он появится в замке. Должен же он когда-нибудь сюда вернуться, хотя бы ненадолго. А это тебе. За службу и… дружбу. За то, что ты была мне подругой, а не служанкой.

Я достала и протянула ей увесистый мешочек с золотыми хоррами, который хранился у меня «на чёрный день» ещё со времён лорда Соделя. Ну, вот чёрный день и настал. Жаль, деньги на счету пропадут без следа вместе со мной. А впрочем, не жаль. Всё это уже не имеет никакого значения.

— Хорошо, — Лиока сглотнула и взяла деньги и украшение — в Хорренхайской Темени оно точно будет ни к чему, а мне хотелось оставить своему лорду что-то на память о себе, хоть это и было глупо и отдавало дешёвой сентиментальностью: лучшим для него было забыть меня и всё, что со мной связано. Но я в этот момент думала не столько о нём, сколько о своих родителях, каждому из которых досталось так мало счастья в этой жизни, а мне, их дочери — и того меньше. — Я постараюсь передать это лорду Авертеру, леди. Леди Римия, вы возвращайтесь, пожалуйста… Как же я тут без вас⁈ Несмотря на вашу службу, вы человек такой хороший, светлый… и о сестре я только с вами говорить могла. Леди Римия…

У меня не было слёз.

Ещё пару мгновений я раздумывала, как же поступить с листочком с шифром в моём кармане. Лорд Викон и

Одним словом, листок с шифром я тоже сожгла. Переоделась в самое тёплое и немаркое платье, что нашла у себя, а Лиока заплела мне волосы. Накинула манто, надела простые меховые сапожки. И вышла из комнаты.

Гойдел Урбак маялся на пороге с таким лицом, словно у него начался острый приступ изжоги и геморроя одновременно: вероятно, сам не верил, что я всё-таки выйду целая и невредимая. Ни одного вопроса задавать ему я не стала, недавний эпизод со столом с его участием постаралась просто изгнать из памяти. Уже на выходе из замка я увидела вдруг внушительный силуэт лорда Ликора, изумилась где-то на периферии сознания: настолько я уже уверилась в том, что его нет в замке.

Лорд Ликор выглядел… страшно. Глаза — тёмные провалы, а лицо осунувшееся, бледное, постаревшее лет на десять. Он смотрел на меня, и я поразилась тому, какая разительная перемена случилась с ним с прошлой нашей встречи, где-то в глубине души напрочь отказываясь верить, будто это прощание со мной довело его до такого состояния. Он казался человеком, не спавшим как минимум двое суток.

Лорд Ликор подошёл ко мне и порывисто обнял, чуть рёбра не треснули.

— Прости меня, девочка. Прости меня, — зашептал он мне в ухо. — Прости!

Мне не за что было его прощать, и эти объятия оставили после себя только едва уловимый аромат недоумения и печали.

Дурманящий голову весенний воздух, ещё более свежий и сладкий, чем утром, опьянил меня. Вот с небом и солнцем мне хотелось прощаться, долго и нежно, совсем не так, как с обитателями замка Бэкхейм, который я покидала, вероятно, чтобы уже никогда сюда не вернуться.

Глава 61

Лорд Содель давно мне не снился. Пожалуй, только в первые полгода после его смерти я иногда видела его в снах, коротких, смазанных, бледных видениях, о которых ничего определённого потом нельзя было сказать толком. А сейчас я открыла глаза, снова и снова вспоминая свой сон, такой отчётливый и яркий, что понадобилось какое-то время, чтобы понять, какой сейчас год и где я нахожусь.

Во сне лорд Содель был, разумеется, жив, и я ощутила щемящее чувство тоски по небывалой защищённости, полной определённости, которые всегда испытывала рядом с ним. Мы сидели в той самой маленькой библиотеке, в замковом флигеле, он читал что-то, сложив ногу на ногу, с удобством устроившись в своём кресле, а я лежала на маленьком диванчике, повёрнутом сидением к стене, беспечно запрокинув руки за голову, слушая, как деловито шуршат страницы. А потом наступила тишина, и я приподнялась, выглядывая из своего укрытия.

Книга по-прежнему лежала на коленях моего хозяина, но он в неё уже не смотрел, уставившись куда-то в потолок. Среагировав на движение, с трудом перевёл взгляд на меня, будто не сразу вспомнив, кто перед ним. Улыбнулся, а тёмные глаза смотрели всё равно сквозь.

— Прости. Задумался.

— О чём? — спросила я. Он позволял мне подобные вольности, а я ими не злоупотребляла.

— Обо всём. О своей жизни. Как часто я бывал не прав. Сколько ошибок совершил.

— Все совершают ошибки, — ответила я, невольно подумав о себе самой. Возможно, мы оба были только ошибками друг друга. На тот момент, конечно, я-то всё ещё была уверена в том, что через четыре года обрету свободу, а до этого момента моя жизнь была довольно необременительна. Но, так или иначе, леди Кариса скорбной тенью скользила по замку, леди Асгая одаривала меня взглядами, полными невыразимого брезгливого отвращения, молодой Лавтур пожирал масляными глазами, а слуги презрительно шептались вслед.

— Мои ошибки стоили мне слишком дорого. Из-за одной из них я потерял сына. Как странно складывается жизнь: желая сохранить, я потерял. А в итоге оказался не нужен ни отцу, ни сыну, ни брату, — лорд Содель резко захлопнул книжку. — Ладно, что это я разнылся. Зато у меня есть ты.

…теперь, четыре года с лишним спустя, я лежала на узкой и жёсткой тюремной койке, закутавшись в колючее тонкое одеяло, и всё ещё пыталась убедить себя, что я не в замке Бэкхеймов, а в той самой Хорренхайской Темени, которой меня так злорадно пугали слуги. Здесь оказалось совсем не так страшно: очень холодно, но чисто, и никаких крыс. Внутреннее убранство камеры представляло собой кровать, каким-то образом привинченную к полу, с комплектом истёртого, но, опять же, чистого постельного белья, имелась маленькая тумбочка с книгой Истины на единственной полке и кувшином с водой сверху — и на этом всё. Закуток для гигиенических надобностей включал в себя, к моему изумлению, даже душ с едва тёплой водой. Никаких ванночек: вода из хитроумно торчащей из стены трубы текла прямо на пол и утекала через крошечное отверстие в полу. Возможно, отсутствие ванны было продиктовано исключительно практическими соображениями: чтобы заключенные до суда не утопились. Из косметических средств имелся кусок резко пахнущего, жирного на ощупь мыла, подобие гребня всего с тремя зубцами, и кусок ткани, очевидно, игравший роль полотенца. Я слышала, что заключенных на длительные сроки бреют налысо, но здесь в этом не было особого смысла. В Хорренхайской Темени обвиняемые пребывали недолго, до суда, после чего их отправляли на вертел безжалостной системы правосудия Хорренхая.

Наверное, мне полагалось рыдать о своей несчастной участи, но именно сейчас я вдруг расслабилась и перестала переживать о чём-либо вообще. Да, здесь из-за каменных стен и пола было холодно, а ещё — очень скучно, и я привыкла к ежедневному тщательному уходу за собой, хорошей еде, комфорту, но зато здесь от меня уже ничего не зависело. Три раза в день приносили еду, так что со своей жёсткой койки я поднималась только чтобы поесть, двигаясь, словно кукла, отгородившись безразличием от всего и вся.

Только этот сон из прошлого, приснившийся мне на четвёртую ночь, выбил меня из колеи, в которой было так тихо и безопасно, и я почувствовала, как вместе со мной проснулась тревога. Окутанная коконом этой тревоги я села на кровати, съела безвкусный завтрак, которого

Глухая дверь моей одиночной камеры лязгнула замком, и я вжалась спиной в стылую каменную стену. Визит случился не по расписанию — до обеда ещё было далеко. Вошедший незнакомый мужчина был в форме полицейского агента, нашивок на рукаве у него было только три — агент третьего ранга.

— Леди Римия, суд по вашему делу состоится завтра с утра, — как-то церемонно сообщил он, словно приглашая на торжественный обед. — По нашему обычаю вы можете пообщаться с… с санктусом и провести остаток дня в молитвах и размышлениях.

— С санктусом?..

— Да. Служитель Изначального ожидает вас. Впрочем, вы вправе отказаться, если ваша вера не соответствует общепринятой.

Надо же, у меня, оказывается, остались ещё какие-то права.

— Я пообщаюсь, — голос был натянутый и хриплый от долгого молчания. Агент кивнул, и дверь снова лязгнула, чавкнула металлом.

Прошло не менее получаса томительного ожидания, прежде чем очередной резкий и неприятный лязг разорвал затянувшуюся тишину.

Я подняла голову — и увидела на пороге камеры лорда Авертера.

* * *

Полицейский агент вошёл вслед за ним — я с огромным трудом постаралась сохранить лицо непроницаемым, а тело — неподвижным. Агент огляделся, посмотрел на меня как-то строго, с сожалением сказал «санктусу», что будет вынужден по правилам запереть дверь снаружи, но в случае возникновения «каких-либо проблем», ему достаточно будет стукнуть в дверь.

Какие такие проблемы могли возникнуть…? Впрочем, заключённые, даже женщины, бывают разные.

Дверь лязгнула опять, и этот звук показался мне музыкой. А потом наступила тишина, бесконечная, долгая, но не мёртвая, как тишина предыдущих дней, а упругая, полная жизни. Лорд Авертер, самый всамделишный, одетый удивительно просто: в чёрную рубашку, жилет и брюки, словно на похоронах, разглядывал меня, и это расстояние в пару шагов между нами казалось непреодолимым.

— Вряд ли вы пришли отпускать мои грехи, их слишком много, — хрипотца из голоса не уходила. — Значит, вы пришли попрощаться. Как это… мило с вашей стороны.

— Как вы? — он говорил тоже глухо, и я вздохнула. Мне хотелось подойти к нему, обнять. Моя жизнь колебалась на краю обрыва, а я всё так же хотела просто его обнять.

— Всё нормально, лорд Авертер. Не то что бы хорошо, но терпимо. Как вы смогли сюда попасть?

— Это заслуга магистра Эйгона. Выдал мне ордер с печатью. Всемогущий магистр Эйгон.

Он произнёс это с горечью и насмешкой. Хозяин — вероятно, стоило сказать, «бывший хозяин» — вообще был не похож на себя. Скорее, это он выглядел как человек, приготовившийся проститься с жизнью.

Я чувствовала свою вину перед ним за это.

— Здесь холодно. Как вас кормят?

— Всё в порядке. Не беспокойтесь, не о чем тут говорить. Расскажите лучше о себе. В Ордене всё в порядке? Вас не наказывали? Не допрашивали? Встаньте, пол холодный!

— Римия, ну какое это имеет значение? Мои личные проблемы отнюдь не главная задача Ордена, магистр Эйгон задал мне ряд вопросов, поручил кое-какие дела и… уехал. Но я уверен… я надеюсь, что он появится на суде. Всё же он крайне заинтересован в вашем деле, о чем свидетельствует и моё появление здесь. Магистру небезразлична ваша судьба, возможно, в память о старом друге, возможно, ещё по какой-то причине.

— Как здесь проходят суды? — спросила я, просто чтобы что-то сказать.

— Я, как вы понимаете, такого опыта не имел. Знаю, что обвиняемому выделяют защитника и обвинителя, излагающих факты дела перед судьёй. Для обвиняемых, имеющих титулы, приговор выносится судом присяжных, но в данном случае… процедура скорее всего будет проходить по упрощённой схеме. Да, обычно суды открытые, вот только на них, думаю, и силой никого не заманишь, так что случайных зевак не будет. Вы уже знаете, что суд состоится завтра?

Я кивнула.

— А вы придёте?

— Я буду рядом. Но моё присутствие…

— Да. Да, я понимаю, это зависит не от вас.

— Расскажите мне… откуда взялось это грешное кольцо в вашей комнате?

Глупо было отмалчиваться, когда времени и так мало, и я рассказала. Когда речь дошла до кольца в чернильнице, лорд Авертер покачал головой:

— Из вас могла бы получиться неплохая преступница. Действительно, занятная идея. Как же его обнаружили?

Тут я осеклась. Рассказывать сейчас о том, что произошло далее, не хотелось. Даже вспоминать не хотелось. И я до сих пор боялась, что лорд Авертер посчитает виноватой в том инцеденте меня.

— Агент Урбак случайно её уронил, вот и всё. А теперь ваша очередь рассказывать.

— Было бы что рассказывать. Что ж, когда я приехал в хорренскую резиденцию Ордена, магистр действительно устроил мне форменный допрос. Нет, не о нас, — хозяин выдохнул. — Скорее о вас. Всё, что я о вас знаю, во всех подробностях. Я даже грешным делом подумал… Вы умудрились окончательно испортить меня, Римия, — но даже это он сказал мягко. — Так вот, магистр расспрашивал о вас, а потом обо всей моей семье, снова и снова. Даже об отце. А после неожиданно уехал. Я вернулся в замок через день после того, как вас оттуда забрали. Был уверен, что всё пойдет по плану, хотя бы в том, что касается сроков, но… Я не успел. Служанка передала мне ваше… послание. Я приехал обратно в резиденцию. И обнаружил, что на моё имя выписан ордер для прохода в Хорренхайскую Темень в качестве служителя-духовника.

Его слова грели мне душу — дурацкое выражение, но хотелось буквально прижаться к его хриплому голосу, попробовать его на вкус, даже стылый воздух камеры, заключенный между каменными стенами, словно стал теплее.

— Что толку было успевать, — шепнула я. — Вы бы всё равно ничего не смогли сделать. А начни вы спорить с агентом полиции, кто-нибудь мог что-то заподозрить.

— Заподозрить что, Римия? Не думаю, что мне сойдет с рук то, что я уже натворил. Даже если никто не узнает… а узнают непременно… Я сам себе не смогу простить. Меня спасёт только чистосердечное покаяние.

— Вы не сделали ничего плохого, — я встала, а он инстинктивно отпрянул, подался назад — и я снова опустилась на свою койку.

— Сделал. Но речь сейчас не обо мне.

— Тогда о чём?

— Вас не волнует завтрашний суд?

— А что толку из-за него волноваться? Вы думаете,

— А кто убийца? — лорд Авертер посмотрел мне в глаза. — У вас есть хотя бы какие-то идеи?

— Мне страшно об этом думать, — честно сказала я. — Не думаю, что этот «кто-то» связан с письмами. Раньше думала, но сейчас — нет. Это должен быть человек из замка. Кто-то, знающий, что я посещала вашего дедушку, но не настолько близкий к нему, чтобы знать о том, что в лекарственном зелье не было нужды. Кто-то, кто мог узнать о сложных обстоятельствах слуги и предложить ему сделку и деньги. Кто-то, кто мог зайти в мою комнату и спрятать там кольцо…

— Кто-то из моих родственников, — тихо ответил лорд Авертер. — Брат… или дядя. Но поверить в это я не могу.

— У меня нет подозрений и нет доказательств, — я тоже невольно стала говорить тише.

— Никто и не говорит, что их должны найти именно вы.

— А кто? Слуги закона не стремятся сажать благородных. А вы… это ваша семья.

— Дедушка тоже был моей семьёй!

— Послушайте, лорд Авертер… Вы же собирались и так уезжать из этого дома. Может быть, вам вообще не стоит думать об этом. Подозревать всех и каждого. Вы же всё равно не собирались брать на себя обязательства перед родом…

— Римия, ну при чём здесь род и семья? Дело прежде всего в вас.

— Вы готовы подставить кого-то из своей семьи из-за… меня?

Это не укладывалось в голове. Совершенно не укладывалось.

— Страдания невиновного — несправедливы, — упрямо произнёс он. — Мой долг — восстановить справедливость.

— У вас чисто мужская позиция, — слабо улыбнулась я.

— Да? И чем же она отличается от женской?

— Не буду говорить за всех женщин, конечно… Но вы мыслите абстрактно, а я конкретно. Справедливость как таковая меня мало волнует. Я просто не хочу, чтобы страдали вы.

— И как мне, по-вашему, не страдать?

Я отвела от него взгляд.

— Уходите отсюда. Забудьте меня, забудьте всю эту историю, а что касается вашего дедушки… вы же можете молиться за него и просить справедливости у всемудрого Творца, в которого вы верите. Мне вы не поможете, и это вас… огорчит.

— Думаете, мне так и стоит поступить? — очень серьёзно переспросил он. — Просто уйти и забыть?

— Вы же в любом случае собирались уйти, — теперь я смотрела на него, разглядывая, запоминая каждую детальку, каждую линию, изгиб ресниц. — До или после, мне, честно говоря, не так уж важно. Знаете, сначала, когда мы только встретились, я была согласна на любую мелочь. На ваше присутствие рядом. На вещи, пропахшие вашим запахом. А потом я стала требовательной и жадной. То есть, мне, как и раньше, надо знать, что вы живы и здоровы, но теперь мне этого мало. Я хочу того, чего у меня с вами никогда не будет. Жить с вами и только с вами. Родить ребенка, похожего на вас. Хочу, чтобы вы меня любили, и не стыдились этого. Своих чувств. Не отвергали их. Я хочу так много, что мне будет проще, если вы уйдёте прямо сейчас. Когда вы так близко, и в то же время я никак не могу понять, чего вы хотите, мне ещё тяжелее.

— Римия…

— Я знаю, что вы не бросите свой орден ради какой-то женщины. Особенно такой, как я. Я не сделаю вас мудрее и сильнее. И не приближу вас ни к Творцу, ни к истине. Но если бы…

— Римия, послушайте. Да, меня влечёт к вам, меня безумно к вам влечёт, я не могу это скрывать, это было бы бессмысленно после всего. Вы очень красивы, вы умны, в вас есть какое-то врожденное благородство… Но поймите, чувства, даже такие сильные и яркие, недолговечны. Им нельзя поддаваться. Они не могут решать всё за нас. По крайне мере за тех, кто посвятил свою жизнь служению Творцу и общему благу. Мой отец, — это слово лорд Авертер почти выплюнул. — Женился на матери по любви. Это продлилось недолго. Не брак, а… вы поняли. Вы сами знаете это, лучше, чем кто-либо.

Да, это я знала.

— Меня… меня устраивает тот путь, который я себе избрал. Когда я встретил лорда Эйгона, когда я поступил в Орден младшим служкой — это обязательно, независимо от происхождения — мне было трудно, я работал и учился от рассвета до заката, я и магией тогда практические не владел. Порой из-за недосыпа и непривычки к физическому труду я не понимал, какое сейчас время суток, но… я оказался на своём месте. Это удивительное волшебное чувство. Это вся моя жизнь, служение, которому я посвятил шесть лет. Оно не предаст меня. Творец не предаст меня. К сожалению, я не могу сказать того же о чувствах, ни о ваших, ни о своих. Перечеркнуть сейчас всё то, что было, так просто. Чувства, влечение… Римия, я был не прав, когда срывался, когда обвинял вас в чем-то, по сути, в собственной слабости. Наверное, сейчас не стоит говорить об этом, но…

— Вы выбираете не веру в Творца, разве любовь к женщине мешает любить создателя? — прошептала я. — Вы выбираете свои звания, свою славу, свою магическую силу. Они, а не вера, дороже вам, чем любовь. Впрочем, мне кажется, вы вообще не из тех, кто может любить. Вам нужно, чтобы любили вас — правда, людям вы не доверяете, куда удобнее уповать на Изначального! Мне тоже это очень нужно, но судьба снова надо мной посмеялась. На вашем месте мог бы быть кто-то другой. Мне снова не повезло. На самом деле, я не боюсь суда и не боюсь казни, лорд Авертер. Знали бы вы, как мне это всё надоело. А вам правда лучше уйти и всё забыть.

— Римия, не будет никакой казни, магистр Эйгон обо всём договорится. Он никогда не бросает того, что ему важно и всегда доводит дело до конца. Если он уехал, так было нужно. Вас освободят. Вы получите наследство моего деда и будете свободны.

— Вы не слышите. Мне не нужна эта свобода, и эта жизнь не нужна! — выкрикнула я, слёзы стояли в глазах, но никак не желали проливаться. — Я не выйду отсюда, только если по зову палача. Мне не нужна эта свобода. И вы с вашим магистром.

Я резко встала с кровати и двинулась к двери — как там сказал агент, чтобы выйти, нужно просто постучать в дверь? Невидимые путы-ленты обхватили меня за плечи и остановили на полпути. Ощущение связанности

— Римия, успокойтесь, что вы творите, вы разобьёте голову!

— Отпустите меня. Немедленно отпустите!

Лорд Авертер схватил меня за плечи и прижал к себе, обхватил за талию, я пыталась вырваться, пиная туфлями по его голеням.

— Я не отпущу вас, пока вы не прекратите! И никуда не уйду.

— А вы за меня помолитесь! — я расхохоталась. — Помолитесь за меня, ну же, давайте, лорд Авертер. За мою душу, которая никому не нужна, но которая всё-таки есть. За моё тело, которое все только использовали, как вещь, хотя за него уже бесполезно молиться. Вы же сами столько раз говорили, что я испорченная, а теперь, оказывается, обнаружили какое-то благородство. Зачем я только в вас влюбилась, за что, вы же ещё хуже прочих, вы гораздо хуже. Те, другие, просто брали меня, когда хотели, так они хотя бы не врали и не строили из себя святош. А вы хотите меня не меньше, чем они все, может быть, вы тоже меня любите, но вам нравится издеваться над собой, надо мной… Не предаёте ли вы Творца, когда отвергаете любовь как его высший дар?

— Римия, замолчите, выпейте воды…

Я ухитрилась пнуть кувшин с водой, стоящий на тумбочке, стеклянная посудина взлетела вверх, на миг застыла в воздухе вместе с каплями выплеснувшейся воды, а потом медленно, беззвучно опустилась на пол. Магия, чораева магия! Лорд Авертер подхватил меня на руки — я всё еще пыталась вырваться, и опустил на кровать, придавливая собственным телом.

— Успокойтесь, Римия, сейчас всё пройдёт, вы перенервничали, перепугались, успокойтесь же… — единственное, чем я ещё могла дёргать, это голова, и голову он зажал собственной щекой.

— Рими… Успокойся, тише, тише, тише… Рими…

Не знаю, кто из нас первый поцеловал другого. Наверное, всё-таки он меня — я была слишком зла.

Или мне хотелось так думать?

Глава 62

Я попыталась укусить его за губу, а лорд Авертер тряхнул меня, с силой вдавливая в жёсткую койку для заключенных. Снова поцеловал, давя на корню любые возражения. Не знала, что даже поцелуи могут быть такими… выматывающими, такими мучительными. Он целовал меня так, словно от этого зависело спасение жизни его драгоценного Высокого магистра Эйгона Трикстера.

Если бы зависело — магистр был бы спасён.

— Изначальный, что же я творю…

Авертер прошелся ещё влажными губами по моей скуле, шее.

— Что же я творю.

Я уже не вырывалась. Пальцы зарылись в его густые волнистые волосы.

Руки моего хозяина пробежались по корсажу платья, спустились ниже, моментально проникли под юбку — я раздвинула колени, пропуская его к себе, потянулась к его брюкам, судорожно расстегивая мелкие пуговки, выпуская член наружу, тут же обхватывая его ладонями, пока пальцы хозяина поглаживали меня, проникали внутрь ритмично, но резко, почти грубо, не так, как раньше, но мне и так было хорошо. Со свистом втянула воздух, отпрянула — и тут же подалась навстречу. Каким-то образом мы перекатились так, что он оказался подо мной, а я — сверху.

Платье нужно было снять, обязательно, плевать на холод, стражу, на казнь, на суд, на целый мир, на всех и всё. Я стала расстёгивать пуговицы спереди.

На большинстве моих платьях пуговицы были спереди.

Лорд Авертер продолжал ласкать меня между ног, что-то протестующе прошипев, когда я занялась собственным платьем. С трудом, но всё-таки я кое-как сняла его через голову. Панталоны лорд стянул с меня сам. Теперь я сидела на нём, всё ещё полностью одетом за исключением расстёгнутых брюк, длинные волосы щекотали голую спину. Я потянула руки Авертера к груди, но он мотнул головой, приподнялся. Поцеловал сосок, потом другой, вжался лбом между грудями.

Слишком чувствительная кожа почти горела, отзываясь нарастающей ритмичной дрожью внизу живота, между ног, там, где его руки поглаживали меня. Влага стекала по его пальцам.

Я не хотела ни к чему его принуждать, но я отчетливо чувствовала его возбуждение, с которым он уже даже не пытался бороться, его дрожь, которую пила, как воду, его прижатый к животу член, на котором почти сидела, и это было слишком большим соблазном, головокружительным. Он никогда и ни с кем этого не делал, и, возможно, никогда больше не сделает.

Только сейчас. Только со мной.

Останусь его первой, его единственной. Что бы он ни говорил о переменчивости чувств, я, так или иначе, останусь навсегда в его памяти. От этой мысли меня отпустило и парадоксально залихорадило ещё больше. Я приподнялась, направляя член себе между ног, не сразу насаживаясь на него, наслаждаясь скользящими поглаживающими прикосновениями, такими привычными, а с другой стороны, такими неповторимыми и чувственными.

Словно это тоже мой первый раз. В каком-то смысле, так оно и было. Первый раз, когда я сама хотела этого, и хотела настолько, что запястья сводило судорогой.

— Скажите, что вы тоже этого хотите. Что вы меня хотите. Скажите… Хотя бы себе самому. Не закрывайте глаза. Смотрите на меня. Смотрите…

Лорд Авертер оторвался от моей груди, глядя на меня как-то отчаянно и в то же время — не отводя очарованный тёмный взгляд. Я осторожно сжала ладонью его член у основания и отпустила, мягко, медленно опускаясь, по миллиметру, тоже не отрывая взгляда от него. Не сдержала судорожного выдоха, опустившись до конца. Ощутила растягивающую, чуть давящую заполненность — теперь уже он выдохнул, жарко, почти мне в рот.

— Что вы творите, мой лорд? Вы занимаетесь со мной любовью. Я люблю вас, поэтому имею право так говорить. Не так уж и страшно, верно? Вы восхитительны. Поверьте, мне же есть с чем сравнить.

Моя маленькая месть за все свои прошлые мучения.

Он прикусил мою губу и тут же поцеловал, будто заглаживая губами, языком нечаянную ранку.

Я приподнялась, а Авертер потянул меня обратно, словно испугавшись, что я сейчас выпущу его и сбегу.

— Нет, так и надо. Не думайте ни о чём. Прислушивайтесь к себе, как я прислушиваюсь к вам. Уже поздно о чём-то сожалеть. Всё уже произошло. Дальше будет ещё лучше. Я вас люблю.

Я стала двигаться, медленно, постепенно ускоряясь, сдавливая его ноги своими.

— Ваш магистр и все остальные, как много они потеряли.

Наверное, я могла бы кончить, даже если бы он вовсе не касался меня, просто наблюдая за тем, как меняется его обычно такое бесстрастное лицо. Во всех подробностях разглядывая появляющиеся морщинки между бровей, темнеющие до черноты радужки кофейных глаз, губу, которую он закусывал, пытаясь до последнего

— Всё уже произошло, мой лорд. Потом будете сожалеть и ненавидеть себя и меня. У вас на это останется целая жизнь. На воспоминания. Не сдерживайте себя сейчас. Нам так мало осталось. Мне так мало осталось.

Он брал меня, снова и снова, и я не знала, как сдержаться и не застонать в голос, потому что это было невыносимо, нереально. У меня губы ныли, а его пальцы впивались в мои бёдра на каждом новом толчке так сильно, что, кажется, оставляли кровоподтёки, но мне хотелось ещё глубже, ещё ближе. За последние пять лет я постоянно была с кем-то, переходя из одной постели в другую, от одного мужчины к другому, иногда это было больно, иногда мерзко, иногда привычно и почти спокойно, но никогда раньше я не наслаждалась самим процессом. А сейчас — наслаждалась, хотя кровать была жесткая, а воздух такой холодный. Потому что это был он. Потому что с ним я была настоящей. Потому что я отмечала всё до мельчайшей детали — и в то же время как будто вокруг не было ни стен, ни потолка, только вращающийся огненный смерч, и я была его неотъемлемой частью.

Авертер меня чувствовал. И когда он в какой-то момент протянул руку и стал поглаживать меня в такт движениям своего тела, я захлебнулась то ли смехом, то ли слезами, словно была воздушным шаром, а меня прокололи насквозь.

— Рими, Рими, мне нужно… Пожалуйста, Рими. Не в вас, это же…

— Какая разница, лорд Авертер, я умру, может быть, до завтрашнего заката. Когда Железная Гойда отсечёт мою голову, никому не будет важно, что произошло между нами сегодня. Не будет никаких последствий. Ничего не будет важно. Я люблю вас. Не сдерживайтесь. Всё прочее не важно.

— Я же сказал, что вы не умрёте! Никакой казни не будет!

Он стиснул руками мои плечи, а я сжала бёдра и ощутила, как толчками выплёскивается в меня его горячее безнадёжное желание, и это стало последней точкой, после которой мир взорвался. Задыхаясь, я прижалась губами к его губам, и лорд Авертер поцеловал меня, обнимая, баюкая, так же, как и я, пытаясь восстановить дыхание.

Отчаянно.

— Тссс, — шепнула я ему на ухо. — Не говорите ничего, пожалуйста, ну какой уже смысл сокрушаться и кого-либо винить. Творец отпустит вам этот грех, обещаю, я с ним лично договорюсь, уже завтра на закате. Хочу посидеть рядом с вами. Хотя бы немножечко. Можно мне назвать вас просто по имени? Авертер, твоё имя — как волна. Мне будет не страшно умирать.

— Ты не…

— Я люблю тебя. Не говори ничего. Я люблю тебя.

Мои влажные от пота волосы прилипли к лицу, дыхание постепенно возвращалось в норму.

— Я не хочу, чтобы ты ломал свою жизнь, никогда не хотела, но я так счастлива, что я успела тебя попробовать. Ты достоин быть Высоким магистром или кем захочешь быть, у тебя всё получится, как ты захочешь. Забудь обо мне… помни свои ощущения, а меня помнить не надо.

— Ты не…

— Даже если не. Я так эгоистично хотела тебя себе, хотела тебя целиком и полностью, ты единственный, с кем я начала чувствовать. Это было неправильно, я не имела такого права. Моя жизнь началась, когда я пришла в твою спальню по приказу лорда Ликора. Коснулась тебя. Ты меня оживил. Пробудил. Ты уже сделал для меня самое главное. Не вини себя ни в чем. Не ломай свою жизнь. Такие, как ты, не женятся на таких, как я. Никогда. Не влюбляются в таких, как я. А я тебя люблю, у меня при взгляде на тебя руки немеют. Вот здесь… и здесь. Но время истекает. Магистр Эйгон уехал. Ему нечего сказать. А теперь мне надо одеться. Будет нехорошо, если кто-то войдёт и увидит нас… тебя вот так.

Авертер следил за тем, как я привожу себя в порядок, и не говорил ничего. Он выглядел… совершенно потерянно.

Возможно, чувство, бросившее нас в объятия друг другу, действительно было фатальным для его жизненного пути. Возможно, Авертер сейчас думал об этом. Возможно, он просто не знал, как реагировать на реакции собственного тела. Возможно, думал о чём-то другом.

Возможно всё. Невозможно только остаться вместе и вместе дожить эту жизнь.

Когда я закончила с одеждой и немного поправила волосы, то опустилась на кровать рядом с ним. Минута предельной близости прошла, и стало неловко.

Каково это было бы — заснуть сейчас рядом с ним? Обнявшись… Спать рядом. Чувствовать, осязать его присутствие. Вместе просыпаться, зная, что имею на это право, что не обязательно расходиться, что никто другой никогда не заберёт меня от него?

Не знаю, и никогда не узнаю, но…

Лорд Авертер неуверенно, осторожно протянул ко мне руку, приобнял, привлёк к себе. Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

Это было едва ли не лучше того, что произошло десятью минутами ранее.

Глава 63

— Ты любила моего отца? — я не хотела говорить об этом, но, наверное, Авертеру было это очень важно. Его рука всё ещё так надёжно лежала на моём плече, чуть поглаживая, и это придавало сил.

— Я никого до тебя не любила. Но лорд Содель… со мной он был добрым, был щедрым, он заменил мне… всё и всех. Я доверяла ему. Скучала по разговорам с ним. В постели с ним было… — я замялась, но договорила, в конце концов, «постель» была слишком существенной частью моей жизни, и не говорить о ней совсем не получилось бы, и если бы Авертер совсем не смог принять эту часть моего прошлого, наш разговор был бы только его монологом, — не очень больно и не страшно. Не противно. В основном, всё через «не». Но я не думала, что может быть как-то иначе тогда. Была уверена, что это лучшее из всего, что со мной может быть, просто потому, что мне не с чем было сравнить.

— Значит, с остальными…

Я приложила палец к его губам, а Авертер поцеловал его. Это было… опасно, как и сам разговор. Я знала, что моему лорду было неприятно обсуждать это всё, и, тем не менее, он сам задавал вопросы и вроде бы ждал ответов.

Хотел испытать отвращение ко мне и этим смягчить боль потери?..

— С остальными мне не нравилось. Очень не нравилось. Лорд Мизерт надо мной издевался, его я боялась, даже ненавидела, а другие… Не спрашивай меня, пожалуйста.

— Они больше не моя семья. Я никогда не смогу больше с ними сидеть за одним столом, зная то, как они обращались с тобой, как этот…

Его руки сжались, а я не выдержала и перебралась к нему на колени, очень надеясь, что закрытую на ключ дверь будут открывать медленно, и я успею соскочить в случае чего.

Эта поза слишком напоминала ту, в которой мы только что занимались любовью. Но так я лучше видела его глаза и в любой момент могла закрыть ему рот поцелуем. Мне было мало его, но сейчас я могла держать себя в руках.

— Остальные были не такими, как лорд Мизерт. Просто они были не тобой. Просто они привыкли считать меня вещью. Это нормально для нашего мира, для нашего времени. Они все такие, какие есть — и другими быть не смогли бы.

— Расскажи мне, — Авертер уткнулся губами мне в щеку. — Расскажи мне что-нибудь о своей жизни. Что-нибудь самое страшное. Самое светлое, если такое было.

— Самое светлое — это ты. Только ты. Самое страшное… — я не хотела рассказывать, действительно, не хотела, но в его глазах было что-то такое, и я вдруг решилась. Может быть, так ему будет проще со мной расстаться. — Я регулярно должна была принимать средство от чадозачатия. Ежедневно. Оно сокращало женские дни до одного-двух дней и делало возможным… В общем, я пила его, разумеется, как и положено. Но однажды, в первый год после смерти лорда Соделя, не знаю, почему и как, оно… не сработало.

— Ты… — Авертер отстранился, заглядывая в лицо, до боли сжав мои плечи.

— Не знаю, кто это был. Кто угодно. Возможно, могла бы узнать, но не стала. И поняла не сразу, прошло слишком мало времени, чтобы я успела что-то заметить. Целительница, Сантима, почувствовала раньше меня.

Я никому и никогда об этом не рассказывала, даже сама с собой не вспоминала.

— Что было дальше? — Авертер первым нарушил молчание.

— По условиям контракта у благородных лордов не должно быть бастардов, — я хмыкнула и закусила губу. — В этом есть свой здравый смысл, конечно… Сантима дала мне выпить снадобье, прерывающее моё… состояние. Срок был совсем маленький, это оказалось нетрудно. Меня она в известность не поставила, это было необязательно, контракт дозволял. Я вернулась к себе, и меня скрутило, так, как никогда раньше, словно внутренности вытягивали. Не стоит тебе знать подробности, никому не стоит. Конечно, я поняла, что произошло, но… пойми я что-то раньше, это ничего бы не изменило. Не знаю, как было бы лучше. В смысле, когда лучше было узнать.

Я ждала, что, может быть, Авертер спихнёт меня с коленей, но он снова прижал меня к себе и замер, поглаживая по спине. И это было лучше любых слов, в которых я, по большому счёту, и не нуждалась.

В воздухе темницы медленно кружились золотистые пылинки.

— А какое твоё самое страшное воспоминание?

Подспудно я всё ещё ожидала окрика, недовольства дерзостью, но руки моего лорда лежали на моей спине.

— Если хочешь, я могу рассказать. Но предупреждаю сразу, тебе это не понравится.

— А я слушаю не для того, чтобы мне нравилось, — ответила я. — Потому что знаю, что тебе нужно рассказать.

— Может быть, ты и права. Нужно. Я еще никому никогда об этом не говорил.

* * *

Я уже почти что догадалась, что услышу.

— Другие женщины у отца были всегда, но я, разумеется, не сразу это понял. Долгое время это всё было за гранью моего понимания. Я просто очень его любил. Мать тоже, но отец… он так много времени проводил со мной, и это было совсем другое время, оно было… качественно другое, понимаешь? Он сам научил меня читать, он всегда читал мне перед сном. Он учил меня кататься на лошади, гулял, обсуждал всякое, и рядом с ним будущее казалось таким понятным. Есть, на кого равняться, на кого быть похожим. Он был жёстким, властным, но меня и это восхищало. Часто это проходит в юности, молодые люди, напротив, начинают отрицать родительское влияние, но я — как я думал — к их числу не относился…

Лорд Авертер уткнулся лбом мне в плечо, и я обняла его ещё крепче. Ничего я не могла ему дать, кроме себя самой, своего тепла. Наверное, этого было очень мало, но всё же больше, чем ничего.

— Однажды мне приснился страшный сон, уже не помню о чём. Я уже не был ребёнком, мне было четырнадцать, но я проснулся со слезами на глазах. Было ещё не очень поздно, я проснулся и пошёл к отцу — он часто работал до поздней ночи, засиживался и… Я пошёл к нему в кабинет. Как в детстве. И… в общем, я застал его с женщиной.

Я вздохнула. Это действительно было ожидаемо.

— Он даже дверь не закрыл! Никогда не закрывал…

Это я как раз знала.

— Но это был кабинет моего отца, я был расстроенный и сонный, так что я и не подумал стучаться. Просто открыл дверь и увидел их.

Вот почему, наверное, лорд Содель всегда приходил в мою комнату сам.

— Они меня не заметили, а я должен был уйти. Немедленно. Рассказать матери, возможно. Я действительно всё уже понимал.

И я понимала.

— Но ты остался?

— Ушёл, разумеется, но не сразу. Какое-то время я стоял и смотрел. Никогда до этого я не видел… — он замолчал, продолжая меня обнимать, а я действительно всё понимала. Этот стыд, и злость на отца, обида за предательство их маленькой семьи, и в то же время — болезненный интерес, любопытство, первое возбуждение, снова стыд…

— Я никому ничего так и не рассказал в тот раз. Вернулся к себе. Но потом… потом я видел его женщин ещё несколько раз, не в постели, конечно. Пару раз отец даже мне их представил — «это мои дорогие гостьи», говорил он. Каждый раз разные. Все молодые. Красивые. Одна из них обратила на меня внимание — она продержалась дольше других. По-своему она заигрывала со мной — то улыбнется украдкой, то потреплет по щеке или по голове, довольно невинно и в то же время… Я ненавидел себя за это. И его. И в то же время мне хотелось увидеть её так же, как ту, первую. Несколько раз я приходил к отцовскому кабинету ночью.

Я не знала, нужны

— Всё нормально, — сказала я. — С тобой всё нормально.

— Это только часть истории, — хмыкнул лорд Авертер, и его рука потянулась словно бы за сигаретой, но он остановил сам себя, и снова принялся вырисовывать на моей спине невидимые узоры. — Да, первые юношеские впечатления оставляют глубокие следы, конечно, я забыл бы об этих женщинах, хотя на отца был зол невероятно: как же, предал мать, предал меня — ведь я-то считал его почти идеальным. Но, возможно, что-то с годами бы изменилось. Вот только маленький нюанс: однажды я пришёл, а женщина в объятиях моего отца, та самая, которая так любила меня потискать, была мертва.

— Как это? — я оторвалась от него, сползла с колен, чтобы лучше видеть его лицо.

— Я предупреждал, что тебе не понравится. Она была мертва. Платье всё в крови, голова запрокинута назад, глаза открыты, а отец… держал её на руках, и у него была такая улыбка… безумная. Непередаваемая, Рими. Несмотря ни на что, если бы не это его выражение на лице, я мог бы подумать, что она… упала, что это всё случайность. Если бы отец плакал, кричал, звал на помощь, пытался ей помочь или что-то в этом роде, но…

А он улыбался, Римия. Улыбался.

Глава 64

Авертер ушел.

Пришлось уйти, мы даже не попрощались — за ним в камеру, не выдержав долгого ожидания, пришёл тот самый полицейский агент третьего ранга. К счастью, замок открывался действительно медленно, и я успела соскочить с его коленей. Охранник насторожённо взглянул на кувшин с водой, который мы не удосужились поднять с пола, а затем на меня: «отпущение грехов» явно подзатянулось. Возможно, он ожидал, что я взяла несчастного санктуса в плен, дабы, угрожая его жизни, например, приставив к горлу острые зубчики расчёски, выбраться на свободу. Несмотря на то, что мы смогли побыть вместе довольно долго, сказать друг другу напоследок ничего толком не успели: ни обсудить то, что рассказал мне Авертер, ни как-то решить, что делать дальше. Впрочем, минута страсти, минута предельной откровенности, это невероятное, волшебное время истекло безвозвратно, дальше мне оставалось только ждать решения по поводу собственной судьбы. А Авертер… Авертер мог ещё раз всё как следует обдумать наедине с собой и решить, что всё это было ошибкой. Просто ошибкой, которую сама жизнь сотрёт после завтрашнего суда. Несправедливо, но своевременно.

Оставшись в одиночестве, я решительно прогнала сладкие воспоминания о нашей недолгой близости и надежды о том, что если я всё-таки останусь жива, мы сможем хотя бы иногда видеться, вот так, как сегодня, и стала вспоминать рассказ Авертера о прошлом. Он был уверен, что его отец — убийца. Не зная причины, не ведая всех обстоятельств произошедшего, эмоциональный юноша четырнадцати лет моментально отверг отца, вычеркнул его из своей жизни настолько неумолимо, что даже не пришёл на его похороны. Вычеркнул раз и навсегда и право испытывать физическое влечение, которое почувствовал в первый раз своей жизни к распутной девушке, так скоро распростившейся с жизнью. Ирония судьбы, эта девушка тоже была любовницей его отца…

Был один странный момент, который не давал мне покоя: каким-то образом делу не был дан ход. Что ж, такое бывает, надо полагать. Подлинный убийца наслаждается жизнью, а для палача всегда найдётся неудачливая жертва — вот как я сейчас. Более того, отчего-то никто даже не вспоминал о таком не самом заурядном событии, как убийство в стенах замка, а ведь прошло всего одиннадцать лет, отнюдь не вечность. Не болтали слуги, не откровенничали хозяева, тот же лорд Викон. Словно ничего и не было! С одной стороны, понятно, что хочется скрыть такой неприглядный факт, с другой…

А ещё я никак не могла поверить в виновность Соделя Бэкхейма.

Да, лорда я не любила как мужчину, не чувствовала к нему того жаркого трепета, как к его сыну, но какой-то крошечный кусочек моего сердца всё равно был навсегда отдан моему первому мужчине, хотя, возможно, я просто искала заботу и участие, которых не было в моей собственной семье. И он давал их мне — сколько мог. Был добр, не слишком нежен, но не жесток и не груб, ни разу. Он даже собак при мне никогда не бил!

Может быть, так с убийцами и бывает, и в обычной жизни никто и вообразить не может, что этот человек опасен, способен преступить черту, оборвать чужое дыхание? Я просто не давала повода, а та самая девушка, моя предшественница… чем провинилась она? Угрожала устроить скандал, что было недопустимо, ведь закон о легализации женщин для утех и порицании прелюбодеев уже вступил в силу? Хотя одиннадцать лет назад ещё не вступил… впрочем, не так уж важно. Шантажировала выведанными секретами? Забеременела и отказывалась избавляться от ребёнка?

Так ли это важно? Даже во сне лорд Содель говорил мне о том, что совершал ошибки. Может быть, он имел в виду ту давнюю историю?

Я целый год провела с убийцей, столько раз ложилась с ним в одну постель, моя жизнь была полностью в его руках — но ни разу он не воспользовался своей властью во зло. Или просто года не хватило…?

А потом я, возможно, четыре года прожила бок о бок с будущим убийцей лорда Викона. Кто это мог быть? Как-то слишком много для одной семьи.

Я поёжилась, обхватила себя ладонями. Мне снова стало холодно, и внутри и снаружи. Погладила пальцами припухшие губы, провела ладонью по бедру, вспоминая прикосновения Авертера. Наверное, останутся следы на коже — целительницы мне теперь не полагалось. Ну и пусть. Моё тело столько лет поддерживалось в идеальном порядке, словно я была коллекционной фарфоровой куклой: всё лишнее безжалостно отсекала чья-то чужая рука, чужая воля. А теперь я, как и сказала Авертеру, почувствовала себя живой, настоящей. Как всякое настоящее — несовершенной.

И зелье от чадозачатия я тоже не пила, уже целых четыре дня. Впрочем, какая разница? Кто бы ни был настоящим убийцей, крайней сделают всё равно меня.

* * *

* * *

— Вы хотите… — лорд Аливант, старший судебный помощник Хорренского западного суда, непроизвольно скривился, словно у него разом заныли все зубы. Высокий магистр Эйгон Трикстер, напротив, сидел практически неподвижно. Даже губы почти не шевелились, отчего казалось, что звук исходит откуда-то извне сам по

— Да, именно этого я и хочу. Разве я так неопределённо высказался?

— Но это… нарушение правил, магистр Эйгон! Вопиющее нарушение! Судебным защитником должен выступать человек, получивший соответствующее профильное образование, внесённый в Реестр, наконец! Владеющий всей полнотой информации!

— Вас беспокоит, что я не смогу достаточно хорошо обеспечить защиту этой юной особе, Аливант? Позвольте напомнить, что из ста двадцати дел, по которым были проведены судебные заседания за последний год в Западном Суде, было всего лишь три оправдательных приговора. Вероятно, ваши образованные судебные защитники преимущественно пренебрегают своими обязанностями.

— Мы изобличаем и наказываем преступников, а не развлекаемся и не упражняемся в красноречии, магистр!

— Упражняться в красноречии нужно вам. Объясните, на каком основании, не имея ордера с королевской печатью, вы смеете мне отказывать? Вы явно превышаете свои полномочия, преуменьшая мои, Аливант.

Старший помощник судьи побледнел. Магистр не повышал голоса, и в самих его словах не было ничего оскорбительного или угрожающего, но в этом не было необходимости. Воздух словно сам собой сгущался, уплотнялся вокруг двоих мирно беседующих мужчин. При этом магистр продолжал находиться в почти расслабленной позе, а вот его собеседник едва ли не открывал каждые несколько секунд рот выброшенной на берег рыбой.

Но он не сдавался, хотя хриплое сдавленное дыхание выдавало его усилия.

— Магистр Эйгон, насколько я помню… а на память я пока не жалуюсь, вы имеете поистине безграничное право вмешиваться только в те процессы, которые связаны с делами вашего Ордена, да хранит его Изначальный, или лично с вами. А сейчас вы упорствуете по поводу судебного дела совершенно посторонней вам девушки, к тому же — женщины для утех… Ваша настойчивость меня настораживает. А ведь помимо меня могут быть и другие… насторожившиеся. Иногда заседания посещают представители прессы, допустим, корреспонденты «Хорренхайских толков»… Вы готовы к скандалу?

— Какой вы забавный, — магистр откинулся на спинку неудобного жёсткого стула приёмной лорда Аливанта, явно предназначенного для того, чтобы многочисленные просители и посетители не слишком-то задерживались. — Вы же прекрасно понимаете исход нашего разговора, но предпочитаете потянуть время, тем самым чувствуя собственную значимость? Нам обоим известно, что в итоге вы примите все мои условия, к тому же не пропустите на это заседание ни одну журналистскую крысу, но вам нравится тратить моё время понапрасну. Что ж, я могу немного ускорить процесс. Ознакомьтесь.

Старший помощник судьи снова скривился, но всё же взял в руки протянутый лист бумаги — дорогой, плотной, белой, снабжённой печатью — не королевской, разумеется, но ему не безызвестной. Долго вчитывался в строчки, написанные ровным чётким почерком с наклоном влево.

Выдохнул и вернул документ владельцу.

— Это всё меняет, верно? — мягко спросил магистр. — И я же могу рассчитывать на то, что вы умеете ценить оказанное вам доверие? Если эта информация просочится… хоть куда-нибудь, я точно буду знать её источник.

— Как вам будет угодно, — лорд Аливант медленно поднялся и подошёл к окну, всем своим видом показывая, что столь тяготившая его аудиенция, наконец, окончена.

Глава 65

На следующее утро я проснулась рано, слишком рано для себя-прежней, холёной благополучной леди Римии, дорогой игрушки семьи Бэкхейм. После ухода Авертера вечером мне принесли дополнительные одеяла, но сейчас, с утра, холод всё равно пронизывал меня насквозь.

Нет, не холод — тревога.

Скудный завтрак я всё-таки съела, несмотря на стучащие молоточками зубы — дрожь несколько препятствовала пережёвыванию давно остывшей, безвкусной и недоваренной пищи.

Села на жёсткую кровать, расправила измятое платье. Перемножила привычно числа в уме. Подтянула колени к груди. Погладила пуговки на корсаже, снова вспомнив, как расстёгивала их вчера. Одной пуговицы недоставало, но вряд ли это было заметно со стороны. Могу ли я жаловаться на судьбу? Приход Авертера вчера был её подарком, незаслуженным, но таким желанным. Мне всё же довелось узнать, как это бывает. Вчера я стыдилась себя, а сегодня — нет. Я не обманывала его, ни разу ни в чём не обманула. Не заставляла, не играла. Просто воспользовалась предоставленным шансом, возможно, единственным. В любом случае было лучше жалеть о сделанном, чем об упущенном навсегда.

И я стала радоваться тому, что есть. Тому, что платье, пусть мятое и несвежее, у меня осталось моё — не какой-нибудь арестантский саван. Тому, что пришедший за мной ближе к вечеру охранник, невысокий паренёк, агент первого ранга с невыразительными бесцветными глазами и редкими усиками, несмело украдкой мне улыбнулся, несмотря на то, что без привычного ухода вряд ли я выглядела так уж привлекательно. Тому, что руки мне связывать не стали. Что, войдя в просторный зал суда, я всё же не упала без чувств и даже, кажется, не покраснела, а села туда, куда мне указали — на самый обыкновенный, разве что очень высокий деревянный стул, за которым с важным видом расположились двое охранников. Долго выслушивала монотонно зачитываемые высоким человеком в строгом сером костюме правила поведения во время судебного заседания и регламент предстоящего события, почти не глядя на три ряда стульев и скамеек, выстроившихся в отдалении от моего места. На людей, сидящих на них.

На Бэкхеймов. Всех, за исключением лорда Мизерта — к счастью, его в зале суда не было.

Да и зачем было мне на них смотреть, если я и так знала лицо каждого из них лучше своего собственного?

Ещё более щетинистое, чем обычно, несколько одутловатое лицо лорда Ликора, настолько же потерянное, даже ошеломленное, как и в нашу последнюю встречу. Покрасневшее от праведного возмущения узкое лицо леди Асгаи — с тонкими, презрительно сжатыми красными губами, неестественно чёрными бровями, только подчеркивавшими агрессивно прищуренные, глубоко посаженные глазки. Лавтура, контрастно бледного, с перепуганно бегающими туда и сюда небесно-голубыми круглыми глазами, светлыми волосами до плеч — рядом с матерью он казался этакой фарфоровой куклой небесного херувима, мгновение назад парившего над райским морем. Леди Карису, прозрачную, серую, словно выцветший на солнце кусок ситца, отрешённо смотрящую в пустоту.

И моего Авертера. Пусть «моим» он и не был, никогда не был и быть не мог, но я могла хотя бы подумать так о нём, хотя бы мысленно приблизиться к нему на шажок. Только сегодня. На него я тоже смотреть не могла. Пусть он меня и не любил, просто поддался желанию, естественному физическому влечению своего тела — как бы ни было грустно это признавать, но вся наша история складывалась вокруг его проигранной самому себе на определённом этапе битвы с простой человеческой тягой к красивой и недоступной женщине, — да, несмотря на

Я всё понимала.

Но для меня это ничего не меняло.

Впрочем, Бэкхеймами дело не ограничивалось. Сбоку на самой нижней скамье, угрюмо уставившись в пол, нервно ёрзал и едва ли не подпрыгивал на месте кругленький и невысокий гойдел Мафус, семейный нотариус. Там же, прямо посередине скамьи в первом ряду сидела незнакомая мне молодая женщина, даже девушка, не леди, а гойда, это точно, хорошенькая, но изрядно растрепанная, ярко накрашенная, чем-то немного похожая на меня: светлокожая, с длинными тёмными волосами. Рядом с ней — мужчина, скромно одетый гойдел средних лет, нервно мнущий в руках нечто коричневое, бесформенное, что при ближайшем рассмотрении могло оказаться каким-то головным убором. Мужчина показался мне смутно знакомым, я видела его в замке Бэкхейм, это очевидно. Но по имени не знала. Кажется, он работал в замке ещё при лорде Соделе, помогал с собаками или что-то в этом роде…

Как-то иначе я представляла себе судебное заседание, куда торжественней и официальней: множество незнакомых людей, от служителей закона до праздных зевак, строгие окрики, стальные оковы на руках… И уж никак не ожидала таких семейных посиделок, больше напоминавших оглашение завещания лорда Викона. Неужели Бэкхеймы пришли сюда сами, по доброй воле? Но зачем? Поддержать меня? Вот ведь глупость какая в голову приходит. Из праздного любопытства?

Я взглянула на лорда Ликора, на Лавтура. Мог ли первый из них поднять руку на отца, а второй — на деда? По поводу младшего Бэкхейма иллюзий я не питала, ни по поводу его моральных принципов, ни по поводу фантазии, хотя на мой взгляд, Лавтур был всё же слишком трусоват для подобного демарша. А лорд Ликор… глупо в этом признаваться, но в ту ночь, когда он просто утешал меня, плачущую над очередным крушением своих глупых иллюзий, я прониклась к нему почти искренней человеческой симпатией. Но это не отменяло того факта, что обид на отца у нынешнего главы рода было немало.

Гойдела Миёса не наблюдалось. Впрочем, полицейский агент пятого ранга, при воспоминании о котором к горлу подкатывала тошнота, имел отношение совсем к другому этапу судебного процесса. Тем временем Бэкхеймы молчали, не глядя на меня, тишина, нарушаемая каким-то тихим шелестом, симфонией шуршания подошв по полу, тяжелого дыхания, мелких непроизвольных движений, становилась всё более напряжённой. Невысокий человек с аккуратной седой бородкой, беззвучно прошествовавший через весь зал и усевшийся на центральное место — один из трёх высоких стульев, отделанных красным бархатом, очевидно, и был судьёй. На меня он впечатления поначалу не произвёл никакого, если бы его место ни находилось на возвышении, полуметровом деревянном постаменте, никогда бы не подумала, что моя судьба, моя жизнь зависит от такого невзрачного человека. Но когда вновь пришедший резко, словно музыкант смычком, взмахнул небольшим металлическим молоточком, лежащим на кафедре перед ним, тишина, и без того натянутая струной, едва ли не зазвенела. И голос у судьи был тихий, но пробирающий до костей, и я невольно склонила голову.

Жаль, что ни по человеческой внешности, ни по происхождению, ни по положению совершенно нельзя судить о том, каков человек на самом деле: благородный душой или гнилой. И я не уверена, что можно и нужно судить вообще.

* * *

Справа от судьи — лорда Дигауса, если я не перепутала его имя, сидел лорд Королевский Судебный Обвинитель — честно сказать, услышав, кто этот мрачный, тощий, как жердь, одетый в чёрное человек с донельзя унылым лицом, я тут же забыла его заковыристое имя. Слева, по логике, должен был находиться Королевский Судебный Защитник — но это место пока что пустовало.

Может быть, защитник таким, как я, вообще не положен? Всё же и так ясно. Дело сфабриковано от и до, виновник назначен ещё до фактического начала расследования. Осталось только огласить приговор, зачем тянуть до ночи!

Судья Дигаус тоже как-то неодобрительно покосился на пустующее место слева, побарабанил пальцами по деревянной поверхности кафедры, откашлялся и извлёк из её недр узкую и тонкую белую восковую свечу. Обхватил её двумя руками — и свеча вспыхнула, а я сжала зубы. Тоже маг. Впрочем, почему бы и нет. Не всем же магам идти в герехтеры.

— Да будет Небо свидетелем истинности моих слов и праведности решений, — лаконично провозгласил судья. В поднятой вверх руке он держал горящую свечу, и я увидела, как несколько капелек воска скатились ему на кожу, но свеча горела ещё как минимум минуту, пока служитель закона не передал её обвинителю, в точности повторившему слова своего коллеги, как и странный, явно болезненный ритуал.

Только после этого в противоположной стороне зала суда негромко хлопнула дверь, пропуская высокую мощную фигуру в белоснежном плаще с капюшоном.

Магистра Эйгона Трикстера.

Я ждала, что он сядет на скамью для свидетелей или слушателей — кто знает, в каком статусе тут находились присутствующие, но к моему изумлению — и это ещё мягко сказано! — Высокий магистр совершенно спокойно подошёл к судье, вынул свечу из руки остолбеневшего обвинителя и проделал все те же манипуляции, что и судья. Опустился на стул слева, снял капюшон, откинул волосы с пересечённого шрамом лица.

Как будто так и надо!

Я уже ничего не понимала. Магистр Эйгон не мог, никак не мог находиться на позиции моего официального защитника, тем не менее — он им был, и судья, пусть и нехотя, представил его малочисленной аудитории, дисциплинированно хранившей молчание — представляю, каких усилий это стоило леди Асгае!

Наконец, лорд Дигаус поднялся, огляделся, стукнул молоточком по столу. Ещё раз оглядел собравшихся и тихо произнёс:

— Мы собрались здесь по делу об убийстве лорда Викона Бэкхейма. Лорд Аливант, огласите обстоятельства дела… — и, несколько минут спустя, когда все покорно выслушали сухие факты от Первого судейского помощника, добавил. — Обвиняемая — леди Римия Айтарус, легальная женщина для утех семьи Бэкхейм. На чём строится позиция обвинения?

Я выслушала такую же негромкую сдержанную речь унылого долговязого типа в чёрном, глядя в пол перед собой. Ничего нового для меня в ней не было — имела возможности, имела мотив. Есть факт попытки продажи кольца некой неустановленной женщиной в тот момент, когда я отсутствовала в замке. Есть факт обнаружения кольца в моей комнате. Факты, факты…

— Леди Римия, что вы можете сказать?

Я не ожидала, что кого-то будет интересовать моё мнение, что вообще кто-либо меня о чём-либо спросит — кроме пресловутого последнего

— На чём строится позиция защиты?

Что ж, вот это было уже интересно. Может быть, сам Изначальный нашептал что-то своему преданному слуге?

— Позиция защиты, — ровно отозвался магистр Эйгон, — строится, прежде всего, на отсутствии мотива, вопреки тому, что утверждало глубокоуважаемое обвинение несколькими минутами ранее. Насколько мне известно — и достопочтимый гойдел Мафус, фамильный нотариус Бэкхеймов, может подтвердить мои слова: в наследство леди Римии досталось только кольцо с рубином, несомненно, дорогое и ценное, но средств от продажи кольца было бы очевидно недостаточно для разрыва магического контракта, единственная возможная цель леди Римии, требующая больших денег.

— Гойдел Мафус⁈ — Обвинитель приподнялся со своего стула, а кругленький нотариус, напротив, вжался в скамью и затравленно кивнул. — Вы намеренно ввели следствие в заблуждение⁈ Вы понимаете, что в этом вопиющем случае вас не просто исключат из юридического королевского Реестра, но вам грозит наказание в виде заключения под стражу на срок до пяти лет⁈

Нотариус наклонил голову ещё ниже, едва ли не касаясь лбом колен.

— Это так. У лорда Викона не было никаких особенных сбережений, сто тысяч золотых хорров — это миф, пять тысяч, конечно, лежали на личном банковском счету, как и у всех, кто открывает счёт в Хорренском банке, но не сто. Я не виноват, лорд Дигаус! Мне приказали так сказать!

— Кто приказал?

Гойдел Мафус испуганно оглянулся.

— Я приказал, — безжизненно сказал лорд Ликор Бэкхейм.

— Поясните, — коротко проговорил судья, и лорд Бэкхейм недовольно махнул рукой, отгоняя, словно назойливую мошкару, потянувшуюся было к нему перекошенную леди Асгаю.

— Когда случилось… когда я узнал о смерти отца, когда мне сообщили о той дряни, что нашли в его крови, я сразу понял, что это кто-то из замка. И, разумеется, я не винил эту девчонку, — взмах руки теперь уже в мою сторону. — Кого угодно, только не её! Уймись, Асгая и дай мне сказать! Всех остальных я не мог сбрасывать со счетов. Да, Асгая, даже тебя, особенно тебя! Даже нашего сына! Кто-то убил моего отца, и я не мог этого так оставить. Мне нужно было, чтобы эта мразь не сбежала, пока идёт следствие, а для этого нужно было усыпить бдительность настоящего убийцы.

— А агент пятого ранга Урбак Миёс был в курсе вашей… аферы? — поинтересовался судья. Он выглядел настолько же спокойным и непрошибаемым, как в самом начале заседания, но лоб его поблёскивал влагой, несмотря на прохладу.

Я посмотрела на Авертера. Он сидел неподвижно, с абсолютно прямой спиной, прикрыв глаза. Казалось, он спит или молится.

— Да, — очень неохотно подтвердил лорд Ликор. — Пришлось его посвятить… некоторое время спустя.

— И он согласился с вашим планом? Подставить леди Айтарус, чтобы спровоцировать настоящего убийцу?

— Он согласился.

— Надо полагать, альтернативные методы расследования были реализованы за неплохое вознаграждение?

Лорд Ликор промолчал.

— Женский плащ на лесную поляну, где обнаружили тело гойдела Аека Ригса, тоже подбросили вы? — без тени насмешки полюбопытствовал Обвинитель, а лорд Ликор мотнул головой.

— Разумеется, нет. Я не собирался вести следствие по ложному следу, мне нужно было только, чтобы все были уверены: других подозреваемых, кроме Рими, нет. Пока все вокруг были уверены, что Рими вот-вот арестуют, агент Урбак и его люди потихоньку расспрашивали слуг и домашних. Однако наши усилия оказались напрасными. Убийцу мы не нашли.

— Не нашли, и тем не менее, не спешили раскрывать свой маленький секрет. Подумали, что можно пожертвовать девочкой во имя спокойствия правосудия? Я, между тем, позволил себе сделать запрос в судебный архив, — так же негромко и так же звучно, как судья, произнёс магистр Эйгон. — По поводу того самого плаща, если вы позволите…

После вымученного признания лорда Ликора всё тянулось томительно медленно. Я никак не могла оценить услышанное, и просто следила, как магистр Эйгон подозвал какого-то судебного помощника, как тот важно удалился, потом с не менее торжественным видом вернулся, неся с собой опечатанную сургучом коробку, как её стали распаковывать, тщательно и неторопливо, словно внутри находилось нечто взрывоопасное…

Мысли в голове кружились безжизненными снежными хлопьями. Бестолковые и безрадостные мысли. Неживые отпечатки этих мыслей.

Похоже, меня не казнят. Всё это было фарсом, представлением — не больше. Бесполезно было пытаться вспомнить разговоры — ни хозяин, ни агент Урбак, ни гойдел Мафус ни разу не выдали себя, но столько вопросов сразу получило ответы. Я-то ещё удивлялась, почему меня не допрашивали… А на самом деле никто и не думал меня подозревать, что не отменяло обвинения в убийстве, просто потому, что кто-то нужен был на роль виновника. Лорд Ликор! Да, он не воспользовался правом своей последней ночи вовсе не из-за великодушия и сострадания, просто он прекрасно знал, что это не последняя наша ночь, и я обязательно к нему вернусь. Знал и агент Урбак, во всяком случае, в нашу последнюю встречу — уже знал. Но не преминул воспользоваться шансом задрать мне подол…

Моя рука невольно коснулась уха, принялась ощупывать серёжки — артефакты подчинения.

Вернусь.

Я вернусь в замок Бэкхейм!

Ничего не кончилось, как бы там ни было — для меня ничего не кончилось, всё продолжится, всё продолжится, я буду жить пленницей контракта ещё пятнадцать лет. Целых пятнадцать лет!

Мне хотелось завыть, упасть на колени и завыть. Но внешне я никак и ничем не выдала то, что творилось внутри. Опять взглянула на Авертера — он так и сидел, уставившись прямо перед собой, казалось, полностью отсутствуя в этом помещении мысленно.

И вдруг я подумала о другом. А если это был он? Сын своего убийцы-отца, по каким-то причинам пожелавший разделаться с дедом… Нет, это полный бред! И всё же…

Тем временем, коробку распаковали, и я увидела в руках молодого судебного служащего кусок чёрной материи. Магистр Эйгон поднялся с места, легко, упруго, несмотря на свой возраст, изъял оказавшуюся плащом ткань. Подошёл ко мне, протянул руку, помогая встать.

— Простите, леди Римия, — как-то очень мягко произнёс он. — Это необходимость. Вы можете закрыть глаза на пару минут?

Закрывать глаза я не стала.

— Вы видите, господа? — спокойно произнёс магистр. — Этот плащ был пошит на более, гм, худосочную женщину. Леди Римии он маловат в груди, да и в бёдрах.

Не думала, что меня можно смутить такой ерундой в такой ситуации, но стало неловко.

— Девушка могла прихватить его для маскировки! — вскинулся Обвинитель, кажется, искренне обиженный происходящим и тем, что он оказался не у дел, а магистр Эйгон поморщился.

— Могла, но отправиться зимой в вещи, которую трудно застегнуть на груди… Нет, это маловероятно. Я знал Викона уже больше сорока лет, хотя мы не общались последние годы. Этот человек имел деньги, но никогда их не копил, и уж конечно же, не оставил бы их этой девушке, несмотря на всю жалость, сочувствие и искреннюю симпатию, которые к ней испытывал. Скорее, деньги получили бы внуки… Но Викону нравилось приукрашивать действительность, так же, как он скрывал истинный характер своих взаимоотношений с леди Римией, он мог и болтать о своих скрытых доходах.

— При чём тут жалость! — буркнул лорд Ликор, но я услышала. — Девушка жила более чем привольно и благополучно, никто ее не обижал, разговоры велись, конечно, всякие, но…

— Вы не всё знаете, но речь сейчас не об этом, лорд. Завещать кольцо было как раз красивым и эффектным жестом, в духе моего друга, тем более, что она напомнила ему… другую леди, женщину времён его юности. А вот деньги — нет.

Но если не деньги, что тогда могло послужить поводом для его убийства? Старые военные тайны? Это была интересная мысль, но я недолго верил в возможность появления мстителей из прошлого, каким-то образом проникнувших в замок и заморочивших голову бедолаге Ригсу. Никому ничего плохого Викон не делал, военные годы не в счёт, ведь военные грехи даже Изначальный не считает грехами, мой друг жил последние годы тишайшей бездеятельной жизнью, разве что познакомил со мной и с учением моего Ордена своего внука, который заинтересовался этим учением и присоединился к нам. Я отношусь к собственной вере с пониманием её душеспасительной и не только важности для всего человечества, но в то же время этот поступок, единственный, мог навлечь на Викона недовольство близкого ему человека.

Тьма сгустилась на миг и развеялась перед глазами. Не мог Авертер сделать этого. Не мог, попросту не мог. Не потому, что он представитель религиозного ордена, конечно же, не было у меня иллюзий по поводу излишней высокоморальности храмовников. А потому что он — это он.

А лорд Содель…? Я ведь и о нём не могла подумать ничего плохого. И до сих пор не могу! Надо признать, в людях я совершенно не разбираюсь. Птичка Римия всю взрослую жизнь прожила в золотой клетке и ничего-то не видела за её пределами…

— Авертер, — как-то неожиданно холодно произнёс магистр Эйгон. Совсем не так, как только что обращался ко мне… Я вцепилась в стол, кажется, даже щепки под ногти впились. — Расскажи.

Казалось, так, как мой лорд поднимался со стула, подчиняясь приказу своего магистра, приговорённые к смерти восходят на эшафот с Железной Гойдой.

Как же мы были похожи. Оба — несвободные. Оба — не могущие выбирать, кого любить. Оба зачем-то добровольно принявшие свой жребий, свой хомут. Оба не питавшие иллюзий.

…так получилось, что за два последних дня я второй раз выслушивала историю лорда Соделя. Несколько иную, сокращённую версию этой истории.

* * *

— Мне было четырнадцать лет, когда однажды вечером я увидел отца с окровавленной мёртвой женщиной на руках, — механическим голосом произнёс Авертер. — У него и раньше были женщины, эта была… Одна из многих. Я был испуган, потому что отец на мой ещё детский взгляд вёл себя странно. Он не пытался позвать на помощь. Гримасу отчаяния я принял за улыбку и долгие годы считал отца убийцей. И рассказать об этом никому не мог. Не хотел, чтобы мать знала.

Леди Кариса даже не повернулась к сыну.

— О чём ты, Аверт? — резко произнёс лорд Ликор. — Что за чушь ты несёшь? Содель никого не убивал, тебе кошмар приснился…

— Лорд Бэкхейм, я попрошу вас не перебивать свидетеля, — вмешался один из судебных помощников.

— Какое отношение имеет эта дурацкая абсурдная клевета к убийству моего отца⁈ Парень чокнулся со своими храмовниками!

— Лорд Бэкхейм, — спокойно отозвался магистр, — Смею вас уверить, что ваш племянник, хоть и весьма расстроен необходимостью публично порочить память своего отца, всё же находится в здравом уме, насчёт чего не может быть никаких сомнений… Тем не менее, ваши эмоции понятны. Вы что-то знаете об этом?

— О чём? О том, что Содель прирезал некую девку? Да быть того не может! Девок у него всегда было много, любил молоденьких, это ни для кого не секрет, но убить! Чушь!

— Повторяю, — спокойно продолжил магистр Эйгон, — вы что-то слышали о смерти молодой девушки в стенах замка Бэкхейм одиннадцать лет назад? Кто-нибудь из вас всех?

Он обвёл глазами присутствующих Бэкхеймов, сжавшихся под его взглядом.

— Мальчишке привиделось! — нервно выкрикнула леди Асгая. — Ликор прав, сон ему дурной приснился, да и всё! Или девчонка порезалась, или упала неловко, а деверь подхватил её на руки да оказал помощь, вот и всё!

— Я думал над этим, — степенно кивнул магистр, — но всё же принял за рабочую гипотезу, что мой ученик не ошибся. Сначала я попробовал отыскать следы девушек, посещавших лорда Соделя в те годы, но не преуспел. Времени много прошло, да и их фамилий никто не помнил, даже слуги. И тогда… Леди Кариса, а вы были в курсе? Несмотря ни на что, вы были женой старшего сына моего друга…

— Пошли вы к дьяволу, — равнодушно сказала леди Кариса, не выкрикнула, а почти прошелестела. — Ненавижу вас и вашего бога. Вы отняли у меня сына. Муж отнял мою счастливую молодость, а вы… Вы отняли мою старость.

— Мама, не надо! — перебил её Авертер. — Прекрати это всё! Ответь, я… я прошу тебя. Ответь мне, ты же знаешь, как мне это важно! Я не говорил тебе, но если бы ты знала, как я хотел с тобой поделиться…

— Знала ли я, что Содель мне изменяет? — непоколебимым равнодушным голосом вымолвила леди Кариса. — Разумеется, я знала. Все были в курсе. Первые лет пять после твоего рождения он ещё пытался это скрывать, но потом… Потом

— Я имел в виду только смерть девушки, — спокойно сказал магистр. — Знали ли вы, что в вашем замке погибла девушка?

Леди раздражённо повела узеньким плечом.

— Ликор прав, это полная чушь. Мой муж был развратным похотливым животным, но он никого не убивал. Он даже собаку бы не пнул без угрозы для собственной жизни. И сук своих грудастых любил и берёг. Берёг. Их-то он берёг. Любил…

Её голос был таким же безжизненным, словно кто-то сминал в кулаке высохший осенний лист в бурое крошево.

— Мама! — Авертер вдруг вскочил со своей скамьи, стремительно обошёл её и опустился на колени перед матерью, схватил её за руки. — Мама, скажи мне, что это неправда! Пожалуйста, мама… Этого просто быть не может! Это же отец её убил, мама⁈

Леди Кариса опустила стеклянный взгляд на сына. По её щекам покатились слезы, и тем более дикой казалась улыбка на худеньком словно бы выцветшем с годами лице. Она гладила сына по рукам и ничего не отвечала. Сейчас леди Кариса виделась мне лет на двадцать старше той высокомерной женщины, некогда предлагавшей затащить в постель её излишне целомудренного сына.

— Гойдел Фируз, — внезапно позвал магистр Эйгон, и незнакомый мне мужчина средних лет, всё ещё терзающий свою несчастную шляпу, торопливо поднялся со скамьи. — Господа, позвольте представить вам гойдела Фируза, впрочем, часть присутствующих, несомненно, его узнает: уже много лет этот достойный человек трудится помощником садовника замка Бэкхейм, верно? Расскажите нам, гойдел… Ничего не бойтесь.

Несчастная шляпа опять заплясала в натруженных руках нового свидетеля.

— Я ничего не знаю… Не знал. Просто помогаю, по мелочи. Когда траву выкосить, когда снег чистить, когда… Когда хозяева чего попросят, сразу делаю, вот и всё, платят-то хорошо, без задержек, обращаются хорошо, не знаю я ничего!

— О чём вас обычно просил лорд Содель?

— О разном, ну, это… За собаками присматривать. Теплицу там построить, леди цветочки любит, ухаживает за цветочками редкими, да.

— Теплица с орхидеями была построена именно одиннадцать лет назад, — теперь Бэкхеймы не пытались перебивать магистра, молчали все, как один. Лорд Авертер так и стоял на коленях перед матерью, а леди Кариса, казалось, вообще не обращала ни на магистра, ни на гойдела ни малейшего внимания, хотя речь, кажется, шла в большей степени уже о ней. — Я выяснил это совершенно случайно, а потом, когда поднимал старые уголовные дела, в которых ни строчки не было о прискорбном происшествии в замке, подумал: если Авертер Бэкхейм прав, где же тело? Куда дел его убийца… кем бы он ни был?

— Кем бы он ни был? — Авертер отвернулся от матери и быстро поднялся на ноги, во все глаза глядя на своего седовласого наставника. — Что вы имеете в виду? Я видел отца, это совершенно точно был он.

— Я имею в виду только то, что следует анализировать факты, а не наши домыслы по их поводу. Факт заключается в том, что ты видел отца с мёртвой девушкой на руках, но не видел самого акта убийства. Я полагаю, что лорд Бэкхейм всё же не совершал злодеяния, он лишь обнаружил окровавленную девушку и поднял её на руки.

— Он улыбался, — голос Авертера было не слышно, его беспомощную отчаянную реплику я буквально прочла по губам.

— Надо полагать, он был поражен, испуган, находился не в себе, а в этом состоянии люди редко управляют собственной мимикой… Так или иначе, гойдел Фируз, вам всё же придётся рассказать всё. Вы обязаны семье Бэкхеймов многим, но сейчас от вашего ответа зависит судьба и свобода ни в чем не виноватой девушки, и не только её. Вы понимаете? Помогите нам установить истину.

Садовник затравленно кивнул. Сказать по правде, я тоже кивнула, заворожённая вкрадчивыми интонациями главы ордена герехтеров. В тот момент я забыла и о неминуемом возвращении в замок Бэкхеймов, и о том, что мы находимся на суде, обо всём, кроме желания узнать правду, какой бы она ни была.

И ещё мне хотелось подойти к Авертеру, обнять его, хоть как-то поддержать. Вот только вряд ли ему в тот момент требовалась моя — да и чья бы то ни было ещё — поддержка. Скорее всего, он мечтал остаться один, проклиная себя за поспешно принятое на веру обвинение, стоившее ему столь многого, хотя… Изначальный, как же мало я его знала! Слишком мало для того, кто занял так много места в моей душе.

— Лорд Бэкхейм обратился к вам за помощью, верно? За особенной помощью. Ему нужно было спрятать тело…

— Я не видел его… её, — прошептал гойдел Фируз. — Не видел лица, она была завёрнута в какие-то тёмные тряпки, но это было человеческое тело, женское тело, потому что свисали волосы, длинные… Я тогда перепугался ужасно, чуть ли в обморок не грохнулся, тогда-то я ещё в домике жил, ну, в саду, прямо там же, тамошний садовник-то ушёл по старости в тот момент, а нового ещё не взяли, ну и…

— Что вам сказал лорд Содель?

— Что произошёл… несчастный случай, мол, взяла девчонка кинжал посмотреть, поскользнулась, вот и… Хозяин так перепуган был, белый, что эти проклятущие орхидеи, которые потом посадили туда, трясся весь от ужаса. Только не несчастный случай это был!

— Почему вы так решили?

— Да горло ей перерезали, — прошептал гойдел Фируз. — Да… Темно было, когда я копал-то, но хозяин светильник притащил, вот. И тряпки эти, плохо замотали тело-то, вот я и увидел, такое не забудешь, да и случайно так по ножу не проедешься. Убили её. Но я хозяина-то прежнего любил, и помогал он мне много раз, жену мою помог вылечить, так что решил я немым прикинуться и глухим, не моего это ума дело, не судья я! Скрывать факт смертоубийства грех, да небольшой, а хозяева со своими грехами сами, без меня разберутся, небось. Если уж леди простила, мне-то чего идти копья зазря ломать⁈

— Леди? — переспросил магистр Эйгон. — Вы имеете в виду леди Карису? А с чего вы взяли, что она простила супруга?

— Так ведь это, — садовник задышал чаще и громче, обернулся на хозяйку, но та по-прежнему игнорировала происходящее. — Вместе они

Авертер опять резко обернулся к матери:

— Так значит, ты всё-таки знала⁈ Ты обо всём знала, ты…

— Лорд Дигаус, — спокойно обратился к безмолвно наблюдающему за происходящим судье магистр Эйгон. — Я узнал об этой истории на исповеди моего ученика несколько лет назад и, как это ни прискорбно, был вынужден нарушить сейчас эту тайну не просто так. Мне больно признаваться в этом, но возможно, я не стал бы ворошить былое, если бы… Я не сразу засомневался в виновности сына своего старого друга, сына, которого знал ещё ребёнком — люди имеют свойство кардинально меняться. Но Аеку Ригсу тоже перерезали горло, и как минимум в этой смерти Содель Бекхейм однозначно не виноват. Совпадение?

— Вы выдвигаете сейчас серьёзные… очень серьёзные обвинения, магистр Трикстер, — медленно проговорил судья Дигаус. — Пока что они не озвучены, тем не менее, они очевидны. Есть ли у вас ещё какие-то доказательства?

— Плащ подходит по размеру, впрочем, я думаю, что это только маленький кусочек мозаики. Как уже говорилось, не буду повторяться, Аека Ригса на участие в преступлении толкнула семейная беда и желание вызволить из-за решётки младшего брата. Для залога требовалась немалая для простого слуги сумма, был внесён аванс, вероятно, от встречи в лесу гойдел Аек ждал получения оставшейся обещанной ему суммы, однако так и не дождался, более того, нашёл свою смерть. Однако я поинтересовался судьбой брата и внезапно выяснил, что Ригс-младший уже на свободе. Кто-то внёс и вторую часть, доброжелатель назвал имя, мужское, явно фальшивое, но так и не показал лица. Тем не менее, гойдел, который принимал залог, обратил внимание на обувь посетителя. Это была женская обувь, весьма изящного размера, как и сам таинственный некто…

— Это не… — начал было судья, а магистр наклонил голову:

— Обвинение леди Карисы в убийстве одной из любовниц её мужа, возможно, случайном, а так же в убийстве свёкра, очевидно преднамеренном и хорошо продуманном, не является моей нынешней целью. В то же время умалчивать об открывшихся мне фактах я более не имею права. Что будет с леди Карисой дальше — решать уже не мне.

— Но каков мотив? — наконец, пришёл в себя Обвинитель, приподнимаясь со своего стула, на котором сидел до этого, как приклеенная марионетка с полуоткрытым ртом. — Мотив леди Айтарус очевиден, возможно, она хотя бы рассчитывала на какое-то наследство лорда Бэкхейма, но леди… леди не нуждалась.

— Я могу только догадываться, — магистр искоса взглянул на Авертера. — Но, возможно, леди сама нам расскажет? Как минимум, мой ученик имеет право знать правду о своём отце… и матери.

Леди Кариса молчала.

— Что ж, нет, так нет. Повторяю, моя задача на сегодня — доказательство полной невиновности леди Римии Айтарус, а с её делом есть ещё несколько непроговорённых моментов, и здесь уже несколько другая история. Я имею в виду рубиновое кольцо.

— Магистр Эйгон! — начал было лорд Ликор, но глава Ордена герехтеров остановил его одним суровым лаконичным жестом:

— Прошу прощения, Ликор, но я не буду молчать. Твой сын поступил мерзко, как тогда, когда забрал кольцо с мёртвого тела собственного деда, так и тогда, когда, поняв, что его манёвр с попыткой его продажи не остался незамеченным, попытался обвинить во всём эту бедную девушку. И ты поступаешь мерзко, прикрывая его ценой её жизни, хотя твоему отпрыску казнь не грозит, максимум — год в Хорренской Подкове, но и это не факт…

— Да как вы смеете! — завизжала леди Асгая. — Как вы…

— Молчать! — резко выкрикнул судья Дигаус, и тишина обрушилась на наши головы, словно таз с ледяной водой.

* * *

Не знаю, как я досидела до конца судебного заседания. Как досидел, точнее, достоял Авертер, невыносимо бледный, застывший на месте каменным изваянием. Леди Асгая замолчала только когда к ней подошли двое служителей, явно намеревавшиеся вывести скандальную свидетельницу прочь из зала.

Лавтур закрыл лицо ладонями и не убирал их до самого конца, хотя на вопросы всё же отвечал, плаксиво, как ребёнок, уверенный, что ему всё равно в итоге простят любые прегрешения, просто потому, что он такой замечательный.

Слишком ярко накрашенная гойда, о которой я успела забыть, оказалась работницей некоего столичного борделя, одной из тех, к кому иногда захаживал неугомонный Лавтур. Возможно, это была та самая знакомая сестры Лиоки, как знать… Уставившись на магистра Эйгона, очевидно, для моральной поддержки, гойда Тива рассказала, что молодой лорд, её постоянный клиент, пообещал ей неплохое вознаграждение за помощь в продаже кольца: самому ему явно не хотелось мелькать в тех криминальных местечках, о которых ему в силу благородства и знатности и знать-то было не положено. Наивная девчонка, всего год как приехавшая в Хоррен из провинции, жадная до лёгкой добычи, согласилась — и только чудом умудрилась сбежать от полицейской облавы, после чего пыл её существенно поугас, и в обмен на покровительство ордена герехтеров гойда Тива с радостью закладывала своего неблагонадёжного клиента: не просто отдал ей кольцо, но и честно разболтал, что действительно зашёл в тот чёрный день к деду, настропалённый навязчивыми просьбами матери, переживавшей, что наследство достанется более общительному старшему внуку… Впрочем, просьбы могли бы и не подействовать, если бы не неприятный карточный проигрыш, случившийся аккурат за несколько дней до печального события. После дня рождения матери Лавтур набрался — в прямом и переносном смысле — смелости и двинулся к деду, но нашёл его уже мёртвым. В ужасе попытался нащупать пульс на шее, но вместо этого обнаружил кольцо. После чего решил, что деду колечко уже без надобности, а вот ему, Лавтуру, оно очень даже пригодится…

К сожалению — хотя в тот момент мне было совершенно не до этих сожалений — желание Лавтура подставить меня было очевидным. Если на выбор исполнительницы для продажи украшения мог ещё повлиять случай, и её схожесть со мной была не более чем совпадением, то попадание кольца в мою комнату явно было следствием обиды младшего Бэкхейма на ссору с Мариссой и понимания, что от украшения так просто не избавиться. Так или иначе, но кольцо оказалось у меня. Впрочем, Лавтур, в итоге разрыдавшийся у матери на плече, до последнего отрицал своё участие в таинственном перемещении кольца из его покоев в мою подушку. Лавтур рыдал, так и не открывая глаз, леди Асгая вторила ему, всхлипывая и поскуливая, судья потихоньку багровел: суд превращался в фарс, а я думала о последнем «прости» лорда Ликора. Возможно — да нет, я была почти уверена! — что отец или мать Лавтура

Вряд ли я теперь узнаю, как было на самом деле. Да и так ли важно мне будет это знать? Но от мысли, что мне придётся вернуться в замок и делить постель с Ликором, Лавтуром, возможно, Мизертом, меня мутило едва ли не больше, чем от криков и визгов. Вернуться туда…

Лавтур и леди Асгая покинули зал заседаний в сопровождении судебного помощника. Маловероятно, что за кражу кольца собственного деда у сына лорда Ликора будут серьёзные неприятности, та же Хорренская Подкова с удовольствием выпускает своих подопечных под солидные денежные залоги. Однако на лице у леди Асгаи была поистине мировая скорбь и мука. Я торопливо отвернулась, не желая встречаться с ней взглядом.

На это у меня будет ещё пятнадцать долгих, поистине бесконечных лет.

Судья вытер вспотевший лоб — вряд ли его можно было напугать истериками, но и лёгкими последние разговоры назвать было нельзя.

Авертер, казалось, вообще ничего не слышал. Обнять его, подойти к нему хотелось безумно, и я сцепила руки на груди.

Стоило двери закрыться за леди Асгаей и её сыном, как наступила тишина, долгожданная, словно дождь после мучительной затянувшейся засухи.

— Кариса! — подал голос лорд Ликор — тот от разоблачения сына вроде бы и не расстроился, даже наоборот, воспрял. — Кариса, отца-то за что? Я могу понять… не оправдать, но понять, что ту девку ты… но отец! Он всегда к тебе хорошо относился, и к Аверту…

— Он отнял у меня сына, — глухо сказала леди Кариса, и я вздрогнула, потому что не ожидала, что она ответит. Никто не ожидал. Авертер повернулся к ней, но на этот раз на колени не падал, просто смотрел на неё. — Познакомил его с этим храмовником. Лишил меня сына, внуков! Я приходила к нему, просила повлиять на мальчика, отговорить его, а он… он в лицо мне улыбался! Говорил, мол, что я понимаю, что ему так будет лучше, что ребёнок сам должен сделать выбор. Выбор! Разве это выбор — бродить среди сумасшедших кастрированных фанатиков в этих бабских рясах⁈ Нёс какой-то бред, по поводу тому, что должен этому… И он так, видите ли, возвращает некий долг! Собственным внуком! Я просила, я на коленях перед ним стояла, чтобы он повлиял… меня-то сын давно уже не слушает! Но нет. Сказал ещё, что завещает все свои сбережения этому проклятому Ордену! Я не могла этого вынести. Нет, что угодно, только не это.

— Мама…

— Что «мама»⁈ — леди Кариса обернулась к сыну. — Я делала это всё ради тебя. Только ради тебя! Они все хотели тебя забрать. Та девка… я не хотела её убивать, но та наглая мерзкая девка, которую твой отец притащил к нам в дом… Я столкнулась с ней вечером, полуголой и пьяной. Приказала убираться прочь — в конце концов, это был и мой замок, мой дом, и я не могла позволить такого вопиющего отношения… А она расхохоталась и сказала, что никуда не уйдёт, что я ей не указ. Что мой муж будет делать то, что она ему скажет, а не я. И я терпела, как всегда, терпела, сцепив зубы, и молчала, но потом она сказала, какой хорошенький у меня сынок, и что она научит его… Пьяная потаскуха издевалась надо мной, говорила о моём сыне своим поганым ртом такие грязные мерзкие вещи… На столе стояло блюдо с фруктами, а на нём лежал кухонный нож. Сама не знаю, как у меня получилось. Потом откуда-то взялся Содель. Схватил потаскуху на руки, заорал, чтобы я убиралась прочь… Я! Однако чуть позже он одумался.

Леди Кариса помолчала, встала и подошла к сыну. Обняла его за плечи — Авертер отшатнулся, но не стал стряхивать её руки с себя.

— Содель тогда единственный раз поступил, как мужчина. Сделал так, что никто ничего не узнал. Если бы я только знала, что ты его видел, если бы… Я думала, конечно, что твоё отношение к отцу связано с его развратным поведением, но и представить себе не могла, что ты видел… Нет, я не хотела, чтобы сын ненавидел отца, несмотря ни на что, он был хорошим отцом, хотя и отвратительным мужем. Несколько лет после того случая Содель держался, но потом увидел эту… — леди Кариса махнула в мою сторону рукой, — и сорвался. Но что-то умерло и в моей душе, и мне стало уже почти всё равно. Орхидеи над могилой той девки росли так пышно, а вот моя душа завяла. Мне стало плевать на себя и Соделя с его новой подстилкой, мне было даже жаль её немного. Но ты, Аверт! Я жила только мыслями о тебе. Что ты одумаешься, возьмёшься за ум… Представляла твоё счастье, твоих деток. Даже девке этой предложила тебя соблазнить, подумала, может, мужчинам без этого нельзя… А она отказалась. Можно подумать, нашлась тут одна гордая подстилка! И Викон… к счастью, он ничего не завещал этим тварям в рясах. Ненавижу их и бога их ненавижу! Они забирают наших детей, они лишают нас будущего…

Тишина снова окутала собой зал суда, как промозглый, влажный и густой туман — осенние пожухлые поля.

— А папа? — тихий голос Авертера было слышно всем присутствующим. — Отца тоже ты…?

Леди Кариса вдруг тряхнула головой, словно сбрасывая морок, и посмотрела на сына, который был выше её на голову. Улыбнулась, рассеянно и чуточку снисходительно, так, как улыбается взрослый ребёнку, испугавшемуся чего-то совершенно невинного и пустякового: гуся или метлы.

— Конечно, нет. Я никогда бы такого не сделала. Я очень любила папу, и тебя люблю. То, что я сделала, я сделала из любви к вам. Тот слуга… он начал угрожать, что всё расскажет, начал требовать ещё денег, ради нашего покоя пришлось расправиться и с ним. Плащ, конечно, надо было закопать, да что уж теперь говорить. Ну же, Аверт, улыбнись. Всё будет хорошо, милый. Всё будет хорошо. Не грусти. Я буду с тобой, даже если… Прости меня.

* * *

Казалось, целую вечность спустя — нескончаемую вечность, оставшуюся каким-то невнятным белым шумом в моей голове, леди Кариса с двумя полицейскими агентами вышла из зала суда, такая же спокойная и безмятежная, как всегда. Авертер двинулся вслед за ней, а мне хотелось побежать за ним, но… но я не могла. И когда судья Дигаус словно через силу произнёс:

— Леди Римия Айтарус, вы свободны, — мне захотелось закричать, завыть в голос.

Свободна? Я⁈

Лорд Ликор грузно выбрался со своего ряда и остановился рядом со мной. Собственно, в зале суда не осталось никого, кроме нас троих — меня, хозяина и магистра Эйгона, несколько суетящихся по углам полицейских служащих были не в счёт.

— Идём, Римия, — бросил мне лорд Ликор. — Дома обо всём поговорим.

— Подожди, — внезапно вмешался магистр. — Ликор, послушай меня. Отпусти девочку. Разорви её контракт, я по-хорошему тебя прошу, как… Викон бы сказал тебе это же, если бы мог, поверь мне. Отпусти девочку, с неё хватит.

— Вы уничтожили сегодня мою семью, — несколько невпопад ответил лорд Ликор. Он казался постаревшим лет на десять, не меньше.

— Она сама себя уничтожила. Отпусти девочку. Она тут не при чём.

Лорд Ликор взглянул мне в глаза нечитаемым сумрачным взглядом. Секунда ожидания тянулась долго, слишком долго.

— Нет.

— Что ж… Тогда дай мне сказать ей кое-что напоследок. Разрушилась семья или нет, а убийцу твоего отца и, возможно, брата я нашёл, разве нет?

Хозяин снова помолчал, тяжело, устало, потом, не говоря ни слова, двинулся к выходу из зала суда.

— Как ты, девочка?

Я едва сдержала нервный смешок.

— Прости, что ничего не сказал тебе заранее, я определился со всем только в самый последний момент.

Почему он вообще что-то мне объясняет и извиняется передо мной?

— Да я-то что, — глухо ответила я. — Но Ав… лорд Авертер, почему он присутствовал здесь сегодня? Ему-то вы могли сказать? Каково ему было узнать вот так вот обо всём⁈

Магистр Эйгон вздохнул. В один миг он перестал казаться мне грозным всемогущим колдуном, я увидела перед собой просто старого, донельзя уставшего человека.

— Авертеру нужно было это услышать. Он должен был узнать всё, прежде чем принять окончательное решение. И он не уже не ребёнок. Жизнь бывает жестока и порой отнимает у нас самое светлое, самое родное. Проживая это, мы становимся сильнее. Или окончательно сдаёмся, но это необходимый этап становления мужчины.

— Окончательное решение? — переспросила я.

— Авертер не знал всю правду о матери, но по поводу завещания Викона я ему рассказал — вчера вечером мы встретились в резиденции Ордена и поговорили. Уж слишком этот не в меру беспокойный юноша тревожился об исходе дела. И что ты думаешь? Сегодня утром Авертер сказал мне, что собирается покинуть Орден и официально стать главой рода Бэкхейм, — несмотря на усталость, взгляд магистра из-под густых бровей оставался цепким, въедливым. — Поэтому, думаю, тебе не стоит огорчаться по поводу решения упрямца Ликора. Во всяком случае, для тебя эта история будет иметь счастливый финал. Авертер разорвёт контракт.

Сказав это, магистр чуть склонил голову и наблюдал за мной.

— Нет… — мысли заметались в моей голове, отчаянно, дико. — Нет, это неправильно, так не должно быть! Ав… лорд Авертер не хотел становиться главой рода, он хотел оставаться в Ордене, это неправильно! Откажите ему, вы же должны ему отказать! Вы же сами понимаете, что это спонтанное решение, что он пожалеет…

— Я понимаю даже больше, чем нужно, девочка. И могу сделать правильные выводы, если вижу, что мужчина жертвует ради женщины своей судьбой.

— Он не виноват, — торопливо сказала я. — В этом нет его вины, это только я виновата, прошу вас, не осуждайте его, он не виноват! И эти жертвы мне не нужны.

— Не нужны? Вернёшься в замок Бэкхейм и будешь продолжать обслуживать людей, которые предали тебя? Которые были готовы тобой откупиться? Продолжать вести унизительный и постыдный образ жизни, который совершенно тебе не подходит? — в голосе магистра зазвучала ледяная сталь, и я поёжилась.

Нет, возвращаться я не хотела, хотя — не ценой жертвы Авертера. Эта любовь — моя, и жертвы должны быть мои, только мои. А он за неё страдать не должен. Возможно, после суда его мнение изменится. Но рисковать я не хочу. И в то же время сейчас я собираюсь именно рискнуть. Это мой единственный шанс.

— Магистр Эйгон, послушайте… Мне не к кому обратиться, кроме вас, — я зажмурилась, а потом всё-таки сказала. — Я от всей души благодарна вам за то, что вы для меня сделали. Мне нечем вас отблагодарить, более того, я обращаюсь к вам с ещё одной просьбой. У меня есть кое-какая информация. Очень ценная информация. Я… я расшифровала письма Изумрудной принцессы. Лорд Викон получал их от Мирии Ирталийской, верно? Одно письмо, последнее, я от вас скрыла, без него ответ не сложится. Так вот, я хочу продать полученные сведения. Помогите мне. В последний раз. Пожалуйста.

— Ещё одно письмо? Продать сведения? Это любопытно, Римия из Римия. Ты хочешь продать её… мне?

— Нет, конечно, — я даже фыркнула от неожиданности. — Королю.

— Ещё интереснее. Что ж, я слушаю. Но у меня есть условие — за такое серьёзное посредничество я всё же попрошу тебя дать мне это последнее письмо прочитать.

— Магистр Эйгон… В письмах принцессы Мирии были зашифрованы координаты магических источников Смутной Пустоши. Координаты, глубина залегания и насыщенность. Если я что-то понимаю, это самые богатые источники из существующих ныне. Как вы думаете, стоит эта информация девяноста тысяч золотых хорров?

Глава 66

Я смотрю на бежевую, чуть потрескавшуюся от времени стену прямо перед собой, судорожно вцепившись ладонями в край стола. Во рту пересохло настолько, что больно языком ворочать.

«Звяк» — раздаётся едва уловимый на слух металлический звук, тень звука, с которым падает на столешницу небольшое колечко литой серёжки с маленьким цветным камушком.

Но для меня этот звук настолько оглушающе громок, что, кажется, вот-вот кровь из ушей пойдёт.

«Звяк» — ещё одна. И ещё.

У магических артефактов подчинения нет застёжек, снять их самостоятельно невозможно. Сама по себе процедура снятия безболезненна, но неприятна, словно кто-то тянет то ли жилы, то ли сосуды, вшитую в кожу шёлковую острую нить. Всей душой я хочу избавиться от этой связи, с которой почти что сроднилось моё тело.

Ноги подкашиваются, но на самом деле это только моё волнение. Каждый миг чудится, что кто-то зайдёт,

Слишком легко и слишком быстро. Не верю.

…Такая тяжелая, словно после долгого сна в душном помещении, голова дёргается на очередной кочке. Кочке? Мы в экипаже? Да, именно так, трясёт слишком сильно, и я зажмуриваюсь, не желая признавать действительность.

Это сон. Конечно же, только сон — и не больше. А рука сама собой тянется к уху. В чудеса я не верю, особенно в те чудеса, что касаются моей жизни. Пальцы застывают в миллиметре от мочки, и я с трудом балансирую на пороге немыслимой надежды — и невыразимого разочарования.

* * *

Только-только озвучив магистру Эйгону своё предложение продать — продать, упаси Изначальный, и не кому-то там, а Его Величеству! — данные, полученные мною из писем Изумрудной принцессы, я тут же захотела вернуть свои слова обратно. Кто будет меня слушать, кто мне поверит⁈ Проверка этих данных займёт немалое время и чревата международным конфликтом, не больше и не меньше! И я, проклиная свою наивность, замолчала, сжала зубы, чтобы ещё какая-нибудь глупость не вырвалась. Может быть, глава Ордена герехтеров и проникся ко мне симпатией, совершенно не объяснимой никакими логическими доводами, но не настолько, чтобы возиться с моими гениальными догадками, которые любому здравомыслящему человеку покажутся детской фантазией.

Магистр Эйгон тем временем смотрел на меня. Задумчиво, даже несколько печально улыбнулся.

— Вот значит, как…

— Вы мне не верите? — спросила я, уже ни на что особенно не надеясь и не стремясь доказывать свою правоту. Терпение ожидающего меня лорда Ликора могло вот-вот лопнуть, и тогда…

— Разумеется, верю, девочка. Такая информация стоит куда дороже, чем свобода одной хорренхайской птички. Да только ты и сама понимаешь, что даже моей протеже ни Его Величество, ни его уважаемые министры и ближайшие доверенные помощники так просто и так быстро личную аудиенцию не назначат, тем более, что как только ты выдашь данные, никто уже ничего за них не заплатит, а если не выдашь — никто не сможет ничего проверить. Это очень важная информация… и это большая политика, леди Римия. В поисках, разработке и освоении магических источников задействовано множество людей, огромная неповоротливая бюрократическая махина. Кроме того, любой серьёзный человек потребует указать надёжный источник информации. К сожалению, личные письма без подписи и печати таковым считаться не могут, любой почерк можно подделать.

— Да, — быстро сказала я. — Да, вы правы. С моей стороны это было глупо, очень глупо предлагать подобное. Простите, я погорячилась… Спасибо вам за всё. Разумеется, вы можете прочитать последнее письмо, если вам этого хочется. Я оставила его… лорду Авертеру перед отъездом.

Никогда я не смогу спокойно произносить это имя. Главное, не думать о том, что он делает, что чувствует сейчас. Нельзя даже задумываться, иначе я попросту не смогу завершить разговор с магистром.

— Тогда что же ты будешь делать, Римия из Римия? — почти с любопытством продолжил магистр Эйгон.

Что я буду делать? Есть ли у меня выбор? Был ли он у меня когда-либо вообще по-настоящему?

Я возвращаюсь в замок Бэкхейм, пора уже принять это окончательно и перестать брыкаться. К лорду Ликору, который был готов отправить меня на казнь вместо своего сына. Конечно, сын и женщина для утех — понятия несравнимые, что тут скажешь. Я возвращаюсь к Лавтуру, которого, конечно, ни в какую тюрьму не посадят. Сколько лет он ещё будет бестолково слоняться по фамильному замку, то и дело посещая бордельных девиц, а в промежутках тиская меня, как щенок — тряпичную утку? К лорду Мизерту, который, излечившись, не преминет навестить меня, источник всех своих последних бед.

И всё-таки я жила так четыре года, и даже не мыслила о том, что всё может быть иначе.

Если бы не Авертер…

— У меня нет выбора, — сказала я. — Но лорд Авертер не должен становиться заложником моих ошибок. Я сама не смогу поговорить с ним, но вы… он уважает и ценит вас. Прислушивается к вам. И не станет совершать непоправимое. Потому что ответственность за свои поступки должна нести я сама.

— Ты так думаешь? Что ж… — магистр опустился на один из стульев, вынуждая меня присесть рядом. — А если бы тебе не нужно было возвращаться в замок Бэкхеймов, чем бы ты занялась? Ведь ты не хочешь туда возвращаться, верно? Многие мечтали бы о твоей участи, даже несмотря на то, что Изначальный повелел своей пастве заключать брачные союзы, поддерживать друг друга, как правая и левая рука, осуждая праздное прелюбодеяние и измены… И всё же это комфортная и безбедная жизнь, верно?

— Не хочу. А что по поводу того, чего бы я хотела… Не знаю, — ответила я. — Сказать по правде, я очень плохо знаю жизнь, магистр Эйгон. У меня никогда не было работы, я имею в виду — нормальной работы, такой, где я бы уставала, но не чувствовала бы себя вещью и приносила бы какую-то пользу. По сути, я почти ничего не умею, не имею никаких талантов и способностей и мало что знаю. Я хотела бы выучить ирталийский язык, повидать мир, а ещё — помогать людям, а ещё я очень люблю считать и разгадывать ребусы, но, пожалуй, на этом всё. У меня никогда не было своего дома, дома, куда мне бы хотелось вернуться после отсутствия… здорово было бы жить в таком доме. Завести друзей, которые не считали бы себя моими слугами или хозяевами. Семьи как таковой у меня тоже не было. Родителей не вернёшь, но я хотела бы узнать, что такое семья. Дети. Правда, не уверена, что у меня получилось бы хорошо ладить с детьми, но кто знает.

— Хорошие мечты. А как же Авертер, Римия?

Я закрываю глаза. Конечно, он не слепой, он всё давно уже увидел и понял, этот высокопоставленный хитроумный маг, неожиданно пожелавший принять участие в моей судьбе в роли этакого доброго волшебника — возможно, не без подвоха, который я пока не разгадала. И глупо отрицать сейчас очевидное, но как же не хочется делать ситуацию Авертера ещё более сложной, чем она есть!

— Лорд Авертер очень хороший человек,

— Твоя? Ты-то в чём виновата, девочка? Не ты же давала клятву.

— Верно, но… Но не всё в нашей жизни исчерпывается клятвами и контрактами, особенно такого рода поступки. Ответственность несёт тот, кто делает первый шаг. Тот, кто любит. Он меня не любит, магистр Эйгон. Если лорд Авертер откажется от своего пути ради меня, он не будет счастлив. Он меня возненавидит — и себя заодно. Разбираться с отчётами о тратах в замке и прочее не его стезя. Жаль, что я не поняла этого раньше.

— Это ты так решила — или он так сам тебе сказал? Знаешь, решать за других иногда бывает очень опасно. Это может разрушить жизнь, Римия.

Я поднялась.

— Будущее знает один Изначальный, и только он умеет читать чужие души. И тем не менее… я надеюсь на вашу мудрость и милосердие. Прощайте. И спасибо ещё раз за всё.

Магистр ничего не ответил и поднялся тоже. Мы вышли на крыльцо здания Хорренского западного суда — трёхэтажного каменного здания, совершенно невыразительного на первый взгляд. Уличные магические светильники вспыхнули чуть ярче, тёплым жёлтым светом, реагируя на новое движение. При виде объёмной неподвижной фигуры лорда Ликора меня непроизвольно затрясло, но я постаралась идти ровно и твёрдо. Экипаж с гербом Бэкхеймов стоял неподалёку, скучающий кучер разглядывал тёмное вечернее небо.

Было холодно. Я вдруг поняла, что так и не надела манто, которое мне выдали после судебного вердикта, так и сжимаю его в руках, а воздух, несмотря на наступившую по календарю весну, ещё по-зимнему колючий, стылый. Интересно, куда подевались леди Асгая и Лавтур? Впрочем, какая разница. Где бы они ни были сейчас, в самое ближайшее время мы всё равно окажемся под одной крышей.

— Ликор! — позвал магистр Эйгон из-за моей спины. — В последний раз тебе говорю, отпусти девочку…

Встав рядом с хозяином, я задрала голову и тоже, как кучер, уставилась в небо. Медленно-медленно в воздухе закружились крошечные снежинки. Стали падать мне на лицо.

— Оденься, дура, замёрзнешь, — буркнул лорд Ликор, вытащил из моих рук манто и накинул на плечи. Сжал предплечья, повернул к себе. Стоял так минут пять, не меньше, разглядывая меня — ненакрашенную, непричёсанную. Я даже изнутри чувствовала себя поблекшей, потускневшей, словно застарелый медный хорр. А старший хозяин отчего-то глядел на меня так, словно… не замечал этого всего. Странный взгляд.

* * *

…Голова, такая тяжелая, словно после долгого сна в душном помещении, дёргается на очередной кочке. Мы в экипаже. Да, именно так. Я заснула, а теперь вот пришла в себя и никак не могу разобрать, что сон, а что явь. Балансирую где-то посередине.

Экипаж подскакивает на очередном ухабе, и моя зависшая в воздухе рука касается уха.

Я распахиваю глаза, моргаю — понимаю, что лорда Ликора рядом со мною нет. И уже никогда не будет, в голове до сих пор отдаются его последние слова, сердитые, какие-то смятые и горькие: слова прощания. Не знаю, что заставило его внезапно переменить мнение, не знаю, как этот насквозь прагматичный, циничный и прожжёный жизнью человек оказался способен на подобный жест, подобный поступок. Вряд ли сострадание руководило им… Может быть, вина? Я не знаю.

Пальцы уже уверенней гладят ушную раковину, сжимают мягкую мочку без каких-либо серёжек или даже намёков на дырочки в нежной коже, а память возвращается толчками, спазмами. Ночь в хорренской гостинице, которую снял для меня лорд Ликор. Наша последняя встреча на следующий день в Хоррене перед окончательным разрывом магического контракта. Посещение банка, в котором у меня был открыт личный счёт. Последующий разговор с магистром Эйгоном, разговор, после которого я и оказалась здесь.

Отдёргиваю шторку — и вижу за окном совершенно незнакомый пейзаж. Откидываюсь на сидение и улыбаюсь в пустоту.

А потом плачу. Рыдаю там, что сотрясаются стенки повозки.

Смеюсь, зажимая рот кулаком, а потом снова плачу, тихонько, чтобы не напугать возницу, пока экипаж увозит меня всё дальше и дальше, в будущее, которого я страшусь, о котором мечтаю, прочь от прошлого. Леди Римии, женщины для утех семьи Бэкхейм, больше нет, все её вещи остались в комнате на втором этаже, их судьба совершенно меня не волновала, по сути, мне-нынешней они не принадлежали. Есть просто гойда Римия, не больше, но и не меньше, уезжающая неведомо куда — бумажка с адресом была передана магистром Эйгоном кучеру, мне она ни о чём не говорила — прочь от замка Бэкхеймов в какую-то новую, совершенно иную жизнь.

Глава 67

/одиннадцать с лишним солнечных фаз спустя/

Солнечный свет проникает через колышущиеся на окне занавески, и я сонно, лениво щурюсь. Ещё очень рано, но непоседливые птицы щебечут так, словно им за это заплатили. Поднимаюсь, заправляю кровать, причёсываюсь, одеваюсь. Тихонько продумываю, прокручиваю в голове план грядущего дня, не слишком-то отличающийся от вчерашнего. Эти простые монотонные каждодневные действия, движения рук, встряхивающих одеяло, проводящих деревянным гребнем по волосам, успокаивают, но одновременно где-то в глубине души я всё ещё не перестаю удивляться им и вспоминать прежнюю беззаботную праздную Римию, жившую в роскоши, но бесконечно несчастную.

Новая жизнь, в которой я принадлежала только себе самой, оказалась одновременно удивительной, полной каких-то необыкновенных ежедневных открытий — и в то же время далась мне гораздо сложнее, чем я думала. Пожалуй, прошло не меньше шести солнечных фаз, прежде чем я перестала вздрагивать от оклика, перестала ожидать лёгких шагов Лиоки, её стука в дверь, предвкушения омерзительного привкуса целительского зелья — как оказалось, я немного скучала даже по нему.

Было так трудно привыкнуть к тому, как много времени и сил уходит на поддержания в

— И шить не умеешь? — с искренним изумлением переспрашивала гойда Самилла, полная, румяная, как свежеиспечённая булочка, женщина, многодетная мать, а по совместительству — помощница по хозяйству в приюте святого Арлекса, несмотря на расплывшуюся от возраста и родов фигуру, юркая и неутомимая. За день она успевала перемыть всё, что попадалось ей в руки, помочь поварихе, а заодно и посплетничать о каких-то общих знакомых, а также подшивать постоянно рвущуюся на наших питомцах одежду, заглядывать на приютское хозяйство к курам, коровам и кроликам, а вечером — заботиться о многочисленном собственном потомстве, которое, впрочем, день-деньской крутилось на нашем дворе. Мне оставалось только восхищенно и чуточку завистливо хлопать глазами.

— Как же ты замужем-то жила⁈ Чем занималась?

— Богатый дом… был, — с трудом отвечаю я. Напросилась помочь в свободное время — и вот, сижу с иголкой и ниткой, только пальцы колю. — Особо ничего и не делала.

— Странно, голова-то у тебя светлая, — качает головой гойда Самилла. — Ох, бедолага. А ну-ка, смотри, как надо…

Но ещё больше секретов скрывало моё собственное тело, тело, которое я всегда воспринимала отвлечённо, отстранённо, словно красивую хрупкую вещицу, вазу или фигурку-безделушку, данную мне во временное пользование строгим придирчивым владельцем. Оно оказалось куда более строптивым: волосы путались от самоварного дешёвого мыла, то и дело на прежде идеально гладкой коже предательски прорастали какие-то волоски, ногти подпиливать тоже приходилось самой, как и следить, безрезультатно, увы, чтобы тонкая кожа вокруг них не лохматилась цыпками. Без хитрых зелий целительницы Сантимы женские дни продолжались не один день, а зачастую все пять, и в это время у меня ныли ноги и болел живот. Я вообще не умела болеть, даже в детстве болячки и хвори, как правило, обходили меня стороной, а в замке Бэкхеймов к моим услугам всегда была опытная целительница с доступам к самым лучшим из известных средств. Здесь же целитель был по макушку и выше занят лечением детей, как и от тех болячек, с которыми их доставляли в Арлекс, так и от регулярно получаемых уже в наших стенах царапин, синяков, ссадин и прочих мелких бытовых травм непоседливых, дерзких и отчаянных созданий Изначального, так что взрослые, пока совсем не припечёт, предпочитали лечиться своими средствами. Первым делом, посетив Врантон, я закупилась не только одеждой и средствами для ухода за собой, но и разными травками и отварами. Впрочем, это не спасало от ноющей боли в мышцах после особо напряженных дней, ежефазных болей и прочего. О, ужас, этот насморк! Кажется, я на суде, ожидая приговора, так не мучилась, как с заложенным носом.

И всё же эта новая жизнь была прекрасна, и я не жалела, совершенно не жалела… ни о чём, кроме, разумеется одного. Но я сделала выбор, приняла решение, и более мне не оставалось ничего, кроме как день за днём, фаза за фазой, вырывать из себя воспоминания, скорее горькие, нежели радостные, как терпкий запах полыни. Вот только почему-то ароматы моих изысканных духов, оставшихся на полочке купленного для меня Соделем Бэкхеймом секретера, забылись раз и навсегда, а запах полыни преследовал меня постоянно — и в учебных классах, и в собственной комнате, зимой и даже во сне. И, сворачиваясь клубком на постели — не самой мягкой, под одеялом — не самым тёплым, я понимала, насколько всё это не важно, всё равно «то самое», то самое — самое важное, нельзя было купить ни за какие деньги. Контрабандой пронесённые в сны воспоминания о своей единственной обречённой на неудачу любви, о поцелуях и ласках, выпрошенных, вымоленных у судьбы, отдавали полынным привкусом горечи во рту, в уголках глаз. Мне оставалось только надеяться, что со временем они поблекнут, а потом и вовсе растают без следа, и я перестану ждать того, кого никогда уже не увижу.

Магистр Эйгон приезжал ко мне несколько раз, а ещё — писал, но во время эти коротких, деловых по сути встреч, в его ёмких сухих письмам об Авертере Бэкхейме не было сказано ни слова. И я молчала, не поднимая больную для себя тему. А где-то полгода спустя, когда мне исполнилось двадцать три года, твёрдо сказала себе, что новую жизнь надо начинать по-настоящему. Я получила работу и многое другое, о чём говорила когда-то магистру, не очень-то веря в то, что мои мечты могут сбыться, но вот о создании семьи, о браке и детях, речь пока не шла. Вокруг меня было не так уж много мужчин, но один из них, учитель словесности, гойдел Самук Грай, был со мной так любезен с самого начала… Хороший человек, приятный на вид мужчина старше меня лет на десять, бездетный вдовец. Разумеется, прошлого моего он не знал, я, недолго думая, тоже представилась вдовой — в чём-то это было даже похоже на правду. Обманывать было неприятно, но и чувствовать себя изгоем на новом месте не хотелось. Невольно я снова и снова вспоминала тот момент, когда мы сидели с Авертером в камере, обнявшись, и рассказывали друг другу самое светлое и самое страшное, его руки, мягко поглаживающие меня на спине и ничем не объяснимую уверенность в том, что я могу доверять ему целиком и полностью, обнажиться не только внешне, легко и привычно, но и внутренне.

Я не решилась тогда спросить его о том, что он мог бы счесть «самым

С гойделом Самуком Граем откровенничать и обнажаться не хотелось, но он казался хорошим человеком, скромным и неглупым, и в его почти робких взглядах на меня сквозило благоговение. Он радостно бросался помогать новенькой по любому поводу, то и дело дарил небольшие подарки и ухаживал с подкупающей деликатностью, не реже раза в неделю приглашая меня то на врантоновскую ярмарку, то на прогулку по лесу до маленькой юркой речки, не имеющей даже названия. Сначала я воспринимала эти ухаживания настороженно, но, оказавшись несколько раз наедине со своим новым поклонником, немного расслабилась — очевидно, если ты считаешься приличной женщиной и рядом с тобой просто порядочный мужчина, всё происходит немного иначе, чем я привыкла. Мой насыщенный жизненный опыт оказался довольно однобоким — и это было одним из самых приятных открытий. Постепенно коллеги по приюту святого Арлекса начали весьма недвусмысленно намекать, что не стоит упускать такого хорошего, интеллигентного — совсем как ты, гойда Римия! — мужчину. Сначала я просто улыбалась, делала вид, что смущаюсь от этих разговоров, но раз за разом они повторялись, и вот, спустя почти одиннадцать солнечных фаз после нашего с Самуком знакомства, я вдруг подумала, что стоит попробовать. Подумала без особой эйфории, но уже почти и без сожаления. Отпросилась пораньше к себе, отговорившись головной болью, упала на кровать и задумалась, вспоминая, проживая заново всё случившееся.

В приюте святого Арлекса я оказалась, разумеется, не без участия магистра Эйгона. Из зала ведомства магического учёта лорд Ликор ушёл, не прощаясь и не оборачиваясь, и я не стала его окликать, хотя — каюсь — в какой-то момент захотелось. Когда я вышла на улицу, жмурясь от внезапно слепящего холодного солнечного света, меня там ждал только глава ордена герехтеров, за пару дней неожиданно ставший из совершенно чужого человека одной из самых значимых фигур в моей бестолковой жизни.

Лорд Ликор привёз мои документы, в связи с чем я смогла забрать накопленные за пять лет службы деньги из банка, сумма была неплохая, но для покупки дома явно недостаточная. Я замерла на пороге, ощущая себя бесконечно беспомощной, а магистр Эйгон негромко сказал:

— Молодая, красивая и одинокая женщина многим рискует, Римия.

Я прикусила губу, останавливая рвущийся быть проговоренным вслух вопрос.

— Что-нибудь придумаю, — первым делом вспомнила про данное в сердцах отчиму обещание вернуть дом матери. Я о нём не забыла, но сначала стоило найти крышу над головой на первое время и какой-то дополнительный источник дохода. — Прежде всего, надо снять комнату, а потом…

— Хочу предложить тебе работу.

Я изумлённо приподняла брови.

— Разве в Ордене могут работать женщины?

— Почему обязательно в Ордене? Область влияния и покровительства герехтеров велика, мы оказываем всестороннее содействие различным организациям и учреждениям на территории Хорренхая, а иногда и за его пределами. Опасность нарваться на недобросовестного человека велика, и обмануть могут, и… обидеть.

— Магистр Эйгон… — мне было очень и очень неловко принимать помощь этого человека, не понимая, на чём она основана. Несмотря на всю свою неопытность и наивность, в бескорыстную симпатию я не верила. Его солидный, даже преклонный возраст не предполагал личного мужского интереса, а вообразить другие причины у меня не хватало фантазии. — Вы уже очень многое для меня сделали, а мне совершенно нечем вас отблагодарить. Это неправильно

— А вы за меня помолитесь, — очень серьёзно ответил он. Эти же самые слова, только с совершенно иной интонацией, я говорила Авертеру во время одной из наших ссор, и какая-то и без того болезненно натянутая внутри нить натянулась ещё сильнее. — Речь сейчас не обо мне, Римия. Я хочу предложить тебе работу с проживанием. Место, где ты будешь под защитой Ордена. Как минимум на первое время, а если не понравится — придумаем что-нибудь ещё. Что скажешь?

— Что это за работа? — осторожно спросила я. Поверить в такую удачу было непросто.

— На северо-востоке Хорренхая, ближе к границе с Римуаром, есть небольшая деревушка на окраине городка Врантон. В этой деревушке находится приют святого Арлекса для детей, потерявших родителей, а также детей, чьи родители не могут о них заботиться по тем или иным причинам. Орден финансирует в частности и это учреждение. Как раз недавно я получил отчёт — там требуется преподаватель математики. Мальчики и девочки живут раздельно, а учатся вместе, им от шести до четырнадцати лет. У тебя будет своя комната, питание, работа и общение с людьми, не знающими твою… историю, независимость и честная жизнь. А у меня будет свой человек, который сообщит мне, если что-то пойдёт не так, начнут воровать продукты или жестоко обращаться с воспитанниками, например. Хотя приют святого Арлекса, насколько мне известно, тихое местечко. Конечно, это тяжёлый труд, да и деньги не те, к каким ты привыкла, жизнь там простая…

— Магистр Эйгон… — я запаниковала. — Это очень неожиданно и очень лестно, но… То есть, мне вовсе не нужно роскоши и всего того, что требуется знатным леди, меня более чем устраивает спокойное уединённое существование. Но какой из меня преподаватель, я сама ведь только в простой школе училась! И опыта у меня никакого нет, и…

— Попробуй, Римия. Вообще-то, у меня хватило бы возможностей сделать твою жизнь безбедной и бездеятельной, но, насколько я тебя понял, это не совсем то, чего бы ты хотела?

Совершенно внезапно я почувствовала, как жжёт глаза. Отвернулась и потёрла переносицу, не желая плакать.

— Почему вы мне помогаете? Я… честно признаюсь, никогда не думала, что служители Изначального чем-то лучше других людей. Но вы…

— Я и не лучше, девочка. И к своему огромному стыду, далеко не бескорыстен. Но речь о тебе, время моего покаяния уже давно миновало.

— Что я могу сделать для вас?

— Простить.

Я поморгала, слёзы больше не текли, но тяжесть мокрых ресниц казалась непривычной, стыдной.

— Не понимаю…

— Когда-нибудь я тебе объясню… может быть. Так что, ты согласна?

Я кивнула. Подумала, что этого недостаточно, и энергично замотала головой.

— Ну, вот и славно. Ехать неблизко, так что стоит сперва перекусить и пройтись по магазинам, взять что-нибудь на первое время…

— Я справлюсь! — представив, как магистр следует за мной по лавкам с нижним бельём, я ужаснулась.

— Разумеется, справишься. Я уже взял на себя смелость предупредить о твоём визите, так что в Арлексе нового преподавателя ждут с распростёртыми объятиями.

— Бывшую женщину для утех? — невесело усмехнулась

— Нет, конечно. Её больше нет, Римия. Не то что бы герехтеры поощряют обман, но… Однажды твоя судьба пошла по ложному пути. Не так важно сейчас, что послужило тому причиной, но… считай, мы просто восстанавливаем справедливость.

Так я и оказалась в Арлексе. Дорога заняла не меньше десяти часов, плюс один дополнительный час на мой маленький нелепый каприз — я доплатила кучеру из своего кармана и упросила его заехать на небольшое кладбище, расположенное неподалёку от моего бывшего дома. Кладбищенский служитель оказался угрюм и трезв, на золотой хорр в моих руках покосился недоверчиво и к моему величайшему изумлению, отрицательно покачал головой. Вообще-то, мероприятие было изначально обречено на провал — вряд ли отчим стал бы заниматься обустройством могилы матери, так что шансы отыскать её среди множества безымянных захоронений были невелики. Зато здесь же располагалась могила отца, и о её-то местонахождении я и стала спрашивать не в меру подозрительно насупившегося служителя. С тех пор, как я была здесь последний раз, прошло не меньше четырнадцати лет, и на моей памяти это был просто земляной холмик с каменной плитой, полагавшейся каждому военному. Однако, торопливо пробираясь за служителем по узким подмёрзшим тропинкам, я и представить себе не могла того, что увижу в итоге: скульптуру плачущего ангела, держащего в вытянутых руках два оторванных окровавленных крыла. Скульптура была изумительна, и я не сразу поняла главное: под ней располагалась уже не одна, а целых две ухоженных могилы, аккуратно обнесенных деревянным заборчиком. Имена отца и матери были высечены на камне.

Я опустилась на предусмотрительно поставленную скамеечку, не зная, что и думать. Представить себе гойдела Лихаэра, потратившегося на памятник, похоронившего мать рядом с её первым мужем, было немыслимо, но кто мог заняться этим всем, да ещё и в такие короткие сроки? Служитель, и без того сердитый, как разбуженный Чорай, на мои вопросы только замычал что-то невнятное, а я двинулась обратно к экипажу, уверенная, что никогда не разгадаю эту загадку.

* * *

Новая жизнь захватила меня, как водоворот, но в чём-то все сложности и новшества действительно были к лучшему: не так много времени и сил оставалось на переживания и тревоги. А ещё — на сожаления. Особенно вот такими долгими зимними вечерами, когда я уже отвела свои занятия, чаще всего больше напоминавшие дружеские беседы и перепалки, нежели классические школьные уроки.

В Арлексе было около восьмидесяти детей, и ни один из них не мог похвастаться простой или счастливой судьбой. Узнавая кое-какие подробности их жизни от наставников, нянь и преподавателей, я порой чувствовала, что волосы дыбом встают. Внезапно оказалось, что то, что проделывал со мной отчим, далеко не самое страшное. Многие мои юные воспитанники, не только девочки, но и мальчики, пережили насилие со стороны взрослых, многие вообще не знали ничего другого, кроме насилия, побоев, боли, ненависти и голода. Большинство, оказавшись на пороге Арлекса, нуждались в лечении, иногда оно оказывалось бессильно перед следами застарелых побоев, ожогов и обморожений. Напуганные, обозлённые на весь мир, не знающие другой жизни, эти дети поначалу казались мне непробиваемыми камнями, засохшей глиной, из которой уже не вылепить ничего прекрасного, ничего живого. Порой в их поведении день за днём, фаза за фазой ничего не менялось к лучшему. Они дрались до крови, таскали с кухни еду, сквернословили и не желали учиться, лечиться, впитывать то животворное тепло, которое готовы были дать им взрослые, собранные под крышей Арлекса, к счастью, в большинстве своём гуманные и терпеливые люди. Но даже те немногие исключения, с которыми я столкнулась, те обиженные и обожженные, иногда снаружи, а чаще внутри дети, которые внезапно начинали улыбаться, задавать вопросы и играть в учителей и учеников, а не пьяных родителей и наказанных ими отпрысков, окрыляли, как оказалось, невероятно. Неожиданно оказалось, что я, тепличная изнеженная орхидея, могу справляться с самыми строптивыми из своих учеников: наверное, сказывался полученный на псарне гойдела Лихаэра опыт. Как и собаки, эти дети больше чувствовали, чем понимали. Приходя к ним, стоило отставить страх, неуверенность и притворство, страха они не прощали, как и заискивания, зато ценили прямоту и деловитость. Это оказалось вполне реальным, во всяком случае, для меня.

Я напрасно опасалась, что имеющихся знаний окажется недостаточно — их было даже с избытком. Никаких сложных задач этим детишкам не требовалось, самое главное было познакомить их с цифрами, научить арифметическим действиям и простейшему счёту, преодолевая неумение сосредоточиться на чём-либо, неусидчивость, а иногда и полнейший протест в отношении любого вмешательства посторонних взрослых в их маленькое устоявшееся бытие. День за днём я придумывала для них что-то новое, задачи, приближенные к их реальности, пытаясь заинтересовать, достучаться до сердцевины этих обиженных на целый мир «камушков».

Преподавателей в Арлексе было восемь, в том числе, разумеется, местный санктус, рассказывавший детям об Изначальном, небесном устройстве, Книге Истины и заповедях. Все, за исключением меня, конечно же, работали там как минимум года три. За громким названием «преподаватель словесности» скрывалась такая же простейшая — и одновременно невероятно сложная — задача: научить детей хотя бы читать и писать. Учебные классы располагались на первом этаже, на втором и третьем были жилые комнаты детей и ночных воспитателей, а у меня была комнатка в небольшой пристройке, где на первом этаже находилась кухня. Самук Грай, как и многие другие, непосредственно в приюте не проживал. В один из первых дней, когда я начала свой нелегкий преподавательский путь, я с ним и познакомилась. Урок закончился, проследив взглядом за выходящими за наставником из аудитории парами детьми и дождавшись, пока за ними закроется дверь, я обессиленно опустилась на пол и закрыла лицо руками. Если бы не благодарность к магистру Эйгону, сбежала бы немедленно. Даже самые младшие, шестилетние дети, которых язык не поворачивался назвать «малышами», изводили меня болтовнёй, выкриками и демонстративным нытьём, меня давно отвыкшую от мысли, что можно кому-то давать отпор. Я сидела на полу, обхватив ноги руками, чувствуя себя крошечным бесформенным комочком, слепленным из усталости и растерянности, когда дверь приоткрылась и в аудиторию заглянул светловолосый мужчина лет тридцати пяти, высокий, крепкий, широкоплечий. Увидев меня, он забавно округлил глаза светлые глаза.

— Леди…

Голос у него был приятный, низкий, рокочущий.

Я торопливо подскочила, отряхивая и поправляя юбку.

— Гойда. Гойда Римия. Извините…

Сама не знаю, за что мне захотелось извиниться, но мужчина и не думал в чём-либо меня обвинять.

— Всё в порядке? Зовите меня Самук, гойда, я, по всей видимости, ваш собрат по несчастью —

— Да, — торопливо и невпопад сказала я, и стала собирать с импровизированных парт — простых столов, за каждым из которых помещалось от четырёх до шести детей, своё первое учебно-методическое изобретение: вылепленные из простого теста, чуть ли не со слезами выпрошенного у поварихи Лакрисы, единицы. Местами покусанные — убедить детей в том, что это не нужно есть, оказалось одним из самых сложных моментов педагогики. Возможно, настоящих преподавателей этому как-то учат. — Да, да, да. В смысле, всё в порядке. Конечно. Просто… немного задержалась.

— Как любопытно, — гойдел Самук склонился над моим «учебным пособием». — Может быть, и мне стоит включить в свои занятия что-то подобное?

— Боюсь, гойда Лакриса сварит из меня суп, если кто-то ещё покусится на её тесто, — я улыбнулась, неожиданно для себя самой, и мой новый знакомый, чутко наблюдающий за мной, улыбнулся тоже.

* * *

Жизнь постепенно устраивалась, обустраивалась. Я перестала плакать от жалости к себе и беспомощности уже через две недели, стала меньше уставать солнечную фазу спустя, так и не сошла с ума через шесть. Помимо своей новой работы мне было нечего делать, не о чем думать, так что я погрузилась в неё с головой — утром уроки, а вечером… вечером просто жизнь с моей новой семьёй, временной или постоянной — время покажет. Я помогала гулять с детьми, читала им книги, заплетала волосы девочкам, разнимала драки мальчиков, придумывала им ребусы и загадки, используя в качестве вознаграждения прихваченное на кухне почти тайком печенье. Иногда могла и прикрикнуть, иногда предпочитала отшутиться, иногда — отвлечь, и мало-помалу стала своей в замкнутом мирке Арлекса.

— Римия! — лохматая светлая голова Самука просунулась в дверь. — Позволишь пригласить тебя сегодня на чашечку чая? Кое-кто откопал в кладовой старый запас ароматных сушёных трав, и чай вышел попросту восхитительный. Завтра хлопоты целый день — вместо приболевшего санктуса Пертела на одну солнечную фазу приедет новый, нужно подготовить комнату. Та, что при храме, негодна — потолок за зиму совсем прохудился, а ремонтировать будем, как тепло придёт. Так что, если не возражаешь, мы бы поселили его этажом выше, нежели тебя…

— Как я могу возражать? Я рада уже и тому, что за жильё не плачу. А по поводу чая — с удовольствием, — сегодняшний день не задался, и я устала, больше морально, нежели телом. Выпить чай в хорошей неназойливой компании — как раз то, что нужно, чтобы хоть как-то прийти в себя. — Только разве на кухню теперь нужны официальные приглашения?

— Я не на кухню, — мужчина как-то смущённо отвёл глаза. — Я хотел пригласить тебя к себе домой. Познакомить с отцом и матерью, они уже совсем старенькие и вряд ли смогут куда-то выбраться… я же вроде говорил, что живу совсем недалеко?

— Говорил, — я, пожалуй, растерялась больше, чем от откровенного предложения любовного свидания с дальнейшей перспективой совместной ночи. — Но я не уверена…

— Они у меня хорошие, больше полувека друг с другом прожили, — с искренней гордостью сказал Самук. — И про тебя я им столько всего рассказывал! Они уже заранее тебя полюбили. И ждут в гости, хотя мать и жалеет, что не сможет приготовить стол такой, как ей бы хотелось…

Гойда Самилла заглянула в комнату и с понимающей улыбкой тут же вышла. Все всё понимали… кроме меня. У меня внутри разливалась беззвёздная непроницаемая темень.

Всё это звучало замечательно. Просто великолепно. Так уютно, так по-настоящему. Хороший неженатый человек зовёт на чай с травами и знакомство с родителями. Я должна быть рада — всё то, что я попросила у неба, у судьбы — сбывалось.

Мне есть за что сказать спасибо Изначальному.

Я должна быть счастлива.

Глава 68

Когда мы с Самуком возвращаемся обратно в Арлекс, уже довольно поздно. Морозно, и близкая весна не ощущается нисколечко. На западе Хорренхая, там, где стоял тот-самый-замок той-самой-семьи был более умеренный и влажный климат по причине близости моря. Здесь же воздух был суше, а зимы, очевидно, злее. Моё роскошное меховое манто осталось там, в прежней жизни. Жизни, о которой — и, прежде всего, о людях из которой, точнее, об одном-единственном человеке — следовало забыть раз и навсегда. Перестать жить прошлым ради настоящего и будущего.

— Что ж… Спокойной ночи, Римия. Рими.

Одна отброшенная буква значила так много. Несла в себе целую вселенную смыслов.

Мы с гойделом Самуком смотрим друг на друга в полумраке небольшой тесной прихожей. Отсюда можно, не заходя на кухню, сразу попасть на узкую тёмную лестницу и подняться на второй этаж.

Семейный вечер прошёл ожидаемо хорошо… и в то же время сложно. Родители Самука оказались чудесными доброжелательными стариками, и их воспоминания о прошлом не казались назойливыми и утомительными, чай в самом деле пах летним цветущим лугом, а лепёшки, которые Самук испёк сам, просто таяли во рту. Мать и отец явно одобрили выбор сына, попутно я узнала и о том, что первая жена Самука была хорошей, но слабой здоровьем женщиной, и с момента её смерти прошло уже больше семи лет, так что я могу не опасаться навязчивых теней прошлого… Я не опасалась. В гостиной небольшого домика, действительно расположенного буквально в двадцати минутах пешей прогулки от Арлекса, было несколько книжных стеллажей, к которым я подошла — наиболее удачный предлог неоскорбительного для хозяев молчания гостя.

И среди других книг увидела небольшой потрёпанный ирталийский словарик. Само его наличие в доме не было чем-то удивительным, из ряда вон выходящим, если уж на то пошло, отец Самука тоже был из военных… но я застыла, как прикованная к полу. Слишком много воспоминаний навевал этот ничем не примечательный книжный томик. Конечно, спустя пару минут я постаралась отвлечься и даже немало преуспела в этом, была общительной и любезной, по возможности, уводя разговор подальше от планов касательно собственного будущего, однако отделаться от ощущения нереальности происходящего не могла. Какая-то часть меня словно навсегда осталась в замке Бэкхеймов, несмотря на все усилия и старания.

И я была малодушно рада, когда «семейный выход» наконец-то закончился, и вот теперь мы вдвоём стояли в тёмном коридоре — зажигать свечу здесь и сейчас не имело смысла, я вполне могла подняться по лестнице в темноте.

Возможно, мой спутник в этот самый момент ждал от меня какого-то ответного шага. Возможно, я должна, просто обязана была его сделать. «Хочу свободу, работу, семью, детей» — говорила я магистру

Прошлое и будущее лежат на весах.

Я приподнимаюсь на цыпочки и касаюсь губ Самука, холодных после улицы, слегка обветренных, но всё равно мягких. Это правильно, так и должно быть. От него не пахнет так, как от Авертера и на вкус он совершенно другой, и это отлично, потому что я не хочу рисковать назвать чужое имя, именно сейчас в моей жизни всё идёт так, как надо — а раньше кувыркалось исключительно наперекосяк.

Двадцать восемь, умноженные на сорок шесть, дают одну тысячу двести восемьдесят восемь…

Гойдел Самук смотрит на меня расфокусированным туманным взглядом, ласкает восхищёнными глазами, а его руки — сильные и крепкие, под стать всей его фигуре, так надёжно сжимают одну мою ладонь, совершенно в них потерявшуюся. Уже год я не делила постель с мужчинами, и может быть, сейчас самое время. Стоит только позвать — он пойдёт за мной. Конечно, я из рук вон плохо разбираюсь в людях, но этот человек добр. Он меня не обидит, он…

— Спокойной ночи, — шепчу я, делая шаг назад, к лестнице, одновременно высвобождая ладонь. — До завтра.

Дверь за Самуком я на всякий случай запираю на ключ.

У себя в комнате я никак не могу уснуть. Ворочаюсь под тонким одеялом, но вовсе не от холода. Этот поцелуй разбудил во мне какую-то безумную маету. Надо было позвать его! Сейчас бы я не изнывала от тоски, неявных сожалений и отрывочных воспоминаний совсем о другом человеке.

Моя собственная ладонь скользит по щеке, шее, груди, спускается на живот. Когда-то я говорила, что хотела бы сделать такой же, как у него, рисунок: свернувшаяся в клубок безглазая змея, проглотившая свой собственный хвост. Может быть, рискнуть и сделать?

«Это очень больно», говорил Авертер. Но физическая боль лучше этой внезапно вспыхнувшей тоски по несбывшемуся.

Я поднялась с кровати, накинула на ночную сорочку шаль, прихватила свечу и спустилась вниз, на общую кухню. Где-то здесь, в самом верхнем шкафчике притаился пузатый графин с домашним ликёром нашей поварихи — густой жидкостью с резким пряным запахом и цветом топлёного серебра. Я забралась на небольшую табуретку, потянулась за напитком, которому сегодня полагалось стать спасением моей души — и замерла с протянутой рукой, внезапно почувствовав себя… собственной матерью. Почувствовав неусмиряемое желание успокоиться и забыть. Так легко прибегнуть к сторонним средствам, дарующим скорое забвение. Так легко… потом и не заметишь, как прошло одиннадцать лет.

Нет уж. Я решительно спрыгнула с табуретки, оставив графин на полке непотревоженным.

И в этот момент кто-то постучал в дверь.

Глава 69

Время было уже за полночь, и никаких гостей, да к тому же стучащихся не в главную дверь, рядом с которой кемарил совершенно не востребованный за последний год охранник, а в эту, черновую, для работников и слуг, не должно было быть. Я замерла, ругая свою бессонницу — останься я в комнате, вовсе бы не услышала никакого стука и хлопот бы сейчас не знала! Но теперь… Я зябко поёжилась, плотнее натянула шаль на грудь и медленно, бесшумно пошла по направлению к двери, не очень-то понимая, зачем. К счастью, она была закрыта на замок изнутри, а ведь я столько раз забывала это сделать, забыла бы и сегодня, если бы не Самук и моё противоречивое желание-нежелание его возвращения…

Магических светильников, как в замке Бэкхейм, здесь не имелось, на кухне и в моей комнатке наверху горели обыкновенные восковые свечи, одну из них, в стеклянном цилиндрическом корпусе, я прихватила с собой. Замерла в метре от двери. Неужели не выдержал и вернулся? На него это было не похоже, и, как ни глупо это звучало, Самук стучал бы иначе. Громче, резче.

В этот момент торчащий из двери ключ повернулся. Я моргнула, уверенная в том, что движение кусочка металла мне померещилось, никак иначе, а ключ продолжал медленно прокручиваться, и наконец замок недовольно щёлкнул, крякнул, сплюнул ключ на пол, а дверь открылась. Поток холодного и колючего зимнего воздуха ворвался в прихожую, на глазах выступили невольные слёзы, хотя, возможно, дело было не в воздухе, а в понимании, предчувствии, тяжёлом, как мокрое одеяло.

Санктус на одну солнечную фазу, взамен заболевшего служителя Изначального Ривуса, разумеется. Но почему сейчас? Почему он⁈ Я уже знала, что это он, и сердце колотилось в груди, как безумное.

Магистр Эйгон не должен был этого допустить!

По лицу стоящего на пороге и смотревшего на меня Авертера ничего нельзя было понять. Он, точно не веря собственным глазам, протянул ко мне руку — и я отступила, не давая коснуться своего лица. Нет, нет, нет, только не снова! За что, ведь я же от него отвыкала, отрывала от себя с мясом память о нём, словно лепестки ромашки. Нет, не так — словно лохмотья обгоревшей кожи. И вот он здесь, а у меня губы горят — не то от недавнего поцелуя, добровольно подаренного другому, не то от осознания того, насколько пошли прахом все мои усилия за последний год, сгорели за единый вздох, как высушенный пух хлопчатника.

И всё же я стою, не двигаясь и не желая этого признавать.

— Римия…

— Доброй ночи, лорд Авертер. Какими судьбами?

— Ты здесь, — он не отвечает на мой вопрос и, кажется, именно изумлённое непонимание звучит в его голосе. — Что ты здесь делаешь? Почему сбежала? Как ты…

— Я не сбегала, — на самом деле, это не так, но стоит ли о том говорить. — Давайте закроем дверь. Холодно.

Надо сделать вид, что всё нормально, что всё хорошо. Ни взглядом, ни жестом не показать, что я вспоминала его каждый день, что я забывала его каждый день — и так и не смогла забыть до конца.

Он делает шаг вперёд, одновременно пытаясь снова меня коснуться, то ли обнять, то ли схватить за плечи — и я опять отступаю. Мотаю головой.

Год прошёл. Всё изменилось. Я стала другая, я стала сильнее. Не то что бы внутри меня всё не заходится от беззвучного крика и желания прильнуть к нему, отправив к Чораю все свои сомнения, но я больше не хочу

— Почему ты здесь? Давно? Как ты здесь оказалась? Как ты? — продолжает расспрашивать он, а я опять качаю головой.

— Я живу здесь уже почти год, лорд Авертер. У меня всё хорошо. Не надо меня трогать, будьте… милосердны. Судя по всему, вы не ожидали нашей… встречи? Что ж, в таком случае это не более чем недоразумение. Я правильно понимаю, что вы здесь с временной миссией замены одного из служителей по приказу своего Ордена? В таком случае, поднимайтесь по этой лестнице на третий этаж, а завтра с утра приступите к своим непосредственным обязанностям. И… давайте договоримся сразу. То, что было у нас с вами до суда, было в другой жизни и не со мной. Я очень прошу вас не вспоминать об этом и не компрометировать меня разговорами о прошлом с кем бы то ни было. Ничего не было, мы с вами не знакомы, так будет проще всем. Спокойной ночи.

— Римия, подожди…

— Гойда Римия, давайте соблюдать… приличия. Я прошу вас, лорд Авертер. У вас есть ваше призвание, я рада, что вы с ним не порвали, — на самом деле, полной уверенности у меня нет, но его появление здесь, несвязанное со мной, говорит само за себя. А вот к магистру Эйгону у меня целый ряд вопросов. — А у меня есть моя новая жизнь, вполне уже устоявшаяся и устраивающая меня целиком и полностью. Не мутите устоявшуюся воду. Если вам сложно держаться от меня подальше, просто уезжайте. Мы продержимся без замены санктуса.

* * *

Несколько дней прошло… прошло, будто по мне тяжёлыми военными сапогами. Я была попросту не в себе, хотя старалась не подавать виду. Все сложности и проблемы, с которыми я сталкивалась ранее в Арлексе, показались пустяковыми по сравнению с тем, что я чувствовала, встречаясь с Авертером на лестнице, или на общем дворе, или за большим прямоугольным столом в общей столовой. Кусок не лез в горло, и воздух отказывался вдыхаться. Своё поведение я контролировала, что не могло не радовать, а вот эмоции и чувства — нет. В тёмных глазах моего бывшего хозяина я прочитала, точно в книге, что эту солнечную фазу он мог бы быть моим, всецело моим, потому что он раз и навсегда перестал противиться своему ко мне влечению… а что потом? Он вернётся обратно в Орден или он останется здесь, со мной, простым деревенским санктусом на самой окраине Хорренхая, это он-то? Так или иначе, я не видела приемлемого для нас общего пути. Его попросту не было, теперь, обуздав своё абсурдное влечение, я видела это более чем отчётливо.

Авертер с разговорами и попытками обнять больше не подходил, словно приняв предложенные мной правила игры в незнакомцев, и это должно было радовать, а не огорчать. Держался вежливо, но отстранённо, как и надо было. Он разительно отличался от местной публики интонациями, лексиконом, манерами, статью… он был совершенно другим, и не смешивался с ними, как ртуть и вода. Я — что уж скрывать от себя самой — наблюдала за ним украдкой. Слух о том, что новый временный санктус — маг, прошёлся моментально, после того, как Лойс, один из самых хулиганистых и задиристых мальчиков младшей группы, попытался запустить в него комком подтаявшей земли — и получил им же, вернувшимся к своему незадачливому владельцу бумерангом и немедленной карой, тогда как мишень не коснулась его и пальцем. Что ж, у лорда Авертера были свои методы воспитания хулиганов, надо сказать, довольно действенные, хотя и сомнительные в морально-нравственном аспекте.

Первый раз я имела возможность видеть своего бывшего хозяина, так сказать, при исполнении — до этого я знала о его принадлежности к Ордену чисто теоретически и, признаться, очень надеялась на отрезвляющее воздействие этого осознания. Но, увы — будучи аристократом в богатом замке и в чёрном скромном одеянии санктуса в сиротском приюте — он был одинаково прекрасен. Для меня он был прекрасен, Чорай бы всё это побрал! В обязанности санктуса входили ежедневные небольшие уроки о Слове Изначального, но — так уж вышло — что никто из работников Арлекса не мог ограничиваться только своими непосредственными обязанностями, всё равно от заката и до рассвета мы жили одной большой семьёй, сообща решая все возникающие сложности и проблемы. И я была уверена, что Авертер не захочет, да и не сможет влиться в этот мирок. Он мечтал развивать магию, хотел искать истину, приближаться к божественному, говорить о политике, истории и литературе — а не о детских болячках, ссорах и прочих мелких пустяках и проблемах, совершенно не подходящих для образованного молодого человека, смотрящего на мир свысока. Но совершенно неожиданно для меня, Авертер ни единым словом не дал понять, что он здесь не на своём месте. Он, как и все прочие, отводил свои уроки, а после играл и болтал с детьми, демонстрируя свои магические навыки, словно заправский заезжий цирковой фокусник. С одним из детей, тем самым бедолагой Лойсом, столь неудачно начавшим знакомство с новым служителем Изначального, он ездил к городскому целителю, после того, как другой мальчишка на спор попытался сбить яблоко с его головы из самодельной рогатки.

Я представляла себе нашу встречу иначе. И сейчас не знала, что и думать, злясь на него — за то, что притворялся своим слишком ловко или всё же не притворялся, злясь на себя — за то, что всё выходило по-моему, и мне же самой от этого было плохо. Авертер не шарахался от меня и не делал попыток перейти черту. Я сама просила его об этом. Не знаю, зачем магистр Эйгон это устроил… я не видела его уже фазы четыре, возможно, он просто сошёл с ума, как бывает у стариков!

Прошло около десяти дней, и мы с Авертером столкнулись в той же самой прихожей маленькой боковой пристройки. Это было почти неизбежно, учитывая то, как близко располагались наши комнаты, но до этого Изначальный миловал. Я рассердилась на себя на неповоротливость и попыталась проскользнуть мимо, не коснувшись его, но лорд Авертер вдруг ухватил меня за плечи и прижал к стене. Дрожь пробежала по телу, а затем накатила знакомая по той, прошлой жизни слабость. Табаком от него больше не пахло, а может, мне просто так показалось: запах и привкус полыни, пусть и существующие только в моём воображении, перебивали все прочие.

— Отпустите…

Он тут же повиновался, но не отошёл.

— Отойдите.

— Между нами достаточное расстояние, если я буду кричать вам с другого конца двора, это будет выглядеть нелепо.

— Что вам нужно?

— Сегодня праздник, леди Римия, — называть меня гойдой он упорно отказывался.

— Праздник? Какой же?

— Вы забыли? День Истаруса…

— Идущего в ночи, — закончила я, не успев задуматься, зачем. — Год прошёл.

— Год, леди Римия, — его спокойный голос меня раздевал. Не-вы-но-си-мо. Я с трудом отвлекалась на смысл произносимых им слов.

Целый год, с тех пор, как мы с Авертером пили вино в небольшой гостинице Гладена, откуда я благополучно сбежала на встречу с магистром Эйгоном Трикстером. Даже не верится. Чорай, а я ведь даже не знаю, что стало с леди Карисой. Что стало с Лавтуром, с ними со всеми. И я не должна хотеть узнать это, но я хочу.

— Я приглашаю вас в гости, — сказал Авертер и, не оставляя мне возможности отказаться, тут же добавил. — Всё будет очень прилично, как на исповеди в храме, я обещаю, не беспокойтесь. Просто маленькая дань прошлому… К тому же мне сообщили, что санктус Ривиус поправляется, возможно, через несколько дней в моём пребывании здесь не будет необходимости, и я освобожу вас от своего общества, как я заметил, весьма для вас обременительного и тягостного. Просто один небольшой разговор напоследок… леди Римия?

— У вас есть храмовое вино? — против воли я все же подняла голову и уставилась в его кофейные глаза, ругая себя за эту постыдную слабость, ругая себя за то, что весть о его отъезде заставляет меня сжаться в маленький комок и скулить, хотя всё это там, внутри. — Вы всегда носите его с собой?

— К сожалению, нет. Сегодня я смогу найти только самое обычное, но если вам это принципиально… Исполняя обязанности санктуса, я могу освятить его.

— Не обязательно.

— Как вам будет угодно. Не беспокойтесь. Я могу даже поставить между нами стул или кровать. Кстати, я, наверное, должен вас поздравить? Мне сказали, что ваша помолвка — только вопрос времени? Избранник — вполне достойный человек…

— У слухов быстрые ноги, — с трудом произнесла я, глядя в стену.

— Все очень рады за вас. Меня даже приглашали остаться на это… торжественное мероприятие.

Теперь мы смотрели друг на друга, не отрываясь, а горький привкус был не только во рту и в глазах, но и в воздухе.

— Поздравления пока излишни. Пожалуй, я не буду нарушать традицию и присоединюсь к вам сегодня.

— Буду ждать, леди. Тем более, у меня есть для вас один подарок. К сожалению, не на свадьбу, но, боюсь, если я всерьёз задумаюсь о вашей свадьбе, то однозначно нарушу одну из заповедей Творца уже в эти сутки. Возможно, это будет заповедь о недопустимости смертоубийства.

Я растерянно хлопнула ресницами — а лорд Авертер повернулся и легко взбежал вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, словно он был не достойным служителем Изначального, а одним из местных питомцев.

Глава 70

Как назло, именно в этот же вечер Самук позвал меня на прогулку, и я долго выдумывала убедительный повод для отказа. А придумав, мучилась угрызениями совести, ещё более неприятными, чем насморк. Но, к сожалению, в этой борьбе с самой собой я неумолимо проиграла, отговариваясь тем, что настоящая победа — не в бегстве, а в силе духа, в том, чтобы просидеть рядом с ним, не делая и попытки как-то сократить расстояние между нами. К тому же, у меня действительно остались вопросы, ответы на которые могли бы действительно помочь навсегда оставить в прошлом замок Бэкхеймов и его обитателей, всех до единого.

Авертер открыл дверь за мгновение до того, как моя сжатая в кулак рука коснулась двери. Посторонился, пропуская меня вперёд. Я сделала шаг — и едва сдержала невольную нервную усмешку: кровать, узкая, аккуратно заправленная, стояла посреди комнаты, а по обе стороны от неё располагались два стула.

— Как и обещал, — любезно прокомментировал мой бывший хозяин. — Чтобы вам было спокойнее, леди Римия.

— Вы даже не представляете, какой камень сняли с моей души, — язвительно ответила я, присаживаясь на стул, надеюсь, хотя бы с видимым спокойствием, хотя бы с подобием видимого спокойствия. Наверное, так чувствуют себя дети, сбегая из дома — смесь страха и предвкушения.

Авертер извлёк из-под кровати бутылку с вином и разлил его по глиняным кружкам — бокалами он тоже не озаботился.

— Это чисто символически, на самом дне, к тому же вино действительно не храмовое.

Терпкий напиток ожёг губы, а вкуса я почти не почувствовала. Самое сложное было понять, куда смотреть — не на потолок же, в самом деле. И не на кровать… Я должна была избавиться от этого наваждения.

— Как вы, лорд Авертер? — набралась я смелости. — Как вы жили весь этот год? Леди Кариса…

— Неужели вам стало интересно, как я жил? — он ответил не сразу, разглядывая вино в собственной кружке так, как исследователь смотрит на новый необычный минерал. — Что-то за весь этот год вы не сделали даже попытки получить информацию по этому вопросу. Хотя в отличие от меня находились в куда более выигрышном положении: вы-то знали, где меня найти.

— Так было лучше для вас, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал, и уже безмерно жалея, что согласилась сюда прийти.

— Лучше? — какая-то мгновенная ярость проступила в его доселе привычно спокойных интонациях. — Да что вы говорите! Конечно, кому знать, как не вам, — несколько капель вина выплеснулись из кружки и попали на белое покрывало, расплываясь кровавыми кляксами. — Жаль, что раньше не сказали, я бы приезжал к вам на консультации. А по-моему, вам просто нравится делать всё наперекор.

— Перестаньте! — не выдержала я, и его гнев тут же сменила маска отрешенного спокойствия, словно эмоциональная вспышка была ничем иным, как моей галлюцинацией.

— Мать покончила с собой в камере Хорренхайской Темени на следующий день после ареста, — отрешённо произнёс Авертер. — Можно я не буду делиться подробностями того, как она это сделала?

— Простите… — я моментально смешалась. — Простите меня! Мне… жаль. Очень жаль.

— При чем здесь вы? — Авертер пожал плечами, в этот миг напоминая себя-прежнего, того высокомерного холодного лорда, каким он был на момент нашего знакомства. — Не

Я молчала, и он снова открыл бутылку и наполнил наши стаканы — на этот раз почти до краёв. Свой выпил залпом, впрочем, не растеряв при этом аристократической манерности.

— Я ушла, потому что не хотела, чтобы вы…

— Вы ушли потому, что хотели уйти, леди Римия. Всё остальное — самообман, и не больше. Отец заводил любовниц потому, что хотел иметь в постели свежее молодое тело, а вовсе не потому, что мать была какой-то не такой. Мать убила минимум троих людей, потому что считала себя вправе распоряжаться чужими жизнями, и её несчастье не оправдывает её поступков. Дед бросил ту ирталийскую девушку потому, что был малодушным и подлым трусом, а вовсе не потому, что хотел, чтобы ей было проще или что-то в этом роде. Не стоит упиваться иллюзиями. Я уходил от вас, потому что боялся своего к вам влечения, боялся повторения прошлого, может быть, боялся походить на своего отца. Вы ушли от меня, не оставив следа, потому что я как таковой был вам не нужен, потому что вы хотели меня, пока я был для вас недостижим, а посему безопасен, потому что вёл себя иначе, чем другие. Но стоило мне оказаться у ваших ног, как всё стало на свои места, а я стал вам не нужен. Вот и всё, леди Римия.

— Это неправда, — ошеломлённо сказала я. От его слов, резких и безжалостных, кружилась голова, и в то же время мир вокруг казался прозрачным и ясным, как чистый речной лёд. Я не хотела его жертв, вот и всё! Я не считала себя достойным выбором, в этом всё дело. Как я уже говорила магистру, ответственность должна лежать на том, кто любит сильнее. Даже мысли не допускала, что Авертер мог чувствовать ко мне что-то подобное — и до сих пор не могла допустить. — Это неправда!

— Пусть будет так, — почти равнодушно кивнул он. — Истарус учит нас, что даже в самой непроглядной ночи можно выйти к свету. Не всегда ты останешься жив, не всегда счастлив, даже прав не всегда. Но нужно идти, во имя того, во что ты веришь. Вам не нравится это вино, леди Римия? Вы почти не пьёте.

— Магистр Эйгон направил вас сюда? — наконец, спросила я, не зная, как оправдаться, не ожидая, что со стороны всё может выглядеть именно так.

— Зачем вам это, леди Римия? Судя по всему, ваша жизнь здесь действительно устоялась. Вас здесь любят и уважают и взрослые, что неудивительно, и даже такие дети, к сердцам которых едва ли сам Истарус мог бы отыскать дорогу… А ещё вы выходите замуж, — его голос чуть дрогнул, он забрал кружку из моих рук, перелил в свою и выпил. — У вас всё будет хорошо, и я этому рад. Простите, что я всё-таки нашёл вас и напомнил о прошлом, но в этом нет моей вины. Вы действительно очень удачно от меня сбежали.

— Не от вас.

«Ради вас»

— А от кого? Я искал вас, я искал вас везде, но магистр Эйгон наотрез отказался говорить со мной о вас, дядя на вопрос о вас швырнул в стену стулом и ушёл из замка в неизвестном направлении, а ваш отчим… Впрочем, это неважно. Разумеется, по поводу разрыва магического контракта дядя мне сказал… потом. Это было ожидаемо, раз в замок вы не вернулись, да и магистр уверял, что с вами всё в порядке и вам нужно дать время. Ваши следы потерялись. Меня это, скажем так, весьма огорчило, и магистр… с ним мы заключили небольшое соглашение о том, что через год безупречного служения он попытается ответить на некоторые мои вопросы, а я сделаю окончательный выбор. Год ещё не истёк, поэтому я не ожидал увидеть вас здесь.

— Магистр… ничего не сделал вам? Я имею в виду… за нашу связь? Я не говорила ему, клянусь. Он сам всё понял.

Я сказала это вслух и почувствовала, как горит лицо. Возможно, в этом виновато было вино. А возможно, вовсе не оно.

— Это был крайне непростой год, — уклончиво ответил Авертер. Наклонил голову — я посмотрела на его кудрявую тёмную макушку. — Я сам ему сказал. У нас был долгий разговор.

— Но вы же остались в Ордене, — полувопросительно сказала я. — Вы остаётесь в Ордене?

Авертер не отвечал мне. Надо было уходить. Не уходить — сбегать. Немедленно, пока не натворила глупостей.

— Постойте, — даже не глядя на меня, Авертер моментально уловил мои крамольные мысли. — Леди Римия, я уже говорил вам, что у меня есть подарок для вас. Судя по всему, прощальный — вам же лучше всех известно, как и где я должен жить. Возможно, мне стоит прислушаться к вашим словам, вы так последовательно воплощаете в жизнь ваши убеждения…

— Не надо, — сказала я. — Не надо, пожалуйста, ничего не надо…

Он поставил полупустую бутылку на безопасное расстояние, встал, наклонился ко мне и потянул на кровать.

— Вы обещали меня не трогать!

— Я не буду вас трогать… так, как вам кажется, — его голос глух от тоски или от желания. — Если вы просите — не буду.

Авертер расстёгивает моё платье, стягивает его вниз почти до бёдер, а потом переворачивает меня на спину. Тянет до груди тонкую нижнюю сорочку. Все его движения аккуратны, точны, как надрезы целителя-хирурга.

Это был непростой год и для него тоже… он изменился. Словно бы стал старше на несколько лет сразу.

Меня трясёт, а Авертер действительно не касается меня, непосредственно меня. Только совсем чуть-чуть, через одежду.

— Что вы делаете? Вы с ума сошли?

Не знаю, откуда берутся силы что-то говорить вслух.

— Однажды вы сказали, что хотели бы такой же рисунок, как и у меня, — я открываю глаза и вижу склонившегося над собой Авертера с миниатюрной кисточкой в одной руке и подобием чернильницы в другой. — У вас будет такой рисунок. Недолго, он продержится всего несколько дней. Это краска римуарских пастухов, они наносят ею своеобразные рунические узоры на лицо, считая, что это отпугивает хищников, нападающих на стада… она впитывается моментально и совершенно безвредна.

— Зачем, — я захлёбываюсь словами, чувствую прикосновение холодной влажной кисти к животу острее, чем если бы это было вспарывающее плоть лезвие.

— Зачем? Не знаю, — его голос понижается до шёпота. — Ведьма чораева, что ты со мной сделала…

Глава 71

Гойдел Самук тянет меня за руку, и я, улыбаясь, иду за ним. Глаза у меня завязаны, и я ожидаю сюрприза. Свадебная белая вуаль трепещет на ветру, как парус корабля. Чувствую себя парусником на волнах, отправляющимся в дальнее путешествие. Путешественникам в начале пути свойственно испытывать тревогу, верно?

Вдыхаю полной грудью запах цветов и ягод, слышу детский смех: мои воспитанники, мои ученики, с большинством из которых я подружилась, провожают меня. Мягкое прикосновение лепестков к обнажённым рукам: если свадьба приходится на конец весны, у нас принято обсыпать молодых супругов и путь перед ними лепестками цветущих яблонь и вишен. Ещё мягче касаются кожи тёплые солнечные лучи.

Постепенно приветливые и радостные голоса стихают, и я понимаю, что мы остались совсем одни. Руки Самука, чуть-чуть неуклюжие, но сильные, неловко расстёгивают пуговицы платья за спиной, и я выдыхаю. В моём воображении кругом расстилается море, и по волнам плывут огромные цифры, похожие на лебедей. Бесконечное множество цифр.

Пышное свадебное платье спадает на пол, чужие руки умело ласкают грудь, губы касаются шеи, спускаются по позвоночнику, как по лестнице, до поясницы. Медленно-медленно, благоговейно, как и всегда, Самук разворачивает меня к себе…

И я слышу его крик, дикий, нечеловеческий крик ужаса. Сдёргиваю повязку с глаз: Самук сидит на земле, пятясь, отползая от меня всё дальше и дальше, а его лицо перекошено, словно от увидел истинный лик Чорая в кровав пене адового моря. Я опускаю взгляд — и вижу чёрную змею, свернувшуюся в клубок на моём животе. Её подрагивающий хвост обернулся вокруг моей талии.

Живую. Холодную и тяжёлую — я начала её чувствовать, как только увидела. Я знаю, что тоже должна испугаться, но вместо этого мне хочется расхохотаться. Змея ползёт по моему телу, обвивая кольцами, сдавливая так, что нечем дышать, и я просыпаюсь, задыхаясь то ли от боли, то ли от смеха, а моя подушка всё ещё влажная от недавних слёз.

* * *

— Рими… — Самук смотрит на меня, и его взгляд чуть более печальный, чем полагается счастливому жениху. Или мне так только кажется…? Всё дело в том, что я чувствую себя виноватой, чувствую себя предательницей, запутавшейся в себе. Слова Авертера, жесткие, слишком похожие на правду, продолжают звучать в моей голове. Невольно я кладу руку себе на живот. Рисунок не ощущается, не болит, за три прошедших дня краска в самом деле поблекла, из чёрной став бледно-серой. Картинка не отличалось той чарующей детальностью, как у самого Авертера, но тоже была хороша. — Рими, ты последнее время сама не своя.

Какое точное замечание. Действительно, не своя.

— Может быть… — Самук вздыхает, а я прячу лицо за кружкой чая. Мы сидим в гостиной его дома, родители деликатно ушли в другую комнату. Тут удобные кресла, накрытые вязаными пледами с забавными круглыми подушечками на сиденьях, вкусный ароматный чай с молоком, забавные коврики с бахромой на полу, огонь в камине, а на веранде — запах близкого леса, даже зимний лес пахнет совершенно по-особенному. Здесь хорошо было бы остаться жить, да только не мне, а какой-то другой девушке, без этой ворочающейся внутри неугомонной тоски. — Может быть, тебе стоит поговорить с санктусом Авертером?

Я давлюсь чаем.

— О чём мне с ним говорить? — выдавливаю из себя, как только получается восстановить дыхание.

— О том, что тебя тревожит. Возможно, тебе неловко обсуждать это со мной, хотя я был бы счастлив оказаться достойным твоего доверия… Но санктус — как раз тот человек, которому полагается исповедоваться, который может поддержать разумным советом. Гойдел Ривиус возвращается завтра, он добрый человек, но боюсь, несколько… простоват и неискушен. А лорд Авертер показался мне человеком весьма благоразумным.

О, да. Он более чем благоразумен. Сжимаю зубами край чашки так сильно, что вот-вот что-то одно раскрошится на кусочки: чашка или зубы.

— Послушай, — говорю я, так и не отнимая от лица спасительного кусочка глины. — Был человек, которого я очень любила. Правда, мы были знакомы совсем недолго.

— Твой муж? — с сочувствием спрашивает Самук, а я мотаю головой.

— Нет. Позже. Мы не были женаты, более того, он меня не любил, он был знатным человеком, и отношения со мной были ему не нужны. Были ему вредны. Я долгое время не желала этого признавать.

— Как так — вредны? — мой собеседник, кажется, действительно не может этого понять, а я не знаю, как объяснить, не называя имён.

— Это сложно, просто поверь на слово. Он меня избегал, но потом случилось так, что… Да, мы оказались вместе, но я поняла, что я лишаю его другого, более важного. Что из-за меня он должен пожертвовать тем путём, которым шёл раньше. Я уехала и не сказала ему, куда.

— А теперь ты жалеешь?

— Это неважно. Но, кажется, об этом жалеет он.

— И ты.

Наверное, моё молчание было яснее любых слов. Самук смотрел на меня, я чувствовала его взгляд, такой обезоруживающий и прямой. Судя по всему, своим невольным признанием я только что расторгла нашу так и не состоявшуюся помолвку. Но вернуть назад уже было ничего нельзя. И сожалений я тоже почти не чувствовала.

— Мне думается, всё просто, — наконец выговорил он. — Нужно спросить этого человека, чего он хочет.

— Он не ответит мне напрямую, — я стукнула кружкой по поверхности стола. — Неужели ты не понимаешь, в этом-то вся и беда! Кого ни спроси — никто не отвечает честно, как правило, все думают о последствиях, о предыстории, обо всяких подводных течениях, слишком много всего наносного и лишнего. Я хочу услышать ответ, но я в него не поверю. И я

— Ты усложняешь, Римия, — Самук аккуратно забрал кружку из моих рук, а потом легонько щёлкнул меня по носу. — Сама додумываешь за других, а потом терзаешься. Просто спроси. И когда услышишь ответ… Может быть, всё станет сложнее. Может, проще. Но уж точно ты получишь новую отправную точку, а не будешь мучиться неизвестностью.

— Я хотела отвыкнуть от него, — горько сказала я. — Хотела, чтобы он от меня отвык. И жил той спокойной жизнью, которая была у него до меня.

— Зачем? Посмотри на деревья, Римия. Год за годом их стволы утолщаются, наращивают кольца. Если мы срежем кору, мы не получим молодое деревце. Мы получим неполноценный раненый ствол.

— Ты такой мудрый, — хмыкнула я. А потом повернулась к нему и посмотрела в глаза. — Спасибо. Прости меня, пожалуйста. Я… ты мне очень нравишься, но не так, как, наверное, тебе бы хотелось.

— Понял, не дурак. Я всё уже понял, — Самук улыбнулся и отсалютовал мне бокалом, а глаза у него были грустные. — Поговори с тем человеком, Римия. Если нужно, съезди к нему. Я же вижу, как тебе плохо. Не волнуйся, Арлекс переживёт пару дней без тебя. Конечно, это будет почти военное положение, но…

Я щёлкнула его по носу.

* * *

Моя уверенность в необходимости разговора почти растаяла, стоило только вернуться обратно, зато опять атаковали сомнения. Спросить напрямую? Или просто подождать, если гойдел Ривиус приезжает завтра, Авертер, вероятно, покинет Арлекс сегодня же вечером. Его отъезд и будет тем самым ответом, который мне нужен, верно?

Вечером я спускаюсь на кухню выпить воды — кувшин, стоящий на полу рядом с моей кроватью, опустел. Стараюсь спускаться по лестнице бесшумно. Кухня — самое тёплое помещение, несмотря на то, что огонь в жаровне погашен, а вода, которую я судорожно глотаю, обжигая горло, кажется расплавленным льдом.

Зима идёт к концу, но окна приюта святого Арлекса покрыты причудливыми узорами инея.

Уехал Авертер или остался? Можно просто подняться к нему, постучать в дверь и… Просто спросить, как советовал Самук. И жить дальше в соответствии с полученным ответом.

Вместо этого я неожиданно для себя самой сбрасываю домашние туфли и сую босые ноги в холодные задубевшие сапожки. Набрасываю прямо на ночную сорочку зимнее пальто и тихонько выбираюсь на улицу.

Арлекс, утомлённый бурным днём, по ночам тих и спокоен — наши юные питомцы спят без задних ног, как и их уставшие наставники. На заднем дворе, заснеженном и притихшем, нет ни души, и я выбираюсь наружу. Жадный холод набрасывается на незащищенные одеждой руки, голени, голову, но я не обращаю на него внимания, стараясь разглядеть в темноте протоптанную днём тропинку.

Двери в маленькой часовне храма Изначального, располагающейся на территории приюта, открыты, и я торопливо поднимаюсь по ступенькам, сама не знаю, зачем. В небольшом тесном пятиугольном помещении темно, только у одной из стен догорают несколько скособочившихся свечек. Здесь тоже холодно, хотя не так, как на улице, и я опускаюсь на одну из скамеечек. Потрескивание дешёвых фитилей умиротворяет, и час или два спустя я принимаю окончательное решение. Может быть, уже слишком поздно. А может быть, и нет. Но я возвращаюсь обратно, ощущая совершенно непривычный покой в душе.

Налью ещё воды, а потом…

— Не спится?

От звуков его голоса я вздрагиваю, глиняная кружка выскальзывает из пальцев.

Мне очень нужно поговорить с ним, но не оставлять же на полу осколки… Ничего не отвечая, иду к углу, где хранятся старые мётлы и деревянные лопаты с изогнутым полотном.

— Испытание, — теперь в голосе Авертера звучит неприкрытая горечь. — Легко быть святым в пустыне, труднее удержаться от глотка вожделенной влаги на берегу реки. Не трогайте это, леди Римия, порежетесь.

Я смотрю на него, такого домашнего с метлой в руках, торопясь запомнить от и до. А он смотрит на меня.

— Где это вы гуляете посреди ночи, леди Римия, да ещё и почти без одежды? Бегали… к жениху?

— Вы ревнуете?

— Беспокоюсь о вашем здоровье, раз уж ваш избранник не берёт на себя эту роль. На улице холодно.

— Я просто была в часовне. Наедине с небом, хотя в чём-то вы правы, действительно очень холодно. Можно спросить вас кое о чём?

Пока он молчит, я снимаю пальто и сапоги.

— Разумеется, леди Римия. Моя обязанность как временно исполняющего обязанности санктуса приюта святого Арлекса — по возможности отвечать на вопросы, тревожащие души его обитателей. Вам обязательно стоять голыми ногами на холодном полу? Вы ходили на свидание в ночной сорочке?

— Не было никакого свидания. Вы хотите, чтобы я осталась с вами или вы хотите, чтобы я ушла? — промедление подобно смерти, и я выпаливаю слова, как созревший бешеный огурец — семена. — Вы хотите меня? Навсегда или только на время? Чего вы хотите больше — остаться со мной или в Ордене? Вы…

— Римия, вы заболели⁈ — он резко подходит ко мне, хватает за плечи и заглядывает в лицо.

— Скажите мне, пожалуйста, — я зажмуриваюсь. — Я хочу знать, что вы об этом думаете. Я хотела, чтобы вам было лучше и проще, но, возможно, я ошиблась. Чего вы хотите? Скажите мне, пожалуйста. Потому что вся моя жизнь зависит от вашего ответа.

В кухне приюта святого Арлекса становится тихо-тихо, так тихо, что я слышу, как на улице свистит ветер.

Авертер берёт меня за руку. По сравнению с моими, его руки кажутся такими горячими. Тянет за собой — и я иду. На лестнице ступеньки низкие, так что трудно споткнуться, но я бы пошла за ним вот так, с закрытыми глазами, даже по мосту шириной в палец над пропастью. Дверь закрывается за нами с негромким хлопком.

— Поговори со мной, — говорю я, не открывая глаз. — Я вела себя глупо и неправильно, и за этот год умнее не стала.

— Если бы ты не сбежала после суда, я оставил бы Орден уже год назад.

— Я знаю, в том-то всё и дело! Это была бы огромная ошибка. Ты почувствовал ответственность за меня, но мне это не нужно. Мне нужно не это, понимаешь? Год назад я была согласна на всё, что угодно. И сейчас я согласна, я люблю тебя, но ты же видишь — я без тебя не пропаду, — я открываю глаза, чтобы убедиться, что он понял. — Ты не обязан ломать свою жизнь.

— Ты опять отвечаешь за меня. Я могу принять решение сам, Рими. Я же говорил, что многое переосмыслил. И годы в

— Тогда, в Хорренхайской темени?

— Орден тебя не стоит. Ничего тебя не стоит. Без тебя всё потеряло смысл, краски, вкус. Жить в этом пресном чёрно-белом мире невозможно. Ты переоцениваешь моё благородство, Рими, я далеко не так самоотвержен. Вот и всё.

Слова сказаны, и я молчу. Поверить, а потом разочароваться — стоит слишком дорого.

— А если ты потом передумаешь и пожалеешь, и всю жизнь будешь упрекать меня за то, что упустил свою настоящую жизнь? Чувства недолговечны, ты же сам меня убеждал в этом, — бестолково выдыхаю я и отступаю. Спотыкаюсь о лежащую на полу шаль. Авертер подхватывает меня и прижимает к себе.

— Чувства недолговечны, жизнь недолговечна, иногда одно заканчивается раньше, иногда другое. Вечен только Изначальный, Римия.

Не хочу, чтобы он потом винил меня в своей испорченной жизни, пошедшей наперекосяк из-за желания моего тела. Всё это я пытаюсь объяснить, но он меня не отпускает и, кажется, уже не слушает. Опускается передо мной на колени, и я капитулирую, отступая — вот только спина упирается в стену.

— Я ответил на твой вопрос?

— Не знаю, — мне неловко и странно, и я не понимаю, что и думать. — Встань, пожалуйста.

— Ответь тогда и на мой.

— Какой?

— У тебя что-то было с этим твоим женихом?

— С этого дня он больше мне не жених…

Руки Авертера скользят по моим ногам, задирая подол ночной рубашки от щиколоток до талии, а потом ловко завязывают её узлом на животе.

— Скажи.

— Что ты делаешь⁈

— Скажи.

Пальцы щекотно пробегаются по животу, ладони подхватывают под ягодицы, удерживая, а я сдаюсь, как и всегда:

— Поцелуй. Один. Больше ничего. Я пыталась тебя забыть, ничего не вышло. Что ты делаешь, прекрати! Не надо, пожалуйста!

Сама не понимаю, что говорю. Он касается моего живота лбом, а я сдавливаю зубами ладонь до ржавого вкуса крови, хотя вряд ли прокусила кожу. Что бы я ни обещала ему, себе, Изначальному, никакие слова ничего не стоят перед моими к нему чувствами. Всё как в тумане, из которого я выныриваю на пару мгновений, чтобы вдохнуть воздуха.

Я чувствую, как он целует мой живот, порывисто и страстно, словно желая стереть изображенный им же самим рисунок, и мои пальцы зарываются в его густые волосы, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть к себе.

— Не надо, встань, — не знаю, чего я хочу больше в данный момент.

Он смотрит на меня снизу вверх. Кажется, когда-то всё было с точностью до наоборот. Круг замыкается.

— Я скучал по тебе, — глухо говорит он куда-то мне в живот. — Чорай, как же я по тебе скучал…

— Не надо. Тебе будет неприятн… — я захлёбываюсь словами, чувствуя, как спускаются его губы ещё ниже, как мягко он отодвигает мою ногу в сторону, чувствуя пальцы на внутренней стороне бедра, поглаживающие тонкую чувствительную кожу, большой палец, проникающий между увлажнившихся складочек, и одновременно — втягивающие мягкую плоть губы, язык. Никто ещё не целовал меня там, может быть, потому, что никто не стремился доставить удовольствие именно мне — конечно же, мне, как им самим может такое нравится? Удовольствие все мужчины, которые были со мной, хотели получать, а не давать, но… Не похоже, что ему не нравится.

Прикосновение его губ немыслимо, слишком нежно, слишком интимно. Нереальное, незнакомое мне до этого головокружительное чувство единения, а ещё — непривычного смущения, добавляющего свою пряную острую нотку в коктейль ощущений, сводящего с ума сочетания нежности и возбуждения.

Не помню, как он стягивает брюки. Не помню, как я оказываюсь лежащей на кровати на спине, уже без сорочки, но я тяну его к себе, на себя, разводя колени в стороны и обхватывая его бёдрами, вопреки всему наслаждаясь тем, что он рядом, что мы настолько хорошо подходим друг другу, как две вложенные друг в друга ложки из одного сервиза. Мне нравится его запах, любой, вкус его кожи, то, как он меня чувствует, насколько он внимателен ко мне, к каждому движению моего тела, тому, что я могу доверять ему, раскрываться полностью. Сознание то покидает, то возвращается, с каждым толчком тела, некогда такого равнодушного и только с ним ставшего чувствительным и отзывчивым.

Живым.

«Такая любовь — не дар Творца, скорее уж — наказание», — сказала гойда Арма о моей матери. Может быть, сейчас я понимала её куда лучше прежнего, хотя, разумеется, не оправдывала. Не представляю себе, как я жила без него.

Я кладу руку на самый низ живота, словно стараясь ощутить его не только изнутри, но и снаружи. На мгновение мы встречаемся взглядами, так близко, как могут только люди, находящиеся в одной постели, и от этого взгляда, тёмного, глубокого, меня уносит едва ли не больше, чем прикосновений. Авертер отстраняется, а я тяну его на себя, пытаясь не выпустить, но он ухитряется отодвинуться, и горячее семя капает мне на бёдра.

Я совсем, совсем забыла о том, что никакого зелья от зачатия не пила уже почти год, не было необходимости, а вот он помнит о том, что нужно быть осторожным. Отпускаю его и отворачиваюсь, чувствуя странное разочарование, но он не позволяет мне уйти, наваливается сверху, оглаживая руками ягодицы, и, приподнявшись, входит вновь, резко, намеренно резче, чем нужно, а я давлю стон и кусаю его за руку. Чувствую его губы у уха.

— Ты хотела правду? Я боюсь. Я тоже боюсь, Ри-ми-я. Того, что тебе захочется чего-то такого, что я не смогу тебе дать. Кого-то другого. Разнообразия. Что ты будешь сравнивать. Что ты не простила меня. Что ты уйдёшь от меня, что ты…

— Нет, — отвечаю я на все его слова разом. — Нет, нет, нет. Всё не так. Наоборот. А если тебе станет скучно со мной? Ведь я не леди, на самом деле. Я не училась так много, как ты, я мало знаю, я…

— Ри-ми-я… Вот уж чего я точно не боюсь рядом с тобой, так это скуки. Если ты согласна. Если я тебе нужен. Даже если не нужен. Даже если ты не согласна.

— На что? — непонимающе приподнимаю голову, и Авертер легонько целует мои распухшие губы.

— Чтобы я остался. С

— Ведьма чораева, — подсказываю я.

— Ведьма или ангел, — он легонько дует мне в лицо, сдувая непокорную прядь волос, лезущую в глаза. — Уже не важно. Может быть, и то, и другое сразу.

Глава 72

Финальная

Вытираю мокрые руки о передник и выхожу в сад. Ждать нет никакой возможности.

Отдалённый стук копыт, бренчание колёс экипажа по неровной сельской дороге звучат для меня как раскаты грома. А вдруг это просто заблудившийся путник? А вдруг это Аверт вернулся раньше времени? Наверное, сегодняшний день — единственный, когда я надеюсь, что это не он. Живот скручивает спазмами, к горлу подкатывает лёгкая, уже привычная за последнюю неделю тошнота, но я стараюсь держать себя в руках.

Экипаж останавливается неподалёку от ворот, и я вижу высокую знакомую фигуру, с некоторым трудом выбирающуюся наружу. Тяжёлый кожаный сапог попадает аккурат в небольшую, но коварно глубокую лужу. В этом году осень, кажется, вся сплошь состоит из одних дождей.

Без привычного белоснежного одеяния, в самой что ни на есть «светской» одежде — сером сюртуке, чёрных брюках, высоких сапогах — магистр Эйгон выглядит непривычно, но весьма эффектно. Никто не заподозрил бы этого сильного, несмотря на почтенный возраст, морщины и серебристые волосы, мужчину в связи с Орденом герехтеров. Шрам, рассекающий лицо, казалось, стал ещё глубже, а тёмные глаза смотрят проницательно и в то же время не выдают никаких тайных душевных порывов своего хозяина.

— Рад тебя видеть, девочка. Не думал, что ты так быстро по мне соскучишься.

Да, со времени нашей последней встречи прошло всего три недели. И, тем не менее, именно его я должна была, непременно должна была сегодня увидеть.

— Проходите в дом, — неуверенно говорю я, но магистр, кажется, и на улице неплохо себя чувствует. А то, о чём мне нужно с ним поговорить, требует более укромной обстановки. Впрочем, Лиоке я сегодня дала выходной, как и ещё одной служанке, приходящей иногда на помощь по хозяйству. Так что можно не опасаться лишних ушей.

Спустя всего пару дней после того, как мы с Авертером наконец-то поговорили откровенно и обо всем сразу — по большей части в горизонтальном положении, что, впрочем, не помешало прояснить самые основные вопросы, мы с ним уехали из Арлекса. Не только потому, что его время там закончилось, и нужно было окончательно завершить некоторые вопросы с Орденом, но и потому, что скрывать новый статус наших отношений было бы затруднительно, а сплетен я не хотела. Мы уехали, и я в очередной раз за свои двадцать три года начала новую жизнь, совершенно не похожую на прежнюю.

Только в этот раз всё было иначе.

Не сказать, чтобы просто и легко, отнюдь. Авертер устроился санктусом в обычный сельский приют. Поначалу денег у нас было совсем немного — мои сбережения и те, что заработал он. Конечно, Авертер формально оставался Бэкхеймом, хотя права на главенство рода он окончательно передал дяде, тем не менее, он был членом семьи и мог рассчитывать на часть её доходов. Мог — но не стал, и я не имела никаких возражений по этому вопросу. Отчасти потому, что где-то в глубине души у меня жил иррациональный страх того, что если лорд Ликор заведёт очередную женщину для утех, мой Авертер будет иметь законное право воспользоваться её услугами…

Но еще более абсурдным и даже отчасти смешным было то, что я, стремящаяся разорвать все связи с прошлым, сама теперь носила эту роковую для себя фамилию. Я не настаивала на заключении законного брака, даже сопротивлялась какое-то время: и потому, что боялась этой фамилии, и потому, что до сих пор не считала себя достойной такого статуса. Но Авертер настоял. Он, кажется, всё ещё ревновал меня к прошлому. И возможно, никогда не перестанет ревновать и в глубине души быть уверенным, что любой мужчина в радиусе ста миль мечтает меня увести. И хотя я совершенно точно знаю, что мне не нужен никто другой — и могу сказать это с полной уверенностью — я почему-то не спешу его разубеждать.

Спустя всего пару недель после маленькой тихой свадьбы, на которой не было никого, кроме нас двоих и старенького подслеповатого санктуса, я получила письмо, первое личное письмо на имя — страшно сказать! — леди Римии Бэкхейм. Письмо оказалось анонимным, и хотя я подозревала, что кроме магистра Эйгона оправить его некому, нотка сомнения всё-таки оставалась. А уж когда я прочитала содержимое, то и вовсе не знала, что и думать. Это содержимое было более чем кратким.

"Леди Римии Бэкхейм.

Ваши сведения действительно стоят девяноста тысяч золотых хорров. Сохраните их в тайне".

Далее следовал адрес одного из хорренских банков и номер ячейки. Первым моим порывом было сжечь послание и никому не говорить о нём, но я, разумеется, рассказала Аверту о нём сразу же, как он вернулся. Немного подумав, мы решили всё же купить собственный дом. Часть средств оставили на будущее, а еще одну сумму — мой маленький каприз — я отправила Лиоке с просьбой передать их её сестре, чтобы она закончила с тем ремеслом, которое — я знала это на собственном опыте — не приносит женщине ничего, кроме опустошения. Мне удалось сойти с этого скользкого пути, и я хотела помочь хотя бы кому-то ещё. Лиока была счастлива получить весточку от бывшей хозяйки и попросилась продолжать свои прежние обязанности у меня. Что ж, это было наилучшим решением: уборка и готовка по-прежнему давались мне с трудом, и я подумывала о помощнице…

Вместе с Лиокой появились и вести о Бэкхеймах. Лавтура не арестовали, конечно, лорд Ликор расстался для этого с немалой суммой, но помолвка его с наивной и пылкой леди Мариссой расстроилась окончательно. После того, как шумиха, поднявшаяся после суда, немного утихла, глава рода Бэкхеймов отправил непутёвого сына в закрытое военное училище на севере Хорренхая. Не думаю, что такого взрослого раздолбая может исправить даже строгая военная дисциплина, впрочем, чем Чорай не шутит.

Новую женщину для утех лорд Ликор не взял. Леди Асгая притихла, одним словом тот год с лишним, что я не видела своих бывших хозяев, они жили

Прошло ещё несколько солнечных фаз, и я узнала, что гойдел Лихаэр, мой отчим, сыгравший столь роковую роль в моей судьбе, погиб в пьяной драке в одной из близлежащих таверен. Таким образом, я получила во владение свой бывший дом, но, опять же, посоветовавшись с Авертом, передала его в собственность Ордена герехтеров — в будущем там будет организован ещё один небольшой приют для самых маленьких сирот. Всё равно я не стала бы жить в доме, в котором бушевали призраки моего прошлого, а денег нам с Авертом теперь хватало сполна. Собственно, именно об этом мы и беседовали с магистром Эйгоном три недели назад. Авертеру во время этой встречи было явно не по себе, но магистр Эйгон никоим образом не дал понять бывшему ученику, что осуждает его жизненный выбор. А сейчас я позвала его опять сама — и сделала это без ведома Аверта, дождавшись, пока он уедет на службу на целый день.

— Рими… Что-то случилось?

— Можно сказать и так, — нервная усмешка никак не хочет уходить с лица. — Вопрос не терпит отлагательств.

— Вот как? — теперь в его обычно бесстрастном голосе звучит беспокойство.

— Я… — неуверенно сглатываю, но всё-таки продолжаю. — Магистр Эйгон, есть одна проблема, которую… в общем, я хотела бы спросить вашего совета.

— Именно моего? — он удивлённо приподнимает брови, а я чувствую себя снова как тогда, на суде, да нет, ещё хуже — распятой в детском альбоме иголками бабочкой.

— Вашего. Это, пожалуй, единственная вещь, по поводу которой мне не хочется говорить с Авертером. Но вы… наверное, это глупо, но вы кажитесь мне буквально всеведующим. А мне… мне очень страшно.

Я обхватываю себя руками, а магистр смотрит на меня сверху вниз пронзительно и в то же время по-доброму. И я решаюсь.

— У меня ребёнок будет, — и, не давая ему продолжить, быстро-быстро говорю сама. — Ещё никто не знает, Аверт не знает, и мне нужно решить, что с этим делать. Подождите, дайте мне договорить, пожалуйста. Всё не так просто, как могло бы быть, и если вы скажете мне, что я сошла с ума, я буду только рада. Смотрите, — я достаю из-под глухого ворота платья подвеску моей матери с гравировкой и вкладываю в протянутую ладонь магистра, а тот разглядывает её. На задней поверхности четыре буквы: РИМИ. — Моя мать не очень-то меня любила, но оставила мне это украшение. Я всё думала, зачем эта надпись, пока мне не пришла в голову такая абсурдная мысль… А если это всё же не моё имя, а название города? Моя мать родилась сорок пять лет назад, как раз почти год спустя после осады ирталийского города Римия, и она не знала своих настоящих родителей, выросла в приюте, — я проговариваю это всё торопливо, даже не потому, что боюсь, что магистр Эйгон остановит и высмеет меня, а потому, что мне самой всё это кажется нелепым, невероятным. И в то же время однажды промелькнувшее подозрение не даёт покоя. — У неё не было больших денег, никогда — но откуда-то взялась такая дорогая изысканная вещь. Это настоящий изумруд, я узнавала! А у лорда Викона было кольцо с рубином. Рубин и изумруд, магистр Эйгон! И вот ещё. Смотрите.

Я рисую прутиком на песке:

М И Р И Я

Веду стрелочки от букв на новые места:

Р И М И Я

Магистр Эйгон не выглядит ни удивлённым, ни скептическим. Он смотрит на два имени на песке, которые я торопливо стираю мыском туфли.

— Мне страшно, вы понимаете? А вдруг… вдруг в этом что-то есть? Ведь тогда получается, что я и Авертер… мы с Авертером… Я не ханжа, уж кто угодно, только не я, и я не уйду от Аверта в любом случае, но ребёнок… Так же нельзя. Я слышала, подобные союзы противны небу, и дети могут рождаться больными, увечными… Скажите мне, что я сошла с ума, магистр Эйгон!

Тучи потихоньку затягивают небо, успокоившийся было утром дождь потихоньку вновь принимается моросить. На сером сюртуке главы Ордена герехтеров проступают тёмные пятнышки.

— Я не всеведущ, — магистр поднимает глаза к небу, словно только сейчас замечая холодную морось. — Отнюдь, как и любой из несовершенных и грешных созданий Изначального. Даже больше: один из самых несовершенных и грешных. Но, девочка моя хорошая, я уверяю тебя — всё в порядке. Между тобой и юным Бэкхеймом не стоит ничего, никакого кровного родства. Ты умная, очень умная и славная девочка, Римия, и всё же в ходе твоих размышлений есть один неучтённый тобою фактор.

— Но…

— Всё дело в том, что имеется ещё одно письмо, — наконец, проговаривает магистр. — Девятое письмо. Самое последнее. Я дам тебе его прочитать. На самом деле я носил его с собой уже в прошлую нашу встречу, но так и не решился отдать, а теперь жалею об этом.

— Девятое? — переспрашиваю я. — Но лорд Викон…

— Викон его не читал. Никто ещё не читал. Оно не было отправлено.

Чуть помедлив, магистр Эйгон достаёт из внутреннего кармана плотный белый конверт и протягивает его мне. А затем достаёт из другого кармана рубиновое кольцо в форме звезды. Вкладывает мне в руку и загибает немного озябшие пальцы.

— Откуда оно у вас? — изумляюсь я.

— Неважно, — качает головой магистр. — Главное, что оно было завещано тебе. У тебя и должно оставаться, а потом перейти твоим детям. Прочти последнее письмо, Римия из Римия. Может быть, после этого у тебя не останется сомнений и страхов.

Глава 73

Девятое письмо

Светлого дня тебе, моя Изумрудная принцесса!

В Хорренхае началась осень. Идут дожди. Жалкий старик, которым я стал после этих сорока пяти лет нашей разлуки, чувствует её особенно остро — ноют колени, болит голова, да и другие старческие и военные болячки иногда напоминают о себе. Никогда бы не подумал, что старость столь утомительна. А вот ты до сих пор красавица, и двигаешься легко, как ирталийский ветер. Нет, я лично не видел тебя, но один из моих людей по моей просьбе не так давно смог посетить званый благотворительный обед, на котором присутствовала и ты, так что мои утверждения не голословны. Ты всё такая же, и я рад тому, что ты по крайне мере не была одинока, что у тебя есть дети, достойные во всех отношениях дети,

Я долго думал, несколько солнечных фаз писал и переписывал эти строки, не зная, стоит ли правда покоя. Твой рубиновый принц оказался отъявленным трусом, милая, впрочем, ты и так это знаешь.

Сорок пять лет назад я покидал тебя, ни о чём не зная и не догадываясь, уверенный в том, что наша разлука продлится не больше солнечной фазы. Я ждал обещанных тобой писем больше, чем иные фанатики ждут пришествия Изначального. Викон должен был передать мне твои послания, как мы и договаривались. Ты же верила ему, отправляя письма на его адрес? Такой замечательный, отзывчивый человек, настоящий друг, прекрасный семьянин, которому можно доверить тайну, от которой зависели наши жизни. Он же готов был прикрывать нас от всего остального мира, даже Райсмуса убедил, что ты встречаешься с ним, как мне тогда казалось — из лучших побуждений, ради нашей дружбы…

Верил и я. Но я не получил этих писем, ни одного, ни единого письма. Смог их прочесть совсем недавно, год с лишним назад, уже после смерти «нашего общего друга». Склонен верить тому, что у тебя, моя милая, есть какой-то особый дар очаровывать и влюблять в себя, дар, увы, не приносящий счастья. Мой «друг» все эти годы хранил, как сокровище, точно жадный гном, твои письма, не показав их почти ни одной живой душе, и перечитывал их, очевидно, с каждым годом всё больше убеждая себя, что они были адресованы ему самому. Мы с тобой видели только друг друга и не обращали внимания на окружающих. Кто же мог представить, что и он не смог устоять перед тобой? Он не устоял, Мири. Сейчас я даже не могу его в чём-либо обвинять — сам виноват.

Я не знаю, помнишь ли ты или благоразумно вычеркнула из памяти, что когда осаждавшие Римий хорренхайцы отступили, наше убежище обнаружили и мне пришлось уехать, потому что никто, кроме меня, не мог вывезти юного оболтуса Райсмуса и душку Викона. Твой не в меру религиозный папаша, который сейчас, я надеюсь, подыхает на дне адова моря, благоволил храмовникам. И я сделал то, что должен был: снабдил двух своих спутников соответствующими документами и одеждой и вывез их прочь, за хорренхайскую границу, как только смог.

А потом, разумеется, поехал обратно. За тобой. Потому что уже тогда я знал, что нет на свете такого закона, ни божеского, ни человеческого, который мог бы разлучить нас. Но я не добрался до тебя, милая. Мне просто не повезло, мой маленький отряд попал пол обстрел, я был ранен — видела бы ты сейчас мою перекошенную изуродованную физиономию! — контужен и провалялся в госпитале почти полгода, без документов, никем не узнанный, и даже целители махнули на меня рукой. Говорят, с такими травмами головы не выживают, но я всё-таки выжил, хотя поначалу и плохо помнил, зачем и для чего. А потом меня нашёл мой тогдашний наставник, мой Высокий магистр, я так плохо помню это время, словно кто-то вырезал его памяти ржавым целительским скальпелем.

Викон сказал мне, что никаких писем от тебя не было, ни единой строчки. В дальнейшем я пытался пересечь границу ещё трижды, но безуспешно, наши безумные страны ощерились друг на друга тысячами клинков и копий. Так и не покинул Орден, в нём единственном черпая силы и надежду, а потом узнал от третьих лиц, что ты вышла замуж за этого азланского хлыща — прости, знала бы ты, как я ненавидел его тогда! Писем, обещанных тобою мне писем так и не было, и я решил… Да, я решил, что всё кончено. Для тебя со мной всё закончено. И старался, так долго старался выкорчевать твой образ из сердца, как сорную траву. Не преуспел, разумеется, но эта боль с годами стала частью меня. Я привык и перестал её замечать. Знал бы я, что эта боль — ничто по сравнению с твоей…

Как мне жаль, что я не могу повернуть время вспять! Подобное под силу лишь Изначальному, но и Творцу, похоже, нет дела до человека, посвятившего ему свою унылую бесцельную жизнь. Впрочем, я не прав, не совсем прав. Каким-то образом случилось так, что под конец жизни я получил от угрюмой судьбы подарок, бесценный подарок, и не могу не поделиться им с тобой, а потому нарушаю принятое однажды решение не писать тебе — да, милая, я сам отправил тебе добрых полсотни писем, но они, конечно же, не дошли до адресата. Если бы я знал… Если бы я знал!

Я не прошу у тебя прощения за всё, что произошло. Как на самом деле сложилась твоя жизнь, Мири, твоя поломанная изначально мной жизнь, как долго была она полна горьких сожалений, отчаяния, боли и воспоминаний о бросившем тебя хорренхайском храмовнике, о потерянном ребёнке, о позоре и отвержении, которые пришлось тебе пережить? Я не знаю, какие были отношения у тебя с мужем, полюбила ли ты его, что чувствовала, когда носила и растила ваших общих детей, сына и дочь. Так или иначе, я был старше тебя почти вдвое, и это я должен был нести ответственность за всё, а я не справился, ни с собой, ни с судьбой. Подобное невозможно простить. Я должен был перевернуть этот грешный мир и вернуть тебя себе. А я сдался на полпути. И потому — не прошу у тебя прощения.

Но… я заговорил о подарке, возможно, с этого и следовало бы начинать. Чуть больше года назад после одной из публичных лекций в самом обычном храме небольшого городка Гладен ко мне подошла странная девчушка в мужской одежде. Я сразу заприметил её, но всё же удивился, когда этот маленький храбрый воробушек решил обратиться непосредственно ко мне. Стоило ей откинуть с лица капюшон, как моё сердце едва ли не остановилось, в тот же самый момент. Старый храмовник, чья душа уже несколько десятилетий была как застывший камень, увидел в ней тебя, почти точно такую же, как в первую нашу встречу, словно моя изумрудная принцесса вернулась ко мне спустя годы, чтобы согреть бессмысленную одинокую старость больного усталого старика. Видит небо, я даже мысли не допускал о том, что она может быть как-то связана с тобой, даже когда это прелестное создание рассказало мне, что служит

Викон Бэкхейм к тому времени уже покинул наш мир, его старший внук Авертер несколько лет был одним из самых одарённых и старательных моих учеников, а эта девочка была связана с ними обоими. А ещё она была безумно похожа на тебя. И именно ей и только ей, очевидно, по той же самой причине безумец Викон доверил чтение украденных у нас писем. От неё, этой маленькой Римии, я о них и узнал, прочитал, проклиная себя и Викона, но себя — прежде всего. Девочка, конечно, была уверена, что рубиновый принц — это старший Бэкхейм, и потому отдавала мне письма нехотя, недоверчиво, что вполне ожидаемо, а восьмое письмо, то, в котором ты говорила о судьбе нашей дочери, я и вовсе получил последним, почти случайно.

Прости, что пишу так путанно, так сумбурно. Наша дочь не умерла в младенчестве, Мири. Не знаю уж, как так вышло и у кого в той проклятой деревушке Стуни дрогнуло сердце — у койданца или хорренхайца, сострадание не имеет национальности. Наша дочь выжила, и даже твой амулет, тот, который я тебе подарил, с выгравированным на нём названием города, остался при ней. Варая — такое имя дали ей в приюте — выросла, вышла замуж и родила прелестную девочку, хорошенькую, как песня лесной малиновки. Вероятно, глядя на украшение, счастливо, не иначе как судьбоносно, избежавшее многочисленных нечистых на руку людей, она назвала малютку Римией. Это ли не знак судьбы? Вараи уже, к сожалению, нет в живых — я узнал обо всём слишком поздно, и никак не смог поучаствовать в её судьбе, поставил лишь памятник да добился того, чтобы её похоронили рядом с отцом нашей Рими, вот и всё. Дочери я не помог ничем, но внучка… Я нашёл умельца-мага, который по крови установил наше несомненное родство. Каюсь — сперва всё же хотел убедиться в истинности своей догадки. Я отнюдь не бескорыстен, но получив подтверждение, сделал для девочки всё, что мог. Римию обвиняли в убийстве Викона, но всё обошлось, и те усилия, что я предпринял, были лишь крошечной капелькой из того, что я должен был для неё сделать.

Римии пришлось не просто, но сейчас её жизнь наладилась. Знала бы ты, как я хочу видеть её чаще, но не рискую навлечь на себя подозрения, не рискую рассказать ей правду, уверенный в том, что она и на порог меня потом не пустит. Можешь себе представить, как старуха-судьба хохотала в голос — малышка вышла замуж за внука Викона, того самого, которого я видел своим преемником. Он достойный молодой человек, и наша девочка будет с ним счастлива, теперь-то я в этом уверен. Представляешь, Викон завещал ей твоё рубиновое кольцо, то самое, что ты передала ему для меня…

Наша Римия ещё не знает о том, какая кровь течёт в её жилах, какой жизни она достойна просто по праву своего рождения. Я мог бы озолотить её, мой Орден богат, я богат, но это богатство не принесло мне счастья. Обдумав всё, я позволил ей строить свою жизнь самой, а не преподносить всё на блюдечке, потому что решил, что ей нужно именно это — найти свой собственный путь. Лишь немного помог, смею надеяться, обрести свободу, независимость, любовь, но это было лишь осторожное, бережное прикосновение к её судьбе, а не властный указующий жест того, кто так часто самодовольно мечтал стать наместником Творца на земле. И теперь я вижу, что всё сделал правильно, даже тогда, когда придержал на год рвущегося к ней Аверта Бэкхейма. Понимаю, это звучит глупо, но я хотел быть уверенным в том, что его чувства серьёзны, в том, что наша девочка для него не случайный каприз. Теперь я в этом уверен, и моё сердце спокойно.

Как долго я не решался написать тебе! Столько бессонных ночей прошло, но потом я узнал о смерти твоего супруга — прими мои соболезнования, я не торжествую и не злорадствую, упаси Изначальный, — и вот я всё же пишу, а мои пальцы дрожат, точно листья на осеннем ветру.

Рими, умная славная девочка, переняла от тебя не только красоту и очарование, но и любовь к загадкам и тайнам. Она легко разгадала то, о чём мы говорили с тобой перед твоим отъездом. Разумеется, малышка никому ничего не скажет, не скажу и я, но какая же она умница! И Аверт Бэкхейм… После поступка Викона я предпочёл бы никогда не слышать эту фамилию, но дети, наши дети ни в чём не виноваты. И если они полюбили друг друга — что с того? Авертеру было так трудно сказать мне о том, что он оставляет Орден ради любви к женщине, а я молчал, слушая его, и не мог ответить, что безмерно завидую ему. Его молодости, его счастью, его возможности выбирать. Но эта зависть была не разрушающим, а созидающим чувством.

Мне кажется, этому деятельному и неглупому молодому человеку не стоит засиживаться на одном месте. Формально к Ордену он больше не принадлежит, но я давно уже подумывал об одном совместном с азланцами детище, это будет связано с поддержкой нищих и сирот из обеих стран. Всё почти готово, подумываю предложить нашим детям заняться этой работой. Им обоим будет куда направить свои силы, и к тому же Рими никогда не видела Штормового моря, а азланские пляжи так похожи на ирталийские! Если ты захочешь… вы сможете увидеться. Познакомиться. Но решать тебе.

Я и сам мог бы приехать, но… наверное, лучше оставить всё как есть, моя Мири. Наше время, моё время ушло безвозвратно. Я счастлив, понимая, что есть Римия, что переплетение наших с тобой судеб продолжает существовать в ней, и — даст Изначальный — продолжится в её детях.

Прощай, моё счастье, моя любовь, моя память. Всё ещё твой, с первой нашей встречи и до последнего вздоха,

Рубиновый принц,

Э. Т.

Эпилог

Магистр Эйгон наконец уехал, а я так и осталась стоять на улице у ворот, хотя дождь и не собирался прекращаться, наоборот, усиливался. Стояла и стояла, забыв о времени. Только ощутив, как липнут к щекам уже насквозь мокрые волосы, я очнулась, потрясла головой и медленно вернулась в пустой и притихший, но

Как у настоящей принцессы…

Магистр Эйгон — какие бы родственные узы в действительности не связывали нас, я не могла так сразу привыкнуть называть его как-то иначе, например, просто по имени — говорил в своём письме, что я достойна особенной жизни просто по праву своего рождения. Это было так странно, я совершенно не чувствовала себя какой-то особенной. Не скучала по роскоши замка Бэкхеймов. И ответом на очень значимый для меня в последнее время вопрос, кто же я такая, слово «принцесса» служить никак не могло. Незадолго перед тем, как я узнала, почувствовала изменения в своём теле, я как раз всерьёз задумалась над тем, чем же заняться мне. Правда, потом сосредоточилась на другом, но всё же… То, что рассказал магистр сегодня, следовало обдумать со всех сторон. И, разумеется, рассказать Авертеру.

Поднявшись к себе, я принялась стягивать влажную одежду: плащ с пелериной, платье, чулки, распустила волосы, чтобы просушить. Надо было переодеться во что-нибудь сухое и тёплое, но вместо этого я встала перед зеркалом в полный рост. Моё тело было красиво, оно привлекало, но очень скоро многое в нём изменится. Возможно, я стану не такая тонкая, не такая стройная и гибкая, и кое-где фарфоровая гладкость кожи сменится трещинками морщин и складочек. Волосы не будут такими густыми и шелковистыми. Не то что бы я цеплялась за эту внешнюю красоту, но всё же боялась потерять, потому что где-то в самой-самой глубине души продолжал говорить некий противный голосок, утверждавший, что только такую меня могут любить — идеальную точёную куколку. И я пыталась спорить с этим неприятным злым голосом, иногда он вроде бы замолкал, но не уходил совсем. Тихонько коснулась ещё плоского живота. Если бы целительница не подтвердила, никогда бы не поверила… Вспомнила, как меня выворачивало наизнанку, тогда, четыре с лишним года назад, когда Сантима напоила меня той отравой, изгоняющей из тела плод, поёжилась. Нет, нет, нельзя давать волю глупым страхам, всё хорошо, всё непременно будет хорошо. Я сама этого хотела, мы этого хотели, но так давно уже не обсуждали, поэтому совсем перестали осторожничать. Знала, что из-за того зелья, которое ежедневно пила пять лет, способность к зачатию снижается, вот и расслабилась, а теперь испугалась.

Я не услышала шагов по лестнице и вздрогнула, когда негромко хлопнула дверь. Не обернулась, продолжая стоять перед зеркалом, когда он быстро подошёл со спины, и обнял меня, утыкаясь носом в мокрый затылок.

— Что случилось? Почему ты гуляла под дождём? Вообще-то я не против, чтобы ты меня так встречала каждый раз, но…

Я не ответила, закрывая глаза и прижимаясь к нему. Всё ещё с удивлением отмечая, какой желанной я чувствую себя в его руках. Но моё тело изменится, и его чувства, наверное, тоже изменятся. Что я буду делать тогда? Когда перестану видеть в его глазах то, что вижу сейчас? Когда он в первый раз отвернётся от меня, равнодушно пройдёт мимо, потому что перестану вызывать в нём желание?

— Ну, что такое? — прошептал он мне на ухо. — Я же вижу, что ты уже несколько дней сама не своя. Что не так? Тебе скучно? Я же говорил, что обязательно…

— Поедем в Азланию, к морю? — перебила я. — Там теплее, ты же никогда не видел моря, как и я.

— Рими, при чем тут море?

— А почему бы и нет?

Дождь шелестел за окном, мы стояли, обнявшись, и я могла наблюдать в зеркало нас двоих словно бы со стороны. Его руки, мягко скользящие по плечам, поцелуи в шею, от которых так щекотно и сладко. Прикосновения к груди, которая последние несколько дней ощущалась особенно тяжёлой и чувствительной. А если он не обрадуется моему известию? Ребёнок — это труд, и бессонные ночи совсем в другом смысле, нежели были у нас до этого. В Арлексе у Авертера хорошо получалось общаться с детьми, но это были взрослые дети, а не младенцы, тем более у тех ребятишек были воспитатели и няни. А вдруг… Я опять вспомнила строчки из магистрова письма, где он говорил о переплетении их с изумрудной принцессой жизней во мне, о том, что жизнь и любовь будут продолжаться. Но лорд Содель, лорд Ликор и их отец — все они оставили своих жён после рождения детей. Не хочу, как же я не хочу повторить их путь!

— Расскажи мне, — Авертер погладил мой живот сквозь полупрозрачную невесомую сорочку, сдвигая в сторону тонкую ткань, я вздрогнула и отвела его руки в стороны. Никогда я ему не отказывала, всегда хотела его не меньше, и Авертер осторожно развернул меня к себе, вглядываясь в лицо.

— Рими?

— Не хочу сажать орхидеи, — пробормотала я. — Всё, что угодно, только не это. Подожди, не трогай меня, пожалуйста.

— Ты о чём?

Авертер нагнулся и поднял мой упавший плащ. Кольцо с рубином выпало из кармана и покатилось по полу.

— Откуда это, Рими? — я вздрогнула от металлической нотки в его голосе. — Откуда?

Его пальцы сжались на моих предплечьях. И вдруг невидимое стекло, стеклянная броня, в которую я пряталась все эти последние дни, разбилась вдребезги, лопнуло с таким оглушительным звоном, что захотелось зажать уши, а Авертер продолжал спрашивать. — Откуда это у тебя? Кто тебе его привёз? Кто здесь был?

Он испугался, он тоже боялся меня потерять. Боялся того, что прошлое вернётся и потянется за мной, боялся, что кто-то из Бэкхеймов приезжал за мной, мог забрать меня, или хуже — я могла сама захотеть уехать. Он не хотел ни в чём меня обвинять и ни к чему принуждать, но я чувствовала, как сомнения и страхи разрывают его, не меньше, чем меня.

Что же я делаю? Зачем молчу, когда я уже всё для себя решила — и он всё для себя решил?

Я посмотрела на Авертера и увидела… его. Его самого, того молодого мужчину с тёмными кудрявыми волосами и встревоженными глазами оттенка крепкого кофе, что чудом достался мне не иначе как с благословения Изначального, такого желанного и желающего меня, да, но не только. Увидела мужчину, с которым мне интересно поговорить, о чём угодно, который знает так много и готов мне рассказывать обо всём, о чём бы я не спросила. Сильного мужчину, который защитит меня от всего на свете,

— Иди сюда, — сказала я, и, не дожидаясь ответа, сама к нему подошла, обняла, засовывая под рубашку озябшие руки. — Кольцо принёс магистр Эйгон. И идея поехать в Азланию — тоже его идея. Кажется, это что-то вроде демонстрации дружбы двух государств: Орден герехтеров, не без финансирования с азланской стороны, строит на границе большую бесплатную лечебницу, а рядом школу, в которую будут принимать детишек с обеих стран, и преподавать и лечить там будут специалисты двух стран. Ирталийский, спасибо тебе, у меня уже хотя бы на уровне понимания есть, и я не против выучить ещё и азланский. А когда у нас будет свободное время, мы будем ездить к морю, там совсем недалеко. Конечно, формально ни ты, ни я к герехтерам не относимся, но это и необязательно.

— Я ничего не понимаю, — признался Авертер, опускаясь в кресло и прижимая меня к себе, усаживая на колени. — Почему магистр приехал к тебе, зачем он тебе одной это всё рассказывал? И при чём здесь кольцо дедушки?

— Знаешь, — мне было так хорошо и уютно с ним. Здесь, в нашем доме. В любом другом доме. Даже в тюрьме для смертников, так хорошо, что голосок внутри перестал бормотать страшное и гнусное. Это был не мой голос, чужой. Что-то в нём было от противного рыка отчима, что-то — от злого фальцета лорда Мизерта, что-то — от Лавтура, леди Асгаи и Мариссы, и даже лорда Соделя, который всегда смотрел на меня чуточку снисходительно и свысока. И если этих людей больше не было в моей жизни, какого Чорая я слушаю советы, произнесённые их голосами? — Знаешь, судьба — такая странная штука. Наверное, ни в какой книге мы с тобой такого не прочитаем…

И я рассказала ему всё, что поведал мне магистр Эйгон, его историю, накрепко связанную с историей Мирии Ирталийской и Викона Бэкхейма, историю, которая до сих пор ещё не закончилась, продолжая жить в нас.

— Магистр сказал, я похожа на неё, — завершила я свой рассказ. — Представляешь, она так же, как и я, любила считать в уме и успокаивалась от арифметических вычислений. Знаешь, как я поняла, что люблю тебя по-настоящему? Только рядом с тобой я не считала в уме.

— Я даже не знал, что ты считаешь в уме, то-то у тебя так часто было такое отрешённое лицо, — Авертер выдохнул мне куда-то в шею. — Магистр Эйгон не раз говорил, что он не менее грешен, чем прочие, но я не мог и вообразить чего-то подобного. Даже не знаю, что сказать вот так, сразу. Узнай я об этом до того, как познакомился с тобой, весь мой мир бы, наверное, перевернулся бы, рухнул и разбился, а сейчас я даже почти не удивлён. И уж во всяком случае, не мне его судить и осуждать. Ни его, ни деда. Судьба та ещё выдумщица, Рими. Принцесса Римия… Неожиданно. Мне даже страшно сидеть рядом с тобой так близко. Ты поэтому просила тебя не трогать? Теперь для этого нужно ангажировать аудиенцию заранее? Или сдать экзамен прорешать контрольную из особо заковыристых примеров, как в школе? Или ты хочешь увидеть рядом с собой более знатную родовитую особу?

— Если я принцесса, то мой законный супруг — принц, это же логично! — фыркнула я. — Нет, Аверт. Я не стану ходить с короной на голове, кто бы там ни был в моём роду. Может быть, мне действительно захотелось увидеть море, вот и нашёлся отличный повод. К тому же ты прав, сидеть дома и ждать тебя действительно довольно скучно. Я насиделась за пять лет в замке Бэкхеймов, знаешь ли. А считаю я действительно хорошо. Например, я знаю, что один плюс один иногда равняется трём.

— В какой это математической системе? — Авертер улыбается и тоже расслабляется, как и я, отпуская свои тревоги, расслабляется под моими руками, расстёгивающими его рубашку.

— В нашей с тобой семейной системе.

Я смотрю в его кофейные глаза, пока он не начинает понимать, и смеюсь его ошеломлённому выражению на лице. А потом он легонько целует меня в живот. И в губы. И обнимает ещё крепче, но очень и очень бережно.

А за окнами так умиротворяюще, убаюкивающе шелестит дождь. Осень в Хорренхае — время дождей.

* * *

Жизнь идёт. В ней бывает всякое и разное, и это хорошо. Но как же хорошо, что в ней есть и что-то постоянное, например, Аверт, который поддерживает меня, который любит меня, и рядом с которым я не боюсь быть живой, не боюсь меняться, не боюсь говорить всё, как есть. Есть наша дочь, у которой будет своя судьба и которую мы будем поддерживать, что бы ни случилось. Есть море, которое восхитительно и пахнет лучше любых духов, чуть прелой травой, солью, рыбой и самую капельку штормами и чудесами. Есть множество хороших людей, которые появились в нашей с Авертом жизни после переезда в Азланию, но об этом как-нибудь в другой раз. И наконец, есть даже орхидеи, растущие не только на чужих костях…

…но всё равно я никогда-никогда сажать их не буду.

Эпилог 2. На Азланском побережье

/месяц спустя/

Мы приехали в Азланию не в самое подходящее время года, как с сожалением поведал нам ксьет Ардель, представитель ордена герехтеров на Азланской земле, к счастью для меня, только начавшей знакомиться с азланским грассирующим языком, знающий хорренхайский. Впрочем, как я убедилась, его знали тут многие образованные люди.

— Первое знакомство с моей прекрасной родиной непременно должно было состояться для вас в конце лета, юная ксьёта из Хорренхая, — сокрушался он. — В конце августа и начале сентября воздух здесь — чистый бархат, небо — как топлёный шоколад на коньяке, а звёзды светят в два раза ярче, ксьёта Римия! В два раза ярче, клянусь вам! Я спрашивал и магов, и учёных, и санктусов, и никто не в силах объяснить этот оптический эффект, но если бы вы только их увидели…

— Уважаемый ксьет! — не выдержал Аверт, осторожно отодвигая меня, немного ошарашенную этим гостеприимным напором, в сторону. — Прошу прощения,

— Нет, не мог! — взвыл не в меру обходительный церковник. Как я могла уже убедиться, эмоциональные мужчины, яро жестикулирующие, говорящие на повышенных тонах и то и дело хватающие за руку замужних леди даже в присутствии супруга, здесь считались нормой. Даже если принадлежали к закрытому религиозному ордену, придерживающемуся воздержания. — Нет, это я должен просить прощения! Ксьёта Римия, мало того, что я вынужден встречать вас в унылом ноябре, когда то и дело идут дожди и грозы, и морская вода холодна, как сердце девушки, которая…

Мне стало смешно, и я дёрнула за рукав Аверта, уже потерявшего всяческое терпение и готового перейти от слов к делу. В последнее время он стал каким-то слишком нервным. Можно подумать, беременная женщина только и хочет куда-нибудь к кому-нибудь сбежать!

…например, к обходительному, галантному и привлекательному мужчине слегка за тридцать… но всё же представителю ордена герехтеров! Впрочем, в случае Авертера Бэкхейма меня это не остановило.

Хорошо, что его магических способностей недостаточно, чтобы прочесть мои мысли!

— Ксьет Ардель, я действительно немного устала. Может быть, пройдём к экипажу?

Ложь. Никогда не чувствовала себя лучше. По утрам немного мутило, но никакой тошноты, тяжести или сонливости. И внешне по мне ещё ничего не скажешь…

— Конечно-конечно, идёмте! Я получил соответствующее письмо и указание Высокого магистра Трикстера, так что всё готово к вашему приезду… Вы не возражаете, если мы немного удлиним наш маршрут до вашего дома? Я бы хотел показать вам хотя бы сотую долю красот Азлании.

— Не возражаю, — сказала я одновременно с «возражаю» Аверта. Сжала его руку.

— Я очень хочу увидеть море, я никогда не была в другой стране, — спорить он не стал, но на приветливого ксьета покосился с таким раздражением, что я только вздохнула. Отобрал у меня маленький дорожный саквояж — помимо какой-то непомерной ревности ко всем и каждому, Аверт стал чересчур заботливым. С одной стороны, это было приятно, с другой… Мне не хотелось чувствовать себя какой-то особенной, хрупкой и ущербной. Напротив.

Хотелось бежать во весь опор, карабкаться по скалам, может быть, даже отправиться в недалёкое плавание на каком-нибудь корабле… Впрочем, похоже, сперва придётся убедить Аверта, что я не фарфоровая статуэтка в руках годовалого ребёнка.

Поездка заняла часа три, и, судя по отчаянию в круглых глазах ксьета, это была капля в море. Я всячески уверяла его, что влюбилась в Азланию, её горы, обширные сельскохозяйственные поля, стада чёрно-белых важных коров и аккуратные чистые деревеньки с первого взгляда, а Аверт тихо свирепел. Но увы: всюду нас встречали пышущие энтузиазмом черноволосые, черноглазые и черноусые смуглые красавцы, высокие и сильные, и все они смотрели на меня так, словно всю свою жизнь ждали именно этой встречи! Когда ксьет Ардель, наконец, удалился, многословно поклявшись, что эта изумительная встреча не должна стать последней, и ему есть что мне — ну, конечно же, нам с Авертом! — ещё показать и рассказать, его сменил ксьет Корван. Этот мужчина чуть старше и полнее, но такой же утомительно любезный, попытался расцеловать мне руку, угостить вином из лучших местных виноградников и пирожными «со вкусом любви к жаркой плодородной Родине». Ксьет передал нам ключи от небольшого двухэтажного домика — магистр Эйгон позаботился обо всём! — познакомил с пожилой семейной парой, проживавшей во флигеле и следящей за хозяйством, и тоже удалился, продолжая сыпать уверениями в судьбоносности знакомства и надеждами на его скорое продолжение. Наконец, мы остались вдвоём — в почти что собственном доме, всего в получасе ходьбы от какого-то пустынного дикого побережья, если ксьет Корван опять же не преувеличил.

Ксьёта Фария, наша помощница, невыразительная, как и большинство простых женщин здесь, что-то прошелестела, не поднимая глаз. Как перевёл мне Аверт — спрашивала про ужин. Моя-то верная Лиока разболелась как раз перед отъездом и должна была присоединиться к нам чуть позже. Я подумала и попросила завернуть что-нибудь перекусить с собой.

— Сходим до моря? — предложила я Аверту, и тот неохотно кивнул. Заставил меня переодеться в более тёплый плащ и перчатки, и я силой удержала расплывающиеся в улыбке губы. Седовласый сгорбленный ксьет Румье вызвался показать дорогу до побережья, и стоило нам опрометчиво согласиться, как вышел его рослый плечистый сын, уставился на меня, по-детски приоткрыв рот, а потом что-то живо заговорил, бурно взмахивая руками. Вероятно, извинялся от лица всей азланской природы и Творца заодно за ветер, тяжёлое пасмурное небо, холодное море и существование ноября в природе как такового. Авертер насупился и переводить его речь мне отказался.

Минут через сорок мы оказались одни на узкой безлюдной полосе серого песка, за которым простиралась раздражённо бурлящая волнами толща тёмной грозной воды. Я стянула с головы капюшон с меховой обивкой, и распущенные волосы мигом заклубились облаком, а вслед за ними закружилась и я, глотая совершенно невероятный солёный ветер. Нет, мне не было холодно. В Хорренхае в ноябре уже и снег выпадал то и дело, а здесь стоило ветру ненадолго стихнуть — и можно было спокойно стягивать перчатки и головной убор.

Волны шумно набегали на берег, лаская крупные чёрные камни.

Аверт смотрел на море, не отрываясь, и я тихонько ткнула его в бок.

— Эй!

Не получив ответа, через минуту со вздохом добавила:

— Какие здесь внимательные и отзывчивые люди! Надо бы спросить у этого замечательного ксьета… — оборвала себя на полуфразе и засунула всё-таки немного озябшую ладонь Аверту куда-то подмышку. — Ты правда так смешно реагируешь… Неужели не видишь — они просто так общаются? Будь на моём месте Лиока, ничего бы не изменилось. Это обычная вежливость.

— Не уверен, — буркнул Аверт, но всё-таки прижал меня к себе.

— Приедет Лиока — увидишь. Спорим?

— Спорим.

— Кто проиграет — учит сорок новых слов по-азлански вне плана.

— Пятьдесят.

Мы взялись за руки и подошли ближе к воде, волны так и норовили лизнуть мыски моих сапожек.

— А она действительно солёная? — спросила я и взвизгнула, отшатываясь от маленькой бойкой волны, вероятно, подстёгнутой магическим влиянием одного вредного бывшего герехтера. Аверт наоборот — вытянул руку, и волна послушно плеснула прямиком в его подставленную ладонь.

Я макнула палец и облизала.

— Ужас какая солёная!

— Ты никогда от меня не уйдёшь? — спросил вдруг Авертер, разглядывая меня с каким-то странным видом. Наклонился — и поцеловал, мягко касаясь губ, постепенно углубляя поцелуй, так что горьковатая соль стала нашим общим привкусом. Я ответила только после того, как отдышалась, жалея, что ветер слишком пронизывающе-стылый, а песок — сырой,

— Что за мысли? Что за страхи? Я тебе давала повод?

— Нет, — он помолчал, видимо, облечь чувства в слова было трудно. — Ты не давала повода. Но я не могу совсем не думать о том, что ты, возможно, смотришь на всё иначе.

— О чём ты?

— Иногда мне кажется, что ты меня старше. Что ты прожила несколько жизней. А я — только часть одной из этих жизней.

— Дурак, — с чувством сказала я. — Гори они, эти жизни, чораевым пламенем.

— Жизненного опыта, во всяком случае, у тебя куда больше.

— Завидуешь моему опыту? — я приподняла бровь, но внутри всё заколотилось. Иногда мне казалось, что подобное может случиться. — Что ж… это делается просто. Уверена, азланские публичные дома утех ничем не хуже прочих. Иди, набирайся «опыта»! Думаешь, я им горжусь? Вспоминаю с ностальгией? Ты думаешь, я скучаю по своей жизни в замке Бэкхеймов до встречи с тобой⁈ Не мечтаю всё изменить, всё исправить⁈

Аверт не успел ответить.

— Я не хочу об этом вспоминать, но если тебе вдруг захотелось послушать… Я могу рассказать. Могу специально ради тебя вспомнить, как прекрасно мне жилось там. Как спалось. Со всеми подробностями, — я выдохнула. — Мне никто, кроме тебя не нужен. Мне не нужны другие мужчины и опыт с ними — тоже был не нужен, будь он проклят. А вот ты… Особенно сейчас, когда я стану некрасивая, страшная, толстая и…

Авертер опустился на большой камень и усадил меня к себе на колени, ухитрившись поцеловать в живот.

— Самая красивая. Была, есть и будешь. Не холодно?

— Терпимо, — я чуть двинула бёдрами, устраиваясь удобнее на его коленях, глядя в его выразительные тёмные глаза и вдыхая слабый, едва ощутимый аромат сигарет — Аверт оставил дурную привычку, но одежда сохранила запах.

— Прости. Сны какие-то глупые замучили. Ты не даёшь мне поводов, а может, и стоило бы — тяжело жить рядом с совершенством, — я снова ткнула его кулаком в бок, и Аверт посерьёзнел. — Нервничаешь перед высокой встречей?

— С Её Высочеством Мирией Азланской? — я задумалась. — Нет. Не очень. Скорее, думаю, что бы ей рассказать и как. Наверное, она будет расспрашивать меня о матери, а я, честно говоря, почти не помню о ней ничего хорошего.

— Что хорошего можно сказать о женщине, позволившей, чтобы её дочь… — неожиданно зло процедил Авертер, а я прикрыла ладонью его губы.

— Что было, то прошло. Никого судить я не хочу.

— Я хочу!

Я поймала его руку и положила себе на живот.

— Думай о будущем. Прошлое пусть остаётся в прошлом.

— Я думаю, — Аверт сдвинул плащ и коснулся губами моей шеи, а я вдруг осознала, что это будущее ввиду заявленной на завтрашний день «высокой встречи» тревожит его не меньше, чем меня, правда в совершенно ином ключе.

* * *

Рубиновое кольцо, изумрудную подвеску и письмо от магистра Эйгона я взяла с собой. Магистр обещал организовать встречу с принцессой Мирией, но вот отправлять письмо ей заранее не стал — то ли боялся, что оно может затеряться в дороге или попасть в чужие руки, то ли хотел, чтобы я передала его лично, успев обменяться приветствиями с царственной бабушкой до того, как она узнает правду. Бабушка! Это звучало невероятно. Проще было представить себя принцессой на троне, чем принять, что у меня существует семья. Бабушка… и множество других родственников. Какими они окажутся? Должны ли призраки прошлого воскресать? Магистр Эйгон был уверен, что Мирия не прогонит меня, но он-то помнил совсем юную девушку, трепетную и сострадательную, а сколько с тех пор воды утекло! И всё, что мне оставалось — верить ему. Не стоило рассчитывать на многое, страшно было бы разочароваться, но… но всё же я рассчитывала.

Уже ушедший за грань законный супруг принцессы Мирии был только младшим азланским принцем, и она, особенно в последние годы, уже на седьмом десятке лет, проживала в Королевском дворце не постоянно, а только приезжала во время каких-то государственного масштаба праздников и мероприятий. Однако даже сейчас венценосная ксьёта довольно активно занималась общественной деятельностью: благотворительностью и социальным благоустройством. Под её непосредственным покровительством находился ряд лечебниц и школ, а также Азланский университет Высоких наук и Живых искусств. Всё это в некотором смысле облегчало мою задачу. И всё равно я встала ещё до рассвета и не могла заставить себя съесть хотя бы кусочек.

Магистр Эйгон предлагал мне сразу же передать письмо от него и смирно ожидать прочтения, но мне не нравился такой вариант. Я хотела сперва познакомиться с ней непредвзято.

— Если хочешь, я сам… — начал было Авертер, ухватив мечущуюся в ожидании экипажа меня за руку, но я только покачала головой.

— Мне нужно.

И он не спорил. Но поехали мы вместе, и я невольно вспомнила другую нашу совместную поездку, целую тысячу лет назад, когда я уезжала из дома, в котором провела детство. Уезжала от пьяного отчима, растившего из маленькой Римии женщину для утех, уезжала, узнав о смерти матери, потерянная и несчастная, отчаянно нуждавшаяся в поддержке и тепле…

— Помнишь, как я поцеловала тебя в первый раз в экипаже? Ты очень злился тогда на меня?

— Очень, — ответил Аверт легко, не задумавшись. — Просто не знал, куда деться, весь мой мир с треском ломался на части, и это было… больно. Но на себя злился больше. Потому что не мог с собой справиться. И не хотел тебя останавливать. И хотел… сам тогда не понимал, чего.

— Тебе тяжело дался этот выбор, — я не спрашивала.

— Выбор всегда тяжело даётся. Я хотел опоры и искал её вовне. А она всегда была внутри. Иногда самая большая слабость и есть опора и источник силы.

Меня отпустило. Глупо было нервничать из-за чего бы то ни было, когда моя самая большая слабость и самая надёжная опора — рядом со мной. И внутри, и вовне. Самый близкий человек. Уже два самых близких мне человека.

Величественный дом вдовствующей принцессы Мирии мне понравился. Ни в нём, ни в окружающем его пространстве не было излишеств: строгие линии, архитектура на грани аскетизма, но при этом явственно чувствовался вкус элегантной роскоши и уюта. Камень цвета кофе с молоком, шоколадно-коричневая черепица на крыше, большие прямоугольные окна, плющ и мох, обнимающие стены.

Охраны было совсем немного. Дом стоял на отшибе, и эта уединённость тоже мне импонировала.

Дворецкий проводил нас в просторную светлую гостиную, я слушала стук собственных каблуков по широким мраморным ступеням и кусала губы. Деревянный паркет, внушительный разожжённый

Горничная в идеально белоснежном накрахмаленном фартуке принесла крошечные чашечки с каким-то фруктовым горячим напитком. Я выпила свою залпом — и закашлялась.

— Доброго дня.

Всё ещё не в силах восстановить дыхание, я обернулась — и увидела стоящую в дверях невысокую пожилую женщину. Она говорила на хорренхайском, с небольшим акцентом, но очень отчётливо.

…магистр Эйгон говорил, что мы невероятно похожи. Что ж, возможно, так и было… стоило только посмотреть на портрет. Но сама я никогда бы не узнала себя в этой строгой, сдержанной леди с белоснежными волосами, убранными в идеально ровный тугой пучок. Принцесса не только по крови, но и по воспитанию, она и в шестьдесят пять лет сохранила стройную фигуру, ровную осанку, ясность ума — судя по внимательному живому взгляду тёмных глаз. Бежевого цвета платье было скорее скромным: никаких украшений, кроме маленькой изумрудной броши.

— Вы прибыли из Хорренхая, — то ли спросила, то ли констатировала Её Высочество Мирия. — Уже давно Хорренхай не проявлял интереса к нашим делам.

— Я представляю орден герехтеров, хотя сам к нему более не отношусь, — сказал Авертер. — Лорд Авертер Бэкхейм.

На её лице ожидаемо не дрогнуло ничего, ни единой жилки или мышцы. Может быть, за сорок лет лорд Викон Бэкхейм просто стёрся из её памяти? Женщина не присела, осталась стоять, и от этого я чувствовала себя всё более неловко. Она просто ждала продолжения, и Авертер продолжил.

Он рассказывал о будущей школе, соединённой с лечебницей, для детей-сирот, общей для двух государств. Сперва её планировали расположить на границе — небольшому куску земли, почти примыкающему к территории Смутной пустоши, что могло бы стать символом мира и сотрудничества двух стран. Однако впоследствии было решено держаться подальше от спорной территории и организовать приют на побережье Азлании, там, где свежий целебный воздух. Отдельная программа — для детишек, нуждавшихся в лечении, отдельная — для магически одарённых малышей, лечение, обучение, реабилитация и интеграция в общество…

— Набираете себе новых адептов? — вопрос был задан самым нейтральным тоном, но я вздрогнула от скрытого подтекста. Авертер склонил голову.

— Я уже не являюсь членом Ордена, и такой цели у меня нет.

— Надо полагать, причина находится здесь же? — пожилая женщина перевела взгляд на меня. — Леди Бэкхейм, верно?

Я неловко кивнула, словно была в чём-то виновата перед ней. В том, что между нами с Авертером не было государственной границы и военных действий, и в итоге мы смогли остаться вместе? В каком-то смысле были. Война — у каждого своя.

— Что ж… ваш проект интересен и перспективен. Это всё? Я обдумаю его и изучу предоставленные документы. Всего доброго.

Всё? Это всё⁈

— Ваше Высочество, подождите! — я сделала шаг к ней, одновременно извлекая конверт из сумочки, висевшей на плече. — Я должна отдать вам…

Леди посмотрела на письмо, не торопясь взять. Бросила взгляд на кольцо с рубином, висящее на цепочке у меня на шее — его я надела, а вот изумрудную подвеску спрятала в ту же сумку. Я уже была уверена, что женщина уйдёт, молча и непреклонно, но принцесса Мирия после некоторого колебания взяла плотный конверт двумя пальцами и держала так, словно он мог укусить.

— Вам передали письмо.

— Кто передал?

— Магистр Эйгон Трикстер, — обречённо ответила я. — Он…

Леди покачала головой. Чуть улыбнулась, одними губами.

— Я помню, кто такой Эйгон Трикстер.

— Пожалуйста, прочтите.

— Оно слегка запоздало.

Я открыла было рот, чтобы сказать что-то ещё, но пожилая леди вдруг грациозно повернулась — и бросила письмо в разожжённый камин.

Всполохи пламени жадно дрогнули.

* * *

Я беспомощно следила за траекторией бумажного конверта, летящего в пламя, понимая, что не успею — и несмотря ни на что вряд ли рискнула бы сунуться в огонь голыми руками. Но огонь неожиданно погас, как по волшебству, и письмо — слегка обуглившееся, но целое — осталось лежать на почерневшем дереве.

Принцесса Мирия смотрела на нас слегка утомлённо, но всё так же невозмутимо.

— Простите, но это очень важно для меня, для меня лично, — тихо сказала я. — Не потому, что мне от вас что-то нужно. А потому, что вы должны узнать кое-что…

— Должна? — она чуть-чуть приподняла бровь, но жест был настолько выразительный, что я ещё сильнее сжала руки.

— Вы имеете право знать.

— А если я не хочу?

Что ж…

Некоторые тайны и впрямь должны оставаться похороненными навек. Прошлому лучше остаться прошлым — не это ли я твердила Аверту?

— Вы имеете на это право, — признала я. — Но произошла чудовищная ошибка. Несправедливость. Её уже не исправить, но…

— Так стоит ли ворошить былое, если раны зажили?

Я опустила голову.

Мне нечего было ей возразить, и я не хотела, чтобы собирающийся вмешаться Авертер ей возражал.

Если бы магистр Эйгон приехал сам… А я — ну, что я. Чужой человек. И дочь, которую она давно похоронила в мыслях — действительно мертва…

Внезапно без какого-либо стука распахнулась дверь, и в комнату зашла, точнее, забежала, девушка. Моя ровесница, нет, скорее, младше меня на несколько лет, такая лёгкая и свежая, как порыв морского летнего ветра. Светлые пушистые волосы, подхваченные с двух сторон розовыми ленточками, завивались кудряшками. На щеках — ярко-бирюзовые подтёки и кляксы, простое однотонное платье перепачкано разноцветными красками, в руке зажата кисточка, а хорошенькое, как у куколки, личико преисполнено энтузиазма.

Она проговорила несколько фраз на азланском — я уловила нечто похожее

— Простите-простите-простите!

Извинения я тоже поняла.

— Я уже освободилась, Венсента, — пожилая женщина с легкостью перешла на ирталийский, видимо, отчего-то считая, что этот язык будет понятен всем присутствующим. Интонации её потеплели. — Мои гости уже уходят, верно?

Мне оставалось только молча кивнуть, но девушка внезапно подошла к Авертеру, запрокинула голову и что-то сказала на своём наречии — я не поняла, что. Аверт бросил какой-то растерянный взгляд на хозяйку, пожал плечами, та что-то ответила… Завязался разговор на троих, доброжелательный и спокойный, но совершенно для меня непонятный. Служанка, пыхтя, поставила рядом мольберт с каким-то морским пейзажем, девушка подпрыгивала от возбуждения и улыбалась, демонстрируя прелестные ямочки на щеках.

У меня закружилась голова от попыток уловить хотя бы несколько знакомых слов — всё-таки месяца для изучения языка было явно недостаточно.

Наконец, Авертер склонил голову в поклоне, девушка засмеялась и протянула ему руку для поцелуя, а он явно заколебался и, наконец, просто осторожно пожал её.

Со мной девушка не попрощалась, даже не взглянула в мою сторону, и мы покинули этот красивый, но отнюдь не гостеприимный дом.

Вышли молча, и только в экипаже я спросила:

— Что она тебе сказала? Эта… Венсента?

Авертер пожал плечами, как мне показалось, несколько смущённо.

— Странная девушка. Я так понял, что она внучка Её высочества. Твоя двоюродная сестра.

— Это я и сама поняла. Но что она хотела от тебя?

Авертер взъерошил свои кудрявые волосы, и я с неожиданной неприязнью подумала, что они даже чем-то походят друг на друга.

— Нарисовать.

— Что⁈ — я так удивилась, что даже забыла о своей новоявленной тревоге.

— Ксьёта Венсента увлекается рисованием, творческая девушка. Она предложила мне нарисовать портрет…

— Зачем?

— Не знаю. Просто ей так захотелось.

— А ты? — глупо сказала я.

— А я воспитывался герехтерами, — хмыкнул Аверт, — уверенными, что зримое воплощение сущности обедняет многослойность восприятия…

— Ты так ей и сказал? — подозрительно осведомилась я. Авертер улыбнулся.

— Нет, не помню, как по-азлански будет «многослойность». Честно говоря, я подумал, что не стоит отказываться сходу. Ксьёта Мирия не откажет любимой внучке… любимой знакомой внучке в её маленьком капризе, и вы всё же сможете поговорить. Она отойдёт, успокоится, переосмыслит…

— Ты согласился, чтобы вот эта… тебя рисовала⁈

— Рими, но ты же сама понимаешь…

Я, конечно же, понимала. Он был прав. Я приехала в другую страну, чтобы познакомиться с родственниками, чтобы изумрудная принцесса, некогда писавшая такие печальные, тёплые и живые письма, а ныне превратившаяся в непоколебимую леди со стальным взглядом, холодней морского песка в ноябре, узнала о том, что возлюбленный её юности помнил о ней все эти годы, хотя и не получал её писем, что дочь осталась жива и прожила свою жизнь, как смогла, что есть я… И мне не стоило сдаваться так просто.

Неужели какая-то случайно встреченная девушка, пусть даже привлекательная и милая, могла так легко выбить меня из колеи?

Очень привлекательная девушка.

Юная. Чистая. Светлая.

Девушка, с которой мужчина может не думать о том, кто и как её до него, и в какой позе… Не бывшая шлюха.

Я посмотрела на Авертера, разглядывающего пейзаж за окном, и вдруг подумала, что, по сути, я была просто первой женщиной в его жизни. Женщиной, которая смогла раскрыть для него мир чувственных удовольствий, которая проявила к нему участие и интерес, в судьбе которой он сыграл немалую роль, и потому, конечно, очень важной для него женщиной.

Первой. Но вот последней ли?

Может быть, всего через несколько лет, а может быть, раньше, он поймёт, что поспешил с выбором и перепутал «единственное» и «первое».

Может быть, он пожалеет об этом, когда на его пути встретится ещё какая-нибудь Венсента с ямочками на щеках и безупречным прошлым.

Может быть, он уже жалеет об этом.

Прямо сейчас.

* * *

Так или иначе, от решения непосредственно Её Высочества проект герехтеров о создании двуязычной пограничной школы и лечебницы не зависел — препятствовать она бы не стала, а помощь и участие, денежное или ещё какое-нибудь, могли бы стать дополнением, приятным, но вовсе не обязательным. Участок земли на азланской территории уже был подобран, материалы закуплены, рабочие набраны, строительство началось — церковники время зря не тратили. Оставалось лишь контролировать их, продумывать программы обучения совместно с другими специалистами, утвердить внутреннюю отделку, начать набор учителей и лекарей, а также слуг, поваров, охранников… Мы с Авертом уехали туда на следующее утро и пробыли целый день, изучая, беседуя, планируя и даже мечтая. Ксьет Ардель, тот самый, что первым встретил нас, оказался здесь же, восхищенный, активный и деятельный, но суетливый настолько, что рябило в глазах. Известие о моём интересном положении ничуть его не смутило (да и не должно было, он же был церковником и не собирался за мной ухаживать!), просто вместо одного невероятно озабоченного моим самочувствием мужчины я получила двоих. Детей в Азлании любили и считали благословением Творца, растили дружно, всей большой семьей в придачу с хлебосольными и щедрыми на ласку соседями и знакомыми.

Мне это было… внове. Я не привыкла к таким открытым людям. Не привыкла считать себя нормальной, достойной уважения и принятия, особенно со стороны незнакомых мужчин. Пять лет взаперти в замке Бэкхеймов, потом год достаточно замкнутой жизни в сиротском приюте… И только сейчас, шаг за шагом, день за днём, я начинала привыкать к тому, что на меня можно смотреть без брезгливости или похоти.

— Может быть, принести водички? Нет? Азлания — страна с богатейшей историей, ксьёта Римия, — без умолку болтал ксьет Ардель. — Тысячелетней историей войн, внешних и гражданских, переделов власти, смен господствующего религиозного строя… Вам не дует? Менялись флаги и гербы, государственный язык, денежная единица, но одно оставалось неизменным… угадайте-ка что?

— Море, — предположила я, ксьет Ардель бросил на меня острый взгляд и кивнул.

Не везде выход к морю был такой пологий и ровный, как в том местечке, где поселили нас. Несмотря на то, что предполагаемая будущая школа располагалась неподалёку, примерно в получасе неторопливой езды, здание возводили на обрывистых утёсах. Вначале я очень испугалась, в голове не укладывалось, как же детское учреждение может быть поблизости от столь опасного крутого обрыва, но ксьет заверил меня, что ничего особенного в этом нет: испокон веков в Азлании строили дома на вот таких вот утёсах, огораживаясь самым простым забором.

— Вы

Я подошла ближе к краю обрыва, чувствуя, как застывает в груди восхитительно леденящий ужас. Высота было метров двенадцать, не больше, но у меня немели голени и предплечья, а сердцу уползало к желудку. Вид был изумительный, серое вблизи серых же песчаных пляжей море к горизонту становилось изумрудно-бирюзовым. Россыпь небольших судёнышек с серебристыми азланскими парусами слегка нарушала литую величественность картины, но в целом — она была восхитительна. И в то же время что-то манило меня сделать ещё шажок вперёд и ещё, будто проверяя не то надёжность почвы, не то — мою устойчивость, какая-то пьянящая весёлая одержимость заполняла меня изнутри. Шагни, Рими, ничего страшного, спорим, в последний момент у тебя вырастут крылья…

Кто-то ухватил меня за руку, дёрнул назад, Авертер вжался подбородком мне в затылок.

— Куда это ты направилась? Не пугай меня, Рими.

Я подняла на него глаза, по старой привычке никак не в силах поверить, что он вот так открыто, при всех, обнимает меня, не стыдясь, не таясь, не скрывая. А он обнимал, обхватил двумя руками, скрещивая их на животе: моя, не скрываю и в бездну не отпущу.

И мне снова стало весело и легко, хоть и ненадолго, зато — безо всякого обрыва.

* * *

Ксьет Ардель обернулся, и я за ним: издалека — пока что земля была пустой и просматривалась отлично — к нам двигался необычный серебристый экипаж со странным символом на крыше, напоминавшим то ли летучую рыбу, то ли вынырнувшего дельфина с необычайно длинными плавниками.

— Королевский, — сдавленным голосом сказал ксьет.

Мы молча ждали, пока экипаж торжественно и неспешно подъехал к нам. Из него выбрался тучный мужчина средних лет, чернявый и смуглый, как все исконные азланцы. Огляделся, задал кому-то из находившихся на территории подрядчиков какой-то вопрос, повернулся, направляемый указующим жестом, к нам и пошёл, кряхтя и отдуваясь. Остановился, поклонился, глядя уже на меня.

— Ксьёта Римия? Ксьет Бальнер к вашим услугам…

— Допустим, — хмуро отозвался Авертер, не размыкая рук.

— Её Высочество светлая ксьёта Мирия любезно приглашает вас с гостевым визитом, — Бальнер перевёл взгляд на Авертера. — С супругом.

Это «с супругом» мне почему-то не понравилось.

— Когда? — неопределённо кивнула я, а ксьёт махнул округлой рукой на свой экипаж.

— Сейчас.

Мы с Авертером переглянулись и, видимо, подумали об одном и том же. Письмо лежало в камине, но не сгорело до конца, а женщины, даже принадлежащие к королевским фамилиям, любопытны…

* * *

На этот раз пожилая леди проявляла больше живости, хотя годами пестуемая сдержанность никуда не делась. Однако её тонкие пальцы нервно сжимались и разжимались, и она явно не знала, с чего начать.

Зато знала я — обдумывала сотни раз за последний месяц. Достала подвеску и сняла с шеи перстень на цепочке, протянула их венценосной бабушке.

— Магистр Эйгон отдал их мне… Точнее, изумрудная подвеска хранилась у моей матери, а перстень завещал мне лорд Викон. Но они, разумеется, ваши.

Всё ещё молча, леди взяла из моих рук украшения и принялась перебирать их, поглаживая, разглядывая со всех сторон.

— Вы прочитали письмо? — снова заговорила я, и она кивнула.

— Так, значит, Римия…

Раздался стук в дверь, и, как и в прошлый раз, кудрявая девчушка Венсента, на этот раз с чистыми щеками, заглянула в дверь:

— Бабушка…

— Милая, подожди снаружи, я занята! — Мирия вновь перешла на ирталийский. — А впрочем… нет, подойди-ка. Ты не можешь немного развлечь нашего гостя? — она кивнула на Авертера. — У меня есть крайне… личный разговор с ксьётой Римией. Надеюсь, вы понимаете и не в обиде? — она перевела взгляд на Авертера, а я почувствовала жгучее раздражение. Ну, что я взъелась на эту милую девочку, наверняка уже с рождения сосватанную за какого-нибудь хорренхайского или ирталийского младшего полупринца? Неужели я думаю, что эта светская чистая девочка может…

Ничего я не думала. Но рот наполнился горечью. И я опустила взгляд на колени.

— Судя по всему, вам знакомо содержание этого письма?

— Да, — ответила я, всё ещё пытаясь справиться с какой-то тоскливой тревогой. Аверт, конечно, спорить не стал, ободряюще погладил меня по плечу и вышел. — Магистр Эйгон дал мне с ним… ознакомиться.

— Магистр Эйгон… — тихо повторила принцесса Мирия. — И в этом письме всё… правда?

Я вздохнула. Посмотрела на портрет супругов, и Её Высочество повернулась вслед за мной.

— К чему вопрос. Ты так на меня похожа… в молодости. Здесь мне тридцать два года, но можно достать и более раннее портреты — просто одно лицо. Значит, твоя мама… Варая… умерла?

Я снова вздохнула, уставилась в прямоугольное окно.

— Расскажи мне всё. Всю свою жизнь, с самого начала. Пожалуйста.

Отчего-то мне казалось, что это будет непросто. Очень и очень непросто, ведь мне было чего стыдиться — да, Мирия тоже не могла назвать себя образцом добродетели, но её ошибками руководили благие сильные чувства. Моими — слепая судьба и бездеятельная покорность этой судьбе. Я старалась по возможности избегать совсем уж неприятных подробностей, так что долгим рассказ мой не вышел.

Её Высочество поднялась со своего места и подошла к окну, глядя куда-то вдаль, в серое тихое небо.

Что бы я спросила на её месте? Что бы сказала?

— Римия Бэкхейм, — наконец, произнесла она, не оборачиваясь. — Никогда не думала, что два этих слова когда-то сойдутся воедино. Но если ты счастлива с этим мальчиком… Ученик Эйгона и внук Викона, кто бы мог подумать!

А я вдруг произнесла совершенно не то, что должна была:

— Вы же знали, что он жив?

— Эйгон? Разумеется, знала. Глава такого значимого ордена… Он был на слуху как минимум последние тридцать лет, — она всё же отвернулась от окна. — Варая была очень несчастна?

Я сжала пальцы.

— Она любила моего отца и страдала из-за его смерти. Отчим… был плохим человеком. Ей не повезло. Последние пять лет меня не было дома, но… думаю, она была в некоем забытьи.

— Иногда любовь бывает разрушительнее ненависти. Варая была похожа на тебя?

— Думаю, да. Я… я плохо её помню, — честно сказала я. — Её было очень мало в моей жизни.

— Ты ждёшь ребёнка? Я стара, но не слепа. Жизнь продолжается. Жизнь продолжается, и это хорошо. Эйгон прав.

Она не ответила.

Я поднялась с дивана, на котором весь разговор просидела, как пришпиленная. Мысль о светловолосой Венсенте с ямочками на щеках не оставляла меня, а прием принцессы, любезный, но довольно сухой, не оставлял никаких сомнений — этот дом не станет моим.

Однако пожилая женщина мягко придержала меня за руку.

— А себя, Римия?

— Себя?

— Так или иначе, но Эйгон прав, да, — принцесса потянулась к небольшому золочённому ридикюлю и извлекла из него обгорелый, но целый конверт. Погладила чёрный уголок. — Ты заслуживаешь многого хотя бы по праву крови. И молчишь… ничего для себя не просишь?

— У меня всё есть, — ответила я. — Даже больше, чем я могла рассчитывать когда-то. Я свободна, независима и живу с человеком, которого люблю. Я пришла не для того, чтобы просить. Мне хотелось увидеть вас, это правда. И передать вам письмо. Магистр Эйгон не забыл вас, думаю, он был бы счастлив увидеть вас, хотя его чувство вины…

— Чувство вины! — неожиданно фыркнула Мирия. — Чувство вины, скажите на милость! Ему всегда что-то мешало, что сорок лет назад, что сейчас. Что ж… Не могу сказать, что мне так просто принять всё это. Но ты — часть этой семьи. И, кажется, похожа на меня больше, чем кто-либо из моих детей или других внуков, не только внешне… Что-то такое есть в тебе, девочка Римия.

— Я была женщиной для утех, — не без труда сказала я. — Это… это может стать известным, и это…

Она погладила меня по руке.

— Не могу поручиться за остальных, но мне уже наплевать на слухи и сплетни. Твоя жизнь — удивительная история. И то, что ты здесь, и то, что ученик Эйгона, герехтер, смотрит на тебя, как на божественное откровение… Знаешь, я немного завидую тебе. Плоды, взросшие на пустыне, куда слаще оранжерейных плодов.

Она вложила изумрудную подвеску мне в руку.

— Эти украшения… память о ещё одной удивительной, но куда более печальной истории… Давай поделим их пополам.

* * *

Я честно постаралась избежать официального знакомства с «семьёй» — по правде говоря, после очаровательно-непосредственной Венсенты мне его уже не хотелось. Однако Её Высочество настояла на своём — мягко, но непреклонно, я так не умела и довольно быстро сдалась.

«Если станет совсем невмоготу, просто жалуйся на плохое самочувствие и уходи», — Авертер был в эти дни понимающим, как никогда.

А я старалась заглушить глупую ревность.

Вечером, когда мы всё-таки вернулись к себе домой, я осторожно попыталась выведать, чем занимался Аверт, пока мы с Мирией обсуждали дела давно минувших дней. Он довольно равнодушно пожал плечами и ответил, что юная внучка ксьёты Мирии очень мила и общительна, пожалуй, даже слишком, что она всё-таки притащила мольберт и сделала набросок будущего портрета, весьма неплохой. По её словам, ей так редко попадаются интересные мужские типажи. Теперь она жаждет продолжения.

— А её не смутило, что ты несвободен? — не выдержала я.

Авертер недоумённо похлопал глазами.

— В принципе, свободное время у меня пока есть. Если я правильно понимаю, мы довольно часто будем теперь туда приезжать?

— Вероятно, — сквозь зубы пробормотала я.

— Рими? — Аверт подхватил меня на руки, помогая выбраться из экипажа. — Что не так? Тебе не по себе?

— Мне не по себе, — кивнула я. — Очень.

— Думаешь, тебя… плохо примут?

— Я им не нужна. Ты же понимаешь, что я им всем не нужна? Разве что Её высочеству, но для чего? Чтобы закрыть вину перед дочерью? Чтобы опосредованно продолжить вести разговор с магистром Эйгоном?

Авертер даже сумочку попытался забрать у меня из рук.

— Ты хочешь слишком многого и сразу. Так быстро люди не узнают друг друга и не привязываются. Если и так… никто не заставит нас бывать в этом доме чаще, чем тебе самой будет этого хотеться. Никто не удерживает силой.

— Магистр Эйгон рассчитывает на нас, — сказала я из глупого упрямства, хотя понимала, что он прав.

— А я рассчитываю только на себя. Хватит уже тебе переживать и волноваться, это вредно. Ты отвезла письмо? Отвезла. Пойдём домой. Ты не можешь их изменить.

Я повернулась к нему и спросила

— А что мы будем делать дома?

— Что хочешь. Учить азланский. Или ирталийский. Читать. Рисовать. Гулять по пляжу, если ты не устала…

— Устала.

— Тогда…

Его руки скользнули по лопаткам на поясницу и ниже, поглаживая ягодицы, прижимая меня к себе. Было понятно без слов, и я улыбнулась в темноту и подумала — он прав. Всё и сразу не бывает. Аверт у меня уже есть, а остальное — приложится.

* * *

Отчасти я оказалась права насчёт реакции дальних родственников — никто не побежал ко мне, обливаясь слезами умиления с широко распахнутыми объятиями. Под «никто» подразумевались все присутствующие на маленьком светском домашнем рауте: дочь принцессы Мирии ксьёта Лаурия — мать восемнадцатилетней Венсенты и двадцатилетнего Вердиналя, а также отец семейства, высокородный ксьет Антруан. Был у принцессы Мирии ещё и сын, которые уже несколько лет нёс дипломатическую службу в Ирталии, где и находился в данный момент с семьёй. Семья дочери проживала в этом же доме — временно, пока в их собственном доме шёл очередной освежающий ремонт.

Никто не бросился на меня, попискивая от восторга, но и ожидаемого сногсшибательного эффекта новость не вызвала.

— Вы знаете, что мой ребёнок умер в младенчестве, — совершенно спокойно заявила Её Высочество. — Я была уверена в смерти первой дочери, но, оказалось, что это не так. Девочка выжила и, хоть мы никогда не встречались, подарила мне внучку. Римию. Отныне она член нашей семьи, и, я надеюсь, почувствует себя таковой.

Минутное остолбенение — вот и всё.

Среднее поколение поприветствовало меня любезно, но прохладно. Молодой Вердиналь, симпатичный юноша с необыкновенно длинными ресницами мило улыбался, но не мог поддержать беседу ввиду того, что хорренхайского не знал вовсе, а ирталийский — ну очень плохо. Зато Венсента подсела ко мне, теребя в тонких пальчиках край платья и начала расспрашивать.

Где я училась? Как жила? Чем занимаюсь сейчас?

Я видела, что принцесса Мирия слышит наш разговор, хотя не обязательно слушает. Во всяком случае, она не вмешивалась в него, давая мне возможность отвечать самой.

— Моя семья была не богата, и высшего образования я не получила. Несколько лет

— И всё? — девушка округлила ротик, а потом неожиданно перевела взгляд на Авертера. — А вы, ксьет? Или, поскольку мы теперь почти родственники вы позволите называть вас просто по имени, без особых церемоний? Меня можно звать просто «Венси». Хорошо⁈

В отличие от меня, Авертеру было что рассказать: он учился в университете, а потом получал обширное разностороннее образование в стенах Ордена.

— Ты владеешь магией? Ой, покажи-покажи-покажи! И ты решил служить Творцу за пределами стен своего монастыря⁈ — восхищённо произнесла Венси. — Как это… мужественно! Я хочу сказать, наверное, это было непростое решение⁈ Я бы, наверное, ни за что не ушла! Это же так интересно: доступ к различным библиотекам, беседы с высокомудрыми преподавателями…

— Очень интересно. Это было непростое решение, — сказал Авертер. — Но без него мы с Рими не смогли бы быть вместе.

— Как… романтично! — Венси снова распахнула глаза. — Отказаться от столь многого ради девушки, совершенно тебе не соответствующей… Не думаю, что я бы смогла встречаться с кем-то малообразованным, не из своего круга — нам было бы вместе так скучно! А у тебя в вашем ордене была какая-то особая форма⁈

— Венси, — певуче произнесла ксьёта Лаурия. — Пожалей нашего гостя.

— Так я и жалею…

— Не в этом смысле! Ты слишком много болтаешь.

— Просто мне очень интересно… Так что насчёт формы?

— Была, — Аверт не выдержал и улыбнулся, и я не должна, правда, не должна была обращать на это внимание. Любой нормальный человек улыбнулся бы такой искренней неподдельной реакции милой девчушки. Девчушки, которой уже исполнилось восемнадцать. Я была младше, когда оказалась в спальне лорда Соделя… Девчушки с пухлыми губками и пышной грудью, совершенно женской сформировавшейся фигуркой. — Была. Синий плащ.

— Ох, я бы хотела нарисовать два твоих портрета! Изобразить столкновение духовного и плотского начал, это было бы так… символично! Дорогая Рими, тебе известно, что такое «символично»? Просто, боюсь, такое не проходят в общей школе для неблагородных…

— Венси, угомонись. Римию никак нельзя назвать неблагородной.

— О, да, такое в наших простых школах не проходят, — я тоже широко улыбнулась. — Зато я в школе жизни многому выучилась.

— А чем ты занималась после школы?

— Венси, хватит!

— Всё в порядке. Я работала в одном замке…

— Работала⁈ Как это? Как… служанка? А кем? Горничной или гувернанткой⁈

— Скорее, горничной, — я постаралась не смотреть ни на Мирию, ни на Аверта, не залиться краской. И это оказалось непросто. — Но я ни о чём не жалею. Жизнь берёт за уроки дорого, но объясняет доходчиво.

— В каком это смысле⁈

— Вырастешь — поймёшь. Может быть, — вмешался Авертер. — Моя Римия смогла додуматься до того, что оказалось не под силу лучшим полицейским агентам Хоррена. Разгадала загадку, которую не понял я, со всеми своими бесконечными часами, проведёнными за книгами и а библиотеках.

— Ой! — Венси прижала руки к щекам. — Расскажи⁈

— Это история только для взрослых девочек, — понизив голос, сказал Авертер.

— Да и неинтересная, — я поднялась и посмотрела на Аверта. — Домой? У меня… немного кружится голова.

* * *

Разумеется, это был не последний наш визит к Её Высочеству и не последний разговор. И каждый раз я обвиняла себя в неуместной паранойе, надумывании и беспочвенном беспокойстве — говорят, у беременных такое случается. Главное, ничего не озвучивать Аверту — зачем ему мои тревоги? Не заведёт он интрижку с невинной девушкой, явно нацеленной на правильное и выгодное замужество, буквально у меня на глазах!

Как Авертер и говорил, можно было перестать ходить в тот дом, и в этом не было бы ничего страшного, но я вдруг поняла, что мне не хватает ощущения завершённости собственной миссии. Хотелось убедить ксьёту Мирию встретиться с магистром Эйгоном. Именно это желание подстёгивало меня приходить, терпеть попытки Венсенты расцеловать «по-родственному» Аверта в обе щеки, терпеть её попытки — может быть, непредумышленные! — выставить меня в дурном свете и снисходительное равнодушие её родителей.

Однако сегодня привычный за три недели сценарий изменился. Когда мы вошли в гостиную, то не увидели там ксьёты Мирии, только Лаурию и её молчаливого русоволосого супруга, обычно несшего государственную службу в это время, а также крутящуюся у окна Венсенту.

— Дочь, — вдруг обратился к девочке доселе немногословный, совсем не по-азлански, ксьет Антруан, — ты, кажется, почти закончила портрет? Иди, покажи его нашему гостю, может быть, придётся что-то поправить.

— Ох, да! — разом оживилась Венси и схватила Аверта за обе руки. — Пойдём! Тебе понравится, обязательно, правда-правда-правда! А ещё я сочинила стихи для тебе…

Я потёрла виски руками.

— Римия, — как-то особенно официально обратилась ко мне Лаурия. — Не скрою, твоё появление здесь, в этом доме, в роли моей возникшей из небытия племянницы было столь необычным, столь внезапным и непредсказуемым, что мы не сразу поверили… Думаю, это вполне объяснимо: в конце концов, моя мать хоть и крайне здравомыслящая женщина, но любое здравомыслие может отказать в той ситуации, когда очень хочется выдать желаемое за действительное. Поэтому, думаю, ты будешь не в обиде, что мы с мужем самостоятельно выясняли, так ли это. Тем более, что личность отца внебрачной дочери моей матери до сих пор осталась в тайне, мать не рассказала о ней никому, ни мужу, ни нам… По мне, так и вовсе не стоило всё это ворошить. Не стоило тебе приезжать.

— Да, — добавил Антруан, — судя по всему, родство несомненно, и ты не самозванка. Однако помимо крови есть ещё кое-что… думаю, ты это понимаешь.

О, да. Я понимала.

— Моя мать чувствует, что её жизнь клонится к закату, — ксьёта Лаурия посмотрела на свои холёные пальцы, расправила на юбке невидимую складку. — Она готова принять даже такую внучку, но мы… Пойми, тайное станет явным очень быстро, и каким пятном на биографии моих детей может стать такая родня⁈ Любовница в семействе богатых ксьетов! Это немыслимо. Для нас, граждан Азлании, совершенно немыслимо. Мы слышали, что в Хорренхае процветает разврат и похоть, но не настолько же… Чтобы у моей дочери была такая сестра?

— Сколько ты хочешь? — снова подал голос супруг. — У нас есть к тебе деловое предложение, выслушай и прими здравое решение, всё можно решить миром. Эта ваша школа — ерунда, не можешь же ты в самом деле хотеть этим заниматься, да и чему может научить детей такая… В нашей стране хватает и школ, и больниц, обойдутся без очередной мозгодавки. Мы дадим тебе очень приличную сумму. Уезжай из Азлании и забудь дорогу к этому дому.

— Зла тебе мы не желаем, — ксьёта взяла мужа за

— Нам не нужен такой пример для нашей невинной Венсенты, — подхватил ксьет Антруан. — Мирия говорила, что ты ждёшь ребёнка. Распутная женщина, не удержавшаяся от последствий… Прости, что называю вещи своими именами. И твой запоздалый брак с этим молодым человеком, несомненно, достойным…

— Если ты не прислушаешься к нам, мы будем вынуждены открыть ему всю правду, — твёрдо проговорила Лаурия. — Уверена, в твоих интересах, чтобы мы молчали.

…очевидно, о том, как и где мы познакомились с Авертом, доносчики супружеской четы не выяснили. Эта мысль оказалась такой ясной среди спутанного комка всех прочих мыслей и чувств.

Я встала, не чувствуя собственных ног.

— Я… я подумаю над вашим предложением.

— До завтрашнего дня, не дольше. Наша щедрость и милосердие не безграничны, имей в виду, — царственно кивнула мать Венсенты. Улыбнулась мужу — снисходительно, самоуверенно, удовлетворённо.

А я вышла из комнаты и пошла в комнату невинной Венсенты. Дверь была полуоткрыта, а двигалась я бесшумно, как привыкла за четыре последних года жизни в замке Бэкхейм.

Авертер и Венси сидели прямо на полу, на ковре, кажется, рассматривали акварельные альбомы. Рядом. Девушка почти склонила голову ему на плечо и что-то весело трещала, как весенняя птичка, а я вдруг почувствовала нечеловеческую усталость.

Вышла из дома и пошла наугад, куда глаза глядят.

* * *

Авертер нагнал меня где-то минут через сорок. Молча ухватил за плечи, прижал к себе. Крепко держа за руку, повёл куда-то, усадил в невесть откуда взявшийся экипаж и сел рядом. Притянул мою голову себе на колени — я не возражала и закрыла глаза.

— Что случилось?

Я не ответила. Стряхнула обувь, подтянула колени к животу — пола платья была в пыли и сухой траве. Авертер поглаживал меня по голове.

Достойный молодой человек, что и говорить. И каждый день все эти три недели выходит погулять без меня вечером на час, пока я принимаю ванну… А вдруг встречается с кем-то? Нет, так точно недалеко до паранойи.

— Если ты захочешь от меня уйти, говори прямо, — наконец сказала я тихо, его коленям, но он, кажется, не услышал.

— Я отругаю тебя завтра, сполна и от души, — предупредил Аверт дома с преувеличенной сердитостью, за которой пряталась вовсе не улыбка — полная растерянность, — а пока ложись спать, и только попробуй сбежать!

Я не возражала.

Вечером прибежала ксьёта Фария, что-то залопотала на своём, и Авертер отложил книгу, которую тихо читал, а я снова почувствовал укол мучительного сомнения. Я не подхожу ему, ни в чём, даже язык иностранный не могу выучить. Они все правы, а я…

— У нас гости, — озвучил Авертер, посмотрел на меня. — Будем впускать?

Кому ещё я могла понадобиться?

— Посмотри, — попросила я. — Если что, скажи, что я себя неважно чувствую… Нет, на самом деле нет, не нужно вызывать целителей! Это просто отговорка.

— Ты ничего не поела за ужином!

— Ну и что?

Да, физически всё было в порядке, но вот морально…

Аверт быстро спустился вниз, а я уткнулась лбом в подушку. Не хочу никого видеть…

Чья-то рука погладила меня по плечу, и даже в том тумане, в котором я пребывала, нельзя было не отметить, что рука — тёплая, женская.

Будто мамина.

Сквозь неожиданно слипшиеся от невольно набежавших слёз ресницы я почти могла её увидеть: тонкий невысокий силуэт. И я прижалась щекой к этой неожиданно мягкой ласковой руке.

— Я была бы не я, если бы не нашла в письме скрытого послания, — вдруг сказала женщина хорошо знакомым голосом с небольшим акцентом. — Вот только не могу понять, это ты его приписала?

От удивления я приподнялась на диване, заглядывая в какое-то совершенно незнакомое мне лицо светлой ксьёты Мирии. Оно показалось мне более старым, чем раньше, это лицо — без привычной косметики. Вблизи были больше заметны морщинки у глаз, губы оказались тоньше и бледнее, проступило несколько старческих пятнышек и лопнувших сосудов. Более старое, менее безукоризненное… куда более живое и родное лицо.

— Нет! — выпалила я почти возмущённо. — Какое ещё послание⁈ Я ничего не приписывала!

— Я так и подумала. Просто решила уточнить на всякий случай. Значит, это Эйгон… — женщина задумчиво уставилась в стену, а я, наконец, вспомнила обо всём прочем.

— Почему вы приехали? — неловко спросила я. За все последние двадцать дней мы ни разу не сидели так близко, так доверительно, как родные люди, которыми мы не являлись.

— Если кто-то думает, что мой старческий дом глух и слеп, как старик, он очень ошибается. О происходящем в своём доме я знаю всё… Мне не очень-то повезло с детьми. Сама виновата. Одну дочь я не уберегла, другую не смогла воспитать порядочным человеком.

— Это не так! — горячо запротестовала я. — Она права! Она права во всём, и я не хочу как-нибудь навредить вам или поссорить вас, или…

— Я уже потеряла дочь. И не хочу потерять ещё и внучку. И первого правнука.

— Но…

— В любом случае, мой дом — не единственное место, где мы сможем общаться друг с другом, верно?

— А…

— Они привыкнут и поймут. Не переживай. И не вздумай опускать голову. Кто, как не я, может тебя понять?

— Это несравнимо, — только и сказала я, и она снова погладила меня по щеке.

— Людские языки злы и безжалостны. Я знаю это доподлинно, как и ты. Знаешь, через что я прошла в своё время? Что говорил мне мой отец… мой брат… мой муж? Шила в мешке не утаишь, муж узнал обо всём и… как же он меня презирал, все эти долгие годы, как брезгливо смотрел, стоило нам остаться наедине. О, я помню все их слова, каждое из слов. Хочешь, мы придумаем тебе новое прошлое, такое, чтобы никто ничего никогда не узнал? Новое имя, новую родину…

Я внимательно посмотрела на ксьёту Мирию и сказала то же самое, что и сегодня днём несколькими часами ранее:

— Я подумаю над вашим предложением.

Но это были слова, совершенно такие же только по звучанию.

— Над «твоим», Рими. Девочка Римия из Римия…

И я улыбнулась, в первый раз за весь этот долгий день.

* * *

Ксьёта Фария уже ушла в свой флигель, когда я наконец-то действительно проголодалась и выползла на нашу маленькую кухню в

Авертер сидел тут же и пил какое-то спиртное из широкого стеклянного бокала. Скорее даже не пил — вдыхал аромат.

Я подошла и села рядом с ним.

— Давай уедем, — вдруг сказал он. — Ну, пожалуйста. Ты здесь сама не своя. Ну вот что ты так смотрела на эту глупышку Венси, как будто мечтала намотать её кишки на подсвечник?

От неожиданности я почти хрюкнула.

— Она… — нужные слова никак не подбирались. — Она всё то, чего у меня нет. Такая тебе нужна.

— Рими, это всё перепады настроения из-за…

— Я же видела вас вместе сегодня. Вы так хорошо смотрелись рядом. Так…

Авертер тяжело вздохнул и стряхнул со лба прядь кудрявых волос.

— Не буду же я спорить с капризной избалованной дурочкой в её собственном доме, которая так смешно хвастается своей книжной якобы учёностью, Рими! Но если это тебе не нравится…

— Она образованная и воспитанная дурочка, — упрямо настаивала я.

— Образование, как говорил Истарус, есть лишь сосуд фонаря, но свет в нём зажигают сердце, дух и разум. Забудь о завистливой девчонке, — очень серьёзно ответил Авертер, а потом скомандовал. — Одевайся теплее, я кое-что придумал.

…только по дороге к морю я рассказала ему о своих разговорах с Лаурией и Мирией.

— Даже жаль, что они не начали с беседы со мной, — зло сказал Аверт, а я решила до утра не принимать никаких решений.

* * *

— Как так⁈ — изумилась я. — Как ты так сделал⁈

— Тренировался, — с мальчишеской гордостью заявил Авертер. — Я тренировался каждый день. Хотел сделать тебе сюрприз.

— Так ты за этим уходил гулять один? — растерянно уточнила я.

— Ну, да. За этим, за чем же ещё? Ты же хотела любоваться морем, а ноябрь действительно такой ветреный и холодный…

Прямо на морском берегу, на холодном сыром сером песке Авертер раскинул мерцающий шатёр. То есть, конечно, это не было шатром в полном смысле этого слова — никаких тканей, перекладин и креплений, ничего материального. Скорее магическая полусфера с сияющими линиями — меридианами, внутри которой сохранялось тепло. Усилиями магического воздействия Авертера влажный песок просох, а в уголке бодро запылал небольшой, выложенный камнями костерок, надёжно укрытый от пронизывающего и переменчивого ноябрьского ветра.

Я села на разложенное прямо на песке покрывало, подумала и стянула тёплый плащ и сапожки, оставшись в одном тонком домашнем платье, и стала наблюдать, как Аверт нанизывает на какой-то металлический штырёк кусочки хлеба и мяса, а потом держит их над огнём, предварительно обернув тканью край штырька.

Это было просто и вкусно.

Волны добегали до сферы-шатра и огибали её, как скалу. Никогда ещё магия не была столь зримой, столь ощутимой, такой простой и такой волшебной. Никогда ещё мне не было так спокойно и уютно, и в то же время хотелось чего-то ещё… Я обернулась к Авертеру, поднялась на колени, забрала штырёк из его руки и положила на песок. Стала расстёгивать его брюки.

— Капризная маленькая принцесса Венси так никогда не сумеет, — Авертер сжал мои плечи.

— А ты проверял? — строго спросила я. — Укушу ведь.

— Ни в коем случае, — он растрепал мои волосы. — Перестань, хватит ерунду городить, Рими! Ради тебя я ушёл от Творца…

— Не говори так! — вскинулась я. — Никуда ты не ушёл!

— Это он от меня не ушёл, — Аверт мягко надавил мне на плечи, заставляя опуститься на колени обратно. — Ты немыслимое искушение, Ри-ми-я… Не такой я идиот, чтобы потерять тебя из-за какой-то вертихвостки.

Я ничего не стала говорить, его ладонь легла на мой затылок, осторожно приближая меня к себе. Он уже давно не боялся своего ко мне влечения, и я давно не боялась, что он оттолкнёт меня, но всё равно каждый раз наслаждалась тем, насколько возбуждает меня прикасаться к нему, дарить ему удовольствие, удивлять его тем, насколько хорошо я его чувствую, как безошибочно быстро могу довести до пика.

— Иди сюда, — он, наконец, опрокинул меня на песок и навис сверху, любуясь, чуточку шальной, какой-то растрёпанный, как всегда после оргазма, словно каждый раз не до конца понимающий, что такое с ним произошло. Но опустился всё-таки не на меня, а рядом. Берёг, хотя я говорила ему, что всё в порядке.

— Я хочу тебя, — прошептал он, накручивая на пальцы пряди моих волос. — Я так сильно тебя хочу, даже сейчас, когда ты и так уже моя без остатка, что мне страшно, Ри-ми-я. Я так боюсь, что кто-то или что-то отнимет тебя у меня. Я люблю тебя. Мне должно быть стыдно?

— Почему? — я положила голову ему на плечо, поворошила песок пальцами.

— Потому что я мужчина. Я должен быть сильным, непоколебимым. Всегда. Удержать нас обоих… нас всех в случае чего. А ты делаешь меня слабым. Таким уязвимым.

— Ты сильный.

— Только не сейчас. Я не знаю, что мне делать с этим!

Моя голова соскользнула на его колени, и я посмотрела на него снизу вверх. Надо нами раскинулось бескрайнее звёздное небо, как и обещал ксьет Ардель, звёзды, даже ноябрьские, были огромными. Неправдоподобно яркими.

Пальцы Авертера осторожно отодвинули тонкую ткань корсажа домашнего платья, коснулись груди, напряжённых сосков, лаская грудь мягко, но настойчиво, а я потянулась к его губам.

— Что мне с этим делать? — беспомощно повторил он. Поцеловал меня — влажно, требовательно, прикусывая губы, язык. Мой. Весь мой, без остатка.

И я ответила, не без труда сфокусировав взгляд:

— Поддаться.

Мы принесли с собой одеяла, но подсушенный Авертером серый азланский песок всё равно забивался в волосы. Я вцепилась ногтями в его спину, пытаясь притянуть к себе, но он какое-то время медлил, нависая надо мной, разглядывая моё податливое обнажённое тело. И мне тоже стало страшно — какие ещё глупые мысли способны отравить в будущем наше счастье?

Я никогда не вспоминала с ним других мужчин. И я хотела верить ему, как себе самой.

— Такая хрупкая, такая нежная, — шептал Авертер, стягивая платье, лаская меня рукой между ног безо всякого стеснения, и я выгибалась навстречу его сильным пальцам. — Уязвимая, лёгкая, послушная. Как же так⁈

Он не договорил, но я его понимала.

Как когда-то тогда, в прошлом, я положила свою руку на его, влажную, не давая ему отодвинуться от меня. Тогда всё было иначе… его пугали эти прикосновения, это желание. Сейчас он думал обо мне, о моём удовольствии, он знал, как сделать так, чтобы я забыла все свои тревоги, отдаваясь только ему. Почувствовал приближение моего оргазма и остановился на мгновение, перехватив мою руку, давая мне несколько мучительных и сладостных секунд побалансировать

Мне хотелось видеть его лицо, весь спектр проскальзывающих мимолётных эмоций на нём в тот момент, когда я миллиметр за миллиметром накрывала его собой, ощущая эту давящую горячую наполненность тела. Я откинула голову: кончики волос касались его бёдер, а его ещё влажные, чуть липкие ладони стискивали мои.

Я мягко двигалась, сжимая его бёдра своими, чувствуя солоноватый морской привкус во рту, как снова волной накатывает возбуждение, заставляя мышцы ещё почти плоского живота сжиматься сладкой судорогой.

Мне было так хорошо.

Так безумно сладко — и так спокойно.

Я перестала быть женщиной для чьих-то чужих утех, может быть, только сейчас, отпустив, наконец, прошлое и полностью приняв настоящее. Приняв чувства, которые испытывал ко мне Аверт, поверив им, открывшись для них — и странным образом почувствовав себя защищённой и цельной, от кончиков пальцев до этих самых волшебных азланских звёзд.

* * *

Какое-то время спустя я вдруг вспомнила кое-что и требовательно потянула Аверта за волнистую тёмную прядь.

— М-м-м? — сонно протянул он и ткнулся носом в моё плечо.

— Ксьёта Мирия сказала мне одну странную вещь.

— М-м-м?

— Она сказала, что разгадала то, что я якобы приписала к письму магистра Эйгона. А я ничего не приписывала!

Аверт приподнялся, незнакомые мне прежде смешинки так и мерцали в его глазах.

— И ты думаешь…

— Я думаю, что кроме тебя некому. Магистр действительно боялся их встречи, я же разговаривала с ним в тот момент, когда он держал письмо в руках… Нет, он не стал бы. А вот ты?

Аверт хмыкнул и отвёл глаза.

— Это действительно ты!

— Я просто подумал, что Её Высочество обязательно проверит письмо на какие-нибудь скрытые загадки. А почерк магистра я ещё во время учёбы в Ордене научился подделывать, так, на всякий случай.

— А с чего ты решил, что она проверит письмо на загадки?

— Ну, она же всё-таки твоя бабушка. И вы очень похожи. Ты бы проверила. Даже если бы и не проверила сразу, всё равно нашла бы.

Чорай… мне было приятно это слышать.

— Что ты там приписал?

— Не скажу.

— Скажешь.

Я поцеловала его плечо, медленно, прикусывая кожу, стала спускаться ниже.

— Скажу, скажу, конечно, — Аверт ухватил меня пальцами за ухо. — С тобой не забалуешь. Я подумал, что в любом письме непременно должен быть постскриптум. И написал, что я трус, что не приехал сам, но это не отменяет того факта, что я всё же хочу приехать.

— И?..

— Я знаю, где будет Высокий магистр всего пару недель спустя. Так что обозначил место и время возможного свидания.

— О, Создатель. Какой же ты, оказывается, интриган.

— У меня была хорошая школа. А ты… ты что-то уже решила?

— Я решила, что от мнения других людей моё собственное счастье зависеть в любом случае не будет. Я решила, что верю тебе, хоть ты и оказался таким коварным типом…

Я куснула его за плечо, а потом поцеловала и закрыла глаза.

Волны мерно шуршали, то набегая на берег, то уползая обратно, до самого рассвета.