Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка

Глава 1

Брайони Харк

Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка

Данный перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях и не несет коммерческой выгоды. Не публикуйте файл без указания ссылки на канал. Не используйте русифицированные обложки в других социальных сетях (Instagram, Pinterest, Tik Tok и др.)

Перевод: Дашунчик для Telegram-канала https://t.me/inferno_books

Редактура: Дашунчик

Вычитка: Дашунчик, Omgitshit, Olha Dark Soul

Обложка: Дашунчик

Мы не поддерживаем поступки героев книг. И вам не советуем.

«Господи, какие же глупцы эти смертные!»

— Пак, «Сон в летнюю ночь», Уильям Шекспир

Предупреждение о содержании

(Возможны спойлеры)

Это мрачное романтическое фэнтези предназначено для взрослых читателей. Книга содержит откровенные сексуальные сцены и другие элементы, которые могут оказаться тяжелыми для некоторых читателей. Пожалуйста, читайте с осторожностью.

Откровенные сексуальные сцены на протяжении всей книги.

МЖМ

Групповые и совместные сексуальные сцены.

Сомнительное согласие, особенно в ситуациях принуждения и неравного распределения власти.

Принудительный брак главной героини.

Кинк на похвалу, эротическая игра с контролем дыхания, лёгкий бондаж, укусы.

Насилие и жестокое обращение.

Жестокий, властный и морально неоднозначный любовный интерес.

Контролирующее поведение партнёра, собственничество и психологические манипуляции.

Физическое насилие, угрозы, синяки и другие следы побоев на теле.

Отравление, подробно показанное в тексте, и медленное физическое угасание.

Кровь, телесные повреждения и графическое описание ранения/шрамов на лице (само событие происходит за кадром).

Публичное унижение и моральное подавление личности.

Смерть, горе и болезнь.

Смерть брата или сестры (в прошлом, вследствие болезни) и подробно описанное переживание утраты.

Смертельная болезнь и персонаж, добровольно жертвующий собой ради любимого человека.

Бедность, голод и смерть из-за отсутствия медицинской помощи.

Принудительный брак.

Предательство со стороны родителей и эмоциональное оставление ребёнка.

Темы мести, убийств и политических убийств.

Колдовство, проклятия и тёмная магия.

Реник

Тень боярышника ложится поперёк её кровати. Ветви царапают оконное стекло, а над телом жужжат мухи. Они нашли её раньше меня.

Когда я возвращаюсь к нашему коттеджу, моей сестры уже нет. Мертва. Судя по всему, как минимум сутки. Она умерла одна. Совсем одна, пока я пять дней скитался в поисках тысячелистника.

Пальцы до боли сжимают мешочек с теми самыми травами, которые, как я обещал, должны были её спасти.

Пять дней пути к единственному оставшемуся знахарю в восточной деревне. Пять дней мольбы к человеку с потухшим взглядом и дрожащими руками, чтобы он дал хоть что-нибудь против лихорадки, которая уже покрыла кожу моей сестры багровыми пятнами. Он дал мне тысячелистник и кору ивы. И посмотрел так, будто заранее знал: это, возможно, уже ничего не изменит.

Меня накрывает волна ярости, и я с силой швыряю мешочек.

Будь они все прокляты богами.

Камми лежит на своей кровати. Губы слегка приоткрыты, руки сложены так, как она всегда складывала их во сне. Левая поверх правой, тонкие пальцы чуть согнуты, словно она всё ещё бережно держит что-то драгоценное.

Я наклоняюсь и поднимаю фарфоровую статуэтку ангела, которую подарил сестре на её последний день рождения. Несколько секунд верчу её в руках, затем молча убираю в карман.

Теперь она кажется меньше, чем должна быть. Худее. Лихорадка больше семи дней пожирала её изнутри, пока я распродавал всё, что у нас было, чтобы купить лекарства, которые настоящий целитель заменил бы одним-единственным настоем.

Настоящих целителей больше не осталось. Последний королевский налог выжал из этих земель всё до капли. Он забрал врачей, лекарства и деньги, чтобы можно было позволить себе и то, и другое. Всё это утекло наверх — в сияющий дворец и к его двору.

Когда солнце начинает садиться за затянутое тучами небо, я хороню сестру на заднем дворе, в тени боярышника, под которым она так любила читать. Земля твёрдая, и ладони покрываются волдырями, кожа трескается о черенок лопаты. Но я даже рад этому. Боль — единственное, что ещё осталось по-настоящему честным.

Когда-то Камми сказала мне, что боярышник — это дерево-порог, граница между мирами. Наверное, теперь он стал для неё и защитой, и символом смерти одновременно, безмолвно оберегая её покой.

Когда всё заканчивается, я опускаюсь рядом с холмиком свежевскопанной земли и жду. Скорби, ярости… хоть какой-нибудь цели. Чего угодно.

Эта безысходность выедает меня изнутри, оставляя в груди пустоту.

Я провожу грязной рукой по лицу, ощущая под глазом неровный шрам, уродующий его.

— К чёрту всё это, — бормочу я и поднимаюсь на ноги.

Стряхиваю землю с потёртых штанов. Если в этом проклятом богами мире больше нет никакого смысла, то почему бы не напиться до беспамятства?

Вскоре я уже сижу за стойкой в самой захудалой таверне Харроуглейда, крепко сжимая в кулаке пивную кружку. Здесь темно и сыро, воздух густой от дыма и пропитан запахом мокрой шерсти и застарелого пота. Это как раз такое место, где можно затеряться.

Исчезнуть.

Пиво безвкусное и разбавленное, но я делаю долгий глоток, пытаясь утопить в нём своё горе. К середине второй кружки шум таверны начинает притупляться, словно доносится издалека, а скорбь становится такой же кислой, как это мочеподобное пойло.

Над самым ухом жужжит муха. Я раздражённо отмахиваюсь. Волна головокружения приносит с собой образ Камми со сложенными на груди руками, её неподвижное тело на кровати, мухи, кружащие над ним. Чёртовы мухи…

Я одним глотком допиваю остатки эля и с грохотом ставлю кружку на стойку.

— Ещё.

Трактирщик лишь равнодушно бросает на меня взгляд, пока наливает новую кружку.

Чуть дальше по стойке громко хохочет какой-то здоровяк. Огромный ублюдок со сломанным носом и выбитым зубом. Его мерзкий смех отражается от деревянных балок под потолком и оседает где-то в глубине моего черепа. Он травит какую-то похабную байку о женщине, с которой переспал, своему молодому собутыльнику, а смех так и катится из него жирными волнами.

Подавальщица перегибается через стойку, ставя передо мной свежую кружку, и задерживается чуть дольше, чем нужно. Она красива той мягкой, усталой красотой женщины, которая изо дня в день работает в подобных заведениях. Из-под косынки выбиваются тёмные кудри, а её пальцы слегка касаются моих, когда она отпускает ручку кружки. Она улыбается.

В любой другой вечер моей жалкой жизни я, возможно, принял бы её безмолвное предложение. Несколько часов тепла. Тело, в котором можно забыться.

Но сегодня я смотрю сквозь неё.

Она читает всё по моему лицу, и приглашение в её глазах гаснет. Выпрямившись, она собирает две пустые кружки и молча

Я делаю большой глоток эля, позволяя ему обжечь горло. С другого конца стойки снова гремит этот раздражающий хохот.

— Эй, вообще-то некоторые из нас пытаются перестать существовать, приятель, — бросаю я ему.

Смех резко обрывается.

— Ага, — рычит он. — Ну, с этим я тебе помогу, дружище.

Мои губы трогает мрачная усмешка. Пусть этот громила добьёт меня. То немногое, что от меня ещё осталось.

Я поднимаюсь со стула.

Он уже вскакивает мне навстречу, и его лицо расплывается в злорадной ухмылке.

А я?

Именно за этим я сюда и пришёл.

Не дожидаясь, пока он ударит первым, я врезаюсь кулаком в его челюсть.

Его голову резко отбрасывает назад. Парень, сидевший рядом с ним, вскрикивает, и вся таверна мгновенно приходит в движение, предвкушая драку. Стулья со скрежетом отлетают в стороны, столы отталкивают с прохода. Трактирщик тянется за дубинкой, спрятанной под стойкой.

Здоровенный ублюдок бросается на меня. Его кулак вонзается мне в скулу, и мир по краям вспыхивает белым. Я с наслаждением чувствую на языке вкус крови. Бью в ответ, впечатывая кулак ему под рёбра, и мы вместе валимся на пол, запутавшись в опрокинутых табуретах и разлитом эле.

Он гораздо крупнее меня. Тяжелее. Должен разделаться со мной двумя ударами.

Но не может.

Потому что я изголодался по настоящей физической боли. До отчаяния, до звериного голода, лишь бы почувствовать хоть что-то, кроме той муки, что день за днём выедает меня изнутри, превращая в пустую оболочку. Я хочу, чтобы удары не прекращались. Хочу истекать кровью.

Поэтому я продолжаю его бить.

Он снова попадает по мне. Голова дёргается назад. Где-то вдали кто-то кричит. Молодой парень тоже вмешивается, пуская в ход сапоги, и я принимаю удары тяжёлой кожей. Я лежу на полу, раскинувшись, прикрыв одной рукой лицо, принимая каждый удар туда, куда он приходится.

И смеюсь.

Проклятье богов…

Смеюсь.

Кажется, это только сильнее выводит громилу из себя.

— Да ты совсем рехнулся! — рычит он, и ещё один тяжёлый кулак врезается мне в живот.

В драку наконец вмешивается трактирщик с дубинкой. Громко ругаясь, он хватает меня за воротник, рывком ставит на ноги и, волоком таща хромающего и окровавленного через всю таверну, вышвыривает за дверь прямо в грязь.

Прохладная сырость прижимается к моей распухшей щеке, и долгую, рваную минуту я просто лежу, тяжело дыша, ощущая на языке резкий привкус железа. Рёбра отзываются болью при каждом вдохе, костяшки пальцев содраны в кровь, а смех всё ещё рвётся наружу короткими, надломленными всплесками.

Я с трудом поднимаюсь из грязи. Моя чёрная туника безнадёжно испорчена: один рукав разошёлся по плечевому шву, вся передняя часть пропиталась грязью и кровью, текущей из разбитой губы. Провожу тыльной стороной ладони по рту, рука остаётся красной, в грязи и крови, а смех всё ещё дрожит где-то в груди.

Но стоит мне увидетьэто, как смех мгновенно обрывается.

Словно сверкающий маяк, к столбу прибито объявление. Пергамент слишком белый, слишком чистый для городка, окрашенного в цвета золы и засохшей грязи. Наверху блестит королевская печать, ловя последние лучи уходящего дня.

Я смотрю на него, всё ещё стоя на коленях.

Поднимаюсь на ноги, сплёвывая кровавый след, морщусь от боли в рёбрах и, пошатываясь, подхожу к столбу. Срываю объявление.

В отличие от моей сестры, читать я умею плохо. Когда-то Камми пыталась меня научить. Она выводила палкой буквы на земле, заставляла повторять их снова и снова, пока я не начинал кое-как продираться через предложения. И даже тогда тихонько хихикала, слыша, как я коверкаю слова. Но в её смехе никогда не было насмешки. Мне нравилось, что, несмотря на всю окружавшую нас тьму, я всё ещё мог заставить её лицо озариться улыбкой.

Благодаря ей я могу разобрать хотя бы самое главное.

«По указу Его Королевского Величества, короля Алдрика Вэльстрома из Крейвенхолта.

Призыв ко всем шутам, скоморохам, артистам и людям, наделённым остроумием. Тот, кто сумеет вызвать улыбку на устах принцессы Серавин, получит постоянное место при королевском дворе».

Я перечитываю объявление дважды. Слова постепенно складываются в моей голове в осмысленную картину. Король ищет человека, который сможет рассмешить свою принцессу. Свою печальную принцессу.

Именно так здесь и говорится, хотя куда более изящными словами:

«Принцесса Серавин из Тернового двора, чья меланхолия оказалась неподвластна всем стараниям придворных».

И тут до меня доходит.

Вот о чём уже несколько дней судачит весь город.

Обрывки разговоров долетают до меня от двух мужчин, выходящих из таверны. Какая-то принцесса из расположенного к северу отсюда Тренмера, о котором шепчутся, будто там до сих пор практикуют тёмную магию и древние обряды.

Но местные продолжают шептаться. Говорят, этот двор хранит ремесло древних времён. Запретное ремесло. Что королевский род пустил корни глубже самой крови. Во что-то куда более тёмное и чуждое.

И сейчас я слышу, как они рассказывают, будто король Алдрик увидел эту принцессу всего один раз и оказался околдован ею. Настолько, что предложил её семье целое состояние за её руку. Достаточное, чтобы спасти их разваливающееся владение.

И теперь она здесь.

Наверное, мне следовало бы пожалеть бедную девушку. Её продали безжалостному королю, вырвали из родного дома. Но я стою посреди улицы, сжимая в руках сияющее объявление, а под моими ногтями всё ещё забита земля с могилы моей сестры. И чувствую лишь, как в самой глубине моей пустой, прогнившей души начинает шевелиться что-то тёмное.

Уголок моих губ медленно ползёт вверх. Впервые простолюдин может попасть во дворец. В тронный зал. Подойти к королю достаточно близко, чтобы увидеть холод его глаз. И наблюдать, как на его самодовольном лице проступает узнавание, когда он поймёт, что

Его погибель.

Шутовской наряд обходится мне во всё, что у меня осталось после выпитого эля.

Странствующий торговец в соседней деревне продаёт его мне прямо с повозки. Пёстрое тряпьё из выцветшего чёрного и лилового сукна, с заплатками на локтях и обтрёпанным воротником. Бубенцы потускнели и давно утратили свой блеск.

Торговец говорит, что костюм пожертвовала какая-то вдова, а человек, который носил его до этого, умер.

Я вскидываю бровь, подумав, что, судя по запаху, умер он прямо в нём.

— Ты артист? — спрашивает он, прищурившись.

Я высокий, тощий, грязный и выгляжу примерно так же смешно, как похоронная процессия.

— Да, — вру я.

Он хмыкает, явно не поверив. Впрочем, ему всё равно. Он забирает

Переодеваюсь за его повозкой, стоя в грязи в одном нижнем белье. Штаны оказываются слишком короткими и заканчиваются выше щиколоток. Колпак криво сидит на голове, а бубенцы раздражают меня до чёртиков, звеня при каждом движении. Выгляжу я нелепо.

— О боги… — устало провожу ладонью по лицу.

Камми бы рассмеялась. Она смеялась бы до слёз, сидя по-турецки на кровати с книгой на коленях и вытирая глаза тыльной стороной ладони.

«Ты выглядишь просто смешно», —сказала бы она. И от одной этой мысли уголки моих губ невольно приподнимаются.

Пока торговец ещё не убрал товар, я киваю на кинжал с тусклым лезвием, лежащий позади него.

— Что хочешь за него?

Он окидывает меня взглядом и втягивает воздух сквозь два оставшихся зуба.

— У тебя ничего нет.

Смирившись, я глубоко запускаю руку в сложенный карман штанов и достаю фарфорового ангела. Последнюю вещь, которая осталась у меня от сестры. От одной мысли, что придётся расстаться с ним, грудь пронзает боль, но я всё равно недолго задержусь в этом мире.

Я делаю это ради неё.

Я бросаю ангела торговцу, и он ловит статуэтку. В следующее мгновение маленький кинжал уже скользит за голенище моего сапога.

Я замечаю своё отражение в луже. Человек, смотрящий на меня, — незнакомец. Впалые щёки, один глаз тёмный, а другой обезображен шрамом, тусклый шутовской наряд с мёртвыми бубенцами и спутанные тёмные волосы, опускающиеся ниже ушей и давно требующие стрижки.

Я чёртов дурак, у которого за душой нет ничего, кроме горя, и который идёт навстречу собственной смерти.

Я продолжаю путь.

Дорога до дворца занимает два дня. Я стараюсь идти даже ночью, позволяя себе поспать всего несколько часов прямо в поле. Натягиваю шутовской колпак на лицо, а бубенцы каждый раз, когда ветер шевелит ткань, заводят жутковатую мелодию. Мне снится сестра, сидящая под боярышником, но, когда я окликаю её, её тёплая улыбка исчезает. Лицо становится иссохшим. Превращается в череп. Разлагается.

Я просыпаюсь в панике, сердце колотится так, словно хочет проломить грудную клетку.

— Это всего лишь сон, — говорю я себе.

Но позади осталась могила. Дом, в который я уже никогда не вернусь. Осознание того, что всё это правда, что она действительно умерла, накрывает меня новой волной скорби, выбивая воздух из лёгких.

На второй день дорога начинает заполняться другими мужчинами, идущими в ту же сторону. Я вижу, как они один за другим выходят с боковых тропинок и перекрёстков. Ярко одетые люди с лютнями и булавами для жонглирования. Они шагают с той уверенной развязностью, которая свойственна артистам. Акробаты с мозолистыми руками. Острословы с цепкими глазами. Среди них даже есть один глотатель огня.

Преисподняя.

Они переговариваются, смеются и оценивают друг друга так, как это делают собаки. Кружат вокруг, принюхиваются, решая, кто представляет угрозу.

Кроме меня. В мою сторону летят лишь ехидные замечания да насмешки.

Я не кажусь опасным.

Тень мрачной улыбки скользит по моим губам, и я сдвигаю шутовской колпак набок, ещё убедительнее вживаясь в свою роль.

Ближе к полудню на горизонте появляется дворец. Словно облако, высеченное из белого камня и увенчанное шпилями. Он слишком красив. Слишком безупречен. Оскорбление, врезанное в этот пейзаж. На высоких башнях с треском развеваются знамёна. Дорога ведёт к широко распахнутым железным воротам, показывая, что нас здесь ждут, нас сюда приглашают.

Прямо во владения короля Алдрика.

Я смотрю, как ярко одетые артисты проходят через эти ворота, и думаю об овцах и бойне, о том, что для хорошей ловушки достаточно лишь правильной приманки.

Я занимаю место в очереди позади, должно быть, сотни таких же дураков, ожидающих своего шанса предстать перед королём.

Впереди сверкает металлом и мрамором дворцовый двор. Слуги в королевской ливрее снуют среди собравшихся, предлагая воду и хлеб. Боги… настоящий хлеб, только что испечённый. Тёплый. Мягкий. Я едва успеваю вдохнуть его аромат, как уже проглатываю целую буханку.

Но стоит желудку наполниться, как во рту тут же остаётся привкус пепла. Под грудиной вспыхивает ярость. Моя гордость беснуется от одной мысли, что я принял милостыню от короля.

Кинжал, спрятанный в сапоге, кажется особенно тяжёлым, когда очередь делает ещё один шаг вперёд. Возможно, мне не удастся растянуть его смерть так долго и мучительно, как он того заслуживает. Но, клянусь богами, я сделаю всё, чтобы в тот миг, когда ржавое лезвие войдёт ему в сердце, он смотрел мне прямо в глаза.

И я не могу потерпеть неудачу.

Два дня я шёл сюда, и каждый мой шаг был наполнен жаждой мести. Теперь, когда цель так близко, мне почти хочется рассмеяться, потому что с пугающей ясностью, граничащей с безумием, я понимаю, что никогда и не собирался покидать этот тронный зал.

Я неожиданно примиряюсь с этой мыслью. Моя смерть не будет напрасной. Ради моей сестры. Ради всех, кто пострадал от его мерзкого правления. Я не имею права потерпеть неудачу.

Другого шанса у меня не будет.

Мне не терпится попасть в тронный зал. Чем дольше тянется ожидание, тем сильнее во мне закипает ярость. Она нарастает, пока меня не начинает трясти. Я медленно выдыхаю.

Очередь движется медленно. Один за другим мужчины входят во дворец через огромные двери, а спустя несколько минут выходят обратно. Кто-то смеётся, кто-то ругается, но большинство выглядят растерянными, словно их взвесили, оценили… и признали совершенно никуда не годными.

Вытягивая шею, я пытаюсь разглядеть, что происходит в тронном зале. Принцесса не смеётся над жонглёром, который удерживает в воздухе семь мячей. Не улыбается акробату, кувыркающемуся по мраморному полу. Она даже не меняется в лице, когда острослов заставляет хохотать весь двор и даже самого короля. Она просто сидит неподвижно, а её взгляд устремлён куда-то далеко отсюда, словно её вовсе нет в этом зале.

— Она ведьма, — бормочет шут, стоящий передо мной в очереди.

Это невысокий коренастый мужичок с куклой на каждой руке.

— Не иначе. Ни одна женщина не бывает настолько лишена чувств, если только не замешана в тёмных делах.

Я вспоминаю лицо моей сестры в последние дни её жизни. Как свет медленно угасал в её глазах ещё до того, как тело окончательно сдалось. Чтобы стать такой, не нужна никакая магия. Достаточно потерять надежду. А для этого вполне хватит жестокого короля.

Солнце постепенно пересекает небосвод, и очередь становится всё короче. Ноги начинают ныть. Желудок уже давно оплакивает буханку хлеба, которую я слишком быстро проглотил несколько часов назад, а бубенцы на колпаке не

Почти сотня мужчин уже попыталась рассмешить эту печальную девушку, и ни одному это не удалось. Семь преисподних… я ведь даже не настоящий шут, а мой план — если тот бессвязный хаос в моей голове вообще можно назвать планом — обладает примерно такой же тактической точностью, как пьяница, размахивающий кулаками в полной темноте.

Я оглядываюсь на высокие ворота. Дорога обратно совсем рядом. Два дня пути и я снова окажусь у своего пустого коттеджа. У боярышника. У могилы моей сестры. У своей никчёмной жизни.

Я вновь поворачиваюсь к тронному залу.

Шута с куклами вызывают вперёд. Он исчезает за высокими дверями. Изнутри доносится приглушённый смех придворных, а через несколько минут он выходит обратно поникший и раздавленный. Куклы безвольно повисли у него на руках, пока он понуро плетётся прочь.

— Следующий, — произносит распорядитель.

И смотрит прямо на меня.

Сердце с силой ударяет о рёбра. Во рту мгновенно пересыхает. Бубенцы на моём колпаке тихо звенят вместе с моей дрожью, когда по телу проносится всплеск адреналина.

А потом я думаю о Камми. О боярышнике. О тех семи днях, что я смотрел, как она умирает, пока королевские сборщики налогов проезжали мимо нашей деревни верхом на лошадях, которые стоили дороже нашего дома.

И ярость вскипает в моей крови.

Каждая мышца натягивается, словно струна, наполненная гневом всех Семи Преисподних, и я шагаю через двери.

— Стой! — окликает меня распорядитель.

И в следующее мгновение ко мне уже подходят стражники. Их тяжёлые руки смыкаются на моих предплечьях.

— Обыскать его.

Глава 2

Реник

Пульс грохочет, кровь шумит в ушах.

— Обыскать?..

— Таков порядок, — безразлично отвечает распорядитель, делая какую-то пометку. — Разумеется, никто не предстаёт перед королём без обыска.

В тот миг, когда ладонь одного из стражников смыкается на моём сапоге, все мышцы напрягаются, готовые к драке…

— Туда, — замечает распорядитель, кивком указывая на стол, заваленный оружием. — Свой… кинжал, — он прищуривается, глядя на ржавое лезвие, — получите обратно позже. А теперь имя.

Он заносит перо над свитком.

Я сглатываю.

— Реник Эшборн.

Он быстро царапает моё имя на пергаменте.

— Проходите.

И буквально выпроваживает меня в тронный зал.

Я ещё раз оглядываюсь на стол, где лежит мой кинжал. Я мог бы схватить его. Мог бы прорваться мимо стражников… и, возможно, успел бы добежать хотя бы до середины пути к трону, прежде чем меня прикончили.

Семь преисподних.

Не зная, как теперь действовать, я наконец переступаю порог тронного зала и невольно замираю с приоткрытым ртом. Глаза сами распахиваются шире, пока я пытаюсь охватить взглядом всё сразу.

Тронный зал непристоен.

Сводчатые потолки, покрытые золотом. Колонны из светлого мрамора с серебристыми прожилками взмывают вверх, словно кости какого-то древнего чудовища. По стенам свисают гобелены размером с целые дома, с вытканными сценами охоты и завоеваний. С потолка ниспадают хрустальные люстры, каждая из которых стоит больше, чем все жизни в моей деревне, вместе взятые.

И повсюду… люди. Придворные в шёлке и бархате, увешанные драгоценностями, с напудренными и накрашенными лицами. Они развалились на мягких скамьях или лениво подпирают колонны, держа в руках кубки, и с откровенной скукой наблюдают за тем, как я иду к центру зала.

Под моими заляпанными грязью сапогами каменный пол кажется неровным. Каждый шаг отдаётся эхом, а потускневшие бубенцы на моём колпаке грубо бренчат, вспыхивая в лучах света, льющегося из высокого арочного окна. С каждым шагом я оставляю грязные следы на девственно чистом королевском полу. И какая-то мелочная часть меня злорадствует.

Тот же самый распорядитель объявляет меня, или пытается это сделать, запнувшись и вопросительно вскинув бровь в мою сторону.

— Ваше имя? — спрашивает он, занеся перо над пергаментом.

Я уже открываю рот, чтобы напомнить, что только что назвал его, когда понимаю: он спрашивает сценическое имя. Шутовское имя. Что-то необычное.

— Рен, — отвечаю я. — Просто Рен.

Нет никакого смысла сообщать ему больше. Стоя здесь, перед королём, сжимая кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь, я хочу, чтобы именно это имя запомнили, как имя человека, положившего конец правлению самодовольного ублюдка.

Даже если теперь мне придётся убить его голыми руками.

Глядя прямо в прищуренные голубые глаза Алдрика, на его губы, тронутые самодовольной усмешкой, я чувствую, что смогу.

К тому же через минуту я всё равно буду мёртв. Так какая теперь разница?

— А теперь перед вами, — громко объявляет распорядитель, и его голос разносится по всему залу, — Просто Рен. Э-э… шут.

Пауза говорит сама за себя. Он посмотрел сначала на меня, потом на мой костюм и явно не смог произнести слово «шут» без колебания. Несколько придворных тихо посмеиваются. По залу пробегает шёпот. Я ощущаю их оценивающие взгляды, словно лезвия, впивающиеся мне в спину.

Пока я иду к центру зала, взгляд сам собой поднимается к возвышению из тёмного камня, где тремя ступенями выше на своём троне сидит чёртов король.

Сам король Алдрик Вэльстром из Крейвенхолта.

За всю свою жалкую жизнь я ни разу не был так близко к нему. Он выше, чем я ожидал, и крепче. Признаюсь, молодого короля, которого всю жизнь холили и лелеяли, я представлял более хрупким, более слабым. Неважно. Пусть я истощён и не обладаю такой же развитой мускулатурой, в моём иссохшем сердце ненависти хватит, чтобы справиться с десятком таких, как он.

На голове у него покоится корона поверх белокурых, почти серебристых волос. Такие же волосы были у покойной королевы-матери. Глаза светло-голубые, с тёмно-серым ободком вокруг радужки. Одетый в тёмно-багряное с золотом, он небрежно держит в одной руке кубок и лениво, из-под полуопущенных век, наблюдает за тем, как я приближаюсь.

Я возненавидел его сразу же.

И раньше ненавидел — безликого короля, чьи налоги высасывали жизнь из деревень. Но теперь, увидев его во всём этом непомерном великолепии, утопающего в роскоши, я почувствовал, как моя ненависть отрастила острые клыки.

Моя рука дёргается вдоль бедра. Я жалею о потерянном ржавом кинжале. Может, стоило бы затолкать ему в глотку один из этих бубенцов и посмотреть, как он будет ими давиться. И тут я замечаю свой шанс всего в паре шагов от себя. На подносе лежит столовый нож. Я осторожно начинаю смещаться к нему, готовый схватить его.

Но стоит моему взгляду упасть на трон слева от короля, как я замираю.

И мир уходит у меня из-под ног.

Принцесса сидит на троне по размерам чуть меньше его. Чуть ниже.

Она совсем не такая, какой

Я слышал городские слухи о ней, о её мрачном владении и тёмных делах, которые там творятся. Пытаясь описать её, мужчины в таверне называли её красивой и печальной. Но ни одно из этих слов не подходит. Они даже не принадлежат тому же языку, что и это божество, на которое я сейчас смотрю.

Принцесса Серавин бледная, темноволосая и неподвижная, будто высечена из чего-то столь же эфемерного, как лунный свет и скорбь. На ней надето, похожее на траурное, чёрное платье, словно она приехала в это королевство оплакивать чью-то утрату. В её шелковистых волосах покоится изящная корона из тёмного серебра и аметистов, а руки спокойно сложены на коленях, неподвижные. Будто перед всеми находится отголосок девушки, которая давно перестала жить.

Я перестаю дышать. Один её вид уничтожает меня прямо на месте.

Будто она пытается стать настолько маленькой, настолько тихой, чтобы мир наконец забыл о её существовании.

Невозможно.

Потому что её глаза…

О, небесные ангелы.

Её глаза тёмные. Глубокие. Опустошающие. Подведённые дымчатого цвета косметикой, из-за которой кажется, будто под ними залегли синяки. Они смотрят прямо сквозь меня. До самого, будь оно всё проклято, сгнившего костного мозга. В них столько призраков, словно она оставила саму себя где-то бесконечно далеко отсюда.

Я с трудом сглатываю.

Остановившись у подножия возвышения, я упускаю возможность незаметно забрать нож. Я больше не двигаюсь. Не дышу. Весь двор наблюдает за мной. Король наблюдает за мной. Распорядитель кашляет. Этот кашель словно кричит:

«Выступай, дурак».

Я должен что-то сделать. Пошутить. Кувыркнуться. Сделать колесо. Что угодно. Нужно лишь выиграть немного времени, чтобы придумать настоящий план…

Вместо этого я кланяюсь.

Это совсем не изящный и не отработанный поклон. Слишком глубокий. Неуклюжий. Одну руку я прижимаю к груди, бубенцы же на моём колпаке жалобно позвякивают, словно в знак протеста. Но кланяюсь я не ему.

Где-то глубоко под грудиной я вдруг понимаю: если бы эта принцесса прямо сейчас приказала мне опуститься на колени, я бы опустился.

Выпрямившись, я успеваю подхватить колпак, прежде чем тот слетит с головы, и снова встречаюсь взглядом с этими неземными тёмными глазами. Впервые с того момента, как я вошёл в зал, они смотрят прямо на меня. На её лице всё та же странная меланхолия, о которой говорилось в объявлении.

И вдруг я понимаю, что больше всего на свете хочу прогнать её. Заставить её улыбнуться.

Я и правда дурак, стоящий перед ней в шутовском тряпье, принадлежавшем покойнику, в сапогах, перепачканных грязью, и смотрящий на неё так, словно она — первый вдох, который мне удалось сделать за много дней. Первое настоящее, что я увидел за целую вечность.

И, боги помогите мне, так оно и есть.

— Ну? — произносит король. Его низкий голос густо пропитан вином и насмешкой. — Продолжай, шут.

Моя челюсть сжимается так сильно, что начинают ныть зубы.

Тишина затягивается. Один придворный смеётся. За ним другой. Я чувствую, как жар медленно поднимается по шее, а где-то на самом краю сознания та часть меня, что ещё способна мыслить здраво, отчаянно вопит, чтобы я подчинился этому приказу в последний раз и наконец сделал то, зачем пришёл.

— Я… э-э… — Я прочищаю горло. — Вообще-то я кое-что подготовил. Это было… — Я неопределённо машу рукой, будто пытаюсь поймать слова прямо из воздуха. — Это должно было быть смешно.

По залу снова прокатывается смех. Не вместе со мной. Надо мной.

— Правда в том, — слышу я собственный голос, слишком живой, слишком неотёсанный для этого позолоченного зала, — что на самом деле я вовсе не шут.

Смех обрывается. Король медленно приподнимает одну светлую бровь.

— Этот шутовской наряд я купил два дня назад на последнюю монету, что у меня оставалась. Бубенцы звучат ужасно. От колпака несёт так, будто в нём что-то сдохло. И, по-моему, так оно и есть. — Я дёргаю за потрёпанный воротник. — Жонглировать я не умею. Кувыркаться тоже. Однажды я попытался рассказать шутку в таверне, и один мужик запустил мне в голову картофелиной. Попал прямо сюда. — Я показываю на висок. — До крови. Картофелина, в смысле. Не шутка. Шутка умерла позорной смертью.

Никто не смеётся.

Но принцесса едва заметно вздрагивает уголками губ. Совсем чуть-чуть. Лёгкое движение в уголке её чуть припухшего рта, настолько слабое, что мне могло показаться.

И что-то вспыхивает у меня в груди. Что-то безрассудное.

Двор по-прежнему молчит, пустые взгляды устремлены на меня. Возле возвышения человек с хорьковой физиономией в дорогом шутовском костюме наблюдает за мной, сузив маленькие колючие глазки. На лице короля веселье сменилось холодным раздражением, словно он пытается решить, кто перед ним — хитрец или просто дурак.

Я не обращаю внимания ни на кого из них и смотрю только на неё.

Только на неё.

Её бездонные глаза теперь раскрыты чуть шире, губы слегка приоткрыты, и вот оно — демоны преисподней, заберите меня прямо сейчас, — на её губах появляется едва заметная улыбка. Маленькая. Растерянная. Непроизвольная. Она прорезает эту фарфоровую неподвижность, словно первая трещина на льду перед весенней оттепелью.

Она улыбается. Мне.

И сердце с такой силой ударяется о рёбра, будто сейчас вырвется наружу.

Всё остальное исчезает. Король. Мой провалившийся план мести. Жизнь, которой я, возможно, лишился в тот миг, когда переступил порог тронного зала. Всё вокруг тонет в белой тишине, потому что она улыбается, и это самое сокрушительное зрелище, которое мне доводилось видеть.

Мне нужно уйти. Развернуться и выйти из этого зала, пока я не совершил что-нибудь ещё более безрассудное, чем просто стоять здесь и глазеть на невесту короля, пока сердце творит у меня в груди такое, что, кажется, вот-вот разорвётся.

Я снова кланяюсь, слишком поспешно, и поворачиваюсь, чтобы уйти…

И цепляюсь за собственный, будь он проклят, сапог.

С глухим стоном и крепким ругательством, эхом прокатившимся по всему этому позолоченному залу, я растягиваюсь на каменном полу. Бубенцы на моём колпаке разражаются жалобным дребезжащим звоном. Острая боль пронзает колено. Ладони с хлопком ударяются о шероховатый камень и скользят по нему, обжигая кожу.

Следующее ругательство, которое я шепчу себе под нос, встречает полная, безжалостная тишина. Она же становится болезненным ударом по моему самолюбию. Не оглядываясь, я поднимаюсь на ноги.

И тут один-единственный звук раскалывает тишину, заставляя моё сердце замереть.

Я оборачиваюсь и вижу, как с её мягких, нежных губ срывается тихий, звенящий смешок.

Ещё одно напряжённое мгновение тишины и весь двор взрывается громким хохотом. Распорядитель устало сжимает переносицу.

Но король не смеётся. Он пристально наблюдает за

Я снова смотрю на принцессу. Одной рукой она прикрывает рот, над её пальцами сияют тёмные глаза, а плечи дрожат от попыток сдержать смех. Какой же это прекрасный звук, словно настоящий звон колокольчиков, а не глухое бряцание бубенцов на моём колпаке. Тёплый. Растерянный. Живой. И весь двор снова затихает лишь затем, чтобы слушать его, словно впервые услышал смех ангела.

Принцесса Серавин смеётся надо мной, над грязью на моих сапогах и моей окончательно растоптанной гордостью, и этим смехом исцеляет что-то сломанное у меня внутри.

Чтобы попасть в этот зал, я отдал своего ангела. А этот зал даровал мне нового.

Король резко подаётся вперёд на троне, и его улыбка становится такой широкой, что искажает красивые черты лица.

— Его, — говорит король, ткнув в меня пальцем.

Колпак съехал набок, колено пульсирует от боли. Я растерянно оглядываюсь по сторонам, понимая, что настал миг моей смерти. Каким-то образом Алдрик понял, что я самозванец, и сейчас меня проткнут мечом. И меня это устраивает, если в последние мгновения жизни я смогу смотреть в её прекрасное, улыбающееся лицо, пока клинок будет рассекать меня.

— Ты настоящий дурак, — говорит король, небрежно взмахнув кубком. Вино выплёскивается через край, окрашивая возвышение алыми потёками. Он подзывает распорядителя. — Выделите ему покои. Накормите, оденьте. Дайте всё, что понадобится. Он сумел рассмешить мою невесту. Объявите об этом всем.

От потрясения у меня едва не подкашиваются избитые колени.

Постой…

Чёрт.

Так не должно было случиться.

Слуга хватает меня и уводит в противоположную сторону тронного зала. Ноги подкашиваются. Весь двор гудит, обсуждая печальную принцессу, которая рассмеялась над худшим шутом во всём королевстве.

Когда меня уводят всё дальше от зала, я всё же решаюсь бросить взгляд через плечо.

Принцесса смотрит на меня со своего трона. Волосы вновь скрывают часть её лица. И всё же, прямо перед тем, как меня выводят за дверь, я замечаю, как на её губах снова мелькает тень той самой нежной улыбки.

Такой мягкой. Такой прекрасной. И… боги, у меня просто нет слов. Нет слов для того, как она сейчас смотрит на меня. Словно я сумел приоткрыть что-то, что она так долго держала взаперти.

Улыбка исчезает, снова прячась за её привычной неподвижностью, но в глазах всё ещё живёт её призрак. Я выхожу из тронного зала с чувством в груди, похожим на падение, на утопление, на то, будто меня затягивает под поверхность чего-то, в чём я не знаю, как выжить.

Я пришёл сюда, чтобы убить жестокого короля.

Но боюсь, что, вместо этого, обрёк себя на совершенно новый круг ада.

Глава 3

Серавин

Я не улыбалась уже двадцать девять дней.

Я знаю это, потому что считаю. Каждое утро, прежде чем служанки приходят, чтобы облачить меня в шелка и накрасить, я добавляю ещё одну отметку к зарубкам, которые тайком выцарапываю на деревянной стенке своего шкафа.

Маленький, личный бунт. Я начала его в тот самый день, когда король при нашей первой встрече едва ли не приказал мне одарить его прекрасной улыбкой.

Тогда же я решила, что никогда не уступлю его желаниям.

Прошло двадцать девять дней с тех пор, как я покинула дом. С тех пор, как мать прижалась губами к моему лбу во дворе нашей крепости. Её руки дрожали, но голос оставался твёрдым.

— Ты не жертва, — сказала она, хотя мы обе знали правду. — Ты клинок. А клинки не плачут.

Я тоже не плакала. Этим мать могла бы гордиться.

Теперь король Алдрик сделал своей личной целью развеселить свою печальную принцессу.

Не знаю, что злит его сильнее: то, что я отказываю ему в такой простой вещи, как улыбка, или то, что я вообще отказываю ему.

Было бы ложью сказать, что король непривлекателен. Внешне — да. С волосами настолько светлыми, что под тяжёлой золотой короной они кажутся белыми, и глазами цвета чистого моря, он красив, как алебастровые статуи, украшающие его богатое королевство.

Но именно то, что скрывается за этой поразительной внешностью, омрачает её. В этих бледных глазах, обрамлённых тёмными тенями, нет ни капли света. Лишь расчётливый взгляд, от которого у меня стынет кровь.

Я невольно вздрагиваю, когда прохладный воздух тронного зала касается моей кожи. Чтобы чем-то занять руки, поправляю на голове корону из серебра и аметистов — фамильную реликвию Тернового двора. Я чувствую на себе взгляд Алдрика, скользящий по мне, хотя сам он, кажется, продолжает смотреть вперёд.

С самого рассвета через этот зал один за другим проходят шуты всех мастей. Жонглёры, акробаты, артисты с дрессированными животными. Каждый входит сюда с чрезмерной самоуверенностью и уходит разочарованным. Некоторые остаются в ярости лишь потому, что не сумели добиться от меня и тени улыбки.

Словно мои улыбки, мой смех принадлежат им ничуть не меньше, чем королю. Словно я всего лишь украшение в музыкальной шкатулке, которое стоит завести, чтобы оно ожило и начало развлекать их.

Я не сломлена.

Я скорблю.

По своему дому. По жизни, которую мне пришлось оставить позади. По жизни, которую я хотела для себя. По той девушке, которую я оставила стоять во дворе.

Когда выражение моего лица остаётся таким же бесстрастным, очередной шут покидает тронный зал, опустив голову.

Сильная рука Алдрика ложится мне на колено, пока он наклоняется ближе.

— Возможно, следующий, любовь моя.

Я не его любовь.

Я его покупка.

Моё владение — Тренмер, резиденция Тернового двора, чей чёрный замок Вассал стоит ещё с тех времён, когда у королевств даже не было названий, — умирает. И умирает уже дольше, чем я живу на этом свете. Рудники иссякли ещё два поколения назад, а культуры, которыми пытались их заменить, так и не прижились в нашей земле. Наша земля прекрасна, но бесплодна. Белладонна, волчий аконит и паслён растут на ней с удивительным упорством, но пшеница не растёт. Наш народ голодает. Наши стены рассыпаются. И тёмное ремесло, которое когда-то заставляло трепетать перед нашим именем все королевства, теперь единственное, что ещё поддерживает огонь в главном зале нашего замка.

Король Алдрик Крейвенхолтский предложил моему отцу целое состояние. Выкуп за невесту. Без приданного. Столько золота, что его хватило бы кормить Тренмер целое десятилетие. Взамен он хотел лишь одного.

Меня. Молодую жену, которая родит ему наследника. Трофей, который можно выставлять напоказ перед своим двором.

Когда отец рассказывал мне об этом, он плакал. Но всё равно поставил свою подпись под брачным договором. Мать же даже

— Ты знаешь, кто мы. Ты знаешь, что течёт в твоей крови, дочь Морришан. Этот король думает, что покупает себе невесту — вещь, которой сможет владеть. Твой отец выплачивает старый долг. Но Вэльстром даже не подозревает, что впускает в свой дом змею.

Отец продал меня, чтобы расплатиться с долгом, которому уже несколько столетий.

Мать превратила сделку в оружие.

А где-то ещё глубже, в самой почве, где укоренено древнее ремесло Тернового двора, скрывается обещание, которое моя мать дала Морришан задолго до моего рождения. Она не называла его вслух, но никогда не переставала мне о нём напоминать.

Я ношу её слова в себе, словно второй позвоночник. В те дни, когда руки короля ложатся мне на талию, когда его дыхание касается моей шеи, когда его низкий голос произносит моё имя так, словно ему принадлежит каждый его слог, я повторяю про себя её слова.

Клинки не плачут.

Клинок точится, пока ждёт часа, когда окажется там, где ему предназначено быть.

Я уже думаю, что этот день наконец подходит к концу, когда в зал входит ещё один дурак. Я почти не утруждаю себя тем, чтобы поднять взгляд.

Распорядитель с запинкой объявляет:

— Просто Рен. Э-э… шут.

Что-то в этой заминке заставляет меня посмотреть в центр тронного зала.

И сердце на миг сбивается с ритма.

Богиня…

В этом шуте неправильно всё.

Костюм сидит на нём как попало. Бубенцы потускнели. Он высокий, но исхудалый, и движется с тихой яростью, как человек, который идёт в бой, заранее не рассчитывая выйти из него победителем.

Его сапоги перепачканы грязью, и он оставляет следы на каменном полу. По тому, как напряжён его подбородок, я понимаю, что он этого либо не замечает, либо ему всё равно.

Он пришёл меня рассмешить? Нет. Что-то здесь не так. Что-то не так с ним.

И я невольно задаюсь вопросом, зачем он пришёл сюда на самом деле.

На такие вопросы я всегда отвечаю одинаково, доверяясь тому дополнительному чувству, что живёт где-то под моей кожей. Так же, как я чувствую приближение грозы по металлическому привкусу озона в воздухе. Или понимаю, что растение ядовито, едва коснувшись его листьев.

Мать называет это Даром.

Тем, что женщины Тернового двора носят в своей крови.

И сейчас этот тихий гул под моей кожей предупреждает, что этот человек вошёл в тронный зал, неся с собой нечто гораздо более тяжёлое, чем шутка.

Он подходит к возвышению, не отрывая потухшего взгляда от пола, а потом смотрит на меня. И сила этого взгляда пронзает меня до самого костного мозга.

Он красив той красотой, какой бывает засушенный цветок. Его мёртвые лепестки уже стали хрупкими, но всё ещё хранят память о тех временах, когда были мягкими и яркими.

Его чёрные как смоль волосы спадают на один глаз, пытаясь скрыть шрам от брови до щеки и выбеливший некогда глубокий оттенок радужки. Настоящий бледный призрак в рваном, потрёпанном шутовском костюме, блуждающий по этому залу.

Придворные смотрят на меня с болезненным любопытством. Алдрик смотрит на меня как на свою собственность. А этот ожесточившийся мужчина смотрит так, словно его только что ударили. Будто я со всей силы поразила его прямо в грудь, и он больше не может вдохнуть. Он смотрит на меня с такой бездонной эмоцией, что я узнаю её мгновенно. И узнаю настолько глубоко, что она едва не разбивает вдребезги моё самообладание.

Скорбь.

Она тяжёлая и совсем свежая. Такая скорбь меняет человека изнутри. Я знаю её лицо. Каждое утро вижу его в зеркале, прежде чем служанки приходят, чтобы скрыть его под краской.

Шут — Рен — кланяется. Неуклюже. Слишком поспешно. Вместо весёлого звона его бубенцы издают предсмертное дребезжание. Когда он выпрямляется, его взгляд снова встречается с моим, и я чувствую, как щёки предательски краснеют. Потому что, несмотря на плохо сидящий шутовской наряд и потрёпанный вид, он странно красив. Чётко очерченные, сухие мышцы. Полные губы. Высокие скулы. И этот завораживающий контраст светлого и тёмного глаза.

Когда он открывает рот и начинает рассказывать страннейшую историю о картофелине, угодившей ему в голову, я чувствую, как уголки моих губ дрожат. Один только его низкий голос трогает меня, но ещё сильнее цепляет искренность его слов. Обнажённая, ничем не прикрытая, такая же, как и его взгляд. Она заполняет повисшую в зале тишину, и я чувствую, как что-то трескается у меня под рёбрами.

Губы предают меня ещё сильнее, почти складываясь в улыбку. Я плотно сжимаю их, пытаясь удержаться. Потому что, если я улыбнусь, Алдрик объявит своей и эту улыбку тоже.

Я едва заметно перевожу взгляд туда, где возле каменной колонны стоит Изольда. Моя служанка. Моя тень. Моя подруга. Единственная частичка дома, которую мне позволили взять с собой. Она наблюдает за шутом с выражением удивлённого любопытства, плотно сжав губы. Почувствовав мой взгляд, она насмешливо приподнимает бровь.

Я поспешно отвожу глаза, прежде чем она окончательно заставит меня улыбнуться.

Рен снова кланяется и начинает отступать. Я думаю, что всё кончено, что мне удалось устоять…

Но, Богиня, он спотыкается, тихо выругавшись.

Наступившая следом тишина становится ещё мучительнее. И, прежде чем я успеваю её удержать, с моих губ срывается звонкий, предательский смешок, который разносится эхом по всему залу. Я тут же закрываю рот ладонью.

Но уже слишком поздно.

Это похоже на первый полноценный вдох после двадцати девяти дней, проведённых под водой.

Самодовольный взгляд Алдрика скользит по мне. Победная ухмылка растягивает его губы, а в следующий миг он резко подаётся вперёд и громогласно приказывает выделить шуту покои, накормить его, дать ему всё, чего только пожелает этот дурак. Самого же шута, Рена, поднимают на ноги и ведут к выходу.

Он оборачивается лишь однажды.

Наши взгляды встречаются через весь тронный зал. На одно короткое мгновение маска соскальзывает, и на моих губах появляется едва заметная улыбка. Может быть, моя слабость подарит этому человеку хоть какую-то надежду.

Потом я снова прячу её. Складываю руки на коленях. И перевожу взгляд на дальнюю стену.

Рука короля снова ложится мне на колено. Он говорит о празднике, о новых увеселениях и вине. Я позволяю его словам проходить сквозь меня, словно воде сквозь камень, не испытывая ничего.

И всё же под моей внешней невозмутимостью что-то изменилось. Что-то маленькое и опасное, словно первая тонкая трещина в плотине.

Позже вечером Изольда приходит ко мне в покои.

Она

Закрыв за собой дверь, она прислоняется к ней, скрестив руки на груди. На её красивом лице невозможно ничего прочитать.

— Во имя Богини, что это сейчас было, Серавин? — спрашивает она.

Я сижу перед туалетным столиком, вынимая шпильки из волос.

— Он застал меня врасплох.

— Ты была очарована, — обвиняет она.

Будь она неладна за то, что знает меня так хорошо. За то, что умеет читать меня насквозь.

— Посмотри на себя, — говорит она, подходя ближе. — Ты до сих пор краснеешь.

В зеркале я встречаюсь с её большими глазами. Изольда красива: высокие скулы, длинные каштаново-рыжие волосы. Её губы сжимаются в тонкую линию. Она уже готова опровергнуть любую ложь, которую я сейчас попытаюсь придумать.

— Он был очень забавным, — говорит она, словно протягивая мне спасительную руку.

Она тоже носит свою преданность, как клинок и является самым близким, что у меня осталось от дома в этой позолоченной тюрьме. И сейчас Изольда даёт мне безопасное место. Маленький островок свободы.

— Он был грязным, — отвечаю я, вытаскивая из волос ещё одну шпильку. — И вовсе не настоящим шутом.

— Вот именно это и любопытно. Разве нет? — Она подходит ко мне. — Должно быть, он совсем отчаялся, раз осмелился предстать перед всем двором, перед самим королём, не подготовив никакого номера.

Я крепко сжимаю шпильку. Костяшки пальцев белеют.

— Несомненно, это вина короля.

Она забирает шпильку у меня из руки и принимается вынимать остальные из моих волос с той лёгкостью, с какой расплетает их с самого моего детства. Её пальцы мягко скользят по тёмным прядям, несмотря на всю остроту её языка.

— Король жесток, — искренне соглашается она. — Ненавижу, что ты оказалась здесь, Сера, и то, что тебе приходится через это проходить.

Семья называет меня Серой. Это имя принадлежит той девушке, которой я была до приезда сюда. Оно падает в меня, словно камень в неглубокий пруд. Я наблюдаю, как круги расходятся по моему отражению.

— Я подготовила белладонну, — почти шёпотом говорит она, легко проводя пальцами по моим волосам. — Будешь принимать её по ночам, прямо перед тем, как идти к нему, и тебе будет казаться, будто разум где-то далеко. — Её руки замирают. — Ты ничего не запомнишь.

Она умолкает. Наши взгляды встречаются в зеркале, и всё понятно без слов. Безмолвный язык женщин, которые слишком долго хранили общие тайны.

Я с трудом сглатываю.

— Спасибо, Изольда, — тихо произношу я.

Я уже принимаю настойку, чтобы не понести от него ребёнка. Это всего лишь мера предосторожности.

Она целует меня в макушку.

— Твоя мать велела бы тебе сидеть ровнее.

Из груди вырывается тихий смешок.

— Моя мать велела мне быть клинком.

Изольда понимающе качает головой.

— Ах, клинок, который смеётся над бродячими шутами, начинает терять свою остроту.

Рен,— думаю я.

Так его зовут.

И ещё одна улыбка невольно касается моих губ.

— Повторяю тебе, это вышло само собой.

— Ну, конечно. Хотя он довольно хорош собой, — замечает она, лукаво подмигнув.

Я чувствую, как щёки снова вспыхивают.

— Не заметила.

— Лгунья.

Она возвращается к моим волосам.

— Худой, как бездомный пёс, и вдвое более дикий. Но кости у него что надо. Ох, уверена, и с остальными костями у него тоже всё очень даже…

Я в ужасе шлёпаю её по руке.

— Изольда…

— А глаза… Один тёмный, другой светлый, да ещё этот шрам. Такой опасный взгляд. Покров Нитеры… — Она осекается и тут же выпрямляется. — Но ты ведь этого, конечно же, не заметила.

— Не заметила.

И не должна была.

Я здесь только ради одной цели.

— По крайней мере, теперь тебе будет чем скоротать время, — говорит она. — Ежедневные представления, чтобы хоть немного себя развлечь. В этом ведь нет ничего плохого.

Её слова напоминают мне, что именно этим теперь и станет шут. Каждый день он будет обязан заставлять меня улыбаться. Смеяться.

Мой собственный придворный шут.

Изольда какое-то время внимательно смотрит на меня. Потом кладёт последнюю шпильку на туалетный столик и опускает руки мне на плечи. Её хватка крепкая. Уверенная. Возвращающая меня к реальности.

— Только будь осторожна, Сера, — говорит она. — В этом человеке слишком много боли. Его шрамы сами об этом рассказывают. А такая боль делает мужчин безрассудными. — Она ненадолго замолкает. — А у тебя, девочка моя, сердце твоей матери. А значит, ты обязательно попытаешься его спасти. — Она крепче сжимает мои плечи. — Но тебя посылали сюда не за этим.

Она уходит, больше ничего не сказав, тихо щёлкнув дверью.

Я остаюсь сидеть в тишине своих покоев. Тёмные волосы свободно лежат на плечах, руки покоятся на коленях. За высоким арочным окном последние отблески дня медленно истекают с неба, окрашивая дворцовые сады в цвет старого синяка.

И я думаю о шуте. О его одном светлом глазе и втором — полном глубины. О скорби, которую я увидела в них. О шраме, говорящем о боли и насилии. О том, как его сорванный голос прозвучал правдой посреди двора, построенного на лжи. Я думаю о его руках, дрожавших, когда он кланялся. О том, как он смотрел на меня, будто я настоящая.

Я открываю маленький ящик туалетного столика и достаю тонкую металлическую пластинку, которой веду счёт. Прижимаю её к дереву шкафа и перечёркиваю двадцать девять зарубок.

Двадцать девять дней, перечёркнутые дураком с бубенцами.

На мгновение замираю, прежде чем выцарапать под ними новую черту.

Завтра я не дрогну.

Я буду молчалива, как белладонна, растущая в моём тайном саду.

Клинки не плачут.

И принцесса не станет улыбаться жестокому королю, которого поклялась убить.

Глава 4

Реник

Комната, которую мне выделили, оказалась больше, чем мой коттедж.

Я долго стою в дверях, разглядывая её. Кровать с настоящим каркасом и периной, а не соломенный тюфяк на полу. Простыни из мягчайшей ткани. Подушка — настоящая подушка, набита перьями, а не соломой. Здесь есть шкаф, умывальник, окно со стеклом. Когда одно из наших окон разбилось, мы с Камми прибили вместо него промасленную ткань, потому что не могли позволить себе новое стекло.

А теперь я стою в комнате, где нет ни единого жирного пятна.

Я закрываю за собой дверь. Запираю её. Прислоняюсь спиной к дереву и медленно сползаю вниз, пока не сажусь на пол, потому что кровать кажется предательством, а пол куда ближе к

Бубенцы на моём колпаке тихо дребезжат, когда голова бессильно опускается.

— Тебе бы здесь понравилось, Кам, — тихо говорю я в пустоту. — Настоящая кровать. Ты бы запрыгнула на неё сразу, как только вошла, маленькая разбойница.

В ответ мне лишь тишина.

Гулкая.

Окончательная.

Я с силой вдавливаю основания ладоней в глаза, пока под сомкнутыми веками не вспыхивают звёзды. Я не стану думать о лекаре, который мог бы спасти её своими целебными настойками. Не стану подсчитывать, сколько таких настоек можно было купить за цену одной этой подушки. Всё закончится лишь тем, что мне захочется голыми руками разнести здесь всё в щепки.

Разрушить эту комнату.

Вместо этого я стягиваю с себя шутовской наряд, оставляя выцветшее чёрно-лиловое тряпьё лежать на каменном полу, словно сброшенную кожу. Оставшись в своём поношенном белье, я смотрю на отражение в оконном стекле.

Тёмные круги глубоко врезались под глазами, будто чьи-то отпечатки больших пальцев на сырой глине. Открыв шкаф, я обнаруживаю внутри целый ряд новеньких шутовских костюмов.

Я коротко лающе смеюсь, запрокинув голову к потолку. Смех ударяется о каменные стены, отражается от них и возвращается ко мне, звуча почти безумно.

Спустя час в дверь стучится слуга с едой.

Еды больше, чем я видел за последние месяцы.

Жареный фазан. Хлеб с настоящим сливочным маслом. Какое-то рагу, пахнущее душистыми травами. Графин вина. И блюдо с инжиром в мёде.

Я съедаю всё. До последней крошки. Сгорбившись над подносом, как животное, почти не пережёвывая пищу. Моё тело берёт верх над всеми моими принципами. Еда короля, купленная на налоги, которые убили мою сестру. И я запихиваю её в рот обеими руками, потому что я лицемер. Потому что я трус. Потому что, будь оно всё проклято, я так голоден, что готов разрыдаться.

Когда всё заканчивается, я сажусь на край кровати — слишком мягкой кровати-предательства — и жду, когда на меня обрушится чувство вины, залпом допивая остатки вина в тщетной надежде утопить своё жалкое существование и забыться.

Но забвение не приходит. Я лежу на хрустящих простынях, пахнущих лавандой, смотрю в потолок…

И думаю о принцессе.

Я должен думать о короле. О том, как до него добраться. Как оказаться достаточно близко, чтобы ударить в тот момент, когда он потеряет бдительность. Должен прокручивать возможные варианты, изучать пути отхода, запоминать, у каких слуг есть ключи и какие коридоры остаются без присмотра.

Это моя работа.

Вместо этого я думаю о том, как дрогнули её чувственные губы перед улыбкой. О той почти незаметной заминке, будто она изо всех сил пыталась удержаться. О её неожиданном смешке.

Я думаю о том, что на ней было чёрное платье посреди двора, утопающего в багрянце и золоте. Думаю о её глазах. О той скорби, что жила в них, текущей в одном русле с моей собственной. И думаю о том коротком взгляде, который она бросила вслед, когда меня уводили.

Как такое хрупкое и печальное создание оказалось обручено с этим ублюдком?

Во всех смыслах она уже принадлежит ему — драгоценная вещь, выставленная напоказ на троне чуть меньше и чуть ниже его собственного. Она принадлежит человеку, которого я пришёл убить, и я не должен лежать в темноте, размышляя о точном оттенке её глаз.

Тёмные. Они были тёмными. Почти чёрными, подведёнными дымчатым каялом. И когда она посмотрела на меня…

— Прекрати, — бормочу в потолок.

Эти мысли не дают мне покоя, пока в окно медленно не вползает рассвет.

Чёрт.

Надо было хоть немного поспать.

Солнечное утро начинается с нового стука в дверь, но на этот раз это не слуга.

Это сам распорядитель, тот самый сухощавый человек, который едва смог выговорить моё имя в тронном зале.

— Каждый день после полудня вы обязаны являться в Большой зал, — сообщает он тоном, красноречиво говорящим, что именно он обо мне думает. — Принцесса Серавин проводит там послеобеденный отдых. Король также будет присутствовать.

Серавин.

Её имя отзывается у меня в голове, словно сладкая нота.

Распорядитель умолкает, будто раздумывая, стоит ли вообще тратить на меня дыхание, произнося следующую часть.

— Вы обязаны вести себя подобающим образом. Держаться на почтительном расстоянии. Не обращаться к принцессе первым, если она сама не заговорит с вами. Не шутить о короне, дворе или особе короля. Не прикасаться к принцессе. Не…

— А есть хоть что-нибудь, что мне разрешено?

Его губы сжимаются ещё сильнее, хотя я и не думал, что это возможно.

— Вам разрешено, — произносит он, отчеканивая каждое слово, — быть дураком.

С этими словами он уходит.

Я смотрю на закрытую дверь.

Дураком.

Ну, конечно.

Я тру затылок.

Дурак, весь номер которого свёлся к признанию, что он самозванец, и к тому, что он приложился лицом о каменный пол.

После купания, смыв с себя, кажется, грязь и копоть целых прожитых лет, я возвращаюсь в комнату и обнаруживаю на кровати свежие простыни и новый шутовской костюм.

Этот тоже сидит не совсем впору, но его бубенцы хотя бы не напоминают предсмертное дребезжание. Я ловлю своё отражение в оконном стекле и вижу именно того, кем являюсь: человека, убитого горем, в костюме покойника. Разница лишь в том, что сегодня покойником стану я сам, если не сумею рассмешить принцессу.

В памяти всплывает Камми. То, как она смеялась надо мной — по-настоящему, от души. Мне никогда не приходилось стараться ради неё. Достаточно было просто оставаться собой, и она неизменно находила во мне что-то, над чем можно было смеяться.

Что-то, достойное любви.

Я не знаю, как сделать то же самое для принцессы в чёрном платье, с печальными глазами и улыбкой, которую я до сих пор ощущаю как удар в грудь.

Но альтернатива — быть вышвырнутым из дворца. Или кое-что похуже.

А если случится хоть что-то из этого, то я уже никогда не всажу клинок в короля Алдрика.

Поэтому я поправляю этот нелепый шутовской колпак, морщусь от звона бубенцов и отправляюсь в путь.

Большой зал совсем не похож на тронный. Здесь меньше людей. Здесь тише. Придворных немного, и те стоят небольшими группами, негромко переговариваясь за вином и угощениями. Сквозь высокие арочные окна льётся солнечный свет, длинными золотыми столбами пронизывая зал так, что кружащиеся в воздухе пылинки кажутся священными.

И тут я вижу её.

Принцесса Серавин сидит в кресле с высокой спинкой у окна. Оно кажется менее официальным благодаря мягким подушкам и стоит так, чтобы ловить солнечный свет. Её тёмные волосы прямым шёлковым полотном ниспадают на одно плечо.

Король находится в другом конце зала, за длинным деревянным столом вместе со своими советниками. Перед ними разложены карты, а его кубок уже наполовину пуст, хотя ещё не миновал полдень. Заметив меня, он резко выпрямляется. Его цепкий взгляд скользит по моему чистому шутовскому костюму, и уголок губ едва заметно изгибается. Я не могу понять, одобрение это или презрение, отчего крепче стискиваю челюсти.

Он вновь переводит расчётливый взгляд на карты и небрежно взмахивает рукой — нетерпеливый жест, приказ заняться тем, ради чего я здесь.

Рассмешить для него его печальную принцессу.

Я неторопливо подхожу к ней. Сегодня мои сапоги чистые. Их отскрёб какой-то слуга, и это кажется ещё одним предательством. Хотя сейчас мне трудно ненавидеть себя за это, потому что я подхожу достаточно близко, чтобы различить лёгкий изгиб её губ.

Боги…

Она прекрасна.

Богиня из другого мира. Неземная.

Уверен, её создали сами боги.

Чёртовы бубенцы возвещают о моём появлении раздражающим звоном, и она отрывает взгляд от книги.

И это чувство снова накрывает меня.

Непостижимое. Всепоглощающее. Пугающее.

Пол уходит из-под ног. Земное притяжение перестаёт существовать. Весь мир вдруг начинает крениться в её сторону.

— Ваше Высочество, — говорю я и тут же тихо чертыхаюсь себе под нос. — Простите, я забыл. Мне нельзя…

Я осекаюсь и низко кланяюсь.

Поклон выходит неуклюжим, а громкое бренчание бубенцов вызывает почти непреодолимое желание сорвать этот колпак к чёртовой матери. Но когда я выпрямляюсь и осмеливаюсь снова встретиться с ней взглядом, замечаю, что уголок её губ приподнялся ещё совсем немного.

И от этого в груди становится мучительно тесно.

— Чего именно вам нельзя? — спрашивает она.

Услышав её голос…

Семь преисподних.

Какой же у неё прекрасный голос. Низкий. Осторожный.

Будто каждое слово она сначала взвешивает и лишь потом позволяет ему сорваться с губ.

Я слышу её впервые.

И этот голос с такой силой ударяет куда-то за грудиной, что у меня перехватывает дыхание.

Я качаю головой, пытаясь вспомнить, что собирался сказать. Потом, быстро покосившись на распорядителя, отвечаю:

— Мне сказали, что я не имею права обращаться к вам первым, если только вы сами не заговорите со мной, Ваше Высочество.

Она едва заметно склоняет голову набок, с любопытством изучая меня.

— Разве это не создаёт небольшую проблему? — спрашивает она. — Ведь чтобы показать своё представление, вам придётся разговаривать со мной.

Я тру затылок, сдерживая улыбку.

— Именно так, Ваше Высочество. — Я сглатываю и осмеливаюсь сделать шаг вперёд. — Или я могу просто стоять здесь, если вам больше по душе зрелище человека в плохо сидящем костюме, медленно умирающего от унижения. — Я пожимаю плечами. — Это тоже возможный вариант.

Она молча смотрит на меня.

Её тёмные глаза не отрываются от моих, оставаясь совершенно непроницаемыми.

Потом её губы едва заметно трогает улыбка.

— Вам разрешается обращаться ко мне, шут.

— Рен, — поправляю я. — Просто Рен.

Я нарочно передразниваю страдальческую манеру распорядителя произносить моё имя, и вот оно снова — призрак улыбки касается её губ. Тончайшая трещинка на фарфоровой маске. Крошечная искра тепла среди ледяной меланхолии.

— Рен, — повторяет она.

И от звука собственного имени на её чувственных губах мой пульс подпрыгивает где-то в горле.

Чёрт…

Я бросаю взгляд на короля. Он полностью поглощён картами, что-то показывает советникам своим кубком и не обращает на нас никакого внимания.

Я снова смотрю на неё.

— Вы хотите, чтобы я был смешным, принцесса?

Её тёмная бровь вопросительно изгибается.

— А вы умеете?

У меня вырывается тихий смешок. Я прочищаю горло.

— Полагаю, это ещё предстоит выяснить, — отвечаю я, понизив голос. — Но раз уж я здесь, чтобы служить вам, Ваше Высочество… скажите, чего вы сами хотите от меня больше всего?

Между нами повисает тишина.

Её пальцы крепче сжимают книгу на коленях, и в глубине её глаз что-то меняется.

— С тех пор как я приехала сюда, — тихо произносит она, — никто ни разу не спросил меня, чего хочу я.

Голос звучит спокойно, сдержанно.

Но под этой сдержанностью я слышу едва уловимую дрожь, и у меня сжимается грудь — так резко, что боль кажется почти настоящей.

Стоя здесь, в этом залитом солнцем зале, глядя на девушку, которая носит свою печаль как корону, куда более тяжёлую, чем серебряная диадема у неё на голове, я узнаю этот взгляд.

Так смотрит человек, потерявший всё…

…и от которого всё равно требуют продолжать играть свою роль.

— Что ж… — произношу я, и мой голос звучит гораздо мягче, чем я собирался. — Я спрашиваю.

Она мучительно долго не отводит от меня взгляда. Ни разу не смотрит на мой шрам. А потом наконец опускает глаза на книгу в своих руках.

А я, ангелы небесные, изо всех сил стараюсь смотреть ей в лицо, а не на соблазнительный изгиб её груди, приподнимающей шнурованный лиф платья.

— Тогда заставьте меня забыть, где я нахожусь, шут, — говорит она. — Хотя бы на одно мгновение. Почитайте мне. — Она протягивает мне книгу.

У меня внутри всё обрывается, и я хмурюсь.

Она прикусывает уголок губы, а я изо всех сил стараюсь не смотреть на её рот.

— Ах… — тихо произносит она, откладывая книгу в сторону, достаточно деликатно, чтобы не указывать прямо на то, что я, возможно, не умею читать. — Эта книга всё равно ужасно скучная. Тогда лучше расскажите мне какую-нибудь историю. Уверена, у вас их немало. — На её губах снова появляется слабая, почти незаметная улыбка. — Судя по всему, за шутки вам чаще бросают в голову овощами.

Я рассказал бы ей любую историю, какую она только пожелает, лишь бы она продолжала говорить. Её слова остаются во мне, оседая где-то глубоко в груди.

Тёплые. Болезненные. В них одновременно звучат приказ и признание.

Да я бы целыми днями просто слушал её прекрасный голос.

Я снимаю колпак, провожу рукой по растрёпанным волосам и киваю.

Я знаю, каково это — хотеть исчезнуть.

И знаю, что порой единственное лекарство от мира, который так упорно остаётся жестоким, — это человек, готовый честно сказать, насколько этот мир ужасен… и всё равно заставить тебя над ним смеяться.

Я присаживаюсь перед ней на корточки, опираясь предплечьями о колени. Не осмеливаясь занять место на ступенях возвышения.

— Хорошо, — говорю я и ненадолго задумываюсь.

Потом невольно усмехаюсь, вспомнив, как однажды Камми умудрилась объявить войну вороне.

— У моей младшей сестры была лента, — начинаю я. — Красная. Она каждый день вплетала её в волосы. Любила читать под нашим боярышником, и как-то раз на ветку прямо над ней уселась ворона.

Я наклоняюсь вперёд и жестами показываю, как это крылатое чудовище камнем рухнуло вниз и попыталось стащить у моей сестры ленту.

Серавин наблюдает за мной. Её большие тёмные глаза становятся удивительно мягкими.

Я рассказываю, как Камми прибежала ко мне в поле, возмущённо ругаясь на эту дьявольскую ворону, укравшую её ленту. Как я пообещал купить ей новую, но такой вариант её совершенно не устроил.

Она объявила вороне войну.

На этот раз с губ принцессы срывается что-то между удивлённым вздохом и смешком.

— Следующие два дня она раскладывала хлебные корки на столбе у забора, — продолжаю я. — Я сказал ей, что она всего лишь подкармливает собственного вора. Но Камми заявила, что ведёт переговоры. К концу недели ворона съела весь хлеб… зато оставила на столбе пуговицу.

На мгновение я замолкаю. Воспоминание снова болезненно отдаётся в груди.

— Ленту она так и не вернула, но эту пуговицу Камми потом каждый день носила в кармане.

Принцесса не смеётся.

Но её улыбка становится такой тёплой, пока её тёмные глаза следят за моим лицом, за моими руками, за тем, как я жестикулирую во время рассказа.

— А вы знаете, что потом стало с той вороной? — спрашивает она с неподдельным интересом.

Я провожу рукой по волосам и снова надеваю шутовской колпак.

— Могу только гадать, — отвечаю я, а затем встречаюсь с ней взглядом. — Мне хочется верить, что она до сих пор где-то летает… с лентой моей сестры… и красный шёлк тянется за ней между деревьями.

По её тонкой шее медленно скользит судорожный глоток. Глаза начинают влажно блестеть, не отрываясь от моих.

И её прекрасная улыбка пронзает меня насквозь.

В другом конце зала король наконец отрывается от своих карт. Его цепкий взгляд оценивающе скользит по улыбающейся принцессе. Я жду, что его лицо озарится удовлетворением.

Но вместо этого вижу другое. Что-то острое. Какую-то пустоту за его глазами. Жажду. Голод.

Он приподнимает в мою сторону кубок, одобрительно кивнув подбородком. И всё же за холодом его глаз скрывается нечто угрожающее.

Я склоняю перед ним голову.

Прежде чем уйти от принцессы Серавин, я украдкой подмигиваю ей. Она слишком быстро отводит взгляд к своей служанке. Настолько быстро, что, казалось бы, могла этого и не заметить…

И всё же, клянусь богами, я вижу, как её щёки заливает лёгкий румянец.

От этого сердце начинает биться быстрее. Опасно быстро. Будто подталкивая меня к одной очень плохой идее. Но что такое плохая идея для человека, который уже ходит среди живых мертвецом?

У меня бывали и похуже.

Глава 5

Серавин

По всему дворцу только и разговоров, что о лордах восточных провинций, отказавшихся платить новый налог. Говорят, первым выступил лорд Брамвич. Поговаривают даже о возможном восстании. Советники Алдрика без конца снуют по коридорам, переговариваясь приглушёнными, встревоженными голосами.

Похоже, всё настолько серьёзно, что короля вызвали на ежедневные заседания совета. Не то чтобы я желала людям войны или новых страданий, но, если быть честной, в глубине души я испытываю облегчение. Король больше не будет постоянно находиться рядом, а значит, у меня появится хоть немного покоя и времени для себя.

По крайней мере, я так думала.

Пока в зимний сад не входит распорядитель с явным раздражением на лице — словно сама необходимость разыскивать меня уже является для него тяжёлой обязанностью.

— У меня послание от короля Алдрика, Ваше Высочество.

Я сохраняю невозмутимое выражение лица, хотя сердце громко стучит у меня в ушах.

— Слушаю.

— Его Величество повелевает, чтобы послеобеденные часы вы и дальше проводили в обществе шута, — сообщает он. — Король настаивает, чтобы ваше счастье оставалось его главным приоритетом, поскольку к свадьбе он желает видеть улыбающуюся и счастливую королеву.

Напоминание о приближающейся свадьбе заставляет желудок болезненно сжаться.

Моё счастье…

Словно это платье, которое можно подогнать по размеру.

Будто этот жестокий, самовлюблённый король хоть немного понимает, как вообще выглядит моё счастье.

— Хорошо, — отвечаю я, беря книгу. — Если такова воля Его Величества, я приму шута здесь.

Распорядитель складывает руки перед собой и прочищает горло.

— Здесь, Ваше Высочество?

Я вспоминаю Большой зал с придворными и их неусыпными взглядами. Вспоминаю холодное, гулкое величие тронного зала. В обоих местах меня ни на мгновение не покидало чувство, что за мной наблюдают, даже когда внимание Алдрика переключалось на что-то другое.

— Да, здесь, в зимнем саду, — подтверждаю я. — Мне нравится свет. И вид. Здесь у моего счастья хотя бы появится шанс расцвести.

Распорядитель моргает, явно колеблясь. Похоже, он пытается решить, не выходит ли моя просьба за рамки полученных им распоряжений. Наконец он кивает, не решаясь отказать принцессе.

— Как пожелаете, Ваше Высочество.

Когда он уходит, я пытаюсь сосредоточиться на книге, но не могу вникнуть ни в единую строчку. Где-то в груди поселяется беспокойство, в животе трепещет нервное волнение, и я начинаю задумываться, не совершила ли ошибку.

Я бросаю взгляд на Изольду.

Она сидит на кушетке, погрузившись в собственную книгу. Не говоря ни слова, она лишь слегка приподнимает бровь, даже не отрывая глаз от страницы.

— Мне просто больше нравится эта уединённая, залитая солнцем комната, — вслух произношу я, расправляя плечи. — Стеклянные двери выходят прямо в сад, и я должна присматривать за ним.

Этой частью сада я занимаюсь сама. Именно здесь растут волчий аконит и белладонна — терпеливые, смертоносные растения.

— Здесь я чувствую себя больше самой собой, — добавляю я, потому что её молчание будто вынуждает меня оправдывать собственное решение.

Я снова смотрю на Изольду. Сердце начинает биться быстрее.

— Ты считаешь, что для этого двора я веду себя неподобающим образом.

Она неторопливо переворачивает страницу.

— Ты всего лишь выбрала место, где тебе будет спокойнее. Разве нет? — отвечает она, по-прежнему не поднимая глаз.

— Именно.

Я снова смотрю в книгу.

— К тому же ты всё равно будешь здесь. — Я перелистываю страницу. — Не то, чтобы я просила принимать шута наедине.

— Именно так, — соглашается она.

И я слышу улыбку в её голосе.

Больше я ничего не говорю, позволяя тишине затянуться.

Думаю о той чистой любви и нежности, с которыми он рассказывал о своей сестре. О скорби, которую я ощущала под каждым его словом. О том, как от этого у меня сжималось сердце.

О том, как он мне подмигнул. И как от одного этого крошечного жеста сердце вдруг забилось быстрее.

Я заставляю себя выбросить всё это из головы. До тех пор, пока ближе к вечеру не приходит Рен. Я слышу его раньше, чем вижу. Бубенцы звенят

Тёплые каменные стены. Мягкое сиденье у окна, где я свернулась с книгой. Стеклянные двери, распахнутые в сад. Сквозь вьющиеся лозы льётся золотисто-зелёный солнечный свет, а воздух наполнен запахом земли, молодой зелени… и едва уловимой горьковатой сладостью цветущей белладонны.

Рен сначала кланяется мне, затем коротко кивает Изольде в знак приветствия. Он задерживается на пороге, небрежно прислонившись плечом к дверному косяку. Я невольно отмечаю его крепкое телосложение — несмотря на худобу, в нём чувствуется сила. Она скрыта в напряжённых мышцах, в упрямом нежелании сломаться. Кажется, если ему удастся заполучить то, чего он желает больше всего на свете, он уже никогда этого не отпустит.

И шрам, пересекающий глаз. Он ничуть не портит его красиво выточенные черты. Наоборот, лишь подчёркивает их. Из-за него он выглядит слишком опасным для человека в пёстром шутовском наряде.

— Можете войти, — тихо говорю я, позволяя ему приблизиться. — И обращаться ко мне напрямую, — добавляю, стараясь не дать улыбке тронуть мои губы.

Он входит в залитую солнцем комнату.

— Здесь совсем иначе, — замечает он, оглядываясь по сторонам.

— Король занят государственными делами, — отвечаю я, откладывая книгу. — Мне позволили самой выбрать место для наших… — Я запинаюсь, подбирая подходящее слово. — Развлечений.

Его губы едва заметно вздрагивают.

— Развлечений, — повторяет он, и уголок его рта изгибается в улыбке. — Очень щедрое определение.

— Я щедрая принцесса.

Он смотрит на меня с лёгкой усмешкой и каким-то тайным пониманием, словно между нами существует секрет, отчего у меня вспыхивает шея. Я едва не тянусь обратно к книге, просто чтобы занять чем-нибудь руки.

Его взгляд ещё раз медленно обводит комнату, а затем вновь останавливается на мне с такой напряжённостью, что мне становится не по себе. Потом он начинает расхаживать по комнате — беспокойно, но сдержанно, как человек, который нигде в этом дворце не чувствует себя своим. Он останавливается у стеклянных дверей и смотрит в сад. Вдоль стены высоко поднимается волчий аконит, его лиловые соцветия дрожат под лёгким ветерком, а рядом тяжело свисают ветви белладонны, усыпанные тёмными блестящими ягодами.

— Хм… любопытный у вас сад, — произносит Рен.

Я слегка склоняю голову.

— А по-моему он прекрасен.

— Прекрасен, — повторяет он. — И до жути тревожен.

— Тревожен?..

— Как и большинство прекрасных вещей.

Он поворачивается ко мне, и я чувствую тяжесть его взгляда, медленно скользящего по моему лицу.

Я выдерживаю этот взгляд, потому что отвернуться сейчас означало бы в чём-то признаться.

— Присаживайтесь, — наконец говорю я, кивнув на мягкую скамью у окна, на почтительном расстоянии от меня.

Он садится, и, повисшая между нами тишина начинает давить. Я украдкой смотрю на Изольду. Та спокойно занимается своей книгой.

— Хотите чаю?

Он кивает.

Я наливаю ему чашку и ставлю её на столик рядом со своей.

— Принцесса прислуживает шуту, — замечает он, протягивая руку к чашке.

— Глупости, — отвечаю я, подливая чай и себе. — Мне нравится делать всё самой. Не люблю, когда вокруг меня постоянно кто-то суетится.

Он делает глоток и ставит чашку обратно на поднос.

С его появлением эта комната словно изменилась. В Большом зале всё было подчинено чётким правилам. Присутствие короля. Взгляды придворных. Невидимая граница приличий, державшая нас на расстоянии друг от друга. Здесь же, в этой небольшой уютной комнате, где через распахнутые двери дышит сад, эти правила кажутся куда менее прочными.

Проницаемыми.

— Расскажите мне что-нибудь, — говорю я, закинув ногу на ногу.

— Что именно вы хотели бы услышать больше всего?

— Не знаю. Что-нибудь об этих местах. Об этом королевстве. О том, какая жизнь за стенами дворца.

Несколько секунд он молчит, изучая меня своими светлым и тёмным глазами. Потом откидывается к стене, вытягивая длинные ноги. Колпак съезжает набок.

— Какая жизнь за стенами дворца, — повторяет он, бросив на меня осторожный взгляд. — Что ж, Ваше Высочество. Это я могу вам рассказать.

И он начинает рассказывать о деревенских рынках. Об их шуме и суматохе. О крикливых торговцах. О жене рыбака, которая напевает своим угрям, пока потрошит их. Потом рассказывает о фруктовых садах к югу от своей деревни, о том, как осенью воздух там становится таким сладким от запаха гниющих яблок, что этот вкус ощущается прямо на языке. Затем рассказывает о Камми, как однажды она целый день пыталась научить бродячего кота сидеть, всё сильнее сердясь, пока тот смотрел на неё с полнейшим презрением, и как в конце концов она дала ему имя, после чего кот уже больше никогда не покидал их двор.

Я смеюсь.

По-настоящему.

Это уже не удивлённый смешок, а настоящий смех — тёплый, искренний, рождающийся где-то глубоко внутри, в той части меня, о существовании которой я успела забыть. Он настолько неожиданный для меня самой, что я поспешно прикрываю рот ладонью.

Рен смотрит на меня с выражением, которому я не могу подобрать названия. Что-то среднее между удивлением и зачарованностью. Он снимает колпак и проводит рукой по своим тёмным, непослушным волосам.

— Теперь я понимаю, почему кто-то может добровольно стать шутом, — говорит он.

Мне доставляет странное удовлетворение то, что он сам признаёт: он вовсе не шут. Я поняла это в ту же секунду, как только увидела его.

Я опускаю руку на колени.

— И почему же?

— Потому что носить нелепый костюм и выставлять себя дураком не так уж трудно, — отвечает он, глядя прямо на меня, — если наградой за это становится самый прекрасный смех, который только можно услышать, принцесса.

Я отвожу взгляд.

Сделав медленный вдох, стараюсь вернуть себе самообладание.

— Ваша сестра… Камми. Она, должно быть, была замечательной, — тихо говорю я.

— Была.

Я замечаю прошедшее время. И то, как сразу меняется его лицо.

— Мне очень жаль, — произношу я, не зная, чем можно хоть немного облегчить его боль.

— Она была лучшим человеком из всех, кого я знал.

Уголки его губ слегка приподнимаются, но за этой слабой улыбкой по-прежнему ясно видна живая, незажившая скорбь.

Наступившая тишина не кажется пустой. Она наполнена чем-то очень личным. Двумя людьми, пережившими утрату и не нуждающимися в том, чтобы объяснять её друг другу.

Мне хочется быть с ним такой же честной. Рассказать о матери. О доме. О дворе замка. О девушке, которую я оставила там. О том, как отец продал меня. Но мне кажется, что всё это меркнет рядом с его потерей. Вместо этого я тянусь за своей чашкой чая одновременно с ним… И наши руки сталкиваются. Чашка опрокидывается, чай проливается на пол.

— Чтоб вас

— Ничего страшного, — говорю я, пытаясь его остановить.

Но он уже вскочил со скамьи и присел на корточки, лихорадочно оглядываясь в поисках чего-нибудь, чем можно вытереть чай.

— Рен, пожалуйста…

Он поднимает на меня взгляд. Такой открытый. Такой пронзительный. И только когда я чувствую тепло его кожи, понимаю, что сама взяла его за руку. Совсем слегка. Его ладонь едва заметно поворачивается, и пальцы осторожно касаются моих. Они грубые. Шершавые. Покрытые мозолями, оставшимися после тяжёлой работы. И мне вдруг становится интересно, кем он был до того, как оказался здесь, изображая шута.

Из распахнутых дверей доносится шёпот сада — тёплого, зелёного, наполненного тяжёлым ароматом цветущей белладонны.

И весь мир словно сжимается до той единственной точки, где соприкасаются наши руки.

Это всего лишь прикосновение. Лёгкое касание. Почти невесомое. Но от него сердце начинает биться быстрее. Несколько долгих мгновений никто из нас не двигается. Потом мы одновременно отдёргиваем руки.

Я украдкой оглядываюсь.

Изольда всё ещё сидит в другом конце зимнего сада, полностью поглощённая книгой.

Рен ставит чашку обратно на поднос и медленно поднимается. Его взгляд прикован к тёмному пятну пролитого чая на каменном полу.

Я чувствую собственный пульс кончиками пальцев.

Моя ладонь всё ещё хранит тепло его прикосновения.

— Простите, Ваше Высочество, — тихо произносит он.

— Сера, — неожиданно для самой себя говорю я.

Он поднимает голову.

Эти необыкновенные глаза смотрят на меня удивлённо, будто пытаясь понять, не ослышался ли он.

— Когда мы здесь… — продолжаю я, и мой голос звучит гораздо спокойнее, чем чувствую себя я сама. — Когда мы только вдвоём… я бы предпочла, чтобы вы называли меня по имени, Рен. Иногда так приятно хоть ненадолго почувствовать себя обычным человеком.

Воздух между нами натягивается, словно струна.

Бубенцы на брошенном им колпаке поблёскивают в солнечном свете.

Сад за открытыми дверями тихо шепчет, живя своей медленной, ядовитой жизнью.

А он…

Этот человек со шрамом, делающим его опасным, человек, чей взгляд способен смутить почти любого…

Смотрит на меня точно так же, как тогда, в тронном зале. Будто его только что ударили.

— Хорошо. — Он сглатывает. — Сера.

Звук собственного имени на его губах останется со мной этой ночью. Когда я буду одна в своих покоях. Когда за дверцей шкафа будут скрываться мои зарубки. Когда за окном будут тихо расти волчий аконит и белладонна. Я буду думать о его шероховатых пальцах на своей коже. О тепле его ладони под моей рукой.

Позже, когда Изольда придёт расплетать мне волосы, она спросит:

— Ну как сегодня прошёл день с твоим шутом?

И я отвечу:

— Хорошо. Он рассказал историю про кота.

Она посмотрит на меня своими проницательными, понимающими глазами и ничего не скажет.

Потому что заметит румянец, который я так и не сумела скрыть.

Я снова открою дверцу шкафа. И проведу ещё одну черту, перечеркнув последнюю зарубку. Возвращая счёт обратно к нулю.

Потому что сейчас, когда Рен встречается со мной взглядом, когда моё имя всё ещё мягко звучит на его полных губах, на его лице появляется удивительно красивая улыбка, открывающая маленькую ямочку на щеке.

И вопреки собственной воле, вопреки своему решению оставаться непоколебимой…

Я улыбаюсь ему в ответ.

Глава 6

Реник

Прошла почти неделя с того дня в зимнем саду. Неделя послеобеденных встреч в личных покоях принцессы, где солнечный свет играет на её светлой коже, а за открытыми дверями виднеется сад. Неделя, проведённая напротив Серы. Серы. Имени, которое она подарила мне, словно подарок, завёрнутый в вызов. Что-то слишком соблазнительное, что хотелось бы развернуть.

Я с силой провожу ладонью по лицу, прогоняя эту недостойную мысль.

Она принцесса. Чёртова принцесса. Меньше, чем через месяц она станет королевой. Женой этого ублюдка-короля. И мне нужно быть осторожнее. Не ради этого я пришёл сюда. Не ради этого переступил порог тронного зала, сжимая в зубах жажду убийства и не рассчитывая пережить тот единственный жестокий поступок.

Но с тех пор время утекает, словно чернила, расплывающиеся в воде, растворяясь до тех пор, пока уже невозможно понять, где именно появилось первое пятно.

Почти неделю я живу с этим желанием. С желанием того, чего слишком долго запрещал себе. Я и не подозревал, что желание может быть таким осязаемым. Мне и раньше многого хотелось. Я голодал, мечтая хоть о крошке еды, лишь бы выжить.

Мне казалось, что я знаю, что такое голод.

Но это…

Совсем другой голод. Ненасытный. Пожирающий все мои мысли. Эта боль поселилась где-то за грудиной и наотрез отказывается уходить, вспыхивая в крови всякий раз, когда Сера чуть склоняет голову и смотрит на меня своими бездонными тёмными глазами.

Боги…

Я влип.

Я постоянно думаю о том случайном прикосновении. О том, как наши руки столкнулись над чашкой чая, о лёгком касании её пальцев, о том, как под моими пальцами дрогнул пульс на её запястье, когда я осмелился взять её за руку. Я прокручивал этот миг в памяти столько раз, что воспоминание уже начало стираться по краям, и всё же кожа до сих пор покалывает.

Мне нужно остановиться.

Опасность заключается не только в том, что я тоскую по недосягаемой принцессе. При дворе растёт напряжение из-за слухов о восстании. Что-то назревает. Будь я терпеливее, я бы просто позволил событиям идти своим чередом.

Но я пришёл сюда с определённой целью. Король должен пасть от моей руки, а не в результате войны.

И с каждым днём, что я позволяю себе отвлекаться, мне всё сильнее кажется, будто я предаю не только память о сестре.

Я сворачиваю в боковой коридор. По утрам дворцовые переходы гораздо тише, пока двор ещё не ожил окончательно. В последнее время я намеренно выхожу сюда пораньше, запоминая планировку. Какие коридоры ведут к покоям Алдрика. Где сменяются караулы. Старые привычки, оставшиеся ещё с тех времён, когда я был преступником.

Военный зал короля находится на втором этаже восточного крыла. Именно там он собирает совет, окружённый картами, советниками и той особенной паникой людей, которые наконец поняли: деревня, из которой они столько лет высасывали жизнь, начинает сопротивляться в ответ.

Проходя мимо двери, я бесшумно ступаю по каменному полу и слышу за дубовыми створками грубый голос Алдрика. Низкий. Властный. Голос человека, получающего удовольствие от наказания каждого, кто осмелится хотя бы намекнуть на угрозу его власти.

Я останавливаюсь сразу за поворотом, когда замечаю движение в приоткрытой двери.

Внутри я вижу троих.

Молодая женщина стоит на коленях на каменном полу, а

— Вот так. Возьми глубже. До самого горла.

Голос Алдрика становится резче.

— Глубже.

Во мне вспыхивает ярость. Мышцы болезненно напрягаются, пока я заставляю себя оставаться неподвижным, не отворачиваться от этой грязной, отвратительной сцены, разыгрывающейся прямо в военном зале. Второй мужчина прислонился к стене, наблюдая за происходящим.

И вдруг меня прошибает мерзкий страх. На одно ужасное мгновение мне чудится, что на коленях стоит Сера.

Я подаюсь ближе, и пожар внутри тут же гаснет, когда замечаю одежду служанки, расшнурованный лиф и обнажившуюся грудь.

Мужчина у стены тихо стонет, отталкивается от каменной кладки и подходит к женщине. Опустившись позади неё на колени, он задирает её юбки и входит в неё сзади.

Алдрик резко подаётся вперёд.

— Жёстче, — приказывает он сквозь стиснутые зубы. — Хочу, чтобы она рыдала. Чтобы стонала так сильно, но захлебывалась бы из-за моего члена у себя во рту.

Звуки ударов тел друг о друга перекрывают тяжёлое дыхание и стоны.

И, вопреки моей собственной воле, тело реагирует.

Жар растекается по венам. Возбуждение накрывает меня горячей волной. Член наливается тяжестью и упирается в ткань штанов.

Я сгораю от стыда, пытаясь отвернуться.

И всё же не могу.

Алдрик резко дёргает женщину за волосы, запрокидывая ей голову назад, и с глухим рыком достигает пика. Стоя на коленях, с широко разведёнными ногами, её тело вздрагивает от толчков мужчины позади, а полные слёз глаза смотрят прямо на короля.

Алдрик проводит большим пальцем по её распухшим губам. Его лицо искажает яростная усмешка.

— Ты не она, — тихо бросает он.

И тут же с силой вновь входит ей в рот.

— Чёрт… как же я её ненавижу… с её проклятым надутым ротиком…

Его длинные пальцы, унизанные перстнями, смыкаются на её горле.

Он сжимает.

Женщина захлёбывается, судорожно пытаясь вдохнуть, пока Алдрик продолжает жёстко двигаться, используя её рот. С хриплым стоном он кончает, его бёдра дёргаются, плечи ударяются о каменную стену, а рука всё сильнее прижимает её голову к себе, пока он не заканчивает.

Тяжело дыша, Алдрик отталкивает её прочь.

Не теряя ни секунды, второй мужчина распластывает женщину на полу. Но мой взгляд прикован к Алдрику. Я внимательно изучаю отвращение, застывшее на его лице, когда он подходит к окну.

Штаны расстёгнуты и сползли на бёдра. Он упирается ладонями в подоконник высокого окна и смотрит куда-то вниз.

— Вон, — произносит он тихо, но в его голосе звучит опасность.

По телу пробегает холодок, заставляя меня отступить от двери, однако взгляд по-прежнему остаётся прикован к королю, к ярости, пульсирующей в каждой напряжённой мышце его тела. Те двое даже не останавливаются, всё ещё увлечённые происходящим на полу.

— ВОН! — ревёт Алдрик.

Они вскакивают, поспешно натягивая и застёгивая одежду. Мужчина проносится мимо меня, даже не заметив. А женщина едва не врезается в меня в коридоре. Её глаза мокрые от слёз, губы распухли, волосы превратились в спутанный клубок. Она вздрагивает, увидев меня, но тут же опускает голову и молча проходит мимо.

Я остаюсь стоять в тишине, медленно вдыхая через нос. Кулаки сжимаются так сильно, что начинают ныть костяшки пальцев.

Внутри всё кипит от ярости.

Король совсем рядом.

Так близко.

Живой.

Дышащий.

Больной ублюдок, который пользуется служанками, а потом наказывает их за то, что они — не она.

Жадная мразь, чьи налоги изгнали лекарей из моей деревни.

Тот самый человек, который уже через несколько недель запустит свои грязные, жестокие руки под платье Серы.

И что он сделает с ней, когда наконец получит желаемое? Как станет наказывать Серу за ту ненависть, в которой её обвиняет?

Кровь во мне кипит так сильно, что я слышу её шум в собственных ушах.

Я мог бы сделать это.

Семь преисподних…

Прямо сейчас.

Просто войти в открытую дверь, схватить кубок со стола, разбить его и вонзить осколки ему в горло.

Через несколько секунд меня убьют. Стражники изрубят меня раньше, чем его тело коснётся пола. Но всё будет кончено. Он умрёт. И вместе с ним умрёт всё его наследие жестокости. И всё же… Я вспоминаю, как пальцы Серы коснулись моих над чашкой. Вспоминаю её тихий голос. Её мягкую улыбку. Румянец на щеках. Её хрупкое тело…

Если я промахнусь.

Если потерплю неудачу…

Она не переживёт встречи с ним.

Я разжимаю кулаки и ухожу.

Когда я всё-таки нанесу удар по королю, он должен оказаться смертельным. Не нанесённым в порыве ярости, после которого этот ублюдок останется в живых.

Послеобеденное время теперь всегда начинается одинаково: Сера уже сидит на своём месте у окна с раскрытой книгой на коленях. Изольда, её служанка, устроившись в другом конце комнаты, занимается вышивкой, стараясь не привлекать к себе внимания.

Я вхожу и неспешно кланяюсь.

— К вашим услугам, Ваше Высочество. — Выпрямившись, поправляю сползший набок шутовской колпак. — Располагайте мной, как пожелаете.

Я говорю это только затем, чтобы увидеть, как румянец медленно поднимается к щекам Серы. От этого зрелища сердце с силой ударяется о рёбра.

У нас появился свой ритуал. Я сажусь на скамью, она разливает чай, а я рассказываю, пока она слушает. Она всегда задаёт вопросы. И почему-то именно её вопросы заставляют меня раскрываться: чем пах дождь в вашей деревне? Во что играют дети? Кем хотела стать ваша сестра, когда вырастет?

И я всегда отвечаю честно.

Когда она просит рассказать какую-нибудь историю, я стараюсь говорить правду, умалчивая лишь о некоторых подробностях. Делаю рассказ чуть светлее, чем он был на самом деле. Чуть менее жестоким. Скрываю ту часть насилия, среди которого прошла моя жизнь.

Сегодня к этому добавилась ещё одна причина для недомолвок. То, что я увидел через дверь военного зала. То, каким я увидел Алдрика… Я мог бы предупредить её. Но, чёрт возьми, разве это не стало бы ещё большей жестокостью? Заставить её заранее бояться ночи, от которой ей всё равно не удастся сбежать.

Хотя вряд ли ей нужна моя защита. Почему-то мне кажется, что женщину, выросшую среди ядовитых растений и выращивающую их в собственном саду, скорее стоит опасаться самому. И всё же эти минуты рядом с ней самые светлые за всю мою мрачную жизнь. Возможно, я рассказываю ей эти истории вовсе не ради неё. Возможно, просто хочу, чтобы её свет не гас ещё немного. Чтобы самому ещё чуть-чуть

Но сегодня мне впервые становится любопытно узнать её саму. Хочется задавать вопросы. Познакомиться с женщиной, скрывающейся под серебряной короной, усыпанной драгоценными камнями.

Я подавляю это желание и вместо этого рассказываю ей о праздниках урожая в моей деревне. О тех временах, когда налоги ещё не уничтожили их. Когда люди ещё не дрались насмерть из-за еды, окрашивая кровью улицы, по которым раньше развевались ленты и лилось вино. Когда я ещё не стал вором, чтобы добывать пропитание для сестры.

Рассказываю, как вся деревня собиралась в поле, как кто-нибудь играл на скрипке у костра, танцы продолжались до самого рассвета, а Камми забиралась ко мне на плечи, потому что была слишком маленькой и ничего не видела из-за толпы. Как… до того, как по ночам я начал выходить на кражи во время этих праздников, я танцевал с Камми столько, сколько ей хотелось.

— Вы танцевали? — спрашивает Сера, и в её голосе слышится искреннее удивление.

Я тихо смеюсь.

— Боги, нет. — Снимаю колпак и провожу рукой по волосам. — Я ужасно танцую. Если честно, думаю, Камми гораздо больше нравилось подтрунивать надо мной, чем сами танцы.

Она тихо смеётся, и этот тёплый звук стрелой пронзает мне грудь.

Сера смотрит на меня. Не разглядывает, а именно смотрит. Я давно перестал стесняться шрама на своём лице, но всё равно, сидя так близко, должен был бы испытывать неловкость, ожидая, когда её взгляд остановится на изуродованной коже.

Но этого не происходит. Она словно не замечает его, будто видит только человека, а не его изъян. Будто рядом с ней я не становлюсь чем-то неполноценным. Чем-то отвратительным.

Я первым отвожу взгляд и прочищаю горло.

Дверь зимнего сада открывается, и входит Изольда. Я даже не заметил, что в какой-то момент она выходила, и опускаю голову, наблюдая, как она подходит к Сере, наклоняется к ней и что-то тихо говорит о примерке платья.

Сера кивает и так же тихо отвечает ей. Изольда на мгновение переводит спокойный, оценивающий взгляд на меня, а затем снова выходит, мягко прикрыв за собой дверь.

В воздухе повисает напряжение, сотканное из слишком явного осознания того, что нас наконец оставили наедине.

Сера делает глоток чая и говорит:

— Скоро мне предстоит примерка платья. Нужно выбрать ткани. Для праздника.

Я медленно киваю, не находя слов. Слишком хорошо осознавая, что край чашки касается её губ, пока она пьёт чай.

Она ставит чашку обратно на поднос, избавляя меня от мыслей, свернувших совсем не туда.

— Ты ведь тоже должен будешь присутствовать, — продолжает она.

Я слегка склоняю голову.

— На чём?

— На празднике Лорда Беспорядка, — отвечает она. — И там будут танцы.

Уголок моего рта приподнимается.

— Плохие танцы, — говорю я. — Что для шута, пожалуй, подходит идеально.

Она смеётся, и, клянусь ангелами небесными, это самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал. Я опускаю взгляд в пол, стараясь не выдать своих чувств.

— А что это вообще за Лорд Беспорядка?

Сера выпрямляется, заправляя за ухо прядь шелковистых волос.

— Во время праздника придворный шут… по крайней мере, насколько я успела понять обычаи этого двора… королевский шут Приней занимает королевский трон в качестве шуточного правителя и председательствует при дворе, переворачивая всё с ног на голову и сея беспорядок. Это своеобразное нарушение привычного порядка, когда всем правит глупость.

На мгновение она задумывается.

— На один вечер шут становится правителем. Он может безнаказанно высмеивать короля и придворных. Разумеется, всё это происходит исключительно ради забавы.

— Звучит рискованно, — замечаю я.

Но сама мысль об этом пробуждает во мне что-то тёмное. Одно лишь представление о возможности публично унизить короля заставляет внутри что-то шевельнуться.

— Именно безнаказанно, — повторяет Сера. — А поскольку на празднике уже будет свой дурак, который станет всем распоряжаться, всем остальным придётся танцевать. Как подобает.

На её губах появляется понимающая улыбка.

— Нельзя прийти на королевское торжество и отказаться, Рен.

Боги…

Как же мне хочется ещё раз услышать своё имя из её уст.

Хочется услышать, как она выдыхает его…

Я резко трясу головой, прогоняя опасные мысли.

— Расскажи ещё, — прошу я, просто потому, что готов слушать её голос бесконечно.

Она медленно проводит кончиком языка по губам, затем опускает ноги на пол. И я ощущаю себя законченным грешником из-за тех мыслей, что тут же приходят мне в голову.

— Нет, — произносит она. — Кажется, у меня появилась идея получше.

В её лице что-то меняется. Появляется почти озорное выражение, и от одного этого зрелища у меня учащается пульс. Обычно она всегда такая сдержанная. Такая собранная. И этот едва заметный лукавый изгиб её губ едва ли не добивает меня.

— Встань, — велит она.

Я вопросительно приподнимаю бровь, но послушно поднимаюсь на ноги. Бубенцы на оставленном на скамье колпаке тихонько звякают, и я вдруг с нелепой остротой осознаю, насколько смешон мой наряд.

Сера тоже встаёт и подходит ко мне, останавливаясь на расстоянии, которое формально можно назвать приличным, но которое всё равно кажется мучительно близким. Она далеко и в то же время достаточно близко, чтобы эту дистанцию можно было преодолеть одним шагом.

— Дай мне руку, — говорит она.

Во рту мгновенно пересыхает.

— Что ты…

— Я научу тебя танцевать. — Она протягивает ко мне ладонь, не сводя с меня своих тёмных глаз. — Если, конечно, ты не хочешь на празднике неуклюже путаться в вальсе на глазах у всего двора. И стать новой мишенью для придворного шута.

На моих губах появляется усмешка.

— А ты, оказывается, хитрая штучка, — говорю я. — Даже не подозревал, Ваше Высочество.

Её пальцы чуть сгибаются, подзывая меня.

И от этого мне хочется думать о совсем неподобающих вещах.

— Руку, шут.

Это прозвище касается чего-то очень глубокого внутри меня, и в этот миг я понимаю, что уже не способен ей ни в чём отказать.

Её ладонь тонет в моей. Маленькая. Нежная. Гладкая.

Мне отчаянно хочется переплести наши пальцы. И я невольно задумываюсь о том, что чувствует она. Делают ли мои грубые, шершавые пальцы с ней то же самое, что её мягкая, податливая рука делает со мной.

Её тонкие пальцы смыкаются вокруг моей ладони, и это прикосновение проходит сквозь меня, словно горячий электрический разряд.

Я наблюдаю, как она с привычной лёгкостью занимает танцевальную позицию. Видно, что принцессу учили этому всю жизнь.

— Теперь эту руку, — говорит она, осторожно направляя мою вторую ладонь к своей талии, — положи сюда.

Преисподняя…

Я перестаю дышать.

Под тонкой тканью платья её талия кажется невероятно узкой, и даже сквозь шёлк я чувствую тепло её

Моя ладонь напряжённо лежит на её талии. Я изо всех сил заставляю себя не двигаться. Не позволить пальцам исследовать её тело.

Она так близко, что я чувствую её запах. Запах сада. Влажной земли. Свежей зелени. И той сладковатой, тёмной ноты яда, что всегда витает вокруг неё.

— А теперь, — говорит она. И хотя я вижу, как румянец медленно поднимается по её шее, нежно розовея на бледной коже, голос её остаётся спокойным. — Всё очень просто. Просто следуй за мной. Наступай туда, куда наступаю я. Не думай о своих ногах.

Проклятье…

Будто я вообще сейчас способен думать хоть о чём-то. От её близости я окончательно теряю голову.

Из-за разницы в росте, когда она стоит так близко, вырез её платья лишает меня воздуха. Мысли мгновенно сворачивают совсем не туда. То, как над корсажем приподнимается её нежная грудь, образуя соблазнительное декольте…

Я тут же заставляю себя отвести взгляд.

Тяжело сглатываю.

— Если не о ногах… тогда о чём мне думать, принцесса?

Её взгляд поднимается к моему.

— О моём теле, — отвечает она.

Боги…

Помогите мне.

— Я имела в виду… где моё тело находится по отношению к твоему.

На её губах мелькает едва заметная улыбка, и, клянусь, она — лесной дух, нарочно посланный сводить меня с ума.

Стоит ей начать двигаться, как я тут же спотыкаюсь. Мой сапог цепляется за подол её платья, колено ударяется о её колено, и я тихо ругаюсь, отчего ей приходится прикусить губу, чтобы не рассмеяться.

— Наверное, мне стоило сначала отсчитать, — говорит она, пытаясь найти мне оправдание.

Она слишком добра ко мне. Но дело вовсе не в этом. Я просто слишком увлечён ею, чтобы хоть на чём-то сосредоточиться.

— Давай ещё раз.

Она начинает считать от трёх, и моя правая нога следует за её движением.

Она останавливается.

— Хорошо. Именно так.

Она улыбается мне снизу вверх, и, клянусь богами, ради такого взгляда я готов сделать всё, что она попросит.

Лишь бы она смотрела на меня так каждое мгновение каждого дня. До самого края всех королевств.

Она поправляет мою ладонь на своей талии, поднимая её чуть выше. От этого движения между нами почти не остаётся расстояния.

— Почувствуй ритм. Не считай шаги. Просто двигайся вместе со мной.

Мне стоит огромных усилий не сказать, как именно я на самом деле хотел бы двигаться вместе с ней.

— Разве для этого не нужна музыка? — замечаю я. — Чтобы почувствовать ритм, я имею в виду.

Она задумчиво проводит кончиком языка по губам, едва не заставляя меня опуститься перед ней на колени.

— Можно и с музыкой. Но ритм нужно чувствовать… — Она кладёт ладонь мне на грудь, прямо поверх сердца. — …здесь.

Проклятый мир перестаёт вращаться. Дыхание становится поверхностным, пульс грохочет в ушах. Она не отводит от меня взгляда, и в самой его глубине читается дерзкий вызов, прежде чем её ладонь наконец опускается обратно мне на плечо.

Я замечаю лёгкую дрожь её пальцев, и сердце захлёстывает волна адреналина.

— Я готов, — шепчу я хриплым голосом.

Она кивает, не встречаясь со мной взглядом. И на этот раз я действительно стараюсь ради неё. Следую за её движениями и изо всех сил пытаюсь не думать о её ладони в моей руке, о едва уловимых движениях её тела, пока она ведёт меня в танце.

Она начинает тихо напевать незнакомую мне мелодию. Возможно, песню из Тренмера — старую, минорную, завораживающе печальную. И грудь сжимается от одного лишь её звучания, от того, что рядом со мной она чувствует себя настолько спокойно, что позволяет себе ослабить защиту и дать мне услышать этот голос.

Постепенно, неловко, мы начинаем танцевать.

Сначала осторожно, будто пробуя друг друга. Ищем собственный ритм, плавно покачиваясь и примеряясь к шагам. Но где-то посередине, между моей второй ошибкой и третьим поворотом, что-то меняется. Движения становятся естественными.

Моё тело подстраивается под её ритм. Мы движемся вместе: её тёплая ладонь лежит в моей, её тело прижимается ко мне — ближе, чем позволяют приличия, — а её дыхание мягко касается моей шеи.

Она перестаёт напевать. Наши движения замедляются. А потом мы останавливаемся. Стоим посреди зимнего сада, залитого угасающим светом позднего дня. Она всё ещё в моих объятиях, её ладонь по-прежнему лежит у меня на плече, а лицо обращено ко мне.

Её губы слегка приоткрыты. В её тёмных больших глазах я вижу собственное отражение: дурака, потерявшего из-за неё голову. Вора, которому хочется украсть её себе. Человека, у которого её имя теперь навсегда выжжено под рёбрами.

Воздух между нами становится почти осязаемым. Я чувствую его вкус. Сладкий. Опасный. Совсем как её сад.

Совсем как она.

Я думаю о том, что должен отступить. Должен убрать руку с её талии, поклониться, отпустить какую-нибудь шутку, перевести всё в смех. Сделать хоть что-нибудь, чтобы разрушить этот миг, пока не совершил поступок, который невозможно будет вернуть назад… хотя вряд ли я когда-нибудь пожалел бы о нём. Например, если бы впился в её сладкие губы требовательным поцелуем, пытаясь утолить этот сводящий с ума голод.

Её пальцы крепче сжимают моё плечо.

Я притягиваю её ближе.

Мы так и стоим, замерев, дыша одним воздухом, пока секунды растягиваются в вечность. Она едва заметно подаётся навстречу, отвечая движением своего тела на моё, её бёдра прижимаются ко мне, и мучительная боль простреливает низ живота. Я до боли стискиваю челюсти, чтобы не застонать.

Я пришёл сюда убить короля. А вместо этого танцую с его невестой. И сейчас единственное, что мне отчаянно хочется уничтожить, — это расстояние между нами. Притянуть её ещё ближе.

Мои пальцы сильнее впиваются в её талию, я склоняю голову…

Голоса в коридоре разбивают этот момент. Звук приближающихся шагов заставляет нас отпрянуть друг от друга.

Она отступает, разглаживает юбки, возвращая лицу привычное спокойствие с такой быстротой, что это могло бы восхитить меня, если бы не заставляло всё моё тело болезненно пульсировать от желания сорвать с неё эту маску самообладания.

К тому времени, как Изольда снова входит в комнату, Сера уже сидит на своём месте у окна с книгой в руках, а я стою на почтительном расстоянии и с глубокомысленным видом рассматриваю лозу на стене сада, словно ботаника является делом всей моей жизни.

Изольда переводит взгляд на свою госпожу, затем с любопытством смотрит на меня.

— Всё готово к вашей примерке, Ваше Высочество, — говорит она Сере.

Я поднимаю колпак, кланяюсь принцессе, лишь на миг встречаясь с ней глазами, после чего

Бубенцы на моём колпаке снова бренчат свою жалкую песню, приводящую меня в ярость, потому что сейчас мне больше всего на свете хочется снова услышать тихую мелодию, которую напевала она.

Глава 7

Серавин

Волчий аконит цветёт ради смерти.

Мать научила меня этому, когда мне было семь. В лунном саду Тренмера её пальцы направляли мои, проводя ими по тёмно-фиолетовым лепесткам.

«Каждое растение говорит», — сказала она.«Каждый корень, каждый лепесток, каждый шип несёт своё послание. Паслён шепчет о сне. Белладонна поёт красоту в крови, пока сердце не забывает биться. Волчий аконит терпелив. Он убивает медленно, постепенно уничтожая человека».

Поэтому волчий аконит — королева.

Яд, скрытый в этих изящных фиолетовых соцветиях, самый терпеливый убийца, который когда-либо породила земля. Он сжимает сердце, нарушая его ритм, пока желудочки не начинают сбиваться и наконец не останавливаются. Нескольких капель настойки достаточно, чтобы убить человека за считаные часы. Одного неосторожного прикосновения к корню может хватить, чтобы яд проник через кожу.

Мать называла его величайшей драгоценностью наследия Тренмера.

И женщины моего рода пьют его уже многие поколения.

Митридатизм — это практика постепенного вырабатывания устойчивости к ядам с помощью крошечных, всё увеличивающихся доз, принимаемых на протяжении многих лет, пока тело не научится носить в себе то, что при иных обстоятельствах убило бы его.

Моя бабушка каждое утро пила чай из волчьего аконита так же привычно, как другие женщины пьют ромашку. А мать добавляла капли настойки мне в молоко ещё тогда, когда я была достаточно маленькой, чтобы сидеть у неё на коленях, постепенно вплетая иммунитет в мою кровь задолго до того, как я стала понимать зачем.

Я — принцесса ядов, воспитанная их королевами, и в моей крови достаточно смертоносной силы, чтобы убить жалкого короля.

Стоя в серебристом лунном свете, я присаживаюсь возле невысокой грядки и срезаю один стебель, забирая с собой единственный лиловый цветок с капюшоновидным венчиком. Даже здесь, в чужой стране, я должна продолжать этот ночной ритуал, чтобы поддерживать выработанную устойчивость к ядам.

Я уже успеваю спрятать цветок в карман плаща и собираюсь покинуть сад, когда какой-то звук заставляет меня обернуться.

Сердце подскакивает к самому горлу.

Передо мной стоит Рен.

На нём простая чёрная туника, волосы растрёпаны без шутовского колпака, который обычно их усмиряет, а шрам, пересекающий глаз, серебрится в лунном свете так, что он сам кажется живым предостережением.

Он слегка склоняет голову, внимательно рассматривая меня.

— Для принцесс уже довольно поздно разгуливать по саду, — произносит он негромко.

Осознав, что передо мной он, а не один из стражников, я невольно расслабляюсь.

— То же самое я могла бы сказать и о шуте.

В уголке его губ появляется лёгкая улыбка.

— Справедливо, — отвечает он, направляясь ко мне. — Но, если здесь с вами что-нибудь случится, я буду чувствовать себя виноватым. Так что позвольте мне вас прово…

Он не успевает договорить, как я хватаю его за руку и резко тяну вниз, заставляя присесть рядом. Наши лица оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга. Прижав палец к губам, я прошу его молчать.

— Норена, помоги с этим ведром, — окликает одна из служанок.

Я выглядываю сквозь ряд растений и вижу, как она выплёскивает на землю ведро мыльной воды. Сад совсем небольшой — внутренний дворик, окружённый с трёх сторон светлыми каменными стенами.

— А, ладно, не надо. Я уже сама справилась.

Подхватив ведро, она скрывается за боковой дверью, вновь оставляя нас одних в притихшем саду.

И вдруг я слишком отчётливо начинаю слышать собственное сбившееся дыхание… и чувствовать тяжёлый взгляд Рена, прикованный к моим губам.

Он медленно сглатывает и поднимает взгляд, когда я убираю палец.

— Полагаю, если вас застукают здесь ночью, ничего хорошего не будет? — тихо спрашивает он.

Я разжимаю пальцы, всё ещё стискивающие рукав его туники. Его близость ощущается почти материально. Жар его тела. Его дыхание. Нервное напряжение, вибрирующее между нами. Я чуть отстраняюсь, убирая с лица выбившиеся пряди волос.

— Ваша догадка верна, — осторожно отвечаю я, не зная, что он сделает с этим знанием.

Рен медленно проводит языком по губам. На его губах появляется едва заметная улыбка, пока он смотрит на меня, и воздух словно меняется. Становится теплее, гуще, насыщеннее его пряным ароматом, скрытым под мылом на коже, землистым, мужским… слишком ощутимым.

Он так и остаётся сидеть рядом на корточках. Слишком близко. Его колено почти касается моего.

Склонив голову набок, он спрашивает:

— Что вы здесь делаете, принцесса?

— Смелый вопрос, Шут, — резко отвечаю я.

Его улыбка становится шире.

— Просто любопытно.

Этот мужчина совсем не знает страха. Именно это я заметила в первое мгновение, когда увидела его в тронном зале. И, похоже, он совсем не боится меня. От этой мысли сердце с силой ударяется о рёбра.

— По ночам я ухаживаю за своими растениями, — отвечаю я, решив, что это всё, что готова ему рассказать.

— Значит, это вы их посадили? — спрашивает он своим низким голосом, в котором вопрос скрыт почти незаметно, и тянется рукой к волчьему акониту.

Я перехватываю его за запястье.

Это внезапное прикосновение, кожа к коже, пронзает меня словно разрядом.

Его потемневший взгляд скользит по лиловым соцветиям аконита, а затем опускается туда, где мои пальцы обхватывают его запястье.

— Не трогайте его, — тихо предупреждаю я. — Даже если просто коснуться лепестков голыми руками, сердце может начать биться медленнее.

Он не пытается высвободить руку. Его глаза — один тёмный, другой светлый — задерживаются на наших соприкасающихся пальцах. И когда он медленно поднимает взгляд на меня, в нём вспыхивает что-то горячее, отчего у меня сладко сжимается живот.

— Но вы ведь ухаживаете за ним… голыми руками, — произносит он с вопросительной интонацией.

В этом свете тёмно-лиловые цветы кажутся почти чёрными, словно шёлк цвета старых синяков.

— Я помогала матери ухаживать за садом в крепости Вассал, — честно отвечаю я. — Я привыкла к этому ещё в детстве.

Он молча смотрит на меня, и в этом взгляде чувствуется безмолвное требование рассказать больше.

Я чуть приподнимаю подбородок.

— Почва там идеально подходит для этого растения: влажная, кислая. Совсем не такая, как здесь. В земле Крейвенхолта подобные растения не приживаются.

Моё наследие. Моё право по рождению. Знания наших богинь, пустившие корни в чужой земле и расцветающие ей назло.

Он продолжает терпеливо ждать.

— Мне пришлось привезти землю с собой, а ночной уход помогает растениям, любящим

Спохватившись, я отпускаю его запястье, медленно проводя пальцами по его коже, словно пытаясь сохранить в памяти ощущение его прикосновения, прежде чем окончательно разжать руку.

— Итак, — продолжаю я, вопросительно выгнув бровь. — Теперь, когда вы знаете мой секрет, расскажите, Рен, что привело вас сюда посреди ночи? Если только вы не хотите, чтобы я решила, будто вы задумали что-то недоброе.

Воздух между нами становится таким густым, что я почти ощущаю его кожей — тяжёлым от аромата волчьего аконита и невыносимого осознания того, как мало пространства нас разделяет.

Уголок его губ приподнимается, и выражение его лица становится опасно притягательным. Затем он запускает руку в карман туники и достаёт небольшой свёрток. Развернув ткань, он показывает мне горсть листьев мяты и резной кусочек сахарного тростника.

— Боюсь, мой секрет куда скучнее вашего, — произносит он негромко, с ленивой усмешкой. — Перед сном я люблю растолочь листья с сахаром и заварить их в горячей воде. Помогает уснуть. Конечно, не вырубает так, как бутылка виски, но… — Он пожимает плечами. — В большинстве случаев этого хватает.

Его искренность мягко касается моего сердца, и мне приходится отвести взгляд, чтобы взять себя в руки.

— Понятно, — тихо говорю я.

— Что ж, принцесса, я могу не просто рассказать. — Он зажимает между большим и указательным пальцами несколько крупинок сахара и поднимает на меня взгляд, темнеющий сильнее самого сахара. — Некоторые вещи нужно испытать самому.

Не успеваю я ответить, как он протягивает руку, явно ожидая, что я подставлю ладонь.

И сама не понимаю, что заставляет меня поступить именно так. Нервы ли, дерзость уединения в ночном саду или влияние Нитеры… Но вместо того чтобы протянуть ему руку, я слегка приоткрываю губы.

Его зрачки мгновенно расширяются, и от этого у меня учащается пульс.

Рен наклоняется ближе. Расстояние между нами сужается до одного задержанного вдоха. Его большой палец замирает прямо над моей нижней губой, а между пальцами всё ещё зажаты крупинки сахара. Я чувствую его тёплое, прерывистое дыхание у своих губ, сдерживаемое усилием не вдохнуть глубже.

Когда он кладёт сахар мне на язык, его большой палец слегка касается внутренней стороны моей нижней губы. Он начинает отстраняться, но мой язык едва заметно скользит следом, задевая подушечку его пальца. Его рука замирает, палец остаётся у моих губ на одно биение сердца дольше, чем следовало бы, и его тёмный глаз становится почти чёрным.

Когда он пытается убрать руку, мои губы смыкаются вокруг его пальца, ощущая вкус сахара, соли и шероховатой кожи.

Звук, который вырывается из него, совсем тихий и непроизвольный. Что-то среднее между глухим стоном и сорвавшимся дыханием. Он звучит так надломленно, что отзывается во всём моём теле. В позвоночнике. В груди. В глубине живота, где рождается незнакомая, тягучая боль, отказывающаяся исчезать.

Стук собственного сердца грохочет у меня в голове. Его дыхание становится рваным, челюсти напряжены до боли.

Я позволяю сахару растаять на языке, а затем медленно облизываю губы.

— Вы были правы, — шепчу я. — Такое действительно лучше испытать самому.

Он с усилием сглатывает. Проводит ладонью по лицу.

— О боги… женщина, — бормочет он так тихо, что слова почти тонут в собственной ладони.

Не сводя с меня глаз, он подносит тот самый палец к своим губам и касается его языком.

Пробует его на вкус.

Пробует меня.

Морришан, смилуйся.

От этого зрелища что-то глубоко внутри меня окончательно сдаётся, и мне приходится крепко сжать бёдра, пытаясь справиться с внезапной, предательской тягой.

Потом он запускает пальцы в волосы, словно пытаясь выскрести из головы собственные мысли. Чуть отодвигается назад, оставляя между нами жалкий дюйм спасительного расстояния.

И я не могу отвести взгляд, заворожённая тем, как этот опасный мужчина пытается взять себя в руки, понимая, что всего одним движением языка я лишила его самообладания.

— Нам пора возвращаться, — говорю я, наконец приходя в себя.

Я поднимаюсь на ноги, расправляю юбки нарочито спокойными движениями. Единственный цветок волчьего аконита в кармане плаща становится мысленной опорой, напоминая мне, кто я такая и что ношу в себе.

Мою задачу.

Но Рен не двигается.

Я смотрю на него сверху вниз. Он всё ещё сидит на корточках между рядами растений.

— Вы идёте?

— Дайте мне минуту, принцесса, — отвечает он хрипло.

Его взгляд лишь на мгновение опускается вниз.

И вдруг по моей коже разливается жар. Я понимаю, почему пока он не может подняться. Что именно он пытается скрыть положением своего тела.

«Покров Нитеры…»— мысленно выдыхаю я.

Он снова проводит ладонью по лицу.

Из его груди вырывается наполовину смешок, наполовину стон. Он совершенно потерял самообладание.

Я крепко сжимаю губы, чтобы не улыбнуться.

Он прочищает горло.

— Скажите мне кое-что, — произносит Рен, великодушно уводя мои мысли в сторону. — Есть ещё места, куда вы любите тайком уходить по ночам?

Теперь это становится слишком опасным.

Он поднимает на меня взгляд. Внимательный. Испытывающий.

Я прячу руку в карман плаща, нащупывая там цветок волчьего аконита.

— Есть река, — говорю я. — Сразу за восточной стеной, через фруктовый сад. Там заканчиваются дворцовые земли. Вода в ней прохладная, стекает с гор. А в ночи полнолуния она ловит лунный свет так… — Я замолкаю, подыскивая нужные слова. — Будто в неё вылили расплавленное серебро.

Он не сводит с меня глаз.

— Звучит красиво.

— Так и есть. Я люблю там плавать. — Мой голос смягчается почти против моей воли.

Он ничего не отвечает.

Просто смотрит на меня.

И тяжесть его взгляда становится ещё одним прикосновением.

Я поднимаю глаза к растущей луне, стараясь уклониться от цепких глаз. Когда я наконец снова решаюсь посмотреть на него, он всё ещё смотрит только на меня.

Он сглатывает.

— Когда-нибудь я хотел бы это увидеть, — тихо говорит он.

Я делаю шаг назад. Потом ещё один.

Цветок волчьего аконита тяжело лежит в кармане моего плаща, а вкус его кожи всё ещё остаётся у меня на языке.

— Оставайтесь столько времени, сколько вам понадобится, Рен. Доброй ночи.

За спиной я слышу, как он медленно выдыхает.

И этот звук пробуждает во мне что-то губительное.

К тому моменту, как я возвращаюсь в свои покои, я уже не уверена, что именно произошло между нами. Не уверена в собственных дерзких поступках. Я достаю

Если честно…

Я больше ни в чём не уверена.

Я поспешно готовлю свой привычный вечерний напиток с волчьим аконитом и подношу его к губам, делая глоток яда, к которому всю жизнь приучала свой организм.

И всё равно чувствую на языке вкус своего первого глотка… его.

Его медленный, сладкий жар уже течёт по моей крови, смешиваясь с холодной уверенностью в том, что именно он может оказаться единственным ядом, к которому я никогда не сумею выработать иммунитет.

Глава 8

Серавин

С тех пор как я оказалась в Крейвенхолте, король Алдрик ни разу не переступал порог моей спальни. Это было единственным утешением, которое мне оставили. Я знала, что нахожусь здесь под защитой, что он не может войти без приглашения… или без церемонии, которая сделает меня по праву его.

Сегодня ночью это хрупкое чувство безопасности рушится.

Уже поздний вечер. Дневной свет давно угас, коридоры затихли, а рядом со мной Изольда, сидящая на кушетке и аккуратно зашивающая прореху на моём плаще для верховой езды.

Алдрик всегда вызывал меня к себе. В тронный зал. В большой зал. В свои личные покои для ужина. Каждая встреча проходила на его условиях и на его территории.

Поэтому, увидев в зеркале, как дверь моей спальни распахивается, я невольно вздрагиваю. На миг мне даже приходит в голову, что он пьян: корона слегка съехала набок на его белокурых волосах. Он заполняет собой весь дверной проём, облачённый в багряные шелка. Длинные пальцы унизаны перстнями, а его запах опережает его самого.

Тяжёлый одеколон с дымными нотами ветивера, древесного сандала и пряного кардамона.

Совсем не похожий на сладкую мяту и сахар, вкус которых я узнала с Реном.

Изольда вскакивает так быстро, что её рукоделие падает на пол.

— Ваше Величество. — Она поспешно приседает в реверансе. — Простите, я не…

— Оставь нас.

Алдрик даже не смотрит на неё. Его ледяные голубые глаза прикованы ко мне, сидящей перед туалетным столиком. Я чувствую, как его хищный взгляд касается моего затылка, медленно скользит вдоль шеи, открытой над вырезом ночной сорочки.

— Сейчас.

Спина Изольды напрягается. Её взгляд встречается с моим в зеркале. В нём мелькает вопрос. Безмолвное обещание остаться, если я только попрошу. Я знаю, что ради меня она рискнула бы даже принять плети. Но я не могу этого допустить.

Я едва заметно склоняю голову.

Совсем лёгкий кивок, разрешающий ей уйти.

Она снова делает реверанс — на этот раз медленнее, — а затем, неохотно, проходит мимо короля.

Алдрик пересекает комнату.

Я ещё сильнее выпрямляю спину и не двигаюсь с места. Руки спокойно лежат на коленях, осанка безупречна, взгляд прикован к его отражению в зеркале. Я намеренно не поворачиваюсь к нему лицом.

Пусть моё тело само скажет всё, что я думаю об этом бесцеремонном вторжении. Что бы он ни задумал сделать со мной, ему придётся действовать силой. Я не собираюсь облегчать ему задачу. Он останавливается позади моего стула. Его ладонь ложится мне на плечо.

Я благодарна тонкому шёлку ночного халата, который не позволяет его коже коснуться моей напрямую.

— Моя прекрасная невеста, — мурлычет он, и его низкий голос приторно сладок.

Его прикосновение становится собственническим. Большой палец медленно скользит вдоль моей спины, вызывая невольную дрожь.

Но я не вздрагиваю.

Клинки не плачут.

— У меня такое чувство, будто ты избегаешь меня, — обвиняет он. Его пальцы скользят ниже, касаясь края выреза моей сорочки, и по коже пробегают мурашки. — Заперлась в своих покоях с книгами и служанкой. Я уже начинаю задумываться, не забыла ли ты, что у тебя есть король, которому ты обязана служить.

Я приподнимаю подбородок.

— Я ничего не забываю, Ваше Величество.

— Алдрик, — сурово поправляет он.

Я поднимаю подбородок ещё выше.

— Как пожелаете, Алдрик. Я лишь хотела сказать, что восстание отнимает у вас много времени. Ваше внимание сейчас требуется в других местах.

Его вторая рука касается моих волос. Он приподнимает тёмные пряди, пропуская их сквозь пальцы, затем слегка тянет, словно проверяя что-то. От этого движения всё моё тело напрягается.

— М-м… — задумчиво произносит он. — Похоже, я слишком долго пренебрегал своей невестой. Придётся это исправить до нашей свадьбы, которая состоится уже через несколько недель.

Через несколько недель.

Эти слова падают мне в грудь, словно камень в глубокий колодец. Глухо, тяжело, безвозвратно. Всё это время я считала дни, обманывая себя иллюзией, будто времени впереди ещё много. Я намеренно избегала смотреть в календарь, чтобы не видеть, что до того момента, когда остатки моей свободы окончательно исчезнут, осталось меньше месяца.

— Эти недели пролетят быстро, милорд, — тихо говорю я, пытаясь его успокоить.

Под тканью платья моя ладонь сжимается в кулак.

— Боюсь, недостаточно быстро.

Его рука ложится мне на затылок, заставляя тонкие волоски подняться дыбом. Пальцы задерживаются там, едва заметно усиливая нажим. Скорее намёк на хватку, чем сама хватка. Напоминание о том, как легко он мог бы стиснуть ладонь и оборвать моё дыхание, если бы захотел.

— Знаешь, чего я жду больше всего, моя невеста?

Я молчу.

Он тихо усмехается.

— Думаю, девушка из Тренмера понимает и без слов.

Его голос становится ниже, более хриплым, почти интимным. Большой палец медленно гладит мой затылок. Другая рука скользит вниз по плечу и ложится выше выреза сорочки, на верхнюю часть груди, останавливаясь ровно на той границе, за которой заканчиваются приличия. Холодные перстни касаются моей кожи.

— Разве я не проявил терпение? — продолжает он, ничуть не смутившись. — Я даже нанял шута, чтобы тот сумел вызвать улыбку на твоих вечно печальных губах, терпеливо снося твою холодность и игру в недотрогу. Разве я не относился к тебе с уважением? Не оказывал тебе почестей, подобающих твоему положению? — Его голос становится жёстче, в нём проступает почти звериная ярость. — Тебе следует понимать, что терпение не моя сильная сторона. И всё же я был необычайно великодушен, сдерживая себя.

Я с трудом сглатываю, ощущая, как его руки всё сильнее давят на меня.

— Но моему великодушию может очень быстро прийти конец, — произносит он, на миг замирая. — Хотя… прояви ты немного нежности, это вполне могло бы меня успокоить.

Его большой палец опускается ниже, и я невольно вздрагиваю, чувствуя его прикосновение так близко к ложбинке между грудей.

— Разве для этого у вас нет шлюх, Ваше Величество? Чтобы удовлетворять ваши желания?

Раздражение, прозвучавшее в

Алдрик насмешливо усмехается.

— Очень скоро ты поймёшь, любовь моя, что мой аппетит не так-то просто утолить.

«Морришан, удержи мой язык. Дай мне выдержки оставить руки сложенными на коленях и не схватить серебряное ручное зеркало с туалетного столика, чтобы вонзить его ему в глаз…»,— проносится в моей голове, пока каждая капля яда в моей крови вопит о том, чтобы покончить с ним.

Костяшки моих пальцев белеют, так сильно я сжимаю юбку. Я считаю вдохи. Считаю удары сердца, которое уже колотится в бешеном, паническом ритме. В таком, какого я не позволяла себе чувствовать с того дня, как покинула Тренмер.

Я думаю о каждой капле яда, которую годами вплетала в собственную кровь. О своей устойчивости. О своём способе выжить. О своей защите.

Этот жестокий король очень скоро узнает, что меня не так-то легко сломить.

Алдрик наклоняется ещё ниже. Его губы оказываются возле моего уха, а холодные голубые глаза, окружённые серым ободком, встречаются с моими в зеркале.

— Раздвинь ноги, Серавин, — приказывает он.

— Милорд…

Его ладонь тяжело ложится мне на бедро, заставляя мои ноги раздвинуться. Я невольно сглатываю, чувствуя, как пересыхает горло, и медленно развожу бёдра ещё шире. Он неторопливо приподнимает подол моего платья, собирая ткань пальцами, пока наконец не касается моей кожи.

Он склоняет голову, и в мои волосы вырывается его хриплый стон.

— Я знал, что твоя кожа окажется такой нежной, — тихо произносит он.

Но не останавливается. Всё моё тело каменеет, пока его настойчивые пальцы медленно скользят по внутренней стороне моего бедра. С губ срывается невольный вздох, когда они достигают его изгиба и, поверх ткани, вторгаются туда, медленно описывая круги.

— Чёрт…

Это ругательство вырывается из него рвано, почти болезненно.

— Можешь сколько угодно строить из себя недотрогу… но судя по тому, какая ты влажная… — Он не заканчивает фразу, лишь мрачно усмехается. — Я всегда знал, что женщины Тренмера — маленькие искусительницы. Ты любишь мучить… но ты этого хочешь, любовь моя. Грязно. Грубо.

Горячее лезвие страха пронзает меня, когда он сильнее надавливает у самого входа, и из моего горла вырывается дрожащий вздох.

Это его забавляет. Во взгляде появляется тёмный блеск, прежде чем он медленно убирает руку, но оставляет её лежать на моём бедре ещё на мгновение, словно наслаждаясь следом, который оставил на моей коже.

Я заставляю себя выдержать его взгляд. Не отвести глаз. Сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот вырвется из груди.

Алдрик выпрямляется за моей спиной, слегка склоняя голову набок. На его губах появляется дьявольская улыбка.

— Ради тебя, любовь моя, я могу ещё немного потерпеть, — говорит он. Голос звучит хрипло, а его самообладание явно трещит по швам, несмотря на все его слова о терпении. — У меня такое чувство, что эта мучительная отсрочка себя оправдает.

Он подмигивает мне, разворачивается и уходит, оставляя меня с дрожащим телом и спутанными мыслями перед туалетным столиком.

Дверь с глухим стуком закрывается, и только тогда я вздрагиваю. Я слышу, как его шаги удаляются по коридору, постепенно растворяясь в привычном гуле дворца, и продолжаю неподвижно сидеть перед зеркалом, пока не убеждаюсь, что он действительно ушёл.

«Я справлюсь»,— говорю я себе, поднимаясь и подходя к умывальнику, ненавидя предательство собственного тела, ощущая влажное тепло между бёдрами.

Буду принимать его жестокость такими же дозами, как принимаю яд, приучая своё тело выдерживать то, что в ином случае убило бы меня.

Я наливаю холодную воду руками, которые уже начинают дрожать, и яростно тру шею там, где он меня касался. Плечо. Ключицы. Бёдра. Срываю нижнее бельё и швыряю тонкую ткань в корзину, чувствуя, как в горле болезненно сжимается ком. Потом тру кожу снова и снова, пока она не становится розовой и не начинает жечь. Пока не перестаю чувствовать прикосновения его пальцев. Но даже этого оказывается недостаточно.

Его прикосновение будто въелось в мои кости. Пустило корни в костном мозге. Туда, куда не способна добраться никакая вода.

Именно там меня и находит Изольда. Не говоря ни слова, она смачивает чистую ткань и начинает помогать мне. Её челюсти так сильно сжаты от ярости, что проступают желваки.

— О, Сера… он…

— Нет.

Одно-единственное слово. Больше я не могу произнести ничего. Но это «нет» звучит твёрдо, яростно. Словно попытка сохранить хотя бы крупицу власти над собственным телом.

И когда я наконец перестаю до крови оттирать собственную кожу, позволяю Изольде уложить меня в постель, стараясь успокоить себя мыслями о королях, которые умирают, захлёбываясь ядом.

Но сон всё равно не приходит. Мысли вновь и вновь возвращаются к реке. К её холодной, чистой воде. Мне отчаянно хочется погрузиться в её течение и смыть с себя всё это.

И тогда перед глазами всплывает Рен. Тот миг слабости в саду, залитом лунным светом, когда я рассказала ему о своём тайном месте. Я перевожу взгляд к арочному окну. Сегодня луна ещё не совсем полная… Но почти. И я невольно думаю, найду ли его там. Осмелится ли он прийти.

Мне не следовало рассказывать ему об этом месте, но какая-то предательская, хищная часть меня хотела, чтобы он последовал за мной. Чтобы ослушался ради меня.

И, может быть… мне самой тоже хочется немного неповиновения. Хочется сделать что-нибудь безрассудное. Только ради себя.

Во дворце тихо. Свечи почти догорели. Изольда давно ушла к себе, в комнату дальше по коридору. Я бесшумно выбираюсь из постели и пересекаю спальню, подходя к гардеробу.

Я думаю о том, как Рен произносит моё имя. О том, как оно слетает с его губ, будто он боится разбить его. О том, как он говорит «Ваше Высочество» — с едва уловимой хрипотцой в голосе, «Принцесса» — с лёгкой улыбкой в уголке губ, а «Сера» — с таким благоговением, что по моей коже пробегает дрожь. И каждое из этих обращений звучит с одной и той же преданностью, с тем же самым голодом, который я каждый раз вижу в его пронзительных глазах.

Во имя тьмы Нитеры, я бесстыдно думаю о том, как его пальцы положили сахар мне на язык. О том, с каким трудом он сдерживал дрожь, пока держал их там. О том, как замер у самого уголка моих губ, словно каждая мышца в его теле вела войну сама с собой, лишь бы удержать себя.

Я думаю о его

Я думаю о его вкусе. Всего лишь кратком вкусе. О соли его кожи, о сладости сахара, оставшейся после неё, и о том, как откликнулось моё тело, раскрывшись каким-то горячим, незнакомым чувством, которого я прежде никогда не испытывала.

И сейчас я могу думать лишь о том, что хочу почувствовать это снова.

Король касается меня так, будто я принадлежу ему.

Рен касается меня так, будто он принадлежит мне.

Эта мысль с такой силой ударяет мне в грудь, что у меня перехватывает дыхание. Я распахиваю дверцы гардероба, слыша, как громко стучит в ушах собственный пульс.

Ночные сорочки, которые я привезла с собой, по-прежнему аккуратно сложены в глубине шкафа, нетронутые с самого моего приезда. Шёлк Тренмера светлый, почти невесомый. Совсем не похожий на тяжёлую парчу, в которую королевские портнихи с первого дня пытаются меня облачить.

Я достаю одну из белых сорочек.

Она настолько тонкая, что сквозь ткань виден силуэт моей ладони. Настолько прозрачная, что под лунным светом, на влажной коже, прилипнет к телу, став почти невидимой.

Я снимаю ночную рубашку и надеваю её.

Прохладный шёлк мягко скользит по коже.

Сверху набрасываю тёмный плащ с капюшоном, плотнее запахиваюсь в него и надеваю мягкие домашние туфли.

В кармане всё ещё лежит цветок аконита, который я сорвала раньше. Его края уже подсохли, но он по-прежнему пахнет своей смертоносной сущностью.

Я касаюсь его.

Мой якорь.

Моё напоминание.

Я — Серавин Морвейн из Тренмера. Дочь яда. В моей крови течёт аконит.

Я бесшумно выскальзываю из своих покоев.

Коридоры тёмные и безмолвные, почти полная луна льёт серебристый свет сквозь высокие окна. Мои шаги в мягких туфлях не издают ни звука на каменном полу. Дыхание ровное. Плащ тянется следом, словно тень, которую я веду за собой в ночь.

За гобеленом в северном крыле скрыта потайная лестница. Она ведёт к двери, выходящей в сад. Я обнаружила её ещё в первую неделю своего пребывания здесь, запомнив, как путь к бегству. Если он когда-нибудь понадобится.

Впереди уже виднеются ворота фруктового сада.

За ними тропинка, петляющая между яблонями к восточной стене.

А дальше — река.

Я вспоминаю прикосновение Рена. Его сорвавшийся, надломленный выдох, когда я уходила. И отчаянно хочу, чтобы именно его прикосновения вытеснили с моей кожи грубые прикосновения короля.

Я думаю — с безрассудным, почти диким желанием, — что не позволю себе сейчас ни о чём задумываться.

Ни о жестокости этого короля. Ни о неопределённости моего будущего. Ни об опасной игре, которую мы с Реном начали.

Не сейчас.

Не тогда, когда я вновь вспоминаю, как сладко сжался низ моего живота в ту секунду, когда Рен облизнул свой большой палец сразу после того, как я попробовала его на вкус.

Мой собственный яд.

Как бы ни была я дочерью Морришан, богини шипов и терпеливой тьмы, я также дочь Нитеры. Желать — значит жить. Хотеть — значит всё ещё иметь что-то в этом мире. И после месяца, за который меня почти опустошили, сам факт, что я всё ещё могу желать, тосковать и испытывать жажду, означает, что я ещё не превратилась в мёртвый сад.

Иногда девушке просто хочется немного яда.

И сегодня ночью… Морришан, прости меня.

Я намерена напиться.

Глава 9

Реник

Я с раздражённым выдохом переворачиваюсь на этой слишком мягкой кровати.

Мята и сахар закончились, так и не помогли мне уснуть. Я не могу перестать думать о Сере в саду. О том, как серебристый лунный свет подчёркивал её прекрасные черты. О том, как она смотрела на меня — дерзко, с опасным блеском в глазах.

Я смотрю в потолок, не в силах выбросить из головы сахар, тающий у неё на языке. То, как её губы приоткрылись для моих пальцев. Как кончик её языка коснулся моего большого пальца, а затем губы сомкнулись вокруг него. И её вкус. Боги… тот короткий, беспощадный миг, когда я ощутил её на своём пальце.

Проклятье… То тепло, с которым она сомкнула губы вокруг моего пальца, словно испытывая меня, оставило меня в таком безумном состоянии, что я до сих пор не могу прийти в себя.

Чёрт.

Я провожу ладонью по лицу. Член стоит, болезненно ноет, отчаянно требуя разрядки.

Боги… О сне можно забыть.

Я поднимаюсь с кровати, натягиваю чёрную тунику и штаны, затем тихо выскальзываю в коридор. Дворец дышит вокруг меня потрескиванием остывающего камня. Где-то вдали мерцает факел в настенном держателе, из глубины коридора доносится храп одного из стражников.

По северному крылу я иду почти не задумываясь — ноги сами помнят дорогу. Из-за восстания многих стражников отправили к границам, поэтому дверь в сад нахожу без всякого труда. Я убеждаю себя, что просто иду за новой мятой для вечернего чая. Что немного прогуляюсь, проветрю голову и вернусь обратно, чтобы снова попытаться уснуть.

Я много чего себе говорю.

И всё это ложь.

Я иду искать её.

Ночной воздух встречает прохладой, когда я выхожу в сад. Луна висит низко над землёй, ещё не совсем полная. Но света достаточно, чтобы превратить окружающий мир в рисунок, выполненный углём. Маленький сад утопает в серебре и чёрных тенях, а фиолетовые цветы снова напоминают мне о ней.

Но её здесь нет.

Я долго стою у края её ряда ядовитых растений, прислушиваясь к тихому шелесту ветра, к собственному пульсу и к той части себя, что нашёптывает ужасные, проклятые мысли.

Река находится сразу за восточной стеной, за фруктовым садом. Я поднимаю взгляд на луну, оценивая её положение.

Она не приглашала меня туда прямо. Но всё же рассказала мне об этом месте. И я не верю, что Серавин Морвейн — женщина, которая легко делится своими тайнами.

Я подхожу к калитке сада и толкаю её.

Ночью фруктовый сад словно превращается в зачарованное царство. Яблони склоняются друг к другу, переплетая ветви высоко над головой. Лунный свет пробивается сквозь листву, рассыпаясь серебристыми пятнами по тропинке. С каждым упрямым шагом меня окутывает запах спелых фруктов, земли и сухой травы. Мои сапоги почти бесшумно ступают по мягкой почве. Привычка, выработанная за годы. Скрытность, въевшаяся мне в кости.

Где-то в ночи кричит птица, пока я иду между деревьями, словно человек, которого тянут вперёд против его воли. Хотя выбора у меня уже нет. Ноги сами несут меня, мне же остаётся лишь следовать за ними.

Услышав

И при виде неё сердце едва не выпрыгивает у меня из груди.

Река широким изгибом пересекает поляну, неглубоко струясь по руслу, усыпанному светлыми камнями. Быстрая вода ловит лунный свет именно так, как она описывала. Будто расплавленное серебро.

И, ангелы небесные… она там.

Сера стоит по пояс в тёмной воде, полуобернувшись ко мне спиной. Волосы распущены и мокрыми прядями лежат на её тонких бледных плечах. Белая ночная сорочка облепила её тело, став почти прозрачной. Ткань повторяет каждый изгиб её фигуры, а луна сегодня невероятно щедра, освещая именно то, что решила открыть взгляду.

Из глубины моего горла вырывается мучительный стон.

Мне следует уйти. Порядочный человек ушёл бы. Но, чёрт возьми, это сокрушительное зрелище пригвоздило меня к месту, словно дерево корнями, на которое я сейчас опираюсь, чтобы не потерять равновесие. За всю свою жалкую жизнь я никогда не принимал решения столь твёрдо, как сейчас, решив остаться.

Дыхание застревает у меня в груди. Ладонь ложится на ствол дерева, пальцы впиваются в шершавую кору, словно мне необходима эта боль, чтобы хоть немного прийти в себя.

Высокий камыш надёжно скрывает меня. Поэтому я, словно последний грешник, наблюдаю за ней, пока её пальцы медленно скользят по поверхности воды. Она запрокидывает голову, позволяя лунному свету струиться по её шее, вниз по соблазнительной линии — от подбородка к ключицам, дальше к едва заметной тени её затвердевших сосков под мокрым шёлком.

Я и без того, чёрт возьми, до боли возбуждён одним лишь видом её тела, омываемого рекой под луной, словно тела самой богини.

А затем сердце едва не выпрыгивает из груди, когда её рука начинает медленно скользить ниже. По шее. По ключице. По губительному изгибу её груди, медленно, осторожно, словно исследуя собственное тело. Ладонь накрывает грудь поверх тонкой сорочки, и она ещё сильнее запрокидывает голову.

И я смотрю.

Боги, помогите мне… я смотрю, как её губы слегка приоткрываются, и с них срывается тихий, едва слышный звук, который почти полностью поглощает шум реки.

Но я всё же слышу его.

Ровно настолько, чтобы он стал моей пыткой.

И клянусь, я буду слышать этот звук до конца своей жалкой жизни.

Моё тело, ставшее полем битвы ещё в тот миг, когда я впервые увидел её в тронном зале, окончательно сдаётся. Кровь отливает от головы. Пальцы до побелевших костяшек впиваются в кору дерева. Я не могу дышать. Не могу пошевелиться. Не могу оторвать от неё взгляд.

Сера медленно выходит из воды, поднимаясь к берегу реки. Её колени погружаются в мягкий ил, а вода доходит до середины бёдер. Под лунным светом я вижу каждый прекрасный, чувственный изгиб её тела. Очертания полной груди. Твёрдые соски, отчётливо проступающие сквозь полупрозрачную ткань.

Почти вызывающе её рука скользит ещё ниже, исследуя живот, бёдра, заставляя моё сердце колотиться всё быстрее. Кончиками пальцев она приподнимает край сорочки так, что тот замирает чуть ниже её бёдер, а затем её рука скрывается под тканью.

Я грязно выругиваюсь сквозь зубы. Спиной сильнее вжимаюсь в дерево, наблюдая, как она медленно ласкает себя между бёдер.

Запрокинутая голова. Тихое движение плеч. То, как свободная рука ложится на шею, словно она проверяет, насколько быстро бьётся собственный пульс.

Я жадно впитываю каждую деталь, не в силах отвести взгляд.

Её рука начинает двигаться между разведённых бёдер в медленном, размеренном ритме. Губы приоткрываются. И на этот раз с них срывается настоящий звук — тихий, но совершенно отчётливый. Её бёдра подаются вперёд, навстречу собственным прикосновениям. Свободная рука опускается к груди. Пальцы сжимают напряжённый сосок, и с её губ снова срывается тихий стон, пока движения бёдер становятся всё настойчивее, всё требовательнее, всё отчаяннее следуя за собственной рукой.

Манящее зрелище того, как она ласкает себя на речном берегу, обрушивается на меня, словно удар. Из груди невольно вырывается хриплый звук, и я тут же зажимаю рот ладонью, не давая ему сорваться окончательно. Горло судорожно сжимается. Моё тело отвечает без моего позволения.

И вдруг…

Её взгляд начинает скользить вдоль стены камышей, туда, где в тени скрываюсь я. И я с такой уверенностью понимаю, что она ищет именно меня, что всё моё тело вспыхивает огнём. Её взгляд так и не находит меня. Но одной лишь возможности быть пойманным хватает, чтобы опьянить.

Сквозь темноту, сквозь густую стену камышей я не свожу с неё глаз и замечаю, как в уголке её губ мелькает едва заметная улыбка. Эти губы… Я до боли хочу вновь ощутить их вкус.

Эта улыбка придаёт мне смелости, и я осторожно выпрямляюсь во весь рост.

Её губы снова приоткрываются, с них срывается тихий звук, лёгкая дрожь, сбившееся дыхание, а бёдра ещё сильнее подаются навстречу собственным прикосновениям.

Чёрт…

Она движется навстречу своей руке в поисках облегчения. И я с таким же отчаянием хочу найти его вместе с ней, пока она доводит себя до края.

Я умираю, прижавшись к дереву. Я словно целиком соткан из желания. Впиваюсь пальцами в кору так, будто только она удерживает меня от того, чтобы сорваться. Пульс грохочет в ушах. Тело молит о разрядке. Штаны становятся настоящей пыткой. За всю свою жизнь я никогда не желал ничего так сильно, как её.

Моя рука сама собой опускается вниз. Я провожу ладонью по болезненно напряжённому члену, натянувшему ткань брюк. Затем развязываю шнурок на поясе, освобождая себя. Ни на мгновение не отрывая взгляда от неё, подношу ладонь к губам и медленно провожу языком по коже, слегка увлажняя её, прежде чем обхватить себя у основания.

С трудом сдерживаю шипящий вдох.

Облегчение оказывается таким острым, что у меня едва не подкашиваются колени. Я ещё сильнее прижимаюсь лопатками к стволу дерева и крепче сжимаю себя рукой. На полсекунды закрываю глаза от этого ощущения, затем сразу же открываю их вновь, отказываясь упустить хотя бы одно мгновение. Не позволю себе отвернуться от неё, даже когда удовольствие начинает стремительно разливаться по всему телу, раскаляя до предела каждый напряжённый мускул.

Я хочу, чтобы она смотрела на меня.

Прямо сейчас. Пока я слушаю её прерывистые стоны. Пока вижу, как она движется навстречу собственным пальцам. Я представляю, как выхожу из тени, укладываю её в мелководье, закидываю её манящие бёдра себе на плечи и зарываюсь лицом между ними…

— Боги… чёрт.

По телу проходит дрожь, а у самого основания позвоночника нарастает потрескивающее напряжение. Я врезаюсь в собственную ладонь, отчаянными, жёсткими толчками бёдер приближая разрядку.

Что бы ни связывало нас в это нечестивое мгновение, я тону в нём. Так же, как отчаянно мечтаю утонуть в ней.

Её движения становятся быстрее. Грудь всё чаще вздымается от короткого, сбивчивого дыхания. С её губ срывается ещё один жадный, ничем не сдерживаемый звук, и он пронзает меня насквозь, ударяя прямо в пах, окончательно лишая самообладания.

Моя ладонь ещё крепче сжимает член.

Из груди вырывается рваный выдох.

Сера выгибается, сильнее вдавливая колени в вязкий берег. Всё её тело дрожит, а я сгораю от желания ощутить её вкус, войти в неё до самого конца, почувствовать, как она горячо и тесно сжимается вокруг меня…

Наслаждение будто замирает, когда она внезапно замирает сама, удерживая меня на самом краю. Но в следующий миг её глаза закрываются, прекрасные черты лица искажаются наслаждением, и с её губ срывается звук, который, чёрт побери, окончательно меня уничтожает.

И я хочу его.

Хочу, чтобы он принадлежал мне.

Уперевшись затылком в дерево, запрокинув голову и до боли стиснув челюсти, я всё быстрее двигаю рукой, жадно впитывая последние мгновения её содрогающегося наслаждения.

А затем срываюсь следом за ней.

Оргазм накрывает меня с яростным стоном. Я впиваюсь зубами во внутреннюю сторону предплечья, чтобы не закричать, бёдра судорожно дёргаются, а волна удовольствия проносится по телу с такой силой, что по краям зрения всё начинает мерцать, пока горячие капли не переливаются через край моей ладони.

Движения бёдер постепенно замедляются.

Хватка ослабевает.

Последние судороги наслаждения ещё прокатываются по телу, заставляя меня тяжело, прерывисто дышать.

Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько уничтоженным.

И даже сейчас не могу отвести от неё взгляд.

Над рекой стало темнее, её лицо уже невозможно различить, но почему-то мне кажется, что она так же разбита этим мгновением, как и я, пока я наблюдаю, как она медленно погружается под воду.

Она опускается всё ниже, пока над поверхностью не остаются лишь её плечи и лицо.

Я продолжаю стоять, привалившись к дереву. Предплечье ноет в том месте, где на коже остались следы моих зубов.

Я всё ещё смотрю на неё. Не в силах пошевелиться. Наконец я выпрямляюсь и завязываю штаны. Мышцы всё ещё напряжены и мелко дрожат.

Я ни разу её не целовал. По-настоящему не прикасался к ней. Даже ни разу не признался вслух, что хочу всего этого… и гораздо большего. Что ради права быть единственным мужчиной, которому дозволено прикасаться к ней, я без колебаний сравнял бы весь этот дворец с землёй.

Я остаюсь в тени, пока она не заканчивает своё ночное купание.

И лишь когда она набрасывает плащ и неспешно идёт через фруктовый сад обратно к дворцу, я решаюсь двинуться следом.

Держусь на расстоянии. Лишь для того, чтобы убедиться, что она благополучно вернётся. Когда она исчезает за дверью сада, я склоняю голову в поклоне.

Один. В темноте.

Перед женщиной, которая никогда не узнает, насколько безоговорочно, безнадёжно и преданно я принадлежу ей.

Она стала повелительницей всего, что ещё осталось от моей рушащейся жизни. А меня только что короновали её самым преданным шутом.

Глава 10

Серавин

Прошла неделя с той ночи у реки.

Семь дней украдкой брошенных взглядов через Большой зал, через садовую комнату, через стол для завтраков в те редкие моменты, когда Алдрик всё же удостаивал нас своим присутствием. Семь дней, в течение которых Рен кланялся чуть ниже обычного и поднимался чуть медленнее, его взгляд неизменно находил мой, прежде чем он намеренно отводил глаза. Семь дней, в течение которых моё собственное сердце предавало меня, начиная биться слишком быстро всякий раз, когда он входил в комнату, и почти замирая, когда его не было. Всё это время моё тело оставалось натянутым, словно струна. Я поднимала чашку с чаем лишь затем, чтобы чем-то занять руки, разглаживала несуществующую складку на юбке, потому что иначе могла бы потянуться к нему.

Прошла неделя, а мы так и не произнесли ни слова о том, что произошло между нами у реки.

Я знаю, что видела его в камышах. Это был не призрак и не игра лунного света. И какая-то дикая, безрассудная, голодная часть меня хочет, чтобы он знал: я видела его там, прислонившегося к дереву, ласкающего себя. И это меня воспламенило. Что моё тело откликалось на него через всю реку, словно прилив на зов луны, и каждое движение его бёдер было связано с моим наслаждением.

Всё дело в желании.

В том, чтобы желать и быть желанной.

Так разрушительно, так неудержимо, что остаётся лишь потеряться в этом безумном влечении, невзирая ни на какие последствия.

Я хочу знать, что Рен желает меня именно так.

И всё же есть во мне другая часть, которая отчаянно надеется, что он не может этого знать.

Потому что… что хорошего из этого выйдет?

Это было лишь одно мгновение. Всего одно мгновение, вырезанное из темноты.

И никому из нас не нужно говорить о нём вслух.

Да и без того молчание говорит гораздо громче.

Почти так же громко, как сегодня шумит дворец, кишащий придворными и слугами, словно потревоженный улей.

Теперь Алдрик четыре раза в неделю выезжает на рассвете. Знамёна хлопают на ветру, свита сопровождает его вместе с многочисленной охраной и советниками. Восточные провинции уже давно перестали быть просто источником слухов. Теперь у восстания появилось имя — лорд Брэмвич, владелец железных рудников, граничащих с Крейвенхолтом. В такие дни Алдрик увозит свой военный совет к границе, возвращаясь лишь к закату — всё более мрачным и всё менее терпеливым.

С тех пор как король без приглашения явился в мои покои, мне удаётся избегать его.

И это могло бы стать облегчением, если бы не приближающаяся свадьба, которая преследует меня за каждым оживлённым поворотом дворцовых коридоров.

Три недели незаметно превратились в две, и весь двор предпочёл сосредоточиться на празднествах, словно никакой войны вовсе не существует.

Фестиваль Лорда Беспорядка состоится за неделю до свадебной церемонии, и Алдрик уже объявил, что этот праздник станет самым роскошным за всю историю королевства.

По всему дворцу снуют портнихи и кондитеры. Со дня на день должны прибыть менестрели из соседнего королевства. По коридорам тащат ящики, лакеи бегают со списками, а горничные начищают до

И прямо сейчас Изольда буквально тащит меня через весь этот бедлам. Она идёт впереди по длинной галерее, прижимая к груди грифельную дощечку, на которой расписаны все мои обязанности на сегодня, пока мы спешим на очередную примерку платья. После неё — дегустация свадебных тортов. Затем встреча с камергером по поводу рассадки делегации Тренмера. Ещё нужно утвердить цветочные композиции. Алдрик потребовал, чтобы всё было алым. Абсолютно всё. И этим едва не довёл главного флориста до паники.

Я рассеянно киваю, пока Изольда перечисляет всё это…

И вдруг вижу его.

Рен стоит, прислонившись к стене галереи, у арочного входа в малый зал. Голова запрокинута к каменной кладке, глаза закрыты, а шутовской колпак безвольно свисает из руки.

Он выглядит совершенно измученным.

Вокруг него кипит суета, а он остаётся неподвижным, прислонившись к стене в своём пёстром шутовском наряде.

Что-то болезненно сжимается у меня в груди.

— Изольда.

Я касаюсь её руки, заставляя остановиться.

Она оборачивается, вопросительно расширив глаза.

— Что такое?

— Я кое-что забыла в своих покоях, — тихо говорю я, чтобы кружащие поблизости придворные ничего не услышали. — Это займёт всего минуту.

Она подозрительно смотрит на меня.

Но когда я прижимаю ладонь к животу и морщусь, словно от боли, она сразу же кивает.

— Конечно, Ваше Высочество.

Я благодарно улыбаюсь.

— Встретимся на примерке.

Она пренебрежительно машет дощечкой.

— Я их задержу. Не торопитесь.

Я ещё раз киваю, снова улыбаясь, затем незаметно отделяюсь от толпы придворных. Выждав несколько мгновений, меняю направление и иду к дальнему концу галереи.

Рен замечает меня только тогда, когда я уже стою прямо перед ним.

Его мрачное выражение лица тут же меняется. На губах появляется эта его чуть кривоватая, разрывающая сердце улыбка, а на щеках проступают ямочки.

— Принцесса, — приветствует он меня, медленно склоняя голову. Его светлый и тёмный глаза не отрываются от моих. Голос звучит тише обычного.

— Шут, — отвечаю я. — Сегодня вы выглядите нездоровым. Всё в порядке?

Он тихо усмехается и проводит рукой по затылку.

— Прошу простить, что выгляжу недостаточно привлекательно для Вашего Высочества.

Я поджимаю губы и расправляю плечи, одарив его таким строгим взглядом, что он понимает: отшутиться не получится.

Рен вздыхает.

— Спасибо за беспокойство, но я просто перевожу дух. Тут… — он окидывает взглядом галерею, полную снующих людей, — …в последнее время стало слишком людно.

Я замечаю усталую улыбку, тронувшую его губы.

— Да. Я заметила, что вы стараетесь держаться подальше от всего этого бедлама.

Он слегка склоняет голову набок, и его улыбка становится лукавой, отчего у меня в животе начинают порхать бабочки.

— Значит, вы наблюдали за мной, Сера?

От этого намёка лицо мгновенно вспыхивает жаром.

И только тогда я замечаю тени под его глазами. Лёгкую напряжённость вокруг губ. Шрам, пересекающий глаз, сегодня кажется ещё бледнее.

— Вы совсем не спите? — спрашиваю я.

Он отводит взгляд.

— Сплю достаточно.

— Лжец.

Он снова смотрит на меня, и на его губах появляется понимающая улыбка.

— Профессиональный. Такая уж работа. Костюм обязывает.

Я бросаю взгляд вдоль галереи, пытаясь собраться с мыслями.

— Пойдёмте со мной, — говорю я.

Я не даю ему возможности возразить и быстрым шагом направляюсь по коридору. Он отталкивается от стены и следует за мной на безопасном расстоянии, и уголки моих губ сами собой приподнимаются.

Заброшенное крыло находится в северной части дворца. Когда-то здесь располагались покои вдовствующей королевы — матери Алдрика. После её смерти, взойдя на престол, он приказал запечатать это крыло, и теперь вход сюда запрещён всем.

Я иду быстро, чувствуя, как учащается мой пульс от звука его шагов позади. Добравшись до гобелена, я отодвигаю его в сторону и ныряю в тускло освещённую лестницу.

Едва гобелен опускается на место, мир вокруг стихает.

Шум дворца остаётся по ту сторону. Стук шагов, голоса. Всё приглушается, растворяясь в тишине. Лестница пахнет камнем и пылью. И теперь наше дыхание звучит неожиданно громко.

Рен шумно выдыхает. Я скорее чувствую этот выдох, чем слышу его.

— Что мы здесь делаем? — спрашивает он.

Я продолжаю идти.

— Мне показалось, тебе не помешает немного передохнуть.

Наверху лестницы я толкаю тяжёлую дверь, и перед нами открывается библиотека, словно задержавшая дыхание.

Четыре стены, от пола до потолка заставленные книгами. Высокое окно, через которое льётся узкий столб бледного света. Потускневшая кушетка. Запах старой кожи и ещё более старых книг.

Рен на мгновение замирает на пороге, оглядывая всё вокруг.

Я вспоминаю, что он не умеет читать… или, по крайней мере, читает плохо, и надеюсь, что не расстроила его, приведя сюда. Пытаясь разрядить напряжение, проступившее складкой между его бровями, я говорю:

— Вообще-то я почти не читаю здесь. — Подойдя к кушетке, я мягко провожу ладонью по её спинке. — Я прихожу сюда, когда хочу побыть одна… просто перевести дух.

Он подходит и останавливается напротив меня, глядя прямо на меня, а не на книги.

— Тебе часто приходится переводить дух?

Это вопрос. И от него румянец снова вспыхивает у меня на щеках. Что начинает меня раздражать.

Будучи дочерью Тернового Двора, я никогда прежде не чувствовала себя настолько выбитой из равновесия. Наших женщин воспитывают смелыми. Нас учат принимать собственное тело и собственную чувственность как силу, а не испытывать робость или смущение рядом с мужчиной.

Но Реник Эшборн каким-то образом заставляет меня забывать саму себя.

Перед глазами вновь возникает тот образ из ночного сада — он, скрытый в тени, наблюдает за мной. Так же, как наблюдал с той самой минуты, когда впервые вошёл в тронный зал.

Когда я так и не отвечаю, он ухмыляется и запускает руку в свои растрёпанные волосы.

Сегодня он снова забыл свой шутовской колпак.

И я неожиданно понимаю, что этому рада.

Мне нравится смотреть, как его волосы снова и снова приходят в беспорядок всякий раз, когда он безуспешно пытается их пригладить.

— Спасибо, принцесса, — говорит он, прислоняясь к книжному стеллажу и складывая руки на груди. — Уже давно мне не доводилось бывать в таком тихом месте.

Я киваю.

— Тогда оставайся здесь столько, сколько захочешь.

Я уже собираюсь уйти.

— Подожди…

Резкость в его голосе заставляет меня остановиться.

— Ты не останешься?

Ещё один вопрос.

И этот по-своему не менее опасен.

Я думаю об Изольде, о примерке, о плане рассадки, который ждёт камергер, о багровых цветах. О том, как Алдрик смотрел на меня, как касался меня, и о том, какой беспомощной я чувствовала себя в тот момент.

— Может быть… ненадолго, — отвечаю я.

На его губах появляется едва заметная довольная улыбка.

— Я согласен

Я тяжело сглатываю, поспешно переводя взгляд на высокие книжные полки.

— Здесь есть одна книга, к которой я давно присматриваюсь, — говорю я, подходя к библиотечной лестнице, приставленной к шкафу. — Сборник стихов из Тренмера. Честно говоря, я удивилась, обнаружив его здесь.

Я подкатываю лестницу к нужной секции и ставлю ногу в домашней туфле на нижнюю перекладину, чувствуя себя неожиданно неуверенно под взглядом Рена.

Разумеется, книга стоит на самой верхней полке.

О богиня…

Мне едва удаётся сдержать стон, когда приходится приподнять юбки, чтобы начать подниматься.

Рен тут же бросается к лестнице.

— Позволь мне…

— Не говори глупостей, — одёргиваю я. — Я вполне способна справиться сама.

Он поднимает ладонь.

— Я бы никогда не усомнился в этом, Ваше Высочество.

Я смотрю вверх на четыре оставшиеся перекладины и продолжаю подниматься.

Вокруг кружится пыль.

Я нащупываю нужную книгу кончиками пальцев, медленно скользя ими по корешкам.

— Значит, сюда действительно никто не приходит? — спрашивает Рен, отвлекая меня.

Не теряя равновесия, я вытаскиваю книгу и прижимаю её к боку.

— По крайней мере, я никого здесь не встречала.

Я начинаю спускаться… И каблук цепляется за край моего платья. Лестница опасно качается. Меня бросает в сторону, пальцы судорожно хватаются за перекладину. Книга выскальзывает из рук, и я слышу, как Рен тихо ругается, когда она попадает прямо в него.

С моих губ невольно срывается смешок. И именно это становится последней ошибкой. Нога окончательно соскальзывает. Я начинаю падать, не успев даже выругаться.

— Чёрт, Сера…

Живот сжимается от ужаса, дыхание перехватывает.

Руки Рена обхватывают меня.

Одной рукой он поддерживает меня за поясницу, другой обнимает за плечи, помогая снова нащупать ногой нижнюю перекладину.

Когда я открываю глаза, он уже смотрит прямо на меня. Наши взгляды встречаются так близко, что я больше не замечаю шрама. Только серебристую искру в его тёмной радужке, которую никогда раньше не видела.

Он сглатывает.

Его взгляд медленно скользит по моему лицу, словно он никак не может решить, куда смотреть.

Я чувствую тепло его тела даже сквозь ткань платья. Напряжение сильных мышц. Его дыхание, едва касающееся моих губ.

И совершенно забываю, как дышать.

— Не двигайся, — тихо говорит он. — Твоя юбка… зацепилась за гвоздь.

Его ладонь соскальзывает с моей спины.

Я чувствую лёгкий рывок, пока он освобождает застрявшую ткань.

— Вот так.

Но вместо того, чтобы отпустить меня, его рука снова ложится мне на поясницу. Моя ладонь сама собой обхватывает его бицепс. Я смотрю, как он медленно проводит языком по губам. И больше не могу пошевелиться. Меня удерживает на месте сила его взгляда, теперь прикованного к моим губам. Его пальцы шире ложатся на изгиб моей талии.

В этом прикосновении чувствуется сдержанность.

Испытание.

— Сейчас я поставлю тебя на пол, — говорит он хриплым голосом.

И мне почему-то кажется, что эти слова он произносит скорее для самого себя, чем для меня.

Я делаю вдох, когда он осторожно опускает меня на пол. Но мы всё ещё слишком близко друг к другу.

Я не могу перестать смотреть ему в лицо, разглядывая тёмные пряди волос, падающие ему на лоб.

Он тоже не отходит. Наоборот. Наклоняется ещё ближе, упираясь одной рукой в лестницу и словно заключая меня в ловушку между собой и деревянными перекладинами.

Так близко, что между нашими грудями остаётся всего один вдох. Так близко, что я ощущаю жар его тела даже сквозь слои шутовского костюма.

Он поднимает свободную руку и осторожно убирает прядь волос, упавшую мне на щёку. Заправляет её за ухо.

Кончики его пальцев задерживаются на линии моей челюсти…

…затем на боковой стороне шеи.

— Спасибо, что поймал меня, — наконец шепчу я.

В уголке его губ появляется улыбка.

— Насколько мне известно, за столь героические поступки полагается награда.

Я приподнимаю бровь.

— Правда?

Он медленно кивает, затем слегка склоняет голову. Прежде чем я успеваю что-либо сказать, он берёт мою руку в свою и подносит её между нами, мягко касаясь губами моих костяшек. Его взгляд, неотрывно прикованный к моему, пылает голодом, желанием попробовать гораздо больше.

— Думаю, этого будет достаточно, — произносит он с греховной усмешкой, — пока что.

По моей коже пробегает дрожь.

— Вообще-то сначала принято объявлять награду, — поддразниваю я его с лёгкой насмешкой в голосе.

Он тихо, хрипловато усмехается. Большим пальцем медленно проводит по моим костяшкам, всё ещё удерживая мою руку.

— Да… Но я всего лишь простой шут. А у шутов ужасные манеры.

Улыбка так и рвётся наружу.

— Ладно, приму это оправдание, — говорю я. — Но простым тебя точно не назовёшь, Реник Эшборн.

В глубине его глаз вспыхивает искра. Огонь, готовый поглотить всё.

Каждое его прикосновение на каплю больше предыдущего. Он приучает меня к себе так же, как мать когда-то приучала меня к яду, добавляя настой в моё молоко. Понемногу. Всегда чуть больше, чем организм готов принять, постепенно вырабатывая привычку.

Вот только «привычка» — неподходящее слово.

С ядом доза, которая не убивает, учит кровь выживать. С ним же каждая новая доза лишь сильнее разжигает жажду следующей.

С явным усилием он отпускает мою руку и делает шаг назад, прижимая ладонь к груди.

— Сдержанность, — произносит он. — Говорят, мне стоило бы обладать ею в куда большей степени.

Затем он поднимает с пола упавшую книгу и протягивает её мне.

Я принимаю её, нарочно позволяя своим пальцам скользнуть по его пальцам. Мне нравится, как от этого напрягается его челюсть и едва заметно раздуваются ноздри.

Я подхожу к кушетке, открываю книгу и начинаю медленно перелистывать тонкие страницы.

— Я давно хотел спросить тебя кое о чём… — начинает Рен и замолкает.

Я поднимаю взгляд и вижу, что он снова прислонился к книжному шкафу. Он неопределённо машет рукой.

— Нет… забудь.

— О чём?

Он тихо усмехается, проводя рукой по волосам.

— Это неприличный вопрос. Не стоит.

Я откладываю книгу в сторону.

— Теперь мне слишком любопытно, чтобы не услышать его.

Он плотно сжимает губы, не сводя с меня взгляда.

— Ты когда-нибудь была… с мужчиной? Я имею в виду — не при дворе.

Мой пульс сбивается с ритма. Я замираю с приоткрытым ртом, моргаю, затем медленно выдыхаю.

— Довольно неприличный вопрос.

И всё же его вопрос ничуть не более неприличен, чем тайком ускользнуть ночью к реке, чтобы купаться в лунном свете тёмной богини и ласкать себя. И по его понимающей, лукавой улыбке я понимаю, что он думает о том же.

Набравшись смелости, я вскидываю подбородок.

— Я отвечу. Но только если пообещаешь ответить на один мой… куда более сложный

Он медленно проводит зубами по нижней губе, и от этого зрелища мои нервы буквально вспыхивают. Затем решительно кивает.

— Я люблю сложные задачи. Согласен, принцесса.

Он отталкивается от книжного шкафа и подходит ближе. Опустившись передо мной на одно колено, он упирается предплечьями в согнутую ногу, всем своим видом показывая, что намерен услышать мой ответ.

Я разглаживаю юбку, опуская взгляд.

— Нет, — тихо отвечаю я. — Хотя у нас дома это вовсе не считается чем-то запретным. Наоборот… от женщины почти ожидают, что она узнает собственные желания ещё до того, как выйдет замуж. — Я слегка пожимаю плечом. — Но моё положение обязывает меня… сохранить себя нетронутой. Запечатанным сосудом, если угодно. Ждать, пока мой будущий супруг не исполнит этот долг.

Он смотрит на меня так пристально, что, клянусь, за всё это время ни разу не вдохнул.

— Это не то, о чём я… — Он запускает руку в волосы, затем проводит ладонью по челюсти. — Я не о сексе спрашивал…

— Правда? — Я склоняю голову набок. — Здесь ухаживания могут означать всего лишь совместный поход в театр в сопровождении кого-нибудь. Но на самом деле тебе любопытно совсем другое: позволено ли женщинам в моей стране предаваться подобным удовольствиям до брака… и позволяла ли это себе я. — Я приподнимаю бровь. — Я тоже слышала эти слухи, Рен. Всё, что при дворе шепчут об обычаях Тренмера.

В памяти всплывают жестокие слова Алдрика. Его обвинения в том, что я соблазнительница, девушка из Тренмера, которая любит мучить мужчин. Я заставляю себя отогнать эти мысли.

— Мне нечего стыдиться, — говорю я Рену. — Если бы это было так, не считая моего положения, мне нечего было бы скрывать ни от кого. Но… я просто никогда не встречала человека, который вдохновил бы меня позволить себе подобное.

Что-то в глубине его взгляда вспыхивает жаром, и я почти физически ощущаю его, пока он изучает моё лицо.

— Я никогда не встречал никого похожего на тебя, принцесса.

— Здесь, в Крейвенхолте, — с лёгкой улыбкой поддразниваю я.

— Нигде, — поправляет он хриплым, почти сорванным голосом.

Жаркая волна разливается по моей груди.

— Тогда я сочту это комплиментом.

Он искренне кивает.

— И правильно. Ты должна так считать. Ты меня завораживаешь. Гипнотизируешь. Околдовываешь.

Воздух между нами становится почти осязаемым. Я уже потеряла счёт секундам… минутам с тех пор, как исчезла из галереи. Мне не хочется возвращаться. Хочется остаться здесь, в этом мгновении, и найти способ хоть ненадолго забыться рядом с Реном. Но я чувствую тяжесть уходящего времени.

— Но теперь, когда ты помолвлена… — произносит он, вырывая меня из хаоса собственных мыслей, — …этого уже никогда не случится.

Вопрос снова остаётся невысказанным.

Я отвожу взгляд к стене, где висит портрет короля во всём его грозном великолепии. Его ледяные глаза словно продолжают следить за нами.

— Таков порядок вещей, — тихо отвечаю я.

Я замечаю, как меняется выражение его лица, хотя он тут же пытается скрыть это быстрым движением.

— Конечно, — говорит он.

Затем осторожно касается моей щеки.

Дыхание замирает.

— Но это имеет значение лишь тогда, когда мужчина сам достоин чести, не так ли?

Я сглатываю, против собственной воли чуть сильнее прижимаясь щекой к его ладони.

— А ты ведь всего лишь шут. Не такой уж достойный чести человек.

Он делает ещё полшага ближе.

— Признаюсь… — его голос становится низким, почти хриплым, — никогда в жизни мне так не хотелось оказаться бесчестным, принцесса.

Его большой палец медленно проводит по линии моей скулы. Мои веки сами собой закрываются. Я ещё сильнее склоняюсь к его ладони. Ровно настолько, чтобы она полностью обхватила мою челюсть.

И, Морришан, помоги мне…

Я молча умоляю его стать бесчестным. Украсть у меня поцелуй. Прямо сейчас. Избавить меня от необходимости самой просить о нём. Мои руки сами поднимаются и ложатся ему на грудь. Под ладонью бешено колотится его сердце. Секунды тянутся одна за другой. Я открываю глаза. И вижу, сколько мучительной боли скрыто в его взгляде.

Шрам, пересекающий его глаз, ловит тусклый свет, серебристо-белой полосой выделяясь под тенью брови. Его губы слегка приоткрываются. Зрачок почти полностью поглощает цвет радужки. Большой палец замирает на моей щеке. Рен медленно выдыхает и опускает голову, пока его лоб не касается моего.

Это прикосновение такое невинное…

…и такое сокрушительное,

что у меня начинают щипать глаза.

Потом он отстраняется. Тепло его прикосновения исчезает, и кожа сразу кажется холодной.

— Нам лучше вернуться, пока нас не хватились, — говорю я, машинально разглаживая юбку, на которой нет ни единой складки.

Рен молча кивает. Слова уже не нужны.

Он протягивает мне руку, помогая подняться, но вдруг вспоминает:

— Ты ведь хотела задать мне вопрос.

Я вкладываю ладонь в его руку, позволяя ему поднять меня рядом с собой. Потом качаю головой.

— В другой раз. Это может подождать.

Ещё несколько мгновений мы просто стоим друг напротив друга. Каждый ждёт, что именно другой нарушит правила. Что именно другой сдастся первым. Я первой отворачиваюсь.

— Наверное, Изольда уже ищет меня.

— Сера, подожди…

Он поднимает с кушетки сборник стихов и с нарочито церемонным поклоном протягивает его мне. Этого оказывается достаточно, чтобы немного разрядить повисшее между нами напряжение.

— Ваша книга, принцесса. Теперь у вас будет уважительная причина для вашего отсутствия.

Я принимаю её с лёгкой улыбкой.

— Может быть… скоро у меня появится ещё один повод исчезнуть сюда, — говорю я, позволяя намёку повиснуть в воздухе между нами.

На его лице вспыхивает едва заметная надежда.

— Как я уже говорил… маленькая хитрюга.

Жар снова приливает к моим щекам, и я прячу улыбку.

Мы вместе покидаем библиотеку королевы и молча спускаемся по лестнице.

Возле гобелена Рен на мгновение задерживается. Один раз касается моего локтя, помогая удержать равновесие.

А потом мы снова оказываемся в коридоре, среди шума, суеты и хаоса свадьбы, которой я не хочу… и которую не могу остановить.

Мы расходимся в разные стороны. Я не оборачиваюсь. И не знаю, обернулся ли он. Но чувствую его взгляд между лопаток, пока иду через всю галерею. Теперь мы ступили на опасную тропу. Но разве всю свою жизнь я не была осторожной? И куда меня это привело? Прямо в пасть чудовища. Короля Алдрика Вэльстрома.

Я понимаю, что теперь мне угрожает опасность. Но не из-за жестокости короля. А из-за самой себя. Из-за того, чем я могу пожертвовать, если это чувство, ноющее в моей груди, пустит корни ещё глубже.

Я пришла сюда лишь с одной целью. И как же глупо желать, чтобы всё могло сложиться иначе.

И всё

Но впервые зарубки в моём шкафу больше не кажутся мне обратным отсчётом до свадьбы.

Теперь они измеряют совсем другое.

Расстояние между девушкой, которая приехала в этот дворец замкнутой, безмолвной и твёрдо уверенной в своей цели, и женщиной, которая не просто позволила шуту подхватить себя, когда падала…

…а которая — да помогут ей богини — хочет, чтобы её поймали.

Глава 11

Серавин

Большой зал словно сошёл с ума.

Сегодня ночью мир перевернулся с ног на голову. Уже несколько часов двор с головой отдаётся празднеству, пытаясь утопить угрозу надвигающейся войны в бочонке за бочонком лучшего вина Алдрика. Менестрели нарочно играют фальшиво. Слуги в шутку выливают вино прямо на каменный пол, будто произносят насмешливые тосты. Один из лордов расхаживает в переднике кухонной служанки. Сама служанка носит его парадную перевязь. Две бархатные портьеры сорвали со стен и превратили в платья для танцующих женщин, почти не скрывающие их тела.

И повсюду придворные наслаждаются этим безумием, превращая привычную придворную сдержанность в пир похоти — хватают друг друга за руки и талию, танцуют, целуются.

Так выглядит Праздник Лорда Беспорядка.

Так выглядит безрассудство, когда его узаконил король-тиран.

Я сижу за высоким столом в платье из алого шёлка, которое выбрал для меня Алдрик. Лиф затянут так туго, что мне приходится дышать неглубоко, чтобы грудь не выскользнула из вызывающе глубокого декольте. Высокий разрез юбки открывает почти всю ногу.

Алдрик сидит рядом.

Почти весь первый час его ладонь покоится на моём бедре. Пальцы собственнически распластаны поверх шёлка, холодные перстни ощущаются даже сквозь ткань, а время от времени большой палец медленно описывает круг, будто проверяя меня… напоминая, кому я принадлежу.

Я делаю глоток вина.

Хотя бы немного притупляю ярость, остро пульсирующую внутри.

Официального придворного шута короля зовут Приней. Это невысокий, коренастый мужчина. По традиции во время Праздника Лорда Беспорядка именно шут занимает королевский трон, становится хозяином пира, может безнаказанно высмеивать придворных и даже самого короля. Правда, при Алдрике ещё не нашлось такого безумца, который рискнул бы воспользоваться этой привилегией в полной мере.

Я медленно вращаю золотой кубок за тонкую ножку.

— Когда же начнётся настоящее представление, милорд? — спрашиваю я, стараясь поддерживать между нами лёгкий разговор и надеясь хоть немного ускорить течение вечера. — Я слышала, что выступление Принея во время праздника производит неизгладимое впечатление.

Алдрик подпирает щёку кулаком и медленно поворачивает голову ко мне.

— Моей невесте так быстро становится скучно? — произносит он, продолжая лениво выводить большим пальцем круги на моём бедре. — Насколько я понимаю, пока я был вынужден отсутствовать при дворе, ты нашла немало способов развлечь себя.

Я выпрямляюсь.

— Разумеется. Перед свадьбой столько всего нужно подготовить, — отвечаю я лёгким тоном. — Дел у меня было более чем достаточно.

Из глубины его груди вырывается тихое хмыканье.

— Любопытно. Особенно если учесть, что ты до сих пор не примерила свадебное платье.

Я делаю ещё один медленный глоток вина.

Алдрик придвигается ближе, понижая голос.

— Меня не слишком волнует, где именно ты ищешь себе развлечения, любовь моя, — говорит он, и под его словами отчётливо чувствуется угроза. — До тех пор, пока в нашу первую брачную ночь простыни останутся алыми.

Я резко поднимаю на него взгляд, не сумев скрыть промелькнувшее на лице потрясение.

— Не уверена, что понимаю, на что вы намекаете, милорд.

Кривоватая улыбка трогает его полные губы.

— Для принцессы Тернового двора это звучит не слишком убедительно, — отвечает он и снова переводит взгляд на танцующих придворных. — Когда я согласился исполнить последнюю волю моего отца и заключить мир с Тренмером, женившись на его самой любимой принцессе, мне казалось, что я поступаю благородно.

Алдрик вновь склоняется ко мне.

— Признаться, вопреки здравому смыслу, я уже смирился с этим браком. Он был лишь средством достичь цели. Всё, чего я хотел от тебя, — зачать наследника, а потом убрать подальше с глаз.

Воздух будто покидает мои лёгкие. Я выдерживаю его тяжёлый взгляд, стараясь не моргнуть. Не вздрогнуть. Не показать ни тревоги, ни ярости, кипящей у меня в крови.

Уголок губ Алдрика приподнимается ещё выше.

Он наклоняется совсем близко, и его губы почти касаются моего уха.

— Но потом появилась ты. И с тех пор каждый день мне приходилось смотреть в твои печальные глаза… на твой упрямо надутый ротик… на то, как твоя грудь вздымается над лифом, будто даже дыхание требует от тебя усилий.

Он снова отстраняется, встречаясь со мной взглядом.

— Я никак не мог тебя понять, Морвейн. Не мог понять, как тебя удовлетворить, как сделать достаточно счастливой, чтобы моё королевство увидело в тебе достойную королеву. А потом решил вовсе перестать о тебе думать.

Его большой палец замирает на моём бедре. А затем медленно скользит выше, настойчиво, властно.

— И перестать желать тебя, — почти шёпотом произносит он, заставляя меня невольно содрогнуться. — Но, похоже… я просто не в силах с собой справиться.

Алдрик отстраняется и тянется за своим кубком, одним большим глотком осушая добрую половину вина.

— Ты сводишь с ума, Серавин.

Его взгляд медленно скользит по мне, и в глубине этих глаз таится нечто тёмное, отвратительное.

— И мне противно признавать, что каждый раз, когда я вижу, как ты улыбаешься жалкому оборванному шуту, во мне просыпается почти звериная ревность.

Он переводит взгляд через весь зал туда, где Рен, прислонившись к каменной колонне, наблюдает за происходящим. Челюсть короля напрягается.

В груди вспыхивает страх.

Тщательно подбирая слова, я тихо произношу:

— Для короля вашего положения ревновать к шуту… не кажется ли вам это немного нелепым, милорд?

Его лицо мрачнеет.

— Сейчас мы и узнаем, насколько это нелепо.

Он поднимает руку и щёлкает пальцами. Слуга тут же доливает ему вина. Затем Алдрик поднимается из-за стола. Высоко поднимает золотой кубок. В зале постепенно стихает шум. Все взгляды обращаются к королю.

— Друзья мои! — громогласно произносит Алдрик. — В эту единственную ночь мы следуем древней традиции. Празднику Лорда Беспорядка. Ночи, когда правит шут. Когда весь двор переворачивается вверх дном. Когда он плюёт на наши обычаи, а мы смеёмся ему в ответ.

По залу прокатываются одобрительные возгласы.

Раздаются аплодисменты.

— И традиция велит, чтобы мой придворный шут занял мой трон.

Алдрик лениво указывает на Принея, который уже заранее расправил плечи, ожидая этого момента.

— Но, по-моему, традиции успели наскучить. И что это за Праздник Лорда Беспорядка, если именно сегодня

Меня накрывает ледяной волной дурного предчувствия.

Я судорожно ищу взглядом Рена среди толпы.

— У моей будущей королевы теперь есть собственный шут, — продолжает Алдрик, с показной нежностью глядя на меня, хотя я отчётливо вижу яростную усмешку, искривившую его губы. — Глупец, которому вопреки всем ожиданиям удалось рассмешить её. Глупец, сумевший заставить принцессу Серавин улыбнуться.

Весь двор оборачивается. Сотни лиц. Сотни затуманенных вином глаз. Все они устремляются к Рену, стоящему в глубине зала, в тени факелов, с шутовским колпаком в руках.

На его лице невозможно прочитать ни единой эмоции.

Я перестаю дышать.

Алдрика приводит в ярость то, что Рен смог сделать то, чего не смог он сам. И теперь он хочет заставить его за это заплатить.

Дело вовсе не в том, что Алдрик хочет меня. Он просто не позволит никому другому иметь на меня хоть какое-то право. Ни на мои улыбки. Ни на мой смех. Ни на мою привязанность. Ни на мой разум. Ни на моё тело.

— Подойди, шут! — зовёт Алдрик.

Он смеётся, но черты его лица опасно напряжены.

— Сегодня ночью ты правишь моим двором. Сегодня ночью ты — Лорд Беспорядка.

Зал взрывается ликованием.

Кубки гремят о столы. Сапоги топают по каменному полу. Лорды выкрикивают что-то пьяными голосами. Кто-то толкает Рена вперёд, и он, споткнувшись, делает шаг, прежде чем удержать равновесие.

Он поднимает голову. Наши взгляды встречаются. Лёгкая улыбка, тронувшая его губы, словно пытается меня успокоить. Но сжатый кулак говорит совсем другое. Костяшки пальцев побелели так сильно, что кажется, кожа сейчас лопнет.

Он проходит через весь зал.

Колокольчики на его шутовском костюме звенят, словно отбивают предвестие беды.

Придворные смеются, выкрикивают его имя, бросают в него кусками хлеба, празднуя в насмешку. Но он не смотрит ни на кого. Его взгляд прикован только ко мне.

Подойдя к возвышению, Рен переводит взгляд на короля, стоящего наверху. Останавливается у первой ступени.

Алдрик снова щёлкает пальцами.

Один из его людей подходит с венцом, сплетённым из соломы и позолоченной бумаги. Фальшивая корона для фальшивого короля. Алдрик берёт её в руки. Несколько секунд рассматривает. Потом презрительно усмехается и отбрасывает прочь.

— Нет. Это не годится.

Он поворачивается к Рену. Голова слегка склоняется набок, взгляд становится угрожающе тяжёлым.

— На колени, шут.

Рен медлит лишь мгновение. Затем опускается на одно колено. Но глаз не опускает. На его челюсти вздрагивает мышца. Кулак по-прежнему крепко сжат у бедра. Костяшки совсем побелели.

Алдрик снимает со своей белокурой головы настоящую корону.

По залу мгновенно разливается тишина. У меня всё холодеет внутри. Так нельзя. Это противоречит всем законам короны. Всем обычаям. Алдрик окончательно обезумел.

Возложив собственную корону на голову Рена, он громко объявляет:

— Шут увенчан как мнимый король. Сегодня ночью правит хаос!

Зал взрывается восторженными криками.

Настоящее безумие.

— Поднимись, Лорд Беспорядка, — провозглашает король.

Рен медленно встаёт. Королевская корона сидит на его голове чуть набекрень. От этого зрелища сердце начинает колотиться ещё сильнее. Алдрик тяжело закидывает руку ему на плечи. Слишком по-хозяйски. Слишком властно.

Разворачивает его к креслам, установленным перед высоким столом. Толкает Рена в кресло справа. Потом наклоняется к самому его лицу. Что-то быстро шепчет. И, не дожидаясь ответа, выпрямляется и обходит стол.

Я успеваю лишь вопросительно посмотреть на него широко раскрытыми глазами. Но уже в следующую секунду он хватает меня за запястье и резко поднимает на ноги.

— Идём, любовь моя, — коротко бросает он. — Ты должна присоединиться к своему королю и разделить этот праздник.

Я сжимаю юбку, приподнимая её над туфельками, пока он буквально тащит меня к креслу на возвышении.

К тому самому… Что стоит рядом с Реном.

Рен сидит неподвижно. Его руки так крепко вцепились в резные подлокотники, что побелели пальцы. Алдрик почти грубо усаживает меня рядом.

Я замечаю, как у Рена напрягаются плечи. Он смотрит на меня. Челюсть стиснута так сильно, что на скулах выступают желваки. Я широко раскрываю глаза. Едва заметно качаю головой. Безмолвно умоляю его… Не говорить со мной. Не произносить в мою сторону ни единого слова, пока всё это не закончится.

Двор ликует.

Крики восторга заполняют зал.

Алдрик широко улыбается.

С силой хлопает Рена по плечу.

Затем поворачивается к придворным и начинает говорить о безумии, о великом перевороте традиций, о празднике, когда всё дозволено.

А Рен всё это время сидит совершенно неподвижно. Лишь его пальцы всё сильнее впиваются в подлокотники кресла.

Когда речь заканчивается, Алдрик вновь поворачивается к своему мнимому королю.

В глубине его холодных глаз вспыхивает коварный огонёк.

— Наслаждайся своим мгновением, шут.

У меня сжимается грудь. Слишком зловеще звучат эти слова. Словно это его последнее мгновение.

Если я не найду способ усмирить Алдрика и его непредсказуемую натуру, эта ночь безумия вполне может закончиться кровью.

Короли казнили людей и за куда меньшие проступки. А Рен посмел привлечь внимание женщины, которой Алдрик желает владеть.

Король медленно обходит Рена. Металлическая отделка его плаща вспыхивает в свете факелов. Он уже успел снять с себя алую мантию и небрежно бросил её Рену на колени. Потом хватает маленький шутовской колпак Принея и криво нахлобучивает его себе на голову.

— Узрите! — выкрикивает Алдрик. — Ваш покорный шут!

Зал ревёт от восторга.

Алдрик останавливается перед Реном и отвешивает ему низкий поклон, театрально разводя рукой.

— Чем мне послужить моему новому королю этой ночью? Рассказать шутку? Спеть песню?

Он выпрямляется.

На губах появляется острая, хищная улыбка.

— Ах да… Конечно.

Он поворачивается к залу.

— Танец. Что за двор без танцев? И что за коронация без танца для новой королевы нашего короля?

Придворные ликуют, подбадривая своего короля, пока Алдрик шагает ко мне прежде, чем я вообще успеваю понять, что происходит. Его ладонь смыкается вокруг моего запястья, грубые пальцы крепко сжимаются, и он выдергивает меня из кресла в свои объятия.

— Милорд… — мой протест обрывается на полуслове.

— Улыбнись мне, любовь моя, — резко шепчет Алдрик мне в волосы. — Твой шутовской король смотрит.

В животе всё переворачивается от подступившего ужаса. Я заставляю свои губы растянуться в фальшивой улыбке, и когда Алдрик слегка отстраняется, глядя сверху вниз в моё лицо, его рот кривится в неодобрении.

Придворные расступаются перед нами. Менестрели затягивают песню — слишком быструю для чинного придворного танца, грубую и бьющую по ушам. Алдрик притягивает меня ближе, жестко прижимаясь своей подтянутой грудью к моей. Одна его ладонь ложится на мою поясницу, другая собственнически распластывается по бедру, и он начинает двигаться. Непристойно. Его нога протискивается

— Ты будешь танцевать для него, Серавин, — бормочет он скрежещущим тоном, и мой взгляд резко переводится на Рена, на его сжатую челюсть и сузившиеся, потемневшие глаза. — Ты будешь танцевать для своего шута так, как танцуют тренмерские женщины, хм? Так, как, по слухам, они поклоняются своей тёмной богине в ваших маленьких храмах — покачивая своими маленькими бёдрами и наступая маленькими голыми ступнями на алтарь. — Он разворачивает меня лицом к себе. — Покажи ему. Покажи нам всем, как ты поклоняешься.

— Алдрик, пожалуйста…

Его ладонь слабо обхватывает моё горло.

— Подари мне настоящую улыбку, Серавин.

— Нет, — цежу я сквозь зубы, отказывая ему, даже когда его пальцы в перстнях сжимаются ровно настолько, чтобы перекрыть мой следующий вдох.

Даже под прицелом взглядов всего двора я высоко держу подбородок, не позволяя уголкам губ дрогнуть ни на йоту. Алдрик впивается зубами в свою нижнюю губу, его разгорячённый взгляд пожирает меня.

— О, какой огонь пылает в нашей королеве. Такой горячий… Ах, сгореть бы от твоего прикосновения, принцесса. Шут мог бы об этом только мечтать.

Он кружит меня, отпуская, а затем снова притягивает вплотную, его ладонь вновь находит моё бедро, широко разведя пальцы. Он смеётся мне в шею — достаточно громко, чтобы услышали первые ряды.

— Друзья мои! — выкрикивает он через моё плечо, не убирая с меня руки и ни на миг не прекращая порочное, медленное движение своего бедра между моих ног. С этого ракурса я не вижу Рена, но буквально кожей чувствую его тяжелый взгляд. — А знали ли вы, что женщины Тренмера поклоняются богине похоти? Да, их учат потакать своим желаниям. И мне из надёжных источников известно, что дочери Тернового Двора готовы трахаться с мужчиной под лунным светом, прямо в дикой глуши. Трахаться так, что он будет выть на луну.

Придворные разражаются насмешливым воем. Я чувствую, как пульс отдаётся в зубах, ярость закипает под кожей.

— Конечно, конечно, наша принцесса — великое исключение. — Алдрик снова кружит меня, его рука скользит от бедра вверх вдоль рёбер, и его костяшки сквозь шёлк задевают мою грудь. — Чиста как снег. Запечатана, точно винная бочка. Ведь так, любовь моя?

Я молчу. Его хватка на моей талии сжимается крепче, слова вырываются сквозь стиснутые зубы.

— Ведь так, Серавин.

Я сглатываю.

— Да, милорд.

Его улыбка полна жестокости.

— Вот моя хорошая девочка.

Он снова кружит меня, и я перехватываю взгляд Рена. Он поднялся со своего места. Теперь он стоит, корона сидит на его голове набекрень, а глаза пылают злобой. Я изо всех сил стараюсь едва заметно качнуть головой, предостерегая его.

Нет, ничего не делай.

Он не должен реагировать, не должен показывать двору, королю ни капли гнева из-за того, как со мной обращаются. Взгляд Рена прикован к Алдрику, пока рука короля блуждает по моим рёбрам. Рен остаётся совершенно неподвижным, сохраняя пустое, терпеливое спокойствие. Точно волк перед прыжком. Алдрик снова прижимает меня к себе. Его дыхание обжигает ухо.

— Я хочу, чтобы ты запомнила этот танец, моя невеста, — шепчет он. — Потому что в нашу первую брачную ночь тебе понадобится хотя бы одно воспоминание о моём нежном обращении, за которое можно будет уцепиться, — тыльные стороны его костяшек проводят по моей челюсти, — чтобы сравнивать с ним мои прикосновения. Ведь в ту ночь я заявлю такие права на твоё тело, что ты будешь чувствовать это ещё несколько недель.

Он прикусывает мочку моего уха достаточно сильно, чтобы причинить лёгкую боль, а затем с театральным жестом отпускает меня.

Зал ревёт. Менестрели с грохотом обрывают свою мелодию. Алдрик склоняется в глубоком, театральном поклоне. Затем он поворачивается и кланяется мнимому королю, посылая ему подмигивание.

— Надеюсь, вам понравилось представление, мнимый король.

Рен снова сидит в кресле, на его челюсти ходят желваки. Он заставляет себя выдавить ленивую улыбку и одобряюще кивает королю.

— Я доволен, Ваше Величество.

Алдрик поворачивается к шуту спиной, посчитав свою цель достигнутой, и переводит внимание на кукольную сцену, которую выкатывают на середину зала.

— А теперь, — громогласно объявляет он, — потеха для нашего Лорда Беспорядка. Да начнётся представление!

Факелы вдоль стен гаснут один за другим, погружая сцену во тьму перед началом постановки. Большой зал тонет в дыму и полумраке, освещаемый лишь мерцающими свечами на высоком столе.

Внимание придворных переключается на импровизированные подмостки, и танец унижения быстро забывается.

Алдрик оставляет меня, одну и потрясённую, стоять посреди перемещающейся толпы. Я чувствую, как Рен пытается отыскать меня. Я обхватываю себя руками за талию и, помедлив мгновение, наконец поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

И чистая, первобытная ярость, с которой я сталкиваюсь, перехватывает мне дыхание.

Никто из нас не двигается. Мы молча смотрим друг на друга, пока зал взрывается буйным хохотом. Пьеса началась.

Пьяный лорд проходит перед возвышением, шатаясь и спотыкаясь на ровном месте. Кубок выскальзывает из его руки и с треском разбивается о каменные ступени. Осколки стекла разлетаются по полу. Лорд отмахивается со смехом и ковыляет дальше к кукольной сцене.

Яростный взгляд Рена больше не прикован ко мне. Он смотрит вниз, на стекло.

Поднявшись с мнимого трона, Рен перешагивает через разбитый кубок и стремительно наклоняется, это движение крадёт темнота и дым. Он прячет в ладони крупный зазубренный осколок, сжимая пальцы, чтобы скрыть его.

И я с внезапной, тошнотворной уверенностью понимаю, что он задумал. Осознание пронзает меня диким уколом ужаса. Глядя на то, как Рен крадётся к задним рядам толпы, я знаю, что сейчас произойдёт. Прямо на глазах у всего двора.

И он умрёт за это. Гвардейцы Алдрика изрубят Рена прежде, чем король успеет сделать свой последний вдох.

Я не думаю — я действую.

Двор увлечён пьесой, и это даёт мне необходимое время, чтобы пересечь зал к Рену и перехватить его до того, как он доберётся до спины Алдрика.

Я хватаю его за руку, и мне требуется колоссальное усилие, чтобы не дать ему вырваться. Я цепляюсь за него, переплетая наши пальцы, и мне наконец удаётся настолько отвлечь его от первоначального плана, чтобы вытащить из переполненного зала.

Не давая ему возможности задавать вопросы, я увлекаю его за угол, в потемневшую нишу. Тени поглощают нас, но я всё ещё вижу кипящую в нём ярость. Я вижу то, что он

Я прижимаю его спиной к стене, хватаю за ворот пёстрого шутовского костюма и приподнимаюсь на цыпочки.

— Сера, что ты…

Мои губы врезаются в его губы.

Глава 12

Серавин

Поцелуй выходит неистовым, отчаянным и пьянящим. На короткое мгновение шок заставляет его застыть, прижавшись ко мне. Я слышу, как осколок стекла с глухим стуком падает на пол. Затем его ладони обхватывают моё лицо и затылок. Тепло его крови на ладони просачивается в мою кожу.

Глухой стон вырывается из его груди, когда его губы становятся голодными, углубляя поцелуй. Он отвечает с первобытной жаждой, притягивая моё тело вплотную к своему, слегка сгибая колени, чтобы соединить нас полностью.

Я в его руках, его губы приоткрываются над моими, его язык проникает в самую глубь моего рта, заявляя на меня права. И вдруг этого оказывается мало. Он разворачивает меня, прижимая спиной к стене, запрокидывает мою голову назад, отыскивая ещё более сокрушительный угол.

— Боги… чёрт, Сера, — бормочет он в губы. Его грубый большой палец очерчивает линию моей скулы, и я чувствую это всем нутром.

С моих губ срывается тихий, невольный звук. Его рот спускается по моей челюсти, прокладывая обжигающий след к шее, и на один невозможный удар сердца я сдаюсь. Из его горла вырывается низкий, сорванный звук, а затем он яростно целует меня, перехватывая его.

Где-то на задворках сознания я понимаю, насколько это безрассудно. Я знаю, чем я рискую, чем рискуем мы оба. Но я не могу позволить ему вернуться в тот зал с жаждой убийства в глазах.

Пусть лучше это будет похоть.

Его руки сжимаются в моих волосах под короной и скользят ниже, обхватывая мою челюсть, затылок, тонкую талию, прижимая меня к себе, пока я не начинаю ощущать каждую натянутую линию его тела сквозь шёлковое платье. Поджарый, жёсткий контур его груди, жар рёбер, напряжённую сдержанность в его теле, готовую вот-вот сломаться.

Его язык очерчивает изгиб моих губ, и он стонет мне в рот. Его ладонь скользит вверх по моему затылку, зарываясь в волосы, и сжимает их, отклоняя мою голову, чтобы сделать этот поцелуй ещё глубже.

Я льну к нему всем телом, и из него вырывается ещё один сокрушённый звук, когда его рука опускается ниже, находит изгиб моего бедра сквозь алый шёлк и сжимает его. Рен отвоёвывает каждый дюйм, к которому посмел прикоснуться Алдрик.

Громкий взрыв аплодисментов врывается в это мгновение, разбивая его реальностью.

Рен обрывает поцелуй. Его грудь тяжело и часто вздымается. Его волосы растрепаны моими руками, корона Алдрика сидит набекрень. Он опускает свой лоб на мой, его дыхание прерывистое. Большой палец скользит под моей челюстью, нежно поглаживая кожу.

— Встреться со мной позже, — требует он.

Я с трудом втягиваю воздух.

— Я не знаю, смогу ли…

— Приди ко мне, Сера, — произносит он, и отчаяние, пылающее в его глазах, прожигает меня насквозь.

— Я приду.

И в это мгновение, пока моё сердце зажато в тиски, я говорю это искренне.

Я закрываю глаза. Моя рука всё ещё лежит на его затылке, я боюсь отпустить. Его большой палец гладит меня под челюстью. Я приподнимаю подбородок и целую его ещё раз, на этот раз мягче, медленнее. Долгое, сладкое прикосновение моих губ, в котором чувствуется вкус всей той сдержанности, что мы только что разрушили.

Когда я отстраняюсь, Рен проводит большим пальцем по моей щеке, стирая любой видимый след своей крови. То, что, скорее всего, попало на моё платье, скрыто алым цветом.

— Уходи первым, — говорю я ему, прижимая палец к его губам, когда он пытается возразить. — Тебя должны видеть в зале. Иди.

Рен медлит ещё мгновение, прежде чем коснуться моей щеки, а затем покидает угловую нишу. Я выжидаю необходимое время, разглаживая ладонями платье, чтобы собраться с духом. Затем я возвращаю лицу выражение-маску и выхожу в тусклый, освещённый факелами коридор.

Я прохожу мимо Большого зала, шум которого становится всё тише, пока я продолжаю идти и сворачиваю в боковой коридор. Изольда стоит там, прямо на том месте, где и обещала быть, если она мне понадобится. И сейчас она мне нужна.

Она расположилась сразу за аркой Большого зала с кубком вина в руке. Её взгляд тут же приковывается ко мне.

— Сера, что случилось? — Её голос звучит приглушённо, пока она быстро осматривает меня. Мои растрёпанные волосы, румянец на коже. — Ты в порядке?

— Всё хорошо, — обещаю я ей. — Но мне кое-что от тебя нужно. — Я понижаю голос. — Маленький флакон, тот, что с сонной одурью и валерианой, который ты прячешь в складках юбок.

«Сонная одурь» — это усыпляющее зелье на основе паслена. Сваренное с добавлением валерианы, успокаивающей травы, оно представляет собой мощное седативное средство, призванное быстро свалить с ног.

Наступает долгая пауза, прежде чем она спрашивает:

— Тебе оно нужно для себя… прямо сейчас?

— Нет, для Алдрика.

Её лицо кривится, морщины тревоги прорезают лоб.

— Я видела, что он вытворял во время танца. О, Сера. Неужели он…

Я качаю головой.

— Это для того, чтобы гарантировать, что он ничего не сделает позже, когда будет слишком пьян, чтобы соображать.

Не то чтобы я считала, будто у Алдрика есть хоть капля чести в этом вопросе, трезв он или нет. И это лишь маленькая ложь во спасение для Изольды.

Её рот сжимается, она не до конца уверена в моей безопасности, но всё же запускает руку в сложенный пояс на талии и достает маленький тёмный флакон.

— Тебе нужно три капли, — наставляет она. — Хоть он и крупный мужчина, от большего количества его просто вырвет до того, как зелье подействует. — Она вкладывает его в мою ладонь, смыкая свои пальцы поверх моих.

Я один раз киваю:

— Я поняла.

Она отпускает меня, и я прячу флакон в шов своего лифа. Поспешно возвращаясь в Большой зал, я завожу руку за спину и принимаюсь распускать шнуровку, ослабляя её.

Я прокладываю себе путь через толпу, первым делом отыскивая взглядом Рена на троне. Его развлекает официальный придворный шут, и Рен принимает все насмешки вместо короля. Шут может говорить самые оскорбительные вещи в адрес монарха, пока настоящий король не становится объектом этих шуток.

Я подхожу к высокому столу и нахожу там Алдрика. Пиршество уже возобновилось. Я сажусь по правую руку от него, чувствуя, как его подозрительность буквально пропитывает воздух вокруг нас. Он поворачивается ко мне и берет меня

Пульс бешено колотится.

— Вино, — замечает он, стирая след.

— Спасибо, милорд.

Я выдерживаю его зловещий взгляд, не позволяя ни единой эмоции проступить на лице, даже тому презрению, что нарастает внутри меня.

Он изучает меня ещё мгновение, его хватка становится крепче.

— Куда это ты убегала до этого?

Я сглатываю, позволяя густому румянцу проступить на щеках.

— Моя шнуровка… — я умолкаю, понижая голос так, чтобы слышал только он. — Я искала Изольду. Танец совсем лишил меня сил… шнуровка моего платья ослабла, оно распускается.

Медленная, довольная улыбка кривит уголок его рта. Он опускает руку.

— Повернись, — приказывает он.

Я подчиняюсь, держа спину прямо, пока его ладони обхватывают мою талию. У меня перехватывает дыхание от ощущения его блуждающих рук, а затем его пальцы впиваются в шнуры. Он натягивает их, намертво стягивая лиф вокруг моего корсажа и груди.

И он ловок в этом деле. Его пальцы двигаются с уверенной, неторопливой непринужденностью, сводя шнуры вместе и затягивая их всё туже.

Я держу спину ровно, делая неглубокие вдохи.

— Вы весьма хороши в этом.

— Ты убедишься, что я хорош во многих вещах, любовь моя. — Его голос опускается до самого уха, пронизанный тёмным весельем. — Зашнуровывать. Расшнуровывать… — Его пальцы скользят вниз по ряду, проверяя каждое перекрестие. — Есть особое удовольствие в этой плотной посадке, в том, как шёлк врезается в тело. В том, как лёгким приходится бороться за каждый вдох. — Он затягивает очередной шнур, и воздух со свистом выходит из меня, заставляя его одобрительно хмыкнуть.

Алдрик проводит костяшками пальцев по голой коже между моими лопатками, и я не могу сдержать дрожи.

— Не шевелись, — говорит он и принимается за второй ряд. Теперь медленнее, его большой палец находит маленькую впадинку у основания моего позвоночника и надавливает туда, пока он тянет шёлк, отчего новая волна непрошеного жара подступает к моему горлу.

— Вот она, — бормочет он. — Моя прекрасная, очаровательная тренмерская девочка.

Его губы едва касаются изгиба шеи у самого плеча. Лишь угроза поцелуя, его рот просто замер в волоске от кожи. Затянув последнее перекрестие шнуровки, он завязывает её быстрым и привычным узлом. Затем он заводит руки вперед, его ладони медленно скользят вверх по шёлку вдоль моих рёбер, словно оценивая свою работу.

— Ну а теперь, — произносит он низким рокочущим голосом, — как ощущения?

Я медленно выдыхаю. Лиф затянут так туго, что мне приходится втягивать воздух самой верхней частью лёгких. Пульс тяжело бьется о жесткую ткань. Флакон у моих рёбер сместился, сильно вдавливаясь в грудь.

Я поворачиваюсь в кресле, позволяя высокому разрезу юбки разойтись на бедре, когда сажусь к нему лицом. Его разгорячённый взгляд опускается, а затем медленно, намеренно поднимается обратно, оценивая то, как шёлк обтягивает тело, как полно вздымается моя грудь над лифом, и как шнуровка очерчивает каждый мой изгиб.

Я опускаю один палец на середину его груди, прямо над сердцем, чувствуя, как напрягаются его мускулы. Я наклоняюсь и слегка касаюсь губами раковины его уха, отчего он замирает. Его челюсть сжимается, ладонь, всё ещё лежащая на моей талии, сжимается в кулак.

— Эта теснота приятна, милорд. — Мои губы задевают его ухо, пока я говорю. — Признаюсь, танец, похоже, ослабил во мне куда больше, чем просто шнуровку платья… заставив меня полюбопытствовать, какими ещё талантами вы обладаете.

Когда я отстраняюсь, его зрачки расширены. Его ладонь поднимается, обхватывая достаточно сильно мою челюсть, а большой палец проводит по моей нижней губе. Что-то жестокое и голодное темнеет в его взгляде.

— Выпей со мной, — говорит он.

Я позволяю кончику пальца медленно соскользнуть вниз по передней части его дублета, убирая руку, когда он поворачивается, чтобы взять откупоренную бутылку вина. Пол удара сердца — это всё время, что у меня есть. Когда его взгляд покидает меня, переключаясь на вино, я достаю флакон и заношу руку над собственным кубком.

Три капли.

Я наблюдаю, как он вновь наполняет наши кубки на столе, и меня бьёт дрожь, когда я подношу край своего к губам, не делая ни единого глотка. Наши взгляды встречаются поверх ободков, и я не колеблюсь.

Всё это время я чувствовала на себе внимание Рена, его наблюдающий взгляд, пока я удерживала Алдрика сосредоточенным только на мне. Я не смею позволить своему взору скользнуть к нему.

Алдрик ставит кубок, его усмешка ленивая и уверенная. Он берет моё лицо в ладонь, притягивая меня ближе, перстни на его пальцах ощущаются холодными на моей разгорячённой коже.

— За мою невесту.

Я позволяю ему привлечь меня ближе, пока моя рука, скрытая из виду за его спиной, меняет кубки на столе местами.

— За моего короля, — говорю я в ответ.

Он пьет. Долго и глубоко. Его горло ходит, пока он заглатывает вино, и поверх ободка кубка его глаза удерживают мои. Тёмные, голодные и уверенные в том, что он сумел что-то во мне сломить.

И какой бы опасной ни была эта игра, я позволяю ему в это верить.

Потому что меньше чем через час, как только эти три капли разойдутся в его крови, жестокий король Крейвенхолта рухнет без сил, а его невеста окажется в заброшенной библиотеке.

Алдрик снова поворачивается ко двору, его ладонь находит моё бедро.

— Давай же насладимся этой ночью безумия, моя тренмерская девочка.

Глава 13

Серавин

«Приди ко мне».

Я прокручивала слова Рена снова и снова, дожидаясь момента, чтобы незаметно выскользнуть из своих покоев. Пиршество завершилось в ту секунду, когда зал покинул последний пьяный лорд, и гвардейцы заперли дворец.

Большой зал остался пустым и безмолвным. Но повсюду всё ещё виднелись следы ночи безумия и разврата. К утру здесь всё приберут, будто ничего и не было. Но до рассвета остаётся ещё несколько часов, а в часы безумств никто не жалеет о дурных решениях.

И я спешу навстречу своему.

Рен ждёт.

Я бесшумно иду по длинному коридору, желая горячего прикосновения его губ к моей шее, отчаяния в его голосе. Я уже мысленно вижу, как за мной закрывается дверь библиотеки. То, как Рен посмотрит на меня, когда увидит. То, как будут дрожать его руки. Точно так же, как в саду, когда он прижимал пальцы к моим губам. Или, когда они удерживали меня в нише, где сдержанность была почти на исходе.

Я сворачиваю за угол в конце коридора…

И замираю.

Дверь в маленькую предкомнату распахнута. Свет свечи внутри колеблется, отбрасывая тени на каменный пол. Оттуда доносятся низкие

Сердце подпрыгивает в груди. Мне нужно развернуться прямо сейчас, уйти. Пойти длинным путём через южный коридор к северному крылу. Скрыться до того, как он меня заметит…

Но какая-то порочная, гедонистическая часть меня заставляет сделать шаг ближе, чтобы разглядеть всё получше. Комната освещена двумя оплывающими свечами. В центре полумрака стоит длинный дубовый стол, и на нём распластана женщина.

Её платье того же тёмно-алого цвета, что и моё. Скроенное в том же стиле, с той же шнуровкой, которую Алдрик затянул до предела. Высокий разрез юбки задран до самой поясницы. Её тёмные волосы уложены в такие же плетёные кольца, как и у меня. Она отвернулась, уткнувшись лицом в стол, и с этого ракурса, в этом свете, она могла бы быть мной.

И с внезапным ударом под дых я понимаю. Она и должна быть мной.

Алдрик стоит позади неё, его чёрный дублет распахнут. Штаны спущены. Его светлые волосы растрепаны, глаза безумно блестят, а рот искривлен в смеси удовольствия и чего-то полудикого. Одной рукой он вцепился в волосы женщины, удерживая её лицом вниз. Другой рукой он сжимает её бедро, толкаясь внутрь неё долгими, медленными движениями, от которых она вскрикивает, прижимаясь к столу.

Рядом с Алдриком, на краю стола возле неё, стоит на коленях мужчина. Поджарый, темноволосый, его штаны расстёгнуты, а рука обхватывает себя, двигаясь вперёд-назад. Рот Алдрика прижат к его рту. Открытый, голодный, терзающий его в ненасытном поцелуе. На секунду рука Алдрика покидает бедро женщины, чтобы обхватить член мужчины, направляя его ближе, и тот стонет прямо в губы Алдрику.

Я не могу пошевелиться, осознание парализует меня.

Морришан, спаси меня… сонная одурь.

Глядя на яростные, резкие толчки бёдер Алдрика, я понимаю, что сонная одурь, которую я ему подлила, подействовала как-то извращённо. Валериана должна была замедлить его кровь, полностью вырубить его. Вместо этого она сделала его ещё более бесстыдным, сорвав все запреты. Он явно находится под её воздействием, но в своей похоти он беспощаден.

Тренмерская трава, бегущая по его венам, выжгла те жалкие крупицы благородства, что в нём оставались, и наружу пробилась его истинная суть. Человек, который хочет, хочет, хочет. И берёт.

Я делаю шаг назад, спотыкаясь. Туфелька издает едва слышный звук на камне.

Глаза Алдрика скашиваются вбок…

И его взгляд намертво приковывается ко мне.

В его светлых глазах вспыхивает зловещий блеск. Он не останавливается. Он даже не замедляет толчков. Он разрывает поцелуй с мужчиной и полностью поворачивает лицо ко мне, удерживая мой взгляд и ещё сильнее зажимая волосы женщины в кулаке. Его бёдра резко подаются вперёд, заставляя женщину вскрикнуть в дерево под ним.

Алдрик смотрит прямо мне в глаза и трахает её ещё жестче. Порочная усмешка кривит его рот, будто посылая мне обещание, предупреждение о том, что мне придётся вытерпеть от него в нашу первую брачную ночь.

Дыхание покидает меня со слабым, сорванным звуком. Он поднимает руку и манит меня пальцем. Приказывает подойти ближе.

Я разворачиваюсь и бегу.

Но не успеваю добежать и до середины коридора, как слышу, как женщина в комнате вскрикивает, а затем раздается быстрый и тяжелый шлепок голых ступней по камню.

Алдрик бросается в погоню.

Богиня, я всё ещё в этом глупом платье, моя шнуровка затянута слишком туго, чтобы я могла вдохнуть полной грудью, а коридор тянется так долго.

— Серавин…

Его голос звучит возбужденно, гортанно.

— То, что ты заставляешь меня бежать за тобой, только сильнее разжигает мой голод, дорогая.

Я не смею оглядываться. Я подбираю юбки выше, устремляясь к повороту. К повороту, который ведет к северному крылу, который ведет к гобелену. К Рену. И я уже почти у цели…

Ладонь Алдрика смыкается вокруг моего запястья.

Он дергает. Сильно. От этого рывка меня разворачивает, и в следующее мгновение его сильная рука обвивает мою талию, отрывая мои ноги в домашних туфлях от пола.

Его губы прижимаются к моему уху.

— Чёрт, ну и зачем тебе понадобилось спускаться сюда?

Я ударяюсь спиной о холодный камень стены коридора достаточно сильно, чтобы из меня вышибло дух. Тело Алдрика впечатывается в моё через полсекунды, придавливая меня. Его дыхание у моей шеи прерывистое, его руки перехватывают мои запястья и тянут их вверх. Он прижимает мои руки над головой к камню.

— Отпусти меня… — я рвусь из его железной хватки.

— Невозможно, — бормочет он мне в волосы. — Между нами больше не будет игр, моя печальная, дразнящая невеста. — Его губы задевают мой висок. — Не после того, как ты смотрела, как я трахаю её, пока твои глаза горели от желания, и заставила меня гнаться за тобой… и я, хоть убей, не могу решить, от какой из этих двух вещей у меня сильнее встал.

Его бёдра подаются вперёд, вжимая его твердую плоть в меня, чтобы доказать свои слова. Я чувствую его сквозь слои шёлка, вдавливающегося в пространство между моими бёдрами. Его штаны расстегнуты и спущены низко на бедрах.

Когда он слегка отстраняется, его зрачки расширены настолько, что глаза кажутся чёрными.

Он совершенно не в себе. Что-то в нём сломалось. Он слишком дерзок, слишком неуправляем, привычная осторожная маска полностью сорвана, и то, что скрывалось под ней, оказалось необузданным, диким.

— Алдрик, пожалуйста…

— О, принцесса, умоляй меня. — Его улыбка режет без ножа. — Боги знают, как я хотел, чтобы ты умоляла подо мной, любовь моя.

Он упирается своим лбом в мой. Его хватка на моих прижатых запястьях усиливается, пальцы впиваются так сильно, что я ахаю от боли.

— Алдрик, мне больно.

— Нет, ещё нет. — Его голос опускается до шепота, звуча почти нежно под этой грубой лаской. — Но я обещаю, тебе понравится каждая секунда, когда я начну. — Его смешок отдается низким рокотом в груди, вибрируя против моей.

Я зажмуриваю глаза.

Рен ждёт.

Эта мысль обрушивается на меня с такой силой, что у меня едва не подкашиваются ноги. Рен прямо сейчас в библиотеке, ходит из угла в угол перед книжными полками и ждёт меня. А я не приду.

— Открой глаза, любовь моя, — приказывает Алдрик.

Когда я отказываюсь подчиниться, его рука отпускает моё запястье. На одну безумную, полную надежды секунду мне кажется, что меня отпускают, но затем его пальцы хватают меня за челюсть и силой заставляют поднять голову.

— Смотри на меня.

Мои глаза резко распахиваются. Он слишком близко. Вино, пот, одеколон с нотами ветивера и кардамона, а под

— Ты должна дать мне попробовать тебя, — шепчет он мне в самые губы. — Это всё, чего я хочу, — то, чем ты дразнила меня, Серавин. Или ты просто держала меня за круглого дурака?

Я отворачиваю голову в сторону, мысленно проклиная себя за то, как пыталась соблазнить его, чтобы подлить зелье в вино только для того, чтобы оказаться здесь, в его мерзких тисках.

— Я бы никогда не стала вводить вас в заблуждение, милорд.

— Вот как. — Его большой палец медленно проводит по моей нижней губе. — Ты ведь сама говорила, как тебе любопытны мои таланты. Так что… — Его губы задевают уголок моих. — Позволь мне утолить твоё любопытство, любовь моя.

— Алдрик…

— Ласкай себя для меня, — вырывается из него прерывистым хрипом. В животе всё так и оседает.

— Нет.

— М-м, — мычит он. Его ладонь перемещается с моей челюсти на запястье, увлекая мою руку вниз, прижимая ладонь к бедру через высокий разрез юбки. — Да, моя соблазнительная тренмерская девочка. Либо ты прямо здесь, в этом коридоре, пока моя рука направляет твою, покажешь мне, как тебе нравится получать удовольствие, — его пальцы прижимают мои к моей киске, вырывая у меня тихий звук, — либо я закину тебя на плечо и утащу в ту комнату, где покажу, как мне нравится брать своё.

Стена за моей спиной такая холодная, а он буквально горит, прижимаясь к моему телу. Его зрачки расширены до предела.

— Я прошу лишь попробовать, Серавин.

Меня трясет, а он облизывает губы, сильнее прижимая моё запястье к стене, пока я не начинаю чувствовать, как под его хваткой расцветают синяки. С едва заметным, сдавшимся выдохом я позволяю его руке направить мою под юбку. Его пальцы ведут мои пальцы, двигая, вращая их поверх тонкой ткани.

— Чёрт, — бормочет он, крепко зажмурив глаза. — Раздвинь ноги.

Но он не дает мне возможности подчиниться: его голая ступня вклинивается между моими домашними туфлями и силой заставляет меня расставить ноги, раскрывая бёдра перед ним. Дыхание перехватывает. Слабый, предательский звук вырывается у меня из груди.

Алдрик стонет, одобрительный рокот выкатывается из его груди, пока его пальцы направляют мои под ткань белья, и я, к своему ужасу, чувствую, насколько я промокла. Влажное движение моего пальца отзывается порочным звуком, и Алдрик толкается своим вставшим членом в моё бедро.

— Пекло преисподней, — цедит он сорванным голосом. — Я слышу, как ты течёшь… Чёрт, я умираю, как хочу почувствовать тебя, попробовать на вкус. Только прикажи, и я паду перед тобой на колени, Серавин Морвейн. Возьму тебя ртом.

Глубокий толчок предательского жара пульсирует в самом моем существе, тело откликается на это ощущение, и моя спина выгибается навстречу каменной стене. Пока одна его рука двигается вместе с моей поверх моего лона, другая опустилась между нами. Ему не приходится сильно утруждаться, чтобы достать свой член, и я чувствую, как он дергает его, быстро, тяжело, с каждым движением задевая костяшками моё бедро.

— Не останавливайся, — приказывает он сквозь стиснутые зубы. — Преисподняя поглотит меня прежде, чем ты остановишься, Серавин. Я хочу видеть, как ты кончаешь для меня.

Жгучий, яростный прилив жара опаляет бёдра, спину, вырывая из моих уст отчаянный стон, который окончательно сводит его с ума. Его дыхание становится рваным. Он прижимается ртом к моему виску, к уху, к челюсти, чувствуя, как я теряю контроль рядом с ним, и это превращает его в какого-то дикого, первобытного зверя. Одной рукой он ласкает себя, а другой зарывается в мои юбки, чтобы снова перехватить мою руку… помочь мне двигаться быстрее… Моя голова запрокидывается назад, и Алдрик утробно, одобрительно рычит мне в ухо.

— Чёрт, вот так, — это звучит скорее, как стон, чем как слова.

Я больше не властна над собственным телом. Я подаюсь бёдрами к нему навстречу, натыкаясь на налитую мускулами руку, прижимаясь к собственной ладони. Какая-то мерзкая часть меня поддаётся искушению убрать её, чтобы его рука заняла это место, и его пальцы в перстнях ушли глубоко внутрь, утоляя эту нарастающую, сводящую с ума нужду.

И его ладонь поверх моей подталкивает к этому, жар разгоняется под кожей. Даже при том, что поцелуй Рена всё ещё горит на моих губах. Этот жар нашёл своё русло и движется вперёд. Я не могу его остановить. Я ненавижу его. Я ненавижу его.

— Я ненавижу тебя, — цежу я эти слова на надрывном выдохе.

Алдрик тихо смеётся.

— Если от ненависти ко мне ты так сильно течёшь… Чёрт, любовь моя. Ненавидь меня сильнее. Я выдержу.

Его хватка на моей руке усиливается, и он склоняет голову над моей.

— Смотри на меня. Я хочу, чтобы твои красивые глазки смотрели на меня, Серавин.

Против собственной воли я поднимаю на него взгляд. Мои зубы впиваются в нижнюю губу, а я отказываюсь дарить ему хоть какие-то ещё звуки И это заводит его ещё сильнее.

Он слишком близко. Его рот приоткрыт, дыхание рваное, глаза затуманены. Тёмные от наслаждения. Он ласкает себя быстрыми, грубыми движениями, толкаясь в собственный кулак. И он смотрит мне прямо в лицо с самодовольной уверенностью в том, что точно так же до самого основания разрушает и меня.

И я могла бы прикончить его прямо здесь. Он достаточно пьян, чтобы его смерть выглядела правдоподобно. Но король, погибший за неделю до свадьбы, обратит взгляды всего королевства на его чужеземную невесту и её страну. А клинок никогда не должен покидать ножен у всех на виду.

Поэтому я терплю это. Терплю его.

Мои ноги дрожат, дыхание вырывается прерывистым, рваным ритмом, тяжело оседая между нашими телами. Мои бёдра зажимают его руку, и это давление перерастает во что-то невыносимое.

Это наверняка происки Нитеры. Богиня похоти вершит свою волю. Или, возможно, именно это происходит с телом, приученным выживать после ядов. Сама устойчивость извращается, превращаясь в порочное желание.

— Проклятая преисподняя, — резко бормочет он сквозь зубы. — Со дня, как ты вошла в этот дворец, я ни разу не был сыт. Служанка за служанкой, и ни одна из них не могла утолить мой голод. Разрядка без облегчения. Проклятая богами пытка, это исступление. Чёрт, в каком же виде я оставлю тебя в нашу первую брачную ночь…

Он обрывает фразу. Его лицо искажается. Рука, лежащая на моей, замирает, а затем он сильно прижимает мои пальцы, и пульсирующий жар прошивает меня насквозь, скручивая поясницу, пока не изливается потоком слепящего наслаждения.

Звук вырывается из меня — стон,

Его рот опускается к изгибу моей груди, его зубы впиваются в кожу. Боль разжигает фитиль наслаждения всепоглощающим пламенем.

Всё происходит быстро, порочно и яростно. Он почти падает без сил, но удерживает моё тело своим, потому что мои ноги вот-вот подогнутся. Алдрик упирается лбом в камень рядом с моей головой, и его бёдра содрогаются напротив моего бедра. Я чувствую его влажный жар сквозь шёлк.

Моё тело, предательское существо, ещё не до конца успокоилось. Мне горячо, меня трясет, я унижена, а этот жар всё ещё здесь, точно открытая рана.

Алдрик медленно отнимает свою руку от моей, а затем подносит мои пальцы к своему рту. Моё дыхание замирает при виде того, как он проталкивает мои испачканные влагой пальцы себе в рот, пробуя меня на вкус с гортанным звуком в глубине горла.

Я содрогаюсь, и новая волна жара проносится по телу от этого бесстыдного зрелища, от ощущения его языка.

Затем он отпускает меня окончательно. Позволяя моему запястью упасть вдоль туловища, он отстраняется. Ленивой рукой он приводит в порядок штаны. Кончиком пальца он убирает прядь волос с моего виска так нежно, что мне хочется закричать.

— Иди в свои покои, — бормочет он. — Если я увижу тебя снова этой ночью… — Его предупреждение утихает, оставляя меня наедине со зловещим блеском в его глазах. — Иди.

После этого он оставляет меня.

У стены.

Шёлк моего платья погублен, шнуровка всё ещё затянута насмерть, запястье ноет, его влага осталась на моём бедре, а разрушенное тело всё ещё пульсирует.

Я не знаю, сколько стою здесь.

Может, несколько минут. Может, час. Коридор пуст. Ближайший ко мне факел погас. Где-то в ночи каркает ворон, словно ничего не произошло, словно король только что не уничтожил свою невесту у стены коридора.

Я медленно сползаю по камню, пока не оказываюсь на полу, обхватив руками колени и уткнувшись лицом в предплечье.

Я отказываюсь пролить хоть одну слезу.

Клинок не плачет.

О.

О, богиня.

Я вспоминаю, что Рен всё ещё ждёт меня. В библиотеке, где он и понятия не имеет, почему я задерживаюсь. Я ещё сильнее прижимаю лоб к предплечью.

Я не могу солгать ему, но и рассказать тоже не могу. Не после того, как видела, в каком волоске он был от того, чтобы всадить стекло в Алдрика сегодня ночью. Я обхватываю дрожащей рукой запястье, на котором уже расцветают багровые отпечатки пальцев. Затем я касаюсь шеи, и паника подступает к горлу от мысли, что там есть другие следы, которые я не смогу скрыть.

Кое-как я поднимаюсь, расправляю плечи, затягивая шнуры своего самообладания так же туго, как и лиф. И иду в противоположную сторону от Рена и библиотеки.

Утром все обломки пиршества уберут, будто ничего и не было. И я смогу сделать так же. Пусть эта часть меня умрёт вместе с ночью безумия, чтобы возродиться с первыми лучами солнца, оставив мои тайны угасать вместе с темнотой.

Глава 14

Реник

Прошло четыре дня с того пира, и я видел Серавин ровно дважды. Оба раза мельком. Один раз её вела по коридору стайка портних, другой — через Большой зал в окружении придворных, а её лицо застыло в том фарфоровом спокойствии, которое она носит как броню. Оба раза она даже не взглянула на меня. Оба раза я говорил себе, что это потому, что она не могла, а не потому, что не хотела. Но я больше не уверен, что верю в это.

Я переигрывал в памяти наш поцелуй столько раз, перебирая его тонкие швы, пытаясь отыскать нить, которую упустил. Он был страстным и безупречным, оставил меня желать большего, нуждаться в ней всей. Но, возможно, я что-то не так понял. Она ведь сказала мне, что придет.

«Я приду к тебе», — пообещала она, её губы всё ещё были тёплыми от моих в той нише. Она произнесла это как клятву. А потом пир закончился, часы перетекли в рассвет, и я сидел в той пыльной библиотеке, пока свеча не догорела. И она так и не пришла.

Я ждал, пока холод пробирался сквозь высокое окно, а тьма становилась серой. Я придумывал сотню причин, почему она не пришла. Её поймали. Она не смогла ускользнуть от Изольды. Но под всеми ними зрела другая, более тёмная мысль. Что она просто передумала. Опомнилась. Вспомнила, кто она и кто я. Принцесса и шут, невеста и потеха. Возможно, решила, что этот поцелуй был ошибкой.

Но вот в чём дело. Я был шутом всю свою жизнь. Я знаю, как с этим жить. Чего я не знаю, так это как жить в неведении. Эта боль, которая скисла во что-то близкое к злости, этот страх, что я сам выдумал то, что есть между нами.

Теперь до свадьбы осталось три дня. Три дня до того, как я буду стоять в толпе и смотреть, как Сера выходит замуж за того мерзавца, ради убийства которого я сюда явился. Тревога зияет чёрной дырой в моей груди. Я должен увидеть её. Мне плевать, чего мне это будет стоить. Я должен увидеть её до того, как они возложат на её голову золотую корону, наденут кольцо на палец и запечатают её в постели этого чудовища навсегда.

Поэтому я иду искать единственного человека, который может мне помочь.

Я нахожу Изольду в служебном коридоре позади покоев принцессы, с корзиной сложенного белья на бедре. Она видит, что я приближаюсь, всё её тело тут же напрягается, а глаза мечутся вдоль коридора в обоих направлениях, прежде чем она хватает меня за рукав и утаскивает за угол.

— Ты с ума сошёл? — шипит она. — Что ты здесь делаешь, шут? Если тебя заметят возле её покоев…

— Мне нужно увидеть её.

Её гнев улетучивается.

— Ты не можешь, — она качает головой. — Мне жаль, но тебе нельзя даже близко подходить к Сере. Никому нельзя.

Я хмурюсь.

— Что это значит?

Её вздох полон уныния.

— Она заперта в своих покоях, Рен. — Моё имя тяжело срывается с её губ, и это зажигает фитиль страха. Она никогда не звала меня иначе как шутом. — Под стражей. По приказу короля. Ей не разрешали покидать комнаты с ночи после пира, за исключением примерок, да и там за ней следят.

Ужас холодит мои вены.

— Расскажи мне, что произошло.

Изольда отводит

— Я не знаю всего, — говорит она настороженно. — Сера не хочет говорить об этом, но что-то случилось после того пира… — Она вздыхает. — Чёртов король совсем обезумел, вот что я думаю. Он держит её под замком до самой свадьбы. Не хочет выпускать её из виду. — Её рот кривится на этих словах, будто они горькие на вкус.

Настоящий страх пронзает меня насквозь. Страх, что кто-то видел нас вместе в той нише. Что Серу теперь наказывают за наше безрассудство. Но нет, если бы дело было в этом, я бы уже наверняка был мертвецом.

Мои руки сжимаются в кулаки. Знакомый старый жар подступает к затылку. Тот самый, что привёл меня в тронный зал с жаждой убийства в крови, тот самый, что я чувствовал на пиру, когда осколок стекла врезался мне в ладонь. Несмотря на затопившую меня ярость, я чувствую облегчение. Это был не её выбор — не приходить ко мне.

Изольда смотрит на меня. Смотрит по-настоящему, словно читает меня как открытую книгу. И то, что она находит в моём лице, заставляет её медленно выдохнуть.

— Ты должен уйти отсюда, Рен, — говорит она.

И я понимаю, что она имеет в виду не просто этот коридор.

— Я не оставлю её, — отвечаю я, и в моём голосе звучит такая непреклонность, что она не решается настаивать.

— Я знаю, что Сера тебе дорога, но…

— А это значит, что я никуда не уйду, Изольда. Конец разговору. — Я подхожу ближе, понижая голос. — Ты поможешь мне увидеть её, или мне придётся пойти на безрассудство, которое, скорее всего, лишит меня жизни?

Она долго изучает меня. Эта женщина с резкими чертами лица, которая так долго была тенью Серы, которая носит свою верность точно клинок. Я вижу, как она взвешивает всё. Риск. Цену. Тысячу способов, какими это может плохо кончиться для нас всех. Изольда качает головой, и что-то в её выражении лица на долю секунды смягчается.

— Ты и впрямь дурак, — произносит она, но в её словах нет злости.

— Ради неё — да, — признаюсь я.

Она ставит корзину на полку.

— Помоги мне увидеть её, — прошу я. — Три дня, Изольда. Это всё, что у меня осталось до… — Мой голос срывается, и я ненавижу себя за это, но не останавливаюсь. — До свадьбы.

До того, как он заберёт её.

Изольда пристально смотрит на меня. Затем опускает взгляд на себя, на простое серое платье, и издает выдох, больше похожий на ругательство.

— Стражника у её двери зовут Халмен, — бормочет она, скорее самой себе. — Молодой. Пылкий. Спускает каждую монету в борделе.

Она тянется к воротнику своего лифа и распускает верхние шнуры, дергая их и спуская вырез платья ниже, пока её грудь высоко не вздымается над тканью. Она взбивает свои каштановые волосы, выпуская их из узла. Когда она снова поднимает на меня взгляд, она преобразилась. Её место заняло нечто мягкое и манящее.

— Иди в библиотеку, — говорит она мне совершенно деловым тоном, несмотря на свой внешний вид. — В ту самую, куда она сбегает. Я знаю, что ты в курсе, где это. — Она бросает на меня выразительный взгляд. — Жди там и сделай так, чтобы никто не увидел тебя по дороге.

Перед тем как уйти, я колеблюсь.

— Что ты собираешься делать?

Её улыбка лукава.

— Кое-что, о чём я могу пожалеть. — Она кивает подбородком в сторону коридора. — А теперь иди, шут. Пока я не вспомнила, что у меня есть разум.

Я перехватываю её запястье прежде, чем она успевает отвернуться.

— Спасибо, Изольда.

Что-то похожее на тепло расцветает на её лице.

— Не благодари меня, — отрезает она. — Просто не делай глупостей, которые могут ранить её. — Её глаза сужаются. — А если сделаешь, знай, что я сотворю с тобой нечто куда более страшное, чем любой жестокий король.

Я безоговорочно верю ей.

С кривоватой улыбкой я киваю. Затем направляюсь в библиотеку, моё сердце бьется у самого горла.

Я жду в пыльной темноте, меряя шагами комнату вдоль полок покойной королевы, и каждая минута растягивается в час. Я считаю собственные шаги. Провожу большим пальцем по корешкам книг, которые не умею читать. Я думаю о лице Серы в тот первый день в тронном зале, о том, как её улыбка пробилась сквозь печаль, словно первая оттепель.

Затем дверь открывается. И она здесь.

Сера проскальзывает внутрь и закрывает за собой дубовую дверь. Какое-то мгновение она просто прислоняется к ней, отыскивая мои глаза через всю комнату. На ней простое лавандовое платье, никакой короны, её тёмные волосы распущены. И боги, её вид разрушает меня так же, как и всегда. Пол уходит из-под ног, земное притяжение исчезает, всё моё существо тянется к ней.

Я пересекаю комнату, уменьшая разделяющее нас расстояние.

— Ты здесь.

— Я здесь, — едва слышно выдыхает она.

Я тянусь к ней. Мои ладони ложатся на её лицо, на челюсть, я приподнимаю её голову и просто смотрю на неё, впитывая её образ. Образ женщины, в существовании которой я уже почти не был уверен.

— Я ждал, — говорю я, резче, чем намеревался. — После пира я ждал всю ночь. Я думал… — Я сглатываю. — Я не знаю, что я думал.

Её рука поднимается, накрывая мою ладонь на своей щеке.

— Рен, клянусь, я хотела прийти. Клянусь тебе Морришан. Я пыталась.

То, что сказала мне Изольда, всплывает в памяти. Страшно спрашивать, но мне нужно, чтобы она открыла правду.

— Что тебя остановило?

Она не отвечает. Её глаза опускаются. И именно тогда я вижу это.

Воротник её платья съехал с плеча, и в бледном свете окна на её коже, у самого изгиба груди, явственно проступает синяк. Округлая отметина от впившихся колец в форме зубов.

Мир становится оглушительно тихим.

Её горло ходит от тяжелого глотка.

— Рен…

Но я уже осматриваю её, силой опуская второе плечо платья вниз, находя россыпь тёмных отметин в форме пальцев вдоль её ключицы.

В глазах темнеет от ярости, края зрения заволакивает багровой пеленой.

— Он сделал это с тобой.

Это не вопрос. Это требование, вырвавшееся из меня. Надрывное и полное боли.

Она пытается натянуть лиф обратно.

— Это выглядит хуже, чем есть на самом деле.

Я перехватываю её запястье, чтобы остановить. И она вздрагивает, резко с шипением втягивая воздух. Я опускаю взгляд и задираю рукав. Её запястье превращено в месиво из синяков. Идеальный, багрово-синюшный браслет из отпечатков пальцев, въевшихся в её кожу.

Я точно знаю, что это за следы. И всё моё тело взрывается жаждой насилия.

— Что он с

Жар, что днями подступал к моему затылку, наконец достигает пика, и это уже далеко за пределами обычной злости. Ярость, клокочущая внутри меня, сталкивает лёд и пламя, прорываясь из моей груди глухим, тёмным рыком.

— Он взял тебя силой?

Её прекрасные глаза блестят от страха и тревоги.

— Всё было не так.

Я едва слышу её, кровь ревёт в моих ушах.

— Рен, пожалуйста. Посмотри на меня.

Я прижимаю её к двери, отодвинув в сторону сам того не замечая, и тянусь к ручке. Чтобы уйти и совершить нечто куда более дьявольское, чем просто убийство. Я хочу, чтобы он прочувствовал боль, чтобы он страдал.

Сера берет моё лицо в обе ладони, заставляя мои глаза встретиться с её глазами, и её голос звучит тихо и свирепо:

— Стой. Посмотри на меня, Реник Эшборн. Он не сделал ничего подобного, просто… Ты ничего с ним не сделаешь. Ты слышишь меня? Тебе нельзя.

Мой кулак врезается в дубовую дверь, челюсть напряжена так сильно, что сводит зубы. Я закрываю глаза и тяжело дышу, втягивая её запах, укрощая гнев ради неё. Но я знаю, что найду его. Я найду его сегодня ночью, сомкну руки на его горле и не остановлюсь, пока не выжму последний, мерзкий выдох из его лёгких.

— Рен… твоя рука. — Сера берет мою ладонь в свои, умоляя разжать кулак, и обнаруживает, что рана от осколка стекла открылась снова. — Богиня, у тебя идёт кровь.

Она отрывает полосу от своего ночного платья и принимается осторожно перевязывать мою ладонь, полностью сосредоточившись на заботе обо мне.

Я наблюдаю за ней, чувствуя каждое нежное прикосновение. Эта женщина, которая имеет дело с ядами, латает меня заботливыми руками целительницы. И я слышу собственный голос:

— Но он причинил тебе боль.

Следует секунда тишины, во время которой она продолжает упорно затягивать повязку.

— Он лишь повредил мою плоть, — наконец произносит она. — А если ты пойдешь за ним, ты умрешь. Как думаешь, что причинит мне большую боль?

Когда её глаза встречаются с моими, они пылают. Мокрые от слёз и яростные.

— Ты умрешь ни за что, — говорит она. — Тебя мгновенно изрубят, Рен, а мне всё равно придётся выйти за него замуж. Вот только тогда мне придётся делать это, зная, что я видела, как он убил тебя. Этого ты хочешь? Заставить меня жить с этой болью?

Я сжимаю её руку, мягкая ткань повязки ничуть не притупляет боль. Ни внутреннюю, ни внешнюю. Каждая частичка меня кричит о том, что нужно двигаться, действовать, покончить с ним…

— Я не смогу этого вынести, — произносит она, голос становится мягче, но её хватка на мне усиливается.

Я опускаю свой лоб на её. Я тяжело дышу, всё моё тело до сих пор вибрирует от потребности сделать хоть что-то, стать кем-то, прикончить человека, который посмел распустить руки и, возможно, сотворить кое-что похуже…

— Ты пришел сюда, неся в себе скорбь, — продолжает она. — Я не знаю всей твоей истории, но я знаю, что твоя скорбь настоящая, и, если ты растратишь её на безрассудный удар по королю, ты спустишь её впустую. Ты погубишь абсолютно всё.

Я облизываю губы, отчаянно желая почувствовать вкус её губ, похоронить эту сердечную боль в ней.

— У меня есть план, — шепчет она.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы поймать её взгляд, моё сердце зажато в тиски.

— О чём ты говоришь, Сера?

— Я не могу сказать тебе прямо сейчас. Чем меньше ты знаешь, тем ты в большей безопасности, и тем… — она сглатывает, — тем безопаснее будет для нас всех. Но мне нужно, чтобы ты мне доверился. Мне нужно, чтобы ты не вмешивался. Что бы ни случилось. Как бы сильно тебя ни убивало то, что приходится стоять в стороне. — Её руки сильнее сжимают ткань моего пёстрого костюма. — Ты сможешь это сделать? Ты можешь довериться мне, Рен?

Я смотрю на неё. На синяки на её шее, на укус на груди, на отпечатки пальцев на запястьях. На сталь под этим шёлком, похожую на выкованный клинок. На эту женщину, которая вошла во дворец, уже имея свою собственную цель, и безмолвно несла её в себе всё это время, пока я метался, тосковал и падал в эту бездну.

— Я не знаю как, — глухо признаюсь я. — Не знаю, как мне просто стоять там. В стороне. Смотреть, как ты выходишь за него. Смотреть, как он надевает на тебя своё кольцо, называет своей и уводит в свою постель. — Мой голос срывается. — Скажи мне, как пережить это, Сера. Скажи мне.

Её глаза блестят, губы дрожат.

— Ты ведь знаешь в своём сердце, что я принадлежу тебе, — говорит она, и моя решимость рассыпается в прах.

— К черту богов, Сера, я не смогу…

— Сможешь, — произносит она тверже. — Ты доверяешь мне. Знай, что я твоя. Это всё, что я могу дать тебе, Рен. — Её глаза сияют. — Это единственное, что я могу пообещать. И я прошу тебя принять это.

Я ещё сильнее прижимаюсь лбом к её лбу. Внутри моего тела всё ещё идёт борьба, но я проигрываю. Проигрываю, так как всё во мне хочет уступить этой женщине.

— Я клянусь, — говорю я наконец, слова буквально вырываются из меня. — Клянусь боярышником Кэмми. Самым последним, что у меня осталось, чем я вообще могу поклясться. — Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы встретиться с её глазами. — Но я клянусь тебе и кое в чём ещё. Если Алдрик возьмет тебя силой… — Моя челюсть сжимается от одной этой мысли. — Не найдется такой власти ни в одном из миров, которая помешает мне прикончить его. Ты понимаешь меня? Это мой обет.

Она долго изучает моё лицо. Затем один раз кивает.

— Я верю тебе, — шепчет она.

Тишина растягивается между нами, густая от всего, что осталось невысказанным. Мой большой палец очерчивает край одного из синяков на её ключице, едва касаясь, невесомо, словно я могу стереть его. Словно нежность способна исправить его жестокое прикосновение.

Лёд в моей груди трескается, а под ним обнаруживается что-то расплавленное. Я думаю о короле с его безразличными светлыми глазами и пальцами в перстнях. О том, как он распускал руки, оставлял эти следы, брал удовольствие от её тела, пока она терпела это, потому что у неё не было выбора.

И тут я задумываюсь о том, о чём у меня нет никакого права спрашивать.

Но я дурак. А у дураков ужасные манеры.

— Он

Сера замирает. Её рот открывается и закрывается. Она опускает взгляд, её ресницы кажутся тёмными на фоне щек, а густой румянец поднимается по шее. Смесь стыда и ярости проносится по её чертам. Она плотно сжимает губы и отворачивается, в сторону книг. Смотрит куда угодно, только не на меня.

И в этой тишине я выстраиваю свой собственный ответ. Я нашептываю себе самую щадящую, самую сносную версию. Он использовал её и оставил холодной, оставил опустошённой, взял всё и не дал ничего. Что бы ни произошло после пира, это не принесло ей удовольствия. Только унижение. Я позволяю себе поверить в это, потому что мысль о том, что это чудовище исторгло из неё хоть каплю наслаждения, — слишком невыносима, и я не настолько силён, чтобы её принять.

— Сера. — Я беру её за подбородок большим и указательным пальцами, поворачивая её лицо к себе. — Скажи мне.

Её тёмные глаза блестят от подступивших слёз, взгляд настороженный.

Я тяжело выдыхаю через нос.

— Он не будет последним, кто касался тебя перед этим алтарём, — говорю я тихо и свирепо. — Я отказываюсь уступать ему. Только не в том случае, если могу на это повлиять.

У неё перехватывает дыхание.

— Рен…

— Позволь мне послужить тебе. — Я уже опускаюсь на пол, моя забинтованная рука скользит с её лица вниз по шее, вдоль мягких линий её тела, пока я опускаюсь перед ней на колени. — Позволь мне дать тебе то, что не принадлежит ему. Позволь мне заменить его прикосновения. Пожалуйста.

Её грудь вздымается от моей мольбы, и, если бы она потребовала, я бы ползал перед ней на коленях. Ради одного лишь глотка, если это всё, чем она готова со мной поделиться.

Она смотрит на меня сверху вниз, стоящего перед ней на коленях в моём шутовском костюме, и её руки ложатся мне на волосы.

— Ты должен быть дураком, — шепчет она, слегка дрожа. — Но почему же ты единственный достойный мужчина?

— Потому что для тебя, — отвечаю я, — я им буду. Достойным в поклонении тебе, моя принцесса.

Нежно я собираю лавандовый шёлк её юбки в свои руки, и когда я поднимаю на неё взгляд, она кивает в знак дозволения. В череде нетерпеливых, отчаянных движений я прижимаю её спиной к дубовой двери, а её юбки оказываются задраны до самых бёдер. Я забрасываю её ногу себе на плечо, раскрывая её для себя, и её пальцы крепче впиваются в пряди моих волос.

Дрожь проносится по её телу, когда я бережно впиваюсь горячими поцелуями во внутреннюю сторону бедра, намеренно отодвигая в сторону ткань её белья. Моё собственное тело содрогается от того, как её пальцы сжимаются в моих волосах, а с её губ слетает тихий звук.

С голодом, горящим в моих венах, я припадаю губами к её киске, выдыхая стон прямо в неё при первом же божественном вкусе этой женщины. Боги, помогите мне. С этого мгновения она будет владеть мной целиком и полностью. И я покорно приступаю к священному делу. Заставляю её забыть каждое жестокое прикосновение этого ублюдка.

Когда ногти впиваются в мою кожу, я провожу языком жёсткую линию вверх по её центру. Когда с её губ срывается дрожащий выдох, я жадно втягиваю её в горячий рот, играю языком, описываю тугие круги, пока её бёдра не начинают отчаянно двигаться в такт моим движениям.

— Я хочу услышать своё имя, принцесса, — рычу я в её влажную, горячую киску, и её спина выгибается от этой грубой вибрации.

Я не спешу. Каждое прикосновение языка, каждый вкус благоговейный и губительный одновременно. Я поклоняюсь ей так, как истинно верующие поклоняются своим богам. Всем своим ртом. Всем своим сердцем.

И пока она растворяется в наслаждении, бесстыдно двигаясь на моём лице плавными движениями бёдер — боги… я стону прямо в неё и прижимаюсь своим твердым, ноющим членом к её ноге. Мой язык глубоко проникает в её дырочку, и в тот же миг я кончаю прямо в штаны, чувствуя, как член судорожно пульсирует от разрядки.

— Чёрт, ты божественна на вкус, — рычу я, всё ещё двигая бёдрами.

И это окончательно лишает её контроля.

Когда она срывается…

Когда рассыпается на части, произнося моё имя, пока её бедро дрожит у моего плеча, а пальцы крепко сжимают мои волосы…

Она целиком принадлежит мне.

Я не упускаю ни единой капли её наслаждения, лаская её языком, пока последние волны удовольствия окончательно не стихнут.

Тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем, я не поднимаюсь. Так и остаюсь на коленях, обнимая её за бёдра, прижавшись лбом к мягкому изгибу её живота и просто вдыхая её запах. Её пальцы медленно и нежно перебирают мои волосы. Я чувствую, как быстро бьётся её сердце. Живое. Настоящее.

— Богиня… — едва слышно шепчет она. — И как мне пережить тебя?

Самодовольная улыбка сама появляется на моих губах.

Я сглатываю.

— Позволь мне кое-что сказать.

Я не открываю глаз. Так и продолжаю прижиматься к ней лицом, собираясь с силами. Её рука замирает в моих волосах.

— Я приму всё, что ты захочешь мне дать, — тихо говорю я. — Любую часть тебя. Пусть даже самую крошечную. Всё, чем ты готова со мной поделиться… я приму. И этого мне будет достаточно. Лучше иметь хотя бы частичку тебя, чем не иметь совсем ничего.

Мои руки крепче смыкаются вокруг её талии.

— Когда я пришёл сюда, я уже всё потерял. Я переступил ворота этого дворца, не имея ничего. Ни семьи. Ни дома. Ни единой причины встречать новый рассвет.

Я открываю глаза и поднимаю голову, чтобы посмотреть на неё. На женщину, которая вытащила меня из могилы, даже не подозревая об этом.

— Иметь тебя, Сера… хотя бы крошечную частицу твоего сердца… — это гораздо больше, чем я когда-либо надеялся обрести снова. Надежду. Любовь. Хоть какую-то причину продолжать жить.

По её щекам катятся слёзы, серебрясь в тусклом свете.

— Я не смогу уйти отсюда без тебя, — говорю я. — И не смогу жить без тебя. За стенами этого дворца для меня нет жизни. Всё это не имеет ни малейшего смысла, если в ней нет тебя. Поэтому если придётся… если мне придётся остаться в этой клетке, до конца своих дней носить этот колпак с бубенцами и играть шута в этой позолоченной тюрьме только ради того, чтобы быть рядом с тобой… значит, так тому и быть. Я с радостью вынесу всё это, лишь бы быть

Я мягко, словно читаю молитву, прижимаюсь губами к шёлку на её животе.

— Моя королева.

Долгое время она ничего не отвечает. Лишь смотрит на меня сверху вниз, обхватив ладонями моё лицо. Слёзы свободно текут по её щекам. И в её тёмных глазах я вижу, как что-то наконец ломается. Будто открывается последняя запертая дверь. Будто рушится последняя стена, которую она всё это время возводила между нами.

— Не говори таких вещей, — едва слышно шепчет она. — Там, откуда я родом, клятвы не дают легкомысленно.

— Скажи мне, какой богине я должен принести эту клятву, и я поклянусь ей прямо сейчас.

Я поворачиваю голову и прижимаюсь губами к её ладони.

Тогда она опускается рядом со мной, становясь на колени, пока наши лица не оказываются на одном уровне. Её руки обвивают мою шею. Она держится за меня так, будто мира за пределами этой пыльной библиотеки не существует.

— Просто доверься мне, Рен, — выдыхает она прямо у моих губ. — И клянусь тебе Морришан, Нитерой и всеми тёмными богинями моей крови… всё закончится совсем не так плохо, как ты думаешь.

Я не знаю, как принцесса и шут могут выйти из такой истории вместе.

Живыми.

Но я ей верю.

Боги…

Я доверяю ей всего себя.

— Три дня, — шепчу я в ответ. — Через три дня… и потом, что бы ни случилось… приходи ко мне. Приходи сюда. Каждый день. В одно и то же время. Я буду ждать тебя.

Она кивает, прижимаясь ко мне. И я целую её. Медленно. Глубоко. Мучительно.

И изо всех сил стараюсь не думать о том, что всего через три дня мне придётся стоять среди толпы и смотреть, как она выходит замуж за чудовище.

Понимая, что я ничего не смогу сделать, чтобы это остановить.

Даже если это меня убьёт.

Особенно если это меня убьёт.

Глава 15

Реник

Собор утопает в тёмно-алом цвете.

Не в мягком, девственно-белом цвете любой другой королевской свадьбы, о которой мне доводилось слышать. В тёмно-алом. Цвете Алдрика. В цвете, в который он облачил свою невесту на пиру. Цвете знамён. Роз. Длинного ковра, тянущегося через весь неф к алтарю, где он стоит и ждёт, точно волк, готовый оскалить клыки.

Весь двор собрался на скамьях, благоухающий духами, сверкающий драгоценностями и гудящий от предвкушения этого зрелища.

Я стою в самом конце, там, где и место шуту, прижавшись к каменной колонне в своём пёстром наряде с колпаком, на котором висят мёртвые бубенцы. Я сам сделал их безмолвными. Сегодня утром дрожащими руками обмотал каждый полосками ткани.

Потому что не смог бы вынести их звон в тот момент, когда единственную женщину, которую я когда-либо любил, ведут на убой у меня на глазах.

Раздаются звуки органа.

И в конце прохода появляется она.

Преисподняя…

Она тоже одета в тёмно-алый. Платье цвета свежей крови. Корсаж низко вырезан и туго затянут шнуровкой, словно сковывает её.

Тёмные волосы уложены под короной. Не той маленькой серебряной, что она носит у себя в покоях. Эта тяжёлая. Золотая. Усыпанная рубинами, похожими на кровоточащие раны на её бледной шее.

Она — самое прекрасное, что я когда-либо видел. И самое ужасное.

Потому что идёт по этому проходу, словно женщина, которую ведут на виселицу. Спина прямая. Подбородок высоко поднят. Вместо лица безупречная фарфоровая маска спокойствия.

Но я знаю её.

Неделями я учился понимать язык её тела. И вижу то, чего не способен увидеть никто другой в этом соборе. За этим спокойствием она кричит.

Она не ищет меня взглядом. И я не знаю, что причиняет боль сильнее — это или если бы она всё-таки посмотрела. Я заставляю своё лицо оставаться таким же неподвижным. Потому что знаю: стоит нашим взглядам встретиться, и я рассыплюсь на части.

И тогда уже невозможно будет скрыть ни своё горе. Ни разбитое сердце.

Как всегда собранная, она смотрит только вперёд. На алтарь. На Алдрика. На будущее, в которое её продали.

Но один раз. Всего один. Когда она проходит мимо колонны, возле которой стою я, её взгляд едва заметно отклоняется. Лишь на мгновение. Тёмные глаза встречаются с моими. И этого единственного украденного взгляда достаточно, чтобы я окончательно сломался.

Она сразу же отворачивается, прежде чем моя мука успевает отразиться в ней. Но я всё равно вижу её. Девушку за этой короной. Ту, что смеялась над шутом, растянувшимся у её ног. Ту, которой я под луной положил сахар на язык. Ту, что стояла со мной на коленях на полу библиотеки покойной королевы и позволила мне поклоняться себе, словно богине.

Она проходит мимо.

А я остаюсь, так крепко вцепившись в колонну, что начинают болеть пальцы. Словно сердце медленно, удар за ударом, вырывают у меня из груди.

Эта церемония могла бы стать пыткой, придуманной в одном из нижних кругов Ада.

Священник монотонно читает молитвы. Я стою в самом конце собора и заставляю себя смотреть. Потому что отвернуться сейчас означало бы проявить трусость, которой я не могу себе позволить.

Алдрик произносит брачные клятвы ровным, звучным голосом. И весь двор зачарован своим королём. Тем, какой он красивый. Благородный. Великодушный. Ведь снизошёл до бедной принцессы из разорённого королевства. Каждое слово, слетающее с его губ, — ложь, облачённая в багровый шёлк. И каждое из них вонзается в меня, как лезвие.

«Быть рядом и хранить…»

И я вспоминаю его руки на её запястьях. Лиловые синяки, которые он оставил.

«Любить и защищать…»

Я вспоминаю следы его зубов на её груди. Раны, которые он оставил на её коже.

«Пока смерть не разлучит нас…»

И в моей ладони снова возникает тяжесть стеклянного осколка. Его острый край, впивающийся в кожу. То, насколько близко я был.

Когда приходит очередь Серы произносить свои клятвы, я едва не ухожу. Не зная, хватит ли мне сил услышать, как она клянётся ему…

Всего через несколько дней после того, как я поклялся ей.

Но когда она начинает говорить, её голос звучит спокойно. Он удерживает меня на месте. Тихий. Осторожный. Каждое слово взвешено. Тот самый голос, который я полюбил. Произносящий слова, за которые я отдал бы жизнь, лишь бы однажды услышать их обращёнными ко мне.

Но она произносит их для него. Отдаёт ему своё тело. Свою душу. Она говорит их чётко, без единой дрожи в голосе.

Идеальная невеста.

И только я замечаю, как её пальцы, сжавшие его ладонь, побелели от напряжения.

Когда священник объявляет

Сердце с такой силой ударяется о рёбра, что я уже не в состоянии скрыть свою боль. Её лицо расплывается перед глазами. Слёзы подступают так быстро, что застилают взгляд. Её губы слегка приоткрываются. По щеке скатывается слеза. А потом Алдрик притягивает её к себе.

Накрывает её губы долгим, неторопливым поцелуем, предъявляя на неё свои права, и по моим венам проносится лавина боли и ярости.

Я покидаю собор ещё до окончания церемонии, а за моей спиной уже раздаются бурные аплодисменты всего двора.

Орган набирает силу. И всё заканчивается. Но для меня эта пытка только начинается.

Покидая собор быстрым шагом, я всё ещё чувствую на губах её вкус. Память о ней.

«Позволь мне подарить тебе хоть что-то, что не принадлежит ему».

Я снова и снова цепляюсь за эти слова, пытаясь пережить ярость, горе и собственное бессилие, пока наконец не оказываюсь вдали от ликующего двора.

Теперь она королева Крейвенхолта. В глазах богов и людей она принадлежит ему.

А я всё тот же шут в самом конце зала. С нелепыми бубенцами. И сердцем, изодранным до крови. Тот самый, кто поклялся на могиле своей сестры, что не станет вмешиваться.

К началу свадебного пира я превращаюсь в сгусток ненависти к себе и ко всему вокруг. Мне казалось, хуже, чем смотреть, как она отдаёт себя ему, уже ничего быть не может. Но Алдрик — создание, живущее своими пороками. И главная из них — жестокость.

Сегодня вечером он одинаково пьян и от вина, и от собственного торжества. Большой зал сияет светом тысячи свечей. Двор объедается, празднуя свадьбу.

Во главе высокого стола сидит Алдрик, а по правую руку от него новая королева. Серавин в платье цвета свежей крови. Бледная, словно призрак. С улыбкой, будто вырезанной на лице. Хрупкой. Неживой.

Время от времени он наклоняется к ней, что-то шепчет ей на ухо. Я вижу, как она терпит. Как молча кивает. Как поднимает кубок всякий раз, когда он велит произнести очередной тост.

А среди всего этого праздника мне приказывают выступать. Разумеется. Это единственное, для чего я существую. Моё предназначение. Единственная причина, по которой мне вообще позволено находиться в этом зале.

И сегодня, когда невеста стала его женой, а соперник сломлен, Алдрик решает вонзить нож ещё глубже.

— Шут! — гремит он примерно в середине пира. Лицо раскраснелось от вина.

И я ненавижу его ещё сильнее за то, что он использует прозвище, которым меня называла Сера.

— Иди сюда. Развлеки своего короля… и свою королеву.

Это мой долг. Я не могу отказать своему королю. Я дал клятву не вмешиваться. Играть свою роль.

Довериться своей принцессе…

Теперь уже своей королеве.

Поэтому я кланяюсь. Кривляюсь. Весь двор смеётся. И громче всех смеётся Алдрик.

— Танцуй.

Я танцую. Плохо. Так же плохо, как когда-то танцевал лишь ради Камми. Только теперь передо мной не она, а полный драгоценностей зал стервятников. И человек, который оставил синяки на теле женщины, которую я люблю.

Они заходятся от смеха. Пусть.

На его лице появляется жестокая, коварная улыбка. А затем звучит новый приказ.

— А теперь… проси.

Холодные голубые глаза впиваются в меня.

— На колени, шут. Проси свою королеву бросить тебе хоть кусок со своего блюда.

Зал взрывается хохотом. Я смотрю на неё. Лицо Серавин становится неподвижным. Её тёмные глаза встречаются с моими. В них вспыхивает что-то… Ужас. Ярость. Мольба не позволить ему сделать это со мной.

Но я вижу и другое.

Я понимаю, чего он добивается.

Он не просто унижает меня. Он наказывает её.

Заставляет смотреть, как человек, сумевший заставить её улыбнуться, превращается в жалкую дворнягу, выпрашивающую подачку.

Он возвращает меня на моё место. Напоминает ей, насколько низко я стою по сравнению с ней. Он хочет, чтобы она увидела меня униженным. Хочет раздавить всё то, что, как он подозревает, существует между нами. Втоптать это в каменный пол.

Поэтому я опускаюсь на колени. Ползу к высокому столу на четвереньках. Бубенцы громко звенят. Я поднимаю глаза на Серавин, вкладывая в этот взгляд всё своё сердце.

Пусть двор смеётся до изнеможения. Мне всё равно. Я бы прополз через каждый дворец каждого королевства. По грёбаному ложу из терновника.

Лишь бы быть рядом с ней.

Моя гордость — слишком малая цена.

И я заплатил бы её тысячу раз, если бы это избавило её хотя бы от одного мгновения его мерзкого внимания.

— Прошу, Ваше Величество, — говорю я, нарочно делая голос лёгким, жалобным, шутовским, чтобы зал продолжал смеяться. — Не найдётся ли для голодного шута хоть крошки?

Её руки дрожат, когда она берёт со своей тарелки маленький кусочек хлеба.

Я вижу, как дрожат её пальцы, когда она наклоняется, чтобы протянуть его мне.

На одно короткое мгновение мы оказываемся так близко, что я снова чувствую аромат сада, исходящий от её кожи сквозь тяжёлый запах духов, которыми её облили.

— Прости меня, — едва слышно выдыхает она так тихо, что услышать могу только я. — Прости меня, Рен.

— Я не против, — тихо отвечаю я, забирая хлеб из её дрожащих пальцев и не отводя взгляда от её глаз. — Я всегда буду служить тому, что принадлежит мне. Даже если ради этого придётся ползать на коленях, моя королева.

Её дыхание сбивается.

— Моя, — повторяю я ещё тише, почти как молитву.

И в этот миг ладонь Алдрика ложится ей на плечо. Длинные пальцы смыкаются на её шее. Мгновение рушится. Он притягивает её к себе и впивается в её губы поцелуем, заставляя меня смотреть на это, а шум крови в ушах заглушает ликующие крики всего двора.

Я поднимаюсь на ноги. Выплёвываю хлеб, зажатый между зубами. Раскалённое лезвие ярости вспарывает меня изнутри. Чем дольше длится эта ночь, тем туже сворачивается страх где-то глубоко под рёбрами.

С каждой минутой я всё отчётливее понимаю, что ждёт нас после этого пира.

Я знаю, что когда свечи догорят, а вино закончится, король поднимется со своего места, возьмёт новую королеву за руку и уведёт её из этого зала в спальню.

Чтобы завершить их брак.

И где-то глубоко внутри я знаю, что он сделает с Серой в той комнате.

В той постели.

Я запускаю руку в волосы.

Провожу ладонью по лицу.

Я схожу с ума, отсчитывая последние минуты, не в силах избавиться от мерзких картин,

Перед глазами вновь всплывает Алдрик в военном зале. То, как он унижал ту женщину, стоявшую перед ним на коленях. И мысль о том, что совсем скоро он сделает с Серой всё то же самое… Я пытаюсь прогнать эти образы. Но они снова возвращаются.

И вместе с ними где-то внизу живота вспыхивает непрошеный жар, рождая болезненную тяжесть в паху. И как бы я ни был себе отвратителен, я не могу подавить этот постыдный отклик собственного тела. Будто внутри меня разгорелся какой-то тёмный, извращённый огонь, который невозможно погасить. Эти мучительные мысли словно живое существо, раздирающее когтями грудную клетку изнутри.

Я стою на краю зала и смотрю, как свечи одна за другой догорают. Как ночь утекает сквозь пальцы, точно песок.

Боги…

Как мне это остановить?

Все семь грёбаных кругов преисподней…

Я дал ей слово. Поклялся ей…

И всё же…

Я вижу, как ладонь Алдрика медленно скользит выше по её бедру под столом. Вижу, как он наклоняется к её уху. Вижу, как задерживает поцелуй у её виска. Как его пальцы впиваются ей в ногу. По-хозяйски. По-собственнически. Так мужчина касается того, что уже считает своим.

И клятва, которую я дал ей в библиотеке, вновь поднимается из глубины памяти, отдавая во рту привкусом пепла.

«Если Алдрик возьмёт тебя силой, не существует такой силы ни в одном из миров, которая сможет меня остановить».

Какая разница — силой или по закону, который считает это его правом?

Она стерпит это. Так же, как терпит всё остальное. Молча. Неподвижно.

А я буду сидеть в своих покоях, всего в двух коридорах отсюда, сходя с ума от осознания…

Свечи на столах наконец гаснут. Вместе с ними заканчивается и моё терпение.

Боги…

Я больше не могу здесь находиться.

Пир давно превратился в пьяный хаос. Лорды валятся лицом на столы. Женщины босиком танцуют среди разлитого вина. Менестрели продолжают играть для двора, который уже слишком пьян, чтобы их слышать.

Никто не следит за тенями у стен. И вдруг… Там. Сквозь толпу. Я вижу, как она поднимается. Серавин извиняется перед сидящими за высоким столом. Что-то тихо говорит Алдрику. Лёгким жестом показывает в сторону коридора, выкраивая для себя несколько минут свободы.

Он лишь лениво машет рукой. Слишком увлечён вином, чтобы идти за ней.

Она спускается с возвышения и идёт вдоль стены зала.

Её платье постепенно растворяется в тенях.

Я не принимаю решения идти за ней. Моё тело движется само. Так же, как тогда направилось к реке. Так же, как потянулось к ней в тот самый миг, когда она впервые улыбнулась мне в тронном зале. Скрытый полумраком, я жду в темноте коридора, пока она не появляется рядом.

И тогда перехватываю её за запястье. Она вздрагивает от неожиданности, и сожаление тут же пронзает меня.

Я быстро обнимаю её за талию…

И утягиваю из света. В темноту.

Глава 16

Серавин

У меня перехватывает дыхание, когда Рен увлекает меня в коридор.

— Богиня, Рен… что ты творишь?

Он прижимает палец к моим губам, а затем утягивает меня глубже в тени, через полуприкрытую дверь в маленькую тёмную комнату рядом с Большим залом. Какое-то забытое помещение, холодное и безмолвное. Рёв пиршества за закрывающейся дверью превращается в приглушённый гул.

И вот мы остаемся одни. Моя спина прижата к каменной стене. Его тело совсем близко. Темнота поглощает нас целиком. И только наше тяжёлое дыхание нарушает тишину.

— Рен, — шепчу я, широко распахивая глаза, блестящие в полумраке. — Если он нас найдет…

— Не думай о нём. Не сейчас.

Его голос надломлен. Ладони обхватывают моё лицо.

И чувство вины поднимается к горлу, душа меня.

Богиня…

Через что я заставила его пройти.

Он был вынужден смотреть, как я выхожу замуж за Алдрика. Смотреть на праздник, где с ним обращались хуже любого животного. Я довела его до этого состояния.

И если нас обнаружат…

И всё же, эгоистично, больше всего на свете я хочу сейчас быть именно здесь. В его объятиях.

Я судорожно сглатываю, и движение моего горла ощущается под его ладонью.

— Милость Морришан… Я держалась, — говорю я, и голос предательски ломается. — Правда держалась. Но теперь… рядом с тобой… как я смогу вернуться к нему?

И тогда он целует меня.

Отчаянно. Лихорадочно. Одним жадным поцелуем крадёт мои слова и заставляет замолчать мой страх. Он словно забирает мою боль себе. И я чувствую, как через его губы в меня переливается всё его желание.

Он слегка отстраняется.

Дышит тяжело.

— Я не могу позволить, чтобы первым был он, — произносит он, обжигая мои распухшие от поцелуя губы. — Не он, Сера.

Его большой палец медленно проводит по моей дрожащей нижней губе.

— Я не могу просто стоять в том зале и позволить ему увести тебя в постель.

Из моего горла вырывается тихий, болезненный звук. Я хватаюсь за ткань его шутовского костюма. Сама не понимая, пытаюсь ли оттолкнуть его… Или притянуть ещё ближе.

— Я не могу, — шепчет он, опуская лоб к моему. — Думал, что смогу. Боги… я ведь поклялся тебе. Но я не могу перестать представлять его руки на тебе.

Каждое слово даётся ему с трудом. Низкое. Надорванное. Будто он выплёвывает их вместе с собственной кровью.

— Чёрт… всё, что он будет делать с тобой в той постели. Как причинит тебе боль. Как возьмёт тебя…

Он обрывает себя.

С силой сжимает челюсть.

— Всё должно быть иначе. В первый раз с тобой должны обращаться бережно. С любовью. А он не способен ни на то, ни на другое.

Эта правда тяжёлым камнем падает мне в грудь. Потому что я знаю — он прав. Я видела, что Алдрик делает с женщинами. Подсматривала через приоткрытую дверь. Чувствовала его зубы на своей коже. Его пальцы, оставляющие синяки на моих запястьях. И это была лишь малая часть того, на что он способен.

Сегодня ночью…

Я стану его добычей.

Я осторожно касаюсь ладонью лица Рена, пытаясь хоть немного облегчить его муку.

— У меня есть средство, — шепчу я. — Тебе не нужно бояться за меня. У меня есть сонное зелье.

Он замирает.

Светлый и тёмный глаза вопросительно смотрят на меня.

— Изольда приготовила его. Для сегодняшней ночи.

Мои ладони медленно разглаживают ткань его шутовского костюма, будто я пытаюсь успокоить нас обоих.

— Оно притупляет чувства. Замедляет разум. Когда я его выпью… когда он…

Горло болезненно сжимается.

— Когда это случится… я не буду до

Я стараюсь говорить как можно мягче.

— Обещаю… со мной всё будет хорошо. Это не тот груз, который ты должен нести, Рен. У меня есть способ пережить это. Просто доверься мне.

Он немного отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.

Даже в полумраке я вижу, как страдание исказило его лицо. Как блестят от слёз ресницы.

— Значит, вот так ты собираешься пережить его? — глухо произносит он. — Опустошить собственный разум… позволить ему делать с твоим телом всё, что он захочет, пока ты…

Он резко качает головой. Слишком резко. Слишком отчаянно.

— Это не милосердие, Сера. Это смерть. Милосердие не должно требовать, чтобы человек покидал собственное тело ради того, чтобы выжить.

Я моргаю.

— Это единственный выход, — тихо отвечаю я.

Его ладони крепче сжимают моё лицо.

Что-то меняется в его глазах. Боль никуда не исчезла. Но теперь под ней горит что-то другое. Свирепое. Непоколебимое.

Решимость.

От силы этого взгляда у меня перехватывает дыхание.

— Нет, — хрипло говорит он. — Не единственный. Позволь мне помочь тебе.

— Но как? Ты ничего не можешь сделать.

В его глазах вспыхивает огонь.

— Позволь мне подготовить твоё тело к нему.

Эти слова выбивают весь воздух из моих лёгких.

Большой палец медленно проводит по моей дрожащей нижней губе. Медленно, почти благоговейно. Его голос становится хриплым, полным боли.

— Боги свидетели, больше всего на свете я хочу прямо сейчас унести тебя из этого дворца и никогда не оглядываться. Но я не могу. Не сегодня. Зато могу сделать другое. Я могу позаботиться о том, чтобы он не разорвал тебя на части. Могу подготовить твоё тело к нему, чтобы, когда он… — голос предательски ломается, — тебе было не так больно. Чтобы твой первый раз не состоял только из боли.

Жар мгновенно разливается по моему лицу, груди, опускается тяжёлой волной в низ живота.

— Но кровь всё равно должна быть, — тихо говорю я, сгорая от смущения. — На простынях. Иначе он поймёт. Он будет искать доказательство того, что я не отдала себя кому-то другому.

На его скулах заходили желваки.

— Я не собираюсь отнимать это у тебя, — говорит он, и я чувствую, какая борьба идёт внутри него, как желание и ненависть переплелись воедино. — Как бы ни убивала меня мысль, что первым окажется он… я оставлю тебя нетронутой, Сера.

Его ладонь соскальзывает с моего лица, проходит по шее, по багряному шёлку платья и замирает на моём бедре.

— В этом ты должна мне довериться. Позволь сделать так, чтобы твоё тело захотело этого прежде, чем он коснётся тебя. Позволь мне стать тем, кто пробудит в тебе желание, чтобы боль притупилась, чтобы твоё тело было готово принять его… И чтобы, когда он прикоснётся к тебе, твоя кожа помнила моё прикосновение.

У меня перехватывает дыхание.

Я должна отказаться. Но я уже слишком многого от него потребовала. Он уже доверил мне всего себя. Теперь моя очередь довериться ему.

— Это безумие, — шепчу я.

Это даже больше, чем безрассудство. За такую измену мужчине отрубают голову. Но его глаза не отрываются от моих. Тёмные. Умоляющие. И абсолютно уверенные.

Я думаю о сонном зелье, спрятанном за корсажем, которое выпью, когда Алдрик придёт за мной. Думаю о том, что гораздо сильнее хочу остаться в собственном теле… хотя бы эти последние мгновения, пока ночь ещё не поглотила меня.

Клинок не плачет.

Но клинок сам выбирает, что унести с собой во тьму.

— Да, — едва слышно отвечаю я.

Он шумно выдыхает, словно наконец получил право снова дышать.

— Сделай так, чтобы моё тело запомнило тебя.

И тогда он снова целует меня. На этот раз медленно. Мучительно медленно. Будто впереди у нас целая жизнь, а не несколько украденных минут. Его губы ласкают мои с такой нежностью, что глаза начинает щипать от слёз.

Ладонь, лежащая на моём бедре, медленно собирает шёлк свадебного платья, сантиметр за сантиметром приподнимая его всё выше.

Кончики пальцев едва касаются обнажённой кожи бедра над чулком.

Он слегка отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.

Его ладонь замирает у края моей юбки.

Взгляд удерживает мой.

Каждая линия его тела натянута до предела, словно струна.

Палец медленно проводит по внутренней стороне бедра, и из глубины его груди вырывается глухой звук.

Он поднимает шёлк ещё выше, собирая ткань у моей талии, открывая меня прохладному воздуху тёмной комнаты.

Его ладонь медленно скользит вверх с такой бережностью, что по моему телу пробегает дрожь.

— Скажи, если захочешь, чтобы я остановился, — шепчет он у самой моей челюсти. — Одно слово и я остановлюсь.

— Не останавливайся, — выдыхаю я.

Его пальцы находят край моего белья, и от одного этого движения дыхание покидает мои лёгкие.

И, милостью Морришан…

Когда он касается меня… Когда шероховатые кончики его пальцев ощущают уже собравшееся там тепло… Мы оба замираем. Он опускает лоб мне на плечо. Всё его тело содрогается. Из груди вырывается наполовину стон, наполовину сдавленный всхлип.

— Боги… Сера, — хрипло произносит он, тяжело сглатывая. — Ты так готова для меня, принцесса.

Это обращение срывается с его губ почти благоговейным шёпотом.

И что-то болезненно сжимается у меня в груди.

— Я всегда буду твоей принцессой, — отвечаю я, понимая, что хочу бесконечно слышать, как он произносит это слово именно так.

Его пальцы начинают медленно двигаться, и по моему телу рассыпаются горячие искры.

— Моя, — шепчет он.

Его прикосновения остаются медленными и осторожными, будто он запоминает меня. Шершавые подушечки пальцев находят самую чувствительную точку, и мои бёдра сами тянутся навстречу этому ощущению.

С губ срывается тихий, надломленный звук. Я поспешно прижимаю тыльную сторону ладони ко рту, пытаясь заглушить его. Рен покрывает поцелуями мою шею. Челюсть. Уголок губ. Шепчет прямо в кожу:

— Вот так… Позволь мне слышать тебя. Позволь чувствовать тебя.

Он мягко заставляет меня опустить руку, не прекращая своих прикосновений ни на мгновение.

Они становятся увереннее. Настойчивее. Спина сама выгибается дугой. Удовольствие поднимается во мне медленной раскалённой волной.

Я шире развожу ноги, невольно поощряя его ускорить движения.

— Ещё… — срывается с моих губ.

И, простонав где-то глубоко в груди, он исполняет мою просьбу.

Его палец медленно входит в меня. Осторожно. Бережно. Я непроизвольно напрягаюсь от незнакомого ощущения. Он мгновенно замирает. Прижимается губами к моему виску.

Пока большой палец продолжает ласково гладить меня, всё напряжение постепенно тает, и тело само раскрывается ему навстречу.

Только тогда

Его рваное дыхание касается моих волос.

— Чёрт… вот так, любимая, — шепчет он таким надломленным голосом, что мне уже всё равно, что он называет меня тем же словом, что и Алдрик. — Позволь мне почувствовать, как хорошо твоё тело принимает меня.

Он внезапно выходит из меня, и ощущение его прикосновения исчезает.

Я распахиваю глаза и вижу, как он подносит блестящий от меня палец к губам. Его взгляд затуманен желанием. Он тихо стонет, срываясь на грубое ругательство, прежде чем снова медленно войти в меня.

Теперь уже двумя пальцами. Осторожно раскрывая меня.

Мои пальцы впиваются ему в плечи.

— О богиня…

К двум пальцам присоединяется третий.

Я впиваюсь зубами ему в плечо, пытаясь заглушить собственный вскрик.

— Больно?..

Я качаю головой. Мои бёдра сами начинают двигаться ему навстречу. Из горла вырываются звуки, которых я никогда прежде от себя не слышала.

— Боги… эти звуки… — почти рычит Рен у самого моего уха. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.

Я цепляюсь за него.

Мои бёдра двигаются навстречу его руке, принимая его, подстраиваясь под размеренные толчки его пальцев.

И вся его внутренняя борьба ощущается в каждом прикосновении.

Любовь — в той нежности, с которой движутся его пальцы.

Ненависть — в дрожи его рук.

И мучительная боль от осознания, что сейчас он готовит меня для другого мужчины, пока моё тело распадается на части именно для него.

— Я хочу, чтобы ты кончила, — выдыхает он, всё выше поднимая меня к краю. — Мне нужно почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня, принцесса. Позволь мне почувствовать, как ты принимаешь меня…

— Рен…

Волна поднимается. Острая. Ослепительная. Невыносимая.

Моя голова запрокидывается назад, и его пальцы входят глубже, касаясь той самой точки, от которой я окончательно теряю себя.

С его губ срывается ещё одно беспощадное ругательство.

Он накрывает мои губы своими, заглушая каждый звук, пока его пальцы продолжают безжалостно вести меня к самому краю.

— Вот так… моя девочка. Ты такая умница. Чёрт… какая же ты красивая. Кончи для меня, Сера.

Крик вырывается из моего горла за мгновение до того, как наслаждение накрывает меня. Я рассыпаюсь у него на пальцах, произнося его имя прямо ему в губы.

Поцелуй заглушает мой стон.

Его зубы легко задевают мою нижнюю губу, пока всё моё тело содрогается от волны за волной. Мои пальцы судорожно сжимают ткань его шутовского костюма. Он крепче прижимает меня к себе, обхватывая рукой за талию, чтобы я не упала.

Его поцелуй становится мягче.

Пальцы постепенно замедляются, позволяя последним судорогам удовольствия пройти сквозь моё тело, пока я почти без сил не оседаю на стену.

Когда я наконец открываю глаза, он смотрит на меня так, что у меня снова сжимается сердце.

Челюсти напряжены. Мышцы натянуты до предела. А на его лице застыло что-то болезненно открытое. Нежное. Разрушительное. Будто, увидев, как я растворилась в нём, он сам оказался разломан надвое и впервые увидел собственное сердце, всё ещё бьющееся среди этих обломков.

Его палец всё ещё глубоко внутри меня. Он медленно проводит им, и мои бёдра снова невольно подаются вперёд. По телу прокатываются новые отголоски наслаждения.

Рен бережно, но твёрдо обхватывает ладонью мой подбородок, заставляя смотреть только на него, пока продолжает ласкать меня, вновь разжигая жар глубоко внутри.

— Такая мокрая… — произносит он хрипло. — И всё ещё умоляешь, чтобы тебя трахнули… Чёрт…

Из его груди вырывается глухое рычание. Он продолжает ласкать меня, пока я снова не начинаю дрожать всем телом. С моих губ срывается тихий стон.

Он ускоряет движения, ещё немного…

Ещё…

Подводя меня ко второму краю.

И вдруг…

Убирает пальцы.

Его голова опускается между нами.

Дыхание рваное.

— Теперь ты готова, — тихо говорит он.

Я тяжело сглатываю ком в горле. Моё тело всё ещё звенит от неудовлетворённого желания. Бёдра сами продолжают искать его прикосновения. Он оставляет меня желать большего.

Нуждаться…

Именно в нём.

Я осторожно провожу пальцами по его волосам, заставляя его снова поднять на меня взгляд. Затем медленно и нежно целую его. Оставляя всё своё желание ему. Давая понять, что хочу только его.

— Он тебя недостоин, — шепчет Рен, дрожащими руками расправляя складки моего алого платья.

Он прижимается своим лбом к моему.

Его дыхание дрожит.

Горло болезненно сжимается.

— Как я теперь смогу пойти к нему? — шепчу я.

Он снова берёт моё лицо в ладони, большими пальцами ласково проводя по щекам.

— Всё это вообще не должно было случиться. Но если ты сейчас не выйдешь за эту дверь… я уже не смогу тебя отпустить, Сера.

Он отпускает меня. Делает шаг назад. Пустота между нами мгновенно сменяет тепло его тела, и мне становится холодно.

— Иди к нему, — говорит Рен.

Из моей груди вырывается всхлип.

— Пожалуйста…

Он опускает голову ещё ниже. Голос становится тихим. Твёрдым. Я отталкиваюсь от стены. Мои руки сами находят его запястья. На одно бесконечно долгое мгновение мне кажется, что сейчас он меня остановит… Но затем я отворачиваюсь. Открываю дверь.

— Найди меня в темноте, — шепчу я. — Когда всё закончится. Пообещай, что будешь там.

Повисает долгая тишина.

Потом он отвечает:

— Каждый день. В одно и то же время. Я буду ждать тебя… пока сами боги не утащат меня отсюда.

Тогда я целую его. В последний раз. Отчаянно прижимаясь губами к его губам, ощущая вкус соли и горечь всего того, чего нам никогда не позволят иметь.

А потом заставляю себя сделать самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать. Я отпускаю его. Расправляю платье. Поправляю рубиновую корону. Снова надеваю на лицо безупречную фарфоровую маску, которую требует от меня эта ночь.

И возвращаюсь в зал.

Обратно в свет. В шум. В давку праздничного веселья по случаю брака, которого я никогда не хотела.

Я иду к своему мужу. К постели, где эта ночь попытается уничтожить меня.

Но ей этого не удастся.

Потому что моё тело навсегда запомнит руки, ласкавшие меня в темноте. И никакое зелье. Никакой король. Никакая жестокость ни в одном из миров уже не сможет отнять это у меня.

Глава 17

Серавин

Спальня утопает в чёрном и оттенках алого, завершая свадебную тему этой ночи цветом крови.

Моё платье. Розы в соборе. Вино, лившееся рекой во время празднества.

И теперь эта комната.

Брачное ложе укрыто тёмно-багровым шёлком, а под ним, словно затаив дыхание, ждут белые простыни.

Я стою у изножья кровати в ночной

Они набрасывают на меня халат, расчёсывают волосы. Изольда нарочно медлит, вынимая шпильки одну за другой. Будто, если делать это достаточно долго, дверь так и не откроется, а Алдрик никогда не войдёт.

Но я чувствую миг, когда он появляется.

Воздух в спальне становится тяжелее, наполняясь напряжением, которое окружает его.

— Оставьте нас, — приказывает он женщинам.

Изольда на мгновение встречается со мной взглядом и едва заметно, но твёрдо кивает, пытаясь придать мне сил.

Я отвечаю ей натянутой улыбкой и ещё крепче сжимаю в руках кубок с вином. Зелье, притупляющее чувства, уже подмешано в него.

Дверь с глухим щелчком закрывается.

Следом раздаются его тяжёлые, неторопливые шаги.

Я не оборачиваюсь.

Держу спину прямо.

— Моя прекрасная жена, — произносит Алдрик низким, хриплым голосом. Его слова расползаются по комнате, словно дым.

Я чувствую его тепло за своей спиной. Его ладони ложатся мне на плечи. Большие пальцы скользят под кружевные бретели. Его дыхание шевелит мои волосы. Запах ветивера и кардамона окутывает меня тяжёлым облаком.

— Я старался быть терпеливым, — шепчет он мне на ухо. — Ждал, пока ты сама отдашься мне. Но ты сильно усложнила мне задачу, Серавин.

Его ладони медленно скользят вниз по моим рукам, крепко сжимая их.

— Мой король…

— Алдрик.

Его пальцы сжимаются сильнее.

— Сегодня ночью я просто Алдрик. Сегодня нет двора. Нет слуг. Нет священника. Есть только мы… и момент, который давно должен был наступить.

Дрожащей рукой я подношу кубок к губам. На миг мелькает мысль предложить ему сделать глоток. Может быть, если он выпьет всё вино, будет лучше, если притупятся его чувства, а не мои.

Если он станет слишком пьян…

Слишком неуклюж…

Но его ладонь накрывает край кубка.

— Только не сегодня. Я хочу, чтобы ты почувствовала всё.

Он забирает кубок из моих рук и с нарочитой аккуратностью ставит его на стол.

По телу пробегает острая волна страха.

Потом он снимает с меня халат. Тот бесшумно падает на пол. Его ладонь ложится на моё бедро. Прохлада перстней ощущается даже сквозь шёлк, резко контрастируя с жаром его кожи. Его пальцы медленно поднимают ткань вверх. Сантиметр за сантиметром. Мучительно медленно. Одновременно другая рука стягивает бретель моей сорочки с плеча.

Я невольно вздрагиваю, когда его пальцы касаются моей кожи.

Моё тело одновременно реагирует и на грубую ласку его рук, и на прикосновение его губ к моей шее. Губы беззвучно приоткрываются.

Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь удержать под контролем хотя бы те чувства, которые ещё могу контролировать. Он убирает мои волосы в сторону. Его зубы скользят по чувствительному изгибу между шеей и плечом. Тем временем его пальцы продолжают подниматься по внутренней стороне моего бедра.

— Чёрт, Серавин… — рычит он, когда его пальцы ощущают влажную ткань между моих ног.

Он грубо касается меня сквозь неё, усиливая нажим, и от резких движений у меня перехватывает дыхание.

— Ты такая чертовски влажная. Я понял, что моя девочка из Тренмера распутница, ещё в тот миг, когда впервые тебя увидел…

— Алдрик… пожалуйста…

Слова срываются с губ дрожащим шёпотом.

Мой взгляд отчаянно цепляется за кубок, стоящий слишком далеко.

— Боги… как же мне нравится, когда ты умоляешь. Что со мной делает твой голос, когда ты произносишь моё имя…

Его зубы сильнее впиваются в мою кожу.

Язык медленно проходится по следам укусов.

— Ты ещё будешь стоять передо мной на коленях и умолять, любовь моя.

Я до боли сжимаю кулаки, пока его руки становятся всё более нетерпеливыми. Движения между моих ног ускоряются. Грубеют. Будто он окончательно потерял самообладание.

— А что случилось с твоим терпением? — с трудом выговариваю я.

Из его груди вырывается низкий стон. В следующую секунду раздаётся треск ткани. Прохладный воздух касается обнажившейся кожи между моих ног. Он одним движением разрывает моё бельё.

Я не успеваю даже осознать произошедшее, как он резко разворачивает меня за плечи лицом к себе.

Его светлые глаза пылают желанием. Серое кольцо вокруг радужки почти исчезло, поглощённое расширившимися зрачками. Он хватает мою руку и прижимает её к своему напряжённому телу, едва скрытому тканью брюк.

— Как ты сама можешь почувствовать, — хрипло говорит он, — моё терпение давно иссякло.

Я чувствую его. Твёрдый. Большой. Даже сквозь плотную ткань брюк.

По телу пробегает дрожь от одной только мысли о том, что он не станет осторожничать, когда войдёт в меня этим чудовищем.

Мои пальцы непроизвольно сжимаются вокруг него.

Медленная, жестокая улыбка касается его губ.

Он наклоняется к моему уху.

— Вот так, — шепчет он. — Умница. Моя хорошая девочка.

И на этом его терпение заканчивается.

Он хватает ночную сорочку за грудь и одним резким движением срывает её вниз, обнажая меня перед собой.

Его потемневший взгляд жадно скользит по моему телу.

Он одновременно шепчет слова восхищения и желания.

— Чёрт… какая же ты красивая. Моя собственная богиня Тренмера.

В следующее мгновение его губы уже на моей груди. Зубы царапают кожу. Легко прикусывают её. Язык обводит сосок. Я впиваюсь зубами в собственную губу, не позволяя себе издать ни звука.

С яростным стоном он резко притягивает меня к себе. Грудь к груди. Его рот жёстко накрывает мои губы. Поцелуй болезненный. Почти грубый. Его зубы цепляют мою губу. Я чувствую во рту привкус крови, смешавшийся с его вкусом.

Другая рука так сильно сжимает моё бедро, что наверняка оставит синяки.

Он приподнимает меня на носки.

Стоит мне судорожно вдохнуть, как он воспринимает это как приглашение. Его язык властно вторгается в мой рот.

Пальцы уже рвут шнуровку.

Все мои чувства одновременно оказываются под ударом.

Собрав последние силы, я отворачиваю лицо.

— Алдрик… пожалуйста… медленнее.

Он раздражённо мычит.

Затем резко разворачивает меня, прижимая одной рукой к себе.

— Похоже, ты пожалеешь, что попросила об этом, любовь моя. Я ведь могу растянуть это удовольствие на всю ночь.

Он толкает меня на кровать. Воздух вылетает из лёгких, когда я падаю на прохладный шёлк. Грудь касается скользкой ткани. Он возвышается надо мной сзади. Я успеваю увидеть, как он срывает через голову свободную тунику.

Потом его взгляд снова скользит по моему телу. Жадный. Собственнический.

И от него внутри всё невольно сжимается.

— Раздвинь ноги, — приказывает он. — Покажи мне то, что принадлежит мне.

Я смотрю только на изголовье кровати.

Лишь бы всё закончилось как можно быстрее.

Медленно раздвигаю бёдра.

Из его груди вырывается низкое рычание.

Я открыта перед ним. Он видит всё. Мои ягодицы. Влажность между ног. Каждый дюйм моего

— Чёрт… — выдыхает он тихо, почти зло. — Какая же ты красивая… моя порочная жена.

Его шероховатая ладонь ложится на мои ягодицы. Медленно гладит. Пальцы впиваются в плоть. Он широко разводит мои ягодицы, заставляя меня слышать собственное дыхание. Чувствовать, насколько я влажная. Я крепко зажмуриваюсь.

— Просто сделай это, — требую я.

Он замирает.

Потом его горячее тело снова накрывает моё.

Губы касаются моего уха.

— Определись уже, Серавин. — Его пальцы медленно скользят вниз, лаская меня между ног. — Сначала ты просишь меня быть медленнее. Потом хочешь, чтобы я взял тебя быстро. Так чего же ты хочешь, любовь моя?

Пока он говорит, его пальцы мучительно медленно продолжают ласкать меня, лишь слегка проникая внутрь.

— Сделай глубокий вдох, Серавин.

Я дрожащим вдохом наполняю лёгкие. И в этот момент он глубоко вводит в меня один палец. С его губ сыплются приглушённые ругательства. Он всё глубже двигается внутри меня.

Я отчаянно пытаюсь удержаться за воспоминание о прикосновениях Рена. О том, как моё тело отвечало именно ему…

Я резко втягиваю воздух, когда Алдрик добавляет второй палец. Потом третий. Растягивая меня. Он ставит колено на кровать, чтобы двигаться свободнее.

Я мёртвой хваткой вцепляюсь в простыни.

— Проклятье всех миров… как же это хорошо. Какая же ты будешь тесная вокруг моего члена, любовь моя. Даже не представляю, как мне быть осторожным. Боги… я растяну тебя так широко…

Ради собственного рассудка я убеждаю себя, что всему виной Рен. Что именно его прикосновения довели моё тело до такого состояния. Что именно они сделали меня такой.

Пусть руки Алдрика двигаются иначе. Увереннее. Опытнее. Заставляя моё тело предавать меня. Он вырывает из меня звуки, которые я уже не могу сдержать.

Стыд вспыхивает внутри, словно лесной пожар. Всё моё тело горит. Жаждет. Просит ещё.

Его довольный стон даёт понять, что он чувствует это. Чувствует, как я становлюсь ещё влажнее. Как сильнее сжимаюсь вокруг его пальцев. Я прячу лицо в багровом покрывале.

— Какая хорошая… грязная девочка, — хвалит он. — Такая мокрая… такая готовая для меня. Чёрт, Серавин… ты сведёшь меня в могилу.

И вдруг его пальцы исчезают. Внутри остаётся только пульсирующая пустота. Я слышу, как он спускает брюки. В следующее мгновение его тяжёлое тело снова ложится на меня. Головка его члена касается моего влажного входа. Он нетерпеливо проводит им между моих складок. От этого движения у меня перехватывает дыхание.

И вдруг…

Он замирает.

— Алдрик…

Где-то за балконными дверями в ночи раздаётся звук.

Я напряжённо прислушиваюсь. Оглядываюсь через плечо. Только лёгкие занавески колышутся на ветру. И вдруг раздаётся тяжёлый глухой удар.

Тело Алдрика безжизненно наваливается на меня. Я уже собираюсь закричать, но чья-то ладонь накрывает мне рот.

— Сера… это я. Тише.

Стоит мне услышать голос Рена, как облегчение накрывает меня с такой силой, что глаза наполняются слезами.

Он убирает руку. Я жадно хватаю ртом воздух. Осторожно сталкивает Алдрика в сторону, укладывая его на бок. Я поспешно переворачиваюсь к нему.

— Что ты здесь делаешь? — требую я, торопливо оглядывая его.

В руке он сжимает тяжёлый латунный подсвечник. Потом мой взгляд падает на неподвижно лежащего Алдрика.

— О богиня… что ты наделал?

Он запускает руку в растрёпанные волосы.

Вторая всё ещё до побелевших костяшек сжимает окровавленный подсвечник.

— Я услышал, как ты вскрикнула… и не смог… — Он обрывает себя, проводя ладонью по лицу. — Я ходил по коридору, сходил с ума. Услышал твой крик из королевской спальни. Представил, как Алдрик, пьяный от собственной жестокости, силой берёт тебя. Я понял, что мимо стражи мне не пройти. Поэтому вылез из окна своей комнаты на балюстраду… и по стене добрался до вашего балкона.

Его объяснение совсем меня не успокаивает.

Я смотрю на окровавленный подсвечник. Холодный, парализующий ужас накрывает меня. Государственная измена. Он только что ударил короля подсвечником по голове. Я быстро склоняюсь над Алдриком. Проверяю пульс. Дыхание.

— Он жив, — выдыхаю я с облегчением.

Рен выпускает подсвечник из рук. Тот с грохотом падает на каменный пол.

Он берёт моё лицо в свои тёплые ладони.

— Я дал тебе клятву, — говорит он тихо, почти мёртвым голосом. — Я сказал, что не существует такой силы ни в одном из миров, которая помешает мне покончить с ним, Сера.

Он тяжело сглатывает.

— Я всегда держу своё слово.

Я выдыхаю. Обнажённую кожу пробирает холод. Смерть нависает над нами обоими.

Я медленно поднимаюсь на колени на кровати.

Беру его ладони в свои.

— Рен, послушай меня.

Я заставляю его посмотреть мне в глаза.

— Сними брюки.

На его лице появляется потрясение.

— Сера…

В этом слове одновременно звучат предупреждение и молитва.

Он бросает взгляд на короля, распростёртого среди руин собственной брачной постели.

Потом снова смотрит на меня, будто пытаясь понять, не сошла ли я с ума.

Но видит только решимость.

— Если к утру на этих простынях не будет крови… если не останется доказательства, что Алдрик разделил ложе со своей женой и завершил брак… — медленно произношу я, тщательно выговаривая каждое слово, — униженный король не ограничится одной казнью. Он уничтожит каждого, кого я люблю.

Я вижу, как смысл моих слов постепенно доходит до него.

Осознание отражается на его лице. За ним же внутренняя борьба. Та самая борьба, что терзала его в тёмной комнате, когда ему пришлось отпустить меня.

— Сера… — потрясённо выдыхает он.

Сердце колотится так, будто вот-вот вырвется из груди, но голос остаётся ровным.

— Должно остаться доказательство, что я легла в эту постель девственницей, а покинула её женой. Иначе возникнут вопросы. Вопросы, после которых никто из нас не выживет.

Несмотря на внутреннюю борьбу, отражённую на его лице, я вижу, как в его глазах вспыхивает желание.

Я тянусь к завязкам его брюк, но он перехватывает мою руку.

— Ложись, — хрипло приказывает Рен. — Позволь мне самому.

Я сглатываю и медленно опускаюсь обратно на кровать, ощущая рядом безвольное тело Алдрика.

Сердце подпрыгивает к самому горлу.

— Подожди…

Я соскальзываю с кровати и хватаю со стола кубок.

— Сначала переверни его, — говорю я Рену. — Запрокинь ему голову.

Он колеблется лишь мгновение. Потом делает, как я сказала. По виску Алдрика струится кровь, окрашивая его светлые волосы.

Из его груди вырывается глухой стон.

Я осторожно подношу кубок к его губам и начинаю вливать вино с подмешанным зельем. Часть стекает по подбородку.

Но он машинально сглатывает, проглатывая большую часть напитка.

— Так я буду уверена, что он останется без сознания, — говорю я, осторожно поглаживая его по горлу, заставляя сглотнуть остатки. — И завтра почти ничего не

Когда всё заканчивается, Рен отпускает его. Тело Алдрика безвольно заваливается набок, на алый шёлк.

Пламя свечей становится всё слабее. Тишина комнаты сгущается вокруг нас. Полумрак укрывает нас от всего мира. Я поспешно отползаю к изголовью кровати. Моя ночная сорочка разорвана на плече. Грудь тяжело вздымается.

Несколько долгих мгновений мы просто смотрим друг на друга через это поле боя…

Через распростёртого между нами бесчувственного короля.

Рен забирается на кровать. Медленно сокращает расстояние между нами. Опускается передо мной на колени.

— Ты уверена? — спрашивает он так, будто требует ответа.

— Это всегда должен был быть ты.

Я вижу, как он замирает.

— Какая-то часть меня поняла это ещё в тот миг, когда ты растянулся на полу в тронном зале и заставил меня рассмеяться. С тех пор я хотела только одного… чтобы это был именно ты.

Он судорожно выдыхает.

Его ладони ложатся мне на талию.

— Скажи ещё раз, — почти умоляет он. — Скажи, что ты моя.

— Я твоя, Реник Эшборн.

И вся борьба исчезает с его лица. Её сменяет нечто куда более сокрушительное. Такая сильная, похожая на скорбь, нежность. Взгляд человека, которому наконец подарили единственное, о чём он никогда не смел даже молиться.

Его пальцы крепче сжимают мою талию. Он находит мои губы. И целует меня так… Будто наступает конец света. Потому что так оно и есть. По крайней мере, конец одного мира. Мира, в котором я принадлежала только Алдрику.

Он заканчивается здесь. В этой спальне, освещённой свечами. Рядом с поверженным королём. Под оглушительный стук наших сердец.

Рен осторожно укладывает меня на кровать. Он бережен так, как Алдрик никогда не смог бы.

Почти благоговеен. Медленный. Его окровавленные руки ласково изучают моё тело. За ними следуют губы, поклоняясь каждому обнажённому участку кожи.

Он шепчет мне слова любви. Надломленные. Полные боли. Обещает быть осторожным. Обещает, что мне будет хорошо.

И когда наконец устраивается между моих бёдер…

Когда смотрит на меня своими невероятными глазами — светлыми и тёмными одновременно, влажными, полными только мной…

Я напрягаюсь. Закрываю глаза.

Рен вдруг замирает.

Я резко распахиваю глаза.

Дыхание обрывается. Над Реном нависает ржавый клинок, прижатый к его горлу.

Алдрик.

Его рука крепко сжимает рукоять кинжала. Ледяные голубые глаза встречаются с моими. Дикие. Полные смертельной угрозы.

— Здравствуй, любовь моя.

Глава 18

Реник

На одно мучительно долгое мгновение наши взгляды с Серой встречаются. Я вижу, как её тёмные глаза сначала наполняются любовью… а затем широко распахиваются от ужаса.

Я замираю, почувствовав холодную сталь у своего горла.

Воздух застревает в лёгких.

— Алдрик… — сдавленный вздох Серы едва пробивается сквозь шум крови в ушах. — Пожалуйста…

Лезвие сильнее впивается в кожу.

Я осторожно сглатываю.

— Позволь ей уйти отсюда, — с трудом произношу я, голос предательски дрожит. — Отпусти её… и можешь забрать меня.

У моего затылка раздаётся тихий, насмешливый звук.

— Зачем, если сегодня ночью я намерен получить вас обоих? Не вижу смысла так бездарно растрачивать свадебную ночь.

Он рывком поднимает меня обратно на колени, прижимая мою спину к своей обнажённой груди.

Я чувствую жар его тела.

Сера отползает к резному столбику кровати, не сводя с нас глаз, словно пытается просчитать каждое движение дикого зверя.

Алдрик касается пальцами виска. Когда он отнимает руку, на подушечках остаётся кровь. Он с ленивым любопытством рассматривает её.

— Надо было бить точнее, — насмехается он. — Хотя… чего ещё ждать от шута?

Он делает паузу, смакуя каждое мгновение.

— Или ты вовсе не шут? Любопытно…

Он поднимает кинжал так, чтобы я мог его увидеть. Мой кинжал. Тот самый, который я принёс во дворец. Тот самый, который пытался пронести в тронный зал. Тот самый, которым мечтал пронзить жестокое, тщеславное сердце короля.

На моём горле остаётся тонкий порез. По груди медленно стекает струйка крови.

— Туповат, — задумчиво произносит Алдрик, проводя большим пальцем по лезвию. — Я хотел было выбросить его. Но ты ведь явился сюда без единой ценной вещи, шут. Решил, что, возможно, он хоть что-то для тебя значит. Поэтому оставил.

Перед глазами вспыхивает образ ангела Камми. Его фарфоровые крылья в руках торговца. Последнее, что осталось от неё… Обменянное на этот бесполезный кусок железа. Мои челюсти сжимаются до боли.

— Тупой… но всё ещё острый.

Он наклоняет клинок, позволяя пламени свечей скользнуть по металлу.

— Убить им вполне можно. Только смерть будет очень некрасивой. Много крови. Разорванная плоть…

— Чего ты хочешь? — спрашивает Сера.

Это не вопрос. Это требование. Алдрик укоризненно цокает языком.

— Ты слишком торопишься, любовь моя.

Его ледяные голубые глаза встречаются с её взглядом. Холодные. Расчётливые.

— Я могу сейчас закричать. Позвать стражу.

Он медленно просовывает руку под пояс моих брюк и развязывает тесёмку.

Желудок болезненно сводит.

Шершавые пальцы, унизительно возящиеся с моей одеждой…

— Или же ты, моя прекрасная неверная жена, подползёшь сюда… и возьмёшь нашего шута своим сладким лживым ротиком.

Вот чего он добивается.

Он хочет превратить эту спальню в собственную свадебную Ночь Повелителя Беспорядка.

— Не делай ничего, что он говорит, — произношу я, вновь обретая голос. — Он хочет лишь унизить тебя перед тем, как убить меня, Сера. Он жестокий ублюдок и…

Его ладонь смыкается на моей шее. Сильно. Сдавливая.

— Да-да, я настоящий дьявол, — шипит он мне в ухо. — Но разве не величайшее предательство делает человека чудовищем? Предательство, устроенное шутом… и моей драгоценной женой.

— Ты был чудовищем задолго до этого.

Алдрик тяжело вздыхает.

— Ты ранишь меня, шут. Скажи, кто из нас здесь более порочен? Король, которого обманули в собственную брачную ночь? Или двое самых доверенных ему людей, решившие сначала убить своего государя, а потом трахнуться в его супружеской постели?

— Никакого заговора не было, милорд… Алдрик, — вмешивается Сера, заставляя себя говорить спокойно.

— Вот как?

Его голос становится ледяным.

Большой палец медленно скользит по моей шее.

— Но последствия уже наступили. К концу недели все королевства будут обсуждать, как короля Крейвенхолта сделали рогоносцем и попытались убить прямо в его собственном ложе.

— История вовсе не обязана стать именно такой, — отвечает она, пытаясь его переубедить. — Шут просто беспокоился обо мне. Всё произошло само собой. Никто этого не планировал.

Уголок его губ изгибается.

— Ну, конечно. Тогда все прощены.

Он театрально разводит руками.

Сера не опускает взгляда.

Её лицо — непроницаемая маска.

Я тоже остаюсь неподвижным, выжидая хотя бы малейший шанс на спасение.

— И всё же, — продолжает Алдрик, — если я казню вас, получу лишь скандал… и лишусь королевы. А вместе

Бровь Серы едва заметно приподнимается.

— Значит, история может быть такой, какой ты захочешь.

— Такой, какой захочу…

Он замолкает.

В комнате повисает тяжёлая тишина.

— Раз уж именно ты принесла весь этот разврат в нашу спальню, — произносит Алдрик с нарочитым презрением, — тогда решать тебе, жена.

С театральным вздохом он отбрасывает кинжал. Тот со звоном ударяется о каменный пол и бесполезно скользит по плитам.

— Мы можем продолжить. Заставить самих богов разврата покраснеть…

Его хватка на моей шее становится крепче.

— …или предоставить всё судьбе. Выбор за тобой, но выбирай мудро.

Сера медленно качает головой.

— Алдрик… я отвечу за то, что сделала. Но не стану участвовать в этом… безумии. Накажи меня. Только меня.

Он смеётся.

— Месть? Нет, любовь моя. Мне не нужна месть.

Он улыбается.

— А вот наказание…

Он делает многозначительную паузу.

— Я ведь справедливый король. Думаю, мы сумеем договориться, каким оно должно быть.

Я вижу, как она тяжело сглатывает.

— Да, — почти беззвучно отвечает она.

— Хорошая девочка.

Алдрик стягивает мои брюки ещё ниже.

— Ты принцесса Тернового двора… вернее, была. Но всё равно остаёшься дочерью Тренмера. А значит, чувственные обряды и распутные традиции текут у тебя в крови. Разве не так? Разве не этого требует твоя богиня?

Сера молча вскидывает подбородок.

— Тогда сегодня мы почтим твою богиню, любовь моя.

Я чувствую, как по его телу проходит дрожь предвкушения.

— Иди сюда, жена.

Его голос становится приказом.

— Ползи.

В голове вспыхивает мысль броситься на него.

Он безоружен.

Ни один стражник. Ни один слуга во всём дворце ещё ничего не знает. Мои мышцы уже готовы рвануться вперёд.

Но едва заметное движение головы Серы… Безмолвная мольба в её распахнутых глазах… Мгновенно гасят во мне всякое сопротивление.

— Рен…

Одно-единственное слово. И в нём сказано всё. Поражение разбивает меня изнутри. Она отпускает столбик кровати. Медленно опускается на четвереньки. Её ночная сорочка почти полностью разорвана. Я смотрю, как она ползёт по кровати ко мне. И вдруг понимаю…

Это точное отражение меня самого на свадебном пире. Тогда я полз к ней, а теперь Алдрик заставляет ползти её. Унижает её точно так же. Она всё ближе. Пока наконец не оказывается настолько рядом, что её мягкое дыхание касается моей обнажённой кожи.

— Выпрямись, — приказывает Алдрик.

Она подчиняется. Опускается на колени. Огромные тёмные глаза. Тяжёлые ресницы. Алдрик протягивает руку и хватается за распущенный лиф её сорочки. Медленно распахивает его.

Моё дыхание сбивается при виде её полной, прекрасной груди. Большой палец Алдрика медленно скользит по одному из её розовых сосков, заставляя Серу резко втянуть воздух, и я чувствую это прикосновение у себя в паху. Член дёргается сам собой.

— Только посмотри на неё, — говорит Алдрик, наклоняясь к моему уху. — Она прекраснее любой богини Тренмера. И куда соблазнительнее. Разве тебе не хочется прикоснуться к ней? — подзадоривает он. — Разве тебе не хочется забрать её себе, шут?

Я тяжело сглатываю.

— Не так.

Но в моём голосе уже не осталось прежней уверенности. Она исчезает при виде того, как он ласкает её, как её веки тяжелеют от ощущений, как она прикусывает нижнюю губу.

Я закрываю глаза.

Небесные ангелы… чёрт… смилуйтесь.

Алдрик глухо стонет, подаваясь бёдрами вперёд. Я чувствую у своей поясницы его твёрдую, тяжёлую плоть.

— Именно этого она и хочет, — произносит он. — Чтобы к ней прикасались двое мужчин, обезумевших от желания. Чтобы оба сходили по ней с ума. Один готов убивать ради неё, а другой — её собственный король — доведён до края своей ненасытной страстью.

Он почти благоговейно касается её подбородка.

— За это её и следует наказать. За то, что она заставила нас обоих потерять остатки здравого рассудка.

Он снова склоняется к моему уху.

— Почему бы нам не разделить её, шут? Одновременно наказать и подарить наслаждение. Пусть почувствует, до какого сладкого безумия довела нас обоих. Да и потом… разве ты не возьмёшь любой кусочек, который она согласится тебе подарить?

— Возьму, — признаюсь я.

Вся правда обо мне содрана до самой кости.

— М-м… — довольно стонет он. — Так я и думал.

Во взгляде Серы вспыхивает такая ненависть, что кажется, она пронзает его насквозь.

— Я ненавижу тебя.

— Да, ты уже говорила это. Но твоё тело утверждает обратное, любовь моя.

Он хватает её за талию, сминая ткань ночной сорочки, и резко притягивает к себе. Затем его рука скрывается под подолом, собирая ткань на запястье и поднимаясь всё выше.

— Чёрт… — хрипло выдыхает он. — Какая же ты мокрая. Совсем как в ночь праздника. Неужели не помнишь, любовь моя? Как сладко кончала на собственных пальцах?

И вот оно. То, что всплывает между нами в мерцающем свете свечей. Синяки, которые я видел на её теле. След от укуса, который она назвала всего лишь следом. Я вижу, как она взвешивает, стоит ли ещё одна ложь той цены, которую за неё придётся заплатить.

Я беру её лицо в ладони.

— Скажи, что ты этого не хочешь, — прошу я, уже не понимая, умоляю ли её… или самого себя. — Скажи мне, Сера.

Она сохраняет привычную маску. Но ответ уже есть. В том, как чуть приоткрываются её губы. В затуманенном желанием взгляде. В сбившемся дыхании. В том, как её бёдра сами едва заметно подаются вперёд.

Боги…

Какая же это пытка. Самая греховная из всех. Она никогда ещё не была так прекрасна.

Алдрик тихо усмехается, продолжая ласкать её под ночной сорочкой.

— Ну же, Серавин… — нарочно отчётливо произносит он её имя. — Достаточно лишь сказать слово и я остановлюсь. Так скажи нам… чего ты хочешь?

Сера наклоняется ко мне.

Её губы касаются моего уха.

Этот шёпот предназначен только мне.

— Ты знаешь, что это должно случиться.

Её дыхание дрожит.

— Отвар превращает его в какое-то животное… — едва слышно говорит она. — Я не понимаю, почему. На других он никогда так не действовал. Но я забыла, каким он стал тогда ночью… Богиня, прости меня… но да. Я хочу этого с тобой, Рен. Только так мы сможем быть вместе.

— Я приму всё, — отвечаю я. — Всё, что ты захочешь мне дать. Я говорил тебе об этом тогда, стоя перед тобой на коленях. Это была моя клятва. И я не отказываюсь от неё. Всё, что ты подаришь мне.

— Тогда возьми меня.

Её губы впиваются в мои. И я окончательно теряюсь в ней.

— Вот это хорошая жена, — произносит Алдрик.

Он отступает и устраивается на кровати позади неё, словно король, занимающий свой трон.

Сера разрывает поцелуй и

В этом взгляде смешались ненависть… И желание.

— А теперь отсоси своему шуту, пока я буду ласкать эту сладкую пизду, — приказывает он. — Покажи ему, как любят это девушки Тренмера. Как они этого жаждут. Покажи, как хорошо умеешь принимать.

Перед тем как опуститься ко мне, Сера в последний раз смотрит мне в глаза. Лёгкий кивок.

«Всё будет хорошо»,— говорят её глаза.

Но когда она стягивает мои штаны до конца и обхватывает рукой мой возбуждённый член…

Я понимаю, что уже никогда ничего не будет по-прежнему. Потому что, будь проклята моя душа всеми богами… В тот миг, когда её горячий рот смыкается вокруг меня… Когда язык скользит по головке, умело лаская ствол… Я рассыпаюсь. Ноги подкашиваются от удовольствия. Из груди вырывается приглушённое ругательство.

Её щёки втягиваются, когда она берёт меня глубже.

Семь преисподних…

Я никогда в жизни не был настолько возбуждён. Это почти больно. И я понимаю, что всё это неправильно… Но, чёрт… Я не могу остановить собственные руки. Они сами вплетаются в её волосы. Я невольно подаюсь бёдрами вперёд, желая услышать, как она захлебнётся моим членом.

А Алдрик наблюдает за каждым мгновением моего падения с коварной улыбкой на губах.

Он будто получает болезненное удовольствие, опускаясь на колени позади Серы, задирая её сорочку, открывая её ягодицы, проводя по ним пальцами, пока она тихо стонет, не выпуская меня изо рта.

Я с шипением втягиваю воздух сквозь зубы. Мой взгляд готов разорвать его на части. Но он лишь улыбается той самой жестокой, порочной улыбкой, от которой вспыхивают его бледные глаза.

Он вводит в неё пальцы. Бёдра Серы резко вздрагивают.

Преисподняя…

Может быть, меня действительно убили тогда, в тронном зале, и это один из кругов ада… Место, где царит одно лишь распутство.

Потому что, когда Алдрик вытаскивает пальцы и подносит их ко рту, с грубым звуком пробуя её на вкус…

Я едва не кончаю прямо ей в рот.

Он замечает мою слабость.

Словно настоящий демон, вплетает пальцы в её волосы и резко запрокидывает её голову.

— Иди ко мне, любовь моя.

Он притягивает её к своей груди. Поворачивает её лицо к себе. И целует долгим, чувственным поцелуем. Меня буквально разрывает от напряжения. Член болезненно пульсирует.

Я смотрю, как он зажимает её сосок между перстнями на пальцах и сдавливает его, вырывая из Серы приглушённый вскрик. Из груди Алдрика вырывается хриплый, звериный звук. Он отстраняется. Разворачивает её. И укладывает спиной на меня.

— Мне предстоит её сломать.

Голос у него окончательно сорван желанием. Он расстёгивает ремень. Приспускает штаны. Его член вырывается наружу, и он обхватывает его рукой. Длинный. Толстый.

— Я хочу видеть, как она будет извиваться, шут, — говорит он, нависая над Серой.

Одним движением он разрывает лиф платья, окончательно срывая с неё остатки ночной сорочки.

Потом неожиданно нежно проводит большим пальцем по её щеке. По припухшим губам.

— Чёрт… любовь моя. Сейчас будет больно. Но я обещаю, что облегчу эту боль. Раздвинь для меня ноги.

С глухим стоном он устраивается между её разведённых бёдер.

— Прикасайся к ней, — приказывает он мне. — Сделай так, чтобы ей было хорошо. Чёрт… заставь её извиваться.

И с низким рычанием резко входит в неё. Глубоко. Жёстко. Вырывая у Серы крик.

Я беру её за руку. Переплетаю наши пальцы.

Следующий резкий толчок заставляет её ногти впиться мне в кожу. Он выходит. И снова входит. И ещё.

Алдрик окончательно обезумел от похоти. Беспорядочно покрывает поцелуями её тело, проводит языком по коже, царапает зубами её шею и плечо. Его руки мечутся по её телу, жадно сжимая бёдра, удерживая её, пока он задаёт безжалостный ритм.

И всё это время я держу её. Её руку. Её грудь.

Мои пальцы жадно ласкают её, отчаянно желая почувствовать её своей.

Я перекатываю между пальцами затвердевший сосок, наблюдая, как её бёдра сами подаются навстречу Алдрику.

Глубокое удовлетворение разливается по всему моему телу от того, как она выгибается навстречу моим прикосновениям, как её затылок трётся о мой член, и вскоре я сам перестаю мыслить.

Я лишь смотрю. Смотрю, как она принимает его. Смотрю, как он овладевает ею.

И от мучительной жажды у меня болезненно сводит живот.

Алдрик берёт её так, словно ненавидит. Ненавидит за то, насколько сильно её хочет. Он шепчет ей в шею грязные слова, и каждый его толчок похож на наказание. Но в тот миг, когда её тело напрягается, когда наслаждение достигает предела, когда она вот-вот кончит…

Он вдруг начинает двигаться так, будто поклоняется ей. Его бёдра всё сильнее врезаются в неё, пока с её губ не срывается его имя. И именно это становится его концом.

— Боги… вот так, любовь моя… — выдыхает он сорванным голосом. — Моё имя на твоих губах… пока ты кончаешь на моём члене… Чёрт…

Алдрик сжимает её горло ладонью и ещё раз глубоко входит в неё. Из его груди вырывается первобытный рык. Его бёдра судорожно дёргаются, когда он изливается глубоко внутри неё.

А я…

Я даже не могу назвать то чувство, которое сжимает грудь. Это не ревность. Не совсем. Скорее зависть. Жадность до её удовольствия. Голод, подобного которому я ещё никогда не испытывал.

Алдрик медленно откидывается назад, тяжело дыша.

На его члене остаются тонкие алые следы её девственности. Доказательство того, что она больше не невинна, блестит на его коже.

Он проводит ладонью по влажным белокурым волосам, размазывая по виску кровь из собственной раны, затем поднимает на меня лихорадочно горящий взгляд.

— Ложись на спину, шут.

И, боги, помогите мне… Моё тело подчиняется раньше, чем гордость успевает возразить.

Сера поднимает на меня блестящие глаза. Раскрасневшаяся. Измученная. И всё такая же царственная. И мне всё равно.

Честное слово…

Мне до проклятия всё равно, что именно его рука направляет мой член, когда она медленно опускается на меня…

Принимая меня до самого основания.

— Семь преисподних… — вырывается у меня.

Сердце сбивается с ритма.

Бёдра сами подаются ей навстречу, когда безумное удовольствие прокатывается по всему телу. От паха до самых икр, окончательно проклиная меня.

Мне уже безразлично, что именно его голос шепчет ей на ухо. Что именно его руки направляют её бёдра. Что именно его похвала заставляет её всё сильнее сжиматься вокруг меня, пока перед глазами не начинают плясать тёмные пятна. Она скачет на мне, упираясь ладонями мне в грудь… Прямо над обезумевшим сердцем.

А руки Алдрика крепко держат её за бёдра, заставляя двигаться

Она становится всё влажнее. Всё теснее. Окончательно лишая меня рассудка.

Он сжимает её грудь. Запрокидывает ей голову.

А я всё глубже врываюсь в неё… И когда наконец ломаюсь… То ломаюсь с её именем на губах… И с её ногтями, впившимися в мою кожу.

— Боги… чёрт…

Ругательство срывается с моих губ в тот миг, когда я глубоко изливаюсь в Серу.

Мой член пульсирует при каждом её дрожащем, лихорадочном движении бёдер, пока она будто не выжимает из меня последнюю каплю наслаждения.

Она падает следом за мной, выкрикивая моё имя.

Измождённая оргазмом, она обессиленно опускается мне на грудь.

Её сердце бешено колотится рядом с моим. Мы молчим. Здесь не место словам. В этой тяжёлой, переполненной смыслом тишине.

Она утыкается лбом в изгиб моей шеи. Ладонь распластывается на моей груди. Я прижимаюсь губами к её влажным волосам. Она слегка приподнимает голову, чтобы встретиться со мной взглядом. И в её глазах я вижу вопрос. Вопрос о нас. Тот самый, который никто из нас не осмеливается произнести вслух. И я отвечаю единственным способом, на который способен. Не отвожу взгляд.

В этот момент сзади на её шею медленно ложится ладонь Алдрика. Неторопливо. Собственнически. Он касается поцелуем её плеча, не сводя с меня глаз. И в его ледяных радужках разливается торжествующая, всезнающая угроза.

Словно возвращающийся прилив. Что бы ни произошло между нами этой ночью… Я сам согласился на это.

И именно здесь скрытый клинок входит в сердце. В этом пугающем сходстве. Я выдерживаю его взгляд. С тем же пониманием. С той же ненавистью. Потому что этой ночью я увидел в нём самого себя. Ту же исступлённую жажду. Тот же голод, который пожирает человека изнутри и сжигает его, словно жертвенное пламя на алтаре поклонения.

Потому что за всю свою жалкую жизнь… Я никогда не испытывал ничего подобного.

И именно за это… Я его ненавижу.

Как бы сильно я ни любил Серу… Как бы ни был готов сделать ради неё всё, защитить её любой ценой… Я боюсь, что этой ночью обрёк нас обоих. Так же, как сам был обречён с самого рождения.

Разница лишь в одном.

Это проклятие…

Я выбрал сам.

Глава 19

Серавин

Я просыпаюсь и обнаруживаю, что король наблюдает за мной. На его красивом лице застыло самодовольное выражение ленивого удовлетворения. Он всё ещё разгорячён воспоминаниями о прошедшей ночи.

На одно мучительное, бесконечно долгое мгновение я замираю.

Не шевелюсь.

Лежу среди смятых алых простыней кровати, чувствуя, как всё тело ноет в непривычных местах, храня память об унизительных прикосновениях и Рена, и Алдрика.

Я дышу медленно и ровно.

Так дышит загнанный зверь, когда рядом хищник.

Алдрик лежит рядом, опираясь на локоть. Утренний свет ложится на его белокурые волосы и подчёркивает стальной ободок вокруг светлых глаз.

На виске темнеет едва заметный синяк, наполовину скрытый волосами.

На мгновение я задумываюсь, не повлиял ли удар по голове вместе с сонным зельем на его память.

Но затем он произносит:

— Доброе утро, моя распутная королева. Ты преподнесла мне настоящий сюрприз, Серавин. Столько льда… а под ним…

Его большой палец медленно проводит по моей нижней губе.

— Боги… какой жар. Я всегда знал, что при Терновом дворе умеют выращивать по-настоящему порочных созданий.

Мне стоит нечеловеческих усилий не отпрянуть. В нём нет ни капли ярости из-за случившегося прошлой ночью. Только ленивое, сытое самодовольство. Взгляд мужчины, который получил желаемое и теперь полностью собой доволен.

— Твоему самолюбию нет предела, — тихо бросаю я.

Он усмехается. Поднимает руку. Костяшки его пальцев медленно скользят по моей щеке, почти пугающе нежно.

— Смотрю, утром моя невеста краснеет, — уголок его губ приподнимается. — Может быть, стоит выставить простыни напоказ? — продолжает он низким, довольным голосом. Его глаза жадно изучают моё лицо. — Пусть весь двор увидит. Пусть делегация твоего отца увезёт в Тренмер весть о том, что сделка была выполнена в полной мере.

Его улыбка становится острее.

— Моей жене это понравится?

Моя челюсть напрягается.

— Как пожелаете, милорд, — отвечаю я.

— Алдрик.

Его пальцы сжимают мой подбородок.

— После прошлой ночи нет никакого смысла продолжать притворяться, Серавин.

Он наклоняется ближе. Его тёплое дыхание касается моего уха.

— Я намерен ещё не раз услышать своё имя из твоих уст.

Он делает короткую паузу.

— При самых разных… непристойных обстоятельствах.

Я закрываю глаза и позволяю ему думать, будто дрожь, пробегающая по моему телу, вызвана чем угодно, только не отвращением.

Резким движением я откидываю простыню, выбираюсь из кровати и ухожу прочь от него. Вслед мне доносится его низкий, глухой смех, сопровождающий меня до самой двери

Завтрак проходит в уединенной обстановке.

Алдрик настаивает на этом.

Только мы вдвоём за небольшим столом в его личных покоях. Сквозь высокие окна льётся утреннее солнце, а между нами расставлено настоящее пиршество: фрукты, свежий хлеб, мёд и всевозможные сладости.

По краям комнаты безмолвно стоят слуги. Среди них — Изольда.

Её лицо остаётся безупречно спокойным, но я успеваю заметить, как её взгляд быстро скользит по мне, внимательно оценивая каждую мелочь. Проверяя. Подмечая. И лишь убедившись, что я невредима, она едва заметно расслабляет напряжённые плечи.

Алдрик ест руками.

Солнечные лучи вспыхивают на его перстнях, превращая их в полосы света. Всё это время он не сводит с меня глаз. На губах играет насмешливая улыбка.

Похоже, сегодня он решил превратить моё самообладание в очередную игру.

— Скажи мне, жена, — произносит он, беря из блюда инжир и медленно перекатывая его между пальцами. — Этим непристойным штучкам вас обучают в ваших храмах?

Он откусывает половину плода, не отрывая от меня своих светлых глаз.

— Я слышал разные истории. Дочери яда… воспитанные в поклонении какой-то богине вожделения. Обученные доставлять удовольствие. Исполнять самые низменные желания.

Он медленно слизывает каплю сока с большого пальца.

— Признаться, я не верил и половине этих рассказов. Но прошлой ночью…

— Хватит.

Слово срывается слишком резко.

Я прочищаю горло.

— Пожалуйста, милорд… Алдрик, — поспешно исправляюсь я, прежде чем он успевает сделать замечание.

Его самодовольная улыбка становится шире. Ему нравится.

— Не смущайся, Серавин. Не после всего того непристойного, на что, как оказалось, ты способна.

Он лениво откидывается на спинку кресла. Расслабленный. Опасный. Каждым своим движением напоминающий хищника, который намерен медленно довести новую игрушку до предела.

— Всё утро я думаю только об одном. Что именно тебя раскрепостило.

Его взгляд неторопливо скользит по моей шее.

По груди.

Медленно.

Угрожающе.

— И знаешь… мне кажется, второе. Более того… думаю, с самого дня своего приезда ты изнывала за этой своей печальной, надутой мордашкой… ненавидя то, насколько сильно хочешь меня.

И вот он. Настоящий ужас. То, чего я не могу сказать ему. Не могу сказать Изольде. Едва могу признать самой себе. Но… Моё тело отвечает. Само. Помимо моей воли. По коже разливается жар. Где-то глубоко внизу живота вспыхивает тепло. Я слишком остро ощущаю его присутствие.

И это не имеет ничего общего с ненавистью.

Во всём виновата эта жестокая, всезнающая усмешка на его губах.

То же самое предательство уже случилось со мной в коридоре после пира. Когда он направил мою руку… И моё тело откликнулось на прикосновение мужчины, которого я презирала.

Это неправильно. Настолько неправильно, что меня начинает тошнить от самой себя.

И всё же… Я не могу остановить это. Как бы сильно я ни жаждала нежных прикосновений Рена… Какая-то часть меня теперь с такой же силой жаждет беспощадных прикосновений Алдрика.

Возможно, жаждала всегда.

Под столом я крепко сжимаю бёдра, ненавидя себя за то, как учащается мой пульс.

Какая богиня сотворила со мной подобное? Какая жестокая прихоть Морришан? Какой замысел Нитеры? Неужели богине желания всё равно, что тело, которое она пробуждает, ненавидит мужчину, вызвавшего этот отклик?

Да.

Меня воспитывали так, чтобы я не стыдилась собственного желания. Но никто… Никогда… Не объяснил, что делать, если желание становится предателем и обращается к чудовищу.

Я ненавижу Алдрика. Ненавижу каждой отравленной каплей собственной крови.

А моё предательское тело, кажется, так и не получило этого послания.

Алдрик наблюдает за этим именно так, как и подобает хищнику. Он читает свою добычу. Замечает, как румянец медленно поднимается по моей шее. Как становится короче дыхание.

И его понимающая улыбка медленно расползается по красивому лицу. Торжествующая.

— Вот она… — почти с восторгом шепчет он. — Вот моя маленькая распутная девочка из Тренмера.

Он кладёт инжир на стол. Его рука медленно скользит по столешнице. Кончики пальцев едва касаются моего запястья. Того самого, что лежит рядом с тарелкой.

И даже это… Даже такое мимолётное прикосновение… Посылает по моей руке предательскую волну тепла. Я резко отдёргиваю руку.

— Ты слишком многое себе позволяешь…

— Я намерен это доказать, — перебивает он, и глаза его вспыхивают. — Король обязан знать, чего хотят его подданные. Даже если они сами не осмеливаются об этом сказать.

Он поднимает кубок. Делает глоток. И продолжает смотреть на меня поверх его края.

— Особенно тогда.

Я тянусь к своему кубку. Рука не имеет права дрожать. Я делаю глоток холодной воды, позволяя прохладе хоть немного привести мысли в порядок.

Я думаю о Рене. О библиотеке. О его губах, касавшихся моей шеи в темноте. Я цепляюсь за эти воспоминания, как за якорь. За разницу между тем, как ведёт себя моё тело… И тем, кого на самом деле выбрало моё сердце. Одна сторона — лишь рефлекс. Другая — клятва. И я цепляюсь за клятву.

— На это утро я прошу меня извинить, милорд.

Я поднимаюсь, и слуга тут же отодвигает мой стул. Но стоит мне обойти стол, как рука Алдрика молниеносно обвивает моё запястье, останавливая меня. В следующее мгновение с громким скрежетом отодвигается уже его собственный стул. И он одним движением усаживает меня к себе на колени. Застигнутая врасплох, я почти не успеваю сопротивляться.

Сжимаю кулаки и пытаюсь ударить его в грудь, но он без труда перехватывает оба моих запястья своей стальной хваткой.

— Чёрт… — хрипло стонет он. — Обожаю, когда ты так ёрзаешь на моём члене, любовь моя.

Потом резко бросает:

— Вон. Все.

Слуги немедленно покидают кабинет. Даже Изольда. Перед тем как выйти, она бросает на меня короткий тревожный взгляд. Дверь закрывается.

— Итак… на чём мы остановились?

На его губах появляется порочная улыбка.

— Ах да…

Он удерживает оба моих запястья одной рукой, заставляя меня приподняться, а другой обхватывает мою талию.

— Подними бёдра, любовь моя.

Он просовывает одну руку между нами, слегка приподнимая меня, а другой расстёгивает ремень.

Следом развязывает шнурок на брюках.

И от одного лишь этого движения где-то глубоко внизу живота вспыхивает ненавистный жар.

Ещё несколько быстрых движений… И он уже освобождается от одежды. Его ладонь скользит мне под юбку.

— Перестань, Алдрик…

Моя просьба обрывается в тот миг, когда его грубые, властные пальцы цепляют край моего белья и отводят ткань в сторону. И тогда я чувствую его. Твёрдого. Пульсирующего. Под собой.

Он крепко сжимает моё бедро и одним движением опускает меня на себя.

Из его груди вырывается низкий стон. Между нами сыплется цепочка приглушённых ругательств.

Он поднимает мои сцепленные руки вверх и заставляет обвить ими свою шею.

— Пусть мне не достаются твои улыбки, — хрипло произносит он, — зато мне достаются твои стоны. Эти прекрасные звуки, которые никто, кроме меня, не способен вызвать с твоих губ. И сейчас… я хочу их услышать. Покажи мне то, что принадлежит мне, Серавин.

— Я не могу…

Я прикусываю нижнюю губу в тот момент, когда он полностью заполняет меня. От ощущения его внутри слова застревают в горле. И всё же… Я не могу удержаться. Мои бёдра сами начинают двигаться. С губ срывается полный жара выдох.

— Будь ты проклят… я ненавижу тебя…

Но когда он вновь резко входит в меня, заставляя мою голову бессильно запрокинуться… Я уже не способна представить себя где-либо ещё. Или делающей что-либо ещё.

После прошлой ночи моё тело остаётся слишком чувствительным. И он словно изучает каждое нервное окончание.

Одним рывком ослабляет шнуровку моего лифа. Ткань сползает вниз. Грудь оказывается в его ладони.

— Никогда больше не прячь от меня эту прекрасную грудь, любовь моя.

Его губы смыкаются вокруг соска. Язык ласкает его. Зубы слегка прикусывают. И из моего горла вырывается новый тихий стон. По венам растекается жидкое пламя. Жар вспыхивает под самой кожей.

Он продолжает подбрасывать меня на своём члене. Мои ногти впиваются ему в затылок, пока его руки всё крепче сжимают мои бёдра, заставляя двигаться быстрее. Жёстче.

Удовольствие постепенно стягивает мышцы.

Я сама начинаю двигаться ему навстречу, отчаянно гонясь за этим сладким, нарастающим напряжением. Огонь между нами разгорается всё сильнее. Ненависть. Отвращение. И опасное притяжение. Всё это сливается воедино, превращаясь в настоящий пожар.

И теперь меня уже не

— Богиня…

Его стон тонет в очередном грязном ругательстве.

— Произнеси моё имя, Серавин. Я хочу слышать его на твоих губах. Хочу, чтобы ты смотрела только на меня, пока кончаешь на моём члене.

Мои глаза распахиваются. Я встречаю его взгляд. Ледяная синева его глаз теперь полыхает огнём. И я больше не могу сопротивляться.

— Алдрик… да…

Этого оказывается достаточно. Он окончательно теряет голову. Его ладонь ложится мне на шею. Большой палец ощущает биение моего пульса.

— Проси, любовь моя. Скажи, как сильно ты нуждаешься во мне.

— Пожалуйста… — выдыхаю я между стонами. — Пожалуйста… трахни меня… сильнее… Мне… правда… нужен ты…

По его губам расползается самодовольная, удовлетворённая улыбка. И он даёт мне именно то, о чём я попросила.

На предплечьях перекатываются напряжённые мышцы. Челюсть сжимается. Его синие глаза не отрываются от моих, пока он с безжалостной скоростью врывается в меня снова и снова.

Моя спина выгибается. Каждый его толчок заставляет грудь тереться о него, рассыпая по коже тысячи искр.

Потом его большой палец начинает ласкать меня, всё ближе подводя к краю. Каждый резкий толчок всё глубже задевает то место внутри меня, где уже невозможно выдержать…

— Вот так, любовь моя… Чёрт… вот так… Кончи для меня. Я хочу почувствовать, как ты рассыпаешься.

Его приказ проникает слишком глубоко. И моё тело подчиняется. Я рассыпаюсь вокруг него.

Его имя звучит на моих губах словно молитва.

Волны наслаждения прокатываются по всему телу одна за другой, унося меня за самый край, пока не остаётся ничего, кроме полного, сладкого изнеможения.

Алдрик прижимается губами к изгибу моей шеи. Его пальцы впиваются в мои бёдра, сильнее притягивая меня к себе, а член входит ещё глубже, чем казалось возможным, становясь всё твёрже.

Наконец он рычит мне в кожу. Его зубы прокусывают её. И в следующее мгновение я чувствую, как глубоко внутри меня его накрывает оргазм.

Наши движения постепенно замедляются.

Он всё ещё удерживает мои бёдра, продолжая слегка двигать ими, пока подо мной его собственное тело вздрагивает в последних судорогах наслаждения. Я чувствую, как горячее семя медленно стекает по внутренней стороне моих бёдер.

Некоторое время мы просто остаёмся так. Тяжело дыша. Наш пульс постепенно успокаивается. Тела медленно расслабляются.

Наконец он слегка отстраняется и встречается со мной взглядом. На короткое мгновение в его глазах мелькает что-то тщательно скрываемое. Но почти сразу это исчезает, уступая место привычной самодовольной улыбке.

— Я всё равно ненавижу тебя, — говорю я.

Он тихо усмехается.

Я ощущаю эту усмешку всем телом.

— Ненавидь меня так каждый день, — отвечает он. — А лучше ещё несколько раз сегодня. И тогда я позволю тебе плюнуть мне в рот и назвать своей шлюхой, любовь моя.

Вспыхнув от ярости, я поспешно подтягиваю лиф платья и требую, чтобы он отпустил меня.

Оставшуюся часть дня я провожу словно в тумане, будто незаметно переступила порог какого-то иного мира.

Я изо всех сил сохраняю невозмутимое выражение лица. Пожалуй, только ради этого меня и готовила мать — чтобы я умела носить безмятежную маску поверх тела, ведущего войну с самим собой.

Я принимаю поздравления придворных. Принимаю официальные пожелания счастья от делегации Тренмера — людей моего отца, которые увезут домой весть о том, что принцесса вышла замуж, союз заключён, а долг уплачен.

Позволяю портнихам хлопотать вокруг меня. Позволяю камергеру бесконечно разглагольствовать.

И всё это время, под маской спокойствия, я чувствую себя содранной до живого.

Потому что теперь я жажду прикосновений жестокого короля ничуть не меньше, чем нежных прикосновений шута.

И куда бы я ни повернулась, Рен не даёт мне забыть об этом.

Во время полуденной трапезы он выступает перед двором, кривляясь в своём шутовском наряде. Ни разу не смотрит на меня дольше, чем позволено шуту смотреть на свою королеву.

Но каждый взгляд, который всё же встречается с моим, словно раскалённый уголёк. Он наполнен смыслом. Напряжением. Опасностью. Я чувствую каждый такой взгляд до самого костного мозга. И знаю, что он ощущает мои точно так же.

Это знание лежит между нами посреди переполненного зала, словно клинок, поставленный остриём на камень.

Прошлой ночью мы переступили черту, за которую уже невозможно вернуться.

Он дал мне клятву.

Я отдала ему своё тело.

И где-то среди руин нашей брачной ночи мы стали тем, за что всё это королевство без колебаний обрекло бы нас на смерть.

«Любую часть тебя,— сказал он тогда. —Пусть даже самую маленькую. Мне этого будет достаточно».

И я ему верю. Верю, что ради самой крошечной частицы меня он сожжёт этот мир до основания.

И ужас оттого, что тебя любят настолько сильно… Что ты отвечаешь такой же безрассудной любовью… Разрастается в груди ядовитым кустом терновника.

Теперь ставки изменились.

Мы больше не осторожный, обречённый роман. Мы — государственная измена с бьющимся сердцем. И нитями этой измены управляет сам жестокий король.

Есть лишь один путь выбраться из всего этого, пока всё не закончилось страшной, непоправимой катастрофой. Только один способ выжить. Потому что я знаю: как только Алдрик насытится нами… Когда ему надоест эта игра… Когда он устанет от собственного развлечения… Рен окажется на виселице.

А я?

Что делают в Крейвенхолте с королевами, виновными в супружеской измене?

Меня пробирает дрожь при одной мысли о том, какое наказание приготовит Алдрик, когда окончательно разочаруется в своей девушке из Тренмера.

Поэтому, когда солнце скрывается за горизонтом и ночь вновь пробуждает тьму внутри меня, я одна возвращаюсь в свои покои. Достаю из потайного отделения дорожного сундука маленькую запертую шкатулку.

Внутри, завёрнутая в промасленную ткань, лежит то, ради чего мать и отправила меня сюда. Основа, которая ждёт лишь соединения с аконитом из моего сада.

Вот в чём всегда заключалась истинная сделка. Не в мире. Не в союзе.

Да, отец плакал, поставил подпись и продал свою дочь тирану. Но мать тогда прижалась губами к моему лбу во внутреннем дворе и назвала меня клинком.

А клинок вонзают в тело лишь с одной целью.

Король Алдрик Вэльстром купил себе невесту. Красивую игрушку, которой собирался забавляться, пока не сломает. Но вместе с ней он впустил в собственный

При свете свечи я отмеряю первую дозу. Почти бесцветная. Почти безвкусная настойка. Её нужно принимать медленно, неделями. Яд будет постепенно накапливаться в крови — так же, как когда-то постепенно вырабатывалась моя собственная устойчивость к ядам.

Но если моя кровь становилась сильнее… Его станет слабее. Сначала лёгкая слабость. Потом дрожь. Потом сердце, которое день за днём начнёт сбиваться со своего ритма. К тому моменту, когда кому-нибудь вообще придёт в голову заподозрить яд, всё будет выглядеть как загадочная болезнь молодого короля.

Как необъяснимое угасание. Как странный недуг крови. Но не как отравление.

Именно ради этого я сюда пришла.

И именно ради этого сюда пришёл Рен. Чтобы положить конец жестокому правлению короля.

В этом мы одинаковы. Он и я. Два клинка, посланные в одну и ту же тьму к одному и тому же горлу. Мы обязаны это сделать. Только этот путь может привести нас к свободе. Оставить Рена в живых. Освободить это королевство от человека, который истощает собственный народ лишь затем, чтобы позолотить стены своих дворцов.

Так почему же, пока я закупориваю флакон, чувство вины тяжёлым камнем ложится мне на грудь?

Я прижимаю ладонь к груди, словно могу физически вытолкнуть это чувство наружу.

Это не жалость к Алдрику. Жалости к нему у меня нет. Нет. Это что-то другое. Что-то, чему я не могу подобрать названия. Нечто неправильное — не потому, что он не заслуживает своей участи, а потому, что я с пугающей ясностью понимаю: сейчас я начну то, что уже никогда не смогу остановить.

Но с этим ужасом я разберусь другой ночью.

Сегодня же я беру клинок и надрезаю ладонь.

Позволяю капле своей отравленной крови упасть в приготовленное зелье, произнося заклятие воли.

План моей матери был рассчитан на долгие месяцы. Мой — уже нет. Если я буду ждать… От моего разделённого сердца может не остаться ничего.

Я чувствую, как день за днём оно всё сильнее раскрывается навстречу мужчине, которого я ненавижу. И я этого не допущу. Потому что моё сердце может принадлежать только одному.

И я завершаю работу, накладывая проклятие.

Глава 20

Реник

Король умирает.

Всё начинается с мелочей. Бледность, которую не удаётся полностью скрыть пудрой. Лёгкая дрожь в руке, когда он подносит кубок к губам, появляется и тут же исчезает. Он больше не носит перстни, чтобы золото не звенело о край кубков.

После свадьбы Его Величество так и не вернулся к поездкам на линию фронта, где продолжалось восстание, и теперь по Большому залу, словно сквозняк, ползут всё новые слухи.

Сначала говорят, что он просто слишком увлечён своей молодой женой. Потом — что нездоров. Потом — что измучен восстанием. А затем, уже вполголоса, самые смелые придворные, уверенные, что ни один шут их не слушает, начинают шептаться, будто король боится восстания лорда Брэмвича.

Я наблюдаю за этим. И не чувствую ничего из того, что ожидал почувствовать. Мне казалось, когда настанет этот день… Когда я наконец увижу, как жестокость покидает это красивое лицо… Когда человек, чьи налоги загнали мою сестру в могилу под кустом боярышника, сам начнёт медленно увядать…

Я испытаю торжество. Удовлетворение. Холодное, ясное чувство исполненного возмездия.

Я пришёл в этот дворец с жаждой убийства в сердце и именем мёртвой сестры в груди.

И вот оно. Убийство. Медленное. Неотвратимое. Разворачивается именно так, как я когда-то мечтал. Но вместо этого я чувствую себя человеком, который издалека наблюдает, как надвигается буря. Понимает, что однажды она доберётся и до него. Но не знает, что именно она заберёт с собой.

Потому что убивает не моя рука. А её.

Сера ухаживает за Алдриком с безупречной преданностью. Именно это окончательно сбивает двор с толку. Именно это гасит любые шепотки ещё до того, как они успевают превратиться в подозрения. Печальная невеста, которая не могла заставить себя улыбнуться своему королю, превратилась в самую заботливую из сиделок.

Она собственными руками подносит кубок к его губам. Отсылает прочь лекарей с их дурно пахнущими настоями. Настаивает, что будет готовить укрепляющие отвары сама.

Она — само воплощение тревожной, любящей жены. И придворные умиляются. Говорят, что брак изменил её. Что там, где никто не ожидал, расцвела любовь. Что невозможно не восхищаться тем, с какой преданностью королева заботится о своём измученном супруге.

Тяжела корона…

Та самая, которую она теперь делит вместе с ним, помогая нести её тяжесть.

И всё же…

Я знаю, что каждый кубок, который она подносит к его губам, — ещё один шаг к его смерти. Что отвары, которые она варит собственными руками в своей садовой комнате среди ядовитых цветов, медленно отправляют его в могилу. Я знаю, что аконит, который она выращивала при свете луны с той самой ночи, когда я впервые увидел её в саду, притаившуюся во тьме, теперь капля за каплей проникает в кровь Алдрика.

Она убивает его у всех на глазах. И ни одна душа в этом позолоченном дворце даже не подозревает, что лекарство и есть яд.

Боги… Она великолепна.

И, помогите мне…

Я боюсь этого прекрасного создания из Тернового двора.

Днём мы встречаемся в библиотеке, в крыле покойной королевы. При дрожащем свете свечей. В этой пыльной тишине, ставшей нашим убежищем. Нашим украденным миром.

Когда есть возможность, Сера приходит ко мне. Проскальзывает за гобелен. Поднимается по тайной лестнице. И в ту секунду, когда дверь за её спиной закрывается, она оказывается в моих объятиях, а всё остальное перестаёт существовать.

Сегодня, пока король занят делами восстания, она спрашивает:

— Что ты чувствуешь, когда он прикасается ко мне?

Её щека лежит у меня на груди. Я обнимаю её так крепко, словно способен удержать весь мир на расстоянии.

Моя ладонь замирает в её волосах. Мы редко говорим об этом. О том странном, неправильном, во что превратились. Но это всегда стоит между нами. В каждом молчании.

— Тебя это тревожит? — тихо спрашивает она.

В её голосе нет ничего, кроме искреннего желания услышать правду.

Я медленно выдыхаю.

— Должно тревожить, — признаюсь я, чувствуя, как её пальцы цепляются за распахнутый ворот моей туники. — Но больше всего меня пугает именно то, что это меня не тревожит.

Она молчит несколько секунд. Потом приподнимается на локте, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Там, откуда я родом, на такие вещи смотрят совсем иначе, чем здесь, в Крейвенхолте, — говорит она. — Может быть… в глубине души ты тоже принадлежишь Терновому двору, Реник Эшборн.

В

Что моя королева.

Моя любовь.

Счастлива.

Она нежно касается губами моих губ.

— Больше всего на свете я люблю смотреть, как наслаждение стирает с твоего лица всякое напряжение, — шепчу я ей прямо в губы, вновь вовлекая её в поцелуй.

Остальное я не произношу вслух. Это стало моей тёмной тайной. Той, что я ношу глубоко в груди.

Мне уже неважно, чьими руками достигается её удовольствие — моими или его.

Меня мучает лишь то, что меня может не быть рядом, чтобы помочь ей дойти до самой вершины этого наслаждения.

— Прикоснись ко мне, — шепчет она.

И, разумеется, я не способен отказать ей. Она медленно убивает короля. А может быть, нас обоих тревожит вовсе не это. А то, что мы чувствуем слишком мало вины.

Словно вырванный зуб — снова и снова касаешься языком пустой лунки, и больше всего пугает именно её пустота. Да и я… Разве не за тем же самым сюда пришёл? Даже с куда более жестоким намерением.

Я собирался вонзить ржавый клинок прямо в сердце Алдрика на глазах у всего двора. Я вовсе не невиновен. Я убийца, который просто ещё не успел совершить убийство.

К слову… Мой кинжал исчез с пола спальни. Алдрик снова забрал его себе.

Мой маленький ржавый инструмент теперь ждёт того момента, когда король сам решит пустить его в ход.

Так кто я такой, чтобы бегать от неё?

Кто я такой, чтобы смотреть на ту тьму, что живёт в ней? На дочь ядов, воспитанную при Терновом дворе, отправленную в дом жестокого короля, чтобы уничтожить его. Кто я такой, чтоб осуждать её?

Она из другого мира. Сама по себе богиня. И кто я такой, чтобы ставить под сомнение желания богини?

Если честно… Я всегда мечтал увидеть смерть короля. Но теперь я вижу и другое. Я вижу, какое удовлетворение ей приносит то, что мы оба служим ей.

И если для того, чтобы насытить её жажду, требуется моя покорность… Моя полная капитуляция… То боюсь, выбора у меня уже нет. И, к своему стыду, я никогда ещё не испытывал такого желания. Такого мучительного возбуждения. Как в тот миг, когда Алдрик приказал мне трахнуть её… А сам в это время брал её с тем же жадным, сбившимся дыханием, доводя её тело до самого края наслаждения.

Поддаваясь похотливым желаниям короля, мы оба всё глубже проваливаемся в логово похоти. Все трое. Связанные между собой общей жаждой плоти.

Одной только мысли об этом хватает, чтобы мой член болезненно налился тяжестью и упёрся в неё. Мои прикосновения становятся грубее. Я прижимаю её к полу, наваливаясь сверху всем своим весом.

— О богиня… да… пожалуйста… — стонет она прямо во время поцелуя.

Я углубляю его, торопливо расстёгивая брюки и начиная двигаться в ней всё быстрее.

Я влюбился не в нежную женщину.

Я влюбился в клинок.

— Это ты богиня, Сера, — шепчу я ей в губы. — Моя богиня ядов… и сокрушительного разрушения.

Она поднимает лицо ко мне. Её тёмные глаза ищут мои. Такие беззащитные, какими она позволяет им быть только здесь. Только рядом со мной.

— И кем тогда делает это тебя? — тихо спрашивает она.

Я вхожу глубже, вырывая у неё самый сладкий звук.

— Разрушенным, — честно отвечаю я. — Совершенно. Безвозвратно разрушенным.

К тому времени, когда мы наконец обессиленно затихаем, солнце уже начинает садиться. Свеча почти догорела. Я знаю, что совсем скоро ей придётся выскользнуть из моих объятий. Но всё равно продолжаю крепко её держать.

После нашей безрассудной любви её тело тёплое, расслабленное, доверчиво лежит рядом с моим. При свете свечи она медленно проводит пальцами по моему лицу. Её кончики пальцев находят шрам. Она не скользит мимо него, как это делают все остальные. Она осторожно ведёт по нему, словно читает строчку в одной из своих книг.

— Ты всё ещё должен мне ответ на один вопрос, Реник Эшборн.

— Неужели?

Она устраивает подбородок у меня на груди.

В её тёмных глазах пляшет лукавое удовольствие.

— Я слишком долго ждала, чтобы взыскать этот долг.

— Полагаю, женщины Тернового двора долгов не прощают.

Я тяжело вздыхаю, изображая величайшую скорбь.

— Ну что ж… спрашивай.

Её палец касается начала шрама. Там, где он рассекает мою бровь.

— Откуда он?

Несколько мгновений я молча смотрю в потолок. На тени, которые свеча отбрасывает на книжные полки. И вдруг понимаю, что совсем не боюсь рассказать ей правду.

— Мне было девятнадцать, — начинаю я. — Стояла суровая зима. Сразу после третьего налогового сбора. Телеги с зерном под охраной отправили во дворец, а Харроуглейд остался ни с чем. Камми было восемь, и она перестала жаловаться на голод. Это пугало сильнее всего.

Её ладонь замирает у меня на груди.

Я накрываю её своей.

— В двух деревнях отсюда жил торговец зерном. В безлунную ночь я перелез через его стену с мешком за плечами, абсолютно уверенный, что и в этот раз останусь вором, которого никто не поймает.

— Но тебя поймали, — тихо говорит она.

Я касаюсь пальцем шрама.

— Похоже, его страж оказался куда незаметнее меня. Он полоснул меня клинком от брови до самой щеки ещё до того, как я вообще услышал его шаги.

Я чувствую, как она вздрагивает. И мягко поглаживаю её по руке.

— Но хлеб я всё равно унёс. Перелез обратно через стену с двумя буханками под курткой. И, окажись я снова в той ночи, сделал бы всё точно так же.

Я улыбаюсь ей сверху вниз.

— Хлеб, кстати, был просто великолепный.

Она тепло улыбается мне. Я любуюсь этой улыбкой. Долгое время она молчит. Потом медленно приподнимается надо мной и прижимается губами к шраму. Потом целует закрытое веко. Тот самый светлый глаз. Так осторожно… И затем доходит до конца шрама на моей щеке.

— Один тёмный… другой светлый, — шепчет она, касаясь губами моей кожи. — В тот самый день, в тронном зале, мне показалось, будто тебя отметил какой-то бог.

Уголки её губ едва заметно изгибаются.

— Похоже, я оказалась права. Тебя отметили за то, что ты кормил того, кого любил.

Она произносит это как благословение.

Она даже не подозревает, что так же легко, как прочитала моё прошлое по этому шраму, сейчас прочла и моё будущее.

Я крепче прижимаю её к себе, чтобы она не увидела моих глаз. Пусть думает, что дрожь, пробежавшая по моему телу, вызвана холодом.

Проводя ладонью вдоль её

— Расскажи мне о Тренмере. О Терновом дворе.

И она рассказывает.

О крепости из чёрного камня. О садах, где растут растения, которых больше нет нигде в мире. О большом зале, сияющем огнями среди вечной темноты. О матери — с её спокойным голосом и ещё более уверенными руками. О влажной, кислой земле. Идеальной почве для всего того, что она так любит выращивать.

— Ты скучаешь по дому, — тихо говорю я.

Она лишь молча кивает.

— Я отвезу тебя туда. Когда всё закончится, я сам отвезу тебя домой, Сера. Лично проведу через ворота Тернового двора. А потом проведу остаток жизни, изучая каждое ядовитое растение, которое ты любишь.

Я действительно хочу верить собственным словам.

Она вдруг замирает.

— Ты правда сделал бы это? — тихо спрашивает она.

Это не совсем вопрос.

— Ты бы оставил это королевство? Всё, что у тебя есть? Ради меня?

— Я уже говорил тебе. Здесь у меня нет ничего… кроме тебя.

Я прижимаюсь губами к её виску.

— Харроуглейд для меня теперь лишь могила и куст боярышника. Ты — единственный дом, который у меня остался. Так что да. Когда ты освободишься отсюда, я отвезу тебя обратно в Терновый двор. И стану самым счастливым шутом на свете.

Я чувствую её улыбку у себя на груди.

А потом чувствую, как она исчезает.

— Я очень хочу в это верить, — шепчет она, крепче прижимаясь ко мне. — Но пока король угасает… в стенах этого дворца просыпается что-то ещё. Что-то тёмное. И меня пугает мысль, что нам не удастся от него уйти.

По моей коже пробегает холод.

— Что ты имеешь в виду?

Она поднимает голову. В её глазах лежит тень, не имеющая ничего общего с почти догоревшей свечой. Она подтягивает к себе одеяло. Тёмные волосы рассыпаются по обнажённым плечам. Между её бровями появляется тревожная складка.

— То, что я даю Алдрику… — медленно начинает она. — Это не просто травы. Не просто настой.

Она делает короткую паузу.

— Это моя воля. Моё намерение. Моя цель, вплетённая в него. Именно эта связь превращает всё это во что-то большее, чем обычный настой, который медленно убивает.

Её челюсть напрягается.

— Это уже не просто яд. Не просто аконит. Это проклятие.

— Звучит как колдовство, — говорю я, пытаясь пошутить.

Но она не улыбается.

— В крови Морришан живут древние тёмные силы, — продолжает она. — Я ведь пыталась сказать тебе об этом ещё тогда, в саду. Я имею дело с запретным искусством.

Она обнимает руками колени.

— Когда вплетаешь собственную волю в своё колдовство… оно никогда не бывает бесследным. Оно не всегда поражает только ту цель, в которую ты метишь. У любой магии есть цена.

— Какая?

Страх заставляет меня сесть рядом с ней.

Она сглатывает.

— Пока не знаю. Но… я чувствую её. Она словно нависает над нами. Мы должны быть очень осторожны. Пока всё не закончится.

Я притягиваю её к себе, обнимая за плечи.

— А до тех пор? — тихо спрашиваю я. — Что будет происходить с ним, пока всё наконец не закончится?

Я задаю этот вопрос, стараясь подавить новый страх, который начинает медленно расползаться внутри меня. И пока Сера объясняет, как действует это медленное увядание… Я вдруг понимаю, что некоторые из этих симптомов уже появились и у меня.

Несколько дней подряд я убеждал себя, что это пустяки. Что всему виной лишь обстоятельства. Усталость, которая не проходит даже после сна. То утро, когда у меня дрожали руки, пока я шнуровал сапоги.

Всего мгновение. Лёгкая дрожь. Появилась… И исчезла. Я посмотрел на свои пальцы и решил, что просто замёрз.

Потом началось головокружение, когда я слишком резко вставал. А однажды ночью я проснулся оттого, что сердце вдруг запнулось в груди. Будто пропустило удар. С мерзким, болезненным толчком. Я убеждал себя, что это горе. Или чувство вины. Или напряжение оттого, что люблю женщину, которую вынужден делить с королём.

Я убеждал себя во многом.

Поэтому, когда Сера, глядя на меня через дрожащий свет почти догоревшей свечи, говорит, что её тёмная магия всегда требует платы… Я больше не могу убеждать себя ни в чём. Я знаю. И ничего ей не говорю. Оставляю этот грызущий меня ужас при себе.

Я снова притягиваю её к себе и целую в волосы.

— Мы справимся, — обещаю я. — Что бы ни пробуждалось. Какой бы ни оказалась цена. Мы найдём способ. Мы заплатим её. И с тобой всё будет хорошо. Поверь мне.

Она прижимается ко мне ещё крепче. Позволяет себя утешить. А я лежу рядом с ней в темноте, чувствуя биение её сердца у своих рёбер. И ощущая, как моё собственное сердце предательски сбивается с ритма. Именно тогда я принимаю решение. Даже понимая, что только влюблённый безумец способен принять такое решение.

Пока это увядание будет пожирать короля… Я позволю ему пожирать и меня. Потому что в конце концов оно подарит ей свободу.

Вот истина, которую я понял ещё тогда, в тронном зале. В тот миг, когда она рассмеялась… И незаметно исцелила что-то давно сломанное внутри меня.

Я пришёл сюда, чтобы умереть. Я смирился с этим ещё до того, как узнал её имя. И если любовь к ней… Если её свобода… Если возможность подарить ей дом, которого она заслуживает… Обойдутся мне ценой собственного дыхания… Тогда я бы согласился на такую сделку ещё в тот день, когда копал могилу своей сестре.

Я всегда был готов умереть ради чего-то.

Просто она стала тем единственным, ради чего действительно стоило умереть.

Поэтому я продолжу держать её в своих объятиях в темноте. Позволю ей мечтать о Тренмере. Буду улыбаться. Кривляться. Играть роль шута. Любить её так яростно, как только способен.

И не скажу ни слова о той серости, что уже медленно подступает ко мне.

Она околдовала меня. В её силах сотворить подобное. И, боги… Она наложила такое же заклятие и на моё сердце. И я бы позволил ей сделать это снова. Позволил бы тысячу раз.

Я просто не знал… Что, отдавая ей себя, её чары окажутся настолько буквальными. Что та самая магия, которая вплетает смерть в кровь короля… Уже начала вплетаться и в мою.

Глава 21

Серавин

Меньше чем через неделю я понимаю, что что-то не так.

Я продолжала осторожно подмешивать яд Алдрику. Но когда заметила, что его здоровье начало восстанавливаться, увеличила дозу. Теперь в его вино попадали уже две капли вместо одной.

И всё же он оставался удивительно

Заставило усомниться в себе. В собственных способностях. В рецепте моей матери. Потому что сегодня Алдрик выглядит таким же полным сил, как и прежде.

Даже более жестоким. Более ненасытным.

Он снова бродит по дворцу с той же беспокойной жаждой. Охотится за королевством и за собственной королевой.

Если уж на то пошло, кажется, будто он стал только сильнее.

И, наблюдая за ним через весь Большой зал, я чувствую, как в животе медленно сворачивается ледяное подозрение. Сонное зелье, которое должно было свалить его во время праздника, лишь сделало его ещё наглее.

Так же, как и то, что я дала ему в нашу брачную ночь.

Теперь и мой яд — самое надёжное, самое выверенное средство из всего тёмного арсенала Тернового двора — больше не пускает корней в его теле.

Этого просто не может быть. Во всяком случае, если речь идёт о естественных причинах.

Пока я иду по залу, перед глазами всплывает множество мелочей. Алдрик никогда не пьёт из кубка, если не видел собственными глазами, как его наполняли.

Каждое утро к нему приходит один и тот же слуга. Сгорбленная старуха, которую я лишь несколько раз замечала мельком. Она всегда несёт в его покои накрытый крышкой кубок.

Раньше я думала, что это обычный настой от головной боли. Средство от похмелья. Или очередная прихоть тщеславного короля. Но что, если это нечто совсем другое? Защита? Что, если Алдрик Вэльстром, успевший нажить врагов почти во всех королевствах и обескровить остальные, держит где-то в недрах дворца собственного тёмного мастера?

Ведьму. Травника. Колдуна.

Кого-то, кто ежедневно поит его снадобьем, делающим его кровь невосприимчивой к любому яду.

Но под этим беспокойством скрывается ещё кое-что. Холодное. Любопытное. Если у него действительно есть противоядие… Значит, существует рецепт. А если существует рецепт, значит, существует и слабое место.

То самое, которое мне необходимо найти, если мы с Реном хотим обрести свободу.

Мой взгляд находит его по другую сторону зала. Он, как обычно, прислонился к колонне в своём шутовском костюме.

На одно мимолётное мгновение наши взгляды встречаются. И за этот единственный вдох между нами снова проносится всё то опасное, тяжёлое чувство, которым мы стали друг для друга.

Он едва заметно кивает. Приглашает встретиться позже. В нашем месте.

Я глубоко вдыхаю.

Позволяю этой надежде снова разжечь во мне решимость. И продолжаю наблюдать за королём, выслеживая источник его загадочной защиты. Несколько дней подряд я следила за его покоями. Незаметно сопровождала старуху до самых тёмных дворцовых подвалов. Разговаривала с Изольдой, пытаясь найти хоть какой-то ответ в её знаниях древних ремёсел.

А сейчас… Сейчас мне просто хочется хоть ненадолго забыться. Раствориться в его объятиях. Хотя бы на несколько минут перестать думать. Перестать бояться.

Когда я вижу, что Алдрик направляется в сторону военного зала, то, воспользовавшись моментом, ускользаю от Изольды и спешу в северное крыло дворца.

Едва дверь тайной библиотеки закрывается за нами, его губы находят мои. Он целует меня так жадно… Будто не прикасался ко мне целую вечность.

Я приподнимаю его тунику, чтобы коснуться губами тёплой кожи. И моё сердце замирает. Вдоль ключицы по внутренней стороне руки рассыпаны синяки. Жёлто-зелёные следы старых кровоподтёков переплетаются с новыми, густо-лиловыми.

Их становится всё больше.

Страх сжимает меня ледяными тисками. Потому что я понимаю. В одно ужасное мгновение понимаю всё. Никакой ведьмы в подвалах нет. Никакого тайного противоядия, объясняющего странную неуязвимость Алдрика, тоже не существует. Дело вовсе не в крови Алдрика. Дело в крови Рена.

— Милостивая богиня… — едва слышно шепчу я, осторожно проводя пальцами по его коже.

— Сера… — тихо произносит Рен.

И только теперь… Слишком поздно… Я замечаю, насколько поверхностным стало его дыхание.

Я сглатываю.

Пальцы медленно скользят вдоль синяков на его ключице.

— Когда они появились?

Он опускает взгляд. Пожимает плечами. Но даже это простое движение причиняет ему боль. Я замечаю едва уловимую гримасу.

— Не знаю. В последнее время у меня синяки появляются слишком легко. Наверное, просто стал неуклюжим шутом.

Он пытается криво улыбнуться.

— Профессиональный риск.

— Глупости.

Мой голос звучит резче, чем мне хотелось.

— Ты вор. И очень хороший вор. Хорошие воры не бывают неуклюжими.

Я прижимаю ладонь к его груди. И чувствую под ней, как его сердце вдруг болезненно… Слишком знакомо… Сбивается с ритма.

То же самое, что я почувствовала, когда коснулась ладонью груди Алдрика, проверяя, дышит ли он.

Нет.

— Как давно… — слова с трудом срываются с моих губ. — Как давно ты плохо себя чувствуешь?

Его прекрасное лицо становится непроницаемым.

Он не отвечает.

Но его молчание говорит само за себя.

— Скажи мне, — требую я.

Я вижу, как он решает, солгать мне или нет. Его ладонь накрывает мою. Ту, что лежит на его сбивающемся сердце.

Светлый и тёмный глаза становятся мягкими. Печальными. Невыносимо нежными.

— С тех пор, как ты начала подмешивать яд, — тихо говорит он.

Я медленно качаю головой, отказываясь верить.

Он сильнее прижимает мою ладонь к своей груди, чтобы я снова почувствовала, как сердце пропускает удар.

— Я надеялся, что ошибаюсь, — говорит он. — Надеялся, что всё это лишь у меня в голове.

И в этот миг весь мой мир рушится. Я вспоминаю, каким уставшим стал Рен. Как решила, что всему виной напряжение, под которым мы оба жили. Но теперь я вижу. Лицо у него стало сероватым. Он похудел. У него дрожат руки. И теперь появился кашель. Сухой. Тихий. Каждый раз он прячет его, уткнувшись в плечо.

И теперь я понимаю. Всё.

Почему яд не действовал на Алдрика. Что за неправильность я чувствовала в стенах дворца и никак не могла объяснить.

Проклятие не подвело меня. Я вплела в волчий аконит свою ненависть. Связала с ним всё своё отвращение к королю. И выпустила эту силу в его кровь, чтобы уничтожить его. Но магия коварна. Она видит нашу истинную сущность. Всё, что скрыто в глубине сердца. Весь этот тёмный, переплетённый клубок чувств. И теперь… Слишком поздно… Я понимаю, что проклятие, наложенное на Алдрика, связало воедино мою ненависть и мою любовь.

Пока король чахнет… Чахнет и Рен.

Моё сердце удерживает их обоих в какой-то извращённой форме любви. И магия сплавила их судьбы.

Вот она.

Цена.

Моя цена.

— Ох, Рен… Прости меня…

Я беру его лицо в ладони, и он позволяет. Между нами раскрывается нечто огромное.

И я без остатка вложила их обеих… В этих двух мужчин. Это я соединила их. Я связала мужчину, которого поклялась убить… С мужчиной, за которого сама готова умереть. Переплела их судьбы, словно две лозы на одной шпалере.

Так, что яд, предназначенный одному… Питается жизнью другого.

Убивая своего врага, я убиваю любимого.

Каждая капля, что я подмешивала в кубок Алдрика.

Каждая терпеливо отмеренная порция смерти одновременно доставалась и Рену.

Моими собственными руками.

Я убивала его.

Осознание поднимается к горлу жгучей кислотой. Я прижимаюсь лбом к его груди. Слушаю слабое биение сердца. Рен обнимает меня, стоя на ногах, которые уже едва держат его. Потом медленно опускается вместе со мной на пол. Крепче прижимает к себе.

— Теперь ты понимаешь, что со мной происходит, — наконец тихо говорит он.

Я не могу поднять на него взгляд.

— Это проклятие, — честно отвечаю я. — Ты связан с ним. И пока он умирает… ты…

Я не могу произнести последнее слово. Наступает долгая пауза. Потом он тихо говорит:

— Но Алдрик больше не чахнет…

Фраза обрывается. Будто истина приходит к нему в ту же секунду, когда он произносит эти слова. Я вскидываю голову. Во мне кипит горе, смешанное с яростью.

— Я ещё не до конца понимаю, как именно это работает… Но похоже… каким-то образом его жизненная сила высасывает твою. Не знаю, умрёт ли в итоге он… но…

Рен едва заметно кивает.

— Зато умру я.

Если я продолжу поить Алдрика проклятым ядом. А может, даже если перестану.

Рен поднимает наши сцепленные руки и касается губами моих костяшек. Его губы холодные. Слишком холодные.

— Ты не должна останавливаться, Сера, — тихо говорит он. — Это твой единственный шанс обрести свободу. Пусть даже всего лишь шанс.

Его светлый и тёмный глаза встречаются с моими.

И в них совсем нет страха. Только та самая невыносимая нежность, которая разрушала меня с самого дня нашей первой встречи.

— Пусть яд доведёт дело до конца, — продолжает он. — Позволь ему завершить начатое. Позволь ему забрать его… и меня вместе с ним. А сама уйди из этого дворца. Вернись домой в Тренмер.

Из моего горла вырывается надломленный звук.

— Нет, — твёрдо говорю я. — Ты же понимаешь, что я не смогу так поступить.

Он касается моего подбородка.

— Тебя отправили сюда, чтобы убить жестокого короля.

Его большой палец медленно проводит по моей щеке.

— Ради этого ты пересекла полмира. И ты почти у цели. Не отказывайся от своего предназначения… и не губи свою жизнь ради шута с бубенцами. Когда я встретил тебя, я уже был обречён. Я смирился с этим задолго до того, Сера.

Слова вырываются из меня резко, дрожащим от ярости голосом:

— Ты настоящий дурак, если думаешь, что я куплю свою свободу ценой твоей жизни, Реник Эшборн.

Он смотрит на меня с такой печальной, такой бесконечно нежной любовью, что у меня почти разрывается сердце.

— Другого выхода нет, принцесса.

Во мне вскипает упрямое, непреклонное решение.

— Значит, я его найду.

Я беру его лицо в ладони. Моего прекрасного дурака. Того, кто однажды вытащил меня с самого края бездны.

— Это я сотворила эту магию. Я связала это проклятие. И если клинок способен нанести рану, значит, он способен и исцелить её. Клянусь Морришан. Клянусь Нитерой. Клянусь каждой богиней моей крови и каждой каплей яда в моих венах. Я не позволю тебе умереть.

И я говорю это всем своим существом.

Даже несмотря на то, что где-то под нами жестоким сном спит король, в чьих жилах течёт моя ненависть. Даже несмотря на то, что в моём расколотом сердце продолжает звучать страшная истина: чтобы спасти любимого шута, мне придётся каким-то образом сохранить жизнь тому самому королю… предать своё предназначение, свою клятву… свою мать.

Я покидаю Рена ещё до заката. Оставшись одна в своих покоях, достаю книги матери.

И начинаю. При свете свечей. Стоя на коленях. Вознося молитвы богине. Ищу способ исправить то разрушение, которое сама же и сотворила.

Спустя несколько часов Изольда находит меня сидящей на полу спальни.

Я прислонилась спиной к шкафу, испещрённому зарубками. Колени подтянуты к груди. Взгляд пустой и потерянный. Ей достаточно одного взгляда на моё лицо. Она молча пересекает комнату и опускается рядом на холодный каменный пол. В её мягких глазах читается тревога и мольба.

И тогда я рассказываю ей всё.

Долгое время она молчит. Лишь берёт мою руку в свою.

Её большой палец медленно гладит костяшки моих пальцев. Точно так же, как когда-то в детстве, когда я просыпалась от кошмаров в чёрной каменной крепости.

— Ты ведь знаешь, что сказала бы твоя мать, — наконец тихо произносит она.

— Что за любую магию приходится платить, — отвечаю я.

Во рту остаётся привкус пепла.

— Любое колдовство. Любое зелье. Любой зов к богине требует платы. Всегда есть обмен. Жертва за всё, о чём ты осмеливаешься просить Морришан.

Я смеюсь. И этот смех звучит ужасно. Сломано.

— Какая страшная цена.

Я отворачиваюсь к холодной каменной стене.

— Этой ценой станет он. Иначе меня навсегда изгонят из собственного дома.

Моя миссия была предельно ясной. Долг Тренмера перед этой короной нельзя было оплатить одной лишь свадьбой. Отец никогда больше не позволит мне назвать Тренмер своим домом. А матери придётся с этим смириться.

Я качаю головой.

— А ведь проклятие может вообще не сработать, — тихо говорю я. — Может, оно даже не убьёт короля. И тогда я потеряю его… пожертвую жизнью Рена напрасно. Как же я сумела всё так разрушить?

Изольда долго молчит.

А потом очень осторожно, тем самым голосом, которым говорит лишь тогда, когда собирается открыть мне истину, которую я не хочу слышать, произносит:

— Магия коварна… потому что коварно человеческое сердце. Думаю, в конце концов ты поймёшь, что это никогда не было твоим истинным желанием, Сера.

Я замираю. Её тёмные глаза спокойно и печально смотрят прямо в мои. И вдруг вся ловушка становится очевидной. Чтобы сохранить мужчину, которого я люблю… Мне придётся сохранить жизнь мужчине, которого я ненавижу.

Чтобы спасти Рена, мало пощадить Алдрика. Мне придётся принести жертву.

Клинок, который выковала моя мать. Клинок, отправленный из нашего мрачного королевства в дом тирана ради одной-единственной цели… Должен вернуться в ножны.

Я должна бы чувствовать горечь. Ярость. Отчаяние от проваленной миссии. Боль от

О богиня, прости меня…

Первым меня захлёстывает совсем другое чувство.

Облегчение.

Потому что где-то в самой глубине моей души живёт предательская часть меня… Та, что совсем не хочет смерти короля.

Я ненавижу Алдрика Вэльстрома. Правда ненавижу. Я помню каждый день его жестокости. Помню его зубы на своей коже. Его пальцы, оставлявшие синяки на моих запястьях.

Все причины ненавидеть его настоящие. Они глубоко вырезаны во мне. И всё же… И всё же за эти долгие, странные недели… За время этого странного ухаживания… Среди стен этого дворца… Во всех наших острых словесных поединках… В этой страшной притягательности мужчины, который умеет читать моё тело… Наряду с ненавистью выросло что-то ещё.

Может быть, ещё не любовь.

Но нечто, питающееся теми же самыми корнями. Нечто, что вспыхивает всякий раз, когда он одновременно жесток и ослепительно умён. Нечто, что откликнулось ему в нашу первую брачную ночь, когда моё тело предало меня и воспламенилось против моей воли. Нечто, что не хочет жить в мире, где его больше нет… Даже если одновременно мечтает увидеть его наказанным за всё зло, которым он этот мир наполнил.

Вот она. Правда, от которой я так долго убегала. Глубже любого яда. Глубже синяков на теле Рена.

Моё сердце удерживает их обоих. В какой-то искривлённой, запутанной, одинаково всепоглощающей жажде.

Тьма и свет внутри меня.

Клинок… И девушка.

Алдрик питает ту часть меня, которую выковала моя мать. Рен — ту часть, которая сумела пережить эту ковку.

Я не просто хочу их обоих. Они нужны мне. Целиком. Оба. Одинаково.

И самым смертоносным оружием, которое я когда-либо носила в себе, был не клинок. И даже не яд, текущий по моим венам.

А моё собственное…

Разделённое сердце.

Глава 22

Реник

Мне не следовало идти за ней.

Именно эту мысль я заталкиваю в самый дальний угол своего сердца, пока стою среди чёрных живых изгородей ночного сада и смотрю, как моя королева стоит на коленях в мокрой траве, подняв лицо к полной луне.

Но умирающий человек цепляется за всё, что любит. Каждый взгляд на неё словно украденная монета из почти опустевшего кошелька.

А я до последнего вздоха останусь вором. И никогда не умел удержать руки подальше от того, что мне не принадлежит. На ней почти ничего нет. Тонкий шёлк Тренмера — дымчато-серое полотно, которое в её краях ткут неведомо из чего.

Лунный свет проходит сквозь него так же легко, как вода сквозь сложенные лодочкой ладони. Она стоит на коленях среди аконита, распустив тёмные волосы по спине. Её губы беззвучно шевелятся. Она прекрасна. Настолько, что кажется самой богиней, возносящей молитву другой богине.

Ветер меняет направление. И до меня долетают лишь обрывки её слов.

— …забери это желание… — шепчет она. — Вырви его из меня. Выжги. Мне всё равно, какой будет цена…

Моё сердце снова болезненно сбивается с ритма. То самое странное замирание, которое теперь случается каждые несколько часов. Короткая остановка. Тяжёлый толчок. Яд внутри меня отсчитывает время.

— …заставь моё сердце перестать желать их обоих. А если за это нужна жизнь…

Её голос надламывается.

— …возьми мою. Не его. Пусть моя жизнь станет платой за его. Королева в обмен на шута. Сделка так себе… но, говорят, тебе нравятся именно такие.

Даже молясь… Даже отдавая свою жизнь на холодной земле ночного сада… Она всё равно сначала пытается рассмешить тьму.

Боги…

Как же я её люблю.

И именно поэтому закрываю глаза.

И молюсь единственной молитвой, которую вообще способен произнести безбожный вор.

Ни одна богиня никогда меня не слышала. Ни одна не пришла в Харроуглейд, когда началась лихорадка. Но я всё равно поднимаю свою волю к серебряной луне. И молюсь против её желания. Не принимай её сделку. Возьми мою. Позволь ей отпустить меня. Тихо распусти те нити, которыми её сердце связано с моим. Так, чтобы боли почти не осталось. Пусть однажды утром она проснётся и поймёт, что это желание исчезло. Пусть решит, что всему виной время. Она создана для большего, чем оплакивать какого-то шута.

Позволь ей отпустить меня, и я умру благодарным. Умру, смеясь. Похоже, именно для этого и был рождён мой последний смех.

Луна не отвечает.

Проклятые боги…

Луны никогда не отвечают.

Я смотрю, как Сера поднимается с травы. Мокрый шёлк льнёт к её телу. Она идёт вниз по склону к реке, словно сама вода однажды увидела её во сне и теперь зовёт домой.

Обряд полнолуния.

Ну, конечно.

Именно туда она направляется. Дочери Тернового двора совершают омовение в ночь полной луны. Смывают со своей кожи магию прошедшего месяца.

Мне следует уйти. Это её таинство. Я и так уже однажды вторгся в её священный обряд.

К чёрту.

Последняя просьба умирающего человека. Я иду следом через фруктовый сад. Смотрю, как она входит в реку по пояс. Она отпускает на воду свою накидку. Течение подхватывает её и уносит вниз.

И я перестаю дышать…

Совсем не из-за яда.

Лунный свет скользит по влажной коже. Она поднимает руки. Зачерпывает воду ладонями. Снова и снова льёт её себе на плечи. Словно совершает священное омовение. Её губы всё ещё движутся. Она просит богиню безболезненно разбить ей сердце.

И тогда я слышу это. Шаг по илистому берегу. Неторопливый. Намеренный.

Так ступает человек, который слишком долго молчал… И наконец решил показать, что всё это время был рядом.

Мне даже не нужно оборачиваться.

За последние месяцы я слишком хорошо выучил тяжесть этого взгляда. Ледяные голубые глаза с серым ободком. Самая холодная зима во всём дворце.

Я лучше многих знаю, что чувствую, когда король смотрит на меня. Нас связывает одна проклятая кровь.

Он и я.

Самый чудовищный свадебный союз из всех возможных. Мы буквально стали одной плотью.

— Ты наблюдаешь за ней так, словно подглядываешь в замочную скважину, — тихо говорит за моей спиной Алдрик.

Он тяжело вздыхает.

— Я знаю это чувство. Потому что сам смотрю на неё точно так же. И точно так же наблюдал за вами обоими.

Моё сердце на миг останавливается. Я поворачиваюсь. Он один. Без стражи. Без факелов. Без короны. Только король в тёмном дублете с распахнутым воротом. И с его лицом происходит что-то ужасно неправильное. Обычной холодной жестокости больше нет. Только голод.

Алдрик Вэльстром никогда не бывает ничем иным, но под этим голодом скрывается то, что я прежде видел лишь у нищих.

Желание.

Голод человека, которому слишком

— В библиотеке есть потайная стена, — продолжает он. — И потайной ход в её садовую комнату. Я видел, как она смотрит на тебя через весь мой зал… будто ты — последнее освещённое окно во всём погрузившемся во тьму мире.

Он делает шаг ближе. Моя ладонь болезненно сжимается, ища нож, которого при мне нет. Потому что он всё ещё хранит его у себя.

— Я знал с самого начала, шут. Всё это время. Стоял в темноте и смотрел, как моя невеста оживает под руками другого мужчины. И знаешь, что я при этом чувствовал?

— Наверное, непреодолимое желание кого-нибудь убить, — отвечаю я.

И понимаю, что страха во мне больше не осталось. Его давно вытеснила усталость.

— Да, — спокойно соглашается он. — Я смертельно ревновал.

В темноте его взгляд сужается, не отрываясь от меня.

— Она ни разу не посмотрела на меня так, чтобы ожить. И знаешь… я даже не думал, что мне это нужно. Меня обманом втянули в этот брак. Но потом…

Он замолкает и едва заметно пожимает плечами.

— Потом я увидел её. И захотел. С первой же секунды она стала для меня всем. Но себя она отдала другому. Какому-то проклятому богами шуту.

— Ты мог просто убить меня.

Он тихо усмехается. Смех больше похож на сорванный выдох.

— И потерять её окончательно?

Он слегка склоняет голову.

— Я тоже знаю, каково это — довольствоваться крохами, шут. Радоваться даже самой маленькой частичке. Если бы я избавился от тебя, я всё равно не получил бы её целиком. Так не правят целым королевством.

Сера замирает. Она заметила нас. Стоит по пояс в воде. Лунный свет серебрит её плечи. Подбородок гордо поднят. Она не пытается прикрыться. Не убегает. Она смотрит на своего мужа и своего возлюбленного, стоящих всего в нескольких шагах друг от друга на берегу.

И, кажется… В этот самый миг принимает какое-то решение. До конца своих дней я буду задаваться вопросом, что именно произошло тогда в её душе.

Позже она назовёт это милосердием. Одним единственным актом милосердия к умирающему человеку, который ещё не знает, что умирает. Но я видел её лицо. И никогда прежде милосердие не было так похоже на голод.

— Войди в воду, Алдрик, — говорит она.

И король Крейвенхолта… Завоеватель. Тиран. Человек, которого невозможно насытить… Подчиняется своей жене так же покорно, как только что признался.

Он раздевается прямо по дороге к ней. Входит в реку. И Сера принимает его так, как подобает богине. Без малейшего содрогания. Без отвращения.

А я стою на берегу, не в силах пошевелиться. Моё больное сердце снова сбивается с ритма. Я смотрю, как она направляет его руки. Как впервые дарит ему то, чего не давала никогда. Ни в их брачную ночь. Ни в одной из постелей того каменного дворца. На этот раз… Добровольно.

А потом Алдрик поворачивает голову. Находит меня взглядом в темноте. Под серебристым светом луны его глаза почти такие же бесцветные, как волосы. И впервые жестокость в них уступает место чему-то другому. Опасности… Совсем иного рода.

— Подойди, Реник.

Не «шут». Не «дурак».

Он произносит моё имя. И это убивает меня сильнее любого клинка.

Он знает… Или, может быть, всегда знал.

И всё происходящее — самая странная казнь, которую когда-либо придумали.

К чёрту. Мне вдруг становится всё равно.

— Иди сюда, Реник, — говорит он. — Прикоснись к нашей девочке. Почувствуй, как она жаждет наших прикосновений.

«Наших».

Господи… Небеса и преисподняя… Одно это слово обжигает мои вены желанием. Я вхожу в реку.

Вода ледяная. Настолько, что моё изношенное сердце снова болезненно дёргается. А потом под водой её ладонь находит мою. И холод исчезает. Мы окружаем её. Король и шут. Её враги. Её возлюбленные. Её мужчины. И то, что происходит дальше… Это уже не просто близость. Не просто плотская страсть. Этого в моей жизни было достаточно.

Это…

Литургия.

Священное причастие.

Мы поклоняемся своей королеве так, как утопающий поклоняется воздуху.

Его губы касаются её плеча сзади. Мои — её горла спереди. Её пальцы запутываются в его волосах. Ногти оставляют дорожки на моей спине. Луна льёт на нас своё серебро. Она — единственный свидетель происходящего.

Сера тихо вздыхает у моей челюсти. Откидывается назад, прижимаясь к его груди. И в одном дыхании произносит сразу два наших имени, переплетая их так, словно они выросли из одного и того же тёмного корня.

Так оно и есть. В этом весь ужас. И всё милосердие.

Я держу её в объятиях. И сквозь её тело чувствую биение его сердца. Сильного. Удивительно сильного. Питающегося тем, что оно медленно забирает у моего.

Я прижимаюсь холодными губами к её влажному плечу. А он поднимает край её тонкой шёлковой сорочки. Она обвивает ногами мою талию. И я вхожу в свою отравленную принцессу.

И, боги…

Чёрт возьми…

Это само по себе похоже на тёмную магию. Вода замедляет каждое движение, превращая его в мучительно медленный ритм. Прижимает нас друг к другу ещё теснее.

Из её мягких губ срываются низкие, хриплые стоны. Я накрываю её губы своими. Провожу языком по её губам. Наши языки сплетаются. Я чувствую её вкус. И поглощаю её без остатка.

Алдрик начинает медленно двигать её бёдрами, прижимая к себе сзади. Склоняется к её уху, шепчет слова поддержки, восхищения, распаляет её ещё сильнее. Его ладони скользят по её прекрасной груди, ласкают соски, и от этого она всё крепче сжимает меня вокруг себя, пока я уже не начинаю сыпать проклятиями прямо ей в губы.

Ещё один медленный, чувственный перекат её бёдер, и я погружаюсь в неё до самого конца. Наслаждение вырывается из меня вместе с дрожащим стоном. Я утыкаюсь лицом ей в шею, срываясь на хриплый выдох. Её жар полностью окутывает меня. Всё моё тело содрогается, мышцы сводит сладкой судорогой, когда оргазм накрывает меня, и я в последний раз глубоко толкаюсь, отдавая ей всего себя без остатка.

Я медленно целую её и осторожно выхожу из неё, позволяя Алдрику занять моё место. Отступаю назад и становлюсь за спиной Серы.

Наши взгляды встречаются. Он уже снова возбуждён. Его губы приоткрываются от ощущения, когда он входит в нашу девушку.

— Боги… любимая, ты сводишь меня с ума самым прекрасным способом, — хрипло бормочет он.

Мышцы на его теле напряжённо перекатываются под рябью воды. Он движется быстрее меня. Жаднее. Голоднее. Стиснув челюсти, он яростно входит в неё, одновременно отдавая мне приказы:

— Выше… Подними её бёдра. Прикоснись к ней…

Её ягодицы трутся о мою всё ещё твёрдую плоть. Клянусь всеми богинями, которым она молится, — одного ощущения её мягкой влажной кожи достаточно, чтобы я оказался на грани. Мне вдруг приходит в голову грязная мысль, что совсем недавно Алдрик уже кончил в неё именно здесь, и это неожиданно добивает меня.

Я не выдерживаю. Срываюсь прямо ей на кожу. Над её плечом появляется его лукавая улыбка.

Он ещё сильнее врезается в неё, требовательно, жадно догоняя и своё удовольствие, и её. По моим раскалённым венам проносится разрушительная дрожь.

— Потрогай её, — приказывает он. — Там.

Я подчиняюсь.

Просовываю руку между их тесно прижатыми друг к другу телами, и меня снова захлёстывает возбуждение от того, как напрягаются его мышцы при каждом глубоком толчке.

Моя грудь тяжело вздымается.

Я ласкаю её до тех пор, пока она не начинает всхлипывать, умоляя ещё. Пока удовольствие не поднимается в ней слишком высоко. Её тело извивается между нами. Я продолжаю свои движения, а Алдрик всё сильнее входит в неё. Вода разбивается о наши тела. И Сера рассыпается на части прямо в наших объятиях.

Опьянённый её оргазмом, Алдрик отдаётся своему собственному наслаждению. Его бёдра яростно двигаются, снова и снова погружаясь в неё, пока наконец из его груди не вырывается глухой рык, а челюсть не сводит от напряжения.

Он не останавливается, пока её тело не начинает дрожать от последних волн удовольствия, а сам он полностью не выдыхается.

Их дыхание тяжело клубится в прохладном ночном воздухе. Сера медленно целует его. Нежно. Ласково. Даря ему столько же себя, сколько и мне. Под водой её рука всё так же крепко сжимает мою.

Алдрик кладёт ладонь мне на затылок. Его украшенные перстнями пальцы притягивают меня ближе, словно окончательно соединяя нас в этом мгновении.

После этого Сера просто лежит между нами на мелководье. Её тёмные волосы веером расходятся по серебристой поверхности реки. Алдрик осторожно убирает прядь с её лба с такой нежностью, существование которой я раньше никогда бы ему не приписал.

И она позволяет. Даже сама прижимается щекой к его ладони. Потом целует его. Неторопливо. Добровольно.

Под водой её рука по-прежнему держит мою. Её губы касаются его губ. Я смотрю на них… И жду, когда ревность наконец выпотрошит меня.

Но этого не происходит. Потому что это уже гораздо больше, чем милосердие. Это доказательство того самого тёмного семени, которое прорастает и в ней, и во мне. Семени, посеянного её собственным проклятием. Её руками. Её волей.

Она связала наши судьбы волчьим аконитом, ненавистью и любовью.

А магия всегда видит истину.

Возможно… Она увидела ту правду, которую никто из нас так и не осмелился произнести вслух. И всё это время молча выращивала её во тьме.

Может быть… Теперь мы все прокляты. Все трое.

Один корень. Один стебель. И эта тёмная жажда — не расплата после греха. Она и есть сама расплата.

Грех и наказание срослись в одно целое. Так же неразделимо, как и мы сейчас в этой воде. Потому что, даже понимая, что умираю… Капля за каплей. Вместе с этим жестоким королём… Я всё равно жажду именно этого. Смотреть, как он поклоняется ей. Запутаться втроём в этой паутине желания так крепко, чтобы внешний мир уже не смог найти ни одной нити, за которую можно потянуть.

Возможно…

Именно об этом предупреждала Сера, когда говорила, что за магию придётся платить.

Не нашими жизнями. А медленным, мучительным увяданием наших душ.

Я держу её в воде. Вода держит её. Сера удерживает нас обоих.

И я задаю луне тот вопрос, который так и не сумел вложить в свою безбожную молитву.

Какую любовь вообще можно найти в этом мире?

Луна ничего не отвечает. Чёрт, луны никогда не отвечают.

Но сердце Серы бьётся о мои рёбра, сердце короля стучит сквозь её кожу в мою, а моё собственное ковыляет между ними, цепляясь за то время, что ему ещё осталось.

Пусть приходит расплата.

Глава 23

Серавин

После той ночи на реке мы с Алдриком теперь делим одну спальню. Сегодня ночью здесь и Рен, но к утру он уйдёт. Ещё до рассвета, пока дворец спит, он незаметно проскользнёт по тёмным коридорам обратно в свои покои, подальше от чужих глаз.

А пока… Я лежу между ними. И слушаю, как три сердца бьются в одном ритме.

От неожиданности я почти перестаю дышать.

За окнами уже начинает рассветать.

И, прежде чем осознание того, кем мы стали, снова сложится в нечто, с чем мне придётся выйти в дворцовые коридоры всего через несколько часов… Я впервые осмеливаюсь надеяться. Это просто сердца. Они больше не сбиваются одновременно. Не повторяют один и тот же болезненный ритм.

Уже несколько недель мои ладони лежали на их груди.

Одной груди я касалась с любовью. Другой — с намерением убить.

И, Морришан, прости меня…

Иногда я сама переставала понимать, где одно, а где другое. И каждый раз под кожей чувствовала одно и то же страшное совпадение.

Пульс Алдрика. Пульс Рена.

Они отзывались друг другу через весь дворец, словно колокола на двух далёких башнях.

Одинаковый сбой. Одинаковая запинка. Моё проклятие дирижировало обоими одной безжалостной рукой. Теперь же сердце Рена медленно и глубоко бьётся под моей ладонью. Ровно. Спокойно. А сердце Алдрика под другой ладонью живёт собственной жизнью. Быстро. Беспокойно. Так бьётся сердце короля, которое даже во сне продолжает чего-то жаждать.

Связь исчезла. Три сердца. Три разных ритма.

И я вдруг вспоминаю тот урок танцев в залитой солнцем комнате. Моя ладонь лежала тогда на груди шута. Я объясняла ему, что ритм нужно чувствовать здесь. Именно я однажды научила его этому ритму.

Женщина, которая синхронизировала его сердце со своим… И той же самой рукой сотворила тёмную магию, чтобы это сердце остановить.

Теперь же заклятие исчезло.

Я так резко сажусь в постели, что простыня соскальзывает с них обоих.

Они сонно шевелятся.

Осторожно я снова прижимаю ладонь к груди Рена.

Закрываю глаза. И мысленно тянусь сквозь кожу, кровь и мышцы туда, где со дня моей свадьбы жило проклятие из волчьего аконита.

Там больше ничего нет. Ни шипа. Ни свернувшейся тёмной отравы. Только человек. Просто сердце. Измученное. Усталое. Упрямо продолжающее жить.

И, о, чудо. Оно бьётся.

— Сера…

Рен произносит моё имя сонным, хриплым голосом. Накрывает мою ладонь своей. Тёплой. Его рука тёплая.

— Оно исчезло… — шепчу я.

Но он уже снова

Я выбираюсь из кровати и бегу к окну. Вглядываюсь в сад. Туда, где растёт мой волчий аконит. Все цветы распустились. Все до единого. И обращены в нашу сторону.

Хотя ночью аконит не цветёт. И за всю историю моего рода этого никогда не случалось.

Морришан…

Терпеливая Тьма. Богиня шипов. Та, что умеет ждать.

Она была здесь. И всё ещё здесь. Я чувствую это по тому, как сама темнота становится мягче по краям. По запаху раздавленной зелени. Речной воды.

И вдруг понимаю… Чего именно она ждала всё это время.

Не моих молитв.

Я принесла ей их бесчисленное множество.

Не моей жертвы.

Она так и оставила ту сделку нетронутой на алтаре. Богини тьмы не дают взаймы.

Что бы там ни утверждали расчётливые книги моей матери.

Она ждала правды. Моей правды.

Проклятие сплелось воедино потому, что и я сама была расколота. Любовь и ненависть переплелись внутри меня. Я вкладывала их обеих в одну и ту же магию. Одной и той же рукой. Продолжая клясться богине и самой себе, что во мне живёт только ненависть.

Но магия всегда знает правду.

Моё колдовство оказалось честнее меня самой. Даже тогда, когда я ещё не могла быть честной. Поэтому оно связало то, что я сама отказывалась разделить. Питалось тем, чему я не решалась дать имя.

И в конце концов утащило бы их обоих в могилу… По-прежнему спутанных узами моей собственной лжи. До той самой ночи на реке. Пока я не вошла в её воды под её луной. И не обнажила перед богиней всю свою душу. Всю правду своего расколотого, ненасытного сердца. Без остатка. На раскрытых ладонях. Чтобы богиня наконец смогла её увидеть.

— Что случилось? — тишину нарушает глубокий голос Алдрика.

— Серавин. Говори. Сейчас же.

Он произносит это так, как говорит всё остальное. Ровно, требовательно — как король, на чьих плечах лежит тяжесть короны. Но большой палец осторожно стирает слезу с моей щеки с такой нежностью, которой нет в его ледяных глазах.

Полы его ночной рубахи распахнуты, открывая рельефную грудь.

Покров Нитеры…

Даже весь Терновый двор не смог бы подобрать слов для этого. Для того, что я влюбилась в короля, которого поклялась убить. В человека, чьё жестокое правление должна была оборвать.

— Проклятие разрушено, — говорю я.

Я вижу, как он осмысливает мои слова. На его лбу появляется складка недоумения. Глубоко вдохнув, я собираюсь с силами. И в предрассветной темноте рассказываю ему всё.

Про волчий аконит. Про заклятие. Про поручение моей матери. Про миссию Тернового двора. Обо всём. Обо всём без утайки. Моя исповедь звучит едва слышным шёпотом у его плеча, пока Рен спит в нашей постели.

Я признаюсь своему мужу-тирану, что несколько месяцев пыталась его убить.

Он долго молчит.

А затем уголок его губ приподнимается в самодовольной усмешке.

— Я знаю, — спокойно отвечает он. — Я прекрасно осведомлён о том, откуда ты родом, любовь моя. Как думаешь, почему каждое утро я пил столько настоек? Заполучить тебя стоило любого риска.

Он усмехается.

А потом уже тише, не сводя с меня своих бледных глаз, добавляет:

— Ты стала первой, кто вообще осмелился попытаться. Наверное, именно поэтому я так и не смог держаться от тебя подальше.

Страх сжимает мне горло.

— Откуда… ты мог знать?

Он берёт моё лицо в ладони.

Его дыхание касается моих губ.

— Хочется верить, что с тех пор ты всё-таки отказалась от этой затеи.

Его улыбка становится шире. Лукавой. Почти дьявольской.

— Если только это не какая-нибудь особенно извращённая форма любовной прелюдии. Мне всё-таки хотелось бы остаться в живых, жена. Лучше просто целуй меня, пока сердце не разорвётся. Уверяю, вреда будет ничуть не меньше.

И, прежде чем я успеваю возразить или оттолкнуть его, он впивается в мои губы поцелуем.

Жестокий человек не меняется за одну ночь, проведённую в реке.

И пусть я люблю такого человека… Я не дура. Я читала дворцовые летописи скорби. Я пересчитала все его грехи. Я знаю, что означает тот факт, что он запечатал крыло своей матери вместо того, чтобы оплакать её.

Мальчик, который предпочёл жестокость скорби. Потому что кто-то однажды научил его: горе — это слабость. А слабость убивает.

Кем бы ни становился теперь Алдрик Вэльстром… Ему ещё предстоит пройти очень долгий путь. И расплатиться по огромному долгу. И я намерена стоять рядом. Следить, как он выплачивает каждую его часть. Но, когда я позвала его в воду… Он пришёл.

И не попросил ничего, кроме права любить.

Даже богиня шипов способна расцвести ради такой просьбы.

— Чёрт… вот так, — выдыхает Алдрик прямо в мои губы.

Потом переводит взгляд на Рена. По-настоящему смотрит на него. Без короны. Без трона.

— Может, разбудим его? Расскажем?

— Этот дурак будет жить, — вдруг раздаётся сонный голос Рена. — И этот же дурак хотел бы официально зафиксировать, что умер от любви, а воскрес ещё до завтрака. Такие истории обеспечивают бесплатную выпивку до конца жизни.

— В моём королевстве ничего не бывает бесплатным, — сухо отвечает Алдрик.

— Ничего небылобесплатным, — поправляет его Рен. — Новое постановление. Слышал, у королевы слишком доброе сердце.

И… Алдрик смеётся.

Я уже слышала его смех. Он смеялся над чужими страданиями. Над чужой гибелью. Громко. Посреди зала, наполненного страхом. Но такого смеха я ещё никогда не слышала. Короткого. Искреннего. Будто он сам удивился тому, что способен смеяться именно так.

Лицо Рена озаряется торжеством. Словно рассмешить короля и было тем самым предназначением, которое он наконец исполнил.

Мы одеваемся в сером утреннем свете. По всем законам мира сейчас должно быть неловко. Должно быть невозможно. Ни в одном королевстве не существует этикета для подобной ситуации. Но всё происходит тихо. Естественно. Почти по-домашнему. Пальцы Рена затягивают шнуровку на моей спине. Алдрик тем временем собирает мои волосы, убирая их с плеч.

За дверями нас уже ждёт дворец. И весь мир вместе с ним. Меня ждёт моя мать. Ждёт её неоплаченный клинок. Ждёт дом, который продал меня. Ждёт лорд на востоке, разжигающий восстание. Ждёт двор, который без колебаний сжёг бы нас троих на одном костре, если бы узнал то, что знает только река.

Разрушить проклятие — не значит изменить королевство.

Я прекрасно понимаю разницу.

Но у самого порога

Рен ловит мою руку. Переворачивает ладонь. Прижимается губами к самому её центру. Туда, где огрубела кожа от ядов. Туда, где моя магия живёт прямо под кожей. Он целует самую опасную часть меня.

Медленно. Осознанно. Как клятву.

— Днём я всегда буду приходить к тебе, — шепчет он.

Дневной свет. Садовые комнаты. Смех в заброшенных библиотеках. Он дарит мне день. Потому что именно он первым принёс солнце в этот дворец.

А Алдрик подходит с другой стороны. Берёт меня за подбородок своей рукой, украшенной перстнями. В сером свете вокруг его бледных глаз всё ещё живёт тьма. И я понимаю… Без неё он перестал бы быть собой.

И, богини простите меня…

Я не хотела бы видеть его другим.

— А ночью к тебе буду приходить я, — говорит он.

Ночные часы. Время голода. Желания. Когда ядовитые цветы тянутся к луне. Брак, в который способно поверить целое королевство, наконец ставший настоящим. Он дарит мне ночь. Потому что только ночью всегда правил по-настоящему.

День и ночь.

Шут и король.

Две величайшие жажды моей души и моего тела. Больше не разделённые. Насыщенные. Обретшие покой.

Моя мать отправила через все королевства клинок, чтобы уничтожить жестокое государство. Но клинки знают только один способ завершить историю.

А я стала чем-то иным. Тем, чего она никогда не создавала. Женщиной, которая не смогла уничтожить это королевство. Поэтому я сделаю нечто куда более опасное. Я изменю его. Не волчьим аконитом. Не магией. Не кинжалом под подушкой. А вот этим. Тем, чего за всю кровавую историю Крейвенхолта не попытался сделать никто.

Сердцами, добровольно протянутыми на раскрытой ладони.

Там, где их может увидеть терпеливая Тьма.

Именно так разрушаются древние проклятия.

И, подозреваю…

Именно так рушатся жестокие королевства.

Эпилог

Владычество сердца

Год назад я вытащил королевский указ из грязи и решил убить короля.

До сих пор помню тяжесть промокшего пергамента. Как воск с королевской печати стекал по столбу. Как витиеватый почерк герольда расплылся от сырости.

«Тот, кто сумеет рассмешить принцессу…»— говорилось в указе.

А я стоял на коленях возле трактира, с разбитой губой и разбитым сердцем, читая его в угасающем вечернем свете, словно какой-то маяк надежды.

Сегодня ночью уже я прибиваю пергамент к столбу. Гвоздь входит после двух ударов. Печать вспыхивает в свете факелов.

И вот он — новый указ, закреплённый на главном столбе внешнего двора, где к утру его прочтёт каждый.

«По указу Короны Крейвенхолта

в каждой деревне королевства будет построен Дом исцеления, полностью обеспечиваемый казной, чтобы ни один подданный больше не умирал лишь потому, что рядом не оказалось лекаря.

Первый такой Дом будет возведён в Харроуглейде».

Под королевской печатью, там, где по традиции обычно ставят имя святого или давно умершего короля, всего одно слово.

Написанное моей собственной, слегка кривоватой, но уже уверенной рукой.

«Камми».

Я улыбаюсь. Хотя идея принадлежит не только мне. Именно королева Крейвенхолта первой предложила построить Дома исцеления. Я лишь придал этой мысли настоящий смысл.

Чернила ещё не успели высохнуть, а колокольчики на моём колпаке уже тихо звенят. Руки дрожат. Я стою посреди холодного двора и позволяю им дрожать.

Где-то позади Большой зал уже наполняется светом, музыкой и шумом. Начинается Праздник Беспорядка. Весь этот пьяный, сверкающий механизм снова приходит в движение.

— Тебе бы здесь понравилось куда больше, чем мне когда-то, — говорю я пергаменту.

Говорю ей.

— Я про дворец. Слишком много лестниц. Ужасные люди. Зато пирожные здесь отличные…

На последних словах голос предательски срывается. Теперь в Харроуглейде есть лекарь.

Когда-нибудь… В другой вечер. Во время другой лихорадки. Другой брат снова постучит в эту дверь. И дверь откроется.

Может быть…

Мёртвые не могут отомстить.

Но пока ты жив…

Ты можешь спасать живых во имя тех, кого потерял.

Я поправляю колпак. Встряхиваю колокольчики. И отправляюсь внутрь творить беспорядок. Большой зал сияет золотом и багрянцем.

Год назад именно здесь Алдрик грубо вытащил меня к своему трону, превратив всё в жестокое представление. Он собственноручно надел мне на голову свою корону, словно положил клинок на мои плечи.

Я тогда затаил дыхание.

Ждал, что сделает король с шутом, который осмелился коснуться того, что принадлежит только ему.

Сегодня же король сам идёт мне навстречу. В руках у него блестящая карнавальная корона.

— Лорд Беспорядка, — громко объявляет Алдрик так, чтобы услышал весь зал.

Двор тут же взрывается одобрительным рёвом. Но его бледные глаза делают то, что способны заметить лишь трое. Подо льдом вспыхивает знакомое тёплое мерцание.

— Постарайся не слишком сильно меня опозорить.

— Ничего не обещаю. — Я кланяюсь с максимально возможной наглостью. — Я уже успел втянуть казну в настоящий скандал. Указ висит у тебя во дворе. Ужасный прецедент. Целые деревни теперь переживут зиму. Остальные королевства решат, что ты размяк.

— Пусть думают.

Он обеими руками надевает мне на голову карнавальную корону. И в нём по-прежнему нет ничего мягкого.

Всего шесть недель назад Алдрик ответил на восточное восстание лорда Брэмвича тем, что прибыл быстрее, чем его собственный авангард вообще считался способным добраться до места. Он повесил четверых мятежных лордов прямо на воротах их собственного замка.

Помиловал всех деревенских мальчишек, которых насильно поставили в строй с копьями. А затем конфисковал зернохранилища предателей и раздал всё зерно тем самым деревням, которые эти лорды обрекали на голод.

— О моей мягкости, — произносит Алдрик, твёрдо поправляя корону у меня на голове, — знает только один человек.

Он делает короткую паузу. Его серые глаза вспыхивают.

— Или ты рискнёшь поспорить с моей женой?

Я ухмыляюсь. При воспоминании о том, насколько нежными… И насколько жестокими… Были наши прикосновения прошлой ночью, по венам разливается приятное тепло.

— Нет, Ваше Величество. Я не настолько безумен, чтобы навлекать на себя гнев королевы.

— Значит, ты всё-таки не дурак, Реник.

Он разворачивает меня за плечо лицом к залу. Весь двор уже готов. Менестрели наполняют помещение музыкой. А над всем этим… На возвышении… Рядом с пустующим троном, который сегодня ночью мне предстоит осквернить…

Стоит она. Моя Ядовитая Принцесса. Королева Крейвенхолта. Серавин Морвейн из Тернового двора.

В чёрно-лиловом платье, с серебряной вышивкой в виде волчьего аконита у самого горла.

Она смотрит, как её шут проходит через весь зал её мужа в карнавальной короне.

Год назад по всему королевству писали указы, потому что печаль одной женщины сводила короля с ума. И гонцы, и простолюдины недоумевали из-за неё. Её

«Рассмешите принцессу — и получите награду, превосходящую всякую меру».

Я поднимаюсь на помост. Занимаю трон так, будто только что его украл. Закидываю ногу на подлокотник, нарочно сдвигаю корону набекрень и, глядя своей королеве прямо в глаза, самым скучающим королевским тоном произношу:

— Первый указ. Кто-нибудь принесите королю стул. Маленький.

Сначала Сера улыбается, а потом запрокидывает голову и смеётся.

Возле помоста самый грозный король всех королевств собственноручно приносит себе маленький стул, усаживается на него с достоинством человека, садящегося на боевого коня, и позволяет всему двору смеяться над собой ровно столько, сколько это забавляет его жену.

«Награда, превосходящая всякую меру».

Именно это было обещано. Указ исполнен.

Далеко за полночь мы втроём выходим в королевский сад. Наше неофициальное королевство. Под убывающей луной волчий аконит серебрится холодным светом.

Сера медленно идёт между рядами растений, проводя пальцами по тёмно-фиолетовым цветкам. Без перчаток. Яд в её крови приветствует яд, живущий в земле, словно родную кровь.

Алдрик где-то по дороге оставил на скамье свой камзол. И вместе с ним — короля. Остался только мужчина. Жестокий. Молчаливый. Довольный. Наблюдающий за ней с неизменным голодом во взгляде.

Мы обещали ей день и ночь. И сдержали обещание. Но правда в том, что границы между ними давно начали стираться. Есть рассветы, принадлежащие нам троим. Есть часы, над которыми не властно никакое время мира.

— Сегодня прилетел ворон, — говорит Сера, не оборачиваясь. — Наконец-то вернулся из чёрных башен Вассала.

Сад словно замирает. Кажется, даже волчий аконит склоняется ближе.

Много месяцев назад этот ворон был отправлен в Тренмер. Сера вложила в письмо признание, которое только её мать могла понять. Миссия брошена. Король жив.

Месяцами в ответ не приходило ничего. И всё это время Сера делала вид, будто совсем не смотрит в небо. Теперь она поворачивается к нам. В её пальцах маленький клочок пергамента.

Не больше этикетки на пузырьке с ядом.

Она читает вслух. Голос её не дрожит.

И именно поэтому я понимаю, чего ей стоит каждое слово.

«Ты больше не дочь Тернового двора. Я приеду увидеть собственными глазами, кем же ты стала теперь».

Повисает тишина.

Лишь ветер шелестит среди аконита.

— Мама всегда говорила, что любое заклятие должно знать своего создателя.

Она один раз складывает письмо.

Поднимает подбородок.

— Похоже, за это она отреклась от меня.

Она делает вдох.

— Зато Изольда останется со мной. По крайней мере её я не потеряю.

Но за её улыбкой я узнаю ту самую печаль. Слишком хорошо узнаю. Тренмер — её дом. Так же, как мы.

Я подхожу ближе и заправляю прядь её волос за ухо.

— Зато мы не потеряем тебя, — тихо говорю я.

В ответ она лишь прижимается щекой к моей ладони.

Алдрик поднимается со скамьи и подходит к нам. Без лишних слов забирает письмо из её руки. Разворачивает его. Изучает так же внимательно, как изучает карты сражений.

«Я приеду увидеть собственными глазами…»— медленно повторяет он.

Что-то вспыхивает в его ледяных глазах.

И…

Он выглядит откровенно довольным.

— Значит, отравительница из Тернового двора собирается приехать сюда. В мой дворец. Судя по всему, чтобы расстроить мою жену.

— Да, — спокойно отвечает Сера.

— Что ж, — произносит самый жестокий король всех королевств, убирая письмо за пазуху, словно рыцарский подарок перед турниром. — Не представляешь, жена моя, как сильно я жду знакомства с твоей семьёй.

Сера смеётся. На этот раз гораздо тише. Темнее. Этот смех принадлежит только нам.

Она кладёт ладони нам на грудь. Прямо поверх наших сердец.

Шут, поднявшийся из грязи.

Тиран, сошедший с трона.

Мы стоим посреди ядовитого сада. Посреди королевства, которое меняем одним указом за другим. А где-то далеко, за пределами наших земель, тёмная королева уже отправляется в путь. Пусть приходит. Здесь её не ждёт клинок, который она сможет забрать. Здесь она найдёт совсем другое королевство. Небольшое. Странное. Свободное. Непокорённое.

Двух мужчин.

Одну корону.

Один шутовской колпак.

И женщину, которую мы оба любим и которой служим.

Потому что все границы этого королевства проходят через её сердце.

Дорогие читатели, спасибо за то, что остаётесь с нами.

С любовью ваши девочки INFERNO BOOKS =*