Вторая жена дракона. Первая живет в зеркале

Пролог. Вторая госпожа Роуэн

Виолетта Вейл

Вторая жена дракона. Первая живет в зеркале

Я поставила подпись под брачным договором раньше, чем посмотрела на мужчину, который через несколько минут должен был стать моим мужем.

Перо оставило на плотной бумаге тонкую темную линию. Нотариус дождался, пока я промокну подпись песком, затем повернул лист к Дарену Роуэну.

— Последняя возможность передумать, — сказал он мне негромко.

Я подняла глаза.

Дарен стоял по другую сторону стола в темно-сером парадном сюртуке. На его свадьбу могла собраться половина северной знати, но в нотариальном зале присутствовали только мы, двое свидетелей и служащий палаты браков. Именно так я и хотела.

— Вы уже спрашивали меня об этом утром, — напомнила я.

— Тогда до подписания оставалось несколько часов.

— А сейчас несколько минут?

Его губы едва заметно дрогнули.

— Примерно.

— Значит, у меня было достаточно времени.

Дарен взял перо.

Мне нравилось, что за три месяца знакомства Дарен ни разу не изображал чувств, которых между нами не было. Предложение он сделал в моей мастерской и назвал брак взаимовыгодным договором. Я рассмеялась. Он нет. Через две недели я заставила его переписать половину условий.

Договор оставлял мне мастерскую, доходы и право работать после свадьбы. У нас будут отдельные комнаты, никаких интимных обязанностей и никаких разговоров о наследниках в течение первого года. Через шесть месяцев любой из нас мог предложить расторжение без обвинений и имущественного наказания.

Когда я настояла на последнем пункте, Дарен прочитал его дважды и сказал:

«Справедливо».

Ни оскорбленного самолюбия. Ни попытки объяснить, что женщины обычно мечтают удержать лорда Роуэна, а не заранее обсуждают способ уйти от него.

В тот момент я впервые подумала, что этот брак действительно может оказаться удобнее многих любовных.

Дарен подписал договор и вернул перо нотариусу.

— Подтверждаете добровольное согласие? — спросил тот.

— Подтверждаю, — ответил Дарен.

Нотариус повернулся ко мне.

Я почувствовала на себе взгляд Дарена, но не посмотрела в его сторону.

— Подтверждаю.

Обряд занял меньше десяти минут.

Нам надели на запястья тонкие бумажные ленты с временными печатями, нотариус активировал контур теплом ладони, и серебряная линия прошла по обеим подписям. Никаких клятв до смерти. Никаких древних обетов. Закон Аверна давно предпочитал ясные условия красивым словам.

После заключительной записи служащий поклонился.

— Лорд и госпожа Роуэн. Брак зарегистрирован.

Я посмотрела на бумажную ленту на своем запястье.

Вот и все.

Тридцать один год я была Лианой Морвель. Теперь стала госпожой Роуэн, и страннее нового имени звучало только слово «жена».

Дарен подошел ближе.

— Испугались?

— Нет.

— Лжете.

Я перевела взгляд на него.

— Вы же не умеете чувствовать ложь.

— Не умею. Но вы третий раз разглаживаете край перчатки.

Я опустила руку.

— Возможно, я просто не люблю складки.

— Тогда прошу простить наблюдение.

Вокруг его зрачков проступило тонкое золотистое кольцо. Я уже знала: так драконья природа выдает сильные эмоции. Какие именно сейчас, выяснять не хотелось.

Наши свидетели подошли поздравить нас. Я выслушала несколько доброжелательных фраз, приняла букет зимних белых роз от нотариальной палаты и уже собиралась надеть плащ, когда Дарен протянул руку.

Не чтобы взять меня за локоть.

Он просто держал ладонь раскрытой, оставляя решение мне.

Я вложила пальцы в его руку.

Тепло ударило неожиданно.

Я знала, что у представителей драконьих родов температура тела выше человеческой, и все равно каждый раз удивлялась. Его кожа была настолько теплой, словно он несколько минут держал руки у камина.

Дарен сжал мои пальцы осторожно.

— Карета у бокового входа. На площади слишком много людей.

— Вы пытаетесь избавить меня от первой толпы любопытных?

— Нет. От первой сотни.

— Благородно.

— Практично.

Это слово подходило нам обоим.

До вокзала мы добрались под мелким снегом, а через час поезд уже увозил нас на север. Я сидела у окна с папкой договора на коленях. Дарен устроился напротив.

Мы были женаты менее двух часов и впервые остались наедине достаточно надолго, чтобы молчание начало что-то значить. Неловкости не возникло. Дарен просматривал письма, я проверяла схему заказанной мне защитной печати.

Примерно через полчаса он сказал:

— Вы действительно собираетесь работать сегодня?

— А вы?

Он посмотрел на бумаги у себя в руках.

— Справедливо.

— Мне нравится, что это ваше любимое слово.

— Не самое романтичное качество мужа.

— Мы договорились не требовать друг от друга романтики.

Он отложил карандаш.

— Не требовать и не допускать — разные вещи.

Я подняла глаза слишком быстро.

Дарен смотрел спокойно. Темные волосы были убраны назад, несколько прядей выбились после снега. Я знала, что он красив, и это знание было неудобным с первого дня.

Мужчина мог быть красивым и не иметь отношения к моей жизни. Муж был сложнее.

— Это попытка изменить условия договора в первый же день? — спросила я.

— Нет.

— Тогда что?

Он несколько секунд молчал.

— Уточнение.

Я опустила взгляд к схеме.

— Уточнение принято.

Больше мы эту тему не обсуждали.

К станции Роуэн прибыли после наступления темноты.

От станции до поместья ехали еще около часа. Когда впереди появился дом, я невольно выпрямилась.

Я видела Роуэн только на старых архитектурных планах. Вживую дом оказался гораздо больше: три этажа темного серого камня, высокие окна, боковые галереи и две старые башни. Восточная часть светилась, западное крыло было темным. Закрытые помещения не освещали, и все же взгляд зацепился именно за них.

— Там западное крыло? — спросила я.

Дарен проследил направление моего взгляда.

— Да.

— То самое, которое пострадало два года назад?

— Да.

Он не добавил ничего.

Я не стала спрашивать.

Пока.

У главного входа нас встретила женщина лет пятидесяти в темном платье без лишних украшений. Она стояла очень прямо, серебро в ее темных волосах было собрано в строгий узел.

— Госпожа Роуэн, — произнесла она и поклонилась ровно настолько, насколько требовал этикет. — Я Сера Норт. Управляю домом.

— Лиана, пожалуйста. По крайней мере, когда рядом нет гостей.

Сера на мгновение посмотрела на Дарена, словно проверяя, не нарушаю ли я какое-то правило.

Он снял перчатки.

— Лиана сама решает, как к ней обращаться.

Что-то в лице Серы смягчилось.

— Тогда добро пожаловать, Лиана.

Внутри было устойчиво тепло. Я автоматически посмотрела на медные линии отопительного контура вдоль каменного плинтуса.

Дарен заметил.

— Вы осматриваете печати в первые три минуты после приезда?

— Я пытаюсь понять, насколько быстро мне придется работать за жилье.

— Это не входило в договор.

— Значит, бесплатно чинить не буду.

— Уже спокойнее.

Сера едва заметно улыбнулась.

На лестнице висели семейные портреты.

Я не разглядывала их специально, пока не увидела знакомое лицо.

Эвелина.

Портрет был написан, вероятно, за несколько лет до ее смерти. Женщина стояла у высокого окна в серебристом платье, одной рукой держала раскрытую книгу. Темные волосы спадали на плечо. Тонкое лицо, ясный прямой взгляд, почти насмешливая линия губ.

Она была красивой, с той острой уверенностью во взгляде, которую трудно придумать художнику из вежливости.

Я остановилась.

Дарен остановился тоже.

— Это она? — спросила я, хотя ответ был очевиден.

— Да.

Он смотрел не на портрет, а на меня.

— Эвелина Сарден-Роуэн.

Я перевела взгляд на подпись под рамой.

Годы жизни были указаны мелко.

Тридцать два.

Слишком мало.

— Мы были женаты восемь лет, — сказал Дарен.

В его голосе не было ни холодности, ни показной скорби.

Просто факт, который все еще имел вес.

— Я знаю.

— Знать число и жить в доме, где она прожила почти десятилетие, не одно и то же.

Я повернулась к нему.

— Вы предупреждаете меня?

— Да.

— О чем?

Дарен посмотрел на портрет.

— Здесь осталось много ее вещей. Я распорядился убрать личное из ваших комнат, но в доме есть ее книги, рабочие записи, предметы, которые она выбирала. Я не хочу, чтобы вы обнаруживали это постепенно и думали, будто от вас что-то намеренно скрывают.

Именно поэтому я запомнила эту фразу.

— Спасибо, — сказала я.

На втором этаже коридор делился на два крыла. Сера повела меня направо, но слева я увидела массивную дверь с темной металлической полосой поперек створок.

Контур блокировки.

Старый, но активный.

— Западная галерея закрыта? — спросила я.

Сера остановилась.

Дарен ответил за нее:

— После пожара часть перекрытий восстановили, но несколько комнат оставили запечатанными.

— Почему?

— Там повреждены старые контуры.

— Это можно проверить.

— Не сегодня.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Я посмотрела на него.

Дарен выдержал взгляд.

— Лиана, вы провели половину дня в дороге. Сегодня не лучший момент для обследования сгоревшего крыла.

— Я и не собиралась обследовать его сейчас.

Пауза получилась короткой, но ощутимой.

— Хорошо, — сказал он.

Сера снова пошла вперед.

Мои комнаты занимали южную часть второго этажа: спальня, небольшая гостиная и кабинет. Дарен выполнил обещание: никаких очевидно чужих личных вещей здесь не осталось.

У дальней стены стояло высокое зеркало, почти в человеческий рост, закрытое плотной серой тканью.

Я обратила на него внимание сразу.

Реставратор печатей привыкает замечать старые рамы, особенно с ручным серебряным орнаментом.

— Это зеркало давно здесь? — спросила я.

Сера проследила мой взгляд.

На этот раз замешательство было заметнее.

— Очень давно.

— Если оно вам не нравится, его уберут, — сказал Дарен.

Я посмотрела на него.

— Почему оно должно мне не понравиться?

— Старое.

— Вы сейчас разговариваете с женщиной, которая зарабатывает на жизнь восстановлением старых вещей.

— Старых магических печатей.

— Я достаточно терпима и к остальному.

Дарен ничего не ответил.

Сера предложила подать ужин сюда, но я отказалась. Мы ели вдвоем в малой столовой, и вместо хозяйственных вопросов Дарен спросил о моей текущей работе.

Я рассказала ему о старой печати на зерновом складе, где неизвестный мастер соединил защитный контур с обогревом так, что в сильный мороз дверь запиралась изнутри.

— Вы уже исправили?

— Сначала найду первоначальную схему. Иначе вместе с замком можно отключить половину отопления.

— Разумно.

— Опять это слово.

— Стараюсь соответствовать ожиданиям жены.

На этот раз я улыбнулась.

После ужина Дарен проводил меня до комнаты.

— Завтра в десять придет нотариальный представитель, чтобы перенести печать хозяйки на постоянный носитель, — сказал он. — Временная лента действует до полудня.

Я подняла запястье. Серебряная линия на бумаге стала бледнее.

— Что именно дает печать?

— Доступ к внутренним бытовым контурам дома, право подтверждать крупные хозяйственные расходы, открывать семейный архив и давать распоряжения по внутренней охране. Ничего личного.

— Никакой магической власти над слугами?

Дарен нахмурился.

— Разумеется, нет.

— Я уточняю.

— И правильно делаете.

Он стоял близко, но не настолько, чтобы это стало нарушением дистанции.

В теплом свете настенной лампы золотистое кольцо в его глазах почти исчезло.

— Доброй ночи, Лиана.

Это был первый раз, когда он произнес мое имя после регистрации брака.

Почему-то я заметила.

— Доброй ночи, Дарен.

Он ушел.

Я закрыла дверь и несколько секунд просто стояла, прислушиваясь к удаляющимся шагам.

Первый день моего брака закончился без скандала, супружеских притязаний и признаний, которых никто не просил.

Я сняла серьги, расстегнула платье и переоделась в длинную ночную рубашку. Горничную я отпустила еще до ужина: привычка самой справляться с одеждой казалась мне слишком полезной, чтобы менять ее из-за нового титула.

Потом села за стол и открыла папку с договором.

Я не сомневалась. Просто хотела еще раз увидеть подписи.

Лиана Морвель.

Дарен Роуэн.

Через несколько строк — мое новое имя в записи нотариуса.

Лиана Роуэн.

Я провела пальцем по бумаге и закрыла папку.

Только тогда вспомнила о зеркале.

Сера оставила ткань на нем.

Я подошла ближе.

Рама была великолепной. Темное дерево, тонкие серебряные вставки, старые крепления. В верхней части серебро складывалось в узор, который сначала можно было принять за обычный орнамент.

Но я слишком долго работала с контурами.

Узор не был случайным.

Я подцепила край ткани.

На секунду подумала, что лучше оставить все до утра.

Не из страха, а из усталости.

Потом усмехнулась собственной осторожности и сняла покрывало.

Зеркало оказалось чистым.

Не потемневшим, не поврежденным, без пятен старого серебра.

Я увидела себя.

Темные волосы уже выбились из прически. Лицо после длинного дня казалось бледнее обычного. Белая ткань ночной рубашки резко выделялась на фоне темной комнаты.

За моей спиной стояла женщина.

Я замерла.

Сначала мозг предложил самое простое объяснение: Сера вернулась, а я не услышала дверь.

Потом я увидела лицо.

Темные волосы.

Светлую кожу.

Тонкие черты.

Я знала это лицо.

Портрет на лестнице.

Я резко обернулась.

За спиной никого не было.

Комната оставалась пустой.

Дверь закрыта.

Я медленно повернулась обратно.

Женщина все еще стояла в зеркале.

Теперь ближе.

Между нами было меньше шага, хотя в настоящей комнате за моей спиной оставался пустой ковер.

Я не закричала.

Страх пришел, но привычка сначала искать устройство оказалась сильнее.

Я посмотрела на края стекла.

Серебряные линии в раме едва заметно светились.

Контур.

Не отражение.

Запись?

Женщина подняла руку.

Я не двигалась.

Ее ладонь легла на внутреннюю поверхность стекла.

Губы шевельнулись.

Сначала я ничего не услышала.

Потом из зеркала донесся тихий женский голос.

— Ты новая жена.

Кожа на моих руках покрылась

Я подошла на полшага ближе.

— Эвелина?

Женщина улыбнулась.

Никакой доброты в этой улыбке не было.

— Значит, он хотя бы сказал тебе мое имя.

Я смотрела на мертвую первую жену моего мужа и впервые за весь день почувствовала настоящее желание немедленно открыть дверь и позвать Дарена.

Но не успела.

Эвелина прижала ладонь к стеклу сильнее.

— Он убил меня. Ты следующая.

Глава 1. Женщина за стеклом

Несколько секунд я не могла отвести взгляд.

Эвелина.

Женщина, которую похоронили два года назад. Женщина с портрета на лестнице, мимо которого я прошла всего несколько часов назад.

Теперь она стояла по другую сторону стекла. Так близко, что я видела темную линию ресниц и складку между бровями. За ее спиной не отражалась моя спальня: ни кровать, ни шкаф, ни свет лампы.

Там была только мутная серость.

— Что вы сказали? — спросила я.

Мне требовалось услышать это еще раз. Не потому, что я не поняла. Просто хотелось убедиться: слова действительно прозвучали, а не родились в моей голове вместе со страхом.

Эвелина убрала ладонь от стекла.

— Ты слышала.

Голос был тихим, но живым. Не таким, как у обычной зеркальной записи.

Я знала, как работают подобные устройства. Владелец заранее сохранял в них лицо, голос, несколько фраз или целую сцену. Потом запись воспроизводилась при активации контура. Всегда одинаково. Без отклонений, без ответов на вопросы.

Это зеркало отвечало.

— Если вы Эвелина Роуэн, назовите дату.

Она слегка наклонила голову.

— Какую?

По спине пробежал холод.

— Сегодняшнюю.

— Не знаю.

Ответ прозвучал без задержки.

Я снова посмотрела на серебряную окантовку.

— Какой последний день вы помните?

Эвелина улыбнулась, но теперь в этой улыбке не было угрозы.

— Ты решила выяснить, настоящая ли я?

— Я пытаюсь понять, что передо мной.

— Я перед тобой.

— Это не ответ.

Ее выражение изменилось. Едва заметно, но достаточно, чтобы я уловила раздражение.

Не застывшая улыбка. Не повторяющийся жест.

Реакция.

Я отступила.

Эвелина приблизилась.

Именно тогда мне стало по-настоящему страшно.

Пока я стояла у зеркала, она находилась примерно на расстоянии вытянутой руки. Я сделала шаг назад — и она словно последовала за мной. Комната за ее спиной оставалась прежней, но сама женщина приблизилась.

— Не уходи, — сказала она.

— Почему?

— Он вернется.

— Дарен?

Эвелина посмотрела мне за плечо.

Я не обернулась.

— Он всегда возвращается, когда понимает, что я снова могу говорить.

Фраза прозвучала слишком метко. Она не сообщала факт — она давила на страх.

Я заставила себя отвернуться от ее лица и заняться рамой.

Зеркало крепилось к стене четырьмя широкими скобами. Нижний край выступал вперед, оставляя за стеклом зазор примерно в два пальца. Для обычного зеркала такая конструкция была бессмысленной. Для зеркальной записи — вполне логичной: внутри могла находиться проводящая пластина.

Я повернула лампу, добавив света.

Эвелина следила за каждым движением.

— Что ты делаешь?

— Проверяю устройство.

— Сейчас?

— Неисправные магические конструкции обычно не интересуются, удобно ли мастеру их исследовать.

— Я не неисправность.

Я взглянула на нее.

— Этого я пока тоже не знаю.

На ее лице впервые появилось почти человеческое возмущение.

И почему-то оно напугало меня сильнее угрозы.

Я подошла к письменному столу и достала дорожный ящик с инструментами. Основной набор остался в мастерской, но без небольшого измерительного комплекта я не ездила даже к родственникам.

Медный щуп.

Контрольная пластина.

Два флакона реактива.

Мел.

Перчатки.

Складная лупа.

Я разложила инструменты на столе.

— Лиана.

Я замерла.

До этого Эвелина называла меня только новой женой.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Слышала.

— Когда?

— Сегодня.

— От кого?

Она промолчала.

— От Дарена?

На ее лице мелькнуло презрение.

— Он произносит твое имя иначе.

По спине снова прошел холод.

Я не стала спрашивать, что именно она имела в виду. Обсуждать с зеркальной записью манеру, с которой мой муж произносит мое имя, в первую ночь брака мне не хотелось.

Я надела перчатки и поднесла контрольную пластину к нижнему краю рамы. Тонкое матовое стекло с тремя серебряными линиями оставалось серым, пока рядом не появлялось активное поле.

Первая линия загорелась почти сразу.

Вторая — следом.

Третья вспыхнула через несколько секунд.

Контур работал на полной мощности.

— Интересно, — сказала я.

— Что именно?

Я подняла глаза.

— Вы меня слышите.

— Я разговариваю с тобой.

— Это не одно и то же.

Я провела пластиной вдоль правого края рамы. Сигнал усилился. Слева он оказался слабее, сверху снова вырос.

Энергия распределялась по всей раме, но внутри дерева я не чувствовала источника тепла. Серебро было чуть теплее, сама рама оставалась холодной.

Значит, питание приходило извне.

— Кто включил зеркало? — спросила я.

— Ты.

Я остановила руку.

— Как?

— Пришла сюда.

— Одного присутствия недостаточно.

— Раньше было достаточно.

— Раньше?

Эвелина отвернулась. В профиль она выглядела почти обычной — если не считать того, что ее отражение двигалось слишком плавно для старой записи.

— Кто пользовался зеркалом до меня?

— Я.

— Оно принадлежало вам?

— Да.

— Тогда почему стоит в моей спальне?

Она резко повернулась.

— Это моя спальня.

Пальцы сами собой сильнее сжали пластину.

— Уже нет.

— Я прожила здесь восемь лет.

— Теперь здесь живу я.

— Потому что он отдал тебе мои комнаты.

— Дарен сказал, что все личные вещи убрали.

— Он умеет красиво избавляться от того, что ему мешает.

Я положила пластину на стол.

— Вы снова пытаетесь меня напугать.

— А ты не боишься?

— Боюсь.

Эвелина явно не ожидала такой прямоты.

— Тогда почему не зовешь его?

— Сначала хочу понять, что именно нашла.

— Нашла?

— Да.

— Ты говоришь обо мне как о вещи.

— Я говорю о зеркале как о магической конструкции.

Ее губы сжались.

— Я живая.

— Нет.

Слово вырвалось резче, чем я хотела. Но отступать было нельзя.

— Эвелина Роуэн умерла два года назад.

В зеркале стало тихо.

Она медленно подняла подбородок.

— Он тебе это сказал?

— На лестнице висит ваш портрет. Под ним указана дата смерти.

— Портрет.

— Да.

— Он оставил его?

— Не снял.

Эвелина закрыла глаза. На несколько секунд ее лицо стало таким уязвимым, что я перестала видеть в ней угрозу.

Там была боль.

Настоящая или искусно сохраненная — я не знала. Но выглядела она настоящей.

— Где он висит? — спросила Эвелина.

— На главной лестнице.

— Он не убрал портрет?

— Нет.

Она открыла глаза.

— Он всегда был жесток именно тогда, когда пытался казаться добрым.

— Я не собираюсь обсуждать с вами Дарена.

— Почему? Ты его жена.

— Всего несколько часов.

— Значит, ты еще его не знаешь.

— А вы хотите мне помочь?

— Да.

— С обвинения в убийстве?

— Я сказала правду.

— Тогда расскажите

Эвелина отвернулась.

— Не сейчас.

Я едва не усмехнулась.

— Удобно.

— Ты не понимаешь, что он сделал.

— Поэтому и спрашиваю.

— Он не расскажет.

— Это я проверю сама.

Эвелина снова подошла к стеклу.

— Не говори ему, что видела меня.

— Почему?

— Он уничтожит зеркало.

Я посмотрела на раму.

— Если оно опасно, это может быть разумно.

На лице Эвелины появился страх. Не показной, не рассчитанный на то, чтобы заставить меня отступить.

Она прижала ладонь к стеклу.

— Нет.

— Почему?

— Не позволяй ему.

— Объясните.

— Он уже пытался.

Я перевела взгляд на ее руку. Пальцы были тонкими и бледными. На внутренней стороне запястья темнела неровная полоса.

Ожог.

Я наклонилась ближе.

Эвелина сразу убрала руку.

— Покажите.

— Нет.

— Это ожог?

Она отступила.

— Спроси мужа.

Из коридора донеслись шаги.

Эвелина резко повернула голову.

В следующий миг изображение исчезло.

Не растворилось и не потускнело — просто пропало.

В стекле снова отражалась моя спальня. Я сама: бледная, в ночной рубашке, с контрольной пластиной в руке.

Шаги прошли мимо двери.

Я еще несколько секунд стояла неподвижно, затем снова приложила пластину к раме.

Первая линия горела.

Вторая тоже.

Третья ослабла, но не погасла.

Контур продолжал работать.

Я провела ладонью рядом с рамой, не касаясь серебра. Откуда-то сверху вниз шел слабый поток тепла.

Не от лампы.

Из стены.

Я взяла мел и поставила отметку там, где сигнал был сильнее всего. Потом еще одну. Через десять минут вокруг зеркала появилось семь маленьких черточек.

Питание поступало не из одной точки.

Это было странно. Старые зеркала памяти обычно подключались к отдельному накопителю: основной канал и резервный. Здесь энергия распределялась по раме через несколько вводов.

Я присела у плинтуса.

Медная полоса бытового контура шла вдоль стены, но к зеркалу не поднималась. Видимого соединения не было.

Значит, линии прятались внутри стены.

Разбирать облицовку ночью я не собиралась. Но спать рядом с неизвестной активной конструкцией тоже не хотела.

Я накрыла зеркало тканью.

Сигнал не изменился.

Разумеется. Ткань не могла остановить магию.

Зато стекло исчезло из поля зрения.

Этого было достаточно.

Я поставила перед зеркалом стул, хотя понимала, что он ничем мне не поможет. Затем подошла к двери.

Позвать Дарена было самым разумным решением.

Рука уже легла на ручку, когда я остановилась.

Эвелина сказала, что он уничтожит зеркало.

Дарен сам предложил убрать его, когда мы проходили по коридору.

Он слишком быстро запретил мне входить в западное крыло.

И на портрет первой жены смотрел не как человек, которому нечего скрывать.

Но подозрение еще не было доказательством. Как и слова зеркальной записи не могли заменить свидетельство.

Я убрала руку с ручки.

Утром.

Не потому, что собиралась скрыть случившееся. Просто хотела сначала провести хотя бы минимальную проверку и задать вопросы одетой, стоя на полу, а не в ночной рубашке посреди спальни.

Я положила инструменты рядом с кроватью, погасила две лампы из трех и легла.

Через минуту снова встала и зажгла одну.

Глупость. Я знала, что свет не сделает магический контур безопаснее.

Но лампа осталась гореть до утра.

Спала я плохо. Несколько раз просыпалась и смотрела на ткань. Она не шевелилась. Голосов больше не было.

Под утро я все-таки провалилась в сон. Когда открыла глаза, за окном уже стоял серый зимний день.

Ткань была на месте.

Контрольная пластина лежала рядом.

Все три линии погасли.

Я села на кровати.

Ночью система работала. Утром — нет.

Я накинула халат и подошла к раме. Серебро стало холодным. Я сняла ткань.

В зеркале отражалась только я.

— Эвелина?

Ответа не было.

— Вы меня слышите?

Отражение повторило движение моих губ.

Обычное зеркало.

Я проверила раму.

Ничего.

Потом заметила серебристую линию на запястье. Временная брачная печать, которую я почти перестала ощущать, снова едва заметно светилась.

До полудня она должна была оставаться активной.

Я поднесла руку к раме.

Первая линия контрольной пластины вспыхнула.

Убрала руку — погасла.

Повторила.

Результат оказался тем же.

Теперь сомнений не осталось: контур реагировал на что-то, связанное со мной.

Вероятно, на временную печать.

Но почему ночью он работал, когда моя рука находилась далеко?

Я обернула запястье тканью.

Ничего не изменилось.

Если брачная печать служила якорем, расстояние и преграда не имели значения.

Под ребрами возникло неприятное давление.

Новая хозяйка.

Эвелина произнесла эти слова почти сразу, как только увидела меня.

Я быстро оделась. До прихода нотариального представителя оставался еще час, и я решила спуститься к завтраку.

Дарен уже сидел в малой столовой.

На нем была темная рубашка и жилет с распахнутым воротом. Перед ним лежали письма, рядом остывал кофе.

Он поднял глаза.

— Доброе утро.

— Мне нужно с вами поговорить.

Письмо в его руке замерло.

— Сейчас?

— Да.

Он отложил бумагу.

Сера, стоявшая у буфета, посмотрела на меня, потом на него.

— Оставьте нас, пожалуйста, — сказал Дарен.

Она вышла. Дверь закрылась.

Я осталась стоять.

Дарен тоже поднялся.

— Что случилось?

Я несколько секунд подбирала начало.

Обвинение в убийстве? Активное зеркало? Умершая жена, которая знает мое имя?

Выбрала то, что можно было проверить.

— В зеркале моей спальни есть активная запись.

Дарен не спросил, о каком зеркале речь.

Он просто застыл.

Этого хватило, чтобы понять: он знал.

— Вы его проверяли? — спросил он.

— Да.

— Прикасались к стеклу?

— Нет.

— К серебряным линиям?

— К раме. Работала контрольной пластиной.

— Сколько времени вы находились перед ним?

— Дарен.

Он сделал шаг ко мне.

— Лиана, сколько?

В голосе впервые появилась жесткость.

— Достаточно, чтобы понять: оно активно.

— Сколько?

— Около двадцати минут перед открытым стеклом. Потом я накрыла его и продолжила измерения.

Дарен выдохнул. Только теперь я заметила, как сильно он сжимает правую руку.

— Сегодня вы к нему больше не подойдете.

— Это не вам решать.

— Лиана.

— Нет.

Я выдержала его взгляд.

— Объясните опасность. Покажите документы. Скажите, что делает эта конструкция. После этого я сама решу, приближаться к ней или нет. Но вы не станете отдавать мне распоряжения только потому, что испугались.

Жесткость в его лице сменилась усталостью.

— Вы правы.

Я не ожидала, что он согласится так быстро.

Дарен провел ладонью по лицу.

— Простите.

— Хорошо. Теперь объясните.

Он посмотрел на дверь.

— Сначала скажите, что вы увидели.

— Вы и так знаете.

Молчание затянулось.

— Эвелину, — сказала я.

Его лицо стало неподвижным.

— Она говорила с вами?

— Да.

— Что именно?

Я села за стол.

— Сначала я хочу услышать от вас, что это за зеркало.

Дарен сел напротив.

— Оно принадлежало Эвелине.

— Это я уже знаю.

— Она занималась зеркальной записью.

— Профессионально?

— Да.

— Это

— Частично.

— Что значит «частично»?

Он сжал пальцы. Ожог на правой ладони стал заметнее: белая неровная полоса начиналась у основания большого пальца и уходила под манжет.

Та же сторона, на которой я видела след у Эвелины.

— Основной контур создавали несколько мастеров, — сказал Дарен. — Потом она переделывала его сама.

— Что именно переделывала?

— Не знаю.

— После ее смерти вы заказывали экспертизу?

— Да.

— И?

— Мне сказали, что запись должна быть мертва.

— Она не мертва.

— Теперь я это понимаю.

— Почему зеркало осталось в моей спальне?

Дарен нахмурился.

— Оно всегда стояло там.

— Вы знали?

— Да.

Я откинулась на спинку стула.

— Тогда почему не убрали его до моего приезда?

— Потому что считал обычным зеркалом.

— Несмотря на то, что оно принадлежало Эвелине?

— После ее смерти его проверяли трижды.

— Кто?

— Мастера коронной палаты и частный специалист.

— И никто не обнаружил активную запись?

— Нет.

— Странно.

— Согласен.

— Экспертизы сохранились?

— Да.

— Я хочу их увидеть.

— Увидите.

— Сегодня.

— Сегодня.

Он не спорил.

Я снова посмотрела на его руку.

Дарен заметил и положил ладонь на стол.

— Эвелина сказала, что вы ее убили.

Он не вздрогнул и не побледнел. Просто долго смотрел на меня.

— И что вы думаете?

— Что зеркальная запись не может быть свидетелем в суде.

— Это не ответ.

— Я знаю вас три месяца. Ее — двадцать минут. Поэтому пока не верю ни одному из вас.

Дарен медленно кивнул.

— Разумно.

— Не говорите сейчас этого слова.

Он почти улыбнулся, но улыбка не успела появиться.

— Я ее не убивал.

— Вы были рядом?

Пауза.

— Да.

— В ночь смерти?

— Да.

— Что произошло?

Дарен посмотрел на свою руку.

— Не сейчас.

Раздражение вспыхнуло мгновенно.

— Очень удобно.

— Я понимаю, как это звучит.

— Сомневаюсь.

— Тогда скажу то, что могу утверждать точно.

Он поднял глаза.

— Я не убивал Эвелину. Но в ночь ее смерти был рядом.

Именно эту формулировку я запомнила.

Слишком осторожную.

— Ожог вы получили тогда?

— Да.

— Из-за зеркала?

Он промолчал.

— Дарен.

— Из-за одной из конструкций в ее рабочей комнате.

— В западном крыле?

— Да.

— Поэтому вы не хотели, чтобы я туда входила.

— В том числе.

— Что еще вы скрываете?

Его взгляд потяжелел.

— Не знаю, как ответить так, чтобы вы мне поверили.

— Попробуйте сказать правду.

— Правду нельзя рассказать за пять минут между завтраком и приходом нотариуса.

— Вчера вы нашли время заключить со мной брак.

Это задело его.

Дарен откинулся на спинку стула.

— Справедливо.

— Я просила не использовать это слово.

— Привычка.

Несколько секунд мы молчали.

Я смотрела на мужчину, за которого вышла замуж накануне. Мне не было страшно сидеть напротив него, и это удивляло.

Передо мной был дракон — почти вдвое тяжелее меня, с титулом, землями и силой, которой мне никогда не достичь.

Но сейчас опаснее казалось зеркало наверху.

С Дареном хотя бы можно было спорить.

— Что еще она сказала? — спросил он.

— Что вы уничтожите зеркало, если узнаете, что она снова говорит.

Его лицо стало жестче.

— Именно так и сказала?

— Да.

— И просила ничего вам не рассказывать?

— Да.

Дарен коротко выдохнул.

— Хорошо, что вы не послушали.

— Это не значит, что я верю вашей версии.

— Я не прошу.

— Она также сказала, что вы уже пытались уничтожить зеркало.

Он посмотрел на меня.

— Не это зеркало.

— Что тогда?

— Другую часть системы.

Я вспомнила ожог на запястье Эвелины.

— Она была ранена?

Дарен замер.

— Вы видели след?

— Да.

Он опустил взгляд.

— Значит, запись сохранила и это.

— Что именно?

Он поднялся.

— Лиана, я покажу вам все документы, которые у меня есть. Но до окончания проверки не смотрите в зеркало без меня.

— Почему с вами безопаснее?

— Не знаю.

— Тогда это бессмысленная просьба.

— Возможно.

Он подошел к окну и повернулся ко мне.

— Но однажды я уже решил, что понимаю, как работают ее конструкции. Второй раз рисковать вами не хочу.

— Я не вещь, которой можно рисковать или не рисковать.

— Знаю.

Он сказал это спокойно, без попытки спорить. От этого возражать стало труднее.

— Тогда договоримся иначе, — сказала я. — До изучения документов я не буду проводить длительные эксперименты с открытым зеркалом. Но раму, питание и внешние линии проверю.

Дарен подумал.

— Хорошо.

— И не отдавайте прислуге распоряжений не впускать меня в мою комнату.

В его глазах мелькнуло раздраженное веселье.

— Я не настолько безумен.

— Мы знакомы всего три месяца.

— Теперь у вас есть возможность проверить.

Я поднялась.

— Еще один вопрос.

— Да?

— Эвелина знает мое имя.

Улыбка исчезла с его лица.

— Вы произносили его рядом с зеркалом?

— Вчера?

— Да.

Он задумался.

— Возможно, когда мы вошли в комнату.

— Она знает, что я ваша новая жена.

— Это могла понять из разговора.

— И знает содержание договора.

Дарен нахмурился.

— Какую часть?

— Что вы не требуете от меня любви.

— Я не говорил этого рядом с зеркалом.

— Я тоже.

Теперь он испугался по-настоящему. Не сильно, но я заметила.

— Что еще она сказала?

Я вспомнила ее слова: «Он произносит твое имя иначе».

Пока я решила не повторять их.

— Пока все.

Дарен смотрел на меня дольше обычного. Я не отвела взгляда.

— Нотариальный представитель скоро придет, — сказал он.

— Помню.

— Возможно, постоянную печать стоит отложить.

Предложение звучало разумно, а потому настораживало.

— Почему?

— Вы сказали, что зеркало реагирует на временную.

— Я сказала, что это возможно.

— Если постоянная усилит связь, лучше подождать.

Я кивнула.

— Согласна.

Дарен потянулся к звонку.

— Попрошу перенести процедуру.

— Нет.

Он остановился.

— Почему?

— Сначала хочу еще раз проверить реакцию на временную печать.

— Лиана.

— Без открытого стекла.

Он сжал челюсть.

— Хорошо.

Мы поднялись вместе.

У двери спальни Дарен остановился. Его взгляд задержался на ручке.

— Вы давно сюда не входили? — спросила я.

— Два года.

— После смерти Эвелины?

— Да.

— Но вчера вошли.

— Да.

— Почему?

Он посмотрел на меня.

— Потому что это больше не ее комната.

Ответ был простым, но я все равно первой отвела взгляд.

Я открыла дверь.

Ткань по-прежнему закрывала зеркало.

Я достала пластину и подняла левую руку с временной печатью.

Первая линия загорелась.

Дарен остался у двери.

— Видите?

Он подошел.

Вторая линия вспыхнула.

Я отодвинула руку — обе погасли.

— Еще раз, — сказал он.

Я повторила.

Результат не изменился.

Дарен встал рядом. Так близко, что я почувствовала тепло его тела сквозь рукав.

Сделала вид, что не заметила.

— Теперь вы.

— Что?

— Поднесите руку.

Он послушался.

Ничего.

— Ближе.

Дарен поднес ладонь почти к раме.

Пластина не отреагировала.

Я нахмурилась.

— Значит, дело не просто в браке.

— А в чем?

— В конкретном носителе.

— В вас?

— Или в печати хозяйки.

Дарен опустил

— У Эвелины была такая же.

— Постоянная?

— Да.

Я посмотрела на ткань.

Схема складывалась медленно и неприятно.

Зеркало принадлежало первой хозяйке дома. После ее смерти его признали неактивным. Через два года появилась новая женщина с той же юридической ролью — и запись проснулась.

— Лиана.

Я не сразу поняла, что Дарен обращается ко мне.

— Да?

— Отойдите от зеркала.

— Я ничего не делаю.

— Вы уже минуту смотрите на него.

Я перевела взгляд на Дарена. Он стоял совсем близко. В темно-серых глазах снова проступило золотое кольцо.

— На ткань, — сказала я.

— Я знаю.

— Тогда почему просите отойти?

— Потому что мне это не нравится.

В его голосе не было приказа. Только честное признание.

Я отступила.

Дарен едва заметно выдохнул.

— Вы думаете, она может причинить мне вред?

— Я не знаю, на что способна эта запись.

— Но знаете больше, чем говорите.

— Да.

— И это начинает раздражать.

— Понимаю.

— Хорошо.

Я скрестила руки.

— Тогда перестаньте отвечать так спокойно.

Он приподнял брови.

— Вы предпочли бы, чтобы я кричал?

— Нет.

— Тогда я не понимаю, чего вы хотите.

Несмотря на происходящее, я рассмеялась. Коротко и совсем не к месту.

Дарен посмотрел на меня, и его лицо смягчилось.

Я первой отвела взгляд.

— Нам нужны планы стены, — сказала я. — И схемы всех контуров в этой части дома.

— Будут.

— Старые тоже.

— Насколько старые?

— До брака с Эвелиной, за время ее жизни здесь и после ремонта.

— Я распоряжусь.

— Экспертизы зеркала.

— Да.

— И документы по пожару.

На последнем слове он замолчал.

— Дарен.

— Получите.

— Все?

— Все, что у меня есть.

Я внимательно посмотрела на него.

— Это не одно и то же.

— Другого пока не будет.

Я могла спорить до вечера, но смысла не видела.

Он уже решил, какую часть правды готов открыть.

Я уже решила, что найду остальное.

Через полчаса прибыл нотариальный представитель.

Установку постоянной печати перенесли на следующий день: мы сослались на необходимость проверить старые контуры дома. Нотариус удивился, но спорить не стал.

Временную ленту продлили еще на сутки.

Когда мастер активировал продление, запястье слегка нагрелось.

Почти одновременно сверху донесся тонкий звон — будто ногтем провели по краю бокала.

Дарен услышал его тоже.

Мы переглянулись.

Нотариус ничего не заметил.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Нет, — ответила я.

Дарен промолчал.

Через несколько минут я вернулась в спальню одна.

На этот раз к зеркалу не подошла. Контрольная пластина лежала на столе, и все три линии горели.

Я посмотрела на временную печать, потом на ткань.

Связь больше не была предположением.

Я позвала Серу и попросила перенести мои вещи в соседнюю комнату. Не из паники. Просто не хотела спать рядом с работающей конструкцией, назначения которой не понимала.

Сера ничего не спросила.

Это тоже стоило запомнить.

Когда последнюю коробку вынесли, я осталась одна — всего на несколько минут, чтобы забрать инструменты.

Я уже складывала их в ящик, когда из-под ткани донесся голос:

— Лиана.

Я остановилась, но не подошла.

— Я знаю, что ты здесь.

Я посмотрела на дверь, потом на зеркало.

— Вы не должны меня слышать без открытого стекла.

— Но слышу.

— Почему?

Ответа не последовало.

Я взяла контрольную пластину.

Три серебряные линии.

— Эвелина.

— Да.

— Откуда вы знаете содержание моего брачного договора?

Пауза растянулась.

— Потому что ты его принесла.

Я посмотрела на папку на письменном столе. Она была закрыта. Вчера я открывала ее уже после того, как накрыла зеркало.

— Вы не могли видеть страницы.

— Не могла.

— Тогда откуда знаете?

Эвелина тихо рассмеялась.

— Ты все еще думаешь, что я нахожусь только в стекле.

Пальцы похолодели.

— Что это значит?

— Посмотри на меня.

Я не двинулась.

— Сними ткань.

— Нет.

— Боишься?

— Да.

На этот раз мне не было стыдно за ответ.

— Хорошо, — прошептала Эвелина. — Значит, ты еще можешь спастись.

— От Дарена?

— От того, что он сделал.

— Или от вас?

За тканью повисла тишина.

Я ждала.

Ответа не было.

Контрольная пластина мигнула.

Раз.

Еще раз.

И погасла.

Я направилась к двери.

В коридоре меня ждал Дарен. Он стоял у окна, не приближаясь к порогу, словно намеренно не хотел входить без разрешения.

— Она снова говорила? — спросил он.

— Да.

Его лицо напряглось.

— Что сказала?

Я посмотрела на серебряную линию временной печати.

— Что знает больше, чем должна.

— Это я уже понял.

— Нет.

Я подняла глаза.

— Зеркало активируется моей печатью.

Дарен ничего не ответил.

— Не вашим присутствием, не теплом, не комнатой. Именно моей печатью.

Золотое кольцо вокруг его зрачков стало ярче.

— Печатью хозяйки, — продолжила я. — Той самой, которую до меня носила Эвелина.

Дарен медленно посмотрел на закрытую дверь.

Я тоже.

Впервые слово «хозяйка» перестало быть просто новым титулом.

Оно оказалось частью магического контура.

И я пока не знала, зачем этот контур меня ждал.

Глава 2. Комната покойной

К полудню я получила три пачки документов, два старых плана второго этажа и окончательно убедилась: Дарен не собирается добровольно показывать мне западное крыло.

Остальное он выполнил.

Экспертизы зеркала лежали передо мной, схемы бытовых контуров — рядом, отчет о пожаре нашелся в отдельной папке.

Не хватало только одного — самой комнаты, где все произошло.

Я разложила бумаги на столе в новом кабинете. После переезда из спальни он временно превратился в рабочую комнату, гостиную и склад моих вещей. Сера обещала к вечеру подготовить соседнюю спальню, но меня сейчас занимали не коробки, а линии на бумаге.

Дом Роуэн перестраивали несколько раз.

Самый старый план составили почти семьдесят лет назад. Тогда внутренние контуры ограничивались отоплением, освещением и защитой дверей. Через тридцать лет добавили накопители, а позднее часть медных проводников заменили серебряными.

Я наложила новый план на старый — и сразу заметила несоответствие.

Линия, проходившая за стеной моей бывшей спальни, появилась всего восемь лет назад. Примерно тогда, когда Эвелина стала хозяйкой дома.

Она начиналась в западном крыле, уходила в стену, огибала лестничную шахту и заканчивалась в хозяйских комнатах.

На официальной схеме ее обозначили как резервную связь внутреннего контура.

Но резервная линия не должна была иметь семь отдельных вводов в одну зеркальную раму.

Я провела пальцем по бумаге.

Сера вошла с чайником и поставила поднос на край стола.

— Если вы продолжите работать без завтрака и обеда, к ужину лорд Роуэн решит, что мы вас здесь морим голодом.

— Я завтракала.

— Два кусочка хлеба.

— Вы считали?

— Я управляю этим домом двадцать четыре года. Приходится считать многое.

Она налила чай.

Я посмотрела на нее.

— Вы были здесь, когда умерла Эвелина?

— Да.

— Вы слышали, что случилось?

— Не все.

— А видели?

Она поставила чайник.

— Дым.

— Только дым?

— И лорда Роуэна, который вынес госпожу Эвелину из западного крыла.

Я выпрямилась.

Дарен об этом не упоминал.

— Она была жива?

— Да.

— В сознании?

Сера помолчала.

— Не знаю. Я не подходила близко. Доктор Варр приказал всем выйти.

— Он приехал сразу?

— Он уже был в доме.

Еще одна деталь.

— Почему?

На этот раз Сера посмотрела на меня прямо.

— Это лучше спросить у него самого.

Я постучала пальцем по плану.

— Все почему-то советуют мне спрашивать кого-нибудь другого.

— Потому что не каждый имеет право рассказывать чужую историю.

— Эта история теперь включает зеркало в моей спальне.

— Да.

Ответ прозвучал тихо.

Я всмотрелась в ее лицо.

— Вы знали, что оно может снова заработать?

— Нет.

— Но вчера, когда я спросила о нем, вы испугались.

Сера не стала отрицать.

— Мне не нравилось это зеркало еще при жизни госпожи Эвелины.

— Почему?

— Она проводила перед ним слишком много времени.

— Работала?

— Иногда.

— А в остальное время?

Сера разгладила складку на скатерти.

— Смотрела.

Мне не понравилось это слово.

— Просто стояла перед зеркалом?

— Иногда разговаривала.

— Со своей записью?

— Я не спрашивала.

— Почему?

— В последние месяцы она не любила вопросов.

Сера отвернулась к подносу.

Я не стала давить. Передо мной сидел человек, проживший рядом с Эвелиной много лет. Если превращать каждый разговор в допрос, Сера скоро начнет избегать меня.

— Спасибо, — сказала я.

Она кивнула, но у двери остановилась.

— Лиана.

Я подняла голову.

— Не думайте, что здесь все ненавидели первую госпожу.

— Я так не думаю.

— Хорошо.

Сера помолчала.

— Когда Эвелина впервые приехала в Роуэн, дом стал веселее. Она смеялась громко, меняла мебель без разрешения Дарена и однажды заставила его три часа переставлять книжные шкафы, потому что решила: свет падает неправильно.

Я невольно улыбнулась.

— Он согласился?

— Нет. Поэтому они и спорили все три часа.

— Кто победил?

Сера впервые улыбнулась по-настоящему.

— Шкафы стоят там до сих пор.

Она вышла.

Я еще некоторое время смотрела на закрывшуюся дверь.

Мне было важно это услышать.

Мертвая женщина за стеклом слишком легко превращалась в символ: первая жена, жертва, угроза, загадка.

Но когда-то она была женщиной, которая спорила с Дареном из-за книжных шкафов. И он, вероятно, любил ее достаточно, чтобы в конце концов передвинуть каждый.

Я вернулась к планам.

Через двадцать минут пришел Дарен. В руках у него была еще одна папка.

— Архивная копия экспертизы после пожара.

Я протянула руку, но он не отдал папку.

— Сначала пообещайте, что не станете проверять зеркало в одиночку.

— Мы это уже обсуждали.

— Тогда считайте, что я решил повторить попытку.

— Неудачно.

Он положил папку на стол.

— Я должен был догадаться.

— Да.

Дарен посмотрел на планы.

— Что нашли?

Я указала на линию.

Он обошел стол и встал рядом.

— Этот проводник появился примерно восемь лет назад.

— Когда Эвелина перестраивала рабочую комнату.

— Вы знали?

— Знал, что она провела дополнительную линию к хозяйским помещениям.

Я повернула голову.

— Для чего?

— Она сказала, что для резервного питания.

— И вы ей поверили?

— Тогда это не выглядело подозрительно.

— Почему?

— Ее рабочие контуры иногда потребляли больше энергии, чем мог дать отдельный накопитель.

— Зеркальная запись становится такой прожорливой только при большой глубине хранения.

Дарен посмотрел на меня.

— Она работала с большой глубиной.

— Насколько большой?

— Не знаю.

— Опять?

— Лиана, я не мастер зеркальной записи.

— Но жили с женщиной, которая ею занималась.

— Вы живете среди бытовых контуров. Это не значит, что знаете устройство каждого.

— Я хотя бы спрашиваю, что находится в стенах моего дома.

Он чуть прищурился.

— Уже вашего?

— По договору я хозяйка.

— Я не возражаю.

— Вы сейчас улыбаетесь?

— Нет.

— Уголок рта утверждает обратное.

— Вы наблюдательны.

— Это моя работа.

Я открыла папку.

На первой странице стояла печать коронной палаты. Осмотр провели через три дня после смерти Эвелины.

Я быстро просмотрела заключение.

Основное зеркало в хозяйской спальне: остаточная активность отсутствует.

Внутренний накопитель: разряжен.

Внешний проводящий слой: неактивен.

Рекомендация: физическое уничтожение необязательно.

Я перечитала последнюю строку.

— Кто такой мастер Хейл Корвин?

— Специалист палаты.

— Хороший?

— Мне так сказали.

— Я хочу с ним поговорить.

— Он умер прошлой зимой.

— Удобно.

Дарен посмотрел на меня.

— Для кого?

— Пока ни для кого.

Следующий документ составил частный мастер месяц спустя. Заключение почти не отличалось, но внизу имелась приписка.

Я подвинула лист к свету.

— Вот.

Дарен наклонился. Наши плечи почти соприкоснулись, и я почувствовала знакомое тепло.

Не сейчас.

Я заставила себя смотреть на строку.

— «Внутренний слой серебряного покрытия имеет признаки локального вмешательства, однако функционального значения при отсутствии энергии не обнаружено».

Дарен прочитал дважды.

— Я не помню этой фразы.

— Вы вообще читали отчет?

— Тогда — да.

— Значит, не придали значения.

— Видимо.

— А я придам.

Я достала карандаш и отметила строку.

— Это могла быть поздняя переделка.

— Эвелина?

— Возможно. Но назначать виновного до осмотра я не стану.

— Вы говорите так, будто речь идет о преступлении.

— Скрытая переделка магического контура может им стать, если меняет функцию и не внесена в реестр.

Дарен помрачнел.

— Она не всегда регистрировала работу.

Я подняла глаза.

— Вы впервые об этом говорите.

— Раньше речь шла об экспериментах внутри ее мастерской.

— Эксперимент перестает быть частным, когда линия выходит из мастерской и приходит в спальню другой женщины.

Он промолчал.

Я закрыла папку.

— Покажите западное крыло.

Дарен словно ждал этой просьбы.

— Нет.

— Почему?

— Там поврежденные контуры.

— Именно поэтому я должна их увидеть.

— Вы не специалист по зеркальной записи.

— Зато разбираюсь в старых печатях и проводящих сетях.

— Нет.

Я отложила карандаш.

— Дарен, мы договорились: вы дадите мне документы и не станете решать за меня, что безопасно.

— Документы вы получили.

— Не все.

— Все, что находится здесь.

— Значит, остальные — в западном крыле.

Он промолчал.

Я встала.

— Там рабочая комната Эвелины?

— Да.

— Ее записи?

— Часть.

— Фрагменты системы?

— Возможно.

— И вы считаете разумным держать меня подальше от места, где может находиться объяснение конструкции, связанной с моей печатью?

— Я считаю разумным сначала пригласить специалиста.

— Кого?

Он назвал фамилию, которой я не знала.

— Из столицы?

— Да.

— Когда он приедет?

— Через несколько дней.

— Нет.

— Лиана.

— Нет.

Я подошла к плану.

— Система уже работает. Я не собираюсь несколько дней сидеть в доме и ждать, пока запись первой жены продолжит получать энергию через мою печать.

— Мы можем снять печать.

— Можем. И снимем, если станет опасно. Но тогда я потеряю доступ к части внутренних контуров, которые нужно исследовать.

— Зато зеркало остановится.

— Мы

Дарен сжал челюсть.

— Вы сами говорили, что оно реагирует на печать.

— Реагирует. Но источник энергии явно не в ней. Печать, скорее всего, активирует связь или открывает ее. Это не одно и то же.

Он отвернулся к окну.

— Я не хочу, чтобы вы входили туда.

— Я уже поняла.

— Не потому, что скрываю доказательство убийства.

— Тогда почему?

Дарен долго молчал.

— Потому что я видел, что произошло там в последний раз.

В его голосе не было ни раздражения, ни попытки меня убедить. Только усталость.

Я смягчила тон.

— А я не видела. Поэтому и должна посмотреть.

— Не должны.

— Хорошо. Хочу.

Он снова посмотрел на меня.

— Это еще хуже.

— Зато честно.

Несколько секунд мы стояли друг напротив друга. Первым отвел взгляд Дарен.

— Только со мной.

— Хорошо.

— Ничего не активируете без предупреждения.

— Если это возможно.

— Лиана.

— Я не стану обещать то, что зависит не только от меня.

Он прикрыл глаза.

— Когда-нибудь я научусь не спорить с мастером о формулировках.

— Не советую. Потеряете половину характера.

Дарен посмотрел на меня так, будто не решил, раздражаться ему или смеяться. В конце концов он снял ключи с пояса.

— Идемте.

Западное крыло начиналось за дверью, которую я заметила в первый вечер.

Черная металлическая полоса поперек створок оказалась защитной накладкой. Дарен приложил ладонь к небольшому углублению.

Серебряные линии вспыхнули. Кожа на его ладони сразу покраснела от жара.

Я стояла достаточно близко, чтобы почувствовать тепло.

Контур отозвался низким щелчком, и полоса разошлась.

— Это драконий нагрев? — спросила я.

— Да.

— Обычным теплом открыть нельзя?

— Можно, но придется подключать накопитель.

— Удобно.

— Для меня.

Дверь открылась.

За ней было холоднее. Не потому, что крыло разрушилось: отопительный контур здесь работал на минимальной мощности.

В воздухе смешались запахи старого дерева, пыли и чего-то едва горького.

Гари.

Через два года.

Я вошла первой.

Дарен не остановил меня.

Коридор оказался уже восточного. Высокие окна закрывали внутренние ставни; свет пробивался через верхние щели и ложился на пол длинными серыми полосами.

Несколько дверей были запечатаны. На одной виднелся новый медный контур, на другой — старый серебряный.

— Все комнаты здесь принадлежали Эвелине? — спросила я.

— Нет. Библиотека, малая лаборатория, две гостевые комнаты. Ее рабочая — в конце.

Мы пошли дальше.

Чем ближе становилась последняя дверь, тем медленнее шагал Дарен. Я заметила это не сразу. Он не дрожал и не останавливался, но плечи у него напряглись, а шаг стал короче.

У двери он достал другой ключ.

Я посмотрела на его руку. Ожог снова был виден.

— Вы можете остаться снаружи.

Дарен перевел взгляд на меня.

— Нет.

— Это не проверка мужества.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Он вставил ключ.

— Если там что-то активируется, я хочу быть рядом.

— Вы все еще думаете, что сможете меня защитить.

— Да.

— Даже не понимая систему?

— Я дракон, Лиана. Иногда грубая физическая сила тоже полезна.

— Только не рядом с накопителями.

Его рот чуть дернулся.

— Это я уже усвоил.

Замок открылся, но Дарен не сразу нажал ручку. Я видела, как напряглись его пальцы.

Потом дверь распахнулась.

Запах гари стал сильнее.

Комната была большой и, вероятно, когда-то светлой. Теперь тяжелые шторы закрывали окна, а на стене напротив двери чернел след пожара.

Огонь поднялся от пола почти до потолка, повредил деревянную панель и оставил на штукатурке неровную темную полосу.

Рядом стоял рабочий стол с обугленным краем.

На полу сохранились серебряные линии; часть из них расплавилась.

Я забыла о Дарене и холоде. Подошла ближе.

— Не наступайте на светлые полосы, — сказал он.

Я остановила ногу. У самого носка сапога проходила почти невидимая линия.

— Спасибо.

Я присела.

Контур оказался сложнее всего, что я видела в спальне. Серебро шло несколькими кольцами, пересекалось под прямыми углами и расходилось к стенам. Некоторые участки закрывали защитные пластины.

— Это ее основная рабочая сеть?

— Да.

— Кто восстанавливал комнату после пожара?

— Никто.

Я подняла голову.

— Совсем?

— Закрепили стены, проверили перекрытия и отключили питание. Все остальное оставили как было.

— Почему?

Дарен стоял у двери.

— Я не хотел, чтобы кто-то здесь работал.

— После смерти Эвелины?

— Да.

— Два года?

— Да.

Я огляделась.

Теперь стало понятно, почему Сера говорила об этой комнате так осторожно.

Здесь не просто сохранили вещи умершей женщины. Здесь остановили время.

На столе лежала металлическая линейка. В открытом ящике торчали карандаши. На боковой тумбе стояла пустая чашка с темным засохшим следом на дне. На стене висели листы со схемами.

Половину я не понимала.

У зеркальной записи была собственная система обозначений, но базовые принципы контурной магии оставались прежними:

источник;

контур;

якорь.

Я подошла к черному пятну на стене. В центре виднелся прямоугольник, заметно светлее остальной поверхности.

— Здесь что-то висело.

Дарен не ответил.

Я обернулась.

— Зеркало?

Он медленно кивнул.

— Второе?

— Да.

Я подошла ближе.

Крепления сохранились: два верхних погнулись, нижнее вырвало вместе с куском стены.

— Где оно?

— Его нет.

— Уничтожено?

Пауза.

— Да.

Я посмотрела на его руку, потом на стену.

— Вы?

— Лиана.

— Это оно?

Он не ответил. Ответ был очевиден.

Я выпрямилась.

— То самое, которое вы пытались уничтожить в ночь смерти Эвелины?

— Я сказал, что отвечу не на все вопросы.

— А я пока только спрашиваю.

— Да.

Слово прозвучало тяжело.

— Я разбил его.

Я посмотрела на поврежденные крепления.

— Рукой?

— Сначала металлической стойкой.

— А потом?

Дарен взглянул на ожог.

— Потом руками.

Мне хотелось сказать, что это было безумием. Но по его лицу я поняла: он и без меня это знает.

Я достала контрольную пластину.

— Не надо, — сказал Дарен.

— Я просто проверю остаточное поле.

— Лиана.

— Без активации.

— Вы не можете этого гарантировать.

Я посмотрела на него.

— Могу гарантировать, что не дам питание.

Дарен сжал губы, но не остановил меня.

Я провела пластиной у стены.

Ноль.

У пола.

Ноль.

Вдоль поврежденной серебряной линии первая полоска едва вспыхнула.

Я замерла.

— Здесь что-то осталось.

Дарен сразу подошел.

— Активное?

— Нет. Остаточный заряд.

— Через два года?

— Если участок изолировали после выброса, возможно.

Я провела пластиной еще раз. Свет был настолько слабым, что его легко можно было принять за отражение.

— Нужны схемы этой комнаты.

— Они где-то здесь.

Я обернулась к шкафам.

Три высоких шкафа занимали стену. Первый был заполнен книгами, во втором хранились папки и коробки, третий оказался заперт.

— Ключ?

Дарен подошел и перебрал связку. Ни один не подошел.

— Странно.

— Почему?

— После смерти Эвелины все ключи собрали.

— Значит, не все.

Я присела у замка. Он был механическим, без магической защиты.

— Могу открыть.

— Вы еще

— Работа с архивами расширяет образование.

— Боюсь спрашивать.

— Правильно.

Я достала тонкий инструмент. Замок оказался старым и упрямым, но через несколько минут щелкнул.

Дарен смотрел на меня с непонятным выражением.

— Что?

— Ничего.

— Говорите.

— Я только сейчас понял, что брачный договор не запрещает вам вскрывать мои шкафы.

— Хотите дополнение?

— Поздно.

Я открыла дверцу.

Внутри лежали папки. Много. На корешках стояли даты.

Большинство относилось к зеркальной записи:

«Стабильность эмоционального слоя».

«Повторная фиксация».

«Ошибки ассоциативной выборки».

«Продолжительность хранения».

На нижней полке лежала толстая папка без подписи.

Я потянулась к ней.

Дарен вдруг перехватил мое запястье — осторожно, но быстро.

Я замерла. Он тоже.

Тепло его пальцев ощущалось даже через ткань рукава. Дарен сразу отпустил.

— Простите.

— Почему?

Он смотрел на папку.

— Я ее помню.

— Что в ней?

— Не знаю.

— Тогда что именно помните?

— Эвелина не разрешала ее трогать.

Я подняла брови.

— Вам?

— Никому.

— Это становится все интереснее.

Я вытащила папку. Пыль лежала на ней ровным слоем. Значит, Дарен действительно не открывал ее после смерти жены.

Внутри были чертежи.

Я разложила первый на столе. Сложный зеркальный контур.

Второй — еще один.

Третий изображал систему из двух зеркал, соединенных общей сетью.

Я задержала дыхание.

— Вот.

Дарен подошел.

— Что?

— Два устройства работали вместе.

Я указала на схему.

— Одно было в рабочей комнате, второе — в спальне.

— Вы уверены?

— Да.

Я провела пальцем по линиям, не касаясь серебряной краски.

— Смотрите. Здесь общий источник. Затем сеть разделяется. Рабочая часть получает прямое питание, спальня — вторичный канал.

— Для чего?

— Пока не знаю.

— На схеме не написано?

— Нет. Только обозначения узлов.

Я наклонилась ближе.

В нижнем углу стояла подпись:

Э. Роуэн.

— Это ее работа.

Дарен кивнул.

Я стала листать дальше.

Еще схемы, расчеты, таблицы.

На одном листе рукой Эвелины было написано:

«При глубокой записи реакция на внешний вопрос сохраняется только при достаточном объеме личностного материала».

Я перечитала.

— Вот почему она отвечает.

— Объясните.

— Обычная запись хранит отдельные эпизоды. Но если записать достаточно воспоминаний, реакций и привычек, система сможет не просто воспроизводить их, а выбирать подходящий ответ.

Дарен смотрел на чертеж.

— То есть это все равно не она.

— Не душа, если вы об этом.

— А что?

Я помолчала.

— Очень подробная модель человека.

Он провел ладонью по лицу.

— Это должно меня успокоить?

— Нет.

Я перелистнула еще несколько страниц.

Часть листов была вырвана — не выпала, именно вырвана. По внутреннему краю остались неровные полоски бумаги.

— Здесь чего-то не хватает.

Дарен посмотрел.

— Много?

— Минимум десять страниц.

— Может, Эвелина сама их убрала.

— Может.

— Или кто-то после ее смерти.

— Кто имел доступ?

— Я. Сера. Мастера палаты. Доктор Варр.

Я подняла голову.

— Доктор был здесь после смерти?

— Да.

— Вы говорили, что он находился в доме в ту ночь.

— Да.

— Почему?

Дарен отвернулся.

— Потому что лечил Эвелину.

— От ожога?

— До ожога.

Я замерла.

Еще одна дверь, которую он приоткрывал ровно настолько, чтобы не впустить меня внутрь.

— От чего?

— Лиана.

— Это уже связано с зеркалом.

— Не знаю, насколько.

— Тогда тем более расскажите.

Дарен посмотрел на меня.

— Она болела.

Я ждала.

— Чем?

— Я не стану пересказывать ее медицинские подробности без документов.

— Она умерла.

— Это не отменяет права человека на достоинство.

Я раздраженно выдохнула.

Он был прав. И именно поэтому спорить становилось сложнее.

— Хорошо. Тогда документы.

— Они у Варра.

— Где он?

— В Лерне. Около двух часов поездом.

— Я поеду.

— Завтра?

— Если он принимает.

— Я напишу ему сегодня.

— Не предупреждайте, что именно я хочу узнать.

Дарен нахмурился.

— Вы думаете, я стану инструктировать врача, что вам говорить?

— Я думаю, вы привыкли защищать людей от неудобных разговоров.

Он долго смотрел на меня.

— Справедливо.

Я закрыла глаза.

— Вы делаете это специально.

— Теперь да.

Несмотря на себя, я улыбнулась — и почти сразу почувствовала вину.

Не перед Эвелиной.

Перед комнатой.

Перед тем, что мы стояли среди следов ее последней ночи и позволили себе короткую шутку.

Потом я поняла, насколько нелепа эта вина. Я не обязана была вести себя как вдова первой жены собственного мужа.

Я продолжила работу.

В одном из ящиков стола нашелся официальный отчет о происшествии. Не копия, которую Дарен принес утром, а более подробный внутренний вариант.

Я начала читать.

Дата совпадала.

Время вызова врача — почти полночь.

Место происшествия — рабочая комната Эвелины Роуэн.

Причина повреждения: разрушение накопительного контура с последующим обратным выбросом энергии.

Пострадавшая: Эвелина Роуэн.

Повреждения: обширный магический и термический ожог.

Я остановилась.

— Здесь нет слова «пожар».

Дарен стоял у окна.

— Что?

— В официальном домашнем отчете причиной назван пожар в западном крыле. Здесь написано: «обратный выброс энергии после разрушения накопительного контура».

Он подошел и прочитал.

— Пожар был следствием.

— Значит, это было не обычное возгорание.

— Нет.

— Почему в общих документах формулировку упростили?

— Я попросил.

— Зачем?

Дарен промолчал.

Я подняла глаза.

— Чтобы не объяснять, чем занималась Эвелина?

— В том числе.

— Что еще?

— Чтобы журналисты не получили подробности.

— О чем?

Он отвернулся.

Я уже знала, что ответа не будет.

Вернулась к листу.

Под подписью доктора стояло еще одно имя:

Орин Варр.

— Завтра я еду к нему.

— Хорошо.

Я взглянула на Дарена. Он выглядел так, будто кто-то задолжал ему несколько часов сна за каждый из последних двух лет.

— Вам обязательно находиться здесь?

— Да.

— Почему?

— Мы уже обсуждали.

— Нет. Вы сказали, что хотите быть рядом, если что-то активируется.

Я посмотрела на его правую ладонь.

— Но это не все.

Он не ответил.

Я сложила отчет.

— Эта комната вас пугает.

Дарен медленно поднял взгляд.

— Да.

Прямой ответ застал меня врасплох.

— Вы могли солгать.

— Мог.

— Почему не стали?

— Вы все равно заметили бы.

Я прислонилась бедром к краю стола.

— Что именно здесь произошло, Дарен?

— Я расскажу.

— Когда?

— Когда вы будете знать достаточно, чтобы услышать все, а не только ту часть, которая выглядит хуже всего.

— Вы снова решаете за меня.

— Да.

Он даже не попытался отрицать.

— И понимаете, что я буду злиться.

— Уже.

— Тогда хотя бы ничего не изменилось.

Я хотела ответить резко, но заметила, что пальцы его правой руки слегка дрожат. Совсем немного. Дарен тут же сжал их.

Впервые за все время я увидела в нем не лорда, не дракона и не мужчину, привыкшего управлять огромным домом.

Просто человека, который не хотел находиться в этой комнате.

— Давайте выйдем на несколько минут, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Вы устали?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Мне нужен чай.

Дарен понял. Я увидела это

Мы вышли в коридор.

Сера принесла чай в малую библиотеку западного крыла после того, как Дарен сам открыл ставни. Здесь гарью не пахло.

Я подошла к окну.

За стеклом лежал снег. Черные ветви сада тянулись вдоль дорожки к старой оранжерее.

Дарен поставил чашку рядом со мной.

— Вы всегда спасаете мужчин чаем?

— Только тех, кто слишком горд, чтобы признаться: им нужна передышка.

— Тогда мне не повезло.

— Наоборот.

Он взял свою чашку.

Мы помолчали.

Потом я спросила:

— Какой Эвелина была до болезни?

Дарен не ожидал вопроса.

— Сера сказала?

— Только что она изменилась.

Он посмотрел в окно.

— Очень живая.

Я заметила прошедшее время и ничего не сказала.

— Она могла утром решить, что хочет ехать к морю, а к обеду уже собрать вещи. Однажды купила типографский станок, потому что ей не понравилось качество печати профессионального журнала.

— И что с ним стало?

— Через месяц она поняла, что печатать журнал труднее, чем критиковать.

Я улыбнулась.

— Продала?

— Нет. Подарила городской школе.

— Похоже, Сера не преувеличивала.

— В чем?

— Что с ней дом стал веселее.

Дарен ответил не сразу.

— Не преувеличивала.

Он не скрывал тепла в голосе, и я неожиданно почувствовала укол.

Мелкий, неловкий.

Ревность.

К мертвой женщине.

Я сделала глоток чая и разозлилась на себя.

Дарен заметил, что я замолчала.

— Что?

— Ничего.

— Вы плохо лжете.

— А вы все еще не умеете чувствовать ложь.

— Зато вы снова поправили рукав.

Я тут же убрала руку.

Дарен посмотрел на мою чашку.

— Лиана, я не ожидаю, что вы будете жить в сравнении с ней.

— Я и не собираюсь.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Хорошо.

— И не нужно меня успокаивать.

— Не буду.

— Прекрасно.

Он сделал глоток.

— Вы сердитесь.

— На себя.

— Это уже не моя область ответственности.

— Наконец-то мы в чем-то согласны.

Когда мы вернулись в рабочую комнату, стало легче.

Я сосредоточилась на бумагах, Дарен открыл нижние ящики. Мы работали почти час без лишних разговоров.

Я нашла еще несколько схем. Часть относилась к бытовым печатям, часть — к зеркальной сети.

В одном конверте лежали счета за серебро. Суммы были внушительными: Эвелина покупала больше проводящего металла, чем требовалось для ремонта.

— Она заказывала это сама?

Дарен посмотрел на список.

— Да.

— Вы не спрашивали зачем?

— У нее были собственные средства.

— Я не о деньгах.

— Знаю.

Он потер переносицу.

— Лиана, я был ее мужем, а не надзирателем. Она занималась исследованиями задолго до брака и понимала их лучше меня.

Я остановилась.

Это было важное замечание. Очень легко задним числом обвинять человека в том, что он недостаточно тщательно контролировал взрослую женщину.

— Вы правы, — сказала я.

Дарен посмотрел удивленно.

— Запомните этот день.

— Не портите момент.

Он почти улыбнулся.

К вечеру у нас набралось три основные папки:

первая — обычная зеркальная запись;

вторая — перестройка комнаты;

третья — документы после смерти.

Но между ними оставались пробелы. Слишком много пробелов.

Не было полного чертежа второго зеркала, нескольких страниц из папки Эвелины, медицинских документов и записи о том, зачем она соединила рабочую комнату со спальней.

Я закрыла последний ящик.

— На сегодня достаточно.

Дарен словно ждал этих слов.

— Согласен.

Я собрала документы, которые хотела забрать.

Он сразу сказал:

— Нет.

Я подняла брови.

— Что на этот раз?

— Не выносите оригиналы.

— Почему?

— Здесь архивный контур. Если бумаги повредятся, я хотя бы буду знать, что сам позволил им погибнуть в этой комнате.

— Тогда сделаем копии.

— Хорошо.

Слишком разумно.

Я уже начинала к этому привыкать.

Мы подошли к двери.

Я в последний раз посмотрела на комнату: на черное пятно, пустое место второго зеркала, серебряные линии в полу.

Мне казалось, что здесь должен быть ответ.

Но пока у меня были только детали.

Я вышла.

Дарен запер дверь. Когда защитная полоса легла на створки, он заметно расслабился.

В жилую часть дома мы вернулись уже после наступления темноты.

Сера сообщила, что новая спальня готова.

Я поужинала одна: Дарена вызвали к управляющему землями из-за аварии на северной дороге.

После еды я решила просмотреть копии документов.

Постоянную печать хозяйки мы по-прежнему не устанавливали. Временную продлили до следующего утра.

Зеркало оставалось в старой спальне.

Туда я не собиралась.

Пока не увидела папку.

Она лежала на краю рабочего стола — та самая, без подписи.

Я была уверена, что оставила ее в западном крыле.

Встала. Подошла. Открыла.

Внутри лежали копии схем, не оригиналы.

Сверху лежала записка рукой Серы:

«Лорд Роуэн велел сделать копии до ужина».

Я выдохнула.

Разумеется. Никаких самостоятельно путешествующих бумаг.

Я уже собиралась сесть, когда заметила на нижнем листе то, чего раньше не видела.

Тонкая серебряная линия проходила поверх основного чертежа почти прозрачными чернилами. При дневном свете ее легко было пропустить.

Я поднесла лист к лампе.

Линия соединяла два зеркала, но не напрямую.

Между ними находился третий элемент — маленький прямоугольник с обозначением, которое я знала.

Якорь.

Рядом рукой Эвелины было написано одно слово:

«Хозяйка».

У меня пересохло во рту.

Я взяла контрольную пластину, но тут же остановилась и оставила ее на столе.

Нет.

Сегодня достаточно.

Я закрыла папку.

В этот момент из соседней комнаты донесся тонкий звон — тот же, который мы услышали после продления брачной печати.

Я медленно повернулась.

Старая спальня находилась через одну дверь. Зеркало было там.

Я не собиралась подходить.

Но звон повторился.

Потом еще раз.

Я вышла в коридор.

У двери никого не было.

Ткань на зеркале виднелась даже с порога. Она оставалась на месте.

— Эвелина? — спросила я, не входя.

Тишина.

Я уже собиралась закрыть дверь, когда под тканью появилось холодное серебристое свечение — слишком яркое, чтобы принять его за свет из окна.

Я отступила.

— Лиана.

Голос был слабым.

Я не двигалась.

— Посмотри.

— Нет.

— Ты нашла комнату.

Сердце ударило сильнее.

— Откуда вы знаете?

— Я помню.

— Что именно?

— Последнюю ночь.

Я сжала пальцы.

— Тогда расскажите.

— Ты не поверишь.

— Попробуйте.

— Посмотри.

Свечение усилилось.

Я должна была уйти, позвать Дарена, выключить временную печать — сделать что угодно, кроме того, что сделала.

Но я была мастером. Передо мной находилась активная запись, которая, возможно, хранила событие, ради которого я весь день разбирала документы.

Я вошла.

Остановилась в трех шагах от зеркала.

— Только один фрагмент.

Эвелина не ответила.

Я сняла ткань.

Сначала увидела свое отражение.

Потом оно исчезло.

Передо мной возникла западная рабочая комната — не такая, как сегодня. Без черного пятна,

Эвелина стояла у стола.

Она была жива.

Не призрачная запись, а женщина из прошлого.

Дверь распахнулась.

В комнату вошел Дарен.

Я никогда не видела его таким. Лицо исказили ярость и страх.

— Останови это, — сказал он.

Эвелина повернулась к нему.

Я не слышала ее ответа.

Изображение дернулось.

Следующий фрагмент начался уже в другом месте.

Дарен стоял у зеркала. Его правую руку охватил огонь — не обычное пламя, а серебряно-золотой выброс, бегущий по коже от ладони к локтю.

Он закричал.

Я невольно шагнула ближе.

Эвелина что-то сказала, но слов было не разобрать.

Дарен поднял голову.

И я услышала только его голос — четко, без помех:

— Я не позволю тебе продолжить.

Изображение оборвалось.

Зеркало снова стало обычным.

Я стояла перед ним, не двигаясь, и только теперь поняла, что держу ладонь на собственной печати хозяйки.

Она была горячей.

Глава 3. Второй контур

Жар под ладонью нарастал.

Я отдернула руку от брачной печати и отступила от зеркала.

Серебряная линия на запястье еще несколько секунд светилась почти белым, затем медленно погасла. Я следила за ней, отсчитывая про себя.

Пять.

Десять.

Пятнадцать.

На двадцатой секунде остался лишь обычный тусклый свет временной печати.

Контрольной пластины при мне не было. Я оставила ее на столе в соседней комнате, решив, что сегодня больше ничего проверять не стану.

Решение продержалось меньше часа.

Зеркало снова отражало спальню.

Ни Эвелины, ни следов прошлого. Только мое собственное лицо — слишком близко к поверхности, назначение которой я по-прежнему не могла определить.

Я вернула ткань на место.

Теперь не потому, что боялась увидеть женщину за стеклом. Просто нужно было прекратить смотреть, пока любопытство окончательно не вытеснило осторожность.

В коридоре послышались шаги.

Я вышла и закрыла дверь.

Навстречу шел Дарен. Дорожный плащ он уже снял, но на плечах темнели пятна растаявшего снега. Вернулся недавно.

У старой спальни он остановился.

— Вы входили.

Не вопрос.

— Да.

— Одна?

— Да.

Дарен медленно выдохнул.

— Мы договаривались.

— Мы договаривались, что я не стану проводить длительных экспериментов. Я ничего не подключала и не разбирала.

— Это очень успокаивает.

— Не начинайте.

Он перевел взгляд на мое запястье.

— Что с печатью?

Я посмотрела вниз. Теперь она выглядела обычно.

— Нагрелась.

Дарен подошел.

— Покажите.

Я протянула руку.

Он не схватил ее, а сначала поднес ладонь и остановился в нескольких сантиметрах, словно ждал разрешения. Я сама вложила пальцы в его руку.

Его кожа была горячей, но не обжигала.

Дарен провел большим пальцем рядом с серебряной линией, не касаясь знака.

— Больно?

— Уже нет.

— А было?

— Скорее горячо.

Его пальцы чуть крепче сомкнулись вокруг моего запястья.

— Что вы делали?

— Смотрела запись.

— Какую?

Я подняла глаза.

— Последнюю ночь.

Дарен отпустил мою руку. Лицо его изменилось мгновенно: теплота исчезла, будто ее стерли.

— Что именно она показала?

— Рабочую комнату до пожара. Вас. Эвелину. Потом — ваше повреждение.

Он отвернулся.

— И?

— Вы сказали: «Я не позволю тебе продолжить».

Несколько секунд мы молчали.

— Больше ничего?

— Фрагмент оборвался.

Он снова посмотрел на меня.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Да.

— Странная реакция для человека, которого только что показали в сцене, способной сделать его похожим на убийцу.

— Я знаю, что там произошло.

— А я нет.

— Именно.

Раздражение поднялось знакомой волной.

— Завтра я еду к доктору Варру.

— Я уже написал ему.

— С указаниями, что говорить?

Дарен устало провел рукой по волосам.

— Только попросил принять вас и разрешил обсуждать медицинские сведения Эвелины, если они связаны с ее работой над зеркальными контурами.

Последнего я не ожидала.

— Вы дали разрешение?

— Без него доктор мог отказаться говорить даже после ее смерти.

— Спасибо.

— Не благодарите. Вы все равно нашли бы способ добыть информацию.

— Верно.

— Это и пугает.

Я посмотрела на дверь спальни.

— Меня пугает другое.

— Что?

— Запись показала событие сразу после того, как я нашла на схеме слово «хозяйка».

Дарен нахмурился.

— Вы думаете, зеркало выбирает, что показать?

— Почти уверена.

— Тогда это не воспоминание.

— Воспоминание. Но отобранное.

Я повернулась к нему.

— И, возможно, неполное.

Дарен промолчал.

Этого хватило.

— Вы знаете, что оно неполное.

— Я знаю, что последняя ночь длилась дольше нескольких секунд.

— Очень содержательно.

— Другого ответа сейчас не будет.

Я прикрыла глаза. Еще утром стала бы спорить. Сейчас сил на это не было.

— Тогда поговорим после Варра.

— Хорошо.

— Утром я снова осмотрю зеркало.

— Со мной.

— Если хотите.

— Хочу.

Он уже собирался уйти, но остановился.

— Лиана.

— Что?

— Если печать снова нагреется, отойдите сразу.

— Я и так отошла.

— Не пытайтесь сначала выяснить, насколько сильно она может нагреться.

Я посмотрела на него.

— Вы действительно считаете меня настолько безрассудной?

— Сегодня вы вошли в комнату с остаточным зарядом, открыли запертый шкаф, нашли неизвестную схему, а вечером вернулись к зеркалу, которое уже говорило с вами голосом умершей женщины.

Я обдумала список.

— Если перечислить все подряд, звучит хуже.

— Намного.

— Но я жива.

— Хотелось бы сохранить это преимущество.

Он ушел прежде, чем я успела ответить.

На следующее утро мы встретились у старой спальни в восемь.

Я пришла первой с полным рабочим ящиком. Через несколько минут появился Дарен — с подносом.

Я посмотрела на кофе.

— Это попытка подкупа?

— Предупреждение Серы. Она сказала, что если я позволю вам начать работу до завтрака, отвечать буду лично.

— Сера становится моим любимым человеком в этом доме.

— Я давно проиграл ей это место.

Я взяла чашку.

— Вы вообще с кем-нибудь соревнуетесь?

— Теперь, кажется, с мертвой женой. За право объяснить вам происходящее.

Я опустила чашку.

Дарен замер, осознав, что сказал.

Неловкость повисла между нами.

— Пока она выигрывает только по количеству недосказанности, — сказала я.

Он коротко рассмеялся.

Впервые я услышала его смех без привычной сдержанности. Низкий, теплый — совсем не такой, каким я представляла голос мужчины с портретов в парадной галерее.

Мне захотелось услышать его снова.

Я тут же разозлилась на себя за эту мысль и открыла дверь.

Зеркало стояло под тканью.

За ночь оно не проявило никаких признаков активности. Я оставила контрольную пластину на столе в коридоре и проверила ее перед входом.

Ноль.

— Сначала задняя панель, — сказала я.

Дарен посмотрел на раму.

— Не стекло?

— Нет. В отчете говорится о вмешательстве во внутренний серебряный слой. Хочу увидеть его физически.

Мы отодвинули зеркало от стены настолько, насколько позволяли крепления. Оно оказалось тяжелее, чем выглядело.

— Держите.

Дарен взялся за раму одной рукой.

Я посмотрела на него.

— Обеими.

— Оно не упадет.

— Мне все равно, сколько вы

Он послушно положил вторую ладонь на раму.

— Так?

— Так.

— Рад, что мое драконье происхождение наконец пригодилось.

— Не обольщайтесь. Пока вы просто дорогая подпорка.

— Брак развивается стремительно.

Я встала между зеркалом и стеной. Места почти не осталось.

Дарен оказался у меня за спиной, удерживая раму. Тепло его тела ощущалось даже сквозь одежду.

Я достала отвертку и принялась за нижние крепления.

— Можете немного отойти?

— Если отойду, рама ляжет вам на плечо.

— Тогда хотя бы не дышите мне в волосы.

На несколько секунд стало тихо.

— Это сложнее, — сказал Дарен.

Лицо у меня вспыхнуло. Не из-за зеркала.

— Постарайтесь.

— Как прикажете.

— Я ничего вам не приказывала.

— Тогда попросите.

Я повернула голову.

Зря.

Его лицо оказалось слишком близко. Темные глаза, тонкое золотистое кольцо вокруг зрачков, едва заметная щетина на подбородке. От него пахло чистой тканью, кожей и чем-то теплым, почти дымным.

Дарен смотрел на меня, а не на инструменты.

Мне понадобилась лишняя секунда, чтобы отвернуться.

— Не двигайтесь.

— Даже не дышать?

— Эту тему мы уже закрыли.

Он тихо усмехнулся.

Последний винт поддался.

За деревянной панелью обнаружился тонкий защитный слой, потемневший от времени. Я подцепила край.

— Здесь смола.

— Старая?

— Очень.

— Нагреть?

— Немного. Не горячее воды.

— В каких единицах это измеряется?

Я повернулась к нему.

— Вы умеете регулировать жар ладоней?

— Да.

— Точно?

— Лиана, я учился этому с детства.

— Вы также разбили магическое зеркало руками.

Он помолчал.

— Аргумент принят.

Я протянула ему металлическую пластинку.

— Нагрейте ее. Не раму.

Дарен зажал пластинку между пальцами.

Сначала ничего не происходило. Затем металл начал теплеть.

Я коснулась его тыльной стороной пальцев.

— Еще немного.

Температура поднялась.

— Стоп.

Он сразу прекратил.

Ни вспышек, ни пламени. Только ровное, контролируемое тепло.

Я приложила пластинку к смоле. Через несколько секунд та размягчилась.

— Удобно, — признала я.

— Запомню.

— Не привыкайте. Это не значит, что вы получаете место в моей мастерской.

— А я уже рассчитывал на жалование.

— Оно бы вас разочаровало.

Мы сняли защитную панель.

Под ней открылся первый серебряный слой.

Я сразу узнала стандартную конструкцию: кольцо записи, три узла стабилизации, контур выбора фрагментов. Ничего необычного для очень дорогого зеркала памяти.

— Вот основной слой. После смерти его могли проверить и решить, что устройство безопасно.

— Почему «могли»?

— Потому что без питания здесь действительно нет активной функции.

Я провела лупой вдоль серебряных линий.

— Видите направление насечек?

Дарен наклонился.

— Нет.

— Честно.

— Я стараюсь.

Я указала инструментом.

— Эти маленькие надрезы показывают направление передачи. Информация входит сюда, проходит через кольцо и сохраняется в накопительном слое.

— Человек в зеркало.

— Именно.

— И что не так?

— Пока ничего.

Я сняла еще одну тонкую планку.

Под ней показался край второй серебряной линии.

Я замерла.

— А вот теперь не так.

Дарен перестал шутить.

— Что это?

— Еще один контур.

— Уверены?

— Да.

Я поднесла лампу. Вторая линия проходила глубже, почти вплотную к отражающему покрытию. Ее спрятали под первым слоем и защитной прокладкой.

— Это вмешательство из отчета?

— Вероятно.

Я взяла чистый лист и начала зарисовывать видимый участок.

Дарен продолжал держать раму.

— Зачем его прятать?

— Чтобы не нашли при обычной проверке.

— Или его добавили позже.

— Одно другому не мешает.

Я сняла следующую планку.

Серебряная линия разветвлялась. Насечки шли в противоположном направлении.

Я перечитала рисунок дважды, потом еще раз.

— Что?

— Направление другое.

— Объясните.

Я выпрямилась, насколько позволяла теснота.

— Основной контур принимает запись.

— Человек в зеркало.

— Да.

Я указала на скрытую линию.

— А этот работает наоборот.

Дарен посмотрел на серебро.

— Зеркало в человека?

— Не знаю.

Он перевел взгляд на меня.

— Но подумали именно это.

— Проводники направлены обратно. Однако одного направления мало. Нужно понять, куда уходит линия и где находится ее якорь.

— Она уже может что-то передавать вам?

Вопрос прозвучал спокойно, но я заметила, чего ему стоило сохранить этот тон.

— Не знаю.

— Вчера вы долго смотрели запись.

— Несколько минут.

— Лиана.

— Не начинайте считать за меня.

— Я не считаю. Спрашиваю, есть ли признаки.

Я задумалась.

После сна не было чужих образов. Провалов тоже. Ничего, что можно было бы уверенно назвать воздействием.

— Пока нет.

Дарен сильнее сжал раму.

Дерево скрипнуло.

Я резко посмотрела на его руку.

— Осторожнее.

Он сразу ослабил пальцы.

— Простите.

— Если сломаете раму, мы потеряем расположение линий.

— Я думал не о раме.

— Я поняла.

На секунду мне захотелось коснуться его руки — просто потому, что он явно испугался.

Я не стала.

Мы работали еще почти два часа.

Скрытый контур оказался сложнее, чем казалось сначала. Он не дублировал основной: отдельная цепь, собственные ответвления, несколько узлов, уходивших внутрь стены.

Один совпадал с линией на плане западного крыла.

Второй исчезал за рамой.

Третий был слишком тонким, чтобы определить его назначение без полного демонтажа.

— Я хочу снять зеркало со стены.

— Нет.

Я посмотрела на Дарена.

— Вы два часа не спорили.

— Исправляюсь.

— Нужно увидеть заднюю поверхность целиком.

— Для этого пригласим людей.

— Каких?

— Хотя бы четверых.

— Мне нужен доступ, а не парадная процессия.

— Оно весит в несколько раз больше вас.

— Поэтому у меня есть вы.

— Приятно быть оцененным по достоинству.

— Не льстите себе. Я все еще помню про дорогую подпорку.

Дарен поставил раму на временные упоры и выпрямился.

Только теперь я заметила, как устали его руки. Он почти два часа держал зеркало неподвижно и ни разу не пожаловался.

— Перерыв.

— Вы устали?

— Вы.

— Я в порядке.

— Тогда покажите руки.

— Зачем?

— Покажите.

Он протянул ладони. На пальцах проступили красные полосы от края рамы.

— Вы могли сказать.

— Это не опасно.

— Мне не нравится, когда другие решают за меня, какая информация важна. Помните?

Дарен опустил руки.

— Удар ниже пояса.

— Зато заслуженный.

Мы вышли из комнаты.

До поезда в Лерн оставался чуть больше часа.

Я собрала копии медицинских упоминаний, схему двух зеркал и рисунок скрытого контура.

Дарен проводил меня до главного входа.

— Я поеду с вами.

— Нет.

— Почему?

— Хочу поговорить с Варром без вас.

— Я не собираюсь вмешиваться.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я застегнула перчатки.

— Врач может следить за вашей реакцией и подбирать слова осторожнее.

Дарен задумался.

— Возможно.

— И вам нужно работать.

— Приятно, что вы беспокоитесь о состоянии моих земель.

— Я беспокоюсь, что от скуки вы начнете мешать расследованию.

— Тоже приятно.

Карета уже ждала.

Я поставила ногу на ступеньку, когда Дарен окликнул меня:

— Лиана.

Я обернулась.

Он стоял под снегом без плаща.

— Если Варр скажет что-то, что изменит ваше решение о браке, вы не обязаны возвращаться сегодня.

Я некоторое время смотрела на

— Почему вы решили сказать это сейчас?

— Потому что должен был раньше.

— Раньше чего?

— Всего.

Он не объяснил.

Я не стала спрашивать.

Поезд до Лерна шел через заснеженные поля и маленькие станции. Я почти не смотрела в окно.

Передо мной лежал рисунок второго контура: стрелки, узлы, обратное направление.

Я перебирала возможные объяснения.

Возможно, скрытый слой служил для обратной проверки качества записи. Некоторые лабораторные устройства посылали слабый контрольный сигнал к носителю, чтобы убедиться, что соединение сохраняется.

Но для такой функции контур был слишком большим и слишком глубоко встроенным.

Если Эвелина всего лишь проверяла стабильность связи, ей не понадобилась бы линия к хозяйским комнатам.

Клиника доктора Варра находилась в старом трехэтажном доме возле университетского квартала.

Никакой мрачной лечебницы: светлые окна, запах спирта, лекарственных трав и нагретого металла.

В приемной меня уже ждали.

— Госпожа Роуэн?

Я все еще не сразу отзывалась на эту фамилию.

— Да.

— Доктор примет вас сейчас.

Орин Варр оказался невысоким мужчиной за пятьдесят, с короткими седыми волосами и усталым взглядом человека, которого профессия давно отучила удивляться.

Он не предложил чая, сразу указал на кресло.

— Лорд Роуэн прислал разрешение обсуждать медицинские сведения, связанные с зеркальной работой его первой супруги.

— Только связанные?

— Только связанные.

— Мне достаточно.

Варр сел напротив.

— Он также написал, что зеркало снова активно.

— Да.

На лице врача впервые появилась настоящая тревога.

— Вы уверены?

— Я разговаривала с записью.

Он медленно снял очки.

— Тогда, возможно, мне придется рассказать больше, чем я рассчитывал.

Я положила на стол копию схемы.

— Сначала я хочу понять, чем болела Эвелина.

Варр долго смотрел на бумагу, хотя явно не разбирался в контурах.

— Эвелина не считала себя больной.

— А вы?

— Считал.

— Что с ней было?

Доктор сложил руки.

— При глубокой зеркальной записи человек не просто вспоминает событие. Система заставляет мозг и магическую сеть воспроизводить его с максимальной точностью: зрение, запахи, звуки, эмоции, телесные ощущения. Один сеанс обычно безопасен. Даже несколько.

— А десятки?

— Зависит от глубины и частоты.

— Она работала слишком часто.

— Намного чаще, чем следовало.

Я достала карандаш.

— Какие появились симптомы?

— Сначала головные боли и бессонница. Потом провалы в кратковременной памяти. Она начинала разговор и через несколько минут забывала, с чего он начался. Путала даты. Иногда не помнила, ела ли в тот день.

— Это было следствием записи?

— По моему заключению, да.

— Почему?

— Когда она полностью прекращала работу, состояние на некоторое время стабилизировалось.

Я замерла.

— Она прекращала?

— Один раз. Почти на три недели.

— И ей стало лучше?

— Да.

— Потом она вернулась к работе.

— Да.

Варр посмотрел в окно.

— Она сказала, что три недели без зеркал были хуже самой болезни.

— Почему?

Доктор снова надел очки.

— Эвелина начала терять старые воспоминания.

— Какие?

— Сначала мелочи: имена людей, которых давно не видела, содержание книг, дороги. Потом — более важное.

— Дарен?

Варр помолчал.

— Несколько раз она не могла восстановить подробности первых лет их брака.

У меня неприятно сжалось внутри.

— Она забывала мужа?

— Не его самого. События: поездки, разговоры, знакомство с родственниками. Иногда помнила факт, но не могла вернуть чувство, которое с ним связывало.

Я опустила карандаш.

Теперь страх Эвелины становился понятнее.

Не оправданнее. Но понятнее.

— Она пыталась сохранить воспоминания в зеркале.

— Да.

— Поэтому увеличивала глубину записи.

— Да.

Замкнутый круг.

Чем сильнее разрушалась память, тем больше она записывала. Чем больше записывала, тем быстрее разрушалась память.

— Вы говорили ей остановиться?

Варр усмехнулся без веселья.

— Много раз.

— Что было бы, если бы она послушала?

— Я не мог обещать полного восстановления. Но повреждение могло замедлиться. Она могла прожить еще несколько лет, возможно, значительно дольше.

— То есть в ближайшие недели она не умирала.

— Нет.

Это было важно.

Эвелина не создавала запись в последние минуты перед неизбежной смертью. Она делала выбор — страшный, отчаянный, но все же выбор.

— Почему вы находились в Роуэне в ночь ее смерти?

Варр снова снял очки.

— Я приехал по ее просьбе.

— Не Дарена?

— Нет.

— Зачем она вас вызвала?

— Сказала, что хочет обсудить новый метод лечения.

— Зеркальный?

— Не объяснила.

— Вы приехали вечером?

— Около семи.

— Что увидели?

Доктор долго молчал.

— Она была возбуждена. Не в смысле веселья — слишком собрана, слишком быстра. Говорила, что нашла решение.

— Какое?

— Не сказала.

— Вы не спросили?

— Спросил. Она ответила, что сначала хочет доказать работоспособность.

Я почувствовала холод.

— Она собиралась проводить эксперимент в ту ночь.

— Полагаю, да.

— На себе?

— Тогда я тоже так решил.

— А теперь?

Варр посмотрел на меня.

— Теперь вы сидите передо мной и говорите, что ее зеркало активировалось после вашего брака.

Я промолчала.

Он продолжил:

— Примерно через час после моего приезда между ней и Дареном произошел разговор. Я не слышал всего, только повышенные голоса из западного крыла.

— Они часто ссорились?

— Да.

— Из-за исследований?

— В основном.

— Дарен пытался заставить ее прекратить?

— Сначала просил. Потом потребовал закрыть рабочую комнату.

— У него было право?

— Юридически нет. Дом принадлежал ему, но оборудование и исследования были ее собственностью.

Это совпадало с тем, что я знала о Дарене. Он мог давить, мог считать, что знает лучше, но просто отнять у жены работу не имел права.

— Что произошло потом?

— Я был внизу, когда услышал удар.

— Один?

— Первый был очень сильным. Потом еще несколько.

Я вспомнила поврежденные крепления второго зеркала.

— И выброс?

— Через несколько секунд.

Варр прикрыл глаза.

— Свет прошел даже по нижним коридорам. Затем погасла часть печатей дома.

— Вы поднялись?

— Да.

— Что увидели?

— Дарена.

Он замолчал.

— Что именно?

— Он нес Эвелину.

Я ждала.

— У него была обожжена рука. Ее повреждения были значительно тяжелее.

— Она была в сознании?

— Временами.

— Что сказала?

Доктор сжал губы.

— Не уверен, что могу пересказывать.

— Это связано с зеркалом?

— Да.

— Тогда разрешение Дарена позволяет вам это рассказать.

Варр посмотрел на письмо на столе.

— Она просила вернуть ее в комнату.

По спине прошел холод.

— После ожога?

— Да.

— Почему?

— Она повторяла, что процесс нельзя прерывать.

Процесс.

Не исследование. Не запись.

Процесс.

— Дарен?

— Отказался.

— Что он делал?

— Держал ее, пока я пытался остановить повреждение.

— Он был зол?

Варр посмотрел на меня так, будто вопрос его удивил.

— Нет.

— Что тогда?

— Напуган.

Я вспомнила фрагмент в зеркале: лицо Дарена, искаженное яростью и страхом.

Запись показала мне только удобную половину.

— Она умерла сразу?

— Нет.

— Через сколько?

— Через несколько часов.

— Вы могли ее спасти?

Варр не отвел взгляда.

— Нет.

В кабинете стало тихо.

Я закрыла записи.

— Еще один вопрос.

— Да.

— Эвелина знала, что глубокая запись повреждает память?

— Конечно.

— Понимала последствия?

— Тогда почему продолжала?

Доктор вздохнул.

— Потому что для нее потерять память означало умереть до смерти тела.

Он помолчал.

— Однажды Эвелина спросила меня: если человек забудет все, что любил, останется ли он тем же человеком?

— Что вы ответили?

— Что медицина не умеет измерять личность.

— Ей не понравилось.

— Очень.

Я встала.

Варр тоже поднялся.

— Госпожа Роуэн.

Я остановилась.

— Если устройство снова активно, будьте осторожны не только с энергией.

— С чем еще?

— С содержанием.

— Вы говорите как врач или как человек, который знал Эвелину?

— Как человек, который видел, насколько отчаянно она хотела сохранить себя.

Он посмотрел на схему.

— Иногда опаснее всего не тот, кто хочет причинить вам вред, а тот, кто настолько уверен в своей цели, что перестает замечать цену для остальных.

На обратном пути я почти не работала.

За окном темнело. Поезд стучал по рельсам, в вагоне становилось теплее, а внутри у меня росло раздражение.

Не на Эвелину.

До нее я еще не дошла.

На Дарена.

Он знал.

Не все. Но достаточно.

Знал, что жена разрушала память зеркальными экспериментами. Знал, что доктор требовал прекратить работу. Знал, что в ночь смерти она запускала неизвестный процесс. Знал, что после выброса просила вернуть ее в лабораторию, потому что «нельзя прерывать».

И все равно поселил меня в комнате с ее зеркалом.

Да, эксперты признали его безопасным. Да, запись два года молчала.

Но я подписывала брачный договор, не зная, что первая хозяйка этого дома погибла во время опасного эксперимента, связанного с системой, часть которой стояла у стены моей спальни.

К тому времени, как карета остановилась у Роуэна, злость стала холодной.

Дарен ждал в малой гостиной.

Сера, видимо, предупредила его о моем приезде.

Он поднялся, едва я вошла.

— Как прошло?

Я сняла перчатки.

— Вы знали, что Эвелина разрушала память зеркальной записью.

Дарен замер.

— Значит, Варр рассказал.

— Да.

— Лиана...

— Не сейчас.

Я положила папку на стол.

— Вы знали, что он требовал прекратить исследования.

— Да.

— Знали, что она забывала годы собственной жизни.

— Да.

— Знали, что в ночь смерти она собиралась провести новый эксперимент.

— До той ночи — нет.

— Но после знали.

— Да.

Я посмотрела ему в лицо.

— И все равно не сочли нужным рассказать мне об этом до свадьбы.

— Я считал зеркало неактивным.

— Не переводите разговор на зеркало.

— Оно и есть причина разговора.

— Нет. Причина в том, что вы снова решили за меня, какой правды мне достаточно.

Дарен промолчал.

Я продолжила:

— Вы предложили мне договорный брак: отдельные комнаты, независимость, собственная работа, право уйти. Мы два месяца обсуждали детали, потому что вы уверяли, что хотите честного соглашения между двумя взрослыми людьми.

— Я и хотел.

— Тогда почему не сказали: «Моя первая жена умерла после опасного зеркального эксперимента. Часть системы осталась в доме, а я до сих пор не знаю, что именно она делала»?

Он провел рукой по лицу.

— Потому что экспертизы подтвердили: система мертва.

— Это не ответ.

— Я знаю.

— Тогда ответьте нормально.

Дарен отвернулся к камину.

Несколько секунд я видела только его профиль.

— Потому что не хотел снова жить внутри ее смерти.

Я промолчала.

Он продолжил:

— Два года любой разговор о моем доме начинался с Эвелины. Все хотели знать, что произошло. Почему она умерла. Почему закрыто западное крыло. Почему я не женюсь снова. Почему не уничтожил ее вещи. Почему не снял портрет.

— И вы устали.

— Да.

— Поэтому решили, что я тоже ничего не должна знать.

— Я решил, что прошлое не имеет отношения к нашему браку.

Я коротко рассмеялась.

— Зеркало в моей спальне считает иначе.

Дарен закрыл глаза.

— Да.

— И вы до сих пор не понимаете главного.

Он повернулся.

— Тогда скажите.

— Дело не в том, что вы ошиблись насчет зеркала.

Я подошла ближе.

— Ошибиться мог любой. Три специалиста его проверяли. Я сама могла бы поверить их заключениям.

Дарен смотрел на меня.

— Дело в том, что вы отняли у меня возможность самой решить, насколько это прошлое для меня важно.

Он ничего не ответил.

— Если бы я знала все до свадьбы, возможно, все равно согласилась бы.

— Возможно.

— А возможно, попросила бы сначала осмотреть дом.

— Да.

— Или отказаться от комнат Эвелины.

— Да.

— Или отложить установку печати хозяйки.

— Да.

Каждое его спокойное согласие раздражало сильнее оправданий.

— Перестаньте соглашаться.

Впервые голос у меня повысился.

Дарен не двинулся.

— Чего вы хотите, Лиана?

— Чтобы вы хотя бы раз перестали подбирать правильный ответ после того, как уже сделали неправильный выбор.

Он резко вдохнул.

Я поняла, что попала точно.

— Хорошо, — сказал он.

Голос стал жестче.

— Я испугался, что, если расскажу вам все до свадьбы, вы увидите во мне только мужчину, рядом с которым умерла жена.

Я замолчала.

— Это лучше?

Он подошел ближе.

— Я не думал, что зеркало опасно. Не знал, что новая печать его активирует. Не подозревал о втором контуре. Но знал: если расскажу вам всю историю, вы можете отказаться от брака.

— И это вас пугало.

— Да.

Прямота остановила меня.

Дарен смотрел мне в глаза.

— Не потому, что мне нужна была любая женщина на вашем месте.

Он сказал это тихо.

— Я предложил брак вам.

В комнате стало слишком тепло.

— Почему?

Вопрос вырвался прежде, чем я успела решить, хочу ли услышать ответ.

Дарен помолчал.

— Потому что вы единственная женщина за последние два года, которая разговаривала со мной так, будто титул не делает меня умнее.

Я почти усмехнулась.

— Очень романтично.

— Вы требовали честности.

— Продолжайте.

— Я видел, как вы работаете. Как спорите с людьми, которые вам платят. Видел, что вы не пытаетесь понравиться. И решил, что рядом с вами можно построить спокойную жизнь без игры в чувства, которых нет.

— Поэтому скрыли самую неприятную часть своей жизни.

— Да.

Он сжал челюсть.

— И это было неправильно.

Я смотрела на него.

— Вот теперь похоже на признание.

— Я не прошу вас простить.

— Хорошо.

— И не стану убеждать остаться.

— Еще лучше.

На мгновение в его глазах вспыхнуло золотое кольцо.

— Но я хочу, чтобы вы знали одно.

— Что?

— Я не женился на вас ради печати.

Я замерла.

— Я этого не говорила.

— Но могли подумать после того, что нашли.

Такая мысль действительно мелькнула.

Дарен заметил это по моему лицу.

— Я не знал, что она связана с зеркалом.

— Я верю.

Он чуть удивился.

— Так просто?

— В этой части — да.

— Почему?

— Если бы вы знали, что новая хозяйка активирует устройство, вы бы никогда не позволили установить печать.

Он промолчал.

— Вы слишком испугались

Дарен опустил взгляд.

— Иногда ваша наблюдательность раздражает.

— Привыкайте.

Мы стояли друг напротив друга.

Ссора не исчезла. Ничего не стало хорошо только потому, что он признал ошибку.

Но злость изменилась: стала менее холодной, более понятной.

— Договор остается в силе, — сказала я.

Дарен поднял глаза.

— Вы уверены?

— Сегодня — да.

— Очень осторожная формулировка.

— Учусь у мужа.

Уголок его рта дрогнул.

Я не улыбнулась.

— Но если еще раз выяснится, что вы сознательно скрыли информацию, способную повлиять на мою безопасность или работу, я уеду.

Он кивнул.

— Понимаю.

— И не пытайтесь решать, что мне «лучше не знать».

— Постараюсь.

— Нет.

Я покачала головой.

— Не постараетесь. Сделаете.

Дарен выдержал мой взгляд.

— Сделаю.

Только после этого я сняла плащ.

Мы не ужинали вместе.

Мне требовалось время.

Я забрала еду в кабинет и почти час просидела над схемами, не прикасаясь к ним.

Разговор с Варром не выходил из головы.

«Она нашла решение».

«Процесс нельзя прерывать».

Скрытый контур шел в обратном направлении.

Что именно Эвелина пыталась сделать?

Сохранить воспоминание? Но обычный слой уже умел это.

Улучшить запись? Тогда зачем обратная линия?

Я достала свой рисунок, положила рядом схему двух зеркал, затем план дома.

Три изображения одной системы, сделанные в разное время.

Основной контур.

Скрытый контур.

Линия между западным крылом и спальней.

Я долго смотрела на прямоугольник с подписью «Хозяйка», пока не поняла, что именно меня тревожит.

На схеме якорь был нарисован не возле зеркала. Он стоял между вторичным контуром и линией хозяйских комнат.

Значит, зеркало не просто получало питание после появления хозяйки.

Печать была частью функции.

Я поднялась.

На часах было почти десять.

Дарена я искать не стала. Ссора не отменяла обещания не работать с открытым зеркалом в одиночку.

Но открывать стекло мне не требовалось.

Я взяла планы, контрольную пластину, медный щуп и пошла в старую спальню.

Ткань оставалась на месте.

Я не снимала ее. Вместо этого подошла к боковой части рамы, которую утром мы освободили от защитной планки.

Скрытая серебряная линия была видна на несколько сантиметров.

Я поднесла пластину.

Ноль.

Затем приблизила левое запястье.

Первая линия загорелась.

Ожидаемо.

Но теперь я смотрела не на прибор, а на серебро внутри рамы.

Тонкий скрытый контур тоже засветился.

Не весь — только один участок.

Свет пошел от нижнего края вверх.

Я сразу убрала руку.

Все погасло.

Снова приблизила.

Серебро вспыхнуло в той же последовательности.

Снизу вверх.

К зеркалу.

Обратное направление.

Сердце забилось быстрее.

— Нет, — пробормотала я.

Я положила план на стол, взяла щуп и проверила участок стены, куда уходила линия.

Сигнал был слабым.

Я прошла вдоль плинтуса.

Еще слабее.

У двери он исчез.

Значит, проводник не уходил в общий бытовой контур. Он замыкался где-то внутри хозяйской части дома.

Я вернулась к зеркалу.

На правой стороне рамы, под декоративной серебряной вставкой, находилась узкая деревянная накладка, которой утром мы не касались.

Я сняла первый винт, затем второй.

Накладка отошла.

Под ней оказался маленький серебряный узел — не больше монеты.

Я замерла.

Рисунок был знаком.

Простой контур идентификации. Такие ставили на дверях архивов и сейфах.

Он не давал энергию и не хранил информацию. Только проверял якорь: кого система считает допустимым носителем.

Я достала лупу.

По краю узла шла миниатюрная гравировка.

Три элемента.

Дом.

Юридический статус.

Носитель.

Я перечитала дважды, потом посмотрела на собственное запястье.

Печать хозяйки.

Не просто источник активации.

Ключ.

Я осторожно приблизила руку к узлу.

Не к стеклу. Не к основному контуру. Только к идентификатору.

Серебряный знак вспыхнул мгновенно.

Скрытая линия за ним ожила.

Свет побежал не от меня наружу. Он пошел от зеркала к точке идентификации — к моему запястью.

Я отдернула руку.

Свечение погасло.

В комнате снова стало тихо.

Теперь я понимала достаточно.

Не всю функцию, но направление.

Основное зеркало было создано, чтобы принимать память человека.

Скрытый контур работал в противоположную сторону.

А его выход открывался только одному типу носителя — хозяйке дома Роуэн.

Раньше Эвелине.

Теперь мне.

Я стояла перед закрытым тканью зеркалом и смотрела на серебряный узел.

Дарен оказался прав только в одном.

Мне действительно стоило бояться не того, что находится в стекле.

Гораздо важнее было понять, куда оно собиралось отправить то, что хранило.

И впервые у меня появился ответ.

В меня.

Глава 4. Дом, который помнит ее

Дарена я все-таки позвала.

Не потому, что испугалась оставаться рядом с зеркалом, хотя после последнего открытия страх стал вполне разумной реакцией. Просто три дня подряд я требовала от него не скрывать важные сведения, а значит, не имела права делать то же самое сама.

Он пришел через несколько минут.

Без сюртука, в темной рубашке с закатанными до предплечий рукавами. Судя по чернильному пятну на пальце, я оторвала его от бумаг.

Дарен остановился у двери.

— Вы опять что-то разобрали.

Я посмотрела на снятую деревянную накладку.

— Совсем немного.

— Начинаю бояться этой фразы.

— Идите сюда.

Он не пошутил второй раз. Подошел к зеркалу, но остановился раньше меня.

Я указала на маленький серебряный узел.

— Контур идентификации.

— Что именно он определяет?

— Носителя.

Дарен посмотрел на мое запястье.

— Вас.

— Не лично меня.

Я взяла карандаш и показала три гравировки по краю узла.

— Дом. Статус. Носитель. Он ищет не Лиану Морвель и даже не вашу жену. Ему нужна действующая хозяйка Роуэна.

— Эвелина.

— Раньше.

— Теперь вы.

— Да.

Дарен стал очень неподвижным.

— И скрытый контур?

— Направлен от зеркала к этому узлу.

— Вы уверены?

— В направлении — да. В функции пока нет.

Он посмотрел на закрытое тканью стекло.

— Но если основная система записывает человека в зеркало...

— Не заканчивайте за меня.

— Почему?

— Потому что пока это только гипотеза.

— Которая вам не нравится.

— Очень.

Дарен провел взглядом по разобранной части рамы.

— Что нам делать прямо сейчас?

Мне понравилось «нам».

Не «что я должен запретить», не «отойдите и больше не прикасайтесь».

Я подошла к плану стены.

— Печать не является источником энергии. Она только открывает выход. Значит, снимать ее немедленно необязательно. Сначала перекроем питание именно этой ветки.

— Вы знаете где?

— Примерно.

Я показала линию на плане.

— Ввод идет из западного крыла, но перед хозяйскими комнатами есть распределительный узел. Если схема не врет, он должен находиться за панелью в коридоре.

— А если врет?

— Тогда у нас будет еще одна причина плохо отзываться о предыдущем мастере.

Дарен уже направился к двери.

— Инструменты?

Я подняла ящик.

— Со мной.

— Я

— Он не тяжелый.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Дарен посмотрел на меня.

— Потому что последние два часа вы разбирали зеркало, вечером ездили в другой город, потом ссорились со мной, а теперь снова работаете.

— Вы считаете?

— Учусь у Серы.

Я отдала ему ящик.

— Только не привыкайте.

— К чему именно?

— Носить мои вещи.

— Уже поздно.

Распределительный узел действительно оказался в коридоре, только не там, где его обещал план. Мы нашли его на полтора метра ближе к лестнице под узкой деревянной панелью.

Внутри проходило четыре линии.

Я проверила каждую пластиной, сопоставила с планом и только после этого указала нужную.

— Эта.

— Что требуется?

— Подержать лампу.

Дарен посмотрел на меня с явным разочарованием.

— Мои способности снова недооценили.

— Хотите сложнее?

— Да.

— Держите лампу ровно.

Он послушался.

Я разомкнула серебряный мост.

Слабый свет под металлом погас.

Из старой спальни донесся тонкий звон.

Один.

И больше ничего.

Я вернулась к зеркалу.

Контрольная пластина не реагировала даже тогда, когда я подносила запястье почти к идентификационному узлу.

— Все, — сказала я.

Дарен стоял за моим плечом.

— Оно отключено?

— Эта ветка отключена.

— Разница?

— Огромная. Я не знаю, нет ли резервного питания.

— Вы всегда оставляете себе возможность испортить человеку хорошую новость?

— Это профессиональное.

Он посмотрел на ткань.

— Постоянную печать завтра не устанавливаем.

— Согласна.

Дарен повернулся ко мне так быстро, будто ожидал спора.

— Без возражений?

— Я не спорю ради удовольствия.

— Иногда возникает другое впечатление.

— Ошибочное.

— Конечно.

Я начала собирать инструменты.

Дарен поднял снятую накладку.

— Вернуть?

— Нет. Пока оставим доступ к узлу.

— Вы собираетесь продолжать исследование.

— Разумеется.

— После того как выяснили, что скрытый контур может быть направлен в вас.

— Именно поэтому и собираюсь.

Он сжал переносицу.

— Иногда мне кажется, что я уже знаю, что вы ответите, и все равно спрашиваю.

— Это называется надежда.

— Очень жестокое чувство.

Я улыбнулась.

У двери Дарен остановился.

— Где вы будете спать?

— В новой комнате.

— Я не о спальне.

— А о чем?

— Эта часть дома подключена к той же внутренней сети.

— К общей сети — да. К отключенной ветке — нет.

— Вы проверили?

— Еще днем.

— Конечно.

Он кивнул.

Но не ушел.

Я ждала.

— Что?

Дарен посмотрел в сторону зеркала.

— Я хочу перенести его в западное крыло.

— Нет.

— Почему?

— Потому что перемещение неизвестной накопительной конструкции — плохая идея.

— Оно отключено.

— От одной линии.

— И снова разница огромная.

— Вы быстро учитесь.

Он не улыбнулся.

— Мне не нравится, что оно стоит в двух дверях от вас.

— Мне тоже.

— Но?

— Но я предпочитаю опасный предмет, положение которого знаю, опасному предмету, который мы потащили по дому, не понимая, что у него внутри.

Дарен несколько секунд молчал.

— Хорошо.

Я удивилась.

— И все?

— Вы дали техническое объяснение. Я его принял.

— Это подозрительно взрослая реакция.

— Не портите момент.

Я рассмеялась.

На этот раз он улыбнулся тоже.

Новая спальня действительно оказалась готова.

Сера выбрала комнату с окнами на юг. Здесь было меньше тяжелой мебели, светлее стены и никакого зеркала выше ладони.

Я заметила последнее сразу.

Сера заметила, что я заметила.

— Все большие зеркала убрали, — сказала она.

— По просьбе Дарена?

— По моей.

Я посмотрела на нее.

— Спасибо.

— Маленькое на туалетном столике обычное. Я попросила мастера проверить.

— Я тоже проверю.

— Я и не сомневалась.

На кровати лежали несколько коробок с моими вещами. Еще две стояли у стены.

Сера открыла шкаф.

— Здесь осталось немного одежды первой госпожи. Я не знала, захотите ли вы...

— Уберите, пожалуйста.

Она замолчала.

Я подошла ближе.

В глубине висели три платья под льняными чехлами. На верхней полке лежала темная шляпная коробка.

— Не выбрасывайте, — добавила я. — Просто перенесите туда, где хранят остальные ее вещи.

Сера посмотрела на меня с облегчением.

— Конечно.

— Я не хочу жить среди одежды Эвелины. Но это не значит, что ее нужно уничтожать.

— Я понимаю.

— Дарен знает, что она здесь?

— Думаю, нет. Этим шкафом давно не пользовались.

Я сняла один чехол.

Темно-синее платье было красивым. Талия уже, чем у меня, рукава длиннее. На вороте — мелкая серебряная вышивка.

Я тут же вспомнила женщину из зеркала.

И фрагмент ее прошлого.

«Я не позволю тебе продолжить».

Вернула чехол.

— Уберите сегодня.

— Сделаю.

Через час явился Дарен.

Я как раз пыталась передвинуть письменный стол ближе к окну.

— Что вы делаете?

— Очевидно, переставляю мебель.

Он посмотрел на стол.

Потом на меня.

— Один человек?

— Он двигается.

— На два пальца за минуту.

— Зато двигается.

Дарен снял сюртук и положил на спинку кресла.

— Куда?

— Я справлюсь.

— Лиана.

— Что?

— Вы уже объяснили, что не любите, когда за вас решают. Я не решаю. Я предлагаю пару рук.

Я посмотрела на его руки.

— Пару?

— В человеческой форме именно столько.

— Хорошо. К окну.

Он взял стол с одной стороны.

— Поднимайте, не тащите. Ножки старые.

— Я понял.

— И не наклоняйте.

— Я понял.

— Медленнее.

Дарен остановился.

— Вы всегда так разговариваете с рабочими?

— Только с теми, кто уверен, что сила заменяет осторожность.

— Я начинаю понимать, почему ваша мастерская прибыльна.

— Потому что я хороший мастер?

— Потому что никто не решается спорить со счетом.

Мы перенесли стол.

Потом шкаф для инструментов.

Потом кресло, которое мне не нравилось у камина.

Через двадцать минут новая спальня выглядела иначе.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы перестать напоминать комнату, подготовленную кем-то для новой госпожи.

Она начала походить на мою.

Дарен стоял у окна и осматривал результат.

— Стол действительно лучше здесь.

— Не говорите Сере.

— Почему?

— Она решит, что мне нужно дать еще пять комнат.

— Ей не требуется мое разрешение.

— Вот это и пугает.

В дверь постучали.

Двое слуг пришли за платьями Эвелины.

Дарен увидел чехлы.

Лицо его изменилось едва заметно.

— Они были здесь?

— В шкафу.

Он подошел к одному из чехлов, но не коснулся.

— Я не знал.

— Сера тоже не была уверена.

— Вы хотите, чтобы их уничтожили?

Я посмотрела на него.

— Нет.

Дарен поднял глаза.

— Почему?

— Потому что они мне не мешают, если находятся не в моей спальне.

— Многие на вашем месте...

— Я не знаю, что сделали бы многие на моем месте.

— Справедливо.

Я вздохнула.

— Вы опять.

— Это уже часть характера.

Слуги вынесли вещи.

Последней Сера забрала маленькую коробку с украшениями для волос.

Когда дверь закрылась, Дарен остался у шкафа.

— Вы не обязаны беречь ее вещи ради меня, — сказал он.

— Я и не берегу их ради вас.

— Тогда ради чего?

— Мне не нравится уничтожать вещи только потому, что их владелец умер.

Я провела пальцем по пустой полке.

— Особенно когда половина моей

— Эвелина сказала бы, что вы слишком сентиментальны для человека, который притворяется практичным.

— А вы?

Он посмотрел на меня.

— Я уже понял, что вы гораздо мягче, чем хотите казаться.

Я закрыла дверцу шкафа чуть сильнее необходимого.

— Не делайте выводов.

— Поздно.

— Вы сегодня очень смелый.

— Зеркало отключено.

— Значит, причина вашей осторожности была только в нем?

Дарен не ответил сразу.

Воздух между нами изменился.

Не резко.

Просто вдруг стало слишком заметно, что мы одни в спальне.

Моей спальне.

Муж и жена, которые договорились не требовать друг от друга ничего интимного.

Дарен первым отошел к столу.

— Вы хотели посмотреть старые хозяйственные реестры.

Я позволила ему сменить тему.

— Да. Особенно записи за последний год жизни Эвелины.

— Почему хозяйственные?

— Потому что магические исследования требуют материалов, людей и денег. Даже если человек не ведет нормальный лабораторный журнал, счета часто оказываются честнее.

— Я принесу.

— И список сотрудников, работавших в западном крыле.

Он повернулся ко мне.

— Зачем?

— Кто-то помогал ей с зеркалами.

— Несколько человек.

— Мне нужны имена.

Дарен помолчал.

— Хорошо.

И ушел.

Именно тогда я поняла, что он больше не спрашивает, зачем мне очередная информация, чтобы решить, стоит ли ее давать.

Он спрашивал, чтобы понять ход работы.

Разница была маленькой.

Но важной.

Следующие два дня я почти не подходила к зеркалу.

Отключенная линия оставалась мертвой. Контрольная пластина не реагировала. Я проверяла утром и вечером, не открывая стекло.

Дарен перестал появляться у двери каждый раз, когда видел у меня инструменты.

Вместо этого приносил планы, которые я просила.

Сера нашла два старых ящика с хозяйственными книгами.

Я перенесла часть работы из города в Роуэн: заказала стол для чертежей, стойку для инструментов и небольшой шкаф с огнестойкой внутренней обшивкой. Я не собиралась превращать дом мужа в филиал мастерской, но и жить здесь без возможности работать не собиралась.

Дарен не возражал.

Наоборот, когда привезли тяжелую стойку, он сам помог поднять ее на второй этаж.

— У вас есть слуги, — заметила я.

— Есть.

— Тогда почему вы несете шкаф?

— Потому что Сера сказала не мешать людям, которые разгружают остальные вещи.

— Вы боитесь Серы.

— Очень.

— Наконец честное признание.

Он поставил шкаф у стены.

— И потому что мне нравится смотреть, как вы меняете этот дом.

Я замерла с пачкой чертежей в руках.

— Это звучит опасно близко к романтике.

— Тогда забудьте.

— Уже поздно.

Дарен посмотрел на меня.

Я отвернулась к бумагам.

Чем спокойнее становилась наша повседневность, тем сложнее было помнить, что брак задумывался именно ради такой спокойной жизни.

Проблема заключалась в том, что спокойствие оказалось приятнее, чем я ожидала.

Не отсутствие скандалов.

Не удобство договора.

А конкретные мелочи.

Чашка кофе, которую Дарен оставлял на краю стола, когда видел, что я работаю.

Моя привычка складывать бумаги на его кресло в библиотеке, потому что там было лучшее освещение.

Его попытки читать за завтраком, которые регулярно заканчивались разговором.

То, что он не спрашивал разрешения войти в общую гостиную, но всегда стучал в спальню и кабинет.

Ничего большого.

Именно поэтому я замечала все.

На третий вечер мы ужинали вдвоем.

За окнами шел плотный снег. В малой столовой было тепло, и я наконец позволила себе не думать о зеркале хотя бы двадцать минут.

Дарен разрезал мясо и спросил:

— Вам нравится комната?

— Теперь да.

— До перестановки не нравилась?

— Она была чужой.

— Из-за вещей Эвелины?

— Не только.

Я отпила вина. Единственный бокал за ужином, который растягивала скорее из-за вкуса, чем ради алкоголя.

— Все было выбрано заранее. Кровать, стол, шторы, кресло. Я приехала и должна была просто занять подготовленное место.

— Я думал, это будет удобнее.

— Я знаю.

— Ошибся.

— Немного.

Он покрутил вилку в пальцах.

— Эвелина в первый месяц переставила почти весь первый этаж.

Я посмотрела на него.

— Сера рассказывала про книжные шкафы.

— Это была только часть.

— Вы сердились?

— Постоянно.

— И позволяли?

— Это был ее дом тоже.

Он сказал это просто.

Я неожиданно почувствовала тот самый неприятный укол.

Ревность.

Опять.

На этот раз она была сильнее, потому что я уже знала, как выглядит его лицо, когда он смеется. Знала тепло его пальцев. Знала, как он стоит за моей спиной, удерживая тяжелую раму, и как близко оказывается его дыхание.

Эвелина знала гораздо больше.

Восемь лет.

Я положила вилку.

— Вы очень ее любили?

Дарен не сделал вид, что не понял.

— Да.

Ответ был мгновенным.

Я ожидала именно его.

И все равно внутри что-то неприятно сжалось.

— Долго?

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Это странный вопрос.

— Почему?

— Потому что любовь не закончилась в один конкретный день.

Я кивнула.

— Хороший ответ.

— Я не пытался подобрать хороший.

— Тем лучше.

Дарен отпил воды.

— Первые годы были счастливыми.

— А потом?

— Потом болезнь стала сильнее. Исследования заняли почти все ее время. Я начал давить. Она начала скрывать.

— Вы ссорились.

— Много.

— Любовь осталась?

Он долго молчал.

— Да. Но стала другой.

Я смотрела на свечу между нами.

— Вы злитесь на нее?

— Иногда.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас.

Я подняла глаза.

Дарен не улыбался.

— Она умерла, а вы все еще злитесь.

— Смерть не делает человека безупречным.

— И не отменяет любовь.

— Нет.

Я почувствовала, как напряжение внутри немного отпустило.

Если бы он сказал, что Эвелина никогда ничего для него не значила, я бы ему не поверила.

Если бы сказал, что после смерти простил все, тоже.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За то, что не пытаетесь сделать первую жену чудовищем, чтобы мне было удобнее.

Дарен посмотрел на меня слишком долго.

— Я не хочу, чтобы вам было удобно за счет лжи.

Я подняла бровь.

Он понял.

— Да. После нашего последнего разговора это звучит особенно неудачно.

— Очень.

— Но я учусь.

— Медленно.

— У меня строгий преподаватель.

Я улыбнулась.

Дарен тоже.

И в эту секунду я впервые почувствовала не просто притяжение.

Опасное желание приблизиться.

Не к красивому мужчине.

К нему.

К человеку, который все еще любил умершую жену, злился на нее, боялся повторить собственные ошибки и пытался научиться говорить мне неприятную правду раньше, чем я сама ее найду.

Я первой отвела взгляд.

После ужина Дарен предложил показать мне северную часть внешнего защитного контура.

Подозрительно безопасная тема.

Я согласилась.

Мы вышли на крытую галерею. Снег уже перестал, воздух был холодным и сухим.

Вдалеке над черными деревьями поднималась белая линия гор.

На дальнем конце галереи серебряная защита уходила вниз по каменной стене.

Я проверила соединение.

— Здесь все нормально.

Я выпрямилась.

— Тогда зачем вы меня сюда привели?

Дарен оперся ладонью о каменный парапет.

— Вы третий день смотрите на меня так, будто хотите задать вопрос.

— Я задаю очень много вопросов.

— Другой.

Я помолчала.

— О драконьей форме?

Он кивнул.

— Вы никогда меня не видели.

— Нет.

— И хотите.

— Профессионально.

— Разумеется.

— Мне действительно интересно, насколько сильно меняется источник тепла после превращения.

— Только это?

Я посмотрела на него.

— Нет.

Дарен чуть улыбнулся.

— Честно.

— Вы сами начали требовать честность.

— Тогда идемте.

— Куда?

— Во внутренний двор.

— Сейчас?

— Вы передумаете?

— Нет.

— Тогда сейчас.

Внутренний северный двор находился за хозяйственными постройками. Зимой им почти не пользовались. Пространства между стенами хватало даже крупному дракону.

Я остановилась у каменной арки.

Дарен снял сюртук.

Потом жилет.

Я подняла брови.

— Что?

— Ничего.

— Одежда не превращается вместе со мной.

— Я понимаю.

— Судя по лицу, вы только сейчас об этом подумали.

— Я думала о магической стороне вопроса.

— Конечно.

У стены стоял закрытый деревянный шкаф.

Дарен сложил туда одежду.

Остался в рубашке и брюках, затем посмотрел на меня.

— За аркой есть теплая комната.

— Вы хотите, чтобы я ушла?

— На минуту.

— Очень деликатно.

— Я стараюсь.

Я вошла в небольшую комнату и закрыла дверь.

Через несколько секунд снаружи донесся тяжелый звук.

Потом еще один.

Камень под ногами едва заметно дрогнул.

Никакого грохота магии.

Никаких вспышек.

Только движение большого тела там, где секунду назад стоял человек.

В дверь постучали.

Один раз.

Я открыла.

И остановилась.

Я видела драконов раньше.

Издалека.

На военных парадах, над столицей, однажды на берегу моря.

Но расстояние совершенно меняло представление о размере.

Дарен занимал почти треть двора.

Темная чешуя была не черной, как показалось сначала, а графитовой, с теплым металлическим оттенком по краям. Длинная шея, мощная грудь, сложенные вдоль тела крылья. Голова находилась выше крыши галереи.

Он не выглядел сказочным существом.

Слишком тяжелый.

Слишком настоящий.

Под передней лапой снег просел почти до камня.

Дарен повернул голову.

Темно-серые глаза остались узнаваемыми.

Только зрачок стал уже.

— Это вы? — спросила я.

Дракон медленно моргнул.

— Очень убедительно.

Из ноздрей вышел теплый пар.

Я подошла на несколько шагов.

Он не двигался.

— Можно ближе?

Дарен опустил голову.

Я решила считать это согласием.

Чем ближе подходила, тем сильнее чувствовала тепло.

Не жар печи.

Температуру живого тела.

У основания шеи между крупными пластинами чешуя становилась мельче.

Я остановилась на расстоянии вытянутой руки.

— Можно коснуться?

Дарен повернул голову чуть в сторону, открывая участок шеи.

Я подняла ладонь.

Первое прикосновение оказалось совсем не таким, как я представляла.

Чешуя не была холодной и твердой, как металл. Верхняя пластина действительно была плотной, но между отдельными сегментами ощущалась гибкая теплая кожа.

Я провела пальцами вдоль края одной чешуйки.

Под ладонью двигалась мышца.

Дарен тихо выдохнул.

Теплый воздух прошел по моим волосам.

— Вы чувствуете это?

Он моргнул.

Я улыбнулась.

— Глупый вопрос.

Дракон осторожно опустил голову ниже.

Я коснулась места за костным выступом на шее.

Температура здесь была выше.

— Значит, после превращения жар распределяется по всему телу.

Дарен издал низкий звук.

Не рычание.

Скорее недовольство.

— Что? Я действительно исследую.

Он снова выдохнул.

— И мне любопытно.

Еще один звук.

Я рассмеялась.

— Хорошо. Очень любопытно.

Я убрала руку.

Почему-то не хотелось.

— Обратно?

Дарен отступил.

Я вернулась за дверь теплой комнаты.

На этот раз превращение заняло чуть дольше.

Когда он постучал, я подождала несколько секунд, прежде чем выйти.

Дарен стоял у шкафа уже в брюках и рубашке, но не успел застегнуть ее полностью.

Я посмотрела.

И сразу поняла, что профессиональной частью этого вечера больше прикрыться не получится.

На груди осталась легкая краснота после превращения. Кожа была горячей, волосы влажными у висков.

Он заметил мой взгляд.

Я подняла глаза к его лицу.

Золотистое кольцо вокруг зрачков стало ярче.

— Что? — спросил Дарен.

— Ничего.

— Вы очень плохо лжете.

— Я помню.

Он застегнул еще одну пуговицу.

Не последнюю.

— Как впечатления?

— Вы больше, чем я ожидала.

— Не уверен, что это комплимент.

— Почему?

— Зависит от контекста.

До меня дошло.

— Дарен.

Он улыбнулся.

Я ударила его перчаткой по руке.

— Вы ужасны.

— А я думал, это вы решили говорить честно.

— О размере дракона.

— Я тоже.

Я рассмеялась раньше, чем успела остановиться.

Дарен тоже.

Потом смех исчез.

Мы стояли слишком близко.

Я все еще держала перчатку в руке.

Он смотрел на меня.

Не на губы.

В глаза.

И от этого становилось хуже.

Или лучше.

Я не решила.

Дарен поднял руку.

Очень медленно.

Пальцы остановились рядом с моей щекой.

— Можно?

Сердце ударило сильнее.

Я не знала, что именно он спрашивает.

Коснуться?

Поцеловать?

Я должна была попросить уточнить.

Вместо этого кивнула.

Дарен убрал выбившуюся прядь волос за мое ухо.

Только это.

Но его пальцы задержались у шеи.

Тепло кожи прошло по мне сильнее, чем должно было от простого прикосновения.

Я подняла подбородок.

Он чуть наклонился.

Осталось совсем немного.

Я чувствовала его дыхание.

Вспомнила зеркало.

Чужую женщину за стеклом.

Ее руки на лице этого мужчины, которых я еще не видела в собственных воспоминаниях, но уже слишком легко могла представить.

И отступила.

Дарен сразу убрал руку.

Без вопроса.

Без раздражения.

— Простите, — сказал он.

— Не за что.

Он смотрел на меня спокойно, хотя золотое кольцо в глазах не исчезло.

— Я не хотела...

Я замолчала.

— Что?

— Не знаю.

Это было правдой.

Я хотела его поцеловать.

И именно поэтому остановилась.

Дарен застегнул последнюю пуговицу.

— Тогда не будем придумывать объяснение сегодня.

Я почувствовала облегчение.

И разочарование.

Одновременно.

— Хорошо.

Мы вернулись в дом рядом, но не касаясь друг друга.

На следующее утро Сера принесла мне реестры работников западного крыла.

Шесть папок.

Я открыла первую после завтрака.

Дарен сидел напротив в библиотеке и просматривал почту.

— Если вы снова найдете что-то неприятное, предупредите до того, как начнете на меня кричать.

— Я никогда не кричу без причины.

— Это не успокаивает.

— И не должно.

Я читала списки.

Мастера.

Поставщики.

Техники.

Два писца.

Помощники лаборатории.

Некоторые фамилии повторялись несколько лет.

Потом исчезали.

На последнем году работы Эвелины постоянным помощником значился только один человек.

Мина Лейт.

Я остановила палец на строке.

— Кто это?

Дарен не поднял головы.

— Кто?

— Мина Лейт.

Письмо в его руках замерло.

Я сразу поняла.

— Вы ее знаете.

Он положил бумагу.

— Да.

— Помощница Эвелины?

— Да.

— Где она сейчас?

Дарен молчал.

Я закрыла реестр.

— Мы ведь договорились.

— Я помню.

— Тогда?

Он посмотрел на меня.

— Она живет в Тарвене.

— Почему уехала?

— После смерти

— Только поэтому?

Дарен медленно выдохнул.

— Нет.

Я ждала.

— Она заболела еще до смерти Эвелины.

— Чем?

— Лиана...

Я ничего не сказала.

Просто смотрела.

Он провел ладонью по столу.

— У нее были проблемы с памятью и сном.

Я почувствовала холод.

— После работы с зеркалами?

— Да.

— Вы знали?

— Узнал позже.

— Насколько позже?

— Когда она уже не могла нормально работать.

— Варр ее лечил?

— Некоторое время.

— И вы помогли ей уехать.

Дарен посмотрел на меня внимательнее.

— Откуда вы знаете?

— Потому что вы назвали город слишком быстро.

Он почти закрыл глаза.

— Да. Я помог.

— Почему вы не рассказали о ней раньше?

— Потому что ее история принадлежит ей.

Я хотела возразить.

Но остановилась.

После разговора с Варром я уже понимала разницу.

— Она может знать, что делала Эвелина.

— Может.

— И ее симптомы связаны с зеркальной работой.

— Да.

— Это уже касается моей безопасности.

— Поэтому я сейчас вам и говорю.

Я медленно кивнула.

Он действительно говорил.

Без давления.

Без того, чтобы я сначала нашла половину ответа сама.

— У вас есть ее адрес?

— Да.

— Я хочу с ней поговорить.

— Она может отказаться.

— Имеет право.

Дарен посмотрел на меня.

— Вы хотите ехать сегодня?

— Да.

— Тогда я поеду с вами.

Я уже открыла рот.

— Не для контроля, — добавил он. — Мина знает меня. Если вы появитесь одна и назоветесь второй женой Дарена Роуэна, она может просто закрыть дверь.

— А если увидит вас?

— Может закрыть еще быстрее.

Я вздохнула.

— Очень обнадеживает.

— Зато честно.

Тарвен находился в часе езды от Роуэна.

Небольшой город вырос вокруг текстильных мастерских и старой станции. Дом Мины стоял на тихой улице за рынком.

Ничего особенного.

Два этажа.

Зеленая дверь.

Окно с горшками сухих зимних трав.

Дарен остановился у калитки.

— Вы нервничаете, — сказала я.

— Да.

— Почему?

— Потому что не знаю, захочет ли она меня видеть.

— Вы плохо расстались?

— Мы почти не разговаривали после ее отъезда.

— Но лечение оплачивали.

— Да.

— Она просила?

— Нет.

Я посмотрела на него.

— Вы иногда очень неудобный человек.

— Знаю.

Я постучала.

Долго никто не открывал.

Потом внутри послышались шаги.

Дверь распахнулась на ширину ладони.

Мина Лейт оказалась молодой женщиной, младше меня на несколько лет. Светло-русые волосы собраны небрежно, на лице ни капли косметики. Серые глаза сначала посмотрели на меня.

Потом на Дарена.

Дверь тут же начала закрываться.

— Мина, — сказал он. — Мы не войдем без приглашения.

Она остановилась.

— Тогда зачем приехали?

Голос был ровным.

— Мне нужно поговорить с вами, — сказала я.

Мина посмотрела на меня.

— Кто вы?

Я ответила не сразу.

— Лиана Роуэн.

Ее лицо изменилось.

Совсем немного.

Но достаточно.

Взгляд опустился к моей левой руке.

Временная печать была скрыта перчаткой.

— Вторая жена, — сказала она.

Не вопрос.

— Да.

Мина посмотрела на Дарена.

— Вы привезли ее сюда?

— Она сама решила приехать.

— Конечно.

В ее голосе было столько горечи, что Дарен не стал отвечать.

Я сделала шаг ближе.

— Я нашла вторую линию в зеркале Эвелины.

Мина побледнела.

Дверь распахнулась чуть шире.

— Какую линию?

— Скрытый контур. Он направлен от записи к печати хозяйки.

Она смотрела на меня.

Я продолжила:

— Я не прошу рассказывать ничего, чего вы не хотите. Но мне нужно понять, что эта система делает.

— Вы включали зеркало?

— Да.

Мина сглотнула.

— Оно говорило?

— Да.

— Ее голосом?

— Да.

Она отступила на шаг.

Дарен сказал:

— Мина...

— Молчите.

Он замолчал.

Она снова посмотрела на меня.

— Сколько раз вы смотрели в него?

— Несколько.

— Долго?

— Иногда несколько минут.

— И печать была активна?

— Да.

Мина закрыла глаза.

Когда открыла, прежняя холодность исчезла.

Вместо нее появился страх.

Не за себя.

За меня.

— Я не хочу рассказывать это у двери, — сказала она.

Я ждала.

Но она все еще не приглашала нас войти.

— Тогда скажите только одно, — попросила я. — Я уже должна искать врача или пока достаточно отключить зеркало?

Мина смотрела на меня так долго, что я почувствовала, как внутри начинает расти настоящее беспокойство.

Потом она спросила:

— Вам уже снились ее сны?

Глава 5. Чужая память

— Нет.

Ответ вырвался раньше, чем я успела его обдумать.

Мина не отвела взгляда.

— Совсем ничего?

— Запись показывала мне воспоминания Эвелины. Но во сне я их пока не видела.

Она медленно выдохнула.

— Тогда у вас еще есть время.

Дарен, стоявший рядом, напрягся.

— Мина, что это значит?

— Я просила вас молчать.

— Я спрашиваю о безопасности Лианы.

— Именно поэтому и просила.

Он сжал челюсть, но промолчал.

Я снова посмотрела на Мину.

— Можно войти?

Несколько секунд она колебалась, затем распахнула дверь шире.

— Только вы.

Дарен не шелохнулся.

— Подождите здесь, — сказала я.

— Лиана...

— Вы сами сказали, что Мина может не захотеть говорить при вас.

Он помолчал.

— Хорошо.

Я вошла, и Мина закрыла дверь у него перед носом.

Комната оказалась маленькой и непримечательной: стол у окна, диван, книжная полка, швейная корзина. На подоконнике стояли горшки с сушеными травами — те самые, что я заметила с улицы.

Зеркал не было.

Ни одного.

Мина проследила за моим взглядом.

— Я их не держу.

— Совсем?

— Совсем.

Она указала на стул.

— Садитесь.

Я сняла перчатки и положила их на колени. Мина осталась стоять.

— Что именно вы нашли в зеркале?

— Второй серебряный контур под основным слоем. Передача идет в обратном направлении. Контур связан с идентификационным узлом, который распознает печать хозяйки дома Роуэн.

Лицо Мины побледнело.

— Вы вскрывали раму?

— Да.

— И сами это обнаружили?

— Я занимаюсь реставрацией магических печатей.

— Дарен сказал?

— Нет.

Мина села напротив.

— Он почти ничего не рассказывал о новой жене.

— Вы общались после отъезда?

— Дважды.

— За два года?

— Мне хватило.

Я не стала расспрашивать. Если Мина захочет, сама расскажет.

— Вы сказали, что у меня еще есть время.

Она посмотрела на мои руки.

— Сколько раз вы смотрели в зеркало при активной печати?

— Три раза достаточно долго, чтобы запись отвечала или показывала фрагменты. Еще несколько раз — ненадолго.

— Сколько длился первый сеанс?

— Около двадцати минут. Остальные были короче.

Мина закрыла глаза.

— Слишком много.

— Для чего?

Она встала и подошла к окну.

— Эвелина называла это обратным откликом.

— Так назывался второй контур?

— Не знаю. Полной схемы я никогда не видела.

— Но участвовали в эксперименте.

Плечи Мины напряглись.

— Да.

Я ждала продолжения.

Она повернулась ко мне.

— Я сама согласилась.

— Я не спрашивала, согласились ли вы.

— Но подумали.

— Нет. Я хочу понять, на что именно вы согласились.

Мина вернулась на место.

— Эвелина разрабатывала способ передавать человеку небольшой сохраненный фрагмент памяти.

— Хотела проверить, можно ли не только хранить воспоминания вне тела, но и возвращать их после утраты.

Звучало почти разумно. Оттого становилось только страшнее.

— Для лечения своей болезни?

— Да. Если она забывала событие, зеркало должно было вернуть сохраненную копию.

— Так она вам объяснила?

— Именно так.

Я достала карандаш, но не стала записывать. Не хотелось превращать разговор в допрос.

— Что вы должны были получить?

— Небольшое воспоминание. Прогулку по берегу.

— Почему не ваше собственное?

— У меня не было глубокой зеркальной записи. Эвелина сказала, что для проверки нужен готовый материал.

— Вы должны были увидеть ее воспоминание как чужую сцену?

— Я так думала.

Мина потерла пальцы.

— Я легла на кушетку. Она закрепила на моем запястье временный якорь и включила устройство.

— Как он выглядел?

— Маленькая серебряная пластинка. Эвелина сделала ее сама.

— Что вы почувствовали?

Мина долго молчала.

— Сначала ничего. Потом запах соли.

Она смотрела куда-то поверх моего плеча.

— В комнате не было моря, я это понимала. Но чувствовала соленый воздух, ветер, песок в туфлях.

— Вы видели воду?

— Нет.

Мина покачала головой.

— Я ее помнила.

— Не видели, а помнили?

— Да. Я знала, что стояла на берегу, хотя никогда не была на том берегу.

Она закрыла глаза.

— Знала, какого цвета было платье Эвелины. Что у нее замерзли пальцы. Что она злилась на Дарена, потому что он задержался.

По спине прошел холод.

— Дарен был в этом воспоминании?

— Только в конце. Подошел сзади и набросил ей на плечи плащ.

Мина открыла глаза.

— Я помнила его запах.

Я молчала.

— Теперь понимаете?

— Да.

— Нет, — резко сказала она. — Пока нет.

Она прошла к окну.

— Первые два дня я была счастлива. Думала, что мы сделали нечто великое.

— Потому что эксперимент сработал.

— Да. А потом мне приснился тот берег.

— То же воспоминание?

— Нет. Другая сцена. Эвелина и Дарен сидели в гостинице. Я никогда там не была, и никто не пытался передать мне это воспоминание.

Пальцы сами сжались на коленях.

— Вместе с выбранным фрагментом прошла дополнительная информация.

— Эвелина назвала это остаточным шумом.

— А потом?

— Потом мне приснился ее отец. Я видела его всего пару раз, но во сне ему было около сорока, а Эвелина была ребенком.

— Еще одно чужое воспоминание.

— Да.

Мина снова посмотрела в окно.

— На четвертый день я назвала кухарку Роуэна именем женщины, которая работала у родителей Эвелины.

— Вы поняли, что ошиблись?

— Только когда мне сказали. До этого была уверена, что знаю эту женщину много лет.

Она села, обхватив себя руками.

— Потом стало хуже. Я просыпалась и несколько секунд не понимала, где нахожусь. Иногда ждала увидеть на руке кольцо Эвелины.

— Сколько это продолжалось?

— Несколько месяцев.

— Варр вас лечил?

— Да.

— Что помогло?

— Время, отказ от зеркальных контуров, сон. И упражнения на память.

— Какие?

— Варр велел каждый день записывать только собственные факты: имя, возраст, места, где я действительно была, людей, которых знала лично.

— Чтобы отделять свое от чужого.

— Да. Сначала я ненавидела эти записи. Потом поняла, что без них начну терять себя.

Я посмотрела на нее.

— Эвелина знала, что с вами происходит?

— Знала.

— И что сказала?

— Что контур еще несовершенен.

Меня обдало злостью.

— И предложила продолжить?

— Да.

— Вы отказались.

— Да.

— Она приняла отказ?

— Нет.

— Что делала?

— Убеждала. Говорила, что симптомы пройдут, что мы слишком близки к решению, чтобы останавливаться. Что однажды этот метод позволит людям возвращать утраченные годы.

— Она подключала вас без согласия?

— Нет. Но давила.

— Как?

— Напоминала, сколько мне заплатили и сколько времени я вложила. Говорила, что я единственная, кому она доверяет.

Мина усмехнулась.

— От человека, которым восхищаешься, трудно отказаться.

— Вы ею восхищались?

— Да.

— Любили?

Она задумалась.

— Наверное. Не как женщину. Как наставника.

— Когда узнал Дарен?

Лицо Мины стало непроницаемым.

— Не сразу.

— Почему?

— Я скрывала симптомы.

— По просьбе Эвелины?

— Сначала по собственной воле.

— Боялись потерять работу?

— И не хотела признавать, что эксперимент причинил вред.

Мина опустила взгляд.

— Потом я упала на лестнице.

— Из-за провала?

— Я решила, что лестница продолжается еще на три ступени.

— Почему?

— В доме ее родителей лестница была длиннее.

От этой детали стало не по себе. Чужая память могла заставить человека сделать шаг туда, где не было пола.

— Дарен это увидел?

— Да.

— Что произошло?

— Он вызвал Варра. Тот сразу понял, что симптомы похожи на последствия глубокой записи.

— А Эвелина?

— Отрицала связь между моим состоянием и экспериментом.

— Хотя знала про обратный контур.

— Да.

— Дарен вам поверил?

Мина посмотрела на меня.

— Он не стал выбирать, кому верить. Попросил рассказать все по порядку.

— И потом?

— Поссорился с Эвелиной. Очень сильно.

— Это стало началом их последнего конфликта?

— Одним из этапов.

Я вспомнила слова Дарена: после истории с Миной их брак начал разрушаться окончательно.

— Он заставил вас уехать?

Мина резко повернулась.

— Нет.

— Тогда почему вы так на него смотрите?

— Потому что он слишком долго ничего не замечал.

— Вы сами скрывали симптомы.

— Да.

— Чего же вы от него ждали?

Мина устало провела рукой по волосам.

— Ничего разумного.

Она помолчала.

— Я злилась на всех: на Эвелину, на себя, на Варра, на Дарена. Особенно на Дарена, потому что он был удобнее остальных.

— Почему?

— Мне казалось, что он мог вмешаться раньше.

— А что именно должен был сделать?

— Не знаю.

Она усмехнулась.

— Поэтому злость и была такой удобной.

Я не стала спорить.

— Он помог вам уехать.

— Да.

— Оплатил лечение.

— Да.

— Вы не просили.

— Нет.

— И это тоже вас злило.

Мина впервые улыбнулась.

— Вы быстро понимаете людей.

— Иногда.

— Он никогда не умел помогать так, чтобы человек не чувствовал себя обязанным.

— Уже заметила.

— Изменился?

— Пытается.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Мина коротко рассмеялась, и напряжение в комнате немного спало.

Я достала схему скрытого контура.

— Можно показать?

Она пересела ближе. Я развернула лист на столе.

— Здесь основной слой. Запись идет внутрь. А это линия, которую я нашла под ним.

Мина изучила схему.

— Что она делает?

— Пока могу определить только направление. У вашей временной пластины был похожий идентификатор?

— Не знаю. Как она выглядела?

Мина взяла карандаш и нарисовала прямоугольник с тремя знаками.

Я сразу узнала один из них.

— Вот этот.

— Что с ним?

— Идентификатор носителя.

— На моей пластине?

— Да.

Мина побледнела.

— Значит, Эвелина уже тогда умела настраивать обратную линию на конкретного получателя.

— Похоже.

— А теперь получатель — вы.

— Похоже на то.

— Потому что вы жена Дарена?

— Потому что я хозяйка дома.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Система не ищет женщину, которую любит

Мина медленно кивнула.

— Значит, Эвелина не могла знать, кто придет после нее.

— Именно.

— Она просто оставила место.

Фраза попала точно в цель.

— Да.

Мина обхватила чашку обеими руками.

— Я думала, она остановилась.

— После вашего случая?

— Да.

— Почему?

— Дарен запер часть оборудования.

— Эвелина могла открыть?

— Не все.

— Тогда могла собрать новый контур.

Мина закрыла глаза.

— Она так и сделала.

— Вы знаете?

— Нет. Но теперь это очевидно.

Я свернула схему.

— Как понять, что передача уже началась?

— Я уже сказала.

— Сны?

— У меня сны были первым признаком. Но я получила большую дозу сразу.

— А при слабом воздействии?

— Может появиться чувство знакомости.

— К вещам?

— К вещам, местам, людям.

— К Дарену?

Мина медленно подняла глаза.

— Особенно к нему, если в записи Эвелины много воспоминаний о нем.

Я промолчала.

— Вы уже что-то почувствовали? — спросила она.

— Нет.

Это было правдой.

Пока.

— Но я видела его глазами Эвелины через запись.

— Это другое.

— Знаю.

— Не уверена.

— Почему?

Мина коснулась виска.

— Потому что граница быстро стирается. Сначала я могла сказать: это сцена, которую показало зеркало. Потом подумала о море и не поняла, видела ли его в зеркале или сама стояла на берегу.

— Что делать, если это начнется?

— Не спорить с собой.

— Как тогда отличать чужое от своего?

— Проверять факты.

Я кивнула.

— Где была. Когда. Кто может это подтвердить.

— Да. И не оставаться одной, если начнутся провалы.

Мне не понравился этот совет.

Мина заметила.

— Вы не любите зависеть от людей.

— Не особенно.

— Придется.

— Возможно.

— Нет, — сказала она жестче. — Если однажды вы проснетесь и на несколько секунд решите, что вы Эвелина, рядом должен быть человек, который не станет спорить о природе личности. Он просто напомнит вам, кто вы.

Под ребрами возникло неприятное давление.

— Такое случалось с вами?

— Один раз.

— Вы решили, что вы Эвелина?

— На несколько секунд.

— Кто был рядом?

— Варр.

Я кивнула.

— Спасибо.

Мина посмотрела на дверь.

— Дарен все еще ждет?

— Думаю, да.

— Он никогда не уходит, если ему велели ждать.

— Уже заметила.

Она поднялась.

— На сегодня хватит.

— Хорошо.

— Если появятся сны, приезжайте.

— Приеду.

— Не через неделю.

— Понимаю.

Мина открыла дверь. Дарен действительно стоял у противоположной стены. Не сидел, не ушел — просто ждал.

— Все? — спросил он.

— Нет, — ответила Мина.

Он не стал расспрашивать.

Она повернулась ко мне.

— Не смотрите в зеркало.

— Основную ветку я отключила.

— Я сказала не смотреть, а не не включать.

— Услышала.

Мина уже собиралась закрыть дверь, когда Дарен сказал:

— Спасибо.

Она остановилась.

— Не мне.

— Все равно.

Ее лицо стало жестким.

— Не превращайте это в долг.

— Не буду.

Дверь закрылась.

Мы вышли на улицу. Несколько минут шли молча, пока Дарен не спросил:

— Что она рассказала?

— Вы знали об эксперименте?

— Не сразу.

— Потом?

— Да.

— Временный якорь. Передача воспоминания Эвелины Мине.

Он посмотрел на меня.

— Она рассказала все.

— Похоже.

— Тогда да.

Я остановилась.

— И вы снова ничего не сказали.

Дарен тоже остановился.

— Потому что это ее история.

— Я понимаю.

Он явно не ожидал такого ответа.

— Понимаете?

— Да.

— И не сердитесь?

— Сердюсь.

— Это уже привычнее.

Я пошла дальше.

— Но не за то, что вы не рассказали чужую историю без разрешения.

Дарен догнал меня.

— Тогда за что?

— За то, что мне приходится привыкать к мысли: иногда ваше молчание бывает оправданным.

— Звучит ужасно.

— Так и есть.

Он улыбнулся.

— Что теперь?

— Варр.

— Снова?

— Не сегодня. Сначала запишу все, что сказала Мина.

— А зеркало?

— Не трогаем.

— Наконец-то.

— Временно.

Дарен открыл дверцу кареты.

— Я готов ценить малое.

По дороге в Роуэн я пересказала ему техническую часть разговора: о выбранном воспоминании, лишних фрагментах, снах, провалах и дезориентации. Личные подробности Мины оставила при себе.

Дарен слушал молча. Когда я закончила, он посмотрел в окно.

— Я не знал про первое чужое воспоминание.

— Про берег?

— Да.

— А что знали?

— Что Мина плохо спит, путает людей и иногда не понимает, где находится.

— И Варр связал это с экспериментом.

— Да.

— Эвелина отрицала.

— Да.

Я посмотрела на его профиль.

— Вы ей верили?

Он ответил не сразу.

— Хотел.

— Это не одно и то же.

— Именно.

Дарен провел пальцами по старому ожогу.

— Сначала думал, что Мина переутомилась. Потом Варр объяснил, почему это не так.

— И вы потребовали прекратить работу.

— Да.

— Эвелина отказалась.

— Да.

Карета качнулась, и я придержалась за край сиденья.

— Почему вы не вывезли оборудование?

— Оно принадлежало ей.

— Дом ваш.

— Ее лаборатория была указана в брачном договоре как личное рабочее пространство.

— Как моя мастерская.

— Почти.

— Значит, юридически вы не могли просто войти и все забрать.

— Мог запереть часть внутреннего контура дома.

— Что и сделали.

— Да.

— А она нашла обход.

— Полагаю.

Я отвернулась к окну.

Ситуация казалась неприятно знакомой: один человек начинает контролировать ради безопасности, второй скрывает работу, чтобы сохранить свободу. Потом оба перестают доверять друг другу.

Я не хотела повторять их брак — даже в другой форме.

— Дарен.

— Да?

— Если я решу продолжить исследование зеркала, вы не будете тайно отключать линии за моей спиной.

Он напрягся.

— Если вы решите сделать что-то опасное...

— Сначала скажете мне прямо.

— А если вы не послушаете?

— Будете убеждать.

— А если и это не поможет?

— Найдем третьего специалиста и получим независимое мнение.

— Это займет время.

— Зато я не стану прятать работу от вас.

Он помолчал.

— Хорошо.

— И я обещаю то же самое.

— Что именно?

— Не проводить опасные эксперименты за вашей спиной только потому, что боюсь запрета.

Его лицо изменилось.

— Лиана...

— Это не романтическая клятва. Просто разумное правило совместной работы.

— Все равно спасибо.

— Не заставляйте меня жалеть.

— Не заставлю.

— Лучше.

В Роуэн мы вернулись до темноты.

Я сразу записала разговор с Миной — не дословно, а по порядку:

первичная передача;

первый чужой сон;

ошибочное чувство знакомости;

путаница мест;

краткий эпизод нарушения самоидентификации.

На отдельном листе написала:

«Контур способен передавать больше материала, чем выбранный фрагмент».

Ниже добавила:

«Передача не создает иллюзию. Она создает субъективное воспоминание».

Это было важнее всего.

Если я увижу Эвелину в зеркале, то пойму: это запись.

Но если ее память окажется внутри меня, она не будет выглядеть чужой картинкой.

Она будет ощущаться моей.

К вечеру буквы начали расплываться перед глазами. Я закрыла папку и решила лечь раньше полуночи.

За ужином мы почти не говорили о зеркале. Дарен рассказал о ремонте северной дороги, я — о письме из городской мастерской. Один из клиентов наконец согласился заменить поврежденный медный контур, вместо того чтобы в четвертый раз

— Вы так же долго убеждали его, как меня? — спросил Дарен.

— Дольше.

— Бедный человек.

— Сам виноват.

— Разумеется.

После ужина мы разошлись по комнатам.

Я проверила отключенную ветку.

Ноль.

Не подходила к зеркалу, не снимала ткань, не разговаривала с Эвелиной.

В новой спальне я почти сразу уснула.

Мне приснился Дарен.

После последних дней это не казалось странным.

Мы находились в незнакомой комнате: темно-зеленые стены, высокая кровать, открытое окно. За окном стоял летний вечер.

Я была босиком и злилась.

На Дарена.

Он вошел без стука. Выглядел моложе: волосы длиннее, чем сейчас, светлая рубашка, закатанные рукава.

— Ты опять не поехала, — сказал он.

Я знала, о чем речь. Должна была поехать на ужин к его сестре, но отказалась в последнюю минуту. Дарен злился — и через несколько минут должен был перестать.

Это знание было слишком близким, слишком привычным.

Я почувствовала его приближение раньше, чем он подошел.

— Не начинай, — сказала я.

Но голос был не мой.

Я услышала это и не удивилась.

— Я не начинаю, — ответил Дарен.

— Ты пришел ругаться.

— Нет.

— Тогда зачем?

Он поднял руку и провел пальцами по моей щеке.

Я закрыла глаза.

Знала это прикосновение, температуру его ладони, движение большого пальца под ухом. Знала, как он наклонится.

Дарен поцеловал меня.

Я чувствовала его губы не со стороны, а изнутри — как женщина, которую он целовал много раз.

Мои руки легли ему на плечи. Я знала его тело, расстояние, на котором нужно остановиться, и то, как он задержит дыхание, если провести пальцами по затылку.

Я сделала это.

Он тихо выдохнул.

Мне стало спокойно.

Не страшно, не волнительно — спокойно. Так бывает рядом с человеком, которого знаешь много лет.

Дарен чуть отстранился.

— Эвелина.

Я проснулась.

Села так резко, что одеяло упало на пол.

Комната была темной. Моя комната. Новая спальня, южное окно, небольшое зеркало на туалетном столике.

Сердце колотилось.

Я вспомнила зеленые стены, летний вечер, его руку на моей щеке, поцелуй.

Прижала пальцы к губам.

Нет.

Я никогда не была в той комнате.

Дарен никогда меня так не целовал. Вообще не целовал.

Но воспоминание осталось.

Не сон.

Воспоминание.

Я знала запах комнаты, белые розы за окном, письма в левом ящике стола, мягкую от стирок ткань его рубашки.

Колени дрожали. Я подошла к умывальнику и плеснула в лицо холодной водой.

— Меня зовут Лиана Морвель.

Слова прозвучали нелепо, но я повторила:

— Мне тридцать один год.

Назвала город, где родилась, имя наставника, адрес мастерской, дату заключения брака.

Три дня назад.

Не восемь лет.

Три дня.

Я вцепилась в край умывальника.

Сколько времени смотрела в зеркало до отключения?

Достаточно.

Мина предупреждала.

Я накинула халат и вышла в коридор. Мне нужен был человек — не врач и не специалист. Тот, кто точно знал, что произошло между мной и Дареном. И чего не произошло.

Я постучала в его дверь.

— Да?

— Это я.

Послышались шаги. Дверь открылась.

Дарен был в брюках и расстегнутой рубашке, которую, вероятно, надел после моего стука. В другое время я бы заметила слишком многое.

Сейчас заметила только одно.

Я знала его грудь.

Нет.

Эвелина знала.

Я отступила.

Дарен сразу понял, что случилось.

— Лиана?

— Мне приснился сон.

Он замер.

— Ее?

— Да.

Лицо его стало жестким.

— Войдите.

— Нет.

— Почему?

Я чувствовала две реакции одновременно. Мою — страх. И чужую, почти телесную уверенность в том, что можно подойти, расстегнуть последнюю пуговицу его рубашки и коснуться кожи под ключицей.

Меня затошнило.

— Не подходите.

Дарен остановился.

— Хорошо.

— Не говорите «хорошо».

— Тогда скажите, что нужно.

Я закрыла глаза.

Вспомнила Мину.

Факты.

— Задавайте мне вопросы.

— Какие?

— Обо мне.

Он понял.

— Как вас зовут?

— Лиана Морвель.

— Сколько вам лет?

— Тридцать один.

— Чем вы занимаетесь?

— Реставрирую магические печати.

— Где была ваша первая мастерская?

Я назвала улицу.

— Когда вы ее открыли?

Ответила.

— Какая книга лежала у вас на столе, когда я впервые пришел?

— «Практика восстановления серебряных контуров».

— Неправда.

Я нахмурилась.

— Что?

— Она стояла в шкафу. На столе лежал роман.

Я уставилась на него.

— Вы запомнили?

— Да.

— Какой?

Он назвал книгу.

Я вспомнила.

И рассмеялась — нервно, но это был мой смех.

— Я спрятала ее под схемой, когда вы вошли.

— Я заметил.

— Почему ничего не сказали?

— Вы очень серьезно рассказывали о разрушенном контуре. Не хотел портить впечатление.

Дыхание выровнялось.

— Где мы впервые ужинали? — спросил он.

— В ресторане у нотариальной палаты.

— Что вы заказали?

— Рыбу.

— Собирались заказать рыбу. Потом увидели мою тарелку и взяли то же мясо.

Я посмотрела на него.

— Вы слишком много замечаете.

— Учусь у вас.

— День нашей свадьбы?

Я назвала дату.

— Сколько мы женаты?

— Четыре дня.

Между нами повисла пауза.

— Не восемь лет, — сказала я.

Дарен промолчал.

Глаза защипало.

— В том сне я знала вас.

— Понимаю.

— Нет.

Я покачала головой.

— Я знала, как вы целуетесь.

Дарен застыл.

— Лиана.

— Не подходите.

— Не подойду.

— Я знала, куда положить руку.

Мне было стыдно, хотя стыдиться было нечего.

— Я знала вашу другую спальню. Зеленую.

Дарен на секунду закрыл глаза.

Этого хватило.

— Она существовала.

— Где?

— В старом летнем доме.

Пальцы похолодели.

— Под окном росли белые розы.

— Да.

Я прислонилась к стене.

— Значит, это не просто сон.

— Нет.

— Ее воспоминание.

— Похоже.

Я закрыла лицо руками. Не плакала — просто не хотела его видеть. Тело все еще помнило чужой поцелуй.

Дарен не двигался.

— Могу чем-нибудь помочь?

Я опустила руки.

— Назовите день нашего знакомства.

Он назвал.

— Что я тогда сказала?

— Что предложенный мной ремонт нарушает распределение нагрузки и через два месяца мне придется снова вскрывать стену.

— Вы разозлились.

— Очень.

— Но сделали, как я сказала.

— Через два часа.

— Через три.

— Два с половиной.

Я снова улыбнулась.

Дарен смотрел на меня.

— Это вы, — сказал он.

— Что?

— Женщина, которая поправляет меня даже посреди ночи, потому что разница в полчаса имеет значение.

Горло сжалось.

— Продолжайте.

— Что?

— Говорить.

Он кивнул.

Рассказывал не красивые вещи, а факты: как я спорила с нотариусом о формулировке имущества, трижды проверяла отопительный контур в первый вечер, называла его дорогой подпоркой, заставляла держать лампу ровно, смеялась во дворе после его неудачной шутки.

Факты.

Мои.

Наши.

Всего четыре дня — но они принадлежали мне.

Чужая спальня не исчезла. Я все еще могла ее вспомнить. Но теперь между мной и этим воспоминанием появилась граница.

— Спасибо.

Дарен кивнул.

— Позвать Варра?

— Утром.

— Серу?

— Нет.

— Остаться рядом?

Вопрос прозвучал осторожно.

— Да.

— Здесь?

Я посмотрела на его открытую дверь.

— У

Он не стал спорить.

Мы вернулись в мою спальню. Дарен держался на расстоянии, я легла, а он сел в кресло у окна.

— Вам не обязательно сидеть всю ночь.

— Знаю.

— И не смотрите на меня так.

— Как?

— Будто я могу забыть собственное имя.

— Я не смотрю.

— Смотрите.

Он отвел взгляд.

— Так лучше?

— Немного.

Я закрыла глаза, но через несколько минут снова открыла их.

— Дарен.

— Да?

— В том сне вы назвали ее имя.

Он замер.

— Знаю.

— Откуда?

— Потому что это было ее воспоминание.

— Нет. Откуда вы знаете, какую сцену я видела?

Он помолчал.

— Вы рассказали достаточно.

— Зеленая спальня. Ссора из-за ужина. Потом вы ее поцеловали.

На его лице появилась старая боль.

— Да.

— Вы помните этот вечер.

— Да.

— Мне жаль.

— Чего?

— Что я увидела то, что принадлежало вам двоим.

— Вы этого не выбирали.

— Все равно.

Он помолчал.

— Это воспоминание принадлежало Эвелине.

— И вам.

— Нет.

Я удивленно посмотрела на него.

— Вы были там.

— Мое воспоминание об этом вечере принадлежит мне. Ее версия — ей.

Я замерла.

— Они могут отличаться?

— Конечно.

— Даже если событие одно?

— Особенно если событие одно.

Я запомнила это.

Зеркало не показывало истину. Оно показывало память Эвелины: ее выбор деталей, чувства, уверенность.

И теперь часть этой уверенности оказалась во мне.

— Завтра снимем временную печать.

— Да.

— И вызовем Варра.

— Да.

— Потом я хочу снова поговорить с Миной.

— Хорошо.

— Вы можете перестать соглашаться со всем подряд.

— Не сегодня.

Я почти улыбнулась.

Сон не приходил еще долго. Дарен не подходил, не брал меня за руку, не садился на край кровати и не пытался успокоить прикосновением.

Именно это помогло.

Когда я наконец уснула, мне ничего не снилось.

Утром меня разбудил свет.

Первым я увидела кресло у окна. Дарен спал сидя, откинув голову на спинку. Руки были сложены на груди, рубашка оставалась расстегнутой.

Я смотрела на него и чувствовала тепло.

Мое.

Точно мое.

В чужом воспоминании он был моложе. Эвелина знала его восемь лет.

А я знала мужчину, который всю ночь просидел в неудобном кресле и ни разу не прикоснулся ко мне, пока я не была уверена, что хочу этого сама.

Я осторожно поднялась.

Дарен сразу открыл глаза.

— Лиана?

— Я здесь.

Он выпрямился.

— Как вы?

Я прислушалась к себе.

Моя спальня.

Мое тело.

Мои руки.

Моя жизнь.

И одно чужое воспоминание, которое я теперь могла назвать чужим.

— Лучше.

Дарен медленно выдохнул.

— Но зеркало мы больше не исследуем по-старому, — сказала я.

— Наконец-то разумное решение.

— Не радуйтесь. Теперь я точно знаю, что второй контур работает.

Я подошла к столу и открыла блокнот.

На чистой странице написала:

«Первая подтвержденная передача: воспоминание Эвелины о Дарене».

Ниже:

«Получатель — Лиана Роуэн».

Я перечитала последнюю строку и добавила:

«Носитель сохранил собственную личность».

Пока.

Глава 6. Последняя ночь Эвелины

Доктор Варр приехал в Роуэн до полудня.

К его приезду временную печать хозяйки уже сняли.

Нотариальный мастер явился сразу после завтрака. Я ожидала долгой и неприятной процедуры, но все закончилось минут за десять. Он приложил к моему запястью небольшую медную пластину, замкнул на ней серебряную линию и вытянул остаточную связь из внутренних контуров дома.

Последний отблеск погас.

На коже ничего не осталось.

Я долго смотрела на запястье. Впервые после свадьбы оно было совершенно чистым.

Дарен стоял рядом.

— Что чувствуете?

— Ничего.

— Это хорошо?

— Очень.

Он кивнул.

Постоянную печать мы решили не ставить. Я лишилась прямого доступа к части хозяйственных контуров и семейному архиву, но сейчас это казалось приемлемой платой.

Старое зеркало тоже молчало. После отключения линии и снятия печати контрольная пластина не показывала ни малейшей активности.

А вот чужое воспоминание никуда не делось.

Стоило закрыть глаза — и я снова видела зеленую спальню, белые розы под окном, ладонь Дарена на щеке женщины, которой никогда не была.

Больше всего меня пугало именно это.

Контур больше ничего не передавал, но уже переданное не исчезло вместе с серебром на запястье.

Варр осматривал меня почти час. Спрашивал, как я сплю, какой сегодня день, что произошло за последние сутки, просил описать мою мастерскую и назвать людей, с которыми я работала до свадьбы.

Потом велел пересказать чужое воспоминание.

Мне не хотелось.

Но я пересказала.

Варр слушал молча. Дарен ждал в соседней комнате — я сама попросила его выйти. Не потому, что не доверяла ему. Просто не могла говорить врачу о поцелуе Эвелины с Дареном, пока сам Дарен находился в нескольких шагах.

Когда я закончила, Варр снял очки.

— Вы правильно сделали, что сразу обратились к другому человеку.

— К Дарену.

— Да.

— Мина сказала то же самое.

— Хороший совет.

— Насколько все плохо?

— По одному эпизоду я не отвечу.

— Попробуйте без медицинских оговорок.

Варр вздохнул.

— Пока вы ориентированы, собственную память не теряете, личность не путаете. Чужой фрагмент отделяете от своих воспоминаний, когда проверяете его фактами.

— Пока.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Вас пугает это слово?

— Очень.

— И правильно.

Я подняла брови.

— Обычно врачи успокаивают пациентов.

— Не вижу смысла успокаивать умного человека ложью.

— Что мне делать?

— Не приближаться к зеркалу.

— Уже.

— Не ставить новую печать.

— Тоже уже.

— Спать.

— Это сложнее.

— Значит, придется постараться.

— Еще что-нибудь?

— Каждый день записывать несколько событий, которые произошли именно с вами. Не вести подробный журнал. Просто отмечать то, что нельзя перепутать с чужой памятью.

— Как Мина.

— Да.

Варр помолчал.

— И если появится новый фрагмент, не пытайтесь самостоятельно выяснять, насколько далеко он вас затронул.

— Вы с Дареном заранее договаривались о формулировках?

— Нет.

— Удивительное совпадение.

— Возможно, вы одинаково раздражаете людей, отвечающих за вашу безопасность.

Я посмотрела на него.

— Вы со всеми пациентами так разговариваете?

— Только с теми, кто спорит.

— Тогда понятно, почему вы ладите с Дареном.

Варр улыбнулся.

— Мы не особенно ладим.

— Теперь понятно еще больше.

Он убрал бумаги в сумку.

— Я хочу осмотреть вас через три дня.

— Здесь?

— Лучше в Лерне.

— Почему?

— Вам полезно хотя бы ненадолго покинуть дом.

Я сразу поняла.

— Хотите проверить расстояние.

— И ваше состояние вне среды, с которой связана система.

— Печать уже снята.

— Поэтому результат не будет чистым.

— Мы не поймем, что остановило воздействие: расстояние или отсутствие якоря.

— Именно.

Мне нравилось, что он не выдавал удобную догадку за доказательство.

— Я и так собиралась уехать.

Варр поднял глаза.

— Когда?

— Сегодня или завтра.

Он несколько секунд смотрел на меня.

— Из-за зеркала?

— Не только.

Доктор не стал расспрашивать.

— Несколько дней в городе вам не повредят.

— Я врач, а не семейный посредник.

— Прекрасно.

Когда Варр уехал, Дарен ждал меня в библиотеке. На столе стоял нетронутый кофе; по остывшей чашке я поняла, что он сидит здесь давно.

Он поднялся.

— Что сказал?

— Что я не теряю рассудок.

— Я этого не думал.

— Очень убедительно.

— Лиана.

— Пока я в порядке.

Его плечи чуть расслабились.

— Новые фрагменты?

— Нет.

— Что делать?

— Не ставить печать, не смотреть в зеркало, спать и записывать собственные воспоминания.

— Выполнимо.

— Еще Варр хочет осмотреть меня через три дня в Лерне.

— Я отвезу.

— Нет.

Дарен посмотрел внимательнее.

— Почему?

Я закрыла дверь.

— Потому что уезжаю в город.

Он ничего не сказал. Не спросил ни «зачем», ни «на сколько». Просто ждал.

— Мне нужно несколько дней в собственной мастерской.

— Хорошо.

Слишком быстро.

Я почувствовала раздражение и тут же поняла, что оно несправедливо. Если бы он возразил, я бы разозлилась. Он согласился — и это тоже почему-то задело.

— Вы даже не спросите почему?

— Спрошу, если захотите объяснить.

Я подошла к столу.

— Хочу понять, что будет со мной вдали от зеркала.

— Это разумно.

— И мне нужно подумать.

— Обо мне?

— В том числе.

Дарен кивнул. Выглядел он спокойно, только золотистое кольцо вокруг зрачков стало чуть заметнее.

— Когда уезжаете?

— Сегодня после обеда.

— Я закажу карету до станции.

— Спасибо.

Он взял чашку, словно только сейчас вспомнил о кофе.

— Дарен.

— Да?

— Прежде чем я уеду, вы расскажете мне все.

Его рука остановилась.

— О чем?

— О последней ночи Эвелины.

Он поставил чашку.

— Лиана...

— Не ту часть, которую удобно рассказывать. Не то, что уже знает Варр. Не обрывки, которые вы считаете безопасными.

Дарен смотрел на меня.

— Все.

— Если я уеду, не зная правды, следующие три дня буду разбираться не в собственных чувствах, а в ваших недомолвках.

Он отвел взгляд.

— Вы правы.

— Я знаю.

— Даже не дадите мне насладиться редким моментом?

— Нет.

Дарен подошел к окну. За стеклом лежал свежий снег. С утра снова похолодало, и по нижнему краю окна расползался тонкий узор инея.

— Не здесь, — сказал он.

— Почему?

— Хочу рассказать один раз.

Он повернулся.

— И не хочу, чтобы кто-нибудь вошел.

Мы прошли в его кабинет.

До свадьбы я бывала там лишь однажды — когда мы обсуждали последнюю редакцию договора.

Почти ничего не изменилось: большой стол, два кресла, шкаф с хозяйственными книгами, карта северных земель на стене. Ни портретов, ни вещей Эвелины, которые я могла бы узнать.

Дарен закрыл дверь, но не запер ее. Сел напротив и несколько секунд смотрел на свои руки.

Потом начал:

— После того случая с Миной я потребовал, чтобы Эвелина прекратила эксперименты с обратной записью.

— Она отказалась.

— Сначала сказала, что согласна.

Я нахмурилась.

— И вы ей поверили?

— Хотел поверить.

Почти те же слова он произнес в карете.

— Она действительно остановилась примерно на две недели. По крайней мере, я не видел активных контуров. Часть оборудования отключил от домашней сети.

— Без ее согласия.

— Да.

Он не оправдывался.

— Мы тогда почти не разговаривали.

— Из-за Мины?

— Не только.

Дарен сцепил пальцы.

— К тому времени болезнь Эвелины усилилась. Она могла забыть утренний разговор, а вечером помнить мельчайшие подробности десятилетней давности.

— Варр рассказывал.

— Она ненавидела, когда я напоминал ей о забытом.

— Почему?

— Для нее это звучало так, будто я доказываю: она исчезает.

Он помолчал.

— Я начал кое-что записывать.

— Что именно?

— Поездки, разговоры, людей, с которыми мы встречались. Думал, если она забудет, у нас останется хотя бы бумага.

— Ей это не понравилось.

— Она сказала, что я веду журнал ее распада.

Я не знала, что ответить.

В его рассказе слишком легко было увидеть их обоих: его попытку помочь и ее унижение от этой помощи.

— Потом она вернулась к работе, — продолжил Дарен. — Мне не сказала.

— В западном крыле?

— Да.

— Как получила питание, если вы отключили контуры?

— Я думал, через отдельный накопитель.

— А теперь?

— Теперь понимаю, что она провела обходную линию к хозяйским комнатам.

Ту самую, которую я нашла на планах.

— Когда вы узнали, что она продолжает?

— За четыре дня до смерти.

Я подняла глаза.

— Как?

— Случайно.

Он усмехнулся без веселья.

— Хотя теперь я уже не уверен, что в этом доме вообще бывает что-то случайное.

— Что произошло?

— Ночью сработала защита на одном из внутренних накопителей. Я пошел проверить и увидел расход энергии в западном крыле.

— Вы вошли?

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Постучал.

Это почему-то меня задело. Даже в разрушенном браке он продолжал считать лабораторию ее пространством.

— Она не открыла?

— Сначала нет. Потом вышла сама и закрыла дверь.

— Что сказала?

— Что занимается обычной фиксацией.

— Вы поверили?

— Нет.

— Что сделали?

— Потребовал показать комнату.

— Она отказалась.

— Да.

— Вы вошли силой?

Дарен покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Ее рабочее помещение было защищено брачным договором. И я все еще пытался не превратиться в человека, который лечит жену от страха потерять себя, отнимая у нее последнее, что она считает своим.

Я медленно выдохнула.

Слишком близко к тому, о чем я думала в карете.

— Что было дальше?

— Мы спорили почти час. В конце она сказала, что нашла способ остановить потерю памяти.

— Обратная запись.

— Тогда она не объяснила.

— Вы спросили?

— Конечно.

— И?

— Сказала, что расскажет, когда убедится в безопасности метода.

Я вспомнила слова Варра: «Сначала хочу доказать работоспособность».

— Она уже знала, что произошло с Миной.

— Да.

— И все равно называла новый метод безопасным.

Дарен посмотрел на стол.

— Она считала, что исправила недостатки.

— А вы?

— Не верил.

Он провел большим пальцем по ожогу на правой ладони.

— На следующий день я пошел к Варру. Попросил приехать и поговорить с ней.

— Поэтому он оказался в доме той ночью?

— Отчасти. Он должен был приехать на следующий вечер. Эвелина сама отправила ему другое сообщение и попросила приехать раньше.

— Не сказав вам.

— Нет.

— Значит, она тоже хотела, чтобы врач был рядом.

— Да.

Это делало последнюю ночь еще сложнее. Она не действовала как человек, полностью утративший способность оценивать риск. Она пригласила врача — но не рассказала ему, что собирается делать.

— В день ее смерти мы почти не виделись, — сказал Дарен.

— Почему?

— Я был на южной границе земель. Вернулся поздно.

— Варр уже приехал.

— Да.

— Эвелина была в лаборатории?

— Сначала в своей комнате. Потом ушла в западное крыло.

Он замолчал. Я не торопила.

— Около девяти я поднялся к ней.

— Почему?

— Сера сказала, что западная линия снова потребляет слишком много энергии.

— Она заметила?

— В тот вечер да. В доме

— И вы пошли.

— Да.

Дарен посмотрел на меня.

— Дверь лаборатории была открыта.

— Это было необычно?

— Очень.

— Что вы увидели?

Он долго молчал.

— Оба зеркала работали.

Пальцы сами сжались на подлокотнике.

— Второе уже было соединено со спальней?

— Тогда я этого не понимал.

— Продолжайте.

— Основное зеркало в лаборатории светилось. Второе тоже. По полу шел контур, которого раньше не было.

— Скрытый?

— Теперь понимаю, что да.

— Эвелина была внутри?

— Стояла между зеркалом и рабочим столом.

Дарен сглотнул.

— На ее запястье горела печать хозяйки.

Я невольно посмотрела на собственную чистую кожу.

— Как у меня ночью?

— Намного ярче.

— Что она делала?

— Сначала я не понял.

Он потер ладонь.

— Она смотрела в зеркало. Потом закрыла глаза. Серебряная линия на полу тянулась от рамы к ней.

— Обратный перенос.

— Да.

— На нее саму.

— Думаю.

Это имело смысл. Пока Эвелина была хозяйкой дома, система распознавала ее как носителя. Тот же механизм, который теперь выбрал меня.

— Что она сказала?

— Что возвращает себе то, что уже потеряла.

Я на секунду закрыла глаза.

Вот исходная логика: сохранить память, а потом вернуть ее владельцу. На бумаге почти лечение.

— Вы потребовали остановиться.

— Да.

— Это тот фрагмент, который показало мне зеркало?

— Возможно.

— Вы вошли злым.

— Я был в ужасе.

— И зол.

— Да.

Он не отрицал.

— Я спросил, что именно она передает.

— Ответила?

— Что все.

Внутри похолодело.

— Все воспоминания?

— Она сказала: «Все, что успела сохранить».

Я медленно выдохнула.

Не один фрагмент. Не берег. Не отдельная сцена. Почти полная запись личности.

— Вы понимали, чем это опасно?

— Нет. Но знал про Мину.

Этого было достаточно.

— Я сказал, чтобы она немедленно отключила питание.

— Она отказалась.

— Да.

— Почему?

— Сказала, что процесс уже начался и прерывание опаснее продолжения.

Та самая фраза, которую позже повторяла Варру.

— Она могла быть права?

Дарен посмотрел на меня.

— Не знаю.

Честный ответ.

— Что сделали вы?

Он отвел взгляд.

— Попытался отключить основной накопитель.

— Получилось?

— Нет. Линия обходила его.

— Через домашний контур.

— Теперь я это понимаю.

— А тогда?

— Тогда решил, что источник внутри второго зеркала.

Я уже знала, что будет дальше, но все равно спросила:

— Почему?

— От него шел самый сильный свет. Эвелина что-то изменила в раме. Я решил, что если разрушить эту часть системы, передача остановится.

— Вы не знали о скрытом контуре.

— Нет.

— И не знали, что он работает как накопитель.

— Нет.

Он говорил спокойно, слишком спокойно — так рассказывают о событии, которое прокручивали в голове сотни раз.

— Вы взяли металлическую стойку.

Дарен поднял глаза.

— Она показала?

— Я видела поврежденные крепления.

— Да.

Он сжал пальцы.

— Я ударил по зеркалу.

— Один раз?

— Сначала один.

— Оно не разбилось.

— Только треснула рама.

— Эвелина пыталась вас остановить?

— Да.

— Как?

Он помолчал.

— Встала между мной и зеркалом.

— Вы ее оттолкнули?

— Отвел в сторону.

— Силой?

— Да.

Я кивнула. Мне нужна была правда, а не версия, в которой каждый его поступок выглядел благородным.

— Она снова подошла?

— Схватила меня за руку.

Дарен посмотрел на ожог.

— Я вырвался.

— И ударили снова.

— Да.

— После второго удара?

— Стекло треснуло.

— Выброс произошел сразу?

— Нет.

Это было новым.

— Что тогда?

— Свет пошел по раме.

Дарен говорил медленнее.

— Я понял, что сделал что-то не то.

— Что именно увидели?

— Серебряная линия, которая шла к Эвелине, стала ярче.

В животе сжалось.

— Вы попытались остановить разрушение.

— Да.

— Как?

Он коротко усмехнулся.

— Руками.

— Поэтому ожог.

— Частично.

Я смотрела на него.

— Вы пытались удержать раму?

— Хотел соединить треснувший участок.

— Голыми руками.

— В тот момент это казалось разумным.

— Не было.

— Знаю.

На его лице мелькнул старый стыд.

— Серебро нагрелось мгновенно. Я обжег руку. Потом стекло разрушилось окончательно.

Он замолчал.

Я не спрашивала. Знала, что дальше будет самое тяжелое.

— Выброс пошел по линии, — сказал Дарен.

— В Эвелину.

— Да.

Одно слово сказало больше, чем все остальное.

— Она упала?

— Сначала закричала.

Он смотрел куда-то мимо меня.

— Потом упала.

Я вспомнила повреждения, о которых рассказывал Варр.

— А вы?

— Меня отбросило к стене.

— Пожар?

— Загорелась деревянная панель.

— Когда вы пришли в себя?

Дарен ответил не сразу.

— Она лежала возле стола.

Пальцы на его правой руке дрогнули.

— Я подумал, что она умерла.

Он вдохнул.

— Потом услышал, что она дышит.

Я молчала.

— Я поднял ее.

— И вынесли из комнаты.

— Да.

— Она была в сознании?

— Сначала нет.

— Потом?

— Когда Варр уже работал.

Дарен закрыл глаза.

— Она просила вернуть ее обратно.

— Потому что процесс нельзя прерывать.

— Да.

— Вы отказались.

— Да.

— Что еще она сказала?

Тишина.

Я видела, как он решает, отвечать ли. Потом вспомнил обещание.

— Что я все уничтожил.

Я ждала.

— Что?

— Она сказала: «Ты все уничтожил».

Голос его остался ровным.

— Потом еще раз попросила вернуть ее в комнату.

— Вы не сделали этого.

— Нет.

— Почему?

Дарен посмотрел на меня.

— Потому что она умирала.

— Вы это знали?

— Варр сказал, что повреждение тяжелое.

— Но не сказал, что она точно умрет.

— Нет.

— Значит, вы снова приняли решение за нее.

Я сказала это не как обвинение, а как факт.

Дарен кивнул.

— Да.

— А если бы вернули?

— Не знаю, что случилось бы.

— Процесс мог завершиться.

— Возможно.

— Или убить ее быстрее.

— Возможно.

Он не пытался выбрать удобный вариант.

— Через сколько она умерла?

— Ближе к рассвету.

Я опустила взгляд.

— Вы были рядом?

— Да.

— До конца?

— Да.

— Она еще говорила?

— Иногда.

— О чем?

Дарен долго молчал. Я уже решила, что он не ответит, но он сказал:

— В какой-то момент спросила, помню ли я наш первый дом.

У меня сжалось горло.

— Что вы ответили?

— Да.

— И?

— Она спросила, какого цвета были стены спальни.

Я почти перестала дышать.

— Зеленые.

Дарен посмотрел на меня.

— Да.

Та самая комната. Чужое воспоминание во мне.

— Она помнила?

— В тот момент да.

— А потом?

— Через несколько минут спросила то же самое.

Я закрыла глаза.

Теперь болезнь Эвелины перестала быть медицинским описанием. Женщина умирала и уже не знала, задавала ли мужу один и тот же вопрос.

— Что вы ответили во второй раз?

— То же самое.

— Что стены были зелеными.

— Да.

Дарен смотрел на свои руки.

— Я рассказывал ей о белых розах под окном. Об ужине, на который она не поехала. О поездке к морю. Не знаю, слышала ли она.

Внутри что-то болезненно сдвинулось.

Те самые воспоминания: берег, зеленая спальня, часть того, что Эвелина пыталась сохранить в стекле. И часть того, что теперь находилось во мне.

— Она умерла у вас на руках?

Дарен покачал головой.

— Варр был рядом. Я держал ее за

Он больше ничего не добавил. Я тоже молчала.

За дверью кто-то прошел по коридору. Дом продолжал жить: на кухне готовили обед, слуги носили белье, внизу открывалась входная дверь.

А два года назад в этом же доме женщина медленно умирала после магического выброса, пока муж рассказывал ей воспоминания, которые она боялась потерять.

Мне стало ясно, почему Дарен не хотел возвращаться в ту комнату. И почему это не оправдывало его молчание передо мной.

Обе вещи могли быть правдой одновременно.

— Вы считаете, что убили ее? — спросила я.

Дарен не поднял головы.

— Иногда.

— Я спрашиваю не о чувстве.

Он посмотрел на меня.

— А о чем?

— О факте.

— Я разбил зеркало. После этого произошел выброс. Она получила смертельные повреждения.

— Это цепочка.

— Да.

— Но вы ударили по зеркалу, чтобы остановить перенос.

— Да.

— Не чтобы причинить ей вред.

— Нет.

— Вы не знали, что разрушение вызовет сброс энергии по обратной линии.

— Нет.

— Но действовали, не понимая системы.

— Да.

Я медленно кивнула.

— Тогда вы не убийца.

Дарен смотрел на меня.

— Это должно было прозвучать как оправдание?

— Нет.

— Хорошо.

— Вы совершили опасную ошибку в момент паники.

Он отвел взгляд.

— Она умерла из-за этой ошибки.

— Возможно.

Дарен резко посмотрел на меня.

— Что значит «возможно»?

— Мы до сих пор не знаем, выдержала бы она завершение полного переноса.

— Лиана...

— Я не снимаю с вас ответственности.

Я говорила спокойно.

— Но и не собираюсь принимать версию Эвелины только потому, что она звучит проще: «Он меня убил».

Дарен ничего не сказал.

— Она сама создала контур.

— Да.

— Скрыла его.

— Да.

— Продолжила работу после того, что случилось с Миной.

— Да.

— Запустила полный процесс, не объяснив ничего ни врачу, ни вам.

— Да.

— Вы разрушили систему, не понимая последствий.

— Да.

— Это трагедия, Дарен. Не красивое преступление с одним виновным.

На его лице появилось выражение, которого я не сразу смогла определить. Не облегчение — скорее усталость человека, который услышал сложный ответ там, где годами давал себе только один.

— Есть еще что-то? — спросила я.

Он напрягся.

— Да.

Я почти рассмеялась.

— Разумеется.

— Это связано с Миной.

Я ждала.

— После смерти Эвелины коронная палата хотела провести полное расследование ее исследований.

— Почему не провела?

— Техническую часть провела.

— Но не историю обратного переноса.

— Нет.

— Почему?

— Мина отказалась участвовать.

Я сразу поняла.

— Она не хотела, чтобы ее имя оказалось в материалах.

— Да.

— И чтобы ее снова обследовали.

— Да.

— Вы согласились.

— Да.

— Имели право?

— Я был владельцем дома и не подал заявление о возможном нарушении со стороны Эвелины.

— Поэтому палата рассматривала случившееся только как техническую аварию.

— Да.

— Вы скрыли эксперимент на Мине.

— Да.

На этот раз я почувствовала злость.

— Из-за этого эксперты не знали, что система вообще способна передавать память обратно человеку.

— Да.

— Дарен.

— Я знаю.

Он не защищался, и от этого было только хуже.

— Если бы они знали, зеркало в спальне проверяли бы иначе.

— Возможно.

— Не «возможно».

— Хорошо. Да.

Я встала и отошла к окну. Мне нужна была дистанция.

— Мина попросила вас молчать.

— Да.

— И вы решили ее защитить.

— Да.

— Снова.

Дарен понял.

— Снова решил, какую часть правды другим лучше не знать.

— Именно.

Я повернулась.

— Вы понимаете, что одна и та же черта может быть одновременно достойной и разрушительной?

Он горько усмехнулся.

— Начинаю.

— Вы защитили женщину, которая была травмирована и не хотела превращать свою жизнь в публичное дело.

— Да.

— И одновременно помогли оставить опасную конструкцию в доме.

— Да.

— Потому что решили, что сами удержите последствия прошлого.

Дарен посмотрел на меня.

— Да.

Я устало провела рукой по волосам.

— Ненавижу, когда нельзя просто назначить одного виноватого.

— Могу предложить себя.

— Не облегчайте мне работу.

— Простите.

Мы замолчали.

После всего рассказанного я должна была чувствовать страх перед ним. Или облегчение. Или жалость.

Вместо этого чувствовала все сразу: злость, сочувствие, усталость и почти болезненное понимание того, почему этот мужчина стал таким, каким я встретила его три месяца назад.

Сдержанным.

Осторожным.

Убежденным, что молчание иногда безопаснее правды.

Он научился этому здесь, рядом с женщиной, которую любил и не сумел спасти.

Я не могла исправить это за него.

И не хотела.

— Я все равно уеду, — сказала я.

Дарен кивнул.

— Знаю.

— На несколько дней.

— Хорошо.

— Мне нужно понять, какие чувства принадлежат мне.

В его глазах что-то изменилось.

— Ко мне?

— В том числе.

Я не стала уклоняться. После чужого сна любая ложная деликатность казалась бессмысленной.

— Я хочу понять, когда думаю о вас, кто именно это делает.

Дарен едва заметно побледнел.

— Понимаю.

— Не уверена.

Я подошла к столу и взяла перчатки.

— Во мне есть воспоминание женщины, которая знала вас восемь лет. Ее тело помнит ваши прикосновения. Ее память знает ваш голос, привычки, комнаты, в которых вы жили.

Он ничего не сказал.

— А я знаю вас несколько месяцев.

— Да.

— И это ужасно нечестная пропорция.

Дарен опустил взгляд.

— Хотите, чтобы я держался от вас подальше?

Я задумалась.

— Пока да.

Он кивнул. Ни вопроса, ни тени обиды.

Мне стало больнее, чем если бы он начал спорить.

— Вы хотите, чтобы я уехала?

Дарен поднял глаза.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Тогда почему так легко соглашаетесь?

— Потому что вы не обязаны оставаться только потому, что я этого хочу.

Я замерла.

В комнате снова стало тихо.

Дарен продолжил:

— Если через несколько дней вы решите не возвращаться, я не стану приезжать за вами.

— А договор?

— В нем есть пункт о расторжении.

— Только через шесть месяцев.

— Я подпишу изменение.

Я смотрела на него.

— Так просто?

— Нет.

Он улыбнулся без радости.

— Но просто и легко — не одно и то же.

— Вы готовы расторгнуть брак сейчас?

— Если вы этого захотите.

— После всего?

— Именно после всего.

Он подошел к столу, но остановился далеко от меня.

— Я уже однажды пытался удержать человека рядом с собой, решая, что для него безопаснее. Больше не хочу.

Эвелина просила: «Не уходи». «Посмотри». «Не позволяй ему уничтожить зеркало».

Она тянула меня обратно каждый раз, когда я пыталась отойти.

Дарен стоял передо мной и говорил, что не приедет, если я решу не возвращаться.

Разница была простой — и оттого почти болезненной.

— Я не прошу расторгать брак, — сказала я.

— Знаю.

— Пока.

— Знаю.

— И не смотрите так спокойно.

— Как именно?

— Будто вам все равно.

Золотое кольцо вспыхнуло вокруг его зрачков.

— Лиана, если бы мне было все равно, этот разговор был бы гораздо легче.

Я замолчала.

Он тоже.

Еще один шаг — и расстояние между нами стало

Дарен не сделал его.

Я первой вышла из кабинета.

До станции он меня не провожал. Я сама попросила.

Сера помогла собрать небольшой чемодан и несколько рабочих папок. Ни одного вопроса о том, почему вторая жена уезжает из дома меньше чем через неделю после свадьбы.

Только перед самым выходом она сказала:

— Городская спальня ваша?

— Да.

— Хорошо.

Я улыбнулась.

— Почему?

— Там хотя бы нет старых зеркал Роуэнов.

— Веский аргумент.

Сера поправила ремешок на чемодане.

— Возвращайтесь, когда захотите.

Не «скоро». Не «Дарен будет ждать». Просто — когда захотите.

— Спасибо.

В городской квартире над мастерской пахло бумагой, воском и сухими травами для реактивов.

Я открыла дверь и почти сразу почувствовала, как расслабились плечи.

Здесь каждая вещь была моей: стол, купленный в первый год работы; шкаф с неровной дверцей, которую я все собиралась заменить; чашка с трещиной у ручки; книга, забытая на подоконнике.

Никаких портретов. Никаких чужих платьев. Никаких комнат, где до меня восемь лет жила другая женщина.

Я поставила чемодан на пол и несколько минут просто стояла.

Потом сказала вслух:

— Я дома.

Слово прозвучало странно.

Роуэн тоже начинал становиться домом, и именно это я пока не хотела разбирать.

Первую ночь я проспала десять часов без единого сна.

Утром, проснувшись в собственной кровати, сразу проверила память: имя, возраст, мастерская, вчерашний поезд, разговор с Дареном. Все на месте.

Чужое воспоминание тоже осталось. Я могла вызвать его почти намеренно: зеленые стены, белые розы, молодой Дарен.

Но новых деталей не появилось.

Я не знала, связано ли это со снятой печатью, расстоянием от зеркала или с обоими условиями сразу. Но факт оставался фактом: ничего нового.

Я записала это.

Второй день прошел за настоящей работой, не связанной с Эвелиной.

К обеду я разобрала старый контур клиента, заменила два поврежденных серебряных участка и трижды выругалась на мастера, который десять лет назад залил соединение неподходящей смолой.

Это было прекрасно.

Обычная, понятная проблема.

Если линия повреждена — заменить. Если проводник перегревается — снизить нагрузку. Если старый мастер был идиотом — мысленно сообщить ему об этом и сделать нормально.

Никаких мертвых жен.

Никаких чужих воспоминаний.

К вечеру я поняла, что почти четыре часа подряд не думала о зеркале.

О Дарене думала.

Это раздражало.

Я стояла у рабочего стола и пыталась понять, чей образ всплывает в голове.

Дарен из сна?

Нет. Тот был моложе, легче, привычнее.

Чужой.

Я думала о мужчине, который держал тяжелую раму и слушался, когда я требовала положить вторую руку. О том, как он всю ночь просидел в кресле. О его растерянном лице, когда я назвала его дорогой подпоркой. О том, как он остановил руку возле моего лица во дворе и спросил разрешения.

Этого Эвелина не знала. Она умерла за два года до нашего знакомства.

Эти воспоминания не могли прийти из зеркала.

Я опустила инструмент.

Вот это уже было моим.

Не обязательно любовью. Возможно, даже не ее началом.

Но моим.

На второй вечер я получила письмо.

Увидев печать Роуэна, несколько секунд не решалась его открыть.

Внутри был один лист.

Дарен не спрашивал, когда я вернусь. Не писал, что скучает. Не рассказывал, как пусто в доме.

Только сообщал:

«Варр подтвердил, что завтра будет ждать вас в два часа. Отключенная ветка остается без питания. Зеркало активности не проявляло. Я не входил в комнату».

Внизу стояло:

«Дарен».

Я перечитала письмо дважды, потом рассмеялась.

Он действительно понял.

Ни одного эмоционального крючка. Только информация, которая принадлежала мне.

Я сложила письмо и убрала в ящик.

Не выбросила.

На третий день Варр осмотрел меня снова.

— Новые сны?

— Нет.

— Провалы?

— Нет.

— Чужая знакомость?

— Нет.

— Старое воспоминание?

— Осталось.

Он кивнул.

— Ожидаемо.

— Значит, оно уже записано.

— Похоже.

— Можно удалить?

— Не знаю.

Честный ответ снова понравился мне больше утешения.

— Но новое воздействие прекратилось.

— Да.

— Из-за расстояния?

— Не можем утверждать.

— Из-за снятия печати?

— Отдельно тоже не можем утверждать.

— Вы ужасно неудобный врач.

— Зато вы понимаете границы своих знаний.

Я надела перчатки.

— Физически я могу вернуться в Роуэн?

— Можете.

— А медицински?

Варр задумался.

— Если зеркало остается отключенным и новую печать не ставят, риск значительно ниже.

— Но не нулевой.

— Я никогда не обещаю нулевой риск.

— И если снова появится чужой фрагмент?

— Уезжаете и сообщаете мне.

— Хорошо.

Он посмотрел поверх очков.

— Вы уже решили вернуться.

Я застегнула вторую перчатку.

— Я этого не говорила.

— Но перестали спрашивать, безопасно ли оставаться в городе.

— Возможно, мне просто надоели ваши ответы.

— Возможно.

Я вышла от него и долго шла до мастерской.

Снег в Лерне почти растаял. На улицах было грязно, шумно и совершенно не готично.

Мне нравилось.

Я купила кофе в маленькой лавке у станции, дошла до площади и села на скамью.

Три дня назад мне казалось, что нужно уехать, чтобы понять, кто именно тянет меня к Дарену.

Ответ оказался сложнее.

Эвелина действительно оставила во мне часть своей близости с ним. Я знала один его поцелуй, который никогда не был моим. Помнила комнату, в которой никогда не жила.

Этого нельзя было отрицать.

Но за пределами чужой памяти оставалось достаточно моего собственного.

Мне нравился нынешний Дарен — мужчина, которого Эвелина никогда не знала. Мужчина после ее смерти, после вины, после двух лет одиночества, после ошибок, которые он хотя бы пытался увидеть.

Мне не требовалось возвращаться к нему как к мужу.

Договор позволял остаться в городе. При необходимости я могла изменить его или расторгнуть. Дарен сам это предложил.

В Роуэне меня больше не удерживала печать. Не удерживали титул, деньги или обязанность. Даже расследование я могла передать другому мастеру.

Технически.

Я усмехнулась.

Добровольно отдать кому-то загадку второго контура было выше моих нравственных сил.

Но главное было не в этом.

Я вспомнила первую ночь.

Эвелина сказала: «Не уходи».

Потом снова и снова звала меня ближе.

«Посмотри».

«Сними ткань».

Ей были нужны мое присутствие, мой взгляд, моя печать, мое тело рядом с устройством.

Дарен сделал противоположное.

Он открыл дверь — не буквально, но смысл был именно таким:

«Если не захотите возвращаться, я не приеду за вами».

Человек, которого я подозревала в стремлении все контролировать, впервые сделал то, чего не смогла Эвелина.

Отказался удерживать.

Я вернулась в мастерскую ближе к вечеру.

На столе лежал чистый лист бумаги.

Я долго смотрела на него, потом написала:

«Завтра возвращаюсь в Роуэн.

Не устанавливайте печать до моего приезда».

Перечитала.

Слишком делово.

Меня это устраивало.

Потом добавила:

«И не

Вот теперь лучше.

Я запечатала письмо и только после этого поняла, что улыбаюсь.

Не потому, что возвращалась к мужу.

Не потому, что ему было одиноко.

И точно не потому, что женщина в зеркале продолжала ждать следующую хозяйку.

Я возвращалась, потому что сама решила снова открыть эту дверь.

И впервые после свадьбы была уверена: это решение принадлежало только мне.

Глава 7. Я остаюсь по своей воле

Карета ждала у станции, на привычном месте экипажей Роуэнов.

Дарена не было.

Я сама попросила его не приезжать, но отсутствие заметила сразу. И почему-то разозлилась.

Последние дни я то и дело ловила себя на нелепых противоречиях. Хотела свободы — и обижалась, что меня никто не встречает. Просила не писать лишнего — и дважды перечитала его короткое письмо. Уехала, чтобы понять, хочу ли вернуться, а потом всю дорогу придумывала первую фразу для встречи.

Ничего подходящего так и не придумала.

Поэтому, когда карета остановилась у главного входа, просто вышла.

В холле меня ждала Сера.

На ее лице не отразилось ни удивления, ни облегчения.

— Добро пожаловать домой, Лиана.

Я сняла перчатки.

От слова «домой» внутри стало тепло. Непрошено и немного неловко.

— Спасибо.

— Вашу комнату не трогали.

— Хорошо.

— Рабочие бумаги тоже на месте.

— Еще лучше.

Сера забрала у меня плащ.

— Лорд Роуэн в кабинете.

— Я не спрашивала.

— Знаю.

— Тогда зачем сказали?

— Чтобы вы не бродили по дому, изображая поиски меня.

Я посмотрела на нее.

Сера тем временем повесила плащ.

— Я никогда так не делаю.

— Разумеется.

Она ушла, оставив мне последнее слово, которое я не успела придумать.

Я поднялась наверх, отнесла чемодан в спальню и достала из дорожной сумки папку. Утром я специально заехала к нотариусу, прежде чем отправиться домой.

Домой.

Я задержала взгляд на этом слове, которое сама себе мысленно произнесла, и пошла к Дарену.

Дверь его кабинета была приоткрыта.

Я постучала.

— Войдите.

Он сидел за столом. Поднял голову — и замер.

Я тоже остановилась.

За три дня он, конечно, не изменился. Те же темные волосы, серые глаза, строгий сюртук, бумаги на столе и чашка кофе под рукой.

Но расстояние сделало свое дело. Я увидела его не глазами Эвелины — не молодым, не в светлой рубашке, не в зеленой спальне.

Просто Дарена.

Моего мужа, которому еще не исполнилось и двух недель супружества.

Мужчину, который не приехал за мной, потому что я сама попросила его этого не делать.

Он поднялся.

— Вы вернулись.

— Невероятная наблюдательность.

Уголок его рта дрогнул.

— Я стараюсь не делать эмоциональных выводов без разрешения.

— Звучит как издевательство.

— В этом есть доля правды.

Я подошла к столу. Дарен не двинулся мне навстречу. И правильно.

— Как вы себя чувствуете?

— Три дня без новых фрагментов. Варр считает, что возвращаться можно, если печать останется снятой, а зеркало — отключенным.

— Так и будет?

— Пока я сама не решу иначе.

Дарен кивнул.

Я положила папку перед ним.

— Теперь к делу.

Он посмотрел на обложку.

— Что это?

— Дополнение к брачному договору.

Его взгляд стал внимательнее.

— Вы хотите изменить условия?

— Да.

— Расторгнуть брак?

— Нет.

Ответ вырвался слишком быстро. Дарен это заметил, но комментировать не стал.

— Хорошо.

— Не придавайте этому большего значения, чем есть.

— Я и не придаю.

— Уже придаете.

— Только мысленно.

Я села. Он вернулся в кресло и открыл папку.

На первой странице лежал проект нотариального дополнения.

Дарен начал читать, а я следила за его лицом.

Первый пункт был straightforward — насколько вообще можно назвать простым документ, который должен был вернуть мне контроль над собственной жизнью.

«Лиана Роуэн получает неограниченный доступ ко всем документам, схемам, реестрам, рабочим помещениям и архивным материалам дома Роуэн, связанным с внутренними магическими контурами, Эвелиной Сарден-Роуэн, ее исследованиями и обстоятельствами ее смерти».

Дарен дочитал.

— Согласен.

— Вы еще не дочитали все.

— С этим пунктом спорить не о чем.

— Хорошо.

Он перевел взгляд на следующий абзац.

«Дарен Роуэн обязуется не скрывать от Лианы Роуэн известные ему сведения о доме, магических конструкциях, исследованиях Эвелины Сарден-Роуэн и обстоятельствах ее смерти, если эти сведения могут повлиять на безопасность Лианы, ее профессиональные решения или понимание исследуемой системы».

Дарен поднял глаза.

— Слово «известные» предложил нотариус?

— Я.

— Разумно.

— Почему?

— Иначе я мог бы нарушить договор, просто не зная какой-то информации.

— Именно.

Он перечитал пункт.

— Согласен.

— И все?

— А чего вы ждете?

— Например, исключения для чужой медицинской тайны.

— Здесь уже сказано: если сведения влияют на вашу безопасность или работу.

— Я заметила.

— Если речь идет только о частной жизни другого человека, пункт на нее не распространяется.

— Верно.

Дарен коснулся строки пальцем.

— Хорошая формулировка.

— Два часа спорила с нотариусом.

— Бедняга.

— Он выжил.

— Не уверен, что без последствий.

Я едва не улыбнулась.

Третий пункт он читал дольше.

«Печать хозяйки дома Роуэн может быть установлена, активирована, восстановлена или временно подключена только с прямого согласия Лианы Роуэн. Сам факт брака не создает обязанности носить печать».

Дарен посмотрел на меня.

— Это и без того ваше право.

— Теперь оно хотя бы записано.

— Согласен.

— Без «я подумаю»?

— Без.

— Без предложения поставить защитный вариант?

— Без.

— Без временной печати на два часа, чтобы проверить реакцию?

Дарен закрыл папку.

— Лиана, если вы хотите убедиться, что я способен чему-то научиться, то да. Способен.

— Мне недостаточно услышать.

— Тогда смотрите.

Он снова открыл документ.

Четвертый пункт касался работы с зеркальной системой. Перед потенциально опасным экспериментом любой из нас мог потребовать заключение независимого мастера или врача. Ни Дарен, ни я не имели права тайно менять контур за спиной другого.

Он прочитал и кивнул.

— Правило из кареты.

— Теперь оно официальное.

— Боитесь, что я забуду?

— После последних событий это неудачная формулировка.

Дарен помрачнел.

— Да.

Я пожалела о шутке.

— Простите.

— Не за что.

Он дочитал до конца.

Последний пункт оставлял прежним условие о возможном расторжении брака через шесть месяцев. Я намеренно не стала его менять.

Дарен задержал взгляд на строке.

— Срок остался прежним.

— Да.

— Почему?

— Потому что не собираюсь решать судьбу брака в первую неделю после того, как получила в голову чужое воспоминание.

— Здравый подход.

— Дарен.

— Не могу полностью отказаться от этого слова.

Я вздохнула.

— Ладно.

Он взял перо.

— Где подписывать?

Я остановила его взглядом.

— Вы даже не хотите обсудить условия?

— Вы хотите их обсуждать?

— Я ожидала, что захотите.

Дарен положил перо.

— Тогда обсудим.

Он откинулся в кресле.

— Первый пункт дает вам полный

— Хорошо.

— Второй обязывает меня не скрывать существенную информацию. Я согласен, хотя мы наверняка будем спорить о том, что считать существенным.

— Несомненно.

— Третий оставляет печать под вашим полным контролем. Я согласен.

— Хорошо.

— Четвертый запрещает мне тайно вмешиваться в вашу работу.

Он замолчал.

— Вот с этим сложнее.

Я подняла брови.

— Наконец-то честный ответ.

— Не потому, что я хочу управлять вами.

— А потому что?

— Если я решу, что вы делаете что-то опасное, первым желанием будет вас остановить.

— Понимаю.

— Возможно, не словами.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Что это значит?

— Выдернуть питание. Унести накопитель. Запереть дверь. В крайнем случае — снова попытаться разбить зеркало металлической стойкой.

Он произнес это спокойно, без попытки оправдаться.

— Значит, этот пункт нужен вам не меньше, чем мне.

— Да.

— А если я действительно собираюсь сделать очевидную глупость?

— Я скажу.

— А если я не послушаю?

— Позовем третьего специалиста.

— А если времени не будет?

Дарен задумался.

— Тогда придется решать на месте.

— Договор не отменяет чрезвычайных ситуаций.

— Нет.

— Но после вы объясняете каждое действие.

— Да.

Я протянула ему руку ладонью вверх.

— Тогда подписывайте.

Дарен взял перо и поставил подпись. Я подписала следом.

Никакой магии. Только чернила и бумага.

Завтра нотариус зарегистрирует дополнение.

Мне этого хватало.

Дарен закрыл папку.

— Теперь вы официально вернулись?

— Я вернулась еще до подписи.

— В дом?

Я посмотрела на него. Он не улыбался.

— Да.

Между нами повисла пауза.

— В брак?

— Дарен.

— Я спрашиваю. Не требую ответа.

Я провела пальцем по краю стола.

— Пока я не собираюсь его расторгать.

— Это не совсем то же самое.

— Другого ответа у меня пока нет.

Он неожиданно улыбнулся.

— Похоже, я действительно плохо на вас влияю.

— Не переоценивайте свою роль.

— Постараюсь.

— Сделайте одолжение.

— Уже делаю.

— Вот и продолжайте.

Первую половину дня мы провели в архиве, а не у зеркала.

Теперь, когда право на доступ было хотя бы зафиксировано на бумаге, Дарен принес ключи от семейного хранилища.

Я посмотрела на связку.

— И это все?

— Все.

— Никакого секретного ключа в кармане?

— Хотите проверить?

— Обязательно.

Архив находился на первом этаже, в помещении без окон, за двумя дверями.

Первая открывалась обычным ключом. На второй сохранился старый контур, распознававший хозяина или хозяйку дома.

Поскольку печати у меня не было, Дарен открыл его своим якорем.

— Вот почему я пока не могу пользоваться архивом самостоятельно.

— Контур можно изменить.

— Можно.

— Хотите?

— Пока нет.

Он посмотрел на меня.

— Почему?

— Моя работа сейчас связана с одной конкретной системой. Не хочу перестраивать половину дома ради принципа.

— Это очень...

Он осекся.

— Что?

— Ничего.

— Договаривайте.

— Практично.

— Спасибо, что не сказали другое слово.

— Я стараюсь.

В архиве пахло сухой бумагой, пылью и металлом.

Вдоль стен стояли шкафы с реестрами.

Дарен показал мне раздел, посвященный Эвелине.

— Это все?

— Все, что официально хранится здесь.

— А неофициально?

— Все, что знаю, я уже показал вам в западном крыле.

— Хорошо.

Я достала первую папку.

Нам нужно было разобраться не в жизни Эвелины целиком, а в устройстве системы. Теперь фактов хватало, чтобы сформулировать настоящий вопрос.

Не «может ли зеркало передавать человеку память». Это мы уже знали.

Вопрос был другим:

«Что именно оно должно было передать следующей хозяйке?»

Ответ нашелся через два часа — не в готовом отчете, а в старом техническом каталоге.

Я вытащила с полки толстую книгу и положила ее на стол.

— Дарен.

Он сидел напротив, просматривая другой реестр.

— Что нашли?

— Возможно, ключ.

Я раскрыла каталог.

— Здесь описана классификация зеркал глубокой записи.

— И что она нам дает?

— Смотрите.

Дарен пересел ближе.

Каталог выделял три уровня хранения.

Первый сохранял отдельные эпизоды: изображение, звук, несколько ощущений.

Второй — связи между событиями и эмоциональные реакции.

Третий применяли редко. Его называли полной личностной записью.

Такая запись хранила не только воспоминания, но и привычки выбора, устойчивые реакции, связи между людьми, ассоциации и предпочтения.

Поэтому она могла отвечать на вопросы, которых человек при жизни никогда не слышал.

Не потому, что думала.

Просто в ней было достаточно материала, чтобы выбрать реакцию, соответствующую характеру владельца.

— Наше зеркало относится к третьему уровню, — сказала я.

Дарен пробежал глазами страницу.

— Значит, оно хранит не только воспоминания.

— Да.

— Насколько все серьезно?

— Настолько, что может почти убедительно изображать Эвелину.

Он посмотрел на меня.

— Изображать.

— Именно.

Я перевернула страницу.

— Но это все еще стандартная функция хранения.

— А второй контур?

— Вот он как раз и меняет дело.

После обеда мы вернулись в старую спальню.

Ткань с зеркала я не снимала.

За четыре дня оно ни разу не подало признаков активности. Без печати и отключенной линии это был просто тяжелый предмет в старой раме.

Я открыла заднюю панель.

На этот раз Дарен не возражал.

Мы пригласили двух рабочих и поставили временную деревянную опору, чтобы рама не рухнула. После этого сняли большую часть защитной облицовки.

Скрытый слой открылся почти полностью.

Я несколько минут рассматривала схему.

Теперь она складывалась в понятную систему.

Основной слой выглядел как дерево. Несколько крупных ветвей уходили в общее хранилище:

зрительные воспоминания;

звуки;

телесные ощущения;

эмоциональные связи;

ассоциации.

В обычном зеркале выход к разговорной записи проходил через узкий блок выбора. Система находила подходящий фрагмент и выдавала его.

Скрытый контур Эвелины обходил этот блок.

Я провела щупом вдоль серебряной линии.

— Вот.

Дарен стоял рядом.

— Что именно?

— Здесь нет ограничителя выбора.

— Объясните так, чтобы я понял без языка мастеров.

Я кивнула.

— Когда Мине передали воспоминание о море, система должна была выбрать один фрагмент.

— Но передала больше.

— Да. Контур оказался несовершенным — или его намеренно сделали слишком широким.

Я указала на скрытый слой.

— А здесь выбора нет вообще.

— То есть?

— При полной активации он не отправит одно воспоминание.

Дарен посмотрел на меня.

— А что отправит?

Я провела пальцем по нескольким параллельным ветвям.

— Все, к чему подключен.

Он молчал.

— Воспоминания, эмоциональные связи, ассоциации, привычные реакции.

— Личность.

— Ее копию.

Дарен медленно выдохнул.

Я достала схему временного якоря Мины, которую составила по ее описанию, и положила рядом.

— Поэтому ее эксперимент отличался от этого.

— Чем?

— Ее пластинка была настроена на саму Мину.

— А этот узел?

— На хозяйку дома.

Я указала на три знака идентификатора.

— Если бы Эвелина создавала систему только для собственного лечения, здесь стоял бы ее личный якорь.

— Чтобы запись можно было вернуть только ей.

— Да.

— Но здесь не личность.

Я постучала карандашом по знаку.

— Статус.

Дом Роуэн.

Хозяйка.

Действующий носитель.

Дарен молчал.

Я закончила:

— После смерти Эвелина

— Значит...

Он не договорил.

— Значит, система с самого начала допускала другого носителя.

— Следующую хозяйку.

— Да.

Дарен отвернулся от зеркала и несколько секунд стоял ко мне спиной.

— Следующую жену.

— Не обязательно жену.

Он посмотрел через плечо.

— В каком смысле?

— В том, что здесь важно не смешивать право и романтику.

Я указала на знак.

— Система не знает, кто с кем состоит в браке. Она распознает печать хозяйки.

— Но в доме Роуэн ее обычно получает жена хозяина.

— Обычно.

— Значит, на практике...

— На практике — да.

Я не стала смягчать вывод.

— Любая женщина, которой передадут печать хозяйки, станет допустимым получателем полного личностного отпечатка Эвелины.

Дарен снова посмотрел на зеркало.

Я видела, как на его лице проступает не страх, а вина.

— Не надо, — сказала я.

— Чего?

— Не начинайте.

— Я привез вас сюда.

— Вы не знали.

— Я предложил вам стать хозяйкой.

— Не зная, что это значит.

— Если бы я не женился...

— Зеркало просто ждало бы дальше.

Он посмотрел на меня.

— Другую женщину.

— Да.

Слово прозвучало жестко, но иначе было нельзя.

— Эвелина не готовила его именно для меня.

— Нет.

— Она даже не могла знать, что появлюсь я.

— Нет.

— Значит, это не месть лично вам.

— Похоже, что нет.

Дарен провел ладонью по лицу.

— От этого не легче.

Я понимала.

Легче было бы ненавидеть ловушку, созданную для конкретного врага. Здесь же Эвелина оставила место для женщины, которую никогда не видела, не знала ее имени, возраста, характера, не представляла, будет ли та счастлива или одинока.

Все это не имело значения.

Требовалось только одно: чтобы женщина стала следующей хозяйкой дома.

— Почему? — спросил Дарен.

— Думаю, ответ уже перед нами.

— Какой?

— Она боялась исчезнуть.

— Это объясняет попытку сохранить себя.

— Да.

— Но не объясняет, зачем нужна следующая женщина.

Я посмотрела на скрытый контур.

— Если для нее память была равна человеку, тело могло показаться всего лишь заменяемой частью.

Дарен резко повернулся.

— Нет.

— Я не говорю, что это разумно.

— Она не могла...

Он замолчал.

Я не стала помогать.

Через несколько секунд он сказал:

— Простите.

— За что?

— Я снова пытаюсь защитить ее от фактов.

Я медленно кивнула.

— Да.

Он посмотрел на серебряные линии.

— Продолжайте.

— Мы знаем, что Мина получила не изображение, а субъективное воспоминание. Оно ощущалось как ее собственное.

— Да.

— Знаем, что вместе с выбранным фрагментом система передавала дополнительные части.

— Да.

— Знаем, что Эвелина увеличила глубину до полного личностного уровня.

— Да.

— И построила выход, который отправляет все группы данных любому действующему носителю печати хозяйки.

Дарен закрыл глаза.

— Значит, она хотела не рассказать следующей женщине о своей жизни.

— Нет.

— Она хотела, чтобы та ее помнила.

— Не только.

Я указала на ветвь эмоциональных реакций.

— Если бы речь шла только о воспоминаниях, этот участок был бы не нужен.

Потом показала на соседнюю ветвь.

— Здесь — привычные реакции.

Еще одна.

— Здесь — ассоциативные связи.

— И что это означает?

— При полной передаче получатель не просто будет помнить жизнь Эвелины.

Я замолчала, подбирая точные слова.

— Он начнет реагировать так, как реагировала она.

Дарен смотрел на меня.

— Это уже началось?

— В очень малом объеме.

— Один сон.

— Один подтвержденный фрагмент.

— А что еще прошло?

— Пока ничего, что я могу доказать.

Он отвернулся.

— Пока.

Я услышала это слово и узнала его сразу. Оно было моим — тем самым, которое я записала в блокноте.

— Поэтому зеркало остается отключенным.

— Навсегда.

Я посмотрела на него.

— Не решайте за меня.

Дарен резко повернулся.

— Лиана, мы только что выяснили, что оно создано для передачи личности моей мертвой жены в вашу голову.

— Я это поняла.

— Тогда какой еще ответ возможен?

— Нужно выяснить, как его безопасно уничтожить.

— Разбить.

— Вы уже пробовали.

Он сжал челюсть.

— Хорошо.

— Сначала мы закончим исследование без активации.

— С третьим специалистом.

— Если понадобится.

— Понадобится.

Я уже собиралась возразить, но вспомнила подписанный утром пункт.

— Хорошо.

Дарен удивленно посмотрел на меня.

— И все?

— Вы вправе потребовать независимое мнение перед опасной процедурой.

— Я начинаю ценить этот договор.

— Не привязывайтесь.

Мы закрыли заднюю панель лишь частично, оставив скрытый контур доступным для дальнейшего картирования.

Рабочие ушли.

Я собрала инструменты.

Дарен все еще стоял у зеркала.

— Идемте.

— Куда?

— Подальше отсюда.

— Вы хотите уйти?

— Да.

— Почему?

Я посмотрела на накрытое зеркало.

— На сегодня я узнала достаточно.

Он поднял мой ящик раньше, чем я успела к нему наклониться.

— Эй.

— Что?

— Я сама.

— Знаю.

— Тогда отдайте.

— Нет.

— Дарен.

Он посмотрел на меня.

— Это не попытка решить за вас. Ящик тяжелый, а идти нам в одну сторону.

Я подумала и уступила.

— Хорошо.

— Спасибо.

— Не привыкайте.

— Уже поздно.

В библиотеке было теплее.

Сера принесла чай и ушла, не задав ни одного вопроса.

Я разложила схемы. Дарен сел напротив.

Несколько минут мы молчали.

После технических выводов говорить о чувствах оказалось труднее, чем разбирать контуры.

— Она действительно собиралась остаться, — сказал Дарен.

Я подняла глаза.

— Эвелина?

— Да.

Он смотрел на чай.

— Все эти годы я думал, что она пытается вернуть собственные воспоминания.

— Возможно, сначала так и было.

— А потом?

— Не знаю, в какой момент цель изменилась.

— Но изменилась.

— Да.

Дарен провел большим пальцем по краю чашки.

— Я любил женщину, которая подготовила тело другой женщины для собственного продолжения.

Фраза прозвучала жестко. Он сам это понял.

— Я бы сказала иначе.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что два года я смягчал все, что можно было смягчить.

Я немного помолчала.

— Она была больна.

— Это оправдание?

— Нет. Объяснение.

— Тогда зачем вы это говорите?

— Потому что это тоже факт.

Дарен поднял глаза.

— Ее страх был настоящим. Потеря памяти — тоже. И любовь к вам, судя по всему, была настоящей.

Он поморщился.

— И что это меняет?

— Результат — ничего.

Я сложила руки на столе.

— Но мне не нужна удобная Эвелина-злодейка. От нее не будет пользы.

— Вам?

— Никому.

Я посмотрела на него.

— Если объявить ее чудовищем, можно не разбираться, как умная и талантливая женщина пришла к мысли, что чужая личность менее важна, чем ее собственное продолжение.

Дарен долго молчал.

— Вы все еще ей сочувствуете.

— Да.

— После того, что она сделала с вами?

— Она передала мне один фрагмент.

— Этого достаточно.

— Для злости — да.

Я провела пальцем по краю схемы.

— Но сочувствие не означает согласие.

— Она, похоже, перестала видеть разницу.

— Похоже.

Дарен откинулся в кресле.

— И я восемь лет этого не замечал.

— Не начинайте снова.

— Почему?

— Потому что это всего лишь другая форма той же мысли: будто вы должны

Он посмотрел на меня.

— Вы теперь будете использовать мои недостатки против меня?

— Когда это удобно.

— Жестоко.

— Зато эффективно.

Он усмехнулся.

Я взяла чашку. Чай успел остыть.

— Кстати.

— Что?

— Я хочу внести еще одно изменение.

Дарен насторожился.

— В договор?

— Нет.

— Тогда какое?

— Если вы вспоминаете Эвелину рядом со мной, не делайте вид, будто этого не происходит.

Его лицо стало серьезным.

— Зачем?

— Я не хочу угадывать.

— Что именно?

Я покрутила чашку в руках.

— Когда вы смотрите на меня, вы иногда видите ее?

Дарен ответил не сразу.

Вопрос наконец прозвучал — тот, который я привезла с собой еще до отъезда.

Он поставил чашку.

— Иногда я вспоминаю ее.

Я ждала продолжения.

— Но это не одно и то же.

Фраза была знакомой. Я еще не слышала ее от него, но именно такого ответа и ожидала. Все равно хотелось понять.

— В чем разница?

Дарен посмотрел прямо на меня.

— Когда вы говорите о зеркалах, я иногда вспоминаю, как она объясняла мне похожие вещи.

— Понятно.

— Когда вы сердитесь, вспоминаю наши ссоры.

Мне это не понравилось, но я не отвела взгляда.

— Еще?

— Когда вижу вашу работу в западном крыле, вспоминаю ее за тем же столом.

— Значит, сравниваете.

— Нет. Я узнаю похожую ситуацию, а не похожую женщину.

Он чуть подался вперед.

— Эвелина никогда не называла меня дорогой подпоркой.

Я невольно улыбнулась.

— Большое достижение.

— Она ненавидела кофе.

— Уже вызывает сомнения.

— Вы аккуратно складываете инструменты. Она бросала их где придется.

— Теперь нравится еще меньше.

Дарен улыбнулся, но почти сразу посерьезнел.

— Вы выходите из комнаты, когда понимаете, что злость становится сильнее вас. Она оставалась до конца.

Я вспомнила нашу ссору после Варра.

— Не всегда выхожу.

— Но умеете.

Он помолчал.

— Вы спрашиваете разрешения, прежде чем вмешаться в чужую работу. Эвелина считала, что если понимает что-то лучше другого, разрешение не требуется.

— Даже до болезни?

— Всегда.

Я слушала.

— Вы разные, Лиана.

— Я знаю.

— Тогда зачем спросили?

Вот на это ответить было труднее всего.

— Потому что иногда я не понимаю, чей взгляд на вас сейчас у меня в голове.

Дарен перестал улыбаться.

— Ее воспоминание.

— Да.

— И вы боитесь, что я тоже могу вас перепутать.

— Возможно.

Он встал.

Я напряглась, но Дарен не подошел. Остановился у окна.

— Когда я впервые вас увидел, вы стояли по колено в грязи у стены зернового склада и спорили с моим управляющим.

Я моргнула.

— Я не спорила.

— Он назвал это иначе.

— Он заслужил.

— Несомненно.

Дарен повернулся.

— На вас было старое рабочее пальто, волосы собраны кое-как, а на щеке серебряная пыль.

— Очень романтично.

— Вы сказали, что если я еще раз прикажу включить поврежденную линию, то лично выставите мне счет за пожар.

Я вспомнила тот день.

— Вы тогда не представились.

— Поэтому мне и понравилось.

— Что именно?

— Вы не знали, что я лорд Роуэн.

— Если бы знала, сказала бы то же самое.

— Я понял это минут через десять.

Он вернулся к столу и остановился напротив меня.

— Эвелина умерла почти за два года до нашей встречи.

Я смотрела на него.

— Она не видела вас у той стены. Не слышала, как вы спорили с управляющим. Не знает, что вы прячете роман под техническим справочником. Не знает, как вы морщите нос, когда чай слишком сладкий.

Я машинально коснулась чашки.

— Не морщу.

— Морщите.

— Дальше.

Его взгляд смягчился.

— Она не знает, что вы трижды проверяете уже проверенное, если чувствуете несостыковку. Не знает, как вы смеетесь, когда пытаетесь этого не делать. Не знает, что вы вернулись сегодня.

У меня перехватило дыхание.

Дарен продолжил тише:

— Когда я смотрю на вас, я иногда вспоминаю ее.

Он сделал паузу.

— Но вижу вас.

Я опустила глаза.

Слова были простыми, и именно поэтому им верилось.

Он не обещал забыть женщину, которую любил восемь лет. Не клялся, что никогда больше не сравнит прошлое с настоящим.

Просто отделял одно от другого.

Как я училась отделять чужую память от своей.

— Спасибо.

Дарен кивнул.

Мы снова сели, но работать уже не получалось.

Я трижды перечитала одну строку. Слышала, как он переворачивает страницы, чувствовала тепло его присутствия и собственное слишком быстрое дыхание.

Впервые после чужого сна я не стала проверять каждое ощущение.

Я знала, что принадлежит Эвелине:

зеленая спальня;

белые розы;

молодой Дарен;

тот поцелуй.

А это происходило сейчас.

Мои пальцы лежали на бумаге. Его рука — рядом с чашкой. За окном стоял зимний день. Четыре дня не было активной печати, и ни одного нового чужого фрагмента.

Я закрыла папку.

Дарен поднял голову.

— Устали?

— Нет.

— Тогда что?

Я встала.

Он следил за мной взглядом.

Я обошла стол и остановилась перед ним — слишком близко для обычного разговора, но еще не настолько, насколько мне хотелось.

Золотое кольцо вокруг его зрачков стало ярче.

— Лиана?

— Не говорите.

Он замолчал.

Я подняла руку первой и коснулась его лица.

Кожа была теплой, чуть горячее человеческой. Совсем не так, как в чужом воспоминании.

Там я заранее знала, куда провести пальцами, как он повернет голову, когда наклонится.

Сейчас не знала ничего.

И это оказалось удивительно хорошо.

Моя ладонь задержалась на его щеке.

Дарен сидел неподвижно.

— Если вы не хотите, скажите.

В его глазах мелькнуло почти возмущение.

— Лиана.

— Что?

— Я пытаюсь выполнить вашу просьбу и молчать.

Я рассмеялась — тихо, нервно, по-своему.

— Хорошо.

Провела большим пальцем по его скуле.

Дарен на секунду закрыл глаза.

— Вы уверены?

Я подумала не о зеркале и не об Эвелине.

О трех днях в городе. О том, что вспоминала именно нынешнего Дарена. О мужчине, который не приехал за мной, подписал мои условия и не поднял руки, пока я сама не решила к нему прикоснуться.

— Да.

Я наклонилась.

Первый поцелуй вышел неловким.

Не спокойным и не привычным. Я не знала, куда деть вторую руку, положила ее ему на плечо слишком высоко, едва не задела носом его щеку и вынуждена была повернуть голову.

Никакого знания наперед.

Никакой памяти тела.

Только настоящее.

Его губы были теплыми.

Дарен не ответил сразу. Несколько секунд просто позволял мне целовать его, словно боялся сделать больше, чем я готова принять.

Это начало раздражать.

Я отстранилась на пару сантиметров.

— Вы собираетесь участвовать?

Он выдохнул.

— Хотел убедиться.

— Уже убедились?

— Да.

На этот раз он поднял руку, но остановил ее у моей талии.

— Можно?

Я кивнула.

Его ладонь легла поверх ткани платья. Теплая, тяжелая, осторожная.

Дарен поцеловал меня сам.

Разница ощущалась сразу

Он целовал медленно, не торопясь углублять поцелуй. Большой палец едва заметно двигался у меня на талии.

Я положила пальцы ему на затылок — и замерла.

В чужой памяти я уже делала это.

Дарен почувствовал напряжение и сразу отстранился.

— Что случилось?

Я не убрала руку.

Прислушалась к себе.

Тот сон.

Эвелина знала, что он задержит дыхание.

Я только что почти повторила ее движение.

Случайность?

Или нет?

— Лиана.

— Подождите.

Он замер.

Я закрыла глаза и перечислила факты.

Я стою в библиотеке Роуэна.

Мне тридцать один.

Дарен сидит передо мной.

Я вернулась сегодня.

Печати нет.

Зеркало отключено.

Я сама подошла.

Сама коснулась.

Сама его поцеловала.

Я открыла глаза.

— Все хорошо.

Дарен смотрел на меня тревожно.

— Уверены?

— Да.

— Вы вспомнили ее?

— На секунду.

Его рука начала уходить с моей талии. Я накрыла ее своей.

— Не надо.

Он остановился.

— Лиана...

— Именно поэтому я хочу продолжить.

— Что именно?

— Создать собственное воспоминание.

Он смотрел на меня.

— Вам не нужно ничего доказывать.

— Я знаю.

— Ни ей, ни мне.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я улыбнулась.

— Потому что хочу вас поцеловать.

Этого оказалось достаточно.

Когда Дарен наклонился снова, я уже ждала его, но все равно не знала, что он сделает. И это снова было хорошо.

Его пальцы чуть сильнее сжались на моей талии. Я положила ладонь ему на грудь и почувствовала тепло сквозь рубашку, ровный стук сердца.

Не из воспоминания.

Сейчас.

Дарен коснулся губами уголка моего рта, потом снова поцеловал меня.

Я не знала, что он так делает. Возможно, Эвелина знала. Но этого фрагмента во мне не было.

Значит, момент оставался моим.

Я приблизилась.

Его дыхание стало глубже. Рука поднялась по моей спине и остановилась между лопаток.

Дарен не прижимал меня к себе. Оставлял расстояние, которое я могла сократить сама.

Я сократила.

Сделала шаг ближе. Колени коснулись края кресла, и он поднялся.

Теперь разница в росте стала особенно заметной. Мне пришлось запрокинуть голову.

Дарен улыбнулся у моих губ.

— Что?

— Ничего.

— Вы улыбаетесь.

— Вы наблюдательны.

— Это ваша работа.

— Учусь.

Я потянула его за воротник.

Он рассмеялся и снова поцеловал меня.

Этот поцелуй был менее осторожным. Не грубым — просто честным.

Я чувствовала его желание в ладони на спине, в том, как он задержал дыхание, когда мои пальцы коснулись его шеи, в усилии, с которым он все еще удерживал себя от следующего шага.

И мое тело отвечало.

Не памятью.

Желанием.

Новым, немного неловким, но моим.

Я остановилась первой.

Дарен сразу убрал руки, хотя не отступил далеко.

— Все?

Я улыбнулась, пытаясь восстановить дыхание.

— На сегодня.

— Хорошо.

— Вы очень послушный муж.

— Не распространяйте слухи.

— Репутация пострадает?

— Катастрофически.

Я посмотрела на его губы и снова захотела приблизиться. Поэтому сделала шаг назад.

Дарен понял.

— Лиана.

— Да?

— Вы не жалеете?

Я прислушалась к себе — к своей памяти и к чужому фрагменту.

Они стояли рядом, но больше не смешивались.

Один поцелуй принадлежал женщине, умершей два года назад.

Другой случился только что, в этой комнате, с другим Дареном.

Со мной.

— Нет.

Он медленно кивнул.

— Хорошо.

Я вернулась к креслу, села и открыла папку.

Дарен все еще стоял.

— Что вы делаете?

— Работаю.

— Сейчас?

— А что вас удивляет?

Он посмотрел на меня, потом рассмеялся и сел напротив.

— Ничего.

Я взяла карандаш.

На свободном месте рядом со схемой второго контура написала:

«Получатель определяется статусом хозяйки, а не личностью Эвелины».

Ниже:

«Скрытый выход соединен со всеми группами глубокой записи. Назначение — передача не отдельного воспоминания, а полного личностного комплекса».

Потом перевернула лист.

В ежедневном списке фактов написала:

«Сегодня я вернулась в Роуэн по собственной воле».

Подумала и добавила:

«Сегодня я впервые поцеловала Дарена».

Посмотрела на мужчину напротив. Он читал схему и делал вид, что не замечает моего взгляда.

Я улыбнулась и дописала:

«Это воспоминание принадлежит мне».

Глава 8. Не ее муж

На следующее утро завтрак оказался сложнее любой зеркальной схемы.

Я вошла в малую столовую в половине девятого. Дарен уже сидел за столом, просматривая письмо.

— Доброе утро.

— Доброе.

Сера поставила передо мной кофе. Сначала посмотрела на меня, потом на Дарена — и промолчала.

Это молчание насторожило сильнее, чем любая улыбка.

Я взяла чашку. Дарен снова склонился над письмом. Я уставилась на хлеб, масло, кувшин со сливками — на все, что угодно, лишь бы не смотреть на него.

Вчера я сама подошла к мужу. Сама коснулась его лица. Сама поцеловала.

Потом вернулась в спальню и несколько минут простояла перед зеркалом, пытаясь понять, почему улыбаюсь.

Никакой Эвелины. Никакой магии.

Просто мне понравилось целовать собственного мужа. Сильнее, чем я готова была признать.

Сегодня он сидел напротив, и на его нижней губе темнела маленькая точка. Я сразу вспомнила, откуда она взялась: вчера задела ее зубами.

От этой мысли стало жарко.

Я отпила кофе.

— Горячий? — спросил Дарен.

— Нормальный.

— Вы покраснели.

— Я пью кофе.

— Он не настолько горячий.

Я подняла глаза. Дарен выглядел невозмутимым, но золотое кольцо вокруг зрачков стало заметнее.

— Вы специально?

— Что именно?

— Ничего.

— Удобный ответ.

— Учусь у вас.

Сера принесла булочки.

— Госпожа Роуэн, добавить джема?

— Да, пожалуйста.

— Лорду Роуэну?

— Нет, спасибо.

Она поставила баночку между нами и вышла. Я почти не сомневалась, что за дверью она улыбается.

— Сера знает? — спросила я.

Дарен поднял брови.

— О чем?

— Вы прекрасно понимаете.

— Если вы спрашиваете, рассказывал ли я управляющей домом, что жена вчера меня поцеловала, то нет.

— Хорошо.

— Хотя мне нравится, что вы допускаете такую возможность.

— Я ничего не допускаю.

— Конечно.

Я намазала булочку джемом и только после первого укуса поняла, что переборщила.

Дарен смотрел на нее.

— Не говорите.

— Я молчу.

— Ваше лицо говорит достаточно.

— Что именно?

— Что джема слишком много.

Я посмотрела на булочку, потом на него.

— Вы невозможны.

— Вы вышли за меня добровольно.

— Через несколько месяцев все еще могу передумать.

— Помню.

Он сказал это спокойно, и неловкость немного отступила.

Вчерашний поцелуй ничего не отменял. Не превращал договорной брак в клятву и не создавал обязательств. Мы сделали шаг — всего один. Сегодня каждый по-прежнему мог решить, куда идти дальше.

Я допила кофе.

— Какие планы на день?

Дарен сложил письмо.

— Есть предложение.

— Уже подозрительно.

— День без зеркал.

Я замерла.

— В каком смысле?

— В прямом. Никакого архива, западного крыла, Варра и схем Эвелины.

— А что тогда?

— Поедем со мной.

— Куда?

— На север.

— Около двух часов верхом. В карете — немного дольше.

— Что там?

— Мои земли.

— Неожиданно для северного направления.

Дарен посмотрел на меня.

— Вы сегодня особенно добры.

— Я еще не закончила кофе.

— Тогда подожду.

Я улыбнулась.

— Зачем вы хотите меня туда отвезти?

Он ответил не сразу.

— За все дни нашего брака мы почти не оставались вдвоем без Эвелины.

Слова попали точно.

— Вчера оставались.

— В библиотеке лежали ее схемы.

— Верно.

— Я хочу провести с вами день, который не будет с ней связан.

Я посмотрела на него.

— Это свидание?

Дарен задумался с такой серьезностью, будто решал вопрос государственной важности.

— Не уверен, что умею приглашать на свидания.

— Очень обнадеживает.

— Могу назвать это осмотром северных земель.

— Звучит еще хуже.

— Тогда прогулка.

— На два часа в одну сторону?

— Длинная прогулка.

Я опустила взгляд на чашку. Мне хотелось согласиться сразу, поэтому я начала с проверок:

— Зеркало точно останется отключенным?

— Да.

— В западное крыло никто не войдет?

— Без нас — нет.

— Печать устанавливать не будут?

— Нет.

— И никаких внезапных специалистов?

— Отменю даже тех, кого еще не успел пригласить.

— Предусмотрительно.

— Это согласие?

Я посмотрела на него.

— Да.

Дарен улыбнулся, и я снова подумала, что хочу видеть эту улыбку чаще.

Через час мы выехали.

Карета была теплой, но минут через двадцать я поняла, почему Дарен предлагал лошадей: дорога становилась хуже с каждой милей.

После особенно глубокой ямы меня бросило к стенке.

— Вы специально выбрали маршрут, где меня будут швырять из угла в угол?

Дарен придержал меня за локоть и сразу отпустил.

— Хотите пересесть на лошадь?

Я посмотрела в окно. Снег по обеим сторонам дороги местами доходил почти до колен.

— Нет.

— Тогда придется терпеть.

— Можно было предупредить.

— Я предупреждал.

— Вы сказали, что верхом быстрее.

— На севере это и означает, что дорога плохая.

— Прекрасно. Добавлю в словарь.

Дарен рассмеялся.

За городом пейзаж изменился. Лес подступал ближе, между деревьями виднелись каменные стены хозяйств, занесенные снегом поля и редкие дома.

Дарен рассказывал о своих землях без всякого пафоса: где выращивают зерно, какой мост весной придется перестроить, почему жители одной деревни уже два года переносят склады подальше от реки.

Я слушала и иногда задавала вопросы.

В какой-то момент поймала себя на том, что жду упоминания Эвелины. Но его не было. Не потому, что Дарен избегал ее имени. Просто сегодняшний день не требовал его.

Здесь он был не вдовцом и не мужчиной из чужого воспоминания. Он был владельцем земель, который знал, почему на одной дороге каждую весну размокает грунт и почему старый мельник отказывается менять колесо, хотя оно давно просится на замену.

— Вы действительно знаете всех этих людей? — спросила я.

— Не всех.

— Но половину называете по именам.

— Я здесь вырос.

— В самом Роуэне?

— В основном.

— А зеленая спальня?

Вопрос вырвался сам. Дарен повернул голову, и я сразу пожалела.

Не потому, что не имела права спрашивать. Просто мы договорились провести день без Эвелины.

— Простите.

— За что?

— Я сама ее вернула.

— Вы спросили о месте.

Он посмотрел в окно.

— Летний дом стоит западнее. Мы туда не едем.

— Хорошо.

На этом разговор закончился. Без неловкости, без попытки что-то объяснить. Мы просто поехали дальше.

Первую остановку сделали у небольшого каменного моста. Дарен хотел проверить ремонт ограждения.

Я осталась в карете ровно две минуты, потом вышла.

— Вы обещали день без работы, — сказал он.

— Это ваша работа.

— А вы уже смотрите на крепления.

— Потому что они установлены криво.

Дарен повернулся к мастеру, стоявшему рядом. Тот заметно напрягся.

— Не надо, — сказала я.

— Чего?

— Не используйте жену как бесплатного инспектора.

Мастер не понял, шучу я или нет. Дарен понял.

— Тогда не смотрите.

— Уже увидела.

— Лиана.

Я подошла к креплению.

— Этот болт слишком близко к краю камня. Весенняя вода начнет размывать угол.

Мастер присел, осмотрел крепление и посмотрел на Дарена.

— Госпожа права.

— Я знаю, — сказал тот.

Я обернулась.

— Вы даже не проверили.

— Я женат на женщине, которая не стала бы останавливать карету ради одного болта без причины.

Мне неожиданно понравилось, как прозвучало «я женат».

Не титул. Не условие договора. Просто факт.

У моста мы провели еще двадцать минут. Потом я заставила себя вернуться в карету, пока не начала перепроектировать всю конструкцию.

Около полудня дорога спустилась в небольшой городок. Дарен велел остановиться у трактира.

Я посмотрела на вывеску.

— Вы серьезно?

— Да.

— Здесь?

— Боитесь?

— Чего?

— Что вас увидят в обычном трактире.

Я фыркнула.

— Я восемь лет обедала рядом с мастерской. Там суп приносили быстрее, если самой отнести пустую тарелку на кухню.

— Тогда переживете.

Внутри было шумно: несколько занятых столов, большая печь, запах жареного мяса и свежего хлеба.

Когда Дарен вошел, его узнали. Кто-то поднялся, но он жестом попросил не беспокоиться.

Мы сели у окна.

Хозяин принес меню и выглядел так, будто хотел одновременно поклониться и спрятаться.

— Расслабьтесь, Томас, — сказал Дарен. — Мы пришли пообедать.

— Разумеется, милорд.

— И перестаньте смотреть на мою жену так, будто она королевский ревизор.

Мужчина перевел взгляд на меня.

— Простите, госпожа.

Я улыбнулась.

— Если еда хорошая, ревизии не будет.

Дарен дождался, пока хозяин отойдет.

— Это не совсем правда.

— Почему?

— Мост.

— Мост сам виноват.

Он усмехнулся.

Мы заказали жаркое, хлеб и горячий яблочный напиток. Без вина. Я не хотела, чтобы хоть что-то притупляло сегодняшние ощущения.

Разговор неожиданно перешел на мою мастерскую.

— Почему именно реставрация? — спросил Дарен. — Почему не создание новых контуров?

— Новое слишком легко сделать правильно.

Он поднял брови.

— Скромно.

— Я серьезно.

Я отломила кусочек хлеба.

— Когда создаешь схему с нуля, знаешь замысел мастера. А старый контур приходится читать как чужую логику: почему линия проходит здесь, почему серебро сэкономили там, что меняли позже.

— Вам нравится разбираться в чужих ошибках.

— Иногда.

— Подходящая профессия для нашего дома.

Я посмотрела на него.

— Мы договорились без зеркал.

— Я сказал «дом», а не «зеркало».

— Хитро.

— Учусь.

Я улыбнулась.

— А вы почему остались здесь? Могли бы жить в столице.

Дарен задумался.

— Там шумно.

— Великолепная причина.

— Вы смеетесь.

— Немного.

— И здесь моя работа.

— Земли?

— Люди.

Он посмотрел в окно.

— Титул звучит красиво, пока не выясняется, что половина дня уходит на разговоры о мосте, болезни коров или новом дренаже.

— Мне эта версия нравится больше.

— Почему?

— Потому что она похожа на настоящую работу.

Дарен посмотрел на меня.

— Вас не впечатляют титулы.

— Вы уже заметили.

— Поэтому и спросил.

Нам принесли еду. Жаркое оказалось отличным, и я сообщила об этом хозяину, когда он подошел узнать

После обеда мы прошлись по главной улице. Люди здоровались с Дареном, он отвечал и несколько раз останавливался поговорить.

Я шла рядом и впервые чувствовала себя его женой не из-за договора. Просто потому, что нас видели вместе.

Это было непривычно, но не неприятно.

У небольшой лавки я остановилась. В витрине лежали блокноты ручной работы.

Дарен тоже остановился.

— Хотите?

— Я могу сама купить блокнот.

— Я не спрашивал, можете ли.

Я посмотрела на него.

— Опасная формулировка.

— Тогда иначе. Вам нравится?

— Да.

Мы вошли. Я выбрала простой темно-синий блокнот с плотной бумагой. Когда потянулась за кошельком, Дарен уже расплатился.

— Дарен.

— Что?

— Я могу покупать себе вещи.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Он посмотрел на блокнот.

— Хотел сделать вам подарок.

Я открыла рот и снова закрыла.

Простой подарок. Не украшение, не платье, не дорогая вещь, превращающая меня в должницу. Всего лишь блокнот.

— Хорошо, — сказала я.

— Это все?

— А что вы ожидали?

— Лекцию о финансовой независимости.

— Она будет вечером.

— Я морально подготовлюсь.

Я взяла блокнот.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

На улице я спросила:

— Вы всегда так покупаете подарки?

— Как?

— Без предупреждения.

— Я давно никому их не покупал.

Слова прозвучали спокойно. Я не стала спрашивать, кому он покупал их раньше. Сегодня не хотела.

К вечеру мы добрались до небольшого загородного дома.

— Не тот летний, — сразу сказал Дарен.

— Я не спрашивала.

— Но подумали.

Дом оказался гораздо меньше Роуэна: два этажа, несколько комнат, небольшая конюшня. Постоянно здесь жили только пожилые смотрители.

— Зеркальная система? — спросила я у входа.

— Нет.

— Совсем?

— Ни одного зеркала памяти.

— Обычные?

— Два.

— Проверю.

Дарен посмотрел на меня.

— Я ожидал.

Я проверила оба. Одно маленькое зеркало висело в спальне, второе — в коридоре. Ни серебряных линий, ни контуров, ни скрытых узлов. Только стекло.

Облегчение пришло сразу.

Дарен заметил.

— Лучше?

— Да.

— Хотите вернуться?

— Нет.

Ответ вырвался мгновенно. Он лишь кивнул.

Смотрители приготовили ужин. После него мы остались в небольшой гостиной. Камин потрескивал, я сидела на диване с новым блокнотом, а Дарен в кресле напротив просматривал привезенные письма.

— Вы обещали день без работы, — напомнила я.

Он поднял лист.

— Это не работа.

— А что?

— Попытка не смотреть на вас каждую минуту.

Я замерла. Дарен тоже, а потом спокойно положил письмо.

— Возможно, это стоило оставить при себе.

— Возможно.

Я опустила взгляд на блокнот. Первая страница оставалась чистой.

Сердце ускорилось — не из-за чужой памяти. Я знала это точно.

— Почему вы не смотрите? — спросила я.

— Вчера вы сказали, что на сегодня достаточно.

— Это было вчера.

— Я заметил.

— И?

Дарен поднял глаза.

— Жду, когда вы сами решите, что будет сегодня.

Вот она, его осторожность. Вчера она казалась правильной. Сегодня начала раздражать.

Я закрыла блокнот.

— Иногда вы слишком хорошо выполняете просьбы.

— Вы уже говорили.

— Это не всегда комплимент.

— Чего вы хотите от меня сейчас, Лиана?

Прямой вопрос.

Я не ответила сразу. Могла — и именно это пугало.

Никакого зеркала. Никакой печати. Три дня в городе без новых фрагментов. Целый день вдали от Роуэна.

Я знала, где нахожусь. Кто я. Что чувствую. Чего хочу.

Я встала и подошла к камину. Не к Дарену — мне требовалось еще несколько секунд.

— В договоре был пункт, — сказала я.

— Какой?

— Никаких интимных обязанностей.

— Он остается.

— Я знаю.

— И?

Я повернулась.

— Значит, если между нами что-то происходит, то только потому, что мы оба этого хотим.

— Да.

— Вы хотите?

Дарен не отвел взгляда.

— Да.

Одно слово. Без игры, без попытки притвориться равнодушным.

— Очень?

Золотое кольцо вокруг его зрачков стало ярче.

— Лиана.

— Я спрашиваю.

Он медленно поднялся.

— Очень.

Тепло разлилось по телу.

— Хорошо.

Дарен остался у кресла.

— Это не ответ на главный вопрос.

— Какой?

— Чего хотите вы?

Я улыбнулась.

— Сейчас?

— Сейчас.

Я подошла и остановилась перед ним.

— Вас.

Он на секунду закрыл глаза. Когда открыл, в лице исчезла последняя попытка скрыть желание.

— Скажите еще раз.

— Зачем?

— Хочу услышать.

Я провела ладонью по его груди.

— Я хочу вас.

Дарен коснулся моей щеки.

— Если в любой момент...

— Знаю.

— Дайте договорить.

— Хорошо.

— Если вам хоть на мгновение покажется, что это не ваше желание, мы остановимся.

Я смотрела на него.

— Да.

— Не будем проверять.

— Да.

— Не станем потом пытаться отделить одно от другого.

— Дарен.

— Что?

— Поцелуйте меня.

Он поцеловал.

Не так осторожно, как вчера, но по-прежнему без спешки. Его ладонь легла мне на затылок, вторая — на талию. Я сама подалась ближе.

Вчера я изучала его. Сегодня уже знала кое-что: мне нравится, когда он касается моего лица; перед поцелуем он на мгновение задерживает взгляд на моих губах.

Это знание принадлежало мне. Я получила его вчера.

Я положила руки ему на плечи. Он притянул меня ближе — ровно настолько, насколько я сама позволила.

Поцелуй углубился. Его пальцы скользнули вдоль моей спины, и я закрыла глаза.

Никакой зеленой комнаты. Никаких роз.

Только гостиная загородного дома, тепло камина и шероховатая ткань его сюртука под моими пальцами.

Дарен отстранился.

— Все хорошо?

— Да.

— Уверены?

— Если будете спрашивать каждые тридцать секунд, я начну злиться.

— Хорошо.

Я посмотрела на него.

Он усмехнулся.

— Продолжаю.

Я сама расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки, потом вторую. Дарен следил за моими руками, не помогая и не торопя.

Под пальцами появилась теплая кожа. Я коснулась ее — и остановилась.

Чужая память знала его тело. Но не этот маленький светлый шрам под ключицей. В том сне его не было.

Я провела по шраму пальцем.

— Откуда?

Дарен посмотрел вниз.

— Сломанная ветка.

— В драконьей форме?

— В человеческой. Мне было двенадцать.

Я улыбнулась.

— Хорошо.

— Почему?

— Я этого не знала.

Он понял и накрыл мою руку своей.

— Теперь знаете.

— Теперь это мое знание.

— Ваше.

Он снова поцеловал меня.

Я больше не думала о сравнении. Каждое новое движение существовало само по себе. Не как доказательство — просто как настоящее.

Дарен снял сюртук, потом остановился.

— Спальня наверху.

— Я помню.

— Откуда?

Я подняла брови. Он сразу понял ошибку.

— Простите.

Я рассмеялась.

— Смотрительница сказала за ужином.

Дарен прикрыл глаза.

— Хорошо.

— Испугались?

— Да.

— Я тоже.

Мы постояли так несколько секунд. Потом я взяла его за руку.

— Идемте.

На лестнице он шел на полшага позади. Не впереди, не тянул меня. Я сама открыла дверь спальни.

Комната была простой: кровать, шкаф, умывальник и обычное зеркало у стены.

Я посмотрела в него. В отражении были мы. Только мы.

Дарен остановился у меня за спиной, не касаясь.

— Хотите, чтобы я его накрыл?

— Нет.

— Уверены?

— Да.

Я повернулась к нему.

— Я хочу видеть, что там только я.

Он кивнул.

Я подошла и поцеловала его первой.

Его руки легли мне на бедра поверх платья. Я почувствовала, как сильно он сдерживается.

— Вы опять слишком осторожны.

— Я стараюсь не испортить то, что для вас важно.

— А если для меня важно, чтобы вы перестали обращаться со мной как со стеклом?

Дарен посмотрел мне в глаза.

— Вы не стекло.

— Тогда не бойтесь сломать меня одним прикосновением.

Что-то в нем изменилось. Он обнял меня крепче — не больно, но так, что я впервые ощутила его силу не как угрозу, а как присутствие.

Мне понравилось.

Я прижалась ближе.

Дарен выдохнул у моего виска.

— Так?

— Лучше.

Он поцеловал меня в шею. Медленно. Дыхание сбилось, и я положила ладонь ему на затылок.

В чужом воспоминании было похожее движение. Но сейчас я выбрала его сама. Это имело значение.

Дарен коснулся застежек моего платья.

— Можно?

— Да.

Первая застежка. Вторая. Третья.

Пальцы у него были теплыми и неожиданно ловкими.

— Вы хорошо справляетесь.

— У меня была жена восемь лет.

Он замер. Я тоже.

Слова повисли между нами.

Дарен закрыл глаза.

— Простите.

Я почти рассердилась, но передумала.

— Не надо.

Он открыл глаза.

— Что?

— Не извиняйтесь каждый раз, когда прошлое существует.

— Сейчас это было...

— Честно.

Я взяла его за ворот рубашки.

— Вы были женаты. Я знаю.

— Лиана.

— Но сейчас вы здесь.

Он смотрел на меня.

— Со мной.

— Да.

— Тогда продолжайте.

На этот раз застежки он расстегивал медленнее. Не потому, что боялся, а потому, что смотрел. И я позволяла ему.

Платье соскользнуло с плеч. Дарен коснулся их ладонями. Его кожа была горячее моей, и я чувствовала каждое движение пальцев — слишком конкретное, чтобы спутать с чужой памятью.

Я сама сняла с него рубашку.

На его теле виднелись старые и новые шрамы. Ожог на руке уходил выше, чем я думала. На правом боку белел длинный след.

— Это?

— Полет в грозу.

— Глупо.

— Очень.

— Сколько вам было?

— Двадцать.

— Значит, глупость хроническая.

— Я женился на вас.

Я ударила его ладонью в грудь. Он поймал мою руку и поцеловал пальцы.

От этого простого жеста внутри стало теплее, чем от любой шутки.

Мы оказались на кровати не сразу. Сначала стояли слишком близко, целовались и смеялись, когда я запуталась в рукаве.

Дарен помог освободить руку и получил от меня строгий взгляд за улыбку.

— Даже не думайте.

— Я ничего.

— Вы смеетесь.

— Вы великолепно пытались победить собственное платье.

— Я была отвлечена.

— Чем?

Я посмотрела на его обнаженную грудь.

— Не заставляйте отвечать очевидно.

Он рассмеялся, и этот смех окончательно снял последнюю тревогу.

Чужое воспоминание было гладким, почти идеальным. Там тело заранее знало все.

Настоящее оказалось другим: неловким, теплым, иногда смешным.

Мне нравилось настоящее.

Когда Дарен уложил меня на кровать, он снова остановился.

— Последний вопрос.

— Какой?

— Вы уверены?

Я провела пальцами по его лицу.

— Да.

— Это вы?

Я поняла, почему он спрашивает, и не обиделась.

— Меня зовут Лиана Морвель.

Дарен смотрел на меня.

— Мне тридцать один год. Я реставратор печатей. У меня отвратительный старый шкаф в мастерской, который я третий год собираюсь заменить.

Уголок его рта дрогнул.

— Я вышла за вас по договору.

— Да.

— Четыре дня назад получила чужое воспоминание.

— Да.

— Вчера сама вас поцеловала.

— Да.

— Сегодня купила синий блокнот за ваши деньги.

— Я купил.

— Именно.

Я обхватила его шею.

— И сейчас я хочу собственного мужа.

Дарен наклонился.

— Не уверен, что мне нравится слово «собственного».

— Не придирайтесь.

— Как прикажете.

— Я ничего...

Он поцеловал меня прежде, чем я закончила.

Я рассмеялась ему в губы.

Дальше говорить стало сложнее.

Мы не торопились. Дарен замечал, когда я напрягалась, и останавливался раньше, чем мне приходилось просить. Я понимала, почему он это делает.

Не чужая память. Просто новая близость, неизвестность и желание, которое временами становилось слишком сильным, чтобы не пугать.

Я касалась его, училась его реакции и позволяла ему узнавать мою. Без готовой схемы, без заранее известного порядка.

Это было непривычно. Я привыкла понимать устройство вещей до начала работы. С человеком так не получалось.

И впервые мне не хотелось все понимать заранее.

Когда между нами не осталось последней дистанции, Дарен снова посмотрел мне в глаза. Я кивнула.

Он двигался медленно, давая мне привыкнуть. Я держалась за его плечи, чувствовала жар его кожи, собственное дыхание, собственное тело.

Себя.

Только себя.

Никакая зеленая спальня не пришла. Никакой чужой голос не произнес его имя.

Был только Дарен — нынешний, тридцативосьмилетний, со шрамом от ветки под ключицей и привычкой слишком часто спрашивать, все ли хорошо.

И была я.

Не вторая женщина в чужой памяти. Не новый носитель печати. Не тело, которое ждало зеркало.

Я.

После мы долго лежали молча.

Я устроилась на боку. Дарен лежал рядом, но не обнимал меня, пока я сама не положила голову ему на плечо. Только тогда его рука легла мне на спину.

— Вы очень последовательны, — пробормотала я.

— В чем?

— В том, что ждете разрешения даже после всего случившегося.

— Это плохо?

— Нет.

Я провела пальцем по его груди.

— Просто заметила.

— Вы всегда все замечаете.

— Работа такая.

Дарен коснулся губами моих волос.

— Лиана.

— Мм?

— Вы точно...

Я подняла голову.

— Если спросите еще раз, жалею ли я, я вас ударю.

Он улыбнулся.

— Хотел спросить, удобно ли вам.

Я посмотрела на него.

— Врете.

— Немного.

— Вы же не умеете чувствовать ложь.

— Зато теперь знаю, когда вы собираетесь меня ударить.

— Прогресс.

Я снова улеглась.

Через несколько минут спросила:

— О чем вы думаете?

Дарен молчал слишком долго.

— Опасный вопрос.

— Все равно отвечайте.

— Что это было иначе.

Я напряглась. Он почувствовал.

— Не сравнивайте.

— Я не сравниваю вас с ней.

— Тогда что?

Дарен провел ладонью по моей спине.

— Себя.

Я подняла голову.

— Объясните.

— Раньше я думал, что должен понимать, что делать.

— Вы и сейчас много думали.

— Сейчас я спрашивал.

Я смотрела на него.

— И это новое?

— Для меня — да.

Он усмехнулся.

— Не лучший комплимент прошлому браку.

— Мы договорились не переписывать его ради собственного удобства.

— Помню.

Я положила подбородок ему на грудь.

— И не превращать Эвелину в чудовище.

— Это сложнее после того, что мы нашли.

— Знаю.

Дарен посмотрел в потолок.

— Но сегодня я не хочу о ней.

Я улыбнулась.

— Я тоже.

Он перевел взгляд на меня.

— Это возможно?

— Уже получилось несколько часов.

— Тогда продолжим.

Я поцеловала его —

Ночью я проснулась.

Сначала не поняла, где нахожусь. Сердце ударило сильнее, и я замерла.

Темная комната. Чужая кровать. Мужчина рядом.

На секунду вернулся страх.

Потом Дарен во сне повернулся и тихо выдохнул. Я увидела обычное зеркало у стены и вспомнила: загородный дом, сегодняшний день, трактир, синий блокнот, камин, мои собственные поцелуи.

Я расслабилась.

Дарен открыл глаза.

— Лиана?

— Все хорошо.

Он проснулся окончательно.

— Вы потерялись?

— На секунду.

— Чужое воспоминание?

Я прислушалась к себе.

— Нет.

— Уверены?

— Просто незнакомая комната.

Дарен приподнялся.

— Хотите свет?

— Нет.

Я нашла его руку под одеялом и сжала.

— Спите.

Он не сразу лег обратно.

— Лиана.

— Что?

— Спасибо, что сказали.

Я поняла. Раньше могла бы скрыть испуг, чтобы не дать ему повода меня контролировать. Теперь сказала, потому что мы договорились.

— Спите.

— Хорошо.

Утром солнце отражалось от снега так ярко, что я проснулась раньше Дарена.

Несколько минут лежала и смотрела на него.

В чужом воспоминании он был моложе. Раньше эта разница причиняла боль. Теперь — нет.

Эвелина знала одного Дарена. Я начинала узнавать другого.

Это не делало одного настоящим, а другого ошибочным. Просто время изменило человека. Как изменило бы и меня.

Я осторожно выбралась из кровати. На столе лежал синий блокнот.

Открыла первую страницу и написала:

«Загородный дом на севере.

Никакого зеркального контура.

Печати хозяйки нет.

Новых чужих воспоминаний ночью не было».

Я остановилась, потом добавила:

«Вчера я впервые спала с Дареном».

Посмотрела на спящего мужа, улыбнулась и написала ниже:

«Это тоже мое».

Мы вернулись в Роуэн после обеда.

Сера встретила нас в холле. Если она что-то поняла по моему лицу или по тому, что Дарен выглядел подозрительно довольным жизнью, то оставила это при себе.

— Для вас письма, Лиана.

— Из мастерской?

— Два. И посылка от мастера Мелла.

— Ардиса?

— Да.

Я сразу переключилась.

— Где?

— В кабинете.

Дарен тихо сказал:

— И закончился наш день без работы.

— Он закончился утром.

— Я надеялся хотя бы до ужина.

— Вы плохо меня знаете.

— Исправляюсь.

В кабинете лежала небольшая посылка. Ардис Мелл прислал старый справочник по зеркальным контурам, который я просила еще до поездки в город.

Я быстро просмотрела оглавление.

— Вот.

Дарен подошел.

— Что?

— Раздел про накопительные контуры.

— Сегодня?

Я посмотрела на него, закрыла книгу и положила ладонь на обложку.

— Завтра.

— Я запомню этот момент.

— Не злоупотребляйте.

Мы разошлись по комнатам.

Я хотела переодеться перед ужином и действительно не собиралась работать. Но, проходя мимо кабинета, заметила край бумаги, торчавший из-под двери.

Подняла лист.

Копия одной из схем Эвелины. Видимо, я уронила ее раньше.

Я занесла бумагу внутрь, положила на стол — и заметила ящик.

Не тот, которым пользовалась каждый день. Нижний, узкий.

Я уже проверяла его. По крайней мере, была уверена.

Но теперь деревянная панель сбоку выглядела иначе.

Я присела и провела пальцем по краю. Между стенкой и дном оставался слишком ровный зазор.

Двойное дно.

— Вот же...

Я достала тонкий инструмент. Через несколько минут панель поднялась.

Внутри лежала небольшая тетрадь в темной кожаной обложке. Без названия.

На первой странице стояли инициалы:

Э. Р.

Я села прямо на пол и открыла ее.

Это был не личный дневник, а рабочий журнал: даты, расчеты, наблюдения, симптомы.

Я читала все быстрее.

«Первичная передача стабильна».

«Субъективное ощущение чужого опыта возникает раньше рационального распознавания».

Дальше:

«При повторных сеансах ожидается расширение ассоциативного слоя».

Еще ниже:

«Побочные признаки успешной интеграции:

чужие сновидения;

ложное чувство знакомости;

нехарактерный выбор привычного действия;

автоматическое движение, основанное на памяти донора;

эмоциональная реакция без актуальной причины;

краткий сбой идентификации пространства;

использование речевых или бытовых привычек донора».

Я перестала дышать.

Чужие сновидения — уже были.

Ложное чувство знакомости — тоже.

Автоматическое движение — пока нет.

Эмоциональная реакция без причины...

Я вспомнила ревность к женщине, умершей до нашего знакомства.

Нет.

Это могло быть моим.

Я не собиралась отдавать Эвелине каждую собственную эмоцию только потому, что она когда-то чувствовала похожее.

Я перевернула страницу.

Следующая пометка была сделана другим почерком:

«При полном переносе граница между исходной и принимающей личностью должна постепенно исчезнуть».

Ниже, с более сильным нажимом:

«Сопротивление принимающего носителя не является признаком несовместимости. Оно является естественной реакцией неполной интеграции».

Я перечитала запись. Потом еще раз.

Слова становились хуже не потому, что были сложными. Наоборот — они были слишком понятными.

Эвелина знала.

Не только то, что чужие воспоминания способны попасть в другого человека. Она знала, что получатель будет сопротивляться. Знала, что другой человек может не захотеть исчезать.

И записала это как техническую проблему.

Не как предел, после которого нужно остановиться.

Как этап процесса.

Я перелистнула дальше.

Несколько страниц занимали таблицы. Затем появился заголовок:

«Замещение».

Под ним:

«Цель: устойчивое сохранение личностного комплекса после прекращения функций исходного тела».

Я медленно закрыла журнал.

В комнате стало тихо.

Никакой магии. Никакого голоса из зеркала.

Мне это больше не требовалось.

Я наконец поняла главное.

Эвелина не просто надеялась когда-нибудь вернуть себе утраченные воспоминания.

Она заранее описала момент, когда ее память должна была перестать быть гостем в чужом человеке.

И стать хозяином.

Глава 9. Цена отражения

Я нашла Дарена в столовой.

Он сидел за столом, не притронувшись к ужину. Перед ним лежало раскрытое письмо, кофе успел остыть.

Увидев журнал Эвелины у меня в руках, он поднялся.

— Что произошло?

Я положила тетрадь на стол.

— Нашла в двойном дне ящика.

Дарен посмотрел на обложку.

— В вашем кабинете?

— Да.

— Как она туда попала?

— Ящик старый. Возможно, раньше принадлежал Эвелине.

Он нахмурился.

— Эта мебель стояла в ее малом кабинете.

— Значит, журнал остался оттуда.

Я села. Дарен не спешил открывать тетрадь.

— Вы читали?

— Да.

— И что нашли?

— Откройте страницу с закладкой.

Я оставила полоску бумаги в начале раздела «Замещение».

Дарен сел напротив и раскрыл журнал. Несколько минут он молча перебирал страницы. Я следила за его лицом: сначала он сосредоточился, потом нахмурился, а затем в его взгляде появилось знакомое упрямство — желание найти Эвелине оправдание, даже когда записи его не оставляли.

Он перечитал последнюю строку.

— «После прекращения функций исходного тела».

— Да.

— Она планировала это до смерти.

— Похоже на то.

— Насколько раньше?

— Судя по датам, примерно за семь месяцев.

Дарен вернулся к предыдущим записям и нашел нужное число.

— Семь месяцев, — повторил он.

— Да.

— Значит, дело не только в последней ночи.

— Последняя ночь стала попыткой проверить полный перенос на себе. Но мысль сохранить

Он закрыл журнал, осторожно, почти бережно.

— Я думал, она хотела вылечиться.

— Думаю, сначала так и было.

— Не надо снова ее оправдывать.

— Я не оправдываю.

— Тогда что ты делаешь?

— Разделяю этапы.

Я забрала журнал и открыла ранние записи.

— Здесь цель еще простая: вернуть владельцу утраченное воспоминание. Потом появляется эксперимент с Миной. После него Эвелина понимает, что обратная запись переносит не только выбранный фрагмент.

Я перелистнула несколько страниц.

— А дальше она начинает считать побочные эффекты признаками интеграции.

— «Интеграции»?

— Ее термин.

— Удобный.

— Очень.

Я открыла раздел «Замещение».

— А здесь цель уже изменилась.

Дарен посмотрел на страницу.

— Не вернуть память.

— Сохранить себя после смерти тела.

Он встал и отошел к окну. За стеклом темнел сад; в отражении смешались лампы столовой и его силуэт.

— Ты сегодня подходила к зеркалу?

— Нет.

— После того, что нашла?

— Нет.

— Хорошо.

Я промолчала. Он сам услышал, как это прозвучало.

— Завтра нужно вызвать Ардиса.

Дарен обернулся.

— Твоего наставника?

— Да.

— Ты ему доверяешь?

— В работе — полностью.

— А вне работы?

— Настолько, насколько можно доверять человеку, который в семь утра присылает письмо на четыре страницы о неправильном сплаве серебра.

Уголок его рта дрогнул.

— Значит, достаточно.

— Он лучше меня знает старые накопительные схемы.

— Почему ты не позвала его раньше?

— До сегодняшнего дня я понимала систему сама.

— А теперь?

Я посмотрела на журнал.

— Теперь мне нужен человек, который попробует доказать, что я ошибаюсь.

Дарен кивнул.

— Разумно.

— Если два мастера независимо приходят к одному выводу, вероятность ошибки ниже.

— Я напишу ему.

— Я сама.

— Конечно.

Я закрыла журнал и только тогда заметила, что держу чашку Дарена левой рукой.

Пальцы разжались. Я поставила чашку на стол.

— Что? — спросил он.

— Я взяла ее левой рукой.

— И?

— Я так не делаю.

Дарен перевел взгляд на мою руку.

— Никогда?

— Почти никогда. В студенческие годы я сильно обожгла левое запястье. С тех пор автоматически беру горячее правой.

Я попыталась восстановить движение: как потянулась, когда именно взяла чашку. В памяти ничего не осталось. Только результат — чашка в руке.

— Это могла быть случайность, — сказал Дарен.

— Могла.

— Но ты так не думаешь.

Я снова посмотрела на журнал. В списке Эвелины была запись: «Нехарактерный выбор привычного действия».

— Нет.

Дарен подошел к столу.

— Позвать Варра?

— Не сейчас.

— Почему?

— Один жест ничего не доказывает.

— А если это следующий признак?

— Тогда мне нужны дополнительные данные.

— Лиана.

— Я не собираюсь подключаться к зеркалу. И не стану проверять, сколько чужих привычек могу воспроизвести.

— Хорошо.

— Я просто буду наблюдать.

Дарен сел рядом.

— А если это не случайность?

— Тогда переданный материал глубже, чем один сон.

Он посмотрел на мою левую руку.

— Что мне делать?

— Пока ничего.

— Очень плохой ответ.

— Зато честный.

— Я не умею ничего.

— Тогда учись.

Он взглянул на меня с раздражением.

— Это жестоко.

— Нет. Это именно то, чему ты обещал научиться.

— Смотреть, как тебе становится хуже?

— Быть рядом и не отнимать у меня право решать.

Дарен отвел взгляд. Его рука легла на стол рядом с моей — не касаясь, но достаточно близко, чтобы я заметила.

Я сама накрыла ее пальцами.

— Если станет хуже, я скажу.

— Обещаешь?

— Да.

Он сжал мою ладонь.

На этот раз мне не пришлось гадать, откуда пришло желание прикоснуться к нему.

Я знала.

Утром я проснулась с мелодией в голове.

Сначала не придала этому значения. Иногда человек просыпается с песней, которую не может потом выбросить из мыслей. Я лежала, глядя в потолок, и мысленно повторяла четыре такта — тихих, медленных, ничем не примечательных.

Потом поняла, что не знаю, откуда они взялись.

Я села, попыталась вспомнить слова. Слов не было, только мелодия.

Насвистывая ее, я оделась, затем остановилась и достала синий блокнот. Нотной грамотой я владела плохо, но основные знаки помнила и смогла записать последовательность.

За завтраком мелодия вернулась.

Сера наливала чай. Я напела несколько тактов.

Чайник замер у нее в руке.

Дарен сразу посмотрел на нее.

— Сера?

Она поставила чайник на стол.

— Откуда вы ее знаете?

У меня свело живот.

— Не знаю.

— Это старая песня.

— Какая?

Сера села на свободный стул — впервые без приглашения.

— Эвелина играла ее на фортепиано, — сказала она.

Я опустила ложку.

— Часто?

— Когда была моложе. Потом почти перестала.

— Как она называется?

Сера назвала песню. Название ничего мне не сказало.

Дарен смотрел на меня.

— Ты слышала ее раньше?

— Нет.

— Уверена?

— Да.

Я повернулась к нему.

— А ты?

— Конечно.

— Напой следующий фрагмент.

Он нахмурился.

— Зачем?

— Пожалуйста.

Дарен продолжил мелодию. Я знала, какая нота прозвучит следующей, еще до того, как он ее спел.

В животе стало холодно.

— Хватит.

Он замолчал.

Сера смотрела на меня.

— Лиана...

— Все нормально.

— Нет, — сказал Дарен.

Я встретила его взгляд.

— Не сейчас.

Он сжал губы и промолчал.

Я достала блокнот и записала:

«Утро. Мелодия, которую знала Эвелина. До подтверждения я не могла назвать источник».

Ниже добавила:

«Второй возможный признак».

Сера побледнела.

— Это зеркало?

— Уже переданный фрагмент. Возможно.

— Вы уедете?

В ее голосе прозвучала тревога.

— Пока нет.

Дарен резко повернулся ко мне.

Я подняла руку.

— Не начинай.

— У нас есть договор.

— Помню.

— Тогда воспользуйся им.

Он выдохнул.

— Хорошо. Я считаю два независимых признака достаточной причиной вызвать Варра сегодня.

Я обдумала его слова. Это был не приказ, а довод. И довод разумный.

— Согласна.

Дарен заметно расслабился.

— И Ардиса.

— Ему уже отправили телеграмму. Если поезд не задержится, он будет после обеда.

Сера поднялась.

— Принести что-нибудь?

— Еще кофе.

Она кивнула и направилась к двери.

— Сера.

Она обернулась.

— Эвелина была левшой?

Сера замерла. Ответ я поняла по ее лицу еще до того, как она заговорила.

— Да.

Дарен закрыл глаза.

Я посмотрела на левую руку. Вчерашняя чашка перестала быть случайностью.

После завтрака я ушла в кабинет и почти два часа занималась обычной работой. Намеренно. Мне нужно было проверить не магию, а себя.

Я отвечала на письма, проверяла счета мастерской, исправляла чертеж клиента. Писала правой рукой — как всегда.

Один раз потянулась к линейке левой, но остановилась до того, как коснулась ее.

Это могло быть внушением. После разговора с Серой я слишком ждала повторения.

Поэтому не стала записывать.

Нельзя превращать каждое движение в доказательство.

К полудню приехал Варр.

Он прочитал мои записи и попросил повторить мелодию.

Я напела.

— Раньше ее слышали?

— Нет.

— Уверены?

— Я проверила нотную библиотеку родителей. Такой песни там не было. В консерватории я не училась. На приемах могла ее услышать,

— Значит, полностью исключить обычное знакомство нельзя.

— Нельзя.

— Хорошо.

— Вы начинаете раздражать меня своим «хорошо».

— Дурное влияние вашего мужа.

Дарен стоял у камина.

— Я здесь.

— Именно поэтому и говорю.

Варр проверил мою память. Провалов не обнаружил. События последних дней я воспроизводила без затруднений.

— Состояние не похоже на активное воздействие, — сказал он.

— Тогда почему появляются новые признаки?

— Один переданный фрагмент мог включать больше, чем ты осознала сразу.

Я кивнула.

— Как архивный пакет.

— Что?

— Если контур передал не одно воспоминание, а связанную группу, часть могла проявиться только при подходящем раздражителе.

— Возможно.

Дарен спросил:

— Это будет продолжаться?

— Не знаю.

— Насколько далеко может зайти?

— Не знаю.

— Можно удалить то, что уже внутри?

Варр посмотрел на меня.

— Это вопрос не ко мне.

— А если нельзя?

— Тогда Лиане придется научиться различать чужие фрагменты так же, как Мине.

Дарен помрачнел.

— Меня это не устраивает.

— Меня тоже, — сказала я. — Но реальность не обязана нас устраивать.

Варр убрал инструменты.

— Я не вижу причин срочно увозить Лиану из дома, если зеркало остается отключенным.

Дарен открыл рот.

— Нет, — перебил его Варр.

— Я еще ничего не сказал.

— По лицу видно.

Я едва не улыбнулась.

— Если появятся провалы времени, дезориентация или краткое отождествление себя с Эвелиной, — продолжил доктор, — уезжаете сразу.

— Хорошо.

— И не остаетесь одна.

— Да.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Он посмотрел на Дарена.

— А вы не превращаете каждую необычную привычку в повод запереть жену под наблюдением.

— Я никогда...

— Дарен.

Он замолчал.

Варр кивнул.

— Значит, мы поняли друг друга.

Когда доктор уехал, я спросила:

— Почему все люди, которые хорошо вас знают, разговаривают с вами именно так?

Дарен посмотрел на закрывшуюся дверь.

— Зависть.

— Конечно.

Ардис Мелл приехал в три часа.

Я увидела его из окна и сразу поняла: настроение у наставника отвратительное.

Он вышел из кареты в длинном темном пальто, поправил шарф и, еще до того как слуга успел забрать чемодан, начал объяснять, что северные железные дороги построены людьми, которые ненавидят человеческий позвоночник.

— Рад вас видеть, мастер Мелл, — сказал Дарен.

Ардис оглядел его.

— Вы дракон?

— Да.

— Тогда вам проще. Ваш позвоночник хотя бы можно временно заменить другим.

Я закрыла лицо ладонью.

— Ардис.

Он наконец посмотрел на меня.

— Жива?

— Пока.

— Ненавижу это слово.

— Я тоже.

Он коротко обнял меня, затем отступил и осмотрел с головы до ног.

— Где зеркало?

— Ты даже нормально не поздороваешься?

— Я четыре часа ехал сюда из-за зеркала.

— Пять минут назад ты жаловался на поезд.

— Одно другому не мешает.

Дарен тихо сказал:

— Теперь я понимаю, у кого вы учились.

— Не все мои недостатки от него.

— Большинство, — сказал Ардис.

Я посмотрела на них обоих.

— Уже жалею, что вас познакомила.

Ардис потребовал сначала увидеть схемы.

Два часа он провел в библиотеке, не подходя к самому зеркалу. За это я и ценила его как наставника: никаких эффектных жестов, никаких требований «показать немедленно». Сначала — сведения.

Он изучил мои зарисовки скрытого слоя, прочитал журнал Эвелины, посмотрел схему временного якоря Мины и только потом откинулся в кресле.

— Вывод неприятный.

— Какой?

— Ты права.

— От вас это почти признание в любви.

— Не привыкай.

Дарен спросил:

— В чем именно она права?

Ардис постучал пальцем по схеме.

— Основной контур записывает личность в накопитель. Вторичный развернут наружу. Ограничителя выбора нет. Идентификатор привязан к статусному якорю.

— То есть возможна полная передача.

— Да.

— Можно удалить то, что уже передано Лиане?

Ардис посмотрел на меня.

— Теоретически.

Я выпрямилась.

— Как?

— Тем же принципом.

— Обратной проводкой.

— Именно.

Дарен нахмурился.

— Объясните.

Ардис взял карандаш.

— Если система способна записывать информацию в человека, между человеческой памятью и накопителем существует двусторонний путь.

— Существовал, — уточнила я. — Пока печать была активна.

— Печать была только идентификатором.

— Да.

— Значит, можно создать временный якорь непосредственно на Лиане и попытаться заставить контур принять обратно материал, который не совпадает с ее исходной памятью.

Надежда вспыхнула и тут же погасла.

— «Попытаться», — повторила я.

Ардис одобрительно кивнул.

— Хорошо, что услышала именно это слово.

— Риски?

— Огромные.

— Нет, — резко сказал Дарен.

Ардис даже не повернулся.

— Я с вами не разговаривал.

— Теперь разговариваете.

— Тогда нет чего?

— Эксперимента на Лиане.

Я вмешалась:

— Никто пока не предлагает эксперимент.

Дарен посмотрел на меня.

— Он только что...

— Описал принцип.

Ардис кивнул.

— Умная женщина.

— Я знаю, — сказал Дарен.

— Не помогай, — попросила я.

Ардис продолжил:

— Проблема не в том, можем ли мы заставить контур принять информацию обратно.

— А в том, что он не умеет различать мою и чужую память.

— Именно.

Надежда окончательно исчезла.

— Если открыть обычную запись, система может начать вытягивать мои воспоминания вместе с фрагментами Эвелины.

— Да.

Дарен сел рядом со мной.

— Значит, это невозможно.

— Нет, — возразил Ардис. — Это значит, что у нас пока нет безопасного способа.

Я посмотрела на наставника.

— Но способ может существовать.

— Люблю твою способность слышать только удобную часть.

— Это взаимно.

Он перевернул страницу журнала.

— Эвелина сама работала над различением памяти.

— Где?

— Вот эти таблицы.

Я наклонилась. Раньше они казались мне расчетами стабильности.

Ардис указал на колонки.

— Это не уровень энергии. Это коэффициенты совпадения ассоциаций.

Я перечитала обозначения.

— Вы уверены?

— Нет.

— Прекрасно.

— Но почти.

Он протянул мне карандаш.

— Посмотри на третью колонку.

Я сравнила значения и поняла.

— Чем старше воспоминание, тем больше связанных узлов.

— Да.

— И тем сложнее отделить чужое от собственного, если оно уже интегрировано.

— Да.

— Но свежий фрагмент...

— Имеет меньше связей.

Я подняла глаза.

— Значит, тот сон можно вывести легче всего.

— Возможно.

Дарен снова напрягся.

— Сегодня мы ничего не делаем.

Ардис посмотрел на него.

— Наконец-то разумная мысль.

Я рассмеялась.

Дарен не оценил.

— Я серьезно.

— И я, — сказала я. — Сегодня только исследуем.

Он кивнул.

— Хорошо.

После чая мы втроем отправились к зеркалу.

Ардис почти сорок минут изучал раму, не касаясь стекла: проверял скрытый слой, сверял его с моими схемами. Наконец он сказал:

— Тут есть еще кое-что.

Я подошла.

— Где?

Он указал на блок выбора основного контура.

— Видишь эти два мостика?

— Да.

— Они выглядят одинаково?

Я присмотрелась.

— Нет.

Один был темнее — не от окисления. Насечка шла под другим углом.

— Поздняя переделка, — сказала я.

— Именно.

Дарен спросил:

— Что она делает?

Я изучила линию.

— Дайте минуту.

Один мостик шел от зрительной записи, второй — от звуковой. Оба входили в блок выбора, но новый участок соединял их еще до выбора.

— Он позволяет объединять два фрагмента.

Ардис кивнул.

— Или больше.

У меня свело живот. Я вспомнила сцену, которую показывала Эвелина: Дарен входит, его лицо, затем

— Монтаж, — сказала я.

Дарен повернулся ко мне.

— Что?

— Зеркало может соединять части разных записей.

— Ты уже предполагала это.

— Теперь могу доказать технически.

Я указала на мостик.

— Стандартный блок выбирает один связный фрагмент по запросу. Этот позволяет брать отдельные элементы из нескольких записей и выдавать их как одну последовательность.

Дарен смотрел на серебро.

— Эвелина сделала это специально?

— Кто-то сделал.

Ардис провел лупой вдоль линии.

— Почерк тот же, что у скрытого контура.

Я почувствовала холод.

— Она.

— Вероятнее всего.

Я выпрямилась и снова прокрутила в памяти первый показ: Дарен входит, «Останови это», скачок, горящая рука, еще один скачок, «Я не позволю тебе продолжить».

Все было реальным. Но не обязательно происходило подряд.

— Поэтому часть слов Эвелины не была слышна.

— Возможно, — сказал Ардис.

— И поэтому некоторые движения обрывались.

— Да.

Дарен стоял неподвижно.

— Она собрала сцену.

Я посмотрела на него.

— Запись собрала сцену из сохраненных фрагментов.

— По ее правилам.

— Да.

— Чтобы показать меня убийцей.

Я не ответила сразу.

— Чтобы убедить меня в определенной версии.

— Это одно и то же.

— Не совсем.

Он резко посмотрел на меня.

— Мы не знаем, понимала ли сама запись, что манипулирует.

— Это важно?

— Для устройства — да.

— Для меня нет.

Я подошла ближе.

— Дарен.

— Что?

— Не превращай технический вывод в новый суд над Эвелиной.

Он усмехнулся без веселья.

— Она оставила систему, которая должна была заменить тебя собой, и систему, смонтировавшую мои воспоминания так, чтобы обвинить меня в убийстве. В какой момент мне разрешается сердиться?

Я замолчала. Он был прав.

— Сейчас, — сказала я.

Дарен посмотрел на меня.

— Что?

— Сейчас разрешается.

Ардис тихо кашлянул.

— Я могу уйти.

— Нет, — одновременно сказали мы.

Он посмотрел на нас.

— Очень здоровый брак.

Я невольно улыбнулась. Напряжение немного ослабло.

Я снова повернулась к зеркалу.

— Нужно установить, какие именно фрагменты использовала запись.

— Зачем? — спросил Дарен.

— Чтобы понять, насколько сильно она способна менять контекст.

— Без активации это возможно?

— Возможно, если сохранился каталог, — ответил Ардис.

— Какой каталог?

Я уже искала взглядом боковой узел.

У глубоких зеркал обязательно имелся индекс памяти: не содержание, а метки времени, типа данных и связанной группы.

Раньше мы не искали его отдельно, потому что были заняты вторичным контуром.

Через полчаса нашли тонкую медную пластину под нижней частью рамы.

Энергия для чтения не требовалась — только механический ключ.

Ключа не было.

Я достала инструмент.

Дарен вздохнул.

— Конечно.

— Что?

— Еще один замок.

— Ты женился на женщине с полезными навыками.

— Начинаю бояться, какие еще полезные навыки обнаружатся.

— Не хочешь знать.

Замок поддался через несколько минут.

Внутри лежали маленькие металлические карточки с номерными метками.

Ардис присвистнул.

— Она хранила очень много.

— Сколько?

— Несколько тысяч фрагментов.

Дарен прикрыл глаза.

Я начала искать дату последней ночи. Карточки были разложены по годам, месяцам и сеансам.

Нужный блок оказался почти в конце.

Семнадцать фрагментов.

Я разложила карточки на столе. На каждой стояло время фиксации.

Дарен подошел. Я сравнила метки с тем, что видела.

— Фраза «Останови это» записана в девять двадцать три.

Следующая карточка.

— Ожог твоей руки — в девять сорок одну.

Еще одна.

— «Я не позволю тебе продолжить» — в девять двадцать семь.

Дарен замер.

Я тоже.

В зеркале порядок был другим: сначала девять двадцать три, потом девять сорок одна, затем девять двадцать семь.

— Вот, — сказала я. — Доказательство.

Дарен смотрел на карточки.

— Она переставила время.

— Запись переставила.

— Лиана.

— Я понимаю.

Но мне по-прежнему было важно не приписывать мертвой женщине действие, которое автономная система выполнила спустя два года, даже если правила этой системы создала именно она.

— Что происходило в девять двадцать семь? — спросил Ардис.

Я посмотрела на Дарена.

— Помнишь?

Он долго молчал.

— Наверное, я пытался добраться до накопителя.

— До разрушения зеркала?

— Да.

Я нашла карточку с визуальным фрагментом. Посмотреть его без активации было невозможно, но индекс указывал связанную группу.

— Фраза относится к узлу «питание».

— Значит, — сказал Ардис, — вероятнее всего, речь шла о попытке продолжить подачу энергии.

Дарен выдохнул.

— А не о том, что я собирался убить ее.

Я посмотрела на него.

— Да.

Обвинение разрушалось не только эмоционально. Теперь у нас были время, схема и физические данные.

Я взяла первую карточку.

— А ожог в девять сорок одну появился уже после повреждения рамы.

— Да, — сказал Дарен.

— Значит, запись взяла твою фразу до выброса и поставила ее после изображения ожога.

— Чтобы изменить смысл.

— Да.

Он закрыл глаза, несколько секунд стоял молча, затем сел на край стола.

— Два года.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Два года я вспоминал эту ночь и думал, что, возможно, сам изменил последовательность событий в памяти.

У меня сжалось сердце.

— Почему?

— После пожара я почти не спал. Потом были похороны, расследование. Через несколько недель я уже не был уверен, что правильно помню каждую минуту.

Он посмотрел на карточки.

— А теперь у тебя есть время.

— Да.

— Не мое воспоминание.

— Нет.

— Физическая метка записи.

— Да.

Дарен провел рукой по лицу.

Я подошла и положила ладонь ему на плечо. Он накрыл ее своей.

— Спасибо.

— Не мне.

— Тебе.

— Я просто прочитала индекс.

— Именно.

Ардис снова кашлянул.

— Теперь я точно уйду пить чай.

Мы не стали его останавливать.

Когда дверь закрылась, Дарен повернулся ко мне.

— Я не хочу снова делать из тебя человека, который должен спасать меня от прошлого.

— Тогда не делай.

— Очень полезный совет.

— Я стараюсь.

Он слабо улыбнулся.

— Но сегодня ты действительно кое-что мне вернула.

— Что?

— Собственную память.

От этой фразы меня пробрал холод.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что именно этим занималась Эвелина.

Дарен задумался.

— Верно.

Я села рядом.

— Я не вернула тебе память. Просто нашла внешнее подтверждение.

— Для человека, который два года сомневался в себе, разница не такая большая.

Мы посидели молча.

Потом Дарен спросил:

— Ты боишься?

— Чего именно?

— Что твои воспоминания тоже однажды придется проверять по карточкам.

Я посмотрела на свои руки.

Левая. Правая. Мелодия. Зеленая спальня.

— Да.

Он не сказал, что все будет хорошо, и не пообещал, что не допустит этого. Просто взял меня за руку.

Именно поэтому я не отняла ее.

Вечером Ардис остался ужинать.

Он объявил, что обратный вывод теоретически возможен, но запретил мне даже думать о практическом эксперименте, пока мы не разработаем фильтр.

— Я могу думать о чем хочу.

— Тогда думай молча.

— Почему?

— Потому что по твоему лицу сразу видно, когда ты придумала опасную идею.

Дарен кивнул.

— Наконец-то мы в чем-то

Я посмотрела на них.

— Очень рада, что создала этот союз.

— Мы тоже, — сказал Ардис.

После ужина наставник ушел в гостевой дом. Он собирался остаться в Роуэне еще на два дня и утром продолжить работу.

Я вернулась в спальню.

Дарен проводил меня до двери, но входить не стал.

После нашей ночи в загородном доме мы не обсуждали, станет ли близость регулярной. Мне нравилось, что ничего не подразумевалось само собой.

Я положила руку на ручку.

— Хочешь войти?

Дарен посмотрел на меня.

— Ты спрашиваешь потому, что сама этого хочешь, или потому, что думаешь, будто я жду?

Я улыбнулась.

— Очень хороший вопрос.

— Ответ?

Я прислушалась к себе. День вымотал меня. Мне хотелось, чтобы он был рядом, но не секса и не продолжения той ночи. Просто его присутствия.

— Потому что сама хочу.

— Тогда да.

Он вошел.

Я переоделась за ширмой. Когда вышла, Дарен сидел в кресле у окна — в том самом, где однажды уже провел ночь.

— Нет, — сказала я.

— Что?

— Я не собираюсь снова заставлять тебя спать в кресле.

— Я не жаловался.

— Я жалуюсь за тебя.

Он поднял брови.

— Что предлагаешь?

Я посмотрела на кровать, потом на него.

— Спать.

— Только спать?

— Да.

— Хорошо.

— И если произнесешь это слово еще раз...

— Молчу.

Он снял сюртук и обувь, затем лег поверх одеяла с другой стороны.

Я посмотрела на него.

— Ты серьезно?

— Что?

— Поверх одеяла?

— Ты сказала спать.

— Под одеялом тоже можно спать.

Дарен несколько секунд смотрел на меня.

— Иногда я вообще не понимаю правил.

— Потому что пытаешься превратить их в инструкцию.

— А это не инструкция?

— Нет.

Я приподняла край одеяла.

— Иди сюда.

Он лег рядом. Я выключила лампу.

Несколько минут мы молчали.

— Сегодня я взяла чашку левой рукой, — сказала я.

— Знаю.

— Утром знала мелодию Эвелины.

— Знаю.

— Если появится еще что-нибудь, я могу начать сомневаться в каждом своем движении.

Дарен повернулся ко мне.

— Тогда не сомневайся в каждом.

— Очень просто.

— Нет.

Его голос стал тише.

— Ты сегодня сказала, что не отдашь Эвелине каждую эмоцию только потому, что она испытывала похожую.

Я удивилась.

— Ты слышал?

— Сера рассказала только про мелодию. Остальное я понял по твоим записям.

— Ты читал мой блокнот?

— Нет.

— Тогда откуда знаешь?

— Ты сказала за завтраком, что один жест ничего не доказывает.

Я улыбнулась в темноте.

— Хорошая память.

— Своя.

На секунду стало больно. Потом отпустило.

Дарен продолжил:

— Ты не обязана каждый раз доказывать себе, что отличаешься от нее.

— Иногда придется.

— Иногда.

— А если однажды я назову твою спальню нашей?

Он замолчал.

— Почему именно это?

— Не знаю.

Это было неправдой. Я знала: в зеленой комнате ощущение «нашей спальни» принадлежало Эвелине.

— Тогда я спрошу, какую спальню ты имеешь в виду.

Я повернула голову.

— И все?

— Если скажешь эту, значит, нашу.

— А если зеленую?

— Тогда напомню, что ты там никогда не жила.

Ответ был простым, и от этого стало легче.

— Дарен.

— Да?

— Обними меня.

Он не стал переспрашивать. Просто придвинулся и обнял.

Его грудь согревала мою спину, ладонь легла на живот поверх ночной рубашки — спокойно, без намека на продолжение.

Я накрыла ее своей правой рукой.

На этот раз заметила это и улыбнулась.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— Ты улыбаешься.

— Спи.

— Как прикажешь.

— Дарен.

Он тихо рассмеялся.

Утром я проснулась первой.

Несколько секунд лежала неподвижно. Дарен спал рядом, его рука по-прежнему лежала у меня на талии.

Я вспомнила вчерашний день: Ардис, журнал, карточки, монтаж, мелодию. Все было на месте.

Осторожно выбралась из-под его руки и встала.

На столе стояла чашка воды. Я потянулась к ней левой рукой — и остановилась.

Посмотрела на пальцы.

Раздражение вспыхнуло мгновенно. Не страх — именно раздражение.

Я демонстративно взяла чашку правой, сделала глоток и поставила обратно.

Потом подумала и снова взяла ее левой.

Ничего не произошло.

Обычная рука. Обычная чашка.

Я рассмеялась.

— Что смешного? — спросил Дарен, просыпаясь.

— Я только что победила чашку.

Он приподнялся.

— Звучит опаснее, чем вчерашнее зеркало.

— Не начинай.

Я поставила воду на стол.

— Как ты?

— Нормально.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Что?

— Жду полный отчет о победе.

— Не дождешься.

— Жаль.

Я открыла синий блокнот и записала:

«Левая рука сама потянулась к чашке. Я заметила движение до касания».

Ниже:

«Действие можно изменить сознательно».

Потом:

«Монтаж зеркальной записи подтвержден индексом времени. Показанные события реальны, но порядок изменен».

И последнее:

«Обратный вывод теоретически возможен. Без безопасного фильтра применять нельзя».

Я закрыла блокнот.

Дарен уже одевался.

— Сегодня Ардис хочет продолжить картирование.

— Знаю.

— И я хочу проверить весь индекс последней ночи.

Он остановился.

— Зачем?

— Один смонтированный эпизод может быть не единственным.

— Хочешь доказать, что все, что она показывала, было манипуляцией?

— Нет.

Я посмотрела на него.

— Хочу понять, где она говорила правду.

Дарен молчал.

— Это важнее.

— Почему?

— Если начать считать ложью все неудобное, я сделаю то же самое, что зеркало: выберу только подходящие фрагменты.

Он медленно кивнул.

— Выберешь только подходящие.

— Да.

Я подошла к нему и поправила ворот рубашки, завернувшийся внутрь.

Дарен посмотрел на мои пальцы.

— Что?

— Ничего.

— Ты опять что-то заметила.

— Да.

— Что?

Я разгладила ткань.

— Сделала это правой рукой.

Он улыбнулся.

— Великое достижение.

— Не смейся.

— Не смеюсь.

— Смеешься глазами.

— Ты слишком наблюдательна.

Я отступила.

— Привыкай.

Он поймал меня за руку — не удержал, только коснулся пальцев.

— Уже.

В тот момент мне казалось, что цена отражения — чужая память. Необходимость каждый день проверять, где заканчивается Эвелина и начинаюсь я.

Постепенно я поняла: цена выше.

Зеркало заставляло сомневаться не только в чужих фрагментах. Оно подтачивало доверие к собственным движениям, эмоциям и желаниям.

Значит, главная задача — не вычистить из себя все, что когда-либо принадлежало Эвелине. Так я лишь отдала бы ей еще больше места.

Мне нужно было научиться жить с точным знанием: чужое воспоминание может существовать внутри меня и все равно не иметь права решать, кем я являюсь.

И впервые я подумала, что уничтожить зеркало будет недостаточно.

Нам придется сделать кое-что сложнее.

Не позволить ему превратить всю мою жизнь в проверку на подлинность.

Глава 10. Первая жена

К полудню Ардис уже не пытался отговорить меня от повторного включения зеркала. Теперь он спорил только о способе.

Я сочла это победой.

Дарен — нет.

— Я все еще против, — сказал он.

Мы сидели в библиотеке. На столе лежали схемы контуров, журнал Эвелины, карточки индекса и расчеты Ардиса.

— Это мы уже обсудили.

— Я хочу

Ардис поднял глаза от листа.

— Если повторять одно и то же каждые пять минут, оно не станет убедительнее.

— Я не пытаюсь быть убедительным.

— Это заметно.

— Ардис.

— Что?

— Не помогай.

Он пожал плечами и снова склонился над расчетами.

Я придвинула к Дарену схему.

— Посмотри сюда.

— Я смотрю на нее второй час.

— Значит, тебе будет нетрудно посмотреть еще раз.

Он вздохнул, но наклонился к листу.

— Основное питание отключено. Печати хозяйки на мне нет.

— Да.

— Скрытый обратный контур размыкаем здесь.

Я ткнула пальцем в серебряный мост возле идентификатора.

— А если зеркало все-таки получит энергию?

— Дальше разрыва она не пройдет.

— Ты уверен, что внутри нет еще одной линии?

— Мы проверили раму.

— Насколько тщательно?

Ардис, не поднимая головы, сказал:

— Если хотите, я могу разобрать ее до стекла.

Дарен пропустил реплику мимо ушей.

— Насколько тщательно? — повторил он.

— Все вводы отмечены. Неизвестных выходов нет. Больше без разрушения конструкции не проверить.

— А питание?

— Только разговорный слой.

— От домашней сети?

— От отдельного накопителя.

Ардис отложил карандаш.

— Треть мощности.

Дарен повернулся к нему.

— Почему не больше?

— Этого хватит для записи и разговора. Для глубокой передачи — нет.

— «Не хватит» при каких условиях?

— При нормальных.

— А при ненормальных?

— При ненормальных мы отключим питание.

— Очень успокаивает.

— Я не ставил себе целью вас успокоить.

Я едва не улыбнулась.

Дарен заметил.

— Тебе смешно?

— Немного.

— Мы собираемся включить устройство, которое пыталось заменить тебя.

— Именно поэтому мне нравится, что вы спорите о словах, а не запираете меня в комнате.

Он замолчал.

— Я обещал, — сказал наконец.

— И держишь слово.

— Это не значит, что мне нравится происходящее.

— Не обязано нравиться.

Он откинулся в кресле.

— Сколько времени?

— Двенадцать минут.

— Почему?

— Накопитель дает четырнадцать, — ответил Ардис. — Две минуты оставляем на случай сбоя.

— А если разговор не закончится?

— Закончится.

— Лиана.

Я посмотрела на него.

— Я не стану продлевать.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Дарен еще немного помолчал и кивнул.

— Хорошо.

Ардис прикрыл глаза.

— Если это слово прозвучит еще раз, я уйду на станцию пешком.

— Не уйдешь, — сказала я. — Ты ненавидишь северную дорогу.

— Это правда.

Я собрала бумаги.

Решение поговорить с Эвелиной пришло не сразу.

После журнала мне хотелось больше никогда ее не видеть.

Не потому, что я считала запись живой женщиной.

Скорее наоборот.

Теперь я понимала, что находится в зеркале.

Не душа.

Не сознание, пережившее смерть.

Отпечаток личности — достаточно подробный, чтобы воспроизводить реакции, обращаться к сохраненным чувствам и использовать воспоминания как доводы.

Но в этом отпечатке все равно была Эвелина. Такой она позволила себя записать.

Со своим страхом.

Со своей логикой.

Со своими убеждениями.

Мне больше не нужно было выяснять, убил ли ее Дарен.

На этот вопрос отвечали время в индексе, повреждения рамы, медицинские записи и ее собственный журнал.

Я хотела спросить о другом:

почему она решила, что ее право продолжаться важнее права незнакомой женщины остаться собой.

Чертежи на это не отвечали.

Перед тем как идти в старую спальню, я вернулась к себе.

На столе лежал синий блокнот. Я открыла чистую страницу и записала:

«Печати нет.

Обратный контур разомкнут физически.

Источник — отдельный накопитель.

Мощность — одна треть.

Время — двенадцать минут.

Дарен в комнате.

Ардис контролирует питание».

Подумав, добавила:

«Цель — получить информацию, а не переубедить Эвелину».

Это было важно.

Я закрыла блокнот.

Дарен ждал в коридоре.

— Готова?

— Да.

Он протянул руку.

Я посмотрела на нее.

— Что это?

— Не знаю.

— Очень убедительно.

— Просто хочу тебя держать.

Я вложила пальцы в его ладонь.

— Тогда держи.

До старой спальни мы дошли вместе.

Ардис уже установил накопитель на деревянную подставку и протянул от него две медные линии к основному слою. Серебряная ветка скрытого контура оставалась отсоединенной.

Я присела рядом и проверила соединения.

Первый ввод — разговорный контур.

Второй — выбор записей.

Обратная линия разомкнута.

Якоря хозяйки нет.

— Контрольную пластину.

Ардис подал ее.

Я приложила пластину к скрытому выходу.

Ноль.

К основному.

Первая линия слабо вспыхнула от остаточного импульса.

Все было в порядке.

— Песочные часы?

Ардис поднял их.

— Двенадцать минут.

Дарен стоял у двери.

— Я могу остановить раньше?

— Если я потеряю ориентацию или перестану отвечать на простые вопросы.

— Какие?

— Имя. Возраст. Где нахожусь.

— И если загорится скрытая линия, — добавил Ардис.

— Любое свечение? — уточнил Дарен.

— Любое.

Он подошел к раме.

— Я хочу видеть контур.

— Тогда встань здесь.

Я показала место сбоку.

Он занял его.

Ардис посмотрел на меня.

— Еще можно передумать.

— Ты специально говоришь как нотариус перед подписанием сомнительного договора?

— Я стараюсь соответствовать дому.

— Включай.

Он вышел к накопителю.

Дарен прикрыл дверь, но не запер.

Я подошла к зеркалу. Ткань лежала на стекле. Несколько секунд я держала ее за край.

Сердце билось чаще.

Это было нормально.

Бояться — не значит отказываться.

Я сняла ткань.

В зеркале отражались мы с Дареном: мои волосы, его фигура сбоку, голое левое запястье.

— Питание, — сказала я.

— Даю, — отозвался Ардис из коридора.

Первая линия вспыхнула.

Потом вторая.

Третья осталась темной.

Скрытый контур не отозвался.

Серебро по краям стекла посветлело. Отражение дрогнуло.

Дарен напрягся.

— Лиана?

— Я здесь.

Отражение исчезло.

На его месте проступила серая глубина, а затем — женщина.

Эвелина стояла далеко от стекла. В первую ночь она почти прижималась к нему. Теперь сначала посмотрела на меня, потом на Дарена.

Ее лицо изменилось.

— Ты вернулась.

— Да.

Она взглянула на мое запястье.

— Печати нет.

— Нет.

— Зачем пришла?

— Поговорить.

Эвелина усмехнулась.

— Теперь?

— Теперь я знаю, что ты построила.

Улыбка исчезла. Она посмотрела на Дарена.

— Он рассказал тебе свою версию.

— Не только он.

— Конечно.

— Мы нашли твой рабочий журнал.

Эвелина застыла.

Это была первая настоящая реакция — не страх, а раздражение.

— Где?

— В мебели из твоего кабинета.

Она помолчала.

— Я думала, его уничтожили.

— Нет.

— Дарен?

— Я о нем не знал, — ответил он.

Эвелина дольше смотрела на него, чем на меня. На ее лице мелькнули боль, злость и что-то совсем старое.

Потом она снова повернулась ко мне.

— Что ты прочитала?

— Достаточно.

— Удобный ответ.

— Учусь у твоего мужа.

Дарен чуть повернул голову.

Эвелина заметила.

— Моего.

Я не стала спорить.

— Он был твоим мужем.

— Восемь лет.

— Да.

— А твоим сколько?

— Это не имеет отношения к моему вопросу.

— Имеет.

— Нет.

Я подошла ближе.

— Почему обратный контур привязан к хозяйке дома, а не к тебе?

Улыбка исчезла окончательно.

— Ты уже знаешь.

— Хочу услышать от тебя.

— Зачем?

— Хочу понять, как ты это оправдывала.

— Ты мастер. Схема перед тобой.

— Я ее

Мы смотрели друг на друга через стекло.

— Ты выбрала статусный якорь, — сказала я. — После твоей смерти личный перестал бы работать. Печать перешла бы следующей хозяйке. Значит, ты заранее предусмотрела нового носителя.

Эвелина молчала.

— Мину ты использовала для проверки.

Ее лицо стало жестче.

— Она согласилась.

— На передачу одного воспоминания.

— На эксперимент.

— Не на месяцы чужих снов и потерю ориентации.

— Я не знала, что все зайдет так далеко.

— После первого раза — не знала.

Я выдержала паузу.

— После второго уже знала.

Она отвернулась.

— Контур был несовершенен.

— Поэтому ты предложила продолжить.

— Мы были близко.

— К чему?

Эвелина резко посмотрела на меня.

— К решению.

В ее голосе впервые прозвучала не осторожность, а сила.

— Я теряла себя, Лиана.

— Знаю.

— Нет.

Она подошла к стеклу.

— Ты знаешь это по записи врача. Не по себе.

— Возможно.

— Ты не просыпалась рядом с человеком, которого любила восемь лет, и не пыталась понять, почему он кажется знакомым только наполовину.

Дарен опустил взгляд.

Я промолчала.

— Ты не смотрела на кольцо и не могла вспомнить, кто его подарил. Не читала письмо, от которого хотелось плакать, потому что не понимала почему. Не слушала собственную жизнь как историю о другой женщине.

Голос у нее дрогнул.

На этот раз я не слышала в нем игры.

— Варр говорил остановиться.

Эвелина усмехнулась.

— Варр говорил жить спокойно.

— Несколько лет.

— Несколько лет чего?

— Жизни.

— Нет.

Она ударила ладонью по стеклу. Звука не было.

— Несколько лет исчезновения.

Дарен тихо сказал:

— Я предлагал уехать.

Она повернулась к нему.

— Не надо.

— Ты хотела правду.

— Не от тебя.

— Я предлагал закрыть лабораторию и уехать к морю. Куда угодно. Ты сама отказалась.

— Чтобы ты смотрел, как я забываю тебя?

— Чтобы мы прожили то, что оставалось.

— Это и есть исчезновение.

— Нет.

— Для тебя — нет.

В ее голосе зазвенела ярость.

— Ты бы просыпался собой. Помнил вчерашний день, наше знакомство, первый дом, поездки, ссоры, примирения.

Дарен молчал.

— А я должна была смотреть на тебя и ждать, когда очередной кусок нашей жизни перестанет быть моим.

— Я бы рассказывал снова, — сказал он.

Эвелина рассмеялась.

В этом смехе не было злости. Только боль.

— Рассказывал.

Она покачала головой.

— Ты правда не понимаешь.

— Возможно.

— Воспоминание, пересказанное другим человеком, уже не мое.

Я замерла.

Фраза напоминала то, что я сама говорила о зеленой спальне.

Дарен тоже это понял и посмотрел на меня.

Я не отвела взгляда.

— Если ты скажешь мне, что я смеялась на берегу, я узнаю факт, — продолжила Эвелина. — Но не почувствую ветер. Не вспомню холодные пальцы. Не вспомню, как злилась на тебя и как перестала злиться, когда ты принес плащ.

Берег.

Мина.

Чужое воспоминание шевельнулось во мне.

Не картинкой — ощущением.

Соленый воздух.

Нет.

Я оборвала его.

Это было не мое.

— Лиана? — спросил Дарен.

— Я здесь.

Эвелина всмотрелась в меня.

— Уже вспоминаешь?

Я промолчала.

Ее губы дрогнули.

— Значит, работает.

— Не радуйся.

— Я не радуюсь.

Но лицо ее говорило обратное.

— Теперь понимаешь?

— Что?

— Это не смерть.

По спине прошел холод.

— Для кого?

Она посмотрела на меня, будто вопрос был нелепым.

— Для личности.

— А для человека, который ее получает?

— Ты слишком цепляешься за границу.

— Между двумя людьми?

— Между двумя наборами памяти.

— Эвелина, — резко сказал Дарен.

Она не посмотрела на него.

— Ты читала журнал. Личность — это связи, воспоминания, реакции, выбор. Если сохранить все это, что именно умирает?

— Тело.

— Да.

— И человек, которому оно принадлежит.

Она нахмурилась.

— Почему?

— Потому что у него уже есть собственная личность.

— Она не исчезает сразу.

— Как великодушно.

— Я серьезно.

Эвелина приблизилась к стеклу.

— Интеграция сохраняет материал принимающего носителя.

Меня передернуло от этого языка.

«Сопротивление принимающего носителя».

«Неполная интеграция».

Человек превращался в строку отчета.

— То есть я бы осталась? — спросила я.

— Конечно.

Дарен шагнул вперед.

— Лиана, не надо.

Я подняла руку.

— Я хочу услышать.

Снова посмотрела на Эвелину.

— Где именно я бы осталась?

— Внутри.

Ответ прозвучал так спокойно, что мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать его смысл.

— Внутри кого?

— Нас.

— Нет.

— Ты думаешь слишком узко.

— Тогда объясни.

Эвелина заговорила быстрее:

— Твои воспоминания сохранились бы. Профессия, знакомые, то, что ты любишь.

— А решения?

Она замолчала.

— Кто принимал бы решения?

— После полной интеграции этот вопрос потерял бы смысл.

Вот оно.

Не ошибка.

Не болезнь.

Суть.

— Потому что меня больше не было бы как отдельного человека.

— Ты была бы частью продолжения.

— Твоего.

— Нашего.

— Твоего.

Эвелина отвернулась.

Дарен стоял рядом, неподвижный, и я чувствовала, как он сдерживается, чтобы не вмешаться.

— Поэтому тебе понадобилась печать следующей хозяйки.

Она молчала.

— Ты знала, что после тебя появится другая женщина.

— Дом не остается без хозяйки навсегда.

— И тебе было все равно, кто именно.

— Я не могла знать.

— Именно.

— Что ты хочешь от меня услышать?

Усталость в ее голосе сменила злость.

— Что я должна была умереть, потому что однажды здесь появится незнакомая женщина, которая захочет остаться собой?

— Да.

Эвелина резко повернулась.

— Вот так просто?

— В этом вопросе — да.

Я смотрела на нее и вдруг поняла, что не ненавижу.

Мне было страшно.

Я злилась.

Но я видела, как она дошла до этого места.

Сначала сохранить один день.

Потом вернуть его.

Потом проверить на другом человеке.

Потом назвать последствия несовершенством.

Потом решить, что сопротивление — лишь временная стадия.

В какой-то момент чужое «я» перестало весить столько же, сколько ее собственное.

— Ты хочешь жить, — сказала я.

Эвелина замерла.

— Да.

— Я понимаю.

На ее лице мелькнуло ожидание.

Я продолжила:

— Но понимание не дает тебе права жить вместо меня.

Тишина.

— Вместо тебя, — повторила она.

— Да.

— Ты уверена, что сейчас говоришь сама?

Она попала точно.

Страх поднялся мгновенно.

Левая рука.

Мелодия.

Зеленая спальня.

Поцелуй.

А если и это не мое?

Если я уже не умею отличать?

— Лиана, — тихо сказал Дарен.

Я закрыла глаза.

Имя.

Возраст.

Мастерская.

Грязная стена зернового склада.

Синий блокнот.

Загородный дом.

Шрам под его ключицей.

Чашка, которую я сначала взяла левой рукой, а потом намеренно снова взяла левой.

Мое раздражение.

Мои решения.

Я открыла глаза.

— Да.

Эвелина ждала.

— Я уверена.

— Потому что он назвал тебя по имени?

— Нет.

Страх отступал.

— Потому что я умею проверять факты.

Она усмехнулась.

— И теперь всю жизнь будешь проверять?

— Возможно.

— Значит, я уже внутри.

— Фрагменты твоей памяти — да.

— Какая разница?

— Огромная.

Я подошла к стеклу.

— Ты постоянно путаешь память с человеком.

— А ты не путаешь?

— Нет.

— Тогда что такое человек?

Я подумала.

— Тот,

Эвелина перестала улыбаться.

— Даже если из-за этого умрет?

— Особенно тогда.

Дарен выдохнул.

Я не посмотрела на него.

Эвелина убрала руку от стекла.

— Красиво.

— Это не красота.

— Ты считаешь свободу важнее жизни.

— Я считаю, что моя жизнь не становится твоей только потому, что ты боишься потерять свою.

Она помолчала.

Потом спросила:

— Ты его любишь?

Я не ожидала этого вопроса.

Дарен напрягся.

— Это не относится к системе.

— Относится.

— Почему?

— Потому что ты думаешь, что отличаешься от меня.

— Отличаюсь.

— Ты еще плохо его знаешь.

— Возможно.

— Он начинает с заботы.

— Хватит, — резко сказал Дарен.

Я подняла руку.

— Нет. Я хочу дослушать.

Эвелина улыбнулась.

— Потом он решает, что знает, как лучше. Какие двери закрыть. Какие документы не показывать. Что выбрать за тебя.

— Это уже было.

Она явно не ожидала такого ответа.

— И?

— Я сказала, что уйду, если это повторится.

— Он согласился?

— Да.

— Потому что пока боится тебя потерять.

Дарен шагнул к зеркалу.

— Эвелина.

Она посмотрела на него.

— Что?

— Это между нами.

— Я была тобой восемь лет.

— Нет.

Он сказал это спокойно, но Эвелина замолчала.

— Что?

— Ты не была мной.

Дарен подошел ближе.

— И я не был тобой.

— Мы были женаты.

— Да.

— Ты любил меня.

— Да.

Он не стал ни оправдываться, ни смягчать ответ.

— Тогда почему...

— Потому что любовь не стирает границу между двумя людьми.

Эвелина отвернулась.

— Теперь ты говоришь ее словами.

— Нет.

Дарен посмотрел на меня, потом снова на зеркало.

— Я слишком долго делал наоборот.

Он говорил тише.

— Думал, если люблю, то могу решать, какую правду человеку лучше не знать. Что закрыть. От чего защитить.