Вспышка

От автора

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Просьба не использовать русифицированные обложки в таких социальных сетях как: Инстаграм, ТикТок, Пинтерест и другие.

Автор: Хизер Бил

Название: «Вспышка»

Серия: Революция Х (1)

Перевод: Юлия

Редакция и Вычитка: Лиз

Переведено для канала в ТГ: Dream Team

18+ (в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера) Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!

«Революция Х» — это трилогия в жанре темного любовного романа, действие которой разворачивается в общей вселенной, созданной тремя авторами, чтобы подарить вам мир, не похожий ни на один другой! Это означает, что некоторые вопросы в этой книге останутся без ответа, но всё прояснится до завершения серии.

Авторы Лоралей Блейк, Райан Манди и я вложили частичку себя в эти книги, и хотя это не «чернушный» темный любовный роман, в нем всё же присутствуют тяжелые триггеры. Пожалуйста, ознакомьтесь с предупреждениями и отнеситесь к ним серьезно. Ваше ментальное здоровье важно!

О, и развитие отношений в первой книге может быть неспешным, но от этого оно только жарче. Впрочем, всё равно захватите памперсы.

Приятного чтения!

Предупреждение!

ТРИГГЕРЫ И ТРОПЫ

Апокалипсис,

вспышка болезни,

каннибализм,

нежить,

похищение,

насилие,

кровавые сцены,

мужчина в маске,

тайная личность,

сталкер,

травма,

сексуальное насилие / изнасилование несовершеннолетней (через флешбэки, подробно, не между главными героями),

вынужденная близость,

второй шанс,

ошейник и поводок,

нецензурная лексика (мы ОЧЕНЬ любим такие слова, как блять, ублюдок, ебать, и всё в таком духе!!!),

упоминания смерти ребенка (не описаны),

порка,

ПТСР и тревожность,

использование секса / оргазмов при приступах тревоги.

Посвящается

Для тех из нас, кто любит, чтобы «красные флаги» были такими же алыми, как кровь, стекающая с рук наших книжных бойфрендов. Эта книга — для вас.

Пролог:

ПРИЗРАК

— …общенациональная вспышка вируса. Мы получаем сообщения почти из каждого штата. Мы призываем граждан оставаться дома и соблюдать карантин. Не выходите на улицу. Прямо сейчас направляются военные, чтобы помочь контролировать распространение этой смертельной болезни. Берегите себя…

Помехи на телевизоре над баром заглушают репортера, но посетители, развалившиеся в кабинках и за столиками, слишком пьяны, чтобы обращать внимание на последние новости. Мир катится к чертям, но у меня всё еще есть работа.

Моя цель встает с барного стула, пошатываясь, проходит мимо меня и направляется в темный коридор в глубине. Он проходит мимо туалета и движется к служебному входу в конце коридора. Последний глоток виски, который я цедил, легко скользит по горлу, прежде чем я сую двадцатидолларовую купюру под пустой стакан и иду следом.

Когда дверь распахивается, мне в лицо ударяет горячая волна вони — смесь мусора и протухшей женской промежности. Новый Орлеан славится многими крутыми вещами, но вам никогда не расскажут про этот запах. Это нужно испытать на собственной шкуре, чтобы понять. В этом Богом забытом городе воняет просто как из задницы — это часть его очарования.

Снаружи, у старого бара, улицу наводнили туристы. Я сканирую толпу пьяниц и дегенератов в поисках цели, но теряю его в хаосе, и лишь минуту спустя понимаю: что-то не так. Шум здесь не такой, как должен быть. По вечерам здесь всегда шумно, но сейчас всё иначе. Шатающиеся пьяницы — это норма, но люди бегают и кричат на улицах так, будто мир объят пламенем.

Какого хрена происходит?

— Помогите! Кто-нибудь, помогите ему! — пронзительный женский голос выделяется на фоне остального шума. — Кто-нибудь, пожалуйста! Он не дышит!

Я подбегаю к ним: полуголая блондинка стоит на коленях посреди улицы, придерживая обмякшее тело мужчины на земле. Из его глаз по лицу текут струйки крови.

Прижимаю пальцы к его шее, пытаясь нащупать пульс, но ничего нет.

— Помоги мне переложить его на тротуар, — командую я. Когда мы убираемся с проезжей части, она берет его лицо в свои ладони, рыдания сотрясают её тело, когда она прижимается щекой к его лицу, а я пытаюсь реанимировать его.

— Открой ему рот и сделай искусственное дыхание, — кричу я, перекрывая крики вокруг. Люди спотыкаются о нас, падают на колени и тут же карабкаются вверх, а хаос нарастает.

Женщина вдувает воздух в рот мужчины, а я изо всех сил давлю на его грудную клетку; компрессий достаточно, чтобы сломать пару ребер, но если он выживет, уверен, он, блядь, не обидится. А если и обидится, ну… мне, честно говоря, насрать. Я буду уже далеко.

— Ничего не происходит, — рыдает пьяная женщина. — Почему он не просыпается?

Мои руки соскальзывают с его груди, я сажусь на пятки и качаю головой.

— Мне жаль. Он всё.

Я поднимаюсь на ноги, оглядываясь по сторонам: тревожный крик женщины сливается с общим шумом. Пытаюсь понять, какого хрена здесь происходит и как, черт возьми, отсюда выбраться? На мгновение всё вокруг расплывается. На улице лежит еще больше людей, из их глаз течет кровь — они мертвы.

Нужно выбираться.Мой грузовик припаркован в паре кварталов, но толпа такая плотная, что приходится идти в обход. Одурманенный происходящим, я проталкиваюсь сквозь толпу, перешагивая через тела, оставленные здесь на растоптание, словно одноразовый мусор.

Завернув за машину, я слышу это раньше, чем вижу. Пулеметные очереди, выпущенные в толпу. Я резко останавливаюсь и вжимаюсь спиной в кирпичную стену за мусорным контейнером, когда по улице медленно проезжает военный конвой. Солдаты маршируют впереди, поливая свинцом массу людей на улице.

Они убивают всех. Какого хрена происходит?

Дыхание перехватывает, когда я вспоминаю репортера из телевизора в баре. Она говорила, что военные едут, чтобы помочь замедлить распространение смертельной болезни. Эти люди не больны. Они просто пьяницы, вышедшие на ночную орлеанскую гулянку, а их вырезают на улицах, словно они пустое место.

Черт.Телефон в кармане вибрирует, и когда я вытаскиваю его, на экране высвечивается имя Рипера.

— Эй… Я тут в небольшом переплете. Перезвоню…

— Нет, — он перебивает меня, и паника в его голосе заставляет меня напрячься. — Где ты?

— Новый Орлеан, а что?

— Черт! Вали оттуда сейчас же. Начинается какая-то хрень. — Рипер не из тех, кто шутит. Он что-то знает.

— Ага, чувак. Я как раз в центре этой «хрени».

— Не уверен. Я разузнаю больше по пути. Встретимся в хижине.

— Мне нужно сначала сделать одну остановку.

— Призрак… — он вздыхает, и я знаю, что он проводит рукой по лицу; я видел, как он делает это миллион раз. — Её там может уже и не быть. Луизиана падает очень быстро.

— Она там, — я не говорю ему, откуда знаю. Он достаточно хорошо меня знает, чтобы понимать, какой я. — Встретимся через пару дней.

— Ладно. Просто береги себя. Не наделай глупостей.

Звонок обрывается, и я открываю приложение, чтобы увидеть, как она выходит из гардеробной, обернутая полотенцем — ни о чем не подозревая. Я блокирую экран и засовываю телефон обратно в карман.

Нужно идти.

Я должен добраться до неё, прежде чем то, что происходит здесь, доберется до неё. Таким был план с самого начала. Теперь он просто немного ускорился. Прижимаясь к стенам и пробираясь задворками, я мчусь сквозь толпу, чтобы добраться до своего грузовика и, черт возьми, убраться отсюда. Я не знаю, что происходит, но знаю, что ничего хорошего.

Может, мир действительно горит, но сейчас это не имеет значения.

Я иду за тобой, Смерть.

ГЛАВА 1

Ру

— Мне как-то нехорошо. Идите без меня, — говорю я, падая обратно на кровать.

Мое черное одеяло завалено кучей тряпок, которые моя соседка пытается впихнуть в меня силой. Лучше бы я всадила себе иголки в гребаные глаза, чем надела что-то, кроме моих удобных, заношенных черных штанов, рваной майки и ярко-розовых пушистых носков.

— Ой! Как мило, Ру. Нифига! Поднимай свою сексуальную задницу и собирайся, — говорит Ноа, вытягивая меня за руки, пока мои носки в поражении не касаются паркета.

Мэлори затягивает высокий хвост, поправляет нежно-розовую ленту и в тысячный раз за вечер подкрашивает губы перед зеркалом. Она очаровательна — этого у нее не отнять. Длинные светлые волосы, ярко-голубые глаза и коронное выражение «стервы» на лице. За пределами этих четырех стен нашего общежития никто бы и не подумал, что она приземленная девчонка, которую слишком долго опекали и спонсировали богатые мамочка с папочкой. С виду — типичная чирлидерша-мажорка, но когда мы одни, она позволяет маске упасть.

Она тратит минуту, чтобы оценить свою задницу в мини-юбке, а затем бросает на меня через зеркало свой фирменный взгляд, который дает понять: отвертеться от этой вечеринки сегодня не выйдет.

— Ладно! Но я не надену ничего из этого, — саркастично соглашаюсь я, поднимаюсь на ноги и иду к гардеробу, чтобы достать то, в чем действительно смогу выйти на люди. Вернувшись, я бросаю на кровать свои рваные черные джинсы с неоново-зелеными нитками по краям разрезов и скидываю на пол черные «Мартинсы». Если меня вынуждают тащиться на эту дурацкую вечеринку в лесу, я хотя бы буду собой.

— Сойдет за компромисс, Уэнсдей, — насмешливо улыбается она, подкалывая меня за мой «искрометный» характер и тягу ко всему темному.

Ноа хихикает, проскальзывая мимо нас, чтобы выглянуть в окно, а затем, виляя бедром, щелкает своими нелепо длинными пальцами.

— Шевелитесь, сучки! Я хочу, чтобы меня отжарили, хорошенько помяли и сложили как тако. Погнали!

— Господи, Ноа! Не будь такой отчаянной стервочкой, — смеется Мэлори, натягивая свои до абсурда непрактичные для лесной вечеринки туфли. Розовые переливающиеся танкетки поблескивают в свете, пока она застегивает крошечные ремешки на лодыжках.

— Мэл, детка. То, что ты не любишь скакать на члене, не значит, что ты должна портить нам праздник, — огрызается Ноа.

Клянусь Богом, эти двое ругаются как сестры, которые воруют друг у друга шмотки и парней.

— Так, хватит. Я буду только рада просидеть здесь на заднице, пока вы идете без меня, если вы не можете вести себя прилично.

— С тобой скучно, мамочка, — ноет Ноа, пока я зашнуровываю ботинки и хватаю нож. Я никогда никуда не хожу без него — либо пристегнут к телу, либо где-то под рукой.

Может, какая-нибудь из юбок, что предлагала Мэлори, скрыла бы его лучше, но мне куда больше нравится, когда он закреплен на бедре на виду — чтобы все знали, со мной лучше не связываться. К тому же, тащиться ночью в луизианские болота на вечеринку во время карантина — это монументальная глупость. Даже если пьяные придурки ничего не выкинут, там полно других способов сдохнуть.

Натянув тонкие ремешки ножен на ботинок и вверх по ноге, я подхожу к зеркалу в полный рост и отпихиваю Мэлори бедром. Отражение в зеркале куда больше похоже на меня настоящую, чем те прикиды, в которые моя лучезарная подружка пытается меня втиснуть.

Черное лезвие хорошо сливается с моими штанами, скрывая его достаточно, чтобы никто не заметил — пока я сама не захочу обратного. Укороченная майка плотно облегает грудь, повторяя изгибы, как вторая кожа. Видна лишь полоска живота — в меру открыто.

Я не хочу объяснять кучке пьяных мажоров, каков реальный мир там, снаружи. У них с рождения серебряная ложка во рту. Им не понять шрамов, которые я заработала просто за то, что существую. Мне не нужны их жалость и фальшивое сочувствие — я выжила. Это всё, что важно.

Теперь я могу существовать для себя.

Отворачиваясь от зеркала, я отключаю телефон от зарядки, сую вейп в лифчик и проверяю сообщения. Мой парень-мудак так и не ответил, и, честно говоря, я не знаю, почему меня это задевает. Он мне даже не нравится, не по-настоящему. Я бы даже не стала с ним мутить, если бы Мэлори не настояла на том, чтобы я познала «нормальную» студенческую жизнь, и не убедила меня, что важно подцепить одного из популярных парней.

Джош — третьекурсник в Университета Магнолия Стейт и один из звездных игроков футбольной команды. Он настолько не в моем вкусе, что даже не смешно, но я стараюсь выжать из этого колледжа максимум. Я поставила на кон всё и собираюсь довести дело до конца. У меня в жизни не было ничего «нормального». Родители погибли в аварии, когда я была малышкой, и я моталась по приемным семьям, пока меня окончательно не пристроили в двенадцать лет. Я думала, у меня наконец будет «нормальное» детство с семьей, которая печет блины по воскресеньям и сидит со мной по вечерам, помогая с домашкой. Но жизнь — это не «солнышко и радуга» для таких, как я.

Люди всегда уходят… но шрамы — они мои навсегда.

Отгоняя мрачные воспоминания, я отправляю Джошу последнее сообщение, спрашивая, встретит ли он меня

— Он до сих пор не читает мои сообщения, — говорю я, блокируя телефон и засовывая его в задний карман, направляясь к выходу, где они меня ждут. Я хватаю черную толстовку, перекидываю её через руку, и Мэлори тащит меня за дверь.

— Может, он заболел? Или спит? — предполагает Ноа, пока мы идем по пустым коридорам общежития.

— Думаешь, он подхватил этот вирус, что сейчас ходит? — спрашиваю я, слегка обеспокоенная тем, что школу вообще-то закрыли на карантин, чтобы остановить распространение заразы по кампусу. Это глупая затея. — Может, останемся дома?

— Мы идем, — настаивает Мэлори, и её танкетки цокают по паркету, пока она практически волочит меня через здание. — Уверена, Джош уже там и просто не слышит телефон. С ним всё в порядке.

Холодный осенний воздух кусает открытые руки, как только мы выходим за парадную дверь. Нам вообще-то не положено контактировать с другими из-за вируса. Полагаю, те, кто не уехал домой на карантин к семьям, либо заперлись по комнатам, как и положено, либо уже смылись за кампус на вечеринку. Как бы то ни было, по пути мы никого не встречаем.

— Смотри под ноги, Мэл. Сломаешь себе шею в этих «смертельных ловушках», — говорю я, поддерживая её, когда она спотыкается о корни деревьев и скользит по мягкому болоту. В этом всё болото. Никогда не знаешь, будет ли почва твердой или уйдет у тебя из-под ног.

— Девочка, плиз. Мама нацепила на меня каблуки, как только я смогла стоять на ногах. Я профессионал, прирожденная королева красоты. Конкурсы — это те же Олимпийские игры, — парирует она, слегка запыхавшись, но уже снова уверенно стоя на ногах.

Впереди показались огни вечеринки. Музыка доносится из заброшенного викторианского дома, который выглядит как декорация из фильма ужасов. Студенты уже в стельку, двор завален телами в разной степени раздетости.

— Похоже, мы опоздали — надо наверстывать! Пойду поищу нам выпить, — говорит Мэлори, оглядывая идиотов вокруг, и вышагивает вверх по обшарпанным ступеням, как женщина, идущая на задание. Мы с Ноа следуем за ней.

Я люблю старые дома, особенно такие, потрепанные временем, с облупившейся белой краской на потрескавшейся деревянной обшивке. Здесь, посреди болота, жутковато: дом измучен беспощадными силами матушки-природы, которые терзают эти края. Ураганы и наводнения здесь обычное дело, но эта старушка всё еще стоит вопреки всему. Крыльцо может и покосилось, но она всё еще здесь.

Как и я…

ГЛАВА 2

Ру

Музыка оглушает, как только мы входим в дом; старый деревянный пол вибрирует под моими ботинками. Кто-то установил серьезные колонки — я даже не могу сосредоточиться из-за грохочущих битов «Paint The Town Red» в исполнении Doja.

— Я собираюсь найти Джоша, — кричу я, дергая Ноа за руку и разворачивая его к себе, пока толпа поглощает Мэлори.

Он кивает, жестом свободной руки указывая путь. В этой давке, где все стоят плечом к плечу, мне его ни за что не найти, поэтому я тяну Ноа за собой к лестнице. Может, удастся осмотреться и заметить его со второго этажа. Помню, в прошлый раз Джош водил меня наверх, так что я знаю, что там есть спальни, которые можно проверить.

Атмосфера сегодня странная. Слишком много людей, и энергия совсем не похожа на обычную пьяную вечеринку. Хаос и нечто неведомое душат мои чувства, заставляя спотыкаться в толпе, пока дыхание перехватывает, а сердце бешено колотится о ребра.

Что-то, блядь,не так.

Я всегда была эмпатом, способным чувствовать в своем теле эмоции и энергию, которые мне не принадлежат. В детстве это сводило меня с ума: я не понимала, как обрабатывать эти чувства и почему они возникают. Приемные семьи были «веселым» испытанием. Стоило мне переступить порог последнего дома, как меня поглотила черная аура. Мне не составило труда назвать чувство, которое меня топило.

Это была Смерть.

В ноздри впился запах гнили и разлагающейся плоти, будто дом был набит тысячами трупов. Но их не было. Просто подавляющее присутствие смерти в воздухе, когда они закрыли за мной дверь после ухода соцработника и повели в подвал. Прошли недели, прежде чем мне разрешили выйти из подвала в общие комнаты. Они утверждали, что это ради безопасности, и, может, я бы им поверила, если бы не чувствовала, как эта энергия волнами сочится из их пор. Я не экстрасенс и не телепат. Просто иногда я знаю вещи. Называйте это эмпатией или интуицией, но она спасала мне жизнь больше раз, чем я могу сосчитать.

Сейчас ощущение очень похожее. Пульс бешено колотится в ушах, кровь с электрическим разрядом бежит по венам, заставляя меня нервничать. Извивающиеся тела толкают нас туда-сюда, пока мы пробираемся к лестнице. Мне приходится приложить все усилия, чтобы не отпустить руку Ноа и не потеряться. Что-то глубоко внутри меня кричит:«Не отпускай!»

— Держись! — кричу я ему в ответ, крепче сжимая его руку и протаскивая нас сквозь толпу. Носок моего ботинка цепляется за нижнюю ступеньку, когда кто-то толкает нас; я чуть не впечатываюсь лицом в лестницу, но успеваю удержаться. — Какого хрена, чувак! Смотри, куда прешь!

Темная фигура в капюшоне даже не замедляется, взлетая по лестнице через две ступеньки; я даже не успеваю разглядеть лицо этого засранца!

— Твою ж мать! Ты в порядке? — кричит Ноа, поднимая меня на ноги и придерживая.

— Я в порядке, — фыркаю я, убирая черные волосы с лица и заправляя за ухо розовые пряди. — Какого черта сегодня со всеми не так?

— Сучка, я понятия не имею. Но тут творятся какие-то пятьдесят оттенков пиздеца.

Ноа идет следом, пока мы поднимаемся на следующий этаж. Здесь небольшая площадка с балконом, выходящим на нижний этаж.

— Просто помоги мне найти Джоша, а потом можешь идти охотиться на свою добычу на вечер. Если через 30 минут нам не повезет, валим обратно в общагу смотреть «Дневники вампира» и воровать вино у Мэлори.

— Идет, — говорит он, и его ехидная улыбка почти разрывает лицо пополам.

Закатив глаза на его бабничьи замашки и подавляя чувство надвигающейся беды, висящее в воздухе, мы осматриваем толпу внизу в поисках моего мудацкого «парня», который сегодня даже не удосужился ответить на чертово сообщение.

— Может, он остался в общаге, как хороший мальчик? — спрашивает Ноа.

— Я заходила в его комнату раньше, его там не было. Ты же

Отойдя от перил, я разворачиваюсь и иду по коридору. Знаю, что здесь я, вероятно, увижу больше, чем хотелось бы, но поверьте, в жизни я видела и похуже. Большинство дверей открыты хотя бы наполовину, что позволяет легко заглянуть внутрь и проигнорировать разные стадии ебли, происходящие там. В первой комнате, мимо которой мы проходим, рыжая девица сидит на лице у какого-то парня, пока другая сосет ему член так, словно от этого зависит её жизнь. В следующей двое мужиков трахаются как кролики у окна.

— Что ж, если до этого момента мне не хотелось секса, то теперь я точно его хочу, — говорит Ноа, не особо стесняясь, поправляя ширинку.

— Ну, это потому, что твоя вуайеристская задница любит смотреть, сучка, — смеюсь я, проходя мимо следующей двери, проверив, нет ли там Джоша. Осталась последняя дверь. Если его там нет, я ухожу. Я могла бы сейчас лежать в своей уютной кровати.

Трепет наполняет внутренности, когда я поворачиваю ручку и толкаю дверь. Я не готова к тому, что нахожу.

— О, нет, нахер! — Ноа толкает меня себе за спину, пытаясь — безуспешно — избавить меня от вида очень голых задниц Джоша, который вонзает свой член в дешевую куклу Барби, раскинувшуюся под ним. Он даже не замечает зрителей, и моему мозгу требуется секунд десять, чтобы осознать, какого хера происходит, прежде чем я позволяю спокойной ярости накрыть меня, оседая в костях, а знакомое оцепенение блокирует любые эмоции, которые я могла бы попытаться почувствовать.Ах ты, сукин сын!

— Ну что, уютненько тут у вас? — говорю я, проходя мимо Ноа и приближаясь к кровати. Как только лицо блондинистой сучки оказывается в поле зрения, я понимаю: что-то совсем не так. — Какого хрена, Джош. Прекрати… — Мои слова обрываются, когда я перевожу взгляд на его лицо.

Ледяная вода будто вливается в мои вены, и я не могу осознать, что именно вижу. Из его глаз течет кровь, капая с подбородка на очень обмякшую, очень синюю девушку под ним.

— Джош! Прекрати! — Я пытаюсь оттолкнуть его, но этот крупный придурок даже не шевелится и не замедляет своих толчков в мертвую девушку, рыча на меня, как бешеный зверь; слюна летит изо рта.

Ноа бросается ко мне, вскидывает руки и замирает, увидев кровь.

— Какого хрена тут вообще творится?! Она что… она мертва?

— Ноа! Помоги мне оттащить его от неё! — рявкаю я.

Я не знаю, что происходит, но это просто больной бред. Прежде чем я успеваю снова коснуться его, чтобы отпихнуть, из теней в углу выходит фигура. Он высокий — по-настоящему высокий, с плечами, на которых можно сидеть. Больше я ничего не могу о нем сказать, но его аура опасна — в защитном и слегка знакомом ключе. Не поймите меня неправильно, красные флаги развеваются вовсю, но моя предательская пизда предпочитает их игнорировать. Его капюшон низко опущен, и единственная видимая часть лица открывает нижнюю половину черно-белой маски черепа, выступающей из-под рта.

— Назад. Отойди, — низкий рык вибрирует в груди этого здоровяка, заставляя мои бедра сжаться. Я конченая идиотка, потому что сейчас определенно не время для такого. Мое тело само реагирует на его команду, и я чуть не спотыкаюсь о Ноа, отступая от своего мудацкого парня и мертвой сучки под ним.

— Я не знаю, кто, черт возьми, этот «папочка», но да, пожалуйста, — шепчет Ноа, хватая меня за плечи и пятясь к дверному проему, шаг за шагом.

— Уходите. Возвращайтесь в общагу… Сейчас! — Его властный тон просачивается глубоко в мои вены, разжигая чувство узнавания, которое я не могу объяснить.

Я знаю его?

Ноа не дает мне шанса разобраться: вытаскивает меня за дверь и практически толкает вниз по лестнице, в хаос, творящийся здесь. На мгновение мне кажется, что я пьяна или под кайфом, потому что переполненное пространство словно движется в замедленной съемке, а звук искажается, пока я пытаюсь осознать происходящее.

Крики, паника — всё это кружится вокруг меня, окутывая ледяными объятиями, словно плащом из морозной тьмы. Ноа не ослабляет хватку на моей руке, протаскивая меня сквозь толпы людей; их лица расплываются, пока мы вырываемся на улицу, в ночь.

ГЛАВА 3

Призрак

Сквозь пол с нижнего этажа дома начинают пробиваться крики — вечеринка, без сомнения, превращается в охваченное паникой безумие страха и надвигающейся смерти. Я не хочу ничего другого, кроме как выскользнуть обратно на улицу, найти свою девочку и свалить отсюда нахер, пока всё это дерьмо не вышло из-под контроля.

Но сперва мне нужно разобраться с этим куском человеческого дерьма за то, что он подумал, будто может причинить боль моей девочке и выйти сухим из воды. В смысле, технически этот уебок уже мертв. Его симптомы подтверждают то, что я и так знал: он заражен. Его мозг и член размером с горошину едва функционируют, пока он бездумно вдалбливается в мертвую девицу под ним. В его мозгу уже началось кровоизлияние, кровь хлещет из глаз, ушей и рта — то же самое я только что видел в Новом Орлеане.

В других обстоятельствах я бы растянул удовольствие и заставил бы этого уебка страдать, но я не могу рисковать и потерять Смерть в этом хаосе. Смертный приговор этому мудаку был подписан еще тогда, когда я увидел его в комнате Ру через скрытые камеры, которые я там установил. Просто у меня не было возможности снова приехать сюда, чтобы с этим разобраться. Ну да ладно. Теперь это не имеет значения. Вытащив нож, я быстрым движением провожу им по его горлу. Кровь брызжет и хлещет из зияющей раны, пока непрерывный багровый поток не иссякает и он не оседает на безжизненную блондинку под ним.

То, что я видел на этой неделе, — просто нереально. Если бы я не видел всё это своими глазами и сам не стал свидетелем этого сумасшедшего дерьма, я бы не поверил. Я до сих пор не знаю, чему верить и что происходит на самом деле. И по реакции моей девочки я могу сказать, что она тоже, блядь, понятия не имеет, что тут творилось. Как бы сильно я ни хотел наказать её за то, что она сделала четыре года назад, я не могу оставить её здесь разбираться

Крики снизу всё еще наполняют пространство, пока я достаю из кармана зажигалку «Zippo», прикуриваю сигарету и делаю глубокую затяжку. Я медленно выдыхаю, дым клубится по комнате, а я подношу пламя к занавескам на окне. Оранжевые и красные языки пламени ползут по ткани к потолку, становясь всё больше, пока огонь разгорается и пляшет по периметру комнаты.

Я не остаюсь ждать, пока тела сгорят. Открытое окно на другой стене ведет на крышу, и мои ботинки тяжело ступают по черепице, когда я выбираюсь наружу и съезжаю вниз по водосточной трубе, прикрепленной к стене старого дома. Она стонет и скрипит под моим внушительным весом, но я с глухим стуком приземляюсь на землю. На этой стороне участка никого нет, но их крики преследуют меня, пока я обхожу дом и направляюсь обратно к кампусу, преследуя лишь одну цель.

Найти Смерть и свалить отсюда нахер.

ГЛАВА 4

Ру

Этого просто, мать вашу, не может быть. Это не по-настоящему. Наверное, я сплю. Я никак не могла видеть то, что, как я знаю, видела. Мой ебаный парень трахал мертвую девицу. И эта кровь. Почему они истекали кровью?

Ветки и сухие листья хрустят под моими ботинками, пока я продираюсь сквозь толпу. Реакция «бей или беги» мне не в новинку. Вырастая в приемных семьях, ты учишься быстро реагировать, когда твоя жизнь в опасности. Ты либо дерешься, либо бежишь — третьего не дано. И на моем счету с лихвой хватает и того, и другого.

Хватка Ноа становится крепче, пока я тащу нас через лес. В какой-то момент из-за паники, хлынувшей с вечеринки, его оттеснили мне за спину. Наверное, мне стоило бы задаться вопросом, почему я слушаюсь какого-то странного мужика в маске, раздающего мне приказы, но, должно быть, я в шоке. Я не могу толком осознать, что происходит, но он велел мне возвращаться в общагу, и это единственное, на чем я могу сейчас сосредоточиться.

— Ру! — кричит Ноа, оттягивая меня назад, когда люди толкают нас из стороны в сторону, пытаясь протиснуться мимо. Его пальцы выскальзывают из моих, когда я пытаюсь обернуться, но толпа расталкивает нас в противоположные стороны, и мне ничего не остается, кроме как продолжать двигаться вперед вместе с ними.

— Встретимся у моей общаги, Ноа! — мой голос едва пробивается сквозь окружающие нас крики, но он знает, куда мы направляемся. Он выберется. Он должен. Он встретит меня у моего общежития, и мы сможем вместе как следует охуеть от того, что за хрень тут вообще происходит.

Густой лес расступается перед поляной, и в поле зрения появляется задняя часть колледжа. Я чувствую, что снова могу дышать, когда толпа рассеивается и рассредотачивается на открытом пространстве. Паника всё ещё висит в воздухе и давит на грудь, как валун, но я не могу позволить ей завладеть мной. Я должна добраться до общежития. Я должна найти Мэл и Ноа. Они должны быть в безопасности. Я не могу потерять еще кого-то.

Люди всегда уходят…

Подавляя панику, подступающую к горлу, я обхожу людей, которые плачут и кричат, цепляясь друг за друга с телефонами в руках. К тому времени, как я добираюсь до своего здания, мое тело дрожит на прохладном ночном воздухе. Моей толстовки нигде не видно, а она бы мне сейчас чертовски не помешала.

Решив переждать пару минут, пока тут немного не расчистится, я использую кусты в качестве укрытия. Моя спина вжимается в холодные кирпичи старого здания, когда я распластываюсь по стене, убираясь с пути людей, хлынувших в двери. Мне нужно попасть внутрь, в безопасность моей комнаты, но быть затоптанной — это последнее, что мне сейчас нужно.

Может, я замечу Ноа или Мэл до того, как они зайдут внутрь. Мне очень нужно, чтобы с ними всё было в порядке. Я не чувствовала такого адреналина с тех пор, как сбежала из Аризоны. Как это возможно? Что происходит? Какого хрена вообще творится?

Страх и воспоминания обрушиваются на меня, перехватывая дыхание, пока я сползаю по кирпичной стене. Моя задница касается холодной земли, но я едва это чувствую, погружаясь в бездну.

Грубые руки на моем теле.

Мокрые слезы заливают лицо.

Жестокий смех в ответ на мои мольбы.

— Обожаю, когда ты плачешь из-за меня, маленькая девочка.

Его голос крутится на повторе в моей голове, пока я пытаюсь нащупать опору в земле, сжимая её горстями, чтобы вернуть себя в реальность. Втягивать воздух полными легкими труднее, чем должно быть. В этот момент я снова в том доме — маленькая девочка, зовущая на помощь, и никто не придет её спасать.

Дыхание застревает в легких, когда я чувствую, как чьи-то руки обвивают мое тело, поднимают меня и быстро куда-то несут. Я не могу заставить себя открыть глаза, но чувствую себя в безопасности, прижимаясь к теплой груди. И вот так просто моя паника отступает, и я могу сделать глубокий вдох.

— Ноа? — шепчу я, всё еще пробиваясь сквозь пелену паники, оставшуюся в моем сознании.

Единственный ответ, который я получаю, — это рык, вибрирующий во всем моем теле. Ноа не рычит. Уж точно не таким рыком, от которого мокнут трусики. Страх снова пытается задушить меня, и я с трудом разлепляю глаза.

Лучше бы я держала их закрытыми.

ГЛАВА 5

Призрак

— Отпусти меня, ублюдок! — кричит Смерть, сопротивляясь моей хватке, но я лишь сжимаю её крепче.

Пусть сопротивляется, сколько влезет. Я больше и сильнее её. Со своим двухметровым ростом я возвышаюсь над ней больше чем на голову. За то время, что мы не виделись, я стал крупнее. Мои мышцы стали рельефнее, а плечи — шире.

Она тоже изменилась — обрела аппетитные формы. Она всегда была самой красивой девчонкой из всех, кого я когда-либо видел. Но теперь у неё тело женщины, из-за которого мне хочется прижать её к одному из этих деревьев и обвести каждый её изгиб языком.

Я припарковал свой грузовик прямо в лесу за её корпусом, поэтому обхожу здание по краю, подальше от толпы людей, которые носятся вокруг, как куры с отрубленными головами.

— Поставь меня на землю, мудак!

Рыча на её жалкие попытки вырваться и грязный рот, я закидываю её на плечо и звонко шлепаю по заднице.

— Не дергайся.

Не страшно. Я пришел подготовленным. Засунув свободную руку в карман, я достаю шприц в колпачке, срываю его зубами и вонзаю иглу в её пухлую ягодицу.

Её крик разносится в ночи, тревожа живность, прячущуюся в темноте. Сопротивление покидает её медленно, как вода, неспешно утекающая в водосток. Её мышцы расслабляются, и она обмякает на моем плече; её руки бьются о мою задницу, когда я снова перехожу на бег.

Добравшись до грузовика, я поправляю её на плече, чтобы дотянуться до ключей в кармане. Писк сигнализации кажется громким в тишине, когда я снимаю блокировку — теперь, когда мы вдали от криков и паники в кампусе.

— А ну-ка, полезай, — говорю я, открывая пассажирскую дверцу, перекладывая её на сиденье и пристегивая.

Её глаза то открываются, то закрываются, пока она борется с действием препарата. Уложив её руки ей на колени, я достаю веревку из своей сумки на полу. Когда она очнется, она точно сойдет с ума. Это скорее ради её же безопасности, чем для моего удовольствия, хотя от вида веревок, стягивающих её бледную белую кожу, мне приходится поправлять ширинку. Скоро она будет связана и отдана на милость моего члена. Очень скоро она поплатится за свое предательство слезами, которые будут течь по её идеальному лицу.

Как только её руки надежно зафиксированы, я продеваю кусок веревки сквозь узлы на её запястьях и привязываю к поручню на приборной панели. Убдившись, что Смерть не сможет выпрыгнуть из моего едущего грузовика, я на всякий случай включаю блокировку замков, достаю телефон из её кармана и запираю её в кабине.

Когда пространство отрезает от меня её наркотический запах, я делаю глубокий вдох, вцепившись в борт кузова. Я пробыл рядом с ней всего несколько минут, а она уже проникла в каждую клеточку моего тела. Мне просто хочется зарыться лицом в её шею и вонзить свой член глубоко в неё, помечая её как свою. Потому чтоона моя. Всегда была моей. Может, она и потеряла рассудок и всё проебала, но я могу списать это на её юный возраст и прошлое, связанное с дерьмовыми людьми.

Однажды она рассказала мне о своем главном страхе. И, будучи тем еще говнюком, когда она предала меня, я воплотил её величайший страх в реальность, чтобы причинить ей ответную боль. Я оставил её и стал призраком в её жизни, наблюдая за ней из теней и через экран — ни разу не дав ей понять, что я рядом. Мы оба облажались. Но учитывая, что сейчас весь мир катится в пизду, всё это не имеет значения. Она заплатит за то, что сделала, но сделает это рядом со мной, там, где её место. Мы переживем это и станем сильнее вместе.

Оттолкнувшись от борта грузовика, я обхожу его сзади и еще раз проверяю, всё ли у меня есть. Не знаю, заметила она или нет, но сегодня днем, когда она гуляла с друзьями, я пробрался к ней в комнату и собрал некоторые вещи, которые ей понадобятся. Рипер сказал встретиться с ним в хижине, и там у меня полно припасов, но нет одежды для неё. Если понадобится, мы найдем еще по пути, но на первое время этого должно хватить.

Я сую её телефон в боковой карман своей сумки, прежде чем сесть на водительское сиденье и завести двигатель. Обычно дорога до хижины отсюда занимает около десяти часов, но из-за того, что целые города закрываются, а вирус быстро распространяется, мы поедем в объезд, держась проселочных дорог и избегая оживленных трасс. Я хочу держаться как можно дальше от основной массы населения, пока мы не узнаем больше о происходящем. В новостях сообщают о смертельном вирусе, но что-то во всем этом просто не сходится с тем, что я видел. Это нечто иное, и у меня есть жуткое предчувствие, что мы увидели лишь начало того, что происходит на самом деле.

Мне до ужаса хочется стянуть маску и вдохнуть свежего воздуха, но я садистский ублюдок, который хочет насладиться её страхом, прежде чем я раскрою, кто я такой. Смерть всегда пробуждала мою темную сторону. Я бы сжег весь мир, если бы кто-то причинил ей боль, но я и сам хочу сделать ей больно. Я хочу чувствовать её слезы на своем языке, пока буду доводить её до грани забвения снова и снова, пока она не начнет умолять меня остановиться. И даже тогда я заставлю её сдаться мне еще раз.

Бороться с желанием взять её прямо сейчас тяжело, но я отрываю от неё взгляд и сосредотачиваюсь на том, чтобы вывезти нас из этого леса. Какое-то время нам не придется останавливаться для дозаправки; я залил полный бак сразу за Лейк-Чарльзом. Вирус уже добрался до этих мест, и очень скоро найти припасы и топливо станет невозможно. От Нового Орлеана и досюда целые города уже захвачены военными и практически изолированы. Никаких поставок внутрь или наружу. Надеюсь, нам больше повезет в небольших, менее населенных районах. Если нет, эта поездка может занять у нас дни, а не часы.

Грузовик подпрыгивает на ухабах леса, где я припарковался, а затем ход выравнивается, когда мы выезжаем на асфальт позади колледжа. Отсюда я вижу людей, собравшихся вокруг зданий, охваченных паникой и растерянностью. Этот колледж не продержится и пары дней, учитывая, как быстро люди становятся жертвами вируса. Насколько успели выяснить, он не передается воздушно-капельным путем, так что это плюс. Слухи ходят самые разные: некоторые рассказывают сумасшедшие истории о том, как люди едят друг друга, а их близкие умирают и возвращаются к жизни только для того, чтобы попытаться их убить.

Кто знает, что из этого правда, а что — бред, состряпанный какими-то обдолбанными идиотами, ищущими хайпа в соцсетях? Единственное, чему я доверяю, — это мое чутье; оно меня еще ни разу не подводило. И чутье подсказывает мне хватать мою девочку и сваливать отсюда нахер подальше на какое-то время.

Примерно через час езды я замечаю небольшую заправку, которая всё еще открыта. Мы находимся в каких-то ебенях Луизианы, так что, возможно, эта часть штата еще не пострадала. Мои шины хрустят по рыхлому гравию, когда я сворачиваю на парковку и останавливаюсь у свободной колонки. У меня всё еще три четверти бака, но я предвижу, что

Взглянув на Смерть, я вижу, что она всё еще в отключке от препарата, который я ей вколол. Она почти не сдвинулась с того положения, в котором я её оставил, но скоро она начнет приходить в себя. Я не ввел ей большую дозу, лишь столько, чтобы вырубить на недолгое время. Заглушив двигатель, я беру ключи с собой и вылезаю из грузовика, тихо закрывая за собой дверь. Я стягиваю маску, сую её в задний карман и направляюсь в магазин.

За кассой стоит совсем молоденькая девчонка, лет восемнадцати или чуть старше двадцати. Её длинные, ярко-зеленые волосы выбриты по бокам, в ушах — тоннели, а татуировки змеятся из-под майки с глубоким вырезом, демонстрирующей её маленькую грудь. Она косится на меня, когда я захожу в магазин и направляюсь вглубь в поисках канистры. Она выглядит как типичная представительница вида «довыебываешься — узнаешь», которых можно встретить в здешних лесах; такая скорее пристрелит тебя, чем поздоровается, но я игнорирую её. Наверное, она увидела мое лицо в маске, когда я выходил, и решила, что я собираюсь ограбить это место.Мой косяк.

Захватив последнюю канистру с полки, я направляюсь к холодильнику, чтобы взять немного энергетиков в дорогу. По пути к кассе я замечаю любимое лакомство Смерти — кислые мармеладные червячки. Несмотря на то что руки у меня уже заняты, я забираю все пачки, что у них есть. Всякий раз, когда с ней было что-то не так, я приносил ей мармеладных червяков, и в мире снова всё становилось на свои места. У меня такое чувство, что они мне понадобятся, когда она очнется.

ГЛАВА 6

Ру

В ту же секунду, как я пытаюсь приоткрыть глаза, я понимаю, что что-то не так. В голове мутно, тяжелый туман давит на меня, мешая осознать обстановку.

Где я?

Какого хрена произошло?

Я пытаюсь просеять воспоминания, но сейчас всё расплывается. Руки ноют, а когда я пытаюсь их вытянуть, то не могу ими пошевелить.

— Какого хрена? — бормочу я, разлепляя веки, шершавые, как наждачка, и щурясь на веревки, стягивающие мои руки и скрепляющие запястья вместе. К ним привязана еще одна веревка, которая ведет к… приборной панели? Я в машине. Пытаясь сесть, я оглядываюсь по сторонам. Я одна… в грузовике? Он припаркован у бензоколонок. Мой взгляд перемещается на здание рядом. Окна заклеены рекламными плакатами, так что я понятия не имею, кто внутри. Или кто меня похитил.

Зажмурившись, я пытаюсь вытащить воспоминания на поверхность. Вечеринка с Ноа и Мэл. Нашла Джоша. Тот парень в маске — о, черт возьми, нет!Этот ублюдок!Он, блядь, накачал меня наркотиками? Связал в своем грузовике и что? Бросил на чертовой заправке у черта на куличках?

Черта с два!

Мои пальцы мгновенно нащупывают лезвие. Слава богу, оно всё еще пристегнуто к бедру. Этот мудак, должно быть, не заметил его. Хоть в чем-то повезло. Мне требуется несколько попыток, чтобы достать его из ножен со связанными руками, но как только оно оказывается у меня в руках, я быстро расправляюсь с веревками и отрезаю трос, идущий к панели. Я не собираюсь торчать здесь и ждать, пока этот уебок вернется. Я достаточно натерпелась от плохих парней, чтобы усвоить: ничего хорошего не светит тем, кто сидит сложа руки в надежде на лучшее. Я сваливаю отсюда прямо сейчас.

Потянувшись к ручке, я сыплю отборными матами, когда дверь не поддается. Даже после снятия блокировки она не сдвигается с места. Перегнувшись на водительскую сторону, я дергаю за ту дверцу, и, к моему удивлению, она тут же распахивается. В следующую секунду я перескакиваю через центральную консоль, толкаю дверь и бегу вокруг колонок. Вырвавшись на открытое пространство, я кружусь на месте, быстро сканируя местность в поисках лучшего пути для отступления.

Мы буквально посреди ничего.

Я не узнаю ничего вокруг, что неудивительно. Через дорогу поле, а по бокам от заправки лес. Глубоко вздохнув, я трясу головой, чтобы прогнать туман, от которого кружится голова, и пытаюсь сообразить, что, блядь, делать. Лес даст больше укрытий на случай, если этот засранец попытается меня найти. Бьюсь об заклад, он обязательно будет меня искать. Он приложил столько усилий, чтобы забрать меня, и, учитывая, что он меня накачал, рискну предположить: это было спланированное похищение.

Я понятия не имею, кто этот парень. Его лицо было скрыто черной маской. По спине пробегает дрожь, когда я её представляю. Помню, как в разгар моей панической атаки он вытащил меня из укрытия, и его энергия мгновенно успокоила меня. По крайней мере, до тех пор, пока я не открыла глаза. Искаженный белый череп, напечатанный на маске, полностью скрывал его лицо. Эти темные, окутанные тенями глаза, смотрящие прямо в мою душу, пустили ледяные щупальца страха по моей коже. Не особо хочется это признавать, но как бы сильно он меня ни напугал, он меня еще и завел. Я просто предпочитаю игнорировать тот факт, что у меня есть предательская пизда, которая не понимает, что для неё лучше — да и для меня тоже. У неё есть собственное мнение, и она ценит сексуального мужчину в маске, рычащего на неё, куда больше, чем мне бы хотелось признавать — учитывая, что прямо сейчас я буквально от него убегаю.

Я заталкиваю требования своей маленькой предательницы поглубже и прибавляю шагу. Ветки и листья хрустят под ботинками, пока я мчусь через лес. Я не видела, чтобы кто-то выходил с заправки, когда я скрылась в деревьях рядом с ней, так что остается только надеяться, что он выберет любое другое направление для поисков, кроме этого.

Я так занята попытками успокоить бешено колотящееся сердце и прерывистое дыхание, что едва успеваю заметить тяжелые шаги, которые быстро настигают меня. Он не кричит, но я знаю, что это он — я чувствую его. В нем есть что-то, что я не могу объяснить. Мне приходится бороться с каждой клеткой своего тела, чтобы не остановиться как вкопанная и не подождать его.

Какого хрена со мной не так?

Этот незнакомец, вероятно, хочет порезать меня на мелкие кусочки и засунуть в измельчитель для мусора. Сморщившись от собственного садистского разума, который тут же уводит меня на самый темный путь, я заставляю себя бежать быстрее, игнорируя затуманенный рассудок, ноющее тело и противоречивую реакцию на

Спустя, кажется, целую вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько минут, в поле зрения появляется дом. Если я смогу подобраться поближе, я буду орать что есть мочи и молиться всем, кто готов слушать, чтобы кто-нибудь оказался дома и помог мне. Внутри горит свет, даря мне надежду на доброго самаритянина с очень большой пушкой и телефоном.

— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне! — кричу я, пока мои ноги стучат по деревянным ступеням крыльца. — Пожалуйста! Откройте дверь! Помогите мне! — Я колочу в дверь кулаками так, словно от этого зависит моя жизнь, — потому что так оно, блядь, и есть. С молитвой хватаюсь за ручку, поворачиваю, и она открывается. Но прежде чем я успеваю шагнуть внутрь, воздух становится почти удушливым — я чувствую его позади себя.

Крик ужаса застревает в горле, когда его рука плотно зажимает мне рот, оттаскивая от двери, пока та медленно распахивается. Мои ноги отрываются от земли: его свободная рука обвивает мою талию, и он поднимает меня со спины. Я брыкаюсь, ударяясь о перила крыльца, пока он разворачивает нас, пытаясь вырваться из его хватки. Но он даже не спотыкается, медленно и уверенно спускаясь по ступеням.

— Продолжай вести себя как дрянная девчонка, и я с радостью устрою тебе еще один тихий час, — рычит он мне на ухо, и по моей коже разбегаются мурашки, не имеющие ничего общего с ночной прохладой. Его голос глубокий — как гравий с медом, он скользит по моему телу и оседает между бедер. Мне приходится мысленно дать себе пощечину, чтобы не застонать прямо ему в гребаную руку.

Возьми себя в руки, Ру Монро! Сейчас не время, не место и не тот, блядь, парень!

Его тело подстраивается под мое, твердая грудь вжимается мне в спину. Он такой высокий, что мои ноги болтаются чуть ниже его колен. Его дыхание обдувает мою шею, и я забываю сопротивляться. Забываю дышать. Его тепло окутывает меня, как плащ. Страх, бегущий по моим венам, покидает тело, и я чувствую себя… в безопасности.

Мое тело расслабляется в его руках, когда он сжимает меня крепче; он весь напрягается, прежде чем замереть у подножия лестницы. А потом я слышу это. Рычание? Или стон?

— Тш-ш-ш, — хрипит он, медленно разворачивая нас.

Из теней медленно появляется мужчина; его голова склонена набок под неестественным углом. Он волочит ноги по деревянному крыльцу, выходя на свет фонаря во дворе. В воздухе что-то меняется, когда я вижу его лицо. По его щекам текут засохшие полоски крови — прямо из глаз, как у Джоша.

Холодная черная аура скользит по моей коже, и, как в мою первую ночь в приемной семье, запах смерти бьет прямо в лицо. Но на этот раз запах реален. Мое тело реагирует на это, каменея, спина выпрямляется, как доска. Мужчина в маске, прижимающий меня к себе, медленно заводит нас в тень рядом с крыльцом.

— Я сейчас тебя отпущу. Не беги, — шепчет он мне на ухо, и я не знаю почему, но моя голова кивает сама по себе; мне хочется — нет, мненужноповиноваться именно тому человеку, от которого я пытаюсь сбежать.

Он наклоняется, опуская меня, пока мои ботинки не касаются земли. Его рука соскальзывает с моего рта на шею. Он замирает на мгновение, его скрытое маской лицо всё еще прижато к моей голове, губы у самого моего уха, когда он снова рычит.

— Оставайся здесь.

Как только он отпускает меня, мне сразу не хватает тепла его тела. Я на секунду замираю, заставляя себя не шевелиться, чтобы не повернуться и не забраться на него, как на дерево. Убеждаю себя, что это только потому, что он кажется меньшим из зол в этой ситуации. От мужчины в маске не исходит ледяная холодная смерть, в отличие от психованного с виду мужика на крыльце, от которого несет смертью и тленом.

Решив довериться чутью, я поворачиваюсь и вытягиваю шею, чтобы вглядеться в тени, где, как я чувствую, на меня смотрят его глаза.

— Ладно.

Он мгновение смотрит на меня в ответ, слегка наклонив голову, словно пытается определить, действительно ли я останусь на месте. Без предупреждения он разворачивает меня, впечатывая спиной в виниловую обшивку дома и пряча еще глубже в тенях.

Он выхватывает лезвие из ножен на моем бедре, и пульс удваивается, колотясь в груди, как колибри. Он скользит острым концом вверх по моему телу, медленно проводя им по бедру, по линии таза, затем по животу. Когда оно достигает моей груди, он усиливает нажим. Мое дыхание перехватывает, когда крошечные капельки крови образуют тонкую линию в ложбинке декольте.

Он так близко, что проникает в мои чувства, и у меня кружится голова. Это временное отвлечение заканчивается, когда из-за угла дома выходит жуткий мужик; его хриплое дыхание звучит как мокрая наждачка, а сам он волочит за собой ногу.

Здесь что-то по-настоящему, блядь, не так. Я слегка трясу головой, пытаясь прогнать туман похоти, который нагнал на меня незнакомец в маске. Наверное, это всё еще наркотики в моей крови. Вот почему я так на него реагирую. Он прижимает лезвие плашмя к моим губам и шепчет:

— Ни звука.

Он поворачивается к мужчине, заслоняя его от меня. Я слышу, как тот шаркает ближе; его дыхание звучит еще более тревожно — дребезжащее и сдавленное. Я чувствую, как кровь отливает от моего лица, когда его хриплое дыхание превращается в безумный визг.

Я не могу сдержать крик, который вырывается из меня, когда мужчина в маске бросается на него. Я застыла, хочу зажмуриться, но не могу. Их тела с глухим стуком сталкиваются, и я не знаю, на что надеюсь… может, на то, что они убьют друг друга?

Лгунья.

Где-то очень, очень глубоко внутри я чувствую связь с этим человеком, и я знаю, что не хочу, чтобы он пострадал. В этом нет никакого смысла, и я не могу это объяснить.

Терапевту действительно стоило бы покопаться в моей голове.

Да. Именно это я и сделаю, когда вернусь в кампус. Уверена, Мэл и Ноа от этого офигеют. Я предпочитаю вытрахивать из себя чувства, а не валяться на уютном диване какой-то суки с одеялом для эмоциональной поддержки и рассказывать ей обо всем пиздеце, что со мной не так.

Беги, сучка.

Мой инстинкт самосохранения наконец срабатывает, вбивая в тело хоть каплю здравого смысла. Он отвлекся на этого урода. Мне нужно, блядь, возвращаться в школу и проверить, как

ГЛАВА 7

Призрак

Я убил больше людей, чем хотелось бы считать, но этот уебок просто не подыхает. Я перерезал ему горло, искромсал весь торс, даже вонзил нож в сердце, а он всё лезет на меня. Здесь происходит что-то по-настоящему, блядь, не так. Я думал, что слухи в соцсетях — это вброс, но когда я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги, вытаскивая клинок Смерти из его сердца, он резко садится.

Какого хрена?

Я не паникую. Не ломаюсь под давлением. Моя работа — буквально убивать людей и следить за тем, чтобы они оставались мертвыми. Но паника всё равно заливает мои вены, когда я вижу, как Смерть проносится мимо нас, делая в точности то, что я велел ей не делать.Мелкая дрянь.Я не смогу её защитить, если она не в состоянии следоватьПростым. Блядским. Инструкциям.Когда я её поймаю — а я её поймаю, — я выпорю её так, что задница будет гореть.

Кровь покрывает мое тело, пропитывая одежду. Этот ублюдок должен быть мертв. Нет никакой логической причины, по которой он мог бы подняться на ноги, потеряв столько крови. Мой взгляд цепляется за приличного размера камни, окаймляющие цветочные клумбы вокруг крыльца.

Оттолкнув от себя этого мудака, я сую нож в карман толстовки и бросаюсь к клумбе, хватая самый большой камень, какой только могу. Этот «немертвый» парень снова прямо за мной, двигаясь быстрее, чем это вообще возможно, учитывая, что на мне столько его крови.

Резко развернувшись, я снова валю его на землю, усаживаясь верхом на его изувеченный торс. Камень впечатывается в его лицо, кровь брызжет во все стороны, пока я продолжаю бить снова и снова, сокрушая его череп. Адреналин приходит на смену страху, и я не останавливаюсь, пока вся его голова не становится похожей на раздавленную тыкву, а тело наконец не перестает двигаться.

Нужно бить в голову.

Делаю мысленную пометку, снова поднимаясь на ноги и чертовски надеясь, что мне больше никогда не придется использовать эту крохотную крупицу знаний. Смерть сорвалась с места несколько минут назад. Она направилась в ту же сторону, откуда мы пришли, вероятно, надеясь привлечь чье-нибудь внимание у дороги или магазина. Тем хуже для неё: мои ноги длиннее, и я быстро её нагоню.

Мне не особо этого хочется, но я не побрезгую убить любого уебка, который попытается помешать мне добраться до неё. Прямо как тот «немертвый» мертвый мудак, что сейчас валяется возле своего дома. Он встал у меня на пути. Я не прошу прощения за то, что защищаю свое, даже если это значит защищать её от самой себя и убирать любого, кто захочет доебаться и узнать, что из этого выйдет.

Мои длинные шаги пожирают расстояние, пока я мчусь через лес. Когда в поле зрения появляется заправка, появляется и Смерть. Она как раз добралась до опушки леса, еще не успев выйти на парковку. Я точно замечаю момент, когда она понимает, что я позади. Её спина каменеет, и она останавливается как вкопанная. Она разворачивается, выискивая меня в темноте, но я тоже замер. Спрятавшись за огромным дубом, я останусь для неё невидимым. Её глаза сканируют деревья, но она трясет головой, словно решила, что у неё просто паранойя.

Нет, Смерть. Это не плод твоего воображения. Ты чувствуешь мой взгляд на своём теле. Я уже так глубоко в тебе, что ещё немного — и ты захлебнёшься мной.

ГЛАВА 8

Ру

Этот ублюдок играет со мной. Я его не вижу, но чувствую, как он наблюдает за мной в темноте, затаившись, выжидая момент, когда я потеряю бдительность.

Не сегодня, мудак.

Стряхнув с себя ощущение его взгляда, я решаю бежать. Мои ноги касаются асфальта, но не успеваю я даже набрать скорость, как руки обвивают мой живот, втягивая меня обратно в темноту леса.

— Ты нихера не слушаешь, знаешь об этом? — цедит он мне на ухо. — Я же сказал тебе не бегать.

— Ну, а я не просила меня похищать, мудило! — раздражение делает мой тон саркастично резким, но и хер с ним. — Прошу прощения… Я доставила тебе слишком много неудобств?

— Этот рот доведет тебя до беды, дрянь. Мне нужно его заткнуть? — Его угроза делает со мной то, чего делать совершенно не должна.

Я не знаю, вкладывал ли он в это грязный подтекст, но, учитывая мой опыт с мудаками, которые не могут держать руки при себе, я бы сказала, что он имел в виду именно то, о чем я подумала. Однако, в отличие от ранее упомянутых мудаков, его угроза заставляет меня сжать бедра. В этом мужчине просто есть что-то такое, на что мое тело реагирует совершенно неправильным образом. Он мог бы с тем же успехом хлестать меня по лицу всеми своими «красными флагами», но мое тело видит только неоново-зеленый.

Решив проигнорировать свое тело,потому чтоэта сучка просто чокнутая, я брыкаюсь своими короткими ногами, пытаясь попасть хоть по какой-нибудь части его тела — желательно по яйцам, — но довольствуюсь тем, до чего могу дотянуться.

— А-а-а, ну уж нет, — насмехается он, с обидной легкостью скручивая меня и перекидывая через плечо.

— Эй! Я тебе не тряпичная кукла, чтобы мной швыряться! — Я понимаю, что звучу как капризный ребенок, но кем этот уебок себя возомнил? Но он лишь игнорирует меня, что бесит еще больше. — Эй, мудак! Поставь меня на землю.

Резкая жгучая боль взрывается на моей заднице, когда он шлепает меня.

— Мне снова тебя накачать, или думаешь, сможешь вести себя прилично по пути к грузовику?

Он предоставляет мне выбор? Как, блядь, предусмотрительно.Но как бы сильно мне ни хотелось высказать ему всё, что я о нем думаю, я не смогу защитить себя, будучи без сознания. Поэтому я проглатываю свою гордость и сарказм, как горькую пилюлю, и сдаюсь.Вроде как.

— Ладно. Я буду вести себя прилично. Но, блядь, поставь

К моему удивлению, мои ботинки с мягким стуком касаются земли, и я спотыкаюсь о неровные корни, торчащие из почвы. Его руки крепко держат меня за талию.

Большие руки. Интересно, что еще у него большое?

Нет! Прекрати! Плохая Ру!

Прежде чем я успеваю закончить мысленную выволочку своей внутренней шлюхе, моя спина впечатывается в широкий ствол дерева, и его ранее упомянутая большая рука смыкается на моем горле.

— Смотри, как будет дальше. Ты пойдешь, тихо и спокойно, обратно к грузовику. Если ты устроишь хоть какую-то сцену, мне придется разбираться со свидетелями. Мне не хочется этого делать, но я и не против. Решать тебе. Так что выбираешь? — Его пальцы слегка сжимаются на моем горле, и у меня возникает чувство, что он сдерживается, чтобы не сделать то, чего ему действительно хочется.

— Ты убил того мужчину там, да?

— Это был не мужчина. А теперь… иди. — Он отмахивается от моего вопроса, сбивая меня с толку еще больше. Я просто не могу понять этого человека. Что, блядь, ему от меня нужно? По какой-то причине мои инстинкты самосохранения говорят мне заткнуться и быть начеку, поэтому я так и делаю.

Я иду рядом с ним, и мы выходим из леса через парковку. Когда мы добираемся до грузовика, мой взгляд падает на машину, которая теперь припаркована у колонки напротив нас. Молодой парень, лет двадцати, заправляет машину. Он качает головой в такт музыке, которая доносится из его наушников, и листает что-то в телефоне. Он не замечает ни нас, ни окружающего мира, пока незнакомец ведет меня к пассажирской двери. Когда парень наконец скрывается за кабиной грузовика, я смотрю на своего «друга» в маске. Его голова склонена набок, и если бы я могла видеть его лицо, то, держу пари, оно было бы не слишком довольным.

— Что!? — невинно спрашиваю я. Я настолько полна дерьма, что оно скоро полезет из ушей, но… опять же, да пошел он.

— Залезай в грузовик, Ру, — рычит он на меня, низко и угрожающе, и это странным образом отзывается у меня между ног.

Погодите-ка… Он знает мое имя.

Должно быть, он замечает осознание на моем лице, потому что не ждет, пока я подчинюсь его приказу, а сам открывает дверь и поднимает меня, как ребенка, усаживая на сиденье и пристегивая. Затем он склоняется надо мной, открывает центральную консоль и достает оттуда наручники.

— П-подожди! Что ты делаешь? — заикаюсь я, отдергивая руки. Он просто встает на подножку, всё равно хватает их и защелкивает одно из колец на моем правом запястье.

— Ты врешь примерно так же хорошо, как и слушаешь. Я просто принимаю дополнительные меры предосторожности, чтобы ты оставалась там, где мне нужно, — говорит он тоном, дающим понять, что он устал от этого разговора и моих выходок. И отлично. Потому что с меня тоже хватит.

— О, прошу прощения — ты разве не собрал на меня досье, прежде чем решить похитить?! Если тебе нужна была покорная сучка, надо было брать кого-то другого. А еще лучше, завел бы, блядь, собаку. Тогда смог бы выдрессировать её быть послушной и таскаться за тобой, раз уж тебе это так нравится. Ты выбрал не ту, мудак. Очевидно, ты меня совершенно не знаешь.

К тому моменту, как я заканчиваю, я киплю от ярости, а он просто смотрит на меня. Я по-прежнему не вижу его глаз, но по тому, как он склоняет голову набок, я чувствую ухмылку под его дурацкой, сексуальной маской! А потом моя ярость взлетает до сотни, когда этот ублюдок начинает посмеиваться.

Просто. Блядь. Посмеивается.

— Я знаю о тебе всё, Ру Монро.

С этими словами он пристегивает второе кольцо наручников к ручке на приборной панели, к которой я была привязана ранее, спускается обратно на асфальт и с силой захлопывает дверь.

ГЛАВА 9

Призрак

Мне стоит бо́льших усилий, чем я готов признать, чтобы не сорвать маску прямо здесь, на этой парковке, и не показать ей, как много я на самом деле о ней знаю. Но я зашел слишком далеко; я доведу дело до конца… по-своему.

Это не отменяет того факта, что мой член сейчас стоит так твердо, что им можно резать стекло. Мне просто нужна минута, прежде чем я снова запрусь с ней в кабине грузовика. Ее рот может свести меня в могилу. До этого момента я и не осознавал, как сильно меня заводит ее острый язычок. У нее есть стержень, этого у нее не отнять. От одного моего вида в этой маске взрослые мужики ссались под себя, но только не моя маленькая Смерть. Внутри нее горит огонь, который не так-то просто потушить. И уж поверьте, я знаю ее прошлое — многие пытались.

Она чувствует всё иначе, чем другие. Глубже и острее. Я не до конца понимал это тогда — и, может, не понимаю до сих пор, — но она просто такая. И это то, что я в ней люблю. Во всем мире нет никого, похожего на нее.

Я потратил годы, пытаясь выжечь ее из своей памяти — зарываясь в работу и безымянных женщин. Ничего не помогало. Она въелась в мою душу так глубоко, что от нее не избавиться. И теперь, когда я вернул ее, я прикую ее к себе цепями, если это понадобится, чтобы ее удержать. Она никуда не денется. Нравится ей это или нет — не моя проблема.

Тряхнув головой, чтобы прочистить мысли, я отталкиваюсь от борта грузовика, тянусь в кузов и достаю одну из своих спортивных сумок, пакет из магазина и канистру, которую закинул туда ранее, когда моя маленькая пленница решила устроить себе экскурсию без меня. Ставлю всё это на землю, достаю бутылку воды и старую футболку, поливаю руки и оттираю кровь мертвеца и грязь. Мне нужно переодеться, но это может подождать, пока мы не отъедем подальше. Бросаю бутылку в мусорку вместе с испорченной футболкой, забираю остальные вещи и обхожу грузовик сзади. Заливаю полный бак, а оплаченные дополнительные пять галлонов сцеживаю в канистру, после чего закрепляю ее в кузове небольшим ремнем. Делаю глубокий вдох, открываю водительскую дверь и забираюсь внутрь.

— Ты же не думаешь всерьез, что я поеду вот так? Я даже руку не могу опустить.

Решив проигнорировать ее ворчание, я достаю ключи из кармана и завожу грузовик. Она лишь фыркает и откидывается на сиденье как может, разворачивая бедра так, чтобы частично опереться на

Я чувствую, как ее взгляд прожигает мой профиль, но не реагирую. Я хочу, чтобы она почувствовала то же, что чувствовал я все эти годы, не получая от нее ничего, кроме тишины. Она предала меня, и мне стоит об этом помнить.

Грузовик подпрыгивает на выбоинах парковки, которые я даже не пытаюсь объезжать по пути к выезду, удостаиваясь за это целой серии очень грязных ругательств с ее стороны.

— Кажется, ты пропустил одну. Если хочешь, можем развернуться и попробовать еще раз, мудак, — дерзит она, вцепившись обеими руками в ручку «о, черт!», к которой пристегнута.

И снова я ее игнорирую, выезжая на асфальтированную дорогу. Достаю телефон и перезапускаю навигатор. Я знаю, как добраться до хижины по автомагистралям, но раз уж мы держимся проселочных дорог, мне нужно знать, как объехать густонаселенные районы.

— Куда ты меня везешь? — спрашивает она, когда навигатор начинает говорить вслух, указывая мне держаться этой дороги следующие 10 миль.

Никакого ответа.Я чувствую, как ее раздражение растет с каждой секундой, наполняя кабину грузовика ее очаровательной злостью.

— Кто ты, мать твою, такой?

Тишина.

— И какой у тебя план?

Тишина.

— Серьезно? Ты теперь будешь играть в молчанку? Тебе что, двенадцать? Расскажи, какого хрена происходит! Куда мы едем? Нахрена ты меня похитил? И почему, блядь, на тебе эта ублюдская маска? Кто ты такой?

Она просто кипит от ярости, и мне это чертовски нравится. Игнорировать ее — это только начало ее наказания. Мне нужно компенсировать накопившуюся за четыре года злость из-за ее предательства.

— Так много вопросов, Ру, — насмехаюсь я, запуская руку в пакет из магазина и доставая энергетик и пачку мармеладных червяков. Бросаю пачку ей на колени и ставлю прохладную банку в ее подстаканник. — Поездка будет долгой. Устраивайся поудобнее.

ГЛАВА 10

Ру

— Что это за херня? — спрашиваю я, держа перед собой пакетик с кислыми конфетами так, будто это яд.

— Твое любимое лакомство, Ру. А на что похоже? — Его сарказм ничуть не усмиряет гнев и тревогу, проникающие в каждую клеточку моего тела.

Откуда он знает, какое у меня любимое лакомство?

— Я же говорил. Я знаю о тебе всё, — отвечает он на мой невысказанный вопрос так, будто меня вообще не должно волновать то, что вылетает из его рта.

Кем этот уебок себя возомнил?

Ярость, нарастающая внутри меня, могла бы разнести этот огромный грузовик в щепки. Я сейчас просто, блядь, взорвусь! Не раздумывая, я разрываю пакетик с конфетами и откидываюсь на спинку сиденья, чтобы отплатить ему той же молчанкой, которой он угощал меня. Первый же укус зернистой, кислой вкуснятины оказывается терпким и именно тем, что мне нужно, чтобы успокоиться. Может, он и знает, что это мои любимые конфеты, но сомневаюсь, что ему известно, что для меня это еда-антистресс. Они всегда были моим спасением, когда я чувствовала, что теряю контроль. Так что пошел он, но, с другой стороны… Ну, свою благодарность я оставлю при себе.

Уровень моей тревожности уже снижается, и, хотя мне всё еще хочется придушить этого мудака, я чувствую, как первоначальный гнев утихает. У меня по-прежнему полно вопросов, на которые он отказывается отвечать, но я задаю другой — тот, который он, возможно, согласится прояснить.

— Что ты имел в виду, когда сказал там, что «это был не мужчина»?

Долгую минуту он даже не смотрит в мою сторону и никак не реагирует, пока я бездумно наблюдаю за проплывающими мимо деревьями и жую мармеладки.

— Ты не смотрела новости о вирусе, который сейчас ходит? Соцсети? — Я не думала, что он ответит, поэтому его слова вырывают меня из оцепенения.

Не желая спугнуть его теперь, когда он действительно может рассказать мне что-то важное, я не отвожу взгляд от окна, когда отвечаю.

— Нет. Я только знаю, что в школе сказали про какой-то вирус и на этой неделе отменили занятия. А при чем тут это?

— С этим вирусом что-то не так. Я не хотел верить слухам в интернете, но тот парень там…

— И что с ним? — спрашиваю я, наконец выпрямляясь и глядя на него. Он поворачивает ко мне свое скрытое маской лицо.

— Я убил его всеми возможными способами: вонзил нож в сердце, перерезал горло… а он всё равно продолжал вставать. Это ненормально. У него были те же симптомы, что и у людей, заразившихся вирусом и умерших, которых я видел. Я думаю… он уже был мертв.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной, — говорю я, закатывая глаза и откидываясь обратно на спинку. Он сумасшедший. Меня похитил стопроцентный псих. — Хорошая попытка. Мертвые люди не встают просто так.

— Да, я тоже так думал. Полагаю, скоро мы это выясним, — сдается он.

Моя рука застревает в наручнике, когда я пытаюсь опустить ее вдоль тела.

Я воткну ему нож в ебаный глаз, если он не снимет эти наручники!

Мне просто нужно заставить его поверить, что я больше не собираюсь бежать. Я справлюсь с этим. Я ненавижу людей, но могу сыграть в хорошую девочку, если это заставит его ослабить бдительность ровно настолько, чтобы я смогла убить его или сбежать. Скорее всего, и то и другое.

Устроившись поудобнее, насколько это возможно, я изо всех сил пытаюсь понять, где мы находимся. Я выискиваю дорожные знаки, ориентиры — вообще всё, что может подсказать мне, как далеко мы от колледжа. Проблема в том, что я не из Луизианы. Я переехала сюда ради учебы после того, как сбежала из Аризоны. С тех пор как я здесь, я не вылезала за пределы кампуса и прилегающего городка. Я даже не знаю, находимся ли мы всё еще в этом штате. Вряд ли я была в отключке слишком долго после того, как этот мудак меня накачал. На улице всё еще темно, и нет никаких признаков того, что скоро взойдет солнце, так что прошло от силы пара часов. Мы ушли на вечеринку до полуночи и пробыли там совсем недолго. Достаточно долго, чтобы застать своего парня, трахающего мертвую девицу…

Подождите…

— Ты убил и Джоша тоже?

У меня даже не было времени осознать весь тот пиздец, который произошел до того, как этот ублюдок забрал меня. Он мне не отвечает — ну, блядь, конечно же, не отвечает. Я знаю, что он это сделал. Какого хрена происходит? Образы окровавленных глаз Джоша и мертвой блондинки снова всплывают

— Меня сейчас стошнит, — говорю я, бросая пакет с мармеладками на приборную панель и опуская стекло. Мне нужно выбраться из этого грузовика. Я не могу высунуться достаточно далеко, чтобы вдохнуть свежего воздуха.

Я не могу дышать.

Желчь подступает к горлу, а паника мертвой хваткой сжимает легкие. Я умру в этом грузовике с этим уебком в маске. Он выбросит мое тело на обочине какого-нибудь случайного шоссе у черта на куличках, и никто меня никогда не найдет. Стервятники будут обклевывать кожу с моих костей, пока ничего не останется.

В лицо бьет холодный воздух, я чувствую руки на своем теле, но не могу разлепить глаза. Я застряла в собственной голове, сражаясь за контроль над такой простой вещью, как воздух.

— Дыши, — требует низкий рык, пробиваясь сквозь туман моей паники. — Вдох и выдох. Вот так. Ты можешь дышать. Это так же просто, как набрать воздух в легкие и вытолкнуть его обратно.

Глубокий ритм его голоса успокаивает что-то внутри меня, рассеивая затуманенность чувств и возвращая в реальность. Две панические атаки за одну ночь. У меня их так давно не было; я этого не ожидала. Они прекратились через несколько месяцев после того, как я устроилась в колледже, и я наконец перестала оглядываться через плечо в страхе, что прошлое меня настигнет. Если бы они охотились за мной, то уже бы объявились.

— Ты в порядке, — успокаивает он меня; его пальцы мягко сжимаются на моем горле, а твердое тело прижимает меня к двери грузовика.

Я знаю, что он просто пытается помочь, но не понимаю почему. Я не догоняю. Зачем накачивать меня наркотиками, похищать, гнаться за мной по лесу и притаскивать обратно, когда я сбегаю, только для того, чтобы потом купить мои любимые вкусняшки и успокаивать меня во время панической атаки? Эмоциональные качели, которые устраивает этот ублюдок, просто смехотворны. Я чувствую себя так, будто застряла во сне, бегая по кругу в бесконечной петле под названием «Какого хрена сейчас происходит?».

Мне хочется ущипнуть себя, да так сильно, чтобы остался синяк, потому что мне, блядь, нужно проснуться. Это не может быть правдой. Я не могу быть здесь, застрявшая на обочине дороги с вроде как милым психованным похитителем, который так чертовски приятно прижимается ко мне и от которого пахнет так, что хочется его трахнуть.

Какого хрена со мной не так?

Весь остальной мир исчезает, когда я вытягиваю шею, чтобы заглянуть в его скрытые тенями глаза. Он такой высокий — больше чем на голову выше меня. То, как он возвышается надо мной, заставляет меня чувствовать себя защищенной. Единственный человек, с которым я чувствовала себя так же… нет. Я не буду об этом думать.

Я не могу думать онем, пока в воздухе всё еще витают отголоски моей панической атаки.

— Кто ты? — мой вопрос звучит как сдавленный шепот, который почти уносит ветром. Я не жду, что он ответит. Он ни разу не отвечал, когда я спрашивала. Но он повергает меня в шок, когда его пальцы сжимаются на моем горле — не перекрывая воздух, а давая почувствовать тьму, бурлящую под поверхностью, — и, приблизив свои скрытые маской губы к моим, шепчет:

— Призрак.

ГЛАВА 11

Призрак

Я не знаю, почему ответил на ее вопрос. Я должен наказывать ее, а не поддаваться на ее бесконечные расспросы. Но что-то в том, как она запаниковала, напомнило мне ту сломленную девочку, которой она была раньше, забирающуюся ко мне в окно по ночам, чтобы спрятаться от того, что ее мучило. Я и раньше видел ее в панике. Я обнимал ее, помогая справиться с этим, и позволял ей выплеснуть все свои тревоги и страхи, находясь в безопасности моих объятий. Даже тогда, будучи простым пацаном, который думал, что знает о реальном мире всё, но на деле ни хрена не знал, я всё равно понимал, что ей нужно.

Мне нужно помнить, что это та же самая сломленная девчонка, в которую я влюбился, когда мне было всего тринадцать, только ради того, чтобы она развернулась и вонзила мне нож в спину. Она вырвала сердце прямо из моей груди и растоптала его своими черными армейскими ботинками с шипами в мой восемнадцатый день рождения. Пусть теперь мое сердце холодное и мертвое внутри, но оно всё еще бьется только для нее. Оно всё еще помнит, каково это — обнимать ее хрупкое маленькое тело и прогонять ее кошмары.

А теперь я должен стать ее худшим кошмаром.

Отпустив ее нежное маленькое горлышко, я делаю шаг назад. Мне нужно создать между нами хоть какое-то расстояние, пока я не развернул ее и не трахнул прямо на обочине, прижав к грузовику. У нас есть всего пара часов до восхода солнца. Я хотел отъехать гораздо дальше, прежде чем мы найдем место для ночлега, но я уже так долго на ногах; мне нужно поспать хотя бы пару часов, чтобы не отрубиться за рулем.

— Поехали, — говорю я, поднимая ее и усаживая обратно в грузовик. И, поскольку сегодня я добрый, на этот раз я пристегиваю свободное кольцо наручников к дверной ручке; мне не нужно, чтобы она вывихнула себе плечо, если у нее случится еще одна паническая атака.

— Куда мы едем? — тихо спрашивает она, как только я возвращаюсь на водительское сиденье и снова выезжаю на дорогу.

— Прямо сейчас мы найдем место для парковки подальше от дороги и немного поспим, — говорю я, выдавая ей больше информации, чем собирался. — Больше никаких вопросов, — рявкаю я, раздраженный тем, что позволил ей так легко забраться мне в душу, заставляя меня открываться ей так, будто она не уничтожила меня полностью четыре года назад.

Мой тон застает ее врасплох. Она вздрагивает, отодвигаясь от меня на своем сиденье и вжимаясь в дверцу.И теперь я чувствую себя мудаком. Твою ж мать!

Мне просто нужно немного поспать и собраться с мыслями. У меня есть план — и он хорош.

Но это не значит, что, видя ее такой, я ничего не чувствую. Я хочу вырвать глотки всем ублюдкам, которые когда-либо причиняли ей боль и заставили ее, блядь, вздрагивать от меня.

Сделав, блядь, глубокий вдох и отпустив ситуацию на какое-то время, я направляю грузовик в относительно редкий лес. Паркуюсь достаточно далеко от дороги, чтобы нас не заметил никто из проезжающих мимо. Больше не проронив ни слова, я выхожу и начинаю доставать то, что мне нужно.

Первым делом я

Мой грузовик уже давно стал мне вторым домом, учитывая, как много я путешествую по работе. Иногда ночевки в машине неизбежны, поэтому, будьте уверены, я купил один из тех надувных матрасов для заднего сиденья. Я действую на автопилоте: разворачиваю его, расстилаю на заднем сиденье и подключаю насос.

Ру тихо наблюдает с переднего сиденья; слава богу. Я боюсь, что снова откушу ей голову, если она решит выйти из паники с очередной порцией дерзости. Я просто хочу немного поспать и вернуться на дорогу.

Чем дольше мы здесь находимся, тем безумнее становится всё это дерьмо. Нам нужно добраться до хижины и выяснить, что здесь на самом деле происходит. У Рипера есть связи. Надеюсь, у него найдутся ответы, потому что у меня их, блядь, точно нет. Такое чувство, будто нас забросили в плохой научно-фантастический фильм, и мы понятия не имеем, с чем столкнулись.

Не так я представлял себе воссоединение с моей девочкой, но я выжму из этого максимум. Главное, что она вернулась туда, где ей самое место, нравится ей это или нет. Она научится.

Как только матрас надувается и готов к использованию, я достаю из-за спинки сиденья подушку и одеяло и бросаю их сверху.

— Голодна? — спрашиваю я, подходя к кузову и вытаскивая сумку-холодильник. Откинув задний борт, я ставлю холодильник сверху и начинаю доставать продукты для сэндвичей. Перед тем как забрать ее, я закинул туда немного простой еды.

Я не жду ее ответа и делаю ей сэндвич с индейкой, сыром, двойным мясом и легким майонезом. Хруст открывающейся пачки рифленых чипсов с солью и уксусом звучит громко в ночной тишине, и я вижу, как она поворачивается на сиденье, пытаясь разглядеть, что я делаю. Я аккуратно выкладываю слой ее любимых чипсов на сэндвич, прямо как она делала, когда мы были детьми.

Мой нос морщится от запаха уксуса, доносящегося из пачки. Они воняют, но она их обожает, поэтому с тех пор, как я потерял ее, я постоянно их покупал и ел. Я к ним привык, но этот ебаный запах всё равно ненавижу.

Вытащив несколько салфеток из бокового кармана холодильника, я заворачиваю ее сэндвич, беру бутылку воды и обхожу машину, направляясь к ее двери. Я не могу открыть ее полностью, потому что она всё еще пристегнута к ней наручниками, но приоткрываю достаточно, чтобы просунуть еду. Она несколько секунд смотрит на сэндвич и воду, прежде чем забрать их из моих рук, кладет себе на колени и снова уставляется в лобовое стекло. Мне хочется наорать на нее и встряхнуть, чтобы вернуть в нее этот боевой дух. Ненавижу видеть ее такой — бледной тенью той дерзкой девчонки. Но прямо сейчас я не доверяю себе рядом с ней. Не доверяю, что не сделаю только хуже.

— Ешь. А потом мы поспим пару часов, — мягко говорю я, прежде чем тихо закрыть за ней дверь.

Отгородиться от нее прямо сейчас — это лучшее, что я могу сделать. Наше обустройство на ночлег будет достаточно интересным. Она возненавидит это, но как-нибудь переживет.

ГЛАВА 12

Ру

Я даже не знаю, что и думать, когда он просовывает сэндвич и воду в приоткрытую дверь. Мой разум всё ещё идёт кругом от всего, что произошло менее чем за 24 часа, а этот мудак делает мне, блядь, сэндвич? Я чувствую, как закрываюсь в себе, отгораживаясь от любых чувств до такой степени, что с тем же успехом могла бы превратиться в бесчувственное бревно в кататоническом ступоре.

В последний раз, когда такое случилось, я сорвалась и сделала то, чего уже никогда не смогу взять назад. Я не жалею об этом, но мне потребовалось много времени, чтобы вытащить себя из той тёмной ямы отчаяния, в которую это меня загнало. Я не могу туда вернуться. Ноа и Мэлори сыграли огромную роль в том, чтобы вытащить меня оттуда. А теперь я даже не знаю, увижу ли их когда-нибудь снова.

Всего этого так много — слишком много. Я даже не знаю, с чего начать.

С моего, вероятно, мертвого парня-изменщика и его странных кровоточащих глаз?

С мертвой девицы, которую он трахал и которая выглядела так же?

С того, что я потеряла своих лучших и единственных друзей в этом мире во время массовой паники?

Или с похищения мудаком, который называет себяПризраком— и который, судя по тому, как он приготовил мне сэндвич, по совместительству оказался моим сталкером.

О! А еще он утверждает, что убил уже мертвого мужика?

Вы сейчас, блядь, издеваетесь надо мной?!

Звучит как все задатки для отпуска в психушке, где забирают шнурки и выдают носочки с резиновыми пупырышками. В смысле, кто, блядь, бросил кубики в «Джуманджи»? Вы не могли бы запихнуть это дерьмо обратно в коробку?

Я беру сэндвич — потому что я чертовски голодна, а заедание стресса это не миф, — и в нос бьет резкий запах уксуса моих любимых чипсов, подтверждая мои подозрения. Откуда этот уебок всё обо мне знает? Мое имя, мою любимую еду, то, как я ем свой чертов сэндвич? Он действительно, должно быть, мой сталкер. Как долго он за мной наблюдал? Мой разум пытается отфильтровать любые моменты, когда мне казалось, что за мной следят, или когда волоски на затылке вставали дыбом из-за того, что что-то было не так. Но я ничего не могу вспомнить, что не так уж и удивительно, учитывая нынешнее состояние моей головы. Там сейчас просто, блядь, горящая помойка.

Я понимаю, что со мной что-то не так, когда мысль о том, что этот мужчина преследует меня, не то чтобы злит. Она меня интригует. Может, я и могла бы солгать себе, что от этого мои трусики не становятся немного мокрее. Смотрел ли он, как я трахалась с Джошем в своей комнате в общежитии на прошлой неделе? Видел ли он, как я удовлетворяла себя, когда Джош ушел? Хотелось ли ему выйти из тени и довести меня до разрядки самому? Закричала бы я? Или раздвинула бы ноги шире и пригласила его в свою кровать?

Я сжимаю бедра и набиваю рот, как

— Ебать-копать, ты меня напугал!

— Ой, да ладно тебе. Тебя ничто не пугает, Ру, — произносит он с издевкой.

Ну и ладно. Посмотрим, стану ли я снова представлять в своей голове, как трахаюсь с ним! Мудак.

Жаль, что мое лицо не скрыто маской, как его, — я чувствую, как румянец ползет вверх по груди, и с каждой секундой щеки горят всё сильнее. Я ничего такого не делала, но чувствую себя как ребенок, которого застукали с рукой в банке с печеньем.

— Что с тобой?

— Помимо того, что меня похитили и приковали наручниками в твоем грузовике? Ничего! Мне нужно пописать, — полуправдиво отвечаю я, защищаясь своим язвительным сарказмом. Отлично. Так чувствуется нормальность. Он не может знать, о чем я только что думала. Не хочу подкидывать этому мудаку лишних идей. А вообще, если подумать, мне и вправду нужно отлить. Я не ходила в туалет еще до вечеринки, а это было бог знает сколько часов назад.

В свете, падающем на него изнутри грузовика, я могу немного лучше разглядеть его глаза. Всё еще слишком темно, чтобы разобрать их цвет, но я вижу, как он оживляется от предвкушения.

— О, правда? Не двигайся, я сейчас вернусь, — говорит он, и в его словах скользит мрачное веселье. Мой желудок делает кульбит от того, что именно вызвало в нем такую реакцию. Не уверена, что хочу знать причину.

— И куда бы я, по-твоему, делась, мудак? — отвечаю я сама себе, потому что он скрывается за задней частью грузовика. Мой голос может звучать скучающим и раздраженным, но мое собственное возбуждение решает заявить о себе в теле. Мое любопытство однажды меня погубит. Возможно, сегодня.

Пока его нет, я запихиваю в рот последний кусок сэндвича, который чуть не уронила, и открываю воду, которую он мне дал. С моим везением она наверняка с наркотиками, но живем один раз, и всё такое. Я запрокидываю бутылку и залпом выпиваю половину. К тому моменту, как я слышу его шаги на обратном пути, я выпила всю бутылку до дна. Я понятия не имею, когда он снова разрешит мне сходить в туалет, так что с таким же успехом можно было и попить перед выходом. Не представляю, чего я ожидала, но это точно, блядь, не то, с чем он возвращается.

— Это будет жесткое «нет» с моей стороны, приятель. Я так, блядь, не думаю.

Ладно. Это дерьмо перестало быть забавным.Прошу, блядь, прощения!

— Забавно, что ты думаешь, будто у тебя есть выбор, — говорит он, и его голос становится глубже так, что это совершенно не должно быть сексуальным. Мне серьезно нужно записаться к тому мозгоправу.

— Я не надену это.

Он с забавой склоняет голову набок. Я рада, что он находит это смешным. Он держит на одном пальце черный кожаный ошейник и серебряный поводок-цепочку, слегка покачивая ими.

— Поскольку я не могу доверять тебе и уверен, что ты попытаешься сбежать при любой возможности, ты будешь носить это каждый раз, когда мы не в грузовике. Это касается и перерывов на туалет.

— Я тебе, блядь, руку откушу, если ты подойдешь ко мне с этим дерьмом.

— У меня и намордник есть, если хочешь испытать меня, — ровным тоном заявляет он, пожимая плечами.

Он, блядь, серьезно.Этот ублюдок!Я убью его. Я откидываюсь на сиденье, не соглашаясь на это, потому что это просто блядский абсурд, но также понимая, что если я не пописаю сейчас, то могу реально надуть в штаны.

— Вот и хорошая девочка, — одобрительно рычит он, и разрази меня гром, если от этого я не сжимаю бедра вместе. И это только бесит меня еще сильнее. Я не понимаю, почему моя киска не может осознать тот факт, что мне не нравится этот мудак.

Он оборачивает мягкую кожу вокруг моей шеи, застегивая ее сзади. Я слышу, как что-то щелкает, вставая на место, и моя тревожность подпрыгивает на несколько делений.

— Что это было? — спрашиваю я голосом более высоким, чем мне хотелось бы.

— Ну, от этого не будет никакого толку, если ты сможешь снимать его, когда захочешь, — говорит он, поднимая и показывая мне маленький ключик.

Ебаный замок!

Он запер его на моей шее. Ага. Я его убью. Он сует ключ в карман штанов, а затем пристегивает поводок к серебряному кольцу на ошейнике. Его пальцы нежно задевают кожу на моей шее, оставляя за собой россыпь мурашек, и мне приходится подавить стон от того, насколько приятно прикосновение его кожи к моей. Он подцепляет кожу ошейника двумя пальцами, дергая и резко разворачивая меня к себе. Моя свободная рука взмывает вверх, упираясь в его твердую грудь, чтобы не упасть на него и не вывалиться в открытую дверь.

Мои глаза встречаются с его глазами, хотя всё еще слишком темно, чтобы разглядеть что-то под маской. Я чувствую интенсивность его взгляда до самых кончиков пальцев на ногах. Не могу этого объяснить, но понимаю: как бы сильно он меня ни бесил, я его не боюсь. Даже несмотря на то, что я понятия не имею, кто скрывается под маской, я не думаю, что он действительно причинит мне вред. Он даже защитил меня от… ну, кем бы ни был тот человек у того дома. Он мог бы убить меня, когда поймал после моего побега. Он из кожи вон лез, чтобы уберечь меня, пусть даже в буквальном смысле приковав к себе. Я не знаю, чего он хочет, но рядом с ним я чувствую себя в безопасности, и я не знаю, как к этому относиться.

Я окончательно сошла с ума? Учитывая мое прошлое, это как шаг с высокого моста — допустить, что мое ментальное здоровье играет в прятки на грани безумия. Неужели я наконец перешагнула через этот край и с головой погрузилась в потребность в носочках с пупырышками и смирительной рубашке?

Он сгибает руку, обхватывая толстыми пальцами мою шею поверх ошейника, вырывая меня из мысленных споров с самой собой и возвращая к своему пронзительному взгляду.

— Ты хорошо смотришься в моем подарке. Я купил его специально для тебя, — говорит он, будто это не пиздец как жутко, и… ладно, это еще и отчасти сексуально. Я не знаю, что на это ответить, и не доверяю своему рту: он может предать меня

К счастью, не похоже, что он ждет ответа, потому что он наконец отпускает мое горло и отводит взгляд. Он принимается отпирать наручники на моем запястье и на двери, массируя светло-красные следы, оставленные на моей коже металлом, впиравшимся в нее во время панической атаки. Я не могу справиться с его нежными прикосновениями. И не так уж сложно запомнить, что он здесь плохой парень, учитывая, что он буквально украл меня из ебаного колледжа совсем недавно.

Вырвав руку из его хватки, я сама потираю больное место, осматривая лес за его спиной. Мы у черта на куличках. Никто не услышит моего крика, и бежать некуда, даже если бы я могла. Я могу умереть здесь. Самым разумным будет вести себя послушно и подождать, пока мы не доберемся до места, где я смогу получить помощь. Он мог бы свернуть мне шею прямо здесь, и никто бы не узнал. Так что специалист по выживанию внутри меня кричит мне, чтобы я, блядь, заткнулась и была хорошей девочкой для незнакомца.

— Пошли, — говорит он, поднимая меня и ставя на ноги, как ребенка. Он закрывает дверь и подталкивает меня идти вперед. Наши ноги хрустят мертвой листвой на земле, ломая ветки и сминая листья, опавшие в этом сезоне.

Мы отошли от грузовика совсем недалеко, когда цепь, прикрепленная к моему ошейнику, натянулась, дернув меня назад и заставив споткнуться.

— Какого хрена, чувак? Небольшое предупреждение не помешало бы, — ворчу я, а затем сразу же съеживаюсь от своих слов. Я буквально велела себе вести себя прилично, но, похоже, у меня напрочь отсутствует фильтр, когда дело касается его. Всё, что он делает и говорит, либо бесит меня, либо заводит, а иногда и то, и другое одновременно.

— Достаточно далеко, — говорит он, игнорируя мою язвительность. — Иди писай.

— Подожди… ты собираешься на меня смотреть? — спрашиваю я, разворачиваясь к нему лицом. Я понимаю, что не продумала этот момент. Поводок всего пару футов в длину. Конечно же, этот извращенец будет смотреть, как я писаю.

— Ничего такого, чего бы я не видел раньше, — отвечает он, абсолютно не парясь о том, насколько всё это нелепо и что я об этом думаю.Ебаная жопа с глазами.Ну, шутка над ним самим. За свою жизнь я подвергалась такому унижению и деградации, о которых он даже представить не может. Это даже не войдет в нарезку лучших моментов.

Решив относиться к нему так же, как он относится ко мне, я поворачиваюсь к нему спиной, отходя так далеко, как позволяет поводок. Я стягиваю свои рваные легинсы с задницы и сажусь на корточки, справляя нужду на землю.

— Без трусиков, да?

— Не-а, — огрызаюсь я, с раздражением выделяя последнюю букву. — Тебе случайно не пришло в голову захватить салфетки, или мне просто повилять задницей, как хорошей сучке, и подождать, пока само высохнет?

— Идея с намордником звучит всё лучше и лучше с каждым разом, когда ты открываешь свой хорошенький ротик, — говорит он, подходя ближе ко мне со спины. Я чуть не падаю лицом вниз, когда чувствую грубую текстуру салфетки и его руку между моих ног, вытирающую меня.

— О боже мой, блядь! Что ты делаешь? — кричу я, поспешно восстанавливая равновесие и натягивая штаны обратно.

— Просто протягиваю руку помощи, — говорит он, и я прямо чувствую эту блядскую ухмылку, даже если не могу ее увидеть. — Кажется, она тебе действительно не помешает.

Он держит салфетку перед моим лицом, и поблескивающие на ней доказательства моего возбуждения заставляют меня желать, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком. Жгучий стыд пронзает меня сильнее, чем когда-либо за долгое время, и я не знаю, почему меня это так волнует. Я проходила и через гораздо худшее.

— Я думала о своем парне, — лгу я и тут же чувствую, как мое лицо вспыхивает еще ярче, словно мигающий красный маяк моего обмана.

Он двигается так быстро, что я даже не понимаю, что происходит, пока моя спина не впечатывается в ствол дерева, а его тело плотно не прижимается к моему.

— Этот мудак не смог бы довести тебя до оргазма, даже если бы к твоей пизде прилагалась инструкция с красивыми картинками, по которым он мог бы ориентироваться. И давай не будем забывать, что сегодня на вечеринке ты застала его по самые яйца в очень мертвой блондинке, — произносит он мне в шею, глубоко вдыхая и проводя носом по чувствительной коже. — Так что скажи мне правду, Ру. Что так возбудило твою маленькую пизду?

— Пошел на хуй, — выплевываю я; ненависть расползается по моим венам, как кислота.

— Уже умоляешь? — Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. Его губы почти касаются моих, и он рычит прямо в них. Настоящий, видит Бог, рык. — Ты этого еще не заслужила. Но ты, блядь, заслужишь.

Оттолкнувшись от дерева, он натягивает поводок и разворачивается. У меня нет времени даже осознать, что он, блядь, сказал, прежде чем он начинает идти обратно к грузовику, таща меня за собой. Мой ботинок цепляется за корень дерева, потому что длиннющие ноги этого уебка не позволяют мне поспевать за ним достаточно быстро.

— А-а-а-а-а! — кричу я, когда сломанные ветки впиваются мне в ладони и прорываются сквозь дыры на легинсах. Мое падение заставляет его остановиться, и он шагает ко мне, нависая надо мной, как чертов гигант.Гигантский мудак.

— Посмотри на себя, — дразнит он, а я представляю, как вонзаю ему в глаз палку. — Ты так хорошо смотришься на коленях передо мной. В ошейнике и в ожидании моего приказа. Похоже, я всё-таки выбрал правильную сучку. — Он заходит мне за спину, а я смотрю вперед, как олень в свете фар. Видимо, его слова окончательно лишили меня дара речи. — Ползи.

— Ч-что? — заикаюсь я от его низкого, командного тона; в голове от всего этого дерьма сплошная каша.

— Раз уж тебе так нравится быть внизу, ползи обратно к грузовику.

Так. Приди, блядь, в себя, Ру!

— Черта с два я буду это делать, — огрызаюсь я, поднимаясь с колен. — Ты испытываешь судьбу, мудак. Я ни перед кем не ползаю.

Я отряхиваю руки, смахивая прилипшую грязь и мусор. Ему чертовски повезло, что я не упала туда, где только что пописала. Думаю, я бы выцарапала ему глаза. Одарив его приторно-сладкой улыбкой, которая, надеюсь, должным образом передает посыл «пошел на хер», я разворачиваюсь и марширую

Пусть катится ко всем хуям.

С меня хватит. Я больше не играю в его тупые мелкие игры. Мне плевать, как мое тело реагирует на него — эта сучка явно слетела с катушек, и ей нельзя доверять принятие решений. Но я не успеваю уйти далеко, как он дергает за поводок.

Моя спина врезается в его твердую грудь; он ловит меня, наматывая поводок несколько раз на руку, чтобы сократить расстояние. Его другая рука ложится на мою вздымающуюся грудь, и я знаю, он чувствует, как бешено колотится мое сердце. Он медленно скользит ею вверх, пока рука не останавливается прямо под кожаным ошейником.

— Можешь сопротивляться, если тебе от этого легче… но ты не сможешь спрятаться от меня. Я вижу всё. Я вижу тебя.

— И что же ты, по-твоему, видишь?

Его пальцы сжимаются на моем горле. Один за другим, нежно барабаня в такт моему бешеному пульсу. Он грубо хватает меня за бедро, цепь поводка холодит обнаженную кожу. Каждая клеточка моего тела кажется живой, покалывая и притягивая меня обратно к нему. Я не могу это контролировать. Я не могу это остановить — словно оголенный провод, от которого летят искры, способные сжечь этот лес дотла. Затем, так же быстро, как он притянул меня к себе, он отпускает меня, позволяя цепи размотаться с его руки, и делает шаг назад.

— Иди, — рычит он, игнорируя мой вопрос. Его голос звучит еще глубже и грубее, чем раньше.

Поскольку я не доверяю себе и боюсь сделать всё то, в чем клялась, что не сделаю, я подчиняюсь; мои шаги медленные и уверенные, пока я пытаюсь укрепить стены вокруг себя. Он не просто вторгается в мое личное пространство. Кажется, будто сама его сущность проникает в мои вены, путая мысли и заставляя меня терять контроль над собственным телом.

Может, он прав. Может, он действительновидит меня. Но это просто тревожно и чертовски жутко. Он мой сталкер и мой похититель. Он буквально накачал меня наркотиками, выкрал из единственного дома, где я когда-либо чувствовала себя в безопасности, и тащит меня бог знает куда — чтобы сделать бог знает что. Мне нужно держать голову на плечах. Я не могу позволить себе увязнуть в тех безумных вещах, которых жаждет мое тело. Я изучала этот вопрос. Это реакция на травму, которая иногда возникает у людей, прошедших через то же дерьмо, что и я. Я не могу доверять своим чувствам и уж точно не могу позволить телу принимать решения.

Просто веди себя послушно, держи рот на замке и придумай, как из этого выбраться.

Когда мы возвращаемся к грузовику, он тянется мимо меня, открывая заднюю дверь. Он встает позади меня, но не прижимается, пока отцепляет поводок от ошейника.

— Залезай, — грубо говорит он, засовывая цепь в карман на дверце. Его грузовик большой, и, учитывая надувной матрас, заполняющий пространство, сзади получилось спальное место размером с полутораспальную кровать. По крайней мере, я смогу немного поспать и, надеюсь, завтра буду лучше держать себя в руках.

Отбросив одеяло в сторону, я кидаю подушку к противоположной двери и вытягиваюсь. Приподнявшись, я смотрю на него, стоящего снаружи грузовика, и реальность ситуации бьет меня прямо в лицо. Здесь только одно спальное место. И мы будем лежать далеко не на достаточном расстоянии друг от друга.

Откинувшись на подушку, я забиваюсь как можно глубже к спинке сиденья, переворачиваюсь на бок и нахожу за задним стеклом буквально что угодно, на что можно уставиться. Он не произносит ни слова, забираясь в грузовик и закрывая нас внутри. Он берет одеяло, которое я отбросила, укрывает нас обоих и устраивается позади меня — настолько удобно, насколько гигантский мужчина может вытянуться на заднем сиденье грузовика. Я не смотрю, но представляю, что его ноги слишком длинные для этого пространства.

Я пытаюсь выкинуть всё из головы и игнорировать незнакомца позади меня. Это почти невозможно. Не прошло и шестидесяти секунд с тех пор, как он закрыл дверь, а я уже хочу, блядь, убраться отсюда. Кому вообще нужен сон? Мои ноги ерзают, каблуки ботинок постукивают друг о друга. Я заламываю руки, то постукивая, то перебирая пальцами, чтобы отвлечься.

— Хватит, — рычит он мне на ухо, обхватывая меня всем телом со спины. Он закидывает свою массивную ногу на мою, прижимая меня к месту. Его тяжелая рука обвивается вокруг моей грудной клетки, заключая мои руки в плен своих. — Спи.

— Я не могу! — огрызаюсь я на него, пытаясь вырваться.

— Закрой глаза, Ру. — Он не ослабляет хватку, просто продолжает плотно прижиматься к моему телу, удерживая меня, пока я дергаюсь и брыкаюсь. Он не кричит и не злится; он вообще ничего не говорит. И почему-то его давление, прижимающее меня, в конце концов успокаивает. Словно внутри меня вытащили пробку, позволяя всей тревоге утечь в водосток. Наконец, я чувствую, как сон тянет меня к себе, пока я расслабляюсь в его объятиях, ощущая, как его сердце энергично бьется о мою спину. Я не знаю, сколько времени требуется сну, чтобы забрать меня, но я приветствую его как давно потерянного друга.

ГЛАВА 13

Ру

Тепло разливается по мне, окутывая тело, словно в печи. И я это ненавижу. Кожа блестит от пота, из-за чего майка липнет к телу. Где я, блядь, уснула? В ебаной духовке?

Потягиваясь, как кошка, я выгибаю спину и пытаюсь поднять руки, но я прижата чем-то — нет, кем-то. Что-то длинное и твердое — и слишком уж большое — упирается мне в задницу.

Мне требуется всего секунда, чтобы вспомнить, где я и с кем, прежде чем я напрягаю спину и пытаюсь отодвинуться так далеко, как только позволяет его тяжелое тело.

Как мне, блядь, из этого выбраться?

Может, получится сползти вниз и выбраться из грузовика до того, как он проснется? Попытка — не пытка. И хотя я понятия не имею, где нахожусь и как буду возвращаться в школу, это звучит как проблема для будущей меня. Если всё получится.

Затаив дыхание, я медленно сползаю по надувному матрасу, стараясь не разбудить спящего гиганта позади меня. Если бы я так сильно не хотела свалить отсюда нахер, я бы воспользовалась возможностью сорвать с него маску и посмотреть, кто он такой на самом деле. Мне просто придется смириться с тем, что я никогда этого не узнаю. Пусть

Лгунья, лгунья.

Я продвигаюсь по матрасу примерно на фут, когда чувствую, что при каждом моем движении что-то тянет мое запястье.Какого хрена?Я поднимаю руку; его рука тоже двигается, и что-то твердое впивается мне в кожу.

— Собралась куда-то, Ру? — От его сонного, хриплого голоса по моей перегретой коже бегут мурашки. Откинув с нас одеяло, он поднимает руку, из-за чего моя тоже повисает в воздухе. — И куда же мы направляемся?

Этот уебок пристегнул нас друг к другу наручниками.

Он садится, его маска всё еще плотно сидит на месте. Солнечного света, льющегося сквозь темные тонированные стекла, достаточно, чтобы разглядеть его глаза — оттенка морской волны, пронзающие мою защиту насквозь. У меня перехватывает дыхание, сердце замирает, и я чувствую, как вся кровь отливает от лица.

Это не он. Этого не может быть.

Голос не тот. И габариты. Его голос был далеко не таким глубоким и хриплым, и хотя он был высоким, телосложением не походил на этого незнакомца. Мой разум просто играет со мной в злые шутки, напоминая о том времени, когда мне было хуже всего в жизни. Он, наверное, уже женат на милой, нормальной девушке, у них полтора ребенка и белый заборчик.

— Что не так? Выглядишь так, будто увидела призрака.

Его насмешливый тон вырывает меня из моих мыслей и возвращает в реальность происходящего. Дернув руку назад изо всех сил, я беру лицо под контроль и одариваю его своим лучшим испепеляющим взглядом.

— Кто ты? — Мои глаза сужаются, пока он смотрит на меня в ответ, опираясь на локоть.

— Я тебе уже говорил, — произносит он, и в уголках его глаз собираются морщинки — верный признак того, что под маской он ухмыляется. — Больше никаких вопросов.

Из меня вырывается вскрик, когда он рывком притягивает меня обратно к себе, вжимаясь грудью мне в спину. Наши наручники звякают друг о друга; он прижимается бедрами к моей заднице и медленно ведет руку вверх по моему животу, накрывая холмик груди, которая вздымается и опускается с весьма пугающей скоростью. Остановив ладонь у основания моей шеи, он глубоко вдыхает запах моих волос.

Почему этот мудак постоянно меня обнюхивает?

— Ничего не могу с собой поделать. Ты сводишь меня с ума, — рычит он позади меня, пуская дрожь по всему моему телу, до самых кончиков пальцев ног.

Блядь! Должно быть, я сказала это вслух.

Я не могу доверять себе, когда он вот так вторгается в мое личное пространство, поэтому, вместо того чтобы хотя бы попытаться огрызнуться в ответ, я держу рот на замке.

Я чувствую себя котенком в объятиях медведя гризли: одно неверное движение, и он свернет мне мою маленькую шею одним взмахом своей огромной ручищи.

Я чувствую, насколько он твердый; его до абсурда внушительный бугор ощущается как кирпич, упирающийся мне в задницу. Мои навязчивые мысли берут верх, и я подаюсь назад, прижимаясь к нему. Животный стон, который он издает, пугает меня, и он с еще большей силой втирается в меня, сжимая руку на моем горле.

— Не дразни меня. Если чего-то хочешь,умоляй.

Последние слова он подчеркивает, толкаясь бедрами в меня. И как бы сильно мое тело ни кричало о том, чтобы провоцировать его, пока он просто не возьмет свое, я никогда не буду умолять об этом.

— В твоих мечтах, жопа с глазами.

Я отодвигаюсь от него так далеко, как только позволяет его хватка, вжимаясь в его руку, которая не разжимается на моем горле.

— Как скажешь, детка. — Он наконец отстраняется, откидываясь на спину на надувном матрасе.

И поскольку мы всё еще скованы вместе, мне тоже приходится перевернуться на спину. Мы оба пялимся в потолок грузовика. Я чертовски стараюсь не тереться бедрами друг о друга, чтобы унять ту ноющую тягу, которую этот мудак там вызвал. Я понятия не имею, что творится у него в голове, но не сомневаюсь: мне не понравится, когда я это выясню. До сих пор этот незнакомец не сделал ничего, чтобы по-настоящему навредить мне, и мое чутье, улавливающее чужую энергию, подсказывает, что и не сделает. Но я себе не доверяю. Что-то не так — или, может, это со мной что-то не так. В смысле, он, блядь, похитил меня — всадил иглу в шею и, видит Бог,похитил!

Мне нужно взять себя в руки. А это значит, нужно придумать, как, блядь, сбежать от этого человека. Мне нужны мои друзья. Мне нужно знать, что с ними всё в порядке. Они, наверное, сходят с ума от беспокойства. Они не знают всех подробностей моего прошлого, но знают меня достаточно долго, чтобы понимать, что я не могла просто исчезнуть с лица земли. Они наверняка вызовут полицию, и те…

О, блядь.Это последнее, что мне нужно. Что, если меня уже ищут — что, если они знают, что я сделала?

— Мне нужен мой телефон. Где он? — В панике я резко сажусь, тяну за собой его прикованную руку и пытаюсь залезть в карман, где, как я помню, он был в последний раз.

— Откуда мне знать?

— Я не шучу, мудак. Если мои друзья обнаружат, что я пропала, они вызовут полицию. Им нельзя звонить в полицию. — Мои карманы пусты.Черт.Когда я начинаю хлопать его по одежде, пытаясь залезть в его карманы, он перехватывает мои запястья и притягивает их к своей груди.

— Почему им нельзя звонить в полицию, Ру?

— Я… они… Им просто нельзя. Поверь мне. Отдай мой телефон. Дай мне написать им, что я в порядке и скоро вернусь. — Я не могу рассказать ему, что натворила. Я его не знаю. И точно ему не доверяю. Вдруг его заведет сама идея сдать меня копам. Хотя тогда ему придется объяснять, что он меня похитил, а я не думаю, что его это устроит.

— Что ты сделала? — Его глаза сужаются; он пытается понять, кого именно похитил.

— Н-ничего, — заикаясь, произношу я, защищаясь.

— Ты всегда была дерьмовой лгуньей. — Как же меня достало его дерьмо. Он ни хера меня не знает.

— Ты меня не знаешь, мудак, — выплевываю я с таким ядом, на какой только способна. — Если бы знал, то прекрасно понимал бы, почему моим друзьям нельзя звонить в полицию. Если бы ты, блядь, подготовился, то знал бы… ты похитил убийцу.

ГЛАВА 14

Призрак

— Кого ты убила, Ру? — спрашиваю я, глядя в ее поразительные голубые

Чего она так боится? И кого, блядь, она убила? Должно быть, она мне врет. Ей нужен телефон, чтобы попытаться обвести меня вокруг пальца. Я не идиот. Если бы она кого-то убила, я бы, блядь, об этом знал.

Хотя у нее на бедре и правда были закреплены весьма внушительные клинки, прямо как у чертовски сексуальной убийцы.

— Будто бы я тебе что-то расскажу. Просто напиши в групповой чат с моего телефона и скажи им, что я в порядке. — Она вырывает свои руки из моих, и я отпускаю ее. Она подтягивает колени к груди и обхватывает их руками.

— У меня нет твоего телефона, — лгу я. Я уже написал в ее маленький групповой чат и притворился ею. Сейчас она якобы по пути домой, потому что события на вечеринке напугали ее, и она захотела побыть с семьей. — Я выбросил его, когда мы уезжали.

Ей не обязательно знать, что он всё еще у меня. Я выключил его и отключил отслеживание геолокации. Она сможет заслужить его обратно, когда я смогу ей доверять. И прямо сейчас дела у нее идут не очень.

— Ну, ты только что поднасрал нам обоим, приятель, — вздыхает она, крепче обнимая колени; ее волосы спадают завесой на лицо, скрывая ее поражение.

Я предпочитаю пока проигнорировать ее маленькое признание, потому что я правда не верю, что эта хрупкая тростинка способна причинить кому-то вред, не говоря уже о том, чтобы убить. Я могу называть ее Смертью, но это не делает ее убийцей.

Это я убийца.Но ей не нужно об этом знать. Пока что.

— Пора ехать, — говорю я, роясь в кармане в поисках ключа от наручников. Облегчение от того, что ее отцепили от меня, ярко вспыхивает в ее глазах, когда она поднимает голову, но быстро сменяется яростью при виде ошейника и поводка, лежащих рядом со мной. Она еще не умеет вести себя прилично, но научится. Сучку всегда можно научить новым трюкам. Скоро она будет стоять передо мной на коленях, жаждая любых крох внимания, которые я ей уделю.

Она даже не протестует, когда мы выходим из грузовика, и я надеваю на нее ошейник и пристегиваю поводок. Она идет впереди, пока я беру салфетки, и молча берет их, спускает штаны и справляет нужду. Я отворачиваюсь и делаю то же самое, желая поскорее отправиться в путь.

Я впечатлен ее покорностью, а это значит, что мне нужно следить за ней еще внимательнее. Она слишком быстро переключилась. Я только что поймал ее на попытке сбежать, когда она думала, что я сплю. Я проснулся задолго до нее, борясь со своим членом, чтобы, блядь, взять его под контроль. Мне хотелось посмотреть, что она будет делать. И, к моему нисколько не удивлению, она решила, что может просто улизнуть, как после постыдного секса на одну ночь.Черта с два.

Она не произносит ни единого слова, даже когда мы возвращаемся к грузовику. Она стоит так далеко, как только позволяет поводок, пока я собираю наши припасы с откинутого борта и закрепляю их в кузове. Похоже, мне всё-таки не нужен был намордник, достаточно было просто взбесить ее.

Как только мы собраны, я веду ее к двери и открываю ее. Я собираюсь поднять ее и посадить внутрь, как делал все предыдущие разы, но она выкручивается из моей хватки и сама затаскивает свою низенькую задницу на сиденье, агрессивно пристегиваясь. Она пытается установить между нами дистанцию, а я этого просто не потерплю.

— Потише, маленькая убийца. — новое прозвище разжигает новое пламя в ее ледяных глазах, когда она свирепо смотрит на меня. Посмеиваясь над ее поведением, потому что это чертовски очаровательно и в каком-то смысле сексуально, я отстегиваю поводок и засовываю его в карман дверцы. Когда я не снимаю ошейник, я вижу вопрос, который она отказывается озвучить.

— Ошейник остается, — говорю я, снова доставая наручники.

— Нет, пожалуйста. Только не наручники. От них больно. Я не попытаюсь сбежать. Обещаю. — Она потирает саднящие запястья, отодвигая их от меня.

Глядя на красные следы, которые оставили наручники, я решаю дать ей небольшую поблажку.

— Ладно. Но если ты снова нарушишь свое обещание, то окажешься в гораздо менее щадящих ограничениях. Мы поняли друг друга?

— Да.

— Да — что?

— О, да ты, должно быть, издеваешься, — бормочет она, делая глубокий вдох, чтобы проглотить гордость, которая, как я знаю, требуется ей, чтобы произнести следующие слова — правильные слова. — Да, сэр.

И хотя это густо приправлено сарказмом и презрением, я закрою на это глаза. Она еще к этому придет.

— Вот и хорошая девочка.

— Ой, да пошел ты на хер, — выплевывает она, отворачиваясь от меня на сиденье и хватая с приборной панели открытую пачку мармеладных червяков. Я со смешком закрываю ее дверь, потому что, ну конечно же, на завтрак она сразу берется за кислые конфеты.

***

Мы в пути уже пару часов, прежде чем она снова заговаривает. Справедливости ради, я врубил свой плейлист на всю катушку, чтобы не уснуть. Пара часов сна не особо помогли, а два энергетика, которые я выглушил, только начинают действовать.

— Расскажешь, куда ты нас везешь?

— Нет. — Мой ответ не изменится. Она этого еще не заслужила.

Поездка и без того предстоит долгая. Она не перестанет задавать вопросы, это, блядь, уж точно. В конце концов я ей расскажу. Но мне нравится бесить ее, поэтому я буду тянуть с этим так долго, как только смогу.

— А как насчет того, почему ты решил меня похитить? Я знаю, это не из-за моей искрометной индивидуальности.

— Сама догадаешься.

— Почему ты всё еще в маске? Полагаю, это означает, что ты не планируешь меня убивать. Кажется, я где-то читала, что если похититель показывает свое лицо, то у тебя больше шансов умереть, чтобы ты не смог его опознать, — тараторит она между укусами своих ебаных конфет. Она сыплет сахарной пудрой повсюду и даже не пытается удержать ее в проклятой пачке. — Так если ты не собираешься меня убивать и явно не собираешься меня трахать, то что мы делаем? Это, пожалуй, самое скучное похищение, которое я когда-либо видела.

На данный момент я сомневаюсь, что она вообще осознает, что за бред вылетает из ее рта.

— Хочешь, чтобы я тебя трахнул, маленькая убийца? — Не отрывая взгляда от дороги, я тянусь к ней, отстегиваю ее ремень безопасности, хватаю за волосы на затылке и перетаскиваю наполовину через консоль. — То,

— Собака лает, да не кусает, — говорит она; в ее глазах кружатся возбуждение и вызов. — У тебя было полно возможностей взять то, чего ты так отчаянно хочешь. Но ты этого не сделал. Заставляет задуматься, всё ли в порядке с твоим членом. Он вообще работает? У тебя какая-то маленькая проблемка?

— Почему бы тебе не выяснить? — рычу я, притягивая ее еще ближе; ее лицо зависает над моими коленями и всё еще твердым как камень членом. — Убедись сама, насколько маленькая у меня проб…

Меня прерывает то, что я из ниоткуда во что-то врезаюсь на дороге.

— О, черт, держись. — Я заталкиваю ее обратно на сиденье, когда грузовик на секунду заносит в сторону, прежде чем я выравниваю его, и шины со скрипом тормозят по асфальту.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, переключая всё свое внимание на нее. Я не знаю, во что, блядь, я врезался, но мне следовало бы быть умнее и не позволять ей отвлекать меня.

— Я-я в порядке. Что это было? — Ее голос звучит отстраненно и ошеломленно.

— Я не знаю, и нет, не в порядке. У тебя кровь. — Должно быть, она ударилась головой об окно, когда я оттолкнул ее и свернул.

Она тянется, чтобы дотронуться до линии роста волос, и шипит, отдергивая руку и видя испачканные кровью пальцы.

— В-все не так плохо. Я в порядке.

— Дай посмотрю, — требую я, поворачивая ее лицо, чтобы осмотреть самому. Она права. Это просто небольшая ранка, уходящая в волосы, но раны на голове кровоточат, как резаная свинья, поэтому выглядит хуже, чем есть на самом деле. Убирая ее волосы назад, я позволяю своим рукам задержаться там чуть дольше, чем нужно, изучая ее лицо. — С тобой всё хорошо.

— Во что мы врезались? — спрашивает она, разрывая зрительный контакт, чтобы осмотреться. Затем все краски сходят с ее лица. — Призрак… посмотри.

Оторвав от нее взгляд, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на то, что видит она. Это мужчина, лежащий на дороге, его тело неестественно перекручено.

— Мы сбили человека.

Ее рука метнулась к дверной ручке, чтобы открыть ее, но я перехватываю ее.

— Оставайся в грузовике.

— И не подумаю. Там человек, которому нужна помощь, и мы можем ему помочь, — заявляет она.

— Ты не выйдешь из этого грузовика, — рычу я, вытаскивая наручники из кармана и защелкивая один браслет на ее запястье, а другой — на приборной панели, как раньше. Если это то, о чем я думаю, я не могу позволить ей бегать вокруг, как бестолковому, потерявшемуся щенку, и рисковать жизнью.

Прежде чем она успевает возмутиться, я указываю на явно мертвого мужчину, который лежит скрюченный позади нас.

— Присмотрись, Ру. Этот человек мертв. И в то же время — нет. Я не знаю, что это за херня, но ты, блядь, не выйдешь из грузовика, пока я не разберусь. Ясно?

Ее глаза сужаются, когда она поворачивается на сиденье, чтобы лучше рассмотреть. Его тело изогнуто в очень неестественной позе, и он всё еще извивается на земле, пытаясь тащить свое тело по асфальту. Он продолжает щелкать челюстями, как бешеная собака.

Когда я снова смотрю на нее, ее лицо опять побледнело.

— Кажется, меня сейчас стошнит.

— Дыши через нос, — говорю я, притягивая ее голову к себе и целуя в лоб через маску. — Я сейчас вернусь.

— Что ты собираешься делать? — Ее вопрос звучит поспешно и безумно, пока я открываю дверь и вылезаю. Я не отвечаю, потому что, ну, я, блядь, сам не знаю. Но я хватаю длинный кусок трубы из кузова грузовика и быстро осматриваю местность.

По обе стороны дороги тянутся заборы, но домов не видно. Я не знаю, откуда он взялся, но нам, возможно, придется искать другую дорогу, если этот район пал. Убедившись, что он один и ничто не выскочит на меня внезапно, я осторожно иду к нему. По мере приближения я слышу его низкое, хриплое рычание и то, как он клацает зубами. Когда он замечает мое присутствие, его тело деревенеет, а затем он неестественно наклоняет голову и впивается грязными пальцами в асфальт, чтобы развернуться ко мне.

Его кожа уже начала гнить, покрылась пятнами и приобрела мертвенный оттенок, а глаза стали молочно-белыми. Засохшая кровь и грязь покрывают его лицо и все тело. Я не знаю, как и когда он умер, но удар моим грузовиком, похоже, сломал ему ноги. Они перекручены, а ступни вывернуты в неправильном направлении.

— Что это за хрень? — бормочу я себе под нос, приседая на корточки и наклоняясь, словно могу сам разобраться в этом дерьме.

Его рычание становится всё более свирепым, когда он тянется ко мне, пытаясь подтащить свой мертвый вес изувеченными руками. Когда он хватает меня за ногу, клацая челюстями по моим ботинкам, я чуть не обсираюсь, но инстинктивно знаю, что делать.

Может, я и зарабатываю на жизнь убийством живых, но мое тело действует на автопилоте, когда я вгоняю металлическую трубу ему в череп. Его тело обмякает, и пока я слышу приглушенный крик из грузовика; я падаю на задницу, поспешно отползая от теперь уже мертвого немертвого мужика посреди дороги.

Глава 15

Ру

Крик вырывается из моего горла против моей воли. Мое очко официально сжалось так, будто я зажевала им лимон, пока сидела на этом сиденье и смотрела, как мой похититель в маске осматривает сбитое тело. И я официально, блядь, сошла с ума.

Я щипаю свое обнаженное бедро сквозь дыру в легинсах, крепко зажмурившись, словно это может пробудить меня от этого кошмара.

Этого просто не может быть.

Когда боль покалывает кожу, а под веками вспыхивают звезды, я медленно и ровно выдыхаю. Что бы это ни было, это происходит на самом деле. Я даже не знаю, с чего начать осознание всего этого, поэтому делаю то, что сделал бы любой нормальный человек в такой ситуации — заталкиваю весь этот пиздец и неразбериху в самые дальние уголки сознания и перевешиваюсь через сиденье, чтобы посмотреть, где Призрак. Этатварьсхватила его, и я видела, как он упал. Я не хотела кричать, но это меня напугало. Он что, мертв? Что мне, блядь, теперь делать? Я прикована наручниками не с той стороны ебаного грузовика, чтобы попытаться сбежать. И я точно не собираюсь торчать здесь рядом с тем,

Меня начинает тошнить от одной мысли о том, чтобы бросить его на обочине дороги. Что со мной, блядь, не так? Он буквально удерживает меня силой, а я хочу, чтобы с ним всё было в порядке. Я молюсь о том, чтобы его голова появилась с секунды на секунду и мне не пришлось разбираться со всем этим дерьмом в одиночку.

Мне нужно, чтобы с ним всё было в порядке.

Меня так же пугает это внутреннее признание, как и тот не совсем мертвый парень, которого мы сбили. Думаю, я даже не хочу сейчас переваривать это дерьмо. До того как мы врезались в эту тварь, я насмехалась над ним в надежде, что он что-нибудь сделает. Мне нужно было, чтобы он сам взял это у меня, потому что я не собиралась доставлять ему удовольствие получить то, чего он действительно хочет, — чтобы я его умоляла. Но я просидела на этом сиденье несколько часов, борясь с тем, как чертовски он меня заводит. Мне хотелось засунуть руку между ног и довести себя до оргазма прямо там, на его глазах. Но я не смогла заставить себя сделать это. Я оказалась таким же ссыклом, каким называла его.

— Где ты? — шепчу я себе под нос, оглядывая пространство рядом с телом. Я вижу только мужчину с проломленным черепом и отброшенную трубу рядом с ним.

Испуганный крик подкатывает к горлу вместе с сердцем, когда дверь, на которую я опираюсь, внезапно распахивается, и я едва не вываливаюсь из грузовика.

— Держу, — говорит он, заталкивая меня обратно в грузовик и помогая повернуться к нему. Он отстегивает меня от приборной панели, но оставляет наручник болтаться на моей руке, пока вытаскивает меня из машины и усаживает на землю. Когда он снова заговаривает, его голос звучит ошеломленно: — Тебе нужно увидеть это, чтобы поверить.

В животе скручивается узел тревоги, и я уже чувствую запах смерти, висящий в воздухе вокруг нас.

— Не думаю, что хочу этого.

Он приподнимает меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Нет, хочешь. Я даже отдаленно не могу понять, что за херня тут происходит, а это уже второй, кого я убил. Должно быть, это вирус. Он… меняет тебя. Выглядит так, будто он тебя убивает, но твое тело возвращается. Мне нужно, чтобы ты понимала, с чем мы имеем дело.

— Ладно, — шепчу я, понимая, что становлюсь куда более покладистой, когда он действительно со мной разговаривает и всё объясняет. Терпеть не могу, когда он отделывается отрывистыми, половинчатыми фразами или загадочными ответами, которых я не понимаю.

Он переплетает свои пальцы с моими и тянет меня за собой к задней части грузовика.

— Мы не знаем, как передается вирус, так что не подходи близко.

Я не верю своим глазам. Я едва слышу его слова из-за шума в ушах. Мужчина был абсолютно точно мертв еще до того, как мы его сбили. Или нет? Он шел посреди дороги, как… зомби?

Затем это бьет мне прямо в лицо.

— О боже мой. Этот запах.

— Смерть, — констатирует он, и от того, как он это произносит, моя спина резко выпрямляется, а по всему телу разбегаются мурашки.

Смерть.

Что-то скребется на задворках моего сознания — какое-то воспоминание, — но оно ускользает так же быстро, как и появилось. У меня нет времени за ним гоняться. У меня тут нарисовалась очень реальная, очень мертвая проблема, с которой нужно разобраться.

— Так значит, вирус убивает людей и превращает их в… кого? Зомби? Это безумие, — говорю я, заталкивая странное чувство обратно вместе со всем остальным, с чем я сейчас не в силах справиться.

—Этобезумие. Но если у тебя есть объяснение получше, я весь во внимании, — говорит он, наклоняясь и поднимая трубу; он тычет в мужчину и переворачивает его на спину. Тот уже разлагается — его кожа стала серовато-зеленой и тонкой, как пергамент.

— Я… э-э… Понятия, блядь, не имею, — признаюсь я. — Мы просто бросим его здесь? Мы не можем хотя бы оттащить его в канаву? Это не так уж далеко. Просто чтобы никто другой его не переехал. Может, он и мертвец, но я уверена, чтодо этогоон был кем-то. Оставлять его так — это неправильно.

По его виду понятно, что он готов сделать что угодно, лишь бы не прикасаться к нему, и я уже думаю, что мне придется самой соображать, как это сделать, когда он наконец соглашается.

— Ладно. Но ты к нему не прикасаешься.

Он использует трубу, уже покрытую разлагающейся плотью мертвеца, чтобы перекатить тело к канаве, и позволяет ему скатиться остаток пути вниз по небольшому склону.

— Ну вот. Так лучше? — спрашивает он, вытирая трубу о траву. Он подходит к грузовику и кладет ее в кузов. — Поехали.

Оказаться как можно дальше от этого мертвеца звучит как очень хороший план. И хотя я понятия не имею, куда мы едем и что ему от меня нужно, он предельно ясно дал понять, что моя безопасность для него в приоритете. Так что оказаться похищенной психопатом с комплексом защитника — возможно, не самый худший расклад, когда весь мир посылает тебя на хуй.

ГЛАВА 16

Призрак

Когда мы возвращаемся к грузовику, я решаю продолжать ехать тем же маршрутом. Если столкнемся с опасностью, тогда перестрою путь. Я не знаю, откуда взялся этот человек, и наматывать лишние мили, когда бензин скоро может стать проблемой, — не лучшая идея.

Впереди вырастает знак «Добро пожаловать в Миссисипи», и Ру не оставляет его без внимания. Я мог бы завязать ей глаза, если бы действительно хотел, чтобы она ничего не знала, но после того, что мы только что видели, я не хочу делать ничего, что могло бы подвергнуть ее опасности. Я хочу наказать ее, а не убить.

— Значит, Миссисипи? — небрежно спрашивает она, ковыряясь в пачке с мармеладными червяками и закидывая еще одного в рот.

— Ничего от тебя не укроется, да?

— Ага. Так что там, в Миссисипи? Мы едем туда? Какой план? — Она похожа на маленького ребенка, который тысячу раз спрашивает у родителей: «Мы уже приехали?».

— План такой, — говорю я, выхватывая червяка, болтающегося в ее пальцах, прежде чем она успевает его проглотить, — добраться туда, куда мы направляемся, и не придушить тебя нахрен за то, что ты задаешь одни и те же чертовы вопросы снова и снова.

— Или ты мог бы просто, блядь, ответить на мои вопросы, —

Мой желудок выбирает именно этот момент, чтобы недовольно заурчать. Она права. Мы не протянем на тех скудных запасах, что я собрал, кислых конфетах и энергетиках. Скоро нам придется остановиться за нормальной провизией и закупиться в достаточном количестве, чтобы добраться до Джорджии.

— Остановимся в следующем городе. —«Если он еще стоит», — хочется добавить мне, но я держу это при себе. Она не видела всего, что видел я. Нет смысла пытаться ей что-то объяснить. Она не поверит, пока не увидит сама. Именно поэтому я заставил ее выйти и посмотреть на того парня, которого мы сбили. В это — чем бы оно ни было — невозможно просто слепо поверить. Нужно столкнуться с этим лицом к лицу, чтобы хотя бы начать осознавать, что происходит на самом деле.

От одной мысли о том, чтобы вывести ее на люди, у меня за глазами уже начинает пульсировать головная боль. Мне нужно не только беспокоиться о вирусе, но и следить, чтобы она не сбежала и не убилась при попытке к бегству. Хотя теперь, когда у нее есть представление о том, с чем мы имеем дело, не могу не задаваться вопросом, заставит ли это ее держаться ко мне поближе. Сама мысль о том, что я ей нужен, вызывает в груди странные чувства, в которых я слишком горд, чтобы ей признаться.

Горечь ее предательства всё еще стоит на первом плане в моих мыслях. И хотя я еще даже толком не приступил к ее наказанию, в свете последних событий я отодвинул его на второй план. Наказывать ее сейчас не так важно, когда на кону наши жизни.

Всё, чего я когда-либо хотел, — это она. С того самого момента, как впервые увидел эту невысокую пикси, одетую во всё черное, стоящую по ту сторону соседского забора. Я и так слишком долго держался на расстоянии. Мне следовало вернуться, когда ей исполнилось восемнадцать, и забрать ее с собой, нравилось ей это или нет.

Я не собираюсь рисковать потерей ее сейчас. Я только что вернул ее. И, может быть, это делает меня слепцом в моих иллюзиях. Может быть, она не захочет иметь со мной ничего общего, когда я сниму эту маску и покажу ей, что прекрасно знаю, кто она такая. Тогда она солгала не просто так. Может, я вообще никогда не был ей нужен. Очень жаль, но выбора я ей больше не дам.

Она может любить меня или ненавидеть, но она просто не сможет от меня уйти.

Следующий городок, к которому мы подъезжаем, расположен на берегу реки Миссисипи. Он такой крошечный, что я о нем даже никогда не слышал. Ничего особенного. И самое приятное — похоже, вирус до него не добрался. У воды стоит небольшая закусочная, от вида которой мой желудок оживает и громогласно требует внимания. Учитывая все мои рабочие поездки, могу сказать, что в таких маленьких, неприметных забегаловках есть своя прелесть.

Проблема в том… что на мне маска, а мою девочку пока нельзя спускать с поводка на людях. Мы находимся в Библейском поясе. С тем же успехом я мог бы въехать сюда верхом на самом дьяволе.

К черту.Я голоден, а эти деревенские фанатики с Библией наперевес могут хуй сосать.

Ру выпрямляется на сиденье и опускает ноги на пол, когда я заезжаю на парковку. Еда всегда была для нее утешением. Однажды она сказала мне, что это потому, что долгое время голод был единственным, что она знала в жизни. Я ненавидел то, что прекрасно понимал, о чем она говорит. И до сих пор ненавижу.

К счастью, в это время внутри не так много посетителей. На парковке вокруг олдскульной ретро-закусочной стоит всего несколько машин. Старая красная неоновая вывеска снаружи мерцает в ярком солнечном свете.

«У Мамы».

— Мы… пойдем туда? — нерешительно спрашивает она, сгрызая отслаивающийся черный лак с длинных ногтей. Я мысленно даю себе пять за то, что прихватил лак из ее комнаты, когда собирал вещи. Это будет отличной наградой, если она будет вести себя послушно.

— Сможешь вести себя прилично, если пойдем? — спрашиваю я, приподнимая бровь под маской.

— Я, блядь, умираю с голоду, чувак. Я заползу туда голой и буду на них лаять, если ты просто, блядь, покормишь меня!

— В этом нет необходимости, — говорю я, останавливаясь у входа и ставя грузовик на парковку. — Ты зайдешь туда с высоко поднятой головой, с гордостью нося свой поводок.

ГЛАВА 17

Ру

Я добиваю третью пачку мармеладных червяков, второй энергетик и до ломки хочу свой вейп, которого нигде не видно. Моя «голодная злость» на данном этапе могла бы прикончить нас обоих. Я лишь отчасти шутила, когда сказала, что могу заползти туда голой. Поводок меня сейчас даже не напрягает.

Я никогда ему не скажу, но мне это даже нравится. Знаю, это стопроцентное безумие, и любой мозгоправ, которому не повезет со мной связаться, вероятно, запер бы меня в психушке и выбросил ключ. Я всё это осознаю, но… с ним я чувствую себя в безопасности. Ошейник на горле не давит, но заставляет чувствовать, что я кому-то принадлежу — и что меня ценят. Списываю это на страх быть брошенной из детства, дохренища травм и глубоко укоренившиеся проблемы с отцом.

Эти люди сейчас будут смотреть на нас так, будто мы наглухо отбитые, но мне, кажется, плевать. По крайней мере, сейчас сезон Хэллоуина, и мужчины в масках снова в моде. Охуеть в какой горячей моде. Я не спорю с ним, когда он выходит из грузовика и подходит к моей двери. Не протестую и не делаю замечаний, когда он пристегивает поводок к кольцу на моем ошейнике. Я смотрю прямо в его зеленые глаза, которые поблескивают чем-то очень похожим на желание, пока он удерживает мой взгляд.

Как только поводок пристегнут, он закрывает дверь и дергает за него, притягивая меня на шаг ближе, вторгаясь в мое личное пространство, отчего у меня кружится голова. Он слишком близко. И пахнет слишком хорошо. Я бы почти позволила ему развернуть меня и трахнуть прямо на сиденье грузовика, если бы не была такой чертовски голодной. Но до меня с парковки также доносятся восхитительные запахи жареных бургеров

— Продолжай смотреть на меня так, и я устрою себе шведский стол из твоей киски прямо здесь, на парковке, на глазах у всех.

— Да-да. Ты большой и страшный мужик в маске, я поняла. Мы можем уже зайти внутрь? Я, блядь, умираю с голоду. — Я пытаюсь протиснуться мимо него, чтобы пойти вперед, но он наматывает мои волосы на кулак и приближает губы к моему уху.

— Этот рот доведет тебя до беды. Думаю, тебе будет сложно есть через намордник. — Я закатываю глаза на его угрозу. Он сильнее сжимает мои волосы и запрокидывает мне голову, заставляя посмотреть на него. — Давай установим основные правила. Никаких разговоров с незнакомцами. Никаких сигналов о помощи. Мне не составит труда убить каждого…

— Я же сказала, что поняла; ты что, тупой? — огрызаюсь я. — Просто накорми меня, блядь, мудак. Я буду лучшей маленькой пленницей, которую ты когда-либо водил на обед на поводке.

Клянусь Богом, я ударю его по яйцам, если он не заткнется. Я даже не стала дерзить ему насчет его комментария про «незнакомцев», и этого должно быть достаточно, чтобы показать, что я тут вообще-то стараюсь.

— Ну, тогда пошли, — говорит он, отпуская мои волосы и приглаживая их. Он кладет руку мне на поясницу и направляет к двери. Я пытаюсь сосредоточиться на красных неоновых лентах, окаймляющих стеклянные окна, и на ретро-кабинках из красного и белого винила, стоящих на черно-белом клетчатом полу, лишь бы игнорировать жар его руки, прожигающий мою кожу через тонкую майку.

Внутри не так много людей, как я замечаю, бегло окинув помещение взглядом, и я благодарна, что он подталкивает меня к первой же кабинке прямо у входа. Он садится рядом со мной. Я стараюсь не поднимать глаз, избегая любых осуждающих взглядов других посетителей, обедающих здесь, но, похоже, пока никто не заметил мужчину в маске, ведущего девушку на поводке. Однако проходит совсем немного времени, прежде чем к нашему столику подходит молодая симпатичная девушка, не отрывая глаз от блокнота в руке. Ей от силы лет девятнадцать.

— Что вам принести для на… — Она замолкает, затем перекидывает свой светлый хвост через плечо и отклячивает бедро. — Прошу прощения. Что я могу вам предложить,сэр?

Знойный южный акцент, который у нее вдруг прорезался, заставляет меня закипать от злости. Кто-то явно пересмотрел слишком много видео с попытками соблазнения в интернете! Эта сучка в упор не видит, что я сижу здесь, пристегнутая к поводку этого уебка!?

—Мнелимонад, — резко бросаю я, отлепляя меню от липкой столешницы, игнорируя ее и обращаясь к самому мистеру Объекту Вожделения. — Что будете вы,сэр?

Я чувствую, как его взгляд прожигает мой профиль; он ни разу даже не смотрит в ее сторону, когда обращается к ней.

— Мне то же, что и моей девочке.

Моей девочке?

Какого хрена от этих слов целая орда бабочек устремляется прямиком мне в живот?

Никто из нас не смотрит на нее; она замирает на мгновение, явно не привыкшая к тому, что ее вот так отшивают, прежде чем уйти вглубь зала. Я изучаю меню, особо не вникая и не заботясь о том, что они тут предлагают, пока внезапно вспыхнувшая ревность поселяется у меня в животе. У меня нет причин ревновать. Я его даже не знаю. Он меня похитил. Какая, нахуй, разница, флиртует с ним какая-то блондинистая сучка или нет? Но от этого мне ничуть не меньше хочется воткнуть ей нож в ебаный глаз.

— Зеленый цвет ревности тебе к лицу, — наклонившись, шепчет он. Может, я и ему нож в глаз воткну. Решу обе проблемы разом.

— Я не понимаю, о чем ты, — лгу я.

— Тебе не нужно ревновать, — говорит он, прежде чем отлепить от стола собственное меню и, наконец, освободить меня от своего пристального взгляда.

Мне хочется спросить «почему?», но это означало бы признать его правоту, а этого, блядь, не случится. Я лучше воткну себе в глаза ржавые гвозди, чем признаю это. Поэтому я игнорирую его, снова пробегая глазами по меню и пытаясь что-нибудь выбрать. Я так голодна, что у меня возникает соблазн заказать всё по одному.

Когда официантка возвращается с нашими напитками, она демонстративно сует свои сиськи, которые теперь оказались приподняты пуш-апом, прямо Призраку в лицо, когда наклоняется, чтобы поставить мой напиток. Я кусаю язык и пытаюсь напомнить себе, что это не имеет значения.

Он не мой.

— Вы уже знаете, чего хотите? — спрашивает она Призрака; двойной смысл ее вопроса вопиюще очевиден. Я чувствую, как его взгляд снова останавливается на мне, когда он говорит.

— О, я точно знаю, чего хочу. Но дамы вперед. Что бы ты хотела, детка? — Он откидывается на спинку, вытягивая руку позади меня, и накручивает прядь моих волос на палец у моего плеча.

Ухмылка скользит по моему лицу, когда я снова беру меню. Приторной сладостью в моем голосе можно было бы подсластить всё это заведение.

— Посмотрим. Я хочу двойной чизбургер, побольше маринованных огурчиков. Принесите мне вашу техасскую сырную картошку фри с соусом ранч. О, и черно-белый милкшейк, двойную порцию «Орео».Дветрубочки. — Я изящно откладываю меню и прислоняюсь к нему, поднимая глаза и хлопая ресницами на официантку. Она выглядит так, будто кто-то только что украл ее любимый оттенок помады.

— Два таких заказа. Минус коктейль. Мы возьмем один на двоих, — говорит он прежде, чем она успевает открыть рот и ляпнуть какую-нибудь глупость. Я уже тянусь к своим кинжалам, которые больше не пристегнуты к моим бедрам. Наверное, это и к лучшему, что он их забрал, потому что, если она продолжит так на меня пялиться, я, скорее всего, пырну ее. Она реально выглядит оскорбленной тем, что такой парень не запал на нее.

Наивная пизда.

Наконец она фыркает и уходит, а мы оба посмеиваемся ей вслед. Прямо сейчас всё кажется почти нормальным. Даже с учетом ошейника и поводка, привязывающих меня к этому незнакомцу в маске, всё ощущается на удивление знакомым и естественным. Я не знаю, как это воспринимать, поэтому вместо этого осматриваю закусочную.

В углу стоит старый музыкальный автомат, играющий какую-то кантри-песню.

За стойкой сидят несколько стариков, потягивающих кофе и треплющихся ни о чем.

Пара подростков в угловой кабинке слишком поглощены своими телефонами, чтобы замечать что-либо вокруг.

И еще одна, постарше, официантка за стойкой. Она рассеянно протирает столешницу, бросая в нашу сторону осуждающие взгляды, полные отвращения. Я обещала вести себя хорошо, поэтому стараюсь не устраивать сцен. Даже если эти люди вызывают у

Как эмпата, смерть вытягивает из меня все силы. На задворках сознания я задаюсь вопросом, почему не почувствовала этого от того человека на дороге, но, полагаю, если он уже был мертв, его вторая смерть не в счет? Понятия не имею. Я никогда не была свидетелем смерти мертвого человека, так что просто действую по ситуации.

— Знаешь, если ты будешь сверлить эту старушку взглядом еще сильнее, ее голова может взорваться, — говорит Призрак, всё еще играя моими волосами и сидя слишком близко.

Я чувствую, как краска заливает щеки, когда на секунду поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, прежде чем быстро отвести их. Рядом с ним я чувствую себя краснеющей школьницей, нелепо втюрившейся в парня. Что совершенно абсурдно. Единственное, что он должен во мне вызывать, — это ярость. Или отвращение. Так почему же я робею перед ним, как конченая фанатка?

— Я не сверлю ее взглядом. Просто смотрю. Это она нас сверлит.

— Ну, может, нам стоит дать ей повод для этого. — Его голос становится ниже, заставляя бабочек снова вспорхнуть.

— Будто маски и поводка недостаточно? — У меня перехватывает дыхание, когда я снова встречаюсь с ним взглядом. В зеленых глубинах плещется желание. Понятия не имею, что он задумал, но не сомневаюсь, что это что-то грязное. Я чуть было не спросила его, что именно, но, к счастью, к нам тяжелым шагом подходит эта стервозная официантка и ставит поднос так резко, что мой идеальный милкшейк едва не опрокидывается, разрывая нашу связь прежде, чем я успеваю согласиться на какую-нибудь несусветную глупость.

Она не произносит ни слова, агрессивно сгружая с подноса нашу еду и расставляя перед нами. Она ставит коктейль передо мной, одаривая меня полным ненависти взглядом, прежде чем круто развернуться на каблуках и протопать прочь, скрипя грязными белыми кроссовками по клетчатому полу.

Теперь, когда у меня есть еда, мне вообще наплевать на всё, что бы она там ни хотела сказать. Я не теряю ни секунды, хватаю массивный бургер обеими руками и заглатываю четверть за один укус. Соки и соусы стекают по моему подбородку самым неженственным образом, но я запихиваю в рот еще один кусок. Стон вырывается наружу, когда я наконец ощущаю вкус совершенства: сыр и сочное мясо на гриле взрываются на языке.

Именно в этот момент я понимаю, что Призрак даже не притронулся к еде. Когда я поворачиваю голову и поднимаю на него глаза, то вижу, что он смотрит на меня, крепче сжимая руку в моих волосах.

— Что? — спрашиваю я с набитым ртом, пытаясь прожевать как можно быстрее.

Не говоря ни слова, он приподнимает маску над губами, наклоняется ко мне и слизывает соусы с моих губ и подбородка. Мои глаза расширяются, когда его теплый язык скользит по моей коже; жар разливается по всему телу и оседает прямо между бедер. И если я до этого еще не сидела в луже, то теперь он рычит:

— Восхитительно. Лучший бургер, который я когда-либо ел.

Резкий вздох из-за стойки лопает наш маленький пузырь, и, когда я смотрю туда, то вижу, как эта старая карга реально прижимает тряпку к груди, глядя на нас так, словно только что застукала нас за тем, как мы трахаемся прямо на столе. Наша официантка стоит прямо за ней, и ее лицо перекошено от мерзкой гримасы.

— Игнорируй их. Ешь дальше, — говорит Призрак, наконец повернувшись на сиденье и взяв свой бургер. У него манер побольше моего: он использует салфетку, чтобы вытереть рот. У меня возникает непреодолимое желание забраться к нему на колени и отплатить ему тем же, что он сделал мне, но я заталкиваю это дерьмо поглубже, возвращаясь к своей еде и стараясь не замечать пульсирующую внутри тягу. Тягучая сырная картошка фри, щедро политая ранчем, — отличное средство отвлечься.

Мы доедаем остаток еды в беспокойном молчании, а когда официантка возвращается, Призрак холодно просит мой коктейль с собой и счет. Честно говоря, я просто хочу оказаться в безопасности грузовика, подальше ото всех остальных. Я и в обычный день не жалую людей, не говоря уже о такой ситуации. Расплатившись по счету, он практически выхватывает мой коктейль и трубочки из рук девицы.

Он наконец смотрит на нее впервые с тех пор, как мы вошли, и в его тоне сквозит презрение, когда он снова натягивает маску на рот, бросая одну из трубочек обратно в нее.

— В конце концов, нам нужна только одна трубочка.

ГЛАВА 18

Призрак

Всё прошло не так, как я думал. Я не ожидал, что моя маленькая Смерть начнет ревновать к вниманию другой женщины. Я бы не смог заинтересоваться другой женщиной, даже если бы, блядь, очень постарался. Но ее реакция на ту кокетливую официантку вызывает странные чувства у меня в груди.

Она хочет меня.

И как бы сильно меня это ни радовало, это еще и бесит. Она не знает, что это я. Я мог бы быть любым хреном с горы в маске. От мысли о том, что любой другой мужчина может взять ее и прикасаться к ней, во мне просыпается такая жажда убийства, какой я никогда раньше не испытывал. Она моя. Вся, блядь, моя. Я буду единственным ублюдком в маске, который похитит ее в этой жизни и в следующей.

Отшив официантку за стойкой, мы пошли обратно к грузовику. У меня был соблазн заставить ее ползти обратно просто смеха ради, но непреодолимая потребность поскорее вернуть ее в замкнутое пространство моего грузовика, чтобы она была только моей, заставила меня в спешке вывести ее на поводке. Когда я поднимаю ее и усаживаю внутрь, мне причиняет физическую боль необходимость отпустить ее и разорвать ту связь, которую мы, казалось, обрели, сидя за тем столиком. Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что ей нравилось быть на поводке и когда ее водят на людях. Если бы я сейчас засунул руку в ее легинсы, обнаружил бы я, что она истекает соком ради меня?

Скоро. Очень скоро.

Забравшись обратно в грузовик, я вижу, как она тревожно постукивает ногтями по бедрам.

— Что не так?

— Ничего. Я просто…

Она не заканчивает фразу. В этом нет нужды. Мы оба знаем, что произошло. Но она ошибается. Он не выпал. Он у меня. И поскольку она сдержала слово и вела себя прилично в закусочной, я ее вознагражу.

Снова открыв дверь, я достаю свою сумку из кузова, ставлю на край и вытаскиваю ее вейп из бокового кармана. Ее глаза загораются, как рождественским утром, когда я сажусь обратно с этой маленькой синей зависимостью в руке.

— Ты это заслужила, — говорю я, протягивая его. Ее пальцы задевают мои, когда она забирает его, и искры, вспыхивающие на моей коже, вызывают эйфорию.

— О, я могла бы, блядь, поцеловать тебя прямо сейчас, — радостно восклицает она, поднося его к губам и втягивая дым полными легкими. Грузовик наполняется белым паром, который исчезает почти так же быстро, оставляя после себя нотки ягод и льда. Я едва замечаю это, потому что всё еще застрял на словах, которые она только что произнесла. Я не хочу ничего другого, кроме как поймать ее на слове. Я никогда никого не целовал в губы. С тринадцати лет я знал, что единственные губы, к которым я когда-либо захочу прикоснуться своими, будут ее. Даже со всеми теми женщинами, которых я трахал последние четыре года, это всегда было для меня жестким табу. Я ненавижу себя даже за то, что спал с ними, но я пытался выжечь ее из своей памяти. Я не понимал, что она зарылась в мою душу так глубоко, что с ней никто никогда не сравнится. Я знаю, что она тоже трахалась с другими. Касалась их своими губами. Мне бы хотелось отрезать им губы и засунуть им же в задницы за то, что они прикасались к моему. Но, учитывая то, что сейчас творится в мире, они, вероятно, всё равно долго не протянут.

— Спасибо, Призрак, — говорит она, вырывая меня из моих кровожадных мыслей и возвращая в настоящий момент, когда она откидывается на спинку, закрывает глаза и глубоко вздыхает.

— Не за что, детка. — Я не знаю, откуда взялось это новое прозвище, но оно кажется правильным. Она пропустила его мимо ушей перед той кокетливой официанткой, но я не знаю, как она отреагирует на него теперь, когда мы одни. В любом случае, она это переживет. Я пока не могу называть ее так, как мне действительно хочется — ее настоящим прозвищем. Она сразу поймет, что это я.

Достав телефон, я быстро ищу в этом районе продуктовые магазины. Нам нужно пополнить запасы, пока есть возможность. У меня нехорошее предчувствие под ложечкой насчет остатка нашей поездки. Я не позволю ей голодать из-за плохого планирования. Я всё еще не на сто процентов уверен, что именно происходит, но береженого Бог бережет.

— Тут есть продуктовый в десяти минутах езды, — говорю я, кладя телефон на сиденье между ног и вставляя ключ в замок зажигания. — Возьмем немного припасов и еды на всякий случай.

Она кивает, не открывая глаз, и высасывает жизнь из своего вейпа так, будто может умереть без него. Раньше я никогда не ревновал к неодушевленному предмету, но, полагаю, всё бывает в первый раз. Я хочу быть тем, что ей нужно прижимать к своим губам — наполняя свое тело мной, потому что она не может прожить без меня ни секунды. У меня проскальзывает мысль забрать его, но он ее успокаивает, а это не так уж и плохо посреди всего того пиздеца, с которым мы столкнулись.

Поездка до магазина проходит в тишине, но комфортно. Парковка похожа на ту, что у закусочной: почти пустынна, лишь несколько машин разбросаны тут и там. Тревога нарастает перед неизвестностью — я понятия не имею, во что мы здесь ввязываемся. Я хочу оставить ее в грузовике, но не могу довериться ей, что она не сбежит, и не думаю, что оставлять ее прикованной наручниками и беззащитной — безопасно. Она не сможет постоять за себя или убежать, если кто-то — или что-то — попытается на нее напасть.

Когда я паркую грузовик, она просто повергает меня в шок, потянувшись к карману на дверце и достав поводок; она сама пристегивает его к ошейнику.Кажется, ей это нравится.Я смотрю на нее так долго, что она наконец поворачивается ко мне.

— Что? Просто протягиваю тебе руку помощи, — бросает она мне в лицо мои же слова со вчерашней ночи.

— Ага. — Я не могу удержаться от кривой ухмылки под маской, когда выхожу; я смеюсь, обходя грузовик, чтобы выпустить ее. По крайней мере, она ждет, пока я это сделаю.

Забрав у нее поводок, когда я ставлю ее на ноги и закрываю дверь, я наматываю его на руку несколько раз, чтобы укоротить, пока мы идем к зданию. Она заслужила немного доверия, но я не доверяю всем остальным. Я хочу, чтобы она была рядом на случай, если мы столкнемся с неприятностями.

— Зашли и вышли. Держись рядом и смотри в оба.

— Да, сэр, — говорит она, и почему-то в этом нет того сарказма, с которым она обычно это произносит.Хм. Интересно.

Автоматические двери с шипением разъезжаются, и Ру останавливается как вкопанная.

— В чем дело?

— Что-то… э-э… что-то не так, — говорит она, потирая руку вверх-вниз, словно пытаясь стереть это чувство.

Окидывая магазин взглядом, я не замечаю ничего особенного. Он просто выглядит заброшенным: ни кассиров за кассами, ни менеджера за большой стойкой, ни покупателей, бродящих вокруг и наполняющих тележки. Решив, что припасы нам нужны и раз уж никого нет, то риск того стоит, я заталкиваю тревогу подальше и пытаюсь ее успокоить.

— Похоже, здесь никого нет. Давай возьмем тележки и сделаем всё быстро.

— Зашли и вышли? — она поднимает на меня глаза, выглядя более уязвимой, чем я видел ее за долгое время, напоминая ту девочку, которой она когда-то была.

— Да. Обещаю.

Она выпрямляется, опуская руки и делая глубокий вдох. Ей страшно, и я ее не виню. Я знаю, что она чувствует всё иначе, чем другие. Мы оба берем по тележке и идем бок о бок, пробираясь мимо касс и оставаясь начеку. Тихая музыка, играющая из динамиков, — единственный звук, помимо наших шагов и скрипучих колес, пока я веду нас к отделу продуктов длительного хранения.

— Просто загружай всё, что захочешь, что не испортится, — говорю я ей, когда она смотрит на меня с неуверенностью. — Настолько, чтобы хватило

Я вижу, что эта информация пробуждает в ней интерес, но она не задает вопросов, а лишь быстро кивает и начинает закидывать товары внутрь. Мы ходим вверх и вниз по заброшенным рядам бок о бок. Как только тележки заполняются продуктами длительного хранения — консервами, протеиновыми батончиками, водой и прочим, — я направляю нас обратно к товарам первой необходимости. Ру берет туалетную бумагу, а я приседаю на корточки и осматриваю широкий ассортимент средств женской гигиены, которые могут ей понадобиться. Вариантов слишком много, но вместо того чтобы спросить, что именно ей нужно — потому что я хочу сделать это сам, — я начинаю закидывать по одной упаковке каждого вида в уже переполненную тележку.

— Э-э, если только ты не знаешь какого-нибудь другого многоцелевого применения для них, то они нам не понадобятся, — говорит она, замечая, что я делаю.

— Почему нет? — в замешательстве спрашиваю я, поднимая коробку с какими-то блядскими «супер»-тампонами.

— Ну, у меня не было месячных с тех пор, как мне поставили спираль четыре года назад.

— Что, блядь, за спираль? И куда ты ее ставишь? — Я щурюсь, сканируя ее тело, словно могу найти ответ где-то на ней.

— Противозачаточные, — вздыхает она, закатывая глаза; она забирает коробки и забрасывает их обратно на полку. — И их вводят… ну, знаешь, внутрь тебя.

— На самом деле, не знаю. Вводят куда? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней и пригвождая ее своим взглядом. Судя по розовому румянцу на ее щеках, я знаю, что она собирается сказать, еще до того, как она это произносит.

Ее смущение быстро перерастает в раздражение в качестве защиты; она вытягивает шею, чтобы встретить мой взгляд в лоб, как маленький зверек, смотрящий в глаза хищнику.

— Туда, куда тебя это не касается, мудак.

Схватив ее за поводок и дернув, чтобы сократить расстояние между нами, я прижимаю ее к своему телу и надвигаюсь на нее, заставляя грубо врезаться спиной в полку позади.

— Я бы сказал, это касается меня в огромной степени, детка.

Любая язвительная ответка умирает у нее на языке, когда что-то с грохотом падает на пол в нескольких рядах от нас, вырывая нас из нашего интимного момента.

— Чт-что это было?

— Тшшш, — шепчу я, хватая ее и пряча себе за спину. Я медленно поворачиваюсь по кругу, осматривая концы рядов в поисках того, что — или кто — издал этот звук. Лед скользит по моей коже, когда я слышу это. Низкое, хриплое рычание становится громче, ближе к нам, но мы их не видим. — Нам нужно, блядь, возвращаться к грузовику, пока они нас не заметили.

— Хватай тележки и пошли, — шепчет она в ответ; паника сквозит в ее голосе и в том, как она цепляется за мою рубашку, словно за спасательный круг.

— О, ебать! Это реально, блядь, происходит, да? — говорит Ру, паникуя и задыхаясь, пока закидывает награбленные припасы в кузов грузовика.

Разберем всё позже. Сейчас нам нужно уносить отсюда ноги.

— Ага.

Хотел бы я сейчас сказать какие-нибудь мудрые слова для нас обоих, но я понятия, блядь, не имею, как всё это возможно и как это объяснить. Всё, что я знаю, это то, что какие-то реально мертвые уебки гуляют по шестому ряду, как в обычный день шопинга.

Я больше ничему не доверяю. Чего доброго, мне скоро скажут, что вампиры и единороги, блядь, захватывают мир.

Двери грузовика захлопываются в тот самый момент, когда ходячие трупы вываливаются на парковку.

— Жми, жми, жми!

Я не теряю ни секунды, завожу двигатель и давлю по газам. Колеса секунду буксуют на месте, прежде чем мы срываемся, как ракета, с дрифтом вылетая на главную дорогу, ведущую из города.

— Как так вышло, что ебаный продуктовый кишит мертвецами, а в закусочной всё шло своим чередом? В этом нет никакого смысла! — кричит Ру, вцепившись в спинку своего сиденья, чтобы увидеть то, что я вижу в зеркале заднего вида. Пока мы несемся по дороге, из леса выходит всё больше мертвецов.

— Пристегни свой ебаный ремень, — рычу я; в моем собственном голосе сквозит паника, которую я сам не узнаю. — Я увожу нас отсюда.

ГЛАВА 19

Ру

Внезапно оказаться похищенной и отправиться в ебаную поездку против своей воли — наименее интересное из того, что случилось со мной за эту неделю.

Призрак выбит из колеи, почти в панике. Его тон убивает на корню любую колкость, которую я обычно бы ему бросила; я слушаюсь его, разворачиваюсь, натягиваю ремень безопасности и защелкиваю его. Сердце колотится в груди, когда в боковом зеркале я вижу, как всё больше мертвецов вываливается на дорогу, удаляющуюся позади нас. Мне хочется запаниковать. Свернуться в клубочек на полу и закрыть глаза. Но нельзя. Нужно оставаться в сознании и начеку.

Закрыв глаза, я делаю ровный вдох.Соберись, сучка! Ты в безопасности.Ага. Конечно. Безопасность — это просто красивая иллюзия, в реальность которой люди сами себя заставляют верить. Никто и никогда не защищен от реалий жизни.

Жизнь — это сука, которая ловит кайф от того, что бьет тебя по яйцам просто смеха ради. Красивые белые заборчики и пожизненные долги не делают место домом. Дом — это найти того, с кем проходить через этот цирк с конями становится чуточку легче, потому что он рядом, несмотря ни на что. Я думала, что нашла такого — одного на миллион, — соседского мальчишку, с которым тяжелые времена переживались немного проще. Но он ушел, как и все остальные в моей жизни. Бросил меня выживать и разбираться со всем этим в одиночку.

Не знаю, найду ли я когда-нибудь снова кого-то подобного, но Призрак… он не так уж плох в критической ситуации. Он успокаивает меня, когда накатывает паника, и защищает, даже если сам этого не осознает. Может, он меня и похитил, но я без тени сомнения знаю: он хочет, чтобы я была в безопасности.

Резкий писк радиоприемника прерывает мои мысли, я разлепляю глаза и вижу, как Призрак прибавляет громкость. Сигнал экстренного оповещения заполняет кабину грузовика, и я, затаив дыхание, жду, что там скажут.

Экстренное сообщение:

Местные власти в вашем районе сообщают, что тела зараженных оживают после смерти и нападают на живых. Не пытайтесь приближаться к этим телам или задерживать их, так как они считаются крайне опасными и высокозаразными. Центр по контролю и профилактике заболеваний настоятельно рекомендует: оставайтесь в помещениях. Не контактируйте с теми, кто мог подвергнуться воздействию вируса.

Трансляция снова завершается гудком, а затем начинает повторяться по кругу. Призрак наклоняется вперед и выключает радио.

— Что ж. Значит, я не сумасшедший. Это действительно происходит, — отстраненно произносит он; его взгляд устремлен вдаль, а пальцы до побеления сжимают руль.

Я поворачиваюсь к дороге перед нами, мой взгляд затуманен и расфокусирован, а в ушах бьется пульс.

— Это действительно происходит.

— Эй. Не паникуй, — говорит он, протягивая руку и переплетая свои пальцы с моими. Я едва чувствую тепло его кожи. Кажется, я больше не в своем теле. — Я с тобой. Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Знаю, ты мне не доверяешь; я это понимаю. Но в этом ты можешь быть уверена.

Всё глубже и глубже я чувствую, как мой разум отступает от реальности вглубь себя. В уютную, пустую бездну, где ничто не имеет значения и, что самое главное, где никто не может причинить мне боль. Мне хочется верить ему. Хочется верить, что он искренне заботится о моем благе и безопасности. Но я не могу. Как я могу? Я даже не знаю, кто он такой. Мне кажется, что знаю, но я не могу доверять самой себе. Мой травмированный мозг заставляет меня сомневаться во всем, что я думаю и чувствую. Как я могу доверять кому-то другому, если не доверяю себе?

— Выбрось всё из головы, Ру. Мне нужно, чтобы ты дышала. Медленно и глубоко, — его тон становится ниже, более властным, чем раньше. Мои легкие подчиняются его воле — повинуясь, не давая мне времени слишком много думать о такой простой вещи, как дыхание. Мое собственное тело предает меня. Разум тоже, выталкивая меня обратно в реальность, обратно в грузовик к нему.

— Я тебя не знаю, — шепчу я, слова почти тонут в шуме двигателя.

— Ру… — начинает он, но его прерывает звонок телефона. — Блядь, — чертыхается он себе под нос, расцепляя наши руки и отвечая на вызов.

— Здорово, чувак, ты в порядке?

— Всё еще дышу. И это больше, чем можно сказать о половине мира прямо сейчас. Слышал экстренное сообщение? — хрипит из динамика низкий мужской голос.

— Да, мы только что слышали. Пиздец набирает обороты.

—Слышали?Значит, полагаю, ты успел вовремя забрать свою посылку?

— Ага. Ты на громкой связи, чувак, я за рулем.

— Далеко вы от хижины?

Хижина?Полагаю, мы едем в какую-то хижину.

— Пока не уверен. На восточном берегу реки Миссисипи началась лютая жесть.

— И не говори. Луизиана теперь мертвая зона. И зараза распространяется по Югу со скоростью лесного пожара. Я буду в хижине к утру. Всё подготовлю и обустрою. Сотовая связь долго не протянет, так что никаких крюков. Доберись сюда живым, Призрак.

— Ты тоже, Рипер.

— Вы уже видели одного из них?

— Да, целую толпу. Пришлось убить двоих.

— Да… — Повисает долгая пауза, пока осознание тяжести нашей новой реальности оседает в головах. — Мы потеряли Вайпера. Это было паршиво, Призрак. Я никогда не видел такой жуткой лихорадки. Температура подскочила так сильно, что у него началось кровотечение прямо из ебаных глаз. Он умер, чувак. Я держал его за руку, когда он сделал свой последний вздох. Я копал для него могилу, а он просто… встал и бросился на меня. Мне… мне пришлось его упокоить.

— Блядь, — рычит Призрак, ударяя по рулю и тяжело вздыхая.

— Просто доберитесь до хижины. Мы будем там в безопасности, пока… — Помехи заглушают его слова.

— Рипер? — спрашивает Призрак, прежде чем телефон пищит и звонок обрывается.

— Блядь! — Он снова бьет по рулю, заставляя меня подпрыгнуть на сиденье, и мое сердцебиение учащается, когда он швыряет телефон на приборную панель. — Что ж, прощай, сотовая связь. Ебаный SOS.

— Эй. Успокойся, пока мы не разбились. Кто это был? — спрашиваю я, пытаясь успокоить нас обоих, чтобы мы не оказались в кювете под грудой мертвецов.

— Друг, — напряженно отвечает он.

— И мы встречаемся с ним в хижине?

— Да, — его голос по-прежнему отстранен, напоминая мне мой собственный.

Мы едем в тишине; оба, несомненно, пытаемся понять, как переварить то, что мира, каким мы его знали, больше нет. Это тяжелое чувство. У меня не выходят из головы слова его друга. Что он вообще имел в виду? Мэлори и Ноа всё еще в Луизиане.

— Твой друг… то, что он сказал о Луизиане. Думаешь, мои друзья мертвы?

— Я… э-э, я не знаю, — говорит он, и я ценю то, что он не лжет мне, чтобы смягчить удар. Менее больно от этого не становится. Я чувствую себя так, словно из меня только что выбили весь дух. Слезы текут по моему лицу без моего согласия. Я никому не позволяла приблизиться к себе с тех пор, как…

Нет. Только не думай об этом сейчас.

Я позволила себе сблизиться с ними, и на этот раз я бросила их, когда они нуждались во мне.

Они умерли в одиночестве.

Я была им нужна. Я могла бы им помочь. Мы могли бы выбраться вместе. Я могла бы… Я должна была… Я…

Забытый поводок, свободно свисавший с моей шеи, натягивается, рывком притягивая всё мое тело к середине салона и впечатывая в центральную консоль.

— Мне нужно, чтобы ты дышала, Ру. Ты снова паникуешь. — Голос Призрака пробивается сквозь густой туман в моей голове. — Вот так. Следуй за моим голосом. Возвращайся ко мне. Дыши.

— Они мертвы, — тяжело дыша, произношу я; мое дыхание сдавленное и прерывистое, воздух с трудом протискивается сквозь сужающееся горло. — Мои друзья… мертвы.

— Ты этого не знаешь. Они могли выбраться.

— Мэлори не смогла бы отбиться даже от малыша, не говоря уже о взрослом мертвеце! И Ноа. О Боже, Ноа! — Тьма сгущается перед глазами, пока я, задыхаясь, кричу на него. Он их не знает. Если они не выбрались вовремя…

— Тебе нужно успокоиться. Ты сейчас в обморок упадешь.

— Не могу! — Мое тело бьется на сиденье; мне хочется вылезти из собственной кожи. Я не могу дышать.

— Нет, можешь. Если ты можешь кричать, значит, можешь и дышать, — говорит он, натягивая поводок еще туже вместо того чтобы дать мне слабину,

— Ч-что? — заикаясь, выдавливаю я.

— Откинь. Спинку. Сиденья, — медленно произносит он, четко выговаривая каждое слово своего приказа, пока моя рука сама по себе не тянется к рычагу сбоку сиденья, откидывая меня назад.

— Хорошая девочка, — рычит он, и туман рассеивается еще чуть-чуть. — А теперь засунь руку в штаны и потрогай себя.

Я определенно сошла с ума. Не может быть, чтобы он только что сказал то, что, как мне кажется, он сказал.

— Я, блядь, не заикаюсь. Тебе нужна разрядка, а я сейчас не могу остановить грузовик. Так что ты доведешь себя до оргазма, а я буду смотреть. Выбрось всё остальное из головы и сосредоточься на моем голосе. Сможешь быть хорошей девочкой и потереть свой маленький клитор для меня?

И самое пиздецовое во всем этом — то, что я даже не протестую. Моя рука скользит вниз по черным легинсам, пальцы легко проникают к обнаженной щелочке. Мне даже не нужно разогреваться. Призрак удерживал меня в постоянном состоянии возбуждения по самым ебанутым причинам.

— Расскажи мне, насколько мокрая моя красивая киска, Ру.

Стон вырывается против воли. У него такой грязный рот. Он не ждет моего ответа, только моего повиновения, пока я начинаю выписывать круги по своему клитору.

— Если бы я сейчас не был за рулем, я бы связал тебя сзади и зарылся лицом в твою пизду. Я хочу узнать, насколько сладкая твоя киска на вкус, когда ты течешь из-занезнакомца, которого не знаешь. — Он бросает мне в лицо мои же слова, но мне плевать. Он так сильно накалил меня, что я уже больше чем на полпути к тому, чтобы сорваться с обрыва, в чем так отчаянно нуждаюсь.

Каждая мышца в моем теле кажется туго натянутой тетивой, ожидающей, когда стрела вырвется из плена и вонзится прямо в цель. Не думаю, что мне когда-либо был так нужен оргазм, как сейчас. Я чувствую это: напряжение звенит в нервах, выжигая здравый смысл, который кричит, что это полный пиздец. Он прямо здесь, балансирует на краю моего оазиса. Я не могу говорить. Не могу думать. И когда Призрак грубо дергает за поводок, долгий, содрогающийся стон наполняет кабину грузовика — я рассыпаюсь на части на его переднем сиденье.

Я крепко зажмуриваюсь и пытаюсь отдышаться, когда Призрак выдергивает мою руку из штанов и практически перетаскивает меня через центральную консоль. Его глаза не отрываются от дороги, пока он подносит мою руку к своему лицу, быстрым движением приподнимая маску над губами. Его язык обвивается вокруг моих истекающих соками пальцев, словно змея, скользя и пробуя на вкус, насколько сладка моя киска из-за незнакомца.

— На вкус… — рычит он, засасывая мои пальцы в рот, не теряя ни единой капли. Он выпускает их со звонким чмоканьем. — Какмоя.

ГЛАВА 20

Призрак

Я чуть было не сказал ей. Почти сорвал эту маску и не показал ей, что она знает меня — нуждается во мне. Звонок Рипера прервал меня, и я думаю, что это только к лучшему. Даже с учетом новых откровений о состоянии мира, я еще не готов к тому, чтобы она узнала, кто я. Думаю, в глубине души я боюсь ее реакции. Она солгала мне. Использовала меня. Предала. Я не могу этого забыть. Пока нет. Я еще не готов этого простить.

Но, к счастью, Рипер не дал мне всё проебать. Я не ожидал его звонка. Не могу поверить, что Вайпера больше нет. Мы же все практически братья. Когда приемный отец Ру показал мне доказательства ее предательства и мне пришлось разбираться со своими проблемами, Рипер и его команда приютили меня, когда я пустился в бега. Они помогли мне разгрести мое дерьмо и дали работу. Вайпер был таким же новичком, как и я. Мы были из совершенно разных слоев общества, но испытывали взаимное уважение к нашему прошлому и к тому, как оно привело нас туда, где мы оказались.

Глядя на спящую Ру, я даже представить себе не могу, каково это — потерять ее вот так. Я и так потерял четыре года с ней из-за своей глупой гордости. Больше я не потеряю ни дня. Мне просто нужно довезти нас до хижины и составить план вместе с Рипером. Должно же быть место, куда мы можем отправиться, не затронутое вирусом. Он же не может уничтожить весь мир, верно? Такое место должно быть. И если кто-то и знает, где оно, так это он.

Мы снова в пути уже несколько часов. Я видел еще больше мертвецов, слоняющихся вокруг. Мы проехали через пару небольших городков, которые были заколочены и фактически вымерли. Я рад, что Ру их не видела. Она уснула после того, как наконец отдышалась. Я всё еще чувствую ее вкус на своем языке — привкус ее сладких соков никуда не делся, позволяя мне вдыхать ее запах даже через маску.

Я наблюдал за ней все эти годы и никогда не перестану. Но видеть, как она рассыпается на частиради меня… от этого я никогда не устану. Впрочем, теперь я больше не хочу просто смотреть. Я хочу быть тем, кто заставит ее кончать — для меня, на мне, пока я глубоко в ней. Я хочу слышать свое имя на ее губах, когда она срывается в бездну. Ей нужно усвоить: что бы ни случилось в прошлом или что бы ни произошло завтра, я больше никуда не уйду.

Либоя и она, либо она и я, либо мы вместе. Это единственные варианты, которые ей светят.

Съехав на обочину у на вид безопасной поляны, я разворачиваю помятую бумагу, расстилая ее на руле. Когда я уводил нас от продуктового магазина, то свернул на дороги, которые не прокладывал в маршруте. Теперь, когда солнце скоро сядет, а сотовой связи для работы GPS нет, я использую старую добрую бумажную карту.

Вариант не идеальный, но, похоже, мне придется выехать на главную магистраль, чтобы перебраться на другую проселочную дорогу по нашему маршруту. Тревога скручивается в животе, пуская корни и устраиваясь как дома. Цель состоит в том, чтобы по возможности избегать главных дорог. Люди в панике, и трассы скоро станут забитыми и непроходимыми.

Хрен с ним. Похоже, у меня нет выбора. Бумага шуршит, когда я складываю ее и бросаю на приборную панель. По шоссе придется проехать совсем немного — меньше десяти

Подъезжая к развязке, ведущей на шоссе, я сбрасываю скорость и оцениваю обстановку. Машины движутся по трассе с нормальной скоростью, а значит, в нашем направлении пробок нет. Полоса, идущая на юг, выглядит чистой: ни одной машины в поле зрения.

Я всё еще на взводе после недавних событий, но заталкиваю это поглубже. Чем быстрее мы доберемся до хижины, тем лучше. Прибавляю газ, съезжаю по пандусу и вливаюсь в поток на шоссе.

Мы не проезжаем и половины пути до нашего съезда, как мое сердце ухает в пятки.

— Проклятье! — перевалив через большой холм, я вижу замершие на многие мили машины, наглухо блокирующие шоссе.

— Что стряслось? — ворчит Ру, переворачиваясь на спину и поднимая спинку сиденья.

— Не уверен. Движение встало, — говорю я, сбрасывая скорость и останавливаясь позади серебристого минивэна, который забит под завязку, кажется, всеми пожитками сидящей внутри семьи. — Оставайся в грузовике; пойду узнаю, что к чему.

— Что? Подожди… — говорит она, хватая меня за руку; в ее глазах всё еще плещется сон. — Я… я не хочу оставаться одна.

— Эй. Я просто дойду до машины впереди нас, чтобы спросить, знают ли они, что происходит. Не спускай с меня глаз. Я тебя не бросаю, — обещаю я, перехватывая ее руку, вцепившуюся в мой рукав, и целую костяшки ее пальцев. — Сиди в грузовике и запри двери.

Когда она неохотно кивает, я глушу мотор и забираю ключи с собой. Не уверен, игра ли это, хотя не думаю. Но береженого Бог бережет. Я не могу рисковать, позволяя ей обвести меня вокруг пальца. Я ей больше не доверяю. Ей придется сильно постараться, чтобы вернуть это доверие. Обманешь меня раз — позор тебе. Обманешь второй… Да уж, лучше нам не выяснять, что за этим последует.

Заглядывая в забитый минивэн, первым делом я вижу детей. Внутри всё обрывается, потому что я знаю правду: их шансы выжить, если всё и дальше пойдет в том же духе, стремятся к нулю. И от этого меня тошнит. Я даже представить себе не могу, каково это — оказаться в таком пиздеце с ребенком на руках.

Сглотнув ком в горле, я стучу костяшками пальцев по водительскому стеклу и наклоняюсь; за рулем сидит мужчина средних лет, а рядом с ним — жена. Он приоткрывает окно примерно на дюйм, в страхе отшатываясь назад.

Я его не виню.Он не знает, не заражен ли я. Справедливости ради, на мне маска.

Из уважения я всё же делаю шаг назад от его окна.

— Прошу прощения, вы не знаете, что происходит?

Прежде чем он успевает ответить, из-за машины выходит вооруженный солдат с поднятым оружием, и мужчина опускает стекло ниже.

Военный блокпост. Дерьмо!

— Сэр, вы не знаете, сколько еще ждать? Мои дети напуганы, как видите.

— Оставайтесь в машине, сэр, — грубо приказывает солдат, поводя автоматом и игнорируя его вопрос, после чего направляет оружие на меня. Я знаю, что Ру смотрит и, наверное, до усрачки напугана. Мне нужно вернуться к грузовику, пока она не вылезла. Я своими глазами видел в Новом Орлеане, как военные решают проблемы. Если он хоть пальцем ее тронет, я сверну ему ебаную шею быстрее, чем он успеет подумать о том, чтобы спустить курок. — Вернитесь в свою машину и не выходите, пока не достигнете блокпоста.

Решив, что лучше не спорить, я разворачиваюсь и иду к грузовику; забираюсь внутрь, пока солдат продолжает патрулировать пешком вдоль прерывистой белой линии разделительной полосы.

— Что происходит? — спрашивает Ру, как только моя дверь захлопывается.

— Это военный блокпост. Мы должны оставаться в грузовике, пока они всех не пропустят через проверку.

— А мы не можем просто развернуться и уехать? — Она оборачивается, чтобы посмотреть назад. Я уже знаю, что она там увидит. Я сам видел заблокировавшие нас машины, когда возвращался.

— Не сможем выехать, — сухо констатирую я. Я не хочу, чтобы она снова паниковала. Хотя я бы не отказался повторить последнее средство, которое ей помогло. Но сейчас действительно не время и не место отвлекаться, особенно когда вокруг бродят мудаки с легкими на курок пальцами и рыщут мертвецы, готовые выскочить в любой момент.

Она делает глубокий вдох, словно принимает решение натянуть трусики взрослой девочки и встретить ситуацию лицом к лицу. Мне хочется сказать ей, как я ею горжусь. Но я молчу. Сейчас ей не нужна похвала. Она бы ее не приняла. Не смогла бы. Это означало бы признать, что я ей нужен. А она еще не дошла до этой стадии. Я знаю, она чувствует себя слабой из-за того, что сломалась на моих глазах. Пусть пока побудет в иллюзии, что хоть как-то контролирует ситуацию.

— Ладно, — говорит она, ровно выдыхая, а затем поворачивается и начинает рыться на заднем сиденье. — Ты голоден? Я соображу нам поесть. А ты пока сообрази, куда мне писать, если мы не можем выходить из грузовика.

— Писать? И это то, о чем ты сейчас волнуешься? — Я не могу удержаться от смеха. Она просто королева отвлечения внимания, когда чувствует, что теряет контроль или не справляется с эмоциями.

— Ну нет. Меня больше волнует, когда я в следующий раз смогу помыть задницу умник, — дерзит она, закатывая глаза, пока достает протеиновые батончики из коробки и берет две бутылки воды.

— Продолжай закатывать на меня глаза, и я перекину тебя через колено и отшлепаю так, что твоей заднице потребуется нечто большее, чем просто мытье. — Она встречается со мной взглядом; дрянная девчонка, которую ей так хочется выпустить на волю, кружится в ледяных глубинах ее глаз. Она решает промолчать, впечатывает упакованный батончик мне в грудь и швыряет в меня воду, после чего садится обратно, скрестив ноги на сиденье.

— Просто ешь, Призрак.

ГЛАВА 21

Ру

Солнце начинает садиться, и я не нахожу себе места. Я хочу вылезти из этого грузовика; мне нужно пописать, принять чертов душ и переодеться во что-нибудь чистое. Еще немного, и моя задница пустит корни в это ебаное сиденье, а от вони мы просто окочуримся.

— Прошли часы, — жалуюсь я, потому что, блядь, что мне еще остается делать? — Мы едва ли проехали милю. Какого хрена так долго?

Призрак раздражен

Или мы все были бы мертвы.

Иногда мое подсознание — та еще сука. Неужели оно не может хоть раз быть на моей стороне?

Мы снова сидим в тишине, пока я думаю о своих друзьях и о том, где они сейчас. Надеюсь, они выбрались. Мне нужно, чтобы с ними всё было в порядке; даже если я никогда их больше не увижу, я просто хочу представлять, что они спаслись и нашли безопасное место. У Ноа есть родня на высоких постах — ресурсы, которые он мог бы использовать для выживания. Поэтому я предпочитаю верить, что они выбрались вместе и сейчас потягивают фруктовые коктейли с зонтиками на каком-нибудь пляже, куда не доберутся мертвецы. От этой мысли на моих губах появляется улыбка, а когда я снова смотрю в лобовое стекло, меня накрывает облегчение.

— Смотри. Что-то происходит, — говорю я, поднимая взгляд и замечая шеренгу вооруженных людей в форме, которые идут между машинами впереди, останавливаясь у каждой, прежде чем перейти к следующей. — Люди выходят.

Я не могу скрыть радость в голосе. Как бы я ни ценила безопасность, которую предлагает этот грузовик, мне еще и нужно, блядь, пописать. Семьи самых разных размеров вываливаются из забитых под завязку машин, даже из одного дома на колесах. Четверо детей выходят из машины перед нами, выглядя напуганными и подавленными, как и их родители.

Призрак упоминал, что внутри были дети, когда ходил с ними поговорить, и по загнанному выражению его глаз я поняла, что он думает о том же, о чем и я. Я не знаю, как они выживут. Жестоко так думать, но такова разрушительная реальность того, чем бы это всё ни было.

Зомби? Звучит дико, даже в моей голове. Словно плохой научно-фантастический фильм воплотился в жизнь. Как такое вообще возможно? Мои путаные мысли резко обрываются, когда Призрак опускает стекло перед подошедшим солдатом.

— Теперь вы можете выйти из машин. Разомните ноги, но всё время оставайтесь рядом со своим транспортным средством. Наши люди патрулируют дорогу, чтобы обеспечить вашу безопасность. Ночь будет долгой. Будьте бдительны. — Мужчина идет к следующей машине, чтобы выдать свою заученную речь, прежде чем мы успеваем о чем-либо его спросить.

— Что ж, похоже, мы тут на всю ночь. Я скоро нассу в штаны, так что пошли. — Я наполовину открываю дверь и успеваю высунуть ногу, но Призрак рывком за руку втаскивает меня обратно в грузовик; по инерции мою непослушную ногу чуть не прищемляет дверью. — Эй! Это еще за что?

— Ты не выходишь без меня. Ты ждешь меня, или ты уже забыла правила? — практически рычит он на меня.

— К черту правила. Если ты не заметил, мир полетел ко всем чертям, и если ты не хочешь, чтобы твой грузовик провонял мочой всё то время, пока мы заперты внутри, предлагаю тебе, блядь, пошевеливаться. — Да пошел он вместе со своими правилами. — У меня есть новое правило. Не похищай слегка психически неуравновешенную сучку, если не можешь с ней справиться.

Я, конечно, горазда болтать, но всё же сижу на заднице ровно, пока он не отпускает мою руку, не выходит и не подходит к моей двери. Он не пристегивает поводок, который, должно быть, снял, пока я спала, до того как мы сюда приехали, но спускает меня на землю и переплетает наши пальцы. Он открывает заднюю дверь, достает пачку влажных салфеток из наших продуктовых запасов, а затем ведет меня вниз, в канаву, к краю леса.

Он не отводит нас слишком далеко, да мы и не единственные, кто использует матушку-природу для… ну, зова матушки-природы. Но я не нахожу в себе сил переживать об этом, поскольку Призрак заслоняет меня своим массивным телом, позволяя мне присесть на корточки и справить нужду хотя бы в иллюзии уединения.

Однако он не упускает возможности вытереть меня после, доставляя мне ровно столько унижения, чтобы мои щеки залились краской, но недостаточно, чтобы остановить волну желания, которая обрушивается на меня от его прикосновения. В этом нет ни капли сексуальности, но это самая интимная вещь, которую кто-либо когда-либо для меня делал, и я не знаю, как к этому относиться.

От тех эмоциональных качелей, которые устраивает мне этот мужчина, у меня кружится голова. В одну секунду я кричу на него за то, что он мудак, а в следующую — желаю, чтобы этот мудак заставил меня кричать для него. Я сама за собой не поспеваю.

Призрак отворачивается от меня, чтобы сделать свои дела, и я ловлю себя на том, что пытаюсь заглянуть из-за его спины. Как вуайеристка, я хочу увидеть, с чем мы тут имеем дело. Я уже чувствовала, как он прижимается ко мне, но не может же он быть таким большим, каким кажется.

Я хочу сквозь землю провалиться, когда спотыкаюсь о собственные чертовы ноги и налетаю на него, пытаясь подглядеть.

— Если ты так сильно хотела увидеть мой член, нужно было просто попросить, Ру.

— Не льсти себе, — фыркаю я, потому что высокомерие этого ублюдка столь же возмутительно, сколь и сексуально. Его эго больше не нуждается в поглаживаниях. — Я споткнулась.

— Обо что? О воздух? — смеется он, застегивая ширинку и поворачиваясь ко мне лицом. Я хочу сорвать эту дурацкую маску с его лица и увидеть, как он выглядит, когда улыбается. Я хочу увидеть его вообще. Это бесит меня до чертиков. Мне кажется, я его знаю, но я никак не могу понять, кто бы это, блядь, мог быть.

Когда мы возвращаемся к грузовику, остальные люди стоят вокруг своих машин, некоторые достают сумки-холодильники и раздают воду. Другие расстелили одеяло на траве, чтобы дети могли поиграть. Позади нас молодая пара сидит в машине с открытыми дверями, сканируя экстренные каналы в поисках новостей.

— Ничего нового, — говорит рыжеволосая с пассажирского сиденья, закинув ноги в ярко-желтых «Конверсах» на дверной проем. — И эти мудаки нам ничего не говорят!

Она кричит достаточно громко, чтобы привлечь их внимание, но они продолжают ее игнорировать. Я пытаюсь быть любопытной и послушать их разговор, но Призрак пугает меня до усрачки, подходя сзади и поднимая на руки.

— Какого хрена ты делаешь? — спрашиваю я, но он просто усаживает меня

— Я подумал, ты не захочешь так скоро возвращаться в кабину, но здесь мы как легкая мишень. По крайней мере, отсюда нам видно, что происходит. — Он откидывает крышку сумки-холодильника, пока я сажусь, осматривая всё, что у него здесь есть. Тут стоит большой металлический ящик на всю ширину кузова с замком, несколько спортивных сумок и… Подождите-ка. Это моя спортивная сумка.

— Это моя сумка, — констатирую я, потому что это, блядь, не вопрос. Я узнаю розовые лямки, истрепанные и потертые от того, что я жила на чемоданах до поступления в Магнолия Стейт.

— Я, э-э, собрал ее для тебя перед тем, как забрать, — говорит он, бросая взгляд поверх крышки холодильника на сумку, о которой он мне явно не собирался рассказывать.

У меня так много вопросов, но, полагаю, в глобальном масштабе того, что сейчас происходит, я просто благодарна за то, что у меня есть хоть что-то из моей прошлой жизни, что принадлежит мне, даже если он мне это еще не отдал. Неожиданные слезы наворачиваются на глаза, когда я смотрю на эту сумку и задаюсь вопросом, что именно он счел достаточно важным, чтобы взять с собой.

— Можно мне… открыть ее?

— Давай. — Он закрывает крышку и кладет сверху продукты для сэндвичей, пока я вытаскиваю свою сумку из кучи и кладу себе на колени.

Не знаю, почему меня переполняют эмоции, когда я тяну застежку-молнию вниз. Края распадаются в стороны, и я удивлена, что он подошел к этому так вдумчиво. В аккуратных прозрачных пакетиках он уложил мои туалетные принадлежности и средства для волос, а также косметичку и даже мой фирменный черный лак для ногтей. Под всем этим лежат разные практичные вещи — леггинсы и мягкие штаны для йоги, майки и даже толстовка с носками. Взяв толстовку, чтобы надеть, я замираю, когда что-то выпадает мне на колени. Книга? Это моя книга. Теперь мне хочется плакать еще сильнее, потому что, возможно, наступает конец света, а я так и не дочитала свой пошлый роман про сталкера. Если подумать, ему бы точно не помешало взять пару уроков у здешнего сталкера. Ну, может, и не всех. Ирония происходящего дерьма от меня не ускользает. Для кого-то всё это может ничего не значить, но для меня это всё, что мне нужно в данный момент.

— Вау, — говорю я, прочищая горло от скопившихся эмоций. — Спасибо. Это многое значит.

И я говорю это искренне. Я знаю, каково это — уместить всю свою жизнь в мусорный пакет, и даже тогда кажется, что это не твои вещи.

Несколько секунд он просто смотрит на меня, ошеломленный, полагаю, моей благодарностью, но в конце концов кивком принимает ее и протягивает мне сэндвич. Он приготовил его в точности как прошлый, и мне очень хочется понять, откуда он знает все мои маленькие причуды, вроде чипсов в сэндвиче. Однако я больше ни о чем его не спрашиваю. Говорю спасибо и принимаю всё как есть. В конце концов он мне расскажет… наверное.

***

Звезды мерцают на черном небе. Такими ясными я их давно не видела, пока лежу в кузове грузовика, свернувшись калачиком на спортивных сумках со своей грязной книжкой. Призрак сортирует наши припасы, освобождая место для ночлега. Другие путешественники всё еще слоняются возле своих машин, а солдаты по-прежнему патрулируют шоссе, следя за тем, чтобы все оставались поближе к дороге и подальше от леса. Дети играют в травянистой канаве, выплескивая накопившуюся энергию от долгого сидения в машинах.

Меня отвлекает от книги приближающийся шепот и хихиканье. Дети из машины перед нами стоят кучкой, увлеченно перешептываясь, а затем самая старшая выходит вперед, подходит прямо к Призраку и дергает его за край рубашки.

— Простите, мистер… — говорит она, полная бравады и дерзости. — Почему вы носите маску?

Призрак замирает, его глаза в панике метнулись к моим, прежде чем он медленно поворачивается, склоняет голову набок и тупо пялится на храбрую малышку.Мудак!

— О, просто не обращай на него внимания, милая, — говорю я, закрывая книгу и выбираясь из кузова. — Он просто стесняется. — Я встаю между ними, приседая на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Ей от силы лет семь или восемь. — Как тебя зовут?

— Вайолет. — Она улыбается и поворачивается к остальным девочкам. — А это мои сестры: Лили, Роза и Дейзи. — Они придвигаются ближе к старшей сестре, прячась за ней, когда она называет их имена.

— Меня зовут Ру. Приятно познакомиться, — говорю я, улыбаясь им в ответ. — Не обращайте на него внимания. В этой маске он может казаться большим и страшным, но на самом деле он большой добряк. Видите ли, когда он был маленьким мальчиком, он был очень злым к другим детям. Он обзывал их и смеялся над ними. Он был таким злым, что однажды проснулся и стал очень-очень уродливым. Ему так стыдно за свою внешность, что он носит эту маску, чтобы люди его не видели. Но он усвоил урок — всегда будь добрым к другим.

— Как в «Красавице и Чудовище»? — спрашивает Вайолет, глядя на него через мое плечо. Он рычит, и маленькие девочки взрываются смехом.

— Да. Именно так, — смеюсь я. Самое смешное, что я тоже понятия не имею, как он выглядит. Насколько мне известно, под маской он вполне может быть уродлив как собачье дерьмо.

— Ну, а почему бы тебе просто не поцеловать его и не расколдовать? — спрашивает одна из малышек, кажется, Лили. — Ты можешь стать его Белль. У нее не было розовых прядей в волосах, как у тебя, но ты же можешь его спасти, правда?

Так. Об этом я не подумала, когда затевала весь этот разговор.

Меня спасает от судорожных поисков ответа голос их матери, которая зовет их обратно. Слава блять. Я понятия не имею, что бы я ответила.

Вайолет обнимает меня, обвивая маленькими ручками мою шею, пока ее сестры бегут к машине.

— Тебе точно стоит его поцеловать, — шепчет она мне на ухо, прежде чем отстраниться, одарить меня широченной ухмылкой и умчаться за остальными.

Выпрямившись, я чувствую его позади себя; он нависает надо мной, как темная тень.

— Тебеточностоит меня поцеловать, — дразнит он, обвивая рукой мою талию и притягивая к себе.

— Тебеточностоит пойти на хер, — дерзю я в ответ, но не могу сдержать ухмылку на губах.

Глубокий, раскатистый смех вибрирует в моей спине, прежде чем я выскальзываю из его некрепких объятий и разворачиваюсь, вытягивая шею, чтобы

— Нам стоит поговорить с кем-нибудь из этих людей. Выяснить, что они видели и слышали.

Кажется, он обдумывает это секунду-другую, вероятно, взвешивая все за и против того, чтобы дать мне возможность позвать на помощь или рассказать кому-нибудь, что он сделал. Не буду врать, эта мысль пару раз промелькнула у меня в голове. Но, по правде говоря, что смогли бы сделать эти люди? Мы вместе застряли на обочине дороги где-то в ебенях Миссисипи. Произошла вспышка вируса, которая в буквальном смысле превращает мертвых людей в зомби. Думаю, я лучше попытаю счастья с раздражающе сексуальным двухметровым похитителем, который покупает мои любимые вкусняшки и беспокоится о том, будут ли у меня тампоны на случай конца света.

— Ладно, — наконец соглашается он. Я почти в шоке, что он вообще это сделал. — Но ты держишься рядом со мной. И не…

— Да-да. Я поняла. Не делай хуйни, и хуйни не случится. Мы можем идти? — Я уже вдоволь наслушалась его тирад на этот счет. Напоминать не нужно.

Первые несколько человек, с которыми мы говорим, знают не больше нашего. Никто из них не сталкивался с мертвецами и не видел, как кто-то умирает и возвращается — они видели только последствия. Мы держимся машин вокруг нашего грузовика, не желая отходить слишком далеко. Мы как раз подходим к минивэну в тот момент, когда пара выходит из него, тихо переговариваясь у багажника перед нашим грузовиком.

— Нам нужно убираться отсюда, Том. Мы опоздаем… — говорит женщина, умолкая по мере нашего приближения. — Привет. Простите, если девочки вас побеспокоили. Они сходят с ума от скуки с тех пор, как… это началось.

— Они ничуть не мешали, — говорю я, прислонившись спиной к грузовику и пиная ботинками мелкий гравий. — Это всё… просто невероятно. Не представляю, каково вам сейчас пытаться справляться со всем этим с вашими прекрасными девочками.

— Это похоже на кошмар, от которого я не могу проснуться, — отвечает она, ее затравленный взгляд скользит по спящим в машине девочкам, прежде чем она делает шаг ко мне. — Я Кейси, кстати. А это мой муж, Том.

— Я Ру, — говорю я и на мгновение перевожу взгляд на своего похитителя. Понятия не имею, как его представить. — А это…

— Я Призрак, — перебивает он, обнимая меня за плечи. — Ее муж.

Я давлюсь собственной слюной и чуть не проглатываю свой гребаный язык.Простите, ЧТО?

— Приятно познакомиться. Куда направляетесь?

— Мы пытаемся добраться до моих родителей во Флориде. У них есть лодка…

— Кейси! — обрывает ее Том, притягивая к себе и шепча ей на ухо.

Она отмахивается от него и делает шаг обратно ко мне.

— Не обращайте на него внимания. Он мнит себя выживальщиком-любителем, так что для него это как сбывшаяся мечта.

Я бы не совсем так описала то, что происходит, но… ну ладно.

— Всё в порядке. Вы что-то говорили?

— Мои родители. У них есть лодка во Флориде, на которой мы надеемся всё это переждать. А вы куда держите путь? — спрашивает она, пока ее муж всплескивает руками и что-то бормочет себе под нос.

— Эм, пока не уверены. — Я тоже понятия не имею, как ей ответить на это. Может, стоит снова позволить Призраку взять разговор на себя. — Сейчас просто стараемся двигаться дальше.

— Вы уже видели кого-нибудь из… — она умолкает, и я ее понимаю. Я тоже не знаю, как их описать. Мертвые — но вроде как нет? Как их называли в сериале «Ходячие мертвецы»? Ходячие? Это тоже не совсем подходит.

— Видели, — отвечает Призрак, когда я молчу, слишком погруженная в собственные внутренние споры о том, как называть этих ублюдков.Мой косяк.— А вы?

— Мы, э-э… да. Мой брат. Он заболел и изолировался дома. Мы поехали проведать его, когда не смогли до него дозвониться, и… нашли его. Это было самое ужасное, что я когда-либо видела. Никогда не забуду этот молочно-белый цвет его глаз. Он попытался н-напасть на меня. Если бы не Том, я была бы мертва. — Она дрожит, ее голос срывается, а по щеке скатывается слеза. Том не упускает этого из виду, притягивает ее к себе и обнимает.

— Ты в порядке. Ты в безопасности, девочки в безопасности, и это всё, что имеет значение, — мягко говорит он ей, пока она плачет, уткнувшись ему в рубашку.

Призрак неловко стоит рядом, пока я пытаюсь незаметно вытереть собственные слезы. Ее эмоции настолько сильны, что становится душно, и я не могу контролировать свои реакции. Том целует ее в лоб и вытирает ей слезы.

— Простите. Я не хотела так расчувствоваться.

— Эй. Это очень тяжелая ситуация. У вас есть полное право на эмоции, — говорю я, протягивая руку и сжимая ее предплечье в знак поддержки. — Это не делает вас слабой. Это делает вас человеком. А в данной ситуации оставатьсячеловеком— это главная цель.

— Спасибо. — В ее блестящих от слез глазах светится благодарность.

— Надеюсь, вы и ваша прекрасная семья доберетесь до Флориды, Кейси. Я рада, что мы познакомились, — говорю я ей, отступая обратно к Призраку, а затем бросаю через плечо: — Похоже, сегодня мы будем соседями, так что если вам что-то понадобится, просто скажите.

— Вы тоже.

Когда мы возвращаемся к заднему борту грузовика, Призрак откидывает его, усаживает меня и забирается рядом. Несколько минут мы сидим в тишине, прежде чем я шепчу:

— Как думаешь, они доберутся?

Я не знаю, имею ли я в виду Флориду или вообще выживут ли они, но ответ в любом случае один.

— Надеюсь.

— Я тоже, — шепчу я, кладя голову ему на плечо. — Я тоже.

ГЛАВА 22

Ру

— Призрак! — кричу я; паника разрывает меня на части, пока я ищу его в толпе, не видя ни среди живых, ни среди мертвых.

Меньше часа. Вот и всё, что потребовалось, чтобы всё это дерьмо полетело к чертям. Минуту назад мы сидели на откинутом борту его грузовика, просто существуя в тишине ночи, а в следующую… хаос.

Мы услышали их крики до того, как увидели их самих. Слишком много, чтобы сосчитать. Мы пытались забраться в грузовик, но меня столкнули в канаву, и я понятия не имею, что случилось с Призраком. Слезы жгут глаза, когда вдалеке раздаются хлопки выстрелов. Толпа, спасающаяся от мертвецов, оттеснила меня в лес, и меня быстро втоптали в землю.

Сердце рикошетит в груди, а желудок сводит судорогой, когда я смотрю на себя. Мое тело покрыто кровью и кишками. Я уцелела, потому что тех, кто бежал по мне, мертвецы

Мне нужно найти Призрака.Он мне нужен.Мне нужно выбраться отсюда.

Дыхание вырывается тяжелыми хрипами, легкие сводит от гипервентиляции, пока я кружусь на месте, пытаясь найти дорогу. Он был по ту сторону грузовика. Может, он успел забраться внутрь. Может, он не лежит мертвым на асфальте, ожидая возвращения, чтобы сорвать плоть с моих костей.А может, я ему позволю.Какой в этом вообще смысл? Если он мертв и мои друзья мертвы, какой, блядь, смысл пытаться выжить в мире, который пытается тебя убить? Я прожила так большую часть своей жизни, и теперь, когда я, возможно, осталась совершенно и абсолютно одна, я не знаю, смогу ли справиться с этим в одиночку. Не знаю, хочу ли.

— Дерьмо! — вскрикиваю я, впиваясь ладонями в пропитанную кровью землю, споткнувшись обо что-то — о кого-то. С трудом поднимаясь на ноги, я цепляюсь за что-то взглядом и снова падаю на колени, извергая содержимое желудка прямо на землю. Ярко-желтые «конверсы».

Когда я снова могу дышать, я поднимаюсь и иду дальше. Мертвецы прошли через лес какое-то время назад, пока я лежала в ловушке под изувеченными телами. Я не знаю, сколько времени им нужно, чтобы вернуться к жизни, поэтому, как только рычание стихло, я выбралась. Впереди сквозь деревья я вижу огни, и меня наполняет тяжелая смесь страха и облегчения. Что, если я не смогу его найти? Что, если я найду его, а он мертв?

Возьми себя в руки, сучка. Ты переживала и худшее.

Втянув полные легкие пропитанного смертью кислорода, я медленно выдыхаю и перешагиваю через очередные тела, пока в поле зрения не появляется дорога, а вместе с ней и всё остальное.

— О Боже мой, — шепчу я, приседая за деревом на опушке леса. Я не могу поверить своим глазам. Солдаты, стоя на крышах машин, открыто стреляют во всё, что движется. В мертвых и в живых без разбора. Если кто-то находится снаружи, его косят пулями, пока солдаты синхронно перепрыгивают с машины на машину.

Я жду, пока они отойдут машин на десять от грузовика Призрака, прежде чем броситься бежать. Всем своим существом я хочу, чтобы он прятался в грузовике и ждал меня. Уверена, он думает, что я сбегу, и это было бы не в первый раз, но я не могу. Я просто… не могу. Мненужноего найти. Мне нужно, чтобы с ним всё было в порядке. Такое осознание, вероятно, заставило бы мозгоправа задуматься о смене профессии, но сейчас у меня нет ни сил, ни ресурсов мозга анализировать это, когда каждая клеточка моего тела тянется к нему.

Мое тело с глухим стуком врезается в грузовик, и я распахиваю дверь так быстро, как только могу. Сердце ухает куда-то в желудок, когда я обнаруживаю, что внутри пусто.

— Нет, — шепчу я; слезы застилают зрение, когда я разворачиваюсь и оседаю задницей на землю. — Нет…

Я одна. Снова. Я чувствую, как мое тело и разум отступают, уходя в то онемевшее пространство, которое я вырезала внутри себя для случаев, когда не могу справиться с дерьмом.

— Нет… нет… нет… — повторяю я шепотом, уставившись на деревья, но ничего не видя. Крики смерти и выстрелы — подходящая песня для отчаяния, которое я чувствую внутри.

Что мне теперь делать?

— Ру.

Куда мне идти?

— Ру!

Чьи-то руки хватают меня за предплечья, и перед моим лицом появляется лицо. Я моргаю несколько раз, чтобы прогнать слезы из глаз, и вижу Кейси, стоящую передо мной на коленях.

— Нам нужно спрятаться, Ру. Пошли.

— Я не могу его найти, — говорю я, глядя на нее, но в то же время сквозь нее.

— Я видела, как он побежал в лес за тобой. Мы сможем поискать его, когда станет безопасно. Мне нужно, чтобы ты встала, — говорит Кейси, но я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Я только что была в лесу. Я его не видела. А значит, он, скорее всего, одно из тех разорванных на куски тел.

— Он мертв? — Я не знаю, почему спрашиваю, если и так знаю правду. Наверное, я хочу, чтобы она мне солгала.

— Нет. Он был жив. И если ты хочешь прожить достаточно долго, чтобы найти его, тебе нужно встать.

Ее слова наконец пробивают мои ментальные стены и доходят до сознания. Я не могу сидеть здесь и оплакивать его без точных ответов. Я не могу сдаться, пока хотя бы не попытаюсь его найти. Сделав еще один глубокий вдох, я позволяю ей поднять меня на ноги. Она обхватывает меня за талию, и, кажется, ее совсем не смущает, что я выгляжу какКэрри— из оригинального фильма, а не из ремейка.

— Мы пойдем его искать? — спрашиваю я, пока она ведет нас обратно к своему фургону.

— Как только станет безопасно, — говорит она. — Обещаю.

Она открывает водительскую дверь, усаживает меня внутрь, а затем забирается назад к своим девочкам. Обернувшись, я вижу, как они в ужасе жмутся друг к другу на полу.

— Всё хорошо. С ней всё в порядке.

— Она истекает кровью! — плачет Вайолет.

— Я в порядке. Это не моя кровь. У меня нет кровотечения, — говорю я, пытаясь руками стереть немного крови с лица, но они покрыты грязью и кровью не меньше, чем всё остальное.

Кейси откидывается назад, укачивая и успокаивая их, пока они тихо плачут. Я отворачиваюсь вперед, сползая ниже на сиденье, чтобы оставаться вне поля зрения. И всё же мои глаза остаются прикованы к кромке леса, желая и ожидая появления этой маски-черепа.

Проходят секунды, минуты и часы. Девочки наконец уснули через какое-то время после того, как выстрелы стихли. Я понятия не имею, который час, но на улице всё еще темно. Как только взойдет солнце, я его найду.

ГЛАВА 23

Призрак

— Ру!

Где она, блядь? Я видел, как она упала, как охваченная паникой толпа столкнула её в канаву, а потом — ничего. Я не могу её найти.Я, блядь, не могу её найти.Вокруг темно, но я переберу каждый выпотрошенный кусок плоти на земле, прежде чем поверю, что она мертва.

Может, она сбежала…Мое подсознание насмехается надо мной, но я не могу в это поверить. Мы делали успехи. С ней я начал забывать, за что вообще её наказываю. У неё была уйма возможностей сбежать или попросить о помощи,

Как только я увидел, что она упала, я выхватил кусок арматуры из кузова грузовика и бросился следом. Мертвецы оттеснили толпу в лес, и в канаве её не было, так что, должно быть, её утащило вперед вместе с ними. Я шел за огромным стадом трупов, пока они не вышли на поляну и медленно не разбрелись в разные стороны.

Теперь я возвращаюсь по своим следам, обыскивая тела, оставшиеся после бойни на блокпосту, пока солнце начинает проглядывать сквозь деревья. Мертвецам плевать, мужчина ты, женщина или ребенок. Они рвали на куски всех без разбора. Я пытаюсь выкинуть из головы тела детей, но такие вещи имеют свойство выжигать клеймо в мозгу и оставаться там навсегда. Я не трогаю детей — мне плевать, насколько хороши деньги; даже у такого больного мудака, как я, есть черта, которую я не переступлю.

В море смерти, раскинувшемся на земле, мое внимание привлекает ярко-желтый «конверс».Молодая пара, припаркованная позади нас.Я помню, как она сидела в своей машине, закинув ногу на открытую дверцу. Она не выжила.

Но я не вижу на земле её тела; я вижу Ру.Мою маленькую смерть.Локоны блондинки на моих глазах превращаются в длинные черные волны с вплетенными розовыми прядями. Забрызганные кровью желтые кеды искажаются и становятся теми самыми черными ботинками, в которых она чувствует себя крутой засранкой.

Мне нечем дышать. Это не она. Я знаю, что это не она. Этого не может быть. Мой разум играет со мной в злые шутки.Сосредоточься! Выбрось всё из головы и найди её!

Тряхнув головой, чтобы прогнать мысленный образ её мертвого тела, я продолжаю идти. Я должен. Она не мертва, пока я не увижу этого собственными глазами. И я прочешу каждый дюйм этого леса, пока не найду её, если придется.

ГЛАВА 24

Ру

Как только солнце начинает пробиваться сквозь деревья, я выскальзываю из минивэна, стараясь никого не разбудить. Им ни к чему подвергать себя еще большей опасности из-за меня. Им нужно заботиться о детях.

Пробравшись обратно к грузовику Призрака, я забираюсь в кузов и роюсь в вещах в поисках чего-нибудь, что сойдет за оружие. Хотела бы я, чтобы мои клинки были при мне. Без них я чувствую себя голой, особенно когда мое тело в режиме боевой готовности. После побега из Аризоны я долгое время застряла в этом состоянии. Мои клинки стали для меня защитным одеялом. Даже поступив в колледж, я не смогла от них отказаться.

Отбросив в сторону тяжелые спортивные сумки, чтобы посмотреть, что под ними, я замираю, когда одна из них со звоном ударяется о борт грузовика. Сгорая от любопытства, что же внутри, я расстегиваю молнию.Ебаное БИНГО, сучки.Я распахиваю края, открывая взгляду целый арсенал оружия. Пистолеты, ножи, патроны, даже мачете и несколько ебаных гранат. Я, блядь, не знаю, чем зарабатывает на жизнь мой сталкер, но, черт возьми. Я никогда не любила заглядывать дареному коню в зубы, так что я, блядь, беру это. В буквальном смысле. Здесь есть несколько ремней и кобур, и, слава богу, они регулируются. Пару минут я трачу на то, чтобы всё на себя нацепить. Я отказываюсь от огнестрела, потому что помню по фильмам про зомби: шум привлекает зомби и может стоить тебе жизни. Понятия не имею, так ли это на самом деле, но не думаю, что мне хочется рисковать и проверять это сегодня.

Вооружившись до зубов, я закрываю сумку и прячу ее, прикрыв остальными.Когдая найду Призрака, все это нам понадобится. Я не хочу, чтобы кто-то украл единственное дерьмо, способное сохранить нам жизнь. Выбравшись из грузовика, я с хрустом приземляюсь ботинками на асфальт и срываюсь на бег, устремляясь вниз по канаве и в лес, сжимая в руке мачете. Земля всё еще усеяна телами, кровь и кишки разбросаны по траве, как украшения на Хэллоуин. Пройдет совсем немного времени, и они превратятся в то, что их убило. Логика подсказывает: раз они умерли примерно в одно время, то и вернутся все тоже одновременно, так ведь? Мне нужно найти его до того, как мы станем их первой трапезой в качестве немертвых мертвецов.

Добравшись до опушки, я сканирую взглядом землю в поисках любых следов Призрака. Его трудно не заметить. Он, блядь, здоровенный и носит маску.

Леденящий душу крик вырывается из моего горла, пронзая лес, когда меня накрывает ледяной страх. Окровавленные, мертвые пальцы женской руки смыкаются на моей лодыжке, едва не сбив меня с ног; ее челюсти лязгают, зубы клацают друг о друга.

— Нет! — кричу я, крепко зажмурившись, и инстинктивно взмахиваю мачете, отрубая ей руки по самые запястья, и они тут же меня отпускают. Однако она не останавливается; продолжает ползти, вонзая обрубки в грязь, пока я пячусь назад. — Призрак!

Паника грозит захлестнуть меня с головой, пока я пытаюсь найти выход из этой ситуации. Тьма застилает зрение, и я боюсь, что потеряю сознание и буду съедена заживо. Стук сердца колотит в ушах, заглушая рычание женщины, когда она поднимается на ноги — почти как олененок, впервые встающий на ножки. Ее голова склоняется набок, а белесые глаза бегают по сторонам, словно она не может ни на чем сфокусироваться. Пока ее взгляд не останавливается на мне, и она не бросается вперед.

— Ру! — Его голос раздается в моей голове, пока я падаю на задницу и отползаю назад, ерзая по мертвым телам, которые могут ожить в любую секунду. По крайней мере, если я умру, его голос будет здесь, чтобы меня утешить.

— РУ! Вставай! Беги! Мать твою, открой глаза и беги! — Мои глаза резко распахиваются, когда его голос звучит громче… четче…Он живой!

Он жив.

Он не мертв.

Он кричит на меня, и ничто на свете никогда не делало меня счастливее.

Я вскакиваю на ноги и с силой размахиваюсь мачете, всаживая его прямо в череп женщины. Лезвие застревает, когда я тяну его назад, но как только она рушится на землю, оно высвобождается из ее расколотого черепа. А прямо за ней стоит самое пугающе прекрасное зрелище из всех, что я когда-либо видела.

Призрак.

Он стоит

— Ру, — шепчет он, сокрушая мою выдержку; мачете выпадает из моих рук, и я бросаюсь к нему. Он ловит меня, отрывая от земли, пока я утыкаюсь лицом ему в шею и обвиваю ногами его талию.

— Ты не мертв, — плачу я, шмыгая носом, как потерявшийся ребенок, который наконец воссоединился со своей семьей. Я всегда представляла, каково это было бы, если бы мои настоящие родители однажды появились, с действительно веской причиной, почему они инсценировали свою смерть и не смогли оставить меня у себя. Они бы умоляли меня простить их и обещали, что мы будем той семьей, которой должны были стать с самого начала. Когда я грезила об этом, я представляла, что чувства будут именно такими. Мечта, которая навсегда останется лишь мечтой.

Может, мои родители и мертвы, но Призрак — нет. Он живее всех живых и крепко прижимает меня к себе так, словно я — самое драгоценное, что ему когда-либо выпадала честь держать в руках. Словно он тоже думал, что потерял меня навсегда.

— Ты — моя смерть, Ру, — шепчет он мне в волосы. Холодок пробегает по моей спине, когда я пытаюсь собрать воедино внезапно нахлынувшее воспоминание, но у меня нет возможности спросить, что он имеет в виду, потому что вокруг нас раздается рычание.

— О, дерьмо, — шепчу я одновременно с тем, как Призрак говорит:

— Блядь! Нам нужно убираться отсюда.

Прижимая мое тело к себе одной рукой, другой он подхватывает оброненное мной мачете и срывается на бег в сторону дороги. Он перепрыгивает через шевелящиеся тела, пока лес проносится мимо нас размытым пятном.

Я крепко зажмуриваюсь и цепляюсь за него, как мартышка, пока в моей голове крутится только одна мысль:

Он не мертв.

ГЛАВА 25

Призрак

Прошлой ночью я чуть не потерял её.Снова.Я не могу описать тот ужас, который разорвал мои внутренности, когда я не смог её найти. А потом я услышал, как она кричит —зовет меня.Она звала меня, и это чувство было столь же неописуемым. Когда она запрыгнула мне на руки, я едва не сломался. Всё, чего я когда-либо хотел, — это чтобы она хотела меня… чтобы нуждалась во мне. И получив шанс сбежать и спастись, она предпочла остаться и искать меня.

Мы в пути с тех пор, как спаслись от того стада — не знаю, как еще это назвать. Целые семьи разрывали на куски в мгновение ока. Когда мы выбрались обратно на дорогу, остальные уже сбежали, военных нигде не было видно, как и минивэна с маленькими девочками. Остается только надеяться, что они выбрались, потому что от альтернативы меня тошнит. Жуткая картина того леса останется со мной на очень, очень, блядь, долгое время.

Исчезнувшие машины освободили для нас проезд на дороге, так что мы запрыгнули в грузовик, перескочили через разделительную полосу и вернулись к тому съезду, на котором мне следовало оставаться с самого начала.

Сейчас мы добрались до Алабамы, на один штат ближе к нашей цели. Ру спит на заднем сиденье. Она почти ничего не говорила о том, что случилось прошлой ночью, уйдя в себя, чтобы проанализировать каждую деталь. Я позволю ей посидеть в этом состоянии «оцепенения» еще какое-то время. А потом вытащу её оттуда силой, чтобы заставить со всем этим разобраться.

Ритмичное пиликанье на приборной панели дает понять, что скоро нам придет пиздец. Мало топлива. Я уже залил те пять галлонов, что лежали в кузове. Скоро придется остановиться на ночлег и попытаться найти бензин утром. Я не хочу рисковать и снова оказаться снаружи ночью.

Словно знак свыше, свет моих фар выхватывает большой зеленый указатель: «Джаспер, штат Алабама, следующий поворот направо». Не знаю, к добру это или к худу; возможно, это пока самая худшая из моих идей. Мэв непредсказуем — как пороховая бочка на минном поле. Я не хочу привозить Ру к нему, но прямо сейчас он может оказаться для нас самым безопасным вариантом. Будем надеяться, что семейная жизнь хоть немного сгладила его острые углы.

В любом случае он у меня в долгу. Когда он решил завязать с этой жизнью, я помог ему забрать его девочку. Её купили какие-то наглухо больные ублюдки, а Мэва наняли, чтобы «избавиться» от неё, когда они с ней наиграются. Вместо этого он решил оставить её себе. Я помог ему обустроиться в этом месте, и, наверное, я единственный человек из его прошлой жизни, который вообще знает, где он сейчас находится. Он полностью залег на дно, как только мы выкрали его девушку — ну, теперь уже жену.

Двадцать минут спустя мы паркуемся возле его дома. Нигде не горит свет: ни у него, ни где-либо еще в поле моего зрения. Должно быть, электросеть всё-таки легла, как и предсказывали в том экстренном сообщении.

Выйдя, я осторожно закрываю свою дверь и открываю заднюю. Ру всё еще спит, полностью истощенная кошмаром, который мы пережили прошлой ночью. Я нежно убираю волосы с её лица и наслаждаюсь умиротворением, которое вижу. Когда я беру её лицо в ладонь, она трется о нее и вздыхает, медленно приоткрывая глаза.

— П-привет, — её голос ломается ото сна, пока она потягивается, как кошка.

— Привет. В общем, мы остановились на ночь. Я знаю тут одного парня… Он, э-э, должен мне услугу. Можем переночевать у него сегодня.

— Ладно? — с сомнением произносит она, садясь и подвигаясь к двери. Я не знаю, сколько мне стоит ей рассказывать, чтобы не напугать её еще больше.

— Послушай, Мэв — парень со странностями. Если он дома, мне нужно, чтобы ты была паинькой. Не пялься на него. Не заговаривай с ним, пока он сам к тебе не обратится. И не разговаривай с его женой без разрешения. И, ради всего святого, не умничай.

— Так, тебе придется дать мне минутку, чтобы я, блядь, проснулась, прежде чем ты начнешь лаять на меня новыми правилами, — говорит она, отталкивая меня назад и соскальзывая с сиденья грузовика. Она потягивается и зевает, разминая затекшие мышцы, прежде чем наконец поднять на меня глаза. — Значит, давай проясним. Я не могу говорить, пока ко мне не обратятся; никакого зрительного контакта, никаких разговоров с его женой. Что-нибудь еще? Может, мне еще почистить ему ботинки и сложить белье?

— Вот и она, — бормочу я, проводя

— Что его жены!? — пронзительно вскрикивает она.

— Пошли, — вздыхаю я, игнорируя её вопрос и приоткрытый от удивления рот. Она всё поймет, как только мы зайдем внутрь. Я достаю из кузова наши спортивные сумки и запираю грузовик.

ГЛАВА 26

Ру

— Ты уверен, что не хочешь надеть на меня тот намордник, которым всё время угрожаешь? — спрашиваю я, идя за ним по дорожке на крыльцо.

— Не искушай меня, — рычит он, а я закатываю глаза, глядя ему в спину.

Я не жаворонок. И я знаю, что технически сейчас не утро, но после вчерашнего пиздеца я морально и физически истощена. К тому же я так сладко спала. Так что ему придется смириться с моей ворчливостью.

Не знаю, стоит ли воспринимать его всерьез или нет. Что за человек сажает свою жену в клетку? Он ведь не может быть настолько ужасным, верно? Он просто пытается напугать меня, чтобы я не закатила сцену.

Он поднимает металлическое дверное кольцо и стучит три раза. Мое сердце немного ускоряет ритм. Я не знаю этих людей. Я вообще людей не особо люблю. Но сейчас мало на что я бы не согласилась ради душа или хотя бы возможности обтереться у раковины и переодеться. Я уверена, что мы сейчас до смерти напугаем этих людей, заявившись сюда в таком виде, будто убили кучу народа, прежде чем заглянуть в гости.

Дверь распахивается, открывая взгляду высокого, угрожающего вида мужчину. В нем должно быть не меньше метра девяноста, судя по тому, как его голова почти достает до верхнего косяка. У него большие, широкие плечи и ледяные голубые глаза, которые сужаются в щелочки, когда он осматривает нас с ног до головы. Его здоровенная рука, обхватившая край двери, заставляет меня надеяться — ради его жены, — что его член не такого же размера. Костяшки пальцев слегка сбиты, скорее всего, от постоянных драк и тяжелой работы. Футболка плотно облегает грудные мышцы, по низу виднеются пятна от машинного масла. Рваные и перепачканные маслом джинсы обтягивают его массивные, как стволы деревьев, ноги.

— Призрак? — спрашивает он, высовывая голову за дверь. — Что с тобой, блядь, случилось?

— Дохуя чего. Давно не виделись, мудак. Я пришел за должком. Впусти нас, пока мы не разбудили мертвецов, и мы все не огребли проблем на свои задницы, Мэв, — говорит Призрак и, не дожидаясь ответа, протискивается мимо него, хватая меня за руку и втаскивая внутрь. — Запри дверь, чувак.

— Что ты здесь забыл, Призрак? — спрашивает Мэв; в его тоне слышатся раздражение и гнев, пока он запирает дверь и отводит Призрака в сторону. Я не могу разобрать их приглушенный шепот и не уверена, что мне вообще есть до этого дело, чтобы пытаться вслушиваться. Вместо этого я пользуюсь моментом и осматриваю дом с того места, где они оставили меня стоять в фойе. Света нет, так что, должно быть, электричество отключили. Но по всей комнате горят свечи, отбрасывая оранжевое свечение на пространство. Судя по тому, что я могу разглядеть в тенях от свечей, дом почти в безупречном состоянии. Каждая вещь на своем месте, никакого хлама. Его жена, должно быть, убивается, пытаясь поддерживать такую чистоту. Пройдя чуть дальше, я замечаю обеденный стол, освещенный еще большим количеством свечей и уставленный едой. В этот момент до меня доносится аромат, и мой желудок громко урчит. Слюнки текут, но я не осмеливаюсь подойти ближе без Призрака. Флюиды, исходящие от его «друга», были не слишком-то дружелюбными, что заставляет меня задуматься: что, блядь, Призрак сделал, чтобы этот парень оказался перед ним в долгу?

Через несколько минут Призрак возвращается ко мне; его взгляд жесткий и нечитаемый. Я боюсь, что нас вот-вот выставят за дверь, хотя мы только вошли, и от мысли о том, что придется уйти, так и не помывшись и не поев этой вкусно пахнущей еды, мне хочется плакать.

Его друг появляется у него из-за спины, выступая из теней, словно демон.

— Приведите себя в порядок и спускайтесь поесть. Я скажу жене накрыть на вас. Можете занять гостевую комнату. Там есть своя ванная. По лестнице наверх и налево.

Призрак берет меня за руку и ведет вверх по лестнице, а я слышу, как Мэв указывает жене, что делать. Оглянувшись на стол, я вижу, как он нависает над ней, пока она смотрит в пол. Тревожные звоночки звенят у меня в голове, заставляя мое паучье чутье перейти в режим повышенной готовности. Может, мне стоит прислушаться к предупреждению Призрака и держать рот на замке в его присутствии. У меня от него совершенно жуткие ощущения.

Кто, блядь, этот мужик? И почему Призрак решил, что приехать сюда — хорошая идея? Возможно, нам было бы лучше с этими мертвыми уебками снаружи.

***

Слава, блять, богу за водопровод. Вода была ледяной как дерьмо, но, по крайней мере, я больше не воняю недельной жопой и мертвецами. Призрак позволил мне принять душ первой, и я наполовину ожидала, что он залезет ко мне. Если честно, я даже в какой-то мере надеялась на это. Но он подождал за кабинкой, разложил нашу одежду, а потом помог мне вытереться, осматривая на предмет укусов или царапин. Я надеялась, что он снимет маску и позволит мне увидеть его лицо, но он отправил меня в спальню, велев расчесать волосы и одеться, пока он будет мыться. И поскольку я не знаю его друга и уж точно ему не доверяю, я послушалась. Не понимаю, почему он настаивает на том, чтобы не снимать маску. Мне кажется, я уже доказала, что никуда не денусь, когда рискнула жизнью, чтобы найти его в лесу, кишащем ебаными зомби.

Я слышу, как вода в смежной ванной выключается, пока я сижу на кровати и расчесываю волосы. Я всё еще не чувствую себя чистой. Не знаю, как я умудрилась спать в грузовике, когда куски наших «соседей по машинам» просто болтались у меня в волосах и по всему телу, но, полагаю, эмоциональное истощение и травма умеют отключать мозг, когда с него хватит. А с меня

— Надеюсь, ты не была привязана к той одежде, — говорит Призрак, выходя из ванной только в полотенце и маске. — Ее придется сжечь.

В данный момент времени он мог бы сжечь ту одежду, что сейчас на мне, прямо вместе со мной, и я бы не возражала.Черт возьми, он хорош.Татуировки извиваются и клубятся по всему его телу; он не забит ими полностью, но их более чем достаточно, чтобы понять: моему здоровенному похитителю может нравиться боль. Он, блядь, прекрасен, высечен и вылеплен из той редкой глины, о которой я обычно читаю только в своих пошлых книжках.

— Если ты не перестанешь на меня так смотреть, мы не спустимся к ужину, — говорит он, поворачиваясь и сбрасывая полотенце, чтобы влезть в свои черные спортивные штаны. Его задница — абсолютное совершенство, вылепленное элитным скульптором специально для таких сучек, как я.

— Я… э-э… — заикаюсь я, пытаясь подобрать слова, пока язык заплетается. Когда я наконец заставляю себя отвести взгляд от его тела и поднимаю глаза, он как раз натягивает через голову белую футболку, его мышцы на спине восхитительно перекатываются. Мой мозг решает закоротить, и к тому моменту, как он оборачивается, я почти уверена, что у меня по подбородку уже текут слюни. Откашлявшись и стряхнув с себя это минутное помутнение рассудка и здравого смысла, я наконец заканчиваю фразу: — Я не смотрела.

Что ж, это была, пожалуй, самая глупая и очевидная ложь, когда-либо слетавшая с моих губ, но, к счастью, он не ловит меня на слове. Он лишь посмеивается и качает головой, принося мой ошейник, теперь чистый и сухой. Должно быть, он вымыл его в душе.

— Подойди, — говорит он; его глубокий командный тон вытворяет с моим телом то, чего не должен, и заставляет меня подчиниться без возражений. Я кладу расческу на кровать и встаю, медленно шлепая босиком по паркету к нему, не отрывая глаз от пола. Я останавливаюсь перед ним и только потом поднимаю глаза, чтобы встретить его пронзительный взгляд. Это почти невыносимо. Сейчас я — просто комок эмоций и желания. Это очень опасное состояние, потому что, если бы он подхватил меня и впечатал в стену, я бы позволила. Я бы позволила ему творить со мной невыразимые, порочные вещи прямо сейчас.

Он надевает ошейник мне на шею, застегивает и запирает его, а затем нежно проводит пальцами по мягкой, как масло, коже. Это ощущается… хорошо. Правильно. Я не хочу признаваться себе, что чувствовала себя более голой, когда он снял его перед моим душем, чем когда я сняла с себя одежду.

— Вот. Так-то лучше, — говорит он, наклоняясь и целуя меня в лоб. Пожалуй, мне хочется почувствовать его обнаженные губы на своей коже даже больше, чем спуститься вниз и набить живот этой вкусно пахнущей едой. Но он не дает мне шанса озвучить это: берет меня за руку и выводит из комнаты вниз по лестнице.

Освещенная свечами столовая выглядит так же, как и весь остальной дом: словно со страниц журнала «Better Homes & Gardens».

— Присаживайтесь, — говорит Мэв, указывая на два свежих прибора. Его жена выходит из кухни, держа в руках два стакана, и ставит их перед нами. Те самые тревожные звоночки начинают звенеть снова, когда я как следует ее рассматриваю. Она худая как скелет, почти хрупкая в своем скромном черном платье с длинными рукавами, глухим воротом под самое горло и подолом ниже колена. Она не смотрит на нас прямо, не отрывая глаз от отполированного паркета, пока кротко делает шаг назад, словно ожидая следующего указания.

— Обслужи их, Аспен, — приказывает он; его резкий тон заставляет ее вздрогнуть, но она быстро берет себя в руки и начинает грациозно перемещаться вокруг стола, раскладывая еду по нашим тарелкам. Я уже собираюсь открыть рот и сказать этому мудаку, что мы и сами можем положить себе еду, когда рука Призрака ложится мне на бедро и сжимает его. Должно быть, всё было написано у меня на лице, потому что, когда я поднимаю на него взгляд, он едва заметно качает головой: «нет». Он перестает сжимать мое бедро, но не убирает руку, пока Аспен заканчивает накладывать нам еду. И тут я замечаю нечто странное. Накрыто только на троих: на нас и на Мэва. Себе она не положила. Тревожные звоночки внутри меня превращаются в сирены торнадо, когда я понимаю почему. Выполнив свою задачу, она подходит к мужу и опускается на колени на пол у его ног. Ее руки аккуратно сложены на коленях, а голова покорно опущена.

Ладно. Возможно, у этого ублюдка действительно есть клетка, и Призрак не просто вешал мне лапшу на уши!

За столом никто не шевелится, и я чувствую, как взгляд Мэва прожигает меня, пока я отворачиваюсь от его жены и того пиздеца, что у них там происходит, и приклеиваю глаза к своей тарелке. Я не смею поднять взгляд. Не мой цирк, не мои обезьяны. Я просто посижу здесь и буду заниматься своими чертовыми делами, как и велел Призрак. Я ни за что не буду спать сегодня в клетке.На хер надо.

— Налетайте, — наконец говорит Мэв, и кажется, будто двухтонная тяжесть спадает с моего тела, когда его взгляд наконец перестает меня сверлить. Я чувствую, что снова могу дышать. Кажется, я задерживала дыхание. Не уверена. Знаю только, что мне не нравится, когда он на меня смотрит. И судя по тому, как Призрак напрягся рядом со мной, снова сжав мою ногу, думаю, ему это тоже не понравилось.

Призрак оставляет руку на моем бедре, наконец берет вилку и приступает к еде. Я делаю то же самое и набираюсь смелости снова оторвать глаза от тарелки, чтобы увидеть, как Мэв откусывает кусок, затем набирает на вилку еще немного и кормит жену. Это такое странное зрелище, но она не выглядит забитой женщиной, и кто я такая, чтобы судить о том, как они решили жить своей жизнью? Лишь бы вам, блядь, нравилось.

Я стараюсь не обращать внимания на эту странную ситуацию и сосредотачиваюсь на горячей еде передо мной. Не могу вспомнить, когда я в последний раз ела горячее, и бог знает, когда мне перепадет в следующий раз. Я буду наслаждаться каждым кусочком. Я была так шокирована разворачивающейся здесь сценой, что даже не заметила, что именно нам подали. Моя тарелка наполнена тушеным мясом, картофельным пюре, морковью и зеленым горошком. Классический южный ужин. И когда я кладу в рот

— О боже мой. Это потрясающе.

Призрак рычит рядом со мной, его вилка застывает на полпути ко рту, а хватка на моем бедре сжимается так сильно, что могут остаться синяки.

— Что? — шепчу я ему, косясь на него с набитым ртом.

— Все нормально. Спасибо. Моя жена потрясающе готовит, — холодно говорит Мэв; в его похвале нет ни капли эмоций. — Прошу прощения. Я не расслышал твое имя.

— Ру, — говорю я, как только проглатываю еду.

Его взгляд метнулся к Призраку, а на лице заиграла ухмылка.

— Ру, значит?

— Ну так чем ты занимался здесь, у черта на куличках, Мэверик? — говорит Призрак, меняя тему. — Не похоже, что тут есть чем заняться.

— Просто живу мечтой, чувак, — отвечает Мэверик, глядя на свою жену, пока кормит ее еще одним кусочком со своей тарелки. Она ни разу на нас не взглянула, и, поскольку я не хочу привлекать к себе лишнего внимания, я снова опускаю взгляд в тарелку и пытаюсь раствориться в своем стуле. Призрак и Мэверик, так сказать, треплются ни о чем, ведя бессмысленную беседу, которая звучит так, будто они говорят шифром, а у меня нет сил пытаться его разгадать. Я просто хочу доесть и вернуться в комнату с Призраком, подальше от этого незнакомца с его странной аурой.

Мне кажется странным, что ни один из них не поднимает очевидную тему. Никто из них не говорит о том, что сейчас происходит с вирусом или мертвецами. Но я задвигаю эти мысли на задний план, пока мы заканчиваем ужин. Как только наши тарелки пустеют и я не могу впихнуть в себя больше ни кусочка, я вытираю рот и кладу руки на колени. Я чувствую себя ребенком, ожидающим разрешения выйти из-за стола. Мои ноги начинают нервно подпрыгивать от желания сбежать из этой комнаты и ее удушающей атмосферы. Призрак берет мою руку, переплетая наши пальцы, и поглаживает большим пальцем мои костяшки, прогоняя тревожную энергию. Прикосновение его кожи к моей, каким бы невинным оно ни было, всё равно ощущается как электрический разряд, прошивающий меня насквозь.

— Ужин был великолепен. Могу я поблагодарить твою жену? — спрашивает Призрак, снова повергая меня в шок. Почему он ведет себя так, блядь, странно в присутствии этого мужика?

— Можешь, — отвечает Мэверик. Я чувствую себя как в каком-то странном фильме шестидесятых.

— Спасибо, Аспен. Было очень вкусно, — говорит Призрак, обращаясь к его жене. Она поднимает глаза на мужа, и тот одобрительно кивает, прежде чем она произносит хоть слово.

— Пожалуйста. — Ее голос хриплый и почти такой же хрупкий, как и ее тело, словно ей нечасто позволяют им пользоваться.

Что, блядь, происходит в этом доме?

Все мое тело кричит, что здесь что-то серьезно не так и я что-то упускаю, но прежде чем я успеваю сделать какую-нибудь глупость — например, спросить, какого хуя тут происходит, — Призрак берет слово.

— У нас выдалась тяжелая пара дней. Мы немного поспим и поговорим завтра, если ты не против.

— Завтра, — это всё, что отвечает его «друг», один раз кивнув Призраку; в его голосе звучит мрачный подтекст, который мне совершенно не нравится.

После этого пиздец какого странного обмена репликами Призрак встает и помогает мне подняться со стула, по пути прихватив свечу. Он ведет меня обратно вверх по лестнице в гостевую спальню. Я закрываю за собой дверь, с шумом выдыхаю, а затем поднимаю на него взгляд.

— Что. Это. Блядь. Такое. Было?

ГЛАВА 27

Призрак

Количество дерзости, которое исходит от такой крошечной вспыльчивой штучки, как она, поражает меня. Я действительно не знаю, как ответить на ее вопрос, пока она стоит тут, уперев руки в бока, в ожидании какого-нибудь логичного объяснения того, почему Мэверик такой, какой есть, и что за пиздец происходит с его женой. Не думаю, что хочу ей рассказывать. Я не доверяю ей настолько, чтобы быть уверенным, что она будет держать рот на замке, пока мы здесь. Поэтому я ограничиваюсь полуправдой и приукрашенным пиздежом, откидывая одеяло на безупречно заправленной кровати. Осмелюсь предположить, что у них никогда не оставалось гостей, но простыни свежевыстираны и пахнут просто божественно.

— Я же говорил. Мэверик — другой.

— Это очевидно, мудак, — выкрикивает она шепотом. Ну конечно, она не спустит такой ответ на тормозах. — И что это значит?

— Он живет по своим собственным правилам. Он не подстраивается под стандарты общества.

— Да неужели! Я просекла это еще когда он кормил свою жену на полу! И почему он ничего не спросил о том дерьме, которое сейчас происходит? В той комнате было такое чувство, будто мы шагнули в другой мир. Он вообще знает, что мир за его дверью катится в пизду?

— Он знает. А она — нет, — говорю я, стягивая футболку и бросая ее на комод, а затем спускаю спортивные штаны. Я складываю их пополам и бросаю туда же, ожидая, что Ру продолжит допрос, но она молчит. Когда я поднимаю на нее взгляд, она смотрит на меня точно так же, как тогда, когда я вышел из ванной.

— Чт-что ты делаешь? — Нервная дрожь в ее голосе заводит меня.

— Готовлюсь ко сну.

— Почему ты раздеваешься?

Она очаровательна. Она всё еще сопротивляется этому.

— В настоящей кровати я сплю именно так, Ру.

— Я, э-э… угу.

— Ты тоже можешь устраиватьсяпоудобнее. — Мне нравится видеть ее такой: растерянной и заикающейся в поисках слов. Кажется, она борется с собой, решая, хочет ли она спать полностью одетой, хотя мы оба знаем, что обычно она спит в чем мать родила.

Несколько мгновений она переминается с ноги на ногу у изножья кровати. К тому времени, как я возвращаюсь к постели, задуваю свечу и забираюсь под одеяло, она всё еще не сдвинулась с места.

— Что не так?

— Я-э-э… не доверяю себе в одной постели с тобой и без одежды. Можно я просто посплю на полу?

— Ложись в кровать, Ру. — Она точно не сорвется с крючка, хотя я горжусь тем, что она, по крайней мере, смогла признать это вслух. Прогресс.

Она еще немного мнется, на короткое мгновение заламывая руки, а затем издает глубокий вздох, подходит к своей стороне кровати, забирается под одеяло и устраивается так далеко от меня, как только может, чтобы не свалиться на пол. Я тянусь, выключаю лампу и жду.

Может, я и мудак, но я имел в виду именно то, что сказал. Ничего не произойдет, пока она об этом не начнет

Она хочет меня — ну, Призрака, то есть меня, — но это шаг в правильном направлении. Просто она не хочет признаваться в этом самой себе. Что бы ее ни сдерживало, я выясню это и уничтожу. Я хочу ее полного подчинения — не до садистских крайностей, как у моего друга внизу с его украденной невестой, — но я хочу, чтобы она была целиком и полностью моей, потому что она сама это выберет.

— Я не кусаюсь — разве что ты вежливо попросишь, — дразню я ее. — Залезай в кровать полностью, детка.

Она пододвигается ближе к середине кровати, и я хватаю ее за талию, притягивая к себе. Тихий вздох, который слетает с ее губ, бьет прямо в мой член, который уже напирает на ткань боксеров. Она деревенеет, не двигается и даже не дышит, пока я прижимаю ее к себе и устраиваюсь поудобнее.

— Так-то лучше, — говорю я ей в волосы, прежде чем провести по ним рукой и убрать ее длинные пряди наверх, над нашими головами. Я утыкаюсь лицом ей в шею, вдыхая сладкий аромат ее кожи.

— Что ты делаешь? — Ее вопрос звучит с придыханием, пока она начинает беспокойно ерзать ногами в постели.

— Собираюсь спать. — Я зарываюсь глубже в постель, прижимаясь к ней. Я мог бы оставаться с ней вот так каждый день до конца своей жизни.

Она молчит, но не успокаивается; она продолжает двигаться, то подергивая ступнями, то беспокойно потирая ноги друг о друга. И всё, чего она этим добивается, — это того, что трется о меня.

— Что не так на этот раз?

— Я не могу уснуть.

— Конечно, можешь. Просто закрой глаза и отключи мозг.

— Не могу! — огрызается она, пыхтя так, будто я только что велел ей решить все мировые проблемы.

Я знаю, чего она хочет — что ей нужно. Она тоже это знает, но слишком горда, чтобы попросить об этом.

— Если тебе что-то нужно, детка, стоит только попросить, — произношу я ей на ухо, прежде чем приподнять маску, освобождая губы, и скользнуть ими по нежной коже ее шеи, покусывая и мягко целуя. Я просовываю руку под ее майку и чувствую тепло ее кожи, поглаживая ее живот и бедра, удерживая руку подальше от того места, где она ее хочет, и жду, пока она примет решение.

— Не заставляй меня умолять, Призрак. Просто возьми… пожалуйста.

ГЛАВА 28

Ру

Мое тело словно наэлектризовано. Я знаю, что официально, блядь, слетела с катушек, но в данный момент его руки нужны мне больше, чем воздух. Я могу пожалеть об этом завтра, когда над новым днем взойдет солнце и прольет свет на все мои плохие решения. Но почему-то это не кажется плохим решением. В реальности мы можем не дожить до завтра, и я думаю, что какая бы высшая сила сейчас ни насмехалась над миром, она бы хотела, чтобы я ушла хотя бы с одним оргазмом — или тремя. Может, я многого и не знаю, но я знаю, что руки этого мужчины ощущаются как жидкая молния, и прямо сейчас они нужны мне на моем теле.

— Не заставляй меня умолять, Призрак. Просто возьми… пожалуйста.

В ту же секунду, как слова слетают с моих губ, он рычит мне на ухо и скользит руками вверх, разминая и лаская кожу по пути, задирает мою майку и стягивает ее через голову. Он отбрасывает ее куда-то и вонзается зубами мне в шею, а затем перемещается позади меня, укладывая на спину и скользя вниз по моему телу.

Его губы посасывают и покусывают кожу по пути вниз, прежде чем он приподнимается, стягивает легинсы с моих ног и тоже швыряет их в темную комнату. Он совсем не нежен; его движения нетерпеливы и неистовы.Это именно то, что мне нужно.Без предупреждения он скользит пальцем вверх по моей щелочке, чувствуя, что именно он со мной делает.

— Посмотри на себя, детка. Ты истекаешь соками ради меня, а я едва к тебе притронулся, — рычит он; его голос подобен бархатному гравию. Мне кажется, этот мужчина мог бы прочитать мне брошюру о противозачаточных, а я бы всё равно захотела трахнуть его голос и нарожать ему детей.

Он поправляет маску и слизывает меня со своего пальца. Я хочу попросить его снять маску, позволить мне увидеть, совпадает ли его лицо с тем, что я нарисовала в своей голове. Но не успеваю: он снова рычит, со звонким чмоканьем вынимает палец изо рта и опускается ниже, проводя языком по моей щелочке и втягивая мой клитор в рот. От этого ощущения мои бедра подпрыгивают на кровати, и я не могу сдержать вырывающиеся из меня звуки. Почти уверена, что стены у его друга не звукоизолированы, но я не могу думать об этом, когда Призрак пожирает меня, как изголодавшийся зверь.

Я не девственница, но никогда не чувствовала ничего подобного. Его рот, блядь, творит магию, и я подаюсь бедрами вниз, гонясь за ним, когда он отстраняется.

— Жадная девочка. — Он шлепает меня по киске и резко вводит в меня два пальца. Мои бедра снова взлетают над кроватью, поэтому он кладет вторую руку мне на лобок, прижимая к матрасу. Давление только усиливает эйфорические ощущения, толкая меня всё ближе и быстрее к разрядке.

Мои крики эхом отскакивают от стен комнаты, когда он сгибает пальцы, задевая внутри меня точку, которую никто и никогда не удосуживался найти. Этого слишком много и одновременно недостаточно. Я так близко, но мне нужно больше. Я хочу, чтобы он был внутри меня, но мне нужно, чтобы он сам принял это решение за меня. Я не могу умолять его, как он того хочет. Я цепляюсь за эту частичку себя, как за спасательный круг, но я так близка к тому, чтобы спустить всё в трубу и обнажиться перед ним еще больше, чем уже есть. Я просто… не могу. Пока нет. Это всё, что у меня осталось.

— Выбрось всё из головы, Ру. Отпусти. Себя, — требует он, толкаясь жестче, словно наказывая. — Я заберу твое удовольствие, нравится тебе это или нет. Я хочу каждую его каплю. Но будет гораздо лучше, если ты просто отдашь его мне.

Он проводит пальцами по моей точке G в такт своим толчкам, а когда его большой палец

— О мой… Призрак, — мой стон получается долгим и прерывистым; я изо всех сил пытаюсь вернуть свою душу обратно в тело.

— Вот моя девочка, — рычит он, продолжая медленно вводить и выводить из меня пальцы, вытягивая каждую каплю моего удовольствия, как и обещал. Я чувствую себя невесомой, лишенной костей, балансирующей на грани потери сознания, когда он наконец вынимает пальцы и встает с кровати. Я не могу открыть глаза, но слышу шум воды в ванной, прежде чем матрас прогибается, и он проводит мягким, но прохладным влажным полотенцем по моей чувствительной плоти.

— Тшшш. Я держу тебя, — говорит он, когда от его нежности у меня вырывается тихий скулеж. Он отбрасывает ткань куда-то в сторону, заключает меня в объятия и прижимается ко мне. Я всё еще чувствую его, твердого как камень, позади себя.

— А как же ты? — спрашиваю я; мой голос ломается от хрипоты после тех нечестивых звуков, которые он исторг из меня несколько мгновений назад.

— Я в порядке, — шепчет он мне на ухо. Но прежде чем я успеваю возразить или запротестовать, он крепче прижимает меня к себе, а его рука скользит вверх и ложится на основание моего горла. — А теперь спи, Ру. Завтра долгий день. Тебе нужно отдохнуть.

Не думаю, что прямо сейчас от меня вообще был бы какой-то толк. Я чувствую, как погружаюсь в сон, прежде чем он успевает закончить фразу. Я едва осознаю его следующие слова:

— К тому же, ты об этом еще не умоляла.

ГЛАВА 29

Ру

Солнце пробивается сквозь полупрозрачные занавески, когда я разлепляю глаза. Здесь мирно и тихо… и холодно. Перевернувшись, я обнаруживаю, что одна в этой кровати, в незнакомой комнате, в доме, которого не знаю. Воспоминания о прошлой ночи нахлынули потоком, и я приподнимаю мягкое одеяло и простыни, чтобы убедиться, что мне всё это не приснилось. Не-а. Я голая, на мне только ошейник, который приносит больше утешения, чем должен. Простыни холодят мою разгоряченную кожу, когда я перекатываюсь на сторону Призрака.

Где он, блядь?

Я наслаждаюсь ощущением чистых простыней, которые пахнут сиренью и весной. Понятия не имею, когда в следующий раз смогу положить голову на настоящую кровать, поэтому не спешу покидать безопасность и комфорт, которые она дарит. Я не знаю, где Призрак и что ждет меня по ту сторону этой двери. Я позволяю своим мыслям дрейфовать к событиям прошлой ночи — не к неловкому ужину или нашему любезному и довольно жуткому хозяину, а к тому, как Призрак довел меня до самого потрясающего оргазма в моей жизни.

К тому, как от его рук вспыхивали искры, заставляя меня хотя бы ненадолго забыть, что мира, который мы знали, больше нет. К тому, как он назвал меня «своей девочкой», и это казалось более правильным, чем всё остальное с тех пор, как…

Нет. Не думай об этом.

Было в моей жизни время — и был мальчик, — которого я считала целым миром. Но всё кончено, и если Призрак помогает мне забыть о том времени, я принимаю это. Я не могу продолжать жить прошлым, выискивая его в толпе и надеясь, что однажды он появится и скажет, что сожалеет о том, что бросил меня. Это сказки, а мы и без того сейчас живем в альтернативной реальности. Пора отпустить все эти «а что, если бы» и «как всё должно было быть», а заодно и его предательство.

Пора сосредоточиться на будущем, каким бы мрачным оно ни казалось сейчас. Я могу сделать себя счастливой в этом новом мире — с Призраком. Он соответствует моей энергии и не заставляет меня чувствовать себя виноватой за те пиздецовые вещи, которых жаждут мои разум и тело. Он защищает меня, а с тех пор, как погибли родители, никто по-настоящему меня не защищал. Я их даже не помню — только фантазии, которые я создала в своей голове, где они возвращаются, чтобы спасти меня. Но такие фантазии не сбываются. Единственное, что есть реального в моей жизни прямо сейчас… это Призрак. Может, я еще не знаю, как выглядит его лицо, но моя душа его знает. В этом незнании есть что-то освобождающее. Оно стирает физические барьеры на пути к тому, чтобы узнать человека, и усиливает внутреннее притяжение к нему. Он откроется, когда будет готов, но не думаю, что это изменит мое отношение к нему. Я не знаю, как описать свои чувства. Казалось бы, эмпат, которого эмоции одновременно истощают и подпитывают, должен уметь облекать в слова собственные чувства. Но я не могу. Знаю только одно: впервые за очень долгое время мне не нужно прятать свою истинную сущность, и это потрясающе. Я могу быть собой, без всяких извинений, и он принимает меня такой, какая я есть.

Когда позыв пописать становится слишком сильным, я заставляю себя вылезти из кровати. Деревянный пол приятно холодит босые ноги, пока я шлепаю через комнату в ванную. Закончив свои дела, я беру маленькую сумочку с туалетными принадлежностями, которую Призрак собрал для меня, чищу зубы и расчесываю волосы, а затем возвращаюсь в комнату и одеваюсь. С таким же успехом можно уже и начать этот день. Понятия не имею, который час, но чувствую, что проспала долго. Надеюсь, Призрак захочет вернуться в дорогу до того, как мы потеряем слишком много дневного света. Ночью небезопасно, и я не хочу оставаться здесь еще раз. Я ценю гостеприимство, но от его друга веет дурной аурой. Я хочу уехать как можно скорее.

Одевшись и натянув ботинки, которые Призрак, должно быть, почистил для меня, я приоткрываю дверь и выглядываю наружу. Не увидев никого в коридоре, я спускаюсь по лестнице и нахожу Аспен на кухне: завтрак приготовлен и расставлен на барной стойке. Судя по всему, поели все, кроме меня.

— Доброе утро, — тихо говорю я, входя на кухню. Она не отвечает, лишь достает из шкафчика стакан и наполняет его апельсиновым соком из кувшина. Я вспоминаю, как Призрак говорил мне, что без разрешения мне нельзя с ней заговаривать. Она двигает стакан по столешнице кухонного острова, кивком приглашая меня присесть. Она молча двигается на автопилоте, накладывая мне в тарелку яйца, бекон, тосты и целую гору свежих фруктов. Чувствуя себя неловко

— Они снаружи, на задней террасе, — шепчет она; ее глаза бегают по сторонам, чтобы убедиться, что никто, кроме меня, ее не услышал. Я в шоке от того, что она вообще заговорила, и когда я улыбаюсь ей, она пытается улыбнуться в ответ, но это выглядит неестественно и натянуто, словно она вообще не использует лицевые мышцы для улыбки. Тревожные звоночки в моей голове звенят с новой силой.

Выглянув в заднее окно, в сторону которого она кивнула, я вижу парней: они сидят на веранде, пьют кофе и разговаривают. Думаю, сейчас достаточно безопасно, чтобы попытаться выяснить, что, блядь, происходит в этом доме.

— Спасибо, — шепчу я ей в ответ. — Мне не нравится не знать, где он, — признаюсь я, и эти слова звучат… непривычно на моем языке. Взгляд, полный тоски и боли, промелькнул на ее лице, прежде чем она взяла себя в руки и вернулась к своему нормальному состоянию. — Можно задать тебе вопрос?

Она снова оглядывается, качая головой, и бормочет:

— М-мне не положено разговаривать с тобой без разрешения.

— Тут только мы, девочки. Я не скажу, если и ты не скажешь. — Ее глаза в миллионный раз с тех пор, как я вошла на кухню, метнулись наружу, прежде чем она молча кивает.

— Не знаю, сколько у нас времени, пока они не вошли, поэтому буду с тобой откровенна, Аспен. Здесь всё в порядке? С тобой всё хорошо? — Я вкладываю во взгляд всё сострадание, на которое только способна, надеясь, что она почувствует мою искренность. — Я не осуждаю чужие пристрастия, но у меня просто такое чувство, что в этом доме всё не то, чем кажется.

— Я… эм, — заикается она, пытаясь подобрать слова, пока ее взгляд мечется между мной и окном. Она делает глубокий, судорожный вдох. Ее губа дрожит, а голос срывается, когда она наконец шепчет: — Ничто не является тем, чем кажется.

Ее взгляд становится отстраненным, и именно тогда я замечаю ее лицо. Даже в тускло освещенной комнате прошлой ночью ее кожа была бледной и изможденной. Сегодня, в ярком солнечном свете, льющемся в дом, ее кожа раскраснелась и пошла пятнами. Ледяной страх покалывает в венах, и я немного отстраняюсь на своем стуле.

— Ты больна, Аспен?

Одинокая слеза скатывается по ее лицу, когда она медленно кивает, всё так же глядя в окно и не отрывая глаз от мужа.

— Я не хочу, чтобы он знал. Это мой выход, и это мой выбор.

Она берет в руки кухонное полотенце и вытирает влагу с лица, поворачиваясь обратно и суетливо принимаясь убирать посуду как раз в тот момент, когда распахивается задняя дверь. Я стираю эмоции с собственного лица и беру вилку. Еда во рту на вкус как пепел, пока я пытаюсь переварить этот почти зашифрованный разговор, а Призрак подходит ко мне сзади, зажимая меня на стуле у кухонного острова.

— Доедай. Мэв помог мне найти топливо сегодня утром. Как только закончишь, мы уезжаем.

ГЛАВА 30

Призрак

Этим утром с Ру что-то не так. Она спала так умиротворенно, и я знал, что она не сможет выбраться из дома, поэтому позволил ей поспать подольше.

Мэверик уже проснулся; его жена готовила завтрак на кухне, пока он сидел за кухонным островом с чашкой кофе и ноутбуком. Я знаю, что эта херня не работает, но он просто раб своих привычек. Мы сидели и завтракали, поддерживая непринужденную беседу и избегая всего того важного дерьма, которое мне нужно было с ним обсудить.

Прошлой ночью, когда мы приехали, он согласился пустить нас переночевать, но при условии, что его жена ничего не узнает о происходящем. Лично я, блядь, не понимаю почему, но это его дом, а горячая еда, душ и постель с моей девочкой перевесили мое желание высказать ему всё, что я об этом думаю.

Когда с завтраком было покончено, я попросил его выйти на улицу, чтобы мы могли поговорить. Он прекрасно осведомлен о том, что происходит, но предпочитает это игнорировать. Он редко выходит из дома, а его жена ходит только туда, куда ей позволено, так что ему в общем-то насрать на происходящее. Но он помог мне слить немного бензина из брошенных машин на дороге неподалеку от его дома, и мы даже нашли кое-какое походное снаряжение в гараже его соседа.

Когда мы вернулись в дом, Ру всё еще спала, поэтому мы вышли на заднюю веранду с чашкой кофе. Он уже не совсем тот, кем был, когда мы работали вместе. В чем-то он изменился. Его брак с этой «плененной» женой, похоже, только усугубил его проблемы с контролем. И это еще мягко сказано.

Она, блядь, вздохнуть не может без его разрешения. Мне хочется сказать ему, что отношения так не работают, и если он хочет от нее абсолютного подчинения, ему нужно быть тем, кому хочется подчиняться. Нельзя просто управлять с помощью страха и контроля. Но я знаю, что это пролетит мимо его ушей.

Я благодарен за ночлег, но я просто хочу забрать свою девочку и уехать. Надеюсь, он всё поймет, пока не стало слишком поздно. И учитывая то, в каком состоянии сейчас находится мир и во что он превращается, ему нужно вытащить голову из задницы, пока он не потерял ее навсегда.

Ру тихо сидит на пассажирском сиденье, поджав под себя ноги, и смотрит в окно, погруженная в свои мысли.

— Эй. Ты в порядке? — спрашиваю я. Не могу отделаться от мысли, что это как-то связано с прошлой ночью, и задаюсь вопросом, не жалеет ли она о том, что поддалась тому, чего, как мы оба знаем, она хочет.

— Да, я в порядке, — говорит она, тряхнув головой, чтобы стряхнуть с себя оцепенение. — Просто думаю об Аспен.

Мне следовало догадаться, что она всё подметит.

— Обещаю, ее жизнь с Мэвом в тысячу раз лучше, чем та жизнь, что была у нее до этого. С ней всё будет хорошо.

— Нет, не будет, — шепчет она, поворачиваясь на сиденье, откидывая голову назад и снова уставляясь на мелькающие деревья. Я не знаю, что она имеет в виду. Она оставалась наедине с Аспен всего несколько минут, прежде чем я заметил ее на кухне. Что она могла выяснить за такое короткое время?

Я не давлю на нее. Она расскажет, когда будет готова. На моей памяти она никогда ничего

Думаю, глубоко внутри я боюсь отвержения и того, как я с этим справлюсь, если она не захочет иметь со мной ничего общего, как только узнает, кто я на самом деле.Спойлер: я с этим не справлюсь.Наверное, в итоге она окажется запертой в хижине, пока не придет в себя — привязанной к моей кровати, чтобы я мог каждую минуту каждого дня напоминать ей, что мы принадлежим друг другу и сопротивляться этому нет смысла. Но я правда не жду, что она станет со мной бороться. Она явно хочет Призрака, а мы с ним один и тот же человек. Если я открою ей свое лицо, это ничего не изменит.

Если только она не вспомнит, почему вообще тебя предала.

Выбросив эту мысль из головы, я раздумываю, стоит ли снять ее прямо сейчас или подождать, пока мы не доберемся до хижины и она не сможет снова от меня сбежать. Разговоры, которые нам предстоят, лучше вести в изоляции гор, и желательно, когда она будет на поводке.

Взглянув на нее, я укрепляюсь в своем решении подождать. Я чувствую, как напряжение и тревога исходят от нее волнами. Она с чем-то борется. Не знаю, дело ли только в Аспен, или она изо всех сил пытается принять свои чувства — принять меня.

Что бы это ни было, я знаю, что она не готова к тому, что будет дальше.

ГЛАВА 31

Ру

Ничто не является тем, чем кажется.

Слова Аспен крутятся у меня в голове на повторе, пока я смотрю на размытые деревья, проносящиеся мимо.

Это гложет меня, заставляя сомневаться во всем, что я думаю и чувствую. Очевидно, что эта женщина находилась в том доме не по своей воле. Я видела замки на дверях. И Призрака это, похоже, вполне устраивало. Да и чего я ожидала? Он меня похитил, а я до сих пор понятия не имею, кто он такой.

Познакомившись с Аспен и увидев крошечный кусочек ее жизни, я понимаю, в каких ебаных иллюзиях пребывала всё это время. Не может нормальный человек быть похищенным, а затем соблазнять своего похитителя делать с ним всякое. Я продолжаю отшучиваться, что сошла с ума, но теперь… я уже не знаю. Может, я и правда сумасшедшая. Может, я заслуживаю быть одной. Знаю только одно: я не хочу стать как Аспен — с привязанностью на почве стокгольмского синдрома, за которую я буду готова умереть.

Это мой выход. И это мой выбор.

Не знаю как, да это и неважно, но я почему-то знаю, что она заражена. Она умрет. Мне приходит в голову, что это ее месть, ее единственный способ взять свою жизнь под контроль — ее смерть.И если она имела в виду то, что я думаю, то и смерть ее мужа — тоже.

Я не хочу быть такой. Я не хочу чувствовать себя настолько бессильной и лишенной контроля, чтобы смерть оставалась моим единственным выходом. Мое сердце разбивается в груди, болезненно сжимаясь от осознания того выбора, который мне предстоит сделать.

Найду ли я свой собственный выход?

Или останусь и стану такой же мертвой внутри, как те зомби, от которых мы пытаемся спастись?

Именно такой она и была. Мертвой внутри. Ее муж вычерпал из нее всё до последней капли жизни, пока она не превратилась в пустую оболочку. Наверное, поэтому перспектива стать одной из «ходячих мертвецов» не казалась ей пугающей: это и так была ее повседневная жизнь.

Если я останусь здесь с этим нездоровым влечением к мужчине, который даже не показал мне своего лица, который накачал меня наркотиками и увез от моих друзей, я влюблюсь в него. И это пугает меня до усрачки. Мои чувства и эмоции к этому мужчине — это уже пятьдесят оттенков пиздеца; я не могу доверять себе рядом с ним.

Думаю, мне нужно уйти. Думаю, мне нужно придумать, как сбежать от него и попытаться найти своих друзей. Я не знаю, как я выживу и увижу ли когда-нибудь снова Мэл и Ноа, но думаю, что я должна спасти себя — пока не потеряла себя в нем окончательно.

Слеза скатывается по моей щеке, глаза жжет, и мелькающие за окном деревья сливаются в сплошное пятно, пока мое сердце, кажется, разрывают на части в двух разных направлениях.

Что пугает меня больше всего — я также не знаю, как я выживу без него.

***

«Добро пожаловать в Джорджию».

Свет фар отражается от блестящего зеленого знака, пока мы медленно лавируем между брошенными машинами на темном шоссе. Идет проливной дождь; ни черта не видно. Моя тревога просто, блядь, зашкаливает. Нам пришлось сделать крюк по проселочным дорогам, чтобы снова выехать на главную магистраль. Наш последний опыт всё еще свеж в моей памяти — воспоминания о том, как орда заполонила дорогу и оттеснила меня в лес. Как я потеряла Призрака в хаосе и отбивалась от мертвецов, чтобы его найти. Маленькие девочки в минивэне, цепляющиеся за свою мать. Желтые «конверсы», забрызганные кровью. Каждая картинка вспыхивает в голове, как домашнее видео, заставляя меня переживать этот кошмар снова и снова.

— Видишь маленький красный кружок? Вот туда мы направляемся, — говорит он, указывая на точку в верхней части Джорджии. — А мы на этом шоссе, примерно вот здесь.

Он выделил и отметил маршрут от Луизианы до Джорджии. Я замечаю, что он избегал крупных городов и жирных надписей на карте. Я веду пальцем по линии, находя другую дорогу неподалеку от нашего местоположения, которая должна вывести нас в правильном направлении. Или, по крайней мере, мне так кажется. Я,

— Вот, — говорю я; моя рука дрожит, когда я указываю на карту и поднимаю ее, чтобы показать ему. — Эта дорога подойдет?

Он сбрасывает скорость еще сильнее, почти до полной остановки, и наклоняется, чтобы посмотреть.

— Да, подойдет.

— Хорошо. Просто увези нас с этой проклятой дороги, — огрызаюсь я, кладу развернутую карту на приборную панель и выпрямляюсь, чтобы оглядеться, пока он немного прибавляет скорость и лавирует между машинами и обломками.

Где все люди из этих машин?

Вероятно, мертвы и теперь рыщут по лесам, убивая еще больше людей. Бесконечный цикл смерти. Вот с чем мы боремся.

Воздух кажется удушливым. Это напоминает мне о нашей первой встрече с приемными родителями. Я чувствовала смерть — ее запах витал в воздухе вокруг них. Единственное время, когда я могла отдохнуть от этого, было, когда я находилась с Уайком.

Блядь.Я так давно не вспоминала его имя. Это слишком больно. Благодаря ему я пережила пять лет жизни в том доме. Если бы не он, я бы покончила с собой после первого же года. Независимо от того, как сильно он меня разрушил, я могу это признать.

Выбросив прошлое из головы, потому что у меня нет душевных сил разбираться с последствиями, я хватаю карту с приборной панели и сосредотачиваюсь на том, чтобы помочь Призраку найти дорогу, которую мы ищем.

— Кажется, это она, — говорит он через несколько минут, наклоняясь ближе к приборной панели, чтобы попытаться разглядеть хоть что-то сквозь сильный ливень. Он объезжает одну из припаркованных на дороге машин, затем сворачивает на съезд, обочина которого заставлена брошенным транспортом.

— Поверни направо, — говорю я ему, указывая на карту, когда мы добираемся до вершины съезда. — Она проведет нас через этот город, но потом мы сможем выехать на эту дорогу.

Как только шоссе остается позади, я делаю глубокий вдох, но всё равно чувствую, что задыхаюсь. Что-то не так, но я не могу понять, что именно. Зато я знаю, что должна доверять своей интуиции.

— Притормози. Что-то не так.

— Что случилось? — спрашивает он с паникой в голосе, отпуская педаль газа и отрывая взгляд от дороги, чтобы осмотреть меня. — Ты в порядке?

Наши взгляды встречаются в тускло освещенной кабине грузовика, и время словно замирает. Я не в порядке. Но я не знаю, как ему это объяснить. И беспокойство, отпечатавшееся на его лице, — для меня это уже слишком. Я не могу смотреть ему в глаза, зная, что я планирую. Что я должна сделать. Мне нужно отвернуться. Я не могу…

— Призрак, берегись!

Когда я поднимаю глаза, то вижу грузовик, возникший из ниоткуда — брошенный посреди дороги и скрытый за стеной ливня, из-за которого видимость почти нулевая. Призрак вскидывает руку, вдавливая меня обратно в сиденье, пока сам выворачивает руль на встречную полосу, чудом разминувшись с машиной. Нас разворачивает на месте, прежде чем мы с визгом тормозов останавливаемся.

— Блядь! Ты цела? — Он ставит коробку передач в режим парковки и неистово осматривает меня на предмет травм, не находя ни одной.

— Я в порядке.

— Прости. Я не увидел… — он замолкает, его руки обхватывают мое лицо, пока он ищет в моих глазах хоть что-нибудь — что угодно. Но я не могу встретиться с ним взглядом. — С тобой всё хорошо?

— Да. Давай просто выйдем и посмотрим, что там снаружи, прежде чем снова пытаться ехать в таких условиях. Может, нам стоит остановиться, пока не прояснится. — Мне нужна секунда, чтобы перевести дух. Немного личного пространства вдали от его пронзительного взгляда, направленного на меня. Прежде чем я позволю себе раствориться в этих глазах и передумаю.

Он мой похититель. А не спаситель. Я давно усвоила: единственный человек, который может меня спасти, — это я сама.

Не дожидаясь его ответа, я отстегиваю ремень безопасности и выскальзываю наружу, под ледяной дождь.

— Ру! Подожди… проклятье, женщина! — Я захлопываю дверь, обрывая его ругательства, и обхватываю себя руками, пока дождь бьет по коже крошечными осколками льда. Но это не больно. Кажется, дождь смывает тревожное напряжение, когда я поднимаю лицо к ночному небу и закрываю глаза.

Я слышу хлопок его двери до того, как открываю глаза и вижу его перед грузовиком; свет фар освещает дождь, который танцует вокруг него. Он стоит там, наблюдая за мной через прорези в маске, похожий на Бога Смерти.

Теперь я понимаю его прозвище.

«Ты — моя Смерть, Ру».

Его слова, сказанные в лесу, возвращаются ко мне. Я не знаю, что он имел в виду. Но я знаю, что он станет моей смертью, если я не сбегу.

ГЛАВА 32

Ру

— Что ты делаешь? — кричит Призрак; его голос доносится из окна машины и прорезается сквозь шум дождя.

— Мне нужна минута, ладно? — я отворачиваюсь от него. Он не смог бы отличить мои слезы от дождевых капель, но все он бы понял. Мне просто нужно перевести дух — дать себе секунду, чтобы успокоить скачущие мысли и бешено колотящееся сердце.

— Нам нужно двигаться дальше, — тихо говорит он у меня за спиной, стоя так близко, что я чувствую, как его притяжение затягивает меня обратно. — Здесь небезопасно. Давай убедимся, что дорога свободна, и поедем.

— Ладно, — говорю я, вытирая лицо и вдыхая столько же дождевой воды, сколько и кислорода, пытаясь сделать ровный вдох и поворачиваясь к нему.

Он берет меня за руку, ведя мимо брошенного грузовика, в который мы чуть не врезались. Обойдя его, он включает фонарик, который, должно быть, взял из машины, и освещает им дорогу.

— Блядь. Дерево упало. Мы здесь сегодня не проедем, — говорит он, проводя лучом света по огромному поваленному дереву, которое перегородило обе полосы дороги и накрыло канаву.

— Что будем делать?

Он притягивает меня к себе, заправляя мои промокшие от дождя волосы за ухо.

— Сейчас мы вернемся в грузовик. Тут дубак, и ты вся дрожишь. А потом либо переждем, либо найдем пути объезда.

— Д-думаю, нам нужно п-переждать, — говорю я сквозь стучащие зубы, чувствуя, как холод пробирает до костей. Он прав. Нам нужно укрыться от этого дождя.

— Значит, подождем. — Он берет меня за руку и ведет обратно тем же путем. Сверкает молния, и громко гремит гром, отчего мое сердце начинает бешено колотиться. Дождь льет еще сильнее, чем раньше. Я даже не понимаю, в какую сторону мы идем. Призрак светит фонариком вперед, обратно на грузовик, и я чувствую,

— О, блядь… — говорит он, пряча меня за свою спину и приседая за бампером брошенного грузовика. Перед его машиной рыщет целая орда мертвецов, преграждая нам путь.

— Их слишком много, — произносит он.

— Это из-за света. Наверное, он их привлекает, — шепчу я, выхватывая у него фонарик и выключая его. Мертвецы бродят взад-вперед, шаркая ногами в лучах фар.

Он заставляет нас попятиться, пряча на другой стороне грузовика, затем встает и пытается найти для нас укрытие. На одной стороне улицы стоят здания, а другая дорога пересекается с этой, ведя, судя по всему, в самый центр города. Он приближает свое лицо к моему.

— Ладно. В той стороне есть какие-то здания, — он указывает туда, куда я только что смотрела. — Мы заберемся в одно из них и забаррикадируем дверь до утра. Скоро они должны уйти.

— Нам нужно оружие, Призрак. Оно на заднем сиденье. Какой же, блядь, тупой надо было быть, чтобы выскочить из машины посреди зомби-апокалипсиса и не прихватить ебаное оружие?

Призрак оглядывается по сторонам, залезая в кузов грузовика, за которым мы прячемся.

— Смотри. Вот. На первое время сойдет. Всё будет нормально.

Он протягивает мне бейсбольную биту, а затем снова тянется назад и достает монтировку.

— Бей по голове. Удары по телу не работают.

Бита скользит в ладони от дождя, но она тяжелая, и с ней можно работать.

— Веди.

***

— Прикрывай тылы, — говорит Призрак, просовывая свою уже окровавленную монтировку в навесной замок на двери. Я крепче сжимаю свое собственное окровавленное оружие, вглядываясь в темный переулок. Мы нашли старый склад, но заметили зомби слишком поздно, когда уже оказались на открытом пространстве. Мы стояли спина к спине, размахивая самодельным оружием, пока все шестеро не рухнули — и больше не поднялись. Я не знала, смогу ли сделать это, но особого выбора у меня не было. Убей или будь убитым — выбор, с которым я слишком хорошо знакома.

— Готово. Давай, — шепчет Призрак из уже открытого дверного проема. Внутри темно; нет ни лучика света, который подсказал бы, что может таиться в тенях.

Я заталкиваю страх подальше и прохожу мимо него, держа биту наготове для удара. Дверь со скрежетом трется о пол, когда он с силой закрывает ее, запирая нас в кромешно-темном здании. Мгновение спустя оживает его фонарик.

— Мне нужно найти что-нибудь, чтобы подпереть дверь. Стой прямо здесь. — Он исчезает в тенях; луч света, скользящий по помещению, и звук его шагов — единственное, по чему я могу его отследить.

От холода в воздухе по спине пробегает дрожь, и я обхватываю себя руками, растирая озябшее тело. Я слежу взглядом за светом и мысленно умоляю его поторопиться. Мурашки, бегущие по моему телу, кажется, обзаводятся собственными мурашками. Мне всё это не нравится.

Свет гаснет, и я слышу его кряхтение, когда что-то с грохотом падает на пол. Раздается рычание, и страх толкает меня вперед, в тени, туда, где я видела его в последний раз.

— Призрак? — зову я, прощупывая битой путь перед собой. — Что происходит? Где ты?

— Назад! — кричит он, но слишком поздно. Я налетаю на кого-то, выходя из-за угла, и рычание раздается прямо надо мной.

Меня захлестывает паника, и я размахиваюсь. Раздается тошнотворный хруст от удара, и мое сердце едва не останавливается в груди, когда Призрак стонет и заваливается на меня, впечатывая меня спиной во что-то твердое. Он оседает на пол у моих ног, а рычание становится всё ближе. Фонарик в какой-то момент упал, и я вскакиваю на ноги, видя, как в луче света к нам шаркают грязные ботинки.

На долю секунды мне приходит в голову, что это мой шанс.

Это мой выход. И это мой выбор.

Слова Аспен снова эхом отдаются в моей голове, преследуя меня. Я могла бы сбежать. Призрак валяется в отключке между мной и этим мертвым ублюдком. Я могла бы уйти. Вернуться к грузовику и поехать дальше. Отправиться на поиски друзей.

Сейчас или никогда.

Сбежать и жить?

Остаться и сражаться?

Сбежать и забыть его?

Остаться и рискнуть потерять себя?

Доля секунды. Время, кажется, замедляется, пока мое решение висит в воздухе, ожидая, когда я протяну руку и приму его.

Секунду спустя я бросаюсь вперед с битой в руке. Первый удар приходится ему по голове, с хрустом вонзаясь в гниющую плоть, словно в переспелый арбуз. Мертвый ублюдок падает, но второй удар проламывает ему череп, а я всё продолжаю и продолжаю бить. Мой голос звучит хрипло, когда откуда-то из самых глубин моего существа вырывается смертный крик — за всё, что я потеряла. За всё, что я пережила.

Аспен была права.

Это мой выход. И это мой выбор.

Я выбираю сражаться за единственное, что кажется реальным в этом проклятом мире.

За него.

Бита со стуком падает на пол, когда я со свистом втягиваю в легкие воздух. Желчь подкатывает к горлу, и я упираюсь руками в колени, пытаясь сдержать рвотный позыв. Когда мне перестает казаться, что я сейчас блевану или умру, я выпрямляюсь, по пути подхватывая фонарик, и направляю свет на обмякшее тело Призрака, лежащее лицом вниз на грязном полу.

Поверить не могу, что я его вырубила.

Поверить не могу в то, сколько всякого дерьма я натворила.

Опустившись на колени, я провожу рукой по его промокшей от дождя маске. Когда я свечу на свои пальцы, они оказываются покрыты кровью.

Блядь!

Сдернув с него маску, я направляю луч света на его затылок и с облегчением выдыхаю, увидев там лишь небольшую рану.

Его волосы темные, шелковисто-черные.

Мое сердце начинает биться чаще, когда я понимаю, что наконец-то смогу увидеть его лицо. Я могу надеть маску обратно до того, как он очнется. Он никогда не узнает.

Потянув за массивное плечо, я переворачиваю этого здоровенного ублюдка на бок, а затем свечу ему в лицо. На этот раз мое сердце ухает в пятки, а желчь, которую я сдерживала до этого, снова подкатывает к горлу.

Да вы, блядь, издеваетесь?

— Уайк?

ГЛАВА 33

Ру

4 ГОДА НАЗАД.

Что-то не так. Он уже должен быть здесь.

Ветер хлещет по телу; ночной воздух холодит лицо. Я плотнее запахиваюсь в куртку, сидя на столе для пикника. Я здесь уже несколько часов. Он сказал — в полночь. Сейчас три часа ночи, а он так и не появился. Я волнуюсь. Что, если его отец узнал и привел свои угрозы в исполнение?

«Я убью

«Он будет дышать до тех пор, пока ты, блядь, держишь рот на замке».

«Не заставляй меня причинять ему боль, Ру. Ты же знаешь, как сильно я люблю делать больно».

Каждая его угроза крутится в моем мозгу на повторе, пока я сижу и паникую. Если он скоро не появится, мне придется тайком пробираться домой до того, как Джимми встанет на работу. Он не должен знать, что мы задумали. Он убьет меня даже за саму мысль об этом.

Четыре утра.

Проходит еще час, а его всё нет.

— Где же ты, Уайк? — шепчу я в темноту, звоня ему уже в двадцатый раз. Сразу на автоответчик.

— Привет, это снова я. Не знаю, где ты и почему не берешь трубку. Но я возвращаюсь домой. Позвони мне, когда прослушаешь это. Я волнуюсь.

Я нажимаю на красную кнопку, чтобы сбросить вызов, и сползаю со стола. На него не похоже — продинамить меня и даже не позвонить. В животе всё скручивается от желчи при мысли о том, что с ним сейчас может происходить.

Я хватаю спортивную сумку со стола и закидываю ее на плечо. Она легкая. У меня почти нет своих вещей. Да и в том доме нет ни единой вещи, которую я хотела бы забрать с собой. Он таит в себе лишь боль и смерть.

По дороге обратно к дому я прокручиваю в голове наш последний разговор, снова и снова вспоминая всё, что он сказал и сделал.

Он был взволнован, даже в восторге. День, которого мы так ждали, наконец настал — его восемнадцатилетие. Он не знает всех масштабов того, что творится в моем доме, или того, что я сделала, чтобы его обезопасить. Но он любит меня и знает, что мне нужно выбраться.

Мне исполнится восемнадцать только через пару месяцев, и Джимми — мой приемный отец — будет этого ожидать. Поэтому мы решили, что сейчас — самое подходящее время. Уайк знает кое-каких людей, которые могут помочь нам исчезнуть. Я не вдавалась в подробности, но когда сегодня утром он залез в окно моей спальни, то сказал, что всё готово и мы уедем сегодня ночью.

Но он не пришел.

Дом погружен во тьму — оба дома, — когда я проскальзываю по узкому переулку между домом Уайка и своим. Мы были соседями с тех пор, как меня поселили в этом доме пять лет назад. Когда социальный работник высадил меня и уехал, он был там, прямо за невысоким забором.

Соседский черноволосый плохой парень, мрачно сидящий под деревом с альбомом для рисования и в наушниках.

Его пронзительные зеленые глаза встретились с моими, и время, казалось, остановилось — пока Джимми не схватил меня за руку так сильно, что синяки не сходили несколько дней, и не затащил в дом. Этот запах — я никогда его не забуду. Мне потребовались дни, проведенные в подвале за «изучением правил дома», чтобы дать название тому, чем там пахло. Смертью.

Когда он наконец позволил мне выйти из подвала, я выбежала на улицу и стала жадно глотать свежий воздух. Пока меня рвало в переулке рядом с домом, подошел Уайк. Кажется, он спросил мое имя, но всё, что я могла бормотать снова и снова, было слово «смерть», пока пыталась избавиться от этого удушающего запаха.

Переулок теперь кажется гораздо ýже, чем тогда. Я поднимаю взгляд на его окно, желая… надеясь, что с ним всё в порядке. Проверив телефон в миллионный раз, я вздыхаю и засовываю его обратно в карман, подтягиваю лямки сумки повыше на плечо и лезу по приставной лестнице. Джимми оставляет ее здесь, и слава, блядь, богу — именно благодаря ей я могла сбегать, когда всё становилось совсем херово и мне нужно было забраться в окно к Уайку, чтобы переночевать.

Как только мои ботинки ступают на паркет по ту сторону окна, я понимаю, что что-то не так. На тумбочке вспыхивает лампа, и Джимми сидит на краю моей кровати с лицом, твердым как камень.

— Куда-то собралась? — спрашивает он; его взгляд прикован к моей спортивной сумке, пока я медленно опускаю ее на пол.

— Н-нет. Возвращаюсь домой. — Если я буду вести себя непринужденно, может, он спустит это на тормозах. Я сажусь на пуфик у туалетного столика и наклоняюсь, чтобы расшнуровать ботинки. — Я была в гостях у друга и захотела домой, вот и ушла.

Это ложь, и он это знает. У меня нет друзей. У меня есть Уайк.

Джимми срывается с кровати и хватает меня за волосы, подтягивая к своему перекошенному от ярости лицу.

— Ты грязная, лживая шлюха. Я знаю, где ты была, — слюна летит у него изо рта, когда он орет мне прямо в лицо. — Он свалил.

Холодный, ледяной страх пробегает по моей коже от его зловещих слов.

— Что ты сделал?

Мои ботинки скребут по деревянному полу, когда он тащит меня к кровати за волосы, а я вцепляюсь обеими руками в его запястье, чтобы ослабить хватку.

— Я? Ничего. Твой дружок свалил по собственному желанию. — Он впечатывает мое лицо в кремово-белое одеяло, прижимая меня к кровати. Он стягивает легинсы с моей задницы, и желчь подступает к горлу, когда я позволяю оцепенению накрыть меня с головой.

Он бросил меня?

— Он понял, что ты всего лишь грязное, потасканное ничтожество. — Он входит в меня насухую, подчеркивая свои оскорбления жестокими толчками бедер. — Он буквально умолял отца уехать сегодня ночью.

Он бросил меня.

Безмолвные слезы скатываются по моему лицу, и он нависает надо мной, проводя своим мерзким языком по моей щеке, чтобы слизать их, а я хочу умереть.

— Теперь только ты и я… и я обожаю, когда ты плачешь из-за меня, маленькая девочка.

ГЛАВА 34

Призрак

Боль пульсирует в голове, когда я с трудом разлепляю глаза, сухие как наждачка.

Что случилось?

Со стоном оторвав подбородок от груди, я оглядываю незнакомое пространство. Свет пробивается сквозь застекленные окна, окруженные серыми стенами из шлакоблоков, а по огромному помещению расставлено промышленное оборудование.

Вчерашний пиздец накатывает волнами. Заблокированная дорога. Дождь. Битва с мертвецами.Ру.

— Ру! — кричу я, пытаясь вскочить на ноги, но падаю обратно на задницу, ударившись о жесткий металл. — Какого хрена?

Мои запястья связаны за спиной, и я дергаю за них. Вывернувшись, я вижу веревку, привязывающую меня к ножкам стола.

— Ру!

— Я слышу, — раздается ее голос сверху. Она перекидывает ноги через край стола и спрыгивает рядом со мной. — Как голова?

— Голова?

Меня пронзает такой страх, о существовании которого я даже не подозревал. Если ее укусили, то она почти…

— Нет. Не укусили.

— Ладно. Тогда что происходит? Почему я связан?

— Ха! Призрак. Теперь-то я поняла. — Она смеется, но в этом смехе нет ни капли веселья. — Это, блядь, так символично.

— О чем ты говоришь? Ру! Развяжи меня! — Она расхаживает передо мной, механически крутя на пальце мой раскрытый нож. Должно быть, она вытащила его из моего кармана, когда связывала меня.

— Оу. Не нравится, когда мы поменялись местами? — Она останавливается прямо передо мной, и на ее лице нет ничего, кроме безжалостного гнева. — Любишь издеваться, а как самому досталось — не терпишь?

В эту игру можно играть вдвоем.

— Ру. Хочешь чем-то поделиться?

На секунду в ее глазах вспыхивает ярость, а затем она делает выпад, садится на меня верхом, приставляя лезвие к моемугорлу, и дергает за волосы у самых корней, заставляя запрокинуть голову. Мои волосы —о, блядь!

Моей маски нет.

— Чего-то не хватает, Уайк Доусон? — В ее тоне сквозят презрение и горечь предательства, когда она цедит мое имя; лезвие протыкает кожу, и я чувствую, как по горлу стекает кровь.

— Ру. Я могу всё объяснить…

— Черта с два, блядь!

— Смерть… — шепчу я.

— Не смей, блядь, меня так называть! Ты потерял это право, когда исчез! — Лезвие давит всё сильнее, пока ее саму не начинает трясти от ярости.

Отлично. Мы можем разобраться со всем этим дерьмом прямо сейчас. Мой собственный гнев, который я сдерживал последние четыре года, рвется наружу. Я ушел по весьма, блядь, веской причине, и пора ей понять, что я знаю правду.

— Мне пришлось! Ты трахалась с моим отцом! — рычу я в ответ, позволяя яду в голосе вырваться наружу.

Но вместо постыдного шока, которого я ожидал, она отшатывается, словно я влепил ей пощечину. Боль и предательство, мелькнувшие на ее лице, потрясают меня, но они быстро исчезают: она отпускает мои волосы и зло смахивает слезы.

— Ты ничего не знаешь. — Лезвие падает, со звоном ударяясь о пол, пока она встает и делает шаг назад.

— Я видел фотографии своими собственными глазами, Ру. Я просто не понимаю, почему…

— Он насиловал меня, Уайк! Я должна была защитить тебя! — выплевывает она, и отвращение и боль в ее голосе почти выбивают из меня дух.

Прости…ЧТО?

ГЛАВА 35

Ру

— Что ты только что сказала? — шепчет Призрак. — Уайк; кровь стекает по его горлу и впитывается в черную футболку. Его лицо бледнеет по мере того, как правда доходит до его твердолобой башки.

Меня трясет, я вибрирую от эмоций, с которыми не знаю, что делать. Всё это время это был он. Соседский мальчишка, который заставил меня влюбиться в него только для того, чтобы бросить, как и все остальные в моей жизни.

Мне следовало догадаться — по крайней мере, заподозрить. Как я могла быть такой наивной и тупой?

— Ру! Что ты, блядь, только что сказала? — Он ерзает, пытаясь дотянуться до своего ножа, который я выронила, когда он швырнул мне в лицо обвинение в связи с одним из моих насильников. Как он мог увидеть те фотографии и подумать, что я по собственной воле пошла бы на такое? Как онмогдаже не спросить меня? Мальчишка, который знал мои самые глубокие страхи и самую темную историю — как он мог просто бросить меня, даже не поговорив со мной? Полагаю, я не значила для него так же много, как он для меня. Я была готова терпеть его омерзительного отца и своего, чтобы уберечь его, а он не смог соизволить даже поговорить со мной, блядь.

Мне нечем дышать, я тону под тяжестью прошлого и боли, которая чуть не убила меня.

— Куда ты пошла? Вернись! — Его голос звучит отстраненно, пока я ухожу, ноги несут меня куда-то — но я не знаю куда. Я знаю только то, что мне нужен воздух — мне нужно вдохнуть чистый кислород и перестать чувствовать, что я задыхаюсь. — Проклятье, Ру.

Дверь распахивается, и солнце ослепляет меня, когда я выхожу на погрузочную платформу. Но я не успеваю сделать и шага, как его сильные руки обвиваются вокруг моей талии, втаскивая меня обратно внутрь, пока я отбиваюсь и пинаю его. Он поднимает меня, как непослушного ребенка, закатившего истерику, и с силой захлопывает дверь.

— Там небезопасно, и ты явно не соображаешь, что делаешь. Тебя убьют.

— Отпусти меня!

— Нет! Я не могу! Неужели ты, блядь, этого не понимаешь? Я не могу тебя отпустить. Я вернулся за тобой!

— Ты, блядь, бросил меня! — кричу я, колотя его кулаками, куда только могу дотянуться. Я не знаю, что делаю. Мне просто нужно бить — его. Он опускает меня на землю и перехватывает руки, прижимая мои к бокам и крепко обнимая.

— Я знаю, — мягко шепчет он, слишком мягко. Мне не нужно его сочувствие или жалость. — И мы поговорим об этом, но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты успокоилась, пока не погубила нас обоих.

Я продолжаю биться в его объятиях, сопротивляясь утешению, в котором нуждалась долгих четыре года. Моя борьба сходит на нет под постоянным давлением его тела на мое — так было всегда. Но как только борьба прекращается, она сменяется содрогающимися всхлипами, и годы боли вырываются из меня наружу.

— Ты бросил меня, — тихо плачу я. — Ты, блядь, бросил меня, когда я больше всего в тебе нуждалась.

Его рука убирает волосы с моего лица, пока он сползает вниз по стальной двери. Он опускает нас на землю, разворачивает меня и прижимает к своей груди. Я цепляюсь за него, потому что как бы сильно мне ни хотелось бороться с этим, бороться с ним — он мне нужен. Я хочу его. И я не знаю, как к этому относиться.

— Тшшш. Теперь я держу тебя. И я никуда не уйду. Обещаю. — Он укачивает меня, прислонившись к двери, и я позволяю ему это делать. У меня нет сил с ним бороться. Я не спала всю ночь. Я лежала на том столе над ним после того, как связала его, прокручивая в голове тот последний день снова и снова, перебирая все возможные причины, по которым он мог так меня оставить. Слова

Ничтожество.

Потасканная.

Грязная шлюха.

Бесполезный кусок дерьма.

Мне нужны ответы. Он мне их должен. И, если быть честной, я тоже должна ему правду.

— Поспи немного, — говорит он, когда я пытаюсь отстраниться. — Потом мы поговорим.

Мои веки тяжелеют, и я делаю долгий, ровный вдох. Он прав. Я истощена, и мне нужно морально перезарядиться, прежде чем мы нырнем с головой в детскую травму, которую я годами пыталась похоронить.

Хотя бы ненадолго.

***

Солнечный свет греет мое лицо, пока я потягиваюсь на чем-то комковатом. Мои глаза резко распахиваются, и я чуть не падаю на задницу, вскакивая, когда сознание догоняет меня. Где я, блядь, нахожусь? Комната погружена во тьму, если не считать солнечного света, льющегося из одного окна — прямо на диван под ним, на котором я только что лежала.

— Призрак! — мой голос отскакивает от бетонных стен, эхом отдаваясь в почти пустом пространстве. Внутренние стены сплошь застеклены, открывая вид на фабрику внизу. Дверь из матового стекла, с потертой гравировкой чьего-то имени, но я не могу ее разобрать, пока неистово кручу ручку и дергаю за нее.

Он бросил меня здесь? Какого хрена? Паника поднимается внутри меня, ползет из глубин желудка в грудь и к сужающемуся горлу.

Он меня, блядь, бросил? Снова!

Слезы застилают глаза, пока я пытаюсь взять дыхание под контроль. Листок бумаги на полу у дивана привлекает мой горящий взгляд. Я шаркаю ногами, направляясь туда, приседаю на корточки и поднимаю его.

Не паникуй. Я пошел к грузовику за кое-какими нашими вещами. Скоро буду.

—Призрак

УАЙК

Бросив записку на диван и плюхнувшись рядом с тяжелым вздохом, я пытаюсь затолкнуть нарастающую панику обратно в грудь. Не паникуй? Что он, блядь, думал, я буду делать, очнувшись запертой в незнакомой комнате?

Приглушенный рокот двигателя снаружи заставляет меня подскочить с дивана, а затем забраться на него с ногами, чтобы выглянуть в окно. Грузовик Призрака, сбавляя скорость, останавливается внизу, и мой желудок сводит судорогой при виде кровавого месива из тел, которые мы оставили в переулке прошлой ночью.

Глубокий вздох с шумом вырывается из моих легких, когда открывается дверь и он выходит. Без маски. Его темные волосы блестят на солнце, и мое сердце начинает биться на пару ударов быстрее.

Я всё еще не могу поверить, что это действительно он, Уайк. Более того, я не могу поверить, что не поняла этого раньше. То магнетическое притяжение — то, которое я не могу ни объяснить, ни понять — должно было стать моей первой зацепкой. Его глаза — второй. И мармеладные червячки, и чипсы в сэндвиче — да уж. Отрицание было моим спасением. Наверное, я не хотела рисковать, допуская возможность того, что это правда. Я предпочитала верить, что он совершенно посторонний человек, а не тот мальчик, который, как я думала, вырвал мне сердце и выбросил как мусор.

Сглотнув ком, образовавшийся в горле, я смотрю, как он достает наши сумки с заднего сиденья и закидывает их на плечо, прежде чем захлопнуть дверь и скрыться на погрузочной платформе. Я сползаю по стене и усаживаюсь задницей на комковатый диван. Нервные бабочки порхают в животе, пока я жду, когда он поднимется сюда. Дверь внизу захлопывается, и его ботинки стучат по металлическим ступеням — тем самым, что я видела, — в такт моему сердцу.

Когда защелка на двери щелкает, я понимаю, что задерживала дыхание. Я медленно выдыхаю, когда дверь распахивается, и его массивное тело заполняет дверной проем.

— Эй, ты проснулась, — говорит он; его глаза встречаются с моими и прожигают меня, словно клеймо. Этого слишком много — и в то же время недостаточно. Я сдаюсь первой, опуская взгляд на лежащую рядом записку, беру ее и нервно скручиваю края.

— Э-э, да. Спасибо. — Я киваю на бумажку и избегаю его пронзительного взгляда.

— Я принес твою сумку и кое-какую еду, — говорит он, заходя в комнату и закрывая дверь. Он бросает сумки на пол рядом со мной и садится на корточки. Его пальцы находят мой подбородок и приподнимают мое лицо, заставляя встретиться с ним взглядом. — Я никуда не уйду, Ру. Обещаю. Нам о многом нужно поговорить, но это — то, что не изменится, что бы мы ни обсуждали.

— Ладно, — шепчу я. Я не говорю ему, что это больше не только его решение. В этом нет нужды. Думаю, он понял это, когда я приставила нож к его горлу. Выпрямившись, я заставляю и его встать; он делает шаг назад, пока я поднимаюсь, хватаю с пола сумку с едой и иду к столу в углу. Я вытряхиваю содержимое и сортирую его.

— Что ты делаешь? — Он садится, упираясь локтями в колени, и склоняет голову набок, глядя на меня.

— Ну, я не собираюсь сидеть на этом диване и ковырять болячки своей детской травмы, словно тебе платят почасовую, чтобы ты выслушивал мое дерьмо. — Я кидаю в него бутылку воды и «поп-тартс», сажусь на край стола, разрываю серебристую обертку и откусываю большой кусок. — Хочешь поговорить? Говори.

Он смотрит на воду и еду, приземлившиеся на потертую подушку дивана, затем опускает голову, уставившись в пол.

— Что ж, давай тогда сразу к главному. Мне нужно знать… Что ты имела в виду насчет моего отца?

— Я имела в виду именно то, что сказала, Уайк. — Я откручиваю крышку на бутылке с водой и делаю большой глоток, чтобы запить шоколадную выпечку и нарастающие эмоции, которые пытаются меня задушить.

— Когда?

— Эм… — Я смотрю в потолок, умоляя слезы не падать, но они всё равно скатываются по щекам. — Мне было лет пятнадцать — в первый раз.

— В первый — сколько раз? — Его глубокий, раскатистый рык звучит смертоносно.

— Э-э, не знаю. Много?

— Я не понимаю. Зачем Джимми было говорить мне, что ты… Если он знал, почему он не…

Мрачный смех без капли веселья срывается с моих губ.

— Джимми!? Кто, по-твоему, блядь, пригласил твоего отца поучаствовать в его больных играх?

В мгновение ока он вскакивает. Слезы застилают зрение, пока я смотрю, как он мечется по комнате. Он даже не может на меня посмотреть.

Я вздрагиваю, когда его кулак пробивает стекло окна, и съеживаюсь, когда он отводит окровавленный кулак и бьет снова.

— Эй! Прекрати! — Я спрыгиваю со стола и оттаскиваю его руку; он буквально вибрирует от напряжения.

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, моя спина впечатывается в дверь из матового стекла, а его окровавленная

— Почему ты мне не сказала? — рычит он, склоняясь ко мне и пригвождая меня к месту своими пронзительными зелеными глазами.

— Они… угрожали тебе? — шепчу я, пока слезы свободно текут по лицу, капая на его раненую руку и смешиваясь с его кровью. — Я пыталась защитить тебя. Я не могла тебя потерять. Но всё равно потеряла. Ты ушел. Почему ты ему поверил?

— Ру. Я… — начинает объяснять он, но, полагаю, у него нет ответа. — Прости. Мне следовало…

— Да… следовало. — Я толкаю его в грудь, его хватка слабеет, рука соскальзывает с моей шеи, а я возвращаюсь к столу. — Но ты этого не сделал. И ничто этого не изменит. Кроме того, сейчас это уже не имеет значения.

— Это имеет, блядь, значение! — кричит он, отталкиваясь от двери и в два длинных шага преодолевая расстояние между нами. Взяв мое лицо в ладони, он вытирает мои слезы окровавленными большими пальцами, и его голос срывается, когда он шепчет: — Это имеет значение.

— Почему? Ничто из того, что было раньше, больше не имеет значения. Всё, что мы когда-то знали — это всё, блядь, исчезло. Последние три года я пыталась забыть то, что случилось — забыть тебя. И ничто из того, что мы скажем или сделаем, не изменит прошлого. Я сама себя, черт возьми, спасла. Мы должны выжить сегодня — сейчас.

— И у тебя получилось? — Его руки обвивают мою талию, он приподнимает меня на стол и раздвигает мои колени своими бедрами, зажимая меня в ловушку.

— Получилось что? — Мой голос звучит сдавленно, когда он приподнимает мой подбородок и его потемневшие глаза встречаются с моими.

— Ты забыла меня, Смерть?

ГЛАВА 36

Призрак

— Я пыталась… — тихо шепчет она. — Но не смогла.

Блядь, я тоже пытался ее забыть. Ее потеря стала тем катализатором, который превратил меня в Призрака.

— Потерять тебя — это сломало меня, знаешь? — рычу я, обхватывая ее затылок и крепко сжимая волосы. Мои губы в опасной близости от ее губ. Сердце делает кульбит в груди.

— Ты сломал меня первым. — Правда в ее ледяных, холодных глазах сбивает меня с ног. Гнев и чувство предательства, за которые я цеплялся, оказались не более чем искусно состряпанной ложью, и это бесит меня еще сильнее.

— Он мертв. — Теперь, зная правду, я понимаю, что его смерть была слишком легкой. Мне следовало растянуть ее подольше.

— Кто?

— Мой отец. Мы никуда не переезжали. Я убил его и сбежал из города.

— Ха. Аналогично. — В ее глазах вспыхивает тьма, которой я никогда раньше не замечал.

— Что?

— Джимми. После того как ты ушел, всё стало хуже. Намного хуже. Либо я, либо он, и я выбрала себя.

«Ты похитил убийцу».Я думал, она блефует. По правде говоря, это не должно было пробуждать во мне такого зверя, но пробуждает.

— Моя хорошая, блядь, девочка, — рычу я ей в губы; я так близок к тому, чтобы поцеловать ее, что схожу с ума. — И я хочу услышать все подробности позже. А прямо сейчас, если я не возьму тебя на этом столе, я буквально, нахуй, умру. Сейчас я тебя поцелую — и, чтобы ты знала, я никогда никого не целовал.

— Почему? — спрашивает она; ее слова призрачным шепотом скользят по моим губам, как касание перышка, пуская восхитительную дрожь по позвоночнику.

— Они не были тобой.

Подобно хищнику, бросающемуся на добычу, мои губы пожирают ее всхлип, проглатывая его целиком и заглушая любой протест, который мог бы у нее возникнуть. Хотя не думаю, что она собирается протестовать. Она цепляется за меня так, словно не может жить без живительного кислорода, которым мы обмениваемся, пока я впервые пробую ее на вкус. Наши языки ведут войну за доминирование — за контроль. Но эту битву она проигрывает, когда моя рука смыкается на ее горле, и она так охуительно сладко мне подчиняется. Она на вкус как шоколад и грех.

Я так близок к тому, чтобы, блядь, сорваться, как одержимый. Мне нужно больше. Сжав ее затылок, я отстраняюсь.

— Мне нужно, чтобы ты знала: я люблю тебя. Я любил тебя с того самого момента, как впервые увидел в переулке. И я потрачу остаток той жизни, что у нас осталась, чтобы показать тебе, насколько сильно.

— Я… э-э…

— Не отвечай. Пока нет, — обрываю я ее, сжимая горло своей карающей хваткой. — Мне просто нужно было, чтобы ты знала… потому что сейчас я буду обращаться с тобой так, будто это не так. Просто чтобы мы друг друга поняли.

Ее зрачки расширяются, лед в холодных голубых глазах вспыхивает чем-то темным.

— Сломай меня так, будто ненавидишь, Призрак.

Рык, который вырывается из меня, больше похож на звериный, чем на человеческий. У меня, блядь, просто сносит крышу, когда она так на меня смотрит.

— А-а, Смерть. Я имел в виду то, что сказал. Умоляй.

— Пошел. Ты. — Блеск в ее глазах умоляет меня надавить на нее — заставить ее. Мои пальцы сжимаются, пока я смотрю на нее сверху вниз; ее непокорность полыхает, как ревущее адское пламя.

Огонь и лед.

В один вдох я разворачиваю ее спиной к себе, прижимая к столу своей пропитанной кровью рукой, запутавшейся в ее волосах на затылке. В следующий вдох я разрываю ее легинсы прямо по шву свободной рукой, упиваясь шокированным вздохом, который против воли срывается с ее губ.

— Это было не очень-то вежливо, Смерть. — Ее голая задница мгновенно розовеет от шлепка моей ладони. Жесткого. Я не церемонюсь с ней. Не могу. Я в двух с половиной секундах от того, чтобы взять ее как дикий зверь.

Потребность услышать ее крики просто невыносима. Мольбы и просьбы. Слезы, текущие по ее щекам. Волосы, прилипшие к лицу от пота. Полностью и абсолютно обессиленная, когда я закончу.

Я так долго ждал этого момента. Не то чтобы я представлял это себе здесь и вот так. Но я не могу ждать ни секунды больше. Когда ее задница краснеет, а всхлипы переходят в крики и стоны, она начинает подаваться назад, прижимаясь ко мне в отчаянной жажде трения.

— Моей маленькой Смерти нравится боль? — Она стонет, когда я провожу рукой по пылающим отпечаткам пальцев, а затем скольжу между ее влажными бедрами. Оторвав руку, я наваливаюсь на нее, запрокидывая ее лицо за волосы, и показываю ей свои блестящие пальцы. — Открой рот. Попробуй на вкус то,

Она повинуется без колебаний, засасывая их в свой горячий рот и облизывая языком так, как я столько раз представлял в своих фантазиях о моем члене. Мой член дергается, прижимаясь к ее заднице от этого ощущения, и мой контроль дает еще одну крошечную трещину, когда я проталкиваю пальцы ей в горло, со стоном чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг них.

Мои пальцы высвобождаются со звонким чмоканьем, я отпускаю ее волосы, и она утыкается лицом в прохладную металлическую поверхность стола.

— Не двигайся.

Отстранившись, я хватаю с пола свою сумку и достаю то, что мне нужно. Я имел в виду именно то, что сказал. То, как я собираюсь с ней обращаться, не будет добрым и нежным. Это можно оставить на потом. Я слишком, блядь, долго этого ждал.Ее.

ГЛАВА 37

Ру

Металл холодит лицо, пока я пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце и отдышаться.

Дыши, блядь, Ру.

Потеря его тепла за спиной заставляет меня чувствовать себя голой, хотя я всё еще почти полностью одета, и лишь моя голая задница выставлена напоказ через разорванные легинсы. Мне следовало бы смутиться от того, насколько мокрой сделало меня его наказание, но не думаю, что мне стыдно.

Он любит меня.

Я хотела ответить ему тем же. Но струсила, и, к счастью, он дал мне путь к отступлению. Я так долго его любила, но предательство, за которое я цеплялась последние несколько лет, каким бы надуманным оно ни оказалось, не исчезнет за один разговор и хороший трах. Мне нужна минута, чтобы всё осмыслить. Но я возьму ее позже — после хорошего траха, который, как я знаю, он вот-вот мне устроит.

Я чувствую наэлектризованную энергию, разлитую в воздухе. Она как туго натянутая резинка, готовая вот-вот лопнуть. Я слышу шорох в его сумке у себя за спиной. Мне хочется обернуться и посмотреть, что он там приготовил, но я этого не делаю. Я жду. Терпеливо. Вроде как.

Я задвигаю нашу историю и тревогу на задворки сознания и пытаюсь сосредоточиться на восхитительном жжении, которое он оставил на моей заднице после порки. Я сжимаю бедра, отчаянно нуждаясь в разрядке.

Мне нужно это —он.

— О нет, не выйдет, — говорит он, раздвигая мне ноги пинком. Я ахаю от неожиданного движения и стону. — Единственная разрядка, которую ты получишь, — это та, что дам тебе я. Ты поняла?

— Да.

— Да, что, Смерть? — Шлепок по моей и без того пылающей заднице заставляет меня вздрогнуть.

— Да, сэр, — задыхаясь, произношу я, наполовину постанывая от его подавляющего напора.

Он одобрительно рычит, поднимая меня за волосы, наматывая пряди на кулак, пока мое лицо и грудь не оказываются подвешенными в его болезненной хватке. Раздается звон металла, скользящего по столу, затем щелчок. Поводок. Он пристегивает его к моему ошейнику и делает шаг назад, отпуская мои волосы и вместо этого натягивая цепь.

— Хорошая девочка. А теперь на колени. — Его глубокая, рокочущая похвала и непреклонный приказ становятся моей погибелью. Холодный бетон встречает мои колени глухим стуком, но мне плевать. Этот мужчина мог бы раздробить мне обе коленные чашечки, а я всё равно нашла бы способ приползти к нему.

Бросив цепь поводка мне на колени, он разворачивается, и его ботинки гулко стучат по полу, пока он, словно крадучись, возвращается к дивану. Каждый его шаг медленный, почти расчетливый. Словно хищник, который поворачивается спиной к своей добыче, прежде чем резко развернуться и наброситься. Мое сердце колотится в предвкушении — дыхание глубокое и ровное.

Он опускается на диван, откидывается на спинку и широко расставляет свои длинные ноги. Я внимательно за ним наблюдаю, ожидая, когда он снова обратит на меня внимание, ожидая следующего приказа. Раскинув руки по спинке дивана, словно король, взирающий со своего трона, он наконец возвращает ко мне свой обжигающий взгляд.

— Иди сюда. — Его требование прожигает меня, как раскаленная лава, плавя мое сопротивление, пока от него не остается ничего, кроме абсолютного, безоговорочного подчинения. Пыль и мусор впиваются в мои ладони, когда я упираюсь руками в пол, чтобы встать на ноги. — Нет. Ползи.

Мне хочется запротестовать — не потому, что я не хочу ползти к нему — еще как хочу. А потому, что я хочу проверить его границы. Испытать его авторитет. Я бы солгала, сказав, что мысль о том, чтобы он снова наказал меня, еще не пришла мне в голову. Я всё еще чувствую горячие отпечатки его дисциплины на своей заднице, когда приподнимаю ее, вставая на четвереньки.

Не сводя с него глаз, я театрально покачиваю задницей и ползу; прохладный воздух покалывает обнаженную влажную кожу, а поводок волочится по грязному полу. Я хочу поторопить события. Я хочу, чтобы он достал свой член, сложил меня пополам и разорвал надвое. Я хочу, чтобы он впечатал мое лицо в этот твердый пол и заставил принять в себя каждый его дюйм. Мне это нужно. Прямо сейчас. Но медленно нарастающее напряжение само по себе приведет к взрыву. Я чувствую, как оно поднимается всё выше и выше, угрожая разнести весь этот склад в щепки, если мы ему позволим.

Когда мои ладони касаются его ботинок, я опускаюсь на пятки в ожидании. Предвкушение взлетает до новых высот, когда его непреклонные глаза впиваются в мои. Я хочу рассыпаться в прах под его властным присутствием. Кажется, будто он просеивает мою душу, перебирая осколки и подгоняя их к своим. Мы смотрим друг на друга целую вечность, хотя на самом деле, уверена, прошло не больше минуты, прежде чем он наконец разрывает зрительный контакт. Я пользуюсь этой передышкой и опускаю взгляд на цепь, свернувшуюся у меня на коленях, позволяя пальцам крутить прохладный металл. Я чувствую, как его глаза блуждают по моему телу, прежде чем он наклоняется вперед, цепляет розовую прядь моих волос и накручивает ее на палец.

— Знаешь, как долго я хотел видеть тебя такой? На коленях, в моей полной власти?

— Нет. — Мои веки трепещут и закрываются, когда его рокочущий тембр скользит по моей коже, словно низкая гудящая вибрация.

— С того самого момента, как ты ввалилась в переулок между нашими домами — ты была моей тогда, и ты моя сейчас. Ты всегда была моей, Смерть.

— Я твоя, а ты мой, — задыхаясь, клянусь я. Он сжимает мой подбородок пальцами, и я медленно поднимаю на него глаза.

Он медленно кивает, его большой палец поглаживает мои губы, а взгляд прикован к тому,

— Осторожнее, — шипит он, проталкивая большой палец глубже мне в рот, пока мои губы не смыкаются вокруг него. — Я так близок к тому, чтобы сорваться, а я не хочу причинять тебе боль, Смерть.

Я позволяю своим глазам передать сообщение, поскольку рот занят.Я хочу, чтобы ты сделал мне больно.

— Не смотри на меня так, — стонет он, высвобождая палец из моего плена. Его голос звучит почти сорванно, словно он балансирует на грани и действительно может сорваться. Я хочу этого. Я хочу этого так сильно, что, блядь, чувствую вкус этого желания. Бросив поводок, я приподнимаюсь и берусь за его колени.

— И как же я на тебя смотрю? — кокетливо спрашиваю я, медленно скользя руками вверх по его ногам, пока не добираюсь до пояса.

У него перехватывает дыхание, когда я расстегиваю пуговицу, затем молнию и распахиваю ширинку, открывая взгляду его черные боксеры. Он не отвечает на мой вопрос, просто смотрит мне в глаза. Стоя на коленях перед этим прекрасным, властным мужчиной, я чувствую себя всесильной. Зная, что он мог бы сломать меня, даже не моргнув.

Но моя уверенность колеблется, когда я чувствую, как его бугор упирается мне в запястья на его коленях.

— Не бойся, Смерть. Достань мой член. Посмотри на то, что принадлежит тебе.

Он слегка приподнимает бедра, пока моя рука скользит под ткань его боксеров. Мои пальцы обхватывают его член; его кожа, гладкая и горячая прижимается к моей ладони. Он большой.Слишком большой.

— Это никогда, ни за что в жизни в меня не поместится.

— О, мы сделаем так, чтобы поместилось, — говорит он; его мрачный смех прокатывается по мне, заставляя вздрогнуть. Он тянется ближе, обхватывает мою руку своей огромной ладонью и высвобождает свой член. И я чуть не проглатываю собственный язык от шока.

— О. Мой. Бог. Что ты сделал?

Завитки черных чернил украшают всю длину его чувствительной плоти, заканчиваясь у самой головки, где красуется металлический шарик. Когда он убирает руку, я позволяю своим пальцам обвести готические буквы.

СМЕРТЬ.

— Я же говорил тебе, я твой. Я всегда был твоим.

ГЛАВА 38

Призрак

— Призрак, — выдыхает она, пока ее пальцы скользят по ее клейму.

Не буду врать, это было чертовски больно, но выражение ее лица и слеза, скатившаяся по щеке, стоят каждой секунды этих мучений.

— Это прекрасно, — тихо говорит она, наклоняясь; ее слова легким перышком скользят по моей разгоряченной коже.

Ее рот нужен мне больше, чем следующий вдох. И мне не приходится ждать ни секунды больше. Ее язык обводит черные чернила, и мой член дергается от ее внимания. Рык, который вырывается из меня, иначе как звериным не назовешь.

— Блядь. Этот рот, Ру. Я так и знал, что он годится не только на то, чтобы нести всякую хуйню.

Она поднимает на меня глаза, пока я собираю в кулак ее волосы и запрокидываю ее голову назад, чтобы видеть, как ее шелковистый язык скользит по моему татуированному члену. Она слегка отстраняется, чтобы заговорить.

— Осторожнее, Призрак. Я могу и укусить.

— Мне может это понравиться, — рычу я, туже наматывая ее волосы на кулак и двигая ее лицо вверх-вниз по своему члену, размазывая ее собственную слюну по ее губам. — А теперь открой рот пошире, Маленькая Смерть. Дай мне почувствовать твое горло, когда ты будешь давиться моим членом.

По моему приказу ее рот распахивается. Ей приходится постараться, чтобы вместить его, и она приподнимается на коленях, чтобы взять глубже. Ее язык обвивается вокруг металлического шарика, когда я оттягиваю ее назад к головке, и мои бедра сами собой дергаются вверх, вбивая мой член глубже в ее горячий рот.

— Блядь! Твой рот такой охуенный, детка, — шиплю я, крепко удерживая ее за волосы, но позволяя ей контролировать свои движения и подстраиваться под мой размер.

Не хочу хвастаться, но я знаю, что я больше большинства парней. Уж точно больше того мудака-бойфренда, с которым она трахалась — по крайней мере, судя по тому, что я видел через камеры, которые установил в ее комнате в общаге.

От одной мысли о том, что он прикасался к моей девочке, по телу пульсирующей волной прокатывается разрушительная ярость, и с рычанием мой член погружается глубже в ее горло. Она давится от такого вторжения, но не отстраняется. Нет — она держится стойко, дыша через нос, как хорошо натренированная маленькая шлюшка. Слезы скатываются по ее раскрасневшимся, впалым щекам, когда она насаживается еще глубже, и ее горло сжимает мой член, как тиски. Мои яйца покалывает и сводит, они умоляют разрядиться еще до того, как я буду к этому готов.

— Тише. Сделай вдох. — Я тяну ее вверх за волосы, вытаскивая член из ее горячего рта. Она кашляет, откашливаясь и отчаянно пытаясь втянуть воздух; с ее подбородка стекает слюна. Меня переполняет потребность поднять ее и насадить, разорвав своим членом. — Мне нужно быть внутри тебя, Смерть. Сможешь принять меня?

Она поднимает на меня полные слез глаза; решимость и страх ведут внутри нее войну.

— Д-да. Смогу. Я хочу.

Решимость побеждает, но я не так в этом уверен. Она такая крошечная, и как бы сильно я ни любил боль и удовольствие, я не хочу сломать ее по-настоящему.

— Иди сюда. Ты примешь меня, но не сейчас. Держись за подоконник, детка. — Она вскрикивает, когда я наклоняюсь, подхватываю ее под бедра и устраиваю над собой. Я сползаю ниже по дивану, оказываясь ртом прямо напротив ее мокрой киски, и разрываю легинсы шире, чтобы получить больше доступа. — Садись. Я хочу, чтобы твои соки стекали по моему лицу. Утопи меня в своем удовольствии, Смерть.

— Я… э-э… Я слишком тяжелая, чтобы сидеть на твоем лице, Призрак. Я тебя задушу, — говорит она, нависая надо мной.

Мне не нравится неуверенность в ее голосе. Я хочу выпустить кишки каждому ублюдку, который когда-либо говорил ей эту хуйню или заставлял ее так себя чувствовать.

— Ты — моя Смерть. И если я испущу свой последний вздох между твоими бедрами, так тому и быть. — Я рычу в ее бедро, вонзая зубы в нежную плоть и впиваясь пальцами в ее таз. — А теперь садись, блядь, и скачи на моем лице.

Я не позволяю ей сопротивляться ни секундой дольше. Я тяну ее на себя и провожу языком вверх по ее щелочке.

— О-о-о… блядь! — ругается она, пока я

Я бы рассмеялся над комплиментом, который, как мне кажется, она не собиралась произносить вслух, но мой рот занят ее киской, и я ни за что на свете не собираюсь сейчас выныривать за воздухом. На вкус она просто, блядь, божественна — как сочный персик, который брызжет соком, когда вонзаешь в него зубы.

Когда я втягиваю ее набухший клитор в рот, она едва не слетает с меня, но моя жесткая хватка на ее бедрах удерживает ее киску именно там, где я хочу. Она кричит, все ее тело дрожит, пока она жестче скачет на моем лице, гонясь за оргазмом, который уже так близко.

— Блядь-блядь-блядь… — твердит она, как заклинание, и в ту самую секунду, когда ее накрывает, я срываю ее со своего лица, скользя ею вниз по своему телу и насаживаю прямо на свой член, пока она обильно кончает, заливая меня соками.

— Подожди… что ты? О, Боже мой, блядь! — На этот раз ее крик оглушает. Она дрожит в моих руках, пока я крепко ее держу, чувствуя, как ее киска судорожно сжимается вокруг моего члена, который разрывает ее изнутри. — Ты слишком большой! Подожди… этого слишком много!

— Тш-ш-ш. Я держу тебя, Смерть. Продыши это, — успокаиваю я ее, поглаживая рукой по спине и удерживая нас обоих неподвижно, пока оргазм разносит ее на куски. Я не говорю ей, что не вошел еще даже наполовину. — Так будет проще, детка. Расслабься для меня.

ГЛАВА 39

Ру

СМЕРТЬ ОТ ЧЛЕНА.

Вот что будет написано на моем надгробии.

— Дыши, Ру, — говорит он мне в волосы, а я хочу зарядить ему по ебаному лицу.

— Дай-ка я засуну тебе в задницу бутылку из-под колы и посмотрю, как хорошо ты сможешь дышать.

— Не волнуйся. Я сначала как следует подготовлю твою задницу, прежде чем трахнуть ее, — смеется он, и от этого движения проскальзывает в меня еще чуть глубже.

— Если ты поднесешь этого монстра хоть на метр к моей заднице… — шиплю я, делая глубокий вдох и медленно выдыхая. — Я отрежу его и прибью степлером к твоему ебаному лбу.

— Для такой крохи ты, блядь, на редкость жестокая штучка. — Его член дергается внутри меня, заставляя меня вздрогнуть в его руках. Боль теперь трансформируется в удовольствие, прилив эндорфинов затопляет всё мое тело.

— Мне… нужно двигаться, — шепчу я, до ужаса боясь боли. Но как бы мой дерзкий рот ни протестовал, я этого хочу. И он тоже знает, что я этого хочу. Я не сомневаюсь: если бы мне действительно нужно было остановиться, он бы не колебался ни секунды. Я сказала ему сломать меня, и я говорила это всерьез.

— Тогда двигайся. Скачи на моем члене, Смерть. — Его хватка на моем теле слабеет, руки ложатся мне на бедра, пока я подаюсь вперед, позволяя его члену немного выскользнуть, а затем откидываюсь назад и принимаю в себя еще больше.

— О. Мой. Бог. — Мои слова звучат сдавленно, на одном дыхании. Я, блядь, заполнена до краев. Без предупреждения мою голову резко запрокидывают назад за волосы; его вторая рука перехватывает поводок, который болтается между нашими телами.

— Мое имя будет единственным на твоих губах, когда я погребен в этой киске, поняла? — Его рычащее требование заставляет мою киску сжаться вокруг него, и он толкается бедрами вверх, насаживая меня на свой член до самого основания. Если я думала, что была заполнена раньше, то сейчас меня, черт возьми, почти разрывает.

Я киваю, находясь в его хватке, но он лишь сильнее тянет меня за волосы и туже натягивает цепь.

— Словами, Смерть.

— Да, сэр, — говорю я сквозь стиснутые зубы, перекатывая бедра на его члене, чтобы подстроиться под всю его длину.

— Вот моя хорошая девочка. А теперь вспомни, что я сказал. Я люблю тебя. — Это всё предупреждение, которое я получаю, прежде чем он отпускает мою цепь и волосы, мертвой хваткой впивается в мои бедра, приподнимает мою задницу, словно я ничего не вешу, и с силой насаживает меня на свой член.

Мой крик мог бы разбить стекло, когда он пронзает меня своим массивным членом, а металлический шарик пирсинга бьет в сладкую точку глубоко внутри меня, пока мои руки взлетают к его плечам, чтобы удержаться. Он раз за разом приподнимает меня и с силой опускает вниз, как йо-йо на своем члене, но не дает мне насадиться на него до самого конца.

Это слишком сильно, слишком быстро. У меня кружится голова, когда мой мир переворачивается с ног на голову, топя меня в таком болезненном удовольствии, что хочется плакать. Мои руки перебираются на его лицо, сжимая его, пока я умоляю — о чем, сама не знаю. Остановиться? Еще?

— Призрак! Я… пожалуйста…

— Ты сможешь это принять, — рычит он, сжимая зубами мою нижнюю губу, а затем отстраняется; его глаза находят мой умоляющий взгляд. — Смотри на меня, Смерть. Смотри, как я заставлю тебя кончить прямо на мой член, пока буду наполнять твою сладкую пизду каждой каплей своей кончи.

Его пошлый рот толкает меня всё выше, всё ближе к моей погибели. Его руки скользят назад, хватая меня за ягодицы и раздвигая их шире, и я опускаюсь на его член еще на какую-то долю дюйма.

— Твоя идеальная маленькая киска такая, блядь, тугая… душит мой член, — цедит он сквозь стиснутые зубы; его челюсть напрягается, когда он откидывает голову назад, подставляя мне свою шею.

Оргазм обрушивается на меня, и я кричу ему в шею, вонзая зубы в его кожу и помечая его как своего. Именно такой он и есть.Полностью, блядь, мой.

— Вот так, детка. Залей меня, вот так, — хвалит он, приподнимая меня на своем члене, пока волна за волной удовольствия хлещет из моего тела и пропитывает нас обоих. Моя киска судорожно сжимается вокруг пустоты, но прежде чем я успеваю умолять его заполнить меня, он снова прицеливается и с силой вбивается в меня. — Держись за меня.

Моя голова бессильно падает ему на сгиб шеи, пока он крепко прижимает меня к груди, толкаясь в меня в карающем темпе, гонясь за собственным оргазмом. Мои стоны и крики эхом отдаются в бетонной комнате, смешиваясь с его хриплыми ругательствами, когда он достигает разрядки, вкачивая каждую каплю своей спермы в меня — туда, где ей самое место.

— Эта пизда — моя, Смерть. И когда мы осядем, и в мире

У меня нет сил переваривать всё это дерьмо прямо сейчас, пока я пытаюсь привести в порядок свое психическое состояние и убедиться, что мои внутренние органы не вывалятся из задницы, когда он из меня выйдет. Всё, что я могу сделать, — это кивнуть, уткнувшись в его потную кожу; мое тело обмякает на его твердой груди, пока мы пытаемся отдышаться.

Всё мое тело дрожит — последствия столь эмоционального и физически напряженного опыта. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Абсолютно разбита — уничтожена самым лучшим из возможных способов.

— Я держу тебя, — шепчет он мне в волосы, обвивая меня своими массивными руками и прижимая к себе так, словно я — самое драгоценное, что он когда-либо держал.

Слезы жгут под закрытыми веками от нахлынувших эмоций: моя оргазмическая разрядка принесла нечто большее, чем просто блаженство. Старые раны затягиваются. Исцеляются. Предательство стерто. Теперь только он и я, как я всегда и представляла.

— И я держу тебя, — шепчу я в ответ, нежно целуя его под ухом. Он сжимает меня крепче; наше прерывистое дыхание — единственный звук в комнате.

И тут я это слышу. Идеальный маленький пузырь, в котором мы находились, лопается, когда до нас доносится приглушенное рычание.

— Призрак…

— Я слышу, — говорит он, подхватывая меня и ставя на ноги. Он забирается на диван и смотрит в окно вниз. — Нам нужно уходить… сейчас же!

ГЛАВА 40

Призрак

— Просто оставь это, — говорю я Ру, когда она начинает закидывать коробки с едой и воду обратно в сумки на столе. — Иди сюда.

Когда она подбегает ко мне, я раскрываю нож, срезаю с нее порванные легинсы и отбрасываю их в сторону. Я хватаю свои спортивные штаны на завязках, в которых она утонет, но, по крайней мере, они позволят ей быстро добраться до грузовика, не тратя время на то, чтобы снимать ботинки.

— Натяни их и завяжи.

Она берет штаны и просовывает в них ноги, пока я застегиваю свою спортивную сумку и закидываю ее на плечо. Я прихватываю и ее сумку, а затем беру ее за руку.

— Прямо к грузовику; держись прямо за мной.

Я не жду ответа, распахиваю дверь и тащу нас вниз по лестнице. Окровавленная бита валяется на бетонном полу рядом с изуродованным трупом, с которым моя девочка, должно быть, расправилась после того, как «случайно» ударила меня. Перешагивая через него, я подхватываю биту и протягиваю ей. В ее глазах плещется страх, но она всё равно берет ее.

— А как же ты?

Мой взгляд сканирует пол склада, и меня захлестывает облегчение, когда я замечаю монтировку, которую выронил прошлой ночью.

— Вон там, — киваю я на покрытый кишками кусок металла, веду нас туда и поднимаю его. — Их там снаружи дохрена. Твои крики, должно быть, их привлекли. Рвем по прямой к грузовику и убираемся отсюда нахуй. Поняла?

— Ага, — говорит она, собираясь с духом и делая глубокий вдох. Она напугана, и, честно говоря, я тоже — не тем, что ждет нас снаружи, а страхом потерять ее. Я стараюсь скрыть этот страх и стереть его с ее лица.

— Постарайся больше меня не вырубать, ладно?

— Это было всего один раз! Не будь таким большим ребенком, — говорит она, хлопая меня по руке. Страх в ее глазах на мгновение отступает, когда она с улыбкой смотрит на меня, а я просто пялюсь на нее. Я не могу ее потерять — или снова ее оставить.

Она тянется вверх, берет мое лицо в ладони и вглядывается в него.

— Эй. С нами всё будет в порядке — со мной всё будет в порядке. Мы сделаем это вместе.

— Вместе, — заявляю я, накрывая ее губы своими, пробуя и наслаждаясь их вкусом. Это не может быть последним разом, когда я чувствую ее вкус на своем языке. У нас еще не было нашего времени. Я потратил столько времени, думая о том, как наказать ее за то, что, как мне казалось, она совершила, что упустил четыре года с ней. Больше я не упущу ни секунды. Отстранившись, я целую ее в лоб в последний раз и беру за руку.

Мы оба знаем, что поставлено на карту.Мы сражаемся или мы умрем.Всё просто и ясно.

Наши шаги — уверенные, синхронные — направлены к тяжелой металлической двери на погрузочной платформе, но прежде чем открыть ее, я разворачиваю Ру и прижимаюсь к ней, положив руку ей на горло.

— Слушай меня внимательно, Ру. Ты доберешься до этого грузовика несмотря ни на что. Если они одолеют меня или если я упаду, не оглядывайся. Не пытайся меня спасти — просто убирайся отсюда. Не смей погибнуть из-за меня.

Одинокая слеза скатывается из ее округлившихся глаз, пока она молча смотрит на меня. Она смахивает ее и давит на мою руку, пытаясь отстраниться.

— Ты закончил?

— Я серьезно, Ру. Ты меня поняла? — Я сжимаю пальцы на ее теплой коже.

— Я всё прекрасно поняла, — вызывающе говорит она, отталкивая меня на шаг назад, потому что я ей позволяю. Она тычет пальцем мне в грудь, расправляя плечи. — И можешь пойти на хуй. Я тебя, блядь, не брошу. Мы сделаем это вместе. Либо мы выживем вместе, либо вместе умрем. Вот твои единственные варианты. Смерть меня больше не пугает. Выживать в этом мире без тебя — вот что меня пугает. Так что подтяни свои трусики для больших мальчиков, и давай сделаем это. Я, блядь, проголодалась!

Я хватаю ее за затылок, притягивая к себе, и сминаю ее губы своими. Если бы у нас было время — и мертвецы не находились буквально в двух шагах от нас, — я бы трахнул ее прямо возле этой двери. Я мог бы прожить всю оставшуюся жизнь, похороненным внутри нее, и мне всё равно было бы мало. Когда я наконец отстраняюсь, мы оба задыхаемся и тяжело дышим. Мой лоб прижимается к ее лбу, я не хочу разрывать нашу связь прямо сейчас, но пора. С тяжелым вздохом и последним нежным поцелуем в губы я беру ее за руку.

— Тогда ладно. Давай сделаем это.

— Увидимся на той стороне, — шепчет она, подмигивая мне, когда я распахиваю дверь и мы выходим на погрузочную платформу. Рычание и урчание мертвецов здесь звучат громче: они роятся вокруг склада,

Запах бьет первым — как гнилостная волна смерти прямо в лицо. Вот как теперь пахнет мир. Остается только надеяться, что эта вонь не добралась до изолированных гор, куда мы направляемся.

Я насчитываю десять немертвых — их внимание теперь приковано к нам, пока они волочат за собой безжизненные конечности, и это только в нашем ограниченном поле зрения у грузовика, стоящего перед платформой. Сейчас я готов надрать себе задницу за то, что не подогнал его прямо к самому краю — это бы всё так упростило.Как и сумка с пушками у тебя на заднем сиденье, придурок!

— Какой у нас план, Призрак? Их слишком много. Нам ни за что не прорваться… — шепчет Ру дрожащим голосом. Я смотрю на нее, в ее холодных голубых глазах клубится паника. Я не могу позволить ей сдаться сейчас, только не после той мотивирующей речи о трусиках для больших мальчиков, которую она мне только что толкнула.

— Нет. — Я проглатываю собственные страхи, как горькую пилюлю, позволяя голосу соскользнуть в тот командный тон, на который она так хорошо реагирует. — Мы прорвемся. Просто держись прямо за мной.

Она сомневается в моих словах, но всё равно кивает, полностью доверяя мне, надеясь, что я вытащу нас отсюда. Я подвожу нас к краю погрузочной платформы. Холодные, гниющие руки начинают хвататься за нас, за ноги, пытаясь дотянуться и стащить нас вниз.

Оттолкнув ее на шаг назад, я лезу в карман и достаю ключи от грузовика. Я беру ее ладонь и вкладываю их в нее, сжимая ее пальцы и позволяя ей увидеть всю серьезность — всё отчаяние.

— На всякий случай.

Она хочет запротестовать; это вертится у нее на языке, она открывает рот, но снова закрывает его и один раз кивает.

— Вместе.

— Вырубаем стольких, скольких сможем, битой и монтировкой. Бей по головам. Когда расчистим достаточно места, спрыгиваем и рвем к грузовику.

Вернувшись к краю, я беру на себя первого, обрушивая удар на его череп. Тошнотворный хруст кости и гнилой плоти отбрасывает его назад; его шея неестественно выкручивается, но ублюдок не падает. Я продолжаю бить. Ру раз за разом опускает свою биту, но с такой высоты это не особо помогает их вырубить. Возможно, она самая сильная из всех, кого я когда-либо встречал, но ее габариты ограничивают физическую силу. Я, блядь, здоровенный, и даже я здесь в невыгодном положении.

— Это не работает! — кричит она, перекрывая рычание и визг внизу, делая шаг назад и утирая пот со лба рукавом. Их скапливается всё больше, звуки привлекают их прямо к нам.

Думай, Призрак. Как нам, блядь, выбраться из этого?

— Нам нужно их отвлечь, — говорю я, заранее зная, что ей не понравится моя идея. Но другого выхода я не вижу. У нас не осталось вариантов. Я знаю, что должен сделать, даже если это, наверное, самый безрассудный и глупый поступок в моей жизни. — Я уведу их за собой.

— Прости, что ты… Нет! Это самоубийство; их слишком много!

— Нет, не самоубийство. Послушай меня. — Я хватаю ее за шею, притягивая к себе, и смотрю сверху вниз в ее расширенные, полные паники глаза. — Я быстрый. А они нет. Я уведу их в переулок, и как только они окажутся достаточно далеко от машины, ты рванешь к ней. Я сделаю крюк и встречу тебя на улице.

Она смотрит на меня так, будто у меня только что выросли две головы, и она собирается размозжить каждую из них своей окровавленной битой.

— Мне это не нравится — слишком многое может пойти не так. Я просто… Я не могу…

— Со мной всё будет в порядке, детка, — говорю я, молясь любому, кто готов слушать, чтобы это не оказалось ложью. — Потребуется нечто большее, чем эти безмозглые мешки с мясом, чтобы забрать меня у тебя.

— Не смей, блядь, снова бросать меня, Призрак, — плачет она, и я вытираю слезы, бегущие по ее раскрасневшимся щекам.

— Ты — моя Смерть, Ру. И моя жизнь, и моя смерть принадлежат только тебе.

Прежде чем я позволю ей заставить меня передумать, я целую ее в лоб и делаю глубокий, ровный вдох. Мою грудь сжимает, когда я смотрю на растущую орду мертвецов и отворачиваюсь от нее, чтобы она не увидела на моем лице моих собственных страхов. Всё может пройти по плану, а может обернуться очень, очень плохо. Быть разорванным на куски ходячими трупами не входит в мой список желаний. Но я проглатываю нарастающий страх и трясу головой, чтобы прогнать мысленные образы того, как мою плоть разрывают и она свисает с их клацающих зубов.

В углу стоит мусорный бак, придвинутый к погрузочной платформе и складу. Это мой путь в обход. Я делаю пару шагов назад, чтобы перепрыгнуть, но следующие слова Ру пригвождают меня к месту.

— Я тоже тебя люблю.

Я резко поворачиваю к ней голову, и мое лицо озаряет широкая улыбка. Мне не нужно ничего говорить; в этом нет необходимости. Я подмигиваю ей через плечо и прыгаю.

ГЛАВА 41

Ру

Мой желудок едва не вываливается через задницу, когда Призрак спрыгивает с погрузочной платформы, и его ботинки с громким стуком приземляются на металлическую крышку мусорного бака. Не теряя ни секунды, он спрыгивает на землю и начинает колотить монтировкой по стенке бака, привлекая их внимание.

Меня сейчас стошнит. Тревога впивается когтями во внутренности, а к горлу подкатывает желчь. Я не могу потерять его снова. Я только что, блядь, его нашла. Вся чушь из прошлого отступает перед лицом смерти. Мне плевать, что он сделал или что он думал. Мне просто нужно, чтобы он выжил. Ради меня — со мной. Вместе.

— Эй! Давайте, куски дерьма, идите сюда! — кричит он, пятясь по переулку и колотя по всему подряд, чтобы стянуть шум на себя и дать мне окно для побега.

Я вжимаюсь спиной в бетонную стену рядом с дверью, стараясь стать как можно незаметнее, чтобы они забыли о моем присутствии.

Только не умирай.

Мне хочется крепко зажмуриться и отгородиться от паники, но если я оторву от него взгляд хоть на секунду… Я даже не могу закончить эту мысль. Но это работает. Мертвецы бредут за ним по переулку, волоча свои изувеченные, разлагающиеся тела. Он прав: они медлительны, но их

Сердце грохочет в груди, рикошетя о ребра, как бушующий шторм. Затем он скрывается за углом. Я была так поглощена тем, чтобы не спускать с него глаз, что не сразу поняла: путь свободен. С тяжелым вздохом я отталкиваюсь от стены и срываюсь с места, перебрасываю наши сумки через край и спускаюсь. Мои ботинки касаются земли, и я подхватываю вещи, со всех ног мчась к грузовику.

Пожалуйста, только не умирай.

С силой, о наличии которой даже не подозревала, я забрасываю тяжелые сумки в кузов и запрыгиваю в кабину. Кажется, ни один из нас не учел, что моя мелкая задница не видит ничего из-за руля. Мне приходится регулировать высоту сиденья и пододвигать его вперед, чтобы вообще дотянуться до этих проклятых педалей. Время словно замирает, пока я не оказываюсь достаточно высоко, чтобы видеть сквозь лобовое стекло; я переключаю передачу и бью по газам.

Последняя отставшая, гнавшаяся за Призраком, как раз сворачивает за угол, когда я подъезжаю, но я не останавливаюсь. Тело мертвой женщины с глухим стуком ударяется о землю, грузовик вздрагивает, когда она перекатывается под колесами.Десять очков, сука!

Резко вывернув руль, чтобы вписаться в поворот, и изо всех сил пытаясь удержать под контролем этот танк, а не грузовик, я наконец выравниваю колеса, и паника царапает горло, когда я бью по тормозам. Там еще больше мертвецов — вдвое больше, чем было снаружи склада — они слились с другой группой. Их слишком много, чтобы сосчитать или перебить в одиночку. Призраку ни за что не пробиться через это. Я даже больше его не вижу.

Не смей, блядь, умирать!

Привстав повыше, я щурюсь, выискивая его голову в этом море смерти и гнили передо мной, но не могу его найти.Нет. Нет. Нет!Я даже не думаю, когда моя нога вжимает педаль в пол, а я кричу его имя в пустоту, как сумасшедшая, скашивая любого уебка на своем пути, чтобы найти его. Грузовик подпрыгивает из стороны в сторону, когда тело за телом с глухим стуком бьется о бампер, хрустя под колесами. К счастью, грузовик настолько огромный, что ни один из них не прилетает в лобовое стекло.

— Призрак! — кричу я, опуская стекло, всем своим существом умоляя, чтобы он появился откуда-нибудь в целости и сохранности.

Не знаю, скольких я сбила, но когда я добираюсь до конца улицы, на ногах остаются стоять лишь несколько; они царапают грузовик, пока я торможу… а Призрака всё нет.

Давай же! Где ты, блядь? Не делай этого со мной. Только не снова.

Спрятав лицо в ладонях, я пытаюсь сдержать тревожную воронку, которая вот-вот выйдет из-под контроля внутри меня.

— Дыши, сука. Вдох и выдох.

Я пытаюсь подбодрить себя так, как это сделал бы Призрак, но от этого мне становится только тревожнее. Он должен быть здесь — и сам успокаивать меня. Я не могу. Я думала, что смогу. Теперь я понимаю, в каких иллюзиях пребывала, думая, что смогла бы бросить его и попытаться выжить в одиночку. Честно говоря, я бы предпочла направить его грузовик с высокого обрыва и выдернуть себя из этого эпизода «Ходячих мертвецов», чем пытаться пережить это дерьмо в одиночку.

Пока мрачные мысли и паника пытаются меня задушить, а мертвецы скребутся в дверь, раздается громкий стук, сотрясающий весь грузовик.

— Какого…

— Жми, жми, жми! Давай! — кричит он, колотя рукой по крыше кузова грузовика.

Я даже не успеваю почувствовать облегчение, снова меняя передачу и уносясь прочь, по пути сбивая еще двух мертвых ублюдков.

— Вот это моя девочка! — орет он, перекрикивая рев мотора, подпрыгивая в кузове с радостными воплями, и я ничего не могу поделать с ухмылкой, расползающейся на пол-лица, даже когда слезы застилают мне глаза.

Он жив.

Он не бросил меня снова.

Он вернулся.

ГЛАВА 42

Призрак

Облако пыли оседает вокруг грузовика, когда я паркуюсь на подъездной дорожке к хижине. Поездка в горы ночью опасна, но теперь я знаю эти извилистые дороги как свои пять пальцев. Это место уже несколько лет служит мне постоянным домом. Вскоре после того, как я сюда переехал, мы с Рипером превратили его в своего рода убежище. Если ему, Вайперу или кому-то из наших парней нужно было залечь на дно или спрятаться, они приезжали сюда. Здесь полно припасов — всего того, что, как мы и не подозревали, понадобится нам для ебаного апокалипсиса.

Ру спит на своем сиденье, совершенно измотанная нашим насыщенным днем. Моя девочка, похоже, пережила сегодня все возможные эмоции, и это полностью ее истощило. Когда я спрыгнул с пожарной лестницы, на которой прятался, в кузов грузовика, через заднее стекло я видел, как она, блядь, паникует. Она не могла меня найти. Честно говоря, я от нее не прятался. Когда я завернул за второй угол в конце улицы, мертвецы уже ждали меня. Пришлось действовать быстро — я развернулся, запрыгнул на пожарную лестницу и вскарабкался по стене здания, как ебаный Человек-паук, пока пожирающие плоть трупы хватались за мои ботинки.

— Ру… — нежно говорю я, поглаживая ее по ноге, чтобы разбудить. — Просыпайся, детка. Мы на месте.

Она потягивается на сиденье, как кошка, трет глаза, а затем садится и возвращает спинку в вертикальное положение.

— Блин, я не собиралась спать всю дорогу.

— У тебя был пиздец какой тяжелый день, Ру. Тебе это было нужно.

— Срань господня, Призрак. И это — «хижина»? — говорит она, изображая пальцами кавычки. — Это не то слово, которым я бы описала это место.

— Да неужели. И как бы ты это назвала?

— Э-э… это, блядь, особняк. — Она открывает дверь, и я делаю то же самое; мы вылезаем и встречаемся перед грузовиком. — Здесь так красиво.

Я целую ее в макушку, когда она прижимается к моему боку.

— Пойдем разбудим Рипера. Он поможет мне занести вещи внутрь.

Она кивает, уткнувшись мне в подбородок, и берет меня за руку. Я веду ее по крутой дорожке, освещенной этими навороченными фонариками на солнечных батареях. Поскольку я так много езжу по работе, перевести весь дом на солнечную энергию было лучшим решением в моей жизни — особенно теперь. Всю свою жизнь я воспринимал горячий душ как должное. Жду не дождусь, когда встану под огромную лейку тропического душа со своей девочкой и трахну ее, прижав к каменной стене.

Прожектор с датчиком движения вспыхивает, когда мы приближаемся к опоясывающей дом

— Вау, — выдыхает она в благоговении.

— Утром я приготовлю завтрак, а ты будешь сидеть здесь и впитывать вид на горы с горячей чашкой кофе и мягким пледом.

— Звучит как идеальное утро, — говорит она; ее голос всё еще хриплый после долгого сна.

Внутри темно и тихо.

— Должно быть, он спит, — говорю я, включая свет в прихожей.

Кухня и гостиная объединены в одно большое открытое пространство; огромный серый модульный диван занимает половину комнаты, а стена из сплошного стекла выходит на боковую террасу. На кухне — большой кухонный остров для завтраков и изящная хромированная техника, дополняющая черно-серое оформление, которое продолжается и в остальных комнатах дома.

— Здесь шикарно, Призрак. Я никогда не видела ничего подобного, — произносит Ру, проходя мимо меня, чтобы осмотреться. Она позволяет руке нежно скользить по поверхностям, переходя из одной зоны в другую, впитывая всё с изумлением, словно ребенок рождественским утром.

— Добро пожаловать домой, детка, — говорю я, шагая в паре метров позади нее.

— Домой, — шепчет она с восхищением.

Войдя в столовую, она останавливается, и я едва на нее не налетаю.

— Что не так?

— Тебе записка, — говорит она, указывая на стол, где сложенный листок бумаги с надписью «Призраку» прислонен к центральной композиции.

Я мгновенно узнаю почерк. Тревога скручивает внутренности, пока я подхожу, медленно беру записку и разворачиваю ее.

Надеюсь, ты добрался. И если ты это читаешь, значит, добрался, и, как сентиментальный ублюдок, ты должен дочитать до конца. Прости, что не смог спасти Вайпера, я пытался, но они сильные, мужик. Ты всегда был самым сильным из нас, так что я рассчитываю на тебя. В хижине полно припасов, так что вам с твоей девчонкой их хватит надолго.

Меня укусили. И я бы хотел, чтобы это не было прощанием, но я отказываюсь позволить тебе видеть меня таким. Так что, наверное, для меня это конец. Позаботься о своей девчонке и помни, что по-своему, пусть и ебануто, ты ее любишь. Не будь к ней слишком строг.

В любом случае, брат, береги себя.

Рипер.

Нет.

Письмо выскальзывает из пальцев и, кружась, падает на пол, а я хватаю центральную композицию со стола и разбиваю ее о стену.

— Блядь!

— Эй! Что случилось? От кого это? — спрашивает Ру, наклоняясь, чтобы поднять выброшенный листок.

— От Р-Рипера. — Мой голос срывается, когда я падаю на колени, и она сама читает письмо.

Он должен был добраться сюда. Он нужен мне. Он должен быть здесь.

— Призрак… мне так, блядь, жаль, — говорит она, вставая передо мной и зарываясь пальцами в мои волосы.

Я обхватываю ее руками, притягиваю к себе и утыкаюсь лицом ей в живот, чтобы скрыть слезы. Я не плачу. Никогда. Но он был моим самым, блядь, лучшим другом во всем мире. Без него я бы не выжил эти последние несколько лет без Ру. Он спас меня, когда всё, чего я хотел, — это утопить себя в море безликих женщин и чане с виски.

Ру обнимает меня, пока я беру эмоции под контроль, и когда я наконец могу отстраниться и поднять на нее глаза, слезы, текущие по ее лицу, почти снова меня ломают.

— Прости.

— Не смей извиняться за то, что скорбишь о потере человека, которого любил, Призрак. Не знаю, кем он был для тебя, но знаю, что он был важен, так что, что бы ты ни чувствовал, что бы тебе ни было нужно, я, блядь, здесь. Ты меня слышишь? Я здесь.

Я бы не смог любить эту девочку сильнее, даже если бы, блядь, попытался.

— Мне просто нужна ты, Ру. Только ты.

— Я здесь.

Я задираю ее футболку и покрываю мягкий живот нежными поцелуями. Она поднимает руки, позволяя мне снять с нее верх. Я расшнуровываю ее ботинки, помогая выскользнуть из них, затем снимаю свои подвернутые спортивные штаны, которые она всё еще носит, и, наконец, лифчик.

Она издает самый сексуальный звук, который бьет прямо мне в член, когда я обхватываю ее за талию, закидываю на плечо, встаю и несу абсолютно голую через весь дом, наверх в свою спальню, а затем в ванную.

— Пожалуйста, скажи мне, что в этой штуке тоже есть горячая вода, — со вздохом произносит она, когда я усаживаю ее на подогреваемую каменную скамью в душевой кабине.

Я нажимаю кнопки на панели и поворачиваю ручку, выкручивая температуру до максимума, пока пространство вокруг нас не заполняется паром.

— О, слава тебе, блядь, господи!

Я посмеиваюсь, выходя из кабинки, скидываю ботинки и бросаю одежду в корзину на полу, прежде чем вернуться внутрь.

— Давай, маленькая Смерть. Пора согреться. Я мечтал трахнуть тебя в этом душе с тех пор, как купил этот дом.

Ее отяжелевшие веки мерцают желанием; она берет меня за руку, встает и шагает под горячие струи воды.

— Думаю, я просто проживу остаток жизни в твоем душе. Блядь, это потрясающе. Я и не знала, как много для меня значит горячая вода, пока не перестала принимать ее каждый день.

— Этонашдуш, детка, — говорю я, беря со встроенной полки гель для душа и мочалку, выдавливаю немного и вспениваю.

Я начинаю мыть ее тело, спускаясь по спине, плечам и рукам. Она поворачивается, пока я намыливаю ее грудь, уделяя особое внимание ее чувствительным соскам, а затем веду мочалкой по животу и между ног. Я осторожно обмываю ее там, впитывая каждый издаваемый ею звук — то, как у нее перехватывает дыхание, когда я слегка задеваю клитор.

— Тебе что-то нужно, детка?

— Угу, — соглашается она, кивая и прикусывая губу. — Мне нужно, чтобы ты поторопился и перешел к той части, где «трахнешь меня в этом душе».

Опустившись перед ней на колени, я смываю пену с ее ног, а она приподнимает ступни, позволяя мне их намылить.

— Твой рот доведет тебя до беды.

— Ну, надеюсь, блядь, это значит, что я получу еще одну порку, — дерзит она, пока я тянусь вверх и снимаю с крючка душевую лейку. Я поворачиваю регулятор, устанавливая мягкий напор, и начинаю смывать с нее мыло, начиная со ступней. Когда я добираюсь до ее киски, я переключаю режим на жесткую струю и направляю мощный поток воды прямо на ее щелочку. — Иисусе, блядь!

Ее стоны эхом разносятся по комнате, отскакивая от камней, словно монотонная молитва.

Она немного расставляет ноги, слегка подаваясь бедрами навстречу воде, прежде чем я отвожу лейку в сторону и шлепаю ее по мокрой заднице.

— Жадная девочка.

Встав, я

— Моя очередь, — говорит она, берет гель и наливает немного себе в ладони. Она сразу направляется к моему члену, крепко сжимает его в своем крошечном кулачке и проводит большим пальцем по металлическому шарику на головке. Она скользит рукой назад, обхватывает мои яйца и сжимает их, заставляя всё мое тело содрогнуться.

— Иисусе, женщина, — рычу я; мои пальцы на ногах поджимаются на каменном полу.

— Я просто протягиваю руку помощи, сэр. — В ее глазах блестят сарказм и дерзость, когда она уже во второй раз использует мои же слова против меня.

Не успевает она и глазом моргнуть, как я наматываю ее волосы на кулак и запрокидываю ей голову; ее рука всё еще крепко сжимает меня.

— Я вижу, с этого момента мне придется подойти к твоим наказаниям очень творчески. Кажется, ты возомнила, что здесь командуешь ты.

Она ухмыляется, глядя на меня снизу вверх, и сжимает пальцы на моей чувствительной плоти.

— Кажется, я возомнила, что держу тебя за яйца.

ГЛАВА 43

Ру

— Да неужели? — спрашивает Призрак; в его глазах пляшут языки пламени, когда он сильнее сжимает мои волосы, позволяя пальцам скользнуть вниз по моей шее поверх ошейника, между грудей, по животу и между ног. Без единого слова он грубо вонзает в меня пальцы, так глубоко, что я кричу; мои ноги отрываются от теплого каменного пола, когда он приподнимает меня и надевает мою ебаную киску, как перчатку. Моя рука соскальзывает с его члена, спина ударяется о стену душевой, когда он пригвождает меня к ней своим телом.

— Я, блядь, так не думаю, Смерть.

Абсолютное доминирование и власть, исходящие от него и проникающие в меня, заставляют меня насаживаться на его руку, покачивая бедрами, чтобы почувствовать его глубже.

— Как скажете, сэр.

Я чувствую его рык всем своим существом, до самых костей. Его глаза сверлят мои, в них плещется потребность и нечто темное, извращенное. Через несколько ударов сердца он опускает меня на пол и разворачивает, прижимая мое лицо в прохладным камням, и шепчет на ухо:

— Сейчас я вымою тебе волосы, а потом ты сядешь вон на ту скамью и будешь держать рот на замке, пока я моюсь сам. Если будешь вести себя хорошо, я вознагражу тебя, как хорошую шлюху. А если нет… Что ж, я привяжу тебя к кровати и заставлю извиваться всю ночь после того, как спущу в твое тугое маленькое горлышко.

Вся дерзость и сарказм, готовые сорваться с языка, умирают в горле, и я плотно сжимаю губы. Прямо сейчас я хочу его прекрасный член куда больше, чем хочу быть непослушной дрянью. Когда я медленно киваю, он наконец отпускает мое лицо и шлепает меня по заднице.

— Я так и думал.

Своими волшебными пальцами он моет мои длинные волосы, тщательно массируя кожу головы. Мои глаза прикрываются, и я откидываюсь на его теплую влажную кожу; его член трется о мою спину. Дважды промыв их шампунем и нанеся кондиционер на кончики, он усаживает меня, и я смотрю, как он моется сам. Он прекрасен, словно вылеплен и высечен руками искусного мастера. Мышцы его живота перекатываются, когда по ним стекает вода, а V-образная линия мышц указывает прямо на главную звезду этого шоу — этот толстый, покрытый чернилами и украшенный металлом член.

Поверить не могу, что он позволил кому-то вытатуировать на себе мое прозвище, да еще и на самом чувствительном месте. Но это выглядит потрясающе и вытворяет странные вещи с моими внутренностями, когда я на это смотрю. Он заканчивает смывать мыло и выключает воду, проводя рукой по волосам, а татуировки, обвивающие его руки, восхитительно перекатываются вместе с мышцами. Мне просто хочется слизать воду с каждого дюйма его тела.

— Если ты продолжишь так жестко трахать меня взглядом, у меня разовьется комплекс, — посмеивается он, подходя ко мне и поднимая на ноги. Мое тело сталкивается с его, и мне приходится вытянуть шею, чтобы посмотреть на него снизу вверх.

— Можешь меня винить? Это у тебя отфотошопленные кубики пресса и декорированный член.

Он наклоняется, хватает меня за задницу и приподнимает, пока мои ноги не обвиваются вокруг его талии; его член оказывается зажат между нами, когда он сминает меня, прижимая к себе, и вдавливает спиной в стену душевой.

— Привет, — мягко произношу я, и моя рука скользит по его лицу, убирая волосы с глаз.

— Привет, детка, — отвечает он; его голос — глубокий, мрачный и именно такой, как мне нужно, пока я изучаю его лицо. Он делает то же самое — момент, напряженный и полный тоски и потребности. Отбросив все подколки и дерзость, я понимаю, как же нам повезло остаться в живых — быть здесь, вместе.

— Спасибо тебе.

— За что? — спрашивает он, поднося руку к моей голове и зарываясь пальцами в волосы.

— За то, что вернулся за мной — ко мне, — шепчу я, закрывая глаза, когда эмоции внезапно встают комом в горле при мысли обо всем, что произошло за такой короткий промежуток времени.

— Я всегда был здесь, — он оставляет нежный поцелуй на моем горле. — Ты никогда не была по-настоящему одна. Я присматривал за тобой.

Его губы скользят ниже, мягкие и теплые на моей коже.

— Что ты имеешь в виду?

Мои глаза снова распахиваются, изучая его лицо и находя… вину?

— Эм… ну, камеры были только для того времени, когда я работал или находился здесь. Скажем так, я проводил много времени в колледже — просто не в аудиториях.

— Неудивительно, что мне вечно казалось, будто за мной кто-то наблюдает, засранец! — смеюсь я. Не думаю, что на самом деле могу злиться на него за это. Только не тогда, когда у меня внутри всё разливается теплом от мысли, что он заботился обо мне, даже когда я этого не знала.

— Я всегда наблюдаю. Я же говорил тебе. Ты моя.

— А тымой, — говорю я, крепко дергая его за волосы и обхватывая свободной рукой его горячий член. — Это значит, что никто другой не должен видеть мое имя на твоем члене.

— Никогда. Никто никогда не видел твоего имени. У меня никого не было с тех пор, как я сделал это три года назад.

Я не знаю, как на это ответить. Я в шоке и чувствую легкую вину. Но прошлое прошло и закончилось. Я ничего не могу с этим поделать сейчас, кроме

К счастью, ему и не нужен ответ: он с рычанием сминает мои губы своими. Я отвечаю на поцелуй, вкладывая в него все свои эмоции — тоску, потребность, желание, благодарность, но больше всего — любовь. Его язык исследует мой рот, воюя с моим, пока мы пожираем друг друга. Когда он наконец отстраняется, мы оба задыхаемся и тяжело дышим.

— Мне нужно быть внутри тебя, детка. Сейчас же. Сделай для меня глубокий вдох.

Я втягиваю в себя весь воздух, который могут вместить легкие, пока он прицеливается и пару раз проводит головкой вверх-вниз по моей щелочке, размазывая мою уже обильную влагу по кончику.

Мой крик отскакивает от стен ванной, когда он одним движением насаживает меня на свой член, заполняя и растягивая меня до предела.

— О, блядь…

— Расслабься, — произносит он напряженным голосом, и я знаю, что он сдерживается, чтобы не пробить мной каменную стену. Его тело буквально вибрирует от того, с какой силой он цепляется за свой контроль, но я хочу, чтобы он его потерял. Чтобы он пригвоздил меня к стене и отдал мне всё, что у него есть. Просто не знаю, как об этом попросить.

— Я вижу, что ты сейчас в своих мыслях, Смерть. Скажи мне.

— Я… э-э… — начинаю я, но мне стыдно просить о таком, учитывая мое прошлое. Не знаю, как он к этому отнесется. Больше всего я чувствую смущение.

— Не прячься от меня. Что тебе нужно? — Его пальцы сжимаются на моем горле, упираясь в ошейник.

К черту.

— Я не хочу, чтобы ты сдерживался. Я хочу, чтобы ты потерял контроль и взял от меня всё, что тебе нужно. — Мои щеки горят, и я не могу посмотреть ему в глаза, но слова уже сказаны. Теперь его ход.

— Я могу это сделать. Но тебе нужно стоп-слово. Скажешь слово, и всё прекратится.

Я давлюсь воздухом, но быстро прихожу в себя; мои глаза в благоговении и возбуждении мечутся к его лицу.

— Тебе не кажется это странным?

— Блядь, нет. Что бы тебе ни понадобилось, я буду тем, кто тебе это даст. Я сломаю тебя, но всегда соберу обратно, когда мы закончим.

У моего сердца словно выросли крылья, пока оно бешено колотится в груди.

— Мармеладные червячки, — шепчу я.

Ухмылка, от которой плавятся трусики, заставляет меня сжаться вокруг него, и в ответ он шипит, усиливая хватку на моем горле.

— Очень хорошо. А теперь дыши для меня. Это будет больно, и я не остановлюсь, пока ты не пропитаешь соками мой член, а я не заполню тебя… ну, или пока ты не используешь стоп-слово.

Он не ждет, приподнимает мою задницу и с силой опускает обратно — его член едва не разрывает меня надвое. Я благодарна за то, что мы находимся в уединенных горах и никто не слышит звуки, которые он из меня выбивает, безжалостно вколачивая меня в стену. Он сгибает колени и пригвождает меня за горло; его темп карающий, безжалостный.

Моя киска пульсирует сквозь боль, превращая ее в удовольствие, которого я никогда прежде не испытывала. Напряжение всё нарастает и нарастает, подталкивая меня прямо к краю.

— Призрак! Я сейчас… — начинаю я, но не успеваю закончить фразу: он резко дергает меня вверх, выходя из меня, и моя разрядка брызжет соками по его животу и груди.

— Моя хорошая, блядь, девочка, — рычит он, с силой вбиваясь обратно в меня. Его лоб прижимается к моему, наши стоны и дыхание смешиваются, пока он теряет всякий контроль. Нет в мире ничего сексуальнее, чем мужчина, позволяющий тебе услышать, насколько хорошо ты заставляешь его себя чувствовать. Его глубокие, гортанные стоны доводят меня до очередного оргазма, когда я чувствую, как его сперма заполняет меня; его толчки становятся прерывистыми, пока он достигает собственной разрядки.

Это занимает минуту, но в конце концов моя душа возвращается в тело, и он нежно из меня выходит.

— Ты в порядке, детка?

— Да, я в полном идеале, — шепчу я; мое горло саднит и дерет от крика.

Призрак ставит меня на ноги, снова включает воду и ополаскивает нас, а затем берет с полки у входа в душ полотенце, вытирает им волосы и оборачивает вокруг талии. Он берет еще одно, укутывая меня в мягкую, пушистую ткань. Он подхватывает меня на руки, несет обратно в свою комнату и насухо вытирает, уделяя особое внимание моим волосам. Достав откуда-то бутылку воды, он отдает ее мне и садится позади меня на кровать, осторожно расчесывая мои волосы.

— Я люблю тебя, Призрак, — шепчу я; мои глаза слипаются, а усталость тянет меня вниз.

Он заплетает мои волосы в косу вдоль спины и, не завязывая на конце, перекидывает ее мне на грудь, нежно целуя в шею.

— Я полюбил тебя первым.

Тепло и нечто такое, чего я не чувствовала уже очень давно, наполняют мою грудь.Я чувствую себя счастливой.Он укладывает меня на кровать, выключает лампу и забирается под одеяло позади меня.

— Спи, детка. Я никуда не уйду.

Ему не приходится повторять дважды; мое тело расслабляется в его тепле, и меня забирает безмятежный сон.

ГЛАВА 44

Ру

Восход солнца над горами — самый прекрасный, безмятежный вид из всех, что я когда-либо видела. От чашки кофе в моей руке поднимается пар, серый пушистый плед укутывает меня на подвесных качелях на веранде — всё точно так, как Призрак обещал прошлой ночью. Он на кухне, готовит нам завтрак и позволяет мне впитывать этот вид.

Когда я проснулась сегодня утром, он уже не спал. Он принес часть наших сумок из грузовика и как раз заносил их в комнату, когда я открыла глаза. Я охренела до усрачки, когда он вытащил мой потерянный телефон из одной из своих сумок и протянул его мне. Он был заряжен, когда он его выключил, и я пялюсь на него с тех самых пор, как вышла сюда.

Мир теперь стал совершенно другим. Он перевернулся с ног на голову, когда началась эпидемия, и этот кусок металла и стекла почему-то кажется чужеродным в моей руке, словно он из того времени, жизнь в котором я едва могу вспомнить — даже если это было всего около недели назад.

Думаю, я также боюсь того, что могу узнать. Мои друзья. Понятия не имею, живы они или мертвы, или стали немертвыми. Не знаю, пытались ли

Стеклянная стена раздвигается, и Призрак выносит поднос с едой, ставя его на маленький столик перед качелями — завтрак, достойный королевы. Там яичница-болтунья, хрустящий бекон, тосты со сливочным маслом и золотистые панкейки, которые пахнут корицей.

— Эй, — тихо говорю я, кладя телефон на плед рядом с собой. — Выглядит потрясающе.

— Здесь всё твое любимое, даже апельсиновый сок, — говорит он, наливая его в стакан из стеклянного кувшина на подносе. Он с трудом сглатывает и вздыхает. — Рипер запас для нас всё необходимое. Нам на какое-то время хватит свежей еды, а в подвале полно нескоропортящихся продуктов. Нам еще долго не придется спускаться с горы, если на то не будет необходимости.

— Мне правда очень жаль твоего друга. Если хочешь, можешь рассказать мне о нем, — говорю я, забирая стакан из его руки, прежде чем он поворачивается за тарелками и садится рядом со мной на качели. Мы едим, и он рассказывает мне о Рипере. Они вместе работали. Именно Рипер устроил его на эту «работу». Он весьма уклончиво говорит о том, чем именно занимался, но, судя по всему, что я смогла понять, это было незаконно. Я не давлю на него расспросами. Он откроется, когда будет готов. Когда мы заканчиваем, Призрак забирает наши пустые тарелки и ставит их обратно на стол, затем возвращается, подхватывает меня, усаживает к себе на колени и снова укрывает мягким пледом.

— Ты всё еще его не включила? — спрашивает он, кивая на темный экран, лежащий рядом с нами.

— Нет… Наверное, я боюсь.

— Хочешь, я это сделаю?

Мне следовало бы ему позволить. Но я знаю, что это то, что я должна сделать сама.

— Мы можем сделать это вместе?

— Конечно, — говорит он, протягивая мне телефон. Я делаю глубокий вдох и зажимаю кнопку включения. Мгновение спустя экран загорается. Через несколько секунд начинают сыпаться сообщения от Ноа, одно за другим.

Сука, ты где?

Не заставляй меня снова идти на улицу и искать тебя.

Блядь, ты серьезно? ГДЕ ТЫ?

РУ МОНРО! Тебе, блядь, лучше не быть мертвой! Я тебя убью.

Серьезно. Ру. Здесь творится какой-то пиздец. Люди умирают. Я тоже не могу найти Мэллори.

Звонила моя мама. Она хочет, чтобы я приехал во Флориду. В ее комплексе безопасно. Если получишь это сообщение, приезжай туда. Вот адрес.

81218 Сент-Эндрюс Паркуэй, Панама-Сити, Флорида 32408

«Оазис»

Горе и надежда в равной степени захлестывают меня, пока я читаю его сообщения. Несколько дней назад он был еще жив. Но Мэллори —нет!Я не могу позволить себе об этом думать. С ней всё в порядке. Должно быть.

— Хочешь поехать? — Призрак вырывает меня из пучины мрачных мыслей.

Я смахиваю одинокую слезу, которая успела выкатиться, прежде чем в замешательстве поднять на него взгляд.

— Что?

— Во Флориду.

— Ох. Я… я даже не знаю, добрался ли он туда, — говорю я; мой голос срывается от эмоций.

— Потеряв Рипера и Вайпера, я понял, что нужно дорожить каждой секундой, проведенной с близкими людьми. Я знаю, как тебе дороги Ноа и Мэллори. Если хочешь поехать, мы поедем.

Я не знаю, что сказать, когда еще одна слеза срывается и бежит по моей щеке. Призрак стирает ее, прижимает меня к себе и целует в макушку. Я хочу поехать. Хочу убедиться, что он жив, и, может быть, только может быть, он нашел Мэллори, и они оба целы и невредимы.

— Я знаю, мы только что приехали, и от мысли о возвращении в самое пекло мне до усрачки страшно, но поменяйся мы местами, я знаю, они бы устроили «выжженную землю», чтобы найти меня.

— Значит, решено. Мы едем.

— Ты уверен?

— Я уверен. Что бы тебе ни понадобилось, куда бы ты ни отправилась, я с тобой. — Он отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза, и нежно целует в губы. — Это место всегда будет нашим домом.

— У меня никогда раньше не было настоящего дома. Пообещай мне, что мы сюда вернемся. В наш дом.

— Обещаю.

ГЛАВА 45

Призрак

— Серьезно, Призрак. Как думаешь, сколько этих ебаных штук тебе нужно? — спрашивает Ру; коробка, в которой она рылась, со стуком падает на стол, поднимая за собой облачко пыли.

— Ну, учитывая, что они почти всегда пачкаются в крови, когда я их ношу… много.

— Полагаю, мы сможем использовать их вместо туалетной бумаги, если припрет, — говорит она, вытаскивая одну и натягивая ее себе на лицо.

— Если захочешь потереться задницей о мою маску, то только когда она будет на мне, — рычу я, бросая упаковку воды на стол рядом с остальными припасами и надвигаясь на нее. Она резко оборачивается, и в ее голубых глазах блестит та самая ехидная ухмылка, которую, я знаю, она прячет за маской в виде черепа.

— Или… может быть, я надену ее, пока ты будешь показывать мне, на что на самом деле способен этот твой пошлый рот. — В ее голосе в равных долях сквозят сарказм и соблазн; ее сексуальная уверенность бьет прямо мне в член.

Моя рука смыкается на ее горле, вдавливая маску и ошейник в нежную кожу, когда я прижимаю ее к столу и нависаю над ней.

— Этого ты хочешь, Смерть? Чтобы я встал на колени и поклонялся твоей красивой киске, как королеве?

Ее дыхание сбивается о мою ладонь, большие глаза трепещут, пока она пытается держать их открытыми и смотреть на меня. В последние несколько дней в хижине она была ненасытной. После того как мы решили отправиться во Флориду на поиски ее друзей, мы паковали припасы и готовили хижину к отъезду. Мы не хотим впустую тратить ресурсы, которые понадобятся нам по возвращении. Это отнимает много времени, но я рад, что мы смогли провести эти несколько дней вместе, в безопасности нашего собственного маленького пузыря, вдали от хаоса, поджидающего нас на дороге. Я бы остался здесь с ней навсегда, но знаю, что больше всего на свете ей нужно, чтобы с ее друзьями всё было в порядке. Так что я могу побыть бескорыстным и сделать это с ней — ради нее.

— Д-да, — говорит она; ее голос дрожит, когда мои пальцы сжимаются на ее пульсе, не перекрывая кислород, но контролируя приток крови по моей команде.

Мои губы жестко сминают ее губы, скрытые под маской, прежде чем я отстраняюсь и убираю руку с ее горла.

— Тогда будь хорошей, блядь, девочкой

— Иногда мне правда хочется зарядить тебе по члену, — бормочет она из-под маски, прежде чем стянуть ее и швырнуть в меня. — Ладно. Давай загружать грузовик.

— Вообще-то… я подумал, что мы могли бы оставить грузовик здесь.

— Э-э, и как же мы тогда доберемся до Флориды, сэр?

— Пойдем со мной, — говорю я, хватая ее за руку, тащу в заднюю часть подвала и вверх по лестнице. Она еще не до конца исследовала дом с тех пор, как мы здесь, поэтому выглядит озадаченной, когда мы поднимаемся наверх и выходим в здание, встроенное прямо в гору.

— Вау, — выдыхает она, отпуская мою руку, чтобы покружиться на месте. — Это… просто вау.

Помещение высокое: здесь тренировочная зона, тайник с оружием и наши личные автомобили, которые мы держим тут во время работы. Но самое главное — самая большая машина из всех, наш передвижной командный центр. — Я подумал, что в этом нам будет комфортнее, — говорю я ей, указывая на огромный дом на колесах, полностью оборудованный всем необходимым для длительных заданий. — Кто бы мог подумать, что моя работа подготовит меня к апокалипсису? Всё, что нам нужно для выживания в дороге, прямо здесь, и тут полно места, чтобы привезти твоих друзей с нами.

— Призрак… Я не знаю, что сказать, — произносит Ру; ее голос срывается от эмоций. — Спасибо тебе.

— Тебе не за что меня благодарить, детка, — говорю я, заключая ее в объятия и целуя в макушку. — Я люблю тебя, и если для того, чтобы найти твоих друзей, нужно спалить этот мир дотла, то у меня тут завалялась пара спичек и полно бензина.

— Я люблю тебя сильнее, — шмыгает она носом мне в футболку, прижимаясь ко мне так крепко, словно никогда не хочет отпускать.

Я тоже, детка. Я тоже.

— А я полюбил тебя первым.