Волк и корона крови

Часть моей кровожадности спадает.

Книга: Волк и корона крови

Автор: Элизабет Мэй

Серия: Расколотые соглашения — 1

Перевод телеграм-канала:

BH translate

⚠️ Внимание: перевод содержит материалы категории 18+ ⚠️

×××

Произведение может включать сцены насилия, грубую лексику и откровенные описания, предназначенные исключительно для совершеннолетних читателей. Перевод не содержит и не пропагандирует порнографические материалы, а представляет собой художественное произведение, в котором подобные сцены используются как часть авторского замысла.

×××

Настоящий перевод выполненлюбителямии распространяется исключительно внекоммерческих целях. При размещении данного файла на других ресурсах просим Вас указывать ссылку на переводчика.

×××

Пожалуйста, не размещайте русифицированные обложкикниг в социальных сетях (Instagram, TikTok, Twitter, Facebook, Pinterest и др.).

×××

Будем благодарны,если Выподелитесь своим мнениемо книге.

Ваши отзывы — лучшая благодарность и вдохновение для будущих переводов!

Приятного чтения!❤️

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СОДЕРЖАНИИ

Дорогой читатель, эта книга содержит материал для взрослых.

Материал включает в себя:

●Графичное насилие с крайней степенью расчленения и боди-хоррор

●Травма и ПТСР

●Военные преступления и массовые убийства

●Злоупотребление психоактивными веществами

●Упоминание сексуального насилия

●Манипуляция эмоциями

●Доминирование и подчинение

●Жесткие игры

●Властная динамика, размывающая этические границы

●Темный интимный контент с сомнительным согласием

●Игры с кровью

●Игры с ножом

●Контроль дыхания

●Шлепки

●Первобытные игры (primal play) и осознанное причинение боли / нанесение синяков

«Волк и Корона Крови» — это темное фэнтези с романтической линией. В нем много взрослых тем, острой лексики, сексуально откровенных сцен и графичных описаний. Произведение не предназначено для лиц младше восемнадцати лет.

Эвандер, главный мужской персонаж, — морально черный подлец, творящий кошмарные вещи. Если Вы ищете героя, здесь Вы его не найдете.

Бриони, главная женская героиня, происходит из семьи, связанной обетом божественного ритуального жертвоприношения.

Читателям, остро воспринимающим изображения самоповреждений, ритуального суицида, суицидальных мыслей и семейного насилия, следует читать с осторожностью.

Читателю рекомендуется проявлять осмотрительность.

ВЕЧНЫЕ СЦИЛЛАРИ

Алексиос — Бог Бурь.

Также известен как:Буря, Вечный Астерии (Двор Бурь).

Основные силы:управление погодой, повелевание молниями, некоторые психические способности.

Северин — Бог Смерти.

Также известен как:Темный Король, Призрак, Вечный Найхолма (Темный Двор).

Основные силы:некромантия, смертоносное касание.

Эвандер — Бог Света.

Также известен как:Волк.

Основные силы:формирование и манипуляция светом, власть над огнем, исцеление.

Бастьен — Бог Теней.

Также известен как:Клинок.

Основные силы:манипуляция тенями, психическое воздействие, контроль над металлом.

Для тех, кто вечно задавался вопросом:

Если злодей так плох, то почему он настолько горяч?

Принцесса и Бог1 встретились на пепелище разрушенного города и заключили союз, скрепленный кровью и жертвой.

Война порождает странные союзы — никто не уходит невредимым, когда смерть оставляет свое клеймо. Люди превращаются в дикарей. Боги становятся чудовищами. Наступает миг, когда мертвых становится больше, чем живых, и всё, что ты когда-либо любил, рассыпается в прах у ног, и остается лишь два пути.

Ты либо усмиряешь свою гордость, либо захлебываешься ею.

Поэтому Амальтея Девалиант2, последний отпрыск угасающей династии, разыскала вражеского короля.

— Я хочу заключить сделку.

Алексиос, Вечный3 Астерии4, Бог Бурь, существовал задолго до того, как люди начали грезить об империях. Он пережил сражения, состарившие его сильнее, чем семь тысяч лет, и из всех войн, эта изранила его глубже всего. Если принцесса желала мира, ей придется доказать серьезность своих намерений и заплатить сполна.

А Алексиос принимал лишь одну валюту — кровь.

Он извлек кинжал из-за своих багряно-черных крыльев и вложил рукоять в ладонь Амальтеи.

— Есть вещи похуже, чем усталость от войны, — произнес он.

— Например?

— Жажда этой войны.

Возразить было нечего. У них была сотня причин для ненависти, но вражда всегда что-то отнимает, а у них не осталось ничего, что можно было бы отдать. Только два разрушенных царства да погребальные костры, вздымавшиеся от такого множества тел, что могли на целые дни затмить солнце. Противостояние, которому не видно конца.

Если только она не положит всему конец.

Принцесса закрыла глаза и подняла нож. Он ощущался каким-то неправильным — чересчур изящным для жертвоприношения, чересчур жестоким для спасения. Но сделка есть сделка, а Бог Бурь не имел привычки менять решения. И она прижала оружие к груди.

Вдохни. Задержи. Отпусти.

Вот как спасают мир.

Принцесса вонзила лезвие.

Всё обрушилось разом — скрежет стали по кости, кровь, хлынувшая сквозь пальцы, подкосившиеся ноги. Затем падение, глухой удар о землю. Амальтея глядела в небо, которое уже не могла толком разглядеть, пока онемение расползалось по конечностям.

Оно того стоило. Всё окупится.

Алексиос опустился на колени рядом и рассек себе ладони, смешивая свою кровь с ее. Он произнес слова древнего обряда, что должен был связать их. Когда последний слог сорвался с его губ, по миру прокатилась дрожь. Звездный свет и переливчатое сияние разлились над горами — завеса, разделившая миры богов и людей. Покров5, удерживаемый обещанием. Родословной. Соглашение6, высеченное на алтаре каждого храма Вартены7, запечатленное в камне, в крови, в памяти.

И с его рождением война испустила последний вздох.

Люди отстроились и оправились. Их воспоминания о темных днях сгладило время, и постепенно все, кто сражался и выжил в ту ужасающую эпоху, ушли. Их потомки пребывали в блаженном неведении.

Но боги? Они жили с чудовищной отчетливостью бессмертной памяти. Они не могли стереть привкус пепла, зрелище погребальных костров, боль утраты детей, возлюбленных и родных.

Эта история о том, что наступает потом, когда обещания истончаются, а договоры истираются, пока окончательно не рвутся. О том, что случается, когда люди забывают, что за мир всегда платят кровью.

О том, что происходит, когда всё летит к чертям.

Триста лет спустя.

Смерть носит прекрасный лик, и сегодня он явился за душой.

Я совершаю утреннюю прогулку по дворцовому лесу, как всегда считая шаги, когда в воздухе нарастает странное давление. Будто перед

Замирает.

— Помогите.

Из-за дерева, шатаясь, выходит мужчина. Одного взгляда хватает, чтобы понять: его здесь быть не должно. Не стражник, не слуга и уж точно не аристократ. Всего лишь незваный гость, покрытый многодневной грязью, каким-то образом проскользнувший мимо стен и часовых, призванных не впускать таких, как он.

— Спрячь меня, — произносит он, бросаясь вперед и хватая меня за руку. —Прошу.

И тут я вижу: на внутренней стороне его запястья, прямо под ладонью, выжжено перечеркнутое закрытое око.

Клятвопреступник8.

Сила, пропитавшая лес, неестественное напряжение в воздухе — это Бог. И ему нужен этот человек.

— Простите, но яне могу.

Пытаюсь вырваться, но незнакомец в отчаянии, а отчаявшиеся люди сильны. Опасны. Он дышит неровными, короткими всхлипами, хватка становится всё крепче. Дворец сразу за теми деревьями. По этим тропам ходит стража. Если побегу…

— Отпусти ее. Сейчас же.

Слова падают, точно камни в стоячий пруд.

Мы с незнакомцем застываем. Сердце совершает болезненный рывок, грозовое давление, что ощущалось прежде, внезапно наваливается на меня всей тяжестью.

Дьявол.

Медленно оборачиваюсь.

Бог красив той манящей красотой, что свойственна хищникам. Высокий, темноволосый, в сияющих золотых доспехах, оставляющих обнаженными мускулистые руки. Лицом он больше походит на произведение искусства, нежели на торговца смертью. Как у всех богов, его кожа мерцает на свету, но крылья особенные.Уникальные.Чистое золото от основания до кончиков перьев, словно их окунули в расплавленный металл.

Он слегка расправляет их — едва заметное движение таит в себе безошибочное предупреждение.Не трогать.

Даже не думать об этом.

Я узнала бы его где угодно. В Вартене невозможно вырасти, не слыша рассказов о золотом ассасине, что служит правой рукой Алексиоса. Видела фрески на стенах храмов, где запечатлены этот Бог и кровавые следы, что он оставляет за собой.

Волк.

И я стою прямо между ним и его добычей.

Наши взгляды встречаются, и меня пробирает холод. И дело не в ярком, неестественном цвете — золотисто-янтарном, — а в том, как эти глаза пригвождают меня к месту пустым, мертвым взором охотника, определяющего, к какому разряду трудностей меня отнести: досадная помеха или мелкое недоразумение.

—Прошу.

Скулеж возвращает внимание к клятвопреступнику. Он падает на колени, прижимаясь лбом к земле. Бедный глупец. Мольбы не смягчат создание, которое без сожаления убило тысячи. Волк наверняка разыгрывал эту сцену сотни раз — наблюдал, как отчаявшиеся, рыдающие жертвы пытаются воззвать к милосердию, которого в нем просто нет.

Чтобы испытывать милосердие, нужно иметь сердце. А Волк Астерии — бездушное чудовище. Это известно каждому.

— Пощады, — голос клятвопреступника срывается. —Прошу.

Но Волк всё еще разглядывает меня. Тело пробирает дрожь, пока он изучает мое платье для прогулок, серебристо-белую косу до пояса, переброшенную через плечо. Его взгляд задерживается на чертах лица, фиалковых глазах, на сияющей коже — не такой неземной, как у него, но намекающей на кровь полубогов9 в роду. Моя кожа столь же необычна, как и его крылья, — она выдает меня, прежде чем золотой браслет на запястье подтверждает его догадку.

Бриони Девалиант. Принцесса Крови. Младшая из Якорей10 Покрова.

Иными словами, я не из тех людей, с кем ему дозволено играть.

Губы Волка изгибаются в издевательской усмешке, будто только что он выхватил эту мысль прямо у меня из головы. Его рука почти лениво тянется вверх и смыкается на рукояти меча, что покоится в ножнах меж крыльев.

— Пять секунд, Девалиант, — голос у него плавный и глубокий. Гулкий.

Я моргаю.

— Что?

— У тебя есть пять секунд. Закрой глаза и считай для меня, медленно и четко. И не открывай.

До меня не сразу доходит смысл его предложения. Он что… всерьез дает мне выбор? Некое извращенное снисхождение, чтобы не пришлось смотреть, как он свежует клятвопреступника?

Я медлю. Что он может сделать в тот миг, когда отведу взгляд? Но его лицо мрачнеет в предостережении, напоминающем, — я не в том положении, чтобы отказываться. Позволяю векам опуститься.

— Один.

Ногти впиваются в ладони.

— Два.

Пульс стучит в ушах, почти заглушая скулеж мужчины.

— Три.

Каждый мускул напрягается в ожидании.

— Четы…

Шепот стали рассекает воздух, и что-то мокрое и горячее брызжет в лицо —кровь. Желудок сжимается, но я сглатываю подкатившую к горлу желчь.

Тук.

Звук падающего на землю мертвого тела обладает особым ужасом.

— П-пять, — выдыхаю я.

Распахиваю глаза. Волк близко —слишкомблизко — и всё еще сжимает окровавленный меч. Так близко, что могу различить янтарные и бронзовые крапинки в радужках глаз. Никто из нас не шевелится. Никто не произносит ни слова.

Затем он протягивает свободную руку и проводит подушечкой большого пальца по моей щеке. Размазывая по коже кровь мертвеца.

— Что я говорил насчет того, что нужно держать эти милые глазки закрытыми? — в его голосе проскальзывает ирония, совершенно неуместная в этот миг. Словно мы играем в какую-то игру. — Инструкция была простой.

Медленно выдыхаю, подавляя желание отстраниться от прикосновения.

— Вы сказали, у меня естьпятьсекунд. Не прошло и четырех. Но, полагаю, Смерть делает свою работу быстро.

— Смерть всё еще здесь, Девалиант. Я никуда не уходил.

— Трудно не заметить, когда Вы разрисовываете мое лицо своей работой, — не могу сдержать легкую дрожь, пробегающую по телу.

Он убирает руку, и тяжелое давление, сжимавшее грудь, немного спадает.

— Большинство людей едва могут связать рядом со мной пару слов, и обычно одно из них — «пощади». А ты стоишь здесь и дерзишь мне.

Каждый инстинкт вопит бежать. Но какой в этом смысл? Он не сможет сделать со мной ничего такого, чего не проделывали сотни раз прежде.

— Вы знаете, кто я, — говорю, принуждая себя к спокойному тону. — Я провожу половину жизни на алтаре. Вы — просто иной клинок.

Его взгляд опускается к моему запястью. Под браслетом сокрыто магическое клеймо, выжженное на коже ‒ Метка11, что провозглашает меня как неприкосновенную человеческую собственность его чудовищного короля. Я одна из Отмеченных Алексиоса. Волк мог бы убить меня за мгновение, но для него наступили бы последствия, повреди он товар.

Его глаза снова впиваются в мои.

— Никогда не давай повода прийти за тобой. Я буду до дрожи счастлив упечь еще одну Девалиант в Пустоту навечно.

Мои брови сходятся. Не одного человека — конкретно мой род. Он охотился на них до Соглашения? Убивал моих предков?

Вопрос жжет язык, но вместо этого с губ срываются иные слова.

— Тогда я хочу заключить

Он моргает.

— Прошу прощения?

Слишком поздно.Взялся за грош — выкладывай аурелий, так говорят в народе. Смерть — единственное, что объединяет меня с этим чудовищем, — мы две стороны одной кровавой монеты.

— Если Алексиос когда-нибудь решит, что моя полезность исчерпана, и пришлет Вас убрать меня, — указываю на остывающее в грязи тело, — хочу лучшего конца, чем… это.

— Звучит подозрительно похоже на требование, — в его глазах появляется странный блеск — что-то дикое и почти голодное проглядывает сквозь маску убийцы. — Не знал, что мы перешли на язык требований.

Внутренний толчок приносит осознание, что означает этот взгляд:интерес. Вечные, спасите, я привлекла внимание Волка божественного властелина.

Тяжело сглатываю.

— Вы приходите в этот мир, только когда нужно кого-то убить. Я просто пользуюсь шансом, чтобы договориться. На всякий случай.

— На всякий случай, — бормочет он с коротким смешком. — Невероятно. А с чего ты взяла, что заслужила право хоть на какие-то переговоры со мной?

— Дом Девалиант истекает кровью каждые четырнадцать дней, чтобы драгоценный Покров вашего короля оставался невредим. Можете сколько угодно жаждать моей смерти, но я сама хочу выбрать, как уйти. Позвольте хотя бы это.

Никакого проблеска сочувствия при напоминании о том, что я терплю ради его короля, ‒ ни единой эмоции. Волк лишь изучает меня своим невыносимым взглядом, а затем наклоняется и постукивает по моему браслету.

— Ты ведешь этот разговор только благодаря тому, что скрыто здесь. Никогда этого не забывай. Это единственное, что стоит между твоей шеей и моим лезвием.

Мысли вопят:Заткнись и уходи. Просто кивни и проваливай.

Но перед глазами вспыхивает образ алтаря в храме, скользкого от моей крови, ритуального ножа, вспарывающего меня снова, и снова, и снова. После всего этого я, черт возьми, заслужила немного обыкновенной вежливости.

— Я не забыла. Вы согласны на сделку или нет?

Он пожимает плечами.

— Говори, чего хочешь.

Меня едва не выворачивает, когда он наклоняется и небрежно вытирает клинок об одежду мертвеца, прежде чем задвинуть в ножны меж крыльев.

— Дай угадаю, — произносит он, не дождавшись ответа, и его острый взгляд снова останавливается на мне. — Струнный квартет, исполняющий твою любимую мелодию, пока я тебя потрошу? Прелестные цветочки, чтобы скрасить процесс? Хочешь, чтобы сказал тебе, какая тыособенная?

Что за говнюк.Могла бы и догадаться, что чудище с фресок окажется невыносимым ублюдком.

Я сверлю его взглядом.

— Оставьте мои внутренности там, где им место, а голову — прикрепленной к телу. Не крадите трофеев для своей коллекции сувениров, которая, я уверена, у Вас имеется. Звучит справедливо?

— Этозвучиттак, будто ты размышляла на эту тему пугающе много времени.

— Когда умираешь так же часто, как я, начинаешь задумываться о финальной версии.

— Очевидно, — теперь он выглядит просто скучающим, словно я его каким-то образом разочаровала. — Что-нибудь еще?

— Отнеситесь ко мне как к равной, — заявляю, просто чтобы посмотреть, как он отреагирует. — Или мне опустить планку еще ниже?

Наконец это выбивает из него какую-то реакцию.

— Зарой ее в землю, если рассчитываешь на такое, — его губы кривятся в отвращении. — Ты мне не ровня.

Верно.

Воспринимать людей как букашек, соскребаемых с подошвы, — вероятно, отличный способ оправдывать свою ежедневную квоту на бойню перед сном.

А, черт с ним.

— Притворитесь хотя бы раз, — отрезаю я.

Его глаза сужаются. И когда уже думаю, что он скорее предпочтет есть стекло, Волк произносит:

— Только если не заставишь меня гоняться за твоей задницей. Выслеживать цели — раздражает.

Я фыркаю.

— Будто есть хоть одно место, где Вы меня не отыщете.

Волк не возражает.

— Еще кое-что, — его улыбка остра. — Я хочу зрительный контакт всё то время, пока ты будешь истекать кровью.

Меня передергивает. Благие боги, он омерзителен. Слышала, что Волк отчасти дикий, как малое дитя с ножом и мастерством им орудовать, но всегда считала эти байки преувеличением, призванным стращать детей ради хорошего поведения. Разумеется, именно с самым неуравновешенным Исполнителем12 Алексиоса я и отправилась вести переговоры.

Слишком поздно идти на попятный.

— Прекрасно. Непрерывный зрительный контакт до моего последнего вздоха, —бессердечный ты ублюдок. — Годится?

— По рукам. Если до этого дойдет, я сделаю твою смерть достойной, — его золотые глаза проходятся по мне в последний раз. — Увидимся, Девалиант.

Затем он расправляет громадные золотые крылья и взмывает в воздух, исчезая над кронами за считанные секунды.

Оставляя меня наедине с трупом.

Два года спустя.

Толпа ревет за воротами, когда мы с Теодорой выходим из дворца. Моя старшая сестра и я одеты в одинаковые золотые платья с алым отливом, рубины сверкают на шеях и в ушах, — броские храмовые облачения, подобающие Принцессам Крови.

Еще один день, еще одна смерть.

За королевской площадью простирается город. Хеллевиг13 — лоскутное одеяло из древних руин и зданий, возведенных после Крестовых походов Богоубийц, когда война между людьми и богами почти стерла это место с лица земли. Во время восстановления цвета Дома Девалиант стали доминирующей палитрой. Красные шпили. Красные купола. Красные колонны. Красные арки. Красный, красный, красный. Столицу Лусени14 не зря называют «город, который истекает кровью», — не только из-за того, что моя прародительница сотворила тем клинком, но и потому, что никуда не деться от цвета жертвы Амальтеи.

Ногти Теодоры впиваются мне в запястье, возвращая к реальности. К толпе, жаждущей нашего внимания.

— Улыбайся, — говорит она, заправляя выбившийся медный локон за ухо. — Все смотрят.

Никто не мог бы обвинить меня в плохих манерах, так что натягиваю улыбку и следую за сестрой к карете, ожидающей у подъездной дорожки.

Решетка ворот со стоном ползет вверх, когда слуги налегают на подъемный механизм.

—Принцесса Бриони!— девочка проскальзывает под руками стражника, прежде чем тот успевает схватить ее, и замирает прямо передо мной.

Мой телохранитель напрягается, но я отмахиваюсь.

— Отставить, Сайлас. Малышке шесть лет, она не убийца. Просто дай ей минутку.

Последнее, что мне нужно, — чтобы чересчур ретивый охранник обнажил меч перед ребенком на глазах у нескольких сотен зрителей. Газеты бы устроили пиршество.

Я приседаю, юбки лужицей собираются вокруг.

— Привет. Как тебя зовут?

— Ара, — она протягивает маленькую ручку. — Позвольте получить благословение?

На миг уверена, что ослышалась. Но нет, эти слова точно слетели с ее крохотных губ и повисли между нами, словно обвинение. Теодора каменеет рядом со мной. Мы обе знаем, что благословения — прерогатива Вечных, не моя.

Я наклоняюсь и целую ее костяшки.

— Да хранит тебя Вечный Алексиос.

Стандартный уклончивый ответ. Но девочку это не устраивает. Ее

— Пожалуйста, принцесса. Благословение от Вас.

Губы Теодоры сжимаются в тонкую линию, выражение лица становится жестким.

Нет. Не смей давать этой девочке то, что она просит.

Поэтому просто целую девочку в макушку и произношу самое нейтральное, что только приходит в голову.

— Да хранит тебя удача, малышка. А теперь беги к маме, пока она не заволновалась.

Сайлас подхватывает ее и водворяет за ворота с мрачной гримасой на лице.

Я улыбаюсь и машу остальным зевакам, посылая несколько воздушных поцелуев.

— Не забудьте посетить храм и принести подношения15! — выкрикиваю я. — Да благословит вас Вечный!

Подаю знак процессии двигаться дальше, когда голос выкрикивает:

—Принцесса приведет нас к погибели! Мясники Алексиоса явятся за каждым из нас!

Вскидываю голову, но не вижу ничего за морем лиц. По толпе проносится волна — растерянность сменяется злобой. Похоже, вот-вот вспыхнет драка.

— Пора ехать, Бри, — Теодора крепко берет меня под локоть и подталкивает к карете.

Дверца захлопывается, приглушая хаос снаружи. Я смотрю в окно на то, как стража пытается утихомирить толпу и расчистить дорогу. Некоторые всё еще продолжают кричать.

— Всегда одно удовольствие сопровождать тебя в храмовый день, — Теодора устраивается напротив и поправляет юбки. — Никогда не знаю заранее, увижу потасовку или парад в твою честь.

Я сверлю ее взглядом.

— Обхохочешься.

Знаменитая кожа Девалиантов — единственное, что выдает в нас с сестрой родство. Отец однажды сказал, что Теодора унаследовала внешность матери, которая умерла, рожая меня, а мне достались черты покойной бабушки. Мои волосы почти белые, ее — полыхают насыщенным рыжим цветом, рассыпаясь по плечам свободными локонами. У нее изящный стан, — точеная фигура, напоминающая стать танцовщицы. Я более миниатюрна. Газеты Хеллевига часто отмечают, что мы одинаково красивы, но лицо Теодоры сурово и кажется надменным. Отстраненным.Холодным.

Люди называют ееледяной принцессой, когда хотят проявить любезность. Ихолодной стервой— когда нет.

— Может, поспорим, когда тебе воздвигнут святилище? — спрашивает Тео. — Ставлю десять аурелиев, что к следующей неделе. Двадцать — что кто-нибудь попытается срезать прядь твоих волос на святую реликвию.

— Люди буквально кричат о божественном гневе, а ты шутишь?

— А что еще делать? Дядя в последнее время слишком занят, утопая в вине и женщинах, чтобы слушать о толпах у ворот. На прошлой неделе он рухнул лицом в суп прежде, чем я успела закончить фразу.

Откидываюсь на сиденье со вздохом. Когда император уходит в такой запой, ничем хорошим это не кончается. В прошлый раз он исчез на полгода, запрыгнув в семейный поезд и трахая всё, что движется, по пути через империю, пока Тео удерживала столицу от развала.

Не то чтобы я сильно винила Идриса, честно говоря. Заманчиво броситься в любой порок, когда твоя жизнь вращается вокруг запланированного ритуального жертвоприношения. Такую цену заплатил Дом Девалиант, заключив мир с богами триста лет назад. Тем временем все прочие граждане отделываются малой кровью — буквально один укол пальца и единственная капля для подношения.

Провожу пальцем по зарубкам, которые вырезала на внутренней стороне локтя, — пять надрезов, пять шагов к воскрешению.

Дыши. Чувствуй. Назови. Присутствуй. Существуй.

Напоминание о том, что существую и я больше, чем просто сосуд.

Снаружи гравий хрустит под колесами, когда карета поворачивает. Сайлас орет на кого-то в толпе, подошедшего слишком близко.

— Отвали на хрен, пока не снес тебе башку!

Я морщусь.

— Неужели дядя не мог найти телохранителя, который был бы менее… угрожающим? Вчера он довел до слез трех детей.

— Послушай, может, у этого мужчины мозги как ржавый капкан и очарование враждебной кирпичной стены, но он очень крупный и любит причинять боль тем, кто приближается к тебе, — Теодора постукивает пальцами по подлокотнику. — Что, учитывая текущие события, делает его полезнее, чем наше пропитанное вином подобие императора.

— Хорошо хоть дядя не едет с нами.

— О да, буду скучать по его лекциям о наших многочисленных недостатках, — она подражает голосу Идриса, слегка растягивая слова. — «Теодора, ты пустоголовая трата пространства. Тебя, наверное, роняли головой в младенчестве». Как будто он имеет право критиковать, когда его представление о лидерстве — орать на людей, пока лицо не покраснеет.

Смеясь, выглядываю в окно на проплывающие мимо улицы, каменные башни с огромными витражными окнами. Каждое стекло изображает какое-нибудь жертвоприношение Девалиантов в тошнотворных подробностях. В Хеллевиге шагу нельзя ступить, не наткнувшись на увековеченные подношения нашего рода. Они превратили наши смерти в украшения, страдания — в архитектуру.

А на холме в центре города, со шпилями, пронзающими низко висящие облака, возвышается храм, куда меня призвали для подношения. Священное здание Алексиоса — единственное строение, полностью возведенное из бледного мрамора. Вероятно, потому, что кровь лучше видна на белом, и Бог Бурь наслаждается зрелищем того, как мы истекаем кровью, где бы он ни находился в Сциллари16. Фасад состоит из множества витых шпилей, нависающих над ландшафтом, как острозаточенные зубы.

Ненавижу это проклятое место.

Рука Тео ложится мне на колено.

— Ты в порядке?

— В порядке. Спасибо, что поехала со мной. Ты не обязана была.

— Да ладно. Я бы ползла по битому стеклу, лишь бы сбежать из дворца. Сделала глупую ошибку — улыбнулась новому лакею, и теперь он считает, что нам суждена вечная любовь.

— Тот самый, что оставляет цветы у твоей двери?

— Цветы, стихи, а вчера — записка, в которой мои глаза сравниваются с «изумрудными омутами вечной тоски», — она содрогается. — Есть предел тому, сколько могу прятаться в библиотеке, иначе это становится жалким.

— А я-то думала, ты поехала ради моральной поддержки.

— Ну, и это тоже, — Тео откидывается назад. — Кстати о поддержке, поделюсь с тобой новым способом справляться, когда Оракулы17 всаживают этот нож.

— У меня есть выбор?

— Конечно, нет, — по лицу сестры расползается дьявольская усмешка. — Я просто представляю все те грязные вещи, которые заставлю Каса делать со мной, когда очнусь. Это действительно притупляет страх смерти — мысль о том, что не пройдет и часа, как буду скакать на члене своего стражника.

Я давлюсь воздухом.

— Тео!

— А что? Это практично. Стратегический подход, — она издает довольный вздох. — Я начинаю трахаться с ним еще до того, как карета покидает территорию храма. Ты не поверишь, как сильно он возбуждается, когда я вся еще в крови после церемонии. Вид моего возвращения к жизни по-настоящему его заводит.

Звук, который издаю, — нечто среднее между рвотным позывом и хныканьем.

— Стоп. Остановись сейчас же, — вскидываю обе руки. — Мне не нужны эти подробности. Нехочуэто представлять. Эта картинка навечно выжжена у

— Столько всего. Тебе список по алфавиту или по степени моральной испорченности? У нас есть время до храма.

— Я бы предпочла броситься под поезд.

— Пожалуй, прибереги этот трюк до свадьбы. И помни, если тебе понадобится спланировать трагическую кончину своего нового мужа, я знаю тех, кто знает нужных людей.

Предпочитаю проигнорировать это и поглубже вжимаюсь в сиденье. Меньше всего хочется думать о завтрашней свадьбе с Маркусом фон Редингом. Видела его всего три раза, и, по-моему, он ни разу не потрудился взглянуть выше моей груди. Но, полагаю, это неважно. Брак — чистая сделка, чтобы я забеременела. Девалианты годны лишь для двух вещей — умирать и плодить новых Девалиантов, чтобы те умирали.

Карета резко поворачивает. Дорога перекрыта для всех, кроме нашей процессии, витрины лавок закрыты ставнями до окончания церемонии. Даже храм пуст, готовясь к нашему прибытию.

Мы останавливаемся у закругленного королевского входа, где статуя Алексиоса грозно взирает на нас. Скульптор уловил выразительные черты его лица, каждое перо крыльев. Он восседает на троне, одна рука держит меч, другая тянется вниз. Не разберу, должно ли это выглядеть как благословение или угроза, но, возможно, в этом и суть.

Ветер хлещет по щекам, когда мы поднимаемся по ступеням и распахиваем двери. Аромат ударяет в нос первым: тяжелый ладан едва перекрывает сильный металлический запах крови, за столетия пропитавшей священные камни.

Свечи в нишах освещают росписи на стенах. На одной Алексиос вершит суд, а человек пресмыкается у его ног. На другой он летит в битву с высоко поднятым мечом, раскинув красно-черные крылья.

А на следующей фреске — принцесса Девалиант, изменившая судьбу миров.Амальтея. Приносящая в жертву свою жизнь, чтобы удержать Покров, скрепить Соглашение и завершить войну, едва не погубившую оба мира.

В конце наоса18 возвышается алтарный камень — простая плита из белого мрамора с ржавыми пятнами. Три Оракула в темных одеяниях стоят у подножия, лица скрыты вуалями. Вижу их каждые четырнадцать дней во время церемонии, но мы не в приятельских отношениях. Трудно установить сердечную связь с женщинами, которые прижимали тебя к алтарю и вгоняли нож в грудь с детства. После такого не проникаешься нежностью.

Я коротко киваю.

— Доброе утро.

Главный Оракул выступает вперед, ее облачение мерцает.

— Принцесса Бриони, Вечный прислал известие, что Ваше подношение не требуется.

Теодора замирает, дыхание перехватывает.

Я уверена, что ослышалась. Ладанные пары, должно быть, вызывают у меня галлюцинации.

— Простите. Мне послышалось, Вы сказали…

— Вы расслышали верно, — говорит второй Оракул. — Сегодня не будет церемонии якорения. Ваше подношение более не требуется.

Более не требуется.

Слова лишены смысла.Более не требуется, более не требуется, более не…

Всю жизнь я быланеобходима. Играла предписанную роль, стержень Покрова. Одна из Якорей Алексиоса в смертном мире. Проливала для него кровь с тех пор, как научилась ходить. Умирала за него снова, и снова, и снова. Пожалуй, почти впечатляет, до какой степени самоотречения дошла.

И теперь я большене нужна?

— Не понимаю, — произносит Теодора. — Моя сестра чем-то оскорбила его?

Оракул поворачивает голову к ней.

— Воля Вечного не подлежит сомнению смертных.

Всё мое придворное воспитание до последней крупицы уходит на то, чтобы не броситься через алтарь и не придушить Оракула ее же вуалью.

— Две недели назад я была незаменима. Теперь я — ничто, — произношу ровным голосом, несмотря на колотящееся сердце. — Алексиос поделился причинами или предпочитает держать нас в неведении?

Третий Оракул отвечает.

— Вы живете и умираете по милости Вечного, и он лишил вас ее. Больше говорить не о чем.

Милость. Как драгоценно.

— Верните всё как было, — резко говорит Теодора. — Моя сестра готова совершить подношение и исполнить свой долг, — она прожигает их взглядом, которым и заслужила прозвищехолодной стервы. — Ваша обязанность — взять ее кровь.

— Вы больше не регент, принцесса, — говорит Главный Оракул. — Здесь у Вас нет власти.

Теодора вздрагивает, и я вижу, что колкость попала в цель. Она тяжело сглатывает при напоминании обо всем, чего лишилась.

— Ах да, — говорю я. — Запамятовала, что послушание — непременное условие для верных Алексиоса. Скажите, Вы получаете свое положение лишь потому, что являетесь бастардами от полубогов и людей, или существует экзамен на подобострастную преданность? Проверяет ли он отсутствие индивидуальности? Любопытно, как это устроено.

Оракулы ахают. Кажется, одна из них давится собственной слюной под вуалью.

— Бри, — говорит Теодора. — Пойдем. Мы уходим.

Уже тянусь к руке Тео, когда третий Оракул произносит:

— Если Вы сомневаетесь в наших словах, принцесса, взгляните на свою метку.

Я оборачиваюсь.

— Что Вы сказали?

Оракул указывает на мое запястье — золотой браслет Отмеченной, который ношу, сколько себя помню.

— Убедитесь сами.

Дрожащими пальцами расстегиваю застежку, дыхание учащается. Это, должно быть, ошибка. Какое-то извращенное, ритуальное унижение.

Браслет падает, на внутренней стороне запястья выжжена перечеркнутая метка Алексиоса. Тот самый символ, что провозглашал меня его Отмеченной с того дня, как я родилась и получила каплю его крови, как и всякий другой младенец в Лусени. Только теперь око закрыто.

И на мне стоит метка смерти.

Крохотная отметина. Вот и всё, что нужно, чтобы разрушить жизнь.

Все эти годы я истекала кровью ради Покрова — умирала сотнями смертей. Ложилась на алтарь снова и снова и чувствовала, как сердце останавливается, задолго до того, как вообще поняла смыслжертвы.

Вспыхивают воспоминания о маленькой девочке, сбитой с толку и перепуганной, слезы текут по щекам, пока она умоляет их остановиться. Молит не причинять боль, снова. Но церемониальный клинок рассекает кожу, мир меркнет по краям, и Пустота поднимается, чтобы забрать ее. Никто не слушает. Никому нет дела.

Боги не отвечают на мольбы. Чудовища редко это делают.

— Я ни разу не пропускала подношение, — едва слышно произношу, глядя на обличительный символ. — Ни единого раза.

Главный Оракул разглядывает меня молча.

— Месяцами люди в этом городе бросали розы к Вашим ногам, вместо того чтобы проливать свою кровь для Вечного. Он проявил к ним больше милосердия, чем ко многим другим. Вот каковы последствия.

Лицо горит. Я никогда не просила их поклонения. Лишь делала то, что требовалось Теодоре, — выставляла единый фронт, когда наш дядя бросил трон. Давала публике хоть малую толику уверенности, что Дом Девалиант не разваливается.

Но я наблюдала, как их осторожные вопросы обращались восхищением, а затем превратились в нечто куда более опасное: почитание. Каждое подношение и шепот молитвы в мое имя, давали

Дитя попросило моегоблагословениясегодня.

— Вы не можете говорить всерьез, — произносит Теодора, глаза пылают. — Они любят ее, потому что она за них умирает. Потому что Бриана та, кто выходит и показывает, что нам не плевать. Может, если бы Алексиос протащил свою задницу сквозь Покров, чтобы успокоить Отмеченных, вместо того чтобы посылать своих бешеных псов выреза́ть народ, люди не стремились бы так отчаянно нарушать клятвы.

Возмущенные вздохи проносятся среди Оракулов.

— Следи за языком, девчонка, — шипит Главный Оракул. — Или Вечный может решить, что твой язык лучше будет смотреться на его стене.

Тео делает шаг вперед.

— Тогда пусть спустится и вырежет его сам.

Я должна это исправить. Он не может просто обречь меня на казнь после жизни верной службы.

— Позвольте совершить подношение сейчас. Еще есть время…

— Нет, — обрывает Главный Оракул. — Суд Вечного окончателен. Его не отменит наглая девчонка, не знающая своего места.

Вот оно. Я — ничто. Хуже, чем Неотмеченная19. Та, кого следует сторониться, выследить и забить на улицах. Ведь с каких это пор боги бывают справедливы к тем, кого порабощают? Кемвладеют? Я всего лишь инструмент, изживший полезность.

Руки дрожат, пока застегиваю браслет на запястье и скрываю метку. Поворачиваюсь и шагаю прочь из храма, Теодора и Сайлас пристраиваются позади. Мой стражник бросает скрытный взгляд. Любопытно, что он думает, зная, что принцесса, которую он поклялся защищать, теперь пария20.

Впрочем, это неважно. Когда явятся Исполнители, его мнение будет стоить меньше, чем ничто.

Солнечный свет во дворе чересчур ярок. Останавливаюсь перед самой большой статуей Алексиоса, изучая совершенные черты бога, приговорившего меня к смерти. Он возвышается над нами, высеченный из обсидиана и мрамора, красные самоцветы мерцают в резных складках облачения, призванные изображать капли крови.

— Бри, — голос Теодоры тих. — Что ты делаешь?

— Просто провожу минутку с моим палачом, — моргаю, сдерживая жгучие слезы. — Кажется, этого требует вежливость.

Взгляд цепляется за фреску, написанную на задней стене двора. Она изображает шестерых Исполнителей Алексиоса, парящих над дымом и руинами разрушенного города, с обнаженными мечами и широко раскинутыми крыльями. Диких и грозных. Прекрасных и жестоких.

Иего.

Волк в самом центре. Позолоченные доспехи забрызганы кровью, радужки пылают, будто расплавленное золото. Помню тяжесть его взора. Удушающее давление силы, древней и непостижимо огромной.

Никогда не давай мне повода прийти за тобой.

Ну, вот и всё. Полагаю, он скоро явится за долгом.

Я не должна давать ему повода для нареканий. Пусть глядит мне в лицо и знает, что это не моя вина.

— Сайлас, — протягиваю ладонь, не отводя глаз от росписи. — Одолжи свой нож.

Пауза.

— Принцесса?

— Тот милый клинок, что ты так любишь. Давай сюда.

Вижу, как он гадает, не треснул ли рассудок его подопечной. Не поддалась ли я безумию, что бежит в крови Девалиантов подобно бомбе, ждущей подходящего момента, чтобы взорваться.

Небезосновательный страх. Моя семья не славится отменным душевным здоровьем после столь частых смертей и возвращений с того света. Мы умело это прячем, инсценируя смерти и меняя истории, но самоубийство уже стало чем-то вроде семейной традиции.

— Я не собираюсь покончить с собой, — бормочу, искривив губы в усмешке. — Во всяком случае, не насовсем.

Еще миг колебаний. Затем он вытягивает оружие из-за пояса и вкладывает мне в ладонь. Такая жалкая ставка против гнева божества, но придется обойтись этим.

— Скажи, что ты не собираешься делать то, о чем я думаю, — шипит Тео. — Скажи, что не намерена бросать вызов прямому приказу Вечного у егособственного храма.

— Я всего лишь исполняю долг Девалиант, — отвечаю, пожимая плечами. — Последнее подношение в память о былом.

— Здесь тебе не алтарь, безрассудная дура. Они не смогут воскресить тебя, если истечешь кровью прямо тут!

— Сила Алексиоса течет через каждую пядь этого святилища. Так что он либо принимает эту жертву и возвращает Метку, либо посылает псов прикончить меня. Дам ему пищу для размышлений, пока будет принимать решение

Вечный связал наш род с Покровом, используя кровь граждан по всей Вартене как симпатическую связь. Но он никогда не уточнял,гдеименно на территории храма мы обязаны истекать кровью. Посмотрим, как ему понравится эта маленькая лазейка.

Губы Тео сжимаются в линию, и она дергает подбородком.

— Ладно. Ложись.

Подхожу к подножию ступеней и укладываюсь на спину на теплые плиты. Сейчас или никогда.

— Ваше Высочество, — произносит Сайлас, — не думаю, что Вам следует…

— Тихо, — говорит ему Теодора тоном, не терпящим возражений. — Ступай, приведи Оракулов.

Сайлас ругается под нос, но разворачивается и бросается к дверям храма. Наверное, пытается придумать, как спасти эту безнадежную затею.

Я бы пожалела его, будь у меня в запасе хоть капля жалости. Но чудовищные короли и ритуальные жертвы не торгуют милосердием. Мы ведем обмен валютой крови.

Теодора опускается на колени рядом со мной.

— Хочешь, окажу честь?

Выдавливаю улыбку и отвечаю.

— Заманчиво, но нет. Сегодня я сама займусь собственным закланием.

Сосредоточиваюсь на ноже, ударах сердца о ребра, на тошнотворном толчке в желудке, когда поднимаю клинок. Вдыхаю через нос. Задерживаю дыхание.

И вгоняю пятнадцать сантиметров стали себе в грудь.

Боль взрывается внутри. Не могу дышать. Не могу кричать. Каждый мускул сводит судорогой.

Как тебе такое подношение, ублюдок?Думаю, когда взгляд снова находит каменное лицо Алексиоса.Достаточно сладко для тебя? Достаточно громко? Надеюсь, ты им подавишься.

Кто-то кричит — Оракулы здесь. Дергают, тянут меня. Закутанное вуалью лицо заслоняет статую.

— Что ты натворила, глупое дитя? — рычит она. Ах, Главный Оракул.

Я смеюсь — или пытаюсь.

— Вроде… это… очевидно. Чертовски… доходчиво выражаю мысль.

— Верните ее, — голос Теодоры срывается. Сквозь мутнеющее зрение вижу, как она хватает Главного Оракула за руку. — В тот миг, как ее сердце остановится, Вы проведете обряд, или клянусь всеми богами, я прикажу верным мне людям разнести этот храм и разорвать Вас голыми руками.

Тьма расползается, тянется ко мне, жаждет утащить в Пустоту. Странно, как после стольких смертей мне всё еще удается забывать эту часть — неумолимое соскальзывание в бездну, беспомощное чувство, что меня утягивает против воли, пока весь свет гаснет.Вниз, вниз, вниз.Ни воздуха, ни звука, лишь сокрушительное давление, словно хоронят заживо.

В эти последние, угасающие мгновения мысли блуждают вокруг Волка. Интересно, сработает ли это, или Алексиос пошлет его выследить меня и закончить то, что начал нож Сайласа. Если так, надеюсь, моя кровь запятнает руки Волка, его крылья, его душу — будь

Тени забирают меня. Они всегда забирают.

Затем сила Покрова оборачивается вокруг моей души итянет, выволакивая наверх. Протаскивая сквозь удушающую черноту. Давление разбивается вдребезги, и Пустота выплевывает меня.

Прихожу в себя с судорожным вздохом, захлебываясь воздухом, пальцы уже шарят по рукаву в поисках шрамов.

Один. Дыши.

Два. Ветерок на лице и теплые плиты подо мной.

Три. Мое имя ‒ Бриони.

Четыре. Я у храма Алексиоса.

Пять. Это явь.

Открываю глаза, щурясь от резкого солнечного света. Опустив взгляд, не нахожу и следа раны, убившей меня, — лишь липкие, холодные остатки крови Алексиоса, размазанные по мне из чаши возрождения.

— Вставай, — резкий голос Главного Оракула рассекает туман. — И убирайся. Больше не возвращайся.

Ни ласковых слов, чтобы облегчить переход. Лишь сухой ритуал, минимум, необходимый, чтобы извлечь мою душу из Пустоты. Посыл ясен: им плевать. Меня больше не защищает служба Покрову.

Яболее не нужна.

Требуется две попытки, чтобы подняться, даже с помощью Тео. Воскрешение не дается легко — тело всегда ломит после, будто его разбили на куски и криво склеили.

Сайлас маячит позади Оракулов с таким видом, будто предпочел бы оказаться где угодно еще. Прыгнуть в Рионское море, например. Или прогуляться с дворцовой стены. Честно говоря, я его понимаю.

Возвращаю нож, и он принимает его молча, наверняка жалея, что вообще отдал клинок.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает Теодора, уводя меня вниз по ступеням. — Они не провели посмертный уход.

— Прекрасно, — слово вылетает безжизненно. — Настолько, насколько возможно.

Она помогает сесть в карету. Смотрю в окно, пока карета трогается ко дворцу. Годами этот путь определял мое существование — от дворца к храму, от храма ко дворцу, снова и снова. Жизнь, очерченная приказами и долгом. Я отдавала это тело богу так долго, что едва могу вспомнить, каково это — принадлежать себе.

И этого уже не вернуть.

Теодора сжимает мою руку.

— Мы всё исправим. Пока просто поддерживай видимость и не снимай браслет.

— Хорошо. И завтра вечером тоже сыграть роль? — губы кривятся в усмешке. — Раздвинуть ноги перед новоиспеченным мужем, как подобает послушной маленькой принцессе?

— По одной проблеме за раз, Бри.

Киваю. Дело не в том, что я не верю в планы сестры. Дело в том, что в глубине души уже готовлюсь к встрече с Волком.

Смрад наполняет легкие — тот самый, что встречал тысячу раз прежде: запах смертного, смешанный с силой, не принадлежащей человеку.

Мужчина не подозревает, что на него ведется охота. Впервые учуял его след после казни в Монторозе, столице Хейвенриджа. Потом следовал за ним на поезде до Вальчека и наблюдал, как он занимался своими делами последнюю неделю. Терпеливо выжидал. Помимо запаха, ничего примечательного в нем нет. Невзрачное лицо, заурядное телосложение,скучнаяжизнь. Он носит Метку Алексиоса, но это не спасет — он станет очередной зарубкой в моем многовековом послужном списке. Вчера я видел, как он стриг ногти на ногах за обеденным столом, собрал их в табачную жестянку и съел. Честно говоря, убивая его, оказываю миру услугу.

После того как смертный приведет меня куда нужно.

Он шагает по темной улице, ссутулив плечи и сунув руки в карманы. Следую по крышам, ступая бесшумно. В окнах по всему городу теплится свет, пока я перепрыгиваю со здания на здание. Из печных труб вьется дым, с дорог внизу изредка доносятся обрывки разговоров. Крылья напрягаются при приземлении на очередную крышу, но я держу их плотно прижатыми к спине. Пока незачем объявлять о своем присутствии.

Он сворачивает в узкий переулок сразу за главной дорогой и останавливается перед дрянной аптечной лавкой с выцветшей деревянной вывеской, скрипящей на ветру.

Как мило.

Моя цель стучит в дверь, и что-то темное сжимается внутри при звуке знакомого ритма, — знаке, которого я ждал: три быстрых, два медленных. Пароль плототорговцев21.

Дверь приоткрывается.

— Чего?

— К Мяснику.

Привратник хмыкает и распахивает дверь.

— Заходи.

Спрыгиваю на мостовую, окутывая себя невидимостью, и проскальзываю внутрь следом. Лавка выглядит достаточно безобидно. Сушеные растения свисают с потолочных балок вместе с костями и звериными шкурами. Полки прогибаются под весом цветных стеклянных банок, их содержимое плавает в мутных жидкостях и маслах. Коренья и листья заполняют крошечные шкафчики, встроенные в стену за прилавком.

Но это лишь ширма, дешевый фасад законности, скрывающий настоящий товар в подсобке.

Ноздри раздуваются, когда запах аптекаря достигает меня. Прищуриваюсь, глядя на высокого худого мужчину. Он баловался дрянью. И, судя по силе аромата, сидит на пыли уже много лет.

Люди, похоже, не в силах совладать с собой.

Следую за ними по коридору. Мужчины останавливаются перед дверью, и аптекарь возится с непомерно огромной связкой ключей.

— Сюда, — он кивает, зажигая свет. — Особый товар.

Воздух внутри холодный, пропитанный вонью консервантов. Полки забиты трофеями моего мира — книгами, свитками, безделушками и диковинами. Каменные изваяния сцилларийских тварей громоздятся рядом с бюстами, демонстрирующими украшения, которые наши демисы носили в битвах. Тут же, в открытых бархатных коробочках, рассыпаны драгоценные камни, напитанные божественной силой, что светится изнутри. Награбленное с тысяч загубленных жизней, снятое с трупов и вынесенное из домов во времена, когда люди оккупировали мой мир.

Магия вздымается вместе с гневом, жар скользит по коже, но я загоняю ее вглубь, пока она не выдала моего присутствия.

Еще не время.

Аптекарь подходит к резному деревянному шкафу и извлекает сверток, завернутый в шелк.

Что-то отзывается во мне — резонанс, словно тронул струну и почувствовал, как другая завибрировала в лад. Сила узнает силу. Знаю, что в этом свертке, еще до того, как он его раскроет.

Нет. Не здесь. Не так.

— Только получил, — произносит он, кладя сверток на стол и осторожно разворачивая. — Нашли в старом военном тайнике. Содрали прямо со спины какого-то вознесшегося принца.

Он откидывает ткань, открывая четыре темных пера, искрящихся звездным светом. Перья Бастьена.

Я вырву им глотки.

Воспоминания проносятся вспышками: мой брат, прикованный к стене в грязной камере, запекшаяся кровь на полу и его обрубленные крылья. Не зря мой народ называет ту войнуПожиранием.

— Прекрасны, правда? — гляжу, как аптекарь поглаживает перо, и представляю, как отрезаю ему пальцы. — Разотри их в порошок — и получишь чистую силу. Большинству нужен лишь приход — словно глотаешь звезды. Но если примешь достаточно и позволишь магии накопиться в теле? Сила становится твоей.

Дьявол.

Я подозревал, что запретное

Покупатель берет перо с ткани, поднимает к свету, вертит так и сяк, глядя, как мерцает звездная пыль.

— Они старые. Это не повлияет на действенность?

— Если от Вечного — нет. Хочешь попробовать? Первая щепотка бесплатно.

Покупатель кивает, и аптекарь достает из-под прилавка серебряный поднос с крохотной щепоткой темного порошка в центре. Моя цель отбрасывает потные черные волосы с лица и наклоняется, чтобы втянуть пыль. Когда он выпрямляется, его рот приоткрывается в наслаждении, а кожа пульсирует свечением краденой магии Вечного.

Вот.Вотза что мой народ ломал себя, пытаясь остановить безумства. За что погибли бессчетные демисы.

— Святое дерьмо, — выдыхает он. — Это… Это…

— Нереально, да? — аптекарь ухмыляется и шевелит пальцами. — Давай, испытай силу. Просто сосредоточься слегка, и почувствуешь тягу. Посмотрим, что получишь.

Покупатель закрывает глаза, брови сходятся от сосредоточенности. Наблюдаю, как все тени в комнате отделяются от поверхностей, извиваются и закручиваются вокруг него, словно щупальца дыма. Ждут команды. Магия Бастьена — способность подчинять тьму и управлять ею по своей воле — течет сквозь этого человека, ослабленная, но безошибочно узнаваемая.

Так же быстро как появились, тени рассеиваются и успокаиваются.

— Дрянь, — тяжело дышит покупатель, утирая пот со лба. — Недолго длилось.

— Для стабильности поначалу нужно больше, чем щепотка, — объясняет аптекарь. — Но этот прилив? Он продержится несколько дней. Еще чувствуешь?

— Ага, — судорожный кивок. — Да, черт. Беру всё.

— Две тысячи аурелиев.

— Две тысячи? — покупатель качает головой и бранится шепотом. — Это грабеж. Я могу пойти в доки и взять вдвое больше товара за половину цены.

Аптекарь хмурится, его лицо мрачнеет от раздражения.

— Ты не сравнивай части полубогов в доках с силой Вечного. У меня есть другой покупатель, который убил бы за это, — он тычет пальцем в перья. — Хочешь их? Плати. Вечные нынче на деревьях не растут.

Мужчина тяжело сглатывает, медлит, но затем лезет в карман и вытаскивает влажную от пота пачку сложенных аурелиев.

А теперь пора добавить красного в мою книгу учета.

Одним рывком хватаю аптекаря за горло и впечатываю в стену. Покупатель шарахается к двери, но легкий импульс силы тормозит его на месте.

— Стоять, — рычу я. Он будет послушно ждать, пока не освобожусь, чтобы разобраться с ним.

Аптекарь скребет мое запястье — точь-в-точь рыба, бьющаяся на крючке. Только в этом случае крючок — разъяренный Бог, которого он не может видеть, и я на волосок от того, чтобы свернуть ублюдку шею. Но это было бы расточительством.

— Где ты взял перья?

— Э-Это не…

— Ты знал, — перебиваю тихим, почти светским тоном, — что в человеческом лице четырнадцать крупных костей? И более сорока двух мышц, работающих вместе, чтобы создавать те восхитительные микровыражения, которые вы, люди, так любите. То, что на твоем лице сейчас, — это особое выражение, означающее «я собираюсь солгать разъяренному Богу, который держит меня за горло», — сжимаю пальцы достаточно сильно, чтобы он захрипел. — Давай попробуем снова. Где, блядь, ты взял эти перья?

— Собиратели, — хрипит он. — Люди, которые рыщут в зонах боевых действий. Иногда они находят ценные вещи.

— Еще части Вечных переходили из рук в руки?

Аптекарь брыкается в моей хватке. Краденая сила потрескивает в нем, обжигая кожу в местах касания. Он пожирал нашу сущность так долго, что магия пропитала всё его тело. Но это его не спасет. Я могущественнее того, кого он поглощал. Я ‒ Вечный.Вознесшийся принц.

— Катись к черту, — выговаривает он, всё еще борясь и впиваясь ногтями в руку. — Я под защитой Алексиоса.

Этот самодовольный ублюдок думает, что неприкасаемый. Он понятия не имеет, кто я такой.Чтоя такое.

— Кажется, ты немного запутался в том, кто именно прижимает тебя к стене. Давай познакомимся?

Моя незримость спадает, и я позволяю ему хорошенько рассмотреть — мои золотые крылья, ярость, пылающую в глазах, и обещание мучительного, грязного конца. Его дыхание учащается, и он издает жалкий скулеж.

Ах, вот он. Обожаю этот звук.

— Да, ты узнаешь меня, верно? — бросаю взгляд на покупателя, застывшего у двери, и ухмыляюсь, видя, как по переду его штанов расползается темное пятно. — Твой приятель уже обмочился. Хочешь попробовать превзойти? Скажи, где взял эти перья, и я, возможно, склонюсь к милосердию.

Никогда этого не делаю, но ему пока незачем это знать.

Его тело трясется в моих руках. Мужчине требуется несколько попыток, чтобы заговорить.

— Р-рынок. Шелковая улица, под старой кожевней в Хеллевиге, — он всхлипывает. — Это всё, что знаю, клянусь. Прошу…

— Тс-с, тс-с, тс-с, — прижимаю палец к его губам. — Это было не так уж трудно, верно? Но осталось еще одно дельце.

Мысленно тянусь к ментальной привязи, что соединяет меня с Алексиосом, — мерцанию на границах сознания. Стоит слегка дернуть за нее, как его внимание переключается на меня.

В чем дело, Волк?

Мне нужно, чтобы ты сжег две Метки, — передаю я.

Зачем?

Алексиос сделает это без колебаний, но ему нравится напоминать, что, при всем моем могуществе, цепь держит он.

Потому что эти больные уроды торгуют частями Вечных. У них перья Бастьена.

Его молчание обладает сокрушительной тяжестью. Давление в черепе нарастает, когда его сила сгущается — темная и плотная, как сингулярность.

Покажи.

Моя воля растворяется в его. Я оказываюсь абсолютно беспомощен, когда он прокладывает путь внутрь, отнимая мое зрение и затопляя чувства своим присутствием. Алексиос ощущает тело аптекаря, прижатое к стене. Видит покупателя, съежившегося у двери. Он поворачивает нас к столу со снадобьями, где покоятся четыре пера, каждое — убийственный приговор всему, что он построил и ради чего проливал кровь.

Уничтожь их. Сделай это медленно. Пусть будет больно.

С наслаждением, — отвечаю я.

Вздергиваю запястье аптекаря и смотрю, как прорезь перечеркивает Метку. И глаз в центре треугольника смыкается.

— Нет, — скулит аптекарь, рыдая. — Нет…

Я снова заставляю его умолкнуть.

— Тихо. Пора вернуться к нашей беседе о знакомстве с силой Вечного. Оставить тебя разочарованным было бы… обидно, — провожу большим пальцем по его горлу. — Мало кто из людей знает, что мы можем делать с этими прелестными перьями на наших крыльях, когда становимся Вечными. Показать?

Его глаза округляются от ужаса.

— Прошу, я…

Разворачиваю крылья резким щелчком, и заточенная кромка маховых

Отсеченная рука аптекаря падает на пол с глухим стуком. Он захлебывается бульканьем, уставившись на кровоточащий обрубок в немом шоке.

— Теперь не так забавно, верно? — спрашиваю мягко. — Когда тебя потрошат на запчасти?

Не спеша расчленяю его.

Крики аптекаря разносятся вокруг, но я не позволяю мужчине умереть. Он прочувствует всё — каждый надрез, отделяющий кожу от мышц, мышцы от костей. Вырезаю свою ярость на его теле и рисую знаки кровью. Превращая его убийство вискусство. Каждая рана рассказывает историю о том, как он умирал, почему заслужил это и что привело Волка Астерии в дрянную лавчонку в Вальчеке. Я ломаю его так жестоко, что к концу он рыдает по мамочке, как гребаный младенец.

Когда хныканье мужчины стихает до беззвучных конвульсий, я наконец приканчиваю его. Моя магия разжимается, и его голова скатывается с плеч.

Почти разочаровывает.

Взгляд устремляется к покупателю, всё еще удерживаемому магической силой. Его дыхание вырывается из груди с рваными рывками и паническими всхлипами.

— И вот, ты остался один, — говорю с усмешкой. — Хочешь рассказать о тех доках, что упомянул ранее?

С этим я не играю в потроха. Но добиваюсь, чтобы он запел, и мужчина лепечет про доки в Вальчеке, принимающие поставки, но не знает откуда, не знает поставщиков — только куда идти, когда нужна доза. Так что мучаю его еще немного, чтобы убедиться в честности. К тому времени как мое пламя начинает сжигать его легкие, он уже скулит, что больше ничего не знает, и это знак — наконец прикончить ублюдка. Он сгорает изнутри в огне моей карающей силы, кожа плавится, кости чернеют. Его крики еще долго звенят эхом после того, как легкие осыпаются пеплом.

Когда всё кончено, кровь капает с моих крыльев и собирается лужицей у ног. Что-то во мне успокаивается. Затихает. Хочу запечатлеть это в костях как топливо для будущих охот. Для всех смертей, что дарую клятвопреступникам, плототорговцам, каждому покупателю, выкладывающему аурелии за части богов, чтобы поглощать нас, словно скот.

Подбираю перья Бастьена и убираю их в доспех, чтобы сжечь позже. Здесь еще есть кое-что, что нужно сделать.

Закрываю глаза и собираю магию, позволяя ей расти, пока кожа не начинает нагреваться. А затем высвобождаю испепеляющей волной, что обрушивается на комнату.

Когда открываю глаза, в лавке не осталось ничего, кроме парящих пылинок пепла и потрескивания раскаленного камня. Выхожу в ожидающую ночь. Булыжники дымятся позади, лужи вскипают паром. Прохожие шарахаются с пути.

Хорошо. Пусть помнят, что случается с плототорговцами в этом городе.

Голос Алексиоса вкрадывается в мысли, холодный, как клинок.

Если закончил играть с едой, ты нужен мне во дворце. Есть еще одно горло, которое тебе предстоит перерезать.

Ничто не сравнится с первым полетом после зачистки. Осознание хорошо исполненной работы слаще ихорного вина. Слаще секса.

Ну, иногда. Смотря какая работа, смотря какой трах.

Впереди мерцает Покров — вуаль звездного света над зазубренными пиками хребта Дуэхавн. Рассекаю ее, магия искрит по коже, когда охранные чары вспыхивают и узнают меня. Реальность раскалывается, Вартена рассыпается, и на мгновение я оказываюсь нигде, подвешенный в ужасающей пустоте, и вдруг…

Мир сшивается обратно.

Внизу простираются леса Сциллари, пронзенные руинами старых владений, что выпирают сквозь густой полог. Деревья прорастают сквозь осыпающиеся тронные залы, башни пойманы в тиски лиан, а древние чертоги давно мертвых Вечных стоят пустые и полуразрушенные. Природа терпелива. Неважно, сколь грандиозны твои угодья, — дай ей время, и она обратит монументы в щебень.

Реки звездного света змеятся сквозь долины Астерии, владений Алексиоса. А дальше, за ними, грохочущие потоки воды обрушиваются с громадного обрыва, застилая туманом стеклянную гладь Осбуйского моря.

Ловлю восходящий поток и направляюсь к Токльским горам. Отвесные стены гранита и базальта вздымаются навстречу, их склоны окутаны туманом. Дворец Алексиоса напоминает корону из черного стекла, угнездившуюся в расщелинах скал. Это раскидистый комплекс шпилей и мостов, казарм и увеселительных садов. Каждая часть сложена из темного опалесцирующего камня, добытого в Астерии. Днем, когда солнце падает под верным углом, вся эта черная громадина загорается изнутри красным и оранжевым светом.

Дворец — одна из двух уцелевших твердынь Вечных. Он выстоял благодаря расположению — слишком высоко для человеческих армий, слишком хорошо защищен, если бы они и попытались напасть. Какое-то время он служил прибежищем для демисов, потерявших всё, кроме одежды на плечах. Но теперь в нем снова размещается элита Двора Бурь — собрание потомков былых Вечных, живущих бок о бок с правящим божественным властелином.

Перед дворцом простирается сад. Летом он полыхает яркими соцветиями, которые видно за мили. Но сейчас, зимой, остались лишь бледные бутоны да мерцающая изморозь.

Преодолеваю оставшееся расстояние до посадочной площади, — крылья распахиваются, и я приземляюсь в низком приседе.

Опрокинутые кубки и брошенные одеяния усеивают траву — верные спутники разгула. Даже холод не помеха, когда двор вознамерился праздновать. Вдохнув, улавливаю запах ихорного вина, смешанный с мускусом похоти и пота.

— Давно пора было объявиться, — доносится знакомый голос Элиаса. — Мы уж начали думать, ты нашел себе другую компанию развратников.

Поворачиваюсь и вижу остальных Исполнителей короля в разной степени раздетости и трезвости. Элиас развалился у края фонтана, белые крылья распластаны под ним, рубашка давно утеряна. Габриэль стоит со своим типичным суровым выражением лица — клянусь, ему будто кол в задницу загнали, и он из вредности его не вынимает. Аркадия небрежно подбрасывает один из своих ножей, серебряные крылья шелестят за спиной, пока она ловит клинок в воздухе. А Веспера… она просто наблюдает за мной, пока тени вьются вокруг ее пальцев.

— Вы бы все умерли от скуки, не будь меня рядом, чтобы развлекать, — пинаю сапогом брошенный шелковый халат. — Но начинать оргию без меня? Грубовато.

Лицо Аркадии сморщивается.

— От тебя разит, как от скотобойни, трахнувшей клоаку. Смой это, и, возможно, в следующий раз подумаю о приглашении. Никто здесь не хочет использовать кровь вместо смазки. У нас есть стандарты.

— Стандарты переоценены. Спроси Элиаса.

Элиас смеется.

— Не слушай ее. По-моему, образ «дикого зверя прямиком с охоты» тебе к лицу.

Его сила касается моей кожи тонким щупальцем похоти. Теплым. Настойчивым. Не то чтобы неприятным, честно говоря, но за столетия я выработал иммунитет.

— Мило, — откликаюсь, стряхивая чары. — Прибереги эту дрянь для того, кто еще не видел твой член.

Раскат грома привлекает мое внимание к дворцу: над высочайшими шпилями сгущаются грозовые

— Стоит ли спрашивать, что за дерьмо засело королю в задницу? Говорит, хочет, чтобы я кого-то убил.

Габриэль потирает переносицу.

— Понятия не имею. Чуть не оттяпал мне руку, когда попытался доложить о пограничных патрулях. Судя по всему, мы — бездарные дети, неспособные найти собственный зад с картой и компасом.

— Есть добровольцы зайти со мной?

Элиас взрывается смехом.

— Пас. Мне мое лицо нравится таким, какое оно есть. Ты сам по себе.

Все соглашаются.

— Трусы, — бросаю я.

Их голоса преследуют меня через всю площадь. Элиас орет что-то о том, как расцелует мой истерзанный труп. Аркадия и Веспера заключают пари, на каких воротах моя отрубленная голова будет смотреться лучше всего — у западных есть некий драматический шарм, но ничто не сравнится с восточными на рассвете.

У дам есть вкус, отдаю должное.

Едва переступаю порог фойе, как сила Алексиоса врезается в меня. Темная. Бурлящая. Будто стоишь лицом к лицу с ураганом. Вдыхаю ее, позволяя электрическому жалу обжечь глотку.

Дворец гудит от шума. На каждом шагу дорогу преграждают кучки демисов в шелках и драгоценностях. Мимо пролетают обрывки сплетен, перескакивая между языками — гауфийским, урукским и певучими интонациями фэрского. Отслеживаю шум до центрального атриума и выхожу на балкон. Сотня пар глаз впивается в меня разом. Общий вдох застревает в глотках.

Что сказать? Я умею эффектно появляться. Все художники подписывают свои работы. Кровь — всего лишь моя подпись.

Их шепот тянется за спиной, пока спускаюсь по парадной лестнице.

— …весь в крови, руки и крылья. Похоже, он купался в ней…

— Слышал, он разнес целую деревню. Разорвал их зубами.

Посылаю возмущенному говорящему ленивую улыбку.

— Если вежливо попросишь, продемонстрирую.

Полубог отшатывается, точно я и впрямь могу вырвать ему глотку. Чего, конечно, делать не стану. Убивать гостей в тронном зале — дурной тон. Но дело в том, что основные факты верны. Всегда найдется деревня, которая больше не появится на картах. И за эти годы их набралось немало, по правде сказать.

Смерть — мое ремесло, и я, без ложной скромности, признанный мастер.

Алексиос вольно раскинулся на троне в дальнем конце зала. Его громадные темные крылья расправлены почти что лениво, ловя пробивающийся свет красными перьями. Подбородок подперт рукой, черные волосы до плеч распущены, обрамляя лицо, соперничающее красотой с обликом Элиаса. Вечный Астерии взрастил в себе образ пресыщенного, ищущего удовольствий короля. Но когда его алые глаза находят мои сквозь толчею тел…

Вотон. Хищник под личиной — божество, созданное для битвы, готовое сожрать мир целиком и вычистить костью зубы. Этот взгляд — вот где разница между королем и демисом в наших краях.

Мы не строим династии по праву рождения в Сциллари. Власть не передается первому попавшемуся орущему младенцу, вытолкнутому из подходящей утробы. Хочешь править? Будь готов истекать кровью за это. Убивать. Позволить Миру забраться внутрь, словно паразиту, протачивая путь в самые кости, пока ты либо не вознесешься, либо не умрешь в попытках. Мне было пять сотен лет, когда Алексиос избрал меня. Самый юный из когда-либо благословленных магией Вечного — и это меня едва не убило.

Алексиос куда старше. В тот раз Мир выбрал безжалостное, расчетливое чудовище. И удачно. Когда всё покатилось к чертям во время войны, лишь он да Темный Король стали причиной тому, что Сциллари не пала перед армиями людей.

— Очистить зал, — произносит он. Голос тих, но разносится в каждый угол.

Придворные движутся стремительно, верные королевскому слову. За считанные минуты остаемся лишь мы двое, тишину разбивают лишь раскаты грома снаружи.

Алексиос изучает меня.

— Вижу, ты неплохо развлекся нынче, Волк.

— Я — да. Они — нет, — выдаю усмешку. — Забавно, до чего часто так случается.

— Что-нибудь полезное узнал?

Зловоние лавки проплывает сквозь память. Пропахшая мочой куча требухи, в которую превратился хозяин.

— Выбил адрес из аптекаря, прежде чем перерезал глотку. Шелковая улица, под старой кожевней в Хеллевиге. Может пустышка, может — твердая зацепка. А покупатель упомянул плототорговцев, орудующих в доках.

Его челюсть сжимается.

— Каких доках?

— Вальчек. Но товар шел из другого места. Я введу Зефир в курс того, что удалось выпытать, и попрошу ее держать ухо востро, пока разбираюсь с Шелковой улицей, — говорю, имея в виду начальницу шпионов Алексиоса. — Дело срочное.

— Насколько срочное?

Перевожу дух. Сейчас он точно взбесится.

— Аптекарь знал, что поглощение нашей плоти дает смертным временный доступ к способностям. Он толкал части демисов не только ради прихода. У него был целый обустроенный притон — задняя комната, витрины, постоянные клиенты. Профессиональная постановка дела. Если знал он — знает и вся сеть.

Алексиос сверлит меня взглядом, но я физически ощущаю, как надвигается буря, — то самое падение давления в воздухе перед ударом молнии.

И его сила взрывается.

Молнии пронзают зал. Они рикошетят от мраморных стен и разбивают колонну слева от меня, оставляя дымящиеся черные полосы на камне, пережившем столетия бессмертных вспышек гнева. Вонь озона бьет в нос, острая и металлическая, смешиваясь с запахом обожженного камня.

А затем, так же внезапно, всё стихает.

Алексиос разжимает пальцы, впившиеся в подлокотники трона.

— Нашел что-то еще? — спрашивает он почти мягко. Словно и вовсе не терял контроль мгновение назад. — Какие-либо иные реликвии?

Внутри скручивается узел. Знаю, о чем он спрашивает. Что, сводя себя с ума, искал все эти годы.

Он хочет знать, нашел ли я его сестру.

— Нет. Ничего. Мне жаль.

И я действительно сожалею. Его горе мне знакомо так же близко, как собственное. До сих пор иногда просыпаюсь с мыслью, что вернулся на триста лет назад, отчаянно разгребая руины родины в поисках тел.

Такая рана не заживает. Не по-настоящему. Может затянуться коркой, если повезет, но под ней? Гниль продолжает расползаться. Проникает глубже. Заживо сжирает изнутри, пока однажды не доберется до самого сердца.

Когда Алексиос вновь заговаривает, его голос звучит бесстрастно.

— Держи меня в курсе, — он встает, широко расправляя крылья. — Иди за мной. Дело касается Хеллевига. Я должен тебе кое-что показать.

Он ведет меня дворцовыми коридорами к великому хранилищу Вечности — «божественной стали», как ее называют. Костям бессмертных, сломанным и перекованным в непроницаемую оболочку. Завитки и руны силы испещряют ее лицевую сторону, металл буквально пожирает свет. Древние охранные чары вспыхивают от его прикосновения. Со стоном хранилище открывается, являя личное святилище Вечного.

И там, в сердце покоев, — омут.

Мы останавливаемся у края. Мое отражение глядит в ответ, а затем гладь меняется, являя храм в Хеллевиге. Но что-то неладно. Мраморный

Дыхание срывается с губ.

— Значит, они не приносят подношение, — поднимаю взгляд на короля. — Желаешь, чтобы я разукрасил стены их потрохами? Вырвал несколько хребтов? Учитывая это и возможный рынок плоти в столице, кажется, им не помешает напоминание о том, что Соглашение нужно исполнять.

— Пока нет, — Алексиос качает головой. — Разрушить Хеллевиг — значит повредить Покров так, что его не восстановить. Я могу перераспределить оставшиеся подношения как временную меру, но основа уже подорвана, — его пальцы выбивают дробь по краю омута. — Проблема в младшей. Толпы поклоняются Бриони Девалиант. Избавься от нее прежде, чем мы займемся плототорговлей.

Резко вскидываю голову. Осколки воспоминаний вспышками взрываются в мозгу: фиалковые глаза, кровь с моего большого пальца, алым пятном на бледной коже, ее стойкий, ровный голос.

Отнеситесь ко мне как к равной.

— Она твой Якорь, Алексиос. Я не могу влететь в Хеллевиг и снести ей голову без чертовски веской причины.

Если все трое Девалиантов умрут, Покров падет. Нет преграды — нет защиты. Нет защиты — и Сциллари настежь распахнута для плототорговцев.

Лицо божественного властелина холодеет еще сильнее.

— Я запретил принцессе совершать подношение вчера. Она стала клятвопреступницей в тот самый миг, как покинула храм. А ты знаешь, что мы делаем с клятвопреступниками, не так ли, Волк?

Я приподнимаю бровь.

— Ты сфабриковал нарушение Соглашений? Это впечатляюще жестоко, даже для тебя.

— Я использовал доступные мне инструменты, — поправляет он, будто это хоть что-то меняет. — Соглашения не позволяют напрямую вмешиваться в правление Девалиантов — Амальтея об этом позаботилась. Будь моя воля, ты бы сидел в их тронном зале, следя, чтобы смертные управляли хотя бы с минимальной долей компетенции. Но это? — он указывает на омут, и его губы кривятся. — Метка — единственный рычаг, что у меня остался. Это моя прерогатива — давать и отнимать ее через любые лазейки, которые хватило предусмотрительности вшить в договор.

— И убийство за чрезмерную популярность кажется тебе лучшим применением лазейки? — захожу с иной стороны. — Идрис обязан следить за подношениями. Если ищешь, кого покарать, он…

— Ей поклоняются, — Алексиос обрывает меня острым взглядом. — Ты хоть представляешь, на что это похоже там, внутри моего черепа? Тысячи голосов, распевающих ее имя? Сочетание клятвопреступников и разложения Покрова? Казнь Идриса не изменит того факта, что завеса слабеет, от того что люди превозносят ее выше долга, сохраняющего стабильность миров. Риск сохранить ей жизнь намного перевешивает потенциальные последствия ее устранения, — молнии пляшут между его пальцев. Гром грохочет за окнами, отзываясь на чувства Бога. — Так что девчонка умрет, или я напомню тебе, сколь туго могу затянуть поводок.

Стискиваю челюсти при этом напоминании.

— Пошли Бастьена. Он веками жаждет уложить Девалиант в могилу. Позволь ему прикончить эту.

— У Бастьена тонкость и сдержанность боевого топора. Мне для этого дела нужен хирург, не мясник.

И, к добру ли, к худу, я — божество, которое держит свое слово. А я дал этой девчонке обещание.

Если до этого дойдет, сделаю смерть достойной.

— Разберусь, — говорю ему.

Молнии дугой пронзают потолок. Алексиос улыбается.

— Хорошо. Не разочаруй меня.

Гладь омута колышется в последний раз. Готов поклясться, вижу фиалковые глаза Бриони Девалиант, прежде чем вода темнеет.

Слуги снуют по дворцовым садам, подготавливая украшения к моей свадьбе. Дюжины столов расставлены вокруг центрального павильона, накрытые скатертями, расшитыми золоченой нитью. Хрустальные кубки поблескивают у каждого прибора. Все они украшены нашим фамильным гербом — змея, пожирающая собственное сердце.

Как символично.

Провожу кончиками пальцев по элементам декора. Аристократы из всех королевств Вартены стеклись поглазеть, как племянница лусинийского императора наконец прикует себя к брачному ложу. Украшения на столах отдают дань каждой стране: их торговля и культура отражены в деталях.

Столы Бревига ломятся от ваз с синими цветами, увитых жемчугом и ракушками. Зима Оллестада запечатлена в заиндевелых вечнозеленых ветвях и выдувных стеклянных фигурках, напоминающих снежинки. А Хейвенридж, с ягодами паслена и вороновыми перьями, — само воплощение готической элегантности. Полированный янтарь мерцает между центральными украшениями, светясь в лучах, словно…

Словно глаза Волка.

Отдергиваю руку так резко, что едва не опрокидываю вазу. Ничего не могу с собой поделать: стоит моргнуть, и я снова вижу его лицо. Прошло два года, но до сих пор помню всё с безупречной четкостью. Точный оттенок его радужек, солнечные блики на крыльях, издевательскую усмешку. То, как он глядел сквозь меня.

Выслеживать цели — раздражает.

Впиваясь ногтями в ладонь, заставляю себя сосредоточиться на последней композиции — посвящении Оставике. Полированные яблоки навалены в чашах вместе со снопами пшеницы, перевязанными алыми лентами, — напоминание о полях и холмах родины моего нареченного.

Любопытно, как отреагировал бы Маркус фон Рединг, знай он о моей метке. Что говорят о клятвопреступниках в Оставике? Что мы грязнее глины и хуже дерьма? Что наши тени оскверняют землю и портят урожай?

Скорее всего. Ненависть въелась глубоко в каждом уголке Вартены. Я была бы разочарована, не сумей его народ придать ей собственный оттенок.

Взрыв смеха привлекает мое внимание. Стайка детей шныряет меж слуг, затеяв какую-то игру. Старший, мальчишка с буйной копной темных кудрей, склоняется к своей завороженной аудитории. Ему не больше семи, коленки сбиты, а во рту точно не достает пары-тройки зубов.

— Говорят, Темный Король пожирает души непослушных детишек. Выхватит тебя из постели и захрустит косточками, если будешь плохо себя вести!

Младшие ахают. Одна девочка выглядит так, будто вот-вот расплачется.

О, во имя всего…

Очевидно, взрослые, которым положено за ними приглядывать, благополучно удрали надираться вином.

Я вздыхаю.

— Достаточно, — окликаю, подходя ближе. — Давайте не будем пугать друзей выдуманными сказками.

— Но это правда, принцесса Бриони! — настаивает мальчик. — Мой отец так говорит!

Прекрасно. Вот что бывает, когда у знати чересчур много свободного времени и она принимается сочинять дикие байки, чтобы держать в узде непокорных отпрысков.

Я опускаюсь на корточки, встречая взгляд мальчика.

— Вот как? И бьюсь об заклад, Темный Король обожает маринованные детские пальчики, да?

Он растерянно моргает глядя на меня.

— Э-э-э. Не думаю? Может?

— Ну, кто я такая, чтобы оспаривать вкус божества? — пожимаю плечами с легкой усмешкой, давая понять, что подыгрываю. — Но, по достоверным сведениям, Темный Король предпочитает непослушных детей не маринованными, а тушеными. Кажется, так мозговая косточка становится нежнее, — это исторгает смешок у одной из младших девочек, и я посылаю ей быструю улыбку, прежде чем снова становлюсь серьезной. — Шутки в сторону. Темный Король, возможно, Вечный, но Соглашения связывают

— Это значит… — мальчик в задумчивости хмурит лоб. — Значит, он не выхватит нас из кроватей. Если только мы первыми не нарушим правила.

— Верно, — постукиваю по глазу на его запястье. — У тебя есть Метка Алексиоса. Он дал нам ее после жертвы Амальтеи, чтобы оберегать от прочих богов. Таков был уговор, положивший конец войне. Пока мы выплачиваем подношения и проливаем кровь для Покрова, ты находишься под его защитой. И я обещаю тебе: Темный Король не бросит вызов Алексиосу. Не позарится перекусить детьми. Ни их косточками, ни пальчиками и уж точно не сердцами.

Опускаю ту часть, где Алексиос отозвалмоюзащиту за мнимые прегрешения. Незачем разрушать иллюзии мальчика.

Неуверенность исчезает с его лица.

— Клянешься? Крест на сердце, что Темный Король не вытянет меня из кровати и не обгрызет пальцы?

— Крест на сердце, — черчу размашистый крест у себя на груди. — А теперь идите найдите игру получше. Чтоб я не слышала, как ты пугаешь кузин россказнями о Темном Короле, ладно?

Он снова одаряет меня щербатой улыбкой и улепетывает, а маленькая ватага22 тянется следом.

Честно говоря, я им завидую. Даже в их возрасте не была такой… невинной. Приходится взрослеть стремительно быстро, когда ты — ритуальная жертва. В первую очередь мы — сосуды, Девалианты — во вторую, и только в самую последнюю —люди. А теперь я и вовсе лишь запятнанный товар.

— Благие боги, эти дети становятся все кровожаднее с каждым годом, — оборачиваюсь и вижу Теодору, пробирающуюся по дорожке и вытирающую тряпкой глину с рук. — Мне поговорить с аристократами, чтобы не пугали их перед сном?

— Пожалуйста, — говорю я. — На прошлой неделе застала дочь леди Амбер за черчением соляных кругов в спальне. Оказывается, она убеждена, что призраки Найхолма23 живут у нее под кроватью, — киваю на остатки глины на ее пальцах. — Изваяла что-то стоящее сегодня?

— Я не ваяла ничего стоящего уже много лет, — говорит она, засовывая тряпку в карман платья. — Думаешь, почему перестала звать тебя в мастерскую? Там полно мусора.

— Ты всегда была самым строгим критиком.

Теодора фыркает. В уголках ее глаз появляется напряженная складка, пока она осматривает прислугу и все декорации, расцвечивающие сад.

— Ты как, держишься? — спрашивает она тихо.

Пожимаю плечами.

— Вот подумала, не оценить ли мне все прелести этой жизни. Например, задаться вопросом: что лучше — выйти замуж за дворянина, не способного даже самостоятельно завязать шнурки на сапогах, или позволить Исполнителю отделить голову от плеч?

— Прелестно. Ничто так не кричит «жить на полную катушку», как воображать жуткую смерть и ужасный брак.

— Может, напиться перед консумацией.

— Не делай этого. Отключиться в луже собственной блевотины до того, как Маркус вдавит тебя в матрас, — не лучший способ начинать супружество.

Смотрю вниз на браслет, теребя застежку.

— Просто не хочу об этом думать. Это ужасно с моей стороны? Провести, возможно, последние часы, притворяясь, будто ничего не происходит? Будто сегодня вечером меня не прикуют к Маркусу до конца, скорее всего, короткой, убогой жизни?

— Я работаю над этим, — она дарит мне напряженную улыбку. — Дядя ищет тебя.

— Чудно. Жду не дождусь нотации о том, как улыбаться, когда меня швырнут на член му…

— Бриони. Теодора.

Оборачиваюсь к императору, собираясь с духом. Ловлю себя на мысли, чтоон похож на нашего отца. Те же черты лица, светлые волосы и голубые глаза. Но там, где отцу была свойственна мягкость, Идрис — сплошные острые грани.

Стоит ему приблизиться, как в меня ударяет запах. Разит мылом, вином и этим безошибочно узнаваемым ароматом секса. То самое излишество, что однажды загнало его в затворничество после того, как его дочь и мой отец свели счеты с жизнью. Теодора правила десять месяцев, пока дядя пытался залить и затрахать свое горе.

Идрис скрещивает руки, и меня поражает, как знаменитая кожа Девалиантов — этот перламутровый, мерцающий блеск — подчеркивает жесткие углы его лица.

— Дядя, — произносит Теодора.

Он игнорирует ее, вперив ледяной взгляд в меня.

— Слышал, вчера в храме произошел инцидент.

Следовало догадаться, что не стоит полагаться на сдержанность моего стража. Сайлас, вероятно, этим утром побежал прямиком к Идрису.

Расстегиваю браслет и вытягиваю руку вперед, обнажая засечку, перечеркивающую Метку Алексиоса.

— Вы имеете в видуэтотинцидент?

Его пальцы смыкаются на моем запястье, оставляя синяки.

— Что ты натворила?

Я истекала кровью для Покрова всю жизнь. Умирала ради него вновь и вновь. И мне не за что стыдиться.

— Бриони ничего ненатворила, — отрезает Теодора. — Алексиос отозвал ее Метку, потому что Хеллевиг нерадиво исполнял подношения. Он делает ее козлом отпущения. Это злопыхательство.

— Следи за тоном, Теодора, — желвак дергается на челюсти Идриса. — Слово Вечного — закон. Если Алексиос решил, что Бриони ответственна, не нам спрашивать почему.

— Не смей читать мне нотации отоне. Особенно когда я та, кто сидел на этом троне и удерживал королевство, пока его император шлялся, пьянствуя и трахаясь по всем борделям от столицы до Красных Пустошей.

Сестра ступает по опасной земле, но я не в силах ее остановить. Именно она собирала осколки, когда Идрис пропал. И что стало ее наградой? Быть отброшенной в сторону, стоило ему выползти обратно из той канавы, в которую он забился. Ожидалось, что она отойдет без возражений.

Факт, о котором сестра никогда не позволит ему забыть.

— Бриони не оказалась бы в таком положении, — продолжает она, — если бытыуделял хоть немного больше внимания своему долгу, чем собственным прихотям. Напоминать людям о подношении — азбучная истина государственного правления. Удивительно ли, что Алексиос теряет терпение по отношению к нашему дому? Когда ты даже не удосуживаешься соблюдать свою часть Соглашений?

Рука Идриса дергается к кинжалу на поясе. На мгновение уверена, что он выхватит его. Сегодня — тот самый день, когда он наконец исполнит угрозы вырезать дерзость из моей сестры.

Но тут он замечает слуг. Они исподтишка поглядывают на нас, напряженно вслушиваясь.

Идрис медленно наклоняется, переходя на либрайский24 — формальное наречие вартенской знати, — язык, который челяди учить не дозволено.

— Это смелое заявление от тебя, Теодора. Все еще трахаешь каждого стражника, что глянет в твою сторону?

Щеки Теодоры заливает румянец, но она не отшатывается.

Губа Идриса кривится.

— Единственная причина, по которой ты вообще согревала тот трон, — требование Соглашений, чтобы на нем находилась задница Девалианта. Я бы скорее посадил туда лошадь Сайласа, чем позволил тебе осквернить его снова, — он указывает на меня. — Бриони выйдет за Маркуса,

— Я прямо здесь, — отрезаю, каденция либрайского резка на языке. — И, если это ускользнуло от Вашего внимания, у меня на коже выжжен смертный приговор. Могу не прожить достаточно долго, чтобы увидеть собственную свадьбу, не то что разбираться с чем-то после.

— Тебя не казнят сию же секунду. У нас есть несколько дней — достаточно, чтобы всё уладить.

— Вы этого не знаете, — ногти впиваются в ладони. — Сильно сомневаюсь, что Исполнители будут расположены перекраивать свое плотное расписание убийств по Вашей прихоти.

Взгляд Идриса скользит к слугам. Те больше не притворяются, будто не прикованы к разворачивающейся перед ними сцене. Пусть они не понимают разгоряченной либрайской речи, льющейся с наших губ, — но добрую пищу для сплетен распознают сразу.

— Завтра мы вернемся в храм и пошлем весть Алексиосу, — произносит он. — Укажем на положение, в которое он себя поставит, если вознамерится убить одного из своих немногих выживших Якорей.

Покуда в Хеллевиге жив хоть один Девалиант, Покров держится. Но наше семейное древо чахнет с каждым годом, подрезаемое болезнями, неудачей, свирепствующим безумием и самоубийствами. Необходимость умирать и возвращаться снова и снова ломает всех. Два года назад, вскоре после моей встречи с Волком, отец пал на собственный клинок в дворцовом лесу. Шестнадцать месяцев назад дочь Идриса бросилась с балкона.

Из всего рода остались лишь мы трое.

— Как благородно, — роняю я. — Что Вы так отчаянно бьетесь за то, чтобы меня благополучно приковали и к алтарю, и к постели мужа.

— Избавь меня от драматизма, — произносит он, закатывая глаза. — Не ты одна умираешь во имя Соглашений, — он подбирает брошенный браслет, переворачивая в руках. — Лучше молись, чтобы Алексиоса удалось склонить к милосердию. А теперь ступай внутрь и прихорашивайся для своего жениха.

Ловкие пальцы служанок подхватывают и перебирают мои волосы. Они скручивают светлую массу в замысловатую прическу — завитки, локоны, усыпанные самоцветами, — и сплетничают о грядущем бракосочетании.

— …слыхала, редорцы пригнали целых три железнодорожных вагона одних только свадебных даров! — шепчет одна, вгоняя очередную шпильку. — Пряности из Хейвенриджа и столько шелка, что можно дважды одеть весь двор.

Теодора когда-то рассказывала мне сказку о певчей пташке, жившей в золотой клетке. Вельможи украшали ее крылья драгоценностями до тех пор, пока эти «дары» не лишили птичку возможности летать. Они называли это добротой, преданностью.Любовью.

В последнее время я часто вспоминаю эту треклятую птицу.

— Ее Высочеству так повезло, — вздыхает Мэриголд. — Лорд фон Рединг ослепителен. Я слыхала, он весьма искусен в…

—Мэриголд!— старшая служанка обрывает ее возмущенным шипением.

Они как раз наносят последние штрихи к прическе и макияжу, когда раздаются знакомые шаги. Поднимаю взгляд и вижу, как в комнату вплывает моя сестра, облаченная в традиционные алые шелка лусинийской свадебной церемонии. Красный — для гостей, серебряный — для невесты. Цвета призваны символизировать проливаемую нами кровь и сам Покров.

Теодора застывает на пороге.

— Ты еще не одета? Думала, Идрис хотел начать церемонию с восходом луны.

Перехожу на либрайский, чтобы челядь не понимала разговора.

— Он хочет, чтобы я появилась эффектно, когда гости достаточно напьются и оценят то зрелище, которое он задумал.

Сестра подходит ближе, зеленые глаза скользят по упорядоченному хаосу из гребней и притираний, усеивающих туалетный столик.

— А что Идрис решил насчет платья?

— Мое платье скроено так, чтобы его можно было сорвать одним рывком. Предусмотрительное дополнение от кутюрье по просьбе Идриса. Он назвал это «супружеским подспорьем».

— Он… что?

— Угу. Не удивлюсь, если фон Рединг начнет лапать меня еще до того, как мы покинем алтарь, — делаю паузу, закусывая губу. — Тео, ты знала, что Идрис намеревается выдать тебя замуж к концу года?

Ее ладонь сжимается в кулак, ногти впиваются в кожу.

— Слышала, как он договаривался об этом с лордом Данном, — продолжаю я, наблюдая, как мрачнеет ее лицо. — План в том, чтобы приковать тебя к какому-то выродившемуся аристократу из Бревига ради нового торгового договора. Он говорит, нет оправдания тому, что ты до сих пор не замужем и без детей в двадцать три года.

— Вот ублюдок, — шипит сестра сквозь зубы.

Служанки принимаются зашнуровывать мое свадебное платье, затягивая корсет так туго, что едва дышу. Когда они наконец выпускают меня из своих когтей, я оказываюсь закована в серебряное одеяние, пронизанное паутиной мерцающих рубинов. Тяжелое колье давит на ключицы — намеренно прикрывая шрам на горле.

— Идеально, Ваше Высочество! — восторгается Мэриголд. — Вот увидите, лорд фон Рединг будет сражен!

— Остается надеяться, что наповал, — весело откликаюсь я.

Служанки хихикают и удаляются.

Как только за ними щелкает дверной замок, Теодора оборачивается ко мне.

— Я не могу выйти замуж. Есть… вещи, с которыми нужно разобраться. Не думаю, что смогу иметь детей. Пока нет.

— Я тоже не хочу, но…

— Нет, — она хватает меня за руку. — Послушай. Оно снится мне. Вижу тело Одессы у подножия башни, снова, и снова, и снова.

Мои легкие сковывает страх. Вспышка воспоминания: Теодора, вваливающаяся в мою комнату, платье перепачкано не ее кровью. Именно она нашла нашу кузину после того, как Одесса бросилась с Селестинской башни. Еще одна Девалиант, не вынесшая этой ноши.

Никто в моей семье не доживал и до пятидесяти с тех пор, как завершились Крестовые походы Богоубийц и были подписаны Соглашения. Мы не созданы для долгой жизни.

Рождены, чтобы умирать.

— С каждым воскрешением всё хуже, — она отворачивается к окну. — Первые дни меня… просто здесь нет. Словно парю, глядя, как какая-то чужачка носит мою кожу. Ничто не кажется настоящим. Ни дворец, ни мое искусство. Даже когда… — она замолкает, закусывая губу. — Даже когда пускаю стражников в свою постель. Ничто больше не дает почувствовать себя живой.

Вглядываюсь в профиль сестры, задаваясь вопросом, когда ее лицо стало лицом незнакомки. Как я это проглядела?

Все называют ее ледяной принцессой. Думают, оттого что она холодна и неприступна, но не понимают — это броня, призванная заморозить всё, что ранит. Я так долго наблюдала, как сестра оттачивает искусство хоронить боль под грузом долга, что сама начала верить в эту ложь. А теперь? Тео рассыпается на осколки прямо у меня на глазах.

— Значит, мы это отсрочим, — говорю, беря ее за руку. — Устрою сцену сегодня. Покажу всем свою Метку. Это выиграет для тебя немного времени, пока все будут открещиваться от опальной Девалиант.

Она хмурится.

— Если ты так поступишь, другие короли и королевы могут…

— Что они сделают такого, что было бы хуже

— Не говори так, — ее пальцы сжимают мои. — Ты не мертва.

Да, сестра, мертва. Но проглатываю эти слова.

Прочие правители отделываются легким кровавым подношением — тем же уколом пальца, что и остальные граждане. Мы же, Девалианты, отдаем куски собственных душ, и чем это обернулось для нас? Для меня? Свиданием с острием клинка Исполнителя. Моя жизнь угаснет по прихоти Бога. Мне нечего терять, кроме сестры.

— Когда подам знак, следуй за мной, — говорю ей.

Я занимаю место подле Маркуса у садового алтаря.

Барабаны задают ритм, и каждый гулкий удар отдается в груди. Тяжесть сотен пристальных взглядов опускается на меня, пока гости вытягивают шеи, чтобы получше рассмотреть зрелище.

Теодора ободряюще кладет ладонь на мой локоть и склоняется ближе. Для всех наблюдающих это выглядит так, будто она подбадривает нервную невесту.

— Почти пора. Готова?

Сдержанно киваю, встречая взгляд Маркуса.

Он достаточно хорош собой, полагаю. Светловолосый, синеглазый, атлетичный, с типичной самоуверенностью мужчины при деньгах и положении. Когда его собственнический взгляд скользит по мне, это больше напоминает оценку очередного приобретения. Он заплатил за меня — с нетронутой девственностью впридачу. Уверена, он уже представляет, как я буду выглядеть распластанной под ним, проливая кровь на его член.

Забавно, до чего это походит на очередной ритуал заякорения. Тот же ладан, та же кровь, лишь иной алтарь. Слуги движутся сквозь толпу в прозрачно-алых вуалях, разнося подносы с крохотными ликерами, засахаренными розовыми лепестками и блюдцами гранатовых зерен. Всё оформлено как дань тому подношению, что я совершу этой ночью в супружеской постели.

По какому-то незримому сигналу толпа колышется, смолкает и расступается. Из дворца появляется мой дядя в усыпанном самоцветами сюртуке — настолько показушном, что граничит с вульгарностью, но Идрис никогда не был человеком, обремененным избытком вкуса. Его золотистые волосы в беспорядке. Дядя покачивается достаточно сильно, чтобы понять: он уже осушил не один кубок.

Идрис едва удостаивает меня взглядом, занимая место для проведения церемонии. Его взгляд говорит то, что не произнесут губы:Играй свою роль. Мило улыбайся гостям.

Он обращается к собравшимся:

— Друзья, почетные гости. Мы собрались этим вечером, чтобы отпраздновать брак моей племянницы, Ее Королевского Высочества Бриони Девалиант, Принцессы Крови, и лорда Маркуса фон Рединга, капитана Тринадцатого легиона.

Толпа взрывается аплодисментами, сдобренные еще более скабрезными выкриками от захмелевших лордов. Кто-то орет Маркусу «объезди ее как следует», вызывая улюлюканье и гогот сотрапезников.

Стискиваю зубы с такой силой, что, клянусь, слышу хруст коренных зубов.

Идрис поворачивается к моему жениху.

— Соблаговолите соединить руки с вашей невестой?

Пальцы Маркуса смыкаются вокруг моих и сжимают чересчур крепко. Я борюсь с нарастающей паникой.

— Бриони, — произносит дядя. — Повторяй за мной…

Его слова тонут в бешеном стуке пульса, отдающемся в ушах. Ожидается, что я продекламирую все заученные слова — этуложь— наизусть. Обеты, написанные чужой рукой, выплевываемые механически.

Теперь они все смотрят на меня. Ждут. Рассчитывают, что я буду хорошей девочкой — стоять тут, кроткая и послушная, пока меня вручают мужчине, который будет пользоваться мной, как сочтет нужным. Да и с чего бы им думать иначе? Я двадцать один год делала всё, что положено, позволяла укладывать себя на алтарь и убивать снова и снова. Никогда не сопротивлялась, не задавала вопросов. Просто терпела.

Больше нет.

Ловлю взгляд Теодоры. Сестра отвечает крохотным, почти неприметным кивком. Я киваю в ответ — наш условленный сигнал зажечь фитиль — и высвобождаю руку из хватки Маркуса.

Вдох. Выдох. Приготовиться к удару.

— Вообще-то, — объявляю я, — мне нужно кое-что сказать.

Идрис резко вскидывает голову в мою сторону.

— Бриони. Сейчас не время…

— Я выучила все свои обеты наизусть, — повышаю голос, чтобы быть услышанной сквозь нарастающий шквал сбитых с толку перешептываний. — Всё о благодарности и чести, и желании исполнить свой долг.

Обвожу взглядом толпу. Маски трескаются всё сильнее с каждой секундой, губы поджимаются, глаза сужаются, шепот крепнет. Хорошо. Пусть судачат.

— Но это было бы ложью, — продолжаю я. — Многие ли из вас радовались бы этому браку, если бы знали, кто я?

—Бриони!— пальцы Идриса жестко смыкаются на моем предплечье. —Довольно.

Вырываюсь из его хватки и сдергиваю золотой браслет — последний хлипкий щит сорван. Вскидываю запястье. Сотни глаз впиваются в клеймо, выжженное в плоти, — его линии резки и неприкрыты в садовом освещении, сияющие, точно маяк. Словно Метка призывает Исполнителя прямиком ко мне.

— Правда в том, — говорю в тишину, — что нет здесь никакой чести. Лишь принцесса, обреченная на смерть.

Никто не шевелится. Общий вдох, кажется, высасывает весь воздух из сада, — а затем поднимаются крики. Стулья скребут по каменным плитам, когда гости вскакивают на ноги. Требования ответов смешиваются с молитвами и исступленными обвинениями, а иные оборачиваются к соседям с лихорадочным шепотом. Вижу, как лицо лорда Данна становится пепельным, а леди Моретти прижимает дочь к груди, пятясь назад. Слово «клятвопреступница» рябью пробегает по саду.

— Она отмечена!

— Император допустил это?

— …обрекла нас всех…

Маркус отшатывается от меня так резко, будто я выставила против него клинок.

— Ты… Позволила мне касаться тебя. Ты…

Он плюет на землю между нами.

Едва не смеюсь. Пять минут назад он планировал куда больше, чем касания, но вот и всей супружеской преданности конец.

Хватка Идриса возвращается, пальцы впиваются достаточно сильно, чтобы оставить синяки.

— Думаешь, это забавно? — он рывком подает меня вперед, а потом обрушивается на Теодору. — А ты… Знаю, ты заварила эту кашу. Обстоятельно обсудим твое участие.

Он стаскивает меня с алтаря. Не сопротивляюсь, пока дядя волочет меня через сад во дворец. Что еще спасать? Метка на запястье сделала то, что я хотела, — разрушила любые шансы на брак.

Я сожгла всё дотла.

Идрис распахивает дверь в опочивальню и вталкивает меня внутрь.

— Я разберу тот завал, что ты оставила. Завтра мы отправимся в храм. Там мне помогут решить, что с тобой делать, — его рот кривится. — И огромное спасибо, Бриони, черти тебя дери.

Дверь с грохотом захлопывается за его спиной.

Прикосновение лезвия прижатого к горлу, заставляет меня резко очнуться.

Пока пытаюсь осмыслить вторжение, незнакомые губы касаются уха. Затем раздается шепот:

— Пришло время незабываемой смерти, Девалиант.

Прошло два года с тех пор, как я слышала этот голос в последний раз, но узнала бы его где угодно.

Открываю глаза и вижу, что Волк пристально смотрит

— Волк, — тихо приветствую его.

Какая-то часть меня… почти смирилась. Если и есть урок, который усваивает каждый Девалиант, так это то, что умираем мы скверно. Всегда. Потому-то я и заключила с ним ту сделку — чтобы выбрать собственную смерть, пока еще нахожусь в своем уме и способна это ценить.

— Девалиант, — отзывается он. Волк закусывает нижнюю губу и медленно отпускает ее в жестокой, глумливой ухмылке. — Слышал, ты была дрянной девчонкой.

Он наслаждается моим смятением. Смакует то, что его проклятый кинжал буквально на волосок от того, чтобы вспороть меня.

— Жаль, что не была хуже, — отвечаю. — Думаю, ты знаешь, что я этого не заслужила.

— Алексиосу плевать, что ты там, по-твоему, заслужила. И, откровенно говоря, мне тоже.

Верно. Когда богов вообще заботиласправедливость?

Он чуть подает клинок вперед — не рассекая кожу, но прижимает ощутимо плотнее. Заставляя почувствовать сталь.

— Ты, кажется, полон рвения, — произношу, подавляя желание отдернуться. — Мне следует быть польщенной?

— Польщенной. Удостоенной. Возможно, даже в ужасе, если в тебе есть хоть капля разума, — его ухмылка становится шире, пока он разглядывает меня, бормоча себе под нос: — Ну, как бы нам скоротать время перед тем, как я убью тебя?

Представляю, как, должно быть, выгляжу в его глазах. Взъерошенная и уязвимая, спутанные волосы разметались по простыням. Ночная рубашка сползла с одного плеча, обнажая бледную кожу. Держу пари, для художника Смерти не найти более прелестного холста.

— Не в настроении коротать с тобой время, — холодно говорю я.

Он издает пренебрежительный звук, словно мое мнение не занимает никакого места в перечне его соображений. Затем внимание Волка падает на мое горло, и его лицо каменеет. Из моей груди вырывается вздох, когда кончики пальцев обводят…

Шрам. Он заметил мой шрам.

— Кто-то пытался украсть твою смерть у меня, — его голос теперь глубже, удар обжигающей силы опаляет воздух.

Полагаю, не стоит удивляться его гневу. Он ведь сказал, что жаждет упечь еще одну Девалиант в Пустоту навечно, и тот, кто оставил мне шрам, почти преуспел в этом прежде, чем Волку выпал шанс.

— Год назад, — говорю, заталкивая воспоминание поглубже. — Очевидно, он потерпел неудачу. Я хочу…

Резко вдыхаю, когда он склоняет голову и ведет носом по изгибу моей шеи. Чтобы… обнюхать? Еще сильнее выбить из равновесия? Меня вдруг окутывает аромат мыла, цитрусов и хвои.Егоаромат.

— Хочу напомнить тебе о наших условиях, — заканчиваю я, задыхаясь.

— Непрерывный зрительный контакт, пока будешь умирать, — его дыхание обжигает кожу.

Естественно, в первую очередь он вспомнилсобственноебезумное требование.

— Это было твое условие, Волк. Не мое.

— Тогда освежи мою память, — губы задевают шрам, и у меня возникает чувство, что ониграетсо мной. Перебрасывает между лап, прежде чем разодрать. — Представь, что я легко отвлекаюсь.

— Никакого обезглавливания. Никакого свежевания. Никакого потрошения, — он издает утробный звук, когда я впиваюсь ногтями в его руку. Вскидываю подбородок, прижимаясь к острию клинка. Если и умру этой ночью, то не стану кричать. У меня есть какое-никакое достоинство. — Ты обещал, чтопритворишься, будто относишься ко мне как к равной.

— Жаль, столько ограничений, — он ведет нож ниже, царапая ключицу, и по телу бегут мурашки. — Может, я бы хотел сделать из тебя шедевр.

Его шедевр.

Разумеется, бездушное чудовище вроде Волка видит в жестокости искусство.

— Почему? — спрашиваю с горечью. — Потому что я Якорь, или потому что единственная, кто додумался потратить драгоценный воздух на переговоры с тобой?

— Потому что я триста лет ждал возможности насадить на свой нож еще одну Девалиант, а какой-то безрукий кретин, — он постукивает по шраму, — попытался отнять тебя у меня. Я собираюсь тобой насладиться.

Сжимаю челюсти.

— Нет.

Он выгибает бровь. О, Волк наслаждается этим. Потому что я — добыча, которая кусает в ответ, пусть даже это тщетно. Я знаю это. Он знает. Волк опускает кинжал, очерчивая изгиб моей груди сквозь тонкий шелк, словно испытывая. Проверяя, что сделаю.

Я даже не шевелюсь.

— Тогда чего же ты хочешь, Девалиант? Чтобы поцеловал тебя, прежде чем прикончу? — его взгляд переключается на мои глаза, пока он шепчет: — Грубо или нежно?

Перехватываю его запястье.

— Я бы предпочла умереть с твоей кровью на своих руках.

На миг думаю, что он все-таки полоснет меня. Но вместо этого Волк медленно улыбается и отстраняется, поднимаясь на ноги. Он встряхивает крыльями, по комнате разносится шелест перьев.

— Тогда вставай, — приказывает он, убирая клинок в ножны.

— Что?

— Дважды просить не буду.

Выбираюсь из постели, глядя, как он тянется к застежкам нагрудника. Ловко расстегивает пряжки и роняет доспех на пол с приглушенным лязгом. Дыхание перехватывает, когда он снимает рубашку, закрепленную меж золотых крыльев, обнажая торс, — сплошь из тугих мускулов и мерцающей кожи. В этом боге нет ничего мягкого. Его тело — такое же оружие, как и кинжал.

У меня пересыхает во рту.

— Что ты делаешь?

— Играю со своей едой, прежде чем съесть, — отвечает Волк с усмешкой.

Всё внутри меня замирает. Его обещание даровать достойную смерть не было скреплено кровью. Ни контракта, ни божественных обязательств. Если захочет, то может сделать мою кончину долгой и мучительной.

— Значит, я мышь, а ты кот?

— Мышь? Нет, — Волк обхватывает ладонью мое горло. Не сжимая, но предупреждая, чтоможетсделать это. — Мыши достаточно умны, чтобы не диктовать котам условия. Они знают свое место.

Пульс трепещет под его хваткой.

— Кто же я тогда?

— Отпрыск высокомерного дома, которой следовало бы быть благодарной, что я ее развлекаю, вместо того чтобы просто перерезать глотку и на том закончить вечер.

Он тянется за спину и извлекает кинжал поменьше из скрытых ножен между лопаток. В металле пульсирует сила — в это лезвие вплетена божественная магия.

— Работа Турпори25, — произносит он, наблюдая за мной. — Единственный металл, способный заставить Вечного истекать кровью, — он хватает мою руку, вкладывает рукоять в ладонь и смыкает мои пальцы вокруг. — Я не шутил, тогда в саду. Мы с тобой не равны. Я — бог, а ты всего лишь обреченная девчонка, живущая во времени, что позволил тебе одолжить. Но раз ты не заслужила моей казни, исполню твое предсмертное желание. Возьми этот клинок и вырежь себе смерть настолько памятную, что я пронесу ее сквозь вечность.

Я моргаю.

— Это уловка?

Он хмурится.

— Никогда не

Это должно быть ловушкой — жестокой игрой. Но сколько ни всматриваюсь в его лицо, не нахожу и следа обмана. Лишь мрачное предвкушение.

— Зачем? Почему ты позволяешь мне это?

— Мне скучно. А ты занимательна. Так что поздравляю, сегодня ночью ты станешь моим развлечением. Даю тебе настоящий шанс заслужить свою смерть — без трюков. Без ловушек. Только ты, я и этот нож, — его губы касаются моего уха, пока он шепчет: — Куда бы ни пожелала вонзить его, Девалиант. Я всецело твой.

—Куда угодно?

— Именно это я и сказал. Так что либо дерись, либо умирай. Выбор за тобой.

Моя рука дрожит, пока изучаю клинок. Во мне вздымается вихрь чувств — целая жизнь подавленной ярости рвется на волю.

— Что, если мне надоело быть игрушкой божества?

Его снисходительный настрой исчезает в один миг.

— О,бедняжка, — глумится он. — Какая же дерьмовая карта тебе выпала, да? Принцесса, вспарывающая себя каждую неделю, как послушная маленькая жертва. Позволяешь всей этой беспомощной злости гноиться внутри.

Перед глазами проносятся воспоминания. Оракулы прижимают меня к алтарю. Камень холодит спину. Нож ложится на грудь, и Главный Оракул отдает резкий приказ — ни сочувствия, ни сожаления.

Лежите смирно, принцесса. Прекратите ерзать.

Пальцы стискивают рукоять кинжала.

— Эта казнь — единственное, что, как тебе кажется, ты можешь контролировать, — глумится Волк, вырывая меня из воспоминания. — Твоя последняя отчаянная попытка сохранить жалкий огрызок достоинства перед самым концом. Потому что это убивает тебя, верно? Осознание, что сколь бы ревностно ты ни платила подношения и сколь храбро ни вела переговоры, станешь всего лишь еще одной тушей, гниющей у моих ног.

Я и не знала, что можно ненавидеть кого-то так сильно. Какой-то самоубийственный порыв требует подначивать его. Проверить, как далеко могу зайти.

— Может, мне вонзить этот клинок тебе в глотку и смотреть, как ты захлебываешься собственной кровью, — произношу, оскалив зубы.

— Плюс за амбиции, но я не просто полубог. Чтобы убить Вечного, требуется больше, чем просто кинжал Турпори, — он издает короткий смешок. — Но открою тебе секрет. Крупица мудрости от бога, повидавшего больше смертей, чем должно: все мы — лишь ходячие трупы на разных стадиях разложения, ожидающие конца. Разница только в том, сколько мира мы заберем с собой, когда наконец уляжемся. Так что прими то, что я тебе даю. Это больше, чем заслуживает Девалиант.

Воздух густеет. Что-то дикое обжигает мои вены, рыча:Сделай ему больно. Сделай больно так, как делали тебе.

Должно быть, он видит это — темную эмоцию, что нарастает внутри, всю ярость и подавленное насилие, готовое выплеснуться между нами. Его следующие слова сотрясают меня, вкрадчивые и сокровенные.

— Как ты хочешь разорвать меня? Куда вонзишь свои когти и зубы и как сильно?

Прежде чем успеваю одуматься, толкаю его. Он усмехается, когда ударяется о кровать. Волк устраивается на смятых простынях с таким видом, будто он здесь хозяин.

Будто онвладеетэтим пространством. Владеет мной.

Так близко, что невольно изучаю кольцо расплавленного золота, окаймляющее его радужки, то, как ресницы отбрасывают резкие тени на скулы. Кожа отливает блеском дробленых алмазов.

Я ненавижу его. Так сильно ненавижу за красоту, что взывает к какой-то низменной, примитивной части моего сознания, которая глядит на чудовище и думает «да, пожалуйста», вместо того чтобы бежать.

Встаю между его разведенными бедрами, протягивая руку, пока пальцы не зависают над крылом. Тешусь мыслью, какие звуки он мог бы издать, дерни я так, чтобы эти золотые перья отделились вместе с плотью и кровью.

— Любое место сойдет? Даже…

Его ладонь выстреливает вперед и хватает мое запястье, награждая суровым взглядом.

— Позволь пояснить. Никто не касается крыльев божества. Даже прелестные маленькие жертвы.

— Значит, это вселенский закон? Не человеческое ограничение?

Его хватка крепнет.

— Нерушимый. Для всех без исключения, — затем он отпускает меня и откидывается на локти — древний бог, ожидающий поклонения. — Ну же. Найди достойное применение этому кинжалу.

Заношу нож и прикладываю лезвие к его плечу.

— Заставь меня истекать кровью ради тебя, свирепая девочка, — произносит он.

И это?Вотмоя погибель. Последняя нить самообладания рвется.

Вспарываю плоть, оставляя неглубокий порез — больше крови, чем боли. Его дыхание со свистом вырывается сквозь зубы, кулаки сжимаются по бокам, но он не двигается. Вид алого, проступающего на сверкающей коже, заставляет что-то яростное и голодное развернуться под ребрами. Вот на что похожа власть? Головокружительное, захватывающее ощущение? Темная, алчная жажда?

— Вот так, — его голова запрокидывается. — Дай мне прочувствовать это. Дай захлебнуться твоей яростью.

Часть меня вопит, просит остановиться.Это неправильно. Безумие.Но эту часть заглушает рев крови в ушах, дикая радость, карабкающаяся по горлу.

С рыком бросаюсь вперед и оседлываю его бедра, проводя такую же линию поперек груди. Он кряхтит от удара. Ладони смыкаются на моих бедрах, удерживая, пока я вырезаю свою муку на нем. Мой беспомощный гнев на каждую несправедливость, когда-либо причиненную во имя жертвы.

Это власть и порочность. Святотатство. Это тело — храм, и я оскверняю его жадными руками. Насилую. Забираю. Заявляю на него права. Нечестивое соитие в стали вместо плоти, черная месса, звучащая на языке обоюдной жестокости. Рукоять становится скользкой в моей хватке, дыхание сбивается, но я не останавливаюсь.Не могу.

Зубы ноют от потребности кусать. Раздирать, рвать и метить так, чтобы бессмертная плоть не исцелилась. Взять всю эту чудовищную грацию и красоту и обратить в руины, потому что с каждым взмахом и толчком погружающегося клинка всё внутри меня затихает. Воспоминания и задушенные крики. Проглоченная скорбь и насилие, боль за все те разы, когда мне говорили, что принцессы не смеют говорить «нет», не смеют злиться, не смеют сопротивляться. Мы просто ложимся и терпим.

— Еще, — произносит он. —Сильнее.

Я так долго прятала этот голод. Потребность ударить, причинить боль. Вспыхивают образы.Алтарь. Нож. Пустота. Пробуждение к онемению реальности жизни, которая на самом деле и не жизнь вовсе.Меня тошнит от необходимости быть той, что ломается, — женщиной, что взбирается на каменную плиту и послушно умирает каждые две недели.

И кажется, Волк видит это. Видит насквозь гниющую основу меня, те части, что алтарный нож продолжает откалывать с каждой смертью. Жгучий взгляд Волка ни на миг не отрывается от меня. Он пожирает, запоминая оскалы и быстрые, неровные вздохи. Он смотрит на меня, словно это экстаз, откровение. Словно хочет заползти в самую дикость меня и упиваться разрушением. Лоск королевской крови Девалиантов содран, обнажая дикого зверя, носящего

Вгоняю нож ему в бок. Сталь пронзает плоть и мускулы, пока не царапает кость. Волк стонет, но не двигается, сжимая бедра до синяков. Позволяет мне брать и брать, ибрать. А я так ненасытна. Словно могла бы сожрать весь гребаный мир и всё равно желать большего.

Должно быть, он чувствует это — плоскую неудовлетворенность, исказившую мой рот. Горе. Мужчина тянется вверх и берет мое лицо в ладони, проводя большими пальцами по щекам, ловя слезы, что проливаются вниз. Беззвучно всхлипываю, наблюдая, как его раны затягиваются обратно. Кожа сияет всей этой божественной силой Вечного, и каждый след, каждая причиненная боль исчезают. Потому что даже это жестокое торжество — мимолетное господство над богом — такая же пустышка, как алтарный обряд.

Я всё еще просто жертва. Всё еще прикована к алтарю.

И он по-прежнему тот, кому предстоит меня убить.

— Этого недостаточно, верно? — спрашивает он, тихо и чересчур понимающе. — Столько ярости, а ты всё равно сойдешь в могилу голодной.

Для него это шутка. Обязательство. Он улетит, вымоет руки, вернется к своей жизни в Сциллари и отпразднует сдержанное обещание и смерть Девалиант. Ему никогда не понять, каково это — быть бессильной.

— Хочешь знать, что я в тебе презираю? — спрашиваю. — Ты неприкасаем так, как я никогда не буду. Могущественный. Бессмертный, — наклоняюсь, пока наши носы не соприкасаются. — И тырастрачиваешьвсё это на такое бессмысленное дерьмо. Жалкий.

Желвак дергается на его челюсти. Затем он подается вперед и касается своими губами моих. Это не поцелуй — не совсем. Просто соприкосновение губ, холодной и формальное. Словно он насмехается надо мной.

От этого хочетсяукуситьего.

— Покажи мне, — бормочет он в мои губы. — Покажи, как сильно ты меня ненавидишь. Дай попробовать это на вкус.

Да пошел ты.

С рычанием я впиваюсь зубами в его нижнюю губу, пока не чувствую вкус меди. Мы дышим друг в друга, разделяя дыхание и кровь. Его пальцы путаются в моих волосах.

Выражение лица Волка становится почти нежным, когда он выдергивает кинжал из своего бока и наставляет острие над моим громыхающим сердцем.

— Дай увидеть всю эту ненависть на твоем лице, пока умираешь. Какие-нибудь последние слова? Непременно вырежу их на твоем надгробном камне.

Я подаюсь навстречу лезвию, даруя ему зрительный контакт, о котором он просил.

— «Здесь покоится Бриони Девалиант», — глумлюсь я. — «Глупая женщина, что всё равно совершила последнее подношение против воли Вечного, когда должна была плюнуть ему в лицо».

Он моргает.

— Ты сделала что?

— Вонзила нож в собственную грудь на территории храма. Решила попробовать отменить его решение. Очевидно, не сработало.

И тут, к моему шоку, Волк смеется.

— Это либо самый храбрый, либо самый глупый поступок, что я когда-либо слышал, — он возвращает кинжал в ножны меж крыльев. — Но не могу не признать, когда смертный находит лазейку на лазейку божества — это красиво. Пожалуй, не стану тебя винить, учитывая обстоятельства. Но теперь ты не клятвопреступница.

Это не обнадеживает. Волк Астерии — не тот, кто просто уходит с казни из-за формальности.

— Мне не нравится, что тебя это забавляет.

— И не должно. Это значит, что я смогу играть с тобой дольше. Ты проделала завидную работу, удерживая мой интерес этим вечером, — его ладони обвиваются вокруг моей талии, подтягивая ближе. Магия обжигает кожу волной жара. — Вот что ты сделаешь. Хочу, чтобы ты пошла и отмылась от крови. Когда выйдешь, эти простыни будут чисты, а комната пуста. Ты положишь голову на подушку и заставишь себя поверить, что всё это между нами было не более чем смутным сном до тех пор, пока я не наведаюсь снова, чтобы поиграть с тобой.

Снова.Он безумен?

Приказ вибрирует в черепе, растекается по конечностям и принуждает подчиниться. Я борюсь с гипнотической властью его силы, ее неумолимой тягой.

— Но если я не клятвопреступница, — выдыхаю в ответ, — тогда я Неотмеченная. Законная добыча, которую можно убить прямо сейчас без последствий. Ты что, всерьез рискуешь гневом своего короля и даруешь мне отсрочку казни, потому что тебескучно?

Волк долго смотрит на меня, его лоб пересекает складка замешательства. Словно он сам не понимает, почему принимает это решение.

— Мне не всегда нравится слушаться короля, когда он слишком сильно дергает за поводок. Это не дает ему расслабляться. Напоминает, кто я, — его взгляд падает на мои губы. — И, к тому же, хочу снова почувствовать вкус твоей ярости. Когда-нибудь, если тебе очень повезет, может, позволю отведать моей.

Затем его магия обрушивается на меня приливной волной света.

И мир погружается во тьму.

Дверь спальни резко распахивается.

Меня пронзает дрожь, когда в комнату врывается Теодора — медные кудри взъерошены, под глазами темные круги. Она направляется к гардеробу и принимается выдвигать ящики один за другим.

— Вставай, Бри. Нужно одеть тебя. Я всю ночь на ногах, пыталась угрозами и подкупом заставить кого-нибудь во дворце отвезти нас в храм без ведома дяди, — она вытаскивает ворох одежды. — Это место кишит бесхребетными идиотами.

Я приподнимаюсь на локтях.

— Тео, что…

— После вчерашнего я не доверяю Идрису твою безопасность, — она швыряет охапку ткани на мой матрас и тут же поворачивается, чтобы рыться в следующем ящике. — Припугну Главного Оракула, чтобы та связалась с Алексиосом, и сама вступлю с ним в переговоры.

Меня пробирает озноб, когда перекидываю ноги через край кровати и… Постойте. Другая ночная рубашка. Серый шелк, мелкий узор из завитков. Когда я это надела?

Сон возвращается вспышками — янтарные глаза, горячая кожа под моими ладонями, губы у самого уха.

Как ты хочешь разорвать меня? Куда вонзишь свои когти и зубы и как сильно?

Глупо. Будь Волк в моей комнате, он перерезал бы мне горло и насвистывал, пока кровь стекала к его ногам.

—Бри, — резкий голос Теодоры прорезает спутанные мысли. — Снимай эту сорочку. Нам нужно двигаться.

Спешно стягиваю ночную рубашку. Теодора бросает мне нижнее платье, за ним — чулки. Натягиваю их, руки дрожат так сильно, что едва справляются с пуговицами.

— С чего ты взяла, что Алексиос вообще снизойдет до переговоров?

— С Амальтеей же снизошел, верно? Я буду убедительной, — сестра разворачивает меня и натягивает через голову мягкое муслиновое платье. — Видела, как Исполнитель приходит за сбором. Не позволю этому случиться с тобой.

У меня перехватывает дыхание. Я никогда не говорила с Тео о том дне в дворцовом лесу два года назад — о том, как быстро Волк убил. Как

Никогда не давай повода прийти за тобой.

Сглатываю внезапную сухость во рту.

— Кого ты видела? Волка?

— Клинка. Того, у кого нет настоящих крыльев. Вместо них — словно живая тьма, стекающая по спине, — ловкими пальцами она зашнуровывает мой корсаж. — Видела его, когда Олдгейт перестал платить подношения, а дядя нас бросил. Поехала говорить с деревенскими старейшинами и напомнить, что от божьего взора не скрыться. Урок, который они усвоили сполна.

— Он убил их?

— Да. Всех до одного, — по ее телу пробегает дрожь. — Когда я добралась до деревни, он стоял на груде трупов, любуясь своей работой. Никогда прежде не видела столько смертей.

Видеть, как Волк убивает клятвопреступника, было достаточно скверно. Но я слышала, что его брат еще хуже. Клинок не славится аккуратными убийствами; он является ради резни и делает ее настолько кровавой и жестокой, насколько возможно.

— Ты говорила с ним? — спрашиваю, тяжело сглатывая.

— Можно и так сказать. Встала перед ним и оскорбила.

Из меня вырывается сдавленный смех.

— Тео, нет!

— Что он мог сделать? Убить Якорь значит нарушить Соглашения, даже у бессмертного цепного пса есть границы.

Прежде чем успеваю ответить, по коридору разносится грохот тяжелых шагов. Мгновением позже широкоплечая фигура Идриса заполняет дверной проем, и он хмурится, оценивая мое наполовину зашнурованное платье.

— Что бы вы ни замышляли, забудьте.

— Я сама отвезу ее в храм, — заявляет Теодора, заканчивая со шнуровкой. — Прямо сейчас не доверю тебе даже найти дорогу с толчка, не то что безопасность Бриони.

Идрис прожигает ее взглядом.

— Сделаешь хоть шаг к тем воротам вместе с ней, и я прикажу приволочь вас двоих обратно за волосы, — он дергает подбородком в мою сторону. — Пошли, Бриони.

— Дай ей обуться, — отрезает Теодора. — И не хватай ее перед слугами. Окажи эту малую милость.

— Милость? — он направляется в мою гардеробную, голос срывается на рев. — Она растранжирила ее в тот миг, как выставила свое предательское клеймо половине дворян империи и каждой королевской семье от столицы до Южных Пределов.

Идрис вылетает с парой туфель. Он швыряет их мне под ноги, презрительно кривя губы.

— Обувай.

Проскальзываю ступнями в туфли и завязываю ленты.

Теодора хватает плащ, набрасывает мне на плечи и аккуратно застегивает пряжки.

— Позволь мне поехать с Бриони. Ей не следует оставаться одной.

Наедине с тобой, — подразумевает она.

— Ни в коем случае. Оставайся и успокаивай дворян.

— Ты всерьез ожидаешь, что я буду изображать радушную хозяйку после того, как все они увидели на своей принцессе метку клятвопреступницы?

— Ты сообразительная девица, Теодора. Если эти лорды доставят хлопот, сделай то, что делаешь всегда: вытрахай из них непокорность.

Идрис хватает меня за руку и волочит к двери. Паника впивается в горло. Я выворачиваюсь, пытаясь отыскать лицо Тео. Сестра смотрит на меня — злая, испуганная, руки трясутся.

— Я люблю тебя, — произносит она.

— И я тебя люблю.

Идрис выдергивает меня прочь.

Слуги не смотрят, пока дядя тащит меня по дворцовой колоннаде. Все отводят глаза, будто один лишь взгляд на клятвопреступницу осквернит их. Несколько младших горничных и вовсе поворачиваются спиной.

Что ж. Похоже, я отрава.

Даже забавно, в каком-то мрачном смысле. Эти же люди прежде из кожи вон лезли чтобы заслужить хотя бы кроху внимания Принцессы Крови, а теперь избегают, точно я чумная. Типично. Стоит божеству осудить, все спешат бросить несчастного волкам.

— Шевелись, — рявкает Идрис, дергая меня за руку.

Скрежещу зубами, но шаг ускоряю. Он распахивает дверцу кареты, вталкивает меня внутрь и вваливается следом.

Внутренности сдавливает со всех сторон. Грудь сжимается. Где-то на краю сознания ощущаю первые толчки паники.

— Прекрати, — резко говорит Идрис.

Я моргаю.

— Прекратить что?

— Драматизм. От него никакого проку.

Верно. Глупая я. Как смею испытывать неудобные чувства по поводу того, что Вечный подставил меня.

— Трогай! — Идрис дважды колотит по крыше.

С внезапным рывком и скрежетом колес карета трогается по брусчатке. Провожаю взглядом скользящие мимо дворцовые стены, земля всё еще усыпана смятыми лепестками цветов и грязными лентами с моей погубленной свадьбы. Какая растрата.

Идрис скрещивает руки на груди и откидывается, постукивая носком сапога по полу в беспокойном ритме, пока карета громыхает по улицам. Несмотря на ранний час, вдоль нашего пути уже собрались толпы.

— Принцесса Бриони! Принцесса!

— Что, если Алексиос не согласится отменить мою метку? — спрашиваю, пряча лицо за занавеской.

Идрис издает тяжелый вздох.

— Разберемся, чего бы это ни стоило. Империя больше, чем ошибки одной девчонки.

Мои ошибки?

— Меня наказывают затвоипровалы, — говорю я.

И вот он. Тот самый взгляд, который говорит, что он больше всего на свете хотел бы сомкнуть пальцы на моей шее и сжимать до тех пор, пока не перестану издавать звуки.

— Я не хочу обсуждать это с тобой, Бриони. Очевидно, Вечный считает, что на тебе лежит доля ответственности.

— Тео пыталась предупредить тебя, но ты не слушал.Никогдане слушаешь. Вечно занят заливанием вина в глотку.

На его челюсти дергается мускул.

— Вы с сестрой понятия не имеете, что я делаю ради Соглашений. Сколько мертвых Девалиантов мне пришлось похоронить, хоть знаешь? Сколько тел я одел и уложил, чтобы наши подданные не видели упадка семьи?

Вздрагиваю, дыхание становится частым и поверхностным.

— Если бы ты знала, сколько лжи я излил, сколько дерьма сожрал, чтобы поддерживать иллюзию, будто мы лишь семья, подверженная трагедиям… — его губы кривятся, когда дядя указывает на толпы вдоль дороги. — Империю не удержать, если все будут знать, что ты гниешь.

Меня отбрасывает в то ужасное утро в лесу, когда нашли тело отца. Идрис был бледен, а руки тряслись, пока он убирал волосы с моего лица.

Не смотри, — сказал он тогда.

Он казался… сломленным. Растерянным. И под шоком проглядывало нечто мрачное и обреченное.

Уведи ее, — приказал сестре отстраненным голосом. —И не давай смотреть.

Двор перешептывался. Что послужило причиной печального конца императора Тита? Строились теории, конечно. Уродливые слухи о его душевном упадке и еще более мерзкие перешептывания, что, возможно, Идрис убил брата ради власти.

Но дядя действовал быстро. «Трагическая охота», — так он сообщил газетам. — «Лошадь императора испугалась и сбросила его на дерево». Даже если кто-то и строил догадки после, то делал это за закрытыми дверями. Но на публике Лусени приняла это как очередную трагедию Девалиантов.

Кричащая толпа отвлекает от воспоминаний. Стража выстроилась вдоль дороги, оттесняя всех назад.

— Принцесса Бриони! Принцесса!

Через силу улыбаюсь и машу. Какой-то отец подсаживает дочь на плечи, чтобы та лучше видела, и я посылаю

Веди себя нормально. Не показывай, что что-то не так.

Идрис издает горький смешок.

— Даже когда твоя жизнь летит к чертям, ты всё равно умудряешься держать лицо. Вот за что они тебя любят. У Одессы тоже был этот дар, помнишь? Способность обводить людей вокруг пальца.

Глаза жжет от слез. Прошел год с тех пор, как дочь Идриса шагнула с дворцового балкона.

— Я показываю им, что нам не всё равно, — отвечаю. — Мог бы и сам попробовать как-нибудь. Разве твоя дочь не хотела бы этого?

Его губы сжимаются.

— Ты не знаешь, каково это — пережить собственного ребенка и лгать о ее смерти. Так что избавь меня от обвинений и осуждения. Я сделал более чем достаточно. Может, тебе следовало делать меньше.

— Я никогда не просила их любви.

Между нами воцаряется молчание, прерываемое грохотом колес и криками снаружи. Затем Идрис вздыхает.

— Вот по какому краю мы ходим, да? Не дай им ничего — они тебя возненавидят. Дай всё — и они тебя уничтожат. В любом случае, мы истекаем кровью. Самое большее, на что можем надеяться, — порез, который убьет быстро.

Он тянется и похлопывает по моему колену. Будто этим неуклюжим касанием можно вместить широту и глубину того, что остается невысказанным. Все те пустоты, оставленные мертвыми.

Наш возница останавливает лошадей у подножия храма. Идрис вылезает и берет меня за руку, практически волоча внутрь. Еще слишком рано для начала подношений, и внутреннее святилище пусто. Единственные звуки — хрип моих выдохов, беспорядочный стук пульса, эхо наших шагов.

— Просто дыши, — бормочет Идрис.

Он ведет меня по коридору, и мы ныряем в низкий дверной проем, — тесную комнату, загроможденную старыми книгами и креслами с «крыльями». Пространство без окон, освещенное лишь оплывающими свечами. Главный Оракул читает за столом, лицо скрыто черной вуалью.

— Этой девушке не рады в храме, — произносит она, захлопывая книгу. Ее вуаль колышется от возмущенного вздоха. — Убирайтесь.

Идрис стискивает мою руку крепче, словно пытаясь удержать от побега.

— Я твой император. Когда отдаю приказ, ты его исполняешь. Хочу, чтобы ты связалась с Алексиосом по поводу метки моей племянницы.

Ни единого движения со стороны Оракула.

— Садись, — не понимаю, к кому она обращается, пока Оракул не сгибает палец в мою сторону. — Сюда. Сейчас.

Я опускаюсь в кресло.

Оракул хватает мое запястье и рывком придвигает руку ближе. Цепенею, глядя, как она обводит пальцем уродливую зарубку, рассекающую метку Алексиоса пополам. Изучает работу своего бога.

А затем чувствую это — чужое присутствие, вползающее в разум. Оракул. Она крушит мои хлипкие ментальные стены, словно их нет вовсе.

Вспыхивают воспоминания: дитя, просившее моего благословения, толпы у дворцовых ворот, дары, что они бросали мне под ноги вместо посещения храма. Повторяющиеся песнопения, рев крови в ушах. Удушающий. Голодный. Все эти голоса, зовущие мое имя. Затем…

Пустота. Снова одна в собственной голове, связь оборвана.

Оракул издает задумчивое, протяжное мычание. Вероятно, говорит с Алексиосом. Выясняет, насколько я теперь для него никчемна.

— Ну? — Идрис выбивает пальцами дробь по бедру. — Это можно исправить?

Она качает головой.

— Нет. Если Вечный Алексиос вынес решение, его не переубедить. Судьба вашей племянницы была предрешена в тот миг, когда толпы решили, что Принцесса Крови достойнее их почитания. Ее жизнь принадлежит Богу. Всегда принадлежала.

От ее слов перехватывает дыхание. Я брошена божеством, которое должно было оберегать меня. Божеством, которому мой род служил поколениями. Божеством, ради которого истекала кровью и умирала. И так это знала, конечно. Но услышать от Оракула — совсем другое дело.

— Должно же быть хоть что-то, — Идрис меряет комнату шагами. — Подношение. Жертва. Скажи ему назначить цену.

Оракул ударяет ладонью по столу, звеня подсвечниками.

— Я тебе не придворная девка и не одна из твоих лизоблюдов-лордов, так что не смей приказывать. Я Главный Оракул Хеллевига. Мой род восходит к Вечному, что ходил по мирам прежде, чем Алексиос сделал первый вдох.

— Ее убийство дестабилизирует город, — говорит дядя, проводя пальцами по волосам. — Люди обожают ее — они взбунтуются!

— Боги устают от империй, — Оракул пожимает плечами. — Они возвышаются и рушатся. Алексиос будет жить и после того, как ваша жалкая империя обратится в прах и забвение.

Я не могу дышать. Легкие отказываются работать. Едва разбираю их слова за грохотом собственного сердца.

Идрис останавливается, бросая на меня оценивающий взгляд.

— Бог примет смерть Бриони как возмездие? — спрашивает он Оракула, не сводя с меня глаз. — Поклянись.

— О, я уверена, он не просто примет ее. Возможно, даже вознаградит тебя за такое проявление преданности. Вонзи в нее нож, и он измерит твою веру количеством пролитой крови.

Нет. Нет, нет, нет.

Правда камнем оседает внутри. Сделка Волка, обещанный мне конец — всё будет отнято, дядя убьет меня. Он не сумеет сделать это безболезненно, не сумеет сделать быстро.

Что-то дикое мечется в груди, колотя по ребрам. Нужно бежать. Сейчас.

Вскакиваю с кресла и бросаюсь вон из комнаты.

—Бриони!

Туфли скользят, пока мчусь по извилистым коридорам. Понятия не имею, куда бегу — просто прочь, прочь, прочь…

Впереди открывается святилище, и я, споткнувшись, влетаю внутрь, колени ударяются о мраморный пол, когда меня выворачивает. Извергаю содержимое желудка за алтарем.

За спиной раздаются шаги. Идрис вздергивает меня за локоть, пальцы впиваются в кожу.

— Закончила истерику?

Я вырываюсь из его хватки.

— Не трогай меня.

— Думаешь, побег что-то изменит?

— Отпусти.

— Да твою же мать.

Он толкает меня. Врезаюсь в алтарный камень и падаю, череп с глухим стуком бьется об пол. Боль взрывается за глазами — ослепительная, злая.

— Черт, — бормочет он. — Глянь, до чего ты меня довела, — его голос доносится словно издалека, пока руки подхватывают меня. — Почему ты никогда не можешь облегчить дело? Вечно сопротивляешься. Создаешь проблемы.

Он поднимает меня, голова безвольно клонится к его груди, пока дядя несет меня.

Должно быть, я теряю сознание, потому что когда открываю глаза снова, мы в карете, и она движется. Голова раскалывается. Касаюсь виска, пальцы окрашивает красным.

— Куда… — язык кажется разбухшим. Моргаю, пытаясь прогнать тьму, застилающую зрение. — Мы едем во дворец?

Идрис отвечает не сразу, взгляд устремлен куда-то вдаль. Когда он наконец говорит, голос ровный. Холодный.

— Мы едем на Дуэхавн.

Четыре коротких слова, что удушающей петлей затягиваются вокруг горла.

Хребет Дуэхавн — кривая кость из камня и снега, место, где природа обнажила свою дикую, первобытную суть. На высоких склонах всё замерло. Тишина. Пики мерцают в послеполуденном свете, низкое солнце

Подобающие декорации для того, что грядет.

Прижимаюсь лбом к окну. Может, если закрою глаза, всё это растает и окажется очередным кошмаром воскрешения, вытянутым из ила памяти и пережитых травм. Чем-то, что я нафантазировала, ударившись головой о храмовый пол. Но порез перестал кровоточить полчаса назад, и теперь я совершенно точно проснулась.

Кончики пальцев нащупывают сгиб локтя, обводят выпуклые линии, высеченные на коже.

Один.Дыши.

Два.Чувствую бархатное сиденье под собой. Слышу грохот колес.

Три.Мое имя — Бриони Девалиант.

Четыре.Я на хребте Дуэхавн, и мой дядя собирается убить меня.

Пять.Это явь.

Всё еще здесь. Всё еще качусь навстречу собственной смерти.

Втягиваю дрожащий вдох. Воздух в карете кажется слишком густым, и мне до безумия хочется наружу, наружу, наружу…

Краем глаза замечаю мерцание — Покров ловит солнечные лучи. Он висит над пиками, завеса звездного света, что колышется и танцует, как живое существо.

По его поверхности расцветают краски: розовый и мерцающее золото, индиго и красный, перетекая друг в друга над снежными склонами. Сверкает всюду, куда падает этот свет.

— Жестоко, правда? — бормочу я. — Как нечто столь изысканное может требовать такую чудовищную цену.

Губы Идриса сжимаются в мрачной гримасе.

— Творения богов таковы.

Тошнота подступает к горлу. Проглатываю ее и встречаю взгляд дяди.

— Ты ведь сделаешь это? То, что сказала Оракул.

— Ради Вартены.

Два слова. Будто они способны вместить начало и конец всего сущего.

Давлюсь горьким смехом. Конечно, он сделает. Благоволение Вечного стоит сотни принцесс-клятвопреступниц. Тысячи. Для него я меньше, чем ничто, — просто туша, которую можно сбросить в неглубокую могилу. Еще одна обреченная женщина, которую убьют и выбросят.

Убьют.

Нужно признать правду о том, что вот-вот произойдет.

Ярость вспыхивает мгновенно. Испепеляющая. Она заполняет голову ревущим шумом, сужая весь мир до стука пульса, до урагана мыслей. Что дала мне Вартена? Ничего, кроме жизни, проведенной в цепях алтаря. Думаю о каждом порезе, о каждом кинжале, вогнанном в меня по велению Вечного. И ради чего?

Пальцы сжимаются в кулаки. Что было бы, дай я всей этой ярости вырваться наружу хоть раз? Если бы я обратилась против всех, заставила бы их истекать кровью так же, как они заставляют меня?

Думаю о Волке на лесной поляне. О тех янтарных глазах, впивающихся в мои, горящих порочным интересом. По крайней мере, он выполняет свою работу честно. По крайней мере, Волк убивает быстро.

Отнесись ко мне как к равной.

— Не могу поверить, что говорю это, но я бы предпочла умереть от руки Волка, чем от твоей, — встаю, удерживая равновесие, держась за сиденье, и колочу по крыше. — Останови карету! — кричу вознице.

— Сядь, Бриони.

— Я сказала, останови.

— А я сказал,сядь.

Да к черту.

Карета немного замедляется. Дергаю дверную ручку и прыгаю на дорогу, острые камешки разлетаются под ногами.

Идрис хватает меня прежде, чем успеваю сделать шаг. Бью кулаком и попадаю во что-то мягкое. Он крякает, но хватка на моей руке становится только крепче, оставляя синяки.

— Пусти! — вырываюсь. — Убери от меня руки, жалкий ублюдок…

Он швыряет меня в грязь, придавливая всем своим весом, выбивая воздух из легких, пока я не начинаю задыхаться. Дядя вгоняет колено мне в грудину.

—Отпусти.

Я брыкаюсь, вкладывая в движения остаток сил. Царапаю всё, до чего дотягиваюсь. Но Идрис лишь сильнее давит коленом и обхватывает ладонью мое горло, сжимая, перекрывая воздух, пока перед глазами не начинают роиться яркие искры. Пока грохочущий белый шум не заглушает всё остальное.

Краем глаза улавливаю движение. Возница. Он смотрит на нас с открытым ртом, словно не зная, стоит ли ему вмешаться.

— Возвращайся в карету, — говорит Идрис, не отрывая от меня взгляда. Его большой палец вдавливается в горло. — Эта девица — клятвопреступница.

Рот возницы захлопывается. Он смотрит на меня снова, и я вижу это — момент, когда он решает, что я того не стою. Я ничто. Он поворачивается и шагает к своему месту, словно в десяти шагах от него никого не убивают.

Оставляя на произвол судьбы.

— Пожалуйста, — хриплю Идрису. Отчаянно хватаясь за жизнь. Выталкиваю слова сквозь смыкающееся горло. — Пожалуйста, просто позволь…

— Нет, — свободная рука Идриса тянется к сюртуку, и он извлекает усыпанный самоцветами кинжал. — Вечный хочет твоей смерти, и ты слышала Оракула. Лучше сделаю это сам, пока он не обратил свой взор на меня.

Я оскаливаю зубы. Ярость внутри мечется о ребра.

— К черту Вечного. К черту Вартену, и к чертутебя.

Он встречает мой взгляд. Держит его.

И затем погружает лезвие в живот.

Дядя вонзает оружие снова и снова, кряхтя от усилий. Всё происходит так быстро. Даже не чувствую, когда он проворачивает и вырывает клинок в последний раз. Всё настолько онемело, мне так холодно. Чувствую во рту вкус крови.

Сквозь черную пелену, застилающую зрение, вижу его склонившийся надо мной силуэт на фоне солнца.

— Я бы отвез тебя обратно для погребального костра, — говорит дядя, вытирая нож о штаны, — но не хотел бы вдобавок ко всему спровоцировать мятеж.

Его пальцы хватают подол моего платья. Несколькими жестокими взмахами он срезает пропитанную кровью ткань. Оставляя меня в одном плаще, нагую и распластанную, словно подношение.

— Но это сгодится для доказательства, — он выпрямляется и снова смотрит на меня, сжимая окровавленное платье. — Я сочиню хорошую историю, Бриони. Скажу, что ты была храброй. Не молила о пощаде, когда Волк пришел за тобой.

Его желвак дергается, и на мгновение кажется, будто ему почти жаль.

Почти.

Затем дядя забирается в карету и оставляет меня истекать кровью в грязи.

Воспоминания проносятся вспышками.

Я — младенец, получаю первую каплю крови Алексиоса в храме, чтобы образовать Метку, что связывает меня с ним.

Пять лет, — детские уколы пальцев на алтаре сменяются кинжалом в груди.

Шестнадцать, — вырезаю зарубки на коже после церемонии заякорения, потому что чувствую себя настолько оторванной от мира и потерянной, что теряю связь с реальностью.

Девятнадцать, — смотрю, как Идрис тащит тело отца из дворцового леса.

Двадцать, — дядя вваливается в мою спальню, разя вином. «Одесса упала. Мы скажем им, что это был несчастный случай. Сбросилась с Селестинской башни».

Двадцать один, — последний раз, когда я умираю.

Теряю счет возрасту, погружаясь в воспоминания. Они наслаиваются одно на другое: каждая боль от ножа, каждая смерть, каждое воскрешение. Каждый раз, когда я пересчитывала пять зарубок и понимала,

Не та смерть, о которой я торговалась. Но, полагаю, это была еще одна ложь, которой себя утешала. Жертва, вымаливающая крохи достоинства, как голодная собака, выпрашивающая объедки со стола.

Все мы — лишь ходячие трупы на разных стадиях разложения, — сказал Волк. —Разница только в том, сколько мира мы заберем с собой, когда наконец уляжемся.

Болит всё, и одновременно — ничего. Лед и пламя, странное, парящее онемение, растекающееся по телу, пока окружение расплывается и становится блеклым по краям.

Бывают исходы и хуже, наверное. Более жестокие.

Но пока Пустота тянется забрать меня, думаю, что это тоже своего рода особенная жестокость.

Быть брошенной во тьме и холоде. Одной и неоплаканной.

Позабытой так скоро.

Приземляюсь на узкий выступ вдоль хребта Дуэхавн, взметая в воздух снежные вихри.

Алексиос не оборачивается на мое приближение. Красно-черные крылья широко раскинуты на фоне ночного неба, пока он ставит сапог на предмет у своих ног — тело. Вернее, бесформенную груду сломанных конечностей и выдранных перьев. Похоже, кто-то взбесил его.

Сейчас этим «кем-то» стану и я.

— Вижу, развлекался, — произношу я.

Кожаный джеркин26, что на нем, обтрепан по краям — одежда для тренировок, а не привычный парадный доспех. Руки остаются обнаженными, выставляя татуировки на всеобщее обозрение. Узнаю созвездия, наколотые на бицепсах, но не могу разобрать письмена, струящиеся по предплечьям, — язык, который умер задолго до моего рождения.

Мерцающая завеса Покрова простирается перед нами. Цвета колышутся и бурлят, ленты изумрудного и аметистового пронизывают угасающий звездный свет. Но всё, что я замечаю, — дыры. Места, где сквозь разломы виден ландшафт Вартены, хотя его там быть не должно.

— Ты не разобрался с принцессой, — говорит Алексиос.

Полагаю, короли и убийцы не тратят дыхание на любезности.

Мозг пронзает воспоминание — я в спальне Девалиант, ее бедра обхватывают мои, тело выгибается навстречу, пока она неистовствует. В этом не было притворства. Лишь чистота всей боли и ярости, выпущенных на свободу, словно она хотела поглотить мое сердце целиком.

Ты неприкасаем так, как я никогда не буду. Могущественный. Бессмертный. И растрачиваешь всё это на такое бессмысленное дерьмо. Жалкий.

Что она, к дьяволу, знает о цене, которую я заплатил? Всего лишь обреченная жертва, несущая заслуженную кару за зверства своей семьи. Так почему я всё еще ощущаю ее вес на себе? Жар кожи?

Почему так жажду вернуться и увидеть, как будут выглядеть вся эта ненависть и гнев, когда она кончит на моем члене?

— Ты обещал мне клятвопреступницу, — произношу, возвращая внимание к божественному властелину. — Я не нашел таковой.

Алексиос поворачивается ко мне, красные глаза сияют, когда сила выстреливает и врезается в меня с такой мощью, что лязгают зубы.

— Она не истекала кровью на алтаре. Я не почувствовал, чтобы ее кровь попала в сборные желоба.

— Соглашения не гласили, что подношение должно совершаться на алтаре. Она выплатила дань на территории храма.Ergo27 — не клятвопреступница.Ergo— никакого кровавого следа на моем прелестном ножичке. Твой Якорь отыскала свою лазейку на твою лазейку. Тебе бы оценить иронию.

Намеренно дразню его, когда он и так взвинчен и готов безумствовать. Но по этой тропе «тяни-толкай» — мы ходим уже много столетий, и будь проклят, если меня не пронизывает дрожь всякий раз, когда напоминаю ему, что поводок на моей шее не такой тугой, как ему кажется.

Его татуировки вспыхивают красным.

— Ты и вправду верил, что эта жалкая отговорка сработает? Даже если она не клятвопреступница, она Неотмеченная. Ничто не мешает тебе вскрыть ей глотку.

Склоняю голову набок, делая вид, что размышляю.

— Тогда нужен второй приказ, не так ли?

Воздух вокруг меняется. Электричество ползет по его коже, сине-белые искры скачут между пальцев. Вдали грохочет гром.

— Я бы советовал тебе ступать очень, очень осторожно, Волк. Если ты не подчинился мне из духа противоречия, теперь это бессмысленно, — он тянется к лоскуту ткани на земле и швыряет его в меня. — Это оставили на алтаре храма Хеллевига, и я почувствовал, как моя Метка угасла. Бриони Девалиант мертва.

Растираю окровавленный муслин в пальцах. Запах мгновенно бьет в нос — жасмин, сирень, глициния.Она.Какая-то странная, безымянная эмоция ворочается под ребрами.

— Кто ее искромсал? Дядя? Сестра? Какой-нибудь дворянин, лижущий тебе сапоги?

— Это имеет значение? Ее убийство выжгло заразу, пока та не распространилась.

Не знаю, почему меня это должно волновать. Она вжималась в мой нож и смела судить меня. Была высокомерной смертной, уверенной, что может диктовать условия божеству.

Но я дал ей обещание, а своего слова не нарушал никогда.

Любопытно, думала ли она обо мне в те последние минуты — о смерти, которую выторговала, и о боге, который не сумел исполнить уговор.

Это не должно ранить так глубоко. Я отправил на смерть бессчетное множество людей. Смазливые лица, миловидные девицы, — все они давно слились в одно пятно. Она была Девалиант, и поэтому заслуживала жестокой смерти больше, чем кого-либо другой.

Это не должно иметь значения. Не имеет значения. Я просто не люблю оставлять долги невыплаченными. Бросил ее на растерзание крысам, которые не даровали ей ту казнь, что она заслужила, вспоров меня. Ее последние вздохи принадлежали мне.

— Что-то еще? — держу голос сдержанным, скучающим. Словно мне всё равно, отдаст ли он новый приказ или пошлет к черту. — Нужно перерезать еще чьи-то глотки? Закопать тела?

— Найди то, что осталось от принцессы, — он говорит так, будто просит принести сапоги. — Моя Метка разорвалась, когда она умерла, но следы моей магии будут цепляться за нее. Бесполезный идиот, что выпотрошил ее, оказался слишком труслив, чтобы принести мне тело, — татуировки на его руках снова пульсируют, и новые молнии потрескивают между пальцами. — Хочу публичный погребальный костер для этой суки Девалиант. Все в Хеллевиге должны увидеть, как она горит, и понять, что даже Якоря не избегут моего гнева.

Что-то скручивается в груди — острое и незваное, — пока я представляю эту картину. Ее труп. Фиалковые глаза, теперь тусклые и пустые, сердце, бившееся так яростно, совершенно неподвижно. Вся эта трепещущая жизнь угасла по прихоти короля.

Моргаю, сохраняя нейтральное выражение.

— Сейчас?

— После, — он указывает на смятого демиса на земле. — Смотри, как я закончу играть с этим.

Рунический ошейник мерцает на пленнике, глифы вспыхивают, высасывая его силу. Мой брат, Бастьен, наложил на эти оковы чары, чтобы удерживать заключенных обездвиженными, пока Алексиос развлекается.

— Должно быть, знатный узник, раз удостоился королевского приема. Что он сделал? Нассал тебе в вино?

— Предатель. Из тех, кто достаточно стар, чтобы помнить войну, — он наносит зверский пинок самцу под ребра, вызывая у того влажный хрип, — и достаточно глуп, чтобы желать ее возродить. Разведчики нашли на нем турпорийскую сталь при аресте.

Резко вскидываю голову.

— Где он ее взял?

Клинки Бастьена пропитаны уникальной сигнатурой силы. Они были его даром и наследием нашему миру — до того, как люди узнали, что поглощение нашей плоти временно передает им силу. Что наши тела — еще один ресурс, который можно разрабатывать, расчленять и пожирать. Теперь богоубийственное оружие разрешено носить лишь немногим, но на черном рынке за ним идет настоящая охота. Каждый раз, когда какому-то плототорговцу попадают в руки перья Бастьена, используют его магию, чтобы изготавливать турпорийскую сталь. Нам то и дело приходится выслеживать их.

— Я не смог выпытать из него ответы, — говорит он. — Кто-то вычистил воспоминания. Но никогда не забывай, сколько наших сородичей было в сговоре с убийцами.

Он наклоняется и вздергивает демиса за волосы.

— Может, ты забыл крики наших мертвых. Или, может, тебя бесит, что от Вечных Астерии и Найхолма только и осталась жалкая кучка. В этом дело? Верность убитому Вечному?

Полубог шевелится с клокочущим кашлем и, собирав последние крохи упрямства, плюет кровавой слюной на сапоги Алексиоса.

Долгий миг мы с Алексиосом смотрим друг на друга, и я вижу отражение собственной скорби в его глазах. Свою собственную потребность заставить человечество расплатиться за грехи. Часть меня сожалеет, что он вообще подписал Соглашения, не позволившие вырезать их всех до единого.

Думаю, он знает это. Думаю, тоже это чувствует. В точности понимает, сколь глубоко проник яд. Уродливая, симбиотическая гниль, от которой мы никогда не избавимся.

— Просто… убей меня… — произносит пленник сквозь сдавленные хрипы. — Я приму это с радостью…

— О, я убью, — говорит Алексиос. — Но сперва разорву тебя, пока не станешь пускающей слюни, обгадившейся оболочкой, — его пальцы сжимаются вокруг горла демиса. — Может, стоит приказать Волку подлечить тебя, чтобы ты оставался в сознании, когда вырежу твои потроха и скормлю их тебе же.

Молча наблюдаю за тем, как сила Алексиоса вгрызается в грудную клетку пленника и выкручивает ее. Самец издает звук — что-то среднее между криком и скулежем, — когда внутри него что-то лопается с отчетливым треском.

Король запускает свою магию еще глубже. Влажные хлопки наполняют воздух, когда внутренние органы разрываются. Кровь хлещет из раззявленного рта демиса, забрызгивая руки и лицо Алексиоса.

Он даже не морщится.

— Что думаешь, Волк? — голос Алексиоса звучит легко и непринужденно. — Хочешь стряхнуть пыль со своего целительского дара? Начать скармливать ему собственные кишки прямо сейчас или приберечь это особое удовольствие для финала?

— По обстоятельствам. Как долго ты планируешь это растягивать? Меня дома ждет неплохое вино.

— Хм, дельное замечание, — он швыряет тело на землю с глухим стуком. — Я оставлю его труп здесь, — говорит Алексиос, вытирая капли крови со щеки тыльной стороной ладони. — Пусть послужит напоминанием каждому, кто по глупости принимает мою сдержанность за слабость.

— Ты уверен, что есть и другие?

Его улыбка мрачна.

—Всегданайдутся те, кто готов вступить в союз с той гнилью, что ломала наших братьев и сестер и жрала их заживо, сколько бы тушек я ни оставлял на своем пути. Поэтому мы никогда не можем выказывать пощады.

Мой рот кривится в жестокой усмешке.

— Знаю.

— Да, знаешь, — бормочет Алексиос, и на мгновение в его голосе звучит нечто похоже на понимание. Как родство.

Может, поэтому он и оставил нас с Бастьеном при себе. Увидел пустоту там, где у большинства хранится совесть, и решил, что нашел идеальных убийц, преданных не из любви к нему, а потому что он единственный, кто может дать нашему горюцель.

В конце концов, Алексиос слишком хорошо знает, каково это — смотреть, как горит весь твой мир.

Он переступает через тело демиса и выхватывает муслин из моих рук.

— Последнее подношение от принцессы. Давай найдем ему достойное применение, а?

Покров пульсирует. Краски выцвели, остались лишь блеклые оттенки, пронизанные венами некротической черноты. За расползающейся тканью проглядывает Вартена. Смертный мир кажется не более чем маревом отсюда.

Чую запах застоя и медленного гниения.

— Эти повреждения. Они из-за…

— Из-за последователей культа Девалиант? — губа Алексиоса задирается, обнажая зубы. — Да.

Он простирает руку и подгибает пальцы, и кровь, кажется, поет в ответ. Она поднимается с ткани лентами, вьется по воздуху, собираясь в шар над его раскрытой ладонью. Капли танцуют, нанизанные на невидимые нити силы.

С ударным, хлестким хлопком магии Алексиос взмахивает рукой по широкой дуге. Кровь мерцающим всплеском устремляется к Покрову. Завеса колышется в месте удара, багрянец разрывает гниль. Пожирает. Очищает. Медленно вспыхивают новые чары — искрящимися жилами рубина и обсидиана.

Временная мера — струп на гноящейся ране. Но она выигрывает время.

Магия Алексиоса гаснет. Он покачивается на ногах, дрожь пробегает по телу. Даже у Вечного есть пределы.

— Ты выгораешь, — бормочу я. — Тебе нужен отдых. Если продолжишь вливать себя в Покров такими темпами…

Он издает безрадостный смешок.

— Мне нужна бутыль «Черного Угля» и хороший, жесткий трах, необязательно именно в таком порядке. Но барьер сам себя не поддержит.

Он поворачивается ко мне, угасающий свет очерчивает жесткие грани его лица. Глубокие тени залегли под глазами, и меня поражает, насколько изможденным он выглядит. Скорее похож на утомленного сражениями солдата, чем на неприкасаемого божественного властелина.

— Мое терпение к смертным на исходе, — его слова звучат сухо, безэмоционально, а именно в таком состоянии он наиболее непредсказуем. Наиболее опасен. — Вартенцы самодовольны, а я не могу бесконечно растягивать тощие подношения по Покрову всякий раз, как какая-то принцесска отвлекает идиотов на той стороне. Если уж эти бараны не в состоянии управляться сами, а Соглашения не дают вмешиваться в их правление, значит, нужно напомнить, где их место.

— Хочешь, чтобы я преподал урок клятвопреступникам?

— В такие времена жестокость — искусство. Никаких полумер, никаких чистых убийств для предателей и клятвопреступников. Когда народ становится ленив, наш долг — преподнести урок.

Я наклоняю голову набок.

— Еще приказы?

Алексиос замирает — как хищник перед броском. Медленно, нарочито он наклоняется, пока губы не зависают над моими, и я чувствую пряность его дыхания.

— Еще кое-что, — произносит он смертоносно мягко. — Не думай, что я забыл или простил тебе пренебрежение прямым приказом.

Поднимаю взгляд навстречу его.

— Непокорность — часть моего шарма.

— Ты прав, — бормочет он. — Дерзость —

Алексиос прижимается губами к моим и целует глубоко и грязно. В этом нет нежности. Нет подлинной привязанности или желания. С Богом Бурь всё сводится к контролю.

Он целует меня не потому, что хочет.

А просто потому, что ему нравится трахать мне мозги.

Алексиос разрывает поцелуй, чтобы провести губами по моей челюсти.

— Но я не могу не задаваться вопросом… — его язык скользит вдоль шеи, а затем зубы смыкаются карающе сильно. Я сглатываю вырывающееся шипение. — Если ты не убил принцессу, как я приказал, то что именно ты с ней сделал?

— Поиграл. Позволил попробовать вкус моего клинка.

— М-м-м. Во что она была одета? Опиши мне эту картину.

Незваное воспоминание о принцессе всплывает на поверхность. Она восседает верхом на моих бедрах в одной лишь окровавленной ночной рубашке. Сияющая кожа, взъерошенные волосы и глаза, горящие убийственным намерением. На несколько минут я позволил себе забыть о всех причинах, по которым должен ее ненавидеть.

— Белый шелк, — вырывается с хрипом. — Едва прикрывал всё самое интересное. А уж пропитанный красным, выглядел еще лучше.

Он рычит, судорожное дыхание обжигает кожу, а пальцы до боли впиваются в плечи, требуя подчинения. Утверждая свое право даже теперь, когда заставляет меня рассказывать, как я его ослушался. Всё еще трахает мои мозги.

— Расскажи о вашей игре, — его зубы скользят вниз по моей шее, завершая движение поцелуем. — Во что вы играли?

Знаю, что он делает, — напоминает, что позволил Девалиант уйти. Что держал нож у ее сердца и выбрал развлечение вместо долга. Он играет со мной так же, как я играл с ней.

Вот только я не прелестный маленький Якорь на алтаре.

— Игра, где она вспарывает меня, — говорю грубо. Запрокидываю голову, подставляя шею под его губы. Молчаливое «пошел ты». — А я оцениваю. Решаю, достаточно ли она забавна, чтобы сохранить жизнь еще на одну ночь, прежде чем закончить работу.

— И как? — спрашивает он, целуя вдоль ключицы. — Забавна?

— Свирепая. Бешеная. Из тех, что вцепляется прямо в глотку и треплет, пока что-то не хрустнет. Прелестнейшая дрянь, лучшая из всех, кого я видел за столетия.

Намеренно провоцирую. Раздражаю.

Его губы касаются мочки моего уха.

— Ты умолял ее ударить поглубже?

И немного жестче.

— Мне нравится смотреть, как насилие пробуждает зверя в нежных созданиях. Я решил, что она заслуживает выхода на бис перед финальным поклоном.

На несколько мгновений, зажатая между моим телом и клинком, принцесса пылала ослепительным накалом. Она хотела заставить кого угодно — да хоть весь мир — захлебнуться ее страданиями. Девушка, с губами, созданными для греха, и сердцем, как черная дыра…

Я хотел увидеть, как далеко она зайдет, прежде чем сломается.

Алексиос тихо смеется и снова сильно вжимается губами в мои, шепча:

— Надеюсь, твое маленькое потворство того стоило.

Затем его сила вырывается наружу и мертвой хваткой сжимается вокруг моего горла. Крушит. Душит. Темные пятна затмевают зрение, легкие горят, чувства притупляются, пока рев пульса не заглушает всё остальное.

— Я предупреждал тебя: разочаруешь меня снова — и я напомню, что случается, когда мой поводок становится удавкой, — он скользит большим пальцем по моей скуле. — Непокорных подчиненных пускают в расход. Алжецы? Им вырывают языки.

Его хватка становится еще крепче, когда Алексиос задирает мою голову. Вторая рука проникает между моих губ и разжимает челюсть. Затем он зажимает мой язык между пальцами.

И извлекает кинжал.

Чувствую острый край турпорийской стали и расцветающую вспышку боли, когда он отрезает мой язык, а затем вкус металла и крови, пока она заливает подбородок. Боль отдаленная, приглушенная грохотом сердца и пульсирующим давлением силы короля.

Он заталкивает отсеченный язык мне в глотку и зажимает рот ладонью.

— Глотай, — шипит он мне в щеку.

Да пошел ты.

Свирепо смотрю на него, даже когда черные пятна застилают зрение, а кости скрежещут под гнетом воли.

— Глотай. Его.

Ошейник Алексиоса сдерживает мою силу наполовину от природной — без него мы были бы равны. Однажды я разорву его. И когда сделаю это, то не остановлюсь на переломанных костях. Я сломаю его хребет у самого основания.

Но этот день — не сегодня.

Поэтому я глотаю.

Алексиос отпускает, и я оседаю на колени.

— К тому времени как этот язык отрастет, — холодно произносит он, — надеюсь, ты научишься пользоваться им более благоразумно. Не хотелось бы в следующий раз отнять твои крылья.

— Ты жива, — женский голос прорезает шум в ушах. Мягкий, но уверенный. — Просто дыши.

Я пытаюсь сфокусироваться на ней, но всё кажется далеким и туманным, будто нахожусь глубоко под водой. Тело болит. Такая боль, что заставляет желать смерти, — вот только я уже была мертва. Разве нет?

Пальцы движутся по наитию, отодвигая плащ, чтобы нащупать шрамы на внутреннем сгибе локтя. Каждый — привязь, вытягивающая с края пропасти.

Я нахожу первую зарубку.

Дыши. Ты дышишь.

Два.Ощути зазубренную скалу под тобой, укус холода.

Три.Твое имя — Бриони Девалиант.

Четыре.Ты на хребте Дуэхавн, где дядя пытался убить тебя.

Пять.Это явь. Ты выжила, хотя и не должна была.

Я приоткрываю веки. Расплывчатые крылья застилают обзор — угольно-темные перья с фиолетовым отливом, мерцающие на свету. Полубогиня глядит на меня сверху своими бледными, почти бесцветными радужками глаз, в которых едва заметны темно-синие крапинки. Она стройная и тонкокостная, с лицом-сердечком и лавандовыми волосами до плеч. Губы сжаты в тонкую линию, пока божество меня осматривает.

— Заметила тебя, когда пролетала над Осбуйским морем, — она похлопывает меня по животу, где из-под плаща выглядывают бинты. — Хорошо, что я разбираюсь в полевой медицине, потому что еще полминуты, и ты была бы мертва.

— Спасибо, — хрипло выговариваю я.

— Пока не благодари. Ты всё еще изрядно потрепана, — она плотнее запахивает плащ, прикрывая наготу. Грубоватая, но одновременно нежная — так ведут себя, когда привыкают вправлять сломанное. — Заметила Метку клятвопреступницы на запястье до того, как Пустота забрала тебя. Это работа Исполнителя? Они обычно убивают почище.

Мое сердце замирает, стоит бросить взгляд на голое запястье. Метка Алексиоса исчезла — ни следа приговора. Впервые вижу кожу без свечения его символа. Теперь я Неотмеченная, беззащитная и убить меня может кто угодно.

— Это был мой дядя, — выдавливаю я. — Император Идрис. Подношение Вечному.

Она фыркает.

— Ни разу не видела, чтобы драгоценную Кровную Метку обрекали на смерть, — поднявшись, она расправляет массивные крылья. — Нужно унести тебя в тепло,

Мир вокруг качается и плывет, отказываясь замереть на месте. Зрение никак не фокусируется.

— Нет.

С раздраженным вздохом она расстегивает ремень и оборачивает его вокруг моего плаща, туго стягивая ткань поверх бинтов.

— Вот. Этого должно хватить, чтобы ты осталась одетой на время пути. Одно из моих крыльев слабее другого, так что гладкого полета не обещаю. Если тебя вдруг стошнит на меня, то сброшу в море. Ясно?

Слабо киваю, не имея сил что-то отвечать.

Она наклоняется и подхватывает меня на руки, и вот мы уже в воздухе. Земля проваливается вниз с головокружительной скоростью. Желудок подскакивает, когда она круто закладывает влево, огибая острый скалистый выступ. Чувствую напряжение в ее плечах, работу мускулов, удерживающих нас в воздухе.

Я совершаю ошибку, случайно глянув вниз, и тут же зажмуриваюсь. Тьма тянет меня ко дну и засасывает.

На сей раз позволяю мраку увлечь меня за собой.

— Эй. Просыпайся. Мы на месте.

Поднимаю тяжелые веки и обнаруживаю, что полубогиня разглядывает меня, пряди бледно-лиловых волос танцуют вдоль щеки. За ней — арка деревьев. Горячий ветерок шелестит листвой, густой и влажный, покалывая кожу незнакомой энергией.

— Где?

— Там, где, как я решила, смогут справиться с той передрягой, в которой ты очутилась.

Поворачиваю голову и моргаю, пытаясь прояснить зрение. Вокруг нет ничего, кроме окутанного туманом леса, простирающегося во все стороны, ни следа цивилизации — пока темный силуэт не выступает из дымки.

Поначалу кажется, что это одинокий шпиль, вонзающийся в небо прямо из земли. Но потом марево рассеивается и открывает башни — множество — в раскидистой громаде черного камня. Одни тонкие и высокие, другие пониже и пошире, соединенные арочными мостами и извилистыми тропами с главным, самым высоким строением.

И розы. Тысячи итысячикрасных плетистых роз с толстыми стволами, что небрежно обвивают всё вокруг, словно хозяину лень их подрезать или обуздывать. Растительность не пощадила ни единого уголка здания — даже передняя дорожка обрамлена ежевичными плетьми, усыпанными пылающими алыми цветами и шипами длиной с палец. Они ползут по стенам, сплетаясь так густо, что местами каменная кладка полностью исчезает под ними. Казалось, они не просто карабкаются вверх — скореедушатэтот замок.

Ужас обращает мои мышцы в воду, пока подмечаю все детали: неестественное свечение цветов, структуру здания, люминесцентность растений, тяжелое давление в воздухе, в котором теперь узнаю магию.

Я в Сциллари. Она пронесла меня сквозь Покров.

О, Боги.

Страх омывает тело. Боль оттеснена в пользу кое-чего похуже — слепой паники. Мысли сужаются до единственного пульсирующего императива: я должна выбраться отсюда.

— Лети обратно, — царапаю ее плечи, игнорируя агонию, раздирающую душу. — Мне всё равно, где ты меня бросишь, просто…

Она ставит меня на ноги с раздраженным вздохом.

— Конечно, Принцесса. Я тут же доставлю тебя обратно. А когда ты истечешь кровью где-нибудь над Азурийским морем, устрою трупу достойные проводы. Может, скажу трогательную надгробную речь о твоих выдающихся способностях принимать решения.

Истерика карабкается по горлу.

— Мое нахождение здесьнезаконно…

— Я в курсе. А из-за кровопотери у тебя истерика, так что скажу проще. Ты дотащишь свою задницу до той двери, а когда говнюк с той стороны откроет, скажешь, что тебя послала Амара. Справишься?

— Но Соглашения…

— Ничего не будут значить, если ты сдохнешь, — она подталкивает меня вперед, а затем, взмахнув крыльями, взмывает в воздух. — Дверь. Стучишь. Амара послала, — бросает она через плечо. — Удачи.

Замерев, смотрю, как она сматывается и бросает меня здесь. Вот так просто, я одна, мысли вопят.

Нужно бежать так далеко, как смогу. Может, повезет, и конец наступит быстро, когда тело откажет.

Но какая-то упрямая часть меня, что продолжала держаться сквозь все те смерти на алтаре, шепчет:Не сейчас. Еще немного. Я умирала слишком много раз, чтобы сдаваться теперь. Теодора должна узнать, что я жива.

Хромаю сквозь деревья к башне, стискивая зубы от боли, пронзающей меня с каждым шагом.Продолжай двигаться. Шаг за шагом. Ежевика царапает, пока продираюсь сквозь кусты к парадной двери. На ней висит огромный дверной молоток в форме волчьей головы с разинутой в оскале пастью.

Рука дрожит, когда тянусь к нему. Светящиеся знаки вспыхивают перетекающими узорами по дереву, и дверь распахивается внутрь. Сквозь всепроникающий гул магии чудится запах пряностей и благовоний, щекочущих нос.

Переваливаюсь через порог. Свет ударяет в глаза, когда атриум вплывает в фокус. Здесь тоже повсюду розы. Ползут по стенам, вокруг колонн и оплетают лестницу. Эта дикая растительность контрастирует с показушной архитектурой. Высокие арочные окна не менее шести метров обрамляют весь зал, изгибаясь к сводчатому потолку, покрытому черной и золотой филигранью.

Мягкие диваны хаотично сдвинуты вместе рядом с темными деревянными столами, заваленными книгами и свечами. Несмотря на грандиозный декор, пространство кажется уютным и обжитым. Там и сям из хаоса выглядывают странные маленькие статуэтки, приборы для наблюдения за звездами и случайные безделушки, о назначении которых я даже не берусь гадать.

Невозможно ошибиться о чем кричит всё вокруг: здесь живет некто важный. Некто с властью и деньгами — и того и другого у него в избытке.

И тут я слышу это. Голос, рассекающий тишину, словно обнажаемый клинок.

— А вот это уже интересно.

О нет. Нет, нет, нет.

Я знаю этот голос. Дымный и гулкий, с чарующим акцентом, мягко очерчивающим слоги.

Зажмуриваюсь, умоляя вселенную сложиться саму в себя. Проглотить меня и перекроить себя так, чтобы этого не происходило, чтобы я не…

— Алексиос сказал, что ты мертва, Девалиант.

Это ведь ночной кошмар, да? Проснусь в любую секунду.Да?

— И всё же ты стоишь здесь, — продолжает он, его голос звучит уже ближе. — В основном целая, хотя выглядишь так, словно и сквозняк мог бы тебя прикончить.

Я наконец набираюсь смелости открыть глаза и обернуться.

Волк небрежно раскинулся у колонны всего в нескольких шагах. Он наклоняет голову, изучая меня, золотые глаза блестят, а на губах — веселая ухмылка, будто он изо всех сил старается не рассмеяться. Золотые перья переливаются в лучах света, льющихся сквозь стеклянный купол над головой. Ублюдок выглядит совершено непринужденным, словно только и ждал, когда я притащусь сюда и испорчу ему день.

Будь проклята моя жизнь. Разумеется, именно здесь я и оказалась — раненая и едва в сознании. В ловушке дома самого смертоносного, порочного создания, с которым я имела несчастье встретиться.

— Амара знала, — мой голос звучит глухо, пока стискиваю зубы от новой вспышки боли. — Она точно

Волк усмехается.

—Амарапринесла тебя сюда? О, она знала. Похоже, решила сделать мне подарок. Разве не мило с ее стороны? — Волк отталкивается от колонны. — Итак. Кто это был?

Моргаю, стараясь сосредоточиться сквозь черные пятна, пляшущие в глазах.

— Кто… что?

Волк подступает ближе, еще ближе, пока между нами не остается лишь пара сантиметров. Его запах бесцеремонно вторгается в мое пространство — дождь, дым и легкая нотка цитруса. Приманка, что так и манит приблизиться и ослабить бдительность, даже когда рассудок и инстинкт вопят бежать.

Его взгляд перемещается к моему горлу, цепляясь за шрам и то, что, уверена, является впечатляющим кольцом синяков, оставленных Идрисом на шее.

— К этому шраму мы еще вернемся, — говорит он, — и к тому, кто подобрался достаточно близко, чтобы его оставить. Но сперва сосредоточимся на куске дерьма, что искромсал тебя и притащил одежду в храм. Я хочу имя.

Выражение его лица заставляет замереть очень, очень неподвижно. Веселье исчезло, сменившись холодным и безжалостным взором. Представляю, как бросаю дядю этому чудовищу и позволяю сделать всё самое ужасное.

Но нет. Идрис — мой. По крайней мере, будет, если сумею выбраться отсюда.

— Сама сведу счеты, — говорю, заставляя голос оставаться ровным. — Ты собираешься убить меня сейчас?

Если мне предстоит умереть, встречу гибель стоя.

— Мы с тобой говорили об этом раньше, — произносит Волк с ухмылкой, — но я заставил тебя забыть. Хочешь получить воспоминания назад?

Его сила обрушивается на меня. Потоп образов прожигает разум, расколотые осколки чувственных воспоминаний перекатываются друг через друга: его кожа под моими руками, скользкая от крови. Медный привкус губы в моих зубах. Голос у самого уха — велит ранить его сильнее.

Заставь меня истекать кровью ради тебя, свирепая девочка.

— Оу.

— Ага, — тянет Волк с усмешкой. — Именно «Оу».

Жар заливает щеки. Но прежде чем успеваю спрятать стыд с глаз долой, его ладони ложатся на талию и удерживают на месте, не давая отступить. Волк снова разглядывает меня с интересом хищника, играющего с добычей.

Сердце спотыкается в груди.

— Волк…

— Волк, что? Дай угадаю: «Волк, прошу, пощади»? «Волк, прошу, смилуйся»? — он наклоняется ближе и шепчет. — Или, может: «Волк, прошу, давай повторим»?

— Волк, иди… трахни сам себя, — выдыхаю, едва успевая поймать равновесие, чтобы не рухнуть.

Он усмехается.

— Каждую ночь, а иногда дважды, — его хватка становится крепче на долю секунды. — Вот в чем дело, Девалиант. У нас с твоей семьей не самая радужная история, Алексиос хочет, чтобы я доставил ему твой труп. Он был весьма конкретен насчет этой части. Но я думаю… — его взгляд проходится по мне. Медленно. Нарочито, — не стану торопиться. Как следует всё спланирую. Хочу насладиться каждой секундой, прежде чем увижу, как гаснут эти прелестные глаза.

Извращенный ублюдок. Пальцы сжимаются в кулаки, пока я борюсь за то, чтобы не упасть. Не могу поверить, что пережила нож дяди только для того, чтобы закончить свою жизнь здесь.

— Тогда могу я отдохнуть, пока ты… планируешь? — комната не перестает кружиться.

Что-то в выражении его лица меняется. Становится резче. Готовлюсь к ослепительному натиску силы.

Вместо этого он сдержанно выдыхает.

— По коридору направо — спальня под гобеленом с белым оленем. Отдохни. Не трогай мое барахло. Решу, что с тобой делать, позже.

Я киваю, в горле стоит ком.

Ничего не ответив, он отпускает мою талию, крылья плотно прижаты к спине, когда Волк уходит.

— Зачем тебе имя? — окликаю его вслед. — Того, кто ранил меня.

Волк замирает на месте.

— Потому что я принял условия твоей казни. Мне решать, как ты умрешь. И никому больше.

Затем он исчезает, удаляясь по коридору в блеске золотых перьев.

Амара опаздывает, и мне не остается ничего другого, кроме как мерить шагами сад и купаться в собственном беспокойстве.

Никогда не был терпелив. Ожидание — незапертое окно, приглашающее воспоминания выползти из темноты. И разве это не подводит итог всему моему существованию ныне? Бывший принц Турпори и будущий божественный властелин Сциллари, низведенный до цепного волка при Вечном Астерии. Ждущий приказов. Позволения. Как собака.

Сидеть. Стоять. Рядом.

Непокорных подчиненных приканчивают. А лжецы? Лжецам вырывают языки.

И теперь у меня в распоряжении девушка, которую Алексиос желает видеть мертвой. Ирония уморительная, не будь она столь компрометирующей. Когда я увидел Бриони Девалиант, стоящей там, в моем атриуме, первым инстинктом не было вырвать ей глотку. Это был даже не гнев.

Облегчение.Но я не испытываю облегченияот того, что одна ничтожная смертнаяизбежаласмерти. Охотник не колеблется, когда раненая добыча появляется в его логове. Он бросается. Пожирает. Так почему я этого не сделал?

Ты размяк, — шепчет голос, подозрительно напоминающий брата. —Забыл, что Девалианты сделали с нами?

Не забыл. И никогда не забуду. Так почему, глядя в лицо Девалиант, не подумал, чтосломаю ее?

Нет, это был предательский шепот. Коварный.

Хочу попробовать ее снова.

Окна восточного крыла темны с тех пор, как она вошла. Ничего не могу поделать с тем, как рисую ее образ в гостевой спальне, трогающей мои вещи. Представляю, как она лежит в моей кровати, и ее серебристые волосы — резкое пятно на черных простынях. Едва она переступила порог, я учуял ее кровь по всему плащу. Какая-то жалкая, отвратительная часть меня не перестает думать, что должен пойти и проверить, как она.

Говорю себе, что это потому, что я не люблю играть со сломанными игрушками. Это не подлинная забота. Говорю себе, что мой стояк — лишь нормальный отклик на близость привлекательной, запретной человеческой щелки. Я не трахал смертных шесть столетий. Практически новинка, снова.

Честно говоря, я много чего себе говорю.

— Даже отсюда слышу, как ты рычишь, — голос Амары прорезает беспокойные мысли. — Так что либо ты давишься живым грызуном, либо я наткнулась на один из сеансов самокопания.

Оборачиваюсь, когда она падает с небес, широко раскинув крылья. Лунный свет ловит фиалковый отлив перьев, пока она приземляется на садовую дорожку. Ее глаза скорее пурпурные, чем синие в темноте.

— Ты опоздала.

— Ух ты, — Амара смахивает перышко с плеча. — Даже никакого «слава богу, блядь, ты жива» или «так рад, что не подохла по пути»?

Я надвигаюсь на нее.

— Так рад, что ты не подохла по пути, потому что тогда не смог бы оказать тебе эту честь сам за то дерьмо, что ты выкинула.

— Значит, получил мой подарочек, — говорит она, медленно расплываясь в улыбке.

На мгновение могу лишь уставиться

— «Подарок» предполагает некое согласие получателя. Ты же рискнула сорвать все чары Покрова, чтобы сбросить полумертвую человеческую девушку на моем пороге, как кошка — искалеченную птицу к ногам хозяина, а затем улететь в закат, — руки сжимаются в кулаки. — Ты вообще представляешь, что случится, если Алексиос найдет ее здесь? Я должен доставить ее для публичного погребального костра, а не потчевать чаем. Мне вырвали язык этим утром из-за этой девушки, — наклоняюсь ближе. — В следующий раз он, вероятно, заставит меня подавиться собственным членом.

— Довольно драматично, по-моему.

— А я твоего мнения не спрашивал, — запускаю пальцы в волосы. — Как ты вообще протащила ее в Сциллари без ведома Пограничной Стражи?

— Умоляю. Может, я и не Вечная, но знаю, как обходить меры безопасности Алексиоса. Их легко обойти, если знать, куда смотреть. С радостью передам пару советов Страже, если ты не убьешь их капитана за некомпетентность раньше.

Не утруждаю себя упоминанием, что уже составил мысленный список, как выследить каждого ублюдка, стоящего на пропускном пункте Покрова, и прибить их яйца к дворцовой стене в качестве наглядного пособия. Эта конкретная фантазия согревала меня последние несколько часов.

Все мы в процессе совершенствования.

— Зачем ты рисковала? — требую ответа. — Могла дать знак встретить тебя у границы, если хотела казни.

Она бросает взгляд на мою башню и пожимает плечами.

— Подумала, ты заслужил шанс взять то, что тебе причитается, в приватной обстановке.

Она прекрасно понимает, какую гноящуюся рану бередит всем этим. У нас с местью долгая история. Как и верный нож, она затупилась, но всё еще жаждет крови. Только нужен повод спустить бешеную суку с цепи, и благодаря Амаре у меня в доме есть живой, дышащий символ каждой причиненной боли и понесенной утраты, преподнесенный на блюдечке словно жертва.

Какой подарок. Аккуратная, чистенькая коробка, куда можно затолкать всю мою ненависть. Так предусмотрительно.

— Она пришла ко мне, вся пропахшая кровью. Насколько всё плохо? — горд тем, насколько сдержанно это звучит.

Амара медлит, изучая мое лицо.

— Я насчитала четыре ножевых ранения. Девушка умерла на хребте, прежде чем я снова запустила ее сердце. Она бы долго не протянула там, где я ее нашла, на Дуэхавне.

Что-то резко скручивается в животе. Я игнорирую это. Заталкиваю поглубже, туда, куда уходят подыхать все прочие неудобные чувства.

Если она перешла в Пустоту на том хребте, это разорвало бы магию, связывавшую ее с Алексиосом и Покровом. Он не сможет почувствовать, что она еще жива. Слава богу, блядь, за это, по крайней мере. Не хотелось бы проверять, сколько частей тела я могу регенерировать за раз.

— Но тебе удалось стабилизировать ее? — говорю, возвращая внимание к Амаре. — Когда я ее видел, девушка стояла на ногах и говорила.

— Я подлатала ее. Божественная кровь, загрязняющая линию Девалиантов, вероятно, сделала остальное.

Как будто могу забыть, что течет в жилах этой девушки. Будто напоминание о ее происхождении — не намеренный проворот ножа в ране.

То, что скрутилось в желудке, сжимается туже. Уродливее. Погребаю чувство под старой ненавистью. Проверенной и надежной. Куда безопаснее альтернативы и бесконечно приятнее.

— У Девалиантов талант задерживаться дольше положенного, — говорю я. — Мне нужно, чтобы ты принесла для нее что-нибудь из одежды. Не могу допускать обычных слуг в башню, пока она здесь, а девушке нужно что-то носить.

Она моргает.

— Погоди. Ты собираешься исцелить ее? Я принесла ее, чтобы убить. Не выхаживать как питомца.

О, я исцелю ее. Но не по доброте душевной. Хочу получить еще один шанс заставить Бриони Девалиант страдать так же, как страдаю сам. Еще одну возможность разбить кого-то из этой проклятой семьи на куски. Бессмертие в сочетании с ужасами войны, как правило, порождает особый род безумия.

Всё еще хочу увидеть ненависть на ее лице, когда буду вонзать в нее свои зубы.

— Не могу убить ее, когда она, скорее всего, лежит искалеченной кучей в моей гостевой. Это неспортивно.

— Ух ты, — медленно произносит Амара, — прозвучало опасно близко к настоящему чувству.

— Не говори глупостей. Я собираюсь подлатать ее, посмотреть, как она брыкается и огрызается, а затем заставлю пожалеть, что не убил девушку быстро. У меня никогда не было Девалиант в качестве игрушки.

Неважно, что она пробудила что-то, когда я коснулся ее. Это пройдет.

Амара выглядит так, будто хочет поспорить. Словно видит насквозь мои хлипкие оправдания.

Затем она отступает, расправляя крылья.

— Ладно, как знаешь, — она закатывает глаза. — Принесу платье. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Дверь в покои Волка захлопывается за мной с глухим стуком. Комната обставлена роскошно — кожаные кресла, полированная темная мебель, книжные полки, почти достигающие сводчатого потолка. Логово убийцы, скрывающееся под убежищем джентльмена. В дальнем конце — кровать с четырьмя столбиками, застеленная черным шелком, — идеальное место, чтобы лечь и умереть.

Но мне удается сделать лишь три шага, прежде чем ноги подкашиваются.

Падаю на пол и сворачиваюсь калачиком на боку, подтягивая колени к груди, чтобы защитить уязвимую, беззащитную плоть. Тьма расползается по краям зрения. Каждый вдох дается с адским трудом.

Бросаю якорь в свой старый ритуал — выпуклые шрамы, что вырезала на плоти.

Один. Дыши. Вспомни, как расширяются и сжимаются легкие, как воздух втекает и вытекает.

Два. Чувствуй.Ворс ковра под щекой, холод пола.

Три. Имя.Бриони. Никто не может его отнять.

Четыре.Ты в Сциллари.

Пять.Агония означает, что это явь.

Не знаю, сколько лежу так, считая шрамы и удары сердца. Часы, думаю. В конце концов слышу мягкий щелчок открывающейся двери. Осторожные шаги подступают ближе.

Волк вернулся поиграть со своей добычей.

Шаги затихают. Чувствую его взгляд на себе — такой же сокрушительный и неумолимый, как его сила. Стыд обжигает при мысли о том, как я, должно быть, выгляжу, — свернувшаяся жалким клубочком, оскалившая зубы в безмолвном рычании, даже когда яростные слезы жгут глаза.

Я готовлюсь к жестокости. К болезненной хватке его рук. К укусу клинка у горла, заканчивающему начатое дядей.

Этого не происходит.

Сильные руки подхватывают мое обмякшее тело, отрывая от пола и прижимая к широкой груди. Его запах обволакивает — цитрус и хвоя.

— Надо было сказать, насколько серьезно ты ранена, — произносит Волк, укладывая меня на свою кровать.

Облизываю потрескавшиеся губы и хриплю:

— Найди… другую игрушку. Эта сломана.

— Девалиант. Посмотри на меня.

Поднимаю взгляд ему навстречу. Свет из холла золотит его лицо и освещает янтарные глаза. Когда-то думала, что рассказы о его красоте преувеличены. Реальность оказалась куда

— Слушай очень внимательно, — говорит Волк. — Можешь уделить мне минуту?

Я киваю.

— Хорошо, — теплые пальцы касаются щеки, заставляя непроизвольно вздрогнуть. Он смягчает касание, но не отдергивает руку: подушечка большого пальца скользит по скуле в рассеянной ласке. — У тебя два выхода. Первый: я использую силу, чтобы склеить тебя обратно, и мы продолжим переговоры о твоей смерти. Второй: налью себе выпить и буду наблюдать за твоим разочаровывающим концом. Угадай, какой мне больше по душе.

Он что, серьезно спрашивает, предпочту ли я лучше медленно истечь кровью здесь или позволить ему убить меня в будущем? Это мой выбор?

— Ублюдок, — шиплю я.

По телу Волка прокатывается искренний смех.

— Маловато изобретательности и жала. Женщина, назвавшая меня жалким, способна на большее. Ну так что? Я исцеляю тебя или даю умереть?

Это ведь так легко, верно? Сдаться и жить в то одолженное время, что ему угодно мне дать. Но, с другой стороны, поделом, если его лишат блестящей новой игрушки всего через несколько часов после получения. Достаточно злобна, чтобы отказать ему в радости крушить меня на досуге.

— Что, если хочу, чтобы всё закончилось? — спрашиваю его.

Ярость омрачает его черты.

— Ты хочешь сказать, это всё? Та Девалиант, у которой хватило духу торговаться со мной о конце на своих условиях, вот так возьмет и сдастся? — он фыркает с отвращением. — Твою ж мать, вот это — жалко.

Вздрагиваю, словно от пощечины. Странно, но разочаровать бога хуже, чем разгневать.

Но он еще не закончил.

— Итак, это твой окончательный ответ? Будь добра, скажи, стоит ли тратить время на такое дерьмо или ты всё еще хочешь, чтобы я захлебнулся твоим гневом.

Мои же слова, брошенные обратно как вызов. Я вспорола его и потребовала конца, достойного моей ярости, а теперь он хочет продолжения — целого пиршества.

Я могла бы попросить о другом. О шансе разобраться с Идрисом лично, о возможности попрощаться с Тео. О вещах, которые он, возможно, согласится дать, если я сделаю всё стоящим.

Поэтому сжимаю челюсти.

— Тогда приступай.

В его глазах проносится вспышка удовлетворения.

— Ну вот. Знал, что не разочаруешь, — он тянется и зацепляет пальцем мой подбородок, заставляя поднять лицо. — Ты самый лучший сорт врага. С зубами.

Его ладонь опускается к ремню Амары на моей талии. Один резкий рывок — ткань расходится, оставляя меня полностью обнаженной и беззащитной. Паника карабкается по горлу. Я никогда не была обнаженной перед мужчиной.

Ладони вздымаются, чтобы прикрыть грудь, но он нетерпеливо отбивает их в сторону.

— Не надо, — предупреждает он. — Я должен оценить повреждения.

Зажмуриваюсь изо всех сил. Так становится едва ли не хуже — когда ничего не видишь. Это обостряет все чувства: гул, проходящий сквозь тело, то, как его взгляд скользит по каждой ране, шраму, изъяну.

Волк осторожно убирает бинты Амары. Кончики пальцев задевают стянутый рубец поперек шеи. Чувствую всю тяжесть взгляда Волка, когда он движется ниже, переходя к ножевым ранениям, — хронику того, что я перенесла. Хронику мужчин и королей, пытавшихся втиснуть меня в тесные рамки священного Якоря, клятвопреступницы и жертвы, будто вся я целиком могла бы когда-нибудь поместиться в аккуратную коробочку.

—Devla svaust28, — бормочет он. — Даже мясник знает ценность острому ножу и твердой руке. Только дилетант берется за работу тупой сталью и бросает красивую женщину истекать кровью на горе.

Прикосновения удивительно нежные, пока он ощупывает рану на ребрах. Приходится подавлять болезненный стон от новой вспышки агонии.

— Красные розы, — выдыхаю я.

Он одаряет меня вопросительным взглядом.

— Что?

— Когда мы… закончим. Цветы в твоем атриуме напоминают похоронные розы… с родины. Положи их на мой костер. Чтобы ты помнил меня.

От его медленной, сокрушительной улыбки перехватывает дыхание.

А затем он всё портит, открывая рот.

— Не волнуйся, Девалиант. Когда я прикончу тебя, это будет расплатой, эхом прокатившейся сквозь вечность. Я вырежу памятник нашему взаимному краху из твоих костей и воздвигну алтарь, достойный эпох.

Он абсолютный безумец.

Меня пронзает внезапная, висцеральная уверенность, что это существо могло бы проглотить меня целиком. Что он хочет этого. Что, выжав все возможные крупицы веселья, он вонзит зубы и сожрет меня.

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты безумен? — спрашиваю я.

— Постоянно. Я бы встревожился, если бы перестали.

Волк опускает ладони на мой живот, касание интимное. Странно почтительное. В его коже неестественный жар, сила гудит током между нами, и вдруг впивается в меня, точно когти.

Издаю резкое, болезненное шипение.

Он смягчает напор, утихомиривая магию, пока она не становится едва ощутимой.

— Знаю, больно. Но мне нужен контакт с телом, чтобы привести тебя в порядок. При таком раскладе потребуется несколько сеансов. Приятно не будет, так что задержи дыхание и думай о чем-то другом. Справишься ради меня?

Я зажмуриваюсь, борясь за самообладание. Потом сдержанно киваю.

— Храбрая девочка, — произносит он так тихо, что я почти не улавливаю.

Его сила разворачивается снова. Она лижет рваные края самой глубокой раны, накапливаясь и сгущаясь, пока нервные окончания не начинают петь, и затем погружается — вглубь, внутрь, — заставляя разорванную плоть срастись, сшивая продырявленные органы и разорванные сосуды. Жар заливает вены, когда боль стихает. Я вздыхаю, когда жжение агонии отпускает, и тепло магии становится странно утешительным.

Его ладони продолжают исследование, касание уверенное и твердое. Безошибочное.

— У тебя руки художника, — бормочу. — Столько силы в этих ловких пальцах, а ты используешь их, чтобы разрушать, а не созидать.

Он хмыкает.

— Мясники и художники не так уж сильно различаются. Мы понимаем красоту в перестановке частей.

— И всё же ты палач с силой целителя. Забавно.

— У жизни есть чувство юмора. Поверь, я разодрал больше тел, чем сложил обратно, — его пальцы нажимают на ребра, проверяя что-то. — Внутреннее кровотечение остановлено. Еще немного — и твое тело отключится. Я не пользовался этой силой давно.

— Как давно?

Между нами растягивается тишина. Затем он отвечает.

— Со времен войны.

Три простых слова, а в пустоте между ними — истина, которую он не произносит вслух: столетия бездействия. Он дал магии зачахнуть, пока не пришлось извлечь ее из какого-то темного, заброшенного уголка собственной души, выкопать и отряхнуть от пыли ради такой, как я.

Осознав, что открыл чересчур много, Волк моргает, челюсть сжимается.

— Ты выглядишь как нечто, что мне удалось бы найти сломанным и истекающим кровью на поле боя, — продолжает он с нарочитой жестокостью. — Ты бы отлично вписалась среди всех тех безнадежных людей, которых я кромсал.

Мое равновесие рушится. Всё, что пережила, вдруг обрушивается на меня, и этого чересчур много.

Мне нужно, чтобы на коже не было крови. Нужно…

— Мне нужно быть чистой, — выдыхаю я. — Нужно…

— Дыши, — его голос четкий и властный. — Сперва подышим, да? Медленно и плавно, вдох и выдох. Сосредоточься на мне.

Борюсь, пытаясь подчиниться, втянуть воздух сквозь сдавившее ребра тиски. Постепенно грохочущий шум в голове отступает до низкого гула. Тиски, сжимающие грудь, ослабевают.

— Хорошо, — Волк отстраняется, изучая мое лицо. — Я перевяжу то, что еще не зажило. Потом отведем тебя в ванну, — он достает коробку с ближнего стола и вытягивает полосу мягкой ткани. — Эта выдержит в воде, — говорит он, обматывая вокруг моей талии. — Сниму завтра, когда исцелю остальное. Думаешь, справишься, если помогу тебе дойти до купальни?

— Да.

Он берет меня на руки. Готовлюсь к приливу отвращения, животной панике. Но этого не происходит. Лишь плотный жар тела, пока Волк несет меня в купальные покои.

Экстравагантно — таково мое первое впечатление: сплошь прохладный мрамор и золоченые приборы. Огромная углубленная в пол ванна главенствует в пространстве, способная вместить даже его крылья. Пушистые полотенца и ряды цветных стеклянных флаконов выстроились на стойке.

Волк усаживает меня в кресло у края ванны и крутит несколько кранов. К моему изумлению, открывается панель, и маленький водопад наполняет чашу. Не как трубы в Хеллевиге — настоящий, природный водопад. Комната быстро насыщается прелестным цитрусовым ароматом. Через несколько минут он поворачивает ручку, закрывая панель, и поток обрывается.

Задерживаю дыхание, когда Волк помогает мне забраться в ванну, стон застревает на губах, стоит телу погрузиться в воду.

Он отходит, собирая флаконы и раскладывая полотенца. А затем, к моему шоку, опускается на колени рядом с ванной. Почти подобострастно. Волк закидывает губку в воду и тянется ко мне достаточно медленно, чтобы я могла остановить его, если бы захотела. Но не хочу.

— Что ты делаешь? — спрашиваю, пока он ведет губкой по выступам моего позвоночника.

— Ты едва можешь сидеть прямо. Помогаю, — его служение моему телу не прерывается, каждое движение губки гипнотизирует. — Никогда не встречал никого, кто вызвал бы этот дурацкий порыв прежде. Вердикта, нравится ли мне это, еще нет.

Прижимаюсь виском к прохладному краю ванны.

— И часто у тебя случаются порывы?

— Не скажу, что меня когда-либо обвиняли в рациональности.

Истощение оседает в конечностях, затягивая в теплое небытие. Борюсь с ним, цепляясь за сознание. Есть кое-что, что мне нужно знать.

— Назови свое имя. Настоящее, — произношу, едва слышно, так, что слова тонут в мерном перезвоне капель и шуме воды.

Он замирает. Затем, будто признание вытягивают из него силой:

— Эвандер.

— Эвандер, — шепчу, позволяя векам сомкнуться. Перекатываю его имя на языке. Пробую звуки. — Красивое имя для чудовища.

— Чудовищами не рождаются, — он проводит губкой по моей шее. — Ими становятся. Некоторых из нас создают бессмысленные, жестокие войны. А теперь спи. Я вытру тебя и уложу в кровать.

Чувствую себя невесомой, дрейфую, сдаюсь темноте.

— Ты ведь не причинишь мне вреда?

— Не сегодня.

Мне было пять, когда они убили меня впервые.

У Вечного существуют правила насчет подобных вещей. Алексиос говорит, что наши души не способны вынести травму смерти в младенчестве, поэтому дети Девалиантов прокалывают пальцы — так же, как и всякий иной отмеченный человек. Лишь крохотная капля крови в храмовые сборные желоба.

До пятого дня рождения.

Никто не готовит тебя к алтарю. Никому не позволено держать твою руку и шептать утешения. И каждый миг до и после ножа — не какое-то смутное, полузабытое наваждение, которое ты стряхиваешь: уже в том возрасте, когда всё помнишь. Пока большинство детей учились завязывать башмаки, я узнавала, каково это — умирать.

— Всё хорошо, — прошептала мне Тео в тот день. Два года смертей ожесточили ее и превратили в кого-то, способного убедительно лгать. — Всё будет хорошо.

Главный Оракул даже не взглянула на нее, когда обратилась к моему отцу.

— Уведите ее. Она отвлекает дитя.

Я до сих пор слышу, как Тео кричит, пока отец утаскивает ее прочь.

Трое Оракулов окружили меня. Одна схватила мои руки и подняла на алтарь, другая прижала ноги.

А еще одна держала клинок.

Меня разрывало от крика, когда умирала в тот первый раз. Оракул с клинком зажала мне рот ладонью, пока я не перестала издавать звуки. Когда вернулась из Пустоты, больше не кричала — до тех пор, пока Идрис не вспорол меня на Дуэхавне.

Вот в чем дело с травмой: она не заживает, как кожа. Не остается похороненной. Она гнездится внутри, терпеливая, как силок29, ожидая пробуждения. И когда ты застреваешь меж сном и явью, меж кошмарами и реальностью, там, где мир — черный лед, — тогда-то уродливые воспоминания выползают из темноты. Я думала, что та пятилетняя девочка умерла насовсем, когда ее поглотила Пустота. Что тьма выплюнула какое-то неузнаваемое существо с ее лицом.

Затем она мне приснилась, и сон шел так:

Мягкое утреннее солнце на моих щеках. Аромат свежеиспеченного хлеба и колбасы. Я снова маленькая, потягиваюсь при пробуждении, завтрак в постели в храмовый день. До крови. До клинков. До чужой ладони, зажавшей мне рот…

Заткнись. Прекрати брыкаться. Лежи смирно.

Рывком сажусь в постели, хватая ртом воздух. Солнце льется на каменный пол, ковры с золотыми нитями, книжные полки. Это не моя комната в Хеллевиге.

Башня Волка.

У окна — серебряный поднос, уставленный закрытыми блюдами. Соперничающие запахи еды снова бьют по рецепторам, угрожая разбередить воспоминания.

Заставляю себя выбраться из кровати. Сложенная ткань лежит рядом с подносом — платье. Синий шелк настолько прозрачен, что почти невесом, отделан кружевной каймой и жемчугом вперемешку с желтыми самоцветами на корсаже. Это не то одеяние, что выдержит долгую носку. Как и прилагающиеся к нему исподние вещи30 — из тех, что созданы для восхищения любовника, прежде чем он их сорвет.

Жар заливает лицо при мысли, как Волк выбирал каждый клочок шелка. Представляя, как он будет облегать мое тело.

И как легко порвется.

В мыслях эхом звучит голос Теодоры:Тебе нужна одежда, Бри. Ты не можешь разгуливать в драном плаще на голое тело. Одевайся.

Я так и делаю. Втискиваюсь в нелепое исподнее и натягиваю платье через голову. Разумеется, оно сидит идеально, облегая тело во всех местах, на которые Волку захочется пялиться.

Удается протолкнуть последнюю крохотную

Я бегу. Коридор тянется, пока…

Впереди двери, за стеклянными створками — вспышка зелени. Толкаю их, заглатывая воздух в сдавленные легкие. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Позволяю благоуханию роз наполнить чувства.

Наконец, когда мне удается вернуть дыхание к норме, поднимаю взгляд. Сад раскинулся дико и свободно, ничуть не похожий на ровно стриженные изгороди Хеллевига. Плетистые розы душат дорожки и обвивают каждый ствол и ветвь, каждую осыпавшуюся статую и фонтан. Под всем этим — слабый электрический гул, что покалывает кожу, — магия.

Магия Волка.

В безрассудный миг я подумываю бежать. Попытаться добраться до Тео…

Стоп. Мое голое запястье — глумливое напоминание, что я — человек, незаконно находящийся в Сциллари и лишенный единственного, что могло бы дать хоть какую-то защиту.

Ни метки. Ни защиты. Просто мясо, готовое к употреблению.

Рычание вырывается из горла.

— Твою мать.

Опускаюсь на колени посреди роз, скребя руками грязь. Я должна ухватиться за что-то. Нужно ранить что-то. Шипы вспарывают ладони, пока я рву сорняки — пригоршню за пригоршней. Кровь делает руки скользкими, лозы опутывают запястья, но я продолжаю. Не могу остановиться…

— Большинство людей отдыхают, когда ранены, — слова Волка прорезают мои бушующие мысли — он в равной мере позабавлен и раздражен. — Ты не притронулась к завтраку. Не голодна? Или ты слишком занята уничтожением моего сада, чтобы отвлекаться на такие пустяки?

Смотрю вниз на изодранные ладони.

— Почему тебя это заботит?

— Пытаюсь решить, то ли ты неблагодарная дрянь, то ли усердно трудишься, чтобы заработать ту казнь, что я обещал.

Не отвечаю.

— Тебе что-то было нужно?

— Вообще-то да. Мне нужно, чтобы ты перестала разбрызгивать свою кровь по моим розам. Это их расстраивает.

С губ срывается недоверчивый смех. Он же это не серьезно? Но нет — в его голосе ни тени юмора.

— Продолжишь в том же духе, и эти розы разорвут тебя прежде, чем это сделаю я, — добавляет он.

Жар ползет по шее, когда осознаю, в каком диком состоянии нахожусь. Задыхаюсь, как пойманный зверь, платье изодрано в клочья, покрыта грязью и кровью. Разоряю его сад, точно могу выкопать гниль внутри себя, если зароюсь достаточно глубоко.

— Посмотри на меня, — тихий приказ. — На мое лицо, не на грязь.

Наконец, поднимаю взгляд к его лицу. Это ошибка — смотреть прямо на Волка. На эти золотые крылья, сверкающие на солнце, темные волосы, падающие на лоб, словно я как-то потревожила его покой. Он окидывает меня испытующим взором, задерживаясь на ладонях. На сломанных, грязных ногтях и царапинах от шипов.

— Я собирал это тело по кусочкам не для того, чтобы ты снова его калечила, — произносит он почти мягко.

На мгновение Волк исчезает, и на меня глядит просто мужчина. Не знай его лучше, почти назвала бы выражение его лица беспокойством. Но я знаю слишком хорошо. Это не имеет ко мне отношения, — он, вероятно, тревожится, что игрушка может оказаться чересчур сломанной, чтобы развлекать его.

Я поднимаюсь на ноги.

— Отвези меня в Вартену. Мне нужно… Есть дела, которые я должна сделать. Люди, которым пора платить по счетам.

Это самое близкое к мольбе, что я когда-либо допущу.

Волк складывает крылья за спиной и снова изучает меня — оценивая разрушения, явные знаки моего распада. Ненавижу, что позволила ему увидеть себя такой слабой.

— Я об этом подумаю, — говорит он. — После.

— После чего?

— После того, — медленно повторяет он, — как мы зайдем внутрь, и я закончу заштопывать тебя, чтобы ты перестала истекать кровью на мою собственность.

— Я не соглашалась быть твоей пленницей, — отрезаю. — Этого не было в наших переговорах вчера.

— Хреново. Я сейчас не торгуюсь с тобой. У тебя даже нет одежды, которую ты бы не уничтожила.

Стискиваю зубы и снова опускаю взгляд, оценивая то разрушение, что учинила с платьем.

— Мне не нужен шелк.

Его взгляд скользит по мне.

— Это Амара выбрала платье. Если бы я знал, что ты планируешь искалечить мои розы, попросил бы ее принести тебе нечто более… — он неопределенно машет рукой. — Прочное.

— Я бы предпочла что-то практичное.

— Ты нынче полна требований, да? Исцели меня, одень, отправь домой, — он раздраженно дергает крыльями. — Каждому божеству диктуешь условия, если он достаточно щедр не выпустить тебе кишки, или я особенный?

— Если хочешь, чтобы я была твоей врагиней31 в этой больной игре, у меня есть потребности.

Он пристально смотрит на меня, склонив голову. Удивленный. Словно я застала его врасплох.

Жду, что он поставит меня на место. Рыкнет, что я ничто, — лишь человек, уничтожающий его собственность, без права выдвигать требования. Что он раздавит меня сапогом, чтобы уяснила, кто я. И кем не являюсь.

Но вместо этого Волк шагает ближе.

— Представь, что я поддаюсь этой маленькой истерике и прямо сейчас отсылаю тебя обратно, как ты просишь. Без оружия, без подготовки. Даже без приличной пары обуви. Куда ты пойдешь? Каков план?

Свирепо гляжу на него.

— Я останусь жива достаточно долго, чтобы ты получил от этого союза то, что хочешь. Не суетись.

— Считай, что уже суечусь. Я вложился. И защищаю свои вложения, пока не закончу с ними.

Мне требуется каждая капля самообладания, чтобы не плюнуть ему в лицо.

Волк издает низкий, горловой звук. Его пальцы скользят по моей челюсти, запрокидывая подбородок.

— Кто тебя заколол? Дядя? Очередной бесхребетный аристократ? Мщение и правосудие — прекрасная пара, Девалиант. Дай мне имя, и я вручу тебе их труп за попытку украсть твою смерть у меня, — его голова наклоняется, губы едва касаются щеки, пока он выдыхает: — Кого мне покалечить, свирепая девочка?

Было бы так легко назвать ему имя. Позволить обнажить эти прелестные, смертоносные когти и погубить всякого, кто когда-либо обидел меня. В его голосе сквозит насилие, — в том, как чересчур осторожно он себя держит. Волк устроил бы такую славную резню из всех моих врагов.

Но это не то, чего я хочу.

Смыкаю пальцы на его запястье, замечая, как подскакивает пульс под моей ладонью.

— Нет.

Он приподнимает бровь.

— Нет?

— Я не назову тебе имя. Ты не получишь права на мою месть. Я сама отберу назад всё, что они украли у меня, — собственными руками, в нужное время.

Его губы изгибаются в улыбке.

— Однажды ты подожжешь целые Миры силой всей этой ярости. И я хочу быть там, чтобы увидеть,

— Тебе пришлось бы позволить мне прожить достаточно долго, чтобы я довела дело до конца, — говорю, захваченная его притяжением. Этим странным, жестоким родством душ.

И в этот миг осознаю, что смерть на Дуэхавне изменила меня так же, как та, первая, в пять лет. Я пробудилась другой. На этот раз — человеком, у которого есть цель, и эта цель — заставить мир истекать кровью. А Волк? Он — идеальное божество, чтобы вытянуть наружу каждую темную вещь, что вернулась со мной из Пустоты, и выставить все уродливые, рычащие части на свет. Чтобы вылепить из меня чудовище, столь же голодное и свирепое, как он сам.

— Полагаю, пришлось бы, — бормочет он. — Жаль, что ты Девалиант.

Волк опускает руку и отступает.

— Не оставайся снаружи слишком долго, — он кивает в сторону башни. — Вымойся и поешь, прежде чем желудок попытается сожрать тебя изнутри. А затем приди ко мне, и я закончу исцеление.

Дверь кабинета открывается со скрипом. Не отрываю глаз от книги, когда Девалиант входит в комнату, но всё равно отслеживаю каждое ее движение — шелест ткани, сладкий, дикий аромат жасмина, дождя и мыла после ванны.

— Здравствуй, Волк.

— Здравствуй, врагиня, — отзываюсь, перелистывая страницу. Не читая при этом ни единого гребаного слова в книге.

Ее шаги шепчут по ковру.

— Удивительно, что у столь важной персоны, как ты, нет целой армии слуг. Я, наверное, постарела на год, блуждая по этим коридорам в поисках тебя.

— Пришлось велеть им не приходить, когда смертная принцесса свалилась на мой порог.

— Никто не мешает тебе вернуть меня в Вартену.

— Всё еще обмозговываю. Решаю, вписывается ли это в мои планы на тебя.

Она издает тяжелый вздох.

— Мне нужно домой. Я же сказала, у меня там незаконченные дела.

Ничего не отвечаю. Вместо этого захлопываю книгу и отбрасываю в сторону, пригвождая ее всем весом моего внимания. Серебристо-белые волосы взъерошены, щеки всё еще горят после ванны. Рубашка, которую я оставил, доходит ей до середины бедра. Взгляд скользит по ее ногам, цепляясь за воспаленные рубцы и царапины, уродующие сияющую кожу, — сувениры с ее драки с моими розами.

— Иди сюда, — говорю, похлопывая по своему бедру.

Румянец ползет по ее шее.

— Ты ведь это не серьезно. Я не сяду тебе на колени.

— Нет? — одаряю ее ухмылкой. — Ты не испытывала проблем, седлая меня, когда позволил тебе играть с моим ножом.

— То было иначе.

Разве? Насколько могу судить, единственное, что изменилось, — наше местоположение. Она по-прежнему смотрит на меня так, будто хочет омыть ладони в моей крови. А я по-прежнему представляю, как она ощущалась бы на моем члене.

— Чтобы магия сработала, нужен физический контакт. Так что, если не хочешь, чтобы я уложил тебя на ковер… — снова хлопаю по бедру. — Садись.

На мгновение кажется, что она пошлет меня к черту. Практически вижу битву, бушующую в мозгу, — стремительный расчет быстро тающих вариантов.

Затем, будто уступка вытягивается из нее силой, девушка делает шаг вперед и опускается поперек моих бедер с таким видом, точно садится на раскаленные угли.

— Теперь счастлив?

— В экстазе, — тянусь к пуговицам на ее одолженной рубашке. — Посмотрим, какие повреждения остались.

Ее рука взлетает вверх, пальцы обхватывают мое запястье.

— Даже не думай.

Я выгибаю бровь.

— О чем? О твоем исцелении? Или о том, что ты вот-вот окажешься голой у меня на коленях?

— И о том, и о другом. Ладно, забудь, — она выпускает разочарованный вздох. — Просто… веди себя хорошо.

— Я всегда веду себя хорошо. Просто у меня свое определение хорошего поведения.

После секунды колебаний она медленно отпускает мою руку.

Не спешу с пуговицами, каждое скольжение ткани — медленное обнажение. Нежные ямки ключиц, гладкость кожи, роскошная припухлость грудей. Ее соски твердеют от прохладного воздуха, и я подавляю рвущийся наружу стон.Devla svaust, звезды сотворили мою врагиню хорошенькой.

Она отслеживает каждое движение, мелкая дрожь пробегает по коже. Будто каждый клочок самоконтроля уходит на то, чтобы не рвануть прочь. Не зарычать и не укусить.

Хорошо. Если бы у нее не хватило ума бояться, усомнился бы в ее рассудке.

— Расслабься, — бормочу. — Не укушу, если не попросишь.

— Звучит далеко не так утешительно, как тебе кажется.

Мои ладони ложатся на ее талию, пока осторожными движениями разматываю бинт. Ее дыхание перехватывает, когда повязка спадает, открывая то, что осталось от ран: несколько синяков, порезы, и еще не до конца зажившие, свежие ранения от моего сада. Вчера главным было не дать ей соскользнуть в Пустоту, залатать все внутренние повреждения. Сегодня пришло время для остального. Малых мук.

Прижимаю ладони к ее ребрам и осторожно направляю в нее магию. Совсем чуть-чуть — лишь едва уловимый прилив тепла, сопровождаемый шепотом удовольствия.

— Что… — ее голос срывается на вздохе, — что ты делаешь?

— Исцеляю тебя. Или предпочтешь, чтобы я остановился?

Новая дрожь прокатывается по ней, когда очередной импульс силы погружается внутрь. Позвоночник выгибается, длинные ресницы подрагивают. В воздухе распускается насыщенный, пьянящий аромат ее возбуждения, и когда ее глаза открываются, девушка выглядит встревоженной. Раздраженной.

Едва сдерживаю смех. Девалиант хочет трахнуть меня — и ненавидит себя за это.

— Всё в порядке? — спрашиваю ее, сама невинность.

Я ублюдок. Убийца. Погублю жизнь этой девушки. Но не настолько жесток, чтобы указывать на то, что чувствую скользкий жар ее промежности сквозь брюки, — особенно сейчас, когда она в шаге от того, чтобы сбежать.

Девалиант легонько качает головой, словно прогоняя неприятную мысль.

— Ощущается… иначе, чем раньше. Боли меньше.

Задумчиво хмыкнув, позволяю пальцам скользить по хрупкой лесенке ее ребер и острым выступам бедер. Столько прелестных косточек.

— Вчера я был не в состоянии и действовал быстро, чтобы случайно не навредить. Но этот дар предназначался не для поля боя. Он — для поклонения, — делаю паузу, встречая ее взгляд. — Чтобы дарить наслаждение так же, как исцеление.

Ее бедра сжимаются вокруг моих ног, а зад ерзает прямо по члену. Стискиваю зубы, сдвигая ее назад, чтобы она не почувствовала, насколько я тверд. Если продолжит так двигаться, ситуация очень быстро станет неловкой.

— Давай ограничимся строго медицинским воздействием, ладно? — произносит она напряженно. Нелепая попытка восстановить границы, размытые близостью и ощущениями.

— Если настаиваешь, — говорю, пожимая плечами. Будто я не возбужден от одного ее присутствия здесь.

Смягчаю касание и сохраняю контакт целомудренным, пока работаю. Она сглатывает, отводя взгляд, пытаясь сосредоточиться на розах, что ползут по стенам покоев и почти полностью закрывают потолок.

— Твои розы прелестны. То, как ты

Что-то сжимается в моей груди — нечто раненое, то, что похоронил три столетия назад. Мои ладони сжимаются на ее талии прежде, чем успеваю остановить их, — несостоявшаяся попытка отпрянуть. В груди возникает соблазн напомнить девчонке ее место. Показать, чем чреваты попытки ковырять старые шрамы.

Вместо этого заталкиваю все эти неуместные мысли подальше и говорю:

— Мир даровал мне силу Вечного. Он признает меня частью себя. Иногда он говорит. Иногда я слушаю.

— И что он говорит?

И вот с этой ее стороной я понятия не имею, что делать. Вечно толкает, толкает, толкает. Выискивает уродливые, извивающиеся части и поднимает повыше, словно говоря:Глянь, что я нашла. Разве тебе не любопытно? Разве не умираешь от желания раскопать все сломанные куски себя?

Нет, свирепая девочка. Тебе не позволено это видеть. Нельзя ковырять мои самые уродливые тайны и пришпиливать к стене для внимательного рассмотрения.

Розы ползут и вьются по камням башни — вечное напоминание о моих провалах. О короле, которым я отказываюсь быть. И каждый год ветви становятся толще, а цветы — всё более удушающими. Безмолвное послание Мира звучит всё громче.

Ты забрасываешь свои обязанности. Растрачиваешь всю ту силу, что я тебе даровал.

Я наклоняюсь и шепчу:

— Он говорит, что ты задаешь чересчур много гребаных вопросов.

Она фыркает.

— Надеюсь, он бранит тебя за то, что ты нерадивый садовник. Сорняки поднимают бунт. Твои розы душат башню.

— Обязанности не дают мне находиться здесь, — говорю отрывисто. — Ты весьма болтлива и склонна судить лишнее для той, кто находится в моей власти.

— Ты ужасно обороняешься из-за каких-то роз. Может, мне хочется узнать больше о мужчине, который собирается меня убить. Это так странно?

— Странно? Нет. Безрассудно? Бесспорно. Чем больше ты знаешь о чудовище, тем труднее его презирать.

— Дерзко с твоей стороны предполагать, что я когда-нибудь смогу перестать презирать тебя.

Сверлю ее взглядом и вталкиваю еще один импульс магии в ее тело, наблюдая, как веки девушки смыкаются. Низкий стон застревает на губах, когда последние повреждения срастаются, не оставляя следа.

— Ты исцелена настолько, насколько это вообще возможно, — провожу осторожными пальцами по гладкой коже. — Ни шрама. Видишь? Я весьма талантлив.

Эмоции мелькают на лице, пока она оглядывает безупречное пространство своего торса.

— Как будто ничего и не было.

Что-то во мне смягчается.

— Самые худшие шрамы не исчезают по-настоящему. Никакая магия ни в одном из миров не может их исцелить.

Те, что вырезаны в душе, завязаны узлами и искорежены. Дыры там, где некогда обитало нечто драгоценное, прежде чем его вырвали с корнем.

Мое внимание цепляется за ее руку — лесенку аккуратных отметин, иссекающих плоть на внутреннем сгибе локтя. Намеренных. Обвожу внешний край пальцем, едва касаясь ее кожи.

— Эти не от драки.

Они чересчур точны. Каждая зарубка — той же глубины и ширины, пять штук, выстроенных, как маленькие солдатики.

По девушке пробегает внезапное напряжение.

— Нет. Это личное.

— А это? — смещаюсь к отметине, перечеркивающей горло. Это был смертельный удар. — Тоже личное?

Девалиант прочищает горло, надевая мою рубашку.

— Его мне нанесли, — произносит она, застегивая пуговицы, снова скрывая эту безупречную кожу. При этом она не делает попыток слезть с моих колен. — Один аристократ, полагавший, что имеет право брать всё, что пожелает. Когда я отказала ему, он решил: если не достанусь ему, то никому.

Тихая ярость просачивается по венам. Какого сорта трусливый кусок дерьма пытается убить женщину за отказ?

— Дай мне его имя, — не могу сдержать гнева в приказе.

Зачатки свирепой усмешки трогают ее губы — проблеск того существа, которым она могла бы стать, дай ей достаточно времени и верный стимул.

— Он уже мертв. Дворцовая стража позаботилась.

— Тогда где его останки?

Веселье никуда не девается. Обожаю это выражение, — то, как загорается ее лицо.

— Планируешь украсить свой сад гниющим трупом, Волк?

— Не будь вульгарной. Сначала я принес бы тебе дар в качестве ухаживания. Вырезал бы из его позвоночника два охотничьих ножа и преподнес бы на ложе из его же требухи в качестве раннего подарка на день смерти.

Ведь что может стать лучшим началом отношения «заклятых врагов», чем оскверненный труп ее несостоявшегося убийцы. Я могу быть весьма заботливым, если захочу.

Мгновение она просто таращится на меня, силясь разобрать, шучу ли я.

На самом деле… нет.

А затем, медленно, вопреки всему, уголок ее губ дергается — и в следующую секунду я слышу это. Короткий взрыв смеха. Хрупкий, едва уловимый перезвон, исчезнувший слишком быстро, но… настоящий.

Моя грудь сжимается.Сделай это снова, — едва не приказываю я.— Делай, пока мне не надоест.

— Уродование трупа — растрата твоих талантов, — говорит она, всё еще улыбаясь. — Но мысль милая. В каком-то извращенном, безумном смысле.

— У меня бывают моменты, — снова обвожу контур ее шрама медленным движением, от которого у нее перехватывает дыхание. Хочу запомнить каждую выпуклость и гребень, каждую отметину и ямку. Рисовать узоры ее боли кончиками пальцев, пока не смогу воспроизвести их вслепую. — Трус целился тебе в горло, потому что знал: именно так он сможет украсть твой голос.

Так он смог бы оставить ее безмолвной и ничтожной. Такая женщина, что выторговывает смерть у Бога, заслуживает лучшего, чем трусость.

Лицо Девалиант мрачнеет, и всё прелестное веселье угасает.

— Да. Целители сделали всё, что могли, но… — она замолкает неопределенно пожав плечом. — Мой голос после случившегося так и не стал прежним.

Огибаю ладонью ее затылок, запуская пальцы в волосы. Сила распускается из меня медленными, пульсирующими волнами, и Девалиант напрягается при первом электрическом прикосновении магии к коже. Инстинктивная реакция добычи.

— Назови всех своих врагов, — говорю я. — Всех, кто может ранить тебя.

Задумчивая пауза.

— Ну, есть ты. Очевидно.

Эта гребаная девчонка.

— Кто-то помимо меня. Хочу знать, кто может попытаться смахнуть тебя с шахматной доски прежде, чем сам закончу играть с тобой, — сжимаю хватку, смакуя ее резкий вдох. — Давай имена.

— Едва ли это имеет значение на данном этапе.

— Имеет, — рычу я, — потому что теперь ты — Неотмеченная Девалиант, — постукиваю по ее голому запястью, где раньше светилась метка Алексиоса. — Что делает тебя ценным трофеем. Каждый человек и демис в Мирах будет истекать слюной от возможности надеть на тебя ошейник.

Распороть и переложить все беспорядочные кусочки в форму, которая их удовлетворит.

Она отводит взгляд.

— Послушай, просто отвези меня обратно в Вартену и дай разобраться с

— Скажи мне, что ты не абсолютно беспомощна, по крайней мере, — наклоняю голову, ловя ее взгляд. — Что можешь обращаться с клинком. Любая информация, которая заставит поверить, что ты не будешь мертва в течение часа после пересечения Покрова.

Выражение лица Девалиант мрачнеет.

— Я Принцесса Крови. Мы не сражаемся. Мы истекаем кровью.

Ну конечно. Разумеется, они не обучили ее ничему. Им было нужно, чтобы она была мягкой и покорной. Создана для алтаря, для рождения маленьких девалиантовских отродий для продолжения рода Якорей.

Могу не подпускать к ней Алексиоса и Бастьена до тех пор, пока сам не объявлю на нее охоту. Но тот, кто бросил ее на том хребте и оставил истекать кровью на холоде? Любая другая грязь, которая увидит Девалиант и почувствует себя достаточно смелым, чтобы заявить права на нее?

Слишком много переменных. Столько возможностей украсть ее. Девушка не продержится и дня.

— Меняем условия, — говорю импульсивно.

Девалиант замирает.

— Прости?

— Я не повезу тебя обратно, по крайней мере пока. Ты останешься здесь.

— Нет, — она резко дергается, едва не падая с моих колен. — Ты не можешь… Ты ведь не Метку мне ставишь? После того, что Алексиос сделал…

Перехватываю ее запястье, сжимая пальцы.

— Заткнись на пять секунд, а? Я не хочу Метку, невозможное ты создание, — ее пульс колотится о мои пальцы. Такая хрупкая. Тонкая до чертиков, — как именно ты планируешь отомстить? Держу пари, у того, кто бросил тебя на Дуэхавне, есть стража, да? Охрана, через которую тебе пришлось бы пробиться? А единственные клинки, с которыми ты обращалась, — те, что использовала на себе, и какой-нибудь ножичек для масла, что тебе доверяли за ужином.

Ее челюсть сжимается. Я попал в воспаленный нерв.

— Тогда научи меня драться.

Не колеблюсь ни секунды.

— Идет.

Ее брови взлетают. Девалиант такого не ожидала — наверное, думала, я рассмеюсь.

— Вот так просто? Думала, ты меня ненавидишь.

— О, я тебя, блядь, презираю, — важно, чтобы она это поняла: каждая милость и проблеск доброты — дары, что я жалую ради собственного развлечения. — Ненавижу всё, что связано с твоей семьей. Звук твоего имени вызывает желание вырвать глотку. Но я не намерен позволить кому-то еще убить тебя. Ничто принадлежащее мне не будет сломано, если только я сам не решу это сломать.

— Как великодушно с твоей стороны.

— Я щедрый.

Тишина растягивается. Позволяю мгновению задержаться в воздухе, даю Девалиант шанс обдумать мое предложение, наблюдая, как эмоции пробегают по ее лицу, пока девушка взвешивает варианты.

— Постой, — она ерзает на моих коленях. — Думала, Алексиос хочет мой труп.

Пожимаю плечами.

— Алексиос получит то, что останется, когда я закончу. Всё, что ему нужно знать, — это то, что падальщики добрались до тебя первыми. Так бы и случилось, не найди тебя Амара.

— И какую цену я, по-твоему, должна заплатить за это? — спрашивает она с хмурым видом. — Что ты с этого получишь?

Провожу костяшками пальцев по ее щеке.

— Я делаю это не по доброте душевной. Если от тебя не ускользнуло, склонен к разрушительному поведению от скуки, а ты — худшая идея, что приходила мне в голову за столетия. Любопытно, в какого монстра я смогу превратить тебя, имея время и острый клинок.

Ее брови сходятся в нерешительности. Девалиант так легко читать, даже когда она пытается запереться и похоронить все свои уязвимые места за фасадом огня, шипов и вызова.

— Вот мои условия, — продолжаю, почти мягко. — Ты можешь уползти обратно в Вартену и потратить сочтенные дни, пытаясь не быть съеденной заживо. Или можешь остаться здесь и быть моим временным развлечением. Чем интереснее будешь, тем дольше проживешь. Так что прими то, что я предлагаю, продли эту короткую смертную жизнь еще немного и выйди за мою дверь готовой забрать свое возмездие, — мои ладони оглаживают ее бока, кончики пальцев очерчивают каждый гребень ребер. — Но помни вот что. Твоя смерть принадлежит мне. Всегда была моей. И когда мне наскучит когда ты перестанешь быть забавной? — обхватываю пальцами ее горло. — Я выслежу тебя через оба мира и сквозь сам Покров. А когда найду, разорву и съем твое сердце, пока оно еще бьется.

Какая-то темная и ненасытная эмоция мелькает на лице Девалиант.

— Может, я стану достаточно хороша, чтобы вырезать твое первой.

Смех рокочет в груди. О, ее будет так весело завоевывать. Мне не терпится увидеть, как она будет выглядеть к тому времени, как я с ней закончу.

— Рассчитываю, что попытаешься.

Она делает судорожный вдох. Смотрю, как девушка собирает себя по кускам, укрепляет осыпающиеся стены, пытаясь спрятать всю человеческую уязвимость. Так мило.

— Когда я буду готова — когда скажу, что готова, — ты отвезешь меня в Вартену и дашь три дня форы, чтобы уладить дела. И никогда не поставишь мне Метку. Обещай.

Внимательно изучаю ее лицо. Что-то в ней заставляет хотеть давить, пока она не надавит в ответ.

— Боишься, что я могу тебя оставить?

— Поклянись.

Мой рот изгибается в медленной усмешке.

— Даю слово. Никаких Меток. Только соглашение между божеством и его новой игрушкой.

Ее глаза вспыхивают. Она сверлит меня взглядом так, словно уже просчитывает способы убить меня. У нее не выйдет, но я бы восхитился попыткой.

— Останусь, если ты никогда больше так меня не назовешь.

Легонько сдавливаю ее горло в напоминание, что я достаточно милосерден, чтобы позволять ей вести переговоры, хотя могу разорвать девушку.

— Ты останешься, потому что нуждаешься в моем милосердии больше, чем я — в твоем развлечении, — наклоняюсь ближе, шепча: — Так что я буду называть тебя так, как захочу, блядь. Игрушка. Питомец. Моя. Всё еще согласна?

Ее губа задирается в милом оскале.

— Ладно. По рукам.

И вот так просто я заполучил себе Девалиант, с которой теперь могу поиграть.

Черт, как же я люблю закаты.

Есть что-то свирепое в этом последнем всполохе цвета, разливающемся по горизонту, — в том, как золото сгорает в кронах деревьев, прежде чем тьма поглощает всё. Ночь всегда побеждает, в конце концов. Ежедневная казнь, устраиваемая самой природой.

Глубоко вдыхаю, наполняя легкие ароматом зелени, соли и предвестием надвигающейся бури. Внизу волны Рионского моря разбиваются о скалы. Деревушка Кекса раскинулась вдоль побережья: ее причудливые домики и извилистые мощеные улочки пусты и хранят покой. Голубые и

Милое местечко. Жаль, что придется разнести его на куски.

Волк.

Голос Алексиоса хлещет сквозь сознание, нетерпеливый.

Кончай валять дурака и заканчивай работу.

Крылья подрагивают от раздражения.

Сперва наслажусь видом. Впитаю атмосферу.

Я хочу, чтобы деревня была уничтожена к восходу луны.

Голос Алексиоса гремит в голове, его недовольство болезненным разрядом бьет по нервам.

Ментальная связь разрывается со злобным выкрутом, оставляя во рту привкус меди. Язык ощупывает рассеченную плоть щеки. Алексиос всегда был драматичным ублюдком, любившим приправлять приказы беспричинной жестокостью. Три сотни лет этого дерьма, а он всё еще считает боль эффективным мотиватором.

Снова обвожу взглядом Кексу. Весь этот шарм — а завтра всё это будет стерто с карты из-за вековечной человеческой слабости: гордыни. В данном случае — в массовом масштабе. Вся эта деревня решила забросить местный храм и перестать платить подношения. Они устроили голосование, наглые скоты.

В этом беда удаленных общин. Они почти никогда не видят богов, если и видят вообще. Мы для них что-то вроде сказки на ночь, мифа, чтобы пугать детей, заставляя капнуть кровью в сборные желоба. Старейшины, заставшие войну, разорвавшую Вартену, давно ушли, а их потомки размякли. Обленились. Они никогда не видели кровопролития, кроме ритуального укола пальца раз в две недели, и начинают думать: «А ради чего всё это?» Потому что Мир существует с того самого дня, как их вытолкнули из утробы, и никто не осознает, что цена за него была уплачена кровью. Их предков, моей матери, моего брата, моей.

Как и чересчур многие вартенцы, они забыли, каково это — глядеть смерти в лицо.

Когда на их запястьях появились метки клятвопреступников, до толстых черепов наконец дошло, что они не укрылись от внимания Алексиоса. Никто не сможет. Некоторые пытались бежать, но я выследил их несколько дней назад. Почти милосердие, что я здесь — пожать остальное. Страх — своего рода маленькая смерть.

Перья шелестят надо мной, Амара падает с неба, взмахнув угольно-черными крыльями. Закат просвечивает сквозь ее волосы, окрашивая светло-лиловые пряди полосами алого.

— Чего тебе на этот раз? — спрашивает она, голос резок от раздражения. — Я, кажется, просила не беспокоить меня, если только миры не рушатся.

Не смотрю на нее.

— Однако ты здесь. Вечно появляешься. Скучала? В этом дело?

Она фыркает.

— Высокомерие выглядит на тебе еще менее привлекательным, чем кровавые пятна и могильная грязь. Не понимаю, как ты сам себя выносишь.

Смех разгорается в груди вопреки всему.

— Даже злодеи устают от собственных отражений, — сухо говорю я. — Буду краток, пока к нам не присоединился Алексиос. Не хотелось бы, чтобы он застукал тебя. Дело в девчонке.

Амара сплетает пальцы, в ее глазах вспыхивает интерес.

— Она сопротивлялась, когда ты убивал ее, или просто лежала, как послушная маленькая жертва? Мне ждать благодарности за то, что принесла тебе Девалиант на убой после трех столетий запрета на убийство?

— Девалиант останется в башне.

Ее рот приоткрывается.

— Что? Надолго?

Пожимаю плечами.

— На обозримое будущее.

— На обозри… — Амара таращится на меня так, будто пытается определить точный момент, когда я лишился рассудка. Затем хватает меня за грудки. — Я не для того, — шипит она, — чуть не попалась, таща полумертвую задницу принцессы через Покров, чтобы ты приютил ее, как бродячую кошку, и сделал своей личной грелкой для члена.

Перехватываю ее запястье в крепкой хватке.

— У тебя три секунды, чтобы убрать от меня руку, пока не лишил тебя ее навсегда.

Она вырывается.

— Скажи, что ты не ставишь Девалиант Метку. Скажи, что ты не настолько глуп.

— Я никого не отмечаю.

И всё же, всё, о чем мог думать последние несколько часов, — ее тяжесть на моих коленях, вся эта обнаженная кожа, — словно чистый холст, умоляющий, чтобы на нем оставили след. Но я не тот, кто желает, а она не вещь, чтобы ею обладать.

— Ты презираешь смертных, — произносит Амара. — Особенно Девалиантов. Ты сказал, что заштопаешь ее и заставишь пожелать, что не убил быстро. А теперь позволяешь ей жить? Настолько отчаялся найти себе компанию в своей жуткой башне убийцы?

— Не говори глупостей, — закатываю глаза. — Девалиант не владеет даже самыми базовыми боевыми навыками. Она никогда не держала клинок, который не вонзала бы в собственное сердце. Ее вырастили мягкой и хрупкой, — специально для алтаря.

— И? Какое это имеет отношение к чему бы то ни было?

— Так вот, — я любезно улыбаюсь, — хочу, чтобы ты ее натренировала.

Тишина растягивается между нами, наполненная криками чаек и далеким рокотом волн о скалы.

— Ты свихнулся. Окончательно сошел с ума.

Что ж.

Доля правды в этом есть. Лучшие части моего рассудка я оставил где-то среди трупов в Турпори и вовсе забросил их, когда потерял семью. Но это к делу не относится.

— Я хочу, чтобы она владела любым оружием, какое способна поднять, — говорю так, будто Амара не произносила ни слова. — Любым стилем, к которому проявит склонность. Она должна уметь выводить из строя мужчину втрое крупнее себя менее чем за шестьдесят секунд. У девушки есть дела, которые нужно уладить в Вартене, и она должна прожить достаточно долго, чтобы стало интересно, когда я прикончу ее.

Она смотрит на меня с досадой.

— Тренируй ее сам, если так одержим превращением Принцессы Крови в убийцу ради собственного развлечения.

— Я никогда не был силен в оттачивании хрупких вещиц. И ты должна мне, Амара. За оказанные услуги.

— Оказанные усл… — она задыхается. — Шантаж — не услуга, Волк. Это принуждение. Ты держишь мои тайны над моей головой, как дамоклов меч, чтобы заставить выполнять твои прихоти.

Моя улыбка не колеблется.

— Это щедрая осмотрительность между друзьями. Услуга за услугу. Потому что, если не согласишься, расскажу Алексиосу, где ты. Как думаешь, насколько он будет счастлив, когда найдет тебя, м-м? Когда поймет, что ты всё это время лгала ему?

Достаточно пары шепотов в ухо Алексиосу, чтобы обречь ее на сожжение. Хотя на самом деле я этого не сделаю. Скорее всего. Если она не разозлит меня.

Губы Амары сжимаются.

— Пошел нахер.

— Не заинтересован. Ты сделаешь это, или я рассказываю ему?

Она скрещивает руки на груди.

— Кого именно принцесса собирается убить? Только своего несостоявшегося убийцу или каждого стражника-идиота, что хоть раз зыркнул на ее сиськи? О какого рода тренировках идет речь?

Нет, это мне не нравится. Не нравится мысль о чьих-либо

Ее смерть принадлежит мне, и только мне, блядь.

— Плевать, будь то любой, кто косо на нее взглянул, дурно прикоснулся, раскрыл пасть, чтобы унизить, или просто дышал неправильно в ее направлении, — произношу, загибая варианты на пальцах. — Это ее дело. Я лишь хочу быть уверен, что моя добыча сможет подарить мне хорошую погоню, прежде чем вырву ей глотку.

Амара изучает меня, вероятно, сравнивая нынешнюю безумную версию с божеством, которое она знала сотни лет.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — наконец произносит она.

Да твою ж мать.

— Прошу, просвети меня своими жемчужинами мудрости.

— Раньше у тебя был хоть какой-то проблеск самоконтроля. Но, думаю, ты слишком долго купался в чужих потрохах. Из-за этого и изоляции в твоей маленькой башне отшельника те жалкие крохи достоинства, что оставались, сморщились и издохли.

— Ты закончила оценку моей личности? — спрашиваю со вздохом. — Потому что у меня тут деревня, которую надо вырезать, а ты крадешь мое время. Договорились?

Взгляд Амары скользит над Кексой, изучая извилистые улочки, усыпанные цветами. Любопытно, представляет ли она, как всё это будет выглядеть, когда я закончу.

— Ладно. Я сделаю это. Но ты больше не станешь держать меч над моей головой. Поклянись.

— Даю слово, — делаю паузу, размышляя. — Когда будешь тренировать ее, целься по уязвимым местам. Хочу, чтобы инстинкт убийцы был вколочен ей прямо в череп. Это сделает всё интереснее.

Амара встряхивает крыльями, готовясь взлететь.

— Ты больной ублюдок, знаешь? — ее губы кривятся. — Прибуду в твою башню с первыми лучами солнца.

— Стой. Еще кое-что.

Она оглядывается через плечо.

— Что теперь? Нужны советы по правильному уходу за питомцем? Учебник по содержанию принцесс в неволе?

Медлю, подыскивая верные слова. Тут потребуется деликатный подход.

— Девчонка ныла насчет одежды. Базовое дерьмо. Необходимое.

— Не понимаю, с какой стати это меня касается.

— Ну, это навело меня на мысль. Что является противоположностью этому необходимому?

Она прищуривается, глядя на меня.

— Это твоя неуклюжая попытка спросить, какие подарки стоит принести твоей ручной смертной? Потому что это очаровательно в каком-то безумном, извращенном смысле.

Я вот-вот сломаю каждую кость в ее крыльях, возможно, дважды.

— Это не подарок. Любопытно посмотреть, что она сделает.

С такой мягкостью. Вещами, которые ей никогда не позволяли иметь.

— Дай-ка уточнить, — она зажимает переносицу. — Ты хочешь, чтобы я помогла тебе побаловать девушку, которую ты планируешь убить?

— Меньше комментариев, больше ответов.

— Сладости, — произносит она после раздумывающей паузы. — Чем изысканнее, тем лучше, — она качает головой. — Почему кажется, что я пожалею, что сказала тебе это?

Игнорирую это, разум уже вовсю строит планы. Миниатюрные пирожные с амброзией. Фрукты, политые медом. Буду скармливать их Девалиант с рук, кусочек за кусочком — славная прелюдия перед тем, как убью ее.

— Что еще? — спрашиваю, оттаскивая себя от края рассеянности.

— Дай ей вести. Что-то подсказывает, — свобода воли и независимость были в дефиците у Принцессы Крови, — крылья Амары подрагивают. — Может, если дашь ей немного свободы, она огрызнется жестче. Покажет, из чего она сделана.

Да, это хорошо. Девалиант всю жизнь была Якорем для Покрова, лишенная выбора. Кажется, ей понравилось чувствовать власть, когда она кромсала меня кинжалом.

— Совет, — Амара одаряет меня взглядом отвращения. — Когда пойдешь к ней позже, постарайся не быть покрытым человеческими потрохами, дикарь.

Затем она улетает прочь с резким взмахом крыльев.

Ну что ж.

Я поворачиваюсь обратно к деревне и вбираю еще один глоток терпкого воздуха, любуясь причудливыми домиками, пока они не стали щебнем.

Время браться за дело.

Сила загорается во мне, одним толчком крыльев вниз взмываю в небо. Крики взрываются, когда врываюсь в здание. Кто-то пытается пробежать мимо, но я хватаю его за горло и сжимаю, пока что-то не хрустит.

Первая смерть всегда самая трудная. После нее я становлюсь тем чудовищем, каким они меня сделали.

В бойне есть свое искусство. Поэзия в том, как ломаются кости и поддается плоть.У тебя руки художника, — сказала Девалиант, и она была права. Я мастеровитый художник, и сегодня ночью это поселение — мой холст, шедевр насилия. Кровь на фоне красных оттенков угасающего света, руины, очерченные линиями зеленовато-голубого, звезды, мерцающие над резней.

Раскрашиваю этот мир своей яростью.

Шепот проносится сквозь мысли, призрак голоса матери:Разрушать легко, сынок. Любой зверь способен что-то разорвать.

— Заткнись, — бормочу я, сокрушая очередное горло. — Просто, блядь, заткнись.

Какой-то человек пытается молить о пощаде, но я едва слышу стоны сквозь гул в голове, когда на меня обрушивается потоп воспоминаний. Вспышки образов: уничтоженные города в Сциллари, все наши мертвые, погребальные костры, воздвигнутые до самого неба. Эти люди растратили мир, за который мы заплатили жизнями и рассудком.

Трех сотен лет недостаточно, чтобы забыть. Месть — жестокий хозяин, и он никогда не дает мне отдыхать.

К тому моменту, как последнее тело падает наземь, в ушах звенит тишина. Я насквозь пропитан кровью, под которой едва угадывается одежда. Вонь смерти подавляет всё. Выпрямляюсь и неторопливо обозреваю пустошь, которую сотворил: некогда процветающее поселение превратилось в щебень и пыль.

После резни всегда наступает странное затишье — особый звук для каждого места. Здесь это плеск далеких волн и ритмичный скрежет морских камней, воркование птиц в отдалении. И в этой тишине приходят чересчур громкие мысли.

Я хочу выпить.

Хочу вернуть брата — такого, каким он был до войны.

Помнишь, когда ты был кем-то большим? Когда носил корону, а не ошейник?

Заталкиваю образы обратно, где им самое место, — в запертой шкатулке в моей груди, где я храню все свои слабости. В этой работе нет места чувствам.

Среди руин что-то шевелится. Пробираюсь сквозь обломки к остаткам того, что, наверное, было очаровательной маленькой ратушей минут двадцать назад. Там ютится женщина — сгорбленная, дрожащая, в ее объятиях мужчина. Узнаю труп, когда вижу его, а этот прочно, решительно мертв — и я его убийца.

Смотрю на женщину, склонившуюся над погибшим возлюбленным, — метка клятвопреступницы мерцает на ее запястье. Свидетельство вины. Она поклялась своей жизнью Соглашениям и отреклась. Не исполнила долг.

Мне следовало бы закончить это. Избавить ее от страданий и на том завершить вечер. Это было бы милосердием, звезды знают, я не по части милосердных дел, но…

В ее горе есть то-то гипнотическое. Женщина потеряла всё за одну ночь, весь ее мир превратился в пепел, и это похоже на противостояние зеркальному отражению —

Но столетия утрат и долга выдолбили всё мягкое и нежное во мне, что должно было помешать стать тем королем, коим Сциллари обрекла меня быть. Теперь я смотрю на эту женщину, образы заполняют голову: золотые шпили, осыпающиеся в прах. Воздух в Турпори, смердящий телами. Мой брат, сломленный и истекающий кровью, опирающийся на мое плечо, пока мы пробирались по улицам, разнесенным в щепки людьми с помощью украденной магии.

Шелест крыльев вырывает меня из воспоминания. Не оборачиваюсь. Узнал бы эту ауру где угодно — холодную до онемения.

— Ты пропустил одну, — произносит Алексиос.

Не свожу глаз с женщины.

— Не знал, что ты так пристально следишь за мной.

— Кому-то приходится, — он встает рядом, складывая крылья. Радужки светятся в тусклом свете — того же цвета, что и кровь на моей одежде. — Особенно когда ты медлишь над простыми казнями, — его дыхание призрачно касается уха, когда он наклоняется ближе. — Маленькая принцесса поимела твои мозги и забралась слишком глубоко под кожу? В этом дело?

Моя рука взлетает вперед, смыкаясь на его запястье.

— Не надо.

— Или что? — его улыбка глумлива.

— Не надо, — повторяю очень тихо. — Никаких игр. Не сегодня.

Игривое выражение меркнет, сменяясь внезапным пониманием.

— Ты думаешь о Турпори.

Это не вопрос. Он понимает меня слишком хорошо, знает все шрамы, словно они — его собственные. В конце концов, он нашел меня посреди руин и предложил цель, когда всё, чего я хотел, — чтобы миры истекали кровью так же, как я.

Киваю.

— Запихай эти воспоминания обратно в шкатулку, — его голос почти мягок. — Запри их там.

Не могу не посмотреть на женщину. Какая-то странная тяжесть оседает в груди, пока крики эхом отдаются из запертой шкатулки воспоминаний.

— Никогда не думал попробовать милосердие? Для разнообразия?

Алексиос резко поворачивает голову ко мне, глаза пылают внутренним светом.

— Ты не можешь говорить это всерьез.

— Мысленный эксперимент.

— Не начинай со мной эту хрень. Один человек пропускает подношение? Ладно. Но затем еще один, и еще, и вскоре я захлебываюсь под давлением тысячи нарушенных клятв. Так что не стой тут и не читай мне проповеди о милосердии, когда не несешь то, что несу я.

В этот миг он не Вечный Астерии. Просто мужчина, сгибающийся под своей ношей — Покровом, запущенными подношениями и двумя мирами, взваленными на плечи.

— Если тебе ее так жаль, — он указывает на женщину, — давай, поставь Метку. Посмотрим, как долго продлится твое сострадание, когда каждая ее мысль будет вливаться в твой череп, а ее постоянное существование — давить на твое.

Я медлю. В его глазах лихорадочный блеск, который мне не нравится, — маниакальная энергия, вибрирующая под кожей. Он трещит по швам, и я не уверен, что хочу быть рядом и увидеть во что он превратится, когда окончательно потеряет контроль.

— Это не работает, — произношу, пробираясь сквозь минное поле его настроения. — Вбивать покорность — не решение. Вартенцы и так нас ненавидят, и однажды к нашему порогу придет еще одна война.

— Тогда дай мне альтернативу крови и подношениям, — он разводит руками. — Скажи, как еще удерживать миры в порядке и поддерживать Покров без жертв. Давай, просвети меня.

— Ты мог бы попробовать показываться раз в столетие. Собирать толпы, говорить с ними. Это не пошло бы против пункта Соглашений о вмешательстве в правление Девалиантов, если бы ты…

— Не могу, — произносит он сквозь зубы.

Слова ввергают меня в шок.

— В смысле «не могу»?

— Их голоса становятся чересчур громкими, — он постукивает по виску. — Не слышу их, когда они мертвы, потому и предпочитаю навещать трупы.

Я знал, что он может чувствовать Отмеченных и иногда слышать их мысли. Не осознавал, что близость обостряет связь до такой степени, что это физически мучительно для него. Но, с другой стороны, ни один Бог в истории не связывал себя таким количеством Меток, как Алексиос. Ни один Бог не удерживал целый барьер миров одной лишь собственной силой.

— Когда-то ты пришел ко мне, одержимый жаждой мести, — продолжает он со вздохом, — полный решимости заставить людей заплатить за то, что они сделали с нашим народом. Ты понимал, почему это был наш единственный путь. Так что, если хочешь пощады для нее, что готов отдать взамен?

Сглатываю всплеск горечи от того, как легко он орудует нашим общим прошлым, точно кинжалом, нацеленным в грудь.

— Ты никогда не торгуешься за человеческие жизни.

Он издает короткий, безрадостный смешок.

— Потому что я всё еще давлюсь последней сделкой, которую заключил с одной из них. Последствия раскалывают мой череп надвое. Будь благодарен, что делаю исключение для моего любимого Волка.

— Значит, таков мои выбор? Спасти ее или убить?

— Да, — говорит он просто. — Выбирай.

Он представляет всё таким… простым, словно не просит меня взломать грудную клетку, выковырнуть осколок души этой женщины и прибить его к моей.

— Моя мать учила меня, что это гнусно — ставить Метку кому-то, не связавшись с ним душой. Это священно. Только для Избранных32.

Для тех, кто заслужил право касаться твоих крыльев, разделять дыхание и знать душу. Связаться душой — значит подставить свою яремную вену чьим-то зубам и сказать:Вот, здесь я мягче всего. Здесь я сломаюсь.Не поставлю Метку никому, с кем не готов связаться душой.

— Что ж, твоя мать мертва, как и все, кто верил в какую-либо священность. Осталось лишь это. Вот — наш выбор, — он снова дергает подбородком в сторону женщины. — Решай. Убей ее быстро, или я растяну это надолго. Сам знаешь — сделаю.

Так что повинуюсь, потому что я его Волк — его оружие. А оружие не может выбирать, не по-настоящему. Оно просто режет.

Женщина стискивает мертвого возлюбленного крепче.

— Прошу, — шепчет она. — Прошу.

— Тс-с, — произношу я.

Ладонь смыкается на ее горле, пульс трепещет, словно пойманная птица. Резким, точным движением ломаю ей позвоночник и роняю наземь.

Алексиос смотрит на меня.

— Никогда больше не проси меня о милосердии, — он разворачивается, собираясь уйти, но затем останавливается. — И последнее. Тело принцессы — ты нашел его?

Сохраняю лицо бесстрастным.

— Пока нет. Скорее всего, падальщики уже добрались. Но я найду ее для тебя.

Когда сам закончу с Девалиант.

— Уж постарайся.

Что-то опасное мелькает в выражении его лица — предостережение о том, что он сделает, если ее труп не будет найден. Гром прокатывается по небу, молния вспыхивает, окрашивая всё резким белым светом — разрушенные дома, разбросанные тела, кровь, чернеющую на земле. Настроение Алексиоса дает о себе знать. Его крылья шелестят, когда Бог

— Приведи себя в порядок, — бросает он через плечо. — Разит, как от скотобойни.

Парящие острова Целестис усеивают горизонт, словно жемчужная нить.

Часто называемый венценосной драгоценностью Астерии, город представляет собой захватывающее дух пространство хрустальных шпилей на фоне пятен буйной зелени. Замысловатые небесные сады парят над головой, отягощенные свисающими лозами и светящимися цветами. Бассейны звездного света, разбросанные по ландшафту, соединены мостами меж островов, заканчиваясь водопадами, что каскадом обрушиваются с отвесных скал в бушующее внизу море.

Сворачиваю на запад, к самому малому острову в цепи. Обитель Зефир царит на скальном утесе — изящный шпиль, оплетенный светящимися голубыми охранными знаками вокруг каждой колонны и арочного окна, — предупреждение непрошеным гостям держаться подальше. Но я знаю начальницу шпионов Алексиоса с младенчества, и она — одна из, от силы, семи божеств, которым я доверяю. Ну, «доверяю» — сильно сказано, назовем это уверенной апатией. Сомневаюсь, что она пырнет меня без веской причины.

Скорее всего.

Опускаюсь на посадочную платформу, сапоги оставляют кровавые отпечатки. Запах металла и кожи сгущается, пока шагаю к небольшому зданию прямо подле небесного сада.

Мастерская Зефир — уютное пространство со сводчатыми потолками и мраморными колоннами, инкрустированными рунами для усиления магии. Верстаки и столы сдвинуты вдоль каждой стены, заваленные незаконченными работами — струящейся тканью бального платья, кожаной броней, тренировочными одеяниями. Зефир создает любую одежду или вещь за должную цену.

— Ты капаешь на мой пол, выродок.

Выдыхаю смешок, оборачиваясь.

Зефир стоит в дверном проеме, черные крылья плотно прижаты к спине. Она — воплощение сухих мышц и острых граней, всегда застегнута на все пуговицы и безупречна, темные волосы туго стянуты в косу. Светло-коричневая кожа мерцает в свете рун. У нее элегантное лицо, из того рода миловидности, что не задерживается в памяти надолго, — пока не увидишь ее глаза. Один черный, другой серебряный. Ни одно другое божество в мире не разделяет с ней эти радужки.

— Забавно, — произношу я. — Думал, ты уже привыкла к крови.

— На поле боя? Да. В моем доме? Решительно нет. Стоит выволочь тебя на задний двор и окунуть в бассейн.

— Пришлю тебе уборочную бригаду.

Она скрещивает руки на груди, и из-под воротника выглядывает татуировка — угловатые отметины, каждая означает кампанию во время войны, когда она вела за собой армии, а не торговала секретами. Есть ли у нее татуировки помимо этих, не могу сказать. Я никогда не видел Зефир в чем-то, кроме мундира с высоким воротом.

— Зачем ты здесь, Волк? У меня всё расписано по минутам.

— Мне нужна одежда.

— На тебе есть одежда, — сухо говорит она. — Правда, сейчас на ней больше крови, чем ткани, но не думала, что тебя это тревожит. Или внезапно появились стандарты?

Обхохочешься.

— Не для меня. Для особы женского пола.

Это вызывает у нее усмешку, бровь приподнимается.

— Думала, предпочитаешь, чтобы твои любовницы носили как можно меньше. Ты что, нашел ту, кого заводит кровопролитие так же сильно, как тебя?

Если бы она только знала.

Не могу не представить Девалиант на моих коленях, с клинком в руке. Выражение ее лица после того, как она исполосовала меня, — вся эта ярость, переходящая во что-то более темное. Голодное. Жду не дождусь накормить всю эту ярость.

— Ей нужен практичный гардероб, — говорю, игнорируя вопрос. — Одежда, способная выдержать бой или труднопроходимую местность.

Зефир долго молчит, просто глядя на меня. Смотрю в ответ, взглядом давая разрешение на расспросы.

— Эта девушка, — наконец произносит она, — должно быть, особенная, раз ты просишь меня одеть ее.

— Средство для достижения цели.

— Что ж, какой бы ни была цель, ей нужно прийти на обмерку.

— У меня есть все мерки в памяти.

И затем говорю — высыпаю цифры, словно тайны. Архитектура ее тела. Изгиб бедер и прогиб талии. Тонкая окружность запястий, лодыжек и горла. Картографирую Девалиант в цифрах и градусах, составляя карту ее тела, точно звездного неба.

Воздух густеет, пока магия Зефир разворачивается. Она устраивается на верстаке, жидкие тени струятся из кончиков ее пальцев, собираясь в лужу на полу. Ткацкий станок поднимается из темноты. Древнее на вид сооружение из черного металла и мерцающих нитей. Честно говоря, не могу объяснить, откуда оно берется, когда Зефир вытягивает его из ничего. Ее сила уникальна в Сциллари — магия созидания, способность извлекать из мира по своей воле.

Она начинает ткать.

Завораживает — смотреть, как она работает. Тени собираются в ее ладонях, становясь твердыми и реальными. Деталь за деталью, броня обретает форму — кожа, отформованная по незримым изгибам, чешуйчатая и сегментированная для легкости движений. Выделка мягкая, но усиленная, подбитая шелком для комфорта на голой коже. За ней следует металл, но не грубый из смертных кузниц. Он образует сетку столь тонкую, что ее можно принять за жидкость. Кольчуга укрепляет жизненно важные зоны без добавления объема и веса. Идеально для кого-то маленького, кому нужно двигаться быстро.

Для кого-то вроде моей врагини.

В ней сотня мелких деталей, до которых я бы не додумался. Точный разлет наруча33, наклон наплечной части, едва заметное утолщение нагрудника для защиты. Всё это с такой ясностью создано для миниатюрной женщины, как Девалиант. Я уже могу представить, как броня будет облегать ее, — идеальное сочетание соблазна и стали.

— Без вырезов для крыльев, — указываю я. — Сзади всё должно быть закрыто.

Руки Зефир замирают. Взгляд впивается в меня, будто она пытается вскрыть мой череп и заглянуть внутрь. Прекрасно понимаю, как это выглядит со стороны — заказываю доспех без учета крыльев. Многие демисы потеряли крылья на войне, но это означает потерю статуса — быть навечно привязанным к земле и отстраненным от битвы.

Но она лишь кивает и оставляет вопросы при себе. Пальцы дергаются и вытягивают еще тени из воздуха. Они скручиваются меж костяшек, пока частицы звездного света липнут к коже. Я видел, как она убивала человека теми же мягкими движениями.

— Всё должно сидеть плотно. Сделай так, чтобы облегало, — добавляю, просто чтобы увидеть, как она нахмурится.

Но она не хмурится.

Вместо этого Зефир оборачивается, снова тянется в сердце станка и бросает мне предмет одежды. Ловлю, злобно глядя на лоскут ткани в своей руке.

Это ночная рубашка. Черный шелк и кружево, вырез, ныряющий до пупка, и тонкая, как паутинка, серебряная вышивка, мерцающая в полумраке мастерской.

Мой разум опустошается под натиском образов. Девалиант, раскинувшаяся поперек моей кровати, грудь натягивает ткань, а между бедер — затененная дразнящая полоса.

Тяжело сглатываю и поднимаю взгляд на Зефир.

— Это не то, что я просил.

У полубогини хватает дерзости выглядеть позабавленной. Словно она знает каждую грязную, порочную вещь, которую я только что вообразил.

— Нет, но, готова поставить свой лучший клинок, это то, чего ты хотел, — она откидывается назад и приподнимает бровь. — Что-нибудь еще?

Медленно выдыхаю через нос. Не намерен вступать в словесную перепалку с начальницей шпионов Алексиоса.

— Кое-кто посоветовал мне раздобыть ей сладостей. Хороший совет или нет?

— Сносный, — говорит она, пожимая плечами. Зефир оборачивается и роется в сундуке за верстаком, извлекая серебряную коробочку. — Берегла их для себя, но ладно уж, забирай, — она откидывает крышку, открывая ряды сластей, завернутых в пергамент. — Амброзийные гроздья. Жареные орехи и сушеные огнесливы, политые нектаром и обваленные в съедобном золоте. Пригодно для твоих целей?

— Идеально, — забираю коробочку и убираю в сверток с одеждой. — Спасибо, — поворачиваюсь, чтобы уйти, но медлю на пороге. — Это останется между нами.

Зефир ближе к Алексиосу, чем кто-либо в мирах. Доверяю ей свою жизнь и тайны, но и не притворяюсь, что понимаю сложности ее связи с королем, — то, как ее глаза следуют за ним, когда она думает, что никто не видит.

Губы Зефир сжимаются в тонкую линию.

— Не дай этому стать проблемой, и он ничего от меня не услышит.

Ох, Зефир. Это стало проблемой в тот миг, когда я не перерезал ей глотку.

Вода из купальни стекает по позвоночнику и капает с крыльев, пока сильно встряхиваю ими. Вытираюсь полотенцем, когда ее запах врезается в меня.

— Блядь, — бормочу, захлопывая глаза.Только не сейчас.

Этот аромат повсюду, он затуманивает мысли — жасмин и сирень, сладкое цветочное благоухание мыла из гостевой комнаты. Натягиваю штаны и рассовываю по карманам несколько угощений, поднимаясь по лестнице.

И вот она, проклятие моего существования, бродит по коридорам.

Моя рубашка. Это единственное, что на ней есть. Подол едва прикрывает бедра, один рукав соскальзывает, обнажая изгиб плеча. Столько кожи, умоляющей, чтобы ее трогали, кусали. Серебряные волосы — спутанный беспорядок вдоль спины, и я хочу схватить их. Накрутить пряди на кулак и дернуть, пока горло не откроется моим зубам.

Соберись.

Я исчезаю из виду, окутывая себя незримостью. Какая-то темная, порочная часть заводится от потребности выслеживать ее по этим коридорам и ждать подходящего момента, чтобы схватить, прижать и…

А дальше что?— глумится последний остаток рассудка. —Трахнуть или убить?

Девалиант застывает как вкопанная. Будто может почувствовать мой взгляд и ощутить все те жестокие, грязные вещи, которые я жажду с ней сделать.

Она оборачивается в мою сторону.

— Волк. Я знаю, что ты здесь.

Молчу, обходя ее кругом, позволяя магии скользнуть по изящной линии позвоночника, затем по изгибу талии и бедер. Ее пробирает дрожь.

Наклоняюсь ближе, по-прежнему оставаясь невидимым, дыхание касается ее уха.

— Тебе нравится, что я смотрю?

Она хмурится.

— Имей смелость делать это глядя мне в лицо или оставь в покое.

С усмешкой позволяю незримости рассеяться. Взгляд Девалиант проходится по мне, оценивая голый торс и черные брюки, низко сидящие на бедрах. Чуть расправляю крылья напоказ.

Ее глаза обвиняюще уставляются в мои.

Я лишь усмехаюсь в ответ.

— Ты далеко от гостевой. Заблудилась?

— Не спится.

Жду, когда из нее хлынут все эти беспорядочные человеческие чувства. Но она сохраняет лицо невозмутимым. Маска Девалиант прочно сидит на месте.

— Ты так и не сказал, какие части башни под запретом, — добавляет она. — Не хотелось бы забрести туда, где меня не ждут.

Меня не обмануть невинным видом. Эта девица вечно ищет, какие границы можно стереть. Любой повод не подчиниться. Это у нее в крови.

— Здесь нет запертых дверей, — говорю я. — Ни запретного крыла, ни цепей, гремящих на чердаке. Я тебе не тюремщик.

— Вот как, — прежде чем успеваю ее остановить, она тянется к ручке слева от себя. — Тогда почему бы мне не начать с…

Нет.

Впечатываю ладонь в дверь, удерживая ее закрытой. Она изумленно моргает, уставившись на меня.

— Поправочка, — произношу, заталкивая вглубь все воспоминания, грозящие хлынуть наружу.Лежать, блядь, смирно.— Видишь эту обсидиановую печать? — стучу по резному символу на дереве для выразительности. — Запомни ее. Выжги в своем мозгу. Считай единственной непреложной чертой во всем этом ебнутом устройстве мира. Если когда-нибудь поймаю тебя на том, что ты открываешь эту дверь — всё, Девалиант. Твоя отсрочка казни закончится, и я заставлю тебя пожелать, что не умерла на той горе.

Она фыркает.

— Это напоминает старую сказку в Вартене о наивной невесте, которой вручают ключи от замка нового мужа. Он говорит, что она может исследовать всё, что угодно, кроме той единственной особенной комнаты. Никаких объяснений, только приказ. Хочешь угадать, что она нашла, когда наконец заглянула?

— Дай-ка подумать, — оттесняю ее к двери. — Гниющие трупы? Кости всех остальных глупых девчонок, не способных следовать простым инструкциям?

— Почти. Так что в этой комнате? Останки мертвых принцесс, которые наскучили тебе?

Воспоминания начинают толкаться о шкатулку, крики отдаются эхом из давности в сотни лет.

Лежать. Блядь. Смирно.

— У каждого есть комнаты, которые держат запертыми, — говорю, возвращая внимание к ней. — Место, куда убираем самые уродливые части себя. Бьюсь об заклад, даже у идеальной принцессы есть коридоры, которые она держит заколоченными и двери, за которые не хочет никого пускать, — прижимаю ладони к стене по обе стороны от ее головы, наклоняясь ближе. — Было бы по-настоящему весело вскрыть эти замки и выкопать все те штуки, которые ты, по-твоему, прячешь. Заманчиво? Или хочешь послать меня к черту?

Гнев загорается в ее глазах. Но под ним…

Страх.

Хорошо,— думаю я. —Ты должна меня бояться.

— Штука в том, Девалиант, — продолжаю я, — что мне не нужно прятать свою суть за закрытыми дверями. Ты точно знаешь, с каким больным ублюдком имеешь дело. Насилие меня заводит. У меня встает, когда калечу людей. Я убил больше смертных, чем ты съела горячих ужинов, и сделал бы это снова не моргнув глазом. И всё же вот ты здесь, расхаживаешь в одной моей рубашке, будто хочешь, чтобы нагнул тебя и показал, как трахаются чудовища.

Ее рот чуть приоткрывается, выдох порывом слетает с губ. Но она не уступает и не отступает.

— Альтернативой было разгуливать голой, — отрезает она с таким видом, будто я совсем уж непроходимо туп.

— По мне, это не звучит как проблема. Игрушки можно одевать или раздевать, в зависимости от настроения.

— Если ты хотел голую игрушку, надо было выторговать именно ее.

— Пожалуй, стоило, — говорю с ухмылкой, залезая в карман. — Может, однажды мы пересмотрим условия твоего гардероба. Давай попробуем кое-что другое этим вечером, — вытаскиваю одно из сахарных угощений и держу между нами.

— Что это?

— Моя щедрость.

Она смотрит на сладость так, будто та может отрастить клыки.

— Докажи, что это безопасно.

— Сомневаешься в моих благих намерениях?

— С какой стати мне доверять твоим намерениям?

Справедливо.

Подношу угощение ко рту и вонзаю в него зубы. Утонченность взрывается на языке — амброзийный мед и сочные фрукты, жареные орехи и изысканный хруст съедобного сусального золота. Восхитительно.

Держа ее взгляд, медленно слизываю мед с пальца.

— Убедило?

Она глядит на мой рот.

— Полагаю, да.

Снимаю обертку с другой сладости, Девалиант пытается взять ее у меня, но я отвожу ее руку.

— Нет. Игрушки получают угощение с рук, только когда я захочу, — прижимаю сладость к ее сомкнутым губам. — Открывай ротик. Подумай дважды, прежде чем кусаться.

— Или что?

— Или укушу в ответ.

Ее глаза вспыхивают.Давай, — кажется, говорят они. —Надави на меня, пока не надавлю в ответ и не заставлю тебя истекать кровью.

— Веди себя хорошо, — бормочу я.

Ее губа кривится, будто она сдерживает оскал, но девушка наклоняется и аккуратно берет сладость зубами. Клянусь, мир замирает. Звук, что она издает, бьет прямиком в член — низкий, горловой стон, которому не место где-либо за пределами спальни.

Я сожру эту женщину целиком.

Возложу целые королевства к ногам Зефир. Осыплю трупами врагов — любым кровавым подношением, которого пожелает ее злобное сердце, — потому что Бриони Девалиант слизывает мед с моих пальцев, и я вот-вот потеряю свой проклятый рассудок.

— Так и думал, что тебе понравится, — хрипло произношу я.

Она закатывает глаза.

— Не звучи так самодовольно. Зачем ты принес их?

— Может, хотел посмотреть, что ты сделаешь с чем-то, что существует исключительно для удовольствия. Никакой цели, никакого высшего смысла. Просто… — замолкаю, когда ее язык скользит наружу, чтобы увлажнить губы. — Излишество.

— И в чем подвох? — она легонько кусает мой большой палец. — Надеешься завоевать мое доверие сахаром?

— Твое доверие для меня никчемно. Хочу смотреть, как ты распускаешься, словно роза, и знать, что я — причина этому.

— Какие высокие амбиции, — еще одно касание зубов. — Ты даже не пытаешься хитрить.

— Я был виновен в куда худших преступлениях, чем амбиции, а хитрость и тонкость — для придворных и мошенников. Для мальчишек, не знающих, как взять то, что хотят. Предпочитаю прямой подход.

— Как и я.

Быстрая, как бросок гадюки, она запускает пальцы в мои волосы и вздергивает голову назад с силой, которая меня удивляет. Боль зажигает скальп — острая и мгновенная, — странное, головокружительное веселье ворочается в груди.

Да, блядь. Вот чего я хотел.

— Скажи мне, зачем на самом деле принес это, — шипит она. — Проверка? Ловушка? В какую игру мы сейчас играем?

На мгновение всё, что я могу, — смотреть на нее: на это дикое, безрассудное создание, что видит чудовище во мне и огрызается в ответ.

— В ту же игру, какую играли с тех пор, как ты появилась здесь. Ход, контрход. Обезоружить, атаковать. Ты пускаешь кровь, я — еще больше.

Давай. Сделай мне больно. Заставь прочувствовать это.

Она отпускает меня со звуком, полным отвращения, и толкает в грудь.

— Игрушка идет спать. Наслаждайся своим мрачным самокопанием, или подкарауливанием, или чем там еще безумные боги занимаются, чтобы скоротать время.

Это чересчур внезапно. Слишком похоже на отступление. Хочется продолжать изучать эту женщину и увидеть, как она будет огрызаться в ответ, — находить, где проходят границы, и узнать все те мелочи, которых она жаждала, истекая кровью на алтаре. Говорю себе: так чудовища обращаются с любой добычей, с которой играют. Они находят слабости. Делают так, чтобы было больно.

Моя ладонь смыкается на ее запястье.

— Постой.

Практически вижу, как девушка размышляет о всех способах вырваться из моей хватки.

— Позволь показать тебе библиотеку.

Что за хрень?Хочется затолкнуть слова обратно. Притвориться, что их не было, — с какой стати мне быть настолько глупым, чтобы пригласить ее туда?

Девалиант моргает.

— Что?

— Библиотеку, — выдавливаю я, потому что, видимо, разум и рот решили взбунтоваться. — Хочу, чтобы ты ее увидела.

Ну вот. Что творю?

Придурок.

На ее лице сменяют друг друга удивление и замешательство. Напрягаюсь, ожидая, что она рассмеется мне в лицо. Отшвырнет предложение обратно с презрительной усмешкой.

Но вместо этого…

— Хорошо, — выдыхает она. — Я бы очень этого хотела.

Не могу смотреть на нее. Не могу дышать сквозь то, что разламывается прямо под ребрами. Нужно выкорчевать эту заразу.

Но вместо этого просто поворачиваюсь и веду ее по коридору. Чувствую взгляд меж лопаток, когда распахиваю двери библиотеки.

Она входит и резко втягивает воздух, оглядывая высокие арочные своды и витражные стекла, отбрасывающие цветные блики повсюду. Винтовая лестница вьется вверх, перила обвиты светящимися розами. И книги. Сотни тысяч томов в кожаных переплетах, свитков и каменных табличек на тысяче мертвых языков.

Это одно из самых драгоценных моих сокровищ, — библиотека. Единственный уцелевший осколок жизни «До» — хранилище истории моего народа. Нашего языка, ремесла, наследия магии до того, как война разодрала земли моей матери. Турпори теперь временно разделено между Астерией и Найхолмом, пока мы с братом не отвоюем его.

А я позволил человеку переступить этот порог. Девалиант. Последней женщине в мирах, которой следовало бы когда-либо видеть это святилище.

Амара права. Я выжил из ума.

— Это невероятно, — выдыхает Девалиант. — Никогда не видела ничего столь прекрасного.

Она запрокидывает голову, разглядывая ярусные балконы и купольные световые люки, благоговение смягчает ее черты. Впервые что-то мое вызвало у нее трепет. Хочу поймать выражение ее лица под стекло, просто чтобы хранить его.

По правде, моя библиотека — довольно скромная коллекция по астерийским стандартам, несколько сотен тысяч томов в сравнении с миллионами, что выстраивают архивы дворца Алексиоса. Но смертному глазу, полагаю, она кажется необъятной.

Девалиант проводит легкими пальцами по корешкам.

— Чувствую силу в каждой из них, — бормочет она. — Как ток. Они будто живые.

Замираю, внезапная настороженность сковывает мышцы.

— Магия оставляет след. В правильных руках капля силы может переписать реальность.

А в неправильных — стереть с лица земли целые города.

Если она и слышит заминку в моем голосе, то не подает виду.

— Я никогда не видела столько книг. Сколько им лет? А сколько лет тебе?

— Несколько из них так же древни, как первые Вечные, до разделения миров. Другие —

Дрожь проходит по ее коже.

— А заманивать своенравную вартенскую знать к погибели? Это недавнее хобби?

— Что могу сказать? Всегда в настроении для нового опыта.

Смех, что вырывается у нее от удивления, звучит так легко и искристо, что прошибает осколками жалкое подобие моего сердца. Какой прелестный звук, ее веселье. Словно музыка.

Она продвигается вглубь стеллажей. Следую за ней, не отставая больше чем на полшага, ожидая неизбежного момента, когда до нее наконец дойдет осознание, а инстинкты выживания взревут. Вспоминая, кто я такой и кто она.

Но она не вспоминает. Девалиант забыла себя.

— Здесь больше книг, чем во всем дворце в Хеллевиге. Моя сестра, Теодора, рыдала бы при виде этого. Вспыхнула пламенем от чистого, исступленного библиофильства.

Я фыркаю.

— Запах обугленной принцессы было бы трудно выветрить.

Это дарит мне еще одну улыбку, на сей раз более задумчивую.

— Ты мог бы… послать весть Тео? Дать ей знать, что я в порядке?

Мне следует играть в привратника. Следует провернуть нож, пока она не поймет в точности, что значит быть в милости чудовища. И всё же…

Я тебе не тюремщик, — сказал ей однажды. И именно это имел в виду.

— Завтра, — говорю отрывисто.

Девалиант одаряет меня благодарной улыбкой.

— Откуда у тебя тома времен до разделения миров? — спрашивает она, продолжая идти меж стеллажей. — Думала, все записи той эпохи были утрачены в Великом Сожжении, когда Урнийские Архивы пали перед человеческими солдатами.

— Не все. Некоторые были вывезены контрабандой в годы, предшествовавшие пограничным войнам между Астерией и Вартеной, когда обстановка накалялась.

Она делает паузу.

— Ты сражался в той войне.

Воспоминания колотят изнутри о свод черепа. Вкус пепла, крики. Окровавленная, скользкая рука брата, стискивающая мою, пока его лицо искажается в агонии.

Покончи с этим. Пожалуйста. Так больно.

Сжимаю веки — и рывком возвращаю себя в реальность.

— Да, — говорю плоско. — Я сражался.

— В Хеллевиге не так много уцелевших книг о войне, — ее голос становится мягким, осторожным. — Слышала, Амальтея приказала уничтожить большинство из них по условию ее сделки с Алексиосом. Но те, что у нас есть, рассказывают только вартенскую сторону, — она ерзает, бросая на меня извиняющийся взгляд. — Там говорится, что платить подношение Вечному лучше, чем потерять еще больше людей. Алексиос и Темный Король убивали нас в огромных количествах, и почти вся моя семья погибла, прежде чем Амальтея…

Она замечает выражение моего лица, слова умирают на губах. Должно быть, она чувствует это — внезапный треск моей магии, дрожащий в воздухе, искры жара.

Но безрассудное создание несется дальше.

— Ни одно из тех упоминаний не говорит о том, что вартенцы делали во время Крестовых походов Богоубийц…

— Никогда не называй это так, — обрываю ее, выплевывая слова сквозь зубы. — Не при божестве. Если хочешь продолжать дышать.

Не говорю ей, как это называем мы в Сциллари.Пожирание. Будто простой язык способен охватить масштаб того опустошения, широту всего, что мы потеряли. Всего, что они украли.

Она тяжело сглатывает.

— Как мне следует это называть?

Моя улыбка — мертвая, пустая, нет ни тепла, ни смеха.

— Война. Чистка. Выбраковка. Выбирай сама. Но назови это «крестовым походом» снова, и у нас возникнут проблемы.

— Не подумала, — ее голос падает до шепота. — Мне жаль.

Жаль.

Ей, блядь, жаль.

Было бы ей всё еще жаль, если бы она знала? Если бы могла заглянуть внутрь, увидеть все сломанные куски меня, что когда-то были братом, сыном, божеством, которому надлежало править. Всё, что ее семья отняла.

Мне следует растерзать это хрупкое подношение ее раскаяния и изодрать в клочья. Даже такое существо, как я, способно распознать в нем опасность. Смертоносную, обезоруживающую приманку.

— Будь осторожна, — предупреждаю я. — Сострадание — отравленная чаша, когда ее предлагают зверю.

Потому что она не знает. Не может знать, чего мне стоит оставлять ее в живых. Позволять стоять здесь и притворяться, что ей есть хоть какое-то дело до моих мертвых.

Поворачиваюсь и иду обратно к двери, пока не сделал того, о чем пожалею.

— Уроки начнутся завтра на рассвете, — бросаю через плечо. — В северном саду. Тренироваться будешь с Амарой. Не опаздывай.

Двери грохочут за мной, закрываясь. Приваливаюсь к дереву и выдыхаю — медленно, контролируемо.

Есть тысяча причин, по которым бессмертные сходят с ума, — постепенная гниль, что съедает изнутри. Поэтому мы ищем собственного разрушения, преследуя желанную тьму на дне морей, переполненных кровью.

Даже чудовища устают от тяжести воспоминаний.

Волк и вправду прислушался. Я сказала, что не хочу шелка, и он принес мне гардероб солдата: прочную кожу, практичные сапоги, свободные брюки. Одежду, созданную для движения. Для действия.

Провожу пальцами по материалу, ощупывая ткань, столь отличную от моих лусинийских платьев. Поднимая одну из рубашек, замечаю, как на пол падает клочок черного. Жар ползет по шее, когда я подхватываю его и понимаю, что это такое. Назвать это ночной рубашкой было бы щедро. Тончайший шелк и кружево, призванные обрамлять, а не прикрывать.

Так. Вот оно — возмездие на мою просьбу. Издевательский вызов.

Ход, контрход. Обезоружить, атаковать.

И я могу представить это с сокрушительной ясностью: его ладони срывают ткань с моего тела. Золотые крылья распахиваются широко, пока Волк прижимает меня к постели. Зубы царапают кожу вдоль горла, пока он…

— Хватит, — рычу, зажмуриваясь. Коже становится слишком тесно, меня бросает в жар.

Заталкиваю ночную рубашку под стопку одежды. Если Волк думает, что я стану расхаживать в этом клочке небытия, он бредит. Скорее удавлю его ей.

Стиснув зубы, натягиваю кожаный доспех. Всё сидит безупречно, что одновременно впечатляет и тревожит. Резко распахиваю дверь — и едва не пропускаю записку, приколотую к дереву длинным шипом розы. Под ней, на другом шипе, свисает клинок в богато украшенных ножнах.

— Козел, — бормочу, выдирая записку.

Влетаю обратно в комнату и хватаю перо с письменного стола, чтобы нацарапать послание под его строчками.

Проталкиваю шип обратно сквозь бумагу и пришпиливаю к двери.

Утренний воздух встречает леденящей прохладой, едва выхожу наружу. Ветерок шевелит волосы, и я делаю глубокий вдох. Здесь пахнет иначе, чем в Хеллевиге, — душистый аромат роз, цветущая зелень и… магия. Его сила

— Всё еще дышишь, как погляжу.

Оборачиваюсь на этот прохладный, язвительный голос. Амара приземляется в приседе, темные крылья укладываются за спиной. Солнечный свет, пробивающийся сквозь листву, заставляет фиалковые отливы перьев мерцать.

— Не звучи так разочарованно, — говорю, скрещивая руки на груди.

— Как Волк с тобой обращается? — она наклоняет голову, изучая меня бледно-голубыми глазами. — Уже пытался сожрать?

— Пока нет. Хотя тебе было бы всё равно, даже если бы попытался — учитывая, что ты бросила меня здесь, как мусор.

Амара пожимает плечами.

— Он занимается клятвопреступниками. Я — своим дерьмом. У меня было не так много вариантов, поскольку ты была занята умиранием на горе, когда я тебя нашла. «Пожалуйста», кстати.

— Если он должен заниматься мной, зачем здесь ты?

— Шантаж, — она усмехается. — Это освященная временем традиция между Волком и мной. Если бы он попытался тренировать тебя сам, переломил бы пополам меньше чем за минуту, — ее взгляд падает на клинок у бедра. — Совет? Не рвись выхватывать его, не будь жадной. Сначала нужно научиться и сделать оружие из собственного тела, — она разминает плечи, расслабляя мускулы. — Урок первый. Опрокинь меня на задницу. Ужасно любопытно посмотреть, как ты попытаешься.

Достаточно трезво оцениваю ситуацию, чтобы понять: она пытается разозлить меня, — но какая-то строптивая часть всё равно откликается, рыча. Словно только и ждала повода врезать по чему-нибудь, пока костяшки не треснут.

— Давай же, — говорит Амара. — Я здесь не для общения. Бей.

Становлюсь в стойку, пытаясь вспомнить, как стояли дворцовые стражники, когда спарринговались друг с другом. Вдох, выдох. Сжимаю пальцы в кулаки и бросаюсь вперед, направляю всю силу тела в удар.

И натыкаюсь лишь на воздух, когда Амара ускользает из зоны досягаемости.

Хлесткий звук ее ладони, врезающейся мне в щеку, вышибает дыхание из легких. Зрение сужается в туннель, мир кренится вбок, пока я шатаюсь. Даже не заметила, как она двинулась.

— Жалкая, — плюет она. — Это всё, на что ты способна? Вот с чем прикажете работать? Неудивительно, что твой дядя решил, будто может выпотрошить тебя, как рыбу.

Стою, прижимая ладонь к горящей щеке, пытаясь осознать, что только что произошло.

— Еще раз, — рявкает она. — Шевели задницей!

Бросаюсь на нее. Амара перехватывает мое запястье, использует инерцию против меня же и отправляет в полет. Тяжело ударяюсь о землю и перекатываюсь, сдирая кожу на ладонях о гравий. Заставляю себя подняться на колени, прежде чем она успевает вбить мне ногу в ребра.

— Ты сдерживаешься, — Амара переступает через меня, ставит ступню между лопаток и вдавливает в грязь. Зубы лязгают от удара. — Столько ярости и боли — а ты чересчур труслива, чтобы использовать их. Вставай и покажи, ради чего он держит у себя Девалиант вместо того, чтобы повесить твою голову на стену.

Выплевываю полный рот крови.

— Да пошла ты.

Она лишь смеется.

— О, Принцесса. Ты бы со мной не справилась, даже если б я позволила. Неужели из вашей крови вытравил весь боевой дух вместе с достоинством?

Снова пытаюсь схватить ее, но следующий жестокий удар Амары отшвыривает меня в сторону. Звезды взрываются перед глазами.

— Ой, я задела твои чувства? — она наклоняется надо мной и хватает за волосы, задирая голову. — Бедняжка. Может, слетать с твоей задницей на Дуэхавн и оставить там на съедение воронам? Я сэкономила бы нам обеим кучу времени и избавила от проблем, если бы позволила тебе сдохнуть, как того хотел Алексиос.

Вырываюсь, рыча сквозь зубы, но она вгоняет колено мне в позвоночник и впечатывает лицом вниз.

— Ты и вправду думала что это будет так легко? Впорхнешь сюда и внезапно станешь воительницей? Ты настолько слаба, что не способна справиться даже с разминкой, — она вдавливает мое лицо в грязь, сжимая волосы так сильно, что становится больно. — Мир хочет разорвать тебя на части с той самой секунды, как ты выползла из материнской щели с этой особенной девалиантовской кровью. Скажи, Принцесса, от чего ты откажешься, чтобы дышать еще один день? От гордости? Достоинства? Может, если очень повезет, придется всего лишь встать на колени и отсосать Волку…

Что-то внутри ломается.

Это прорыв плотины — годы подавленной ярости затопляют меня разом. Каждое унижение, обида, каждый раз, когда мне приходилось лежать и, блядь, терпеть.

Позже я буду размышлять, что это говорит обо мне. О том, как жадно бросилась в объятия насилия в тот самый миг, как вкусила свободу. О том, каким правильным оказалось наконец пролить чужую кровь, и заставить кого-то другого страдать.

Но в это мгновение ничего не имеет значения.

Вырываюсь из ее хватки и с размаху бью затылком прямо по носу Амары. Свет взрывается в глазах от удара, но едва чувствую это за порочным приливом удовлетворения, когда ее пальцы разжимаются и она отшатывается.

— Вот это уже получше, — рычит она. — Давай, Принцесса. Покажи из чего ты сделана.

С рычанием прыгаю на нее, и мы рушимся на землю. Какая-то отдаленная часть меня визжит, — Амара разорвет меня на куски. Следует подумать дважды, прежде чем нападать на полубогиню. Но остальная часть упивается. Наслаждается шансом драться за свое право на существование и быть чем-то большим, чем просто подставленное горло.

И я бью, и пинаю, и царапаюсь, сражаясь грязно. Даже подло. Беспорядочно, отчаянно, и по-настоящему. Амара отвечает мне той же монетой. Ее локоть врезается в мою скулу, а костяшки разбивают губу, скуловую кость и бровь. Но я не останавливаюсь. Не могу. Потому что остановиться — значит сдаться, а я уже пролила слишком много крови, чтобы позволить и этой течь напрасно.

Мои пальцы находят ее волосы и сильно дергают. Амара шипит и в отместку бьет коленом в ребра. Мы катимся по земле, каждая борется за превосходство, оставляя в грязи кровь и кожу.

Каким-то образом я получаю преимущество и выворачиваю ее руку за спину, вдавливая вниз. Мы обе тяжело дышим и взмокли, грудные клетки вздымаются от натуги.

— Вот оно, — произносит Амара с прерывистым смехом, и в ее голосе появляется тепло, похожее на одобрение. — Черт, знала, что ты умеешь кусаться.

— Ты позволила мне победить, — говорю я.

— Очевидно, — она поворачивает голову, чтобы ухмыльнуться мне. — Но тебе нужно было узнать, каково это — выигрывать. Нужно было попробовать победу на вкус. Как иначе ты научишься жаждать этого?

Перекатываюсь в сторону, каждый дюйм тела вопит протестом. Амара приподнимается на локтях, выглядя оживленной.

— Ой, да ладно тебе. Не будь такой злюкой. Чертовски хорошее выступление для первой настоящей драки.

— Ты безумна.

— Вероятно, — Амара хватает меня за руку и помогает

Сестренка.Слово ударяет, точно клинок в грудь. На секунду я снова в Хеллевиге, в дворцовых садах, с Тео, мы хихикаем над какой-то ерундой. Прошлое кажется другой жизнью, зернистым воспоминанием, принадлежащим кому-то другому. Кому-то более… мягкому.

Сильно трясу головой, запирая чувство внутри.

— Почему ты меня так назвала?

Амара поднимает взгляд.

— Что?

— Сестренка. Почему ты это сказала?

Она открывает рот, потом закрывает. Впервые за всё время, что я ее знаю, Амара выглядит почти… растерянной.

— Просто тренеры так говорят, — наконец произносит она, но это звучит как ложь. — Не ищи скрытого смысла, — она изучает меня, оценивая ущерб. С трудом дышу через нос, а левый глаз заплывает. — Боль — превосходный учитель, — говорит она мягко. — Действенный, хоть и не самый добрый. Синяки? Кровь? Ты их заработала. Носи с гордостью.

Мои чувства обострены до предела, будто Амара содрала кожу и выставила наружу всю злую кашу, кипевшую внутри. Запустила руку прямо в грудную клетку и сомкнула пальцы на всех моих мягких, уязвимых местах.

И я чувствую себя живее, чем за последние годы.

Черные траурные полотнища драпируют почти каждое здание в Хеллевиге. Увядшие лепестки роз усеивают дороги, втоптанные в землю бесчисленными сапогами, а мостовая перепачкана воском тысячи догоревших поминальных свечей. Весь город скорбит о потере своей принцессы.

Я повидал немало горя. По правде говоря, даже слишком много. В военной Сциллари, когда тела громоздились быстрее, чем мы могли сжигать их, наши похороны становились публичными действами — тысячи сосудов, плывущих в небеса, и в каждом — пепел демисов, возвращаемых звездам. От этого нельзя было укрыться.

«Смерть» Бриони Девалиант напоминает мне те церемонии — запахи, святилища на каждом углу. Некоторые смерти оставляют после себя неизгладимый след.

Лечу незримым над массами, собравшимися у дворцовых ворот. Сотни тел, прижатых друг к другу, море черной ткани и красных вуалей, знаменующих уход королевской особы. Уже то, что они вообще пришли, свидетельствует о статусе Бриони среди ее народа. К этому часу наверняка распространились слухи, что она была клятвопреступницей, — а предателей публично не оплакивают. По ним не скорбят. Но она? Люди выкрикивают ее имя.

— Где тело? Где тело принцессы?

— Убийцы!

— Принцесса Бриони жива!

Она-то жива, спору нет. Носит мои рубашки, бродит по башне, как будто это ее владения. Моя персональная чума.

Следую изгибу реки Аракс к месту назначения. Богатство центра Хеллевига уступает место всё более сомнительным кварталам по мере удаления. Шелковая улица находится на границе меж наследственным богатством и новой нищетой, где почетные торговцы трутся плечом к плечу с преступниками.

Приземляюсь у старой кожевни — единственная зацепка насчет тех ублюдков, что торгуют плотью полубогов. Зловоние дыма и дубленой кожи тяжко висит в воздухе, пока я протискиваюсь сквозь просевший дверной проем в то, что осталось от здания.

Всё выпотрошено. Сломанные балки капают обугленной трухой на пол, повсюду битое стекло из выбитых окон. Обломков немного, а значит, здание опустошили до того, как разрушить.

Шелковая улица — пустышка.

Сообщаю Алексиосу, готовясь к сокрушительному давлению его присутствия.

Они всё сожгли.

Его сознание врезается в мое.

Всё равно ищи. Мне нужна зацепка. Разнеси всё вдребезги, если понадобится.

Опускаюсь на корточки у опрокинутого стола, проводя пальцами по выщерблинам в дереве. Такие отметины остаются, когда рубишь снова и снова, вкладывая в удары всю мощь. В самый раз для турпорийского клинка, предназначенного перерубать кость.

И сквозь запах гари и обугленного дерева я ощущаю его. Древнюю энергию, впитавшуюся прямиком в поверхность, — силу полубога. Свежую. Угасающую.

Желчь обжигает горло. Вспыхивает образ тел, привязанных к столу, — обнаженных, распластанных, вскрытых. Наверняка начинали с верхней части крыльев, расщепляя хрящи и связки.

Блядь. Блядь, блядь, блядь.

У нас проблема. Эти уроды больше не просто мародерствуют на полях сражений. Кто-то подбрасывает им свежие жертвы. Здесь держали демисов на прошлой неделе. Чую запах.

Дерьмо.

Давление в голове нарастает вместе с его гневом.

Ладно, я поручу Зефир разузнать, не пропадали ли демисы.

Переворачиваю носком сапога сломанный ящик и в последний раз осматриваю здание. Здесь больше нечего искать.

Стоит привлечь Темного Короля?

Подождем доклад Зефир. Может, Северин и хочет мира не меньше нас, но я скорее сожру гвозди, чем буду иметь с ним дело.

Боль в моем черепе раскаляется до добела, превращаясь в настоящую агонию.

И еще кое-что, раз уж ты закончил. Сделай круг над Хеллевигом на обратном пути и убедись, что тебя заметили. Город наглеет, не имея возможности рыдать над трупом своей принцессы. Напомни, почему им следует тебя бояться.

Затем он исчезает, и связь резко обрывается. Боль пропадает в один миг.

С облегченным вздохом творю незримость и выскальзываю в дневной свет. Пока я на крыльях направляюсь к дворцовым воротам, собрались новые сотни скорбящих, перегородив главную улицу.

Приземлившись на открытый балкон, распахиваю крылья и сбрасываю магию. Толпа, разинув рты, глазеет на меня. Требуется несколько секунд, чтобы до них дошло — чтобы они поняли, что видят. Кого видят.

Затем надвигается паника.

Вздохи и визги разносятся по площади. Люди в ужасе отшатываются, спотыкаясь друг о друга в попытках сбежать.

Я не могу сдержать усмешки.Да, верно. Хорошенько посмотрите, не отводите глаз.

Мощным взмахом крыльев снова поднимаюсь в небо и облетаю дворец. Надеюсь, мой образ выжжен в их никудышних черепах.

Когда улица пустеет, сажусь на просторный балкон у восточного шпиля дворца. Воздух пропитан ладаном и духами, балюстрада уставлена полуоплавленными свечами и усыпана лепестками. Кто-то устроил здесь алтарь. Миниатюрный портрет моей Девалиант покоится в обрамлении черных лент и роз.

Поднимаю его, изучая тонкие мазки кисти. Художник довольно сносно запечатлел ее физическую красоту — серебристые волосы, светящуюся кожу, фиалковые радужки. Но портрету недостает напряжения — того, как она рычит и огрызается. Картина изображает фарфоровую куклу, а у меня же есть оригинал — неидеальный, дышащий, полный ярости.

— Положи, — голос за моей спиной звучит холодно и отрывисто.

— Принцесса Теодора, полагаю? — произношу любезно, всё еще рассматривая портрет. — Знаете, совсем не похоже на Вашу сестру. Слишком идеально.

— Я сказала, положи. Или запихну его в твою гребаную глотку.

Медленно оборачиваюсь. Теодора Девалиант выглядит так, будто вот-вот вырвет мне яремную вену. Ее рыжие волосы спутаны, зеленые глаза пылают. Физическое сходство с сестрой налицо — подобие в чертах, не в цвете. Но если моя девочка горит, полная неуемной энергии и жгучей потребности, то эта холодна до глубины души. Даже манера держаться иная — туго взнузданная. Контролируемая.

Мне нравится видеть контраст, знать, что моя Девалиант — дикая.

— Разве Вас никто не учил, что угрожать богам глупо? — спрашиваю ее.

Не хами, — написала моя Девалиант в записке. Чую, сестра сделает просьбу трудновыполнимой.

— Ты не первый наглый ублюдок из Сциллари, которого я посылаю к черту. Спроси своего брата. Он уже имел такое удовольствие.

Ну конечно, Бастьену доводилось пересечься с Теодорой Девалиант при исполнении обязанностей. Любопытно, увидел ли он то же, что и я сейчас, — это полное отсутствие страха, которое было бы похвальным, не будь столь безрассудным. Треклятые Девалианты. Бросают вызов чудовищам везде, где появляются.

Она делает еще шаг.

— Ты явился злорадствовать или тебя заводит мучить скорбящие семьи?

Хм. Ставлю портрет на место и обращаю на нее свое внимание. Посмотрим, как разыграется эта партия.

— Над чем именно мне, по-Вашему, злорадствовать? Уточните.

— Ты убил мою сестру, — в ее голосе дрожь, трещина в ледяной невозмутимости. — Выследил, как зверя, и бросил истекать кровью на Дуэхавне. Одну.

На мгновение могу лишь смотреть на нее. Так вот какую сказку сплел себе Хеллевиг? Я — черносердный злодей, зарезавший их драгоценную принцессу? Они не ошибутся, но несколько несносно, что они блеют об этом, когда даже еще не видели мою подлинную работу.

— Она жила и умерла в служении Алексиосу, — продолжает Теодора. — И ее заклеймили клятвопреступницей за преступления, которых она не совершала. Что ты сделал с ее телом? — когда я лишь выгибаю бровь — потому что, честно говоря, этой Девалиант сейчас чересчур много, — она хватает меня за грудки. — Отвечай. Плевать мне на ту метку у нее на запястье, прах Бриони должен покоиться в склепе вместе с семьей. Она заслуживает публичного погребального костра.

Пытаюсь напомнить себе, что эта женщина думает, будто потеряла сестру. Если раню ее за самонадеянность, моя Девалиант никогда не даст забыть об этом. Я наслаждаюсь ее яростью, но не до такой же степени.

— Осторожнее, — говорю почти ласково. — Сегодня Вы не моя цель, но я всегда могу сделать исключение.

Ее пальцы сжимаются крепче. В этой тоже есть гнев. Ни намека на страх. Только ярость, и горе, и что-то более острое, горькое. Ненависть, возможно. Передается по крови или, может, дело в обстоятельствах.

— Если ты не…

— То что? Заплачешь? Будешь угрожать? — разжимаю ее хватку. — Вот в чем проблема этой трагической истории. Если бы я убил твою сестру, то не сработал бы так неряшливо. Казнить Девалиантов в наши дни — редкое удовольствие. Я люблю растягивать процесс. Она просто… сменила место.

— «Сменила место», — медленно повторяет другая Девалиант, переваривая мои слова. — Где она?

— В безопасном месте. И, по счастливому совпадению, в весьма недосягаемом.

Она делает медленный, судорожный вдох и смахивает влагу с глаз.

— Она у тебя?

— Она там, где сама предпочла находиться. Я согласился доставить известие.

Брови Теодоры взлетают.

— С каких это пор Волк Астерии превратился в прославленного почтового голубя на побегушках у человека?

Будь я проклят, хотел бы и сам знать.

— С тех пор, как человек, о котором идет речь, стал моим новым любимым развлечением, — огрызаюсь я. Что не так с этими девалиантовскими девицами? Почему они задают так много вопросов? — И, возможно, тебе интересно будет узнать, что ее нашли истекающей кровью на Дуэхавне. И передали под мою опеку.

Понимание вспыхивает в ее чертах, она прячет его быстро, — но недостаточно. Теодора точно знает, кто пытался убить ее сестру.

— Понятно, — только и произносит она.

Я мог бы надавить и потребовать имя. Но хочу услышать его из уст моей Девалиант.

— Хорошо, — запрыгиваю на край балкона. — И пока я играю роль почтового голубя, Вам, возможно, стоит что-то сделать с беснующейся толпой у ворот. Я отпугнул их, пока, но Алексиосу уже порядком надоели их скудные подношения. А когда Вечный теряет терпение? — бросаю холодную улыбку через плечо. — Люди обычно умирают с криком.

— Волк. Скажи ей… — она прочищает горло. — Скажи Бриони, что я люблю ее, хорошо?

Я склоняю голову. А затем падаю в открытый воздух, расправляя крылья, пока лечу к горизонту.

Снег падает на башню, пока я снижаюсь.

Приземляюсь во внутреннем дворе, — лед рушится под сапогами с приглушенным хрустом. Покрытые инеем деревья потрескивают и стонут в тишине, а вдали волны Осбуйского моря разбиваются о берег. Мои крылья укладываются на спине, когда направляюсь по садовой тропе.

И тут вижу ее: она стоит под аркой из ветвей, запрокинув голову. Бриони Девалиант владеет способностью приковывать мое внимание, не произнося ни слова.

— Знаешь, Девалиант, — говорю, приближаясь, — есть более быстрые способы умереть, чем переохлаждение. И более легкие. Если ты, конечно, добиваешься именно этого.

Она не вздрагивает от моего голоса, лишь продолжает неотрывно смотреть в затянутое тучами небо, пока снежинки оседают в ее волосах, точно корона из осколков звезд.

— Я никогда прежде не видела снегопада, — говорит она тихо и завороженно.

Такое маленькое признание, ничтожное в великой схеме вещей. Но оно выбивает воздух из моих легких, — потому что как эта женщина, движущаяся по жизни так, будто рождена покорять, могла сохранить в себе части, еще не тронутые этим миром?

— В Хеллевиге не бывает снега? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Магия, удерживающая Покров, запирает тепло внутри города. Даже при том, что мы так близко к Дуэхавну, там никогда не бывает достаточно холодно, — ее смех так горек, что посылает болезненный толчок через мою грудь. — Не то чтобы я могла уехать и увидеть его. Девалиант обязана оставаться в Хеллевиге, чтобы служить якорем для Покрова, и я была удобным выбором. Ни правящих обязанностей. Ни дипломатических миссий. Так что никогда не покидала город.

— Никогда?

— Нет, — она обхватывает себя руками. — Бывало, таращилась на горы из окна. Прижималась лицом к стеклу и воображала, каков снег на ощупь, каков на вкус. Ты не представляешь, как

— Ничуть нет, — слова выходят грубее, чем намеревался.

Я представляю это дикое, свирепое создание, меряющее шагами свой вольер. Жаждущее свободы. Голодное до чувств — до чего угодно, лишь бы не ощущать это медленное удушье непрожитой жизни. Знаю, каково это — желать настолько сильно, что ощущаешь как боль. Словно крик, нарастающий в глубине горла, который ты никогда не можешь выпустить.

Мысль о Бриони Девалиант в клетке — непристойна. Она не была создана для того, чтобы сидеть на месте.

— Оправдало ожидания? — спрашиваю я. — Стоило всех этих томлений?

Она поднимает ладонь, позволяя снежинкам опускаться на нее.

— Всё иначе, чем я думала. Более колючее, что ли, — она делает паузу, подыскивая слова. — Но в то же время более мягкое. Как будто мир затих. Как будто… затаил дыхание.

Как и ты, — думаю я. —Сплошные противоречия. Достаточно острая, чтобы ранить, достаточно мягкая, чтобы сломаться.

— К утру растает, — говорю ей.

Она хмыкает и роняет руку.

— Если бы снег лежал вечно, мы бы не останавливались, чтобы им любоваться.

Когда она наконец поворачивается ко мне лицом, я замираю. Лицо разбито. Один глаз заплыл черным и опух, нижняя губа рассечена по центру, дуга скулы треснута.

— Вижу, Амара не сдерживала ударов на тренировке сегодня, — произношу ровным тоном.

Девалиант замирает, словно только сейчас осознает побои. Будто эта боль — нечто отдаленное. И разве это не в ее духе — быть настолько оторванной от собственной относительной хрупкости, чтобы даже не замечать, когда она разбита.

— Что не так, Волк? — голос глумлив. — Разве не этого ты хотел? Чтобы Амара выбила из меня слабость? Или зол, что она разукрасила твою игрушку прежде, чем сам получил шанс?

— О, я не имею ничего против крови в стремлении к совершенству. Но это? — указываю на ее увечья. — Неизящно. Есть способы разбить вещь получше и сделать ее сильнее, действуя куда более ловкой рукой, — опускаюсь на осыпающуюся каменную скамью вдоль садовой дорожки, широко разводя ноги. — Иди сюда. Расскажи, какой урок стоил Амаре того, чтобы уничтожить это прелестное личико.

Она не двигается. Лишь наблюдает за мной одним здоровым глазом, будто пытается разгадать в чем подвох.

— Иди сюда, Девалиант. Если не хочешь завтра объяснять Амаре, почему не можешь тренироваться из-за того, что всё еще изувечена.

Это срабатывает. Девушка подходит медленно, каждый шаг осторожен, словно приближается к дикому зверю. Обвиваю рукой талию и усаживаю к себе на колени, игнорируя ее резкий вдох.

— Урок, — побуждаю, прижимая ее плотнее. — В чем он был?

Ее челюсть сжимается.

— В том, что какой бы сильной я ни стала, всегда найдется кто-то, кто напомнит мне, кто я и где мое место. В грязи, под чьим-то сапогом.

А, так вот чем занималась Амара. Напоминала Девалиант о ее положении в великой иерархии: мышь может пролить сколько угодно крови, но ей никогда не стать ястребом. Брутально действенная тактика. Готов спорить, Амара подхватила ее в свои времена в бойцовых ямах.

— Даже первым снегопадом нельзя насладиться так, чтобы кто-то не втоптал тебя лицом в грязь, да? — распластываю ладони на ее бедрах. — Закрой глаза. Согрею тебя.

Она медлит, но затем веки смыкаются.

Мои пальцы скользят под подол рубашки, касаясь голой кожи.

— Я мог бы сделать это приятным, — говорю, позволяя магии вспыхнуть ровно настолько, чтобы она судорожно выдохнула. — Заставить тебя почувствовать это прямо между бедер, пока ты не станешь умолять о вещах, которых еще даже не осознаешь, что хочешь.

— Нет, — ответ почти резок. — Просто… вылечи.

Девалиант не создана для мольбы, но однажды я сделаю из этого искусство.

Сперва исцелить. Завоевать позже.Звезды, даруйте мне терпение, потому что, даруй вы мне силу, точно сделаю нечто, о чем пожалею.

Скольжу силой по ее телу, оценивая повреждения: разбитая скула, лопнувшие сосуды, сломанный нос, два треснувших ребра. Амара явно заботилась о том, чтобы урок усвоился, не причинив увечий, способных ее убить.

— Будет больно, — предупреждаю я. — Особенно ребра. Их нужно вправить на место. Постарайся не шевелиться ради меня.

После того, как она кивает, тянусь к глубинному источнику магии внутри и позволяю ему искрить по венам. Унимаю пламя до контролируемого горения, погружая его в повреждения, сращивая кость и сглаживая плоть. Ее тело — гримуар34, летопись насилия и жестокости, скрытая в прелестной оболочке, которую так и хочется трахнуть.

Есть что-то интимное в том, чтобы проникать под ее кожу вот так. Дарить ей нечто близкое к поклонению, на что способны эти руки убийцы. Пристально смотрю на девушку, подмечая, как она отзывается, когда я протаскиваю по ней свою магию. Какие места заставляют ее вцепляться мне в плечи. Какие — сжимать мои бедра своими.

Затем дыхание Девалиант сбивается. Медленно, так медленно она подается к моей ладони и тянется навстречу теплу. И всё, что я могу, это не…

Поглотить ее.

Но я научился терпению. Она уступит, но не сегодня.

Когда наконец добираюсь до ее ребер, она напрягается. Мягкий вздох боли покидает тело. Провожу успокаивающей рукой по ее лопаткам и начинаю напевать. Старая песня из дома, которого больше нет, из жизни — вычищенной и выпотрошенной. Мать пела мне ее, когда я был демисом, — еще ребенком, учившимся контролировать силу. Колыбельная помогала сосредоточиться, давала то, на чем можно сфокусироваться, пока боролся, чтобы не испепелить всё в пределах досягаемости. Песня, призванная успокаивать. Укреплять.

Девалиант придвигается ближе, пока погружаюсь в нее на клеточном уровне, находя все карманы запекшейся крови и осколков костей, не позволяя себе пропустить ни единой царапины или синяка. Раздробленная архитектура ее тела собирается воедино, пока не остается одно совершенство. Чистый холст, выскобленный добела и загрунтованный заново.

— Вот так, — произношу, не в силах удержаться, чтобы не провести губами по челюсти, щеке, виску. — Как новенькая.

Отстраняюсь и позволяю целительскому свечению вспыхнуть и погаснуть, пока мы не становимся просто двумя телами, обнимающимися под падающим снегом. Снежинки замирают на ее ресницах и тают на губах, меня так и тянет перецеловать каждую.

— Что ты напевал?

— Старая песня, — говорю, протягивая руку чтобы заправить выбившийся локон за ухо. — Из города, от которого теперь остались лишь руины.

— Научишь меня?

Она спрашивает так просто, так бесхитростно. Будто не просит взломать ребра и преподнести сердце на блюде.

— Может быть, — щелкаю ее по носу, усмехаясь, когда Девалиант морщит его, глядя на меня. — Если будешь вести себя очень, очень хорошо.

Девалиант открывает глаза, чтобы метнуть в меня злобный взгляд.

— Ты был у моей

— Да, — опускаю голову, чтобы вдохнуть ее аромат. Она пахнет морозом, хвоей, и моей магией. — Она просила передать, что любит тебя.

Девушка расслабляется на дрожащем выдохе. Будто всё это время ожидала удара, и теперь, зная, что он не последует, может наконец позволить себе немного осыпаться. Она прячет лицо в ложбинке моей шеи и дышит. Меня пронзает дрожь удивления, когда горячие слезы брызгают на кожу.

Давно позабытый голос совести, — тот, что слишком напоминает голос матери, — произносит:Перестань вести себя так, будто тебя воспитали волки, и утешь ее.

Медленно и неуверенно провожу ладонью вдоль ее позвоночника. Девалиант не отшатывается. Ощущается как победа.

— Ты будешь… — она сглатывает. — Будешь передавать письма для Тео? Если я напишу их?

Моя рука замирает на ее спине. Просьба повисает в воздухе меж нами.

Скажи нет. Скажи, что она ничего не получит. Скажи, что ей повезло от того, что позволяешь ей дышать.

Но ее слезы всё еще на моей коже, Девалиант мягка и доверчива в моих руках, и я, по всей видимости, слаб, когда дело касается ее.

— Подумаю об этом, — бормочу, ненавидя себя.

Тишина меж нами растягивается. Треск ветвей разносится по саду, пока ветерок шелестит в деревьях. Снег падает сильнее.

— Можно рассказать тебе секрет? — шепчет она.

Возобновляю поглаживания по ее спине.

— Расскажи их все.

— Нет. Только один, — она произносит это твердо, — напоминание, что я имею право ровно на то, что она пожелает дать, и ни каплей больше. — Быть выдернутой обратно из Пустоты больно. Худшая агония, какую можно вообразить, — жестче, чем клинок. Мир кажется нереальным после, потому что часть тебя всё еще заперта в том «ничто» между последним вздохом и первым. Каждый раз, когда умираешь, теряешь всё больше осколков себя. И это сводит с ума каждый Якорь.

Внезапный укол пронзает меня под ребрами — ужасное сдавливающее чувство. Готовлюсь к следующим словам.

— Позволь мне посылать письма Тео, — произносит она, и это ближе всего к мольбе, что я когда-либо от нее слышал. — Чтобы она держала что-то настоящее, прежде чем потеряет меня навсегда.

Блядь.Эта девушка и ее чертовы чувства.

Я давно не был обременен сентиментами. Почти забыл их форму — этот резкий выворот эмоций, оставляющий полую боль. Несколькими словами она скрутила меня, и рациональная часть орет, что мне должно быть плевать. Она просто человек, которого я использую. Ее сестра назвала меня почтовым голубем.

— Ладно, — слышу собственные слова. — Если напишешь, доставлю твои письма.

Ох, ты, тупой мудак.

— Спасибо тебе.

Два маленьких слова, которые не должны ощущаться такими значительными. Так почему же? Почему? Она всего лишь развлечение. Мне станет скучно — всегда становится. Но чует мое сердце: когда вытравлю ее из своей системы, она унесет с собой кусок меня.

Издаю горький смешок.

— Что смешного? — спрашивает она.

— Ты могла бы держать целые миры на своей ладони, верно? — приподнимаю ее подбородок, глядя в фиалковые глаза. — Такая девушка, как ты, берет то, что хочет. Сколько бы тебя удовлетворило?

Она замирает, пульс подскакивает.

— Всё, — шепчет она.

— Всё, да? Включая меня? — скольжу ладонями вниз по ее бедрам. — Всего меня?

Я раскрыл чересчур много. Дал оружие, выкованное в форме моего желания, и вложил его прямиком в мстительные маленькие руки.

Что-то сжимается в ее чертах — эмоция, для которой у меня нет названия. Которую даже не с чем сравнить. А затем — приоткрывшаяся дверь словно захлопывается.

— Хватит.

— Что? — спрашиваю, непонимающе моргнув.

Она соскальзывает с моих колен, создавая расстояние между нами.

— Мы не будем в это играть. Не говори со мной и не трогай, будто тебе не всё равно, чего я хочу, — произносит она спокойно, почти холодно. — Просто будь честен в том, что между нами происходит.

Соберись, придурок.

Мое лицо застывает, превращаясь в маску холодной отстраненности — практика целой жизни в жестокости и дистанции. Она дала мне идеальную возможность восстановить границы и вырезать из себя все пробивающиеся сентименты. Прижечь, как зараженную рану.

— Значит, хочешь честно? — спрашиваю ее мягко. — Если ты думаешь, что можешь пролезть сквозь мои щиты в какое-то мягкое, слабое место, — этому не бывать. Я нежен с тобой сейчас, потому что это меня забавляет, но не принимай забаву за привязанность. Не думай ни на секунду, что меня волнует, выживешь ты или умрешь.

В ее взгляде отражается жуткое, страшное понимание.

— Спасибо, что напомнил, что ты ничем не отличаешься от Алексиоса. Просто еще один Вечный, использующий и выжимающий меня досуха, прежде чем прикончить.

Она исчезает в башне и захлопывает дверь.

Снег всё падает — безмолвный и неумолимый, — и я думаю о недолговечности. О вещах, что тают с рассветом.

О жизни, что была у меня до того, как ее семья отняла у меня всё.

Недели проходят как размытое пятно. Просыпаюсь разбитой, тело ноет, тренируюсь с Амарой, пока зрение не плывет, Волк исцеляет меня — а затем делаю всё тоже самое снова.

Разбить. Пересобрать. Повторить.

Когда тебя растили для алтаря, ярость живет под кожей, не имея выхода. Не во что вонзить зубы. Не во что упереться. Тело — всего лишь сосуд, а тело Якоря всегда ломается. Теперь узнаю, что мое тело может быть оружием.

Никогда не ощущала, как оно крепнет, никогда не испытывала этого напора — выпустить весь гнев наружу и проломиться сквозь пределы, о существовании которых не подозревала. И я ищу это — контроль, бешенство, порезы и синяки. Ладони покрываются мозолями от рукоятей и черенков. Там, где прежде была мягкость, теперь появились мышцы.

А Волк наблюдает за мной. Есть что-то в том, чтобы быть единственным фокусом внимания божества, что заставляет кровь бежать быстрее и горячее, — даже когда ты его презираешь.

Особеннокогда презираешь.

Я не говорила с ним с той ночи в снегу и смакую каждую секунду его досады. Каждую проигнорированную попытку завести разговор. Каждый раз, когда прохожу мимо, точно он — мебель. Точно он — ничто.

Встречи в коридорах — мои любимые. То, как сжимается его челюсть и крылья слегка распахиваются, инстинктивно пытаясь преградить мне путь. Проскальзываю мимо, не удостаивая его вниманием. Волк привык, что люди ползают перед ним на брюхе, а я хочу, чтобы он попробовал на вкус, каково это — желать того, чего не можешь получить. Прямо сейчас его уязвленная гордость — то, что сохраняет мне жизнь.

Он захочет завоевать меня, прежде чем убить.

— Вставай, — крылья Амары заслоняют солнце, пока

— Я могла бы притвориться мертвой, — бормочу, отталкиваясь от земли. — Если натренируюсь как следует.

Она фыркает.

— Восхитительно. Первое правило?

— Держать вес на подушечках стоп. Двигаться плавно. Быть готовой сорваться с места.

— Тогда какого черта ты стоишь, будто позируешь для портрета?

Она бросается в атаку, но на этот раз я готова. Мой клинок встречает ее орудие с ударом, от которого лязгают зубы.

— Уже лучше, — она отступает, и в выражении лица мелькает что-то почти горделивое. — Но ты всё еще чересчур много думаешь. Настоящий бой — течет в крови. Либо ты чувствуешь его, либо умираешь. Божество сильнее, быстрее и питается самой магией.

— Мне нужно продержаться всего три дня в Вартене, — говорю я. — Пробиться сквозь стражу, выпотрошить дядю и, может быть, ранить Волка в качестве мелкой мести, пока он не прикончил меня. Не собираюсь одолеть каждого демиса в Сциллари.

— Я не привыкла делать что-то вполсилы, — никогда не знаешь, что может случиться. Ты проживешь дольше, если удержишь его интерес, верно? А ничто не занимает настолько безумное божество больше, чем вызов. Так что, если уж собираешься драться, сделай это достойным зрелищем. Хватит обдумывать каждый свой шаг.

Вытираю кровь с разбитой губы.

— А как же все те разговоры о правильной стойке?

Она закатывает глаза.

— Стойка — всего лишь основа, и ты это уже знаешь. Теперь учишься жульничать. Это будет держать Волка в тонусе. Боги — наглые ублюдки, ожидающие, что люди будут съеживаться от страха и молить. Пользуйся этим.

— Что, если они ожидают сопротивления? — спрашиваю я.

— Тогда дай им покорность, пока не окажешься достаточно близко, чтобы вогнать сталь меж ребер.

Волк всегда приходит ночью.

Я сижу на кровати в одной сорочке, считая свежие синяки и ссадины, рассыпанные по коже, когда он появляется в дверном проеме. Без стука. Бог не спрашивает дозволения.

Он бросает сложенное письмо на матрас рядом со мной.

— От твоей сестры.

Одаряю его самым скупым кивком — единственное признание, которое он получал от меня на протяжении трех недель. Я пишу Тео, он доставляет письма, она отвечает, и он приносит их, когда приходит исцелять. Вот и всё. Большего Волк не получает от меня.

Он устраивается у подушек рядом со мной.

— Иди сюда.

Без возражений позволяю ему усадить меня на колени. Танец, который мы отточили до совершенства. Его ладони находят мою кожу под сорочкой, знакомое тепло погружается внутрь, успокаивая повреждения.

— Роль безмолвной принцессы ниже твоего достоинства, — он произносит эти слова довольно часто, будто они выведут меня из себя и заставят заговорить. Большой палец обводит изгиб плеча. — Меня это начинает бесить. Сколько еще мы будем играть в эту игру? Прошел почти месяц, Девалиант.

Смотрю в стену, стиснув челюсти. Его сила пульсирует сквозь меня, сжимаю зубы, чтобы не застонать. Ублюдок изучает мои подсказки. Он точно знает, как провести и протащить свою магию по каждой части моего тела в ласке тепла и света, призванной заставить жаждать того, чего не следует. Будто каждое нервное окончание пробуждают поцелуем.

Я считаю трещины в потолке. Одна. Две. Три.

— Посмотри на меня.

Четыре. Пять.

— Посмотри на меня, — его голос теперь звучит опасно. Жадно. Хватка на моей талии крепнет. — Скажи, что ненавидишь. Скажи, что хочешь моей смерти.

Перевожу взгляд на розы, ползущие по стенам спальни. Они расползаются уже которую неделю — будто его магия не может не сочиться в каждый угол этого пространства, делая… своим. Делая пространствонашим.

— Ты пытаешься меня утомить? — рычит он. — Поверь, тебе не понравится то, что последует.

Я наконец встречаюсь с ним взглядом.

Тогда прикончи меня,— читается в моих глазах. —Давай.

На его челюсти дергается мускул.

— Я понял. Провоцируешь, да? — рот изгибается в жестокой усмешке. — Дразнишь божество, чтобы оно выбросило свою новую игрушку?

Игрушку. Должно быть, что-то темное проявляется в выражении моего лица, потому что его вспыхивает торжеством.

Попалась, — говорит этот взгляд.

— Вот так, — бормочет он, проходясь касанием по моим ребрам. — Я тут подумал. Игрушки ведь не разговаривают, правда? Они просто… — его ладонь задевает нижнюю часть моей груди. — Просто сидят смирно и позволяют играть с собой. Принимают то, что им дают.

Его пальцы скользят выше, задевая сосок сквозь ткань. Перехватываю запястье, вонзая полумесяцы ногтей в кожу.

— Проблемы? — его бровь выгибается. Когда не отвечаю, вторая рука обхватывает мое горло. — Я спросил, есть ли проблемы с тем, что мои руки на тебе, игрушка?

Когда не даю ему ничего, кроме злобного взгляда, Волк вталкивает в меня еще один импульс силы. Жестче. Приливную волну ощущений, что посылает вспышку жара и ослепительное удовольствие меж бедер, — рассчитанную, чтобы заставить подчиниться. Закусываю губу, чтобы подавить хныканье.

— Может, поставить тебе Метку, — его дыхание щекочет призрачным касанием мое ухо. — Мог бы заставлять тебя делать всё, что захочу. Мог бы поставить на колени, заставить ползать у моих ног и благодарить за эту привилегию.

Всё. С меня хватит.

Толкаю его на спину, впечатывая ладони в матрас по обе стороны от головы и произношу свои первые слова за много недель.

— Если тебе нужен кто-то, на ком можно выместить злость, в Вартене тысячи Неотмеченных людей, которых ты можешь терзать, не нарушая Соглашений. У некоторых наверняка есть предки, сражавшиеся в Сциллари во время войны. Ты говорил, давние счеты с Девалиантами, — так что именно моя семья сделала, чтобы ты нас ненавидишь? Почему сосредоточился на мне?

Его радужки вспыхивают внутренним пламенем, ладони сжимаются, будто Волк борется за контроль, удерживая себя от того, чтобы не убить меня.

Но он не двигается. Не произносит ни слова.

— Ясно, — тихо говорю я. — Тебе нужен мой голос, только когда знаешь, что услышишь то, что хочешь. Когда он не задает неудобных вопросов, — слезаю с его колен, создавая пространство между нами, даже когда кожа гудит от воспоминаний о его прикосновениях. — Если ты когда-нибудь снова пригрозишь мне Меткой, выйду за эту дверь и позволю Амаре самой выпотрошить меня. А теперь убирайся.

Три дня спустя мне снова надирают зад.

— Кто научил тебя так драться? — спрашиваю Амару.

Долгое мгновение она молчит. Затем отвечает.

— Мой брат. Без его уроков я была бы мертва уже дюжину раз.

— Во время войны? Тогда ты и повредила крыло?

— Нет, — слово резкое, окончательное. Как захлопнувшаяся дверь.

Прежде чем успеваю извиниться, Амара стремительно бросается на меня. Блокирую, удар

Наступление. Отход. Разворот.

Танец.

Мы обмениваемся новыми ударами, лязг металла перемежается тяжелым дыханием. Стискиваю зубы и пробиваюсь сквозь огонь в мышцах. Она молниеносно разворачивается и бьет плашмя своим клинком по запястью. Мое оружие отлетает в сторону.

Даже не думаю — просто двигаюсь. Но она уже на шаг впереди, выбивает землю из-под моих ног. Дыхание рывком покидает легкие, когда спина врезается в землю.

Сапог Амары опускается мне на грудь, пригвождая. Острие кинжала целует ложбинку горла.

— Ага, ты мертва. Сдаешься?

— Сдаюсь.

Она убирает клинок в ножны и протягивает руку. Позволяю Амаре вздернуть меня на ноги, пытаясь не морщиться от свежих созвездий синяков, распускающихся под кожей.

— Неплохо. Будем продолжать работать над выносливостью, — произносит Амара, отряхивая грязь с одежды. — Но тебе нужно помнить три правила боя с божествами: рань их с расстояния, бегай быстро и прячься хорошо. Подобраться достаточно близко, чтобы они могли тебя схватить? Это конец. Ты должна сосредоточиться на…

Ее взгляд скользит мне за плечо, и кривая усмешка трогает губы.

С медленной, жуткой уверенностью я оборачиваюсь.

Волк вольно раскинулся в дверной арке. Последние лучи умирающего солнца окрашивают его крылья в оттенки янтаря и ржаво-красного, каждое перо окаймлено светом так, что его силуэт словно светится.

Что-то сжимается в моей груди — клубок эмоций, чересчур спутанных, чтобы их расплести. Он выбивает меня из равновесия, оставляя уязвимой, как открытую рану.

Ты просто еще один Вечный, использующий меня, выжимающий досуха, прежде чем прикончить.

Так и есть. Он оценивает меня. Проводит инвентаризацию оружия, проверяет на повреждения, убеждается, что его игрушка всё еще работает исправно. Вот и всё, — вот, что это такое.

Заталкиваю комок чувств вглубь и запираю их там, поворачиваясь к Амаре.

— Спасибо за сегодня, — говор, заставляя голос оставаться ровным. — Завтра в то же время?

— Ага, — она переводит взгляд с меня на него, и ее ухмылка становится шире. — Твоей девчонке нужны метательные ножи, Волк.

Он приподнимает бровь, удерживая обжигающий взгляд на мне, словно я — единственное в мире, за чем стоит наблюдать.

— Да?

— Ты хотел, чтобы ее натренировали. Ей нужно уметь метать быстро и всякий раз попадать в цель.

Волк издает задумчивый звук. Глаза путешествуют по моей влажной от пота коже, задерживаясь на порезе на руке и синяках, темнеющих на ключицах. Грудь поднимается и опадает, пока дыхание учащается. Этот взгляд ощущается как прикосновение. Интимный и собственнический. Объявляющий меня своей, не тронув и пальцем.

— Хочу, чтобы ее снарядили минимум четырьмя клинками, — продолжает Амара, то ли не замечая растущего напряжения, то ли довольствуясь его игнорированием. — Хорошими.

Волк моргает и отводит взгляд.

— Я об этом подумаю. Если Девалиант докажет, что стоит четырех турпорийских клинков.

Затем он исчезает, оттолкнувшись от стены и растворившись в башне. Воздух без него кажется легче. Дышится проще.

Амара наклоняется ближе.

— Видела выражение его лица? Так выглядит самец, который отчаянно пытается притвориться, будто не хочет ту единственную вещь, которую ему трогать не следует. Вот она, власть, маленький человечек. Используй ее, пока он не использовал тебя.

Триста лет назад я осознал, что вартенская плототорговля столь обширна, что охватывает весь мир смертных.

Торговцы отточили свои схемы до искусства — сети покупателей и продавцов в каждом крупном городе, взятки для смазывания нужных ладоней, тайные стуки и коды, передаваемые шепотом. И на продажу шли не только части наших тел. В некоторых местах богов сажали в клетки, избивали и использовали в кровавых зрелищах для человеческих увеселений. Люди ставили немалые аурелии, чтобы смотреть, как мы бьемся насмерть.

Но у черных рынков есть уязвимости, — достаточно одного наркомана, развязавшего язык и упомянувшего части демисов, что продают в доках.

Я не забыл о том ублюдке в Вальчеке месяц назад. Зефир копала, расследуя исчезновение демисов, которых держали на Шелковой улице, и, пусть информации о жертвах нет, она взяла след. Мы здесь, чтобы посмотреть, куда он ведет.

Крылья подрагивают, пока разминаю плечи, расслабляя мышцы. Я готов ко всему. Стою вместе с Элиасом и Аркадией на крыше напротив полуразрушенного склада на окраине Хеллевига — возможного источника для операции в Вальчеке. Моя магия стелется над нами, закручивая свет, чтобы сделать незримыми.

Какая обстановка с твоей стороны, Зефир?

Спрашиваю в ментальную связь, которую Алексиос держит открытой между мной и командой.

Зефир обходит периметр на уровне улицы, черные крылья вплавляют ее в тени.

Никакого движения внутри, насколько могу видеть.

Ментальный голос Зефир спокоен и сдержан, как всегда.

Охраны почти нет. Либо они самоуверенны, либо это ловушка.

Снова оглядываю здание. Толстая каменная кладка, плоская крыша, по фасаду разбросано несколько маленьких окон. Сбоку выцветшая краска гласит «Дж. Смит и Ко. Медицинское снабжение». Дверь на восточной стене выглядит перспективной для проникновения.

Есть конкретные сведения, кому принадлежит эта дыра?

Нет. Мои осведомители отметили необычные схемы отгрузок отсюда за последние несколько месяцев. Кто-то пытался затемнить грузовые манифесты и замести следы, но я проследила финансовый след до Вальчека. Это было непросто.

— Ублюдки, — бормочет Аркадия.

— Они всегда прокалываются, рано или поздно. — Элиас нетерпеливо постукивает пальцем по бедру. — Не видел такого спроса на пыль с самых времен перед Пожиранием. Плототорговцы снова наглеют.

Пыль. Человеческий жаргон для останков наших мертвых. Крылья ценятся выше всего — большая концентрация магии, — затем идут кости и органы, иссушенные и перемолотые для легкого потребления.

Вклинивается Алексиос, его присутствие затапливает ментальную связь с его трона в Астерии.

Проверните это быстро и чисто. Берите пленных для допроса. Вытаскивайте выживших.

Затем только для Зефир.

Без рисков, Шепот.

Интересно, осознает ли он вообще, как меняется его голос, когда он говорит с ней. Случись что-нибудь с начальницей шпионов, Алексиос разодрал бы миры дважды.

Держи периметр,— говорю Зефир.Подай знак, если заметишь угрозу.

Спрыгиваю с крыши, Аркадия и Элиас — сразу за мной. Мы касаемся земли в переулке, и я выбиваю дверь ударом ноги, щепки разлетаются вокруг сапога. Химическая вонь ударяет в нос — достаточно резкая, чтобы заслезились глаза. Под ней — тяжелый гул магии. Свежей магии.

Вдоль стен тянутся полки, уставленные различными травами и снадобьями. Слева от меня — большой деревянный ледник для поддержания температуры в помещении,

Элиас осматривает контейнеры, совершая медленный обход.

— Старые аптекарские холодильники — идеальное прикрытие для разделочного цеха, если вдуматься. Формальдегид и хирургический спирт многое маскируют.

Аркадия приоткрывает крышку и давится рвотным позывом.

— Всё равно что устроить скотобойню в парфюмерной лавке.

Оцениваю входы и выходы, любые потенциальные укрытия. Если эти плототорговцы поглощают части богов, значит, в их распоряжении достаточно силы, чтобы сравняться с демисом. Они смогут ранить или даже убить мою команду, если не будем осторожны.

— Рассредоточиться, — говорю я. — Зачистить здание, комнату за комнатой. Смотреть под ноги, искать ловушки.

Элиас и Аркадия уходят вправо, я беру левую сторону. Всё здание стонет и оседает вокруг нас. В остальном — тишина. Магия гудит под кожей, готовая вырваться на волю.

Голос Аркадии звучит в голове.

Стойте. Слышите?

Да, слышу — ритмичный звук, просачивающийся сквозь стены.

Тик-тик-тик.

Тик-тик-тик.

Взрыватели отсчитывают ход.

А под тиканьем, погребенный под вонью химикатов…

— Наружу! — рычу. — Чую порошковую турпорийскую сталь!

Разворачиваюсь, бегу к остальным и хватаю Аркадию, практически швыряя ее к выбитой двери. Элиас подныривает под мою руку и пересекает порог в считанные секунды.

Волк!— крик Зефир.Вытаскивай свою задницу оттуда!

Уже мысленно вычерчиваю радиус взрыва. В таком строении все несущие опоры будут начинены зарядами, достаточными, чтобы превратить здание в пыль. Даже остаточные количества порошковой турпорийской стали выжгут демису легкие, но та концентрация, что я чую в снаряжении? Она пробьет наше исцеление насквозь и, возможно, действительно уничтожит команду, если они не отойдут достаточно далеко от взрыва.

Но для Вечного это будет просто больно до дрожи.

Поставлю щит и приму взрыв. Посмотрю, есть ли выжившие.

Несусь по лестнице. Нижний уровень открывается в коридор, беру резко влево, проталкиваясь всё глубже, пока не достигаю укрепленной стальной двери, изъеденной ржавчиной. Выбиваю ее сапогом.

Зловоние обрушивается на меня. Внезапно оказываюсь отброшен в прошлое, в войну, в мой последний рейд — все воспоминания накладываются на настоящее.

Неровные каменные стены вздымаются со всех сторон. Потроха запеклись в щелях между каменными плитами, обратившись почти в черное. Кандалы свисают сверху — цепи, толстые от ржавчины и ошметков плоти, — и по каждой поверхности разбрызгана кровь. Литры. Стол занимает центр пола, исчерченный перекрестными бороздами, — стол для вскрытия. А то, что распластано на этой платформе…

Бойня. Изуродованные конечности и органы. И перья — агатовые, красные, пурпурные, золотые — вырванные и сваленные в кучи.

Но это не воспоминания столетней давности. Это происходит сейчас, снова.

Ты никогда по-настоящему не покидаешь войну,— однажды сказал мне брат. —Сколько бы времени и расстояния ни проложил между собой и полями смерти.

Никто из нас так и не выбрался из тех окопов. Война не перестает следовать за нами, вонзая зубы и когти и утягивая на дно снова.

— Блядь, — выдыхаю я.

Трое мертвых.

Докладываю остальным, хватая пригоршню слипшихся от крови перьев и убирая их в доспех, чтобы принести для опознания.

Ни выживших, ни следов плототорговцев. Должно быть, пронюхали о нас и смылись. Держитесь подальше, пока разбираюсь со взрывом.

Я не жду ответа. Сила уже нарастает. Раскидываю ощущения, картографируя каждый заряд, пока опускаюсь на колени. Крылья широко распахиваются, когда огонь ревет сквозь меня, прожигая горящие тропы под кожей, пока придаю энергии форму щита.

Всё становится белым.

Взрывы пронзают склад. Камень крошится в пыль, опорные балки ломаются, дерево разлетается в щепки. Кровь стекает по моему лицу — турпорийская сталь жжет кожу, пока я удерживаю щит.

Принимаю разрушение и даю ему фокус, придавая взрыву форму своей волей и перекаляя обломки, пока камень не начинает светиться красным и от забитых демисов не остается ничего. Подуровни обрушиваются контролируемой имплозией35, направляя опустошение вниз, вниз, вниз…

Пока не остается лишь оседающая пыль, дым, треск тлеющих углей и стон здания, выпотрошенного до основания. Соседние постройки остаются нетронутыми — ни единого треснувшего окна. Но в эпицентре? Лишь кратер с дымящимся крошевом.

Позволяю щиту опасть и поднимаюсь из руин. Рубашка висит кровавыми лохмотьями, раны сочатся, пока плоть срастается обратно. Мышцы будут ныть еще несколько часов, но я переживал и худшее.

Прохожусь взглядом по завалам в последний раз. Вспышка чего-то под наполовину обгорелым куском дерева цепляет внимание — маленькая книжица, каким-то чудом всё еще целая, хотя всё вокруг разнесло к чертям. Выдираю ее и заталкиваю в куртку, взмывая в небо.

Остальные ждут в переулке, когда я спускаюсь.

Элиас окидывает меня оценивающим взглядом.

— Выглядишь так, будто дерьмом переболел.

— Иди на хер, со всей душой, — огрызаюсь, посылая ему испепеляющий взор.

— Ты что-нибудь нашел? — спрашивает Аркадия.

Вытаскиваю обугленную книгу и протягиваю ее Зефир.

— Почти всё сгорело.

Она забирает ее у меня, пальцы нежны, пока она открывает обложку и пробегает взглядом по почерневшей странице.

— Похоже на гроссбух. Полный комплект маховых перьев. Предыдущая запрашиваемая цена удвоена.

Сквозь сознание проносится образ отсеченных крыльев и оперения, свалявшегося от крови.

Она переворачивает страницу, мрачно продолжая.

— Проверка действенности костного мозга и требухи. Доставка организована через слепую передачу. «Росин» доставлена. Дважды подтверждено с контактом КД, готово к обработке…

В моих венах кристаллизуется лед.

— «КД». Кровавый Двор?

Элиас бранится шепотом.

— Кто-то возрождает ямы.

Место, где полубогов заставляли рубить друг друга на куски для забавы людей. Где мой брат провел недели в пытках и надругательствах, пока я искал его. А Амара — и того дольше.

— «Росин» тебе о чем-нибудь говорит? — спрашиваю Зефир, выдавливая слова сквозь ком в горле. — Какой-то шифр?

Она глядит на страницу, размышляя.

— Может быть. Или имя? Что бы это ни значило, они получают поставку пыли.

Я думаю о сломанных крыльях. Об оскверненной плоти. О выживших на полу разделочных комнат, ждущих смерти или того, что хуже. Знакомая ненависть сотрясает тело — потребность вырезать всех до единого, заставить каждого ублюдка, сотворившего это, заплатить.

Сжав челюсти, осторожно достаю перья из доспеха.

— Для опознания и похорон.

Зефир принимает их с благоговением.

— Передам Алексиосу доклад. Всё еще иду по следам других пропавших демисов. Если у меня появится новая информация, нам, возможно, придется действовать быстро. После этого они станут осторожнее. Элиас? Идешь со мной, — она бросает взгляд на меня и Аркадию, выражение ее лица смягчается на долю. — Отдохните.

Мы с Аркадией провожаем взглядом, как они взмывают в небо. Силуэты сияют на фоне звезд еще мгновение, прежде чем исчезнуть в ночи.

— Ты в порядке? — спрашивает

— Исцелюсь.

— Я не об этом.

В этих меркуриевых глазах сквозит тревога. Понимание. Аркадия потеряла братьев в Пожирании, она знает, каково это — потерять часть себя. Мы все знаем.

— Нет, — тихо произношу. — Я, блядь, совсем не в порядке.

Ее ладонь ложится на мое предплечье.

— Что тебе нужно?

Ты,— хочется сказать. —Заставь меня почувствовать хоть что-то.

Аркадия позволила бы мне забыться в ней, если бы попросил. Я мог бы остаться во дворце и трахать ее, пока мысли не затихнут, — проделывал это сотню раз прежде. Знаю, как разбить ее и собрать обратно, как заставить кричать в наслаждении. Было бы так просто позволить ей заглушить боль хоть ненадолго.

Но когда я представляю женщину, лежащую подо мной в постели, вижу не Аркадию.

Я вижу Девалиант — она глядит на меня снизу вверх этими вызывающими фиалковыми глазами. Серебристые волосы разметались по простыням. Тело движется навстречу моему.

А она — напоминание о каждой проклятой вещи, что случилась с моим миром.

Я настолько отвратителен самому себе, что даже не могу смотреть на Аркадию.

— Иди домой. Я разберусь.

Воспоминания изнутри колотят о череп, пока шагаю по коридору башни.

Искромсанные тела. Вырванные и сложенные в стопки перья.

«Росин» доставлена. Дважды подтверждено с контактом КД.

Завернув за угол, резко останавливаюсь.

Нет. Блядь, нет.

Девалиант замерла возле той самой двери, к которой я запретил ей приближаться. Кончики пальцев едва касаются обсидиановой печати в центре, обводят края, сглаженные временем.

Оказываюсь рядом в мгновение ока, впечатывая ладони в дерево по обе стороны от нее, губы у ее уха.

— Девалиант. Кажется, я выразился кристально, блядь, ясно насчет этой двери. Она. Остается. Закрытой.

Девушка резко втягивает воздух, и по ней пробегает едва уловимая дрожь.

— Я не собиралась открывать ее. Мне было просто… любопытно.

— Ну, ебать меня, она заговорила, — произношу с горьким смехом. — Целый гребаный месяц молчанки, и вот она обрела голос.

На ее челюсти ходит желвак. О, теперь я ее разозлил. Хорошо. Девалиант может дать мне именно то, что нужно, чтобы заглушить боль этим вечером.

Гори жарче, свирепая девочка. Дай мне попробовать твою ярость на вкус.

— Я хочу договориться…

— Нет, — вечно она толкает, проверяет границы. Пытается торговаться. — Никаких метательных ножей. Никакого торга. Никаких сделок, Девалиант. Не сегодня.

Не тогда, когда я на расстоянии одного неверного вздоха от того, чтобы вовсе выйти из собственной кожи. Не тогда, когда она принадлежит к роду, ответственному за каждую гноящуюся рану, каждое воспоминание. За все способы, которыми я был покорежен и сломан, пока не стал… вот этим.

Медленно Девалиант поворачивается ко мне лицом. Эти фиалковые глаза пробегают по перепачканной кровью и покрытой пылью одежде. Быстро. Оценивающе. Будто она пытается прочесть меня. Пытается найти сломанные места, на которые можно надавить, пока что-то не треснет прямо перед ней.

— Вот так ты возвращаешься домой каждую ночь, да? — спрашивает она тихо. — После убийства клятвопреступников?

Вот где, по ее мнению, я был. Складывал тела. Перерезал глотки новым драгоценным вартенцам. И с какой стати ей думать иначе? Для нее я только это — убийца, чудовище, кошмар, о котором рассказывают истории. Она понятия не имеет, что мне пришлось увидеть сегодня. Потому что с чего бы ей вообще пришло в голову, что ее народ столетиями разделывал и пожирал нас? Что пока она считает войну далеким прошлым, некоторые из нас всё еще роются в руинах и находят трупы для погребения?

Да и зачем ее поправлять? Зачем говорить правду, когда ложь гораздо удобнее?

— Именно так, Принцесса. Каждую гребаную ночь, — посылаю ей порочную усмешку. — Иногда я даже не смываю кровь перед ужином. Позволяю ей засохнуть на коже, потому что мне нравится это ощущение.

Отслеживаю неглубокие подъемы и падения ее груди, пульс на горле. Я мог бы вонзить зубы в это место и попробовать на вкус ее ужас. Мог бы прижать пальцы, пока она не начнет умолять сделать вдох.

Какая легкая мишень. Такое идеальное отвлечение.

Не повезло, Девалиант. Ты — единственное, до чего я могу дотянуться, а милосердие на сегодня кончилось.

— Хочешь знать, каково это — убивать их? — спрашиваю низким голосом. — Праведно. Словно создан для этого. Вылеплен ради этого. Вот что заставляет чувствовать себя живым, когда всё остальное — лишь помехи. А когда всё кончается, я просто голоден. До следующего. И следующего. И следующего, и следующего. Нет гребаного дна. Мог бы вырезать вас всех до последнего и всё равно проснуться голодным.

— Прекрати, — шепчет она.

Эта мольба лишь подпитывает голод. Темную, извращенную часть меня, что хочет давить, пока она не сломается.

Из меня вырывается жестокий, глумливый смех.

— Ой, послушай, как ты молишь — совсем как они. Честно говоря, ожидал большего от тебя, Принцесса. Ты меня утомляешь. Все эти обещания, весь этот потенциал — а ты просто еще одно разочарование, да?

«Утомляешь». Слово, которое, как я обещал, станет ее смертным приговором. Пусть хоть кто-то скажет, что мне неизвестно на какие именно раны надавить. Хочу, чтобы она вцепилась в меня, искалечила, вскрыла. Вонзила ногти в кожу. А я всё равно буду здесь, требовать больше, жестче, прямо сейчас. Лучше ей видеть мясника, чем того, кто разваливается на куски.

Эффект мгновенен. Замечаю момент, когда до нее доходит, — то, как ее глаза распахиваются, полыхая от ярости.

Да, вот оно. Вот он, огонь. Хорошая девочка. Дай мне его.

— Утомляешь, — повторяю, когда она не клюет на приманку. Когда она лишь тяжело дышит этими мелкими судорожными вдохами. — Может, Амара ничему, блядь, тебя не научила в итоге. Ее добрая воля наконец вытравила из тебя боевой дух, а? Или вот такой ты была на алтаре? — спрашиваю, чтобы провернуть нож еще глубже. — Лежала там как покорный ягненок каждый раз, когда они вонзали кинжал? Готов поспорить, ты и тогда молила. Уверен, плакала. Точно знаю, ты была жалкой.

Она взрывается.

С рыком впечатывает ладони мне в грудь с такой силой, что выбивает дыхание. Я отшатываюсь назад на пятках — во мне разворачивается свирепая гордость.

Наконец-то.

— Ой, да ладно. Знаю, ты способна на большее, — шиплю я. — Вгрызайся в меня.

Она толкает жестче.

— Прекрати!

— Зачем? Это самое честное, что ты делала за последние недели, — выхватываю кинжал с пояса и насильно вкладываю ей в ладонь. — Вот. Ты хочешь ранить меня? Сделай это как следует. Чтобы пошло в счет. Врежь лезвие так глубоко, чтобы я чувствовал это днями.

Как в

Ее гнев питает ту тьму во мне, что голодала неделями. Годами. Она всё нарастает — эта буря внутри черепа, огонь, трещащий под кожей и по венам.

Я хочу почувствовать ее зубы.

Девалиант швыряет нож прочь, и он со звоном отлетает в тень.

— Прекрати, — говорит она снова, в голосе появляется что-то надорванное, чересчур близкое к беспокойству, на мой взгляд. — Просто. Прекрати.

— С какой стати? — хватаю ее за бедра и поднимаю, вбивая спиной в дверь. Она извивается, пытаясь вырваться, но я толкаюсь бедрами вперед, пригвождая ее на месте. — Разве я не даю тебе то, чего ты ждешь? Чудовище? Злодея? Ну так вот он я, Девалиант. Тот самый ублюдок, которого ты встретила в Хеллевиге, — провожу губами вдоль ее челюсти, почти не касаясь. — Тебе же понравилось той ночью у тебя в комнате, правда, свирепая девочка? Резать меня. Заставлять истекать кровью. Готов поспорить, это был единственный раз в твоей жалкой жизни, когда ты почувствовала себя сильной. Потому что Алексиос выцедил тебя досуха и использовал снова, и снова, и снова…

Она бьется в моих руках, как зверь, попавший в силок, — свирепая, рычащая, ослепительная в своей ярости. И она так сногсшибательна, так прекрасна, что я едва могу дышать.

— Сегодня была одна женщина, — лгу, слова выплескиваются наружу быстрее, чем я могу их остановить. Что угодно, лишь бы поддерживать этот огонь. Что угодно, лишь бы заставить ее причинить мне боль. — Напомнила тебя, вообще-то. Похожее лицо, та же манера дышать, будто ей все обязаны, — подаюсь вперед и задеваю губами ее ухо. — Когда я убивал ее, думал о тебе. Представлял, что это твое горло в моих руках. Твой голос умоляет прикончить. Будешь молить меня, Девалиант? Будешь просить?

Посмотри на меня,— требую безмолвно. —Не смей отступать. Не сейчас. Рань меня. Пожалуйста, пожалуйста, блядь, сделай мне больно.

И она делает. Ее ногти разрывают плоть моего плеча, оставляя следы, пока она борется против моей хватки.

— Да пошел ты, — рычит она. — Ты мне отвратителен. Я тебя ненавижу.

Из меня вырывается дрожащий оскал.

— Хорошо. Ненавидь сильнее. Ненавидь, пока делаешь мне больно. Ненавидь меня каждое мгновение. Сделай так, чтобы это было единственным, что я чувствую.

Образы стробоскопом проносятся в сознании — крылья и незрячие глаза, потроха и смерть. Все те погубленные жизни. Зловоние погребальных костров, руины и горе — настолько сокрушительное, что его некуда послать, кроме как наружу.

Не могу дышать. Она — то, что удерживает меня в целости. Единственный человек в двух мирах, кто может уничтожить меня так, как я хочу. Она — зазубренное стекло, готовое разрезать плоть, пока не выплесну всю эту гниль.

Ее глаза впиваются в мои, осознание проносится по ее чертам. На лице проступает постепенное смягчение — ужасное, расцветающее понимание.

И я пришпилен. Пойман. Не способен шевельнуться.

Не говори этого. Не смей, блядь, этого говорить.

Ее ладонь обвивает мой затылок — прикосновение нежное.

— Что-то пошло не так сегодня. Тебе больно. Я вижу, — когда не делаю ничего, кроме как смотрю на нее сверху, тяжело дыша, она шепчет: — Что случилось, Эвандер? Почему ты так отчаянно пытаешься заставить меня причинить тебе боль?

Звук моего настоящего имени на ее языке — точно клинок в грудь.

О, да пошла ты. Пошла нахуй за то, как на меня смотришь. Пошла ты, блядь.

Впечатываю ладонь в дверь рядом с ее головой — лишь бы посмотреть, как она вздрогнет. Чтобы стереть эту ужасную нежность с ее лица.

— Хочешь знать, что заводит меня больше, чем убийство? — произношу севшим голосом. — Играть с тобой. Трахать тебе мозги. Потому что сдери всю эту наигранную сладость — ты так же искорежена, как я. Такая же голодная. Такая же свирепая. Поэтому, когда резала меня, ты ожила. Потому что впервые в своей убогой жизни ты была той, кто держит нож, — встречаю ее взгляд, позволяя увидеть каждую уродливую, извивающуюся вещь внутри меня. Заставляя ее отвести глаза. — Мы одинаковы, Девалиант. Оба гнием изнутри. Единственная разница в том, что я, по крайней мере, честен в этом.

Роняю ее на пол и выбираюсь прочь, шагая по коридору без оглядки. Не останавливаюсь, пока не оказываюсь забаррикадирован в своей комнате, захлопнув за спиной дверь. Только тогда позволяю плечам обмякнуть.

Потроха, запекшиеся на камне. Груды окровавленных перьев. КД. Кровавый Двор.

Что-то вздымается в горле. Шатаясь добираюсь до уборной и рушусь на колени перед унитазом. А затем меня рвет — извергаю всё, что есть в желудке, пока не остается ничего, кроме крови и желчи.

Есть старая вартенская сказка, где говорится, что каждый рождается с двумя змеями, свернувшимися вокруг сердца.

Обе начинают жизнь с равным возможностями, вскормленные человеческими чувствами. Темная змея питается яростью, болью и тем, что мы хороним глубоко внутри. Светлая змея поедает любовь и счастье — всё то радостное, от чего становится хорошо.

Одной из змей суждено обвиться вокруг твоих ребер плотнее и стать частью тебя. Со временем она питает тебя теми чувствами, которыми кормилась, и отдает обратно всё, что забрала. Другой змее суждено голодать и умереть.

Выживает та, которую ты кормишь.

Всякий раз, как я входила в Пустоту, темная змея становилась лишь жирнее. Когда дядя бросил меня на Дуэхавне, и я очнулась со всей той яростью внутри, она обожралась на пиру.

И теперь я не знаю, как перестать кормить ее.

Мы одинаковы, Девалиант. Оба гнием изнутри. Единственная разница в том, что я, по крайней мере, честен в этом.

Шипы раздирают кожу, пока дергаю сорняки, но я приветствую эту боль. Десять маленьких порезов, десять мгновений отвлечения от его голоса, скручивающего мысли. Рвануть. Ужалить. Истечь кровью. Яркие, горячие точки реальности в бесчувственном тумане всего остального. Если крепче ухвачусь за эту боль, может, сумею ненадолго заглушить всё прочее. Эту боль я выбрала сама. Она подчиняется мне.

Сдери всю эту наигранную сладость — и ты так же искорежена, как я. Такая же голодная. Такая же свирепая,— эхом повторяются в голове слова Волка.

— Ты снова их расстраиваешь.

Сердце бьется о ребра при звуке его голоса. Не отрываю взгляда от земли, отказываясь замечать его присутствие. Отказываясь дарить Волку удовлетворение.

— Розам не нравится, когда ты истекаешь на них кровью в гневе.

— Они задушены запустением, — произношу сквозь зубы. — Удивительно, что они вообще

— Девалиант. Посмотри на меня.

Так и подмывает велеть ему оставить меня в покое, но едва ли он послушает. Волк хочет сломить меня.

Вскидываю подбородок. Его силуэт подсвечен сзади умирающим солнцем, перья позолочены янтарем. Волк без рубашки — мускулы и сияющая кожа напоказ. Такой прекрасный, что тело сводит болью.

Он преодолевает расстояние несколькими размеренными шагами.

— Дай посмотреть.

Пальцы смыкаются на моем запястье, поворачивая ладонь, чтобы изучить повреждения. Электрический ток течет по нервам в точке соприкосновения.

— Эти глубокие, — произносит он, проводя большим пальцем по самому сильному порезу. Едва подавляю болезненное шипение. — Розы наказывают тебя. Так они говорят. Так дают понять, когда пора остановиться.

Выдергиваю ладони из его хватки.

— Справлюсь с парой царапин.

Задумчивый наклон головы.

— Это ты наказываешь себя за что-то? Или просто срываешь досаду на моем саде, потому что не можешь сорвать ее на мне?

— Уж ты-то знаешь толк в том, как отвлечься от гнева, правда?

Его глаза на краткий миг смыкаются.

— То, что ты с собой делаешь, — не о прошлой ночи.

Я могла бы уклоняться, как всегда. Спрятаться за яростью и ненавистью, повторять привычные пустые слова, которыми держу людей на расстоянии вытянутой руки. Но это на нем не сработает. Никогда не срабатывало — с того самого мгновения в Хеллевиге, когда он взглянул на меня, понял голод под моей кожей и позволил разрезать себя.

А та темная змея всё кормилась, и кормилась, и кормилась.

— Поэтому тебя и зовут Волком? — глумлюсь я. — Потому что ты вцепился в меня, как пес в кость? Сорняки сами себя не выдернут.

— То есть первым твоим порывом было швырнуть себя в розовый куст и истекать на него кровью, пока что-то не поддастся? Либо шипы, либо твоя кожа?

— Так это ты позволяешь им расти как попало! Может, если бы тебя волновало что-то помимо роли мясника для миров и игр со мной, твои цветы не пожирали бы проклятую башню!

— Довольно.

Эмоция мелькает на его лице — вспыхивает и гаснет слишком быстро, чтобы уловить, но, не знай я его лучше, назвала бы это сожалением.

Затем он присаживается на корточки позади меня, распахивая крылья для равновесия. Волк притягивает меня меж своих ног, спина прижата к его груди. Так близко, его запах вторгается в мои ощущения — цитрус и петрикор36. Он наполняет легкие, пока у меня не начинает кружиться голова.

— Вот так, — Волк обхватывает меня, заточая меж своих рук. — Здесь нужна сноровка.

Резко вдыхаю, когда он берет мои ладони, — всё во мне внезапно вспыхивает жизнью от его прикосновения.Желанием.

— Если хочешь понять что-то, — бормочет он мне в ухо, — нужно познать его природу. То, что заставляет чувствовать, — его голос понижается до интимного. Будто мы делимся тайнами в темноте. — Эти розы не такие, как их обычные двойники в Вартене. Они чувствуют любую досаду и нетерпение, хлещущие по ним. Прислушайся. Они пытаются тебе что-то сказать, но ты слишком занята борьбой, чтобы услышать. Чувствуй мои руки.

Смотрю, как он кладет свои ладони под мои и разрыхляет почву. Его движения медленны, почти благоговейны, пока Волк показывает, как выманить самые упрямые сорняки.

— Когда розы ощущают от тебя только гнев, они хлещут в ответ, стоит приблизиться. Терпение — вот ключ. Нельзя идти напролом, как женщина на тропе войны, иначе тебя разорвут в клочья. Не нужно торопиться.

Мое лицо заливает жаром, желудок совершает кульбит. Знаю, что он говорит не только о розах.

— Мягче, мягче, — журит он, когда я порываюсь выдрать скрученный корень. — Докажи, что ты не угроза, и, возможно, тебя удивит, с какой охотой они откроются и позволят добраться до того, что их ранит.

— С каких это пор тебе захотелось быть мягким?

Тяжелый выдох в мой затылок.

— Пять минут. Это всё, о чем прошу. Пять минут, когда ты не борешься со мной на каждом шагу. Позволь направлять тебя, — его пальцы переплетаются с моими, погружая ладонь в почву. — Выдохни из себя гнев, — приказывает он мягко. — Это жестокое побуждение главенствовать, заставить мир гнуться и ломаться под твою волю — ты должна отпустить его. Здесь оно приведет лишь к тому, что ты истечешь кровью до последней капли.

— Скажи, что ты видишь в этом иронию, — шепчу я.

Его зубы задевают мочку моего уха в предостережении.

— Не давай повода передумать насчет этого маленького урока, — шепчет он в ответ.

Выдохни из себя гнев. Отпусти его. Две змеи, обвившиеся вокруг твоего сердца. Какая выживет?

Та, которую ты кормишь.

И я замолкаю. Позволяю Волку вести, его тело движется вместе с моим, пока он показывает, как задобрить розы. Очень похоже на своеобразный танец— медленное скольжение его мозолей по моим костяшкам, непристойный способ, каким мы состыковываемся, ритмичное сжатие и скольжение пальцев в земле. Толчок и притяжение. Отдача и принятие. Он наступает — я отхожу. Он требует — я уступаю. Снова и снова, неумолимые, как океанский прилив, стачивающий камень.

— Вот так, — одобрение в его голосе посылает жидкий жар в низ живота. — Ты быстро учишься.

Это ощущается… хорошо. Излить себя в эту простую задачу и позволить всему остальному отступить на задний план. Плотное тепло его тела просачивается в мою кожу, заземляя. Усмиряя. Бессознательно растворяюсь в нем, тело обмякает.

Если он и удивлен капитуляцией, то не показывает этого. Только смещает вес, чтобы лучше поддерживать меня.

Я теряюсь в ощущениях. Скольжение его мозолей по моим ладоням. Ровный стук сердца в мой позвоночник. Здесь нет места гневу. Есть только это. Он. Я. Розы.

— Так почему тебя зовут Волком? — спрашиваю, заполняя тишину.

— У многих богов по несколько имен, — говорит он, наклоняясь через меня, чтобы дернуть узел бирюзовых сорняков. — Тех, что даны при рождении. И тех, что мы зарабатываем.

— Это не ответ.

Краем глаза вижу кривую усмешку.

— Как, по-твоему, меня следовало бы называть?

— Ястреб, может быть. Из-за крыльев. Или другое птичье имя.

Он мягко смеется, сжимая одну руку на талии, пока наклоняется вперед, чтобы шепнуть на ухо:

— Я напоминаю тебе птицу? — его зубы задевают мою шею. — Или волка?

Ну, тут он меня поймал.

— Крылья не уникальны в Сциллари, — добавляет он. — Заработанные имена не происходят от того, с чем мы все рождаемся.

— Тогда как ты заработал свое имя?

Он замолкает, а затем говорит.

— Ты задаешь чересчур много вопросов.

Я не давлю. Складываю тайну его имени вместе со всеми остальными — почему он позволяет этим розам дичать, когда явно их любит, почему ненавидит мою семью. Все

— Это почти мило, — говорю в сгущающиеся сумерки, — когда ты не грозишься сожрать мое сердце.

Запинка в его дыхании. Чувствую шепот улыбки, спрятанной в изгибе моей шеи.

— Ох, Бриони Девалиант. Это был комплимент? Мне стоит тревожиться?

— Просто наслаждаюсь переменой темпа, — сосредотачиваюсь на гипнотическом движении его пальцев поверх моих. На том, как кожа мерцает звездной пылью в опускающейся ночи — такой поразительный контраст опалесцирующему37 блеску моей собственной. — Жду, когда мы вернемся к нашей обычной враждебности.

Руки, обнимающие меня, напрягаются, а затем расслабляются.

— Не всё должно быть битвой. Иногда божество — это просто мужчина, желающий, чтобы тебе стало хорошо после того, как он заставил тебя чувствовать себя плохо, — он замолкает, и когда говорит снова, слова будто вытягивают из него силой. — Иногда он говорит и делает непроизносимое дерьмо, которое не может забрать обратно. Он лажает и пытается всё исправить.

— Это твой способ извиниться? — рискую бросить на него взгляд.

— Да. Это не было… — он выдувает короткий, досадливый выдох. Отдающий теплом прямо в мой затылок. — Прошлая ночь была не о тебе. Не совсем.

Вчера на его лице была эмоция. Под маниакальным блеском, рычанием и лязгом челюстей у моей яремной вены пряталась боль — такая глубокая, что резала, как стекло.

— Что-то ранило тебя, — говорю, тщательно выбирая слова.

Что-то сломало тебя.

— Да.

Мое сердце спотыкается и запинается. Я прочищаю горло.

— Многие раны кровоточат под кожей, — тихо говорю, думая о своих днях в Хеллевиге. — Их не видно, но чувствуешь их с каждым вздохом. Хуже, когда кто-то еще видит, как ты разваливаешься на части, — мои руки теперь дрожат, но я заставляю себя продолжать. — Особенно если это кто-то, кого ты ненавидишь. Будто вручаешь ему нож, зная, что истечешь кровью по всему полу. Но так одновременно и легче, потому что этот человек уже изнывает от желания ранить тебя. И это значит, что тебе не придется самой запускать пальцы в рану. Получаешь агонию без вины.

Он ничего не говорит. Только кладет подбородок на мое плечо, и что-то в груди сбивается от этой будничной близости. От того, как легко мы подходим друг другу, когда не сражаемся.

— Ты не обязан рассказывать подробности, — говорю я. — Храни свои тайны, если нуждаешься в них. Но никогда больше не используй мои руки, чтобы ранить себя. Только не так.

Его грудь расширяется за моей спиной на вдохе.

— Не буду, — наконец произносит он так тихо, что я едва слышу.

Мы остаемся в таком положении еще несколько минут. Смотрим, как истекает солнце, слушаем, как ветер шелестит меж деревьев. Его ладонь гладит мою.

Затем он выпускает меня и поднимается на ноги. Сразу же чувствую пустоту.

— Вот, — он отстегивает двойные ножны на поясе. Когда вкладывает их мне в ладонь, рукояти еще теплые от его кожи. — Два метательных клинка, турпорийская сталь. Один — для ухода за моим садом, а второй — в качестве извинения.

Провожу пальцем по кинжалу.

— А другие два, о которых говорила Амара?

Он сверкает усмешкой.

— Я не расстаюсь сталью, выкованной богами, по прихоти, врагиня. Тебе придется заслужить их. Удиви — и они твои, — он шагает обратно к башне. — Постарайся больше не злить мои розы, — бросает он через плечо. — Как закончишь здесь, найди меня. Позабочусь о твоих ранах.

Остаюсь одна — и со мной лишь исчезающее ощущение его прикосновений.

Если хочешь понять кого-то, нужно познать его природу.

Выдыхаю и думаю о ладонях Эвандера, направлявших мои. Закрываю глаза, вдыхаю сладкий аромат роз и позволяю всем чувствам истечь, пока не остается ничего, кроме цели.

Выживает та змея, которую ты кормишь.

Шипы расступаются предо мной, как вода.

Ритмичный стук клинков, попадающих в цель, встречает меня, когда вхожу в оружейную Волка.

Дыхание перехватывает. Он без рубашки, — мускулы перекатываются, пока мужчина посылает кинжал в одну из соломенных мишеней, выстроившихся на другой стороне комнаты. Теплое свечение осветительных знаков на стенах танцует по крыльям и усеянной бисеринами пота коже. Волк проводит ладонью по влажным волосам и прицеливается в мишень. Вдох. Он выпускает оружие из рук.

Тук. Клинки группируются так тесно, что рукояти почти соприкасаются.

— Привет, — произношу, прислоняясь к двери.

Он оглядывается. Взгляд медленно скользит по моему телу, вбирая подпоясанный шелковый халат и всё еще мокрые после купальни волосы.

— Вижу, тебе удалось не искромсать себя о розы снова, — он посылает очередной клинок в полет. — Прогресс.

— Мы с розами пришли к взаимопониманию, — пересекаю комнату, приближаясь к оружейным стойкам и провожу пальцем по одному из стилетов. — Хочу поговорить о ножах.

Он падает в кресло, вытягивая ноги. Ничего не могу поделать, — мой взгляд задерживается на том, как его мускулы смещаются от движения, на дорожке темных волос, исчезающей за поясом, и на изящных V-образных линиях его торса. Этот сладостный, едва уловимый изгиб, подчеркнутый светом и тенью.

— Сперва дай поработать магией над сегодняшними боевыми трофеями, а потом посмотрим, сможешь ли убедить меня насчет оружия, — говорит он, похлопывая по бедру.

Уже потеряла счет, сколько ночей мы этим занимаемся. Целительские сеансы превратились в своего рода ритуал, пропитанный тем невысказанным, что бурлит между нами. Ему это нравится, думаю. То, как я опускаюсь на его бедра, позволяя своему телу погрузиться в его, — медленно и плавно. То, что я чересчур упряма, чтобы молить о наслаждении, которое он предлагает всякий раз.

Это лишь очередная игра. Но сегодня я хочу выбить его из равновесия. Хочу получить свою победу.

Поэтому иду к нему. Приподнимаю подол халата и сажусь на него верхом, прижимаясь коленями к его бедрам. Запах окутывает меня — пот, дым, нотка пряности. Ладонь Волка вжимается в мою поясницу, притягивая вплотную, пока я не оказываюсь у его груди, — ощущаю, как он дышит, каждый подъем и спад. Его тепло просачивается сквозь шелковый халат, и вся выдержка, что у меня есть, уходит на то, чтобы не тереться об него, унимая боль меж бедер.

Вторая ладонь ложится на мое обнаженное колено, высекая искры, пока он скользит пальцами всё выше, выше и выше по внутренней стороне бедра — а затем вниз. Задевая. Дразня. Когда его сила наконец тянется ко мне, я вздыхаю. Она погружается глубоко и ищет сегодняшние повреждения — порезы, синяки, переломы,

Каждое касание несет свой смысл. То как сжимаются его пальцы, как бы говорит:позволь мне раздеть тебя.Медленное скольжение магии:я мог бы заставить тебя чувствовать себя так хорошо. И то и дело его глаза поднимаются к моим в безмолвном послании, которое слышу с каждым задыхающимся вздохом:позволь мне взять тебя.Он проделал бы это так искусно. Разнес бы меня на куски, а затем собрал обратно — сияющую и обновленную.

Но сегодня не об этом. Поэтому стискиваю зубы, напрягаю мышцы и глотаю стоны, подступающие к горлу. Шаг за шагом он исцеляет меня, успокаивая боль и страдания, пока моя кожа снова не становится нетронутой.

— В один из дней, — шепчет он, — ты останешься прямо здесь после того, как исцелю тебя, я заставлю забыть обо всех причинах, почему тебе не следует отдаться мне.

— Но не сегодня, — говорю я.

— Нет, — соглашается он. — Не сегодня, — Волк откидывается назад, его сила отступает, а ладони опадают. — Излагай свое дело.

— Ты сказал мне заслужить кинжалы. Хочу состязаться с тобой за них.

Эти янтарные глаза вспыхивают интересом.

— Слушаю.

Поймала.

— Три броска в мишень. Кто попадет ближе к центру три раза подряд, тот и выиграл.

— Ты хочешь бросить вызов божеству в метании ножей, — произносит он ровно. — Вечному, тренировавшемуся веками. Просто чтобы прояснить ситуацию.

— Если я выиграю, — продолжаю, будто он ничего и не говорил, — ты отдашь мне оставшиеся два кинжала. И позволишь пролить первую кровь, когда явишься за мной в Вартену.

— А когда ты проиграешь, что с этого получу я? Бесплатное представление и шанс позлорадствовать?

Когда, неесли. Его высокомерие взбесило бы, не будь оно именно тем, на что я рассчитывала.

Улыбаюсь и откидываюсь назад, опираясь ладонями на его бедра.

— Если я проиграю наше пари, ты можешь сделать со мной всё, что захочешь. Только этой ночью.

Он замирает, взгляд темнеет, пока проходится по мне, — янтарные радужки почти поглощены черным. Волк, при всей своей силе и жестокости, всё еще просто мужчина, — так просто.

— Всё? — его голос — низкий, хриплый шепот.

Хорошо. Пусть будет голоден. Пусть изголодается.

— Всё. Без ограничений, без стоп-слов. По рукам?

Его грудь вздымается и опадает быстрее, ладони сжимаются на моих бедрах.

— Такое чувство, что ты нацелена нарочно провалиться, — его пальцы скользят вниз по моему животу — медленно и дразняще. — Бедняжка, моя врагиня, ты что, лежала в постели с рукой меж бедер, гадая, каков бы я был на ощупь? В этом всё дело? Потому что тебе не обязательно проигрывать состязание, чтобы я вошел в тебя…

Перехватываю его запястье — так близко к тому месту, где уже истекаю влагой и изнываю от желания.

— Выиграй сегодня — и можешь опустить эту ладонь еще на дюйм.

Уголок его рта подергивается.

— Только на дюйм?

— Может, на два, если будешь вести себя хорошо.

Он наклоняет голову, изучая меня так, будто пытается разгадать.

— Ты ведь понимаешь, что я, скорее всего, попаду в эти мишени с завязанными глазами?

— Тогда докажи. Мы завяжем тебе глаза.

— Хм, — он проводит второй ладонью вверх по моему боку. — Когда я выиграю…

— Если.

—Когдая выиграю, — произносит он, впиваясь пальцами, — буду использовать это тело. Трахать его столько раз, сколько захочу. И когда я закончу, единственное имя, которое ты вспомнишь, будет моим — и все те способы, какими я могу заставить тебя выкрикивать его, — он наклоняется вперед, скользя губами по моей челюсти, и шепчет: — Может, даже позволю тебе кончить, если ты очень сладко попросишь.

От обещания в его голосе мои бедра сжимаются. Но я заставляю себя соскользнуть с его колен и выхватываю лоскут ткани из корзины для мусора у оружейного стеллажа — какую-то старую тряпку, которую он использует, чтобы протирать ножи. Волк следит за моими движениями, пока завязываю ткань поверх его глаз, стараясь не цеплять волосы.

— Начинай, как будешь готов, — говорю, вкладывая кинжал ему в ладонь.

Он встает, проверяя баланс оружия. Затем делает глубокий вдох и бросает. Клинок рассекает воздух, вонзаясь в центр самой дальней мишени. Вручаю ему еще один нож, наблюдая, как растет самодовольная ухмылка с каждым попаданием в цель.

Сдернув повязку, он сверкает мне дерзкой усмешкой.

— Превзойди. Если сможешь.

Прохожу мимо него, позволяя плечу задеть его грудь. Он резко втягивает воздух, и сквозь меня проносится трепет — предвкушение.

— Знаешь, что я люблю в пари? — рассматриваю оружейный шкаф, пальцы скользят по рукоятям и лезвиям. — Всё дело в деталях. В точных словах. Формулировках. В нашем уговоре я не уточнила тип оружия, которое мы обязаны использовать. Только то, что попадание должно быть как можно ближе к центру.

Вижу тот самый миг, когда до него доходит. Взгляд Волка вспыхивает и фиксируется на моей руке, смыкающейся на рекурсивном луке38, что висит на стене.

— Одно из преимуществ взросления в Хеллевиге, — продолжаю, пробуя натяжение и силу тетивы, — в том, что всех благородных девушек обучают «изящным» искусствам. Живопись, фортепиано… — моя улыбка становится хищной. — Стрельба из лука.

Он рычит, пока накладываю первую стрелу, воображая, что целюсь в его сердце. Оттягиваю тетиву, пока оперение не касается щеки, и делаю вдох. Слегка смещаю прицел. Выдох…

И отпускаю.

Стрела вонзается в крайнюю левую мишень. В яблочко.

Ладонь Волка сжимается в кулак — едва заметная реакция.

— Похоже, те «изящные» искусства окупились, — говорю невинно. — Минус один. Поднимем ставки.

Опускаю лук и тянусь к поясу халата. Шелк шепчет, падая на пол. Глаза Волка вспыхивают, вбирая черное кружево и шелк ночной рубашки. Прозрачная сетка облегает грудь и бедра, не скрывая совершенно ничего. Есть нагота… а естьэто. Приманка, подвешенная на крючок, чтобы искусить чудовище.

— Какого хрена ты творишь? — его голос — низкий, хриплый шепот.

— А на что это похоже? Ты сказал удивить тебя, если хочу получить полный набор ножей, — провожу ладонью по своему боку, улыбаясь, когда он неотрывно следит за этим движение. На челюсти Волка ходит мускул. — Так что считай это благодарностью за подарок. Ты ведь раздобыл это для меня? Оно пришло в свертке с одеждой в прошлом месяце.

Скольжу пальцем по тонкому кружеву, едва прикрывающему сосок. С его губ срывается резкий выдох. Волк бормочет себе под нос что-то похожее на проклятие.

— Скажи-ка, — произношу, потянувшись за второй стрелой. — Когда принес это домой, о чем ты думал? Как я ее ношу? — бросаю на него лукавый взгляд, накладывая стрелу и оттягивая тетиву. — Или ты был чересчур занят, воображая все те способы,

Стрела вонзается в мишень прямо рядом с первой. Идеальное попадание.

Я ухмыляюсь.

— Два из двух. Уверен, что не хочешь просто сдаться?

Он так неподвижен — каждый мускул напряжен, Волк готов броситься. Схватить. Невозможно скрыть голод в выражении его лица, — будто он обдумывает все способы, какими подчинит меня, заявит права, сделает своей.

Но я еще не закончила.

Вращаю третью стрелу меж пальцев.

— Нет? Тогда ладно, последний вопрос. В этих твоих фантазиях — ты не торопился раздевать меня или просто перегнул и трахнул прямо так?

Его грудь вздымается, ладони сжимаются в кулаки. Волк ровно там, где я хочу, и эта власть головокружительна. Порочно то, как сильно желаю, чтобы он стоял на коленях предо мной. В моей власти, хоть раз.

— Ты правда хочешь знать? — спрашивает он грубо.

— Я правда хочу выиграть, — отзываюсь с медленной усмешкой.

И, может быть, немного помучить его в процессе. Расплата за все те ночи, когда он оставлял меня изнывать от желания после целительских сеансов.

Угли в его радужках пылают.

— Думал о том, чтобы взять тебя всеми возможными способами, — признание будто вырвано откуда-то из глубины. Из особого больного места. — У каждой стены. Согнутой над каждым столом. В каждой постели. Я трахал тебя тысячу раз в своей голове. Каждый раз по разному. Заставлял кричать. Молить. Заставлял ломаться.

Жар скапливается между ног. Знаю, что он делает, — говорит, что сделает со мной, если я проиграю. Заставляет воображать все те способы, какими возьмет меня. Но я живу с Волком, оставляющим меня влажной и жаждущей, уже пять недель. Каждую гребаную ночь он исцеляет меня, и тело поет, — как хорошо он мог бы меня трахнуть.

Это не сработает.

Я снова поднимаю лук.

— Как печально. Потому что сегодня ты отправишься в постель изнывающим от голода и отчаяния. В полном одиночестве.

Пускаю последнюю стрелу. Она вонзается прямо в центр — ни миллиметра пространства меж нею и ее сестрами. Безупречная группа.

Победа.

— Я выиграла, — дразню, поворачиваясь к нему. — Скажи, что я выиграла честно.

Он глядит на меня — и выглядит разъяренным. Изголодавшимся.

— Давай же, Волк. Три маленьких слова. «Ты меня победила».

Хмурясь, он выхватывает у меня лук и отбрасывает в сторону.

— Честно? Это было жульничество, высокомерное ты создание.

Я медлю, ухмыляясь.

— Правда? Или я переиграла более сильного противника? Ход, контрход. Обезоружить, атаковать, — помнишь? Не моя вина, что ты сам влетел в ловушку.

На один задохнувшийся миг не могу сказать, поцелует он меня или убьет.

Но затем он смеется — и это самый прекрасный звук, который когда-либо слышала — гулкий, глубокий. И опасный.

Его веселье будто перерезает мне глотку.

— Просто подожди, — произносит он, наклоняясь к оружейному шкафу и извлекая кожаный сверток. — Когда меньше всего будешь ждать. Расплата будет той еще сукой, Девалиант.

Волк кладет сверток на стол и разворачивает, открывая два кинжала, безупречно подходящих к тем, что он дал мне в саду. Они изысканны — сталь складчатая и слоеная, с безошибочно узнаваемым волнистым узором турпорийской работы. Это не просто оружие. Произведение искусства.

— Довольна? — спрашивает он.

— Сойдет.

— «Сойдет», значит? Целые королевства сравнивали с землей ради такой стали. Может, проявишь хоть немного признательности.

Не могу сказать, серьезен ли он или пытается вывести меня из себя. С ним невозможно угадать.

Тянусь к клинкам, но он вдруг оказывается у меня за спиной, запах вторгается в мои чувства. Мешая сосредоточиться на чем-либо, кроме него.

— Хочешь узнать секрет? — спрашивает Волк, выхватывая кинжал из ножен.

Он приставляет лезвие над моей ключицей. Не надавливая. Сталь просто покоится там, как обещание. Угроза.

— Первый порез всегда особенный. Эти клинки древние. Они пробовали королей и воинов. Полководцев и воров, — его свободная ладонь скользит вверх, сжимая мою челюсть и запрокидывая голову назад. — Они помнят каждую каплю крови, что когда-либо крестила их.

Мое дыхание учащается.

— Вот как?

Чувствую его улыбку на своей шее — голодную и острую.

— О, да. Они помнят всё.

Внезапная яркая вспышка боли — он режет лезвием поперек моей груди. Губы приоткрываются на вздохе. Прежде чем успеваю осознать происходящее, он наклоняется и…

Язык проходится по неглубокому порезу.

Из меня вырывается хныканье, Волк отвечает стоном, вбирая струйку крови. Он завершает свое пиршество нежным поцелуем.

— Уже несколько недель хочу попробовать тебя на вкус, — бормочет он. — С тех пор, как перестала со мной разговаривать. Сводила с ума, блядь.

Это не может происходить на самом деле.

Но происходит. И хуже того — я поддаюсь этому. Ему. Этой темной, извращенной свящи между нами, что слишком похожа на падение с обрыва. Ни ухватиться, ни спастись — только он, я и долгое падение на самое дно.

Когда Волк наконец отстраняется, его зрачки расширены, черный поглощает золотистые радужки. Он поднимает окровавленный кинжал и проводит языком по кромке. Смакуя каждую каплю меня.

— Как думаешь, сколько это продлится? — его голос низкий и хриплый от желания. — Еще месяц? Два? Пока мне не наскучит?

Чем интереснее ты будешь, тем дольше проживешь.

И вот так — момент разбивается вдребезги. Красная пелена затмевает зрение. С рычанием выбираюсь из его хватки и толкаю мужчину обратно в кресло. Он падает с удивленным кряхтением, эти громадные крылья широко распахиваются. Затем я выхватываю кинжал из его пальцев и полосую поперек голой груди.

Слизываю порез, прежде чем он успевает зажить.

— Теперь этот клинок запомнит и твой вкус, — шиплю, вонзая кинжал в кресло в дюйме от его головы. — И я тоже.

Мы оба тяжело дышим, груди соприкасаются. Сердца бьются друг о друга. Он свирепо глядит на меня снизу, но ладони скользят к моему заду, рывком прижимая к возбужденному члену.

— Блядь, как же я тебя ненавижу, — рычит он.

Наклоняюсь ближе, касаясь губами его уха.

— Тогда ненавидь жестче.

Его бедра дергаются, подаваясь вверх навстречу мне в медленном, грязном трении, от которого перехватывает дыхание. Я отвечаю ему, даже не задумываясь — тела впадают в ритм, такой же естественный, как насилие. Неграциозный. Безыскусный. Такой же неизбежный, как гравитация. Откидываю голову назад, когда он толкается в меня. Кресло скрипит с каждым движением, вторя рваному дыханию.

— Я ненавижу всё в тебе, — ладони блуждают по моей спине и бокам, хватая. — Ненавижу твой умный хренов рот и то, как он задает чересчур много вопросов. Ненавижу то, как ты ощущаешься в моих руках.

Лжец, — думаю я, когда он наклоняет голову и проходится языком по моему пульсу. —Тебе это нравится.

Вжимаюсь в него сильнее, в

— Ненавижу, как ты трогаешь меня, — хрипит Волк, губы движутся к моей челюсти. — Ненавижу, что у меня встает так чертовски сильно всякий раз, когда я тебя вижу.

Это агрессивно — почти жестоко — то, как мы сталкиваемся. То, как его бедра бьются в мои, как твердый член трется о мою промежность сквозь одежду.

Но в этом есть и поэзия. В грубых звуках, что он издает, когда я оседлываю его как надо. В благоговении прикосновений, его губ, когда он покрывает поцелуями мою шею. Дыхание шепчет тайны там, где бьется мой пульс. Как темная литургия. Поклонение.

И, может быть, это безумие — отчаянный порыв предложить себя его губам и ладоням, вобрать всю его тьму. Позволить его граням порезать меня, пока оба не истечем кровью.

Плевать я хотел, умрешь ты или нет, — сказал он недели назад. Но я уж позабочусь, чтобы он меня запомнил. Вырежу себя так глубоко в его костях, что когда Волк наконец убьет, он никогда не освободится от меня.

Обхватываю ладонью его горло, сжимая, пока не чувствую, как пульс бьется о мою ладонь. Достаточно сильно, чтобы выразить мысль.

Наклонившись, позволяю губам задеть его ухо.

— Это убивает тебя, да? — шепчу я. — Желать меня?

Он каменеет подо мной.

Поймала.

— Если хочешь понять кого-то, нужно познать его природу, верно? — произношу, бросая его собственные слова обратно. — Знаешь, что думаю? Ты прячешься за жестокостью, потому что так легче, чем признать, что я заставляю тебя чувствовать что-то кроме ярости.

Он глумится.

— Заткнись. Ты — пустое место.

— Из-за «пустого места» ты бы не стал мерить шагами коридор перед моей дверью, потому что я с тобой не разговариваю. «Пустое место» не сводило бы тебя с ума, — вдавливаю ногти в его грудь, смакуя то, как дергаются мускулы. — Держу пари, не проходит и дня, чтобы ты не думал обо мне. Ты ненавидишь меня, потому что я у тебя под кожей, а ты всё пытаешься выковырять меня. Разваливался на куски, когда не говорила с тобой, потому что тебе это нужно, правда? Мое внимание, прикосновения… я, — снова качаю бедрами — на этот раз медленно, нарочито. Смакуя то, как его губы приоткрываются на вздохе. — Да, тебе это нужно так чертовски сильно, что ты доводишь себя до разрядки, думая обо всех способах, какими мог бы взять меня. Готова спорить, ты кончаешь с моим именем на губах и ненавидишь себя после, — провожу губами по его челюсти и выдыхаю: — Готова поспорить, желание трахнуть меня сжирает тебя. Заживо.

Медленно отстраняюсь, впитывая зрелище — Волк в моей власти, бессловесный хоть раз.

— Скажи мне, Волк, — произношу в заряженное пространство между нашими ртами. — Когда ты грезишь обо мне — эта фантазия с моей кровью на твоих ладонях? Или с твоим языком меж моих бедер?

Его пальцы впиваются в мои бедра так сильно, что наверняка оставят синяки, и на миг я думаю — может, он наконец сорвется и возьмет то, чего мы оба так отчаянно хотим.

Но я не даю ему шанса.

С последним, порочным толчком выдираю свой нож из кресла и слезаю с колен Волка. Не оглядываюсь, собирая клинки и подхватывая упавший халат.

— Пойду наслажусь моими новыми ножами. Сладких снов, — говорю с усмешкой и легким взмахом руки.

Никто не предупреждает, что править — значит быть лицедейкой39.

Кап.

Тебя могут научить всем правильным вещам на отцовских коленях — сиди прямо, думай, прежде чем говорить, доверяй инстинктам, — но притворяться целой, когда ты разваливаешься на части? Для этого нужно мастерство. Для этого нужна…

Волна набегает и затягивает тебя под воду. Чем сильнее тонешь, тем дольше умираешь. А чем дольше умираешь, тем глубже погружаешься.

Вниз.

Кап.

Тело Якоря — золото. Познаешь ему цену по тому, как с тобой обращаются у алтаря. Оракул всегда пропускает мои волосы сквозь пальцы, и ее касание нежное — до поры до времени.

— Хорошая девочка, — воркует она, за миг до того, как вгоняет клинок мне в ребра.

Когда, задыхаясь, возвращаюсь к жизни, она, снова здесь. С теми же словами. «Хорошая девочка. Такая хорошая девочка». Словно я — комнатная зверушка, исполнившая трюк.

Да пошла ты.

Кап.

Кровь — вот мой боевой раскрас. Не принимаю омовения после церемонии. Этому телу нужно напоминание. Ему нужно знать, что оно — не просто тонущие в пустоте легкие, — оно принадлежит женщине, и эта женщина — я.

Поэтому стаскиваю себя с алтаря и позволяю крови капать сквозь золотое храмовое платье. Позволяю ей раскрашивать кожу. Собираюсь трахаться прямо в этой крови.

Мне просто нужно выйти из храма, спуститься на десять ступеней и сесть в карету.

Кап.

— Ваше Высочество? — Кас, мой страж, пристраивается рядом.

Не смотрю на него.

— Хочу этого в карете.

Многие любовники называли меня по-разному. Ледяная королева. Бессердечная. Ледяная стерва. Они ожидают нежности после того, как позволила проникнуть в себя, — будто чем-то им обязана. Будто они вправе на большее, чем я готова дать.

Меня не интересуют чувства. Пытаюсь удержать тело живым, а для этого ему нужны прикосновения.

— Всё, что пожелаете, — произносит Кас, когда мы выходим из храма.

Поэтому и держу его подле себя. Он не просит того, чего не могу дать, и кровь его не смущает. Даже возбуждает.

Ощущения обрушиваются волнами — зрение, слух, осязание. Солнце бьет в глаза. Слишком много голосов. Слишком резко. Так много всего. Трюк в том, чтобы сосредоточиться на чем-то малом, когда всё ощущается чересчур огромным: давление пальцев Каса, вес моего платья, то, как колотится сердце. Мое дыхание.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Не думай о том, что всё еще не чувствуешь пальцев. Вдох. Выдох.

Заставляю ноги продолжать движение.

Найди твердую почву. Давай, Тео.

Слегка спотыкаюсь, чужие ладони смыкаются вокруг моих рук, удерживая прежде, чем дрожащие колени успевают подогнуться.

— Я держу Вас, Ваше Высочество, — голос Каса — низкий и размеренный. Заземляющий.

Встречаю взгляд моего телохранителя: эти глаза, не упускающие ничего, подмечают мои нетвердые движения. Никакой мягкости, никакой нежности — лишь острая оценка профессионала, осматривающего подопечную.

— Толпа? — спрашиваю я.

— Хуже обычного, — его внимание скользит к баррикадам

В городе всё пошло наперекосяк с тех пор, как «погибла» Бриони. О, мы устроили прекрасные публичные похороны две недели назад: пустой гроб, притворные слезы дяди, убедительно сообщившего всем, что за их принцессой явился Волк. Но лусинийская традиция предписывает погребальный костер с телом на всеобщем обозрении, и поколения Девалиантов соблюдали этот обычай. А всё, что Идрис смог предъявить, — пропитанное кровью платье Бриони. Забавно, какими скептичными становятся массы, когда ты не способен предъявить труп для сожжения.

Единственный человек в Вартене, кто знает наверняка, что моя сестра жива, — это я. Уничтожаю каждое письмо, принесенное Волком от нее, как только прочитываю. И теперь, когда она исчезла — или, по крайней мере, так считают люди, — коллективное горе города перешло во что-то более уродливое. Неспокойное. Жаждущее ответов, которых мы не даем.

— Где принцесса Бриони?

— Почему они не сжигают ее? Где тело?

Океанские волны смыкаются над моей головой, толкая в свои глубины.

Подбородок выше, взгляд вперед. Не позволяй им увидеть.

Вот в чем состоит представление. Та часть, которой никто тебя не учит. Та, которую усваиваешь, если хочешь выжить в этом мире.

Хватка Каса крепнет, пока он почти несет меня вниз по храмовым ступеням. В тот миг, как мы пересекаем порог, толпа вздымается, налегая на деревянные заграждения. Мои стражники образуют защитный круг, когда приближаемся к ожидающей карете, их ладони покоятся на рукоятях мечей.

Кас подталкивает меня в карету. В тот самый миг, как мы трогаемся с места, а занавесь уединения опадает, уже сижу у него на коленях, притягивая его рот к своему.

— Трахни меня, — говорю, размазывая свою кровь по его шее и обхватывая ладонью горло.

Когда кусаю его за губу, он рычит, ладони ложатся на мои бедра, подтягивая ближе. Мы оба знаем, что это такое. Чем мы друг для друга являемся. Он — та твердая опора, за которую я цепляюсь, когда прилив грозит утянуть на дно. А я — выход для его жестоких граней.

Всё еще слышу крики толпы за окнами кареты.

Где она, где она, где-она-где-она-где-она…

Кас издает низкий горловой звук.

— Скажи, как ты хочешь.

— Просто заткнись и трогай меня. Хочу ощутить боль после. Не хочу думать, не сейчас.

Это не романтика. Даже не совсем влечение, хотя я способна оценить чистые, брутальные линии его тела. Нет, всё ради того, чтобы чувствовать себя живой. Тепло и ощущения, кратковременное головокружение от исступленного соития. Ради того, чтобы касаться кого-то достаточно долго, чтобы напомнить себе: кровь еще течет по моим венам, и те части, что кажутся сломанными и онемелыми, всё еще способны воспламеняться.

Мне нужно заполонить это тело таким количеством удовольствия, чтобы оно забыло, что когда-либо было мертво.

Мужские пальцы находят путь под мои юбки, задирая ткань вверх. Находят завязки исподнего…

Крик снаружи пронзает затуманенный разум. За ним — еще один. И еще.

— Ваше Высочество! — один из стражников колотит по крыше. — Заграждения…

Внезапный натиск голосов заглушает остаток предупреждения. Карета дергается и останавливается, когда в нее вжимаются тела. В щелях занавесок ловлю проблески лиц, искаженных отчаянием, тянущиеся, хватающие руки.

— Где она? Где принцесса Бриони?

Вдох. Выдох. Запри это внутри. Не позволяй задеть тебя.

Кас снимает меня с колен и усаживает на противоположную скамью, уже потянувшись к мечу. Все следы внимательного любовника сменились закаленным в боях телохранителем.

— Сидеть, — приказывает он.

Тела бьются о повозку со всех сторон, раскачивая ее на колесах. Стражники кричат.

— Назад! Я сказал, назад, будьте вы прокляты!

Но они не отступают. И не отступят. Слышу это в их голосах — ту грань истерики, что делает людей опасными. Напор тел чересчур плотен, едва позволяя нам продвигаться на дюйм. Стражники с боем пробивают путь, и я улавливаю обрывки их криков сквозь гул.

Наконец лошади прорываются, карета совершает яростный рывок. Мы несемся по улице под гром копыт. Кас остается в приседе рядом со мной, одна ладонь всё еще на мече — на всякий случай.

К тому времени как мы достигаем дворцовых ворот, руки перестают трястись. Я делаю ровно три глубоких вдоха.Вдох. Выдох. Отложить всё на потом. Сможешь развалиться на куски в уединении.

— Ты в порядке? — спрашивает Кас подчеркнуто нейтральным тоном.

— Доложишь через час, — говорю, не отвечая на его вопрос.

Океан в сознании утягивает меня еще глубже во тьму.

Распахиваю дверь в кабинет Идриса без стука. Сцена, встречающая меня, — именно то, чего ожидала, и всё же каким-то образом разочаровывает.

— Серьезно? — тяну, вбирая зрелище перед собой. — На торговых соглашениях из Боргунда?

Леди Марис взвизгивает, сползая со стола. Бумаги порхают на пол. Ее юбки задраны до талии, а на горле распускается засос.

У Идриса не хватает даже любезности выглядеть пристыженным. Он просто опирается на стол, заправляя себя обратно в брюки. Судя по расширенным зрачкам и тому, как он слегка покачивается, дядя под кайфом не от одной лишь порочности и вина.

Жалкий.

— Вон, — говорю леди Марис. Не повышаю голоса. Мне это не нужно.

— Ваше Высочество, клянусь, я не хотела…

— Если следующие слова из Вашего рта не будут какой-то вариацией «этого больше не повторится», устрою так, что это Вам придется объяснять лорду Арену, почему его предложение было смято под Вашим задом. Уверена, он будет счастлив отложить свои зимние поставки, пока мы составляем замену.

Марис заливается краской. Она делает нетвердый книксен, бормочет что-то, что можно с натяжкой принять за «прошу прощения, Ваше Высочество», и бежит.

Дядя щурится на меня, пытаясь, — причем безуспешно — изобразить то самое неодобрения, что обрушивал на меня в детстве, когда я таскала сладости до ужина.

— Стук был бы весьма кстати.

— Как и трезвый император.

Идрис закатывает глаза, хватая бутылку вина, вечно стоящую на краю стола.

— Выпей, Тео, — он пьет прямо из бутылки, его кадык дергается. — Может, это поможет вытащить кол, навечно засевший у тебя в заднице.

Я стискиваю зубы.Не бросаться туда и не бить дядю по лицу. Спокойствие. Выдержка. Контроль.

— Наш народ становится беспокойным, — говорю, заставляя челюсть расслабиться. — Они пытались вытащить меня из кареты после того, как совершила подношение.

Он одергивает одежду и проглатывает глоток вина.

— Что ты от меня хочешь? Я уже приказал им платить подношения, и они снова в храме.

—Некоторыеснова в храме. Не все. Ты должен…

— Пойти туда и утихомирить их? Расцеловать младенцев? Что? — он совершает резкий жест бутылкой, вино выплескивается. —

Клянусь богами, этот человек бесполезен. Я бы сказала, удивительно, что он вообще способен одеться поутру, но он и этого не делает сам.

— Перебесятся? — мой голос повышается. — Город до сих пор рвет себя на части из-за Бриони, и твое решение — какое оно, собственно? Пить и совокупляться со всем, у чего есть пульс, пока они не потеряют интерес?

— Я запросил буферную зону вокруг дворца, и все королевские подношения больше не будут проходить через публичные улицы. Решено. Довольна?

— Довольна? Решено? — из груди вырывается резкий смех. — Всё, на что ты способен, это — «Давайте избегать главных улиц, а?» — в то время как народ требует ответов о том, что на самом деле случилось с их принцессой?

Бутылка замирает на полпути к его рту.

Вот так, — думаю с диким удовлетворением. —Наконец-то я завладела твоим вниманием, да?

— Будь очень осторожна со своими следующими словами, Теодора, — его голос падает до низкого, опасного тона.

— Или что? — шагаю вперед, губа кривится в отвращении. — Ты хуже, чем когда-либо был мой отец. По крайней мере, у него хватило порядочности умереть до того, как он утянул бы нас всех на дно.

Бутылка разбивается о стену рядом с моей головой. Я не вздрагиваю.

— Неблагодарная маленькая дрянь, — Идрис шагает вперед. — Я занял трон, когда твой никчемный отец больше не справлялся. Удерживал это королевство от подозрений, что наша семья разваливается. Я жертвовал…

— Жертвовал? Ты напал на свою племянницу и бросил ее умирать на горе. Ты был причиной того, что она вообще там оказалась!

Рот дяди приоткрывается. Не противостояла ему по поводу того, что Волк сказал мне месяц назад. Выжидала нужного момента, и вот он, настал.

— Я же сказал тебе, — произносит он. — Волк явился и…

— Не смей, — шиплю я, — обращаться со мной как с идиоткой. Исполнитель оставил бы нам труп для костра. Только бездарь мог принести кровавые тряпки и думать, что этого достаточно. Те люди снаружи ждали похорон, какие мы устраивали каждому другому Девалианту, с меткой клятвопреступницы или без. Они любили Бриони больше, чем любят тебя.

Его ладонь выстреливает вперед, пальцы смыкаются на моем горле.

— Я сделал то, что должен был, — рычит он, сжимая. — Вечный требовал крови, и я дал ему ее. Думаешь, ты лучше меня? — его рука сдавливает шею сильнее, пока черные пятна не перекрывают край зрения. — Я мог бы сломать тебе шею и сказать всем, что ты упала с лестницы, разбитая своим горем. Было бы так легко признать, что ты наконец треснула. Что потеря бедной Бриони оказалась чересчур. Кто бы усомнился? — его большой палец вдавливается в трахею, перекрывая дыхание. — Просто еще одна слабая маленькая пизда, как и все они. Слишком мягкая, чтобы делать то, что должно.

Вгоняю колено ему в пах со всей силой, какую могу собрать. Дядя издает звук, похожий на крик раненого зверя, и сгибается пополам. Но я еще не закончила. Звонко бью его по лицу, глядя, как он шатается.

— Тронь меня снова, — рычу, встряхивая ладонь, — и я заставлю тебя умолять о чем-то столь милосердном, как сломанная шея.

Идрис двигает челюстью, глаза пылают.

— Ты плел истории так долго, что, наверное, уже сам веришь в собственную чушь, — говорю я. — Давай. Попытайся прикончить меня. Подари им еще одну мученицу и посмотрим, продержишься ли ты, когда все они осознают, что я — единственная причина, по которой у тебя всё еще есть трон, чтобы мочиться на него. Они терпели тебя, потому что мы с Бриони удерживали Хеллевиг. Думаешь, продержишься хоть день, когда правда выйдет наружу? Давай, дядя. Убей меня, трусливый ублюдок.

— Убирайся, — в этот раз в его голосе проскальзывает первая жалкая нотка неуверенности.

— Ты не правитель, — произношу тихо и злобно. — Жалкий, убогий мужичонка, цепляющийся за титул, которого никогда не заслуживал.

Идрис выглядит так, будто снова хочет броситься на меня.

— Запомни этот миг, — говорю ему. — День, когда ты потерял Лусени. И это не потому, что Вечный подставил нас или Бриони умерла. Нет, потому, что ты — трусливое, никчемное дерьмо, заслуживающее ножа в спину.

Вылетаю за дверь и на полпути по коридору втягиваю содрогающийся вдох, похожий на глотание битого стекла.

Метка на запястье пульсирует — Метка Алексиоса, связывающая служением. Ему. Покрову. Пальцами проскальзываю под золотой браслет и обвожу клеймо, раздумывая.

Слышала, боги способны чувствовать тех, кого Отметили, — любую молитву, посланную по каналу связи, наши мысли, отчаянные мольбы. Провела каждый день с момента первого подношения, тренируя разум быть крепостью. Никаких блуждающих мыслей наружу.

Впервые в жизни я открываю себя.

Этого ли ты хотел, когда отозвал Метку моей сестры? — думаю, выталкивая мысль, словно стрелы. —Хаоса на улицах? Оставил мне беспорядок, который нужно расчищать, потому что не мог стерпеть, что они любили ее больше, чем боялись тебя.

Тишина, — вот ответ. Не то чтобы я ожидала иного. Боги не снисходят до общения с насекомыми, которых перетирают под сапогами.

Снова подпираю ментальные щиты непроницаемым психическим барьером. У меня есть неотложные заботы. Горло ноет там, где его хватал Идрис, но я высоко держу голову, шагая по коридору.

Кас пристраивается рядом, подстраиваясь под мой шаг.

— Ваше Высочество…

— Мне нужны цифры, — говорю, обрывая его. — Подсчитай лоялистов в каждой ветви дворцового хозяйства, вплоть до судомоек. В первую очередь тех, кто был ближе всего ко мне во время регентства.

— Дайте несколько дней, — произносит он. Кас медлит. — Ваше Высочество, у нас может не оказаться достаточно…

— Да, я предположу, что все слышали версию событий, где мне суждено привести Лусени к краху, потому что я была первой женщиной, правившей временно. Знаю, какую историю состряпал мой дядя, когда вернулся из пьяного угара и уселся своей никчемной задницей обратно на трон.

Может, Идрис и ушел от фактического управления королевством, но у него всегда был дар контролировать повествование. Ложь — единственное, что он делает с каким-либо подобием компетенции.

— Они не осознаю́т, как мы близки к крушению, — мрачно произносит Кас. — Всё еще думают, что Ваш дядя советовал Вам, когда Вы были регентом.

— Тогда заставь их понять. Он становится всё более нестабильным. У нас нет роскоши ждать.

— Розы стали счастливее.

Цепенею при звуке голоса Волка. Его запах окутывает — смесь цитруса, хвои и магии.

Прошло три дня. Три дня он избегал меня. Приходил в

Это убивает тебя, да? Желать меня?

Стиснув зубы, сажусь на пятки и злобно гляжу на него снизу вверх — и сразу жалею об этом.

Каждый день забываю, насколько Волк красив, и каждый день меня снова бьет наотмашь эта красота. Темные брюки низко сидят на узких бедрах. Черная рубашка натянута на груди, облегая широкие плечи и застегиваясь под крыльями. Его темные волосы взъерошены, будто он только что встал с кровати.

Или кувыркался в ней с кем-то.

Кислый привкус наполняет рот при этой мысли.

В Хеллевиге есть поговорка: самые сладкие яды завернуты в мед. Никогда не видела ничего, что воплощало бы это предостережение лучше, чем самец, стоящий передо мной. Нечто настолько прекрасное, что забываешь, кто он на самом деле. Хищник.

Тяжело сглатываю и с трудом возвращаю внимание к сорнякам, атакуя их с удвоенной яростью.

— Может, они просто рады, что хоть кто-то наконец обращает на них внимание. Беспечный хозяин был чересчур занят, притворяясь, что меня не существует.

Готова спорить, желание сжирает тебя. Заживо.

Ветер проносится по саду, гоня опавшие листья по земле. Ветви высоких серебряных сосен скрипят вокруг.

Наконец он отвечает.

— Я же только вчера тебя исцелил, разве нет? Проломленный череп, сломанные ребра, разорванная селезенка. Можно подумать, такое травматичное событие должно запомниться, но, возможно, ты так славно провела время, что уже забыла. Или имеешь в виду отсутствие разговоров? Иначе известное как твоя излюбленная тактика.

Шип впивается в запястье, когда тянусь за очередным сорняком. Тонкая струйка алого прокатывается по коже.

— Это ты любишь звук собственного голоса.

Он медленно улыбается.

— Осторожнее, врагиня. Звучит так, будто ты скучала по мне.

Врагиня. Это прозвище не должно разливать тепло по моей коже, но… разливает.

Я отвожу взгляд.

— Амара будет здесь с минуты на минуту. Уверена, у тебя есть дела поважнее, чем надзирать.

— Она не придет. Я взял отпуск от убийств. Специально чтобы помучить принцессу, которая думает, что может обдурить бога на пару кинжалов и избежать последствий.

— Я не жульничала. Перехитрила тебя. Есть разница, — закатываю глаза. — Если планируешь шнырять вокруг, мог бы и побыть полезным, ради разнообразия. Пообщайся со своими драгоценными розами. Обрежь что-нибудь, пока они не устроили переворот и не придушили нас обоих во сне.

Когда он не отвечает, я совершаю ошибку и снова поднимаю на него взгляд. Волк усмехается — той самой усмешкой, от которой жертвы бегут, спасая жизнь. Той, что обещает прекрасные и одновременно ужасные вещи.

— Знаешь что? — произносит он. — У меня есть идея получше.

Прежде чем успеваю моргнуть, он хватает меня за талию и взмывает в воздух. Земля проваливается вниз с единственным мощным ударом его крыльев.

— Волк! — взвизгиваю, когда он резко уходит влево.

Чувствую, как его грудь сотрясается от смеха. Ублюдок наслаждается этим.

Желудок подпрыгивает, сад становится всё меньше и меньше. Едва могу дышать. Не могу думать. Только его руки удерживают меня от падения.

— Опусти меня, ты, безумец!

— Перестань извиваться, — произносит он мне в ухо. — Тебе же не хочется выскользнуть, когда мы так высоко.

Абсолютный ублюдок.

Волк поднимает нас выше. Окрестности башни расплываются пятнами зеленого и серого внизу. Воздух становится всё более морозным и острым в легких с каждым взмахом крыльев. Сциллари раскидывается под нами лоскутным одеялом красок — реки звездного света, бирюзовые озера, леса и пестрые цветы, покрывающие горы. Сквозь облака выпирают туманные шпили, далекие проблески раскидистых жилищ, высеченных в скалах.

Теперь я даже не вижу владений Волка.

— Куда ты меня несешь?

Никакого ответа. Только взмахи крыльев и ревущий ветер. Мы приближаемся к морю.

Это… Это нехорошо. На мили вокруг — ничего. Никакого пути сбежать, никакого шанса на спасение. Он мог бы уронить меня, и я исчезла бы бесследно.

— Волк, куда…

— Это Осбуйское море, — произносит он, голос едва слышен за гулом ветра.

О, прекрасно. Похищение и туманные ответы. Так обнадеживает.

Вытянув шею, злобно гляжу на него.

— Почему мы посреди ничего? Что ты делаешь?

— Ты слишком долго просидела в башне, пока Амара надирала тебе зад, — говорит он. — Подумал, не помешает знакомство с древней сцилларийской традицией. Должна быть польщена, что я делаю исключение для твоей хрупкой человеческой конституции.

Ничего хорошего это не сулит.

— Осмелюсь спросить, что за «традиция»?

— Водные приземления, — непринужденно произносит Волк. — Овладение ими — ритуал посвящения для юных демисов. Младенцев мы обучаем над чем-то малым — пруд или озеро. Это смягчает напор, сводя к минимуму урон для мягких маленьких конечностей, когда они неизбежно портят угол в первые несколько заходов, — чувствую, как его улыбка касаетсямоего виска. — Но ты меня знаешь. Никогда не был сторонником потакания. Практическое обучение приносит гораздо более удовлетворительные результаты.

— Практическое…

— Вообще-то, полагаю, ты давно запоздала с первым уроком. Помнишь ту клятву, что я дал после нашего маленького пари? О том, что заставлю тебя дорого заплатить за то, как ты меня облапошила?

О черт. О черт.

Каждая клетка тела вопит предостережением, животный инстинкт карабкается на поверхность.

— Волк, не смей…

— Трюк, — бормочет он, губы задевают нежную кожу прямо за моим ухом, — в том, чтобы вытянуться. Целься в горизонт, держи подбородок высоко и коснись воды под самым пологим углом. Ах да, и не забудь покричать для меня — хорошенько и громко. Если будешь достаточно убедительна, я, возможно, подумаю о том, чтобы выудить тебя, прежде чем акулы учуют запах.

Что…

— Волк!

— Скоро увидимся, маленькая обманщица.

И затем ублюдок бросает меня.

Одно мгновение ужаса, в котором я буквально подвешена в ветре. А потом гравитация захватывает меня, и я падаю. Море мчит всё ближе, ближе, ближе. Посылаю молитву звездам, миру, любой силе, что удосужилась слушать жалкого человека, камнем летящего к смерти.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только не так, не дай этому закончиться так, пожалуйста…

Руки смыкаются вокруг талии, останавливая падение так внезапно, что весь кислород покидает легкие. А затем мы снова взмываем, вода отступает, пока кружим сквозь облака обратно в открытое небо.

— Ты абсолютный уебок, — выдавливаю между неглубокими вдохами. — Ты конченый, блядь, уебок!

Он смеется.

— Одно маленькое падение — и она теряет весь словарный запас.

— Пошел ты!

— Честно говоря, это было невпечатляюще. Где барахтанье? Слезы? Отчаянный торг за жизнь? Я оскорблен.

— Уж постараюсь покричать согласно твоим строжайшим стандартам во время следующей попытки убийства.

— Это базовое дерьмо для птенчиков, врагиня. Если младенец способен справиться с безобидным нырком, то и ты сможешь. Закаляет характер.

— Безобидный нырок? — задыхаюсь. — У тех младенцев есть крылья!

— Ты что, правда признаешь поражение после одного крохотного пике? Думал, у тебя больше зубов. Или твое представление в оружейной было случайностью?

— Мое единственное сожаление, что не всадила ту стрелу в твое наглое лицо!

— Не уверен, стоит ли тебе разбрасываться угрозами, Девалиант. Мои руки могут… просто… соскользнуть, — он подчеркивает это, отпуская одну ладонь с моей талии.

Взвизгиваю, вцепляясь в другую руку.

— Не смей…

Мы снова ныряем прежде, чем успеваю перевести дыхание. Его тело сворачивается вокруг меня, и мы отвесно падаем вниз, а вода летит навстречу. Почти чувствую вкус соли и морскую пену на коже.

Вот как я умру. Этот безумный, безрассудный Бог станет моей погибелью.

В самый последний момент, в считанных секундах от волн, крылья Волка распахиваются, и он выравнивает нас в плавное скольжение.

— Я тебя ненавижу, — еле выговариваю. — Презираю тебя. Будь у меня сейчас нож, вырезала бы твое гнилое сердце.

— Можно подумать, ты не благодарна, что я подхватил тебя до того, как рухнула в море, врагиня.

Забираю слова обратно. К черту нож. Вырву ему глотку зубами.

— Ты худшее, что когда-либо со мной случалось, — бормочу я.

Тут он смеется, и звук такой ошеломленный и искренний, что у меня перехватывает дыхание. Интересно, скольким еще людям выпало удовольствие его слышать. Этого довольно, чтобы напряжение покинуло мышцы.

— Ты часто так делаешь? — спрашиваю, едва уняв бешеный пульс.

— Играю с человеческими девицами, сбрасывая их над открытой водой? Нет, ты первая, кто вдохновил на эту конкретную пытку.

— Повезло мне, — бурчу. — Но я имела в виду — срываться с места и лететь, пока не исчезнет земля. Тебе такое нравится?

Он долго молчит, тишину разбивают лишь ритмичные взмахи его крыльев и далекие крики чаек.

— Нет, — наконец произносит он так тихо, что я почти не слышу. — Очень давно не летал просто так. Только во имя долга и смерти.

Что-то сжимается под ребрами — нежная боль, распускающаяся словно синяк. Потому что я почти вижу это. Мужчину, которым он был до того, как мир отнял всё мягкое и доброе и оставил лишь насилие.

Это опасная мысль. Но пока гляжу на горизонт, дивясь соляным брызгам, целующим щеки, моя оборона колеблется. Потому что это — самое прекрасное, что я чувствовала за долгое-долгое время. Во мне гудит бурлящая, искристая радость, яркая и шипучая. Хочу завернуться в это чувство и вцепиться в него обеими руками.

— Покажи мне, — произношу, — каково это было — летать. Прежде.

Волк замирает у меня за спиной. Его ладони сжимаются на талии, и он поворачивает меня в своих объятиях так, что мы оказываемся лицом к лицу.

То, как он смотрит… Будто я только что вручила ему клинок и открыла горло. Будто он никогда не видел меня до этого мгновения. Осознаю, что это странное, невысказанное желание обоюдно — я не одинока в желании притвориться, пусть на один день, что мы не те, кто есть.

— Весь трюк, — говорит Волк, — в том, чтобы сдаться. Принять падение и верить, что тебя поймают.

Тяжело сглатываю внезапный ком в горле.

— Звучит как опасная игра для женщины без крыльев.

— Не опаснее той игры, в которую мы уже играем, — его голова наклоняется, и дыхание призраком проходится по моей щеке и челюсти. — Я сейчас отпущу, Девалиант. Нужно, чтобы ты позволила.

Позволила. Такие несообразные слова, падающие с губ этого прелестного, порочного божества.

— Хорошо, — говорю я.

Медленно Волк берет мою ладонь и прижимает дрожащие пальцы к тому месту, где бьется его сердце. Его кожа тепла сквозь тонкую ткань рубашки.

— Чувствуй мое сердцебиение и подстрой дыхание под него. Позволь всему остальному исчезнуть.

Делаю, как он говорит, сосредотачиваясь на стуке его сердца под моими пальцами, на подъеме и спаде груди, пока подгоняю свои вдохи под его. Постепенно, шаг за шагом, мой бешеный пульс начинает успокаиваться.

— Вот так, — бормочет Волк. — Именно так. Не своди с меня глаз и держи дыхание ровным. Сможешь сделать это для меня?

Выпускаю дрожащий выдох и киваю.

— Сейчас разверну тебя. И когда отпущу, хочу, чтобы ты раскинула руки широко, словно это крылья. Представь, что паришь. Что ты безгранична и ничем не связана. Понимаешь?

— Да, — говорю я.

Ладони Волка нежны, пока он разворачивает меня — одна рука обхватывает талию, а другая ровно и крепко давит между лопаток, — пока между мной и морем внизу не остается ничего.

— Руки в стороны. Глаза наверх. Ты сейчас упадешь, и я тебя поймаю, — его губы задевают мое ухо. — Я всегда буду ловить тебя.

И затем он отпускает.

На один миг я зависаю в воздухе. Невесома. Всё во мне судорожно сжимается, кричане так, не так, не так…

Руки Волка смыкаются вокруг, притягивая к нему.

— Дыши. Я держу тебя, — его сердце гудит напротив моего позвоночника. — Ты доверяешь мне?

Слово ударяет, точно клинок меж ребер. Доверие — такая малая, простая вещь, и вручить ее божеству, которое собирается меня убить, — слишком опасно. Так глупо.

Но я не хочу, чтобы это заканчивалось, пока нет.

— Только сегодня, — говорю я. — На это мгновение я доверяю тебе.

Его выдох проносится по моему затылку.

— Тогда падай, Девалиант. Падай и лети.

И он отпускает меня.

На этот раз я не борюсь с падением. Сдаюсь неумолимой тяге притяжения — рывку и падению, головокружительному толчку. Такая же несвязанная и свободная, как птицы, кружащие наверху.

Сильные руки выхватывают меня из пике. Врезаюсь в грудь Волка с задохнувшимся выкриком, ладони ложатся ему на плечи.

Он усмехается.

— Еще раз?

— Еще раз, — отзываюсь, улыбаясь в ответ.

Теряю счет минутам. Падениям и подхватам, приливам страха, и возбуждения, и невозможной радости. Всё, что знаю, — его тело, прижатое к моему, стук его сердца в моих ушах. Позволяю страху и сомнению отпасть — всем жестким, уродливым вещам, спутанным, как крапива, вокруг моего сердца. Никакого прошлого между нами. Никакой ненависти, никаких осколков и ран. Только ветер, небо и море. Мы двое вздымаемся и падаем, падаем и вздымаемся.

Широко раскидываю руки и представляю себя дрейфующей, невесомой. И когда опрокидываюсь обратно в небо, это больше не падение. Это полет.

Волк всегда рядом, чтобы поймать меня.

Отдаюсь напору, позволяю возбуждению петь по венам, и когда он притягивает меня к себе после последнего пике, я смеюсь — дико, почти задыхаясь. Чувствую себя невероятно легкой.

Башня появляется слишком скоро. Волк приземляется посреди сада, его ладони сжимаются на моих бедрах, прежде чем он опускает

Долгий миг мы просто смотрим друг на друга, дыхание замедляется.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему ты сделал это для меня?

Его костяшки задевают мою щеку. Борюсь с желанием податься навстречу, поймать это мимолетное тепло.

— Тебе это было нужно, — говорит он. — И, возможно, мне тоже.

Почти касаюсь его в ответ. Почти беру его лицо в ладони и вкладываю все мои слова в прикосновение пальцев к коже. Потому что на какое-то время мы оба искали одну и ту же безымянную вещь там, над волнами. Оба желали. Оба не могли облечь странную тоску в слова.

Но затем он отступает на шаг и роняет ладонь.

— Доброй ночи, Девалиант.

Слова прохладны. Вежливы. Напоминание о том, кто мы и что такое, — реальность, завернутая в бессмысленные любезности.

Воздух пахнет страхом.

Есть особый букет, который источают люди, когда знают, что смерть близка. Обычно люблю не торопиться, вдыхая его, смакуя тишину перед работой. Виды, звуки и запахи очередной обреченной деревни.

Но этой ночью я на охоте не один.

— У маленькой демонстрации есть цель, или мы просто любуемся видом?

Бастьен присоединяется ко мне на утесе, белые волосы отливают серебром в лунном свете. Мы с братом одинакового сложения — высокие, широкоплечие, созданные для битвы. Наши крылья раньше прекрасно контрастировали: его звездно-черные и мое сияющее золото. Теперь тени клубятся там, где должны быть перья, — напоминание о том, что было украдено.

На мгновение становлюсь на столетия моложе — стою с братом в другом городе. До войны. До пыток. До того, как три дня вливал в него магию, пока он кричал, а тени прорастали из шрамов на спине.

И я едва не убил нас обоих.

Разминаю плечи.

— Убийство — как секс. Люблю растягивать удовольствие, прежде чем погрузиться.

До войны это могло бы вызвать у него легкую усмешку. Может, отпустил бы какую-нибудь шутку о полубогине-трактирщице, к которой мы оба присматривались в Валленке. Но Валленка теперь лишь руины, как и вся остальная территория нашей матери. Те дни так же мертвы, как и люди, которых мы не смогли спасти.

Внизу снуют селяне, собирая хворост и растопку. Вот что поразительно в людях — то, какими разными способами они готовятся к смерти. Одни бегут, другие прячутся. Полагаю, люди будут цепляться за любую ложь, позволяющую уснуть, когда волки уже стоят у дверей.

Черные глаза Бастьена встречают мои, радужки мерцают звездным светом.

— Знаешь, — произносит он, спокойствие в его голосе заставляет приготовиться к удару, — ходят слухи, что ты в последнее время размяк. Забыл, как исполнять приказы.

Сохраняю лицо бесстрастным.

— Вот как?

— Алексиос упомянул Кексу.

И вот оно. Настоящая причина, по которой он здесь, на этом утесе, со мной. Не братская забота — она умерла вместе с потерей крыльев, — а повод вспороть меня и поковыряться в потрохах. Будто я — математическая задача, которую можно решить, если копнуть достаточно глубоко.

— Алексиосу нужно хобби, — говорю с пренебрежительным взмахом пальцев. — Вся эта нерастраченнвя энергия до добра не доведет.

— Избавь меня от уклончивости. Ниже твоего достоинства, — тени клубятся вокруг него, обвивая пальто. — Эгоизм, безрассудство, импульсивный контроль младенца — вот твои специальности. Но не трусость.

Ирония того, что он допрашивает меня о поведении, когда его самого почти не видно, не ускользает от меня. Порой кажется, он меня ненавидит. Ненавидит целительскую магию, которой я создал ему жалкое подобие утраченных крыльев. Он — причина, по которой я позволил этой силе атрофироваться, пока Девалиант не вдохновила применить ее снова, и если он когда-нибудь узнает, думаю, будет копаться в моих потрохах, пока не сломаюсь.

Я отвожу взгляд.

— Это было месяц назад, Бас. Мне было скучно. Не ищи скрытого смысла.

— Знаю о твоем саморазрушительном поведении, к которому прибегаешь от скуки. Поэтому и стою здесь.

— Очевидно. Я бы никогда не обвинил тебя в том, что ты стоишь здесь ради дружеского визита к брату.

Его глаз дергается — у Бастьена это почти равносильно тому, чтобы вздрогнуть.

— Второе уклонение. Мне взять твою работу на себя?

— Нет. Я в порядке. Сказал, это был просто каприз.

Ложь — это навык, а лгать Бастьену — искусство. Но что могу сказать? Что не могу перестать думать о ней? Что Девалиант преследует мои сны? Это непристойно — то, как я изголодался по ней. Неприемлемо. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу ее. Чувствую, как ее тело прижимается к моему. Ее голос в моем ухе, глумливый шепот.

Это убивает тебя, да? Желать меня?

— Мы займемся этим или нет? — рычу, разминая шею. — Разрушать места, травмировать людей, ну, ты знаешь. У меня плотный график.

Прежде чем он успевает сказать хоть слово, я срываюсь с утеса. Бастьен следует прямо за мной, теневые крылья растекаются дымными щупальцами.

Не колеблюсь и не позволяю себе думать. Просто тянусь к луку за спиной, движения точны, как часы. Приложить. Натянуть. Прицелиться.

Есть что-то прекрасное в первом миге ясности. Разум затихает, дыхание успокаивается, когда ярость наполняет меня, как старый друг, поглощая всё — сомнения, вину, ее лицо, — пока не остается лишь лук в моих руках и тела, ждущие падения. Стрела пробивает человеку горло, и я дивлюсь тому, насколько чисто. Как легко. Всегда так чертовски просто, едва начнешь.

Бастьен не утруждает себя изяществом аккуратного убийства — он просто разрывает всё, что движется.

— Пожалуйста, — молит какой-то мужчина. Мой брат даже не смотрит на него — тени раздирают человека на части.

В этом есть какая-то мрачная элегантность — в том брутальном способе, каким он разрушает. В том, как разносит здания и делает каждую смерть настолько жестокой и катарсической, насколько возможно. Теперь это его природа — как дыхание для живых и гниение для мертвых. Но если Бастьен подобен буре, то я — отточенное насилие. Убийственный штиль. Направляю каждый выстрел туда, где он нанесет наибольший урон, — глотки, сердца, глаза. Я сосредоточен на ритуальных движениях: натянуть, отпустить, убить.

Дирижирую смертью, словно симфонией. С намерением. Женщина кричит, когда падает ее муж. Кто-то еще молит, и я делаю еще один выстрел. Неважно, куда они бегут или прячутся. От нас нет спасения. Мы — тьма и все ее клыки, и этой ночью явились, чтобы совершить жатву.

Сквозь пелену дыма и криков оцениваю масштаб. Величие того уродства, что мы сотворили с этим местом и его людьми. Вот что мы делаем. Что я делаю.

Движение попадает в периферийное зрение — женщина

Такая хрупкая. Так болезненно уязвимая в мире, где нет применения мягким вещам.

Только сегодня. На это мгновение я доверяю тебе.

Спотыкаюсь о силу воспоминания. Едва заметная потеря концентрации, крохотная прореха в фокусе, но трещина в доспехе — достаточно широкая, чтобы все те неуместные вспышки человечности начали сочиться наружу.

Блядь.

Бастьен бесшумно приземляется рядом, снежинки кружат меж извивающихся теней дымных крыльев. Безжизненная пустота глаз встречает мои, взвешивая. Оценивая. Выслеживая слабость.

— Хочешь рассказать что-то? — спрашивает он.

Не могу смотреть на нее. Не могу рисковать, чтобы он прочел болезнь, вырезанную на моем лице. Голод, пожирающий заживо.

— Ничего, — отвечаю я.

Тишина растягивается между нами. Не разрывая зрительного контакта, Бастьен наклоняет голову в сторону женщины.

— Тогда уверен, — это не будет для тебя проблемой.

Изображаю хрупкую усмешку, пальцы сжимаются на луке.

— Не хотел бы лишать тебя представления.

Приложить. Натянуть. Прицелиться.

Бастьен смотрит не только на меня. Он смотрит и на нее тоже — смакует каждый рваный вдох, запечатлевает ужас женщины в своей памяти. И я с уверенностью могу сказать, что он запомнит это. Возьмет эту мгновенную слабость и использует, как лом, чтобы вскрыть и копаться в моих внутренностях, пока не найдет гниль.

Так что давлю сожаление и пускаю стрелу, глядя, как гаснет свет в лице, которое так похоже на ее.

Всё, что осталось от моей совести, сморщивается еще немного.

Но чудовищам не дано выбора или счастливых концов, так что отсекаю это чувство, отсекаю всё, пока не остается лишь бездумное, механическое повторение. Приложить, натянуть, прицелиться. Пуск. Снова. И снова.

Это заканчивается. Всегда заканчивается, рано или поздно. Последнее тело падает, тишина подкрадывается обратно, а я остаюсь с этим проклятым мигом неуверенности, всё еще засевшим в мыслях.

— Не хочешь рассказать, что это, блядь, такое было? — голос Бастьена разрезает тишину.

Не свожу глаз с лука.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты колебался.

— Рука соскользнула.

Но он читает меня. Всегда. Что-то в моей позе, какая-то мельчайшая подсказка.

— Снова становишься сентиментальным, Волк? — раздается голос сверху, холодный и безжалостный, как пустота меж звезд. — Уже третий раз.

Бля-а-адь.

Алексиос приземляется в взмахе красно-черных крыльев, сила хлещет по моей коже. В его улыбке — обещание насилия.

— Опять что-то не дает покоя? — спрашивает он любезно. — Еще одна неудобная вспышка человечности, когда наводишь смертельный выстрел после столетий безупречной службы?

Заталкиваю чувства вглубь и хороню их там.

— Ничего, что я не смог бы вырезать.

— Мне просто ненавистно видеть, как ты совершаешь ту же ошибку, что и в Хеллевиге, — произносит Алексиос, укладывая крылья.

— А что случилось в Хеллевиге? — мягко спрашивает Бастьен.

— Волк решил поиграть с Бриони Девалиант вместо того, чтобы казнить ее, — говорит Алексиос. Его улыбка — острое напоминание, что он мог бы раскрыть брату, какого именно рода была та игра.

Предательство.

Взгляд Бастьена пришпиливает меня, как насекомое под стеклом.

— Как милосердно с твоей стороны, Эвандер. Проявлять любезность к Девалиант.

— Она мертва, — рычу я. — В чем проблема?

— Мертва, — повторяет Алексиос, — но не от твоей руки. И теперь у меня есть целый город, готовый разорвать себя на части, потому что ты всё еще не нашел труп, над которым эти идиоты будут рыдать. Теодора Девалиант шлет мне через Метку сообщения о мятежах на улицах, потому что ты оставил убийство какому-то человеческому полудурку вместо того, чтобы сделать всё как следует, — он подступает ближе, сила потрескивает вокруг него. — Вот с чего всё начинается, Волк. Сначала ты становишься неряшлив. Потом мягок. Затем заканчиваешь, как наши собратья, — привязанный к столу, пока люди вырезают из тебя части.

Он бросает многозначительный взгляд на тлеющие руины и растерзанные тела.

— Но я уверен, что тебе не нужно повторять этот урок. Не так ли?

— Этого не повторится, — говорю я.

— Нет. Не повторится, — алые глаза выстреливают в сторону моего брата. — Клинок, ты присоединяешься к охоте. Раз твой брат не может справиться с простым заданием, нужно, чтобы ты нашел то, что осталось от принцессы.

Мой желудок проваливается.Нет. Нет, нет, нет.

— Если она уже разодрана на куски, — продолжает он, — втяни Северина. Пусть использует магию, чтобы собрать гниющий остов40 во что-то узнаваемое. Я хочу тело. Хочу его в Хеллевиге. Хочу, чтобы они увидели ее.

Лед кристаллизуется в моих венах. Приходится физически сдерживать мышцы, чтобы не дрогнуть. Но Бас всё равно замечает — эту мельчайшую подсказку, панический сбой пульса.

Он всегда мог видеть меня насквозь.

— Будет сделано, — произносит он, глядя на меня.

Алексиос хмыкает.

— Хорошо. Начни с лесов за пепелищами. Там гнездится много ворон, — столько падали, чтобы клевать, — он кивает в небо. — Давай, иди.

Челюсть Бастьена сжимается. Не настолько глуп, чтобы думать, будто брат это так оставит. Он проведет ночи, рассматривая ситуацию со всех сторон, ломая голову, почему его брат позволил Девалиант прожить хоть на мгновение дольше необходимого.

Уверен, мне придется истекать кровью за это.

Затем он исчезает, взмывая в воздух мощным взмахом теневых крыльев.

Алексиос ждет, пока мой брат не скроется из виду, прежде чем подступить вплотную.

— Усталые солдаты делают ошибки, — произносит он мягко. — Сомневающиеся — совершают предательства. Будь благодарен, что я не поделился со старшим братом, какой именно частью тела ты думал, когда играл с принцессой. Что бы тебя ни отравляло, — выкопай это, вытрахай или вырежь. Понимаешь?

Я киваю. Слышу невысказанную угрозу:или я сам сделаю это за тебя.

Девалиант держит клинок так, словно рождена для него.

Ее фиалковые глаза сужаются, пока девушка смещает тело в правильную стойку. Полуденное солнце золотит ее волосы, обращая серебро в пламя, и оставляет всполохи света на щеках, когда она опускает голову. Девалиант сосредоточена. Смертоносна. Прекрасна. Я мог бы смотреть на нее так часами.

Бросок.

Нож с приятным глухим стуком входит в мишень на противоположной стороне сада. Грудь распирает — от гордости, быть может. Или это чувство собственничества? С каждым днем, что она остается здесь, всё труднее уловить разницу.

Потому что правда в том, что я одержим ею.

— Еще, — командует Амара. — И на этот раз не забывай дышать. В плечах слишком много напряжения.

Девалиант сжимает очередной клинок. Она вдыхает, переносит вес вперед и отправляет нож в полет.

Ослепительно.

Подхожу ближе, издавая низкий свист.

— Только посмотри, какой прогресс с ножами, которые ты выманила у меня.

— Это был комплимент?

— Цени — я редко их раздаю, — перевожу взгляд на Амару. — Можно тебя на минуту?

Амара кивает.

— Продолжай упражняться, — говорит она Девалиант, следуя за мной.

Веду ее к осыпающимся остаткам фонтана, задушенного плетистыми розами. Она скрещивает руки на груди, крылья вздрагивают, — замечаю вспышки пурпурного под пудрой, приглушающей их яркость. Истинный оттенок — единственный в своем роде, столь же узнаваемый, как мой.

— В чем дело? — спрашивает она.

Засовываю руки в карманы, изображая спокойствие, которого не чувствовал с тех пор, как нашел те расчлененные тела в Хеллевиге.

— Имя «Росин» тебе что-нибудь говорит?

Она наклоняет голову, обдумывая.

— Нет. А должно?

— Я охотился на крыс в Вартене, — сохраняю небрежный тон, но в мыслях вспыхивают картины склада — аккуратно сложенные части тел, груды слипшихся от крови перьев. — На тех, что торгуют частями тел на черном рынке.

Она вздрагивает.

— Старыми или свежими?

— Свежими, — мрачно говорю я.

— Блядь, — грудь расширяется на рваном вдохе. — Ладно. Продолжай.

— Место, на которое я наткнулся в Хеллевиге, выглядело как разделочный цех Кровавого Двора. Всплыло имя «Росин» вместе с инициалами КД. Подумал, может, ты знаешь что-то, учитывая знакомство с их особым гостеприимством.

При упоминании Кровавого Двора Амара каменеет. Магия потрескивает в воздухе, земля дрожит под ногами. Лишь вопрос времени, когда она вознесется. Постоянное давление низкого уровня стало спутником Амары — мир растягивает себя, чтобы вместить еще одного Вечного, вытачивает пространство для нее.

— В ямах имена часто менялись, — наконец произносит она. — Одни выбирали сами, другие были навязаны нам… — она обрывает себя, тяжело сглатывая. — «Росин» не припоминаю, но многое из того времени просто вырезала из памяти. Некоторые воспоминания не стоят того, чтобы их хранить.

Я киваю. Вспоминание — само по себе жестокая штука. Как бы глубоко мы ни зарывали тела, они всегда находят способ выбраться наружу. Преследуют в полуночные часы искребут, скребут, скребутпуть из ила.

— Понимаю, — говорю я. — Если что-то всплывет — хоть обрывок сведений…

— Скажу тебе, — безрадостный смех. — Ничего так не бодрит, как прогулка по залитой кровью аллее памяти, да? Почти так же весело, как твои прогулки по пеплу Турпори.

Я морщусь.

— Амара.

— Просто пообещай мне кое-что. Если придется втянуть в это Алексиоса, поклянись, что не дашь ему найти меня, ладно? Не хочу, чтобы он знал, что меня забрали в ямы и что я сделала, чтобы выжить там. Он не может… Мне нужно, чтобы он всё еще думал…

Что-то во мне смягчается. За твердой оболочкой она всё еще та испуганная девочка, что сражалась, убивала и прогрызала себе путь через кошмар — только чтобы выбраться из него, потеряв часть себя.

— Даю слово.

— Просто… слышу, как мир шепчет, понимаешь? И, кажется, это значит, что я скоро стану…

— Вечной. Знаю. Я чувствую это.

Она вертит кольцо на пальце. Единственное, что сохранила от своего Избранного.

— Не знаю, готова ли я.

— Мы справимся.

Прошло пять столетий с моего вознесения. Воспоминания потускнели, оставив лишь оттиски — холод, сокрушительное давление. То, как магия расщепляла меня на куски, прежде чем собрать обратно. Со мной был брат, когда я выполз из собственного пепла, и он удерживал меня, пока мир содрогался и взбрыкивал, приноравливаясь к новому Вечному.

Цена божественности, — однажды сказала мать, —в том, что прежде ты должен умереть.

— Есть место, далекое от любых демисов, — говорю ей. — Где ты сможешь отпустить себя без побочного урона. Я помогу тебе пройти через худшее.

— Алексиос и Северин почувствуют это, — замечает она.

Пожимаю плечами.

— Тогда я испепелю гору. Устрою разрушительный припадок ярости и пусть думают, что это одно из моих переменчивых настроений.

— А если Алексиос сдерет с тебя шкуру за это?

— Ничего такого, чего не переживал раньше.

Она запускает пальцы в волосы, заставляя себя собраться. Выражение лица становится плоским, стены возводятся обратно.

— Спасибо, — шепчет она.

— Да уж, пожалуйста. Не упоминай об этом. Серьезно, ни единого, блядь, слова никому. Мне нужно поддерживать репутацию бессердечного ублюдка.

Амара фыркает, часть напряжения уходит из ее плеч. Взгляд скользит по саду туда, где Девалиант посылает очередной клинок.

— Она становится хороша. Быстрые рефлексы, природный талант. Кто бы мог подумать?

Гордость трепещет во мне.

— Я. Думаешь, почему позволил ей жить?

— Потому что до смерти хочешь трахнуть ее?

— Какой грязный рот. Зачем, еще раз скажи, я тебя терплю?

Амара одаряет меня взглядом.

— Потому что я одна из горстки богов, способных тебя выносить, а тебе нужно столько друзей, сколько можешь собрать. Хочешь рассказать мне, почему смотришь на нее этими глазами?

Да еб твою…

— Какими глазами? — спрашиваю, прикидываясь дураком.

— Ты знаешь какими, придурок. Между вами что-то меняется.

Вспыхивает воспоминание: Девалиант в моих руках, когда летел с ней над Осбу. Ее смех, когда ловил и притягивал ближе.

Только сегодня. На этого мгновение я доверяю тебе.

Моя грудь сжимается. Отряхиваю этот образ, закапывая чувственное воспоминание поглубже.

— Ничего не меняется. Мы играем в игру. Она развлекает, пока мне это не наскучит.

— Ну да, — Амара издает короткий смешок. — Просто развлечение.

Считаю до десяти и пытаюсь напомнить, что когда Амара не строит из себя невыносимую мелкую дрянь, мне на самом деле нравится ее общество. Попытка задушить ее ничего не решит. И вышло бы грязно.

— Почему тебя это заботит? Сама сбросила Девалиант в мой сад со словами: «Она теперь твоя проблема, мудак. Развлекайся, убивая».

— Всё меняется, — говорит она. — И люди тоже — обычно когда мы слишком заняты, глядя в другую сторону, чтобы заметить. Внезапно они перестают помещаться в те аккуратные маленькие коробочки, в которые мы их засунули.

— Тогда я ломаю им кости, пока не поместятся.

Забыть — не вариант. Как и простить.

— Просто помни, — говорит она, — в некоторых играх не бывает победителей. Только жертвы.

Холодный, твердый узел всё туже затягивается под ложечкой. Нужно прекратить это, пока мы оба не наговорили дерьма, которое не сможем забрать обратно.

— Хватит, — обрываю равнодушно. — Не хотелось бы, чтобы этот разговор стал неприятным.

Амара приподнимает бровь.

— Неприятным для кого? Для тебя? Меня? Для нее?

Не доверяю себе. Кивнув в сторону неба, говорю:

— Иди. Я закончу урок. И не забудь снова нанести пудру на крылья, если хочешь скрыть цвет.

Губы Амары сжимаются в тонкую линию, но она уже отступает и разворачивает корпус, готовясь к полету. Ветер крепчает, шевеля темные крылья.

— Я ухожу. Но, Эвандер? Если тебе придется уничтожить ее, не разбивай ей сердце.

Затем она взмывает в небо мощным нисходящим взмахом, сотрясающим ветви

Когда ты прикончишь эту девушку…

Ладони сжимаются по бокам. Всё еще чувствую как тело Девалиант прижималось к моему тогда, в небе. То, как она смеялась — беззащитно, немного дико. Эмоции в ее глазах, когда я ловил ее. Доверие. На несколько часов она доверяла мне там, в облаках, и какая-то часть меня изнывает и зудит от желания снова увидеть этот взгляд.

Придется вырезать эту часть из себя.

В некоторых играх не бывает победителей. Только жертвы.

Девалиант не оборачивается при моем приближение. Ее внимание приковано к аккуратному ряду клинков, разложенных на столе, но я знаю, что она всем телом ощущает меня. Вижу это в едва уловимом напряжении плеч, в том, как голова слегка наклоняется — вслушиваясь и отслеживая меня. Чувствует меня так же остро, как я всегда чувствую ее.

— Амара закончила изображать учителя сегодня? — она проводит пальцами по кромке кинжала.

— У нее есть дела. Беру на себя твою тренировку сегодня.

— Повезло мне, — Девалиант выбирает кинжал, пробуя вес на ладони. — Тогда возобновим игру. Не хотелось бы отлынивать от роли твоего развлечения.

Дерьмо.

— Сколько ты услышала?

— То, что донесло ветром, и этого было достаточно, — она крутит клинок туда-сюда, движения взволнованные. — Не тревожься о том, что разобьешь мне сердце. Я не настолько глупа, чтобы отдать его тебе.

— А если бы я забрал его? — не могу удержаться.

Девалиант бросает на меня острый взгляд.

— Тебе пришлось бы вырезать его из груди.

Она взводит свои границы, отступая за броню. И кто может винить ее? Мы оба знаем, что это такое.

Заставляю выражение лица оставаться бесстрастным. Даже скучающим. Незачем давать понять, как глубоко она забралась мне под кожу. То, что я желаю ее, не обязано ничего значить. Может, если трахну, это решит проблему.

Шагаю вперед, пока не вторгаюсь в ее пространство, достаточно близко, чтобы почувствовать жар тела и увидеть созвездие веснушек, разбросанных по переносице. Искры серебра, вплетенные в аметист ее глаз.

— На чем Амара остановилась?

Дрожь пробегает по ней от моей близости.

— На компенсации бокового ветра при броске.

Опустив ладони на бедра, разворачиваю ее лицом к истерзанной мишени. Движение прижимает Девалиант вплотную ко мне, и она издает тихий вздох, который простреливает прямиком в член.

— У тебя дурная привычка, — говорю, проводя ладонями вверх по ее бокам, — выдыхать слишком рано. Сила идет отсюда, — распластываю пальцы под ее ребрами. — Из центра. Выдыхать нужно в бросок, — большие пальцы находят ямочки в основании позвоночника и надавливают с мягким упреком, глядя, как трепещут ее ресницы. — Одно текучее движение отсюда, — постукиваю по ее грудине, — сюда, — медленной тягой прохожусь пальцами вниз по руке. — Понимаешь? От центра к конечности.

Губы приоткрываются, и она тяжело сглатывает, тело подается навстречу моему, будто создано, чтобы помещаться там.

Проклятье, хочу делать с этой женщиной ужасные вещи.

Опасная мысль. Убей ее.

Отступаю, давая Девалиант пространство.

— Теперь отведи руку назад и прицелься в мишень. Учти расстояние, скорость ветра и дугу броска. Затем вдохни.

Девушка слушается, мышцы напрягаются, пока она сосредотачивается. Грудь расширяется на вдохе.

— Выдохни. И бросай.

Девалиант выпускает контролируемый выдох — а затем резко делает выпад вперед. Нож вонзается в мишень, на этот раз немного ближе к центру.

— Неплохо, — подбираю оружие, вжимая его в ее ожидающую ладонь. — Но в этот раз не обращайся с ним как с луком. Там всё сводится к точной механике натяжения и спуска, — снова огибаю ее своим телом. — Метание ножей — более интимное искусство.

— В каком смысле?

— Оно о том, чтобы научиться двигать телом в точности как надо. Как разворачиваться. Угол руки. Ритм дыхания… — демонстрирую движение, давая ей прочувствовать перекат бедер. — Каждая часть тебя работает как одно целое. Нужно выучить вес и баланс оружия, то, как оно сидит в руке. Нужное количество давления в правильный момент, — пальцы скользят вверх по внутренней стороне ее руки, девушку пробирает дрожь, с которой она, кажется, ничего не может поделать. — Ты слушаешь, что оно тебе говорит. Как хочет двигаться.

— А затем? — едва слышный шепот.

— Затем ты наращиваешь напряжение, — еще одна демонстрация, медленнее на этот раз. — Отводишь назад, чувствуя, как растет предвкушение. Как всё сужается до момента идеального совмещения. Когда отпускаешь нож в полет, дело не в том, чтобы принудить его попасть в цель. Дело в том, чтобы довериться, — вся эта тщательная подготовка и глубокое знание направят клинок.

Ее грудь поднимается и опускается, быстро.

— Как танец.

— Или соблазнение.

Она резко вдыхает.

— Я… Что?

— Нельзя просто повторять движения и ожидать, что это сработает. Нужно уделять внимание. Учиться касаться в точности так… — ладонь скользит вниз по ее боку, останавливаясь на бедре, — чтобы создать отклик, которого ты хочешь.

Еще один тихий звук срывается с ее губ — какой-то приглушенный, жаждущий. Молю звезды о терпении, а за неимением его — о достаточном равнодушии, чтобы унять твердеющий член.

Контролируй себя, жалкий уебок.

— Попробуй снова, — говорю ей, отступая. — Но на этот раз перестань столько думать. Позволь телу вспомнить, что оно хочет делать.

В Девалиант происходит перемена. Мышцы расслабляются, пальцы скользят по клинку в ласке — будто она изучает его, понимает. Брови сходятся в сосредоточении, когда она отводит руку назад. Нож покидает ладонь в идеальной дуге, и затем…

Тук.

Попала. В гребаный. Центр.

— Я сделала это! — она разворачивается ко мне, глаза сияют победой. — Ты видел? На самом деле…

Слова умирают, когда наши взгляды встречаются. Глаза падают на мой рот, и я знаю —знаю, — что она позволила бы мне поцеловать ее. Больше, чем позволила бы. Девалиант смотрит на меня так, будто готова впечатать меня в стену и взять то, что хочет.

Сделай это, — рычит чудовище во мне. —Возьми ее рот. Сделай своей.

Успокойся, блядь, — огрызается рациональная часть меня.

Не в силах остановить себя протягиваю руку и провожу костяшками по ее щеке.

— Ты хорошо справилась.

Мы стоим слишком близко. Достаточно, чтобы я чувствовал ее дыхание на своем лице, видел, как расширились зрачки. Всё, что мне нужно сделать, — наклониться на несколько дюймов…

Она моргает, будто выходя из транса, и отступает.

— Думаю, на сегодня, пожалуй, хватит. Можем продолжить завтра?

— Не смогу заниматься с тобой ближайшие несколько дней.

Брови Девалиант сходятся.

— Почему?

Запрокидываю голову, рассматривая небо и его темнеющие полосы бирюзы и фиалкового. Знакомое напряжение уже собирается, тело гармонизируется с магией в воздухе — зов мира.

— Ты когда-нибудь слышала об

Складка углубляется.

— Нет. А должна?

— Это небесное событие, происходящее каждые сто лет или около того. Пересопряжение полярностей и энергий41, приносящее настоящее зрелище на небеса, — бросаю на нее взгляд, гадая, как она это воспримет. — Оно также запускает биологический императив42 в обитателях Сциллари. Особенно в самцах.

Краска заливает ее щеки.

— Вызывает гон43? У всех?

— Только у непривязанных.

— И ты…

— Весьма непривязан, — дарю ей быструю улыбку. — Люди почти истребили популяцию Вечных во время войны, и это дестабилизировало магию. Сциллари с тех пор пытается компенсировать.

— Побуждая стремление к… — она взмахивает рукой, и румянец углубляется, — спариванию.

Я киваю.

— Двое сильных демисов могут создать будущего Вечного. Дело Мира — решать, достоин ли демис вознесения, чтобы заявить права на территорию. Сциллари нужно как минимум восемь Вечных, чтобы оставаться стабильной. Десять предпочтительнее.

— Полагаю, это звучит разумно, — Девалиант прочищает горло, медля. — Ты упомянул, что война создала неравновесие в ваших числах. Думала, только Вечные могут убивать Вечных. Как люди сумели убрать столько вас, что мир всё еще компенсирует столетия спустя?

Лед кристаллизуется в венах.

Она не знает. Разумеется, не знает. Они вычистили историю добела, рисовали себя жертвами, пока пожирали нашу плоть и силу, пока подвешивали нас и разрезали на части и…

Запираю это, не давая ей ничего, кроме плоского взгляда, который оттачивал столетиями.

— Ты полна вопросов сегодня.

Она распознает минное поле и отступает. Умная девочка.

— Что насчет Амары?

Взвешиваю слова.

— Амара связана душой. Она почувствует притяжение своего Избранного и сделает всё возможное, чтобы избежать его. Он был недостоин ее.

— Ее Избранного? Кто?

— Совать нос в чужие романтические дела грубо, Девалиант. Разве тебе никто этого не говорил?

— Однажды или дважды, — произносит она с кривой усмешкой на губах.

— Что ж, если бы Амара хотела, чтобы ты знала подробности ее любовной жизни, она бы рассказала тебе. А пока уберусь куда-нибудь, где с меньшей вероятностью, —трахну тебя до беспамятства на каждой поверхности в этой башне, — буду мешать тебе.

— Ах. Ну что ж, тогда, — Девалиант отвешивает глумливый полупоклон, — надеюсь, ты останешься с целым членом.

— Твоя забота о моем члене должным образом отмечена и оценена.

Собираюсь укусить ее. Оставить отметины…

— Волк, — голос Девалиант прорезает туман похоти. — Есть кое-что еще. То имя, которое вы с Амарой упоминали раньше, — Росин. Кажется, видела его раньше.

Я замираю.

— Где?

— В Хеллевиге, — она резко трясет головой. — Но не могу вспомнить контекст. Когда пытаюсь, похоже на то, как пробираться сквозь туман. Разум просто уходит…

— К Дуэхавну, — заканчиваю, в точности зная, как травма запирает воспоминания под замок.

Она вздрагивает.

— Верно.

Последняя защита разума — возводить стены вокруг худших моментов, удерживая их там, где они не могут причинить большего урона. Но эти стены не разбирают. Они забирают всё — хорошее и плохое, — и хоронят это.

— Знаешь, где Амара нашла меня? — вопрос выходит осторожным, будто она готовится к удару.

— Да.

Девалиант выдыхает, и это звучит как капитуляция.

— Отнеси меня туда.

Нет. Каждый инстинкт вопит против. Везти ее обратно туда, где она почти умерла, где кто-то пытался убить ее, — напрашиваться на то, чтобы она сломалась. Оно того не стоит. Даже если это могло бы дать нужные ответы.

— Послушай меня, — ловлю ее подбородок в нежный захват, запрокидывая лицо к своему. — Ты не обязана возвращаться. Не сейчас. Только, когда будешь готова.

Медленно, так медленно она поднимает глаза к моим.

— Мне нужно увидеть это.

Будь я проклят. Когда она смотрит на меня так, я бессилен отказать ей.

— Хорошо, — бормочу, раскрывая объятия. — Иди сюда.

Она шагает в мои объятия без колебаний. Это застает меня врасплох — ее доверие, то, как она приникает ко мне так легко.

Распахиваю крылья и прижимаю Девалиант к себе, взмывая в небо.

Ветер на Дуэхавне жалит щеки, пока смотрю на хребет. Зазубренные пики связаны воедино прядями тумана, пронизанного отвесными, головокружительными обрывами. Наверху нет ничего зеленого. Ни деревьев, ни цветов, ни травы. Только суровые бурые и аспидно-серые скалы да переплетающиеся цвета Покрова, мерцающие в небе.

Дух захватывает — в жестоком, беспощадном смысле.

Пробираюсь по неровной земле, сланцевая крошка разлетается под сапогами. Это место не изменилось. Всё тот же дикий, безжалостный ландшафт, что поглотил мои крики. Что врезался в спину, пока вырывалась из хватки Идриса, и принял в землю кровь, когда клинок погрузился в плоть.

Интересно, не осталась ли какая-то часть меня здесь — разлитая по камням. Памятник Якорю. Женщине, которой я была.

Воспоминание пронзает — внезапное и яростное. Как я боролась с дядей, как он вонзал нож, как смотрела в небо, умирая.

Ты в порядке. Контролируешь себя. Это всего лишь место, оно не может ранить.

Один шаг. Второй. Заставляю себя идти к краю. Мир кренится, голова кружится, когда заглядываю за обрыв.

— Осторожнее. Падать далеко.

Цепляюсь взглядом за далекий горизонт, не доверяя себе посмотреть на Волка.

— Забвение манит, когда внутри головы становится слишком громко.

Гравий хрустит — Волк сокращает расстояние между нами, подступая сзади, достаточно близко, чтобы коснуться.

— Где ты сейчас? — спрашивает он так тихо, что голос почти теряется в ветре. — Внутри, в голове.

— Там, где тебе быть не захочется. Некрасивое место.

— Мне не привыкать к уродству.

Из горла вырывается горький смех.

— Это просьба устроить хороший, долгий осмотр моих шрамов и посмотреть, как я корчусь?

— Если это то, что тебе от меня нужно, — едва заметное движение, и я чувствую тепло его груди, прижавшейся к спине.

Почти не смея дышать, замираю, когда он тянется и ловит подбородок, поворачивая мое лицо к своему. Эти золотистые глаза мягко перебегают от одного глаза к другому, будто он пытается разгадать меня.

— Хочешь выговориться, врагиня?

Это чересчур мягко. Чересчур нежно. Почти могу убедить себя, что он не злодей моей истории. Что внутри, глубже, прячется что-то теплое — нечто подлинное. Потому что когда он зовет меня «врагиня», это похоже на то, как если бы он делился со мной тайной.

Но я лгу себе.

— Хочешь заглянуть мне в голову? — губы сжимаются, выворачиваюсь из его хватки. — Давай. Покопайся во всех темных углах. Может, это поможет тебе крепче спать, когда наконец прикончишь меня.

Волк выпускает медленный выдох. Затем поворачивается к ближайшему валуну и садится, раскинув крылья.

— Иди сюда.

Я медлю.

— Зачем?

— Просто подойди.

Когда приближаюсь к нему, Волк втягивает меня к себе на колени и оборачивает нас обоих громадными крыльями — золотистый кокон, укрывающий

Его дыхание теплое на моей шее.

— За страдание не дают наград, — произносит он низким голосом. — Боль — не игра. Хватит наказывать себя ею.

Не надо.

Звук, срывающийся с моих губ, — почти всхлип, но когда пытаюсь вырваться из его рук, Волк лишь удерживает меня крепче. Не давая двинуться.

Он продолжает говорить:

— Заглотишь достаточно этой ядовитой дряни — и в конце концов немеешь ко всему остальному. Пока единственным, что сможет пробиться, не станет боль: причинять ее, гоняться за ней. Единственный способ почувствовать хоть что-то.

Прекрати, — хочется взмолиться. —Прекрати, прекрати, прекрати.

Он не имеет права этого делать. Не имеет права залезать мне в грудь, выковыривать все уродливые осколки и вести себя так, будто понимает. Но Волк безжалостен, копает всё глубже. Теребит мои раны.

— И ты разносишь эту боль, как болезнь, — продолжает он, грудь поднимается и опадает напротив моей спины, — и уж наверняка делаешь всех вокруг такими же несчастными и покалеченными внутри, как ты сама. Потому что с какой стати тебе одной этим давиться? Что правильного в том, чтобы истекать кровью в одиночестве?

Крепко зажмуриваюсь.

— Зачем ты мне это говоришь? Почему тебе не всё равно?

— Потому что я триста лет делал больно всем вокруг, — он гладит мою щеку, пальцы касаются кожи нежнее крыльв мотылька. — Знаю: месть приятна, сперва. Чувствуешь себя могущественной, словно это ты держишь всё под контролем. Будто отбираешь обратно то, что у тебя украли, и переписываешь историю так, чтобы нож был в твоих руках. Но этого недостаточно. Никогда не будет. Ты разорвешь себя в клочья, выцедишь досуха, а та голодная пустота внутри просто проглотит всё и завоет, прося добавки.

— Тебе легко говорить, — отвечаю резко. — Ты когда-нибудь был бессилен? У тебя когда-нибудь отнимали всё?

— Да.

Что-то сильно сжимается в груди. Тысяча вопросов повисает в воздухе — неозвученных.

— Расскажи, что у тебя в голове, — шепчет он. — Всё хорошо. Я справлюсь с твоей тьмой.

И я…

Ломаюсь.

Отталкиваюсь от него и, шатаясь, поднимаюсь на ноги. Ледяной ветер хлещет в лицо, пока шагаю обратно к краю утеса — мне нужно пространство. Нужен воздух. Не могу позволить ему обнимать меня, пока разваливаюсь на куски, исповедуясь во всех своих уязвимостях перед врагом.

Но почему нет? Почему не рассказать кому-то? Почему не вывалить всё мое уродство к его ногам и не увидеть, сочтет ли он меня по-прежнему достойной быть его шедевром?

Камни, где мой дядя заколол меня, до сих пор ржавые от крови — даже сейчас. Я не могу отвести взгляд. Не могу перестать вспоминать. Рычащая, злобная тварь извивается в груди, отчаянно желая вонзить зубы и разодрать мир на части.

— Я хотела, чтобы это был ты, — произношу, обхватывая себя руками. — Тот, кто положит всему конец.

Волк молчит позади меня. Я уже в свободном падении, и правда, как битое стекло, сыплется из рта.

— То, что у меня было раньше… никогда по-настоящему не было жизнью. Истекала кровью там, где приказывали. Умирала так, как они хотели, чтобы я умирала. Мою волю отнимали до такой степени, что перестала узнавать собственное отражение.

Хруст гравия прорезает белый шум. Затем Волк оказывается у меня за спиной — не давит, не тянет. Просто дает опору.

— В конце концов, даже моя смерть не принадлежала мне, — с горечью говорю. — Когда сидела в той карете, пока Идрис вез меня сюда, не могла перестать думать: если это правда конец, если не уйду отсюда живой, то я заслуживаю, чтобы всё произошло на моих условиях. Так, как мы с тобой договаривались. Хоть одна вещь — полностью моя, даже если всего лишь способ, каким уйду из жизни.

Дрожь прокатывается по телу, ногти впиваются в ладони. Мне стоит замолчать. Нельзя отдавать ему еще больше себя. Но я не могу. Слова всё сыплются, и каждое режет глубже.

— Я боролась. Инстинкт, наверное. Звериная часть моего мозга была слишком глупа, чтобы понять, что меня уже не спасти. Брыкалась, вырывалась и царапалась, пока он не прижал меня к земле, — слезы стекают по щекам, и я вытираю их. — А потом Идрис бросил меня там. Одну. Истекающую кровью в грязи. Ты вообще можешь представить, каково это — умирать вот так? Выброшенной собственной семьей? По ночам мне не дает уснуть не нож. А то, что не стоила того, чтобы остаться. Не стоила того, чтобы сделать уход хоть немного легче. Я была ничем.

Камень, скребущий позвоночник сквозь плащ. Гравий, впивающийся в кожу, пока я вырывалась. Ладони на моем горле.

— Девалиант.

Голос Волка доносится откуда-то издалека, приглушенный пеленой. Не могу разобрать, забота это или нетерпение. Вой внутри головы нарастает до визга, и я не могу…

— Девалиант.

Отстраненно осознаю свое частое дыхание — вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Отмечающее мой распад на части.

— Бриони.

Уверена, мне померещилось. То, как мое имя прозвучало из его уст, как этим трем слогам приданы тщательный вес и нарочитое намерение.

— Бриони. Эй, дыши, хорошо? Смотри на меня, — приказывает Волк. Он обхватывает мое лицо ладонями, кожа тепла. — Дыши. Чувствуй, как моя грудь движется напротив твоей.

Зажмуриваюсь и пытаюсь подстроиться под его дыхание, расширяя ребра в такт его на вдохе, двигаясь в унисон. Всё остальное отпадает — ветер, жестокий обрыв и уродливое пятно на камнях. Вот так, шаг за шагом прогрызаю путь обратно к себе.

Первые капли дождя шлепаются на щеки. Поворачиваюсь к влаге, в отчаянии, желая всего, что могло бы заземлить меня в теле, в настоящем.

И не позволяю себе думать.

Схватив Волка за рубашку, притягиваю его вниз, пока губы мужчины не зависают над моими. Пока не чувствую вкус пряности в каждом его выдохе, не ощущаю биение пульса всюду, где мы соприкасаемся. Секунды растягиваются. Момент, пронизанный ритмом дождя, нашими рваными выдохами.

Затем я приподнимаюсь и провожу губами по его губам.

Это едва ли поцелуй. Просто осторожное касание, бережный обмен дыханием. Нерешительный вопрос — и такой же нерешительный ответ, полный всех невысказанных вещей, что тлеют между нами. Его рот — откровение. Твердый и мягкий одновременно, легчайшая царапина щетины, то, как его дыхание слегка запинается, когда я открываюсь ему. Нежный, жадный голод.

Волк замирает — совершенное, застывшее удивление, словно я ошеломила его. Готовлюсь к отторжению, к насмешкам, которые наверняка последуют. Потому что, разумеется, этот прекрасный Бог не хочет…

Он останавливает безудержный поток мыслей, возвращая меня обратно, положив ладонь на затылок. Не отказ — мгновенная перезагрузка. В его глазах вопрос, когда они встречают мои.

— Сделай это снова, — шепчу я — безрассудная, дикая и изнывающая. — Поцелуй меня так, будто я не Бриони Девалиант. Не хочу быть ею сейчас. Поцелуй меня так, будто я кто-то другой.

Меня трясет. Он не может не видеть этого, не может не знать, что я буквально вишу на волоске.

— Кем же ты хочешь быть? — спрашивает он, тихо, словно доверяет секрет. С нежностью, на которую у него нет права.

Твоей.

Вслух выходит другое.

— Как бы ты целовал меня, будь я твоей возлюбленной? Если бы мог взять меня как угодно, не сдерживаясь?

Рычание рокочет в нем. Ладонь на моем затылке сжимается, Волк медлит, грудь движется быстрее.

— К черту всё, — произносит он.

А затем властно накрывает мои губы своими.

Нет места ни мыслям, ни дыханию. Ничего не существует за пределами этого: наши губы встречаются, дождь на разгоряченной коже, то, как он вжимает пальцы в мою рубашку, чтобы рывком притянуть ближе. Будто изголодался — ненасытно. Я хочу утонуть в этом чувстве и никогда не всплывать за воздухом. Здесь нет истории. Нет будущего и сложностей. Ничего, кроме скольжения его пальцев сквозь мои мокрые волосы и трения моих бедер о его. Волк целует так, будто умирал от желания попробовать меня на вкус и теперь хочет насладиться им. Он целует так, будто, возможно, хочет оставить себе.

Целует как лжец.

— Я не должен этого делать, — выдыхает он.

— Ты и не делаешь, — задыхаюсь в его губы. — Мы просто притворяемся. Это не по-настоящему.

Какая-то сложная эмоция мелькает в его чертах. Затем он вжимается губами в мои, заставляя меня замолчать, заставляя нас обоих замолчать. Язык Волка скользит по моему, теперь уже нежнее. Исследуя. Наслаждаясь. Одна из его ладоней обхватывает затылок, бережно наклоняя голову, чтобы поцеловать глубже.

— Признайся в чем-нибудь, — выдыхаю, дрожа. Изнывая от желания. — Секрет, который ты рассказал бы ей — но никогда мне.

Пальцы крепче сжимают мои волосы.

— Когда ты не разговаривала со мной, поздними ночами я мерил шагами коридор под дверью, пытаясь придумать, как бы заставить тебя произнести хоть слово. А однажды ночью услышал сквозь дверь твои тихие вздохи. Ты старалась не шуметь, заглушала звуки, — он зарывается носом в мою шею, и шепотом договаривает: — Ты издаешь прелестнейшие стоны, когда кончаешь.

О, боги.

Вспыхивают образы всех тех мгновений, что он исцелял меня, — оставлял ноющей и жаждущей. И после его ухода я падала лицом в матрас, проскальзывала пальцами в промежность и воображала, что скачу на нем. Выкрикивала свою разрядку в подушку, думая, что он не услышит. Но Волк слышал.

Жар собирается меж бедер, когда я представляю, как он стоит за дверью и вслушивается во все эти интимные звуки. Было ли у него когда-нибудь искушение войти? Прикоснуться? Сделать все те вещи, о которых я безмолвно молила в темноте?

— Расскажи еще, — говорю я.

— Когда начинаешь трогать себя, дыхание становится дрожащим, — он целует вдоль линии челюсти, ладонь хватается за мою рубашку, проскальзывает под нее и задевает кожу живота. — Немного неровным, будто сдерживаешь его. Будто тебе не хватает воздуха. Мне было любопытно, сколько пальцев ты используешь. Начинаешь ли с одного и доходишь до двух, затем до трех, когда дыхание учащается. Сжимаешь ли простыни и воображаешь ли, что это я.

Почти произношу его имя.Эвандер. Но тогда всё стало бы настоящим. Разбило игру, вынудило бы нас столкнуться с реальностью того, кто мы есть.

Теперь он безжалостен, срывает преграды.

— Как часто? Как часто ты трахаешь свои пальцы в моей постели?

Я сглатываю.

— После того как ты исцеляешь меня, каждый раз.

Он стонет, зарываясь носом туда, где на шее бьется пульс. Знаю, Волк должен чувствовать, как бешено и рвано он колотится.

— Что бы ты сделала, если бы я постучал? Если бы вошел?

Дрожащий выдох срывается с губ.

— Я бы сказала «да».

Глаза вспыхивают жаром, и затем его рот снова на моем. Слизываю дождь с его губ. Смакую вкус. Молния прорезает небо, раскат грома теряется под ревом крови в ушах. Мы соединены в каждой пылающей точке, и я не могу думать ни о чем, кроме жара его ладоней, тела, заключающего меня в клетку, и вкуса дождя на его губах.

Меня никогда не касались так. Грубо и благоговейно, умоляюще и властно. Это безумие. Взаимно гарантированное уничтожение. Должно быть, так ощущается проклятие — желать то, что неизбежно тебя уничтожит.

Но я не могу остановиться.

— Расскажи, что бы ты со мной сделал, — говорю я. Опьяненная ощущениями и изнывающая от желания увидеть, как далеко могу зайти. — Расскажи, как бы ты взял меня, если бы принадлежала тебе.

Он застывает и отстраняется, выражение лица вдруг становится ясным и трезвым.

— Мы же просто дурачимся, да? — слова обрушиваются, как смертельный удар. — Просто играем в притворство?

Реальность просачивается обратно, заливая пламя.Что я делаю, что я делаю, что я делаю?Забыла себя. Забыла, кто мы есть.

Если тревожишься о том, чтобы разбить мне сердце, — не стоит. Я в безопасности — не отдам его тебе.

Но опасность есть. Я была нечестна, потому что куда легче изображать безразличие, чем позволить Волку понять, что он зарывается в мои уязвимые места и заставляет забыть о доспехах.

Мое выражение лица меняется, стена снова встает на старое место.

— Разумеется. Чем еще это могло бы быть?

Что-то мелькает на его лице — вспыхивает и гаснет слишком быстро, чтобы уловить.

— Не привязываться. Никаких чувств, — произносит он твердо. — Просто игра.

Напоминание проворачивается, как лезвие в ране. Он отпускает меня мягко — настолько нежно, насколько вообще способен. Я просто дура, забывшая себя.

Запираю эти беспорядочные, неуместные чувства, пока голос наконец не становится ровным.

— Уже сказала тебе, мне ничего не грозит.

Умею лгать не хуже. Между хищником и добычей не бывает нежности. Нет доброты в промежутке между клинком и смертельным ударом.

— Унеси меня обратно, — говорю я. — Может, позже что-то всплывет насчет Росин.

Молния проносится по небу, за ней следует громкий раскат грома. Волк поднимает меня на руки, но прикосновение машинально, безразлично. Дождь льет сильнее.

Мне еще никогда не было так холодно.

В тот миг, как башня проступает сквозь облака, всё тело Волка натягивается струной, руки сжимаются вокруг меня так, будто он готовится к драке.

— Дьявол, — он резко закладывает влево, крылья рассекают воздух.

— Что случилось? — пальцы впиваются в его

Волк приземляется на одной из террас, ладони твердо ложатся мне на талию, опуская на землю.

— Оставайся внутри, пока не приду за тобой, поняла?

— Почему? Что не так?

— У нас гости, — он окидывает взглядом сады внизу, челюсть сжата. — Один из Исполнителей Алексиоса. Тот, кто не станет колебаться, прежде чем вспороть тебя.

Холодок змейкой скользит по позвоночнику, но я киваю.

— Хорошо. Не буду высовываться.

Тыльная сторона его пальцев касается моей щеки мимолетной лаской, а затем он исчезает — перемахивает через перила во вспышке золотых крыльев.

Знаю, что должна послушаться и отступить внутрь, как он приказал, но любопытство скребет под кожей, — беспокойный зуд, который невозможно игнорировать. Затаив дыхание, крадусь к перилам и заглядываю через край.

Полубогиня восседает на садовом фонтане, вытянув длинные ноги перед собой. Ее темные волосы поблескивают в угасающем солнце, струясь длинной косой по спине и перехваченные милой красной лентой. Она поднимается, когда Волк приземляется в нескольких шагах, отряхивая свободное, воздушное платье. Это воительница? Она что, принарядилась для него?

— Привет, — произносит она, обращаясь к Волку. Разумеется, голос у нее тоже милый.

— Аркадия, — приветствует он. — Прелестно выглядишь.

Хмуро гляжу вниз, на свою грязную тренировочную одежду и землю под ногтями. Он хоть раз называл меня прелестной?

Она усмехается.

— Разве бывает иначе?

Волк захлопывает крылья, губы приподнимаются в улыбке.

— Только не говори, что проделала весь этот путь, чтобы выуживать комплименты.

— Разумеется, нет, — Аркадия подступает ближе, и я не могу не заметить, какой поразительно прекрасной парой они выглядят: ее серебряные крылья к его золотым, у обоих та же мерцающая кожа. Будто созданы друг для друга. — Хотела убедиться, что ты в порядке после склада. Узнать, не нужно ли тебе чего.

Склад? Какой склад? Мой хмурый взгляд становится мрачнее.

— Я в порядке, — отвечает он, голос смягчается так, что что-то скручивается у меня в груди. — Тебе не стоило беспокоиться.

Это уродливое, жгучее чувство, пронзающее грудь, достаточно ново, чтобы раздражать, и достаточно ясно, чтобы опознать: ревность. Я ревную к ней. И когда она улыбается ему, приходится подавлять рычание, подступающее к горлу.

Потому что это улыбка, которая говорит:мы трахались.

— Да, что ж, — произносит она, — я волнуюсь, когда ты пропадаешь. Раздражающая привычка, от которой, кажется, не могу избавиться, — она делает глубокий вдох, будто собираясь с духом. — Но, послушай… ты всё еще хочешь меня на это столетие? Я бы попросила Элиаса, но не хочу делиться, а в его комнатах слишком людно на мой вкус.

Волк выгибает бровь.

— Всегда есть Габриэль.

— Ну да, — пожимает она плечами, — но он в лучшем случае сносный утешительный приз, если ты занят.

Он издает смешок и качает головой.

— Ты правда умеешь заставить самца почувствовать себя особенным, Кейди.

Внутри всё обрывается.Кейди. Не Аркадия — Кейди. Близость, стоящая за этим прозвищем, говорит о долгой истории. О том, с чем не могу соперничать. Я и не должна хотеть соперничать с этим, и всё же зависть зарывается глубже, устраиваясь рядом с тоской. Той болью, что поселилась во мне с тех пор, как Волк поцеловал меня на Дуэхавне. Стирая всякое напоминание о том, что я не должна хотеть его, что он нехорош для меня.

— Замечаю, что ты не говоришь «нет».

— Я и «да» еще не сказал, — указывает он.

Она сокращает расстояние между ними, и я вцепляюсь в балконные перила так сильно, что они впиваются в ладони.Отойди, — думаю отчаянно. —Шагни назад. Не позволяй ей…

Но Волк не двигается. Остается ровно там, где стоит, позволяя вторгнуться в его пространство, будто ей там самое место.

— Ой, да ладно тебе. Ты проводил каждую Этерию, трахая меня в небе, у стены или перегнутой о любую поверхность. Если в этот цикл хочешь попробовать кого-то нового, так и скажи. Не приму на свой счет.

Жар заливает щеки, горло сжимается от внезапного приступа тошноты, пока ее слова доходят до меня. Она хочет его на время гона — как и в каждый предыдущий цикл.

Каждый. Предыдущий. Цикл.

В небе, у стены…

Не могу дышать сквозь чувства, колотящие по грудной клетке. Не могу примирить мужчину, что обнимал меня под дождем и целовал так, будто я тонула, а он был воздухом, — с тем, у кого за плечами столетия истории с другой женщиной.

Перегнутой о любую…

Аркадия приподнимается на носки, и я рывком отвожу взгляд прежде, чем ее губы найдут его. Не думаю, что смогла бы пережить зрелище того, как он касается ее так же, как касался меня.

Это ничего не значило. Он просто притворялся.

Слова бегают друг за другом по кругу в сознании, пока я, шатаясь, захожу в купальню. Онемелыми пальцами сдираю промокшую под дождем одежду и погружаюсь в горячую, почти обжигающую воду. Успокаивающие ароматы ромашки и лаванды поднимаются с паром, но ничуть не утешают хаотичные мысли.

Ничто не способно вытеснить воспоминание о его руках, о жаре губ, припечатанных к моим. О том, как он обхватил мое лицо, будто я была чем-то драгоценным.

Почему позволила ему поцеловать себя?

Рациональная часть рассудка знает — потому что он был рядом, когда я разваливалась на куски. Потому что он ловил меня и собирал обратно, и на несколько минут на той убогой горе заставил почувствовать, что я важна.

Мы просто играем в притворство. Верно?

— К черту это, — рычу, резко поднимаясь из воды.

Не могу сидеть взаперти здесь со своими закрученными в спираль мыслями. Не могу бесконечно прокручивать в голове напор его губ, то, как царапали его зубы, а руки…

Нет. Мне нужно двигаться.

Яростно вытираюсь и натягиваю тонкую сорочку. Даже не уверена, куда иду, пока не оказываюсь у двери библиотеки. Может, тишина манит меня внутрь, или смесь запахов — старой бумаги, кожаных переплетов, аромата роз. Что-то, на чем можно сосредоточиться. Успокоиться.

Закат струится сквозь высоченные окна, окрашивая красные розы, оплетающие колонны, в оттенки оранжевого и золотого.

Углубляюсь в стеллажи, проводя пальцами по корешкам, не фокусируясь ни на одном из названий. Всё еще вижу лицо Аркадии, тянущейся к нему. Разочарованно выдохнув, взбегаю по винтовой лестнице в галерею, нависающую над библиотекой.

Большой деревянный стол занимает бо́льшую часть пространства, он завален картами и старинными инструментами. Дальняя стена увешана картинами пасторальных сцен с холмистыми просторами, лесов с разрушающимися руинами и замками, изображениями охот и битв.

Но та, что посередине, крадет мое дыхание.

На ней изображена пара, сплетенная в тесных объятиях. Их крылья соприкасаются, покрытые

Это портрет голода. И всё, о чем я могу думать:хочу так же. Хочу, чтобы кто-то сгорал по мне вот так.

Еще одна картина мелькает перед глазами — Волк и Аркадия, ее серебряные крылья напротив его золотых перьев. Он берет ее так же? Будто умер бы, если бы не получил? Он тоскует по ней?

Треск силы возвещает о Волке еще до того, как раздается шелест крыльев. Я не оборачиваюсь — только не сейчас, когда так переполнена желанием.

— Сад чист, — мягко произносит он.

Просто киваю, всё еще глядя на картину. Не спрашиваю об Аркадии — поцеловал ли он ее, или пойдет ли к ней, когда ударит гон и биология сделает выбор за него. Не спрашиваю, было ли то, что случилось на Дуэхавне, настоящим — или очередной игрой, в которую мы играем.

Я боюсь ответов.

— Тебе нравится? — голос приглушен, будто он неуверен. — Картина?

— Она прекрасна, — ногти впиваются в ладони, когда слышу, как он подходит ближе. — Завораживает. Будто они боятся отпустить друг друга.

— Это картины моей матери, — произносит он — теперь прямо у меня за спиной. — Она собирала искусство и истории со всех миров. Большинство книг здесь принадлежало ей. У нее была эта особенность — видеть красоту во всем, каким бы сломанным или малым оно ни было. Эта башня была ее личным убежищем, вдали от обязанностей. Где она могла просто… существовать. Быть беспорядочной, сложной версией себя, которую ей приходилось прятать от всех.

Мое горло сжимается.

— Розы?

— Принадлежали ей, — в этих словах сквозит что-то обнаженное и ноющее. — Она любила их. Нянчилась. Пела им, когда думала, что никого нет рядом и никто не услышит, как она затмевает певчих птиц.

Вина затапливает меня. Всё то время, что я насмехалась над заросшими садами, и в голову не приходило, что он сохранял отголоски той, кого любил, — что позволить розам дичать было не так больно, как обрезать память о ней.

— Мне так жаль. Я не знала…

— Откуда ты могла знать? — он издает резкий смешок. — Ты видишь в этой башне логово чудовища. Но даже у чудовищ когда-то были матери.

Что с ней случилось? Где она?Но я проглатываю свои вопросы, боясь разбить этот редкий миг уязвимости.

— Эта картина называется «Влюбленные», — его грудь прижимается к моей спине, горячее дыхание обжигает затылок. — Она висела в небесном саду моей матери столетиями. Пара Селестиалов, оказавшихся по разные стороны древней вражды.

— Селестиалов?

— Изначальных богов. Первых творцов от звезд, — его губы задевают мое ухо, будто он делится тайной. — Раньше существовало больше миров, чем только Вартена и Сциллари, но древние сражались за власть и разорвали свои миры на части. Говорят, их умирающая магия породила первых Вечных. Боги на этой картине были наследниками враждующих миров. Сколько бы правители ни отрывали их друг от друга, они снова и снова разбивались обратно друг о друга. Моя мать была одержима ими. Она проводила часы, глядя на эту картину.

Его ладонь ложится на изгиб моей талии, пальцы распластываются широко. Приходится напоминать себе дышать — жар растекается под кожей. Эта боль в груди разрастается, предательская и голодная, и в это мгновение слишком легко представить, что я — та женщина на картине, бессильная против притяжения того, кого не должна желать.

— Звучит так, будто они были идиотами, — выдыхаю я.

Тихий смешок.

— Без сомнений. Молодые, глупые и безрассудные. Они знали, что всё закончится кровью, — его голос становится ниже, грубее. — Это не остановило их от встреч в темных углах, чтобы кусаться, рычать, и трахаться, будто наступал конец света. Не могли оторвать друг от друга рук.

Как мы, — едва не говорю я, но проглатываю слова обратно. Потому что нет никаких «мы».

— Каждую ночь он приходил к ней, — произносит Волк, ладонь вычерчивает сводящие с ума круги на моем бедре. — Всегда в темноте. Без света, без имен. Полагаю, это позволяло им притворяться на какое-то время, что они не враги. Что хотеть друг друга — это нормально.

Зажмуриваюсь, вспоминая ветер, хлещущий волосы на Дуэхавне. Неумолимый дождь. Его тело напротив моего.

Поцелуй меня так, будто я не Бриони Девалиант.

Кем же ты хочешь быть?

— Как он касался ее? — вопрос срывается с губ прежде, чем могу его остановить.

Он выпускает рваный выдох. И затем меня пробирает дрожь от прикосновения его губ к впадинке между шеей и плечом — больше дыхание, чем касание.

— Мягко, поначалу, — он продолжает скользить ладонью по моему бедру, вверх и вниз, вверх и вниз, пока его рот блуждает по моей коже. — Осторожно. Он проводил костяшками по ее щеке и позволял своему дыханию играть на ее коже, — Волк задерживает касание губ на моем пульсе. — Будто не мог поверить, что она позволяет ему быть рядом. Что она не отталкивает его.

— А потом? — шепчу я.

— Потом он перестал притворяться, что может быть нежным, — его пальцы сжимают сильно и крепко. — Перестал вести себя так, будто не хочет разрушить ее. Будто не мечтал заполучить ее в свои руки с того самого дня, как увидел, — одна рука смещается ниже, задирая сорочку, скользя пальцами по коже внутренней стороны бедра. — Она хотела, чтобы он был с ней груб, — произносит он хрипло. — Чтобы был немного злым. Чтобы хватал, брал, и заявлял права, пока она не покроется метками, пока не останется сомнений, кому она принадлежит.

Я задыхаюсь, ногти впиваются в ладони, пока борюсь с желанием развернуться в его руках. Каждое грязное слово грозит утянуть меня под воду и разбить всю защиту.

— Он кусал ее здесь, — зубы задевают точку моего пульса. — И здесь, — укус в изгиб плеча. — Везде, где мог дотянуться ртом. Чтобы даже когда она была одна, даже когда стояла в своем дворце или на коленях у ног Селестиального правителя, она чувствовала боль и жажду по нему — и помнила.

Зажмуриваюсь, искры пляшут за сомкнутыми веками. Непрошеный образ встает перед глазами: Волк прижимает меня к своей кровати, одна рука смыкается на моем горле, пока он вбивается в меня снова, и снова, и снова.

Его шепот вытягивает меня в настоящее.

— Он брал ее всеми возможными способами — перегнув через стол, прижав к стене, распластав на полу. У него была зависимость

— И он… — тяжело сглатываю. — Хотел этого? Боли?

— О, он жил ради нее, — Волк берет мою ладонь и направляет под мою сорочку. — В боли есть истина, если смешать ее с удовольствием. В том, как мы раним друг друга. В звуках, которые издаем, когда перестаем притворяться кем-то, кроме тех, что мы есть.

Пальцы Волка переплетаются с моими, проталкивая их в исподнее. Сломленный стон срывается с губ, когда он направляет мои пальцы внутрь — угол идеален. Он начинает двигать ими, входя и выходя неглубокими толчками, вторая рука обвивает мою талию, прижимая к себе.

— Волк… — закусываю губу, и боль служит острым контрастом к наслаждению.

Он тихо стонет. Проталкивает наши пальцы глубже, настойчивее. Откидываюсь на него, двигаясь навстречу нашим руки, вжимая основание его ладони в свой клитор.

— Они шептали признания в темноте — те, от которых отреклись бы с рассветом, — хрипит он, дыхание рваное. — Говорили ложь, которая ощущалась как правда, и правду, которая резала, как ложь.Ты мне не нужна. Я могу уйти. Ты не проникла мне под кожу.А затем приходила настоящая правда — то, что их тела не могли отрицать.Еще, жестче, прямо здесь, блядь.

Люблю его голос. Этот низкий регистр, как теплый ликер, то, как его губы вычерчивают слова на моей коже. Жар скручивается внизу живота с каждым рваным вздохом, с каждым погружением, с каждым грязным словом, что он выдыхает в мою кожу. Тянусь назад и запутываю пальцы в его волосах — мне нужно что-то, что заземлит меня. Он сжимает мое бедро в безмолвном поощрении:продолжай трахать себя. Не останавливайся.

— Он держал ее на грани часами, — мы оба задыхаемся теперь, обрывистые стоны заполняют пространство между нами. — Она умоляла так прелестно, именно так, как ему нравилось. В темноте их ненависть горела, как нужда. И это было так. Блядь. Хорошо. Забыть то, кем они должны были быть. Потеряться в этой сладкой, — его губы обжигают изгиб задней стороны шеи, — тугой, — пальцы проталкиваются глубже, быстрее, — киске. Он трахал ее так хорошо, что она чувствовала это днями.

О боги, о боги, о боги…

— Давай, — рычит он. — Покажи мне. Покажи, как тебе хорошо, когда перестаешь с этим бороться. Когда позволяешь себе получить то, что хочешь.

Напряжение ломается. С последним толчком достигаю разрядки с резким вскриком. Он продолжает двигать нашими пальцами сквозь остаточную дрожь, выжимая каждую каплю удовольствия, пока я не начинаю задыхаться. Пока не перестаю чувствовать что-либо за пределами этого мгновения — полной капитуляции. Жар его тела у моей спины. Грудь горит, вбирая воздух.

Его касание становится нежным, когда дрожь удовольствия отпускает меня. Губы скользят по плечу, шее, челюсти. Прикосновение его щеки к моей. Сердце колотится, пока тону в нем.

Долгий миг не существует ничего, кроме шороха нашего дыхания. Барабанной дроби дождя по окнам, ветра в деревьях.

Медленно, осторожно он выскальзывает из меня и поправляет сорочку мягкими движениями.

— Каждое прикосновение между ними, — шепчет он, отступая, — было актом предательства.

В груди всё обрывается. Крепко зажмуриваюсь от внезапного жжения в глазах.

— Они умерли, да? — спрашиваю, не в силах обернуться и встретить его взгляд. Боясь того, что могу там увидеть. — В конце.

— Разумеется, умерли, — он отвечает ровно. Окончательно. Как клинок меж ребер. — Чем еще это могло кончиться?

Сглатываю сквозь перехваченное спазмом горло.

— Тогда зачем? Зачем рисковать всем?

— Потому что иногда боль от того, чтобы кто-то принадлежал тебе несколько часов, лучше, чем агония от того, что его не будет вовсе, — он вдыхает, затем медленно, прерывисто выдыхает. — Желанию плевать на «должен» и «не должен». Мы хотим то, что хотим, даже когда знаем, что это уничтожит нас.

Слова повисают между нами, как смертный приговор. Как пророчество.

Прежде чем он уходит, заставляю себя задать вопрос, которого боялась:

— Ты примешь предложение той полубогини — провести тебя через Этерию? — когда он молчит, я добавляю с издевкой: — В небе, у стены, перегнутой о любую поверхность?

Вот. Теперь он знает, что видела их в саду. Что слышала всё, что она сказала.Ты поцеловал ее после того, как я ушла? Вы договорились о встрече? Ты хочешь ее? Ты хоть когда-нибудь захотел бы меня?

Задерживаю дыхание, ожидая.

— Я буду один, — произносит тихо.

Мягкий щелчок двери подобен грому в тишине, которую он оставляет после себя.

— Не видела, чтобы ты так восторженно глотала землю с самого первого дня, — произносит Амара с усмешкой, вращая клинок.

Я снова на земле. Сегодняшний день стал впечатляющим испытанием упорства — в смысле, унизительного трехчасового избиения, устроенного Амарой. Кажется, мне не удалось нанести ни единого удара.

Рычание подступает к зубам.

— Не надорвись от комплиментов. Не хватало еще, чтобы потянула что-нибудь.

Она фыркает и качает головой.

— Может, просто… возьмешь минутку. Соберешь растерзанные ошметки своей гордости.

Опрокидываюсь обратно в траву — слишком выжата, чтобы придумать достойный ответ. Веки закрываются, лицо Волка всплывает на поверхность сознания, как всегда, когда вокруг слишком тихо. Мне любопытно, где он сейчас. Устроил ли последнюю бойню в Вартене перед тем, как гон ударит в полную силу, или заперся где-то, готовясь к натиску.

Я буду один, — сказал он, и эти слова не перестают повторяться у меня в голове с тех пор, как Волк вышел и закрыл за собой дверь.

— Ну так что? Есть что-то, о чем хочешь поговорить? — спрашивает Амара. Потому что, естественно, она не может дать и секунды передышки.

Желанию плевать на «должен» и «не должен». Мы хотим то, что хотим, даже когда знаем, что это уничтожит нас.

Что-то сильно сжимается в груди. Заталкиваю воспоминание поглубже и сковываю цепями там, где оно не может ранить меня.

— Понятия не имею, о чем ты, — говорю, прикидываясь дурочкой.

— Ага. Ну, ты вчера во время тренировки строила щенячьи глазки высокому, темному и мудаковатому типу, — она для выразительности наставляет на меня кинжал.

Отбиваю оружие в сторону.

— Не строила я никаких щенячьих глазок.

— Прошу тебя. Ты вся поплыла и сделала такое глупое лицо, когда он бросил тебе тот жалкий огрызок комплимента. Классический щеночек.

Жар ползет вверх по щекам.

— Мы закончили с допросной частью сегодняшнего избиения? Давай перейдем к чему-то более продуктивному. Например, к тому, как я раз за разом бью тебя по лицу.

Амара просто смеется.

— Умоляю. С тем, как ты двигаешься сейчас? Будешь

Погоди. Что? Я приподнимаюсь на локтях.

— Ты куда-то улетаешь?

— В Целестис. Фестиваль Этерии — единственное время, когда могу затеряться в толпе, и Алексиос не вынюхает меня.

Зачем Алексиосу искать тебя?— едва не спрашиваю, но вместо этого проблеск воспоминания пытается пробиться на поверхность — потрескавшиеся кожаные переплеты, страницы с золотым обрезом, прекрасные иллюстрации места в облаках. Стопки запретных книг в отцовском кабинете, которые мне нельзя было трогать, но которые всё равно проглатывала, голодная до проблеска мира за нашими границами.

— Целестис — это… город? — спрашиваю, в погоне за этим обрывком воспоминания — за сводящим с ума чувством, что почти ухватила его.

— Ага. Представь одну большую общегородскую оргию, только с отличным вином и лучшей едой, — Амара смотрит, как я закусываю губу в раздумьях. — Слышу, как ты чересчур громко думаешь. Выкладывай, Девалиант.

— То имя, которое Волк упомянул вчера, — говорю я. — Росин. Оно кажется знакомым, и, думаю… — трясу головой, напрягаясь, чтобы вспомнить подробности, — могу поклясться, что видела его в одной из книг отца, когда была маленькой. Что-то о Росин и Целестисе. Если бы могла увидеть его, я, возможно, сумела бы узнать что-то по иллюстрациям…

— Совершенно исключено, — она указывает на меня резкими движениями. — Эндорфины от взбучки перетряхнули тебе мозги? Одного взгляда на эту опалесцирующую кожу хватит, чтобы всякий понял, что ты — Девалиант. Взять тебя туда — всё равно что болтать куском мяса перед сворой голодных собак.

Мне претит сравнение с куском мяса, но я уступаю.

— На фестивале приняты маскарады? Вуали, костюмы, такого рода вещи? Для тех, кто хочет анонимности?

Она выпускает раздраженный выдох.

— Конечно, некоторые демисы закрывают лица. Но любой самец с работающим носом опознает в тебе смертную, едва приблизившись на размах крыла. Неважно, насколько хорош костюм.

— Тогда используй свой запах, чтобы замаскировать мой, — говорю, осененная идеей. — Разве все не будут слишком заняты, глядя в небо, чтобы заметить меня?

— Суть совершенно не в этом, — Амара проводит ладонью по лицу.

И я знаю, что она права. Глупо даже думать о том, чтобы покинуть башню Волка и отправиться в город, полный демисов, которые, скорее всего, будут чересчур рады разорвать меня на части. Но я не могу перестать думать о вчерашнем — о мрачном изгибе губ Волка, о тихой настойчивости в его голосе.

Я охотился на крыс в Вартене. На тех, что торгуют частями на черном рынке.

«Росин» не припоминаю, но многое вырезала из памяти, после. Некоторые вещи не стоят того, чтобы их помнить.

Не знаю, что всё это значит, но от ответа Амары в животе поселилось что-то холодное. Слова снова и снова отдавались эхом в мыслях — потому что она и Волк разделяют тайну, на которую у меня нет права.

— Можно спросить кое-что? — говорю я.

— Почему бы и нет, — она потирает лоб со вздохом, — раз уж мы перебрасываемся нелепыми идеями.

— Волк упомянул части с черного рынка вчера. Во время вашего разговора, — она поднимает взгляд, а выражение ее лица леденеет, так что я быстро добавляю: — Росин — что бы это ни значило — важно для вас обоих?

Долгий миг она просто глядит на меня, крепко обхватив себя за локти, будто отгораживаясь от воспоминания. Поднимается ветерок, гоняя листья по каменным плитам.

Затем она моргает.

— Да, — произносит она хрипло. — Очень.

В этом ответе сквозят старые, не зажившие раны — воспоминания, что зарываются глубоко в душу. Как гниль. Как Пустота. Если хоть чем-то могу помочь ей облегчить даже крупицу боли, я это сделаю. Обязана Амаре хотя бы этим.

— Тогда позволь помочь. Я буду следовать за тобой. Никакого риска, обещаю.

— Угх, ладно, — произносит она, запуская пальцы в волосы. — Пойдем, посмотрим, вдруг что-то там расшевелит твою память, и тут же уйдем. Немедленно. Хочу, чтобы мы убрались оттуда до того, как самцы настолько погрузятся в гон, что будут готовы трахнуть дыру в сучке.

Я морщу нос от возникшей в голове картины.

— Поняла.

Амара резко кивает и расправляет крылья.

— Раздобуду нам какую-нибудь одежду. Приведи себя в более-менее презентабельный вид и жди в своих покоях.

— Ты же это не серьезно?

Платье, одолженное Амарой, — немногим больше стратегически размещенные куски ткани, держащейся на одном добром слове. Мягкий голубой шелк расшит золотыми и серебряными нитями, а вырез ныряет далеко за тень меж грудей, обнажая живот. Спина остается совершенно открытой, а по бокам — разрезы до самых бедер. Одно неверное движение — и все, кто находится поблизости познакомятся с теми частями моего тела, которым нечего делать на открытом воздухе. Тонкие цепочки, перекрещивающиеся на груди и плечах, призваны удерживать всё это на месте, но меня начинают одолевать сомнения. Эта штука — скорее ювелирное украшение, чем платье.

— Совершенно серьезно, — Амара не отрывает взгляда от того, чем занята: скорчившись у моих ног, она выводит замысловатые завитки и линии по моей руке пером с металлической краской. Она занимается этим почти час, покрывая каждый открытый дюйм моей кожи, а это, в сущности, вся я. — Никакого Целестиса без платья. Соглашайся или отказывайся.

Извернувшись, смотрю, как знаки мерцают на коже.

— Что означают все эти символы?

— Ничего, — ответ приходит чересчур быстро. Она пренебрежительно отмахивается и прочищает горло. — Просто ритуальная этерианская ерунда, помогающая скрыть блеск на твоей коже.

— Ты уходишь от ответа.

— Какой кошмар, — она закрывает колпачок пера и окидывает меня оценивающим взглядом. — Вот. Сгодишься, — ее собственное платье — насыщенного синего, на несколько тонов глубже ее глаз. Шелковый капюшон низко сидит на лбу, скрывая отличительный оттенок волос. Символы, нанесенные на ее конечности, отличаются от моих. — В темноте, с этой краской, ты могла бы сойти за демиса. Скорее всего.

— Мы уверены, что это поможет мне слиться? Я носила исподнее, которое закрывало побольше.

— На сцилларийском фестивале? — она фыркает, разворачивая меня. — Сиськи напоказ — мозги в отказ. Будешь как своя.

— Ух ты. Очень обнадеживает.

Вытягиваю шею, пытаясь разглядеть, что за новое унижение причиняет мне Амара. Ее руки движутся быстро, вплетая что-то в цепочки у меня на спине.

— Это ленты?

— Отсутствие крыльев — обычное зрелище на таких сборищах, многие демисы прибегают к подобным аксессуарам, чтобы скрыть урон, нанесенный войной, — она заканчивает завязывать их и встает передо мной. — Ты должна быть умницей этой ночью. Если не те люди узнают, кто ты, они не станут медлить, чтобы сделать из тебя пример.

Начинаю говорить, что я не идиотка и знаю, но

— Это не игра. Пытаюсь не допустить, чтобы твои внутренности стали твоими наружностями. Вот, это поможет тебе слиться, — она лезет в сумку и достает мерцающую ткань — вуаль до плеч. — Вместе с этим, краской и моим запахом поверх твоего, всё должно пройти гладко, — говорит она, закрепляя вуаль на месте.

Ткань достаточно прозрачна, чтобы я смогла видеть сквозь нее, но скрывает лицо и волосы, даруя мне дополнительный слой анонимности.

Амара извлекает из корсажа стройный клинок, серебряная рукоять исполнена в замысловатом змеином узоре.

— Один из моих любимых. Пристегни его к бедру и молись, чтобы не пришлось пускать в ход.

Я беру нож, горло сжимается.

— Спасибо.

Амара просто закатывает глаза.

— Отблагодари меня тем, что не попадешься. Если принесу тебя обратно к Волку хоть с царапиной, он натянет тетиву лука из моих же кишок.

Мы выскальзываем в сады, и она протягивает мне раскрытую ладонь.

— Полетели.

Целестис. Венец Астерии.

В Хеллевиге путешественники и трубадуры говорили о его сверкающих башнях и небесных садах. У меня были смутные воспоминания о рисованных иллюстрациях в книгах, но ничто не могло подготовить к реальности.

Город раскидывается перед нами вереницей парящих островов, увенчанных сияющими башнями и широкими террасами. Водопады низвергаются через края, водяная пыль искрит в свете тысячи дрейфующих фонарей. Мосты выгибаются арками в открытом воздухе меж островов. На каждом из них небесные сады взрываются синими, фиалковыми и зелеными светящимися цветами. Золотые лозы поднимаются по колоннам в замысловатых спиралях. Весь город пульсирует магией.

— Твое крыло в порядке? — окликаю Амару.

— Слегка ноет. Видишь что-нибудь знакомое?

Снова изучая город, замечаю тонкий шпиль, взмывающий вверх у самого сердца города — его пропорции знакомы. Эта башня выглядит почти идентично иллюстрации из одной книги отца.

Я указываю на шпиль.

— Там. Кажется, видела рисунок этого места. Что это?

— Теперь это резиденция высокоранговых демисов. Но когда люди удерживали город, у нее было иное предназначение.

— Ты можешь приземлиться в том районе? Хочу осмотреться.

Амара наклоняет крылья, посылая нас в крутое пике, а затем резко распахивает их, выходя из падения. Мы приземляемся на возвышенную каменную площадь, нависающую над городом.

Внизу улицы заполнены демисами — они танцуют и лавируют в толпе. Их лица и тела украшены символами из той же металлической краски, которой Амара замаскировала мою кожу. На некоторых — замысловатые головные уборы из витых рогов и кристаллов, другие облачены в шелк и нити самоцветов, оставляющие мало простора воображению. Крылья всех оттенков распахнуты широко — от глубочайшей полуночи, пронизанной звездным светом, до бледного белого, мерцающего, как опалы. С крыльев свисают изящные цепочки и драгоценности, что мерцают и позвякивают с каждым движением. Тысячи бескрылых демисов смешиваются с толпой, их спины украшены лентами, краской или самоцветами.

Тянусь и нервно поправляю вуаль.

— Перестань ерзать, — говорит Амара. — Половина присутствующих здесь в масках или под вуалями.

Она права. Мои нервы слегка успокаиваются. С лицом, скрытым от глаз, я — всего лишь еще одно тело в толпе. Безымянное.

Пальцы Амары крепко смыкаются вокруг моих.

— Идем. Держи ум острым. Мы не можем позволить себе промахов.

Мы спускаемся с площадки в море людей внизу. Мгновенно погружаюсь в ощущения и захлебываюсь ими. Аромат благовоний и пряностей густ в воздухе, сопровождаемый запахом чужеземных цветов. Дикая музыка грохочет со всех сторон, барабаны отбивают безжалостный, неистовый ритм. Ритм, под который нужно трахаться. Драться. В нем есть насилие, голод. Тот род дикости, что молит выплеснуться в удовольствии.

Едва не спотыкаюсь, когда самец-демис припадает в поклон на нашем пути. Не мне — Амаре. И он не единственный.

Дергаю ее за руку.

— Они знают тебя?

Ее лицо твердеет.

— Нет.

— Тогда почему…

— Вот это, — она указывает на символы, нанесенные на ее кожу. — Они могли бы с тем же успехом гласить: «Собственность самого большого мудака в обоих мирах». Они кланяются не мне.

Пристальнее гляжу на символы, расписанные по ее коже. Там, где у меня спирали и геометрические узоры, у нее руны, что тянутся, как ветви, вниз по рукам. Прямо в ямке горла — круговой знак с меньшими символами.

— Но мы пытаемся слиться, — обвожу взглядом толпу. — Разве ты не можешь просто… смыть их?

Она смотрит на меня как на безумную.

— Конечно. А если какой-нибудь идиот в гоновом угаре решит схватить меня за зад, тогда мой Избранный почувствует это. И не успеешь оглянуться, как он уже пронесется через город, срывая лица. Эти метки предупреждают каждого самца с работающими глазами, что я связана душой с тем, с кем им связываться не захочется.

Ох.

— Благие боги.

— Ага.

Мы проталкиваемся к рыночной площади, маневрируя меж скоплений празднующих. Столы выстраиваются вдоль нашего пути, уставленные дюжинами разных блюд — фрукты, истекающие нектаром, стеклянные фужеры с пузырящимися напитками.

Томный стон привлекает мое внимание, когда мы ныряем под каменную арку. Бросаю взгляд и вижу полубогиню, раскинувшуюся на скамье, одетую лишь в стратегически задрапированные нити жемчуга. Полубог стоит на коленях перед ней, уткнувшись головой меж бедер. Ее пальцы скручиваются в его волосах, ногти скребут по коже головы, заставляя его двигаться активнее.

Мое лицо горит. Внезапно становлюсь безмерно благодарна за вуаль.

— Первый раз на оргии? — хихикает Амара, утягивая меня прочь.

— Заткнись.

— Никогда не видела, чтобы самец ублажал ртом? Волк сдерживается перед тобой. Слышала, он хорош в любовных делах.

Заливаюсь краской еще гуще и выдергиваю руку.

— Я сказала, заткнись.

Ее смех преследует меня, пока проталкиваемся глубже в толпу. Выныриваем на круглую площадь, над которой главенствует громадный, ревущий костер. Пламя колышется и пляшет, искры взвиваются в небо.

Она втягивает меня в тень каменного портика.

— Вот, — Амара выхватывает два фужера из многоярусного фонтана и вжимает один мне в ладонь. — Пей.

— Хочу ли я знать, что это? — поднимаю фужер, разглядывая пузырящуюся розовую жидкость.

— Вино солнцестояния, — произносит она, потягивая свое. — Рецепт стар, как первые города. Сделает тебя смелее и крепче.

Приподнимаю вуаль ровно настолько, чтобы поднести бокал к губам. Вкус расцветает на языке: хрустящий и сладкий, с нотами яблока, меда и спелых ягод. Не могу сдержать слабый звук удовольствия от вкуса.

Амара усмехается.

— Хорошо, правда? Ну что? Вспоминается что-нибудь насчет Росин?

Делаю еще один размеренный глоток, смакуя тонкую пряность, пока взгляд блуждает по кишащей площади.

— В архивах Хеллевига есть записи о Целестисе во время вартенской оккупации, — изучаю Амару, пытаясь угадать ее реакцию. — Там упоминается, что некоторые из этих башен использовались как отправная

Что-то вспыхивает на лице Амары — возникает и гаснет слишком быстро, чтобы разобрать.

— Ты не ошибаешься. Вечный, правивший этой территорией до Алексиоса, был убит в первые дни осады. Его дворец превратился в прославленные казармы.

Меня пробирает дрожь.

— Как нам вообще удалось убивать Вечных и закрепиться здесь? Всё, что я читала, говорит о том, что это должно было быть невозможным.

— Ага, невозможным, — она смеется, но веселья в этом смехе нет. — Разве что с помощью украденной магии.

Моя кровь стынет.

— Что ты имеешь в виду?

Когда она оборачивается ко мне, ее лицо бесстрастно. Почти жестко.

— Есть вещи, которые мы не терпим, когда их вытаскивают на свет. Как там у вас, людей, говорят? Не буди спящих богов?

Голос Амары несет ясное предостережение. Больше она ничем не поделится со мной этой ночью.

Поднимаю ладони.

— Забудь, что я спросила.

Первая звезда над нами мерцает и гаснет.

Амара хватает меня за руку.

— Начинается. Смотри.

Еще одна темнеет, и еще одна. А затем…

Небо разбивается вдребезги. Пурпурный, желтый, красный, зеленый — ослепительное извержение цвета и светящихся лент, прочерчивающих тьму. Падающие звезды льются с небосвода, оставляя за собой следы сверкающей пыли, пока воздух не начинает мерцать в сияющей дымке.

Это буря. Потоп. Звезды дождем изливаются в сверкающем наводнении, пока весь город не начинает искрить и мерцать магией — током, что скользит по коже, как ласка. Удовольствие густо и томно растекается по венам. Никогда прежде не жаждала прикосновений так. Ощущения слишком яркие, слишком острые.

Толпа взрывается. Некоторые полубоги взмывают в воздух, танцуя в пронизанном звездами небе с широко распахнутыми крыльями. Смех разносится над толпой. Куда ни глянь — лица запрокинуты в экстазе.

— Как долго это длится? — шепчу я.

— Три дня, — в улыбке Амары, когда она оборачивается ко мне, есть что-то задумчивое, будто она вспоминает полузабытый сон. — Нам нужно идти, — произносит она извиняющимся тоном.

Я киваю, и она берет меня за руку, ведя сквозь толпу. Мы едва сделали три шага, как одно слово вздымается над шумом, заставляя меня остыть до неподвижности.

Хеллевиг.

Я разворачиваюсь так резко, что Амара спотыкается. Через двор, возле костра, собирается кучка демисов, и один самец размахивает руками, пока говорит.

— …смертные и их драмы. Из-за них мы едва не опоздали к первому звездопаду — что бы у них там ни застряло в их коллективной заднице на этот раз.

— Да выкладывай уже, — огрызается другой. — Не все из нас в курсе последних вартенских сплетен.

Первый наклоняется ближе.

— Принцесса Крови впала в немилость, и всех ее сторонников перебили. Так я слышал.

Тео.

Лед растекается по венам. Внезапно понимаю, что едва могу дышать от сокрушительного давления в груди.

Амара в один миг оказывается рядом.

— Что? Что случилось?

— Моя сестра, — с трудом выдавливаю слова сквозь панику. — Теодора. Мне нужно… Я должна знать, в порядке ли она.

Она смотрит на демисов, затем обратно на меня.

— Стой здесь. Не шевелись. Узнаю, что смогу.

И вот она уже проскальзывает в толпу, темное пятно ее капюшона исчезает, когда моргаю. Стою, замерев, пульс грохочет в ушах.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть Тео будет в порядке. Если с ней что-то случилось…

Толпа вздымается без предупреждения. Тела толкают меня со всех сторон, и я теряю из виду синий капюшон Амары во внезапной давке.

— Амара!

Голос тонет в волне шума. Меня бросает из стороны в сторону, пока пытаюсь добраться до ее последнего местонахождения. Локти впиваются в ребра, крылья ударяют по голове, но я продолжаю проталкиваться, продолжаю двигаться…

И спотыкаюсь, замирая на месте: мое внимание приковывает древнее дерево. Видела его набросок выцветшими чернилами на осыпающейся странице в кабинете отца.

Ноги несут вперед, напор празднующих отступает на задний план, теряя всякое значение. Подойдя ближе, замечаю кое-что еще — слабые царапины в выветренных булыжниках, метки, потускневшие от времени и погоды. Едва больше, чем намек. Слово.

Росин.

Сдвинув брови, бессознательно делаю шаг ближе, ныряя под низко висящую арку…

И врезаюсь лицом прямо в демиса.

Ладони хватают меня за плечи, удерживая.

— Полегче. Ты чуть не… — слова обрываются резким вдохом.

Медленно поднимаю голову. Выражение лица демиса заставляет ужас стянуться в животе. Его глаза обшаривают меня — жесткие и расчетливые, словно ястреб, приметивший мышь.

Моя вуаль. Она всё еще на месте, скрывает черты. Я в порядке. Просто нужно…

Его ноздри раздуваются, когда он внюхивается в воздух.

— Прошу прощения, — говорю я.Сохраняй спокойствие. — Я…

— Человек, — произносит он так тихо, что почти не слышу его за ревом крови в ушах. — Чую твой запах.

Иду по следу Девалиант сквозь ночное небо.

Шпили Целестиса проступают из тумана впереди — всё освещено для фестиваля. Тысячи фонарей плывут на ветру, пока я приближаюсь. Барабанный бой музыки разносится на мили — скрежещущий, безжалостный ритм обрядов плодородия. Никогда не утруждал себя посещением — предпочитаю получать удовольствие в уединении, — но Девалиант пропала, и я точно знаю, кто в ответе за то, что притащил моего человека в эту парящую смертельную ловушку.

Амара. Безрассудная, невыносимая…

Очередная карающая волна лихорадки заливает зрение белизной. Стискиваю зубы, возвращая крылья под контроль. Член так чертовски тверд, что причиняет боль. Начало Этерии — худшее время, всегда: всё чересчур ярко, слишком сильно. Кожа пылает. Жажда охотиться, заявлять права, метить пульсирует в венах, пока пикирую к самому крупному острову в цепи.

В приседе приземляюсь на булыжники. Магия сжимается и разжимается, ища Девалиант. Вокруг меня демисы, сигнатуры силы скрежещут о мои обостренные чувства. Одна женщина на другой стороне улицы разглядывает меня с интересом, но я оскаливаю зубы в рыке.

Не то, чего я хочу.

Не та, кого хочу.

Зажмуриваюсь, тяжело дыша носом. Пробуя воздух на вкус, разбирая слои ощущений. Отсекаю пряность ихорного вина, мускус возбуждения, жалящий укус магии.

Вот он — завиток сладости, вьющийся сквозь хаос, безошибочный.

Она.

Позволяю манящему запаху вести сквозь толпу, мимо рынков, к кострам. Заворачиваю за угол в маленький внутренний двор и резко замираю.

Каждый хищный инстинкт внезапно вспыхивает жизнью.

Полубог прижал Девалиант спиной к стене. Красная дымка заливает зрение, и внезапно в точности представляю, как прозвучало бы, переломи я его позвоночник голыми руками и вырви сердце.

И тут замечаю кинжал в руке Девалиант.

Вспомни ее подготовку. Дай разобраться самой.

Сжав челюсть, заставляю себя прислониться к ближайшему столбу и наблюдать. Вуаль скрывает ее лицо, но в каждой линии тела

Она вгоняет клинок полубогу в бок.

— Блядь, — выдыхаю я.

Не будь мой член уже тверд, вид моей Девалиант, такой опасной, поднял бы его в считанные секунды. Грациозный разворот тела — движения, на оттачивание которых Амара потратила часы, пока те не стали инстинктом.

Демис шатается, кровь проступает меж пальцев, но моя девочка еще не закончила. Она приседает, чтобы подрезать ублюдку сухожилия.

Вот так. Заставь его истекать кровью. Я хочу видеть, как он страдает.

Так поглощен наблюдением за ней, что едва не пропускаю момент, когда его рука, тянется к вуали. Единственному, что скрывает, кто она.

Срываюсь с места, в одно мгновение припечатывая ублюдка к стене за горло.

Он скребет мое предплечье.

— Погоди, — хрипит он. — Она человек…

Сжимаю крепче. Что-то хрустит под моими пальцами.

— Этот человек, — произношу сквозь зубы, — мой.

Под вуалью скрыто лицо. Ее личность. Фамильное имя, за которое ее убьют в этом городе. Решение, в сущности, принимается само собой.

Отвожу руку и кулаком пробиваю его грудь.

Девалиант ахает у меня за спиной. Но я сосредоточен на влажном хрусте кости, внезапной податливости, когда проталкиваюсь в его ребра, на том, как бьющееся сердце сжимается о мою ладонь. Булькающее поскуливание срывается с его губ, пока демис борется против меня. Бессмысленно.

— Не стоило тебе связываться с ней, — шепчу я.

Сила хлещет из меня в него, сжигая всё, чего касается, — сердце, легкие, мускулы. Кожа демиса раскалывается светящимися трещинами, угли вылетают из раззявленного рта, когда он сгорает заживо под натиском магии. Ни криков, ни хныканья — он лишь давится моим пламенем.

Кто-то в толпе издает резкий вскрик, но никто не вмешивается и не приходит на помощь. Они знают, что случается, когда кто-то связывается с тем, на что Волк Астерии заявил права.

Это — урок.

Когда вырываю ладонь из груди демиса, он прахом осыпается у моих ног. Даже не тело. Просто груда пыли.

Втягиваю свою силу обратно, подавляя часть безумия. Тяжело дыша, оборачиваюсь. Девалиант…

Твою. Мать.

Я был так отвлечен ее сражением, что не обращал внимания на платье. Сладкий милосердный блядь боже. Девалиант задрапирована в полупрозрачный шелк, который едва ли можно назвать одеждой, удерживаемый лишь лентами и тонкими цепочками. Разрез вдоль бедра поднимается так высоко, что обнажает изгиб ее зада и сообщает каждому самцу в окрестностях, что под этим ничего нет. Когда она поднимает ладонь, поправляя вуаль, вижу соски, отвердевшие под тканью. Она — воплощение каждой порочной фантазии, извлеченной прямиком из самых грязных уголков моего сознания.

Контроль разбивается вдребезги, и я бросаюсь на нее, как дикий зверь.

Спина девушки врезается в стену. Она ахает, когда я зарываюсь лицом в ее шею, вдыхая запах — жасмин, возбуждение, острая нотка страха, которая не должна бы возбуждать меня, но… возбуждает.

— Ты, — слово вырывается рыком. — Какого хрена делаешь здесь? Знаешь, как опасно… как глупо было приходить сюда? В Целестис, из всех мест? Я едва не…

Сжег полгорода, разыскивая тебя. Разорвал на части каждого, кто вставал на пути.

Обрываю себя прежде, чем правда успевает выскользнуть на свободу, и пытаюсь вспомнить, как формировать связные мысли.Не срывайся. Не здесь. Пока нет.

Взгляд падает на ее тело, и тут замечаю, чем она расписана.

— Какого хрена ты покрыта символами обрядов плодородия? — рычу я.

Слышу ее резкий вдох сквозь вуаль.

— Что?

— Вот это, — тру краску на ее руке для выразительности, — приглашение трахать. Быть выебанной.

И я хочу убить каждого самца, который это видел.

Она моргает.

— Оу.

— Ага, «оу».

Ее грудь поднимается и опадает, сиськи натягивают ткань нелепого платья.

— Амара нанесла их на меня, чтобы я слилась с толпой. Откуда было знать, что они означают?

— Придушу Амару, — бормочу я.

— Почему тебя это вообще волнует? Ты же говорил, что не привязываешься.

Даже не стану в это лезть. Там — сплошное безумие и глупость, — вещи, которые я не могу позволить себе разглядывать слишком пристально. Почему она всегда такая? Почему не может просто…

— Не швыряй мои слова обратно мне же. Не сейчас, когда едва могу мыслить достаточно связно, чтобы вспомнить, какую чушь я там нес.

— Тогда что мне думать? — Девалиант всплескивает руками в разочаровании. — В один день ты говоришь не поддаваться чувствам. На следующий — сжигаешь кого-то заживо, потому что он коснулся меня, и сходишь с ума из-за какой-то краски.

— Ты не понимаешь, да? Эта спираль на бедре? Она означает, что ты хочешь, чтобы тебя взяли на публике. Этот контур на бедре? Означает, что ты хочешь нескольких партнеров. Этот символ на спине говорит, что ты предпочитаешь подчинение. Этот…

Она отбивает мою ладонь прочь.

— Хватит, я поняла.

— Каждый полубог в этом городе смотрит на тебя так, будто на тебе табличка с надписью «оплодотвори меня».

— Сказала же, что не знала. Ты же не читал мне лекцию о сцилларийских трах-символах, учитывая, что я узнала об Этерии только вчера.

— Тихо, Девалиант.

Провожу костяшками по нежным выемкам ее позвоночника. Задерживаюсь в ямочках над роскошным изгибом зада. Ее пробирает дрожь, когда следую за одной из цепочек вниз между грудей, глядя, как кожа покрывается мурашками вслед за моим касанием.

—Devla svaust, — стону я. — У тебя три маленьких глифа прямо между сисек, которые сообщают каждому самцу в Целестисе, что ты хочешь, чтобы кто-то доминировал над тобой.

— Тогда перестань туда смотреть. Мое лицо — вот здесь.

— Твое лицо за вуалью, ты едва одета и покрыта символами, которые сводят с ума. На какую часть мне, по-твоему, следует смотреть?

Она издает раздраженный звук.

— Послушай. Слово «Росин» — я вспомнила его из старой книги в кабинете отца. Там упоминалась связь с Целестисом, и…

Больше не могу выносить это. Задираю вуаль ровно настолько, чтобы обнажить горло, и вонзаюсь зубами туда, где бьется пульс, заставляя ее замолчать. Потому что мне плевать на книгу прямо сейчас. Плевать на рациональное мышление. Плевать на попытки оправдать абсолютную катастрофу этой вылазки. Только не когда каждый дюйм краски на ее коже кричит:повали ее, возьми ее, сделай своей. Убей всякого, кто увидит ее с этими символами, дерзко заявляющими, как она этого хочет.

Я велел ей перестать говорить.

На вкус она как звездный свет. Как небытие. Как всё, что я когда-либо хотел развратить. Рассудок крошится, и всё, о чем могу думать, — развести ее бедра, и лизать, пока она не выкрикнет мое имя небу…

Острые ногти проходятся по затылку, впиваясь

— Волк, — задыхается она, пока выкусываю еще одну метку на ее коже. — Тебе нужно сосредоточиться.

— О, я сосредоточен, — где-то в моем голосе проскальзывает смех, но это зазубренная, безрадостная штука. — Я очень, очень, чертовски сосредоточен. Настолько, что больше ничего не вижу.

— Я не это имела в виду.

— Знаю, что ты имела в виду. Думаешь, и это, безусловно, твое худшее качество, — проталкиваю бедро меж ее ног, закусывая стон, когда она трется о меня. — А мне сейчас совсем не хочется думать. Не когда ты пахнешь так. Не когда чувствуешься так, — мои губы задевают ее ухо. — Символ на твоем бедре говорит, что ты хочешь, чтобы тебя взяли сзади. Тебе бы это понравилось?

Она задерживает дыхание.

Задираю вуаль поверх ее губ и впиваюсь своим ртом в ее, заглатывая удивленный вздох. Вкус уничтожает мысль, сужая всё до прижатия ее тела, до аддиктивного скольжения ее языка.

— Это просто гон? — шепчет она в мои губы. — Тебе было бы не всё равно, будь эти символы на Аркадии?

Аркадия? Рывком отстраняюсь.

— С какой стати мне сейчас думать об Аркадии?

— Потому что она была у тебя каждую Этерию. Так она сказала, верно?

Упираюсь ладонью в стену рядом с ее головой.

— Ты перестанешь задавать глупые вопросы, если я заставлю тебя кончить так сильно, что забудешь, как говорить? Это мне нужно сделать? Сказать тебе, что означает каждый символ на твоем теле и сколько есть способов, которыми они велят мне осквернить тебя?

В ответ ее пальцы вцепляются в мою рубашку, сладкий аромат возбуждения распускается в воздухе.Будь я проклят. Беру ее рот снова, грубее, кусая, пока она не издает беспомощное хныканье. Бедра трутся о мои, охотясь за наслаждением.

Пытаюсь выдрать себя прочь из дурмана с дрожащим вдохом.

Контроль. Контроль. Еще немного.

— Мы уходим. Сейчас, — голос низкий и грубый, пока поправляю ее вуаль. — Потому что если не взлетим в ближайшие минуты, сожру эту киску прилюдно, а мне нужно доставить тебя в безопасное место. Не отходи.

Она резко кивает. Умная девочка.

Девалиант жмется ближе, пока мы пробираемся сквозь толпу. Крепко сжимаю ладонь, в ужасе от мысли потерять ее в море тел. Далеко не один демис окидывает ее оценивающим взглядом, пока мы проходим, и я вдавливаю девушку в себя, чтобы замаскировать человеческий запах своим.

— Смотри перед собой, мудак, — рычу на скалящегося самца.

Его взгляд мечется между моей перепачканной кровью рукой и грозовым выражением лица, прежде чем тот бледнеет.

Всё более раздраженное шипение следует за нами через площадь, но никто здесь не глуп настолько, чтобы лезть в дела Волка из-за женщины рядом с ним или демиса, которого он только что испепелил. Особенно когда Волк явно во власти безумия Этерии.

— В следующий раз просто попроси меня расписать тебя, — бормочу Девалиант. — Тогда на тебе, по крайней мере, были бы мои знаки, а не шведский стол для ебли, который Амара размазала по тебе. Ты была бы покрыта символами «тронь ее — и умри» на всех языках.

— Но у тебя ведь никого нет, — произносит она, потому что живет лишь для того, чтобы раздражать меня на каждом шагу. — Разве не поэтому Этерия так действует на тебя? Так ты сказал вчера.

В моей жизни был покой до того, как она ввалилась в нее. Я спал. Функционировал. У меня было ровно столько рассудка, чтобы пережить день, не убивая всякого, кто косо на меня взглянет. А теперь — посмотрите. Едва соображающая развалина с вечным стояком и жаждой той единственной киски в двух мирах, которую мне не следует хотеть.

Посылаю ей яростный взгляд.

— Если ты не перестанешь шевелить этим дерзким ртом, заткну его своим членом.

Амара находит нас на краю площади, пристраиваясь рядом, пока волоку Девалиант к пустынному переулку. И лишь столетия железной дисциплины удерживают меня от того, чтобы не вытрясти из нее всю душу.

— Ты, — рявкаю, тыча пальцем в Амару. — Когда мои высшие мозговые функции выползут из вызванного гоном адского ландшафта, в который они убрались к черту, у нас будет разговор.

— Слушай, — начинает она, поднимая руки. — Она сказала, что хочет помочь, насчет Росин…

Оскаливаю зубы, рычание подступает к горлу.

— Ты расписала то, что принадлежит мне, секс-инструкциями для других богов.

Ее брови взлетают при словах «то, что принадлежит мне», и будь я хоть чуть-чуть более вменяем, сейчас пошел бы на попятный. Всё отрицал. Не говорил бы глупостей. Но лихорадка колотится в голове, настаивая:эти символы — для меня, и каждому, кто их видел, нужно вырвать глаза.

— Ей нужно было выглядеть как все, — настаивает Амара, потому что у нее явно бешенная тяга к смерти. — Нанесла самые распространенные.

— Ее могли раскрыть. Она могла умереть. Так что заткнись, пока еще позволяю тебе дышать.

Челюсть Амары сжимается, но она достаточно умна, чтобы не давить. Точно знает, насколько я близок к одичалому состоянию сейчас.

Вместо этого она оборачивается к Девалиант.

— Те демисы не знали ничего полезного о твоей сестре, так что отправлюсь в Хеллевиг сама и выясню, что происходит. Вернусь утром, когда Этерия пройдет. Могу отвести тебя к себе, пока ситуация Волка… не стабилизируется.

И это в точности то, чего не следовало говорить, потому что слова задевают какой-то примитивный переключатель в моем мозгу. Словно змеей обвиваю рукой талию Девалиант, притягивая крепче к своему боку. Рычание подступает к горлу.

Моя. Остается со мной.

— Волк, — голос Девалиант мягок. Задыхающийся. — Я остаюсь. Всё хорошо.

Меня пробирает дрожь. Что-то раскалывается в груди от ее слов. Унизительный звук, близкий к урчанию, рокочет во мне, пока зарываюсь носом в нее, вдыхая ее. Прижимаюсь губами прямо к символу на ее шее, означающемумоя.

— Если на ней будет хоть одна отметина, о которой она не взмолится… — Амара оставляет угрозу висеть между нами.

Я уже расправляю крылья.

— Ага, понял.

И вот мы в воздухе, город проваливается прочь, пока не становится лишь размытым пятном света далеко внизу.

Сдергиваю вуаль Девалиант, чтобы лучше чуять ее, — утонуть в запахе, сводящем с ума. Девалиант прячет лицо у моей шеи, и ее пробирает дрожь, пальцы сжимаются на моих плечах. Так близко к самой чувствительной части крыльев — эрогенным кроющим перьям у самого основания. Ни один любовник никогда не касался меня там, и это безумие, что я вообще обдумываю приказать ей сделать это.

Ночное небо раскалывается вокруг нас,

Мне следует что-то сказать. Заверить, что она не будет вот-вот трахнута до полусмерти зверем, носящим мою кожу. Что где-то под гоновой лихорадкой я всё еще способен на вменяемость.

Но это было бы ложью, и уж если ничего другого предложить не могу, окажу Девалиант достоинство честности.

В мгновение ока башня появляется в поле зрения. Целюсь в сад и бесшумно приземляюсь на землю. Осторожно — так осторожно — опускаю Девалиант на ноги и силой отступаю назад.

— Иди внутрь, — изумлен, что слова выходят хоть сколько-то разборчивыми. — Сейчас. Пока не забыл, как быть осторожным с тобой.

Она медлит, и я думаю:Да. Блядь, пожалуйста. Просто дай мне повод сорваться. Повалить тебя и взять то, что хочу…

Девалиант, должно быть, видит что-то в моем взгляде, потому что начинает двигаться прежде, чем успеваю поддаться порыву. Следую за ней по коридорам, держась достаточно близко, чтобы слышать быстрые выдохи. И только когда мы добираемся до ее покоев, мой контроль наконец разбивается вдребезги.

Она оказывается заперта между моим телом и дверью прежде, чем успевает хотя бы ахнуть. Звук, что она издает, испепеляет последние ошметки рациональной мысли. Девалиант запрокидывает голову, открывая горло, — подношение и капитуляция.

Вот, — говорит этот жест. —Ты можешь взять меня. Я уступаю.

— Эвандер, — рваный шепот.

Разумеется, она использует мое имя именно сейчас, когда схожу с ума от желания, и этого достаточно, чтобы столкнуть меня за грань.

Беру ее рот так же, как возьму всё остальное в ней, — языком и зубами. Голодно и благоговейно. Буду поклоняться каждому дюйму, пока мое имя не отпечатается на ее костях. Пока от меня не останется ничего, кроме того, что она пожелает сохранить.

Она издает звук — полумолитва, полумольба. Умоляет взять ее. Представляю себя спутанным в ее конечностях, внутри нее. Представляю, какой мокрой она была бы, как звучала, когда я двигался. Стала бы она цепляться за меня, как сейчас? Захотела бы, чтобы брал ее жестче?

— Символ на твоей шее? — шепчу. — Он просит, чтобы кто-то поставил на тебе Метку этой ночью.

Она тяжело сглатывает.

— А ты бы поставил? Если бы я не запретила тебе?

Я не могу. Ты не для меня.

Поэтому носком распахиваю дверь и мягко подталкиваю ее через порог.

— Думаю, знаки на твоем теле дают обещания, которые ты не хочешь сдерживать, а я не в своем уме, — отступаю на шаг. — Запри себя. Смой краску. Не выходи, пока это не пройдет.

Пожалуйста. Просто послушайся меня хоть раз в своем строптивом существовании.

Она изучает мое лицо, и я готовлюсь к отказу. К неизбежному, катастрофическому моменту, когда она бросится на мою решимость и дисциплину, чтобы проверить, как далеко та прогнется.

Но затем Девалиант опускает подбородок в кивке.

Требуются все остатки моего самообладания, чтобы захлопнуть дверь. Задыхаясь, приваливаюсь к ней спиной, запрокидываю голову и просто дышу, и дышу, и дышу. Пытаюсь выцарапать обратно хоть какое-то подобие здравомыслия и рассудка.

Мы хотим то, что хотим. Даже когда знаем, что это уничтожит нас.

Не могу оставаться в этой комнате ни секундой дольше.

Волк велел запереться здесь — сколько, день назад? Больше? Не ела с тех пор, как Амара унесла меня в Целестис, и перепробовала все отвлечения, какие только могла придумать. Брала в руки книги и отбрасывала их в сторону. Пыталась спать. Смотрела, как свет танцует на потолке.

Ничего не помогает.

Прижав ухо к двери, напряженно вслушиваюсь, но с той стороны лишь тишина. Такая, жутковатая, что оседает в старых местах по ночам. Насколько мне известно, гоновая лихорадка могла загнать Волка на другой конец башни — так далеко от меня, как только возможно.

Желудок урчит — теперь настойчиво. Если он думает, что я проведу три дня здесь, умирая от истощения, Волк выжил из ума.

Отпираю дверь и осторожно открываю ее. Петли издают стон, и я замираю, пульс учащается. Ничего. Тогда спешу вниз, на кухню.

Стол завален наполовину приготовленной, брошенной едой. Блюда с сыром, чаши с яблоками и грушами, хлеб. Быстро разделываюсь сперва с сыром и хлебом, затем хватаю овсяную лепешку, густо намазываю ягодным вареньем и поглощаю. Облизываю каждый палец начисто — такая рассеянная, что забываю, почему не следовало здесь находиться.

Пока тихий стон не разбивает тишину.

Медленно оборачиваюсь. И там, заполняя дверной проем, стоит очень крупный, очень прекрасный, очень обнаженный, очень возбужденный бог.

Черные волосы Волка спутаны вокруг лица. Он вцепляется в дверную раму, тяжело дыша. Не могу не впитывать зрелище — голый, мускулистый торс, линии живота, дразнящая очерченность мускулов, обрамляющих бедра. Эти притягательные V-образные линии, что ведут мой взгляд вниз.

О. О боже.

— Глаза выше, Девалиант.

Жар заливает щеки, но я заставляю себя встретить его взгляд. Это не тот Волк, к которому привыкла. Не холодный, расчетливый самец с контролем ассасина. Этот Бог смертоноснее палача — обнажен до самой первобытной сути, без капли цивилизованности, способной затупить грани. Он глядит на меня, как дикий зверь в лесу.

Мужчина выглядит так, будто хочет сожрать меня живьем.

И выглядит так, будто мог бы этим насладиться.

Каким-то чудом я обретаю дар речи.

— Ты выглядишь потрепанным, Волк. Проблемы со сном?

Мускул на его челюсти дергается — единственный знак, что он услышал меня. Что он вообще здесь.

— Какая часть «сиди в своей гребаной комнате» была неясна? — его пальцы сгибаются на дверной раме, будто он борется с желанием схватить меня.

— Даже заключенных кормят, — возражаю. — Я умирала с голоду.

Отступаю на шаг, когда Волк придвигается ближе.

— Хочешь поговорить о голоде? О настоящем истощении? — он запирает меня в клетку у стола, ладони распластаны по обе стороны от бедер. — Я провел в своей комнате последние шестнадцать часов в компании лишь своей руки, твоего запаха и самых порочных фантазий.

Резко вдыхаю. Образы затапливают сознание. Волк, нагой и блестящий от пота, ласкающий свой крупный член быстрыми, жадными движениями. Стонет мое имя, когда находит разрядку.

— Ты не представляешь, сколько раз воображал, как трахаю тебя, — продолжает он безжалостно. Ладонь скользит вверх по моему боку, к изгибу груди. — Распростертую подо мной. Перегнутую через стол. Прикованную к стене, с членом, глубоко погруженным в тебя. Вся эта башня пропитана твоим запахом, и это сводит меня с

Его ладонь обхватывает мой затылок, и какой-то давно погребенный инстинкт визжит:обмякни, беги, сделай что угодно, только не стой здесь и не позволяй ему подносить зубы так близко ко всем уязвимым частям.Потому что Волк — это оружие, и я видела, на что способны эти жестокие руки.

Знаю с ослепительной уверенностью: он хочет брать, и брать, и брать, пока ничего не останется.

И, возможно, я хочу, чтобы он это сделал.

Голова Волка опускается, чувствую тягу его раздвинутых губ. Он зарывается носом в мою шею, издавая низкий, голодный звук, пока вдыхает. Обнюхивает, как дикое существо, которым и является.

— Вот что сейчас произойдет, — произносит он. — Ты пойдешь назад. Медленно. Смотри на меня, никаких резких движений. Не беги и никогда не поворачивайся ко мне спиной — иначе инстинкт преследования станет невозможно игнорировать.

Меня пробирает дрожь.

— И не смей, — бормочет он, — открывать мне это прелестное горло снова, если не хочешь, чтобы я укусил.

В тишине — лишь шорох нашего дыхания. И с каждым общим выдохом вызревает одна-единственная истина.

Он хочет меня. Не в каком-то отвлеченном смысле, а с той яростной потребностью, что заставляет существ рвать друг друга на части. Это написано в каждой линии его тела, в неровном подъеме и спаде его груди, в стиснутых кулаках. В Целестисе он назвал меня своей.

Я здесь та, у кого власть. Я.

— А что бы ты сделал? — спрашиваю, потянувшись за спину к горшочку с медом. — Если бы подставила горло и взмолилась о твоих зубах?

Погружаю пальцы в липко-сладкий сироп. Медленно, так медленно, позволяя ему отследить это движение. Низкое рычание срывается с губ, когда подношу ладонь к лицу и провожу языком по пальцам — долгим, неторопливым движением.

Возбужденными богами, как меня предупреждали, управляют исключительно их самые примитивные желания. Инферно, поглощающее и испепеляющее всё, что достаточно глупо, чтобы встать у него на пути.

Но ничего не могу поделать с этим желанием разрушать.

— Что, — выдавливает он, — ты делаешь, безрассудное ты создание?

Смакую последние капли меда, удерживая его взгляд.

— Ход. Контрход. Разве не в этом наша игра? Я просто вживаюсь в роль твоего развлечения.

— Слушай меня очень внимательно, — произносит он, наклоняясь ближе. — Я не хороший самец. И тебе нужно понять это, прежде чем сделаешь что-то, о чем пожалеешь. Продолжишь провоцировать — и я припечатаю тебя к полу и погублю.

Почти уверена, что он это сделает. Что распластает меня и сожрет. И я бы позволила ему. Позволила бы трахать меня, кусать, трогать повсюду руками и делать всё, что он хочет.

Волк зажмуривается с мягким стоном.

— На тебе ничего нет под этой сорочкой, да?

Судорожно вдыхаю.

— Как ты…

— Гон выкручивает всё до предела. Так что какие бы грязные вещи ты себе ни воображала — прекрати. Потому что чую, насколько ты мокрая, и это делает чертовски трудным — помнить о всех причинах, по которым я не должен перегнуть тебя прямо сейчас через этот стол и взять то, что ты так очевидно предлагаешь.

Усади меня на стол, — хочется сказать, —и возьми.

Он отступает на шаг и проводит ладонью по лицу.

— Это редкий миг сдержанности, о котором совершенно точно пожалею. Тащи свою задницу в комнату, и я позволю тебе уйти целой и невредимой.

Волк на грани срыва. Едва взнузданный и вибрирующий потребностью броситься. Заявить права, завоевать и поглотить.

Проскальзываю мимо него, стараясь не задеть расправленное крыло, пока направляюсь к арке. Не свожу с него глаз, как он и велел, ни разу не поворачиваясь к спиной.

Но когда достигаю двери, что-то во мне сжимается. Бунтует. Потому что, глядя на этого бога, который изо всех сил борется ради самоконтроля, осознаю: я не хочу осторожного. Не хочу контролируемого. Устала быть маленькой, и безмолвной, устала красться на цыпочках по миру, который лишь стремился меня уничтожить.

Поэтому обнажаю зубы в усмешке. Зрачки Волка расширяются, его самоконтроль изнашивается еще на дюйм.

— Девалиант, — рычит он. — Не смей.

Разворачиваюсь и бегу.

Один удар сердца. Два. Три. Затем оглушительный грохот погони. Шаги Волка бьют позади, взмахи крыльев сотрясают воздух.

Я не замедляюсь. Даже когда его сила обжигает воздух и поглаживает позвоночник откровенной лаской. Нет, так легко он меня не получит. Взлетаю по лестнице, перепрыгивая через две ступени разом, и что-то яростное и дикое прожигает вены, когда слышу рык Волка.

Погоня насыщает какую-то примитивную потребность, о которой и не подозревала, — ту, что поет, и скребет, и подстегивает меня. Заставляя подниматься на верхние уровни башни. Заставляя его гнаться. Потому что я хочу его именно таким — диким и свирепым, изголодавшимся по мне. Его шаги теперь ближе, вся эта сила скользит по коже, будто он готовит меня. Делает мокрой.

Рука змеей обвивает талию и рывком вколачивает в твердое тело.

Волк опускает лицо в изгиб моего плеча.

— Это, — бормочет он, — было неразумно.

— Правда?

— М-хм. Ты пожалеешь об этом утром, когда вспомнишь, кто я.

— Ты будешь худшей ошибкой моей жизни, — соглашаюсь. — Но прямо сейчас мне плевать. Сделай так, чтобы оно того стоило.

— В таком случае…

Одним рывком он сдирает с меня сорочку, оставляя голой и задыхающейся. Волк толкает меня лицом вниз на стол в коридоре.

— Не двигайся. И держись за стол, — каждое нервное окончание искрит жизнью, когда он распластывает ладонь на моей пояснице, пригвождая на месте. — Следовало знать, что этим кончится. Этому желанию между нами было суждено завершиться грязно.

Обхватываю пальцами край стола, ожидая, когда эти ищущие пальцы опустятся ниже. Разведут мои бедра. Но Волк лишь сжимает бедро — немного укоризненно.

— Прежде чем начнем играть, нужно установить одно основное правило. Если бы тебе пришлось выбрать любое слово, которое остановило бы меня, неважно, какие порочные, грязные вещи я делал бы с этим телом, когда ты его произнесешь… — его вторая ладонь скользит вниз по бедру, вызывая мурашки по коже. — Что бы это было?

Зажмуриваюсь, и меня пробирает крупная дрожь. Требуется каждый ошметок концентрации, чтобы снова обрести голос.

— Зачем?

— Потому что вчера ты подвергла себя риску в Целестисе, — его ладонь настойчивее вжимается в бедро. — Это значит, я в настроении наказывать. Назови слово, или выберу за тебя.

Пытаюсь придумать хоть что-нибудь, что заземлило бы меня. Что не дало бы утонуть в его запахе, жаре, гудящей энергии магии, скользящей по голой коже.

—Ишках, — удается мне. Либрайское

Он наклоняется и прикусывает мою челюсть.

— А если этот прелестный рот будет занят?

— Два хлопка. Где угодно.

— Не забывай остальные приказы. Держись за гребаный стол и не шевелись.

Самым разумным было бы отстраниться. Побежать в свою комнату, задвинуть все засовы между нами и установить некоторую столь необходимую дистанцию. Но дикая тварь за моими ребрами воет о свободе. Она хочет изваляться в его запахе, пройтись языком по острым граням, пока не выступит кровь. Хочу дразнить зверя, пока он не укусит. Увидеть, что живет по ту сторону железной дисциплины, когда она разобьется вдребезги.

— Путешествие в Целестис, кажется, оборачивается мне на пользу, — говорю я. — Может, стоит бросать тебе вызов почаще, если такова моя награ…

Он кусает меня в место соединения плеча и шеи. Шипение срывается с губ от внезапной вспышки боли-наслаждения. Представляю, какую картину, должно быть, сейчас собой являю, — согнутая пополам и распластанная, словно подношение.

— Заслуженные награды слаще, — его голос — темное мурлыканье у моего уха. — Напомни свое слово, чтобы не было путаницы.

—Ишках, — выдыхаю я.

Довольное гудение резонирует сквозь его грудь, вибрируя во всех местах, где мы соприкасаемся. Затем он оглаживает ладонью изгиб моего зада, вжимая меня еще плотнее в стол.

Я задерживаю дыхание.

Первый удар ладони по моей коже — сладкий, жалящий шок. Он посылает меня рывком вперед, сдавленный звук застревает в горле. Затем он наносит еще один.Шлеп. Еще один. Шлепает сильно, зажигая нервные окончания, раздувая пожар под кожей. Сладко-острые удары закручивают всё туже и туже, подталкивая к какому-то обрыву.

— Бросать вызов божеству посреди гона — идиотизм, — произносит он. Вторая ладонь безжалостно удерживает меня на месте — невысказанный приказ подчиниться.Прими и наслаждайся.Он снова шлепает меня по заду. — Заслуживаешь урока послушания.

Задыхаюсь.

— Это… разве это не мой урок?

Волк наклоняется вперед, заточая меня еще плотнее между столом и своим телом. Его эрекция прижимается ко мне.

— О, врагиня, — бормочет он, пока пальцы проталкиваются меж моих бедер. — Это разминка. Ты не должна быть такой мокрой, когда я тебя наказываю.

— Это… это значит, что ты не собираешься…

— Я собираюсь трахнуть тебя. Это даже не обсуждается, — он подчеркивает это грязное обещание, погружая в меня палец. Ахаю, ногти впиваются в стол. — Но сначала мы поиграем в одну маленькую игру.

Едва могу думать.

— Что за игру?

— Простую, — он скользит губами вверх по челюсти и шепчет на ухо: — Ты бежишь, я охочусь.

Большой палец задевает клитор, и я выгибаюсь ему навстречу со сдавленным вскриком.

— Блядь.

— Ты используешь каждый трюк, которому научила тебя Амара, чтобы ускользнуть от меня, — он двигает пальцами в ленивом, скользящем ритме, будто обладает всем временем мира. — Вся эта подготовка? Время пустить ее в ход.

— Правила?

— Правило первое. Ты остаешься голой.

Он добавляет еще один палец, теперь вбиваясь жестче. Бедра следуют за ладонью, в погоне за удовольствием. За разрядкой.

— Правило второе, — продолжает он. — Если сделаешь всё чересчур легким, то ничего не получишь. Ни рта. Ни члена. Только собственную ладонь сегодня ночью. Чем дольше мне придется тебя искать, тем жестче буду трахать, когда найду, — он подчеркивает грязное обещание медленным толчком, позволяя ощутить каждый твердый дюйм его члена. — И последнее. Когда поймаю тебя — а я поймаю, — не моли. Никакой пощады. Если станет чересчур, ты дашь знать. Назови свое слово еще раз, чтобы я знал, что мы всё прояснили.

—Ишках.

— Хорошо. У тебя пять минут. Затем начну охоту, — он отступает и в последний раз шлепает меня по заду. — Беги, Девалиант.

Врываюсь в сад, легкие горят огнем.

Этерия раскрашивает небо лентами цвета индиго, изумруда и темного пурпура. Меж мерцающих оттенков дождем падают звезды, сверкающими полосами освещая землю, пока я несусь среди роз.

В темноте хрустит ветка.

Черт.

Бросаюсь к деревьям, окружающим башню Волка, босые ступни находят все острые, проклятые штуки на лесной подстилке, но я не замедляюсь и не спотыкаюсь. Научилась заталкивать боль глубоко-глубоко.

Держись низко, — гремит в голове голос Амары. —Смотри под ноги.

Другой голос, более темный, голодный:Беги быстрее. Заставь его потрудиться.

Свет Этерии раскрашивает лес оттенками синевы и зелени, достаточно ярко, чтобы освещать путь. Ничего не существует, кроме этого — моего колотящегося сердца, погони, и осознания, что Волк где-то там охотится на меня. Ветер шевелит ветви над головой. Затем…

Треск.

Звук доносится слева. Ближе, чем раньше. Он играет со мной? Уже догнал?

Я бегу быстрее. Хочу, чтобы он изголодался, когда найдет меня, обезумел от желания. Мы играли в эту игру неделями. Толкали, тянули, дразнили, подначивали. Все те прикосновения, когда он исцелял меня, наши поцелуи, его пальцы внутри меня — каждый день вел нас к этому, как растопка, ожидающая нужной искры. Моя цель — сломать его выдержку его и позволить голоду взять свое.

Хочу ощутить на его губах вкус насилия, когда Волк поцелует меня.

Как долго я уже бегу? Минуты? Часы? Теряю счет тому, сколько раз проскальзываю в тени при шелесте крыльев. Ускользая от него, отказывая, искушая.

Чем дольше мне придется тебя искать, тем жестче буду трахать, когда найду.

Так что я заставляю его потрудиться.

Каждая минута, что проходит, разжигает жар внутри. Первобытный. Животный. Я хочу быть завоеванной. Наконец заполучить Волка так, как воображала в полуночные часы с рукой меж бедер.

Сквозь голые ветви виднеется скальный выступ, обещающий укрытие. Карабкаюсь по валунам, рыхлая осыпь впивается в сбитые ступни, пока переваливаюсь через край…

И замираю.

Потому что он здесь.

Волк припадает к земле. Его глаза почти черные, лишь тонкое кольцо золота вокруг расширенных зрачков. Крылья выгибаются позади, мерцая в свете Этерии.

— Нашел, — рычит он. Волк бросается на меня, пальцы обхватывают горло. — Тебе понравилось заставлять меня гоняться за тобой? Доводить до белого каления?

Оскаливаю зубы.

— Ты всё еще не заслужил меня.

— Свирепая девочка, — его хватка крепнет на долю секунды. — Я, блядь, уничтожу тебя.

Вырываюсь из хватки и бросаюсь вперед. Ни мыслей, ни колебаний, только мое тело, сталкивающееся с его, исступленно стремящееся пометить так же, как он пометил меня. Кусать и царапать. Но прежде чем успеваю насладиться победой, его рот обрушивается на мой.

Это уничтожение в форме поцелуя. Волк встречает мою жестокость своей собственной, лишая дыхания и рассудка, пока не тону в его вкусе. Не существует ничего, кроме губ и болезненного давления его хватки.

— Сдавайся, — говорит он.

Нет. Если Волк хочет завоевать меня этой

Целую достаточно грубо, чтобы остались синяки, — чтобы было больно. Зубы впиваются в нижнюю губу, пока она не начинает кровоточить. Стон рокочет в груди, но Волк не останавливается. Он просто продолжает целовать меня, продолжает брать, требуя подчинения.

Но это не то, чего я хочу. Хочу быть голодной этой ночью. Животным. Дикой. Хочу, блядь, обладать им.

Хватаю его за волосы и рывком задираю голову, вонзая зубы в место соединения шеи и плеча. Достаточно сильно, чтобы порвать кожу. Достаточно сильно, чтобы он почувствовал это, чтобы напомнить — может, он и поймал меня, но я не добыча.

— Блядь, — выдыхает он с благоговением. — Сделай так снова.

И я делаю. Кусаю сильнее на этот раз, смакуя медно-соленый вкус крови. То, как его тело напрягается напротив моего.

Но триумф длится недолго. Он обхватывает рукой талию и разворачивает нас, толкая меня к каменной стене. Ладони впечатываются в камень. Его рука ложится между моих лопаток, пригвождая, без слов говоря, что пришло время уступить, сдаться. И я в ловушке. Уязвима. Каждая часть меня прижата к нему.

— Раздвинь ноги.

Часть меня всё еще хочет бороться с ним. Не двигаюсь.

Его пальцы погружаются в мои волосы, резко дергая.

— Я сказал, раздвинь.

На этот раз повинуюсь. Холодный воздух целует внутреннюю сторону бедра, пока расставляю ноги шире.

Рука Волка скользит вниз, и он издает тихий стон, когда проталкивает пальцы внутрь.

— Это от бега? Или твоя киска всегда такая мокрая для меня?

Поворачиваю голову и кусаю его за челюсть, достаточно сильно, чтобы обожгло.

— Просто заткнись и трахни меня.

— Вот это моя девочка, — говорит он с тихим смехом, выскальзывая пальцами.

А затем приставляет свой член и толкается в меня, выбивая дыхание из легких. Это больно — слишком сильно, слишком быстро. Но я хотела этого.

Волк замирает, каждая мышцав его теле каменеет.

— Девалиант… — его голос меняется, смягчается. — Ты…

— Стоп.

Мне не нужна его жалость. Не хочу, чтобы его заботило, что я никогда не делала этого прежде. Хочу дикого бога прямо сейчас. Так что толкаюсь назад, насаживаясь на него глубже, заставляя двигаться. Ногти скребут по камню, пока ищу опору.

— Ты сказал, что уничтожишь меня, помнишь? — смотрю через плечо, ловя его взгляд. — Так уничтожь.

Его глаза темнеют. Затем ладони сжимаются на бедрах достаточно сильно, чтобы остались синяки, и он отстраняется, оставляя лишь головку члена, продолжая растягивать меня.

— Ладони плашмя на камень, — приказывает он.

Я повинуюсь, упираясь.

Волк жестко вбивается, сила движения поднимает меня на носки. В том, как он берет меня, нет ничего нежного. Ничего осторожного. Только ноющее растяжение от члена, сладко-острая грань, — слишком-много-но-недостаточно. Только рычащая потребность и исступленное соитие двух существ, узнаю́щих зубы друг друга. Я больше не принадлежу себе — только ему. Что-то темное и голодное теперь живет под кожей.

Его руки хватают меня, рывками подавая назад навстречу каждому безжалостному толчку бедер. Будто он использует меня, вылепливая в то, что ему нужно, беря, что хочет, не спрашивая. Но разве я не велела ему? Разве это не делает нас равными? Ведь я тоже использую его.

Кажется, могу умереть, если он остановится.

Это осквернение. Надругательство. Наслаждение такое острое, что не могу дышать, не могу думать, не могу сосредоточиться ни на чем, кроме удовольствия, разливающегося по венам. Разрядка витает где-то близко, оставаясь за пределами досягаемости. Эта спираль жара, то, за чем я гонялась одна в постели по ночам, воображая его руки вместо моих. Почти, почти, почти…

— Сильнее, — говорю я.

Голос даже не звучит как мой, но это неважно. Потому что хочу почувствовать это завтра. Нужно напоминание, что хоть раз я не была осторожной. Не была умной. Просто взяла то, что хотела.

Его зубы находят мое плечо — без нежности, без разрешения. Толчки становятся резче, он трахает меня глубже, быстрее, не заботясь, больно ли. У меня будут синяки завтра там, где его пальцы впиваются в меня, но я хочу их. Нуждаюсь. Заслужила каждый из них.

Он вбивается жестче, темп карающий. Растягивая меня, наполняя. Проникая так глубоко.

— Ты не представляешь, — задыхается он, дыхание рваное, — сколько раз я думал об этом. О том, чтобы испортить всю эту красоту. Увидеть, как ты выглядишь, когда я тебя трахаю.

— И как я выгляжу?

Он тихо выдыхает мне в ухо:

— Ты выглядишь как кто-то, кого я бы оставил себе, будь ты кем-то другим.

Я чувствую всё. Жар его тела, прижатого к моему, пряный запах, жесткие шлепки бедер. Звезды прочерчивают небо, и их свет ложится на его кожу, на мою, на те места, где мы соединены. Он сжимает меня так крепко, что становится больно. Будто если ослабит хватку хоть немного, исчезну.

И я даю ему то, что он хочет.

Я отпускаю себя.

Удовольствие разрывает, яростное и внезапное. Запрокидываю голову к звездам и кричу, отдаваясь наслаждению. Не могу дышать, не могу думать. Только плотный жар тела Волка не дает мне утонуть, не дает упасть. Ногти скребут по камню, ломаясь, кровоточа. Но мне всё равно.

— Эвандер.

Его пальцы впиваются в мои бедра, пока он вбивается в меня в последний раз, ритм сбивается. С проклятием он бьет рукой по скале рядом с моей головой, разбивая глыбу под кулаком. Жар его разрядки жжет меж бедер. После нескольких неглубоких толчков он замирает, накрывая мое тело своим.

С минуту нет ничего, кроме нашего дыхания — мое рваное, его глубокое. Будто мы оба тонули.

Лоб Волка покоится между моих лопаток, ладони нежно оглаживают бока. Я позволяю себе смаковать эту неподвижность, со сладкой болью, распускающейся в местах, которые, и не знала, что могут чувствовать себя так хорошо.

— Бриони, — шепчет он.

Мое имя не должно звучать как молитва. Как обет. Но это так, и это выбивает что-то внутри — эмоцию, слишком огромную, чтобы сдержать, давящую на легкие. Это чувствуется как уязвимость. Как ужас. Как что-то яркое, хрупкое, изголодавшееся по всей его мягкости. Внезапно мне больно дышать, свет расширяется и расширяется, пока не начинает казаться, будто проглотила звезду — слишком много, слишком подавляюще, сжигает изнутри.

Я хочу вырезать это.

Но вот в чем штука с падением — ты никогда не думаешь об ущербе, пока не оказываешься на полпути к земле.

— Эй, — Волк разворачивает меня, эти глаза с золотым ободком изучают мое лицо. — Ты в порядке?

Каждое прикосновение его пальцев — признание, заявление права. Как будто он еще не владеет каждым

Киваю, заставляя выражение лица оставаться ровным, нейтральным. Если заговорю, думаю, скажу что-то, что не смогу забрать обратно. Что-то вроде: оставь меня себе.

— Холодно? — спрашивает он, растирая мои руки.

Я снова киваю.

Он двигает челюстью, будто что-то обдумывая.

— Давай отнесем тебя обратно, — бормочет он, подхватывая меня на руки и распахивая крылья.

Когда мы приземляемся во дворе, ожидаю, что он опустит меня. Волк этого не делает.

— Сначала ванна, — говорит он. — Потом моя постель.

Почти спорю. Почти напоминаю в безжалостных выражениях, что то, что мы только что разделили, ничего не изменило, — что он имеет на меня не больше прав сейчас, чем вчера. Быть трахнутой до беспамятства диким богом? Отличное решение. По доброй воле провести ночь голой в постели моего будущего палача ради выхода на бис? Уровень безумия, который я не готова признать.

И всё же я грязная, саднящая и вымотанная. Нужно отмыться.

Закрываю глаза и позволяю ему нести меня по коридорам в его покои. Его спальня — в точности такая, как воображала, и в то же время совсем иная. Высокие окна впускают поток света Этерии, освещающий огромную кровать с четырьмя столбиками и черными простынями. Дальше — уютное на вид темное кожаное кресло, заваленное стопками книг. Красные розы взобрались почти на каждый дюйм стен и потолка, всё еще раскрытые и в цвету даже в темноте.

Волк не дает мне времени осознать окружающее. Просто несет в смежную купальню и ставит на ноги рядом с заглубленной ванной, достаточно большой для его крыльев.

Пар вьется над водой, пока он наполняет ванну и собирает какие-то флаконы. Тепло лижет кожу, охлажденную после всего того времени, проведенного обнаженной в стихии.

Он осторожно погружает нас обоих, устраивая меня меж своих бедер. Запрокидываю голову со вздохом, пока цветочный пар обвивает тело. Дрожь прокатывается по мне, когда его пальцы проходятся сквозь волосы, распутывая спутанный беспорядок с удивительной заботой.

— Слишком? — спрашивает он.

— Нет, — ерзаю, пытаясь подавить эмоции, колотящие в грудной клетке. — Просто ново.

— Откинься назад. Позволь позаботиться о тебе.

Так я и делаю. Он взбивает мыло в пену и скользит ладонями по позвоночнику. Волк дотошен в своем внимании, будто пытается запомнить меня в этот редкий, мягкий момент. Каталогизируя все мои ранения. Его сила тянется ко мне, скользя по коже и исцеляя синяки от его ладоней, места, где ветки исполосовали мою кожу во время бега, порезы на ладонях, мои израненные ступни. Утешающе. Успокаивающе.

Он тянется к моим бедрам, и я напрягаюсь. Готовая укрепить трещины, пробитые нежными руками.

— Тихо. Просто… — он выдыхает, и это звучит странно неуверенно. — Я не собираюсь снова тебя заводить. Просто очищаю и убеждаюсь, что ты в порядке.

Задержав дыхание, позволяю ногам разойтись.

Волк скользит ладонью по внутренней стороне бедра, и я закусываю стон, пока он нежно проводит пальцами по киске, магия успокаивает болезненность, прежде чем он отступает. Ладони оглаживают кругами кожу. Так осторожен, почти благоговеен, пока омывает мою грудь и живот. Нет требования в движении его пальцев, нет соблазнения. Нет намерения за пределами акта заботы.

Это невыносимо. Нежности нет места между нами. Я должна отстраниться, укрепить броню вокруг сердца. Однако, когда наклоняю голову, чтобы изучить его лицо, слова увядают. Наши взгляды встречаются и держат друг друга. Подушечка большого пальца находит мою нижнюю губу и тянет, пока рот не открывается на вздохе. Что-то сложное искажает его черты.

— Ты слишком тихая, — говорит он. Волк кажется почти неуверенным. — Я сделал тебе больно?

— Не больше, чем сама хотела.

Глаза Волка изучают мое лицо.

— Тогда что происходит в этой голове? Пытаешься убедить себя, что это была ужасная идея? Что тебе следовало сказать «ишках» до того, как я взял тебя у той скалы?

— Просто думала, что для такого опасного существа слишком хорошо умеешь быть мягким.

— Только для тебя, — он убирает влажные волосы с моего лба и берет в ладонь мою щеку. — Временное помешательство, вызванное гоновой лихорадкой.

— И всё?

— А чем еще это может быть?

У меня нет ответа. Такого, который готова дать.

Его рот находит мой, поцелуй — неторопливое скольжение губ и языка. Чувственный и опьяняющий. Не похоже на то, как он завладел мной раньше, — со всем тем насилием и отчаянием.

Когда Волк наконец отрывается от меня, от ощущений кружится голова. Пьяна от его вкуса.

— Когда ты такой, — шепчу, — приходится напоминать себе.

— Напоминать что?

— Что ты очень опасен для смертных женщин с хрупкими человеческими сердцами.

— Тогда хорошо, что эта смертная женщина слишком умна, чтобы зациклиться на чувствах, — его голова наклоняется, губы вылепливают слова у моего виска. — Перестань так много думать, Девалиант. Это неудобно.

— Это… — пытаюсь подобрать правильные слова. — Эта нежность. Просто часть биологического процесса? Успокаивать партнера после того, как сломал его?

— Гоновая лихорадка приходит волнами. Я использую время между ними, чтобы дать необходимую заботу человеку, который, как только что узнал, был девственницей и не сказал мне.

Издаю неопределенный звук, но не даю настоящего ответа.

Он не настаивает, просто продолжает свое благоговейное исследование моего тела. Скользит пальцами по ребрам — вверх и вниз, — поглаживая, пока не начинаю дремать.

С поцелуем в висок он тянется и берет маленькую стеклянную бутылочку из кучи других на краю ванны.

— Выпей всё это, — говорит он, вкладывая мне в руку.

Открываю и нюхаю. Запах как у лекарства, но не резкий.

— Что это?

— Богам и людям редко удается иметь детей, но мы биологически совместимы. Это предотвращает беременность.

О. Выпиваю всю бутылочку и отставляю в сторону.

— Спасибо.

Волк возвращается к поглаживанию моих волос, убирая их с лица.

— Ты будешь моей на остаток Этерии? Можешь сказать «нет».

Я была готова восстановить границы, возвести стены и вернуться в свою комнату. Но то, как он касается меня — говорит со мной, — так осторожно, что не готова отпустить это. Когда в последний раз кто-то заботился обо мне вот так? Позволял быть дикой?

— Да, — кладу свою ладонь поверх его. — Я снова нужна тебе?

Чувствую его улыбку на своем затылке. Дыхание учащается от возбуждения.

— Через несколько минут. И снова после этого. Пока ни один из нас не сможет двигаться.

Когда Волк решает, что я достаточно чиста, он вытирает меня и устраивает в своей постели. Матрас прогибается, когда он проскальзывает рядом.

Этот мужчина чувствуется как безопасность, как убежище. И я слишком измотана и оглушена сексом, чтобы задаваться вопросом о сложном клубке чувств, которые

Так что, когда он перекатывает меня под себя, раздвигая бедра коленом, я позволяю ему.

Он не торопится, вытягивая из меня каждый вздох и стон, оставляя засосы на коже, пока трахает — хорошо, глубоко и медленно, — будто на этот раз смакует. Теряюсь в туманном удовольствии. В грязных словах, что он выдыхает в мою кожу, в сладкой боли, нарастающей меж бедер.

Он составляет карту моих реакций — каждой заминки дыхания, беспомощного прогиба позвоночника. И когда выжимает из меня каждую каплю экстаза, затаскивает к себе на колени и начинает всё сначала. Это чересчур. И одновременно недостаточно.

Когда Волк наконец укладывает меня сверху на себя, выжатый и удовлетворенный, он говорит:

— На время Этерии я Эвандер.

— Только на Этерию?

Он долго молчит, сердце стучит под моим ухом.

— Только на Этерию, — говорит он, очень тихо.

Всего на несколько дней. Попытка притвориться, что то, что происходит между нами — что-то простое. Где я не Девалиант, а он не мой палач.

Ты выглядишь как кто-то, кого я бы оставил себе, будь ты кем-то другим.

— Тогда я Бриони, — шепчу в ответ.

Он закрывает глаза и притягивает меня ближе.

— Спокойной ночи, Бриони.

Просыпаюсь на холодных простынях.

Разумеется, Бриони сбежала, как только лихорадка утихла и мне удалось заснуть. Кто может ее винить? Трахал девушку всю ночь, касался так, как не имел права, наговорил лишнего в полубезумном бреду.

Выглядишь как кто-то, кого я бы оставил себе, будь ты кем-то другим.

А теперь она снова нужна мне, подо мной.

Ее запах тянет в сады. Звезды истекают светом по небу, свет Этерии заливает всё оттенками сине-зеленого. Тысячи звезд падают дождем.

Моя кожа сейчас слишком горяча. Гоновая лихорадка вновь прожигает вены после передышки — безжалостный барабанный бой:нужда, желание, должен взять. Нужда, желание, должен взять. Заглушая всё остальное.

Ее запах настигает на середине тропы — жасмин и темная пряность, с остаточным запахом секса. Моя магия пропитала ее кожу. Когда гон держит меня в своей хватке, всё становится первобытным, прошлой ночью хотел покрыть ее метками повсюду. Заявить права как на свою.

Огибаю угол и останавливаюсь.

Она сидит на осыпающейся стене, одна нога свешивается через край, другая поджата. Эта прозрачная сорочка, что на ней, практически бесполезна. Вижу следы укусов на ее горле и засосы на ключице, — работу, которую пока не смог заставить себя исцелить.

Наблюдаю за ней. Неважно, сколько раз вижу эту девушку, всегда происходит одно и то же: каждый раз как нож в грудь.

Она не должна ничего для меня значить. Для Вечного смертные эфемерны. Но Бриони Девалиант? Она — гвозди и битое стекло, и я не могу выковырять ее из себя, как бы глубоко ни резал. Некоторых девушек, однажды забравшихся под кожу, невозможно вырезать. Разве что вместе с куском твоей собственной души.

— Планируешь стоять там всю ночь? — спрашивает она, всё еще изучая цвета, танцующие над нами.

— Зависит от обстоятельств, — подхожу ближе, скрещивая руки. — Планируешь сидеть здесь всю ночь и ожидать, что я буду держать руки при себе?

Она издает легкий смешок.

— Мне просто нужен был воздух. Подумать.

— О чем?

— Какие-то демисы в Целестисе сплетничали о беспорядках в Хеллевиге. Проснулась, беспокоясь о сестре, — Бриони проводит рукой по волосам. — Что, если Тео попыталась захватить трон? Что, если она… — девушка замолкает и сглатывает, потирая ладони о бедра, — она ни о чем таком не писала.

Я фыркаю.

— Ну, если твоя сестра скинула Идриса с трона, я бы назвал это улучшением.

— Да, — тихо говорит она. — Он был сам не свой с тех пор, как потерял дочь. А Тео пытается всё исправить. Она всегда так делает.

— Амара добудет ответы.

— Знаю. Я просто… — она закусывает нижнюю губу. — Ненавижу это чувство, не знать, в порядке ли сестра. Прости, что бросила тебя вот так.

— Переживаешь за семью? — пожимаю плечами. — Понимаю.

Честно говоря, ее семейная дисфункция и в подметки не годится моей. Если Бас последует своей схеме последних двух Этерий, то в Вартене есть деревня, которая вот-вот узнает, что значит оказаться на пути бога, потерявшего человечность. Мой брат не трахался уже столетия. Теперь он просто убивает.

— Клинок — твой брат, верно? — спрашивает она. — Ты никогда о нем не говоришь.

Дарю натянутую улыбку.

— Не о чем говорить. Мы нечасто видимся, — больше нет. Вот уже триста лет он чужой. — У нас с тобой есть незаконченное дело, и тебе не отвертеться, приплетая Бастьена.

— Вот как? — спрашивает она, теребя сорочку.

— Не прикидывайся скромницей. Ты не сказала, что я у тебя первый.

— Это не казалось важным.

Клянусь, она — самое нарочито непонятливое создание из всех, что я встречал.

— Девалиант. Я был полубезумен от гона. Мог сделать больно.

— Прошу тебя, — она закатывает глаза. — Амара ломала мне практически каждую кость ежедневно последние пять недель. А ты никогда раньше не заботился о сопутствующем ущербе.

— Я и девственную жертву раньше никогда не трахал, — провожу рукой по лицу, раздражение нарастает. — Прости, что пробую эту новую концепцию под названием «мне не плевать».

Она издает недоверчивый смех.

— О, так теперь, когда посткоитальное сияние угасло, тебе не всё равно? Сколько раз ты был внутри меня прошлой ночью, напомни?

Не собираюсь отвечать на этот вопрос. Потерял счет. Единственная причина, по которой девушка еще способна двигаться, — продолжаю исцелять ее, чтобы снова взять.

— Если бы я призналась, это замедлило бы тебя? — настаивает она. — Изменило бы угол атаки? Или просто вдохновило найти более удобную поверхность, через которую ты смог бы меня перегнуть?

Член дергается при этом воспоминании. Приходится сжать руки в кулаки, чтобы не схватить ее. Но это игра, тщательный баланс желания, терпения и завоевания.

— Я бы трахнул тебя на любой поверхности, до которой смог бы добраться. Пол, стена, дерево — неважно, лишь бы услышать, как ты кричишь мое имя, — делаю шаг ближе, наблюдая, как расширяются ее зрачки и грудь начинает вздыматься чуть быстрее. — Но да, возможно, я бы не шлепал этот непослушный зад в первый раз. Погоня по лесу? Точно произошла бы позже.

— Мне не нужна нежность, — говорит она с испепеляющим взглядом.

— Я ее и не предлагал.

— Не хочу розовых лепестков и шелковых простыней. Я хотела…

— Быть поглощенной, знаю. А я не отказываю себе в том, чего жажду. Особенно в опасных, хаотичных вещах.

— Разумеется. Обычно ты просто грызешь их, пока

О, мне нравится, когда она дерзкая. Нравится, когда она злая. Это женщина, которая выцарапала свое имя на моей душе кровавыми ногтями. Та, что режет словами и трахается так, будто сражается.

— Осторожно, сладкая. Если продолжишь в том же заносчивом духе, мне придется отшлепать тебя снова.

Бриони тяжело сглатывает, слегка ерзая, но ничего не говорит.

— Но с этого момента, когда мы играем? Я ожидаю честности. Никаких утаек. Никакой лжи и умолчания. Ясно?

— Хочешь честности? Ладно, — она издает резкий выдох. — В Вартене ничего никогда не было моим. Мое тело, время, выбор — всё это принадлежало другим людям. Моя девственность была просто еще одним товаром для продажи. Еще одной вещью, которую они могли у меня забрать. Поэтому прошлой ночью, впервые в жизни, я выбрала. Хотела тебя и взяла. Не стану извиняться за это.

Вижу это с внезапной, разительной ясностью: девочка, сломленная ради своего мира, обреченная быть пережеванной и выплюнутой жестокой вселенной, намеренной использовать ее до конца. Принесенная в жертву на алтарь Бога и та, от которой ожидали только улыбок, пока ее лишают воли. Все те мерзкие люди, тянули к ней руки, решали судьбу и выторговывали ее по кускам.

То, что ее дядя попытался убить ее, стало лишь последним оскорблением. Настоящим насилием был каждый день, когда ей говорили, что она принадлежит всем, кроме самой себя.

Ей не следовало говорить мне это. Не следовало вкладывать отпечаток своей боли в мою ладонь и ожидать, что я не сожму кулак, пока мир не треснет. Потому что теперь всё, чего хочу, — содрать кожу с каждого наглого ублюдка, который думал надеть на нее ошейник, начиная с Алексиоса.

Бриони бросает на меня косой взгляд.

— Прекрати.

— Прекратить что?

— То, что ты делаешь со своим лицом. Хмуришься. Мужчины хмурятся только по двум причинам: либо замышляют какую-то глупость, либо мучаются из-за чувств. Так что это? Убийство или душевные терзания?

— Я строю козни, свирепая девочка. Плету интриги, строю коварные планы, и точу когти. Придумываю новые и интересные способы заставить людей страдать.

Она выгибает бровь.

— А разница?

— Хмуриться — для поэтов и влюбленных дураков. Строить козни — для чудовищ.

— Семантический спор в лучшем случае.

Медленно усмехаюсь.

— Хочешь, чтобы я бросил тела твоих врагов к твоим ногам? Сложил их черепа в памятник твоей славе?

Что? Разрушение всегда было моим языком любви, а Бриони Девалиант — темный и голодный Бог в обличье женщины. Хочу поклоняться у ее алтаря.

Нерешительная улыбка трогает ее губы.

— Это ужасающе, драматично и ненужно, но мило. От кучи трупов я, пожалуй, откажусь, — Бриони спрыгивает со стены и сокращает расстояние между нами. Свет Этерии проникает сквозь ее тонкую сорочку, очерчивая изящный изгиб бедер. — Ты говоришь прелестнейшие вещи для самца, который утверждает, что презирает меня.

— Ты заставляешь меня чувствовать много всего. В основном — смутно гомицидальное44.

— А остальное?

Всё, что я не имею права чувствовать ни к кому. Особенно к тебе.

— Раздражение. Досаду. Временами — убийственную собственническую ярость, — говорю вместо этого. — Прямо сейчас? Такой голод, что едва могу видеть.

Тянусь к ней, проводя кончиками пальцев вверх по телу. Скользя по ребрам, под изгибом груди. Ее дыхание становится немного рваным.

— Насколько это всё из-за Этерии? — спрашивает она. — Ты был таким с Аркадией?

Вопрос звучит настороженно. В ее плечах чувствуется едва заметное напряжение, будто она готовится к удару.

Подступаю ближе, пока мы не начинаем дышать одним воздухом.

— Ревнуешь, врагиня?

— Нет.

— Лгунья, — наклоняюсь и провожу зубами по ее горлу. — Что, если я касался ее в точности так же, трахал так же, как трахал тебя? Заставлял кричать и умолять так прелестно…

Ее рука взлетает, обхватывая мое горло и впиваясь ногтями.

— М-м-м, — издаю смешок. — А вот это очень похоже на ревность.

— Когда мы вместе, ты не думаешь ни о ком другом. Понимаешь? — ее голос почти рык, пальцы сжимаются сильнее, пока она не впивается в мой пульс.

Затем рот накрывает мой — жадный и безыскусный. Тону в этом со стоном. Она тянет меня за волосы, ногти сладко жалят кожу головы, пока Бриони прижимается ближе. Ее запах заполняет голову — это пьянящее сочетание полуночных цветов и возбуждения, и я думаю:О. Вот. Вот на что, должно быть, похоже безумие. Желать женщину, которая, скорее всего, уничтожит меня, и всё равно не придавать этому значения.

Разрываю поцелуй и шепчу ей в губы:

— Ревность тебе к лицу.

— Заткнись.

— Но мне нравится эта сторона Бриони Девалиант, — целую ее снова. — Требовательная Бриони, — хватаю сорочку и стягиваю с плеча, следуя губами. — Собственница Бриони, — сдергиваю с нее одежду до конца. Свет Этерии танцует по обнаженной коже серебристо-голубыми узорами — падая на скулы, в ямку горла, на изгиб талии. — Жадная Бриони.

— Я сказала, заткнись, — она отталкивает меня. — И снимай свои проклятые штаны.

Вот так. Такая, блядь, жадная.

Ты не должен хотеть ее.

Но я хочу. У меня было больше любовников, чем могу сосчитать, веками трахался с мужчинами и женщинами, людьми и богами. Видел Бриони обнаженной, распластанной подо мной, составил карту ее тела, брал снова и снова.

И она всё равно лишает меня дыхания.

Снимаю брюки. Сила пульсирует под кожей — Этерия делает всё острее, интенсивнее, ярче. Лихорадка, которую излечивает только эта девушка.

Бриони оглядывает мое обнаженное тело снизу вверх, медленно и голодно, затем проводит ладонью по лицу.

— Вообще-то оскорбительно, насколько ты красив.

— В этом и трюк, — опускаюсь на колени в траву. Поймав ее за бедра, притягиваю ее вниз, пока мы не оказываемся кожа к коже, сердцебиение к сердцебиению. — Чудовища всегда красивы. Чем красивее, тем легче обмануть умную девушку и заставить ее позволить поглотить себя, — провожу носом по ее челюсти, легонько кусая мочку уха. — Ты бы хотела меня хотя бы наполовину так же сильно, будь я хорошим?

— Нет, — вздыхает она, тая в моих руках. — Совсем нет.

Моя кровь поет от этого признания — победа и удовлетворение. Потому что это грубое, грязное желание? Знание, что ей это тоже нравится? Так намного лучше.

Потому что я — именно то, что ей нужно. То, чего она жаждет в темноте.

— Вот именно, — провожу пальцами вверх по позвоночнику, смакуя легкую дрожь. — Тебе не нужна нежность. Тебе нужен любовник с зубами.

Бриони подается вперед и кусает меня за подбородок.

— Прижмись ртом к моим бедрам.

Наклоняюсь и кусаю внутреннюю сторону ее бедра, успокаивая укус языком. Затем

— Такая идеальная киска, — говорю я. — Скажи, что я первый поклоняюсь тебе здесь.

По ее телу пробегает дрожь. Она кивает. Почти застенчиво.

Блядь, да.

Медленно усмехаюсь.

— Позволь показать, как Бог возносит молитвы.

Начинаю неспеша, пробую и дразню едва уловимыми поцелуями. Поглаживая, исследуя, давая привыкнуть. Узнавая ее вкус. Она издает эти прелестные тихие звуки, пальцы скручиваются в моих волосах.

— Еще, — стонет она.

— Терпение, — говорю, легонько кусая ее бедро.

Погружаю в нее пальцы. Она с резким вскриком выгибается, отрывая. бедра от земли. Усмехаюсь, проводя языком по ней долгим, медленным движением. Затем прижимаюсь ртом к ее клитору и посасываю — сначала легко. Из нее вырывается дрожащий стон. Делаю это снова, на этот раз жестче.

— О, блядь, — выдыхает она.

Вот оно.

Руки Бриони хватают меня за волосы, пока вылизываю ее. Крепко держу ее за бедра, удерживая неподвижно для каждого взмаха языка и каждого погружения пальцев. Я мог бы пировать этой киской днями.

Вытягивать из нее удовольствие — сладчайшая пытка. Правильно сгибаю пальцы и чувствую, как напряжение поет в ней, моля о разрядке. Но я терпелив. Не тороплюсь, запоминая, от каких движений языка она стонет. Какой темп заставляет ее дрожать. То, как проскальзываю языком внутрь киски, и рука сжимает мои волосы достаточно сильно, чтобы жгло. Провожу ее через это, позволяя смаковать образ меня на коленях перед ней. Поклоняясь так, как и обещал.

— Вот так, — бормочу я. — Лови этот кайф для меня.

Ее дыхание дрожит. Она приподнимает бедра, преследуя мой рот, трахая себя о язык. Крепко сжимаю ее бедра и развожу их еще шире, жадный до ее удовольствия.

Она достигает разрядки с моим именем на губах. Ногти впиваются в затылок, пока я дарю ей еще несколько легких движений языком, заканчивая последним нежным поцелуем на внутренней стороне бедра.

— Я люблю звуки, которые ты издаешь, когда кончаешь, — шепчу, прокладывая путь укусами вверх по телу.

Останавливаюсь, сжимая в ладонях ее грудь, и провожу языком по соску. Нежный укус, прежде чем проложить дорожку языком к другому. Она стонет, пальцы скребут по моим плечам.

— Достань кинжал из моих брюк, — подаюсь бедрами вперед, позволяя головке члена проскользнуть по телу. — Боковой карман. Осторожно с выкидной рукоятью.

Она шарит в моей сброшенной одежде и вытаскивает оружие. Не успеваю моргнуть, как она приставляет острие под мою челюсть. Приходится подавить стон. Она так чертовски красива.

— Не убирай его, пока не скажу иначе, — говорю я.

Бриони приподнимает бровь, наклоняя голову.

— Нож у горла заводит тебя, Волк?

— Ты с ножом у моего горла заводишь меня. И это напоминание о том, кто мы друг для друга. Мы всегда будем существовать по разные стороны лезвия. Никаких чувств, даже когда я внутри тебя.

Подаюсь вперед грубым толчком, от которого ее голова запрокидывается в траву. Лезвие кинжала целует мою шею, пока задаю безжалостный ритм. Она не давит достаточно сильно, чтобы порезать меня, но достаточно, чтобы напомнить о цене. О том, чего мне стоит обладать ею.

— Давай же, — говорит она между задыхающимися вздохами. — Я знаю, ты можешь трахать меня лучше.

Руки сжимаются на ее бедрах.

— Хочешь жестче?

— Так жестко, как только можешь. Сделай так, чтобы я чувствовала это днями.

Где-то в глубине души знаю, что должен остановиться, пока не перешел все границы спасения. Я мог бы полюбить ее. Мог бы позволить ей вскрыть мою грудную клетку и сомкнуть пальцы на том бесформенном комке, что зову сердцем, и держать его нежно. Перебирать шрамы, пока не нащупает то, что стоит спасти.

Но она не найдет там ничего. Потому что всё, за что стоило бы держаться, выжгли из меня давным-давно. Поэтому вместо этого дам ей всё остальное.

Трахаю ее жестче. Злее. Хочу, чтобы ей было больно ради меня. Зубы находят грудь, ребра, живот. Помечая, клеймя формой моей нужды. Преследую наше взаимное разрушение, пока всё не сужается до экстаза и боли.

— Эвандер, — выдыхает она.

— Скажи это снова, — вбиваю каждое слово грязным толчком. Закидываю ее ноги выше на талию, попадая в то место, что заставляет ее дрожать. — Я хочу это слышать.

— Эвандер.

— Громче. Кричи для меня.

— Эвандер! — ее ногти пускают кровь на моей коже. — Блядь, вот так, не останавливайся!

— Что бы подумали жители Лусени, — хриплю ей в ухо, не сбавляя темпа, — если бы увидели, как их принцесса умоляет Бога хорошенько трахнуть ее?

Она всхлипывает, когда проскальзываю рукой между нами. Обводя клитор, толкая ее выше.

— Думаешь, они бы всё еще кланялись, если бы знали? — задыхаюсь я. — Если бы увидели отметины на твоих бедрах? То, как ты разлетелась на куски для меня? Что их совершенная, чистая Принцесса Крови хотела этого так сильно, что позволила перегнуть ее, уложить, искусать, поставить синяки. Позволила осквернить каждый, блядь, дюйм ее тела. Что ее киска становится мокрой для меня еще до того, как я ее касаюсь. Давай, скажи мне. Что бы они подумали?

Ее ногти впиваются в мои плечи. Она не отвечает.

— Тебе вообще не всё равно? — давлю я.

— Нет, — она смыкает лодыжки вокруг меня, чтобы втянуть глубже. — Они не обращались со мной так, будто я настоящая.

Она права. Потому что женщина, извивающаяся подо мной, — не та, что стояла перед своими подданными с этой пустой улыбкой. Эта Бриони — дикая и требовательная — та, что берет то, что хочет.

Она — свирепое создание, требующее больше, жестче, прямо сейчас.

— Знаешь, что я думаю? — нахожу безжалостный ритм, от которого она задыхается с каждым толчком. — Думаю, они во всем ошибались. Тебе никогда не нужна была защита. Тебе нужно это. Быть испачканной. Оттраханной до беспамятства. Тебе нужно выкрикивать мое имя.

Она прикусывает губу. Бриони близко. Чувствую это по тому, как она сжимается вокруг меня.

— Ты не принадлежишь пьедесталу, — выдавливаю между вздохами. — Принадлежишь этому месту, здесь и сейчас. Выебанная под звездами. В дикости. В темноте. Со мной.

Хватаю ее бедро и закидываю выше, наблюдая, как рот приоткрывается, когда я попадаю в то идеальное место внутри. Нож врезается чуть глубже. Разрядка витает уже совсем рядом, вены нагреваются. Искры потрескивают на коже. Мои крылья загораются, пламя лижет перья.

Бриони сильнее сжимает мое плечо.

— Эвандер!

Она кончает со сдавленным криком, тело выгибается и отрывается от земли. Клинок соскальзывает, прорезая жгучие линии на горле, — боль делает всё острее. Ярче. Кровь стекает по груди, разбрызгиваясь на ее бледную кожу.

Я никогда не видел полотна прекраснее.

Следую за ней через

Затем наступает полная тишина. Только наше дыхание, стон ветвей вокруг и треск огня.

Осторожно вынимаю клинок из ослабевших пальцев Бриони и отбрасываю его в сторону, чтобы поднять ее на руки. Она издает тихий, довольный звук. И только потом замечает, что случилось вокруг.

— Ты подпалил свой сад, — говорит она со смехом.

Усмехаюсь, осматривая ущерб.

— Розы пощадил.

Ее губы скользят по моей шее, прямо по тонким линиям, где она пометила меня. Наше дыхание тяжелое, пока несу ее внутрь.

— Никак не решу, — наконец произносит она, — поцелую тебя или убью, когда всё это кончится.

— Пока ты последнее, что я вижу в этом ебнутом вечном существовании, мне, в общем-то, плевать, что ты выберешь.

Проходя мимо двери с обсидиановой печатью, протягиваю руку и касаюсь пальцами резьбы в привычном ритуале — действии, столь же въевшемся под кожу, как инстинкт схватиться за оружие при угрозе.

— Ты когда-нибудь расскажешь мне, что за этой дверью? — спрашивает она.

Моя челюсть сжимается.

— Нет.

— Кровавые трофеи? Банки с потрохами? — она прощупывает, ищет слабые места. Прорехи в доспехах, в которые можно запустить пальцы и раздвинуть.

Я не улыбаюсь, даже чтобы поддержать хрупкую иллюзию нежности. Это место для меня так же священно, как и сам этот мир.

— Эта комната не обсуждается.

Готовлюсь к тому, что она начнет спорить. Выпытывать, копать и вынюхивать, как всегда делает.

Но Бриони просто… успокаивается. Она кладет щеку мне на плечо и небрежно обвивает руками шею — жест такой простой и милый, что моя грудь раскалывается и распахивается настежь.

Я убивал армии, не моргнув глазом. Пытал врагов, заканчивал кровные линии и сравнивал королевства с землей и пеплом. Но это? Вот что уничтожает. Этот жест доверия. Мягкости.

Две вещи, которых я, черт возьми, точно не заслуживаю.

И именно поэтому она никогда не должна узнать, что в той комнате, думаю я, проталкиваясь плечом в спальню. Все мертвые вещи там — только для меня, — они и есть настоящий кинжал между нами.

Она больше никогда не посмотрит на нас по-прежнему.

Нежно укладываю Бриони на простыни. Синяки покрывают ее кожу, яркие пятна распускаются на груди, животе, ногах. Мои отметины.

Моя.

Провожу костяшками по следу укуса на внутренней стороне бедра.

— Могу исцелить их, если хочешь.

Но лучше бы вылизал их, — не говорю я.

— Поношу их еще немного, — решает Бриони с тайной улыбкой, томно потягиваясь. — Я их заслужила.

На мгновение представляю, как удерживаю ее вот так — раскинувшейся в моей постели. Хорошо оттраханной и удовлетворенной, — моя собственность неоспорима.

— Осторожно, — бормочет она, устремив глаза на мое лицо. — Ты снова это делаешь.

— Что делаю?

— Строишь козни.

Устраиваюсь в постели рядом с ней и затаскиваю на себя, постанывая, когда она опускается прямо на мой член. Туда, где ей и место. Гоновая лихорадка снова пробуждается, требуя большего.

— Просто наслаждаюсь тобой, пока могу, — беру Бриони за бедра и направляю вниз, содрогаясь, когда проскальзываю в нее. — И этой киской тоже.

— Полагаю, тебе лучше извлечь из этого максимум, — говорит она, медленно двигаясь на мне, растягивая удовольствие. — Это временно.

— Да, у демисов есть такая поговорка о смертных девушках.

— Какая поговорка?

Впиваюсь пальцами в ее кожу, задавая темп, поднимая и опуская ее на своем члене.

— «Не навсегда, а лишь для веселья».

Рама кровати скрипит, когда она скачет на мне быстрее.

— Знаешь, что люди говорят о богах? — она кусает мочку моего уха, и я едва не кончаю прямо в этот момент. — Что они трахнут тебя, а потом забудут. Но я не позволю тебе забыть.

— О, правда?

— Именно. Когда ты приведешь кого-то другого в свою постель через пятьдесят, или сто, или тысячу лет, всё, что ты увидишь, — это я. Мое лицо, когда закроешь глаза. Мой вкус, когда будешь целовать ее. Мой голос, когда будешь внутри нее. Я разрушу тебя для всех остальных, — она покачивает бедрами в медленном трении, от которого искры летят из глаз. — Стану твоим любимым воспоминанием.

Что-то в моей груди сжимается. Не могу отвести взгляд от этой хрупкой смертной женщины, которая внедрилась мне под кожу. Потому что она права — мне придется принять мир, в котором Бриони Девалиант больше не существует.

И я стану тем, кто будет держать клинок, который покончит с ней. Я должен быть им. Потому что всё иное стало бы предательством.

Тяжело сглатываю.

— Ты так думаешь?

— Да, — она целует меня, мягко и пытливо. — Стану самым веселым, что у тебя когда-либо было.

Может, она — мое наказание. Моя гамартия45, как сказали бы вартенцы, — фатальный изъян, который станет моей погибелью. Цена, которую плачу за все свои грехи.

— Ты спрашивала меня, было ли это лишь Этерией, — говорю, перекатывая нас так, что оказываюсь сверху. Заключая ее в клетку под собой, крылья распахнуты. — Результатом небесного вмешательства и биологического императива.

— И? — ее пальцы выводят узоры на моей груди, прямо над громыхающим сердцем.

— Я бы жаждал тебя в любой из жизней. Через каждую вечность. Любая версия меня хотела бы любую версию тебя, живи хоть один день, хоть десять тысяч лет, — шепчу в ее губы. — И будь проклят, с тобой так хорошо.

Мне интересно, будет ли она чувствовать мои прикосновения днями. Будет ли ныть ее тело от воспоминания о нас. Останутся ли синяки, что я поставил на ее теле, — напоминание о том, кто мы есть. Обо всех тех святотатственных, жестоких вещах, что мы делали.

Я буду твоим любимым воспоминанием.

Нет, думаю я, целуя ее.Ты будешь самым жестоким.

Тысяча голосов Отмеченных проносится сквозь меня, разом выкрикивая свои чувства.

Любовь. Ненависть. Нужда. Их нытье никогда не прекращается. Каждый мой вздох затягивает еще больше хаоса в легкие. Я вдыхаю — и они здесь. Выдыхаю — они всё еще здесь.

Это невыносимо.

Тем временем трахаю придворных уже тридцать пять часов подряд, пока Этерия прожигает кровь. Предпочел бы глотать битое стекло, чем зачать дитя с любой из них, но мои желания не имеют значения.

Потому что сам Мир орет на меня.

Три столетия минуло с первого гона после Пожирания, и с тех пор стало лишь хуже. Тогда Сциллари шептала и давала мягкий толчок. А теперь? Она воет и сталкивает богов друг с другом, как бешеных зверей, каждые сто

Но так не будет продолжаться вечно, осталось слишком мало демисов, способных вознестись и заменить Вечных, потерянных в войне. Магический дефицит оставляет мир уязвимым и нестабильным. Если у нас не появится больше потенциальных Вечных в ближайшее время, Этерия будет наступать каждый проклятый год.

Неудобно ерзаю на троне. Член тверд, и всё, чего хочу, — кусать, рвать и трахать, пока от меня ничего не останется. Может, просто пойти к самой глубокой расселине Астерии? Посмотреть, сможет ли даже это бессмертное тело пережить падение. Потому что между гоном, удержанием Покрова и голосами…

Я долго не продержусь.

— Ваше Величество?

Опускаю взгляд туда, где у подножия помоста стоит на коленях придворная — еще одно лицо, которое не вспомню завтра. Видел сотни точно таких же.

Через некоторое время они сливаются воедино. Хорошенькие куколки с хрупкими костями — то, что можно использовать и выбросить. Всего лишь сосуды, чтобы излить мое безумие.

— Раздевайся, — хриплю я. — Жди меня. Пять минут.

Она нужна мне прямо сейчас. Нужно вбиться в нее и заставить плакать, обескровить, пока голод не утихнет. Но мне нужно, чтобы она подождала. Нужно знать, что я всё еще могу сказать себе «нет». Что не полностью лишился рассудка.

Пять минут. Триста секунд до того, как на несколько мгновений смогу забыть все жизни, привязанные к моей. Потребности, которые не являются моими собственными. Заглушу их, похороню себя в сексе, пока не смогу думать или чувствовать что-то еще, кроме животной потребности.

Слышу, как она раздевается, — мягкий шелест ткани, крошечные нервные вздохи, которые девушка пытается скрыть.

Ждать. Шестьдесят секунд.

Ждать. Сто секунд.

Ждать…

Двери покоев распахиваются. Входит Бастьен, теневые крылья развеваются, лицо отстраненное и нечитаемое.

— Клинок, — произношу, выпрямляясь. — У тебя есть новости?

Он наклоняет голову, в том, как напряжены его плечи сквозит что-то, что мне совершенно не нравится.

— Труп принцессы всё еще не обнаружен. Не ощущаю его нигде в Вартене.

На дезориентирующую секунду перекрученные нити Покрова сжимаются вокруг груди, сдавливая всё сильнее, пока не начинает казаться, что ребра проломятся внутрь. Дефицит Хеллевига оставил брешь в магии завесы, из за которой я всё еще сжигаю себя заживо, чтобы удержать Покров целым, — и всё это из-за проклятой паствы принцессы.

— Насколько это может быть трудно, — выдавливаю сквозь зубы, — найти одного мертвого человека? Я пометил ее. Почувствовал, как связь оборвалась, когда она умерла. Моя сила оставляет следы, Бастьен. Ты должен быть в состоянии отследить их с завязанными глазами, — поднимаю руку к виску, пытаясь размять боль. — Было что-то еще? Или ты просто пришел сказать, что не можешь выполнять свою работу?

Он не отвечает. Вместо этого его внимание скользит к дальней стене, где ждет обнаженная придворная, — кожа раскраснелась, волосы рассыпались по плечам. Его ноздри раздуваются. Тени вьются вокруг сапог.

Я почти улыбаюсь. Может, мы и Вечные, но не выше слабостей плоти.

— Спусти меня с поводка, — говорит он холодно и ровно, всё еще глядя на полубогиню.

Я изучаю его лицо. Эти черные глаза, что вмещают галактики. Теневые крылья, что никогда не успокаиваются до конца. Бастьен без ограничений — не оружие, которым ты управляешь. Он — стихийное бедствие, которое направляешь в нужную сторону и надеешься выжить.

— Найди другой способ справиться с гоном, — дарю ему скупую улыбку. — Сделай это по старинке и вытрахай его, как и все мы. Или используй руку, если тебя всё еще слишком тошнит от мысли позволить кому-то прикоснуться к себе.

Удар ниже пояса. Вижу, как он попадает в цель.

Желвак на его челюсти дергается.

— Это не вариант. Семнадцать часов.

Поднимаюсь на ноги, молнии пляшут на кончиках пальцев.

— Семнадцать часов, — тихо повторяю я. — Как те двенадцать, что ты взял в прошлом столетии и которые оставили от западного побережья Вартены дымящийся кратер? — сокращаю расстояние между нами. — Откуда мне знать, что ты снова не сорвешься и не обернешься против моих Отмеченных?

— Я всё просчитал.

— К черту твои расчеты. Когда гоновая лихорадка возьмет верх и ударит жажда крови, твои вычисления не будут значить ни хрена. Попробуй снова.

— Я смогу отследить труп девчонки используя полную силу.

Моя ярость замирает. А вот это интересно.

Пропавший труп Бриони Девалиант становится проблемой. А от проблем моя голова болит еще сильнее, чем обычно. Мне нужно, чтобы Хеллевиг был послушен, но не могу этого добиться, если они будут продолжать рыдать по ее останкам.

— Пятнадцать часов, — сжимаю его подбородок пальцами, и от моего прикосновения он замирет. Я знаю, он это ненавидит. — Даже добавлю деревню клятвопреступников, которую ты сможешь разорвать на части. Считай это подарком, — моя хватка крепнет. — Но не приближайся к моим Отмеченным снова. Ты ведь помнишь, где оказался в прошлый раз, не так ли, Клинок?

Чувствую это крошечное напряжение в его челюсти. То, что говорит мне: он бы с радостью позволил своим теням разорвать меня на части.

— Вся та грязь, что давила вниз, — шепчу, губы близко к его уху. — Тьма настолько полная, что забываешь, как выглядит свет. Двенадцать лет погребения заживо было мягким наказанием за нарушение Соглашений. Есть причина, по которой боги, желающие умереть, умоляют быть лишенными сущности и погребенными под миром. Они хотят спать. Но ты не спал, не так ли? Представь целое столетие с одними лишь нашими мертвыми в компании.

Его пульс учащается под моими пальцами. Единственное, что его выдает.

— Я сам пережил это когда-то, знаешь ли. Когда был намного моложе, чем ты сейчас, и еще полубогом. Мои кости были такими хрупкими. Другие наказания отца были слишком суровы для наглядного урока, так что, когда я говорю тебе, что могло быть хуже, имею именно это в виду. Сомневаюсь, что провел хоть толику времени из первой тысячи лет своего существования, не наказанный за какой-нибудь проступок — реальный или вымышленный. Представь вес камней, сокрушающих легкие, почву, заполняющую рот, когда ты наконец сломался настолько, чтобы закричать, — провожу большим пальцем по линии его челюсти. — Твои пальцы кровавые и сломанные, карабкающиеся вверх сквозь камень и грязь, дюйм за дюймом. Никогда не зная, достигнешь ли ты воздуха. Не зная, не похоронил ли он тебя слишком глубоко в этот раз. Ты помнишь, каково это было — сходить с ума там, внизу? Потому что я помню.

— Да, — ответ звучит ровно, лишенный эмоций.

— Тогда мы понимаем друг друга, — отпускаю его и возвращаюсь на трон. — Наслаждайся своей деревней. Постарайся не устраивать слишком большой беспорядок.

Клинок уходит, дверь с грохотом захлопывается за его спиной.

Когда снова устраиваюсь на троне,

Краем глаза улавливаю вспышку пурпурного — лихорадочная иллюзия. Проблеск платья сестры с того последнего дня, когда видел ее живой.

Я зажмуриваюсь.

— Не смей, — рычу. — Не сейчас.

Ты не можешь продолжать так.

Голос сестры. Как будто она стоит рядом, а не является плодом моего разрушающегося рассудка.

Ты разрушаешь себя.

— Ваше Величество?

Этот нежный голос вытягивает меня обратно в настоящее.

Поднимаю взгляд на придворную. Ее бледные крылья — сизого голубиного цвета, изящные — плотно прижаты к позвоночнику.

— Иди сюда, — расстегиваю застежки брюк и обхватываю ладонью член. — Если передумала, сейчас самое время бежать. Не накажу тебя за отказ.

Она медлит, дыхание учащается.

Честно говоря, ей стоит бояться. Я древний, голодный и лишь наполовину вменяемый.

— Я не повторю это предложение, — тон резок. У меня нет времени успокаивать робких придворных. — Решай.

Сладкий запах ее желания наполняет легкие, когда девушка приближается, а под ним — ясный зов ее крови.

— Возьми, что тебе нужно, — шепчет она, удерживая мой взгляд, пока встает между моих бедер. — Мое тело — твое.

Наконец-то, блядь.

Хватаю ее за бедра и затаскиваю к себе на колени, располагая над напряженным членом. Сдвигаю ее, подстраиваю положение тела — осторожен в том, чтобы не касаться ее крыльев, потому что даже одурманенный гоном и наполовину безумный, помню о святости крыльев демиса. Затем погребаю себя внутри нее с грубым толчком. Она выгибается с резким криком.

Вбиваюсь в нее безжалостными, карающими толчками. Загоняя глубоко, еще глубже, пока зрение не расплывается ивот так, да, еще, жестче.

Ее пульс трепещет о кончики пальцев там, где они обхватывают шею. Опускаю голову, губы касаются ее кожи.

— Будет больно, — бормочу у горла. — Постарайся свести крики к минимуму.

Она сглатывает и кивает.

Вгрызаюсь в ее яремную вену зубами.

Кровь заполняет рот — прилив жара и меди, спутавшихся воедино на языке. Пью и пью, отчаянный и жадный. Теряя себя во влажном жаре, в бое сердца, в жжении ногтей, впивающихся в мои плечи.

Нити Покрова ослабевают, сокрушительное давление на мою грудь смягчается до тупой пульсации. Не исчезло, никогда не исчезает — но приглушено. Терпимо.

На несколько мгновений я уплываю. Бесчувственный. Ничего не существует за пределами этого — напряжения мышц под кожей, ритмичного шлепка плоти, ее тепла. Лихорадка Этерии отступает тем сильнее, чем глубже я трахаю.

Цок-цок-цок.

Шаги пронзают туман. Поднимаю голову и вижу Зефир, застывшую в дверном проеме, со скрещенными на груди руками. Наблюдающую. Эти разноцветные — черный и серебряный — глаза пробегают по придворной, что-то напрягается в ее чертах.

Видишь что-нибудь интересное, Шепот?

Продолжаю двигаться, вращая бедрами более чувственно и медленно.

Что-то, чего ты хочешь? Что-то, что тебе нравится?

Зефир раскрывает свой разум навстречу мне, привычные стены и укрепления опускаются. Ее прохладные, собранные мыслительные волны накатывают на мои собственные — единственный из известных разумов, который не ощущается так, будто погружаешь руку в ведро со стеклянными осколками. Но это больше не дается ей легко, — чувствую, каких усилий стоит впустить меня, такое напряжение.

После того как отправил ее ко двору Вечного Калдера триста лет назад, она вернулась другой. Всё еще Зефир, но… меньше похожа на себя. Некоторых частей души не хватало.

Помню ту ночь. Она стояла в моих покоях, кровь всё еще засыхала под ногтями, а глаза были пустыми.

— Его нужно убрать, — просто сказала она тогда.

Рассказала мне достаточно — необходимый минимум, чтобы оправдать убийство Калдера, — но не то, что он сделал, чтобы вложить этот взгляд в ее глаза. И всё же я сделал то, что делают короли, и устранил угрозу. Пока люди совершали набеги на наши деревни, а мир катился к чертям, я бросил всё, чтобы вынести приговор.

Уложил Вечного в землю ради нее.

После этого Зефир возвела вокруг себя стены, которые никто не мог преодолеть. Она никогда не была особенно теплой, но теперь всё стало… другим. Этот лед — тот, что обжигает холодом, когда прикасаешься к нему.

Но в такие дни, как сегодня, она сохраняет свое ментальное пространство мягким для меня. Отшлифованным, без зазубрин, чтобы не порезать, когда неизбежно просачиваюсь в потайные уголки ее разума.

Я слежу, чтобы она пережила твое внимание в основном невредимой. Ты не благословлен бесконечным запасом демисов, готовых играть роль донора и партнера по постели.

Она выживет. Докладывай.

У тебя проблема.

Дарю ей резкую улыбку.

Всего одна? Должно быть, спокойный день.

Она сверлит меня взглядом и указывает на выход.

Избавься от нее. Новости из Темного Двора, и я не собираюсь сообщать их, пока ты по самые яйца в очередном демисе. Заканчивай.

Заканчивай? Хм-м. Откидываюсь назад и смотрю на Зефир, пока полубогиня скачет на моем члене, позволяя взгляду скользить по девушке представляя, как бы смотрелась на моих простынях ее мерцающая, светло-коричневая кожа. Эти длинные черные волосы, распущенные и разметавшиеся по моей подушке. Ее длинные ноги так прекрасно обхватили бы мои бедра — одно из воспоминаний, которому я предавался в минуты слабости. Мы с ней подходим друг другу.

Представляю, как она сияет, словно звездный свет, когда заставлю ее кончить.

Ты пялишься, — бормочет Зефир.

А ты позволяешь, — отвечаю я.

Ее разноцветные глаза вспыхивают. Ей это нравится? Она это ненавидит? Зефир не отводит взгляд.

Сжимаю бедра придворной крепче, вгоняя себя глубже. Полубогиня стонет, но я едва слышу ее. Внезапно она становится лучшим трахом за последнее время, потому что я представляю Зефир, извивающуюся напротив меня. Рваное дыхание в моем ухе. Прелестные звуки Зефир.

Когда кончаю, делаю всё, чтобы она видела мое лицо и смотрела, как изливаюсь, пока ее имя, горит в горле.

Я хочу, чтобы она знала.

Пусть она спишет эту непростительную потерю контроля на лихорадку. Пусть верит, что лишь бездумный секс, безумие Этерии ставит на колени даже королей, а не правда, которая пожирала меня заживо с тех пор, как она возвела эти стены вокруг своего разума.

Позволяю ей верить в самую большую ложь, которую когда-либо говорил.

Придворная безвольно падает на мою грудь. Приподнимаю бедра и осторожно снимаю ее с себя, игнорируя протестующий стон, когда аккуратно ставлю на ноги. Ее зрачки расширены. Кровь всё еще льется из рваной раны на шее, пропитывая верхнюю часть груди. В выражении лица есть что-то пустое. Что-то, что я туда

— Отправляйся к целителю, — говорю ей. Это самое близкое к нежности, на что я способен. — Возьми остаток дня на восстановление. Ты это заслужила.

Она делает нетвердый книксен и бормочет слова, которые могут быть: «Да, мой король» или «Благодарю, мой король».

Как только мы с Зефир остаемся одни, позволяю плечам обмякнуть. Молнии, что плясали по коже весь день, угасают до искр.

— Давай, продолжай, — грубо говорю я. — Не томи. Ты сюда не за тем пришла, чтобы смотреть, как я трахаюсь.

Ее губы сжимаются. На мгновение думаю — может, она действительно скажет что-то о том, что только что произошло между нами.

Не говорит.

— Пропавшие демисы, — теперь Зефир — сама деловитость. — У меня есть подтвержденные исчезновения в Найхолме вдобавок к нашим собственным здесь, в Астерии. Призрак пытается справиться с ситуацией.

Провожу ладонью по лицу.

— Прекрасно. Значит, плототорговля просачивается сквозь охранные чары по всему Покрову.

— Ходят слухи, тайны короля что-то говорят о самом короле, — Зефир скрещивает руки на груди.

— Тогда они перешептываются о том, что я разваливаюсь на части, не так ли, Шепот? — дарю ей мрачную улыбку. — Еще есть время обратить это в наше преимущество. После того, как убил Калдера, Северин не был склонен к милосердию. Он согласился на мир с Вартеной только при условии, что я возьму на себя Покров и Отмеченных в одиночку.

— Ты ударил его в лицо, Буря.

— Он тронул то, что ему не принадлежало, — напоминаю ей. — Меня не заботили любезности. Но трещины в завесе проясняют позицию.

Досадно признавать слабость, но Зефир видела меня на самом дне. Если не могу быть честным с ней, кто тогда остается?

Ее взгляд становится острее, этот проницательный стратегический ум начинает работать на полную.

— Думаешь, кризис заставит Призрака вернуться к переговорам?

— Зависит от того, насколько он отчаялся. Пропавшие демисы по всему миру меняют дело. Дают нам хорошие рычаги, — делаю паузу, осторожно наблюдая за ее лицом. — Особенно если скажу ему правду о его брате.

Она одергивает воротник куртки, будто он внезапно стал слишком тугим.

— Если хоть какая-то часть тебя всё еще ценит то, что у вас когда-то было с Северином, ты не станешь использовать эту информацию. Он любил своего брата. Это не та правда, которую можно забрать назад.

Ненавижу эту чертову форму. Пуговицы до самой шеи, рукава, скрывающие кожу. Я помню ее в ту ночь при Дворе Иллюзий — зеленое платье, облегавшее изгибы, обнаженные плечи, на которые я не мог перестать смотреть. Не мог перестать касаться. И она мне позволяла. На одну ночь Зефир позволила прикасаться к ней руками.

Теперь же каждый дюйм ее тела спрятан. От всех. От меня.

Это не просто форма, — стена.

— Посмотри на меня.

Зефир поднимает взгляд.

— Знаю, почему Калдер должен был умереть. Чего не знаю, так это что он сделал с тобой после зимнего бала.

Ее ноздри слегка раздуваются.

— Он узнал, кто я такая.

Пальцы впиваются в подлокотники трона. Никто не знает, кто такая Зефир на самом деле, кроме меня. Иначе она бы никогда не была в безопасности. Любой больной ублюдок, жаждущий власти, охотился бы за ней.

— Шепот, — мой голос становится мягким, даже нежным. Только для нее. — Мне нужно знать, что он сделал с тобой, милая девочка.

Ласковое обращение срывается с губ прежде, чем успеваю себя остановить. Прошло триста лет с тех пор, как я в последний раз называл ее так. Со времен Калдера.

Слышу, как ее дыхание прерывается. Губы приоткрываются.

Затем она снова одергивает куртку и выпрямляется.

— То, что случилось при Дворе Иллюзий, останется погребенным вместе с Калдером, — ровно говорит она. — Моя травма — не разменная монета для твоих политических игр. Позволь Призраку верить во что угодно о его брате. Не стану переживать это заново, только чтобы у тебя были рычаги.

Каждый раз, когда надавливаю, она возводит стены всё выше. Уже чувствую, как ее разум отстраняется, и некоторые из отшлифованных граней заостряются в защите. Приказывая отступить.

Так что я отступаю.

— Хорошо. Тогда мне нужны разведданные. Выясни, насколько серьезна ситуация с демисами в Темном Дворе. Мне нужно знать, с чем имею дело, прежде чем делать ход.

Губы Зефир сжимаются в тонкую линию, но она дергает подбородком в неохотном согласии.

— Ладно. Но одно предостережение, если мне будет позволена такая дерзость…

— Не позволена.

— …силовое давление на Призрака кажется неразумным.

— Возражение принято к сведению.

Целую маленькую вечность она просто смотрит на меня тем непоколебимым взглядом, которым смотрела тысячи лет. Несомненно, отмечая каждую треснувшую, разбитую часть меня. Слишком давно знаем друг друга для притворства. Она знала меня до вознесения. До того, как смерть и долг сломали меня и сшили обратно, но уже не так, как раньше — неправильно.

— Поняла, — говорит она. — Тем временем…

Она выгибает бровь в мою сторону. В сторону моего растрепанного вида. Кожа нагревается от очередной волны гоновой лихорадки, член твердеет.

Я стону.

— Не начинай.

— Тебе нужно закончить Этерию — без помех, — прежде чем заниматься какой-либо сложной дипломатией. Вытащи голову из задницы. Сейчас хреновое время для политики.

— Ты переходишь границы, — мягко замечаю я.

— Я волнуюсь.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке.

— Ты в пределах досягаемости для кары, — напоминаю ей.

— Пожалуйста. В твоем нынешнем состоянии? Я бы с удовольствием на это посмотрела.

Грубый смешок вырывается из груди.

— Смелые слова для женщины, которая прервала мои… дела, — широко расправляю крылья и расслабленно откидываюсь на троне, позволяя бедрам разойтись. — Если только не предлагаешь свою кандидатуру, чтобы продолжить там, где остановилась предыдущая?

Рот Зефир приоткрывается — мимолетная заминка в безупречном фасаде. Ее взгляд цепляется за мою обнаженную кожу, скользит по татуировкам к твердому члену. Этерия, может, и не обрушивается на женщин с такой же свирепостью, но и у Зефир нет иммунитета. И, насколько мне известно, никто не согревает ее постель.

Интересно, кто когда-либо удостаивался этой особой привилегии. Так ли она напряжена в уединении. Позволяет ли другому мужчине видеть, что скрывается под этим высоким воротником.

Она качает головой.

— Ты уже знаешь ответ.

Медлю, взвешивая следующие слова. Пробуя их форму, уязвимость.

— Это ничего не должно изменить, Шепот. Не между нами.

Империи возвышались и рушились за всё то время, что я желал Зефир. Ждал почти семь тысяч лет, просто чтобы поцеловать ее, и больше никогда не имел этой привилегии. Первый и последний раз был на зимнем балу у Калдера — а потом она отступила, — скрылась за стеной льда.

На мгновение ее самообладание

— Не стану усложнять свои обязанности близостью, даже ради небесных событий. Если тебе нужна разрядка и донор крови, чтобы получить дополнительную силу для удержания Покрова, найди это меж бедер придворной. Они изголодались по этому.

— Я бы никогда не стал питаться от тебя, Шепот, — дарю ей маленькую улыбку. — Что, если просто хочу тебя в это столетие?

Выражение лица Зефир мрачнеет. Воздух заряжается напряжением, когда она сокращает расстояние между нами бесшумными шагами, черные крылья развеваются. Плоская сторона ее клинка целует мою шею, лезвие вдавливается в кожу.

Она удерживает мой взгляд.

— Буря, — говорит она очень тихо, — я не игрушка, чтобы прогибаться под твои капризы. Я единственный друг, который у тебя остался и та, кто не боится сказать, когда ты ведешь себя как идиот. Это не делает меня удобной пиздой, которую можно трахать во время Этерии.

Запрокинув голову, открываю ей свою яремную вену. Единственное живое существо, которое может приставить нож к моему горлу и остаться в живых.

— Я когда-нибудь говорил тебе, что ты моя любимица? И вовсе не удобная кто-то-там.

— Спасибо. Но я бы предпочла комплименты, когда ты не думаешь своим членом, — она отдергивает кинжал и убирает его в ножны.

— Ты права, — говорю я. — Прошу прощения. Плохо справляюсь со всем…этим.

Ее взгляд снова смягчается.

— Ты развалина.

Ловлю ее ладонь в свою.

— Что бы я без тебя делал?

— Скорее всего, рухнул бы и сгорел. Прислать еще одну придворную?

— Кого-нибудь выносливого, пожалуйста, — отпускаю ее. — Не задерживайся.

Не могу допустить, чтобы она была здесь, — достаточно близко, чтобы коснуться. Чтобы желать. Точно не во время Этерии.

Эмоция мелькает на лице Зефир, прежде чем она подавляет ее и заменяет маской прохладного профессионализма. Скупой кивок — и затем она исчезает.

Запах крови бьет в нос прежде, чем успеваю открыть глаза.

Бастьен здесь.

Скатываюсь с кровати и хватаю штаны с пола, едва не спотыкаясь, пока натягиваю их. Давление его силы покалывает на коже.

Бриони всё еще спит, ее серебристые волосы разметались по подушке. Простыня сползла до талии, открывая созвездие синяков, которые я нарисовал на ее теле.

Что-то сильно сжимается в груди, но заталкиваю эту эмоцию — чем бы она ни была — поглубже и запираю на замок. Брат почувствует слабость.

Воздух в саду теплый, когда выхожу наружу. Бастьен стоит среди маминых роз, кровь аляповато алеет в его белых как кость волосах и разбрызгана по резким чертам лица. Она капает с пальцев на почву. Угасающий небесно-голубой и розовый свет Этерии делает красное почти черным на бледной коже.

Я замираю в оцепенении под его взглядом. Глаза — две бездны обсидиана, пустые от любого узнавания. Так смотрит дикий зверь, сорвавшийся с цепи. Затем его сила напрягается, обширная и сокрушительная, и давит так, будто ее проталкивают прямиком в глотку.

Блядь. Алексиос спустил его с поводка и наслал на Этерию.

— Бас, — намеренно держу тон легким, будто не чувствую насилия, насыщающего воздух. Будто не замечаю безумия. — Вижу, ты неплохо проводишь время.

Ничего. Никакой реакции. Только этот мертвый, пустой взгляд.

— Внес некоторые коррективы, — его ответ лишен интонаций. Механический. — Восстановил равновесие.

Равновесие. От этого слово разит холодом. Когда гоновое безумие захватывает его так глубоко, всё превращается в уравнения. Кровавый долг к уплате. Красные чернила, которые нужно сбалансировать в учетных книгах, видимых лишь ему одному.

Он снова поворачивается к розам.

— Я сажал их с мамой. Ты знал?

— Нет, — осторожно говорю. Касаюсь ножа на поясе, готовый ко всему. Брат непредсказуем, когда он такой.

— Мы проводили здесь часы вместе, еще до твоего рождения, — его голос смягчается, звучит почти нормально. Снова похожий на моего брата. — Она показывала мне, как готовить почву, как глубоко сажать каждый куст. Каким из них нужно больше солнца. Она позволяла давать им имена. Эту назвал Ваша — в честь нашей бабушки, — он сминает розу в кулаке, кровь смешивается с лепестками. — Мне была всего сто десять лет, когда ты родился. Ты был крошечным, орущим комочком. Краснолицым. Извивающимся. Твои крылья еще даже не сформировались, просто бугорки на спине. Маленькие кулачки всё время молотили воздух, — он смотрит на меня. — Ты всегда был таким, блядь, громким, Эвандер. Возненавидел тебя в тот момент, когда мама положила тебя мне на руки.

Оставляю нож в покое и вместо этого начинаю втягивать свою силу. Бастьен не предается воспоминаниям. Никогда.

— Младенцы часто кричат, — сохраняю спокойствие. Контроль. — Такова их природа.

— Так мама и сказала. Она велела присматривать за тобой, потому что братья защищают друг друга. Поэтому я научил тебя летать. Помнишь?

В груди всё сжимается, когда вспоминаю нас двоих, парящих над Осбу, его усеянные звездами перья и мои золотые. Тогда он был моим братом, а не этим чужаком, носящим кожу Бастьена. Я бы сделал для него всё что угодно, пожертвовал бы всем, что у меня есть.

Как тогда, когда создал крылья из теней, даже если это едва не убило меня.

— Да, — тихо говорю я. — Помню.

— Ты был таким маленьким. Но быстрым и жаждал не отставать, — его большой палец обводит шип. — Я привык, что ты рядом и таскаешься за мной повсюду. Задаешь бесконечные вопросы. Поднимал тебя, когда ты падал. Научился любить тебя, — какая-то настоящая эмоция мелькает в этих черных глазах. — Настолько, насколько вообще способен любить что-либо. Поэтому не выношу, когда ты лжешь мне.

Не спрашиваю, что он имеет в виду или почему явился сюда после того, как десятилетиями избегал мою башню. Уже знаю.

Образ Бриони вспыхивает без предупреждения — ее волосы, разметавшиеся на моей подушке, тело, помеченное моими пальцами и зубами, такая мягкая и сонно-теплая в моей постели…

Заталкиваю воспоминания глубоко, но недостаточно быстро.

Бастьена склоняет голову набок.

— Ты сочишься эмоциями, они повсюду. Возбуждение. Собственничество. Досада…

— Это Этерия, — рявкаю в ответ. — Я тебе не головоломка, которую нужно решить, так что убери свой сующийся повсюду нос из моей головы. Не в настроении для ностальгии.

Я идиот, что так опустил защиту. Мог бы с тем же успехом послать Бастьену гравированное приглашение выпотрошить Бриони.

Его сила разворачивается, прощупывая мои щиты. Эти безжалостные глаза прикованы ко мне, пока он сокращает расстояние между нами.

Чудовище.

Не мой брат.

— Пока ты спаривался как животное, — говорит он, — я был в Вартене в поисках трупа Бриони Девалиант. И ее тела нигде нет.

Кровь стынет в жилах. Знаю этот острый фокус в его голосе. Он уцепился за запах предательства

Бастьен подступает ближе, пока мы не начинаем дышать одним воздухом.

— Поэтому я отследил ее тело до Сциллари. И единственный след, который смог уловить, — он глубоко, нарочито вдыхает, — здесь. С тобой. Поэтому спрошу один раз, и не лги мне. Почему ее запах на тебе, повсюду?

У меня есть лишь доля секунды, чтобы приготовиться, прежде чем его сила врезается в мои ментальные стены с такой мощью, что лязгают зубы. Он скребется в моем разуме, ища лазейку, уязвимость. Жадный до всех тайных мгновений, что я украл с ней. Мгновений, которых не могу позволить ему увидеть.

Ощущение ее в моих объятиях и вкус кожи на моем языке. Маленькие вздохи и вскрики, что она издает, когда я…

— Хватит!

Свет вырывается из меня яростным выплеском. Бастьен отшатывается назад, когда высвобождаю всё, что у меня есть. Крылья распахиваются, пламя взметается к ночному небу. Жар опаляет воздух. Его тени поднимаются навстречу, поглощая мой свет, пока пламя прожигает его силу. Почва трескается под нашими ногами. Атмосфера сгущается и сдавливает легкие, пока я призываю каждую частицу магии, до которой могу дотянуться, прежде чем невидимый ошейник Алексиоса перекрывает меня. Я на поводке, а Бастьен — нет, и если он решит убить Бриони во сне, не смогу его остановить.

— Вспомни, кому ты угрожаешь, — рычу я, крылья вспыхивают ярче. Жарче. Розы вокруг нас начинают увядать и дымиться. — Попробуй ворваться в мою голову снова, и я разорву тебя на части.

Вена пульсирует на виске Бастьена. Его лицо холодно как всегда, но глаза — в них тлеющий огонь. Что-то уродливое и дикое, чего не видел с войны.

— Она. Дышит? Она в башне нашей матери? Ты прятал ее всё это время?

Его тени тянутся и растут, пожирая всё, пока сад не исчезает. Пока звезды и свет Этерии над нами не пропадают, и не остается ничего, кроме бесконечной черноты и нас двоих, стоящих в ней.

Встречаю его взгляд, не дрогнув.

— Да, она жива. И знаешь что? Она мое задание, не твое.

Клинок в живот был бы милосерднее, чем это. Если он увидит хоть проблеск того, как она заползла мне под кожу…

Он уничтожит ее. Сегодня же ночью.

На нашем родном языке у нас было слово для этого чувства.Byargski. Грызущий ужас, когда то, чего ты хочешь больше всего, ускользает сквозь пальцы и ты бессилен это остановить. Пронизывающая до костей уверенность, что расплата надвигается, как лавина.

И прямо сейчас? Эта расплата носит лицо моего брата, и она жаждет крови.

— Поклянись, — произносит Бастьен. — Поклянись, что не поставил на нее Метку. Что не связан с ней душой.

— Не поставил, — не ложь. — Она ни хрена для меня не значит.

Произношу это так, будто моя грудь не ноет, когда она улыбается, когда дышит, когда просто существует в том же пространстве, что и я. Потому что всё это не имеет значения. Я покончу с ней. Это не изменилось.

Но мне нужно быть убедительным.

— Блядь, Бас. Прошли столетия с тех пор, как я в последний раз не торопился, убивая Девалиант, а у этой есть рот, который хорош не только для разговоров, — пожимаю плечами. — Отличная задница, которой можно наслаждаться, пока мне скучно. Это просто веселье.

Выражение его глаз становится холоднее.

— Веселье. Они не предназначены для веселья. Не после того, что сделали, — мелкая дрожь пробегает по нему. — Я видел старшую сестру Девалиант. Ты знаешь, почему они светятся. Почему ты держишь ее здесь?

Вот оно — еще одна трещина в контроле. Запинка в дыхании, появляется и исчезает слишком быстро, чтобы отследить. И я вижу его настоящего. Того брата, которого знал до того, как мир сломал и вырезал в нем всё человечное.

Мне жаль, что не могу преподнести ему Бриони на блюдечке. Позволить насытиться кровью Девалиант, утопить себя в ней, лишь бы больше никогда не видеть этого выражения на его лице. Ужасного, пустого отчаяния. Какой же я брат, если не могу даже этого сделать?

Но я не могу. Потому что сам не заметил, как ненависть к ней превратилась в потребность, и теперь я… пропал. Каждый раз, когда представляю, как вонзаю в нее клинок и смотрю, как гаснет свет в ее глазах, что-то внутри бунтует.

Чувства. В самой смертоносной форме.

— Потому что разорвать Девалиат на части недостаточно, — говорю ему и это абсолютная ложь. Я вру себе. — Хочу сначала сломать ее. Заставить доверять. На днях она пыталась убедить, что не испытывает чувств, но смотрит на меня так, будто то, чем мы занимаемся, — нечто большее, чем трах. Хочешь знать, как ранить Девалиант? Позволь ей думать, что она особенная. А потом дай понять, что она раздвигала ноги перед чудовищем, которое всё равно перережет ей глотку. Всё это было игрой, в которой она думала, что может победить.

Не говорю ему, как прошлой ночью обводил ее веснушки, пока она спала. Не говорю, что считаю удары ее сердца вместо того, чтобы планировать, куда вонзить нож.

— Лучше бы это было так, — говорит Бастьен. — Ты поклялся, что никогда не бросишь меня. Ни за что.

Он думает, что я сбился с пути. Что эта одержимость сделала меня слабым, скомпрометировала. И, может быть, он прав. Может, Бриони вонзила свои когти так глубоко, что буду пытаться вытащить их из сердца и через десять тысяч лет.

От этого не становится менее больно — обвинение, сомнение.

Расправляю плечи.

— Я не забыл.

На мгновение никто из нас не двигается. Затем Бастьен шагает вперед. Его кулак врезается в мою челюсть с такой силой, что голова откидывается назад. Раскаленная добела боль расцветает, медь заливает рот.

— Принцесса получает пять дней, — произносит он смертоносно мягко. — Можешь разбить ее драгоценные иллюзии и смаковать предательство в ее глазах, прежде чем покончить с жалким существованием. Искромсай ее. Искупайся в крови. Трахни труп, мне плевать.

Его глаза — две черные дыры. Интересно, это ли видят смертные перед неминуемой гибелью. Такая ли Пустота встречает их, холодная и вечная.

— Но если ты лжешь мне, — выдыхает он, — если поставишь на нее Метку или, хуже, свяжешься с ней душой? Зароюсь пальцами в твою грудь и раздавлю предательское сердце в кулаке.

Думаю, он всё еще любит меня тем сломанным способом, каким только может.

Но, уверен, Девалиантов Бастьен ненавидит куда больше.

В первый раз, когда мужчина

Через пять месяцев после смерти отца двор решил, что мы скорбели достаточно. Лето означало время фестивалей в Лусени, и дворяне со всей Вартены съезжались, чтобы танцевать, пить вино нашей страны и познакомиться с тремя принцессами на выданье.

Персиваль Уитворт был из Бревига. Сначала он пригласил на танец мою кузину Одессу — надлежащий протокол, — но его глаза не отрывались от меня. Ни на миг.

У него была такая улыбка. С ямочкой в правом уголке. Из тех, от которых что-то сладко тянет внизу живота. Когда он взял мою руку для вальса, его низкий голос заставил меня покраснеть. А ладонь на талии ощущалась иначе, чем рука учителя танцев. Теплее. Намеренное прикосновение.

После он налил вина в кубок и протянул мне.

— Покажи мне фестиваль, — сказал он.

Мы бродили меж палаток, которые слуги расставляли несколько дней на дворцовых угодьях. Повсюду были зажжены фонари, развешанные на деревьях и столбах. Воздух пах корицей и летними цветами.

Я помню его смех. То, как мужские крепкие пальцы касались моих и его ладонь ложилась на мою поясницу. Теперь понимаю: принцесса, которая редко покидала дворец, была легкой добычей. Слышала рассказы на коленях отца о гневных богах, но меня не предупредили о том, что мужчины делают с женщинами, которые их злят.

Поэтому, когда Персиваль Уитворт позвал за собой в лес, я пошла без колебаний.

Его губы были мягкими. Это меня удивило. Мне нравилось целоваться — тяжесть чужого рта на моем, тепло прижатого мужского тела. Я целовала лишь двоих мальчиков за годы до этого, — за колоннами во время уроков танцев. А это ощущалось чем-то куда более настоящим.

Пока его рука не задрала мои юбки.

Я толкнула его в грудь.

— Прекрати.

Его хватка усилилась. Глаза изменились, когда он надавил сильнее и грубее.

— Нет, — слово ощущалось странным во рту. Принцессам не полагалось его произносить, — нас учили кивать, улыбаться и соглашаться. — Нет.

— Заткнись, — прошипел он, и всё очарование исчезло, будто его никогда и не было. — Вряд ли ты так уж сильно отличаешься от своей шлюхи-сестры.

Он прижал лезвие к шее, чтобы заставить меня замолчать.

Я всё равно боролась. Стражник в патруле услышал меня и вмешался. Персиваль не побежал и не съежился — просто смотрел на меня сверху вниз, пока меч стража упирался ему в спину, будто это я сделала что-то неправильное. Будто я его разочаровала.

Он полоснул кинжалом по моему горлу, прежде чем страж успел оттащить его. Мой шрам — напоминание, что мужчина всё еще будет улыбаться, когда планирует причинить тебе боль.

Но некоторые уроки приходится усваивать дважды.

Слова Эвандера, сказанные брату, эхом отдаются в мыслях, пока проскальзываю под простыни.

Позволь ей думать, что она особенная. А потом дай понять, что она раздвигала ноги перед чудовищем, которое всё равно перережет ей глотку.

Я всегда знала, кто он, с самого первого взгляда в лесу дворца Хеллевига. Но услышать, как он говорит о том, что играет со мной? Бьет и режет, как стекло под ребрами. Ранит так сильно, что не могу дышать сквозь всю эту боль.

Дверь со щелчком открывается, проливая свет на пол.

— Бриони? — его голос темный и интимный. Нежный. Будто ему не всё равно.

Будто он не пытается усыпить мою бдительность, чтобы ранить больнее.

Притворяюсь спящей, будто была здесь всё это время. Будто не прокралась в сады и не подслушала его разговор с братом. Матрас прогибается, когда он забирается рядом со мной, ладонь скользит по талии. Моя челюсть сжимается.

Руки Персиваля Уитворта тоже были мягкими, до поры до времени.

— Просыпайся. Моя гоновая лихорадка спала, — выдыхает он мне в ухо. — Хочу кое-что показать тебе.

Я напрягаюсь. Это оно? Тот момент, когда он вонзит клинок?

Сглотнув внезапно подступивший к горлу ком, переворачиваюсь к нему лицом.

— Что? — вопрос выходит тихим.

Что-то сложное, почти похожее на сожаление, мелькает на лице Эвандера. Появляется и исчезает в мгновение — может, просто показалось.

Затем он хватает сорочку с пола и натягивает на меня через голову.

— Сюрприз. Ты доверяешь мне?

Три простых слова, которые разрывают меня на части.

Я хочу сначала сломать ее. Заставить доверять мне.

Холодная реальность вонзается ножом, глубоко. Эта странная, хрупкая связь между нами — не более чем иллюзия. Та же игра, в которую мы играли с тех пор, как он вошел в мою спальню в Хеллевиге и прижал кинжал к горлу.

Что ты делаешь?

Играю со своей едой, прежде чем съесть.

Заталкиваю боль глубже и крепко запираю.

— На эту ночь я тебе доверяю. Только на эту ночь.

И больше никогда.

Его дыхание запинается. Затем он подхватывает меня на руки и выносит в сад.

Розы окрашены опалесцирующими оттенками Этерии, их обычное пульсирующее красное свечение теперь больше похоже на звездный свет. Воздух наполнен густым, изысканным ароматом цветов.

— Закрой глаза, — когда напрягаюсь, он успокаивает меня, крепче сжимая в объятиях и наклоняет голову, зарываясь носом в мои волосы. — Мы просто полетаем.

Ладно. Значит, он всё еще играет со мной.

Так что позволяю векам сомкнуться, отдаваясь знакомому толчку в животе, когда он взмывает с нами в небо. Ветер хлещет по моим волосам. Прижимаюсь лицом к изгибу его шеи и вдыхаю, запоминая его запах и то, как его кожа чувствуется напротив моей. Давление пальцев, пока Эвандер вычерчивает рассеянные узоры на моем позвоночнике.

Хочу запечатлеть украденный миг, прежде чем он обернется против меня. Запомню, как выглядит лжец, — как он звучит и как пахнет.

В конце я не буду умолять.

Его губы касаются моего виска.

— Смотри, Бриони.

От увиденного перехватывает дыхание.

Цвет, так много цвета. Индиго и алый, изумрудный и золотой — всё спутано воедино, звезды рассыпаны по простору, как бриллианты на черном бархате. Этерия смягчилась, но не стала менее прекрасной. Небесный шторм колышется и течет, его отражение мерцает на спокойной глади Осбу, пока море и небо не сливаются воедино.

А в воде сплошные ленты бирюзового и пурпурного. Они светятся на фоне черного, как целые галактики, запертые в глубинах моря. Каждая волна посылает еще одну рябь сквозь оттенки, смещая цвета.

— Это прекрасно, — говорю я.

Вот что это? Последний нежный миг перед тем, как он убьет меня?

— Свет Этерии активирует биолюминесцентные водоросли в воде, — говорит мне Эвандер, закручивая нас в спирали вниз, к узкому полумесяцу берега. Он опускается на песок, босые ступни утопают в нем. — Было бы жаль, если бы ты проспала событие,

Он опускает меня на землю.

— Полагаю, меня не будет на следующее, — говорю, отступая. Фраза выходит слишком сухой, слишком откровенной.

Эвандер застывает, ладони сжимаются в кулаки по бокам.

Не дожидаясь ответа, стягиваю с себя сорочку и отбрасываю ее в сторону. От ночного воздуха кожа покрывается мурашками, пока я захожу в мелководье. Шипучие полосы бирюзового и лавандового кружатся вокруг икр с каждым шагом, оставляя за мной светящийся шлейф.

Шелест ткани позади, а следом — мягкий звук одежды, падающей на песок.

— Никогда не считал тебя любительницей непристойного купания, — окликает Эвандер.

Значит, мы не будем об этом говорить.Мы всё еще играем в притворство. Последняя забава для Этерии, пока он всё еще Эвандер, а не Волк.

Последняя игра перед тем, как я проиграю.

Бросаю взгляд через плечо. Свет Этерии любит его — золотит каждую рельефную мышцу на его теле, пока он шагает в прибой за мной. И ловит отблески на золотисто-коричневых перьях, когда Эвандер расправляет крылья. Что он сказал мне прошлой ночью?

Чудовища всегда красивы. Чем красивее мы, тем легче обмануть умную девушку и заставить ее позволить нам поглотить.

Но я не была умной, не так ли? Я была такой глупой.

— Решила, что стоит пожить немного, — посылаю ему хрупкую улыбку. — Насладиться пейзажем, пока его не вырвали прочь.

Его глаза вспыхивают, губы сжимаются в плоскую, бескровную линию.

А в следующее мгновение он уже прижимает меня к себе. Его губы касаются моих нежно, едва ощутимо. Будто он смакует мой вкус. Тело пробирает дрожь, когда его поцелуи скользят по скуле, виску, челюсти. Он вдыхает меня, будто пытается втянуть в свои легкие и удержать там.

Он трахает мне мозги. Я знаю это.Но дело в том, что он никогда не лгал о том, что между нами происходит, никогда ничего не обещал. Но где-то между исцеляющими руками на моих ранах и телом поверх моего в темноте — я оказалась именно той идиоткой, которая позволила себе поверить, что всё это могло быть по-настоящему.

Что он, в конце концов, может решить оставить меня в живых.

— Что бы ты подумала, — бормочет он, — если бы я не торопился этой ночью? Поцеловал бы каждый дюйм твоей кожи? Узнал бы, какова ты на вкус под звездами?

Я ненавижу его. Так сильно ненавижу за это.

Так легко раствориться в нем, сдаться соблазнительной тяге и позволить ему разобрать меня на части. Притворяться, хотя бы еще немного, что он не планирует мое уничтожение, даже когда держит так, будто я нечто драгоценное. Нечто достойное поклонения.

Прошли столетия с тех пор, как я в последний раз не торопился, убивая Девалиант. А у этой есть рот, который хорош не только для разговоров.

Я отстраняюсь.

— Как насчет сначала сыграть в игру? — спрашиваю с напускной легкостью.

Его голова наклоняется.

— Что за игра?

Та, в которой я запускаю пальцы во все его мягкие, потаенные места и выковыриваю его секреты. Узнаю, почему он и его брат ненавидят мою семью.

Я заслуживаю хотя бы этого.

— Ответь честно на несколько вопросов. Думаешь, справишься?

Выражение его лица обостряется.

— Только если согласишься на то же самое.

— Полагаю, это справедливо. У каждого из нас по три попытки отказаться, прежде чем уступить победу противнику. Победитель выбирает наказание, а проигравший терпит.

— А награда?

Поднимаю взгляд к его.

— Полная капитуляция.

Отличная задница, которой можно наслаждаться, пока мне скучно.

Ладонь Эвандера находит мое запястье под водой, большой палец проходится по пульсу в нарочитой ласке. Дразня.

— Я принимаю твои условия. Задавай свой вопрос.

Даже не медлю, чтобы подумать.

— До того, как стал Волком Алексиоса, кем ты был?

Что-то темное проносится по его чертам. На мгновение думаю, что он откажется отвечать.

— Принцем, — говорит он ровно.

Изумленный звук срывается с моих губ.

— Настоящим принцем? С короной и всем прочим? Где?

Пытаюсь представить его в придворных нарядах, но это невозможно примирить с диким Богом передо мной.

Эвандер усмехается.

— Ты уже задала четыре вопроса, жадная девочка. Но я пойду тебе навстречу. Мы с братом были принцами Турпори.

— Двора Сияния? — не могу скрыть удивления.

Наши учебники истории едва пережили войну, но я прочла то немногое, что осталось. Турпори была территорией света и металла, управляемой Астреей, которая была древней даже среди Вечных. Она пала одной из последних перед заключением Соглашений. Я никогда не могла понять, как людям удалось убить богиню столь старую и могущественную.

Эвандер кивает.

— Когда моя мать… — его голос срывается, сердце мучительно сжимается. — Когда она умерла, ее территория была разделена между Алексиосом и Северином. Таков наш обычай. Земли всегда переходят к выжившим Вечным.

Хочу потянуться к нему и провести пальцами по резким линиям лица, пока горе не утихнет. Пока не вспоминаю…

Она смотрит на меня так, будто то, что мы делаем, — нечто большее, чем просто трах.

Поэтому ничего не говорю.

Он резко встряхивает головой, будто желая сбросить воспоминания.

— Я честно ответил тебе. Теперь моя очередь, — его глаза проходятся по мне медленно, нарочито оглядывая всё мое тело. — Я оправдал все те грязные истории, что твой народ рассказывает обо мне?

При любых других обстоятельствах я бы решила, что он напрашивается на комплименты. Но прямо сейчас понимаю происходящее таким, какое оно есть: это его доспех. Он пытается восстановить наши обычные толчки и притяжения. Привычные роли.

И я позволю это. Только в этот раз.

— Полагаю, время от времени ты показывал проблеск легенды, — говорю я.

Его губы изгибаются в искреннем веселье.

— Ну, теперь я заинтригован. Разъяснишь? Если только не хочешь использовать одно из своих вето.

— Барды много чего говорили о тебе. Думаю, всё началось с тех девушек, которые становились мокрыми, просто глядя на твое лицо на храмовых фресках. Но они упустили некоторые детали. Никогда не слышала ни единой истории о том, как Волк любит трахать женщин, которых планирует зарезать.

Что-то в его лице захлопывается, как дверь с грохотом.

— Нет, — говорит он. — Ты бы и не услышала. Поскольку ты первая.

Трудно думать за внезапным ревом шума в голове. Безрассудная, разрушительная потребность точит когти в моей груди, будто я стою на краю пропасти и веду обратный отсчет до падения.

Хочешь знать, как ранить Девалиант? Позволь ей думать, что она особенная.

Эвандер меняет позу. Свет Этерии танцует на его крыльях, вспыхивая на верхних золотых перьях. Капля воды скользит по его щеке, пока он смотрит на меня.

— Откуда эти пять шрамов на внутренней

— Обменяю истории моих шрамов, если ты расскажешь, что за дверью с обсидиановой печатью.

Его ладони сжимаются в кулаки под водой.

— Нет.

— Тогда и мой ответ такой же. Спроси что-нибудь еще.

Вода плещет о кожу в тишине. Несколько секунд проходят в молчании.

— То, чем мы занимаемся в моей постели, — наконец произносит он, и его бедро касается моего в воде. — Эти игры, в которые мы играем. Тебе это нравится? Тебе хорошо со мной?

Будто ему нужно словесное подтверждение того, что он, несомненно, чует на моей коже — возбуждение, остаточный мускус близости, всё это выдает меня больше любого признания. А с ним — все чувства становятся до невозможности сложными.

Вдох. Выдох. Затолкнуть правду глубоко вниз и похоронить.

— Мне нравится всё, что ты со мной делаешь, — шепчу я.

И прямо сейчас ненавижу его за это.

Довольная улыбка трогает губы Эвандера.

— Хорошо.

Мне нужно ударить в ответ и сильно, прежде чем он заползет еще глубже под мою кожу.

— Почему ты и твой брат подчиняетесь Алексиосу? — спрашиваю я.

Его тело каменеет. Что-то опасное мелькает на его лице.Не смей, — говорит мне это выражение. —Даже, блядь, не думай об этом.

Но я не останавливаюсь. Не могу остановиться.

— Я думала, все Вечные равны. Так как же это случилось? Почему вы не правите территорией, если по сцилларийскому обычаю владения переходят выжившим Вечным после смерти одного из них?

Искры пляшут по его крыльям. Прекрасное лицо становится жестче, превращаясь во что-то древнее и жуткое.

— Это, — произносит он опасно мягко, — был целый, блядь, допрос, втиснутый в очевидную попытку выбить меня из равновесия.

— Чувствуешь себя перегруженным? — усмехаюсь. — Ладно. Я буду милосердной. Выбери вопрос, на который ответишь, а остальные приберегу на потом.

— Не обсуждается. Ни один из них.

Темное удовлетворение поднимается во мне.Первая кровь за мной. Нашла трещину в его доспехах, и жаждущее разрушения существо, расхаживающее внутри меня, жаждет большего — больше хаоса, больше разрушения.

Больше правды.

Смыкаю пальцы на запястье Эвандера.

— Что случилось с твоей матерью?

— Не обсуждается, — предупреждающий рык.

Более умный человек отступил бы, но он всё равно меня убьет. С таким же успехом можно сначала сжечь всё дотла.

— Почему ты ненавидишь мою семью?

Его ладонь сжимается на моем запястье.

— Не обсуждается, блядь.

Сила хлещет из него обжигающими волнами, внезапное давление сжимает мои легкие. Море бурлит и шипит. Но я даже не вздрагиваю. Мы всегда шли к этому — каждое прикосновение, каждая ночь вместе, каждый проклятый день были лишь дорогой, ведущей к неизбежному обрыву.

— Почему моя кожа светится? — голос практически срывается на крик. — Ты хочешь знать все мои секреты? Хочешь разобрать меня на части? Тогда дай что-то взамен.

Я видел старшую сестру Девалиант. Ты знаешь, почему они светятся.

— Не обсуждается! Прекрати, блядь.

Горько смеюсь.

— Это действительно забавно. Тебе можно копаться во всех моих сломанных местах, вытаскивать каждую уродливую вещь внутри. Но стоит мне коснуться твоих — «не обсуждается»?

Он толкает меня к морским скалам, радужки пылают внутренним огнем.

— Закрой свой рот. Или клянусь, всё закончится тем, что вцеплюсь зубами в твое горло.

Но уже слишком поздно. Я уже бросилась с обрыва. Ярость горит сильнее, жарче, поглощая любой остаток смысла. И теперь не осталось ничего, кроме свободного падения и неизбежного удара.

— Знаешь что? Давай изменим условия сделки. Мы оба знаем, чем всё кончится, так что просто сделай это уже. Убей меня, — злые слезы жгут глаза, но я смаргиваю их. — Ты хорошо повеселился, да? Трахнул глупую принцессу Девалиант, пока она не забыла, кто ты? Ну и как, я была хорошим куском задницы? Стоила усилий?

Глаза Эвандера расширяются на долю секунды, а губы приоткрываются. Но он не произносит ни звука.

Теперь он понимает.Теперь знает, что я слышала разговор с братом о том, как он использует меня и выбросит, когда закончит.

— Скажи что-нибудь, — шепчу, ненавидя, как дрожит голос.

Ничего. Только звук волн между нами.

— Ясно, — издаю горький смех. — Ты хотел знать истории, которые рассказывают о тебе в Вартене? Они обожают предупреждать нас о жестокости Волка. Как ты заставляешь своих жертв кричать и умолять, прежде чем покончить с ними. Но они упускают настоящее искусство, не так ли? Ту часть, которую ты любишь больше всего?

Он не реагирует, лишь медленно стискивает челюсти.

— Те истории никогда не упоминают, насколько ты тащишься от того, что трахаешь мозги женщинам, которых поимел, — с силой вбиваю ладонь ему в грудь. — Говоришь мне, что пробуешь, каково это — когда тебе не плевать? Ты правда умеешь это делать, да? Все эти совершенные слова. Расчетливые прикосновения. То, как смотришь на меня, когда мы одни. Но я для тебя ничто, верно? Просто одноразовая игрушка для траха, чтобы скоротать время! Славный кусок задницы, достаточно глупый, чтобы нагнуться перед своим палачом!

Его грудь вздымается и опадает слишком быстро для того, кто пытается выглядеть спокойным.

— Думаешь, я не вижу этого? — шагаю ближе, пока моя грудь не касается его. — Дай суке Девалиант нож, и пусть думает, что она важна. Пусть думает, что у нее есть контроль, — хватаю его за руку, когда он пытается отвернуться. — Нет. Смотри на меня.

Золотистые глаза встречают мои.

— Потому что чего еще больше желать женщине, знавшей лишь кровь и смерть, как не вкус власти? В этом настоящий трюк, да? Убедить ее, что она особенная, прежде чем выпотрошить. Сделать ее смерть гораздо хуже всего, что она знала на том алтаре. Должна отдать тебе должное, Волк. Сломать кого-то, прежде чем убить? Это мастерство.

Лицо Эвандера холодно, но я улавливаю почти незаметное вздрагивание — появилось и исчезло.

Хорошо, — думаю свирепо. —Истекай кровью для меня. Чувствуй это. Страдай.

— Я так ошиблась. Когда сказала, что ты такой же, как Алексиос? Оказывается, на самом деле ты еще хуже.

Отталкиваю его и иду вброд к пляжу, где натягиваю сорочку через голову.

— Мы закончили. Отнеси меня обратно в башню, — говорю ему. — Сейчас.

Мы касаемся земли в садах, и Эвандер ставит меня на ноги. Он отворачивается. Считает, что со мной покончено.

Но я с ним еще не закончила.

— Твоя комната, — окликаю, и он замирает на середине шага. — Ты проиграл игру на пляже. Хочу то, что выиграла.

Его плечи поднимаются от глубокого вдоха, и я почти слышу, как он мысленно считает до десяти. Когда он поворачивается ко мне вполоборота, взгляд, который он мне

Но он не произносит ни слова. Просто разворачивается и шагает к башне.

Ладно.

Иду следом. Он достигает своей комнаты первым и сбрасывает брюки. Безупречная кожа, и мускулы, и золотые перья сияют в свете Этерии, проникающем сквозь окно.

— Ну? — он разводит руки. — Давай. Полагаю, ты притащила меня сюда не для того, чтобы глазеть.

— На кровать, — снимаю сорочку, полностью обнажая себя. — На спину, руки над головой. Расправь крылья.

На мгновение уверена, что он откажет. Что он бросится и разорвет меня за эту дерзость.

Но затем он идет к кровати и устраивается на простынях. Крылья распахиваются так широко, что их кончики касаются пола, и я забываю, как дышать. Он — изысканное пространство золотистой кожи, светящиеся глаза отслеживают каждое движение. Распростертый, словно жертва.

Только нет ничего покорного в том, как он смотрит на меня.

Давай, разбери меня на части, — глумится эта греховная поза. —Завоюй меня, если считаешь, что способна выдержать цену.

Медленно и нарочито ставлю одно колено на матрас. Его пальцы сгибаются, впиваясь в простыни, дыхание с шипением вырывается сквозь зубы. Будто ему стоит всего, чтобы не рвануться вверх и не утянуть меня под себя.

Никогда не чувствовала такого контроля. Возвышаться над Богом и подчинять его под своим прихотям. Прилив, с которого никогда не хочу спускаться.

Ползу вверх по его телу в медленном скольжении кожи о кожу. Он вздрагивает, адамово яблоко дергается. Не тороплюсь, касаясь его, обводя пальцами грудь, касаясь губами живота. Хочу запомнить это. Сохранить, как неправедно добытое сокровище, пока он не вырвал его прочь.

Это власть — трепет пульса под моими ладонями, напряжение мышц, пока он борется, чтобы оставаться неподвижным, послушным. То, как его дыхание запинается, когда я наконец устраиваюсь на нем.

Этот Бог — мой. Мой, чтобы погубить. Мой, чтобы осквернить.

Он лжец, но нет правды честнее, чем его сердцебиение, и оно только что ускорилось для меня.

— Так что же это будет, врагиня? — глумится Эвандер. — Как ты заставишь меня пожалеть?

Зажимаю рот ладонью и устраиваюсь плотнее на его бедрах.

— Заткнись на хрен и лежи смирно. Теперь моя очередь тебя использовать. И единственные слова, которые хочу слышать из этого грязного рта, — мое имя и «пожалуйста», — выдыхаю последнее слово в бесконечно малое пространство между нами. — «Пожалуйста» — единственная молитва, которую я приму от тебя, Волк. Это цена, которую ты платишь, чтобы снова коснуться меня.

Трусь киской о твердую длину его члена. Эвандер издает сдавленный, почти болезненный звук.

Затем тянусь между нами, направляю его и насаживаюсь до конца. Внутри всё горит, но я не останавливаюсь, пока не принимаю его в себя целиком. Глаза Эвандера захлопываются, низкий стон вырывается из горла. Ладони сжимают спинку кровати, мускулы напрягаются, пока он борется, чтобы оставаться неподвижным, и позволить мне задавать темп.

— Открой глаза, — говорю, царапая ногтями его живот. — Смотри, кто тебя трахает.

Эти золотистые глаза впиваются в мои, и в них ярость. Голод. Еще что-то, что не хочу называть. Вращаю бедрами, пробуя, принимая его глубже.

— Вот так, — задыхаюсь, начиная двигаться на толстом скользящем члене. — Никаких больше игр, никаких притворств. Этой ночью я хочу, чтобы ты был здесь целиком и полностью. Хочу, чтобы это было выжжено в твоей памяти. Чтобы, когда ты наконец вонзишь в меня тот клинок, помнил, что однажды — лишь однажды — ты был моим.

Что-то чего никогда раньше не видела мелькает на его лице, будто я вонзила нож меж его ребер и провернула.

Хорошо. Надеюсь, это больно. Надеюсь, он пронесет эту боль сквозь вечность.

— Кто тебя трахает? — шепчу я.

— Бриони, — задыхается он.

Хорошо, — думаю я. —Разбивайся для меня.

Он встречает меня рывками бедер — полу-толчками, которые тут же подавляет, будто не может сдержать себя. Будто физически удерживает себя от того, чтобы схватить меня, перевернуть и вбиваться, пока не закричу.

— Скажи мое имя снова.

— Бриони, — так обнаженно. Благоговейно и яростно.

Приподнимаюсь на коленях, прежде чем обрушиться обратно, ладони упираются в его грудь для рычага. Его руки сжимаются на спинке кровати. Запах паленого дерева наполняет комнату, когда магия выстреливает наружу.

— Теперь скажи слово, которое я хочу услышать, — шепчу. — Одно слово, и я вся твоя.

Тьма сгущается в глазах Эвандера, топя янтарь в бездонной черноте. И всё же он не тянется ко мне.

Наклоняюсь, пока не чувствую неровные порывы дыхания. Пока мы не разделяем один воздух на двоих, — одно мучительное сердцебиение.

— Хочешь меня снова под собой? Кричащей твое имя, пока не сядет голос? Так скажи это, блядь.

И он говорит. Погибель, отлитая в одно-единственное слово.

— Пожалуйста.

Рык. Волк щелкает челюстями, признавая поражение.

Беру его лицо в ладони и прижимаюсь к его губам целомудренным, почти нежным поцелуем.

— Никогда этого не забывай. Не забывай, что я единственная, кто когда-либо заставлял тебя умолять.

С рычанием Эвандер вздымается вверх и переворачивает нас, вбивая меня обратно в матрас.

Его тяжесть оседает на теле — и затем он на мне, во мне, неистово трахает. Его рот обрушивается на мой, проглатывая вскрик, когда он закидывает ноги высоко на свою талию и жестко вбивается. Он захватывает контроль. Предъявляет свои права так же основательно, как я предъявила свои.

— Ты всё еще ненавидишь меня? — задыхаюсь, слова сбиваются на брутальном толчке.

— Каждым, блядь, вздохом, — говорит он.

Рыча, тянусь вверх и запускаю пальцы в его волосы. Рывком задираю его голову, пока жилы на шее не натягиваются.

— Тогда трахни меня так, будто ненавидишь.

Он скалит зубы, а затем его пальцы обхватывают мою шею, сжимая. Пульс трепещет о его ладонь, легкие напрягаются.

— Теперь твоя очередь умолять, — он жестко вбивается в меня. — Моли о пощаде. Давай, моли хорошенько.

Темные пятна пляшут на краях зрения, воздух становится разреженным. Гляжу на него сквозь удушающую дымку — на свирепый изгиб его рта. Бездонный голод в глазах.

— Собираешься сдаться? — выдыхает он мне в ухо.

Нет. Сломай меня.

— Я мог бы заставить тебя молиться мне, — он подчеркивает это грязное обещание жестким толчком, пока не чувствую растяжение и жжение с каждым вздохом. — Я мог бы заставить тебя молиться каждую, блядь, ночь, что у тебя осталась.

— Я не молюсь, — задыхаюсь. Созвездия взрываются в меркнущем зрении.

Ни богам, ни королям, ни чудовищам.

Рука на горле сжимается сильнее. Воздух истончается, голова кружится, жар лижет вены. Яркий, холодный и совершенно безжалостный.

Эвандер затягивает

— К тому времени, как я закончу с тобой, единственными молитвами, которые ты вспомнишь, будут те, что ты прокричишь для меня.

И я верю ему.

Верю, что это прекрасное, порочное существо разорвет меня на части и пересоздаст по своему образу, разобьет на миллион осколков и заставит умолять собрать обратно. И он сделает это снова и снова, пока меж нами не останется ничего, кроме поклонения и зубов, языков и когтей, пепла и крови, и звездной пыли.

Со мной что-то явно не так. Потому что давление вокруг горла и грубые толчки внутри, растягивающее за пределы того, что, думала, могу вынести, швыряет к обрыву, за который я внезапно так отчаянно хочу переброситься.

Встречаю дикий, жадный взгляд Эвандера сквозь тлеющую черноту, — наслаждение бесконечно. Ослепительно.

Я принимаю всё, что он дает. Всю боль и голод, выливающиеся из нас. Трахаемся так, будто уничтожим друг друга. Будто уже уничтожили. Если он планирует стать моим концом, то заберусь в самые темные части его души, рассеюсь по венам, как битое стекло. Чтобы каждый раз, когда он сделает вдох после того, как меня не станет, он истекал кровью. Эвандер будет страдать.

Удовольствие почти полностью застилает зрение — яростное и, кажется, бесконечное, — мучительные толчки оргазма, блаженство. Крылья за его спиной распахиваются широко, пока он вбивается в меня в последний раз, вдавливаясь в центр, когда находит свою разрядку.

Туман оргазма отступает, осознание возвращается постепенно. Чувствую его повсюду — бой сердца, теплую кожу напротив, когда он убирает ладонь с горла и осматривает меня, — касание нежно, пока он использует силу, чтобы исцелить синяки.

Мне следует сдвинуть его. Скатить с себя и уйти шатаясь, чтобы зализывать раны в уединении. Восстановить дистанцию и провести границы. Но этот момент, с потом, высыхающим на нашей коже, и его запахом в моих легких, — передышка. Я еще не готова отказаться от нее.

Поэтому просто… дышу. И какое-то время Эвандер позволяет мне это. Его пальцы перебирают мои волосы, успокаивая, будто я драгоценна. Что-то лелеемое.

Но это не так.

Всё было игрой, в которой она думала, что может победить.

Беру себя в руки и сталкиваю его, не глядя, когда встаю с кровати.

— Если тебе снова понадобится трах этой ночью, используй свою руку. Я больше не твоя игрушка.

Небо цвета свежего синяка встречает меня, когда выхожу в сад.

Крепко обхватываю себя руками. Не только от холода. Каждое дуновение ветерка ощущается как прикосновение Эвандера, скользящее по моей коже, — дразнящее, сводящее с ума, неизбежное.

Ненавижу, что каждая мелочь напоминает мне о нем. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое прошептанное слово похвалы было лишь еще одним оружием в его арсенале, предназначенным ранить. И я позволила ему. Когда начала доверять ему, могла бы с тем же успехом отдать кинжал и выставить горло.

Полагаю, должна быть благодарна. По крайней мере, теперь знаю, где нахожусь. Клинок провел черту на песке, и это стало жестоким напоминанием о моей судьбе.

Четыре дня. Четыре жалких рассвета, пока песочные часы не опустеют и Пустота не призовет. Никакой лжи, никаких притворств.

Никаких переговоров.

Знакомый гул магии покалывает затылок за мгновение до того, как взмахи крыльев разбивают предрассветную тишину. Амара приземляется с трепетом темных перьев, крылья складываются на спине.

Она наклоняет голову, бледные глаза изучают меня. Ищут кровь, вероятно. Синяки. Следы укусов. Любое доказательство того, что Волк обошелся со мной чересчур грубо. Но он исцелил их все после того брутального траха несколько часов назад.

— Ну, — тянет она, — ты цела. Повезло. Он обращался с тобой хорошо? Нужно запустить его глазные яблоки в Осбу?

Жар заливает щеки, волна чувственных воспоминаний бомбардирует меня. Сводящее с ума чувство наполненности и тянущая боль, когда он попадал в то самое место, от которого звезды взрывались за глазами. Тяжесть меж бедер, вдавливающая меня в постель. Скольжение влажной от пота кожи. Его нос, зарывшийся в мои волосы, пока мы задыхались в наслаждении.

Я мог бы заставить тебя молиться мне. Мог бы заставить молиться каждую, блядь, ночь, что у тебя осталась.

Нет. Хватит.

Заталкиваю образы поглубже. Упаковываю вместе со всеми другими предательскими вещами, которые не могу позволить себе хотеть.

— Я в порядке. Не было ничего, о чем бы не молила, — складываю руки на груди. — Но не хочу тратить время на разговоры о Волке. Расскажи мне о Тео. Ты видела ее?

Амара вздыхает.

— Шпионила через окна. Дворец кишит приспешниками Идриса, и он держит ее в изоляции в покоях. Поскольку не может просто взять и убить единственный оставшийся Якорь Алексиоса…

Ужас обращает мою кровь в лед, когда представляю свою сестру в милости дяди. Идрис годами желал поставить Тео на место.

— Они ранили ее? Когда ты нашла ее, она была…

— Ничего такого, что не заживет, — говорит Амара. — Несколько мерзких синяков. Раны на костяшках, следы драки. Похоже, она в долгу не осталась. Уложила одного из сапоголизов Идриса наглухо, как я слышала.

Зажмуриваюсь, пытаясь дышать вокруг тисков, сжимающих легкие. Ногти врезаются в ладони, смакую яркую вспышку боли. Это дает мне что-то, на чем можно сосредоточиться.

— Ты не могла вытащить ее?

Амара проводит ладонью по лицу.

— Пыталась. И едва не запорола всё подчистую. Вовремя вспомнила, что ублюдки, охраняющие ее, носят Метку Алексиоса, и он в ту же секунду почувствует, как сделаю ход. Поскольку я еще не стала Вечной, то наказания мне не пережить. А дать ему разбрызгать мои мозги по дворцовому коридору с расстояния в тысячу миль не очень-то способствовало бы цели спасения.

И всё же позволить Теодоре оставаться запертой, пока я здесь с Волком, немыслимо. Если у меня есть еще четыре дня, намерена сделать так, чтобы они чего-то стоили.

Судорожно выдыхаю.

— Я отправляюсь в Хеллевиг.

Брови Амары взлетают.

— Поясни-ка еще раз?

— Я нужна Тео. Так что иду вызволять ее.

— Не в одиночку же. Какой вообще план? Штурмовать ворота и пробиваться с боем к королевским покоям?

Закатываю глаза.

— Пожалуйста. Я безрассудна, но не склонна к суициду, — разворачиваюсь и начинаю мерить шагами садовую тропу, беспокойная энергия зудит под кожей. — Под дворцом есть сеть старых военных туннелей — пути отступления на случай, если враг прорвется за стены. Тео приказала расчистить и укрепить их после того, как приняла регентство. Никто даже не узнает, что я там. Ты можешь отнести ее

Она одобрительно хмыкает.

— Неплохой план. Но хочу заметить, ты не спешишь втягивать Волка в эту миссию.

— Потому что я и не собираюсь.

— Что, боишься, он налетит и украдет твой шанс поиграть в доблестную спасительницу?

— Он ясно дал понять, что я свободна идти, когда пожелаю. Выторговала условия, когда согласилась остаться здесь, — провожу рукой по волосам. — Клинок знает, что я жива. Он дал Волку пять дней, чтобы покончить со мной, прежде чем сам закончит работу.

Рот Амары приоткрывается.

— Ты издеваешься.

— Боюсь, нет, — говорю с горьким смехом.

Какая-то сложная эмоция пробегает по ее лицу.

— Он всегда может поставить на тебя Метку, знаешь ли, — она произносит это мягко. Будто пытается подготовиться к удару.

И ох, вот оно — смехотворное предложение. Как будто Эвандер когда-либо снизойдет до того, чтобы поставить на меня Метку. Единственный раз, когда он упоминал это, — когда пытался манипулировать мной.

Если ты лжешь мне, — шепчут в моих воспоминаниях слова Клинка, обращенные к Эвандеру, —если поставишь на нее Метку или, хуже, свяжешься с ней душой, я зароюсь пальцами в твою грудь и раздавлю предательское сердце в кулаке.

— Я расходный материал, помнишь? Его развлечение, — что-то сжимается в груди. — Волк не поставит на меня Метку. И я не хочу этого.

Поражена, что голос звучит ровно. Уверенно. Потому что даже сейчас, с яростью, кипящей в венах, и его предательством, — всё еще свежим — какой-то жалкий осколок меня болит от отвержения — от того, как легко он играл мной.

— Метка Вечного нерушима, — настаивает Амара. — Даже Алексиос не сможет прикоснуться к тебе, если Волк поставит ее тебе. Это самый древний, самый священный закон.

Качаю головой, и горло смыкается.

— Нет. Ему плевать на меня.

Я просто немного развлекаюсь. Не то чтобы я хотел оставить ее себе.

— Это неправда. Видела, как он смотрит на тебя…

— Как будто хочет меня трахнуть, — огрызаюсь я. Выпускаю дрожащий вдох. — Я примирилась с этим, —лгунья, — шепчет тихий, предательский голос. — И не стану привязывать себя к другому Богу.

Особенно не к нему, — не произношу вслух. Если бы он поставил на меня Метку, то почувствовал, как глубоко чувства вгрызлись в меня. Я бы не вынесла мучительной интимности обладания.

— Подожди меня здесь, — говорю Амаре. — Пойду соберу кое-какие вещи, и мы отправимся.

Она кивает, пытливо вглядываясь в мои глаза.

— Ладно.

Шагаю обратно в башню. Пока петляю по коридорам, разум отказывается успокаиваться.

С меня хватит. Больше не позволю себя использовать. Я покончила с его секретами, играми и манипуляциями. После всего он заслуживает того, чтобы разорвала его доспехи настежь.

Останавливаюсь у знакомой двери с обсидиановой печатью.

Его секрет. Та единственная черта, которую мне не положено пересекать. Сердце бьется о ребра, пока смотрю на знак, вырезанный в центре двери. Он пульсирует красным, как свежая рана.

Это как нельзя кстати — в каком-то порочном смысле — он проснется и найдет свою драгоценную дверь открытой. Одно последнее «пошел ты» богу, который разрушил меня.

Так что я поворачиваю ручку. Сила потрескивает на коже, когда переступаю порог.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь простыни, будит меня, — или, возможно, это тишина там, где должно быть сердцебиение Бриони.

Я так ошиблась. Когда сказала, что ты такой же, как Алексиос? Оказывается, ты на самом деле хуже.

Горжусь ею, честно говоря. Я мог бы привести оправдания насчет того, что лгал своему брату. Что лишь пытался убедить его в моей обычной порочности, хорошо задокументированной истории импульсивности и бессмертной скуки. Приукрасил бы это красивыми словами и заверениями, будто не планировал всё равно вонзить в нее нож.

Но я планирую, а значит она заслужила возможность кричать на меня и напоминать, какой я жадный ублюдок. И когда она заставила меня умолять об этом, тоже это заслужил. Острое напоминание о том, что, может, я и Бог, но настоящая власть здесь у нее.

Смотрю вверх на розы, тянущиеся по потолку, изучая пульсирующий, живой цвет цветков. Розы шептались о ней всю неделю. Их шипы тянутся к ней всякий раз, когда она проходит мимо, будто пытаясь поймать, удержать. Она нянчится с ними, как делала моя мать, и теперь Мир показывает мне, как он этим доволен.

Иди к ней, идиот.

Натягиваю свободные штаны, не утруждая себя рубашкой. Ее запах тянет меня по коридору, как невидимая цепь, но не ведет в ее комнату. Не туда, где ожидаю найти Бриони.

Дверь в конце коридора открыта, обсидиановая печать пульсирует красным на темном дереве.

Она не могла. Не посмела бы.

Но она посмела.

Врываюсь в покои, ударив дверь плечом, ослепленный яростью. Боль от старых ран, жестоко вытащенных на свет, невыносима.

Она стоит под извивающимся пологом древнего дерева этой комнаты. Черные ветви вздымаются на тридцать футов к купольному световому люку, покрытые листьями цвета запекшейся крови. Толстый ствол исчерчен глубокими бороздами от моего кинжала.

А вокруг дерева обвиваются розы. Взбираясь по стволу и каждой ветке, ползя по стенам. Я перестал входить сюда, когда они начали захватывать дерево, — красноречивое послание от Мира его избранному королю.

Это горе заставляет тебя иссыхать. Ты растрачиваешь свою силу.

Бриони поворачивается. Витраж над головой раскрашивает ее в оттенки фиалкового и кобальтового, играя бликами на опалесцирующей коже и серебристо-белых волосах. Выражение ее лица меняется — извинение и что-то более мягкое. Что-то, что цепляется за мое жалкое подобие сердца и скручивает, пока нутро не взрезает и единственным словом меж зубов не становится «пожалуйста».

— Ты не имела права, — рычу я. — Установил одно правило — одно проклятое правило в этой башне.

Она вздрагивает, но не отступает. Бегство было бы слишком легким, слишком простым для женщины, которая, кажется, полна решимости искать разрушения.

— Я знаю. Прости, мне не следовало… — она тяжело сглатывает. — Но зачем прятать это? Это… прекрасно. Я думала, что найду…

— Что? — рявкаю, подступая ближе. Мои босые ступни утопают в утрамбованной земле, которую собрал с руин Турпори. — Сохраненные трупы? Трофейную комнату, заполненную останками врагов? Какую-нибудь больную коллекцию, подтверждающую, какое я чудовище? — из груди выскребается смех. — Прости, что разрушаю твои иллюзии, Принцесса, но даже я не настолько предсказуем.

— Это не то, что я…

— Прибереги, — сила потрескивает под кожей. Она должна это чувствовать — статический заряд, укус едва сдерживаемой магии, — но Бриони не отступает. — Ты хотела увидеть самые темные части меня? Прекрасно. Позволь устроить экскурсию.

Провожу костяшками по изрытому стволу.

И каждая борозда — рана, которая никогда не заживет.

— Их так много, — сломленный шепот.

Мою грудь распирает.

— А ты чего ожидала? Ты стоишь на братской могиле.

Наблюдаю, как осознание оседает в выражении ее лица — немой вздох, сжатие пальцев.

— Ты однажды спросила меня, как людям удалось убить столько богов, — говорю я. — Что ж, Девалиант, вот механика богоубийства. Слушай внимательно, потому что скажу это лишь раз.

Подцепляю пальцем ее подбородок и запрокидываю лицо, чтобы она встретила мой взгляд. Ее пробирает дрожь, но Бриони не вздрагивает. Не отводит глаз, пока воздух густеет от растущей волны моей силы, электрического гула.

— Сначала, — мягко говорю я, — ты берешь особый клинок. Богоубийцу, выкованный Вечным, одаренным силой металлургии и напоенный его магией. Затем приставляешь его прямо между нашими крыльев — туда, где кожа мягкая. Где мы уязвимы.

Ее дыхание становится рваным, пульс трепещет о кончики пальцев, но она удерживает мой взгляд, пока я наклоняюсь и выдыхаю следующие слова в заряженное пространство между нашими ртами.

— А потом начинаешь пилить.

Она издает звук, будто я ее ударил.

— Ш-ш-ш, только не вздрагивай теперь. Ты хотела этого, помнишь? — мои губы касаются раковины ее уха. — Позволь рассказать тебе, что твоя больная, блядская семейка сделала с моим братом. Его крылья когда-то целовал звездный свет. Наша мать говорила, что мир не торопился, создавая их. А твои предки прикололи его к столу и смеялись, пока вырезали их.

Сглатываю ком в горле. Заставляю себя продолжать.

— Крылья — единственное, что даже Вечный не может регенерировать. Ты это знала? Это едва не убило меня — создать ему замену из теней. В Дуэхавне есть мертвая земля в сотню миль шириной — такова была цена силы, что потребовалась на то, чтобы сделать моего брата снова целым. Но хочешь знать настоящую причину, по которой твоя семья искалечила его?

Отстраняюсь ровно настолько, чтобы вглядеться в ее потрясенное лицо. Чтобы увидеть, как это ужасное знание просачивается в ее выражение.

— Поглощение, сладкая, — говорю я. — Когда люди пожирают нашу плоть, они крадут магию, на время. Берут то, что есть у нас, потому что хотят этого для себя.

Ее ладони закрывают рот. Бриони издает раненый, больной звук, из глаз проливаются свежие слезы.

— Когда мы с Басом добрались до Турпори, там были лишь дымящиеся руины и гниющие тела. Твоя семья и их легион использовали силу Баса, чтобы убивать наших людей, как животных. Мы нашли то, что осталось от нашей матери, разбросанным по тронному залу, — выдавливаю сломленный смех. — Уверен, Вартена очень красиво описала это в учебниках истории. Крестовые походы Богоубийц, верно? Так вы это называете? Но здесь, в Сциллари, это Пожирание. И всё было именно так. Наши тела поглощали, пока мертвых не стало больше, чем живых.

Я тяжело дышу, задыхаюсь. Слова сыплются быстрее, жестче. Перекатываются друг через друга.

— Такая потеря разрушает тебя, — хриплю я. — Наполняет ядом, пока всё, что остается, — распространять его, — втягиваю содрогающийся вдох, и это больно. Блядь, так больно. — Мы с Басом почти уничтожили половину Сциллари в нашем горе. Алексиосу пришлось связать нашу силу — но он обещал справедливость. В тот момент мне было плевать, кто вручит нож, главное — чтобы он оказался в ребрах Девалиант.

Воспоминания вздымаются голодной волной. Беру ее ладонь, поражаясь контрасту между нашей кожей. Блеску моей против ее бледного свечения.

— Ты хотела знать, почему ты светишься. Настоящая причина того, что вы, Девалианты, такие чертовски красивые, — провожу пальцами по ее щеке и шепчу: — В твоем роду нет демисов. Никто из вас не особенный. Это зараженная кровь, свирепая девочка. Твои предки поглотили столько бессмертной плоти, что это изменило их. Отравило вашу линию крови. И они передали это тебе.

Моя ладонь скользит к ее затылку и закручивается в волосах. Несколько грубых рывков — и ее голова запрокидывается, открывая горло.

— Вся эта изысканная кожа, которую я обожаю покрывать метками? Она рождена из зверства. Каждый раз, когда смотрю на тебя, это напоминает о мертвых.

Тихий звук срывается с ее губ. Слеза стекает по щеке, и я наблюдаю за ее падением в немом восхищении. Хочется поймать ее языком, ворваться поцелуем в ее рот и проглотить все сломанные звуки, которые она издает, пока Бриони не поймет, что так всё всегда и должно было закончится.

— Ты вообще можешь представить то насилие, которое потребовалось, чтобы сделать меня таким чудовищем? — спрашиваю ее. — А я чудовищен до самой, блядь, глубины души, Девалиант. Твоя семья сделала меня таким. Хочу, чтобы ты знала: когда вырву твое сердце, это не будет личным. Просто пророчество. Есть старая поговорка в Сциллари: Drevikt, vahn nevikt. В отмщении — возрождение.

Притягиваю ее ближе, пока мои губы не касаются ее челюсти на каждом слове.

— Мы восстанем из пепла. И когда сделаем это, утащим наших врагов во тьму. Все мы платим за грехи наших предков в конце концов. Ты просто заплатишь кровью вместо золота. И в этом есть порочная симметрия, не так ли? Дочь дома, построенного на мертвых богах и поглощенной магии, обреченная умирать, и умирать, и умирать снова. Искупая преступления истории единственной монетой, которой торгуем мы, чудовища: страданием.

Кусаю мочку ее уха и провожу языком по этому месту. Испытываю глубокое удовлетворение, когда она вздрагивает, ладони взлетают, чтобы ухватиться за мои плечи.

— Если в этом уродливом мире и есть какое-то милосердие, так это то, что смертные жизни столь мимолетны. Не то что мы, проклятые нести раны сквозь века. Боль задерживается, гноится, и в конце концов пожирает нас заживо.

Смягчаю хватку на ее запястьях.

— Слушай очень внимательно, — говорю холодно и отрывисто. — Ты больше не переступишь этот порог, или я сдеру плоть с твоего тела и использую ее, чтобы переплести истории всего, что твой род отнял у меня. Вы, Девалианты, и ваши войны, и ваше бездонное, блядь, чувство вседозволенности. Скажи, что ты понимаешь.

Интересно, чувствует ли она, как во мне нарастает звериный оскал, бешеный и жаждущий схватки. Потому что она только что взорвала бомбу на нейтральной полосе между нами, и теперь меня оставили истекать кровью.

Она лишь смотрит на меня, лицо полно эмоции, которую

— Скажи что-нибудь, — рычу я.

Но она не говорит. Вместо этого просто наклоняется вперед и медленно прижимается щекой к изгибу моего плеча.

Прекрати. Прекрати. Блядь, прекрати.

Не хочу этого от нее. Не хочу, чтобы она показывала мне все сломанные части себя и напоминала, что в другой жизни я мог бы любить ее так чертовски сильно, что истекал бы этим чувством.

Не повезло, Волк. Мы не всегда получаем то, что хотим.

Впиваюсь пальцами в ее затылок.

— Скажи, что ты ненавидишь меня.

Ее губы невыносимо мягки, когда касаются моей челюсти. Она остается безмолвной, просто прикасаясь ко мне. Приближаясь туда, где я всё еще чувствую свой запах на ней.

— Я могу это устроить, — говорю ей. — Мог бы заставить тебя ненавидеть меня так сильно, что ты выцарапаешь собственное сердце, только чтобы освободиться от меня, — тяжело дышу, борясь за контроль. Проигрывая. — Скажи это. Напомни, кто мы друг для друга.

Ее костяшки скользят по моей щеке. Губы приоткрываются на вздохе, и я пропал. Припечатываю свой рот к ее, заглатывая изумленный стон. Она открывается для меня, отчаянная. На вкус Бриони как дождь и разрушение. Как гибель миров.

— Ничего не изменилось, — дрожу, осознаю это. Трепещу напротив нее. — Мы просто трахаем друг друга. Вот и всё. Понимаешь? Это ничего не значит.

Она обвивает меня руками, грудь вздымается, пока она прижимает меня к себе.

— Всё хорошо, — шепчет она. — Эвандер. Всё хорошо.

Я не могу дышать. Не могу думать. Позволяю ей обнимать меня, будто она пытается удержать все расколотые куски моей души вместе.

— Позволь мне взять тебя, — говорю, хватаясь за ее одежду. Что я делаю? Что я делаю? — Забудь всё, что я сказал прежде. Просто позволь мне взять тебя снова.

— Ишках, — шепчет она в мои губы.

Замираю при этом слове, и меня так и тянет притвориться, что я его не слышал. Это ее черта на песке, но она уже стерла мои, с какой стати мне слушать? Она хочет меня, — чую запах в воздухе и на ней. Могу заставить ее уступить. Сделать Бриони бездумной.

Но затем она говорит снова, слова едва громче выдоха. Но они ощущаются, как нож в сердце.

— Я ухожу.

Слова падают, как камень в воду, расходясь кругами дальше и дальше. Потому что в них заключено так много невысказанного.

— Амара ждет, — продолжает она, будто не потрошит меня заживо. — После того как я ушла от тебя прошлой ночью, записала всё, что вспомнила в Целестисе о Росин, и оставила на своем столе. Это… это анаграмма. «Онрис» — слово, означающее «змей» на либрайском. Это символ Дома Девалиант, — она вытирает слезу. — Ты упоминал части с черного рынка при Амаре, так что это, вероятно, еще одна причина ненавидеть мою семью. Но ты заслуживаешь знать.

Моя грудь сжимается.

— Бриони, — выдыхаю я.

— Позволь сказать это. Я обязана тебе правдой перед уходом. Мое единственное «не обсуждается».

Она тянется к моей ладони. Берет ее в свои и медленно, так медленно закатывает рукав, открывая аккуратный ряд шрамов вдоль внутренней стороны руки.

— Ты спрашивал о них. Хочу, чтобы ты понял, что они значат, — она направляет мой палец к самой верхней отметине — зазубренной линии серебра. — Однажды говорила тебе, что после Пустоты всё кажется нереальным. Сплошной туман и помехи. Поэтому у меня есть ритуал.

Хмурюсь, не понимая. Ее улыбка ужасно нежна. Печальна так, что не могу этого вынести.

— Один, — тихо говорит она. — Дыши. Всегда первое, что делаю, когда просыпаюсь на том алтаре. Заставляю воздух входить и выходить из легких, пока не вспомню, как они работают.

Горло сжимается от спазма, когда приходит понимание. Когда куски встают на место, уродливые и ноющие.

— Два. Чувствуй, — еще один шрам, вторая ступень на лестнице. — Ощущение, текстура. Крошка камня, холод алтаря, — она смотрит на меня снизу вверх сквозь ресницы, и это как удар под дых. — Касание твоих ладоней к моей коже.

Она обводит третью отметину, и я не могу отвести взгляд. Не могу говорить.

— Три. Имя, — продолжает она. — Они могут отнять всё остальное, но этого не отнимут. Я Бриони. Принадлежу себе, сколько бы раз ни умирала.

Следующий шрам крупнее. Злее.

— Четыре. Настоящее. Когда и где, даже если не уверена, что хочу быть там. Храм, дворец, — ее дыхание запинается. — Эта комната. Твоя постель. С тобой так глубоко во мне, что не могу сказать, где заканчиваюсь я и начинаешься ты.

Хочу вырвать свою руку прочь. Хочу сплести наши пальцы и никогда не отпускать ее.

— Пять, — последний. — Явь. Этот миг, прямо здесь. Ты и я, и кровь в наших венах. Твое сердце напротив моего, — она немного смеется, но это звучит как всхлип. — Мы. Это. Самое настоящее, что я знаю, даже если…

Даже если это должно закончиться.

Зажмуриваюсь. Пытаюсь дышать вокруг камня в груди, пробивающего и несущего боль. Потому что это не должно ранить так сильно.

— Мне так жаль, что они сделали это с тобой, — ее голос низок. — И этого недостаточно. Знаю, недостаточно.

Есть лишь ритм нашего дыхания в тишине, расколотые куски. Она подносит мою ладонь к своей щеке. Ластится к контакту, и я чувствую влажное скольжение слез по коже. Нежный трепет ресниц.

— Итак, вот что произойдет, — продолжает она. — Ты позволишь мне уйти отсюда, потому что такова сделка, которую мы заключили. А затем будешь охотиться на меня в Вартене, и когда поймаешь … именно моя смерть сведет счеты. Одна незначительная смертная, чтобы уравнять весы. Это ведь справедливо, да? Давно просроченное подношение. Так что убей меня, как хочешь. Сделай то, что уменьшит твои страдания.

Есть слово для того, что я чувствую. Грызущая боль, зарывающаяся во все уязвимые места. Слово, которое не могу сказать, иначе никогда не отпущу ее.

Могу лишь смотреть, как она тянется вверх и проводит губами по моим. Прикосновение легче перышка, но такое сокрушительное — прощание и извинение. Петля обратной связи из голода, мечущаяся между нами.

Я чувствую вкус соли. Дыма. Горя. Бой общего сердцебиения — исступленного и сбивающегося. Это как лететь и падать. Как терять твердую почву. Она прижимается своим лбом к моему, наши носы соприкасаются — борясь за воздух, за равновесие.

— Ты сказал однажды, что жаждал бы меня в любой из жизней, через каждую вечность. И я хотела сказать тебе… Нашла бы тебя в каждой из них. В конце всего, когда звезды гасли бы одна за другой. В темноте и холоде, и в совершенной пустоте. Поэтому я

Затем она отворачивается, каждый инстинкт воет мне броситься и пригвоздить ее к месту. Но я этого не делаю. Блокирую мышцы и сжимаю челюсть, пока зубы не начинают болеть.

— Три дня, — говорю ей, и не остается никакой нежности. Никакой мягкости или сладости. — Дам тебе три дня, чтобы уладить долги. А затем приду за тобой.

Бриони задерживается на пороге.

— Я буду ждать.

Амара опускает нас в лесу у границ Хеллевига. Знакомые шпили и красные крыши дворца пронзают небо в отдалении, а обнесенный стеной лес, где я впервые встретила Эвандера, виден даже отсюда.

Память о его прикосновениях всё еще держится на коже — давление губ, медово-грубый скрежет голоса. Всё то, что мне недоступно. Всё то, что мне не дано сохранить.

Вся эта изысканная кожа, которую я обожаю покрывать метками? Она рождена из зверства.

Когда он поцеловал меня под древом скорби, почувствовала отголоски ран, которым не суждено зажить, — потерь, что гноятся и гниют. Всех темных мест внутри него, которые помогла создать моя семья.

Ты вообще можешь представить то насилие, которое потребовалось, чтобы сделать меня таким чудовищем?

Грудь сжимается при воспоминании. Он провел столетия с этой потерей, засевшей под ребрами как клинок. Столетия без возможности выпустить яд.

— Ты в порядке? — спрашивает Амара, прижимая крылья.

Сглатываю ком в горле.

— Да, — говорю я. — Туннели в этой стороне, — дергаю подбородком в сторону осыпающейся каменной арки, почти поглощенной лозами. — Поможешь с дверью?

Ржавая решетка визжит, когда мы с усилием ее открываем. Амара вызывает пучок света, голубое сияние отбрасывает тени на ветхий вход.

Она выгибает бровь в мою сторону.

— Очаровательно. Ты и правда умеешь развлечь девушку.

— Ты бы предпочла, чтобы я подошла к дворцовым воротам и объявила о себе?

— Вопрос снят.

Мы спускаемся в туннели, каждый шаг вздымает десятилетия пыли и мусора. Этими проходами не пользовались со времен войны богов и людей, когда мои предки нуждались в путях отступления на случай, если боги прорвут дворцовую оборону. Разруха видна во всем: в запахе плесени, капели воды вдали, трещинах на стенах.

Через некоторое время мы добираемся до люка, который выведет нас в дворцовые кухни.

— Жди здесь, — бормочет Амара. — Разведаю маршруты патрулей.

Она взбирается по лестнице и исчезает наверху.

Быстрей, — тороплю ее мысленно. —Быстрей, быстрей, быстрей.

Через несколько минут мягкий шорох возвещает о ее возвращении.

— Стража восточного крыла только что сменилась, — шепчет она, спускаясь по лестнице. — Слуги спят уже как минимум час. У нас, может, минут десять до следующего патруля.

Опускаю вещевой мешок, уже вычерчивая маршрут в голове.

— За Тео я пойду сама. Если придется разбираться с охраной, лучше не рисковать, чтобы Алексиос почуял твое участие.

Ее губы сжимаются, но она не спорит.

— Тогда будь настороже. У ее двери выставлен стражник, с которым придется управиться тихо.

— Поняла, — проверяю кинжалы в ножнах, их вес уже стал родным и привычным. — Будь готова унести ее в безопасное место, как только мы выберемся из туннелей.

— А ты?

— Разберусь с дядей и отсижусь где-нибудь, пока не вернешься за мной, — тяжело сглатываю. — Спасибо тебе. За всё.

— Поблагодаришь тем, что не попадешься. А теперь давай, живее.

Подтягиваюсь вверх. На кухне в этот час пугающая тишина, массивные кирпичные печи холодны и темны. Держусь стен, мышечная память помогает, — шаги беззвучны, пока прохожу мимо полок, уставленных запасами.

Сердце колотится о ребра. Срываюсь по коридору, огибая лужицы теней, пригибаясь. Толстая ковровая дорожка глушит шаги, пока направляюсь к прихожей и вверх по лестнице в семейное крыло дворца.

Быстрей, быстрей. Забрать Теодору и убраться отсюда.

Прохожу лестничную площадку второго этажа, когда беспечный свист разбивает тишину. Тяжелые шаги эхом поднимаются по лестнице, всё громче.

Патрульный.

Вжимаюсь в самые глубокие тени, легкие горят, пока задерживаю дыхание и отслеживаю продвижение стражника — ровный топот сапог приближается, затем начинает затихать по мере того, как он продолжает обход.

Сердце грохочет. Считаю вздохи. Вдох на семь. Задержать. Выдох на одиннадцать. Повторить. Как учила Амара.

Когда выскальзываю из укрытия, передо мной разворачивается последний отрезок коридора. В дальнем конце стражник безвольно опирается на дверь сестры, его голова клонится к груди.

Крадусь вперед. Ближе. Ближе. Всего несколько шагов отделяют меня от цели. Дыхание стражника остается глубоким и ровным.

Пока вдруг не сбивается.

Он резко вздрагивает, просыпаясь. Лоб морщится в замешательстве, когда он видит меня — узнает, — и открывает рот, чтобы заговорить. Но я уже в движении. Ладонь зажимает его губы, высвобождаю нож, вгоняя лезвие глубоко в горло. Горячая кровь смачивает пальцы, когда проворачиваю лезвие и выдергиваю оружие.

Он оседает на ковер. Багрянец растекается вокруг тела, собираясь лужей под моими сапогами. Долго смотрю на него, что-то холодное и уродливое скручивается за ребрами — рычащий узел чувств, чересчур запутанный, чтобы его разобрать.

Соберись. Нет времени на чувство вины.

Проскальзываю в покои Теодоры. Лунный свет разливается по полу, окрашивая всё в оттенки серебра. А там, раскинувшись в центре кровати, лежит моя сестра.

— Тео, просыпайся.

— Бри? — Ее голос густой от сна, когда она шевелится и садится. — Что ты здесь делаешь?

— Спасаю тебя, очевидно.

Она смотрит на меня с разинутым ртом ровно один удар сердца, грудь вздымается, а потом она бросается на меня в яростном объятии.

— Боги, как же я скучала, безрассудная ты идиотка.

— Ты ничего не рассказывала в своих письмах, — обнимаю ее в ответ так же крепко. — Свергнуть дядю? Пришлось узнать это из сплетен демисов.

Она отпускает меня и шарит в поисках прикроватной лампы.

— Я еще не раскрыла карты. Ублюдок нанес удар первым и принялся загонять в угол моих сторонников. Почти впечатлена, честно говоря. Это самая большая инициатива, которую он проявил за многие годы.

Свет вспыхивает, и ее лицо внезапно, ужасающе ярко освещено. Желчь карабкается по горлу. Один глаз заплыл черным и опух, а губа рассечена по центру. Синяки расцвели на тонких чертах.

— Я, блядь, убью его, — выдыхаю еле слышно.

— И я с радостью помогу тебе спрятать то, что останется от трупа. Но позже.

Тео начинает вытаскивать одежду из гардероба. Она сдирает с себя ночную рубашку и натягивает простые брюки и сорочку.

— А что с твоими сторонниками? — спрашиваю, помогая зашнуровать сапоги. — Тех, кто пытался тебе помочь?

— В темницах,

— Придумаем, как освободить бедолаг, как только окажешься в безопасности. Сколько их?

— Пара десятков стражников. Кое-кто из прислуги. Люди Идриса убили Каса, — последние слова звучат тихо. Теодора любила своего охранника, и не только как любовника. Она прочищает горло и берет себя в руки. — Какой путь отступления?

— Старые военные туннели, — говорю я. — Там ждет подруга, которая унесет тебя в безопасное место.

Она вскидывает голову.

— А ты где будешь всё это время?

— Останусь, чтобы разобраться с Идрисом.

— Ни за что, — она хватает пальто и натягивает его взволнованными движениями. — Либо мы уходим вместе, либо никак.

— Амара может унести только кого-то одного, и кому-то нужно занять дядю. У нас с ним незаконченное дело. Хватит спорить. Идем.

Приоткрываю дверь и выглядываю в коридор, напряженно вслушиваясь. Тело стражника лежит там, где я его оставила, кровь темной липкой лужей впитывается в ковер. Выскальзываю в коридор, Теодора бесшумно следует за мной.

Она бросает взгляд на труп, но ничего не говорит. Всегда практичная, моя сестра.

Веду, держась теней. Двое стражников огибают угол, погруженные в разговор. Их смех разносится эхом. Бросаю панический взгляд через плечо, но уже слишком поздно отступать, и единственное укрытие — это…

Вот.

Хватаю Теодору за руку и затаскиваю в тесный альков. Панические вздохи сестры вторят моим.

Пожалуйста, пройдите мимо. Хоть раз в ваших жалких жизнях — просто пройдите мимо. Пожалуйста.

Но, разумеется, они не проходят.

Один из них замечает тело, распростертое перед дверью сестры, и ругается, выхватывая меч. Второй следует его примеру и переходит в защитную стойку, пока они продвигаются по коридору.

— Когда скажу бежать — ты бежишь, — шепчу Теодоре. — Поняла?

Она кивает.

Вырываюсь из алькова. Первый удар рассекает вытянутую руку с мечом ближайшего стражника. Он визжит и отшатывается, оружие с лязгом падает на пол. Я бью снова — прямо в горло.

Меч второго стражника обрушивается темной дугой. Подныриваю под замах, проскальзываю вперед и вонзаю кинжал в подмышку. Кровь хлещет по костяшкам, когда я вырываю нож. Он оседает на пол.

Даю знак Тео бежать.

Она проносится мимо меня к лестнице. Мы на полпути вниз, когда сверху доносятся крики, грохот сапог и затем — оглушительный звон колокола.

Тревога.

Ужас взрывается в груди. Хватаю Теодору за локоть и тащу ее вперед, но мы недостаточно быстры. Трое стражников вываливаются из-за угла впереди.

Заталкиваю сестру за спину.

— Не жди меня. Добирайся до туннелей сейчас же.

Затем бросаюсь на стражников.

Уроки Амары берут верх и ведут мои шаги. Движения экономны и точны. Каждый удар нацелен убить. Пригибаюсь и вращаюсь, кинжалы сверкают, бросаясь к открытым глоткам и рассекая артерии. Недостаток грубой силы возмещаю скоростью и свирепостью. Ничего не существует за пределами грохота пульса и жара мышц. Есть только танец, смертоносная поэзия движения.

Один стражник падает. Второй отшатывается, зажимая рану в боку. Третьему удается отступить из пределов досягаемости.

Теодора вскрикивает за моей спиной. Разворачиваюсь и вижу Идриса с ножом у ее горла.

Его взгляд скользит по мне.

— Ну, — произносит он. — Никак моя племянница, вернувшаяся с того света, — он дергает подбородком в мою сторону. — Брось нож, или я пущу ей кровь.

Сжимаю челюсть и изучаю его хватку на оружии. Если буду достаточно быстра…

Идрис вжимает лезвие сильнее, оставляя неглубокий порез. Теодора каменеет.

— Брось его, Бриони.

Мое оружие с лязгом падает на пол.

— Хорошо. И те, что в рукавах, тоже.

Сцепив зубы, сбрасываю клинок за клинком. Все кинжалы, что заработала у Эвандера во время нашей игры. Оставшийся стражник бросается вперед, чтобы заломить руки за спину, и в коридор вливается подкрепление. Больше мечей, чем могу сосчитать, нацелены в мою сторону.

— Приказы, Ваше Величество? — спрашивает стражник у меня за спиной.

— Отведите их обратно в покои Теодоры. Хочу, чтобы на дверях стояли все до единого, пока не отдам приказ. И подготовьте погребальный костер, — говорит Идрис. Его взгляд скользит к моей сестре. — Тебе стоит радоваться, Тео. У нас наконец-то появилось тело для костра.

Розы мертвы.

Не умирают. Не вянут.

Они мертвы.

Все до единой, зачахли меньше чем за день, некогда полные жизни лепестки теперь ломкие и черные.

В этом есть своя, жестокая поэзия. Бриони вдохнула жизнь в эти цветы, пестовала их, когда меня это не заботило. Подарила больше нежности за несколько дней, чем я сумел за столетия.

И теперь они исчезли — как и она.

— Блядь! — разворачиваюсь и вбиваю кулак в ближайшую стену.

Камень крошится. Пламя взрывается на крыльях, пока меряю шагами сад.

Сциллари всегда была стервой в своих посланиях, но раньше она действовала тоньше. Сотни лет позволяла мне вариться в собственном дерьме, прятаться в башне. Розы, что росли дикими и неукрощенными, были лишь маленькими напоминаниями.

Эй, мудак, помнишь, у тебя есть сила, которую ты растрачиваешь.

Такое я мог игнорировать.

Но сейчас? Она сделала это намеренно.

Сад не просто погиб. Его казнили. Личное «пошел ты» от самого мира — за то, что я позволил Бриони уйти и дал единственному человеку, заставившему меня почувствовать что-то настоящее за три столетия, ускользнуть сквозь пальцы.

Трахал ее так, будто мог вытравить из своего организма. Будто мог украсть достаточно, чтобы заполнить пустоту в груди, которую оставило горе. Хочу, чтобы она была выжжена на моих костях, вытатуирована под кожей. Хочу раскрасить ее горло пурпурным от укусов и оставить карту отпечатков пальцев, указывающих на все слабые места.

Здесь она вздрагивает. Здесь поет. Надави сюда, чтобы прокляла. Укуси сюда, чтобы услышать, как она молит.

Поставь на нее Метку. Сохрани. Испорти для любых прикосновений, кроме твоих.

Но если бы я это сделал, был бы еще бо́льшим эгоистичным куском дерьма, чем уже есть. То, что сделал с ней, нельзя назвать иначе как осквернением. Требовать частицы ее — всю целиком, — пока она не оказывается вытесанной до формы моего желания, — не было добротой. Это воровство.

Те истории не упоминают, насколько ты тащишься от того, что трахаешь мозги женщинам, которых поимел.

Да, она бросила один взгляд на зазубренное, уродливое сплетение моей одержимости и узнала в нем ту чудовищность, которой оно и является.

Отлично сработано, Девалиант. Высший балл за проницательность, сладкая.

Таков путь богов и чудовищ, не так ли? Мы не любим — мы пожираем. Завоевываем и копим, пока ничего не остается. Не можем сделать зубы нежнее или затупить

Дай мне свою преданность. Подчинение. Каждый вздох и сломанный крик. Дай мне, дай, дай …

Я — существо бесконечной нужды, гнущееся и ломающееся на алтаре одной смертной женщины. И в этом вселенская шутка, не так ли? Когда что-то алчет так, как алчу я, ему почти нечего предложить взамен. Только берет, и берет, и берет, пока не расщепит тебя и не оставит выпотрошенным. Хочу умереть с зубами в ее горле и с когтями в груди, разрывающими меня, пока она не посмотрит и не увидит кого-то, кого стоит сохранить, а не прикончить.

Вот все эти жалкие пещеры, Девалиант. Вот все кричащие пустоты, которые не заполнит никакое количество прикосновений, поцелуев, траха.

Ты всё еще хочешь своего Волка?

Алексиос однажды сказал мне, что желание — самый эгоистичный из всех инстинктов. Что оно заставляет зараженного испепелять миры. Я тогда посмеялся над этим — слишком молодой и глупый, чтобы внять предупреждению. Такие чудовища, как я, не желают. Но теперь, когда Бриони ушла, всё мое уродливое желание выливается наружу, и я наконец понимаю.

Мог бы потеряться в этом. В созерцании разрушения… того месива, в которое она меня превратила. И, может быть, какая-то часть меня благодарна, что она ушла до того, как я смог заразить ее этой грубой пустотой, которая гложет, и гложет, и…

Внезапный всплеск силы вырывает из раздумий.

Амара врезается в садовую площадь во взрыве листьев, хватая ртом воздух. Искры силы вспыхивают и гаснут вокруг. Она на грани магического выгорания, — поврежденное крыло, должно быть, очень больно.

Оказываюсь рядом с ней в один миг, хватая ее за руку.

— Дыши, черт бы тебя побрал.

Помогаю ей сесть на садовую скамью. Глаза Амары смыкаются, когда она втягивает полные легкие воздуха.

— Что случилось?

— Пролетела сквозь Покров так быстро, как могла. Я пыталась… Идрис, он… — она кашляет. — Сестра Бриони была в беде, поэтому она пошла помочь, и он… он схватил ее. Они готовят дрова для костра.

Я замираю. Холодная решимость оседает в костях.

Знал, что Бриони планирует свести счеты с Идрисом. Следует верить, — она решит свои проблемы сама, свершит возмездие. Но дикой твари, носящей мою кожу, плевать на всякие «следует». Она хочет сровнять Хеллевиг с землей и закрасить весь проклятый мир красным, чтобы сохранить ей жизнь.

У Идриса Девалианта есть долги к уплате, и я намерен быть его самым преданным сборщиком.

— Дай своему крылу отдых и потом делай ноги, — говорю Амаре. — Мне нужно доставить Хеллевигу запоздалое напоминание о его месте, и Алексиос это почувствует. Держись подальше от радиуса взрыва, пока пыль не уляжется.

Амара изучает меня.

— Ты можешь… сделать что-нибудь Отмеченным, когда на тебе поводок Алексиоса?

Медленно ухмыляюсь.

— Я почти так же силен, как Алексиос, и у меня было очень, очень много времени, чтобы научиться сбрасывать ошейник. Он не может удерживать Покров и меня одновременно, — сила вспыхивает снова, позволяю мощи заполнить вены, пока не пылаю ей. — А Бриони Девалиант — моя.

Потому что вот в чем правда — секрет, от которого пытался убежать. Это бессмысленно, банально и безнадежно смертно.

Я люблю ее. Люблю, и это самая идиотская, самоубийственная вещь, которую когда-либо делал за всю тысячу лет существования.

И скорее позволю миру сгореть дотла, чем потеряю ее.

Рассекаю ночное небо по пути к дворцу Хеллевига. Скорость, холод, жгучая боль в плечах — всё это меркнет под безжалостным барабанным боем единственного императива.

Найти ее и уничтожить всех, кто к ней прикоснулся.

Тянусь к привязи, что приковывает меня к Алексиосу, — к удушающему ошейнику, затянутому вокруг моей силы, — и тяну. Ответом служит мгновенный холод, такой обжигающий, что опаляет кожу.

Какого хрена ты творишь?— его голос врезается в мою голову.

Не подчиняюсь.

Еще один укол агонии. Крылья сбиваются, едва не сбрасывая меня с неба. Выравниваюсь рывком, с проклятием.

Я не в настроении для твоих выходок, Волк.

Ухмыляюсь.

Однажды, если мир благословит тебя кем-то, кто завладеет твоим сердцем так же, как она завладела моим, ты поймешь. Поймешь, каково это — сровнять миры ради нее.

Затем обрываю связь и готовлюсь к ответному удару.

Это как глотать взрывающуюся звезду — как если бы Алексиос вырезал путь в моей грудной клетке и ломал кости одну за другой. Но я бы вырезал свое сердце и съел его сырым, если бы это значило добраться до Бриони. Я бы позволил божественному властелину вырвать крылья из спины, если бы таковы были условия.

Потому что такие чудовища, как я, — мы не просто любим. Мы одержимы. Зацикливаемся. Уничтожаем всё, что угрожает тому, что наше.

Хеллевиг раскидывается подо мной, красные шпили торчат над ландшафтом. Дворец появляется в поле зрения. Солнце только встает над строением, отбрасывая длинные тени на землю. Выглядит почти мирно.

Жаль, что мне придется убить всех.

Меняю угол наклона крыльев и пикирую, ветер визжит в ушах. Сапоги ударяются о двор так, что камень трескается. Стражники отшатываются, когда выпрямляюсь в полный рост.

— Тревога! — кричит кто-то. — Поднимайте, блядь, тревогу!

Идиоты хватаются за мечи, и я издаю смешок.

— Серьезно? — спрашиваю их, наклоняя голову.

У одного глаза расширяются. Стражники стекаются, с оружием наготове — двадцать, может, тридцать, — и окружают, думая, что численное превосходство спасет.

Я улыбаюсь.

— Ну ладно. Давайте, все разом.

Они бросаются в атаку все разом, и я спускаю зверя с цепи. Позволяю ему встряхнуться и размять когти.

И позволяю ему петь.

Кости хрустят и раскалываются во влажных, рвущихся звуках, приглушенных ревом в черепе. Кто-то кричит. Может, я. Может, это истерический гвалт дворцовых часовых, обделывающихся от страха.

Не знаю. Плевать.

Превращу дворец в руины и оставлю его памятником гневу, чтобы все поняли, какую форму принимает возмездие, когда кто-то трогает то, что принадлежит мне.

Сквозь безумие Алексиос прочесывает мой разум. Когти вонзаются в мозг, пока он пытается рывком вернуть обратно под контроль. Шатаюсь под натиском. Он у меня под кожей — тысяча крючьев, разрывающих разум.

Подчинись, — рычит он, —или истекай кровью.

В ответ посылаю ему мысленный образ себя, создающего копье света и пробивающего им грудь стражника. Оно вырывается с другой стороны в брызгах требухи.

Вариант три. Самосожжение.

Огненная магия вздымается в моих венах и нарастает волной пульсирующего жара. Стражники кричат, когда доспехи плавятся, сползая с их тел вместе с обугленной кожей и мышцами. Зловоние насыщает воздух.

Я мог бы сочинять

Алексиос врезается в баррикады моего разума.

Слушай меня очень внимательно. Если хоть кто-то из моих Отмеченных еще умрет, если ты хоть взглянешь неправильно на любой из моих оставшихся Якорей, расплавлю серое вещество в твоем черепе и заставлю тебя слизать его с пола.

Мир мерцает по краям, кровь стекает по губе. Инстинкт визжит подчиниться, упасть на колени, но ни одна сила в этом мире не может поставить меня на колени, кроме нее.

Хватаю ближайшего солдата.

— Где. Она.

Невнятный вой — его единственный ответ.

Неправильный ответ, дрожащая ты крохотная пизда.

Сворачиваю ему шею и бросаю труп, перешагивая через дюжину тел, пока направляюсь к дворцовым ступеням. Прекрасная резня — только для нее.

Моя Девалиант всегда заслуживала приятных вещей.

— Хватит.

Резко вскидываю голову. Идрис Девалиант стоит на вершине лестницы в своих императорских красных одеяниях, губа кривится, пока он разглядывает меня, — презрение правителя, глядящего сверху вниз на насекомое. Но именно фигура на коленях перед ним, выбивает воздух из моих легких.

Бриони.

Ее руки связаны за спиной, нож Идриса приставлен к ее горлу. На ее лице и в волосах кровь, она пропитывает изодранную ткань рубашки. Должно быть, она устроила чертовски хороший бой.

Вот это моя девочка.

Нет боли, которую я бы не вынес ради нее. Нет ужаса, который бы не обрушил на врагов, пока барды не запоют о Волке и его Избранной тысячу лет.

Идрис подтаскивает мою Девалиант ближе, пока спускается.

— Мне следовало догадаться, что она выползет из могилы и заставит одного из псов Божественного Властелина присоединиться к ее делу.

Я ухмыляюсь.

— Что могу сказать? У твоей племянницы отменный вкус на чудовищ. Отдай ее мне.

Его хватка крепнет, лезвие делает неглубокий порез вдоль ее горла. За это он заплатит. Я единственный, кому позволено заставлять ее истекать кровью.

— Вечный хочет отправить ее на костер, — говорит он. — Когда Алексиос отозвал свою Метку, она стала никем. Бесполезной.

— Ты так думаешь?

Краем глаза улавливаю движение — один из немногих выживших стражников, слишком глупый, чтобы притвориться мертвым, решил воспользоваться тем, что отвлекся, и подобраться ближе. Дергаю запястьем, останавливая его на середине шага невидимой привязью.

— Она не бесполезна для меня, — тихо говорю. — А теперь ты взял и порезал ее. Это моя привилегия.

Сжимаю кулак.

Крик стражника наполняет внутренний двор, вздымаясь во что-то почти музыкальное, прежде чем оборваться. Через секунды от него не остается ничего, кроме пепла, кружащегося в воздухе.

Другой стражник бросается бежать, но я выпускаю свою силу и сжимаю. Звук дробящихся ребер похож на хруст растопки. Его тело оседает на землю.

— Забавный факт об анатомии, — говорю, возвращая внимание к Идрису. — Неважно, Бог или человек: если сжать под углом тридцать пять градусов, можно превратить легкие в кашу внутри грудной полости. Выучил это на последнем мудаке, который был достаточно глуп, чтобы трогать мою женщину, будто она ничего не значит. И знаешь, в самом конце был один потрясающий момент — неповторимый взвизг. Он на самом деле попытался засосать свои собственные разжиженные органы обратно в дыхательное горло, когда я вырвал ему сердце, — переступаю через тело. — Почти разочаровывающе, — он так быстро умер. Но когда дело касается моей женщины, от моей обычной сдержанности не остается и следа.

Идрис бледнеет.

— Блядь, ты правда хочешь ее, да?

— Да, я хочу ее, — бросаю взгляд туда, где он держит Бриони. — И вырежу каждого ублюдка, который когда-либо трогал ее.

Его лицо стало пепельным и блестит от испарины. Хорошо. Пусть почувствует тяжесть своей ошибки, вес моего безраздельного внимания — тысяча лет безжалостного насилия и нечестивых аппетитов, заточенных до свирепого острия.

— Ты не можешь причинить мне боль, — он тяжело сглатывает. — Я — Якорь.

Качаю головой, цокая языком.

— Ты всё еще держишь руки на том, что принадлежит мне.

Император издает панический звук и немедленно отпускает ее.

— Так забирай ее. Поставь на нее Метку. Мне плевать.

— Мне не плевать, — говорю, всё еще ухмыляясь. — И здесь важна не моя метка. А ее.

Сила выстреливает, вырывая клинок из хватки Идриса и обвивается вокруг горла. Оружие с лязгом падает на землю. Он давится, пальцы бесполезно скребут по фантомной удавке, затянутой вокруг шеи.

Смотрю на Бриони и надеюсь, что она видит всё, что я чувствую к ней, — любовь и ту преданность, которая уничтожила бы миры.

Еще одно щупальце силы разрывает оковы, связывающие ее запястья.

— Действуй, свирепая девочка. Давай узнаем, как прелестно ты можешь заставить его кричать для нас.

Улыбка, которую она дарит, почти ставит меня на колени.

Затем Бриони вбивает локоть в живот Идриса. Она выхватывает клинок, вонзает его по самую рукоять в бедро дяди и вырывает его.

Идрис кричит. Этот вопль высок и пронзителен — крик труса. Прекрасная, славная ария, специально для нее. Устраиваюсь поудобнее и наблюдаю, как она его уничтожает.

— Это, — произносит Бриони, — за Дуэхавн, — она погружает нож в живот. — Это за то, что ты растягивал мою смерть так долго, как только мог.

Она выдергивает лезвие и вонзает его в грудь Идриса, падая на землю вместе с ним. Его хныканье почти прелестно. Будь я проклят, мог бы смотреть на это весь день.

— А это? — еще один брутальный удар. — Это за то, что оставил меня умирать там одну, как будто я была ничем.

Всегда знал, что если когда-нибудь возьму Избранную, она должна быть кем-то свирепым. Моя мать говорила, что никто другой мне не подошел бы. Эта женщина? Яростное, великолепное создание, забрызганное кровью и вершащее свою месть? Она для меня — всё. Будь она религией, я бы молился ей.

Бриони рывком задирает голову Идриса. Хочу сочинить музыку под звук его безвоздушного воя.

— Посмотри на меня, — ее голос — темный, скрежещущий шепот, когда она приставляет кинжал под его подбородок. — Хочу, чтобы мое лицо было последним, что увидишь перед тем, как Пустота заберет тебя. И я хочу, чтобы помнил: эта смерть лучше, чем та, которую ты дал мне.

Затем она вгоняет лезвие в его яремную вену.

Ладони Идриса слабо скребут по горлу. Звук того, как он давится клинком, заполняет внутренний двор. Бриони не сводит с него глаз, ни на миг не отводя взгляда, — просто смотрит, как он издает последний дребезжащий вздох.

Затем она поднимается на ноги, запрокинув голову, грудь вздымается. Портрет мщения. Выживания. И за всё время моего существования никогда не видел

Протягиваю руку, сила всё еще потрескивает на моей коже.

— Привет, врагиня.

Ее хватка крепнет на рукояти кинжала, и, черти меня дери, если это не заставляет хотеть лечь у ее ног и умолять разрезать меня на куски.Скорми мне мое собственное сердце, Девалиант. Почему нет?Она и так им владеет.

— Ты рано, — низко произносит она.

— Амара пришла ко мне.

Ее глаза впиваются в мои, и на одно сокрушительное мгновение тону в обвинении, в обнаженном предательстве.

— Я бы справилась. Мы договорились на три дня…

— Я знаю. Знаю, просто… — сглатываю. — Позволь мне обнять тебя. Будь моей прямо сейчас.

Что-то в ней раскручивается от этих слов — едва уловимое освобождение от напряжения в плечах. Она роняет нож и позволяет притянуть ближе.

— Эвандер, — произносит она так тихо, что это едва больше, чем выдох напротив моей груди.

Люблю то, как мое имя звучит в ее устах. Она лепит его, как молитву. Хочу слышать, как она произносит его всеми возможными способами — выдохнутым в мою кожу, когда солнце встает поутру и когда стонет его в оргазме. Хочу слышать, как она произносит его каждый, черт возьми, день моей вечности, если пожелает взять мою избитую и сломанную душу и позволит привязать ее к своей.

Я хочу сохранить ее.

Мы остаемся так на мгновение — просто дыша. Существуя. Пальцы зарываются в волосах, пока втягиваю ее запах глубоко в легкие. Я бы держал ее вечно, если бы мог.

— Бри?

Бриони отстраняется от меня. Оборачиваюсь и вижу, как Теодора Девалиант, шатаясь, спускается по дворцовым ступеням и идет через резню. Она избита, лицо покрыто синяками, один глаз заплыл. К ее чести, выражение лица остается нейтральным, даже в окружении бойни. Похоже, старшая сестра Девалиант видела немало смертей и прежде.

— Тео, — произносит Бриони. — Стража?

— Те, что остались со мной, либо сбежали, либо мертвы, — она бросает на меня суровый взгляд. — Волк. Отдам тебе должное за безупречный выбор времени.

И больше ничего, мудак, — говорит этот взгляд.

Обычно не задерживаюсь после того, как доставляю письма Бриони ее сестре, но за последние пять недель начал ценить непоколебимую способность Теодоры Девалиант смотреть на меня так, будто собирается вручить приз за посредственность.

Бриони легонько бьет меня по руке.

— Иди исцели мою сестру.

— Я бы сказал тебе попросить вежливо, но вижу, что ты в настроении командира, — подхожу к Теодоре и поднимаю руку. — Позволишь?

Она коротко кивает.

Приложив ладонь к ее щеке, вытягиваю свою силу, чтобы залечить все порезы и царапины. Синяки на ребрах, ссадины на костяшках, заплывший глаз.

— Вижу, ты не утратил склонности к драматичным появлениям, — говорит она.

— Прошу прощения за беспорядок, но с твоим дядей произошел несчастный случай. Упал на клинок. Многократно. После того как угрожал тому, что принадлежит мне.

Теодора обводит взглядом двор.

— Улучшение для каменной кладки, я уверена.

Держу силу как можно более грубой для целителя, без тех тянущихся, возбуждающих язычков тепла, которыми дразню Бриони и заставляю ее гоняться за моими прикосновениями.

Когда Теодора полностью исцелена, возвращаюсь к своей Девалиант и притягиваю ее к себе.

— Спасибо, — говорит Теодора. Замечаю наклон ее головы, пока она буквально вбирает мою собственническую хватку на сестре. Ее внимание возвращается к Бриони. — Ну?

Моя Девалиант напрягается.

— Что — «ну»?

— Это правда? — мягко настаивает Теодора. Нежно. — То, что он сказал. Ты — его?

Я готовлюсь к ее ответу. Потому что налажал у древа скорби и сказал то, что не могу забрать обратно. Манипулировал ею, резал, ранил. И не заслуживаю ее.

Но она просто говорит, очень тихо:

— Я — его.

И это…

Блядь.

Думаю, мог бы жить, умереть и воскреснуть в промежутке между этими словами. Думаю, мог бы создавать религии из того, как ее губы лепят эти два слова.

Теодора лишь кивает.

— Ценю помощь, Волк, но это создает новый набор политических головных болей…

Шип агонии пронзает череп. Тихо стону сквозь зубы — не смогу сдерживать Алексиоса.

Выражение лица принцессы обостряется.

— Уходи, — говорит она. — Разберусь здесь. Если моя сестра получит от тебя хоть царапину, прорвусь в ваш мир и разорву тебя сама. Ясно?

Киваю.

— Я защищаю то, что мое. Даю слово.

Затем, поскольку, в конце концов, любезный гость, простираю свою силу через двор в поисках мертвых. Магия мерцает вниз по вытянутой руке, и каждое тело, усеивающее двор — кроме Идриса, — вспыхивает бело-золотым пламенем, испепеляясь до костей в считанные мгновения, пока не остается лишь пепел.

— Прощальный дар, — говорю Теодоре. — Чтобы свести беспорядок к минимуму. Оставил тебе этого мудака для костра.

Тяжелый взгляд, которым она меня одаривает, мог бы сдирать краску.

— Всё равно беспорядок. Который мне придется разгребать, пока ты улетишь в закат, — она зажимает переносицу. — Просто уходи, Волк. Сделай так, чтобы Бриони была в безопасности.

Эвандер закладывает вираж и начинает медленный, кружащий спуск примерно в часе лета от Хеллевига. Земля стремительно надвигается, превращаясь в небольшую прогалину, укрытую в лесу. Он приземляется жестко, удар сотрясает до костей.

— В следующий раз можно чуть помягче? — бормочу, выпутываясь из его хватки. — Пока ты не вытряс из меня все кости прямо сквозь…

Слова умирают на губах, стоит обернуться. Его лицо исчерчено кровью, сочащейся из глаз, носа и ушей.

— Ты истекаешь кровью, — выдыхаю, потянувшись к нему.

Эвандер перехватывает мое запястье.

— Выглядит хуже, чем есть на самом деле.

Он лжет. Нужно серьезное повреждение, чтобы заставить Вечного истекать кровью вот так.

— Ты умираешь? Будь честен.

Из него вырывается безрадостный смешок.

— Нет. Получаю урок послушания.

Мои брови сходятся вместе.

— Алексиос не очень-то хорошо принимает твой бунт, да?

— О, он в восторге. Мои органы сейчас разжижаются в знак торжества, — с гримасой боли Эвандер опускается на ближайший камень, крылья оседают вокруг него. — Итак, — он похлопывает по своему бедру. — Ты ранена, и я бы хотел собрать мою любимую смертную обратно, пока еще в сознании.

Мою любимую смертную.Почти готова презрительно усмехнуться ему в лицо, вспоминая его слова, обращенные к брату.

Ну да. Уверена, была самой занимательной игрушкой, что попадалась ему за многие века. Определенно единственной, кто никогда не мирился с его дерьмом.

Окидываю его бесстрастным взглядом.

— Не хочу, чтобы ты исцелял меня. Только не в таком состоянии.

— У меня было несколько столетий, чтобы научиться отключать боль, когда Алексиос дергает поводок. Тащи сюда свою задницу.

Мои ногти впиваются в ладони. Почти физическая боль — потребность заползти к нему

Но он — всего лишь Бог, чинящий свою любимую игрушку для траха.

— Быстро и безлично, — выдавливаю я.

И в один миг тепло, прокравшееся в его черты, исчезает, сменяясь холодной, непроницаемой маской Волка.

— Хорошо.

Опускаюсь на его бедра и готовлюсь к натиску.

Его магия погружается, выискивая все ушибы с безошибочной точностью. Но она отрывистая, машинальная — безликое исцеление, лишенное нежности. Вошла, вышла — и готово.

Пространство между нашими телами становится океаном отчуждения. Простором, где хрупкие, невозможные вещи сворачиваются в себя и тихо увядают.

Но я всегда знала, чем закончится эта история: кровью и разрушением. Думала, что была осторожна. Укрепила осыпающиеся стены глупого, упрямого сердца. Заделала все трещины и заколотила прогнившие двери. Что не позволю Волку прорыть туннель сквозь броню и поселиться в руинах.

Я просчиталась. Позволила проскользнуть мимо защиты и зарыться туда, где хрупкие девушки хранят свои мечты и нежные надежды.

Потому что упала в омут чувств к прекрасному оружию, предназначенному вонзиться в мою спину.

Всё это было игрой, в которой она думала, что может победить.

Вздрагиваю от воспоминания о словах Эвандера. Потому что простила его у древа скорби, но боль всё еще жалит. Интересно, на что похоже безумие. Желать чего-то так отчаянно, даже понимая во всех подробностях, какую форму примет конец.

И всё равно желать, по глупости.

Когда сила Эвандера заканчивает сращивать меня и отступает, срываюсь с его колен.

— Спасибо, что подыграл в Хеллевиге. Что обнимал меня и сделал всё убедительным. Знаю, это было для того, чтобы успокоить Теодору, но я… привожу в исполнение твою часть сделки. Ты обещал фору, и я намерена ее использовать.

Чтобы поваляться в жалости к себе и подготовиться к разбитому сердцу.

Разворачиваюсь, гравий хрустит под сапогами. Взгляд уже ищет извилистую оленью тропу, — прочь из рощи. Не знаю, куда иду, и мне плевать. Лишь бы подальше.

Но голос Эвандера резко останавливает меня.

— Я не подыгрывал.

Мир замирает, как в той заряженной тишине перед бурей. Сердце бьется о ребра.

— Ничего из того, что сказал или сделал в Хеллевиге, не было ради твоей сестры, — его голос теперь стал тише, почти… нерешительный. Словно он пробует форму своего признания. — Обнимал тебя, потому что нужно было касаться. Потому что сходил с ума после того, как ты ушла, — неровный выдох покидает его. — Розы моей матери мертвы. Взяли и зачахли. Потому что мир знает, а я сам был слишком труслив, чтобы признаться.

Нет.

Он не имеет права делать это после того, как разбил меня на столько осколков. Не имеет права крушить то, что осталось. Пошел он.

— Я слышала тебя той ночью, — говорю, сохраняя ровный тон, — с твоим братом. Ты предельно ясно высказался насчет того, чем я для тебя являюсь, — бросаю на него взгляд через плечо, пальцы сжимаются.Контроль, Бриони.— Так что можешь оставить свои игры с разумом. Я не буду бороться с тобой в конце. Позволю забрать свою месть настолько чисто, насколько возможно, но прошу тебя не делать всё еще больнее. Если заставила тебя почувствовать хоть каплю сострадания, дай хотя бы это.

Никогда прежде не видела столько опустошения на его лице.

— Алексиос спускает Бастьена с поводка на несколько часов каждое столетие, — тихо говорит он. — Не смог бы ничего с ним сделать при его полной силе, чтобы помешать ему убить тебя. Поэтому должен был стать тем, кого моему брату нужно было увидеть. Я должен был… — его челюсть напрягается. — Должен был солгать нам обоим.

Боль в груди превращается в жестокий спазм.

— Почему ты это делаешь? Очередная игра? Последний проворот ножа?

Он сокращает расстояние между нами, зажимая меня в клетку у ствола дерева.

— Если это очередная игра, то я признаю поражение. Говорю, — ты выиграла, — его голова наклоняется, губы задевают мою щеку. — Врагиня. Я говорю тебе, что пал — жалко и глупо — я влюблен в…

— Прекрати. Пожалуйста, не надо, — не могу дышать из-за давления в горле. Зажмуриваюсь, борясь за равновесие.

Но Эвандер касается моей челюсти, и его прикосновение невыносимо нежно. Словно я драгоценна. Лелеема.

— Посмотри на меня.

— Ишках. Не могу, — горячие слезы текут по щекам.

Пожалуйста, прекрати.

Судорожно ищу крупицы самообладания, но распадаюсь, расхожусь по швам, и если не уйду от него…

— Только в этот раз я не подчиняюсь этому слову, — говорит Эвандер, вытирая мои слезы. — Потому что когда Алексиос придет за мной — а он придет, — мне нужно, чтобы ты была неприкасаема. Чтобы принадлежала мне настолько полно, что даже другой Вечный не сможет это оспорить, — он напрягается, будто готовясь к удару. — Я импульсивен. Жесток. Эгоистичен до самого, блядь, мозга костей. Но я люблю тебя, хаотичная, безрассудная девчонка. Люблю, и потерять тебя — значит сломать меня. Так позволь мне поставить на тебя Метку.

И вот он — смертельный удар. Будто он взломал мои ребра и сжал сердце в кулаке.

Потому что это намного хуже, чем если бы он меня презирал.

— Метка — не любовь, — толкаю его в грудь. — Это право собственности.

Что-то сложное пробегает по лицу Эвандера. Всё обнаженное, жалкое желание выставлено напоказ.

— Слушай меня очень внимательно, невозможное создание. Я бы никогда не потребовал твоего подчинения или капитуляции…

Фыркаю, выгибая бровь.

— …за пределами взаимно приятных голых сценариев, — поправляется он. — Но я не об этом прошу. Предлагаю всего себя. Каждый искалеченный, недостойный кусок. Всё это — твое.

Он отступает, чтобы отстегнуть рубашку между крыльев, и сбрасывает одежду. Его кожа сияет в свете, мускулы перекатываются.

А затем — движением, которое крадет воздух из моих легких, — он опускается на колени.

Мое сердцебиение учащается.

— Что ты делаешь?

— Доказываю свою правоту. Ты хоть представляешь, что значит для Бога — встать на колени? Простереться ниц? Позволить кому-то коснуться крыльев?

Медленно он берет мою ладонь и направляет ее к своему крылу. Грудь сжимается, когда я скольжу пальцами по мягкой дуге, поражаясь тому, как перья перекладываются обратно. Столько чувств распирает грудь — они слишком велики, чтобы тело могло вместить их все.

Ресницы Эвандера смыкаются, по телу прокатывается дрожь. Слабый стон поднимается в горле, этот звук тянет за что-то в моем животе.

— Самый глубокий жест покорности, который мы можем предложить, — хрипло произносит он, пока я поглаживаю перья. — Обнажить крылья — как открыть горло. Отдать всё, что есть, тому единственному человеку в обоих мирах, кого считаем

Маленькая, потайная часть меня дает трещину. Та часть, что всё еще хранит невозможные мечты. Она заполняет вены светом, безрассудным желанием взять то, что он предлагает.

Так и делаю. Продолжаю проходиться пальцами сквозь кроющие перья. Эвандер запрокидывает голову со стоном, крылья становятся расслабленными и податливыми, пока я исследую.

— Это привилегия, предназначенная только для Избранных, — его слова обнажены. — Тех, кого приглашаем разделить связь души. Взаимную, постоянную Метку. Такую, какой ни один человек не разделял с богом на моей памяти.

Медленно, так медленно Эвандер извлекает клинок из сапога и вкладывает рукоять мне в ладонь. Металл теплый от его кожи, а перекрестье инкрустировано гравировкой — волк с оскаленными в рыке зубами, увитый пламенем. Его знак.

— Ты заслуживаешь выбора, — он кладет свою ладонь поверх моей и мягко сгибает пальцы вокруг кинжала. — Перед тобой два пути, и я прошу выбрать. Вырежи свою метку на моей коже. Верни себе каждую крупицу воли, украденную у тебя, и возьми меня взамен. Будь моей равной и иди со мной бок о бок всю вечность, — он выпускает вздох и собирается с духом. — Или отсеки меня прямо здесь, прямо сейчас, и я клянусь тебе, что никогда больше не обременю тебя моими неудобными чувствами. Достаточно будет одного слова, и это будет последнее, что произойдет между нами.

Я смотрю на него сверху вниз — на этого Бога, коленопреклоненного в мольбе передо мной. Предлагающего крылья моим прикосновениям после всего, что он рассказал у древа скорби. Предлагающего вечность.

Его глаза встречают мои, и он шепчет:

— Можно мне быть твоим?

Это чересчур. Мысли запутываются в водовороте из «хочу» и «нельзя» и «пожалуйста, пожалуйста, позволь мне получить это. Позволь сохранить его».

Всегда думала о богах как о мраморе. Неизменных и неуязвимых, с сердцами, закрытыми для всего, кроме завоевания и подчинения тех, кто мал и слаб. Но Эвандер не требует, чтобы я усмирила себя, приняв какую-то удобную форму, чтобы все мои неловкие куски были отшлифованы и подогнаны. Он встречает дикую тварь за моими ребрами своим собственным оскалом и называет это прелестным. Называет всё это правильным.

— Ты думаешь очень громко, — голос Эвандера наполнен тихой, тихой тоской. — Поговори со мной, врагиня.

Медленно опускаюсь на землю. Пока мы не оказываемся стоящими на коленях лицом к лицу, достаточно близко, чтобы обмениваться дыханием.

— Расскажи, что происходит в твоей голове, — говорит он, на этот раз тише. Почти робко, словно готовится к удару. Закаляя себя против отказа.

— Думаю, — ты, должно быть, спятил, — говорю я. Ладонь сжимается на рукояти его клинка. — Потому что мне нужно, чтобы ты был совершенно уверен, что хочешь привязать меня к себе на вечность.

Что-то вспыхивает в его чертах — нетерпение, голод и отчаяние.

— Бриони…

— Дай мне закончить. Пожалуйста, — заставляю себя выдержать его взгляд. Позволить увидеть всю тоску. Всю боль. — Я должна дать тебе шанс передумать. Потому что обратного пути не будет, и не думаю, что пережила бы это, если бы почувствовала твое сожаление через связь души. Знать, что стала худшей ошибкой, которую ты когда-либо совершал. Ничего не знаю о соединении души с богами, но я не такая, как ты. Всего лишь…

— Человек. Я знаю. Мне плевать.

— Никогда не смогу летать с тобой, Волк.

— Тогда падай со мной, — выражение его лица смягчается. — Я тоже ничего не знаю о такой связи, но, если она хоть сколько-то похожа на связь двух богов, ты разделишь мой срок жизни. Этого достаточно.

Часто моргаю, борясь с внезапным жжением в глазах.

— Пожалуйста, будь уверен.

С его губ срывается низкий звук. Затем рот накрывает мой — мягко и обжигающе одновременно. Его поцелуй — как прошептанное признание. Обет, выдохнутый в мою кожу, когда он прижимается своим лбом к моему.

— Никогда не был ни в чем так уверен за всё мое очень долгое существование, — его большие пальцы гладят мои скулы, ловя слезы, что срываются с глаз. — Во мне нет части, которая не жаждет тебя, нет части, которая уже не является безнадежно, глупо твоей. Мысль о прикосновении к кому-то, кроме тебя, заставляет хотеть разорвать мир на части. Ты для меня — всё, врагиня. Всегда только ты.

Сглатываю внезапно образовавшийся от эмоций ком в горле.

— Но у меня нет божественного знака. Я не…

— Тогда оставь любой знак, какой захочешь. Врежь его в мою плоть, вырежь на костях — мне, блядь, плевать. Просто сделай меня своим так же, как я хочу сделать тебя моей.

Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Дрожащими пальцами прижимаю лезвие кинжала к груди Эвандера над грудной мышцей. Плоть расходится под сталью, и я вырезаю зазубренные линии, что означают мое Притязание.

Восьмиконечную звезду — символ первой звезды, что зажглась в небе в миг моего рождения.

Опускаю клинок.

— Что дальше?

— Я попробую твою кровь и открою тебе свою силу. Реши, где хочешь, чтобы был мой рот.

А где бы не хотела?

Сбрасываю плащ и стягиваю рубашку. Прохладный воздух касается обнаженного торса, но я почти не чувствую холода. Снова схватив кинжал, выбираю место чуть ниже ключицы и делаю неглубокий надрез, прежде чем успеваю засомневаться.

Эвандер издает низкий звук. Затем бросается вперед, ладони хватают мои бедра, а рот припадает к порезу. Удовольствие от этой боли пронзает все тело, — от скользкой тяги его языка. Запускаю руку в его волосы, а он продолжает, постанывая у кожи. Его сила пульсирует в моих венах, пока Метка начинает закрепляться.

— Твоя очередь, — говорит он.

Он подносит мое запястье к своим губам и оставляет невесомый, как перышко, поцелуй к бешеному стуку пульса, и еще больше силы вливается в меня. Она собирается под кожей, пока новая метка не обретает форму поверх того места, где раньше была метка Алексиоса. Светящееся золото окаймляет мою плоть нежной филигранью.

Восемь прелестных лучей проступают на запястье золочеными чернилами — более изысканный близнец того знака, что я вырезала на нем.

— А теперь укуси меня, — приказывает Эвандер, открывая горло. — Не будь нежной.

Зубы впиваются в туго свитый мускул его шеи, и я кусаю до тех пор, пока он не содрогается напротив. Пока медный привкус его крови не разливается по языку — горячий и сладкий.

Ничто никогда не было настолько святым. Так порочно.

Он запускает руки в мои волосы и запрокидывает голову, прижимаясь губами к моим и целуя глубоко. Преследуя вкус самого себя. Нас.

Я потеряна в этом, в нем.

Самые основы меня перестраиваются, чтобы вместить его форму. Мы остаемся отдельными существами и одновременно сливаемся воедино. Два набора вздымающихся легких, жаждущих кислорода. Его сердцебиение колотится рядом с моим. Его душа затапливает мою:моя, инавсегда, ипозволь мне сохранить тебя.

Его любовь — скорее стихийное бедствие, чем чувство. Она не гнется. Не уступает. Нет слов ни в одном языке, чтобы передать бездонную силу, — то, насколько полно она поглощает его. Я горю и тону, — уверена, это разобьет меня вдребезги. Потому что она не нежна, не сладка. Это не то, что можно зачерпнуть в ладони, как стекло, или нежно прижать к груди.

Это шторм. Боевой клич.

Руки Эвандера теперь повсюду. Расшнуровывают мои сапоги. Раздевают с безжалостной сноровкой. Горячие ладони и ловкие пальцы скользят по каждой части меня.

— Блядь, так изысканно, — хрипит он. Его брюки и сапоги встречаются с моими на лесной подстилке. — Ты так, черт возьми, совершенна.

Его рот следует по пути, проложенному пальцами. Он прижимает меня к дереву, удерживая, пока губы протискиваются меж моих бедер. Каждый благоговейный взмах языка по моей киске, каждое прижатие губ ощущается как акт поклонения.

Он шепчет слова на языке, которого не понимаю, но каким-то образом знаю, что это значитнавсегда. Перевод просачивается сквозь нашу связь обрывками — клятвами мести и верности. Обещаниями сровнять целые королевства в пепел ради меня.

Его ладони сжимаются крепче, впиваясь в мои бедра достаточно сильно, чтобы остались синяки. Когда он открывает глаза и смотрит на меня снизу вверх, дыхание покидает легкие рывком. Это благоговение и обожание, поклонение и желание.

Моя Избранная, — слышу его мысли, пока он ласкает языком. —Моя.

Затем Эвандер поднимается и снова целует. Чувствую на нем свой вкус — мою кровь и удовольствие. Я потеряна. Топлю себя в скольжении его языка о мой, пока он проникает глубже, горячее, пробуя и забирая, пожирая.

Ладони Эвандера проскальзывают под мой зад, крепко сжимая. Обхватываю его талию ногами, когда он прижимает меня к стволу. Грубая кора царапает плечи, но я почти не чувствую боли. Не тогда, когда он пристраивается своими бедрами меж моих, член оказывает тупое давление напротив моего естества.

— Смотри на меня, — говорит он. — Не отводи глаз.

Наши взгляды сцеплены, пока он медленно проталкивается вперед. Затем начинает двигаться. Бедра вращаются в медленном, нарочитом ритме. Выходя лишь для того, чтобы устремиться внутрь, снова и снова, укладываясь в тот узор, от которого вжимаю пятки в его зад. Притягивая ближе. Глубже.

Это не похоже на Этерию. Медленнее, нежнее и обнаженнее, чем думала, — вот каким может быть секс. Заявление о намерениях. И всё это время его глаза прикованы ко мне, отслеживая трепет ресниц, вздохи, беспомощное приоткрытие губ по мере того, как ощущения скручиваются всё туже.

— Я так старался не любить тебя, — говорит Эвандер с толчком, от которого перед глазами вспыхивают звезды. — Но затем ты ушла, и я не знал, как быть в мире, в котором не было тебя.

Впиваюсь ногтями в его плечи, подгоняя.

— Даже розы не смогли прожить и дня?

Бездыханный смешок шевелит мои волосы. Он скользит ладонью вниз и прижимает ее к моей пояснице, смещая стойку и проникая глубже.

— Вот именно. Ни единого шанса, — он опускает поцелуй на мою челюсть. — Не знаю, заслужу ли тебя когда-нибудь. Я не лучший из мужчин. Со мной никогда не будет легко.

— Если бы хотела чего-то простого, не влюбилась бы в Бога.

Он смеется. Затем снова перехватывает мои бедра, раздвигая их шире и погружаясь глубже. Эвандер трахает меня немного жестче. Немного более целенаправленно. Член проходится по тому месту внутри меня, от которого загораются вены. Он смещает вес и вклинивает ладонь между нами, чтобы скользнуть вниз, и затем его пальцы надавливают на мой клитор.

Голова откидывается назад и бьется о ствол.

— Прямо здесь.

Он ласкает небольшими кругами, синхронизируя это с каждым толчком. Спина выгибается, мышцы сжимаются, пока удовольствие нарастает и нарастает.

— Вот так, — выдыхает он. — Разлетись для меня. Дай почувствовать.

Он наклоняется и проводит языком по моему пульсу, а затем прижимается зубами к нежной коже — яркая вспышка боли-наслаждения, которая швыряет за грань. Разлетаюсь вдребезги с расколотым криком. Не существует ничего, кроме того, как мое тело сжимается вокруг него, пока Эвандер зарывается лицом в мои волосы и стонет свое завершение в мою шею. Рваная симфония нашего дыхания и грохот сердец, которые постепенно замедляются.

Эвандер ласково трется носом, грудь расширяется от глубокого вдоха, будто он пытается запомнить мой запах. Пронести его с собой навсегда.

Осторожно он отлепляет нас от дерева и опускает на траву, укладывая меня на свое крыло. Он приподнимается на локте и проводит благоговейными пальцами по моему лицу.

— Привет, Избранная, — в этих двух словах сгущена целая литургия тоски. — Как мы себя чувствуем?

Обращаю свое внимание внутрь, к сияющему гобелену в моей голове. Эвандер повсюду — вплетен в каждый мой вздох, просачивается во все пустоты, которые, даже и не знала, были пусты, пока он не заполнил их и не сделал своими.

— Твоя, — говорю ему. И это охватывает всё. — Чувствую себя твоей.

Глаза Эвандера вспыхивают.

— Снова.

— Твоя.

Что-то смягчается в выражении его лица.

— Мне нравится, как это звучит.

Уютная тишина оседает между нами. Поднимаю руку и рассеянно касаюсь символа, вырезанного на его груди. Порезы уже зажили и превратились в тонкие серебристые шрамы.

— Они останутся?

Эвандер накрывает мои пальцы своими и прижимает ладонь к ровному стуку своего сердца.

— Метки Избранных остаются всегда.

— И ты этого хочешь?

— Я хочу всё с тобой, — оставив на моих губах долгий поцелуй, Эвандер садится. — Не хочу это прерывать, но мне нужно отнести тебя обратно в башню.

Со стоном натягиваю сброшенную одежду. К тому времени, как заканчиваю шнуровать сапоги, Эвандер уже одет.

Поглаживаю его крылья с наслаждением.

— А после того, как ты отнесешь меня обратно?

Эвандер открывает рот, чтобы ответить, но затем его голова вскидывается. Он прищуривается, глядя на кромку леса.

— Уходи, — рычит он, не отводя взгляда от деревьев. Тон не терпит возражений. — Беги, Девалиант.

И я делаю как велено.

— Бастьен, — произношу, голос тверд, несмотря на беспокойство, змеей скользящее по позвоночнику.

Обсидиановые глаза впиваются в меня, когда он выходит из деревьев.

— Ты времени не

В этих словах кроется опасное спокойствие, безликое, почти равнодушное наблюдение, но меня не обмануть. Его сила сгущается, давление в воздухе нарастает. Тени извиваются по земле.

Он наклоняет голову, принюхиваясь.

— Едва держишься. Разорванные органы?

— Почки, минут двадцать назад. Но моя магия с этим справилась. Вроде как.

Уделяю мгновение, чтобы прощупать тетиву, связующую мою душу с Бриони, и посылаю импульс уверенности.

Продолжай двигаться, свирепая девочка. Беги, пока я не скажу остановиться.

Ее ответ приплывает обратно.

Это Алексиос?

Мой брат. Шевели задом, Девалиант.

Затем захлопываю ментальные стены, обрывая поток ощущений между нами. Незачем ей чувствовать каждый удар, который я вот-вот приму, пока Бастьен будет извлекать полагающийся ему фунт плоти.

Мой брат делает еще один долгий вдох, снова принюхиваясь.

— Ты связался душой. Чую ее Метку на тебе.

Нет смысла притворяться. Нет способа обойти или перекрутить правду во что-то более приемлемое. Так что не утруждаюсь.

— Да.

Что-то вспыхивает в чертах Бастьена — мимолетная трещина в бесстрастной маске. Это заметно в напряжении вокруг глаз, в почти неуловимом тике на челюсти.

Если бы у Бастьена были настоящие выражения лица, а не микросекундные вспышки в безупречной облицовке контроля, я бы назвал это ослепительной яростью.

— Ты смотрел мне в глаза, — говорит он с тем жутким спокойствием, что в тысячу раз хуже крика, — и клялся, что покончишь с ней. Снова солгал.

Вонзаю ногти в ладони, пока не начинает жечь, используя эту малую боль как точку фокуса — якорь. Потому что заслуживаю всего, что грядет. Мы оба это знаем. Я дал обещание своему брату и обоссал его в ту же секунду, как глупо влюбился в ту единственную женщину, которую мне никогда не следовало трогать.

— Я защищаю свое.

Мы хотим то, что хотим. Даже когда знаем, что это уничтожит нас.

— Твое, — произносит он. — Смертная, в чьих жилах течет кровь наших врагов. Вот на что ты готов променять свою честь?

— Не…

Но прежде чем успеваю выдавить хоть слово — прежде чем успеваю возвести ментальные щиты, — волна тьмы обрушивается на меня и хлещет сквозь разум. Отчаянно пытаюсь укрепить осыпающиеся бастионы, но я ослаблен и медлителен. Сила истощена после того дерьма, что вытворил в Хеллевиге.

— Ты помнишь, — шепчет он, — обеты, которые принес после того, как вытащил меня из Кровавого Двора?

Головокружение пробивает насквозь. Тошнотворный толчок под ложечкой. А затем мир опрокидывается вокруг, тени Бастьена вздымаются, заслоняя небо, пока он утягивает меня вниз.

Вниз, вниз, вниз — в самые саднящие глубины памяти.

Промозглый камень пола бойни Двора вспыхивает в голове мерцаниями и рывками. Зловоние пота и разлитых внутренностей. И там, прикованный в центре всего этого…

Мой брат.

Его крыльев нет. Вырезаны, как кусок мяса, — они украли те части его тела, которые никогда уже не заменить и не отрастить заново, даже силой Вечного.

А после, когда я наконец пробился к нему? Когда срезал с цепей и притащил сломленное тело обратно в Сциллари? Поклялся, что всё исправлю.

— Они держали меня и использовали, Эвандер, — говорит Бастьен всё тем же отстраненным тоном. — Насиловали. Уродовали, пока я не стал неузнаваем. И я ни разу не молил, даже когда они забирали мои крылья, — он выпрямляется и смахивает лист с пальто. — Есть совершенно особый звук, который рождается, когда клинок прорубается через конечность такого размера. Сухожилия лопаются и щелкают. Кости дробятся. И это чувствуется как самый страшный кошмар, какой можно вообразить. У тебя кружится голова. Ты отстраняешься. Будто выскользнул из собственной кожи и смотришь, как это происходит с кем-то другим. Знаешь, что несло меня сквозь это? Что заставляло продолжать бороться? — его глаза встречают мои. — Вера, что ты придешь. Что вырвешь меня из этого места и сдержишь свое обещание отомстить за нас. Или ты и это забыл?

Стискиваю зубы, пытаясь дотянуться до самообладания. Но всё, что вижу, — Бриони, яркая и пылающая в моем сознании. Сверкающий знак новой сияющей Метки, светящийся на ее запястье.

Ты сказал мне однажды, что жаждал бы меня в любой из жизней, через каждую вечность. И я хотела сказать тебе… Я нашла бы тебя в каждой из них.

Выражение лица Бастьена мрачнеет.

— Да. Так я и думал.

А затем он набрасывается на меня.

Его кулак врезается в челюсть взрывом агонии. Чувствую, как крошится кость, ощущаю горячий, медный поток крови, заливающий рот. Он бьет снова — жестокий удар по ребрам, от которого отлетаю в сторону.

— Сопротивляйся, — рычит он.

Еще один безжалостный удар в солнечное сплетение.

Вбиваюсь в землю. Бок пронзает огненной болью.

— Прости. Мне так чертовски жаль.

Он нависает надо мной.

— Вставай. Вставай, чтобы я снова мог тебя уложить.

Медленно заставляю себя подняться на ноги — и наконец понимаю, что это. Что ему нужно.

Ему нужно ранить что-то. Нужно заставить истекать кровью, снова и снова, блядь, — так, как он сам истекал столетиями. Я — единственное, что может выдержать этот удар. Единственный, кто позволит ему разбить свои костяшки о меня и не ударить в ответ.

Так что когда Бастьен вколачивает меня в землю, я не сопротивляюсь. Он рвет меня в клочья. Раскалывает и утягивает под бурлящую поверхность своей ярости, и я позволяю ей заполнить легкие. Тону в холоде его муки.

Есть определенные вещи, которые мы делаем для тех, кого любим. Раны, которые добровольно принимаем и держим в тайне, потому что это единственный способ не забыть, как быть настоящими. Как чувствовать хоть что-то. У нас с Басом нет языка для доброты, не после всего, что было. Война выдолбила эти мягкие места, пока не осталась лишь рубцовая ткань. Вот как мы теперь говорим без слов. Вот наша уродливая, сломанная любовь — дикость, которую вырезаем друг на друге, просто чтобы почувствовать хоть что-то.

Так что я позволяю брату взять свое возмездие. Позволяю ломать мои кости, рассекать кожу и разрывать органы. Потому что заслужил эту жестокость. Вот мое покаяние, единственное отпущение, которое он мне позволит.

Я лежу здесь и принимаю всё, потому что обещал брату месть. Поклялся, что однажды мы закрасим миры красным, — кровью каждого, кто воровал у нас, кто осквернял труп нашей матери ради силы. Кто забрал его крылья. Кто сделал нас тем, что мы есть.

Вместо этого взял и влюбился в девушку, которой гарантированно суждено разорвать нас на части.

— Ты, эгоистичный, предательский ублюдок. — Бастьен подчеркивает каждое слово безжалостным ударом по моему лицу. — Ты знал, —хруст

Выплевываю полный рот крови.

— Я люблю ее. Больше всего на свете.

Ощущается как святотатство — произносить эти слова вслух. Будто говорить их здесь — само по себе предательство. Словно швыряю все те обеты, что приносил, в погребальный костер и позволяю гореть вместе с той семьей, которой мы когда-то были.

Бастьен застывает надо мной. Что-то меняется в его взгляде — на мгновение вижу того мужчину, которого когда-то знал. Моего непоколебимого старшего брата, с кривой усмешкой на губах и смехом, сверкающим в обсидиановых глазах.

— Ты потеряешь ее, — говорит он почти нежно. — И это разорвет тебя в клочья, — затем он отводит кулак и пробивает прямо сквозь мою грудную клетку, смыкая пальцы вокруг сердца. — Я сказал тебе, что сделаю, если ты с ней свяжешься. Предупредил, что это будет значить.

Влажно кашляю.

— Я знаю.

Хочу сказать, чтобы он продолжал. Чтобы взломал меня и зарылся пальцами внутрь. Вырвал все беспорядочные, искалеченные куски. Никаких полумер. Никакого осторожного обращения.

Но тут другой голос прорезает туман.

— Достаточно.

Вечный Астерии приземляется в шелесте красно-черных перьев, крылья взметают вихри опавших листьев.

Лицо Алексиоса — прекрасная маска, не выдающая ничего, пока он разглядывает меня.

— Вытащи руку из его грудной клетки, Клинок. Ему понадобится как минимум полчаса, чтобы заново отрастить это сердце, если ты его раздавишь, а я хочу, чтобы он был в сознании.

Бастьен выдирает руку из моей груди. Втягиваю судорожный вздох и глотаю желчь.

Сила Алексиоса заполняет прогалину — достаточно густая, чтобы ею подавиться. Слабо рычу, когда она наваливается на меня, запускает когти в разум и приказывает замереть. Он изгибает палец, и мой позвоночник выгибается дугой, когда магия насильно разгибает меня. Огонь искрит по коже. Собственная сила бьется о оковы, умоляя об освобождении, но здесь нет места для битвы. Никакого состязания воли.

Я могу лишь встать на колени.

Он изучает меня, а затем переводит взгляд на Бастьена.

— Тебе нужна минута?

Брат разминает плечи.

— Я в порядке.

От Алексиоса исходит такое спокойствие, какое обычно предвещает гибель целых армий.

— Где она, Волк?

Я оскаливаю зубы.

— Понятия не имею. Были кое-какие очень важные дела. Ты знаешь, как это бывает.

— Ты опасно близок к тому, чтобы исчерпать свою полезность.

Сплевываю сгусток крови к его ногам.

— Должно быть, я задел тебя за живое, да? Одна смертная девочка. Она правда залезла тебе под кожу. Не могу тебя винить, честно, — смеюсь. — Она забралась и под мою.

В один миг он бросается вперед. Хватает горсть моих волос и рывком запрокидывает голову, заставляя встретить свечение его глаз. И вот он — деспот, поработитель. Божественный Властелин, сравнявший с землей империи и посыпавший солью землю, где они когда-то стояли.

— Эта девочка, — произносит Алексиос тихо и опасно, — едва не убила меня, когда ее последователи забросили свои подношения. Она проделала дыры в Покрове, через которые плототорговля смогла снова заразить мир и начать охоту на наш народ, как на животных. Или ты забыл эту деталь, пока летел членом вперед в предательство?

Его хватка сжимается сильнее. Поводок затягивается на еще одну безжалостную отметку.

— Так что, просвети меня, скажи, почему должен пощадить твою драгоценную Бриони вместо того, чтобы свернуть ей шею. Ты бросил вызов Соглашениям. Вырезал моих Отмеченных. Идрис мертв от ее руки, и я остался с последним Якорем. Это лишь вопрос времени, когда Покров падет полностью. Так убеди меня, Волк. Дай хоть одну причину позволить твоей Девалиант уйти.

— Потому что я сделал ее своей Избранной.

Тишина.

Его глаза впиваются в Бастьена, требуя подтверждения. Брат опускает подбородок.

Выражение лица Алексиоса становится плоским.

— Ты никогда не знал, когда остановиться. Может, это и противоречит нашим древнейшим законам — убить ее напрямую, но есть столько способов заставить страдать существо, не убивая при этом, — он дергает подбородком в сторону деревьев, где исчезла Бриони. — Клинок, приведи ее ко мне.

Сапоги хлестко бьют по земле, пока я несусь сквозь лес.

Голос Эвандера эхом отдается в моей голове.

Продолжай двигаться, свирепая девочка. Беги, пока я не скажу остановиться.

Это Алексиос?

Мой брат. А теперь шевели задом, Девалиант.

Дрожь пробирает, но я заталкиваю ее поглубже и запираю там. Не могу расклеиться прямо сейчас.

Так что не замедляюсь, даже когда мышцы горят. Стискиваю зубы и заставляю себя бежать быстрее, активно работая руками для ускорения. Амара учила меня спасаться бегством — на всякий случай.

Стой, — приказ Эвандера резок. —Сожмись насколько можешь и спрячься. Не издавай ни звука. Даже не дыши.

Останавливаюсь шатаясь, грудь вздымается, пока ищу укрытие. Вот оно — сплетение массивных корней в дупле под деревом. Втискиваюсь в узкое пространство, пытаясь контролировать дыхание и втягивать воздух в горящие легкие как можно тише. Напряженно вслушиваюсь в далекие крики птиц и шепот ветра в ветвях. Каждый крошечный звук кажется усиленным.

Ветка ломается. Мертвая листва хрустит под тяжелым сапогом.

А затем из тумана материализуется фигура.

Лицо Клинка напоминает Эвандера — суровый наклон темных бровей, резкая скуловая кость и крепкая, квадратная челюсть. Но на этом сходство заканчивается. Потому что если Эвандер соткан из золотистой кожи и золоченых перьев, то его брат монохромен. Резок. Волосы белы, а кожа бледна. Он — словно скульптура, в которую вдохнули жизнь.

Но именно его глаза заставляют желудок провалиться. Они черные — истинно черные, как бесконечная бездна меж звезд, бездонные и холодные. Примордиальный инстинкт46 вопит:беги, беги, беги, пока безжалостный взгляд прочесывает прогалину.

Клинок шагает вперед, тени гнутся и липнут к нему, как живой саван. Его сила насыщает воздух, ища.

Выслеживая меня.

Не думай. Не чувствуй. Не существуй.

Тянусь к Эвандеру — только чтобы врезаться в непроницаемую ментальную стену. Паника когтями рвет грудь, но я всё равно прижимаю к ней свои бесплотные пальцы.

Раскаленная добела агония пронзает мой череп.

Стена здесь не просто так.

Тон мягок, но Эвандер не терпит возражений, когда отодвигает меня обратно.

Ошейник Алексиоса затягивается всё туже. Оставь это и оставайся в укрытии. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» что-то разрушает во мне. В этой короткой связи почувствовала, что именно Алексиос делает с ним. Магический ошейник сдавливает горло, душит, ранит.

Из-за меня.

К черту прятки. К черту осторожность.

Не оставлю его

Сделав глубокий вдох, выхожу и оказываюсь лицом к Клинку.

— Отведи меня к Алексиосу.

Он медленно поворачивает голову. Тяжесть обсидианового взгляда сдирает с меня кожу заживо, требуется каждый ошметок самообладания, чтобы не отвести глаза. Его взгляд цепляется за метку, мерцающую на запястье.

Ничего. Ни слова. Только эти глаза, ввинчивающиеся в меня. Затем…

Рябь в воздухе, внезапное сокрушительное давление.

И он у меня в голове.

Кричу, когда его сила разрывает насквозь. Никакой мягкости, никакой осторожности — он врывается в мой разум, обнажая слой за слоем. Все мысли обнажены для его безжалостного изучения.

Он находит место, где храню воспоминания об Эвандере — каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый миг, что мы разделили в темноте.

Руки Эвандера на моем теле.

Его рот на моей коже.

Голос в моем ухе.

Всё мое глупое, отчаянное, безнадежное желание.

Колени жестко вбиваются в землю, но я почти не чувствую этого. Линии разлома паутиной расходятся по психике. Виски пульсируют от подавляющего напора магии, разливающейся по мне волна за волной, грозящей разорвать на части.

— Прекрати, — выдыхаю я. — Пожалуйста!

И, чудо, он отступает, оставляя меня дрожать. Заваливаюсь вперед, пытаясь вспомнить, как работают легкие.

Почему тебе больно?— голос Эвандера. Так сосредоточен на мне, даже когда ошейник Вечного душит его.

Стена здесь не просто так, помнишь?

Клинок нависает надо мной с протянутой рукой в перчатке. Никакого тепла в прекрасном лице — лишь невысказанная угроза того, что случится, если я откажусь.

Желчь покрывает корень языка, но я хватаю его ладонь и позволяю вздернуть меня на ноги. Он прижимает меня к своей груди, будто ничего не вешу. Тени вокруг нас извиваются и тянутся, формируя те крылья, что на самом деле вовсе и не являются ими — лишь тьма, которой придана форма, — и затем мы в воздухе.

Касаемся земли на прогалине минутами позже.

Резкий вздох покидает меня, когда вижу Эвандера. Он стоит на коленях в центре поляны, пропитанный таким количеством крови, что едва вижу кожу. Его плоть сращивает остатки серьезных ранений обратно.

Его голова вскидывается.

Бриони.

В моем имени столько агонии, но я запираю свои стены, пока не остается лишь рев пульса, и заставляю себя посмотреть на него.

Алексиос. Бог Бурь.

Там, в Вартене, я выросла под нависающим присутствием его каменного изваяния каждый раз, когда проливала свою кровь на алтаре. Но та икона — детское неуклюжее подражание по сравнению с божеством, стоящим передо мной.

Он — как сила притяжения, грозящая поглотить всё на своем пути. Его крылья ослепительны в черном и красном, а глаза — насыщенного, светящегося алого цвета. Металлическая заколка удерживает черные волосы до плеч, убирая их от лица. Ищу хоть какой-то изъян в этих изящных чертах, в воинском телосложении, которое ничуть не уступает силе Эвандера, но не нахожу ничего. Он прекрасен. Даже дух захватывает.

— Не смей, — рычит Эвандер. — Какую бы героическую чушь ты ни собиралась…

Алексиос даже не смотрит в его сторону. Просто щелкает пальцами, будто отмахиваясь от мухи, и слова Эвандера умирают во влажном бульканье. Свежая кровь льется через губы.

Впиваюсь ногтями в ладони.

— Прекрати.

Вечный Астерии обращает горящие глаза на меня.

— Как минимум, должен восхититься твоей дерзостью, — он скрещивает руки на груди. Рукава рубашки закатаны, открывая темные татуировки в виде струящейся вязи на предплечьях, — Почти впечатляет, как основательно тебе удалось расшатать естественный порядок вещей.

Мои руки дрожат.

— Вы имеете в виду то, как перевернули мою жизнь? Сорвали защиту по прихоти?

— Когда твои маленькие фанатики покинули мой храм ради твоих ворот, они повредили Покров почти безвозвратно, — красные глаза сужаются, будто он представляет все те изобретательные способы, какими мог бы заставить меня страдать. — А теперь ты превратила моего Исполнителя в свою комнатную собачку.

— Они не были «моими» кем бы то ни было, — огрызаюсь я. — Может, если бы Вы не были отсутствующим божеством, а мой дядя выполнял свою работу как правитель, им не пришлось бы так отчаянно нуждаться в ком-то, кому не плевать.

Что-то темное мелькает на его лице. Задела за живое.

— Тогда сосредоточимся на том, что ты сделала, девочка. Убила Якорь под моей защитой. Даже в вашем мире это имеет последствия, — он обходит меня кругом, массивные крылья подрагивают. Татуировки на руках пульсируют красным. — Давай кое-что проясним. Быть Избранной Волка, возможно, и спасет твою жизнь, но не спасет его. Ту стену, что он построил, чтобы оградить тебя от своей боли? Разрушу ее, пока не прочувствуешь всё, что я с ним сделаю. Человек может пересмотреть свой выбор после того, как почувствует, как с его пары сдирают кожу заживо.

Внезапно становится трудно дышать, словно в грудь вонзили нож, пока образы затапливают разум: Эвандера пытают. Сдирают кожу. Обескровливают. Из-за меня.

Заталкиваю чувства поглубже.

— Чего Вы от меня хотите?

Одна темная бровь выгибается.

— Хочу? — низкий, жестокий смех. — О, Принцесса. Здесь дело не в «хочу». Волк вырезал моих Отмеченных в Хеллевиге, и Якорь был убит против моей воли. Соглашения требуют платы кровью. Вопрос лишь в том, чьей — твоей или его.

Урон, который может вынести Вечный, немыслим. Невыносим. Эвандер мог бы терпеть столетия боли, если бы Алексиос захотел.

— Он сделал это ради меня, — говорю я. — Приму его наказание. Всё.

Эвандер бьется о невидимые путы.

— Не…

Алексиос снова щелкает пальцами, и невидимый хлест силы обвивается вокруг горла Эвандера. Свежая кровь льется из носа и стекает по губам. Несмотря на боль, его глаза не отпускают мои — мольба, смешанная со знакомой яростью.

Безрассудное ты создание.

Его рык врезается в стены, которые я возвела в своем разуме.

Отказываюсь впустить его. Не сейчас. Если почувствую то, что чувствует он, — распадусь.

— Назовите цену.

Алексиос изучает меня — столь же непостижимый, как статуи в великом храме.

— Чем ты пожертвуешь ради него, Принцесса? Где твой предел прочности? Немного боли? Или, может, много? — он наклоняется достаточно близко, — чувствую дыхание на своей щеке. — Ты готова умереть за это?

Тишина растягивается. Чувствую на себе холодный взгляд Бастьена — оценивающий. Выжидающий, когда сломаюсь.

— Я сделаю всё, что угодно, — твердо говорю я. — Всё.

— Хм. У твоей семьи репутация — говорить одно, а делать другое. Поэтому, когда Амальтея Девалиант приползла ко мне, умоляя о пощаде в разгар войны, я велел ей продемонстрировать свою искренность. Окажу тебе ту же любезность. Три испытания, чтобы доказать твою убежденность. Пройди

Выторгуй поводок Эвандера, — шепчет голос в моей голове.

Бросаю взгляд на Бастьена, но его лицо ничего не выражает.

Что?

Его поводок, — повторяет Бастьен, ментальный голос холоден и ровен. —Ты — его Избранная. Можешь потребовать, чтобы ему вернули всю силу.

Почему ты помогаешь мне?

Тишина. Он исчез из моего разума так же быстро, как и вошел.

Сглатываю, надеясь, что не попадаю в ловушку.

— Этого недостаточно.

Брови Алексиоса взлетают — будто никто никогда не осмеливался на встречное предложение.

— Если я переживу Ваши испытания, — продолжаю, — тогда его сила должна быть полностью освобождена. Это мое право как его Избранной.

— Дерзкий маленький человечек, — бормочет Алексиос, глаза сужаются.

— Вы не можете убить меня напрямую, так что, полагаю, эти испытания — Ваша лазейка. Так что я рискну.

Какой-то расчет щелкает за этим горящим взглядом.

— Я приму этот уговор.

Настаивай на честных условиях, — наставляет безмолвный голос Бастьена. —Параметры в пределах человеческой выносливости, или есть отчетливая вероятность, что это соглашение будет стоить меньше воздуха, который ты тратишь на его заключение.

— Это должно быть чем-то, что я смогу сделать, — настаиваю, следуя совету Бастьена. — Испытания. У меня должна быть возможность преуспеть. Не смогу победить, если всё подстроено.

Алексиос кивает в знак согласия.

— Прекрасно. Выполнимо, но не легко. Подавлю магическую обратную связь, которую ты разделяешь с Эвандером как его Избранная. Он останется в сдерживающих силу наручах, пока не заслужишь его освобождение.

Низкий рык протеста доносится от Эвандера, прежде чем он обрывается шипением боли.

И это укрепляет мою решимость. Волк Астерии не показывает слабости — только если не испытывает агонию, которую не могу вообразить.

— Скрепим, — говорю я.

Алексиос протягивает руку. Колеблюсь, но краем глаза замечаю, как Бастьен делает едва заметный кивок.

Медленно вкладываю свою ладонь в ладонь Алексиоса. Он выхватывает маленький клинок из ножен на запястье, разрезает мою кожу неглубоким порезом и повторяет движение на себе. Прижимает наши раны и соединяет.

Сила вливается в меня — формирование новых уз. Сияющий золотой браслет образуется вокруг запястья — физическая метка нашей сделки.

Алексиос рывком подает меня вперед, пока нас не разделяют считанные дюймы.

— Скреплено кровью и магией, Бриони Девалиант. На время игры, ты — моя.

Затем он отпускает меня толчком и поворачивается обратно к Эвандеру.

— Доставь свою Избранную в мой дворец, Волк. А ты, Клинок, проследи, чтобы наш мальчик хорошо себя вел. Первое испытание начнется завтра.

Дворец вырисовывается из тумана, когда Эвандер переходит в тугое спиральное пике. Башни из опалесцирующего камня пронзают облака, и их поверхности ловят закат и разбивают его на красные и золотые осколки. Комплекс раскидывается по склону горы так, будто кто-то вырезал его прямо из пиков.

Это дворец Алексиоса?— спрашиваю Эвандера.

Тишина. Будто ментальная дверь захлопнулась прямо перед моим носом.

Всё еще дуешься, погляжу. Прелестно.

Эвандер пикирует, желудок проваливается. По мере того как мы приближаемся, проступают детали — золотые и серебряные плитки на крышах, медные акценты, мерцающие вдоль зубчатых стен и башенок. Место сияет красным и золотым в угасающем закате.

Всё покоится на утесе из грубых скал. Бирюзовые руны вспыхивают на стенах, гудя силой — магический эквивалент поднятой решетки ворот.

Парим над ухоженными садами, усеянными бледными зимними цветами. Иней покрывает топиарии и фонтаны, чьи бьющие струи замерзли сверкающими хрустальными дугами. Придворные прогуливаются по дорожкам в шелковых платьях, увешанные светящимися самоцветами с пойманным внутри пламенем.

Каменные плиты несутся навстречу — пока Эвандер не распахивает крылья, резко останавливая нас. Подавляю приступ тошноты, когда он ставит меня на ноги.

Алексиос приземляется рядом с нами в вихре перьев. Бастьен касается земли мгновением позже, его крылья — переливающийся саван тени.

— Клинок, — холодно произносит Алексиос, — сопроводи Эвандера в камеры. Принцесса, со мной. Покажу твою комнату.

Убираю волосы с лица.

— Нет, спасибо. Останусь с Эвандером.

Эвандер издает яростный звук позади.

— Иди с ним.

Я резко оборачиваюсь.

— О, теперь ты решил признать, что я существую? Как великодушно.

Он лишь сверлит меня взглядом.

Горящий взор Алексиоса мечется между нами.

— Избавьте меня от любовных ссор. Если девочка хочет проваляться всю ночь в холодном подземелье — это ее право. Клинок, отведи ее к камере Волка, но внутрь не пускай. Если он доставит тебе неприятности, напомни, каково это — быть в яме.

— Понял, — говорит Бастьен. Он обращает свой черный, как пустота, взгляд на нас с Эвандером. — Идите за мной.

Мы пристраиваемся сзади, пока он шагает прочь по дорожке. Ветер доносит обрывки приглушенных разговоров придворных, и я чувствую на себе их взгляды, когда следую за Бастьеном сквозь нависающие двери во дворец.

Атриум разворачивается передо мной головокружительным простором полированного мрамора. Колонны, обвитые золотыми лозами, вздымаются по обе стороны, поддерживая арки, украшенные тонкой металлической работой. Люстры рассеивают свет по глянцевым полам. Слева от меня — фонтан в форме змея, вода журчит из его разинутой пасти.

Придворные заполняют залы морем разноцветных крыльев — яркие пурпурные и изумрудно-зеленые, глубокие индиго и янтарные. Холодные взгляды скользят по мне — в некоторых читается откровенное отвращение, другие же абсолютно непроницаемы. Никто не предлагает ободряющей улыбки, пока проходим мимо.

Всякие разговоры затихают, чем дальше углубляемся в залы. Кожу покалывает от электрического гула силы, будто все здесь готовы к схватке.

Их глаза то и дело обращаются к моему запястью — на светящуюся восьмиконечную звезду, что метит меня как Избранную Волка, — но в этих взглядах нет благоговения. Всё, что вижу, — отвращение. Презрение. Будто я украла то, что никогда не предназначалось мне.

Требуется мгновение, чтобы мысль полностью утвердилась в моей голове. Я не просто человек, я — Девалиант. Некоторые из этих демисов, вероятно, видели, как мои предки вырезали их семьи. Уверена, они разорвали бы меня на части, если не защитная метка Эвандера.

— Ты в порядке? — низкий рокот Эвандера вырывает меня из закрученных в спираль мыслей.

Тяжело сглатываю и киваю. Бровь Эвандера хмурится, будто он хочет сказать что-то еще, но…

— Волк.

Мы оба оборачиваемся, когда знакомая полубогиня с темными волосами и серебряными крыльями шагает к нам. Аркадия. Та самая полубогиня, что касалась Эвандера в саду в тот день так, будто делала это тысячу раз до этого. Что тянулась к нему для поцелуя, будто он принадлежал ей.

Она не замедляется и не колеблется — просто надвигается на Эвандера и

— Связался душой с Девалиант? — шипит Аркадия, крылья раздуваются. — Ты что, свой гребаный рассудок потерял? Кто-то выбил последний остаток разума из твоего черепа, пока меня не было рядом? Или просто решил плюнуть на всё, что мы потеряли?

По собравшимся придворным пробегает волна неодобрения. Стыд обжигает щеки. Затылок покалывает, когда на меня оседает тяжесть сотни осуждающих взглядов.

— Тоже рад тебя видеть, Кейди, — Эвандер потирает лицо. — Тренировалась с этой пощечиной? Удар вышел что надо.

Снова «Кейди». Знаю, это глупо — ревновать. Он жил столетия до меня. Но собственническая часть — та, о существовании которой я даже не знала до Эвандера, — хочет выцарапать ей глаза.

— Ты думаешь, это шутка? — твердость в голосе Аркадии трескается, и наружу проступает что-то уязвимре. Что-то, от чего хочется отвести взгляд. — Почему она? Из всех людей, почему ты Избрал… — она тяжело сглатывает и отводит взгляд.

Внезапно чувствую, что вторгаюсь во что-то личное. То, что я не имею права видеть.

— Аркадия, — голос Бастьена странно нежен. Будто он точно знает, что она чувствует. — Достаточно.

Она посылает ему ядовитый взгляд, прежде чем обрушиться на меня. Ртутные глаза препарируют с головы до пят, будто я — нечто, что она нашла гниющим на подошве сапога.

— Думаешь, тебе здесь место? — глумится она. — Ты никогда не станешь одной из нас. Волк, может, и Избрал тебя, но ты — всего лишь питомец, который скоро наскучит. Не королева.

Она уносится прочь. Смотрю вслед, кровь грохочет в ушах.Питомец. Слово зарывается под кожу, как заноза. Была так сосредоточена на спасении сестры и на том, чтобы не умереть, что не позволяла себе думать об остальном — о том, что если выиграю свободу Эвандера, то не просто окажусь привязана к мужчине.

Я буду править рядом с Вечным.

Глаза Бастьена встречают мои, читаю невысказанное обвинение: мое присутствие — соль на старых ранах, живое напоминание обо всем, что они потеряли.

Ладонь Эвандера касается моей поясницы, и это заземляет.

— Смотри вперед. Не показывай, что это задело тебя.

Киваю, благодарная за прикосновение.

Мы покидаем главный зал и следуем за Бастьеном по лабиринту коридоров. С каждым поворотом напор тел редеет, пока нас не остается лишь трое, шаги начинают звучать неестественно громко.

Вскоре добираемся до винтовой лестницы, уходящей глубоко в скалы горы. Вспыхивают новые руны, заливая стены красным, пока мы спускаемся, воздух становится холоднее с каждым шагом. Свет сверху угасает, пока не остается лишь слабое свечение знаков, освещающих путь.

Внизу вдоль узкого коридора тянутся камеры. Свет факелов падает на темные пятна, покрывающие пол. Провела достаточно времени в храме Хеллевига, чтобы узнать засохшую кровь, когда вижу ее.

— Внутрь, — приказывает Бастьен брату и открывает ближайшую камеру.

Эвандер заходит без возражений. Камера так мала, что он едва может расправить крылья. Эвандер стоит неподвижно, даже не вздрагивая, пока Бастьен закрепляет толстые наручи на запястьях и лодыжках. Металл загорается, вспыхивая бледным светом, когда оковы запечатываются на месте, воздух наполняет вонь обожженной плоти. Желчь подступает к горлу, когда понимаю, что вижу.

Турпорийская сталь. Единственное в мире, что способно подавить силу Вечного.

— Что произойдет, если он будет сопротивляться? — спрашиваю я. Голос звучит ровнее, чем ожидала. — Алексиос упоминал какую-то яму.

— Туда Эвандер и отправился бы, если бы не тот уговор, — Бастьен обматывает цепи вокруг торса Эвандера, обездвиживая крылья. — Полная сенсорная депривация. Оковы, подавляющие магию. Долгий подъем сквозь мили грязи, чтобы достичь поверхности, и глубина зависит от настроения короля.

Меня пробирает дрожь.

— Ты это испытал?

Его руки замирают, пока он проверяет последний наруч. Едва заметная подсказка — самообладание трескается на долю мгновения.

— Двенадцать лет. Это было неприятно.

А затем он выходит из камеры и захлопывает за собой решетчатую дверь.

Опускаюсь на пол и устраиваюсь напротив стены, так близко, как только могу, к мужчине по ту сторону.

Бастьен смотрит на меня, совершенно нечитаемым взглядом. Будто пытается разгадать. Уложить меня в заранее заготовленные коробочки с аккуратными, четкими ярлычками.

— Я бы посоветовал выбрать подобающие покои, — говорит он. — Кровать, ванна, дверь, которая запирается изнутри.

Почти смеюсь.

— Спасибо, но мне и здесь хорошо.

Его глаза сужаются, — знаю, что удивила его. Вышла за пределы того нарратива, который он для меня построил.

— Не говори, что не предупреждал.

Он собирается уйти, но я вскакиваю на ноги и спешу за ним.

— Подожди.

Бастьен оборачивается, широкая линия его плеч неподвижна.

— Почему ты помог мне? — слова срываются с языка торопливым потоком. — С Алексиосом. Ты не обязан был помогать мне с этими переговорами, но сделал это. Почему?

Пауза. Смотрю на беспокойные движения теневых крыльев.

— Твой разум был дымящимися руинами, когда заглянул в него. Это меня оскорбило.

— О, — слабо произношу. — Понимаю, что это могло быть неприятно, но не совсем понимаю, какое это имеет отношение к…

— Погребенным во всем этом жалком беспорядке, нашел то, что кто-то более сентиментальный мог бы назвать любовью, — к моему брату, — его взгляд скользит к Эвандеру, затем обратно ко мне. — Он позволил избить себя до полусмерти, не сопротивляясь. Ради тебя. Когда дело касается тебя, он, очевидно, руководствуется политикой идиотизма, так что сохранить тебе жизнь кажется самым эффективным вариантом.

— Значит, ты помог мне ради него?

Он снова бросает взгляд на Эвандера. Какое-то сложное выражение мелькает на его лице.

— Он любит тебя, и пережил достаточно потерь, чтобы хватило на десять жизней. Но позволь прояснить одну вещь: если окажешься орудием его уничтожения, я лично позабочусь, чтобы ты провела весь остаток жалкой жизни, умоляя о смерти, и я никогда ее не дарую. Никогда.

Киваю, подавляя содрогание.

— Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя социальная грация тарана?

— Ложь — это трата времени.

— Что ж. В духе честности, полагаю, не поможешь мне снова? — он дарит мне пустой взгляд, но я продолжаю. — Дядя отобрал у меня кинжалы в Хеллевиге. Турпорийская сталь — подарок Эвандера. Думаю, они могут мне понадобиться для испытаний.

Что-то холодное и яростное проступает в его чертах. На мгновение задаюсь вопросом, не просчиталась ли я и не свернет ли он мне шею.

— Девочка, — произносит Бастьен очень мягко, — если хочешь продолжать дышать, никогда не упоминай, что мой брат раздавал мое оружие.

Ох. Ладно. Что ж, у меня возникают сомнения, переживу ли этот разговор.

— Знаешь что? — отступаю, поднимая руки. — Забудь, что я что-то говорила. Отличный разговор! Очень продуктивный!

Его глаза сужаются. Затем он отворачивается и шагает прочь по коридору. Такой очаровательный

Вздыхаю и возвращаюсь на свое место рядом с камерой Эвандера, опускаясь на землю.

— Врагиня, — произносит Эвандер с той стороны решетки. — Что, во имя всего святого, ты сказала моему брату? Его лицо почти сложилось в настоящее выражение. Как увидеть статую, обдумывающую убийство.

— Ты мог бы предупредить, что это он выковал мои кинжалы. До конца жизни бы рта не раскрыла.

Эвандер морщится.

— Ах…

— Твой брат — это… слишком. Ты знал, что он распахнул мои мысли настежь?

Решаю не упоминать, как Бастьен обнажил все беспорядочные, запутанные узлы чувств, извивающиеся в моей груди, когда дело касается Эвандера. Всё то отчаянное желание.

— Конечно, знал. Навязчивый говнюк, — он вздыхает. — Не знаю, чем оскорбил звезды, что они прокляли меня такой невозможной Избранной. Безумицей, ищущей погибели.

Лишь одариваю его улыбкой.

— Пожалуйста.

— Не смей сидеть тут с таким невинным видом, — Эвандер многозначительно гремит цепями для выразительности, — Ты не сделала ни единой здравой вещи…

— О каком именно случае безумства идет речь? О том, где я добровольно сплю в подземелье, или о сделке с Алексиосом? Стараюсь изо всех сил, чтобы ты был в тонусе.

— О каждом идиотском выборе, что ты сделала с тех пор, как оказалась у меня, — и я первый в этом списке. Я — худшая идея, которая тебе когда-либо приходила в голову.

— Но ты моя любимая плохая идея, — просовываю пальцы сквозь решетку, маняще шевеля ими. — Возьми за руку. Мне нужно утешение.

— Нет. Если бы я не был закован, укусил бы тебя за то, что ты такая невыносимая заноза в моей заднице.

— Почему я вообще связала себя с тобой? Напомни-ка.

— Временное помешательство? — он пожимает плечами. — Хороший член?

Поворачиваюсь, чтобы лучше видеть его лицо.

— Люблю тебя. Полагаю, вот причина.

Он замирает, даже не дыша — будто я залезла ему в грудь и сжала сердце в кулак.

— Любить не значит бросаться ради меня на клинок, невозможное создание.

— Но именно это и происходит, когда ты связываешь свою душу, — мои пальцы находят его. — Ты получаешь всё. Уродливые части. Сломанные куски. Глупую, безрассудную потребность встать между любимым и болью. Мои методы сомнительны, но сердце уверено.

И в этом вся суть, не так ли? Любовь — это не красивые слова и нежные прикосновения. Это необходимость стоять перед клинком, предназначенным тому, кто держит твое сердце, и истекать кровью, чтобы любимому не пришлось.

Ранить себя, чтобы избавить того, кого любишь от боли.

— Ты не представляешь, что грядет, — говорит он, пальцы сжимаются вокруг моих. — То дерьмо, через которое Алексиос тебя проведет. Он не играет честно, и не проигрывает.

— Я играла в игры с мужчинами, которые хотели ранить меня, на протяжении всей жизни, Волк.

Смотрю, как пламя настенных светильников очерчивает золотом углы его лица и отбрасывает всё остальное в резкую тень. Есть жуткая красота в этих контрастах — свет и пустота, двойственность, — половинки одного целого, составляющие этого бога, с которым я себя связала.

— Просто скажи почему, — тихо произносит он. — Почему заключила эту сделку?

— Потому что не могу смотреть, как ты страдаешь. Потому что ты позволил мне коснуться крыльев после всего, что сказал у древа скорби, — глажу его большим пальцем по костяшкам — медленно и нежно. — Никто никогда раньше не принадлежал мне. Это значит, что я не бегу, когда всё становится чересчур сложным и трудным. Остаюсь и сражаюсь, даже если твой народ презирает королеву, которую ты Избрал.

Связь дрожит между нами. Чувствую его, — пламенное, яркое как звезда сердце, даже приглушенное наручами из турпорийской стали. Если бы их на нем не было, знаю, что испытала бы ту же волну чувств, что и на прогалине, — его любовь ко мне была пожаром, пожирающим нас обоих.

— Не помню, когда перестал ненавидеть тебя, — бормочет он. — Солгал, когда сказал, что ненавижу. Ты была такой яркой, что на тебя было больно смотреть, и я ненавидел то, что это делало со мной, — рваный вдох, будто каждое слово вытягивают из него силой. — Я гнил в собственной боли столетиями. Затем ворвалась ты — живое напоминание моего горя, — и внезапно я не мог дышать от того, как отчаянно ты была мне нужна. Трудно отпускать боль. Но они полюбят тебя. Потому что я полюбил. Люблю.

Моя улыбка становится мягкой.

— Думаю, это делает тебя хорошим мужчиной.

— Только для тебя, свирепая девочка. И у тебя нет разрешения умирать. Возвращайся ко мне, каждую ночь. Поклянись.

— Клянусь.

— Хорошо. Потому что если нет — разорву Пустоту между этим миром и тем, что грядет после. И никогда больше не выпущу тебя из виду.

— Это угроза или обещание?

— И то и другое, — он подносит наши соединенные руки к губам и целует мои костяшки. — С нами всегда так: и то, и другое.

Едва урываю час сна за всю ночь. Сырость подземелья пропитывает одежду насквозь, забираясь внутрь, пока не забываю окончательно, что такое тепло.

— Вставай. Слышу, как у тебя зубы стучат, даже отсюда.

Разлепляю веки и вижу Эвандера — он смотрит на меня из своей камеры, янтарные глаза светятся в тенях. Цепи позвякивают, когда он придвигается ближе к разделяющим нас прутьям.

— Наверху есть большая удобная кровать, принадлежащая мне, — говорит он. — Займи ее, пока не окоченела до смерти.

Откидываюсь головой к стене за спиной.

— Что же я за Избранная, если брошу свой пост?

Он издает раздраженный вздох.

— Живая.

Прежде чем он успевает прочитать новую лекцию, по коридору разносятся шаги. Из-за угла выходит слуга, бледно-зеленые крылья плотно прижаты к спине, будто ему невыносима сама мысль, что это место может их запятнать.

— Король призывает Вас в обеденный зал, Принцесса.

— Будь осторожна, Избранная, — произносит Эвандер.

Посылаю ему кривую улыбку, поднимаясь на ноги.

— А разве бывает иначе?

— Да. Это меня и тревожит.

Слуга не ждет. Он резко разворачивается, ожидая, что я последую за ним. Иду следом через извилистые коридоры на верхние уровни, где холод подземелья постепенно уступает место теплу. Чувствительность возвращается в онемевшие пальцы, пока мы движемся по переходам.

При свете дня дворец сияет еще ослепительнее. Высокие арочные окна выстраиваются вдоль стен, открывая вид на заснеженные горы вдалеке, а глубокий алый оттенок утреннего света играет на переливающихся голубых прожилках мрамора.

Кое-кто из придворных задерживается в залах. Они замолкают и провожают меня враждебными взглядами, пока прохожу мимо, и я стараюсь не ерзать под напором их внимания. В памяти эхом отдаются

Ты навсегда останешься лишь его питомцем. Не королевой.

Мы подходим к внушительным двойным дверям. Слуга распахивает их, и в коридор вливается теплый свет.

Обеденный зал настолько прекрасен, что дыхание перехватывает. Беломраморные колонны вздымаются вверх, поддерживая арочный стеклянный потолок. Наверху небо — совершенная кристальная синева. Люстры висят прямо в воздухе и медленно вращаются, отбрасывая радужные узоры на глянцевый пол.

В центре зала стоит стол, уставленный едой. Мясо блестит от меда и трав, фрукты переполняют золотые чаши, а бутылки вина ждут, когда их откроют. Смешанные ароматы корицы, гвоздики и аниса пропитывают воздух, — желудок скручивает от голода.

Алексиос вольготно раскинулся во главе стола на внушительном, похожем на трон стуле, громадные крылья задрапированы вокруг плеч. Крошечные пряди волос заплетены у висков, убирая черные пряди от лица. На нем кожаный джеркин, местами потертый, — одежда воина, а не короля, — открывающий татуировки, покрывающие руки. Вязь вдоль предплечий переходит в созвездия на бицепсах.

Когда его горящие багряные глаза встречают мои, вижу, как в их глубине загорается расчет. Будто он представляет, как мои органы будут смотреться разложенными поперек роскошного стола.

— Ты выглядишь замерзшей, — он наклоняет голову, всё еще изучая меня. — Хотя, полагаю, этого следовало ожидать, когда настаиваешь на том, чтобы оставаться в подземельях.

Скрещиваю руки на груди.

— Уверена, мой комфорт стоит в Вашем списке приоритетов где-то сразу после наблюдения за высыхающей краской.

Его губы подергиваются в том, что можно было бы щедро назвать улыбкой, а затем взгляд падает на стул справа от него.

— Садись. Даже замерзшим Девалиант нужно есть.

Только не с ножом, нацеленным в живот, — едва не огрызаюсь.

Но прикусываю язык зубами и сажусь.

— Ешь, — приказывает Алексиос.

Всё во мне бунтует против подчинения, но я должна быть умной и правильно выбирать битвы, в которых стоит сражаться.

Поэтому наполняю тарелку тем, что передо мной, накалываю кусочек мяса и отправляю его в рот. Почти оскорбительно, насколько это вкусно. Подавляю стон и ем. Жую, глотаю. Жую, глотаю. К тому времени как тарелка пустеет, чувствую себя почти человеком. Откладываю приборы и сплетаю пальцы на коленях, глядя на него со всей выдержкой, ожидаемой от принцессы.

— Вот так, — произносит он с удовлетворением. — Простой урок послушания. Тебя можно научить.

— Я была голодна. Если Вы ожидаете дрессированного питомца, Вас ждет разочарование.

Он изучает меня, как занятное насекомое, которое он раздумывает раздавить.

— Ты совсем на нее не похожа. На Амальтею. Когда она приползла, умоляя во время войны, называла меня своим спасением, пока ее королевство горело. Война длилась десятилетиями, и она была почти безумна от горя. Но, с другой стороны, и я тоже. Забавно, как гордость рушится, когда давишься пеплом.

Не отвожу взгляда от его лица. Провела слишком много, черт возьми, времени на том алтаре, чтобы бояться его.

— Амальтея Девалиант утопилась в ванне через десять лет после Соглашений. Вы это знали?

Ничего. Ни проблеска сожаления или сочувствия на этом прекрасном, жестоком лице.

— Слышал что-то в этом духе. И чувствую, когда мои Отмеченные умирают, маленькая жертва.

— Тогда, полагаю, Вы чувствуете и тот факт, что Девалианты не доживают до пятидесяти, потому что жертвовать собой ради Вашего драгоценного Покрова, — вот что сводит нас всех с ума. Или эта маленькая деталь Вас не заботит?

Вот оно. То самое изменение в воздухе. Растущее давление на кожу.

— Ты не хочешь спрашивать меня, что, по моему мнению, заслуживает твоя семья. Тебе не понравится мой ответ. Тебе следовало бы быть благодарной, что я вообще позволил хоть кому-то из вас жить.

Позволяю ему увидеть всю мою ненависть. Гнев, что гноился с каждой смертью, с тех пор как дядя отвез меня на Дуэхавн и принес в жертву этому богу, будто я была ничем.

— Я умирала снова и снова, пока Вы возлежали в своем дворце, а затем Вы сорвали мою защиту по прихоти, так что уж простите, если не чувствую благодарности.

Температура стремительно падает. Давление на барабанные перепонки нарастает, будто я опускаюсь на дно озера. Не могу шевельнуться. Грозовые тучи собираются за стеклянным куполом потолка.

— Ты думаешь, именно этим я и занимался? — он казался бы спокойным, если бы не внезапный раскат грома снаружи и пульсирующая вспышка кроваво-красных глаз. — Возлежал?

Люстра над нами дрожит, искры молний проносятся по его коже. Я не могу дышать — воздух сжался и стал твердым в легких.

Затем он моргает.

Тучи исчезают, будто их никогда и не было. Давление отпускает. Задыхаюсь, втягивая воздух так, будто тонула, пальцы вцепляются в край стола.

— Да, полагаю, тебе, должно быть, так и казалось, — произносит он теперь почти мягко.

Я задела за живое. Осознание должно бы быть победой, но всё, что чувствую, — только уверенность, что вот-вот заплачу за свою ошибку.

Глаза Алексиоса скользят к слуге.

— Клинок. Он всё еще здесь?

— Да, мой король.

— Приведи.

Слуга спешит прочь.

Алексиос откидывается в кресле, просто наблюдая за мной.

— Еще одна угроза? — спрашиваю я.

Он улыбается.

— Нет. Я сегодня снисходителен.

Приближаются шаги, и в дверях появляется Бастьен, — теневые крылья колышутся за спиной. Белые волосы небрежно падают на лоб, смягчая резкие углы лица. Снежинки припорошили плечи. Брат Эвандера выглядит как олицетворение зимы, льда и темных, холодных вечеров.

Он сцепляет руки в перчатках за спиной.

— Вы звали?

— Человек Волка, кажется, в замешательстве насчет моих обязанностей, — в голосе Алексиоса сквозит темное веселье. — Ты уникально квалифицирован, чтобы преподать урок.

— Какие именно аспекты?

Алексиос подпирает подбородок кулаком, изучая меня.

— Полагаю, она привыкла к некомпетентным правителям, не так ли? К тем, что напиваются до одури, пока их королевства рушатся. Не утруждай себя судебными заседаниями и поддержанием территорий. Сосредоточься на моих дополнительных обязательствах.

Пустотно-черный взгляд Бастьена врезается в меня.

— Ты хочешь, чтобы я оценил метафизическое бремя Покрова?

— В выражениях настолько грубых, чтобы их мог уловить даже несмышленый ребенок, — да.

Бастьен кивает и шагает ко мне. Инстинктивно отшатываюсь. Его сила вздымается — темная волна, грозящая обрушиться на меня…

— Подожди, — Алексиос сгибает палец в мою сторону. — Сюда, Принцесса. Хочу, чтобы ты была близко. Кожа к коже.

Значит, это будет интимное вскрытие.

Сердце грохочет, когда отрываю себя от стула. Алексиос хватает мое запястье и втягивает к себе на колени, обвивая рукой талию. Чувствую каждый дюйм там, где мы соприкасаемся, — жар его кожи сквозь мою одежду, грудь, расширяющуюся с каждым вздохом напротив моей спины. Он пахнет древесным дымом и грозами.

Большой палец касается Метки Эвандера на моем запястье, — прикосновение почти задумчиво, пока он

— Вот так. Так гораздо лучше, — он переводит взгляд на Бастьена. — Свяжи наши разумы, но держи барьеры крепкими. Не хотелось бы, чтобы Волк вышиб мою дверь из-за того, что я трогаю то, что принадлежит ему.

Ладонь Бастьена ложится на мой затылок. Хватка крепнет, выходя далеко за пределы комфорта, пока он распластывает другую ладонь на лбу Алексиоса.

— Дыши, — наставляет Бастьен. Затем: — Откройся.

И семь тысяч лет сознания врезаются в меня без пощады.

Мысли Алексиоса прорезают мои, как битое стекло, оставляя за собой кровоточащие порезы. Пытаюсь бороться, оттолкнуть, найти хоть какой-то уголок своего разума, который всё еще принадлежит мне, но от него нет спасения. Я не могу дышать. Не могу думать. Не могу ничего, кроме как тонуть в нем.

— Ш-ш-ш, тише, — его пальцы проскальзывают в мои волосы, зачесывая их назад. — Сопротивление сделает только хуже, поверь.

А затем я слышу голоса.

Сначала лишь шепот. Далекие разговоры, которые едва могу разобрать, — но они множатся, становятся громче, отчаяннее, просачиваясь сквозь трещины сознания, как вода сквозь разбитый камень.

Шепот становится бормотанием.

Бормотание становится словами.

Слова становятся криками.

Тысячи. Миллионы. Все кричат разом — молитвы, мольбы, проклятия и секреты, — вливаются в меня, пока внутри не остается места ни для чего другого. Череп слишком мал, чтобы вместить их все.

С губ срывается звук — наполовину всхлип, наполовину хныканье, — руки Алексиоса сжимаются вокруг меня. Теперь он держит меня не для того, чтобы ранить, — держит, чтобы я не развалилась на части.

— Ты их слышишь? — спрашивает он в ухо. — Малейшая доля того, что ползает в моем сознании каждую секунду. Каждая молитва. Каждый страх. Каждый жалкий маленький всхлип от каждого, кто носит мою Метку.

Пытаюсь ответить, но мне удается лишь сдавленный скулеж. Его ладонь скользит вверх от живота, пальцы обхватывают горло — не совсем угроза, но далеко не нежное прикосновение.

— Хочу, чтобы ты представила меня, выполняющего свои обязанностями с этим. Уход за Покровом, распределение подношений. Прием прошений от народа и забота о том, чтобы их нужды были удовлетворены. Посещение мемориалов павших на войне, чтобы почтить наших мертвых — со всем этим блядским шумом. А ты сидела там, — шепчет он, — и думала, что я просто просиживал свою задницу, пока ты истекала кровью.

Его ментальное присутствие расширяется, погружаясь в мою психику и выкручивая. Звезды взрываются за глазами, когда давление нарастает в черепе. Не могу вместить его. Я слишком хрупкая. Всего лишь… человек.

Грубый звериный крик выдирается из горла.

— Алексиос, — произносит Бастьен откуда-то издалека, обычный монотонный голос стал резче, — ее пределы…

— Не твоя забота, — пальцы Алексиоса сжимаются на моем горле — не настолько, чтобы душить, но ровно настолько, чтобы напомнить, кто контролирует ситуацию. — Наша принцесса хотела понять, что за ношу я несу. Достаточно щедр, чтобы показать ей. Не так ли, маленькая жертва? Я ведь снисходителен, правда?

Я распадаюсь. Разлетаюсь на куски в его руках, пока он смотрит. Мои глаза закатываются, когда сила вздымается снова, а он лишь напевает. Воркует. Будто успокаивает испуганное животное.

— Позволь теперь показать тебе Покров. Мое любимое бремя. Твои ребра почувствуют это первыми, думаю. Прямо… здесь, — его ладонь плашмя прижимается к моей грудине, пальцы распластываются по телу. — Не волнуйся. Я не позволю им на самом деле сломаться. Это просто… обучение.

Моя грудь сжимается, невидимые ленты затягиваются. Напрягаюсь в поисках воздуха. Тьма душит периферийный взор, и я уверена, что кости сейчас треснут. Впиваюсь ногтями в его предплечья, но он не вздрагивает. Не ослабляет хватку. Грудь Алексиоса вздымается и опадает напротив моей спины в том же спокойном ритме, пока я задыхаюсь в его силе.

— Покров простирается на всю широту гор Дуэхавн и погружается в глубины Рионского моря, — продолжает Алексиос. — И каждый компетентный инженер знает цену экономии на опорах. Эта боль в твоей груди? Это вкус гнили, вызванной дефицитом Хеллевига, когда все те граждане решили, что твои ворота предпочтительнее укола пальца, которого я требую. Ты создала чертовски большой беспорядок.

Агония вспыхивает во мне, и я наконец пытаюсь заговорить.

— П-пожалуйста.

— Так много эгоистичных маленьких пиявок, — произносит Алексиос, игнорируя меня, — обжирающихся плодами моего милосердия, но делающих ровно нихрена, чтобы разделить эту ношу.

— Урок окончен, — раздается голос Бастьена. — Если только не хочешь, чтобы ее мозги вытекли из ушей до того, как начнутся испытания.

На один ужасающий миг я думаю, что Алексиос, возможно, разорвет меня на части просто чтобы доказать, что может. Его дыхание учащается напротив моей шеи.

Затем внезапно, благословенно, он отступает.

Тишина обрушивается на меня. Соскальзываю с его колен, мраморный пол кренится под ногами. Затем мой желудок сжимается. Сгибаюсь пополам, и меня рвет, пока горло не начинает гореть.

Вонь рвоты забивает ноздри. Смотрю вниз на собственную тошноту и вижу, как она расплывается и плывет перед глазами.

— Это, — произносит Алексиос позади меня, — лишь доля того, что я терплю. Каждый день, без отдыха и передышки, — едва слышу шелест ткани, когда он поднимается. — Ты думаешь, я возлежу, потому что сама не в силах вообразить, чего стоит поддержание мира в этом королевстве и твоем. Жертвы, которые я приношу. Цена, — он достигает моего плеча и наклоняется вниз. — Так что подумай очень тщательно, — шепчет Алексиос мне в ухо, — как долго еще продлится мое терпение, если продолжишь провоцировать. И действуй соответственно.

Затем он шагает к арочным дверям.

— Клинок, — бросает Алексиос, не оглядываясь, — отведи ее в ближайшую уборную. Ее вырвет снова примерно через три минуты.

— Блядь, — бормочет Бастьен, вздергивая меня на ноги. — Он решил остановиться. Я не учел ментальную травму в твоих переговорах. Запомни это.

Алексиос ошибся всего на тридцать секунд.

Час спустя выхожу на один из дворцовых балконов, морщась, когда солнечный свет отражается от снега.

Моя голова всё еще раскалывается, но желудок успокоился. Бастьен неохотно принес хлеб и чай после того, как умылась и переоделась. На мне свободные брюки и простая рубашка, которые доставили дворцовые слуги, — слишком тонкие, чтобы согреть. Замерзнуть до смерти было бы удобным концом для меня, полагаю.

Горы высятся вдалеке, зазубренные пики скрыты тонкими облаками. Далеко внизу полузамерзшая река змеится вдоль перевалов, мерцая, как расплавленное серебро.

Алексиос стоит неподвижно у перил и глядит на свои владения, красно-черные перья треплются на холодном ветру. Не могу не изучать его, зная, что он терпит гвалт человеческих мыслей и сокрушительную силу Покрова. Вечный Астерии прячет свою боль как тайну.

Подхожу и встаю рядом.

— Сколько крови

Взгляд скользит ко мне, оценивающе изучая. Выдерживаю его взор и отказываюсь ерзать под древним, тревожным вниманием.

— Всё, чем я был, — говорит он. — И добрую часть того, чем мог бы стать, — он снова отворачивается к виду. — Не могу взять Избранную.

Я моргаю.

— Не можете?

— Нет, — на его челюсти дергается мускул. — Связь душ не позволяет и того, и другого. Либо один Избранный, либо тысячи Отмеченных, так что мне пришлось выбрать.

— Народ вместо себя.

— Вместо всего, — его смех горек. — Хочешь правду? Я самый старый из ныне живущих Вечных, и по нашим меркам я еще молод, — что-то темное проходит по его лицу. Что-то обнаженное. — Должны быть старейшины, ожидающие, пока я созрею, чтобы передать свои знания и выбрать растворение в мире. Но все мертвы, а мне достались территории, народ, и каждая, блядь, проблема, которую они оставили после себя. Не говоря уже о двух молодых Вечных, которые столетиями были больше заинтересованы в бойне, чем в правлении, и за которых отвечаю. Так что — да. Я выбираю всех остальных вместо того, чего хочу сам, потому что это бремя свалилось на меня после того, как ваш народ вырезал мой.

Невольно здрагиваю. Ветер рвет мои волосы, швыряя пряди на лицо. Поднимаю руку и заправляю их за ухо — пальцы почти не слушаются.

— А если бы всё было иначе? — отваживаюсь осторожно. Робко. — Вы бы хотели Избранную?

Его пальцы сжимаются на перилах.

— Рассуждать о несбыточном — пустая трата времени. Я знал в точности, чем жертвую, когда подписывал Соглашения с Амальтеей, — в его улыбке нет ни капли тепла, когда он выпрямляется и смотрит на меня. — Еще час, чтобы собраться, или можем начинать?

— Давайте покончим с этим.

Алексиос поднимает руки, сила потрескивает вокруг него. Запах озона наполняет воздух, когда молнии проносятся по кончикам пальцев.

Затем земля дрожит.

Ахаю, когда из замерзшего ландшафта вырываются ветви — шипы и скрученные колючки, растекающиеся по земле в яростном натиске. Они поглощают пейзаж почерневшими ветвями с серебряными листьями, острыми настолько, что могут разрезать плоть. Ветви крутятся, и тянутся, и сплетаются вместе, формируя стены, что уходят к горизонту.

Лабиринт. Алексиос создает лабиринт. Повороты едва видны сквозь густую чащу, но вход виден прямо за садом, под балконом.

Так же внезапно, как и началось, земля наконец замирает.

— Ключ от камеры Эвандера, — произносит Алексиос, опуская руки, — находится в центре.

Отрываю взгляд от лабиринта на него.

— И это всё? Мне просто нужно добраться до середины?

— Это всё. Ключ твой, если сумеешь его забрать.

Мне не нравится этот глумливый изгиб его губ.

— Сколько времени?

— До темноты. Когда выйдут звезды, лабиринт изменится. И даже метка Волка тогда не спасет тебя.

Смотрю на солнце и делаю мысленные расчеты. Семь часов, если повезет. Может, меньше.

— И что делать, когда найду? — спрашиваю, не утруждая себя «если».

— Позови меня. Я буду слушать, — Алексиос изучает меня, наклонив голову. — Надеюсь, он того стоит, твой Волк. Было бы обидно сломаться ради чего-то меньшего, чем любовь.

Лабиринт Алексиоса напоминает Пустоту. Глубиной, тьмой, тем, как он затягивает в себя. Сначала наступает ясность: каждое чувство обостряется. А потом, когда тебя затягивает глубже, он кажется вечным. Бесконечным.

Пустота не хотела отпускать меня, когда я умирала. Парила в темных пространствах, гадая, удержит ли она меня, в этот раз уже навсегда. Кружилась и кружилась, не ощущая времени.

Совсем как в лабиринте.

Изогнутые ветви нависают над головой, образуя такой густой полог, что дневной свет почти не проникает сквозь него. С течением времени листья с серебряными прожилками, кажется, смещаются и удлиняются. Но, может быть, это лишь игра моего воображения.

Сосредоточься. Не позволяй этому забраться тебе в голову.

Но оно уже там. Как и Пустота, лабиринт намеренно уводит меня всё глубже. Тропа впереди раздваивается, затем сходится. Потом снова раздваивается в узоре, которого, клянусь, не было десять секунд назад.

Сколько я уже иду? Часы? Не могу определить. Положение солнца не разглядеть сквозь ветви, но тени продолжают расти и становиться длиннее. В этом месте ничто не имеет смысла. Коридор, через который я прошла минуты назад, теперь ведет совсем в другое место. Бесконечно петляю и петляю, не зная, ближе ли к центру или вернулась туда, откуда начала.

— Просто иди вперед, — бормочу, прижимая ладонь к стволу для равновесия.

Кора сдвигается под моим прикосновением. Прежде чем успеваю отдернуть руку, что-то рассекает мне щеку. Отшатываюсь с возгласом, и рука взлетает к лицу. Пальцы становятся мокрыми и красными.

Что за…?

Шип, торчащий из ветки, блестит, окрашенный моей кровью, — смотрю, как капля соскальзывает по острию и падает на землю.

Затем почва идет рябью, словно что-то под ней только что попробовало меня на вкус.

Когда выйдут звезды, лабиринт изменится. И даже метка Волка тебя тогда не спасет.

О боги. Он живой. И проснулся голодным.

Блядь. О блядь, блядь, блядь.

Я отшатываюсь. Теперь шипы выглядят как зубы — или когти. Ветви удлиняются и тянутся ко мне.

Сердце колотится о ребра, когда срываюсь на бег.

Тропы сужаются. Ветви изгибаются внутрь и хватаются за мою одежду. Пригибаюсь под одной, перепрыгиваю через другую. Воздух густеет. Пот струится по позвоночнику.

Что-то обвивается вокруг лодыжки, и я с силой ударяюсь о землю. Новые плети змеями обхватывают мои икры, бедра, талию.

— Нет…

Они начинают тянуть.

Лозы сжимаются, и каждый шип вонзается глубоко в кожу. Кричу и борюсь с ними. Кровь пропитывает почву, и это лишь заставляет лозы впиваться сильнее. Я вырываюсь и брыкаюсь. Плети сжимаются вокруг груди.

Думай. Думай, думай, думай. Должен быть выход…

Лозы обвиваются вокруг талии плотнее и сдавливают. Внезапный, тошнотворный хруст проносится по телу — ребро поддается. Пытаюсь закричать снова, но в легких почти не осталось воздуха.

Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Не могу думать сквозь боль. Мои хныканья звучат так, будто исходят от кого-то другого — какой-то жалкой, сломленной вещи, которую не узнаю.

Меня рывком тащит в сторону. Ногти скребут по грязи, пока ищу, за что зацепиться, хоть за что-нибудь удержаться.

Шипы тащат глубже.

Значит, вот как это кончается. После всех смертей, что я вынесла, думала, что знаю особый ритм разрушения, — то, как тело отказывает, постепенно. Но это? Сейчас всё иначе. Эта смерть ползет. Она смакует. Церемониальный нож теперь кажется почти милосердным. Какой роскошью было быть

Метка на запястье вспыхивает.

Чужой стук сердца грохочет сквозь меня. Призрак дыхания на моих губах — утешающий и до боли знакомый.

Я цепляюсь за пульс Эвандера — единственную твердую опору в этом зыбком мраке. Теплый. Добрый. Изливаю себя в эту связь, в его запах — во что-то, во что можно вцепиться кулаками и вытянуть себя на поверхность. К воздуху.

К нему.

Потому что теперь я понимаю: любовь — это то, у чего есть зубы. Она откусит от тебя кусок и оставит истекать кровью. Вскроет и вырежет жизненно важную часть того, кто ты есть. Когда это правильно, боль становится чем-то другим, чем-то необходимым. Как сломать кость, чтобы правильно ее вправить.

Но это того стоит. Каждый укус, каждый шрам, каждый урок, который привел меня сюда.

Воспоминание наводняет рассудок: жар его кожи, низкий рокот голоса. Мы с Эвандером, присевшие среди роз у его башни.

Если хочешь понять что-то, нужно познать его природу. То, что заставляет его чувствовать.

Мой следующий выдох вырывается дрожа, и я хватаюсь за это воспоминание, позволяя ему омыть меня и пройти сквозь тело.

Выдохни из себя гнев. Всё, что он принесет тебе здесь, — потерю крови до последней капли.

Почти чувствую, как его тело обрамляло мое, его жар и твердость. Эти руки, заключавшие мои в клетку.

Докажи, что ты не угроза, и, возможно, тебя удивит, с какой охотой они откроются.

Лозы сжимаются снова, но вместо того, чтобы бороться, позволяю своим мышцам обмякнуть и сдаюсь.

Не потому, что опустила руки.

А потому что наконец поняла.

Сосредотачиваюсь на податливости почвы под моими ладонями. Лозы всё еще извиваются, врезаясь в мою плоть при каждом малейшем сдвиге, но я заставляю себя оставаться себя податливой и мягкой. Уступчивой.

Не знаю, как долго дрейфую так. Словно я в Пустоте и просто жду, когда меня вытянут обратно. Тьма давит. Время бежит мимо, пока я отдаюсь на их милость.

Затем что-то меняется. Шипы, что пронзили мою кожу, начинают ослабевать, а потом становятся более бережными, будто чувствуют, как желание бороться вытекает из меня, уступая место чему-то более спокойному. Более уравновешенному. Каждый маленький вздох дается чуть легче предыдущего.

— Я не твой враг, — бормочу еле слышно. — Не хочу причинять тебе боль.

На мгновение лозы замирают, словно прислушиваясь, — и, может быть, так и есть. Эвандер говорил, что разговаривает со своими розами.

— Я просто пытаюсь добраться до него, — голос срывается, но я всё равно выдавливаю слова. — Знаю, тебе, наверное, плевать на мою трагическую маленькую историю любви, но он — мое…

Признание застревает в горле. Слишком мелкое, слишком слабое слово для той необъятности, что рвет когтями под моими ребрами.

— Всё, — выговариваю я. — Он для меня всё. И если придется позволить тебе отрывать от меня куски, чтобы добраться до него, я это сделаю. Такова сделка, — дрожащий вдох. Выдох.Дыши, Бриони. — Так сделай это. Используй меня до конца, пока ничего не останется. Я не буду с тобой бороться.

Ничего не происходит — только медленное капание крови в голодную почву. Уверена, лабиринт все-таки поглотит меня, переварит медленно. Но затем…

Одна плеть ослабевает вокруг лодыжки. Другая раскручивается с запястья. Острые концы выходят из моей плоти — сначала ноги, затем руки. Шипы, что вонзились глубже всего, уходят последними, выскальзывая с неохотой, словно им будет не хватать моего вкуса.

Моргаю, глядя вверх на решетку иссохших ветвей, и втягиваю воздух.

— Спасибо, — шепчу я.

Мне удается подняться на четвереньки. Какая-то функционирующая часть мозга отмечает, как трясутся мои руки, грозя подвести в любой момент. Шок, наверное. Кровопотеря. У меня нет времени каталогизировать масштаб повреждений или оценивать, что болит.

Вместо этого прогрызаю себе путь вперед, потому что — к черту, не позволю Алексиосу победить. Я так близка к концу. Эвандер ждет меня в камере.

Я обещала, что вернусь.

Ты выжила после всего этого не для того, чтобы сдаться сейчас,— рычу на себя. —Еще немного. Ползи, если придется.

Я заслужила это.

Десять шагов. Двадцать. Каждый дюйм ощущается как миля. Моя кровь оставляет за собой темный след — доказательство, что была здесь, доказательство, что не сдалась. Края зрения мерцают, но я стискиваю зубы и отталкиваю это обратно, потому что…

Впереди что-то светится. Настолько несообразное зрелище, что спотыкаюсь, уверенная, что у меня галлюцинации. Но нет — деревянная шкатулка приютилась среди корней, бледные знаки пульсируют по ее краям.

Практически падаю на нее. Требуется три попытки, чтобы откинуть защелку — пальцы трясутся слишком сильно, чтобы ухватиться как следует. Но наконец, наконец крышка со скрипом открывается. И там, в колыбели из бархата, лежит тяжелый железный ключ.

Сжимаю его в кулаке и закрываю глаза в изнеможении.

— Алексиос. Готово.

Долгое мгновение слышен лишь скрип ветвей и шелест листьев.

Затем — шепот перьев. Знакомый гул древней силы.

Когда заставляю себя открыть глаза, Алексиос возвышается надо мной, крылья распахнуты широко, заслоняя тот скудный свет, что просачивается сквозь скелетный полог. Горящий взгляд останавливается на мне.

— Вставай, — говорит он мне. Тихо, неумолимо.

И боги мне в помощь, я повинуюсь. Напрягаю колени и заставляю себя подняться на ноги, потому что он приказал. Потому что альтернатива — Пустота.

Сглатываю желчь, подступившую к горлу. Когда серая пелена спадает и мое зрение проясняется, Алексиос всё еще стоит там и смотрит на меня.

— Ты выглядишь как нечто, что даже вороны не стали бы клевать. Как туша, оставленная раздуваться в канаве.

Выплевываю полный рот крови на землю.

— Я Вас ненавижу. Всем… что во мне есть.

— Хорошо, — он улыбается. — Эта ненависть будет поддерживать биение твоего сердца, когда тело захочет сдаться.

Алексиос подхватывает меня на руки. Движение сотрясает раненые ребра, и я прикусываю язык, чтобы не закричать. Массивные багряно-черные крылья разворачиваются с хлопком.

Полет проходит в размытом пятне агонии и полу-беспамятства. Когда мы приземляемся в садах, он опускает меня на дворцовые ступени, но держит одну руку на моей руке, чтобы удержать.

— Ты еще не закончила, — произносит он.

Что-то в его голосе заставляет кровь похолодеть. С трудом фокусируюсь на его лице.

— Что… вы имеете в виду?

— Ты думала, что найти этот ключ было твоим испытанием? — его смех жесток. — О нет. Это была прелюдия. А теперь — настоящее испытание.

Ужас растекается лужей в моем животе.

— Что…

— Я хочу, чтобы ты прошла через мой дворец, мимо каждого придворного, измученного твоей семьей. Каждого демиса, чьи родители, дети, семьи и возлюбленные были убиты.

Мой желудок скручивает.

— Вы хотите,

Он хватает мой подбородок, заставляя встретить горящий взгляд.

— Я хочу, чтобы они хорошенько посмотрели на то, чего стоит заслужить Волка.

— Вы больны.

— Я практичен, — его большой палец обводит линию моей челюсти. — Ты — Девалиант, которая связала свою душу с будущим божественным властелином Сциллари. У всего есть цена, Принцесса. Пора платить.

Пытаюсь отстраниться, но его хватка неумолима.

— Это всё? Или Вы хотите еще и пнуть меня, пока я лежу?

— О, я хочу от тебя бесчисленное множество вещей, Бриони Девалиант. Но прямо сейчас удовольствуюсь тем, чтобы посмотреть, как ты будешь тащиться через дворец, полный богов, которые с радостью носили бы твою кожу как трофей. Они не могут тебя тронуть — Метка запрещает, — он проводит большим пальцем по светящейся метке Эвандера. — Но если ты упадешь, то останешься лежать. Если поползешь, они будут смотреть. И если окажешься достаточно сильной, чтобы добраться до подземелий и повернуть этот ключ, — возможно, Волк соберет то, что от тебя останется, обратно, если твое сердце не откажет раньше.

Он отпускает меня, наклонив голову. Ждет.

Мудак.

Проглатываю каждое грязное оскорбление, что крутится в голове, и дергаю подбородком в кивке.

— Помни, — говорит он, — ты выбрала это. Даже умоляла. Так что не смей тратить мое время, рухнув в парадном холле. Пусть каждый шаг будет на счету.

Затем он исчезает в шепоте темных перьев, оставляя меня одну, истекающую кровью, на его пороге.

Иди. Закончи это.

Первый шаг почти убивает меня. Ноги подкашиваются, зрение расплывается от боли. Второй немногим лучше. Но я заставляю истерзанное тело двигаться вперед, потому что отказываюсь проигрывать.

Руны на массивной двери вспыхивают, и она распахивается на беззвучных петлях. До жалости благодарна, что избавлена от унижения пытаться повернуть ручки своими изуродованными руками.

Входной холл простирается передо мной, забитый придворными. Каждая голова поворачивается. Они сосредотачиваются на мне с разной степенью отвращения и любопытства.

Я позволяю им смотреть. Позволяю впитывать каждую рваную рану, каждую сломанную кость. Все раздробленные части меня, выставленные напоказ для их развлечения. Потому что изучила искусство разрушения и искореживания себя в любую гротескную форму, которую от меня требуют. Быть сломленной на алтаре чужой нужды.

Что такое еще одно сдирание кожи, в конце концов?

Кап. Кап.

Кровь оставляет идеальные круги на белом мраморе. Считаю шаги и вздохи. Удары моего сердца, расстояние до лестницы в подземелье. Отсекаю шепот, смех, театральные рвотные позывы, язвительные замечания. Всё это.

Потому что это — то, чему я научилась. Иногда единственный способ пережить момент — опустить голову и вытерпеть. Никто не придет на помощь.

Иногда всё, что ты можешь сделать, — это продолжать двигаться.

— Грязная девалиантовская сука, — шипит кто-то справа от меня.

Не вартенка. Не человек. Они ненавидят имя моей семьи больше всего на свете.

Влажный сгусток слюны приземляется мне на щеку. Потом еще один. И еще. Запятнав мои волосы, плечи. Смотрю только вперед, челюсть сжата, продолжаю двигаться.

Шепот перерастает в гул. Больше плевков. Больше насмешек.

— Десять золотых монет, что она не доберется до подземелий, — выкрикивает кто-то.

Никто не может тебя тронуть, — сказал Алексиос.

Еще один плевок приземляется мне на шею.

Я не смотрю. Не вздрагиваю. Не доставлю им удовольствия увидеть, как я ломаюсь. Зрение сужается до пола передо мной, следующего дверного проема, следующего зала, дальше по еще одному коридору. Мимо всё новых и новых глаз, горящих ненавистью.

Мои ноги отказывают на вершине винтовой лестницы, ведущей вниз, в подземелья. Стражник наблюдает за мной, прислонившись к стене, лицо скучающе.

— Ему не понадобится то, что от тебя останется, — бросает он мне вслед, пока я спускаюсь.

Пошел. Ты.

Потому что я обещала. Обещала, что вернусь.

Падаю и ползу. Руки оставляют кровавые отпечатки на каждой ступени. На полпути вниз удается снова встать, и я продолжаю идти, потому что другого выбора просто нет. Когда наконец достигаю подножия лестницы, коридор уходит вперед. Еще несколько шагов. Теперь вижу дверь в его камеру.

Десять шагов. Пять. Еще три. Один…

— Девалиант.

Без сил оседаю прямо перед камерой.

— Девалиант.

Сквозь размытое зрение вижу, как его золотые крылья трепещут в цепях, а эти янтарные глаза горят яростью и отчаянием.

— Бриони. Открой. Открой сейчас же.

Да. Ключ. Надо… Надо открыть.

Пальцы трясутся так сильно, что требуется три попытки, чтобы найти замочную скважину. Металл визжит, когда засов выскальзывает, и я использую последние силы, чтобы толкнуть дверь и заползти внутрь.

Всё, что я слышу, — лязг его цепей, пока сознание ускользает.

Оковы жгут запястья, но я почти не чувствую боли. Бриони рухнула прямо в камере — достаточно близко, чтобы мог сосчитать каждый неглубокий подъем ее груди.

Оцениваю ее ранения. Повреждения читаются как карта битвы: разодранная кожа, раздробленные кости, повсюду синяки.

На бессчетных полях сражений я видел и похуже. Пожирание стало жестокой школой, и я близко познакомился со всеми способами разобрать человека на куски. Но видеть такие раны на ней…

— Девалиант. Просыпайся, сладкая. Открой эти прелестные глаза для меня.

Отслеживаю каждый вздох и трепет ее ресниц, и в груди нарастает облегчение, когда она начинает шевелиться. Затем глаза открываются. На мгновение она смотрит прямо сквозь меня. Взгляд пустой.

Вспыхивает узнавание, наша связь вибрирует.

— Вот и ты, — говорю эти слова тихо и ласково. — Иди сюда.

Она ползет ко мне, ногти скребут по каменному полу. Крик вырывается из груди Бриони, когда что-то внутри поддается с отчетливым хрустом — ребро, может, и не одно. Едва уловимое эхо агонии рябью пробегает по связи, тут же задушенное силой оков. Оно проворачивается, как нож, в моем нутре.

Бриони падает на мои колени. Ее кожа холодная. Влажная. Запах меди ошеломляет, а под ним…

Демисы. Чую на ней других демисов, десятки уникальных запахов. Слюна? Что за хрень. Не знаю, через какое испытание она прошла, но я разорву Алексиоса голыми руками за это.

Однако заталкиваю жажду насилия поглубже, потому что мой гнев сейчас ей не поможет. Моей девочке нужен Избранный, а не чудовище.

— Хорошая девочка, — бормочу я. — Не двигайся, хорошо? Лежи смирно, пока я тебя исцеляю.

Готовлюсь к обратному удару, проталкивая магию сквозь вытягивающие силу оковы. Обжигающая отдача опаляет вены, когда наручи душат магию, превращая поток в тонкую струйку.

Бриони вздрагивает, когда слабый импульс протекает сквозь нее.

— Что-то не так с твоей силой, — бормочет она. — Она не такая горячая.

— Оковы душат ее.

Этого недостаточно. Если не смогу стабилизировать ее, Бриони

Выбрасываю свой разум вовне, ища Алексиоса через цепь, что связывает нас, но оковы пожирают эту связь.

Тогда пробую дотянуться до брата. Его природная чувствительность должна компенсировать подавление.

Сознание Бастьена устремляется навстречу мне.

В чем дело?

Слова отрывисты. Ни любопытства, ни тревоги.

Сними наручи. Мне нужно исцелить мою Избранную, пока она не истекла кровью на моих коленях.

Связь леденеет. Отвердевает.

Нет. Ты знаешь условия сделки. Наручи останутся, пока она не завершит испытания.

Бриони дрожит, прижимаясь ко мне, каждый поверхностный вдох сопровождается хрипом. Я готов разнести этот дворец на куски.

Слушай меня очень внимательно, бессердечный ты мудак.

Моя ярость просачивается в связь.

Она едва дышит. Так что либо Алексиос позволит мне вложить ее внутренности обратно на место, либо я вырву его кишки и заставлю его, блядь, полоскать ими горло.

Пауза.

Живописно,— мягко произносит Бастьен. —Наручи останутся, но я отстегну тебя от стены. Сможешь поиграть в сиделку в своей комнате, где тепло. Соглашайся или отказывайся.

Резко выдыхаю через нос. Каждый инстинкт вопит давить дальше, бить по замерзшей апатии Бастьена, пока она не треснет. Но у меня нет времени бороться с ним, — губы Бриони синеют.

Ладно, — рычу по связи. —Тащи свою задницу сюда.

— Просто продолжай дышать для меня, еще немного, — целую Бриони в висок. — Сможешь сделать это?

Тонкая нить согласия дрейфует сквозь связь — больше ощущение, чем слова, — но я принимаю это.

Считаю секунды. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать…

Раздаются шаги Бастьена, и вот он заполняет дверной проем камеры, обсидиановые глаза безразлично пробегают по Бриони. Практически слышу пощелкивание этого острого как бритва рассудка, когда он перебирает ее шансы, словно на счетах.

— Вероятность того, что она переживет эту ночь, ничтожна, — говорит он. Холодный, безразличный. — Десять процентов, не больше.

Я люблю своего брата. Правда люблю. Но иногда я его, блядь, ненавижу.

— Тогда шевели задом, — резко говорю.

Он входит в камеру, руки смыкаются на цепях, приковывающих меня к стене. Бирюзовые искры танцуют по металлу, древние чары борются против его команды. С визгливым скрежетом они наконец лопаются, и оковы падают.

Толкаю себя на ноги и подхватываю Бриони к груди. Ее рваный вздох перетирает еще несколько нитей моего распускающегося контроля. Она всегда была такой маленькой? Такой хрупкой?

Бастьен ведет нас прочь из подземелий. Я отсекаю всё — роскошь дворца, придворных, с любопытством глядящих на нас, напоминание об их запахах по всей моей Избранной. Заслоняю Бриони от любопытных глаз своими крыльями, пока мы поднимаемся на верхние уровни.

К тому времени как мы достигаем комнат, моя хватка на нашей связи — единственное, что стоит между ней и Пустотой. Вливаю магию в эту связь и борюсь с оковами с каждым проклятым шагом.

Бастьен рывком распахивает двери покоев и отходит в сторону, пропуская меня. Направляюсь прямо к массивной кровати и устраиваюсь у изголовья, стараясь не трясти Бриони слишком сильно, пока прижимаю ее к своей груди.

Мучительный стон вырывается из груди.

— Ш-ш-ш. Я знаю. Знаю, это больно, — покачиваю нас обоих, посылая импульс за импульсом силы в нее, сращивая худшее из внутренних кровотечений. — Ты со мной. Просто дыши для меня.

Бросаю взгляд на Бастьена. Он привалился к дверному косяку, скучающий и безучастный, как мраморная статуя.

Пульсом силы он создает новую цепь.

— Не сопротивляйся, — его тени вьются сквозь звенья, выковывая магию, что будет сдерживать меня. — Будет мерзко, если придется вставить тебе кляп, но поверь, я сделаю это, если будет нужно.

Встречаю пустотно-черный взгляд и киваю.

Он обматывает цепи вокруг моих предплечий и закрепляет их к изголовью. Металл впивается в кожу, пульсируя магией, но я лишь заталкиваю вглубь болезненный выдох. Бриони издает тихий, раненый звук, и внезапно, переплавить свой дискомфорт, отодвинуть его в какой-то далекий угол сознания — становится проще всего на свете.

— Ты отдал ей мои кинжалы, — произносит Бастьен. Слышу обвинение — рябь в замерзшем море апатии. — У нее хватило наглости попросить меня вернуть их.

Проталкиваю еще один исцеляющий импульс в тело Избранной, прежде чем ответить.

— Она выиграла их честно. Ну, почти все. Один был подарком.

Воздух густеет, и тени вздуваются по краям комнаты, как сгущающийся дым. Давление силы брата ползет по моей коже и зарывается — глубоко, всепоглащающе.

Не обращаю внимания на это. Столетия воздействия выработали терпимость к уникальной марке брутальности Бастьена.

— В следующий раз, когда тебе вздумается обменивать нашу историю на кусок задницы, — произносит он так тихо, что это было бы легко принять за нежность, если бы я не видел ярость, кипящую в черном взоре, — оставь мое оружие в стороне.

Затем он дергает цепи резким рывком, и звенья натягиваются до предела. Руки выворачивает над головой, спина врезается в изголовье. Я издаю сдавленное шипение.

У кого-то другого это сошло бы за приступ ярости. Для Бастьена же — верх обиды, на которую он способен.

Моя Избранная шевелится. Успокаиваю ее еще одним осторожным потоком силы, скрипя зубами из-за скручивающих наручей, туго затянутых вокруг магических резервов.

От перенапряжения кружится голова. Серая дымка заволакивает всё вокруг.

— Бриони чуть не умерла ради меня сегодня, — говорю, когда зрение, наконец возвращается. — Я бы сказал, она заслуживает нескольких клинков.

Смотрю вниз на Бриони и считаю ее затрудненные вздохи. Позволяю себе три удара сердца ослепительной ярости — три удара сердца, чтобы представить, как сжимаю череп Алексиоса между ладоней.

Затем запираю это чувство. Сосредотачиваясь мыслями на тяжести моей Избранной — сломленной, но дышащей — у меня на коленях.

— Если достану оружие Девалиант, — говорит Бастьен, — это не значит, что одобряю ее и тебя.

Из меня вырывается смех.

— Будь я проклят, но жду не дождусь, когда кто-нибудь явится и взломает ту замерзшую пустошь, что ты зовешь сердцем. Буду наслаждаться каждой секундой, наблюдая, как ты слетаешь с катушек.

Бастьен не моргает, но температура падает еще на десять градусов.

— Маловероятно. Но с учетом бесконечной временной шкалы, полагаю, всё возможно, — он поворачивается к двери. — Постарайся не задохнуться своей самоуверенностью до того, как она закончит приносить себя в жертву ради тебя.

— Ей нужна новая одежда, — окликаю его вслед. — Дай знать слугам.

— Наслаждайся тем, что прикован к кровати.

— И я тебя люблю.

Дверь с мягким щелчком закрывается.

В тишине остается лишь скрежет дыхания Бриони, бой ее сердца напротив моего. Боль искривляет ее рот. Отмечаю каждое ее движение, каждый наполовину приглушенный всхлип и кормлю ее жалкими

Исцеление — это деликатная работа. У меня едва было время освоить в статусе Вечного до того, как началась война, но мне всегда было трудно, — это сложный процесс. Баланс использования силы, чтобы лечить и успокаивать, а не рвать и жечь. Это кажется неуклюжим, — язык нежности. Слоги странны после стольких столетий бойни.

Но я выучил этот язык для нее.

Когда ресницы Бриони наконец трепещут, открываясь, с облегчением откидываюсь на изголовье.

— Вот и ты. Уж было подумал, что потерял тебя.

— Ты знаешь, я слишком упряма, чтобы умирать, — ее голос звучит садняще, так что проталкиваю немного силы в голосовые связки, чтобы унять боль.

— Одно из твоих лучших качеств, — говорю ей.

Она долго молчит.

— Эвандер?

— М-хм?

— Ты можешь… можешь использовать более глубокое исцеление для остального? То, которое приятно. Хочу ощутить так, как раньше, как и должно быть.

В этой просьбе невыносимая уязвимость. Такое доверие — сложить с себя доспехи, когда она слабее всего. Сколькими способами можно разрушить бога? Вырвать все гниющие внутренности, вычерпать зловонные комья злобы и заполнить пустоту мягкостью и грацией.

Какая опасная вещь — вручить Волку нож и верить, что он не порежет. Что он будет чинить, а не калечить.

— Хорошо, — говорю ей. — Прижмись ко мне, раз уж не могу трогать тебя руками. Сначала ты поможешь мне снять рубашку, хорошо? Чем больше контакта кожи у нас будет, тем легче пойдет.

Бриони устраивается удобнее на моих коленях и тянется к застежкам между моих крыльев, быстро расправляясь с ними. Ладони чертят карту кожи, которую она открывает. Проходятся по моему прессу, грудным мышцам — с нарочитой медлительностью, граничащей с благоговением.

Эта девушка — абсолютная угроза.

— Хватит дразнить. Обопрись на меня и дай поработать.

Она зарывается носом в изгиб моего плеча.

Прижимаюсь щекой к ее волосам и просто… дышу. Спокойно и ровно. До моей силы труднее дотянуться. Оковы задушили ее до тлеющих углей, но я всё еще чувствую искру. Требуется больше сосредоточения, чтобы раздуть ее выше, горячее, превратить во что-то, что могу использовать.

Огонь опаляет меня первым же всплеском, который направляю в Бриони. Стискиваю зубы сквозь эту волну и заталкиваю боль глубоко вниз. С этим можно разобраться позже, когда Бриони уже не будет рассчитывать на меня.

В конце концов, что значит еще один удар хлыстом ради моей Избранной?

Так что затапливаю каждый уголок себя светом и жаром, намерением исцелить, успокоить, доставить удовольствие…

Моя девочка расслабляется, пока я работаю, полностью отдаваясь этому. Впуская меня. Медленно и размеренно питаю своей силой ее вены. Легкие. Тайные затененные места, выдолбленные болью. Провожу жаром и медово-золотым светом по ее ранам в благоговейном прикосновении. Запечатывая рассеченную кожу. Успокаивая ушибы, узнавая форму и текстуру каждого, пока уговариваю его исчезнуть. Облегчая боль.

Вытягиваю еще больше силы из того бездонного колодца внутри меня и позволяю ей погрузиться сквозь слои дермы и гиподермы, убеждая вялую кровь менять путь. Уговаривая расщепленную кость срастись, связки и хрящи — сшиться обратно. Внутреннее кровотечение требует более концентрированного усилия.

Моя магия затапливает связь. Поглаживая, воспламеняя, оставляя за собой дрожащий экстаз. Ее дыхание запинается, когда удовольствие скручивает тело. Каждое покачивание и трение бедер о мой член раздувает огонь, растущий низко в моем животе.

В этом есть свирепая гордость — подтолкнуть ее к этой точке. Дикое торжество в осознании того, что каждая дрожь и стон — из-за меня. Я сделал это. Заставил ее чувствовать.

Бриони запрокидывает голову, когда разбивается на части. Сдавленный крик срывается с ее губ.

— Вот так, — шепчу эти слова ей в висок. — Отдайся этому ради меня.

Видеть ее потерянной в блаженстве, в пламени моей магии, бушующем внутри нее, — этого почти достаточно, чтобы разрушить меня. Самая изысканная пытка.

Я мог бы потеряться в этом. В том, чтобы смотреть на нее и знать, что я единственный, кто дарил ей это наслаждение. Единственный, кто видел выражение лица Бриони Девалиант, когда она кончает.

Проходят минуты, пока она вздрагивает от остаточных волн. Ее теперь исцеленная кожа блестит от пота, позолоченная в угасающем свете огня.

— Не могу поверить, — ее слова слипаются вместе. — Ты утаивал это от меня.

Я ухмыляюсь.

— Предложение всегда было в силе. Не моя вина, что ты никогда его не принимала.

Мягкий выдох смеха.

— И сколько силы поводок Алексиоса обычно позволяет тебе использовать?

— Обычно? Около половины полной силы. Но с этим? — цепи позвякивают, когда я гремлю ими. — Десять процентов, если оценивать щедро.

Ее брови взлетают, глаза широко распахиваются.

— Погоди. Ты хочешь сказать, что этот умопомрачительный оргазм был на десяти процентах?

— Угу. Ты не представляешь, какие вещи я собираюсь с тобой делать, когда у меня будет доступ ко всему.

Желание затапливает связь, горячее и голодное.

— Когда эти цепи спадут, — произносит она, — ты не вылезешь из нашей постели целую неделю. У меня есть планы.

Нашей постели.

Два слова, сказанные так просто. Будто это уже неизбежность — мы, спутанные друг с другом, еще долго после того, как осядет пыль испытания. Неосознанное обещание общего «после».

Что-то сжимается в моей груди — слишком большое, чтобы можно было удержать даже в теле бога. Она нужна мне. Нужно быть внутри.

— Иди, — дергаю подбородком в сторону купальни. — Приведи себя в порядок. А потом вернешься в эту постель и позволишь трахать тебя, пока мы ее не сломаем.

Легкая дрожь пробегает по телу. Бриони соскальзывает с моих колен и босиком идет в смежную комнату, оставляя дверь открытой, — ну конечно. Моя Избранная наслаждается тем, что мучает меня.

Она едва переступает порог, как уже сбрасывает изорванную одежду. Дыхание перехватывает при виде нее. Изящный изгиб талии, ослепительная грудь, длинные ноги. Она поворачивает кран, вода льется, Бриони дарит мне вид этих роскошных ягодиц, и это…

Зрелище, способное поставить бога на колени.

Внезапно понимаю привлекательность поклонения. Базовый, примитивный порыв простереться ниц у ее ног и служить удовольствию, пока она не забудет всё, кроме меня. Моего члена. Моих прикосновений. Моего рта.

Металлические края оков впиваются в запястья, когда сгибаю руки, почти обезумев от висцеральной потребности ощутить всю эту влажную, теплую кожу и предъявить свои права тысячей разных способов. Хочу составить карту ее тела. Выучить каждый шрам, и изъян, и совершенное несовершенство, пока не смогу обвести их по памяти.

В ванне Бриони запрокидывает голову со вздохом, растирая мыло в пену на мочалке и омывая себя экономными движениями. Каким-то образом это делает

Это, без сомнения, самое прелестное зрелище в обоих мирах.

Глаза Бриони остаются закрытыми, пока она ведет мочалку ниже и уверенными круговыми движениями проскальзывает меж ног.

— Ты смотришь?

— Я наслаждаюсь, — поправляю.

— Есть разница?

— «Смотреть» подразумевает некоторую дистанцию, — смещаюсь напротив изголовья, цепи звякают. — То, что я чувствую к тебе, граничит с религиозным, только мои мысли менее… святые.

Ее фиалковый взгляд находит мой сквозь дымку пара.

— Менее святые. Интересно слышать такое от бога.

— Даже боги могут быть поставлены на колени нужным искушением.

— Вот как? — Она прикусывает губу. — Что нужно, чтобы искусить бога?

Ты, — хочется сказать. —Просто ты, существующая в одной комнате со мной.

Но слова, что выходят наружу, звучат иначе, темнее:

— Прямо сейчас? Вид того, как ты касаешься себя, пока я не могу.

Нежная дрожь прокатывается по ней, но Бриони просто бросает мочалку и начинает ласкать свою киску более твердыми кругами.

— Мне нравится когда ты вот такой. Скованный цепями и отчаянный. Может, я вообще не позволю тебе прикоснуться ко мне.

Подаюсь вперед и натягиваю цепи.

— Делай это жестче. И зажми сосок другой рукой.

Дрожащий вдох, а затем она повинуется, обхватывая грудь и сминая сосок между пальцев.

— Хорошо. Теперь загони пальцы поглубже в свою киску. Покажи мне, как трахаешь себя, когда меня нет рядом, чтобы сделать это за тебя.

Она не отрывает от меня взгляда, погружая два пальца в себя, запрокинув голову и лаская.

Я издаю вздох.

— Ты такая прелестная, когда делаешь это.

Это величайшая пытка — быть вынужденным сидеть здесь и смотреть, как она получает удовольствие, пока я в цепях. Бриони двигается навстречу собственной ладони, медленно и плавно покачивая бедрами. Чувствую эхо нарастающей разрядки сквозь связь, каждую искру жара. И то, как она взбирается выше, стремясь к высвобождению…

— Кончи, — говорю ей, вплетая в голос жалкие остатки силы и толкая их в нее. — Сейчас.

— О, боги, — Бриони задыхается.

Впитываю выражение ее лица: полуоткрытые губы, нежную бороздку меж бровей, пока она выгибается навстречу своей ладони. Ресницы смыкаются, когда она достигает оргазма. Свирепая, дикая гордость взрывается в груди, потому что это всё — только для меня. Она вся моя.

Грудь Бриони вздымается, пока она спускается с вершины. Ее глаза мягкие и затуманенные, когда снова находят мои.

— Иди сюда, — говорю я. — После того, через что Алексиос тебя провел, ты заслуживаешь, чтобы тебе поклонялись как следует. Не утруждайся вытираться.

Вода стекает по изгибам, когда она поднимается из ванны. Бриони выходит и идет ко мне, и вся эта блестящая кожа — на показ, нетронутая и влажная, прелестно раскрасневшаяся, почти вибрирующая от подавленной потребности.

— Заползай сюда и позволь мне попробовать эту киску, — бормочу я.

Она упирается ладонью в изголовье, когда взбирается и устраивается коленями по обе стороны от моего лица. Достаточно близко, чтобы я чувствовал жар, уловил сладкий запах возбуждения.

Бриони вздрагивает с резким вздохом, когда я целую ее киску. Первый вкус взрывается на моем языке — сладкий и порочный. Я жаден до нее. До каждого стона и дрожи. Распластываю язык и обвожу им по ее клитору в медленном круге, снова и снова, меняя давление.

Она трется о мой рот. Пальцы скручиваются в волосах и удерживают меня ровно там, где я ей нужен. Заношу в память все места, что заставляют ее вздыхать и извиваться, ногти впиваются в мою кожу головы, пока она скачет на моем лице. И это — опустошение, некое разрушение, которого я никогда не знал, — быть использованным вот так.

Вот на что должно быть похоже поклонение, думаю я, опьяненный вкусом Бриони. Не кровь на алтарях. Не страх и коленопреклонение. Это.

К тому времени как она, дрожа, разлетается на моем языке, я настолько тверд, что ною от этого.

— Ты нужна мне, — задыхаюсь. — Если не окажусь внутри тебя в ближайшие тридцать секунд, сойду с ума.

Бриони не колеблется. Просто скользит вниз по моему телу, пока не достигает брюк и спускает их вниз, освобождая член. Резко выдыхаю при первом же осторожном поглаживании ладони. Бедра толкаются навстречу прикосновению. Она опускается на меня, и мы оба стонем от скольжения. Ее тяжесть на мне — горячая и совершенная, не могу ничего, кроме как лежать здесь и позволять Бриони использовать меня.

Она задает медленный темп. Бедра вздымаются и опадают, и каждый нисходящий толчок загоняет глубже. Я опьянен этим. Опьянен ею. Сведен к базовому инстинкту, к животному рыку:моя, моя, моя.

Она запрокидывает голову, когда находит более резкий и быстрый ритм, двигаясь на мне неровными волнами, немного задерживаясь на нисходящем толчке, близко, и глубоко, и совершенно опустошительно. Такая теплая, тугая и влажная для меня. Она — то, чего я никогда не знал, что хочу, но всегда жаждал. Провел столетия в своем горе, чувствуя, что мне нужно кусать, и царапать, и трахать, и разрушать, но это… она — это всё, чего я когда-либо хотел.

Оковы впиваются в запястья, когда ладони сжимаются в кулаки от непреодолимой потребности схватить и заявить права…

— Продолжай использовать меня, — говорю я. — Вот так. Двигайся на мне жестче. Возьми всё, что тебе нужно.

Ее ногти — сладкое, жалящее давление там, где они впиваются в мышцы груди для рычага. Когда она достигает крыльев, беспомощно стону от того, как кончики пальцев проводят по нижнему краю.

— Какая часть этих перьев самая чувствительная?

— Кроющие, — выдавливаю между задыхающимися вздохами. — Ближе всего к лопаткам. Запусти туда ногти.

В тот миг, как ее пальцы зарываются в короткие перья, вспышки белого заполоняют зрение. Экстаз вопит в каждом нервном окончании. Позвоночник выгибается. Бедра вздымаются навстречу ее, преследуя ослепительное ощущение.

— Блядь. Вот так. Именно так, Избранная.

— Я люблю тебя, — хрипло произносит она. Двигаясь жестче, принимая меня так глубоко. — Так сильно тебя люблю.

Требуется лишь несколько резких, отчаянных толчков, прежде чем я падаю за грань. Содрогаюсь, всё еще выгибаясь в нее. Бриони разбивается мгновениями позже со сломленным вскриком. Смотрю, как она бьется в дрожи на моем члене, запечатлевая в памяти каждую деталь. То, как влажные волосы рассыпаются по ее плечам, вздымающиеся холмы грудей, приоткрытые губы.

Наше дыхание заполняет тишину, пока мы отходим от оргазма.

— Это три, — шепчу, когда ко мне возвращается способность говорить. — Посмотрим, смогу ли выжать из тебя еще четыре до

Зловоние других демисов держится на коже Бриони, и это сводит меня с ума. Даже после того как она вымылась и оттрахала меня, различаю следы чужих запахов.

Бриони свернулась калачиком на моей груди, наконец умиротворенная после всей этой боли. Не стану ее тревожить. Не после того, как она так отчаянно боролась, просто чтобы добраться обратно ко мне. И всё же я должен знать.

— Ты не обязана рассказывать всё, — бормочу в ее волосы, ненавидя то, что цепи не дают мне как следует обнять ее. Завернуть в мои крылья. — Но хотя бы скажи, сколько их было.

Она каменеет. Отслеживаю внезапный всплеск пульса, неглубокий вдох. Связь между нами пульсирует отголосками пережитого унижения.

— Не знаю, о чем ты, — ее голос слишком ровный, слишком контролируемый.

У моей Избранной много талантов, но ложь, черт возьми, определенно не из них.

— Знаешь. Запахи других демисов были повсюду на тебе, когда ты появилась в камере. Они всё еще здесь.

Бриони вздрагивает.

— Они не ранили меня, — она отстраняется и садится, обхватывая колени. — Они просто…

— Просто что? — слова вырываются рыком.

Бриони тяжело сглатывает.

— Плевали в меня, — тихо говорит она. — Оскорбляли.

Считаю до десяти на каждом мертвом языке, который знаю. Затем делаю это снова, заставляя себя дышать и сдерживать ад, бушующий под кожей.

— Дай-ка прояснить, — выдавливаю через силу. — Алексиос заставил тебя маршировать мимо десятков враждебных демисов, пока ты была едва в сознании?

Так. Алексиос только что заработал себе первую строчку в моем списке на убийство.

— Никто меня не тронул. Я справилась.

Тогда почему она выглядит такой маленькой? Такой хрупкой?

— Ты не должна была через это проходить, — рявкаю я.

— Они хотели убедиться, что я знаю свое место. Что статус твоей Избранной не стирает того, что моя семья сделала во время войны, — она издает горький смешок. — И знаешь что? Они не ошибаются. Не стирает.

— Плевать, — говорю я. — Вот что сейчас произойдет. Ты дашь мне любые опознавательные детали, которые запомнила. Потом я пойду на охоту. Если кто-то смеет трогать мое, — отвечает передо мной.

— И сделаешь только хуже, — она проводит рукой по волосам, разочарование просачивается в нашу связь. — Ты не можешь заставить людей принять меня с помощь угроз.

— Еще как, блядь, могу. Эта метка на твоем запястье означает, что ты под моей защитой. Я избрал тебя — значит, ты моя. Вечный, не делающий ничего, чтобы защитить свою пару, показывает слабость…

— И это показывает слабость во мне, если позволю тебе, — резко говорит она. — Ты хоть представляешь, как буду выглядеть в их глазах, если сделаю это? Я не Избранная из числа демисов, которая уже получила их уважение в силу того, что родилась с крыльями. Я не могу пропустить ту часть, где заслуживаю свое место здесь. Что мне нужно, так это чтобы ты дал пространство разобраться с этим самой и позволил выбирать мои собственные битвы. Твоя любовь не может быть еще одной клеткой, которая отказывает мне в праве бороться за себя, Волк.

Сглатываю внезапно подступивший к горлу ком.

— Я просто хочу избавить тебя от боли. Потому что никто в твоей жизни никогда не утруждал себя этим.

Выражение лица Бриони смягчается.

— Знаю. Но ты не можешь. Боль — это часть жизни. Думаешь, я еще этого не поняла?

Ее палец рассеянно обводит шрам на горле — ту серебристую линию, при виде которой мне каждый раз хочется сжечь миры дотла. Каждый раз, когда вспоминаю, как близок был к тому, чтобы потерять ее до того, как она у меня вообще появилась.

— Я никогда не говорила тебе, — произносит Бриони, тихо, как секрет, — как сильно хотела умереть после того, как это случилось.

Эти слова — нож в живот. Замираю и почти не дышу.

— Мои стражники носили меня повсюду, пока выздоравливала. Не потому что не могла ходить, а потому что они меня защищали. Чувствовала себя настолько разбитой, что мне было даже плевать. В любом случае, для них я была лишь телом. Почему бы не позволить им обращаться со мной соответственно? Но однажды Тео сорвалась. Она приказала стражникам опустить меня и велела идти самой. Прошли уже недели, и я была такой слабой, что падала снова и снова. Я была просто… была так зла. Но эта злость заставила меня хотеть…

Она замолкает и втягивает глубокий, неровный вдох.

— Хотеть чего? — выдыхаю я.

Когда она снова встречает мой взгляд, глаза пылают. Вызывающие. Прекрасные.

— Это заставило меня хотеть, чтобы мир истекал кровью у моих ног. Не могу сказать тебе, сколько раз люди ожидали от меня просто… терпения. Оракулы, мой народ, Алексиос — я не была для них человеком. Быть Якорем это как быть похороненной заживо в собственной коже. Когда ты пришел в мою комнату в Хеллевиге и позволил резать тебя, я чувствовала себя как зверь, отгрызающий лапу, чтобы вырваться из ловушки. Злость была тем, за что могла держаться, тем, что заставляло меня чувствовать, что я могу быть чем-то большим.

Медленно она тянется и кладет ладони мне на грудь, прямо над сердцем.

— Ты не можешь лишить меня злости, Волк, — говорит она, спокойно и неумолимо. — Так что позволишь мне падать, а потом позволишь подниматься и сделать это снова. Сегодня, завтра, столетие спустя, — ее пальцы сгибаются на моей коже. — Однажды я буду беременна нашим ребенком, и тебе придется сдержать свои обещания. Тебе придется смотреть, как мне больно и как я кричу, даже если часть этого в итоге будет направлена на тебя, потому что буду напугана до гребаного безумия. Буду говорить тебе ужасные, несправедливые вещи, которые не имею в виду, потому что это, — кривая усмешка ее губ, — сложный процесс. Наша жизнь вместе будет грязной, и уродливой, и такой чертовски трудной временами. Потому что люди и боги — враги, и все будут хотеть увидеть, как мы провалимся и разорвем друг друга на части, — Бриони вытирает слезу со щеки. — Мы оба покалечены, и у нас больше зазубренных краев, чем гладких, но всё, за что стоит бороться, — именно такое. Хорошее всегда идет вперемешку с плохим.

Ее ладони прижимаются плотнее к моей груди, чувствую ее уверенность по мерцающей тетиве связи.

— Я не могу вечно прятаться за твоими крыльями, — говорит Бриони. — Ты не можешь оградить меня от боли. Это не то, кто я есть. Это не то, кто мы есть.

Я люблю ее. Люблю так чертовски сильно, что не могу дышать.

— Тогда злись, —

Какая-то зачарованная улыбка касается ее губ.

— Обещаю.

— Хорошо, — целую ее снова. — Ты принадлежишь мне, Бриони Девалиант.

— Я принадлежу тебе, — выдыхает она.

— Прокричи это, врагиня. Моей королеве не нужно ничьего разрешения, чтобы занимать место в этом мире. Она владеет им. Она берет то, что принадлежит ей.

Бриони резко вдыхает.

— Я принадлежу тебе!

Свирепая гордость взрывается в моей груди.

— Вот это моя Избранная. Никогда никому не позволяй заставлять тебя чувствовать себя ничтожной и затыкать тебе рот. Ни тем придворным. Ни Алексиосу. И уж точно, блядь, не мне.

Туман цепляется за шпили Хеллевига этой ночью. Полагаю, некоторые могли бы назвать город красивым, если бы не обращали внимания на то, что каждое новое здание, возведенное после войны, построено на костях убитых богов. Однажды я сравняю с землей всю эту гниющую клоаку.

Но не сегодня.

Разум раскладывает каждую переменную, пока приближаюсь к дворцу, — скорость, траектория, высота. Непреложная математика движения, такая же неизменная, как звезды.

В этом есть своя чистота. Покой в том, как всё сводится к составным частям, аккуратно помеченным и убранным подальше. Логично. Упорядоченно. Не запятнано эмоциями, которые делают людей беспорядочными и непредсказуемыми.

Я приземляюсь на балкон. Щелчок пальцев — и задвижка на двери сминается.

Спальня провоняла духами. Позолота и украшения заполняют каждую поверхность, кричащие до вульгарности. Но я здесь только за одним: моими ножами. Кровь поет в каждой молекуле турпорийской стали, и каждая секунда их пребывания здесь заставляет желать стереть с лица земли всё это царство.

Проскальзываю в темные коридоры, ступая абсолютно бесшумно. Дворец дремлет вокруг меня, и…

Крик разрывает тишину.

Я замираю. Не моя проблема. Не мое дело. Сначала — клинки-богоубийцы, а всё остальное в этой дыре может сгореть, мне плевать.

Но вопреки здравому смыслу сворачиваю в коридор, выбрасывая наружу свои чувства, и…

Врезаюсь в стену. Не из камня или стали — из твердой, как алмаз преграды чистой воли, такой же несокрушимой, как и женщина, которой она принадлежит. Эта стена вбивается в мой разум с жестоким напором.

Я знаю эту ментальную подпись. Пробовал ее раньше — в пропитанной кровью деревне, заваленной мертвыми вартенцами.

Теодора Девалиант.

Добравшись до двери, не утруждаю себя поиском ручки. Просто вбиваю сапог в дерево и вышибаю ее внутрь.

Она зажата между двумя мужчинами. Один заламывает руки, другой натягивает что-то на шею — ошейник. Теодора царапает металл, краска заливает ее лицо.

Вмешательство только что перешло из «на мое усмотрение» в «не подлежит обсуждению».

Мои тени вырываются на свободу и выдергивают Теодору из их хватки. Она падает на пол. Нападающие не успевают и слова вымолвить, как я выхватываю нож из ножен и вонзаю его в шею первому.

Второй пытается бежать. Ошибка. Мои тени ловят его, прежде чем тот делает два шага: чернильные щупальца обвивают конечности, туловище, горло и выворачивают. Каждая кость в теле ломается одновременно — хруст-хруст-хруст — и разбрызгивает кровь по стенам. Щупальца бросают его на ковер с влажным стуком.

Убить обоих заняло четырнадцать и семь десятых секунды от начала до конца. Неэффективно.

Сапоги грохочут в коридоре. Поднимаю взгляд: трое стражников врываются в комнату и застывают при виде меня в состоянии ледяной ярости, стоящего посреди бойни, забрызганного кровью. Их лица бледнеют по мере того, как приходит понимание, — они точно знают, кто я такой.

— Уходите, — тихо говорю им.

Ладони сжимаются на рукоятях мечей, словно они и вправду раздумывают над глупой идеей обнажить против меня сталь.

Мои тени извиваются вокруг.

— У вас три секунды.

Они переглядываются на универсальном языке «да пошло оно всё, я не собираюсь умирать сегодня ночью», затем пятятся из комнаты. Разумно.

Отчаянный, звериный звук возвращает мое внимание к Теодоре. Она на коленях, сгорбленная, судорожно скребет ошейник. Кровь выступает под ногтями там, где они царапают металл.

— Прекрати, — говорю ровным тоном. — Ты разорвешь себе горло.

Эти зеленые глаза впиваются в мои, и вот оно — та искра, что видел в Олдгейте. Стальной стержень, проходящий сквозь нее. На мгновение тону в чувственном воспоминании: стою среди трупов в деревне и смотрю, как эта женщина кривит губы в презрении, оглядывая мою работу. Острая боль пронзает голову за правым глазом при этой картине.

Тогда она вышвырнула меня из своего разума, дала ментальную пощечину.

Дрожь прокатывается по ней, мышцы шеи напрягаются, сопротивляясь металлу.

— Сними его, — слова скребутся из горла. — Пожалуйста.

«Пожалуйста». Такое мягкое, сломленное слово из уст, лучше приспособленных для того, чтобы отдавать приказы. Мне следовало бы смаковать этот момент — Теодора Девалиант, повержена, вынужденная умолять чудовище, которое она презирает. Сентименты разрушительны. Липкие пальцы во всех уязвимых местах, вычерпывающие пригоршни, пока ты не становишься одним оголенным нервом. Мне следовало бы позволить ей повариться в последствиях, потомиться в бессилии.

Но я здесь не для того, чтобы потакать мелочным капризам, Покров важнее извращенных удовольствий.

Поэтому опускаюсь на корточки и тянусь к ней.

— Не двигайся, и я сниму его.

На мне нет перчаток. Придется коснуться ее голой кожи.

— Могу поспорить, ты от этого тащишься, — говорит она. — После Олдгейта.

Не обвинение. Она излагает это прямо, почти с любопытством, будто ей и вправду интересно, что движет чудовищем.

Не удостаиваю Теодору ответом. Просто проскальзываю пальцами под край ошейника, чтобы нащупать защелку, шарнир, стык — что можно заставить открыться, дабы покончить с этим. Никогда больше не выйду без перчаток.

Тыльная сторона костяшек задевает ее кожу — обжигающе горячую, пульс скачет беспорядочно, — каждая мышца в моем теле каменеет, отвергая контакт. Прикосновения к другим вызывают желание содрать с себя кожу заживо. Это вытаскивает наружу слишком многое из того, что предпочел бы оставить погребенным: шлепки плоти о плоть, все эти тянущиеся руки — прелюдию к иному роду смерти.

Грубые ладони, скользящие по моей коже. Укус оков. То, как они смеялись, пока…

Нет. Сосредоточиться на настоящем. На задаче. Разбить на части: найти механизм, сломать замок, снять ошейник. Просто. Рационально. Безопасно.

— Ты дрожишь, — тихо говорит Теодора.

— Заткнись.

Мои тени просачиваются в механизм, и замок рассыпается. Ошейник падает на пол с глухим лязгом.

Отдергиваю руки в тот же миг, как всё

— Смерть такого актива была бы… неудобна, — говорю я. — Не позволяй этому случиться снова.

Теодора потирает следы на горле.

— Я не твой актив.

— Ты последний Якорь, удерживающий Покров. Это делает тебя таковым, — поднимаю ошейник и осматриваю его.

Турпорийская сталь с магией, вплавленной в металл.

Подавляю тихое проклятие. Даже теперь мои украденные перья подвергают царство опасности. Всякий раз, когда человек поглощает эти части меня, он временно получает способность создавать сталь. Триста лет назад это дало людям поток нового оружия против нас. И вот оно снова здесь. Всё еще преследует меня.

— Что это? — спрашивает она, наблюдая за мной. — Ты узнаешь его?

Слишком наблюдательная, эта женщина.

— Нет, — технически верно. Не знаю значения именно этой конфигурации рун и оберегов. Но скоро узнаю. Засовываю остатки ошейника в пальто. — Их имена?

— Я пропустила представления, пока они надевали на меня ошейник, — она выпрямляется, пошатываясь. Медные волосы распущены, обрамляя тонкие черты лица. — Какая тебе разница?

Ее рука продолжает потирать истерзанное горло. Отслеживаю это движение с хищным вниманием, глядя на карту вен, близких к поверхности, отчетливо видимых под кожей в синяках. Ночная рубашка разорвана, плечо обнажено — легкий доступ. Я мог бы прижаться ртом. Протащить языком по трепещущему пульсу, погрузить зубы и укусить…

Вырываю эту мысль прежде, чем она успевает полностью оформиться, и заталкиваю в ту гнилую ментальную клоаку, из которой она выползла, — пусть сгниет вместе с остальными нежеланными побуждениями. Я могу признать влечение, похоть, низменные импульсы. Каталогизировать симптомы. Убрать их в архив как исчисляемые переменные в уравнении, которое никогда не стану решать. Несущественно в общей схеме вещей.

Теодора Девалиант красива так же, как красивы природные катастрофы, — вся эта притягательная разрушительность — ловушка для неосторожных или надменных. Но прелесть Девалиант — всего лишь обман зрения. Отвлекающий маневр, призванный увести внимание от того места, куда вот-вот вонзится нож.

Вытаскиваю кинжал из трупа, коченеющего у моих ног, и очищаю лезвие о пальто.

— Алексиос захочет получить подробности о твоей некомпетентной охране. Время реагирования — три минуты двадцать секунд после того, как ты закричала, — бросаю на нее взгляд. — Неприемлемо.

Ее глаза сужаются.

— Твой безумный брат выпотрошил каждого мало-мальски компетентного стражника, когда устроил свой кровавый загул по моему дворцу. Так что извини, если моя нынешняя охрана не соответствует строгим стандартам любимого мясника Алексиоса.

Гребаный Эвандер. Временами убежден, что звезды вплели идиотию в саму ткань его души. Самоконтроль моего брата имеет прочность мокрой бумаги. Оставить императрицу без защиты, потому что он не смог удержать свой член в штанах рядом с ее сестрой? Даже для него это впечатляюще глупо.

Напряжение пульсирует в голове. Такими темпами я заработаю аневризму. А может даже несколько.

— Найми новых стражников, — убираю оружие в ножны. — Больше и лучше обученных. Или Алексиос использует лазейку в Соглашениях и приставит кого-то нянчить тебя.

Теодора сверлит меня взглядом.

— Алексиосу не нужно ничего использовать. Соглашения гласят, что он не может вмешиваться в мою жизнь или править силой, так что я позволю его страже охранять меня, пока не заменю своих. А теперь, — ее рука опускается с горла, — скажи, почему ты крадешься по моему дворцу посреди ночи.

— Возвращаю свою собственность. У твоей сестры были мои ножи, и я хочу их обратно.

Краска отливает от ее лица.

— Скажи, что она в порядке.

Не утруждаю себя ни подтверждением, ни опровержением. Судьба Бриони Девалиант всецело зависит от капризов полубезумного божественного властелина и брата, чей самоконтроль всегда был скорее декоративным, чем функциональным. Девушка выглядела неважно, когда я видел ее в последний раз. Заверения были бы преждевременными в лучшем случае.

— Несущественно, — говорю я. — Хочу свое оружие, сейчас.

Мышца на ее челюсти дергается. На мгновение я убежден, что она бросится на меня в обреченной вспышке неповиновения. Почти хочу этого.

— И это всё? Ты вломился за какими-то ножами? — ее голос повышается с каждым словом. — Кому какое дело, в каком они мире?

Меня так и тянет залезть в запертый ящик ее разума и сжимать, пока что-нибудь не лопнет. За сто десять тысяч лет я ни разу не встречал человека, способного закрыться от меня. Тот факт, что она на это способна, начинает бесить. Я не из тех, кто отступает перед брошенным вызовом, предпочитаю вцепиться зубами, и держать, пока оно не перестанет извиваться.

— Следи за собой, — говорю я. — Не играю в игры, а ты истощаешь мое терпение. Любой клинок, выкованный из турпорийской стали, по праву мой.

Понимание вспыхивает в ее выражении.

— Понятно.

Как много она знает? Что еще прячет за этими стенами?

Надавливаю на ее ментальные барьеры в поисках трещин. Мест, куда могу проскользнуть и взять то, что хочу.

— Убирайся из моей головы, Клинок, — ее голос мягок, но разум поднимается мне навстречу, отражая вторжение жесткой пощечиной. — Пока не заставила тебя пожалеть об этом.

Я моргаю.

— Как ты это делаешь?

Ты не должна быть способна на это. Никто не может этого делать.

Взламывать разумы — это моя суть.

— Твой разум ощущается неправильным, — она встречает мой взгляд, не дрогнув. Меньшее существо уже давно бы сломалось. — Он не уживается с моим. Что с ним случилось?

Под моей кожей начинается зуд. Ее запах заполняет голову, неизбежный мускус человека. Он покрывает язык, пока не начинаю давиться им, пока желчь не подступает к горлу, а пальцы не подергиваются от потребности впиться в плоть и рвать…

— Ножи, — резко говорю я.

Зуд распространяется. И у меня возникает внезапная, ужасающая уверенность, что она видит меня насквозь. До самого гнилого ядра, до пустого места, где должно быть мое сердце, до всех грязных воспоминаний, которые держу под замком.

Теодора не отводит взгляд.

— Идем со мной, — говорит она холодно и отрывисто.

Пристраиваюсь на точно рассчитанном расстоянии позади нее: достаточно близко, чтобы вмешаться, если она споткнется, но достаточно далеко, чтобы избежать даже намека на заботливое порхание. Пока мы идем, анализирую переменные: расположение стражи (неадекватное), возможные точки засады (многочисленные), структурные слабости (смехотворные). И Теодору. Новоиспеченную императрицу и единственный оставшийся Якорь, что оставляет оба мира уязвимыми для любого, кто захочет увидеть падение завесы и разжигание новой войны.

Это катастрофа, ожидающая своего часа.

Оружейная, когда мы до нее добираемся, по крайней мере защищена чуть лучше. Укрепленные железом двери, годные замки, какое-то подобие порядка.

Теодора ведет меня к шкафу

— Я переложила их туда.

Провожу кончиками пальцев по дереву. Тени мерцают вниз по руке, ища скрытые задвижки, как зубья ключа. Замок рассыпается, двери со стоном открываются.

Ножи покоятся на подушке из черного бархата и поют от резонанса силы. Металл знает меня, помнит, как мои руки и энергия придавали ему форму, и он выводит приветственную трель, когда я поднимаю их.

— Тебе нужно кое-что услышать, — говорю ей, засовывая клинки за пояс вдоль ребер. — Тебе это не понравится.

Она вздыхает.

— Боги, что теперь?

— Забеременей. Немедленно.

У нее вырывается изумленный смех.

— Прошу прощения?

— Покрову нужно, чтобы твоя кровная линия продолжалась. Прямо сейчас твое тело — самая ценная вещь в двух мирах, и эта ночь доказала, насколько ты уязвима. Любой мало-мальски компетентный убийца мог бы перерезать тебе горло и обрушить завесу.

Ее плечи каменеют, когда до нее доходит смысл: эта женщина прикована к Хеллевигу и не может уйти, чтобы завеса не рухнула. Этот город теперь ее тюрьма.

— Ты предлагаешь заделать мне ребенка, Клинок? — слова ровные. Без интонаций. — Как самоотверженно.

Вот та стерва, что я встретил в Олдгейте.

Кривлю губы в отвращении.

— Не льсти себе, Императрица.

От одной мысли меня тошнит.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, но в дверях оглядываюсь на Теодору, стоящую в залитом лунным светом пятне.

— Постарайся не умереть. С тобой и без того хлопот хватает. А будучи мертвой — станешь еще большей обузой.

Стучу в дверь покоев Эвандера. Шелест ткани и приглушенное проклятие просачиваются сквозь преграду, за ними следует предательский скрип матраса. Разумеется. Наклонности моего брата столь же предсказуемы, сколь и утомительны.

— Да? — отзывается Эвандер голосом, хриплым от сна и прочих вещей, которыми я бы предпочел не забивать голову.

Запах секса бьет в нос, когда вхожу. Эвандер по-прежнему прикован к кровати, а принцесса уютно устроилась под одеялами рядом с ним. Они покрыты запахами друг друга — тем уникальным ароматом Избранных, что отпечатывается у них под кожей.

Она шевелится, когда я приближаюсь, фиалковые глаза трепещут, открываясь. Изучаю румянец ее щек, то, как плоть срослась обратно, не оставив даже шрама после всех страданий. Привилегии трахаться с целителем, полагаю.

Эвандер наблюдает за мной с ухмылкой.

— Ты выглядишь почти щеголевато, Бас. Кого тебе пришлось выпотрошить, чтобы добиться этого в такой час?

Какой бесполезный вопрос. Как будто я когда-нибудь позволил бы своему внешнему виду стать распущенным.

Окидываю его равнодушным взглядом.

— Твои попытки шутить остаются столь же жалкими, как и твой самоконтроль.

— Завидуешь? Не волнуйся. Уверен, мы могли бы найти кого-то, кто согласится трахнуть даже твою бесчувственную задницу из чистой ненависти, если попросишь очень ласково.

— Когда захочу вести себя как безмозглое животное, обязательно обращусь за твоим экспертным советом.

Извлекаю из пальто сверток, завернутый в бархат, и бросаю его девушке.

Она развязывает узел и находит свои пять ножей.

— Ты вернул их.

— Твоя сестра была сговорчивой. Даже полезной, несмотря на трупы.

Резкий вдох.

— Трупы? С Тео…

— Она в порядке. И отнюдь не благодаря тем идиотам-стражникам, которыми себя окружает.

— И ты позаботился, чтобы так и осталось, — ее улыбка настолько прелестна, что я почти понимаю одержимость Эвандера. Почти. Если игнорировать буквально всё остальное. — Это было мило с твоей стороны.

Ах. Она думает, что наткнулась на нежность подо льдом — на какое-то сентиментальное безумие, вынудившее меня действовать этой ночью. Как прелестно.

— Скажи-ка мне. Знаешь ли ты, что раньше было самой редкой вещью в мироздании? — спрашиваю я. Она молча смотрит на меня, ошеломленная неожиданным вопросом. — Тенесплавный орибий, в просторечии известный как турпорийская сталь. Ее невозможно воспроизвести, потому что я — единственное существо, способное создавать и управлять ею. По крайней мере, до тех пор, пока люди не завладели моей силой и не стали злоупотреблять ею способами, с которыми я всё еще разбираюсь. Знаешь ли ты, что теперь является самым желанным товаром?

Тишина. Ее брови сходятся в замешательстве.

— Девалианты, — нетерпеливо говорю я. — А точнее, жизнеспособные Якоря. А теперь, когда ты убила своего дядю и стала функционально бесполезной, твоя сестра — наша единственная защита от крушения Покрова. Сохранять ей жизнь — не доброта. Это необходимость.

Пусть переварит это. Она связала свою душу с богом и оставила два мира балансировать на лезвии ножа. Меньшее, что она может сделать, — подавиться последствиями.

Я покидаю комнату и закрываю за собой дверь.

Алексиос прислоняется к дальней стене в коридоре, скрестив руки на груди. Его глаза скользят к двери моего брата, затем обратно ко мне.

— Становишься сентиментальным, Клинок?

Его внимание усиливается, разум врезается в мой. Позволяю это на протяжении трех медленных ударов сердца. Четырех. Затем захлопываю ментальные щиты.

Алексиос просто улыбается.

— Девушка захотела комнату, поэтому я приковал Эвандера, — отвечаю. Пора переключить его внимание. — Я был в Хеллевиге, оценивая безопасность нашего оставшегося Якоря. У императрицы были незваные гости.

Выражение лица Алексиоса обостряется.

— Похищение или мокрое дело?

— Неясно. Меня больше заботило снять ошейник с ее шеи, до того, как ей раздавит трахею, — выуживаю сломанные остатки металла из пальто и передаю ему. — Узнаешь эти символы?

Он вертит куски в руках.

— Нет. Это твой металл?

Я киваю.

— Но не могу проверить, когда был сделан ошейник или сколько моих перьев всё еще в ходу. На меня надевали такой же в Кровавом Дворе, чтобы держать взаперти. Этот, вероятно, принуждает к послушанию или скрывает смерть императрицы от тебя через Метку.

Мышца на его челюсти дергается. Глаза закрываются, и я снова чувствую прилив силы — обжигающий, ищущий пожар, ревущий сквозь эфир.

— Эти чертовы ментальные стены, — бормочет он. — Они были занимательны, когда у нас были запасные Якоря. Теперь это просто обуза. Она опускает их только чтобы отчитать меня из-за сестры.

— Ментальная архитектура императрицы необычна. Сильная природная защита.

Упорядоченная, — не говорю я.Элегантная. Прекрасно выстроенная. Никогда еще не жаждал вызова больше.

Предательская вспышка давно мертвого жара разгорается при воспоминании об этих адамантовых стенах. Тайные, затененные пространства за ними, которые так хочется исследовать…

Безжалостно давлю эту мысль. Посыпаю землю солью, чтобы ничто столь мягкое не смогло укорениться.

Холодное безразличие. Отстраненное уважение. Вот и всё.

— Пошли Элиаса охранять ее, — предлагаю, силой возвращая фокус к тактике. К логике и необходимости. — Учитывая его прошлое он воспримет идею защищать Девалиант без особой враждебности. Безопасность императрицы слаба, и она дала разрешение оберегать ее без риска для Соглашений.

— Это ничего не решает в долгосрочной перспективе. Мне нужно, чтобы за ней следили, — его горящий взгляд

Нет.

Нет.

Нет.

Мои теневые крылья распахиваются.

— Нет.

Одна темная бровь приподнимается.

— Ты отказываешься от приказа? Или признаешь, что не справишься?

— Я разрушаю вещи, — ровным тоном напоминаю ему. — Не защищаю. Я не телохранитель.

Сила хлещет по мне, пока молнии проносятся по его коже.

— Ты делаешь всё, что мне нужно, блядь. Эвандер прикован к кровати, у нас есть подтвержденная плототорговля, действующая в Хеллевиге, использующая кодовое слово с возможными девалиантовскими связями, а твой металл только что оказался на шее императрицы. Отчаянные времена, отчаянные меры. Я хочу, чтобы ты следил за ней. Если она связана с плототорговлей, я хочу знать. Если кто-то покушается на мой Якорь, я хочу, блядь, знать.

Изо всех сил стараюсь никак не реагировать на откровение, что в Хеллевиге есть браконьеры на полубогов. Что он пренебрег этой важнейшей разведывательной информацией в начале. Это так на него похоже — приберегать сведения, пока они не подойдут для его целей и он не сможет использовать их, чтобы загнать меня в угол, не оставив иного выхода, кроме повиновения.

— Метка не гарантирует послушания, — говорю я. — Ее разум может остаться закрытым для меня.

— Риск, — допускает он. — Но необходимый. Сформируй полную сенсорную связь. Ты должен быть способен найти ее где угодно и добраться до нее в любое время. Видеть ее мысли ради информации, ощущать на вкус ее страх, чувствовать форму ее желаний, — его голова наклоняется. — Ты еще способен справиться с такой близостью? Или забыл как?

Тяжело сглатываю. Эта принудительная связь будет невыносима. Мне придется взять ржавые ножницы и прижать к раковой опухоли за ребрами. Вырезать ее. Обменять мыло, кипяток и яркую боль от сдираемой кожи на ползучую гниль чего-то куда худшего.

— У меня есть теоретические знания, — цежу сквозь зубы.

И разве это не самые убийственные слова. Признание того, что какой-то атрофированный клочок, что я похоронил, не сгнил окончательно в конце концов. Что какой-то инстинктивный реликт узнает животный рык собственничества. Кусачую потребность заползти ей под кожу и свернуться калачиком между позвонками, чтобы она не могла сделать и вдоха, не захлебываясь мной.

Сосредоточиться. Контролировать. Вдохнуть и задержать дыхание, обратив легкие в камень.

— Она может отказаться, — добавляю я.

— Не откажется. Если ценит свою жизнь, — Алексиос поворачивается, чтобы уйти в шепоте крыльев. — Пять дней, Клинок. Уладь свои дела и соберись с духом. Я пока пришлю Элиаса присмотреть за девушкой. И, Бастьен?

Останавливаю рык, поднимающийся в горле, и сковываю его.

— Что?

— Убедись, что она проживет достаточно долго, чтобы родить наследника. Даже Эвандер не сможет собрать ее обратно, если она окажется размазанной по своему двору.

Затем он исчезает, оставляя меня одного в коридоре наедине с грохотом пульса и едким вкусом желчи во рту.

Усмиряю прилив угрожающих эмоций с безжалостной точностью.

Вдохнуть и задержать.

Легкие обращаются в камень.

Эта Метка будет необходимостью. Компонентом в общей схеме, ее предназначение — укрепить структурную целостность и несущую способность Покрова.

Не больше и не меньше. Остальное — измененная химия мозга. Сбои синапсов, гормоны, затапливающие рецепторы. Другими словами — мой член всё еще работает.

Свет вспыхивает, когда я вхожу в свою спальню и срываю с себя одежду. Каждую вещь придется стерилизовать от въевшегося запаха Девалиант.

Открываю кран ванны. Обжигающая вода хлещет наружу, пар клубится, заполняя пространство. Встаю под струи и тянусь за куском вяжущего мыла, проводя карающими руками по своей коже снова и снова, сдирая плоть, пока она не становится красной и саднящей. И всё же я не останавливаюсь. Должен срезать эту грязную патину человечности, вычистить слабость из себя, как инфекцию из раны.

Здесь нет места нежности — только вода и поток моей крови, убегающей в сток.

Идеальная погода для того, чтобы кого-то сломать.

Соленые брызги хлещут по лицу, пока мы с принцессой пробираемся вдоль берега. Мы находимся у подножия Токльских гор, на границе между Астерией и Найхолмом. Столетия назад я часто бывал на этом берегу. Северин любил трахать меня у скал в воде, наслаждался шорохом нашего дыхания, пока волны лизали берег.

Глубоко вдыхаю, наполняя легкие знакомым запахом морской соли — воспоминаний, предательства и мертвой дружбы.

Рядом со мной раздаются шаги принцессы Девалиант. Буквально чувствую на вкус ее жгучее любопытство перед следующим испытанием — и ужас тоже. Бросаю на нее взгляд. Девушка практически сияет остатками силы Эвандера, свет играет на ее бледной, мерцающей коже. Ни единой незалеченной царапины. Почти забыл, насколько могущественной была его целительская способность — так давно ее не видел.

— Ты выглядишь на удивление невредимой после лабиринта, — говорю я. — Сила Волка должна быть плотно и надежно заперта в этих наручах, и всё же вот ты, без единой царапины. Любопытно, как так вышло.

Ее дыхание сбивается. Ловлю этот момент, отслеживаю и убираю ко всем остальным трещинам, расползающимся по той выдержке, которую она отчаянно пытается сохранить.

На самом деле я не удивлен, что она цела. Даже закованный, Вечный — это стихийная сила. А тот, кто видит, как его Избранная истекает кровью и умирает у него на руках? Он свернул бы горы и вырезал бы миры, чтобы спасти ее.

Но Бриони Девалиант — моя до конца нашей сделки, а значит, я хочу увидеть, как эти трещины расползаются. Хочу, чтобы она потеряла равновесие. Так гораздо интереснее.

— В чем дело? — останавливаюсь и поворачиваюсь к ней. — Никакой остроумной отповеди? Или Волку удалось вытрахать дерзость из твоего рта прошлой ночью?

Краска ползет вверх по ее шее, заливая высокие скулы.

— То, что происходит между мной и Эвандером, — не твое дело.

— Видишь ли, тут ты ошибаешься. В ту секунду, как мой Исполнитель начинает рваться с поводка и вырезать людей, находящихся под моей защитой, это становится моим делом. Вообще-то, это единственное дело, которое имеет значение.

Выбрасываю руку вперед и хватает ее за подбородок. Она вздрагивает. Умная девочка. Страх — единственный уместный ответ, когда ты смертная, которой хватило глупости играть с богами.

— Знаешь, почему он носит ошейник, Принцесса? Почему я держу его поводок крепко и туго?

Ее пульс трепещет под моей хваткой.

— Он… Он рассказал мне, что моя семья сделала с Турпори. Что горе заставило его и Бастьена потерять контроль над своей силой.

— «Потерять контроль», — горький смех срывается

Три тысячи лет назад один из наших сильнейших поддался безумию, и потребовались усилия пятерых, чтобы остановить его после того, как он расколол континенты и вскипятил моря. Мы едва сдержали ущерб. В конце концов нам пришлось растворить его, полностью.

Двое Вечных в такой боли стерли бы половину мира.

Моя хватка усиливается, кончики пальцев вжимаются в ее горло, пока не чувствую, как она сглатывает, пересиливая нажим. Они такие маленькие, эти смертные. Такие хрупкие. Меня не перестает изумлять, сколько проблем они создают.

— Забавная штука в бессмертии, — бормочу я, — в том, что оно просто дает нам больше времени, чтобы сойти с ума. За бесконечные годы у тебя заканчиваются новые впечатления. Поэтому мы и не можем оставить вас, людей, в покое. Вы горите так ярко. Напоминаете нам, каково это — желать и жаждать. И в конце концов это сделало из нас всех дураков, ухаживающих за собственным разрушением, — провожу большим пальцем по ее коже. — Должен признать, мне любопытна ваша связь душ. Это больно? Когда твоя душа сплетена с его?

Бриони молчит мгновение, непроницаемая, пока изучает меня взглядом.

— А это больно, — наконец отвечает она, тихо, как выдох, — когда в твоей голове столько чужих голосов и всё равно быть таким одиноким?

Резкий, изумленный смех срывается с губ. О, эту девушку впустую потратили на роль жертвы. У нее есть зубы. Я мог бы почти восхититься вкусом Эвандера, если бы не чудовищность того беспорядка, который из этого вышел.

Скольжу взглядом к береговой линии за ее плечом — узкая дамба тянется в туман. Силуэт Ониксовой Твердыни выступает из воды, — всё еще поразительное зрелище даже в руинах, туман лениво кружит по его поверхности.

Три столетия прошло с тех пор, как я ступал на тот берег. Тогда это здание было грандиозным — нейтральная территория, где все Вечные встречались, чтобы спорить, запугивать и улаживать дела. Теперь оно зарастает пылью.

Но Северин любит присматривать за ним. Это ближайшая точка входа в Найхолм — та, которой люди однажды пытались безжалостно воспользоваться. Идеальное испытание для самонадеянного маленького человечка, — той, которая считает себя достойной Вечного.

— Одинок, значит? — произношу низким голосом, план обретает форму. — Интересный выбор слов, учитывая обстоятельства. Как насчет того, чтобы провести следующее испытание, выясняя, каково это?

Ее глаза вспыхивают.

— Что?

Ах, вот оно. Расцветающее осознание, — ей конец. Слишком идеально. Думал, во мне не осталось никакого вкуса к поэзии маленьких жестокостей, но, похоже, ошибался. Мне стоит делать это чаще.

Посылаю ей усмешку и тянусь к своей силе, позволяя изливаться из меня, пока воздух не густеет, а молнии не проносятся по коже. Магия змеей проникает сквозь метафизическую ткань ее связи души и погружается в нити, что привязывают Девалиант к Волку. И всё, что мне нужно сделать, — это…

Щелк.

Девушка кричит и, шатаясь, отступает от меня. Смотрю, как метка Эвандера на ее запястье мерцает и исчезает, не оставляя после себя ничего, кроме гладкой кожи. Пустота.

— Вот так, — произношу бодро. — Разве не лучше? Никакой божественной силы, которая тебя оберегает. Никто не примчится на помощь. Только ты, Принцесса. Мягкая, и хрупкая, и совершенно одинокая.

Она вырывает нож из ножен и приставляет оружие к моей яремной вене.

— Что ты сделал?

— Убери нож, Принцесса. Это временно. Даже я не могу разорвать связь душ навсегда.

— Исправь. Сейчас же.

Мое лицо становится каменным.

— Нож, маленькая девочка. Пока ты не сделала глупость и не заставила, блядь, показать тебе, насколько невыносимой может стать твоя жизнь.

Но она держит его на месте, грудь вздымается, а глаза дикие от той отчаянности, что делает смертных такими опасными.

Вздыхаю и напрягаю свою силу, — кинжал со звоном улетает прочь по камням.

— А теперь, когда мы закончили с драматизмом, слушай внимательно, потому что я ненавижу повторять, — указываю через залив. — Видишь ту крепость? Это Ониксовая Твердыня. Теперь она заброшена, но кое-что значит для Темного Короля. Там же мы храним все договоры между Вечными. Твое испытание — проскользнуть туда без метки Эвандера, которая тебя защищает, найти маленький сундук в атриуме так, чтобы Северин не содрал с тебя кожу заживо, и тогда я, возможно, соглашусь восстановить твою Метку, — развожу руками. — Достаточно просто?

Она дергается, будто от пощечины.

— Это смертный приговор.

— Возможно. Но ты изобретательна, не так ли? — делаю паузу, разглядывая ее. — Знаешь, есть одна неоспоримая истина между строк любой сказки. Если хочешь что-то ценное — заслужи это. Кровью, болью, чем угодно. Ничто по-настоящему ценное не достается легко или даром.

Она сверлит меня взглядом.

— Что в сундуке?

— Узнаешь, когда буду готов показать. Он будет на столе среди старых свитков. Не пропустишь. Если, конечно, не умрешь до этого, — начинаю подниматься обратно по пляжу, гравий хрустит под сапогами. — Возьми лодку, — говорю, указывая на расшатанную посудину в конце причала впереди. Нужно быть оптимистом, чтобы назвать ее пригодной для плавания. — Моя сила будет скрывать тебя, пока ты не достигнешь берега. После этого ты сама по себе. Пожелал бы тебе удачи, но… что ж, — пожимаю плечами. — Постарайся не умереть, и так далее, и тому подобное.

Продолжаю идти, ветер рвет крылья. После нескольких мгновений взвешивания своих возможностей девушка рычит от разочарования, идет к причалу и забирается в лодку.

Одной мыслью отталкиваю ее от берега и смотрю ей вслед, пока туман не поглощает лодку и я больше не могу отличить блеск ее волос от серебра воды.

Затем — знакомое присутствие пульсирует на задворках сознания.

Бастьен.

Что бы ты ни сделал, Эвандер готов разнести это место на части, — сообщает ментальный голос.

Временно разорвал связь души ради ее испытания, — коротко отвечаю я. —Переживет. Или нет. Мне в общем-то всё равно.

В следующий раз потрудись предупредить. Даже в цепях нам приходится удерживать его втроем.

Посади его в камеру, пока не устроил погром во дворце и не испортил мой день еще больше, пожалуйста. Скажи, что у него будет масса возможностей всё крушить, когда он встретится со своими противниками сегодня ночью.

Практически чувствую, как Клинок перебирает дюжину язвительных ответов, но останавливается на обычном.

Как скажешь.

Он отступает, и

Всё это должно стоить усилий, потому что у меня чертовски болит голова.

Не оборачиваюсь на шелест крыльев. Узнал бы присутствие Зефир где угодно — ритм ее дыхания, то, как воздух меняется и заостряется, когда она рядом. То, как мою кожу покалывает от осознания даже спустя все эти годы.

— Если ты здесь, чтобы отчитывать меня, Шепот, побереги дыхание.

— Ты мог бы попросить меня добыть сундук, — ее голос несет ту грань, которую я слишком хорошо знаю, — ту, что говорит: она видит меня насквозь. — Мог бы попросить Призрака принести его.

Одариваю ее взглядом.

— Мне неинтересно иметь дело с Северином, пока у меня не останется иного выбора.

— Это не значит, что нужно бросать девушку к его ногам. Территория Призрака охвачена волнениями из-за пропавших демисов. Если он поймает ее…

— О, я на это рассчитываю, — говорю я. — И она либо выкрутится, заговорив ему зубы, либо мы будем соскребать то, что от нее останется, со стен. Если она достаточно сильно хочет то, что в этом сундуке, то проявит изобретательность. Речь идет не просто о том, чтобы добыть предмет.

— Буря, — что-то в моей груди сжимается от того, как звучит мое прозвище на ее губах. — Ты хочешь, чтобы она провалилась?

Я мог бы скормить ей какую-нибудь байку и перекрутить повествование — сделал из этого искусство. Но я не лгу своему Шепоту.

Не могу не отвести от нее взгляд, изучая резкие линии черт, остроту скул, пока она решительно глядит на воду. Ветер ловит ее волосы, заставляя черные пряди танцевать. Часть меня гадает, что бы она сделала, если бы я потянулся к ней. Если бы провел костяшками по ключице и зарылся пальцами в крылья. Если бы наклонился достаточно близко, чтобы украсть дыхание из ее легких.

Но Зефир сейчас — крепость: сплошь гладкие, неприступные стены и валы, ощетиненные шипами. И я подозреваю, что уже исчерпал свою дневную норму безрассудного идиотизма.

— Уверен, ты помнишь, что случилось в последний раз, когда Вечный связался душой с человеком, — говорю я. — Если эта девушка хочет своего Избранного, ей нужно доказать мне и каждому божеству в этом мире, что она его достойна. Включая Северина. Пусть увидит, чего стоит человеку потянуться к силе в Сциллари.

— Это не ответ на мой вопрос. Ты хочешь, чтобы она провалилась?

Вечно тычешь в меня, неустрашимая.

— Она должна умереть, — говорю я. — Сциллари не позволит Волку занять трон, если рядом с ним будет человек. Хочу, чтобы он увидел, как эта девушка отдаст свою жизнь, чтобы позволить ему править, — дарю ей кривую улыбку. — Жертва — это акт любви, не так ли, Шепот?

Ее губы сжимаются. Она отступает на шаг, отстраняясь за стену долга и осторожной дистанции.

— Будет еще что-нибудь, мой король?

Как дверь, захлопнувшаяся с грохотом. Те же заезженные фразы, протаптывающие колеи в пространстве между нами. Я потерял право на ее нежность, когда она нуждалась во мне, оставил ее с Калдером, и теперь меня вечно расщепляет лезвие ее безразличия.

— Отправляйся во дворец, — говорю ей, взгляд прикован к далекой точке за ее плечом. Позволяя короткому расстоянию между нами растягиваться и растягиваться. Я показал достаточно слабости во время Этерии. — Проследи, чтобы Волк приготовился к арене. Я бы предпочел не убивать еще одного Вечного.

Она кивает, а затем исчезает в шепоте крыльев.

Устраиваюсь ждать. Посмотрим, хватит ли у принцессы того, что нужно, чтобы пережить то, что грядет.

Такова уж природа власти — ты всегда платишь за нее кровью.

Лодка раскачивается так, будто пытается сбросить меня в море.

Каждая волна, что хлещет по корпусу, посылает в лицо очередную порцию ледяной воды. Руки онемели от того, как вцепляюсь в борта. Дерево гнилое и просоленное — ровно то судно, какого ждешь от того, кто надеется, что ты утонешь прежде, чем доберешься до берега.

Впереди прямо из тумана вырастают стены Ониксовой Твердыни. Само здание скрыто за высокой преградой, но каменная кладка внушительна. Она нависает. Когда-то в Вартене матери пугали детей рассказами о Найхолме и гневе Темного Короля. О том, как он украшает эти стены костями нарушителей.

Никогда не думала, что окажусь настолько глупа, чтобы проверить эти истории.

Очередная волна заставляет лодку дернуться. Плотнее закутываюсь в плащ, но холод, разливающийся по конечностям, не имеет ничего общего с ледяной водой.

Нет, это озноб первобытного ужаса. И я бы солгала, если бы сказала, что какая-то часть меня не искушается возможностью повернуть эту расшатанную смертельную ловушку обратно к Астерии.

Еще через несколько минут лодка достигает мелководья, и я выпрыгиваю на сушу. Требуется каждая капля сил, чтобы вытащить посудину на узкую полоску пляжа. К тому времени как затаскиваю ее под корявое дерево, руки дрожат. Это не лучшее укрытие, но придется обойтись им. Не могу позволить себе тратить больше времени.

Изучаю стену, что вздымается передо мной. Преграда торчит из скал колоннами кварца и базальта, подогнанными друг к другу. Морские брызги и темный лишайник покрывают камни, но там, куда умирающий свет падает под верным углом, стена мерцает внутренним свечением, будто кто-то разлил звездный свет по бутылям и вылил его в камень.

И тут слышу — хлопанье крыльев. Сила прокатывается по пляжу потрескивающим приливом электричества.

Вскидываю голову и вижу, как из тумана появляется солдат-полубог в сверкающих серебряных доспехах. Его серые перья распахиваются широко, когда он резко сворачивает к земле. Воздух вокруг искажается, искря магией, запах озона становится сильнее.

— Дьявол, дьявол, дьявол, — глубже вжимаюсь в тени под ветвями.

Они вешали тела на стенах и позволяли птицам обклевывать их до костей.

Вот что моя гувернантка рассказывала о том, что Темный Король сделал с последними Девалиантами, переступившими границы.

Сердце колотится так сильно, что я уверена — этот звук меня выдаст. Но затем полубог исчезает за осыпающимся парапетом.

Издаю облегченный выдох. Что же мы имеем? Стража присутствует, численность неизвестна, и я явно на взводе.

Всё отлично. Просто отлично.

Снова оглядываю волнорез47.

При повторном осмотре он выглядит не менее устрашающим — гладкий, как полированное стекло, без единой мертвой лозы, за которую можно было бы

Лучше, чем ничего.

Пригибаясь, пробегаю по пляжу, держась самых глубоких теней у подножия утесов. Сапоги скользят по мокрым камням, пока преодолеваю местность. Тропа петляет, — уклон достаточно крут, чтобы заставить и без того ноющие мышцы вопить протестом. Но я стискиваю зубы и сосредотачиваюсь. Один неверный шаг, один вылетевший камень — и могу с тем же успехом звонить в обеденный колокол для стражи.

Далекий грохот и шорох волн угасают до приглушенного рева, сменяясь порывами ветра, переходящими в шторма…

Покалывание пробегает по затылку. Потом раздается звук, который ни с чем не спутаешь, — хруст сапог по осыпи.

Я не колеблюсь. Бросаюсь к тенистой расщелине в камнях справа от меня, втискивая тело в тесную выемку и вклиниваясь так глубоко, как только могу. Пытаясь стать крошечной. Невидимой.

Шар света пронзает туман, края нимба почти лижут носки сапог. Из тумана материализуется фигура с широкими плечами, крыльями цвета сажи и доспехами.

Еще один часовой-полубог.

Дьявол. Я на волосок от обнаружения, бежать больше некуда. Легкие обращаются в камень. Не дыши. Не моргай. Даже не дергайся, иначе всё кончено.

Голова стража наклоняется, когда он принюхивается. Проходит бесконечный миг, пока я задерживаю дыхание.

Улетай. Пожалуйста, улетай. Пожалуйста, не учуй ничего смертного.

Ветер меняет направление. Внезапный порыв приносит тошнотворный запах гнилой рыбы с моря. Страж морщит нос и хмурится, затем взмывает в воздух мощным взмахом крыльев и исчезает в тумане.

Обмякаю у камня. Если бы тот бриз не скрыл запах моей смертной плоти…

Двигайся. Забирайся внутрь, пока они не вернулись.

Осматриваю волнорез над головой в поисках места, где можно проскользнуть, и… вот — трещина в каменной решетке, едва шире моих плеч. Края осыпались и сломаны, и это тесный проход, но если смогу извернуть тело правильным образом…

Меня окатывает волной магии за мгновение до того, как снова раздается тяжелый стук крыльев.

Нет. Только не это.

Карабкаюсь по отвесной скале, пальцы цепляются за пазы и трещины. С безмолвной молитвой звездам заталкиваю тело в узкий проем и протискиваюсь вперед. На один задохнувшийся миг уверена, — застряну. Легкая добыча для богов Найхолма. Но затем использую рычаг, ухватившись за скалы, и падаю на другую сторону.

Тяжело вбиваюсь в землю. Весь воздух вырывается из легких, и на секунду не могу ничего, кроме как лежать и готовиться к неизбежному крику солдат.

Но ничего нет. Ни криков, ни шагов. Только ветер шуршит в мертвых кронах, и волны бьются о скалы внизу.

Отталкиваясь на локтях, оцениваю окружение. Приземлилась туда, что, должно быть, когда-то было великим садом. Ветви деревьев царапают задушенное туманом небо, листья почернели и свернулись, как сожженная бумага. Статуи усеивают сад, изображая богов с разбитыми конечностями и отсутствующими головами. Одна — женщина, прижатая к груди мужчины, ее лицо обращено вверх, будто она умоляет. Другая — богиня с крыльями, отломанными у лопаток, тянущаяся к спутнику, который разбит до неузнаваемости. Темный плющ обвивает глазницы, пробирается меж пальцев, словно пытается утянуть всех в землю. Потому что это не сад. Кладбище.

А за ним темнеет крепость.

В этом месте есть что-то жутковато прекрасное — во всем его увядшем величии. Каменная кладка кристальная, как затвердевший звездный свет, со шпилями опрокинутыми и сломанными. Бывшие мосты из сверкающего бледного камня теперь ведут в никуда. Это похоже на дворец из зазубренного стекла. Стены несут боевые шрамы — есть места, где кладка осыпалась сильнее.

— Просто иди, — шепчу себе. — Закончи это.

Поднимаюсь на ноги и пробираюсь между статуй, стараясь не смотреть на их лица. Стараясь не думать о застывших в камне возлюбленных и сломанных конечностях. Последствия войны? Или кто-то… сделал это нарочно?

Прекрати. Стоять на месте значит думать, а думать значит вспоминать, что быть здесь — чистое безумие.

Окна отбрасывают отражение, пока прохожу мимо, но игнорирую свой искаженный образ и замечаю проем, где оконная ставня свисает на ржавых петлях.

Вот оно. Это мой путь внутрь.

Просовываю пальцы в маленький проем. Ослабленное дерево протестует, затем поддается с мягким треском, который в этой сверхъестественной тишине всё равно что громовой раскат. Жду, но в ответ — лишь тишина.

Мои руки дрожат, пока расширяю проем достаточно, чтобы протиснуться. Покои за ним темные и пустые, но готова поклясться, что чувствую на себе чей-то взгляд. Выжидающий.

Уже слишком поздно поворачивать назад.

Вдох, выдох. Взять то, за чем пришла, и убираться.

Захожу в комнату. Воздух давит, густой от запаха плесени и тлена. Желудок скручивает. Дышу через рот и жду, пока глаза привыкнут. Здесь почти ничего нет — полка, цепляющаяся за одну заплесневелую стену, со старыми книгами, рассыпавшимися на полу, безделушки, собирающие пыль на нескольких столах, телескоп у окна. Но это доказательство того, что кто-то прежде был здесь, посылает холодок тревоги сквозь мой живот. Они смотрели на звезды. Читали книги и ходили по мостам и, вероятно, никогда не представляли, что всё разрушится.

Письменный стол манит меня.

Россыпь карт выглядывает из грязи, они устарели на сотни лет, но я узнаю эти границы где угодно — хребет Дуэхавн, рассекающий миры. Две стороны одной монеты.

Дыхание перехватывает, когда замечаю знак, обозначающий Хеллевиг, — вырезанный так глубоко, что почти прокалывает пергамент. Почти вижу Темного Короля, склоненного над этими картами, планирующего уничтожение моей семьи.

Ощущение взгляда, сверлящего мою спину, обостряется.

Разворачиваюсь и тянусь к ножу, но там лишь тьма. Тени, извивающиеся в пустоте. Занавески шевелятся, но это лишь сквозняк из разбитого окна.

Иди, Бриони. Сейчас же.

Осторожно открываю дверь. Пространство между моих лопаток снова покалывает.

Пальцы скользят по стене, пока двигаюсь, спеша мимо десятков затененных дверей. Это напоминает склеп под храмом Хеллевига — та же тяжесть, от которой хочется задержать дыхание. Которая заставляет чувствовать себя нарушителем. Воздух здесь такой же голодный и острый, словно приоткрытая пасть зверя, готовая сомкнуться на мне.

Считаю двери, проходя мимо. Семь. Восемь. Девять. Мои ногти впиваются в ладони, рубашка липнет к спине от пота.

Хватит думать. Двигайся.

Огибаю угол, и…

Дыхание сбивается при виде огромного зала с парящими колоннами и сводчатым стеклянным окулусом48.

Даже задохнувшийся в пыли, лишенный света, остов былого величия этой комнаты. Каждый дюйм бледной каменной кладки вырезан искусной филигранью, — здесь больше статуй богинь, стоящих царственно с расправленными крыльями, вырезанных из темного камня. Плющ ползет вверх по стенам и вокруг лестницы.

Взгляд прочесывает заброшенный зал и падает на стол у дальней стены

Спотыкаясь, бреду к нему. Какая-то последняя нить инстинкта выживания вопит предупреждение: «Слишком легко, слишком легко, это слишком, блядь, легко». Но надежда — жестокий хозяин. Она заглушает сомнения, в тот самый миг, когда хватаю маленький сундук и прижимаю его к груди.

А затем рука смыкается на моем запястье, кольца поблескивают на пальцах. Голос скрежещет в ухо, холодный, как могила:

— Не потерплю смертных на своей территории.

Меня рывком разворачивают, и я забываю, как дышать.

Узнала бы Темного Короля где угодно. Пусть его и не рисуют на храмовых фресках, как Эвандера, но рассказов было достаточно, чтобы понять: этот бог столь же сокрушительно прекрасен, как и все остальные.

Он ослепителен той смертоносной красотой, что кричит об опасности. Волосы цвета индиго обрамляют поразительные черты: серые, как штормовое небо, глаза в расплавленно-золотом ободке, высокие скулы, прямой нос, квадратная челюсть. Когда он наклоняет голову, свет играет на изящных серебряных проколах, поднимающихся по уху. Тело так же мускулисто, как у прочих Вечных, но с гибкими линиями танцора, а не воина. Массивные крылья распахнуты широко, темно-синие перья усыпаны золотыми крапинами, словно звездный свет на фоне сгущающихся сумерек.

— Девалиант. Эту блядскую кожу я узнал бы где угодно, — медленная, порочная усмешка изгибает его губы. — Умираю от любопытства: с чего ты решила, что вторгнуться на мою территорию — удачная мысль? Большинство людей предпочитает, чтобы их внутренние органы оставались, ну, знаешь ли, внутри.

— Я здесь за сундуком, — заставляю себя встретить его взгляд. — И только.

— За сундуком? — взгляд падает на шкатулку, зажатую в моих руках, и в глазах вспыхивает понимание. — Только не говори, что Алексиос зашвырнул твою хрупкую человеческую задницу в мои земли радиэтого. Хотя, полагаю, подвесить расходного смертного перед носом бога смерти — вполне в его стиле. Классический ход Бури.

— Он нужен мне, — говорю, борясь с желанием отступить назад. — Для моего Избранного.

Низкое, задумчивое гудение. Затем Бог наклоняется ближе, вторгаясь в мое пространство. Едва не взвизгиваю, когда он проводит носом по коже и обнюхивает меня.

— Вот в чем дело, — бормочет Бог над моим грохочущим пульсом. — Когда кто-то начинает разбрасываться словами вроде «Избранный», обычно существует магическая подпись, объявляющая миру, с душой какого жалкого ублюдка ты связалась, — еще один глубокий вдох. — Но ты? Абсолютно пустая. Ничего. Ни метки. Ни связи.

Вздрагиваю от напоминания о том, что Алексиос отнял у меня. Место, где раньше была наша связь, ноет, как если бы давила на синяк, который никак не заживет.

— Так что теперь ты расскажешь мне, что Принцесса Крови делает на моей территории, — его голос понижается, мягкий и смертоносный. — Потому что мои демисы пропадают уже несколько месяцев, а когда Девалиант является без приглашения, это называется «подозрительное совпадение».

Ну конечно. Меня зашвырнули в самый центр дипломатического кризиса — в довесок ко всему остальному. Вот чем объясняются патрули снаружи и усиленная охрана. Он думает, что я связана с пропавшими людьми. И Алексиос знал, в точности, во что втравил меня, — манипулятивный ублюдок.

— Не имею никакого отношения к Вашим пропавшим, — говорю, поднимая руки. — Я здесь только за сундуком.

— Попробуй еще раз, — он выбивает добычу у меня из рук, и сундук с грохотом летит на пол, пальцы смыкаются на моем предплечье. — Ты меня не убедила.

Магия потрескивает в воздухе, рукав моего плаща истлевает под его хваткой. Рваный вздох срывается с губ, когда гниль расползается по обнаженной коже.

— Раз. Смертельное касание вступает в силу. Больно, да?

— Прекрати, прекрати, прекрати. Подожди, — пытаюсь вырваться, но он лишь держит меня крепче. Кончики моих пальцев сморщиваются и скручиваются, пожираемые ползучим распадом.

О боги, о боги, о боги…

— Два. Некроз — поистине захватывающий процесс. Сначала останавливается кровоток. Затем ткани начинают отмирать. А после…

— Ладно, — сдавленный всхлип-икота вырывается из груди. — Ладно, просто…

— Принцесса, советую найти слова получше, или позволю гнили перекинуться на что-нибудь жизненно важное.

Да пошел ты.

Моя свободная рука смыкается на рукояти кинжала у пояса. Вырываю клинок и полосую по его ладони. Удивление мелькает на лице божества, хватка ослабевает на долю секунды — ровно настолько, насколько нужно.

Бью коленом, целясь ему в пах, но он смещается в последнюю секунду. В тот миг, как его пальцы разжимаются, бросаюсь прочь, подхватывая сундук и несусь к выходу. Позади слышу мужской смех — полный восторга.

— Вот это уже больше похоже на правду!

Беги, беги, беги…

Но врезаюсь лицом прямо в то, что ощущается как кирпичная стена. Магия рывком возвращает меня обратно.

Темный Король надвигается на меня, и в том, как блестят его глаза, есть что-то почти одобрительное.

— Неплохая попытка. Большинство смертных просто обделываются и молят о пощаде.

Не трачу дыхание на слова. Просто разворачиваюсь и вонзаю кинжал ему в грудь.

Он отпускает меня с недовольным ворчанием и опускает взгляд на разорванную рубашку.

— Беру свои слова обратно. Позволю тебе пожить еще немного — считай это платой за твою беспримерную, блядь, дерзость. Эта шкатулка, должно быть, на вес золота, если бьешься за нее зубами и когтями. Так что к черту — я сегодня щедр. Дерись за нее и покажи мне что-то стоящее.

Сила Темного Короля взрывается. Магия отшвыривает меня назад, и я роняю сундук, давясь — вкус могильной земли заливает рот. Камни там, где я только что стояла, раскалываются с оглушительным грохотом…

И сквозь крошащийся камень прорываются костяные руки.

Какого хрена.

Мертвые пальцы хватают и скребут, вытягивая себя из какого-то склепа под моими ногами. Всё новые камни разбиваются, пока они карабкаются наружу — треск, треск, треск — один за другим, потом следующий и еще, выскребаясь из какой-то братской могилы, в которой гнили. Зловоние ударяет в меня смрадом разложения.

Первый труп наконец выволакивает себя из разрушенной каменной кладки.

Гнилая одежда и доспехи, покрытые коркой грязи, облепляют иссохшую плоть. И тут замечаю, что на его нагруднике красуется герб, который знаю до боли хорошо: змея, пожирающая собственное сердце.

Знак Дома Девалиант — лусинийского легиона.

У меня всё обрывается внутри. Это тела вартенских солдат, пытавшихся вторгнуться в Найхолм триста лет назад.

— Давай поиграем! — выкрикивает Темный Король. — Игра называется «сколько трупов нужно, чтобы заставить Девалиант закричать?» Первый, кто ее зарежет, снова станет живым на одну ночь.

Вот мудак.

Ближайший ко мне труп поворачивает голову, пустые глазницы фиксируются на моем лице. Челюсть

Я отшатываюсь.

— Дьявол!

Всё новые и новые мертвецы выкарабкиваются из склепа под разбитыми каменными плитами, каждый на своей стадии разложения — одни скелетообразные, другие с плотью, всё еще свисающей с костей. Вскоре атриум забит телами и вонью тлена.

Освободи пространство.Уроки Амары наводняют сознание.Не позволяй им загнать себя в угол.

Так что стараюсь держать дистанцию. Труп прыгает, пальцы цепляют мой рукав, ткань рвется, когда отшатываюсь. Обрушиваю клинок на его ноги, но он продолжает ползти.

— Я поднимаю ставки! — голос Темного Короля эхом разносится сквозь свалку. — Победитель может делать с ней всё, что захочет!

Мое зрение заливает красным.

— Ты больной кусок дерьма!

Гниющая ладонь смыкается на моей ноге. С силой топаю вниз, кости поддаются под сапогом. Еще один труп тянется к моим волосам, пригибаюсь и полосую клинком, снося твари голову начисто.

Продолжай двигаться.Почти чувствую, как Амара поправляет мою стойку.Они не могут заколоть то, что не могут поймать.

Их слишком много. Они теперь повсюду, карабкаются друг по другу, чтобы добраться до меня в этом бесконечном приливе мертвых. Отрубленные руки и ноги подергиваются и хватают за лодыжки. Если упаду — мне конец. Перепрыгиваю через разрушенную каменную кладку и темную, зияющую дыру подземного зала, откуда непрерывным потоком льются мертвые.

Сколько, черт возьми, трупов этот мудак держит под этим местом? Он что, коллекционировал каждого, кто хоть раз его разозлил?

И всё это время Темный Король наблюдает со своего насеста на лестнице, крылья лениво раскинуты на ступенях.

— Уже весело? Могу добавить еще, если недостаточно сложно, — он потягивается, устраиваясь поудобнее. — Знаешь, что закаляет характер? Околосмертные переживания. А еще настоящая смерть, но она менее полезна для учебного процесса.

— Иди, — пригибаюсь под хватающими ладонями, — на хрен!

Начинаю по-настоящему ненавидеть этого ублюдка.

Пот жжет глаза. Черные пятна пляшут на краях зрения, едва могу втянуть воздух в легкие. Мою здоровую руку начинает сводить судорогой вокруг рукояти ножа, дрожу от усилия, — острой необходимости продолжать двигаться, продолжать сражаться, но они неумолимы. Полны решимости. Пальцы цепляются за икры, и я вырываюсь, но другая рука тут же сжимается на локте, грозя утянуть меня вниз…

— Стоять! — приказ Темного Короля замораживает орду на середине движения. — Браво, всем. Безупречное выступление, — он медленно хлопает, поднимаясь на ноги. — Я так не развлекался с тех пор, как… вообще-то нет, это, возможно, новый рекорд. Но поскольку никто из вас не сумел как следует ее искалечить, — он щелкает пальцами, трупы осыпаются в груды костей и пепла повсюду вокруг меня, — обратно в землю.

— Я ненавижу и Вас, и Алексиоса, обоих, — хриплю, стряхивая пепел с плаща. — Никак не решу, кто из вас бо́льший мудак.

— Ненависть — такое интимное чувство. Почти такое же прекрасное, как страх, и определенно лучше любви. По крайней мере, ненависть честна, — он идет ко мне, изучая меня штормовыми глазами, — серыми с золотом. — Хочешь сказать, зачем на самом деле здесь и крадешь эту шкатулку, или мне призвать орду на второй раунд? Держу пари, мы могли бы уместить здесь тысячу, если творчески подойти к расстановке. По-настоящему проверить твою выносливость.

Сверлю его взглядом.

— Алексиос послал меня за сундуком. Вот и всё. Отпустите, и Вы больше никогда меня не увидите.

— Вот как? Видишь ли, тебе стоит кое-что знать. Буря мог попросить этот сундук в любое время. Мы, может, и ненавидим друг друга, но нам всё равно приходится играть в дипломатию ради политики, — он останавливается передо мной и скрещивает руки на груди. — Он послал тебя сюда, потому что знал: мне будет интересно посмотреть, как Девалиант будет драться за эту штуку. Так что я получу, если отдам ее тебе?

Моргаю, сбитая с толку.

— Я не… что?

— Сундук, милая. Не отставай. Ты хочешь его, он у меня. Знаю в точности, что внутри, — он разводит руками. — Когда две стороны упираются в стену, они договариваются. Обычно с меньшим количеством попыток убийства.

— Чего Вы хотите?

Темный Король снова ухмыляется и обходит меня кругом в медленном, хищном преследовании.

— Столько вариантов. Мог бы посмотреть, сколько органов смогу удалить, прежде чем ты перестанешь дышать. Рекорд — семь, если тебе интересно. Или, может, я тебя оставлю себе. Сделаю из тебя хорошенькую заводную куклу и заставлю танцевать для моего двора. Ирония — Девалиант, подающая напитки людям, которых ее семья пыталась вырезать? Идеально, — он замолкает, обдумывая. — Воистину, богатство выбора. Что бы ты предпочла? Я сегодня достаточно милосерден, чтобы позволить тебе выбрать.

— Прежде чем Вы начнете делить меня на часть, Вам стоит знать, что Волк — мой Избранный. Сундук нужен для него. Алексиос скрыл его Метку, чтобы Вы сначала убили, а вопросов не задавали.

Он издает короткий смешок.

— Ах да. Доходили слухи, что Волк теряет рассудок из-за какой-то человеческой щелки. С трудом верится, что стандарты Эвандера пали так низко.

— Законы защищают Избранных…

— Законы защищают действующие Метки. Но всё, что вижу, — только девчонку Девалиант без единого доказательства, — ничего, кроме ее слов, а это значит меньше, чем дерьмо.

Всё. Последняя капля в этот ужасный день. Я устала от чужого дерьма. Хватит играть в дипломатию.

С криком сквозь зубы бросаюсь на него и вбиваю Темного Короля в ближайшую колонну, погружая кинжал ему в плечо. Удар неуклюжий — дикий и безыскусный. Последняя вспышка славы, потому что он, скорее всего, всё равно убьет меня.

Бог просто улыбается, и это самое прекрасное, самое пугающее зрелище, что я когда-либо видела.

— О, блядь, да, — он вырывает нож и крутит его меж пальцев, пока рана срастается. — Я знал, что ты будешь… — он замирает и изучает клинок с внезапной, обостренной сосредоточенностью. Затем спрашивает с убийственной мягкостью: — Где ты взяла этот нож?

Отступаю на шаг, пятка цепляется за неровную плиту, пока спешу увеличить расстояние между мной и этой напряженной эмоцией, исходящей от него.

Ловушка, ловушка, ловушка, — что-то внутри меня настойчиво лепечет. —Поймал, поймал, поймал.

— Э-это мой. И это не Ваше…

— Ты украла его? Купила у плототорговца?

— Конечно нет! Я…

Темный Король хватает меня за горло и вколачивает в колонну достаточно сильно, чтобы зубы лязгнули.

— Тогда попробуем снова, — его пальцы сжимаются. — Скажи, где взяла этот нож, или я спрошу твой труп.

Перед глазами взрываются звезды.

— Подарок — во время Этерии. А-Ама… — скребу ногтями по его пальцам, пока хватка становится всё сильнее. — Амара. Ее звали…

Он отдергивает руку. Рушусь на колени и жадно глотаю полные легкие воздуха. Рев

— …тебя еще и обучила, как им пользоваться. Не так ли?

Щурюсь, глядя на него снизу вверх.

— Простите. Плохо слышу из-за того, что Вы пытались раздавить мне трахею.

— Ты двигаешься как она, — говорит он с нетерпеливым жестом. — Эти развороты, удары — всё это ее стиль.

Я киваю. Что угодно, лишь бы его руки держались подальше от моего горла.

Он долго смотрит на меня, и что-то обнаженное и сложное мелькает в выражении его лица. Затем он вздыхает, закрывает глаза и бормочет:

— Блядь, — Темный Король протягивает нож и дергает головой в сторону двери. — Забирай свой нож, гребаный сундук и уходи.

Смотрю на него, принимая клинок, и совершенно не понимаю этой внезапной напряженности в плечах, этого сжатия челюсти. В этом нет никакого смысла. Вечный, которым родители пугают непослушных детей, заставляя их слушаться, просто… отпускает меня со всеми органами на местах? После всего? Потому что я упомянула Амару?

— Почему?

Он резко выдыхает.

— Потому что если Амара дала тебе это, она пришла бы в ярость, если бы я заставил твой труп танцевать. А я стараюсь ее не разочаровывать, пусть и дерьмово с этим справляюсь.

Заставляю себя подняться на дрожащих ногах и хватаю свою добычу, пока он не передумал.

— Подожди, — он дергает подбородком в сторону моей иссохшей руки. — Не могу исцелить остальные твои раны, но могу исправить некроз.

Он изгибает пальцы, прежде чем успеваю отдернуться, — импульс магии вспыхивает под кожей. Это не то поглощающее возбуждение, как от Эвандера, просто… тепло. Как жидкое солнце в венах. Смотрю, как здоровая плоть наползает на гнилую черноту, — рука снова целая и безупречная.

— Вот так, — Темный Король встречает мой ошеломленный взгляд, его лицо ничего не выдает. — Как новенькая. Не упоминай об этом моей Избранной, и будем в расчете.

Понимание врезается в меня. Причина его милосердия, мягкость, окаймляющая слова.

— Вы, — мой рот открывается и закрывается. — Вы — Избранный Амары? Тот самый, о ком она…

Сожалеет.

Так вот почему все демисы кланялись ей в Целестисе во время Этерии. Она связана с Вечным. Не с каким-то, а с пугающим до усрачки Богом Смерти. Неудивительно, что на ней была вся эта краска, предупреждающая держаться подальше.

При моих словах выражение лица Темного Короля леденеет — такое же далекое и безжалостное, как пустота меж звезд.

— Убирайся.

Он отворачивается в шепоте тени и перьев цвета индиго, крылья расправляются.

Я уже на полпути через атриум, когда его голос раздается снова — на этот раз мягче. Почти нерешительный.

— Она была… в порядке? Когда ты видела ее в последний раз? Выглядела хорошо?

Когда его защита на мгновение опускается — когда он звучит так, будто тосковал годами, — я вижу то, что, должно быть, видела Амара. Что заставило ее Избрать его, несмотря ни на что.

Медлю, тщательно подбирая слова.

— Она казалась счастливой. Сильной. Всё еще освещает любую комнату, в которую входит.

— Хорошо, — в его плечах легкий изгиб, будто этот ответ причиняет ему боль. — Это хорошо. Рад слышать.

— Не хотите ли Вы… — закусываю губу. — Не хотите ли, чтобы я что-нибудь передала ей? В благодарность за то, что оставили меня в живых?

Он моргает.

— Нет.

Жестко. Окончательно. Какая бы уязвимость мне ни привиделась — она исчезла. Вместо нее — безжалостный Вечный Найхолма, глава Темного Двора.

— Ладно, — прочищаю горло. — Тогда я, пожалуй, пойду. Алексиос держит Эвандера, и я здесь, потому что договорилась освободить его силы. Это было одним из моих испытаний.

— Что ж, кто я такой, чтобы судить чью-то суицидальную преданность своему Избранному? — он указывает на дверь. — Убирайся отсюда, пока я не передумал. И, Принцесса? В следующий раз, когда Алексиос захочет использовать тебя как наживку? Пошли его на хер.

Выволакиваю себя из лодки, прижимая к ребрам с таким трудом добытый сундук, каждый вздох пронизан солью. Передо мной простирается астерийский берег — бледный песок, слабо мерцающий под звездами.

— Алексиос, я здесь.

Крики чаек и грохот волн заполняют тишину. Затем древняя магия потрескивает на моей коже, когда Вечный Астерии приземляется в шелесте багряных и черных перьев. Эти горящие глаза фиксируют каждый синяк, каждый разрыв на моей коже, каждое место, где трупы Темного Короля хватали, царапали и пытались утянуть меня вниз. Я, наверное, выгляжу как нечто, выуженное из гавани спустя неделю.

— Вижу, ты нашла мою маленькую шкатулку, — произносит он. — Я почти впечатлен.

— Засунь эту шкатулку себе в задницу, — огрызаюсь я. — Ты знал, во что меня втравил. Охрана, пропавшие демисы, тот факт, что Темный Король будет там, чтобы поиздеваться надо мной. Ты специально поставил меня под удар.

Из него вырывается мрачный смех.

— Подбросить тебя Северину без защиты было слишком идеальной возможностью, чтобы ее упускать. Признаю, шансы были не в твою пользу. Клинок давал девять процентов на то, что ты выберешься живой.

Девять? Похоже, Бастьен и вправду меня ненавидит.

— Верни мою Метку, — говорю я.

— Пока нет. Еще один день без метки Эвандера поможет оценить, за что ты бьешься, — он изгибает палец, подзывая. — Тебя ждут зрители.

Сжимаю пальцы в кулаки, лишь бы не ударить его в лицо.

— Не буду ковылять через еще одну толпу демисов, жаждущих моей крови. Едва удержала Эвандера, чтобы он не разорвал половину вашего двора вчера.

Он усмехается.

— Какое же веселье было бы в повторном представлении? Иди сюда, Бриони.

Помни, ради чего ты это делаешь, — говорю себе. —И ради кого.

Ненавидя себя, прижимаю шкатулку к груди крепче и позволяю Алексиосу заключить меня в свои объятия, собираясь с духом, пока его крылья расправляются.

Он летит как Бог, способный испепелять галактики и стирать миры с лица земли. Пейзаж Астерии размывается под нами, пока Алексиос направляется вверх по горам к своему дворцу и приземляется на балконе дворцовых покоев Эвандера.

— Ты, — хватаюсь за ближайший столб, чтобы не упасть, — маньяк.

— Мне это говорили. Люди и позначительнее тебя, — он протягивает одну руку, властно. — Шкатулку, маленькая жертва.

Протягиваю добычу. Где-то в глубине души поражаюсь, что Темный Король позволил мне ее забрать. Что он отпустил меня из-за Амары.

Красные глаза Алексиоса блестят, когда он принимает ее и вертит в руках.

— Я истекала за нее кровью, — говорю я. — Меня душил и швырял настоящий Бог Смерти. Думаю, я заслуживаю знать, что внутри.

Взгляд, которым он меня окидывает, мог бы расплавить кожу с костей.

— Заслуживаешь? Позволь мне кое-что тебе объяснить, девочка. Ты получаешь только то,

Сжимаю челюсть так сильно, что зубы скрежещут друг о друга. Бросаю взгляд через открытые двери балкона на кровать, но моего Избранного нигде нет.

— Где Эвандер? Я хочу провести ночь с ним. Никаких цепей, никаких магических наручей. Только мы.

— Я многого хочу в этом унылом подобии существования, — отвечает Алексиос непринужденно, засовывая сундук под мышку. — Спокойствия в моих мирах. Роскоши не слушать, как ноют смертные. Забавно, как редко опускаюсь до того, чтобы умолять об этом. Ты, кажется, находишься под впечатлением, что мы на стадии переговоров. Это не так. Ты увидишь своего Избранного, скоро, — он дергает подбородком в сторону купальни. — А теперь иди в ванну, пока я тебя в ней не утопил.

Уже собираюсь спорить, но что-то в его глазах меня останавливает. Такая холодная, рептильная неподвижность во взгляде, которая словно говорит: он уже перебирает в уме все изощренные способы, какими мог бы меня прикончить. Так что затыкаюсь и повинуюсь.

Кто-то уже приготовил для меня ванну. Пар поднимается над водой, поверхность усыпана бледными цветочными лепестками. Аромат цитрусов и роз пронизывает воздух.

Что ж. По крайней мере, эту роскошь я могу оценить.

Раздеваюсь, стараясь не смотреть слишком пристально на то, что открывает моя уничтоженная одежда, но невозможно игнорировать пурпурные синяки повсюду, где трупы Темного Короля дорвались до меня. По крайней мере, он исцелил некроз, иначе у меня не было бы работающей левой руки. Маленькая милость.

Опускаюсь в обжигающую воду и шиплю сквозь зубы. Оттираю кожу до красноты, смывая кровь, грязь и въедливый запах тлена.

Когда я наконец выхожу, на двери висит платье из сияющей ткани, напоминающей жидкий солнечный свет. Хмурюсь, рассматривая его.

— Есть другое платье? — окликаю Алексиоса.

— Нет, — коротко. Окончательно.

Мудак.

Влезаю в него и начинаю завязывать крохотные застежки. Драматичные разрезы вдоль обеих ног скреплены лишь золотыми цепочками, а глубокое декольте и открытая спина сходятся к воротнику-чокеру, который прикрывает синяки, оставленные Темным Королем. Если бы не сияющая филигрань, я бы сказала, что это наряд для ручной зверушки, — в чем, вероятно, смысл наряда. Полупрозрачная ткань расшита драгоценными камнями ровно в тех местах, чтобы скрыть те части тела, которые предназначенны только для глаз Эвандера. И всё же, если не так вздохну, кто-нибудь увидит мои соски.

Ненавижу всё это.

Алексиос стоит на балконе, когда я появляюсь. Он оборачивается, взгляд скользит вниз по телу, а я борюсь с желанием поерзать под этим пронщительным красным взором.

— Приемлемо. Рад, что оно подошло.

— Оно сидит так, будто Вы хотите, чтобы при ходьбе все видели мою задницу, так что скажу: «едва терпимо», — дергаю тонкую ткань там, где она опускается чересчур низко между моих грудей. — Ошейник — это стилистический выбор или наказание?

Он дарит мне глумливый наклон головы.

— Ты знаешь лучше, чем кто-либо, что когда я намерен послать сообщение, редко прибегаю к тонким намекам.

— Да, что ж, — снова дергаю ткань, — я практически голая.

— Ты бы предпочла, чтобы отправил тебя вообще без ничего?

Сверлю его взглядом вместо того, чтобы отвечать.

— Когда вернешь метку Эвандера?

— Когда мы закончим с моими испытаниями, — его глаза падают на запястье, где раньше светилась его собственная Метка, и что-то темное мелькает на лице. — Я слышал тебя, знаешь ли. Каждый раз, когда ты взбиралась на тот алтарь и проклинала меня в своих мыслях. Ты была раздражающей маленькой дрянью.

Кровь стынет в жилах.

— Не знала, что ты можешь слышать меня через Метку.

— Не всё. Слушать каждую жалкую мысль от тысяч Отмеченных окончательно свело бы меня с ума, — крылья беспокойно подергиваются. — Но когда они начали поклоняться тебе вместо того, чтобы приходить в мой храм, я слушал. А когда узнал, что женщина, которую, как я думал, казнил, связалась душой с Вечным, готовым стереть с лица земли миры ради нее? Мне стало любопытно, как далеко простираются твои амбиции, — его голос понижается, становится более жестоким. — Люди всегда были алчными, ненасытными тварями, и Волк не стал бы первым богом, уничтоженным смазливым личиком и тугой щелью.

Ярость взрывается в моей груди, делаю шаг и вторгаюсь прямо в его пространство.

— Я связалась душой с Эвандером, потому что люблю его. Потому что после тебя от одной мысли о метке другого бога на мне хотелось содрать с себя кожу. Я умирала сотни раз ради твоего драгоценного Покрова, и что получила за свои труды? Отвержение и наказание, потому что император не мог контролировать свой народ. Я ненавидела тебя тогда. Ненавижу и сейчас. И буду ненавидеть, пока меня не положат в землю.

На мгновение думаю, что он, возможно, убьет меня. Воздух между нами гудит от силы, запах молнии становится сильнее.

Затем он смеется — искренний звук, который ошеломляет больше, чем его ярость.

— Знаю, — его пальцы касаются моей щеки. Я отдергиваюсь. — Пробовал эту ненависть каждый раз, когда нож вскрывал тебя. Мог бы пить ее, — затем он протягивает руку, будто мы собираемся посетить какой-то грандиозный бал. — Зрители ждут, маленькая жертва.

Я не двигаюсь.

Его глаза сужаются.

— Возьми меня под руку и иди рядом, или схвачу за этот ошейник и заставлю ползти.

Я верю ему. Видела, что он делает с теми, кто ему перечит.

Так что беру его под руку и позволяю вести по коридорам.

— То, что на мне это надето, не делает меня питомцем на поводке.

— Нет, — соглашается он, не глядя на меня. — Питомцев легче контролировать.

Дворец простирается лабиринтом парящих арок, окон и колонн, украшенных тонкой резьбой. Не знаю, как он не теряется здесь, но, полагаю, запоминаешь такие вещи через семь тысяч лет.

Наконец Алексиос останавливается перед двойными дверями из мерцающего базальта. Золотые украшения вьются по их поверхности, как лозы, почти скрывая пульсирующее свечение рун. Тяжелые створки вздрагивают и с гулким стоном расходятся в стороны.

Вначале обрушивается волна шума — оглушительная какофония криков и возгласов.

Это арена.

Круглое сооружение простирается перед нами. Мраморные колонны вздымаются на сотни футов, их поверхность иссечена сценами древних битв — богов, запертых в бою. Ярусы сидений, заполненные сотнями демисов, поднимаются к открытому окулусу, перемежаясь с платформами, что парят вокруг арены, удерживаемые одной лишь магией.

— Что это за место? — спрашиваю Алексиоса.

— Вечный Колизей, — он дарит мне кривую улыбку. — Даже богам нужно где-то сводить счеты.

Демисы на трибунах кричат при нашем появлении, крылья образуют мозаику цветов на фоне суровой архитектуры:

Мое внимание обращается к боевой яме арены. Повсюду расставлены препятствия — колонны и скалы, дающие укрытие для атак, некоторые почерневшие и разбитые от предыдущих битв. На первый взгляд, в песке нет ничего примечательного, но древние руны вспыхивают под поверхностью хаотичными узорами.

— Эти руны там, внизу, — говорю, бросая взгляд на Алексиоса. — Что они делают?

— Сдерживают разрушения. Без них каждая битва сравняла бы дворец с землей, — Алексиос указывает на круглое отверстие над нами. — Барьеры направляют избыточную силу вверх, в небо.

Мои глаза цепляются за глубокие борозды в стене ямы. Ожоги испещряют камень, стены местами и вовсе оплавлены, образовывая черное стекло.

— В последний раз, когда здесь сражались двое Вечных, — продолжает Алексиос, — они раскололи фундамент так сильно, что нам пришлось перестраивать половину западной секции. Это место, куда боги приходят умирать, девочка.

Он направляет меня к балкону, нависающему над ареной, где над помостом господствуют два обсидиановых трона. Тот, что больше, — зазубренная, утыканная шипами чудовищность, будто вырезанная из живой тени. Другой лишен орнаментов своего собрата, но не менее внушителен.

Алексиос вольно раскидывается в бо́льшем кресле.

— Садись.

Оглядываю пустой трон.

— Он на той же высоте, что и твой.

— Избранная Вечного занимает положение равного, даже если я бы предпочел видеть тебя у своих ног, — выражение его лица застывает. — Садись, Бриони.

Могу придумать около сотни вещей, которые предпочла бы, чем торчать рядом с ним, но опускаюсь на трон.

Визг металла раздирает воздух, все поворачиваются к дальнему концу арены, где ржавые ворота с грохотом ползут вверх. Тихий ропот пробегает по толпе.

Я знаю, кого увижу выходящим на убийственный песок. Потому что, разумеется, это будет он.

Эвандер шагает в яму, обнаженный до пояса, подавляющие браслеты поблескивают на его запястьях. Перевязи оружия пересекают торс, обрамляя сияющую кожу и перекатывающиеся мышцы. Крылья раздуваются, широко раскидываясь и ловя свет факелов, пока золотые перья не начинают гореть. Вся эта сила и красота заточены до смертоносного острия.

Не могу дышать от паники, когтями разрывающей горло.

— Вы сказали, что я заплачу его покаяние, — рычу на Алексиоса. — У нас была сделка.

— Это был наш уговор по Хеллевигу. А это касается Сциллари, — он бросает на меня косой взгляд. — Ты ведь знаешь, что наш мир живой, не так ли? Обладает сознанием?

Отвечаю резким кивком, не доверяя голосу.

— Тогда тебе нужно понять, что Волк был достаточно стабилен, чтобы с него сняли поводок, уже много лет. Но это означает быть королем, а не смазливым убийцей, который трахается и дерется, потому что это легче, чем править, — низкий смех. — Сциллари сама выбирает своих монархов. И ей не нравится, когда избранный король оставляет ее дары гнить. Ему нужно показать разгневанному миру, почему он достойнее любого демиса, что желает носить корону.

Смотрю на песок внизу. Бронированные демисы вливаются на арену, магия потрескивает в воздухе, — они готовы убивать.

Толпа кружит вокруг Эвандера, — больше пятидесяти против одного. Оценивают. Выискивают уязвимые места, куда вогнать нож поглубже и провернуть. Но он лишь оскаливает зубы в свирепой усмешке, янтарные глаза светятся.

— Этой ночью браслеты делают бой честным для его соперников, чтобы они могли проявить себя, — продолжает Алексиос. — Демисы думают, что он слаб. Верят, что любовь к тебе сделала его мягким.

У меня пересыхает во рту.

— И ты позволяешь им так думать?

— Я позволяю ему доказать им обратное.

— Если он проиграет? — спрашиваю, боясь ответа.

Алексиос смотрит на меня, лицо холодно. Будто он винит меня в происходящем.

— Тогда Северин, Клинок и я — прикончим его. Потребуются все трое при его уровне силы.

— Вы убьете его? — спрашиваю, желудок сводит спазмом.

— Мир потребует этого. Слабость не может править.

— Но он… — мой голос срывается. — Он не может использовать свою силу. Там, внизу, их слишком много. Он не может…

— Он может, — Алексиос пригвождает меня этим безжалостным, красным взором. — И сделает. Ради тебя.

Затем он поднимает руку…

И демисы атакуют.

Один замахивается массивным боевым молотом, и его ударная часть прочерчивает в воздухе молнии. Эвандер пригибается под потрескивающей дугой и поднимается, нанося удар. Его кинжал сверкает раз. Два. Противник оседает на песок с перерезанным горлом.

Эвандер не останавливается, чтобы насладиться победой. Он уже двигается, вздымаясь навстречу следующей волне атакующих. Полубогиня с обсидиановыми крыльями заставляет тени вздыматься от земли, чтобы схватить его за ноги, но он позволяет тьме поймать себя, используя инерцию, чтобы запустить себя в сальто назад, которое приземляет его позади другого противника. Клинок находит сладкое местечко между пластинами доспехов прежде, чем тот успевает обернуться.

Воздух вокруг третьего демиса мерцает, как марево в жару, прежде чем сгуститься в град стеклянных осколков, что устремляются к Эвандеру. Волк вскидывает крылья, снаряды отскакивают от перьев, со звоном осыпаясь на пол арены. Затем он припадает низко и выбивает колени атакующего.

Дальше становится только кровавее.

Эвандер — свирепая грация. Его ножи поют, пока он закрашивает пески красным. Но на каждого демиса, которого он срезает, находится новый, чтобы занять его место. Удары берут свое, — движения теряют плавность по мере того, как наступает истощение, — без сомнения, ускоренное проклятыми браслетами.

Мой пульс бьется слишком быстро. Едва могу сосредоточиться на бое внизу. Тем временем Алексиос сидит рядом со мной и просто… наблюдает. Бесстрастно.

— Он когда-нибудь говорил тебе, почему мы зовем его Волком? — голос Алексиоса просачивается сквозь шум в ушах. Мягкий. Почти нежный. Интересно, не пытается ли он меня отвлечь.

Сглатываю, прежде чем ответить.

— Он сказал, что заработал это имя.

— О, бесспорно. До войны он был хорошим принцем. Ученым. Унаследовал от матери любовь к книгам и искусству. Но это было до того, как люди научили мой род, что корона — отличная растопка, а сердце бога — деликатес, который нужно поглотить.

Влажный, мясистый удар возвращает мое внимание обратно в яму. Толпа ревет, когда Эвандер укладывает еще пятерых демисов в стремительной последовательности. Он безжалостен. Кровь покрывает доспехи и голую кожу. Бог Битвы за работой.

— В уроке истории есть какой-то смысл? — ровно спрашиваю я. — Или это просто очередной повод послушать собственный голос?

— Я был там, когда Волк заработал свое имя. В битве при Суль’ахане.

Моя кровь превращается в лед.

Каждый ребенок в Вартене знает Суль’ахан. Как лусинийский легион стоял против сцилларийского воинства в Речных Землях. Барды никогда не сходились в мелких деталях, но все истории заканчиваются

Алексиос наклоняет голову, раздумывая.

— Пять тысяч человеческих солдат, и Эвандер даже не потянулся за оружием. Он вошел в эти поля смерти и разорвал их голыми руками и зубами, как зверь. Но такова война, не так ли? Сдери цивилизацию, и мы все — просто твари в слишком тесной коже. Единственное, что стоит между тобой и Пустотой, — то, как громко ты можешь выть, как глубоко можешь вцепиться и как свирепо можешь кусаться.

Не могу отвести взгляд от арены.

Демис, владеющий двумя мечами, прижимает Эвандера к стене. Но вместо того, чтобы отступить, он пробегает три шага вверх по вертикальной поверхности, прежде чем запустить себя над головой противника, — крылья раскрываются. Маховые перья прорезают шею врага.

Пески теперь красные. Трупов так много, что ему приходится наступать на тела.

— После битвы, — произносит Алексиос, — я нашел его скорчившимся над выпотрошенным солдатом, грызущим горло бедного ублюдка. Его звали Всполох когда-то, он тебе говорил? Сильное имя для сильного принца, который может управлять жаром и подчинять свет своей волей. Но это было другое время. Более милосердное.

Будто желая доказать его правоту, Эвандер разворачивается и вонзает меч в живот демиса.

Вижу, как его защита опускается на долю секунды — то, как его противник разворачивается, вынуждая Эвандера открыть бок. Слышу влажный хруст, когда кинжал достигает цели.

Вскакиваю на ноги. Но прежде чем успеваю сделать шаг, Алексиос втягивает меня обратно, прижимая к своей груди.

— Смотри, — шипит он мне в ухо. — Смотри, как он бьется за тебя и истекает кровью. На те извращения, что он совершит во славу твоего имени. Вот что остается, когда сдираешь с Бога цивилизованность, маленькая жертва. Мы убиваем ради наших Избранных. Устраиваем бойню за то, что принадлежит нам.

Эвандер разворачивается и вонзает свой клинок в горло последнего демиса.

Тишина опускается на Колизей. Толпа, кажется, задерживает коллективный вздох — затем демисы кланяются, признавая превосходящего.

Своего короля.

Мой Избранный стоит один в центре бойни, грудь вздымается, а кровь разрисовывает кожу и капает с крыльев, пятная песок у ног. Он поднимает голову, глаза ищут мои сквозь расстояние.

Вырываюсь из хватки Алексиоса и бегу вниз по ступеням балкона, перепрыгивая через низкую стену, что отделяет трибуны от пола арены. Стараюсь не думать о кровавом песке, когда ноги касаются земли.

Эвандер встречает меня на полпути и сминает в своих объятиях. Металлический привкус запекшейся крови наполняет нос, но я всё равно держу его, крепко, пальцы зарываются в спутанные перья крыльев. Он тихо стонет.

Голос Алексиоса звучит позади меня.

— Неплохое шоу, Волк.

Пламя вспыхивает в глазах Эвандера, когда он выставляет свое тело между мной и божественным властелином. Затем он обмякает наваливаясь на меня, лицо утыкается изгиб шеи, пока Эвандер втягивает мой запах в легкие, будто изголодавшись по нему.

Его зубы находят бьющуюся жилку и впиваются достаточно глубоко, чтобы обожгло. Ахаю, прижимая его ближе. Он кусает снова, оказывая более сильное давление.

Когда его ладонь обхватывает мое запястье там, где должна быть Метка, я понимаю. Разорванная связь — открытая рана, которая требует ухода.

Алексиос наблюдает с усмешкой.

— Вечный сразу после победы должен пометить свою пару, — говорит он мне. — Это так же необходимо, как воздух. Он только что убивал и истекал кровью за право сохранить тебя. Позволь ему кусать. Дай знать, что ты его.

— Он знает, что я его, — говорю. — И всегда буду его.

— Но знают ли они? — он дергает подбородком на безмолвную толпу. — Они кланяются не тебе, девочка.

Я замираю.

Он издает задумчивый звук.

— Ты — человек, претендующий стать его королевой. Как, по-твоему, это будет выглядеть, если демисы не увидят, как вы оба заслуживаете друг друга? — он не ждет моего ответа, прежде чем шагнуть вперед и оторвать Эвандера от меня. — Никаких укусов, — резко говорит он, когда губы Эвандера кривятся в злобном оскале. — Она идет с нами. А ты? — его нос морщится. — Тебя отмоют, прежде чем ступишь хоть одной ногой в мой дворец.

— Куда мы идем? — спрашиваю Алексиоса.

Властелин богов не оборачивается, ведя нас по темному туннелю под ареной. Стены вдоль прохода лишены каких-либо украшений — только мерцающий черный камень да отдаленный шум воды.

— Под дворцом есть родник. Его магия исцелит Волка, пока оковы сдерживают силу.

Проход расширяется, открываясь в пещеру. Стены здесь покрыты кристаллами, и те преломляют исходящее от воды бирюзовое свечение так, что мы словно стоим внутри жеоды49. Пар ленивыми лентами поднимается от поверхности, неся с собой запах соли и минералов. А в самом центре — водоем, идеально круглый и сияющий изнутри. Такой прозрачный, что вижу дно.

Рядом постанывает от боли Эвандер, наваливаясь на меня всем весом. Его дыхание тяжелое и затрудненное, а из глубоких порезов и колотых ран на коже сочится свежая кровь.

— С ним всё будет хорошо? — спрашиваю Алексиоса. — Он молчит.

— В таком состоянии он не разговаривает, — его взгляд падает на пальцы Эвандера, впившиеся мне в бедро. — Раздевайся, принцесса. Ваша душевная связь заблокирована, а он только что ради тебя перебил полсотни демисов. Чтобы прийти в себя, ему нужен контакт с твоей кожей, — заметив мои колебания, он нетерпеливо вздыхает. — Во всем этом мире есть только одна женщина, чье тело меня интересует, и это не ты. Просто сделай это.

Стискиваю зубы и тянусь к застежке на воротнике платья. Наряд падает к моим ногам, прохладный воздух касается кожи. Соски мгновенно твердеют от холода.

Когда поднимаю взгляд на Эвандера, его зрачки расширены до предела, и лишь тонкое кольцо расплавленного янтаря видно по краям. Он пожирает меня взглядом, руки сжимаются и разжимаются по бокам, будто он с трудом сдерживает желание схватить меня.

— Теперь его, — командует Алексиос.

Делаю шаг к Эвандеру. Связь, возможно, и перекрыта, но, клянусь, я чувствую его — тот диссонирующий гул голода, что вибрирует в нем. Потребность.

Удерживая его лихорадочный взгляд, невесомо касаюсь груди и следую по впадине вниз, пока не натыкаюсь на застежку, удерживающую перевязь с оружием низко на бедрах. Медлю, когда из его груди вырывается рык.

Он перехватывает мое запястье и сжимает — в предупреждении, на грани боли.

Я не контролирую себя, говорит это движение. Не дай причинить тебе боль.

— Проклятье, — бормочет Алексиос. — Ты, конечно, понятия не имеешь, что делаешь.

— Тогда почему бы тебе не показать мне?

— Прекрасно, — он перемещается за мою спину. —

Он разжимает пальцы Эвандера. Резко вдыхаю, когда его грудь прижимается к моей спине. Он обхватывает меня, кладя свои руки поверх моих, и направляет их к сложным застежкам.

— Первое, что нужно запомнить, — выдыхает он мне в ухо. — Проявление страха пробуждает в нас желание преследовать. Без связи он полагается только на инстинкты, а сейчас ты пахнешь, как добыча.

Стою неподвижно, позволяя Алексиосу направлять мои руки. Он действует быстро, почти грубо, сдергивая ножны с плеч Эвандера.

— Любое колебание заставляет нас думать, что ты слаба, — Алексиос ведет мои руки ниже, к застежке на брюках Эвандера. — Слабых попросту съедают.

Эвандер следит за каждым движением, мышцы напряжены до предела. Смертоносный и совершенно прекрасный.

Дыхание Алексиоса согревает мой затылок.

— Видишь, как он на тебя смотрит? — шепчет он. — Не разрушь я вашу связь, он бы трахнул тебя прямо в той крови. Так мы устроены.

Меня пробирает дрожь.

— Пытаетесь отпугнуть?

— Просто готовлю тебя к реальности, — повисает пауза, пока мы стягиваем брюки с бедер Эвандера. — У тебя неплохо получается.

Румянец ползет по моим щекам, но я молчу.

Вместе мы освобождаем его от забрызганных кровью доспехов и оружия, пока Эвандер не остается полностью обнаженным. У меня пересыхает во рту при виде его. Даже голый и покрытый запекшейся кровью, он ослепителен. Член тверд, а взгляд полон такого желания, будто он хочет поглотить меня целиком.

Алексиос легонько подталкивает Эвандера к водоему.

— В воду. А я пока научу твою принцессу, как с тобой обращаться, — он бросает взгляд на меня. — Ты тоже. Не разрывай с ним зрительный контакт.

Вода оказывается теплой, когда я соскальзываю в нее — как в горячую ванну. Крылья Эвандера волочатся по поверхности, когда он подступает ближе, приковывая меня взглядом, полным голода. Отступаю, пока не упираюсь спиной в край водоема, оказавшись в ловушке меж камнем и двумя с лишним метрами едва контролирующего себя Бога.

— Перестань убегать, — велит Алексиос, устраиваясь на бортике и закатывая рукава. — Ему нужно знать, что ты не сломаешься сейчас.

— Я и не…

Руки Эвандера с грохотом врезаются в камень по обе стороны от моей головы, заточая в клетку. Так близко, что вижу тонкое золотое кольцо, всё еще борющееся с чернотой зрачков.

— Привет, — шепчу, поднимая руку, чтобы коснуться его лица.

Он подается навстречу моей ладони, проводя зубами по коже. Не совсем укус, но достаточно близко, чтобы я вздрогнула.

— Вымой его, — скучающим тоном велит Алексиос. — Вода залечит раны.

Зачерпываю воду и омываю его, успокаивая боль, как могу, осторожными движениями очищая кожу и перья. Некоторые из мелких ран начинают затягиваться под моими руками.

Алексиос тянется и запускает пальцы в мокрые волосы Эвандера. Моего Избранного пронизывает дрожь от этого прикосновения, глаза зажмуриваются, будто это почти невыносимо. Когда Эвандер пытается отдернуться, хватка бога-короля становится жестче в безмолвном упреке.

Расплавленный взгляд Алексиоса врезается в меня, пригвождая к месту.

— Вечный, только что вышедший из боя, нуждается в ком-то достаточно сильном, чтобы вернуть его обратно. Покажи, что ты умеешь целовать своего Избранного.

Медлю, глядя на запрокинутое лицо Эвандера. На исходящую от него потребность. Даже во время Этерии он не был таким необузданным, таким диким. Запускаю пальцы в его волосы, беру лицо в ладони и прижимаюсь ртом к его губам в медленной, изучающей ласке.

Эвандер с рыком подается ко мне, стискивая в объятиях, и я застываю, растерянно положив руки ему на плечи.

Позади нас раздается укоризненный звук.

— Сейчас ему нужен совсем другой поцелуй, принцесса, — Алексиос хватает Эвандера за волосы и отрывает от меня, наклоняясь, чтобы провести губами по его щеке. — Я покажу ей, как это делается, — шепчет он. — Разогрею ее для тебя как следует.

Затем Алексиос впивается в губы Эвандера с такой обжигающей силой, что у меня перехватывает дыхание. Это грязно и беспощадно. Брутально и глубоко. Он завладевает им настолько полно, что не остается места ни для чего другого.

Эвандер выгибается в его жестоких руках. В груди у него копится свирепый рык, и этот звук вибрирует во мне, вызывая ответный жар где-то глубоко внутри. Но бог-король лишь сжимает его крепче — одной рукой в волосах, другой впиваясь в челюсть. Он наклоняет голову Эвандера именно так, как хочет, и продолжает целовать. Покусывая его нижнюю губу и успокаивая боль языком.

Когда он наконец отстраняется, зрачки Эвандера расширены до предела, грудь тяжело вздымается.

— Вот как нужно целовать бога, который только что убивал ради тебя, — произносит Алексиос хриплым голосом. Он снова целует Эвандера и выдыхает: — Так, словно умрешь, если не сделаешь этого. Словно уничтожишь любого, кто попытается его у тебя отнять.

Словно умрешь, если не сделаешь этого.

И я понимаю, что он говорит мне. Что нужно Эвандеру. Возьми то, что твое.

Рывком притягиваю Эвандера к себе и впиваюсь в его губы, смакуя тот неповторимый вкус, что принадлежит лишь ему. Он глухо стонет, пока его руки изучают мои изгибы, пальцы впиваются достаточно сильно, чтобы остались синяки. Он пытается узнать меня заново — на ощупь, на вкус, — восполняя разорванную связь единственным доступным ему сейчас способом.

— Меньше нежности, — шипит Алексиос. — Укуси его, Бриони. Заставь истекать кровью ради тебя.

Послушание никогда не давалось мне легко, но это? Так же просто, как дышать. Вонзаю зубы в нижнюю губу Эвандера, яркий, медный вкус его крови заполняет мой рот. Ладони скользят по бокам и останавливаются на изгибе талии, притягивая меня вплотную.

Алексиос наклоняется ближе и шепчет:

— Он дрался за тебя, принцесса. Убивал ради шанса сохранить тебя. Так опустись же на колени и покажи ему, что он твой Бог.

Да.

Провожу ногтями по груди Эвандера, наслаждаясь тем, как он выгибается навстречу этой боли, изголодавшись по ней. Толкаю его назад, и он легко поддается, позволяя прижать себя к гладкому каменному бортику.

— Наверх, — приказываю я. — Сядь на край.

В его взгляде вспыхивает голод, но он подчиняется, подтягиваясь из воды и усаживаясь рядом с Алексиосом.

Шагаю, пока не оказываюсь между разведенных ног. Не отрывая взгляда от его глаз, я опускаюсь на колени на мелководье, вода мягко плещется о поясницу. Провожу пальцами вверх по его бедрам. Когда обхватываю ладонью его член, из стиснутых зубов вырывается шипение, и этот звук простреливает прямо мне меж ног.

Горящие глаза ни на миг не отпускают мои, пока наклоняюсь и провожу языком по всей длине члена, слизывая соленую влагу его возбуждения. Смакуя вкус.

Его ладони ложатся на

Это своего рода Притязание. Акт поклонения. Отпущения грехов. Высекаю свою преданность на его коже губами, языком и осторожными касаниями зубов. Снова и снова, пока не теряюсь в скользком жаре члена у меня во рту.

Мрачное удовлетворение проступает на лице Алексиоса, когда наши глаза встречаются. Он смотрит, как я беру и отдаю в равной мере.

— Он запомнит это, — произносит Алексиос. — То, как ты подчинилась ему. То, как глубоко приняла его, когда ему требовалось заявить на тебя права.

Вода плещется вокруг нас. Впиваюсь ногтями в бедра Эвандера, предлагая себя в качестве алтаря для его потребностей. Ломая его лишь для того, чтобы собрать заново. Посылая сигналы без слов.Используй меня. Рука скользит вниз по его члену, поглаживая.Позволь мне получить это. Опускаюсь, принимая его до самого горла.Я справлюсь.

Алексиос наклоняется и выдыхает мне в ухо.

— Наслаждение — это иная форма молитвы. Скажи мне, маленькая жертва. Насколько свято ты себя сейчас чувствуешь?

Затерянная в этом мгновении, в скользком ритметвое-мое-наше, чувствую себя могущественной. Так, словно если потянусь чертить созвездия, звезды покорно изогнутся, подчиняясь моим прихотям. Словно я такая же вечная, как и двое наблюдающих за мной богов. Это своего рода откровение — бог, теряющий себя от моих губ и прикосновений. В его безудержности есть некая брутальная грация. В этих коротких заминках дыхания, в том, как бедра приподнимаются, чтобы протолкнуть член глубже, как пальцы сжимаются в моих волосах, когда нахожу нужный ритм и силу. Он груб и благоговеен, сдержан и неистов, и вся его потребность выплескивается наружу, между нами.

И я хочу этого. Хочу разрушить его. Запустить пальцы во все темные и отчаянные уголки души, а затем собрать их обратно.

Хочу, чтобы он, черт возьми, владел мною.

Мои ногти впиваются в напряженные бедра Эвандера, когда заставляю его войти глубже. Хватка в моих волосах становится жестокой. Толчки беспорядочные, контроль ускользает. Принимаю всё это, приветствуя легкое жжение, заполненность. Сосу сильнее, вращая языком, легонько скребя зубами по самой чувствительной коже. Его дыхание становится рваным.

Низкий рык вырывается из груди. Затем он изливается мне на язык горячими пульсирующими толчками. Проглатываю всё, что он дает, глядя, как запрокидывается его голова и напрягаются жилы на шее. Нет ничего прекраснее Эвандера, потерянного в блаженстве и экстазе. Успокаиваю его после оргазма легкими движениями языка и губ, хватка в моих волосах смягчается.

Затем отстраняюсь и поднимаю глаза на Алексиоса. Могу лишь представить, как выгляжу — обнаженная и свирепая в своем торжестве.

Бог-король просто улыбается.

— Отлично, принцесса.

Эвандер соскальзывает в воду, его тело теперь расслабленное и податливое. Немедленно притягиваю его к себе, укладывая голову на свое плечо и зарываясь пальцами в перья. Вздох облегчения срывается с его губ, когда он устраивается лицом в изгибе моей шеи, прижимаясь ближе, вдыхая мой запах. Затем он закрывает глаза.

Через несколько мгновений Эвандер расслабляется окончательно, дыхание выравнивается, а затем замедляется.

— Он уснул? — спрашиваю Алексиоса, поглаживая сложенные крылья Эвандера.

Бог-король разглядывает его.

— Что-то вроде того. Магия действует лучше всего, когда ей не сопротивляются. Какое-то время он будет без сознания, — его красные глаза обращаются ко мне. — Думаешь, дальше справишься сама?

Киваю, продолжая рассеянно выводить пальцами узоры на спине Эвандера.

Алексиос поднимается с тихим шелестом перьев и поворачивается, собираясь уйти. Но кое-что мучает меня с самого Колизея, и я не могу это игнорировать.

— Ведь они никогда не примут меня, правда? — спрашиваю его. — Демисы. Неважно, что я делаю и как усердно стараюсь — всегда буду для них прежде всего Девалиант.

Он медлит, оглядываясь на меня через плечо.

— Хочешь правду?

Затаиваю дыхание и киваю.

— Когда они смотрят на тебя, видят потомка тех, кто жестоко убил их семьи ради силы. Такие глубокие раны не заживают легко. Уважение здесь завоевывается лишь кровью. И даже это — без гарантий.

Сглатываю внезапно возникший в горле ком. Странное спокойствие нисходит на меня — точно знаю, что должна сделать.

— Тогда я буду драться.

Его брови взлетают.

— Драться?

— Откажусь от своей защиты как Избранной Эвандера и выйду на арену, как это сделал он. Выставьте меня против любого демиса, кто осмелится оспорить мое место подле него. Пусть все увидят, что я могу быть королевой не только на словах.

Он изучает меня так, словно я его удивила.

— Тогда они будут использовать всю свою магию. Если тебе есть что доказывать, не делай этого наполовину. Готовься истекать кровью.

И умереть за это, договаривает он про себя. Но послание и так ясно.

Я киваю.

— Если выиграю — мы закончили. Ты освобождаешь силы Эвандера, прощаешь его за Хеллевиг и отдаешь его территорию.

— Договорились. Всё свершится завтра ночью, маленькая жертва.

— Принцесса? — приглушенный голос просачивается сквозь дверь спальни Эвандера на следующий вечер. — Я здесь, чтобы одеть тебя к последнему испытанию.

Рука Эвандера крепче обхватывает мою талию, притягивая к своей груди.

— Пусть Алексиос катится к черту, Зефир.

Мне следовало бы ответить самой, но еще не готова уходить. После того как Эвандер очнулся в целительном источнике прошлой ночью, не стала рассказывать ему о своей сделке с Алексиосом. Мы просто вернулись в его комнату, и с тех пор я прощаюсь с ним без слов — отдавая ему всю себя. Трахала его, медленно, этим утром. Целовала так, будто в первый раз, — мягко и испытывающе, заново узнавая вкус, напор губ.

Сейчас это — мое. Тихая уязвимость. Хочу остановить мгновение.

Это может быть в последний раз.

Горло перехватывает. Сосредотачиваюсь на Избранном: его сердцебиении, дыхании в моих волосах, на тяжести пальцев. Выжигаю каждое ощущение в памяти — на всякий случай, — если больше не смогу держать его в объятиях.

На всякий случай.

Его зубы касаются точки моего пульса, и я подавляю всхлип.

С той стороны двери раздается фырканье.

— Волк. У некоторых из нас есть настоящая работа, которую нужно закончить сегодня.

Изворачиваюсь в руках Эвандера, пока мы не оказываемся лицом к лицу, и провожу пальцами по его челюсти. У меня сердце замирает, когда он такой — взъерошенный и

Сделка, которую я заключила, тяжелым грузом давит на грудь. Он бы взбесился, если бы знал, — наверное, приковал бы меня к кровати, прежде чем позволить подойти к арене.

Я не могу вечно прятаться за твоими крыльями. Ты не можешь оградить меня от каждой боли. Это не то, кто я есть. Не то, кто мы есть.

— Ты знаешь, я должна идти, — шепчу.

Его пальцы сжимаются на моих бедрах, впиваясь достаточно глубоко, чтобы оставить следы.

— Бриони, — затем мягче. — Не надо. Думаешь, я не заметил, как ты вела себя всё утро?

Мое горло сжимается.

— Ты должен позволить мне упасть, помнишь?

Пожалуйста, не возненавидь меня за то, что собираюсь сделать.

Заставляю себя выскользнуть из его хватки. Дрожа, натягиваю одолженную одежду, которую слуга принес прошлой ночью, и приоткрываю дверь. Первое, что замечаю в полубогине по ту сторону, — ее глаза: один серебряный, другой черный. У нее темные волосы и лицо, состоящее из сплошных острых углов и холодной красоты. Из-под воротника пальто, не до конца прикрывающего шею, выглядывает краешек татуировки.

— Сюда, — произносит полубогиня — Зефир, так Эвандер назвал ее.

Она ведет меня по коридору и вводит в огромную комнату с высокими окнами. Люстры и светящиеся шары лениво дрейфуют над головой, освещая разноцветные ткани, разлитые по столам. Незаконченные одеяния парят сами по себе, удерживаемые невидимой силой. Платья, доспехи, тренировочная одежда — всё подвешено в воздухе на разных стадиях завершения.

Еще две полубогини лениво опираются на верстаки. Узнаю Аркадию — невозможно не заметить эти серебряные крылья. Вторая — миниатюрная, с темно-серыми крыльями.

Лицо темнокрылой сморщивается от отвращения при виде меня.

— Она такая мелкая. Почему она такая маленькая? Думала, Волк предпочитает тех, в кого можно вонзить зубы.

Губа Аркадии кривится.

— Вряд ли стоит таких хлопот, правда, Веспера?

— Может, мне стоит выяснить, почему он ее держит. Десяти секунд было бы достаточно.

— Пяти, — Аркадия проходится по мне злобным взглядом. — А то и меньше.

— Прекратите, обе, — обрывает Зефир. — Волк разорвал бы вас в клочья, а я не собираюсь убирать этот беспорядок из-за того, что вы ревнуете. Идите страдать своей привычной херней куда-нибудь еще.

Взгляд Аркадии не отпускает меня.

— Я не стану бросать ей вызов, Зеф. Но с удовольствием посмотрю, как ее будут разрывать на части на арене. Тебе стоит остаться на представление.

— Вон, — рявкает Зефир.

Полубогини переглядываются, но подчиняются. Дверь за ними закрывается.

Издаю облегченный вздох.

— Спасибо, — говорю Зефир.

— Вот почему держу свою настоящую мастерскую подальше от этой клоаки, — бормочет Зефир. — Раздевайся. В этот раз нужно снять мерки для брони как следует.

Снимаю одежду, стараясь не ерзать, пока она изучает мое тело так, будто способна рассчитать мои размеры одним лишь взглядом. Может, и вправду способна.

— В этот раз?

— Да, в этот раз. Но он был дотошен, — вторую часть она произносит себе под нос. — Выдал твои параметры с точностью до четверти дюйма, когда заказывал твой гардероб, хотя и не сказал, для кого это.

Таращусь на нее.

— Погоди — это ты сшила мою одежду?

— Ночная рубашка была одной из моих лучших работ. Ему понравилась?

Жар ползет по шее. Боги, то, как он смотрел на меня в оружейной, когда тот халат упал на пол… А потом мы оба терлись друг о друга, будто изголодались.

— Я… э-э… нашла ей хорошее применение, — говорю, прочищая горло.

Уголок ее рта подергивается.

— Да, могу себе представить.

Она устраивается на табурете и вытягивает руки. Сила заполняет комнату, когда тени скручиваются из ее ладоней и проливаются на пол волной черных усиков. Образуется лужа, растекающаяся вокруг ног и мерцающая звездным светом.

Из тьмы поднимается ткацкий станок с серебряными прожилками и древними символами, пульсирующими по раме. Зефир ласкает инструмент, и я смотрю, как нити света струятся из ее пальцев, скручиваясь в замысловатые узлы и формы в центре станка. Мой рот приоткрывается — она создает доспех прямо у меня на глазах.

Кожаные части взлетают в воздух одна за другой. Наплечники, выгравированные знаками, наручи, нагрудная пластина — всё идеально подогнанное под меня. Комплект мерцает так, будто она разлила по бутылям ночное небо и вплавила его в металл.

— Это прекрасно, — выдыхаю, протягивая руку. Кожа гладкая и теплая на ощупь.

— Функционально, — поправляет она, собирая кусочки исподних вещей, что материализовались вместе с доспехом. — Вот что ты наденешь под низ.

Белье оказывается удобным на коже, когда натягиваю его. Затем — кожаный доспех. Зефир затягивает пряжки и ремни так, будто делала это тысячу раз. В ее движениях есть отрывистый профессионализм, который меня успокаивает.

— Нижний слой пропитан защитной магией, — объясняет она, пока работает. — Он будет действовать как вторая кожа и распределять удар, чтобы оградить тебя от ранений. Основные части — самые легкие, какие могла сделать, обеспечивая при этом защиту, но не позволяй ни одному из этих демисов нанести прямой удар. Даже лучшая броня лишь до определенной степени помогает, — один палец задумчиво постукивает по подбородку. — Сколько у тебя боевого опыта?

— Достаточно, чтобы знать: каждая кость в руке хрустит по-своему, когда ломается.

— Этого недостаточно, — просто говорит она.

Не думаю, что ее слова призваны ранить, — это всего лишь правда. Небо голубое, вода мокрая, а я сама вызвалась на верную смерть.

Она вздыхает.

— Слушай, я знаю, ради чего ты это делаешь. И понимаю, правда. Но ты — человек. Мягкая. Хрупкая. Это, — она стучит костяшками по кожаному нагруднику, — укрепит твой скелет, но не сравняет тебя с демисом. Могу лишь до определенной степени уберечь от того, чтобы тебя не размазали, — ее ладони оглаживают доспех, делая мелкие поправки. — Используй свой размер как преимущество. Ты маленькая. Уклоняйся быстро, и они начнут выбивать друг друга. Огонь по своим убил больше бойцов, чем ты думаешь, если цель достаточно проворна. Они не будут играть честно, и ты не должна.

— Говоришь по опыту?

— Я старше Алексиоса, — говорит Зефир, пожимая плечами. — Повидала всякое дерьмо.

Дыхание перехватывает, когда она затягивает последний ремень.

— Почему ты вообще мне помогаешь?

Она дарит мне легкую улыбку.

— Потому что я знаю Волка с тех пор, как он был младенцем-демисом и играл на коленях у матери. Он идиот, заноза в моем заду и обладает деликатностью лавины. Но это? Он такого не делает. Никого не подпускает достаточно близко, чтобы это имело значение. Но он Избрал тебя. Поставил Метку, — выражение лица обостряется. — Так что

Рев толпы обрушивается на меня, когда выхожу на арену.

Древние руны вспыхивают в песке и светятся синим под сапогами. Магия жжет легкие с каждым вдохом — электрический гул, что скользит по моей коже. Факелы мерцают вдоль стен бойцовой ямы, освещая препятствия в грязи — колонны, валуны, обожженные скалы. Места, где мне нужно будет укрыться и передохнуть, если хочу пережить это.

Крики привлекают мое внимание к сотням демисов, заполняющих ярусные балконы и парящие платформы. Крылья всех цветов сливаются воедино — зеленые, синие, красные, золотые, черные. Одни толкают друг друга, чтобы лучше видеть, другие скандируют достаточно громко, чтобы у меня звенело в ушах.

— РАЗНЕСИТЕ ЕЕ! РАЗНЕСИТЕ!

— Прелестно, — бормочу я.

Прекрасно. Пусть орут, пока глотки не лопнут, — мне плевать.

Внимание перемещается на возвышенную платформу, где на черном троне вольно раскинулся Алексиос, расправив красно-черные крылья. Он подпер подбородок рукой и пристально наблюдает за мной. Он хочет, чтобы я победила или проиграла?

— РАЗНЕСИТЕ ЕЕ!

Алексиос медленно ухмыляется, моя губа кривится в рыке.Точно. Этому больному ублюдку, наверное, всё равно. Для него это лишь развлечение. Поверить не могу, что позволила ему смотреть, как я отсасываю Эвандеру. Ублюдок.

Крики настолько громкие, что я почти пропускаю мужской голос, выкрикивающий мое имя.

Эвандер.

Он стоит у края арены, рвется из цепей, которыми прикован к толстой каменной стене ямы. И он в бешенстве. Его губы движутся, произнося, — почти уверена — все ругательства как минимум на дюжине мертвых языков. Теперь он знает о моей сделке с Алексиосом. О цене, которую я, вероятно, заплачу.

— Когда это закончится, — беззвучно произносит он, — я сам тебя убью.

Мои губы изгибаются в улыбке.Когда это закончится.

Я не могу вечно прятаться за твоими крыльями.

Металлический скрежет проносится по арене. Решетка ворот поднимается на дальнем конце ямы, и в мерцающий свет факелов выходят девять демисов. Кожа обнажена, никакой брони. Для них я — вовсе не угроза. Всего лишь еще одна хрупкая смертная, которую нужно забить до смерти.

Хорошо, — шепчет голос Амары в моих воспоминаниях. —Позволь им недооценить тебя. Используй самонадеянность против них.

Демисы рассредоточиваются в свободный полукруг. Смесь мужчин и женщин, все они буквально потрескивают магией, искажающей воздух вокруг них. Женщина, у которой меж пальцев прыгает электричество. Мужчина с огнем в руках.

— Десять золотых, что девка обмочится еще до того, как я к ней притронусь.

— Двадцать — что она будет молить о пощаде уже через минуту.

Принимаю боевую стойку — уроки Амары, вбитые в меня после всех этих жестких спарингов. Мышцы напряжены и готовы двигаться. Готовы убивать.

Слова Амары бьют молотом:Стань грязной. Стань злой. Убей их, пока они не убили тебя.

Алексиос поднимает руку. Толпа замолкает, внезапное отсутствие звука почти так же оглушительно, как рев до этого.

Демисы атакуют.

Молниеносная полубогиня наносит удар первой, электричество срывается с ее растопыренных пальцев. Бросаюсь на землю и перекатываюсь. Треск! Воздух за моей спиной взрывается, острая вонь озона жжет нос.

— СЛОМАЙ ЭТУ СУКУ! — скандирует толпа.

Нет времени думать. Чувствую приближение второй атаки — сокрушительное давление собирающейся силы, от которого закладывает уши. Инстинкт заставляет меня метнуться за спину крупного краснокрылого воина.

Взрыв попадает в него. Ударная волна отдается в моих костях, когда его тело улетает прочь. Он врезается в песок в двадцати ярдах отсюда, со смятыми крыльями и свернутой шеей.

Минус один. Осталось восемь.

— Спасибо за услугу! — кричу я.

— Просто повезло, девчонка, — рычит полубогиня.

Другая полубогиня швыряет зазубренные копья льда длиннее моего предплечья. Бросаюсь в сторону, но недостаточно быстро. Боль пронзает плечо, однако доспех Зефир поглощает удар.

Стряхиваю боль и продолжаю двигаться.

Продолжай. Блядь. Двигаться.

Заставляю ноги работать быстрее, пригибаясь и уклоняясь от атак. Молния бьет в дюймах от лица. Подпрыгиваю, когда земля подо мной взрывается — слишком близко. Песок усеян дымящимися воронками, целые куски оплавились в стекло под натиском молниеносного демиса. Еще двое падают под перекрестным огнем.

— ПУСТИ ЕЙ КРОВЬ!

Мои легкие горят. Зрение расплывается, ножи стали скользкими от пота или крови в ладонях, но остановиться — значит умереть. У меня нет сил встретиться с этими демисами лицом к лицу, так что мой единственный шанс — быть быстрее. Умнее.

Заставить ублюдков убивать друг друга.

Обжигающий холод врезается в бедро, и вся левая сторона немеет. Спотыкаюсь, едва успевая перекатиться за частично оплавленную колонну.

— Уже прячешься? — кричит кто-то. — Вылезай, сука!

Пользуюсь секундной передышкой в укрытии, чтобы глотнуть воздуха. Ноги трясутся, когда заставляю себя подняться.

Создавай прорехи. Заставляй их реагировать на тебя.Уроки Амары грохочут в голове.

Выглядываю из-за колонны. Четверо еще держатся на ногах, остальных разнесло на куски атаками их же собственных союзников.

Один мужчина стреляет пламенем, пока ладони другой женщины светятся темной энергией, заставляющей тени взрываться из песка чернильными лозами. Ледяная демис держится поодаль, выжидая возможность для чистого выстрела. А последний ублюдок? Он втягивает в себя силу — чувствую ее укус на своей коже. Массивный заряд меж его поднятых ладоней сияет синим, пока формируется сгусток чистой магии.

У меня, может, секунды две-три, прежде чем он ее выпустит.

Двигаюсь раньше, чем понимаю, что, черт возьми, делаю, — просто несусь прямо на него, песок летит во все стороны. Его челюсть отвисает, потому что какой идиот бежит навстречу собственной смерти?

— Какого…

Прямо перед тем, как он выпускает свою силу, ныряю на землю и проскальзываю меж его ног. Силовая волна проносится над моей головой…

И врезается прямо в ледяную суку позади меня.

Ее визг обрывается, когда контузящий взрыв буквально выворачивает демиса наизнанку.

Шатаясь, вскакиваю на ноги и вонзаю клинок в спину повелителя силы, с усилием проворачивая его. Раз, другой — безжалостно пользуюсь его растерянностью. Он пытается сбросить меня, но второй клинок уже наготове. Вгоняю его ему под подбородок и позволяю трупу упасть.

Осталось двое.

Выжившие демисы перегруппировываются и обмениваются взглядами. Заново оценивают уровень угрозы одного маленького человека, — той, которая умудрилась продержаться так долго.

— ПРИКОНЧИТЕ ЕЕ! ПРИКОНЧИТЕ!

Оскаливаю зубы в свирепой усмешке. Левая сторона моего тела всё еще частично онемела от предыдущей атаки, но я не могу остановиться. Не сейчас.

На этот раз первой бьет повелительница теней. Чернильные лозы взрываются из песка, чтобы опутать меня, одна обвивает лодыжку, выбивая землю из под ног. Удар вышибает воздух из легких.

Еще больше черных лоз захватывает руки и ноги, пригвождая меня к земле.

Демис ухмыляется.

— Посмотрим, насколько хорошенькой ты будешь,

Повелитель пламени смеется, зажигая огонь меж ладоней.

— Предлагаю заставить Волка смотреть, как горит его ручная смертная.

Они теряют бдительность. Слишком самоуверенны.

Используй это.

Сцепив зубы, борюсь с тенями и отчаянно шарю в поисках еще одного кинжала. Тьма впивается в кожу, сжимаясь всё туже и туже. Вот — кончики пальцев касаются металла.

На один удар сердца Эвандер со мной. Его ладонь на моей, успокаивает.

Когда ты отпускаешь нож в полет, дело не в том, чтобы заставить его поразить цель. Дело в том, чтобы довериться, что вся эта тщательная подготовка и глубокое знание направят его.

Огненный демис поднимает руки, и магия разрастается в инферно…

Я бросаю.

Клинок погружается по самую рукоять ему в горло. Глаза расширяются от шока, когда пламя гаснет, и он падает на колени в песок, давясь ножом.

Концентрация повелительницы теней колеблется на долю секунды, темные усики ослабляют хватку. Выбираюсь на свободу как раз в тот миг, когда энергия последнего демиса собирается в ладонях.

— ПРИКОНЧИ ЕЕ!

Она выпускает волну тени. Ныряю за повелителя пламени — туда, где мужчина всё еще скребется в поисках моего кинжала, застрявшего у него в глотке, — и использую его тело как щит. Кристаллы льда образуются на моих ресницах. Дыхание вырывается белыми клубами.

Но огненный полубог принимает на себя основную тяжесть удара, плоть трескается под натиском ледяных теней.

Осталась только полубогиня.

Она собирает новый заряд. Ну уж нет. Перелетаю через замерзший труп и вгоняю свой нож, вспарывая ей живот.

На мгновение наши взгляды встречаются. Ее рот открывается и закрывается, пока кровь заливает мою руку.

— Надо было надеть броню, — рычу, проворачивая нож, выдергивая его и вонзая снова. И еще раз — просто чтобы увидеть, как гаснет свет в ее глазах.

Когда ее труп падает, сгибаюсь пополам и тяжело дышу. Едва способна отдышаться, адская боль пронизывает ребра. Злобный рев толпы едва проникает сквозь звон в ушах.

Поднимаю взгляд на Алексиоса.

— Я победила, — выкрикиваю сквозь шум. — Хочу, чтобы с Эвандера сняли оковы. Сейчас же.

Он поднимается с трона. Красно-черные крылья расправляются, пока он спускается по ступеням на арену. Тишина опускается на толпу, все смотрят, как их король выходит в яму.

— У тебя остался еще один, последний соперник, — медленно произносит он, губы растягиваются в хищной улыбке. — Я.

— Ты действительно думала, — произносит Алексиос, голос мягок, — что я позволю тебе уйти, не испытав сам?

Разумеется, нет. Это было его планом с самого начала, не так ли? Я отреклась от своей защиты в Сциллари как Избранная Волка и согласилась встретиться с любым противником. Могла бы с тем же успехом перевязать себя прелестной ленточкой и положить голову на плаху для Алексиоса.

Толпа ревет. Сотни голосов воют требуя крови — моей крови. Они знают, что не уйду живой после вызова, брошенного Вечному. Демисы будут смотреть, как я умираю, смакуя каждую секунду этого.

Эвандер рвется из цепей. Металл визжит. Крылья распахиваются, сила вспыхивает вокруг него, прежде чем оковы вновь душат магию.

— Прекрати, — приказывает ему Алексиос. — Ты только делаешь хуже.

— Отпусти ее, — голос Эвандера срывается. — Сам согласился, что испытания должны быть такими, чтобы человек мог их выиграть.

— Я согласился, что в моих испытаниях должен быть шанс на победу. Она сама попросила об этом. Придумала всё самостоятельно, по сути. Я использую лазейки, а твоя Избранная практически начертила идеальную карту прямо к этому моменту.

Спокойствие оседает на мне, пока оцениваю ущерб от предыдущих стычек — порезы и синяки, истощение, что тянет конечности вниз. Даже если бы я могла драться, это бессмысленно против Алексиоса.

Но мне плевать, проиграю или нет. Больше не встану на колени. Хватит позволять мужчинам с коронами вырезать из меня те формы, что их устраивают. Когда Идрис выпотрошил меня на Дуэхавне — это был последний раз, когда я приняла смерть лежа на спине.

Так что поднимаю голову и встречаю взгляд Алексиоса.

— Я принимаю.

— Бриони, не…

Крик Эвандера обрывается взмахом пальцев Алексиоса. Взгляд бога-короля не отрывается от моего, и нечто темное и голодное мерцает в этих багряных глубинах, пока он смотрит на меня.

— Тогда давай сперва пройдем несколько уроков.

Воздух густеет. Давление в черепе нарастает. Еще одним небрежным движением пальцев он обвивает мою шею силой и сжимает, пока не начинаю задыхаться. Черные пятна пляшут перед глазами.

— Урок первый, — произносит он. — Человеческие тела невероятно хрупки. Связь души с Волком дает тебе его продолжительность жизни, но не делает тебя богом. Ты всё еще хрупкая.

За миг до того, как тьма окончательно утянет меня на дно, он отпускает, и я падаю на колени в грязь, заглатывая воздух в горящие легкие. Передышка длится ровно три удара сердца.

Затем сапог вбивается мне в ребра.

Доспех Зефир проминается под ударом. Боль затмевает любую мысль, пока от меня не остается один животный инстинкт — свернуться в клубок, колени к груди, сжаться, стать как можно меньше. Может, тогда он потеряет интерес.

Но он сдерживается. Мог бы превратить мои кости в пыль этим ударом, если бы захотел. Для такого существа, как он, это — сдержанность.

Он опускается на колени рядом со мной.

— Знаешь, что я люблю в ножах? — он ведет ножом по моей шее, откидывая куски разрезанного доспеха. — В них есть некая интимность, на которую магия неспособна. Слишком личное, — сталь впивается в кожу. — Почти как прелюдия. Ты не согласна?

Я не реагирую. Отказываюсь доставить ему это удовольствие.

— Чтобы убить сталью, нужно подобраться близко и запачкаться, — он начинает вырезать, прямо на мне. Подавляю крик, смаргивая вспышки света. — Ты понимаешь это, не так ли? Именно так убила дядю. Так он пытался убить тебя. Когда вонзаешь клинок в кого-то и смотришь, как гаснет свет в его глазах, узнаешь кое-что о нем. И о себе. Будто вы оба заглядываете в души друг друга. То, как человек истекает кровью, показывает тебе, кто он на самом деле, — он протаскивает острие оружия ниже, оставляя за собой горящий след.

Никогда не забуду этот миг. Этот урок. Даже если проживу тысячу лет, запомню форму этого бессилия.

— Пошел ты, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы.

Он смеется.

— Ах, вот они. Вот те сладкие слова, что я привык слышать через свою Метку, — клинок погружается глубже. — Умирал от желания заставить тебя заплатить за каждый раз, что их слышал.

Тьма пляшет на краях зрения, умоляя соскользнуть вниз. Где-то

И всё же Алексиос вырезает свои уроки на моей коже. Не задевает кость и не протыкает ничего жизненно важного. Потому что это — послание, не так ли? Напоминание для человека, — женщины, что глупо верила, будто может выиграть в игру с Богом Бурь.

— Урок второй, — его голос остается непринужденным. — Когда глупая маленькая девочка мечтает править рядом с богом, у этой фантазии есть цена.

Думай о чем-то другом. Думай о руках Эвандера на своей коже, о его крыльях, обернутых вокруг тебя, о жаре губ, когда он целует тебя. О том, как он смотрит на тебя, будто ты — сокровище.

Словно чувствуя, что мой разум уходит в другое место, Алексиос жестко хватает меня за волосы.

— Ты хочешь носить корону в этом мире и править бок о бок с Вечным всю оставшуюся вечность? — жгучая боль в лопатке — он срезает уничтоженные части доспеха. Освобождая место для новых отметин. — Тогда придется истекать за это кровью. Ломаться. Умолять.

Агония выжигает остатки рассудка, и я не могу, не могу, не…

— Смотри, — Алексиос использует свою хватку на моих волосах, чтобы рывком развернуть голову. — Смотри на него, — Эвандер бьется в цепях, мышцы напряжены до предела, пока он пытается вырвать болты своих оков из скалы. — Посмотри, как он отчаялся. Как бьется за свою Избранную. Как далеко, думаешь, он зайдет, чтобы ты продолжала дышать? Какую часть души продаст?

Лезвие останавливается и отстраняется.

Затем Алексиос вздергивает меня на ноги и тащит по песку к Эвандеру.

— Исцели ее, Волк, — произносит он, швыряя меня к ногам Избранного.

Бог Бурь снимает оковы. В тот же миг, как они падают, Эвандер прижимает меня к своей груди. Сила вливается в меня волной света и жара, отыскивая каждую рану и сшивая изнутри.

Его ладони блуждают, пока он проверяет, не пропустил ли какого-нибудь ранения. Стирая свидетельства жестокости Алексиоса.

— Держу тебя, — шепчет он в мои волосы. — Ты в порядке. Мне так жаль. Мне так…

Но прежде чем Эвандер успевает закончить, наручи снова защелкиваются на его запястьях. Магия Алексиоса хватает меня за талию и притягивает к себе, пока мы не оказываемся прижатыми друг к другу.

— Больной ублюдок, — рычит Эвандер, бросаясь на цепи.

— Теперь видишь, Принцесса? — Алексиос запрокидывает мой подбородок, заставляя встретить его взгляд. — Вот что случается, когда человек связывается с богом. Он будет собирать тебя обратно, а я — рвать на части. И мы будем делать это снова, и снова, и снова, потому что он скорее позволит мне раздробить каждую кость в твоем теле, чем потеряет тебя. Скажи мне. Это — любовь?

Смотрю на него снизу вверх.

— Ты ничего не знаешь о любви.

Его усмешка жестока, лишена веселья.

— О, я знаю всё о жертвах ради любви, Принцесса. Больше, чем ты, думаю, — он обхватывает пальцами мое запястье. — Урок третий. Когда боги играют со смертными, мы делаем это потому, что нам скучно. Потому что нам нравятся звуки, которые вы издаете, когда мы причиняем вам боль.

Он выворачивает мою руку и ломает кость. Крик срывается с губ прежде, чем успеваю его остановить. Зрение расплывается, пока желчь обжигает горло.

— Вот они, — удовлетворение вибрирует в его голосе. — Кричи для меня. Умоляй, если хочешь, чтобы было интереснее.

Он отталкивает меня, и лишь упрямая воля удерживает на ногах и не дает упасть. Стискиваю зубы против боли.

— Эта игра закончится, только когда я потеряю интерес, — продолжает Алексиос, медленно обходя меня кругом. — Или когда решишь, что Волк того не стоит. Сколько бы ты продержалась, если бы у тебя был выбор? Если бы я ломал тебя, а он чинил, — сколько раз, думаешь, потребовалось бы, прежде чем ты взмолилась покончить с этим? Сотню? Тысячу? — он зажимает мой подбородок меж пальцев и шепчет: — Если за каждым поцелуем последует удар, как долго продержится твоя любовь? Ты бы стала презирать его, убеждая себя, что он виноват в твоих мучениях не меньше меня?

Что-то ломается внутри — последняя нить самообладания.

Выхватываю последний кинжал из ножен на бедре здоровой рукой и позволяю ему увидеть каждую темную, воющую бездну внутри меня. Всё уродство и скрытую боль, сломанные куски и осколки, на которых он вырезал свою метку. Чудовищные части, что могут отодвинуть агонию моего тела в сторону, уступая место холодной решимости.

— Четыреста шестнадцать, — говорю ему.

Бровь Алексиоса приподнимается в безмолвном вопросе.

— Столько раз Оракул вонзал нож в мое сердце с пяти до двадцати одного года. Столько раз проливала свою кровь на твоем алтаре, переходила в Пустоту и посылала тебя нахрен.

Полосую кинжалом по его груди. Лезвие раздирает ткань и плоть, оставляя за собой тонкий багряный шов. И он позволяет мне — стоит, даже не моргнув, будто я ниже его внимания.

— Никто не учил меня быть храброй, — шиплю, ударяя его снова. Без изящества. Жестоко. — Никто не спрашивал, в порядке ли я. Никто не держал мою руку, пока корчилась от боли и не говорил быть сильной. Я делала это, потому что мой народ нуждался во мне. Делала это, даже когда ты использовал меня и вышвырнул, как мусор.

Разрез. Разрез. Удар.

Мой клинок кромсает кожу. Обрушиваю на Алексиоса всю свою силу и ярость, но это похоже на волны, разбивающиеся о камень.

А он исцеляется, и исцеляется, и исцеляется.

— Думаешь, я не доказала? — голос разносится эхом по притихшей арене. Сотни глаз прикованы ко мне. К нам. — Доказывала это каждый гребаный день, просыпаясь в мире, который хотел выпотрошить меня на алтаре. Который видел во мне кого-то, кого можно кромсать.

Заставляю себя продолжать. Если это последние слова, которые суждено произнести, я намерена сделать так, чтобы они имели ценность.

— Я доказала это, войдя в твой дворец с высоко поднятой головой, пока все здесь ждали, когда я сломаюсь. Отправилась в Найхолм и играла в игры с гребаным богом смерти, чтобы быть с Эвандером, — дрожащий выдох срывается с моих губ. — Я не могу изменить того, что сделали мои предки. Не могу вернуть людей, которых они вырезали, — так же, как ты не можешь воскресить всех, кто погиб на войне.

Алексиос каменеет. Лицо ничего не выдает.

— Но с меня хватит расплачиваться за грехи мертвой династии своей болью, — взгляд падает на Эвандера — этого бога, которого научилась любить больше всего на свете. — Я просто хочу его. Люблю его. И это не изменится — дышу ли я или лежу хладным трупом на погребальном костре. Так что можешь

Позволяю своему кинжалу упасть в песок. Грудь вздымается с каждым вздохом, но я не согнусь и не встану на колени.

— Так покажи худшее на что способен, ублюдок.

Алексиос улыбается, желудок сводит спазмом. Затем его ладонь смыкается на моем горле.

— Тогда докажи. Отдай свою жизнь за его свободу.

— Значит, такова сделка? — выдыхаю. — Я умираю, а ты снимаешь с него поводок?

— Именно, — горящие глаза впиваются в мои. — Одна последняя смерть, и Волк возвращает право управлять своей территорией.

Его хватка на моем горле не сокрушительная, но достаточно твердая, чтобы напомнить нам обоим, кто здесь по-настоящему контролирует ситуацию. Он мог бы прикончить меня одной мыслью, лишь мимолентым движением пальцев.

— Амальтея Девалиант не колебалась, когда я дал ей этот выбор, — произносит он. — Она просто вонзила клинок по самую рукоять. И это принесло порядок между мирами и Соглашения, что удерживали наши царства в равновесии веками. Потому что она знала истину, — он наклоняется ближе и шепчет: — Пожертвовать собой — это акт любви.

Его дикий грозовой запах наводняет мои ощущения. Петрикор и озон, молнии и дождь.

— Так что же, Принцесса? Готова отдать всё ради него? — Алексиос наклоняет голову с глумливой усмешкой. — Или хочешь его только тогда, когда в этом есть сила для тебя и сцилларийский трон, на который можно усадить свою прелестную задницу?

Эвандер рвется из цепей.

— Бриони…

— Тихо.

Невидимая сила врезается в Эвандера, и он давится словами, которые застревают в горле.

Не отвожу взгляда от Алексиоса. Гляжу в эти горящие глубины и позволяю ему увидеть в точности, кто я. Из чего сделана. Потому что если и выучила что-то за всю жизнь простирания ниц на алтарях и пролития крови ради древних клятв — так это то, как стерпеть удар клинка.

Как пожертвовать собой.

— Дай мне слово, — говорю я, голос не дрожит. — Поклянись, что он выйдет на свободу, если я это сделаю. Поклянись тем, что имеет значение.

— Кровью моей сестры, — произносит он без колебаний, отпуская меня. — Волк знает, что это значит для меня. Никаких лазеек, никаких трюков. Просто честная сделка — твоя жизнь за его свободу и всё, что ему полагается по праву.

Киваю, челюсть сжата до предела.

— Договорились.

Сотни демисов в тишине смотрят, как я сокращаю расстояние до того места, где Эвандер стоит на коленях в песке. Перешептывания доносятся до ушей с трибун. Колотятся ли их сердца быстрее, пока они смотрят, как я собираю волю в кулак, чтобы уничтожить себя? Голодны ли они до зрелища? Или, быть может, понимают, что это — логическое завершение моей истории.

Принцесса, оголившая вены божественному властелину, который выпил ее досуха.

В этом есть своего рода поэзия, полагаю.

Беру лицо Эвандера в ладони. Сила Алексиоса, должно быть, затыкает ему рот, потому что глаза кричат те слова, которые язык, кажется, не в силах произнести. Взгляд умоляет меня не делать этого. Не оставлять его. Не становиться еще одной привязанностью, что рассыплется в прах.

Мы хотим то, что хотим. Даже когда знаем, что это уничтожит нас.

— Нужно, чтобы ты выслушал, — говорю ему. — Знаю, что после того, как всё закончится, ты долго не сможешь простить меня, и это нормально, — моргаю, сдерживая жгучие слезы. — Но ты не можешь, — стискиваю его рубашку в кулаке, — провести еще три столетия, утопая в вине и ярости. Ты — король, Эвандер. Пора вести себя как король и быть тем, кто нужен твоему народу. Я обещала тебе, что продолжу бороться, но также понимаю, когда нужно сложить оружие и преклонить колени. Это дерьмово и несправедливо, но речь идет не только о нас.

Его грудь содрогается под моей ладонью, пока он отчаянно борется с хваткой Алексиоса.

— Просто пообещай мне кое-что? — слова едва пробиваются сквозь ком в горле. — Когда ты будешь думать обо мне, помни, что я люблю тебя. И что если бы мы поменялись местами, ты сделал бы тот же выбор.

Наклоняюсь и прижимаюсь губами к его губам в поцелуе, который ощущается как конец миров. Как сталкивающиеся галактики. Как две умирающие звезды, наконец сдавшиеся неизбежному притяжению.

Целую его со всем жаром, что у меня есть, — каждым осколком моей души, что принадлежит ему. Вкладываю в этот поцелуй чувство длиною в целую жизнь:я люблю тебя, люблю тебя, люблю.

А затем вырываюсь прочь.

Поворачиваюсь к Алексиосу и киваю в безмолвном согласии покончить с этим.

Он извлекает клинок из сапога. Рука дрожит, когда беру его у него, — вес подобен обещанию, клятве. Это — мое наследие, мое право по рождению. Дом Девалиант был рожден и взращен ради единственной цели.

Справедливо, что возвращаюсь к этому сейчас — на этот раз на моих условиях. Смерть, которую я выбираю сама.

— Помни, — произносит Алексиос. — Ты должна вложить в это всё. Без полумер.

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, стискиваю рукоять ножа и опускаюсь на колени, наставляя острие над грохочущим сердцем.

Голос дрожит лишь самую малость, когда я произношу:

— Помоги протолкнуть его. Не могу сделать это одной рукой, — запястье, которое он сломал, теперь онемело и безвольно висит вдоль тела.

Алексиос опускается на колени рядом со мной и накрывает мои ладони своими.

— Смотри на него. Смотри на то, ради чего умираешь.

Мои глаза снова находят Эвандера, и я позволяю себе этот последний миг, чтобы запечатлеть его в памяти. Думаю обо всех тех разах, когда он держал меня. Смеялся со мной. Обо всех бессонных ночах, и украденных поцелуях, и касаниях кончиками пальцев. Я помню его улыбку. Мягкость крыльев под моими ладонями.

Позволяю этим воспоминаниям наполнять разум, пока внутри не остается места ни для чего другого — ни страха, ни боли, ни сожалений. Оборачиваю эти мгновения вокруг себя, как доспехи, и готовлюсь к удару.

— Готова, — шепчу я.

Взгляд Алексиоса встречает мой, и мы оба вгоняем кинжал в мою грудь.

Агония взрывается в теле. Зрение вспыхивает и сужается до стали, погребенной меж моих ребер, до распускающегося алого цветка на нагрудной ленте.

— Вот так, — голос Алексиоса. — Истекай кровью ради него.

Так и делаю.

Падаю обратно в песок и отдаюсь тьме. Позволяю ей разинуть челюсти и утянуть меня в утопающую глубину. Здесь нет уступов, чтобы цепляться, нет опор, за которые можно ухватиться, нет пути назад. Есть только беспомощная

Моя жизнь была соткана из сотен смертей, глядящих в сводчатые храмовые потолки и на мраморные статуи. Я знаю эту боль — холод и океан необъятной, неумолимой черноты. В этой боли есть ужасная интимность. Странно, как смерть похожа на чувство влюбленности, — всепоглощающая и ужасающая. Нет никакого великого пожара. Только обрыв. Падение.

Ниже.

Ниже.

И ни…

Крик разбивает пустоту. Вырываюсь в сознание с воплем от резкой вспышки агонии, позвоночник выгибается дугой, пока сила прожигает вены, сращивая меня воедино. Она заполняет каждое пустое пространство, каждую трещину и расщелину, пока не начинаю пылать изнутри.

А затем плоть на спине разрывается.

Боль превосходит всё, что я когда-либо знала. Она рассекает мышцы, сухожилия и кости, широко распахиваясь, давая дорогу…

Крыльям.

Они взрываются из моих лопаток в брызгах ослепительного света. Кипенно-белые, с золотыми искрами, напоминающие свежий снег, тронутый первыми лучами рассвета.

Они огромны — и тяжелы. Мышцы моей спины напрягаются, пытаясь компенсировать внезапный вес.

Всё еще пытаюсь осознать — я жива, эти крылья, магия, пульсирующая во мне, — когда знакомое прикосновение касается щеки.

Эвандер. Свободный от оков.

Благоговение наполняет его лицо — бездыханное и полное тихого опустошения, пока взгляд блуждает по мне. По моим крыльям.

— Я держу тебя, — бормочет он сдавленно, притягивая к своей груди. — Держу, врагиня. Дыши для меня, хорошо? Просто продолжай, блядь, дышать.

Обмякаю в его объятиях, пока всё плывет перед глазами. Пока тело пытается примириться с новой формой самого себя, совладать с реальностью перьев, и полета, и всего… иного.

Но Эвандер еще не закончил со мной.

Его лицо каменеет, он хватает меня за плечи и легонько встряхивает.

— Безрассудная ты безумица, — рычит он. — О чем, во имя всего, ты, черт возьми, думала?

— Думала, — из моих новообразованных легких вырывается кашель, — что люблю тебя.

— Не… — его голос трескается, когда он сминает меня в объятиях. — Никогда больше так не делай. Ты слышишь меня? Никогда. Блядь. Больше.

От ответа меня избавляет многозначительное покашливание. Алексиос обводит собравшихся демисах пронзительным взглядом, и я готова поклясться, что температура стремительно падает.

— Полагаю, — произносит он, — она доказала всем вам? Сциллари, признавшей ее, достаточно, чтобы позволить ей занять место рядом с Вечным? Или кто-то хочет потребовать от нее еще один фунт плоти?

Его взгляд прочесывает арену, бросая вызов хоть одному из них даже вздохнуть несогласием.

Никто не издает ни звука.

А затем — движение. Демис с серебряными крыльями опускает голову, встает на колени и прижимает руку к сердцу. За ним следует другой. Потом еще один. Все они падают на колени один за другим.

— Это для тебя, Принцесса, — шепчет Алексиос.

Для меня.

Меня боготворили и превозносили как Принцессу Крови. Якорь. Жертву. Мое имя выкрикивали толпы верующих, меня осыпали бесценными дарами, поэты писали оды моей красоте.

И ничто — абсолютно ничто — не сравнится с этим чувством, видеть, как демисы прижимают ладони к груди и замолкают ради меня. Я получила это не по праву рождения. Не благодаря древним клятвам, или кровным узам, или традициям.

Я заслужила это.

Алексиос выпрямляется.

— У всех вас будет масса времени, чтобы познакомиться с королевой Волка, но сейчас ей нужен отдых. Позвольте ему забрать ее, — он указывает вверх взмахом подбородка. — Летите. Прочь.

Они взмывают в воздух группами, крылья ловят свет факелов, пока они летят к открытому окулусу. Сила скользит по коже, мои собственные крылья подергиваются от инстинкта, которого не понимаю, — чего-то примордиального — желания широко расправить их и последовать.

— Они хотят лететь с тобой, — бормочет Эвандер, замечая мою реакцию. — Это традиция, когда Вечный берет Избранную. Они подождут, когда ты будешь готова, — он толкает меня плечом. — Говорил же, что они тебя полюбят.

Смотрю, пока последний из них не исчезает с арены в ночном небе, а затем остаемся лишь мы трое.

Алексиос поворачивается к нам.

— Давайте кое-что проясним. Этот мир не раздает крылья только потому, что ты хорошо попросила. Когда смертный связывается с богом, Сциллари испытывает их. Ей нужно было доказательство, что ты достойна своего короля.

Грудь Эвандера за моей спиной вибрирует от звука, который является чистейшим насилием.

— Ты мог бы, блядь, упомянуть об этом.

— Если бы я сказал ей, это не было бы по-настоящему. Законы нашего существования — не предложения, которые я могу игнорировать, когда они неудобны, — он разводит руками. — Будьте благодарны, что хоть кто-то еще помнит, как это работает. Прошли тысячи лет с тех пор, как один из нас был достаточно глуп, чтобы связаться душой с человеком, и мир отверг ее. Последнее, что мне было нужно, — убирать еще одного обезумевшего от горя, разрушительного Вечного.

Он останавливает на мне оценивающий взгляд, глаза скользят по моим новым крыльям.

— И еще одно, — он вытягивает руку, и сундук, что я забрала из Найхолма, материализуется в его ладони. — Печать внутри освобождает Волка от его ошейника. Прижми кристалл прямо к его груди. Когда сила вырвется на свободу, вашей связи потребуется особое внимание.

— Какого рода внимание? — спрашиваю я.

— Такого, которое продержит тебя в постели неделю. Так что выбирай мебель, которую не жалко разрушить.

Жар заливает мои щеки.

— О.

— Уверен, вы оба чудесно проведете время, — его красные глаза пробегают между нами. — Последний совет от того, кто прожил очень долгую жизнь: дорожи тем, что он тебе дает. Вечный не обнажает свои крылья перед кем попало. Доверие такого рода, что может разрушить миры. Ты дралась за это. Истекала кровью. Умерла за это. Не позволяй никому отнять то, что заслужила.

С последним кивком он поворачивается и шагает к возвышающимся двойным дверям на краю песка арены.

Но голос Эвандера звоном разносится по залу.

— Подожди.

Алексиос замирает, оглядываясь через плечо.

Эвандер поднимается на ноги.

— Ты дал мне дар, за который я никогда не смогу отплатить, — он сокращает расстояние до Алексиоса. — Шанс сохранить мою Избранную. Летать с ней, любить, строить жизнь всеми теми способами, которые никогда не думал, что у меня будут. И я обязан тебе за это. Больше, чем могу выразить словами.

Затем он хватает Алексиоса за горло и вбивает его в ближайшую стену. Камень трескается от удара.

— Но ты пытал ее, — Эвандер отводит вторую руку назад, кулак пробивает живот Алексиоса насквозь. Влажный звук разрывающейся плоти разносится по арене. — Так что, если ты хоть когда-нибудь даже посмотришь на мою женщину снова, я проведу следующее тысячелетие, изобретая новые способы перекладывать твои внутренности. Никогда не заговаривай с ней снова. Держи ее имя подальше от

Медленная усмешка расползается по лицу Алексиоса, и он позволяет своей голове откинуться назад.

— Послание получено, Волк.

— Тогда убирайся.

Эвандер выдирает кулак наружу.

Алексиос усмехается и прижимает ладонь к зияющей ране в животе. Смотрю, как плоть срастается под его растопыренными пальцами.

Затем он исчезает — уходит сквозь двойные двери, не бросив ни единого взгляда назад.

На мгновение остается лишь шорох дыхания Эвандера. Его рука и предплечье залиты запекшейся кровью. Капли крови падают на землю. Он просто стоит там в свете факелов, и его грудь вздымается и опадает с каждым неровным вдохом, пока он смотрит на красный песок у своих ног.

— Эвандер. Посмотри на меня.

Медленно, так медленно он поворачивается, и выражение на его лице…

Сорваны все покровы. Содрана кожа, и он открыт и уязвим, — таким я его еще не видела.

— Когда я стоял в руинах моего дома, часть меня умерла, — шепчет он. — Такое горе не исправить. Оно просто… вынимает из тебя всю душу. Оставляет пустым. Но ты залезла мне под кожу. Зарылась так глубоко, что мысль дышать без тебя стала невыносимой. Потому что ты — мое сердце.

Он сжимает пальцы, впивается в ладонь и на краткий миг зажмуривается.

— Я потерял тебя, — сломленный шепот, такой тихий, что мне приходится напрягаться, чтобы его расслышать. — На минуту я потерял тебя, и это было как снова оказаться в руинах. Словно смотреть, как всё горит, снова. Мне было плевать, выживу я или умру, — потому что какой смысл? Какой смысл в вечности, если тебя в ней нет?

Что-то сжимается во мне — острое и болезненное. Я видела его злым. Видела его свирепым. Но это… это горе — нечто новое. И оно ранит.

Он возвращается ко мне, ладонь дрожит, когда находит мое лицо.

— Ты не можешь поступить так снова, — произносит он. — Не можешь уйти и ожидать, что я не последую за тобой. Если ты умрешь, то и я умру. Так это работает.

Целую его ладонь, зрение расплывается от слез.

— Не буду. Обещаю.

Его внимание скользит к моим крыльям. Медленно, почти благоговейно, он тянется и проводит пальцами по сверхчувствительной дуге моего крыла, исторгая из моего горла мягкий, непроизвольный звук. Слишком чувствительно. Слишком много.

— Ш-ш-ш, — успокаивает он, продолжая свое исследование. — Они такие прекрасные — белые с золотом. Как ощущения?

Выпускаю медленный выдох.

— Тяжело.

— Мы натренируем мышцы. Укрепим твою выносливость и болевой порог, — голова Эвандера наклоняется, и он прижимает открытый поцелуй к тому месту, где мои крылья встречаются с кожей. — Я буду работать над этим телом, пока оно не запоет для меня.

— Оно уже поет, — шепчу я.

Беспомощная дрожь прокатывается по телу, и я знаю: он это чувствует. Мы притягиваемся друг к другу, прижавшись лбами, и просто дышим, заново привыкая к новой реальности. К нам.

Спустя вечность он отстраняется, взгляд устремляется к шкатулке в моей руке.

— Готов? — спрашиваю его.

— Всегда готов, врагиня.

Поднимаю защелку, крышка откидывается, открывая светящийся желтый кристалл.

Мое внимание перебрасывается обратно к Эвандеру в безмолвном вопросе. Он кивает и я поднимаю камень.

— Значит, мне нужно просто… приложить его к тебе?

Он смеется.

— Просто, — ладони накрывают мои, направляя печать над сердцем, — вот так.

Кристалл соприкасается со вспышкой света и погружается под кожу.

Обжигающий свет взрывается вокруг нас. Его сила хлещет по мне — контузящая волна энергии, что сотрясает арену и посылает трещины сквозь каменную кладку.

Но я почти не замечаю разрушения. Не могу сосредоточиться ни на чем за пределами того, как наша связь разламывается настежь — обнаженные нервные окончания и бесконечный голод. Нужда настолько висцеральная, что чувствую ее каждой частью себя.

Та нечеловеческая часть меня, — новорожденная — издает мягкое мурлыканье узнавания. Она знает эту силу, эту дикость. Запах моего Избранного.

Затем он бросается вперед и вминает свой рот в мой в поцелуе, который на вкус как кровь и победа. Как чистое обладание. Скольжение его языка о мой и острый укус зубов. Дикий огонь, поющий в моих венах.

Его магия растекается под кожей. Сила, и жизнь, древнее, безымянное. Ощущение и память сталкиваются — ослепительная истина произошедшего. Его. Этой невозможной, нерушимой связи между нами.

Это чувствуется как первый выдох после вечности под водой.

Как долгожданное всплытие на поверхность.

Как возвращение домой.

Я нахожу Бриони в саду.

Белые с золотом перья ловят солнечные лучи, пока она расчищает мертвые розы. Даже спустя несколько дней я всё еще не привык к ее преображению — к доказательству того, что она моя. Кожа теперь светится иначе — мягче, ярче. Прежний Девалиантовский блеск исчез, сменившись сиянием дробленого алмаза, присущим полубогине.

Она напевает, двигаясь меж кустов. До долгих полетов ей еще далеко, но крылья больше не волочатся по земле. Моя девочка учится.

Подавляю стон, когда она опускается на колени. На ней моя рубашка, оставляющая длинные ноги обнаженными, пока она поворачивается, чтобы бросить увядшую лозу в корзину. Мне нравится видеть ее в моей одежде. Это безмолвное заявление — она занята.

Эта женщина — моя.

Наша связь пульсирует. Она изменилась после ее смерти — стала глубже теперь, когда у Бриони есть собственная сила, чтобы Избрать меня в ответ. Восьмиконечная звезда на груди пульсирует в ответ на ее близость, на то, как ее магия тянется к моей, сплетаясь воедино в том пространстве, где встречаются наши души.

Напряжение уходит из ее плеч.

— Ты снова это делаешь, — произносит она, не оборачиваясь.

— Что делаю?

— Нависаешь, — она бросает на меня взгляд сквозь волну серебристых волос. — Подкрадываешься.

Посылаю ей усмешку.

— Сладкая, ты наклоняешься в одной моей рубашке, разумеется буду смотреть. Я всего лишь мужчина.

Сокращаю расстояние между нами. Ладони ложатся на ее бедра, дыхание перехватывает, когда прижимаюсь губами к изгибу ее шеи.

Мои руки скользят к тому месту, где ее крылья соединяются с мышцами спины. Провожу пальцами сквозь шелковые перья, и она тает в моих руках со стоном, голова клонится в сторону. Безжалостно пользуюсь этим и прокладываю дорожку из поцелуев вдоль ее горла.

Глажу ее крылья. В прикосновениях к ней есть своя особая интимность, правильность. Это чувствуется… сакральным. Благоговейным. Дар, который, как я думал, мы никогда не сможем разделить.

— Ты уже лучше контролируешь их, — говорю ей. — Больше не теряешь равновесие. И волочение уже не такое заметное.

Она фыркает.

— Вчера я разбила три вазы в атриуме.

Из груди вырывается смех.

— Ты справишься. Мы натренируем

— Это ты — причина, по которой мои розы мертвы. Ты должен мне помогать.

— Ты ведь знаешь, что тебе больше не нужно убирать розы руками? Ты могла бы убрать их магией.

— То, что я полубогиня, не значит, что хочу, чтобы магия решала всё, — она прижимается ко мне. — Четыре дня, Волк. Ты продержал меня в той постели четыре дня подряд.

— А план был — семь дней заставлять тебя кричать мое имя, прежде чем должен буду делить тебя с остальным миром. Ты нарушила мое расписание, врагиня, — подношу ее запястье к губам и провожу по светящейся звезде. — Хочешь о чем-то поговорить?

На мгновение слышен лишь шепот листвы над головой да утренний хор птиц.

Затем:

— Я скучаю по сестре.

Ах. Вот оно.

— Знаю, прошла всего неделя. Но после всего, что случилось в Хеллевиге… — Бриони тяжело сглатывает. — Мне невыносимо думать, что она там одна.

— С ней Элиас, — говорю я. — Один из лучших воинов Алексиоса. А через несколько дней туда прибудет Бастьен — в рамках ротации50. Они обеспечат ее безопасность.

Ее взгляд мог бы расплавить сталь.

— Ну да. Потому что именно это нужно каждой женщине, когда она разбирается с политическим дерьмом и покушениями, — Бастьен «да я скорее подожгу себя, чем улыбнусь» и какой-то случайный демис-стражник вместо сестры.

Я морщусь. Ладно, да. Принято к сведению.

— Отвезу тебя к ней. Но мне нужно будет кое-что уладить с Алексиосом. Он контролирует Покров, а теперь, когда я больше не его Исполнитель, перемещение между мирами — не такая простая вещь.

Ее крылья поникают.

— О.

— Эй, — приподнимаю ее подбородок. — Я это устрою.

Ее лицо смягчается, тепло затапливает нашу связь — то успокаивающее ощущение встречи наших душ вниз по тетиве, словно сплетающихся корней деревьев. За нашу вечность вместе эти корни разойдутся, разрастутся, уйдут вглубь.

— Ты бы разорвал мир на части, если бы я попросила, правда? — спрашивает она меня.

Миллион раз, — думаю, но не произношу. Она знает. Должна знать.

Вместо этого с губ срывается низкое, хриплое:

— Проверь меня и узнаешь.

Притягиваю ее крепче и наслаждаюсь тем, как дыхание становится чуть более рваным. Затем ловлю ее губы своими — сначала осторожно, исследуя. Занимаюсь этим уже несколько дней — позволяю себе пробовать ее на вкус, целовать так, будто узнаю заново. Но затем она подается ко мне настойчивее. Безмолвное требование.

И я припечатываю свой рот к ее рту, целуя медленно и глубоко. Такой поцелуй, что говорит:моя, твой,инавсегда. Ее губы приоткрываются со вздохом, и я смакую эту сладость — всё ее существо.

— Я хочу тебя, — говорю, когда мы отрываемся друг от друга. — Скажи, что могу взять тебя прямо сейчас. Скажи, что под этой рубашкой на тебе нет белья.

— Нет, — едва слышнее вздоха. — Совсем ничего.

Блядь.

Красная дымка застилает зрение. Ладони скользят вниз, к задней стороне ее бедер, поднимаю ее, прижимая к стене башни. Одной рукой держу ее за зад, удерживая на месте, а второй расстегиваю пуговицы одолженной у меня рубашки.

— Пятидневный запрет на садоводство, — говорю ей.

— Это кажется чрезмер…

Слова обрываются стоном, когда смыкаю губы вокруг соска.

— Ты оставила мою постель пустой, — подчеркиваю слова резким укусом. — У действий. Есть. Последствия.

Я не тороплюсь. Губы чертят горящий след по горлу, через ключицы, меж грудей. Пока Бриони не начинает издавать те тихие, нетерпеливые звуки, что сводят меня с ума. Потребность пульсирует меж нами, нарастая с каждым прикосновением. Петля обратной связи из желания, иеще, ипожалуйста.

Бриони расстегивает мои брюки и обхватывает член. Мои бедра толкаются в ее кулак, преследуя еще больше совершенного трения.

— Продолжишь в том же духе, — выдавливаю я сквозь зубы, — и всё закончится до неприличия быстро.

— Тогда поторопись и трахни меня.

С грубым смехом приставляю себя к ее киске и проталкиваюсь внутрь, смакуя тесноту, жар, то, как ее тело уступает моему. Голова Бриони с глухим стуком откидывается к стене, губы приоткрываются.

— Врагиня, ты такая… — замолкаю и зарываю свой стон в изгибе ее шеи. Она ощущается как завершение. Как всё, что я когда-либо хотел.

Начинаю двигаться. Медленное, глубокое трение, от которого наши бедра встречаются на каждом нисходящем толчке. Отказываюсь торопиться. Мне никогда не надоест видеть, как ее рот приоткрывается на вздохе, пока трахаю ее. Как ее зубы прикусывают нижнюю губу. Как стекленеют глаза, пока она смотрит на меня. Бедра двигаются навстречу моим, приподнимаясь с каждым толчком.

Я был осторожен с ней эти последние дни. Так внимателен к ограничениям тела после преображения. Но у моей королевы другие идеи. Бедра сжимаются вокруг моей талии, используя новую силу, чтобы заставить меня двигаться быстрее, жестче.

— Хватит обращаться со мной как с хрупкой вещью, — задыхается она.

Если она хочет быть погубленной — я могу это устроить.

Вклиниваю ладонь меж ее крыльев и обхватываю затылок, рывком притягивая к жесткому поцелую. Затем вбиваюсь, вгоняя себя в ее жар. Наша связь затапливается ощущением — удовольствием, окаймленным сладкой болью, пока даю ей то, что она хочет. То, что нам обоим нужно. Она отвечает мне толчок за толчком, ладони судорожно скребут по плечам и крыльям — по любой части меня, до которой Бриони может дотянуться.

Проскальзываю пальцами к клитору и обвожу его, пока она не начинает дрожать. Почти. Поднимаю ее выше, закручивая спираль удовольствия всё туже, и туже, и туже…

А затем она кусает меня.

Зубы смыкаются на Метке на моей груди, прямо поверх звезды — нашей звезды — удовольствие затапливает разум добела.

— О, блядь, — стону я. — Сладкая, ты не можешь просто…

Она делает это снова, мои бедра втираются в нее, в поисках жидкого жара, немыслимого экстаза. Ощущение прорывается сквозь меня. Она повсюду одновременно — в моей голове, под кожей. Ее удовольствие скручивается с моим, свиваясь в один натянутый до предела канат.

Разрядка обрушивается на меня. На одно мгновение застываю, утопая в блаженстве таком сильном, что оно причиняет боль. Зарываюсь лицом в ее шею, пока опустошаю себя, бедра покачиваются неглубокими толчками. Смутно осознаю, как она напрягается вокруг меня и присоединяется ко мне за гранью, крики приглушены. Ее бедра сжимают мои тазобедренные кости.

Трах с ней еще никогда не был таким сладким самоуничтожением.

Лицо смягчается, когда Бриони открывает глаза и

— Люблю тебя, — хриплю я. Они слишком малы, эти два слова. Слишком просты для необъятности наших душ, касающихся друг друга. — Я люблю тебя, люблю тебя, люблю.

Позже, когда мы поправляем одежду, я вижу это.

Выглядывая из-под спутанных мертвых лоз, светящаяся красная роза раскрывает свои лепестки утреннему солнцу.

Алексиос стоит на краю утеса, крылья распахнуты широко, а сила нарастает, как буря, готовая разразиться.

— Пришел снова угрожать мне из-за своей Избранной? — спрашивает он.

Покров разворачивается завесой звезд, мерцающей и необъятной, и цвета просачиваются друг в друга. Черные линии гнили прорезают его, пожирая остальное.

— Заманчиво, — признаю я. — Но нет. Я здесь, чтобы заключить сделку.

Резкий смех.

— Всего пять дней, а ты уже приполз обратно за одолжениями? — красные глаза врезаются в меня, изучая. — Дай мне хоть одну вескую причину, почему я вообще должен это рассматривать.

Делаю глубокий вдох. Могу сделать это. Ради нее.

— Потому что я помогу тебе удерживать Покров.

Алексиос замолкает, и я смотрю, как за этими гранатовыми глазами идут расчеты.

— Должно быть, большая просьба. Знает ли женщина, чье имя я должен держать подальше от своего гребаного рта, что ты здесь торгуешься?

Разумеется, знает, самодовольный ты мудак. Но гневу здесь не место.Разум, — напоминаю себе. —Дипломатия.

— Знает. Ей это не нравится, но она понимает, что это мой выбор.

Он выгибает бровь.

— Как по-домашнему. Чего ты хочешь?

— Разрешения проходить сквозь охранные чары по своей воле. Бриони хочет видеться с сестрой, а Теодора прикована к Хеллевигу, пока не родит наследника, чтобы продолжить кровную линию, — развожу руками в безмолвном:Вот так.

Вот, что мы делаем ради любви. Таковы чудовищные сделки, которые заключаем.

Алексиос просто смотрит на меня, и я чувствую вес тысячелетий в этом твердом алом взоре. Цивилизации, что он перетер в пыль под своей пятой. Прямо сейчас он — Вечный до мозга костей: завоеватель и божественный властелин, тот, кто сшил миры воедино, используя для этого клочья собственной души.

— Нет, — произносит он ровно.

Выдыхаю через нос, призывая каждую чертову крупицу сдержанности, чтобы не броситься и не разорвать его глотку.

— Ты заставил меня смотреть, как пытал мою связанную душой пару, — говорю смертоносно мягко. — По всем сцилларийским законам я бы выносил свое суждение о твоем наказании. Вместо этого предлагаю добровольно помогать удерживать твой барьер. Позволить сестрам Девалиант видеться — это, блядь, небольшая просьба.

— Это не «блядь, небольшая просьба», — произносит Алексиос. Сила вздымается, и давление нарастает, пока искра молнии не проносится по щеке. — Ты хочешь выставить напоказ знаменитую Девалиант в Вартене, где любой идиот с работающими глазами может заметить, что их мертвая принцесса внезапно отрастила крылья. Вообще продумал это?

Моя магия вздымается и рычит против его силы. Воздух густеет, когда наши энергии Вечных сталкиваются.

— Никто ее не увидит. Никому не нужно знать, — делаю шаг вперед. — Но Теодора нуждается в сестре, если ты хочешь, чтобы она была достаточно вменяема, чтобы удерживать твой драгоценный Покров. Позволь им это, или я вступлю в союз с Найхолмом и оставлю тебя захлебываться под бременем в одиночку. Сколько, думаешь, пройдет, прежде чем это сведет тебя с ума окончательно? Век? Меньше?

Электричество искрит между нами, гром прокатывается по горам, но я не вздрагиваю. Слишком много лет наблюдал, как Алексиос крушит всё на своем пути, чтобы бояться его гнева.

Наконец он отводит взгляд.

— Прекрасно. Она может отправиться в Хеллевиг. Пусть визит будет кратким.

— Так и думал, что ты согласишься, — разминаю плечи. — Итак. Как нам вплести мою магию в этот бардак?

— Для начала я привяжу тебя к пятой части его веса. Если ты думал, что ошейник причинял боль, подожди, пока не испытаешь, как Покров впивается в тебя когтями.

— Я выдержу. Моя Избранная истекала кровью ради меня. Будет справедливо ответить ей той же любезностью.

Что-то мелькает на лице Алексиоса. Возможно, тень понимания — того, что значит уничтожать себя ради другого.

— Вскрой вену. Пролей кровь на землю и позволь Покрову напиться. А с остальным разберусь сам.

Я обнажаю клинок и режу левую руку, глядя, как алая струйка проступает и падает на почву.

Алексиос повторяет движение. Его сила разворачивается и хлещет по коже контузящей волной электрического давления. Она поет в моих венах и потрескивает над Покровом молниями цвета индиго.

Он хрустит шеей.

— Постарайся кричать не слишком сильно.

Затем он вколачивает наши кровоточащие руки вместе, и…

Боль взрывается во мне. Покров раздирает кожу и кости, запуская когти в душу и раскалывая меня настежь. Я потерян. Никакого мягкого слияния, никакого постепенного введения магии в новые русла. Только яростное столкновение.

— Впусти это, — голос Алексиоса искажен и странен, просачиваясь сквозь слои помех. — Перестань бороться, упрямый мудак.

Я зажмуриваюсь.

И падаю.

Я падаю, падаю, и падаю. Обжигающий холод наводняет ощущения, заполняет нос, рот и легкие, пока не начинаю задыхаться. Погруженный в ледяной поток, зарывающийся во все пустые пространства.

Всё чувствуется неправильным. Будто меня разорвали на части, и теперь всё не на своих местах, — будто ношу чужую кожу. Мое сознание растягивается, пока не ощущаю пульс миров, бескрайний простор пространства меж ними.

А затем… оно успокаивается. Затихает, как тяжелый вес, прижатый к груди.

Отстраненно чувствую ладонь Алексиоса на своем затылке.

— Дыши сквозь давление.

Втягиваю воздух и дышу, жадно глотая полные легкие кислорода, пока тело пытается примириться с новой формой. С этой странной скованностью в костях.

Медленно прихожу в себя. Свет кружит за веками, странная боль колотится в черепе.

Эвандер?

Фантомное прикосновение скользит по моему сознанию, мягкое, как вздох.

Ты в порядке?

Посылаю волну уверенности вниз по мерцающей тетиве, что связывает душу Бриони с моей.

Я в порядке. Просто Покров устраивается поудобнее.

Когда зрение наконец проясняется, вижу, что Алексиос смотрит на меня.

— С возвращением, — произносит он. — Все внутренности на местах?

— Такое чувство, будто меня сбросили с утеса, а потом тело разбило в кашу по пути вниз. Как ты это выносишь?

Он слегка улыбается.

— Позволь этому заполнить грудную клетку, пока не перестанешь давиться. Ты ведь не собираешься терять сознание?

Какова наглость этого ублюдка.

Сверлю Алексиоса взглядом.

— Вряд ли. Что

— Скажу стражам пропустить тебя. Северину нужно знать, что ты претендуешь на Турпори, пока твой брат не вытащит голову из задницы и не возьмет свою долю.

Киваю в знак согласия.

Тишина опускается между нами, разбиваемая лишь ветром, свистящим над горами. Замечаю едва уловимый сдвиг в атмосфере, покалывание в ощущениях. Давление в груди затягивается еще на одну отметку.

— Это чувство когда-нибудь пройдет?

Алексиос сжимает челюсть. Когда он наконец заговаривает, голос мягче, чем я когда-либо слышал.

— Нет. Всегда невыносимо, — он глядит на мерцающий барьер, и что-то усталое просачивается сквозь тщательно выстроенную маску. — Но ты учишься терпеть это и продолжать дышать, даже когда кажется, что позвоночник сейчас треснет.

И тут я вижу его — по-настоящему вижу. Не бога-короля и не чудовище, которое ранило мою пару, а Вечного, что нес ответственность столетиями. Того, кто чувствовал, как Покров пожирает его рассудок.

— Такова цена, которую мы платим, — произносит он. — Когда становится невмоготу, иди к древу скорби. Вспомни, чему именно ты не даешь случиться.

Гром грохочет вдалеке, пока грозовые тучи собираются, тяжесть Покрова сильнее давит на мою грудь. Испытывая пределы, ожидая, когда я тресну.

Но я не сломаюсь. Понесу это бремя ради Бриони. Ради того, что ей нужно.

Молния раскалывает небо, а затем начинается дождь.

Она сейчас упадет.

Смотрю, как Бриони подступает ближе к обрыву, крылья слишком плотно прижаты к спине. Прошло пятнадцать дней — пятнадцать дней я смотрел, как она спотыкается и сыплет проклятиями, привыкая к новому телу. Пятнадцать дней чистой пытки. Потому что нет ничего хуже, чем видеть, как твоя Избранная борется, и знать, что ты не можешь ничем помочь.

Ты позволишь мне упасть, Волк. А потом позволишь подняться и сделать это снова.

Я всегда держу свои обещания. Поэтому продолжаю позволять ей падать.

— Ты слишком много думаешь, — произносит Амара, подталкивая Бриони. Внизу, под утесами, волны Осбуйского моря бьются о скалы. — Полет — это не механика. Чистый инстинкт.

Крылья Бриони подергиваются.

— И сколько же времени тебе потребовалось, чтобы овладеть им?

Амара улыбается.

— Годы. Но я не была взрослой полубогиней, так что ты уж приложи усилия. Тащи свою задницу туда и прыгай.

Бриони продвигается еще на пару дюймов. Ее челюсть сжата так чертовски крепко, что практически слышу, как скрежещут зубы. Весь день она пыталась отгородиться от меня стеной, спрятать чувства и боль, но ее страх просачивается сквозь связь.

Ну нет. Этого я допустить не могу. Терпение не безгранично.

Поднимаюсь с валуна, на котором сидел, и шагаю к ней.

— Ты слишком напряжена. Тебе нужно расслабиться.

Она резко оборачивается ко мне.

— О, прости. Моя кривая обучения недостаточно крута для тебя? Может, стоит сильнее постараться перебороть тысячи лет человеческой природы, твердящей, что прыжки со скал равны смерти? — Бриони вздергивает подбородок так, что мне хочется его укусить. — Прошу, поделись своей вековой мудростью, раз уж ты такой эксперт.

Я выгибаю бровь.

— Если предпочитаешь разобраться сама… — поворачиваюсь, будто собираюсь уйти, и веду обратный отсчет в голове.

Три… два… один…

Бриони бросается вперед и хватает меня за грудь, подтягивая к себе, пока мы не начинаем дышать одним воздухом.

— Не смей, — шипит она.

Не отрывая от нее взгляда, обращаюсь к Амаре:

— Позволь мне попробовать, ладно? Возьму тренировку на себя.

Фырканье.

— Уверен, что сможешь сохранить нашу девочку в целости? Или просто ищешь повод полапать?

— Прелестно, что ты думаешь, будто мне нужен повод.

Она отрывисто смеется. А затем с присущей ей легкостью падает спиной назад — припудренные темные крылья распахиваются, ловя восходящий поток. Она описывает круг над нашими головами, прежде чем исчезнуть за зазубренными пиками гор.

Скольжу взглядом по моей Избранной, составляя карту ее ран. Свежие порезы уже затягиваются. Хорошо. С каждым днем ее исцеление всё быстрее — бессмертное тело адаптируется, привыкая к самому себе.

— Ты снова пялишься, — бормочет она.

— Ничего не могу с собой поделать, — провожу костяшками по ее щеке. — Ты самое прекрасное, что когда-либо видел. А я хочу, чтобы в следующий раз ты пролетела хотя бы десятую часть пути до Хеллевига. Почему медлишь?

После долгого молчания она шепчет:

— Когда я падаю, это похоже на смерть. Кажется, проснусь, и всё это окажется сном. А ты исчезнешь.

Ах, врагиня.

Прижимаю ее к себе, оборачивая нас обоих крыльями. Всё остальное исчезает. Всё, что знаю, — это она: теплая в моих руках, где ей самое место, душа Бриони касается моей.

— Чувствуешь это? — выдыхаю напротив ее губ, прижимая ладонь к груди. — Как твое сердце бьется в унисон с моим? Жар моей кожи? — провожу губами по ее губам, не целуя. Просто разделяя воздух. — Чувствуешь мой вкус?

Ее ресницы трепещут. Наклоняю голову и вовлекаю Бриони в настоящий поцелуй. Так нежно, как только умею, исследую ее мягкие губы легкими касаниями. Она вцепляется в мои плечи, притягивая ближе. Проникаю глубже, впиваясь в рот, глотая вздохи, пробуя на вкус то, как сильно она меня хочет.

— А это?

Медленно, так медленно провожу пальцами вверх по позвоночнику, очерчивая напряжение и рельеф новых мышц, движущихся под кожей. Касаюсь пушистого места, где плоть уступает место перьям, и надавливаю.

Бриони становится податливой в моих руках, голова запрокидывается назад со сломленным стоном. Удовольствие пульсирует сквозь связь.

— Каков вердикт, врагиня? — выдыхаю напротив грохочущего пульса на ее горле. — Достаточно реально для тебя?

Она вздрагивает, и я чувствую, как дрожь пробегает по всей длине ее тела, следую за мурашками ладонями. Медленно скольжу вверх по изгибу бедер, смакуя каждый выступ и впадинку.

— Трахни меня, пожалуйста, — выдыхает она.

— Впечатли меня, и я, возможно, так и сделаю.

Она одаривает меня взглядом.

— С каких пор ты дразнишься?

— С тех пор как мне нужно мотивировать тебя использовать крылья, — кусаю ее нижнюю губу. — Научись летать, и я покажу тебе, как бессмертные трахаются в небе. Согласна?

— Да.

— Очень хорошо, — бормочу, удовлетворение рокочет в моей груди. — А теперь урок. Я знаю, это тело всё еще чувствуется чужим, но ты должна довериться ему. Позволь инстинкту взять верх над мыслью. Когда ветер переменится, ты почувствуешь рывок глубоко внутри. Не борись с ним. Подайся навстречу и прими падение.

— Ты говоришь так, будто это просто.

— Просто и легко — не одно и то же, — прижимаюсь ближе, пока между нами не остается воздуха. Пока у нее не остается выбора, кроме как вдыхать меня с каждым движением легких. — Ты понимаешь, что на самом деле значит быть Избранной? Чем мы

Бриони качает головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Это значит, что каждая клетка твоего тела создана дополнять мою. Мы две части одного целого, — губы касаются ее виска. — Твоя душа уже знает форму неба. Теперь тебе просто нужно закрыть глаза и упасть.

Не даю ей шанса ответить, прежде чем выталкиваю нас с обрыва одним взмахом крыльев. Она хватает меня за шею, держу Бриони крепко, пока мы взмываем вверх. Выше и еще выше, прочь от Осбуйского моря, сквозь облака — туда, куда ни один смертный не смел и мечтать подняться. И это великолепно — единение воздуха и восторга. Жар ее тела напротив меня. Мог бы утонуть в этом, — в том, как ее волосы хлещут по моей коже, в остром, соленом запахе ее ликования.

Замедляю подъем и выравниваюсь, пока мы не начинаем парить над моей новой территорией. Реки звездного света усеивают землю внизу, и я намерен построить новый дворец для нас прямо там, где на берегах дико растут красные розы. Напоминание о том, что однажды я едва не потерял ее.

— Начнем с планирования, — говорю ей.

Беру руку Бриони и мягко отвожу назад, пока пальцы не касаются передней кромки крыла.

— Чувствуешь? Как твои кроющие перья переходят в плечевые? Как краевые кроющие уступают место второстепенным маховым перьям?

Она кивает.

— Хорошо. Сосредоточься на этом. Твое тело знает, что делать, — прижимаю поцелуй к ее челюсти, смакуя то, как она вздрагивает напротив меня. — И верь, что я поймаю тебя, если понадобится.

— Да. Я доверяю тебе, — шепчет она. — Всегда.

Всегда.Не только сегодня, но всегда. Что-то разбухает в моей груди — обнаженное, и нежное, и слишком огромное для моего тела.

Я отпускаю.

Бриони перестает бороться с падением. Сдается ветру и…

Расправляет крылья.

Это происходит медленно. Долгий миг, измеряемый крохотными шагами, пока инстинкт и новая мышечная память воюют с паникой. Но дюйм за мучительным дюймом великолепные перья разворачиваются и ловят воздушный поток.

А затем она парит, широко расправив крылья, волна гордости и собственничества захлестывает меня.

Моя Избранная.

Поднимаюсь рядом с ней и тянусь к руке, переплетая наши пальцы. Она вздрагивает от моего прикосновения. Вижу, как Бриони почти сбивается, кончики крыльев опускаются слишком низко. Уже бросаюсь вперед, готовый поймать ее и прижать обратно к себе.

Стой, — напоминаю себе. —Пока нет. Лови, только когда ей понадобится, чтобы ее поймали.

Бриони выправляется и восстанавливает равновесие одним взмахом белых с золотом перьев, бросая на меня взгляд такого яростного торжества, что у меня перехватывает дыхание от желания.

Лицо Бриони сияет радостью.

— Я лечу.

Так и есть. Великолепно и неизящно, без грации или притворства. Но всё же — летит.

— Что теперь? — кричит Бриони, опьяненная восторгом. — Что дальше?

Я ухмыляюсь ей.

— Всё.

Мне никогда не надоест преследовать Бриони Девалиант по небу. Падать вместе с ней и ради нее, снова, и снова, и снова.

Пока миры не обратятся в пепел и воспоминания.

ГЛОССАРИЙ

Соглашения— мирный договор, заключенный семьей Девалиант три сотни лет назад ради прекращения войны между богами и людьми.

Якоря— лица по обе стороны Покрова, удерживающие волшебную преграду на месте. Девалианты служат Якорями в Хеллевиге, и хотя бы один представитель их рода обязан всегда пребывать в городе, иначе завеса рухнет.

Астерия— владения Алексиоса в Сциллари.

Селестиалы— изначальные божества, пришедшие со звёзд и создавшие миры.

Избранная (Избранный)— смертный(ая), связанный(ая) с богом узами души.

Метка— видимый физический знак на теле человека, свидетельствующий о покровительстве Вечного или полубога. Причинить вред отмеченному — значит бросить прямой вызов божеству, даровавшему Метку.

Полубоги/полубогини (демисы)— могущественные существа, стоящие рангом ниже Вечных. Они — подданные Сциллари.

Девалиант— правящая династия Лусени, чья кровная линия выступила посредницей при заключении Соглашений между богами и людьми.

Исполнители— ассасины, посылаемые Алексиосом, дабы карать нарушивших принесенные ему клятвы.

Вечный— когда наиболее могущественные полубоги возносятся и обретают полную силу, они становятся Вечными. Большинство из них погибло в войну богов и людей. Всякий вознесшийся начинает как полубог, но немногие становятся Вечными. «Вечный» также служит титулом правителей Сциллари.

Плототорговля— противозаконная продажа божественных частей тел и крови в Вартене. В прошлом к ней прибегали, чтобы на время наделять людей силой богов в сражениях.

Боги— собирательное обозначение как вознесшихся богов (Вечных), так и полубогов.

Хеллевиг— стольный град Лусени и местопребывание Девалиантов.

Лусени— обширнейшая империя Вартены, управляемая Девалиантами.

Либрайский— формальное наречие, коим пользуются королевский двор и аристократия Лусени.

Найхолм— земли в Сциллари, подвластные Темному Королю.

Клятвопреступники— люди, отмеченные знаком отозванной Метки Алексиоса. Они обречены на смерть и истребляются Исполнителями, пребывая на низшей ступени общества.

Оракулы— редкое потомство богов и людей, живущее в храмах и служащее связующим звеном между Алексиосом и его Отмеченными. Они собирают кровавые подношения в храмах по всей Вартене.

Сциллари— царство богов.

Покров— магическая завеса, отделяющая божественные и человеческие миры. Сотворена как часть перемирия, завершившего войну богов и людей.

Подношения— кровавые дары от Отмеченных людей, поддерживающие защиту Алексиоса. Вартенцы прокалывают пальцы над сборными желобами, укрепляя основы Покрова. Лишь Девалианты платят жизнью за подношение и воскресают через акт «заякорения».

Оружие Турпори— клинки, созданные Бастьеном для воинов-полубогов, дабы усиливать их способности в битве. Это оружие, убивающее богов, в Вартене запрещено.

Неотмеченные— люди, не имеющие покровительства богов.

Вартена— человеческое царство.

Перевод телеграм-канала:

BH translate

[

←1

]

Боги — собирательное обозначение как вознесшихся богов (Вечных), так и полубогов.

[

←2

]

Девалиант — правящая династия Лусени, чья кровная линия выступила посредницей при заключении Соглашений между богами и людьми.

[

←3

]

Вечный — когда наиболее могущественные полубоги возносятся и обретают полную силу, они становятся Вечными. Большинство из них погибло в ходе войны богов и людей. Всякий вознесшийся начинает как полубог, но немногие становятся Вечными. «Вечный» также служит титулом правителей Сциллари.

[

←4

]

Астерия — владения Алексиоса в Сциллари.

[

←5

]

Покров — магическая завеса, отделяющая божественные и человеческие миры. Сотворена как часть перемирия, завершившего войну богов и людей.

[

←6

]

Соглашения — мирный договор, заключенный семьей Девалиант три

[

←7

]

Вартена — человеческое царство.

[

←8

]

Клятвопреступники — люди, отмеченные знаком отозванной Метки Алексиоса. Они обречены на смерть и истребляются Исполнителями, пребывая на низшей ступени общества.

[

←9

]

Полубоги/полубогини (демисы) — могущественные существа, стоящие рангом ниже Вечных. Они — подданные Сциллари.

[

←10

]

Якоря — лица по обе стороны Покрова, удерживающие волшебную преграду на месте. Девалианты служат Якорями в Хеллевиге, и хотя бы один представитель их рода обязан всегда пребывать в городе, иначе завеса рухнет.

[

←11

]

Метка — видимый физический знак на теле человека, свидетельствующий о покровительстве Вечного или полубога. Причинить вред отмеченному — значит бросить прямой вызов божеству, даровавшему Метку.

[

←12

]

Исполнители — ассасины, посылаемые Алексиосом, дабы карать нарушивших принесенные ему клятвы.

[

←13

]

Хеллевиг — стольный град Лусени и местопребывание Девалиантов.

[

←14

]

Лусени — обширнейшая империя Вартены, управляемая Девалиантами.

[

←15

]

Подношения — кровавые дары от Отмеченных людей, поддерживающие защиту Алексиоса. Вартенцы прокалывают пальцы над сборными желобами, укрепляя основы Покрова. Лишь Девалианты платят жизнью за подношение и воскресают через акт «заякорения».

[

←16

]

Сциллари — царство богов.

[

←17

]

Оракулы — редкое потомство богов и людей, живущее в храмах и служащее связующим звеном между Алексиосом и его Отмеченными. Они собирают кровавые подношения в храмах по всей Вартене.

[

←18

]

Наос (от греч. ναός — домик, жилище божества) — центральная часть храма.

[

←19

]

Неотмеченные — люди, не имеющие покровительства богов.

[

←20

]

Пария — отверженный, бесправный, угнетаемый человек

[

←21

]

Плототорговля — противозаконная продажа божественных частей тел и крови в Вартене. В прошлом к ней прибегали, чтобы на время наделять людей силой богов в сражениях.

[

←22

]

Ватага — шумная, неорганизованная группа детей.

[

←23

]

Найхолм — земли в Сциллари, подвластные Темному Королю.

[

←24

]

Либрайский — формальное наречие, коим пользуются королевский двор и аристократия Лусени.

[

←25

]

Оружие Турпори — клинки, созданные Бастьеном для воинов-полубогов, дабы усиливать их способности в битве. Это оружие, убивающее богов, в Вартене запрещено.

[

←26

]

Джеркин — историческая мужская одежда, обычно плотно облегающая торс, часто без рукавов или с короткими рукавами, как правило, из кожи.

[

←27

]

Слово Ergo — латинское, означает «следовательно», «итак», «таким образом».

[

←28

]

Devla svaust — вымышленное ругательство/восклицание на языке мира Сциллари.

[

←29

]

Силок — это приспособление для ловли птиц и мелких зверей, обычно представляющее собой петлю из верёвки или проволоки, которая затягивается, когда добыча в неё попадает.

[

←30

]

«Исподние вещи» (или просто «исподнее») — это устаревающее, книжное обозначение нижнего белья, нательной одежды, которую носят под платьем или рубашкой непосредственно на теле.

[

←31

]

Враги‌ня — здесь и далее используется как перевод английского «nemesis», но не в значении «богиня возмездия» (Немези‌да), а в смысле «заклятый враг, непримиримая противница». В оригинале Эвандер называет Бриони «nemesis», подчеркивая их личное, почти интимное противостояние, в котором она — единственная, кто осмеливается бросать ему вызов и «кусать в ответ». Русское «врагиня» (устаревшее слово) передает тот же оттенок особого статуса: не просто «враг», а «роковая противница», «та, кто предназначена в соперницы».

[

←32

]

Избранная (Избранный) — смертный(ая), связанный(ая) с богом узами души.

[

←33

]

Наруч (или наручи) — часть доспеха, защищающая предплечье от запястья до локтя.

[

←34

]

Гримуар (от фр. grimoire) — книга магических знаний, заклинаний и ритуалов; в фэнтези обычно ассоциируется с древними, часто тёмными или запретными текстами.

[

←35

]

Имплозия (от лат. implodere — «схлопываться») — взрыв, направленный не наружу, а внутрь; контролируемое обрушение, при котором энергия сжатия уничтожает объект, «схлопывая» его в себя, вместо того чтобы разбрасывать обломки вовне. Противоположность эксплозии (обычному взрыву).

[

←36

]

Петрикор — характерный запах земли после дождя, возникающий благодаря эфирным маслам растений и веществам, выделяемым почвенными бактериями.

[

←37

]

Опалесцирующий — обладающий молочно-радужным, переливчатым блеском, подобным драгоценному опалу; мерцающий мягкими оттенками.

[

←38

]

Рекурсивный лук — лук, имеющий загнутые вперёд (противоположно натяжению) концы плеч, что позволяет при меньшей длине самого лука накапливать больше энергии и придавать стреле более высокую скорость.

[

←39

]

Лицедейка — устаревшее «актриса»; здесь в значении «та, что вынуждена постоянно играть роль, скрывая истинные чувства и состояние».

[

←40

]

Остов — останки, скелет; то, что осталось от тела после разложения.

[

←41

]

Означает момент, когда магические «полюса» или потоки силы в мире Сциллари смещаются и заново связываются друг с другом.

[

←42

]

Биологический императив — врождённое, неодолимое стремление, заложенное самой природой (или, в мире Сциллари, магией самого мира).

[

←43

]

Гон — период брачной активности у животных, сопровождающийся неконтролируемым стремлением к спариванию.

[

←44

]

Гомицидальное (от лат. homicidium — «убийство») — «убийственное», связанное с желанием или намерением совершить убийство.

[

←45

]

Гамартия (от греч. ἁμαρτία) — трагическая ошибка или фатальный изъян героя, ведущий его к гибели. Понятие из античной трагедии.

[

←46

]

Примордиальный инстинкт (от лат. primordialis — «изначальный») — самый древний, первичный, заложенный на уровне выживания инстинкт.