Великолепие смерти

Пролог

Рея Рейнуотер

Великолепие смерти

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод выполнен группой:delicate_rose_mur

Над книгой работали: RinaRi, Mia Rose Jett, ZapAnna

Примечание для читателя

Эта книга о смерти, горе и о том, что значит жить после потери. Хотя это история о магии и любви, она ещё и о том, как тяжело бывает выбирать, как долго держится боль и как тихо, но упрямо живёт надежда. Если вы сейчас уязвимы, не спешите читать её.

Посвящение

Женщинам в моей жизни —

которые формировали меня, любили меня,

и показали мне, что мы — не совокупность наших ошибок

«Мне нравится жить. Иногда я была безумно, отчаянно, до боли несчастна, меня мучила скорбь; но несмотря на все это, я совершенно точно знаю, что просто быть живой — это уже прекрасно».

Агата Кристи

Астория Девлин Темпест

Клара Уитмор

Дороти «Дот» Эллисон

Сильвия Харт

Вивиан Прайс

Шарлотта Мерсер

Венди Холлоуэй

Эллисон «Элли» Шоу

Рэйчел ДеВитт

Натали Кин

Джулия Рен

Элизабет Роудс

Бритта Армстронг

Астория Девлин Ривз

Ночь нежна — так, во всяком случае, говорят. Но интересно, преследовала ли автора смерть? Слышал ли он ее тяжелые шаги позади себя или ту зловещую мелодию, что предшествует ей, куда бы она ни пошла?

Некоторые грехи не так-то легко скрыть во тьме. Один из моих грехов настигал меня на каждом шагу — напоминая о том, что я обрела и что так легко потеряла.

Жнец отчаялся. Но я продолжала существовать.

Ведь что такое жизнь, если не борьба?

И все же я думала, что у меня будет больше времени.

Когда стало совершенно ясно, что я не старею после своего двадцать второго дня рождения, моей первой реакцией было ликование. Кто бы не хотел всегда оставаться молодым и красивым? Тогда мне было тридцать, и молодость все еще была важна для меня.

Когда мне исполнилось сорок три, моя мать заметила, что я выгляжу странно, а мой муж презрительно усмехнулся. Джеймс был гордым человеком. Он верил, что ничто плохое не может случиться с ним или со мной. Правда, с которой нам предстояло столкнуться, была куда мрачнее.

Видите ли, все женщины в моей семье были прокляты.

Моя прабабушка лишилась рассудка. Я никогда не встречала ее, но по тому, как моя бабушка говорила о ней — с блестящими от слёз глазами и дрожащим голосом — я знала, что судьба обошлась с ней жестоко.

Моя бабушка была проклята забыть свое имя. А моя мать? Она могла говорить только горькие, недобрые мысли, медленно разрушая каждые отношения в своей жизни до самой смерти.

В детстве я не верила, что женщины Темпест умирают в одиночестве из-за проклятия. Я винила в этом их характеры — резкие, отстраненные, непреклонные. И в своей наивности и высокомерии я верила, что смогу избежать их мрачного наследия, просто будучи другой.

Я ошибалась.

В девятнадцать лет я сбежала. Прямо в объятия первого встречного мужчины. У него были острый ум, красноречие и богатство. Я была босой и податливой.Дикой.Идеальное сочетание, если бы целью было воспитать самоуспокоение и трагедию.

Но я думала, что влюблена.

После свадьбы я вскоре забеременела. Ослепленная роскошным образом жизни мужа, его заботливой матерью, их статусом — я не думала о проклятии.

Проклятия — забавная штука: они убаюкивают тебя, создавая ложное чувство безопасности, в то время как трагедия уже подстерегает тебя.

Когда проклятие наконец настигло меня в мой двадцать второй день рождения, не было ни фейерверков, ни откровений, ни подсказок. Годами я жила, не подозревая о том, что зло уже стоит у моей двери, и о предзнаменовании, которым я стала.

Лишь когда мои дети подросли, мы поняли, что что-то не так. Мои черты нисколько не изменились.Осталисьслишком нетронутыми. Я простодушно верила, что моя молодость только улучшит мою жизнь. У меня был богатый муж. Умные, всесторонне развитые дети. Статус.

Какое-то время я искренне верила, что проклятие закончилось на мне. У меня было два сына — что-то неслыханное в моем роду. И когда наконец родилась моя дочь, она была само очарование и свет: светлые волосы, голубые глаза. Ни единого рыжего волоска. Ни намека на зеленые глаза.

В ней совсем ничего от меня не было, совсем.

Какое-то время я думала, будто это означало, что ей повезло. Знак того, что преследовавшее женщин в моей семье наконец миновало нас. И мне воистину ничего больше не желалось.

До 1925 года — года, когда проклятие моей дочери проявило себя. Беатрис было двадцать два — тот возраст, в котором это начиналось у всех нас. Каким оказалось ее проклятие? Она могла говорить только правду.

Она рассказала мне о романе своего отца всего за несколько часов до того, как мы поехали на очередной деловой ужин. Джеймс настоял на том, чтобы вести машину.

Оглядываясь назад, я понимаю, что должна была промолчать.

Но я не смогла.

Вцепившись в сиденье на крутом повороте дороги, я заговорила о его любовнице. Он не стал отрицать и даже велел мне не беспокоиться об этом. Так же, как он не беспокоился о том, что был женат на «ведьме».

Мы поссорились, как часто делали, и в пылу ссоры мы не заметили упавшее дерево на дороге. И в этот момент все пошло наперекосяк — именно тогда я узнала, что Смерть станет моим постоянным спутником.

Звук сминающегося в гармошку металла никогда не перестанет преследовать меня. Как и вид Беатрис, которую выбросило через лобовое стекло и поглотила ночь. Пока Джеймс пытался освободиться, я побежала к нашей дочери. Я подняла ее безжизненное тело в свои объятия, и звук, вырвавшийся из меня, был нечеловеческим. Он был гортанным. Животным. Скорбь, обретшая голос.

Даже сейчас, закрывая глаза, я ощущала себя там. Залитая кровью. Качаю ее в своих руках. Убираю светлые пряди волос с ее лица. Касаюсь кожи, ставшей восковой и холодной.

Затем мои руки начали светиться. Мои пальцы,

Я закричала, зовя Джеймса, и затем обернулась. Только для того, чтобы увидеть его мертвым — наполовину свисающим из автомобиля, c изуродованным и разорванным телом.

Я не знала тогда, но цена жизни — это смерть, и я обменяла его душу на ее.

Даже сейчас я не жалею об этом.

Если бы я знала, я бы снова сделала тот же выбор.

И в этом заключается мой грех.

Однажды я проснулась и решила стать Богом.

Глава первая

Астория

Октябрь 2018 г.

Рядом со мной сигналили автомобили, а дождь лил сплошным потоком, стуча по тротуару, словно барабан. Протискиваясь в двери больницы с тремя стаканчиками кофе в руках и тяжелой сумкой через плечо, я про себя взмолилась, пересекая порог, — тому, кто готов слушать: пусть сегодняшний день будетхорошим.

Ладно, хотя бы просто сносным.

Ему не обязательно было быть великим, но зловещее предчувствие, с которым я проснулась, осело в груди и вытолкнуло наружу суеверную натуру моей матери. Это было удушающее подозрение, от которого я просто не могла избавиться.

Телефон был зажат между ухом и плечом, пока я бормотала эту глупую фразу. Мужчина на другом конце провода усмехнулся, словно понял, что я пыталась сказать всего несколькими короткими словами на одном жалком вдохе. Едва наступило утро, а я уже была сама не своя.

— Это невозможно сделать, — повторил Немо.

Хотя я никогда не встречала этого человека, я всегда представляла его в слишком больших очках и раздраженным. Каждый раз, когда он говорил мне «нет», я воображала, как он поправляет очки на переносице, закатывая глаза. Наверное, из-за того напряженного звука, который он издавал, объясняясь.Я всегда любила нарушать границы…

И все же меня нельзя было переубедить. После его мрачных слов любые попытки примирить прошлую жизнь с новой потеряли смысл.

— А почему нет? — возразила я, начиная злиться, пока он перечислял несколько причин, ни одной из которых я не поняла. И мне было все равно.

— Вы платите мне не за то, чтобы я говорил вам то, что вы хотите услышать.

— Я вам вообще не плачу. — Спорить с Немо было все равно что спорить с ребенком: это просто не сработает, но я не могла удержаться и не попробовать.

Переложив кофе из руки в руку, я машинально прошла процедуру регистрации на стойке администратора. Сколько бы раз я здесь ни была, администратор всегда просила мое удостоверение личности. Дело было не в том, что я против больничного протокола, я была даже благодарна за их бдительность, но каждый раз, протягивая маленькую пластиковую карточку, в глубине моего сознания просыпался страх: а вдруг именно сейчас кто-то меня раскроет?

— Именно, — вздохнул Немо, вырывая меня из тревожного круговорота мыслей. Вскоре после этого он повесил трубку, без сомнения, раздраженный.

Я поблагодарила женщину, когда она вернула мне права, затем бросила телефон обратно в сумку. Наш разговор, по-видимому, на этом закончился. Мне хотелось перезвонить ему и уговорить сделать то, о чем я просила, но мое раздражение улеглось, когда двери лифта с протяжным скрипом открылись, явив дружелюбное лицо.

— Я думала, ты ушла домой, — сказала Реджина, устало улыбаясь.

— А я вернулась. — Я протянула ей кофе и поменялась с ней местами, когда она выходила из лифта. — Капучино с двойной порцией эспрессо.

Реджина была старшей медсестрой онкологического отделения Детской больницы Тихоокеанского Северо-Запада. Она была крепким орешком и хитрой, как лиса. От нее ничего не ускользало, и она никогда не покидала палату, не оставив своих пациентов и их семей с широкими улыбками. Она быстро стала моей любимой медсестрой.

Она выставила руку, удерживая дверь открытой, и взяла кофе.

— Тебе следует быть дома и учиться, разве на этой неделе у тебя не должен быть важный экзамен? — Хватило одного глотка, чтобы ее лицо изменилось, сменив выражение усталости на облегчение. — Благослови тебя Бог, дитя.

Я улыбнулась, потирая лоб, который все еще казался влажным от дождя.

— Я могу учиться и здесь. —Не то чтобы мне действительно было что учить или к чему-то готовиться.

Реджина цокнула языком, убирая руку, чтобы лифт снова закрылся.

— Увидимся наверху после моего обеденного перерыва, — крикнула она.

Когда двери закрылись, я на мгновение замерла, убирая мокрые пряди волос за уши, стараясь не опрокинуть себе на голову горячий кофе. Лифт звякнул, номер на панели загорелся на тринадцатом этаже. Дрожь пробежала по мне, когда я изо всех сил попыталась выкинуть суеверные мысли моей матери из головы, но я прожила достаточно долго и пережила немало несчастий, чтобы понять: возможно, бросать соль через плечо — это не просто суеверие, как кажется на первый взгляд.

Не то чтобы это мне когда-либо помогало.

Мои кеды противно скрипели по чистой плитке, пока я обходила пост медсестёр и спешила мимо палат, чтобы остановиться у такой же стерильной двери с тем же насмешливым номером.

Палата 13.

Почему тринадцать? Я не могла знать этого наверняка, но каждый день здесь всё сильнее действовал мне на нервы. Он выбрал ее, чтобы насолить мне. Прошло много лет с тех пор, как случилось нечто из ряда вон выходящее, и, как он любил говорить…

У меня был срок.

Я знаю, что сказала бы моя мать. Она бы предупредила меня не придавать Смерти слишком много значения. Мне было всего пять, когда она отчитала меня за то, что я бегала за лягушками у ручья возле нашего дома:«Не тревожь духов, Девлин. Никогда не знаешь, к чему это приведет».

Она говорила это не раз, и, хотя она не была религиозна, лягушки, как и многое другое, попадали в ее категорию суеверий. Поэтому она запрещала мне к ним приближаться, как и ко всему, что, по ее мнению, могло навлечь на нас новые беды.Будто мы и без того уже не тонули в несчастьях.

Но я была такой же дикой, как и она — это была та самая горячая кровь Темпест в моих венах.«Ты сошла с ума из-за проклятия»,— дерзила я в ответ, уперев руки в бока, и бросалась наутек. Если бы я тогда знала правду, это могло бы избавить меня от столетия душевной боли.

Но даже тогда Смерть была фигурой, от которой я не могла убежать, как бы ни старалась. И я знала ее гораздо

Спотыкаясь, я вошла в темную палату и поморщилась, когда мой телефон громко завибрировал в сумке. Бросив быстрый взгляд на маленькую фигурку на больничной койке, я с облегчением выдохнула, увидев, что Ишани мирно спит, ее дыхание, судя по монитору рядом с ней, было поверхностным и ровным.

Поставив кофе на столик, я повесила пальто и сумку у двери. В палате было тихо. Пайпер, скорее всего, мерила шагами коридор, разговаривая по телефону с Санджаем, который был здесь днем, а сейчас уехал домой принять душ и отдохнуть.

Мое внимание привлекла тень у окна, шторы не пропускали уличный свет. Я должна была догадаться по тяжести в груди на протяжении дня. Или, возможно, по легкому холодку в воздухе.

Фигура из теней сидела под окном, тихая и неподвижная, пока я нащупывала лампу на прикроватной тумбочке.

— Ты не собираешься предложишь мне кофе? — спросил голос, застав меня врасплох, когда я включила свет.

— Ты что здесь делаешь? — Мой тон был горьким и требовательным, когда я направилась к окну. Когда я потянулась к его тени, он исчез под моей рукой, как туман, уносимый ветром.

Громкий смех Смерти раздался теплым дыханием у моей шеи, вызвав панику в груди, а кожа покрылась мурашками.

За долю секунды мой разум перенес меня на ту улицу, где я держала изломанное тело своей дочери и стала свидетельницей невозможного. Тогда, когда из теней и пепла вышел незнакомец, мне было страшно. Сейчас я просто злилась.

Пока он отступал, его шаги по плитке эхом разносились по комнате, и им вторил лишь тихий писк аппаратов, подключенных к Ишани.

— Спасибо за кофе, Темпест, — поддразнил он.

Я не боялась его, уже нет, но его поведении было что-то, из-за сего во мне постепенно проклевывался страх. Он посеял его давно, и, как бы я ни бежала, мне так и не удалось его искоренить. Его присутствие было сильным и почти завораживающим, но так же ощущалось как нечто великое и опасное. Это была ловушка, в которую нельзя не попасться.

Я оглядела его в тусклом свете, ничуть не удивившись, обнаружив, что он не изменился. Сотни с лишним лет, что я его знала, было недостаточно для этого. Грим взглянул на меня с ленивой усмешкой, его темные черты скрывал капюшон. Ему не нужно было откидывать его, чтобы показать себя. Достаточно было его скорбного присутствия, пропитанного чернилами.

— Или что на этот раз? Угадать?

У меня не было времени на его игры, загадки и шутки. Была только одна причина, по которой он мог прийти, и я не собиралась этого допускать.

— Уходи, — приказала я.

— Как бы мне ни нравилось это воссоединение, я здесь не из-за тебя. — Его взгляд упал на Ишани, спавшую в кровати, ее лицо было отвернуто от нас. Единственное, что давало мне спокойствие, — это ровный звук её мониторов, пока я смотрела на Смерть.

—Элизабет…— произнес он мое имя с оттенком неудовольствия, морща нос, словно попробовал что-то кислое. — Тебе не идет, — сказал он, отбрасывая крышку со стаканчика кофе, который я купила для Пайпер. Он сделал долгий глоток, словно хотел смыть выбранное мной имя с губ.

— Оно вполне подходит.

Он рассмеялся, приподняв бровь над краем бумажного стаканчика, который поднес к губам.

— Посвященная Богу? Мы оба знаем, что ты не такая.

Я выхватила у него стакан и швырнула его на ближайшую поверхность, пролив горячий кофе себе на руки. Жидкость обжигала, и мне хотелось выругаться, но я не подумала двинуться к раковине, слишком занятая монстром, наблюдающим за мной. Очарование пропитывало его темный взгляд, когда он изучал, как моя розовая и набухшая кожа вернулась в исходное состояние. Ожог исчез благодаря моему проклятию.

— Как я и сказал, тебе не скрыть свою истинную природу за ангельскими именами и доброй волей. — Шагая к кровати, он протянул руку, чтобы коснуться Ишани, проводя длинным пальцем по ее щеке. Его тонкие губы сжались, и выражение лица стало настороженным.

После ста сорока семи лет практики я гордилась тем, что могла угадать мысли, мотивацию и поведение человека всего за несколько секунд наблюдения за ним. Но попытаться понять Смерть было все равно что попытаться поймать тень.Невозможно.

— Пытаться понять меня — бесполезная затея, Астория.

Мое сердце сжалось. Прошло много времени с тех пор, как я слышала свое настоящее имя произнесенным вслух. Как давно я называла кому-то свое настоящее имя? Как давно слышала, как его произносит любимый человек? Слишком давно…

И чертовски обидно слышать его изегоуст.

— Я бы никогда не взялась судить о тебе, Смерть. — Ложь, сказанная, чтобы избавить себя от душевной боли.

— Ты скорее вырастишь крылья.

Мой взгляд упал на Ишани, ее милые розовые щечки и густые темные ресницы. Как бы близко я его ни знала, я никогда не могла угадать, когда он появится. Скорбь была моим постоянным спутником, ее гулкие коридоры — моим домом. Местом, где когда-то обитала любовь, прежде чем Смерть украл ее у меня.

— Еще не время, — возразила я, прекрасно зная, что ей лучше не становится.

— Астория…

— Нет, еще не время.

Никто никогда не побеждал Смерть, кроме меня. Не было ни одного человека в истории, который встретился бы с ним лицом к лицу и остался жив, чтобы рассказать эту историю. Было много историй о тех, кто умер и вернулся к жизни, но многие из них отсутствовали недостаточно долго, чтобы встретить жнеца, который должен был забрать их души.Я знаю, потому что просила Немо это проверить.Я была аномалией. Той, что нарушила великий замысел миров, и он ненавидел это.

На мгновение его черты смягчились, всего на миг, пока стены его темной и стальной крепости снова не выросли. Сколько раз мы танцевали этот танец? Ответ — множество. С годами я почти смирилась с тем, чтобы позволить ему победить, он измотал меня и чуть не выбил из меня дух противоречия своей хитростью и чувством вины. Я устала от игры, в которую мы играли, и все же осталась в том же цикле, повторяя те же движения.

— Астория…

Я была достаточно умна, чтобы не выставлять Смерть дураком. Я сделала это однажды, и вот я здесь, почти век спустя,все ещерасплачиваюсь за это.

— Она не готова, она едва начала…

— Астория, —

Его грудь коснулась моей, когда он сжал мой подбородок своими холодными пальцами. Его пепельная кожа перестала пугать меня давным-давно, как и его темные глаза, такие же глубокие и мутные, как морская бездна. Он был по-своему красив, но все же оставался монстром.

— Астория! — Грим был настойчив, пристально глядя мне в глаза.

— Ты…

—Не можешь?Ты лучше других знаешь, что я могу.

Слезы прекратились. Я сделала решительный, прерывистый вдох.

— Я спасу ее.

— Твоя душа выдержит еще одну метку? — спросил он, склонив голову набок с пристальным вниманием.

Он говорил о моей душе так, будто она уже не была запятнана черным. Что такое еще одно пятнышко, если речь о тех, кого я люблю?

— Я сделаю это.

Он отпустил мой подбородок, и его руки опустились мне на плечи. Мне не нужно было говорить, он знал мои мысли, и это заставило меня гореть.

— Это проявление доброты, — сказал он, кивнув в сторону Ишани. — Я пришел чтобы предупредить тебя.

— Доброты? — выплюнула я, вырываясь из его хватки. — Смерть не добра.

— И все же я здесь.

Онбылздесь. Но он был здесь как жнец, а не как миротворец. Он был концом всему. И ее время еще не пришло.

— Уходи.

— Я вернусь, Стори. Скоро. Она готова, и я тоже.

— Просто уходи. — Мои плечи дрожали. Но он исчез так же быстро, как появился. Словно чернила, вытекшие из пера. Исчез, но оставил пятно.

Не успела я собраться с мыслями, как дверь открылась, и внутрь заглянула Пайпер, экран телефона освещал ее лицо голубым светом. Сначала она посмотрела туда, где на больничной койке спала ее дочь, потом на меня и снова на экран.

— Не против, если я отлучусь на пару часов? Нужно решить кое-какие рабочие вопросы, — сказала она, постукивая ногтями по экрану телефона.

— Конечно, кофе вон там, на столике.

— Ты лучшая, спасибо, Элизабет. Я вернусь к ужину, принесу что-нибудь.

Секунда — и ее длинные руки обвили меня в крепких объятиях, в следующую — она уже вылетала за дверь, прижимая телефон к уху и держа в руке кофе, который я купила для себя.

Я проработала на семью Капур последние десять лет, с тех пор как Пайпер родила Ишани. Как их няня на полный день, я быстро стала неотъемлемой частью семьи. Все это время они считали, что яЭлизабет Родс, девятнадцатилетняя студентка колледжа.

Я ведь не могла сказать им, что мне сто сорок шесть лет и что я проклята и никогда не старею.

Каждая часть моей жизни имела срок годности, штамп времени. Если я задерживалась слишком надолго, люди начинали замечать, а потом и говорить. Даже если пройдет какое-то время, в конце концов кто-то обнаружит, что я не старею. Люди не могли осмыслить магию, и мне не хотелось стать подопытным кроликом, даже во имя науки.

Десять лет, пожалуй, было слишком много для работы у Капуров. На днях Пайпер спросила, какими средствами по уходу за кожей я пользуюсь, но мысль о том, чтобы покинуть их, была мучительной. Особенно учитывая то, через что они проходят. Я думала, что могу позволить себе еще несколько лет, даже если это означает врать и притворяться, что я работаю над докторской диссертацией. Я знала, однако, мое время с ними подходит к концу.

Почти два года назад у Ишани обнаружили опухоль в спинном мозге. Она быстро росла и была злокачественной. Много ночей мы провели вот так, сменяя друг друга, пока она спала и проходила различные курсы лечения и операции. Она была в ремиссии, что подтверждалось долгим пребыванием дома и возвращением жизни к некоторой степени нормальности. Пока пару недель назад у нее не случился очередной приступ, вернувший ее в детскую больницу.

Номер палаты, небрежно написанный маркером на белой доске, насмехался надо мной, пока я размышляла над предупреждением Грима. Сколько ей осталось? Несколько дней? Неделя?

Смерть приближался к ней, и я была единственным человеком, способным это остановить, вот только я знала цену такой магии.

Кто-то должен был занять ее место.

Глава вторая

Астория

Июнь 1925 года

На обочине дороги виднелся силуэт мужчины, наполовину скрытый деревьями. На секунду я подумала, что он ненастоящий — просто игра теней или помутнение рассудка после аварии. Но затем он шагнул вперед. Спокойный. Неторопливый. Словно он ждал меня.

Я стояла на коленях посреди дороги с Беатрис на руках, колени промокли от крови, которая была не моей. Она дышала. Каким-то образом, невозможным образом, она дышала.

Мой муж — нет.

Мир раскололся надвое.

Я попыталась помахать незнакомцу, подзывая его.

— Помогите, — сказала я, но голос сорвался. Я не могла говорить в полную силу, указывая на искореженную машину. Автомобиль дымился, а тело Джеймса обмякло на рулевом колесе, голова была повернута под неестественным углом. Я не позволяла себе смотреть на него слишком долго.

Беатрис всхлипнула. Она была вся в крови, но жива. Я попыталась вытереть ее, проводя по пятнам на платье ладонью, словно это могло каким-то образом стереть следы. Чувство вины нарастало во мне, и я боялась, что незнакомец увидит меня настоящей.

Убийцей. Разве не это я сделала? Убила мужа? Сначала он выбирался, чтобы помочь мне, а в следующую секунду уже обмяк, в луже багровой крови и стекла.

Когда я снова подняла взгляд, призрачная фигура исчезла.

Я заморгала, лихорадочно всматриваясь в линию деревьев. Может, он мне почудился. Может, там вообще никого не было. Может, все это мне почудилось.

Затем он появился снова — на этот раз ближе.

И Бо замерла.

Ее тело напряглось, застыло на месте. Ни вздоха, ни сердцебиения. Словно кто-то нажал на паузу в ее жизни.

Я закричала.

И он опустился передо мной на колени.

Его глаза были темными и бездонными, размывающими окружающий мир. Запах крови исчез. Дуновение ветра исчезло. Даже боль, мои порезанные руки, и стекло, застрявшее в ноге, исчезли полностью. В нем было что-то не совсем человеческое, что-то, от чего у меня заболела голова, когда я встретила его немигающий взгляд. Его губы скривились в усмешке, обнажив ряд острых, жемчужных зубов.

Вот тогда я поняла, кто он.

Не человек. Не прохожий. Не спаситель.

Смерть.

Не метафорически. Не символически. А по-настоящему. Это было настоящее, древнее присутствие. Время остановилось, потому что он пожелал этого.

Он посмотрел на Беатрис, мою дочь, застывшую в моих руках, и склонил голову, словно не мог понять.

Словно ее здесь не должно было быть. Словно она нарушила его порядок.

— Пожалуйста, — взмолилась я. — Только не ее. Забери меня. Забери меня вместо нее. — Мой голос едва слетел с губ, но он услышал. Его взгляд переместился на меня, и я почувствовала его везде — в костях, в зубах, в глубине глаз.

Он изучал меня, и я задумалась, не сказала ли что-то не так. Не оскорбила ли его моя просьба. Мой взгляд упал на его сжатые челюсти и тонкую линию, спускающуюся по шее. Он был силен, его руки и широкая грудь напрягались под простой черной застегнутой рубашкой.

— Астория Девлин Темпест, что ты наделала?

Первое, что я поняла: он знал мое имя…

Имя, переданное мне по материнской линии. Фамилия моей матери. Фамилия моей бабушки и прабабушки и так далее. Наше проклятое имя.Темпест.

Он произнес его мягко, с благоговением и осуждением одновременно. Я выпрямила спину несмотря на мурашки, которые его слова послали по ней.

Второе, что я поняла: его тело дрожало в лунном свете, края его распадались. Может быть, он не мог удержать форму, которую сейчас принял, как будто одно дуновение ветра могло развеять его.

Он рассмеялся, когда мой страх усилился.

— Я, конечно, знаю о женщинах Темпест с непокорными рыжими волосами и прозрачной кожей. Зеленые глаза, кристально чистые, как изумруды, и идеально розовые губы.

Я застыла. Не от магии или колдовства, а от страха.

— Думаю, ты мое наказание, — пробормотал он, взмахнув рукой надо мной и Бо, удаляя кровь и смывая грязь с наших платьев.

Наконец, я набралась смелости спросить:

— Кто ты?

— Не кто, Астория.Что? Что я такое.

Он выпрямился во весь рост, протягивая мне руку. Я оглядела его — от блестящих кожаных ботинок до макушки, где черные волосы мерцали под звездами. На нем были простая рубашка и брюки. Вечер все еще цеплялся за Нью-Йорк, балансируя на грани лета, но холод не порозовил его щеки и нос. Словно время года забыло о нем.

Я нерешительно взяла его протянутую руку, заметив на мгновение, что его кожа была мягкой и теплой, хотя от его присутствия веяло холодом. Поднимаясь на ноги, я попыталась поднять и Бо, но почувствовала, как его руки подхватили меня, приподнимая, пока я не встала твердо на землю.

— Оставь ее, — приказал он. — Она проснется через мгновение, и все вернется.

— Что ты такое? — спросила я, обхватив себя руками.

— Чтотытакое? — парировал он, его глаза пожирали меня из-под вопросительно поднятой брови. — Ты то, чем я не являюсь. Я не то, чем являешься ты.

Его стоицизм тревожил меня.

— Если ты буря, я спокойствие. Ты можешь звать меня Смертью.

Тут до меня дошло… Я в беде.

Как долго я считала себя неуязвимой проклятьем Темпест? И вот я стою здесь, пятидесятичетырехлетняя, зная доподлинно, что я сделала невообразимое. Я была убийцей, и казалось, даже сам Дьявол знал это.

Проклятие зашло слишком далеко.

Но разве я не спасла жизнь своей дочери? Не вернула ее с того света?

— Смерть?

— Во плоти. — Он указал на свое тело, протягивая руку ко мне, словно это могло утешить меня знанием, что он телесен.

Не утешило, потому что Смерть был не кем-то, а чем-то.

Нам рассказывали истории в детстве — темные сказки, шепотом под одеялами и сквозь дрожащие пальцы. О фигуре в плаще с пустыми глазами и косой из костей. Его называли Жнецом. Тот, кто переправлял души через какую-то невидимую реку, кто стучал один раз и терпеливо ждал, никогда не торопясь.

Но это был не Смерть. Не по-настоящему.

Это были истории, придуманные для бессонных детей и чересчур впечатлительных умов. Предупреждения, обернутые в колыбельные. Мифы, которые делали Смерть управляемым, чем-то, что можно было представить во плоти, возможно, даже договориться. Чем-то, что можно было отпугнуть ночником и колыбельной.

Но Смерть…

Смерть была предзнаменованием, преследующим все человечество с рождения.

Это был тикающий механизм, встроенный в наши ребра, срок годности, отпечатанный на нашем черепе. Это было наследство, безмолвное и абсолютное. Не убийца с клинком, а закон. Правило, которое никогда не меняется.

Он не приходит за тобой. Он всегда с тобой.

Он пустота, которую ты носишь на себе, он тень, пришитая к твоему позвоночнику, он холод, когда твоя кожа тепла. Он зеркало, которое перестает отражать, он дыхание, которое никогда не возвращается, он имя, которое никто не произносит вслух. Тишина. Ожидание.

И вот он здесь, и мне не нужно было спрашивать его о правде.

Я знала это.

Он был Смертью, и он пришел за мной.

— Ты не выглядишь удивленной, — заметил он.

— Я только что видела, как умерла моя дочь, и мой муж занял ее место. Мне пятьдесят четыре года, но время для меня остановилось. — Я закусила губу, крепче сжимая накидку. — Думаю, что немногое может меня удивить.

Он пожал плечами, засунув руки глубже в просторные карманы брюк.

— Наверное, лучше не задавать вопросы.

— Ты пришел за ним? — Я указала назад, на тело Джеймса, оглядываясь через плечо Смерти.

— Нет, я уже забрал его, — сказал он суровым голосом, не отрывая взгляда. — Я пришел за тобой.

— Но я не мертва. Разве Смерть может убивать?

— Только когда нужно преподать урок.

Мне не нужно было преподавать урок, мне нужно было позвать на помощь, отвезти дочь домой и подготовиться к похоронам.

— Пришел убить меня?

Он усмехнулся, вскинув голову к луне.

— Не сейчас, Звезда. Не сейчас.

Полагаю, любой другой обрадовался бы, узнав, что Смерть явилась не за ним, но вместо прямого «нет», он использовал слова «не сейчас». Эти несколько слов превратились в угрозу.

— Ты понимаешь, что наделала? — сказал он.

— Проклятие. — Не в силах найти другого объяснения тому, что случилось в тот день, я признала свою правду: — Я не старею.

— Это меня не волнует. То, что ты сделала, Астория, имеет величайшее значение для меня.

Я взглянула на Бо — ее фигура наполовину лежала на холодной земле, наполовину парила в воздухе там, где я высвободилась из-под нее.

— Да, — сказал он, взглянув на тело Джеймса, — и он. Ты вмешалась в то, на что не имеешь

Я покачнулась, его рука поймала мой локоть, когда я споткнулась о его слова.

— Ты хочешь меня убить, — выдохнула я.

Смерть рассмеялся.

— Увы, не могу. Твое проклятие слишком мощное.

— Мощное? — эхом отозвалась я.Значит, я буду жить вечно. От этой мысли кружилась голова.

«Этого не случится, если я тебе помогу. Тебя нельзя оставаться такой».

Я разинула рот, моя рука взлетела ко лбу, когда я почувствовала след магии там, где секунду назад его не было.

— Я не хотела убивать его или спасать ее. Это просто… случилось, — заикаясь, проговорила я, сузив глаза насущество, которое только что заговорило в моей голове.

— Тем не менее, ты сделала это. Наше шаткое равновесие нарушено, и теперь я должен убедиться, что оно восстановлено. Люди стареют и умирают, Астория. Ты тоже должна будешь…

— Умереть? — перебила я.

— Именно.

— Ты злишься, что я украла твою славу и убила его? — возразила я, отбросив все притворство. Конечно, у Смерти нет приличий, так почему они должны быть у меня?

— Я не наслаждаюсь убийством, и тебе не следует.

Сделав шаг, и еще один, я оказалась грудь к груди со Смертью. Мой гнев нарастал, когда он смотрел на мою маленькую фигуру сверху вниз.

— Не читай мне мораль о нравственности, — прошипела я.

— Тыникто, чтобы решать судьбы других. Я не злюсь. Я недоволен. Тебе пятьдесят четыре, но по внешнему виду тебе едва ли можно дать двадцать два. Ты загадка, которую необходимо обуздать.

— Я не могла позволить ей умереть…

— Ты должна! — возразил он, его вспыльчивость пробилась сквозь апатичную решимость. — Ты должна, Астория. Ты не решаешь кому и когда умереть. Пришло ее время, а не его.

Впервые с тех пор, как я увидела мертвое тело Джеймса, мое сердце сжалось. Я не была монстром. Я не желала ему смерти. В свое время мы любили друг друга, и даже когда моя любовь угасла со временем, он все еще был моим мужем. Я начала плакать, падая на колени к ногам Смерти.

— Я мать, — рыдала я, словно это было прекрасным оправданием тому, что я сделала.

— Сердце матери — грозное оружие. — Его голос смягчился, когда он присел передо мной. — И все же ты не должна использовать эту силу. Разорви свое проклятие. Не заставляй меня навещать тебя снова.

Затем Смерть встал, отряхнув руки о брюки. Он вытащил пальто из воздуха, предмет материализовался из ниоткуда, затем он натянул его и поднял воротник.

— Ты куда? — возразила я, прижимая застывшее тело Бо ближе к себе.

— Домой, — сказал он, оглядываясь на меня.

— А ты не поможешь мне? — Я сузила на него глаза, щурясь, чтобы видеть его сквозь густой туман, который начал оседать глубоко в долине. Его фигура смешалась с ним, когда он уходил.

Его губы дрогнули в дикой усмешке, глаза прищурились с осуждением.

— Разбирайся со своим хаосом сама, Астория.

С громким щелчком его пальцев Бо застонала рядом со мной и упала в грязь, привлекая тем самым мое внимание. Я искала глазами Смерть, но он исчез. Испарился.

Но его голос снова прорвался в мое сознание: «Она все еще помечена. Равновесие приходит за всеми нами; ты не можешь отложить неизбежное. Прими это».

Глава третья

Астория

Октябрь 2018 г.

Яедва помнила, когда в последний раз принимала душ. Сухой шампунь мог врать лишь до определенного момента, прежде чем правда выступала наружу. В конце концов, мне придется поехать домой, чтобы принять душ и поменять одежду.

Наступил восьмой день с внезапного появления Смерти, и Пайпер, у которой всегда был беззаботный нрав, начинала волноваться за меня. Но мысль о том, чтобы покинуть Ишани, была немыслима, особенно когда Смерть таился где-то рядом.

Его зловещее присутствие являло себя в каждом хлопке двери, в эхо, разносившемся по холодным коридорам, и в воронах, которые часто пролетали мимо окна. Даже номер палаты поддерживал это наваждение, и каждая тринадцатая доза лекарств, которую давали Ишани, казалось, разрывала ее тело, заставляя кричать от боли, напоминая мне, что скоро мне придется принять трудное решение.

Он предупредил меня, что ее время близится, словно доказательства не были у нас перед глазами.

Я узнала много лет назад, что мой дар можно использовать только тогда, когда кто-то уже мертв, а его дух находится где-то между мирами. Только что покинувший эту сторону существования, но еще не перешедший окончательно. Сейчас я была бесполезна. Я ничего не могла сделать, пока она еще дышала. Каждый вздох давался ей тяжело, рак давил на ее маленькое тело.

Я думала, что наблюдать, как мои дети стареют и умирают, было самым настоящим адом, но я ошибалась. Они прожили долгую жизнь. Ишани было всего десять. У нее была долгая и прекрасная жизнь впереди. Это была пытка — наблюдать за ее борьбой.

Если я уйду, даже по такому пустяку, как душ, Смерть мог забрать ее, и я ничего не узнаю, пока не станет слишком поздно, чтобы вернуть ее дух обратно. Вернуть ееко мне. К ее матери, отцу, на сторону живых.

Я понимала, что становлюсь иррациональной, мой страх пересиливает здравый смысл, но поездка домой была слишком серьезным риском.

Я прожила жизнь, полную рисков, и на этот я не была готова пойти.

Моя спина затекла, и я в сотый раз за сегодня потянулась, вставая, чтобы размять ноющие мышцы. Пайпер вышла в коридор поговорить с Реджиной о новом режиме приема лекарств Ишани, от которых ее продолжало тошнить.

— Элизабет? — слабо позвала Ишани, ее рука приподнялась над щербетно-радужным одеялом.

— Я здесь, — заверила я, подходя и садясь рядом с ней.

Она лежала, зажатая между двумя огромными плюшевыми игрушками — осьминогом, которого мы купили в океанариуме прошлым летом, и единорогом, который появился с ободряющей запиской, когда ей только поставили диагноз. Без них она не могла жить. Улыбнувшись ей, я с облегчением заметила, что ее карие глаза все еще сияют золотистым блеском — верный признак того, что наш маленький боец не потерял своего огонька.

— Где мамочка?

— Разговаривает с мисс Реджиной, мне позвать ее? — Я гладила ее по лбу, от переносицы вверх, к линии волос, повторяя движение снова и снова. Это успокаивало ее, когда она была младенцем, и даже сейчас действовало безотказно.

— Нет, расскажешь мне историю?

Это не было неожиданностью; она часто просила меня об этом, становясь старше. Дело было в том, что

— Об Астории? — сказала она, приоткрыв один глаз и смотря на меня, поежившись и устраиваясь поудобнее под одеялами.

Стоило ей надуть губки, и я была беззащитна перед ней.

— Хорошо, на чем мы остановились?

— Ее дочь… — протянула Ишани.

Я нахмурилась. Она собиралась сказать, что мы остановились на том, как умерла дочь Астории.

— Хм… — Я пододвинула стул поближе, и Ишани потянулась к моей руке, когда я устроилась поудобнее, положив ноги на край ее больничной койки. — Беатрис умерла от ужасной болезни.

— Как я? — спросила она.

Мой нос защипало, когда я покачала головой.

— Нет, не как ты. Ты боец. — Моя дочь тоже была бойцом, но некоторые битвы проигрываются еще до первого взмаха меча.

Ишани пожала плечами, ее узкие плечики снова поднялись и опустились с тяжелым вздохом, еще больше разбивая мое сердце.

— Бо была больна и умерла. Астория не смогла спасти ее, потому что однажды уже вернула ее к жизни, и поэтому Астория уехала далеко-далеко. — Чем больше я говорила, тем больше убеждалась, что эта история не для детей. У нее не было счастливого конца, и каждая деталь моей жизни заставляла меня чувствовать себя опустошенной и обнаженной, какой я не была готова предстать.

— А что насчет ее мальчиков?

Этот вопрос ранил меня сильнее, чем мне хотелось признавать.

Мои сыновья были опустошены, когда я уехала в Лондон. Все менялось, прошло слишком много времени, и мне пришлось бы притворяться кем-то, кем я не была. Это был нелегкий выбор, но он был правильным.

— Это хорошее место для начала истории, — пробормотала я, взглянув на заходящее солнце. Был октябрь, ночи стали длиннее, а дни — короче. Проблеск солнечного света угасал, подобно небесам почти семьдесят лет назад. — Лео и Артур были опечалены, наблюдая за уходом Астории, но они знали, что так лучше. Они попрощались и отправили Асторию на океанском лайнере в Лондон, Англию. Ты знаешь, что такое океанский лайнер?

Она покачала головой, играя с плюшевым осьминогом в воздухе.

— Океанский лайнер — это гигантский круизный лайнер, который плавает по всему миру. Он доставил Асторию из Нью-Йорка в Лондон.

Ее глаза загорелись.

— Как «Титаник»?

— Да, как «Титаник»… только без гигантского айсберга, — сказала я, поморщившись. Путешествие длилось всего четыре дня, но этот опыт я не забуду никогда.

С того момента, как я ступила на борт этого корабля, я была очарована. Это был великолепный и гигантский зверь, его роскошь была такой, какой я не заслуживала, и я провела много времени, думая о том, что мальчики заплатили не слишком дорого.

Лео и Артур были опустошены, когда я рассказала им о своих планах уехать, но они согласились, что я не могу прожить жизнь, запершись в нашем семейном поместье. Они были послушными сыновьями. Заботливыми, любящими, добрыми, сострадательными. Проклятие ничего для них не значило, и они никогда не относились ко мне иначе, чем просто к своей матери.

Лео, мой первенец, был моим солнцем и луной. Его рождение было радостным событием, которое даже моя сварливая мать отпраздновала. Все женщины Темпест рожали дочерей, и когда ничего очевидного не поразило меня в мой двадцать второй день рождения, и всего год спустя я родила мальчика, мы все ошибочно поверили, что проклятие побеждено. Он был таким же упрямым, как его отец, но в отличие от Джеймса, Лео был нежным и вдумчивым.

Артур родился тремя годами позже, в разгар летней грозы. Его рождение было трудным, и Джеймс едва успел домой, чтобы увидеть его. Напоминая ночь своего рождения, он был громом и молнией. Громкий и неугомонный, он часто приходил в дом далеко после отбоя, покрытый грязью, с новым синяком или двумя. Еготрофеи, как он их называл. Не было вызова, который бы он не принял.

Я потеряла покой еще до того, как Беатрис заболела. Грипп забрал ее у нас всего через девять лет после того, как я спасла ее, и после смерти моего мужа Джеймса. Мысль, от которой кружилась голова, учитывая, что теперь можно зайти в аптеку и уколоть вакцину, чтобы предотвратить подобное. Мальчики были взрослыми, управляли компанией отца и начинали обзаводиться собственными семьями.

Когда я покинула Нью-Йорк, готовая начать все заново, я надеялась, что оставляю ту часть своей жизни позади. Трагедия вцепилась своими когтями глубоко в мою плоть. Мое сердце было тяжелым от горя — за дочь, за сыновей, за мою судьбу и за то, что ждало меня впереди. Этот груз становился тяжелее с каждым днем, ведь я знала, что не увижу конца. Мне придется похоронить мальчиков, их жен и их детей тоже. Это было слишком.

Поэтому я уехала.

Но куда бы я ни пошла, Смерть таилась поблизости.

Глава четвертая

Астория

Декабрь 1938 года

Уменя не было ни малейшего желания осматривать библиотеку или играть на палубе с другими пассажирами. По правде говоря, если бы женщина из соседнего номера побеспокоила меня еще раз, я бы могла сорваться.

Поднос с нетронутой едой стоял на столике рядом со мной, пока я пялилась на темные деревянные панели стен. Я не могла вспомнить, когда официант принес его, я едва помнила, как перебралась с дивана. Мой багаж все еще был аккуратно упакован в ногах двуспальной кровати, шелковое покрывало едва смято.

Несмотря на стоимость каюты, я не могла заставить себя выглянуть в окно. Темное море было мрачным напоминанием о выборе, который я сделала, и о том, что я оставляла позади. Я прижалась головой к подушке, готовясь к очередному приступу беспокойного сна. Ничто не могло успокоить мою тревогу с тех пор, как Беатрис не стало.

Я могла бы принять несколько таблеток от бессонницы, которые дал мне доктор Лео, но из-за них я странно себя чувствовала, а я и без них чувствовала себя достаточно странно.

С тяжелым вздохом я снова накрыла лицо рукой и погрузилась в свое горе. Слезы наворачивались на глаза. Я не могла больше сдерживать их, и они покатились по щекам. Это была не только смерть Беатрис, но и потеря мальчиков. Когда я увижу их снова? Удастся ли мне побывать на их свадьбах?

Им было лучше без меня.

Я заплакала сильнее, прижимая вышитую подушку к лицу.

Тук. Тук. Тук.

Сколько раз одна женщина должна говорить другой, что она не хочет играть в бридж? Неужели на этом корабле нет других подходящих партнеров? Игнорируя навязчивую женщину у двери, я продолжала плакать с закрытыми глазами. Диван был достаточно удобным, а путешествие, к счастью, коротким. Я могла бы продержаться здесь те несколько дней, пока оно не закончится. Артур и Лео великодушно приобрели каюту с отдельной ванной комнатой и видом из окна. Я могла бы оставаться здесь, не двигаясь и не принимая пищу…

ТУК. ТУК. ТУК.

Неужели ее мать забыла научить ее манерам? Я не хотела устраивать скандал, но с растрепанными волосами, несомненно, размазанной по щекам тушью и в одной комбинации после того, как я скинула платье, последнее, чего мне хотелось — это говорить чужой женщине, что у меня нет желания быть ее компаньонкой в этой поездке.

— К сожалению, я плохо себя чувствую, вы не возражаете, если я отдохну? — крикнула я, все еще с закрытыми глазами и рукой на лице.

ТУК. ТУК. ТУК. ТУК. ТУК. ТУК.

Швырнув подушку через комнату и поднявшись на ноги, я прошагала к двери и распахнула ее.

— Я сказала, что плохо себя чувствую, и я не… — слова слетели с моих губ до того, как я подняла взгляд и увидела в дверях последнего человека, которого хотела видеть. Его высокая фигура загромождала и без того тесное пространство, когда он оперся рукой о стену над дверью и прислонился к ней. Мое лицо покраснело, и вдруг я не смогла вспомнить, о чем думала до этого.

Смерть не торопясь позволил своим глазам путешествовать по моему телу, задерживаясь на едва заметной полоске кожи между верхом чулок и комбинацией. Мое сердце билось сильнее, каждый удар сжимал грудь, и я захлопнула дверь перед его ухмыляющимся лицом.

Этот человек! Нет — не человек, это… это СУЩЕСТВО. Я презираю его. Я так сильно его презираю…

Заперев дверь со вздохом разочарования, я повернулась и обнаружила его уже сидящим на краю кровати со скрещенными ногами в отглаженном костюме с кожаной сумкой у ног.

— Надеюсь ты не будешь против, если я оденусь. — Это была не просьба, а требование, когда я прикрыла руками грудь и отвернулась от него. Мой багаж был рядом с его ногами, мне пришлось бы повернуться и пройти мимо него, чтобы найти свой халат.

— Нисколько, — ответил он опасным голосом и кривой усмешкой. Он откинулся назад, заложив руки за голову, и закрыл глаза. Я восприняла это как приглашение потянуться за своими вещами.

— Что ты здесь делаешь?

— Что ты имеешь против новых друзей? — Он приоткрыл один глаз, и его взгляд меня обжог. Он снова оглядел меня с самодовольным удовлетворением.

Заворачиваясь в халат, я затянула пояс потуже.

— Ничего, но мне не нравятся незваные гости.

— Почему ты не играла в бридж?

— Это не твое дело.

— Теперь мое.

— Это не так, что ты здесь делаешь?

— Я предупреждал тебя, — сказал он, его голос был глухим и хриплым. — О Беатрис…

— Предупреждал, — согласилась я, сверля его взглядом. Это было неподходящее место и время для такого напоминания, хотя я задавалась вопросом, когда он наконец вспомнит об этом. Беатрис умерла почти шесть месяцев назад, и он ни разу не появился с тех пор.

— Смерть абсолютна.

— И?

Он резко сел, его пиджак смялся, когда он потянул за воротник.

— Возможно, ты усвоила урок.

Я не была уверена, что усвоила. Когда Смерть явил себя мне, он предостерег меня от использования проклятия для возвращения мертвых.Жизнь соблюдает баланс, сказал он. Если вселенная хотела Беатрис, она забрала бы ее, так или иначе, и я толькоотложила неизбежное.

Я сморщила нос.

Я не собиралась признавать, что он был прав.

— Если ты здесь, чтобы злорадствовать, то поверь: ничего из того, что ты скажешь или сделаешь, никогда не изменит того, как я отношусь к тому, что ты украл ее у меня.

— Я здесь не для того, чтобы злорадствовать, Астория.

— Тогда зачем ты здесь?

Он пожал плечами, затем щелкнул пальцами. На кровати рядом с ним появилось платье, алое, как кровь.

— Одевайся, — сказал он, протягивая его мне. — Я голоден.

Я не пропустила блеск в его глазах, когда они изучали мое тело, или то, как его челюсть сжалась, когда я взяла платье, и наши пальцы соприкоснулись на кратчайшее мгновение. Как и все остальное в нем, длилось это лишь мгновение, и на его лице опять появилась холодная и расчетливая маска.

Голод заставил меня подчиниться, и я ушла одеваться в ванную. Платье сидело идеально, его материал облегал мое тело так, что я чувствовала себя кинозвездой. Это было чересчур. Его незваный визит.Это платье.Мне хотелось верить, что он лжец, но были такие краткие моменты, как этот…

Когда он доказывал обратное.

Моя рука лежала на его предплечье, когда он вел меня к обеденному залу на корме корабля. Это было настоящее святилище, где стены с золотой отделкой и полированное красное дерево сияли в мягком свете люстр. Официанты двигались с отработанной грацией, одетые в белоснежные жилеты и безупречно отглаженные перчатки. Они скользили между столиками, разнося серебряные подносы.

Места обычно распределялись при посадке, и я ожидала, что буду ужинать локтем к локтю с несколькими другими парами. Но, к моему удивлению, Смерть наклонился к проходящему мимо официанту, что-то тихо пробормотал и изменил наш курс.

Огромные окна от пола до потолка обрамляли вид за окном. Мы прошли сквозь перешептывающуюся толпу к уединенному столику в самом конце зала. Небо было чернильно-черным, луна висела низко и ярко над Атлантикой.

Мы сидели в тишине на протяжении всего ужина, но его глаза не отпускали меня. Позади нас мягкие звуки фортепиано смешивались с тихим гулом вежливых разговоров, делая этот момент почти обыденным. Слишком обыденным.Слишком реальным.Мы обменялись молчаливыми взглядами, словно он думал о том же, о чем и я.

Если бы вы могли поужинать со Смертью, что бы вы ему сказали?

Я колебалась, закусывая

Словно прочитав мои мысли, он заговорил первым:

— Спрашивай, Астория. Я не кусаюсь.

Я чуть не спросила его, какое блюдо ему понравилась больше всего, но затем чувство вины снова поднялось во мне, и я начала потеть, опуская взгляд на десерт в своей тарелке.

— Ты сделал это безболезненно? Для Бо?

Жнец отложил вилку, медленно жуя, прежде чем проглотить кусочек и начать говорить.

— Душа Беатрис была яркой на протяжении всего путешествия. Она обрела покой.

Я нахмурилась. Смерть дарит покой? Я ухаживала за ней, когда ее била лихорадка. Я сидела в кровати рядом с ней, когда она сделала последний прерывистый вдох. Это былая, та, кто была свидетельницей…и это не было спокойно.

— Ты из-за этого беспокоишься? Ты веришь, что они страдают? Поэтому ты обманываешь меня?

— Обманываю тебя? — вытаращилась я.

— Да, Темпест. Обманываешь меня.

Я словно проглотила кол и мельком подумала, не был ли весь этот ужин уловкой, чтобы смягчить удар. Проведя руками по коленям, я встала, чтобы уйти, и для верности бросила салфетку на стол. Что, если что-то случилось с Артуром? Или Лео? Что насчет Мэри? Я давно не получала от них никаких вестей. Моя кожа начала зудеть под шелком платья, и я скрестила руки на груди, словно они светились и мне нужно было это скрыть. Это была дурная привычка, сопровождающая бешеный ритм моего сердца.

Я успела сделать всего несколько шагов, когла широкая рука Смерти обхватила мое запястье, и он развернул меня к себе лицом.

— Ты ошибаешься во мне, женщина. Смерть — это не то же самое, что страх.

— Даже если так, не жди, что я буду тебя благодарить, — отрезала я.

Он усмехнулся, поднимаясь мне навстречу.

— Мне лучше знать. — Его взгляд пригвоздил меня, резкий и неумолимый. — Но ты будешь танцевать. — Его рука соскользнула с моего запястья, пальцы переплелись с моими. От этого прикосновения меня будто ударило током.

Прежде чем я успела возразить, он уже тащил меня мимо заполненных людьми столиков. Хватка Смерти была крепкой, когда он вел меня в центр танцпола. Люди смеялись, чокаясь бокалами с шампанским, свечи освещали их веселые лица. Откинувшись назад, я взяла шлейф своего красного шелкового платья в руку, пытаясь не отставать.

Я развернулась к нему лицом, и мягкие звуки оркестра заставили мое сердце сжаться, когда я взглянула на свое проклятие. Его глаза были темными и загадочными, челюсть резкой и решительной. Мой взгляд задержался на изгибе его верхней губы и его покрасневших щеках, которые выделялись на фоне его пепельно-серой кожи. Видели ли другие его таким, как я? Или они видели что-то другое? Сокращенную версию этого неукротимого человека передо мной?

Но он не был человеком, он был предвестником. Реликвией. Богом.

— Не думай, Астория. Просто танцуй.

Но когда комната погрузилась во тьму, и все, что я видела перед собой, была призрачная фигура в океане красок, мой разум затих. Мягкое звучание оркестра усилилось, когда кларнет повел мягкую, плавную мелодию. Я передумала язвить, мысли успокоились, когда он притянул меня ближе — слишком близко по всем правилам приличия, но я не отстранилась.

Его рука легла мне на талию, остановившись прямо под мягким шелковым бантом на пояснице.

— Ты готова, Темпест? — Его глубокий голос вибрировал у моего лица, его губы коснулись моего лба, пока он держал меня так близко, наши сцепленные руки были зажаты между нашими телами. Я кивнула, не уверенная, было ли причиной этого мое одиночество или то, что между нами начинает таять лед… и все же я наслаждалась нашей близостью.

— Да.

Позже, когда мы вернулись в мои комнаты, он снова удивил меня, ослабив галстук-бабочку на шее, прежде чем снять свои сияющие черные туфли.

— И что это ты делаешь? — спросила я, несколько встревоженная. Вечер был прекрасным, нам удалось просидеть за ужином, не совершив преступления, и мне даже понравилось танцевать. Но теперь ему пора было идти.

— Устраиваюсь поудобнее, — ответил он, прежде чем расстегнуть рубашку.

— Зачем?!

— Чтобы поспать…

— Наверняка в другой каюте, где есть отдельная кровать и ванная…

Похлопывая по твердому матрасу рядом с собой, он улыбнулся:

— Нет, прямо здесь подойдет.

— Нет, абсолютно исключено.

Внезапно я обнаружила, что смотрю на свое отражение в зеркале в ванной. Дверь за мной закрылась, и глубокий смех раздался из-за нее.

— Просто переодевайся ко сну, Астория.

— Я не собираюсь спать в этой кровати рядом с тобой! — крикнула я. Если он пытался меня разозлить…

Что ж, считай, разозлил. Я не собиралась делить с ним постель.

Моя ночная рубашка была не там, где я ее оставила — в моем багаже. Она была сложена рядом с полотенцем на маленьком шкафчике в ванной комнате, рядом лежала моя щетка для волос. Если он ожидал, что я переоденусь и выйду с другим настроением, его ждал неприятный сюрприз.

— Не хочешь наконец объяснить, почему ты здесь? — выплюнула я, проводя расческой по волосам, когда вышла из ванной. Рубашка Смерти исчезла, а его хлопковые пижамные брюки были мятыми и поношенными. Он надел кожаные тапочки на овчине и держал в руках потрепанную книгу. Свет был выключен, но маленькая настольная лампа рядом с ним заливала комнату мягким оранжевым светом, подчеркивая тени, которые, казалось, сопровождали его везде, куда бы он ни пошел.

— Не особенно, — ответил он, откладывая книгу в сторону. Поманив меня к себе, он забрал расческу из моих рук и щелкнул пальцами, так что мягкие объемные локоны вернулись в свое первоначальное состояние — растрепанная рыжая волна, свободно спадающая по спине. — Мне так больше нравится.

— Почему ты здесь, Смерть?

— Я сожалею из-за Беатрис, Астория, — прошептал он, потянувшись к моим рукам, висящим по бокам. Стоя перед ним и глядя сверху вниз на этого жнеца, я ощущала головокружение. Что я значила для него? Какое ему было до меня дело…

Во мне всегда был некоторый огонь, который, как утверждала моя мать, был частью проклятия. Возможно, поэтому вместо того, чтобы принять его извинения, я убрала руку и снова уставилась на него. Он был источником моей боли и стыда, который я испытывала

Он спокойно выдержал мой гнев, сохраняя суровое выражение лица. Моя грудь вздымалась, и я никогда не забуду, как он смотрел на меня тогда, и как слова, которые прозвучали дальше, заставили в моем сердце шевельнуться то, что уже давно ждало пробуждения.

Смерть потянулся ко мне:

— Вечность — это долгий срок, Астория. Поэтому я пришел. Я только хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

Что-то шевельнулось во мне — чувство, давно позабытое, теперь пробуждающееся — и моя железная решимость презирать его начала медленно угасать. Я была в смятении.

— Никто не должен оставаться в одиночестве в своем горе.

— Если мне предстоит ходить по земле целую вечность, думаю, одиночество и я станем хорошими друзьями. — Открывая дверь, я потянулась за сумкой, которую он принес, и протянула ему. — Пожалуйста, уходи.

— Одну ночь, — взмолился он, делая нерешительный шаг ко мне. — Тебе, может быть, не хочется признавать это, но мы более похожи, чем ты думаешь. Пока ты проклята, я буду преследовать тебя.

— Я не просила об этом.

— Мы редко просим о том, что нам дано.

Я невольно представила мир, вращающийся вокруг — времена года будут меняться, мир будет развиваться, время будет идти, люди будут стареть, и будут рождаться дети. Страны будут процветать и неизбежно приходить в упадок. Люди будут возделывать землю и собирать урожай, и я стану такой же, как Смерть — реликвией. Забытой, неподвижной, увядшей и сломленной временем.

— Ты забываешь, — сказала я, выталкивая его за порог. Я толкнула его сумку ему в грудь и захлопнула дверь, поворачивая замок с такой силой, что задрожал дверной косяк. — Что я тебя ненавижу.

Я танцевала со Смертью. Он снова объявился, и я уверена — только затем, чтобы мучить меня. Неужели это действительно то, во что превратится моя жизнь? Я скучаю по Артуру и Лео.

Глава пятая

Астория

Октябрь 2018 г.

Яузнала о бремени проклятия Темпест давно.

Я часто носила его как пальто — эдакое теплое место, чтобы спрятаться. Временами это был камень, привязанный к спине и заставляющий меня сгибаться под своей тяжестью. По большей части оно преследовало меня, так же как скорбь цепляется за печаль, и я ловила себя на том, что кричу в небеса, пытаясь затеять бой, который уже проиграла.

Мое сердце сжималось, когда я наблюдала, как моя бабушка меняется рядом с незнакомыми людьми. Мы могли быть в магазине, когда они спрашивали ее имя. Она замолкала, на ее лице отображалось беспокойство, когда она пыталась вспомнить, как называла ее мать. Она называла вымышленные имена, каждый раз разные, потому что если бы она попыталась использовать одно и то же, оно тоже исчезло бы…

Из нашей памяти и из ее собственной.

Исчезло, унесенное какой-то подавляющей силой, которая нависала серой тучей над нашими головами. Вымышленные имена не давали ни принятия, ни стабильности, и она стала затворницей, изредка покидая наш коттедж у моря в Род-Айленде.

Для меня не имело значения, что она не могла вспомнить свое имя. В имени было нечто большее, чем просто звук, которым можно себя называть.

У моей матери была совсем другая история. Моя бабушка рассказывала мне истории о юности матери, о том, какой яркой личностью она была и как легко заводила друзей.

Она дала ей имя Люси и часто называла «мой маленький свет», потому что радость следовала за ней, тянулась, как рассеянный солнечный свет сквозь деревья. В этот самый свет влюбился мой отец.

Моя мать была на седьмом месяце беременности мной, когда ей исполнилось двадцать два, и проклятие изменило для нее всё.

Проклятьем Люси была жизнь, полная горечи и гнева. Ее ядовитые и недобрые слова проникали глубоко в сознание, разрывая его на части, пока не оставалось ничего, кроме сожаления и скорби. Поначалу это мучило ее, и она часто закрывала рот рукой, а ее глаза расширялись от стыда.

Можно извергать яд лишь до тех пор, пока твое сердце не сгниет, становясь похожим на твои мысли.

Ко всеобщему удивлению, мой отец, хотя и не был женат на моей матери, продержался дольше всех. До тех пор, пока даже он не смог выносить ее жестокость.

Когда я родилась, Люси назвала меня Девлин — имя, которое она выбрала сама из-за его значения —дурное предзнаменование. По ее словам, зачем давать ложную надежду ребенку с многообещающим именем?Например с таким, которым её назвала её собственная мать. Мой отец, который устал от апатии матери, дал мне второе имя:Астория.

Как рассказывала моя бабушка, ссора была долгой и жестокой: мать охватила ярость, а у моего отца появился синяк под глазом. В конце концов, у меня остались от него две вещи: имя его матери и запечатанное письмо, на котором это имя было небрежно написано.

Я часто задавалась вопросом, какой была бы моя жизнь, если бы мою мать не было так трудно любить, но, с другой стороны, теперь, когда прошло достаточно времени, я поняла…

Она никогда не была в этом виновата по-настоящему. Виной всему было проклятие, и ее гнев был всем, что осталось от нее. Из-за него я лишилась отца и оказалась отрезанной от внешнего мира в коттедже у моря с одной женщиной, проклятой жить без имени, и с другой, которую я должна была называть матерью, но знала только как Люси. Женщина, которая дала мне только имя и больше ничего.

Прошло десять дней с тех пор, как я в последний раз видела Смерть. Наконец набравшись смелости пойти домой и отдохнуть, я сидела на своем потертом кожаном диване, разбирая сумки. Можно подумать, что трудно уместить всю свою жизнь в две сумки, но это не так. Когда доходит до дела, оказывается, что не так уж и много вещей, без которых нельзя обойтись.

Поверьте мне, я знаю.

Я заполнила одну спортивную сумку одеждой и туалетными принадлежностями, а другую — важными документами и памятными вещами из моего прошлого. Мне многого не нужно. За последние десятилетия это был самый долгий период, когда я оставалась на одном месте, и при этом передо моими глазами была

Единственными важными для меня вещами были письмо моего отца и книга моей матери. Для человека, прожившего так долго, как я, мне было нечем похвастаться.

У меня была дурная привычка ходить на распродажи имущества, глядя на комнаты людей, забитые вещами. Мои глаза горели, словно я шла по своим собственным пустым залам, оплакивая воспоминания, оставленные позади. Это были просто вещи, но обширные коллекции фарфора, упакованные и помеченные «Для внучки», или странные картины, сваленные на чердаке, заставляли меня рыдать. Это была обыденность. Символы их жизни.

Честно говоря, это было жалко.

Никомуне нужнырождественские украшения на три елки или сезонные солонки и перечницы. Но, держу пари, их дети однажды будут рассказывать истории об этих, казалось бы, бессмысленных предметах. Это заставило меня ценить книгу, которую я храню, даже если она от человека, с которым у меня были натянутые отношения.

Мой телефон зазвонил, когда я пересчитывала пачку наличных на журнальном столике, засовывая ее в сумку вместе с документами, которые нужно будет уничтожить.

— Ты нашел? — спросила я, не утруждая себя любезностями.

Голос мужчины был таким же, как всегда, механическим и резким.

— Вестибюль отеля «Фэрмонт», сегодня в шесть вечера.

Я повесила трубку. Немо ничем не помог, когда дело дошло до изучения моего проклятия. Ишани была единственной причиной, по которой я искала ответы, так как ее вопросы побудили меня задуматься, были ли слова Смерти обоснованными. Могу ли я разорвать свое проклятие?

Мне только недавно стало любопытно, как это сделать. Передача проклятия прервалась со смертью моей дочери в 1938 году. Трагически, и, думаю, не случайно, мои сыновья так и не женились и не завели детей. Возможно, проклятие досталось и им, молчаливое и жестокое. Других женщин Темпест не было, и, если бы не мое бессмертие, его злоба умерла бы вместе с Беатрис.

Имя Пайпер вспыхнуло на экране с уведомлением о сообщении. Когда сегодня утром она выпроваживала меня из больницы, то велела оставаться дома несколько дней.«Сходи куда-нибудь с друзьями, выпей, переспи с кем-нибудь — я не знаю!»— кричала она, когда я пятилась из палаты.

В ее представлении я была слишком усердной двадцатидевятилетней аспиранткой, которой нужны несколько хобби и парень. У Капуров было достаточно денег, чтобы продолжать платить мне даже во время лечения дочери, и они говорили, что им все еще нужна помощь. Но я была уверена, что к этому моменту они держат меня только потому, что мы все стали зависимы друг от друга.

Пайпер время от времени выныривала из своего пузыря, чтобы вспомнить, что я молода и могла бы отправиться в «грандиозные приключения», такие как прыжки с парашютом, распитие текилы с каким-нибудь красавчиком в Мексике или поедание пасты в Италии.Всё это, конечно, ее идеи.

Я открыла сообщение и увидела фотографию спящей Ишани. Ноги Санджая были закинуты на больничную кровать, руки скрещены, а голова откинута на спинку стула. Он тоже спал, а в следующем сообщении Пайпер пожаловалась, что ей скучно.

Я знаю, что сказала тебе пойти на свидание, но Джей не перестает храпеть…

Хочешь сыграть в шахматы?

Я закажу тайскую еду.

Ее сообщения приходили одно за другим, как обычно, и заканчивались селфи, на котором она надула губу. Я усмехнулась, отправив ей ответ.

Жареные спринг-роллы, пожалуйста! Скоро буду:)

Отбросив телефон в сторону, я сложила оставшиеся несколько вещей, которые мне понадобятся, и в последний раз окинула взглядом квартиру, которую снимала минувшие десять лет. В Сиэтле было дождливо, серо и холодно, но мне здесь нравилось. Гораздо больше, чем я ожидала. Это напоминало мне о доме, но, думаю, во многом благодаря Капурам.

Мой переезд сюда случился посреди ночи, спонтанно, после очередной стычки со Смертью. В Финиксе было жарко, воздух был удушливым, и когда я добралась до своего места в самолете, я была вся потная и запыхавшаяся.

Был период, когда мне успешно удавалось избегать воскрешения кого-либо из мертвых. Полагаю, это было не так уж сложно, учитывая, что я годами путешествовала в одиночестве, переезжая с места на место. Не то чтобы я часто натыкалась на мертвых…

До Финикса. Казалось, я только приехала, прожив там всего четыре месяца. У женщины в продуктовом магазине случился инсульт прямо посреди прохода. Коробка с хлопьями, которую она держала, отлетела, и ее тележка чуть не перевернулась, когда она упала. Я свернула в проход в поисках кофе и увидела ее. Кроме нее в проходе никого не было.

Дело было не в том, что я колебалась стоит ли спасти ее, а в том, что я начала бояться последствий. Но когда никто другой не зашел в проход, я подбежала к ней и возложила на нее руки. Это сработало, как всегда: мгновение она не дышала, а в следующее уже дышала. Мои глаза были закрыты, кулаки сжаты, пока я ждала душераздирающего крика.

Через несколько минут я подумала, что, возможно, я в безопасности, что, возможно, другой человек должен был быть рядом с тем, кого я спасла, чтобы получить отдачу. Пока я не обернулась и не увидела мужчину средних лет, лежащего на земле, из его затылка текла кровь. Затем безмолвную тишину пронзил крик пожилой женщины. Прибежали другие люди, кто-то позвонил в полицию. Где-то на заднем плане плакал ребенок, а я оставила свою полную продуктов тележку посреди прохода и бросилась к выходу.

Инцидент закончился благополучно, если не считать мертвого парня и того факта, что это дело квалифицировали как нераскрытое убийство. Но я была ко всему безразлична. Хотя я не могла заставить себя плакать из-за Джеймса, я плакала, когда наша соседка потеряла одного из своих близнецов, зная, что на мне лежит доля вины. Я плакала, когда мальчик примерно возраста Лео утонул в Темзе. Я плакала, когда ту женщину сорок лет назад нашли в переулке с ножевой раной живота.

Это показывало, что я не совсем бесчеловечна, что во мне осталась какая-то толика сочувствия. Каждая смерть разбивала меня, и мое сердце медленно превращалось в камень. Поэтому, когда вместо пожилой женщины умер мужчина, я запаниковала и сбежала.

Я не выбирала Сиэтл, но это был первый рейс из Финикса, и этого было достаточно.

Квартира оказалась удачной находкой — всего в двух кварталах от воды и в трех от кофейни, где я впервые встретила Пайпер. Я проработала там несколько недель, когда мы нашли с ней общий язык. Она была постоянной посетительницей, всегда забегала перед судом или по пути в

У Пайпер была уникальная способность превращатьчто угоднов желаемый результат. Я была уверена, что именно эта черта делала ее успешным адвокатом. Потребовалось всего несколько утренних кофе, чтобы она убедила меня пройти собеседование на должность их няни.

Когда родилась Ишани, я захотела, чтобы она была моей. Прошло много лет с тех пор, как я держала на руках новорожденного, и, по правде говоря, за моими детьми присматривали няни, и я жалела, что не пошла против Джеймса в этом вопросе.

Она была всем, чем не была я. Чистой, невинной, идеальной, красивой… но самое главное, она не была моей и не могла однажды стать жертвой моего проклятия.

Когда я устроилась на работу, у меня не было планов. И цели тоже не было, кроме как держаться подальше от Смерти и не пускать корни. Пока я впервые не увидела искорку света в глазах Ишани. Это было завораживающе, и чем старше она становилась, тем больше меня мучило, что у меня никогда больше такого не будет.

Капуры стали моей семьей, даже если я нарушила все правила, чтобы остаться с ними.Честно говоря, это было чудо, что они поверили хоть одной моей лжи…

Я сняла рисунки Ишани с холодильника и убрала их вместе с другими моими памятными вещами. Я не могла вынести мысли о потере, но я также не могла вынести мысли о том, чтобы снова кого-то убить, поэтому мне просто нужно было убедиться, что никто не появится рядом.

Бросив сумки у двери, я схватила и натянула пальто, одновременно сунув ноги в конверсы, и в последний раз взглянула на свой маленький дом. Пространство было пустым, но мои воспоминания наполняли комнату. Ишани, кружащаяся перед окнами с видом на оживленную городскую улицу. Ее любимое красное платье раздувалось вокруг ног, и яркая улыбка, которой она одаривала меня каждый раз, когда проходила мимо. Или тысячи листов бумаги, которые она разбросала по пустой гостиной, пока я готовила ужин однажды вечером. Квартира была пуста, но её присутствие ощущалось повсюду. Будто всё ещё хранилось здесь.

Это был конец целой эры. Той, где счастье было осязаемым. Вздохнув, я выключила свет и заперла дверь, направляясь на встречу с незнакомцем в ночи, чтобы получить обновленный паспорт, неприлично большую сумму наличных и новую фальшивую личность, как какая-то преступница.

Затем я вернусь в больницу, чтобы обыграть Пайпер в шахматы. Она понятия не имела, что, имея за плечами столетний опыт, я могла бы быть гроссмейстером. Конечно, если бы я не боялась, что меня узнают и отправят в лабораторию для изучения. И тем не менее… я была чертовски хороша.

Глава шестая

Всего несколько раз я сбегала среди ночи за эти годы. И все же с каждым переездом я постепенно привыкала к переменам. Новая личность — имя, биография, права, паспорт, трудовая книжка…

Да что угодно. Когда я решалась на это, то даже красила волосы, но черный цвет было трудно вывести, поэтому, переехав в Сиэтл, я решила просто остричь их. Хотя это противоречило всему, во что он верил, именно Смерть был тем, кто помогал мне, когда нужно было сменить личность, и он же познакомил меня с Немо.

Мы никогда не встречались лично, но Немо стал моим хранителем. Он находил нужную мне информацию, подделывал документы и даже управлял моим состоянием. Немо был призраком. Стремясь сохранить свою личность в тайне, он всегда присылал курьера с моими новыми поддельными документами.

Я привыкла встречать подозрительных незнакомцев в людных местах и почти никогда с ними не разговаривать.

Я сидела в кресле с принтом пейсли, постукивая пальцами по подлокотнику и борясь с желанием в десятый раз проверить телефон. Это было то же самое, что смотреть на старые часы над стойкой администратора. Подручный Немо опаздывал, и я не могла остановить каплю пота, медленно стекающую по спине.

Мужчина кашлянул через холл, привлекая мое внимание, когда какая-то шикарная женщина устроила скандал у стойки регистрации, а рядом с ней стоял мужчина, держа на поводке собаку. Люди входили и выходили через вращающиеся двери, и я задавалась вопросом, не был ли лысый мужчина, прошедший несколько минут назад, тем человеком, которого я ждала. Он выглядел так, будто спешил к лифту. Мой разум начал лихорадочно работать, пока я продолжала постукивать по подлокотнику, ожидая появления таинственного человека.

Почему он не мог просто доставить документы мне в квартиру?

Маленький мальчик пробежал через холл, проскочив мимо меня, и обронил листок бумаги. Он упал рядом с моей ногой, и прежде чем я успела подхватить его и окликнуть мальчика, он уже обогнул стойку администратора и снова умчался по коридору. Подняв бумажку, я перекинула сумку через плечо, когда слова вверху привлекли мое внимание.

«Номер 515. Немо».

Я смяла записку в руке и направилась к лифтам. В отеле было многолюдно, и я терпеливо ждала, пока гости выходили. Оказавшись внутри, я поискала кнопку пятого этажа, но не нашла ничего. Эта цифра отсутствовала — были только кнопки для четвертого и шестого. Нахмурившись, я более внимательно осмотрела панель.

Внезапно двери скользнули, закрываясь, свет над головой мигнул, и лифт начал подниматься без всякой команды, заставив меня отшатнуться и схватиться за поручень.

В животе у меня все перевернулось, когда стремительный подъем внезапно закончился, мои колени подкосились. Двери открылись с веселым звонком, и моему взгляду открылся коридор, который совсем не походил на «Фэрмонт». Я вгляделась в пустой коридор. Темнота у стен, выцветшие обои и запачканный ковер придавали месту обветшалый вид. В конце коридора виднелась массивная деревянная дверь, на ней были нарисованы большие золотые цифры. 515.

Я сжала лямку сумки немного крепче и сделала первый шаг в это жуткое пространство, оглядываясь вокруг. Моя бледная кожа светилась зеленым под резким флуоресцентным светом, под стать тому, как все переворачивалось у меня в животе. Прогулка до конца коридора могла длиться часы или всего несколько секунд, но к тому времени, как я добралась до двери и потянулась к звонку, мои пальцы дрожали.

Прежде чем я успела нажать на него, дверь распахнулась, и я увидела парня. Не старше шестнадцати, его каштановые волосы были сальными и зачёсанными за уши. Красные пятна в форме

— Эм… извините, кажется, я ошиблась номером, — пробормотала я, разворачивая бумажку с именем и номером комнаты.

— Астория? — спросил он, отступая и жестом приглашая меня войти.

Я остановилась, вглядываясь в него с недоверием. Не может быть…

— Немо?

— Собственной персоной. — Он озорно улыбнулся, в его глазах горел жуткий, тревожный огонь. В моем сознании прозвенел тревожный звоночек — он выглядел так, будто был не из этого мира…

Как Смерть.

— Тебе нужны твои бумажки или нет? — рявкнул он, внезапно схватив меня за рубашку и втащив внутрь, захлопнув за мной дверь.

— Ага… — пробормотала я, все еще пытаясь поднять челюсть с пола, и шагнула в его странное пространство, заставленное мониторами и техникой, которой я никогда раньше не видела.

Он проигнорировал меня, указывая на стул в углу тесной комнаты. На нем были навалены коробки из-под пиццы, и на открытой крышке одной из них лежал наполовину съеденный кусок пепперони.

— Можешь убрать их со стула. Возьми кусочек пиццы, если хочешь. Ты любишь ананас? В этот раз они забыли его добавить.

Я посмотрела на него, затем взяла коробку и переставила ее на заваленный стол передо мной. Щелчком пальцев ананас волшебным образом появился на пицце.

— Лучше не спрашивай, — сказал Немо, плюхаясь на изношенный диван и вытаскивая кусок из коробки. — Итак…

— Итак…

— С. хорошо о тебе отзывается.

Я фыркнула, он, должно быть, лгал. Слышать, как кто-то говорит о Смерти так, будто он был больше, чем просто призрачным знакомым, казалось странным.

Немо выпрямился, сузив глаза с самодовольной ухмылкой.

— Ты права, он говорит это только когда пьян.

— Пьян?

— Так, твои новые бумажки вон в той сумке. Но ты пришла не за этим, — сказал он, игнорируя мой комментарий.

За несколько минут, что я здесь пробыла, Немо вызвал у меня умственное потрясение. Его мысли постоянно менялись, ускользая из моей хватки, как песок сквозь решето. За его мыслями было невозможно угнаться, но при этом в них чувствовалась странная продуманность. Его внешность была своеобразной, как у большинства мальчишек-подростков: неловкие конечности, острые локти и безосновательная уверенность в себе. И все же он говорил как недовольный мужчина в три раза старше, его тон был дерзким и нетерпеливым.

— Извини, — ровно сказала я, сложив руки перед собой, — но, должно быть, я ошибаюсь. Кто ты такой?

Он поднял бровь.

— Я…

— Ты тот, с кем я переписывалась последние сорок три года?

Он ухмыльнулся, явно забавляясь.

— Сорок три, ага. Харбор-Спрингс, ох, — он сделал драматический выдох, глаза сверкали озорством. — Та еще была заварушка.

Я не вспоминала о Харбор-Спрингс десятилетиями.

— В любом случае, я подумал, что пришло время нам встретиться… — Он сделал паузу, чтобы издать ужасный чавкающий звук, всасывая тягучий сыр с пиццы, жир стекал по его пальцам.

Я подавила желание отшатнуться.

Расстегнув сумку, я просмотрела документы, которые он подготовил. Мое новое имя. Моя новая жизнь.

— Почему сейчас? — спросила я тихо, но твердо.

Он не ответил сразу, просто откинулся на обветшалый диван с выдохом.

— Все меняется. Может, это ничего не значит. А может, я наконец-то сдаюсь. Можешь назвать это любопытством.

— Любопытством, — повторила я, больше себе, чем ему.

Он вытащил папку из шаткой стопки рядом с ним и бросил ее мне, оставив разводы на обложке. Я поймала ее натренированной рукой, подавляя рефлекторную гримасу.

— Что это? — спросила я.

— То, о чем ты просила. Информация о твоей… проблеме.

Я начала открывать ее, но Немо издал резкий звук, рванувшись вперед и прижав свои жирные руки к моим.

— Не здесь. У тебя будут вопросы, а у меня нет ответов. Так что… позже.

— Ты сказал, что это невозможно.

Он снова откинулся, подняв руки в притворной капитуляции.

— Я знаю, что сказал тебе, Астория. Но я передумал. И это лучшее, что я могу сделать. Бери или оставляй.

— Ладно…

Он кивнул один раз и откусил половину еще одного куска пиццы, едва обращая на меня внимание, пока телевизор громыхал на заднем плане.

Я просмотрела остальные документы, изучая детали — мое новое удостоверение личности, учетные данные, фальшивый адрес, резюме — пока не наткнулась на маленький конверт, засунутый в мой паспорт. Я открыла его, остановившись, когда увидела удостоверение с моим настоящим именем.

— Это что такое? — резко спросила я. — Астории Девлин Темпест больше не существует.

— Предосторожность, и все, — ответил он, пожав плечами, его глаза не отрывались от телевизора. — Если все пойдет наперекосяк, оно может тебе понадобиться.

Вместе с удостоверением личности там был дополнительный паспорт, свидетельство о рождении и все остальное, что мне нужно, чтобы вернуть личность, стереть которую я пыталась целое столетие.

— Если все выглядит нормально, можешь идти, — добавил он, небрежно указывая на теперь уже открытую дверь и неприветливый коридор с мерцающим светом за ней.

Мой гнев шевельнулся — скорее от абсурдности всего этого, чем от злости.

— Ты мог бы попросить кого-нибудь доставить это на мой домашний адрес. Или организовать обычный обмен. Вместо этого ты вызываешь меня… сюда.

— И ты здесь, не так ли? — легкомысленно ответил он, хватая ноутбук с пола. — Неважно как.

Я вдохнула через нос.

— Чтоэтоза место?

— Ничто, — отрывисто сказал он.

Я уставилась на него.

— Я здесь едва ли пять минут, а ты уже выпроваживаешь меня?

— Ага, пожалуйста. — Он сделал прогоняющий жест, даже не глядя на меня. — У меня через пять минут созвон с Пентагоном.

— …с Пентагоном? — спросила я, подняв бровь.

— Я не помню, чтобы заикался. Пожалуйста, Астория — дверь там.

Я не могла решить, был ли Немо откровенно грубым или просто странным. Возможно, и то и другое. Он больше не удостоил меня взглядом, пока я собирала свои вещи и выходила, дверь за мной захлопнулась, эхом разнося небрежное прощание.

Я бормотала себе под нос, чувствуя, как сумка давит на плечо сильнее, чем должна, пока я шла по коридору. Когда прибыл лифт, что-то было… не так.

Исчез плюшевый красный ковер из холла, сменившись холодной, стерильной плиткой. Стены в теплых тонах, когда-то украшенные богатыми светильниками, теперь были однородно-белыми, безжизненными.

Я шагнула внутрь, медленно поворачиваясь. Дверь Немо была закрыта. Коридор позади меня уже стал незнакомым. Воздух дрогнул, всего на мгновение, как жар, поднимающийся от тротуара. Картинка исказилось по краям, сцена менялась. Магия.

Или как бы мы ни называли вещи, которые невозможно объяснить.

Вдавив большие пальцы в кнопки, я пожелала, чтобы двери закрылись. Когда они закрылись, я отступила к зеркальной

Она выглядела так же, как всегда. Неизменная. Неувядающая.

Ни одной морщинки, отмечающей годы, которые я прожила. Ни одной морщинки, отмечающей радость, которую я когда-то знала. В наши дни люди платят большие деньги, чтобы стереть время со своей кожи, возвращая черты более молодых версий себя. Может, если бы я объяснила свою внешность пластической хирургией, никто бы не стал задавать вопросов.

Было ли безумием хотеть пигментных пятен? Тосковать по седине в волосах? Может быть. Но женщина в зеркале не принадлежала мне. Ее лицо не знало горя. Она не хоронила друзей. Она не выкарабкивалась из кошмаров.

Почему же никто другой не смог разглядеть ее притворство?

Я прижала сумку ближе к груди, ее вес возвращал меня к реальности. Меня разрывало от желания открыть ее, узнать, что Немо удалось раскопать. Сможет ли это разорвать хватку кошмара?

Лифт звякнул.

Но когда двери открылись, это был не вестибюль отеля. Вместо этого я вышла в знакомый коридор, ведущий к моей квартире — хотя в моем зданиине былолифта.

И все же, вот она, моя дверь. Ярко-красная. Глубокая царапина по центру, где невоспитанная собака соседей пометила свою территорию. И как Немо это сделал? Сомневаюсь, что он когда-нибудь скажет. И я давно перестала пытаться распутывать невидимые силы, благодаря которым магический мир остаётся целостным.

Я сделала то, что делаю всегда, и перестала думать об этом.

Отперев дверь, я опустила сумку с плеча на пол, бросив ее рядом с собранными дорожными сумками.

Я закрыла за собой дверь. Заперла ее.

Затем я повернулась и направилась вниз, на улицу, уже забывая о сбое в сердцебиении. Уже притворяясь, что жжение в глазах было ничем.

— Я не понимаю, как ты всегда выигрываешь, — ныла Пайпер, сбивая моего ферзя ради забавы.

Я уже выиграла — в двести двенадцатый раз, если считать. Пайпер всегда была неистовой соперницей, и с тех пор, как я научила ее играть в шахматы в прошлом году, это стало почти ежедневным ритуалом. Она обыграла меня четыре раза, и только потому, что я позволила.

— Еще партию? — спросила я, ставя фигуру обратно и спокойно переставляя доску.

Она откинулась на диван.

— Нет, если ты снова собираешься просто уничтожить мою душу.

Она была той еще соперницей и ужасно не любила проигрывать. Очаровательное сочетание.

— Ты была бы так же раздражена, если бы я позволила тебе выиграть.

— Конечно, была бы! — рявкнула она, вскидывая руки. — Я хочу победить тебя, потому что заслужила это. А не потому, что ты отдала мне победу из жалости.

— Тебе понадобятся уроки, детка, — сказал Санджай с зевком, потирая глаза, когда вошел.

— Не встревай, Джей! — Пайпер вцепилась в свой бокал с вином с театральным возмущением, отказываясь подвинуться, чтобы освободить ему место.

Он невозмутимо плюхнулся рядом с ней, глаза скользнули по столу, заваленному контейнерами из-под еды на вынос.

— Эй, кто-нибудь из вас видел новую медсестру?

— Я на этой неделе говорила только с Реджиной и Ханной, — рассеянно сказала Пайпер. — Как она выглядела?

— Он, — поправил Санджай. — Высокий. Темные волосы. Довольно тихий. Не расслышал его имени. Поэтому и спрашиваю.

Дрожь поползла вверх по моему позвоночнику, обвивая пальцами основание шеи.

— Он сидел с Ишани вчера утром. Я вышел на минутку, чтобы позвонить, и когда вернулся, его уже не было.

Мое сердце застряло в горле.

— Что? — Джей моргнул, глядя на меня. — На нем была медицинская форма. Ишани его знала. Почему у тебя такой вид, будто ты призрака увидела? Элизабет?

Я заставила себя дышать, попыталась ослабить напряжение, пронизывающее плечи.

— Это ничего, — сказала я слишком быстро. — Я еще не встречала его. Реджина бы знала.

Пайпер разразилась драматической тирадой, отчитывая Джея за то, что он не узнал имени, но я перестала слушать. Мысли уже неслись вскачь. Я встала, чтобы пройтись по комнате, пытаясь распутать последний ход Смерти.

Ишани зашевелилась во сне, ее тело было беспокойным под тонким одеялом. Я подошла к ней, убирая влажные от пота волосы с ее лба.

Белая доска в углу привлекла мое внимание — номер ее палаты, ее врач, медсестры, назначенные для ухода за ней.

Реджина. Ханна.Грим.Буквы написаны элегантно, продуманно чётко.

Моя кровь превратилась в лед.

Я пересекла комнату в два шага, стирая имя тыльной стороной рукава. Буквы размазывались, как ставшие явными секреты.

Глава седьмая

Грим

Пустота. Вот что представляла собой её жизнь.

Я думал, что за все эти годы у нее накопится больше того, что она сможет показать. Можно было предположить, что за столетие с лишним она могла бы насобирать больше вещей, чем несколько сумок. Но комната была пуста, и мой палец оставил пыльный след, когда я провел им по комоду. Мне было почти стыдно за то, что я вообще решился прикоснуться к чему-либо в этой комнате. И все же я обнаружил, что делаю это, каждая поверхность напоминала мне, как мало она на самом деле имела.

Ее след был, несомненно,немаленьким. Она оставила за собой шлейф ужаса с того момента, как ее проклятие вступило в силу, но что-то волновало мой разум, когда дело касалось Астории. Ее существование было серым — выцветшим, лишенным цвета и постоянства. Да, оно было затуманено выборами, которые сделала она сама, но также оно было омрачено моим собственным вмешательством, затмевающим ее маленькие, но мимолетные попытки обрести свободу воли.

Я прижал руку к оконному стеклу, пытаясь почувствовать температуру ее жизни в этой квартире. Здесь не было ничего. Никакой постоянной связи. Казалось, она никак не могла принять решение — скиталица даже в своем собственном пространстве.

Ступить в ее комнату было невыносимо. Дело было не только в воздухе, который казался слишком спертым. Нет, это была невидимая путаница наших бессмертных жизней, переплетенных так, что я даже не мог начать это постичь. Я ненавидел это. Тяжесть этого.

Астория спала беспокойно, ее тело ворочалось в кровати. Было такое чувство, словно оно ощущало мое присутствие, заставляя ее бредить, пока она спала. Одеяла были сбиты ниже ее талии, скомканы вокруг голых ног. Ее волосы были растрепанными, как всегда, разметавшись вокруг нее огненным ореолом. Я подавил желание убрать несколько выбившихся прядей

Я уже чувствовал притяжение ее человечности, словно якорь, засевший глубоко в моей груди.

Я не был уверен, что искал, но за последние несколько недель оказывался здесь чаще, чем хотелось бы. После Финикса я решил оставить ее в покое. Это сработало, на какое-то время. Но искушение наблюдать, остаться еще немного, стало постоянной болью.

Кроме того, у меня были дела поважнее, чем преследовать глупую девчонку, которая отказывалась следовать естественному циклу вещей. Она умрет в конце концов, и тогда я обрету покой, или, по крайней мере, я так думал.

Ничто с ней не шло по плану. Ни для меня. Ни для кого. Проклятие… Я предполагал, что его нужно разрушить, но это было явно сложнее, чем я думал. Потребовалось больше времени, чем я рассчитывал, чтобы она хотя бы задумалась об этом, и я начал думать, что, возможно, она колебалась из-за страха. По крайней мере с тех пор, как встретила Капуров.

Одиночество всегда было близким спутником моей Звезды, но что-то внутри нее сломалось после того, как она сбежала из Аризоны. Я никогда не предполагал, что она возьмется за работу, требующую такой самоотдачи, как работа няней, и не думал, что она останется на месте так надолго.

У Астории была отвратительная привычка удивлять меня. От нее нельзя было ожидать чего-то определенного. Она не вписывалась в мою тщательно выстроенную вселенную, но все же она здесь, бросает вызов логике каждым своим вздохом. Я начинал думать, что, может быть, проклята не только она. Возможно, это я был проклят с самого начала.

И все равно, казалось, что это ее не беспокоило. Она не постарела. Она не умерла. Бремя, которое, казалось, тяготило только меня, затягивая глубже в пучину моей собственной нерешительности. Фортуна считал это расплатой — великим пробуждением, каким-то космическим поворотом. А Время…

Время был чертовски глупым.

Правда заключалась в том, что Астория умрет, и я одержу победу. Я должен был в это верить. Даже если это займет пятьсот лет, она устанет от нашей игры и уйдет, наблюдая, как те, кого она любит, стареют и умирают, пока она остается той же, застывшей во времени. Но что, если она не устанет? Что, если ее человечность даст ей силы продолжать идти дальше, несмотря ни на что?

Проблема была в том, что она была упряма. Слишком чертовски упряма. Я всегда мог точно двигаться сквозь время, просчитывая каждый шаг. Но она… она была аномалией в моем идеально вымеренном мире.

И Судьба — Судьба, единственная, кому я доверял, — ничего не сказала. Ни знака. Ни ответа. Она только смотрела на меня своими переливчатыми глазами, словно у нее было какое-то невысказанное знание, к которому меня не допускали. Я не мог избавиться от чувства, что она что-то знает, и это делало все только хуже.

Я задержался в квартире Астории, глядя на тихую улицу. Здесь было бы мирно, если бы я не чувствовал их притяжение. Души только что ушедших стонали, тянулись ко мне со всех сторон. Они были неумолимы, отчаянны. Но в этом месте, с присутствием Астории — каким бы тусклым, каким бы временным оно ни было — это было единственное место, где я находил некоторое подобие облегчения.

Если бы я жаждал тишины не так отчаянно, этот факт беспокоил бы меня. Но, как бы то ни было, я снова поймал себя на том, что возвращаюсь обратно в ее комнату, желая быть ближе к ней. Как ни странно, между нами было какое-то притяжение, что-то первобытное и стихийное, и, несмотря на все мое здравомыслие, я, кажется, не мог отстраниться.

Теперь она была спокойна. Ее тело расслаблено, дыхание ровное. Ее лицо, безмятежное и нетронутое грузом бессмертия, заставило меня замереть. Трепетное ощущение ускользающего времени — тот факт, что ей в конце концов придется наблюдать, как все разлагается, пока она остается неизменной, — должно было утешать меня. Но я чувствовал извращенную боль, когда наблюдал за ней, видя, как она лежит, нетронутая разрушительным действием времени.

Схватив тяжелое стеганое одеяло, я вытащил его из-под ее ног и укрыл ее с нежностью, которая удивила даже меня. Мой взгляд задержался на ее лице и веснушках, разбросанных по коже, словно созвездия, на мягких ресницах, которые едва заметно трепетали на ее круглых щеках.

Она была красива. Для человека она была очаровательна. И в тот момент, когда я почувствовал, как вибрация ее души пульсирует в воздухе между нами, я понял, каким глупцом был, думая, что смогу просто искоренить что-то настолько… полное жизни. Какой бы тусклой она ни была.

Ее душа парила вне ее тела, переливчато-голубая — почти прозрачная, но неоспоримо присутствующая. Большинство душ, те, что приближались ко мне, были темнее, в диапазоне от синего до черного. Но ее… ее сверкала, как лед. И как бы мне ни хотелось это признавать, этот голубой цвет дразнил меня. Он осмеливался быть мне небезразличным, осмеливался хотеть чего-то за пределами того, что, как мне говорили, было возможно.

Цвет беспокоил меня не поэтому. Дело было в том, что я задавался вопросом, что бы я почувствовал, если бы она вдруг стала красной. Если бы ее печали больше не сковывали ее, горела бы она, как ее волосы? Освещала бы она мир, оставляя за собой шлейф разбитых сердец? Могла бы она —смогла бы— стать чем-то еще более опасным?

Это была глупая мысль. Опасная. Та, которой мне не следовало увлекаться. Но вот она, задержалась в моем сознании. Это был яд, от которого у меня не было противоядия.

Я нахмурился, мои брови сжались, когда я сосредоточился на том, чтобы не разбудить ее. Ей нужен был отдых. У нас впереди были долгие несколько дней. Но когда я позволил своим мыслям уйти в неконтролируемый круговорот, я убрал несколько выбившихся прядей волос с ее лица. Моя рука скользнула по ее коже, прикосновение послало разряд электричества через мою грудь. Когда моя сущность коснулась ее, впервые я почувствовал, как что-то сдвинулось в ней. Трещина в ее ледяной голубой душе, мерцание, которого я не ожидал.

— Кто ты? — выдохнул я, проводя рукой по лицу.

Загадка. Человек, который не мог —не должен был— существовать в моем мире, и все же вот она.

Я должен был прекратить это. Я должен был заставить ее исчезнуть, вернуть равновесие в мой мир. Но темная, вероломная часть меняхотелаоставить ее, хотела обвиться вокруг нее и

Мне нужно было уйти.

Прежде чем я потеряю решимость.

Поправив пиджак, я направился к двери, бросив последний взгляд на Асторию.

— Мне жаль, Темпест. Я таков, каков я есть.

Но как только я потянулся к ручке, тишину нарушил тихий голос. Он был слабым, почти неслышным, но проник глубоко в меня.

— Грим…

Ее голос. Едва слышный шепот, мягкий, как ветерок, но достаточный, чтобы мое сердце споткнулось. Она позвала не от страха и не в ужасе.Она позвала меня.

Я застыл на месте, моя рука все еще лежала на ручке двери, волна чего-то первобытного и невысказанного накрыла меня.

— Иногда я жалею, что не могу быть чем-то большим… — Я не закончил мысль. Бесполезно. Какой в этом смысл?

Это была ее история, а я был ее концом.

Глава восьмая

Астория

Ноябрь 2018 г.

Потирая грудь, я пролистывала страницы, которые Немо добавил в мое досье. Этим утром я проснулась от странного вибрирующего ощущения. Сердце не знало мне покоя, словно что-то парило на задворках моего сознания, давило и пыталось вырваться наружу. Но как я ни старалась, я не могла вспомнить ничего важного.

Я снова была на посту возле Ишани, досье было разложено на маленьком столике в палате. Информации было мало — всего лишь старое письмо с истлевшими краями, почти нечитабельное. ИмяТемпестбыло единственным, что я смогла разобрать даже после пятидесятого прочтения. Вместе с ним в досье лежали записи из какого-то старого дневника. Хотя его было трудно читать, и ему, должно быть, было несколько столетий.

А. Уайлд— это было примерно все, что я смогла разобрать.

Я провела часы в интернете безрезультатно. Поиск не дал ничего полезного, кроме смутного упоминания исследовательской работы студентки Оксфорда об оккультизме, но даже она была недоступна. Все, что я нашла, — это статью о работе студентки — шепот о неизвестном прошлом, который ничего не значил и в то же время значил всё.

Закрыв ноутбук, я переключила внимание на Ишани, которая высунула язык от усердия. Ханна усадила ее за стол и научила вязать крючком, так что теперь она была полна решимости что-то сотворить.

— Готова на перерыв, Жучок? Может, попробуем еще раз прогуляться? — предложила я, стараясь звучать бодро.

— Я уже гуляла, — пробормотала она, сосредоточенно глядя на пряжу у себя на коленях.

— С мамой?

Она закатила глаза.

— Нет, с моей медсестрой.

Я открыла рот, чтобы ответить, но она перебила меня, ее тон стал резким.

— Я сегодня пропускаю обед.

— Ты должна есть.

— Когда закончу, — она посмотрела на меня, нахмурив брови от сосредоточенности.

Я вздохнула.

— Я пойду поищу тебе что-нибудь.

Она пожала плечами, возвращаясь к ярко-розовой пряже. Когда Ишани на что-то настраивалась, ее нельзя было переубедить. Даже еда не могла ее отвлечь.

Я оставила ее и нашла Ханну, жующую свой ланч, на медсестринском посту.

— Как она? — спросила та, не отрываясь от романа, который читала.

— Ты подсадила ее на крючок… — сказала я, заглядывая в книгу у нее на коленях.

— Каламбур намеренный? — Ханна взглянула на меня, усмешка тронула ее губы.

— Еще какой.

— Она готова попробовать поесть? — спросила она, переворачивая страницу.

Я покачала головой.

— Нет. Но она спокойна. Кажется, ее лекарства действуют.

Ханна пожала плечами.

— Ну, я собиралась спросить, не хочет ли она пойти на прогулку после обеда.

В животе у меня похолодело.

— Я не успела сегодня утром, — добавила она.

— Должно быть, Пайпер водила ее перед уходом, — быстро сказала я, пытаясь стряхнуть беспокойство, подкрадывающееся к позвоночнику.

— О, ну, хорошо, что она выходит из палаты. Я закажу обед, а потом посмотрим, не захочет ли она еще раз пройтись по саду.

— Хорошо. — Я постучала костяшками пальцев по столу и повернулась, чтобы уйти. Но когда я потянулась к двери, что-то на белой доске в коридоре заставило меня остановиться.Грим.

Его имя снова было там, написанное жирным черным маркером. Я стерла его этим утром, я была в этом уверена. Смотрела, как буквы размазываются под моим рукавом, пока не осталось ничего, кроме слабого призрачного следа. И все же… вот оно. Четкое, словно никогда и не исчезало.

Проблеск страха пробежал по позвоночнику.

Я смотрела на доску слишком долго, воздух вокруг меня становился разреженным и странным. Затем я покачала головой, отмахнулась от этого ощущения и пошла дальше.

Словно игнорирование могло заставить его исчезнуть.

— Эй, Жучок… — Мой голос дрогнул, когда я толкнула дверь.

Я замерла.

Ишани сидела на кровати, розовая пряжа разбросана по полу идеальной линией, ведущей к моим ногам. И там, рядом с ней, был Грим. Облаченный в ту же синюю больничную форму, что и медсестры, он взглянул на меня, словно ничего не случилось.

И затем, в тот самый момент, голова Ишани упала на подушку, ее тело обмякло.

— Нет! Ишани! — закричала я, мое сердце бешено забилось в груди.

Грим исчез, испарившись в воздухе, и я бросилась к ней. Пульс грохотал в ушах, когда я прижалась ладонью к щеке Ишани, проводя большим пальцем по гладкой линии ее кожи. Её глаза потускнели — в них больше не было ни блеска, ни живости.

Забавная особенность Смерти в том, чтоего приближение можно заметить.

После стольких смертей я научилась распознавать едва заметные знаки. То, как жизнь в чьих-то глазах тускнеет по мере приближения их времени. Это можно было увидеть.

Это было угасание цвета и отсутствие света. Глаза Ишани когда-то сверкали золотом. Теперь они были пустыми, безжизненными.

— Уже почти время, — пробормотала она, ее голос был отстраненным, сонным. Она больше не была со мной, не по-настоящему. — Я устала.

Моя грудь ныла, и я едва могла дышать, но заставила себя произнести слова.

— Все в порядке, Жучок. Отдыхай.

Легкая улыбка тронула уголки ее губ, когда она снова устроилась в кровати, прижимая к себе единорога.

— С тобой все будет хорошо. — Я нежно поцеловала ее в лоб, моя рука задержалась на мягком одеяле.

Но я была лгуньей — с ней не будет все хорошо, и со мной тоже.

Сидя в коридоре и откинув голову на белую стену палаты тринадцать, я сосредоточила внимание на маленьком заусенце на мизинце. Абсурдность этого только подпитывала мой гнев. Желание закурить — тяга, которой я не испытывала годами — была почти невыносимой. Мой разум гудел от тяжести решений, которые я не хотела принимать, и из-за напряжения я снова вспомнила три года мучений, когда пыталась

Я могла бы позвонить Пайпер и сообщить, что предупреждение Ишани вызывает беспокойство — или просто убедиться, что она и Санджай держатся подальше на случай, если мне придется вмешаться и сделать то, чего я всегда боялась. Отдача от моего дара походила на постоянный гул, напоминание о тяжелой цене, которую я несу. Это было проклятие — нести вес жизни и смерти в своих руках.

— Элизабет?

Я вынырнула из своих мыслей. Ее каблуки цокали по стерильной плитке, каждый шаг четкий и целеустремленный. Она приближалась. Ее волосы были аккуратно убраны, в одной руке был портфель, в другой — два стаканчика кофе. Она выглядела как грозный адвокат, которым и была — собранная, уравновешенная, поразительная. Но она не знала. Она не чувствовала, как смерть повисла в комнате. А я чувствовала. Это ощущение липло ко мне, тяжелое и неумолимое. Пайпер еще не видела этого, и, возможно, это было самым жестоким.

— Привет.

— Ты в порядке? — спросила она, ее ноги остановились прямо передо мной, ее острые носки коснулись моих старых кед.

— Да, просто решила немного передохнуть. — Я взяла кофе, который она протянула мне, и рассеянно отпила, а затем встала и последовала за ней в палату.

— Она давно спит? — прошептала Пайпер, бросая сумки и направляясь к кровати Ишани.

Я прислонилась к дверному косяку, наблюдая, как Пайпер приближается к дочери с той мягкой почтительностью, на которую способна только мать.

— Пару часов, — ответила я, мое сердце подползло к горлу, когда она наклонилась поцеловать лоб Ишани, убирая выбившуюся черную прядь с ее смуглого лица. Жест был нежным, но ее лицо вытянулось, выражение беспокойства смыло ту радость, с которой она вошла.

— Как думаешь, ей не холодно? — тихо спросила она, беспокойство прокралось в голос.

— Я просила Ханну проверить раньше. Ее показатели в порядке, — солгала я.Она была не в порядке.— Я дала ей дополнительное одеяло.

Пайпер кивнула, поправляя одеяло там, где оно сбилось.

Страдания этой семьи были невыносимы. Пайпер и Санджай пытались сохранять стойкость, но я слышала их тихие слезы, чувствовала отчаяние в их словах. Даже сейчас, после долгого дня в суде, Пайпер пыталась держаться, но тяжесть этого была слишком велика. Слишком.

— Ты можешь идти. Но если хочешь остаться, подожди, пока я переоденусь. — Она пожала плечами, слова небрежные, но я знала ее. Ей нужна была компания. Особенно когда Санджай был в отъезде.

— У меня все равно никаких планов. Иди переодевайся. Я закажу пиццу.

Ее лицо осветилось, всего на секунду. Этого было достаточно, чтобы вызвать слабую улыбку на моих собственных губах. Ей нужно было что-то нормальное, что-то, что заставило бы ее снова почувствовать себя человеком. Я кивнула ей, даря краткое утешение, прежде чем она скрылась в маленькой ванной.

Я достала телефон из сумки и собралась сделать наш обычный заказ. Минуты тянулись, мягкая музыка на удержании начала притуплять мои чувства. Но потом это случилось —тот звук.

Пронзительный, бешеный писк.

Я застыла. Моя кровь заледенела. Мое сердце врезалось в ребра.

Телефон выскользнул из руки, с грохотом упав на пол, когда я бросилась к Ишани. Я едва осознала, как дверь ванной распахнулась, крик Пайпер пронзил воздух, когда она выскочила, полуодетая, охваченная паникой.

Тело Ишани дергалось, в судорогах билось на кровати. Мониторы сошли с ума, разрывая воздух писком такой высоты, которую почти не воспринимало человеческое ухо. Голос Пайпер наполнился отчаянной мольбой, когда она скинула с кровати плюшевых зверей Ишани.

Я не могла думать. Я не могла осмыслить.

Время растянулось — все замедлилось — и затем монитор показал прямую линию. Звук был оглушительным, словно рев в ушах.

Руки Пайпер дрожали, когда она потянулась к кнопке вызова медсестры. Я не думала. Я действовала на рефлексах. Я отбила ее руку и охрипшим голосом закричала, чтобы она шла за Ханной.

Не говоря ни слова, она выбежала из палаты, босиком, рубашка сползла с плеча, когда она исчезла в коридоре.

У меня были секунды. Секунды, чтобы спасти Ишани.

Я закрыла глаза, дыхание перехватило в груди. У меня не было выбора. Я не знала, как долго это продлится, но я должна была…

Затем,тень. Воздух стал холоднее и гуще от чего-то, что я не могла назвать, но знала лучше, чем свое собственное неизменное лицо. Эта тихая тревога. Странное ощущение, будто с миром что-то не так, хотя этого не видно. Тишина, растягивающая время. Его тяжёлый, едва уловимый запах усиливал напряжение в воздухе.

Грим.

Мелькание. Движение без формы. Присутствие, исчезнувшее прежде, чем его увидели. Я не видела его, но чувствовала, в своем мозгу, в тишине…

В медленном, методичном токе крови по моему телу я чувствовала это. Несправедливость.

Что моя нить не может оборваться, но невинная душа девочки передо мной может, прежде чем ей выпал шанс пожить.

Слезы наворачивались, жгли. Я задыхалась от рыданий, как вдруг дверь с грохотом распахнулась с оглушительным ударом. Ворвалась Реджина — пальто развевалось, рюкзак все еще висел на одном плече, ключи от машины зажаты в кулаке, словно оружие.

— Уходите! — закричала я, мои руки сильно давили на грудь Ишани. Мои кончики пальцев леденели, ощущение расползалось вверх по рукам, когда золотой свет вспыхнул между нами. Реджина остановилась как вкопанная, глаза широко распахнуты в замешательстве. — Идите! Пожалуйста, уходите! — умоляла я, мой голос срывался, отчаянный. — Я не хочу причинить вам боль.

Присутствие Смерти сгустилось, подавляющее, почти удушающее. Но стоило мне взглянуть на Ишани, и тепло под моими руками ожило вновь, становясь всё сильнее. Слабый писк на мониторе, за ним еще один, затем третий. Писк становился все увереннее, все громче.

Шаги загрохотали из коридора, и прямо перед тем, как ворвалась Пайпер, Реджина рухнула на пол, ее тело скрутилось, глаза застыли с пустым взглядом, полным чистого ужаса. Кровь сочилась на плитку, заливая холодный пол под ней.

Пайпер раскинула руки, загораживая медсестер, которые следовали за ней. Она закричала — звук, расколовший воздух.

У меня не осталось времени.

Без объяснений того, что только что произошло, я сделала то, что всегда делала лучше всего.

Я побежала.

Сердцебиение Ишани было сильным. Ее веки затрепетали, когда глаза открылись. Я быстро поцеловала ее в щеку, схватила сумку с дивана и протиснулась мимо толпы медсестер в дверях. Я наигранно поперхнулась, притворяясь, что вот-вот упаду в обморок. Они не знали, что кровь давно меня не беспокоит. Не теперь.

Когда коридор опустел, я бросилась к лестнице, мои ноги стучали по ступеням. Я неслась вниз, перепрыгивая через две

Тяжелый звук ботинок за мной эхом разносился по лестничному пролету.

— Элизабет! — крикнул кто-то, но я не осмелилась обернуться. Яникогдане оглядывалась.

Чтобы выжить в этой жизни, я усвоила несколько правил. Правило номер один:Никогда не оглядывайся.

Я бежала, пока бетон не стал казаться ножами под моими подошвами, пока легкие не загорелись, и я больше не чувствовала Смерть, преследующего меня. Пока не добралась до красной двери, моя рука дрожала, вставляя ключ в замок.

Но даже когда дверь с щелчком закрылась за мной, я знала, что не могу останавливаться. Было слишком много вопросов, а у меня не было ответов. Больше нет.

Моя жизнь в Сиэтле была окончена, упакована в сумки, которые Немо подготовил для таких моментов — когда нужно бежать, не имея при себе ничего, кроме того, что можешь унести.

В мгновение ока я схватила последние свои вещи — зубную щетку, одинокий магнит на холодильник — и засунула их в карман пальто. Мой мысленный список был отлаженным механизмом. Мне не нужно было думать об этом; я просто должна была двигаться.

Вызвав такси, я бросила последний взгляд через плечо и выключила свет. Сиэтл останется позади, поглощенный своим дождем и тьмой. С тяжелыми сумками на спине, с новой личностью, жгущей ладонь, я направилась к обочине.

Сегодня не было места для боли. Завтра я, может быть, буду оплакивать то, что потеряла.

Но сегодня я должна былавыжить.

Глава десятая

Астория

Август 1998 г.

Небо было хмурым, предвещая начало августовской грозы. Даже теплый воздух, казалось, знал, что скоро по окрестностям прокатится гром, рокоча с неумолимой силой. Ветряные колокольчики моей матери оставались на своем месте, сопротивляясь натиску ветра, разносящему жуткую мелодию, которая была похожа на звуки, витающие вокруг Смерти.

Поместье Дюпонов было обширным, а его земли были запущены — новые владельцы не заботились об их содержании. Даже ворота, когда-то легко открывавшиеся, заскрипели, когда я с трудом толкнула их на несмазанных петлях. Дыра в моём желудке разрасталась, пока я проскальзывала в ворота и направлялась налево, к статуе.

Забавно, что Джеймс настоял, чтобы нас похоронили под статуей ангела. Я взглянула на одинокое надгробие, камень был гладким и без надписи. Оно стояло рядом с надгробием Джеймса и, конечно, предназначалось мне. Демонстрация его отрицания проклятия Темпест.

Я не могла решить, смеяться или глумиться по поводу того, что моя могила, естественно, была пуста. В любом случае, он заслужил насмешки.

Не обращая внимания на остальное, я прошла вдоль ряда могил моих близких. Печаль прорезала глубокую борозду до самых костей, когда я возложила один цветок на могилу матери.

Она не хотела бы быть похороненной здесь, но Джеймс настоял. Мы были семьей, в конце концов. Его собственные родители покоились всего в нескольких рядах впереди, погребенные в безвкусном, вычурном мавзолее, кричащем о богатстве и наследии.

Теплый ветерок доносил нотки соли и олеандра, щекоча нос приторно-сладким предчувствием.Смерть.Я прищурила глаза, глядя на заходящее солнце, а кожа покрылась мурашками от его мрачного присутствия.

— Грим? — позвала я, волоски на руках встали дыбом.

Ничего. Только свист ветра, поющего мелодией сталкивающейся стали и состаренного дерева.

Повернувшись обратно к могилам, я опустилась на колени, положив букеты на три самых важных надгробия. Имя Беатрис встретило меня первым. Затем Лео. Затем Артур. Мои дети упокоились здесь.

— Тут есть местечко даже для тебя … — протянул голос позади меня. Грим цокнул языком. — Жаль, что оно пустое.

Я не поднялась.

— Почему ты здесь, Астория?

Это едва ли походило на вопрос, его тон был резким и обвиняющим. Я разгладила рукой свои джинсы.

— Как последняя из Дюпонов, я имею полное право быть здесь.

Темные кожаные ботинки Грима появились на периферии моего зрения, их носки касались границы могилы Бо, почти задевая мою ногу. На этот раз Смерть молчал.

— Почемутыздесь? — спросила я.

Он опустился на колени, его колено стукнулось о мое, когда он низко присел, пальцы приподняли мой подбородок, и у меня не осталось иного выбора, кроме как встретить его взгляд.

— Ты не устала?

Мои глаза сузились, изучая жесткие линии его лица.

— Устала?

Грим нахмурился, затем растянул губы в кривой усмешке, кривой и слишком широкой, ее можно было даже назвать жестокой. Это заставило мой желудок сжаться.

— Да, Астория.Устала.Готова сдаться? Потому что я чертовски устал оттебя.

Мне хотелось нахмуриться, оскалить зубы и закричать, чтобы он ушел, но что-то в Гриме всегда заставляло моё тело напрягаться. Моя кровь кипела, перед глазами танцевали черные пятна, и адреналин бил ключом, как предупредительный сигнал.

Он устал отменя.

— Ну, — пропела я, наигранно изображая обиду, — а я-то думала, мы только начинаем узнавать друг друга. — Я встала, отряхивая влажную землю с одежды и перекидывая сумку через одно плечо. — Что такое еще сотня-другая лет, Смерть?

— Что, по-твоему, ты сделаешь за все это дополнительное время? — крикнул он, достаточно громко, чтобы я споткнулась. — Ни семьи. Ни работы. Ни друзей.

Он нависал надо мной, темные глаза горели вызовом. Прогремел гром, и колокольчики зазвенели.

— Так вот, знай, яненавижутебя. Я не выношу тебя или твое скорбное присутствие, — выплюнула я, жар заливал мои щеки. — Во-вторых, ты отстой. В-третьих, я не знаю, чего хочу…

Я резко вдохнула.

— В-четвертых? — сухо добавил Грим.

— В-четвертых! — закричала я, тыча пальцем в воздух. — В-четвертых… оставь меня в покое, черт возьми.

— А что, по-твоему, я пытаюсь сделать? — пробормотал он, закатывая глаза.

Я рассмеялась, громко и горько, каждый выдох был взрывом неверия. Подняв лицо к небу, я закрыла глаза и вдохнула приближающуюся летнюю грозу. Сладкая трава. Ароматные деревья. Четкая граница дождя на горизонте.

Для него это всего лишь игра,— горько подумала я.

— Не игра. Это реально. У меня есть работа, а ты меня от этой работы отвлекаешь.

Я усмехнулась:

— Верно. — Он был таким сварливым из-за своейработы. — Мне жаль, что ты чувствуешь себя обманутым, лишившись моей души. Обсуди это с тем, кто проклял женщин в моей семье.

Грим пробормотал что-то себе под нос, очень похожее на «работаю над этим», прежде чем его стоицизм снова взял верх, а между бровями появилась складка.

Пронзительный вой расколол темнеющее небо, за ним последовал отчетливый шум стаи собак, бегущей по полям и мелколесью. Смерть стоял неподвижно, наблюдая за мной с ленивым

— Разве ты не нарушаешь границы частной собственности? — заметил он.

Разве это нарушение, если мое имя вырезано на воротах?

— Насколько я помню, я Дюпон.

— Может и так, — сказал Грим, его усмешка резанула в сторону, — но сомневаюсь, чтоиместь до этого дело.

Он указал одним длинным, тонким пальцем на приближающийся шум.

— Удивлен, что ты пропустила все знаки«частная собственность, проход воспрещен».

Я не пропустила. Мне просто было все равно.

Мое имя было на проклятых воротах и на половине надгробий.

Сомневаюсь, что новым владельцам есть дело до того, что какая-то девушка пришла навестить своих мертвецов.

Затем из-за деревьев появился мужчина с длинным ружьем, перекинутым через плечо. Его свирепого вида собаки бежали впереди, агрессивно лая и воя, приближаясь к кованой железной ограде и воротам.

Грим исчез — растворился вместе с порывами ветра и надвигающейся грозой. Отступая на несколько шагов, я споткнулась между могилами. Мужчина крикнул, его слова были неразборчивы. Собаки подобрались ближе к воротам, с их здоровенных челюстей капала слюна, они скалили зубы и просовывали морды между прутьями.

Сжав кулаки, я скользнула за ближайшую статую, прижимаясь спиной к прохладному мрамору. Рискнув выглянуть из-за ангела, я посмотрела, последует ли мужчина за мной и выпустит ли собак. Я не была уверена, что буду делать, если он это сделает. Они не выглядели дружелюбными. Проклиная Грима и его сверхъестественную способность оставлять меня в наихудших местах, я пригнулась ниже, прячась за статуей.

— Что там, мальчики? — крикнул мужчина. — Там есть кто-то? Мои собаки не любят незнакомцев.

Я замерла. Мое сердце бешено забилось, когда ворота издали долгий и напряженный скрип. Я подумала выйти из укрытия — хотя было нетрудно заметить, что здесь кто-то был, учитывая свежие цветы на могилах, которые не трогали десятилетиями.

«Его зовут Тимоти Хоффман. Он полусумасшедший и убежден, что кто-то хочет его убить…»

Голос Грима заполнил мой разум, насмешливый и жестокий, волна холода окатила меня.

«Жаль, что у тебя нет возможности доказать свое родство с поместьем».

Я попадала во множество неприятных ситуаций за эти годы, но ни одна не потрясла меня так, как эта, в виде безумного мужчины с ружьем в руках в окружении трех свирепых собак. Их шерсть была темной и лохматой, их спины достигали бедра мужчины. Они рычали и рыли лапами землю, прыгая на ворота, пока мужчина держал их наполовину закрытыми, его глаза обшаривали территорию.

«Не могу представить, чем Натали Кин поможет в этой ситуации»,— пошутил Грим.

Дрожа, я вжалась глубже в сырую землю и камень, желая стать невидимой. Он был прав. Мои права гласили, что я Натали Кин, двадцатиоднолетняя из Мэриленда.Спасибо Немо, конечно.

Беглого взгляда на мужчину было достаточно, чтобы подтвердить наблюдение Смерти. Тимоти был похож на маньяка, он выглядел неухоженно. Винтовка в его руках исключала любую надежду на то, что эта встреча закончится не иначе как лужей крови, в которой будет лежать мое собственное тело. Оно, конечно, срастется заново — но как бы смог Тимоти объяснить себе произошедшее? Или меня увезет полиция? Или того хуже?

Я сделала поверхностный вдох, мои легкие с трудом наполнялись воздухом, который мне был отчаянно нужен.

Ворота заскрипели громче, лай собак становился все ужаснее.

«Не говори, что я никогда ничего для тебя не делал».С последними словами Грима, копавшегося в моем сознании, ворота с грохотом захлопнулись, и шум стих. Дрожа, я выглянула между крыльями ангела. Мужчина исчез, его фигура растворилась вместе со светом, когда он побежал за собаками.

Как правило, я не позволяла себе искренность в общении с Гримом, но учитывая мою близость к смерти в этот раз, с моих губ сорвалось скомканное извинение. Наполовину ожидая, что он снова появится и напомнит об этом, я собрала свои вещи, стряхнула последние остатки подкрадывающегося страха и прижала пальцы к губам. Послав воздушный поцелуй своим детям, я молча покинула свою старую жизнь и целый мир.

Глава одиннадцатая

Астория

Ноябрь 2018 г

.

Был уже почти час ночи, когда я прибыла. Мой рейс в Бостон должен был отправиться только через несколько часов. Пройдя через проверку службы безопасности на входе в аэропорт, я бросила свой телефон в ближайшую урну и пошла искать свой выход на посадку. В моей сумке лежал новый — любезно предоставленный Немо — но я не могла заставить себя включить его. Мне некому было позвонить.

По крайней мере, так мне дышалось немного свободнее. Пайпер и Санджай остались в тишине.

Вот и всё. Конец всему. Больше никаких контактов. Никаких прощаний.

Дождь лил сплошной стеной, разбиваясь о стекла, выходящие на взлетно-посадочную полосу, пока я пробиралась между рядами кресел. Аэропорт был оживленнее, чем я ожидала в столь поздний час, но это не помешало мне растянуться на ряду из нескольких сидений в полном одиночестве. Я нашла тихий уголок, чтобы устроиться с кофе и круассаном в руках. И все же странное покалывание в затылке заставило меня накинуть капюшон и держать голову ниже, попивая кофе и умоляя глаза не закрываться.

Я скрестила ноги, и мой взгляд упал на пятна засохшей крови, покрывающие мои белые кеды. Я нахмурилась, пытаясь забыть безжизненные глаза Реджины, когда я бежала из палаты. Сцена с безжалостной точностью прокручивалась в моем сознании. Отпрянув, я натянула воротник повыше, до самого носа. Мне придется жить с этим — с ее смертью — и с кровью, которая смотрела на меня с моих ног. Это свершилось. Ничего уже не изменить.

Следующие несколько часов пролетели незаметно, мои веки дрожали от усталости, и я пообещала себе поспать в самолете. В качестве последней попытки я принялась расхаживать туда-сюда с единственной книгой, которая у меня была. Другие пассажиры тоже начали подтягиваться — кто-то в костюмах, вцепившись в телефоны, словно в спасательные круги, с кожаными портфелями у ног. Другие были в спортивных костюмах и плащах, в кроссовках и с усталыми лицами. Возможно, отпускники. Или такие же, как я, люди, которые от чего-то бежали.

В конце моего ряда сел мужчина, листая что-то в телефоне и попивая из бумажного стаканчика. Время от времени наши глаза встречались поверх моей книги, когда я проходила мимо. Он молчал, наблюдая внимательными глазами и с доброй улыбкой.

— Вас интересует ад? — спросил он, когда я снова приблизилась к нему.

Мои губы дрогнули.

— Простите?

Он указал на книгу в моей руке, приподняв бровь.

—«Божественная комедия»?

— Ах, да. Извините. Долгая ночь. — Я рискнула сделать шаг ближе. Он был высок, одет по-простому, в джинсы и свитер, толстое пальто сложено рядом с сумкой. Думаю, ему было под пятьдесят, или, может, за пятьдесят — серебро, пробивающееся сквозь бороду, выдавало его.

— Ваша любимая? — спросил он, откладывая телефон и обращая на меня все свое внимание.

— Да, любимая. Читали?

— Давным-давно. — Он сел прямее. — Похоже на первое или второе издание. Можно? — Мое колебание, должно быть, было очевидным, потому что его улыбка смягчилась. — Я коллекционер.

Я села через одно сидение и протянула ему свое самое большое сокровище. Он был прав. Это было второе издание, напечатанное в год рождения моей матери, и единственная ее вещь, которую я действительно ценила.

— Ого, — сказал он благоговейно, перелистывая страницы. — Я никогда не видел ни одного экземпляра в таком фантастическом состоянии. Если не возражаете… как он к вам попал?

— Семейная реликвия.

— Эти заметки ваши? — спросил он, просматривая последние страницы.

Я забыла о них. Мой желудок скрутило. Я сцепила руки, борясь с желанием выхватить книгу обратно.

— О. Это ерунда. В основном бессмыслица. Мне не следовало писать в ней.

Он задержался на одной строке.

— Нет, это… это хорошо. Совсем не бессмыслица. — В его голосе звучало неподдельное восхищение. — Вы пишете?

— Эмоциональный дневник считается? — Я застенчиво улыбнулась, зажав книгу между ног, словно якорь.

— Определенно. Думаю, из них получаются лучшие истории.

Я поежилась под его взглядом.

— Почему вы любите«Божественную комедию»? — спросил он.

Вопрос застал меня врасплох. Когда я решила оставить книгу матери, это было не из сентиментальности. Она просто… поместилась в сумку. Но со временем она стала чем-то большим. Чем больше я читала, тем больше видела себя на ее страницах.

— Это напоминание, — тихо сказала я. Я не могла сказать ему правду, что книга стала моей картой и, в отличие от Данте,моепутешествие не закончится в раю.

Мои грехи соответствовали приговору, который мне вынесли.

— Хм… — он задумался, обдумывая мои слова, пока что-то в другом конце комнаты не привлекло его внимание. — Полагаю, набожные люди согласились бы с вами.

Его взгляд упал на мужчину, сидящего через проход. Он был одет с иголочки, в идеально сидящую рубашку и темные брюки. Его пиджак зацепился за стул, когда он повернулся к мужчине рядом с собой, блеснув серебряным значком на поясе.

Черт.

Глаза офицера встретились с моими, и я сразу напряглась.

Мужчина продолжал говорить, что-то о«Божественной комедии»и вечных страданиях. Я заставила себя обратить внимание на него, хотя я продолжала наблюдать за офицером краем глаза. Он не за мной.Наверное. Но кожа покалывала все равно.

— Вам не кажется? — спросил мужчина, поворачивая ко мне экран телефона. На нем была картина.

— Хм? Ах. Да. Определенно.

Он улыбнулся.

— Простите, я так и не спросил вашего имени?

Вспыхнула паника.

— Астория, — выпалила я, затем зажала рот рукой.

Я не должна была этого говорить. Яникогдане называла никому своего настоящего имени.

— Приятно познакомиться, Астория. Меня зовут Айра. Айра Моррисон. — Вместо того чтобы протянуть руку, он вручил мне визитку. С его данными, напечатанными на лицевой стороне:Моррисон и сыновья, издательство.

Начали объявлять посадку, и я почувствовала жар внимания, покалывающий кожу. Взгляд офицера задержался на мне, но я пыталась сосредоточиться, пока Айра болтал, не замечая моего дискомфорта.

— Эй, если когда-нибудь решите опубликовать эти эмоциональные дневники… — он сделал воздушные кавычки вокруг слов. — Позвоните мне. Ваши тексты хороши. Правда хороши. Продолжайте в том же духе. — Он встал, схватил пальто и портфель. — Мне пора на посадку, но я серьезно, позвоните мне. Приятно было познакомиться, Астория.

— Да, мне тоже, Айра. Спасибо за компанию.

— Всегда пожалуйста.

Я ждала, даже когда все остальные прошли на посадку, и я пропустила их всех. Офицер и его напарник оставались на месте, наблюдая. Я пережду их, только бы избежать этих взглядов. Я всегда могу пропустить этот рейс и забронировать следующий. В Бостоне в это время года все равно будет холодно.

Когда последние опоздавшие стояли у выхода, сканируя билеты, я перекинула сумку через плечо и медленно направилась к стойке, убеждая себя, что я зря себя накручиваю.Они не за мной.

Вся моя ложная уверенность умерла в ту секунду, когда они встали и последовали за мной. Я успела пройти несколько шагов вперед в очереди, когда пальцы потянулись вперед, коснувшись моего плеча.

— Простите, мисс? — сказал офицер, убирая руку, когда я обернулась. Его напарник стоял позади. Выражения их лиц были суровыми. — Я заметил вас в очереди за кофе, и вы, кажется, выронили вот это.

Моя грудь внезапно сжалась, когда я взглянула на кровь на своих кедах и снова на его лицо. Между пальцев он держал кусочек черной ленты. Я сглотнула.

— О, спасибо.

— Я Лиам, Лиам Филлипс. Ох… — он обернулся к своему напарнику, который держался позади, увлеченный чем-то в телефоне. — И мой напарник, Смит. Офицер Смит. — Он взглянул на посадочный талон, прежде чем вернуть его мне, — А вы Бритта Армстронг.

Я взяла посадочный талон из его руки, словно он мог меня обжечь.

— Верно, — сказала я. Мой голос звучал незнакомо — слишком высокий, слишком звонкий, словно я его у кого-то одолжила. Прямо как мою личность. — Это я.

Мои пальцы неуклюже засунули ленту в карман, словно я могла спрятать дрожь в руках.

Офицер Филлипс, казалось, не заметил этого. Или, возможно, делал вид, что не замечает.

— Домой или в путешествие? — спросил он небрежно.

— В путешествие, — ответила я, стараясь не дать дрожать голосу, хотя мое чувство вины начало выходить из-под контроля. — Спонтанная поездка, — добавила я вместо…Побег из города, где я оставила тело остывающим на полу. Исчезаю, прежде чем меня найдут.

— Спонтанность. Люблю спонтанность. — Он бросил на меня быстрый взгляд, эта кривая усмешка снова тронула его рот. — Это редкость в наши дни. Большинство людей планируют всё до минуты.

Он не ошибался. Я планировала всё, кроме того, что кто-то умрет от моей руки, но, полагаю, эту часть я тоже спланировала.

Я выдавила смешок, но он вышел натянутым и неловким.

— Ага, ну, порой все идет не по плану. — Я смотрела вперед, желая, чтобы очередь двигалась быстрее. Чтобы унесла меня прочь. Чтобы ясела в этот самолет, прежде чем окончательно расклеюсь.

— Вы в порядке? — спросил он. — Вы побледнели.

Я снова рассмеялась, на этот раз это было больше похоже на кашель.

— Нет, я в порядке. Просто

— Понимаю. — Офицер Филлипс слегка наклонился, его голос понизился, словно мы делили секрет. — Если вам станет легче, турбулентность пугает меня до чертиков. Чувство, будто вселенная трясет тебя за плечи, понимаете?

Я кивнула, но все, о чем я могла думать, было:Я убила человека этими руками.

Мои пальцы инстинктивно сжались, словно я все еще чувствовала мягкость ее кожи и мучительную необратимость случившегося.

— У вас добрые глаза, — вдруг сказал он. Комплимент прозвучал невпопад. Мысль, которая нечаянно вылетела из его рта.

Я моргнула.

— Простите? — Это был его способ флиртовать? Или меня действительно собирались арестовать за добрые глаза серийного убийцы, потому что это определенно ощущалось как последнее.

— Добрые глаза. Такие… как у человека, который работает волонтером в приютах для животных и варит суп.

Я чуть не поперхнулась.

— Суп?

Он рассмеялся.

— Ага. Вы просто кажетесь… хорошей. Вот и всё.

Чувство вины ударило с такой силой, что я покачнулась. Хорошая. Он думал, я хорошая. Я только что…

Сотрудница на посадке поманила следующую группу вперед.

Спасена объявлением посадки.

— Мне пора… — Я неуклюже указала в сторону выхода.

— Конечно, — сказал он, отступая, чтобы пропустить меня. — Хорошего полета, Элизабет.

Я застыла.

Элизабет? Я обернулась, но он уже был погружен в разговор с женщиной, проверявшей его посадочный талон.

Тут до меня дошло. Он сказал не «Элизабет». Он сказал: «Бритта».

У меня внутри все оборвалось. Я похлопала по черной ленте в кармане, и мое сердце начало бешено колотиться. Она даже не была моей…

Как и спокойствие, за которое я отчаянно цеплялась.

Глава двенадцатая

Япроверила свой посадочный талон: место в середине, левая сторона, ряд двадцать два. Неудачно. Двадцать два не былоплохимчислом. Это был просто возраст, в котором меня прокляли.

По иронии оно должно было символизировать исполнение желаний [прим. — в нумерологии число двадцать два символизирует исполнение желаний]. Некоторые даже говорили, что оно отмечает начало пути близнецового пламени [прим. — близнецовое пламя (twin flame) — это эзотерическая концепция, описывающая встречу двух половинок одной души, воплощенных в разных телах].

Я не верила ни в одно, ни в другое.

И все же я позволяла числу Смерти не давать мне спать по ночам и позволяла звуку ветряных колокольчиков моей матери забираться под кожу. Поэтому, когда я села в кресло, число село вместе со мной, тихое и нежеланное.

Филлипс и Смит были всего в нескольких рядах позади меня, и Филлипс неловко показал мне большой палец вверх, проходя мимо. Смит ткнул его локтем, закатывая глаза. Какими бы безобидными они ни были, мягкий флирт Филлипса не помог унять сухость во рту или нарастающую головную боль.

Пожилая женщина, сидевшая у окна, уже спала, а молодой человек у прохода одарил меня похотливой улыбкой, когда я протискивалась мимо его коленей, чтобы занять среднее место.

Я подавила желание «случайно» ткнуть его локтем, когда он поприветствовал меня словами: «Привет, красавица», и вместо этого ответила скупой улыбкой.

Любая надежда поспать во время этого пятичасового перелета умерла в тот момент, когда Филлипс и Смит подошли ко мне. Я не смогу расслабиться — особенно в переполненном металлическом туннеле на высоте тридцати тысяч футов.

— Что привело вас в Бостон? — спросил мой сосед, толкая меня в бок.

Отлично. Мне фантастически повезло.

Я буркнула, ответив коротко, надеясь, что мой тон даст понять, что я буду весьма признательна, если он отстанет.

— Дела.

— Ладно, ладно, ладно, — усмехнулся он.

На этот раз я закатила глаза.

— Я… — он наклонился, его дыхание представляло собой смесь салями и кофе. — Еду за удовольствием.

— Это чудесно, — сказала я, откидывая голову на спинку кресла. Может, если я притворюсь спящей, он поймет намек.

К его чести, на какое-то время это сработало. Мы взлетели в тишине, и первый час он листал свой телефон. Я не спала, но этого было достаточно. Я позволила ровному гулу двигателей заглушить мои мысли, позволила всему раствориться в белом шуме.

Я не боялась смерти. В определенные моменты своей жизни я даже приветствовала эту мысль с распростертыми объятиями и с открытым сердцем. Но когда ты бессмертна, есть вещи куда хуже могилы.

Бретт вдруг ахнул, ослепив меня экраном своего телефона, когда сунул его прямо мне в лицо.

— У вас есть близнец, Бритта? — спросил он, слишком громко для закрытого салона самолета.

Это была новостная статья.

МЕРТВАЯ ЖЕНЩИНА, ПРОПАВШАЯ НЯНЯ: ЖУТКАЯ СЦЕНА В ДЕТСКОЙ БОЛЬНИЦЕ

Мое сердце упало. Вырвав телефон из его рук, я пролистала статью.

— Эй!

Но я не слушала. Слова из статьи крепко засели у меня в голове.

Камеры наблюдения зафиксировали женщину, покидающую место происшествия. Власти обращаются к общественности за помощью в ее опознании.

— Она выглядит совсем как вы!

На фото внизу статьи была я — выбегающая из больницы, лицо, повернутое к камерам.Черт.

— На ней даже такая же толстовка… — ахнул Бретт, тыкая пальцем в экран, чтобы увеличить изображение.

— Мы вполне можем быть двойниками, да, с ума сойти! — выпалила я, возвращая телефон обратно ему в руки. — Не возражаете, если я выйду? Мне нужно в туалет. — Я отстегнула ремень, уже двигаясь к проходу.

— Да, без проблем, — сказал Бретт, откидываясь назад, чтобы я могла перелезть через его ноги, при этом едва оторвав взгляд от экрана.

Он повернулся на своем сиденье и сунул телефон парню позади себя.

— Эй, вам не кажется, что они похожи? С ума сойти, правда?

Я поморщилась, натягивая капюшон, и поспешила по узкому проходу, уворачиваясь от плеч и локтей. Ладони вспотели, сердце бешено колотилось. Мое лицо было на том экране. И Бретт был полон решимости показать его всему проклятому самолету.

Взглянув через плечо, я увидела, что Филлипс и Смит оба смотрят в мою сторону — вероятно, из-за дурацкого пронзительного голоса Бретта.

Оказавшись внутри крошечного туалета, я заперла дверь и прислонилась к ней, упершись лбом в твердый пластик. Я была в ловушке. Лечу в самолете. Еще три часа.

Встряхнув руками, я попыталась собраться, но самообладание тут же ускользнуло, когда на меня навалилось произошедшее за сегодня.Считай, Астория, дыши.Я сделала несколько дыхательных упражнений, глядя на свое изможденное отражение в маленьком зеркале.

Черт возьми.

Я ударила кулаком по раковине.

Одна статья. Всего одна. Информация была расплывчатой, но журналист все равно умудрился представить все в худшем свете. И как иначе? Если кто-то копнет достаточно глубоко, они обнаружат, что Элизабет Родс не существует.

От этой мысли меня захлестнула тошнота.

Пайпер. Санджай. Ишани.

— Мэм, с вами все в

— Все хорошо, — солгала я, вытирая рукавом лицо.

Мне нужен был план. Что-то более продуманное, чемпросто появиться в случайном городе и надеяться, что последствия меня не настигнут.

Черт возьми.

Мой кулак снова встретился с раковиной, боль на секунду вернула меня к реальности, прежде чем разочарование захлестнуло меня — выплеснувшись в виде горячих, унизительных слез.

— Мисс? — спросила она снова, на этот раз более настойчиво. — Меня зовут Шарлотта, я ваша бортпроводник. Вам нужна помощь?

Я сжала челюсть, желая, чтобы руки перестали дрожать.Я когда-то использовала имя Шарлотта. Это только усилило боль в груди. Я потянулась за туалетной бумагой, чтобы промокнуть лицо, но споткнулась, ударившись о стену с громкимстуком.

— Мэм!

Голос был резким. Я слышала, как она двигается. Вероятно, зовет на помощь.

— Бритта? — Голос офицера Филлипса прорезался следом, таким тоном, словно он говорил с испуганным животным. — С вами все в порядке?

Он что-то пробормотал бортпроводнице, которая ответила, но их слова слились воедино, далекие от пульса, стучащего в ушах.

— Я в порядке, — слабо крикнула я, хотя это было не так.

Мое тело не переставало дрожать.

Мне нужна помощь.

Мысль пришла незваная, нежеланная, и в ту же секунду все мое тело залилось лихорадочным стыдом.Помощьозначала доверие.Помощьозначала капитуляцию. И был только один мужчина, который точно пришёл бы, если бы я попросила.

Смерть.

Боже, даже думать об этом было словно падать с обрыва, но я не видела другого выхода.

Я уставилась на свое отражение, бледное, с безумными глазами, и пробормотала зеркалу:

— Ладно, Смерть. Ты победил.

Для такого случая не было протокола. У него была привычка появляться, когда я меньше всего этого хотела, и никогда не приходить, когда я действительно звала его. Все же отчаяние делает нас всех дураками.

— Давай, Смерть, — пробормотала я, проводя рукой по волосам и прижимая ладонь ко лбу. — Хотя бы раз появись вовремя.

— Бритта? — снова произнес Филлипс, на этот раз громче. Ближе. Может, он уже был за дверью.

У меня ёкнуло сердце.

— Смерть, ты мне нужен! — прошипела я громче, вцепившись в край раковины, костяшки пальцев побелели.

Тишина.

Никакого движения в воздухе. Никакой вспышки силы. Даже холодка. Только дешевые пластиковые стены и флуоресцентный свет.

Я сорвалась.

— Смерть, клянусь своей жизнью, я буду преследовать…

Голос, низкий и насмешливый, обвился вокруг слов, как дым.

—Преследовать, да? — протянул он.

Его отражение появилось рядом с моим, в тесном туалете, голова слегка наклонена, с расслабленной и насмешливой улыбкой.

— Я думал, это я тот, кто преследует.

Эта кривая улыбка. Этот голос, словно бархат и кинжал.

И эти глаза, ищущие мои в зеркале.

Я развернулась, и вот он. Его тело прижималось к моему в тесном пространстве, его присутствие поглощало меня целиком, пока он смотрел на меня сверху вниз.

— Ты пришел, — сказала я шепотом, безуспешно пытаясь скрыть облегчение в голосе.

— Ты позвала, — ответил он, словно это было так просто. Он потянулся и вытер мою щеку тыльной стороной ладони, его прикосновение задержалось всего на долю секунды дольше необходимого. Оно повисло в воздухе, искра в тишине, пока приглушенный голос Филлипса звал меня через дверь.

Воздух стал густым, удушающим, и у меня сжалось в груди — но уже совсем не от паники. Взгляд Грима стал резче, когда он рассматривал меня. Я пыталась не двигаться, но враг передо мной и мои ошибки, надвигающиеся со всех сторон, не позволяли мне опустить меч.

— Бритта, — голос Филлипса прорезался сквозь дверь, — я попрошу их открыть дверь…

Прежде чем я успела среагировать, Грим щелкнул пальцами. Резкий звук рассек воздух, и назойливый голос Филлипса стих. Я не была уверена, запечатал ли он ему рот или отправил обратно на место, но пространство погрузилось в тишину. В покой.

— Я тебе нужен? — спросил Грим, в его тоне слышалась тихая властность.

— Нет, — возразила я. Когда дело доходило до борьбы или бегства, я всегда выбирала бегство. Если только Грим не оказывался в центре всего этого, тогда борьба вырывалась вперед, словно я забыла, как держать язык за зубами.

— О? Должно быть, я принял твои мольбы за вой ветра. Я пойду… — он снова щелкнул пальцами, и голос Филлипса вернулся за дверью.

— Нет! — Я потянулась, схватив его за руку. — Прости, да. Да, ты мне нужен. — Мой инстинкт самосохранения был слишком силен, чтобы обращать внимание на неприкрытый блеск озорства в его глазах.

Его рука легла поверх моей, лежащей на его руке, большой палец поглаживал тыльную сторону моей ладони успокаивающим движением.

— Я ждал целое столетие, чтобы услышать эти слова с твоих губ. — Улыбаясь, он наклонился ближе. — Они сладкие. Как мед, капающий с сот.

Со взглядом, полным ярости, я вырвала руку из его хватки. Он превратит мою последующую жизнь в настоящий ад, что было логично, потому что Смерть был весьма последовательным, но у меня не было особого выбора. Я зашла слишком далеко, не угодив в тюрьму или что похуже.

Мне никогда не нравилась мысль стать следующим подопытным кроликом правительства. Смерть не сможет удержать меня. Страх уже взял свое, и пустая оболочка моей жизни не будет лежать на препаровочном столе у тех, кто пожелает воссоздать мой огненный ад. Я нашла источник вечной молодости, но он оказался совсем не таким, как можно было бы предположить.

— Просто вытащи меня отсюда, — отрезала я, прижимаясь к раковине, остро осознавая ограниченное пространство между нашими телами.

Смерть наклонился ближе, проводя пальцем по моей щеке.

— Рвешься сбежать от меня?

— Как всегда, — выпалила я.

Он усмехнулся, явно позабавленный. На нем были джинсы и тяжелый свитер крупной вязки. Его волосы были растрепаны, и на лице появилась щетина, которую я никогда раньше у него не видела.

— Мы никуда не уйдем без договоренности. Я был готов предложить тебе свои услуги прошлой ночью, но ты — очень грубо — не захотела слушать то, что я хотел сказать.

— Ну, теперь у тебя есть возможность высказаться. Нет причин злорадствовать.

— Всегда есть причина злорадствовать, — парировал он.

Я не могла решить, что было более раздражающим: то, что он оспаривает каждое мое слово, или то, что он продолжал водить круги по моей коже. Движение было отвратительно успокаивающим.

— Чего ты хочешь, Смерть?

Он улыбнулся. От такой улыбки веяло гибелью, губы скривились в угрозу и обещание одновременно. Страх скрутился узлом у меня в животе.

Глава тринадцатая

Астория

Декабрь 1945 года

Когда я прибыла в

Меня пригласил на зимний бал-маскарад один хороший друг, и, учитывая все обстоятельства, это было именно то, что мне нужно. Неделями я искала идеальное платье, стараясь почтить тему восемнадцатого века, выбранную хозяйкой. Балы, платья и голливудские фантазии начали проникать в каждый уголок жизни. Это было частью послевоенного подъема.

Я заручилась помощью швеи, которая помогла мне создать самое потрясающее черное бальное платье и маску. Несмотря на протесты, я настояла на черном.

После всего, что случилось в этом году, я не была готова вернуться обратно в нормальность, словно ничего не произошло и нечего было оплакивать.

Лео пал на поле боя, присоединившись к сестре, оставив Артура и меня последними из Дюпонов.

Я провела почти семь лет в Лондоне, и мой круг общения медленно, но уверенно начал снова сплетать нити прежней, довоенной жизни. Мои подруги выходили замуж, рожали детей. Ходили даже слухи, что Чарльз Хенли — старший брат моей ближайшей подруги — купил кольцо. Он был добрым, трудолюбивым морским офицером, удостоенным наград, и из него вышел бы хороший муж. Хороший отец. И, несмотря на все мои усилия держать его на расстоянии, он все равно любил меня.

Но я не могла пойти на это. Не тогда, когда он будет стареть. Не тогда, когда наши дети вырастут и оставят меня позади.

Вместо этого я утром планировала сесть на корабль, отправляющийся в Америку. Я воссоединюсь с сыном и как-нибудь придумаю, что делать дальше.

Воздух пульсировал энергией и предвкушением, когда я шагнула в бальный зал — огромный, спрятанный в английской глубинке, в усадьбе, которая могла соперничать даже с Чатсуорт-хаус [прим. — один из самых пышных «домов-сокровищниц» Англии, на протяжении столетий служивший главной резиденцией герцогов Девонширских из семейства Кавендишей].

Опустив свою отделанную ониксом маску на глаза, я выскользнула из машины, взволнованная возможностью провести свой последний вечер в Англии, оставаясь никем не узнанной. Приподняв тяжелые юбки платья, я скользнула взглядом по окружающей архитектуре, и мое дыхание перехватило, когда я направилась внутрь. Откуда-то из-за позолоченных дверей в воздухе плыли мягкие звуки струн, вплетая мелодии известных композиторов в ночь.

Хелен не пожалела сил. Все было великолепно.

Официанты скользили сквозь толпу с серебряными подносами, полными закусок, шампанского и темно-красного вина. В центре зала пары скользили по кругу, описывая плавные дуги, шлейфы женских платьев тянулись за ними, создавая образы из разлитой краски — нежно-розовой, изумрудной, сапфировой, золотой. Мужчины стояли в стороне, смеясь, с небольшими стаканами с чем-то темным и дорогим. Их разговор был легким, позы непринужденными.

Возвышающиеся цветочные композиции украшали каждый столик и альков, ароматные и пышные. Даже драпировку сменили, чтобы соответствовать теме Хелен: роскошной и потусторонней, отражающей сказку вне времени.

Мое черное платье было смелым выбором, но его силуэт отражал романтику ушедшей эпохи, и, когда я пересекла порог, по залу пробежал ропот. Оркестр замедлился, ноты рассекали пропитанный зимой воздух, нежные, как дыхание на стекле.

Я замерла, задержав дыхание, и позволяя моменту запечатлеться в моей памяти.

Затем я увидела его — высокого незнакомца, шагающего ко мне с протянутой рукой. Его темные волосы были зачесаны назад, и сверху лежали мягкими волнами. Я не могла разглядеть его лицо под маской из вороньих перьев, но сильная линия челюсти не оставляла сомнений, что он был красив. Поразителен.

Когда наши руки встретились, я почувствовала его теплую кожу и мозолистые пальцы. Искра вспыхнула там, где мы соприкоснулись, гудя, словно затронутая струна.

— Уверен, что никто из присутствующих не сможет назвать себя таким же счастливчиком, как я, — сказал он, его голос был глубоким и низким, — если ты подаришь мне этот танец.

Этот голос, он обвился вокруг меня с теплотой бархата, так мучительно знакомый, что я почти покачнулась. Что-то глубоко внутри меня шевельнулось, острое и сладкое. Нота, звучавшая слишком долго. Она звучала по-домашнему.

Трепет в груди стал напряженным. Заcтывшим

Я не могла его узнать, хотя была уверена, что мы знакомы. Но вместо того, чтобы зацикливаться на его личности, я вложила свою маленькую руку в его большую и позволила ему вести меня в центр танцпола.

Оркестр продолжил свою скорбную песнь, переходя в менуэт, каждая нота задерживалась, как память. Мои эмоции нахлынули, непрошенные, вытягивая меня из тумана последних нескольких лет — лет, окутанных тьмой войны, но каким-то образом освещающих части меня, которые я считала давно мертвыми. Я не была значительной фигурой в войне, но мёртвых видела чаще, чем хотела бы.

Его рука уверенно и надёжно легла мне на талию, ведя в танце, пока мы двигались по кругу — по тихой орбите нас двоих. Мы не говорили. Мы не нуждались в этом.

Наши взгляды встретились, интенсивные и неотрывные, но я не могла отвернуться, даже если бы попыталась. Я таяла в его силе, позволяя себе единственный момент капитуляции. Единственный момент, чтобы почувствовать что-то кроме жажды выживания.

Огонь пробежал по моим венам, воспламеняя каждый дюйм кожи. Я наклонилась ближе, щекой касаясь его плеча, и улыбнулась — по-настоящему улыбнулась. Не напоказ или из вежливости. Такая улыбка, которой я не чувствовала годами, рожденная из тихой магии объятий незнакомца и песни, которая умела причинить боль.

Тихая печаль опустилась между нами, когда прозвучали последние ноты, мягкие и неизбежные. Я привыкла к прощаниям. Я даже научилась их ожидать и находила странное облегчение в их неизбежности.

Но только не в этот раз.

Это казалось тяжелее. Боль чего-то незаконченного, невысказанного. И все же, оно уже закончилось. К моему большому сожалению, как и все остальное, что когда-либо пробуждало во мне что-то реальное.

Струнные задержали последнюю ноту, и он воспользовался моментом, шагнув вперед, его рот приблизился к моему уху. Его дыхание было теплым и пронизанным электричеством.

— Ты приняла решение?

Я нахмурила брови, дыхание перехватило.

— Куда дальше, Астория?

Я отодвинулась от него, почти споткнувшись.

— Тсс… — успокоил он, прижимая меня обратно к себе, пока пары двигались вокруг нас под вступительные аккорды следующей песни. — Твой секрет в безопасности со мной.

Ясность ударила стрелой в грудь.

Я посмотрела в его глаза, ища ответы, которые уже знала.

— Смерть? — спросила я, едва шевеля губами.

— Моя Темпест, — произнес он чуть громче шепота, опуская щеку на мою голову, пока мы покачивались, широкие полосы черной ткани вокруг нас сверкали красотой

— Что ты здесь делаешь? — пробормотала я, снова расслабляясь в его хватке.

— Я хотел проводить тебя. — Он потянулся к локону, который выбился из прически, обвивая рыжую прядь вокруг своего пальца с безумной нежностью. — Это так ужасно?

— Это… странно.

— Нет ничего странного в танце с завораживающей женщиной, одетой в мой цвет. — Он едва улыбнулся. — За исключением, пожалуй, того, что женщине почти сто лет…

Я посмотрела на него, легонько толкнув в плечо, прежде чем убрать локон за ухо.

— Давай прогуляемся, — мягко сказал он, уже таща меня к боковым дверям. Тем, что выходили в сад, где нас ждал лунный свет.

Факелы и свечи усеивали патио за дверями, отбрасывая теплый, золотистый свет на сады внизу. Только что начал идти снег, и мягкие хлопья ловили лунный свет, лениво кружась в воздухе.

Было тихо. Ни щебетания птиц на деревьях. Ни воя из леса вдалеке. Даже гравий затаил дыхание под нашими ногами. Тяжелые двери позади нас приглушали веселье бального зала, запечатывая его, словно сон. Здесь, снаружи, мир будто уснул. Неподвижный. Бездыханный.

— Здесь красиво. — Я подставила лицо ветру, позволяя свежему воздуху омывать меня.

— И ты, — ответил Смерть, шагнув рядом со мной. — То есть ты красива… — Он неловко прочистил горло, бросив на меня быстрый взгляд, прежде чем перевести глаза на край сада.

Если бы не холод, мои глаза, возможно, наполнились бы слезами. Уязвимость — это и есть истинное несчастье, когда тебя понимают. Особенно если это делает враг.

Мысль пришла мягко, незваная, но настойчивая.

Когда пришло письмо, я стояла в дверях, и мои пальцы дрожали над буквами, выведенными почерком Артура. Читая о том, что Лео умер — я почувствовала его. Слишком кстати подувший ветерок поднял прядь моих волос. Он нес слабый запах олеандра и соли. Горящего уда. Это был Смерть, проходящий мимо, чтобы сказать мне, что он рядом. Я не могла объяснить это тогда, потому что не знала, что думать. Но разве это не он появился, когда умерла Беатрис? Затем Лео? Был ли он все еще моим врагом?

— У тебя есть имя? — спросила я, поворачиваясь к нему.

Смерть наклонился вперед над балконом, его костяшки побелели, когда он сжал камень. Страдальческое выражение промелькнуло на его лице, прежде чем он тяжело выдохнул и повернулся ко мне с затравленным взглядом.

— Давай прогуляемся, хорошо?

Я взяла его под руку и позволила ему вести меня вниз по величественной лестнице в запутанные сады внизу. Только лунный свет и мерцающие факелы освещали наш путь.

Полуночная прогулка по саду в самую темную ночь в году с самим королем тьмы. Эта мысль заставила меня улыбнуться.

Смерть возвышался рядом со мной, положив другую руку поверх моей в жесте тихого обладания. Он был настоящим джентльменом, как я начинала понимать. Двигаясь в неторопливом темпе, он уверенно шагал и вел меня глубже в лабиринт из изгородей.

Если бы я не верила, что он сможет найти выход, я бы не последовала за ним. Но в глубине души оставалась искорка беспокойства, что он может исчезнуть в воздухе, оставив меня одну.

Он усмехнулся, низко и бархатисто, затем наклонился прошептать мне на ухо.

— Я не оставлю тебя одну в саду, Звезда. Даю слово.

Мои щеки вспыхнули розовым, когда жар расцвел под кожей.

С тяжелым вздохом он сжал мою руку крепче.

— У меня нет имени.

Я взглянула на него, мои брови сжались в тихой боли. Кем бы он ни был — как бы он ни появился — он заслуживал его. Если истории моей бабушки меня чему-то и научили, так это тому, что каждый заслуживает имя. Личность. Произнесенное или тайное, как мое.

— Грим… — предложила я, едва громче ветра.

Оно не было добрым. Или мягким. Оно было честным. Имя, которое можно произносить с благоговением. Принятием. Правдой, простой и неприкрашенной. И как только оно слетело с моих губ, смущение вцепилось мне в горло.

Кто я такая, чтобы называть Смерть? Кто я такая, чтобы называть его вообще?

Он остановился, заставив нас замереть на месте. Его руки легли мне на плечи, и я оказалась обездвижена его взглядом, ледяным и светящимся, невероятно интенсивным под изгибом его пернатой маски.

— Грим… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. Оно будто истощило его, сделав едва способным держаться. Его пальцы скользнули по моим рукам, снова поднимаясь вверх, и затем он улыбнулся. Эта улыбка прорезала его неподвижность, как солнечный луч сквозь грозовые тучи. Его щеки приподнялись, сдвигая край маски, и затем он крепко прижал меня к своей груди. Глубокий, неожиданный смех прогрохотал в нем, сворачиваясь во мне теплом. — Скажи еще раз, — пробормотал он, его дыхание шевелило пряди у моего виска.

Я улыбнулась ему.

— Грим…

Когда я откинулась назад, встречая его взгляд, я заметила что-то в его выражении — эмоцию, которую не узнавала. Что-то, чего, как мне казалось, он никогда прежде не испытывал.

Это очень походило на покой.

Его рука поднялась, неуверенная, пальцы коснулись края моей челюсти, и проблеск боли пересек его лицо. Затем исчез в мгновение ока. Большой палец провел по моей нижней губе, я закрыла глаза, замирая под его прикосновением.

— Астория Темпест… — выдохнул он. — Я никогда не знал проклятия столь грозного… и столь чарующего, как ты.

Мое дыхание перехватило, когда он наклонился, его губы едва коснулись моих. Тепло, зима и желание, замершие в захватывающем моменте…

Громкое улюлюканье разорвало тишину.

Грим замер, уголки его рта опустились вниз, тени мелькнули на его лице. С патио доносились пьяные голоса, грубый смех и стук ботинок по камню.

Он отстранился, челюсть сжалась, когда момент ускользнул сквозь пальцы. Его выражение лица снова затвердело до непроницаемого.

— Мне пора вернуть тебя, — сказал он, голос был отрывистым. Он протянул руку, не холодную, не теплую, просто… отстраненную.

Мы шли в тишине, его ладонь на моей пояснице, уверенная и безупречно сдержанная. Один шаг через арочный проход в изгороди — и мы оказались на противоположной стороне сада, перед величественной лестницей, усадьба возвышалась впереди, словно последний занавес.

— Тебе лучше зайти внутрь, — мягко сказал он, не встречаясь с моим взглядом. — Здесь слишком холодно.

— Грим, — выдохнула я, имя треснуло в горле. Я потянулась к нему, мои пальцы потянулись к пустому воздуху. Боль свернулась за ребрами, резкая и неожиданная.

Что-то произошло под снежинками и в тишине света свечей.

— Иди, Астория. Я увижу тебя на корабле.

— Увидишь? — спросила я, не ожидая ответ. Все же узел в груди ослаб от его обещания. Те

— Я бы не пропустил этого, — сказал он с натянутой улыбкой, тронувшей уголок его рта, когда он подтолкнул меня к первой ступеньке.

Я колебалась. Затем, инстинктивно, я повернулась и бросилась к нему, обвивая руками его шею. Доверяя ему поймать меня.

Он всегда это делал.

Крутанув меня один раз, он крепко удержал меня, пока я прижималась лицом к теплу его груди, а вокруг нас в танце фантомов и теней колыхалась аура тьмы.

Опустив меня, он потянулся и сдвинул мою маску на макушку. Затем он мягко поцеловал меня в висок, задержавшись, словно этот момент мог оставить след. И, возможно, так и было.

— Иди, Темпест, — приказал он.

Я не говорила. Просто сжала его руку один раз, затем еще раз, для верности, прежде чем поднять юбки и подняться по лестнице, ощущая, как каждый новый шаг становится тяжелее предыдущего.

Я сказала себе не оглядываться, но, конечно, оглянулась.

На последней ступеньке я обернулась.

Он исчез.

Ни следа не осталось, только тишина сада и холод, поселившийся в моей груди, напоминая мне о моем горе.

На следующее утро, вцепившись в перила, я смотрела на море. Англия почти исчезла из виду, а его все еще не было.

Ветер дико, яростно трепал мои волосы. Именно так, как ему нравилось. Где-то глубоко внутри я знала.

Он не придет. По крайней мере, не во время этого путешествия домой.Может, вообще никогда.

Верный себе, он исчез, оставив за собой осколки обещаний, завернутые в изношенную оболочку надежды.

Должно быть, вот что значит сдаться Смерти, подумала я. Не в окончательном смысле — мне это было не позволено — а в том смысле, как уставшее сердце взывает к тишине. Это было ужасно. Мечта, разрушенная плющом и гнилью. Запутанная и извилистая боль, оставляющая после себя мурашки на коже и мысли, которые я не хотела называть.

Если бы я не чувствовала его прикосновения прошлой ночью, если бы он не шептал мне в саду, закутанный в черное и печаль…

Я могла бы поверить, что мне все это приснилось.

Но он ответил, когда я назвала его имя.Грим.

Это был вовсе не сон, он просто похоронил его настолько глубоко, что никто из нас не мог его откопать.

Глава четырнадцатая

Грим

Мне не нужно было проникать в ее мысли, чтобы знать: она застряла в воспоминаниях о той роковой зимней ночи. В ночь, когда она дала мне мое имя. В ночь, когда я почти поцеловал ее.

Горький конец, о существовании которого я даже не подозревал.

Были знаки, много знаков. Признаки того, что я всё более странно и неловко привязываюсь к девушке с непокорными рыжими волосами и изумрудными глазами. Я был ей ничем не обязан. На самом деле, все было совсем наоборот — это она была должна мне всё. Прямо как ее проклятое имя, она была поистине искушающей.

Вот почему я отказался остаться.

Испытывая притяжение к ней, я появлялся на протяжении всей ее долгой жизни, как пятно, которое она никогда не могла до конца стереть. Одной ночи в саду было достаточно, чтобы понять, что ее проклятие, несомненно, было и моим тоже. Ее кожа сияла в моем цвете, сверкающее бальное платье облегало ее так, что я мог вдыхать ее аромат — ирис и асфодель, сожаление и печаль, переплетенные воедино.

Если бы я появился на том корабле…

Я отбросил эту мысль, возвращая внимание к женщине передо мной.

— Я помогу тебе выбраться из этой передряги. Помогу снять с тебя твое проклятие.

Она сузила глаза, серебряный огонь мерцал за ними.

— С чего ты взял, что я хочу избавиться от своего проклятия?

Слабая, опасная улыбка тронула уголок моих губ, когда я провел по ним языком, борясь с желанием провести пальцем по ее челюсти.

— Ты еще не устала, Темпест?

Это был вопрос, который я задавал раньше, и она всегда отказывалась на него отвечать.

Но она выглядела уставшей. Истощенной. Несомненно. Темные круги под глазами и острые скулы ясно это выдавали. Трагедия и страх способны довести человека до такого состояния.

— Всегда есть подвох, — произнесла она с болью, в ее голосе слышалась та тихая обреченность, которую я так долго представлял, но слышать это сейчас…

Это царапало края моей решимости, угрожая разрушить фасад, который я строил семьдесят девять лет. Каждый резкий ответ, каждое слово, пропитанное ядом, каждый вздох, исторгнутый печалью, исчезли бы, если бы я поддался чарующему созданию передо мной.

Было безумием думать, что всё, что я создавал, могло рухнуть от одного взгляда.

— В качестве платы ты отдашь мне свою душу, — ответил я с абсолютной уверенностью в голосе. Он не оставлял места ни для торга, ни для отчаянной мольбы. Я преследовал ее десятилетиями, и будь я проклят, если не получу ее душу.

Она не ахнула и даже не вздрогнула. Нет, ее ответ был резким и быстрым. Ее остроумие оставалось несломленным, даже сейчас. Астория протянула руку вперед, окончательно запечатывая свою судьбу — судьбу, которую нельзя было отменить.

— Хорошо, Грим. Ты победил.

И вот оно.

Слова, о которых я мечтал годами, те, что проносились в моих бесчисленных фантазиях. Они слетели с ее губ, успокаивая истерзанные и разорванные временем осколки меня.

— Одну проклятую душу, — выплюнула она, её глаза налились красным. — Просто вытащи меня отсюда.

Ее капитуляция повисла в спертом воздухе между нами. Сделка была заключена, но я чувствовал страх, пробегающий по ней, лижущий ее кости, заставляющий ее пальцы дергаться у края толстовки. Капелька пота появилась на ее лбу, выдавая то, что непокорность, которую она упрямо носила, была лишь маской.

Я сказал себе, что мне всё равно. Что это была та победа, которую я так долго жаждал. Что она тяжело мне досталась, но…

Почему на вкус она была как пепел во рту?

Причина крылась в том, как ее глаза потеряли свой серебристый блеск, потускнев до скучного, менее привлекательного зеленого. Это почти причиняло мне боль, но у меня была работа — та, где хор душ стонал на задворках моего сознания, разрывая его пустоты, пока от меня не оставалось ничего, кроме долга.

Я взял ее за руку, сжав ее запястье пальцами, когда мы пожали руки в знак сделки. Одна душа за одно разрушенное проклятие. Проклятие, к разрушению которого я годами ее вёл. Пришло

— Закрой глаза, Астория. — Она сделала это без колебаний, и я позволил магии течь между нами, сплетая маскировку, которая понадобится ей в путешествии. Следы магии в этом мире имели пределы. Мог ли я одним щелчком пальцев перенести нас за дверь к новому месту назначения? Безусловно. Но в этом было куда меньше удовлетворения.

Изменить ее личность было несложно, и одним тонким изменением я состарил нас обоих. В сто сорок шесть лет Астория наконец выглядела как приличная пожилая дама, хотя на ней все еще были ее выцветшие джинсы с рваными коленями, фиолетовая толстовка и кеды. Это заставило меня тихо усмехнуться про себя. Она была очаровательна, сама того не осознавая.

— Давай, — сказал я, мой голос был легок от веселья. — Повернись и открой глаза.

Когда она открыла глаза, ее руки взметнулись ко рту, скрывая реакцию, которую я запомню навсегда. Момент, когда Астория Девлин Темпест наконец постарела. Её эмоции сменялись так быстро, что я едва успевал их уловить, а затем ее глаза встретились в зеркале с моими. В следующий миг они переместились на мою фигуру.

Теперь мы были примерно одного возраста, около семидесяти трех, хотя я мало изменился, будучи всё в тех же джинсах, кремовом свитере и темных кожаных ботинках, которые надел этим утром. Мои темные волосы теперь были серебристо-седыми, зачесаны за уши, а на лице виднелась легкая щетина. Она впитала всё это, все изменения нашей внешности, прежде чем я заметил слезу, скользящую по ее морщинистой щеке.

Астория все еще была красива.Завораживающая. Ее огненно-рыжие локоны смягчились до светящейся белизны, но ее щеки все еще розовели под моим взглядом. Ее лишили старения, которого она заслуживала, пока она наблюдала, как те, кого она любила, стареют и умирают, проживая тысячи жизней. Семьдесят лет были ничем по сравнению с ее истинным возрастом, но у нее никогда не было привилегии видеть, как ее кожа морщится, позволить времени догнать ее.

Теперь морщины проявились от того количества улыбок, которыми она делилась, и цвет ушел из ее волос, серебряными нитями олицетворяя мудрость. Мерцающие паутинки, обрамляющие ее нежное лицо.

Шок утих, когда она начала тереть морщины на щеках, слезы падали будто звезды. Я не мог остановить себя. Я протянул руки и мягко опустил их ей на плечи, безмолвно предлагая утешающее прикосновение.

Слова застряли в горле, ведь мне нечего было ей предложить. Не было ничего, что я мог бы сделать, чтобы облегчить тяжесть того, через что она прошла. Астория заслуживала увидеть, что время украло у нее. Я задался вопросом, почему не показал ей этого раньше. Если бы я показал ей это, начала бы она раньше искать лекарство от своей болезни?

Я не намеревался причинять ей вред или расстраивать ее, хотя я ощутил странное колющее чувство, когда потекли ее слезы. Но правда была в том, что это было неизбежно. Старение было привилегией, которой у Астории никогда не было, и я был полон решимости вернуть его ей.

Ради нее.

И что ужасно, ради себя.

— Это лучшее, что ты мог сделать?

Ее огонь, к которому я так привык, снова вспыхнул, мерцая в изумрудных глазах, и я не мог не улыбнуться.

— В такие ограниченные сроки… — Я поднял руки в притворном извинении.

— М-м-м.

Ее слезы исчезли так же быстро, как и появились, сменившись свирепым взглядом, который мог прожечь камень. Она изучала свое отражение в зеркале, и я чувствовал, как под ее кожей закипает раздражение.

— Морщины и мешки под глазами тебе идут, — съязвил я.

— Если бы у тебя было сердце, я бы вонзила в него нож.

Я склонил голову набок.

— Если бы у меня было сердце, я бы сам предложил тебе клинок. — Я провел рукой по волосам, движение было одновременно небрежным и обдуманным, привлекая ее внимание. Она бормотала проклятия под нос. Этот звук вызвал улыбку на моих губах.

Уголки моего рта приподнялись.

— Жена, идем?

Я проигнорировал ее протест и взял за руку, ведя обратно по проходу. Она замешкалась, когда мы проходили мимо Филлипса и Смита: они оба храпели, их головы склонились к груди, как будто карикатуры на некомпетентных полицейских.

— Это ты сделал?

— Я, — ответил я, потому что не было нужды лгать. Мы дошли до ее ряда. Бретт тоже был без сознания, телефон все еще был зажат в его безвольной руке. — Хочешь, я разбужу их? — спросил я, вынимая устройство из пальцев Бретта.

— Нет.

Я отпустил ее руку, чтобы достать ее сумки с верхней полки, а она потерла ладони о джинсы, словно пыталась стереть раздражение, нарастающее под кожей.

Он наслаждается этим. Заставляет меня чувствовать себя неловко. Вот почему он выбрал эту маскировку. Морщинистые руки. Хромота. Даже моя толстовка пахнет нафталином.

Возможно.

— К нашим местам, — сказал я вслух.

Мы медленно двинулись к первому классу — наши места пустовали, ожидая нас. Она пыталась не пялиться и не выглядеть впечатленной, но, как всегда, с треском провалилась.

— Осталось всего три часа, — сказал я, садясь рядом с ней.

— А потом что? — Она села у окна, её взгляд уже устремился к облакам, пока я убирал ее сумку.

Я разблокировал телефон Бретта и открыл статью, от которой она сбежала.

— Скоро они обнаружат, что Элизабет Родс не существует, — небрежно сказал я.

— И Астории Темпест тоже не существует, — огрызнулась она.

Я фыркнул и повернулся к ней с широко раскрытыми глазами. Ее стыд расцвел, горячий и хрупкий. Я чувствовал, как он ползет под ее кожей.

Он видит меня насквозь. Словно я стекло. Словно я слабая. Ненавижу это.

— Так лучше, — добавила она, на этот раз вслух. Пытаясь покрыть свой страх логикой, она подперла рукой подбородок, глядя на солнце, льющее золото на облака.

— Правда? — спросил я. — У Реджины могут быть другие мысли. Ее дети. Ее муж…

— Это был несчастный случай.

— Нет, Астория. — Я позволил ее имени повиснуть в пространстве между нами. — У несчастных случаев нет причины. У тебя же была и причина, и намерение. — Потянувшись к ее руке, я провел большим пальцем по тыльной стороне ее кисти. Она вздрогнула, не от страха, а от самого унижения быть тронутой так нежно. — Это было преднамеренно, — сказал я

Она вырвала руку и нахмурилась.

— Ее там не должно было быть.

— И все же, — сказал я, откидываясь назад с усмешкой, — люди редко умирают по расписанию. Мне ли не знать.

Она замерла.Что, если кто-то узнает, кто я на самом деле?

— Как ты думаешь, что случится? — спросил я.

— Никто не узнает.

— Но если узнают…

— Не узнают, — отрезала она резче, чем хотела. Она прислонилась головой к окну, сверля взглядом облака, словно они были ей что-то должны.

Я позволил тишине затянуться, прежде чем сказать:

— Я слышал, ты встретилась с Немо.

Она напряглась, когда я раздавил телефон Бретта одной рукой. Он рассыпался в пыль, остатки взмыли вверх дымом.

— Зачем ты это сделал? — спросила она, сверля взглядом мою руку. — Любишь драматизировать?

Я пожал плечами.

— Что ты думаешь о Немо?

Немо был… странным.

— Странный — это хорошо, — сказал я с усмешкой. — Противный маленький человечек, не так ли?

— Ты можешь не читать мои мысли? — рявкнула она.

Я не раз читал её мысли — особой тонкостью они не отличались. За последнее столетие я видел, как они осыпаются, словно листья, опадающие с приходом осени. Они были беспорядочными, хрупкими и открытыми.

— Вряд ли, — ответил я, облизнув большой палец, чтобы перевернуть страницу журнала, который только что создал.

— И почему нет?

Я медленно повернулся к ней.

— Потому что не хочу.

Она шлепнула по журналу, выбивая его из моей руки, но он исчез, прежде чем упасть на пол. Я позволил ей эту маленькую победу.

Мы некоторое время не разговаривали: она дулась, а я ждал. Ее бедро по-старчески дрожало из-за маскировки; она поерзала, проводя пальцами по подлокотнику. На металле была выгравирована цифра пять. Она водила по ней пальцем, как по талисману. Ее мать была суеверна, и я много раз видел, как Астория вздрагивает при виде черных кошек и странной погоды. Мне доставляло своеобразное удовольствие дразнить ее этим.

Ее мысли были окутаны усталостью, пропитаны тем видом изнеможения, который поселяется в костях. Ее мысли блуждали — к пропавшему отцу, проклятому роду, семейному наследию, густому и токсичному, как смола. К Джеймсу.Если бы я никогда не встретила его, у нас не было бы детей. Мне не пришлось бы убивать его. И, возможно, я никогда бы не встретила… его.

Меня.

Я почувствовал это прежде, чем она подумала: тот узел сожаления и тоски. Тот самый, который люди прячут под обидой.

Я бы не узнала величайшую потерю из всех… желать того, чего не могу иметь.

Она любила. Она пережила то, как любовь вырывали у нее с корнем. Снова и снова, и снова. А я — незваный, но постоянный — все еще был здесь.

В промежутке между ударами сердца, в прерывистом вздохе перед капитуляцией.

Они все в конце концов встречали меня, но она призвала меня, хотела того или нет. С кровью на руках и затаив дыхание, она предложила мне больше, чем имя.

Если он всегда наблюдает, всегда ждет, значит, это его вина. Несомненно, это его вина.

Это было не так, но я позволил ей верить в это. Это давало ей утешение и создавало пропасть между нами, которая была нужна мне, чтобы делать свою работу.

Я не произнес ни слова до конца полета, но мне и не нужно было. Она ощущала меня — не только прикосновение моего плеча при движении, но и то, как я проникал в её чувства, как тень, которую невозможно не заметить.

Я наблюдала, как моя мать и бабушка сражались с проклятием Темпест. Думаю, я лучше потеряю свое имя, чем буду вечно сражаться со Смертью.

Она не сказала этого вслух. Ей и не нужно было.

Знает ли Грим вообще происхождение проклятия? Или он просто импровизирует? И что насчет того, что он сказал — реально ли это? Немо ничего мне не дал. Просто имя. Просто дурацкую статью…

Ее мысли свободно вращались, каждая последующая ускользала все дальше от предыдущей.

А я слушал, тихий, неизменный.

Как всегда.

Глава пятнадцатая

Астория

Ноябрь 2018 г.

Ктому времени, как мы приземлились в Бостоне, небо уже начинало багроветь. Пятнистый пурпур поглощал угасающий свет по мере того, как солнце опускалось за горизонт.

Я вышла из аэропорта с тем же чувством, что и всегда. Облегчение. Вокруг сияли взволнованные улыбки. Дети, бегающие у ног родителей, бизнесмены, выходящие из дверей, крепко сжимая телефоны, и даже группа молодых женщин в одинаковых спортивных костюмах и лентах с надписями «Невеста» и «Подружка невесты». Каждый путешествует по той или иной причине.

Маленький мальчик прошел рядом со мной и посмотрел на меня беззубой улыбкой, прежде чем отец потянул его дальше. Они были в отпуске? Или даже навещали родственников? Но явно не убегали, это уж точно.

Порывшись в кармане, я достала пенни и положила его на большой палец. На мгновение я забыла, что у меня есть попутчик, пока Грим не шагнул рядом со мной, неся мои вещи. Не обращая внимания на него и его вопросительно поднятую бровь, я бросила монетку через плечо, закрыла глаза и безмолвно объявила о начале следующей главы моей жизни.

— Ты только что загадала желание на монетку? В дверях грязного аэропорта? — спросил он, перекидывая одну из тяжелых сумок через плечо.

— Зачем вообще говорить, если ты можешь просто читать все мои мысли?

— Может, мне просто нравится слышать твой сладкий голос, — сказал он, одарив меня понимающим взглядом, прежде чем шагнуть к бордюру и поймать такси.

Наклонившись к открытому окну, чтобы поговорить с водителем, Грим оглянулся на меня и подмигнул. Он был расслаблен. Даже счастлив. Я почти могла представить нас такими — пожилая пара, наслаждающаяся визитом к внукам в городе.

Вытряхнув эту опасную чушь из головы, я нашла свою монетку на земле, подняла ее и убрала на хранение в карман. Я использую ее снова, когда всё развалится и мне придется начинать заново.

Это стало моей традицией — делать так в каждом аэропорту, где я бывала, и в каждой поездке, куда отправлялась. Так я желала себе удачи в новой жизни, надеясь и молясь, что в этот раз всё получится.

Возможно, всё было зря, но я не переставала пытаться.

Я потерла ладони друг о друга, улыбнувшись, когда обнаружила, что моя кожа двигается иначе, чем раньше. Я уверена, Грим думал, что я веду себя странно, так эмоционально реагируя на седые волосы и морщинистое лицо.

Но я провела бесчисленные утра перед зеркалом, перебирая пряди и вглядываясь в кожу головы, как старатель [прим. — старатель — человек, добывающий золото кустарным способом], промывающий золото. Отчаянно желая увидеть проблеск седины, доказательство того, что я двигаюсь вперед, что мои часы не остановились. Что я старею.

Я перевернула руки, восхищаясь тихими знаками жизни, вырезанными на них. Натяжение кожи, обтягивающей кости. Мозоли, огрубившие костяшки. Глубокие, знакомые линии, рассказывающие истории, которые никто другой не может прочесть.

Это странно, не правда ли? Всё, что показывает прожитую нами жизнь — это наши тела — плоть и кость, изношенные и отмеченные годами. Воспоминания тускнеют со временем, но тело хранит наши истории.

— Астория, дорогая, этот молодой человек отвезет нас в отель. — Грим посмотрел на меня, придерживая дверь открытой, пока таксист грузил последние мои сумки в багажник.

— Куда мы едем? — спросила я, ныряя в маленькую желтую машину. Я спрашивала его об этом слишком много раз, чтобы сосчитать.

— В отель. — Грим скользнул рядом со мной, его нога была теплой и твердой рядом с моей, и небрежно обнял меня за плечи. — Я кое-что хочу тебе показать.

Я могла возразить, хотя бы чтобы доказать, что я еще могу. Было не в моем характере просто соглашаться с тем, чего хотел Смерть. Я всю свою жизнь сопротивлялась ему, но незнакомец на переднем сиденье не давал мне спорить.

Может, я не теряла хватку. Или может, я просто… устала бороться с неизбежным?

Бостон был не таким, как я его помнила. В прошлый раз я была здесь с Джеймсом и мальчиками, до рождения Беатрис, до того, как всё смягчилось и одновременно разбилось, как это обычно делает время. Мощеные улицы поглотил гладкий асфальт, а очаровательные кирпичные здания теперь терялись в тени элегантных башен из стекла и стали.

Гавань дышала под оседающим туманом, последний свет дня угасал в медленном вздохе. Целый день прошел в пути. Хотя это не имело значения. У меня были тысячи других дней, которые можно потратить на что захочу. И всё же, было что-то в этом городе сейчас…

Он был красив по-другому, чужим и знакомым одновременно. Несмотря ни на что, несмотря нанего, я снова почувствовала этот знакомый зуд. Потребность бродить и исследовать границы этой новой жизни, и наблюдать, как она проявляется.

— Что привело вас, голубки, в наш великий город? — крикнул густым бостонским акцентом таксист через плечо. На нем была любимая бейсболка «Ред Сокс» [прим. Бостон Ред Сокс — профессиональная бейсбольная команда из Бостона] и темно-синяя толстовка, темные волосы с проседью были стянуты в пучок под козырьком.

— Жизнь, — предложила я.

— Похороны, — сказал Грим одновременно.

Я метнула в него взгляд.Серьезно? Похороны?

— О, — сказал таксист, его голос стал торжественным. — Мне очень жаль это слышать. Мои соболезнования вам обоим.

Грим великодушно кивнул.

— Похороны? — спросила я, сильно толкая его локтем в бок.

Он низко наклонился, теплое дыхание скользнуло по моему виску.

— Ты устроила изрядный беспорядок в космическом балансе, дорогая. Это меньшее, что я могу сделать, чтобы должным образом инсценировать твою кончину.

— Мою кончину?

— Мы почти на месте, — отрывисто сказал он. Снова, до безумия уклончиво.

— Почти где? — спросила я, на этот раз достаточно громко, чтобы заслужить любопытный взгляд в зеркале заднего вида.

Его рот нашел мой, прежде чем я успела возразить. Он не было нежным или медленным. Он действовал стратегически, словно он знал точную форму моего сопротивления и целовал в обход нее, захватывая мой рот в обжигающий кровь поцелуй, который, казалось, мог испепелить последний невинный кусочек моей уже запятнанной души.

Поцелуй углублялся — его руки, его рот, всё его существо обволакивало меня — пока таксист не усмехнулся и не пробормотал что-то о том, «как мило видеть старую любовь».

Я толкнула его сильно. Достаточно, чтобы снова возвести стену между нами.

Грим имел наглость ухмыльнуться.

— Вы понятия не имеете, — пробормотал он в ответ таксисту. Сжав челюсть, он отвернулся и уставился в окно, думая, что город поможет ему отвлечься от своего неудачного и несвоевременного решения.

Я коснулась своих губ, теперь опухших и горящих.Почему я не отстранилась раньше?

— Ты не можешь просто целовать меня, чтобы заткнуть, — рявкнула я. Гнев поднимался быстро, горячий и яростный — не только на него, но и на себя тоже. За то, что позволила этому случиться. За то, чтохотелаэтого.

Он повернулся, нахмурил брови в притворном замешательстве, а затем ухмыльнулся. Эта раздражающая, понимающая ухмылка. Он положил теплую руку мне на бедро.

— Думал, избавлю нас от твоих бесконечных вопросов.

— Я ненавижу тебя.

— Ты уже говорила, тысячу раз, — пробормотал он.

— Я ненавижу тебя, ненавижу тебя, ненавижу…

— Мы приехали! — весело прервал таксист, глаза перебегали с одного на другого в зеркале заднего вида.

Грим, не смутившись, наклонился близко и коснулся губами мочки моего уха, прежде чем снова поцеловать меня в висок.

Я нахмурилась, когда он вышел и придержал дверь в своей обычной манере. Он сбивал с толку, и каждый угол, под которым я пыталась его изучить, открывал новый, ещё острее предыдущего.

Все еще думая о том поцелуе и о том, как легко я поддалась ему, я выбралась из такси, промахнулась мимо бордюра и споткнулась. Грим мгновенно поймал меня, его рука твердо поддержала под локоть, удерживая, пока я таращилась на открывшийся перед нами вид.

Слишком отвлеченная, я не заметила, что мы уехали далеко за пределы города. Передо мной возвышалась старинная гостиница, больше напоминающая сказочный гостевой дом, чем какую-либо сеть отелей. Дом в колониальном стиле стоял гордо, обрамленный обширным садом и белым штакетником. Даже укрытый снегом, он казался сном… или, возможно, ловушкой.

— Океан сразу за садом, — сказал таксист, выгружая наши сумки из багажника. — Мы с женой иногда приезжаем сюда на годовщину.

— Красиво, — пробормотала я, дрожа от холода, который кусал мою тонкую, морщинистую кожу через куртку.

В тот же миг меня окутало тепло — Грим накинул мне на плечи своё пальто, и оно сидело так идеально, будто всегда было моим. Он нахмурился и закутал меня в него плотнее.

— Пошли, зайдем внутрь.

Дав водителю чаевые и отпустив его, Грим щелкнул пальцами, рассеивая чары, скрывавшие нас во время поездки. Его внешность словно дрогнула и изменилась, как игра света. Привычный образ исчез. Теперь на нём было длинное чёрное пальто, серый свитер и тёмные брюки — классический образ Грима. Он провел рукой по темным волосам, легко взъерошив их.

Второй щелчок — и моя собственная маскировка растаяла. Возраст

— А для меня никакой магической смены гардероба? — съязвила я, только наполовину шутя. Он выглядел как темный принц из проклятой сказки, а я — как уставшая студентка, которой притворялась.

— Я не думал, что ты захочешь этого, — сказал он с сомнением. — Но я могу…

— Нет, ты прав. Не хочу.

Резко развернувшись на пятках, я побрела по дорожке, сжав челюсть. Я не хотела его помощи. Я не хотела его жалости. Я определенно не хотела его губ на своих.

…Разве?

Нет. Не хочу.

Грим усмехнулся за моей спиной, когда я дернула дверь.

— Я займусь регистрацией, дорогая, — плавно сказал он, направляя меня к уютной зоне отдыха у окон.

Интерьер был так же великолепен, как и все снаружи. Широкие деревянные полы и темные деревянные панели рассказывали истории ушедшей эпохи, в то время как фактурные обои и потрескивающий камин придавали пространству шарм из дизайнерского журнала. Оливковые бархатные шторы обрамляли окна. Антикварные французские ковры согревали полы. Тяжелая мебель наполняла комнату тихой роскошью.

Здесь чувствовалась жизнь. Роскошь. Богатство.

За стойкой регистрации стройная молодая женщина засветилась в ту же секунду, как увидела Грима. Ее улыбка была теплой, смех мягким и приглашающим. У меня не было никаких прав на него, но я все равно наблюдала за ними, по-ястребиному и мелочно.

Он никогда не смеялсятакни над чем, что говорила я.

Она была потрясающей — длинные прямые черные волосы, глубокие карие глаза, золотистая кожа. Ухоженная. Непринужденно элегантная в простом черном платье и кремовой кофточке. Никаких грязных кед и рваных джинсов. Не похожа на ту, что выползла из книжного магазина во время экзаменационной недели.

Я машинально теребила дырку на джинсах, напоминая себе, что не имею права ревновать. Хотя, строго говоря, он и не мог с ней встречаться.

Мне до этого есть дело? Не должно быть,— подумала я. Я все еще злилась из-за украденного поцелуя и того, как мои мысли становились бесплодными рядом с ним. Он сбивал с толку.

— Да, мы с женой весьма рады возможности посетить спа, — протянул Грим, поманив меня. — Астория, дорогая, — добавил он, поворачиваясь ко мне с блеском в глазах, — эта прелестная женщина только что рассказывала мне о спа. Я знаю, ты хочешь попасть на массаж.

Я заколебалась и застыла, не начав говорить. Возможно, я замешкалась на секунду дольше положенного, потому что внезапно рука Грима обвилась вокруг моей талии, притягивая меня вплотную к твердой линии его тела.

— Спа звучит неплохо, — ровно сказала я, стараясь, чтобы тон был как можно более бесстрастным.

— Как пожелаешь, дорогая. — Он нагнетал. Его голос был сладким, когда он снова коснулся губами моего виска. Это было слишком непринужденно, а в нас не было ничего непринужденного.

Моя грудь затрепетала от предательства. Когда я подняла взгляд, его глаза уже были на мне, немигающие. Во тьме его глаз я уловила блеск, которого не замечала раньше — переливчатые крапинки, кружащиеся, как звездная пыль в чернилах.

Выразительное прочищение горла вернуло меня на землю. Женщина за стойкой протянула Гриму ключ и аккуратно сложенную брошюру со спа-процедурами с улыбкой, которая говорила, что она с нами закончила.

— Приятного отдыха, мистер и миссис Темпест.

Грим одарил ее обаятельным кивком и повел меня прочь. Моя сумка непринужденно покачивалась в одной руке, когда он направился к лестнице через холл. Я плелась за ним, все еще ошеломленная.Мистер и миссис Темпест?

— Мы не будем делить комнату, — выпалила я, схватившись за рукав его пальто.

— Мне жаль тебя разочаровывать, — сказал он, даже не оборачиваясь, — но остался только один номер.

— Это ты так говоришь, — рявкнула я.

Он наконец обернулся, пятясь вверх по лестнице и пожимая плечи.

— Это я так говорю.

Наверху мы прошли по длинному коридору к единственной двери в конце. Грим отпер ее и толкнул с чуть большей театральностью, чем требовалось, открывая комнату, которая выглядела так, словно в ней снимали дорогой исторический сериал. Она была подозрительно романтичной.

— Завтра нам предстоят похороны.

— Какие похороны? — спросила я почти на автопилоте. Мои пальцы скользнули по плюшевому пуховому одеялу, рассматривая кровать с балдахином, каменный камин, мягкий меховой коврик. Снег падал не переставая, прилипая к огромному окну, выходящему на замерзший сад внизу. Это было странно умиротворяюще. Сюрреалистичное убежище в центре бури — и метеорологической, и метафорической.

Затем до меня наконец дошли его слова.Похороны?

— Какие похороны? — повторила я, громче на этот раз, резко разворачиваясь к нему лицом как раз вовремя, чтобы увидеть, как Грим с грохотом врезается в сервант, пара бутылок непомерно дорогого алкоголя опасно закачалась сверху.

— Смерть! — запаниковала я, бросаясь к нему. — Ты в порядке? Что случилось?

Он застонал, низко и болезненно, и обмяк на мне, прежде чем я успела приготовиться. Его вес застал меня врасплох. Для того, кто технически не был живым, он был довольно тяжелым и плотным, словно гравитация вокруг него изменилась. Я изо всех сил пыталась удержать его в вертикальном положении, когда он навалился на меня, голова склонилась к моему плечу.

— Мне… просто… нужно…

Но что бы он ни собирался сказать, он так этого и не произнёс. Его тело обмякло, голова мягко стукнулась о подушку, и стон слетел с его губ. Его лицо исказилось от боли, брови сведены вместе. Затем… он замер.

Глаза закрыты. Дыхание поверхностное.

— Грим… — имя выскользнуло прежде, чем я смогла его остановить.

И вот так, воздух вокруг изменился.

Его кожа горела под моими ладонями, и его лицо, казалось, боролось с чем-то, чего я не видела. Все его тело излучало жар. Лихорадка? У Смерти бывает лихорадка? Он вообще мог заболеть?

Я лихорадочно принялась расстегивать и стаскивать дрожащими руками его пальто. Оно упало на пол кучей. Затем пришел черед его толстого, неподатливого свитера. Я бормотала проклятия под нос, сражаясь с ним, пытаясь стащить через голову. Его конечности не слушались, и мне пришлось наполовину затащить его к себе на колени, чтобы снять эту чертову вещь. Я отводила глаза, стараясь, чтобы это не становилось более интимным, чем уже было, но затем я увидела это.

Вспышка красного.

Я замерла.

Его грудь, спина и руки… они были покрыты болезненными, отекшими отметинами. Глубокие багровые линии, похожие на шрамы от ожогов, но

— Что за… — выдохнула я, потянувшись.

Мои пальцы коснулись одной из линий на его бедре — прикосновение легкое, как воздух. Его тело напряглось под моими пальцами, и гортанный стон вырвался из его горла, когда он дернулся, и мышцы забились в судороге.

— Что это? — спросила я, хотя знала, что не получу ответа. Его здесь не было, и где бы он ни был, это было далеко за пределами этой комнаты.

Его глаза быстро двигались под веками, метаясь из стороны в сторону, будто пойманные в кошмаре. На это было тревожно смотреть — словно его душа пыталась вырваться наружу сквозь ресницы. У меня кружилась голова только от взгляда на него.

Я не знала, что делать. Я даже не знала,могули я что-то сделать.

Я осторожно укрыла его пуховым одеялом, подоткнув его до подбородка, и схватила плед с дивана, накрыв его сверху. Он горел. Он всегда был таким теплым? Нет, это было другое. Это был огонь, лихорадка, хаос под его кожей.

Притащив стул, я опустилась рядом с кроватью. Мои конечности ныли, желудок протестующе урчал, и мысль о глубокой ванне в соседней комнате заставила меня почти застонать, но я не могла оставить его.

Тихий звук нарушил тишину. Едва ли больше, чем вздох.

— Астория…

Мое имя на его губах раскололо что-то внутри меня.

— Я здесь, — заверила я, схватив его руку под одеялами и сжимая в своей. Я снова и снова гладила тыльную сторону его ладони большим пальцем. Это движение было крошечным и, вероятно, бессмысленным в общей картине. Я не могла решить, делаю я это больше для него или для себя.

Мог ли Смерть заболеть? Мог ли он… умереть?

Ответов не было. Только вопросы и паника, и это постоянное, дикое трепетание страха, пока я гладила его руку. Потому чтоон был мне нужен. Из-за проклятия, говорила я себе.

Глубоко внутри, в месте, которое я не была готова раскапывать, я знала правду. В нашей истории было нечто большее, чем проклятие.

Глава шестнадцатая

Когда я открыла глаза, то сразу же испытала отвращение к солнечному свету, льющемуся через огромное окно. Он был слишком ярким и жег глаза. На секунду всё вокруг показалось странным. Комната ощущалась чужой, тело было скованным, а разум затуманенным. Я не знала, где я и как сюда попала.

Затем меня осенило.

Воспоминания обрушились волной: Грим падает, на его коже какие-то неестественные отметины, невыносимая неподвижность его тела. Я вдохнула и рывком села прямо. Я все еще была в одежде, в которой приехала, каждый шов впивался в меня, напоминая о случившемся.

Но я не помнила, чтобы ложилась. Я не помнила, как заснула.

Я сбросила одеяла.

— Грим!

Его ровный голос донесся из дверного проема ванной.

— Отлично, ты проснулась.

Поправляя манжеты безупречной рубашки на пуговицах, он выглядел совершенно невредимым, словно не падал на пол прошлой ночью, пока я в страхе смотрела и ничего не могла сделать — только ждать.

Я медленно поднялась с кровати, движения были скованными.

— Ты упал, — сказала я, голос был слегка хриплым.

Он не ответил. Его челюсть дернулась. Всего лишь проблеск чего-то неуловимого в глазах, затем он вернулся к пуговицам рубашки, абсолютно невозмутимый. Словно мне не пришлось бы через секунду вызывать скорую и объяснять, что у воплощения Смерти какой-то приступ.

— Ты заснула в кресле, — наконец сказал он тихо. — Я укрыл тебя. Вот и всё.

— Это не всё. — Я уставилась на него.

— У нас сегодня много дел.

— Я видела отметины на твоем теле, Грим. С тобой что-то было не так.

— Я в порядке, Астория. — Его голос стал резче. Тяжелым. Обдуманным. Каждое слово было кирпичом в стене, возведенной между нами. Он скрылся в ванной и закрыл за собой дверь. Никаких объяснений. Никакой открытости. Просто тишина. — На буфете кофе и завтрак для тебя, — крикнул он через дверь, словно это было ответом на вопрос.

Но это было не так.

И я не собиралась продолжать разговор с запертой дверью.

Запах свежего кофе поманил меня, и, вопреки всему, мой желудок заурчал. Поднос с выпечкой, фруктами, колбаской и беконом ждал рядом с дымящимся кофейником, сливками и кружками. Я впилась зубами в миндальный круассан, проглотив его за три злых укуса и запив долгим глотком черного кофе.

Мне нужны были силы. Потому что, очевидно, это будет нелегко.

Грим появился снова минуту спустя, полностью одетый и выглядящий до безумия прекрасно в идеально сидящем костюме. Игнорируя меня, он налил себе кофе, взял голубику с маленькой тарелки и отправил ее в рот.

— В ванной найдешь всё, что тебе нужно, — наконец сказал он. — Там платье и туфли. Выезжаем через тридцать минут.

Моя рука замерла на полпути ко второму круассану.

— Куда мы едем?

— Знаешь, — сказал он, взглянув на меня со скучающей угрозой, — я бы лучше снова поцеловал тебя, чем позволил этому вопросу опять повиснуть между нами. По крайней мере, ты бы замолчала.

— Давай, — сказала я тихо и горько. — Бери, что хочешь. Как всегда.

Его выражение дрогнуло — всего на секунду. Проблеск чего-то незащищенного промелькнуло в его глазах, трещина во тьме.

— Мы едем на похороны, — сказал он, слова падали мягко, словно они не должны были ранить.

Затем, так же быстро, как появилась, мягкость исчезла.

— У тебя двадцать шесть минут.

Я отложила надкусанный круассан, аппетит исчез.

— Теперь всегда будет так? — спросила я холодным голосом. — Ты бросаешь мне приказы и ждешь послушания. У меня нет выбора?

Он отвернулся, его взгляд скользнул к окну.

— Ты заключила сделку, Звезда. Хочешь моей помощи? Вот я и помогаю.

— Но помог ли ты? — резко сказала я. — Я все еще призрак. Имя, которое не задерживается ни в чьих устах. Лицо, движущееся сквозь время без следов жизни. — Я не стала ждать ответа. Я прошла мимо него и направилась в ванную. Дверь закрылась за мной без моего прикосновения. Магия. Конечно.

Затем щелчок замка.

— Закрытая дверь не защитит тебя от меня, — крикнула я, стягивая пропитанную потом рубашку.

Его низкий голос проник сквозь дверь.

— Нет. Она защищаеттебяотменя.

Я замерла, рука сжалась на ткани.

— Эти похороны положат конец моему проклятию, Грим? — Мой голос дрогнул, разочарование переполняло меня. — Они мои?

Он не ответил, но я слышала его дыхание за дверью, его молчание было таким же ответом, как

И почему-то это делало всё только хуже.

Поездка была недолгой, но мир за окном казался застывшим во времени, приглушенным и призрачным под тяжелым саваном снега. Иней цеплялся за деревья, как кружево, сплетенное из костей, и небо нависало низко, удушающе-серое, поглощающее горизонт.

На вершине далекого холма из дымки проступила церковь, древняя и полузабытая. Краска облупилась, и когда-то белый фасад пожелтел от памяти и непогоды. Кривой шпиль пронзал облака. На его вершине потускневшая медная фигура ловила свет короткими вспышками, полу-святой, полу-страж.

Грим замедлил ход, встроившись в медленную процессию машин за похоронным кортежем. Двери часовни распахнулись, когда скорбящие поднимались по склону в тихом паломничестве. Их фигуры, одетые в черное, резко выделялись на фоне снега.

Напряжение ползло по моему позвоночнику, пока Грим парковал машину на узкой полоске утрамбованного снегом гравия. Мы присоединились к потоку скорбящих на расстоянии, держась позади, так как не совсем принадлежали этому месту. Просто два призрака на краю чего-то священного.

Молчание Грима было громче легкого ветра, когда мы поднимались по тропе ко входу в церковь. Вес, который мы оба несли, последовал за нами внутрь. Внутри воздух был густым от ладана и старого дерева. Рука Грима коснулась моей поясницы, тихое давление, подталкивающее меня вперед. Я позволила ему провести меня к концу обветшалой скамьи, где мы сели, все еще чужаки, забившись в угол скорби, не предназначенный для нас.

Некоторые тихо плакали, их печаль вплеталась в приглушенную тишину. Другие шептались, прикрываясь перчатками, их голоса были пропитаны благоговением или домыслами. Сам воздух, казалось, затаил дыхание. Скорбь висела густая, не громкая и не показная, а уходящая прямиком в нутро. Она просачивалась в стены, в дерево под нашими ногами, в меня. Тишина, настолько пропитанная трауром, что от нее кожа покрывалась мурашками, словно она знала что-то, чего не знала я.

Фотография молодой женщины стояла на мольберте. Бледно-розовые розы вились вокруг рамки, переплетенные с гипсофилой.

— Кто это? — спросила я, мой взгляд был прикован к ее безмятежному лицу.

— Ты не помнишь? — Голос Грима был мягким, но в его тоне было что-то, что побуждало меня встретить его взгляд.

Я изучала фото, ища хоть проблеск узнавания, но ничего не приходило на ум. Давление в груди усилилось.

Я не узнавала ни умершую женщину, ни ее имя, написанное внизу.

— Финикс… — Голос Грима скользнул по воздуху, низкий и вкрадчивый, и слово ударило меня под дых. В одно мгновение мой разум перенесся на десятилетие назад — слишком много лет, похороненных под дождем и расстоянием, и всем, что помогало избежать этого самого момента.

Ее лицо, молодое и испуганное, заполнило мою память. Кровь ее отца растеклась по полу продуктового магазина, впитываясь в плитку, пока я стояла, застыв в соседнем проходе. Я спасла пожилую женщину, а он умер вместо нее.

— Какого черта ты привез меня сюда? — прошипела я, голос был резким и злым, но он не соответствовал скручивающейся панике в моем животе. Я встала, чтобы уйти, но прежде, чем я успела куда-либо двинуться, сильные руки Грима вернули меня на место.

— Ты должна понять. — Его слова были краткими и выверенными.

Мне было всё равно.

— Я согласилась отдать тебе свою душу. Я согласилась разорвать проклятие. — Я вырвала руку из его хватки, холодная сталь вспыхнула в моих венах.

— Астория… — В его голосе мелькнула сырая, едва сдерживаемая эмоция, и на миг привычная жесткая маска дала трещину. Но ему не нужно было удерживать меня здесь физически. Я приросла к скамье, тяжесть этого места давила на меня сильнее, чем любые требования Грима.

Церковь нависала над нами, ее старые деревянные балки скрипели под тяжестью истории. Солнечный свет едва проникал сквозь высокие арочные окна, серый свет отбрасывал приглушенную бледность на комнату. В воздухе стоял запах ладана и пыли. Он был тяжёлым и затхлым, будто стены этого здания годами впитывали чужое горе. Даже дышать было трудно.

Мужчина впереди нервно перебирал свои записи, его голос был напряженным, дрожащим, когда он говорил о жизни Мэдисон.

— Мэдисон была трудным ребенком, — сказал он, затем тяжело вздохнул. — Ее мать оставила их, когда она была маленькой. Ее отец… Джейсон делал всё, что мог. Играл роли обоих родителей. Он умер в отпуске, когда она была совсем ребенком.

Ее кузен (мужчина, который говорил) не знал Мэдисон. Не по-настоящему. Он говорил расплывчато, обходя стороной те части ее жизни, которые были потеряны для всех. От этого у меня зудела кожа — от того, как они скользили по годам, которые она провела одна после смерти отца — одна, пытаясь понять, где ее место в мире, который уже пережевал ее.

И вина в воздухе… Она была густой. Тяжелой. Давила и на мою грудь, так же, как давила на ее.

Ее дедушка медленно двинулся вперед, его хилые ноги дрожали под ним. Его лицо, покрытое слезами, было бледным, глаза потеряны в тумане скорби. Вся комната сейчас смотрела на него, затаив дыхание, пока он пытался говорить.

— У нее никогда… не было шанса, — прохрипел он, голос срывался под тяжестью лет, которые он провел, оплакивая свою внучку. Звук его сломленных слов эхом разнесся по огромной комнате, отражаясь от высоких стен. Его жена вышла вперед, положив руку ему на плечо, шепча что-то на ухо, прежде чем взять микрофон.

— Трагедия — единственное слово, которое приходит на ум, когда я вспоминаю Мэди, — сказала она, голос был ровным, но насыщенный эмоциями. — Она была красива. Ее искусство… оно говорило о ее добром и нежном сердце. Карты, которые нам сдают, не всегда честны. Но я думаю, оглядываясь назад, она хотела бы, чтобы мы знали: важно то, что мы с ними делаем. Единственное, чего мы не можем избежать в этой жизни — это смерти. И я могу только надеяться, что где бы она ни была, она сейчас в покое. Наша красивая девочка.

Наступившая тишина повисла между нами тяжёлым грузом. Я сглотнула, но ком в горле так и не исчез. Грим не двигался, даже не моргал. Его взгляд был отстраненным, устремлен куда-то за мое плечо. Его лицо оставалось непроницаемым, пока он молча принимал чужую боль, будто в каком-то извращённом смысле она вовсе его не задевала. В конце концов, именно он помог ей уйти, но винить его за это я не могла.

Вина была моей, и она душила меня.

Холодный воздух, тихий шепот людей, пересказывающих истории из ее юности — это было слишком. Запах

Когда мы вернулись к машине, мысли о жизни, которую могла бы прожить эта девушка, липли ко мне, как липкая паутина.

— Знаешь, она умерла двумя днями позже, — нарушил тишину Грим, его хватка на руле усилилась.

— Кто? — Мой голос был пустым.

— Пожилая женщина, которую ты спасла. В продуктовом магазине. Она умерла двумя днями позже. Разделила ту же судьбу, которая была ей уготована в магазине.

Одинокая слеза проложила дорожку по моей щеке, но вместо того, чтобы стереть ее след, я смаковала боль, которую она причиняла. «Проклятая» было недостаточно сильным словом, чтобы описать меня или то, что я сделала.

Может, я не могла винить проклятие. Может, это было просто…

— Я привел тебя сюда не для того, чтобы ранить… — Грим был мягок, но иногда даже доброта, когда ты уже истекаешь кровью, может ранить сильнее всего.

— Тогда зачем? — Моя броня упала, мой меч опущен. Борьба ушла из меня, оставив только правду. — Потому что теперь я вижу. Я знаю, — сказала я, мой голос был тонким и дрожащим. — Я понимаю, почему ты ненавидишь меня.

Я отстегнула ремень безопасности, отчаянно желая избавиться от тяжести его молчания. У багажника я дрожащими руками раскрыла свою сумку, уже зная, что ищу. Прошли годы с тех пор, как я позволяла себе закурить — с тех пор, как бросила, когда это вышло из моды — но привычка никогда по-настоящему не уходила. Я всегда хранила пачку на всякий случай. Запасной план для таких моментов.

Зажигалка щелкнула, вспыхнув в моей нетвердой руке. Я поднесла сигарету к губам, колеблясь. Дым обвился вокруг меня наподобие брони. Это было облегчением.

Дверь машины хлопнула, и я вздрогнула, когда Грим обогнул машину с яростью в глазах, его энергия потрескивала в воздухе, отражая его вечно меняющуюся статику. Сделав долгую затяжку, я медленно выдохнула дым, наблюдая, как он вьется в холодном воздухе.

— Нет. — Его пальцы вырвали сигарету из моих губ, бросили на землю и затоптали. — Ты заработаешь себе рак.

— Ха, — фыркнула я, горький смех вырвался прежде, чем я смогла его остановить. — Я не могу умереть, Грим. Я почти не болею. Может, я умру быстрее. По крайней мере, тогда ты получишь, что хочешь.

Он коротко и резко усмехнулся, начиная рыться в моих сумках.

— Это противоположно тому, чего я хочу. — Он вытащил пачку и зажигалку, сжимая их между пальцами, пока они не рассыпались в пыль — прямо как телефон Бретта.

— Какого черта это было? — сказала я, злая и сбитая с толку.

— Ты бросила курить двадцать семь лет, пять месяцев и три дня назад. Ты действительно хочешь начать снова?

— Кажется уместным, не правда ли? Кроме того, что это? Интервенция? Потому что если так, я хотела бы подать жалобу на твои сталкерские наклонности.

— Садись в машину, Астория. — Его голос упал, приказ прорезал воздух.

Я почувствовала, как жар поднимается к щекам, моя кожа покраснела от смеси ярости и смущения. Ветер усилился вокруг нас, холодный и резкий, острые порывы врезались в меня. Я прожила свою жизнь, осторожно существуя, избегая приближаться к чему-либо, что могло бы ранить при исчезновении. До Ишани. И Пайпер. И даже Санджая.

Это была моя вина. Мой промах в суждениях, когда Пайпер умоляла меня стать их няней, ее руки обхватывали чашку кофе, глаза полны надежды.

Мне нечего было терять. По правде, мне давно уже нечего было терять. Никто из них никогда не был по-настоящему моим. Но это… вся эта история со Смертью, этот хаос однажды меня погубит.

Часто фантазируя о своей смерти, я представляла момент, когда мой последний вздох растворится в воздухе над моим безжизненным телом. Будет ли он медленным, мучительным? Или быстрым и безболезненным? Будет ли Грим рядом?

И почему это так больно? Мое сердце снова разбилось при воспоминании о последнем сообщении Пайпер, прежде чем я бросила телефон в урну:Где ты? Мы волнуемся. Мы любим тебя…

— Она тоже умрет? — Вопрос сорвался с губ раньше, чем я успела себя остановить. Усталость уже подступала.

— Все люди умирают. — Его ответ прозвучал холодно и отстранённо, но это всё равно не помешало моему сердцу болезненно сжаться.

— Она скоро умрет? — Я подняла подбородок.

Он колебался, и я поняла. Я поняла, чему он пытался научить меня все те годы назад, когда Бо вырвали из моих рук.

— Я могу показать тебе… — Грим замолчал, его глаза метнулись к небу, теперь тяжелому от густых облаков, крупные белые хлопья лениво кружились вниз. Он резко выдохнул, захлопнул багажник и открыл мою дверь. Жестом приглашая меня сесть, он пробормотал под нос: — Это такая чертовски плохая идея.

Так и должно быть, подумала я. Если это заставило Смерть ругаться.

Глава семнадцатая

Мрамор под моими похоронными туфлями блестел так, словно его отполировали специально, чтобы насмехаться надо мной. Я чувствовала себя совершенно не на своем месте, стоя рядом с Гримом на крыльце особняка, который буквально кричал о наследственном богатстве, затаившемся глубоко в тишине Хэмптона.

Калейдоскоп красок выплескивался сквозь окна от пола до потолка, разливаясь по снежинкам, которые только начали падать. Изнутри глухо доносилась музыка, низкая и ритмичная. Сердцебиение, пульсирующее сквозь стены.

Я колебалась. Возможно, это была ужасная идея.

Грим выглядел взволнованным, когда снова забарабанил в дверь. Из его горла вырвался низкий рык, наполненный едва сдерживаемой угрозой. Я была готова рассмеяться.

— Феодора! — крикнул он, бросив на меня резкий взгляд, прежде чем схватить дверной молоток в форме тигра и снова ударить. — Фео, открывай!

Мы несколько часов ехали в машине, остановившись только два раза — перекусить и сходить в туалет. И после того туалета я пожалела, что вообще его увидела. Грим почти не разговаривал, в лучшем случае что-то невнятно мычал, и вёл слишком быстро, чтобы это можно было назвать комфортной поездкой.

Мой желудок заурчал, громко и театрально, напоминая, что я сделала правильный выбор, не оставив в машине большую порцию картошки фри. Я отправила в рот одну картофельную палочку, пока Грим кипел от ярости рядом со мной. Круглая подъездная аллея была забита машинами, которые я видела только в журналах: элегантные неоновые спортивные автомобили и затонированные внедорожники.

Океан ревел сразу за поместьем, соленый бриз

— Если это такая плохая идея, — сказала я, облизывая соль с большого пальца, — почему бы нам просто не уехать?

Он проследил за движением с практически лазерной фокусировкой, затем сверкнул глазами.

— Нет.

Внезапно дверь распахнулась, являя пожилую женщину в ярком цветастом кафтане, ее руки описывали широкие круги. Огромная улыбка растянулась на ее лице.

— Смерть, детка!

Ее голос в сочетании со стробоскопами света за ней кричал об эксцентричности. Я сразу же полюбила ее, хотя бы потому, что ей удалось расстроить Грима.

Он нахмурился, не разделяя ее веселья, косясь на дикую вечеринку внутри, где извивались тела в блестках и перьях, танцуя без ритма и правил.

Я рассмеялась. Это был хаос. Это было идеально.

— Не поощряй ее, — рыкнул на меня Смерть.

Я подняла руки, сама невинность.

— Я в этом не участвую.

Как раз в этот момент женщина, увешанная пайетками, с размазанной красной помадой на губах приблизилась и чувственно и уверенно провела пальцами по груди Смерти. Моя челюсть непроизвольно напряглась, пока Смерть не нахмурился и не смахнул ее руку, скривив верхнюю губу в отвращении.

Я усмехнулась.

— Ты привез мне подарок! — Феодора хлопнула в ладоши, вызвав какофонию звенящих браслетов. Затем она так сжала меня в объятиях, что мне показалось — вот-вот и мои ребра треснут. — Я так много слышала о тебе, дорогая.

Мои руки неловко зависли в воздухе, не желая испортить маслом от картошки ее великолепный кафтан.

Она отстранилась, чтобы посмотреть на меня, ее странные, переливчатые глаза встретились с моими. За ее зрачками что-то двигалось — цвета кружились, как масло на воде.

— Аххх… понимаю, — сказала она, голос понизился до чего-то более мягкого. Эфирного. Затем ее улыбка исчезла, и выражение лица изменилось. — Пойдем, — сказала она, уже отворачиваясь. — Куда-нибудь, где потише.

Я не могла отвести от неё взгляда, молча следуя за ней по особняку, проходя мимо тел и гостей. Роскошные ткани и усыпанный драгоценностями смех расплывались по краям моего восприятия. Грим двигался у меня за спиной, его тело было почти что прижато к моему.

Феодора провела нас в библиотеку, направляясь к дивану в леопардовый принт в центре комнаты. Взмахом запястья двойные двери захлопнулись за нами.

Меня не должно было это удивлять. После более чем столетия, пропитанного магией — даже будучи проклятой, как я, — такие вещи все еще впечатляли меня. Вызывали трепет. Или изумление.

Наблюдать за ее проявлением в мире никогда не надоедало.

Библиотека была потрясающей. Высокие книжные полки выставляли напоказ цвета книг, образуя в комнате радугу. Свет застыл на корешках древних текстов, заставляя их сиять. Мебель всевозможных стилей была расставлена по углам комнаты поверх многослойных узорчатых ковров. Стопки книг усеивали журнальные столики и большой стол в глубине комнаты, где полки расступались, обрамляя массивное окно.

Снаружи было темно. Стекло отражало мой силуэт в темноте, но за ним, за окном, размывались мягкие движения: кружился снег, колыхалась высокая трава. Еще дальше спал океан, и я не могла представить более идеального места, чтобы свернуться калачиком с книгой.

Феодора внимательно наблюдала за мной. Ее черная кожа сияла в теплом свете, руки были сложены под подбородком. Ее красота была неземной; добрые глаза, острые скулы, задумчивая грация.

Грим прислонился к одной из полок, скрестив руки, выражение лица высечено из камня. Он выглядел нелепо среди буйства красок, одетый в черное с ног до головы, словно только что с похорон…

Что, справедливости ради, так и было.

— Что, — рявкнул он, сверля взглядом то меня, то женщину на диване.

Феодора рассмеялась.

— Ничего, — сказала я, пожимая плечами, и опустилась в потертое кожаное кресло.

Феодора переключила внимание на меня, выражение лица безмятежное и до безумия нечитаемое. Прямо как у Смерти.

— Мне многое нужно тебе сказать, но ты пришла сюда за чем-то. Говори, дорогая.

Я неопределенно махнула в сторону Грима.

— Я вообще не знаю, почему мы здесь. Спроси у него.

Он шагнул ближе и присел на подлокотник моего кресла, его плечо коснулось моего, когда он наклонился прошептать:

— Ты спросила меня об Ишани. У нее есть ответы.

Ах.

— Судьба, познакомься с проклятием. Астория, познакомься с Судьбой, — сказал он, обвивая рукой спинку кресла позади меня.

— Судьба? — спросила я, сузив глаза. Судьба как понятие космического масштаба? Кукловод моего все более безумного существования?

— Приятно познакомиться, Астория, — сказала Феодора, игнорируя мой тон. — Проклятой ты можешь быть, но проклятием ты не являешься. — Она метнула на Грима взгляд, говоривший, что она устала от его угрюмой чуши. — Иди, сядь рядом со мной. Обещаю, я буду гораздо лучшей компанией, чем Смерть.

Вопреки себе, я двинулась.

Сидя рядом с ней, я представила, что шагаю в солнечный свет после стольких лет серости. Ее лицо, испещренное глубокими морщинами смеха, светилось той красотой, которую может даровать только время. Мои конечности расслабились. В груди стало легче…

Я не осознавала, насколько была напряжена, пока внезапно не перестала быть такой.

Она взяла мои руки, теплые и нежные.

— Я не думала, что мы встретимся в ближайшее столетие, — призналась она.

Столетие? Слово отправило мой разум в штопор. Еще сто лет такой жизни? У меня внутри всё перевернулось от одной мысли.

— Ты действительно Судьба? — спросила я. — Как те старухи из мифологии? Обрезающие нити судьбы? — Грим никогда не упоминал ее. Но, с другой стороны, мы с Гримом обычно были не в лучших отношениях.

Судьба рассмеялась, звук был ярким и беззаботным, ее украшения гремели, как ветряные колокольчики моей матери в бурю.

— Да, да. Та самая. Хотя, нельзя сказать, что мне нравится, какой меня изображали все эти годы.

— Ты определенно не та, кого я ожидала увидеть. — Я смотрела на нее с неприкрытым подозрением.

— Никто никогда не соответствует ожиданиям, — ответила она с блеском в глазах. Она встала и решительно направилась к столу. — Но мы здесь не для знакомства.

Она начала рыться в стопках книг, стоящих шаткой пирамидой, вытащила из кармана красные очки для чтения в драгоценных камнях, словно фокусник, достающий кролика. Когда поиски на столе ничего не дали, она перешла к высокой раздвижной лестнице и начала взбираться.

Я инстинктивно вскочила, желая подстраховать ее (поймать, если понадобится), но Грим просто покачал головой, спокойно жестом предлагая мне сесть обратно. Она с легкостью взбиралась выше, хватая толстые книги и швыряя их вниз, не заботясь о бесценной

— Нашла! — объявила она, запыхавшись, раскрывая тяжелый оранжевый фолиант и пролистывая последние страницы. — Смерть, будь добр, передай её Астории, пока я спускаюсь.

Она даже не оглянулась. Просто запустила книгу в воздух.

Грим поймал ее одной рукой, словно она ничего не весила, и положил мне на колени.

— Астория, — позвала Феодора, спускаясь, — я должна предупредить тебя — люди склонны задавать вопросы, на которые не хотят знать ответы. Прежде чем ты откроешь эту книгу, я должна знать, что ты готова. Впутываться в чужую судьбу… редко бывает мудро.

Я провела рукой по потрескавшейся кожаной обложке.

— Думаю, для меня уже слишком поздно.

Она замерла внизу лестницы, что-то нечитаемое промелькнуло на ее лице. Она улыбнулась.

— Тогда страница 705.

Я сжала края книги, колеблясь. Может, мне стоило внять ее предупреждению и повернуть назад. Знать что-то нутром — это одно, но видеть это напечатанным золотыми чернилами? В книге Судьбы?

Это казалось бесповоротным.

Однако мое любопытство всегда брало верх. Поэтому вместо того, чтобы вернуть книгу и притвориться, что не хочу знать, я посмотрела на единственное существо, которое никогда не утаивало от меня правду.

Я спросила его однажды, умрет ли она, и он сказал мне много-много лет назад, когда я впервые обменяла жизнь.

«Равновесие приходит за всеми нами. Ты не можешь отложить неизбежное… прими это».

Я не поверила ему тогда. Не по-настоящему. Но когда Беатрис умерла годы спустя, я поняла. Смерть может быть несправедливым, но он никогда не лжет.

Я осторожно перелистывала последние страницы, избегая имен, которые мелькали мимо. Мое сердце билось громче с каждым поворотом, метроном, отсчитывающий время до правды.

Страница 705.

С безмолвным и отчаянным желанием я открыла ее.

Вот оно. Имя Ишани, написанное сверху блестящими золотыми чернилами. Нити расползались наружу, как запутанная паутина, красивая и жестокая. Каждая нить вела к одному и тому же концу.

Семь лет. Вот что я купила жизнью Реджины.

Семь лет жизни для Ишани. Семь жалких, одолженных лет.

Если бы я могла, я бы отдала ей все свои. Каждую усыпанную звездами ночь, каждый восход луны, каждый пылающий закат. Я бы обменяла свою бесконечную молодость только на то, чтобы она увидела один день после семнадцати.

— Я хочу увидеть свою. — Я захлопнула книгу, швырнув ее на ближайшую стопку.

Грим поморщился, словно я только что запустила бесценный артефакт в костер. Его лицо искривилось, нос сморщился.

— Свою судьбу, — уточнила я, словно это было не очевидно.

Феодора с тревогой взглянула в окно, обхватив себя руками, ее тело покачивалось в ритме, который слышала только она. Затем она мягко сказала:

— Нет.

Только это. «Нет».

— Нет? — заикаясь, переспросила я, мой рот открылся.

Она бесцельно покачивалась, ее манеры напоминали мне, что мой трепет, возможно, напрасно уходит на очередную уловку Смерти.

— Нет, — повторила она, ее движения замерли, чтобы встретиться со мной взглядом.

Тот проблеск движения за ее радужкой, который был раньше, теперь, казалось, поглотил их целиком, оставив только ямы из смолы, которые будто разрывали мою нежную плоть одним лишь взглядом. Это испугало меня, и внезапный гнев отступил, оставив лишь острое осознание того, что я нахожусь в присутствии чего-то — кого-то — что не поддается пониманию. Я была вечным существом, но по сравнению с ее величием мое бесконечное существование было лишь вздохом во тьме.

— Мне жаль, Астория. Я не могу. Нельзя вторгаться в нити написанного. Я не желаю тебе зла. — Ее взгляд снова смягчился, ее танец прекратился. Ее глаза, когда-то такие добрые, теперь сияли печалью, которая, казалось, превосходила простое смертное понимание. Ее внимание скользнуло к Гриму, безмолвному, как всегда, и воздух сгустился от напряжения, настолько ощутимого, что его можно было резать ножом.

Она не могла показать мне мое будущее, но что насчет моего прошлого? «Что, если» преследовали меня почти так же, как Смерть. Можно ли было всё это предотвратить? Была ли жизнь, где я могла сохранить жизнь своей дочери? Где моему мужу не пришлось бы платить такую цену?

— А насчет моего прошлого? Ты могла бы показать мне его?

Феодора покачала головой, ее подбородок опустился, и на ее лице появилось выражение жалости.

Я ненавидела жалость.

— Понимаю… — слова слетели с моих губ, но я не была уверена, были ли они для нее, для меня или просто для пустой комнаты, которая, казалось, поглощала их.

Я не могла решить, отказали ли они мне просто потому, что могли, или здесь было что-то большее — что-то, что зависело от их ответов. В любом случае, я была ничем для Судьбы и Смерти. Едва ли пятнышком в великом гобелене.В основном досадной помехой.

Стук в дверь прервал удушающую тишину. Голова просунулась внутрь, впуская в комнату неистовые звуки вечеринки.

— Кажется, я пропускаю настоящую вечеринку, — раздался голос, и мужчина с поразительными серебряными глазами шагнул в комнату, его взгляд впился в меня, пригвождая к месту. — Смерть, ты мерзавец! Ты скрывал ее от меня, — поддразнил он со странным акцентом, его ухмылка была слишком озорной. — Я Дэй [примс англ. яз. — День]. Приятно познакомиться, Сказочница.

Я взглянула на Грима, который издал раздраженный стон, закатив глаза.

Дэй проследил за моим взглядом, его ухмылка расширилась.

— Не обращай на него внимания. Он просто завидует, что мы вот-вот станем лучшими друзьями.

— Отстань, Дэй, — пробормотал Грим, но Дэй уже переключил всё свое внимание на меня.

Он уверенно взял мою руку и легко поцеловал тыльную сторону ладони. Я колебалась, изучая его, пытаясь понять, откуда это чувство узнаваемости, которое, казалось, витало в воздухе. В его присутствии было что-то успокаивающее. Тревожащее, но успокаивающее.

Его светлые волосы вились на затылке; его глаза сияли цветом грозовых туч, пронзительные и интенсивные. Но его кожа светилась почти неземным золотистым оттенком, резкий контраст с простой белой рубашкой, заправленной в поношенные джинсы. Босой, он выглядел так, словно был частью этого особняка столько же, сколько и сам особняк стоял.

— Эм, привет? — наконец смогла сказать я, все еще пытаясь осмыслить его.

Он ухмыльнулся, энергично кивая.

— Я Дэй. На самом деле Время. Но я решил называть себя Дэй. В смысле, ты дала Смерти имя, так что я подумал, я тоже заслуживаю. — Он едва перевел дыхание, прежде чем продолжить: — Я выбрал Дэй, потому что, ну, в сутках двадцать четыре часа дня, и я отвечаю за твои дни… — Его глаза расширились, драматическая пауза, когда он наклонился ближе. — Понимаешь? Дни…

В нем было что-то

— Приятно познакомиться, Время-он-же-Дэй, — сказала я, протягивая руку с приподнятой бровью.

Дэй не пожал ее. Вместо этого он обхватил меня руками, поднял над землей и закружил по комнате кругами.

Грим, стоявший в стороне, потянулся, словно хотел остановить нас, пока голос Феодоры не прорезал воздух.

— Смерти нужно кое-что обсудить с тобой, Дэй. Почему бы вам двоим не найти место поукромнее? Я хотела бы поговорить с Асторией.

Грим поднялся с места, скользнув мимо меня почти бесшумно, его пальцы коснулись моих плеч в самом нежном прикосновении. В том, как он замер у двери, было что-то — всего на краткий миг, но у меня возникло чувство, что он не совсем готов уйти. Дэй заерзал рядом со мной, глаза метались между Гримом и Феодорой, чувствуя застывшую тишину в воздухе.

Феодора нарушила молчание, ее голос был резким.

— Ради всех звезд, с ней будет всё в порядке под моей опекой. А теперь забери этого щенка и уходи.

Со щелчком пальцев двери на вечеринку за ними распахнулись, хаос снова хлынул в комнату. Тела бродили в дымке, огни стробоскопов вспыхивали в такт неистовой музыке. Пьяные голоса подвывали песням, смех эхом разносился взрывами, резкий и беззаботный.

Дэй колебался последний момент, прежде чем последовать за Гримом наружу. Прежде чем за ними со щелчком закрылась дверь, Грим замер, обернувшись и посмотрев на меня взглядом, который значил больше, чем все его язвительные замечания и злые уколы. Его глаза были темными и серьезными…

«Будь хорошей, Темпест».Его голос заполнил мой разум, и слова задержались, эхом разнося обещание.«Я вернусь за тобой».

Мое сердце пропустило удар. Ладони стали влажными, и я смотрела, как он уходит, не желая двигаться, пока он не скрылся из виду.

Феодора повернулась ко мне, на ее губах играла хитрая улыбка.

— Итак, моя дорогая. Пришло время избавиться от проклятья.

Глава восемнадцатая

—Почему ты называешь Грима… Смертью, если у вас у всех есть имена? Феодора велела принести чай в комнату. Я потягивала свой, поддерживая светскую беседу, пока она искала какую-то книгу на полках, порхая от корешка к корешку, словно колибри.

— Он попросил нас не называть его по имени. — Она сказала это так спокойно, будто имя не было для неё таким важным, как для Дэя.

Я сделала еще глоток.

— Я не в том смысле, — крикнула она через плечо, размешивая ложкой сахар в своей чашке легким движением пальца.

Почему меня не могли проклясть магией? Даже какое-нибудь мелкое колдовство или умение заставить ложку парить в воздухе было бы достаточным. Я уставилась на ложку, размешивающую сахар.

— Что ты имеешь в виду?

Она замерла и вцепилась в лестницу, ее морщинистые руки напряглись, сжимая дерево.

— Никто никогда не думал дать нам имена. Нам, Абсолютам. Мы миф и метафора. Сказки. Смерть-Жнец. Время-Хранитель. Судьба-Провидица. Фортуна-Покровитель… и так далее. — Ее голос понизился, когда она добавила: — Это значило для него очень много — то, что ты сделала. — Она полезла выше, возвращаясь к поискам.

— Моя бабушка была проклята забыть свое имя, — тихо сказала я, глядя на чай. — Полагаю, в то время я думала, что никто не должен оставаться без имени.

— Наши слова имеют вес, Астория. — Феодора не смотрела на меня, но ее голос стал мягче. — Ты наделила космическую сущность личностью, выходящей за пределы её предназначения. Это много значило для него, и поэтому Смерть предпочитает, чтобы его имя использовала только ты.

Моя рука дрогнула, и чашка с блюдцем звякнули. Горячая жидкость пролилась через край, обжигая пальцы. Я уставилась на них, ошеломленная, но не от боли.

Только… я? Неужели я действительно так важна, что он хочет сохранить его? Смаковать его? Вот оно что? Если это был подарок, то подарок, который я сделала не подумав.

— Величайший дар, — продолжила Феодора, словно читая вихрь мыслей, которые я не осмеливалась произнести вслух.

— Вы все читаете мысли людей?

Она пожала плечами, начиная спускаться по лестнице со скрипом дерева и костей.

— Ты привыкнешь.

Я поставила чашку и шагнула к ней.

— Тебе помочь?

— Да, подтолкни меня к синему. — Она указала на дальний конец комнаты, у арочного окна, сквозь которое виднелся тонкий серп луны.

Пока я подталкивала лестницу вдоль полок, она сказала, больше книгам, чем мне:

— Смерть тяжело переживает свой долг. Больше я не могу сказать, но… пройти через это невредимым не получается.

Я заколебалась.

— А в чем именно заключается его долг?

Она помолчала мгновение, проводя пальцами по корешкам.

— Он завершает всё — вещи, людей, а также мечты, решения и мгновения. Он закрывает двери, которые остальные оставляют приоткрытыми. Никто из нас не хочет этой работы.

Я постучала пальцем по ноге, теребя подол платья. Неудивительно, что он так держался.

— Прошлой ночью, — мягко сказала я, — он упал. Мы были в гостинице, и у него был жар, его трясло. Я нашла глубокие багровые раны на его спине, похоже, будто что-то вцепилось в него когтями. Он сказал, что в порядке, но… мне было страшно.

Феодора напряглась. Ее рука замерла на потертом кожаном корешке.

— Если он сказал, что в порядке, значит, так и было. — Ее тон отрезал фразу. Окончательно. Никаких объяснений. Теплота исчезла.

Еще один тупик. И, возможно, мне следовало этого ожидать, все здесь оберегали свои тайны, и я начинала задаваться вопросом, не являются ли секреты священной валютой.

— Нашла, — сказала она внезапно, вытаскивая толстую книгу цвета индиго с самой верхней полки и позволяя ей упасть на пол с тяжелым стуком. Пыль взорвалась грибовидным облаком. Обложка была наполовину оторвана, края загнуты, как у старых листьев.

Я с опаской посмотрела на неё.

— Похоже, эта штука рассыплется в пепел, если я подышу на неё.

— Тогда не дыши, — сказала она, усмехаясь.

Феодора спустилась с лестницы и подняла книгу с удивительной легкостью. Для хрупкой бабушки, какой она выглядела, она обращалась с книгой так, словно та ничего не весила. Без церемоний — и с тем, что я могла назвать только литературным святотатством — она прошествовала к столу и одним широким взмахом смела всё с поверхности. Бумаги, свитки, хрупкие стеклянные сферы — всё исчезло, когда она бросила на стол книгу с глухим, сотрясающим корешок стуком.

Она была странной, эта женщина. Судьба. Ноль уважения к литературе.

Пролистывая древние страницы, она без сожаления загнула

Мое сердце замерло. Это было имя, которое дал мне Немо. То, которое я искала, то, что привело меня в никуда, кроме жуткой статьи и сноски о человеке, интересовавшемся оккультизмом. Джентри, кажется.

Феодора указала на близнеца справа.

— Это Элис. Она начало.

Я попыталась проследить линию Элис, но она резко обрывалась, дорога в никуда. У ее сестры, Марджери (Мэгги), была более длинная нить. Ее имя переплеталось с мужчиной по фамилии Темпест. И оттуда ветви разрастались. Чернила прослеживали родословные вниз по странице, каждый союз и рождение — слабый отголосок первоначального проклятия.

— Но это не имеет смысла, — сказала я, хмурясь. — Как Элис может быть началом, если Мэгги вышла замуж за мужчину Темпест?

Феодора покачала головой.

— На это я не могу ответить. Это проклятие… оно прячется. Защищается даже от нас. Ты должна раскрыть его. Это единственная помощь, которую я могу предложить. — Она снова коснулась лица Элис. — Начни здесь.

Я изучала их обеих. Сестры конца шестнадцатого века, год едва различим в верхнем углу. У меня внутри все перевернулось. Значит, это проклятие кровоточило сквозь века. Женщины Темпест были не просто невезучими, они были обречены с самого начала.

Я проследила линии вниз. Мимо имен, которых я не знала. Мимо поколений, о которых я никогда не слышала. В конце концов, я нашла их.

Пустое пространство, затем моя мать, Люси. Под ней — Астория.

Бумага дрожала между моими пальцами.

Над именем моей матери не было ничего. Ни одной женщины до нее. Никакой связи. Просто клякса чернил там, где когда-то было имя. Имя моей бабушки было стерто даже из книги Судьбы.

— Если это всё время было у тебя, почему я только сейчас слышу об этом? — Мой голос сорвался резче, чем я хотела, но мне было всё равно. — Немо говорил мне, что не может помочь. Месяцами. Даже годами. А теперь внезапно я получаю имя, нацарапанное на клочке бумаги, словно он сделал мне огромное одолжение, и у тебя просто случайно есть книга с тем же именем, спрятанная на твоей небесной книжной полке?

Феодора и глазом не моргнула. Она перевернула страницу.

— Мы направляем. Мы не вмешиваемся.

— Ты называешь это невмешательством? — Я указала на массивное проклятое генеалогическое древо, смотрящее на меня. Смертный приговор, написанный чернилами.

Феодора наконец подняла глаза, взгляд был твердым.

— Разве ты бы слушала, если бы мы дали тебе всё сразу?

Я не ответила. В основном потому, что не была уверена.

Но что-то холодное скользнуло по моему позвоночнику, потому что правда заключалась в том, что, возможно, часть меня не хотела избавляться от проклятия. Что, если где-то между моим преследованием Смерти и тем, как он преследовал меня, я перестала видеть в проклятии проблему? От этой мысли закружилась голова.

Мои глаза остановились на отсутствующем имени в генеалогическом древе. Казалось, ничто нельзя было защитить от нашей семейной враждебности.

— Прежде чем ты спросишь, нет — я не могу сказать тебе. Даже я не могу вспомнить ее имя. — Голос Феодоры был мягким, но не хрупким. Скорее, как что-то выветрившееся. — Она была безымянной, от начала до конца. Мне жаль, Астория.

И снова эта тихая скорбь в ее глазах. Смирение, настолько глубокое, что воздух казался тяжелым. Она закрыла книгу и откинулась в кресле.

— А что насчет стихотворения, которое Смерть процитировал мне, когда похитил меня? — Я подалась вперед, острые локти впились в мягкую плоть бедра. На моих колготках выше колена уже появилась стрелка.

— Ахх… — Ее лоб наморщился, и затем она перевернула страницу.

Там, едва различимое, было записано проклятие. Выцветшие чернила. Рядом россыпь золотой пыли.

Голос Судьбы стал жутким, когда она продекламировала слова, которые мне следовало бы запомнить.«В двадцать два замрет твой срок, но благословенье обернется горьким ядом. Ни радости, ни мира, ни любви не будет впредь. Всё сладкое в былое улетит. И каждая рожденная дочь понесет мой гнев, пока сама Смерть их судьбу не разорвет».

— Я не понимаю.

— Впервые, Астория… я тоже. Ты не только обманула Смерть, но и украла у Времени, и ослепила Судьбу. Несколько недель назад Смерть появился и попросил меня показать ему твое проклятие, и оно просто появилось.

Закусив губу, я провела пальцем по своему проклятию, написанному чернилами.

Феодора приподняла мой подбородок, заставляя встретить ее взгляд.

— Твои нити судьбы не определены, какой бы путь ты ни выбрала. Выбирай мудро. Будь искренней. Смотри в свое сердце, сердце никогда не обманывает.

Тяжелые слова, дарованные самой мудростью. И я не могла дышать под их тяжестью.

Я посмотрела на свои руки, дрожащие на потрескавшейся коже старой книги, и впервые позволила мысли расцвести полностью: возможно, я недостаточно сильна для этого.

Мне потребовались годы, чтобы добраться сюда. Сколько еще, чтобы распутать проклятие? И если я сделаю это — что тогда?

Я умру?

Да. Конечно, умру.

Я пообещала свою душу самому дьяволу. Готова ли я умереть?

Мои мысли вернулись к Айре, к «Божественной комедии» Данте, к похоронам, которые я всё еще не могла забыть. Больше нельзя было бежать. Мое возмездие приближалось, а мои грехи тянулись позади тяжёлым грузом.

Беги, — требовал голос внутри меня.Ты всегда можешь сбежать. Никого не спасай, и никто не пострадает. Ты можешь жить. Ты можешь дышать. Это не твое бремя.

Но я заставила его замолчать. Я слышала это всё раньше…

В момент смерти мужа. В поезде из Берлина. Во время вспышки болезни в Новом Орлеане. Спасаясь от предложения в Лондоне. В самолете до Сиэтла.

В больнице. У каждой могилы, где я стояла. Я бежала всю свою жизнь. Но это? От этого нельзя было убежать. Это было во мне. Это былая.

И меня нужно было остановить.

— Уже поздно, — мягко сказала Феодора, словно только что вспомнила о существовании времени. — Я думаю, Смерть решил остаться. Тебе стоит либо пойти повеселиться на вечеринке, либо подняться наверх отдыхать. Мне нужно кое-чем заняться. — Она указала на набор антикварных колокольчиков на стене, одну из тех старомодных систем для вызова прислуги, которых я не видела уже больше века. — Ты можешь позвонить, если тебе что-то понадобится. И пошли Смерть ко мне, когда будешь выходить, хорошо?

Ее пальцы вдавились в лоб, словно удерживая череп,

— Спасибо, — тихо сказала я. — За всё. — Я говорила искренне. Я никогда не забуду эту встречу с Судьбой.

Я вышла в коридор, всё еще с головокружением от того, что узнала, чегонеузнала, и была совершенно разочарована, обнаружив, что Смерть не ждет за дверью библиотеки. Вместо этого Дэй скрестил руки и оттолкнулся от стены.

— Нашел рубашку, да?

— Смерть заставил, — пробурчал он, обвивая рукой мою талию и доверительно наклоняясь. — Он ревнивый ублюдок.

— Правда?

— Ага, и я получил задание присматривать за Сказочницей, — прощебетал он. — Итак, чем хочешь заняться, принцесса?

Он был красивый. Милый. Способный рассмешить меня, даже когда хотелось кричать. Но он был не тем, кого я хотела видеть.

И когда, черт возьми, это случилось? Когда я началахотетьвидеть Смерть?

Осознание заставило меня нахмуриться. Слишком много всего случилось. Слишком много лиц. Слишком много правд, которые я не была готова принять. Внезапно всё, чего я хотела — это сигарета и ванна, настолько горячая, что я могла бы свариться в ней.

Грим был зол. Я не могла понять, почему. Шутка Дэя была уморительной — я фыркнула от смеха.

— Какого черта вы здесь делаете? — прорычал он, и почему-то это заставило меня хихикать сильнее.

Я чувствовала себя странно. Великолепно. И мокро. Очень, очень мокро.

Вода странно прилипала к коже, когда я двигала руками в море пены. Дэй определенно переборщил с пеной для ванны. Ее было так много, что, казалось, Грим плыл сквозь облака, хотя он был в другом конце комнаты, скрестив руки и хмурясь.

В какой-то момент он скинул свою похоронную одежду. Исчезли брюки и мрачная рубашка, сменившись простой черной футболкой и серыми спортивными штанами. Он выглядел… расслабленным. Без доспехов. Кто этот человек?

— Дэй, убирайся. — Голос Грима резал, как лезвие — резкий, властный, совершенно невеселый.

Дэй просто усмехнулся, непринужденно передавая мне сигарету, пока я передавала ему бутылку.

— Не могу, большой человек. Сказочница хотела ванну, и ванна у нее будет.

Я рассмеялась, на этот раз по-настоящему, и откинулась назад, пока моя голова не стукнулась о край ванны.

— Ой.

Я потерла ушибленное место, всё еще хихикая.

Грим оказался рядом со мной в мгновение ока, поскользнувшись на плитке, спеша оценить повреждения. Он наклонил мою голову, осматривая едва заметную шишку, как смертельную рану.

— Дэй. Вон. Сейчас же.

Дэй встал, стащил свою промокшую насквозь рубашку и бросил ее на пол мокрой кучей. Я наблюдала за ним помутневшим взглядом, бутылка с виски всё еще была в моей руке. Его джинсы облепили ноги, когда он вылезал из ванны, медленно и расслабленно.

— Осторожнее, принцесса, — сказал он с подмигиванием, — Смерть может неправильно понять.

Я боролась с румянцем, погружаясь глубже в воду.

Грим шагнул ко мне, всё еще наблюдая, как Дэй раздевается до боксеров, совершенно не стыдясь. Его хмурый взгляд стал глубже, когда Дэй снова подошел ко мне, чтобы поцеловать в щеку и выхватить бутылку.

— Мы пошли работать, — пропел он, фальшиво и театрально, выходя в дверь.

Грим пробормотал что-то себе под нос, вытаскивая полотенце из шкафа и кладя его рядом.

— Я думал, у нас была договоренность, — сказал он, выхватывая сигарету из моего рта и бросая ее в воду с шипением.

— Не то чтобы я могла умереть, — пробормотала я. — Какая разница?

Он замер, рука уже была в воде, когда он вытащил пробку. Его глаза снова стали расчетливыми и холодными.

— Почему ты полностью одетая и пьяная в ванне?

Дело было не в том, что алкоголь или сигареты давали какой-то долгосрочный эффект. Их хватало лишь на то, чтобы на несколько коротких часов приглушить шум, прежде чем моё тело избавится от них. Поистине трагично, если честно. Какой смысл жить вечно, если ничто на тебя не действует? Я бы провела последнее столетие пьяной в печали от потери своей семьи, если бы не эта маленькая мучительная деталь проклятия.

— Астория. — Он присел на корточки рядом с ванной, опершись руками о край, пальцы рисовали ленивые линии в воде прямо перед моей грудью.

Я смотрела, как узоры кружатся и распадаются. Его кожа слабо мерцала под пузырьками, бледная и почти светящаяся. Я не замечала этого раньше, наверное, потому что он всегда был одет. Слабые отметины, того же типа, что и на груди, поднимались по рукам, и я представила их как шрамы, вырезанные самой судьбой. Его собственное возмездие.

— Что это? — спросила я, потянувшись.

Он проследил за моим взглядом.

— Цена моего долга.

Мои пальцы коснулись одного из самых длинных, идущего от локтя и исчезающего под рукавом.

— Мне от них грустно, — задумчиво сказала я, не совсем понимая почему. Может, из-за выпивки. Может, из-за того, что он не вздрагивал, когда я касалась их. Или, может, из-за того, что их было так много. Мои собственные шрамы были не такими заметными, но это не значило, что их не было.

Он не ответил — просто позволил мне рисовать линии на его руке. Тишина растянулась между нами, мягкая, как шелк.

Когда он посмотрел на меня — по-настоящему посмотрел — в его взгляде было знание каждой кости, которую я когда-либо хоронила. Это было разоблачающе. Разрушительно.

— Почему ты принимаешь ванну пьяная, — снова спросил он, — и к тому же в платье и колготках?

— Их нужно было постирать, — сказала я с усмешкой, уклоняясь от настоящего ответа.

— Феодора расстроила тебя?

— Это важно? — пробормотала я.

— Да.

Это заставило меня поднять глаза.

— Нет, — честно ответила я. — Она была добра. Гораздо меньше обреченности и мрачности, чем я ожидала от Судьбы. — Я сглотнула, глядя на рябь на воде, тянущуюся ко мне от того места, где его рука нарушала ее покой. — Я только что поняла, что ты был прав.

Он смотрел на меня с суровым выражением.

— Насчет меня, — добавила я, убирая мокрую выбившуюся прядь за ухо. — Моего невыносимого существования. — Я попыталась передразнить его тон, когда он впервые назвал меня так — отстраненный и бесстрастный, но это вышло неуверенно.

Что-то мелькнуло в его выражении лица. Не гордость. Не торжество. Скорбь.

Выдохнув, я встала в ванне и отжала подол промокшего платья. Вода мягко пролилась на фарфор. Грим без колебаний потянулся ко мне, взял за руку и помог вылезти. Затем, закутав меня в толстое полотенце, он прижал меня к своей груди.

— Мне никогда не следовало этого говорить, — пробормотал он в мои волосы.

— Ты

Глава девятнадцатая

Грим

—Яне думаю, что мой мозг полностью сформировался, — сказала она, полусонная.

Ей стоило немалых усилий снять с себя промокшее платье и переодеться во что-то более удобное, будучи нетрезвой и наполовину раздетой. И после этого признания настроение у неё ничуть не улучшилось.

— Почему ты так говоришь? — Я сел рядом с ней, положив ее ноги к себе на колени. Она выглядела изможденной, тушь размазалась под глазами после ванны, но это не имело значения. Астория была до безумия красива даже в таком состоянии.

Она застонала, натягивая одеяло, которое я для нее принес, повыше, словно оно могло защитить ее от тяжести мыслей.

— Если проклятие вступило в силу, когда мне исполнилось двадцать два, и я не постарела и вообще никак не изменилась… — Ее голос затих, когда она рассеянно дернула прядь спутанных волос, намотав на палец перед лицом. — Ты не думаешь, что мой мозг тоже застыл, заморозился?

Я усмехнулся, рассеянно поглаживая ее ступню. Затем замер, осознав, что я делаю. Я убрал руку, но Астория издала тихий, довольный стон. Черт возьми. Мои пальцы возобновили движение почти инстинктивно.

— Твой мозг не заморожен, Звезда, — мягко сказал я, пытаясь обуздать тепло, ползущее вверх по позвоночнику.

Она метнула на меня косой взгляд, бормоча с досадой:

— Ученые говорят, что мозг полностью формируется только к двадцати пяти годам. Мне оставалось еще три года.

Я задумался об этом на минуту. Это было правдой, человеческий мозг не был полностью сформирован до этого возраста. Но кто мог знать наверняка, как работает ее проклятие? Было много неизвестного в ситуации Астории. По каким извращенным правилам существовало ее бессмертие?

Я постарался, чтобы голос звучал нейтрально.

— Возможно, но никто не изучал ничего подобного. Ты другая.

Она посмотрела на меня, ее зеленые глаза были затуманены усталостью. Я видел проблеск чего-то еще там, впрочем… Чего-то более темного. Уязвимость, которую она редко кому позволяла видеть.

Потянувшись, чтобы убрать выбившуюся прядь с ее лба, я сказал:

— Ты все еще ты, Астория.

Она вздохнула, позволяя голове утонуть в подушке.

— Как думаешь, он из-за этого так поступил?

Вопрос ударил сильнее, чем я ожидал.

Астория всегда была силой природы. Она не зацикливалась. Она не возвращалась к старым ранам. Она не была из тех, кто препарирует прошлое, особенно когда его так много. Но сейчас она не смотрела вперед и не отмахивалась от прошлого. Она пыталась понять его, возможно, впервые.

Глядя на нее, мое сердце шевельнулось. Астория откинула голову на спинку дивана: глаза закрыты, дыхание медленное и ровное. Мягкий ритм ее вдохов и выдохов был теперь знаком мне, я научился распознавать его как привычку, которая успокаивала ее — она дышала паттернами по три. Долгий вдох, долгий выдох, и снова вдох.

— Кто и как поступил? — спросил я, мой голос прозвучал тише, чем я хотел.

Она открыла глаза, глядя в потолок, когда заговорила низким, мягким тоном.

— У него был роман… он всегда был так… разочарован во мне.

С запозданием я понял, что она говорит о Джеймсе, своем покойном муже. Жалкое подобие мужа. Я помолчал мгновение, пытаясь подобрать правильные слова, те, что не звучали бы избито или вынужденно.

— Я не знаю, почему люди делают тот или иной выбор…

— Я пыталась, знаешь? — перебила она. Она не смотрела на меня сейчас, только на потолок, но ее слова, казалось, были обращены прямо ко мне. — Пыталась игнорировать тот факт, что они все двигались вперед, а я застыла во времени. Я даже предупредила его до свадьбы. Что могу быть проклята. Он встречался с моей семьей.

Боль в ее голосе была густой и тяжелой. Она окутывала ее, как призраки, преследовавшие меня, невидимые, но всегда присутствующие. Я хорошо знал эту боль. Возможно, это было ее бремя, так же как мое было моим.

— Я пыталась увлекаться тем, что должно быть интересно для моего возраста. Одеваться как другие женщины постарше… — Она хмыкнула, звук был горьким, но не совсем злым. Это заставило меня слегка улыбнуться, хотя я знал, что она не шутила. — Я начала вязать! — Она замолчала на мгновение, позволяя абсурдности всего этого повиснуть в воздухе. И я должен был признать, образ Астории за вязанием было трудно представить — она никогда не сидела на месте достаточно долго для чего-то такого нудного.

— Он ненавидел слухи о том, что наши дети общались со мной так, как он никогда не мог. И что бы я ни делала, ничего не работало — этого всегда было недостаточно. — Ее голос дрогнул, резкий вдох прорезал мягкость ее слов. — Может, я была просто слишком молода, слишком наивна… мой мозг…

Я не мог позволить ей закончить.

— Это было не так, — перебил я твердым голосом. Я потянулся, осторожно взяв ее другую ногу в руки, массируя свод стопы, пока она снова устраивалась на диване. Жест был незначительным, но это было все, что я мог предложить, чтобы попытаться облегчить ту тяжесть, которую она несла.

— Тогда что это было? — Ее голос дрожал ровно настолько, чтобы зажечь гнев, горящий в моей груди. Слеза скользнула по ее щеке — та, которой Джеймс не заслуживал.

— Он был ублюдком, который не мог разглядеть сокровище перед собой. Он не заслуживал тебя. Он не заслуживал Бо, Лео или Артура.

Она покраснела, тепло разлилось по щекам, и даже видя ее боль, я не мог не восхищаться ею. Общество тогда было другим. Женщин учили терпеть, а не выбирать. Она пережила столетие перемен: корсеты и избирательное право, войну и разницу в оплате труда, стеклянные потолки и шепот восстаний.

— Ты так много пережила для той, кому всего двадцать два, — продолжил я, теперь мягче. — Жизнь, которую ты прожила, весит гораздо больше, чем развитие органа. Мудрость не выращивают — ее вышивают временем. Сквозь горе, смех, сердечную боль… даже любовь.

Тогда она удивила меня, оттолкнувшись от дивана и поднявшись на колени. Я не ожидал, что она обхватит меня руками и уткнется лицом в ложбинку моей шеи. Но когда она оказалась там, я понял, что не хочу отпускать ее. Мои руки инстинктивно сжались вокруг ее маленькой фигуры, притягивая ее к себе на колени, прежде чем я успел себя остановить.

Я не знал, что делал. Я не знал, зачем сделал это. Знал только то, что

Она, здесь. В моих руках. Терзает мои мысли. Поглощает мои страхи и сомнения.

— Спасибо, — прошептала она мне в грудь.

Не думая, мои руки двинулись по ее позвоночнику, очерчивая мягкий изгиб спины. Ее кожа была теплой под тонкой тканью футболки, и я не мог отделаться от всепоглощающего желания снова поцеловать ее.

— Астория…

— Грим. — Она слегка отстранилась, ее взгляд встретился с моим. Я не мог отвести взгляд, наблюдая как вздымается и опускается ее грудь, это движение затягивало меня все глубже в ее омут.

— Я сейчас поцелую тебя, — сказал я, мой голос охрип, когда я потянулся, чтобы взять ее за затылок, приближая свое лицо к ее.

Не было протеста, сопротивления. Не как в прошлый раз, когда я вел себя как ублюдок. Мне не следовало этого делать, но я не мог заставить себя пожалеть об этом.

Она расслабилась в моих руках, ее тело таяло в моем. Ее ресницы затрепетали, смыкаясь как раз перед тем, как я захватил ее рот своим.

Этого никогда не будет достаточно.

Я выторговал ее проклятие за ее душу, но этого все равно будет недостаточно. Тогда, посреди Атлантики, я сказал ей, что вечность — это долгий срок, но я никогда не объяснил, что… Этого. Не. Будет. Достаточно.

Не для меня.

Не для нас.

Не тогда, когда она каким-то образом пробралась внутрь меня.

Астория ничего не сказала, отстраняясь, и я тоже не осмелился заговорить. Мы погрузились в невысказанное перемирие, стоя на зыбкой, нейтральной почве. Нити судьбы, тонкие и нежные, вились между нами. Предупреждение Феодоры осело, эхом разнося холодный туман, размывая разум страхом.

Астория сдвинулась, снова ложась мне на грудь, и я прижал ее к себе, наслаждаясь теплом ее тела.

Вскоре она заснула, и я смотрел, как вздымается и опускается ее грудь, каждый вздох был безмолвным ритмом, за которым я наблюдал, словно ожидая, что он остановится.

Я вспомнил свой разговор с Фео, скорбь в ее глазах, когда она открыла правду. Две нити. Две судьбы.

— Это странно, тебе не кажется? — сказала Фео, сложив руки на столе.

Меня мало заботили ее философские рассуждения. Я только хотел найти Асторию. Я не мог оставить ее с Дэем — у которого не было самоконтроля и совершенно отсутствовал такт.

— Ближе к делу, Феодора. У меня нет настроения обсуждать с тобой аномалии вселенной.

— Она действительно запала тебе в душу… — задумчиво протянула Фео, легкая усмешка тронула ее губы.

— Суть, Фео. Переходи к сути. Я бы предпочел не видеть Асторию на коленях у какого-нибудь незнакомца на очередной из твоих абсурдных вечеринок. — У Фео была неизменная тяга к декадансу, независимо от эпохи, даже когда она предпочитала представляться восьмидесятилетней наследницей.

— Успокойся, Смерть. С ней все в порядке, она с Дэем. Кроме того, я думала, ты сказал, что тебе все равно.

Я действительно так сказал, но это было раньше.

— Сядь и замолчи. Нам действительно нужно поговорить. — Исчезло обаяние милой старушки, сменившись властной позицией «сил, что правят миром».

Я стоял на своем, скрестив руки.

Она нахмурилась и вытащила маленькую книгу из ящика стола.

— Помнишь, когда я вызвала тебя сюда много лет назад? Когда показала тебе это? — Она открыла книгу на странице, указывая вниз на что-то. — Твои нити.

Меня не заботили ее книги или то, есть ли у меня нити. Это ничего не меняло.

— И? — сказал я рассеянно, поправляя складку рукава там, где кожа под ним начала казаться слишком тесной — словно больше не принадлежала мне. Человеческая форма всегда была несовершенной, слишком теплой, слишком громкой. Плоть всегда была такой беспокойной.

— Они изменились.

Мое любопытство наконец взяло верх, и я двинулся к раскрытой книге.

Я нахмурился, глядя на страницу. Она говорила правду. Мои нити изменились. Одна явно переплелась с нитью Астории, другая… распуталась, отделилась от нее.

— Эта, — она указала на нить, переплетенную с нитью Астории, глядя мне прямо в глаза, — требует, чтобы ты скрывал глубину того, что сделал. Если ты продолжишь идти этим путем, проклятие никогда не будет снято. Она может навсегда остаться застывшей во времени, связанной с тобой.

Я вздрогнул. Нить, связанная с Асторией, была долговечной, но ценой моего молчания было ее вечное проклятие.

— А эта, — Фео указала на распутанную нить, безжизненно лежащую на странице. — Это та, где ты говоришь правду. Но у этого пути свои последствия.

Я смотрел на страницу, нити теперь показывали мне четкий выбор. Один путь удерживал Асторию привязанной ко мне, но также оставлял ее проклятой. Другой путь все разрушал.

— Мир не исчезнет, если ты выберешь свое сердце, — голос Фео прорвался сквозь мои мысли. — Нити податливы. У тебя есть сила сделать выбор.

Моя челюсть сжалась. Все, что я когда-либо делал, каждое решение, которое я принимал, привело к этому. Момент, когда судьба Астории в моих руках. Я жаждал разделить нас с момента нашей встречи, и теперь…

— Мне не нужна твоя помощь, Фео, — рявкнул я, мой голос был низким и сдержанным.

— Тогда иди, — сказала она, ее тон был почти жалостливым. — Но знай это: какую бы нить ты ни выбрал, это изменит всё.

Я открыл дверь и захлопнул ее за собой, тяжесть ее слов повисла в воздухе. Судьба, как и Фортуна, всегда была немного романтична. И они не понимали равновесия — как я. Они не понимали бремени выбора, жертвы, любви.

Покой не бывает без жертвы, и моя расплата была уплачена.

Я позволил себе мягко провести рукой по огненным волосам Астории. Поцеловать ее было безрассудным поступком, сделанным без мысли о будущем. И все же, как ни странно, мне было не все равно. Она вынесла больше сердечной боли, чем кто-либо должен вынести за жизнь. Я был причиной столь многого, и все же сейчас я не мог вынести мысли, что могу добавить еще.

Я никогда не рассказывал ей, как нашел душу Джеймса — его дух, парящий на грани мести, готовый причинить ей вред. Я видел его тогда, его руки сжимали ее горло, ярость в глазах, когда он кричал на нее. «Ведьма! Ты ведьма! И твое проклятое проклятие!» Его слова отдавались во мне глубинным эхом, которое до сих пор звучало в темных уголках моего разума. Она не видела его, но я видел. Она держала Беатрис, стоя посреди дороги, сражаясь с невидимой угрозой. Я выжег это воспоминание из своего сознания — намеренно. Не ради

Отец должен любить свою жену и защищать свою дочь. Держать их в безопасности, не желать ничего, кроме благополучия для них.

И хотя я сомневался в том, что Астория забрала у меня Беатрис, я всё же понимал её. Я понимал ее любовь к детям, к семье.

Она мгновенно поменялась бы местами с Джеймсом, если бы могла. Я чувствовал это, наблюдая за ней, когда она стояла над его телом. Она называла себя злодейкой, но понятия не имела, что я уже носил эту корону и давно заявил на нее права. Я нес ее грехи как свои собственные.

Джеймс никогда не заботился о ней, об их семье. Его внимание всегда было на любовнице и ребенке, которого она тайно носила. Его последние крики были не для Астории или детей, которых он бросил — они были для Мэри.

Если бы у меня было сердце, оно, возможно, разбилось бы тогда.

Но у меня его не было.

Вместо этого я смотрел, как Астория, бессмертная женщина, отвергнутая мужем, гордо шла по жизни. Она стала изгоем, затворницей, прячась в тени дома сына после смерти Джеймса. И все же, несмотря на горечь и презрение, которые она должна была испытывать, она протянула оливковую ветвь Мэри и ребенку, о котором не была обязана заботиться. Она поддержала их. Перевезла Мэри и ее дочь, Джози, в тихий дом недалеко от сестры Мэри. Астория даже заплатила за обучение Джози в дорогой школе — жест доброты к ребенку, рожденному от предательства.

Астория, женщина, разорванная на части ложью мужа, была той, кто отдавал, кто прощал, кто любил там, где другие сломались. Она была первой, из-за кого я задумался, что могу ошибаться насчет людей. И всё из-за Астории — моей бури,моего проклятия…

Я всегда знал, каков мой долг, что требуется от меня. Она была ценой равновесия, неизбежным завершением запутанных нитей судьбы. В моем мире не было места сомнениям, не было места ошибкам. Жизнь и смерть были двумя сторонами одной монеты, и я всегда играл свою роль без колебаний.

Но сейчас, в тишине ночи, сидя с ней, вдыхая ритм ее жизни, я почувствовал, как что-то сдвинулось. Сначала это было едва уловимо, подозрение на задворках сознания. Напоминание, что, возможно, не всё так, как кажется. Она стала загадкой, которую я не мог разгадать — противоречием, которое не мог игнорировать.

Она была проклятием, да. Но она была и чем-то большим. Чем-то, что угрожало жесткому порядку, за который я всегда цеплялся. Я чувствовал это в том, как она двигалась, как она смотрела на меня, как она заставляла меня сомневаться во всем, что я знаю о долге и равновесии.

И это пугало меня.

Я не мог позволить себе таких чувств. Не к ней. Не к кому-либо другому. Потому что если бы я позволил — если бы я ослабил бдительность — то что стало бы со мной? Что стало бы с тщательно выстроенным миром, который я создал вокруг себя?

Она резко вздохнула, ее ресницы затрепетали, голова склонилась, словно ей снился беспокойный сон. Я смотрел на нее, будто на настоящую бурю, и задавался вопросом, что влекло меня к ней и почему она была такой непохожей на других…

Она цеплялась за жизнь с интенсивностью, которую я никогда не мог понять.

Любовь — занятие для тех, кто из плоти и крови — была для меня бессмысленной. Моё существование словно распалось на части, и его обрывки проникали в мир, связывая меня с источником моего происхождения. Оно напоминало, что как бы я ни жаждал того, что мучило меня с самого начала сознания, я никогда не смогу этого обрести.

У людей всё было гораздо проще.

Но даже этого они не могли понять. Без конца и без связи — в чем смысл?

Я завидовал живым, потому что они могли умереть, и именно потому, что они могли умереть,они жили.

Равновесие всегда было простым: я отдавал то, что было должно. Не больше, не меньше. Жизнь и смерть, судьба и последствия — у всего был свой порядок. Но теперь, из-за нее в моей жизни, этот порядок начинал разрушаться.

Ничто не дается без цены. И я знал, глубоко внутри, что моя расплата наступит очень скоро. Но я понятия не имел, какой она будет или смогу ли я выжить, когда она придет.

И, думаю, в этом вся трагедия…

У Смерти нет выбора.

Глава двадцатая

Астория

Ноябрь 2018 г.

Ябыла пьяна, но не сильно. И уж точно не настолько, чтобы стереть из памяти момент, когда мои губы коснулись его, и я поддалась искушению.

Кто теперь был бурей? Он бы сказал, что всё еще я, но я думала по-другому.

— Захвати ее сумки, ладно, Дэй? — Грим выглянул из-за двери. Время уже был на полпути к лестнице.

После ночи в роскошной комнате, которую выделила Феодора, нас ждал невероятно роскошный бранч — лучший из всех, что я когда-либо видела — и полнейшая тишина в доме. Ни одного тела, лежащего на бархатной кушетке. Ни одной бутылки, опрокинутой в знак капитуляции. Ни одной блестящей туфли, брошенной на мраморном полу.

Это было впечатляюще, учитывая уровень разврата, который разворачивался под люстрами.

Особняк сверкал в бледном зимнем свете, весь в позолоте и стекле, безупречный до такой степени, что мне стало не по себе. Снаружи воздух Хэмптона смягчился. Снег отступил с булыжников, и море мерцало невысказанными тайнами. Я запахнула кофту, внезапно замерзнув, и покосилась на запертую комнату, в которой скрылся Грим. После бранча он исчез с Фео, с этим раздражающим блеском в глазах.

Но не только его секреты тревожили меня.

Были еще и мои.

Прошлой ночью я призналась в гораздо большем, чем собиралась, в словах, которые нельзя было взять обратно, в правде, которую я не хотела выпускать наружу. И сейчас, в отрезвляющей тишине дня, они висели в воздухе, как пылинки, ловящие солнечный свет.

А еще… был тот поцелуй.

Я резко выдохнула, проводя руками вниз по плечам. Я не хотела думать об этом. Если бы я думала, мне пришлось бы признать, каким неправильным это было.

И каким разрушительно правильным оно казалось.

Прошли годы с тех пор, как я целовала кого-либо. Каким-то образом я отдала это ему — единственному существу, от которого я бежала целое столетие. Тому, кто постоянно просил меня умереть.

Дэй

— Держи, принцесса.

— Это не моя сумка, Дэй. Две черные спортивные сумки и рюкзак должны были быть в комнате, где я останавливалась.

Его глаза сверкнули озорством.

— Ага, я их выбросил.

Я нахмурилась.

— Ты выбросил мои сумки? Все мои вещи?

— Я выбросил сумки, но не волнуйся. Всё здесь. — Он покачал сумкой перед моим лицом. — Это подарок — от меня тебе.

Я подняла бровь.

— Ради твоего же блага, надеюсь, ты врешь.

— Время не может лгать, — сказал он.

Выхватив сумку из его рук, я открыла замок и заглянула внутрь. Она была пуста.

— Где мои вещи…

— Тебе нужно засунуть руку внутрь, глупышка. — Дэй схватил сумку обратно, засунул руку в отверстие, и она поглотила его руку целиком, до самого плеча.

Она не могла быть настолько глубокой, но затем его голова исчезла, когда он наклонился сильнее, и я задалась вопросом, не пьяна ли я до сих пор.

— Она заколдована, — раздался сзади насмешливый голос Грима. Я обернулась и увидела его наблюдающим за этим зрелищем. — Она может вместить всё, что захочешь. Сколько угодно.

Он оказался прав. Дэй начал выбрасывать мою одежду из сумки, вытащил мой экземпляр «Божественной комедии» и несколько рисунков Ишани.

— Ого, ладно, я поняла, нам не нужно разбрасываться моим нижним бельем, большое спасибо. — Я выхватила сумку из его рук, запихивая одежду обратно в, казалось, бескрайние глубины. Грим протянул мне мою книгу, осторожно засовывая рисунок Ишани с радугой внутрь обложки.

— Готова? — спросил он, улыбка была натянутой, а взгляд задержался на книге с торчащим сверху разноцветным рисунком.

— Насколько это вообще возможно.

Феодора вплыла в комнату, ее халат с перьями тянулся за ней багровым шлейфом.

— Я была рада тебя видеть, дорогая. Милости просим в любое время. — Судьба поцеловала меня в обе щеки, нежно удерживая мое лицо, когда она смотрела мне в глаза. — Я серьезно, Астория. Приезжай в гости. Желаю тебе только удачи в твоем начинании.

— Спасибо, Фео. — Я позволила ей снова сжать меня в объятиях, перо защекотало ноздри. — За всё, — добавила я.

— Смерть, — сказала она, кивнув в его сторону. — Помни, что я сказала.

Я наблюдала за их обменом взглядами, заметив легкую линию напряжения, пробежавшую по плечам Грима, когда его взгляд опустился на пол. Но прежде чем я успела осмыслить это, Дэй снова привлек мое внимание, заключив меня в очередные медвежьи объятия.

— Еще увидимся, Сказочница. Я скоро заскочу, нельзя, чтобы ты совсем забыла обо мне.

Смеясь, я поцеловала его в щеку.

— Я никогда не смогу забыть тебя, Дэй.

Рука Грима легла на плечо Дэя, мягко отодвигая его.

— Так, хватит.

Я улыбнулась ему из-за плеча Грима, не желая, чтобы меня уводили. Одного вечера с ними было недостаточно. Моя мать воспитала меня в страхе перед Судьбой, и я составила собственное мнение о Времени, но они оказались больше, чем я могла себе представить.

Грим открыл дверь в комнату, где прятался ранее.

— Ты готова?

— Кажется, да? — Я не была уверена насчет очередного фокуса, который он припас. Верный себе, Смерть держал меня в неведении, не давая никаких подсказок о том, куда мы направляемся или что будем делать. Он постоянно спрашивал, доверяю ли я ему, и, хотя мой ответ был решительным «нет», мое раздражение начинало угасать.

Он улыбнулся мне сверху вниз, я так редко видела его жемчужно-белую улыбку.

— Отлично, потому что есть вероятность, что это будет больно.

После этих ужасных слов и легкого толчка в спину я упала в необъяснимое ничто.

Грим придерживал мои волосы, пока я стояла на коленях в мокрой траве вероятно, в парке. Сырая земля липла к задней поверхности моих ног, и я ощущала, как прохлада проникает сквозь одежду, добавляясь к тошноте, кружащейся в желудке.

Я ненавидела этот способ передвижения. Я не особо жаловала самолеты, но что угодно было лучше того ужаса, через который я только что прошла.

— Было не так уж плохо, — заверил он, его голос был слишком легким, учитывая ситуацию, рукой он рисовал маленькие успокаивающие круги на моей спине.

Я метнула в него ядовитый взгляд, поднимаясь. Мои руки погрузились в мягкую траву, ладони были мокрыми, пока я пыталась удержать равновесие.

— И это говорит Смерть собственной персоной. — Это было настолько ужасно, что я с радостью перенесла бы бесконечные перелеты, прежде чем снова испытать это.

Какой-то портал разрывал мое тело на части, словно меня раздирали надвое. Ощущение было резким. Представьте падение через туннель из осколков стекла и как каждое мгновение приносило новый ужас. Я кричала всё время, пока горло не загорелось, а голос не охрип, только чтобы осознать, что я всё еще падаю — и кричу.

Остановится ли этот мир когда-нибудь? Головокружение снова накрыло меня, резкое и дезориентирующее. Новая волна тошноты нахлынула, желудок сжался, когда я согнулась и меня вырвало в траву, кислый вкус жег горло. Позади меня Смерть усмехнулся, явно развлекаясь этим извращенным зрелищем.

— Прости, Астория… — сказал он, голос охрип, когда он сдерживал смех, рука сжалась на моих волосах, убирая их с лица. — В следующий раз предупрежу, хотя не думаю, что это поможет.

Я чувствовала холодную липкость пота на коже, когда села на пятки, вытирая рот тыльной стороной рукава. Резкий, терпкий запах желчи висел в воздухе. Да, вот это зрелище.

— Я больше не буду этого делать, так что неважно.

Клянусь, я слышала, как он пробормотал: «Это ты так думаешь», но слова прозвучали едва слышно.

— Пойдем, Звезда. Давай приведем тебя в порядок и найдем крепкий кофе. — Его пальцы коснулись моей руки кратчайшим, случайным прикосновением, и по какой-то странной причине его тепло прорезало холод, поселившийся в моих костях. Он вытащил носовой платок из заднего кармана, и я ощутила мягкость ткани на своей коже, когда он протянул его мне.

Благодарная, я приняла его, хотя у меня на языке вертелся вопрос, где этот платок был секунду назад, когда я вытирала лицо рукавом. Но если я чему-то и научилась у проклятия моей матери, так это тому, что жизнь не всегда должна быть борьбой. Иногда отпустить — это своего рода тоже победа.

— У нас встреча через час, пошли.

Был ноябрь, и хотя мы шли по холму, покрытому травой, кожу щипали резкие укусы приближающейся зимы. Деревья лишились листвы, их скелетообразные ветви царапали темнеющее небо, в воздухе остро пахло землей и слабым обещанием дождя. Солнце висело низко, тусклым янтарным светилом, от которого

— Где мы?

— В Лондоне.

Я моргнула, волна тепла залила грудь при упоминании этого города.

— Я люблю Англию, — призналась я. Прошло много времени с тех пор, как я была в Соединенном Королевстве, и еще больше — с тех пор, как я ступала на землю Лондона.

— Я знаю. — Грим стоял ко мне спиной, но замер, оглянувшись через плечо с нечитаемым выражением.

В прошлый раз я была в Лондоне, когда он ворвался на тот бал-маскарад. Я помнила, как стояла с ним в саду, звук далекого смеха, гул голосов и мягкий хруст листьев под ногами. А затем я дала ему имя. Внезапно воздух между нами стал гуще, почти удушающим, неся невысказанные слова. Напряжение, которое обвилось вокруг моих ребер и сжало их.

— Кофе? — спросила я, отчаянно желая отогнать эту мысль, разорвать сгущающуюся тишину.

— Только лучший, — ответил он, его голос был ровным, но малейший оттенок чего-то в его тоне задержался в пространстве между нами. Он улыбнулся, взял сумку, которую дал мне Дэй, и небрежно перекинул ее через плечо. В то же время он протянул мне свою пустую руку, с пальцами, раскрытыми в приглашении.

Это казалось естественным — идти под руку, прогуливаясь по парку глубокой осенью. Холодный воздух щипал щеки, хруст наших шагов был единственным звуком в неподвижном пейзаже. Парк простирался перед нами, огромное пространство деревьев и зелени, дрожащих под тяжестью сезонного холода. Мир был тих, если не считать случайного шороха ветки вдалеке или мягкого гула города за границами парка.

Я ощущала странное спокойствие, чувствуя рядом руку Грима. Оно напомнило мне мою юность. Блуждание по пыльным тропинкам по пути домой. Его рука коснулась моей, и он улыбнулся мне сверху вниз. Словно это была просто очередная дневная прогулка, обычные выходные. Прогулка, которую я могла бы совершить с кем угодно,с кем угодно, но не с ним.

И все же мы были здесь.

Эта тихая напряженность под поверхностью.

Он умел вытаскивать желания, о существовании которых я не подозревала, заставляя меня сомневаться, чего именно я жажду. В этот момент казалось, что всё, что было слишком далеко, слишком сложно, могло быть просто так: идти с ним рядом сквозь тишину ноября.

Все эти годы я умело избегала одиночества, но эти мимолетные моменты заставляли меня задаваться над вопросом, возможно ли снова обрести её.

Жизнь… нормальную жизнь, и кого-то, с кем можно разделить ее.

Но только не в случае, если я избавлюсь от проклятия.Одна душа за одно проклятие.

С этой мыслью мираж ускользнул, и я отпустила руку Грима.

Он споткнулся.

Его рука дернулась, пальцы потянулись к моим, мизинец коснулся тыльной стороны моей ладони. На мгновение я пожалела, что он не взял ее снова. Но, как и мимолетный образ нас, наслаждающихся ленивыми выходными вместе, шанс был упущен.

Резкий ветер стих, и нотки кипариса в приближающемся зимнем воздухе стали горькими. Грим засунул руки в карманы пальто и зашагал прочь, нахмурившись, что портило его красивое лицо.

Глава двадцать первая

Кафе у реки было маленьким, уютным и слабо пахло свежесваренным чаем и жженым сахаром. Послеполуденное солнце просачивалось сквозь туман, отбрасывая мягкий свет на брусчатку снаружи. Это было место, где хотелось свернуться калачиком с хорошей книгой.

Мы с Гримом устроились за маленьким столиком в углу, у окна, как раз когда я заметила мужчину, с которым мы должны были встретиться.

У доктора Джентри Таунса была растрепанная шапка светло-каштановых волос, завивающихся на концах. Его большие ореховые глаза выглядывали из-за темной оправы очков, и он возился со своей сумкой, приближаясь к нам, когда ключи выскользнули из его рук и со звоном упали на пол.

На мгновение я не могла не заметить, насколько… очаровательным он был — в своей неловкой, трогательной манере.

— Грим, расслабься, — пробормотала я, хотя знала, что он на это не способен.

— Я просто наблюдаю, — проворчал он в ответ, сильнее сжимая свой напиток. — У него странная… энергетика.

Я не была уверена, что это значит, но у меня не было времени зацикливаться, потому что Джентри наконец подошел к нашему столику, выглядя еще более смущенным, извиняясь за свое неуклюжее появление.

— Доктор Таунс, полагаю? — Я улыбнулась ему, пытаясь пробиться сквозь его нервозность.

Он выглядел слегка ошеломленным, быстро моргая за очками.

— О, да! Извините, э-э, можете называть меня просто Джентри. Доктор Таунс… это слишком официально.

Глаза Грима слегка сузились, когда он медленно кивнул.

— Тогда Джентри. — Он протянул имя, проверяя на вкус.

Джентри выдавил слабую улыбку, затем быстро отвел взгляд, садясь. Снова появилась официантка и поставила перед ним чай.

— Спасибо, что встретились с нами, — мягко сказала я. — У нас всего пара вопросов о вашем исследовании.

Джентри расслабился на долю секунды, достаточную, чтобы потянуться к чаю. Его пальцы обхватили чашку.

— Конечно, — сказал он осторожным голосом. — Рад помочь, если смогу.

Грим подался вперед, облокотившись на стол.

— Мы интересуемся Элис Уайлд. — Он сказал это как обвинение, словно Джентри судили за то, что он вообще знал о сестрах Уайлд.

Его поза была напряженной, нарочитой, и тьма, которая часто окружала его, казалось, расцветала в пространстве между ними. Для неподготовленного глаза это могло остаться незамеченным, но я знала лучше. Он делал это нарочно.

Я мягко ткнула его в бок, безмолвно предупреждая вести себя прилично.

— Он имеет в виду, — быстро добавила я, — что ваша работа привлекла наше внимание. Ваша статья об Элис и других — она была хорошо написана.

Грим ничего не сказал, его взгляд все еще был прикован к Джентри.

— Мы наткнулись на несколько упоминаний о сестрах, и, как мой коллега упоминал по телефону, мы проводим дополнительное исследование, — продолжила я. После того как мы прошли через парк, Грим объяснил, что позвонил Джентри. Предложил встретиться с нами в кафе у Темзы, чтобы поговорить о его статье, которую откопал Немо. — Мне бы очень хотелось узнать, как вы нашли исходные материалы. Такие подробные записи той эпохи — редкость.

Джентри слегка кивнул, легкий румянец поднялся к щекам.

— О, да. То есть, конечно. Я могу рассказать, что у меня есть. — Все его поведение изменилось, когда он начал рассказывать свою историю. — Я был на последнем курсе, собирался стать антологом, и помогал каталогизировать старые тексты в библиотеке. Это было захватывающе — увидеть первые задокументированные смерти, связанные с обвинениями в колдовстве.

— Это захватывающе… но я не помню ничего из вашей статьи о смерти Элис.

Он энергично кивнул, улыбка расплылась по лицу.

— В этом-то и особенность: она исчезла в свой двадцать второй день рождения. Но остальных повесили.

У меня перехватило дыхание. Двадцать два. Тот же возраст, когда меня прокляли…

Рука Грима двинулась под столом, сжав мое бедро в коротком, ободряющем жесте. Но его челюсть была сжата, и я знала — это только начало странного, запутанного пути, по которому нам предстояло пойти.

— Что вызвало ваш интерес к процессам Темпест? — спросил Джентри, поправляя очки на переносице, его голос был полон невинного любопытства.

— Процессы Темпест? — Грим напрягся. Он выпрямился, подаваясь вперед, взгляд стал сосредоточенным.

— Да, процессы, то есть… простите, какой у вас интерес к Элис? — Глаза Джентри загорелись тем видом жадного любопытства, которое, казалось, превышало осторожность. — Я много работал с малоизвестными записями, особенно теми, что связаны с ней. Знаете, на самом деле довольно интересно, как меняются формулировки от источника з источнику…

— Суть, доктор. Продолжайте, пожалуйста, — отрезал Грим, его голос был напряжен от едва сдерживаемого нетерпения. Его рука снова дрогнула.

Джентри, казалось, не смутило вмешательство, и он продолжил объяснение.

— Процессы, предшествовавшие исчезновению Элис, позже стали называть процессами Темпест — в честь лорда Стэнтона, который выдвинул официальные обвинения.

— Этот лорд Стэнтон, каково его полное имя? — спросила я, мой голос был слишком резким. В моей памяти всё ещё ярко сохранялся образ Элис и ее сестры Марджери.

Джентри ответил без запинки.

— Албан Темпест Второй. Его сын, Албан Третий, женился на сестре-близнеце Элис, Марджери, или Мэгги в большинстве текстов. О ней, впрочем, написано немного, что всегда казалось мне странным.

Я замерла, откинувшись на спинку стула, когда комната накренилась. Воздух вокруг меня истончился, натянулся, как кожа на кости. Кто-то произнес мое имя — раз, потом снова — но звук доносился издалека, приглушенный, словно говорили под водой.

Я вскочила на ноги прежде, чем мой разум успел осознать это, ноги уже двигались.

Кафе расплылось за мной. Я толкнула дверь, выходя на холодный воздух, который ударил в лицо. Городские звуки приглушились до отдаленного гула. Впереди ждала река, неподвижная, как стекло, отражающая бесцветное небо. Ветер коснулся моей щеки. Всё остальное исчезло. Остался только грохот моего сердца, пульсирующий в ребрах, эхом разнося предупреждение.

Всё, что как я думала, я знаю о себе, о проклятии… казалось, ускользало, запутываясь в узел, который я не могла распутать.

Если Албан Темпест был моим потомком — и он обвинил собственную семью — то что это значило для меня? Если Элис действительно была началом, значит, меня прокляла моя собственная кровь.

Я не могла дышать.

Дверь кафе звякнула, закрываясь за мной, и я услышала чей-то голос, слабый, словно издалека, зовущий меня по имени. Я выдохнула, громко и прерывисто, и крикнула через плечо, голос срывался:

— Мне просто нужна секунда, Грим.

— Астория… — Джентри застал меня врасплох, когда он перегнулся через перила рядом со мной, его фигура была темным силуэтом на фоне бледного неба.

— О, извините. Мне просто нужно было на воздух, — сказала я, поворачиваясь к нему.

Джентри моргнул, беспокойство промелькнуло на его лице, когда он сделал маленький шаг вперед. Его рука дрогнула.

— Вы в порядке? — спросил он осторожно, едва громче звона посуды и шипения кофемашины за нами.

Солгав, я кивнула. Я на мгновение задержалась, изучая его, пытаясь представить, какую жизнь он ведет. Заплатки на локтях его свитера, потертые и выцветшие, выдавали его любовь к книгам — возможно, он часами пропадал в пыльных букинистических магазинах, снимая с полок фолианты и тщательно перелистывая страницы, которые остальные давно забыли.

В его потертых кроссовках и в том, как очки сидели на его лице, слишком большие для него, чувствовался тихий бунт, но это ему удивительно шло. Юношеский контраст с его положением одного из самых молодых профессоров Оксфорда.

— Они были близнецами?

— Однояйцевыми, — подтвердил он рассеянно, информация уже устоялась в его сознании. — Но в то время как имя Элис появляется почти во всех источниках… Мэгги исчезает после замужества. Словно она растворилась.

Элис и Марджери были поразительно похожи на рисунке Судьбы. Я сглотнула, прежде чем задать вопрос, который мучил меня.

— Другие женщины были родственницами? Другие обвиненные? Вы упомянули их вкратце в своем исследовании.

Фео не упоминала других женщин, я узнала о них только после прочтения короткой статьи Джентри.

— Нет, — ответил он, потирая руки, словно пытаясь согреть их. — Это один из самых любопытных аспектов процессов Темпест. Есть сведения, что Агата была очень близка с Мэгги и Элис, но остальные — Колетт, Агнес, Исбел, Годива и Матильда — больше никогда не упоминались. Ни одного обвинения не сохранилось в документах, только их имена и приговор. Виновны. Если бы я не наткнулся на их имена в записях, я бы вообще о них не знал.

Это было странно. В своей статье он упоминал семь женщин и то, что всех их повесили на городской площади. Так почему же Элис оказалась в центре внимания?

Я медленно вздохнула, пытаясь успокоить бурю в голове.

— Вы знали, что сын лорда Стэнтона, Албан, женился на Марджери всего за год до процессов? — Джентри подул на руки, согревая их дыханием. — Странное время, если спросите меня.

— Нет… — медленно ответила я, уже чувствуя, как нить затягивается вокруг меня все туже.

— Можно спросить кое-что? — Его тон изменился, стал более неуверенным. — Это… что-то вроде семейного дела? Вы здесь не просто из академического любопытства.

Я выдавила натянутую улыбку, пытаясь скрыть тяжесть в голосе.

— Что-то вроде того.

Он коротко рассмеялся, словно считал себя проницательным.

— Знаете, вы действительно похожи на них. — Он поднял телефон — два наброска лиц, почти зеркальные отражения моего собственного. — Это из архивов поместья Стэнтон. Отец лорда Стэнтона вел тщательные записи, словно собирал дело еще до того, как город официально кого-то обвинил.

Его взгляд снова встретился с моим.

— Албан и Марджери — ваши предки?

Я медленно кивнула.

Выражение лица Джентри изменилось, веселость исчезла.

— Это… имеет смысл. Потому что Элис исчезла до того, как состоялся суд. Ходили слухи, что она сбежала из города или что она предала остальных. Некоторые даже утверждали, что она…

Вдруг пронзительный крик разорвал тишину, за ним послышался быстрый топот ног. Люди ринулись из кафе, охваченные паникой, к двери, теряя рассудок в хаосе происходящего. Мужчина, с широко раскрытыми от ужаса глазами, вышел, прижимая телефон к уху, выкрикивая в него распоряжения.

— Эй! Вы ведь с

Мое сердце подпрыгнуло — глухой удар о ребра. Я не стала ждать.

Я оттолкнула его, мои конечности двигались прежде, чем мысль успела догнать. Джентри был прямо за мной, его шаги быстрые, неровные — тень за спиной.

Грим лежал на полу, его тело билось в сильных конвульсиях. Оно выгибалось неестественно, глаза закатились, видны были только белки. Легкий румянец, делавший его более человечным, исчез, сменившись холодным, безжизненным оттенком, от которого комната, казалось, сжималась.

— Грим! — закричала я, бросаясь к нему, мои руки зависли над ним, отчаянно желая остановить происходящее.

Опустившись рядом на колени, я схватила его бьющееся тело.

— Грим… — Я провела рукой по его лбу. Его кожа обжигала.

Руки Джентри схватили меня за плечи, оттаскивая.

— Ему нужно пространство. У него припадок.

— Нет!

Я вырвалась из его хватки, когда волна тьмы прокатилась по комнате. Бариста разбежались, их лица побелели от страха. Присутствие Грима сгущалось, его сила вытекала в маленькое кафе, заслоняя мне обзор. Беспомощность наполнила меня, когда туман в воздухе стал плотнее, принося с собой резкий запах пепла.

Не думая, я закричала в пустоту.

— Дэй! Мне нужна помощь! — Мой голос был хриплым, отчаянным, горло горело, когда я ловила ртом воздух, задыхаясь от тяжести силы Смерти.

Грим замер на мгновение, его конвульсии стихли до тихих, прерывистых стонов.

— Дэй!

Джентри рвал на себе волосы, паника в глазах.

— Кто такой Дэй? Кого я могу позвать?

— Пожалуйста, Дэй. Пожалуйста… — умоляла я, голос срывался, пальцы вслепую царапали пол. Ползя сквозь удушающую тьму к Гриму, я наконец притянула его к себе на колени, вцепившись в воротник его рубашки. Я убирала волосы с его лба дрожащими руками, отчаянно пытаясь облегчить боль, пронзающую нас обоих.

Нет…

Тени сгустились, сворачиваясь вокруг нас, когда мир замедлился — затаив дыхание.

Я хорошо помнила это чувство: как время, казалось, останавливалось, когда Смерть выходил из тьмы, задерживаясь где-то между этим миром и следующим. Гудящая энергия наполняла воздух, жаля кожу. Но в этот раз из тени шагнул не Грим.

Это был Дэй.

Его обычная радостная легкость исчезла, остались только нахмуренные брови и холодные, стальные глаза. Он пересек комнату двумя длинными шагами, сжал мою руку, удерживая меня своим сосредоточенным взглядом. Рядом со мной застыл Джентри, его глаза остекленели, пойманные магией.

Сколько бы раз я ни видела, как Грим использует свою силу, я никогда не могла привыкнуть к жуткой неподвижности того, кто попадал под нее.

— Ты в порядке?

— Я не знала, что делать. У него начались судороги… Пожалуйста, просто помоги ему, — умоляла я, голос срывался, когда я вцепилась в его взгляд.

— Астория… — Его тон стал жестче. — Ты в порядке?

Я кивнула, хотя мой разум был далеко от тела, привязанный только к отчаянному вздыманию и опусканию груди Грима.

— Да… да, я в порядке. Что нам делать?

Дэй провел рукой по волосам, в его глазах мелькнул проблеск разочарования.

— Нам нужно доставить его домой. Ты можешь помочь? — Он просунул руки под Грима, поддерживая его.

Управляться с Гримом было нелегко. Тяжесть его тела повисла между нами, но это было ничто по сравнению с тяжестью моего страха. Движения Дэя были отработанными, механическими, когда он резким движением рассек воздух. Портал распахнулся перед нами, резкий ветер ворвался в комнату, хлестая и закручивая выбившиеся пряди волос мне в лицо.

Знакомое, тревожное притяжение магии потянуло мои кости.

Я подавила стон. Нам придется путешествовать тем же способом. Это не имело значения сейчас — не тогда, когда кожа Грима горела сильнее моей, не тогда, когда он так тяжело обвис в моих руках. Ничто другое больше не имело значения.

— Готова? — спросил Дэй, взглянув на Джентри.

Я оглянулась.

Джентри… единственная нить, ведущая к проклятию, единственный шанс на ответы, которые я так долго искала. Будет ли он вообще помнить нашу встречу? Получу ли я шанс вернуться?

Вопросы терзали мою грудь. Но ответов не было.

Вес Грима навалился на меня, и инстинктивно я снова перехватила его. В ту секунду, когда наша кожа соприкоснулась, его жар, казалось, спал, а дыхание замедлилось. Успокоилось.

Напряженность во мне стихла, хотя боль неопределенности всё равно точила меня изнутри.

— Астория, — выдохнул он, ресницы слабо затрепетали.

Мое сердце сжалось.

— Сказочница, — процедил Дэй сквозь зубы.

Я колебалась, мои мысли метнулись обратно к Джентри, к ответам, за которыми я так долго гналась. Но эти ответы никуда не денутся до завтра. Прямо сейчас моя неотступная тень, то самое существо, которое должно было в конце концов покончить со мной, рассыпалось в моих руках.

И проклятие вполне могло подождать еще один день.

Глава двадцать вторая

Астория

Ноябрь 2003 г.

Вмузее сегодня было тише обычного, свет приглушенный из-за пасмурного неба за окном. Впервые здесь не было торопливых шагов, туристов, толпящихся в залах, напоминаний о том, насколько я не на своем месте. Воздух наполнял мягкий шепот приглушенных голосов, звон кофейной чашки издалека и приглушенное эхо шагов по полированному полу.

Я бродила по галереям, то и дело останавливаясь, чтобы насладиться неподвижностью. В тишине было что-то успокаивающее. Постоянное движение, мимолетность моего существования всегда заставляли меня искать что-то, за что можно зацепиться. Но я не могла нигде осесть уже много лет.

Вместо этого я наблюдала.

Пары, молодые и старые, прогуливались под руку по музею, их общие улыбки освещали тусклые залы. Влюбленные, пойманные в упоение легкой связи. Мое сердце ныло от мимолетной красоты этого, от простоты того, чего у меня никогда не будет. Как давно я разделяла такую радость с кем-то? Но чаще всего я ловила себя на том, что смотрю на семьи.

Родители с маленькими детьми, полными впечатлений от рассматривания картин. Маленькие ручки крепко сжимали материнские, в глазах светилось удивление. Я желала вернуться в те дни.

Повернув вглубь музея, я увидела «Врата ада» во всей их гротескной красоте. Искривленные формы, боль и страдание, высеченные в камне, всегда захватывали дух. Малая часть меня надеялась, что, возможно, этот визит наконец даст мне подобие покоя. Немного времени, чтобы просто быть, без постоянного напоминания о том, кто я: ходячее проклятие.

Пока не увидела его.

На скамейке, вытянув длинные ноги перед собой, сидел Смерть. Последний человек, которого я хотела видеть, в месте, куда я пришла найти мимолетное утешение.

Его холодные глаза встретились с моими, и

Я не хотела доставлять ему удовольствие, но, несмотря на сталь, которой я окружила себя, моя грудь сжалась. Трудно было избежать правды о нем, правды обо всем, что он символизировал в моей жизни.

— Чему обязана такой честью? — пробормотала я с презрением. Его взгляд оставался прикованным к фигурам на «Вратах ада» Родена. Они тянулись друг к другу так, что что-то глубоко внутри меня шевельнулось — напоминание обо всем, чего у меня никогда не могло быть.

На его лбу образовалась складка, словно трагедия скульптуры тоже тревожила его.

— Ты знаешь, что у меня нет власти над тобой… — Его слова сочились чем-то, жутко близким к искренности.

Это заставило меня замешкаться. Я колебалась, закусывая губу, прежде чем вспомнила, что на моих губах красная помада, и меловой привкус теперь остался на языке, словно насмешка.

— Это должно что-то значить для меня?

Грим медленно повернул голову. Его глаза были темными, не только цветом, но так, что у меня внутри все перевернулось. В них был блеск — насмешка? Что-то более темное? Он подался вперед, облокотившись на колени, темный свитер собрался складками. Он провел большим пальцем по губе, смакуя момент.

— Это значит очень много, — сказал он, голос был грубоватым. Тот тип хриплого тона, который срывался и ощущался опасно близко к ласке.

Потянувшись к сумочке, я попыталась занять руки, не желая, чтобы он видел, как его слова ускоряют мой пульс. Я вытащила потертый дневник, который вела в последнее время, края кожаной обложки потрескались от времени, страницы заполнены каракулями жизни, которую я не могла вместить.

— Прости, что мое проклятие так тяготит тебя, — сказала я с фальшивым сочувствием. — Я разберусь с тем, кто спроектировал этот персональный круг ада.

Губы Грима дрогнули. Он знал, что слова были просто щитом — я пряталась за юмором, когда всё во мне хотело кричать.

— Я ценю это. — Он наклонился ближе. — Ты действительно мучила меня, знаешь ли.

Его рука легла на мое бедро, обтянутое колготками. Простое движение, но у меня перехватило дыхание. Давление его пальцев было клеймом, ставящим метку на моей коже. Ему не нужно было ничего говорить, чтобы я почувствовала вес этого жеста.

С тех пор как я перешла на джинсы и кеды, мне было трудно носить что-либо еще. Но сегодня был мой сто тридцать четвертый день рождения, и я была во Франции. Случай требовал чего-то другого. Чего-то только для меня.

Платье. Черное, облегающее и подчеркивающее фигуру.

— Я не вижу ничего, что было бы связано с твоим проклятием, — сказал он, сжимая мою ногу.

Мой желудок бунтовал от нервов и чего-то еще, что я не могла назвать.

— Я ничего не могу с этим поделать. Это бесит, и это пожирает меня. Я хочу избавиться от тебя.

Слова ранили сильнее, чем мне хотелось признавать.

Его взгляд был резким, изучающим мое лицо, словно пытаясь вырезать из меня что-то. Он издал разочарованный вздох.

— В идеальном устройстве моего мира ты — эта бесконечно раздражающая складка, которую я никак не могу разгладить. Сколько бы раз я ни пытался стереть тебя из существования… ты просто не сдвигаешься с места.

У меня перехватило дыхание.

— Ты пытался убить меня?

— Ну да, — сказал он, закатывая глаза.

— Что ж, я тоже пробовала. И, спойлер: это никогда не получается.

Выражение лица Грима изменилось, его обычно холодное поведение слегка треснуло, тени вокруг нас вспыхнули.

— Думаешь, это смешно? — Его голос упал, тише, опаснее.

— Нет, — рассмеялась я. — Но это просто… как-то жалко, тебе не кажется? Ты и я, застрявшие в этой бесконечной игре.

Его челюсть сжалась, и на краткий миг я почти подумала, что он скажет что-то еще, пока слова не замерли у него в горле. Вместо этого он позволил тишине затянуться, и я поняла, что правда его разочарования была такой же неприятной, как и моя.

Его обжигающее прикосновение, сжимавшее мое бедро, исчезло вместе с его рукой, когда он двинулся, чтобы достать что-то из кармана брюк. Блеск серебра мелькнул между нами, прежде чем он снова потянулся к моей руке, его пальцы ощущались прохладой на моей коже, когда он мягко раскрыл мою ладонь.

— Memento mori. — Он уронил цепочку мне в руку, ее вес был тревожно тяжелым.

Это было не просто украшение, это было его напоминание. Острое и кусачее.

Холодный металл опустился на мою кожу, пока я рассматривала его. Простая серебряная цепочка, но подвеска… Я чувствовала ее насмешливый вес. Песочные часы, украшенные тонкой гравировкой цветов, песок почти весь высыпался.

Я смотрела на них, мое сердце сжималось.

— Ты мерзкий, — сказала я, слова слетали с губ с ядом, который я чувствовала на вкус. Если бы я могла им подавиться. Я хотела, чтобы он понял, как сильно я его презираю, как каждый дюйм моего существа ненавидит само пространство, которое он занимает.

Смерть улыбнулся, смакуя мой дискомфорт, когда я отшатнулась от него.

— С днем рождения, Темпест, — промурлыкал он с насмешливым видом.

Я сжала подвеску в ладони, цветочная филигрань впилась в кожу.

— Чего ты на самом деле хочешь от меня? — Я уставилась на ожерелье, словно оно могло объяснить наш извращенный танец.

Глаза Грима потемнели, в них промелькнуло что-то опасное.

— Дело не в том, чего я хочу. А в том, что тебе нужно.

Моя смерть.

— Можно и так сказать, — пробормотал он, проводя рукой по взъерошенным волосам.

Неужели он думал, что я выбрала это? Неужели он думал, что, будь у меня выбор, я выбрала бы это проклятие? Наблюдать, как моя семья стареет и умирает без меня, стоять на месте, пока время проходит мимо, жестокое напоминание о том, что я забытая душа?

Но, с другой стороны, я бы не смогла спасти столько жизней. Это было и благословением, и проклятием.

— Если бы у тебя была сила спасти кого-то, дать ему еще один шанс, разве ты бы не сделал этого?

— Я уже делал это. И все же цена остается прежней, — сказал он с затравленным взглядом.

Скульптура Родена стояла перед нами, поражая своей потрясающей эмоциональной силой. Ее образ врезался в мой разум, вырезая место в моих мыслях. Я провела большим пальцем по гладкой гравировке песочных часов, песок ускользал с жестокой, неумолимой скоростью.

— Может, в этом и нет смысла, — ответил он. — Ты когда-нибудь думала об этом? Ты рождаешься. Ты живешь. Ты умираешь. Это естественный цикл, который человечество повторяет тысячи лет.

Эта правда была пустой и резкой. Люди спорили о смысле жизни, вели войны под видом справедливости и цеплялись за религии, которые обещали и начало, и конец. Мы оправдывали жестокость ради загробной жизни, наличие которой никто не мог доказать, и боялись смерти. Всё, что мы делали — наши войны, наши верования, наши стремления к искуплению — было вызвано страхом перед концом.

Грим прочистил горло, его взгляд был сосредоточен на изображении Паоло и Франчески Родена. Паоло, отчаянно тянущийся к своей возлюбленной, их связь ускользает прямо из рук.

— Может, дело в том, как ты живешь, — сказал он, поворачиваясь, чтобы убрать выбившуюся прядь волос за мое ухо. — Взаимоотношения и время, проведенное вместе, какими бы мимолетными они ни были. Ты ищешь утешения в идее чего-то за пределами меня, надеясь, что это придаст смысл твоим страданиям. Комфортная ложь, обернутая в надежду, не дающая людям встретиться лицом к лицу с ужасающей правдой: что я, возможно, действительно конец, и всё, что у тебя остается — это то, как ты распорядилась временем, которое тебе было дано.

Мои пальцы сжались вокруг memento mori в ладони. Солнечный свет лился сквозь высокие окна, отбрасывая мерцающие лучи на «Врата ада» Родена. Снаружи мир казался невероятно красивым, резкий холод ноября во Франции был смягчен теплом света.

— Но что я знаю? Я всего лишь Смерть, — добавил Грим, прерывая мои мысли, его голос стал холодным. — С днем рождения, Астория. Ради твоего и моего сердца, надеюсь, он последний.

И затем, с последним словом, он исчез — он исчез так же быстро, как и его резкие прощальные слова, оставив лишь пустоту тишины и его отсутствие, тяжело висящее в воздухе.

Глава двадцать третья

Астория

Ноябрь 2018 г.

Ядержала ожерелье на ладони, заметив надпись, которую никогда не видела раньше: «Мое любимое проклятие». Прошло почти пятнадцать лет с тех пор, как он подарил его мне, и я не могла не улыбнуться воспоминанию о том, как я швырнула его ему в голову, наблюдая, как оно со звоном катится по плитке, а он исчезает в воздухе. Вместо того чтобы оставить, я завернула его в салфетку, добавив в свою маленькую коллекцию сокровищ рядом с книгой матери и письмом отца.

Было странно — находиться здесь, в доме Смерти.

Был поздний вечер, и я была одна. Дэй заглядывал несколько раз, но учитывая приступы усталости из-за путешествий через порталы и смену часового пояса, я проспала большую часть дня.

Снаружи горизонт простирался зеленой дымкой, где высокая трава сливалась с грозовым небом, целующим суровое, беспокойное море. Меланхолия была первым словом, пришедшим на ум. И все же что-то в ветре — ритмичное дыхание травы, гнущейся под его волей, словно пульс, эхом разносящийся над холмами — пробудило что-то более глубокое внутри меня. Это была не печаль. Это был покой.

Я наполовину ожидала оказаться в глубинах огненной пещеры, за лиги под поверхностью земли. Но вместо этого я смотрела на суровые земли Исландии. Когда я спросила Дэя об этом, он только пожал плечами, прежде чем скрыться за закрытыми дверями комнаты Грима.

Коттедж был не таким, как я представляла. Он не был холодным или внушительным, как какой-нибудь пещерообразный особняк, полный суровых напоминаний о существовании Смерти. Он был маленьким, тихим, обжитым и очаровательным.

Гостиная с потертыми кожаными диванами и декоративными подушками, в камине потрескивал огонь. Запах древесного дыма и кожи наполнял воздух, создавая приглашающее тепло. Кухня, хоть и простая, была хорошо оборудована: грубые деревянные шкафы, выкрашенные в приглушенный оттенок синего, и полки, заполненные коллекцией специй и чаев на все случаи жизни. Маленький обеденный стол стоял у окна, мягкий свет снаружи освещал несколько блюд, тарелок и разномастных кружек.

Прошлую ночь я спала на потертом кожаном диване, свернувшись калачиком под старым одеялом, которое слабо пахло удом.

Комната Грима была единственной спальней в доме, спрятанной за низкой дверью, ведущей из гостиной. Ванная была маленькой, но функциональной, и в конце коридора находился кабинет, где пыльные книги и рассыпанные бумаги были навалены высокими стопками, а странные артефакты загромождали полки от пола до потолка.

Его пространство было своеобразным, уютным сочетанием обжитого хаоса и комфорта. Совсем не похоже на него: такого аккуратного, такого расчетливого. Такого холодного.

И все же здесь, в его пространстве, он чувствовался совершенно иным. Чем-то предсказуемым. На удивление —человечным.

Я встала с дивана и подошла к окну, отодвинув тяжелые шторы. Мир снаружи был одновременно широким и диким, но с моего места я почти могла забыть о его значимости и о темном присутствии, которое его преследовало.

Проснувшись после обеда, я провела несколько часов, заглядывая в каждую незапертую комнату и шкафчик, которые могла найти. Кладовая Грима была заполнена базовыми продуктами, в холодильнике стояли молоко и яйца — ничего слишком необычного. И это только усиливало мое любопытство о существе, которому я продала свою душу.

Ванная комната была простой, но уютной: нежно-желтые стены, чистая белая плитка и большая ванна, которая выглядела божественно. Даже здесь были предметы первой необходимости, которые казались странно домашними: ароматические гели для душа, сухие цветы в пробирках, разнообразные соли и пушистые полотенца. Мне хотелось чувствовать дискомфорт, но при каждом повороте ручки я открывала секреты о Смерти, которые так расходились с тем, что,как я думала, я знала о нем…

Онем.

Его кабинет теперь был заперт благодаря Дэю, и тот факт, что он это сделал, заставил меня скрежетать зубами. Напоминание о том, что, несмотря на все, что меня преследовало, я все еще не принадлежала этому месту. Какие секреты я не должна была обнаружить?

Несмотря на уют коттеджа, я не могла не волноваться о Гриме. Я подошла к его богато украшенной двери, подняла кулак, словно собираясь постучать, но заколебалась. Дэй ясно дал понять, что ни при каких обстоятельствах я не должна ее открывать.

Сжав большую латунную ручку, я начала осторожно поворачивать ее, и мягкий щелчок засова подтвердил, что дверь не заперта. Мое сердце бешено колотилось, и напряжение в руках почти заставило меня выпустить ручку. Всего один маленький толчок — и

Он мог быть в боли, без сознания.Эта мятежная жилка, часть меня, которая отказывалась быть запертой более века, вспыхнула жаром. Я должна хотя бы проверить, убедиться, что он не бьется в конвульсиях один в своей комнате. Но затем…

Волна неопределенности накрыла меня.

Я отпустила ручку, неохотно, и прижалась ухом к двери.

Тишина.

Может, так было лучше. Может, мне не нужно было знать, что происходит за этой дверью. Только, даже отступая, я чувствовала беспокойство, которое цеплялось за меня, упрямое и острое.

Съев суп, который Дэй оставил для меня, и приняв долгую горячую ванну, я завернулась в пушистое полотенце и забралась под одеяло, веки были тяжелыми от событий дня. Завтра будет лучше. Завтра Смерть проснется, и мы спланируем, как вернуться и увидеть Джентри.

Он знал что-то важное. Даже если Джентри ничего не знал о проклятии, он был важен. Я чувствовала это нутром — чувство, которое, как всегда говорила моя бабушка, никогда меня не подведет. Чувство, которое моя мать всю жизнь искала в каждом дуновении ветра, каждом перекрестке, каждом числе.

У Джентри был ключ к моему освобождению, и мне нужно было вернуться к нему как можно скорее. Мне следовало остаться, чтобы закончить разговор, который мы начали, надавить на него, чтобы получить ответы. Но мое сердце все еще остро осознавало человека в другой комнате, того, кто произнес мое имя, когда кричал от боли.

Я не могла вынести даже мысли оставить его… но почему?

Ветер выл, как живое существо, швыряя дождь в окно. Я проснулась от треска снаружи, громкого, оглушительного, словно коттедж вот-вот развалится или расколется надвое. Окна снова задрожали, как раз когда ослепительная вспышка серебра пронеслась по комнате. На захватывающий дух миг вещи Грима озарились неземным и яростным сиянием, а странные, острые тени обвили стены своими пятнистыми пальцами.

Я уже выкарабкивалась из кошмара, когда сильные, залитые лунным светом руки опустились мне на плечи, а надо мной нависла темная тень.

— Тсс… — Он опустился передо мной на колени, руки мягко переместились на спину, помогая сесть. Пальцы Грима коснулись моего лба, убирая выбившиеся пряди с влажной от пота кожи.

— Ты в порядке, Астория. Ты в безопасности.

Просыпаться в странных местах, охваченной страхом, было не в новинку. Я переезжала чаще, чем кто-либо другой, иногда оставаясь на новом месте всего на несколько часов. Это никогда не становилось проще, не становилось менее сбивающим с толку и не переставало захватывать дух. Но когда я посмотрела в темные глаза Грима, что-то во мне наконец успокоилось.

Буря снова загрохотала, сотрясая окна, стены, самые кости коттеджа. Он оставался на коленях передо мной, его глаза следили за моими, рука все еще лежала на моей спине, словно он боялся, что я могу сорваться с места.

— Ты не будешь спать здесь, — наконец сказал Грим, его голос был тихим, но уверенным.

Молния снова сверкнула, высвечивая черты его лица резким рельефом. Красивый и ужасный одновременно.

У меня на языке вертелось возражение, слова о том, что я в порядке, чтобы стряхнуть его успокаивающее прикосновение, пока пространство снова не озарилось, и дрожь не пробежала по мне.

— Ты будешь спать в моей кровати.

Я сделала слабое движение головой, вялый протест, но Смерть никогда не слушал. Его сильные руки обхватили меня, поднимая из тяжелого одеяла. Я могла бы вздохнуть от удовлетворения и, возможно, от облегчения, но я остро осознавала все места, где мы соприкасались и где искры бежали по моей коже, взрывая нервную систему сигнальным огнем желания.

— Знаешь, было бы проще, если бы ты просто обвилась вокруг меня.

— Но на тебе нет рубашки, — возразила я, наконец просыпаясь настолько, чтобы осознать, насколько ужасна эта идея. Мы делили кровать в гостинице, но только потому, что он был без сознания, и я заснула рядом с ним.

Мой разум казался тяжелым от смятения, когда я пыталась прийти в себя. Что происходит? Почему мое сердце колотится так, словно я пробежала мили, и почему мои мысли продолжают возвращаться к нему? Его сильное, мускулистое тело, его кожа — обычно пепельная — теперь мягко светилась в свете бури. Это не должно было так на меня действовать, но действовало. И это былон. Грим.

Его руки, те же руки, которые всего мгновение назад обвивали мои бедра, теперь были у моей талии, когда он поднял меня без усилий, его прикосновение было теплым и твердым. Ощущение его силы под его мягким прикосновением кружило голову, малейшее давление его пальцев мешало сосредоточиться на чем-либо еще. Мои шорты для сна и футболка, казалось, едва прикрывали меня, осознание этого заставило мой пульс участиться, даже когда я пыталась отогнать эту мысль.

Я должна была возразить. Я должна была сказать ему остановиться, что это неправильно, что я не готова к этому, к нему.

Но затем его взгляд встретился с моим, такой уверенный, такой непреклонный, и слова, которые я хотела сказать, растворились на языке. Почему он был таким… притягательным? Его близость, жар его тела рядом с моим, почти незаметная улыбка, играющая на его губах.Это слишком.И я ненавидела это. Я ненавидела, что тепло, разливающееся по мне, казалось больше похожим на желание, чем на гнев или непокорность. Почему я не могла просто продолжать злиться на него?

Прежде чем я успела осмыслить свои чувства, он уже нес меня в спальню. Его сильные руки, одновременно нежные и крепкие, были единственным, что удерживало меня от того, чтобы полностью рассыпаться. Но это было не то, чего я ожидала.

— Ты в безопасности, — пробормотал он, его голос был тихим заверением, когда он толкнул свою дверь.

Было темно, буря разогнала всякое подобие света.

Комнату освещало лишь тусклое пламя свечи, горевшей в углу, которую он, вероятно, наколдовал, пытаясь в спешке добраться до меня. Я увидела маленькую тесную комнату с кроватью, застеленной белым. Стены были покрыты картинами — случайными газетными вырезками, старыми фотографиями и рисунками. Каждая их них гордо выделялась на фоне призрачных обоев.

Он опустил меня, мои босые ноги коснулись тяжелого овчинного ковра у подножия его кровати.

На мгновение я ожидала, что он сделает шаг ближе, сократит разрыв, который был между нами, стену, которую я построила и которую он поддерживал. Вместо этого он отступил, его темные глаза на мгновение метнулись к кровати, затем в угол комнаты. Словно он решал, взвешивал что-то,

— Я… э-э… возьму еще одно одеяло. — Он почесал затылок, его голос внезапно стал напряженным. Его обычная уверенность исчезла, сменившись странной нерешительностью, которая ему не принадлежала.

Я моргнула, звук его шагов по полу вернул меня в настоящее. На долю секунды я подумала, что это абсурдно. Смерть, эта сила природы, этот человек, который никогда не казался взволнованным, который контролировал каждый момент нашего взаимодействия…нервничал?

— Грим, — мягко сказала я, и звук моего голоса, казалось, разорвал напряжение, висящее в воздухе. — Все в порядке. — Я не знала, что на меня нашло, но прежде чем я успела передумать, я взяла его руку в свою, прохлада его кожи, такая знакомая, сколь бы тревожной она ни была, заземляла меня.

Его глаза расширились на долю секунды, словно он не ожидал, что я пошевелюсь.

Я не остановилась на этом. Я мягко потянула его, побуждая сесть рядом со мной. Кровать казалась большой, слишком большой по сравнению с пространством между нами.

— Давай просто… останемся здесь. — Мое сердце бешено колотилось от его близости, но я не хотела отстраняться сейчас.

Я чувствовала, как он напрягся, он был готов отступить, но вместо этого я забралась в кровать, свернувшись калачиком на той стороне, где простыни были еще нетронуты, и ждала.

В его позе появилось легкая расслабленность. Его рука, все еще мягко сжимающая мою, не отстранялась. Он замер, позволяя моменту полностью раскрыться, не уверенный, последует ли он за мной в маленькое, интимное пространство, которое я создала.

Гром бури сотрясал окна, но теперь казалось тише, менее угрожающе. И несмотря на напряжение, несмотря на бурю, все еще бушующую снаружи, я почти слышала, как он вздохнул.

— Я не знаю, что и думать об этом, — наконец пробормотал он.

И в этот тихий момент он лег рядом со мной, его тело все еще излучало тепло, но комната чувствовалась иначе. Не холодной. Не отстраненной.

Просто новой.

Это было начало.

Глава двадцать четвертая

Грим

Ячувствовал мягкое, едва уловимое дыхание рядом со мной, его эхо было каким-то более глубоким, чем буря за окном.

Наша близость была странной. Странной в том смысле, что она встревожила что-то глубоко внутри меня, что-то, что я давно, слишком давно похоронил, пока оно не всплыло на поверхность и не начало снова терзать меня.

Под лунным светом, проникающим сквозь окно, ее лицо смягчилось, дыхание стало ровным, но под всем этим я чувствовал легкую дрожь — след кошмара, который не так давно вырвал ее из глубины сна. Я чувствовал ее страх. Ее пульс участился, когда буря сотрясала стены коттеджа, и она отстранилась от меня, словно инстинктивно зная об опасностях ночи. Но сейчас? Теперь она была спокойна, ее тело расслабилось под тяжелым одеялом.

На мгновение мне почти захотелось тоже так спать. Без бесконечного тиканья времени в голове, без осознания того, что я никогда по-настоящему не отдохну.

Мне не нужны были ни сон, ни сны. Мне ничего из этого не нужно. Ни еда, ни питье, ни одежда, ни дом со всеми его вещами, ни границы человеческого сознания. Я мог от всего этого отказаться так же легко, как дождь, который сметет мягкое осеннее солнце.

Эту форму я создал своей волей, только чтобы успокоить ее и утешить тех, кого мне приходилось переправлять.

Я выбрал ее для себя в тот момент, когда увидел ее посреди дороги, и она заставила мой лоб нахмуриться от удивления. Мое суждение было затуманено в тот день, когда я встретил ее. Она была совсем не похожа на тех, кого я когда-либо встречал или представлял себе. Что Смерть должен делать со смертной, которая бросает вызов законам природы? Она была…и есть… аномалия.

И все же…

Я тяжело сглотнул, слегка изменив положение, словно это могло уменьшить напряжение в груди.

Мне не следовало быть так близко. Это было уже слишком.

Но вот она, достаточно близко, чтобы я почти чувствовал, как тепло ее кожи проникает в мою. От этого все внутри меня сжалось, в животе образовался странный узел.

У меня не было права такое чувствовать. Не было права желать ее. Желать чего-либо, связанного с ней, или желать того, что у нее было. Того, кем она была…

Смертность. Любовь. Окончательность.

Это была такая абсурдная мысль, я никогда не позволял себе предаваться ей. И все же она была, ее невозможно было игнорировать — она могла быть моим единственным шансом.

Я закрыл глаза, моя рука дернулась к ее волосам, мягким прядям, все еще влажным от пота после ее кошмара. Желание прикоснуться к ней было почти невыносимым.

Но я не мог.

Я был Смертью. Я был концом.

Я слишком долго оставался сторонним наблюдателем в жизни других людей. Я наблюдал, как живут и умирают смертные, любят и теряют, но всегда смотрел на них сквозь стекло, всегда со стороны.

Ее аромат еще витал в воздухе, сладкий и успокаивающий, смешиваясь с тяжелым запахом дождя и затяжной энергией бури. Я снова почувствовал это притяжение, эту боль глубоко внутри. Она не знала об этом, но она была всем, чего я не мог иметь. Всем, чего я хотел. Она была единственным, что заставляло меня чувствовать, будто я не застрял в бесконечном цикле.

Я ненавидел то, как сильно я жаждал узнать, каково это — быть человеком, испытать жизнь так, как это делала она. Любить ее не думая о вечности, стоящей на пути. Без проклятия, омрачающего каждое прикосновение, каждый мимолетный миг. Без силы, способной лишить простоты существования, возможности чувствовать радость, боль, потерю… чувствовать что-то, не обремененное последствиями.

Судьба сказала мне, что можно говорить правду вслух. Признать, что я чума, мечтающая стать человеком.

Астория считала себя проклятой, но по крайней мере она могла даровать жизнь. Возможно, в этом и заключалась мрачная ирония — что, пытаясь создать что-то новое, я оставлял после себя лишь горе; разрушение как следствие милосердия.

За всю свою вечность мне никогда не предоставляли выбора. Или нити, как называла это Фео. Ее полки, заполненные трагическими томами, повествующими о горьком начале и сладком конце человечества, ежедневно напоминали мне о том, чего у меня никогда не будет.

Рожденный из самой ткани вселенной, я был создан, чтобы управлять хрупким творением жизни и поддерживать его равновесие. Здесь не было места для пустых мечтаний, для праздных фантазий о величии. И все же, оглядывая свою комнату, я понимал, что, возможно, моя одержимость

Ее тело слегка пошевелилось, и я замер, мгновенно остановившись, но она не проснулась. Ее лицо оставалось мягким, даже во сне в нем все еще прослеживалась нотка уязвимости.

Я не мог отделаться от мысли, что именно этого я и хотел…

Чего я никогда не смог бы иметь.

Ее жизнь. Ее сердцебиение. Ее хрупкость.

Если бы я мог прожить хотя бы один день как смертный, просто чтобы узнать, каково это — любить без ограничений, почувствовать конечность существования, я бы отдал все. Я бы променял все — власть, знания, вечность — на этот мимолетный миг.

Это не имело смысла. Я медленно выдохнул, снова задержав взгляд на ней. Что-то в ее присутствии здесь, в моей постели, в моем личном пространстве, тревожило меня самым глубоким образом.

Она понятия не имела.

Но в этом-то и заключалась особенность смертных. Они никогда не осознавали, какой властью обладают, как могут изменить все улыбкой, словом, одним прикосновением.

И в этот момент я это почувствовал. Я почувствовал, насколько близок я к тому, чтобы потерять контроль. Насколько близок я к тому, чтобы нарушить все правила, которые когда-либо устанавливал, бросить вызов всему, чем я являюсь.

Но я позволю ей спать.

Пока.

А когда она проснется, я снова стану Смертью.

Резкий вой пронзил небо, крики мертвецов вновь врезались в мой разум. Звук был какофонией потерянных душ, каждая из которых тянулась во тьме, моля, тоскуя, нуждаясь в последнем освобождении, которое мог дать только я. Голова колотилась, кожа вибрировала от этого космического зуда, от настойчивого и мучительного напоминания о том, что я никогда не бываюне на работе.

Я застонал, откинувшись на подушки, стараясь не разбудить Асторию. Она все еще мирно спала рядом со мной, ее дыхание было мягким и ровным. Вопли становились все громче, настойчивее, пробивая стены моего сознания, разрушая защитный барьер, который я возвел. Я знал, что игнорировать их нельзя. Души, которые уже ушли, перемещенные, задержавшиеся в царстве живых…

Их нужно было отпустить. Их беспокойство нарастало уже несколько дней — чума беспокойства, которую я избегал. И все из-за нее.

Из-за Астории.

Заботясь о ней, я забыл. Сколько дней я пролежал без сознания в постели? Мое тело носило следы, напоминающие мне, что чем дольше я их игнорирую, тем сильнее они становятся. Не все души мирно покидают этот мир, и если я не позабочусь об этом, у моего порога скоро начнется война.

Я сжал кулаки, чувствуя, как давление в груди усиливается. Это была глубокая и гнетущая сила. Сделав медленный, мучительный вдох, я поднялся, морщась от резкой боли, пронзившей спину, — напоминания о том, какой ценой мне дается это проклятое существование. Мое тело не создано для комфорта. Никогда не было. Оно создано для служения, длясмерти.

Я украдкой бросил последний взгляд на Асторию, ее черты были мягкими и безмятежными в тишине комнаты. Я чувствовал, как от нее все еще исходит тепло, и на секунду мне захотелось заползти обратно, прижаться к ней, забыть о плаче, притвориться, что хотя бы раз я не нужен.

Но затем крики возобновились. Один из них пронзил меня, словно оборванный аккорд. Души были беспокойны.Они были готовы.

Я закрыл глаза, вдохнул спокойствие и позволил тишине запечатлеть мои слова.

— Прости.

Поднявшись с кровати, стараясь не потревожить ее, я натянул куртку, висевшую у двери. Темная ткань опустилась на мои плечи, словно саван. Ветер снаружи выл, бросаясь на стены коттеджа, но мое внимание уже было занято другим. Я думал о душах, которые меня ждали, об окончательности того, что мне предстояло сделать.

Выйдя наружу, я потянулся к вратам — древней металлической преграде, отделявшей мир смертных от пространства, которым я владел. Мои руки скользнули по ржавой поверхности, бормоча необходимые слова. Воздух сгустился, сама ткань реальности прогнулась, когда я открыл врата, скользнув в портал. Мой долг был тяжел и скован железной цепью.

В мгновение ока меня уже не было в коттедже.

Мир вокруг меня сместился, сворачиваясь в себя, как страницы древней книги, и я оказался в отдаленной деревне, спрятанной у подножия холмистых гор. Воздух был теплым, наполненным ароматом тропических цветов и гулом повседневной жизни. Люди целеустремленно двигались, дети смеялись, птицы перекликались.

Но вдали царила тишина. Пульс, который был не к месту.

Я двигался по деревне, оставаясь незамеченным для окружающих. Моя задача заключалась не в том, чтобы меня видели, а в том, чтобы меня чувствовали, появляться, когда жизнь подходит к концу, независимо от того, как скоро она должна была прерваться. Независимо от времени.

Дом стоял на окраине деревни, неприметное строение с выцветшими стенами пастельного цвета и зарослями цветов с обеих сторон от фасада. Я вошел внутрь без стука, как всегда, и застал пожилую женщину в постели в окружении семьи.

Ее звали Кармен, и она прожила почти столетие, на ее лице запечатлелись истории этого мира. Рядом с ней сидели ее дети и внуки, ее хрупкую руку нежно держала младшая внучка, шептавшая ей на ухо слова любви.

Я наблюдал, как всегда, прежде чем подойти. Ее дыхание замедлилось, вздымание и опускание груди были едва заметны. Она прожила полную жизнь — вышла замуж за любовь всей своей жизни, родила детей, воспитала внуков и правнуков, наблюдала, как мир меняется вокруг нее. Она пережила радость и трудности, смех и слезы. И теперь конец был близок.

Протянув руку к ней, я почувствовал, как ее пальцы дрогнули, обхватывая мои — все еще полные жизни, но угасающие. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом ветра за окном.

—Es hora, señora[прим. исп. — «Час настал, сеньйора»]. — Мой голос был тихим шепотом, те же слова, которые я всегда произносил, когда приходило время. Время покинуть мир, но никогда не быть забытым.

Я осторожно положил другую руку ей на грудь, чувствуя последний удар ее сердца, медленный, но устойчивый. Семья собралась ближе, чувствуя, что происходит, но еще не готовая отпустить. Я чувствовал их любовь, их горе, их благодарность за ее долгую жизнь.

— Спасибо, — прошептал я Кармен и им всем. — Спасибо за твою силу. Твою любовь. Твою жизнь.

С этими словами я взял ее последний вздох, мягкий выдох, эхом разнесшийся по комнате, словно затихающая песня. На мгновение в комнате воцарилась тишина, тяжесть повисла в воздухе, прежде чем ее душа поднялась из нее, ярко засияв в углу комнаты.

Ее душа была гобеленом воспоминаний — любви, потерь, смеха детей, тихих мгновений

Мои руки дрожали.

Очень редко я уничтожал души. Это была смерть, из которой не возвращаются, во что бы ты ни верил. Это был отвратительный конец, предназначенный только для худших из них. Но мои пальцы дрогнули.

Напряжение на моем лбу нарастало, пока я изучал хрупкую душу, лежащую у меня на ладони. Я никогда не уничтожил бы душу Кармен, но ревность была быстрым и опасным течением, и я чувствовал острую боль печали.

Близость Астории в последнее время начинала вызывать во мне тоску…

Я ослабил хватку и повернулся, чтобы уйти, отчаянно желая оставить свои тошнотворные мысли позади.

В домике остались слезы ее семьи, когда они обнимали друг друга. Ее наследие продолжится в них, в каждом воспоминании и каждой истории, которую она оставила. Они будут нести ее в своих сердцах, и однажды они тоже уйдут, оставив свое собственное наследие.

Я повернулся, ноги уже тянули меня к двери, но, проходя мимо семьи, я остановился на мгновение, положив руку на плечо внучки, которая держала руку Кармен. Жест утешения, даже если она почувствовала его лишь как дрожь из-за холода.

А затем я шагнул обратно в тени мира, врата смерти ждали, чтобы унести ее.

Не все были такими, но когда я встречал их, мне становилось легче существовать с самим собой.

Глава двадцать пятая

Астория

Ноябрь 2018 г.

Окно над кроватью Грима открывало вид на мглистое небо и усиливающийся ветер, трава снаружи клонилась и пела под пальцами ветра. Я потянулась, протирая глаза, смутно задаваясь вопросом, была ли моя необычно спокойная ночь связана с матрасом… или с тем фактом, что я спала рядом с ним.

Мой пульс не участился при этой мысли, более того, мой разум оставался спокойным. Возможно, было проще притворяться, что все не сложно, когда его не было рядом — когда его сторона кровати была пуста, простыни все еще смяты там, где он лежал.

Я потянулась за стаканом воды на ночном столике, прохладным в моей ладони, и сделала глоток, прежде чем заметила аккуратно сложенную записку рядом.

Астория, надеюсь, ты чувствуешь себя лучше сегодня. Пожалуйста, чувствуй себя как дома. Мне нужно было заняться делами, но дом предоставит все, что тебе нужно. Просто попроси. Я вернусь, как только смогу. Ни при каких обстоятельствах не выходи за ворота, окружающие территорию. Пожалуйста… ради меня.

— Грим

P.S. Я наложил чары на ворота, чтобы смогла быть честной со мной.

Мое сердце дрогнуло. Возможно, прошлой ночью он выглядел нормально, достаточно уверенно для того, чтобы донести меня до кровати, но я не выдумывала. Я видела дрожь в его руках, то, как его дыхание перехватывало, словно он боролся с чем-то невидимым и проигрывал. И отметины — они были рваными, расползающимися по его торсу, как молнии, запертые под кожей. Он был истощен, разваливался на части и все равно ушел. Но почему Смерть выглядит так, будто это он умирает?

— Что мне вообще делать? — пробормотала я, просто чтобы нарушить тишину. Мой желудок ответил, заурчав достаточно громко, чтобы эхом разнестись по комнате. Я потянулась за свитером, висевшим на столбике кровати, и заметила свою сумку, теперь аккуратно стоящую на стуле в углу.

Это заставило меня задуматься. Маленький, заботливый жест. Он передвинул ее, словно я уже принадлежала этому месту. Словно в этом не было ничего странного, и я не провела ночь в постели Смерти, в шортах для сна и футболке с концерта, на котором была более сорока лет назад.

Я натянула свитер через голову и повернулась к стулу, только чтобы снова замереть. Над ним висела подписанная фотография Элвиса, его имя было нацарапано яркими красными чернилами. Рядом — картина, импрессионистская, выцветшая, в раме, словно это мог быть оригинал.

Он никогда не переставал удивлять меня. Это были артефакты человечности. Жизни. Тех самых вещей, которые он, по его словам, презирал.

И… Элвис?

Серьезно? Я не думала, что Смерть — поклонник Элвиса. Фотография была немного неуместна, яркая, почти кричащая, с неоновым блеском подписи, все еще яркой спустя столько лет. Я подошла ближе, чтобы рассмотреть внимательнее. Это была его подпись, без всяких сомнений. Должно быть, она настоящая.

У Грима была слабость к противоречиям. Не знаю, почему это должно было меня удивлять. Он окружал себя реликвиями человечности — искусством, памятью, мягкостью — словно не мог не собирать то, что, по его словам, презирал. Словно ему нужно было сохранить какое-то доказательство того, что жизнь когда-то прошла через его руки.

Он называл себя древним. Неизменным. Концом всего сущего. Но он явно чувствовал. Он истекал кровью, он горел, он рассыпался на части передо мной. Он пытался не показывать этого, но усилия давали трещину.

И, возможно, он заботился обо мне больше, чем когда-либо намеревался. Больше, чем умел.

Смерть должна была быть неподвижной. Абсолютной. Но он двигался, как шторм, едва сдерживающий себя. Он был неизбежностью, обретшей плоть, и все же… он продолжал выбирать.

Меня. Снова и снова.

Я сглотнула, не уверенная, почему моя грудь сжимается.

Ковыляя по комнате, я натянула один шерстяной носок за другим и направилась в темный коридор. Стены были покрыты фактурными обоями с узором из виноградной лозы, глубокого цвета спящего леса, и я замерла перед большой арочной дверью, ведущей в кабинет Грима, древняя латунная ручка дразнила меня, пока я шла на кухню. Бра, выстроившиеся вдоль коридора, зажглись, когда я проходила мимо, восковые свечи вспыхивали в медленном, обдуманном танце. Их мягкое свечение было приветливым, хотя магия вокруг них тоже казалась странной.

Будто сам дом слушал меня, откликался на каждое мое движение. Воздух гудел чем-то древним, чем-то, что я не могла определить. Мне было интересно, что поддерживает работу этого дома, какая сила его питает или кто стоит за его странным поведением. Это было дело рук Грима? Или кого-то… другого?

Открыв холодильник, я ничего не ожидала там найти. Но вот оно: завернутый в мясницкую бумагу сверток с толстыми ломтиками бекона, стоящий рядом с баночкой сливочного йогурта. Рядом лежали свежие фрукты и несколько овощей, которых, клянусь, вчера там не было. Я моргнула, не уверенная, не обман ли зрения.

— Эм, спасибо? — пробормотала я, наполовину ожидая, что Грим появится из ниоткуда.

Лампа над корзиной мигнула, и духовка щелкнула, включившись, словно дом оживился от моей

— Можно ли как-то раздобыть кофе? Или указать мне направление к…

Позади меня загремел буфет. Дверца открылась сама собой, открывая френч-пресс и ассортимент кофейных зерен в стеклянных банках, стоящих рядом с чайными листьями.

Я даже не вздрогнула на этот раз. Магия перестала удивлять меня некоторое время назад, вскоре после моей первой встречи с Гримом. И все же…

Я взглянула на буфет, хватая френч-пресс. Магия. Моя чума. Она всегда, казалось, чего-то стоила, и проклятие Темпест не было исключением. Но оно никогда не стоило того. Магия не давала — она пожирала.

Коттедж содрогнулся, шкафчики постукивали, открываясь и закрываясь, словно споря со мной. Это вызвало мягкую улыбку на моем лице. Я понимала, почему Гриму нравится жить здесь.

— Прости, — пробормотала я, подняв лицо к потолку, словно там было его сердце. Чушь, полнейшая чушь.

Чайник уже вовсю грелся, пока я засыпала щедрую порцию кофейных зерен в ручную кофемолку. Это было обыденно и именно то, что мне нужно.

За последние несколько лет, проведенные в больнице, кофе я пила на бегу, а завтрак мне подавали на белых пенопластовых подносах. Даже до этого я проводила так много времени в путешествиях и переездах, что почти не готовила. А когда готовила, меня наводняли болезненные воспоминания о времени, проведенном на кухне с моими детьми, которые крутились у моих юбок, глядя на меня с любовью в их любопытных глазах. Любовью, которую я никогда не заслуживала.

Джеймс часто упрекал меня за то, что я не оставляю такие вещи, как приготовление завтрака, нашей прислуге. Но, думаю, он забыл, что женился на дикой, босоногой женщине с севера, с огнем в венах и упрямством — ее самым дорогим другом.

Налив кипящую воду в пресс, я оставила его настаиваться, пока накладывала завтрак — пару яиц, бекон и немного йогурта со свежими фруктами. Буря продолжала дразнить меня из окна, пока я расставляла завтрак на столике перед ним.

Небо было таким мрачным — скопление бесцветных облаков, перетекающих друг в друга, набухая от влаги. Недолго осталось до дождя или, возможно, снега. Я понятия не имела о погодных условиях в Исландии, но было начало ноября, и я чувствовала мороз в воздухе.

Когда я спросила Дэя, почему Смерть живет в Исландии, его единственным ответом было: «Ради тишины». И хотя я могла понять, что Смерть, кажется, немного одиночка, это был новый уровень тишины. Из окон на мили вокруг ничего не было видно.

Из окна гостиной виднелись маячащие вдалеке ворота, о которых предупреждал меня Грим. Тень железа на фоне пейзажа — почти невидимая, но все же существующая. Они исчезали, как пунктирная линия через горизонт, ныряя и поднимаясь на волнистых холмах. Но с моего места в задней части дома была видна терраса снаружи, а за ней — спуск к океану.

Я ела завтрак в тишине, пытаясь заглушить свои бесплодные мысли звуком энергичного жевания. Я не могла вспомнить время, когда меня оставляли в такой тишине. В Сиэтле было шумно и оживленно, в противном случае можно было положиться на дождь, который компенсировал отсутствие звуков.

Тишина означала мысли. А мысли приносили воспоминания, а эти воспоминания приносили вспышки жара по коже и учащенное сердцебиение.

Это было одно из моих правил:никаких мыслей.

Правила были несложными. Действительно, они были довольно простыми.

Они звучали так: никаких привязанностей, никаких эмоций, никаких взглядов назад, никакого возвращения в одно и то же место в пределах одного поколения и никогда — ни при каких обстоятельствах — не называть своего настоящего имени.

Мне нравилось притворяться, что суеверия моей матери не передались мне, но «пять» было счастливым числом, и я не была настолько глупа, чтобы испытывать Судьбу. После встречи с ней у меня могли быть другие мысли, но мои пять правил достаточно хорошо меня защищали. Пройти по жизни слепо было нелегко, но, как ни странно, у меня это получилось.

За исключением того, что где-то на этом пути я пошла и проигнорировала большинство этих правил, влюбившись в Капуров. И из-за моей безрассудности женщина теперь была мертва, и я была в центре загадки ее смерти.

Потягивая кофе, я смотрела на горизонт и считала волны ветра по тому, как двигалась трава.

Грим вытащил меня из той ситуации, и даже если бы он не стер меня из их памяти, Санджай и Пайпер скоро перестали бы пытаться найти меня. Я могла бы выйти за дверь и никогда не оглядываться, двигаться дальше, как призрак на ветру.

За исключением того, что я обещала свою душу в обмен на помощь.

Разрушение проклятия будет моим концом, и я не была уверена, готова ли к этому, даже спустя столько времени.

Когда Джеймс умер, я была в шоке, сбита с толку и совершенно напугана. Я месяцами размышляла, действительно ли я убила его. Я не видела, как это случилось… это просто случилось. И Смерть лишь подтвердил ужас, скопившийся в моем животе, когда он появился и спросил, почему я это сделала.

Не то чтобы я гордилась тем, что сделала. На самом деле я ненавидела это. Пятьдесят четыре года, вдова, бессмертнаяи убийца.

Я никогда не рассказывала своим детям; Беатрис была слишком истерична, чтобы даже понять, что произошло. Ноя знала.

Месяцами я навещала его могилу глубокой ночью, умоляя его душу понять, что это была ошибка — словно это могло искупить мою вину. Все, что я сделала, это оправдала трагедию в своем сознании.

Это было ради Бо…

Ради Бо.

Но я не могла умолять за Мэдисон или любую другую душу, которую я вырвала из мира, играя самодовольного героя.

Я думала, что была спасителем, ворующим души из лап Смерти. Но все, что я сделала, это обменяла одно проклятие на другое. Женщина, которая выжила, потому что я отдала ей жизнь Джейсона, умерла двумя днями позже. Я убила двух людей за сорок восемь часов.

Внезапно мой йогурт потерял вкус, а кофе обжег горло, когда я глотнула его, задыхаясь от горечи.

Я покончу с проклятием, хотя бы ради того, чтобы спасти человечество от себя — и пусть это означает отдать свою душу тому самому существу, которое охотилось за мной целое столетие. Слишком многие пострадали от Темпест.

Глава двадцать шестая

Ясвернулась калачиком с книгой, взятой с полки в гостиной Грима, не задумываясь о своем выборе. Безымянный автор дразнил меня со страниц мрачного романа, где на

Закрыв книгу, я добавила ее в стопку на журнальном столике, задаваясь вопросом, что мне делать и сколько еще ждать возвращения Грима. С огромным усилием я удерживалась от того, чтобы заглянуть в запертую комнату.

Я проверила.

Дважды.

Буря вернулась с удвоенной силой, дождь гневно колотил своими кулаками по металлической крыше, заставляя жестяную песню чередоваться с завываниями ветра. Я подумывала о прогулке к пляжу, зная, что всегда могу принять теплую ванну, но передумала, когда открыла дверь, и шляпу Грима сорвало с моей головы, унеся в пастбище.

— Уф! И что же, по-твоему, я должна делать?!

Я уже потратила добрую половину утра, выкрикивая ругательства и проклятия, направляя свой гнев на дом и Смерть, надеясь, что он слышит или что дом внезапно научится говорить и поддержит разговор.

Моя тирада снова встретила тишину. Дрожь пробежала по стенам. Схватив ближайший ко мне предмет — книгу стихов, — я швырнула ее через всю комнату, прямо в пылающий камин. Она остановилась в воздухе. Пространство вокруг нее дрогнуло, образовав призрачную руку, схватившую книгу полупрозрачными пальцами.

— Ты закончила? — рявкнул Смерть, нетерпение сквозило в его глубоком тоне.

— Ты вернулся? — Это было утверждение и вопрос одновременно, с надеждой, расцветающей в моей груди, рожденной из чистого безделья.

— Нет. — Он шагнул из теней, его тело было бесплотным, а лицо окутано дымкой. — Я между мирами и немного тороплюсь, но не могу сосредоточиться, когда ты устраиваешь истерику в моем доме, швыряя бесценные издания древней поэзии в огонь.

Покраснев, я подтянула колени выше к груди. Грим бережно положил книгу на журнальный столик. Даже в дымке теней я могла разглядеть хмурый взгляд на его лице и футболку, обтягивающую его скрещенные руки. Он выглядел красивым.

Я отогнала эту мысль:

— Когда ты вернешься? Это не было частью сделки. Я бы хотела покончить с этим… — я указала на пространство вокруг себя, внезапно осознав всю абсурдность ситуации. — Закончить.

Его голос споткнулся на последнем слове:

— Этим…

— Да, этим. Почему я здесь, Грим? Нам нужно вернуться к Джентри.

— Проклятие никуда не денется, когда я вернусь, Астория. — Его призрачная голова склонилась набок. — Я должен вернуться.

Его форма снова дрогнула, растворяясь по краям.

— Научись отдыхать, — крикнул он, голос истончался, когда он растворялся в пар. — Рисуй, читай, готовь… плети корзину, не знаю. Но, пожалуйста… — Его присутствие ощущалось напряжённым, словно натянутая до предела резинка, готовая лопнуть. — …воздержись от сжигания моих личных вещей.

И затем он исчез, только его аромат остался там, где он только что стоял.

Олеандр и соль.

Да, конечно, я собиралась научиться плести корзину. Гордость вспыхнула в моей груди, мое упрямство подняло свою уродливую голову.

Возможно, именно это я и сделаю.

— Дом? Мне понадобятся кое-какие вещи. — Я замолчала, оглядываясь. — Если только ты не хочешь, чтобы я использовала шторы.

Я абсолютно ничего не знала о плетении корзин — это стало очевидным по мокрому полу передо мной и длинным веткам, беспорядочно разбросанным по полу.

Я перевернула страницу, вглядываясь в длинные абзацы. Дом смог предоставить мне всё, что нужно для плетения корзины, включая длинные тонкие ветки, веревку и ножницы. Ванная комната была в беспорядке, ванна наполнена водой, а крупные камни придавливали связку веток.

Согласно книге«Плетение для начинающих», я должна была замочить ветки, чтобы они стали гибкими и не ломались, но ванна Грима явно не была достаточно длинной для веток, которые предоставил Дом. Женщина на фотографиях использовала большой контейнер на улице во дворе, что казалось гораздо практичнее, но, учитывая обстоятельства, я ни за что не собиралась выходить на улицу, и мне нужно было доказать древнему существу, что он не прав.

Дело было не в том, что он не верил в меня, а скорее в том, что он никогда не ожидал, что я это сделаю. Поэтому, пока мои руки были ярко-красными от холодной воды и маленьких порезов от веток, а мое тело снова и снова исцеляло себя, я была полна решимости овладеть этим ремеслом.

Я затолкала последнюю ветку под воду, придавив ее сверху камнем, словно топила одного конкретного, очень самодовольного человека.

Мои пальцы были настолько воспалены, что пульсировали. Что может быть лучше.

Сложив оставшиеся принадлежности на стойку, я на мгновение задержалась, чтобы полюбоваться своей работой. Их нужно вымочить некоторое время, прежде чем я смогу приступить к самому плетению, и тут меня внезапно осенило, что это была самая легкая часть процесса.

Нахмурившись, я вытерла руки полотенцем, закрыла за собой дверь ванной и снова уставилась на ту самую дверь. Как долго я продержусь, прежде чем распахну ее и начну рыться в его вещах?

По крайней мере, еще какое-то время, — упрекнула я себя. Даже если это означало еще несколько раз пройтись по коридору. Я могла сдержаться…

Кажется.

Чтобы отвлечься от мыслей о том, чтобы узнать больше о своем хозяине, я решила разобрать свою зачарованную сумку и отобрать вещи, которые нужно постирать. Мои памятные вещицы выпали вместе с папкой Немо, несколько безделушек из моего прошлого рассыпались по полу.

Засунув письмо отца обратно, я провела большим пальцем по ожерелью. До ночи было еще далеко, но я списала свое беспокойство на то, что расстегнула ожерелье. Прохладная цепочка скользнула по коже, заставляя затылок покалывать. Прижав диск к груди, я пыталась игнорировать это ощущение, которое казалось правильным — как обратный отсчет, на который я не соглашалась.

Даже после того, как я швырнула его ему в лицо, гравировка засела у меня в голове. Схватив свой экземпляр«Божественной комедии», я пролистала страницы, пока не нашла свой собственный небрежный рисунок в конце, затерянный между узкими строчками.

Я нарисовала свои часы с верхней частью, все еще полной, песок медленно и неохотно сыпался вниз. Те, что были выгравированы на моем ожерелье, отличались: верх пуст, низ почти полон. Для того, кто так старался, чтобы мне было комфортно, у Грима был забавный способ напоминать мне, что я живу взаймы.

Мои глаза скользнули по беспорядочным заметкам, которые я нацарапала рядом с рисунком, и беспокойная мысль овладела мной — чем-то, чтобы занять руки, пока ветки отмокают.

— Дом… — пробормотала я, качая головой. Это было нелепо — разговаривать со стенами. Этому месту нужно было имя. — Можешь достать мне чистую тетрадь и ручку?

Меня никогда раньше не интересовало делиться своей историей с кем-либо, и сейчас тоже не особо. Но когда-то я тоже была полна решимости жить вечно.

Ишани любила мои истории. Она

Правда заключалась в том, что мне недолго осталось. Я обменяла свою душу на снятие проклятия, и, хотя поначалу сомневалась, теперь я была непоколебима.

Я знала, чего хочу теперь: оставить после себя что-то. Что-то настоящее. Что-то от меня — Астории Девлин Темпест, — что будет жить, даже когда меня не станет.

Тетрадь была наполовину исписана, и рука пульсировала. Пролистывая написанное, я могла проследить свои эмоции в каждой букве — мой почерк становился тяжелее, когда я вспоминала смерть Беатрис, и легче, когда вспоминала, как впервые держала на руках каждого из своих детей. На страницы изливалось мое сердце. Чернила заворачивали мои воспоминания в подарочную упаковку.

Но здесь была и печаль, вплетенная между строк радости и триумфа. У моей истории, возможно, не было счастливого конца, но даже я могла согласиться, что самые трагические истории важны… и моя не была исключением.

— Астория? — Дверь со скрипом открылась, и голос Грима нарушил тишину. Он шагнул наполовину в комнату, темные волосы взлохмачены, его глаза встретились с моими, словно привязывая меня к месту. Сегодня в нем было что-то новое — расслабленность в плечах, какая-то теплота, которую он почти никогда не позволял себе показывать.

Грим распахнул дверь шире и перешагнул порог, непринужденно прислонившись своей высокой фигурой к столбику кровати, даже не притворяясь, что отводит взгляд. На нем был его обычный свитер, рукава небрежно закатаны на сильных предплечьях, и отглаженные брюки, которые каким-то образом все равно выглядели греховно повседневными на нем.

Он выглядел хорошо.

Лучше, чем хорошо.

Острые, холодные грани, казалось, смягчились, его пепельная кожа тронута жизнью. Ни синяков. Ни отметин. Его взгляд упал на раскрытую тетрадь у меня на коленях, затем медленно вернулся к моему лицу.

— Я не знал, что ты любишь писать, — сказал он, на этот раз тише.

— Полагаю, раньше мне нечего было сказать. — Я закрыла тетрадь, прежде чем он успел заглянуть дальше, и поднялась с кровати. Поток вопросов нахлынул на меня, готовый выплеснуться разом, но Грим опередил меня.

— Полагаю, тебе нечего сказать по поводу веток, лежащих в ванной?

Я усмехнулась, мысленно напоминая себе держать карты при себе.

— О, не стоит беспокоиться. — Я не знала, когда он вернется, но, честно говоря, надеялась, что не раньше, чем у меня будет хотя бы сносная корзина, чтобы похвастаться.

— М-м-м… — Грим провел рукой по волосам, усмешка последовала за движением.

Мое сердце затрепетало так, как не трепетало уже давно.

— Ты голодна? — спросил он, отталкиваясь от дверного косяка и уходя в коридор. За его широкими шагами было трудно успеть, и я спрыгнула с кровати и последовала за ним. Аромат карри разносился в воздухе. — Я принес кое-что из моих любимых блюд. Надеюсь, ты любишь курицу в кокосовом соусе и красное карри.

Мой желудок заурчал в ответ, совершенно предавая меня. Я оглядела разносолы на кухонном островке и подняла бровь.

Грим одарил меня полуулыбкой, уже накладывая жасминовый рис на тарелку с цветочным узором.

— Сочту это за «да».

— Это немного странно, — сказала я, принимая от него тарелку, — но также… мило? — Я отнесла ее к столу, где он уже поставил два бокала и бутылку вина.

— Странно — не совсем то, к чему я стремился.

Воздух изменился. Он не просто был вежлив. В его тоне было что-то спрятанное, какая-то нить честности, которая обычно не выходила наружу.

— К чему… к чему же ты стремился? — спросила я. Вопрос казался хрупким.

Он медленно поставил свою тарелку, словно даже движение требовало обдумывания. Его пальцы сжали край стойки, костяшки побелели на фоне мрамора. Его челюсть напряглась — то же напряжение, которое я научилась распознавать. Это был не гнев, а сдержанность. Он всегда что-то удерживал в себе.

И в этот раз я хотела увидеть, что произойдет, если он не сдержится.

— Я не знаю. — Его голос был хриплым, тихим. — Я не знаю, что делаю, когда я рядом с тобой. Я провел вечность, учась терпению, поддерживая равновесие, сохраняя дистанцию. Но с тобой… я теряю счет времени. Я забываю, кем должен быть. — Он опустил взгляд, и я подумала, что он продолжит, но затем его глаза поднялись, и их тяжесть пригвоздила меня к месту.

— Я провел очень много времени, будучи именно тем, кем должен быть, — сказал он наконец. — Я обычно не сомневаюсь в этом.

— Но сейчас сомневаешься.

Он не ответил сразу, просто уставился на стену на мгновение, затем снова на меня.

— Из-за тебя мне сложнее держаться прямого пути.

В этом звучала голая правда, неотшлифованная и резкая — он обычно её избегал.

— Ты говоришь, что ты древний. Неизменный. Что ты видел всё.

— Видел.

— Тогда почему это? — Я кивнула в сторону стола. — Еда, вино, пластинки, этот… Элвис?

Его рот дернулся.

— Части того, чего мне не дано иметь.

— Но ты хранишь их.

Он медленно выдохнул.

— Веками я говорил себе, что не чувствую так, как чувствуют смертные. Что мне не нужно то, что нужно им. Но потом появилась ты.

Мои пальцы сжались в край тарелки.

— И?

— И теперь я не уверен, что верю себе.

Эта новая правда повисла между нами, тихая и настоящая.

— Знаешь, — сказала я, — у меня было больше времени, чем у кого-либо. И я не сделала с ним ничего примечательного.

Он бросил на меня резкий взгляд.

— Ты так думаешь?

— Иногда. Большую часть времени. Думаю, я просто… существовала. Я ничего не построила. Я ничего не значила.

Он не пытался поправить меня, не предлагал какого-то утешения. Просто смотрел на меня.

— Может, выжить было достаточно, — сказал он наконец, подходя к столу и присоединяясь ко мне. Его пальцы коснулись голой кожи моей руки, легкие, как дыхание, очерчивая линию от плеча до локтя — прикосновение, от которого разбегались мысли. Вопрос в форме касания. — Может, в этом и был смысл.

Я сглотнула, голос дрожал, когда я наконец произнесла правду, похороненную глубоко внутри меня — ту, которую раньше боялась признать.

— Что это за любовная история?.. — Неуверенность пробралась в меня, когда мои глаза метнулись к нему.

Выражение лица Грима смягчилось, его губы изогнулись во что-то, что казалось почти… извиняющимся. Но это продлилось недолго.

— Та, где злодей помнит, что он все еще просто злодей. — Его голос был томным, когда он коснулся губами моей щеки в нежном, мимолетном поцелуе. Так же быстро, как начался, момент

Витавшие вокруг меня руки Грима с привычной легкостью скользнули прочь, когда он выпрямился. Напряжение осталось, но его обычная аура стоика уже возвращалась на место, словно он снова надел доспехи.

Я застыла.

— Я сейчас вернусь, — пробормотала я, уже отступая. Зайдя в ванную, я закрыла дверь, заперла ее за собой и сползла вниз, прислонившись спиной к тяжелому дереву. Воздух все еще был наэлектризован, остатки его прикосновений просачивались через мою кожу. Я закрыла глаза и попыталась успокоиться, но дыхание оставалось прерывистым.

Мои пальцы коснулись мест, где он касался меня, где еще оставалось его тепло, и я не могла не задаться вопросом, не это ли ощущение падения — чувство невесомости, потери контроля.

Я вспомнила фильмы, где люди падают в бесконечные ямы: сначала они кричат, напуганные неизбежным. Но затем, в какой-то момент, крики прекращаются, и они простопадают. Они не знают, когда наступит конец, знают только, что он наступит, но неопределенность растягивается, прямо за пределами досягаемости, удушающая в своей двусмысленности.

Я жалела их.

Падать с такой высоты — зная, что должно произойти, но не зная когда. Я падала сейчас, и ужас утих, оставив только тихую боль осознания, что крушение неизбежно, но когда?

Дверь слегка задрожала, и голос Грима нарушил тишину.

— Темпест? Ты готова есть?

Мягкий гул музыки доносился из столовой — мелодия такая щемящая и горько-сладкая, сочащаяся медово-сладкой памятью. Она обвивалась вокруг меня пеленой тумана, бархатистая и удушающая, каждая нота пропитана печалью, которой не было места в этом моменте.

Мое сердце колотилось о ребра, слишком полное и слишком хрупкое, словно могло выскользнуть из меня целиком.

Эту песню… я знала её.

Ту самую, что играл оркестр в 1945-м, когда я танцевала под хрустальными люстрами в черном бальном платье, мерцающем гибельной красотой пролитых чернил. Когда воздух пах духами и снегопадом, и я кружилась в объятиях незнакомца в маске из вороньих перьев.

Той ночью мир замер.

И между мерцанием свечей и тишиной зимы я дала Смерти имя. И он почти поцеловал меня под мягким падающим снегом.

Глава двадцать седьмая

Грим

Сколько раз я буду уступать этому причудливому и прекрасному созданию передо мной? Сколько еще раз я буду беспомощно влюбляться в женщину, которая никогда не сможет быть моей? Если бы у меня была хоть капля честности, я бы сказал ей правду.

Всему хорошему приходит конец. И все же с каждым днем, проведенным в ее присутствии, я все меньше был уверен, что у меня хватит сил отпустить ее.

Столетие назад я сделал выбор, прекрасно зная, что будущий «я» будет изо всех сил пытаться забыть всё это. Но что насчет равновесия? Так было легче, если бы она ненавидела меня, легче верить, что ей лучше без меня. Но я не мог отрицать, что это было трудно — трудно держаться подальше. Один взгляд на нее через обеденный стол — и мой мир сбивался с оси. Меня не волновало, кто я, какие тени отбрасываю или какие жуткие легенды окружают мое существование. Кто-то должен был собирать павших и перенаправлять их в следующий мир.

Но Астория… у Астории был способ разрушать убеждения, которые я строил всю жизнь.

Это сводило с ума.

Я пропал. Полностью и бесповоротно пропал.

— Почему Исландия? — спросила она, нарушая тишину. Она убрала прядь волос за ухо, и мой взгляд уловил блеск цепочки — серебро сверкнуло в мягком свете.

— Здесь тихо, — ответил я, голос был ровным, хотя я чувствовал, как всё внутри меня бурлит. — Здесь мало умирают. Не так, как в других местах.

Сто семь человек умирают в минуту, шесть тысяч триста девяносто в час и сто пятьдесят три тысячи в день. Я наблюдал, как Судьба наслаждается своим одиночеством, и думал, что неплохо было бы иметь свое собственное пространство. Место, где можно сбежать от бесконечного парада душ. Не то чтобы у меня было время для праздности.

У меня не было свободного времени, и все же я сидел за столом напротив нее.

Я не мог оторвать взгляд от простой цепочки на ее шее, задаваясь вопросом, смогу ли я заставить ее рассмеяться так сильно, чтобы подвеска показалась из-за выреза ее рубашки.

— Тебя беспокоит шум?

— Дело не в громкости, — сказал я, отправляя в рот очередной кусок еды, у которой не было вкуса. — Души находят меня, если я не нахожу их первым. И иногда это может быть…

У меня перехватило дыхание, когда воспоминание о том, насколько сломленным я позволил себе стать всего несколько дней назад, снова всплыло в памяти.

— Слишком? — закончила она, голос был мягким, но взгляд был резким, когда она взмахнула вилкой, возвращая меня в настоящий момент. — Именно это случилось той ночью?

Я запихнул в рот еще один кусок жареной моркови, пытаясь не думать об этом, гадая, всегда ли она носила эту цепочку, и я просто не замечал этого раньше. Но этого не могло быть. Я замечал всё.

— Грим! — рявкнула она, ее смех был ярким и живым. — Что случилось той ночью? — Она допивала второй бокал вина; я следил, потому что она почти не пила, и я хотел быть уверен, что она остается в ясном уме. Хотя чертово проклятие и не позволило бы ей легко опьянеть.

— Когда я слишком долго задерживаюсь… — Я отодвинул тарелку, потянувшись за своим бокалом, на мгновение избегая ее взгляда. — Они становятся беспокойными. И я мало что могу сделать, чтобы сдерживать их. Я слишком долго игнорировал свой долг.

Болезненное выражение промелькнуло на ее лице, нос слегка сморщился.

— Из-за меня?

Я не ответил сразу. Конечно, это было из-за нее. Но цена, которую я платил, была той, что я буду платить снова и снова, пока моя кожа не сгорит и кровь не остановится.

— Дом защищен, чтобы не впускать их. Ограда — это линия, которая их отделяет, — продолжил я тихо, делая еще глоток вина, отсутствие вкуса возвращало меня к реальности. — Хотя ни один из них никогда не находил меня здесь. — Я замолчал, тяжесть всего этого висела между нами. — Я не успел поблагодарить тебя за то, что ты позвала Дэя.

— Я не знала, что делать, — пробормотала Астория, крутя вино в бокале, прежде чем осушить его одним нервным глотком. Ее взгляд избегал моего, пальцы нервно постукивали по ножке бокала. — Я думала, ты…

— Умру? — Я попытался рассмеяться, но вышло слишком резко, слишком горько. — Смерть не может умереть, Звезда. — Слова

Я порылся в памяти, прослеживая каждую встречу, каждый взгляд.

— Сначала это была насмешка, — признался я. — Ты была упрямой, яркой, тебя невозможно было игнорировать. Я не знал, что с тобой делать. — Я встретил ее взгляд. — Но теперь… теперь я думаю, это потому, что ты для меня олицетворяешь.

— Звезду?

— Не просто звезду.Ту самуюзвезду. Единственную, достаточно яркую, чтобы даже Смерть поднял взгляд.

Ее щеки порозовели, и я не cмог отвести взгляд. То, как румянец разливался по ее коже, как она нервно убирала волосы за ухо — это отзывалось во мне тихой, ноющей болью. Она все еще не осознавала, как много отдает себя, как много себя вручает мне, даже не зная об этом.

Когда она наклонилась вперед, чтобы потянуться за бутылкой вина, цепочка на ее шее выскользнула из-под рубашки. Маленькая серебряная подвеска поймала тусклый луч света. У меня перехватило дыхание.

— Грим? — спросила она, заметив мой взгляд. Она поспешно убрала ожерелье обратно под рубашку, но недостаточно быстро.

— Ты сохранила ее, — сказал я, слова вырвались прежде, чем я успел их остановить. Я почти пожалел об этом, как только они слетели с губ, но пути назад не было. — Я думал, ты выбросила ее.

Она замолчала на долгое мгновение, затем наконец встретила мой взгляд. Напряжение между нами изменилось. Ее улыбка была едва заметной, горько-сладкой.

— Я пережила еще несколько дней рождений. Но… — Ее голос слегка дрогнул. — Кажется, ты все-таки получишь свое желание.

Мне следовало просто промолчать, позволить разговору уйти обратно в тишину, окружавшую нас. Но что-то в ее уязвимости, в том, как она всегда пыталась защитить свое сердце от меня, подтолкнуло меня пойти дальше, заставить ее чувствовать.

Я потянулся к ее руке, пальцы коснулись ее кожи, когда я мягко развернул ее к себе. Ее руки дрожали, бокал с вином опасно покачивался, словно она не знала, что делать дальше.

— Ты сохранила его, — повторил я, мой голос был более хриплым, чем я намеревался. Слова повисли в воздухе, и я не мог остановить себя, разрывая связь. — Хочешь уйти отсюда?

Ее лоб наморщился, глаза расширились от удивления. Я видел, как она колеблется, затем в ней вспыхнула искорка озорства.

— Ты не собираешься упасть в обморок, ведь так? — пошутила она, но это было слишком серьезно для шутки. Она все еще волновалась. Я чувствовал это.

— Ничего не могу обещать, — ответил я, усмехаясь.

Ее губы дрогнули, словно она пыталась не улыбнуться. И затем, просто так, она встала, пожимая плечами, словно говоря: «а почему бы и нет?».

Она прикусила губу, но выглядело это совсем не сексуально. Скорее это значило: «Не знаю что и сказать». Было ли слишком банально отправиться с ней на вершину Эйфелевой башни?

Вероятно.

Город был полон огней, гул парижской романтики витал в воздухе.

Она выглядела так, словно собиралась что-то сказать. Но я уже знал, что когда Астория не защищалась, то была слишком милой, слишком нежной. Она не хотела ранить чужие чувства, даже мои.

— Ты можешь сказать это, — рассмеялся я, склонив голову, кривая усмешка тронула мои губы.

— Сказать что? — Она застенчиво рассмеялась, отводя взгляд к мерцающим огням.

— Что это нелепо…

— Я… это ты сказал. Не я.

Проведя рукой по подбородку, я задумался, что могло бы действительно впечатлить эту женщину. Она видела Францию раньше. Цепочка, которую она носила, была подарена ей всего в нескольких километрах отсюда, в Музее Орсе. Она видела Венецию, прошла по Великой Китайской стене. Единственное, что она хорошо делала за свою вековую жизнь — это путешествовала, никогда не задерживаясь на одном месте достаточно долго. Внезапно меня осенило.

— Пойдем, — сказал я, переплетая свои пальцы с ее и притягивая к себе.

Мир щелкнул. Вспышка ощущения, рывок времени и пространства, перестраивающихся вокруг нас, и затем Эйфелева башня исчезла, как туман. Когда мир появился вновь, мы стояли на потертом тротуаре из булыжника перед маленьким обветшалым кафе с мороженым, которое каким-то образом пережило столетия.

Астория слегка пошатнулась, моргая, глядя на облупившуюся пастельную краску на качающейся вывеске с надписью«Сладкие сливки от Милли». Соленый привкус океана ударил в нос, доносился слабый звук волн, накатывающих на скалистый берег.

Ей потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя, и я протянул ей носовой платок на случай, если ее снова вырвет.

Когда она наконец твердо встала на ноги, она замерла — глядя сначала на магазин, затем на узкую улицу и, наконец, на береговую линию внизу холма.

— Это…

— Дом, — мягко закончил я.

Уикфорд, Род-Айленд. Сонный прибрежный городок, который каким-то образом сопротивлялся поглощению современной жизнью. Место, где она выросла, где смеялась, танцевала и мечтала до того, как всё изменилось.

Она повернулась ко мне, глаза широко раскрыты, сияют под уличными фонарями.

— Как ты…?

Я пожал плечами, словно это ничего не значило. Словно я не проследил ее шаги сквозь время, чтобы найти место, которое она любила больше всего.

На мгновение она выглядела так, будто готова расплакаться. Вместо этого она издала дрожащий смешок и потянула меня за руку.

— Пойдем, — сказала она. — Я хочу посмотреть, что здесь изменилось.

Мы бродили мимо кривых домов с обшивкой, пропитанной солью, мимо старой библиотеки, в которую она пробиралась после наступления темноты, и мимо разрушающейся каменной стены, через которую она когда-то перелезала и сдирала коленки. Она указывала на всё, ее голос был густым от воспоминаний и смеха. Город не был застывшим во времени. Современность прокралась в него, как плющ на дом, но осталось еще достаточно того, что напоминало о ее детстве. Хотя маленький коттедж, в котором она родилась, теперь исчез, сменившись парком. Но мы нашли то, что она искала.

Надгробие без имени, спрятанное в роще деревьев.

Ее бабушка хотела быть похороненной рядом с коттеджем, в котором вырастила свою дочь и внучку. Но, не зная имени, которым можно было бы ее назвать, объяснила Астория со слезами, наворачивающимися на глаза, они решили оставить его пустым.

Моя грудь сжалась, когда она опустилась на колени перед замшелым камнем. Астория провела пальцами по стертым, неровным буквам.Любима и никогда не забыта.

Я остался на шаг позади, позволяя ей пережить этот момент. Она заслуживала этого.Большего, если быть честным.Ветер шевелил деревья над головой — мягкий, вздыхающий звук, словно сама земля скорбела вместе с ней.

— Я приходила сюда раньше, — сказала она наконец, ее голос был едва громче

Она издала влажный смешок, вытирая глаза рукавом моего свитера.

— Я не знаю, слышала ли она меня когда-нибудь, — добавила Астория глухим голосом. — Но это позволяло мне чувствовать себя менее одинокой.

Я присел рядом с ней, холод от земли просачивался сквозь брюки на коленях.

— Ты не была одинока, — мягко сказал я. — И никогда не была.

Она повернула голову, и взгляд, который она мне подарила, лишил меня дыхания, словно она могла видеть сквозь века и самого меня насквозь. Я неуверенно потянулся и убрал выбившуюся прядь волос с ее лица. Ее кожа была прохладной от вечернего воздуха, и мои пальцы задержались всего на секунду на ее щеке. Наверное, она поняла это или даже хотела этого, потому что не отстранилась. В любом случае, она слегка склонилась к моей руке.

Тишина стала густой и тяжёлой, словно разогретый металл, — ещё миг, и она сомкнётся, поглотив нас.

— Ты всегда так делаешь.

— Делаю что?

Она улыбнулась.

— Говоришь то, что мне нужно услышать, даже когда я сама не знаю, что мне это нужно.

Я сглотнул, боль в груди была почти невыносимой.

— Я просто внимательный. — Не думая, я склонил голову и коснулся губами ее виска. Прикосновение было едва заметным.

Она издала крошечный звук, перехваченный вдох, и когда я отстранился, она смотрела на меня с небесами в глазах, словно я был единственным, что осталось в ее мире.

Полагаю, так и было.

— Пойдем, — сказал я, голос хриплым. — Пока я не сделал то, о чем мы пожалеем.

Моя рука все равно нашла ее, пальцы естественно переплелись, и я не мог не думать о том, что они были созданы, чтобы быть вместе. Она сжала мои пальцы, поддерживая меня. Мы покинули маленькую могилу, деревья расступились, чтобы пропустить нас, прошлое шло за нами.

Наконец, мы вернулись кМилли. Я заказал нам два рожка: мой — с мятной крошкой, ее — с клубничным (как она любила в детстве), и мы сели на бордюр снаружи, бок о бок. Она была все еще в своих леггинсах и моем огромном свитере, а я был слишком вычурно одет. Но мне было все равно.

Некоторое время мы просто ели. Ночной воздух был свежим, океан тихо дышал у берега.

— Это, — сказала она, облизывая каплю мороженого с рожка, — было моим любимым местом.Милли. Тогда она продавала только два вкуса: ванильный и медовый.

— Хороший вкус, — сказал я, легонько толкая ее плечом.

Она подарила мне крошечную, слегка застенчивую улыбку.

Мы надолго замолчали.

— Ты хорошо выглядишь вот так, — вдруг сказала она сдавленным голосом.

Я поднял бровь.

— Как?

Она сделала крошечный, беспомощный жест плечами, ее глаза метнулись к моему свитеру, моим взлохмаченным волосам и обратно к моему лицу.

— Нормально. Почти человечно.

Повернувшись к ней полностью, я коснулся своим коленом ее.

— Ты заставляешь меня хотеть быть таким, — просто сказал я.

У нее перехватило дыхание.

И затем пространство между нами сократилось.

Не спешно. Не внезапно. Просто неизбежно.

Воздух гудел от всего, что мы не говорили, от тысячи украденных взглядов, от случайных прикосновений, которые длились дольше, чем нужно, от того, как ее рука так и не отпустила мою.

Я наклонился, достаточно медленно, чтобы она могла остановить меня.

Она не остановила.

Ее губы встретили мои, сначала неуверенно. Поцелуй, рожденный не от отчаяния, а от удивления. Словно мы не могли поверить, что этот момент реален. Словно мы оба осмелились надеяться, что это возможно.

Когда она отстранилась, ее лоб коснулся моего.

— Спасибо… что привел меня сюда.

Я улыбнулся.

— Я бы привел тебя куда угодно.

И я говорил серьезно.

Куда угодно. Всегда.

Вытащив цепочку из-под свитера, она протянула ее между нами, перевернув песочные часы. Песок был полностью внизу, и я проклинал себя за то, что был таким идиотом в тот день. Она думала, что это было какое-то предзнаменование, и я позволил ей верить в это, потому что не мог контролировать себя. Это было задумано как знак моей привязанности — песочные часы, моя эмблема.

Мне не нравилось, что меня ассоциировали с косой. Мой долг представляли как нечто жестокое — оружие, насилие. Я выбрал песочные часы, потому что они олицетворяли правду.

— Я не знаю, почему я сохранила ее, — призналась она.

— Я не должен был говорить тех вещей…

— Почему это тебя волнует?

Я нахмурился, моя голова все еще покоилась на ее.

— Ты заслуживаешь большего, чем то, на что ты согласилась.

Дрожь пробежала по ее позвоночнику, когда она рассмеялась, горько и тихо.

— Я не думаю, что мне было суждено иметь больше. — Признание, произнесенное в темноту, чтобы никто другой не слышал. — У меня было всё это время, Грим. Десятилетия. Даже века. Я ходила в колледж — дважды. Под разными именами, с разными волосами, в разных городах. Я начинала дюжину дел и ни одного не закончила. Я говорила себе, что попробую снова, сделаю что-то значимое, буду важна. Но ничего не получалось, или я уходила до того, как это должно было произойти. У меня даже нет диплома, чтобы доказать, что я существовала. — Она сильно выдохнула, отстраняясь от меня. — Это жалко.

— Ты не жалкая. — Я потянулся к ее подбородку, возвращая ее взгляд к себе. — Ты человек.

— Человек ли? — спросила она, глаза метнулись к моим. — Потому что иногда я чувствую себя призраком в собственной коже. Словно меня случайно оставили позади. Словно я не должна была пережить войну, или болезнь, или ту автокатастрофу в 89-м — а я просто выжила. Я продолжаю думать, что должна заслужить это. Что если я сделаю что-то достаточно хорошее, если пострадаю правильным образом, тогда, может, мне наконец позволят отдохнуть. Или исчезнуть.

После этого наступила тишина. Не холодная или неловкая. Просто… настоящая. Это была ее правда, обнаженная, как рана, которая никогда не переставала кровоточить.

— Ты не должна заслуживать свою жизнь, — тихо сказал я. — Ты не должна доказывать, что достойна ее. Ты достойна. Потому что ты здесь. Потому что ты дышишь и чувствуешь боль, и пытаешься снова, даже когда это тяжело и безнадежно. Этого достаточно, Астория.

Она медленно покачала головой, слеза скользнула по щеке.

— Тогда почему я никогда не чувствую этого?

— Потому что кто-то где-то на этом пути научил тебя, что спасение нужно заслужить. Что отдых — это награда, а не право. Но

Я пристально смотрел на нее. Ее губы дрожали. Она не ответила.

— Ты выживала всё это время не для того, чтобы доказывать, что ты этого достойна. И ты не должна оставить миру наследие, чтобы оправдать свое существование.

Ее губы приоткрылись, и подбородок дрогнул.

— Ты думаешь, что ничего не сделала, но ты вынесла. Ты любила. Ты горевала. Ты просыпалась каждое утро в мире, который забыл тебя, и все равно выбирала дышать. Это не ничего.

Она моргнула, и я увидел это — то, как мои слова ударили обо что-то в ее груди. Камень, упавший в тихую воду. Рябь, стремящаяся наружу.

— И даже если бы ты провела эти годы, абсолютно ничего не делая, кроме как пить плохой кофе и смотреть, как проходят времена года… — Мой голос сжался вокруг слов. — Тебя все равно было бы достаточно.

Тогда она сломалась. Мягкое крушение души, слишком уставшей бороться с отвращением к самой себе. Я притянул ее в свои объятия и держал, словно привязывая к земле, когда на самом деле это она привязывала меня.

Глав двадцать восьмая

Астория

Ноябрь 2018 г.

К рутине я не привыкла. По крайней мере, к той рутине, что была в начале девятнадцатого века. Тогда у нас был простой семейный уклад: Джеймс, дети и я — и всё казалось таким понятным. Всё чаще я ловила себя на тоске по тем моментам, желая, чтобы я могла насладиться обыденностью чуть дольше. Семейную жизнь я определенно принимала как должное.

Моя нынешняя рутина тоже была обыденной, но по-новому.

Каждое утро я просыпалась от рукописной записки Грима, обычно криво прислоненной к сахарнице — мысль на день, подписанная обещанием, что он вернется позже.

Я завтракала, а затем проводила следующие несколько часов, укутанная в одежду, которая принадлежала Гриму, сидя скрестив ноги, отчаянно пытаясь сплести хоть что-то мало-мальски похожее на корзину. Теперь я была согласна и на маленькую корзинку.

После плетения с утра (на самом деле — после порчи тех несчастных веток, которые Грим нашел для меня), я обедала и танцевала на кухне под какую-нибудь случайную песню, которую Дом включал по просьбе Грима. Иногда это был блюз, иногда джаз, один раз это была полька, — этот выбор, я была уверена, Дом сделал из чистого злорадства.

В более теплые дни я спускалась по травянистому склону холма и сидела на черном песке, наблюдая, как волны целуют берег. Но сейчас была зима, и погода была в основном суровой: резкие ветра и пронизывающий холод, от которого море казалось диким и бесконечным.

В другие дни я оставалась внутри, писала, заполняя тетрадь за тетрадью мелкими воспоминаниями о своей жизни. Эксцентричные мысли. Безнадежные мечты. Глупые шутки, которые я случайно услышала в городах, давно канувших в лету.

Через несколько дней мне исполнялось сто сорок семь. Было странное умиротворение в чтении своих собственных мыслей, видя свою жизнь, изложенную небрежными чернилами на мятых полях.

С наступлением ужина приходил и Грим. Он всегда возвращался, когда небо становилось бархатно-темным, проведя день… занимаясь тем, чем обычно занимается Смерть.

Мы говорили часами, обо всем на свете.

Я узнала, что он ненавидит закаты, но любит рассветы.

Что Смерть может отдыхать, но ему не нужны такие мелочи, как еда или вода. И все же он полюбил свою телесную форму и находил странную гордость в том, чтобы жить максимально по-человечески. Он считал, что это справедливо, — подвергать себя человеческому опыту, если ему суждено быть палачом.

Грим не был весельчаком от природы. Но иногда, если присмотреться, в его темных глазах вспыхивала искра веселья — призрак улыбки.

Я ловила себя на том, что ищу эту улыбку всё чаще.

Я также узнала, что книги, загромождающие его гостиную, были собраны не сразу. Он подбирал их медленно, на протяжении веков, по мере того как он открывал для себя любовь к историям. Артефакты выстраивались вдоль стен так же деликатно, бережно и продуманно. Не трофеи, а воспоминания. Маленькие кусочки человечности, которые он не мог заставить себя отпустить.

Но сегодняшний вечер был другим.

Потому что Смерть не вернулся домой.

И следующей ночью тоже.

Записки, которые он оставлял, были короткими — почти сухими — без объяснения своего исчезновения. Просто его витиеватый, тщательный почерк, нацарапанный на листе.

Скоро вернусь. Береги себя.

Отрезанная от остального мира, я раздумывала, не включить ли одноразовый телефон, который оставил мне Немо — спрятанный в папке с личными вещами, приготовленными для моей следующей жизни. Каждый раз, когда я доставала его, в итоге запихивала обратно в сумку. Кому бы я позвонила? Кому бы написала? Тот, о ком я больше всего волновалась, был недоступен по телефону.

Прошло несколько часов после обеда, когда у меня начало сосать под ложечкой, и я принялась босиком расхаживать по кухне, снова выкрикивая его имя, словно он мог появиться из ниоткуда.

Никакого ответа.

Я стояла посреди пустой кухни, сердце колотилось в горле, серьезно раздумывая, не позвать ли Дэя — или, черт возьми, может, даже бросить книгу в океан, чтобы доказать свою правоту — когда что-то мелькнуло на краю зрения.

Движение за стеклом.

Я прижалась лицом к холодному оконному стеклу, вглядываясь в зимний свет. Серый лохматый силуэт медленно двигался по траве; что-то реальное и живое. Любопытство и изрядная доля отчаяния заставили меня схватить рабочую куртку Грима с вешалки у задней двери.

Она пахла им, и я натянула ее не думая, выходя на террасу. Там, через поле бледной травы, стоял пес. Он смотрел на меня, высунув язык, длинный хвост вилял так сильно, что нарушал тишину вокруг.

Тихий и удивленный смешок застрял в груди. Прежде чем я успела приблизиться, пес один раз гавкнул и сорвался с места, как будто серебристая молния, несущаяся к далекой береговой линии. Побежав за ним, я смутно вспомнила, что Грим говорил об ограде и существах, которые, по его мнению, обитают за ней. Но ограда была с другой стороны участка, и я не могла просто оставить случайного пса здесь. Вдруг его хозяин где-то рядом и ищет его?

Мои каблуки врезались в мягкий песок, когда я спускалась по склону холма, вглядываясь в поисках хоть какого-то признака животного. Там, чуть в стороне, наполовину скрытая дикой травой, пес наблюдал за мной. Настороженно. Терпеливо.

— Привет, песик… — слова вырвались нелепым сюсюкающим голосом, прежде чем я успела себя остановить. Я прочистила горло, жар прилил к щекам. — Извини. То есть

Пес склонила голову набок, движение было почти человеческим.

Вблизи он оказался красивым созданием. Высокий и стройный, его спина доходила до середины моего бедра, а спутанная шерсть сбилась в беспорядочную смесь серого и коричневого. Шерсть вокруг морды мягко спадала длинными прядями, словно борода, придавая ему вид старого рыбака, пережившего слишком много штормов. Ни ошейника. Никаких признаков ухода. В последнее время он не был домашним питомцем.

— Ты голоден? — спросила я, протягивая руку любопытному созданию. Я замерла, не решаясь приблизиться. Последнее, чего я хотела — спугнуть его. Поэтому я ждала, успокаивая тяжелое дыхание после спуска по песку, медленно садясь. Какое-то время он просто стоял, его шерсть шевелилась на зимнем ветру. Затем, осторожно, он приблизился, его влажный нос ткнулся в мои пальцы.

Медленное обнюхивание, неуверенное решение, и затем он прильнул к моей руке. Его шерсть была грубой в одних местах, мягкой в других. Под ней остро выступали его ребра — безмолвный признак того, как давно он не ел нормально. Я не знала, как Грим относится к животным. Но его не было рядом, чтобы возражать. И, честно говоря, после того, как он бросил меня одну в незнакомом месте, мне было все равно.

Опустившись на колени в песок, я погладила пса по боку, чувствуя дрожь его дыхания под ладонью. Он внезапно переступил с ноги на ногу, чуть не рухнув мне на колени, уткнувшись мордой мне под подбородок.

— Хочешь пойти со мной домой? — проворковала я, зарываясь лицом в его густую шерсть.

Он поднял голову, и впервые я ясно увидела его глаза.

Ярко-зеленые.

Поразительно и знакомо, точь-в-точь моего собственного оттенка.

— Да, — выдохнула я, сдавленный смешок вырвался из меня. — Думаю, ты хочешь пойти со мной домой.

Жнец, как я любовно назвала пса в честь Грима, был самым нежным созданием, которое я когда-либо встречала. Уже приученный к дому, он быстро освоился. И Дом, казалось, тоже к нему привязался.

Шел четвертый день без вестей от Грима, и начинала нарастать паника. Завтра был мой день рождения, и до его исчезновения мы планировали попытаться вернуться к Джентри.

Жнец спал рядом со мной, его бок поднимался и опускался на мое бедро в такт дыханию, а я сидела, скрестив ноги, на кухонном полу, и основание моей корзины лежало между моих ног. Наконец-то —наконец-то— я сделала сносное основание. В нескольких местах было кривовато, но это было очень похоже на окружность, и она точно сможет стоять, если я не испорчу боковые стороны. Войдя в раж, я продолжала, руки двигались автоматически, пытаясь выкинуть Грима и нарастающий гул паники из головы.

Может, поэтому Немо дал мне исландскую личность — потому что каким-то образом это скользкое создание знало, что Смерть высадит меня в глуши, а потом исчезнет без следа.

Я полагала, что исчезновение лучше смерти. Но я не позволила гневу стихнуть. Он жёг мне щёки, учащал пульс — и лишь когда руки задрожали над ветками, я поняла, как далеко зашла.

Когда он вернется, моей ярости не будет предела. В этом я была уверена.

— Тук-тук, Сказочница, ты здесь? — Голос Дэя разнесся по гостиной, звук открывающейся, а затем захлопывающейся двери на фоне зимнего ветра. Рядом со мной Жнец тихо зарычал, поднимаясь на ноги и становясь между мной и входом.

Вспышка светлых волос и чересчур яркая улыбка появились в дверях. Глаза Дэя расширились, когда он увидел собаку, ощетинившуюся передо мной.

— Ого, — рассмеялся Дэй, поднимая руки ладонями вверх. — Чья собака?

— Грима, — сказала я, не поднимая глаз, осторожно продевая очередную ветку в плетение.

Дэй усмехнулся, поставил пару холщовых сумок на стойку и протянул руку к Жнецу, позволяя ему обнюхать.

— А он знает?

Я пожала плечами.

Чего Грим не знает, то не причинит ему вреда. И потом, если бы его волновало, что здесь происходит, он был бы здесь.

— Ладненько, ну, я пришел с подарками! — сказал Дэй, плюхаясь на пол скрестив ноги рядом со мной и забирая мой учебник к себе на колени. — Отложи поделки, Астория. Время вечеринки.

— Не могу, — сказала я, даже не взглянув. — Мне нужно закончить это до возвращения Грима.

Дэй взял ветку в пальцы, его прищуренный взгляд застрял на корзине, зажатой между моих ног.

— И почему же, принцесса?

Сцепив зубы, я закончила ряд.

— Гордость, — честно ответила я. — Почему ты здесь? — Я протянула руку за следующей веткой.

Дэй протянул одну, закатив глаза.

— Ну, не то чтобы я не хочу тебя видеть. Я определенно рада, что ты здесь…

— Смерть подумал, что тебе не помешает компания… и он явно был прав, учитывая, что ты обзавелась собакой и начала плести корзины.

— Кто сказал… погоди! — Я резко повернула голову к Дэю, потеряв концентрацию. — Смерть тебя послал?

— Ага. С чего начинать? — Дэй начал возиться с ветками, пытаясь следовать инструкциям на странице.

— Так он меня слышит. Вот ублюдок! — закричала я.Ты меня слышишь…

Внезапно меня осенило: возможно, он избегает меня. Может, чувства, которые не давали мне спать по ночам, ворочаясь в постели, мешали ему вернуться. Я почти призналась в своих растущих чувствах к нему, а он в ответ исчез.

Каким-то образом я уговорила Дэя плести со мной. Мы работали бок о бок в комфортной тишине, пока небо темнело и зимние сумерки тяжело оседали вокруг дома. К тому времени, как я наконец решила, что могу остановиться, Дом уже начал готовить ужин, кастрюли тихо гремели, пар поднимался от невидимых кастрюль.

К моему бесконечному разочарованию, Дэй оказалсягораздолучше в плетении корзин, чем я.

— Ты издеваешься? — проворчала я, легонько пиная его ногу своей, пока он любовался своей готовой корзиной. — Я занимаюсь этим целымиднями, а ты сделал ее занесколько часов?

Дэй усмехнулся, поднял свою корзину за ручку и покрутил ею, словно призом.

— Да неужели?

Я посмотрела на свое жалкое подобие корзины. В одном углу она уже провисла и, казалось, вот-вот развалится.

— Невероятно, — пробормотала я, уронив руки на колени.

Дэй усмехнулся, отложил свое творение в сторону и толкнул меня локтем.

— С талантом рождаются, Сказочница.

— У меня отстойно получается, — вздохнула я, опираясь спиной на кухонный шкаф.

— Не кори себя, принцесса. Полагаю, если бытымогла манипулировать временем, то тоже многого бы достигла.

Я бросила свою недоделанную ручку и обвиняюще ткнула в него пальцем.

— Ятак и знала! В некоторые моменты я думала, что у меня инсульт. Даже Жнец тянул лапы, как в замедленной съемке!

Дэй

— Бесполезно бороться с моим проклятием. Могу хотя бы использовать его в своих интересах.

Моя улыбка померкла. Я начала медленно собирать разбросанные вокруг принадлежности.

Смех Дэя замер в горле.

— Ой, прости, Сказочница. Я не это имел в виду. Это не проклятие. Во всяком случае, не такое, как твое. Правда, я не хотел — тьфу. — Смутившись, он провел рукой по волосам и по лицу, его щеки порозовели от смущения. — Прости.

Меня это нисколько не задело. Я знала, что он имел в виду. Я не очень-то удачно избегала своего проклятия, но там, где Время могло использовать свое в своих интересах, я своим только причиняла боль людям.

— Ты думала о том, что будешь делать, когда избавишься от него? — спросил он тихо, гладя Жнеца между лопаток. Лохматый пес издал раздраженный вздох.

Дэй, должно быть, не знал о моей сделке со Смертью. Нечего было планировать.

— Я уйду, — сказала я, слегка кашлянув на последнем слове. — После того, как сниму проклятие, то есть.

Он выглядел озадаченным, подтянув колени к груди и крепко обхватив их руками. Вдруг сидеть на плитке стало холодно, но никто из нас не двинулся с места.

Вместо этого я теребила нитку, выбившуюся из свитера Грима — того, который я носила. Он был темно-синим, тяжелым, из плотной пряжи, с узором «коса» на груди. Я видела его на нем сотни раз за эти годы. Он был таким привычным. Уютным. В два раза больше моего размера.

Идеально подходит для того, чтобы прятаться.

— Но я думал… Фео сказала… — пробормотал Дэй, нахмурив брови, глаза метались по комнате, словно он гнался за воспоминанием, которое не мог уловить. — А зачем тогда снимать его?

Я сильно прикусила внутреннюю сторону щеки, вкус железа расплылся на языке. Лучше не зацикливаться на «что, если». Была сотня причин, почему я должна снять проклятие:оно убило мою семью. Оно лишило мою бабушку рассудка, а мать — радости. Оно сеяло хаос в мире, не заслуживающем его гнусной природы.Самая главная причина была простой и сокрушительной —проклятие Темпест сделало меня убийцей.

Но я ответила не это. Потому что в тот крошечный, захватывающий дух момент, между осознанием того, что сказал Дэй, и вопросом, почемуя— Астория Девлин Темпест — должна быть той дочерью, которая снимет проклятие, правда была…

— Я устала, Дэй, — просто сказала я.

Он кивнул, его яркие глаза не отрывались от моих. Было страшно обнажать свои эмоции. Я ненавидела быть уязвимой, но это было правдой. Я устала.

Устала наблюдать, как все, кого я люблю, умирают.

Устала двигаться по жизни без смысла и цели.

Устала избегать всего и всех, надеясь, что если я стану достаточно маленькой, то, может быть, как-нибудь выживу.

— К тому же, — сказала я, поднимаясь с пола и отряхивая пыль с брюк, — я заключила сделку с дьяволом. И впервые в жизни… — Я посмотрела на него, чувствуя, как правда оседает камнем в груди. — У меня кончилось время.

Дата: 22 ноября 2003

Время входа: 19:00

0330-RDN-NOV

СПЕЦИАЛЬНАЯ ВЫСТАВКА«Одержимости Родена»

Оставь надежду, всяк сюда входящий.

— Данте —

23 июня '08

Я всё время вижу во сне море. Настоящее. Холодную, дикую, черную стихию, которая чуть не поглотила меня целиком. Он вытащил меня из него. Это я помню. Но не знаю, удалось ли мне когда-либо по-настоящему оставить его позади.

Иногда я всё еще чувствую себя промокшей до костей, словно соль так и не вышла из легких.

Думаю, он знает. Думаю, он смотрит на меня и гадает, не тону ли я до сих пор.

Тону. Но кому есть до этого дело?

Никому.

Глава двадцать девятая

Ночь прошла спокойно, а утром я проснулась и снова обнаружила пустую тумбочку. Злость резко кольнула, когда я с закрытыми глазами провела рукой по поверхности в поисках обычной записки Грима. Я думала, что сегодня, именно сегодня он будет здесь. Сегодня, думала я, он бы обязательно написал. Если только…

Я откинула одеяла и натянула его свитер через голову, сунув ноги в толстые шерстяные носки. Храп Дэя эхом разносился из гостиной в конце коридора, а Жнец дремал, свернувшись клубком, поперек кровати Грима.

Собравшись бежать в коридор, чтобы проверить кухонную стойку, я заметила, что дверь в его кабинет приоткрыта, полоска света пробивалась сквозь щель.

Ликование захлестнуло меня, толкая вперед прежде, чем разум успел догнать. Моя рука сжалась на ручке, и я заколебалась. Всего один момент храбрости — и я окажусь внутри пространства Смерти.

Я толкнула дверь.

Это был он. Весь целиком. Аромат олеандра и соли наполнял воздух и тянул за нить в моей груди. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула, растворяясь в нем, прежде чем на цыпочках войти внутрь. Комната была пуста, хотя я ожидала застать его сидящим за столом. Его здесь не было.

И мне не нужно было обыскивать коттедж, чтобы понять это. Я чувствовала его отсутствие — глухую боль, словно мое сердце вырезало пространство, предназначенное только для него.

Это была большая комната по сравнению с остальным коттеджем. Стол стоял в центре, два окна по бокам, занавешенные тяжелыми сливовыми бархатными шторами. Одна стена была сплошь заставлена книжными полками от пола до потолка, переполненными книгами, наваленными высокими стопками, и странными предметами, громоздящимися на каждой поверхности.

Телескоп стоял наизготовку перед одним открытым окном. Напольный глобус лениво крутился в углу. Его стол был завален свитками, склянками с мутной жидкостью, перьями, окунутыми в чернильницы, и даже…

Письмо, адресованное мне, лежало поверх хаоса на его столе. Толстый пергамент, аккуратно сложенный, размещенный с нарочитой заботой.

Моя Любимая Темпест.

Было бы неправильно открывать его. Мой желудок скрутило в узел, взгляд прикипел к острым краям сгиба. Бумага казалась невесомой между пальцами, словно могла уплыть, если я слишком сильно на нее дыхну. Должно быть, он написал его и отвлекся, прежде чем вручить. Эта мысль вызвала новую волну тоски, закружившую меня. Внезапно меня осенило — я даже не знала,какГрим доставляет письма. Он приходил домой каждую ночь и сам клал их на мою тумбочку? Или отправлял их тихой вспышкой магии?

Первое казалось маловероятным. Но мысль о том, что он замирает в дверях, его взгляд останавливается на моей спящей фигуре…

Дрожь пробежала по

В каждой версии моей жизни внимание Гримажгло.

Это было интимно. Исключительно.

Связь, которую я с мучительной ясностью осознала, была только нашей.

В угаре безрассудной надежды я подняла письмо. Закрыла глаза. Развернула его…

Астория,

Ты носила много имен, звучавших на разных языках, но ни одно не звучит так сладко, как правда, сходящая с моих уст. Моя любимая мука. Моя сладкая ночь. Дикая, непокорная девочка с глазами-изумрудами… Боюсь, ты станешь моей погибелью. Пока ты задерживаешься между жизнью и смертью, не зная, куда идти…

Выбери жизнь. Ради себя и ради меня.

Я не знал покоя с тех пор, как встретил тебя. Если это любовь, пусть все останется, как есть. Или мне придется все разрушить.

Весь твой, Г.

Слезы защипали глаза, когда мой взгляд остановился на изогнутом окончании его инициала. Он любил меня. Возможно ли это вообще? Возможно ли? Только его слова были полны печали, сокрушительной тяжести, которую я не могла игнорировать, перечитывая письмо.

Он не хотел любить меня.

Я была гибелью его сердца.

Я вытерла слезы, сложила письмо и положила его обратно поверх разбросанных вещей. И вот почему не надо совать нос в чужие вещи.

Я думала, что знала любовь, когда вышла за Джеймса. Но это было не то. Это был всепоглощающий огонь в венах, звезды в глазах, бунт в чувствах…

Это было похоже на момент, когда мой взгляд впервые упал на новорожденных детей. Или на солнечный свет, согревающий лицо холодным, жестоким днем. Это было словно заглянуть за грань бытия — на один украденный миг.

И он не хотел этого. Как он мог? Одно мое существование перевернуло его.

Нояхотела этого. Я хотелаего.

Он говорил о правде так, словно она освободит меня…

Что ж, это была моя правда.

Я хотела Грима так же сильно, как хотела дышать. Так же яростно, как хотела вернуть своих детей с того света. Так же отчаянно, как хотела узнать имя своей бабушки.

Проблеск света привлек мое внимание. Я отвернулась от стола, подходя к полкам, запоминая вещи, которые он решил сохранить, те немногие драгоценные предметы, пережившие бурные течения столетий. Я хотела знать больше. Всё.

Кем он был до того, как стал этим — воплощением Смерти. Была ли когда-нибудь жизнь до конца.

Слабое, неземное свечение притянуло меня ближе.

С первого взгляда я подумала, что это напольный глобус. Я ошибалась. Он был похож на него, основание на ножках-шпинделях, широкая сфера, готовая вращаться, но на нем не было нанесено ни одной карты мира. Он был сделан из молочно-белого полупрозрачного стекла. Я склонила голову, вглядываясь, чтобы разобрать слова, выгравированные золотом по бокам.

— Астория! — крикнул Дэй, застав меня врасплох. Я колебалась, не желая оставлять письмо на столе Грима или странный глобус.

Стекло закружилось, напоминая поднимающийся дым.

— Именинница! Просыпайся! — снова заорал Дэй, и в коридоре послышался топот лап Жнеца.

Я оглянулась на глобус. Я вернусь позже. К тому же Грим, вероятно, еще долго будет отсутствовать. Оставив письмо, я вернула всё как было и на цыпочках вышла из кабинета Грима, оставив дверь в таком же положении, в каком нашла ее.

— А вот и ты! — просиял Дэй, когда я вошла на кухню. Схватив меня в огромные медвежьи объятия, он закружил меня по комнате, мои пальцы касались плитки. — С днем рождения, Сказочница.

— Ах… — простонала я, выкручиваясь из его крепкой хватки. — Спасибо, Дэй. — Я опустилась на ноги, оглядывая комнату. Столешница была уставлена всевозможной едой для завтрака, от маффинов до парфе, выпечки, яиц…

— Кажется, я немного увлекся, — пробормотал Дэй, почесывая подбородок. — Но в свою защиту скажу, что это первый день рождения, который я вообще праздную. — Он протянул мне тарелку, указывая на изобилие на столе.

Я сосредоточилась на булочках с корицей, доставая центральную булочку из формы.

— Ты никогда не праздновал день рождения?

Дэй порылся в шкафах, доставая два бокала.

— Неа. Поэтому ты позволишь мне отпраздновать с тобой в свое удовольствие.

— Ладно, — согласилась я, принимая апельсиновый сок, который он протянул. Давненько я не праздновала день рождения, и не могла придумать никого лучше для компании. — Ничего странного. Ничего безумного, и никакого пения. — Я сузила глаза, ожидая, пока он даст слово.

Он перекрестил сердце, подняв руки в знак капитуляции:

— Никакого пения.

Это был, пожалуй, самый замечательный день рождения, который у меня когда-либо был — даже несмотря на то, что Дэй нарушил почти все правила в первый же час. Это былостранно, безумно, громко, и он спел «с днем рождения» по меньшей мере дюжину раз.

Жнец тихо посапывал у меня под ногами под столом, его дыхание было медленным и ровным. Рядом со мной Дэй скинул очередную карту в растущую стопку между нами. Его попытка научить меня какой-то заумной карточной игре, которую Фортуна изобрел много лет назад, с треском проваливалась. Той самой игре, в которую Фортуна выигрывалпостоянно— оставляя Дэя голым и в постели Фортуны на следующее утро.

— Понимаешь, я думаю, он жульничает. Потому что, честно говоря, я тебя сейчас просто уничтожаю, — сказал Дэй, скидывая очередную карту с шиком.

— Я никогда раньше не играла! И я не знаю, как тебе это сказать, Дэй, но ни одно из этих правил не имеет смысла. Разве ты не говорил, что эту игру придумал Фортуна?

— Ага, но…

— Но что? Его правила — бессмыслица. Игра подстроена. Кто ходит первым, тот и выигрывает.

Дэй застонал, проведя рукой по подбородку — жест, который я уже научилась распознавать как его универсальный признак разочарования. Он склонил голову, перебирая карты с яростной концентрацией, высунув язык между зубов, и черт возьми… это было мило.

— Черт, ты права.

Я рассмеялась и бросила свои карты на стол.

— Фортуна благоволит смелым.

— Да, благоволит, — добавил Дэй с игривым подмигиванием.

Теперь моя очередь была стонать.

— Я наелся — нет, я лопаюсь по швам! — Дэй театрально похлопал себя по животу, откинувшись на спинку стула с ухмылкой. — Именинница хочет чего-нибудь еще, прежде чем мы пойдем смотреть северное сияние?

У меня было одно последнее желание, и я ждала весь день, ожидая, что он появится. Или что появится письмо. Или что я распознаю знак, указывающий, что он наблюдает, затаившись в тени.

Это ранило сильнее, чем мне хотелось признавать.

Мой взгляд упал на почти готовую корзину в углу. Я провела почти весь день, работая над ней, в перерывах между писаниной и запланированными празднованиями со Временем.

Даже с Капурами я не могла быть по-настоящему собой. Убийство, ложь, воровство — всё это было частью моего выживания.

Я хотела удержать этот момент. Привязать себя к нему, как к спасательному кругу.

Погрузившись в мысли, я вздрогнула, когда Дэй снова заговорил.

— Если бы ты могла делать что угодно… прожить любую жизнь, без проклятия, без души в залоге, что бы ты делала?

С веком за плечами мне почти нечем было похвастаться — только дурацкая корзина и длиннющий список прегрешений. Дэй не осуждал меня, он никогда бы не стал. Но я осуждала себя сама.

— Я думаю… думаю, я бы хотела где-нибудь пустить корни, — тихо сказала я. — Может, снова выйти замуж. Родить детей. Сделать что-то большое и значимое…

Мой голос дрогнул. Озвучивать свои мечты было страшно. Внезапно то, что ты хранил только в душе, обретало плоть и силу. Оно занимало место в мире — оносуществовало.

— Боже, я скучаю по своей семье.

— Я не могу представить такую потерю, Астория.

Дэй медленно протянул руку, его пальцы коснулись моего плеча. В его взгляде не было жалости, когда его рука двинулась к моей, мягко сжимая ее.

— Видишь ты это или нет, но ты изменила жизнь людей.

Я прикусила щеку изнутри, чтобы остановить слезы. Мне хотелось закатить глаза, отмахнуться, но я не могла. Ишани была началом и концом моих добрых дел. Я хотела, чтобы всё было иначе после Финикса. Я пыталась всё исправить…

Какой смысл жить вечно, если ты не можешь создавать прочные связи? Дело было не в том, что я хотела, чтобы меня помнили, а в том, чтобы мое существование имело значение. Я не хотела быть тенью, в которую превратилась. Возвращение мертвых, как оказалось, вообще ничего не дало. На самом деле, я потеряла вдвое больше людей, чем, как мне казалось, спасла.

— Хватит грусти, ты здесь. Еще один день, еще один момент. Еще один шанс. Давай еще торта! — Способность Дэя менять настроение, как куртку, была поистине впечатляющей. Он хлопнул в ладоши, на его красивом лице засияла яркая улыбка.

Я осталась за обеденным столом, глядя в окно, пока Дэй ходил за тортом, который испек сам. Ему надоели корзины, и он решил заняться выпечкой, за что я была благодарна, потому что он начал ныть.

— Вот это да! — взвизгнул он, неся вычурную костяную белую этажерку для торта с десертом, который был определенно кривобоким и на сто процентов либо недопеченным, либо перепеченным.

При ближайшем рассмотрении — возможно, и то и другое.

Глава тридцатая

— Сднем рожденья тебяяя… — фальшивил Дэй, громко и в тринадцатый раз за сегодня — несмотря на свое торжественное обещание не петь. Его улыбка растянулась до ушей, ярче свечей, мерцающих между нами. Я подыгрывала, закрыв глаза, затаив дыхание, склоняясь к торту, чтобы загадать желание. — …дорогая Астория, с днем рожде…

Он остановился, и улыбка исчезла с его лица. Торт выскользнул из рук, с глухим влажным стуком упав на пол.

Мое сердце грохнуло о ребра, и я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как его глаза, прикованные к окну, расширились. Снаружи волна тьмы накатывала на холмы, поглощая свет на своем пути. В ее центре было что-то.Кто-то.

Дверь распахнулась.

— Дэй! — закричала я, но он уже исчез, босиком бросившись в ночь, словно даже не услышал меня.

Упавший торт грудой лежал у моих ног. Несколько упрямых свечей зашипели, когда я вылила на них чай из кружки. Сладкий запах глазури висел в воздухе.

Все еще в пижамных штанах и футболке, я побежала, от страха пульс грохотал в ушах. Чем выше я поднималась по холму, тем тяжелее давила ночь — тошнотворная уверенность, что что-то не так…

С каждым шагом я чувствовала это.

Его.

Его хриплый голос разорвал темноту, прожег дыру в моей груди.

— Назад, Астория, — потребовал он, слова срывались, захлебываясь болью.

У края ограды замер Дэй, ужас застыл на его лице. За оградой Грим еле сдерживался под атакой того, что походило на призраков. Они роились вокруг него, тени, движимые яростью, свежие отметины появлялись на его теле, кровь пропитывала мерзлую землю.

— Грим! — закричала я, бросаясь к нему.

Дэй рванулся, схватив меня за запястье, пытаясь удержать от пересечения ограды. Его хватка была железной, но отчаяние сделало меня безрассудной.

— Держи ее, Дэй! Клянусь, если не удержишь, я тебя убью! — крикнул Грим, голос его был полон агонии.

Я рвалась из хватки Дэя, пока плечи не хрустнули, а слезы не затуманили зрение. Наконец его хватка ослабла. Взгляд Грима нашел меня в ночи.

Его темные глаза, с красными краями. Его щеки, мокрые от слез.

— Не переступай ограду, Темпест, — выдохнул он. — Пожалуйста. Я умоляю тебя.

Еще одна тень вцепилась в него, выворачивая плечо назад с тошнотворным хрустом. Единственным звуком громче визга призраков был крик Грима — рваный, невыносимый.

Я не могла оставаться в стороне.

Я не останусь.

Перепрыгнуть ограду было легко. Укус магии впился в кожу, пронзая чувства, но это было ничто по сравнению с ужасом потерять его. Где-то позади Дэй кричал ругательства, его голос был почти такой же надломленный, как у Грима. Но я едва слышала их.

Я бежала.

Босиком по мерзлой земле. Сквозь щелкающую и шипящую тьму. Слезы застилали глаза, пока призраки, как пиявки, впивались в Грима, разрывая его. Некоторые из них отрывались, поворачиваясь ко мне. Я не замедлялась. Я не вздрагивала. Ничто не могло остановить меня, когда он был в пределах досягаемости. Не тогда, когда еще был шанс спасти его.Смерть нуждается во мне.

Казалось, прошла вечность, прежде чем мое тело врезалось в него, сбивая нас обоих с ног, развеивая призраков, как дым. Один захватывающий дух миг — этого было достаточно.

— Ты никогда не слушаешь, — простонал Грим, приподнимаясь, увлекая меня за собой.

Тень взвизгнула, опускаясь на нас. Грим развернулся, защищая меня, прижимая к груди.

— Ты позвал. Я пришла, — выдохнула я, слезы катились по щекам. Острое жжение ползло по спине; жестокий холод впивался в голую кожу. Призраки снова собирались, кружили, как стервятники, их формы мерцали, то появляясь, то исчезая. Почти человеческие, но искаженные и неправильные, окутанные тьмой.

Один метнулся к нам, и инстинктивно я протянула руку. Моя рука коснулась его дымчатой формы, и он взорвался ослепительным светом, растворяясь в ничто.

— Как ты это делаешь? — выдохнул Грим, благоговение пробивалось сквозь ужас.

— Я не знаю, — задыхалась я. — Я просто… касаюсь их. — Это было похоже на возвращение кого-то с того света — тот же приток энергии, та же осознанная отдача. Только сейчас это было не возвращение. Это былоосвобождение. — Думаю… это как мое проклятие.

Грим поморщился, но сумел поднять нас обоих, тяжело опираясь на меня. Когда призраки снова сомкнулись, он дрожащей рукой потянулся к одному. В тот миг, когда его пальцы коснулись тени, та взорвалась треском черной силы, схлопываясь внутрь, пока не остался лишь воздух.

Его дар и мой.

Вместе.

— Ты отправляешь их дальше, — выдохнул он, цепляясь за меня остатками сил. Его темные глаза сверкали, испуганно и с благоговением, пока последние души колебались. Их атака прекратилась, они ждали…

Меня.

Я позволила им приближаться, медленно, терпеливо — каждая парила чуть позади другой, ожидая моего прикосновения. И после этого единственного касания они исчезали — их темные, зловещие формы обращались в туман в ночном небе, светящиеся и эфирные, уходящие сквозь прозрачный портал, возникший по зову Грима.

Когда ветер стих и полчища душ исчезли, я перехватила Грима через плечо, поддерживая его, пока мы ковыляли обратно к дому.

Когда мы добрались, Дэй уже смахнул всё с обеденного стола, повсюду был хаос. Взгромоздив Грима на гладкую поверхность, он побежал в коридор.

— Я принесу кое-что, — крикнул он.

Убирая волосы Грима со лба, я оглядела его, зрение затуманивали слезы, жгущие глаза. Бледный и окровавленный, он мягко улыбнулся мне, поймал мою руку и прижал к своей щеке.

— Я хочу, чтобы ты кое-что попробовала, ради меня, — выдавил он. Его тело сильно трясло.

Я кивнула:

— Всё, что угодно.

— Я хочу, чтобы ты исцелила меня, так же, как те души. Так же, как возвращаешь мертвых.

Я поперхнулась словами. Я не могла исцелять. Я пробовала. Бессчетное количество раз. Я держала Ишани и качала ее в руках, проделывая те же движения. Каждый раз у меня ничего не выходило, и ее состояние не менялось. Каждая попытка была тщетной и лишь сильнее толкала меня к горечи и ярости.

— Попробуй,ради меня.

Его глаза сверкали; моя любимая темная, звездная ночь. Тайны, выходящие на свет. Он просил слишком многого, но, стоя там и видя доверие в его глазах, я знала, что должна попытаться.

Он прижал мою ладонь к своей щеке, затем повел вниз по телу, пока моя ладонь не накрыла глубокую рану на его груди. Закрыв глаза, я положила обе руки туда, сосредоточив мысли на ране, обновляя его душу и исцеляя раненое тело. В ладонях расцвело тепло. Мои руки горели. Его кожа стала горячей, когда яркий свет озарил мои ладони.

Глаза Грима все это время были прикованы ко мне, и мы оба ахнули, словно весь кислород внезапно выкачали из комнаты. Невидимая мне реальность содрогнулась, и затем с мерцанием появилось что-то похожее на завесу. Грим глубоко вздохнул.

Дэй выронил полотенца и припасы, которые держал, у него отвисла челюсть. Жнец залаял.

А затем был свет.

Дом омыло светом, ослепляя меня.

— Мы с тобой — мы одинаковы, — пробормотал Грим, голос глухой, почти сонный. — Моя Буря, — выдохнул он, слова растворялись в ночном воздухе, когда я наклонилась ближе, притянутая к нему, как волной, которой не могла противиться. Одним быстрым, мучительным движением его сильные руки схватили меня — притянув, пока я не рухнула на его грудь. Наши губы столкнулись, грубо и отчаянно, мир исчез вокруг нас.

Это не было нежным или осторожным. Это было всепоглощающим, как у человека на грани исчезновения.

— Дэй, иди домой, — процедил Грим, прежде чем снова наброситься на меня.

Дэй усмехнулся, бросив в нас полотенцем.

— Рад видеть, что ты в порядке. С днем рождения, Сказочница. — С этими словами он исчез.

Грим сел, увлекая меня за собой. Неся на руках, он двинулся по коридору, мы оба были покрыты кровью. Жнец залаял, заставив саму Смерть замереть, склонив голову набок.

— Чья это собака?

Я улыбнулась, обвивая его шею руками, уткнувшись лицом в ложбинку между его воротником и челюстью.

— Твоя.

Продолжая путь, Грим пнул дверь спальни.

— Ты объяснишь, — прорычал он. — Позже.

Я вдыхала его запах, позволяя ему заполнить чувства. Он был резким, кусачим, олеандр цеплялся за горло, как память — жженая соль, жгущая нос.

Когда я была девочкой, моя мать посыпала солью порог нашей входной двери, убежденная, что это отпугнет злых духов. Тогда я считала ее глупой. Моя бабушка мягко улыбалась и говорила:«Ничего не стоит дать человеку обрести покой».

Но этот острый, почти едкий запах засел во мне. Когда я встретила Смерть, меня раздражало, как сильно он пахнет именно так, как я воображала, словно каждый кошмар и каждая жуткая история были о нем. Но теперь во мне клокотала не ярость.

Аон.

Вся нежность, что он прятал столетие.

Все те части его, которых, я думала, мне никогда не позволят коснуться.

Впервые в своей бесконечной жизни я была благодарна за это.

Я не хотела, чтобы это заканчивалось.

Щелчком пальцев он стер кровь и пот с нашей одежды. Его кожа пахла чисто, свежо, как дождь на травинке. Он коснулся лбом моего лба, неся меня к кровати, опуская нежно, словно момент между нами был натянут до предела — готовый разорваться.

— Я всегда знал, что ты не от мира сего, — сказал он, голос охрип от чего-то слишком огромного для слов.

— Как ты.

— Как я. — Он поцеловал изгиб моей шеи, задержавшись там, вдыхая меня. — Останься здесь, — прошептал он, словно я вообще могла уйти.

Грим пересек комнату к своему столу, открыл нижний ящик и достал маленькую коробочку, завернутую в потертый красный бархат. Опустившись передо мной на колени, он открыл ее. Внутри, на бархате, лежала одна подвеска: маленькая, замысловатая, сияющая.

— С днем рождения, Астория. Я знаю, однажды я пожелал, чтобы ты больше никогда не праздновала… но это говорил мой эгоизм.

Его пальцы слегка дрожали, когда он потянулся к цепочке, спрятанной у меня между грудей.

— Я не хочу твоих первых, — сказал он, слова были полны муки. — Я хочу твоих последних. Твой последний поцелуй, твой последний смех, твою последнюю жизнь… твой последний вздох.

У меня перехватило дыхание, когда его кожа коснулась моей, он взял подвеску, поднес к мягкому свету лампы

Его глаза встретились с моими, когда он добавил подвеску на мою цепочку, рядом с песочными часами — рядом со своей эмблемой.

— Ты мучила меня больше века. Воровала мое внимание. Забирала мое время и долг. Мои мысли, мое существование… мою любовь.

Слезы снова защипали глаза.

— Ты любишь меня?

— Разве это не очевидно?

Мои руки нервно сжимались на коленях, взгляд упал на них.

Пальцы Грима скользнули под мой подбородок, возвращая мой взгляд к себе.

— Я люблю тебя, Астория Девлин Темпест, — сказал он, голос охрип от чего-то огромного и неукротимого. — Всем, что я есть, и всем, чем я хотел бы быть. Я не хорош и никогда не буду, но я больше не могу сопротивляться тебе.

Слезы жгли уголки глаз, когда я обвила руками его шею, притягивая к себе.

— Я люблю тебя, Грим, — яростно сказала я. — Моя душа запятнана так же. Ты не… это не пугает меня.

— А должно, — признал он, слова были едва слышны за бешеным стуком моего сердца. Его нос коснулся моего, и затем я поймала его губы своими. Скрепляя наш обет обжигающим сердце поцелуем.

Этого было мало. Этогоникогдане будет достаточно. Наши поцелуи становились безумными, мы тонули в потоке чего-то огромного и неизбежного. Мы были коконом лихорадочных прикосновений и прерывистого дыхания, вся тоска и напряжение столетия вырвались разом. Рука Грима замерла у края моей футболки — неуверенно, благоговейно. Он поцеловал ложбинку на моей шее, шепча хвалу моей коже. Я прильнула к нему, отчаянно желая быть ближе, вырезать это чувство на костях.

Медленно, осторожно он стянул футболку через мои руки и голову. Его разорванная рубашка последовала за ней, затем наши штаны остались на полу.

Я прижала дрожащую руку к бешено колотящемуся сердцу. Рука Грима накрыла мою, успокаивая его, успокаивая меня, его пальцы коснулись изгиба моей обнаженной груди в прикосновении, настолько благоговейном, что меня пробрала дрожь.

Наши глаза встретились — тьма к свету, зеркало к зеркалу — и в этом бесконечном моменте я увидела все вопросы, которые он не задал, отраженными во мне. Точка невозврата. Мы были здесь, на краю, к которому неслись сто лет.

— Точка невозврата, моя Звезда, — произнес Грим в моем сознании, его голос был глубоким и резонирующим. — Смогла бы ты провести вечность во тьме?

Проклятие, предупреждения — они были словно изъеденные молью знамена, изодранные и неважные. Ничто не имело значения по сравнению с тяжестью его прикосновения. Я чувствовала, будто меня подожгли изнутри, мои вены зажглись новой, ослепительной радостью. Я никогда не знала такой любви. Никогда не знала такойпотребности.

— Твоя тьма всегда казалась мне моим светом, — призналась я, мой голос разбился между нами.

С этими словами сдержанность Грима рухнула. Его тело столкнулось с моим, накрывая меня, обволакивая.

Когда-то я думала, что мы масло и вода, две вечно противоборствующие силы. Теперь я знала: мы были чем-то совершенно иным. Мы были огнем и приливом. Разрушением и обновлением. При определенных условиях мы могли либо погасить, либо возвеличить друг друга.

Грим прижался сильнее, его вес дарил мне уверенность и комфорт, словно он пытался слить наши души воедино. Он целовал впадинку на моем горле, ключицу — поклонение в каждом дрожащем прикосновении губ. Мои ноги обвились вокруг его талии, приковывая его ко мне, когда он двигался медленным, размеренным ритмом. Неторопливо, но уверенно, словно запоминая каждую частичку меня с каждым движением.

Это был танец, который мы учили столетие, так и не коснувшись по-настоящему. И теперь, наконец, мы двигались вместе без горя и колебаний. Каждый вздох, каждая ласка очищали от старых ран. Расплавляли страх в моих костях. Смывали тяжесть бесконечных лет с моей души.

Каждую боль.

Каждую потерю.

Каждое нарушенное обещание, данное во имя любви и света, смывало волнойэтого.

Здесь, в этой постели, в его объятиях. Мои собственные тени поднялись навстречу его, сплетаясь, пока мы не стали неразличимы.

Одна тьма. Один свет. Одно сердце.

Хриплый голос Грима был едва ли громче вздоха у моего уха. Его мягкие губы скользили по моей разгоряченной коже, дыхание было волной нежности.

— Вечность — это долгий срок, — выдохнул он, голос срывался на краях слов. — И все же его никогда не будет достаточно. Счастливого сто сорок седьмого дня рождения, любовь моя.

Глава тридцать первая

Просыпаться в объятиях любимого человека — это привилегия, которой у меня, как я поняла, никогда раньше не было. То, что было у нас с Джеймсом — это была не любовь. Это было влечение, желание и взаимное стремление заполнить пустоту внутри нас.

Пальцы Грима лениво выводили круги на изгибе моей спины — этот ровный ритм убаюкивал меня, приглушая дрожь там, где я и не думала, что она осталась. В какой-то момент ночью Жнец прокрался в комнату и теперь спал, свернувшись клубком в ногах кровати.

Я улыбнулась этому зрелищу.

Голос Грима низко пророкотал у моего виска.

— Мы будем говорить о собаке?

Я приподняла подбородок, встречая его глаза цвета грозы своими, и сладко ответила:

— Нет.

Он усмехнулся — звук, который я скорее почувствовала, чем услышала.

— Тогда о чем бы ты хотела поговорить, Звезда?

Было так много тем, которые мы могли бы обсудить — проклятие, души, последствия прошлой ночи.

Но ни одна не казалась срочной.

Не сейчас, когда его запах все еще держался на моей коже, не сейчас, когда его тепло все еще окутывало меня, как второе одеяло.

Я медленно обвела пальцем резкую линию его груди.

— Может, — мягко сказал он, — мы могли бы начать с того, как ты освободила те души. — Грим пошевелился, приподнимаясь на подушках, увлекая за собой простыню. Мягкий утренний свет поймал рваные линии старых шрамов на его торсе — знаки битв, о которых, я знала, он никогда не расскажет, если не спросить. — Это имеет смысл, учитывая, что ты можешь возвращать мертвых… Логично, что ты можешь и помогать им переходить.

Он посмотрел на меня — не как на хрупкую, а как на жизненно важную. Устрашающее и в то же время внушающее благоговение создание.

— Я исцелила тебя, — сказала я, нотка удивления вплелась в голос. Я все еще не была уверена, как мне это удалось, и сомневалась, что смогу повторить.

— Да… — начал он.

— Это были неупокоенные души? — перебила я, вопрос вырвался

Грим продолжал выводить медленный, успокаивающий узор на моем позвоночнике. Он пошевелился, устраивая меня удобнее, пока моя щека не опустилась на его грудь. Тепло расцвело под кожей, и я прильнула к нему.

— Некоторым трудно двигаться дальше, — тихо сказал он. — За пределы этой жизни.

— И ты помогаешь им? — Я пожалела о словах, как только они слетели с губ. Они были слишком резкими, слишком обвиняющими, хотя я не имела этого в виду.

Грим откинулся, его темные глаза слегка сузились, когда он посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты считаешь меня неспособным на сострадание?

— Нет, — быстро пробормотала я. — Не неспособным. Просто… я никогда не думала о смерти как о сострадательной. По крайней мере, ненамеренно.

Его взгляд изучал мой, и после паузы он спросил:

— Как ты думаешь, что проносится в сознании человека в момент смерти?

Я колебалась.

— Если бы ты умерла сегодня, Астория… — Его голос был едва ли громче дыхания на моей коже. — О чем бы ты подумала, прежде чем я украл твое дыхание?

Ответ пришел без колебаний.

Мои дети. Золотые осколки детства, когда моя мать была еще доброй, а бабушка — полной жизни. Ишани, Пайпер, Санджай, Дэй… даже Грим.

В основном ты, хотела сказать я.Всегда ты.

— Я бы подумала о детях. И о тебе… и о той первой поездке в Лондон, когда ты сопровождал меня.

Грим кивнул, осыпая легкими поцелуями мою макушку.

— Я бы подумала о том, каково это — чувствовать это. Прикосновение нашей кожи. Я бы подумала о голубых глазах Артура, об остроумии Лео. Я бы хотела еще раз услышать смех Бо, еще раз обнять Ишани.

— У этих моментов есть одна общая черта, Звезда… — прошептал он. — Любовь.

Я не понимала этого тогда — когда он преследовал меня из тени, охотясь до края земли, полный решимости доказать свою правоту о космических силах, неподвластных мне. О правилах, которые я нарушила. О цене, которую мне предстояло заплатить.

— Некоторым душам не так везет, — сказал Грим, борясь с комом в горле. — Процесс не всегда легок. Была авария… — Он замолчал, осторожно дыша. — Меня захлестнуло. Они встретили свою смерть ужасным образом. Я не мог… этого просто было недостаточно.

Потускневшие шрамы, покрывающие его руки, были достаточным доказательством его жертвы.

— Это больно? — Я провела пальцем по его руке.

— Да, но не всегда. Это цена, которую я плачу.

Я не могла этого понять. Почему он должен терпеть муки за судьбы других? Но, с другой стороны…

Разве я не усвоила то же самое? Мое проклятие пришло не из-за того, что я сделала. И все же я несла его.

— Что теперь? — спросила я, хотя он уже знал мои мысли. Проклятие все еще нависало надо мной. Мой выбор оставался неизменным. Но моя душа? Ее он мог забрать.

— Мы будем наслаждаться этим, — сказал Смерть, голос низкий и ровный. — Еще немного.

Его слова не были ни утешительными, ни обнадеживающими. И все же он притянул меня ближе, наши обнаженные тела переплелись под шелковыми простынями и тяжелыми одеялами, его вес приковывал меня к земле.

Рассвет прокрался между бархатными шторами, заливая комнату мягким, сиреневатым светом. И впервые в моем долгом, проклятом существовании я позволила себе остаться.

Грим проворчал, когда Жнец вылез из-под стола и драматично рухнул на его ботинки.

— Ты балуешь его, — сказал он беззлобно, бросив на пса сухой взгляд.

— Я балуювсех, — чопорно ответила я, протягивая руку, чтобы взъерошить уши Жнеца. — Ты просто завидуешь.

— Я не нуждаюсь в баловстве.

Я фыркнула и, перегнувшись через стол, стащила его забытый тост, бесстыдно откусив кусок.

— Очевидно, — сказала я с набитым ртом. — Ты образец стоицизма. — Я драматично махнула рукой в сторону его груди. — Сплошные железо и тени.

— Отдай, — прорычал он, выхватывая тост обратно и в отместку откусывая точно с того же места, где откусила я.

Он протянул руку и вытер крошку с уголка моего рта большим пальцем — мягкий, автоматический жест, от которого заныло сердце.

Жнец тоже проворчал, перевернувшись на спину и загребая лапами воздух, словно требуя внимания. Грим нахмурился, глядя на него. Я наблюдала, закусив губу, как он после долгого, протяжного вздоха сдался и наклонился почесать Жнеца за ушами.

— Он нравится тебе, — драматично прошептала я.

— Я терплю его, — поправил Грим без тени убежденности.

— Ты его любимец, — настаивала я. — Он сам сказал.

Грим поднял бровь.

— Сказал, — торжественно подтвердила я. — В моих снах. Где все хорошие собаки разговаривают.

Он тихо усмехнулся — глубокий, редкий звук, от которого у меня в животе запорхали бабочки.

Мы задержались так, тепло струилось между нами, мир снаружи был забыт. Фотоаппарат, которым я пользовалась раньше, так и лежал забытый на стойке, полоска полароидных снимков слегка закручивалась в свете позднего вечера. Жнец на коленях у Грима. Грим, корчащий рожицу мне из-за книги. Я, пытающаяся закончить корзину, пока Грим делает вид, что не смотрит.

Я хотелазафиксироватьмомент.

Я хотелажитьв этом.

Но тринадцатый бисквит.

Тринадцатая икота…

— Что-то не так? — спросил Грим, выглядывая из-за книги.

Я застонала. Я надеялась подождать до вечера, когда Дэй должен был прийти на ужин, прежде чем поднимать тему проклятия.

— Я хочу снова встретиться с Джентри.

Грим осторожно отложил книгу, обратив на меня внимание, его красивые черты были бесстрастны и непроницаемы.

У меня внутри все перевернулось.

— Я имею в виду, просто думаю… не то чтобы это было неприятно, и это действительно не связано с тобой… я просто все еще, ну, думаю, я дол…

— Астория. — Он нахмурился. — Если ты хочешь увидеть Джентри, мы поедем.

— Ты… правда? — сказала я с излишним энтузиазмом.

— Конечно, — ответил он, его черты не дрогнули. — Ты обменяла свою душу, но я никогда не назначал дату получения.

Я слышала его слова — его согласие выполнить нашу сделку — но выражение его лица говорило о другом.

Отбросив сомнения, я встала, чтобы поцеловать Грима в мужественную челюсть, намереваясь сделать это быстро, как благодарность, но он поймал меня прежде, чем я успела отстраниться. Его руки сжали мои бедра, притягивая к себе на колени, словно он ждал этого весь день.

Его рот нашел мой без колебаний, голодный и властный. Я ахнула, руки инстинктивно обвились вокруг его шеи, когда он целовал меня так, будто намеревался поглотить,заклеймитьменя.

Он прикусил мою нижнюю губу, успокаивая укус медленным, обдуманным движением языка. Когда я пошевелилась, извиваясь, он раздвинул

— Грим… — выдохнула я, но он оборвал меня очередным головокружительным поцелуем.

— У меня не хватит терпения ждать до вечера, — хрипло сказал он мне в кожу, его голос был низким рокотом, пронзившим меня насквозь.

Одежда стала скорее помехой, чем необходимостью. Его руки скользнули под мою футболку, жадные и уверенные, в то время как мои отчаянно сжимали его футболку.

Где-то между поцелуями, от которых кружилась голова, и касаниями его зубов к моему горлу, мы умудрились добраться до дивана. Он опустился, увлекая меня за собой — хаотичное переплетение конечностей и задыхающегося смеха. Мир сузился до жара его рук, до неотложности наших тел.

Ничто другое не имело значения. Ни судьба. Ни проклятия. Ни завтра.

Только сейчас. Толькоон.

Остальное — благословенно, милосердно — исчезло.

Глава тридцать вторая

Япыталась игнорировать сердитые голоса, доносящиеся из его кабинета, говоря себе, что не следует совать нос в чужие дела. Но каждый раз, когда я пыталась вернуться к своей корзине, пальцы отказывались слушаться. Количество оставшихся рядов не уменьшалось.

Затем голос Фео разнесся громче, прорезая дом, как отточенное лезвие. Удерживая корзину возле колен, я на цыпочках прокралась по коридору, избегая тех половиц, которые могли бы выдать меня.

— Тебе был дан выбор…

— Это был не выбор! — голос Грима повысился. — Никогда им не был. И даже если бы был, я принял решение много лет назад.

Я резко вдохнула, готовая к тому, что меня обнаружат, но нарастающее напряжение отвлекло их от моего присутствия. Грим стоял спиной к двери, Феодору не было видно сквозь узкую щель, но ее браслеты звенели при каждом движении рук, пока она спорила со Смертью.

— Ты забываешь о свободе воли. Неужели ты правда думаешь, что знаешь ее сердце лучше, чем она сама? Потому что нить, которая была тебе дарована, теперь увяла. Пропала. Ее больше нет, навсегда. Как ты мог быть таким глупцом?

Силуэт Грима возвышался, как гора, его ярость собиралась темными тучами, изливая гнев, как гром, катящийся с холмов.

— Я сам сделал этот выбор, — сказал он, каждое слово было напряженным, словно физически причиняло ему боль. Его руки были скрещены на груди, но даже это не могло защитить его. — Я познал любовь, и даже одно мимолетное мгновение с ней стоит больше миллиона жизней, прожитых без нее.

Воздух вышибло из моих легких.

Фео цокнула языком, указывая на странный молочно-белый глобус перед собой. Тот самый, который всегда приковывал мое внимание. Жнец заворчал, издав резкий звук, потягиваясь на паркетном полу. Ее глаза метнулись к двери, когда я спряталась из виду, прижимаясь спиной к стене.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Смерть. Ради нее и ради тебя… — прошептала она, в ее тоне сквозило поражение.

Метнувшись обратно в гостиную, я порылась в стопке тетрадей на журнальном столике, продолжая с того места, где остановилась.

Мои пальцы дрожали, пока я выписывала одни и те же петлистые буквы снова и снова, прокручивая в голове их разговор. Смерть сделал какой-то выбор; тот, из-за которого Судьба злилась. И я была совершенно уверена, что он касался проклятия… именя.

На следующее утро я проснулась одна. В его постели. Сложенная записка лежала на подушке рядом со мной.

Астория,

Надеюсь, ты хорошо спала. У меня были дела, вернусь к ужину, обещаю. Завтра поедем за Джентри. Дай Жнецу лакомство от меня, хорошо?

Я люблю тебя,

Г.

Кривая улыбка тронула мое лицо, когда я убрала спутанные пряди со лба, представляя, как он осторожно выбирался из постели, стараясь не разбудить меня. Его торопливый почерк в записке заставил мою улыбку стать шире. Несмотря на спешку, было ясно, что он не может дождаться возвращения домой.

Это была мелочь, но от нее сжималось сердце.

После завтрака я села за стол, готовая взяться за проект, который Грим насмешливо назвал моим «трудом жизни». Корзине не хватало еще двух рядов. Всего двух.

Корзина будет готова к тому моменту, когда Грим войдет в дверь к ужину. Я уже попросила Дом подготовить ингредиенты для нашей трапезы. Давненько я не готовила ничего с нуля, и мне не терпелось сделать что-то без магии или хитростей.

Я принялась за работу, руки двигались рефлекторно. Движения, хоть и медленные поначалу, становились легче, плавнее. Мне не нужно было думать о шагах, пальцы просто знали. И пока я работала, я наблюдала, как корзина обретает форму, понемногу с каждым проходом.

Час спустя я держала в руках свое готовое творение. Дом отреагировал своим обычным способом — свет одобрительно замигал, когда я поставила свой законченный шедевр на стол.

Заметит ли Грим? Он подбадривал меня всю неделю, читая, пока я плела, роняя тихие слова ободрения, его присутствие всегда было на заднем плане. Но прежде чем я успела задержаться на своей маленькой победе, громкий грохот из коридора заставил меня вздрогнуть. Жнец.

Я застонала, понимая, что монстр снова исчез. Вчера я поймала его с туфлями Грима.

— Жнец! — закричала я, шагая по коридору. Пес вылетел из кабинета Грима на полной скорости, пронесся мимо меня и едва не сбил с ног.

Толкнув дверь, я безмолвно молилась, чтобы грохот был хуже, чем на самом деле — особенно учитывая, сколько бесценных артефактов Грим хранил на своих полках.

Мой взгляд обвел комнату. Стакан с водой опрокинулся рядом со столом, его содержимое капало на паркет. Схватив полотенце, я вытерла лужу, отодвигая упавший глобус, чтобы добраться до нее.

— Тьфу, Жнец. У тебя есть вода в миске, маленький ты проказник, — пробормотала я.

И тут я заметила это… мерцание на полу. Узоры из ромбов и света рассыпались по дереву, извиваясь и двигаясь, словно живые. Я подняла глаза и нашла источник: упавший глобус. Он был странным, и как часто я ни думала о нем, я никогда о нем не спрашивала.

Стоя над ним сейчас, я смотрела, как дымчатое стекло, казалось, дышит, отражение было беспокойным и манящим. Невидимая сила потянула меня, побуждая руку двинуться вперед, пока ладонь не коснулась прохладной поверхности. Покалывание пронзило меня, статическое электричество поцеловало каждый нерв.

А затем дым внутри сферы сдвинулся, рассеиваясь в движущиеся картинки, которые играли на стекле.

Я опустилась на колени, осторожно поворачивая его в руках, ища хоть какую-то подсказку о том, что это такое. Изображения прояснились: узкая дорога, зажатая между густой

Две женщины стояли, вцепившись друг в друга на улице.

Мое сердце грохнуло о ребра, когда осознание ударило меня, как пощечина.

Это была я.

Я и Беатрис.

Это было мое воспоминание.

Сцена внутри сферы сместилась, точка обзора скользнула из-за деревьев, фокусируясь на мужчине, вылезающем из разбитой машины.

Джеймс.

У меня перехватило дыхание. Мгновение он стоял там, живой — а в следующее его уже не было. Руки, большие и призрачные, потянулись, схватив его. Кости хрустнули под давлением; дух смялся в тесной, безжалостной хватке.

Я ахнула и отшатнулась от сферы, желчь подступила к горлу.

Что я видела?

Дрожа, я снова прижала ладонь к стеклу, отчаянно ища ответы. Изображение трансформировалось — те же жестокие руки теперь небрежно засунуты в карманы брюк, принадлежащих…

Гриму.

Нет. Не Гриму.

Смерти.

Я отпрянула, желудок перевернулся. Это были не просто воспоминания. Это былиеговоспоминания.

Сцена продолжалась. Смерть сжал дух Джеймса в кулаке, а затем его взгляд скользнул к нам с Беатрис, где мы в ужасе прижимались друг к другу. Звука не было, но он был и не нужен. Я чувствовала тяжесть этого, неизбежность. Это было его милосердие? Это была его работа? Ужасная мысль зашевелилась на краях моего сознания, острая и колкая.

Я подумала об Ишани.

И о том дне в больнице, когда я спасла ее.

Воспоминания внутри сферы снова изменились, на этот раз более резко, увлекая меня вперед. Мы с Пайпер были в палате Ишани, все происходило именно так, как я помнила: мои дрожащие руки, слабый писк мониторов, ужас, заливший мое лицо, когда Реджина ворвалась в дверь.

Смерть завис, колеблясь.

Всего на один вздох.

Затем он двинулся. Шагнув вперед, холодный и уверенный, он убил Реджину, быстро и чисто. Он расположил ее тело с тщательностью, от которой меня затошнило, создавая сцену, призванную выглядеть жестокой и бессмысленной.

Он убил ее.

Он убил Джеймса. Схватив глобус, я рухнула на пол, пролистывая каждое воспоминание. Каждое ужасное, проклятое воспоминание о жизнях, которые, как я думала, спасла.

Снова и снова, и снова Смерть двигался без колебаний. Каждый раз, когда мои руки загорались надеждой, он был там — тень, проскальзывающая сквозь трещины, крадущая ближайшую жизнь, чтобы уравновесить весы.

Каждый раз.

Тяжесть этого раздавила мою грудь, делая невозможным дышать.

Я, шатаясь, поднялась на ноги, почти ослепнув, и побежала в ванную. Рвотные спазмы разрывали меня, пока во рту не пересохло, а ребра не заболели. Даже когда внутри меня ничего не осталось, меня продолжало выворачивать, я вцепилась в раковину в поисках чего-то —чего угодно, за что можно ухватиться.

Наконец, дрожа, я выпрямилась. Заставила себя двинуться обратно к глобусу. Моя рука дрожала, когда я прижала ладонь к стеклу, горло саднило, сердце разрывалось. Я выплюнула слова, как проклятие:

— Покажи мне все воспоминания Смерти.

Я просмотрела не все. Не смогла, увидела достаточно.

Достаточно, чтобы знать: когда Грим переправлял души, он не убивал. Он мягко вынимал душу из тела и уносил ее дальше. Иногда требовались уговоры. Иногда это было долго и жестоко. Он носил на себе следы душ, которые не уходили тихо.

Когда я возлагала руки на кого-то, когда я боролась за жизнь, Грим двигался не с жестокостью, а с целью. Он шагал в этот момент, его форма была почти тенью на свету, и протягивал руку, мягкую, как туман. А затем он выхватывал из комнатыне тудушу — ближайшую, самую легкую, нежно, как пастух, собирающий ягненка.

Ни раздробленных костей. Ни криков. Просто кража, безмолвная и сокрушительная. Жизнь, обмененная потому, что я осмелилась вмешаться. Когда я спасала жизнь, Грим сам уравновешивал весы. Холодные руки, терпеливые и уверенные, тянулись к кому-то другому и забирали его. Конечно, он переправлял души тех, кем я торговала, но это было не то. Я чувствовала это нутром.

Я сидела на полу в ванной, опустошенная, зовя Фео, крича, пока голос не сорвался, пока сердце не сдалось под тяжестью правды.

Она пришла на третий крик, обнимая меня сквозь злые, безнадежные слезы.

— Их время пришло? — спросила я без приветствий, без предисловий. Только один вопрос, рвущий горло.

Руки Феодоры сжали меня крепче.

— Каждому отмерен срок, Астория, — мягко сказала она.

— Нить. Я знаю, — огрызнулась я. — Но я не об этом спросила. — Я с трудом сглотнула, вытирая глаза тыльной стороной дрожащей руки. —Он убил их?

Я спросила Грима однажды, давным-давно, убивает ли он.Только когда нужно преподать урок, ответил он. Он говорил мне правду всё это время, но я просто отказывалась слышать.

Феодора отстранилась, ее лицо было хрупким от скорби.

— Ты, — призналась она. — Он делал каждый выбор из-за тебя.

Я отшатнулась от нее, слова врезались в меня.

— Нет, — обреченно сказала я. — Я не вынесу этого. — Я смотрела на нее, призывая солгать мне.

Но Феодора лишь плотно сжала губы, прежде чем произнести слова, разбившие мой мир.

— Нет, Астория. Это было не их время.

Это стало последним камнем, и из меня хлынул поток. Я дико рыдала, задыхаясь, а моя грудь разрывалась на части на холодном сером кафеле. Мы сидели так довольно долго. Время казалось ненастоящим. Мой разум твердил одни и те же три слова:не их время, не их время.

Наконец, когда слезы иссякли, я прохрипела:

— Почему?

Феодора ответила не сразу. Ее лицо снова приняло тот отсутствующий взгляд, который появлялся, когда она говорила только с мертвыми.

— Тебе придется спросить его, — сказала она в конце концов. — Есть вещи, которые я… вещи, которые мне не следует говорить. Вещи, которых я не знаю.

Я рассмеялась, горько и разбито.

— Думаешь, он скажет мне правду теперь?

Она колебалась, затем мягко убрала прядь волос за мое ухо.

— Все равно спроси. Он тебе должен.

Я откинула голову на стену.

— Что, если я не хочу этого слышать?

— Тогда ты уже знаешь ответ, — сказала Феодора. И это ранило сильнее тишины.

— Пожалуйста, уходи, — прошептала я.

Она обняла меня, но я не могла ответить тем же и сидела опустошенная, среди руин. Оказывается, я никогда не была монстром. Даже злодеем. Это было не проклятие и не какая-то жестокая сделка, где я крала время у других. Нет, я боролась, чтобы дать жизнь, а Смерть наказывала меня за это, крадя у тех, кого я любила больше всего — уча меня, что скорбь — это урок, вырезанный на костях.

Я прижалась спиной к стене и обхватила себя руками, словно могла удержать свое

Он лгал. Но и я тоже.

Потому что глубоко внутрия знала. Я чувствовала эту тяжесть — цену. Каждый раз, когда я возвращала кого-то, мир требовал равновесия. Я просто… отворачивалась. Я говорила себе, что я та, кто платит цену. Что вина — это жертва, и я несу ее одна.

Но я была не одна.

Я позволяла этому случаться. Снова и снова я выбирала верить в свое проклятие, вместо того чтобы смотреть правде в глаза: я хотела верить, что я мученица, а не палач.

А теперь? Теперь я знаю правду.

Я должна злиться на себя. Может, я и злюсь…

Но я не чувствую ничего, кроме этого огня, горящего дико и яростно внутри меня. Не потому, что я была виновата, а потому что он заставил меня чувствовать себяправойв этом. Потому что, пока я умоляла вселенную о прощении, Смерть стоял рядом… и позволил мне взвалить на себя то, что должен был нести он.

Нет. Он не лгал, чтобы защитить меня. Он позволил мне верить, что япроклята.

И я не знаю, что хуже.

У Мэди мог бы быть отец. Она могла бы быть жива. Джеймс. Реджина. Множество других…

Мое сердце разорвалось на ленты внутри груди. Джеймс не был моей родственной душой, но он был моим мужем. Отцом моих детей. И я носила вину за его смерть как удавку на шее, никогда не осознавая, что она не моя.

Она была Грима.

Входная дверь захлопнулась с силой, которую узнала только я. Смерть знал о моей скорби, но он не вкусил моей ярости.

Глава тридцать третья

Грим

Японял это в ту же секунду, когда она коснулась моих воспоминаний, когда ее пальцы пробрались в мой разум.

И все же я ждал.

Достаточно долго, чтобы она открыла правду, но не настолько, чтобы она исчезла, так и не поговорив со мной. Она имела право ненавидеть меня. Горечь, которой она истекала, была оправданной. Я тоже ненавидел себя, но Смерть был честен.

Но, черт возьми, она такая же, как я.

Я не мог ошибаться сильнее.

Ее свет контрастировал с моей тьмой, уравновешивая нас, пока мы не стали равны, как солнце и луна. И все же это едва ли поможет убедить ее простить меня. Я убил ее мужа, черт возьми — хотя ублюдок это заслужил. Откуда мне было знать, что она сможет переправлять души? Я должен был знать. Может, правду говорят, что гнев ослепляет.

Дом замер. Словно затаил дыхание. Пылинки парили в воздухе, как души, застывшие в золотых лучах угасающего света. Снаружи буря, накатившая с востока, издала низкий, отдаленный рык. Дождь стучал по стеклу в ритмичном, насмешливом сочувствии.

Я нашел ее на полу в нашей ванной, ее тело было скручено, она забилась в угол, как пугливая кошка. Эта сцена заставила меня нахмуриться. Астория не произнесла ни слова, ровный поток тихих слез катился по ее щекам, когда я поднял ее с пола и отнес в кровать. Опустив ее, я отступил, направившись в дальний угол, чтобы дать ей пространство.

Она уйдет, в этом я был уверен, но я был благодарен, что она хотя бы дала мне это.

Я терпеливо ждал, гадая, продержится ли она, пока я не заговорю первым. Наконец ее прекрасные губы приоткрылись, и все, что она прошептала — это мои собственные слова, произнесенные мне в ответ.

— Смерть, что ты наделал?

Это было сродни удару собственным ножом.Дико неприятно.

— Я должен был, Звезда.

Она отшатнулась, ее глаза метнулись ко мне.

— Не называй меня так.

Это ранило меня, но я ожидал этого, даже заслужил. И в конце концов она поймет, что я сделал это ради нее.Всёбыло ради нее. Я потерял свое собственное сердце на этом пути, то, которое вырастил только для нее, но такова была цена такой любви.

Она стоила этого.

— Как ты мог? — потребовала она, в ее укусе появилось больше огня.

— Ты знаешь, что у меня не было выбора.

— У нас всегда есть выбор!

Гром грянул над головой, такой громкий, что задребезжали окна и пол под нами содрогнулся. Я не вздрогнул. Она тоже. Нравилось ей верить в это или нет, но существовало равновесие, придерживаясь которого мы все должны жить.

— Нельзя давать жизнь мертвым, не отдавая что-то взамен. Это неправильный путь. Я предупреждал тебя, я пытался объяснить тебе, но ты не слушала.

— Ты не заставишь меня поверить, что это я причина такого хаоса!

Она была дико красива, гораздо красивее всего, что заслуживал Смерть. Ее глаза сверкали яростью и болью, зеленые, как мох на надгробиях, яркие даже сейчас.

— Ты понимаешь, какую вину я несла в себе все это время?

Я поморщился, пытаясь шагнуть ближе, даже когда она отступала, слезы теперь были горькими. Мои собственные глаза начало щипать. Я не думал о том, насколько трудной на самом деле будет эта часть, и как сильно я буду ненавидеть себя за то, что причиняю ей боль, но я знал, чем пожертвовал, когда сделал тот выбор.

Увидев ее и Бо на той холодной грязной улице.

— Я не видел другого пути, — признал я с поражением. Внезапно все нахлынуло на меня — осознание того, что я потеряю то, что обрел. Это была величайшая трагедия, известная человеку. Может, однажды об этом напишут книги.

Горькая сердечная боль Смерти.

Ему дали то, чего он желал больше всего: любовь. И даже тогда судьба насмехалась над ним. Потому что этому не суждено было случиться, и в особенности не тогда, когда она так несчастна. Не тогда, когда она заслуживала большего. Всего того, чего ей не дали.

Небо снаружи потемнело, облака поглотили последние лучи солнца. Вспышка молнии отбросила тени на ее лицо. Она выглядела неземной, сияя красотой призрака, все еще цепляющегося за свое тело.

Я изучал ее, запечатлевая ее черты в памяти. Мягкий изгиб ее губ, ее розовые щеки. Даже ее глаза, такие стеклянные и с красными краями, затмевали самый крупный изумруд. Ее кожа могла бы соперничать с моим бледным оттенком, но в ней была жизнь, ползущая по венам. Кровь. Человечность.

Она направилась к двери, высоко подняв голову, и слезы теперь высохли — как и ее любовь.

— Я любила тебя,тебя, а не то, кем ты являешься. — Она замерла, рукой коснувшись двери. Ее

Мое дыхание перехватило, застряло комом в горле. Мое израненное сердце истекало кровью на полу между нами.

— Сегодня я выбираю себя. Я разорву проклятие, не ради тебя, не ради кого-то… а ради себя. Если наши души — нити, то каждая отмерена и точна. И ты разорвал каждую из тех, что я пыталась восстановить.

Огонь в ее взгляде был последним теплом, которое я когда-либо почувствую. Ярость нарастала внутри меня, но не на нее. Никогда на нее. На себя, за то, что разрушил единственное, что когда-либо имело значение.

Она задержалась, ее тело опиралось на дверь для поддержки. Медленно подходя к ней, я протянул руки. Перемирие. Всего на мгновение. Один последний миг покоя.

Я глубоко вздохнул, запечатлевая ее в памяти, пока она позволяла мне обнять ее. Ее сердцебиение эхом отдавалось в мое, устойчивое, храброе, непокорное…

Крепко сжимая, я поцеловал ее в висок. Легко, как перышко, едва касаясь.

— Я отрезаю себя от тебя сейчас. Я не буду истекать кровью, пытаясь исцелить то, что никогда не было моим.

— Я люблю тебя, Астория. То, что я сделал, я сделал, имея скудное понятие Смерти о любви, — прошептал я на одном мучительном вздохе.

Шагнув назад, я вытер слезы с глаз, когда она ушла. В тот момент, когда она переступила порог, разразилась буря. Порыв ветра пронесся по особняку с воем. Словно сам мир скорбел со мной. Только когда я почувствовал присутствие Дэя, а затем его быстрый уход, я наконец сломался. Я сполз на пол, опершись о стену. Холодный камень не причинял боли, совсем нет.

Я не мог не завидовать мертвым, потому что их после похорон они могли обрести покой. Мне придется жить с этой пустотой в груди целую вечность.

Но я буду носить ее как знак чести.

Потому что это было меньшее, что я мог сделать для девушки, которая была достаточно храброй, чтобы влюбиться в Смерть.

Глава тридцать четвертая

Астория

Декабрь 2018 г.

Каждый день луна все так же висела в небе, и звезды все так же сияли. Земля продолжала свой ленивый путь вокруг солнца, и время шло. Я не знаю, чего я ожидала. Наверное, что мир внезапно остановится из-за нашего разрыва.

Было уже позже семи вечера, я лежала в кровати, гадая, смогу ли провести здесь остаток жизни, в безопасности, под одеялом. Дэй оставил меня в отеле, как я и просила, хотя он колебался. Он все устроил для меня, пока я рыдала на обочине, наблюдая, как пары вываливаются из паба по соседству — радость и любовь были написаны на их лицах, когда они шли вдоль реки, направляясь домой. Это было почти девять дней назад.

Лондон был оживлен и полон жизни. Столько всего происходило вокруг, пока я погружалась в уныние. Можно ли считать перекатывание с одного бока на другой, чтобы дотянуться до пульта, достижением дня? Полагаю, нет.

Дэй появлялся, чтобы накормить меня, приносил еду, оставлял ее на столике рядом.

Я не ела. Он не говорил.

Моя печаль пропитала даже присутствие моего лучшего друга. Каждый час или около того я находила новые поводы поплакать: самым печальным было то, что я не могла забрать Жнеца и даже не остановилась, чтобы обнять его на прощание. Самым незначительным — то, что я забыла про свою корзину. Мой единственный трофей.

Пытаться осмыслить то, что сделал Грим, было все равно что вглядываться в мутную воду, думая, что если сосредоточиться достаточно сильно, она прояснится. Смерть не был добрым и не был сострадательным. Но он никогда и не притворялся. Это я размыла границы того, кем он был на самом деле.

Он носил печаль как вторую кожу, гнев как доспехи. Горечь была его единственным другом; боль — самой верной любовницей. А я была дурой, думавшей, что моя любовь сможет его приручить. Но скажите мне, что хуже? Злодей, который не скрывал тьму, что нес в себе, или герой, который плел красивую ложь, надеясь, что добрые дела смогут стереть кровь с его рук?

Подобное притягивается к подобному, горько подумала я.

Могла ли я винить его? Даже когда я верила, что цена моего дара — смерть другого, я выбирала тот же путь снова, и снова, и снова.

Перевернувшись, я посмотрела на сумку, которую бросила на диван. Ее содержимое вывалилось, и мои вещи рассыпались, как осколки меня, которые я все еще пыталась собрать — фрагменты девушки, которая слишком сильно верила в обещания, в людей, в любовь.

Сложенное письмо от отца, которое я хранила в конверте, выпало из коробки и теперь лежало поверх свитера, который я украла у Грима. Какие бы извинения оно ни содержало, больше не имело значения. Честно говоря, они никогда и не имели.

Но теперь? Теперь, когда иллюзия разбилась и правда вытекла, оставив меня пустой, что мне было терять? Грим забрал то, что осталось от меня.

Горечь толкнула мои ноги на пол, заставляя руки схватить письмо отца и вытащить его из конверта. Сто сорок семь лет я носила этот клочок бумаги. Если он был таким же никчемным, как я всегда считала, почему я все еще цеплялась за него? Не моргнув глазом, я развернула его, нос сморщился от гнева, когда я начала читать написанное чернилами.

Астория Девлин,

Прости меня. Я не в силах оставить тебя, и все же твоя мать запрещает мне оставаться рядом. Боюсь, проклятие реальнее, чем я когда-либо мог представить, и это причиняет мне величайшую боль. Я бы остался… есть проклятие Темпест или нет.

Это мое бремя, не твое и не твоей матери.

Я не могу притворяться, что понимаю страдания, которые ждут тебя в твой двадцать второй день рождения, и, если мне не позволено стоять рядом с тобой, то есть кое-что, что ты должна знать. Когда твоя мать выбрала имя Девлин, оно было предупреждением. Она лишь хотела защитить твое сердце. Но в нем есть и другой смысл. Девлин означает не просто дурное предзнаменование, но и суровую добродетель мужества.

Ты должна быть мужественной, дитя, независимо от того, потребует ли от тебя твое проклятие многого или вообще ничего. Этому придет конец, и я верю, что тебе суждено от него избавиться. Пусть настойчивость будет твоим спутником.

Что

Я не должен просить тебя об этом, но это наполнило бы мое сердце безмерной радостью — встретиться с тобой. Я возвращаюсь домой в Сассекс, где моя семья живет поколениями. Я больше не уеду, ибо величайшей радостью моей жизни будет ждать, сколько бы времени это ни заняло, встречи с тобой, моя любимая дочь.

Я люблю тебя, Астория Девлин Ривз. Навсегда и за его пределами. Передай Люси мою любовь, она была моим началом и моим концом. Вы обе… мой мир.

С бесконечной любовью, Огаст Ривз.

Тупая боль расцвела в глубине живота. Мой подбородок задрожал, когда я прижала письмо к груди, к сердцу, для которого ответы пришли слишком поздно. Мне следовало открыть его раньше. Я могла бы встретиться с ним. Он хотел встретиться со мной, он хотелзнатьменя.

Его имя соскользнуло с моих губ, хрупкое, как молитва, мягкое, как рана. Я снова тихо произнесла его, чувствуя, как оно остается на губах, словно что-то очень дорогое, по чему я давно скучала.

— Ривз, — выдохнула я, смакуя слово, гадая, не привяжет ли оно меня наконец к чему-то.

Астория Девлин Ривз.

Имя, которое внезапно стало и моей броней, и моим якорем.

Мой разум закружился от всех этихчто, если. Женился ли Огаст? Были ли у меня братья или сестры, о которых я не знала? Помогли бы они мне снять проклятие? Пошла бы моя мать со мной, если бы знала, что есть другой путь?

Горе опустошило меня, но где-то в глубине зажглась искра.

Я не могла изменить прошлое, но я могла вырвать свое будущее из цепей, в которые оно меня заковало. Я могла стать той, кто спасет себя сама.

Дрожащими пальцами я наконец включила телефон, который дал мне Немо. Экран вспыхнул, резкий, слепящий в темноте. Я пролистала контакты, готовая позвонить Немо и попросить номер Джентри. Но когда я открыла список, я замерла. Там было не одно или два имени. Их было пять.

Дэй. Феодора. Джентри. Немо.Смерть.

Сообщение от Немо всплыло на экране.

На случай, если ты готова к неискаженной правде. Говорить ее. Принимать ее. С возвращением, малышка.

Робкая улыбка тронула мои губы. Едва заметная, но настоящая. Я набрала дюжину ответов, стирая их все, прежде чем остановиться на единственном, что имело значение.

Спасибо, Немо. За всё.

И впервые за целую жизнь я точно знала, что должна делать.

Порывшись в сумке, я выудила пенни. Его поверхность была гладкой от того, что я терла его снова и снова. Я встала перед окном, глядя на темный туман, оседающий над Темзой. Окно было слегка приоткрыто — Дэй открывал его, чтобы впустить ветерок и разогнать спертый воздух в комнате. Я открыла его шире, вцепившись в подоконник, когда перегнулась, чтобы посмотреть на прохожих внизу, их фигуры были размыты под уличными фонарями.

Сделав глубокий вдох, я отступила на шаг и бросила пенни в окно, наблюдая, как оно летит по воздуху и приземляется где-то внизу. С меня хватит суеверий.

Я собиралась разорвать это проклятие. Не ради него и не ради кого-то еще, а ради себя.

Проведя вспотевшими ладонями по ногам, я мысленно приказала коленям перестать дрожать. Я не знала, почему так нервничаю; я уже встречалась с Джентри. Я знала, чего ожидать.

Я позвонила ему вчера из отеля, и когда он ответил, было ясно, что он не помнит, кто я и что случилось в день нашей встречи. И правильно, учитывая, что Время остановил всё вокруг, чтобы вытащить Грима. Его воспоминания о нас с Гримом были стерты, так что наша встреча будет новым началом. Началом.

— Астория Ривз? — спросил Джентри, приближаясь к моему столику в маленьком кафе, кожаная сумка через плечо, несколько книг зажаты под мышкой.

— Привет, да! Приятно познакомиться, доктор Таунс. — Я пожала ему руку, на моих губах заиграла легкая улыбка, когда он снова поправил очки на переносице.

— О, пожалуйста, зовите меня просто Джентри. Я был удивлен, получив ваш звонок. В смысле, приятно удивлен, конечно. — Он улыбнулся. Он выглядел как взъерошенный ученый — уставший, но взволнованный, на пороге открытия. Мне стало интересно, что он сейчас изучает или над чем работает.

— Спасибо, что согласились встретились со мной так срочно, — сказала я, но тут он начал пялиться, и я вжалась в стул. Может, маленькая магия Дэя не до конца очистила его память, может, он помнил…

— Простите, вы просто… я имею в виду… — Он прочистил горло и начал рыться в сумке, выкладывая тяжелые книги на стол, когда садился. — Во-первых, вы очень красивы. — Его глаза метнулись к моим, вызвав напряжение в конечностях. — А во-вторых, вы поразительно похожи на… нее. — Он положил на стол рисунок, тот самый, который показывал мне раньше. Он постучал пальцем по лицу Элис.

Я усмехнулась.

Проклятие Темпест, ты больше не будешь властвовать над Асторией Ривз.

В тот момент, когда я переступила порог Бодлианской библиотеки, я потерялась. Потерялась под тяжестью истории, давящей на меня со всех сторон, почтенной и необъятной. Английская готическая арка вздымалась надо мной в каменном объятии, сводчатые потолки были иссечены мастерством веков, каменная вязь настолько тонкая, что казалась сотканной из теней и молитв. Свет просачивался сквозь высокие стрельчатые окна с переплетами, мягкий и золотистый, окрашивая воздух пылинками, танцующими, как древние духи.

Это было словно шагнуть назад во времени. Туда, где не было электричества. До фотографий. Даже до моего рождения.

Запах старой бумаги густо висел в воздухе — землистый, сладко-чернильный, с ноткой остроты кожаных переплетов и давно запечатанных тайн. Шепот витал, как призраки, между рядами древних полок, приглушенное благоговение застыло в сводчатой тишине. Все это место ощущалось как священный вдох, как мир, затаивший дыхание перед знанием, слишком драгоценным, чтобы произносить его вслух.

Джентри шел впереди меня, тихий проводник в этом соборном безмолвии. Он провел меня вниз по незаметной лестнице, спрятанной за колонной, резной с изображением плюща и святых, в уединенную нишу, где воздух

— Сюда, — прошептал он, протягивая мне лупу, чтобы я могла заглянуть.

Я наклонилась и забыла дышать.

Под увеличительным стеклом лежал документ XVI века, его чернила выцвели, но были читаемы, почерк невероятно аккуратный. В нем описывалось повешение пяти женщин — первый задокументированный процесс над ведьмами. Элис обвиняли в том, что она лишила дара речи свою сестру-близнеца, наслала смерть на младенца, призывала болезни и разрушения на их город. Остальных женщин осудили по связи. Ведьмы по родству или просто по дружбе. Культ, утверждала запись.Еекульт.

То, что Джентри пытался сказать мне раньше, заключалось в том, что к моменту исчезновения Элис другие женщины, которым предстояло предстать перед судом, лишились языков. Они были вырезаны. Тексты настойчиво намекают, что это был способ Элис заставить их молчать, чтобы они не свидетельствовали против нее.

— Судя по тому, что я собрал, — сказал Джентри, все еще глядя на документ, — между Мэгги и Элис существовала глубокая напряженность. Но мне не удалось определить, что именно ее вызвало.

Он поправил очки.

— Мэгги вышла замуж за сына лорда Стэнтона, Албана, довольно внезапно. Затем наступила беременность. И вскоре после этого… начали происходить странные вещи. Гниль урожая. Пожары по ночам. Ручей, наводненный лягушками.

— И это была вина Элис? — тихо спросила я.

— В записях нет ничего конкретного. Только слухи. Но был инцидент на деревенской площади. Обмен словами. Свидетели. И после этого Мэгги потеряла способность говорить.

Я сжала губы. Это совпадало с проклятием. Тем, которое я знала слишком хорошо. Тем, которое забирало то, что ты ценишь больше всего, и заставляло это исчезнуть. Как твой голос. Как твою человечность.

Джентри начал осторожно упаковывать документы обратно, его движения были бережными и точными. Он прочистил горло, закрывая последний футляр.

— Не то чтобы это мое дело, — сказал он, не совсем встречаясь со мной взглядом, — но почему такой внезапный интерес к Элис Темпест? Почему сейчас?

Его прямота вырвала у меня смешок. Честный, незащищенный. Я вспомнила, что говорил мне Немо. О правде. О том, что она может стать ключом к свободе, если я буду достаточно храбра, чтобы ее откопать.

— Могу я купить вам выпить, Джентри?

Возможно, это был не самый блестящий мой план — полоснуть лезвием по ладони после выпивки, но пьяна я не была. И все же красная жидкость собралась в лужицу быстрее, чем я ожидала. Но я не могла решить, что ранило сильнее — боль от лезвия или то, как сжалось мое сердце, когда Грим не появился. Даже чтобы отчитать меня или выбросить нож.

Глаза Джентри расширились, он завороженно, с восхищением смотрел на то, как моя кожа медленно срасталась заново. Не оставляя никаких следов, кроме капли крови, упавшей на рубашку, словно ничего и не было.

— Как ты это обнаружила? — Он поднял на меня взгляд, выражение лица было любопытным.

Я вздрогнула, брови сжались.

— О… о-о… прости, я не хотел… — забормотал Джентри, осознание промелькнуло на его лице.

— Все в порядке. Это было лишь однажды, прежде чем я поняла, что это невозможно. Это было моим падением. — Воспоминание было болезненным, но горькая сердечная боль, которую я испытала, делая этот выбор, была еще хуже. Это был тяжелый год. Десятилетие, возможно. Единственным проблеском света было то, что Смерть появился и вынес мое израненное тело на берег сквозь бушующие волны. Он держал меня близко, пока мое тело исцелялось само, каждый нерв и каждый участок кожи.

Мои пальцы нащупали его подвески у меня на шее, потирая диски успокаивающим движением, утихомиривая те части меня, что все еще взывали к нему.

— Если не возражаешь… сколько тебе лет?

Я вытерла глаза тыльной стороной рукава, возвращая внимание милому профессору передо мной.

— Сто сорок семь.

Джентри отшатнулся, его очки снова сползли с носа, а глаза вылезли из орбит.

— Это долгий срок. Я имею в виду, ты не старая — то есть, ты не выглядишь…

Я рассмеялась — настоящим смехом. Тем, что разгоняет тьму, начавшую заполнять пространство внутри меня.

— Все в порядке. Я действительно довольно стара. Но нет, я не выгляжу на свой возраст. — Хотя мне бы хотелось.

— Я помогу, — объявил он, схватив меня за руки.

Засомневавшись, он отдернул руки, но я потянулась вперед и крепко сжала их.

— Спасибо, Джентри. Правда…

— Что! Ты шутишь? Ты только что сделала мне лучший подарок, о котором я мог просить. Это все настоящее…магия. И возможность помочь красивой женщине снять ее многовековое проклятие? Проклятие, в котором я, так уж вышло, эксперт. Я бы сказал, что судьба тоже реальна.

Он понятия не имел…

Глава тридцать пятая

Астория

Март 2019 г.

Последние несколько месяцев пролетели как в тумане, словно пейзаж за окном мчащегося поезда, смазанный до неузнаваемости.

Немо, вечная загадка, однажды вечером без единого слова оставил на моей кровати в отеле папку из манильской [прим. грубая, волокнистая бумага желтоватого цвета, из которой изготавливают папки для документов] бумаги. Внутри я нашла полноценную личность, настолько идеально продуманную, что она могла бы быть настоящей. Астория Девлин Ривз. Со свидетельством о рождении, государственными удостоверениями, кредитной историей — целая жизнь, готовая стать второй кожей.

Дело было не в неблагодарности. Немо уже сделал для меня больше, чем я заслуживала, но даже он, казалось, признавал, что это будет мое последнее приключение. И как бы я ни жаждала, чтобы мои дни наконец обрели значение, странное, неспокойное чувство грызло меня изнутри. Голод, смешанный с агонией.

Жить в отеле было неидеально, но постоянство казалось… неправильным. Словно давать обет жизни, на которую я еще не была уверена, что имею право.

Каждый день я бродила по пыльным залам Бодлианской библиотеки, изучая ветхие книги и пожелтевшие коллекции, охотясь за любым клочком информации о временах Элис и Марджери, отчаянно пытаясь подобраться к краю проклятия.

Джентри, благослови его Бог, не сдавался перед моим упрямством.

Каждый вечер, неукоснительно, он заводил разговор о том, чтобы я переехала в его гостевую комнату.

— По крайней мере, пока мы не выясним, как снять твое проклятие, — сказал он однажды ночью, прибираясь в кабинете, который мы облюбовали для себя. Он работал не покладая рук рядом со мной, каким-то образом умудряясь совмещать преподавание с тем, что проводил каждую свободную минуту, прочесывая архивы и генеалогические записи.

Я вздохнула, убирая потрепанный дневник, в котором делала записи, прежде чем засунуть его в сумку.

Джентри выпрямился, снял очки и аккуратно положил их на стол. Он изучал меня с нежной складкой между бровями.

— Неужели это было бы так плохо? — тихо спросил он.

— Джентри… — начала я, и автоматический протест уже сформировался.

— Нет, Астория, — перебил он, голос тихий, но твердый. Он шагнул ближе, так что я могла разглядеть зеленые крапинки в его карих глазах. Его взгляд упал туда, где мои пальцы теребили потертый ремешок сумки. — Неужели это было бы так плохо?

Поздний вечерний свет лился из окна за его спиной, ловя пылинки в медленном, золотистом танце. Его тень упала на меня, как щит.

— Ты не обязана оставаться, когда все закончится, — сказал он хрипловато, — но, пожалуйста… пожалуйста, давай вытащим тебя из отеля.

На мгновение мир замер. Мое сердце болезненно забилось о ребра, разрываясь между рефлексом и разумом. Джентри уже дал мне так много. Больше, чем доброту. Больше, чем преданность. Он заботился обо мне, а я не понимала, как мне принимать эту заботу. Может, я никогда по-настоящему и не умела принимать чью-то заботу. Ничью, кроме Дэя, конечно. Но даже Время было непостоянно. Даже Время могло исчезнуть.

А Джентри?

Джентри был постоянным.

Он писал мне каждое утро. Он встречал меня у дверей отеля с кофе и чаем, в дождь и в солнце. Он пытался платить за каждый обед. Он засиживался допоздна, сгорбившись над грязными бухгалтерскими книгами и выцветшими картами, преследуя форму моего проклятия сквозь века. А недавно… после того, как я доверила ему письмо отца, он забронировал нам короткую поездку на выходные в Сассекс, чтобы покопаться в запутанных корнях рода Ривз. Надеясь, всегда надеясь найти ответы.

Предательство Грима все еще ранило. Рана оставалась открытой, воспаляясь тем дольше, чем больше я об этом думала. Погружение в борьбу с проклятием Темпест было единственным, что удерживало меня на плаву…

Это и Джентри. Я начинала понимать, как сильно начала на него полагаться.

— Я подумаю, — сказала я.

Этого было достаточно для него.

Он мягко улыбнулся, провел пальцами по моим плечам, ободряюще сжал их, прежде чем повернуться и собрать свои вещи.

— Знаешь, я думал о проклятии —пока сама Смерть их судьбу не разорвет— что, если ты уже сняла его? Уйдя от него?

— Я не знаю… — Это казалось слишком легким для чего-то столь сильного и жестокого, как проклятие Темпест. Но что, если все было так просто? Знала бы я об этом?

— Мы можем обсудить это за ужином, я умираю с голоду.

После ужина Джентри пригласил меня зайти к нему. Я согласилась, в основном потому, что у меня закончились отговорки. Он предлагал много раз за последние несколько месяцев, и каждый раз я искусно уклонялась. На этот раз он настаивал.

Джентри жил в новом современном районе в нескольких милях от университета, на окраине Саммертауна. Квартира была красивая, стильная и современная.

Что было самой удивительной частью во всем этом.

Джентри с первого взгляда производил впечатление книжного, чопорного ученого. Но его дом? Сплошные четкие линии и холодные тона, черная фурнитура и полированная стальная техника. Всё безупречно. Ни пылинки. Ни одного карандаша не на месте.

Мы стояли в его гостевой спальне, ровные полосы от пылесоса тянулись по всей длине ковра.

— Я в основном использовал ее как кабинет, — сказал он, собирая рассыпанные бумаги и подбирая несколько разбросанных книг. — Но тут уже стоит готовая кровать для гостей. Мы можем взять все, что тебе нужно, если ты захочешь остаться. Может, комод.

Я подошла к его столу, легко проводя пальцами по гладкой поверхности. На стене за ним висело несколько фотографий в рамках. Юный Джентри, гордо улыбаясь, держит рыбу больше его самого. Джентри и девушка, которую я приняла за его сестру, оба смеются, застыв в брызгах посреди залитого солнцем озера. Группа молодых людей в потрепанной форме регби, лица счастливые и в синяках. Я слабо улыбнулась, тепло разлилось в груди, пока мой взгляд не зацепился за последнюю фотографию.

Я наклонилась, нахмурившись.

Джентри стоял рядом с пожилой женщиной, ее темная кожа сияла на фоне ярких, переливающихся красок кафтана. Тяжелые серьги-кольца с бисером блестели на солнце. Нить холодного узнавания пробила мое нутро.

Я осторожно сняла фотографию со стены, изучая ее ближе.

— Кто это? — спросила я, голос был слишком резким.

Джентри подошел сзади, так близко, что его тело слегка коснулось моего. Его тепло просочилось в мой позвоночник. Он заглянул через мое плечо, невозмутимо.

— Это Феодора, — сказал он, словно это было самым обычным делом в мире. — Она та милая библиотекарь, которая направила меня на мой путь. Она — причина, по которой мою статью опубликовали в журнале и я получил место в Оксфорде.

Я нахмурилась, губы сжались, когда я поставила фотографию обратно на стену. Пульс стучал в ушах. Мне нужно было убираться отсюда. Сейчас.

Повернувшись слишком быстро, я врезалась прямо в него. Я забыла, что он все еще стоял прямо за мной. Наши груди соприкоснулись, и я замерла — пойманная жаром его тела, тем, как он уже смотрел на меня сверху вниз. Этот свет в его взгляде. Такой теплый. Такой настоящий. И это вызвало жестокий спазм в животе при мысли, что единственная причина, по которой он смотрит на меня с таким благоговением… может быть Судьба.

— Я… мне нужно идти, — заикаясь, выпалила я, выскальзывая из его пространства.

Его выражение лица мгновенно изменилось, легкая улыбка дрогнула.

— Ты в порядке?

— Я забыла, что встречаюсь с Дэем, — солгала я, лихорадочно хватая сумку со стойки.

Джентри последовал за мной.

— Я подвезу тебя, — быстро сказал он, беспокойство сквозило в каждом слове.

— Все в порядке. Я позвоню тебе позже, обещаю.

— Астория. — Он поймал меня за локоть. Нежно, но твердо. — Темно. Позволь мне отвезти тебя. Или хотя бы подожди здесь, пока Дэй не приедет за тобой. — В его голосе не было гнева. Только беспокойство. Доброта. Он всегда был таким: таким покладистым, таким хорошим. Иногда я забывала, что у него есть свои чувства — забывала, насколько глубокими они могут быть.

Раньше я бы отстранилась. Я всегда так делала. Лучше выжечь землю, чем позволить

— Ладно, — уступила я. — Да, я подожду его.

Джентри кивнул, с явным облегчением, и без вопросов взял у меня сумку.

— Хорошо. Спасибо.

Он достал мой телефон из переднего кармана и протянул мне.

— Вот. Хочешь, я позвоню ему?

Я покачала головой, пальцы сжались вокруг телефона.

— Что случилось? — спросил он. — У тебя такой вид, будто ты призрака увидела.

Правда тяжелым грузом лежала на языке. Я могла бы сказать ему. Сказать, кто такая Феодора на самом деле. Почему так важно, что именно она, из всех людей, направила его на этот путь. Ко мне.

Немо говорил жить в правде. Что она иначе настигнет меня. И Джентри… он ни разу не заставил меня пожалеть о том, что я была с ним честна. Даже когда он встретил Дэя, он не вздрогнул.

И все же.

Что будет, если я скажу ему?

Что изменится?

Ему не нужно было убеждать себя в невидимой магии, пронизывающей наш мир. Он словно просто знал, но это казалось личным. Я не хотела быть ответственной за все существование Джентри. Он не заслуживал быть настолько сильно вовлеченным в меня или в мои проблемы.

Вместо этого я солгала — сказала, что ничего не случилось, и принялась писать сообщение Дэю, прося его приехать за мной и доставить меня к одной эксцентричной женщине в Хэмптоне.

Я подняла кулак, готовая колотить в ее вычурную, безвкусно-роскошную дверь. Но не успела — она распахнулась сама. На пороге стояла Фео, улыбаясь, как кошка, в кафтане цвета жвачки. Позади нее маячил усатый мужчина с кистью и палитрой в руках, моргая. Его бровь дернулась в безмолвном осуждении.

Я оттолкнула их обоих, влетела в дом и тут же застыла на месте. Гостиная была полна полуголых мужчин, одетых в различные оттенки белого.

Кто-то сидел. Кто-то стоял на возвышениях. Несколько человек были в огромных крыльях из перьев, пристегнутых к спинам. Все они позировали, красовались, нежились или предавались меланхолии, расположившись вокруг массивного золотого трона, обитого лимонно-зеленым велюром. В центре всего этого стоял гигантский холст с недописанной картиной. Ну конечно.

Это было в стиле Феодоры.

Фео вплыла в комнату — поток розовой ткани драматично струился за ней, — и заняла свое законное место, развалившись на лимонно-зеленом троне. Усатый мужчина на цыпочках проскользнул следом, нервно поглядывая то на меня, то на нее, пока моя гримаса становилась все мрачнее.

— Астория, будь душкой, захвати вон тот глиттер за тобой. Франсуа не помешает еще один слой, — лениво указала она на огромную банку с золотыми блестками, из которой торчала кисть.

— Я не затем пришла, чтобы рисовать блестками на моделях, Фео.

— Конечно, нет, — легкомысленно согласилась она. — Но, полагаю, ты можешь изливать свою злость, покрывая мужские прессы блестками, не так ли? — Она цокнула языком, устраиваясь поудобнее на троне и вздергивая подбородок с видом королевы, которой наскучили крестьяне.

Я закатила глаза, но все же схватила эту чертову банку.

Художник возобновил мазки на гигантском холсте, добавляя очередной слой зеленого на и без того нелепый трон Фео.

Тяжело вздохнув, я макнула кисть в липкие блестки, стряхнула излишек. Франсуа, сияя так, будто был в восторге от такого поворота событий, сидел прямо перед Фео, его кожа уже блестела. Я опустилась на колени на роскошный ковер, нанося блестки на скульптурные кубики его пресса.

Он подмигнул мне.

Я прищурилась, выходя из этого абсурдного транса, навеянного Фео. Я гневно уставилась на нее.

— Ну? Что скажешь в свое оправдание?

Фео моргнула, глядя на меня сверху вниз, само невинное притворное замешательство.

— Тебе придется быть конкретнее, дорогая. Я не читаю мысли.

Я нахмурилась, уверенная, что мои глаза превратились в узкие щелки. Вместо того чтобы спорить с ней о терминах, я перешла прямо к делу.

— Ты сказала, что у тебя нет информации о проклятии, и при этом заставила невинного и доброго человека построить целую карьеру на этом одном проклятии.

Фео рассмеялась.

— Заставила? Это Джентри так сказал?

— Нет, конечно нет. Он даже не знает, кто ты.

— Судьба может делать все, что ей заблагорассудится, — ответила Фео. — Кроме того, как я уже говорила тебе, у него есть свобода воли. Он не обязан был идти по пути, который я перед ним открыла; я лишь сделала его доступным. Если бы не Джентри, я бы нашла другой способ предоставить тебе ответы, которые ты искала, Астория.

Я переварила это мгновение, продолжая наносить мазки на грудь Франсуа.

— Почему Джентри?

Фео повернулась ко мне, ее надменное выражение смягчилось.

— Он добрый и преданный. Невероятно любящий. К тому же он сам меня попросил. — Она вернулась в свою позу, щелкнула пальцами и указала на мужчину, стоящего в углу. — Добавь немного на кончики его крыльев, хорошо?

Закончив с крыльями, я поставила банку с блестками обратно на стойку. Обдумывая все это.

—Онтебя попросил?

Феодора застонала.

— Да, Астория. Ты не единственная, кто умолял о помощи извне. Джентри нуждался в небольшом руководстве, он был несчастлив. А ты была… — она рассмеялась, поправляя себя, —тынесчастлива. Вы помогли друг другу невиданными способами. Возможно, пришло время оставить свои тревоги.

Счищая остатки золота, покрывавшие мои пальцы, я думала о Джентри — о его готовности помочь, не задавая вопросов.

— Иногда полезно иметь друга, кого-то на своей стороне. Ты хотела помощи в снятии проклятия, ты ее получила, — наставительно произнесла она. — А теперь иди, мне нужно закончить портрет. Но обязательно возвращайся скорее и приводи Джентри. Я бы хотела снова его увидеть.

Я собрала сумку и направилась к двери, где наконец появился Дэй и терпеливо ждал меня.

— Еще кое-что, — крикнула я через плечо.

— М-м-м?

— В тот день, когда ты появилась у Грима… ты знала, что Смерть делает. — Это был не столько вопрос, сколько утверждение, но Фео тут же встала и в мгновение ока пересекла комнату. Ее руки крепко обняли меня. — Что ты хотела, чтобы он выбрал? — спросила я.

Она отстранилась, ее золотистые глаза встретились с моими.

— Свое сердце, — мягко сказала она, — Хотя тогда мне казалось, что я, возможно, ошибаюсь.

Я моргнула.

— Что ты имеешь в виду?

Легкая улыбка скользнула по ее губам.

— Похоже, он все-таки выбрал свое сердце.

Глава тридцать шестая

Астория

Ноябрь 2019 г.

Пронзительный смех Фео разнесся по маленькому коттеджу. Джентри стоял ошеломленный, прижимая руку к груди и вцепившись в

— Она была… это… — выдавил он.

— Библиотекарем? — вскрикнула Фео, запрокидывая голову и продолжая смеяться над замешательством Джентри.

Его поток вопросов вырвал меня из задумчивости, пока я накрывала на стол, готовясь к нашему еженедельному игровому вечеру.

— Она может так поступать? Просто переворачивать жизни людей?

— Судьба может делать все, что ей заблагорассудится, — ответила Фео, слово в слово повторяя то, что сказала мне месяцами ранее. Обхватив Джентри руками, она притянула его к себе, прижимаясь щекой к его щеке в объятии. — Втайне я всегда надеялась, что ты последуешь за этой нитью. — Она похлопала его по животу, поцеловала в щеку и оттолкнула. Шлейф красок вился за ней, когда она проплыла через дом на кухню.

В такие моменты я забывала о тупой боли в груди. Отсутствие Грима стало пустотой, которую я носила с собой повсюду; невесомой болью, которая не отпускала. Не лезвие врага оставляет самые глубокие шрамы, а рука, которую ты когда-то держал.

Это было хуже, чем жить проклятой, и все же моя решимость держаться подальше была сильнее.

Он не появлялся ни разу после нашей ссоры, и почему-то это делало все легче. Не забыть, но двигаться дальше.

— Как думаешь, что она имела в виду? — прошептал Джентри мне на ухо, забирая стопку тарелок из моих рук.

— Думаю, мы скоро узнаем, — ответила я, доставая бутылку вина из шкафа за нами.

Каким-то образом Джентри убедил меня остаться. В Англии, неподалеку от Сассекса. С помощью Немо и множества тихо дернутых ниточек я купила коттедж, не видя его. Я знала только, что он стоит один в широком поле, старше самой памяти, и какое-то время пустовал.

К удивлению, он оказался в приличном состоянии. После пары месяцев тяжелой работы он расцвел и ожил. Сады взорвались диким, радостным цветом, цветы выросли выше меня и заполонили всю лужайку. Дэй восхищался деталями — покатой крышей, потертым кирпичом, тем, как окна ловили последний темно-синий отблеск вечера.

Ночью ветер пел колыбельные в стропилах, а на рассвете дикая природа подхватывала хор, словно никогда и не прекращала.

Здесь было мирно. Все, на что я могла надеяться.

И все же иногда я просыпалась по ночам с бешено колотящимся сердцем, уверенная, что этот хрупкий кусочек покоя не может длиться вечно. Уверенная, что мне придется оставить его позади, как и все остальное.

Но пока этого было достаточно. Достаточно того, что место было тихим. Достаточно того, что я могла пройтись до места, где был похоронен мой отец.

— Я давно хотел спросить тебя… — начал Джентри, перекладывая одни и те же две вилки туда-сюда по салфетке.

Дэй ворвался в дверь, прерывая его, с большой бутылкой виски в руке и озорной ухмылкой на красивом лице.

— Дорогая, я дома! — объявил он, шагая вперед, не закрывая дверь, чтобы заключить меня в объятия и закружить по комнате.

Он подмигнул Джентри, его настроение было шаловливым, когда он пропел мое прозвище:

— Ска-а-азочница. Я скучал. Сколько прошло? Месяц?

— Несколько часов, — сухо ответила я, высвобождаясь из его рук и забирая бутылку. Дэй практически переехал ко мне. Когда он не отсутствовал, занимаясь своими временными делами, он был здесь, жил со мной. — Я всего лишь отправила тебя в магазин.

— Ого, правда? — Он посмотрел на часы, еще одно проявление его юмора.

Джентри сунул салфетки в грудь Дэю, бормоча что-то себе под нос, прежде чем исчезнуть на кухне.

День ухмыльнулся:

— Принцесса, ты не против, что я пригласил кое-кого, правда?

Доставая лишнюю тарелку из шкафа, я пожала плечами.

— Конечно, нет.

С Фортуной было невозможно играть в карты. Выиграть не получалось, независимо от игры. Джентри остался последним, прижимая свои карты к груди, словно Фортуна мог их каким-то образом видеть.Возможно, так и было.

Дэй сиял, глядя на Фортуну, словно он повесил луну. Я улыбнулась, заметив, как он тоже смотрел на него — будто пытались запомнить тепло дневного света. В этом обличье он был красив: смуглая кожа, темные волосы, чуть ниже Дэя, но крепко сложены. Я понимала, что тут можно найти привлекательного.

Но Фортуна не всегда выглядел так. День как-то рассказывал, что какое-то время он носил ярко-синие кудри — его любимый образ, сказал он с нежной улыбкой. Плоть, казалось, недолго ему подходила; он менял облик и даже пол так же легко, как люди меняют настроение, словно мир был гардеробной, а он все еще решал, что надеть.

Он подался вперед, не сводя глаз с лица Дэя, и выложил очередную карту с легкой усмешкой, с тихим торжеством побивая карту Джентри.

— Не уверен, что это честно. Играть в карты против самой Фортуны…

— Эй, это не значит, что фортуна будет хорошей. Может быть и плохой, — ответил Фортуна, откидываясь на спинку стула.

Фео фыркнула, радуга цветов сверкнула в ее глазах.

— Ага, конечно.

Иногда я забывала. Я забывала, что Судьба, Время, Фортуна — даже Смерть — не были людьми. Что я ужинала с космическими существами, сущностями старше языка, силами, вырезанными из самой сердцевины вселенной. Они называли себя Абсолютами — и это звучало одновременно и как титул, и как пожатие плечами. И все же вот они, играют в карты и передают хлеб, облаченные в плоть так же небрежно, как в шаль. Легко было принять их за людей, пока они не смотрели на тебя на секунду дольше, и ты вспоминал, напротив кого сидишь.

Со стороны мы выглядели бы как друзья за ужином. Горели свечи, воск медленно капал на узорчатую скатерть. Испеченный мной декадентский шоколадный торт был разложен на разномастных фарфоровых тарелках с цветочным узором; Джентри доедал второй кусок. Я оглядела комнату, впитывая всё это.

Это была та самая мечта, которую я никогда не осмеливалась иметь. Мне посчастливилось иметь друзей, которые любили и ценили меня, несмотря на магию, что держала меня в плену. И они продолжали делать всё возможное, чтобы помочь мне разрушить ее.

Джентри застонал, когда Фортуна выиграл последний раунд, и Фео присоединилась к нему — на её лице появилась непривычная хмурость.

Прочистив горло, я прервала их, мягко постучав вилкой по бокалу с вином.

— Я хочу кое-что сказать…

— Тсс, — Фортуна шикнул на Дэя, заставляя его замолчать целомудренным поцелуем.

Хихикая от одной только нежности и сладости вина на языке, я продолжила:

— Для меня очень важно, что вы все здесь. Почти в сто сорок восемь лет

В комнате воцарилась тишина, слышно было только мое тяжелое дыхание, густое и неровное, пока я боролась со словами, застрявшими в горле. Тень прошла по комнате, мягкая, но внезапная, за ней последовал знакомый рывок в груди.

Его здесь не было. Я знала это.

Но почему-то… это все равно ощущалось как он.

— Я не была счастлива. Уже давно. Невозможно бесконечно хоронить близких: рано или поздно это начинает съедать изнутри. — Прочистив горло, я посмотрела на Джентри, черпая силу в его сжатых губах и пристальном внимании. — Я много лет жила в отрицании, веря, что если сделаю одно доброе дело, то каким-то образом смогу разрушить проклятие. Грим показал мне, в чем моя ошибка. Он также показал мне, что в смерти нет страха, если тебе посчастливилось жить и любить.

Дэй начал тихо плакать, его глаза покраснели и припухли, пока я смотрела на каждого из них.

— Мне, возможно, никогда не будет дарована святость смерти, но я могу с уверенностью сказать, что если бы это случилось, я встретила бы ее с торжеством и ликованием, зная, что я, как никто другой, смогла жить и любить. Благодаря всем вам. Благодаря Гриму и благодаря моим детям. Моей матери и бабушке, и даже моему отцу. — Моя рука взлетела к груди, теребя цепочку с подвесками — жест, который стал для меня успокаивающим.

— Я хочу предложить тост за новые начинания, — сказала я, поднимая бокал. — Этот коттедж знаменует начало моего собственного пути, что бы ни пыталось меня остановить. Я решила, что правильно назвать его Поместье Жнеца — в честь раскола. В честь того, что я разделила себя надвое. В честь того, чтобы оставить позади мертвое и ушедшее и начать заново, посвежевшей и целой.

Я потерла звездную подвеску, прижимая ее к коже.

— В честь Смерти… и любви, которая разрушила меня — чтобы из пепла могло подняться что-то новое.

— За Поместье Жнеца и за Асторию Девлин Темпест Ривз, — прогремел Джентри, вставая и поднимая свой бокал к моему.

Остальные последовали его примеру, и мы чокнулись, празднуя жизнь и время, которое мне было дано.

Я проснулась рано, когда запах кофе поднялся по лестнице, пробираясь сквозь щель под дверью — манящий, знакомый. Дэй, должно быть, уже встал, наверное, готовится к утренней пробежке. Я натянула простое платье и ботинки, сверху набросив свитер Грима. Один из двух скудных сувениров, что у меня остались от него. Слишком много раз я подумывала бродить по больничным коридорам в поисках умирающей души, чтобы выманить его. Придет ли он забрать ее? Будет ли держаться подальше? Думает ли он обо мне вообще? Дэй любил шутить, что с радостью отвезет меня к нему, но я не могла встретиться с ним лицом к лицу — не теперь, когда, закрывая глаза, я видела лица тех, кого мы убили. Не тогда, когда он позволял почувствовать их последний вздох, чтобы преподать мне урок.

В этом смысле Смерть никогда не переставал преследовать меня. Меня все еще выслеживали, охотились, метили. Так будет всегда. Если только я не сниму проклятие.

Я схватила тетрадь и ручку с прикроватной тумбочки, засунула их в сумку и на цыпочках спустилась вниз. В столовой не осталось того беспорядка, который был там, когда я ушла прошлой ночью; всё было чисто, в воздухе витал резкий запах лимона и кофе.

Удивленная, я обнаружила, что на кухне не Дэй — а Джентри, который устроил колоссальный беспорядок и совершенно точно сжигал бекон.

— Привет… эй, я просто подумал… — забормотал он, выключая плиту и стаскивая сковороду с конфорки. Он замер, уперев руки в бока, плечи напряжены, затем улыбнулся. — Ты прекрасно выглядишь.

Мои щеки вспыхнули.

— Спасибо… Что ты здесь делаешь?

Он огляделся в панике, заметил чашку кофе, которую, должно быть, привез из города, и протянул мне, словно это могло всё исправить.

— Я принес это. И прибрался. И вроде как надеялся, что ты встанешь рано.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказала я, отпивая кофе. Он был именно такой, как я люблю. Он почесал затылок.

— Верно. Так вот… я знаю, что ты планировала сегодня посетить кладбище. Но перед этим я надеялся, что ты поедешь со мной кое-куда.

Я подняла бровь.

— Куда?

Он колебался, затем прислонился к стойке, все еще сжимая лопатку, как щит.

— Есть одно место, куда я пытался получить доступ. Старое поместье лорда Стэнтона. Или то, что от него осталось. Большая часть земли была распродана или превращена в фермерские угодья, но одна из оригинальных построек все еще стоит. В частной собственности. Я подергал за ниточки, чтобы нас пустили.

— Подергал за ниточки? В субботу утром?

— Ага. — Он избегал моего взгляда. — Скажем так, мне помогли.

Я изучала его мгновение.

— Ты думаешь, там что-то есть.

— Думаю, возможно. Что-то о проклятии. Не знаю точно, но у меня такое чувство.

Глава тридцать седьмая

Дорога из Сассекса уходила вперед, сужаясь, петляя сквозь древние леса и сонные деревушки. Небо было затянуто облаками — того серого оттенка, что обещает дождь, но сдерживается ровно настолько, чтобы воздух оставался бодрящим и прохладным. Джентри вел молча, смотря на дорогу, но я чувствовала тихую тяжесть, разлившуюся между нами от того, что ждало впереди.

— Это примерно в двух с половиной часах отсюда, — наконец нарушил он тишину. — Теперь уже не туристическое место.

Я взглянула на него с пассажирского сиденья, заметив, как его пальцы нервно барабанят по рулю.

— Зачем ты привез меня сюда? — спросила я, хотя часть меня уже знала ответ. Мы охотились не за призраками или фольклором. Мы охотились за правдой, за темными корнями моего проклятия.

Джентри помедлил, затем медленно выдохнул.

— Потому что я думаю, ты заслуживаешь знать всё. И я думаю, это здесь. — Он постучал по бардачку, где с прошлой ночи хранил потрепанную папку.

Поместье показалось в поле зрения как раз когда последний дневной свет начал угасать — раскинувшаяся каменная крепость, примостившаяся на краю гряды, ее стены опутаны ползучим плющом и мхом. Оно выглядело заброшенным, забытым временем и миром вокруг.

Мы припарковались на гравийной дороге, заросшей сорняками, хруст под нашими ногами звучал тревожно громко в этой тишине. Тяжелая деревянная дверь застонала, когда Джентри

Внутри воздух был густым от пыли и слабого запаха сырой древесины. Огромный вестибюль был темным, освещенный лишь слабым вечерним солнцем, пробивающимся сквозь высокие грязные окна. Тени собирались в углах, скрывая давно погребенные тайны.

— А нам можно здесь находиться? — прошептала я, пригибаясь под сводом блестящих паутин.

Джентри улыбнулся мне сверху вниз, притягивая за талию.

— Я получил специальное разрешение. И хорошо, потому что это место собирались сносить. Здесь никто не жил годами, — пробормотал он, ведя меня вверх по скрипучей лестнице. — Но лорд Стэнтон вел тщательные записи. Может, найдем что-то, что упустили.

Я кивнула, нервный узел затянулся в животе, но я последовала за ним по узкому коридору.

В библиотеке ряды выцветших кожаных книг выстроились вдоль стен, их названия были стертыми и нечитабельными. Пальцы Джентри благоговейно скользнули по корешкам, прежде чем он направился к пыльному шкафу у камина.

— Почему кто-то оставил всю эту историю?

Он пожал плечами, оглянувшись с улыбкой.

— Не знаю, но мне так и хочется позвонить Дадли и спросить, не можем ли мы вытащить несколько текстов, пока это место не снесли.

Закатив глаза, я принялась сдувать пыль с корешков, не зная, что именно ищу. Узнаю ли я это, если увижу? Откроется ли оно само, лишь от силы желания?

Ни один из архивов в Оксфорде не оказался полезным. Даже имея неограниченный доступ к дневнику Элис, большую его часть мы прочитать не смогли. Она явно стала страдать паранойей перед исчезновением — судя по странным символам и случайным словам, разбросанным по тексту. Некоторые места были глубоко процарапаны пером, разрывая бумагу, словно с намерением скрыть тайны от внешнего мира.

После бесплодных поисков я оказалась на заросшей тропе, ведущей вверх по холму к статуе ангела. Его крылья простирались над семейным захоронением, будто бы защищая его. Джентри ковылял позади, руками в перчатках от держал раскрытую книгу, покрытую пылью. Он уже позвонил своему коллеге Дадли, чтобы спросить владельца поместья, не могут ли они пожертвовать остатки библиотеки университету.

Травянистый холм был покрыт первым слоем зимнего инея. На следующей неделе был мой день рождения, и я изо всех сил старалась не прокручивать в голове снова и снова моменты прошлого дня рождения — предательства Смерти.

Трудно было не думать о нем. И я планировала провести день на кладбище: во-первых, ради отца, а во-вторых… потому что не знала, как отпустить его.

Я остановилась у статуи ангела, его каменное лицо было сглажено десятилетиями дождя и печали. Крылья ангела оберегающе простирались над ветхими надгробиями, словно охраняя тайны разбитой семьи.

Джентри подошел и встал рядом, его дыхание поднималось облачком в холодном воздух.

— Здесь тяжело, — пробормотал он, не отрывая глаз от земли. — Такая история… она цепляется.

Я кивнула, проводя пальцами по заиндевевшей траве.

— Иногда мне кажется, что скорбь — единственное проклятие, от которого я не могу убежать. Даже с сотней лет за плечами.

Он осторожно закрыл книгу и засунул под мышку.

— Ты не обязана нести это одна.

Его слова повисли между нами, мягкие, как падающий снег. На мгновение я позволила себе представить жизнь, не отягощенную неустанной погоней Смерти. Жизнь, где я могла бы оплакивать отца без страха, где могла бы отпустить прошлое. Я говорила серьезно прошлой ночью о том, что Поместье Жнеца — место исцеления.

Но это все еще было трудно.

— Я не знаю, как отпустить его, — призналась я, голос едва громче шепота.

Глаза Джентри встретились с моими, твердые и непоколебимые.

— Может, тебе и не нужно.

Каменные крылья ангела простирались над группой старых надгробий, но чуть в стороне, наполовину скрытый спутанным плющом и зарослями, Джентри остановился. Он присел, отодвигая мох и листья, открывая узкую железную решетку, вделанную в склон холма.

— Похоже на семейный склеп, — пробормотал он, глаза сверкали в тусклом свете.

Я прищурилась, у меня перехватило дыхание. Решетка была ржавой и тяжелой, но не запертой. От легкого рывка она со скрипом открылась, застонав, как давно забытый голос.

Холодный сквозняк вырвался изнутри, неся запах сырой земли и древнего камня.

— Надо быть осторожными, — тихо сказал Джентри, доставая телефон и включая фонарик. Я последовала его примеру, освещая узкую каменную лестницу, уходящую в темноту.

Шаг за шагом мы осторожно спускались вниз. Стены, влажные от сырости, смыкались, каждый шаг приглушался на стертых каменных ступенях.

Внизу луч света выхватил сводчатую камеру, уставленную саркофагами, их поверхности потрескались и истерлись веками забвения. Тишина была глубокой, нарушаемой лишь отдаленным капаньем воды, эхом отдающимся в неподвижности.

Свет Джентри остановился на небольшой нише, вырезанной в стене.

— Здесь, — мягко сказал он.

Внутри покоился железный ящик, тяжелый и ржавый, но незапертый. Я опустилась на колени и осторожно приподняла крышку, слабый запах старой бумаги поднялся в воздух. Внутри лежала коллекция личных вещей: старое перо, пара треснувших очков и несколько сложенных листов пожелтевшего пергамента.

Я осторожно развернула верхний лист, открыв потертую кожаную обложку дневника.А.С.

— Дневник Албана, — прошептала я.

Джентри слабо улыбнулся, его глаза отражали резкий свет.

— Это может изменить всё.

Дневник лежал в неглубокой коробке, выложенной бескислотной бумагой. Джентри настоял на том, чтобы взять с собой в сумке необходимые материалы для работы с архивными источниками. Он осторожно касался хрупкой кожаной обложки, стараясь не сгибать и не рвать ломкие страницы внутри.

— Я знаю, тебе не терпится открыть его. Мне тоже, но он сразу поедет в университет, — мягко сказал он, упаковывая дневник в дополнительную коробку. — Там есть специалисты, которые сохранят его, оцифруют и изучат, не разрушая историю.

Я кивнула, наблюдая за ним со смесью благоговения и тихой благодарности. Вес нашей находки тяжело лег между нами, но еще ничего не казалось реальным — словно дневник был тайной, ожидающей, чтобы ее открыли нужные глаза.

Джентри осторожно поставил коробку на заднее сиденье и забрался в машину рядом со мной. В салоне пахло им — терпко и притягательно. Угасающий дневной свет золотом разливался по приборной панели, когда он завел двигатель и взглянул на меня, пальцы нервно постукивали по рулю.

Он помедлил, отпустил руль, чтобы провести рукой по волосам и потянуть за каштановые пряди.

— Я должен кое-что сказать, и мне очень нужно, чтобы ты не перебивала. Пока не закончу. Если перебьешь — я сорвусь.

Я поймала полуулыбку, грозившую тронуть мои губы, но промолчала.

Он повернулся ко мне всем корпусом и посмотрел прямо в глаза — взгляд был напряженным.

— Мне нравилась каждая секунда с тобой.

Его кадык дернулся, когда он заморгал; глаза покраснели, и я поняла, что он сдерживает больше, чем просто слова.

— Я знаю, что прошу, вероятно, больше, чем ты готова дать. Но все, чего я хочу — это шанс. Один ужин. Как не просто друзья.

Я сглотнула, вцепившись в край сиденья.

— Я…

Его пальцы мягко коснулись моего подбородка, возвращая мой взгляд к себе. Его глаза метнулись от моих к моим губам и обратно.

— Все, о чем я прошу — это шанс, — тихо повторил он. — Я знаю о твоем прошлом. Знаю, что ты была замужем. Что ты мать. Я знаю, через что ты прошла. Я знаю, что ты все еще любишь его. Но я думаю, что ты можешь любить и меня. Или, может быть, однажды сможешь.

Я действительно заботилась о нем. Может, даже любила — той тихой, упрямой любовью, что подкрадывается незаметно. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что было у меня с Гримом.

— Ты можешь ничего не отвечать сейчас, — быстро добавил он, кивнув на заднее сиденье. — То, что там внутри, может не помочь. Не после того, что ты сказала прошлой ночью. И это точно не меняет моих чувств…

Правда раскололась между нами, обнаженная и настоящая.

— Я не хочу смотреть, как ты умрешь, — прошептала я, голос дрожал.

Он перевернул мою руку и сжал в своей.

— И не придется, — мягко пообещал он. — Но даже если бы… я все равно выбрал бы это. Не было бы большей радости, чем прожить свои годы рядом с тобой.

Салон наполнился тихим гулом двигателя и слабым звуком радио. Впервые за долгое время тяжесть в груди чуть-чуть отпустила.

Когда моя жизнь так кардинально изменилась, что теперь у меня появились люди, которые меня любят?

Убирая выбившуюся прядь волос за мое ухо, он добавил:

— Я хочу этого. Если ты хочешь.

Глава тридцать восьмая

Вкомнате пахло старой бумагой и тишиной. Одно из тех пещерообразных архивных крыльев, спрятанных за армированными стеклянными дверями и климат-контролем, с потертыми бархатными канатами, свисающими с латунных столбиков, словно церемониальные стражи.

Был уже поздний вечер, и все же лампы мягко гудели над головой, приглушенные для сохранения материалов, но достаточно теплые, чтобы чувствовать благоговение. Единственным источником света за их пределами был монитор перед нами — высококачественный скан, загруженный с внутреннего сервера университета.

Хотя с тех пор, как мы нашли дневник, прошло всего две недели, Джентри уговорил их ускориться. Я не спрашивала как.

Мы сидели за длинным дубовым столом, и Джентри подвинулся, освобождая больше места.

— Так нормально? — мягко спросил он, кивая на экран.

— Да, — прошептала я.

Экран мигнул, когда он открыл первую страницу.

Дневник Албана Стэнтона.

Коричневые чернила расплывались по цифровому пергаменту, элегантные и наклонные. Почерк человека, который когда-то чем-то правил.

— Я думала, буду чувствовать волнение, — сказала я, плотно скрестив руки на груди. — Но это похоже на чтение признания, которое я никогда не должна была найти.

Джентри мгновение не отвечал. Затем тихо произнес:

— Ты всегда должна была найти его. Иначе тебя бы здесь не было.

Мои пальцы зависли над клавиатурой.

— Что, если это подтвердит все мои страхи? Что, если это ничего не изменит?

— Что, если это освободит тебя?

Я повернулась к нему. Архивный свет смягчал его черты — менее резкие, чем обычно, его обычное спокойствие было окрашено чем-то еще. Беспокойством. Или, может, чем-то более глубоким.

Снаружи ночь прижималась к окнам, густая от инея. Тот холод, что пробирает до костей и перехватывает дыхание.

Я сделала вдох, ровный и тонкий.

— С днем рождения меня, — пробормотала я.

Глаза Джентри метнулись ко мне. Он не улыбнулся. Просто сказал: — Я знаю, — так тихо, что у меня перехватило горло. Он полез в сумку и протянул мне что-то через стол. Одинокий кекс в розовой коробочке. Без свечи. Просто нелепый завиток глазури моего любимого цвета.

— К черту архивные правила, — сказал он, протягивая мне салфетку. — Решил, ты заслужила что-то сладкое. Даже в этой бумажной гробнице.

Я рассмеялась один раз, слишком быстро, и заморгала, сдерживая жжение под веками. Затем снова повернулась к экрану.

— Посмотрим, что написал этот ублюдок.

Первая страница слегка потрескивала под курсором, когда Джентри прокручивал. Цифровая копия сохранила каждый изъян оригинала — складки, чернильные пятна, слабый призрак засушенного цветка, давно истлевшего до тени.

Джентри откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, сложил пальцы домиком, наблюдая, как экран загружает следующую партию оцифрованных записей.

— Датировано 1571 годом, — тихо сказал он.

Я кивнула, сердце билось медленнее, чем следовало. Пальцы зудели перелистнуть страницу, хотя страниц не было — только мягкие щелчки мыши, когда Джентри прокручивал экран вниз.

Почерк Албана Стэнтона был аккуратным, хотя и немного резким, чернила выцвели до рыжевато-коричневого.

3 марта, лета Господня 1571

Воздух сегодня утром был по-зимнему холоден, хоть весна и близко. Я встретился с отцом на нижних полях, чтобы осмотреть восточную изгородь, и обнаружил, что она почти наполовину повалена морозом. Он часто ворчит в последнее время. Говорит, что я должен жениться до Михайлова дня. Моя мать, упокой Господи ее душу, советовала бы то же самое.

Позже, на ужине у викария, я случайно оказался рядом с дочерью аптекаря — Элис. Зеленоглазая и острая на язык. Когда я спросил, не прогуляется ли она со мной до лужайки в воскресенье, она сказала, что у меня вид человека, который спросит трех женщин за один день и не запомнит ни одного имени.

Я тихо фыркнула.

Джентри усмехнулся.

— Похоже на твоего родственника.

Он щелкнул на следующую запись.

11 марта 1571 года

Она снова мне отказала. Не могу сказать, что удивлен, хотя думал, фиалки смягчат ее. Не смягчили. Вместо этого она отправила меня к вдове Брамли с припаркой от подагры и велела следить за своей гордостью, чтобы не споткнуться.

Марджери, однако, была там. Огневолосая и приветливая, всегда готовая с добрым словом и тихой улыбкой. Она не тревожит меня так, как Элис. В ее обществе есть покой. Думаю, пожалуй, мне стоит поговорить с отцом о формальном предложении.

Образ его — молодого, гордого, пытающегося угодить суровому отцу — тяжело осел в моей груди.

Джентри молчал, пока мы листали дальше. Только мягкий стук клавиш наполнял архивную комнату.

22 мая 1571 года

Мы поженились.

Я слышу шепот конюхов и кухонных служанок. Что эти двое часто виделись в лесу девчонками. Что Элис рисует символы в грязи за своей лавкой. Что Марджери напевает, когда думает, что одна.

Я не прислушиваюсь к такой чепухе. Однако прошлым вечером я застал их говорящими на запретном языке. Cymraeg, хоть и плохо скрываемый, и когда я спросил значение, обе промолчали. Марджери потом рассмеялась, сказала, что это всего лишь заговор на сон. Но Элис не смеялась. Она смотрела на меня с такой жалостью.

Джентри наклонился ближе, голос понизил.

— Cymraeg — валлийский язык. Очень древний.

— Слишком древний, — пробормотала я. — Он знал, что что-то не так.

Он кивнул.

— Но не остановил это.

Мы читали дальше.

5 июня 1571 года

Я начинаю сомневаться. До сбора урожая еще далеко, но я слышал, что молоко скисает в кувшине до захода солнца. Собака не выла две ночи, а младенец, рожденный женой Мартина, появился на свет бездыханным.

Элис не смотрит мне в глаза. Марджери говорит, что она оплакивает кузину, умершую от лихорадки. Я хочу верить ей. Правда хочу.

Но я видел, как Марджери гуляет по саду при свечах без огня. Я видел, как Элис чертит круги в пепле. Я видел, как вороны собираются на нашей крыше и не двигаются, когда я прохожу внизу.

Дрожь пробежала по моему позвоночнику.

Если слухи об этом дойдут до моего отца — или до города — не будет ни суда, ни пощады. Древние обычаи здесь не прощают. Ни сейчас. Никогда. Викарий все еще говорит о кострах. А я… я не вынес бы, если бы увидел, как она горит.

На этом страница заканчивалась.

Я медленно откинулась назад. Мой день рождения наступил в полночь, незамеченный в потоке чернил и призраков. Сто сорок восемь лет, а я все еще не переросла то, что они начали.

Джентри посмотрел на меня.

— Ты в порядке?

Я кивнула, хотя это было не так.

Еще нет.

— Давай дальше, — прошептала я. На этот раз даты не было.

Сегодня случилось дурное происшествие. В такой деревне, как наша, слухи разносятся быстро, а если они вызывают страх — еще быстрее. Горожане подслушали жаркий спор Элис и Марджери — слишком громкий, слишком публичный. Их голоса разнеслись далеко, а с ними и подозрения, о которых давно шептались за закрытыми дверями.

Я долго старался утихомирить слухи, омрачающие сестер. Но теперь не могу не задаваться вопросом, не кроется ли в них правда, хоть и больно это признавать. Мой отец прознал об этом деле и не тратит время на молитвы или терпение. Он призвал к охоте.

Элис обвиняют, и те, кто выказывает ей расположение, теперь сами попадают под подозрение. Уже некоторые из них начинают отворачиваться, предпочитая молчание там, где когда-то была дружба.

Марджери не говорит об этом, но я вижу страх на ее лице. Я знаю, она боится, что Элис может сказать, если ее прижать. Они, может, и сестры, но страх делает чужими всех нас.

Суд назначен до конца недели. Мой отец доведет дело до конца. Он не потерпит пятна языческих обрядов на нашем имени — пока в нем теплится жизнь.

Что до меня, я не знаю, на чьей я стороне. Между кровью и верой. Между любовью… и законом.

Там была еще одна запись, нацарапанная на полях.

Марджери не может говорить. У нее нет голоса. Элис отняла его у нее, я уверен.

Джентри резко вдохнул и поспешил перевернуть страницу, но пергамент был наполовину уничтожен гнилью и временем. Выцветшие чернила едва держались на поверхности:

Свершилось. Моя Мэгги обагрила руки кровью собственной сестры. Элис лежит холодная и разбитая в погребе, жизнь уходит из нее в багровой луже, рука моей жены все еще сжимает жестокий нож.

Она повелела мне заставить молчать тех, кто может выступить против нее — вырезать языки обвиняемым, чтобы ни один шепот не достиг ушей, способных причинить вред Марджери.

Но я дрожу не за их судьбу, а за гнев моего отца, который, я знаю, будет безжалостен. Мэгги носит дитя, и я обязан защищать свою семью, любой ценой. Такова горькая ноша Темпест.

В комнате воцарилась мертвая тишина.

Джентри пролистал следующие несколько страниц и остановился на той, что выглядела иначе, чем остальные его записи.

— Дадли нашел это, когда сканировал страницы. Это не почерк Албана, и оно было сложено и спрятано в дневнике. Я думаю…

Я вглядывалась в экран, глаза лихорадочно бегали, сердце колотилось.

Там, на экране, написанное размашистым почерком, меня дразнило мое проклятие.

В двадцать два замрет твой срок, но благословенья обернутся горьким ядом. Ни радости, ни мира, ни любви не будет впредь. Все хорошее в былое улетит. И каждая рожденная дочь понесет мой гнев, пока сама Смерть их судьбу не разорвет.

Я резко встала, стул с грохотом упал за мной на пол, отдавшись жутким эхом. Легкие сжались. Комната сомкнулась вокруг меня. Джентри двигался — может, говорил — но его слова тонули в громе, стучащем в ушах. Зрение затуманилось, дрожь сотрясала руки, когда правда осела в моих костях.

Даже если Элис прошептала это темное заклинание, ей пришлось замолчать, будучи убитой собственной сестрой. Из-за чего? Гордости? Страха раскрытия? Предательства крови и сердца? Тяжесть всего этого раздавила меня.

Паника вцепилась в грудь, дыхание слишком частое, слишком поверхностное. Я не могла дышать. Проклятие было не просто какой-то далекой историей, оно было врезано в мои вены.

Но затем…

В тишине я почувствовала его присутствие рядом со мной, холодное и неизбежное. Смерть, тихий и уверенный. Он был рядом, всегда наблюдал, всегда ждал.

И что-то яростное вспыхнуло во мне.

Нет. Только не в этот раз.

Я отказывалась быть суммой их грехов. Продуктом их пропитанных кровью предательств.

Я не буду сосудом для их боли. Мое дыхание прервалось, когда окончательная правда осела в груди. История была не о проклятиях, шепотом произнесенных какой-то теневой фигурой — это была кровь, предательство и тайны, похороненные слишком глубоко, чтобы дышать.

— Это не Элис прокляла нас. Это Мэгги. И ложь… и наше молчание поддерживало проклятие. — Слова тяжело упали в тишину, сильнее любого заклинания. Воздух сгустился, затем изменился, словно что-то невидимое ослабило хватку.

И, возможно, в этом и было проклятие все это время. Не магия.

Но я назвала ее. И я все равно решила жить.

Мое сердце колотилось, и тугой клубок боли, гнездившийся в ребрах, начал распускаться. Я чувствовала, как холодные края страха и горя смягчаются, тени отступают.

Я больше не буду нести тяжесть поколений молчания, секретов и страха.

Я встретила спокойный взгляд Джентри, найдя в нем не жалость, а разделенную силу. Я выпустила правду наружу. И в тот момент что-то внутри меня сдвинулось. Беззвучно и невидимо, но неоспоримо.

Джентри обнял меня, притянул к себе на колени, опускаясь на пол у стены. Слезы ручьями текли по щекам, и всё, что я держала в своем сердце все эти годы, вытекало наружу. До тех пор, пока оно больше не было запятнано черным.

— Я думаю, это оно… — прошептал он. — Иногда, чтобы изгнать тьму, все, что нам действительно нужно — это дать ей имя и приказать бежать.

Тяжесть в груди отпустила, словно тени, веками цеплявшиеся за меня, наконец отступили. Руки Джентри уверенно держали меня, но внутри ещё что-то дрогнуло.

Я сглотнула, голос едва громче шепота.

— Это была не я. Не по-настоящему. Каждый раз, когда я возвращала кого-то, кто-то другой должен был уйти… но это было не мое проклятие. Это была сделка Смерти. Равновесие, которое он поддерживал. — Мои пальцы дрожали на его рубашке. — Он позволил мне поверить, что я монстр, само проклятие… чтобы помочь мне освободиться.

Взгляд Джентри не дрогнул, полный тихого понимания.

— Потому что он любит тебя.

Рыдание застряло в горле, неприкрытое и без фильтров. Правда осела внутри, не как бремя, а как дар.

— Мне больше не нужно нести это. Я могу жить. Любить. Быть человеком.

Я закрыла глаза и вдохнула тишину, чувствуя, как проклятие разбивается с тихим треском, как лопающееся стекло.

— Я выбираю жизнь, — сказала я. — Не вину. Не страх.

Глава тридцать девятая

Найти его надгробие оказалось почти невозможно. Кладбище простиралось бесконечно, лабиринт истертых камней и спутанных теней. Хотя я и бродила по этим землям раньше, семейный участок оставался неуловимым, поглощенным ползучим плющом и холодом забытых лет.

Я проводила пальцами по бесчисленным именам, каждое было вырезано, как шепот на камне, пока наконец не наткнулась на Ривзов. Первое имя, что встретил мой взгляд, было Астория Ривз — моя тезка — ее могила отмечена одинокой звездой, вырезанной над буквами.

Свежий букет белых колокольчиков покоился на ее камне, лепестки изысканно-нежные, почти светящиеся на фоне холодного гранита.

Я повернулась к камню рядом с ее — Огаст Ривз. Имя моего отца. Там тоже лежали такие же безупречные цветы.

Паника поднялась холодным ветром, когда я оглядела ряд, глаза лихорадочно метались. Только пять других могил были удостоены таких подношений — безмолвные стражи, окружающие место упокоения моего отца, их камни укрыты под алебастровыми лепестками, словно тайна, хранимая под сгущающимися сумерками.

Я подошла к первой

—Лео Джеймс Дюпон…

Сердце бешено колотилось, я перешла ко второй

—Артур Чарльз Дюпон…

Беатрис Люсиль Дюпон.

Имя моей матери встретило меня следующим —Люсиль Мэри Темпест. Она была похоронена рядом с Беатрис, ком подступил к горлу. А рядом с ней…

Надгробие моей бабушки. Вот оно, высеченное из мягкого, чистого камня.Эмалин Колетт Темпест. Я ахнула, чувствуя внезапный прилив магии, возвращающий мне память. Вместо поникших колокольчиков края ее камня украшали незабудки.

Внизу, у основания надгробия, стояла моя корзина. Та самая, которую я сплела своими руками. Плотно скрученные прутья, подровненные неделями труда концы. Та самая, что я оставила в доме Грима. Горло дернулось, словно я проглотила что-то острое. Внутри, бережно сложенные, лежали стопки писем, каждое запечатано и датировано. Сверху покоилось одно, обернутое в черную ленту. Я потянулась к нему, пальцы дрожали, когда я ослабила шелковую ленту. Оно развернулось в моих руках…

Звезда,

Твой род могуч. Он всегда был таким и всегда будет. Вы, женщины Темпест, — сильнейшие из всех.

Не всегда будет легко. Будут дни, когда ты будешь сомневаться во всем, и мне никогда не было так больно, как от осознания, что я причина твоего смятения и боли. Я не заслуживаю просить тебя ни о чем, но, как и подобает ублюдку, которым я являюсь, я попрошу.

В день твоего проклятия, 22 ноября 1893 года, мир замер. Он содрогнулся в предвкушении того, что должно было случиться, а я упал на колени — такая острая боль пронзила грудь, что я не мог понять ее причины. Это был момент, когда я осознал твое существование. Это был момент, когда ты украла то, что по праву принадлежало мне: твою душу.

Тогда я был высокомерен. Я решил, что ты какой-то космический враг.

С горечью я явился к Фео, требуя объяснений. Хотя боюсь, что эти объяснения пришли слишком поздно.

Чрезвычайно редко Абсолют получает нить судьбы. Настолько редко, что такого никогда прежде не случалось. И все же у меня их оказалось две. Проследи линии до конца — и ты найдешь те же ответы, что и я.

Между ними есть резкое различие. Одна — где страдаю я. И другая — где страдаешь ты. Когда-то мне не было дела до такой ерунды. Только сильное чувство долга и ответственности.

Пока я не обнаружил, что так глупо влюблен в тебя. Твое горе кричит. Твои изумрудные глаза манят меня, как сирены, заманивающие корабли сквозь туман, и когда ты бросаешь мне вызов, я знаю — я встретил равного себе. Ты сражаешься, не имея ничего и все одновременно.

Годами я яростно сопротивлялся самой мысли о тебе. Нестабильная природа нашей связи какое-то время защищала нас обоих. Но в конце концов я оказался слишком слаб, чтобы держаться подальше. И вот мы оба страдаем.

Я мог бы притворяться, что выбрал бы иначе, если бы знал, что ты создана такой же, как я. Но думаю, ты, как никто другой, понимаешь. Мы должны жить с выборами, которые делаем. И иногда лучше стоять за них, чем сожалеть о том, что нельзя исправить.

Если я чему-то и научился у человечества, так вот чему: сила заключается в том, что мы делаем после.

И вот в чем правда.

Смерти одиноко.

И ты, ты могла бы стать концом этого одиночества.

Ты была концом.

Когда ты спасла меня, я впервые прозрел. Я увидел ту роковую ошибку, что совершил.

Если бы я не был ослеплен яростью, я мог бы

Вместо этого я высокомерно развязал войну с той самой силой, что должна была уравновешивать меня.

Я о многом сожалею. Но не об этом.

Потому что я не могу дать тебе жизнь, которую ты так отчаянно заслуживаешь.

Видишь ли, одна нить вела к версии будущего, где ты стоишь рядом со мной. Бессмертная. Неизменная. Моя.

Другая вела к тихой жизни. Седые волосы. Морщинистые руки. Последняя встреча, где я увидел бы все твои годы, отраженные в твоих прекрасных глазах.

Я выбрал нить, которая отсекла тебя от меня.

Потому что из всего, что я разрушил, ты станешь моей величайшей трагедией. Ты любовь, которую мне никогда не было суждено иметь.

Я бы хотел уберечь тебя от самого себя. Я многого тебе желаю. Чтобы все было иначе. Чтобы я мог быть чем-то большим, чем то, для чего был создан. Но это… мы уже стали большим, чем я мог себе представить.

Что подводит меня к тому, о чем я смиренно тебя прошу.

Не растрачивай мой счастливый конец, отказывая себе в своем собственном.

Мы были сплетены с самого начала. Я выбрал нить, которая дала тебе шанс прожить жизнь, о которой ты когда-то мечтала, даже если ты похоронила эти мечты глубоко.

Я всегда буду любить тебя. Я прошу лишь об одном… Живи.

— Тот, кого ты сочла достойным имени.

P.S. Это для тебя. Надеюсь, ты найдешь в них утешение.

Мои колени ударились о холодную землю. Грязь пропитывала платье, а из груди вырвалось рыдание.Это сделал Грим.Надгробия были свежими, словно их высекли только этим утром, лишь влажные от утреннего дождя. Их даты были выбиты внизу, а под ними:«Яростно любимы, они живут в сердце Звезды».

Это было слишком.

Покоились ли их тела здесь на самом деле или нет, дело было не в их костях, а в мече, который я, наконец, могла опустить. Неужели я ошибалась в нем? Судила слишком сурово? Это было больше, чем я когда-либо заслуживала.

Я не могла говорить, не смела пошевелиться. Потому что тихий камень моей бабушки означал, что все действительно кончено. Женщины Темпест теперь существовали.

Не только в боли. Не только в шепоте. В истории. В граните. В памяти.

Каким-то образом в этой неподвижности я почувствовала ее — мою бабушку. Мою мать. Элис…

Каждую женщину, которая никогда не получила заслуженного конца.

Я буду жить за всех нас.

Сначала я почувствовала это в груди. Не рывок. Не укол. Просто… неподвижность. Словно мои ребра так долго несли невидимый груз, что я забыла, каково это — дышать без доспехов.

Ложась рядом со своей семьей, я чувствовала его знакомый запах, льнущий ко мне. Соль и олеандр. Даже если его не было здесь, его следы были рядом.

Кладбище было самым близким местом, где я могла почувствовать присутствие Смерти. Я пролистала каждое письмо, каждое из них было нацарапано второпях, словно он не мог достаточно быстро перенести слова на бумагу. В них не было его обычной размеренной неторопливости. Они были такими же, как мои собственные записи в дневнике, наполненные моментами между нами за целое столетие. Его воспоминания о нас, обо мне…

Разложив их вокруг себя, я достала из сумки свою тетрадь, открыла на чистой странице. Я была близка к завершению. Мои воспоминания заполнили уже семь тетрадей. Осталось то, что еще не было написано.

Я выбрала сухое место под тисом, его темные ветви низко склонялись, касаясь земли в торжественных поклонах, как скорбящие на похоронах. Воздух под его кроной был приглушен, мир затих, словно затаив дыхание.

Слова не приходили так легко, как когда-то. Я приберегла главы о Смерти напоследок, зная, что рассказать его правду будет означать крушение моей собственной. Записать это значило признать, что это случилось, всё это. Что он случился. Что я любила его. Что я все еще люблю.

Я работала в тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц или тихой дрожью вздоха. Каждую слезу, что то и дело скатывалась из глаз, я смахивала тыльной стороной ладони. Я сверялась с его собственными записями, цитировала строки, которые знала наизусть, останавливаясь только когда тяжесть в груди становилась слишком невыносимой или боль в запястье слишком острой. Иногда я вставала, чтобы размять ноги, бродила между замшелыми камнями, пытаясь уйти от печали, вцепившейся в позвоночник.

На кладбище было тихо. Эта гудящая тишина. Только мягкий хруст осенних листьев нарушал покой, падающих, как прощальный шепот, с медных деревьев наверху. Время стерлось.

Только когда небо полностью погрузилось в сумерки, а свет давно угас, я поняла, как сильно стемнело. Мои руки затекли. Чернила размазались.

Я бережно собрала вещи, отряхивая землю с подола платья. И когда встала, повернулась к могилам и послала воздушный поцелуй камням, что носили мое имя — имя, которое он когда-то произносил так, словно оно значило нечто святое.

— Я вернусь завтра, — мягко пообещала я.

Впервые за многие годы мне показалось, что я больше не бегу от своего прошлого. Я наконец вплетала его в форму своего будущего.

Глава сороковая

Проклятие исчезло так же, как и появилось. Безмолвно. Фокус магии. Тот самый, что случается, когда война наконец заканчивается, когда солдат уходит с поля боя и роняет меч в грязь — не потому что проиграл или победил, а потому что больше не нужно сражаться.

В каком-то смысле Джентри был прав. Дело было не в магии. Не по-настоящему. Проклятие жило, потому что Элис умерла забытой — и каждая женщина после нее жила в страхе. До меня. Ее предала собственная кровь и плоть, та, что выбрала власть под видом любви. В чем-то я видела в Мэгги себя. Оправдывающей то, что нельзя исправить. Цепляющейся за вину, как за талисман, и называющей это преданностью.

Но я видела себя и в Элис. Замолчанную. Принесенную в жертву. Цену чужого спасения.

Я носила обеих женщин внутри себя. Их горе, их ярость,

Но теперь я изменилась.

Впервые в жизни я увидела возраст. Линию, слабую, но присутствующую, возле уголка рта. Мягкость челюсти. Тень времени на моем лице — и я не вздрогнула. Я не потянулась за кремом или корректором. Я коснулась линии и улыбнулась, потому что знала: я наконец жива.

Не проклята.

Не обменяна.

Не связана по чьему-то замыслу.

Просто я.

Я заплатила свои долги. Я отдала свою кровь, свой голос, свою любовь. Я пережила ловушку Судьбы и хватку Времени. И Смерть… он больше не преследовал меня. Он стоял рядом со мной. Не как тюремщик. Не как враг. Но как нечто совершенно иное.

Он никогда не говорил«я же говорил». Он просто смотрел на меня из теней этим взглядом — древним и печальным, полным того, для чего у него не было слов.

Я думала, проклятие уйдет с какой-то драматической завершенностью, но такие проклятия, как мое, не умирают эффектно. Они умирают, капитулируя. Но не сдаваясь. А уступая жизни. Любви. Времени.

Доказательства собирались тихо. Сначала появился седой волос. Потом второй. И третий. Мои щеки были мокры от радости в день, когда я заметила мягкий изгиб смешливой морщинки. Потом складка на лбу. Кости ныли. Суставы сковывало. И все же я ликовала.

Глубоко внутри я знала точный момент, когда проклятие разбилось. Это был тот самый прерывистый вздох, когда я выбрала свою жизнь. Прожить ее. Громко, счастливо, полно. Больше не боясь того, что может быть потеряно.

Воскресенья были самыми трудными.

Я начинала с кофе, затем срывала те цветы, что попадались на глаза в саду — циннии, лаванду, маки. С тетрадями и цветами, надежно уложенными в корзину велосипеда, я ехала вниз с холма на кладбище, где была похоронена моя семья.

Это было единственное место, где я, казалось, могла найти его, когда он исчез из моей жизни. Сначала я делала это, чтобы что-то доказать ему и себе. Но горечь исчезала в присутствии радости, и моя жизнь продолжала цвести друзьями и счастьем. Я говорила и писала в дневник, обращаясь к тому, кто хотел слушать — будь то пчелы или ветер.

Тис возвышался надо мной, словно часовой наполняя это место особой атмосферой, которую не мог игнорировать даже Смерть. Его присутствие было смутным, но знакомым. Хруст ветки. Ветер, касающийся моей кожи. Распускающийся цветок.

Он был там.

Напоминал мне о том, что я обрела, потому что он потерял все.

Эта воскресная рутина длилась годами.

Я сидела на кладбище, ожидая, что запах соли, олеандра и тления проберется мне в нос — словно я могла призвать присутствие Смерти в свою жизнь, просто сидя неподвижно и ожидая. Возможно, я вызывала его, или, может, он сам не мог вынести мысли совсем исчезнуть из моей жизни. Иногда я была уверена, что слышу грубые нотки его голоса, зовущего меня. Шепот на ветру. Дрожь в теле под ливнем.

Я часто задавалась вопросом, движется ли время для него иначе. Не пожелал ли он забыть воспоминания, что подарил мне. С нашей первой встречи он считал меня ошибкой. Проблемой, которую нужно решить. Думал ли он так до сих пор?

Но затем…

На обеденном столе внезапно появлялись пышные цветочные композиции. В книге, которую я читала, оказывались выделенными целые абзацы. Когда я опаздывала, стрессовала и задерживала дыхание, светофоры загорались зеленым, и я успевала вовремя. Бессонные ночи, казалось, растягивались ровно настолько, чтобы я могла урвать несколько лишних часов отдыха до рассвета. Мои любимые песни задерживались в комнате, звуча на припев или два дольше, чем были написаны. Он был не только под тисом, не только на кладбище.

Он был повсюду.

А еще была корзина. Та, над которой я так трудилась и которую он оставил у могил, наполненную его версией нашей истории. Казалось, он зачаровал ее, потому что, проходя через гостиную, я находила ее наполненной мелкими знаками его привязанности. Новое письмо. Безделушка для моего ожерелья. Гладкий речной камень. Засушенный цветок. Символы присутствия, которое никогда по-настоящему не исчезало.

И если ты зашел так далеко, дорогой читатель, ты, возможно, понял, что это все было реально. Что это моя история — история девушки, которая перестала стареть и влюбилась в Смерть.

Когда мое проклятие разбилось, я удивилась не меньше других. Я находила все меньше и меньше тем для записей, меньше моментов, которые, как мне казалось, нужно спасать из лап времени. Ты, возможно, заметил, что мои записи становились короче. Не потому, что мне стало нечего сказать, а потому, что я наконец перестала бояться забыть.

Вот что дал мне Смерть. Не просто жизнь, а причину в ней оставаться. Причину укорениться на земле и перестать ждать, что небо упадет.

Я больше не виню его. Ни за что.

Смерть — это горький ветер, ползущий над забытыми надгробиями.

Он эпилог истории, которую ты просто не можешь отложить.

Он прилив, что разбивается о берег, сдвигая пески и вздымая кости старых снов.

Он последний вздох, вырванный у твоего любимого, когда они погружаются в свой последний сон. Но главное, он хранитель смысла. Та самая реальная, неумолимая правда о том, что в конце наши жизни драгоценны, потому что он сделал их такими.

Думаю, мы простили друг друга в тишине. И этого могло бы быть достаточно, но история этим не закончилась, потому что окончание — это просто вдох перед новым предложением.

Поэтому я записала это все.

Всё. Каждый невыносимый год. Каждый второй шанс. Каждый выбор, который не должен был быть моим, но был. Я не приукрашивала. Я не смягчала те части, где была не права или ранена до неузнаваемости. Я писала это без прикрас. Я писала это правдиво.

И я поставила свою подпись.

Астория Темпест. Выжившая. Разрушительница проклятий. Автор своей собственной, черт возьми, концовки.

Я опубликовала это не ради мести. И не ради наследия. Я опубликовала это, потому что девяносто три года меня писали другие — боги в тенях и сестры, рожденные из руин, — и пришло время им узнать, как все было на самом деле.

Я написала свою правду для женщины, что стояла посреди улицы с окровавленным ребенком на руках и посмела потребовать что-то от Смерти.

Она победила.

И каждый шрам, что я ношу, — это предложение, которое написала она.

Эпилог

Грим

Астория Девлин Темпест. Клара Уитмор.

Астория Девлин Ривз…

Никто не может считать себя столь же удачливым, как я, познавший каждое имя, которое она когда-либо носила. Каждую жизнь, которую она прожила. Ни у кого больше не было тихой привилегии знать ее во всех обличьях, кроме меня.

И сегодня…

В свой сто сорок восьмой день рождения Астория Девлин Темпест начала стареть.

Проклятие разбилось не как буря. Оно закончилось как молитва. Ни огня. Ни ярости. Просто правда, обнаженная во тьме. Имена были могущественны. Я знал это лучше многих. И она носила их множество — каждое выковано выживанием, необходимостью, горем. Каждое — глава в долгой, болезненной истории, которую она никогда не просила писать. Но сегодня… сегодня Астория Девлин Ривз стала женщиной, освободившейся от оков.

Она будет стареть.

Она будет взрослеть.

Она будетжить.

Эта мысль едва не сбила меня с ног.

Я брел по траве, нагибаясь погладить Жнеца, когда мы приближались к дому. Этим утром снова была буря, та, что разбудила меня от беспокойного сна. Когда мы со Жнецом гуляли по холмам, позволяя дождю пропитать мою рубашку, я почувствовал это. Я споткнулся на тропе, схватившись за грудь, словно орган, которого там быть не должно, пронзила огненная стрела, прожигая фантомную плоть и зажигая вены огнем.

Я знал это так же хорошо, как знал ее, вдоль и поперек. Она сделала это. Разрушила свое проклятие.

И по многим причинам я ошибался. Ошибался, любя ее. Ошибался, наказывая ее. Ошибался, отпуская ее. Ошибался, уходя. Ошибался…

Дэй стоял на крыльце, руки глубоко в карманах темных джинсов.

— Какого хрена, чувак? — крикнул он.

Поморщившись, я махнул Жнецу вперед, позволив ему первому поприветствовать нашего гостя. Последнее, чего мне хотелось — спорить с Временем.

Дэй присел, потирая живот Жнеца, пока я подходил и открывал для них дверь. Оба последовали за мной внутрь — один помчался по коридору, без сомнения, чтобы развалиться на моей кровати. Другой, безмолвно мрачный, грудь колесом, руки скрещены. Дэй был крупным мужчиной, но никак не пугающим, как бы ни старался.

— Астория сняла проклятие, — сказал он, покачиваясь на пятках.

Я повесил пальто, выражение лица нечитаемое.

— М-гм.

— Ты знал. Конечно, ты знал. — Он поднял руки над головой, потянулся, затем медленно, раздраженно покрутился. — Ну? Ты собираешься пойти за ней?

Я ничего не сказал, сел на скамью, чтобы снять ботинки. Пальцы дрожали, когда я дергал шнурки. Я никому не был обязан ничего объяснять, кроме Астории. И я уже сделал это.

— Ты не… не пойдешь?

— Нет. — Я встал, вытирая руки о штаны, и направился на кухню.

— Я не понимаю, Грим.

Я замер, расправив ссутуленные плечи, и обернулся к нему.

— Не надо…

— Объясни мне. Никто из нас никогда не получал нити судьбы, а у тебя их две. Ты влюбляешься в самую невероятную девушку — ту, с кем у тебя общая история, ту, кто наконец видит тебя. Видитнас. И ты обрываешь нить, которая ведет к счастливому концу для вас обоих.

— Это полностью зависит от того, что ты считаешь счастливым концом. Это мой.

— Астория не заслужила этого. Она достаточно страдала. — Сила Дэя расцвела в пространстве вокруг нас, громкая и настойчивая, давя на стены в знак протеста.

— Думаешь, я не знаю? — Я ткнул пальцем ему в грудь, каждая частица меня напряглась, сдерживая остальное. — Судьба штука забавная. На самом деле это никогда не было выбором. Один путь — страдает она. Другой — она получает то, чего всегда хотела. Ни то, ни другое не меняет того, что сделал я.

Дэй потер место на груди, выражение его лица сменилось с шока на что-то почти скорбное.

— Ты мог поступить иначе.

Я поморщился. Черт, мог.

Я мог снова забрать Беатрис прямо тогда, украсть ее из материнских рук. И то, что случилось потом… не было запланировано. Хотя я до сих пор не жалею, Джеймс заслуживал худшего.

Я не ожидал, что Астория возложит вину на себя, спишет все на свое проклятие, как на какой-то космический налог. Но именно это она и сделала. А я…

Я был в ярости. Не только на нее, но и на саму дерзость человека, осмелившегося бросить мне вызов.

И все же, душа была отмечена. И душу я забрал.

Я предупреждал ее. Больше раз, чем могу сосчитать.

— Она любит тебя, — пробормотал Дэй, словно это должно было все исправить.

— Она будет моей… со временем. — Я вздохнул, вытаскивая пробку из виски и наливая щедрую порцию. — Я ждал столетие. Что еще пара десятилетий?

Дэй плюхнулся в кресло напротив меня, облокотившись на стол, костяшки пальцев упирались в щеку, пока он смотрел на серое небо.

— Мне жаль, — тихо сказал он.

— Ага, — пробормотал я, делая долгий глоток. — Мне тоже.

— Так вот оно что? Ты просто отпустишь ее?

Еще глоток, ровно столько, чтобы ослабить напряжение, пульсирующее в челюсти.

— Именно.

— Позволишь ей выйти замуж за какого-то другого неудачника?

Я поперхнулся, сухой смех застрял в горле.

— Джентри не неудачник.

— Конечно, — сказал Дэй со всей убежденностью человека, лгущего сквозь зубы. — Он хороший парень. Но он не ты.

Я метнул на него взгляд поверх стакана, усмешка тронула мои губы. С каких пор у Времени появилось чувство юмора? И что хуже, с каких пор я начал на это вестись?

— Он тот, кто ей нужен, — сказал я наконец. — Что я могу предложить ей более желанного, чем жизнь со сроком годности? Что может быть желаннее, чем ее собственный второй шанс?

Ей лучше…

Без меня.Пока.

Я все еще был Смертью. Хотя мне нравилось думать, что я не эгоистичен, мои сны были переполнены моей собственной жадностью. Мое сокровище — одна определенная Звезда.

В конце концов, Астория коснется земли так же, как и все люди, и когда это произойдет, я заберу ее домой.

К тому же, возможно, эти несколько десятилетий — как раз то, что нужно, чтобы остыть. Я разбил ей сердце.

Легко было притворяться, что это не влияет на меня. Тысячелетия тренировки эмоций и сдерживания мыслей давали мне преимущество, но моя грудь ныла и горела одновременно. Зияющая дыра росла с каждым днем — трещина между тем, чего я хотел, и тем, кем я должен был быть.

Примирения не будет.

Я сделал выбор, когда наткнулся на Асторию и Беатрис на той улице — Джеймс вылезал из машины, чтобы упрекнуть жену во

Существовали законы, которым вселенная должна была подчиняться. Я должен был забрать жизнь; Астория лишь создала лазейку. Я не мог вынести мысли украсть Беатрис из ее рук, после того как она только что вернула ее, а Джеймс был слишком легким решением.

Чего я не предвидел — что Астория окажется таким грозным противником. Когда жизнь повернулась против нее, она не разбилась, онанаступала. Тихо. Яростно. Мир был хорош, потому что она верила, что он может быть таким.

Я проклинал возможности вторых шансов, которые она оставляла, но правда заключалась в том, что они начали разрушать что-то во мне. Кодекс. Закон. Порядок, который я когда-то считал абсолютным.

Где-то на этом пути я перестал хотеть быть ее противником. Я хотел быть ее союзником. Ее щитом. Ее свидетелем.

Ее война была беспощадна, но, как и все великие восстания, она тоже должна была закончиться. И девяносто три года я сражался рядом с ней — истекал кровью так же, как она — только чтобы даровать ей победу.

Оказывается, ее проклятие было в такой же степени проклятием любви, как и проклятием ее истерзанного рода. Элис, возможно, думала, что взяла верх над сестрой, прокляв свой род примириться со Смертью, но законы вселенной были сильнее.

Проклятия часто живут дальше, потому что никто не смеет взглянуть им в глаза, но Астория сделала именно это.

Я обещал, что помогу ей разорвать проклятие, и сдержал слово. Захочет ли Джентри в конце концов поделиться, что мы вместе работали над поиском недостающих частей, мне было все равно. Потому что, как оказалось, Астория никогда в них не нуждалась. Она была совершенна такой, какая есть.

Упрямая, непокорная, решительная, яростная…

Проклятие было не просто наказанием. Это быловоплощение горя. Элис и Мэгги практиковали колдовство вместе, вероятно, видели друг в друге родственные души в мире, который их боялся, а затем Мэгги выбрала статус и власть, выбрала мужчину, который властвовал над их болью, вместо их связи. Это предательство сломало что-то в Элис, но страх толкнул Мэгги к насилию.

Так же, как горе сломало Асторию, и она посмела бросить вызов всему, что от нее ожидали.

Однажды она увидит причину моих действий, и теперь, когда у нее есть свобода воли, я не боюсь того, что она сделает с даром времени.

Старение было привилегией, о которой она мечтала. Мне доставляло огромное удовольствие убедиться, что она наконец увидит историю, написанную на ее чертах — всех, кто был до нее, и борьбу, которую они вели против того же проклятия, что терзало ее.

Смерть была абсолютна, но она знала лучше многих, что жизнь измеряется не временем, а любовью.

Дэй нарушил тишину, кивнув на Жнеца, который вразвалочку вошел и теперь обнюхивал пол в поисках угощения.

— Ты лучше придумай, как оставить собаку. Ради нее, понимаешь.

Я выдохнул через нос, уголок рта дернулся.

— Работаю над этим. Есть… варианты.

Дэй посмотрел на меня.

— Только не раскисай и не заведи адскую гончую.

Я пожал плечами. Я недолго раздумывал, не оставить ли Жнеца у ее порога, но, к моему отвращению, я привязался ко псу.

— Чувства уже проблема.

Ей больше всего нравился темно-синий свитер из шерсти. Я достал его из шкафа и надел с серыми брюками и своими обычными рыжеватыми кожаными ботинками.

Вспомнит ли она?

Останется ли?

Мои мысли были заняты моей зеленоглазой красавицей.

Жнец заскулил, потягиваясь на стороне Астории в кровати. Я нервно сцепил руки.Пора.

Было воскресенье. Небо хмурое, затянутое серыми тяжелыми облаками. Скоро даже они прольют слезы в последнем прощании с Асторией. Не мог отрицать, что это было символично. Она проводила здесь каждое воскресенье, на кладбище под холмом у Поместья Жнеца.

Здесь, сидя под тисом, она чувствовала себя ближе всего ко мне.

Иногда неделями она яростно строчила в своих тетрадях, страницы истекали ее воспоминаниями и мечтами. В другие разы она приводила девочек — дочерей-близнецов с ее улыбкой и ее озорством — позволяя им носиться по полям, пока сама сидела у могил своих детей, родителей, рассказывая им о жизни… о близнецах… даже о любви.

Да, она вышла за Джентри.

Джентри был добр к ней; гораздо лучше, чем Джеймс. И хотя я никогда не признался бы в этом вслух, я был благодарен Судьбе, вмешавшейся в тот день. Он нуждался в ней так же сильно, как она в нем. Их близость была тихим и постоянным якорем, который спасал её, когда горе взывало к ней. Он никогда не стыдил ее прошлое и не вздрагивал от ее шрамов.

Они построили прекрасную жизнь.

Девочки-близнецы.

Внуки с яркими глазами и громким смехом.

А позже правнуки, которые ковыляли за ней по садовым дорожкам, с липкими ладонями, полными украденных фруктов и полевых цветов.

Она стала женщиной, рядом с которой я когда-то сидел в самолете — умудренной и мудрой, ее лицо было картой десятилетий эмоций, но все таким же лучезарным. Ее глаза никогда не теряли своего серебристого блеска, и она продолжала меня очаровывать. Когда-то она боялась, что потратила данное ей время впустую, но в конце концов ее годы смертности принесли много плодов.

В последнее время Джентри сам отвозил ее на кладбище. Он помогал ей выйти из машины, провожал до скамьи, которую я для нее сделал, а затем тихо исчезал, чтобы она могла посидеть в покое.

Она подставляла лицо небу, раскрывала ладони, тихо напевала ветру. А затем рассказывала истории. Длинные. Короткие. Некоторые из них были бессмысленными. Стихи, баллады, глупые песенки, придуманные на ходу.

Ее разум начал слабеть в старости, к тихой скорби всех. Часы запустились, когда она разорвала проклятие, и сегодня был ее день рождения.

Для всех остальных ей было девяносто два. Жена. Мать. Бабушка. Прабабушка. Жизнь, полная и хорошо прожитая.

Для меня она была всем этим и почему-то еще больше. Двести восемнадцать лет, но всегда новая для меня. Девушка с тринадцатью именами, тринадцатью жизнями, все из которых я знал как священные письмена. Она была загадкой, которую я никогда не хотел разгадать. Моей погибелью и моим спасением. Моей чумой и моей спасительницей, сплетенными воедино.

Скрытый в тенях, я наблюдал, как их темная машина въехала на стоянку. Джентри, чье тело теперь было так же состарено временем, как и ее, выбрался наружу и обошел машину, чтобы открыть ей дверь. Астория смотрела перед собой отсутствующим взглядом, но дрожь пробежала по ее позвоночнику, и я понял: она чувствует меня.

Онавсегдачувствовала.

Они

Прочь от ее обычной скамьи.

Она пахла, как всегда — ирисом и асфоделью, аромат, за который я цеплялся годами.

— Что-то кажется знакомым в этом месте, Джентри, — прошептала она, проблеск паники промелькнул на ее лице, когда она сжала его руку.

Он похлопал ее по руке, губы поджаты, непролитая слеза в глазу.

— Сегодня воскресенье, любовь моя. Ты приезжаешь сюда каждое воскресенье… навестить детей, родителей… и Грима.

— М-м-м.

Они медленно шли, склонив головы друг к другу, сквозь колышущуюся траву. Я приподнял тени, медленно, оставаясь скрытым. Но затем Джентри заметил меня, его дыхание перехватило, кашель сотряс грудь.

— Ты помнишь истории, любовь моя? — спросил он, ведя ее под тис.

— Те, что на наших полках?

— Те самые.

Мое сердце повисло на волоске. Колени ослабли. Я шагнул вперед — один шаг, другой — пока не оказался перед ней и не поднял завесу.

Тишина резала глубже любого лезвия. Я ничего не говорил. Просто смотрел. Ждал.

Она не помнила.

Пока…

— Это было правдой, — пробормотала она. Проблеск благоговения в голосе. Ее щеки покраснели, глаза затуманились.

— Каждое слово, — ответил Джентри, торжественно кивая мне.

— Время пришло? — спросила она — не у Джентри, а уменя.

— Пришло, — сказал я едва слышным хриплым голосом. Я двинулся ближе, отчаянно желая прикоснуться к ней, убрать прядь волос с лица, обнять так, как никогда не мог.

— Но девочки… малыши… — Ее взгляд метнулся к мужчине, который любил ее, когда я не мог.

— Ты провела жизнь в скорби, Астория, — прошептал Джентри, целуя ее в висок. — Пришло время кому-то оплакать тебя.

Одинокая слеза проложила дорожку по его щеке, когда он прижал ее к своей дрожащей груди. Я не мог сдержать своих собственных, наблюдая, как они произносят прощание, которого ни один из них по-настоящему не хотел давать. Но когда они отпустили друг друга, я шагнул вперед и взял ее за руку.

Ее прикосновение было молнией даже спустя все это время. Тени шевельнулись и склонились низко, не в страхе, а в узнавании. Они помнили ее. Не как божество, а как ту, кто ступала по их краю и посмела отодвинуть тьму. Она когда-то раздвинула их одной лишь отчаянной любовью; протащила души сквозь них чистой силой воли. Не потому что должна была, а потому чтомогла.

С тех пор она избавилась от проклятья, но тени все еще знали ее имя. Она шагнула в них с тихой грацией. Не как заканчивающаяся, а как та, кого они всегда ждали, чтобы принять домой.

— Что теперь? — прошептала она, ее большой палец рисовал беспокойные круги на тыльной стороне моей ладони, пока пропитанная чернилами тьма смыкалась вокруг нас.

Я посмотрел на нее вниз. Ее рука в моей, ее глаза ищут мое лицо.

И тогда я почувствовал это. То старое, невозможное чувство…

— Теперь, — мягко сказал я, — мы идем домой, Темпест.

— Думаю, мне бы это понравилось, — призналась она, прижимаясь ко мне.

Она уже построила столько домов — внутри других, внутри смеха, внутри детей, которых родила, вырастила и любила. Жизнь, прожитая сполна.

У меня перехватило дыхание. Она была здесь. Рядом со мной. Там, где было её место с самого начала.

— Думаю, будет справедливо, — пробормотал я, — если ты подаришь мне конец и позволишь мне отдохнуть — рядом с тобой, в тени или на свету. — Я поцеловал ее в висок, прижал к своей груди. — С моей любимой мукой. Моей сладкой ночью. Создательницей моего сердца, погибелью Смерти.