Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2

Глава 1. Семь лет спустя

Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2

Глава 1. Семь лет спустя

(Июль 1913 г)

Солнце стояло уже высоко, но жара еще не навалилась. День только начинал подбираться к полудню. Я стоял на взгорке, откуда Каменевка была видна как на ладони: поля, уходящие к самому лесу, крыши амбаров, белая труба новой сушильни, а дальше – синяя лента реки, за которой уже начинались чужие земли.

Шайтан носился по меже, вынюхивая что-то в траве. Пес, старый уже, с проседью на морде, но легкий по-прежнему, как молодой.

— Устал, старина? — окликнул я.

Он обернулся, тряхнул ушами и снова принялся за свое. Нет, не устал. И я, по правде сказать, тоже не устал. Хотя раньше меня так и тянуло в лес: уйти, отрезать себя от всех дел, остаться одному. А теперь...

Я посмотрел туда, где за пологим холмом угадывалась усадьба. Семь лет прошло. Семь лет с той зимы, когда Шайтан нашел ее в овраге.

Замерзающую, в лохмотьях, без памяти. Только имя – Лиза.

Я тогда еще подумал, странное дело: одета как нищенка, а руки белые, пальцы тонкие. Не крестьянские руки. И взгляд... не испуганный даже, а будто она не понимает, где оказалась и как сюда попала. Словно с луны свалилась.

Смешно вспомнить. А оказалось, почти что так и было.

Память к Лизе так и не вернулась. И знаете, я перестал ждать. Даже не перестал. Мне это стало не нужно. Потому что я полюбил ту, кого нашел: ее душу, ее ум, ее упрямство, ее способность создавать жизнь из ничего. Ее странные, ни на чьи не похожие мысли. Та, прежняя, Анастасия Ростовцева, могла быть кем угодно: дочерью, невестой, жертвой. Для меня это чужая женщина.

Суд семь лет назад все расставил по местам. Лиза доказала, что она не Настя. И точка.

Но именно она, со своими знаниями, которые для меня так и остались тайной за семью печатями, сделала то, что мы имели сейчас.

Я обвел взглядом окрестности. Вон там, на дальнем поле, виднелись фигуры: мужики ставили копны. Свои мужики, не крепостные – тех давно уж нет – а пайщики, кооператоры. Земля теперь за ними, в долгосрочной аренде. Кто хочет – работает на себя, кто хочет – в кооперативе, на машинах. И техники у нас, спасибо Лизе, накопилось: плуги импортные, сеялки, а к молотилке и вовсе паровой локомобиль приспособили, чтобы на соломе работать. Не у всякого помещика такое сыщешь.

Когда она заговорила об этом в первый раз, я только плечами пожимал. Отдать землю? Мужикам? Да они же ее в первый год разворуют и пропьют! А она свое: «Не разворуют, если дать им почувствовать себя хозяевами. И реформа эта... скоро будет, я знаю. Мы должны успеть первыми».

Я тогда не верил. А она смотрела на меня своими серыми глазами и говорила так, будто видела то, чего не видел никто.

И ведь оказалась права. Реформы, что начал Столыпин, прошлись по уезду жестко. Соседи-помещики, те, что смеялись над моими «причудами», разорились вчистую. Кто не разорился за голову схватились, приезжали совета просить. А наша Каменевка стояла, да еще и разрасталась. Народ потянулся: и свои остались, и новые пришли, получили землю, в кооператив вступили. Теперь работаем вместе, и с каждого пая – прибыток.

Вон там, у околицы, школа стоит. Тоже Лизина затея. Бесплатная, для всех. Учат не только грамоте, но и агрономию проходят, счет, естествознание. Детишки после уроков к нам в теплицы бегают, помогают, глаза горят. Вырастут и своих детей учить будут.

А рядом – фельдшерский пункт. Там Лиза с нашим доктором половину деревни перелечила. Кого только не спасала за эти годы! Я и сам помню, как она за мной ходила, когда я после той ночи, с ягнятами, слег. Баня, травы, настойки какие-то... Чудно было, а помогло. Как и тем ягнятам, что в теплице отогревали, прямо под клубничными кустами. В декабре-то, в лютый мороз! Соседи тогда ахали: «Каменев с ума сошел, овец в оранжерею поселил». А овцы выжили, и клубника вызрела к Новому году. Та самая, первая, которой Лиза судьям утерла нос.

Теперь ее в деревне иначе как «матушка Лизавета» не называют. Или «наша Лиза». Без холопства, без страха, с уважением. К ней за советом идут, за лекарством, за добрым словом. И руки мыть научила, и баню чаще топить. Смешно? А вот болеют меньше.

Вспомнил и на душе теплее стало.

Тут Шайтан встрепенулся, поднял морду, навострил уши. Я тоже прислушался. И сквозь утренний звон, сквозь дальние голоса с полей донесся тонкий, звонкий крик:

— Папа! Папа-а!

Я обернулся. От дома, со всех ног, перескакивая через борозды, несся Сережка. Наш шестилетний разбойник, названный в честь моего отца, Сергея Петровича. Мелькали босые пятки, рубаха раздувалась пузырем.

— Папа! — подлетел он, запыхавшись. — Там тетя Аня приехала! Мама стол накрывает, а Машка под ногами путается! Мама велела тебя звать!

Я подхватил его на руки: легкий, как воробей, а глаза сияют. Прижал к груди сына, зарылся носом в вихры, пахнущие солнцем и травой.

— Тетя Аня, значит... Ну, пойдем, Сергей Николаевич, поможем маме. Сестру мою встретим как полагается.

Сын обхватил меня за шею, затараторил про то, что тетя Аня привезла подарки, что у нее новая шляпка, что Машка эту шляпку уже примерила на себя...

Я улыбнулся, представив эту картину. Наша маленькая хозяюшка везде сунет свой носик, все ей интересно. А Аня, наверное, уже затискала племянницу, радуется, что есть кого баловать столичными обновками. Четыре года всего Машеньке, а характер – ого-го. Вся в мать, в Лизу. Та тоже в свое время командовать начала, едва оклемалась после той зимы.

— Ну и пусть путается, — сказал я, прижимая Сережу крепче. — Без нее в доме тихо было бы.

Хорошо, когда в доме дети. Хорошо, когда есть кому радоваться.

А еще хорошо, когда есть сестра, которая помнит тебя мальчишкой.

Анна.

За эти семь лет она приезжала несколько раз. Сначала настороженно, приглядываясь ко мне, к Лизе, к тому, как мы тут устроились. Потом все чаще, все теплее. Они с Лизой, такие разные – столичная львица и наша деревенская «матушка» – вдруг сошлись. Подружились даже. Я сначала не верил, думал,

Про мужа ее, Владимира, я думать не любил. Пустой человек, хоть и с положением. Анна с ним маялась, я видел. Ну, ничего. Вот приехала и поговорим.

Я пошел к дому, опустив Сережку на землю, но руку его не выпуская. По дороге встречались работники: кто вез на телеге сено, кто шел с поля, кто просто окликнул, поздоровался. И каждый с уважением, но без подобострастия. Свои. Не барин, а председатель. Не помещик. Свой.

И это, пожалуй, было главным, что мы с Лизой построили за эти семь лет. Не теплицы, не поля, не кооператив. А вот это: свои.

Глава 2. Чай на веранде

(Лиза)

Я застыла в дверях с подносом в руках и несколько секунд просто наблюдала. Двор был залит солнцем, но на веранде царила приятная тень. Все лучше, чем в душных комнатах. Лето в этом году выдалось знатное. Жаркое, щедрое, пахнущее травой и нагретой за день землей.

Аня сидела в плетеном кресле, а на коленях у нее устроилась Машенька, наша доченька с Николаем. Сестра Коли примеряла племяннице свою дорожную шляпку: большую, с полями, украшенную смешными искусственными вишенками. Маша вертелась и заливалась счастливым хохотом. Аня смеялась вместе с ней, но в ее улыбке мне почудилась легкая грусть.

Какая же она все-таки красивая. Та же порода, что и у Коли: светлые глаза, тонкие черты. Но в Ане больше мягкости, столичного лоска. Одета по последней моде: светлое платье с кружевами, хотя в деревне это смотрелось почти неуместно, как райская птица среди воробьев. Но глаза выдавали. За этой внешней легкостью – усталость. Надлом.

Бедная Аня. Как она с этим живет?

Я перевела взгляд на дочку. Вся в отца: темные глазенки, твердый, упрямый взгляд. Но улыбка мамина, и кокетства в ней хоть отбавляй. Папина радость. Коля души в ней не чает и даже не скрывает этого, балует дочь как может.

А Сережа... тот в деда пошел, серьезный. Так говорит Коля. Сама я свекра не застала. Он умер незадолго до моего появления в этих краях, в этом времени. Шесть лет Сергею, а уже с отцом по полям ходит, вопросы задает, во все вникает. Гордость.

Семь лет. Всего семь лет пролетело, но как один день.

Когда Аня приезжала в первый раз – на рождение Сережи – она была другой. Колкой, настороженной. Смотрела на меня как на самозванку, захватчицу. А теперь... теперь мы почти сестры. Как же все меняется.

Коля тогда прислушался ко мне. Поверил. Если бы не он, если бы не его доверие...

Я так и не решилась сказать правду. Все еще боялась. Прикрывалась «снами», которые сбывались. Хорошее слово – сны. Все, что я знала о будущем, я называла снами. И Коля верил. Или делал вид, что верил. Но как сказать правду? Как объяснить, что я не отсюда?

Я тряхнула головой, отгоняя мысли, и шагнула вперед.

— Осторожно, горячее! — предупредила я, ставя поднос на стол.

Машенька тут же оживилась.

— Ой, можно мне? — спросила она звонко, уже протягивая руку к печенью.

Аня ловко перехватила ее, чтобы та не смахнула чашки и отдала одно печенье, шутливо грозя пальцем:

— Ах ты, маленькая сластена! Перебьешь аппетит перед обедом.

Маша довольно схватила угощение, но есть не стала: зажала в кулачке и с любопытством уставилась на меня:

— А что на обед? Мавра вкусное готовит?

Я улыбнулась и села в соседнее кресло.

— И правда, — Аня повела носом, принюхиваясь к запахам, доносившимся из кухни. — Мавра опять колдует? Я еще с порога почувствовала. Опять что-то новенькое?

— Сюрприз, — подмигнула я. — Не буду портить. Но обещаю: будет не хуже столичных деликатесов.

Аня рассмеялась:

— Ты меня балуешь. И себя не жалеешь. С утра на ногах, с детьми, с хозяйством... Где ты только силы берешь?

Я только плечами пожала. Силы? Они сами откуда-то брались. Наверное, от счастья.

Мавра за эти годы стала настоящим виртуозом. Я потихоньку, как бы невзначай, подкидывала ей идеи из своего мира. Сегодня на обед – заливное из судака. Блюдо, которое в глубинке 1913 года редкость, особенно такое прозрачное, как слеза.

Я как-то объяснила Мавре главный секрет: бульон нужно варить на малом огне, чтобы ни разу не закипел ключом. И обязательно снимать пену: всю, до последней крупинки. А потом, когда бульон готов, сделать «оттяжку»: взбить белок и влить в горячее, чтобы он собрал на себя всю муть.

Мавра сначала не верила, говорила: «Да откуда ж ему прозрачным-то быть, если мы всегда студень варили, и ничего». Но попробовала и теперь у нее заливное получалось такое, что любо-дорого посмотреть: рыбу укладывает узорами, украшает зеленью и крутыми яйцами. Для деревенской кухарки – высший пилотаж.

И кое-что еще готовит на обед, вот Аня удивится...

Из дома вышла Пелагея. Увидев нас, она привычно нахмурилась, но я-то знала, что это лишь маска.

— Машенька, иди ко мне, — сказала она, и в голосе ее не было строгости, только забота. — Не мешай маме с тетей разговаривать. Вон, пойдем во двор, папу встречать. Сережа уже за ним побежал, скоро будут.

Я смотрела на нее и в который раз ловила себя на мысли, что годы над ней будто не властны. Все такая же: осанка прямая, взгляд острый. Седых волос прибавилось, но глаза по-прежнему молодые. Для нее наши дети – вторые «барчата». Первыми были Коля с Анной, теперь его дети. Она их обожает и тиранит с равной силой. И никто не посмеет сказать, что Пелагея не член семьи.

Сколько же она для нас сделала. И нянька, и экономка, и просто... мать. Для всех нас.

Маша сначала закапризничала, не захотела уходить. Но Пелагея ловко переключила ее внимание:

— Пойдем, покажу, где цыплята гуляют.

Маша тут же оживилась, глаза ее загорелись.

— А можно я одного поймаю? Я осторожно!

— Поймаешь, — пообещала Пелагея. — Если будешь слушаться.

Маша соскочила с Аниных колен, положив печенье не стол и, бросив на ходу: «Я потом доем!», бойко побежала к Пелагее, на бегу забрасывая ее вопросами про цыплят.

— Ну вот. Остались одни, — Анна откинулась в кресле, задумчиво глядя вслед Пелагее

— Мы? — удивилась я.

— Все вы. Ты, Коля, дети, даже Пелагея со своим вечным ворчанием. У вас тут... настоящее. А у меня...

Она замолчала, теребя край платка.

— Аня, — я положила руку ей на ладонь. Пальцы у нее были холодные, несмотря на жару.

— Знаешь, Лиза, — продолжала она, не глядя на меня, — я иногда думаю: если бы у меня были такие дети, я бы все стерпела. А так, зачем я ему, Володе? Зачем я вообще кому-то?

— Ты нужна нам, Аня, — сказала я твердо. — Ты нужна Сереже и Маше. Они твои истории про Петербург обожают. Ты нужна Коле: единственная, кто помнит его мальчишкой. Каким он был до всего этого. До хозяйства, до забот, до... до меня. Кто помнит, как они с отцом на охоту ходили, как он мать свою обожал, как впервые коня оседлал. Для него ты – не просто сестра. Ты – его память. Самая живая и теплая.

Аня молчала, но я видела, как дрогнули ее губы.

— А знаешь, — сказала она тихо, — я помню. Все помню. И как отец его за шалости наказывал, и как мать тайком пирожки в карман совала... Боже, как давно это было.

— Вот видишь, — я сжала ее ладонь. — Ты – его детство. Его корни. А без корней, Аня, даже самое крепкое дерево упасть может. А еще ты нужна мне.

Она подняла глаза. В них блестели слезы, но она сдерживала их с той отчаянной гордостью, которая бывает у женщин, привыкших не плакать при посторонних.

— Потому что ты единственная женщина здесь, — договорила я, — с кем я могу поговорить не только о навозе и урожае.

Аня всхлипнула и вдруг рассмеялась. Сквозь слезы, но искренне.

— Какая же ты... необыкновенная. Коля рассказывал, как он тебя нашел. В снегу, полумертвую. Загадку, как он сказал. А ты... из того снега выросло такое тепло. Такой дом. Такая семья.

Я посмотрела вдаль, туда, где за полями темнел лес. Тот самый овраг где-то там. Семь лет прошло, а внутри все еще жил тот холод.

— Из снега, — повторила я задумчиво. — Только я все время боюсь, что этот снег вернется. Что все, что мы построили, может растаять в одну минуту.

— О чем ты? — Аня насторожилась, вглядываясь в мое лицо.

Я спохватилась. Слишком много сказала. Аня же не знает. Никто не знает.

— Так... мысли вслух. Ты прости, я иногда сама не знаю, что говорю. Пей чай, а то остынет.

И в этот момент со стороны двора донесся звонкий, счастливый крик Машеньки:

— Папа! Папа идет!

Обернулась. И сердце замерло на секунду, как всегда при виде его.

Коля шел от поля. Не торопясь, но широким шагом: той особой, размашистой походкой, какой ходят люди, привыкшие за день обходить не одну десятину. На нем была простая холщовая рубаха с закатанными по локоть рукавами, такие же простые порты, заправленные в сапоги. Руки загорелые, сильные, в ссадинах: не барские, работящие.

Я вспомнила, каким он был семь лет назад. Дорогой сюртук, идеально вычищенные сапоги, осанка. Ну точно барин, как в романах описывают. А теперь... теперь он мог бы затеряться среди мужиков, если бы не одно «Но». Стать. Та самая внутренняя стать, которую ни холщовой рубахой не спрятать, ни пылью полевой не припорошить. Как он голову держит, как смотрит, как плечи развернуты. Это не от хорошей одежды, это от крови, от породы.

В одной руке он держал сорванный колосок, которым, видимо, всю дорогу играл, покручивая между пальцев. Загорелый, пропыленный, усталый и невероятно красивый. Для меня всегда.

Сережа бежал рядом, но, заметив Тимошку, который выскочил из-за угла, тут же сорвался к другу. Мальчишки захохотали, принялись толкаться и понеслись наперегонки.

Тимошка – сын Анюты и Анисима. Шесть лет, ровесник Сережи. Не разлей вода. Тимошка спокойный, рассудительный, весь в отца. Все время прикрывает Сережу, когда тот очередную авантюру затевает. Анюта с Анисимом живут тут же, в отдельном доме. Анюта теперь не просто горничная, а правая рука по дому. И моя подруга. Хорошо, что так вышло.

Коля подошел к веранде, поднялся по ступеням. Подошел ко мне, наклонился, поцеловал в висок. При сестре позволял себе только это. Но в глазах все остальное.

— Устала, моя ягодка? — тихо спросил он.

Я только улыбнулась в ответ.

Потом он обернулся к Ане, широко улыбнулся и обнял сестру.

— Ну, здравствуй, сестренка. Сколько лет, сколько зим.

Аня прижалась к нему, и я увидела, как расслабились ее плечи. Дома она. Среди своих.

Она отстранилась, но все еще держала брата за руку. Лицо ее стало серьезным.

— Коля... Мне надо с тобой поговорить. И с Лизой. Очень серьезно.

Коля насторожился:

— Что стряслось? Володя? Опять?

Аня покачала головой:

— Не только. Коля... в Петербурге неспокойно. Очень неспокойно.

Я замерла. Внутри все оборвалось.

— Началось... — прошептала я почти беззвучно.

Глава 3. Семейный обед

На обед собрались в большой столовой: той, что выходила окнами в сад. Летний день врывался в распахнутые створки, занавески из тонкого белого полотна чуть колыхались, и воздух был густой, напоенный левкоем и нагретой листвой.

Стол накрыли парадной скатертью с вышивкой по краю, работы местной мастерицы. Посуда простая, крепкая, а в хрустальной вазе, которую я берегла для особых случаев, стояли полевые цветы: ромашки, колокольчики, несколько веток душистого горошка.

Все расселись по местам. Николай – во главе, я рядом, напротив Аня. Сережа и Машенька по бокам. Доченька на высокой подставке, иначе ей до стола не дотянуться.

Я уже хотела встать и помочь Пелагее с блюдами, но та только рукой махнула:

— Сиди, матушка, развлекай гостью. Мы с Анютой сами управимся.

Анюта, стоявшая с подносом у двери, кивнула и принялась ловко, почти бесшумно расставлять тарелки с закусками. Только изредка поглядывала на Тимошку, который маячил в проеме, надеясь, что ему тоже перепадет чего-нибудь вкусного.

— А ну марш домой! — прикрикнула она шепотом, чтобы не нарушать тишину. — Сейчас подсоблю и вас с отцом покормлю. Сегодня не до тебя.

Тимошка обиженно вздохнул, но створка закрылась. Анюта покачала головой и продолжила накрывать стол.

Я хотела было сказать: «Да пусть бы остался, места

— Спасибо, Лизавета Семеновна, но так лучше будет. По крайней мере сегодня. И так забыл, где дом родной, вечно у вас околачивается.

Я чуть замерла: меня редко называли по отчеству. С тех пор, как после того суда я назвала его сама, от нечего делать, чтобы отделить себя от Анастасии Ростовцевой.

Семеновна – из моей прошлой жизни, из того мира, где я была Серебрянской. Здесь, в Каменевке, для всех я просто Лиза, матушка Лиза. И только Анюта иногда, в минуты особенной серьезности, вспоминала про отчество.

— Хорошо, — кивнула я. — Пусть идет домой.

В голосе Анюты не было ни былой робости, ни подобострастия. Простое, спокойное «нет», продиктованное материнской строгостью. Я только кивнула: Анюта теперь сама себе хозяйка. И это было правильно.

— Не вертись, — шепнул Сережа сестре.

— Я не верчусь! — ответила Маша громко, на весь стол. — Это стул вертится!

Аня рассмеялась:

— Какая же ты у нас говорунья. Вся в тетю?

— Вся в себя, — поправила я, улыбаясь. — Папу слушается, только когда хочет.

Николай хмыкнул, но ничего не сказал, только взглянул на дочь с той особенной, почти нежностью, которую ни с чем не спутать.

Первым подали заливное. Анюта внесла большое овальное блюдо и поставила перед Николаем. Он умел нарезать красиво, не нарушая узора.

— Господи, какая красота! — выдохнула Аня. — Это Мавра сделала?

— Мавра, — кивнула я. — Я ее немножко научила... секрету прозрачности.

Заливное и правда получилось на славу. Прозрачное, как слеза. Сквозь желе просвечивали розоватые ломтики судака, кружочки лимона, зелень петрушки, половинки крутых яиц. Все это было выложено с такой аккуратностью, что блюдо больше походило на картину, чем на еду.

— Ты ее научила? — переспросила Аня. — А сама откуда знаешь?

Я сделала вид, что поправляю салфетку.

— Приснилось. Честное слово, приснилось. Какой-то повар во сне показывал.

Николай наклонился ко мне, тихо:

— Опять сны?

Я так же тихо ответила:

— Но вкусно же.

Он усмехнулся и приступил к трапезе.

Аня тоже попробовала. Ее глаза округлились.

— Это восхитительно! У нас в Петербурге в лучших домах такое подают, и то не всегда. А у тебя в деревне, и кухарка – простая баба...

— Мавра не простая, — возразила я. — Она талантливая. Просто раньше никто ей не показывал.

Пока ели заливное, я думала о том, как же трудно каждый раз придумывать отговорки. «Приснилось» — хорошее слово, теплое, почти домашнее. Коля привык. Аня не настаивала. Но когда я слышала свое «приснилось», мне самой становилось неловко. Как будто я врала, даже детям. Хотя дети, кажется, вообще не замечали этих странностей. Для них мама просто знала, как сварить прозрачный бульон и почему картошку надо сажать в определенные дни.

Второе блюдо Анюта внесла с особой торжественностью. На фарфоровом блюде, выложенные по кругу, лежали котлеты. Румяные, золотистые, с хрустящей корочкой. Из каждой торчала куриная косточка, аккуратно очищенная и украшенная бумажной папильоткой: тоже Маврина выдумка, после того как я показала ей картинку из головы.

— А это что за диковина? — спросила Аня, принюхиваясь.

Я замялась. Правильное название вертелось на языке — «по-киевски», — но я вовремя прикусила язык. Ведь в нынешней реальности 1913 года только начинали делать рубленые киевские котлеты, а мой вариант — из цельного филе с маслом внутри — появится в мире позже. Опережать историю на виду у всех не стоило. Даже в такой малости.

— По-каменевски, — сказала я. — Коля их обожает.

— Только осторожно, — предупредил Николай. — Внутри масло горячее. Может брызнуть.

Аня отрезала кусочек, и в тот же миг из котлеты вытекло прозрачное, ароматное масло с зеленью и чесноком. Она охнула, надкусила и зажмурилась.

— Боже мой... Что это? Я в жизни такого не ела. Даже у Кюба в Петербурге...

— Я придумала, — сказала я скромно. — Ну, приснилось опять. Котлета из куриного филе, а внутри масло с зеленью и чесноком. И панировка двойная, чтобы масло не вытекло при жарке.

Аня отложила вилку и посмотрела на меня с таким выражением, от которого мне стало и тепло, и немного неловко.

— Ты настоящая волшебница, — сказала Аня. — Коля, ты знал, на ком женился?

Николай усмехнулся, не поднимая головы от тарелки:

— Знал. Только волшебница еще в навозе копается и овец лечит.

Я пожала плечами:

— Да, волшебницы – мы такие. Все умеем.

Аня хотела что-то спросить, но промолчала. Однако ее глаза стали чуть задумчивее, словно она приглядывалась ко мне заново.

Маша, которая уже успела умять половину своей порции, потянулась к блюду:

— Мама, я хочу еще!

— Только осторожнее, — деловито заметил Сережа, повторяя тон отца. — Надо вилкой проколоть аккуратно, а то вон, вся забрызгалась. Смотри, как папа учил.

И продемонстрировал. И в этом «папа учил» было столько взрослой солидности, что я невольно улыбнулась. Растут дети. Совсем скоро нас обгонят.

Обед подходил к концу. Подали компот из сухофруктов: свои яблоки и груши, высушенные в новой сушильне, чья белая труба виднелась из окна. Аня отпила глоток, задумалась.

— Коля, Лиза, — начала она, и голос ее стал тише, без прежней игривости. — Я не просто так приехала. Мне надо было отвлечься... и предупредить вас.

Николай насторожился:

— О чем?

— В Петербурге очень неспокойно. Все только и говорят, что о Балканах. Что Австрия готовится ударить по Сербии. А за Австрией и Германия. И наши... наши тоже ввяжутся.

Я замерла. Ком застрял в горле. Я знала. Я помнила даты, имена, события. Пусть не все, но самые важные. И каждый раз, когда кто-то произносил такие слова, у меня внутри все сжималось.

Аня продолжала, понизив голос:

— Я слышала разговоры в гостиных, у мужа на приемах... Государь колеблется, но военные уже точат сабли. Говорят, это вопрос нескольких месяцев. Может, даже недель.

Николай отодвинул тарелку. Лицо его стало жестким, каким я его видела редко: только в минуты настоящей тревоги.

— Война? С кем? С Германией? Это же безумие. У нас хозяйство, поля, дети...

— Аня, ты точно уверена? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Спросила, зная правду, но чтобы поддержать разговор. — Или это просто слухи?

— Слухи? — Аня горько усмехнулась. — В прошлом году мы смеялись.

«Она даже не представляет, насколько права», — подумала я. И в который раз пожалела, что не могу сказать правду. Не сейчас. Не за обедом. Может, никогда. А если и скажу, поверят ли? Или решат, что я сошла с ума?

Николай провел рукой по лицу, устало, будто сбрасывая невидимую паутину.

— Война – это разорение. Моя мельница, кооператив, все пойдет прахом. А главное, людей заберут. А дети…

Я положила ладонь на его руку:

— Коля, не сейчас. Не при детях.

И тут Маша, которая, как выяснилось, все прекрасно слышала и понимала, вдруг звонко спросила:

— Папа, а война – это страшно?

Сережа выпрямился, важный, как маленький генерал:

— Я пойду защищать маму и Машу. И тетю Аню.

Аня сглотнула, и я увидела, как ее глаза заблестели.

— Дай бог, чтобы не пришлось.

Некоторое время ели молча. Компот давно остыл, ложки стучали о стенки чашек, подбирая распаренные фрукты, и этот звук казался слишком громким в наступившей тишине.

Аня отодвинула от себя пустую посуду.

— Коля, я хочу попросить... Можно я поживу у вас подольше? Не неделю, а.. может, до осени? Или пока...

Николай посмотрел на нее, и в его взгляде не было удивления, только тепло.

— Ты же знаешь, твой дом здесь. Всегда.

— Оставайся, сколько захочешь, — добавила я. — У нас места много. И дети тебя любят. Но Володя... что Володя?

Аня отвела взгляд, теребя край скатерти.

— Володя, как всегда. Ему дела нет. Он, наверное, сейчас в своем клубе, в карты играет, а я.. я устала. Устала притворяться, что у нас семья.

— Если он обижает, скажи, — голос Николая стал жестким. — Я доеду до Петербурга, поговорю по-свойски.

Аня покачала головой:

— Не обижает. Просто... я чувствую, что нужна здесь. Хоть кому-то.

Я взяла ее за руку, сжала.

— Ты нужна. И не «кому-то», а нам. Оставайся. А там видно будет.

Посмотрела в окно, где за стволами яблонь виднелось поле, а за ним – лес, а за лесом –горизонт, за которым уже, возможно, собирались тучи.

— Спасибо, — тихо сказала Аня. — Я вам так благодарна.

— Не за что, — ответил Николай. — Ты дома, Анна.

Я поднялась, чтобы помочь убрать со стола, но Анюта уже ловко собирала тарелки. Дети выпросили еще по чашке компота и теперь сидели, притихшие, уставшие от обильной еды и взрослых разговоров.

— Пойдемте в гостиную, — предложила я. — Там прохладнее.

Николай подал руку Ане, она оперлась, и они пошли первыми. Я задержалась, чтобы взять Машу на руки: малышка уже клевала носом.

— Мам, — спросила она сонно, — а война правда будет?

— Не знаю, милая, — ответила я тихо. — Но мы сделаем все, чтобы ты ее не заметила.

И сама не знала, верю ли в эти слова.

Глава 4. Вечерний разговор

За окном догорал закат: розовый, с красноватым отливом, словно небо наливалось чем-то тревожным, неспокойным. Такой закат бывает перед бурей, подумала я, и от этой мысли внутри кольнуло.

День угасал, и в доме становилось тихо. Аня, уставшая с дороги и после сытного обеда, извинилась и ушла к себе. Дети давно спали: Машенька, набегавшись за день, уснула прямо на руках у Пелагеи, а Сережа, прежде чем закрыть глаза, долго возился в постели, вспоминая, как папа учил его аграрным премудростям.

Я дождалась, когда шаги в коридоре стихли, прислушалась: ни звука. Только сверчки за окном да редкий собачий лай.

— Пора, — шепнула я себе.

Мысль о заводе бередила меня уже не первый месяц, а может, и не первый год. Я вынашивала ее осторожно, как хрупкий росток, который боишься повредить неосторожным прикосновением. Умом я понимала: это не теплица, где можно начать с малого, с нескольких грядок. Завод – это огромная ответственность, это деньги, техника, люди, которым нужно будет платить, которых нужно будет учить. Это риск, который может все поставить под удар.

Но я также видела, сколько добра пропадает, как растут урожаи, как зреет зелень и фрукты, которые не сохранить до зимы. А слухи о войне, и тревога в глазах Ани, и собственное знание, которое я носила в себе, как тяжелый камень, все подталкивало меня к этому разговору. Сегодня, после того как Аня ушла к себе, я поняла: медлить больше нельзя. Или мы решаемся, или потом будем жалеть.

Глубоко вздохнула и пошла к кабинету, тихо постучала и приоткрыла дверь.

— Можно?

Коля поднял голову от бумаг. Он сидел в своем кожаном кресле, под зеленым абажуром лампы, и лицо его казалось усталым, но спокойным. Увидев меня, отложил перо и кивнул.

— Заходи. Что-то случилось?

Я вошла и притворила дверь. В кабинете пахло табаком, старой кожей и чем-то еще давним, уютным. Я села напротив, в удобное кресло, и на секунду замялась.

— Надо поговорить. О деле.

Коля откинулся на спинку, сложил руки на груди.

— О каком?

— О нашей сушильне, — начала я осторожно.

— Ну и что с ней? Она работает, сушит. Ты сама хвалила.

— Да. Работает. Но это только начало. Коля, я думаю, нам пора идти дальше.

Он не перебивал, только смотрел внимательно. Я продолжила, стараясь говорить ровно, без лишней торопливости.

— Урожаи с каждым годом растут. Часть добра пропадает. Особенно зелень, овощи, фрукты. Их не сохранить свежими надолго. А если построить небольшой консервный завод, мы сможем перерабатывать излишки в продукт, который хранится годами и стоит дорого.

— Завод? — Коля нахмурился. — Лиза, ты понимаешь, какие это деньги? Оборудование, люди, помещение...

— Понимаю. И все равно считаю, что нам это нужно.

Я загнула пальцы, перечисляя.

— Первое: зеленый горошек. В столицах его до сих пор подают в лучших ресторанах, а у нас он растет сам собой. Да, мы его сушим, но этого мало. Консервировать – значит продавать зимой втридорога, имея свою, дешевую основу. Второе: сухофрукты. Сушильня уже есть, но можно наладить фасовку и отправлять в города. Третье: тушенка. Мясо свое, скот хороший. Если законсервировать, можно поставлять куда угодно. Хоть в армию.

Последнее я сказала небрежно, как бы между прочим, но внутри все сжалось. Коля, кажется, не заметил.

— Это все хорошо, — Коля провел рукой по лицу. — В России такие заводы – единицы. Но где ты возьмешь оборудование? Лиза, мы не купцы и не заводчики.

— Я знаю, где можно заказать, — сказала я. — Я уже наводила справки, когда думала о сушильне. У нас есть знакомые, кто работал с рижскими металлистами, и немецкая техника – это самый надежный вариант. Я читала в «Плодоводстве» статью о немецких консервных линиях, там даже чертежи были. А в Риге, кстати, есть фабрика «Goegginger». У них и свое производство, и оборудование поставляют. Мы могли бы съездить, посмотреть, расспросить. Не такие уж это неведомые земли. И не такие дорогие, как кажется, если заказать не полную линию, а только необходимое для начала.

Коля замолчал, перебирая бумаги на столе. Я не торопила. Пусть думает.

— А люди? — спросил он наконец. — Где взять мастеров, которые умеют с такой техникой обращаться?

— Обучим. У нас в кооперативе полно смышленых мужиков, кто уже с машинами работает, кто грамоте обучен. Найдем, кому доверить. И Анисим Иванович поможет. Он умеет находить толковых людей.

Коля встал, подошел к окну. За стеклом была темень, только слабый свет луны пробивался сквозь редкие облака. Я смотрела на его напряженные плечи, чуть наклоненную голову. Он долго молчал.

— А если не получится? — сказал он, не оборачиваясь. — Если вложимся, а дело прогорит?

— Не прогорит, — ответила я твердо. — Я просчитала. Давай начнем с малого: один цех, пробную партию. Если пойдет, расширим.

Я смотрела на его спину и думала о том, что на самом деле толкает меня вперед. Не только прибыль и не только польза для хозяйства. Я знала, что через год начнется война. Что армии понадобятся консервы, сухие пайки, надежные поставки. Если завод заработает сейчас, к лету четырнадцатого можно получить военные заказы.

Но сказать об этом прямо я не могла. Поэтому говорила только о деньгах и развитии.

Коля обернулся. В его глазах была усталость и нежность: те самые, которые я научилась читать семь лет назад и которые до сих пор заставляли сердце биться чаще.

— Ты всегда была упрямой, — сказал он. — Еще когда в овраге лежала, вся в грязи, а глаза уже тогда командирские были. Ладно. Давай пробовать. Но только если Анисим Иванович скажет, что потянем. Пусть завтра прикинет расходы.

— Спасибо, — выдохнула я, стараясь не показывать, как сильно облегчение разливается внутри. — Ты не пожалеешь.

— Я уже давно не жалею, — он подошел, сел рядом и взял меня за руку.

Мы сидели в полумраке. За окном стрекотали сверчки, где-то лаяла собака, и было так тихо и мирно, что я почти поверила: все будет хорошо.

— А что Аня? — спросил Коля. — Как думаешь, что у нее стряслось на самом деле? Не просто же так приехала.

— Надеюсь, завтра мы с ней поговорим... по-женски, — ответила я. — А пока пусть отдохнет у нас. Ей нужно побыть здесь.

Коля усмехнулся:

— Только не учи ее консервы делать. А то муж из Петербурга приедет, а она ему тушенку на ужин подаст.

Я улыбнулась:

— А почему бы и нет? Володе полезно будет знать, что его жена тут не скучает.

Он ничего не ответил, только крепче сжал мою ладонь.

Я смотрела в окно, на темное небо, где уже зажигались первые звезды. Мысленно я добавила то, что не могла сказать вслух: «Только бы успеть. Только бы успеть до того, как все рухнет».

Я не знала, что будет с нами через год. Но я сделаю все, чтобы мы встретили эту бурю во всеоружии.

Глава 5. Утренний разговор

Июль. На огороде дел полно: и грядки полоть, и огурцы подвязывать, и клубнику собирать, и за фруктами в саду глаз да глаз. Но я с утра в теплице. Как тогда, семь лет назад, меня все так же тянуло сюда, под стеклянную крышу. Только теперь не страх гнал, не желание выжить. А гордость.

Я стояла у входа, заложив руки за спину, и медленно оглядывала свои владения. Солнце уже поднялось высоко, стекла блестели: ни одного битого, все вымыты до прозрачности. В воздухе витал горьковато-сладкий аромат цветения и теплой земли: тот особый, живой дух, который бывает только в хорошо ухоженной оранжерее, когда растения дышат и тянутся к свету. Я вспоминала, как семь лет назад мы с Фомичем начинали с гнилых рам и разбитой печи. А теперь... Теперь здесь было царство жизни.

Печь новая, с чугунными трубами, тянулась вдоль стены. По стеллажам глиняные трубки с дырочками, капельный полив. Я знала, как это должно работать, но для мастера нужны были чертежи. Вычитала схему в одном журнале и уговорила местного горшечника сделать на пробу. Он тогда долго крутил в руках, качал головой, а потом принес первые образцы. И ведь работало.

На столике у входа лежала моя рабочая тетрадь в твердой обложке, аккуратная, без пятен, с карандашом, поточенным с обеих сторон. Рядом — свежий номер «Вестника садоводства, плодоводства и огородничества» за июль 1913 года. У меня, конечно, были свои знания, но мне всегда интересно почитать, чем жили садоводы сейчас, какие новинки предлагали. Иногда попадались дельные советы, иногда — забавные заблуждения. Но журнал я не пропускала.

В дальнем, самом светлом углу — моя гордость. Лимонные и апельсиновые деревья в больших кадках. Ремонтантные сорта, цвели и плодоносили почти круглый год. Сейчас, в середине лета, на них можно было увидеть все сразу: нежные, будто восковые цветы с тонким, чуть горьковатым ароматом, и зеленые завязи, и уже наливающиеся желтизной плоды: крупные, тяжелые, пахнущие солнцем. Коля шутил, что теперь нам не нужно выписывать цитрусы к Рождеству. Все свое, с собственной теплицы.

Рядом с цитрусами теснилась рассада. Огурцы для зимней выгонки, корневые отводки клубники для раннего урожая. Все по делу, без баловства. Теплица работала на хозяйство, а не для красоты. Именно это и отличало Каменевку от разорившихся соседей.

У печи, в удобном плетеном кресле, сидел Фомич. Ему уже было далеко за семьдесят, он совсем сдал: ходил с трудом, но без теплицы жить не мог. Каждое утро его приводил кто-то из семьи,

Илья и Настя работали у дальнего стеллажа. Илья — парень лет семнадцати, серьезный, молчаливый. Настя — помладше, но смышленая. Она уже знала, что капельницы надо проверять каждое утро, и сегодня заметила засор раньше меня.

— Молодец, — сказала я. — Если вовремя не прочистить, растения засохнут.

Она покраснела от похвалы, а Фомич из своего кресла скрипнул:

— Илья, не ровняй так, корни оголишь. Не спеши, как на пожар.

Илья молча поправил, и я улыбнулась. Старая гвардия.

В дверях показалась Аня. Светлое платье, легкая шляпка, прическа аккуратная. Даже в деревне она оставалась столичной дамой. Но улыбка теплая, не чопорная.

— А я знала, где тебя искать, — сказала она, входя. — Можно было даже не спрашивать, просто прямиком сюда.

Я обрадовалась ей. Она бывала в теплице и раньше, но сейчас ее взгляд сразу зацепился за дальнюю стену. Там, где раньше просто доходили грядки, теперь красовалась деревянная шпалера, а по ней вились молодые, но уже сильные лозы винограда. Крупные кисти висели среди резных листьев, наливались соком, обещая сладость.

— Лиза, а это что у вас новенькое? — Аня подошла ближе, коснулась пальцем упругой ягоды. — В прошлые приезды я такого не помню.

Я подошла к ней, встала рядом.

— Виноград. Посадили прошлой весной, и вот первый урожай, — я осторожно тронула гроздь. — Коля, кстати, уже требует вина, но мы его пока не слушаем.

Аня улыбнулась, но глаза у нее были грустные. Она перевела взгляд на Фомича, подошла к старику, наклонилась.

— Здравствуйте, Фомич. Как вы себя чувствуете?

Фомич прищурился, узнал.

— А, барышня Аня... Приехала. А барин-то где? — он, конечно, про мужа, но Аня на секунду замерла, а потом мягко ответила, словно понимая иначе:

— Коля в поле. Я к Лизе пришла.

Фомич кивнул, не вникая.

— Она тут командует, ягодка барская, — он кивнул в мою сторону, — а мы слушаемся. Она у нас голова, а мы руки.

Я смотрела на них и думала: Фомич из старой закваски. Ему уже не объяснишь, что жизнь не стоит на месте, что в стране перемены, что он сам давно не крестьянин, а пайщик кооператива. Для него мы все те же — барышня Аня или Лиза, барин Николай, барин Володя... И пусть. Главное, что он с нами, что теплица его держит.

— Фомич, вы без нас не пропадете? — спросила я. — Мы с Аней в беседку, на полчаса.

Он махнул рукой:

— Идите, идите. Я тут присмотрю.

Мы вышли из теплицы. На ходу я кивнула Илье, показала на дальний стеллаж: там надо доделать пересадку, Настя справится. Они поняли с полуслова, привыкли.

Лето было в самом разгаре. Жара, но в тени яблонь дышалось легко. Воздух наполнился густым, приторным ароматом — это наливались плоды, тяжелели ветки, и казалось, что сам сад дышит медом и сладостью. А у беседки пахло иначе: нежно, чуть горьковато. Плетистые розы обвивали деревянные решетки, лезли вверх, к крыше, и свисали розово-белыми каскадами.

— Как у вас здесь пахнет... — Аня закрыла глаза. — Медом и яблоками. А розы... Это какой-то особый сорт? Я такого аромата никогда не чувствовала.

— Французский, — сказала я, проводя рукой по лепесткам. — Коля выписывал из-за границы. Хотел, чтобы беседка утопала в цветах. И представляешь, прижились.

Мы сели в тени. Я увидела, как мимо пробегает молодой работник.

— Сергей, будь добр, принеси из погреба льда, из кухни — лимоны, мяту, сахар и воду. И высокие стаканы, если не трудно.

Он кивнул и убежал. Никакого подобострастия, просто деловое поручение. Аня смотрела на меня с интересом.

— Чем это ты решила меня удивить? Звучит уже вкусно: лимоны, мята...

— Это называется «мохито», — объяснила я, на ходу, якобы, сочиняя. — Придумала рецепт, когда лимоны появились в достатке. Очень освежает в жару. Сделаем безалкогольный. Хотя если добавить ром...

Аня засмеялась:

— Ты и это умеешь?

— Учусь, — улыбнулась я.

Сергей вернулся быстро, поставил на стол поднос. Лед в стеклянной миске звенел, мята пахла свежестью да такой густой, что сразу хотелось вдохнуть поглубже. Лимоны — желтые, пахучие, с тонкой коркой.

Я взяла стакан, положила на дно листочки мяты, дольки лимона, чуть-чуть сахара. Аккуратно подавила пестиком, чтобы мята отдала сок, и запах разлился над столом, летний, почти пьянящий. Добавила лед, выжала сок лимона, залила холодной водой. Размешала, подала Ане.

Она попробовала. Глаза округлились.

— Это что за чудо? Никогда такого не пробовала. В Петербурге в лучших ресторанах ничего подобного нет.

— А у нас есть, — я с удовольствием отпила из своего стакана. — Коля тоже сначала удивился, а теперь привык.

Мы пили молча. В беседке было прохладно, стрекотали кузнечики, где-то вдали лаяла собака. Аня отставила стакан, вздохнула.

— Лиза, можно тебя спросить? — голос ее был тихий, почти неслышный. — Ты когда-нибудь чувствовала себя... лишней? Ненужной?

Я молчала, давая ей выговориться. Она продолжала, не глядя на меня:

— Володя уже давно не скрывает, что у него другие интересы. Я для него – мебель. Иногда думаю: уйти, развестись...

Она замолчала, теребя край салфетки.

— Аня, — осторожно спросила я. — Ты сама видела? Или кто-то сказал?

Она покачала головой.

— Нет. Не видела. И никто не говорил. Я просто... чувствую. Его холодность, его равнодушие. Он смотрит сквозь меня, как сквозь пустое место. Раньше я думала, что это усталость, дела... Но теперь понимаю – это другое. Он не хочет меня обидеть, но и не хочет быть со мной. А я.. я не знаю, что делать.

Я смотрела на нее, такую красивую, ухоженную, и такую одинокую. Вспоминала себя семь лет назад: нищая, грязная, без памяти. У меня не было даже имени. А у нее есть все и ничего.

«В моей прошлой жизни, — думала я, — таких женщин было много. Мужья гуляли, жены

— Аня, — сказала я вслух, беря ее за руку. — Жить с человеком, который тебя не ценит, — это не жизнь. Я знаю, что развод – это страшно. И скандал, и сплетни. Но может, время покажет. А пока – ты дома.

Она не плакала. Только глаза блестели, и она часто моргала, чтобы не расплакаться.

— Спасибо тебе, — прошептала она. — Ты всегда умеешь найти нужные слова.

Я отпустила ее руку, откинулась на спинку кресла.

— Хочешь, я научу тебя чему-нибудь? — предложила я. — Мохито этот делать, например. Лето еще в самом разгаре, будешь наших работников освежать в самую жару. Или как травы сушить. Будет время, и голова занята, и сердце спокойнее.

Аня удивилась, потом улыбнулась. Улыбка у нее была светлая, как у ребенка.

— Ты и правда волшебница.

Я молчала. Она не знает, что будет. Но я сделаю все, чтобы здесь, в Каменевке, мы все были в безопасности. Чтобы ей было куда вернуться. А пока пусть просто живет. Пусть дышит.

Мы допили мохито. Я предложила:

— Пойдем, покажу новые грядки с огурцами.

Аня согласилась. Мы вышли из беседки, и тут навстречу бежала Машенька: растрепанная, румяная, с вишенкой во рту. Она бросилась к Ане:

— Тетя Аня, тетя Аня!

Аня подхватила ее на руки, закружила. Машенька завизжала от восторга, смех разлился по саду. И снова запахло яблоками, розами и счастьем.

Пусть пока она думает только о своей боли, — размышляла я, глядя на них. — Успеет еще узнать, что такое настоящая беда. А сейчас пусть радуется.

Глава 6. Не пропадем

(Николай Каменев)

Утро выдалось ясное, но я почти не заметил, как оно наступило. Всю ночь ворочался с боку на бок, в обрывках мыслей, которые никак не хотели складываться в ровную картину. Но сейчас, когда я сидел в кабинете и ждал Анисима, странное спокойствие опустилось на плечи. Решение было принято, и отступать я не собирался.

Я посмотрел на стул напротив: тот самый, продавленный, с потертыми подлокотниками, на котором Анисим просиживал часы, когда мы начинали кооператив. Сколько раз он сидел там, хмурился, перебирал цифры, качал головой, а потом выдавал: «А давайте попробуем». И мы пробовали. И получалось.

Он появился ровно в девять, как всегда. Ни раньше, ни позже. Постучал, вошел, и кабинет сразу напллнился запахом махорки: его неизменным спутником.

— Доброе утро, Николай Сергеич, — сказал он, присаживаясь на свое место.

Я кивнул, отодвигая бумаги.

— Садись, Анисим Иванович. Разговор есть.

Он достал свою вечную записную книжку с карандашом, примотанным ниткой. Устроился поудобнее, приготовился слушать.

— Серьезный разговор, — добавил я.

— Я слушаю, — он поднял на меня свои умные, спокойные глаза.

Я откашлялся.

— Хочу построить консервный завод.

Он не моргнул. Не удивился. Только чуть прищурился и переложил карандаш из одной руки в другую.

— Консервный? — переспросил он, будто пробуя слово на вкус. — Горошек там, огурцы?

— И горошек, — кивнул я. — И тушенку можно. И сухофрукты. Урожаи растут, часть добра пропадает. А если перерабатывать и зимой продавать, и в города отправлять. И людям работа в холода.

Анисим помолчал, постукивая карандашом по книжке.

— Слышал я вчера, что Аня приехала. Говорила что-то про войну, — он посмотрел на меня с легкой усмешкой. — Твоя Лиза, видать, опять подтолкнула?

Я усмехнулся в ответ.

— Ее идея. Но не только. Я сам давно думал, что пора идти дальше. Теплица, сушильня –хорошо. Но завод – это другой уровень.

— Другой уровень, — повторил Анисим. — И другие деньги.

— Поэтому я и позвал тебя. Ты в цифрах лучше меня разбираешься.

Он кивнул, принял как должное.

— Сколько, как думаешь, потянет?

Я пожал плечами.

— Начнем с малого. Один цех, пробную партию. Если пойдет, то расширим.

Анисим почесал подбородок.

— А оборудование где брать? В России такое разве делают?

— Делают, но мало, — ответил я. — Придется выписывать из-за границы. В Германии такие линии давно работают, а в Риге есть фабрика, которая и сама консервы выпускает, и оборудование продает. Можно съездить, посмотреть, как оно у них устроено, и заодно заказать.

Анисим кивнул, что-то пометил в книжке.

— В Ригу? Это далеко.

— Не ближний свет, — согласился я. — Но съездить стоит. Не заказывать же вслепую. Да и время сейчас... сам знаешь, в Европе неспокойно. Газеты пишут, слухи ходят. Если затянем, потом может быть поздно. Границы закроют и все, прощай оборудование.

Анисим нахмурился.

— Думаешь, всерьез?

— Не знаю, — честно сказал я. — Но рисковать не хочется. Надо ехать, пока можно.

Он кивнул, что-то пометил в книжке.

— А деньги? Из резервного возьмем или кредит брать?

— Из резервного, — твердо сказал я. — Не хочу в долги лезть. Потянем – хорошо, не потянем – сами виноваты.

Анисим уважительно посмотрел на меня. Он любил, когда решения принимались без лишней суеты.

— Это ты верно. А люди? Кто работать будет? Техника-то заграничная, с ней обращаться уметь надо.

— Обучим, — ответил я. — У нас в кооперативе смышленых хватает. А если надо, можно кого-то за границу отправить, на обучение. Того же Илью, например. Он парень толковый, к технике тянется.

Анисим оживился.

— Илью? Это ты верно. Я за ним давно примечаю: голова у парня светлая. И агрономию он освоил, и к машинам интерес имеет. Не пропадет.

— Вот и я о том же, — кивнул я. — А пока он там будет учиться, мы здесь подготовимся. А вернется и завод запустим, и других обучить сможет.

— А как же сроки? Успеет?

— Должен успеть, — сказал я, глядя в окно на занимающийся день. — Сейчас еще можно съездить, а что будет через год – один Бог знает.

— Вот и я о том же.

Мы помолчали. Я смотрел в окно, где за стеклом уже вовсю кипела жизнь: кто-то тащил мешки, кто-то запрягал лошадь, дети бегали по двору, орали что-то веселое. Все шло своим чередом. А у нас с Анисимом в кабинете рождалось что-то новое, что

— А документы? — спросил он наконец. — Разрешения, согласования. Это же волокита на месяцы.

— Знаю, — я вздохнул. — Но тянуть нельзя. Если начнем сейчас, к весне можно успеть.

Анисим опять что-то пометил в книжке, потом поднял на меня глаза.

— А у меня мысль есть, — сказал он медленно. — Муж Анны, Владимир, в министерстве же служит. Может, он поможет с бумагами? Не за так, конечно, но за идею.

Я задумался. Владимир – человек пустой, это да. Но у него есть связи. И если он увидит в этом выгоду для себя...

— Может, и поможет, — сказал я не очень уверенно. — Попросим Анну поговорить.

Анисим кивнул, и я увидел в его глазах то самое выражение, которое замечал много раз: когда он понимал, что дело стоящее, и загорался им не меньше моего.

— Тогда давай так, — сказал он, закрывая книжку. — Я начну смету считать. А ты думай, когда в Ригу ехать. И с Владимиром этим... пусть Анна подключается.

Я встал, протянул ему руку.

— Спасибо, Анисим Иванович. Я знал, что на тебя можно положиться.

Он пожал мою ладонь крепко, по-мужски.

— Мы вместе начинали, вместе и будем. Не пропадем.

Дверь закрылась. Я остался один, но одиночество не тяготило. Я смотрел на стул, где только что сидел мой старый друг, и думал о том, что теперь все завертелось. Завод, Рига, Илья, бумаги... И этот пустой человек Владимир, который вдруг стал нужен. В жизни так бывает: кто был ничем, тот может стать всем, если вовремя протянуть руку.

Я подошел к окну. Во дворе Анисим уже разговаривал с каким-то мужиком, кивал, показывал пальцем в сторону амбара. Все шло своим чередом. А впереди было что-то большое, неизведанное, и от этого захватывало дух.

«Начинаем, — подумал я. — С богом».

Глава 7. Летние заботы

Утро только начиналось, а на кухне уже вовсю кипела жизнь. Я с самого рассвета была на ногах: сначала заглянула в теплицу с проверкой, потом сходила на огород, выбрала самые спелые помидоры. Мавра хлопотала у печи, поглядывая на меня с немым вопросом: что на этот раз затевает матушка Лизавета?

— Сегодня будем заготовки делать, — объявила я, высыпая на стол корзину с томатами. — Помидоров в этом году уродилось: некуда девать.

Мавра одобрительно кивнула и принялась подавать миски да кастрюли.

В дверях показалась Аня. Она была в легком домашнем платье, волосы убраны в простой узел. Видно, что после нашего разговора ей стало легче, и она решила не отсиживаться в комнате.

— О, — улыбнулась она, увидев горы помидоров на столе. — Ты снова собираешься делать тот свой знаменитый... как его... кетчуп?

— Он самый, — кивнула я, принимаясь за дело.

— Даже Володя оценил в прошлый раз, — Аня взяла в руки один помидор, покрутила. — Помнишь, я брала с собой баночку, когда уезжала? Он потом спрашивал, не осталось ли еще.

Я усмехнулась. Володя, значит, оценил. Это было даже забавно: пустой человек, как его называл Коля, а к еде неравнодушен.

— В этот раз я хочу сделать кое-что новое, — сказала я, закатывая рукава. — Пока томатов много, надо пробовать разные рецепты.

В этот момент дверь снова скрипнула, и на пороге появилась Пелагея. Она несла плетеную корзину, доверху наполненную пучками фиолетового базилика и головками чеснока. Рядом с Пелагеей, чуть впереди, бодро шагала Машенька, с листиком, прилипшим к щеке. Она помогала собирать траву, конечно, больше мешала, но старалась изо всех сил.

— Вот, Лизонька, — Пелагея поставила корзину на лавку, вытирая руки о передник. — Как просили, набрали. Хорош «душистый василек» нынче уродился.

Я подошла к дочке, присела перед ней, аккуратно убрала листик с щеки, поцеловала в макушку.

— Какая ты у меня помощница, — сказала я. — Спасибо тебе, родная.

Машенька довольно улыбнулась и залезла на табурет играть с помидорами, перекладывая их с места на место.

Я выпрямилась, взяла в руки один пучок базилика, поднесла к лицу. Запах был густой, пряный, чуть горьковатый: тот самый, который я так любила в своей прошлой жизни.

Аня с любопытством заглянула в корзину.

— Базилик? И куда столько? — удивилась она, подхватив душистую веточку. —Удивительная трава. Ммм… аромат какой!

— Часть пойдет для консервации, — ответила я, отрывая листочек и растирая между пальцами. — Сейчас будем делать кетчуп с чесноком и базиликом. Часть засушим на зиму. Сушеный базилик прекрасно хранится, его можно добавлять в супы, соусы, горячие блюда. А еще я хочу тебя удивить.

— Чем же? — Аня подняла бровь.

— Сделаю из него напиток. Такого ты точно нигде не пробовала, — сказала я, откладывая пучок в сторону.

— Заинтриговала, волшебница!

Я взяла заварной чайник, бросила на дно несколько веточек базилика, залила кипятком. Накрыла полотенцем и оставила на минуту.

Пелагея взяла Машеньку за руку:

— Пойдем, маленькая, не будем маме мешать. Вот матушка Лизавета сейчас приготовит что-то вкусное, вечером за ужином и попробуем.

— А папа где? — спросила Машенька.

— Папа занят, с Анисимом Иванычем разговаривает, — ответила Пелагея, уводя ее из кухни.

Я проводила дочку взглядом, улыбнулась про себя: папин хвостик. Потом перевела взгляд на заварной чайник и разлила настой по чашкам. Жидкость получилась красивого розового цвета, почти прозрачная, с легким фиолетовым отливом.

— Вот, — я протянула чашку Ане. — Попробуй.

Она осторожно отпила, потом еще раз.

— Это чай? — удивилась она. — Очень необычный...

— В горячем виде он помогает при простуде, горло лечит, кашель смягчает, — объяснила я. — А в холодном – просто приятный напиток. Можно добавить лимон и мед.

Я взяла чашку, добавила в настой несколько ломтиков лимона и ложку меда, размешала. Поставила остывать.

— Следующую чашку попробуешь уже охлажденным, — сказала я. — И сама увидишь разницу.

— Воистину, волшебница, — покачала головой Аня.

Я только улыбнулась. Волшебница – не волшебница, а жизнь научила.

— А теперь, — сказала я с воодушевлением, — будем делать кетчуп.

Помидоры я ошпарила кипятком и сняла с них кожицу. Нарезала дольками, сложила в большую кастрюлю и поставила на плиту. Мавра подкинула дров, и огонь весело затрещал.

— Главное, — объясняла я Ане, пока помидоры уваривались, — чтобы соус

Когда помидоры превратились в густую массу, я протерла их через сито, чтобы отделить оставшиеся шкурки и семечки. Аня помогала: осторожно, как будто делала что-то очень важное.

«Как бы мне сейчас пригодился миксер, — подумала я, вытирая пот со лба. — Или хотя бы ручной блендер. В моей прошлой жизни это заняло бы пять минут. А тут – сито, ложка и час времени. Но ничего, привыкла. И без техники обходимся».

— А теперь, секретный ингредиент, — я взяла несколько зубчиков чеснока, мелко порубила, добавила в соус. Потом нарезала базилик тонкими полосками, чтобы он отдал аромат, но не превратился в кашу.

Запах поплыл по кухне густой, томатный, с пряными нотками. Мавра приоткрыла окно, чтобы не было слишком душно.

— Еще немного сахара, соли, — я пробовала соус на вкус, добавляла по чуть-чуть. — И будем варить до нужной густоты.

Через час кетчуп был готов. Я разлила его по маленьким стеклянным банкам, которые Мавра заранее простерилизовала в печи. Аня закручивала крышки, аккуратно, как будто это было драгоценностью.

— Ты смотришь на них так, будто видишь чудо, — заметила я, улыбнувшись.

— А разве нет? — она отложила банку в сторону. — Помню, как в детстве матушка завязывала горлышки пергаментом, а сверху заливала воском. А тут, накрутил, и порядок.

— Это все изобретение одного американца, Мейсона, — пояснила я, закручивая следующую банку. — Он еще в середине прошлого века придумал, как сделать такую крышку, чтобы воздух не проходил.

— Американец? — Аня удивилась. — А я и не знала. И откуда ты только все это знаешь, Лиза?

— Много читаю, — ответила я, пожав плечами. — Мы с Колей выписываем несколько журналов. В «Вестнике садоводства» попадаются интересные заметки, и в других изданиях тоже. А ты думала, волшебство?

Аня улыбнулась, покачала головой.

— Нет, Лиза. Я давно поняла, что твое волшебство – это ум и труд. Просто иногда забываю.

Я тоже улыбнулась в ответ и продолжила:

— Когда Коля построит завод, — сказала я, ставя последнюю банку на стол, — можно будет запустить целую линию таких соусов. Кетчуп, томатный сок, маринады... У нас в Каменевке все свое, выращенное своими руками. Это будет продукт высшего качества.

Аня задумалась.

— Ты серьезно?

— Вполне, — я вытерла руки о передник. — Мир меняется, Аня. Дворянство переживает не лучшие времена. Кто успеет вовремя сориентироваться, тот и останется на плаву.

Я посмотрела на нее внимательно.

— Ты могла бы помочь нам. У тебя есть вкус, есть связи в Петербурге. Когда завод заработает, можно будет открыть свой магазин. Не самой за прилавком стоять, конечно, а управлять, создавать репутацию. Продавать наши консервы, соусы, сухофрукты. Дело нужное и, думаю, прибыльное.

Аня молчала, переваривая услышанное. Потом медленно кивнула.

— Ты знаешь, Лиза... Я никогда об этом не думала. Но, может, ты и права.

— И потом, — добавила я, наливая ей еще чаю. — Для завода нужно оформлять документы, получать разрешения. Володя мог бы помочь, у него связи в министерстве. Это же и ему выгодно: если у жены появится свое дело, это только повысит его статус.

Аня усмехнулась.

— Володя о статусе думает в первую очередь. Но ты права, возможно, он и согласится.

А может, это и к лучшему. Общее дело сближает. Если Володя втянется, у них появится что-то кроме его карт и ее тоски. Тогда и мысли о разводе уйдут на второй план. Не до него будет.

Я взяла чашку с остывшим чаем, отпила. Цвет стал светлее, почти янтарный: лимон сделал свое дело. Вкус изменился: появилась приятная, освежающая кислинка, которая переплеталась со сладостью меда, а легкая горчинка базилика добавляла пикантности. По телу разлилась прохлада, и жара уже не казалась такой душной.

— Попробуй теперь, — я протянула Ане чашку.

Она отпила, подержала глоток во рту, потом закрыла глаза.

— Это что-то невероятное, — сказала она тихо. — Никогда такого не пила. В Петербурге даже в лучших ресторанах ничего подобного нет. Освежает, бодрит... И цвет какой красивый.

Я довольно улыбнулась.

Вечером, когда Коля вернулся с конторы, мы ужинали все вместе. На столе стояла тарелка с кетчупом, и Сережа с Тимошкой макали в него свежий хлеб, довольно причмокивая.

— Хорош соус, — одобрил Коля, попробовав. — Базилик! Не зря ты его посадила.

Он улыбнулся мне, и в его глазах была не только благодарность, но и гордость.

Аня сидела рядом, задумчивая, но спокойная. Я видела, что мои слова запали ей в душу, и она уже обдумывала, как все это можно устроить.

Пелагея внесла пирог с капустой, и разговор перешел на другие темы: о погоде, о том, что пора бы уже убирать сено, пока дожди не начались.

Я слушала их, а сама думала о том, как быстро летит время. Еще немного и начнется осень, потом зима, а там и весна. И наш завод, наш магазин, наше общее дело. Все это было еще впереди, но уже так близко, что захватывало дух.

«Только бы успеть, — подумала я, глядя в окно на темное небо. — Только бы успеть до того, как все изменится».

Машенька, уставшая за день, клевала носом у меня на коленях. Я погладила ее по волосам и тихо вздохнула. Дети пока не знают о тревогах взрослых. И пусть не знают как можно дольше.

Глава 8. Покровские хлопоты

Завтра Покров. В доме с самого утра стояла та особая суета, которая бывает только перед большим праздником. Мавра с помощницами уже с рассвета стряпала пироги: запах дрожжевого теста, яблок и корицы плыл из кухни, смешиваясь с запахом опавшей листвы за окном. Аня заглянула на кухню и удивилась:

— Куда столько, Мавра? Нас же не так много.

Мавра, вытирая руки о передник, пояснила:

— Так сегодня столько народу надо накормить, что без завтрашнего запаса не обойтись. И свои, и работники кооператива придут поздравить. Теперь у нас так заведено: праздник общий.

Я кивнула, подтверждая. Действительно, в Каменевке уже несколько лет было принято угощать всех, кто трудился на земле. Пироги, блины, осенние заготовки — все это ставили на столы и в доме, и во дворе. Никто уже не делился на «барскую столовую» и «людскую». Все были свои.

Пелагея

Я усмехнулась про себя. Пелагея из старой закваски, для нее Аня навсегда осталась «барышней». Так она называла ее, когда Аня была еще ребенком. За семь лет многое изменилось, но старую привычку не искоренить. И, честно говоря, не нужно. Это не попытка вернуть сословные различия, просто дань возрасту и памяти. Пусть уж называет как привыкла.

Анюта с Анисимом украшали зал: ветки рябины, осенние листья, несколько букетов сухоцветов, которые я заготовила еще с лета.

Я смотрела на них и думала о том, как все переплелось в нашей жизни. У них теперь свой дом, свое хозяйство. Анюта – не прислуга, а свободная женщина, жена управляющего. Но традиция осталась: все большие праздники мы по-прежнему отмечаем вместе, в этом доме. Как на Покров, так и на Новый год. И они приходят украшать, потому что это уже не барская прихоть, а общее дело. Наша общая память.

Я то и дело выходила на крыльцо, прикрывая глаза ладонью от неяркого осеннего солнца. Дорога уходила за лес, пустая пока, но я все равно вглядывалась вдаль.

— Не торопи, — сказала Аня, появившись рядом. — Приедет. Написал же, что постарается к празднику.

Она говорила спокойно, но я видела, как она то и дело поправляет скатерть, переставляет цветы, одергивает подол. Ворчит, что «все не так», но в глазах – ожидание. И даже не столько мужа, сколько просто события, праздника, когда дом наполнится голосами и станет по-настоящему семейным.

— Приедет, — согласилась я. — А ты не суетись, и так красиво.

Аня только отмахнулась и ушла в дом, а я осталась на крыльце.

Мы ждали Владимира. Коля написал ему письмо: приглашал в гости, рассказывал о затее с заводом, о том, что без его помощи с документами не обойтись. Я тогда спросила: «А если откажется?» А Коля усмехнулся: «Не откажется. Он не дурак, видит, где выгода». Мне оставалось только надеяться.

Но я волновалась не только из-за планов. Аня сказала, что он обещал приехать. А если нет? Если передумает, найдет отговорку? Она, конечно, виду не подает, но я вижу, ей это важно. Несмотря на его холодность, на их отношения, она по-прежнему его ждет. И мне было бы обидно за нее, если бы Владимир не приехал.

Во дворе работники заканчивали последние дела перед праздником. Кто-то тащил мешки с мукой, кто-то чинил забор. А в конюшне было особенно оживленно: оттуда доносилось не просто фырканье, а деловой, сосредоточенный гул. Лошади тоже чувствовали, что день особенный. Конюхи водили их под уздцы, проверяя упряжь, кто-то уже начал расчесывать гривы, чтобы завтра заплести их лентами.

Я вспомнила, как в первые годы жизни в Каменевке удивилась, узнав, что на Покров лошадей не запрягают, а только чистят, украшают и водят к церкви для освящения. Коля тогда объяснил: «Покров – граница между осенью и зимой, лошадям тоже нужен отдых перед долгой стужей. А святая вода защитит их от болезней».

С тех пор мы соблюдаем эту традицию, и даже сейчас, когда в усадьбе уже не осталось ни крепостных, ни барина, а есть только кооператив, но праздничный уход за лошадьми остался. Это уже не приказ, а наша общая память, забота о тех, кто кормит нас своим трудом.

А Сережа с Тимошкой уже не просто бегали без дела. К Покрову традиционно заготавливали дрова на зиму, и мальчишкам доверили маленькое, но важное дело: аккуратно сложить в поленницу уже напиленные березовые полешки и принести мелкие ветки для растопки. Они таскали их, раскрасневшиеся, серьезные, чувствуя свою взрослость.

А из конюшни тем временем вынесли начищенную до блеска праздничную сбрую: медные бляхи так и сверкали на солнце. Сережа с Тимошкой забыли про все на свете. Они замерли, сжимая в руках поленья, и с восхищением смотрели, как переливаются бляхи.

Я хлопотала на кухне, поглядывая, как там мои заготовки для ужина. Коля предупредил: Владимира лучше встречать с чем-то новеньким. Что ж, у меня как раз было кое-что припасено.

Пока Мавра пекла пироги, я взялась за небольшой глиняный горшок. Свежие лимоны из теплицы, сахар, яйца, масло — все это, смешанное на водяной бане, превращалось в нежную, янтарную массу с удивительно свежим цитрусовым ароматом. Лимонный курд — так назывался этот десерт.

Я вспомнила, что читала где-то: придумали его в Англии в прошлом веке. В России о таком знали разве что самые искушенные аристократы, выписывавшие иностранные журналы. Для столичного чиновника, да еще в провинции, это была бы настоящая экзотика. А у нас, в Каменевке, это становилось моей маленькой кулинарной тайной.

Я представила, как Владимир попробует эту нежную, чуть кисловатую сладость, и усмехнулась. Пусть знает, что в деревне тоже умеют удивлять.

Пелагея тем временем, вынув из печи противень с румяными блинцами, подозвала Машеньку.

— Ну-ка, маленькая, помоги углы запекать.

Дочка, гордая доверием, важно понесла на тарелочке маленькие блинчики. Пелагея двигалась следом, раскладывая их по углам комнаты.

— С блинами на Покров не страшна зима, — приговаривала она. — Это мы домового угощаем. Он, батюшка, скоро спать на всю зиму укладывается. Надо его задабривать, чтобы берег дом и тепло в нем хранил, пока холода стоят.

Машенька слушала, раскрыв рот, и даже дышать перестала, так ей было интересно. А я смотрела на них и думала о том, как важно, что эти обычаи живут. Пусть даже не все в них верят, как раньше, но дети растут с ощущением, что мир не ограничивается только тем, что можно потрогать. Что есть еще что-то: домовой, который берет дом под свою защиту, старая Пелагея, которая помнит заговоры, и тепло, которое мы храним вместе.

Наконец, уже ближе к вечеру, я услышала стук колес. Вышла на крыльцо, пригляделась. Карета показалась из-за поворота, и я облегченно выдохнула: успел.

Глава 9. Встреча

Коля пошел встречать, помог внести вещи. Аня вышла следом, и я увидела, как Владимир, вылезая из экипажа, первым делом отряхнул сюртук, поправил воротник и только после этого поднял глаза.

Даже после долгой дороги он выглядел подтянуто. Лет сорока, с правильными, даже красивыми чертами лица, но с каким-то... безразличным выражением, словно ему все надоело.

Он смотрел на жену, не узнавая. И правда, Аня переменилась. Не то чтобы очень, но что-то в ней было новое:

«Деревенская жизнь пошла ей на пользу, — подумала я. — И дела, и свежий воздух».

В доме Владимир оглядывался, как впервые. Стол уже был накрыт, из кухни тянуло пирогами, и он, видимо, не ожидал такого радушия. Аня повела его показывать зал, украшенный рябиной, и я слышала, как она что-то оживленно рассказывала, а он молча кивал. Но я заметила, как он улыбался. По-настоящему, а не дежурно.

За ужином все было просто, но сытно: щи, пироги с капустой и грибами, соленья, компот из сухофруктов. Аня подала мужу соус, который сама приготовила по моему рецепту: кетчуп с базиликом и чесноком. Владимир попробовал, удивился.

— Это что за диковина? — спросил он.

— Наш фирменный соус, — ответила Аня, и в ее голосе я услышала гордость. — Лиза научила. И теперь я сама его делать умею.

Владимир посмотрел на нее с интересом, потом на меня.

— Вы тут, я смотрю, не скучаете.

— Скучать некогда, — ответила я. — И это только начало.

Когда подали десерт, я поставила на стол небольшую вазу с янтарной массой, а рядом тарелку с тонкими, еще теплыми блинчиками.

— Это лимонный курд, — пояснила я. — Можно намазывать на блинчики или просто есть ложкой.

Владимир взял блинчик, осторожно намазал, попробовал. На его лице появилась смесь удивления и удовольствия.

— Никогда ничего подобного не ел, — сказал он. — Лиза, вы точно из нашего времени?

Я внутренне вздрогнула, но виду не подала.

— Просто люблю экспериментировать, — ответила я с улыбкой. — А лимоны у нас свои, тепличные.

Сережа, который уже успел намазать себе целый блин, довольно причмокивал.

— Мам, это очень вкусно! Можно я еще?

— Можно, — разрешила я.

Машенька, перепачкавшись в курде с носа до ушей, довольно улыбалась и тянула ручонки к вазе.

Коля, попробовав, одобрительно кивнул.

— Ты, Лиза, каждый раз удивляешь. Из простых лимонов и такая сладость.

— Главное, что всем нравится, — ответила я, наблюдая, как быстро пустеет ваза.

Владимир отложил ложку, посмотрел на жену.

— Анна, ты тоже научилась так готовить?

Она чуть покраснела, но ответила твердо:

— Не все еще секреты Лизы переняла. Но я стараюсь. Может, когда-нибудь...

Он кивнул, и в его взгляде мне почудилось что-то новое: не просто интерес, а уважение.

После ужина детей уложили спать. Сережа упирался, хотел остаться со взрослыми, но Пелагея была непреклонна. Мы перешли в гостиную, и Коля начал главное.

Он говорил о заводе, об оборудовании из Германии и Риги, о том, что без помощи в документах не обойтись. Владимир слушал внимательно, не перебивал, только иногда задавал деловые вопросы. Я смотрела на них и понимала: он не дурак. Он все просчитывает.

— Слухи о войне все тревожнее, — сказал Владимир после паузы. — Если начнется, мобилизации не избежать. Но если завод будет работать на нужды армии, тебя, Коля, как управляющего, могут оставить. Без тебя завод встанет. Это и долг, и шанс уберечь людей.

Коля кивнул, а я внутри замерла. Он сказал именно то, о чем мы с Колей думали, но не решались произнести вслух.

— Так ты поможешь? — спросил Коля.

— Помогу, — ответил Владимир. — С бумагами, с разрешениями. У меня есть связи в министерстве. И потом... — он усмехнулся, — выгодное дело не хочется упускать. Может, и я войду в долю?

Коля посмотрел на меня, я кивнула.

— Это разговор отдельный, — сказал он. — Но почему бы и нет?

Аня молчала, но я видела, как теплеют ее глаза. Муж заинтересовался, и это могло их сблизить. Общее дело оно такое.

Решили так: завтра на Покров все вместе идем в церковь, а после Владимир остается на пару дней, чтобы детальнее обсудить планы. Пока готовят документы, Анисим начнет подготовку площадки, а Коля будет думать о поездке в Ригу.

Николай и Владимир вышли на крыльцо покурить, а я осталась с Аней.

Она сидела в кресле, задумчивая, но спокойная.

— Ты видела? — спросила она тихо. — Он смотрел на меня... по-другому. Спасибо тебе.

Я подошла, обняла ее.

— За что?

— За то, что дала мне дело. Что поверила. Что научила. Без тебя я бы так и осталась той скучной дамой, которая только и умеет, что наряды менять.

— Ты сама, — сказала я. — Сама захотела. А я только показала, куда смотреть.

Она не ответила, только прижалась к плечу. А я думала о том, что общее дело сближает. Может, у них еще все наладится. Может, и этот пустой человек, как называл его Коля: равнодушный к жене, картежник, прожигатель жизни, не знающий настоящего дела, найдет в себе силы стать другим.

За окном смеркалось, и где-то вдалеке слышался лай собак. Праздник начинался.

Глава 10. Покров

Утро выдалось ясное, с легким морозцем: таким, который только бодрит, а не холодит до костей. Солнце стояло невысоко, но уже золотило крыши, ветки деревьев, остатки травы вдоль дороги. Пахло опавшей листвой, дымком из труб и праздником.

Мы собирались в церковь. Покров – день, когда на Руси испокон веку провожали осень и встречали зиму. Я давно привыкла к этому обычаю, он стал частью моей жизни. Не то чтобы я была очень набожной, но в такие моменты чувствуешь себя частью чего-то большого, объединяющего всех: и семью, и соседей, и работников кооператива.

Коля вышел из дома в добротном темном пальто из плотного драпа, на голове – мягкий фетровый картуз, который он полюбил больше всех других шапок.

— В самый раз, — сказал он, одергивая рукава. — И тепло, и не стесняет.

Я оглядела себя. Пальто из тонкого сукна, перехваченное ремешком в талии, простое, но изящное. Голову покрывала теплая шерстяная шаль, завязанная по-деревенски. Я не гналась за столичной модой, но и экономить не привыкла. Практичная хозяйка – вот кто я теперь.

Аня и Владимир вышли следом, и я невольно залюбовалась. Аня в длинном приталенном пальто с роскошным меховым воротником, из-под которого видно было кружево ворота. Шляпка с перьями сдвинута набок, точно она позирует художнику. Владимир в солидном пальто, под ним сюртук, в руке котелок, который он нес небрежно, как бы случайно.

«Столичные штучки», — подумала я, пряча

В церкви уже собрались знакомые лица. Работники кооператива с женами, дети, старики. Все принаряжены, кто во что горазд, но без барской роскоши: по-деревенски, по-своему. Сережа и Машенька стояли рядом со мной, чинно, хотя обоим не терпелось побегать.

— Покров – это граница между осенью и зимой, — тихо объяснила я им. — Время подводить итоги и готовиться к холодам.

Сережа кивнул, важно, как взрослый. Машенька просто посмотрела на меня и улыбнулась.

После службы, когда люди стали расходиться, я предложила Ане и Владимиру:

— А не хотите проехать по полям? Вы редко бываете в Каменевке осенью. Покажу, как мы готовимся к зиме.

Владимир поднял бровь, но согласился. Коля, конечно, присоединился. Дети остались с Пелагеей.

Мы поехали в легком экипаже, на ходу переговариваясь. Первая остановка у поля, где зеленой щеткой всходила горчица.

— Это сидераты, — сказала я, выходя из экипажа. — Земля не должна пустовать. Весной мы запашем эту зелень, и она станет лучшим удобрением, обогатит почву азотом.

Коля подошел ближе, нагнулся, сорвал стебелек.

— Когда Лиза только предложила, я не верил, — признался он. — А теперь без этого не представляю.

Владимир слушал внимательно, но видно было, что он впервые слышит такие слова. Аня, напротив, с интересом оглядывала поле.

— А что это за щиты? — спросила она, указывая на деревянные конструкции на краю поля.

Коля охотно объяснил:

— Чтобы снег не сдувало. Под толстым слоем земля промерзает меньше, а весной влаги будет вдоволь. Маленькая хитрость, а польза огромная.

Владимир покачал головой:

— Я в городе привык, что все привозят из лавок. А вы тут... целая наука.

Мы перешли к другому полю. Я спустилась с экипажа, разгребла ногой верхний слой земли, показывая свежевспаханное поле.

— Глубокая осенняя вспашка, — объяснила я. — Помогает накопить влагу и уничтожить вредителей, которые зимуют в почве. Без нее хорошего урожая не видать.

Аня гордо посмотрела на брата и на меня.

— Вот поэтому у нас все и растет, — заключил Коля. — И завод нам нужен, чтобы перерабатывать то, что вырастили. Масштабы, сами видите, не маленькие.

Владимир задумчиво кивнул. Я видела, что он уже не просто слушает, а оценивает, примеряет к своим возможностям. И это было хорошо.

Вернулись мы к обеду. Стол ломился от яств: освященные пироги, блины, мед, соленья – все свое, выращенное и приготовленное в Каменевке.

Аня и Владимир сидели рядом, и я заметила, что прежняя напряженность между ними почти исчезла. Общее дело – завод, помощь с документами – сближало.

Коля поднял бокал:

— За урожай! За наше общее дело! И за предстоящие перемены: пусть они будут только к лучшему!

Все подхватили тост. Зазвенели бокалы, засмеялись дети.

После обеда, когда гости разошлись, а дети уснули, мы с Колей остались в кабинете.

— Поездка в Ригу, — сказал он, — займет не одну неделю. Я решил взять с собой Илью. Пусть парень на месте учится, помогает с документами, с переговорами. Вернется и будет готовым специалистом для завода.

Я кивнула. Тревога сжала сердце, но я старалась не показывать.

— Илья толковый, — сказала я. — Не подведет.

Мы вместе проверили документы, обсуждали последние детали. Я дала Коле адреса проверенных поставщиков, контакты знакомых, которые помогали нам с оборудованием для сушильни. Он слушал внимательно, кивал, делал пометки в своей записной книжке.

— Будь готов, — сказал Коля Илье, когда тот заглянул в кабинет. — Поедем сразу после праздников.

Парень кивнул, серьезный и сосредоточенный.

Спустя пару дней мы стояли на крыльце. Утро было хмурым, небо затянуто тучами. Коля уже сидел в экипаже, Илья рядом.

— Счастливого пути, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было столько всего, что не передать словами. Потом взял мою руку, сжал, отпустил.

Экипаж тронулся. Я стояла, смотрела вслед, пока он не скрылся за поворотом.

«Только бы успел вернуться, — подумала я. — Только бы все это не началось раньше, чем мы будем готовы».

Я захлопнула дверь. В доме сразу стало тихо и пусто без него.

Глава 11. Рижский вояж

Поезд мерно покачивался на стыках, отбивая привычный, убаюкивающий ритм. За окном мелькали осенние пейзажи: поля, перелески, редкие деревеньки с покосившимися избами. Я сидел у окна, смотрел, как убегает назад земля, и думал.

Илья напротив уже успел раскрыть свою тетрадь и что-то в нее записывал, готовился. Парень толковый, не зря я его взял. Он быстро освоил новые машины в кооперативе, в сельском хозяйстве разбирался, а уж из теплицы его и вовсе было не выгнать. Пусть учится.

А мысли текли сами собой.

Я вспоминал, с чего начиналась Каменевка. Тогда, семь лет назад, я был уверен, что мое имение – крепкий орешек, а я – прагматик, который не пропадет. Земля давала урожай, хозяйство стояло прочно. Я читал умные книги, выписывал журналы, внедрял новшества. Думал, что все под контролем.

А потом появилась она.

Замерзающая, в лохмотьях, без памяти. Только имя – Лиза. Я тогда еще подумал: странная находка. А оказалось – судьба.

И вот теперь, глядя в окно поезда, который нес меня в Ригу за оборудованием для консервного завода, я вдруг остро осознал: без нее я бы не справился. Ее настойчивость, ее «сны», ее умение убеждать – без всего этого меня, скорее всего, постигла бы участь разорившихся соседей. Имение растащили бы по кирпичику, а я сам не успел бы перестроить хозяйство. Реформы Столыпина прошлись по уезду жестко, и кто не успел, тот пропал.

А я успел. Потому что она вовремя сказала: «Отдавай землю крестьянам, создавай кооператив. Иначе будет поздно».

Кто же ты, моя ягодка?

Этот вопрос вертелся в голове уже много лет, но я всегда откладывал его на потом. Суд доказал, что она не Анастасия Ростовцева. Но кто же тогда? Откуда эти знания, эти сны, которые сбываются с пугающей точностью? Она словно знает, что будет. Знала про реформы, знала про войну: еще тогда, когда Аня только привезла тревожные вести из Петербурга, Лиза уже была готова.

Я чувствовал, что она что-то

Но сейчас, в поезде, когда до предстоящих дел еще есть время, я решил: все остальное потом. Сейчас главное – завод.

— Николай Сергеич, — Илья оторвался от своих записей. — А как мы с ними договариваться будем? Они же немцы, наверное, по-русски не говорят.

— Говорят, но не все, — ответил я. — Я в молодости учил немецкий. Думал, не пригодится. А вот, пришло время.

Илья уважительно кивнул.

— А я вот ни слова не знаю. Только «данке» и «ауфвидерзеен».

— Научишься. Ты останешься здесь на месяц-другой, будешь учиться у немецких мастеров. Смотри в оба, запоминай все, что касается оборудования. Спрашивай, даже если кажется, что вопрос глупый. После вернешься и будешь главным механиком на заводе.

Илья выпрямился, лицо его стало серьезным.

— Не подведу, Николай Сергеич.

— Знаю. Потому и взял.

Поезд замедлял ход. За окном уже виднелись окраины города, трубы заводов, портовые краны. Рига встречала нас суетой и запахом моря.

На перроне было шумно. Носильщики в форменных фуражках перекликались, пассажиры спешили по своим делам, паровоз выпускал клубы пара. Илья вертел головой, глазел по сторонам: для него это было в диковинку. Я же, хоть и привык к тишине Каменевки, не удивлялся. Петербург не меньше, а суеты там побольше будет.

— За мной, — сказал я, беря саквояж. — Не отставай.

Мы вышли на привокзальную площадь, наняли извозчика. Я назвал адрес: Спорта, 2.

— Фабрика Геггингера, — кивнул извозчик. — Знаю. Хорошее место.

— Запомни адрес, — сказал я Илье. — Завтра начнется самое главное.

Гостиница нашлась неподалеку. Скромная, но чистая. Я взял два номера, велел Илье отдохнуть: завтра рано вставать.

Утром мы отправились на фабрику.

Огромный кирпичный корпус, высокие трубы, запах металла и масла. Ритмичный гул машин доносился даже с улицы. Я сразу понял: здесь все серьезно.

Нас встретили немецкие инженеры. Я поздоровался по-немецки, представился. Они слегка удивились, но обрадовались: без переводчика разговор пошел быстрее.

Илья держался позади, слушал, смотрел, иногда делал пометки в тетради. Я представил его как своего лучшего механика, которого оставляю для обучения.

— Er ist sehr talentiert, — сказал я. — Er wird schnell lernen. (Он очень талантлив. Будет учиться быстро.)

Немцы одобрительно кивнули и повели нас в цех.

Линии для консервирования, автоклавы, закаточные машинки – все это было внушительно и надежно. Я задавал вопросы, уточнял детали. Илья не выдержал, тоже спросил: правда, по-русски, но я перевел. Немцы ответили, показали, как работает тот или иной узел.

— Смотри в оба, — сказал я Илье, когда мы вышли на перерыв. — Запомни каждую деталь. Ты будешь главным, кто приведет все это в движение.

Парень кивнул, и я видел, он понял.

Вечером, после переговоров, я сидел в номере гостиницы и слушал, что говорят вокруг. За ужином в общем зале несколько постояльцев обсуждали газетные новости.

— Австрия готовит ультиматум Сербии, — говорил один, пожилой, солидный господин. — Германия должна поддержать союзников.

— Это война, — отвечал ему другой. — Вопрос нескольких месяцев.

Я внутренне похолодел.

Слухи, которые привезла Аня из Петербурга, оказались правдой. А Лиза… она словно знала. Ее тревога, ее настойчивость с заводом, ее странные намеки – все это было не просто так. Она знала, что надвигается.

Я вспомнил, как она смотрела на меня в тот вечер, когда мы обсуждали планы. Как говорила: «Надо успеть». Как будто видела то, чего не вижу я.

И я понял: мы действуем на опережение. Успеть запустить завод до начала конфликта – значит обеспечить не только прибыль, но и безопасность. Для семьи, для кооператива, для всех, кто от нас зависит.

Контракт подписали на следующий день. Оборудование будет готово через пару месяцев. Илья остается в Риге учиться.

— Смотри там, — сказал я ему на прощание. — Не подведи.

— Не подведу, — ответил он серьезно. — Я понял, Николай Сергеич. Все понял.

По пути на вокзал я заметил, что на улицах стало больше военных. Не то чтобы много, но раньше их не было вовсе. Люди говорили о мобилизации, о том, что призывные пункты работают с утра до ночи.

Тревога снова сжала сердце.

Поезд тронулся. Я смотрел в окно на убегающие назад поля, перелески, редкие деревеньки. Думал о доме, о Лизе, о детях. О том, что мы успели сделать и что еще предстоит.

Скоро я буду дома. Скоро увижу ее, детей, нашу усадьбу. И мы продолжим строить будущее.

Вместе.

Глава 12. Рождественская ягодка

Вечер перед Рождеством. В доме было шумно и радостно. Дети готовились к празднику, и каждый был занят своим делом.

Сережа с Тимошкой уже несколько дней трудились над гирляндой. Склеивали цветные бумажные кольца, соединяли в длинную цепь, и вот она, разноцветная, уже тянулась через весь зал, свисая с карнизов и дверных проемов. Мальчишки стояли рядом, оценивали результат, спорили, не слишком ли низко висит.

— А если заденут? — сомневался Тимошка.

— Не заденут, — уверенно отвечал Сережа. — В самый раз.

Я смотрела на них и вспоминала себя в их возрасте. Давно, в другой жизни, мы тоже готовились к празднику: вырезали снежинки, клеили гирлянды из цветной бумаги, мастерили игрушки на елку. Мама учила меня складывать бумагу так, чтобы получилась красивая снежинка, с острыми лучиками и круглой серединкой. А потом мы вешали их на окна, и в комнате становилось по-настоящему празднично.

Теперь я учила тому же своих детей.

— Смотри, мама, — Машенька подбежала ко мне, протягивая снежинку. — Я сама вырезала! Правда, красиво?

Я взяла в руки бумажное чудо: неровные края, сбившиеся лучики, но в каждом сгибе было ее старание и гордость.

— Очень красиво, — сказала я. — Повесим на самое видное место.

Она радостно кивнула и побежала обратно к елке, где уже возились мальчишки.

И началось самое интересное: украшение лесной красавицы. Сережа, которому уже доверяли стремянку, водружал на верхние ветки стеклянные шары и бусы. Машенька стояла внизу, подавала ему то одно, то другое, спорила, куда лучше повесить ее снежинку. Их смех, топот, звонкие голоса – для сердца отрада, а не помеха.

Прислонившись к дверному косяку, я следила за их усердием

Коля принес коробку с украшениями, доставал их бережно, как сокровища. Вот восковые яблочки, вот позолоченные орехи, вот картонные ангелы с потускневшими ликами. А вот и она – клубничка. Небольшая, из воска, чуть розоватая, с зеленым хвостиком. Игрушка, которую Коля заказал тайком у столичного мастера в тот год, когда родился Сережа.

— Мама, а почему она такая старая? — спросила Машенька, протягивая руку к клубничке.

— Потому что она память, — ответила я, подхватив игрушку в руки. — Это наша первая ягодка. Я вырастила ее в декабре, в лютый мороз, когда еще никто не верил, что это возможно.

— А зачем? — Сережа спустился со стремянки, подошел ближе.

— Чтобы доказать, что умею даже невозможное. И чтобы папа понял, что со мной не пропадет.

Коля усмехнулся, ничего не сказал, только взял клубничку и повесил на самое видное место: на ветку напротив входа. Пусть висит. Пусть помнит.

На верхушке елки уже сияла та самая Вифлеемская звезда, которую когда-то водружал Николай. Я смотрела на нее и думала о том, как все изменилось за эти годы. Но главное осталось: семья, дом, вера в лучшее.

На следующий день, перед праздничным ужином, Коля предложил проехать к стройке. Декабрь, снег. Мы ехали в санях, укутанные в шубы, лошади бодро трусили по накатанной дороге.

— Фундамент готов, — рассказывал он. — Стены первого цеха подняли, крышу накрыли. Оборудование из Риги вот-вот придет. Илья пишет, что учится хорошо, скоро вернется, будет помогать с монтажом.

Подъехали. Здание завода уже высилось над землей, чернея на белом снегу. Несколько работников — старые кооператоры, те, кто помнил, как все начиналось, — вышли встретить. В их глазах была гордость.

— Вот она, — Коля обвел рукой стройку, — наша Ягодка. Не та, что в горшочке, а настоящая. Для всех нас.

Я улыбнулась. Уже слышала, как работники в разговорах называли будущий завод «Ягодкой». Память о той клубнике, которую матушка Лиза вырастила в теплице, стала символом новой, большой надежды.

Вечером дарили подарки.

Детям достались книги, игрушки, сладости. Сережа тут же углубился в книгу с картинками, забыв про все на свете. Машенька прижимала к себе куклу и не отпускала, только глаза сияли. А до марципанов и шоколада они добрались уже потом, когда всё рассмотрели и перещупали.

Для работников мы приготовили кто что просил: кому теплую одежду, кому денег, кому продуктов к столу. Это была не барская милость — благодарность за общее дело. И принимали они это по-свойски, без холопства, с достоинством.

Коля подарил мне шаль. Мягкую, теплую, красивую. Я накинула ее на плечи, и он одобрительно кивнул. А я подарила ему книгу по устройству заводов, чтобы было что почитать долгими вечерами, когда будем думать, как улучшить наше дело.

Он взял книгу, полистал, потом обнял меня за плечи, притянул к себе и тихо шепнул на ухо: «Спасибо, моя ягодка». От этих слов стало теплее, чем от шали.

На праздники к семье приехал и Владимир. Дело с документами он запустил, но нужно было время. Связи в министерстве работали, разрешения понемногу получали. Он сидел рядом с Аней, и я заметила, что их отношения становились все теплее. Он даже подарил ей подарок: небрежно, но заметно, что старался. Аня, в свою очередь, подарила мне изящный, столичный кружевной платок. Я приняла его с улыбкой.

За ужином стол ломился от яств. Гусь с яблоками, кулич, сочиво, пряники, медовые напитки. Все собрались вместе: семья, Аня с Владимиром, ключевые работники кооператива. Дети сидели чинно, но глаза у них блестели от нетерпения: ждали сладкого.

Коля поднял бокал.

— За Рождество! За нашу семью! Чтобы Новый год мы встретили с нашей новой ягодкой: с заводом.

— За нашу Ягодку! — подхватил кто-то из работников, и все засмеялись, зазвенели бокалами.

Поздним вечером, когда гости разошлись, Аня с Владимиром ушли к себе, мы с Колей уложили детей спать. Машенька еще долго возилась, никак не могла угомониться после праздника, Сережа заснул почти сразу, уткнувшись носом в подушку.

Я прошла в спальню, села перед трюмо и медленно расчесывала волосы. Гребень скользил по длинным прядям, успокаивая, навевая сон. Коля сидел на краю кровати, смотрел на меня. Любовался. Я ловила его взгляд и улыбалась в ответ.

Но вдруг он тихо вздохнул и спросил:

— Лиза, откуда ты все это знаешь? Про войну? Про то, что надо успеть? Это действительно сны?

Я замерла. Гребень застрял в волосах. Я смотрела на мужа в зеркало и не знала, что ответить.

Глава 13. Откровение

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и натянутый. Я слышала его слова, но не могла пошевелиться. Гребень замер в руке, зажатый между пальцами. Я смотрела на мужа в зеркало и видела его спокойное, выжидающее лицо. Он не торопил. Знал, что я отвечу. Знал, что этот миг настанет.

Я знала тоже. Ждала. Боялась. Отодвигала, как могла. Но теперь… теперь отступать было некуда.

Глубоко вздохнула, положила гребень на трюмо. Руки дрожали, но я заставила их успокоиться. Начала заплетать косу. Прядь за прядью. Привычное, почти бессознательное движение помогало собраться с мыслями, унять эту предательскую дрожь.

— Я не из этого мира, Коля, — сказала я тихо, не глядя на него. — Не из этого времени.

Он молчал. Только чуть наклонил голову, как всегда, когда слушал что-то важное.

— Там, далеко в будущем, случилось что-то… не знаю что. Может, я умерла. Может, просто заснула. А очнулась здесь. В снегу. В чужом теле.

Пряди скользили между пальцами, переплетались. Коса росла, тяжелела. Я говорила, и с каждым словом мне становилось легче, будто я выпускала наружу то, что держала в себе семь долгих лет.

— Была ли я Анастасией Ростовцевой? Не знаю. Ростовцев и Кирьянов уверяли, что внешность моя. Но я ничего не помню о ее прошлом. Ничего. Возможно, я заняла чужое место не по праву. Волею судьбы. Или случайности. А дальше… дальше ты знаешь.

Коса доплетена до конца. Руки упали на колени поверх ночной сорочки. Я все еще не смотрела на него.

Тишина затягивалась.

А потом я почувствовала тепло. Его ладонь накрыла мои холодные, дрожащие пальцы. Крепко, уверенно. Сжал, словно хотел передать мне свою силу.

— Я так и знал, — сказал он тихо. — Знал, что полюбил именно тебя, мою Лизу.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня спокойно, тепло, без тени страха. Наклонился, заглянул в лицо.

— Лизонька, ягодка моя… Как же ты так? Сколько лет носила это в себе? Сколько мужества, силы, отваги переживать такое в одиночку.

Голос его дрогнул, и это сломало меня. Слезы хлынули сами собой, обжигая щеки.

— Глупая моя, — прошептал он, притягивая меня к себе. — Любимая моя девочка.

Я уткнулась в его грудь, всхлипывая, и не могла остановиться. А он гладил меня по голове, по плечам, целовал мокрые щеки, лоб, виски. Шептал что-то теплое, успокаивающее, такое родное, что сердце разрывалось от счастья и облегчения.

— Теперь все понял, — говорил он. — И какое же счастье, что ты у нас есть. У меня, у детей, у всех. Наша матушка Лиза, наш ангел-хранитель, наша ягодка.

Я подняла лицо, посмотрела на него сквозь слезы. Он улыбался той самой улыбкой, которую я полюбила семь лет назад, в первый раз. Мягкой, теплой, без капли сомнения.

— Я дома, — прошептала я. — Правда?

— Правда, — ответил он. — Всегда.

И тогда я поняла: тяжесть, которую я носила годами, наконец спала. Я свободна. Меня приняли. Меня любят: настоящую, странную, чужую для этого мира, но свою для них.

Свет лампы задрожал, будто от сквозняка. Коля потянулся, пригасил фитиль. Комната погрузилась в мягкий полумрак, и в этом сумраке остались только мы. Его руки, его дыхание, его губы.

А потом – тишина. Только шепот, вздохи, тепло, которое невозможно передать словами.

И счастливая ночь без конца…

Утром я проснулась оттого, что солнечный луч пробился сквозь занавески и упал на подушку. Коля еще спал, прижимая меня к себе, и я не шевелилась, боясь разрушить это мгновение.

Все сказано. Все принято. Теперь мы по-настоящему вместе. Без тайн. Без страха.

Я улыбнулась и закрыла глаза. Еще чуть-чуть. Еще немного этого покоя, прежде чем начнется новый день.

Глава 14. Тревожное письмо

Конец января выдался на редкость тихим. Снег падал почти каждый день, заносил дороги, и в доме стояла та особенная, глухая тишина, которая бывает только в глубокую зиму. Строительство завода замерло до весны: стены и крыша готовы, но внутри зияли пустотой, ждали оборудования. А оборудование не ехало.

Илья остался в Риге доучиваться и присматривать за отгрузкой. Парень он толковый, я знала, но тревога все равно грызла. Коля тоже нервничал. Он часто запирался в кабинете, перечитывал какие-то бумаги, и когда я заходила, откладывал их в сторону, будто не хотел, чтобы я видела. Но я видела: его взгляд стал беспокойным, он то и дело поглядывал на дверь, точно ждал вестей.

— От Ильи давно нет писем, — сказала я однажды за ужином, не выдержав.

Коля поднял на меня глаза, помедлил.

— Зимой почта ходит нерегулярно, — ответил он, но в голосе не было уверенности.

— Ты написал кому-нибудь в Ригу? У тебя же есть знакомые, купцы…

— Написал, — признался он после паузы. — Ответа пока нет.

Я не стала больше спрашивать. Но сама то и дело подходила к окну, раздвигала тяжелые занавески и вглядывалась в белую пелену. Дорога пустовала. В доме было тихо, только потрескивали дрова в печи да ветер гудел в трубе.

Вечером, когда я уже гасила лампу в столовой, раздался стук.

Почтальон, заиндевевший, с красным от мороза лицом, протянул конверт.

— Вам. Из Риги.

Я взяла письмо, и сердце ухнуло куда-то вниз. Конверт был мятый, потрепанный, будто его немало потаскали в дорожных сумках. На сургучной печати виднелись какие-то царапины, будто кто-то пытался вскрыть и потом кое-как залепил снова.

Коля вышел в прихожую, взял письмо, повертел в руках. Посмотрел на печать, на потертые края.

— Вскрывали, — сказал он глухо. — Искали что? Шпионские ли сведения, агитацию против государя… А может, просто проверяли, не скрываем ли мы чего под видом коммерции, — он помолчал. — Но раз письмо дошло, значит, нас с тобой не сочли заговорщиками. Хорошо уже то.

Мы прошли в кабинет. Коля разорвал конверт, развернул лист. Почерк Ильи был торопливым, карандаш то и дело срывался:

«Николай Сергеевич, доношу до вашего сведения: обучение я закончил, все необходимое освоил. Оборудование готово, проверено. Но на таможне возникли большие трудности. Требуют дополнительные документы, которых у нас нет, и без них не выпускают. Инженеры шепнули, что из-за слухов о войне проверки ужесточились, и если затянуть, наши станки могут вовсе конфисковать. Вы говорили, надо успеть. Похоже, время на исходе. Без вас здесь не обойтись. Жду указаний. Илья».

— А вот таможня – другое дело, — сказал он негромко. — Там наши станки задерживают, потому что их проверяют досконально. Одно дело бумагу вскрыть, другое – оборудование на границе. Мало ли, что мы под его видом переправляем. Ничего не поделаешь, Лиза. Завтра выезжаю.

Я перечитала последнюю фразу дважды: «Без вас здесь не обойтись».

Сердце ухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту. Я знала, что так будет. Знала, когда увидела мятый конверт с надломленной печатью, когда мы читали первые строчки. Но здесь, на этих словах, все стало окончательным, не требующим обсуждений. Илья, такой осторожный, такой рассудительный, написал прямо: без Коли ему не справиться. Значит, дело худо.

Я перевела взгляд на мужа. Он стоял у стола, сжав губы, и смотрел куда-то сквозь стену. Я видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край стола. Он уже принял решение. Это читалось в его лице, в том, как он дышал: тяжело, как перед прыжком.

И я поняла: спорить бесполезно. Да и не о чем спорить. Надо ехать. Надо спасать оборудование, иначе все, что мы строили, рухнет, не успев родиться.

— В Ригу? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Сначала в Петербург, — Коля провел рукой по лицу, словно стирая усталость. — К Владимиру. Без бумаг, которые он поможет достать, на таможне делать нечего.

Коля отложил письмо на стол, когда неслышно вошла Аня, остановилась на пороге. Она куталась в шаль, и глаза

— Что-то случилось? — спросила она, глядя на нас.

— Есть немного, — Коля вздохнул и показал сестре письмо. Аня быстро пробежалась глазами и понимающе кивнула.

— Надо ехать? Через Петербург? — сказала она тихо. — Я с тобой. Дом проведать надо, и Володю увижу. А потом Лизе отпишу, как все уладим. С кем-нибудь передам: так быстрее, чем почтой.

Коля посмотрел на нее, потом на меня. Кивнул.

Ночью я помогала ему укладывать саквояж. Укладывала в карманы дорожного пальто запасные перчатки, носовые платки. Молчала, чтобы не выдать тревоги, но пальцы дрожали.

Коля взял мою руку, сжал.

— Все будет хорошо, — сказал он. — Я быстро.

Я только кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Утром на крыльце было холодно. Мороз щипал щеки, снег скрипел под ногами. Дети выбежали прощаться.

— Папа, ты скоро? — спросил Сережа, глядя снизу вверх.

Коля присел, поцеловал его в макушку, обнял Машеньку.

— Постараюсь, — сказал он. — Слушайтесь маму.

Аня уже сидела в санях, укутанная в меха. Я подошла к Коле, поправила воротник его шубы. Посмотрела в глаза.

— Жди, — сказал он.

Я кивнула. Он вскочил, и сани тронулись.

Я стояла на крыльце, глядя вслед, пока они не скрылись за поворотом. Ветер дул в лицо, но я не чувствовала холода. Мысль стучала в висках: «Только бы вернулся».

Прошло несколько дней. В доме было тихо и пусто. Я пыталась заниматься делами, но все валилось из рук. Мысли постоянно возвращались к дороге, к Коле, к тому мятому письму.

Однажды утром во дворе послышался скрип полозьев. Я выглянула в окно: сани остановились у крыльца. Возница, знакомый парень из нашей деревни, слез и передал Пелагее конверт.

— Велено отдать с рук на руки, — сказал он.

Я взяла письмо. Почерк Ани. Конверт целый, без царапин.

Вскрыла, развернула лист.

«Лиза, милая,— писала Аня, —добрались благополучно. Володя – молодец, подключил все свои связи, нужные бумаги получили. Коля уже выехал в Ригу. Сказал, что управится за неделю-другую и сразу домой. Не волнуйся, он знает, что делает. А в Петербурге неспокойно: на заводах волнения, в газетах пишут о возможной войне. Я решила побыть здесь еще, присмотреть за Володей и заодно помочь, если что. Обнимаю. Аня».

Я перечитала письмо дважды. Коля в Риге. Это хорошо. Но «неспокойно», «волнения», «возможная война» … Я знала, что это значит. Знала, потому что помнила. Даты, имена, события, которые для всех остальных были еще туманным будущим.

Подошла к окну. За стеклом морозный узор, пустая дорога. Снег валил хлопьями, закрывая горизонт. Но мы справимся. Должны справиться. Коля вернется, и завод заработает. А там… а там будь что будет.

Глава 15. В ожидании

Февраль подходил к концу, но зима не сдавалась. Метель улеглась только к третьей неделе, и теперь снег лежал плотный, настырный, не думая таять. Я стояла у входа в теплицу, придерживая полушубок, и смотрела на грядки.

Здесь было по-другому. Здесь жило лето.

Стеклянная крыша пропускала мутный февральский свет, но печь гудела, глиняные трубы капельного полива тянулись вдоль стеллажей, и воздух пах не морозом, а землей, влагой и зеленью. Огурцы уже давали первую завязь, помидоры набирали цвет, а горошек — тот самый, мозговой, ранний — выбросил усики и цеплялся за шпалеры.

Теплиц у нас теперь было три. Первая, с которой все начиналось, самая старая и в которой вечно пропадал Фомич. Вторая, побольше, для цитрусов и зимней выгонки зелени. И третья, где мы пробовали новые сорта и учили ребятишек из школы. Коля тогда настоял: «Пусть с малых лет знают, как земля кормит». И правда, после уроков детишки прибегали, помогали, глаза горели. Теперь и зимой у нас были и огурцы, и помидоры, и зелень. Не чудо, а уход и знание.

— Хорош, батюшка, — сказал Фомич из своего плетеного кресла. Он прищурился, разглядывая грядку. — Не перерос бы, пока барин вернется.

— Не перерастет, — ответила я, проходя между стеллажами. Останавливалась, трогала стручки, прикидывала в уме. — Еще неделя, максимум две. А потом будем собирать каждый день.

— И сколько ж с него возьмешь? — Фомич отложил лыко. Он в последнее время маялся без дела и плел лапти для внуков, больше для успокоения рук, чем по нужде.

— С этой грядки банок сорок, — прикинула я. — Если по полфунта в каждую. Маловато. Но весной, когда посадим в открытом грунте, будет другое дело.

Фомич кивнул, помолчал, потом спросил:

— А зачем вам, Лизавета Семеновна, эти банки? Урожай и так не пропадает. Сушильня вон работает.

— Сушильня – это одно, — я села на скамейку напротив, вытирая руки о передник. — А консервы – другое. Их можно хранить годами, и вкус как у свежих. Зимой в городе продавать втридорога. А если война начнется, так и вовсе без цены.

Фомич перекрестился мелко, привычно:

— Упаси господи.

Я не стала спорить. Он из старой закваски, ему не объяснишь, что война уже дышит в затылок. Я знала. Читала газеты, которые выписывал Коля: «Правительственный вестник» и «Биржевые ведомости». Статьи про то, что Россия должна защитить братьев-славян. Будто кто-то уже все решил, и наше дело – только подчиниться.

Нет уж. Мое дело – чтобы Каменевка выстояла.

Вернувшись в кабинет, я прошла к столу, где лежала моя тетрадь. Раскрыла на расчетах. Цифры, цифры. Граммы, литры, минуты. Все по-моему, по-современному. «Горошек: заливка – 30 г соли, 20 г сахара на литр воды. Бланшировка – 3 минуты». Это моя часть. А вот стерилизация... Для домашней кухни – 70 минут при кипении. А на заводе будет иначе. Там – автоклав. Там Илья будет колдовать с давлением и температурой. Мое дело – подготовить сырье так, чтобы ему осталось только загрузить банки в машину.

Я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Мысленно разделила все на две половины.

Мое: Сорта. Сроки сбора. Как мыть, как бланшировать, в каком рассоле заливать. Пропорции – да, но для баб я переведу их на горсти и ведра. Им не нужны граммы. Им нужно, чтобы понятно было и чтобы получалось всегда одинаково. И еще, ровно укладывать продукт в банки, чтобы вес был один к одному, и заливку наливать строго до метки. Потому что машина, которая будет закатывать, не прощает перелива.

Ильи: Автоклав.

Я открыла тетрадь, перелистнула на чистую страницу и написала крупно:

«Лиза: что, как и сколько положить в банку. Илья: как превратить это в консерву и закатать навечно».

Потом ниже:

«Для баб: все в фунтах и ведрах. Учить мытью, сортировке, бланшировке, фасовке. Закатку не трогать – это машина и Илья».

Это будет наш первый заводской устав.

Я разложила на столе чистые листы, достала карандаш и принялась переписывать черновики, уже для работниц, не для себя.

Писала так, чтобы поняла любая баба, даже самая неграмотная. Без граммов, без литров.

«Зеленый горошек. Бери только молодой, мозговой. Стручок упругий, зерно мягкое. Мой в проточной воде, не в ведре. Бланшируй: опускай в кипяток, считай до ста восьмидесяти. Потом сразу в холодную воду. Фасуй: ровно до плечиков банки, не утрамбовывай, пусть лежит свободно. Заливка: на ведро воды полфунта соли и горсть сахару. Наливай по метку на горлышке — два пальца ниже края. Перельешь и машина не закатает. Недольешь — будет пустота. Дальше, не твоя забота: банки пойдут на закаточную линию, а потом в автоклав к Илье».

«Огурцы. Только свежие, не вялые. Калибруй один к одному. Мой щеткой, цветки оборви. Укладывай стоймя, плотно, но чтобы не давить. Рассол: на ведро воды фунт соли, две ложки уксусу. Заливай до метки. Дальше, Илья и автоклав».

«Томаты. Бери перезревшие, не товарные, на продажу не годятся, а на пасту в самый раз. Протри через сито, увари до густоты сметаны. На ведро массы полфунта соли. Кипяти пять минут, разливай в банки до метки. Дальше, опять Илья».

Я перечитала и мысленно добавила: «Это пробная партия, для начала. А потом, когда наладим процесс, запустим и соус с базиликом и чесноком, покрепче, понаваристее. Но сначала надо, чтобы бабы руки набили, а автоклав показал себя. Паста – она проще, с нее и начнем».

Снова перечитала, поправила кое-где. Про тушенку я пока не писала. Мясо – дело серьезное, там и стерилизация дольше, и давление выше. Пусть Илья сначала автоклав обкатает на овощах, а потом уже возьмемся за мясные консервы. Успеется, если война не завтра.

За окном уже серело. Я потянулась, посмотрела в сторону завода: его силуэт темнел за снежной пеленой. Цех выстроили еще осенью, стены подняли, крышу накрыли. Но внутри сейчас пусто и нетоплено: печи только сложили, оборудование еще в пути. В таком холоде с продуктами не поработаешь: рассол замерзнет, руки отмерзнут. Поэтому и учить баб буду здесь, на кухне. Главное, чтобы руки запомнили, а где делать – неважно. Тепло, чисто, вода под боком. А как привезут автоклав и закаточную линию, перейдем в цех.

— Лизавета Семеновна, — в дверь заглянула Анюта. — Там бабы пришли. Которых вы велели собрать.

— Пусть на кухню идут, — сказала я, закрывая тетрадь. — Я сейчас.

На кухне Мавра хлопотала у печи, но для нас оставила свободный стол. Пришедших было четверо. Молодые бабы, но не из тех, кто уже работал в теплицах или сушильне. Новые. Я попросила Анисима подобрать тех, кто посмышленее и поспокойнее. Кажется, он не подвел.

— За работу, — кивнула я им, потирая руки и оглядывая баб.

Ульяна – та, что с мужем из соседней деревни приехала, бойкая, с веснушками. Фекла – наша, каменевская, молодая еще, но смышленая. Агафья постарше, из кооперативной семьи: муж у нее справный, но скоро, быть может, заберут, тогда ей самой детей кормить, так что пусть учится, лишняя копейка не помешает. Глафира – высокая, цепкая, тихая, но глаза умные. Четверо. Пока хватит.

— Вы, поди, думаете: чему на кухне-то учиться, нам же завод нужен? — начала я. — А я отвечу: в цехе сейчас холодно, печи не топлены, оборудование не стоит. А на кухне тепло, и все под рукой. Покажу, как надо, а когда в цех перейдем, только место поменяется. Руки-то ваши уже умелыми станут.

— Так чего ж нас учить-то, если машина все делать будет? — удивилась Ульяна.

— А затем, — сказала я, — что машина – железо, она глупая. Она закатывает и стерилизует. А ваше дело, чтобы в банку попал хороший, чистый продукт, ровно по весу и заливке. Если в банку попадет грязь или гниль, или заливки будет слишком много или мало, никакая машина не спасет. Банка вздуется, продукт пропадет. А если кто отравится, и вовсе беда. Поэтому ваша работа – самая главная.

Бабы переглянулись. Агафья спросила с сомнением:

— И много возни?

— Возни много, — согласилась я. — Но я научу, как быстро и чисто. Главное, запомнить правила.

Все необходимое для работы уже было приготовлено и ждало своего часа.

— Первое правило, — я подняла палец. — Мыть руки от локтей до кончиков пальцев, с мылом, дважды. Грязь – враг консервов.

Показала, как нужно мыть горох в проточной воде, горстями, перебирая. Как отбраковывать сморщенные зерна.

— Второе. Сортировка. В банку идут только одинаковые зерна. Мелкие – отдельно, крупные – отдельно. Потому что они по-разному прогреваются в автоклаве.

— А это что за зверь – автоклав? — спросила Фекла.

— Машина такая, железная, — ответила я. — Стерилизует банки паром под давлением. Быстро и надежно. Илья ее наладит, они с Николаем из Риги все привезут. Но ваше дело – чтобы в автоклав пошли идеально подготовленные банки.

Я взяла пустую банку, показала:

— Вот здесь, на горлышке, есть метка. Это уровень заливки. Наливать рассол нужно ровно до этой метки. Ниже – будет пустота, выше – при закатке машина не схватит, крышка покосится.

— А как мерять? — спросила Глафира.

— Сначала глазомером, — я налила воду в банку до метки, потом перелила в мерную кружку, показала. — А для верности сделаем деревянные мерки: планку опускать в банку, если мокрая граница точно на риске, значит, все правильно.

Я дала каждой попробовать насыпать горох в банку ровно до плечиков, не утрамбовывая, чтобы зерна лежали свободно. Ульяна первая справилась, Фекла пересыпала, Агафья положила слишком плотно.

— Свободнее, — поправила я. — Между зернами должен быть воздух для заливки. Иначе рассол не проникнет внутрь.

Потом учила их готовить рассол: на ведро воды полфунта соли и горсть сахару. Размешивать до полного растворения. Пробовать на вкус: чуть соленый, чуть сладковатый.

— А как же закатка? —

— Закатывать будет машина, — повторила я. — А потом Илья поставит банки в автоклав. Там они пройдут стерилизацию. Ваше дело – довести их до этого момента идеальными. Понятно?

— Понятно, — кивнула Глафира. — Мы – чистота и ровность. А железо свое доделает.

— Именно так.

К концу второго часа они уже могли на глаз определять уровень заливки, а спорили только о том, сколько сахару класть: горсть с верхом или без верха.

— С верхом, — решила я. — Сладкое любят все.

Глава 16. Новый союзник

Несколькими днями позже, когда бабы уже бланшировали горох без моей подсказки и ровно укладывали его в банки, я наконец смогла отлучиться на сушильню.

Белая труба виднелась из окна, и я любила этот вид: дымок, крыша, кругом поля. Сушильня работала с осени, теперь запасы сухофруктов лежали в ящиках. Яблоки, груши, морковь, свекла. Все свое, выращенное в Каменевке.

Две бабы, Настасья и Домна, перебирали сушеные яблоки, откладывали подгоревшие.

— Много брака? — спросила я, заходя.

— Да немного, — Настасья протянула горсть. — Вот эти темноваты, но есть можно. А эти пересушены, в труху.

Я взяла горсть хороших яблок, покрутила в руке. Раньше сухофрукты делали только для себя, для деревенских. Лишнее раздавали соседям или меняли на базаре мешками: дешево, без всякой упаковки. Кто ж знал, что подойдет время, когда и это станет товаром?

— Раньше мы так, для себя, — сказала я вслух. — А теперь будем фасовать. По фунту, в крафт-бумагу. Этикетку сделаем с клеймом, как на заводских банках. «Продукция Каменевского кооператива». Город такое возьмет, и не за бесценок, а за настоящие деньги.

Домна удивилась:

— А кто ж покупать-то будет?

— Петербург, Москва, — ответила я. — С первыми заказами свои помогут. А когда война начнется и без связей разберут. Сухой паек для армии, сами понимаете.

— Вот оно как, — Настасья перекрестилась. — Страшно, Лизавета Семеновна.

— Страшно, — согласилась я. — Но мы не пропадем. Значит, ваше дело – перебрать и упаковать. Чисто, аккуратно, чтобы совестно не было. Все ли понятно?

— Понятно, — кивнули обе.

Я оставила их разбираться дальше и пошла к дому.

На крыльце я остановилась и замерла.

Почудилось? Нет.

Скрип полозьев, хриплый окрик возницы. Сани вынырнули из-за поворота. Сердце ухнуло: Коля!

Я сбежала по ступеням. Шаль, накинутая на голову, сорвалась с плеч и упала на снег, но мне было не до нее. Я бежала, не чуя ног.

Коля выпрыгнул еще до того, как лошади остановились, и бегом кинулся ко мне. Подхватил, прижал к груди так, что дышать стало трудно.

— Вернулся, — прошептала я в его губы.

— Вернулся, — повторил он хрипло, целуя меня в губы, в щеку, в висок. — Соскучился. Как ты тут?

— Ждала, — ответила я, не отпуская. — Все готово.

Из саней вылез Илья. Я отстранилась, посмотрела на него и не узнала. Парень вытянулся, плечи расправил, в глазах – спокойная уверенность. За эти месяцы в Риге он не просто выучился: повзрослел, возмужал. Даже голос стал глубже.

— Лизавета Семеновна, — он улыбнулся, снял шапку. — Я вернулся.

— Вижу, — я улыбнулась в ответ. — Совсем другим. Ну, рассказывай.

— Все расскажу, — он кивнул, пряча усмешку. — Но сперва – в дом. Замерз, как собака.

В доме отогрелись, поели, и только вечером, когда Илья ушел к себе, Коля разложил на столе бумаги: счета, накладные, чертежи.

— Вот, — он подвинул ко мне лист. — Договор с рижской фабрикой. Два автоклава, закаточная линия, бланширователи. Все новое, немецкое.

— А на таможне? — спросила я.

— Владимир помог, — Коля потер переносицу. — Без него бы завязли. Бумаги, проверки, допросы. Но мы справились. Оборудование уже в пути, через день-два будет здесь.

— И бабы обучены, — сказала я. — Рецепты расписаны, теплицы дадут сырье своевременно.

Коля улыбнулся, взял меня за руку.

— Что в Петербурге? — спросила я.

Он помрачнел.

— Плохо, Лиза. Очень плохо. В Думе речи, на заводах волнения. Все ждут войны. Не «если», а «когда». Мобилизации не избежать.

Я сжала его ладонь.

— Мы должны успеть запустить завод до войны. Тогда – бронь для ключевых работников. А бабы, которых я учу, заменят тех, кого заберут.

Коля притянул меня к себе.

— Ты всегда на шаг вперед.

— Мы вместе, — я улыбнулась, а он поцеловал меня.

За окном темнело. Снег не падал, и где-то далеко, за лесом, уже чувствовалась весна. А на столе лежали чертежи автоклава: нашего нового союзника. С ним мы успеем. Должны успеть.

Глава 17. Чужой

(Николай)

Вот уже и апрель подходил к концу. Я сидел в кабинете, передо мной на столе лежали чертежи и накладные на оборудование. Все шло по плану. Завтра первая пробная партия. Илья говорил, что автоклав готов. Бабы уже освоились в цехе. Казалось бы, беспокоиться не о чем.

Но чувство удовлетворения от того, что все получается, смешивалось с тревогой. Слухи о войне становились все настойчивее. В Петербурге уже не гадали, а ждали. И Лиза... она знала. Знала еще тогда, когда мы только начинали.

Я вспомнил тот вечер, когда она сказала мне правду. Сидел на краю кровати, а она заплетала косу и говорила: «Я не из этого мира, Коля». И я поверил. Не сразу, сначала думал – бред. Но слишком многое сходилось: ее знания, ее «сны», ее чутье на то, что должно случиться.

Она не самозванка. Она – женщина из другого времени, которую я полюбил. Мне стало легче. Не страшнее. Просто понятнее.

В доме было тихо. Дети спали. Сережа в отдельной комнате, настоял сам, сказал: «Я большой». Машенька в детской с Пелагеей. Лиза, наверное, уже легла: я слышал, как она прошла в спальню, притворив дверь.

Я погасил лампу в кабинете и вышел в коридор, собираясь идти спать.

И тут закричал Сережа.

Крик был резкий, испуганный, не каприз, а настоящий ужас. Я рванул к его комнате. Лиза выскочила из спальни, бледная, с распущенными волосами.

Я распахнул дверь в детскую. В комнате было темно — ночник мы не

— Там! Там кто-то! — закричал он, увидев меня. — Лицо за стеклом!

— Сережа, тихо, — сказал я, подходя к нему. — Ты видел?

—Прямо в окно смотрел! Я не придумал!

Я выглянул в окно. Луна светила ярко, и я мог разглядеть двор. Пустой. Однако Сережа не врал, я знал своего сына. Он не боялся понапрасну.

— Сиди здесь, — сказал я. — Мама сейчас придет.

Вышел в коридор. Лиза стояла у двери, прижимая к себе проснувшуюся Машеньку.

— Кто-то бродит, — сказал я тихо. — Сидите в доме. Никуда не выходите.

— Коля...

— Сидите, — повторил я жестко.

В прихожей снял ружье с гвоздя. Оно всегда висело заряженным: охотничья привычка, не раз пригождалась. Проверил затвор, вышел на крыльцо. Обошел дом, держа ружье наготове.

Он стоял у стены, под окном детской. Прижавшись спиной к бревнам, будто хотел с ними слиться. Грязная шинель, без шапки. Заросший щетиной, худой. Свет из окна детской — видимо, Лиза уже успела зажечь лампу — падал на его лицо, и луна подсвечивала сбоку, так что черты были видны отчетливо. Он не пытался убежать, только медленно поднял руки, когда я навел на него ствол.

— Стой, — сказал я. — Не двигайся. Кто такой?

Человек поднял голову. И я узнал его. Не сразу, память цеплялась за детали: семь лет прошло. Тогда, в тот день, когда Ростовцев с урядником ворвались во двор и кричали про Настю, рядом с ними был этот человек. Лихой, наглый, требовал вернуть невесту. А теперь...

— Кирьянов? — выдохнул я.

— Не стреляй, Каменев, — сказал он глухо. — Свой я.

Ружье я не опустил.

— Ты должен быть в армии. Поручик, помнится.

Он криво усмехнулся, но с какой-то горечью.

— Был. Бежал со сборов. Война будет, Каменев, уже скоро. Всех призовут. Меня – в первую очередь. А я не хочу под пули... не за тех.

— Ты дезертир, — сказал я. — Я могу тебя связать и отвезти уряднику.

— Можешь, — он не отводил глаз. — Но ты не сделаешь этого. Я знаю, у тебя сердце есть. Мне бы только переждать. Несколько дней. Я уйду на юг, за границу. Дай хлеба, воды, дай отлежаться в сарае. Именем Христа прошу.

Я смотрел на него и не узнавал. Тот наглый наездник, который кричал «Отдайте Настю», превратился в жалкого, затравленного зверя. Но он был опасен: не оружием, а своей слабостью. Если его поймают здесь, мне не поздоровится. Укрывательство дезертира в военное время – каторга.

Я принял решение сам. Лиза осталась с детьми, я не хотел, чтобы она это видела.

— Слушай сюда, Кирьянов, — сказал я. — Я дам тебе хлеба и воды. Переночуешь в бане. А утром уйдешь. И чтобы духу твоего здесь не было. Увижу утром, пеняй на себя.

Он кивнул, не говоря ни слова.

Я провел его через двор к бане. Открыл дверь, посторонился. Он вошел, огляделся, опустился на лавку.

— Хлеб и воду принесу, — сказал я. — Сиди тихо.

Запирать его не стал. Шайтана оставил лежать у крыльца, чуткий пес, он поднял бы лай, если бы Кирьянов полез в дом. А уйти из бани он мог когда угодно, но меня это не волновало. Лишь бы подальше от детей.

Я принес ему хлеба, флягу воды, старое одеяло. Оставил на пороге.

— Утром уйдешь, — повторил я. — И чтобы я тебя больше не видел.

Он что-то пробормотал, но я не стал слушать. Вернулся в дом. Лиза ждала меня в коридоре, бледная, сжав руки.

— Что там? — спросила шепотом.

— Бродяга, — ответил я. — Пустил переночевать до утра. Все в порядке. Иди спать.

Она посмотрела на меня пристально, но переспрашивать не стала. Умная женщина, понимает, когда не надо задавать лишних вопросов. Или догадалась. Или не хотела знать. Не важно.

— Дети успокоились, — сказала она.

— И хорошо, — я обнял ее, поцеловал в висок. — Завтра тяжелый день.

Утром я встал рано. Вышел во двор, заря только занималась. Воздух холодный, но уже пахло весной. Шайтан лежал у крыльца, вилял хвостом: значит, ночью никто не шумел. Я прошел к бане.

Дверь была открыта. Внутри – никого. На лавке лежала моя фляга, пустая. Кирьянов ушел.

Я постоял, разглядывая пустую баню, потом закрыл дверь и вернулся в дом.

Лиза уже хлопотала на кухне, заваривая чай. Сережа сидел за столом, бледный, но спокойный. Машенька возилась с тряпичной куклой.

Я сел рядом с сыном, погладил его по голове.

— Все хорошо, Сережа. Там был человек, но он ушел. Больше не придет. Ты молодец, что позвал.

Он посмотрел на меня, серьезный, потом кивнул. В его глазах страх уже уступал место любопытству. Тут же побежит к Тимошке рассказывать, как сквозь стекло пялилась чужая страшная рожа, а папа с ружьем выскочил во двор. Мальчишки любят такие истории. Пусть. Пусть приключение останется приключением, без настоящей беды.

Я взглянул в окно. Дорога уходила за лес, пустая, без единой души. Кирьянов уже далеко, наверное. Пусть идет.

Этот человек – лишь первый. Война заставит многих бежать или прятаться. Но мы остаемся. Мы построили завод, у нас дети, земля. Нам нельзя оглядываться.

Наказание Кирьянова – вечный страх и позор. А мы живем дальше.

Эпилог. На шаг впереди

Время пролетело незаметно, как один долгий день. Лето – в хлопотах: проверка сырья, заготовки, первые партии консервации. Осень – в заботах кооператива, когда весь урожай требовалось переработать, рассортировать, отправить по нарядам.

Завод работал не останавливаясь. Илья за это время возмужал, повзрослел, голос стал низким, уверенным. Он теперь здесь главный. Бабы слушались, доверяли. Все слилось в единый ровный гул, как тот, что доносился сейчас из трубы: без перебоев, уверенно.

И вот уже осень вступила в свои права, а за ней и холода не за горами. Я стояла на крыльце, кутаясь в шаль, и смотрела на дымок, что вился белесой струйкой в промерзшее небо.

Война шла второй месяц. Мы ждали ее, боялись, а когда она пришла, оказалось, что главный страх не в пулях

Летом приезжала комиссия из губернии, проверяли образцы, снимали пробы. Коля тогда волновался, но я держалась. Илья растолковывал им про автоклавы, я – про сорта и рецептуру. Подписали заключение: продукция годна для армии. И пошло.

Коля подошел сзади, обнял за плечи.

— Все смотришь?

— Да, — ответила. — Не верится, что смогли.

— Ты смогла, — поправил он. — Я бы без тебя не решился.

Я промолчала. Семь лет назад лежала в снегу, не зная, кто я и где. Теперь у меня дом, муж, дети, дело, которое кормит людей и помогает фронту. Я знала, что будет война. Не могла ее остановить. Но успела подготовить Каменевку. И это оказалось главным.

Вспоминала, как одним утром, едва я вышла во двор, послышался стук колес. Тарантас подкатил к крыльцу, из него первой выпрыгнула Аня: растрепанная, раскрасневшаяся с дороги, но сияющая.

— Лиза! — она бросилась обнимать. — У нас новости! Володя все оформил!

Владимир вылез следом, неторопливо, поправил воротник. В руке кожаный портфель. Исхудал немного, глаза усталые, но спокойные.

— Здравствуйте, Лизавета Семеновна, — кивнул он. — Не ждали?

— Заходите, — я посторонилась. — Коля в кабинете.

Мы прошли в кабинет. Владимир расстегнул портфель, достал лист с печатями. Коля взял бумагу, прочитал.

— Бронь, — сказал Владимир. — На тебя, на Илью, на Анисима, на всех мастеровых, кто при заводе. Министерство признало предприятие стратегическим. Мобилизация вам не грозит.

Коля перевел взгляд на меня. В глазах – благодарность, но без лишних слов. Он знает. Я знаю. Сказано уже все.

— Спасибо, — сказал он Владимиру. — Не ожидал, что так быстро.

— Война не ждет, — тот усмехнулся, но без прежней холодности. — Кто успел, тот и прав.

Аня тем временем уже развязывала большие корзины, прихваченные из тарантаса.

— Это Машеньке, — она вытащила куклу в нарядном платье, с настоящими волосами и фарфоровым лицом.

Маша, услышав свое имя, прибежала из детской, замерла на пороге, а потом кинулась к тете, едва не сбив с ног.

— Ой, на тебя похожа! Можно я ее Аней назову?

— Можно, — засмеялась та.

— А это Сереже, — Аня протянула племяннику книгу в твердом переплете. — Путешествия. Майн Рид. Ты же у нас читать любишь.

Сережа взял, полистал, важно кивнул. Уже большой, не скачет, как раньше. Потом убежал показывать Тимошке.

— А вам, Пелагея, — Аня достала теплый пуховый платок, мягкий, с кистями. — Чтобы шею не задувало.

Старуха приняла, повертела в руках, хмыкнула:

— Баловство. Но спасибо, барышня.

И ушла на кухню, но я заметила, как она улыбнулась.

Для работниц завода Аня привезла отрезов ситца, на юбки или фартуки. Передала через меня, сама в цех не пошла, устала с дороги. Но работницы потом благодарили, кланялись. Все по-свойски.

Вечером, когда гости разошлись по комнатам, мы с Колей остались вдвоем в кабинете. За окном темнело, изредка доносился лай Шайтана.

— Страшно тебе? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Странно. Я знала, что будет, а все равно как-то...

— А что дальше? — он взял меня за руку.

— Дальше будем жить, — сказала я тихо. — Работать. Война не на год, Коля. Она затянется. И после нее будет другое, тяжелое. Но мы справимся.

— Теперь обязательно справимся.

Он не стал больше спрашивать. Помнил ту ночь, когда я сказала правду. Знал, откуда мои знания. Ему не нужны объяснения, он принял.

Мы сидели в полумраке, и я думала о том, зачем меня сюда закинуло. Не менять историю: я не царь и не пророк. А готовить. Учить. Любить. Чтобы мои люди, моя семья, моя Каменевка стояли, когда мир начнет рушиться.

Я смотрела в окно на трубу завода, на черное небо, на дорогу, уходящую за лес. Там, где-то далеко, грохотали пушки. Но здесь, в усадьбе, было тихо. И в этой тишине вызревала надежда.

Потому что мы — свои. Потому что мы вместе. И мы всегда будем на шаг впереди.

Конец