Своенравная Жена тайного советника

Пролог

Своенравная Жена тайного советника

Особняк на Фонтанке достался Лавру Дмитриевичу Верскому на его двадцать первый день рождения, в конце апреля, когда лёд уже сошёл с рек и каналов. Отец прислал бумаги с курьером, не явившись лично, что было вполне в его духе. Письмо было кратким, почти деловым: дескать, завещание составлено и после его князя Северского смерти, Лавр получит земли, за вычетом вдовьей доли, титул и две первые буквы отцовской фамилии, что были отъяты у него при рождении, как у бастарда. Пока же он дарует признанному сыну малый особняк семьи, и пусть тот распоряжается им по своему усмотрению. Лавр прочёл письмо, сложил, убрал в ящик стола, не посчитав нужным ответить. Это тоже было вполне в его духе.

Теперь в гостиной первого этажа сидели трое: Серёжа Корф, длинный и лопоухий, с неизменной табакеркой в руках, Антон Мещеряков, пивший вино с видом человека, мыслящего о судьбах мира, не меньше, и сам Лавр. Он сбросил раздражающий парик с темноволосой головы и сидел в кресле у окна, расстегнув воротник рубашки, без сюртука. За окном темнело. Фонари на набережной Фонтанки покачивались под порывами ветра.

— Слышал, — сказал Корф, засовывая очередную порцию табака в свой крупный мясистый нос, — Борецкий говорит, что отец твой ожидал благодарственного визита. Уже три недели ожидает.

— Пусть ждёт.

— Лавр, — Мещеряков отставил бокал, — это всё же особняк. Не перчатки.

—Не поверишь, друг мой, но я заметил. — Лавр не повернул головы от окна. — Ему шестнадцать лет не было дела, ни до меня, ни до моей матушки. Мне же теперь нет дела до него.

— Тогда зачем взял особняк? — спросил Корф без насмешки, просто так.

Лавр помолчал.

— Потому что он мне должен, — сказал он наконец. — И потому что мать моя последние годы жила в двух комнатах над чужой прачечной. — Он наконец обернулся. — Этого достаточно?

Корф кивнул, не стал развивать. Мещеряков долил себе вина.

Должен. Слово было точным и холодным, а точность Лавр Дмитриевич предпочитал всему прочему. Не «признал», не «раскаялся», не «предложил руку примирения» — всё это звучало бы фальшиво, и отец, видимо, это понимал, потому тоже не употреблял подобных слов в письме. Между ними существовал молчаливый договор, лишённый теплоты: старый князь Северский получал наследника и продолжателя дара, Лавр получал имя и имущество. Оба делали вид, что это вполне справедливый обмен.

Лавр не был уверен, что это так. Но кресло было удобным, а особняк теплым, крепким, и располагался недалеко от университета. А ещё он умел терпеть несправедливость, когда то было ему выгодно.

— Кстати, — сказал Мещеряков, — Стоянов говорят ожидает появления на свет первенца, со дня на день.

Лавр недобро покосился на друга и залпом осушил свой бокал.

Михаил Стоянов, блестящий, кудрявый, с манерами человека, который никогда не сомневался в собственном праве. Первый по успеваемости на первом курсе, первый на втором, пока Лавр не вышел вперёд на третьем. Возможно, именно этого Стоянов так и не простил, потому что привык быть первым и не умел проигрывать. Он и раньше посмеивался над неуклюжим бастардом, но делал это изредка, лениво, почти нехотя. Теперь же вражда стала привычной, почти ритуальной: каждое сказанное друг другу слово было острым, как бритва, и всегда целило в самое больное место противника.

А потом Стоянов взял в жёны Анну Петрищеву.

Аннушка. Лавр не позволял себе думать об этом часто. Не потому, что было больно, хотя было, а потому что думать об этом значило думать о Стоянове, а Стоянов занимал и без того слишком много места в его голове.

Анна была единственной из всего их круга, кто с самого начала смотрел на него без любопытства и без превосходства. Просто смотрела, как на человека. Он тогда только появился в свете, неловкий, в слишком новом платье, которое явно шили наспех, с манерами, которым его обучали всего три месяца, и никак не могли обучить как следует. Он слышал, как за спиной шептались: бастард, мать актриска, признали из жалости. Анна не шептала. Она спросила, читал ли он Лафатера, и они проговорили час о физиогномике и характере.

Он тогда решил, что она оценила его настоящего, и он уже почти набрался храбрости начать ухаживания. Но к тому моменту оказалось, что она уже дала согласие Стоянову.

Лавр не упрекал её ни тогда, ни после. Она была вольна в своём выборе. Михаил Стоянов был блестящий, богатый, красивый, наследник древнего дара. Законный сын князя Северского был тогда еще жив, и Лавру не приходилось надеяться на большое наследство. Так что, он прекрасно понимал логику этого выбора. Не упрекал. Но когда получил известие о свадьбе, полночи просидел над задачей по теории вариативности грядущего, выводя цифры на бумагу снова и снова, пока не рассвело.

— В свете болтали о проклятье, — добавил Мещеряков задумчиво, будто продолжая мысль. — Что супруге инициированного князя Стоянова не пережить родов — дело опасное.

— Болтают всегда, — отозвался Корф.

Лавр смотрел в окно. Ветер будто успокоился, фонари теперь весели спокойно, не двигаясь. Он знал, лишь, что роды у Анны начались. Медальон жег грудь. Мелкая сентиментальная блажь с его стороны. Медальон с раздобытым через подкупленную служанку, локоном огненно-рыжих волос. Его он зачаровал так, что в случае опасности для Анны он нагревался. Только вот что за угроза сейчас — роды сами по себе дело достаточно опасное, а может, над ней уже нависло проклятье.

Лавр слышал о проклятье. Весь свет шептался о нем. Это была одна, из тех историй, что студенты рассказывают друг другу еще на первом курсе. Наибольший интерес у всех вызвали тайны старых дарованных родов, а у Стояновых такая имелась. Якобы основатель рода, в ночь летнего солнцестояния выкрал у водяного дочь, и увез далеко, далеко. Та хоть и любила своего похитителя, да только угасала оторванная от родных вод, возможно потому не пережила роды и испарилась утренним туманом, сразу как привела на свет дитя. Узнав о случившемся, водяной проклял весь стояновский род. Странность состояла в том, что проклятье миновало самих князей и ложилось на их жён: те, подобно дочери речного владыки, умирали с первым криком своего ребёнка.

Верский изучал теорию вероятностей, он умел считать.

Стоянов рискнул. Или не подумал. Или подумал и решил, что удача будет на его стороне, в этом он был весь, в этой уверенности, что удача всегда на его стороне.

Вдруг медальон нагрелся до такой степени, что Лавр зашипел. Он поспешно сдернул цепочку с шеи, и сбросил на диван. Он в ужасе смотрел на раскаленный медальон, уже не чувствуя боли от Ожегов ни на груди, ни в руке.

Вошёл лакей, молодой, ещё не обтёрся на новом месте, держался как на иголках.

— Господин Верский, — сказал он, — Вы просил проследить за вашей сигнальной лампой. Она замерцала.

Лавр побежал в кабинет, и достал из ящика двусторонний блокнот. Дорогой артефакт, как правило использовался высокопоставленными чиновниками для быстрой экстренной связи. Лавр же смог зачаровать подобную пару самостоятельно. Второй экземпляр находился сейчас у личной горничной Анны, которая за весьма ощутимое вознаграждение сообщала Верскому важные новости из дома Стояновых.

Сообщение уже проявилось полностью. Лавр прочёл один раз, потом ещё раз — медленно, словно надеялся, что при втором прочтении слова окажутся другими.

«Анна Николаевна не перенесла родов. Господь забрал её нынче ночью».

Он закрыл блокнот. Положил на колено. Смотрел на него, как смотрят на предмет, смысл которого не вполне доходит.

Корф и Мещеряков зашедшие вслед за ним, молчали. Они видели его лицо.

— Лавр? — негромко спросил Корф.

— Всё хорошо. — Голос прозвучал ровно, он сам удивился. — Выйдите.

Они вышли без лишних слов, оба умели слышать, оба чувствовали, когда не стоит задавать вопросы.

Лавр остался один.

Фонтанка плескалась под окном. Фонарь качался.

Он попробовал думать: умерла. Анна умерла. Но мысль была как чужая, не укладывалась в то, что он знал об Анне. Живой, говорившей о Лафатере, с не меньшим жаром, чем о Лафонтене. Смеявшейся чему-то прикрывая изящной ладошкой рот. Живые не умирают так легко, просто потому что кто-то не подумал или не захотел думать. Это несправедливо — и он понимал, что природа не знает морали, мир не обязан быть справедливым, он сам всю жизнь тому свидетель. Но что-то в груди всё равно сжало сердце в тиски, и не желало отпускать.

Он встал. Прошёлся от окна к стене и обратно. Остановился.

Мерзавец Стоянов. Стоянов знал о проклятье. Любой образованный человек знал. И всё же он взял её в жёны и не позаботился. Не успел, или не захотел, или решил, что проклятье обойдёт стороной именно его, потому что Стояновы всегда так решали, с этой своей спокойной родовой гордостью, которая граничила с самонадеянностью и никогда не знала собственных границ.

Лавр почувствовал что-то тёмное и острое, что не было горем, а было злее. Горе было глубже, горе сидело молча. А это — поднималось к горлу и требовало слов, которые лучше было не произносить вслух в пустой комнате, потому что произнесённое вслух становится обязательством.

Он произнёс.

— Я найду способ, — сказал он тихо, сам себе, в окно, в Фонтанку, в покачивающийся фонарь. — Не сейчас. Но найду.

Это не было красивой клятвой. Он не умел давать красивых клятв, его не обучали такому в двух комнатах над прачечной. Это было просто решение холодное, как фамилия его отца, как слово «должен». Он умел ждать. Умел считать. Умел работать, в этом его никто не превзошёл, даже Стоянов на пике своей блестящей первокурсной славы.

Лавр постоял у окна ещё немного, потом повернулся, собираясь позвать Корфа и Мещерякова обратно, но тут снова решил открыть блокнот и вывел дрожащей рукой.

«Что с ребенком»

Не прошло и пяти минут, как проявился ответ:

«Девочка. Живая. Нарекли Елизаветой»

Живая.

Что-то странное сделалось внутри — не злость, не горе, что-то третье, чему он не нашёл названия и не стал искать. Он убрал блокнот в ящик стола и позвал лакея.

— Позови господ Корфа и Мещерякова. И принеси ещё вина!

Глава 1

День шестого ноября одна тысяча семьсот девяносто шестого года начался для Лизы так же, как начинались все остальные дни в стенах Императорского Университета Волхования и Чародейства. Она проснулась в полутьме дортуара, наспех умылась ледяной водой из кувшина и поспешила одеться. Казакин оказался не по погоде лёгким — тонкое сукно не держало тепло, а ноябрьский ветер уже гнал по мостовой не только мокрые листья, но и мелкую снежную крупу. Лиза шла, прижав локти к бокам, сетуя на собственную непредусмотрительность. Достаточно было захватить булавку с чарами тепла –– итог собственной курсовой работы, и теперь не пришлось бы мучаться. Но утром она была в состоянии думать только о дипломе.

На прошлой неделе она сдала комиссии экзамен по артефакторике. Заключение комиссии — вместе с дипломом о прослушанных женских курсах — должно было открыть ей место преподавательницы, пусть пока только в небольшом женском отделении. Каждый раз, как она об этом вспоминала, внутри что-то сжималось — не от страха, а от нетерпения, почти болезненного. Оставалось только благодарить Господа и государыню, что повелела открыть эти курсы. Ещё полвека назад сама мысль об университетском образовании для женщины казалась дерзостью, граничащей с помешательством.

Удар колокола пришёл со стороны Петропавловской крепости.

Один. Пауза. Второй. Третий.

Лиза остановилась. Несколько прохожих на улице тоже замерли — торговец с лотком, двое студентов в форменных шинелях, пожилая дама с корзиной. Мужчины сняли шапки и принялись креститься. Потом грохнул пушечный выстрел, за ним второй, третий — далёкие, глухие, точно раскаты грома.

Лиза поняла. Руки вдруг стали совсем холодными — не от мороза.

Три колокольных удара и три пушечных выстрела. Другого значения этому сочетанию она не знала.

Императрицу Лизавета видела дважды. Первый раз — в детстве, мельком, на церемонии представления ко двору одарённых отроков: большой зал, запах воска и парчи, и далёкая фигура на троне, от которой исходило что-то тяжёлое и почти непереносимое — то, что Лиза тогда назвала для себя «величием», не зная лучшего слова. Второй раз — месяц назад, вместе с дядюшкой, который хлопотал за право племянницы преподавать. Величие никуда не делось, но теперь за ним проступала усталость — в опущенных плечах, в том, как Екатерина держала руки на подлокотниках, точно опираясь на них. Тем не менее она пообещала

Лиза развернулась и пошла к дому дяди.

Дядюшка служил ректором университета и жил в получасе ходьбы, экипажем быстрее. Ректор единственного чародейского университета в стране должен был знать, что произошло.

Снег усилился. Он таял, не долетая до земли.

* * *

— Марфа! — Лиза шагнула в сени и скинула казакин прямо в руки слуге. — Афанасий Петрович дома ли?

Ключница выступила из полутьмы коридора — плотная женщина в белом чепце, с вечно озабоченным выражением лица.

— Дома, Елизавета Михайловна! Со вчерашнего вечера из кабинета носа не кажет, только ругается. Опять над экспериментами своими засиделся, дверь не открывает. Я с вами Акулину пошлю с завтраком, може с вами поест хоть.

— Интересно, над чем это он на этот раз... — Лиза стягивала перчатки и думала о камине. Пальцы плохо слушались. Завтрак, упомянутый Марфой, возник в воображении со всей конкретностью — горячий, с паром.

–– Возвращались бы вы домой жить, барыня. Не гоже это, княжне да на казенной кровати спать. И барин бы глядишь, к порядку нормальному вернулся. В былые времена, пока вам блаж эта с образованием в голову не втемяшилася, он хоть ради вас на обед да ужин спускался. А теперича, и вы в этом своем университете исхудали совсем, и Афанасий Петрович о хлебе насущном позабыл.

–– Родная моя, –– Лиза обняла старую ключницу. –– Знаешь ведь, что не могу я иначе. Не хочу чтобы на меня пальцем показывали, и говорили, что ректораская племянница требует к себе особого отношения. Да и удобнее это.

Марфа тяжело вздрхнула, но в нерешительности не ушла, помялась, переступила с ноги на ногу..

— Случилось что? Спрашивай, не бойся.

— А правду говорят, что государыня наша преставилась?

— Колокол пробил трижды. — Лиза помолчала. — Другого значения этого звона мне неведомо. Но манифеста пока не было.

* * *

Дядя отпер не сразу. За дверью слышались шаги — туда-обратно, туда-обратно, — потом звякнуло что-то металлическое, и только после этого щёлкнул замок.

Вид его не оставлял сомнений: ночь была бессонной. Парик куда-то делся, галстук тоже; волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли серые тени. Он сразу же отошёл к столу, движением неприкаянным и нервным — поправил бумаги, которые и без того лежали ровно.

— А, Лизонька, это ты. Неужто в городе уже прознали?

— О смерти императрицы? Неужели это правда?

Дядя на мгновение замер у стола. Потом выпрямился и кивнул — медленно, как будто сам ещё раз убеждал себя.

— Да... Воля Божья свершилась. От сей жизни к жизни вечной матушка наша преставилась.

— Давно?

— Не знаю пока. Доложили мне утром. — Он произнёс это куда-то в сторону, в окно.

— От чего она умерла? На аудиенции не казалась больной.

— На всё воля Божья, деточка. Да и не молода уже была матушка наша. — Дядя осенил себя крестным знамением, пробормотал тихо. — Прости ей господи её пригрешения, ибо все мы не без греха.

— А что же теперь с нашим проектом? Успела ли Екатерина Алексеевна подписать документы?

— Ох, ... — Он потёр лицо ладонью. — Это, боюсь, не самая большая наша проблема теперь. Павел Петрович не очень благосклонен к доверенным людям его матушки. А я всем ей обязан, признаться. Не ведомо мне не только, сможем ли мы женские курсы расширить, — но и вовсе оставят ли мне пост ректора.

— Всё так плохо? — Лиза удивилась искренне. — Мы не раз бывали при дворе цесаревича в Павловске. Павел Петрович и Мария Фёдоровна показались мне людьми весьма прогрессивными. Такой образованный человек не сможет не оценить вашу ценность для государства.

— Ты очень добра ко мне, и от того склонна преувеличивать мои заслуги. Среди верных лично Павлу людей немало не менее даровитых. — Он сделал паузу. Потом голос его переменился — стал осторожнее, мягче, как бывало, когда он подбирался к неприятному разговору. — Но надежда ещё есть. Однако в сложившихся обстоятельствах я вынужден начать разговор, который тебя, вероятно, расстроит.

— Неужто опять о замужестве? — Лиза не успела спрятать разочарование в голосе.

— О нём, милая моя. О нём. Образование ты получила. Откладывать дальше — уже просто неприлично. И без того ходят слухи, что я промотал твоё приданое, а некоторые позволяют себе сомневаться в твоём здоровье, а то и... — он поморщился, — в невинности.

— Право же, мне двадцать один, а не девяносто один. Тридцатилетние вдовы выходят замуж и рожают детей. Я чародейка — наше здоровье крепче и век дольше, чем у неодарённой женщины.

— Понимаешь же, что дело уже не столько в твоём желании. — В голосе дяди появилась та твёрдость, — Тебе ли не знать: после инициации у семейного алтаря и полного обретения родового дара первые же роды тебя, вероятно, убьют. Мы с твоим покойным батюшкой объясняли тебе это много раз. Брат мой тоже не хотел верить — и погибла твоя матушка.

За окном кабинета тихо падал снег. Лиза смотрела на него.

— Но мы не знаем этого точно. Умирали жёны князей Стояновых. Прокляты именно мужчины рода. Значит, меня проклятье русалки может и не коснуться.

— Ты действительно хочешь рискнуть жизнью там, где в этом нет необходимости? — Дядя шагнул к столу и плеснул в бокал вина. Рука была твёрдой, но движение — слишком резким. — Пойми: пока я жив и у государства есть представитель рода Стояновых, способный удержать Неву в берегах, ты ещё можешь оттягивать инициацию и произвести на свет наследника. Но если со мной что-нибудь случится — никто тебя спрашивать не станет. Речь о безопасности столицы. Твой отец уже докапризничался — погубил и жизнь твоей матушки, и мою.

Лиза потупила взор. Пол под ногами был выстлан персидским ковром, с витиеватым узором.

— Я всё понимаю, дядюшка. Но можно же ещё подождать — вы полны сил, сами вполне можете получить наследника. Проклятье, вероятно, распространяется только на жён... — Голос её становился всё тише с каждым словом, и к концу фразы она уже почти не слышала себя сама. — Князь Северский вот недавно признал бастарда и сделал его наследником рода.

Дядя поднял бровь. Один взгляд — и Лизе захотелось стать меньше ростом.

— Я даже не буду говорить,

Щёки у Лизы горели. Стыдно было — по-настоящему, до жара в лице. Только жалость к крестьянкам почему-то не вытеснила жалости к себе, и от этого стало стыдно ещё раз, с новой стороны.

Она знала, что сверстницы её давно замужем, давно уважаемые дамы, у многих не по одному ребёнку. Но она видела эти браки изнутри, у подруг, у знакомых: два чужих человека в одном доме, которые на людях делают вид, что небезразличны друг другу, а наедине — молчат. В лучшем случае молчат. У мужей была служба; жёнам оставалась скука, которую принято было топить в карточных вечерах и новых платьях. Детей сразу же перекладывали на кормилиц — одна из Лизиных подруг видела своего сына пять раз за четыре года его жизни. Пять раз. Лиза хотела другого. Служить, как служили все мужчины её рода — государству, обществу, делу. Она владела артефакторикой лучше многих студентов, хотя женский курс и уступал основному. Она позволила себе поверить, что может стать не просто чьей-то женой. Сегодня ей объяснили, чего от неё в действительности ждут. И самым горьким было то, что особенности родовой магии — та самая власть над реками, из-за которой фамилия Стояновых вообще имела вес, — делали это ожидание законным.

— Прошу простить меня, дядюшка. Привилегии есть ответственность — я помню. Вы позволите мне самой выбрать суженого?

— У меня уже есть несколько подходящих кандидатур. — Он наконец обернулся. — Но если до конца месяца ты предложишь того, к кому склонно сердце, и он будет достоин нашего рода — не вижу причин препятствовать.

— Благодарю. Вы очень добры.

— А теперь иди поешь. И возвращайся в университет. . Скоро придёт манифест — надо будет зачитать его студентам, мне тоже надо спешить. Да и тебе еще переезжать в отдельные покои, как положено преподавателю, я вчера распорядился выделить, рауз уж дома жить не желаешь.

— Один вопрос. Последний.

— Ну, не томи — мне ещё надо привести себя в порядок.

— Когда вы узнали о смерти её величества?

Дядюшка кивнул в сторону лежащего на столе обоюдостороннего журнала в тёмном кожаном переплёте, зачарованном на связь с Зимним.

— Не более двух часов назад пришло срочное сообщение из дворца. На такой случай была заготовлена фраза: «Солнце закатилось».

— Отчего же вы всё утро провели здесь, а не отправились в Зимний?

— Вы, княжна, кажется, просили дозволения лишь на один вопрос. — Дядя взял со стола парик и повернулся к зеркалу. — На него я ответил сполна. За сим извольте отправиться в университет.

Глава 2

Лиза вышла, не позволив себе хлопнуть дверью, и еще раз отругав себя за эгоизм и несдержанность. Сама понимала, что дядя кругом прав. На лестнице она остановилась, прижавшись спиной к холодным перилам, и несколько секунд просто дышала. Снизу слышен был умопомрачительно запах запечённого мяса, доносились звуки суеты и звяканье посуды. Акулина уже несла поднос с обедом.

Лиза позволила накормить себя у камина в малой гостиной, под сетование Марфы, что барин, так и не поел сегодня. Руки будто двигались сами по себе. Несмотря на голод, Лиза почти не замечала вкуса, мысли были далеки от гастрономии.

Итак, до конца месяца. Значит, чуть меньше четырех недель.

Она перебирала знакомых, открыто демонстрировавших свой к ней интерес, как перебирают монеты в кошельке, зная заранее, что сумма существенно меньше необходимой. Молодой Репнин — умён, но нищ, от чего дядюшка непременно станет морщиться, к тому же скуп и обладает отвратительным чувством юмора, от чего морщиться станет сама Лиза. Барон Шванвич — богат, но стар, и сам, кажется, предпочитает общество собственных юных лакеев, Лизу даже передернуло от отвращения. Полковник Засецкий — недурен и при деле, однако успел обзавестись репутацией картежника, что уже исключает любые разговоры о доверии. Не существует такого состояния, которое нельзя было-бы стремительно промотать в карты. Один за другим варианты кандидатур рассыпались, едва Лиза позволяла себе думать о них дольше минуты.

И тогда в памяти всплыло лицо Григория Устюгова.

Не то чтобы она прилагала к этому усилия. Просто оно возникло — широкое, курносое, с упрямым завитком надо лбом, который никакая помада не могла заставить лежать смирно. Сын соседа, Устюгов-старший держал поместье в пяти верстах от родового имения Стояновых. Друг по проказам юности - Гриша вырос в той же округе, что и Лиза. Они вместе ловили раков в мелкой речке за мельницей, случалось падали с одного и того же раскидистого дуба, скакали на лошадях по одним и тем же лугам. Потом пути разошлись — она в Петербург, он в полк, затем в отставку по ранению, и снова в деревню, к отцу. Вновь встретились лишь прошлой весной, на бале у общих знакомых.

Тогда он и сказал. Не красиво, не по-книжному, а как говорят все простые и добросердечные люди — запинаясь и глядя в сторону. Сообщил, что давно считает её единственной, на кого хотел бы смотреть всю жизнь. Лиза тогда, помнится, страшно смутилась и немедленно взяла дело в свои руки — выдала ему такую страстную речь о свободе, образовании и несправедливом устройстве мира, что Гриша слушал, открыв рот, и когда она наконец умолкла, виновато пообещал не беспокоить дядюшку и ждать, сколько потребуется.

Вот это её в нём и подкупало больше всего. Он умел ждать,

Этого достаточно, убеждала себя Лиза. Большинство людей начинали с куда меньшего. Сказать по правде, была она привязана и к семье Григория. Родители его всегда были добры, и жалели оставшуюся без матери девочку. А младшая сетренка – Аннушка, ходила за Лизой и Григорием хвостиком, а однажды громко расплакалась, узнав, что юная княжна Стоянова ей вовсе не сестра.

Лиза допила чай, велела принести бумагу и перо и написала письмо прежде, чем успела передумать.

Писала коротко — она всегда писала коротко, не любя излишних слов там, где можно было обойтись без них. Сообщила о смерти государыни, о разговоре с дядюшкой, о сроке, который ей отпущен. Упомянула, что если его намерения не изменились, то она готова принять визит и будет рада, если он поспешит в Петербург. Последнюю фразу переписала дважды — первый вариант вышел слишком холодным, второй, напротив, таил обещания, которых она давать не хотела. Третий, кажется, нашёл нужную меру.

Конверт запечатала и отдала Акулине, наказав отправить с первым же курьером.

* * *

Ответ пришёл с неожиданной скоростью — Григорий, как оказалось, был в Петербурге уже три дня, навещал дальнего родственника.

Лиза развернула письмо у себя в комнате, стоя у окна. За стеклом сыпал мелкий снег, первый в этом году, и мостовая уже покрывалась тонкой белёсой коркой.

Почерк у Гриши был крупный и добросовестный, буквы ровные, будто он сам немного удивлялся каждой следующей. Он писал, что несказанно обрадован. Что давно не надеялся. Что прибудет хоть сегодня, хоть завтра, хоть через час, если она прикажет, и что ради неё готов к любому разговору с Афанасием Петровичем, которого, признаться, побаивался с детства. В конце добавил приписку мелче основного текста: что понимает, что это не то, о чём она мечтала, но что постарается сделать так, чтобы она не раскаялась.

Лиза прочла приписку дважды и почувствовала что-то вроде теплоты — не той, что обжигает, но той, что согревает, как кружка горячего чаю в ненастный день.

Она написала ответ. Просила приехать послезавтра, во второй половине дня — ей хотелось сначала подготовить дядюшку, сообщить ему своё решение, чтобы визит Гриши не застал Афанасия Петровича врасплох.

Пока ждала, пока писала и перечитывала, думала. Думала о том, что жизнь, которую она себе выстраивала последние несколько лет — кафедра, студентки, артефакторика — не обязательно разрушится с замужеством. Разрушится она или нет, зависит от мужа. И тут расчёт на Гришину мягкость был не малодушием, а чистой практичностью. Она не годилась в мученицы и не собиралась ей становиться.

Кроме того, и это Лиза позволяла себе признать только наедине с собой, был ещё вопрос наследника. Она не хотела умирать родами. Беременность и без проклятья не редко разрешалась смертью. Няня всегда говорила: «с пузом ходить – смерть на носу носить». А проклятье и вовсе снижало Лизины шансы на жизнь почти до ноля. Играть с судьбой, поставив на кон жизнь, Лиза не собиралась. Значит, лучше прежде. Значит, скорее. Григорий был здоров, не азартен, незлобив, а главное был согласен пойти на любые уступки, уже это выгодно отличало его от всех прочих возможных претендентов.

Она сложила второй конверт и подумала, что, пожалуй, с кандидатурой она определилась.

* * *

Дядюшкин дом она посетила на следующий день, во второй половине дня. За ночб на улицы столицы выпал снег — мокрый, ноябрьский, он холодной кашицей хлюпал под ногами. Лиза прошла через двор, кивнула дворнику, поднялась на крыльцо.

Дверь ей открыла Марфа, и что-то в её лице заставило Лизу остановиться.

— Что стряслось?

— Да всё в порядке, Елизавета Михайловна, — сказала Марфа, но голос у неё был как у человека, который не спал ночь. — Барин с вчерашнего дня никого не принимает. Заперся.

––Так не впервой. ––в замешательстве ответила Лиза. ––Ты же всегда жалуешься, что он если и приходит домой, то из кабинета не выходит и ругается.

––Вот именно! Ругается! Иной раз так нас чихвостит за лишний звук, что не скажешь, что барин. А тут молчит. Я стучу, он не отвечает. И так с того момента, как вы угли вчера. Вы бы сходили к нему, барыня. Мы то боимся сами.

Теперь забеспокоилась и Лиза. Вчера дядя собирался в университет огласить манифест о смерти императрицы и восшествии на престол Павла Петровича. Манифест в итоге, зачитали без него. Этот факт хоть и удивил девушку, большого значения она ему не предала, слишком занятая своими проблемами.

––Ладно, иди возьми ключи от комнат. А я пока попробую его дозваться. Может просто устал и крепко спит.

Лиза прошла в переднюю. Ждать не стала — скинула шубку на руки подошедшей девчонке и направилась к кабинету сама. Марфа засеменила следом, шёпотом объясняя, что барин со вчерашнего вечера даже хлеба не ел, что они с горничной подслушивали у кабинета, но никаких шагов или движения, так и не уловили. Марфа, сильно тревожилась.

Лиза постучала.

Тишина.

— Дядюшка, это Лиза. Откройте, у меня есть новости.

Тишина стояла плотно — не та, что бывает, когда человек увлечён чтением или не расслышал. Другая. Лиза постучала снова, на этот раз сильнее.

— Афанасий Петрович.

Она покосилась на Марфу. Та побледнела.

— Ключ принесла?

— Есть, Елизавета Михайловна, он у меня всегда…

— Давай.

Замок поддался легко. Дверь отворилась внутрь, и Лиза шагнула через порог.

Кабинет выглядел почти обычно. Бумаги на столе, раскрытая книга, свеча догоревшая до огарка. Кресло у камина стояло боком, одна ножка — на краю ковра.

Дядюшка сидел за столом, откинувшись назад, голова запрокинута. Правая рука свисала вниз, и кончики пальцев едва касались пола. Перо лежало рядом на паркете.

Лиза подошла. Взяла его руку — холодная, совсем холодная, и запястье уже твёрдое, чужое — и выпустила.

––Баааарин! На кого ж ты нас покиииинул, отец родной!!!

Лиза не обернулась. Она смотрела на дядюшкино лицо — покойное, как бывает только тогда, когда душа уже покинула тело, всесте с жизнью, освободив его любых мирских терзаний. Лиза опустила ладонь на чуть приоткрытые глаза дяди, постаралась сложить его руки на груди, как подобает. От чего-то на этом все мысли в её голове закончились, и она в растерянности взглянула на дверь.

В кабинете уже толпились слуги. Кухарка хлопотала над бледной причитающей Марфой, горничная крестилась, а двое лакеев с нескрываемым любопытством рассматривал комнату и покойного.

––Барыня, нам бы перенести Афанасия Петровича на кровать. А то ведь, так и закоченеет. ––обратился к ней Архип, один из лакеев.

Лиза постаралась привести мысли в порядок. Вспомнив любимые слова дядюшки: «долг – превыше желаний, разум – превыше эмоций», - Лиза выдохнула, решительно развернулась и ответила.

––Да, Архип, перенесите дядюшку в его покои. Отправьте посыльных за лекарем и гробовщиком…. И пошлите кого-нибудь сообщить в университет. Я пока воспользуюсь дядюшкиной связью и отпишу в Зимний.

Глава 3

Двусторонний журнал теперь лежал в верхнем ящике, под стопкой счетов и какой-то греческой грамматикой.

Лиза положила его перед собой, открыла левую сторону — чистую, для исходящих посланий — и взяла перо. Она понятия не имела к кому обращается, и какой уровень формальности допустим. Решила, что получатель корреспонденции, простит ей отсутствие учтивости, ввиду обстоятельств. Рука двигалась сама по себе, пока мысли ещё не успели оформиться в слова.

«Афанасий Петрович Стоянов, ректор Императорского Университета Волхования и Чародейства, скончался сегодня ночью. Прошу указаний и помощи».

Она чуть помедлила и дописала внизу:«Княжна Елизавета Михайловна Стоянова».

Написанные на бумаге слова, окончательно лишили Лизу сил, буд-то окончательно сделав смерть дядюшки реальностью. Глаза начали наполняться слезами. Страницы блокнота вдруг самостоятельно перелистнулись, остановившись на стороне приема сообщений.

«На все воля Божья. Люди из дворца уже отправлены».

Лиза прочитала скупые слова в недоумении. А она еще боялась, что её сочтут недостаточно учтивой.

Кабинет дядюшки она знала с детства — ещё тогда, когда сама была ростом с тот самый стол, за которым сейчас сидела. Маленькой она часто пряталась здесь за портьерами, а папа и дядя делали вид, что совсем не замечают этого, вплоть до её эффектного появления. Здесь всегда пахло табаком, немного пылью и конечно же чарами, особенно сильные они оставляли специфический аромат, луга после дождя. Дядюшка колдовал часто, от того аромат этот, витал в кабинете всегда. Сейчас запах остался, а дядюшки не было. Это с трудом укладывалось в голове.

Лиза смотрела на стол.

Бумаги лежали не очень аккуратными стопками — дядюшка был человеком педантичным в том, что касалось чужих бумаг, и совершенно хаотичным в том, что касалось собственных. Корреспонденция была сложена отдельно: несколько официальных конвертов с печатями университетского совета, счёт от книготорговца и стопка писем, перевязанная бечёвкой без всякой системы — часть запечатана, часть уже вскрыта.

Лиза потянулась к стопке.

Отдернула руку, в неуверенности уместности чтения чужой корреспонденции. Но решив, что адресат уже не сможет с ними ознакомиться, а она его единственная наследница, Лиза решительно схватила сразу несколько конвертов.

Первые два письма оказались скучны: какой-то профессор жаловал на недостаточное финансирование его исследований, декан факультета естественных чар просил разрешения перенести экзамен. Третье было от поставщика ингридиентов, четвёртое — от дальней родственницы из Пскова, которая жаловалась на ревматизм и не забыла между строк похлопотать о месте для племянника. Лиза откладывала их одно за другим.

На пятом она остановилась.

Почерк этот она уже где-то видела— угловатый, с резкими нажимами, буквы стояли прямо, без наклона, словно их вбивали в бумагу, а не выводили. Подписи под письмом не было. в самом начале стояло обычное обращение: «Милостивый государь Афанасий Петрович».

Лиза пробежала глазами первый абзац. Потом перечитала.

Потом перевернула страницу и посмотрела, нет ли там подписи.

Подписи не было. Зато в конце второй страницы стояло: «граф В.» — и дата«Первое ноября». Значит с момента его написания, прошло менее недели. Возможно именно оно послужило причиной последнего их с дядей разговора.

Граф В.

Лиза знала одного графа В, и именно ему принадлежал этот такой же, как и его хозяин прямой и угловатый почерк.

Она поднесла письмо ближе к свече и прочла ещё раз, медленно, слово за словом.

Граф Лавр Андреевич Верский, преподаватель теории вариативности будущего, холодный и невыносимый человек, который дважды не засчитал её контрольную работу по причинам, которые Лиза до сих пор считала надуманными. Тот самый граф Верский, который единственный в комиссии высказал сомнения в «целесообразности предоставления» ей права преподавания артефакторики — этот самый граф Верский просил у Афанасия Петровича её руки.

Просил обстоятельно. Подробно, приводя массу доводов.

Лиза дочитала до конца, отложила письмо и уставилась в темноту за окном.

Доводы были, надо признать, выстроены логично. Верский писал о положении рода Стояновых, о необходимости защитить наследницу, о том, что в нынешних обстоятельствах промедление опасно. Что империи слишком необходим наш род, чтобы позволить ему угаснуть. Ни слова о чувствах — ни единого. Только обстоятельства, соображения и выводы, точно это была не просьба о руке, а докладная записка в канцелярию.

Лиза почувствовала что-то вроде обиды. Это было глупо — она сама не хотела замуж, она с трудом терпела Верского как преподавателя, и мысль о нём как о муже казалась ей примерно такой же привлекательной, как перспектива провести остаток жизни в архиве университетской библиотеки. И всё же.

Он мог бы поговорить с ней.

Просто поговорить. Сначала — с ней, а потом уже с дядюшкой. Это было бы хотя бы учтиво.

Но граф Верский, видимо, не считал её мнение существенным обстоятельством, достойным упоминания в списке аргументов.

Она сложила письмо и убрала обратно в стопку.

За дверью послышались шаги — много, не одна пара, и ритм у них был военный, чёткий, с тем особым тяжёлым звуком, который бывает у людей, привыкших ходить строем. Лиза выпрямилась.

Дверь открылась.

Первым вошёл человек в тёмном мундире без знаков различия — такие носили в Тайной экспедиции. Раньше Лизе доводилось видеть их лишь издали. За ним ещё двое, одинаково молчаливых. А следом, чуть помедлив на пороге появился граф Верский.

Он был в том же виде, что обычно на кафедре: тёмный сюртук,

— Княжна, — сказал он.

— Граф, — ответила Лиза.

Она смотрела на людей в тёмных мундирах.

— Тайная экспедиция, — заключила она. — Вы занимаетесь политическим сыском.

—Невероятная осведомленность, — съязвил Верский.––Всегда отмечал вашу любовь озвучивать очевидное.

— Ректор университета скончался у себя в кабинете. Это не дело для политического сыска.

— Вы, должно быть, удивитесь, но обстоятельства иногда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

— Я не удивлюсь, — сказала Лиза. — Я спрошу прямо: что вы здесь делаете?

Верский прошёл к столу, мельком оглядел бумаги — именно мельком, так, что непонятно было, видит ли он что-нибудь вообще, или просто привычка — и остановился у книжной полки.

— Прямые вопросы, — сказал он, — предполагают, что собеседник расположен к прямым ответам.

— А вы не расположены?

— Я расположен к точным ответам. Это несколько другое. — Он взял с полки какой-то том, посмотрел на корешок и поставил обратно. — Скажите лучше, что вы успели просмотреть за то время, пока здесь сидели?

Лиза чуть помедлила.

— Переписку.

— Всю?

— Часть.

Верский повернулся к ней. Выражение лица у него не изменилось — оно у него вообще почти никогда не менялось, это Лиза помнила ещё по лекциям, — но взгляд его стал чуть внимательнее.

— Что именно вас заинтересовало?

— Письмо без подписи, — сказала Лиза. — Только инициал.

Молчание длилось секунды три.

— Ясно, — сказал Верский.

— Мне не вполне, — ответила Лиза. — Вы не объясните, почему сочли возможным вести переговоры с дядюшкой, не удосужившись прежде переговорить со мной?

Один из людей в тёмных мундирах кашлянул. Верский посмотрел на него, и тот немедленно нашёл причину изучить противоположную стену.

— Это вопрос протокола, — сказал Верский.

— Это вопрос элементарной вежливости.

— Похвально, что вы их разграничиваете, — он снова взял с полки книгу, на этот раз, кажется, просто чтобы занять руки. — Переговоры с опекуном — стандартный порядок в подобных делах. Ваше мнение было бы следующим этапом.

— Следующим, — повторила Лиза.

— Именно.

— То есть не первым.

— Логика у вас безукоризненная, — Верский вновь издевался — Это всегда было вашей сильной стороной, в отличие от практической части.

Лиза почувствовала, как что-то внутри отчётливо дёрнулось.

— Моя практическая часть на второй ступени получила оценку «весьма похвально».

— От профессора Ильинского, который засчитывал работы по принципу искренности намерений.

— А от вас — незачёт без внятных объяснений.

— Объяснения были вполне внятными. Вы просто сочли их несправедливыми.

— Потому что они такими и были.

Верский поставил книгу на место и посмотрел на неё с тем выражением, которое Лиза про себя всегда называла «кафедральным» — чуть отстранённым, чуть скучающим, как у человека, который уже знает ответ, но ждёт, когда собеседник сам до него доберётся.

— Мы можем продолжить этот разговор в другой раз, — сказал он. — Сейчас мне нужно осмотреть кабинет. Я попрошу вас не касаться больше бумаг и не покидать дома.

— Вы меня задерживаете?

— Я прошу вас оставаться в пределах дома до утра. Это разные вещи. И если хотите знать, эта просьба ––Верский сделал акцент на последнем слове ––более относится к вопросу обеспечения вашей безопасности, нежели с чем-то иным.

Лиза отправилась в приготовленную ей опочивальню. Сон никак не приходил, беспокойный ум отказывался успокоиться и отдохнуть. Лизу то душили слезы, то охватывала странная опатия, мысли в голову приходили хаотично и беспорядочно. Вдруг она вспомнила, что завтра к дяде должен был прийти Гриша, и надо бы утром первым делом отправить ему письмо о случившемся. Не оставляли и мысли о еще однои неожиданном претенденте на её руку. За окном горел фонарь, и в его свете было видно, как по двору идут ещё двое в тёмных мундирах — к боковому входу, к лестнице, ведущей в жилые покои. Тайная экспедиция работала аккуратно и быстро. Лиза смотрела на них и думала, что Верский появился в их доме слишком скоро. Путь от Зимнего должен был занять гораздо больше времени.

Глава 4

Дядю хоронили в пятницу. Хмурое петербургское небо казалось, само не могло решить плакать ему или нет. Снег шёл вперемешку с дождём, таял на чёрных плечах сюртуков ещё до того, как успевал лечь, и студенты, которых собралось никак не меньше сотни, стояли с непокрытыми головами, держа треуголки в опущенных руках.

Лиза стояла у гроба и принимала соболезнования. Рядом, Гриша и Аннушка Устюговы с отцом, на правах давних друзей семьи.

— Афанасий Петрович был настоящим светочем науки, — говорил профессор Брянский, пожимая её руку обеими своими — сухими, в старческих пятнах. — Мы все осиротели, Елизавета Михайловна. Все до единого.

Она кивала. Благодарила. Кивала снова.

Рядом переминался с ноги на ногу Миша Горецкий, один из любимчиков дяди, частенько бывавший у него на приемах. Круглолицый и всегда немного растерянный, он смотрел в землю с таким видом, будто сам был в чём-то виноват. За ним выстроилась вся его группа: Сева Ольховский с красными глазами, он, кажется, действительно плакал, Павел Лапухин в слишком легком для погоды сюртуке тонкой шерсти. Присутствовали и студентки женского отделения. Наташа Пряхина в трауре, который ей неожиданно шёл, Анна Петровицкая, кажется больше заинтересованая присутствующими высокопоставленными чиновниками, нежели прощанием с усопшим. и ещё с десяток лиц, которые Лиза знала по аудиториям, по коридорам, по ранним завтракам в университетской трапезной.

— Он так верил в ваш дар, — шепнула Наташа, обнимая её. — Так говорил о вас.

Лиза сжала её руку и отпустила.

Она не плакала. Не потому, что не хотела, просто слёзы куда-то ушли ещё в первые сутки, выплеснулись разом ночью. Тогда, отправившись по приказу Верского в свою опочивальню в дядином доме, она быстро оставила попытки уснуть, уселась напротив камина с еле тлящими углями, обхватив колени руками и дала волю слезам. Теперь внутри было что-то другое — не пустота даже, а что-то похожее на очень тихий, очень ровный гул, как бывает перед грозой.

Дядю она любила. Это был тот редкий человек, рядом с которым можно было говорить о чём угодно — о теории связанных

Дядя всегда был для Лизы тем столпом, на котором зиждился весь её мир. Матушку она совсем не знала, та умерла родами из-за треклятого проклятья. Отец оставил этот мир, когда Лизе едва исполнилось одиннадцать. Следующие десять лет, весь род Стояновых состоял лишь из двух людей: её и дяди. Теперь не стало и его.

Про похороны императрицы Лиза узнала уже после прощания, от Наташи, которая догнала её и Устюговых на выходе с кладбища.

— Представляешь, — говорила Наташа, понижая голос так, будто императрица могла её услышать, — в ту же неделю. Говорят, весь двор в трауре, и никто ни о чём другом не думает.

Лиза остановилась и посмотрела на неё.

— Всего три дня разницы, —добавил Гриша. — Потому и похороны Афанасия Петровича так скромно прошли. Все заняты приготовлениями. — я слышал, барон Дольский сказался больным, а сам не вылезает из Зимнего, все пытается переговорить с новым императором.

Лиза ничего не ответила. Она смотрела на мокрые берёзы вдоль кладбищенской ограды и думала о том, что дядя умер через три дня после императрицы, и что это событие, которое при других обстоятельствах потрясло бы весь университет, оказалось накрыто другим горем — большим, государственным, обязательным.

Афанасий Петрович Стоянов остался в тени даже после смерти.

Это было несправедливо.

Не меньше несправедливостью была невозможность вернуться в дом дяди. Тайная экспедиция опечатала его для расследования, не озвучив сроков.

— Лизонька, быть может, все же поедете к нам? – предложил Устюговых старший, когда они достигли экипажей – Не дело вас нынче одной оставаться, да и Аннушка будет счастлива вашему соседству.

— Правда Лиза, поедемте! Бог даст мы вскоре станем одной семьей, а кто, как не семья поддержит в тяжкую минуту – подхватила Анна.

— Я очень благодарна вам, правда, и поверьте очень бы хотела последовать зову сердца и отправиться вместе с вами. Но поймите, именно то, что скоро я войду в вашу семью не позволяет мне воспользоваться вашим гостеприимством. Петербургский свет жесток, а мне не хотелось бы порочить ни вашего ни своего имени. Да и дозволения императора на брак мы еще не просили. А без этого он не возможен.

За сим Лиза простилась с Устюговыми и отправилась в выделенные ей временно покои в женском отделении университета.

* * *

Присутствие Лизы в университете, с одной стороны, было оправдано дозволением покойной императрицы на преподавательскую деятельность, но вызывало много вопросов ведь назначить на должность её не успели, на то нужно было распоряжение ректора.

Первые несколько дней после похорон университет жил в странном, приглушённом состоянии. Лекции шли, трапезная была открыта, библиотека работала до девяти вечера — и всё же в этой обыденности отчетливее ощущалась тревога, как ощущается она в природе перед началом бури. В коридорах говорили тихо. В профессорской, проходя мимо, Лиза слышала обрывки разговоров, которые при её появлении прекращались.

Она не была наивной в той мере, чтобы не понимать: говорят о ней.

Про неё и говорили — про её будущее, про дар рода, про то, что теперь, когда Афанасия Петровича нет, некому тянуть её инициацию, и столице нужна защита. Это понимали все, кто хоть что-нибудь знал о Стояновых.

Но говорили и о другом.

Лиза услышала впервые в конце первой недели, в курительной комнате мужского крыла — она оказалась там случайно, свернув не в тот коридор, и остановилась за полуоткрытой дверью раньше, чем успела понять, что там кто-то есть.

— ...прочили Семёна Борисовича, — говорил чей-то голос, низкий, с хрипотцой. — Он пять лет как заместитель, всё знает, все его уважают. Кому ещё, как не ему?

— Так-то оно так, — отвечал другой, — да только, видно, у Верского руки длиннее.

Пауза. Запах табачного дыма.

— Слышал в канцелярии Его Величества говорят, он пошел выпрашивать этот пост тем же вечером, как умер Афанасий Петрович.

— Быстро.

— Очень быстро.

Лиза стояла за дверью и не дышала, задаваясь вопросом, когда бы он успел, ведь весь вечер пробыл в дядином доме.

— Я не говорю ничего определённого, — произнёс первый голос медленно, — но Верский занимается вероятностями грядущего. С родовым даром. Это ведь не просто расчёты, не просто бумаги с цифрами. Это... — пауза, — знание и дополнительные возможности. А еще эти слухи, что он может не только предсказать, но и направить. Понимаете?

— Понимаю, — сказал второй очень тихо.

Больше они ничего не сказали. Или сказали, но Лиза уже отступила назад, по коридору, стараясь не стучать каблуками о паркет.

Семён Борисович Красинцев действительно был очевидным выбором. Лиза знала его с детства — приходил к дяде по воскресеньям, пил чай, смотрел поверх очков с таким видом, будто мир в целом был ему понятен, но утомителен. Он преподавал практическую геомантию, вёл архив кафедры, знал по именам всех лаборантов. Ему было шестьдесят четыре года, и сорок из них он посвятил Университету Волхования и Чародейства.

Назначение Верского объявили через десять дней после смерти дяди.

Лиза узнала об этом за завтраком, когда Сева Ольховский бросил на стол сложенный листок университетского циркуляра и сказал «вот, полюбуйтесь», не уточняя, что именно.

Она взяла листок. Прочитала.

Граф Верский, Лавр Дмитриевич Верский, назначается ректором Императорского Университета Волхования и Чародейства по указу…

Дальше она читать не стала.

Наташа через стол наблюдала за её лицом.

— Лиза?

— Всё хорошо, — сказала Лиза и отдала листок обратно Севе.

Она взяла чашку, отпила уже успевший остыть чай и посмотрела в окно на университетский двор, где дворник сгребал мокрые листья в кучу у фонтана.

Верский. Три семестра его курса, она не забудет никогда. В аудитория с высокими окнами, от которых всегда тянуло сквозняком, всегда почему-то стоял едва уловимый запах хвои. Его манера стоять у доски — чуть боком, будто слушатели находятся где-то на периферии его внимания. И работы, её работы, которые он возвращал с пометками, короткими и неприятными. «Недостаточно обосновано». «Вывод не следует из посылки». «Потенциал есть. Реализации нет».

Она тогда думала, что он

Теперь она думала о курительной комнате.

О голосах за полуоткрытой дверью.

Верский занимается вероятностями. Он видит — или умеет рассчитать — то, что ещё не случилось. И дядя умер. И Верский сразу появился в его доме, и сразу подал прошение. Очень быстро.

Она не была уверена, что все это, хоть что-то значит. Но и не могла убедить себя, что ничего не значит.

Письмо пришло в четверг, в начале первой недели декабря. Флигель-адъютант императора доставил его минуя университетскую почту, устроив большой переполох, прямо к покоям княжны Стояновой.

Конверт был плотный, кремовый, с сургучной печатью — двуглавый орёл с расппавленными крыльями. Лиза знала, что открыть такие возможно, только капнув на неё кровью адресата. Уколов палец булавкой и обведя печать, она достала письмо.

Текст был коротким. Её приглашали на аудиенцию к его императорскому величеству Павлу Петровичу в ближайшую среду, в три часа пополудни. Визит будет носить неофициальный характер. Карета будет прислана к корпусу преподавательских покоев.

Она сложила письмо и положила его на стол.

За окном университета набережная блестела под фонарями. Нева была почти чёрной, темные волны недовольно бились о недавно сковавший её гранит, будто грозясь отомстить неучтивым людям за еще одно покушение на её свободу.

Лиза смотрела на беспокойную реку и думала о том, что прекрасно понимает, о чём пойдёт речь на аудиенции.

Дядя умер. Инициацию больше некому тянуть. Столица нуждается в защите. Род Стояновых — это не только она, это Нева, это беспокойная Ладога, это каждое весеннее половодье и каждый осенний шторм, это договор между водой и людьми, у которых хватило дерзости построить город посреди болот.

Ей выставят ультиматум, и больше не позволят тянуть с замужеством. Хорошо еще хоть Гриша Устюгов был здесь, и выразил готовность просить её руки у императора Павла, если понадобиться.

Она стояла у окна, глядела на чёрную воду, и чувствовала, как этот тихий ровный гул тревоги внутри становится чуть громче.

Глава 5

Павел принял княжну Стоянову в малом кабинете. Лиза стояла перед письменным столом сама, соблюдая положенную дистанцию — не ближе трёх аршин от трона-кресла, как велели придворные наставления для дам, допущенных к высочайшей аудиенции. В кабинете пахло воском и старым деревом.

Первым, к своему удивлению, Лиза увидела, одетого во все черное Верского, буд-то это у него траур. Он стоял у окна, с видом человека, которого сюда занесло случайно и который, будучи отвлечен от важных дел несколько сожалеет об этом. Лавр Дмитриевич держал руки за спиной и смотрел в сторону реки. Её темные воды ярко выделялись на фоне покрывшихся снегом набережных, будто поглощая и без того скупо подающий с хмурого неба свет. Появление Лизы Верский полностью проигнорировал, не удосужившись даже бросить взгляд в её сторону, что было, пожалуй, даже оскорбительно, и уж точно нарушало все правила приличия в общем, и нормы придворного этикета, в частности. Лиза перевела взгляд на императора.

На Павле был мундир старого покроя — без лишних аксельбантов и пышных лацканов, в духе прусской моды, которую государь почитал единственно достойной. Он не любил показной роскоши: даже на столе не было ни золота, ни хрусталя — только строгий письменный прибор из тёмной бронзы и нарочито строго оформленные часы, корпусом которым служил белоснежный мрамор.

–– Рад приветствовать вас, Елизавета Михайловна. Прежде всего, прошу примите мои соболезнования. Мы разделяем ваше горе. Смерть Афанасия Петровича огромная утрата, как для империи, так и для нас лично.

–– Благодарю вас, Ваше Величество. –– Лиза прекрасно понимала, что её позвали не для соболезнований.

В кабинете установилась молчание, нарушаемое лишь тиканием часов.

Павел кивнул. Один раз. Этого хватило, чтобы в тишине кабинета прозвучало как дозволение говорить.

— Ваше Императорское Величество, — начала Лиза, склонив голову ровно настолько, чтобы не нарушить границу между почтительностью и унижением, и сделала лёгкий полупоклон, приличествующий титулованной даме при обращении к монарху. — Я прошу позволения высказаться по вопросу, который касается меня лично и который, убеждена, поддаётся разрешению к взаимному удовлетворению.

Она готовилась к этому разговору три дня, репетируя каждую фразу перед зеркалом, чтобы голос не дрожал, а осанка не выдавала волнения. Слова вышли именно так, как она их выстраивала, — ровно, без дрожи, будто читала доклад на заседании совета.

— Григорий Фёдорович Устюгов, — продолжила Лиза, — человек достойный, из семьи с безупречной репутацией. Мы знакомы с детства, и я убеждена, что этот союз обеспечит…

— Устюговы, — сказал Павел. Негромко, с легким недоумением, словно преподаватель ответ у нерадивого студента.

— Да.

— Род без дара.

— Это так, однако…

— Елизавета Михайловна,

— Павел встал из-за стола и подошел к камину. Движение было медленным, почти церемониальным, и Лиза поняла, что разговор окончен раньше, чем она успела его начать. — Вы наследница Стояновых. Единственная. Род ваш входит в совет двенадцати с тех пор, как Василий Второй поставил свою подпись рядом с именами волхвов, которым было угодно его поддержать в феодальной войне. Это не сословная условность, это — государственное устройство. Вы женщина, и не можете представлять интересы рода, потому за вас там будет присутствовать супруг.

— Совет существует негласно, — заметила Лиза. — Синод…–– Она уже поняла к чему движется разговор.

— Ни Совет, ни синод не нуждаются в ваших разъяснениях относительно собственного положения, — ровно перебил Павел. — И я — тоже.

Верский у окна чуть шевельнулся. Лиза не повернулась. Её с детства учили: на аудиенции взгляд держат либо на монархе, либо в пол, если дозволения смотреть не дано.

— Если Устюгов не наделён даром, — продолжал Павел, — он не займёт место в совете. А место должно быть занято, и занято человеком, которому я могу доверять. Поймите мне нужен этот голос. Империи необходимы реформы, иначе их проведут снизу, как во Франции. Помимо этого, вопрос о наследнике рода Стояновых есть также вопрос государственной необходимости — вы это понимаете не хуже меня. Одарённый наследник. Не просто наследник.

Лиза сжала пальцы. Складки платья скрыли это достаточно хорошо — ещё одна хитрость, усвоенная в свете: скрывать волнение за тканью и кружевом.

— Отсутствие дара у отца не означает…

— Снижает вероятность

Она всё же повернулась. Он смотрел теперь на неё — не с насмешкой и не с участием, а с той холодной внимательностью, с которой когда-то просматривал её работы по теории вероятностей, прежде чем написать на полях одно слово: «Поверхностно».

–– Какое отношение вы имеете к этому делу, Лавр Дмитриевич? Почему присутствуете здесь и дозволяете себе высказывать мнение, о котором вас не спрашивали? –– Лиза решила, что нет смысла соблюдать этикет в отношении человека его полностью игнорирующего.

— Государь только что изложил именно тот аргумент, который я бы привёл первым. Так что мы с ним, вероятно, сэкономили ваше время.

— Вероятность, — повторила Лиза. — Это единственное слово, которое вы умеете произносить?

— Я преподаю теорию вероятностей грядущего. Было бы странно, если б я им пренебрегал.

Павел наблюдал за этим обменом с видом человека, который уже знает, чем кончится партия, и следит за ней без особого волнения. Его лицо казалось грубым: курносый нос, большой рот, вытянутый овал, будто вылепленный не для покоя, а для вечной настороженности. Но глаза — они противоречили всему остальному облику: глубокие, умные, с пронзительной ясностью взгляда. В них читались и усталость долгих лет ожидания престола, и внезапная способность к мягкому, почти ласковому выражению — но сейчас в них была только железная собранность.

— Елизавета Михайловна, — сказал он, не повышая тона, но в кабинете от чего-то стало холоднее — вам не кажется, что это я решаю, кому следует присутствовать в моем кабинете, а кому нет? Прекратите пререкаться с моим тайным советником. Вопрос вашего замужества решен!

Лиза медленно перевела удивленный взгляд обратно на императора. Он не случайно подчеркнул статус Верского. Тайный советник – третий ранг по табели, равный генерал-майору. Высоко же взлетел бастард рода Северских. Лизу очень интересовало за какие-такие заслуги, что Екатерина, что Павел осыпали этого выскочку титулами и милостями.

— Решён, — повторила она. — Без моего участия.

— С вашим. Вы сейчас здесь.

— Государь, я…

— Вашим мужем станет граф Верский.

В кабинете вновь стало тихо. Она посмотрела на Верского и с удивлением поняла, что тот уже смотрит не на реку, поймав его взгляд в отражении на стекле.

Лиза не сразу нашла слова. Это было неприятное ощущение — она привыкла находить их быстро.

— Вы упрекнули Устюговых в худородности, тогда как Лавр Дмитриевич, — произнесла она наконец, почти ровно, — вовсе является бастардом.

— Признанным, — сказал Павел. — Единственным наследником князя Северского. Род Северских в совете. Дар у него есть, и дар значительный — вы это знаете лучше других, вы учились под его руководством. Этот брак даст ему место в совете как супругу наследницы Стояновых, а впоследствии, когда к нему перейдёт место Северского, перевес станет достаточным.

— Для ваших реформ, — сказала Лиза.

— Для блага империи, — поправил Павел, без раздражения, как поправляют ребёнка, написавшего слово с ошибкой.

Она снова посмотрела на Верского. Он не выглядел ни торжествующим, ни смущённым.

— Вы хотя бы имеете что-нибудь сказать? — спросила она.

— Мои слова способны что-либо изменить?

— Это касается вас так же, как меня.

Верский чуть наклонил голову — почти как в ответ на формальный поклон, но без лишней церемонности.

—Вы правы, а еще больше это касается воли Государя и судьбы страны, — сказал он. — У меня нет привычки считать себя центром вселенной. Это, по всей видимости, наследственная черта рода Стояновых — вместе с даром к заговариванию рек. Полагаю, ваш батюшка тоже был в этом убеждён.

Лиза почувствовала, как кровь прилила к щекам.

— Прошу вас, — сказала она, — не говорить о моём отце в подобном тоне.

— Охотно. Его личность малоприятная тема для разговора.

— Лавр Дмитриевич, — произнёс Павел тем тоном, который и так работал лучше любого крика. –– Вы забываетесь.

Верский замолчал. Слегка пожал плечом — почти незаметно, как человек, который оговорился и не считает нужным особенно об этом сожалеть.

— Ваше сиятельство, — тон Павла стал еще более вкрадчивым, — я понимаю, что это не тот разговор, которого вы ожидали. Но поймите и вы: положение, в котором оказался ваш род после смерти Афанасия Петровича, не терпит промедления. Инициация не может откладываться. Столица не может оставаться без защиты. А защита требует, чтобы вы были живы и здоровы — и успели дать и желательно вырастить наследника. Лавр Дмитриевич прекрасно осведомлен обо всех нюансах, первый наследник будет инициирован даром Стояновых, второй даром Северских. Раскрою вам тайну. По имеющимся расчётам, нам понадобиться ваш дар через пять лет. За это время оба ребенка должны появиться на свет. Нас не волнует их пол, важна только ваша кровь. После появления второго наследника и вашей инициации Лавр Дмитриевич обещал нам лично, что не будет настаивать более на деторождении.

Павел сказал все прямо, и Лиза за это почти его уважала.

— Значит, — сказала она, — это всё. Решено.

— Решено.

Она смотрела на государя ещё секунду. Потом на Верского — он снова смотрел в окно, и его профиль был таким же строгим, а выражение лица закрытым как и всегда, как на любом из занятий, где он разбирал её расчёты и находил в них то, что она не замечала, — и никогда не говорил «хорошо», только «поверхностно», «недостаточно», «пересчитайте».

Лиза опустила глаза. За окном кабинета Нева лежала тёмной лентой, широкой и безмолвной.

— Я услышала вас, государь, — сказала она, снова склонив голову в положенном полупоклоне, и сделала шаг назад, соблюдая ритуал выхода: не поворачиваться спиной к государю, пока не будет дозволения удалиться.

Павел едва заметно кивнул — этого хватило.

Лиза вышла, стараясь ступать ровно, не торопясь, как учили в свете: даже поражение нужно нести с достоинством, подобающим роду Стояновых.

Глава 6

Устюговы жили на Малой Морской, в доме узком и высоком, каких много стояло вдоль канала, — с чугунным кольцом на двери, с тёмной прихожей, где пахло сырым сукном и воском. Лиза ждала в гостиной, пока слуга докладывал, и разглядывала портрет на стене — старик в парадном мундире, с орденской лентой святой Анны.

Гриша вошёл быстро, без куртки, с неприбранными волосами, будто застали врасплох.

— Лиза, — сказал он, и больше ничего.

Она поднялась ему навстречу. Приготовила слова ещё в

–– Григорий, видишь ли… –– Лиза зажмурилась и перешла сразу к делу, –– Его величество не одобрил.

–– Не одобрил, что? –– в легком замешательстве переспросил он.

–– Наш брак. Он сам уже назначил мне жениха, и я не могла…

— Не могла, — повторил он, точно примеряя на вес. –– Постой, но все же еще можно исправить. Мы вполне можем сбежать хоть сегодня и обвенчаться в любой придорожной церкви. А там хоть император, хоть сам дьявол, никто уже ничего не сможет поделать.

— Это повлечет за собой последствия, к которым ни ты, ни я не готовы! Государь повелел. Ты сам представляешь, что будет, если мы воспротивимся? — Она сложила руки, разняла. — У нас нет выбора!

— У тебя никогда нет выбора, когда выбор тебе неудобен.

Сказал без злобы, и от этого стало хуже. Гриша сел в кресло у камина, провёл рукой по лицу. Лиза смотрела на его затылок, на то, как он не смотрит на неё.

— Я понимаю, — сказала она.

— Нет. — Он обернулся. — Не понимаешь. Иначе бы согласилась обвенчаться тайно. Иначе бы не пришла с этим вот так.

— Мне нужно было сказать тебе самой, а не через письмо.

— Это очень порядочно с вашей стороны Елизавета Михайловна. Простите меня за неподобающе острую реакцию. –– Взял себя в руки Петр, но в глаза Лизе больше не смотрел.

Елизавета Михайловна…Прежде — всегда Лиза. С самого детства.

Дверь в гостиную приоткрылась. Лиза увидела краешек бледно-голубого платья раньше, чем Анна вошла. Она была в домашнем, без украшений, волосы убраны просто, — и при этом глаза её сияли таким восторгом, что Лиза невольно выпрямилась.

–– Лизонька! Как я рада тебя видеть. Дай угадаю, ты пришла обсудить день свадьбы.

— Можно сказать и так Анна. Елизавета Михайловна пришла уведомить нас, что по воле государя выходит замуж за другого человека, –– ответил сестре Григорий.

Вновь произнесенное родным голосом её полное имя, едва не заставило Лизу поморщиться.

— Аня.. –– Попыталась объясниться с подругой Лиза, но слова никак не хотели находиться.

Та не подошла. Встала у камина, взяла с полки какую-то безделушку, фарфорового пастушка, поставила обратно. Несколько минут, которые показались Лизе вечностью, все молчали. В установившейся неловкой тишине слышно было шуршание ткани, стоило кому-то хоть немного пошевелиться. Первой заговорила Аня.

— Я с пяти лет знала, что ты станешь нашей. — Голос был ровным, почти безжизненным. — Маменька говорила, крёстная говорила, все говорили. Я сама себе говорила.

— Аня, прошу тебя.

— Нет, я не плачу. — Анна наконец посмотрела на неё, прямо. — Просто я хочу понять. Ты могла отказаться?

— Государь...

— Я не про государя. Я про тебя.

Лиза промолчала. Это было честнее, чем то, что она собиралась ответить.

Тишину прервал скрип двери — вошёл Дмитрий Алексеевич Устюгов. Хозяин дома держался прямо, руки за спину, лицо непроницаемо. Он поклонился Лизе с той безукоризненной учтивостью, которая хуже любого упрёка.

— Елизавета Михайловна. Рады вас видеть в нашем доме.

— Дмитрий Алексеевич. — Она ответила поклоном. — Простите, что без предупреждения, но обстоятельства сложились таким образом, что мне необходимо было увидеться с Григорием Дмитриевичем.

–– И по виду моих детей я вижу, что новости безрадостные.

–– Его императорское величество назначил Елизавете другого жениха. И она не смогла отказать. –– первой прояснила ситуацию Анна

–– Я правда сожалею. Если бы решение зависело только от меня, то я не желала бы для себя другой семьи. Вы всегда были для меня родными, и не думаю, что случившееся способно изменить мои чувства. Смею ли я надеется, что сохраню хотя бы вашу дружбу? ––– наконец Лиза смогла взять себя в руки и высказать то, что подготовила еще в карете.

— Отчего же. — Дмитрий Алексеевич прошёл к столику, налил себе вина, не предложил никому. — Дело государственное. Мы всё понимаем.

Гриша встал резко, почти опрокинув кресло, и вышел. Никто его не остановил. Отец посмотрел ему вслед, перевёл взгляд на Лизу — и в этом взгляде она прочла всё, что он никогда не скажет вслух.

— Ещё раз простите, — сказала Лиза.

— Право же, не стоит. В том нет вашей вины, — отозвался Дмитрий Алексеевич. И сделал маленький глоток.

---

Записка от Верского пришла ближе к вечеру — коротко, почерком без росчерков, без обращения: дом Стоянова доступен для владелицы, печати с комнат сняты, прислуга возвращена на место. И подпись одна буквой «В».

Лиза смотрела на записку в карете и думала, что можно было написать хотя бы «сударыня».

Дом встретил её запахом нежилым — свечным салом, залежавшимися цветами в вазе, которую забыли вынести. На лестнице стояли два человека из экспедиции, оба поклонились, один протянул ей ключи от дома и комнат.

— Всё ли снято? — спросила она.

— Как приказано. Опечатанное вскрыто, слугам разрешено покинуть их крыло и пи свободно перемещаться по дому, ваше сиятельство.

* * *

Кабинет дядюшки был точно таким, каким она его помнила, и совершенно другим. Книги стояли на полках. Стол пустой — ни бумаг, ни чернильницы. Лиза обошла комнату вдоль стены, провела пальцем по краю подоконника, остановилась у стола. Ящики выдвинуты и задвинуты обратно, но не так, как привык дядюшка: он всегда оставлял верхний чуть выдвинутым. Теперь закрыт плотно. Кто-то разбирал и складывал аккуратно, но не знал привычек хозяина.

Вся переписка изъята — она не сомневалась в этом с самого начала. Верский был весьма педантичен.

Она подошла к книжным полкам. Провела ладонью по корешкам, медленно, слева направо, читая названия вполголоса, — так она делала в детстве, когда ждала, пока дядюшка освободится. Пергамент, телячья кожа, один том в бумажном переплёте, заткнутый между двумя тяжёлыми соседями.

Боль пришла резко и без предупреждения.

Лиза отдёрнула руку, едва не вскрикнув. На среднем и безымянном пальцах левой руки проявилось два пореза, тонких, как от бритвы. Кровь выступила почти сразу, потекла по ладони. Она прижала пальцы к губам — кровь была солёная и тёплая — и обернулась к полке.

Одна из секций с тихим щелчком отошла в сторону. Не распахнулась — именно немного отошла, плавно, будто на петлях, хотя петель видно не было. За ней открылась ниша: неглубокая, выложенная тёмным деревом, заполненная

Лиза узнала два из них сразу.

Первый — небольшой сосуд из синего стекла, запаянный воском цвета речного льда. Второй — фрагмент рыболовецкой сети, плетёной из нити, которую она не могла бы описать никаким цветом — она менялась, стоило скосить взгляд. Оба предмета дядюшка показывал ей три года назад, когда объяснял, что её ждёт. Ритуальные принадлежности инициации, хранились в роду со времён, о которых не было точных записей.

Книга лежала отдельно, плашмя, под бумагами. Лиза вытащила её осторожно, придерживая пальцами без пореза. Обложка кожаная, без тиснения, без заглавия, — она раскрыла первую страницу и увидела вложенную записку, написанную знакомымвитиеватым дядюшкиным почерком.

«Лизонька, если ты читаешь это без меня, значит я не успел. Не знаю в силу, каких обстоятельств я покинул тебя прежде времени, на всё воля Божья. В книге ты найдешь историю нашего рода, составляемую для потомков, тебе предстоит её продолжить. Здесь же ты найдешь все необходимые для инициации инструкции, смею надеятся твой супруг окажет тебе полное содействие, и тебе не придется пройти через это одной.

P.S. Молись за мою душу Лиза, как и прочие я грешен. Всегда любивший тебя, твой дядя»

Смахнув навернувшиеся слезы, и отложив записку она продолжила листать книгу.

История рода. Предание об обретении дара. Она знала это предание, знала его с детства — про предка, который вышел на реку в ночь летнего солнцестояния, и про дочь водяного, и про проклятие. Но книжная версия была длиннее, подробнее, с пометками на полях, и некоторых пометок она не понимала с первого взгляда. Далее были изложены краткие биографии носивших дар предков, их Лиза решила изучить позже.

Потом. Она взяла листы.

Их было много, разного формата, часть сложена вчетверо. Лиза развернула верхний и увидела чистое.

Второй — тоже.

Третий.

Она перебирала их быстро, один за другим, пальцы оставляли на бумаге розовые полосы от невысохшей крови. Все листы были белыми. Ни слова, ни чернильного пятна, ни следа пера.

Лиза опустила бумаги и постояла так, глядя на пустые страницы, разложенные по столу. Дядюшка не хранил пустые листы. Тем более в тайнике, запечатанном с такой тщательностью, что для открытия понадобилась кровь Стояновых.

Написанное скрыто. Это единственное объяснение, и оно её не утешало, потому что она не знала, как проявить скрытое. Дядюшка не учил её этому. Или учил, но не называя так.

Она снова посмотрела на пальцы. Порезы перестали кровоточить.

Глава 7

Лиза ждала три дня.

Она считала это достаточным сроком. Приличным даже — с учётом того, что человек только что получил новую должность, разбирался с бумагами умершего предшественника и, по всей видимости, имел ещё какие-то дела, о которых ей не докладывали. Три дня — это вежливость. Три дня — это выдержка. На четвёртый день она поняла, что, больше не может бездействовать.

Верский не прислал ни записки, ни визитной карточки. Он не вызвал её, как подчиненную. Он не постучался вечером с какими-нибудь скучными бумагами. Он не пригласил на раговор насчёт брачного контракта. Он вообще никак не обозначил своего намерения с ней говорить.

Лиза несколько раз видела его в коридорах университета — в тёмном сюртуке, вечно хмурый, с папкой бумаг под мышкой, шествующего быстрым шагом человека, у которого нет ни единой лишней минуты. Один раз он едва не столкнулся с ней у поворота на кафедральную лестницу. Посторонился. Кивнул. Пошёл дальше.

Именно этого она стерпеть не могла.

Хорошо, пусть он её не любит. Это было понятно. Но он ведь сам просил её руки, у дяди точно, у императора –– возможно. Государь выдал приказ, и оба они оказались в этом неприятном положении. Он мужчина, хотя бы исходя из правил хорошего тона он должен первым прийти, обсудить условия. Когда свадьба. Где они будут жить. Позволено ли ей будет работать. Имеет ли она право на собственный выход в свет или теперь должна сидеть в четырёх стенах и ждать, когда её позовут.

Покои ей никто не сменил — она по-прежнему занимала те же комнаты на третьем этаже, что дядя выделил ей незадолго до смерти. Кабинет остался её кабинетом, никто не прислал человека забрать ключ. Но никакого распоряжения о начале занятий тоже не поступало. Она висела в воздухе — ни студентка, ни преподаватель, ни свободная женщина, ни жена, ни невеста в привычном смысле слова. Ведь помолвку тоже никто не оглашал.

На пятый день Лиза надела самое строгое из имеющихся платье, велела Глаше уложить волосы и отправилась в ректорский кабинет.

Секретарь — Лиза помнила его ещё при дяде, невысокий, дерганный человечек с вечно влажными руками и привычкой смотреть на собеседника чуть выше лба — встретил её у двери и загородил проход с видом неожиданной значительности.

— Господин ректор принимает по записи.

— Я знаю, — сказала Лиза. — Запишите меня.

— На сегодня приём закрыт.

— Тогда на завтра.

Секретарь сморщился.

— Видите ли, Елизавета Михайловна... — он сделал паузу, которая должна была, по-видимому, дать ей время оценить новую интонацию, с которой он произносил её имя. Без «княжна». Без малейшей почтительности. — Прежний ректор имел обыкновение вести дела несколько... неформально, особенно в отношении вас. Господин Верский придерживается иного порядка. Возможно, вам следует обратиться через канцелярию, на общих основаниях.

— Через канцелярию…

— Именно так. С письменным заявлением. Канцелярия рассматривает обращения в течение двух недель.

Лиза смотрела на него ровно столько, сколько понадобилось, чтобы понять: он говорит это с удовольствием. Незначительным, но весьма приятным удоаольствием человека, который давно ждал возможности и вот наконец дождался.

— Прежний ректор, — произнесла она медленно, — был моим дядей. Если вы намекаете на то, что он наделял меня правами, которыми я пользовалась незаслуженно, то я хотела бы заметить, что он был прежде всего ректором университета, а уже потом моим дядей, и никогда не выделял меня среди прочих!

— Разумеется! Особенно, когда создал под вас целое женское отделение, дозволял посещать мужские лекции, или когда устроил аттестацию на звание преподавателя для девицы. Все исключительно на общих основаниях, Ваше сиятельство, — сказал секретарь, глядя ей в лоб, чем раздражал еще больше.

Дверь за его спиной приоткрылась.

— Княжна Стоянова.

Голос был сухой, без вопросительной интонации — не «это вы там шумите?» и не «что происходит?», а просто констатация. Верский стоял в дверях, придерживая створку, и

— Войдите, — сказал он и ушёл обратно за стол, не дожидаясь ответа.

Лиза вошла.

Кабинет был тот же и не тот. Дядины акварели с видами Невы исчезли со стен, остались светлые прямоугольники на обоях. Стол был расчищен с хирургической тщательностью — стопки бумаг, ровные, как по линейке, чернильница сдвинута в угол, ни одной лишней вещи. Пахло хвоей и табаком, которого дядя не курил и не нюхал.

Верский не предложил ей сесть. Лиза села сама — в кресло напротив стола, то самое, в котором сидела всегда, если дядя засиживался за бумагами.

— Зачем пришли? — спросил Верский, не отрывая взгляда от листа, который читал.

— Мне необходимо обсудить, условия моего нахождения в университете.

— Какие именно?

— Артефакторика. Я окончила весь курс женского отделения, и помимо этого сдала экзамен комиссии, получив аттестацию преподавателя. Её величество перед смертью успела её заверить. Получу ли я курс для преподавания?

Он поднял взгляд. Взял со стола другой лист — очевидно, она не единственная, чьи бумаги уже лежали на его столе сложенными.

— Сдали, — повторил он. — С оценкой «превосходно».

— Да.

— Комиссия была склонна к мягкости.

Лиза почувствовала, как что-то сжалось в груди.

— Комиссия оценивала работу по установленным критериям.

— Комиссия, — сказал Верский, — состояла в том числе из Белоусова, который дружил с вашим дядей со студенческих лет, и Кривошеина, который проигрался Белоусову в карты. Третьим был Харитонов, у которого нет вкуса к конфликтам с начальством. Это не обвинение в вашу сторону. Это наблюдение об устройстве комиссий.

— Значит, по-вашему, мои работы не стоят «превосходно»?

— По-моему, — сказал он, — ваши работы по базовой артефакторике вполне приличны. Там, где вы работали самостоятельно, без попыток срезать угол за счёт природного дара. Третья работа цикла. Шестая. Седьмую вы, очевидно, сделали второпях.

Лиза открыла рот и закрыла.

Он читал её работы. По-настоящему читал — не скользя по первой странице, а именно читал, разбирал.

— Седьмую я делала во время болезни, — сказала она.

— Это оправдание, — ответил Верский без всякой злобы, просто как факт. — Курс основ артефакторики для женских курсов открывается в следующем семестре. Если вы хотите вести практические занятия, я готов это рассмотреть. Под контролем.

— Под чьим контролем?

— Под моим.

Лиза посмотрела на него.

— То есть вы будете проверять мои занятия.

— Я буду знать, что происходит на моих кафедрах. Это несколько разные вещи, — он снова опустил взгляд к бумагам. — Это всё?

— Нет.

Он подождал.

— Вы несправедливы ко мне, — сказала Лиза. — И я думаю, что знаю причину. Вы не любили моего отца.

Верский отложил лист.

— Это не секрет, — сказал он после паузы.

— Тогда я прошу вас не переносить на меня то, что было между вами.

— Ваше сиятельство! — Он произнёс это очень ровно. — Если бы я переносил на вас всё, что касается вашего отца, мы бы сейчас не разговаривали. Между мной и Михаилом Стояновым были свои счёты, и для них были свои причины. Я не склонен их сейчас излагать. Но если вы унаследовали от матери что-нибудь, кроме рыжих волос, — он сказал это без улыбки, как будто речь шла о вещи совершенно нейтральной, — то я полагаю, вы не безнадёжны.

Лиза почувствовала, что земля слегка уходит у неё из-под ног — в том смысле, в каком она уходила всегда, когда обнаруживалось что, кто–то может рассказать ей что–то о матери, которую она совсем не знала.

— Вы были знакомы с моей матерью?

— Да, — сказал Верский.

Он не добавил ничего. Снова взял лист.

— Есть ещё один вопрос, — сказала Лиза, справившись с собой. — Государь назначил вас моим женихом. Дата бракосочетания не определена, условия не оговаривались. Я хотела бы понять, каким образом и когда мы это обсудим.

— В ближайшее время, — сказал Верский.

— Это не ответ.

— Это всё, что я могу сказать сейчас. –– в почти черных глазах ректора сверкнуло недовольство.

В дверь постучали. Секретарь просунул голову с видом человека, выполняющего важную миссию, и протянул запечатанный конверт. Верский встал, взял конверт, вскрыл его тут же у стола и прочёл — быстро, по-военному. Что-то изменилось в его лице, Лиза не успела понять что.

— Мне нужно выйти, — сказал он. — Подождите здесь.

Дверь закрылась.

Лиза сидела ровно, смотрела перед собой. Потом перевела взгляд на стол.

Бумаги лежали аккуратно. Верхний ящик был задвинут, но не закрыт на ключ. Она знала, что не должна. Она прекрасно это знала, как маленький ребенок знает, что нельзя красть сладости из буфета, но все равно лезет за вареньем. На ящиках ректора всегда стояла защита, но дядя нчастенько просивший Лизу захватить бумаги из его кабинета еще три года назад настроил защиту и на её магию тоже. Судя по всему, Верский либо не догадался об этом, либо не успел обновить защиту.

Ящик открылся бесшумно.

Корреспонденция, счета, две записки, сложенных вчетверо. И письмо в конверте с дядиной печатью — она узнала его немедленно, узнала почерк на сгибе, узнала сургуч цвета морской волны.

Она вытащила его. Развернула.

Дядя писал коротко — он всегда писал коротко, когда был чем-то расстроен, длинные письма он писал только в добром расположении духа. Это письмо занимало всего четыре строки.

«Милостивый государь, вынужден отклонить ваше предложение как несвоевременное. Рука Елизаветы Михайловны уже обещана.

Ваш покорный слуга, А.П. Стоянов».

Дата стояла за день до смерти дяди.

Лиза застыла посреди чужого кабинета, держа письмо в руках, и мысли ворочалась медленно, как жёрнов — дядя отказал. Заявил, что её рука уже кому-то обещана, но ведь она не успела сообщить ему о Грише. А еще получается, дядя отказал Верскому, объявив о помолвке с кем-то другим. А на следуюший день умер. А еще вспомнилось, что Лавру Дмитриевичу было нужно место в совете и то, как быстро он появился в особняке, в тот роковой день.

Полностью погруженная в мысли, она не слышала, как открылась дверь, и резким, пугливым движением спрятали бумаги за спину, увидев входящего Верского.

Глава 8

Тёмные глаза Лавра Дмитриевича смотрели на неё

— Позвольте узнать, Елизавета Михайловна, какого дьявола вы забыли за моим столом? — Каждое слово он отделял паузой, точно гвоздь вколачивал.

— Я искала кое-какие свои документы. — Голос вышел ровнее, чем она ожидала от себя. — Дядя хранил здесь кое-что моё. Я не подумала, что…

— Что кабинет больше не принадлежит вашему дяде? — Он прикрыл за собой дверь. Без хлопка, почти бесшумно. — Как прискорбно в столь юном возрасте столкнуться со столь серьезными проблемами с памятью. Напомню, что ваш дядя, к всеобщему сожалению, умер, в следствии чего больше не может занимать этот кабинет.

— Я понимаю, что это звучит…

— Это звучит как детский лепет. Покажите, что прячете за спиной.

Он пересёк комнату без спешки — ни лишнего движения, ни лишнего звука. Обогнул стол и встал вплотную. Лиза из почти детского упрямства, развернулась, не желая отдавать письмо, и только тогда поняла, что совершила стратегическую ошибку. Теперь она стояла спиной к столу, лицом к нему, потеряв шанс к отступлению. От его пиджака тянуло хвоей, холодной и смоляной, и от этого аромата голова у неё немного закружилась. Смотреть ему в лицо не получалось — взгляд остановился на галстуке, на безупречном, как всегда, тугом узле у воротника.

— Бумаги, ваше сиятельство. Быстро. — Голос преподавательский, без интонации.

Лиза стояла и боялась пошевелиться.

— Как же вы мне надоели, Стояновы. С этой своей уверенностью во вседозволенности. Скажите честно, вы полагали, что вам это сойдёт с рук?

Лучшая защита — нападение. Лиза вспомнила это и выпрямилась.

— Я открыла ящик, который имела право открыть хотя бы потому, что его защита настроена на меня. Если вы не удосужились обновить чары, в том нет моей вины. — Она вздёрнула подбородок и тут же пожалела. Лицо Лавра Дмитриевича оказалось слишком близко.

Кровь прилила к щекам. Не от стыда — от злости. Стыд она умела убирать с лица. Со злостью это давалось труднее.

— Самоуверенность вашей фамилии, — продолжал Верский, не повышая голоса, — по всей видимости, не знает никакого предела. Вы входите в чужой кабинет, роетесь в чужих бумагах и стоите с таким видом, словно это я должен оправдываться.

— А может, и должны. Дядя вам отказал. Я это знаю. — Она протянула ему письмо, которое прятала за спиной. Собственный голос казался ей чужим — ровным, почти спокойным. — Он отказал вам, а вы пошли к императору. Другим путём получить согласие женщины вы, очевидно, не в состоянии?

Он сделал ещё один маленький шаг, совсем небольшой, и между ними не осталось вовсе никакого пространства. Лизе едва удалось не отшатнуться; она почти успела этим возгордиться, когда он поднял руку и взял её за подбородок. Не грубо, но и без тени нежности, так берут предмет, чтобы рассмотреть на свет. Пальцы держали крепко. Его тёмные, почти чёрные глаза оказались так близко, что она перестала различать в них что-либо, кроме этой темноты.

— Слушайте внимательно, — почти прошипел он. — Скажу один раз. Вы избалованная девочка, которая привыкла считать собственное желание достаточным основанием для любого поступка. Захотели — в университете для вас открыли женские курсы. Захотели — сделались преподавателем. Плевать на репутацию дяди, плевать на реакцию общества, лишь бы продемонстрировать собственную исключительность. — Граф медленным, почти нежным движением заправил выбившийся локон — рыжий, непослушный — и склонился к её уху. Его голос теперь щекотал шею. — Вы не видите и десятой доли того, что происходит вокруг вас, потому что не привыкли смотреть дальше собственного курносого носа. Этот брак нужен вам, а не мне. И ни при каких обстоятельствах я не стоял бы здесь, если бы речь не шла о безопасности единственного человека, который через несколько лет сможет спасти столицу. К моему великому сожалению, этот человек вы, и не все в мире желают вам добра. — Ладонь скользнула по её шее, и по коже прокатился рой мурашек. Лиза вдруг вспомнила, насколько он старше, насколько опытнее, и как глупо было вступать с ним в открытый поединок. — Что же касается женщин… — его дыхание коснулось её губ, и она, не удержавшись, облизала их, — поверьте, мне никогда не приходилось их принуждать.

— Вы не смеете… — едва выговорила Лиза.

— Я смею многое. — В голосе его прозвучало обещание. — Это вас и пугает.

Она хотела ответить. Слова были — острые, готовые, уже щекотавшие горло. Но вместе с ними пришло другое — горячее, незваное: желание чуть подать вперёд и преодолеть эти несколько сантиметров до жёстких губ. Она почти наклонилась.

Верский отступил. Резко, без предупреждения. Отодвинул её от стола — почти как предмет мебели — и сел за него с совершенно обыденным видом, уже разворачивая какие-то бумаги. Через мгновение поднял взгляд, и в нем уже ничего нельзя было прочитать, будто минуту назад не произошло ничего необычного.

— Все нюансы нашего брака мы обсудим в пятницу. Всего доброго, ваше сиятельство. И прошу вас — больше не ройтесь в моих бумагах. На них может стоять защита

Лиза стояла посреди кабинета. Под окном тихо гудел город, где-то в коридоре скрипнула половица. Злость никуда не делась — она её чувствовала, твёрдую и привычную. Но под ней жило что-то другое: горячее, безымянное, свернувшееся тугим клубком где-то внизу живота.

* * *

Лиза стремительно ворвалась в собственные покои в женском крыле университета, Чем дальше она уходила от кабинета нового ректора, тем больше её охватывало возмущение. Не давали покоя и тревожные мысли о дяде. Мог ли отказ стать причиной дядиного убийства. Или его смерть была естественной? Тайная экспедиция не изволила отчитаться, и это уже говорило о многом. Будь это простая смерть, разве обыскивали бы люди Верского дядин дом, без малого две недели. Нет, сколь естественной не выглядела дядина смерть, умереть ему помогли. Но если это был Верский, то зачем он обыскивал дом так долго. Заметал следы или сам искал что-то. От этих мыслей и волнения у Лизы разболелась голова. Вдруг её размышления прервала горничная.

––Ваше сиятельство, вам письмо. –– Таня, склонив голову, держала в руках серебряный поднос с единственным конвертом. Двуглавый орел на печати не обещал ничего хорошего.

Лиза нервным движением прокола палец булавкой и обвела печать.

"В виду вашего особого положения девицы, оставшейся без опекуна, императорская чета изволила почтить Вас милостью и устроить торжество посвященное вашей помолвке…"

"Её Императорское Величество лично надзирает за подготовкой к торжеству, дабы каждая деталь соответствовала высокому положению жениха и невесты."

"В знак особого благоволения императорская чета соблаговолила назначить дату помолвки, коя состоится через седмицу от сего дня."

Сообщалось в письме и место грядущей помолвки –– Гатчина.

Вероятно Верский знал о грядущей помолвке, и потому не желал ничего обсуждать, до получения Лизой письма. Если помолвка взята под личный контроль императорской четы, то ни растянуть её, ни расторгнуть, не выйдет.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Если вам нравится история, пожалуйста оставьте коментарий. Это моя самая первая книга, и любая конструктивная критика, очень нужна! Спасибо!

Глава 9

Гатчина встретила её трескучим холодом. Осень уже окончательно сдала свои владения зиме, а та безжалостно содрала остатки листьев с деревьев, и укрыла землю белоснежной периной. Карета остановилась у парадного крыльца, и лакей опустил подножку. Лиза выбралась наружу, оправила полы дорожного салопа и подняла голову к фасаду. Дворец стоял перед ней как-то не по-петербургски приземистый, тяжёлый, с круглыми башнями по углам, похожий не то на крепость, не то на загородный манеж. Строгость и величественность его линий, удивительным образом отражала характер его хозяина. Окна горели уютным свечным светом, пробуждая в путниках желание поскорее оказаться внутри.

Вестибюль и лестницы не уступали великолепием Павловску. Прислуга скользила вдоль стен, кланяясь торопливо и тут же отводя глаза. Лиза стянула перчатки — пальцы слушались плохо, их свело от влажного холода. Ей пришлось сжать руки в кулаки, чтобы унять мелкую дрожь, иначе это увидели бы.

— Княжна, прошу за мной.

К ней подошла статс-дама — пожилая, прямая, с таким лицом, будто его накрахмалили вместе с чепцом. Лиза кивнула и пошла следом, стараясь держать спину.

Малиновая гостиная оказалась не малиновой, а тускло-розовой, с выцветшими от времени штофными стенами. Посреди стояла канапка с гнутыми ножками, у окна — туалетный столик, уже заставленный банками с пудрой, шпильками и лентами. Лиза остановилась у порога. Она ожидала, что увидит здесь кого-то знакомого, хотя бы Анну Устюгову, но в комнате находились только придворные дамы.

Лизу поприветствовали, усадили в одно из кресел и налили вина. Дамы пытались поддерживать светскую беседу, но та отчего-то не клеилась.

Вошла императрица Мария Фёдоровна — без церемоний, быстро, но всё равно все в комнате как-то разом подобрались. Лиза присела в реверансе.

— Рада приветствовать вас, Елизавета Михайловна! Позвольте сегодня мы с его величеством исполним роль вашей семьи, раз Господь распорядился забрать ваших родителей так скоро.

— Это огромная честь для меня, — Лиза ничуть не лукавила, честь и правда была невиданной.

— Милое дитя, наша обязанность, как монархов заботиться о благополучии своих поданных. Не смущайтесь так, поднимите на меня свой взгляд, позвольте разглядеть вас получше , — императрица взяла её за подбородок, повернула лицо к свету. — Очень бледна. Но дочего же глаза хороши! дайте-ка мне рассмотреть какого они цвета.

До Лизы донесся шлейф восхитительного, свежего аромата лавандовой воды и ландыша. Пока императрица с интересом разглядывала её, Лиза украдкой рассматривала императрицу, и пришла к выводу, что слухи о её безупречности ничуть не преувеличенны.

–– Карие, Ваше Величество, самые обычные.

–– Не скромничайте дорогая, уверена эти темные омуты вкупе с пожаром ваших прелестных локонов растопят наконец одну северную глыбу льда, совсем позабывшую, что он человек.

Она отошла, осмотрела зал.

— Свечи добавить. Здесь слишком мрачно.

И к Лизе:

— Улыбнитесь княжна. Нынче день не для слёз.

Лиза сжала губы. Слёз не было. Было другое. Что-то в груди, словно схватило сердце , сжимало и отпускало, сжимало и отпускало, как кулак.

В Тронный зал её ввела сама императорская чета. Музыка ещё не играла, только гудел, как улей, негромкий говор. Лиза не различала слов, но чувствовала, как головы поворачиваются в её сторону. Она заранее знала, о чём шепчутся: о том, что княжна Стоянова идёт под венец с бастардом. О том, что император устроил это насильно. О том, что род Стояновых, почитай, пресёкся. Каждое слово она дорисовывала сама, и от этого шепот казался громче, чем был.

В середине зала, Павел передал её руку Верскому. Он двигался без тени напряжения, как человек, привыкший к тому, что на него смотрят. Лиза искоса глянула на его профиль — резкий, собранный, с крепко сжатыми губами. Он не брал её под руку, а держал локоть на почтительном расстоянии. Пальцы в белой перчатке были холодны даже сквозь шёлк.

Они остановились перед троном. Павел с императрице взашли на свои места, и окинули зал взглядом.

Вся церемония прошла для Лизы, кака в тумане. Она не помнила, как началась молитва, и когда в руках у императрицы появились иконы, для благословения жениха и невесты. Слова священника шли мимо, как вода. Она опустила взгляд и увидела перед собой поднос с кольцами. Золото было тусклым в свечном свете, будто нагретым изнутри.

Верский взял кольцо первым. Перчатки были сняты, и их руки соприкоснулись кожа к коже. Это был единственный раз за весь вечер, когда его рука дрогнула. Он надел его на палец Лизы не глядя, зато сжал её ладонь так, что пальцы занемели.

— Объявляю вас обручёнными, — произнёс священник.

Зал выдохнул. Кто-то захлопал.

После церемонии начался бал. Лиза стояла у окна, сжимала в руке бокал с тёплым вином и смотрела, как по залу скользят пары. Музыканты заиграли менуэт. Казалось сам воздух гудел от разговоров, смеха и музыки

Верский стоял поодаль, у колонны. К нему подходили, кланялись, что-то говорили. Он отвечал скупо, не меняя выражения лица. Лиза видела, как одна из дам, жена сенатора, кажется, поднесла веер ко рту и наклонилась к соседке. Взгляд у неё был любопытный и злой.

Лиза отвернулась.

Во время второго танца, полонеза, она оказалась с Верским рядом. Таков был порядок — обручённым надлежало открывать круг. Он взял её за руку и повёл медленно, как по линейке. От него пахло чем-то горьким, не то табаком, не то одеколоном, и конечно хвоей. Лиза чувствовала его ладонь у себя на талии. Тепло пробивалось сквозь шёлк платья.

— Ты держишься, как на похоронах, — сказал он негромко.

— А

Верский чуть повернул голову. Его глаза блеснули в свете люстр.

— Ну вот, уже есть чему радоваться, — он улыбнулся уголком рта. — Слова тебе ворочают.

Лиза хотела ответить, но пол повернулся под ней, и она едва не сбилась с шага. Вино тёплым комком встало в горле.

Следующий час она держалась с гостьями. Улыбалась, кивала, слушала поздравления, из которых половина звучали как вопрос. Ближе к полуночи, когда танцевать стало невозможно от усталости, она вышла из Большого зала в галерею.

Здесь было тихо. Вдоль стен тянулись белые мраморные статуи, в полумраке они походили на застывших гостей. Лиза остановилась у одного из окон и прижалась лбом к холодному стеклу. Сердце колотилось медленно и сильно, будто хотело выломать рёбра.

Следом шаги. Она услышала их за миг до того, как обернулась.

Верский стоял в конце галереи.

— Тебя разыскивает императрица. Тебе надлежит показаться перед дамами.

— Я устала.

— Я задавал вопрос о вашем самочувствии?.

Он подошёл ближе. Его тень легла на пол и накрыла подол её платья. Лиза не отступила, хотя каждая мышца кричала ей это сделать. Он наклонился — совсем близко, так, что она услышала его дыхание.

— Ты боишься меня, — произнёс он тихо, как будто констатируя.

— Нет.

— Тогда перестань дрожать и иди в зал. Не заставляй её величество ждать.

И он вновь ушел, оставив за собой последнее слово.

Она вернулась в зал, подавив возникшее из упрямства желание остаться в галлерее.

Музыканты уже настраивали инструменты, пары выстраивались для заключительного котильона. Лиза встала в первую линию, не глядя по сторонам, и почти не удивилась, когда Верский занял место напротив. Он сделал это беззвучно, как если бы весь вечер только и ждал случая подойти.

Первая фигура началась с поклона. Она присела, опустив ресницы, но всё равно видела его сапоги — чёрные, начищенные до блеска, и край белого жилета. Потом он взял её за руку, и сквозь перчатку она ощутила всё то же сухое, цепкое тепло. Он вёл её в круг, и она двигалась, как деревянная кукла на верёвочках, ноги слушались только потому, что знали порядок шагов.

— Вы не танцуете, а исполняете повинность, — заметил он, когда музыка сменила темп и они на миг сошлись лицом к лицу.

— А вы, кажется, получаете удовольствие, глядя, как я это делаю.

— Не без того.

Лиза сбилась с шага, и Верский, не сбавляя хода, поддержал её за локоть. Пальцы скользнули выше, к запястью, надавили на жилку — настойчиво, точно хотели сосчитать её пульс. Она почувствовала, как сердце подпрыгнуло и зачастило, ударившись о рёбра. Он не должен был её касаться так. Она не должна была позволять.

Во время третьей фигуры их развели в разные стороны: она пошла к одной паре, он — к другой. Лиза переводила дыхание, улыбалась чужому кавалеру, говорила что-то пустое о свечах и о том, как зима рано легла в Гатчине. Но краем глаза она искала его, и когда они снова сошлись, её ладонь уже была влажной под перчаткой.

— У вас лоб блестит, — произнёс Верский, и в голосе не было насмешки, только констатация.

— Здесь душно.

— Помнится несколько минут назад вы замерзли до дрожи. Так быстро согрелись?

Она вскинула голову. Он смотрел не на неё, а куда-то поверх, на линию её волос, как будто изучал причёску. Потом взгляд опустился ниже, к губам, и задержался на мгновение дольше приличного. Лиза почувствовала, как внутри всё сжалось, будто перед падением. Она хотела напомнить себе, что этот человек, возможно, убил её дядю. Что его руки, возможно, держали не только письменное перо и станы прелестеых дам, но и что-то куда более смертоносное. Только тело отказывалось помнить. Тело помнило только жар, который поднимался от его ладоней через шёлк и перчатки, и то, как сладко сжималось внизу живота от каждого его шага в такт музыке.

Котильон кружил, менял партнёров, возвращал их друг к другу. В последней фигуре Верский встал позади, взял её за талию обеими руками — так, что она почувствовала его грудь за своей спиной, — и повёл в медленном повороте. Дыхание его коснулось её затылка, тёплое, с горчинкой табака. Лиза закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо дяди — серое, с провалившимися висками, каким она видела его в гробу. От этого видения её передёрнуло, она попыталась отстраниться, но Верский удержал её, и она поняла, что не может вырваться. Не потому, что руки его были сильны, а потому, что какая-то часть её не хотела этого.

Музыка оборвалась. Он выпустил её так резко, что она покачнулась. Зал зааплодировал. Верский уже отступил на шаг, поклонился — коротко, не глядя ей в лицо. А Лиза осталась стоять, прижимая пальцы к талии, где ещё горели следы его ладоней, и не могла понять, чего в ней больше: облегчения или тоски от этой внезапной пустоты.

Глава 10

До начала нового семестра Лиза вернулась в особняк дяди. Тут было спокойнее, вокруг были знакомые с детства слуги, а главное каждый её шаг не сопровождался шепотом уже не стеснявшихся студентов и преподавателей. К тому же присутствие её в университете последнее время выглядело совсем уж неуместно. Уже не студентка, еще не преподаватель, она тенью слонялась по знакомым коридорам, просиживала часы в библиотеке и постоянно ловила на себе любопытные взгляды.

Лиза стояла у окна и смотрела, как по подоконнику ползёт струйка талой воды. В доме было тихо; только где-то внизу, в людской суетились слуги . Она прижала ладонь к стеклу. На пальце непривычно поблескивал тонкий обод помолвочного кольца, с выгравированными инициалами Л.В. Стекло отозвалось холодом, и озноб пошёл от пальцев к затылку. Со дня обручения минуло три недели, а она всё не могла привыкнуть к тому, что названа невестой Верского. Невеста – слово оседало пеплом на языке. Самым тошным было, то, что по сей день она не знала ничего о грядущем браке. Примит ли она фамилию мужа, а Стояновым станет лишь её ребенок. Какое имя рода она она будет носить - Верская или Северская. Император вполне может позволить своему любимчику бастарду принять полную родовую фамилию. Или можно будет упросить его соединить имена родов - Стояновы-Северские, звучит вполне приемлемо. Дозволят ли ей воплотить свою мечту в реальность и преподавать? Хотя бы

Глубоко внутри её смирение, подтачивали сомнения, словно древесные жуки, маленькие но разрушительные. Верский слишком настойчиво добивался её руки. То письмо в его столе не давало Лизе покоя.

Она отняла руку и вытерла мокрые пальцы о юбку. За спиной на столе, придавленные чернильницей, лежали бумаги дяди — те, что удалось забрать из тайника в его кабинете. Все листы выглядели совершенно пустыми. Но Лиза была уверена, нужно только найти способ проявить написанное, многое встанет на свои месте. Она уже пробовала нагревать бумагу, но лишь опалила один из кончиков письма ничего не добившись. Лиза вздохнула и отложила последний лист. Все попытки проявить написанное ни к чему не привели. Она потерла переносицу, чувствуя, как закипает раздражение. Глупо было надеяться на простые средства. Дядя не стал бы прятать тайны под обычной лимонной кислотой или молоком.

Она подошла к книжному шкафу, где на нижней полке, задвинутый за другие фолианты, стоял том родовой летописи Стояновых. Странное место для семейной реликвии, но с другой стороны, хочешь спрятать, прячь на самом видном месте. Да и экспедиция уже обыскивала дом. Прятать больше не от кого.

Она уже читала его в детстве, но тогда многое казалось сказкой. Теперь же, листая страницы, Лиза искала не предания старины глубокой, а практические сведения. На полях встречались пометки сделанные поколениями семьи Стояновых, а ближе к концу — записи отца. На одной из страниц, исписанной косым почерком, она остановилась. Среди перечисления свойств дара, строчка: «скрытое водой, водой да будет проявлено».

Лиза замерла. Память отозвалась мгновенно: отец за столом, перед ним чаша, он окунает пальцы и проводит по бумаге, а та вдруг оживает, проступая знаками, которые он внимательно разглядывает. Тогда она была слишком мала, чтобы понять, что именно он делает, но картина осталась яркой. Та самая чаша, что она нашла в тайнике, стояла сейчас в кабинете, её доставать из тайника Лиза не рискнула.

Она сначала не поверила такой простоте. Взяла стакан с водой из графина, смочила пальцы и провела по одному из пустых листов. Бумага намокла, но осталась чистой. Лиза поджала губы. Значит, нужна была не простая вода, а родовая чаша.

Она поднялась в кабинет, открыла тайник, и достала переливающуюся всеми оттенками голубого и зеленого чашу. Она была тяжелой и обжигающе холодной. Лиза набрала в неё воды из кувшина, подождала несколько мгновений, затем неуверенно окунула кончики пальцев и провела по листу.

Буквы проступили не сразу — сначала появились влажные полосы, потом на них, как на промокашке, начали проступать очертания слов. Они держались лишь несколько минут, потом бледнели и исчезали.

Сердце застучало часто и неровно. Она провела ещё раз, уже тщательнее, водя пальцем по строкам. Слова появлялись и таяли, но Лиза успевала прочитать. Письмо было от неизвестного отправителя, который просил дядю «внимательнее наблюдать за Верским» и «остерегаться его». Лиза отложила лист и взяла следующий.

На этот раз она смочила пальцы обильнее и повела по бумаге широкой полосой. Строк проявилось сразу много. Это было другое письмо: кто-то требовал от дяди вернуть долг. «Либо руку вашей племянницы, либо деньги…» — сумма была не малой, больше её приданного. Лиза похолодела. Она ничего не знала о долгах дяди. И это требование звучало так, будто её саму собирались использовать как разменную монету. Кто мог так писать? Почерк был незнаком, но Лиза сразу подумала о Верском. Впрочем, почерк отличался от того, что она видела в его бумагах. Но он мог диктовать или воспользоваться артефактом.

Она быстро просмотрела остальные листы. В двух мелькнуло имя Верского, в нескольких просьбы, больше похожие на приказы о пристройстве каких-то незнакомых ей людей при дворе или в университете. В последнем вновь требования "выдать племянницу замуж за оговоренную персону"

Лиза откинулась на спинку стула, чувствуя, как дрожат руки. В висках стучало. Её смирение, которое она с таким трудом выстраивала неделями, рухнуло разом. Верский не просто добивался её руки — он, возможно, держал дядю в кулаке из-за долга, а когда тот отказался сотрудничать, устранил его. Всё сходилось. И её замужество было не волей императора, а частью какого-то его плана.

Ей нужно было узнать больше. Лиза спустилась вниз, в людскую.

— Скажи, Агафья, кто навещал дядю перед смертью? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Ключница поджала губы, помолчала.

— Разные люди ходили, барышня. И господин Верский тоже, неоднократно. После его визитов Афанасий Петрович всегда был не в духе. Я примечала, оба хмурые были. А стоило Лавру Дмитриевичу выйти, как дядюшка ваш, в особенно скверное расположение духа впадал. Бывало запрется у себя и только и знает, что ругаться, коли мы стучать станем.

Лиза кивнула, стараясь не выдать волнения. Вечером, когда она сидела в гостиной, к ней тихо постучалась горничная Глаша. Уже не молодая русоволосая женщина, из их крепостных крестьянок, служила городском особняке уже без малого десять лет. Женщина мялась у двери, теребила передник.

–– На кухне бают, что вы всех о гостях дядюшкиных расспрашивали

— Говори, не бойся.

Горничная шагнула ближе, опустила глаза.

— В вечер, барышня, за день до того, как Афанасий Петрович преставился, господин Верский выходил из его кабинета. В руках у него была пачка ассигнаций. Он был очень сердит. И в дверях крикнул вашему дяде: «Не хотите сотрудничать, пеняйте на себя!» У меня аж руки затряслись, я чуть графин не выронила.

–– Спасибо Глаша! Ты молодец. Можешь быть свободна.

Глаша не спешила уходить, но и задать вопрос не решалась

–– Что-то еще?

–– Агаьфья говорила, вы тем, кто расскажет что, деньгу обещали.

–– Да, да конечно, –– Лизе уже было не до горничной. –– Я дам распоряжение Агафье.

Лиза сжала подлокотник. Сердце колотилось где-то в горле. Она выждала, пока горничная уйдет. Теперь у неё почти не осталось сомнений. Дядя отказал и вернул Лавру Дмитривичу долг, из-за чего тот окончательно рассверепел. Верский причастен к смерти дяди. И она сама, согласившись на помолвку, едва не отдала себя в руки убийцы, ненавидившего её семью. Вспомнилась и внезапное падение отца с лошади десять лет назад. Всегда спокойный и верный мерен в тот день, казалось сошел сума, понесся и скинул всадника. Отец упал очень неудачно, ударившись головой о камень, и умер на месте. Она всегда сетовала на судьбу и считала его смерть случайностью, но вдруг и она была подстроена Верским. Все знают, что он неавидил Михаила

Но что она могла сделать? Против него — приближенного императора, ректора, тайного советника — у неё не было ничего, кроме проступивших на миг слов, да и в них не было ничего конкретного. Нужен был план. Доказать императору его причастность. Тогда помолвка будет расторгнута, а Верский — наказан.

Она встала и подошла к окну, глядя на мокрый сад. Мысли метались.

На следующее утро посыльный принёс записку. Лиза сломала печать. Мария Федоровна приглашала её на чаепитие. Лиза перечитала строки дважды. Возможно, стоит обратиться к Марии Федоровне, которая всегда была добра к ней. Императрица, в отличие от Павла, не питала к Верскому безоговорочного доверия. Совпадение? Или сама судьба давала ей шанс. Она отложила письмо и, невольно улыбнувшись краем губ, почувствовала, как в груди оживает решимость — та, что была так нужна все последние недели.

Глава 11

Покои императрицы в Гатчине тонули в сером апрельском свете, падавшем из двух высоких окон на паркет, набранный светлым и тёмным деревом. Лиза ждала у двери, пока камер-юнгфера доложит, и смотрела на низкий столик, накрытый к чаю: белый фарфор с тонкой синей каймой, серебряный сливочник, блюдо с бисквитами, над которыми поднимался едва заметный пар, — их, видно, только что принесли с дворцовой кухни. Пахло ванилью и горячим хлебом, и от этого запаха у Лизы свело пустой желудок: с утра она так перенервничала, что не смогла заставить себя поесть. А полдня пути и вовсе основательно её вымотали.

Мария Фёдоровна сидела у окна в кресле с высокой спинкой, в дневном платье из тёмно-серого шёлка, с кружевной косынкой на плечах.На коленях у неё лежала пяльцы с неоконченной вышивкой — ветка сирени, наполовину затянутая лиловым шёлком. Императрица подняла голову не сразу; она вдевала в иглу новую нить и щурилась, поднося иглу к самому глазу. Лиза успела заметить, как дрогнула её рука.

— Садись, Лиза, — сказала Мария Фёдоровна, не глядя на неё, и кивнула на стул напротив. — Чай уже заварили. Налей себе сама, без церемоний. –– Она грациозно отбросила пяльце, и со сконфуженной улыбкой посетовала –– Совсем не могу заставить себя вышивать. Камень почему-то поддается моим рукам гораздо лучше, чем нитка.

Лиза улыбнулась. Весь двор знал о талантах Марии Федоровны в вопросах обращения с камнем, она могла перещеголять многих ювелиров. Покойная императрица и та любила подарки снохи: искусно выточенные камеи, письменные гарнитуры, и статуэтки лично выточенные из камня изящными ручками супруги Павла.

Лиза присела, но к чайнику не потянулась. Тут до неё вдруг дошло осознание, что в комнате нет фрейлин. Это было как нельзя кстати. Что это, как не знак благоволения небес в этом деле? Но слова будто застряли в горле. Княжна Стоянова сидела прямо, сцепив пальцы на коленях, и молчала. Не дождавшись от собеседницы ни единой попытки продолжить разговор, императрица сделала еще несколько стежков, потом вздохнула и вновь отложила пяльцы.

— Ты пришла не за чаем, — проговорила она ровно. — И не затем, чтобы составить мне компанию. Я это вижу. В последнее время все приходят ко мне не за чаем: кому нужен государь, кому протекция, кому слово за сына или мужа. — Она взяла чашку, отпила, не поднимая глаз. — Ты, я полагаю, тоже за чем-то.

Голос её был тихим, но в нём сквозила усталая, почти брезгливая нотка. Лиза почувствовала, как краска поднимается от шеи к щекам. Ей стало стыдно, потому что императрица угадала, и стыд этот был неприятно тесен, как слишком туго затянутый корсет.

— Мне нужна встреча с государем, — сказала Лиза. Она решила не лгать. — Я прошу вас устроить её. Не для протекции.

–– Дело ведь в помолвке?

Лиза пристыжено кивнула, но продолжила

–– Я хочу чтобы правда восторжествовала. –– ей вдруг самой захотелось поморщиться от прозвучавшего пафоса, но от чего-то слов лучше не нашлось.

Мария Фёдоровна поставила чашку на блюдце. Звук вышел резкий, будто фарфор ударился о серебро.

— Правда, — повторила она, растягивая слово. — Все, кто приходит ко мне за «правдой», на деле просят одного: чтобы я повлияла на мужа. — Она наконец подняла глаза. — Ты умна, по крайней мере, так о тебе говорят. Но видимо, очень молода. И не понимаешь, что у государя нет времени разбирать девичьи страхи.

— Это не страх, — сказала Лиза.

Императрица промолчала, ожидая. В комнате стало слышно, как за окном каплет с крыши и где-то в глубине покоев тикают часы. Лиза сглотнула. Горло пересохло, и слова вышли глуше, чем ей хотелось.

— Я подозреваю графа Верского в причастности к смерти моего дяди. И, быть может, к смерти отца. Я не могу выйти за человека, который, возможно, убил обоих.

Она сказала это и только тогда поняла, как дико звучит это в светлой комнате, среди фарфора и запаха ванили. Мария Фёдоровна долго смотрела на неё, и в её спокойном лице не дрогнул ни один мускул. Потом она медленно перевела взгляд на вышивку, поправила натянутую ткань.

— Вы вынуждаете меня поверить словам Лавра, о вашей избалованности. Лавр Дмитриевич — надёжнейший человек, — сказала она мягко, но с той интонацией, с какой объясняют ребёнку простую вещь. — Он стоит выше всяких подозрений. Государь доверяет ему больше, чем иным родовитым семействам. И я скажу тебе прямо: человек, которому Павел доверяет свою жизнь, заслуживает и твоего доверия тоже. Я понимаю, что смерть совсем еще не старого мужчины в собственных покоях, может шокировать молодой не окрепший ум, но умирают и молодые.

— Он враждовал с отцом, да и с дядей не был в дружеских отношения, — возразила Лиза. — Он ненавидел отца ещё с университета. Впрочем относительно батюшки у меня есть только домыслы. А вот по поводу дяди, мне есть, что предъявить. Я читала письмо, которое Лавр Дмитриевич писал дяде: он просил моей руки, дядя отказал, а через день дядю нашли мёртвым. Это не совпадение. А еще у меня имеются письменные доказательства, которые я готова показать только лично императору. Ваше величество, если вы откажете мне, я сделаю, что угодно чтобы избежать этого брака. Если надо будет сбегу, но не отдамся на милость убийцы моей семьи.

Императрица поджала губы. Поднялась, подошла к окну, поправила занавеску, хотя та висела ровно. Лиза следила за её прямой спиной, обтянутой шёлком, за тем, как побелели костяшки пальцев, сжимавших

— Ты упряма, — сказала Мария Фёдоровна, не оборачиваясь. — В этом ты вся в Стояновых. Твой дядя тоже был упрям, когда не хотел слушать доводов рассудка. Боюсь это его и погубило. Мне жаль отвлекать супруга, от действительно важных дел, но боюсь иначе ты можешь натварить бед, которые погубят не только тебя.

Лиза в надежде затаила дыхание.

— Я устрою тебе встречу с государем. Это не произойдет сегодня, тебе придется остаться здесь на несколько дней, я прикажу подготовить тебе покои. Павел вернется в Гатчину лишь завтра. Но помни: если в твоих бумагах нет прямых доказательств вины Лавра, а на сколько мне известно, их не может быть, –– она сделал акцент на последних словах. –– государь будет сильно огорчен и разочарован вами. Я предупредила.

Лиза поднялась со стула. Хотела поблагодарить, но слова благодарности застревали, как будто просить было стыдно, а получить просимое — ещё стыднее. Она лишь наклонила голову.

— Чай остынет, — добавила императрица, снова усаживаясь к пяльцам. — Выпей. И присядь. Тебе предстоит разговор, к которому нужно иметь силы, и выдержку.

Лиза послушно налила чай. Руки её слегка дрожали, и сливки из серебряного сливочника пошли в чашку кривой белой струйкой.

* * *

До аудиенции прошло три дня. Всё это время Лиза почти не спала. По ночам она перекладывала дядины бумаги, снова смачивала пальцы водой из чаши, но слова таяли быстрее, чем она успевала их прочесть, и к утру у неё не оставалось ничего, кроме саднящей боли в затылке и мокрых пятен на листах. Она выучила наизусть то, что успела выхватить: про долг, про «оговорённую персону», про требование не спускать глаз с Верского. Этого было мало. Но и молчать она больше не могла.

В кабинет государя её ввели без проволочек, и от этой поспешности Лизе стало не по себе. Павел стоял у окна, заложив руки за спину, в мундире, при шпаге, хотя был уже поздний час. Лиза присела, ожидая позволения подняться.

— Встань, — бросил он, не оборачиваясь. — Говори, зачем пришла.

Голос его был резок, и Лиза почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику. Она выпрямилась.

— Ваше величество, я прошу разобрать дело о смерти моего дяди.

Павел медленно повернулся. Лицо его было белое, с нездоровой желтизной у висков, и глаза смотрели на неё без всякого выражения.

— Дело о смерти Афанасия Петровича ведёт Тайная экспедиция, — сказал он. — Тебя оно не касается.

— Оно касается меня, ведь касается моего рода! — сказала Лиза. — Я нашла бумаги дяди. Из них следует, что ему угрожали. Что от него требовали моей руки и денег. И что граф Верский навещал его накануне смерти.

Она говорила быстро, боясь остановиться, потому что знала: стоит замолчать — и голос сорвётся. Павел слушал, не перебивая, но на слове «Верский» его ноздри раздулись.

— Ты суёшь нос не в своё дело, — проговорил он тихо, и от этого стало страшнее, чем от крика. — По скудоумию своему делаешь выводы, которых не сделал бы и ребёнок. Граф Верский стоит подле меня, когда ты ещё играла в куклы. Ты смеешь подозревать его?

— Я смею просить правды, — выдохнула Лиза.

— Правды? — Павел шагнул к ней, и шпора его звякнула о паркет. — А где бумаги, которые ты нашла? Почему не сдала их в Тайную экспедицию?

Лиза молчала. В горле пересохло.

— Ты скрыла улики, — сказал Павел, повышая голос. — Скрыла от сыска. Из-за девичьей мнительности, из-за того, что тебе не понравился жених, которого я тебе назначил. Это не поиски правды, это измена.

— Измена? — невольно повторила Лиза.

— Да! — рявкнул Павел. — Ты наследница рода, на котором стоит столица, и вместо того, чтобы готовиться к браку и долгу, рыщешь по чужим столам и разводишь сплетни про человека, которого я знаю лучше, чем ты саму себя.

Он подошёл к столу, схватил колокольчик и позвонил. Вошедшему адъютанту бросил:

— Графа Верского сюда. Немедленно.

Лиза стояла посреди кабинета, не зная, куда деть руки. Она сцепила их перед собой, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Павел не садился. Он ходил по кабинету, и шаги его отдавались в висках.

Через несколько минут дверь отворилась, и вошёл Верский.

Он был в тёмном сюртуке, без парика, собранные в косу волосы открывали высокий лоб. Взгляд его скользнул по Лизе и остановился, холодный, спокойный. Лиза почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Ваше величество, — поклонился он.

— Объясни ей, Лавр Дмитриевич, — сказал Павел, — то, что она не в силах понять сама. Она подозревает тебя в убийстве её дяди. Изволь.

Верский перевёл взгляд на Лизу. Она не отвела глаз, лишь с вызовом протянула тому бумаги. К её изумлению, Лавр Дмитриевич достал из кармана брюк невзрачный футляр, вынул из него пенсне с каким-то полупрозрачным стеклом, и принялся разглядывать листы так, будто что-то в них видит. Бесстрастно поднял взгляд, он передал бумаги и пенсне заинтересованно наблюдавшему за ним императору, а затем повернулся к Лизе.

—В целом мне все ясна. Княжна Стоянова, — начал он ровно, — Вы догадываетесь кому был должен ваш дядя ?

— Не имею ни малейшего представления.

— Афанасий Петрович был должен крупную сумму Платону Зубову.

Лиза не на шутку удивилась. Последнего фаворита Екатерины прекрасно знал весь Петербург.

— Крайне неприятная личность, — продолжил Верский — Но это еще полбеды. Сестра Зубова — любовница английского посла Чарльза Уитворта. Английская агентура держала вашего дядю на крючке через этот долг и через Зубова шантажировала его.

Он сделал паузу, и Лиза увидела, как дрогнул желвак на его скуле.

— Я знал, что Зубов давит на Афанасия Петровича, но доказать этого не мог. Я предполагал, что одним из условий шантажа может быть ваш брак с человеком, верным англичанам. Чтобы проверить это, я просил у вашего дяди вашей руки. Он отказал. Отказ убедил меня, что я прав.

— Но причем тут я?

— Вы Елизавета Михайловна, последняя и единственная Стоянова. Последняя представительница рода, порожденного северными водами России. Легенды легендами, но связь вашей семьи с местными реками, озерами и даже болотами – факт. Тот водный дух, что одарил ваш род проклятьем, вольно или невольно тоже ваш предок. Само ваше присутствие успокаивает природу. Это даже без инициации и обретения полного дара. По правде говоря

Лиза с ужасом и возмущением посмотрела на Лавра Дмитриевича, но тот продолжил

—У британцев есть несколько своих водников, но для местных водоемов они чужды, и сила их весьма ограничена. Но если Стояновых не станет, повлиять, хотя бы на Неву – очень молодую и капризную реку... даже не реку а протоку, будет проще. Наводнение в столице конечно не уничтожит империю, но создаст проблемы и отвлечет внимание Павла от Европы. А тут можно и свою помощь предложить, ведь все знают, где обитают самые сильные водники Европы. За определенные уступки с нашей стороны конечно. Англичане по сей день не могут простить нам раздел Речи Посполитой, а Его величество отказался утвердить последний договор с Англией, что был подписан покойной императрицей. Надеюсь теперь вы понимаете, что вы не просто девица на выданье, а ценный ресурс. Оружие посильнее артиллерии?

Обрешившаяся на Лизу информация, полностью спутала мысли.

— Значит вы просили моей руки проверки ради? Но ведь могли быть и другие причины отказа — переспросила она. Голос прозвучал глухо.

— Да, но в том тоне, маловероятно. Я озаботился дополнительным мерами.— сказал Верский. — Чтобы убедить тех, кто шантажировал вашего дядю, в том, что сделка почти состоялась, я сразу в нескольких письмах, сообщил, будто получил его согласие и вскоре объявят помолвку. Это была большая и серьезная игра, княжна. Игра, в которую никто не собирался посвящать вас.

Лиза смотрела на него, не веря. В ушах шумело.

— За день до смерти Афанасия Петровича я пришёл к нему с деньгами, — продолжал Верский. — Я предлагал закрыть его долг, и взять вас под свою защиту. В обмен он должен был помочь нам получить компромат на Зубовых. Но он был уже слишком запуган и не доверял мне. Денег не взял. В ночь его смерти Тайная экспедиция направлялась к особняку — мы должны были взять человека, который пришёл бы надавить на вашего дядю, все рассчеты говорили, что он явится этой ночью.. Но на подходе мы встретили дворовых, которые бежали с вестью, что барин мёртв.

Он замолчал. В кабинете стало тихо.

— Я придерживаюсь версии самоубийства, — сказал Верский тише. — Англичанам выгоднее было продолжать давить на него, чем убивать. Но мои расчёты показывают и вероятность убийства. Поэтому расследование продолжается.

— Что сталось с дядиным долгом? Неужели Зубов боится предъявить его мне? — осипшим голосом спросила Лиза.

— Я закрыл его. На правах вашего жениха.

Лиза молчала. Всё, что он говорил, складывалось слишком гладко. Слишком правдоподобно. Она искала в его лице ложь и не находила — но это могло значит, лишь, что он умел лгать.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

P.S Ну вот завязка наконец раскрылась. Все самое интересное еще впереди. Буду очень благодарна за любую активность: добавления в бибилиотеку, лайки, звездочки (в конце главы), и отдельно за комментарии, все это помогает книге продвигаться в рейтингах. Ну а каждый комментарий дает + 10 к вдохновению автора.

Глава 12

Венчание на царство выпало на Пасху. В Москве, куда двор перебрался в конце марта, Лиза впервые увидела, как близко сходятся в государе два человека: благочестивый рыцарь романтик и нетерпеливый самодержец. В Успенском соборе было холодно, а воздух переполнен запахом ладана и воска. Лиза стояла среди придворных, зажатая между чьим-то плечом и колонной, и видела лишь край мантии и согнутую спину государя, когда тот принимал корону. Потом он читал — звонко, отрывисто, словно диктуя приказ, — указ о престолонаследии, и голос его бился под сводами, как о каменную стену. Лиза поймала себя на том, что смотрит не на государя, а на Верского: он стоял в нескольких шагах, на груди его, как обычно черного сюртука переливались серебром нити позумента. Поза его была прямой, как клинок, а выражение лица непроницаемо, на мгновение она залюбовалась его профилем. Поймав её взгляд, он едва заметно склонил голову. Лиза отвернулась, но щеки у неё потеплели.

После литургии, уже на паперти, в толпе, которая волнами выплёскивалась на Соборную площадь и на какое-то время разлучила Лизу с её спутником, к ней не без труда протиснулся обер-гофмейстер двора Жеребцов. Александр Алексеевич был невысок, чрезмерно пудрился, носил рыжеватые бакенбарды и обладал тихим слишком высоким для мужчины голосом, который неприятно лип к уху.

— Княжна Стоянова, — поклонился он — Позвольте пожелать вам здравия в сей великий день.

Лиза вежливо кивнула, ожидая пустых поздравлений, но он не отходил.

— Говорят, ваше венчание назначено вскоре после коронации, — сказал он, глядя не на неё, а куда-то поверх её плеча, в сторону, где стоял Верский. — Дай бог, чтобы всё устроилось к лучшему. Хотя, признаться, я был удивлён. Стояновы и Верские… между вашими родами лежало столько недоброго.

— Вы, верно, путаете, сударь, — сказала Лиза холодно. — Граф Верский — наследник рода Северских, а с этим родом у Стояновых никогда не было вражды.

— Бастард наследник, — поправил Жеребцов мягко. — А по рождению — Верский. Подумать только сын актрисульки и вдруг граф. О времена! –– он воздел руки к небу, –– Но не об этом сейчас. Вражда его с вашими покойными батюшкой и дядей известна всем кто помнит былые времена. Помню даже, как чуть не состоялась дуэль, да вмешательство государыни заставило молодежь поостыть. Странно, что оба Стоянова ушли такими молодыми , а он — вот он, подле государя, уже ректор и руку вашу получил.

Лиза почувствовала, как пальцы в перчатках становятся ледяными. Она не ответила. Жеребцов поклонился ниже, чем требовалось, и понизил голос:

— Ежели вам когда-нибудь понадобится защита, княжна, найдутся люди, способные спасти вас от любимца императора. Стоит лишь попросить. –– и незаметным движением вложил ей в ладонь записку.

Он исчез в толпе прежде, чем Лиза успела что-либо сказать.

Вечером, в отведённых ей покоях, она решилась открыть записку, подсунутую Жеребцовым : «Остерегайтесь Верского. Он погубил вашего отца и погубит вас. Если желаете избежать этого брака, пошлите весточку моей супруге». Теперь к её сомнениям прибавился ещё один голос, шепчущий об опасности. Лиза скомкала записку, швырнула в камин, но, глядя, как бумага корчится и чернеет, не почувствовала облегчения. Все факты, которые были ей известны, говорили в пользу Лавра; а

Дни до свадьбы потекли быстро и как-то неровно: то пустые, как выстуженная комната, то переполненные хлопотами. Приступить к преподаванию ей так и не было позволено. Против выступил сам Павел, заявив, что империя ожидает от княжны Стояновых совсем иной услуги, не имеющей ничего общего с академическими заслугами. Спорить с решением Лиза сил не нашла. Покойная императрица, сама будучи женщиной многое сделала для облегчения положения благородных девиц. Павел же все эти преобразования посчитал "бабской блажью", и со всей серьезностью дал понять, что матушкины инициативы продолжать не намерен.

Пока еще княжна Стоянова сосредоточилась на подготовке к свадьбе. Примеряла венчальное платье, спорила с портнихами о кружеве, отвечала на письма, которые несли со всех сторон, и почти каждый день видела Верского. Он приезжал к ней то с деловым видом — обсудить подарки, церемониал, размещение гостей, — то без всякого повода, и тогда они пили чай вдвоём в гостиной, а за окном шёл мокрый апрельский снег.

Он говорил с ней о том, о чём прежде не говорил никто: не о погоде и не о нарядах. Рассказывал, как устроена механика вероятностного дара, почему одни события тянут за собой другие, как даже момент появление голубя на подоконнике можно просчитать, если знать всё, что было прежде. Лиза слушала, и его голос — низкий, ровный, с едва уловимой хрипотцой — обволакивал её, как тёплая вода. Она ловила себя на том, что забывает дышать, когда он делает паузу и смотрит на неё, ожидая ответа.

— Вы не слушаете, — сказал он однажды, и в уголке его рта дёрнулась едва заметная улыбка.

— Слушаю, — возразила Лиза и тут же сбилась, не помня, о чём он спрашивал.

Верский откинулся на спинку кресла и покачал головой, но без обычной своей насмешки.

— Я говорю, что вас обучили хорошо, но неровно. В артефакторике вы сильны, а в теории прогноза плаваете, как щенок в проруби. Это поправимо, если не спорить со мной через каждое слово.

— Я не спорю, — сказала Лиза.

— Спорите, — он наклонился вперёд и взял с блюдца кусочек сахара, повертел в пальцах. — Вам не хватает терпения дослушать до конца. Вы хватаете первое, что похоже на вывод, и несётесь с ним, как с добычей.

Лиза хотела возразить — и осеклась, потому что он был прав. От этого стало досадно и почему-то приятно разом: он замечал её, вникал в то, как она думает, и не отмахивался. Она опустила глаза к чашке и почувствовала, как краска заливает щёки.

Несколько раз ей казалось, что ещё чуть-чуть — и он поцелует её. Это случалось всегда неожиданно, на полуфразе. Он замолкал, склонял голову чуть ниже, чем следовало, и смотрел на неё так, что у Лизы пересыхало во рту. Она замирала, не зная, куда деть взгляд, и всё её тело натягивалось, как струна. Но Верский всякий раз отступал: отводил глаза, поправлял манжету, отодвигал чашку — и снова становился безупречно вежлив, как человек, который никогда не переступает черты и не даёт переступить ей.

— Вам, княжна, пора одеваться к вечерне, — говорил он ровно, хотя минуту назад между ними висело то самое, что не называлось словом.

И Лиза уходила, злясь на него, на себя, на эту неуловимую границу, которую он держал с каким-то оскорбительным спокойствием. А потом лежала ночами без сна и думала о его руках — как он вертел сахар, как поправлял перо, как однажды, помогая ей сойти с кареты, сжал её пальцы на секунду дольше, чем требовало приличие. Думала до тех пор, пока внизу живота не начинало тянуть, пока не приходилось переворачиваться на бок и дышать глубоко, считая до десяти.

Потом он начал сниться ей.

Сначала — обрывками: его голос, тёмная комната, его ладонь на её затылке. Потом сны стали гуще. В одном из них он целовал её — долго, горячо, прижимая к себе так, что сквозь ткань платья она чувствовала его тело, — и Лиза отвечала ему, запуская пальцы в его волосы, слыша собственный сдавленный стон. Просыпалась она в жару, с колотящимся сердцем и такой пустотой внизу, что было стыдно взглянуть на себя в зеркало.

Анонимные записки не прекращались. Их подсовывали под дверь, подкладывали в молитвенник, одна была приколота к подушке, как булавкой. Все они говорили одно: «Остерегайтесь Верского», «Не выходите за него», «Он убьёт и вас». Иногда Лизу останавливали на улице незнакомцы — то пожилая дама в трауре, то какая-то юркая девица, то чумазый мальчишка — и роняли странные фразы:

— Бедняжка, идёте за такого…

— Ваша судьба, сударыня, оплакана заранее.

— Спросили бы, княжна, отчего это мужики в вашем семействе так мрут.

Лиза вздрагивала, оглядывалась, но лица исчезали. Она не рассказывала об этом Верскому. Какая-то часть её по-прежнему ждала: вдруг эти голоса знают то, чего не знает она. И в то же время всё в ней противилось — ведь каждый вечер она видела Лавра, и он был ровен, терпелив, внимателен. Но ведь так мог вести себя и настоящий, опасный, предусмотрительный враг.

В последнюю ночь перед свадьбой ей приснилось, что он наконец склонился к ней. Сон был ясный, почти осязаемый: она чувствовала его дыхание на губах, его ладонь на не скрытом платьем плече — тёплую, шершавую, с твёрдыми подушечками пальцев. Он целовал её шею, спускаясь к ключице, и Лиза выгибалась ему навстречу, таяла, слышала свой прерывистый вздох. Его пальцы гладили её шею, легонько в неторопливой ласке, — а потом сжались. Крепко, перекрывая доступ кислороду. Сжались и держали. Лиза хотела вдохнуть и не смогла. Она рванулась, но рука его была словно из чугуна – тяжелая и не знающая пощады. Перед глазами поплыли тёмные круги, и последнее, что она увидела, — его лицо над собой, спокойное, почти ласковое, и губы, шепчущие что-то, чего она не разобрала.

Она проснулась с криком, застрявшим в пережатом горле. Села в постели, хватая ртом воздух, сжимая простыню мокрыми от пота ладонями. За окном серело раннее утро. Утро её свадьбы.

Глава 13

Свадебное утро началось с того, что Лизу подняли затемно. Лизу посадили перед зеркалом и принялись расчёсывать волосы, перебирая пряди так долго,

Платье привезли из Гатчины накануне: белый атлас, вышитый серебром по лифу, и шлейф в полторы сажени. Лиза встала, и две женщины затянули корсет. Она не привыкла к такой тесноте — в университетских платьях она никогда сильно не затягивала корсет и дышала вольно, а теперь рёбра сошлись, и воздух входил в неё короткими, злыми глотками. Пока застёгивали крючки, она смотрела в зеркало на чужую себе женщину с зализанными волосами и красными, искусанными с вечера губами.

— Княжна бледна, — сказала одна из женщин, — надо щёки натереть.

Натиравшая ей щёки свекольным соком, смешанным с пудрой, женщина, вдруг обратилась к Лизе полушепотом.

–– Ваша светлость, всем ведомо, как не хотите вы этого брака. И многие готовы помочь вам. Сегодня еще можно все исправить. Поверьте свет не осудит. Всего одно ваше слово княжна, –– и в руках Лизы вновь оказалась записка, уже пятая за последние три дня, она даже перестала открывать их. Эту она тоже не прочла, но дабы избежать скандала засунула за корсаж пока никто не видел.

Говорить не хотелось. В груди давило что-то тяжёлое и холодное, как гранит с набережной Невы, и при каждом вдохе камень этот становился все тяжелее.

Мария Фёдоровна вошла неслышно, поправила Лизе фату, и от этого лёгкого движения у Лизы вдруг защипало в носу.

— Не бойтесь, — сказала императрица. — Господь не оставит.

Императрица подала икону для благословения: Казанская Божия Матерь в серебряном окладе, тяжёлая, с пожелтевшим от времени лаком.

Лиза кивнула. Она не боялась. Она замерзала.

Свадебный поезд тянулся от дворца к церкви под дождём. Впереди — конюхи с факелами, за ними кареты с гербами Стояновых и Северских, а позади, верхом, Лавр Дмитриевич в парадном мундире, прямой, как ствол. Лиза увидела его в окно кареты: дождь блестел на тёмном сукне, на серебряном шитье, на волосах. Он не смотрел в её сторону. Рука, державшая повод, была неподвижна, и только мокрые перчатки потемнели на костяшках.

От тяжелого запаха ладана в церкви у Лизы закружилась голова. Венчальных свечей было две — толстые, с золотым воском, перевитые шёлковыми лентами. Ей дали держать одну, и она сжала её так, что воск продавился под ногтями. Лизу поставили рядом с Лавром Дмитриевичем. Он не глянул на неё, только взял под руку — крепко, по-хозяйски, — и провёл к аналою. Сквозь перчатку она чувствовала его пальцы, и от них шёл жар, точно от печи. Её собственная рука в его хватке казалась маленькой и беспомощной.

Священник начал обручение. Кольца лежали на блюде: два золотых ободка, обещавших безвозвратно изменить их жизни. Когда Верский надел ей кольцо, он сделал это медленно, будто снимал мерку, и Лиза не могла отвести глаз от того, как золото садится на палец, точно было для неё отлито. Пришла её очередь надеть кольцо жениху — рука дрогнула, кольцо звякнуло о блюдо, и по храму пошёл звук, тонкий и высокий, отражаясь от высоких сводов и нароста. Справившись со второго раза она, как завороженная, словно со стороны смотрела как её рука осторожно приближается к его пальцам и оставляет тонкую полоску солнечного метала на его крупной жилистой руке.

Потом им возложили венцы. Над её головой венец держал кто-то из дружек, а над Верским, шафер с лицом каменным, как у памятника. Их трижды обвели вокруг аналоя. Лиза шла, глядя в пол, считала шаги, чтобы не сбиться, и каждый круг сжимал воздух в груди туже. Когда священник подал общую чашу, Верский взял её первым, отпил, не отводя от Лизы глаз, и подал ей. Красное вино было тёплым и сладким, оно обожгло ей губы, и она с трудом сделала три глотка. Вино пахло им — его дыханием, его ртом, и от этого внизу живота стало горячо и душно.

Верский повернулся к ней. Лиза подняла голову. Он смотрел не на её лицо, а на губы, и в этом взгляде не было ни холода, ни насмешки — только ожидание, тёмное, как апрельская ночь. Он наклонился. Лиза замерла. Поцелуй вышел коротким, сухим, он едва коснулся её рта, но её качнуло, и она вцепилась в его рукав, чтобы не осесть. Сквозь сукно она почувствовала, как напряглась его рука.

Потом была толпа, поздравления, запах духов и вина, бриллианты в ушах императрицы, цепкие взгляды придворных. Павел по отечески поцеловал её в лоб. Мария Фёдоровна прижала её к себе, и от императрицы пахло флёрдоранжем и чем-то невыносимо весенним. Лизу вели к карете, осыпали хмелем, кто-то кричал «многие лета». Хмель застревал в волосах, в складках платья, падал на мокрые ступени.

В карете они остались вдвоём. Верский сидел напротив, прямой, глядел в окно, и на его скуле дёргалась жилка.

Карета тронулась, под колёсами захлюпала вода. Он молчал так долго, что Лиза уже решила — доедет в тишине. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Перед отъездом вам вручили записку.

У Лизы сжалось горло. Она не спросила, откуда он знает. Не стала.

— Покажите.

Голос его был ровный, без злобы, но от этой ровности по спине Лизы побежал холод. Она запустила руку за корсет, вытащила смятый листок и протянула ему. Бумага была тёплой от её тела. Верский взял её двумя пальцами, развернул, поднёс к окну. Лиза смотрела, как его глаза бегут по строчкам. Скулы окаменели. Он сложил записку и убрал в карман мундира.

— Были ещё?

Лиза молчала. Карета качнулась на ухабе.

— Я спросил получали ли вы еще подобные записки?

— Давно, — выдохнула она. — Уже третью неделю. Каждые несколько дней.

Верский повернул к ней голову. В полутьме кареты глаза его казались чёрными, без дна. Жилка на скуле дёргалась.

— Я полагал, — проговорил он медленно, — что после нашего разговора в кабинете государя вы образумились. Что поняли, чем кончаются подобные переписки. Видимо, я ошибся.

— Я не отвечала им, — вырвалось у Лизы. — Ни разу.

— И это, по-вашему, оправдание? — Он подался к ней. Лиза вжалась в спинку сиденья. — Вы принимали письма от людей, чьи намерения уже были вам раскрыты. Людей, которые если не убили, то привели к смерти вашего дядю.

Лиза открыла рот — и закрыла. Возразить было нечем. Он прав, и от этого

— Вы хоть понимаете, чем рискуете? — Верский не повышал голоса, и от этого было хуже. — Не собой. Вы рискуете благополучием столицы. Неужели вы так и не поняли, что наши жизни принадлежат не нам. От вашей жизни, зависят тысячи других, вам же должны были вбить это в голову еще в детстве! Я просто не понимаю, почему вы постоянно игнорируете этот очевидный факт.

Он откинулся назад и снова отвернулся к окну.

— Больше вы без присмотра не останетесь, я распоряжусь

–– Ваши соглядатые и без того везде меня сопровождали.

–– Очевидно в недостаточной мере.

На этом разговор их был окончен, и до особняка они ехали в полной тишине.

Карета остановилась у крыльца особняка. Слуги выскочили навстречу с зонтами, растянули над дверцей полотнище, влажный холодный воздух тут же обжог горло. Верский вышел первым и подал ей руку. Она оперлась, не глядя на него. Его пальцы держали её твёрдо, как держали в церкви, и она почувствовала, что он смотрит ей в затылок, пока она поднимается по ступеням.

Дом встретил суетой и гвалтом, в зале горели сотни свечей. Столы стояли покоем, белые скатерти, серебро, хрусталь. Гости прибывали следом, кареты подъезжали одна за другой, по крыльцу гремели каблуки, в прихожей росла гора мокрых плащей. Лиза сидела рядом с Верским во главе стола, прямая, как натянутая струна, и улыбалась, не разжимая губ. Щёки ныли от застывшего выражения. Вино ей подливали, но она только мочила губы.

Говорили речи. Кто-то желал скорого наследника, и по залу пробежал смешок, не злой, но понимающий, от которого Лизе стало тошно. Она смотрела в тарелку. Фаршированная стерлядь, студень, заливное, дичь под соусом. Есть не могла. Отрезала кусок и катала по тарелке вилкой.

Верский сидел рядом, пил мало, отвечал на поздравления коротко и невпопад. Лиза чувствовала его твердое, как камень плечо и отводила локоть, чтобы не коснуться. Один раз его рука легла на спинку её стула, и Лиза замерла. Он не сделал больше ничего, только сидел так, и она весь вечер чувствовала эту руку за спиной, как чужую тень.

К концу ужина, когда гости захмелели и зашумели, Верский наклонился к ней.

— Нам пора, — сказал он негромко, протягивая ладонь.

Лиза вздрогнула. Она встала, и гости встали вместе с ней. По залу разносились смех, улюлюканье, подбадривающие скабрезные выкрики. Лиза не вслушивалась. Муж взял её под руку и повёл из зала, сквозь строй улыбающихся лиц, сквозь запах вина и пудры, к лестнице.

Они поднимались молча. Свечи в стенных канделябрах мигали от сквозняка, тени прыгали по стенам. Лиза считала ступени, как считала круги вокруг аналоя. Пять, шесть, семь. Ей казалось, лестница не кончится никогда.

У двери её спальни Верский остановился. Лиза встала к нему лицом, прижалась спиной к косяку. Он был выше её на голову, и в полутьме она не видела его глаз, только белый узел галстука и плотно сжатые губы.

— Не бойтесь, — сказал он. Голос был хриплым, точно он долго молчал. — Я не трону вас.

Лиза смотрела на него, не дыша. Её руки дрожали, и она сцепила их в замок, чтобы скрыть.

— Вы всё ещё трясётесь, — проговорил он. — Из-за меня?

Она не ответила. Горло сдавило.

—Я же все объяснил вам ещё тогда, в кабинете государя, — продолжал он, голос его был спокойным и низким, без ноток гнева, что слышны были в карете, — И вы, как выяснилось, не сочли нужным мне поверить. Подвергли себя опасности. Молчали. Теперь стоите и ждёте, что я возьму вас силой, как дикарь.

Он наклонился к ней, и Лиза вжалась в косяк. Верский смотрел на неё сверху вниз, и от его близости у неё пересохло во рту. Она почувствовала его дыхание на своей шее, и тело пронзил озноб, но совсем не от холода. Она замерла. Его губы так и не притронулись к её коже. Ухо обдал горячий шепот.

— Я не трону вас, пока вы сами того не пожелаете, — он медленно, едва касаясь провел рукой по её шее, открытым плечам, до самой кромки платья, обводя глубокий вырез. –– А я уже сейчас вижу, что пожелаете вы довольно скоро.

С этими словами он отступил на шаг, как-то по-особенному улыбнулся самыми уголками губ, развернулся и пошёл прочь по коридору. Лиза стояла, прижимая ладони к груди, и слушала, как стихают шаги. Потом толкнула дверь, вошла и заперла её на засов.

В спальне было натоплено. На столике горела свеча, на кровати белела ночная рубашка. Лиза опустилась на край постели, не раздеваясь, и долго смотрела на запертую дверь. Внизу живота всё ещё было горячо, и она уже пожалела, что дала Лавру уйти.

Глава 14

Первые недели после венчания Лиза прожила в доме, где чужое эхо отвечало на её шаги раньше, чем появлялись слуги.

Дом Верского на Миллионной был просторен, сух и холоден, точно парадная зала, которую забыли протопить. Мебель стояла по стенам ровно, нигде не сбиваясь, ковры лежали плотно, без единого загнутого угла. Запах воска и табака держался в кабинете, куда Лизе не было хода, и выплывал в коридор, когда муж в поздний час проходил к себе. Она научилась узнавать его шаги: тяжёлые, ровные, без той торопливости, с какой ходят люди, спешащие к живому человеку.

Верский вставал затемно и уезжал до того, как в доме накрывали первый завтрак. Возвращался поздно, чаще всего когда Лиза уже поднималась к себе, и тогда она слышала снизу короткий разговор с камердинером, хлопок двери кабинета и тишину. За ужином они сидели вдвоём редко, и эти вечера были хуже одиночества: между ними стоял стол, на столе — приборы, и ни одного слова, которое не было бы о погоде, о здоровье, о том, не дует ли из окон. Она держала спину прямо, ела мало и чувствовала, как остывает суп в тарелке, пока он смотрит не на неё, а в бумагу, которую принёс с собой.

Он не рассказывал, где бывает. На её вопрос, отчего государь так часто требует его к себе, отвечал коротко: «Дела». На вопрос, что за дела, — молчал или переводил разговор на другое. Лиза сперва допытывалась, потом перестала. Однажды, войдя в гостиную, где она читала у окна, он остановился на пороге и сказал:

— Вы

И ушёл, не дождавшись ответа. Она ещё долго сидела, глядя на дверь, и не могла понять, чего в этих словах было больше — заботы или привычки распоряжаться.

Ночами дом остывал. Лиза лежала в своей спальне, слушала, как за стеной тикают часы, и трогала пальцами то место на шее, где в день свадьбы он касался её, обещая не трогать без согласия. Кожа там казалась ей по-прежнему тёплой, будто прикосновение не кончилось. Она гнала это ощущение, поворачивалась на бок, натягивала одеяло до подбородка. Но тело помнило его руку лучше, чем разум — все доводы против него.

Сны ей снились короткие, вязкие: то дядюшкин кабинет, то лицо Григория, отвернувшегося от неё, то Верский, стоящий у окна спиной. Она просыпалась с влажными висками и долго лежала без сна, прислушиваясь, не скрипнет ли половица в коридоре.

Днём она занимала себя чтением, письмами, разбором вещей, привезённых из дома Стояновых. Но руки сами замирали над книгой, и она ловила себя на том, что уже полчаса смотрит в одну точку на ковре, не видя её.

В мае пришло письмо от Анны.

Лиза узнала почерк ещё до того, как сломала печать. Анна писала, что скучает, что последний их разговор вышел холодным не по её вине, что она места себе не находит и очень желала бы возобновить дружбу. «Сделаем променад по Летнему саду, — писала она, — как в прежние годы, когда мы ещё не были так глупы и не делили то, что делить не следовало». В конце стояло: «Жду тебя всей душой. Твоя Анна».

Лиза перечла письмо дважды. Что-то в нём царапало, но она отмахнулась: вина перед Григорием и его сестрой сидела в ней давно, и потому слова Анны ложились на неё как упрёк, который хочется снять. Она ответила в тот же день.

За ужином, дождавшись, пока подадут чай и слуги отойдут, Лиза сказала:

— Я получила приглашение от подруги. Мы хотим прогуляться в Летнем саду.

Верский поднял глаза от бумаги.

— Когда?

— Послезавтра, если погода позволит.

Он помолчал, сложил бумагу, сунул её в рукав.

— Кто ваша подруга?

Лиза уже открыла рот — и закрыла. Ей вдруг показалось, что назвать Анну Устюгову — всё равно что подложить под их недавний, ещё не заживший разговор новый повод для его молчания.

— Одна девица, с которой я знакома с детства, — сказала она ровно.

Верский смотрел на неё долго. Потом кивнул:

— Поезжайте. С вами будут двое моих людей.

— Я не нуждаюсь в охране.

— Я не спрашивал, нуждаетесь ли вы, — сказал он спокойно. — Я сказал, что она будет.

Лиза сжала пальцы на коленях. Хотелось возразить, но она сдержалась: он согласился, а спорить о людях за спиной, которых и видно-то не будет, значило снова остаться в четырёх стенах.

— Хорошо, — сказала она.

Верский поднялся, кивнул и вышел. Лиза ещё долго сидела над остывшим чаем, слушая, как в кабинете глухо стучат его шаги — взад и вперёд, взад и вперёд, точно маятник.

В назначенный день Анна приехала к чаю.

Она вошла в гостиную с тем же лёгким шумом, с каким входила в дом Стояновых в прежние годы: шурша юбками, оглядываясь с порога и улыбаясь ещё до того, как увидела Лизу. Обняла её коротко, по-девичьи, прижалась щекой к щеке.

— Наконец-то, — сказала Анна и отстранилась, держа Лизу за локти. — Я уж боялась, что ты не захочешь меня видеть.

— Отчего же не захотеть? — ответила Лиза и сама не узнала собственный голос — слишком ровный, точно чужая.

Анна села, расправила платье, оглядела гостиную.

— Как ты живёшь? Рассказывай.

Лиза пожала плечами:

— Живу. Дом тихий, муж занят.

— Вот как, — Анна поджала губы и тут же улыбнулась снова. — Значит, я вовремя. Тебе надобно развеяться.

Подали чай. Анна говорила о том, как скучает в Петербурге, о модах, о последнем приёме, на котором была с отцом. Лиза слушала, отвечала односложно, и постепенно в ней оживало то прежнее, привычное чувство: Анна умела заполнять паузы так, что молчать рядом с ней было не страшно.

Но за чаем Анна дважды назвала её «Лиза», и оба раза в голосе её проскользнуло что-то натянутое, будто она пробовала слово на вкус и оставалась недовольна.

Они вышли из особняка на Миллионную. День стоял светлый, ветреный, с Невы тянуло сыростью и йодом. Позади, на расстоянии, шли двое из людей Верского — Лиза заметила их краем глаза и сделала вид, что не заметила.

Они свернули к Дворцовой набережной. Гранитные парапеты блестели после утреннего дождя, по воде шла мелкая рябь, и вдали, на стрелке Васильевского, вставали розовые в этот час стены Петропавловской крепости. Ветер рвал ленты шляп, Анна придерживала их рукой и смеялась.

— Гляди, — сказала она, кивая на Неву. — Всё та же река. Помнишь, как мы с тобой зимой бегали смотреть, как её сковывает?

— Помню, — сказала Лиза.

Она смотрела на воду, и где-то глубоко в груди, там, где жил дар, которым она ещё не владела, река отзывалась — не словами, не мыслью, а тягой, как прилив, поднимающийся без её воли. Лиза перевела дыхание и пошла быстрее.

У Летнего сада они замедлили шаг. Знаменитая решётка стояла уже тогда — стройная, золотая на вечернем солнце, и сквозь неё видно было, как качаются ещё редкие листья. Публики в будний день было немного: офицер с тростью, нянька с двумя девочками, господин, читавший газету на скамье.

— Здесь хорошо, — сказала Анна, взяв Лизу под руку. — Всё как прежде.

Они пошли по аллее. Анна рассказывала о даче, о том, как отец сердился на садовника, о новой горничной, которая разбила любимую вазу. Лиза слушала вполуха. Что-то в болтовне Анны было нарочитое, точно она обходила стороной главное и ждала, когда Лиза сама подведёт к нему.

Так и вышло.

— Гриша тебе не писал? — спросила Анна будто между прочим, разглядывая статую у поворота.

— Нет, — сказала Лиза.

— Странно. А он писал.

Лиза остановилась.

— О чём ты?

— О том, что он писал тебе. И не однажды. — Анна не смотрела на неё. — После твоей свадьбы он сам не свой. Я понимаю, ты не могла отказать государю, но он-то этого не понимает. Он переживает. Спрашивает, почему ты

— Я не получала его записок, — сказала Лиза. — И не читала.

Анна наконец повернулась к ней. Лицо её было мягким, почти виноватым.

— Прости, — сказала она. — Я не хотела бередить. Просто думала, ты знаешь.

Они пошли дальше, но разговор уже не возвращался к прежней лёгкости. Анна то и дело возвращалась к Грише: как он похудел, как замкнулся, как сидит у себя в комнате и не выходит. Каждое слово ложилось на Лизу тяжёлым, липким чувством, в котором вина мешалась с раздражением.

— Я не могла иначе, понимаешь?, — сказала Лиза наконец, сама не ожидая, что скажет это вслух. –– Сама подумай, наш брак привел бы к катастрофе. Вся семья Устюговых попала бы в немилость. Тебе не удалось бы найти хорошей партии, Грише никогда не занять бы приличной должности. Вскоре вы сами стали бы винить во всем меня...

Анна покосилась на неё.

— Конечно, ты права. — Помолчала. — Только он все видит иначе. Григорий почти смирился, когда ты отвергла его пару лет назад. Но ты сама вновь дала ему надежду. Он уже считал тебя своей. Поманили мечтой, а потом жестоко разбили её, у него на глазах. Его можно понять.

Дальше они шли молча. Сад кончился, и они выбрали не прежний путь, а живой переулок вдоль канала, где пахло смолой и рыбой, где извозчики покрикивали на лошадей, а разносчик с лотком предлагал горячие пироги. Город здесь был плотнее, громче, грубее, и Лиза вдруг почувствовала облегчение — точно этот шум вытеснял из головы слова Анны.

Свист раздался откуда-то сбоку.

— Держи воришку! Держи!

Глава 15

Их едва не сбило с ног: что-то маленькое, тёмное, стремительное пронеслось между ними, толкнуло Лизу плечом и рвануло дальше. Она пошатнулась, схватилась за руку Анны.

— Господи! — Анна отшатнулась, прижимая муфту к груди. — Что это?

Лиза уже смотрела вслед. Мальчик лет десяти бежал не оглядываясь, прижимая к груди что-то завёрнутое в тряпицу. За ним, тяжело топая, бежал городовой, красный от натуги, и кричал то же самое: «Держи воришку!»

Мальчик свернул к огороженной площадке, где громоздились гранитные глыбы и стояли леса. Он вскарабкался на забор, перемахнул — и вдруг нога его сорвалась. Лиза увидела, как он повис, ухватившись одной рукой за доску, как ноги его забили по воздуху. Внизу лежали камни и штабель брёвен с торчащими сучьями.

— Сейчас сорвётся, — выдохнула Анна.

Лиза уже шла. Быстро, не думая о том, как это выглядит, подошла к ограждению вплотную. Пальцы мальчика белели на доске, лицо его было мокрым от пота и страха.

— Не дёргайся, — сказала Лиза громко и спокойно. — Смотри на меня.

Мальчик повернул голову. Глаза у него были огромные, чёрные, как два угля.

— Смотри на меня, — повторила Лиза. — Я дам тебе руку. Ты только не двигайся.

Она протянула ладонь сквозь просвет в ограждении. Мальчик замер, часто дыша, потом разжал одну руку — и вцепился в неё с силой, какой Лиза от него не ждала. Пальцы у него были ледяные, скользкие от пота.

За спиной уже гудел городовой, лез через забор, цепляясь за доски. Кто-то из людей Верского оказался рядом — Лиза краем глаза увидела, как он подсадил мальчика снизу, перехватил, потянул на себя. Ещё мгновение — и мальчишка, обмякнув, рухнул на землю по ту сторону ограды, в траву и щебень.

Он не плакал. Сидел на земле, часто дыша, и смотрел на них снизу вверх.

— Вор! — Городовой уже стоял рядом, переводя дух. — Благодарствуйте, барышни. А ты, — он ухватил мальчика за шиворот, — пошёл со мной.

Лиза выпрямилась, отряхнула ладонь о платье.

— Что он взял?

— Пирог, — буркнул городовой. — И кошелёк, кажется. Сейчас обыщем.

Она взглянула на мальчика. Тот сидел, вжав голову в плечи, и смотрел не на городового, а куда-то вбок, точно прикидывал, куда бежать.

— Отпустите его, — сказала Лиза.

Городовой уставился на неё.

— Как это отпустить?

— Я заплачу, — Лиза достала кошелёк. — За пирог и за ваше беспокойство.

Она протянула деньги. Городовой мялся, глядя то на неё, то на мальчика, потом взял, что-то проворчал, сунул деньги за обшлаг и, махнув рукой, пошёл прочь.

Мальчик, тихий во время торга, едва городовой отошёл на несколько шагов, вскочил и бросился прочь.

— Стой! — крикнула Лиза, но он уже петлял между прохожими.

— Да бог с ним, — сказала Анна. — Пойдём, Лиза, у тебя платье испачкано.

Лиза не ответила. Она повернулась к одному из людей Верского, который стоял в двух шагах.

— Догоните его, — сказала она. — Только не бейте. Мне нужно знать, куда он бежит. Поймаете, не трогайте и ждите меня.

Человек кивнул и пошёл следом — быстро, но не бегом, как ходят люди, знающие, что от них не уйдёт и заяц.

Погоня привела их к старому дому на углу переулка.

Лиза шла быстро, не оглядываясь на Анну, которая то отставала, то догоняла её, придерживая юбки и повторяя: «Лиза, это уже слишком, Лиза, куда ты?» Человек Верского, тот, что пошёл за мальчиком, ждал у чёрного хода и, увидев Лизу, коротко кивнул вверх.

— На чердаке, — сказал он. — Туда юркнул. Не ходили бы вы туда, барышня. Карп поднялся проверить, сейчас притащит.

— Спасибо, Василий Львович, но боюсь придется подняться.— сказала Лиза и, подобрав платье, ступила в тёмный проём.

Лестница была узкая, крутая, пахло мышами, прелой тряпкой и ещё чем-то сладковатым, как от подгнившего дерева. Ступени скрипели под ногами. За спиной Анна вскрикнула, наступив на что-то мокрое, но Лиза не остановилась. В двери неловко застыл один из её людей –– тот самый Карп.

Наверху, под самой крышей, было полутемно. В щели между досок бил косой свет, и в нём плавала пыль. В углу, на куче тряпья, лежал ребёнок. Мальчик, тот самый, что висел над камнями, стоял на коленях возле него, заслоняя собой, и дышал ртом, как зверёк, загнанный в угол.

— Не подходите, — сказал он хрипло. –– Отдам я вам деньги за этот пирог! Отработаю и отдам!

Лиза остановилась на последней ступени. В груди у неё всё сжалось: из кучи тряпья донёсся кашель — сухой, рвущийся, не по-детски глубокий, будто ребёнок кашлял не горлом, а

— Кто это? — спросила Лиза тихо.

— Брат мой, — сказал мальчик. — Не ваше дело.

Из-за его плеча Лиза разглядела младшего: лет шести, бледного, с провалившимися щеками и лихорадочным румянцем. Он лежал, подтянув колени, и после каждого приступа кашля хватал воздух ртом, точно вытащенная из воды рыба.

— Он болен, — сказала Лиза.

— Да что вы говорите, мадмазель, а я бы так и в жизнь не догадался, — огрызнулся мальчик.

–– Да как ты с графиней разговариваешь, щенок! –– возмутился Карп.

Лиза жестом попросила его успокоится.

— Лекарь смотрел? –– Она спросила и сразу поняла, какую глупость спросила, откуда у маленьких оборванцев деньги на лекоря.

Мальчик не ответил. Только рука его, лежавшая на плече брата, дрожала.

— Господи, Лиза, уйдём отсюда, — зашептала Анна снизу. — Это заразно, я уверена, это чахотка, ты не смеешь…

Лиза не обернулась.

— Ты можешь идти, — сказала она ровно. — А я останусь.

Сзади послышалось, как зашуршали юбки, и Анна действительно покинула чердак.

Лиза подошла ближе. Мальчик вжался спиной в стену, но не отвёл взгляда.

— Как тебя зовут?

— Никак.

— Меня зовут Лиза. А это мои люди, — она кивнула на охранников, стоявших у лестницы. — Они вас не тронут. Я хочу только посмотреть на твоего брата.

Мальчик смотрел на неё долго. Потом медленно, недоверчиво отодвинулся, всё ещё заслоняя брата.

Лиза опустилась на колени прямо на пыльный пол. Младший смотрел на неё мутными, блестящими от жара глазами. Она протянула руку и тронула его лоб. Лоб был горячий, сухой, как нагретая на печи глина.

— У него жар, — сказала она. — Вы здесь ночуете?

Мальчик кивнул, не глядя.

— А еда у вас есть?

Он сжал губы. По лицу его прошла судорога — не то злость, не то готовность расплакаться.

— Пирог, — выговорил он наконец. — Я нёс ему пирог.

Лиза выпрямилась. Колени у неё дрожали — не от страха, от чего-то другого, чему она не сразу нашла имя. Она посмотрела на человека Верского.

— Я забираю их, — сказала она.

— Барыня, — начал тот.

— Забираю, — повторила Лиза. — Позови экипаж. Ближе к чёрному ходу.

— Лиза, ты сошла с ума! — Анна стояла, прижимая платок к носу. — Это уличные дети, они обворуют тебя в первую же ночь. И что скажет твой муж?

— Муж пусть скажет, что хочет, этого я ему запретить не могу.— отрезала Лиза. — Я не оставлю их здесь.

Она повернулась к мальчику:

— Пойдёшь со мной. Твоего брата мы понесём. Если будешь вырываться — всё равно поймают, но это будет хуже для вас обоих, сам понимаешь.

Мальчик смотрел на неё, не мигая. Потом губы его дрогнули, и он кивнул — коротко, отрывисто, как будто это движение вырвалось помимо его воли.

В экипаже младший задремал у Лизы на руках, изредка вздрагивая от кашля. Она придерживала его голову, чувствуя, как горит сквозь рубашку его тело. Напротив сидел старший — прямой, настороженный, точно готовый в любую минуту выпрыгнуть. Анна молчала, отвернувшись к окну, и только раз сказала, не глядя:

— Ты всегда так. Сначала делаешь, потом думаешь.

Лиза не ответила. Анна еще немного посетовав, пожелала Лизе благоразумия и отправилась домой.

Дома она распорядилась коротко, без предисловий:

— За лекарем, немедленно. Детей — в ванную. Отмыть, переодеть в чистое, дать горячего. Комнату в людском крыле, постель согреть.

Слуги засуетились. Старший не давался, пока не увидел, что брата несут следом, — тогда пошёл сам, всё время оглядываясь.

Лиза осталась в прихожей одна, посреди снятой шубы и принесённой дорожной пыли. Только теперь она заметила, что ладони у неё серые, а на подоле — пятно, похожее на дёготь.

Прошло с полчаса. В доме пахло согретой водой, крахмалом и аптечной ромашкой, которую где-то уже кипятили для припарок. Лекарь поднялся наверх, и Лиза ждала внизу, меряя гостиную шагами.

Наконец к ней вышла горничная — та самая, что уводила детей в ванную. Вид у неё был растерянный, щёки раскраснелись от пара.

— Елизавета Михайловна, — сказала она, помявшись. — Вы велели доложить. Только тут такое дело…

— Говори.

— Старший-то, что за мальчишку вы приняли, — не мальчишка он вовсе. Девочка.

Лиза замерла.

— Точно?

— Точно, барыня. Сама мыла. Девочка, лет десяти, не больше. Волосы у неё по-мальчишечьи стрижены, оттого и вышло. Звать не говорит, молчит. И с братом так и сидит — за руку его держит.

Глава 16

Лиза медленно опустилась в кресло. В висках гудело. Она смотрела на свои испачканные ладони и не могла понять, что теперь делать с тем, что навлекла на себя — и с девочкой, которая воровала пирог, и с мальчиком, который горит в жару, и с мужем, который узнает обо всём через час, если уже не узнал.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Иди. Лекарь пусть докладывает мне лично, не дожидаясь мужа.

Горничная кивнула и вышла. Лиза осталась одна. В доме снова было тихо, только сверху, из людского крыла, доносился ровный, тяжёлый звук — кашель, который всё не унимался.

Лекарь сошёл вниз, когда на улице уже смеркалось.

Лиза сидела в гостиной, не зажигая свечей, и вздрогнула, когда в дверях выросла его тёмная фигура.

— Ну что? — спросила она, вставая.

— Воспаление лёгких, — сказал лекарь, снимая перчатки. — У мальчика. Худое дитя, ослабшее. Пульс частит, в груди хрипы, жар сильный. Я пустил кровь, велел горчицу на грудь и питьё тёплое с липовым цветом. Но, сударыня, надобно смотреть за ним ночью. Если к утру жар не спадёт, я не поручусь.

— Что нужно, чтобы он выжил? — спросила Лиза прямо.

Лекарь помолчал.

— Покой, тепло, еда. И молитва. Остальное — как бог даст.

–– А волховские средства?

Брови лекаря поползли вверх.

–– Елизавета Михайловна, возможно ли, тратить столь ценные снадобья на уличных оборванцев?

–– Скажите пожалуйста, Карл Рудольфович, наш дом похож, на дом нуждающихся людей ?

–– Прошу простить меня, если посмел оскорбить вас, ваша светлость, признаться я просто не привык к такой.. кам.. доброте.

Лиза поняла, что хотел сказать врач. Имел в виду он вовсе не доброту, а расточительность и это возмущало. Почему покупку веера отделанного слоновой костью

— Вы останетесь на ночь?

— Коли прикажете, останусь. Только мальчишке не я нужен, а сиделка. Жар будет ломать его до рассвета. А я бы пока лучше приготовил снадобье, коли вы настаиваете.

Лиза кивнула:

— Я сама посижу. Покажите, что делать.

Лекарь посмотрел на неё с сомнением, но возражать не стал. Объяснил про уксусные обтирания, про то, как менять тряпицы на лбу, про питьё — часто и понемногу. Лиза слушала, запоминая, и чувствовала, как внутри поднимается знакомое, почти забытое за эти недели чувство: дело, которое нужно делать сейчас, сию минуту, не оглядываясь.

Поднявшись в людское крыло, она тихо вошла в комнату, где уложили детей. Младший лежал на узкой кровати, дышал неровно, в бреду что-то шептал. Старшая сидела на полу возле кровати, привалившись спиной к стене, и не спала. Увидев Лизу, она вся напряглась, как струна.

— Не спишь, — сказала Лиза негромко.

— Не ваше дело, — ответила девочка, но голос у неё был уже не тот, что на чердаке, — тише, усталее.

Лиза села на табурет у кровати, смочила тряпицу в тазу с водой, отжала и положила мальчику на лоб. Девочка следила за каждым её движением, не мигая.

— Как тебя зовут? — спросила Лиза снова.

Молчание, только глаза блестят, как у дикого зверька.

— Не хочешь — не говори. Но мне надо как-то тебя называть.

Девочка отвернулась.

— Шурка, — буркнула она наконец. — Меня Шурка. А его — Ванька.

— Шурка и Ванька, — повторила Лиза. — Хорошо.

Ванька закашлялся, заметался на подушке. Лиза придержала его за плечо, не давая сбить одеяло, и стала шептать то, что само пришло на язык: «Тихо, тихо, всё хорошо, вода все смоет». Она сама не знала, откуда брались эти слова — из тех ли ночей, когда она сама болела в детстве и дядя сидел у её постели, из того ли, что теперь, без дяди, в ней проснулась какая-то другая, незнакомая ей самой Лиза.

Шурка смотрела на неё во все глаза. Потом вдруг опустила голову на колени и заплакала — беззвучно, вздрагивая плечами.

Лиза не стала её трогать. Сидела и меняла тряпицы, пока за окном не посерело.

Верский вернулся поздно.

Лиза услышала его шаги внизу, в прихожей, и голос камердинера — короткий, негромкий. Потом шаги стали подниматься. Она сидела в гостиной, прямая, сложив руки на коленях, и ждала.

Дверь отворилась. Верский вошёл без стука, в дорожном сюртуке, и остановился, оглядев её — с головы до ног, медленно, как осматривают вещь, которую не ждали найти на прежнем месте.

— Мне доложили, — сказал он ровно. — Что в моём доме теперь живут двое уличных детей.

— В нашем доме, — поправила Лиза.

Он едва заметно повёл бровью.

— Пусть так. В нашем доме живут двое уличных детей, один из них болен воспалением лёгких, а моя жена всю ночь просидела у его постели вместо того, чтобы спать. Я верно понял?

— Верно.

Верский прошёл к окну, остановился спиной к ней. Молчал долго. Лиза видела только его затылок и то, как напряглись плечи.

— Почему вы не оставили их там? — спросил он наконец, не оборачиваясь.

— Потому что там он умер бы, — сказала Лиза. — И потому что я так решила.

Он обернулся. Лицо его было спокойным, только в уголке рта дёрнулся мускул.

— Вы хоть понимаете, что это за дети? Кто они, откуда, кто их ищет, что они видели и на кого работают?

— Это дети, — сказала Лиза. — Девочка и её брат. Ему шесть лет. Он болен. Остальное я выясню.

Верский смотрел на неё, не мигая. Потом усмехнулся — коротко, невесело.

— Выяснит она. — Он покачал головой. — Елизавета Михайловна, вы впустили в дом двух незнакомцев в городе, где представителей вашей семьи убивают, как мух в июньский день, и не поставили меня в известность.

— Вы сами сказали, что редко бываете дома, — ответила Лиза. — И что не рассказываете, что происходит. Я не стала вас беспокоить.

Он шагнул к ней. Лиза невольно отпрянула, но сдержалась, осталась на месте.

— Меня можно беспокоить, — сказал Верский тихо. — Когда в дом приводят детей с улицы, меня можно и нужно беспокоить. Это не блажь, это безопасность.

— Моя блажь, выходит, спасла его, — сказала Лиза, поднимая глаза.

Они стояли друг против друга. Между ними было не больше шага, и Лиза снова почувствовала то самое, что всегда поднималось в ней рядом с ним — жар, от которого трудно дышать, и злость, и желание оттолкнуть, и что-то ещё, чему она упорно не давала имени.

Верский первым отвёл взгляд. Отошёл к двери, взялся за ручку.

— Пусть лекарь остаётся, пока мальчик не встанет, — сказал он, не оборачиваясь. — Детей из дома не выпускать. За девочкой приглядывать. Завтра я сам с ней поговорю.

— Она вас испугается, — сказала Лиза ему в спину.

— Может это и к лучшему, может побоится делать глупости. — ответил Верский и вышел.

Лиза осталась стоять посреди комнаты. Сверху, из-под потолка, снова донёсся кашель — ровный, настойчивый, как напоминание, что ночь ещё не кончилась. Она подобрала юбки и пошла наверх.

Глава 17

Ночь Лизе не запомнилась как сон: она провалилась в неё с открытыми глазами, а вынырнула оттого, что в комнате стало тише. Так тихо, что слышно было, как под дверью скребётся мышь и как на лестнице оседает свеча в огарке.

Она сидела в кресле, придвинутом к кровати Ваньки. Плечо затекло, шея болела от неудобного положения. Кашель, не отпускавший мальчика весь вечер, теперь затих. Лиза не сразу поняла, радоваться этому или пугаться, и наклонилась ближе, всматриваясь в серое лицо ребёнка.

У постели стояла Шурка.

Она не слышала, что Лиза проснулась. Стояла спиной, босая, в длинной ночной рубахе, которую горничная выдала ей накануне, — рубаха была велика, сползала с худого плеча. Девочка положила ладони мальчику на грудь, туда, где под рёбрами тяжело ходило больное дыхание, и что-то шептала. Слов Лиза разобрать не могла. Зато увидела, как по кистям Шурки пробежал тёплый отсвет — рыжеватый, как уголь, разгорающийся под пеплом. Свет лился не из свечи: он шёл изнутри, из самих пальцев, и вливался в

Дыхание Ваньки выровнялось. Хрип, сидевший в нём глубоко, как гвоздь, отступил. Жар, от которого щёки ребёнка горели пятнами, пошёл вниз, к простыне, и растворился.

Лиза замерла в кресле. Сказать или не сказать — она не знала, и оттого сидела, как каменная, и смотрела, как уличная девчонка, стриженная под мальчика, делает то, чему в Университете Волхования и Чародейства учили три года и чему не всякого выпускника допускали. Перед ней был стихийный дар. Необученный, необузданный, растущий сам по себе, как трава между камней.

Шурка отняла ладони. Отсвет погас. Девочка постояла мгновение, качнулась, ухватилась за спинку кровати, потом тихо отошла к окну и села на пол, притянув колени к подбородку. Она так и не заметила Лизу.

Лиза встала не сразу. Сначала прислушалась к себе: сердце билось ровно, а вот в кончиках пальцев покалывало — её собственный дар отозвался на чужой, как отзывается вода в стакане на дальний подземный гул. Она одёрнула рукав, закрывая ладони, и тихо вышла в соседнюю комнату, чтобы не напугать девочку.

Утром Ванька проснулся в сознании. Он не закашлялся, а только обвёл комнату мутными глазами и попросил пить. Лиза сама поднесла ему кружку с разведённым вином, придержала голову. Мальчик пил, как пьёт больной зверёк, — короткими глотками, не отрывая от неё глаз.

— Где Шурка? — спросил он хрипло.

— Рядом, — сказала Лиза. — Она всю ночь была рядом.

Шурка спала на полу у стены, свернувшись. При первых словах она вскинулась, будто и не спала вовсе. Взгляд у неё был колючий, настороженный. Она смотрела на Лизу, как смотрит дворовая кошка, которую загнали в угол и которая ещё не решила — шипеть или царапаться.

— Тебе лучше, — сказала Лиза мальчику. — Лежи. Лекарь придёт после полудня.

Шурка встала, отряхнула рубаху, подошла к кровати. На Лизу она больше не смотрела.

День прошёл в том, что в доме всё шло своим чередом, а в комнате наверху — своё. Лиза несколько раз поднималась к детям, носила бульон, меняла повязку на лбу Ваньки, вытряхивала подушки. Шурка отмалчивалась. Ела мало, из рук Лизы не брала — ждала, пока та поставит миску на стол и отойдёт. Лекарь, явившись, долго слушал мальчика, качал головой и говорил, что кризис миновал, чему Лиза, по его мнению, должна радоваться. Она радовалась, но молчала о том, что видела ночью.

К ночи Ванька уснул крепко. Шурка сидела у его кровати на стуле, не ложилась. Лиза поняла: девочка что-то задумала.

Она не ошиблась.

Под утро, когда небо за окном только начало сереть, Лиза проснулась от осторожного скрипа половиц. Она встала в коридоре и увидела: Шурка ведёт Ваньку к чёрной лестнице. Мальчик был закутан в одеяло, ноги у него заплетались, но он шёл. Сама Шурка успела одеться в своё прежнее платье и теперь тащила через плечо узел с хлебом, который, видно, стащила на кухне.

Лиза хотела окликнуть, но не успела. Внизу, у двери, ведущей во двор, из темноты выступил Верский.

Он не кричал. Просто встал так, что перекрыл дорогу, — большой, тёмный, с неспокойным лицом человека, который не спал всю ночь. Шурка замерла. Ванька вцепился в её руку.

— Куда? — спросил Верский негромко.

Шурка выпрямилась. Подбородок у неё задрожал, но голос был дерзкий.

— Куда надо. Мы не ваши. Пустите.

— Больной ребёнок, — сказал Верский. — Ты выведешь его на холод в одной рубахе, и к вечеру он умрёт.

— Не умрёт, — огрызнулась Шурка. — Я за ним смотрела, пока вы тут спали.

— Ночью смотрела, — подтвердил Верский. — Я видел.

Шурка вздрогнула, но не отступила.

— Мне всё равно, что вы видели. Мы уходим.

Верский не шелохнулся.

— Куда? Обратно на чердак? В подмастерья? Или в острог, где вас подберут за кражу пирога?

— Вас не касается.

— Касается. Ты в моём доме. И ты знаешь, что я не отойду.

Шурка вскинула голову и посмотрела ему прямо в лицо. Глаза у неё были светлые, злые, с той отчаянной злостью, которая у детей быстро переходит в слёзы, если её не выплеснуть.

— Я знаю, для каких таких целей, такие важные барины, как вы крадут уличных детей, — сказала она раздельно. — Нас продают. Либо мерзким стариканам, либо на кровь для чародейских дел. Я видела, как уводили детей, и после никто о них и не слыхал. А те немногие, что повертелись, так лучше бы и померли там, чем помнить что с ними сотворили. Думаете, коли я уличная, то блаженная совсем? Думаете, пряник дали да отмыли и мы на все согласные? А вот и фига вам, видали ?! –– Шурка смачно плюнула на пол, сложила кулачек в понятный всем знак из трех пальцев и воинственно трясла им перед немного удивленным подобным напором Верским.

Лиза сошла по лестнице и встала рядом с мужем, но чуть поодаль, чтобы Шурка видела её лицо. Пол под босыми ногами был холодный, и от этого голос у Лизы вышел спокойнее, чем она сама ожидала.

— Вас никто не продаёт, — сказала она. — И на кровь пускать не собираются. . Неужели тебе так хочется вновь на улицу, из домашнего тепла? Даю слово, пока вы в этом доме, вы в безопасности.

— И что? — Шурка не повернула головы. — Сегодня не на улице, завтра — где-нибудь похуже. Я уже слышала такое. Хозяин тоже говорил, что мы ему как родные, пока не явился тот человек с деньгами.

Верский посмотрел на неё долго, без насмешки.

— Захоти мы вас продать, вы бы сидели в подвале под стражей, а не в теплых кроватях. Расскажи лучше откуда в тебе дар. У простолюдин его не бывает.

Шурка дёрнулась, как от удара. Она поняла, что он знает.

— Откуда вы... — начала она и осеклась.

— Я видел ночью то же, что и княжна, — сказал Верский. — Свет у твоих рук. Жар уходит. Дыхание ровное. Этого не делают ни настойки, ни лекарь. Это делаешь ты. Безграмотно и как попало, но делаешь.

Ванька захныкал, потянул сестру за рукав. Шурка прижала его к себе, не сводя с Верского злых, блестящих глаз.

— И что теперь? — спросила она. — Теперь точно не отпустите?

— Теперь, — сказал Верский, — будем искать, кому тебя учить..

Он говорил без тепла, но и без угрозы.

— Я не останусь, — тихо сказала Шурка.

— Останешься, — ответил Верский. — Хотя бы до тех пор, пока мальчик не сможет пройти по двору, не упав. Дальше решишь сама. Дверь не заперта. Не хочешь прожить нормальную сытую жизнь и дать брату шанс, это твой выбор.

Шурка перевела взгляд на Лизу. Та молчала, не двигаясь. Ей хотелось сказать что-то, что переломило бы эту детскую злость, но она знала: слова сейчас весят меньше, чем то, что девочка видит. А видела она, что их не хватают, не тащат наверх, не связывают.

Ванька снова захныкал. У него подогнулись ноги, и Шурка, подхватив брата, невольно отступила на шаг назад — к дому, а не к двери.

Верский посторонился.

— Наверх, — сказал он. — И мальчика обратно в постель.

Шурка постояла, глядя то на него, то на дверь, за которой серел двор. Потом резко, не глядя на Лизу, развернулась и потащила Ваньку к лестнице. Лиза пошла следом, не обгоняя.

Они уложили Ваньку. Мальчик уснул почти сразу, устав от ночных приключений. Шурка села на край кровати, обхватила колени, и только теперь Лиза заметила, что девочку колотит — мелко, от самого позвоночника, как от холода, хотя в комнате было тепло.

— Расскажи, — попросила Лиза. — Не для того, чтобы я записала. Чтобы я понимала, кого привела в дом.

Шурка долго молчала. Потом заговорила — не глядя на Лизу, глядя в окно, за которым уже занимался серый апрельский рассвет.

–– Отец был печником, и когда не пил, деньги в семье водились. Мать шила на заказ, пока были силы. Жили в Коломне, в двух комнатах при доходном доме; зимой промерзали углы, и отец всё грозился наладить печь, которую сам же и сложил у соседа, а у себя не успел. Потом мать начала кашлять. Кашляла по ночам, глухо, в подушку, чтобы не будить детей. За ней слёг отец. Умерли оба в одну весну, с разницей в одиннадцать дней, и Шурка осталась с братом одна.

Родственников она не знала. Был какой-то дядька по матери где-то под Вологдой, но адреса не было, а письма посылать не на что. Хозяин квартиры не стал ждать долго — выставил детей на улицу вместе с узлом, в котором лежали материнские серьги, деревянная ложка и образок.

Шурке тогда было девять, Ваньке — четыре. Чтобы наняться в подмастерья, она остриглась, поменяла сарафан на портки, утащив их с бельевой веревки, и стала называться Сашкой. Взяли её не сразу: в первой мастерской били за каждую оплошность, во второй не кормили. Потом подвернулся печник, взял обоих — Шурку в ученики, Ваньку при кухне, обещал стол и угол.

— Он бил конечно, — сказала Шурка глухо. — Но, не более других. Зато кормил каждый день. Каши да похлебки постные, а всё еда. А потом стали приходить люди. Смотрели на нас Ванькой, как на телков. Щупали, зубы смотрели. Один такой сказал: мальчишки здоровые, возьмём.

Она замолчала.

— Я услышала ночью, как они торговались. пять рублей за Ваньку, сесь за меня. Двенадцать рублей.

Лиза почувствовала, как у неё сами сжались кулаки.

— Считать умеешь?

— Мамка учила, мы ж городские.

— И ты сбежала, — спросила она.

— В ту же ночь. Собрала его, и тихо через людскую, да на улицу. С тех пор крали, где поспевали. Ночевали по чердакам. Я никому не говорю, что я девка, пацаном проще. И Ваньку я никому в обиду не дам! Чтобы вы там не удумали!

Она наконец повернулась к Лизе. Глаза у неё были сухие, без слёз, и оттого смотреть в них было тяжелее.

— Теперь ты знаешь. Довольна?

Лиза покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Я не довольна.

Она села рядом, не касаясь девочки, и посмотрела на спящего Ваньку. Дыхание у мальчика было тихое, ровное; грудь поднималась и опускалась без хрипа.

— Ты спасла его, — сказала Лиза. — Своими руками. Той ночью я видела, как ты вытянула из него жар. Это не пустяк. Это дар.

— Дар, — повторила Шурка с кривой усмешкой. — У нас в подвале один такой тоже говорил, что у него дар. Показывал фокусы за хлеб. Потом его нашли в канаве, высушенного. Только по одежке, да по шестому пальцу и опознали.

— То фокусы, — сказала Лиза. — А то — настоящая сила. Ей надо учиться, иначе она сожжёт тебя изнутри, когда станет больше.

Шурка нахмурилась, но ничего не ответила.

В дверях появился Верский. Он вошёл неслышно, постоял у притолоки, глядя на детей, потом перевёл взгляд на Лизу.

— Человек, который хотел купить мальчика, — сказал он негромко, — что он ещё говорил? Как выглядел?

Шурка подняла на него глаза.

— Тёмный сюртук, — сказала она. — Пахло от него лакрицей. А на правой руке — перстень с чёрным камнем. Говорил тихо, а смотрел, как на скотину на ярмарке.

Верский помолчал.

— Лакрица, — повторил он.

Лиза увидела, как у него дрогнула жила на виске. Он ничего не объяснил, только кивнул. Уже у двери остановился, посмотрел на Ваньку, с которого во сне сползло одеяло, и велел, не оборачиваясь, чтобы мальчику носили есть наверх и не будили его к завтраку. Потом наклонился, коротко подтянул одеяло к подбородку ребёнка — так, будто сам не заметил, что сделал, — и вышел.

Лиза проводила его взглядом. Рука у него была тяжёлая, неловкая, точно он не привык укрывать спящих детей, но одеяло легло ровно, и Ванька во сне вздохнул глубже. Она поймала себя на том, что смотрит не в спину мужа, а на его пальцы, поправившие угол одеяла, и на то, как бережно он притворил дверь — не хлопнул, а именно притворил, оставив щель шириной в ладонь.

Мысль пришла без стука: он мог бы быть хорошим отцом. Строгим, молчаливым, таким, что ребёнок боится его до тех пор, пока не заболит живот ночью, — и тогда он окажется тем, кто сидит у постели до рассвета. Лиза представила это слишком живо: его рука на лбу ребёнка, его голос, которым он велит не спускать с больного глаз.

Щёки у неё загорелись. Она отвернулась к окну, сделала вид, что поправляет занавеску, и сама не поняла, отчего

За окном уже совсем рассвело. Шурка сидела на краю кровати, глядя на дверь, за которой скрылся Верский, и Лиза впервые за ночь увидела, что девочка перестала дрожать.

Глава 18

Верский вернулся поздно, когда дом уже улёгся спать, а Лиза всё сидела в малой гостиной при одной свече, перечитывая «Записки о свойствах невской воды», которые не двигались дальше первой страницы. Мысли были не о реке.

Он вошёл без стука, пахнущий ночным холодом и табаком, сбросил перчатки на стол и опустился в кресло напротив. Лиза отложила книгу.

— Вы не спите, — сказал он не то с укором, не то с удовлетворением.

— Ждала вас.

Он поднял бровь, но ничего не сказал. Потом потёр переносицу двумя пальцами, и Лиза заметила, какие у него усталые глаза.

— Я был в части, — начал он. — Говорил с людьми, которые ведут розыск. В Петербурге и правда пропадают дети. Уже несколько месяцев. Списывали на беглых и на цыган, пока не стало слишком много совпадений.

Лиза подалась вперёд.

— И Шурка?..

— И Шурка, — кивнул он. — То, что она рассказала, навело меня на мысль. Черный перстень и запах лакрицы. Вы же занимались артефакторикой. Для каких артефактов подходит черный обсидиан ?

–– Часто используются в артефактах выявляющих чары или саму силу, как таковою. –– Ответила Лиза, уже понимая к чему клонит Верский.

–– А еще лакрица смешанная с настоем полыни отлично подавляет незрелый дар. Для взрослого чародея почти бесполезна. Но вот необученное дитя, у которого и дар толком не раскрылся этот состав способен ввести на какое-то время в состояние полного подчинения. Удобно, если не хочешь возиться с брыкающимся ребенком.

–– Значит эти люди скупают далеко не всех детей...

Он замолчал, глядя в огонь. Свеча мигнула, тени побежали по стене.

— Они не дети печника, — сказал Верский тихо. — Вы понимаете? Дар не является из ниоткуда. Он течёт по крови, и кровь эта старая. Увы, блародство крови не гарантирует благородства поступков. Мужчины из любого рода способны оставить потомстов не только в законном браке. Я прямой тому пример. Только мне повезло, законный наследник погиб и папенька был вынужден вспомнить о бастарде. А такие дети, как Шурка, кого отказались признать, рождаются в бедности, без шанса раскрыть свой дар, и чаще погибают от него же. А иногда их находят.

Лиза почувствовала холод в груди.

— Кто находит?

— Тот, кто понимает цену дара. И умеет им распорядиться. — Он посмотрел на неё в упор. — Поэтому Шурку нельзя бросать. Даром нельзя пренебрегать. Если её не обучать, он сожжёт её изнутри, как свечу.

— Есть еще кое что... — Лиза замялась, — Я не знаю, как это объяснить, но мой дар отозвался на её.

— Что ты имеешь в виду?

— Сила проснулась, без моего на то желания, проснулась и как будто потянулась к ней. Я не чувствовала этого прежде.

— Час от часу не легче, — Лавр устало потер глаза.— Ладно, будем разрешать проблемы по мере их поступления. А пока можешь попрактиковать свои педагогические дарования. Начни учить девочку, правильно призывать и успокивать свой дар. А дальше будет видно. Мне нужно время чтобы во всем разобраться.

Он встал, подошёл к окну, раздвинул штору. За стеклом было черно, только где-то внизу горел фонарь, и свет его лежал на мокрой мостовой жёлтым пятном.

— Чуть позже я найду ей учителя соответствующего её потребностям — сказал Верский, не оборачиваясь. — Из тех, кому могу доверять. Мальчишку отдам в школу при университете, пусть хоть грамоте выучится. Пока они в этом доме, они под моей защитой.

Лиза встала следом. Подошла ближе, но остановилась в двух шагах.

— А вы? — спросила она. — Вы всегда берёте под защиту всё, что шевелится?

Он обернулся. По губам скользнуло что-то похожее на усмешку.

— Только то, что не умеет защищаться само.

В дверь постучали.

Вошёл камердинер, держа перед собой серебряный поднос, а на нём — два запечатанных конверта с вензелем.

— С нарочным, ваше сиятельство. Велено передать в собственные руки.

Верский взял оба, сломал печать на первом, пробежал глазами. Лицо его не изменилось, только ноздри дрогнули.

— Что там? — спросила Лиза.

Он протянул ей второй конверт.

— Приглашение. Бал у Страмынских в четверг. Мы приглашены.

Лиза взяла конверт, повертела в пальцах, не открывая.

— Страмынских? — переспросила она. — Сенатора?

— Его супруга, — ответил Верский. Голос его был ровен, но Лиза услышала в нём что-то, чего пока не могла объяснить. — Мария Львовна устраивает вечер. Будут все.

— И вы хотите идти?

Он посмотрел на неё так, будто вопрос был детский.

— Мы пойдём, — сказал он. — Отказаться нельзя. Это не просьба, это смотр. Государь уже прямо высказал мне свое недовольство, нашим нарочитым пренебрежением светом. И без того уже шепчутся.

— О чём шепчутся?

— О том, что я прячу жену, как скупой прячет золото. И что опасаюсь, что молодая супруга сбежит при первой же возможности.— Он шагнул к двери. — Ступайте спать, Лизавета Михайловна. В четверг вам понадобятся силы.

Он ушёл, а Лиза всё стояла с нераспечатанным конвертом в руке, чувствуя, как внутри затягивается тугой узел.

* * *

Зала дышала жаром, как печь. Воск сотен свечей плавился в люстрах, капал на паркет, и от этого запаха — горячий воск,мёд, дым, пудра — у Лизы першило в горле. Она стояла подле мужа, обмахиваясь веером, и смотрела, как по кругу идёт мазурка, а полы сюртуков взлетают, точно крылья чёрных птиц.

Верский молчал. Он весь вечер молчал, только кланялся знакомым и подносил ей лимонад, и от этой предупредительности без тепла Лизе становилось тошно. Она ловила себя на том, что следит за его руками: как он поправляет манжет, как держит бокал, как скользит большим пальцем по ножке, медленно, в такт музыке. И тело её отзывалось на это помимо воли — низом живота, сжатием, от которого хотелось свести колени.

— Вам дурно? — спросил он, не глядя.

— Отчего же? Мне весело.

— По вам видно.

Лиза вспыхнула. Прежде чем она успела ответить, их окружили: жена сенатора Страмынского, Мария Львовна, подошла под

Мария была высокая, с шеей белой и длинной, как у лебедя, и плечами, будто выточенными из слоновой кости. Тёмные волосы подняты высоко, открывая уши с тяжёлыми изумрудными серьгами. Она не была юной, но от неё исходил тот спокойный, сытый блеск, какой бывает только у женщин, давно знающих цену своей привлекательности.

— Лавр Дмитриевич, — произнесла она низким голосом, и веер в её руке замер. — Как редко вы стали появляться. Совсем заперли себя.

— Служба, — коротко ответил Верский.

Он поклонился, но Лиза заметила: рука его, державшая бокал, напряглась так, что побелели костяшки.

Мария перевела взгляд на Лизу, улыбнулась одними губами.

— Княжна. Или теперь уж графиня? Простите, всё не привыкну. Вы прелестны, право. И так, – она сделала многозначительную паузу, буд-то в поисках достойной комплимента черты, и никак не могла найти ничего подходящего, но закончила до того, как пауза стала неприличной. — свежи.

Последнее слово прозвучало так, будто "свежа" скорее недостаток.

— Мы так давно не имели удовольствия видеть вас. Весь сезон были лишены вашего общества. — Перебил жену Василий Страмынский. — Эх молодость, молодожены часто считают общество друг друга более чем достаточным. Как вам статус замужней дамы, Елизавета Михайловна. Не слишком ли наш новый ректор строг к вам?

— Благодарю, — сказала Лиза ровно. — Отнюдь, я окружена заботой. Правда муж мой, верно, скучает со мной. Он так молчалив.

Мария рассмеялась — тихо, горлом.

— О, Лавр никогда не был говорлив. Но скучать с ним невозможно. Не правда ли, друг мой?

Она смотрела на Верского, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Лиза вдруг ощутила себя лишней.

— Лавр, вы позволите похитеть вашу очаровательную супругу для мазурки ? — Сенатор проворно завладел её рукой.

Лавр учтиво кивнул, но уходя к танцующим, Лиза успела увидеть и услышать, как Мария наклонилась к Верскому.

— Мне нужно сказать вам два слова, — проговорила она вполголоса. — О деле моего брата. Вы обещали.

Верский помедлил. Лиза видела, как дрогнул его подбородок.

— Хорошо, — сказал он и поставил бокал на поднос пробегавшего лакея.

И пошёл за Марией. Та взяла его под руку — просто, привычно, как берут вещь, которая давно твоя, — и они двинулись к выходу из залы, к левому анфиладному проёму, за которым темнел коридор.

Лиза смотрела им вслед, совершенно не слушая болтавню сенатора. Сердце стучало у самого горла. Она видела, как Мария наклонилась к нему, что-то шепча, и как рука её скользнула с его локтя на запястье.

— Прошу простить меня, Василий Андреевич, но у меня слишком закружилась голова. — нашла предлог для завершения танца.

— Мадам дурно? — сенатор услужливо подхватил её под локоть, выводя из толпы танцующих.

— Нет, — Лиза высвободилась. — Мне нужен воздух.

Она не знала, куда они пошли. Но ноги сами понесли её к тому же проёму. По дороге не глядя она схватила бокал с подноса. Затем был коридор, полупустой, с ковровой дорожкой, глушившей шаги. Двери по сторонам. Одна приоткрыта — из неё полоска свечного света.

Лиза остановилась у косяка, не дыша.

Голоса доносились глухо, но разборчиво.

— Ты не изменился, — говорила Мария. — Всё такой же. Холодный словно твоя истинная фамилия.

— Моя истинная фамилия Верский. — голос Верского, ровный и холодный. — Мария Львовна, вы просили два слова. О деле.

— О деле, — повторила она с усмешкой. — Какие дела, Лавр? Ты знаешь, зачем я тебя позвала. Ты всегда знаешь.

— Не знаю.

— Лжёте. Вы же видите вероятности, дорогой мой. Просчитайте. Что сейчас произойдёт. Что я скажу.

Тишина. Потом шорох ткани.

— Ты женился на девчонке, — голос Марии стал ниже, жёстче. — На этой… с её даром и её проклятьем. Император велел и ты побежал исполнять, как вышколенный пёс. А я смотрю на тебя и думаю: где тот Лавр, который…

— Мария, — перебил он.

— Что, правда глаза колет? Она же дитя. Наивная, пустая. Ничего не знает. Не умеет доставить удовльствия такому мужчине, как ты. Что ты с ней делать будешь, а, Лавр? Учительствовать по ночам?

Лиза закусила губу. Кровь прилила к щекам.

— Вы говорите о моей жене, — произнёс Верский. Голос его не стал громче, но в нём появилось что-то такое, от чего у Лизы по спине пошёл холод. — Я бы советовал вам выбирать выражения. Даже здесь. Даже вам.

— Даже мне? — Мария засмеялась. — А помнишь, как ты целовал меня? Здесь. В этой самой библиотеке. Мы стояли у окна и у тебя дрожали руки.

— Довольно.

— Нет. Ты помнишь. Ты помнишь всё.

Снова шорох. Шаг. Ещё шаг.

Лиза выглянула на дюйм.

Она стояла вплотную к нему. Лица Лизе не было видно — только профиль Верского, прямой, напряжённый, и рука Марии, легшая ему на грудь, на тёмное сукно мундира, пальцы растопырены, ногти бледные.

— Ты не любишь её, — прошептала Мария. — Ты не можешь её любить. А меня — помнишь, как?..

Она приподнялась на носках и поцеловала его.

Лиза увидела, как пальцы Верского сжались на её плече — не оттолкнули, нет, сжались, впились, и от этого зрелища внизу живота у Лизы вспыхнуло и опало разом: жар, тошнота, стыд. Она не могла отвести глаз. Видела, как губы Марии двигаются по его рту, как Верский стоит неподвижно, точно оглушённый, и как, наконец, — вечность спустя — он отстраняется, берёт её за запястья и отводит от себя.

— Всё, — сказал он сипло. — Уходите. Сейчас же.

— Лавр…

— Уходите.

Лиза отпрянула от двери. Бокал в её руке — откуда? — был при ней. Она поставила его на подоконник в коридоре и пошла обратно в залу, на негнущихся ногах, чувствуя, как бьётся в висках.

Музыка грянула снова.

Глава 19

В зале ноги будто отказали ей. Она остановилась у колонны, вцепившись в холодный мрамор, и стояла так, слушая, как откуда-то сбоку доносится смех, звон бокалов, чей-то голос: «…а вы слышали про графа Верского? Говорят, стережет молодую супругу…» — и слова тонули, как

Лиза оттолкнулась от колонны и пошла через залу, не разбирая лиц. Кто-то поклонился ей, она не ответила. Кто-то подал руку, она не заметила.

Она вышла в проём, к коридору, и столкнулась с ним лицом к лицу.

Верский шёл ей навстречу, один, застёгивая манжет. При виде неё он остановился, и по лицу его пробежало то, что Лиза не успела разобрать — то ли досада, то ли усталость.

— Вы бледны, — сказал он. — Где вы были?

— Там же, где и вы, — ответила она. Голос не дрожал, и она сама удивилась. — Только без интересной коспании.

Верский смотрел на неё секунду, другую. Потом перевёл взгляд на её руки — они были пусты, веер куда-то делся, — и снова на лицо.

— Идёмте. Нам пора.

— Уже? А мне казалось, вы обещали мне кадриль.

— Елизавета Михайловна.

— Или вы устали? — она вскинула подбородок. — После беседы с Марией Львовной? Она, верно, вас вымотала. Такая… пылкая.

Он шагнул ближе. Взял её под локоть — не больно, но так, что вырваться она не смогла.

— Дома, — проговорил он ей на ухо, и от его дыхания у неё по шее побежали мурашки. — Всё, что вы желаете мне высказать, — дома.

В карете он сел напротив, а не рядом. Грохот колёс по булыжнику мешался со стуком её сердца. Она смотрела в окно, но видела только его отражение — неясное, тёмное, и отчего-то от этого было ещё тяжелее.

Молчали всю дорогу.

Дом встретил их тишиной и холодом. Слуга принял плащ, и Лиза, не дожидаясь мужа, поднялась по лестнице в малую гостиную, служившую ей убежищем. Зажгла две свечи. Села в кресло у камина, где давно не разводили огонь, и стала смотреть на тёмный зев печи.

Он вошёл следом, закрыл дверь.

— Говорите, — сказал он спокойно.

Лиза подняла голову. В полумраке лицо его казалось вырезанным из дерева — резкие тени, твёрдая линия рта.

— Вы целовались с ней, — произнесла она. — С женой сенатора. В библиотеке. Я видела.

— Вы подслушивали.

— Вы меня не касались, Лавр Дмитриевич. — Она встала. — Ни разу. За все месяцы. Ни разу не поцеловали меня так, как целовали её сегодня.

Он молчал, и это молчание было хуже любого ответа.

— Она красива, — продолжала Лиза, и голос её зазвенел. — Очень. Она знает вас. Она… касается вас, будто имеет на это право. А вы стоите и позволяете. И я должна была смотреть на это, а потом ехать с вами домой и молчать.

— Лиза.

— Что, правда глаза колет? — она усмехнулась. — Вы сами просили этого брака, хотя и не при обычных обстоятельствах, и не по обыденным причинам. Но вы просили его сами. Если я вам так уж противна, могли бы найти более подходящую кандидатуру. Но вам все таки придется как-то пересилить себя и сделать наследника рода Стояновых. Вы же очень, очень верных пёс императора — Она повторила слова Марии, в надежде задеть его сильнее. — Я всё знаю. Можете не объяснять. Только не смейте после этого читать мне нотации о долге и о том, что вы сдерживаете слово.

Верский шагнул к ней.

— Вы закончили?

— Нет. — Она отступила к камину. — Зачем вы вообще притащили меня в этот дом?

Он пересёк комнату в два шага и остановился вплотную.

— Потому что, — сказал он тихо, — вы моя жена.

И тогда Лиза ударила его по груди. Кулаком. Раз, другой. Третий. Он не уклонялся, только смотрел на неё сверху вниз, и в глазах его, вместо ожидаемого гнева, разгоралось что-то другое.

Она замерла, тяжело дыша. Кулаки упирались в его грудь, чувствуя под сукном твёрдое, живое, бьющееся.

— Ревнуете, — сказал он.

Это был не вопрос.

— Что? Нет. С чего вы…

— Ревнуете, — повторил он, и угол его рта дрогнул. Потом он засмеялся. Коротко, глухо, горлом, запрокинув голову. — Господи. Елизавета Михайловна. Вы ревнуете.

— Не смейте смеяться.

— Не могу, — он смотрел на неё, и смех всё ещё тряс его, но глаза были жадные, тёмные, совсем не весёлые. — Я-то думал, вы ищете как сбежать от меня побыстрее. А вы, оказывается…

— Прекратите.

— Не прекращу.

Он взял её за лицо — двумя руками, как берут что-то драгоценное, — и поцеловал.

Она вцепилась в его плечи. Он прижал её к себе, оторвал от пола на мгновение, потом снова поставил, не разрывая поцелуя, и её спина упёрлась в холодный камин. Лиза застонала ему в рот, сама не ожидая от себя этого звука.

Когда он наконец оторвался, оба дышали, как после бега. Его лоб упирался в её лоб.

— Вот как, — выдохнул он.

— Я хочу, — сказала Лиза. Голос сел, но она заставила себя договорить. — Хочу, чтобы вы наконец консумировали наш брак. Сейчас. Немедленно.

— Вы же даете себе отчет в том, о чём просите. Умоляю вас, скажите, что это вы этого хотите, а не выпитое вечером вино.

— Во-первых, я не пила ничего кроме лимонада. Во-вторых, я не прошу. Я требую. –– она разве что ножкой не топнула.

Верский смотрел на неё. В глазах его было то, от чего Лизу совсем перестали держать ноги, — тёмное, глубокое, как воды Ладоги перед грозой.

— Кто я такой, чтобы отказывать требованиям урожденной княжны — сказал он, и голос его стал ниже, — не в гостиной, по крайней мере не первый раз.

Он подхватил её на руки, каким-то неуловимо быстрым движением и понес в спальню. Ту самую, где несколько месяцев она спала в одиночестве. Лиза вдруг захихикала от пришедшей вдруг мысли, что кажется сегодня император впервые может быть ими доволен.

Он нёс её по тёмному коридору, и Лиза смеялась, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как под сукном мундира ходит его дыхание. Он не отвечал, только крепче прижимал её к себе, и шаг его был неровный, торопливый, совсем не тот размеренный шаг, каким он ходил по университетским галереям.

Дверь спальни он открыл плечом, не выпуская её. Вошёл в темноту, и только луна лежала на полу белой полосой. Он опустил Лизу на ноги. Она покачнулась, но он не дал ей упасть — обхватил за талию, притянул к себе.

—

— Не надо свечей.

Голос его был глухой, сдавленный. Он стоял так близко, что Лиза слышала, как бьётся его сердце — или это было её собственное, в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Он не торопился. В темноте его руки нашли её лицо, огладили скулы, шею, спустились к плечам. Пальцы у него были тёплые, чуть шершавые, и от каждого их прикосновения по спине Лизы пробегала дрожь. Он повернул её к себе спиной, и она почувствовала, как он затем расстёгивает крючки платья — один за другим, медленно, будто каждую застёжку хотел запомнить, а затем расшнуровывает корсет.

Платье сползло с плеч, осело к ногам. Лиза осталась в тонкой сорочке, и ночной воздух коснулся её кожи. Она переступила через ворох ткани, и тогда он поцеловал её — в шею, под ухом, в то место, где билась жилка. Она вдохнула резко, как ныряют в холодную воду.

— Лавр, — вырвалось у неё.

— Тише.

Он развернул её к себе. В лунном свете она видела только его силуэт, широкие плечи, тёмный блеск глаз. Он стянул сюртук, бросил куда-то в темноту, потом рубашку. Лиза подняла руку, коснулась его груди — горячей, живой, влажной от сдерживаемого жара. Он вздрогнул под её ладонью, и от этого её собственная решимость стала твёрже.

Он подхватил её снова, на этот раз бережнее, и опустил на кровать. Простыни были холодные, но он сразу лёг рядом, накрыл её собой, и холод исчез.

Дальше Лиза помнила урывками, как сквозь воду. Его губы — на её губах, на шее, на ключицах. Сорочка, снятая через голову, брошенная на пол. Его дыхание, хриплое, прерывистое, у самого её уха. Её пальцы, вплетённые в его волосы. Слова, которых она не разбирала — то ли его, то ли свои, — и тихий, сдавленный стон, который вырвался у неё, когда он прижал её к себе всем телом, так, что между ними не осталось ни ткани, ни воздуха.

Она выгнулась ему навстречу. Он прошептал что-то — не разобрать, кажется, её имя, — и тогда тёмная, тёплая волна подхватила их обоих, понесла, закружила, и Лиза перестала понимать, где заканчивается она и начинается он.

Свечи так и не зажгли. Луна ушла за облако, и комната погрузилась в полную тьму, в которой остались только жар, и дрожь, и два дыхания, слившиеся в одно.

Она проснулась на рассвете. За окном занималось серое петербургское утро, и по потолку тянулись длинные бледные тени. Простыни сбились. Ей было тепло и странно пусто, как после долгого купания в холодной речке.Сил уже совсем нет, но тело охвачено приятной истомой.

Рядом, на другой половине кровати, лежал Верский. Он спал на боку, лицом к ней, и во сне лицо его разгладилось, стало моложе, беззащитнее. Одна его рука лежала поверх одеяла, ладонью вниз, и Лиза долго смотрела на эту руку, вспоминая, как она касалась её — в темноте, без свидетелей, без слов.

Она осторожно натянула одеяло выше, до самого подбородка. Он не проснулся, только вздохнул во сне.

И тогда Лиза впервые за долгое время позволила себе подумать о том, что, может быть, император был прав, а она — нет. И мысль эта не обожгла, а легла тихо, как ложится на воду первый снег.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Вот и две трети книги позади. Книга останется бесплатной и единственное топливо на котором работает муза автора - ваши лайки и комментарии.

Глава 20

Чай накрыли в малой гостиной, окнами во двор. Лиза сама выставила на стол крыжовенное варенье и велела не торопиться с самоваром: Анна всегда являлась прежде назначенного срока и терпеть не могла перестоявший чай. Ожидание вышло недолгим. В прихожей хлопнула дверь, застучали по паркету быстрые женские шаги, и Анна вошла, не дожидаясь доклада, как входила в прежние, девичьи ещё времена.

Она была в сером дорожном платье, с нерасправленным кружевом у ворота, и щёки у неё раскраснелись от лестницы. Поцеловала Лизу в щёку сухими, прохладными губами и тут же отстранилась, оглядев гостиную с тем выражением, с каким осматривают чужое жильё: быстро, цепко, без улыбки.

— И все же, как хорошо ты устроилась Лисонька, — сказала она. — Дом на Миллионной. А что господин Верский, так и проводит все дни подле его величества?

— Служба, — ответила Лиза и сама услышала, как коротко это вышло.

–– А как там те дети, что ты забрала с чердака? Надеюсь Лавр Дмитриевич помог устроить их судьбу? Вероятно их отдали в какой-то приличный сиротский дом. Все же негоже чтобы дети скитались по улице, там у них одна дорога, на каторгу. Какая все же ты добросердечная, Лисонька. Другая бы прошла мимо, побоялась бы даже подойти. Мало ли, что можно подхватить от уличных детей.

Лиза впервые увидела эту сторону подруги. Анна всегда казалась весьма сострадательной особой. Она заливалась слезами над несчастными судьбами героев романов. Рассуждала о несправедливости крепостного строя. Теперь же казалось, доброй Анна была лишь в гипотетическом ключе, доброты не обнаружилось, когда дело дошло до реального её применения. Немало озадаченная словами подруги Лиза пригласила её к столу.

Сели к столу. Самовар запел тонко, по-весеннему; Лиза разлила чай, подвинула Анне варенье. Та взяла ложечку, но есть не стала — повертела в пальцах и отложила.

— Я к тебе по делу, — сказала Анна.

Лиза ждала. Под ложечкой Анны на скатерти остался влажный след.

— Гриша мне покоя не даёт, — продолжала Анна, не поднимая глаз. — Пишет, спрашивает, отчего ты молчишь. Я ему говорю: оставь её, у неё теперь своя жизнь. А он не верит. Он считает, что ты ему не ответила по моей вине. Потому-что обиделась на нас всех, за ту безобразную сцену, что мы тебе устроили.

Она замолчала и наконец подняла взгляд. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные на солнце, и смотрели прямо.

–– Я не держу на вас зла. Вы вполне имели право быть разочарованы во мне. Я лишь прошу и вас, не держать обиды на меня.

— Я не держу, — сказала Анна. — Я, напротив, привезла тебе Гришину последнюю записку. Из рук в руки, чтобы уже без посредников.

Она достала из ридикюля сложенный вчетверо листок, серый от частого ношения, и положила на скатерть между чашками. Лиза смотрела на листок и чувствовала, как медленно, от самого затылка,

— Ты не читала его писем, — сказала Анна негромко. — Ведь так? Ты их вообще не получала.

Лиза взяла листок. Бумага была тёплая от руки Анны, мятая по сгибам. Она развернула её, и строчки прыгнули в глаза — торопливый, рваный почерк Гриши, клякса на слове «молчишь».

«Лиза. Я не знаю, доходят ли до тебя мои письма, и не знаю, что мне думать. Если ты здорова и просто не желаешь мне отвечать — напиши хоть слово, и я отступлю. Но молчать так, как молчишь ты, ты не могла. Я помню тебя другой. Ответь, Лиза. Ответь хоть раз».

Подписи не было.

Лиза перечитала записку, и второе чтение вышло хуже первого: строчки уже не прыгали, а ложились ровно, и от этого каждое слово вставало отдельно. Она сложила листок и положила обратно на скатерть. Пальцы у неё были ледяные.

— Я не получала писем, — сказала она. — Ни одного.

Анна смотрела на неё, и в этом взгляде Лиза не нашла ни торжества, ни жалости — только усталую правоту человека, который давно знал ответ.

— Я так и думала, — сказала Анна. — Значит, муж твой бережёт тебя от переписки. Я лишь не понимаю, почему меня впустили в этот дом, если ему известно содержание, тех писем, что Гриша слал тебе.

–– Я не называла Лавру твоей фамилии. Сказала лишь, что ты подруга детства.

–– Он предлагал тебе бежать и перед свадьбой и после, –– Анна выпалила эти слова, и выдохнула, будто сбросив тяжелую ношу, –– И очень обижен на твое молчание. Он думает, что тебя держат в этом доме насильно.

Лиза промолчала. В горле у неё стоял ком, твёрдый, как непроглоченный кусок. Она не знала, на кого злится — на Анну, которая привезла записку как улику, или на себя, оттого что в суете последней недели и впрямь забыла о письмах, о которых Анна уже поминала в Летнем саду, и не спросила мужа, куда они делись.

— Гриша болен, — сказала Анна, поднимаясь. — Не телесно. Он сохнет. Я не прошу тебя писать ему. Я прошу только передать ему, что письма не дошли. Пусть он перестанет думать, что ты тут в тюрьме и, что тебя надобно вызволить. Я боюсь, что он наделает глупостей.

Она одёрнула платье и пошла к двери, не дожидаясь ответа. У порога обернулась.

— Записку я оставлю тебе. Делай с ней, что хочешь. Но если решишь сжечь — сожги сама, при мне не надо.

Дверь за ней закрылась. Лиза осталась одна. Самовар уже не пел — остывал, и в гостиной пахло крыжовником и мокрым кружевом от ворота Анны. Лиза взяла записку и положила её в карман платья, к сердцу, и тотчас почувствовала её там, как будто в карман положили уголёк.

Она вошла без стука. Верский стоял у стола, не зажигая лампы, с рюмкой в руке. Увидев её, не удивился — отставил рюмку и опустился в кресло.

— Вы чего-то хотите, Лизавета Михайловна.

— Ко мне сегодня приходила Анна Дмитриевна Устюгова. — Голос у Лизы сорвался на последнем слове, и она сжала записку в кулаке, чтобы унять дрожь. — Она принесла письмо от брата. Он сообщает, что писал мне много раз.

Верский смотрел на неё спокойно, не перебивая.

— Я не получала его писем, — продолжала Лиза. — Ни одного. Я хочу знать, куда они девались.

Он помолчал. Потом взял рюмку, отпил, поставил.

— Я распорядился их не передавать.

Сказал так просто, будто речь шла о счетах из лавки. У Лизы внутри что-то оборвалось и тут же вспыхнуло.

— Вы не имели права.

— Имел. Вы моя жена.

— Я ваша жена, а не крепостная. Вы не можете распоряжаться моей личной перепиской !— Она сама удивилась, как зло это вышло. — Вы понимаете, что он теперь думает? Что я вышвырнула его из своей жизни, за ненадобностью. Предала?

Верский поднялся. Подошёл — не вплотную, но так, что ей пришлось задрать голову, чтобы не отвести взгляд.

— Переписка замужней женщины с посторонним мужчиной недопустима. Содержание этих писем, скажем так, компрометирует вас. Уж простите, что не дозволяю вам переписываться с человеком, который жаждал похитить вас из под венца, а теперь увезти от мужа. Любая такая записка, попади она не в те руки, — повод. Не для меня. Для тех, кто уже точит на вас зубы.

— Какие зубы? Кому я мешаю? Меня выдали замуж за верного императору человека, планы рухнули.

— Всем, кто желает, чтобы столицу смыло в залив. — Он отчеканил это, как приговор. — Вы единственная Стоянова. У вас нет права на неосторожность. Не питайте наивных надежд, что все враги опустили руки и забыли про вас.

Лиза ненавидела его за то, что он прав. За то, что ещё стоя у двери после ухода Анны она уже знала: он скажет именно это, и возразить будет нечем.

— И всё же, — сказала она тихо, — вы не оставили мне даже возможности объяснить ему.

— Объяснять нечего. — Он вернулся к столу, допил рюмку. — Младшего Устюгова прошу вас более не принимать и с ним не переписываться. Ни под каким видом.

— Просите или приказываете?

— Советую. Настоятельно.

Он вышел, и дверь кабинета закрылась за ним мягко, без хлопка. Лиза осталась посреди тёмной комнаты, и злость не остывала, а разрасталась — горячая и бессильная, потому что он был прав, и оттого её собственная свобода становилась уже не её.

Лиза еще раз удивилась тому, как такой страстный ночью мужчина может быть таким холодным днем. Будто после захода солнца, его подменяет совсем другой человек. Правда признаться, Лиза не знала, кто ей нравится больше. В этой его холодности и спокойствии было что-то, успокаивающее и вселяющее увереность.

Утром в доме появилась гувернантка для детей — сухонькая немка госпожа Краузе, с белым чепцом и манерой говорить с Лизой так, будто воспитывать она пришла её, а не Шуру с Васей.. Для Шурки Верский привёз учителя волхования — молчаливого старика с водянистыми глазами, который приходил дважды в неделю и занимался с девочкой в дальней комнате за закрытыми дверями.

Лиза поначалу ходила мимо этих дверей с тревогой. Ей всё мерещилось, что Шурка взбунтуется, как бунтовала в первые дни, — откажется мыться, спрячется на чердаке,

К концу недели Лиза впервые услышала, как Шурка смеётся. Вышло нечаянно: Ванька, уже розовощёкий и вставший с постели, играючи вылил на неё миску с водой, и Шурка вместо подзатыльника расхохоталась — коротко, сипло, будто горло её забыло, как это делается. Лиза стояла в дверях и не смела пошевелиться, боясь спугнуть.

— Оттаяла, — сказала она вечером Верскому.

Тот поднял голову от бумаг.

— Не спешите. Ледоход на Неве проходит дважды за весну.

Она не стала спорить. Ей впервые за долгое время было тепло от того, что в доме есть детский смех, пусть хриплый и недоверчивый.

А через день Шурка исчезла.

Глава 21

Лиза вошла в детскую рано, до завтрака, проверить, как спал Ванька. Мальчик сидел на кровати, подтянув колени к подбородку, и смотрел на неё такими глазами, что у Лизы сразу похолодели пальцы.

— Шурки нет, — прошептал он. — Она затемно ушла, на наш чердак, за Булкой. Должна была уже вернуться, а её все нет.

— Какая еще булка? — Лиза прибывала в замешательстве. — Вас плохо кормят?

— Не та булка, что едят. Подружка это наша. — Всхлипывая ответил Ванька.

Лиза подошла к Шуркиной кровати. Постель была смята, но уже остыла; у изголовья валялась тряпичная кукла, сшитая гувернанткой накануне.

— Она вернётся? Она же не могла меня оставить?

— Конечно вернется, не переживай.

Лиза погладила Ваньку по вихрастой голове. Вышла в коридор, кликнула горничную.

— Граф дома?

— Уехал на службу затемно, барыня.

Лиза села за стол и написала Верскому записку: «Шура пропала. Ваня в доме. Я пошла искать. Не сердитесь». Подумала, перечеркнула последние два слова, потом снова вписала их неровным почерком. Сложила, запечатала, отдала лакею — верхом, в университет, немедля.

Сама усидеть не смогла. Переоделась в платье горничной, чтобы не привлекать лишнего внимания, накинула шаль попроще и вышла.

Ноги сами понесли её к знакомому дому на окраине — к чёрной лестнице и чердаку, откуда она неделю назад забрала детей. Утро было серым, небо висело низко, по мостовой стелился туман, пахнущий сырым кирпичом и гнилой водой из канала. Лиза поднялась по ступеням. Дом был пуст и нем. На третьем пролёте она остановилась — сверху, с чердака, доносился звук. Тонкий, прерывистый, будто кто-то звал сквозь плач.

Лиза узнала голос. Сердце стукнуло так, что отдалось в горле. Она взялась за перила и пошла вверх, стараясь не скрипеть ступенями.

Шурка сидела на корточках у дальней стены, сжавшись в комок, и тёрла кулаками глаза. Увидев Лизу, она не вскочила, не бросилась прочь — только отвернулась и шмыгнула носом.

— Я знала, что вы придёте, — сказала она глухо.

— Что ты здесь делаешь?

— Булку ищу. — Шурка всхлипнула. — Это крыса наша. Она тут жила, когда мы с Ванькой на чердаке прятались. Я её с рук кормила. А как вы нас забрали, она осталась. Я думала, она дождётся.

Лиза опустилась рядом с ней на корточки. Подол платья сразу потянуло пылью и холодом от досок.

— Нельзя уходить из дома ночью, не сказав ни слова. Ванька насмерть перепугался.

— Я вернуться хотела, — сказала Шурка. — Только Булку позвать. А она не выходит.

Лиза хотела ответить, но не успела.

Снизу, с лестницы, донёсся скрип. Один. Потом второй — тяжёлый, мерный, совсем не похожий на осторожные шаги её собственных ног.

Шурка вскинула голову. Глаза у неё стали круглыми.

— Там кто-то идёт, — прошептала она.

Лиза прижала палец к губам и потянула девочку за руку, пряча её за старый сундук у стены. В дверном проёме на секунду потемнело — кто-то закрыл собой свет, идущий с лестницы. Лиза успела увидеть две фигуры и блеснувший в полумраке край перстня. Потом всё погасло.

Удар пришёлся сбоку, пониже уха. Лиза не успела ни вскрикнуть, ни закрыться — только почувствовала, как голова дёрнулась, а в глазах вспыхнуло белым, точно в лицо плеснули кипятком. Потом пол выбило у неё из-под ног.

Она очнулась от холода. Он шёл снизу, от досок, и Лиза поняла, что лежит на боку, прижавшись щекой к пыльному полу чердака. В ухе гудело, густо и далеко, как будто где-то в глубине дома колотили в стену. Во рту стоял медный вкус. Она попробовала пошевелиться — руки были связаны за спиной, верёвка врезалась в запястья. Ноги тоже стянуты у щиколоток.

— Очнулась, — сказал над ней голос.

Не грубый. Скорее усталый, будто человек делал привычную работу и отвлёкся на мелочь.

Лиза скосила глаза. Рядом на корточках сидел мужчина в тёмном сюртуке. Пахло от него лакрицей — сладковато и тошнотворно, как от аптечной лавки. На среднем пальце правой руки чернел перстень с тусклым камнем.

Второй стоял у окна и смотрел вниз, на улицу.

— Мальчишек спрятала, — сказал второй, не оборачиваясь. — Я посмотрел, за сундуком нет. Успели уйти.

— Куда они денутся, — отозвался первый. — С чердака один выход.

Лиза лежала не шевелясь. Страха она не почувствовала — он исчез, оставив одну ледяную ясность. Она слышала собственное дыхание, слишком громкое, и не могла его унять.

Первый наклонился ниже. Запах лакрицы стал невыносим.

— Где мальчишки? — спросил он. — Говори, цела останешься.

Лиза молчала. Губы у неё пересохли, прилипли друг к другу; она разлепила их с трудом.

— Не знаю.

Мужчина вздохнул, как вздыхают, когда ребёнок врет в очевидном.

— Знаешь, барыня. Иначе что ты тут вообще делаешь. Облагодетельствовать сироток решила?

Он произнёс это спокойно, даже с какой-то ленцой, и от этой ленцы Лизе стало по-настоящему жутко. Человек, который знает и адрес, и имя, не станет торопиться.

— Мальчишек мы заберём, — продолжал он. — Или ты нам скажешь, где они, или мы придумаем, как избежать убыток за твой счет. Вроде шкурка у тебя еще не порченная, в бордель примут.

— Зачем вам дети? — выговорила Лиза.

Мужчина усмехнулся — не разжимая губ, одной щекой.

— Затем, что за них уплочено.

Лиза сглотнула. В голове звенело, и сквозь звон пробивалась одна мысль, холодная и отчётливая: Лавр. Он должен был получить

— Ты лучше подумай о себе, — сказал первый. — Мальчишек мы все равно найдем. А вот выйдешь ли отсюда ты— уже от нас зависит.

Второй отошёл от окна.

— Хватит с ней лясы точить. Слышишь?

Первый насторожился. Повернул голову к лестнице. Лиза тоже прислушалась — и сквозь гул в ушах различила внизу голоса. Двери. Шаги. Много шагов, тяжёлых, с металлическим отзвуком.

— Тайная экспедиция, — выдохнул второй.

Первый выпрямился. Ленивое выражение слетело с его лица, как маска; в глазах прорезалось злое, собачье.

— Стоять, — бросил он второму, который шагнул к Лизе. — Её не трогать. Уходим.

— А если…

— Уходим, я сказал.

Он перешагнул через Лизу, и оба двинулись к задней стене чердака, где чернел заколоченный слуховой проём. Лиза услышала треск досок — они выламывали их чем-то тяжёлым, — а потом по лестнице загрохотали шаги, и в проёме возникли люди в мундирах, с оружием.

— Сюда! — крикнул кто-то. — Вяжи обоих!

Началась возня, крики, звон. Лиза лежала, не в силах повернуться, и смотрела в низкий, закопчённый потолок чердака, по которому бегали отсветы. Чьи-то сапоги прогрохотали в двух вершках от её лица.

Потом над ней наклонился человек. Лавр. Бледный, без шляпы, волосы растрёпаны, мундир расстёгнут у ворота. Лиза никогда не видела его таким — и не могла понять, что в его лице: ярость, страх или то и другое.

— Живы, — сказал он, будто не ей, а самому себе.

Он перерезал верёвки на её запястьях. Нож ходил у него в руке быстрее, чем следовало, и один раз холодное лезвие чиркнуло по коже — Лиза дёрнулась. Верский выругался сквозь зубы, убрал нож и просто разорвал узел руками.

— Где Шурка? — спросил он.

— Она убежала. Я не знаю куда.

Верский поднял её, поставил на ноги. Пол качнулся, и Лиза вцепилась в его рукав, не думая, что делает. Он не отстранился. Даже наоборот — подхватил её под локоть, жёстко, но не отталкивая.

— Шурку ищут внизу, — сказал он отрывисто. — Этих взяли.

— Вы их не убили ?.

— Нет. Они мне нужны живыми.

Он вёл её к лестнице, и Лиза шла, чувствуя, как возвращается боль — тупая, пульсирующая, растекающаяся от затылка к вискам. На ступенях она поскользнулась, и Верский сжал её локоть сильнее.

— Вы пошли одна, — сказал он, не глядя на неё. — Вы понимаете, что могло случиться?

— Понимаю.

— Нет. — Голос у него был тихий и страшный. — Вы понятия не имеете. Скажите Елизавета Михайловна, вы поставили себе цель погибнуть во цвете лет, из чувства протеста? Я не могу иначе объяснить все ваши выходки. Стоит мне хоть немного расслабиться и вы находите еще один способ поставить свою жизнь в опасность. Клянусь, я выставлю у вашей спальни караульных, и плевать, что скажут а обществе!

Лиза не ответила. Внизу, во дворе, уже собралась толпа, мелькали мундиры, кто-то выводил второго похитителя со связанными руками. Первого вели под руки — он хромал, но шёл, глядя перед собой с тем же ленивым, собачьим прищуром.

Из-за угла, от дровяного сарая, вышла Шурка. Она была бледна, прижимала к груди что-то серое, маленькое, и Лиза не сразу поняла, что это крыса, цепляющаяся лапками за Шуркин рукав.

— Булка, — сказала Шурка одними губами.

Верский выпустил локоть Лизы. Сделал шаг к девочке, опустился перед ней на корточки и заглянул ей в лицо.

— Больше так не делай, — сказал он тихо. — Ты нужна нам живая. И нам, и Ваньке

Шурка шмыгнула носом и молча кивнула, прижимая крысу к груди.

Глава 22

Карету нещадно трясло. Лиза и без того страдавшая от головной боли после удара, прилагала все усилия, дабы не продемонстрировать всем окружающим содержимого своего желудка. Шурка сидела, вжавшись ей в бок, и молчала. Лиза не помнила, как её вывели с чердака, как усадили в экипаж; помнила только, что схватив девочку за руку, больше не могла разжать пальцы.

Лавр сел напротив, не глядя на неё. В тусклом свете фонаря, падавшего сквозь щёлку в занавеске, его лицо казалось вырезанным из камня — нос, скулы, плотно сжатый рот. Он не спрашивал, как она. Он вообще ничего не спрашивал.

Запястья болели там, где верёвка содрала кожу. Лиза пошевелила пальцами и почувствовала, как манжета прилипла к ране. Ей хотелось пить. Горло пересохло, и когда карета подпрыгнула на выбоине, в груди что-то коротко и остро кольнуло.

— Я Булку нашла. Можно её оставить?

Шурка вдруг сказала тихо, протягивая руку с мелким крысенышем, деловито намывающим мордочку.

Лиза хотела ответить, но голос не вышел. Она только погладила девочку по стриженому затылку, ощущая под ладонью жёсткие, слипшиеся от пыли волосы.

— От ловушек по дому, береги сама — сказал Верский.

Шурка дёрнулась, подняла лицо. Он не улыбнулся, но взгляд у него сделался другим, немного мягче. Потом снова отвернулся к окну.

Дом встретил их светом и движением. Люди Верского вышли раньше, и у подъезда уже горели два фонаря, топтался в сенях лакей, суетилась горничная. Лиза поднялась по ступеням, держась за перила, потому что ноги слушались плохо. В прихожей её встретил запах дома — и этот запах вдруг окончательно лишил её сил.

Верский снял плащ, бросил его подбежавшему человеку и повернулся к ней.

— Покажите руки.

Лиза не сразу поняла, что он обращается к ней. Подняла запястья — манжеты потемнели, прилипли. Верский взял её за локоть, твёрдо, но не грубо, и повёл в малую гостиную..

— Лекаря, — бросил он через плечо. — И воды горячей. Немедля.

Лиза села на кушетку. Верский опустился перед ней на корточки и стал отворачивать манжету. Пальцы у него были холодные, движения точные, как у человека, который привык делать всё сам, не дожидаясь прислуги. Когда ткань отошла, Лиза увидела запястье — кожа содрана кольцом, по краю запеклась кровь, в середине белело.

— Неглубоко совсем, — сказал Верский. — Заживёт.

Он держал её руку на весу и смотрел на неё так, будто перед ним была не жена, а донесение, на которое надобно немедленно отреагировать. Большим пальцем он осторожно обвёл край ссадины, и Лиза вздрогнула

— Кто это был? — спросила она. Голос наконец вернулся, хриплый.

— Двое. Оба живы, — Верский поднялся. — Один ранен, но говорить сможет. Второго и вовсе совсем немного потрепали, сговорчивый.

— И что они говорили?

— Пока мало что. Отвезут в крепость, там расскажут поболе и подробнее.

Лиза сглотнула. Во рту всё ещё было сухо, язык казался чужим.

— Они хотели Шурку забрать.

— Да, — сказал Верский. Он стоял у камина, заложив руки за спину, и смотрел не на неё, а на огонь. — Но не только её.

Вошедшая горничная принесла таз с горячей водой, чистые тряпицы, склянку. Верский кивнул ей, и женщина принялась осторожно обмывать Лизе руки. Лиза смотрела, как вода в тазу розовеет, и думала о том, что не чувствует облегчения. Ей хотелось встать, подняться к детям, проверить Ваньку, запереть двери, но тело не слушалось — она сидела и позволяла обработать запястья со всей тщательностью.

— Мальчика я распорядился не будить, — сказал Верский, будто прочитал. — К нему приставлен человек. Девочку сейчас отведут мыться.

— Я сама, — Лиза вскинулась.

— Вы не в том состоянии, чтобы самой.

Она хотела возразить, но поймала его взгляд и промолчала. В этом взгляде не было ни гнева, ни упрёка — только усталая, настороженная внимательность, какая бывает у человека, который высчитал все ходы вперёд и знает, что её упрямство ничего не изменит.

Следующим вечером Верский вернулся домой раньше обычного, и более обычного взволнованный.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал Лавр, когда горничная вышла. — Не откладывая.

Лиза подняла перевязанные запястья, посмотрела на них.

— Говорите.

Он прошёл к двери, плотно прикрыл её, и сел в кресло напротив.

— Эти двое не просто искали девочку. Они собирали по городу детей с даром. Необученных, из тех, кого никто не хватится. Шурка не единственная. Один из них смог послать весточку, я распорядился, чтобы проследили куда, не перехватывали. И закономерно, это вновь люди, которые, как нам известно работают на англичан.

Лиза почувствовала, как внутри всё медленно холодеет.

— Зачем им дети?

— Чтобы воспитать под себя. Я могу предположить, что своих магов они ввести в империю в нужном числе не могут — их кровь и силу здесь почувствуют сразу. А местный ребёнок с даром никому не виден. Его можно купить, увезти, обучить. И получить канал к местным силам.

Он говорил ровно, как на лекции, и от этой ровности Лизе сделалось ещё страшнее.

— Вы — одна, — продолжал Верский. — Последняя Стоянова. Вас можно убрать, и тогда воды Ладоги, а значит и Невы, останутся неуправляемыми.. Но если убрать не выйдет, у них должен быть запасной путь. Не один сильный маг, а десяток слабых. Третий закон диалектики, черт подери этого Канта. Количество непременно переходит в качество.

Лиза смотрела на него и не могла отвести глаз.

— Дети, никому не нужные, отрезанные от родов, но обученные работать с водой, с ветром, с землёй, — он не повышал голоса. — Сами по себе они мало что могут. Но если их воспитать в покорности и использовать как проводников для чужой воли — сумма обеспечит эффективность.

— Поэтому их и покупали, — тихо сказала Лиза. — Ребёнка, отданного за деньги, легче отрезать от семьи. Сделать так, чтобы он сам считал себя вещью. Все дороги назад отрезаны.

Верский коротко кивнул.

— Шурку с Ваней пытались пкупить те же люди. Это звенья одной цепи.

Лиза опустила взгляд на свои забинтованные руки. В голове стучало. Она вспомнила, как Шурка выводила жар из Ваньки светящимися ладонями, как стояла на пороге, готовая бежать, и как испугалась, когда Верский сказал, что видел её дар. Тогда Лиза думала, что спасает девочку от улицы. Теперь выходило, что вырвала её из сети, о которой даже не подозревала.

— Сколько их? — спросила Лиза. — Таких детей. Скольких уже забрали?

— Не знаю, — ответил Верский. — Те двое мелкие сошки, не думаю, что они знают многое. Но судя по тому, что на чердак пришли с точным адресом, у них наводка. А значит у наших врагов свои люди есть везде, даже среди уличной шпаны.

Он помолчал, глядя на огонь.

–– Думаю, то, что дети в нашем доме, отныне тоже известно.

Лиза прижала забинтованные запястья к груди. Поленья в камине осели, выбросили сноп искр, и она вздрогнула.

— Зачем им Шурка, если они уже знают про меня?

— Шурка — это запас. Их маг воды, будь он хоть трижды силён, порождение английских вод. Само присутствие Стояновых на этих землях мешает ему творить. Пока вы живы и пока ваш дар цел, он не сможет приблизить катаклизм в одиночку. Но местные дети — другое дело. Их сила из этой земли, из этой реки. Она не гасится вашим присутствием так же. Их можно обучить, поставить рядом, связать волей наставника — и тогда они сделают то, что не может чужак. Еще пара лет, бездействия и нам придется столкнуться с серьезной проблемой. Собственные дети империи, отпрыски великих Радов, забытые и заброшенные ими, станут не просто уличными ворами, а настоящим оружием направленным против нас же. В чем-то даже справедливо.

— Значит у англичан имеется альтернатива, — сказала Лиза. — Убрать меня не вышло, так пусть дети работают вместо меня.

— Вернее, против вас. И против города. Вам очень повезло остаться не узнанной. Возможно от вас предпочли бы избавиться на месте.

–– То были мелкие сошки. Не решились бы.

Она закрыла глаза. Перед внутренним взором встал чердак, пыль, двое мужчин, верёвка на запястьях. И Шурка, которая прижимала к себе найденную крысу, а на неё уже шли люди, чтобы забрать её, как вещь.

Верский не стал спорить.

— Я распоряжусь об охране. Люди будут у дверей, во дворе и у чёрного хода. Из дома — только со мной или с сопровождением.

— Вы запираете меня.

— Я забочусь о вашей безопасности, — сказал он ровно. — И детей тоже. Если у Шуры есть дар, то у Вани он может еще проявится.

Лиза поднялась. Голова на мгновение поплыла, и она ухватилась за спинку кушетки.

— Вам дурно, — заметил Верский.

— Нет. Устала.

Он подошёл, взял её под локоть — так же твёрдо, как внизу, но теперь его пальцы задержались на её

— Лекарь осмотрит вас утром, — сказал он. — Не спорьте.

Она не спорила.

Наверх Лиза шла, держась за перила. Ступени казались бесконечными, ноги налились тяжестью. У двери детской стоял человек в тёмном сюртуке — из людей Верского. Он посторонился молча, опустив глаза.

В комнате горела одна свеча. Ванька спал, разметавшись на подушке, дыхание у него было ровное, без прежнего хрипа. Шурка сидела на краю кровати, уже вымытая, в чистой ночной рубашке, и смотрела на Лизу огромными, не мигающими глазами. На полу у кровати стоял большой деревянный ящик с опилками, в углу которого жевала яблоко Булка.

— Ты чего не спишь? — спросила Лиза, опускаясь рядом.

— Боялась, что ты не придёшь.

Лиза обняла её, прижала к себе. Шурка была костлявая, тёплая, и пахла теперь мылом, а не чердачной пылью.

— Пришла, — сказала Лиза. — И больше никуда не денусь.

Шурка помолчала.

— Они за мной пришли? Те, на чердаке?

— За вами обоими, — Лиза погладила её по стриженой голове. — Но вы больше не одни. И не вещь, которую можно продать за двенадцать рублей.

Шурка всхлипнула, уткнулась ей в плечо. Лиза держала её и чувствовала, как внутри, под усталостью, поднимается что-то холодное и спокойное — не страх, а ярость. Та самая, с которой она когда-то добивалась аудиенции у императора. Только теперь эта ярость была не своеволием, а знанием: детей этих не отдадут, пока она дышит.

Она просидела так до тех пор, пока Шурка не обмякла у неё на плече. Тогда осторожно уложила девочку рядом с братом, поправила одеяло и вышла.

В коридоре её ждал Верский. Он стоял у окна, скрестив руки, и не обернулся на шаги.

— Вы не уходили? — спросила Лиза.

— Ждал, пока вы успокоитесь.

— Я не успокоилась.

— Это и не требуется.

Он повернулся. В полутьме коридора лицо его было спокойным, но Лиза уже научилась различать под этой спокойностью натянутую струну — ту самую, что дрожала у него в руке при обмене кольцами.

— Идите спать, — сказал Верский. — Завтра будет разговор с императором.

— С императором?

— Павел должен знать, что в столице собирают детей с даром. Это уже не частное дело, Лиза. Это государственный вопрос.

Он помолчал.

— И ещё. Утром к вам приедет человек — специалист в делах инициации и стихийных даров. Вам нужно знать к чему готовиться, да и детей стоит тщательно проверить.

Лиза кивнула и, не глядя на него, пошла к своей двери.

Ночью ей не спалось. Она лежала на спине, смотрела в тёмный потолок и прислушивалась к дому. За окном проехал извозчик, где-то внизу хлопнула дверь, скрипели половицы. Запястья ныли под повязкой. Лавр так и не появился в её спальне в ту ночь.

К следующему полудню пришло известие, которое изменило всё. Верский вошёл в малую гостиную, куда Лиза спустилась к чаю, и бросил на стол несколько листов.

— Из Зимнего, — сказал он. — Государь принял решение. Австрия не получит наших войск. С генералом Бонапартом будут разбираться сами.

–– Он правда пересёк Альпы с армией ?

–– Правда. Уже год прошел. Этот корсиканский выскочка немало крови попил у Бритов и Австрияков. –– сказал Лавр, как показалось Лизе не без удовольствия. –– Сейчас между ними перемирие, и Англичане надеялись втянуть Россию в войну, Австрийцы слишком истощены. Теперь им придется идти на уступки Франции. Пощечина для них. Несколько империй не смогли справится с разоренной революцией Францией. Австрия и вовсе потеряла часть своих земель.

Лиза взяла листы, пробежала глазами. Писали витиевато, по-канцелярски, но суть была проста: император, по совету Верского Павел согласился лишь на дипломатическую поддержку Англии и Австрии, что в переводе на язык обывателя означало, отказ в предоставлении войск.

— Отказал повторно. Англичане взбесятся, — сказала Лиза.

— Уже взбесились, — Верский убрал листы. — Но это не всё. Французская Директория ищет выход на Павла. Хочет мира с Россией. При дворе начали шептаться, что сближение с Францией возможно.

— И вам это ставят в вину, — догадалась она.

— Пока нет. Но Пален уже говорил с государем. Намекнул, что я слишком настойчиво советую держаться от коалиции в стороне. Спросил: не потому ли, что у меня с французами свой интерес.

Лиза похолодела.

— И что Павел?

— Отверг, — сказал Верский. — Пока отверг. Он вспылил и велел Палену не выдумывать. Но я видел его лицо. Семя брошено, Лиза. И оно прорастёт.

Он подошёл к окну, встал спиной к ней.

— Теперь за каждым моим советом будут следить уже не только враги. Сам государь будет искать в моих словах второй смысл. А враги позаботятся, чтобы он его находил.

Лиза молчала. За окном моросил дождь, мелкий, как пыль. Она смотрела на прямую спину мужа и впервые за долгое время не испытывала к нему подозрения. Только усталость и странное, подступающее к горлу чувство — что всё, что происходит, больше их двоих.

— Что будет дальше? — спросила она.

— Мы следим за человеком, которому те двое отправили весточку., — ответил Верский, не оборачиваясь. — Он выведет нас на логово. И тогда мы узнаем, сколько детей уже у них в руках. И как долго это происходит.

Он повернулся.

— Это война на истощение, Лиза... И время пока не на нашей стороне.

Глава 23

Вода в медном тазу пошла кругами, хотя Лиза не коснулась её пальцем. Сначала мелкая рябь — точно от сквозняка, потом шире, ровнее, и наконец вся поверхность закружилась в одну сторону, будто таз кто-то медленно поворачивал за невидимый край. У Лизы онемели кончики пальцев, а в висках поднялся гул — глухой, как прибой за толстой стеной.

Волхв, приглашённый Верским, смотрел на воду без удивления. Он был старый, сухой, с редкой седой бородой, расчёсанной на две стороны, и руками, покрытыми бурыми пятнами. От него пахло сыростью и воском.

— Довольно, ваше сиятельство, — сказал он негромко. — Уберите руку.

Лиза отдёрнула пальцы от края таза. Вода ещё несколько мгновений ходила кругами, потом успокоилась. Гул в голове не ушёл — опустился ниже, в грудь, и остался там тяжёлым комом.

Она не смотрела на Верского. Он стоял у окна, скрестив руки, и молчал всё то время, что волхв осматривал её —

— Что вы скажете? — спросил Верский.

Старик вытер руки о тёмное полотенце, сложил его вдвое.

— Дар набирает силу. Ищет выход. Никто не скажет сколько еще родовая стихия согласится ждать. Но я бы на вашем месте поторопился. Год, в лучшем случае полтора, и сила взбунтуется. А в вашем случае, это означает гибель.

Лиза сжала пальцы в кулаки. Слова «инициация» она ждала и боялась его весь день. Оно прозвучало ровно, буднично, как «кровопускание» или «причастие», но у неё внутри всё подобралось, точно перед падением.

— Какие ещё признаки? — спросил Верский.

— Бессонница, озноб из костей, тяжесть в груди по утрам. Вода рядом с ней дрожит — в стакане, в кувшине. Сны о тёмной воде.

Лиза подняла глаза. Верский смотрел не на неё, а на старика, и лицо его было таким же неподвижным, как всегда, когда он что-то просчитывал.

— Я не готова, — сказала она тихо.

Волхв перевёл на неё выцветшие глаза.

— Природа не станет ждать вашего согласия, ваше сиятельство.

Он поклонился — сперва ей, потом Верскому — и вышел, унося с собой запах сырости. За ним закрылась дверь, и в малой гостиной стало очень тихо. Вода в тазу всё ещё чуть подрагивала, хотя никто к ней не прикасался.

— Мы обсудим это без свидетелей, — сказал Верский.

Лиза хотела ответить, что обсуждать нечего, что инициация для неё — не обряд, а приговор, что после неё проклятье получит полное право над её телом, и первые роды станут последними. Но слова застряли в горле, как вода в пересохшем русле. Она только кивнула и отвернулась к окну, за которым падал редкий снег.

---

Дни после визита волхва тянулись ровно, как вода в спокойной реке. Лиза сама удивлялась тому, как быстро привыкла к этому дому — холодному, высокому, с лестницами, по которым гулял сквозняк, и слугами, ступавшими бесшумно. Она больше не вздрагивала от тишины. Напротив, тишина стала ей нужна.

Дети освоились. Ванька уже совсем окреп, и даже немного вытянулся. Теперь он учился грамоте, и водил пальцем по букварю, который принесла гувернантка. Склады давались ему плохо: он путал «б» и «д», сердился, комкал страницу. Шурка сидела рядом, в настоящем детском платье, и смеялась над ним — все чаще, Лиза слышала её смех: короткий, лающий, детский смех.

— Чего смешного? — буркнул Ванька.

— Ты «баба» прочитал, а там «дядя», — ответила Шурка и снова фыркнула.

Лиза стояла в дверях детской и смотрела на них. Клещи в груди медленно разжимались— те самые, что последние недели держали её в напряжении. Она не знала, с чего это началось. Может, с того, что Верский стал чаще бывать дома. Возвращался раньше, долго беседовал с ней за ужином обо всем на свете. Однажды привёз из университетской библиотеки томик с описанием северных рек и положил ей на стол, не сказав ни слова. Все чаще искал поводы прикоснуться к ней, поправляя шаль или выбившийся локон. А каждое утро она просыпалась крепко прижавшись к его груди.

Лиза замечала эти мелочи, как замечают перемену погоды весной: без удивления, но с тихой радостью. Она и сама вела себя благоразумно: не спорила, не лезла в его дела, не задавала вопросов, на которые он всё равно не ответил бы. Дом держался на этом молчаливом уговоре, он не пугает её своими прогнозами, она не напоминает о своих страхах.

Только дар не давал забыть о себе. По ночам Лиза просыпалась от холода, который шёл не от окна, а изнутри, из самых костей, и долго лежала, прислушиваясь к тому, как вода в графине на столике тихонько позвякивает о стекло. Ей снилась тёмная вода — глубокая, без дна, и она плыла в ней, не чувствуя ни страха, ни холода, а только гул, который рос и рос, пока не будил её. И лишь теплые руки и спокойное дыхание Лавра успокаивали, и позволяли уснуть вновь.

Верский о визите волхва не заговаривал. Но Лиза ловила его взгляды — короткие, оценивающие, — когда он думал, что она не видит. Он надеялся на скорую беременность.

---

Анна приехала в четверг, после обеда, когда за окнами уже синело. Она вошла, звякнув колокольчиком у двери, сбросила на руки лакею мокрую от снега шубу и сразу обняла Лизу — крепко, по-родственному, пахнущая мятной помадой и холодом.

— Наконец-то вырвалась к тебе, — сказала она, отстраняясь и держа Лизу за локти. — Гриша всё спрашивает, отчего ты не пишешь.

— Я написала все в той записке, что передала с тобой. Больше мне нечего ему сказать.

Лиза и правда отправила через Анну записку, в которой просила Устюгова младшего образумится и позволить им сохранить хотя бы ту нежную дружбу, что связывала их в детстве.

Они прошли в малую гостиную, где уже растопили камин. Анна села на диван, расправила юбки, огляделась с тем выражением, с каким осматривают чужой дом, прикидывая, что здесь не так.

— Холодно у тебя, — заметила она. — Муж не велит топить?

— Велит. Просто дом большой.

Анна усмехнулась, но ничего не сказала. Они говорили о прежнем: о лете в поместье, о том, как Гриша учил Лизу ездить верхом, как она однажды упала в крапиву и ревела, а он таскал ей холодную воду в ладонях. Лиза слушала, и ей было легко, как бывает легко с человеком, который помнит тебя девочкой.

Потом Анна полезла в ридикюль и достала маленькую плоскую коробочку.

— Вот. На память о детстве. Чтобы не забывала нас.

Лиза открыла. Внутри, на тёмном бархате, лежал медальон на тонкой цепочке — овальный, серебряный, с гравировкой по ободку в виде мелких листьев. Она нажала на застёжку, створки разошлись. С одной стороны — портрет Анны, с другой — Григория. Миниатюры были писаны недавно: Анна смотрела прямо, с лёгкой улыбкой, Гриша — чуть вполоборота, серьёзный, с русыми волосами, зачёсанными назад.

— Я сама написала, — сказала Анна. — Хотела, чтобы у тебя было что-то на память о нас.

Лиза смотрела на портреты. Внутри у неё шевельнулось смутное беспокойство — слишком это было похоже на упрёк, — но она отогнала его.

— Спасибо, — сказала Лиза. — Я не заслужила такого подарка.

— Глупости. Ты же нам не чужая.

Она обняла её снова, и Лиза почувствовала, как сильно та прижимает её к себе — точно боится отпустить. Потом Анна поднялась, сослалась на поздний час и ушла, пообещав приехать ещё.

Лиза поднялась в спальню и положила медальон на туалетный столик.

Она ещё раз взглянула на медальон, потом задула свечу у кровати и легла. Сон пришёл быстро, тяжёлый, без сновидений.

Глава 24

Он вернулся, когда дом уже отходил ко сну, — только в передней горела одна свеча, и лакей, дремавший на сундуке, вскочил, заслышав шаги. Верский снял перчатки, отдал шинель, не сказав ни слова, и поднялся по лестнице, ступая тяжело, всей ступнёй, — за день накопилась та усталость, от которой не спасал ни чай, ни холод умывания.

В спальне было темно и тихо. Штора на окне сбилась, и лунный свет лежал на полу узкой косой полосой, добираясь до ковра. Лиза спала на боку, подтянув колени, укрывшись по самые плечи. Он постоял в дверях, привыкая к темноте, и только тогда заметил на туалетном столике вещицу — овальный медальон на цепочке, оставленный среди шпилек и пудреницы. Он не узнал его.

Верский подошёл бесшумно, как умел ходить только дома, взял медальон. Металл был тёплым — не от руки, а от нагретого за день воздуха. Крышка поддалась сразу, с тихим щелчком, слишком громким в спящей комнате. Он замер, глядя на кровать. Лиза не шевельнулась, только дыхание её на миг сбилось и снова выровнялось.

Внутри было два портрета. Он узнал обоих прежде, чем разум успел подобрать слова: Анна Дмитриевна Устюгова и брат её Григорий. У Григория на портрете было мягкое улыбчивое лицо, человека не встречавших жизненных невзгод. Анна смотрела с другого овала, и в её взгляде ему почудилось то же самое: уверенность людей, не знавших отказа.

Он держал медальон на ладони. Большой палец замер над портретом Григория, не касаясь стекла. В груди сделалось холодно, как будто распахнули окно в стылую ночь.

Зачем этот медальон лежит в спальне его жены? Он помнил, как сам распорядился не передавать Лизе писем Григория. Знал, что тот писал. Знал, что письма шли и шли. И вот теперь портрет этого человека лежит у её постели. Она держит его рядом, под рукой, как дорогую сердцу вещь.

Он закрыл медальон, сжал его в кулаке. Потом разжал пальцы и положил на место, точно так, как она лежала. Цепочку расправил, чтобы не выдать прикосновения.

Верский не будил жену. Он ещё раз взглянул на неё: во сне она казалась еще моложе и беззащитней, — и от этого было хуже. Он вышел, притворив дверь, и спустился в кабинет.

Свечей не зажигал. Сел в кресло, не снимая сюртука, налил из графина вино, терпкое и кислое, облегчения оно не принесло. Пил медленно, глядя в тёмное окно, в котором отражался только он сам: бледное пятно лица над тёмным воротником.

Он не спрашивал. Он не умел спрашивать. Умел считать, взвешивать, сопоставлять. И выводы получались ясные, неумолимые, но на этот раз, увы неверные. .

Анна Светова когда-то выбрала Петра Стоянова. Он помнил, как стоял в той гостиной, как она отвела глаза. Помнил, как вся его юношеская злость сжалась в одну точку и осталась в нём на годы. Теперь у его жены в спальне лежит портрет другого мужчины — того, кто мог бы стать её мужем. Того, кто писал ей. Того, кого она когда-то выбрала сама.

Верский поставил пустой стакан на стол, снял сюртук, оставшись в рубашке. Встал у окна и долго стоял так, сцепив руки за спиной, глядя на тёмную улицу. В стекле его лицо было неподвижно, как у человека, который уже принял решение, но ещё не знает, каким словом его назвать.

Через два дня был святочный бал у Салтыковых. Лиза ехала туда с непривычным оживлением: после месяцев затворничества, после дома на Миллионной, где тишина стояла в углах, как сухой холод, ей хотелось света, музыки, чужих голосов. Верский сидел напротив в карете, молчаливый, глядя в тёмное окно. Она уже научилась не пытаться разговорить его в такие минуты.

В зале её сразу оглушило: звуком, светом, запахами.. Она огляделась, ища знакомые лица, и не сразу заметила Григория. Он заметил её первым — уже кланялся, пробираясь сквозь толпу, высокий, с той улыбкой, которую она помнила с детства.

— Княжна, — сказал он, но поправился с запинкой: — Графиня. Позвольте пригласить.

Она подала руку раньше, чем подумала. Так обрадовалась, что появилась возможность с ним поговорить. Это же был Гриша, с которым она выросла, приятель по детским шалостям, нельзя просто вычеркнуть его из жизни.

— Называй меня Лизой, как прежде. Пусть всё между нами будет, как прежде — сказала она тихо, надеясь, что Гриша поймёт, как понимал её всегда. Поймёт и простить, хотя её вины в случившемся и не было. Гриша кивнул, и на сердце потеплело.

Музыка понесла их. Григорий вёл уверенно, рука его лежала на её талии ровно, без лишнего. Они говорили о пустяках: о соседях, о том, как в детстве прятались от дождя в старой беседке, о собаке Устюговых, которая, оказывается, ощенилась. Лиза смеялась, запрокидывая голову, и не думала о том, как выглядит со стороны. Ей было хорошо — так, как не было давно.

— А помнишь, как ты учил меня стрелять из лука? — спрашивала она.

— И ты попала в окно оранжереи.

— Это был ветер.

— Ветра не было, Лиза. Совсем не было.

Она смеялась снова, и смех её летел над залом.

Верский стоял у колонны и смотрел. Он видел, как близко склоняется к ней лицо Григория, как его рука лежит на её талии — там, где должна была бы быть только его рука, мужа. Видел, как она улыбается, как оживает её лицо, как запрокидывается голова. Она никогда так не смеялась с ним. С ним она смотрела в сторону, сжимала пальцы на коленях, отводила глаза. А с этим — с этим — она была вся наружу, вся тёплая, вся светлая.

Он сжал бокал. Стекло было тонкое, тёплое от ладони. Он держал его так, что побелели пальцы, и не пил. Внутри что-то поднималось — не ярость даже,

Он поставил бокал на поднос проходившего лакея, не допив. Развернулся и пошёл вдоль стены, не глядя больше на танцующих, но лицо его осталось неподвижным — только на скуле дёрнулся мускул.

Танец кончился. Григорий подвёл Лизу к краю зала, склонился над её рукой, задержал на миг дольше, чем положено.

— Ты совсем не изменилась, — сказал он.

— Ты тоже, Гриша.

Она хотела сказать что-то ещё, но он уже отступил, и толпа сомкнулась между ними.

Лиза поискала глазами мужа. Он стоял у дальней колонны, в тени, и смотрел не на неё, а куда-то мимо, в зал, поверх голов, с тем выражением, которого она не успела прочесть. Она начала пробираться к нему, но к нему уже подходила Анна.

Верский увидел Анну Устюгову, когда она была в трёх шагах. Она шла неспешно, улыбаясь любезно и почтительно.

— Граф, — начала она, — как я рада, что Лиза наконец выходит в свет. Ей нужно было это — снова видеть старых друзей.

Он склонил голову ровно настолько, сколько требовала учтивость.

— Гриша не мог не приехать, — продолжала Анна, понизив голос, будто доверяя тайну. — МЫ столько лет ждали, что Лиза станет частью нашей семьи. Вы понимаете, граф, их с Лизой связывает то, чего постороннему не дано понять.

Верский молчал. Лицо его было неподвижно, как маска.

— Я думала, ваша свадьба всё изменит, — Анна вздохнула, — но, видно, сердцу не прикажешь. Гриша так счастлив. Да и Лиза просто светится. Это встреча определенно пошла им на пользу.

Он смотрел на неё и молчал. Внутри всё горело, но он не позволил себе даже переменить позу. Пауза растянулась. Анна ждала.

— Сударыня, — сказал он ровно, — вам ли судить о счастье моей жены.

Он поклонился и отошёл прежде, чем она успела ответить. Спина его была прямая, шаг медленный, будто он шёл по льду, который может треснуть под ногой.

В карете он сел напротив и отвернулся к окну. Салтыковский особняк ещё горел позади всеми окнами, и на тёмном стекле кареты то вспыхивали, то гасли отблески фонарей. Лиза смотрела на мужа, ожидая хоть слова. Утром, перед балом, он был тёпел: помог ей застегнуть перчатки, спросил, не жмёт ли корсет, и она, смутившись, сказала, что жмёт, но терпимо. Теперь перед ней сидел чужой человек.

— Ты замолчал, — сказала она негромко. — Что-то случилось на балу?

— Ничего.

— Ты весь вечер не подходил ко мне.

— Я видел, тебе было с кем говорить.

Она не поняла, что это значит, и не нашлась с ответом. В карете вдруг стало холодно от его слов. До дома на Миллионной ехали молча, и это молчание было плотным, как вода.

Дома он не подал ей руки, выходя из кареты. Пошёл вперёд, снял шубу, отдал лакею. Лиза поднималась следом, чувствуя, как в висках начинает стучать.

— Лавр, — окликнула она в гостиной. — Ты сердишься на меня?

Он остановился, не оборачиваясь.

— Вы устали, — сказал он. — Ступайте спать.

Это спокойное «вы» ударило её сильнее, чем если бы он крикнул. Утром он еще говорил ей «ты».

— Я не устала. Я хочу знать, что я сделала не так.

Он повернулся. Лицо его было спокойное, даже слишком спокойное. Лиза уже успела изучить это его выражение лица. Оно значило одно –– муж в ярости.

— Вы ничего не сделали, — произнёс он. — Ступайте спать.

И ушёл. Она осталась в гостиной одна, прислушиваясь к его шагам по коридору, к тому, как хлопнула дверь кабинета. Тишина после этого стояла такая, что звенело в ушах.

Лиза поднялась в спальню. Горничная помогла ей раздеться, задула почти все свечи, оставив одну на столике. В полутьме она подошла к туалетному столику, взяла медальон. Вертела его в пальцах, не открывая. Пальцы были холодные.

Она не связывала эту холодность мужа с медальоном. Ей не приходило в голову, что его холодность и эта безделушка связаны. Медальон лежал здесь уже неделю, с тех пор как Анна привезла его, — маленькая вещица, напоминание о доме, о людях, которые знали её до всего этого, о безмятежном детском счастье. Она не видела в нём ничего дурного.

— Лавр, что я сделала? — спросила она в пустоту.

Ей никто не ответил. Она села на край постели, не выпуская медальона из рук, и смотрела на дверь, за которой тишина стояла, как притаившийся зверь.

Где-то в глубине дома скрипнула половица. Она прислушалась — это Верский ходил по кабинету, из угла в угол, мерными шагами, будто мерил дом на свои страхи. Лиза легла, но не заснула. За окном шёл снег, белоснежный, крупный, неторопливый.

Глава 25

Лиза проснулась от тошноты. Босиком, в одной рубашке, она добралась до таза на умывальном столике, но вырвало её не желчью, а пустой слюной. Дважды. Потом отпустило.

Она стояла, упираясь руками в холодный мрамор, и считала. Считала дни, сбивалась, начинала снова. Второй раз не пришло. В первый она убедила себя, что от переживаний и бунтующего дара, от холода в доме на Миллионной. Теперь нечем было обманываться.

Грудь стала тяжёлой. Утренние недомогания регулярными. Лиза провела ладонью по животу — он ещё совсем плоский, но уже принадлежал не только ей.

Звать лекаря она не стала. Не из страха, скорей из осторожности. Дом был полон прислуги, и любое слово, сказанное врачу, к утру стало бы известно Верскому. А она ещё не решила, как сказать. И скажет ли.

Волхв назвал срок. Год, может быть, полтора. Дар набирал силу, как вода в запруде, и требовал инициации, иначе — смерть. Проклятие рода гласило иное: жёны главы умирают первыми родами. Выходило так, что оба срока сойдутся в одну точку, и точка эта — ребёнок, которого она носила. Инициация погубит её, если роды наступят позже. Ребёнок не спасёт, если дар выжжет изнутри до того, как она успеет родить.

Она легла обратно в постель и лежала, пока небо за окном серело, а тошнота отступала, оставляя после себя слабость и привкус меди.

Завтрак накрыли в малой столовой. Лавр сидел во главе стола, спиной к окну, и не поднял глаз, когда она вошла.

— Вы дурно спали, — сказал он, не спрашивая.

Лиза села. Руки сами легли на колени, сжались в кулаки, чтобы не трогать живот.

— В доме душно, — ответила она.

Он не поддержал разговор. Ел быстро, отрезая хлеб короткими движениями. Взгляд его был прикован к краю стола, к прибору, к чему угодно, только не к ней. Лиза ловила его глаза, ждала — и не дожидалась.

За те два месяца что прошли после бала у Салтыковых, Лавр сделался прежним: молчаливым, отстранённым, чужим. Он уходил до рассвета, возвращался за полночь. Если и говорил с ней, то о хозяйстве, о расходах, об охране. Ни разу не коснулся. Ни разу не остался.

И вот теперь смотрел сквозь неё, а на груди у неё, под платьем, лежал медальон с портретами Анны и Григория Устюговых. Она надела его, сама не зная зачем. Портреты единственных друзей, казалось давали ей силы противостоять тому холоду, что воцарился в доме. — Мне надобно в Стояново, — сказала она.

Лавр поднял наконец глаза. В них ничего не было — только усталость.

— Зачем?

— Помолиться на могилах отца и матери. Разобрать бумаги Афанасия Петровича о даре. Мне нужны его записи об инициации. И там… там не спокойно.

Он отложил нож.

— Дороги скоро развезет. .

— Тем более. Пока просохнут, я успею всё разобрать.

Он молчал. Лиза смотрела на его руки — они лежали на скатерти спокойно, но побелевшие суставы выдавали, как сильно он сжимал пальцы.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Поезжайте. С вами поедет охрана.

— Я возьму детей.

— Берите. Охрана останется при вас безотлучно.

Лиза ждала, что он скажет что-то ещё. Хотя бы «берегите себя». Хотя бы «пишите». Но Лавр поднялся, поправил манжеты и вышел, не обернувшись.

Она сидела над остывшим чаем, и её бил мелкий озноб. В комнате было тепло, но пальцы на ногах леденели, как в тот вечер, когда он впервые привёз её в этот дом.

Сборы заняли два дня. Шурка металась по дому, собирая Ваньку, таскала ему тёплые чулки и игрушечную лошадку, которую подарил учитель волхования. Ванька давно оправился после болезни, и в дороге Лиза решила укутать его потеплее.

Карету подали к крыльцу в сырое мартовское утро. Пахло талым снегом, конским навозом, речной гнилью. Нева за домами дышала разливом.

Лавр вышел проводить. Стоял на крыльце, прямой, в наглухо застёгнутом сюртуке. Помог Лизе сесть — подал руку в перчатке, и рука эта была чужой, деревянной. Задержал её пальцы на миг дольше, чем требовалось. Потом отступил.

— Не задерживайтесь, — сказал он.

— Не задержусь.

Он закрыл дверцу. Карета тронулась. Лиза смотрела в заднее окошко, пока он не сделался тёмной фигурой у дома, пока не исчез за поворотом. И только тогда поняла, что он так и не спросил, почему она уезжает одна, без мужа.

Ей не стало легче.

Дорога до Стоянова заняла больше суток. Ехали с остановками на почтовых станциях, где Лиза запиралась в отведённой комнате и её рвало в таз, пока Шурка спала рядом с Ванькой на лежанке.

За окном тащились серые поля, чёрные от влаги леса, вздувшиеся ручьи. Нева в разливе заливала низкий берег, и вода подходила к самой насыпи — мутная, ледяная, с белыми гребешками. Лиза смотрела на неё и вспоминала дядю. Как он стоял на этом самом берегу, сняв перчатку, и опускал руку в воду, и вода вокруг его пальцев на миг делалась спокойной, гладкой, как масло.

— Слушай её, — говорил он. — Река не злая. Она просто всегда хочет вернуться к себе прежней.

Тогда она не понимала. Теперь ей казалось, что она сама — та река: разлившаяся, мутная, разрывающая берега, и никто не стоит на насыпи желая успокоить.

Поместье встретило их запертыми ставнями и запахом нетопленого дома. Старый управляющий, седой, сгорбленный, суетился на крыльце, кланялся, причитал, что не ждали. Лиза узнала его по голосу раньше, чем по лицу.

Внутри было холодно и тихо, как в склепе. Воск на мебели, пыльные чехлы, в кабинете дяди — нетронутый слой тишины. Лиза прошла по комнатам, не снимая дорожного платья. Детская. Библиотека. Кабинет, где Афанасий Петрович сидел при свече над бумагами, пока она, девочка, подглядывала в щёлку.

Здесь пахло так же. Речной сыростью и сургучом.

Ванька стоял у печи, протянув к ней ладони, и Лиза велела управляющему разжечь огонь во всех комнатах. Горничная вскрикнула приоткрыв ящик с Булкой. Шутка тотчас прибежала спасать друга от ничего непонимающих слуг. Дом наполнился суетой.

— Не жалейте дров, — сказала она.

Наверху, в своей прежней спальне, Лиза открыла сундук. Платья, детские куклы, ленты. Под ними — письма отца, перевязанные выцветшей лентой. Лиза села на пол, прижала пачку к груди и не плакала. Только дышала часто, коротко, как после бега.

Она пробыла в поместье неделю, прежде чем появились брат и сестра Устюговы.

Они приехали под вечер, когда с востока тянуло дождём. Сказали управляющему, что слышали о приезде хозяйки и не могут не засвидетельствовать почтения. Лиза вышла к ним в малую гостиную, где уже топилась печь.

Григорий стоял у окна, теребя в руках шляпу. Он похудел с их последней встречи. Взгляд у него был тот же — тёплый, жадный, осторожный.

— Лизавета Михайловна, — он поклонился. — Простите за дерзость. Я…, мы не могли не приехать.

— Не дерзость, — сказала она. — Я рада вам.

И это была правда. После холодного дома на Миллионной, после молчания Лавра, после тошноты и страха знакомые, родные лица показалимь ей почти родным.

Она пригласила их к ужину.

К ночи начался ливень. Вода лупила по ставням, стекала с крыши сплошной пеленой. Управляющий доложил, что подъездную аллею размыло за час — в распутицу и шагу не сделать. Григорий, стесняясь, просил позволения переждать до утра. Анна только развела руками:

— Сама дорога решает за нас.

Лиза распорядилась постелить обоим в гостевом флигеле.

Утром дорога не просохла. К полудню дождь стих, но аллея превратилась в жёлтое месиво, по которому карета не прошла бы и четверти версты. Охрана Верского — двое молчаливых мужчин, которых Лиза велела звать по именам, — стояла у ворот и не вмешивалась.

— Придётся задержаться, — сказал Григорий за завтраком. В голосе его было больше радости, чем сожаления.

Анна промолчала, но угол её губ дёрнулся.

Дни потянулись один

Вечером третьего дня Лиза устроила ужин в малой столовой. Впервые за долгое время она смеялась — Григорий рассказывал, как в детстве учил её стрелять из лука, и как она попала не в сноп, а в ухо сторожевой собаке.

— Вы всегда целились не туда, куда надо, — сказал он, и взгляд его сделался тёплым, слишком тёплым.

Лиза откинулась на спинку стула и вдруг поймала на себе взгляд Анны. Та смотрела на неё внимательно, как смотрят на карту, где отмечены чужие дороги.

— Граф, верно, скучает в Петербурге, — произнесла Анна ровно. — Муж, отпустивший жену в такую глушь… Должно быть, он очень вам доверяет.

Лиза почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Он не доверяет, — сказала она тише, чем хотела. — Он приставил охрану.

— Вот как, — Анна усмехнулась. — Значит, не доверяет не вам, а всем прочим.

Повисла тишина. Григорий отвёл глаза. Лиза поднялась из-за стола раньше, чем слёзы успели подступить к горлу.

На следующий день после обеда они гуляли в саду — втроём, потому что Анна не оставляла их наедине ни на минуту. Дорожки были в грязи, под ногами хлюпало. Григорий подал Лизе руку на скользком спуске, и она приняла её, оперлась, позволила задержать её пальцы на миг дольше.

— Вы похудели, — сказал он тихо, так, чтобы Анна не слышала.

— Дорога утомила.

— Не дорога. — Он не спросил, он утвердил.

Лиза высвободила руку.

К вечеру она сидела в библиотеке, над раскрытой тетрадью дяди, когда в дверях появилась Анна. Без стука.

— Ты прекрасно знаешь, что брат мой, все еще любит тебя, — сказала она без предисловия.

Лиза подняла голову.

— Это не имеет значения. Я замужем.

— Замужество — это обряд, закон, –– она прошла к окну, остановилась у тёмного стекла. — А любовь — это чувство, которое человек может носить в себе годами. Гриша носит. Ты не должна давать ему надежды, Лизавета Михайловна. А если позволяешь надеется, то сделай уже что-нибудь.

— Я ничего не даю.

— А он видит иначе. — Анна обернулась. В полутьме лицо её казалось старше. — Ты приехала одна, без мужа. Ты смеёшься его шуткам. Ты берешь его под руку. Что он должен думать?

Лиза хотела ответить резко, но слова застряли. Анна смотрела на неё не со злостью — с усталой горечью, как на человека, который топчет чужое, не замечая.

— Я не хотела его обнадёжить, — выдавила Лиза.

— А ты хоть раз сказали ему прямо: «Я вас не люблю»?

Лиза молчала.

Анна кивнула, будто получила ответ.

Ночью Лизе не спалось. Она лежала в своей детской постели, слушала, как ветер треплет ставни, и держала руку на животе. Тошнота прошла, но на смену ей пришла другая тяжесть — тупая, ноющая, как предчувствие.

Она встала и подошла к окну. Внизу, на подъездной аллее, мокли под дождём тёмные стволы лип. А далеко, за воротами, блеснули две точки — огни. Всадники.

У крыльца лошади остановились. Она услышала, как хлопнула дверь внизу, как залаял сторожевой пёс и тотчас смолк. Потом шаги в доме — тяжёлые, до боли знакомые. Лавр не пришёл к ней.

Она не знала, радоваться этому или пугаться.

Утром она спустилась первой. В кабинете горела свеча — почти оплывшая, пахло сыростью. Лавр сидел за столом дяди, не подняв головы, перед ним лежали бумаги.

— Вы не спали, — сказала Лиза.

— Здравствуйте, — приветствие без ответа..

И всё. Он не спросил, как она добралась, не спросил о детях. Только перевёл взгляд на дверь, будто ждал, что она уйдёт.

За завтраком он появился уже одетый, застёгнутый, сухой и чужой. Анна Устюгова вела светскую беседу, Григорий отвечал учтиво, но глаз с Лизы не сводил. Лавр сидел рядом с ней — и был от неё дальше, чем за сотню вёрст.

— Дорога к полудню просохнет, — сказал он, обращаясь к Устюговым. — Кони ваши отдохнули. Сможете ехать.

Это был не совет. Это было приказание, обёрнутое в учтивость.

Анна улыбнулась:

— Благодарим, граф. Мы и сами засиделись. Не хотели обременять Елизавету Михайловну.

— Не обременили, — тихо сказала Лиза.

Лавр не посмотрел на неё. Он положил нож на тарелку, очень ровно, неспешно, и ничего не сказав вышел из столовой.

К полудню карету Устюговых подали к крыльцу. Дорога подсохла, только в колеях блестела вода. Анна укладывала вещи, Григорий в дорожном плаще мялся у входа, не сводя глаз с Лизы.

— Елизавета Михайловна, — тихо позвал он. — Могу я просить вас на пару слов? Не здесь. В гостиной, где нам не помешают.

Лиза хотела отказаться. Но Анна уже смотрела на неё тем самым внимательным, знающим взглядом, и отказ вышел бы грубостью при всех. Она кивнула и пошла за Григорием.

В малой гостиной было полутемно. Он закрыл дверь — не плотно, оставив щель, — и обернулся. Лиза увидела, как дрожат его руки, хотя в доме было тепло.

— Я не могу так уехать, — начал он. Голос его сорвался. — Я писал месяцами Лиза. А вы молчали. Та короткая записка, через Анну не в счет.

— Письма не доходили, — сказала она. — Я не знала.

— Теперь знаете. — Он шагнул ближе. — И я должен сказать, пока дорога не развела нас снова. Я люблю вас. Люблю, как не любил никогда и никого и уже не полюблю. Ваш муж — не ваша воля. Государь принудил вас, а не вы выбрали. Я видел, как вы несчастны. Он не любит тебя Лиза, и никогда не сможет полюбить тебя, как я. Ему и слово-то это неведомо, ведь его нет в инструкциях. –– Продолжал Устюгов сбиваясь с "вы" на "ты".

— Григорий Дмитриевич, — Лиза отступила на шаг.

— Беги со мной. — Он поймал её руки, поднёс к губам и стал целовать — запястья, костяшки, ладони, быстро, лихорадочно, как пьют в жажду. — Я увезу вас. За границу, куда угодно. Я всё устрою. Только скажите слово, и я не уеду один.

— Что вы делаете, — выдохнула она. — Что вы говорите. Я замужем, я…

— Он тебе чужой! Ты сама это знаешь.

— Отпустите меня.

Она дёрнулась сильнее, отступила к стене. Григорий снова потянулся к ней, и в этот миг дверь распахнулась.

На пороге стоял Верский.

Он не входил. Стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел на них. Взгляд его был пустым, безразличным.

— Карета подана, — сказал он ровно. — Вас ждут, Григорий Дмитриевич.

Григорий замер с протянутой рукой. Краска залила его лицо, от скул до шеи.

— Я объясню, — начал он.

— Не нужно. — Верский перевёл взгляд на Лизу, и ей показалось, что в комнате разом похолодало. — Елизавета Михайловна, проводите гостя.

Он посторонился. Григорий, не смея поднять глаз, прошёл мимо него вон. Лиза осталась стоять у стены, прижав руки к груди, и слышала, как в прихожей Анна говорит что-то звонкое, нарочито беззаботное, и как затихают шаги у крыльца.

Верский не сказал больше ни слова. Он закрыл дверь и ушёл.

Лиза сползла по стене на пол, уткнулась лбом в колени и сидела так, пока не услышала, как отъезжает карета.

Весь день он не заговаривал с ней. Ходил по дому как по чужому, запирался в кабинете, не выходил к ужину. Дети — Шурка и Ванька — боялись его и зачем-то даже в детской говорили шепотом.

К ночи Лиза не выдержала. Она спустилась в кабинет без стука.

— Вы снова молчите, — сказала она. — Вы приехали сюда не за мной, а чтобы уличить меня. И вы увидели то, что хотели увидеть.

Он поднял голову от бумаг.

— Я видел, как он целовал вам руки, — сказал он ровно. — И видел, как вы не бежали прочь.

— Я не знала, что он скажет. Он просил бежать с ним.

— И что вы ответили?

— Я велела отпустить меня.

Верский медленно поднялся.

— Вы были с ним наедине. За закрытой дверью. Он касался вас.

— Я не виновата в том, что он… я не поощряла его.

Лиза прижала ладони к груди, туда, где под платьем лежал медальон.

— Я беременна, — сказала она.

Верский замер. Лицо его не изменилось, только побелели губы.

— Поздравляю, — сказал он. И столько яда было в этом слове, что Лиза отшатнулась. — И от кого?

— Как вы смеете задавать подобный вопрос?

— Вы носите его портрет. Он ночевал в вашем доме. Вы ходили с ним под руку и ворковали. Вы сидели с ним за закрытой дверью, он целовал ваши руки, а вы благосклонно это принимали. И теперь, — он шагнул к ней, — вы ждёте, что я поверю, будто это мой ребёнок?

— Это правда.

— Правда, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, как рана. — Я не знаю, что из этого правда. Но это уже неважно. Ребёнок, чей бы он ни был, — наследник Стояновых. А я — лишь бастард Северского, которого государь приставил к вашему роду. Поэтому я признаю его. Признаю и воспитаю. Он будет носить ваше имя и ваш дар. Не моё.

Лиза смотрела на него, и в груди у неё что-то оборвалось.

— Вы не верите мне, — выдохнула она.

— Я не верю никому, — сказал Лавр. — Это единственное, что меня ещё не подвело.

Он обошёл стол и вышел. Дверь за ним закрылась.

Лиза осталась в кабинете дяди, среди чужих бумаг, и обхватила живот обеими руками.

Глава 26

В Петербург они прибыли через три дня.. Карета простучала по Миллионной и остановилась у знакомого крыльца. Из дома никто не вышел встречать. Лакей отворил дверцу, подал руку, и Лиза ступила на мокрые плиты, чувствуя, как холод лезет сквозь подошвы. Дом показался обоим, как никогда тихим и мрачным.

Лавр не сказав и слова отправился в свой кабинет. Лиза кивнула, будто ей всё равно, прошла в спальню, велела разобрать дорожные сундуки и устроить детей в их спальни.

Так и пошло. Дни стали одинаковыми, как постные щи. Верский завтракал раньше неё, ужинал у себя в кабинете, а если сталкивались в коридоре — кланялся, не поднимая глаз, и проходил мимо. Он словно вычеркнул её из списка своих знакомых. Слуги это чувствовали и говорили с Лизой тише обычного. По ночам она лежала и слушала, не скрипнет ли дверь кабинета, не раздастся ли шаг на лестнице. Шагов не было.

Лиза тоже молчала. Гордость поднималась в ней, как вода в половодье, и не давала подойти первой. Раз он не верит, раз отвернулся — пусть. Она приказывала себе не думать о нём и думала беспрерывно. Вспоминала, как он стоял в Стоянове, в дверях кабинета, с белым лицом, и как сказал, что признает ребёнка только наследником Стояновых. От этих слов внутри всё сжималось в тугой узел обиды и ярости.

С Шуркой и Ванькой она виделась редко: детей занимали учителя, гувернантка. Шурка, кажется, чуяла беду и не лезла с расспросами, только смотрела исподлобья и пыталась заботиться, как умела. Лиза перестала спускаться к завтракам, и дети повадились приносить ей фрукты и выпечку, в надежде уговорить поесть хоть что-то.

На пятый день по возвращении она велела заложить карету. Захотелось к воде. Нева стояла свинцовая, без ряби, и Лиза смотрела на неё с набережной, пока не озябли щёки. Она помнила, как дядя учил её слушать реку — не ушами, а всей своей сутью. Сейчас река молчала, и это не радовало.

Двое выросли из-за угла, когда Лиза повернула назад к экипажу. Один — низкий, с тяжёлым лицом, второй — длинный, с тростью. Они не спросили дороги. Длинный шагнул наперерез, и Лиза увидела короткое лезвие, блеснувшее у него в рукаве.

Она не закричала — горло перехватило. Отпрянула, ударилась спиной о фонарный столб, и боль прострелила позвоночник. Низкий схватил её за плечо, рванул капор. В нос ударил запах кислого пота и лука. Лиза рванулась, но ноги не слушались, сделались ватными. Она успела подумать, как это глупо погибнуть вот так. Не геройски, а гадко и быстро, у забора, в двух шагах от собственной кареты.

Потом откуда-то сбоку наконец подоспели люди

В карете её затрясло. Зубы стучали, ладони никак не хотели сжиматься. Охранник, молодой, с разбитой губой, накинул ей на плечи свою шинель и что-то говорил, она не разбирала слов. Снаружи всё стихло. Дверца захлопнулась, карета рванула с места, и Лиза вцепилась в сиденье, глядя в темноту перед собой.

Дома её уложили. Горничные ахали, таскали горячую воду, снимали с неё платье, испорченное уличной грязью. Лиза не плакала. Она сидела на краю кровати, прямая, как неживая, и смотрела на свои руки. Кожа на ладонях была содрана, но боли она почти не чувствовала.

Верский приехал через час. Вошёл в спальню без стука, остановился у двери. Лиза не обернулась. Он спросил, что произошло, и голос у него был ровный, будто речь шла о счёте от поставщика.

— Напали у набережной, — сказала она. — Двое.

— Это понятно. Вы можете вспомнить еще какие-то подробности?

–– Нет.

Он подошёл ближе, взял её за запястье, повернул ладонью вверх. Пальцы у него были сухие и тёплые. Лиза вздрогнула от этого касания — и ненавидела себя за то, как соскучилась по этим рукам.

— Ссадины промыть, — сказал он горничной, не глядя на Лизу. — И никуда не выходить. Завтра усилю охрану.

Он выпустил её руку, будто обжёгся, и вышел. Дверь закрылась тихо, но Лиза ещё долго слышала, как он стоит по ту сторону, не уходя.

Ночью она не могла уснуть. Всякий раз, когда закрывала глаза, из темноты вырастал длинный человек с тростью, и лезвие блестело у самого лица. Лиза ворочалась, подтыкала одеяло, смотрела в потолок. Дом затих. В камине догорели угли и рассыпались с тихим шорохом.

Она не заметила, как провалилась в сон. Сон был мутный, тяжёлый, и затягивал подобно болоту. Лиза шла по набережной, и Нева поднималась, лизала гранитные ступени, заливала мостовую. Вода была чёрная, без блеска, и в ней что-то двигалось, медленно, скрытое под поверхностью. Она хотела бежать, но ноги увязали в мокром песке, и каждый шаг давался с трудом. Вдруг что-то схватило её и потащило в воду.

Крик вырвался из сна наружу. Она села на кровати, задыхаясь, и не сразу поняла, где находится. В комнате было темно. Где-то внизу хлопнула дверь, по лестнице застучали торопливые шаги.

Первым вбежал Верский. В рубашке, босой, с подсвечником от которого по стенам метались длинные тени. Он окинул комнату взглядом, шагнул к окну, рванул портьеру, заглянул за неё. За его спиной уже топтались слуги, горничная с ночником, кто-то с кочергой.

— Пусто, — сказал Верский. Голос его звучал сдавленно. — За окном никого.

Он обернулся к Лизе. Она сидела на кровати, прижав колени к груди, и дрожала. Волосы прилипли к мокрому лбу. Она смотрела на него, не узнавая — таким он был без сюртука, без обычной своей брони, с растрёпанными волосами и белым от испуга лицом.

— Это сон, — сказал он тише. — Здесь никого нет.

Слуги переглядывались. Горничная шагнула к кровати, но Верский коротко мотнул головой, и все начали отступать к двери.

— Осмотрите коридоры, — бросил он, не оборачиваясь. — И посты внизу.

Дверь закрылась. Они остались вдвоём. Свеча дрожала в его руке, и по лицу Верского ходили жёлтые пятна света. Он поставил подсвечник на столик, и подошел к кровати.

— Что тебе снилось?

Лиза не ответила. Ей всё ещё казалось, что в углу, за креслом, кто-то стоит. Она вцепилась в его рукав, сжала ткань так, что побелели костяшки.

— Не уходи, — выдохнула она.

Он замер. Посмотрел на её пальцы, впившиеся в его рубашку, потом на её лицо. Что-то дрогнуло в его челюсти.

— Я здесь, — сказал он глухо. — Не уйду.

Он осторожно сел на край кровати, неловко, боком, будто боялся приблизиться. Лиза не отпускала его рукава. Она дышала часто, неровно, и не могла остановить дрожь. Верский поднял свободную руку, помедлил, потом накрыл её ледяную ладонь своей. Тепло пошло от его пальцев, растеклось по запястью, и Лиза вдруг всхлипнула — без слёз, судорожно, всем телом.

— Тише, — сказал он. — Всё кончилось.

Она подняла на него глаза. Он был близко, слишком близко. От него пахло, так знакомо и запах этот означал надежность и безопасность. Она видела тёмную щетину на его скулах, напряжённый рот, кадык, дрогнувший, когда он сглотнул.

— Не кончилось, — сказала она. — Ничего не кончилось.

И, не дав себе подумать, подалась вперёд и прижалась губами к его губам, запустила руки в его волосы, как он любил, чтобы не позволить ему отстранится сразу.

Верский замер, не ответив. На миг Лизе показалось, что он оттолкнет её, встанет, уйдёт. От этого стало так страшно, что она сильнее сжала его рубашку и прижалась настойчивее. И тогда он выдохнул, коротко, сквозь зубы, словно сдаваясь, и ответил — жадно, грубо, притянув её за затылок.

–– Что же ты делаешь со мной, глупая. –– Почти простонал ей в губы, окончательно сдаваясь.

Она почувствовала его ладонь на своей шее, потом на спине. Рубашка её сбилась, его пальцы легли на обнажённое плечо, и кожа под ними вспыхнула. Он опрокинул её на подушки, навис сверху, и Лиза задохнулась от тяжести его тела. Он целовал её шею, ключицы, спускаясь ниже, и она выгибалась ему навстречу, путаясь пальцами в его волосах. Одеяло соскользнуло на пол. В комнате пахло воском, страхом и страстью.

— Ты же поверишь мне? — выдохнула она, когда он на мгновение оторвался от неё.

— Помолчи, — сказал он хрипло и снова накрыл её губы своими.

Всё остальное было без слов. Только темнота, его руки на её теле, её ноги, обвившие его бёдра, скрип кровати и их рваное дыхание, сплетавшееся в одно. Свеча догорела и погасла, но они не заметили.

Потом она лежала, уткнувшись лицом в его плечо, и слушала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, всё ещё не успокоившись. Его рука лежала на её талии, тяжёлая, тёплая. За окном начинало сереть.

— Я не знаю, кто отец ребёнка, — сказал он в потолок, тихо, без прежней злости. — Но я знаю, что

Лиза закрыла глаза. По щеке её скатилась одна слеза, но она ничего не ответила. Только крепче прижалась к нему, пока ночь ещё держала их в своих руках и покрывала темнотой её обиду и его подозрения.

Глава 27

Ночь они делили молча, и в этом молчании было больше правды, чем в дневных разговорах. Днём Лавр держался ровно — кланялся, спрашивал о здоровье, подавал руку, когда она спускалась по лестнице, и смотрел мимо, точно боялся задеть взглядом. А ночью приходил. Не звал, не объяснялся, просто открывал дверь её спальни и ложился рядом, и Лиза не гнала. Она лежала спиной к нему, слушала, как он дышит, и ждала, когда его рука ляжет ей на бедро — осторожно, будто прикосновение могло её сломать.

Они почти не говорили в эти часы. Слова днём всё портили, обрастали колкостями, недосказанным. Ночью оставалось только тело: тепло его груди у её лопаток, жёсткие пальцы на животе, уже заметно округлившемся, дыхание в волосы. Лиза ненавидела его за сомнение, за то, что он так и не поверил ей до конца, за холодное «вы» в кабинете в Стоянове. И всё равно поворачивалась к нему, подставляла губы, впускала его в себя — потому что иначе не могла дышать.

Однажды после, когда оба лежали, ещё не разомкнув рук, он проговорил ей в висок:

— Я не спрашиваю больше. Не хочу знать.

Лиза замерла. Это не было прощением. Это было капитуляцией — горькой, недоверчивой, вырванной у него вместе с гордостью. Она слышала, как бьётся его сердце у неё под ладонью — слишком часто для человека, который ни о чём не жалеет.

— А я хочу, чтобы знал, — ответила она. — Но ты не веришь.

Он промолчал. Только прижал её крепче, так что стало больно, и Лиза не отстранилась.

Дни тянулись одинаково. Дом жил вокруг неё своей жизнью: гувернантка занималась с Шуркой, Ванька уже бегал по лестницам, пугал горничных, учитель волхования приходил по средам и пятницам. Лиза ходила по комнатам с тяжестью внизу живота, и всё тело её казалось чужим — налитым, медленным, ждущим. Лавр бывал дома чаще прежнего. Сидел в кабинете за бумагами, принимал каких-то людей, о которых Лиза не спрашивала. Вечером поднимался к ней, и они снова делили постель, не деля ничего другого.

Она думала о ребёнке постоянно. О том, как он толкается под сердцем — резко, нетерпеливо, точно требует выхода. О том, что через несколько месяцев всё решится: она либо умрёт, как все жёны Стояновых, либо останется жить и тогда уже пройдёт инициацию, и дар реки войдёт в неё окончательно. И тогда никакой английский маг воды не сможет подступиться к Петербургу, пока она дышит. Она гладила живот и шептала младенцу то, что не решалась сказать мужу: «Ты мне нужен. Ты должен выжить. Ты должен выйти раньше, чем меня заберёт река».

Лавр заставал её за этим шёпотом. Останавливался в дверях, смотрел, и лицо его темнело — не от гнева, а от бессилия. Лиза поднимала глаза и молчала. Ей хотелось, чтобы он подошёл, положил руку ей на живот, признал ребёнка своим хотя бы жестом. Он не подходил.

Роды начались ночью, в середине ноября, в промозглую дождливую ночь. Лизу разбудила боль — не та, что приходила последние недели, а другая, скрутившая низ живота так, что она села на постели и вцепилась в простыни. Воды отошли тёплым толчком. Она не закричала, позвала служанку негромко, почти спокойно.

Боль накатывала волнами, и Лиза научилась дышать вместе с ними — коротко, сквозь сжатые зубы, упираясь ладонями в кровать. Служанка бегала за повитухой, дом просыпался за дверью: шаги, голоса, хлопанье дверей. Лиза слышала всё это будто сквозь толщу воды. Потом явилась повитуха, высокая, с сильными руками, велела ей не кричать и беречь силы, и Лиза послушалась, хотя внизу живота распирало так, что темнело в глазах.

Часы слились в одно. Свечи оплывали, за окном то гремело, то стихало. Повитуха меняла простыни, поила её тёплым отваром, что-то говорила о том, что ребёнок идёт правильно, головкой вниз. Лиза не запоминала слов. Она помнила только, как между схватками наступала тишина, и в этой тишине она успевала подумать: «Господи, только бы не как они. Только бы не как мать, не как все жёны до меня».

К утру боль стала сплошной. Лиза уже не сдерживала криков — они вырывались сами, хриплые, чужие. Повитуха приказала тужиться, и Лиза тужилась, изо всех сил, чувствуя, как рвётся внутри что-то огромное, как тело раскалывается надвое.

— Ещё, княжна, ещё разок! — кричала повитуха. — Головка идёт!

Лиза закричала в голос, и в тот же миг услышала — сквозь собственный крик — новый звук, тонкий, захлёбывающийся. Детский плач. Он ударил её по ушам сильнее грома.

— Мальчик, — сказала повитуха, и в голосе её было удивление и облегчение. — Здоровый, крупный. Слышите, как орёт?

Лиза откинулась на подушки, мокрая насквозь, дрожащая. Ей казалось, что она всё ещё кричит, что тело не может остановиться. Но вот ребёнка положили ей на грудь — тёплого, скользкого, с синюшными кулачками, — и она замолчала. Смотрела на него и не могла понять, почему не умирает. Она жила. Дышала. Сердце колотилось в груди, руки сами обнимали этот тёплый комок.

— Наследник, — прошептала она, не веря. — Наследник рода Стояновых.

Дверь отворилась. Лавр стоял на пороге, бледный, в расстёгнутом сюртуке, и смотрел на неё так, будто сам только что родился заново. Лиза увидела, как у него дёрнулся кадык, как он сжал косяк, чтобы не упасть. Он не подходил.

— Войди, — позвала она. Голос сел. — Посмотри на сына.

Он подошёл — медленно, как к краю обрыва. Остановился у кровати, и Лиза увидела его лицо близко: глаза мокрые, губы сжаты в белый рубец. Он смотрел не на ребёнка. На неё.

— Ты жива, — выговорил он.

— Жива.

Тогда он опустился на колени у кровати, взял её свободную руку и прижался к ней лбом. Плечи его дрожали. Лиза лежала, чувствовала горячее дыхание на пальцах и плач младенца у груди, и не знала, смеяться ей или плакать. Плакала. Слёзы текли в волосы, в уши, на подушку.

— Взгляни на него, — повторила она.

Лавр поднял голову. Перевёл взгляд на младенца — на тёмный

— Твой, — сказала Лиза. — Слышишь? Твой сын.

Он ничего не ответил. Но палец его остался на щеке младенца, и Лиза впервые за долгие месяцы увидела, как из его глаз уходит лёд.

Следующие недели прошли как в тумане. Лиза лежала в постели, слабая, обескровленная, и кормила сына. Мальчик оказался крикливым, жадным до молока, с сильными ножками. Повитуха говорила, что такое здоровье — редкость. Лиза не верила до конца. Каждую ночь прислушивалась к дыханию младенца в колыбели, просыпалась от каждого вздоха, щупала лобик. Но ребёнок рос, прибавлял в весе, орал всё громче.

Его окрестили Петром — в честь деда. Лиза настояла, и Лавр не спорил. Полноправный наследник рода Стояновых, надежда империи, мальчик, в котором река узнала бы свою кровь. При дворе приняли новость с облегчением: император прислал подарки, Мария Фёдоровна — собственноручно вышитые пелёнки. Лиза принимала всё это отстранённо, думая о другом.

Она ждала, когда тело вернёт силы. И когда спустя две недели она поднялась на ноги — бледная, похудевшая, но живая, — поняла, что дальше тянуть нельзя. Дар не ждал. Он просыпался в ней всё настойчивее: по ночам она слышала Неву даже сквозь толщу каменных стен, чувствовала её течение как собственную кровь. Река звала.

Волхв, тот самый, что осматривал её прежде, явился снова. Глянул на неё, пощупал пульс, развёл руками.

— Пора, княжна. Дар созрел. Ещё месяц-другой — и он начнёт жечь вас изнутри. Инициацию откладывать нельзя.

Лиза смотрела на спящего в колыбели сына. Потом перевела взгляд на Лавра, стоявшего у окна.

— Я готова, — сказала она.

Лавр обернулся. Лицо его снова стало закрытым, но в глазах стояло то, чего она не видела прежде, — страх за неё.

Инициацию назначили на день зимнего солнцестояния, когда Нева стояла закованной в лед. Лиза стояла у проруби одна, как велел обряд: босая, в простом платье, с распущенными волосами. Волхв остался на берегу, дальше идти не решился. Лавр стоял поодаль, и Лиза знала — он смотрит, хоть и не окликает. Она обернула вокруг талии обрывок сети из дядиного тайника, и зачерпнула речную воду чашей. Горло обожгло холодом.

Река не ждала слов. Она узнала её сразу, ещё до того, как ступни коснулись воды. Лиза почувствовала этот зов не слухом — телом: тянущее, холодное, поднимающееся от лодыжек к горлу. Она опустилась, и вода приняла её без всплеска, точно расступилась и сомкнулась вокруг ледяным обручем вокруг её тела. .

Дар накатил как прилив. Не болью — давлением изнутри, будто в груди распускалось что-то огромное, слишком большое для человеческого тела. Лиза вдохнула и ощутила реку всю разом: глубину под ногами, течение, что шло с Ладоги, холод ключей на дне, гниющие баржи у причалов, сети рыбаков за Охтой. Нева текла сквозь неё, и она текла сквозь Неву. Лиза ушла под воду с головой.

Голос реки был не голосом — гулом, в котором тонули мысли. Он спрашивал. Лиза не слышала слов, но понимала: река требовала полного, без остатка, отдать ей себя, стать её языком и её берегом.

Верский в ужасе смотрел, на то, как его жена исчезает в воде. Он рванулся было к проруби, но волхв остановил его. Вдруг лед вокруг проруби, в которой скрылась Лиза растрескался и разлетелся в стороны, и вода вылетела на поверхность столбом, вынося Лизу на поверхность.

Потом всё кончилось разом. Вода опала, и Лиза осталась стоять на льду, мокрая, дрожащая, с колотящимся сердцем. Ноги подкашивались, но совершенно не чувствуя холода. Она повернулась к берегу и увидела Лавра — он уже бежал к ней с охапкой одежды, и лицо его. было белее снега.

— Лиза! — Голос его сорвался. — Лиза, обопрись!

Она шагнула к нему, упала вперёд, и он поймал её, обтер до суха и укутал в шубу.Лиза дышала часто, мелко, прижимаясь к его теплой груди, и чувствовала, как дар внутри неё улёгся — уже не враждебный, а свой, как вторая кровь.

— Получилось, — прошептала она. — Я слышу её. Всю. От Ладоги до Залива.

Лавр не ответил. Он сел прямо на лёд, держа её на руках, как держат тонущих, и прижался губами к её мокрым волосам. Лиза слышала, как он молится — одними губами, беззвучно.

Когда она подняла голову, на востоке уже светлело. Нева лежала перед ними ровная, спокойная под слоями снега и льда. Петербург стоял над ней, величественных и уверенный в собственной безопасности.

Глава 28

Вода плескалась под дощатым настилом. Лиза стояла у самого края, смотрела на серую, подёрнутую ледяным салом Неву и ждала, пока утихнет дрожь в коленях. Зима ушла, но весна еще не вступила в свои права в полную силу. Апрельская прохлада, забиралась под мантилью, лезла в рукава. Руки она нарочно не прятала: дар не шёл через перчатки.

Она разжала пальцы и медленно выдохнула в воду.

Река не ответила. Лиза прикрыла глаза и повторила про себя то, чему учил её дядя ещё до того, как она понимала смысл слов: не приказывай воде, не проси — напомни ей, кто ты. Нева знала Стояновых. Она помнила их запах, их нрав, их волю, самую их суть. Лиза опустилась на одно колено, коснулась ладонью мокрой доски, потом — самой воды. Холод впился в запястье.

— Ну же, — прошептала она. — Пониже. Чуть-чуть. Дай людям кладку положить.

Вода качнулась. Уровень у свай дрогнул, точно река перевела дух, и стал опускаться — медленно, на вершок, не больше. С берега донёсся голос десятника, сорванный ветром:

— Пошла! Матушка-река пошла! Клади, ребята, живо!

Лиза не обернулась. Она держала воду, как держат за узду упирающуюся лошадь, и чувствовала, как по позвоночнику поднимается знакомая, тянущая пустота — будто из неё по капле вытягивают тепло. В висках застучало. Она считала до десяти, до двадцати, до сорока, пока не услышала, как внизу глухо ударили первые камни в раствор. Тогда она разжала пальцы.

Нева вернулась на прежнее место с лёгким, почти довольным плеском. Лиза осталась стоять на коленях, переводя дыхание. Подол промок, кожа на ладони побелела и онемела. Она сжала её в кулак, чтобы вернуть боль, и поднялась.

— Довольно

Лиза кивнула. Говорить не хотелось: во рту стоял привкус речной воды, сладковатый и гнилой. Она пошла вдоль настила, чувствуя, как мокрый подол липнет к ногам, и думала о том, что за неделю научилась опускать Неву, но так и не поняла, как усмирить Ладогу.

Ладога была другое. Нева — своенравная дочь, капризная, в силу молодости, но всё же дочь. Ладога — старая, тяжёлая, не признающая имён и регалий. Баржи с хлебом вставали на её волнах, как щепки, и каждый потерянный день оборачивался в городе голодными ртами. Лиза пробовала говорить с озером трижды. В первый раз её окатило волной. Во второй — она потеряла сознание. В третий — услышала в ответ не слова, а низкий, долгий гул, от которого задрожали зубы, и отступила.

Она не сказала об этом Верскому. Он и так смотрел на неё последние недели как на вещь, которую надо беречь и при этом не касаться.

У дома её встретила Шурка. Девочка выскочила на крыльцо в одном платье, без шали, и сразу ухватила Лизу за холодную руку.

— Вы опять мокрая. Ванька сказал, барыня простудится, он тогда ей тоже горчичники будет на спину ставить.

— Ванька у нас теперь всё знает про простуды, — Лиза позволила увести себя в дом. — А сын?

— Спит. Два раза ел, один раз обделался, я не полезла, няньку позвала.

Лиза коротко улыбнулась. Шурка говорила о младенце так, будто он был дворовой собакой, которую ей доверили кормить, — ровно, без умиления. Это было даже легче, чем слушать нянькины восторги.

Она поднялась наверх, стащила мокрое платье, растёрла ноги жёстким полотенцем. Теперь в комнате пахло молоком, уксусом и сухими травами. Лиза подошла к колыбели. Сын спал, крошечные пальцы были сжаты в кулачки. Она смотрела на него и не чувствовала того, что, как ей говорили, положено чувствовать матери. Ни прилива слёз, ни жаркой нежности. Вместо этого внутри была тихая, почти звериная решимость: это моё, и я за него убью. Она наклонилась и понюхала его макушку. Пахло тёплым хлебом.

Внизу хлопнула дверь, и по дому прокатился знакомые тяжёлые шаги. Верский. Лиза выпрямилась, одёрнула сухое платье, которое уже успела накинуть, и пошла вниз.

Он стоял в прихожей, не снимая шинели, и стряхивал снег с воротника. Лицо у него было серое, как лёд на реке, и Лиза по этому лицу сразу поняла: день принёс то, о чём он не хотел говорить, но скажет.

— Император вступил в коалицию, — сказал Верский, не здороваясь.

— Какую? — спросила Лиза, хотя уже знала ответ.

— Антифранцузскую. Вторую. Из-за Мальты.

Он сдёрнул шинель, бросил на лавку, и Лиза увидела, что у него дрожат пальцы. Верский никогда не дрожал от холода.

— Он слушал меня полгода, — продолжал Верский ровным, ненавидящим голосом. — Полгода я раскладывал перед ним вероятности, как карты. Показывал, чем кончится союз с Англией. Он кивал. А теперь Бонапарт, черти его раздери, взял обожаемую Павлом Мальту, и все мои расклады пошли на растопку.

— Мальта — это ведь его орден, — тихо сказала Лиза. — Он не мог не вступиться.

— Мальта — это остров, — отрезал Верский. — А Англия — это петля, которую нам уже надели на шею. С нами французов разобьют, но вот наибольшую цену за это заплатим мы, а сливки снимут Англичане. Если не вмешаться сейчас, можно избежать большой войны. Франция угрожает бритам, а не России. Это их война, не наша.

Он прошёл в кабинет, Лиза — следом. На столе горела одна свеча, вокруг лежали листы, исписанные цифрами, — Верский называл это «сеткой грядущего». Лиза не понимала в ней ничего, но знала: когда он вот так смотрит на цифры, лучше не подходить близко.

— Рассчеты показывают одно и то же, — сказал он, не оборачиваясь. — Союз с Англией тянет нас в болото, из которого государь не выберется. Дружба с Францией — единственный разумный путь. Но за этот путь его убьют.

Лиза вздрогнула.

— Кто?

— Свои. Те, кто живут на английское золото и боится потерять его. Панин, Зубовы, Пален, да мололи их. Им плевать на Россию, им нужен Павел мёртвый, а на троне — покладистый сын.

Он наконец повернулся. Глаза у него были сухие и очень светлые.

— Я ищу выход в цифрах, Лиза. Пока нахожу только тот, где он умирает.

Лиза молчала. Ей хотелось сказать что-нибудь простое, что убрало бы эту тоску из его глаз, но ничего простого не было. Она смотрела на цифры, разбросанные по столу, и впервые понимала, что они не про битвы и флоты, а про смерть человека, которого Верский по своему любил, и в которого верил. Что за этими бумагами, он, каким-то непостижимым способом видит грядущие катастрофы, которые кажется только он и может предотвратить.

— Ты говоришь так, будто нет ни одного варианта, где удалось бы сохранить его жизнь, — сказала она наконец.

— Остался. Павел должен понять, что союз с англичанами — это не щит, а удавка. Нужны осторожные реформы, постепенные. Но его величество слишком любит рубить с плеча, без оглядки. Он наживает слишком много врагов, а друзей у него никогда не было.

Он подошёл к окну, отдёрнул штору. За стеклом чернела апрельская ночь.

— Уитворт, — повторила Лиза. — Ты ведь уже всё про него знаешь. Дети, которых покупали англичане, — это его рук дело.

— Знать — мало. Нужны доказательства, которые государь не сможет отбросить. А он сейчас отбросит всё.

Верский вернулся к столу, сел, не глядя сгрёб листы в неровную стопку.

— Павел наложил временное вето на любые действия против английского посольства. Ни обысков, ни арестов, ни слежки. Он боится поссориться с Англией в ту самую неделю, когда просит у неё золота на войну. Уитворт прикрыт, как щитом.

— И Тайная экспедиция теперь связана по рукам?

— Нет, — Верский поднял на неё глаза. — Связано только посольство. А тайная экспедиция — это я.

Он вытащил из-под стопки один лист, исписанный мелко, с картой на обороте. Лиза увидела на ней три креста, обведённых кругами.

— Пока Павел молится на англичан, я нашёл места, где держали купленных детей. Не тех, что ловили на

— И что теперь? — спросила Лиза.

— Мы их забрали. Сегодня ночью. Четыре дома, одиннадцать детей. Они живы.

Лиза выдохнула. Она не заметила, как сжала кулаки, и теперь медленно разжала пальцы — кожа на ладони всё ещё была бледной от речной стужи.

— Ты можешь теперь показать на Уитворта, — сказала она. — Дети подтвердят.

— Они напуганы до полусмерти и конечно никогда не видели никого кроме своих покупателей и гувернеров.. Гувернёры исчезли за час до того, как мы вошли. Их предупредили. Кто-то при дворе продал Уитворту наш приход раньше, чем мы переступили порог.

Он постучал костяшками по листу с картой.

— Детей я вытащил. Но обвинить посла напрямую нечем. Император скажет: частные пансионы, злые люди, к Англии отношения не имеющие. И будет прав на бумаге.

Лиза прошла по кабинету, остановилась у свечи. Пламя качнулось от её шага, тени поползли по стенам.

— А дети? — спросила она тихо. — Куда их теперь?

— В этом вся беда, — сказал Верский. — Их одиннадцать. Без роду, без имени, с даром, который вот-вот начнёт жечь их изнутри. Отдать обратно на улицу — вернуть Уитворту. Раздать по семьям — значит разбросать дар по чужим домам и через год получить одиннадцать несчастий.

Он замолчал. Лиза слышала, как в комнате наверху тихо заплакал сын, как нянька завозилась, как стих плач.

— Школа, — сказал Верский, и слово это прозвучало у него тяжело, будто он долго не решался его произнести. — Кантонистская школа для одарённых безродных детей, при университете. Казённый дом, устав, учителя из отставных военных и волхвов. Дисциплина, стол, крыша. И главное, дар, который не сожжёт их, а встанет на службу государству.

Лиза посмотрела на него. В его голосе не было ни тепла, ни гордости, только усталый расчёт.

— Ты хочешь собрать этих детей в казарму, — сказала она.

— Я хочу, чтобы они выжили. Улица их убьёт, частный дом развратит. Казённая школа, единственное место, где на них не найдётся покупателя, и они принесут пользу.

— А что государь?

— Поддерживает. — Верский откинулся на спинку кресла, и впервые за вечер в его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Эта мысль ему понравилась. Он любит, когда из ничего выходит порядок.

Лиза хотела возразить — она не знала, что именно, но сам замысел царапал её изнутри. Дети не бывают казёнными, так она считала. А потом вспомнила Шурку, которая три дня боялась засыпать одна, и Ваньку, который кашлял во сне, и решила, что спорить будет завтра.

— Ложись, — сказал Верский, не глядя на неё. — Я ещё посижу.

Лиза не двинулась с места.

— А ты? Когда ты спишь?

— Когда цифры сходятся.

Он уже отвернулся к листам. Лиза постояла ещё немного, глядя на его прямую спину, на сбившийся ворот, на седую нить, которую раньше не замечала у него в волосах, — и вышла.

На лестнице она остановилась, прислушалась. В доме было тихо, только ветер гудел в печной трубе.

Глава 29

Лиза проснулась затемно, осторожно зашла в комнату проверить сына. Вышла к реке прежде, чем дворня развела первый огонь в людской. На этот раз она поехала не к набережной, а дальше, за городскую черту, где Нева вытекала из Ладоги и вода была ещё по‑зимнему тёмной и холодной.

Берег там был низкий, изрытый полыньями. Лёд у кромки подтаял и дышал, как живой, — поднимался и опадал с тихим треском. Лиза сошла с возка, велела кучеру ждать и пошла к воде одна.

Она не знала, что скажет озеру. Все слова, которые приходили в голову, были человеческие, а Ладога человеческих слов не слышала. Лиза стащила перчатку с правой руки и опустила ладонь в воду.

Вода была не холодная — она была равнодушной. Такой бывает вода у самого дна, где не осталось ни весны, ни солнца, ни времени. Лиза почувствовала, как пальцы мгновенно потеряли чувствительность, и, вместо того чтобы отдёрнуть руку, вдавила её глубже, до запястья.

Она не просила. Она пробовала то, чего не пробовал ни один Стоянов из тех, о ком ей рассказывали: не напоминала океану, кто она, а спрашивала, кто он.

Ответ пришёл не гулом, не волной, а давлением — ровным, как будто на грудь легла каменная плита. В ушах зазвенело. Лиза увидела за опущенными веками не воду, а длинную тёмную толщу, уходящую вниз без конца, и в этой толще — нет, не лицо, не голос, а знание, что здесь нет ничьих имён. Ладога не признавала регалий не из гордости. Ей было безразлично.

Лиза разомкнула губы и сквозь звон выдохнула:

— Баржи. Хлеб. Дай пройти.

Давление не ослабло. Тогда она сделала то, от чего дядя предостерегал её ещё в детстве: перестала держать себя отдельно. Она перестала быть Стояновой, перестала быть женщиной, матерью, человеком с именем и тёплой кровью — и на один долгий миг стала просто местом, где вода встречается с берегом.

Озеро её не приняло. Но и не оттолкнуло. Оно как будто задумалось.

Лиза очнулась оттого, что кто‑то тряс её за плечо. Кучер, бледный, стоял над ней на коленях, повторяя:

— Барыня! Барыня, господи помилуй!

Она лежала на мокром песке, в двух шагах от воды. Правая рука по локоть была в иле, ноги не слушались. Лиза села, её вырвало жёлчью прямо на гальку. Кучер подхватил её под мышки, поволок к возку.

— Домой, — выговорила она. Голос был чужой, как из‑под воды.

По дороге она смотрела на серое небо и думала о том, что озеро всё‑таки услышало. Она не поняла, что оно ответило, но в груди осталось странное, ровное спокойствие — как будто кто‑то огромный согласился подождать.

Дома её уложили. Лиза пролежала до вечера, глядя в потолок, и только когда Шурка принесла ей тёплого молока с мёдом, села.

— Опять с озером говорили, — сказала Шурка не вопросом, а утверждением. — Ванька сказал, утопнете, а его потом в рекруты.

— Ваньке всё равно рано в рекруты, — Лиза отхлебнула молоко. — Пусть не боится.

Шурка села на край кровати, поболтала ногами.

— А что оно вам сказало?

Лиза задумалась.

— Да, странная вы барыня. Знамо дело, не видит, тож озеро! Откуда у него глаза возьмутся?!

— Примерно так, — Лиза усмехнулась. — Надо научиться быть заметными и важными для него.

Она допила молоко, вернула кружку. Внизу хлопнула дверь, и через минуту Верский возник на пороге. Вид у него был такой, будто он не спал вторые сутки: ворот расстёгнут, на виске — красная полоса от перчатки, которой он, видно, тёр лицо на ветру.

— Одевайся, — сказал он. — Поедем.

— Куда?

— Смотреть дом под школу. Государь уже подписал указ о наборе. Завтра туда свезут первых детей, а там до сих пор не топлено в западном флигеле, и крыльцо проваливается. Мне нужны глаза, которые умеют смотреть на то, что ниже человеческого роста.

Лиза села, спустила ноги.

— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой выбирать казённый дом для детей?

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной и сказала, что нам сделать, чтобы дети как можно меньше ощущали казённость этого дома. И Шурку возьми, думаю, она тоже сможет сделать несколько дельных замечаний.

— Хорошо, обожди полчаса, и мы будем готовы.

Дом под школу стоял на отшибе, за Обуховским мостом, вросший в апрельскую мокрую грязь, как старый зуб. Двухэтажный, каменный, с облупленной штукатуркой и решётками на нижних окнах — из тех зданий, что строили для присутственных мест, а потом десятилетиями не знали, чем занять. У крыльца их встретил смотритель, суетливый человек в засаленном вицмундире, и сразу зачастил про то, что дом крепкий, фундамент сухой, а печи нынче почищены.

— Крыльцо, — перебил Верский, не глядя на него.

— Что крыльцо?

— Вы на него сейчас ступили всей тяжестью. Оно под вами скрипит, и доски прогибаются.

Смотритель отступил на шаг, точно пол уходил у него из‑под ног. Лиза прошла мимо, взялась за перила — доска под ладонью была трухлявая, отдавала гнилью.

— Менять целиком, — сказала она. — Не чинить.

Внутри пахло холодной известкой и мышами. В западном флигеле действительно не топлено: изо рта шёл пар, на подоконниках лежал иней. Лиза шла из комнаты в комнату, трогала стены, заглядывала в печи, приседала у окон, проверяя, откуда дует. Верский шёл сзади, молчал, только иногда останавливался и стучал костяшками по раме.

Лиза с Шуркой прошли по всему второму этажу, придирчиво осматривая комнаты. Девочка деловито осматривала окна. Достала из кармана невесть откуда взявшуюся свечку и потребовала у Верского немедленно её зажечь.

— Зачем? — в замешательстве спросил он. — Светло же.

— Зажгите, и всё увидите, барин.

Шурка побежала со свечкой к окнам. Лавр сразу догадался, что хотел показать ребёнок. Почти у всех окон, стоило поднести её к подоконнику, пламя начинало плясать от потоков сквозняка.

— Тут, барин, сколько ни топи, всё холод зимой будет.

— Благодарю, что обратила внимание, сообщим плотникам.

— Здесь, — сказала Лиза, когда они дошли до угловой комнаты на втором этаже. Окно выходило на юг, в проёме было чуть теплее, и пол под ногами не гулял. — Спальня для младших. Старших — через коридор, там шире.

— А классные?

— Внизу, в бывшей зале. Там два окна, светло до полудня.

Верский записал что‑то в книжечку, не снимая перчаток. Смотритель топтался у двери, переминался.

— Завтра приедут каменщик и плотники, — бросил ему Верский. — Через неделю приеду я. Если к тому дню крыльцо будет так же ходить под ногами, я вас на нём и повешу.

Они вышли на воздух. Смеркалось. Лиза поёжилась, запахнула мантилью.

— Ты так и будешь пугать всех, кто попадётся под руку? — спросила она.

— Это единственный язык, который большинство служащих и чиновников понимают с первого раза.

Он подал ей руку, помогая сесть в возок. Рука у него была жёсткая, холодная, и он задержал её ладонь на мгновение дольше, чем нужно.

— Спасибо, — сказал он Шурке, когда возок тронулся. — Ты смогла оценить помещения, как человек, который сам жил на улице.

— Я не жила на улице. Только на чердаках! — возмутилась Шурка.

Лиза не нашлась с ответом. Возок катил по разбитой дороге, колёса хлюпали в талом снегу. Она смотрела на профиль Лавра — острый, усталый, с залёгшей у рта складкой — и думала о том, что он сегодня впервые за долгие недели не отворачивался от неё, а, наоборот, искал её глазами.

— Ты был прав, — сказала она тихо. — Про школу. Я всё утро хотела с тобой спорить, а теперь не буду.

Верский повернулся к ней.

— Отчего же?

— Потому что там, где я выросла, меня учили, что дар — это честь. А для этих детей дар — это то, за что их продавали. Теперь этот дар сделает их почти собственностью государства. Но если школа даст им хоть что‑то, кроме страха, пусть будет школа.

— Пока школа строится, детей поселят в восточном крыле нашего дома. За ними будут присматривать несколько офицеров, но я буду благодарен, если ты найдёшь время уделить им внимание. Они напуганы и плохо понимают, что происходит.

— Конечно, им нелегко пришлось.

Он долго молчал. Потом коротко, почти беззвучно выдохнул — и Лиза поняла, что это было его «спасибо».

Дома, уже ночью, она стояла у окна спальни и смотрела, как сын спит в своей колыбели. Внизу, в кабинете, горел свет. Лиза слышала, как Верский ходит по комнате — мерный, тяжёлый шаг, который за эти месяцы стал для неё почти родным.

Она думала о том, что завтра в дом привезут одиннадцать детей, и что она не знает ни одного из них по имени, и что ей почему‑то страшно за них так же, как за собственного сына.

За окном, далеко, за чёрной полосой замерзающей Невы, где‑то лежала Ладога — безразличная, огромная, не видящая человеческих бед.

Глава 30

Два года прошли незаметно — не потому, что дни были лёгкими, а потому, что наполненный делами каждый съедал следующий. Лиза стояла у окна класса и смотрела, как дворники расчищают мостовую.. Стекло запотело от её дыхания; она стёрла пятно рукавом, чтобы видеть улицу.

За спиной скрипели грифельные доски. Одиннадцать воспитанников сидели по двое,

— Не давите, Сеня, — сказала Лиза, не оборачиваясь. — Глина от силы трескается.

Сеня, мальчишка лет девяти, с пальцами в царапинах, убрал ладонь. Перед ним лежал кривой шар, похожий на печёное яблоко. Изнутри он слабо светился, как уголь под золой, — первое живое тепло вызванное мальчиком самостоятельно. Лиза подошла, взяла шар, повернула к свету.

— Хорошо. Уже не холодный. Вечером оставишь на подоконнике, пусть напитается луной. Только не проси его гореть ярче — он сам знает.

Сеня заулыбался, показав щербину вместо переднего зуба. Лиза вернула шар и прошла между рядами, ловя запах мела и мокрой овчины. В классе утром дети пришли с улицы, и шубки их сушились у печи в сенях.

Она не сразу приняла эту школу. Год назад ей казалось, что Верский строит из спасённых детей личную гвардию, как шептали при дворе. Потом она увидела их — худых, молчаливых, с глазами, которые избегали смотреть в лицо, а следили за руками. Дар был для них не благословением, а проклятьем, которое сломало им жизнь в самом её начале. У неё же был шанс, изменить это, и обернуть дар в шанс, выбиться в люди. И она согласилась — не потому, что простила Верскому всё, а потому, что эти одиннадцать теперь зависели и от неё тоже.

Император дозволил ей преподавать — сам, без её просьб. Павел любил, когда дар служит государству, а не прячется по усадьбам. Лиза приходила три раза в неделю и возвращалась домой с саднящими от глины ладонями и с тем утомлением, которое наступает не от работы, а от чужих детей, начинающих тебе верить.

После урока Шурка осталась в классе. Она теперь ходила за Лизой повсюду, как тень, и тень эта за год вытянулась: окрепла, щёки округлились. Шурка уже не жалась по углам, а стояла, уперев руки в бока, и смотрела на всех слегка свысока, как хозяйка двора.

— Ты чего не идёшь к остальным? — спросила Лиза, собирая со стола глину.

— Поговорить надо. Булка кое, что сообщала — сказала Шурка. — От других крыс принесла, сегодня утром.

Лиза обернулась.Новый особый дар открылся у Шурки полгода назад. Сначала Булка и затем некоторые другие крысы смогли своеобразно общаться с ней. Как у Лизы с водой, это не были слова. Образы и эмоции, которые нужно было еще разобрать.

— Что-то не так в доме ? — переспросила она.

— Показала, вокруг дома чужаки ходят. Одни и те же. Пахнут порохом, и табаком.

Лиза прислонилась плечом к сырой стене. В подвале стало душно, воздух загустел.

— Как крысы различают запах? — спросила она.

— Они всё чуют, и могут передать, а я вот уже различаю. Булка показала троих. Меняются, а запах один. Один носит под полой короткий ствол.

Лиза сглотнула. Во рту стало сухо, и под ложечкой собралось то знакомое, холодное, что она за год научилась узнавать, но так и не привыкла глотать.

Она нашла Верского в кабинете. Он сидел над бумагами, не подняв головы на скрип двери, только палец остановил на середине страницы — так он всегда давал понять, что вошедшего слышали.

— Шурка говорит, у дома трое чужаков дежурят, — сказала Лиза с порога. — Пахнут порохом табаком. Один вооружён.

Верский поднял глаза. Лицо осталось прежним — угрюмое, с резкими складками у рта, — но что-то в нём сместилось, как перекладывают невидимую тяжесть с одного плеча на другое.

— Крысы? — спросил он.

— Крысы.

Он отложил перо, потёр переносицу.

— Порохом и табаком говоришь? Не могу сказать, что это уникальные приметы для Петербурга. Тут каждый мужчина пахнет порохом и табаком. Ночью усилю караулы. Из дома одна не выходишь. Если к Ладоге — только с двойным сопровождением.

— Я и не выходила одна.

— Выходила. Позавчера кучер ждал за углом, а ты шла до самой воды пешком. Не делай так больше.

Лиза хотела возразить, что кучер был в десяти шагах, что дорога пустая, что она не ребёнок. Но под злостью шевельнулось то, что она не назвала бы благодарностью, — усталость оттого, что он всегда прав, и правда его всегда как холодная вода за ворот.

— Хорошо, — сказала она.

И вышла, не закрыв дверь плотно.

Выехали к Ладоге после полудня, дорога раскисла. Лиза настояла, и Верский уступил, хотя караул ехал теперь не позади, а двумя верховыми по бокам возка, и ещё двое маячили впереди на отшибе. Она смотрела на их спины и думала, что год назад такое сопровождение взбесило бы её. Теперь она просто считала людей, и ей было спокойнее, когда их оказывалось четверо, а не двое.

У озера дуло с воды. Лиза сошла на берег одна, как всегда. Лёд у кромки был мокрый, тёмный, дышал под ногами. Она скинула рукавицу и опустила ладонь в полынью, которую за утро пробил для неё один из людей Верского.

Вода приняла руку и не сделала ничего.

Год назад Лиза ждала отклика как чуда — волны, толчка, голоса. Теперь она знала, что Ладога не отталкивает её. Озеро просто не замечает. Её рука в воде, её кровь, её род — для озера всё это мелочь, не стоящая внимания, как для неё самой не стоящая внимания возня муравья под сапогом.

Она закрыла глаза и попробовала перестать быть собой. Тот приём, что почти получился у неё тогда, на весеннем берегу, теперь не давался: сознание не хотело растворяться, держалось за человеческое, за страх холодной воды, за мысль о сыне, оставленном дома. Лиза стиснула зубы и потянулась к озеру не даром, а просто мыслью, как тянутся к спящему, не желая будить.

Озеро молчало.

— Ну и чёрт с тобой, — сказала она вполголоса и выдернула руку.

Кожа сразу занемела, стала чужой, белой. Лиза натянула рукавицу, прижала пальцы к губам, дышала на них, пока не вернулась боль. Потом пошла к возку. Верховые тронулись следом.

Дома её ждали с холодеющим ужином. Верский за стол не сел — стоял у окна, глядя, как на той стороне улицы

— Пусто, — сказала она раньше, чем он спросил.

Он кивнул, будто знал ответ заранее. Может, и знал — он всегда считал вперёд, и счёт его редко ошибался.

— Император подписал сближение с Францией, — сказал Верский. — Уитворта выдворяют из Петербурга.. Бонапарт теперь первый консул, и Павлу это нравится. Двор в бешенстве. Те, кто кормился с английской руки, остались без корма и без будущего.

— Это хорошо или плохо? — спросила Лиза, хотя понимала, что он ответит.

— Для России — хорошо. Для Павла — смертельно. — Он отошёл от окна, сел к столу, но к еде не притронулся. — Англичане вновь активизировались. Цифры сходятся только так: чем ближе Павел к Бонапарту, тем туже петля на его шее. Удавка уже затянута. Осталось понять, кто накинет её первым.

— Пален, — сказала Лиза.

— Пален. Он больше не прячется. На совете при всех говорит, что французский мир — измена. Что мои расчёты — колдовство в пользу Бонапарта. Что императора водят за нос.

— А император?

Верский усмехнулся одними губами — той своей улыбкой, от которой Лизе всегда делалось не по себе.

— Павел не знает, на чью сторону встать. Он любит нас обоих. То есть никого. И потому не встаёт ни на чью. Это хуже всего — он боится выбрать, а тот, кто боится, проигрывает не тому, кто сильнее, а тому, кто решительнее. Пален решительнее.

Лиза опустилась на стул напротив. Свет от свечи падал Верскому на скулы, и она вдруг увидела, как он постарел за год, — не лицом, а тем, как держит шею, как медленно моргает, будто пережидая боль.

— Что ты сделаешь? — спросила она.

— Пока ничего. Ждать. Считать. И не дать им добраться до тебя и до Петра раньше, чем до императора.

Он впервые за вечер посмотрел ей прямо в глаза, и Лиза выдержала этот взгляд, хотя внутри всё сжалось.

— А Ладога? — спросила она.

— Ладога подождёт. Люди — нет.

Ночью Лиза не спала. Лежала, слушала, как внизу ходит Верский — ровные, тяжёлые шаги, от стенки к стенке кабинета. За окном выла собака, и ей отвечала вторая, дальше. Потом настала тишина, и в этой тишине Лиза услышала, как под полом скребётся Булка, которую теперь отпускали гулять по дому, для общения с товарками. Крысоловки по дому убрали, а Шурка заключила с хвостовой ордой пакт о дружбе и сотрудничестве, как назвал его Верский. Для крысиной братии оставлялись припасы в специально отведенной кладовке, в остальных частях дома они более не появлялись. Зато Верский получил армию отличных шпионов, для которых нет закрытых дверей.

Она поднялась, накинула платок, спустилась в тёмную кухню. Шурка сидела на лавке, закутавшись в тулуп, и держала Булку на коленях. Крыса замерла, только нос дёргался, нюхая воздух.

— Опять? — тихо спросила Лиза.

— Говорит, они ближе, — сказала Шурка. — Сегодня один стоял у чёрного крыльца и дышал в щель. Пахнет тем же. Табак, мокрый пёс, порох.

Лиза подошла, села рядом. От Шурки пахло сеном и тёплой шерстью, как от зверька. Лиза обняла её за плечи, притянула к себе.

— Завтра всё расскажешь Верскому. Дословно.

— Я его побаиваюсь, — сказала Шурка спокойно, без злости. — Но вам скажу.

— Почему боишься?

Шурка помолчала, перебирая пальцами шерсть на крысиной спине.

— Он на всех смотрит, будто приговор сейчас зачитывать станет, аж дрожь берет. А вы добрая, с нами возитесь, не брезгуете, и даже Булка вас любит, а она людей, кроме меня опасается.

Лиза не нашлась, что ответить. Сверху донеслись шаги — Верский перестал ходить, замер. Потом шаги двинулись к лестнице.

— Спать, — сказала Лиза. — Обе.

Шурка сползла с лавки, сунула Булку за пазуху и бесшумно ушла в свою комнату. Лиза осталась в темноте, слушая, как Верский медленно спускается по ступеням.

Глава 31

Неделю Верский не делал ничего — и это было страшнее всего. Лиза знала его деятельную натуру: он не ждал, он считал. А теперь сидел над бумагами, выходил во двор к караулу, возвращался, снова сидел. Она дважды ловила его на том, что он не читает, а смотрит сквозь страницу.

На восьмой день он сказал за ужином, не поднимая глаз от тарелки:

— Завтра возьмём.

— Кого? — спросила Лиза.

— Тех троих. Они не знают, что за ними следят. Люди Палена выставили соглядатаев против дома, но сами ходят одними и теми же дворами. Караул их ведёт от перекрёстка. Этой ночью брать.

— Я хочу быть при этом.

Верский поднял голову.

— Нет.

— Не при взятии, — сказала Лиза. — При допросе. Я имею право знать, зачем следят за моей семей.

Он долго смотрел на неё, потом отвёл взгляд и кивнул коротко, как отмахиваются от мухи. Лиза поняла: он уступил не потому, что согласен, а потому, что спорить дольше выйдет дороже.

Взяли их ночью, без шума. Лиза не слышала ни крика, ни выстрела. Утром ей доложили: трое, все живы, один при задержании выбросил пистолет в снег — тот самый, короткий, что нюхала Булка.

На допрос Лизу пустили не сразу. Верский велел ждать в передней, и она сидела на жёстком стуле, слушая, как внизу, в людской, переговариваются приглушённые голоса. Оттуда поднимался запах сырого камня и ещё чего-то кислого — не то вина, не то страха. Лиза сцепила руки на коленях, чтобы не теребить платье.

Через час за ней пришли.

В людской было темно и жарко от натопленной печи. Пленников держали по двое на лавке у стены, третьего — на табурете посреди комнаты, лицом к свету. Верский стоял у окна, заложив руки за спину. При появлении Лизы он не обернулся.

Тот, что на табурете, был молод, лет двадцати, с разбитой губой и бегающими глазами. Он то смотрел на Верского, то на дверь, будто ждал, что его сейчас отпустят. Второй, постарше, сидел у стены, глядя в пол, и не поднял головы. Третий лежал на боку на лавке, лицом к стене, и, кажется, спал или притворялся.

— Повтори, — сказал Верский. Голос его был ровный, без нажима.

Молодой дёрнулся.

— Я всё сказал... господин. Наняли нас. Через человека. Денег дали вперёд, половину. Гинеи. Английские. Я их не тратил, вот, в

Он говорил быстро, захлёбываясь, и от этой торопливости слова слипались. Лиза стояла у двери, не шевелясь.

— Кто нанял? — спросил Верский.

— Не знаю, господин. Ей-богу. Через человека, говорю же. Маленький такой, в плаще, лица не видел. Звал себя... как же... Лорд. Точно, Лорд.

— Что велено?

Молодой облизнул разбитую губу, покосился на старшего, но тот молчал, как каменный.

— Следить. За домом. За княгиней и... и младенцем. Когда выходят, куда ездят, кто приходит. Всё записывать. Два раза в неделю отдавать через того человека. Больше ничего, клянусь.

Лиза стояла, держась за косяк. Слово «младенец» ударило её в грудь, как вода в проруби, — внезапно и насквозь. Пётр спал сейчас наверху, тёплый, пахнущий молоком, ничего не знающий. И где-то в городе человек по кличке Лорд платил английскими гинеями за то, чтобы знать, когда младенец выйдет из дома.

Верский наконец обернулся. Смотрел не на Лизу — на старшего.

— А ты? — спросил он.

Старший не поднял головы. Только сплюнул на пол.

— Ничего не скажу.

— И не надо, — сказал Верский. — Мне хватит и этого.

Он кивнул людям, и пленников увели. Лиза осталась стоять, прижав ладонь к груди, где гулко и больно билось сердце.

— Уитворт выслан, — сказал Верский, подходя к столу и наливая себе воды из кувшина. — Но сеть не рассыпалась. Платит за неё Жеребцова, через третьих лиц, чтобы концов не найти. Цель та же, что и прежде. Только теперь ударив по тебе и сыну, ударят и по мне.

—Значит теперь я нужна им не только, как укротительница Невы — сказала Лиза.

— Ты единственную защиту Петербурга от наводнений. И единственное слабое место их главного противника при дворе.

Он выпил воду, поставил стакан.

— Теперь ты понимаешь, почему я не хотел тебя сюда пускать.

Лиза смотрела на него, и страх за сына и мужа был сильнее страха за себя. Не ледяной, не колющий, а тёмный, звериный, поднимающийся откуда-то из солнечного сплетения. Она хотела сейчас подняться наверх, взять Петра на руки и не выпускать. И одновременно — разорвать этих троих на части голыми руками.ё.

Он подошёл к ней вплотную, и молча обнял, уткнувшись в её волосы. Так они простояли несколько минут.

— Ступай к сыну. Я распоряжусь, чтобы до утра дом не покидал никто.

Лиза кивнула и вышла, не чувствуя ног. На лестнице она остановилась, перевела дыхание, нужно было успокоится, дети чувствуют страх. Она досчитала до двадцати, кивнула сама себе и отправилась, к Петру.

Глава 35. Озеро и наследник

Решение пришло не сразу. Лиза откладывала его, как откладывают визит к больному, которому нечего сказать, — из жалости к себе. Но после допроса, после слова «младенец», произнесённого чужим ртом, она поняла: тянуть больше нельзя. Озеро не услышит её, пока она приходит к нему с пустыми руками. А единственное, что у неё осталось отдать, лежало в шкатулке у постели.

Утром она велела заложить возок и собираться к Ладоге. Верский, услышав, вошёл к ней без стука, встал в дверях.

— Не надо, — сказал он.

— Надо.

— Возьми охрану.

— Возьму. — Она застёгивала ворот дорожного платья, не глядя на него. — И Петра возьму.

Он замолчал. Лиза знала, что он сейчас считает — не её шансы, а свои доводы. Наконец сказал:

— Тогда восемь верховых.

— Хорошо.

— Лиза.

Она подняла глаза. Он смотрел на неё тем взглядом, от которого ей всегда хотелось то ли ударить его, то ли подойти ближе.

— Если озеро погубит тебя или сына, — сказал он медленно, — я не справлюсь.

— Я знаю, — сказала Лиза. — Поэтому с ним нужно договорится, как можно раньше.

Петра закутали в два одеяла и дали ему в кулачок деревянную ложку, которую он за год полюбил больше всех игрушек. Он сидел у Лизы на коленях, тёплый и тяжёлый, и смотрел в окошко возка на проплывающие мимо сосны, не мигая, как смотрят дети на то, что ещё не умеют назвать.

Дорога до Ладоги была пуста. Восемь верховых ехали по двое спереди и сзади, и копыта чавкали по оттаявшей колее. Лиза слышала их сквозь сон — Пётр уснул у неё на руках, и его дыхание было ровным, как тиканье.

У озера она сошла первая. Возок остановился у кромки, где лёд уже отступил от берега и открылась тёмная, спокойная вода. Верховые спешились и встали полукругом, не приближаясь.

Лиза размотала одеяла, оставила на Петре только тёплую рубашонку. Он захныкал от холодного воздуха, но не заплакал — просто насупился, как умел.

— Пойдём, — сказала она ему, хотя он не понимал. — Покажем озеру, кто ты.

Она спустилась к воде, села на корточки, придерживая сына одной рукой. Вторую руку Петра, крошечную, с ямочками на суставах, она осторожно взяла за запястье и опустила в воду по кисть.

Вода была ледяная. Пётр дёрнулся, вдохнул, но не заплакал — замер, глядя в тёмную глубину под своей рукой.

И озеро затихло.

Лиза не сразу поняла, что изменилось. Ветер упал, как задушенный. Мелкая рябь у берега легла ровно, будто по воде провели ладонью. Даже птицы, что кричали где-то за спиной, смолкли разом. Тишина стала плотной, как вода в ушах.

Озеро не ответило. Но оно слушало.

Лиза держала руку сына в воде и чувствовала, как холод отступает — не от воды, а от неё самой. Страх, что сидел в груди все эти месяцы, разжал пальцы. Пётр вне всяких сомнений был наследником Стояновых, не Северских. Озеро признало его. Ради наследника оно, древнее, равнодушное ко всему человеческому, согласилось на время затихнуть для знакомства..

Она вынула руку Петра, прижала к своим губам, согрела дыханием. Пётр смотрел на неё серьёзно, не по-детски, и в его глазах она увидела отражение воды.

И тогда она сформулировала для себя закон — не словами, а телом, как понимают реку, стоя в ней по пояс.

Нева подчинялась, потому что была рекой-ребенком: ей нужен голос, и чужая воля чтобы течь, не выходя из берегов. Ладога была старше, она являлась истоком местных вод, она не терпела приказов. Ей нужен обмен. Память, эмоции, часть сути человеческой, что насытит её. Этими эмоциями может быть страх, что она забирает штормом, но можно предложить ей и нечто иное.

Лиза расстегнула ворот платья, потянула цепочку. Медальон

Пётр потянулся к медальону. Лиза мягко отвела его руку.

— Не надо, — сказала она. — Это больше не наше.

Она размахнулась и бросила медальон в озеро.

Он описал невысокую дугу, сверкнул на скудном свету и вошёл в воду почти без всплеска. Круги разошлись и погасли.

На один миг ничего не было. Лиза стояла на корточках, держа сына, и ждала, сама не зная чего.

Потом озеро подняло волну.

Небольшую, локтей в полтора, но ровную, как по линеечке, — она качнулась от середины озера к берегу и легла у самых её ног, лизнула подол, откатилась. От воды пахнуло не тиной, а чем-то свежим, как от снега, тающего на солнце.

И Лиза почувствовала отклик. Слабый, как дыхание спящего в соседней комнате. Не голос, не мысль — просто прикосновение чего-то огромного, что наконец заметило её.

Она прижала Петра к груди, закрыла глаза. Из глаз у неё текли слёзы, и она не утирала их — пусть озеро видит.

— Вот так, — прошептала она. — Вот чем платят. Памятью.

Глава 32

Домой возвращались в сумерках. Пётр уснул, привалившись к её груди, рот приоткрыт, на губе пузырь слюны. Лиза смотрела на него и не могла оторваться — не потому, что он был красив, просто он был её.

Она поняла, чем платят. Не силой, не молитвой, не ожиданием. А тем, что у тебя осталось, тем что дорого, тем, что даёт бесстрастному озеру испытать живые эмоции. Странно, что ей никогда не приходило это в голову. Ведь знала о том, как греки и римляне бросали деньги и дорогие сердцу безделушки в воду. Выходит традиция эта родилась не на пустом месте. Вот и Ладога оказывается желала чувствовать. Значит, пока она будет готова отдавать чувства — её будут замечать.

За окном тянулся мокрый ельник. Верховые ехали тесно, двое чуть впереди. Лиза закрыла глаза и задремала, не выпуская Петра.

Проснулась она от крика.

Возок дёрнуло, лошадь шарахнулась, кто-то снаружи закричал не по-русски. Лиза успела только прижать Петра к груди и повернуться боком, закрывая его собой.

Удар пришёлся по плечу — не острый, а тупой. Возок накренился. Дверца распахнулась, в проёме мелькнуло чужое лицо, потом ещё одно. Снаружи грохнул выстрел, второй. Лошадь заржала, рванула, возок потащило по колее.

Лиза не видела боя. Она слышала только своё дыхание, свистящее, рваное, и лёгкое хныканье Петра, которого придавила собой. Плечо горело, левая рука не слушалась, но правой она держала сына так, что побелели костяшки.

— Госпожа! — гаркнули рядом. — Держитесь!

Возок снова тряхнуло и остановило. Пальба стихла. Потом наступила тишина, в которой Лиза различала только топот уходящих коней и чьи-то шаги по снегу.

— Уходят! — крикнули снаружи. — Один ранен, лежит!

Дверцу распахнул человек Верского. Лицо у него было в крови, но не его — чужой. Он увидел Лизу, прижатую к стенке, и вырубился из словаря почти беззвучно.

— Графиня ранена! Дмитрий, лекаря!

— Сначала сына, — сказала Лиза. Голос был чужим, сухим. — Проверьте сына.

Пётр плакал — и это был лучший звук из всех, что она слышала. Она разжала руку, ощупала его, целого, тёплого, живого. Тогда только позволила себе посмотреть на плечо.

Ткань дорожного платья была разорвана. Крови выходило немного, но боль накатывала волнами, и левая рука от кисти до локтя стала чужой.

В дом её внесли почти на руках. Верский встретил на крыльце — Лиза не поняла, откуда он узнал, но он уже был там, бледный, без сюртука, хотя на дворе стоял холод. Он не кинулся к ней, как делают в романах. Он шёл рядом, пока её вели, и молчал, и только желваки ходили под скулами.

— Мы живы. И я и Пётр живы, — сказала она, когда её усадили. — Слышишь?

— Молчи, — сказал Верский.

Лекарь осмотрел плечо. Кость оказалась цела — удар пришёлся вскользь, разорвал мышцу, оставил рваную рану. Пока её зашивали, Лиза кусала губу и смотрела в стену. Верский стоял у окна и не смотрел на неё.

Когда лекарь ушёл, он сам подошёл, сел рядом, взял бинт. Лиза не поняла сперва, что он делает, — потом увидела: он перевязывал её сам, поверх повязки, туже, чем нужно, и руки у него дрожали. Впервые за всё время, что она его знала.

— Вы, граф, кажется, за меня боитесь, — сказала она, чтобы не молчать.

Он не ответил. Только затянул узел и убрал руки, как от горячего.

Раненого нападавшего допрашивали в людской, не откладывая. Лиза не пошла — не было сил. Ей пересказали после, слово в слово, хотя она и так знала, что услышит.

Велено было взять «женщину и ребёнка». Не убивать на месте. «Господину нужны живыми».

Когда Верский вошёл к ней в спальню, она уже лежала, отвернувшись к стене. Пётр спал в колыбели у окна. Верский сел на край постели, не касаясь её.

— Им нужны не твои похороны, — сказал он. — Им нужен наследник. Они хотят вывезти наследника дара.

— Я знаю, — сказала Лиза.

— Тогда ты знаешь и то, что это не кончится. Пока Пётр жив и пока ты моя жена, они будут за вами охотиться.

— Я знаю.

Она повернулась к нему. В полутьме его лицо казалось вырезанным из серого камня.

— Что говорят твои цифры? — спросила она.

Он долго молчал. Потом сказал глухо:

— Впервые не сходятся. Я считал всю ночь. Они разбегаются, как крысы из трюма. Кроме одного.

— Какого?

— Павла убьют в ближайшие месяцы.

Лиза закрыла глаза. Боль в плече отступила, остался только холод, который шёл не от раны, а от этих слов.

— Что мы будем делать? — спросила она.

— Сначала –– постараемя выжить сами. Потом — спасти императора.

Он наклонился и поцеловал её в лоб — сухо, коротко, будто печать поставил. Потом встал и вышел, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать её дыхание.

Лиза лежала и смотрела в тёмный потолок. За окном скрипел снег под шагами караула. Пётр посапывал в колыбели,

Слух пришёл в дом раньше, чем Лиза о нём узнала. Принесли его не агенты мужа, а Шурка, которой на дворе сказала кухарка, а той — сестра, служившая в Паленовом доме. Так всё и расходилось: не указом, а шёпотом по людским, от печки к печке, пока не дорастало до гостиной.

Верский был у императора, когда Лизе передали. Она стояла в детской, держа Петра на бедре, и слушала Шурку, не перебивая.

— Говорят, школа твоя, — сказала Шурка, глядя в пол, — не школа вовсе, а личная гвардия одарённых, чтобы своего царя поставить.

— Кто говорит?

— Все. У Палена в доме вчера говорили, нынче уже на рынке.

Лиза прижала Петра крепче. Он завозился, потянул её за косу. Она не почувствовала.

— Своего царя, — повторила она. — Господи. Он же не спит ночами, чтобы эти одиннадцать детей не остались на улице и при этом государство получило от них пользу. А они его в цареубийцы записывают.

— Знаете Елизавета Михайловна, сложно поверить, что кому-то может быть не плевать на чужих детей, просто так, из доброты душевной.

Лиза посмотрела на неё. Шурка стояла у двери, худая, снова в мальчишеской одежке, что надевала для визитов в город, хотя и имела приличные платья. Она говорила без злости, просто констатировала факт. Но в голосе её Лиза услышала то, что сама чувствовала: обиду на вопиющую несправедливость.

— Иди к себе, — сказала Лиза. — И никому больше про это. Ни слова.

Шурка кивнула и вышла, неслышно, как всегда.

Верский вернулся затемно. Лиза ждала в малой гостиной, не зажигая свечей, и услышала его шаги ещё с крыльца — тяжёлые, неровные. Он вошёл, остановился у порога, увидел её в темноте.

— Ты знаешь, — сказал он.

— Знаю.

Он снял сюртук, бросил на спинку стула, подошёл к окну. Свет от фонаря падал ему на лицо полосой.

— Павел вызвал меня, — сказал он. — Пален постарался: слух дошёл до него раньше моего доклада.

— Что он спросил?

Верский усмехнулся — коротко, без веселья.

— Зачем мне одиннадцать детей. Чему их учат. Почему вокруг моего дома ловят людей.

— И что ты ответил?

— Правду. Что детей спасают от английских пансионов, где из них делали оружие против России. Что ловят тех, кто следит за моей женой. Что школа — не гвардия, а лазарет для покалеченных даром.

— Поверил?

Верский помолчал, потирая переносицу.

— Не знаю. Ему докладывают о моей верности — Кутайсов, ещё кто-то. И тут же приносят донесения о «странностях» моих расчётов. Будто я просчитываю не грядущее, а собственное возвышение.

Он отошёл от окна, сел на край стола.

— Он колебался. Ты бы видела. Император Всероссийский, самодержец, сидел и не знал, кому верить — другу или доносчику. Я видел, как он перекладывает бумаги, лишь бы не смотреть мне в глаза.

— И что он сделал?

— Ничего. Отпустил. Милости не лишил. Но и не защитил. — Верский поднял на неё глаза. — Это хуже всего. Если бы он защитил — Пален отступил бы на время. Если бы обвинил — я знал бы, что проиграл. А так он оставил меня без опоры, без точки отсчета. И Пален это понял раньше, чем я вышел из кабинета.

Лиза подошла к нему. В темноте она не видела его лица, только угадывала по дыханию, где он сидит. Протянула руку, коснулась его плеча. Он не отстранился.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь Пален будет давить. Раз он не получил отпора, значит, почуял слабину. И будет бить, пока император не поддастся.

— А ты?

— А я не могу выбирать за него. Я могу только считать.

Он накрыл её ладонь своей — сухой, горячей, несмотря на холод в доме.

— Он уже не верит никому. Это хуже, чем если бы верил Палену.

Глава 33

Письма принесли императору на серебряном подносе. Так потом рассказывали: будто не бумаги несли, а приговор, уже подписанный, но ещё не оглашённый. Пален вручил их сам, стоя навытяжку, с тем скорбным лицом, какое бывает у верного слуги, вынужденного донести на брата.

Павел читал долго. Сперва молча, шевеля губами, потом стал рвать листы из рук секретаря, переспрашивая, перелистывая, будто не верил глазам. Письма были от Верского — почерк его, обороты его, печать князя Северского, та самая, что ставилась на всех докладах. И в них — о Бонапарте, о «новом порядке», о приведении к власти молодого Александра. Играли на старом страхе Павла, повторить судьбу отца.

Лиза узнала обо всём не сразу. Ей передали через Шурку: графа вызвали к государю, и пошёл он туда без мундира, в одном сюртуке, как человек, который уже знает, что назад не придёт в прежнем чине.

Печати были настоящие. Это потом выяснил Верский, уже когда всё рухнуло: их достали через подкупленного писца, у которого хранился слепок княжеской печати. Бумаги же подделали так, что и сам Верский, глядя на них, на миг усомнился — не он ли писал в забытьи. Пален знал толк в таких делах: он не сочинял вздор, он шил из настоящих ниток ложное платье, и оно сидело как влитое.

Верского не было полдня. Лиза ждала в малой гостиной, не притрагиваясь к еде, и слушала, как в детской плачет Пётр, а нянька его укачивает, и от этого плача делалось ещё тошнее. Шурка дважды выходила к воротам и возвращалась, качая головой: нет.

Он вернулся к ночи. Лиза услышала, как хлопнула дверь, как в сенях сбросили сапоги, и вышла навстречу. Верский стоял посреди прихожей, не снимая сюртука, с лицом серым, как зола. Он не сразу её заметил, а когда заметил, не удивился — будто знал, что она не ляжет.

— Павел верит, — сказал он. — Швырнул письма мне в лицо. Не дал сказать ни слова.

Лиза прислонилась к косяку. Ей вдруг стало холодно, хотя в доме топили.

— Что там было?

— Будто я сношусь с Бонапартом. О «новом порядке». — Он усмехнулся. — Я даже не знал, что у меня такой красивый слог в письмах.

— И ты молчал?

— Я сказал: «Государь, это подлог». Он закричал: «Я дал тебе всё, а ты готовился загать мне нож в спину». И всё. Больше

Верский стянул сюртук, бросил на пол. Потом расстегнул ворот рубахи, как человек, которому нечем дышать.

— Отлучили от двора. В Михайловский и Зимний велено не впускать. От тайной экспедиции отлучен, ректорство пока оставили. Павел в тот же день велел ускорить переезд в Михайловский. — Он посмотрел на неё. — Он бежит от меня в крепость, где его и убьют. А я теперь не могу войти даже на двор.

Лиза подошла, взяла его за руку. Рука была ледяная.

Прошёл в кабинет, сел за стол, не зажигая свечи, и долго смотрел в темноту. Лиза видела его силуэт на фоне окна — ссутуленный, с опущенной головой, как у человека, который держит на плечах невидимую балку.

Потом он встал, снял со спинки стула мундир и вышел с ним во двор. Лиза не пошла следом, но видела из окна, как он развёл в саду огонь, хотя мокрый снег тут же начал гасить пламя, и как бросал в него бумаги — не письма, а свои расчёты. Они горели плохо, дымили, сворачивались в чёрные трубочки, и Верский стоял над ними, глядя, как его будущее расходится дымом над мокрой землёй.

Когда он вернулся, от него пахло гарью и снегом. Лиза ждала у двери.

— Началось, — сказал он.

И прошёл мимо неё в дом, не обернувшись.

Отлучённый от двора, Верский не ушёл со службы — служба ушла из него. Мундир он сжёг в ту ночь вместе с расчётами, и Лиза знала, что за этим не поза, а необходимость: сожжённые бумаги нельзя было больше пришить к делу, а мундир всё равно отобрали бы. Всё, что оставалось, — люди. И они остались.

В гарнизоне Михайловского замка, среди караульных, среди писарей и конюхов, у Верского ещё были верные. Они не носили его знаков, не называли себя его именем. Они просто служили там, куда он их когда-то поставил, и ждали, когда понадобятся. Теперь они стали его глазами, потому что своих глаз у Верского во дворце больше не было.

Но главным разведчиком стала Шурка.

Сначала Лиза не поняла, зачем Верский зовёт её в кабинет и сажает за стол с собой, как равную. Потом увидела: он выкладывает перед ней план замка, и Шурка водит по нему пальцем, повторяя то, что ей нашептали.

— Вот тут, — говорила она, тыкая в западный флигель, — в подвале крысы слышат, как по ночам ходят. Туда и обратно. Стучат сапогами, много.

— Кто? — спрашивал Верский.

— Крысы не разбирают имён. Говорят, один ходит мягко, как кот, и пахнет пудрой. Другой — сапогами с железом, и пахнет вином. Третий всё молчит и пахнет мокрой бумагой.

Верский слушал и записывал. Лиза смотрела на них со стороны, и ей делалось не по себе: девочка, год назад воровавшая еду на набережной, теперь читала крепость, как иные читают по книге.

Голуби приносили с крыш то, чего не слышали крысы. Шурка выходила во двор с коркой, и птицы слетались к ней, как к своей. Она замирала, склонив голову, и потом, вернувшись в дом, выкладывала на стол обрывки чужой жизни: кто приехал к Зубовым, кто вышел от Палена, у чьей кареты меняли лошадей среди ночи.

Так, по крохам, складывалась картина.

— Собираются у Зубовых, — сказал Верский однажды вечером, глядя на исписанный лист. — Почти каждую ночь. Ждут, когда караул в замке целиком будет из людей Палена.

— Когда? — спросила Лиза.

— Вскоре. Он военный губернатор. Ему нужно только дождаться своей смены караула, и тогда замок откроется заговорщикам изнутри.

Лиза смотрела на его руки — исхудавшие, с синими жилами, с обломанными ногтями, какие не бывают у кабинетного человека. Он не спал, она знала. По ночам внизу горела свеча, и Верский всё считал, всё гнул в уме какие-то невидимые ей числа.

На четвёртую ночь он поднялся к ней в спальню, когда Пётр уже спал, и сел на край постели.

— Они ударят двенадцатого, — сказал он. — Ночью. В карауле будут люди Палена. Император переедет в замок к тому времени.

— Откуда ты знаешь? — спросила Лиза.

— Сосчитал. По сменам караула, по приездам к Зубовым, по тому, как быстро Павел торопит переезд. Всё сходится на двенадцатом.

Она села в постели, натянула одеяло до груди.

— Ты пойдёшь туда?

Верский помолчал, глядя на тёмное окно.

— Если успею, — сказал он.

Лиза поняла, что это значит. Она смотрела на его профиль, на прямую линию носа, на заросшую щетиной щёку, и видела человека, который уже сделал выбор. Двенадцатого он уйдёт в замок, откуда, быть может, не вернётся. И она не станет его держать, потому что держать — значит хоронить.

— Тогда иди спать, — сказала она. — Двенадцатое ещё не наступило.

Он не лёг. Он остался сидеть, и она осталась сидеть рядом, и впервые за долгое время они говорили не о заговоре, не о цифрах, не о том, кто кого предаст.

— Когда это кончится, — сказала Лиза, — я хочу, чтобы Пётр вырос у воды. Не в Петербурге. У Ладоги. Чтобы он знал озеро раньше, чем город.

— Он и так его знает, — сказал Верский.

— Нет. Он его видел. А я хочу, чтобы он слышал.

Верский повернулся к ней. В темноте его глаза были не злыми, а усталыми, как у человека, который долго нёс камень и наконец позволил себе переложить его с плеча на землю.

— Когда это кончится, — сказал он, — мы уедем. Все трое. И пусть город сам говорит с рекой.

Лиза взяла его за руку. Он не отнял. Так они сидели до рассвета, и Пётр спал, не зная, что над его колыбелью решается судьба империи.

Финал. Часть 1

Финал. Часть 1

Девятого марта Лавр ушёл из дома на рассвете. Лиза проснулась от того, что в спальне было пусто и место рядом остыло: подушка с его стороны лежала ровно, не примятая, будто он не спал вовсе, а до утра сидел над бумагами.

Она накинула шаль и вышла на лестницу. Верский стоял в прихожей, застёгивая тулуп, больше подходивший извозчику, чем графу. Он давал распоряжения двоим своим людям — коротко, без интонации. Завидев её, он замолчал.

— Ты куда? — спросила Лиза.

— По делам.

— Каким делам в такую рань

Он не ответил. Подошёл, взял её за плечи, притянул к себе и поцеловал в лоб — сухо, поспешно, будто боялся, что не успеет.

— Не выходи из дома. До моего возвращения, ни шагу, поняла?

— Лавр...

— Я вернусь. — Он отпустил её и уже с порога, не оборачиваясь, бросил: — Если что, Шурка знает.

И он ушел, не через парадную, а через неприметную дверь крыла для слуг. Лиза осталась стоять на лестнице, прижимая к груди шаль, и слушала, как удаляются шаги. Ей хотелось верить, что он вернётся к вечеру.

Он не вернулся ни вечером, ни на следующий день.

Первую ночь она не спала. Вторую — ходила по дому, от окна к окну, и всё ей мерещились шаги у ворот. На третий день, одиннадцатого марта, в доме стало слишком тихо. Даже Шурка, вечно сновавшая по двору с крупой и хлебными корками, куда-то пропала. Её не было ни в людской, ни на кухне, ни на чердаке, где она разговаривала с Булкой. Лиза спросила у няньки, и та только развела руками.

–– Не видали с утра.

Потом Лиза поняла, что Шурка не просто ушла. Она исчезла. Тихо, по-своему, как умела только она, — не оставив ни следа, ни записки. И от этого в доме стало совсем пусто.

Люди Палена пришли после полудня, не таясь.

Лиза услышала их ещё с лестницы. Во двор въехали несколько всадников, потом загрохотали сапоги по крыльцу, и в сенях раздался голос — ровный, канцелярский. Она сошла вниз, подняв на руки Петра.

В прихожей стояли четверо. Старший, в мундире военного губернатора, держал в руке бумагу с печатью. За ним — трое в караульных шинелях, с оружием, но оружие не обнажали. Они пришли не как разбойники, а как власть.

— Графиня Верская? — спросил старший, не снимая треуголки.

— Я, — сказала Лиза. — Что вам угодно?

Он развернул бумагу и, не глядя в неё, будто знал наизусть, зачитал:

— По высочайшему повелению, впредь до разбирательства по делу о государственной измене графа Верского, дом на Миллионной берётся под арест. Имущество опечатывается. Вам и наследнику предписывается оставаться в доме без права выезда.

Лиза не опустила глаз.

— Покажите указ.

Старший усмехнулся — одними губами, без веселья.

— Извольте.

Он сунул ей бумагу. Лиза взяла её свободной рукой, поднесла к свету. Печать была настоящая. Подпись — не государева, а военного губернатора, но внизу стояла приписка: «по именному повелению». Всё было как положено. Слишком правильно, чтобы спорить.

— Мой муж не изменник, — сказала она.

— Это решать его величеству, графиня. А пока дом под арестом.

Он кивнул своим. Те прошли в гостиную, и Лиза услышала, как шуршат бумагами в кабинете, как обшаривают каждую книжную полку, не стесняясь скидывать книги на пол.

–– Вы знаете где находится ваш супруг?

–– Не имею никакого представления, он покинул дом еще два дня тому назад и не поставил никого в известность.

–– Для вас, лучше бы ему объявится, как можно скорее. Тогда возможно наказание падет только на него. Так, что если у вас есть возможность отправить ему весточку, отправьте.

— Что будет с ребенком? Он Стоянов, не Верский. — спросила она

–– Пока наследник останется при вас, — сказал старший. — Но без права покидать дом. Дальнейшая его судьба зависит во многом от сговорчивости вашего супруга. Негоже наследнику рода Стояновых, воспитываться изменницей.

Лиза прижала Петра крепче. В три года его уже тяжело было держать на руках, но отпустить в такой момент, было не в её силах. Ребенок захныкал, и она покачала его, не отводя взгляда от бумаги.

— А Шурка и Ваня? — спросила она. — Наши воспитанники, что живут в доме.

Старший переглянулся со своими.

— В доме, по моим данным детей благородного происхождения нет, — сказал он. — Дворовых людей мы переписали. Есть мальчонка по имени Иван. Отроковиц в списке не числится.

Лиза замерла. Шурки не было в списках. Она ушла до того, как дом взяли, — и теперь, когда всё опечатали, её отсутствие стало не пропажей, а щелью, через которую могло уйти что угодно. Или войти.

— Мне нужно покормить сына, — сказала Лиза, не давая голосу дрогнуть.

— Ступайте. Но у двери вашей комнаты будет выставлен караул. Весь двор также охраняется нашими людьми, не совершайте опрометчивых поступков Елизавета Михайловна.

Она повернулась и пошла наверх, чувствуя спиной их взгляды. На лестнице остановилась, перевела дыхание. Пётр смотрел на неё ясными, ничего не понимающими глазами, и наконец заревел.

Она досчитала до двадцати и шагнула в спальню. Дом был наполнен врагами, на стороне которых находился закон. С трудом успокоив испугавшегося Петра, Лиза прижала его к себе покрепче и провалилась в беспокойный, неглубокий сон.

Проснулась она от шороха.

Не от шагов в коридоре, там караульный ходил взад-вперёд, и к его походке Лиза уже привыкла. Шорох шёл изнутри спальни, из угла за гардеробом, где стояла глухая панель. Сперва едва слышный, будто мышь скреблась, потом настойчивее. Кто-то давил на дерево изнутри стены.

Лиза села в постели, прикрыв собой Петра. Рука сама нашарила на столике подсвечник, дрянное оружие, но хоть что-то.

Панель за гардеробом подалась. Отошла на ладонь, потом шире, и в чёрной щели блеснули два круглых глаза. Не человеческих. Крысиных.

Булка выскользнула первой, обежала комнату по углам, обнюхала порог и вернулась. А следом, из темноты появилась сама Шурка — худая, в запылившейся одежде, с перепачканным копотью лицом. Она прижала палец к губам и замерла, прислушиваясь к шагам за дверью.

— Не кричите, — прошептала она одними губами.

Лиза смотрела, не веря.

— Ты как... Караул у двери, двор оцеплен.

— А я не через дверь. — Шурка выбралась, бесшумно поставила панель на место, но не до конца — оставила щель. — Этот ход ещё до графа был. Из старого дома. Идёт от людской к спальне, а оттуда вниз, в подпол, а из подпола есть ход к набережной. Люди Палена его не знают. Им и в голову не пришло, что в господской стене дыра.

Она подошла к постели, глянула на Петра. Мальчик спал, приоткрыв рот, и во сне держал Лизу за палец.

— Собирайтесь, Лизавета Михайловна. Тихо только. Пойдём под полом, выйдем у реки, а там уже люди графа ждут.

— Люди графа? — Лиза

Шурка помедлила.

— В замке.

— В замке? Он же отлучён. Его не впустят.

— Его и не надо впускать. — Шурка присела на корточки у постели и заговорила быстро, понизив голос. — Он знал всё, барыня. И про письма, и про отлучение, и про то, что дом возьмут.

Лиза замерла.

— Что значит, знал?

— То и значит. Всё его отчаяние было на показ. Сами подумайте, когда это граф Верский открыто выставлял чувства на общее обозрение? Он ушёл нарочно, чтобы Пален решил, будто он бежал и сдался. А дом взяли потому, что он позволил его взять.

В голове у Лизы загудело. Все эти ночи — его молчание, тулуп вместо сюртука, короткое «Шурка знает» — всё было частью расчёта. Он знал, что её запрут. И не остановил.

— Почему он не предупредил меня, — прошептала она. Голос сорвался.

Шурка покачала головой.

— Нельзя было. Если бы вы знали, вы бы иначе вели себя дома, а здесь тоже были люди Палена, иначе держались бы сегодня. Они бы почуяли, что вы ждёте. А так они думают, что победили. — Она подняла на Лизу глаза. — А он всё это время считал. И в расчётах его, удачной складывалась лишь одна дорога. Никому и в голову не пришло бы брать в расчет сиротку оборванку и крыс.

–– Ты давно не оборванка. Ты часть нашей семьи и знаешь это.

–– Ну положим, кроме меня и вас, это мало кому ведомо. Зато граф догадался просчитать и меня с Ванькой. Еще тогда, когда школу кантонисткую открыли, он стал просчитывать детей.

Лиза смотрела на неё, на эту худую девчонку с копотью на щеках, и не находила слов.

— Впрочем главную роль сыграла не я, а крысы— сказала Шурка. — Они носили его записки, когда он уже не мог выйти из своего убежища. Они пробежали весь Петербург вдоль и поперёк. Им ведомы все ходы в городе. Мы объяснили им где слушать, они показали нам, где и когда заговорщики ударят.

— И ты ушла из дома заранее? — спросила Лиза.

— Ушла, как только граф велел. Ещё до того, как Пален пришёл с указом. Оттого меня и нет в списках. Крысы вывели меня под полом, пока двор не оцепили. А теперь я за вами.

Лиза наконец сглотнула. Во рту было сухо.

— А ты? — спросила она. — Почему ты вообще согласилась?

–– Вы же сами сказали, теперь я часть этой семьи. Куда мне было деваться, коли вы беспомощные, как котята, даром, что графья. –– Шура вернулась к своему привычному тону.

Лиза перевела дыхание и улыбнулась. Пётр завозился, захныкал во сне, и она прижала его к груди, качая.

— Куда мы пойдём? — спросила она.

— К Михайловскому. Государь нынче ночью в замке, и заговорщики уже собираются. Если не успеть — к утру будет другой император.

Шурка поднялась, протянула Лизе руку. За дверью всё так же мерно ходил караульный, не подозревая, что в спальне, за его спиной, открывается путь, о котором не знал никто из Паленовых людей.

Лиза встала, прижимая к себе спящего сына.

— Веди, — сказала она.

Шурка отодвинула панель, и в лицо пахнуло сыростью.

Они шли не в полный рост, ход был низкий, старый, выложенный по стенам битым кирпичом, и Лиза всё время пригибалась, прикрывая голову Петра ладонью. Впереди, на высоте локтя, мерцала свеча в руках Шурки; пламя колыхалось от сквозняка, которого не чувствовала кожа, и тени на стенах дёргались, как живые.

Пётр проснулся, когда они спускались в подземелье. Он не заплакал, только вцепился Лизе в ворот и засопел, широко раскрыв глаза. В темноте он не боялся — Лиза вдруг поняла это с тошнотворной ясностью. Близость реки будто придавала ему сил. Щеки его налились здоровым румянцем, глаза с интересом изучали темноту.

— Тише, маленький, — шептала она. — Мы идём к папе.

Шурка шла молча, но Лиза чувствовала: она знает каждый поворот.

— Сейчас будет низко, — предупредила Шурка. — Пригнитесь.

Лиза пригнулась, почти села на корточки. Свеча чиркнула по потолку, капля воска упала Шурке на плечо, но та не заметила.

— Кто проложил этот ход? — спросила Лиза шёпотом.

— Говорят дед графа. Когда дом еще строили, предусмотрительно проложил себе дорогу, если утечь надо будет. Теперь вот внуку сгодился. Все уж и забыли про этот ход, а крысы помнят.

— Крысы.

— Ну а кто ещё? — В темноте Шурка, кажется, улыбнулась. — Они каждую стену этого города насквозь знают. Что люди заложили, то крысы себе забрали.

Ход пошёл вниз, потом вбок, и потянуло не подпольной сыростью, а навозом, сеном и конским потом — конюшня. Шурка задула свечу. В кромешной тьме Лиза слышала, как она возится впереди, отыскивая доску на ощупь.

— Сейчас открою. Сидите тихо.

Они выбрались за ясли, в дальний угол чужой конюшни, где пахло овсом и старой кожей. Лошадей в стойлах было две. Лиза узнала гнедого мерена и серую кобылу, которую Лавр держал для неё. Они стояли осёдланные, накрытые попонами, и при виде людей только прядали ушами, не шумели.

— Кто оседлал? — спросила Лиза.

— Люди графа. Они тут с ночи, ждут за оградой. Сейчас подадут.

Снаружи, за воротами, послышался негромкий свист. Шурка свистнула в ответ — коротко, по-птичьи. Калитка в дальней стене конюшни приоткрылась, и в щели показался человек в тёмном армяке. Он молча принял из рук Лизы закутанного Петра, подсадил её в седло, подал поводья. Шурка вскочила на коня за спиной у одного из людей, и Булка нырнула ей за пазуху.

— В Михайловский, — сказала Шурка. — Западной стороной, мимо рва. У нас мало времени.

Они тронулись — шагом, без огней. Шурка ехала впереди, пригнувшись к конской шее, и Булка сидела у неё за пазухой, высунув морду навстречу снегу. Ветер дул с Невы, мокрый, злой.

Их путь лежал мимо реки. Лиза почувствовала её раньше, чем увидела, тем особым знанием, каким Стояновы всегда знали, что творится с Невой. Река была неспокойна. Вода подо льдом ворочалась, толкалась, будто хотела вывернуться из русла.

— Стой, — вдруг сказала Шурка.

Она натянула поводья так резко, что конь всхрапнул. Булка встала на задние лапы, засуетилась, запищала.

— Крысы говорят, у воды люди, — прошептала Шурка. — Чужие. Много. И

Лиза похолодела.

— Каких людей?

— Одарённых. Видать этих тоже англичане ростили. Но эти старше. Не дети.

Она повернулась в седле, и в свете фонаря Лиза увидела её лицо — белое, напряжённое, как тогда, на чердаке, перед тем как всё рухнуло.

— Они не в замок идут, барыня. Они к Неве.

Лиза сама ещё не понимала, зачем это говорит, но уже разворачивала кобылу.

— Веди.

— Но Михайловский...

— Веди к реке.

Они съехали к набережной. Там, где гранитный спуск уходил к воде, Лиза увидела их.

Пятеро. Они стояли полукругом у самой кромки льда, в тёмных плащах, без факелов, и негромко, нараспев, говорили что-то. Один стоял по колено в полынье, и Лиза видела, как вода вокруг него поднимается, лезет вверх по голени, словно живая, и лёд у берега трещит, расходясь белыми жилами.

— Они поднимают реку, — сказала Лиза. Голос у неё был чужой.

— Зачем?

— Чтобы она вышла из берегов. Чтобы залило город. — Она смотрела на чёрную воду, что всё выше взбиралась на лёд, и понимала это так же ясно, как понимают собственное дыхание. — Когда всё кончится, новому государю понадобится помощь. Та, что умеет смирять воду. Англичане подсунут ему своих магов. И за эту помощь он отдаст им всё, чего они хотят.

Шурка выругалась сквозь зубы — коротко, по-мальчишечьи.

— Так остановите их, барыня. Это же ваша река.

Лиза сползла с седла. Ноги ступили на мокрый снег, и Пётр, которого она так и не выпустила, завозился на руках. Она сунула его Шурке — та приняла, прижала к себе, хотя мальчик был ей тяжело.

— Держи его. И не подходи к воде.

— А вы?

Лиза не ответила. Она уже шла к спуску, и ветер рвал с неё платок, и снег лепил в лицо. Люди у полыньи не оборачивались — они не слышали её шагов за воем ветра, а может, им было всё равно: они стояли по грудь в своём заклинании, в этой чужой, наглой попытке заставить чужую реку служить чужому королю.

Лиза остановилась у кромки льда.

Река узнала её.

Вода поднялась ей навстречу как ластится к хозяйке пёс, приветствуя. Лёд у ног Лизы вздохнул, пошёл трещинами, и чёрная Нева хлынула к её сапогам, обтекла, встала стеной по обе стороны, не замочив.

— Своя, — сказала Лиза. — Своя я. Тише.

Она не молила. Стояновы не молили воду. Они говорили с ней, как с равной, и вода слушала не слова, а то, что стояло за ними: кровь, дар, поколение за поколением, державшее эту реку в русле, чувствуя кровь древнего местного водяного.

— Они не имеют над тобой власти, — сказала Лиза. — Они чужие. Английских вод порождение. Ты не их. Ты моя.

Первый из пятерых обернулся. Лиза увидела его лицо — молодое, безбородое, с белыми, почти прозрачными глазами, какие бывают у тех, кого с детства учили не своей стихии. Он смотрел на неё без страха, с одной только досадой, как смотрят на помеху.

— Она тут, — сказал он по-русски, но с чужим выговором. — Стоянова.

Остальные стали поворачиваться. Вода в полынье дрогнула, потеряла строй, и Лиза почувствовала, как их заклинание натягивается, рвётся, как гнилая верёвка.

— Возвращайтесь, — сказала она. — Вам нечего делать на этой реке.

Тот, что стоял в полынье, засмеялся.

— Это ты так думаешь, княжна. А река уже слышит нас. Она поднимется, и не будет такой силы...

Лиза перестала слушать.

Она сделала то, чему её никто не учил, но что всегда жило в ней: открыла себя реке, как открывают дверь. Не нараспев, не заклинанием — просто позволила Неве течь сквозь себя, через грудь, через руки, через ту нить, что связывала Стояновых с этой водой сотни лет.

Река вздохнула — всем руслом разом.

Лёд встал на дыбы.

Вода рванулась вперёд, но не на город, а на тех пятерых — обрушилась стеной, чёрной, тяжёлой, как сама ночь. Лиза слышала не услышала их крики — утопающий не может кричать. Они пытались держать заклинание, но чужая река их не слушала. Она была злая, своя, и она не прощала тех, кто лез в её русло с чужой силой.

Их утянуло одного за другим. Не в глубину — в самую воду, в чёрную, ледяную толщу, что сомкнулась над их головами и ушла обратно, в русло, унося с собой то, что хотело её поработить.

Наступила тишина.

Лёд осел. Вода улеглась, выровнялась, и только полынья на месте, где стояли пятеро, ещё дышала паром, пустая и гладкая, как затянувшаяся рана.

Лиза стояла у кромки, дрожа всем телом. Она не чувствовала холода — только страшную, звенящую пустоту в груди, как после долгого крика.

Сзади подбежала Шурка, всё ещё прижимая Петра. Мальчик не плакал, а смотрел на реку широко раскрытыми глазами.

— Всё, барыня, — выдохнула Шурка. — Всё. Река их взяла.

Лиза сглотнула. Во рту было солоно не то от крови из прокушенной губы, не то от речной воды.

— Они хотели, чтобы новый царь просил помощи у англичан, — сказала она. Голос сел. — Чтобы они пришли и «спасли» Петербург. А взамен взяли бы всё.

— Не будет этого. — Шурка потянула её за рукав. — Пойдёмте. Нас в замке ждут.

Лиза ещё раз глянула на реку. Нева лежала спокойная, тёмная, под мартовским льдом, и не было в ней ни следа от пятерых, что минуту назад думали, будто могут её поднять.

Финал. Часть 2

Финал. Часть 2

Она села в седло, приняла Петра, прижала к себе. Шурка вскочила позади одного из людей, и они снова тронулись — к громаде Михайловского замка, что проступала за пеленой снега.

— Заговорщики уже сходятся, — сказала Шурка. — Крысы передали: у Зубовых жгут свечи до третьих петухов. Сегодня.

— Лавр? — только и спросила Лиза.

— В замке. Не у государя — туда ему ходу нет. У южного павильона, с верными людьми. Ждёт знака.

Лиза не стала спрашивать, какого. Всё, что нужно, Шурка расскажет, когда доведёт. А пока оставалось одно: держаться в седле, не выпускать сына и верить, что расчёт, который сжёг их дом и разлучил их, в конце концов сведётся.

У южного павильона

— Свои, — сказала Шурка. — Я Шурка, –– она вытянула Булку на руке, чтобы собеседник разглядел наверняка в неверном свете фонаря. –– Ведите к графу.

Их провели не в замок, а в караульную у западной куртины — сырую комнату с одним окном, заложенным мешками с песком. Верский стоял у стола, разложив по нему план замка, исписанный его же торопливым почерком. На плане крестиками были помечены двери, а красной ниткой путь от входа к спальне государя, которым должны пройти заговорщики.

Увидев Лизу, он не двинулся с места. Только поднял глаза, и Лиза увидела, как вместе с глубоким вздохом, с его плеч будто свалился тяжелый груз.

— Ты смогла, — сказал он Шурке, схватив за плечи.

— Довела. Оба живы и целы. Да полегче трясите барин, а то всю душу вытрясете, некому будет крысами командовать. –– смеялась девчонка, –– И чтобы вы без меня делали спрашивается?

––Пропал, без сомнений, –– улыбнулся Лавр.

Верский обошёл стол, взял Лизу за плечи, ощупал её быстро, по-военному, будто проверял, не ранена ли, и только потом прижал к себе — на один вздох, короткий, злой, как всё, что он делал.

— Прости, — сказал он ей в волосы. — Иначе было нельзя.

— Я знаю. — Она отстранилась, не давая себе заплакать. — Что происходит, Лавр? Говори сейчас, всё.

Он не стал темнить.

— Пален сегодня ударит. Все заговорщики уже в готовы, собираются в его особняке, пьют. Видимо на трезвую голову убивать, того, кому давал присягу несподручно. Через час, может раньше, они войдут в замок через калитку у рва. Караул их впустит.

— Впустит? — Лиза не поверила. — Значит, ты... твои люди в карауле?

— Пален думает, что купил караул. А караул — мой, давно. Он откроет им. Пропустит. Даст дойти до самой спальни государя.

— Зачем? — выдохнула Лиза. — Почему не остановить у ворот?

Верский покачал головой.

— У ворот они развернутся и уйдут, а завтра придут снова, другим ходом, в другую ночь. И моих людей рядом уже не будет. Заговорщиков надо взять с поличным. Пусть дойдут до спальни, пусть успеют выставить ультиматум государю — и тогда их возьмут там, где они не смогут отпереться. Никто не скажет, что оказался в покоях царя по ошибке.

— А государь? — Лиза прижала Петра, который снова задремал у неё на груди. — Он знает?

— Нет. — Верский посмотрел на неё прямо. — Он не верит мне. Не поверил бы и сейчас. Поэтому он ничего не знает. Ляжет спать в свой последний час, как всегда. В смежных комнатах будут мои люди. Они успеют ворваться вовремя.

Лиза перевела дыхание. Всё складывалось — не так, как она хотела бы, но так, как было единственно возможно. Чтобы спасти императора, нужно было дать убийцам переступить порог. Чтобы поймать их, нужно было не мешать им идти.

— А я? — спросила она. — Зачем я здесь?

— Ты — гарантия. — Верский усмехнулся одними губами. — Они держали тебя в доме, чтобы я не сунулся в замок. Думали, пока ты заложницах, я буду сидеть тихо. А теперь ты здесь, и Пален об этом не знает. А значит он спокоен. Я отправил ему послание, что согласен на любые условия. Он ждет меня завтра, и до того, не ждет от меня подвоха.

Он повернулся к плану, ткнул пальцем в красную нить.

— Через час заговорщики поднимутся по этой лестнице. Мои люди дадут им дойти до двери. А дальше — Шурка.

Лиза посмотрела на Шурку. Та стояла у стены, гладила Булку, и по лицу её было видно: она ждала этого слова.

— Крысы, — сказала Шурка. — Когда заговорщики войдут, в последний коридор, крысы по цепочке сообщат Булке, они сегодня по всему замку.Ну а Булка уже мне.

Лиза осмотрелась и поняла, что в нескольких шагах от них сидит еще одна крыса, а чуть дальше шевелится еще одна. Лиза смотрела то на Лавра, то на Шурку, и холодное понимание накрывало её волной: ключом ко всему была девчонка с крысой, которую никто не брал в расчёт. Кого не боялся Пален, потому что даже не обратил внимания на её существование. Она прошла сквозь все расчёты, как вода сквозь сито.

— А если крысы не успеют? — спросила Лиза.

Шурка вскинула подбородок.

— Успеют. Они всегда успевают. Это люди не расторопны.

Верский взял со стола пистолет, сунул за пояс. Потом подошёл к Лизе, положил руку на затылок Петра, и мальчик во сне пошевелился, прижался к отцовой ладони щекой.

— Ты останешься здесь, — сказал Верский. — С Шуркой и тремя людьми. Если всё пойдёт не так, они выведут тебя к реке.

— А ты?

— Я пойду к замку. Когда ударят, я должен быть рядом.

Лиза поймала его руку, сжала.

— Возвращайся.

Он не обещал. Только кивнул и вышел в ночь, в мокрый снег, что летел с Невы, застилая фонари и тропы, по которым уже шли к замку предатели, не зная, что каждый их шаг просчитан.

В караульной стало тихо. Тишина эта была хуже всякого шума. Она давила на уши, как вода на глубине. Лиза сидела на лавке, прижимая к себе спящего Петра, и не могла отвести глаз от затянутого тряпицей фонаря, что мигал на столе.

Шурка не сидела. Она то подходила к двери, то приседала у пола, то замирала с закрытыми глазами, и Лиза понимала: она слушает не замок, а то, что знают крысы. Булка сидела у неё на плече, прижав уши, и изредка вздрагивала всем телом, будто до неё долетало то, чего не слышал никто из людей.

— Идут, — сказала Шурка наконец. — Девять. Уже у рва.

Лиза перекрестилась — быстро, сама не заметив как.

— А граф?

— У южного павильона. Ждёт.

— А государь?

Шурка помедлила.

— Бодрствует. У себя, сидит над бумагами. Ничего не подозревает.

Лиза стиснула Петра. Мальчик заворочался, всхлипнул во сне, и она замерла, боясь, что он проснётся и заплачет в самый неподходящий миг. Но он только

— Мне нельзя здесь сидеть, — вдруг сказала Шурка. — Я должна быть ближе. Крысы уже на дымоходе, ждут. Когда заговорщики войдут, они дадут знать Булке, а Булка — мне. Но я должна её слышать, а не гадать через стену.

— Иди, — сказала Лиза. — Я останусь.

Шурка замялась.

— А вы...

— Я не побегу никуда, Шурка. Некуда бежать. — Лиза посмотрела на неё прямо. — Иди. Сделай то, что он тебе велел.

Шурка кивнула, по-мальчишечьи дёрнув подбородком, и ушла в ту же темноту, откуда пришла.

Их осталось четверо: двое людей Графа, да Лиза с сыном на лавке. Свеча догорала. Лиза смотрела на Петра, на его смежившиеся веки, на кулак, прижатый к губам, и думала о том, что ночь эта похожа на реку в ледоход: ступишь не туда, и унесёт. И ещё думала о Лавре, о том, как он стоял над планом, указывая на красную нить, и голос у него был ровный, не ведающий сомнений.

Первый звук долетел сверху.

Не крик, не выстрел — глухой удар, будто где-то на верхних этажах уронили тяжёлый стол. За ним второй, третий. Лиза вскинулась, прижала Петра к груди, и один из людей графа, не оборачиваясь, поднял руку: тихо.

Потом ударили сапоги — много, разом, по каменному полу. И тогда Лиза услышала то, от чего у неё на руках похолодело: звон, как будто выбили дверь, и высокий, захлёбывающийся крик, в котором она не разобрала ни слова, только ярость.

И почти сразу — скрип половицы, быстрый топот лёгких ног. В лаз влетела Булка, за ней, задыхаясь, вынырнула Шурка. Глаза у неё были бешеные, но не от страха — от бега.

— Крысы передали! — выдохнула она. — Заговорщики в покоях. Булка мне показала — Всё, началось! –– Взгляд девочки был устремлен мимо Лизы, сейчас она видела не своими глазами, а глазами крыс.

— А люди графа? — Лиза уже была на ногах.

— Заходят.

Через несколько минут Шура наконец посмотрела на Лизу осмысленно.

–– Идемте, Елизавета Михайловна. Можно.

Шурка схватила её за рукав, и они побежали — через тёмный переход, по скользким ступеням, вверх, на голоса. Вокруг уже не было тишины: топот, лязг, дым, что полз из верхних покоев и оседал в коридорах горькими слоями. Пётр вжался Лизе в шею и затих, как затихает зверёк, когда мать несёт его через опасное место.

Дым расступился.

Верский стоял в дверях спальни государя, без сюртука, в расстёгнутой рубахе, с пистолетом в опущенной руке. На виске у него темнела кровь — не то своя, не то чужая. Вокруг, по коридору, вели скрученных людей, и у всех были белые, вывернутые лица тех, кто ещё минуту назад был уверен, что идёт убивать, а оказался пойман.

Он поднял глаза и увидел её.

Лиза не ждала, что он бросится к ней. Он и не бросился. Он смотрел на неё, на Петра, и из его лица уходило напряжение.

–– Живой! –– Выдохнула Лиза.

Он пересёк коридор в два шага, взял её за затылок и прижал лбом к своему лбу. От него пахло порохом и потом. Он ничего не говорил — только дышал, и Лиза слышала, как толчками, неровно, бьётся у него сердце.

— Государь? — спросила она.

— Жив. — Верский усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — И едва не заколол моего человека.

— Как?

— Он не спал. Сидел над бумагами, как всегда. Услышал шаги за дверью и не стал звать караул — решил, что караул уже мёртв. Взял шпагу, задул свечи и встал за креслом. Заговорщики вошли, выдвинули ультиматум. Его величество отчего-то решил, что сможет наставить их на путь истинный словами. Те замешкались. Когда мои люди ворвались, из смежных покоев, его величество набросился на первого. Решил, что это убийцы. Хорошо, что один из моих офицеров успел объясниться, прежде, чем Павел успел насадить кого-то на шпагу.

Лиза перевела дыхание, не зная, смеяться ей или плакать.

— А заговорщики?

— Взяты все. С поличным. С ультиматумом, который не успели даже зачесть полностью.

Из спальни вышел человек — среднего роста, без парика, в мундире, застёгнутом наспех, и Лиза узнала императора. Павел держался за косяк, и в руке у него всё ещё была зажата шпага. Он смотрел на несостоявшихся цареубийц, которых вели мимо, и взгляд у него был не гневный, а пустой — как у человека, который увидел, как роют его собственную могилу. .

— Ты знал, — сказал он Верскому, не глядя на него. — Всё это время знал.

— Знал, государь.

— И не предупредил.

— Если бы сказал, вы бы поверили?

Император отвел глаза. Он сам прекрасно понимал, что нет.

Павел перевёл взгляд на Лизу, на Петра, на Шурку, что стояла в стороне с Булкой на плече. Он смотрел на них, с нескрываемым интересом. Особенно его впечатлила чумазая девчонка с крысой, что так не вписывалась в интерьер царских покоев.

— Что с Паленым? — спросил он наконец.

— Взят у ворот. Ждал в карете, когда ему вынесут известие. Известия он конечно дождался, но вовсе не того, которое ожидал.

Император закрыл глаза. Лиза видела, как дрожит у него веко, и поняла: он сейчас не о заговоре думает, а о том, что все эти люди — Пален, Панин, Скарятин, Беннигсен, Зубовы. Ещё вчера они целовали ему руку. И самое отвратительное –– среди заговорщиков собственный сын, первенец. Как теперь верить ему, как смотреть в глаза.

— Потом, — сказал Павел. — Всё потом.

Он повернулся и пошёл по коридору, прямой, как на смотре, и только у самой лестницы качнулся, но не упал, схватившись за перила.

Верский отдал Петра Лизе. Она взяла сына, тёплого, сонного, пахнущего молоком и порохом, и прижала к груди.

— Ты не предупредил меня, — сказала Лиза тихо.

— Не мог.

— Я знаю. — Она помолчала. — Но ещё раз так сделаешь, и я утоплю тебя в Неве сама.

Он усмехнулся — устало, одними губами.

–– Что плохого вам сделала река, что вы в неё этакую образину пихать удумали? –– возмутилась Шура.

Она подошла, встала рядом, на плече чистила усы Булка. Верский посмотрел перепачканную копотью мордашку воспитанницы, и его взгляд потеплел.

— Без тебя я бы не справился, — сказал он.

— Это-то понятно,

Люди остались разбираться с последствиями тяжелой ночи, а крысы разбежались по своим, более важным делам.

За окнами, над рвом, уже серело. Где-то внизу хлопали двери, кричали команды, стучали копыта. Лиза с Петром, Лавр и Шурка с Булкой стояли у окна и вглядывались в предрассветное утро.

Конец