Светлая любовь Темного Лорда

Глава 1

Константин Фрес

Светлая любовь Темного Лорда

— Да как ты мог так поступить со мной?!

Мне кажется, что я кричу.

От крика разрывается все мое существо. Тело словно разлетается на крохотные пылинки по вселенной.

Но на самом деле я не произношу ни звука.

Даже вздохнуть не могу.

Горло пережато спазмом вернее, чем удавкой.

Он казнил меня. Мой жених, мой любимый, мое дыхание, мое солнце и моя жизнь…

Мой удачливый охотник. Быстрый и смелый Йен.

Своим поступком он казнил меня. Вздернул быстро и без колебаний, словно воровку на эшафоте.

И оставил задыхаться и биться.

Страшное и жалкое зрелище.

— Прошу меня простить, — церемонно говорит он, почтительно склонив передо мной голову.

Слишком беспечно и легко. Безжалостно, без капли стыда.

Смотрит мне в глаза, а в них нет сочувствия или раскаяния.

Только мечтательная отстраненность.

Я видела у него такой взгляд, когда он лежал летом, в траве, нагретой солнцем, на холме. И смотрел в небо, в проплывающие облака.

Когда мы строили с ним планы на будущее…

А сейчас его будущее стоит рядом с ним.

Тия Бартон. Она почти что самая завидная невеста нашего городка, затерянного между Темных скал, у Зеркального озера…

Она держит его под руку.

Нарочно к нему приникает и сморит на меня с видом победительницы.

Уголки ее розовых губ чуть подрагивают, и я вижу, как она всеми силами старается не расхохотаться издевательски мне в лицо.

Она знает наперед, что меня ждет.

Побои от родных, презрение со стороны всего поселка.

Мне придется сторониться людей, потому что меня могут и камнями закидать, если встретят на улице. Потому что у нас от невест отказываются только в самых редких случаях.

Когда невеста нечиста…

И она знала это, перебегая мне дорожку и принимая ухаживания моего жениха.

От ее вида, вида победительницы, мне становится еще дурнее.

Сглатываю ком, душащий меня, и чувствую, как льются слезы.

Плакать перед этой парочкой стыдно.

Но я никогда не ощущала себя большим ничтожеством, чем сейчас.

Я раздавлена. Я такая жалкая, что самой от себя противно. Ненужная. Негодная. Брошенная, словно сломанная вещь.

О, лучше б мне умереть!..

— Ты же клялся мне в любви! Ты клялся всем, и моим родителям тоже, что мы будем вместе! Ты говорил, что весной мы поженимся! — пролепетала я.

И тут же стыжусь этих ненужных жалких слов.

К чему просить у того, кто все решил?

Вымаливать все обратить вспять?

Вымаливать любовь, которой уже нет?..

Я замолкаю, оглушенная жгучим стыдом.

Хотя хочется кричать, плакать и молить!

— Я больше не люблю тебя, — отвечает Йен равнодушно. И эти слова проводят еще одну кровоточащую полосу на моем истерзанном сердце. — Да и никогда не любил, наверное. Ты дорога мне как сестра. Но не как жена.

Я даже внятно говорить не могу. Я что-то лепечу, но из горла моего вырываются только бессвязные звуки да хрип.

Все мое существо вывернуто наизнанку.

Мне кажется, я сейчас упаду. Скачусь ему в ноги. Будто умоляя Йена передумать, вернуться ко мне.

— Они же со свету меня сживут, — в ужасе произношу я свой главный страх. — Забьют до смерти!.. Ты же знаешь!.. Зачем обещаться девушке, если не можешь и не хочешь исполнить своих клятв?!

В семье, где десять детей, и семеро из них девицы, которых выдать замуж не так-то просто, потому что приданое у всех бедненькое, отказ жениха от невесты просто трагедия.

А для таких родителей, как мои, и вовсе смертельный грех, и позор.

И, разумеется, в этом позоре виновата буду я!

Не смогла удержать любовь жениха!

Значит, вела себя как-то не так. Была недостаточно услужлива и мила со своим будущим господином-мужем.

Или вовсе — жених отведал запретного до свадьбы. И более ему ничего от бедной невесты не нужно.

Люди злы; они обязательно будут шептаться об этом за моей спиной.

И мать с отцом предпочтут смыть этот позор кровью.

Моей кровью, рузумеется! Так что расправы мне не избежать…

— Так вышло, — разводит руками Йен.

А Тия жмется к нему сильнее, вспыхивает румянцем и тихонько смеется, абсолютно счастливая.

Глаза ее сияют.

— Я был с Тией, — твердо, чеканя каждое свое бесстыдное и безжалостное слово, говорит он. Словно вбивает гвозди в крышку моего гроба. Навсегда гасит солнечный свет над моей головой.

Был — значит спал.

Обнимал ее обнаженные бедра, касался дрожащего живота.

Сливался воедино с ее юным телом.

Любил ее, властвовал над ней, заставлял ее отдавать ему самое сокровенное, и любовался ее прелестями.

От одной мысли, что эти двое, может, всего день назад в жаркой постели играли в самую сладкую и бесстыдную игру, меня мутит.

Видение обнаженных тел, переплетенных рук и ног, преследовало меня.

В ушах звучали сладкие стоны.

И вместо крови по моим жилам бежал жидкий огонь, от которого я корчилась и умирала…

— Я обесчестил ее. И перед ее родителями повинился. Я обязан жениться на этой девушке!

— Что?! Что?!

Зачем я спрашиваю? Ведь все ясно…

Тия жестоко смотрит мне в лицо. В ее глазах торжество и радость.

Раньше, когда они были слишком юны, когда им было по пятнадцати, они встречались.

Это были невинные детские встречи.

Но в них уже зарождалось взрослое чувство.

Но союз их был невозможен.

Йен не особо богат.

А Тия — очень завидная и богатая невеста в нашем городке.

Она не особо красивая.

Милая, конечно, потому что еще молода. Но много женихов за ней не бегало.

Отец ее берег для выгодной партии. Не для Йена, конечно.

Но пришла эта осень.

А вместе с ней и дурные вести с востока.

До нашего города долетела молва, слухи, что Темные Господа, о которых пару столетий никто ничего не слышал, вдруг решили вернуться жить в наши края.

А значит, им нужны были слуги. Служанки, если быть точнее.

И таковых они набирают среди людей, просто указав пальцем на понравившуюся девушку.

Что с девушками будет дальше? Никто не знал.

Раньше, пару веков назад, служанок свозили в Темные скалы. И, говорят, живьем сбрасывали в холодные глубокие шахты. Не очень-то похоже на службу, скорее — на жертву.

Но Темные Господа не привыкли объяснять своих действий.

И отец Тии опоздал. Слишком долго выбирал дочери партию получше.

Муж должен был спасти Тию от внимания Темных Господ.

Но все те

Так что Тия рисковала оказаться в одном ряду с другими и проделать путь на дно шахты, как любая другая, приглянувшаяся Темным Господам.

И откупиться от них не вышло б.

В кармане Йена вдруг брякнул тяжелый кошель, набитый монетами.

И мне все становится понятно.

Йену щедро заплатили, чтоб он это сделал.

Заплатили, чтоб он обесчестил Тию.

И женился на ней.

…Ведь Темные Господа интересуются только нетронутыми, непорочными девушками… Порченная им ни к чему.

И Тия, сохрани она себя нетронутой, наверняка попала бы на отбор к ним вместе с прочими девицами.

Йен спас Тию. Не меня — хотя мог бы взять и жениться. И мне б тогда ничего не грозило.

Но он предпочел ее.

Потому что меня не любил никогда!

Ну, и тепленькое местечко себе обеспечил. Жениться на ней теперь ему просто придется, иначе его поколотят палками слуги ее отца.

А значит, и жить в богатом доме ему тоже… придется. И богатое приданое Тии он тоже получит.

Отец Тии не тот человек, с которым можно шутки шутить и не считаться.

Если бедный женишок заупрямился бы, его б погнали к алтарю силком. Или просто приволокли б на веревке, как упрямого барашка.

Мой отец такого себе позволить не может.

Не посмеет.

Не сможет.

И оспаривать решение Йена тоже не станет.

— Ты понимаешь, что станет со мной? — шепчу я.

Йен раздраженно отворачивается от меня.

— Но я тебя не касался, — ответил он. — Ты невинна. Что с тобой может быть?!

— А может, — зловредно хохотнула Тия, — уже нет? Может, ее кто-то уже огулял. Вот она и устраивает сцены, рыдает. Хочет, чтоб ты ее грех прикрыл.

От соперницы, признавшейся в грехе, мне, невинной, это слышать невыносимо вдвойне.

Мне невыносимо хочется ударить ее по счастливому лицу, по улыбающимся губам, сказавшим эту гадость.

Но вместо этого я распахиваю дверь и ухватываю Йена за рукав.

— Пошли оба вон! — кричу я с внезапно появившимися силами. — Вон, потаскуха! Не марай наш дом своим присутствием!

Вся сила, вся жизнь, что еще оставались в моем теле, были вложены в этот крик.

Лицо Тии переменилось.

— Да как ты смеешь, — шипит она.

Йон обнимает ее за плечи. Драки между нами ему точно не надо. Как и слухов о том, что будущая женушка его потеряла невинность до свадьбы.

— Это всего лишь нищая девка, — уговаривает он ее. — Пусть себе орет. Кому интересны ее крики?

— Вон, грязные мерзавцы! — в ярости кричу я.

Тия тихонько смеется.

Мой гнев ее не пугает. У нее есть Йен, готовый защищать ее.

А за мной нет никого…

— Удачи тебе, — издеваясь, говорит она. — Темные Слуги скоро прибудут сюда. И тогда… лучше б я оказалась права, поверь мне!

Глава 2

Беда не приходит одна.

Только открой ей двери, и неприятности последую одна за другой.

Слетятся, как демоны, на запах дурной смерти.

Не помню, сколько я сидела, оглушенная свалившимся на меня горем.

Ничего не слыша, не видя, не чувствуя.

Я словно умерла, утратила душу. Только мое тело дышало, сердце билось.

Но разум и чувства меня покинули.

Куда я теперь?..

Как мне жить? Что делать?

Да и для чего мне она, жизнь-то, теперь?..

…Очнулась я лишь когда в доме стало слишком громко.

То многоголосо вопило и стенало горе.

— Что… — хрипнула я пересохшими губами, поднимаясь. — Что происходит?..

Младшая сестренка где-то надрывно кричала:

— Матушка, не губи!

А мечущиеся по дому сестры и братья, словно испуганные тени, шептали и бормотали в ужасе:

— Темная Жатва, минуй меня!..

— Да что случилось-то?! — вскричала я, бросаясь туда, где было так страшно и шумно.

Мать и отца я застала у общей девичьей комнаты.

Сестер как ветром сдуло, все попрятались.

Наверное, даже из дому сбежали, чтоб не слышать и не видеть этой страшной смертельной возни.

Братья были тут, стояли рядом.

Но словно неживые, окаменевшие. Испуганные и растерянные. Не смеющие вмешаться.

А родители силой тащили из комнаты вон Юну, мою младшую сестру.

— Пошла! — рычал отец, дергая ее под руки.

Но она вцепилась в косяки с такой силой, что пальцы побелели.

А взрослый мужчина не мог ее с места сдвинуть.

И кричала, заливаясь слезами, кричала так, что кровь застывала в жилах от ужаса и жалости:

— Не выдавайте! Матушка! Отец! Пощадите!

— Да что тут происходит? — снова выкрикнула я.

Мать без сил выпустила сестру из рук, тяжело дыша.

Ее серое, помертвевшее лицо было растерянным.

— Темные Слуги, — выдохнула она. — Они велели нам выдать одну девицу от нашей семьи им в услужение. Юнку отдадим. Она с ними уйдет. Ты по весне замуж выйдешь. Все в доме просторнее будет…

От простоты и беспощадности этих слов у меня волосы встали дыбом.

В них не было ни жалости, ни страха, ни колебаний.

Только голый деловой расчет.

— Темные Слуги? — изумленно повторила я. — Это что, какая-то шутка?..

Я не могла поверить, что древняя легенда оживет. Что она все же станет реальностью.

Слишком много всего произошло в нашем маленьком поселении из-за этих пугающих слухов!

— Какие шутки, — огрызается мать. — Они уже в нашем городе!

— Вы их видели?! — я все еще не верю.

— И даже говорили с ними, — отвечает отец. — Точнее, слушали, что они нам велят. Болтливых-то они не очень жалуют. Да и нам велели молчать!

— Так всем будет лучше, — уверено произнесла мать. — Ну, вставай, Юнка! Хватит выть, все уже решено.

Юна рыдала, дрожа всем телом.

— Матушка, пощади! — кричала, умоляла она сквозь слезы, прижимая руки к груди, словно защищаясь от метящей в ее сердце смерти.

Разум мой помутился.

— Лучше?! — вскричала я. — Всем?! А ей будет лучше?! Это же верная смерть!

Зимой? В стужу? В темную шахту в старой скале? Смерть, точно…

— Цыц! Чего несешь? — окрысился на меня отец. — Это служение Темным Господам! Не смерть! Но это неточно. Ну, хватит орать, корова! Поднимайся! Городской голова ждать не станет! Пошлет солдат — они-то тебя приласкают по-свойски! Погонят копьями! Мы ему уже обещали тебя, так что обратной дороги нет!

— Лучше пусть копьем заколют, чем умирать, разбившись, в ледяной шахте! — верещала Юна. — Лучше сами убейте! А я не пойду!

Невыносимо было смотреть, как страдает это чистое, маленькое и беззащитное существо. Она ведь совсем молоденькая. Чистая, наивная и невинная.

Зато решение ко мне пришло само собой. Оно принесло умиротворение

И я даже ощутила тихую радость от того, как просто все разрешилось.

Вот, значит, каково мое предназначение. И какова миссия в этой жизни.

— Не троньте ее, — сказала я тихо, но звучно. — Вместо нее я пойду. Сама. Не надо стражи.

— А? — не поняла мать. — Ума лишилась? Куда ты пойдешь?! К Темным? А свадьба твоя как же? Что мы Йену и его семье скажем?! Они-то полным ходом готовят свадьбу. Это ж такие траты! Думаешь, так просто они скажут: «Ну, так и быть!»? Да нам вовек не рассчитаться!

— Свадьбы не будет, — спокойно ответила я.

— Это не тебе решать! Ишь, придумала что!

Юна смотрела на меня огромными глазищами, с надеждой и мольбой во взгляде.

Она абсолютно не понимала, почему я решила вместо нее шагнуть в пугающую неизвестность. Но была мне благодарна за это.

И отчаянно хотела жить.

— Не мне, — согласилась я. — Но все уже решено. Йен отрекся от меня. Бросил. Оставил. У него теперь другая невеста, Тия.

— Потаскуха! — взревел отец, отпуская Юну и набрасываясь на меня. — Ты что, осмелилась с ним спать?! Ты дала ему, бесстыжая?!

Удары посыпались на меня один за одним.

Я только успела голову руками прикрыть и сжалась в комок, чтоб отец не разбил мне лицо.

— Я не сделала ничего дурного! — пронзительно выкрикнула я.

— Это позор для всей семьи! Позор! Порченная! — свирепствовал отец.

— Нет! Я чиста! Он выбрал Тию! Он взял ее! Он уже ее муж!

Отец замахнулся кулаком. Он меня не слушал; не слышал.

Наотмашь хотел ударить.

Но мать повисла на его руке. Не дала опуститься его кулаку на мою голову.

— Не калечь! — прохрипела она, сдерживая отца изо всех сил.

— Позор!.. Пальцами будут тыкать!.. Хочешь прослыть матерью потаскухи?!

— Вот и отдадим ее Темным Слугам! — уговаривала мать отца. — Когда люди узнают, что свадьбе не быть, что Йен отрекся от нее, разговоров и шепотков не избежать! Издеваться станут! А если она и вправду не врет? Если невинна? Тогда Темные Слуги ее заберут! И тем докажут, что она чиста. И о свадьбе никто не спросит. Скажем — Темные слуги забрали. Какая ж свадьба, если Темные Господа ее себе захотели? Ну? И никто на нас не посмеет пальцем указать! И имя наше честное будет обелено и избавлено от позора! Не калечь ее, не порть ей лицо! Побьешь потом, если она соврала. Уж тогда я защищать ее не стану. Еще вожжами привяжу!

Отец, дрожа от гнева, медленно опустил занесенную руку.

Лицо его было красно и страшно.

— Но мы обещали Темным другую, — хрипло произнес он.

— Да им-то какая разница! — горячо зашептала мать. — Им-то какая разница? Для них мы все на одно лицо! И имен наших они не спрашивали! Так что отдадим ее. И всем будет лучше!

Второй раз за сегодня я услышала это жуткое «всем будет лучше».

И меня до самых костей пробрало могильным холодом.

Она правда считаете, что это будет лучше для меня?..

Глава 3

Девушек, собранных для Темных, согнали в дом главы города.

Не знаю, как родители объяснили городскому голове замену одной дочери другой. Только они что-то ему говорили.

Мать шипела, словно змея, отец зло смотрел на городского голову.

А тот все поглядывал на меня.

Его маленькие глазки так и сверлили меня!

Но их разговоры меня мало волновали.

Я понимала: если Темные Слуги решат меня забрать, то ничто этого решения уже не изменит.

Потому очень ждала испытания. А оно было, разумеется.

По очереди все девушки раздевались до одной только нижней сорочки, легкой, белой.

Темные Слуги забирали девушек по одной и уводили за закрытые двери, в темный большой зал.

Что там происходило, было неизвестно. Только городскому голове было велено молчать об испытании.

Сердце мое было неспокойно. А вдруг я окажусь недостаточно чиста для них?!

Снимая юбку, дрожа от страха и холода — комнату натопили почему-то очень плохо, — я думала о том поцелуе, что подарил мне Йен. Вдруг для Темных это тоже грех? Вдруг я окажусь слишком порочна для них?

Всех девушек увели.

Родителей моих давно вытолкали вон.

И я в одиночестве ожидала своей участи.

Тут-то и настиг меня городской голова…

Все-таки, это был его дом. И если прочих людей вывели, то он-то знал лазейки, чтоб просочиться в комнату, где держали девушек, предназначенных для Темных.

— А вот и ты, невинное дитя, — произнес он, появляясь из-за темной панели.

Она была словно дверца в тайный лаз.

А он — как похотливый кролик.

— Что вам нужно? — испуганно шепчу я, прижимая к груди одежду.

Его масляный взгляд обшаривает меня с головы до ног.

Омерзительное чувство!

— Я предлагаю тебе спасение! — шепчет он. А голос мерзкий, липкий, трясущийся.

— Какое еще спасение? — лепечу я.

Градоначальник придвигается как можно ближе.

Помимо холода в его нетопленном доме я ощущаю смрад его дыхания и жар, исходящий от его разжиревшего тела.

— Глупенькая! — шепчет он поддельным жалостливым голосом. — Ты что, не понимаешь, зачем тебя сюда привели, и для кого?

— Понимаю, — резко отвечаю я.

— И согласна стать игрушкой, вещью для этих чудовищ? — вскрикивает он. — Да непонятно, зачем им юные невинные девы! Уж не затем, чтоб браком сочетаться!

— Выбора у меня нет, — глухо отвечаю я.

— Выбор всегда есть! — горячо возражает он. — Почему ты должна жертвовать собой ради спокойствия города?! Пусть об этом другие думают. Ты же достойна большего. Ты должна жить!

Мне тут же стали ясны мотивы его заботливости.

Родители назвали ему причины, почему я тут.

Подозрение, что я не чиста, развязывало ему руки.

Он жаждал моего тела.

Он видел свой шанс.

И отступать не собирался.

Тут я почувствовала себя всецело в его власти.

С него никто не спросит, если он тут же обесчестит меня.

Темные меня не примут.

Родители поверят в то, что я отдалась Йену.

И в мои слова о насилии со стороны градоначальника никто не поверит.

— Одно твое слово «да», и ты спасена, — шептал он, наступая. — А если откажешь… Темные Господа вообще не люди. Они старые, скользкие и страшные извращенцы. Старые, понимаешь? Меньше сотни лет никому нет! Ты им достанешься. И уж они-то с тобой церемониться не станут! Даже представить страшно, что они сделают с тобой! Ну?!

Я не могу и слова сказать от страха. Вот попала, так попала!

Только трясу головой. — Что?! — одергивает меня грубый голос. — Что ты мычишь, я не понимаю!

— Н… нет, — через силу выдыхаю

Мне страшно до черноты перед глазами, но я упрямлюсь.

Давлю даже робкие ростки отчаянных мыслей о том, что этот мерзкий человек может быть мне спасением.

Мне нет спасенья.

— Что — нет?! — раздраженно спрашивает он.

— Я не буду твоей никогда, — выдыхаю я упрямо. И, смягчившись, добавляю: — Да и ничьей вовсе.

Мужчина чуть не воет от злости, разочарования и… нетерпеливого вожделения.

— Дура! — шипит он.

Его тяжелые влажные ладони нетерпеливо шарят по моему телу. Сминают тонкую нижнюю рубашку.

Грязно, просто и липко скользят по моим замерзшим бедрам, задрав одежду.

Оставляют чуть заметные влажные следы на белом чистом полотне и на теле.

Это неприятно.

Кожа моя и так холодна. А его влажные ладони делают этот холод просто невыносимым.

— Да ты пойми, — снова шепчет он жарко, подавляя мое сопротивление. — Ты пойми, дура, что одно твое слово, и ты спасена! Ты не пойдешь к ним, в шахту. Ты останешься жива! Ты здесь, в поселке, останешься! Только покорись… скажи мне «да». Стань моей! Здесь, сейчас! Это быстро… и не так больно, как разбиться в шахте и ждать смерть, замерзая!

Но то, что он со мной хочет сделать, прикончит меня так же верно, как выстуженная зимними ветрами шахта.

За связь с мужчиной вне брака меня же камнями закидают. Отец насмерть забьет.

А этот похотливый хитрец, получив свое, разумеется, не женится на мне.

Даже если и защитит от Темных Слуг. Если найдет способ не выдавать разъяренным людям меня.

В лучшем случае он просто спрячет меня, и буду я жить как жук в коробочке.

Пока не задохнусь. Недолго.

Или же тотчас отречется от меня, взяв свое.

Скорее всего, так.

Он ведь нащупал слабое звено — оговор родителей. Он знает, что они за меня не вступятся. Поэтому его власть надо мной безгранична.

Я — беззащитна.

— Я хочу тебя, — шепчет он, жаркий, жирный, воняющий потом и больным, немытым телом, прижимаясь ко мне все смелее и крепче. — Ты такая прекрасная, чистая, светлая! Да я им всем шеи посворачиваю за тебя! Я!..

Он преисполнен своей восторженной бравадой.

Только это вранье.

Теперь я это четко знаю!

Я чувствую это по его скорым касаниям.

Он словно обжигается о мое тело.

Действует быстро, грубо, словно боится быть пойманным.

Каждый миг готов отскочить от меня, чтоб Темные Слуги не застали его за тем, что он портит то, что предназначено для Темных Господ.

Их-то добыча должна быть чиста и непорочна.

Ни о какой защите с его стороны речи и не идет.

Стоит ему получить желаемое, он точно бросит меня, как использованную изломанную игрушку, на растерзание толпе!

— Я не буду твоей никогда! — в отчаянии выкрикиваю я, отталкивая его прочь.

Он отшатывается.

В его холодных, заплывших жиром глазах похоть и лютая досада.

— Так хочется издохнуть? — зло спрашивает, наконец, он.

Я лишь качаю головой.

— Меня берут в услужение Темным Господам, — глухо отвечаю я. — Не на смерть.

А вот это уже моя ложь. Ложь, в которую я хотела бы верить!

Ведь от Темных Господ еще никто не возвращался.

Ни живым, ни мертвым.

И тел девушек, отданных им в услужение, не находили.

Так гласят старинные легенды.

Голос мой дрожит.

Издохнуть мне не хочется. Страшно.

Это в начале я была преисполнена решимости и твердости.

А теперь с удовольствием увернулась бы от выбранной собой же судьбы.

Но у меня ведь есть одна веская причина этого не делать. Я должна!..

И, упрямо сцепив зубы, я буду идти выбранной дорогой.

Бледный толстяк захлебнулся злобой.

Он еще молод. Одет хорошо, в дорогие ткани, в костюм, который сидит на нем идеально. Зимой он носит плащ, подбитый черным блестящим мехом.

Но какая-то болезнь точит его тело, отчего он сделался рыхлым, жирным, потным.

Хоть он и потомственный глава города, а успехом у девушек точно не пользуется.

Со мной у него никогда ничего не вышло бы.

Во-первых, он слишком высокого мнения о себе и своем положении. Ухаживать за небогатой девушкой он точно не стал бы.

Во-вторых, такая, как я, даже не посмотрела бы на этого заплывшего бледным желтоватым салом больного мужчину.

Да и никакая другая женщина на него не соблазнилась бы, несмотря на его богатство, будь то старая дева или вдова.

Он думает, что все это из-за его невероятной толщины.

Отчасти это так.

Но больше его болезненного тела отталкивает его прогнившая насквозь вонючая душонка.

— Ты будешь в их руках безмолвной вещью, — рычит он. — Не человеком! Игрушкой! Даже если они позволят тебе прожить чуть больше — ты будешь бесправной вещью! Они станут обращаться с тобой хуже, чем с тупыми животными! Да ты и будешь для них тупым животным!

Угрозы и запугивания — это все его инструменты в общении с женщинами.

Никто от него доброго слова не слышал.

Только гнусный шантаж и грязную брань.

Если ему нравилась какая-то девушка, то он угрозами принуждал ее обратить на себя внимание.

Я молчу.

Мне и так страшно.

А его слова делают каждый миг моего существования невыносимым настолько, что я хочу кричать.

Но вместо этого закусываю губы и опускаю лицо, чтоб не упасть в обморок.

— Не хочешь спастись, — рычит он, наступая, — так я сам тебя спасу! Темные Господа не примут порченную!

— Что, — ахаю я, но сделать ничего не успеваю. — Вы не смеете!..

Но он решился.

Похоть пересилила его страх перед Темными Слугами.

Жажда заполучить меня стерла последний здравый смысл в его голове.

Он уже видел меня бессловесной вещью.

Не человеком.

Бесправным существом, к чьим жалобам не прислушается никто. Да и разговаривать которому не разрешено.

И он хищно накинулся на меня.

Припер к холодной стене.

Навалился толстой тяжкой тушей.

Скрутил руки.

Запечатал мой кричащий рот слюнявыми губами.

Я словно увязла в болоте. Задушенная и задавленная.

Вонючий мерзкий запах его тела почти вышиб из меня сознание.

Паника накрыла с головой. До дрожи, до тошноты.

Словно трясина забирает меня, медленно выпивая жизнь.

— Нет, нет!

Я рвалась из его рук, как могла. Отталкивала.

Но он и впрямь был как болото.

Не выберешься…

Слышала, как трещит моя одежда в его руках, когда он путался в тонком белье, добираясь до моего голого тела.

Кричала от боли, когда он сжимал меня мерзкими липкими пальцами. До синяков.

— Они чуют ведь, — шептал он гадко, грязно, тиская меня. — Унюхают, что ты не чиста, и не возьмут тебя. А мы никому ничего не скажем. И у Темных Слуг

И потянулся снова к моему лицу своей отвратительной жирной рожей.

Грубо и больно сжал пухлыми водянистыми пальцами мою грудь.

— Нет! Нет! — в ужасе вопила я, брезгливо отталкивая этого жирного и липкого человека.

Лучше уж лететь вниз, в шахту, чем быть с ним хоть миг…

Глава 4

Темные Слуги одинаково относились ко всем людям.

К бедным девушкам, к сильным мужчинам и к главе поселка — все равно.

Внезапно распахнулись двери в комнату. И толстяк не успел отпрыгнуть от меня.

Его так и застали — когда он задирал мне рубашку и тискал мои бедра.

— Она сопротивлялась! Не желала идти в услужение к Темным Господам! — испуганно выпалил он, желая как-то оправдать свои действия. — Удрать хотела! Я ее пытался задержать!

Не знаю, насколько они ему поверили.

Но оплеуху один из Темных Слуг выписал ему такую, что толстяк покатился по дощатому полу.

Лицо его было разбито в кровь. Он хныкал и ворочался на полу, как полураздавленная гусеница.

Темный просто переступил через него и подошел ко мне.

И в лицо мне пахнуло ужасом и темной смертью.

Они пришли за мной.

Не знаю, на кого похожи Темные Господа.

Слуги же точно походили на людей.

Высокие, стройные. Две руки, две ноги, голова. Сложенные, наверное, атлетично.

Одеты все в черное. Одежда, красивая и вычурная, обтягивала их тела как вторая кожа.

Бронированные шипастые куртки на груди были перетянуты многочисленными ремнями. Ремни эти словно удерживали рвущееся из сердец Темных Слуг зло.

Даже руки этих странных существ были скрыты черными кожаными перчатками.

На головах — странные черные шлемы, словно составленные из перекрещенных пальцев чудовищ с острыми когтями.

Эти когти закрывали лица, впивались в щеки Темных Слуг, оставляя открытыми лишь глаза, нос и губы.

Наверняка это доставляло какое-то неудобство, подумалось мне.

Но Слуги словно не замечали колющих их кожу шипов. Будто вовсе не ощущали боли.

Да и холода наверняка тоже, вдруг подумалось мне. На улице-то мороз, а они одеты не в меха и не в шубы — в тонкую кожу…

Тот, что подошел ко мне, принюхался с какой-то звериной жуткой жадностью.

Словно хотел меня сожрать и выбирал местечко посочнее.

Его рука в черной перчатке легла на мое плечо.

Сильные пальцы крепко впились в мою плоть.

Он отстранил меня от стены, в которую я, казалось, вросла.

Встряхнул грубо и жестко.

Положил руку на мою голову и негромко бросил:

— Молчи.

Только сейчас я поняла, что рыдаю, и дыхание мое громкое и частое, будто я долго бежала, а теперь не могу надышаться.

С трудом я подавила свой плач и глянула в его лицо.

Встретилась взглядом с его холодным спокойным взглядом.

— Опусти глаза!

Его слова были резким приказом.

— Не смей смотреть в лицо Темным без разрешения, — продолжил он. — Никому. Никогда. Поняла?

— Да, Ваше Темнейшество, — пролепетала я, трясясь.

— Неверно. К Темным Слугам обращайся — Темный. К Темным Господам — Темнейший. Поняла?

— Да, Темный, — пролепетала я. — Но как я узнаю…

— Узнаешь. Не понять невозможно.

Слуга кивнул головой и продолжил меня осматривать.

Его рука бесцеремонно меня обшарила.

Мои голые ноги под задранной рубашкой. Словно его пальцы искали капли крови от утраченного девства.

Расстёгнутый ворот моего платья, отыскивая на коже под ним следы бессовестных поцелуев.

Дрожащую шею.

Он будто проверял, не попортил ли жирный дурак товара.

И, кажется, результаты осмотра его удовлетворили.

Он грубовато оправил на мне одежду, крутанул, осматривая со всех сторон. Одернул помятый подол, пряча мои ноги, и резким кивком головы велел мне следовать за ним.

Я на деревянных негнущихся ногах шагнула вперед, ослепленная бьющим в глаза дневным светом.

— Ваша милость, — стонал на полу толстяк. — Я же старался для вас…

Темный Слуга, уже отошедший на порядочное расстояние от него, обернулся и вдруг снова шагнул к поверженному толстяку.

Без слов, без выражения ярости или еще каких-либо эмоций, он что есть сил пнул толстяка в жирный бок, да так, что тот закатился от боли в скрежещущем крике.

И заизвивался — ну, точно, как разрубленный надвое червяк.

Но это был не жест, которым Темный Слуга защищал меня и мою честь.

Нет.

Так он наказывал того, кто посягнул на собственность Темных Господ. Не более.

Для Темных Слуг мы все были равны.

Посмей я повести себя дерзко или просто неправильно, посмей я глаза поднять и дерзко глянуть — такого же удара не миновать и мне.

* * *

В соседнем зале, отведенном для испытаний, были две пугающие вещи.

Во-первых, большая купель с прозрачной странно голубой водой, похожей на огромный топаз, занимающий собой всю бадью.

Холодной даже на один только взгляд.

Неподвижной, прозрачной и голубой, ослепительно сверкающей под светом свечей.

Во-вторых, мои родители.

Они стояли у стены, тараща на меня глаза.

Вскоре к ним присоединился и побитый толстяк, охая, ахая и хромая.

Мне показалось, что отец с матерью смотрят на него как-то чересчур зло.

И мать шипит, как змея.

Означало ли это, что градоначальник поделился с Темными тем, что родители привели не ту дочь, что обещали?

Или, может, он Темным нашептал о том, что я могу оказаться не чиста?

Оттого и испытание мне полагалось какое-то иное?

Я не знала.

Просто видела, как они собачатся в темном углу.

А тысяча тревожных мыслей метались в моей голове, заставляя меня замирать от ужаса.

И тогда мне стало нестерпимо, до дрожи и скрежета зубов, страшно.

Если сейчас Темные объявят, что я в чем-то виновна, и выбросят меня прочь, то мать с отцом тут же просто разорвут меня на части!..

И Юна пойдет к Темным…

— Уберите их! — выкрикнула я в панике, упираясь босыми ногами в пол и сопротивляясь, не позволяя себя вести.

Темным Слугам не было меня жаль. И мои душевные терзания их не интересовали.

Не желая сражаться со мной и бороть мое упрямство, они бесцеремонно подхватив меня под руки.

Протащили меня до купели и вздернули над ней.

Я только успела ноги поджать, чтоб не ушибиться об край.

В следующий момент они с силой опустили меня в странную ярко-голубую воду, выбив столб брызг.

Она вскипела вокруг моего тела обжигающими холодными пузырями.

Я даже вскрикнула и попыталась

Но Темные Слуги крепко держали меня.

Дышать в этом холоде мне удавалось короткими рваными вздохами.

Удерживая силой, Темные Слуги опустили меня глубже, и сверкающая холодная вода сомкнулась над моей головой.

Мне показалось, что меня обложили колкими ледяными пластинами, которые болью обжигали мою кожу. Впились острыми когтями в мой череп.

От этой ломящей невыносимой боли я зажмурила глаза.

Прикусила губу, чтоб не закричать и не задохнуться в воде.

Меня трясло так, что каждая мышца казалась напряженной до боли струной.

«Да я сейчас умру! — в панике подумала я. — Они же просто утопят меня!»

Но вместо смерти я вдруг ощутила, как мое сердце забилось сильнее.

Холод вдруг вокруг моего тела вдруг обратился в жар.

Я с изумлением распахнула глаза и увидела, что от меня исходил теплый мягкий желтый свет, пронизывающий волнующуюся над моей головой жидкость.

Пузыри вскипали в золотом свечении.

И голубая вода таяла, словно испаряясь.

А склонившиеся надо мной лица Темных Слуг, освещенные этим светом, становились более живыми…

«Чудо какое», — только и успела подумать я, изумленная. И замерла, прекратив вырываться.

Сильные руки Темных выдернули меня из купели, и я с шумом вдохнула воздух.

Вода лилась с меня потоками, и свет гас.

Темные Слуги по обыкновению своему молчали.

Но я поняла, что испытание прошла.

Потому что Темные тотчас накинули мне на плечи теплое мягкое покрывало, растерли, высушивая мое тело и мокрые волосы.

Глава города недовольно поморщился. Он остался ни с чем — а смотрел на меня с таким вожделением!

А мать истошно закричала:

— Чиста, она чиста! Видите, вы?! Она чиста!

Похоже, для нее это было самым главным — то, что теперь никто не посмеет показать на них пальцем.

А о том, что меня уведут навсегда и непонятно что сделают, ее не волновало.

От этого сердце сжималось, словно в стальных тисках.

Мать была всегда строга.

Но я даже не могла помыслить, что значу для нее так мало.

Практически ничего.

Темные и ей не ответили. Но вопли ее им не понравились.

Они бесцеремонно вытолкали мать с отцом прочь. А меня один из них подхватил на руки и вынес в другую комнату, словно драгоценную ношу.

Глава 5

В другой комнате девушки сушили свои волосы у теплого камина, вытирали мокрые тела мягкой тканью.

Нам всем предстояло переодеться в легкие платья из светло-серого льна, в фартуки из белого чистого полотна, и в такие же светлые чепчики.

На ноги полагались довольно теплые башмаки.

Но платья были легче летних.

На улице зимой в этом?..

Да и часа не продержусь. Замерзну на ветру.

— Оно и к лучшему, — глухо произнесла одна из девушек. — Долго мучиться не придется. К утру мы все будем мертвы. А сели нас, замерзших, кинут в эту шахту, то будет не так больно.

Она была старше всех.

Ей, наверное, было почти тридцать.

Она была сильной и рослой. В ее крепком теле была какая-то могучая, почти звериная, выносливая и статная красота.

Только вот лицо ее было серым и печальным.

И волосы серые и тусклые.

Даже после купели Темных.

Тридцать — и не замужем. До сих пор чиста.

Она невесело усмехнулась, натягивая тонкие шерстяные чулки.

Наверное, ее рассмешило то, что ни для кого из людей она не сгодилась — а вот Темные Господа нашли ее для себя подходящей.

От ее слов прочие девицы впали в уныние.

Они уже не так быстро натягивали на себя одежды.

Кто-то горько и отчаянно заплакал. Умирать так страшно мало кому хотелось.

И тогда я изо всех сил помотала головой.

— Нет, нет! — вымолвила я. — Мы не умрем! Темный Слуга говорил со мной. И велел обращаться к нему — Темный. А к Господам — Темнейшие. Если б мы должны были умереть, разве стал бы он меня учить, как себя вести с ними? Как приветствовать?

Девушки уставились на меня с отчаянной надеждой.

Старая девушка невесело усмехнулась, аккуратно повязывая белый фартучек.

— Кто ж их знает, этих Темных, — проворчала она. — Что у них там на уме. Но я б предпочла к утру замолкнуть навсегда.

— Ты здесь не одна, — резко заметила я. — Может, кто-то хочет счастливо пережить и эту ночь тоже!

Она усмехнулась, опустила юбку, прикрывая сильные стройные ноги.

— Хотите, — ответила она. — Кто ж мешает-то?

Нас, одевшихся, едва высохших после купания, выгнали из дома.

На улице было холодно и вьюжно.

Ветер был ледяным, и я в тонком льняном наряде тотчас продрогла до костей. Зуб на зуб не попадал.

Лоб оледенел.

Но нельзя было и рукой двинуть, чтоб растереть замерзшее лицо.

Нельзя было и глаз поднять, чтоб посмотреть, что ждет меня впереди.

Темные Слуги пребольно били стрелами нам по рукам, по пальцам, стоило потянуться ладонью к озябшему лицу.

И я покорно брела вперед, ощущая на себе любопытные взгляды жителей поселка, собравшихся проводить тех, кого потребовали себе в услужение Темные Господа.

Эти взгляды казались мне ожогами. Потому что каждый из этих взглядов мог оказаться ЕГО взглядом…

Но не думать о нем. Не думать.

Это и хорошо, что Темные Слуги не велели поднимать глаз. Так я наверняка не увижу его. Не увижу. И вольна буду думать, что и Он пришел меня проводить, даже если это и не так.

И смотрит на меня с раскаянием, болью и жалостью!

Я шагала к повозке, в которую, словно овечек, сгоняли девушек Темные Слуги.

Девушки дрожали от холода и страха и сдавленно рыдали.

Темные же Слуги словно не замечали зимней лютой стужи.

На них, на их одеждах, не было ни клочка меха. Ни кусочка теплой ткани. Неужто мороз им не страшен? Они его не чувствуют?

«Да живые ли они», — вдруг полыхнул страшный вопрос в моей голове.

Позади нас, пыхтя и стеная, тащился глава нашего городка.

Он должен был принять от Темных Слуг грамоту, что город выполнил свой долг перед Темными Господами, и ничего не должен, если все пройдет хорошо.

У повозки мне велели остановиться.

Меня снова осмотрели, крутя и вертя, как мяч.

Ощупали плечи. Коснулись головы. Велели показать зубы.

И лишь после этого на мои трясущиеся плечи один из Темных Слуг накинул длинный серебристо-серый тяжелый плащ, подбитый серебристым песцом.

На голову мою натянул капюшон и, схватив за затылок снова принудил опустить лицо.

— Не смотри на Темных! — услышала я грозный оклик.

Темный втолкнул меня в повозку.

Голос показался мне знаком до боли.

Я не смогла не посмотреть.

И в глазах моих потемнело!

Глава 6

— Но я заплатила… собой заплатила! — вырвалось у меня.

Я отчаянно закричала на всю площадь, увидев у повозки мою сестру, Юну, одетую так же, как и я.

В те же серебристо-серые чистые одежды, в такой же белый скромный крохотный чепец.

Ту, что я спасала!.. Как она очутилась здесь?!

Темные Господа оказались жаднее, чем я думала?!

— Я же отдала себя! — не унималась я, хоть и понимала, чем мне грозит этот крик. — Зачем вы берете ее?!

Это ведь была главная причина того, почему я сейчас здесь!

В наш дом беда вошла вместе с грамотой, в которой было сказано, что отец и мать должны были отдать свое дитя в услужение Темным.

Это значило — навсегда. И что с ней станет, никто не мог сказать.

Они Юну выбрали потому, что она была совсем молода и чиста.

Почти ребенок.

Она от ужаса рыдала так, что едва не задохнулась и не лишилась чувств у самой повозки.

Люди загомонили, зароптали на площади. И один из Темных Слуг ударил меня по лицу стрелой, зло рассекая мне кожу на щеке.

Крик мой захлебнулся и замолк.

А вместе с ним и ропот среди людей.

Мать же с отцом упрямо молчали. Притащили вторую дочь на казнь — и молча сверкали злобными глазками исподлобья, глядя, как темные и ее забирают!

Им было ее не жаль…

Хотя любому существу с живым сердцем смотреть на то, как страдает и рыдает от ужаса это невинное, чистое существо, их юная дочка, было невозможно!

— …Не плачь, крошка, — произнесла я легко, когда освобождала ее от страшной обязанности, которую принесли для нее в то утро родители. Хотя, казалось, сердце мое остановилось и умерло. — Не надо. Вместо тебя я пойду. А что? На лицо мы все для них одинаковы. Никто и не заметит подмены. Да и какая им разница?

Юна тогда насилу успокоилась.

А я, в каком-то странном приподнятом настроении, пошла собираться.

«Шахта упокоит меня, — твердила я себе. — Скоро для меня все кончится. И мой позор, и боль, и несостоявшаяся любовь, что рвет мне сердце. И затихнут, умрут воспоминания о жестоком возлюбленном, который бросил меня в шаге от свадьбы».

Так я думала.

Хотела обменять свою никчемную, кончившуюся жизнь на ее!

И вот оказывается, что моя жертва была напрасна!

Глупая, я решила, что спасла ее!

Но захлебывающаяся от ужаса Юна, трясясь от холода, стояла рядом со мной!

— Молчать там, в повозке! — одернул меня грозный окрик Темного. — Не то обеих вздернем на воротах дома!

— Самонадеянная сучка. Ты что, возомнила, что можешь распоряжаться и указывать Темным Господам, кого им взять? — услышала я знакомый гундосый задыхающийся голос.

Толстяк стоял рядом с повозкой.

Он немного оправился от ударов, которыми нагадил его Темный Слуга. Стоять прямо мог.

Но именно меня он винил в том, что заработал их.

— Думаешь, они по единому твоему слову откажутся от своего желаемого? — издеваясь, злорадно шепчет он.

— Юна, детка! — тихо рыдаю я, протягивая руки к сестренке. — Как же так!..

Она рыдает так, что, кажется, все ее тонкое тельце ходит ходуном.

Сжатые у груди посиневшие ручки беззащитно трясутся.

Даже теплый плащ, которым Темные ее милосердно покрывают, оказывается слишком тяжел для нее. Она едва не падает бессильно под ноги Слугам.

Темные Слуги подхватывают ее под руки и швыряют в повозку, ко мне в объятья.

— Бедняжка!

Я пытаюсь ее поднять, но вместо этого сама падаю.

Потому что хлесткая пощечина обжигает мою щеку.

— Получи, высокомерная дрянь! Опусти глаза и не смей скулить!

Я ощутила на губах вкус крови.

— Знай свое место, гадина! — злобно и радостно тянет глава города, встряхивая брезгливо пухлую руку, которой ударил меня. — Отныне ты ничто, и никто! Вещь, не человек! Помалкивай и учись кланяться! И не поднимать на меня глаз, мерзавка! Не хотела слушаться? Получи!

Очередным тычком заставляет склониться, опустить лицо.

Глумится, упивается последними глотками власти надо мной.

Душит свою жгучую досаду, что ему не удалось мною овладеть.

— Тебя кинут в глубокую шахту, — зашипел он мне на ухо, жарко, радостно, подобравшись с помоста к повозке близко. — Вместе с твоей обожаемой сестричкой, которую ты защищаешь! Надеюсь, вы не сразу расшибетесь до смерти, а помучаетесь как можно дольше!

От его гадких злобных слов мороз бежит по коже. От омерзения меня тошнит.

Но ни крикнуть в свою защиту, ни ударить его теперь я не могу.

Если я подниму без разрешения руку, меня просто разорвут на куски безмолвные Слуги Темных.

И не только меня.

Я слышу рыдания сестры за спиной, и мое сердце рвется на части от жалости.

Я правда думала все исправить.

Я хотела защитить Юну. Думала, что раз моя никчемная жизнь кончена, так получится хотя б ее жизнь выторговать.

…Но когда в семье десять детей, и семеро из них — девушки, которых не так-то просто пристроить, выдать замуж, избавиться сразу от двоих — это благо….

Наверное.

…Так будет лучше для всех…

Тем более под таким благовидным предлогом.

Семья могла отдать одну девицу в жертву Темным Господам.

Ту, на которую они указали. Но если я вызвалась сама, то отчего не отдать двоих?..

Ищу глазами в толпе провожающих мать и отца.

Хочу посмотреть на них. Увидеть в их глазах хоть какое-то подобие стыда и раскаяния. Жалость и боль. Хоть что-нибудь живое, человеческое!

Но не нахожу.

Они стоят вдвоем, словно окаменев.

Смотрят прямо, не тушуясь. Зло.

Им не жаль. Ни меня, ни бьющейся в истерике маленькой Юны.

Они готовы огрызаться и отбиваться от обвинений плечом к плечу.

Все, что их заботит — это их честное имя. Но не наши маленькие жизни!

— Будьте вы прокляты! — выдыхаю я со всей страстью, на какую способно мое сердце.

Они не слышат этих слов. Слишком уж далеко стоят.

Но, кажется, смысл сказанного до них доходит.

Потому что я с удовольствием вижу, как ужас отражается в их бессовестных равнодушных глазах.

И мать торопливо отступает, в страхе прячет под платком лицо.

Отец стоит, как завороженный. Словно проклятье уже его достигло.

А рядом, неотрывно глядя на меня, стоит тот, кого я любила больше жизни, и тот, кто меня предал.

Мой Йен. Мой славный, храбрый и ловкий охотник.

Моя любовь, моя

Тот, кто мне обещался, и тот, кто никогда мне не будет принадлежать. Лжец…

Лучше бы я не видела его!

В груди моей словно солнце взорвалось, открылась старая рана, сделавшись свежей и горячей!

Полыхнуло пламя отчаяния, выжигая все мысли и чувства!

И я снова ощутила острое желание умереть. Сию же секунду.

Раз уж любить мне судьба не позволила!

Упасть в холодную темноту и покончить с любовью, которая жила в моем сердце даже сейчас.

Что же ты сделал со мной, Йен…

Как же ты мог?!

За что?! Ведь ты клялся, что любишь!

Проклясть его у меня не хватило духу.

Я все еще любила его.

Глядела в его лживые глаза, на его красивые сильные руки охотника, в его красивое лицо, и любила. Даже сейчас.

Страшные слова застыли на губах, а мы так и смотрели друг на друга, понимая, что в этот день, на жертвенный алтарь, привело меня его предательство.

Темные Слуги были молчаливы.

Они погрузили в повозку всех выбранных девушек и накрыли нас плотной толстой тканью.

Точно как кур или овечек.

Зато мгновенно стало тепло и тихо.

Из-под накидки напоследок разглядеть поселок можно было лишь приникнув к бортам повозки.

Меж деревянных досок глянуть, из которых была сколочена наша тюрьма, одним глазком.

А голова, хозяин города, был слишком услужлив и слишком жесток.

Он очень хотел выслужиться перед Темными.

И меня хотел лишний раз уязвить.

Причинить боль.

О, он с удовольствием уложил бы меня на сковороду, в кипящее масло, чтоб посмотреть, как я буду корчиться, чтоб утолить свою жажду мести.

Но такой возможности у него не было.

Темные Слуги отогнали его.

Их движения были четкие и точные, как будто Слуги не живые, а какие-то механизмы. Как часы.

Без эмоций, без злости — но и без жалости.

Они отстранили, отогнали родных, прощающихся с плачущими испуганными и продрогшими девушками. Отогнали и главу города.

Его, пожалуй, грубее прочих.

Потому что он рвался ко мне поближе, и был слишком дерзок.

Словно хотел дотянуться, изломать меня на прощанье.

Вырвать волосы. Наговорить ядовитых гадостей, что разъедят мне душу.

Он лишился власти надо мной, я навсегда выскользнула из его рук.

И он понимает это.

Это подстегивало его и заставляло совершать неразумные поступки.

Он тянул руки к повозке, стараясь зацепиться за деревянный борт.

Бежал следом, по снегу, когда повозка тронулась, вместе с прочими родственниками девушек.

Но Темные Слуги бесцеремонно его отпихивали, грубо, пару раз огрев древком копья.

И он падал с болезненным стоном на колени, страдая больше, чем прочие.

Больше, чем те, кто терял своих близких.

Но с усилием поднимался и снова несся следом за повозкой.

— Я любил бы тебя! — взвизгивал он мстительно. — Слышишь, ты?! Я бы тебя любил! Ты была бы богата, я бы!..

Но я ниже склоняла голову. Обнимала рыдающую испуганную сестру, ограждая ее от ледяных порывов ветра.

— Упрямая потаскуха! Я приду… утром я приду и буду наслаждаться твоими стонами! Ты пристынешь к полу шахты и будешь молить меня, что я тебя спас! Слышишь?! Ты пожалеешь, что отказала мне!

Это слышали мои родные.

И тот, кто разбил мне сердце.

Мне казалось, что я слышала раздосадованное кряхтение отца и вой матери.

А тот, чей голос я услышать хотела и одновременно с этим боялась, молчал.

И это к лучшему.

Я кое-как справилась с волнением, спрятав под плащ дрожащие руки.

Глаза мои застилали слезы, но не от страха.

Все прочие девушки рыдали потому, что их пугала неизвестность.

Я… я старалась не думать о прощальном взгляде любимого.

Подавляла адское желание подскочить на ноги, увидеть его еще раз.

Пусть лучше моя душа разорвалась бы в клочья, чем я показала б, что разлука с этим предателем мне страшнее Темных Господ!

— Присядь, родная!

Я потянула сестренку за руку, усаживая ее рядом с собой.

Закутала ее озябшие ножки меховым плащом, обняла ее и привалилась всем телом, стараясь отогреть ее и отогреться сама.

Впрочем, холода я не ощущала.

Сердце мое горело и болело так, что я чувствовала — кожа моя пылает.

Мне было жарко в мехах. Хотелось рвануть на горле завязки, высвободить плечи, подставить пылающие щеки под поры ветра.

Но я сдерживалась.

И ко мне, горящей этим болезненным жаром, льнула замерзшая маленькая Юна.

— Это все из-за меня, — горько шептала она, обнимая меня за шею. — Ты попала в беду из-за меня!

— Что? — переспросила я рассеянно. Мысли мои витали где-то далеко. Там, в городке. Рядом с застывшим у заснеженной дороги молодым охотником. — Юна, детка, нет! Ты тут точно не виновата. Темные Господа вернулись и потребовали дань с людей, какая ж тут твоя вина?

Нет, милая птичка!

Мои беды начались задолго до того, как Темные Господа напомнили о себе.

Я ведь готовилась к свадьбе.

Мать и отец собирали мне немудреное приданое.

И жених торопил. Он говорил, что очень влюблен, мой красивый Йен…

Говорил, что считает дни до того момента, когда мы будем вместе.

Так сильно хотел жениться на мне.

Он старше меня.

Он опытнее меня.

В осеннем лесу, где мы прогуливались вечерами, однажды он поцеловал меня.

И это был первый в моей жизни поцелуй.

Его я запомню на всю жизнь.

Потому что это самая прекрасная сладость, которую я отведала.

А даровал ее мне Он. Мой Йен.

О, как я была счастлива!

Пожалуй, единственный раз в жизни.

Я чувствовала себя любимой. Я чувствовала себя взрослой. Я чувствовала себя женщиной.

Созревшей для любви и запретных желаний.

Еще немного, и я стану женой.

Хозяйкой его дома.

А потом и матерью детей для любимого мужа.

…Какая я была наивная...

Мы танцевали в осеннем лесу, я сплела себе венок из листьев, гроздьев алых ягод и поздних трав.

Мне очень нравилось, что он любуется мною.

Нравилось вызывать восхищение в его глазах.

Я сама себе казалась загадочной и необыкновенной. Я знала, что красива.

Но все это прекратилось в один день.

…Я все еще слышала отзвуки песенки, которую напевала, счастливая, в осеннем лесу, когда в наш дом явился Йен и сказал мне, что он от меня оказывается…

Глава 7

— Приехали!

Я очнулась от своей сладкой дремы.

Мой осенний сон, в котором я была счастлива, погас.

И я снова ощутила холодное дыхание зимы.

Вздрогнула, в испуге притянув к себе Юну.

За тонкими стенами повозки слышались переговоры Темных Слуг. Скрипел снег и выл ветер.

А мы

Я видела далеко внизу петляющую черную дорогу и огоньки города за снежной пеленой.

— Добро пожаловать в Великий Пень, — усмехнувшись, произнесла старая девушка.

Она прислушивалась к происходящему за тонкими стенками со страхом и с волнением, но старалась не подавать виду.

— Почему Пень? — невольно удивилась я.

— Потому что раньше эти скалы были огромным деревом, — ответила она. — В этом дереве Темные Господа устроили свое жилище. Залы, комнаты, террасы… целый город. А потом они ушли, и дерево умерло. Превратилось в голую скалу.

— Откуда ты все это знаешь? — удивленно спросила я.

Она не ответила.

Зато Юна обхватила меня за шею, привлекла к себе и зашептала:

— Ты что, не знаешь? Это же Лия, внучка безумной Гретты! Той жуткой сумасшедшей старухи, которой лет двести! Говорят, она прожила в плену у Темных много лет, а потом они ее выгнали. Или она сбежала. Поэтому она все про них знает… И вечно рассказывает страшные сказки про них.

Лия усмехнулась.

Слышать, о чем мы говорим, она не могла.

Но, наверное, догадывалась.

Но если так, если ее бабка прислуживала Темным, то отчего Лия пророчила нам смерть?..

Спрашивать я не стала.

Да и не успела б.

Теплая плотная ткань, которой была накрыта наша повозка, отдернулась сильной рукой.

И меня кто-то грубо ухватил, вытаскивая на свет белый…

Точнее, в темную ночь!

Небо было темно и покрыто снеговыми светлыми тучами.

Впереди, на заснеженных камнях, виднелся довольно широкий черный лаз. Вход в злополучную шахту!

Вот туда-то нас и повлекли Темные Слуги.

Юна запищала и намертво ко мне приклеилась. Обхватила меня руками и ногами.

Так, что разделить нас было очень трудно.

Так нас и выволокли на мороз.

Тут, в скалах, он был очень силен.

Да еще и ветер гулял.

Следом за нами выволокли и Лию.

Несмотря на свою осведомленность, она тоже перепугалась. С плачем кинулась нам в объятья, и мы приняли ее, позабыв о ее колких злых словах.

Теперь мы были все в одинаковой опасности, в одинаковой беде.

И всех нас троих погнали к смертельному краю.

Небеса, как мне было жутко!

Я не осознавала того, но сама захлебывалась рыданиями от испуга. Даже мороз меня не брал, потому что от страха кровь кипела.

Темнота морозной бездонной шахты грезилась мне. И пахло оттуда дурной смертью!

Теперь я молилась изо всех сил, чтобы все страхи оказались всего лишь сказкой. И чтобы мы остались в живых.

Но Темным на это, кажется, было плевать на наш плач.

Они гнали нас копьями, подталкивая остриями и направляя древками, к черной яме.

И я закричала, как безумная, когда копье ткнуло меня в живот, сталкивая в черный провал!

Я рухнула на спину.

Страхом меня обожгло с головы до ног.

Но вместо долгого падения я шлепнулась на холодные крепкие доски.

Юна спрыгнула вслед за мной.

И Лия ступила на них вслед за нами.

Вместе с нами на дощатый щит ступил Темный Слуга.

— Не кричать! — велел он грозно.

Но разве можно не кричать, когда и дышать-то страшно?

Я зажала рот руками, чтобы рыданий моих не было слышно.

Темные Слуги меж тем принесли вязанку хвороста, несколько мешков и бросили их с нами на доски.

Один из Слуг встал рядом со мной и кивнул головой своим собратьям, показывая, что готов… Готов к чему?!

Где-то заскрипели колеса, звучно дрогнули натянувшиеся веревки.

Деревянный настил подо мной дрогнул и медленно начал уходить вниз.

И мы втроем, под присмотром Темного Слуги, стали опускаться вниз, под землю.

Было невероятно холодно.

Так холодно, что мы, втроем сбившись в кучу, не могли согреться.

Закрывались своими меховыми плащами, прижимались друг к другу, и все равно дрожали.

Один только Темный стоял ровно, словно мороз его не беспокоил совсем.

Однако, чем ниже мы опускались, тем больше странно жарко мне становилось.

Точно так, как во время испытания, в ледяной воде.

Тело мое начало пылать, как в летний полдень на солнцепеке.

А кожа стала испускать то самое теплое, желтое сияние.

Словно я была большой свечой.

Сквозь теплый тяжелый плащ сияние было незаметно, а вот сквозь тонкую льняную одежду — очень даже хорошо видно.

— Вот зачем они дали нам такую легкую одежду, — пробормотала я, глядя, как мои ноги превращают юбку в приглушенный фонарик. — Мы для них точно не люди. Мы удобные и нужные вещи…

Скоро мы втроем осветили шахту, в которую спускались, и какой-то зал внизу.

Стены шахты странно поблескивали.

Я положила ладонь на камень, и по нему разбежались разноцветные искры.

Я увидела черные и зеленые волокна дерева, и драгоценные камни меж ними.

— Дерево превратилось в опал, — заметила Лия, наблюдая, как мой свет льется вниз по стене шахты.

— Не сметь говорить в присутствии Темного без разрешения! — рявкнул Темный Слуга, и мы смолкли.

Вскоре мы опустились на пол этого зала, и Темный Слуга знаком велел нам сойти с досок.

Сам он снес мешки и вязанку хвороста, бросил их у промерзшей стены.

Снова вернулся на помост, дернул веревку, и его начали поднимать наверх.

А мы остались тут, внизу, в каменном темном мешке.

А за Темным Слугой еще и каменный люк закрылся, замуровывая нас тут одних!

Глава 8

— Ну, чего расселись, бездельницы? Думаете, вас для этого сюда доставили?

От этого голоса, исходящего словно из души мрака, окутавшего зал, мы втроем вздрогнули.

Страх неминуемой смерти отодвинулся.

Но этот голос… что за существу он принадлежал?

В нем не было ни тепла, ни участия.

Только равнодушный и злой холод.

— И нечего так таращиться на меня, — продолжал тот же голос, приближаясь. Я услышала и звук неторопливых, но твердых шагов. — На вашем месте я б опустила голову! Вас что, Темные не учили? Тогда моя палка вас научит наверняка!

В круг света, что испускали наши тела, вошла женщина.

Явно человек.

Средних лет, крепкая. Ей, наверное, было около сорока. Она была чуть старше Лии, но при этом она выглядела лучше.

Чистое, без морщин, светлое лицо не было бледным.

Не было и синяков от недосыпа и утомления под глазами.

В темных волосах, убранных под чепец, не было видно седых волосинок.

Если б она жила в нашем городе, нашлось бы много желающих на ней жениться.

Она была одета в коричневое платье из хорошего сукна, в зеленый жилет и в белый фартук.

Ее свечение почти погасло.

Да, да, она светилась так

— Темные не велели нам смотреть в их лица, — отважилась ответить я. — Про людей ничего не было сказано.

Женщина усмехнулась и красноречиво подняла палку.

Она хлопнула ею о свою ладонь. Звук удара парализовал меня.

И я, сама не зная почему, быстро склонила голову, пряча взгляд.

— Вы все — Осенние Цветы, — произнесла она тяжким голосом. — А я — ваша наставница. Зовут меня Бесси. Отныне вы на службе у Темных и Темнейших. И должны слушаться меня беспрекословно.

— Как же мы будем вас слушаться, — робко произнесла Юна, — если вы нам запрещаете говорить и спрашивать, а сами мы ничего об этом месте не знаем?

Бесси сердито засопела и снова звучно шлепнула палкой о ладонь.

— Люди совсем сошли с ума! — прошептала она сердито. — Начали присылать детей! Сколько тебе лет, дитя мое?

— Шестнадцать, — несмело ответила Юна.

— Да? — недоверчиво произнесла Бесси. — А выглядишь ты худой и бледной, и на вид тебе не более четырнадцати.

— Да ей точно шестнадцать! — вступилась я за Юну.

— Молчать! — грозно рявкнула на меня Бесси. — Я с ней говорю, а не с тобой! Тебе-то откуда знать?

— Но я ее сестра, — несмело ответила я.

— Двоих из одного дома отдали? — поразилась Бесси.

— Нас много, — торопливо пояснила Юна. — Сестер семеро, а еще трое братьев…

Бесси еще раз вздохнула. В ее темных холодных глазах промелькнула тень жалости.

— Отправить бы тебя домой…

— Нет, нет! — завопили мы с Юной в один голос.

— Я буду стараться! Я буду хорошо служить! — кричала Юна. — Я все могу!

— Если ее вернуть, если сказать им, что Юна не подошла Темным, они убьют ее, — глухо произнесла я. — Это ведь позор.

Бесси снова мотнула головой, осуждающе поджала губы.

— Ну, на кухне сгодишься, — произнесла она уже мягче. — Будешь при мне неотлучно. Только не думай, что я позволю тебе бездельничать!

Юна затрясла головой.

— Я так не думаю!

— Тем лучше для тебя. Стало быть, Юной тебя зовут?

Юна кивнула.

— Ну, а ты как зовешься, — обернулась ко мне Бесси.

Ее палка — старая, высохшая, осиновая, но все еще гибкая, — снова опустилась на ее ладонь с нехорошим звуком. От него по коже так и бежали мурашки.

— Я Дея, госпожа Бесси, — поспешно ответила я.

— Сколько тебе лет, Дея?

— Восемнадцать, — опустив глаза, ответила я.

— Восемнадцать! Самое время иди замуж. Ты молода, красива… Отчего ты не замужем?

Я склонила голову еще ниже.

Слезы навернулись на глаза.

Бесси словно нащупала больное место в моей душе и нарочно давила туда.

Чтобы было больно.

Словно своей палкой секла мне кожу.

— Отвечай!

От ее грозного окрика я вздрогнула.

— Я должна была выйти замуж, — прошептала я. — Но жених мой предпочел другую.

— Это хорошо, — грубо произнесла Бесси. — Не хлюпай носом. Я должна была убедиться, что за тобой не явится освободитель. Или еще хуже, — она вдруг недобро глянула на Лию. — Что ты вдруг вздумаешь бежать сама. Предатели не стоят такого риска, нет уж. И держаться от них надо подальше!

Лия съежилась от страха под ее взглядом.

А Юна так и ахнула.

— Так это правда! — вскричала она. — Вы были знакомы с ее бабкой, Греттой?

Бесси молча изучала лицо девушки.

— Да-а, — протянула она, наконец. — Те же черты. Те же дерзость и высокомерие в глазах. Странно, что Гретта тебя не спрятала и позволила забрать.

— Она стара и немощна, — тихо ответила Лия. — И ничего не решает.

— Стара! — с нехорошим удовлетворением воскликнула Бесси. — Что ж, поделом ей. Оставалась бы здесь — была б молода.

— О! — воскликнула я удивленно. — А вы…

— Мне двести пятьдесят лет, — с гордостью ответила Бесси. — Темнейшие щедро делятся долголетием со своими верными слугами. И одному только небу и Темнейшим ведомо, сколько я проживу.

Но, как бы горделиво не звучали ее слова, пальцы ее все ж дрожали.

И я заметила на ее запястьях застарелые, белые, тонкие, как нити и бледные, как тени, шрамы.

Может, от побоев.

А может, от грубых веревок, стягивающих ее руки.

Какое-то наказание за побег Гретты она понесла. Видимо, Темнейшие были щедры не только на долгие годы жизни, но и на расправу.

— Ну, хватит болтать! — сердито вскричала Бесси. — Нужно скорее привести в порядок кухню. Да и место, где вы будете жить, тоже неплохо было б отмыть как следует!

— Кухню? — удивленно переспросила я.

— Конечно, кухню, — ядовито ответила Бесси. — А где, по-твоему, ты находишься? Это господская кухня. Тут Темнейшим готовят еду.

— А что едят Темнейшие? — спросила я.

— Что сами пожелают, — грубо ответила Бесси.

— Я умею хорошо готовить мясо, — робко произнесла Лия.

— Фу! Фу! Смрадная, дымная пища! Не смей даже думать, что твоя стряпня сгодится Темнейшим! — вскричала Бесси.

— А я умею печь хлеб, — сказала я.

— Хлеб? — повторила Бесси. Голос ее дрогнул. — Хлеб… вероятно, Темнейшие его тоже не захотят. Но есть мы, прислужницы Темнейших. Нам хлеб нужен всегда.

— Ты давно не ела хлеба, госпожа Бесси? — спросила Юна тихонько.

Бесси ответила тоскливым молчанием.

— Где же ты жила все это время? С Темнейшими? Они с собой тебя привезли?

Бесси встряхнулась, словно освобождаясь от печали, тоски и тяжких дум.

— С собой? — насмешливо воскликнула она. — Вот уж нет! Я тут и жила.

— Но тут холодно и страшно, как в пещере! — ужаснулась я.

Глаза Бесси вспыхнули недобрым огнем.

— Тут да, — ответила она. — А ниже, ближе к горячему земному ядру, вовсе неплохо.

— Под землей? — ужаснулась я. — Без солнечного света все это время? Это же ужасно!

Мне вдруг подумалось, что дарованное Темнейшими эльфийское долголетие не такое уж благо, если жизнь проходи в кромешной холодной тьме.

Но Бесси рассмеялась над моим испугом.

— Да уж куда лучше, чем в вашем крохотном городишке! — ответила она.

Глава 9

Есть хотелось дико. Не помню, когда в последний раз я ела.

Но Бесси не волновали такие мелочи.

— Шевелитесь, лентяйки! — безжалостно командовала она. — Нужно привести в порядок хотя бы уголок кухни. Где вы собираетесь спать? В грязи, в пыли и в паутине? Господа не любят неопрятных! Если вы выпачкаетесь, вас выдерут, как следует!

— Когда же нам дадут поесть? — испуганно спросила Юна.

Она тоже была голодна.

И перспектива голодной смерти ее не радовала.

— Когда Темные Господа пожелают вас накормить, — огрызнулась Бесси.

— А когда они пожелают?!

— Когда прибудут в Великий Пень, — ответила Бесси.

— Так их тут все еще нет, одни слуги?! — испуганно спросила я. Бесси лишь кивнула.

— Для того вас и собрали — чтоб

— Но что, если их не будет месяц? — с ужасом спросила Юна.

Бесси усмехнулась.

— Потерпишь! — ответила она. — Они ведь, как будто, поделились с тобой бессмертием?

— Когда же успели?!

Бесси хитро глянула на нее.

— А голубая ледяная вода, — произнесла она. — Разве ты не отведала ее холода? В нем-то и был заключен секрет долгой жизни Темнейших. Так что месяц без еды ты протянешь. Дальше — как будет угодно небу и Темнейшим.

— Но я буду страдать! — в ужасе вскричала Юна.

— Еще как будешь, — ответила Бесси. — Но это не освободит тебя от работы.

Однако ж, мешки, оставленные Темным Слугой, она разобрать поспешила.

Там она нашла наше «приданое» — вещи, что добрые люди дали в помощь избранным Темными девушкам.

Несколько глиняных горшков, кружек, простых ложек и вилок, выточенных из рогов животных.

Пучок свечек, кулек с солью и сахаром, какие-то толстые мохнатые шали, чтоб мы могли согреться.

И кусок хлеба. Половина каравая, но собранная с любовью и милосердием.

Хлеб, бережно завернутый в вышитое полотняное полотенце…

Схватив его, Бесси прижала его к лицу, жадно принюхалась.

— Ах, сколько лет я не пробовала хлеба, испеченного человеком! — прошептала она чуть слышно. — Сколько!..

Она разломала его тотчас же, на четыре куска.

Один торопливо принялась есть сама, другие нам отдала.

И мы, чуть не давясь, принялись есть эту нехитрую еду, чуть подсаливая мякиш.

— Из чего же пекут хлеб Темные? — осмелилась спросить я.

Бесси пожала плечами.

— Верно, просеивают пыльцу цветов и лунный свет, — проворчала она. — Только хлеб их не питает. Он вкусный, как… как сладость, как медовые соты. Только нет в нем силы земли, как в человеческом хлебе.

— Скучаете по миру людей? — спросила я. — У вас там… кто-то остался?

Лицо Бесси сразу переменилось.

Из расслабленного и мечтательного сделалось холодным.

Она метнула взгляд на Лию и резко отряхнулась, будто крошки хлеба могли ее испачкать.

— Нет, никого, — резко ответила она. — Ну, сколько можно лопать? Шевелитесь!

Во втором мешке были собраны несколько кульков с крупами, сухари, мука. Не бог весть что, но увидев их, Бесси повеселела.

— А ты переживала, что есть нечего, — посмеиваясь, произнесла она. — Вас неплохо собрали в путь. Значит, голодать точно не придется.

Увидев каши, Юна успокоилась.

А я невольно отметила, что в обоих мешках не было ни единой вещи, которая раньше принадлежала б нашей семье. Ни мешочка с крупой или с сухарями, ни коробка спичек. Ничего.

Немного заглушив голод, мы принялись за работу.

Ожидая прибытия новых служанок, Бесси немного подготовилась к уборке.

Принесла несколько ведер, щетки и метлы.

Свои нарядные серые плащи нам пришлось снять.

Поверх красивых, но бесполезных на таком холоде льняных одежд мы напялили темные шерстяные юбки, что положили для нас в мешок сердобольные горожане.

Повязали шерстяные платки крест-накрест на тело.

— Раз вызываешься печь хлеб, так займись-ка печью! — завила Бесси, вручая мне совок, щетку и угольное ведро. — Вычисти ее и растопи. Не то холод нас доконает быстрее голода. Закоченеем так, что никакие Темные не помогут.

Сама же она с девушками, вооружившись щетками на длинных-длинных ручках, принялась отскребать пыль и грязь с высоких стен и с пола в небольшом закутке, где нам предстояло обосноваться на эту ночь.

Щетки их доставали почти до потолка.

Они сдирали серую пыль, обнажая красивое, благородное дерево и зеленые опаловые прожилки в нем. И темная, угрюмая, грязная комната преображалась, становясь величественной.

Я же поскорее занялась печью.

Свечение мое постепенно гасло, становилось все холоднее, и мне не терпелось поскорее развести огонь, чтоб хоть согреться немного.

Щеткой я смела с кирпичей паутину.

Вычистила из печи остатки золы, что слежалась чуть не в камень. Ручкой щетки колотила по наиболее отвердевшим остаткам прогоревших углей, совком собирала их и щеткой выметала серую пыль.

Было трудно; то и дело я смачивала щетку, чтоб прибить поднимающуюся пыль.

Щетка быстро леденела в моих руках.

Щетина ее гремела, становилась колкой и ломкой.

Но я старалась очистить каждый кирпичик. Каждый шов между составляющими печь камнями.

И скоро она была ну как новая.

А руки мои — красными и замерзшими. И свечение мое почти погасло.

Наверное, на него у меня просто не оставалось больше сил.

— Давай, давай, девонька! — подбодрила меня Бесси. — Растопишь печь, и станет жарко. Тут очень хорошая тяга, огонь займется мгновенно! Мы нагреем воды, обдадим пол кипятком, и будет очень чисто и тепло!

Шмыгая носом, я наломала тонких веточек в куче хвороста, оставленного Темными. Надрала коры с веток покрупнее, сложила ее шалашиком в печи и обложила тонкими ветками.

Подожгла кору, и языки пламени запрыгали по сухому дереву.

А мои протянутые к огню руки больно заломило, закололо словно острыми иголочками.

Они отходили от мороза медленно, расправлялись замерзшие скрюченные пальцы.

И я чуть не рыдала в голос от ломящей боли.

Слезы капали с моих ресниц, но я старалась не подать виду, греясь.

— Ну, чего ты там застыла? — одернул меня грозный окрик Бесси. — Сейчас все прогорит и погаснет, а ты дров не успеешь подложить! Ну, шевелись! Всем охота согреться!

Пришлось ее послушаться, тем более что пальцы немного отогрелись и более-менее слушались.

В вязанке с хворостом обнаружился и топорик — маленький и легкий, но удобный и острый. Наверняка кузнец положил для нас.

Для наших тонких рук этот топор был самым удобным.

Им я быстро порубила ветку потолще и аккуратно разложила получившиеся дрова над разгорающимся пламенем.

Потом принялась рубить самые крупные ветки и стволы молодых деревьев.

Полешки кидала в топку не глядя.

Бесси не наврала — тяга была отличная, такая, что в трубе завыло.

Огонь пылал все веселее, густое и сухое тепло начало наполнять пространство.

Только сейчас я заметила, как продрогла и как трясусь вся.

— Живее, живее! — подгоняла меня Бесси. — Сейчас согреем воды, напьемся чаю! И будет совсем жарко!

Я рубила дрова, не жалея сил.

Бесси, взяв ведро почище, отправилась куда-то за водой.

А девушки, измученные, с заледеневшими руками, побросали свои щетки и прижались к медленно нагревающемуся боку печи.

— О, я думала, у меня душа вылетит вон, — прошептала в слезах Юна. — Еще немного, и я насмерть бы замерзла!

— Старуха на меня волком смотрит, — жаловалась Лия. — Будто я что плохое ей сделала! Ох, чую — изведет она меня!

— Наверное, твоя бабка перед ней в чем-то провинилась, — шепотом предположила Юна. — Вот Бесси и злится!

— А я тут причем, — огрызнулась Лия, чуть не плача. — Ох, нелегкая мне достанется судьба!

— Здесь холодно! — зло отчеканила Лия. — Холодно, как в самом холодном ледяном аду! И кормить они нас не собираются! Ты что, не слышала? Или не поняла еще, что мы им как муравьи, как мухи! Захотят — раздавят, захотят — голодом заморят! И новых наберут!

Кажется, ее накрыла с головой истерика со страхом.

Говорить она не могла, только всхлипывала и дергала головой.

Словно тонула и пыталась выбраться, глотнуть воздуха.

— Но ведь мы здесь для того, чтоб оживить этот огромный дом, — робко напомнила Юна. — Не может же быть, чтоб мы были не важны!

— Слишком много о себе возомнила, — раздался насмешливый голос Бесси.

Она снова появилась из темноты, из дверного проема, ведущего в другой зал или коридор. Отсюда было не разобрать.

Она принесла пару ведер с водой.

С той самой, что сияла как голубой топаз и даже на вид была просто ледяной.

— Но нам так сказали, — робко вступилась за сестру я.

— Мало ли что вам говорили, — фыркнула насмешливо Бесси, покосившись на Лию. — Я даже знаю, кто вас пичкал этой дрянной глупостью. По-настоящему возродить и отогреть это место могут только Темнейшие. Когда явятся сюда, разумеется. А ваше дело — приготовить им достойное место для жизни.

Глава 10

— Нечего грязными руками тянуться к пище!

Осиновая палка Бесс, о которой мы позабыли, прогулялась по нашим рукам, когда мы вздумали достать посуду и крупы.

Было ужасно больно. На пальцах остались горящие красные следы.

Лие досталось больше всех. От удара осиновой палкой кожа на тыльной стороне ее ладони лопнула, пошла кровь.

Лия вскрикнула. А Бесси недобро усмехнулась и звучно шлепнула этой же палкой о свою ладонь.

— Мыть руки, — прошипела она недобро. — Для кого вскипячена вода?! А потом привести себя в порядок! Снять грязное! Прибрать волосы! И только потом — готовить пищу! Привыкайте выглядеть опрятно, скромно и чисто! Тут вам не хлев!

Пришлось подчиниться, хоть побитые пальцы болели и плохо слушались.

Бесси проследила, чтоб мы вычистили ногти, отмыли лица и руки чуть не по локоть.

Только после этого она разрешила нам заварить чай — травы, что собрали для нас сердобольные люди, — и поставить вариться кашу.

Но и за этим нехитрым процессом она зорко наблюдала.

Лию заставила перемыть тщательнее глиняный горшок и обдать его кипятком три раза, прежде чем она всыпала туда чай.

Меня же она заставила сначала тщательно перебрать крупу, удалив не только грязные, испорченные зерна, но и сколько-нибудь некрасивые.

После этого я в глиняной миске перемыла крупу для каши так чисто, что вода, в которой эта крупа была замочена, оставалась кристально-чистой.

Но и после этого Бесси, тыча в меня палкой, заставила еще трижды сполоснуть крупу. И лишь затем — залить ее горячей водой и дать постоять, чтоб ушла горечь.

— Вот так-то, — довольная собой, ворчала она. — Все должно быть очень чистым. Привыкайте, неряхи! Что это? Пятно?

— Вода брызнула на печь, госпожа Бесси, — испуганно ответила Юна. — Из закипевшего котелка…

— Быстро возьми тряпку и протри! — рыкнула Бесси. — И не забывай это делать каждый раз, когда увидишь, что на печь брызгает суп или жир!

Юна от испуга склонила голову и поспешила послушаться.

Я же занялась приготовлением каши.

Остывшую воду слила с крупы, перемыла ее еще раз и переложила в котелок с дном потолще. Залила водой. Немного подсолила и поставила в горячую печь — вариться.

— Тотчас же, тотчас же мой за собой посуду! — бубнила над душой Бесси. — Не оставляй грязного! Живее! Все должно быть аккуратно!

Если честно, я всегда так и делала.

Но тут, с суровым надсмотрщиком над душой, я оробела и боялась лишний раз и пальцем пошевелить. И металась туда-сюда от ее грозных окриков.

Нервы мои были напряжены сильнее некуда, хотя казалось бы, что сложного — просто кашу сварить!

Каша закипела, забулькала.

Я добавила в нее немного сахара, буквально половинку ложечки, немного топленого масла, нашедшегося среди припасов в мешке.

— Сильно не расходуй, — гудела над плечом Бесси, наблюдая за процессом. — Мне тут толстухи откормленные не нужны!

Я тщательно перемешала кашу, которая начала булькать и жирно чавкать, и накрыла ее крышкой.

— Немного потомится, и будет готово, — тихо сказала я Бесси.

Та кивнула головой:

— Вот и славно. А пока живо приведи все в порядок, сотри брызги, и живо мыть посуду!

Чашки, из которых нам предстояло есть, Бесси тоже заставила перемыть на несколько раз. И ложки с вилками прополоскать в кипятке, словно смывая с них налет прошлой нашей жизни.

Пока мы этим занимались, подоспела каша.

От нее шел прекрасный вкусный аромат. Вся вода впиталась в масляную сладкую крупу, и каша была воздушной, рассыпчатой, беловато-желтой.

— Как облака на рассвете, — пробормотала Бесси задумчиво, когда я накладывала кашу по тарелкам. — Что ж, ты неплохо готовишь. Из тебя выйдет толк.

Есть мы уселись тут же, рядком у печи, на недорубленный хворост, набросив на плечи плащи.

И никогда травяной чай и простая скромная каша не были такими вкусными, как здесь, в холодном подземелье.

Хотя стоит признать, что холодное подземелье стало намного теплее.

То ли печь была просто-таки волшебной, то ли стены хорошо хранили тепло.

Да только от горячего чая и от еды мне стало жарко.

Я распустила завязки плаща на шее, чуть сдвинула чепчик со лба.

— Сильно-то не оголяйся, — строго одернула меня Бесси. — Сейчас доедим, и пойдешь со мной за водой. Посуду нужно перемыть тотчас же, не оставляя на завтра. Да еще нужно на завтра, для умывания. А воду мы всю истратили.

Это мне не очень-то понравилось.

Я ужасно устала. Глаза мои слипались. Руки дрожали.

Но делать было нечего.

Я проглотила последнюю ложку каши, чувствуя, как слезы отчаяния щекочут мне нос. Наверное, от усталости мне вздумалось реветь. Но именно сейчас, издерганная и измученная, я ощутила просто невероятные безысходность и отчаяние…

— Шевелись! — окрикнула меня Бесси.

И я послушно нащупала натруженной ладонью ручку ведра.

* * *

За дверями кухни был мрак и холод.

И огромный, как широкий тракт, коридор.

По одну сторону его тянулись двери, по другую — высокие сводчатые окна, наглухо заложенные камнями.

— Если их размуровать, то будет виден свет? — спросила я.

Бесси усмехнулась.

— Что, так быстро соскучилась по солнцу?

— Нет, но все же?

— Будет, — ответила Бесси.

— А Темные Господа любят свет? Или нет? Они ведь

Бесси снова усмехнулась.

— Они темны не потому, что страшны или света не любят, — вполголоса произнесла она. — Они хороши собой и светлы лицами. Только тьма в их сердцах. Они недобрые, высокомерные и холодные. И знают это.

Коридор скоро вывел нас в огромный зал, и я ахнула, рассматривая его своды.

Моего свечения было б маловато, чтоб осветить его весь, но круглую площадку, сравнимую с базарной площадью нашего города, я осветила.

Посередине ее бил фонтан с той самой голубой ледяной водой.

Он был очень изящно выполнен из камня, кажется, белого.

А весь зал походил на амфитеатр.

Стены его поднимались ярусами, и каждый был украшен воздушными каменными анфиладами.

На них-то и разрослись грибы, мхи и цветы, светящиеся в темноте и освещающие весь зал до самого сводчатого купола.

Они были блеклые, тощие и слабые.

Но все равно красивые больной, умирающей красотой.

Среди плетей заиндевелого мха на колоннах были устроены кое-как и фонарики.

Они горели тускло, свет их был теплый и неяркий. И из-за их света все это величественное помещение казалось мне сказочно прекрасным.

— Хватит глазеть, — одернула меня Бесси. — Наполним ведра — и обратно!

Но уйти обратно на кухню нам было не суждено.

Прежде, чем я запустила в источник свое ведро, коридор, ведущий в зал, наполнился шумом. Топотом копыт и голосами.

— Темнейшие! — в сильнейшем волнении выдохнула Бесси. — Кланяйся, девчонка! Ниже голову!

Я склонилась, пряча лицо. Хотя больше всего на свете мне хотелось посмотреть, что за существа эти Темнейшие.

Ну, кое-что я увидела.

Лошади.

Они у Темнейших были хороши.

Не такие, как у нас в городе. Намного красивее. Тонконогие, с блестящей, как алмазы, шерстью. С красивыми седлами и богатой сбруей.

Сами Темнейшие — а именно они нас окружили, — были одеты в очень красивые одежды.

В белые, усыпанные жемчугом и перламутром так, что казалось, будто это дождь льется по ледяной стене, и в черные, расшитые серебром и золотом.

Впереди всех, на черной тонконогой горячей лошади была женщина.

Разодетая в светлые одежды, украшенные серебром и жемчугом.

С длинными и светлыми волосами, ниспадающими нежными локонами чуть ли не до колен.

Изящная и прекрасная, с глубоким мелодичным голосом.

Но в словах ее слышался лед.

Высокомерие ее обжигало слух и сердце.

— Служанки? — воскликнула она, осадив скакуна. — Здесь служанки!

Бесси рядом со мной задрожала.

— Приветствую вас, Темнейшая. Мы всего лишь хотели взять немного воды, Темнейшая, — смирно произнесла она.

— Мне все равно, зачем вы здесь, — грубо перебила ее Темнейшая. — Это кто?

И она указала на меня.

У меня от страха ноги подкосились.

Я едва не упала на колени и чуть не завопила от страха.

Внимание Темнейшей к моей персоне показалось мне чем-то ужасным.

Сердце мое колотилось, словно вот-вот свершится что-то непоправимое.

Что-то страшнее, чем смерть.

— Это юная служанка, свежий Осенний Цветок, — поспешно ответила Бесси. — Она совсем неопытная, пугливая. Сегодня только прибыла…

— Мне все равно, — ледяным змеиным голосом ответила Темнейшая, — опытна она или нет. Она здесь затем, чтоб выполнять свой долг! Годится она для этого?

Долг!

Я так и ахнула.

Тело мое задрожало так, что ручка ведра выскользнула из ладони.

Бесси перевела дух.

— Годится, — тихо ответила она.

— Так подготовьте ее! — резко велела Темнейшая. — Живо!

Бесси снова вздохнула, словно проглатывая свое волнение.

И обернулась ко мне.

Я подняла на нее перепуганный взгляд.

Ее лицо было каким-то неживым, серым.

— Ну, девочка, — произнесла она отрывисто, с трудом проговаривая каждое слово, — теперь тебе предстоит сделать то, зачем ты сюда была привезена.

— Но разве не убираться, — промямлила я. — Наводить порядок! Мыть и скрести!

Бесси лишь качнула головой отрицательно.

А сильные руки схватили меня и бесцеремонно сорвали с плеч теплый плащ.

— Ты должна будешь возлечь на ложе с Темнейшим Господином, — печально и немного торжественно произнесла Бесси.

Глава 11

— Нет-нет-нет! Я не могу! Я не буду! — кричу я.

Но кто меня слушает?..

Ужас и стыд кипятком опалили мне нервы.

Лечь в постель с мужчиной?! Обнаженной?! Отдаться в его власть?!

Отдать свою чистоту вот так, первому попавшемуся? Да пусть и трижды Темнейший — для него ведь самое главное во мне ничего не стоит!

Самое дорогое, самое чистое он возьмет, как яблоко с чаши, полной фруктов.

Надкусит и отшвырнет!

Просто изломает меня, для потехи! Потому что так хочет!

Нет!!!

Да лучше смерть!

Я рванулась из удерживающих меня рук, но тщетно.

Темные Слуги бесцеремонно потрошили меня, как дети мешок с подарками.

Стаскивали одежду, дергали завязки…

Я с незнакомым мужчиной!.. Позор. Этот позор сильнее того, что произошел со мной в городе.

Сильнее отречения Йена.

В памяти отчего-то особо ярко вспыхнуло воспоминание о нем.

О моем любимом Йене, о предателе Йене! И слезы так и брызнули из моих глаз.

Я ведь берегла себя для него.

Я и сейчас его люблю, с изумлением поняла я.

И то, что я никогда никому не достанусь, было мне хоть небольшим, но утешением. Ведь я хотела принадлежать только Йену. Мысленно я была его уже тогда, той счастливой осенью.

И больше ничьей.

И то, что случится со мной, я буду считать изменой Йену!

— Я не могу ему изменить! Я не могу предать то, что мне так дорого… — бормотала я.

Но вряд ли кто-то понимал мои бессвязные слова.

А я, голая, стоящая посреди деловито снующих туда-сюда Темных Слуг, не могла сказать что-то внятное.

Только беззвучно рыдала да прикрывалась руками, сгорая от мучительного стыда.

Вот какова истинная цель моего пребывания тут!

Вот о чем стыдливо умалчивали все, отводя взгляды от нашей процессии!

— Это великая честь, — стараясь ободрить меня, сказала Бесси.

Говорит так, а у самой глаза так и бегают.

И пунцовые пятна расцветают на щеках.

Честь?!

Да это самое страшное унижение и бесчестие!

Я даже не человек. Я вещь.

Теперь я это поняла со всей ясностью. И разрыдалась, перемежая плач истеричным хохотом. Потому что сама обрекла себя на это.

Какая же я глупая!..

…Прости, Йен.

Я клялась, я обещалась только тебе. Но сейчас от меня не зависит ничто.

В наших отношениях предателем должен был остаться только ты. А теперь мы оба будем таковыми…

И больше я не посмею даже думать о тебе. Вспоминать и мечтать о тебе не смогу.

Ведь я опозорена и недостойна тебя.

Да и вообще никого.

Быстро, как-то незаметно, Темные сложили костер и на нем установили огромный котел — для меня. Ну, все верно, грешникам

На дно котла уложили деревянную толстую решетку, чтоб я не обожгла ноги, и налили туда воды из источника.

Нашими же ведрами!

Не особо церемонясь, подхватили меня под руки и бросили в этот котел, где я и присела, скрываясь от взглядов в воде.

Уж лучше трястись от холода, чем гореть от стыда!

Но голубая ледяная вода предала меня.

Она снова осветилась моим мягким волшебным свечением, и мне стало тепло.

И тело мое видно стало тем, кто доливал ведрами воду в мой котел.

Костер быстро нагрел котел, стало жарко. Очень жарко.

Я не выдержала и вынырнула, хватая ртом холодный воздух.

А Темные лили воду и сыпали вокруг меня душистые травы.

И та, Темнейшая, сидя верхом, смотрела на меня и на эти странные приготовления с недоброй улыбкой…

Она была красива.

Очень красива, как полная луна в зимних небесах.

Казалось, от нее тоже исходит свечение.

Но это был лишь блеск ее золотых волос, нежной кожи и драгоценного перламутра на ее одежде.

Интересно, зачем ей это?.. Зачем ей я? Ну, то есть… Зачем она удовлетворяет эти мерзкие желания Темнейшего? Она его слуга? Или родственница? Зачем это?!

Как мерзко…

Рядом Темные поставили шелковый желтый шатер.

Казалось, он тоже был объят теплым светом, но это был лишь отблеск огня на шелке.

И — тут я совершенно сомлела от страха, — в него внесли на носилках мужчину.

Я лишь мельком его увидела. Кажется, он спал.

— Достаточно! — крикнула Темнейшая, когда вода вокруг моего тела вскипела ключом. — Вынимайте ее!

Что и было проделано.

Темные Слуги меня достали и закутали с головой в мягкую теплую ткань, поспешно высушивая кожу и волосы.

Я задыхалась, чувствуя себя словно после самой безжалостной горячей бани. А они меня на руках несли, несли в этот шатер, и сердце мое вот-вот готово было лопнуть от страха, стыда и жара.

И вслед за нами шла прекрасная и жестокая Темнейшая.

Глава 12

Пусть произойдет чудо, и меня кто-нибудь спасет!

В отчаянии я готова была поверить, что сейчас сюда ворвется Йен с толпой своих друзей-охотников! Они криками и факелами распугают Темных Слуг.

Наставят луки, заряженные острыми стрелами на Темнейших, и вынесут меня отсюда, бережно прикрыв мою наготу!

И этот кошмар навсегда закончится…

Наивная и горячая мечта.

Чуда, конечно, не происходит.

Темные слуги вытряхивают меня из ткани прямо посреди шатра, и поспешно уходят, оставляя наедине с Темнейшей и с… ним.

Внутри, в шатре, тепло.

Жаровни делают свое дело. А еще изнутри шелковые стены шатра обшиты плотной теплой тканью, не пропускающей ветер и холод, и обтянуты черной кожей.

На ней серебряными нитями вышит тонкий узор. Словно морозное кружево на стекле.

Посередине шатра — постель. Пышная и белая, словно стог сена, накрытый чистой хрустящей простынью. Подушки, расшитые тонкими шелковыми нитями.

И спящий мужчина в яркой свободной одежде.

Уже лучше.

Я нервно сглотнула, переминаясь с ноги на ногу. Большего рассмотреть я не успела, вспомнив, что мне нельзя смотреть на Темнейших.

Опустила голову, прикрылась руками.

И Темнейшая, внимательно рассмотрев мою распаренную, красную кожу, усмехнулась.

— Не знаешь, что нужно делать? — высокомерно произнесла она.

Я от стыда и страха даже ответить не смогла. Только замотала головой, глотая слезы.

— Полезай в постель и ложись смирно подле Повелителя.

— Я не могу, — забормотала я. — Я никогда…

— Ты хочешь сказать, что невинна? — грозно и холодно уточнила Темнейшая. — тоже мне, сокровище! Так другая и не смеет касаться Темнейшего! Ну, живо! Долго я еще буду тебя уламывать? Ощущение такое, что я дрессирую не самое умное животное…

Она устало потерла виски.

При всей ее красоте и нежности, дарованной Темнейшим природой, было видно, что она устала и очень зла. Меж бровями залегла тонкая морщинка. Нежные губы были сжаты в почти болезненную гримасу.

Странно как… Почему она уничижает мою невинность, если это единственное условие, по которому я гожусь в служанки Темнейшим?

— Но зачем?.. — вырвалось у меня невольно.

— Зачем?

Она подняла голову и вдруг улыбнулась. Нехорошо, холодно.

И словно торжествуя.

— Взгляни на него, — велела вдруг она.

В ее словах звучала гордость. Ликование и обожание без предела.

Это были слова не Темнейшей — простой женщины.

Она хотела похвастаться своим трофеем. Своим прекрасным возлюбленным.

Я не смела поднять глаз.

— Ну же, смелее, — чуть мягче велела она. — Посмотри на него.

Я насилу смогла поднять взгляд.

— Ну, как он тебе?

От увиденного вздох застыл на моих губах.

Спящий мужчина был настолько хорош, что меня снова словно окатило кипятком.

Казалось, слезы из света брызнули из моих глаз. И я чуть не упала на колени, полня восторга и благоговения.

Темный эльф, вытянувшись, лежал в мягких подушках. И даже его небрежная поза была изящной и грациозной.

У него были широкие плечи и очень красивые руки. Длинные пальцы, крепкие ладони. Образец изящества и силы.

Грация хищного животного, устроившегося на отдых.

Сильное стройное тело.

Лицо невероятно притягательное. Кожа словно самый тонкий, светящийся фарфор, на котором выписаны мужественные, почти суровые черты.

Высокие скулы. Чувственные, красиво очерченные губы. Тонкий породистый нос.

Нахмуренные темные широкие брови.

Большие глаза, прикрытые дрожащими веками.

От черных ресниц синеватые тени лежали на щеках, делая глаза еще больше.

Черные длинные волосы его разметались по подушке.

Острое эльфийское ухо, насквозь просвеченное ночным светом, полупрозрачное, словно горящая свеча. В нем серьга — старинное черненое серебро.

Но она не могла отнять и капли мужественности у спящего эльфа!

Я словно увидела чудо. И оторваться от этого зрелища не могла. Как зачарованная. Как отправленная на погибель.

— Хорош? — спросила меня Темнейшая с едким любопытством. — Хватит глазеть, опусти свои бессовестные глаза!

Я насилу смогла выполнить ее резкий приказ.

А дыхание мое сбилось и рвалось из губ рваными толчкам, выдавая волнение.

— Я спросила — хорош ли Темнейший Повелитель? — снова спросила она грубо.

— Он прекрасен, — хрипло ответила я, еще ниже опустив алеющее лицо.

— Это мой будущий муж, — так же горделиво и надменно пояснила Темнейшая.

— Но тогда вовсе непонятно…

— Да что же тебе не понятно, глупое животное, — процедила она зло сквозь зубы. — Он же спит! Я избрала его себе в мужья. Я умолила Старейшин разрешить этот брак и продолжить его славный род. Я готова родить ему столько детей, сколько он пожелает. Но для этого он должен проснуться! А он впал в сон очень давно. Мир его больше не интересовал. Поэтому нужно отогреть и оживить его теплом

И она подстегнула меня — ну, точно как упрямого мула.

Плеть обожгла мою спину.

От удара я вскрикнула.

Но крик мой не разжалобил Темнейшую.

Мой стыд и страх ее не волновали вовсе.

— Но ведь я женщина, — вся дрожа, бормотала я, неловко забираясь на край постели. Стыдно было так, что мне казалось — я сейчас прожгу черные рваные дыры в белоснежном белье. — А он мужчина. А если он проснется и решит мной овладеть… Это же ваш жених! Как вы можете его класть в постель с другими?! Это же неприлично!

Темнейшая расхохоталась, закинув голову.

— Неприлично? Это ты мне говоришь, женщина из народца, который при любом удобном случае совокупляется, как грязные свиньи?!

Ее прекрасные глаза недобро блеснули, и она еще раз угостила меня ударом плети поперек голой спины.

От этого удара я рухнула в постель лицом и залилась горючими слезами.

Красная полоса словно огнем была налита.

— Самонадеянная дурочка, — выругалась Темнейшая, нетерпеливо дергая меня за ногу, принуждая перевернуться на спину. — Что ты о себе возомнила?! Деревенская тупая корова… Женщина?! Ты?! Не более, чем жаровня, набитая углями! Темнейший никогда не посмотрит на тебя, как на женщину. Да и без брака эльф не возьмет ни одну женщину вообще. Потому что, в отличие от вас, похотливых животных, эльфы хранят себя для того единственного, кого полюбят. Мужчины-эльфы векам хранят верность той, которую еще даже не видели и не встретили! Эльфы никогда не захотят ни одну из женщин, если эта женщина не предназначена ему небесами, и если он чувствует, что это не его пара! И выбирают эльфы раз и навсегда! Неужто ты думаешь, что Темнейший выберет тебя?! Предпочтет несчастную сотню-другую лет твоей жизни вечности, которую может в счастье и любви провести с равной ему?!

Выговаривая все это, Темнейшая тычками и ударами принудила меня пододвинуться к мужчине вплотную. Заставила лечь на спину, вытянуть руки вдоль тела и плотно сжать ноги.

— Прими пристойное положение! — рыкала она, тыча в мои бедра рукояткой плети. — Сожми свои ноги! Крепче! Бесстыжая… Никаких вольностей рядом с Темнейшим! Ты должна просто лежать и отдавать ему свое тепло!

«Она подтыкает меня под него, как теплое одеяло!» — мелькнуло у меня в голове.

После Темнейшая положила его руку на мою часто вздымающуюся горячую грудь. Придвинула ближе спящего мужчину ко мне.

Его сонное тело чуть навалилось на меня.

Рука его меня обхватила.

И я замерла, затихла, напряженно вытянувшись и сжав кулаки, хотя от стыда и страха хотелось кричать.

Но я лишь постанывала сквозь сжатые зубы.

За что снова была удостоена очередного удара плетью, ожегшего мне бедро.

— Веди себя тихо и не оскорбляй слуха Темнейших своим жалким воем! — рыкнула Темнейшая, накрывая нас теплым одеялом. Словно легким плотным облаком.

Постельное белье было чистым, холодным, приятно пахло травами и цветами.

А кожа мужчины, прижавшегося ко мне, была прохладна и приятна, как гладкий атлас.

Я слышала его медленное-медленное дыхание на подушке, рядом с моей головой.

И его длиннопалая ладонь, лежавшая на моем сердце, была тяжела, словно плитка мрамора.

Одеяло приятно охладило мою разгоряченную кожу.

Прикосновения Темнейшего — тоже.

Я даже почувствовала неимоверное облегчение, когда мой жар схлынул, и, как мне показалось, впитался в его ладонь.

Пальцы его дрогнули и стали гибкими, мягкими. Теплыми. Живыми.

Я, оглушенная ударами собственного сердца, замирая и в струнку вытягивая ноги, лежала под одеялом, в объятьях чужого, незнакомого мужчины.

Невероятно, сказочно, нереально красивого мужчины!

Я чувствовала его дыхание на своей напряженной шее.

Чувствовала прикосновение его разгоревшихся во сне губ к своему плечу.

Ах!.. Да!.. Еще!..

…Его пальцы чуть сжались на округлости моей груди, и я ощутила, как стыд, охватывающий меня, вдруг стал тягучим и сладким. Желанным и пьянящим, как волшебство…

…Как любовная истома, когда тебя к себе привлекает любимый…

Я чувствовала, что горю уже не от стыда, а от вожделения.

Умирала от желания просто коснуться его губ.

Едва не корчилась от жажды, чтоб его мягкая ладонь скользнула по моей груди ниже… и еще ниже!

Стыдилась себе признаться, что поворачиваю голову — совсем понемногу, по чуть-чуть, — чтобы поймать его дыхание и постараться коснуться его губ своими губами!

И мне казалось, что я ему… нужна! Как глоток воздуха, как росток жизни. Как что-то, что заставляло биться его бессмертное сердце.

Его прохладное тело льнуло ко мне.

Мы лежали так, что мне было уютно и удобно. Изгибы наших тел как-то странно совпадали. Было удобно, словно мы уже много лет засыпали вместе.

Засыпанные листьями и осенним цветами…

Чтоб проснутся через века, окруженные этой же листвой и осенней свежестью.

Он, спящий древним непробудным сном, не казался мне неживым или каким-то ненастоящим, невероятным.

Он был просто мужчиной. Уставшим, замерзшим. Тянущимся к уюту и теплу, как измученный странник. Но живым и теплым!

Жар моего тела, который так мучил меня, схлынул, будто впитавшись в Темнейшего.

От этого — я видела! — румянец лег на его щеки.

Губы стали влажными и мягкими.

Невидимые связи нас притянули друг к другу.

Я лихорадочно соображала, мерещится ли мне наша связь, или это действительно происходит.

Но мужчина все сильнее обнимал меня.

И я все больше принимала его.

Глава 13

Темнейшая тоже легла подле спящего мужчины.

За его спиной, обняв его за плечи.

— Мой Темный Лорд, — любовно прошептала она.

Ее пальцы мечтательно перебирали его длинные блестящие черные волосы.

А в голосе слышалась такая откровенная влюбленность, что я снова почувствовала острейший стыд.

Стало неуютно, колко, словно я лежала в постели, полной песка и крошек.

Присутствовать при чужих признаниях, слушать откровенные слова о любви мне было крайне неловко. Хотелось скрыться, спрятаться от признаний.

Темнейшая же не испытывала никакой неловкости.

Мое присутствие для нее было не большей помехой, чем огонь в печи.

И она без смущения шептала ласковые слова.

— Мой Черный Король, — в ее тихом голосе послышалась гордость и обожание. — Ты — моя жажда, мой трофей, моя победа! Я избрала тебя. Я полюбила тебя с первого мига, с первого взгляда. И я готова ждать твоего пробуждения вечность. Я буду рядом с тобой всегда. Днями и ночами. Я сделаю все, чтобы твой дух, блуждающий по полям снов, вернулся в твое тело. Я отогрею, разбужу, и поприветствую тебя в этом незнакомом тебе новом мире!

«Хорошенькое дело, — подумала я. — Да ведь он ее даже не знает! И согласие на брак не

Но подобные мысли, кажется, не посещали голову Темнейшей.

Она с совершенным восторгом рассматривала спящего, ластилась к нему, обнимала его и вдыхала его аромат.

Она вела себя так, словно это была ее игрушка.

Такая же безмолвная и бесправная, как и я.

И, вероятно, Темнейшая не очень-то расстраивалась, что ее избранник спит.

Пока он не отвергал ее, пока он был нем, она над ним властвовала.

Даже целовала его — о, стыд! — не стесняя меня.

И, казалось, упивалась своею властью на ним.

Несколько раз ее ладонь, протискиваясь под одеяло, задевала меня.

И я замечала, что ее кожа холодна, тогда как мужчина, прижавшийся ко мне, был теплым.

Несмотря на все, что со мной произошло, усталость брала верх.

Стыд растворялся в тяжести, наполнившей все мое тело.

Я успокоилась. Сердце мое перестало бешено колотиться.

Под одеялом стало уютно и тепло.

Болезненный жар моего тела исчез, я постепенно расслабилась и задремала, тем более что от меня ничего не требовалось более. Только смирно лежать — и все.

И, наверное, мне причудилось… Только в памяти моей, полусонной, отпечаталась яркая темная тень, скользнувшая под полог шатра.

Не человек, но и не эльф.

Страшное существо, похожее на голодную крысу.

Словно кусок самой тьмы...

— Ах, дурная девчонка! — прошипела эта тень голосом, словно сотканным из сотен разных голосов. — Ты решилась на это?! Добра не жди! Ни один Владыка не был благодарен за то, что его пробудили без его желания. И ни один не ответил любовью на то, что ты сейчас творишь!

Я испуганно вздрогнула и проснулась.

Но ничего не увидела.

Темнейшая и наши головы поспешно укрыла, чтоб та, что пришла, не видела ни мужчину, ни меня подле него.

И я могла только слышать, замирая от страха и прижимаясь к спящему, как к защитнику.

— Совет одобрил наш брак, — смело ответила на обвинения Темнейшая. — Род Темнейшего Вейлорна Тенебриса угасает. Его брат мертв. Не время спать!

— Темнейшие сами решают, когда им время спать, а когда — бодрствовать! — прокричали сотни голосов. — Это его выбор, его желание! Откуда ты знаешь, где блуждает его дух, за какими ответами он отправился в мир снов? Твоя забота об угасающем роде — ложь, ложь! Ты просто возжелала его и захотела взять, как спелый плод! И иной возможности у тебя не было. Темнейший Вейлорн никогда не посмотрел бы на тебя! Обман, ложь!

Темнейшая смолчала. Но в ее молчании было много оскорбленного достоинства и гнева.

— Я ровня ему, — выпалила она. — Отчего бы он никогда на меня не посмотрел?

— Потому что ты утратила достоинство! Ты не совладала с искушением, и это всегда в тебе было видно! Слишком суетливая, слишком нетерпеливая и мелочная! Ты глупа, но со своими решениями идёшь вперед — никакому Владыке это не понравится! Никто не захочет быть рядом с глупой женщиной! О, бойся часа, когда он пробудится! Бойся! Он будет в гневе!

— Это произойдёт не сейчас, — хладнокровно ответила Темнейшая. — Может, через столетие или через два. А я все это время буду с ним рядом. Я проведу с ним наедине это время, оберегая его покой!

Многоголосая тень усмехнулась.

— Думаешь, он будет благодарен?

— Я сумею завоевать его сердце своей верностью! — пылко ответила Темнейшая. — И он наверняка оценит мой дар и великую жертву!

— Никто не ценит ненужный дар! — выкрикнула тень. — Подарок, который не желанен, не греет сердца! Его легко выкинуть, подарить кому-то другому. Он не просил тебя об этом. И благодарен он не будет! Он выгонит тебя прочь! Надсмеется над тобой и подвергнет презрению!

— Владыка так не поступит со мной! — в голосе Темнейшей послышался страх.

Льдистый, остро отточенный, как клинок.

Такой кромсает душу на ленточки и прижигает холодом раны так, что душа мгновенно становится мертвой…

— Увидишь, как он поступит, когда проснется, — усмехнулась тень. — И лучше б тебе отказаться от своей затеи прямо сейчас! И вернуть его в Чертоги Спящих! Чтоб ничего дурного не случилось!

— Нет!

— Что это? О, ты и служанку ему подложила! Несчастная, надо ж так низко пасть!

— Издревле служанки отогревали господ, — огрызнулась Темнейшая. — Что теперь не так? Я нарочно велела набрать самых чистых девушек в городе для этого!

— Ты! Набрала! — усмехнулась тень. — Набирать должна не ты! Отбор куда сложнее, чем тебе кажется! Ты даже не знаешь…

— Ты болтаешь слишком много! — крикнула Темнейшая и рванула полог шатра. — Пошла вон! Вон, нечистое отродье!

— Не послушаешься — вспомнишь мои слова, — хихикнула страшная тьма и выскользнула наружу.

А на меня опустилась тяжелая усталость.

Глаза слипались.

Я даже отважилась повернуться на бок, прижаться спиной к обнимающему меня мужчине, и с облегчением провалилась в сон…

Глава 14

— Вставай, негодница! Разлеглась! Тебе здесь не ночлежка!

Такими злыми словами меня наградить могла только Бесси.

Вряд ли Темнейшая знала, что такое ночлежка.

И вообще подозревала о существовании таких мест.

Я с трудом раскрыла глаза.

В горле першило, словно я простужена.

Лежала я на какой-то дерюжке, прикрытая тонким покрывалом. Разумеется, голая. Кто б меня одевал.

Было очень холодно, мое тело колотила неуемная дрожь. От этой дрожи ломило все мышцы. Пальцы, казалось, оледенели и ничего не чувствовали.

Выбросили.

Как использованною, сломанную вещь! Выволокли из шатра Темнейших, бросили на ледяной пол. Спасибо, хоть прикрыли мой стыд.

Я хотела заплакать. Но, кажется, стужа выморозила меня досуха, и на слезы сил не осталось.

Бесси торопливо собирала мои разбросанные вещи. Об их сохранности никто не позаботился. Кому было дело до тряпок какой-то служанки?

На ее плечах поблескивал серебристым мехом мой плащ.

— Да-а-авай! — пыхтела Бесси. — Шевелись, шевелись, девочка! Не спи!

— Что со мной, — пошептала я. Мои рыдания были сухи и беззвучны, и Бесси меня встряхнула как следует, как трясут акушерки новорожденных, заставляя их сделать первый вздох.

— Шутка, что ли, провести ночь бок о бок с Темнейшими? — грубо рявкнула она. — Думаешь, просто спала? Просто лежала? Как же не так!

Она подобрала даже чулки, и, присев рядом с моим жалким ложем, откинув покрывало, терла изо всех сил мои замерзшие ноги.

— Жива — и то ладно, — шептала она, натягивая на меня чулки, кинув мне рубашку. —

Непослушными руками я кое-как надела рубашку.

Она хрустела, замерзшая, и обжигала кожу.

— Хорошо, хорошо, — приговаривала Бесси, натягивая на меня корсаж и торопливо дергая шнурки, чтоб подогнать одежду по фигуре. — Ну, чего скисла?

— Я… — через силу выдохнула я. — И он… мы лежали…

— Ну, и что тут такого? — тут же затараторила Бесси. — Что такого? Ночку полежала смирно — и ничего в этом стыдного нет! Это же Темнейшие! Это честь для тебя, никчемной дурынды! А могла б вообще помереть. Темнейший мог бы вытянуть из тебя все тепло, все силы, всю жизнь! Но, верно, пожалел тебя. Ведь не тронул? Не попортил?

Я лишь отрицательно мотнула головой.

— Вот и молчи! Молчи о том, что было! Да и что было-то? Ничего! — угрожающе шипела Бесси, глядя немигающим взглядом мне в глаза. — Никому и никогда о том не говори! Поняла?

Я приняла эту информацию спокойно. Странно, мертвенно-спокойно.

Словно моя жизнь уже разбита вдребезги, и ничего не значит.

— Вот и хорошо, вот и славно! — ворковала Бесси, вертя меня, как куклу, дергая одежду, приводя ее в порядок, подтягивая завязки и застежки. — Не думай о том, что произошло. Стыдно — что ж, бывает в жизни и стыд. Его надо пережить. Главное — жива! Я всю ночь караулила, чтоб не прозевать. Чтоб не застыла ты, значит, когда они тебя выкинут. И все прошло гладко, все хорошо!

Она сорвала с себя мой плащ, накинула его мне на плечи.

Тепло опустилось на меня густой волной.

Я вздохнула свободнее.

Ребра, которые, казалось, трещали от дрожи и от судорожных глотков, какими я дышала, перестали нудно болеть.

— А кто это заходил в шатер к Темнейшим, — вдруг спросила я. — Ты видела?

— Когда? — удивилась Бесси.

— Ну, ночью. Когда я уже…

«Лежала с ним» — эти слова застряли у меня в горле.

Было мучительно стыдно вспоминать свою нагую беспомощность и руки мужчины, обнимающие мое тело.

Но Бесси удивленно на меня уставилась, как на умалишенную.

Я даже позабыла свой стыд от ее удивления.

— К Темнейшим никто не имеет права входить, когда они спят, — произнесла она, вглядываясь в мои глаза. — Никто. Если б кто-то осмелился, его тут же казнили б. О чем ты говоришь, девочка?

— Но я видела тень, — неуверенно произнесла я. Бесси ухватила меня за руку и волокла прочь от этого места. А я едва переставляла ноги, волочась за ней.

— И слышала разговор…

Слова этого разговора надежно отпечатались в моей памяти.

«Отступись! Нельзя! Никогда он твоим не будет! Не захочет! Не заставишь!»

Отчего-то эти слова грели мне сердце надежнее, чем меховой плащ — тело.

Несмотря на свой стыд, я иногда вдруг ощущала сладкую истому, вспоминая прикосновения атласно-прохладной кожи Темнейшего.

И то, что он не любит Темнейшую, заставляло меня тихо радоваться.

Какие странные мысли посещают мою голову…

— Верно, тебе во сне причудилось, — ворчливо ответила Бесси. — Темнейшие мастера взывать к магии. Может, ты увидела краешек сна Повелителя? Ну и забудь. Для тебя все кончилось, и кончилось хорошо! Теперь его увезут дальше, вглубь Пня. В самую сердцевину. И он никогда тебя на ложе не позовет. Значит, и опасности замерзнуть насмерть для тебя не будет. Все хорошо!

Наверное, это хорошо.

Даже — это точно хорошо. Не будет больше стыда и ощущения собственной ничтожности, если больше Темнейших я не увижу.

Но отчего же так заныло сердце?..

* * *

Если кто-то подумал, что Бесси меня пожалеет и оставит отдыхать после того, как нашла умирающую от холода — то нет, вы не угадали.

Она приволокла меня на кухню, усадила у огня, сунула чашку чая в озябшие ладони.

— Вижу, тебе уже лучше, — проворчала она, осматривая меня внимательно цепким взглядом. — Даже твое свечение вернулось. Добрый знак. Ешь, и живее принимайся за работу. Нужно больше хвороста для печи! Пойдешь его собирать. Темные Слуги открыли проход на террасу. Заодно свежим воздухом подышишь и на солнце посмотришь. Ну, за работу!

Лия и Юна смотрели на меня со страхом, жалостью и с любопытством.

Им хотелось бы узнать, что я пережила. Но Бесси не оставила им ни малейшего шанса.

— Живо поворачивайтесь, бездельницы! — ругалась она. — Щетки в руки и мыть все кругом! Порядок сам собой не наведется!

Ругалась, впрочем, она зря.

Кухня их усилиями была теперь намного чище.

Вместо комков пыли и старой паутины на стенах были теперь изящные шкафчики.

Длинный рабочий стол вдоль всей стены — из беленого благородного дуба.

И пол такой же, белый и гладкий, приятно пахнущий деревом.

Не знаю, в который час Бесси подняла девушек, и сколько времени сейчас было, но они переделали много дел.

Умудрились и печь растопить, и посуду перемыть.

На красивых изящных полках, подвешенных на стены на кованных тонких черных петлях, были расставлены красивые горшки и миски разных размеров из белой обожжённой глины.

На их блестящих боках разноцветной глазурью были нарисованы тонкие замысловатые узоры.

Чашки, кружки, блестящие половники, отмытые котлы и сковороды — все было расставлено и развешено по своим местам и готово к использованию.

Стены кухни тоже были отдраены начисто, так, что были видны все деревянные узоры, между которыми змеились тонкие опаловые прожилки…

На завтрак была каша, травяной чай и кусочек сахара, такой маленький, что я проглотила его за один присест, запив глотком горячей жидкости.

Нехитрая пища медленно возвращала в мое тело тепло и жизнь. Силы наполняли мои дрожащие от слабости руки. С каждым мигом я становилась все сильнее, в голове прояснялось.

— Ничего-ничего, — ворчала Бесси, перебирая в мешке крупы, мешочек с мукой и солью. — Сходишь, проветришься… Тебе на пользу!

Я и глазом не успела моргнуть, как она отняла у меня опустевшую миску и чашку, сунула в руки топор.

— Ступай! — сурово прикрикнула она на меня. — Хватит уже лениться!

Глава 15

Бесси проводила меня до выхода, открытого Темными Слугами.

Вытолкнула наужу и поспешно закрыла вход, словно боялась мороза.

И я, с топором и ледянками на тонких полозьях, оказалась за стенами Пня.

После застоявшегося тяжелого и мертвого холода внутри глоток морозного свежего ветра снаружи показался мне невероятно вкусным и пьянящим.

Я действительно опьянела и некоторое время стояла, прикрыв слезящиеся от ветра глаза и жадно вдыхая морозную свежесть.

Утреннее зимнее неяркое солнце слепло меня, просвечивая алым шаром сквозь серую кисею облаков.

Терраса, куда выпустила меня Бесси, походила на огромный балкон.

Я даже рассмотрела небольшие перильца,

Тут росли деревья — говорят, эльфы любят их, — и кустарники, спутанные, колючие.

Кто-то славно поработал здесь, приводя их в порядок.

Кустарники были порублены и острижены. Их спутанные, мертвые ветви лежали ворохом в углу террасы.

Там же лежали поломанные бурей сухие и дряхлые стволы деревьев.

Чьи-то руки вытащили их из ветвей деревьев. Чей-то топор их порубил на короткие бревнышки. Грузи и вези к пылающему очагу!

Была расчищена половина террасы. Вторая половина выглядела дикой и запущенной. И туда я решила не лезть. Стала собирать порубленный хворост и поленья.

А потом, подойдя к перилам, я вдруг увидела длинную-длинную, но прямую дорогу прямо от Пня и почти до нашего города.

Словно по ней много раз катались на таких же ледянках, какие у меня были.

И дух мой занялся от увиденного.

Привстав на цыпочки, я видела, что эта санная дорога уходит на полянку у опушки леса. Немного далековато от города, но ходьбы всего с полчаса. Да там даже дети иногда играют! Лепят снежные фонари и по ночам их зажигают!

Добраться-то домой можно…

И острая, как лезвие, мысль резанула мой разум.

Да это ж Бесси меня отпустила! Навсегда!

Велела убираться вон из страшного эльфийского мира! Безмолвно спасала, или изгоняла — кто знает.

Я ведь — по всем законам, — должна была замерзнуть насмерть этим утром!

Ведь, скорее всего, меня за этим и выбросили, спящую, на мороз! Чтобы не жила та, которую спящий Темнейший обнимал… Отработанный материал.

Для эльфов я мертва.

Никто искать меня не станет. Замерзла — значит, похоронена где-то. Или выброшена. Невелика потеря.

Я чуть не закричала во все горло от осознания того, что сейчас я свободна.

С силой зажала себе рот руками, чтоб не выдать себя.

Отшатнулась, уселась в снег, заливаясь слезами.

Вот прямо сейчас сесть на ледянку.

Направить полозья, оттолкнуться ногами, и через несколько минут я окажусь далеко внизу, практически у дома!

Спуск-то скоростной. Быстрый. Быстрее ловких лошадиных ног.

Но вдруг…

— Ищи лучше! — раздался знакомый сварливый голос. — Должны же они были что-то оставить взамен!

Я затаилась. Даже дышать перестала. Серым плащом накрыла свои ледянки с хворостом, отчего они стали похожи на кучу смерзшегося снега.

В той части террасы, где деревья остались не ухожены, где старый сухой бурелом крепко сплелся с еще живыми ветвями, по сугробам пробирались мои мать с отцом.

Они проваливались в снег, разгребали его руками и жадно искали… что-то искали под разломанным настом.

— Здесь, здесь должны были оставить, — протянула мать, разгибая уставшую спину. — Видишь — вон там они порядок наводили?

Оставили что?

Кто оставил?

Я затаилась, из-за спутанных кустов наблюдая, как мать и отец рыщут по сугробам.

Впрочем, не они одни.

С изумлением я увидела и еще людей из нашего города.

Они яростно копали снег, их руки покраснели от холода.

— Монета! — хрипнул отец простуженным голосом. — Золотая! Смотри!

— Тише ты, дурень! — ругнулась мать. — Никому не говори! Молчи! Тише!

Но золотой из его рук выхватила.

И залюбовалась им, поблескивающим на утреннем солнце, раскрыв от радости рот.

— Еще ищи! — рявкнула она, спрятав поспешно монету во внутренний карман, поближе к сердцу. — Дочери-то две! Значит, они нам больше должны!

Я так и сжалась от омерзения и обиды.

Слезы сами собой закапали из моих глаз так обильно, что весь мир превратился в размытую картинку.

Родные не проявляли никакого горя по поводу утраты нас с Юной.

Наоборот — они были очень рады. Рады тому, что за своих детей получат награду от Темнейших.

Да и награду ли?..

Несколько монет, пуговицы, изящные вещицы — всего лишь крохотные безделушки, потерянные Темными Слугами когда-то.

То, зачем они и возвращаться не подумают. Мусор.

Вот во что они оценили наши с Юной жизни…

— Ты гляди, пряжка из серебра! — заверещала мать и нырнула в снег с головой как мышкующая лиса.

Отец последовал за ней, весьма нелюбезно оттолкнув ее плечом.

— Как раз мне на пояс! — выкрикнул он. — Буду как важный горожанин ходить!

— Да еще чего! — возмутилась мать, очищая красными холодными руками драгоценность от снега. — Продадим! Смотри, какая тонкая работа! Это дорого может стоить!

Я вся сжалась, как замерзшая птичка.

Второй удар от людей, которых я любила, чтила и боялась.

Вот моя цена — серебряная пряжка!

Вернуться снова к ним?

Снова перед ними голову склонить и отдаться в их власть?

Чтоб они при любом удобном моменте променяли меня на стеклянные бусы?..

Радость моя от свободы погасла.

Стало неимоверно горько, и я молила небо только об одном — остаться незамеченной для этих людей.

— Дея? Ты здесь? — раздался еще один знакомый вкрадчивый голос. И я едва не вскрикнула, услышав свое имя. — Я чую твой запах, Дея. Никто так больше не пахнет, кроме тебя.

Глава 16

Я даже дышать перестала.

За этот голос, за мольбу в нем, я отдала бы раньше жизнь, не раздумывая.

Это Йен меня звал. Его голос я не спутала б ни с каким другим.

Вместе с родными уведенных девушек, он бы здесь. Рыскал в снегу, искал замерзшими красными руками.

Только они искали безделушки и монетки, а он — меня, ломая наст.

Будто думал, что после этой ночи эльфы выкинули меня прочь из своего жилища.

— Где же ты, Дея, — протянул он со странным чувством в голосе.

Тягуче и как-то страшно.

Как палач, отыскивающий свою жертву…

Настолько страшно, что я, вспыхнувшая было радостью и рванувшая к нему, осеклась и снова упряталась в тени спутанного кустарника.

На меня словно ведро ледяной воды перевернули, разом погасив в моей груди вспыхнувшие теплые чувства.

— Не может же быть, чтоб ты умерла! — почти шепотом произнес он с отчаянием и встал, измученный, переводя дух и грея дыханием обожжённые снегом ладони. — Этого не может быть! Ты не могла умереть! Ты не имела права умереть!

Какое странное заблуждение…

Он правда не подумал, чем для меня обернется его предательство?

Он настолько глуп?..

Или настолько беспечен?

Он что, рассчитывал, что я брошусь к нему в объятья после того, как родители как следует почешут мне спину поленом?

Ну да, только подождала б, пока ребра срастутся и синяки сойдут… И сразу побежала б с ним обниматься!

Он просто не думал о том, что мне предстояло пережить по его милости?

Наверное, в его мыслях я была покорной и бессловесной живой куклой.

Из тех, что безропотно принимают свою судьбу.

И

— Я не виноват, — продолжил он свою покаянную речь таким же страшным, отчаянным, полубезумным шепотом. — Ты же знаешь, как я люблю тебя! Просто эти деньги… Ты же знаешь, у меня никогда не было столько денег в руках! Да, да, я их хотел получить, конечно! Но я думал, что мы с тобой вместе их потратим… На нас с тобой!

Слушая это странное покаяние, я заливалась слезами и изо всех сил зажимала руками рот, чтобы он не услышал ни единого всхлипа.

Наверное, раньше, влюбленная в него до безумия, я бы поверила в эту ложь.

Верить вообще легко, если очень хочется.

Но сейчас во мне что-то сломалось.

И я смотрела на Йена совсем другими глазами.

И видела его — другим…

Он ведь не обо мне печалился. И не о моей ужасной судьбе.

И жаль меня ему не было.

Он досадовал оттого, что потерял возможность быть со мной.

Он печалился о себе и о своих уязвленных чувствах.

Печалился, что ему приходится страдать от разлуки и потерянной любви — если его чувства можно назвать любовью.

— Я так люблю тебя, так люблю, — стонал он с отчаянием. — Если б у нас было время!.. Если б ты не повела себя так странно! Если б ты не пошла добровольно к эльфам, а осталась дома! Я бы потом все тебе объяснил, и ты бы обязательно меня поняла! Я знаю, что поняла бы! Жена… что жена? Она обязана почитать и слушаться мужа. Она бы сидела дома и занималась хозяйством. А мы бы с тобой были б счастливы, как и раньше. Как прежде ходили бы в лес, виделись бы часто-часто… В лесу есть сторожка, крепкий дом, небольшой, но хороший. Там мы б встречались. Может, я б даже тебя туда перевез. Чего б тебе жить с родными. Мы всегда были б вместе…

Он словно бредил наяву.

Шептал что-то о своих воспоминаниях, про то, как была прекрасна проведенная нами вместе осень.

И о том, как мечта обо мне ночами.

Как жаждал скорее заполучить мое тело.

И как лихорадочно придумывал, как собрать рассыпающуюся мечту, когда взял эти деньги… Как горел его разум, понимая, что все сразу — и деньги, и меня, — заполучить не получится.

От чего-то придется отказаться.

И как он не хотел отказываться ни от денег, ни от меня.

Ему предстояло сделать очень непростой выбор. И он его сделал…

Наверное, он был искренним в своих словах.

Может, и правда верил в то, что для меня такая жизнь была б счастьем.

Запертая в лесной темной хижине, одна, в лесу…

Была бы я счастлива, ожидая его каждый день? Переживая то время, что он проводил бы с женой, в тоскливом и отчаянном одиночестве?

«Ты правда думаешь, что этим подарил бы мне счастье?..»

— Я ведь ее не полюбил, — доверительно и жарко шептал Йен.

Он стоял в шаге от меня.

Раскаивающийся и отчаявшийся.

Но вместе с этим эгоистичный и холодный.

Теперь я это видела и изумлялась, отчего не видела этого раньше.

— Я с ней был! — упрямо, словно стараясь кому-то что-то доказать, произнес он. — Я отведал ее! Но не полюбил. Она неживая, у нее тело жесткое, неласковое. Она даже коснуться не может нежно! В ней тепла любви нет… И грудь — грудь маленькая, как недоразвитая…

Я закусывала губы, чтоб не разреветься в голос.

Выслушивая эти интимные откровения, я чувствовала, как острые ножи впиваются в мое сердце.

Он правда хотел оправдать свою измену этими «страданиями»?

Думал, что я все прощу ему потому, что у соперницы «жесткое тело»?..

Пожалею его, разочаровавшегося в «маленькой груди»?..

Может быть, раньше я б почувствовала превосходство над соперницей.

Мне было б лестно, что сравнение было бы не в ее пользу.

Но не теперь.

Что-то во мне сломалось…

— Я знаю, ты жива, — чуть не плача, шептал Йен. — Я это чувствую! Тобой пахнет тут, запах твоего тела витает над горой! Словно горячий свежий хлеб! Ну же, подай знак! Отзовись… Ну же! Хоть звук, хоть слово! И я найду тебя. Я заберу тебя с собой. Я спасу тебя!

«Спасешь? От чего?»

— Я все, все отдам тебе! — шептал он. — Богатства свои! Хочешь? Даже куплю тебе дом в городе… Эльфы ведь тебя использовали, так? Взяли, что хотели получить? Отработанная вещь. Значит, ты больше никому из людей не понадобишься. Никто тебя не возьмет, отмеченную эльфами. Да и эльфам ты теперь без надобности! А мне все равно. Я ведь тебя люблю! Только б нашлась…

Но я лишь беззвучно плакала.

Я не хотела, чтоб он меня нашел.

— А хочешь, — вдруг произнес он в отчаянии, — я откажусь от нее? Хочешь, не стану жениться?! Хочешь, брошу все?! Только найдись… откликнись!

Наверное, он и правда меня любил.

А может, просто был увлечен.

Или совесть его замучила.

Я не знаю.

На мгновение я заколебалась.

Мне захотелось покинуть свое укрытие, и если не уйти с ним, то хотя б поговорить.

Высказать ему свою обиду.

Бросить в лицо обвинения.

Но я не успела.

В этих же колючих кустах, как мышонок, подле меня оказалась Юна.

— Дея! — отчаянно шептала она, дергая меня за рукав. — Дея, идем скорее!

На родителей и прочих людей она смотрела с нескрываемым страхом.

Она ничего не говорила.

Но я поняла, отчего она тоже прячется, не показывается.

Они же тотчас нас разорвут!

Отнимут подаренную эльфами добротную одежду.

В поисках припрятанного золота и серебра и в рот залезут своими холодными жесткими пальцами.

Растреплют волосы, если не вырвут их вовсе, чтоб отыскать спрятанные дорогие шпильки.

— Идем скорее! — со слезами повторила она.

— Да что случилось-то?

— Темные Слуги пришли за Бесси! — выдохнула она.

Перевела взгляд на нее.

Отчаянные слова Йена все еще таяли у меня в памяти.

«Хочешь, я ото всего откажусь ради тебя?!»

Слишком заманчиво.

И верить в это очень хочется!

Как знать, может, он и вправду все осознал?

Может, ожегшись, я слишком демонизирую его?

Может, теперь-то, после разлуки, у нас все могло бы склеиться?..

— За Бесси? — удивленно переспросила я. — Зачем?!

— Они о тебе спрашивают! — ответила сестренка. — Тебя ищут! А она молчит!

«Молчит о том, что меня отпустила! — поразилась я. — Иначе б они уже были здесь, и меня отыскали!»

— Так отчего б ей знать, где я, — пролепетала я. — Темнейшие же меня выкинули… Я могла уйти куда-нибудь и там замерзнуть…

Юна отчаянно затрясла головой:

— Эта крыса, Лия! — выдохнула она жарко. — Она им сказала,

Я еще раз оглянулась на Йена.

Он был уже далеко.

Обшаривал истоптанный снег вместе с остальными людьми.

У нас могло бы теперь получиться?..

— Идем скорее! — умоляюще протянула Юна. — Не то они до смерти ее заколотят! А ведь она тебе жизнь спасла!

Я лишь кивнула.

Верно, спасла. И негоже ей отвечать черной неблагодарностью.

— Как ты нашла меня? — перевязывая собранный хворост веревкой, быстро спросила я.

— Видела, как Бесси тебя выводит, — ответила Юна, шмыгая носом и помогая мне. — Я поняла, что она тебя отпустила. Она вечером рассказывала, как бабка Лии сбежала. Этим самым путем. И Бесси и тогда всыпали палок. Но ты не такая же, как эта семейка Лии, ты б не предала Бесси!

— Не предала бы, — согласилась я. — Ну, бежим скорее!

И мы, осторожно, крадучись, пригибаясь, чтоб никто нас не рассмотрел, двинули к открытому лазу.

Глава 17

Торопясь спасать Бесси, я даже не успела подумать о том, зачем бы Темным Слугам меня разыскивать.

А они уж очень старались разузнать, где Бесси меня припрятала.

Потому что ее крики я услышала задолго до того, как мы с Юной добрались до кухни.

От них кровь стыла в жилах!

И этот жестокий свист палки, рассекающей воздух и кожу…

— Я здесь, я здесь! Не троньте ее! — заверещала я, врываясь на кухню и бросая свои ледянки с хворостом на пороге. — Не надо! Я просто ходила за хворостом! Печь ведь надо топить!

Бесси лежала на широкой лавке лицом вниз.

Это была лавка, в которой дерево причудливо слилось с малахитом.

Беленый благородный дуб и причудливая зелень…

Ее рук были привязаны к точеным ножкам лавки.

Ноги связаны вместе, а ступни…

Ох, лучше б я не смотрела!

От увиденного меня замутило, я покачнулась.

Страх окатил меня такой мощной волной, что некоторое время я и говорить-то не могла. И не слышала ничего. В том числе и того, как ко мне Темный обращается.

Словно окаменела.

В чувство меня привел чувствительный тычок его палки.

Сухой, но гибкой осиновой палки…

— Где ты была? — переспросил меня Темный Слуга, подцепив этой палкой мое лицо за подбородок и поднимая его выше.

Чтоб заглянуть в мои глаза.

На палке была кровь.

Кровь Бесси, из ее рассеченных ступней.

В лицо мне снова словно дурной смертью пахнуло.

— Я ходила за хворостом, господин Темный, — как можно тверже ответила я. — Чтобы печь хлеб, нужно как следует прогрет печь. Да и чтоб поддерживать тепло нужно много хвороста.

Темный глянул через мое плечо на оставленные у входа ледянки.

Хвороста я действительно привезла немало.

Не три прутика.

Да и топор у меня с собой имелся. Торчал за поясом.

— Хлеб подождет, — произнес Темный, убирая от моего лица свою палку. — Почему молчала о том, где Осенний Цветок?

Это он адресовал Бесси.

Та, казалось, была без сознания.

Или от побоев ее силы закончились.

Она лежала кулем, не двигаясь, уронив вниз голову с растрепанными волосами.

Но ответить Темному все-таки смогла.

— Запамятовала, — чуть слышно произнесла она. — Отправила девчонку куда-то, и забыла… Старость.

Она подняла красное лицо. Вены на ее лбу вздулись, губы были искусаны в кровь.

Она знала, что ей будет за мой побег. Уже проходила это, когда удрала бабка Лии. И все равно пошла на это ради меня.

В глазах ее стоял немой вопрос: «Почему ты не убежала?»

Я не могла ей ответить. И мне стало стыдно оттого, что ее жертва была напрасной…

Как, впрочем, и моя.

Обе мы с ней были так глупы, что верили — наше желание может хоть что-то изменить. Но не в этом мире, наверное.

— Те, кто стареют, очень скоро умирают, — грубо намекнул Темный.

— Да, господин Темный, — ответила Бесси тихо.

— Не совершай больше таких ошибок. Освободите ее.

Это он велел паре Темных, сопровождающих его.

И они поспешили развязать ее руки и ноги.

Лия тоже тут была.

Пряталась за отмытым кухонным шкафом, подглядывая за происходящим.

И взгляд у нее и правда был какой-то… затравленно-подлый.

Крысиный.

Я почувствовала, как ярость меня душит. Обжигает горло желчью.

Захотелось ухватить палку Темного, налететь на нее и исхлестать ей все лицо, чтоб она не смотрела так подло и гаденько.

Но у Темных на меня были другие планы. Подраться мне не позволили.

— Пойдешь с нами, — велел Темный властно.

— Но… зачем? — робко пролепетала я.

Обычно Темные не отвечают таким, как я. Слишком много чести дл такого ничтожества.

Но сегодня, кажется, был особенный случай.

Темный глянул на меня внимательно и ответил спокойно, не злясь и не стараясь напугать меня:

— Темнейшая приказала найти тебя. Твоя сила помогла Темнейшему. Вейлорн Тенебрис шевельнулся. Магический сон выпускает его из своих объятий благодаря тебе. Темнейшая госпожа Элениэль хочет довести дело до конца. Ты должна будешь подарить свое тепло Темнейшему еще раз.

Сердце мое замерло.

И одна ночь чуть не убила меня!

Если б не Бесси, меня б тут не было!

А сейчас, выходит, у меня шансов нет. Или Темнейший прикончит меня, окутав свей магией, или Темнейшая, использовав и выкинув прочь…

Бесси покалечена. Когда она еще встанет на ноги! Сил, чтобы выследить, куда меня увезут, а потом спасти, утащить оттуда, у нее точно не осталось.

Значит, мне конец.

«Почему ты не убежала?!» — казалось, вопил ее взгляд.

Но что сделано, то сделано.

— А как же работа тут, — промямлила я.

— Здесь есть кому работать, — грубо ответил Темный.

— Но я нипочем не найду дорогу обратно, — запротестовала я. — Потом… после всего…

— Об этом можешь не беспокоиться.

— Можно ли попрощаться с сестрой?!

Юна, которая привела меня сюда, горько рыдала.

Глупышка не подумала, что такой интерес Темных ко мне может кончиться очень плохо. Испугалась за Бесси…

Что ж, не стоит ее винить за доброе сердце.

— Пару слов! Всего пару слов на прощанье!

Но меня уже не слушали.

Подхватили под руки и вытащили из кухни прочь.

* * *

О да, отсюда мне нипочем не найти обратной дороги.

Пока меня везли, усадив перед собой в седло, мне показалось, что мы проезжаем целый город.

Улицы, дома, площади.

Дорога вела нас все выше и выше, все дальше вглубь Пня.

И таинственный город древних темных эльфов вокруг нас становился все более изящным и прекрасным.

Беседки в тихих оставленных садах были белыми

Повсюду я видела прилежно трудящихся девушек вроде меня.

Они мели черные опавшие листья с мрамора, отмывали вазоны, чтоб посадить в них цветы, оттирали ступени и вычерпывали мусор из молчаливых неработающих фонтанов.

Десятки девушек!

Неужто среди них никого нельзя было выбрать?!

Отчего снова я должна подвергнуться унизительному и стыдному ритуалу?!

«А может, — робко подумала я, — если Темнейший проснется благодаря мне, эльфы будут ко мне снисходительнее? Может, он не прикончит меня своей ненасытностью? Ведь в первый раз обошлось?»

Но, признаться, от страха у меня перед глазами было темно.

И сердце колотилось так, что я думала — не доеду живой.

Однако, вскоре я увидела чудесный замок, похожий на белый призрак.

Он был словно выточен в самой сердцевине. Белые его стены были отполированы до блеска. Стрельчатые окна украшены тонкими рамами и замысловатыми витражами. Искусная резьба змеилась по стенам.

И казалось, что ничего прекраснее в жизни я не видела.

По длиннющей лестнице мы взошли на террасу у входа в замок.

Странно, но мне показалось, что здесь намного теплее, чем там, откуда меня привезли. Воздух не обжигал мне щеки, за и в меховом плаще стало жарко.

Может, от страха?

Темнейшая с нетерпением ждала нас.

Меня, точнее.

Она нервно прогуливалась, теребя в пальцах платок.

Свет исходил от ее чудной серебристой одежды и длинных золотых локонов, от алебастрово-белой кожи. Такая светлая красота — и такое темное нутро… Какая ирония.

Увидев меня, она вздохнула с явным облегчением.

Но вместе с этим в ее глазах промелькнула досада.

И… ревность.

Досада оттого, что такая мелкая вещь, как я, оказалась очень нужной. Незаменимой. Необходимой. А она, Темнейшая, ее выкинула и чуть не попала в неловкую ситуацию. Да теперь еще и судьба ее зависит от меня.

От крохотной ничтожной вещи.

А ревность…

Странно вообще, что Темнейшая испытывала это чувство по отношению ко мне.

Я ведь ничто.

Проснется Темнейший — и меня можно будет забыть.

Так отчего она ревнует?

Неужто так любит, что даже миг, проведенный Темнейшим со мной, ей невыносим?

Ее прекрасные холодные глаза внимательно разглядывали меня, и мне стало не по себе.

— Что в тебе такого особенного? — произнесла она после недолгой паузы.

Я не знала, куда себя деть.

Ее ледяной взгляд, казалось, оставлял ожоги на моем лице.

— Почему именно ты? — снова произнесла Темнейшая с невероятной неприязнью. — Или дело не в тебе, просто ему пришло время проснуться? Или он собрал так много тепла людей, что твое стало просто последней каплей? Отчего он снова хочет быть с тобой?

Я вздрогнула.

Так это не Темнейшая велела меня отыскать?!

Это сам Темнейший в полусне назвал свое желание?!

— Идем, — произнесла меж тем эльфийка.

Ее голос дрожал от сдерживаемого гнева. И я поняла, что если Темнейший проснется, эта женщина меня в живых не оставит.

Уничтожит в тот же день…

Глава 18

На этот раз меня готовили еще более тщательно.

Отмывали в горячей воде так, будто я до этого уголь добывала.

И, разумеется, не в господской ванной.

Специально для меня в господскую спальню прикатили огромную глубокую толстостенную чашу из чистого серебра. Наполнили ее горячей водой и усадили меня туда.

Одежду мою, как я заметила, не раскидали беспечно, как в прошлый раз, а аккуратно уложили рядом.

Глядя, как Темные Слуги сворачивают мой плащ и длинную юбку, Темнейшая мрачнела все больше.

В ее глазах сверкала злость.

Она с удовольствием избавилась бы от меня. Но не могла.

И эта зависимость уничтожала ее и причиняла боль.

Темные слуги деловито поливали меня горячей водой.

Кожа моя раскраснелась, раскалилась так, что я едва могла дышать.

Сердце разрывало мне грудь. Сознание уплывало. Думала, что вот-вот задохнусь или сварюсь заживо, отчаянно цепляясь за борта чаши.

Они тоже были неимоверно горячими. Прикосновения к ним причиняли страдания.

— Госпожа, служанка готова, — поклонился один из Слуг Темнейшей.

— Еще пару ведер! — резко скомандовала она.

— Она может не вынести…

— Еще, я сказала! — прикрикнула она.

И снова взглянула прямо мне в глаза.

Наверное, ей нравилось мстить мне.

И видеть страдание на моем лице.

Может, она думала, что даже если я умру, меня, еще горячую, все равно можно будет подложить в постель к спящему…

На мою голову и на плечи обрушился горячий поток, заставивший мое лицо окунуться в купель.

Я вынырнула, уже рыдая от страданий и удушья, и Темные Слуги добавили воды еще.

— Прошу, прошу, — захлебывалась рыданиями я. — Хватит!..

Раскаленное серебро чаши обжигало меня, мои пальцы и бока, пекло мои ноги.

Горячей воды было слишком много. Она плескалась под ноги Слугам, разливалась по мраморному светлому полу.

А Темнейшая ухмылялась. Наверное, сейчас я была похожа на лягушку, которую варят в кипятке. Несчастное и жалкое уродливое существо багрового цвета.

Так она мне мстила за то, что я смела касаться ее жениха.

— Вынимайте ее! — скомандовала я, и меня поспешно вытащили.

Темные Слуги принялись высушивать мою раскаленную кожу мягкой тканью, похожей на короткий и плотный мех.

Я даже сопротивляться и закрываться не могла.

Только жадно дышала и подставляла лицо прохладным дуновениям, наслаждаясь передышкой в пытках.

Темнейшая ходила кругом, медленно, как хищник вокруг своей добычи.

Ходила и внимательно рассматривала меня.

Изучала каждую частичку моего тела.

Ноги. Живот. Грудь. Спину.

— Ничего необычного, — бормотала она с отчаянной злобой. — Просто девчонка. Просто капля в море, переполнившая чашу. Ничего…

Резким знаком она велела Слугам меня оставить, и они отпрянули, словно ожегшись о мое тело.

— Следуй за мной, — резко велела она мне.

Трясясь, ступая босыми ногами по прохладному полу, я прошла вслед за ней через занавесь из тонких нитей жемчужных и бисерных бус и оказалась подле ложа.

Это была огромная кровать под балдахином, выточенная из цельного куска дерева.

Темнейшая велела всю ее завешать полупрозрачными тканями.

Верно, таким образом она ревниво оберегала его от посторонних взглядов.

И при этом ей приходилось терпеть другую женщину в объятьях своего любимого!

Какая ирония…

— Ложись, — сдавленным голосом велела она, откинув тонкую ткань.

Я нерешительно ступила к белоснежной пышной постели.

Заглянула под полог и едва не ахнула.

Темнейший спал, конечно. Но теперь он больше походил на живого.

Поза его была расслабленной и вольной, словно он заснул в высоких травах луга.

Он лежал на спине, закинув руку за голову.

Черные ресницы его подрагивали, и я вдруг испытала странное томление, любуясь его прекрасным лицом.

Мне пришлось подчиниться.

Осторожно, словно боясь разбудить спящего, я скользнула на прохладную постель.

Улеглась на спину, вытянула руки вдоль тела.

Ладонь спящего коснулась моего пылающего бедра, и я вздрогнула.

— Ближе! — командовала Темнейшая.

Хотя я видела, как терзала ее ревность.

Темнейшая страдала ничуть не меньше, чем я в раскаленной серебряной купели.

Я осторожно двинулась, прижимаясь к Темнейшему боком.

И его рука вдруг ожила, задвигалась!

Она уверенно легла на мое бедро, притом так, что я от стыда едва не завопила во всю глотку.

Пальцы его сжались на моей горячей плоти.

Казалось, он даже погладил меня с нескрываемым удовольствием, словно жар моего тела ему был приятен.

— Ах-х-х, — шумно и радостно выдохнула Темнейшая. — Наконец-то!

Она кинулась к постели, грубо пихнула меня и схватила руку мужчины.

Но от ее прикосновения он снова потускнел. Живые краски схлынули с его лица, и кожа снова сделалась фарфорово-бледной.

Темнейшая отшатнулась, отдернула руку.

— Почему ты отвергаешь меня? — прошептала она со слезами на глазах. — Я здесь! Я готова на все ради тебя! Я готова тебе помочь. Ты ведь еще так слаб! Не отталкивай меня!

Но спящий отвернулся от нее и словно еще на шаг погрузился в тень.

Что напугало Темнейшую безмерно.

Она так и отпрыгнула от постели, вся в слезах.

— Уйди, — услышала я невнятный голос мужчины. — Я хочу побыть один.

— Но… — Темнейшая снова хотела приблизиться. Но

— Уходи. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу чувствовать тебя рядом с собой.

Тихо, как вздох. Но твердо и непреклонно.

Я лежала ни жива, ни мертва.

Не хватало еще впасть в немилость у Темнейшей!

Строптивый же жених ей достался! Даже сонный гонит ее прочь!

А что будет, когда он проснется?

Темнейший меж тем вздохнул, перевернулся… и навалился на мое тело.

Удобно обнял меня, словно я и в самом деле была мягкой подушкой.

Его теплое дыхание наполнило мои волосы.

Нос уткнулся во впадинку за ушком.

Рука огладила грудь и неторопливо скользнула по боку, пробираясь под мою поясницу.

Увидев, как его ладонь жадно стискивает мою горячую кожу, Темнейшая чуть не взвыла от ревности.

— Вон, — повторил он, утыкаясь в мой висок лбом.

В этом нехитром жесте было что-то очень хищное.

Жадное.

Казалось, он во сне меня обнюхивает, как хищник жертву.

Впитывает мой запах.

Притягивает все ближе, все крепче стискивает мое полыхающее тело…

В глазах Темнейшей разверзся ад.

Кажется, она была в полной уверенности, что сейчас произойдет.

Да, она уверяла, что эльфы не смотрят на человеческих женщин. Не любят их. Не пленяются их прелестями.

Но кто говорит о любви?

Да и я не женщина для него. Всего лишь вещь, которую он может использовать так, как пожелает.

Я умоляюще глянула на нее. Меня колотило от страха перед неизбежным.

Я готова была орать, умоляя меня спасти!

Выдернуть из-под наваливающегося на меня тела, стащить с постели, вынуть из обнимающих меня рук!

Его ладонь выскользнула из-под моей горячей поясницы и обвела округлость моего живота. Накрыла стиснутые бедра, и пальцы мужчины хищно стиснулись.

Я нервно дернулась, но он навалился на меня всем весом. Коленом насильно разжал мои ноги.

— Спасите! — шепнула я Темнейшей в панике.

Но Темнейшая могла лишь молча плакать, глядя, как ее полусонный жених ласкается ко мне.

— Умоляю, — пискнула я испуганно.

Но Темнейшая опустила голову, отвела ненавидящий и страдающий взгляд.

Опустила тончайшие ткани, отделяя нас ото всего мира.

Ее тонкая тень скользнула по балдахину, и я осталась наедине с Темнейшим…

Глава 19

На что похоже пребывание с Темнейшим?

Я ощутила себя упавшей в его магию как в глубокие воды без дна, где не слышно ни звука и не видно ни луча света. И дышать было не нужно.

Все, что я ощущала — это гибкое тело, прижавшееся ко мне. Тело, похожее на морского змея, обнимающего меня кольцами.

Его руки скользили по моей коже, туша ее жар. Повторяли каждый изгиб, исследовали каждую складочку.

Я хотела крикнуть, но его поцелуй, словно вода, наполнил мне рот.

Странное ощущение.

Жадная ласка на губах, сладость и мука в каждом касании его языка.

Словно он хотел вытянуть, выпить мою душу.

А его ладонь, обласкав мой живот, перебралась между ног, и я вздрогнула, выгнувшись, подавшись вперед всем телом, когда он коснулся сокровенного местечка.

Его чуткие пальцы отыскали наливающуюся желанием точку и чуть двинулись, поглаживая ее.

Я снова хотела кричать, попыталась оттолкнуть его.

Но он заломил мои руки у меня над головой.

Прижал запястья до боли сильной ладонью, и снова выпил мой жалкий стон.

Я боролась, как могла.

Извивалась, толкалась.

Но все это походило на любовную игру, словно я трепещу от его прикосновений.

Его желание было непроглядно темно и горячо.

Его губы жгли меня, оставляя влажные поцелуи на моей коже.

На плечах. На дрожащей шее.

На трепещущей груди.

Он повторил ее округлость губами, опаляя меня жадным горячим желанием, и чувствительно куснул мякоть моего тела.

Я вскрикнула, но он снова заглушил мой вскрик, запечатав мой рот поцелуем.

Кровь громко стучала у меня в висках.

Я содрогалась от собственного дыхания.

Его пальцы неторопливо двигались меж моих ног, и я пыталась вывернуться из-под этого стыдного и горячего прикосновения.

Но у меня не выходило.

Тело мое охватила неудержимая дрожь.

Я чувствовала, как нарастает, зреет в моем животе невероятная, незнакомая мне доселе жажда. Я пыталась сомкнуть ноги, но обнаружила, что лишь крепче обнимаю нависшее надо мной тело и прижимаюсь к нему горящим от возбуждения телом.

Я стонала, сначала тихо, затем уже не стесняясь и не глуша звуки в груди.

Изгибалась так, что самой становилось стыдно.

Как это я доведена до такого откровенного бесстыдного состояния?!

Как я допустила, чтоб бедра мои дрожали под ладонью мужчины?

И как это я позволила касаться себя в таком месте?!

И каждый мой всхлип, каждый мой крик и жалкий стон он сцеловывал с моих губ, как эликсир жизни. Как ту самую горячую материю, что вытягивала его из мертвого покоя сна.

И я чувствую, как удовольствие в моем теле разгорается, распирает меня, вознося куда-то выше и выше. И становится страшно перед неизбежным и неизвестным.

Удовольствие жжет, растекается по животу и ногам.

— Я не вынесу! — в ужасе кричу я, чувствуя, как его пальцы становятся жесткими и настойчивыми. Он не выпускал меня ни на миг. Не позволял отклониться и отстраниться ни на волос. —

Но и этот крик он выпил, ненасытный.

Навалился всем телом, гибко прижался, удерживая мои ноги разведенными, и лишь настойчивее продолжил свое дело.

А потом обрушивается наслаждение.

Такое ослепительное, что я не кричала.

Я рычала, выдыхая его рваными толчками.

Дрожь била мое тел при каждом касании его пальцев, я корчилась, словно горящий в костре лист.

А он целовал мои полураскрытые губы, расслабленный язык. А я лишь жалко поскуливала в его руках.

Но потом его ладонь, погладившая напоследок мое тело, вдруг сменилась чем-то другим. Чем-то жестким. Непонятным.

И я на инстинктах оттолкнула от себя мужчину, выкрикнув во всю глотку:

— Нет!

Не знаю, чего я так испугалась.

Может, потому что все еще чувствовала себе человеком, а не безмолвной вещью, которой все равно, что с ней сделают.

И это жалкое подобие сопротивления, конечно, не могло остановить мужчину. Эльфа. Темного. Который одним взмахом руки мог зачаровать меня и принудить лежать смирно.

Но, однако ж, остановило.

В полутьме ночи я увидела блеснувшие синим глаза Темнейшего, его рассыпавшиеся по плечам черные волосы.

— Нет? — повторил он спокойно, но чуть удивленно.

Я еле нашла в себе силы повторить это, отчаянно кивая головой.

— Н… нет.

— Значит, спать будешь на полу.

Он одним движением гибким освободил меня.

Бесцеремонно столкнул на пол, да так, что я пребольно ударилась.

И кинул в меня подушкой.

— Спокойной ночи!

Словно раненный зверек, я заползла на эту подушку и свернулась калачиком.

На голую спину натянула свисающую с постели простыню.

Сердце мое бешено колотилось.

Господи, что я сделала?

Чем мне грозит мое неповиновение?

Теперь и Темнейшая, и Темнейший будут жаждать меня уничтожить за мою строптивость. Потому что я какая-то неправильная служанка! Это я поняла с совершенной ясностью.

Наверняка ни одна девушка еще не смела раскрывать рта и оказывать, когда Темнейший был рядом.

Вероятно, всех их обучили, как себя вести. Вбили в головы, что это честь. Что это их долг. Сломали.

Только я-то еще не сломана.

И оттого причиняю Темнейшим неудобства.

И кто знает, к чему меня это приведет…

Глава 20

Мне показалось, что я не сомкнула глаз ни на минуту.

Когда все стихло, осторожно, впотьмах, собрала свою одежду и кое-как оделась, помирая от стыда.

Лучше не думать о том, что происходило между мной и Темнейшим! Лучше не думать о том, где он меня касался!..

Отыскала свой плащ и улеглась на прежнем месте, накрывшись с головой.

Мало ли.

Вдруг наутро Темнейший будет настроен не так благодушно и рассвирепеет. Он велел мне лежать на этом месте — значит, там и надо находиться, чтоб не разозлить его своим отказом и непослушанием еще больше.

Но стоило мне на секунду закрыть глаза, как я услышала звук шагов Темнейшей.

Наступило утро. Как-то внезапно. Верно, я все-таки задремала, измученная волнениями и последними событиями.

Элфийка влетела в спальню, отчаянно рыдая.

Отдернула полог и со звериным рычанием впилась в простыню.

В мятую белую, но чистую простыню.

Она содрала ее с постели и некоторое время терзала ее, словно хотела разделить мой и его запахи.

— Он не взял ее! — торжествуя, выкрикнула она. — Ни капли крови! Не взял!

— О, так это еще хуже! — заклекотал знакомый мне голос тени. — Еще хуже! Неужто рассмотрел в ней равное себе существо?

— Молчи! — разъяренно прорычала Темнейшая. — Твои слова ложь, направленная на то, чтобы разозлить меня!

Тень мерзко захихикала.

— Разве? Спроси у нее сама!

Тут я окончательно проснулась и обнаружила, что сплю в теплом коконе из одеяла и своего плаща.

Стащила ли я сама одеяло с постели после того, как ушел Темнейший? Или это он меня укрыл? Не знаю. Только Темнейшего-то в постели не было! Как и в комнате в целом.

Он ушел, и я не слышала, как и когда.

Значит, проснулся окончательно…

Темнейшая в истерике накинулась на меня.

— Вставай! — рычала она, терзая мое убежище, мою теплую постель из мехового плаща и одеяла. — Дрянь блудливая! Потаскуха! Рассказывай, что было между тобой и повелителем!

Она буквально вытряхнула меня из теплого одеяла. Заставила встать ровно перед ней.

Надавала хлестких ударов мне по рукам, чтоб я держала их ровно.

Сдернула с моих плеч плащ.

Но холодно мне не было.

В комнате было очень тепло, словно во всех каминах замка развели огонь и прогрели его как следует.

— Что он сделал с тобой! Отвечай, что!..

Она кричала, гневаясь. А я чувствовала себя виноватой — хотя моя вина была лишь в том, что я подчинялась ее же приказам.

— Ничего, госпожа, — ответила я, опустив заспанные глаза.

— Ты лжешь мне! — орала она, вмазав мне пощечину. — Что он сделал с тобой? Где он это сделал? На полу? Где?!

— Он ничего не сделал, госпожа! — мой голос повысился до крика. — Я сказала «нет», и он оставил меня. Не тронул.

— Не тронул? Какая ложь! Он был готов к тому!

— Не тронул!.. Вы же сами видели простыни…

— Но хотел тронуть?! Хотел?! Ты совращала его? Соблазняла его своими бедрами и грудями? Гадкая потаскуха! Я изничтожу тебя! Я прикажу убить тебя сию же минуту! Я развею твой прах над вершиной Пня! Я!..

Она ударила меня по лицу, и я внезапно ощутила ярость.

— А что скажет Темнейший? — хладнокровно и как можно более спокойно спросила я, дерзко поднимая взгляд на Темнейшую.

Наверное, мои глаза горели каким-то твердым, пугающим чувством, которое заставило ее осечься и замолчать.

— Что?.. — еле дыша от изумления, промямлила Темнейшая.

— Что скажет он, — так же дерзко продолжила я, — когда узнает, что вы сделали с той, что вернула ему жизнь?

Темнейшая в страхе отшатнулась от меня. Она словно выпустила джинна из бутылки, не готовая к последствиям.

А они, безжалостные и неотвратимые, наступили.

— Он говорил с тобой? — прошептала она. — Что он сказал? Говорил о любви?! Что он обещал тебе? Отчего ты так дерзка?

— Он не обещал ничего, — ответила я. — Но кто сказал, что он снова не уйдет в сон? Кто сказал, что он не покинет вас сегодня же? Кто вернет его к жизни снова?

— Ты слишком много возомнила о себе, — прошипела Темнейшая с ненавистью.

— Я говорю лишь о том, что знаю. Я ему вернула жизнь. Никто не смог, только я. Не знаю, сможет ли это повторить другая, — так же бесстрашно и дерзко продолжала я. Терять мне было нечего. Если я сейчас не отстою свое право жить, ревнивая Темнейшая действительно сожжет меня! —

В ее прекрасных прозрачных глазах отразился страх.

— Он что-то говорил обо мне?.. О женитьбе говорил?

Я смолчала, переводя дух, сама в ужасе и панике от собственной дерзости.

— Только попробуйте троньте, — зловеще произнесла я, игнорируя ее вопросы.

— О, хорошо! — так же злобно ответила она мне, посмеиваясь. — Хорошо! Посмотрим, кто ему важнее! Я и пальцем тебя не трону. Но и ты не рассчитывай, что сможешь увидеться с ним так легко, как тебе хотелось бы! Я упрячу тебя так далеко, что Темнейший не сможет тебя повстречать нечаянно. Только я буду знать, где ты обитаешь. Ни жива, ни мертва… И лучше б тебе помереть самой, тихо и быстро! Не то жизнь твоя будет мучительно невыносимой! Уж это я тебе обещать и устроить могу!

Я задрожала.

Да, она могла законопатить меня в преисподнюю.

Бросить в подвалы, глубже которых только ад.

Да она и намеревалась это сделать.

Резким знаком подозвала слуг, ожидающих ее приказа.

— Эту девку, — рявкнула она так, что у меня ноги подкосились, — кинуть в подвал под Великим Пнем! Без еды, питья и света!

— Невозможно, — сурово и резко ответили ей Темные Слуги.

И я чуть не закричала от облегчения!

— Что?! — выдохнула Темнейшая беспомощно.

— Темнейший велел вернуть ее на место и следить за нею, чтоб не потерялась, — ответил Темный Слуга.

— Да я велю тебя отдать на растерзание вепрям!.. — выдохнула она ему в лицо.

Темный воин перевел на Темнейшую взгляд спокойных холодных глаз.

Губы его презрительно изогнулись.

— Я служу Вейлорну Тенебрису, — ответил он высокомерно. — Только он волен распоряжаться моей жизнью, и жизнями всех, кто живет в Великом Пне. Уйми свою злобу, женщина.

Он поклонился ей без должного почтения и ступил ко мне.

Ухватил меня — тоже не особо-то почтительно, — и потащил вон.

Туда, куда велел Темнейший…

Глава 21

На нашей кухне было сумрачно, прохладно и тихо.

И намного, намного чище.

Девушки потрудились на славу. Теперь это помещение не выглядело запущенным и нежилым. Здесь пахло едой, свежими рублеными дровами и горячей печью.

Темные слуги бесцеремонно втолкнули меня внутрь помещния.

Закрыли двери, чтоб не выпускать тепло.

При их появлении Бесси, сидящая в деревянном отмытом кресле, поднялась.

Ее иссеченные ступни были перебинтованы, поверх бинтов надеты чулки.

Все это не влезало в башмаки.

Поэтому Бесси их не надевала и большей частью сидела, командуя. А сейчас, приветствуя Темных, стояла босиком.

Одно утешало — пол уже не был таким уж холодным.

Постепенно Пень все больше отогревался и наполнялся жизнью…

Это могло означать только одно: в эльфийском городе появился Хозяин. Даже не так — проснулся Хозяин.

— Доброго утра, Темные, — смиренно поприветствовала эльфов Бесси.

Лия и Юна вторили ей.

Эльфы же к приветствию остались равнодушны и не ответили.

Темные вообще были не из разговорчивых.

Они не объясняли причин своего визита и моего возвращения, как обычно.

Эльфы лишь оглядели отдраенную до блеска кухню, остатки дров, привезенных мной вчера, да скромный завтрак, готовящийся в печи.

Темный, самый главный в этой группе эльфов, кивком головы отправил одного за дровами, молча указав на топор.

Второму тоже велел шевелиться, указав на чисто отмытую стену, сияющую вкраплениями опалов и малахита в дерево.

Тот подошел, подцепил какую-то деревянную неровность, и к моему огромному удивлению обнаружил там замок!

Со скрежетом в скважине провернулся латунный ключ, дверка отскочила от косяка, к которому прилегала так плотно, что они казались единым целым.

За дверцей оказалась крохотная темная комнатка. В лицо мне дохнуло затхлым холодным воздухом.

Темный подтолкнул меня к этим апартаментам.

— Это теперь твое место, — пояснил он холодно, протягивая мне ключ. — Приведи в порядок и живи там.

И ушел.

Бесси охнула, удивленно оглядывая комнатку при кухне.

Ее не удивляло ее наличие. Наверное, таких тайных дверок по всему Пню было видимо-невидимо.

Она поразилась тому, что мне ее выделили.

— Надо ж, — пробормотала она, снова усаживаясь в свое кресло и вздыхая с облегчением, — комнату даровали! Повезло тебе, девочка. Свое жилье в Пне — это привилегия.

У самой Бесси тоже было жилье, в глубине Пня. Но она и жила тут очень много лет. А я-то всего пару дней!

— А Юну туда с собой взять можно? — робко спросила я.

— Это твое жилье. Ты можешь им распоряжаться как пожелаешь.

Юна, услыхав это, радостно запрыгала и захлопала в ладоши.

Она чуть схуднула с лица. Под глазами залегли темные тени. Сказывался мороз и недоедание. Пустая каша на воде — разве это пища?

Вдобавок она здорово вывозилась, исполняя задания Бесси. Ее фартук, чепец и даже мордашка были в темных пятнах сажи и пыли. В руках — метла и угольный совок. Ногти с черной каймой, подол платья промок и испачкан.

Придется стираться и отмываться. А все это лучше делать в каком-нибудь укромном месте, а не там, куда в любой момент кто-то может войти.

А вот Лия за меня не порадовалась.

В отличие от Юны, она не очень-то испачкалась, хотя в момент моего возвращения драила огромный медный котел.

Скорее всего, хитрюга просто натирала его до блеска, имитируя вид бурной деятельности. А Бесси не могла ее подгонять, сидя на одном месте.

— О, как повезло! — насмешливо фыркнула Лия, окатывая кипятком блестящий бок котла. — Целые хоромы! Похожие на мышиную нору, ха-ха! Но ты заплатила за них такую высокую цену. Темнейший ведь здорово позабавился с тобой. Не так ли?

Повисла тягостная тишина.

Юна зажала рот руками.

А я недобро глянула на Лию.

— Не так, — зло ответила я. — Он меня не тронул.

— Ой, да брось! — усмехнулась Лия. — Не надо врать. Я прекрасно знаю, зачем тебя туда водили. И сестра твоя знает. Да все

— Он не тронул меня! — яростно выкрикнула я. — Я так же чиста, какой была до этой ночи!

Но Лия смотрела на меня насмешливо, свысока, щуря злые глаза.

В них плескалась зависть.

На увядающем лице выписывалось злорадство и превосходство. Эта мерзавка думала, что имеет право надо мной издеваться и унижать, потому что считала меня порченной.

И статус мужчины ее волновал мало.

Переспала — значит, не сохранила себя. Потаскуха! А себя она мнила лучше меня. Чище меня, испачканной грехом.

О, в городе эта старая девушка, эта лицемерная святоша, первая б бросила в меня булыжник поувесистей!

— Ты вторую ночь с ним проводишь, — промурлыкала она, издеваясь. — Так что о твоей чистоте говорить не приходится.

— Крыса! — звонко выкрикнула Юна. — Это все из-за тебя! Ты выдала Дею и Бесси!..

— А что ж я, должна была обманывать Темных? — усмехнулась Лия.

— Иногда нужно просто промолчать, — вдруг недобро произнесла Бесси. — А ну-ка, девочки, помогите мне подняться!

Мы с Юной поддержали Бесси, и она встала на свои иссеченные ноги.

С кресла прихватила палку и угрожающе двинулась к моментально замолчавшей Лие.

— Не имеете права! — попыталась было вякнуть она.

Но Бесси лишь усмехнулась.

— Кажется, ты забыла, что права тут раздаешь не ты, — зловеще ответила Бесси.

И на Лию обрушился просто град ударов палкой, иссекая ей руки, плечи, щеки.

Та только верещала и пробовала прикрыться, съежившись в комочек.

Но Бесси тогда начала колотить Лию по спине до тех пор, пока не устала и не выплеснула всю свою ярость.

Только тогда она остановилась, запыхавшаяся и раскрасневшаяся.

— Я расскажу! Я все расскажу! — выла побитая Лия, скорчившись у ее ног.

— Не думай, девочка, что твоя злоба и твоя подлость окажутся тут безнаказанными и кому-то пригодятся, — выдохнула Бесси. — Нет, детка. Темнейшие таких не любят. Но раньше Темнейших и Темных тебя прибью я. Потому что сейчас я — твоя хозяйка. И мне не нравится, как смердит воздух, который ты выдыхаешь!

Глава 22

Побитая Лия, всхлипывая, удрала — якобы за водой.

А мы втроем пошли смотреть подаренную мне комнату.

Нашего с Юной сияния хватило, чтоб осветить ее всю, до самого последнего уголка, потому что мой новый дом был совсем маленьким.

Комната и впрямь была похожа на норку мышонка. С округлым низеньким потолком и крохотной печкой. С постелькой, накрытой атласным алым одеялом. Со старинной мебелью, которая необходима. Но не более.

Стены выложены серыми камешками, словно аккуратными кирпичиками.

— Яшма, — определила Бесси, погладив темные прожилки на камешках, составляющих стену. — Говорят, она удерживает тепло земли и спасает от болезней.

Казалось, тут было невероятно тесно. Но места нашлось всем нам троим.

А еще тут было очень удобно и уютно. Комната баюкала своей серой тишиной.

Я ощутила себя красивой вещицей в маленькой шкатулке. Удивительно на своем месте. И ничто мне не мешало.

Окон тут не было. А двери были закрыты так плотно, что и пыль почти не проникала сюда. Она не лежали ни на мебели, ни на полу.

Поэтому все было таким, каким его оставила прежняя хозяйка. Ярким, чистым.

И дубовые резные полки с забытым рукоделием, и вязаный шерстяной ковер у печи, и деревянное кресло-качалка.

Даже старый темный дубовый шкаф поблескивал полированными дверцами с латунными, потемневшими от времени, ручками.

— О, вот это свезло! — прошептала Бесси, перебирая подушки на постельке. — И выспишься хорошо, и тепло будет! Все ж лучше, чем на досках и на лавках в общей кухне! Давай-ка я вытрясу постель и проветрю ее, а вы пока осмотритесь тут.

И она, хромая, потащила постель вон — выколотить из нее спертый, застоявшийся запах.

Юна была в совершенном восторге.

— Смотри, какая постель широкая! — воскликнула она, плюхаясь на перину. — Будто матушкина! Мы тут с тобой поместимся без труда! О, как это здорово!

Конечно, перина была тонковата и жестковата. Слежалась за столько-то лет.

Но я тоже была рада этим нехитрым удобствам.

Там, в верхнем мире, у меня угла своего не было.

Общая комната с сестрами в доме родителей — вот и все.

А тут практически целый дом.

Свой, без оглядки.

Бесси уверила меня, что я вольна распоряжаться этой каморкой как мне угодно!

И мне очень понравилось это ощущение — быть полновластной хозяйкой хотя б такого небольшого уголка.

Я была просто счастлива от этого щедрого подарка эльфов.

Однако, темные и холодные, они оказались куда благодарнее, чем люди.

Конечно, я сделала большое дело, оживив их господина.

Но человеческому обществу я тоже служила в меру сил своих. И что получила взамен? От тех же родных? Ничего хорошего…

Расставляя нехитрую мебель так, чтоб было удобно двигаться по комнате, я заметила у шкафа, за небольшим сундучком, еще одну дверь.

Низенькую, легкую, из высохшего дерева, с красивой, причудливо выкованной ручкой. Окруженную каменными наличниками, искусно сложенными из гладких серых кирпичиков. Ну, точно мышиный тайный лаз!

Отодвинуть сундук было не сложно. Там, верно, было совсем немного вещей.

Ключ от комнаты подошел и к этой двери.

Я открыла ее, и в лицо мне пахнул застоявшийся воздух, наполненный дивными ароматами. Казалось, он был плотным, а от вкусных запахов голова пошла кругом.

— Это еще что?! — удивленно воскликнула Юна, прекратив скакать на кровати.

— Мышиная кладовочка, — произнесла я, изумлено рассматривая отпертую комнату.

Кладовка была еще меньше, чем спальня.

Но заставлена куда плотнее!

Тут стояла кадушка с солью и молоток — верно, отбивать слежавшиеся кристаллы. Несколько мешков с желтым сахаром. Ящик со свечами — целое сокровище! Свечи-то очень уж дороги, а тут их несчитано!

Одна стена была занята стеллажом, на котором лежали старинные темные бутыли с вином и уксусом, видимо.

На других стенах, до самого потолка, были расположены полки с банками, закрытыми плотно притертыми крышками.

И именно от них исходил чудный, дивный аромат трав…

— Что тут у вас? — в кладовку заглянула удивленная Бесси, привлечённая ароматами. — О, небеса! Эльфийские приправы! Это что, мне не снится?!

Она нерешительно ступила в кладовку, развела от изумления руками, оглядываясь и принюхиваясь.

И вдруг расплакалась от переполнивших ее эмоций.

— Да что в них такого? — удивилась я. — Зачем плакать, Бесси?

— Можно и подошву старого башмака съесть, если добавить этих приправ! — ответила Бесси, утирая мокрое от слез лицо. — Они любое блюдо превратят в изысканное и вкусное лакомство. С этими

Она смотрела на меня умоляюще.

— Конечно, это все твое, — произнесла она. Голос ее дрожал. — Темнейшие подарили тебе сокровище, настоящее сокровище. Но ты… не будешь ли ты так добра, чтобы позволить мне хотя бы ложечку приправ взять?..

— Конечно, Бесси! — ответила я. — О чем речь? Если это нам поможет, то ты можешь взять отсюда столько приправ, сколько нужно! Они, конечно, дороги, но каков в них толк, если они станут тут просто лежать в своих банках?

— Ты могла бы сходить сама в Пень, подальше отсюда, и продать их в более богатых местах, недотепа! — раздался язвительный и грубый голос от входа.

Мы с Бесси обернулись.

Лия, со следами побоев на лице, стояла в дверном проеме, чуть наклонив голову, чтоб не задевать притолоку.

Ее глаза были сухи, злы и наполнены завистью.

— Давай, раздай свои богатства, — продолжила она насмешливо. — Эта старая пройдоха только того и ждет, чтоб поживиться за твой счет.

— Я сама решу, что мне делать с моим добром, — резко ответила я. — Не твоя это забота.

— Конечно, не моя, — хмыкнула насмешливо Лия. — Но потом не скули, когда останешься сидеть с голым задом в голых стенах!

— Что ж за язык у тебя! — ругнулась Бесси. — Словно жало ядовитое, змеиное! Приморить бы тебя голодом как следует…

Лия, торжествуя, усмехнулась.

— Только попробуй! — ответила она грубо. — Кормить-то меня тебе придется все равно. Иначе Темные с тебя спросят, отчего я увяла! Помнишь еще их палку, не забыла? А я уж постараюсь их разжалобить, чтоб они еще лучше выколотили пыль из твоей старой шкуры!

И она, гадко рассмеявшись, выскочила прочь, чтобы неповоротливая Бесси ее не смогла поймать.

— Вот дрянь, — ругнулась я.

— Бабка ее такой же дрянью была, — протянула Бесси задумчиво.

— Вы с ней дружили? — спросила я.

Бесси кивнула.

Кажется, эта давняя история не девала ей покоя, жгла душу.

И Бесси уже давно хотела бы выговориться.

— Она всегда была дерзкая, смелая… Ядовитая, — с горечью ответила Бесси. — Мы что? Запуганные и забитые. А она и палок наполучает, и поплачет, и снова огрызается. Мне это в ней нравилось. Думала — смелая она. Наверное, отчасти это так и было…

Она тяжело вздохнула, вспоминая события давно минувших дней.

— Она убежала, и тебя наказали, да? — спросила я.

Бесси кивнула.

— За ее дерзость ее перевели на грязные работы. Меня же сделали наставницей Осенних Цветов. Я воспитывала новых служанок. И помогала ей… думала, мы подруги. А она часто не справлялась с работой. За это я должна была ее наказывать. Темные мне говорили, что палка — лучшее лекарство для нее. Но я ее жалела. Не осмеливалась бить. Помогала ей с работой, или сама, или заставляла девушек. Она была мне единственным близким существом. Подругой, как мне казалось. А она выкрала у меня ключи и бежала. Знала, что со мной Темные сделают, но все же сбежала.

Бесси тяжело вздохнула.

— Могла б хотя бы меня не подводить под бой! — горько рассмеялась она. — Могла б ускользнуть, когда ее отправляли за хворостом, наверх. Или выехать на повозке, с товарами. Но нет; зачем! Я думаю, она нарочно стащила мои ключи. Словно… словно отомстила за то, что я так покорна Темным, и они за это мне доверяли и сделали главной. Выше нее, такой умной! Гретта считала себя самой лучшей из всех…

Бесси снова вздохнула, избавляясь от застарелого груза.

Глаза ее снова стали внимательными, взгляд жестким.

— Ты вот что, девочка, — она хлопнула по ладони своей осиновой палкой, — запирайся всегда на ключ, чтоб эта змея сюда не пролезла. Даже если она тебя обворует — ей удастся преподнести дело так, будто ты недоброе дело затеяла, а она тебе помешала. Бойся ее! Такие калечат самых добрых и самых близких.

Пока мы осматривали мой дом, вернулись Темные Слуги.

Признаться, я о них уже позабыла. А они пришли, принесли запах мороза, воз хвороста и тушу убитого оленя.

И свалили добычу на рабочий стол.

Увидев его, Бесси снова всплеснула руками и расплакалась.

Видно, не часто ей доводилось видеть мясо.

— Это для Осенних Цветов и для тебя, — прокомментировал свой дар один из Темных.

— Если пожелаете, господин, мы и для вас приготовим, — с поклоном произнесла Бесси. — Лучший кусок, разумеется.

Темный сощурил глаза.

— Ты умеешь готовить для Темных? — спросил он недоверчиво.

— У нас есть и солнечный песок, и зеленая тень, — промурлыкала Бесси, изо всех сил строя глазки Темному. — И южный сыпучий перец. Разве вы не чувствуете, как он пахнут?

— Где вы их взяли? — строго спросил Темный.

— Они оказались в комнате, которую мне Темнейшие даровали, — вступилась я. — И, разумеется, я буду рада, если вы в благодарность за щедрость вашего народа примете ответный дар от меня!

Темный кивнул.

А Лия, подслушивающая наш разговор, только плюнула с остервенением.

— Кухня наша отмыта и готова принять гостей, — подхватила Бесси. — Так что сегодня вечером мы будем рады вас накормить сытным ужином!

— Мы будем, — важно ответил Темный.

Глава 23

Лия, разумеется, была не в восторге от того, что придется поработать.

Темные обещали прийти вечером — значит, работы будет вдвое больше обычного. Разделать тушу оленя, да еще и приготовить из него угощение — это дело не пяти минут.

Но Бесси, казалось, была уверена в своих силах.

Всю ее печаль как рукой сняло. Она снова стала надежной, как скала, сильной, сосредоточенной.

Ее голос звучал властно.

— Шевелитесь, шевелитесь! — командовала она. — Юна, детка! Растопи-как печь пожарче. И в комнате сестры тоже. Посмотрим, не засорен ли там дымоход… Дея! Ты хвалилась, что хорошо печешь хлеб. Так займись тестом. Вместо закваскси возьми из зеленой банки ложку приправы. На ней тесто подойдет быстро. И будет пышным и мягким.

— О, — пробормотала я. — Но я никогда не готовила с эльфийскими приправами…

— Ничего, я помогу, подскажу. А ты, Лия, будешь мне помогать.

— Возиться с мясом и с кровью? — возмутилась Лия. — Почему я? Почему не девчонки? Они что, какие-то особенные?

Бесси, не вдаваясь в объяснения, ловко и что есть силы огрела ее палкой.

Да

— Я что, должна упрашивать тебя? — спокойно уточнила Бесси. — Девчонки юны и слабы. А ты здоровая и сильная женщина. Твоя помощь мне больше пригодится, чем их слабые ручонки. Ну, живее. И попробуй только отлынивать!

Дело у нас закипело.

Юна развела огонь в печи — это вышло у нее скоро, — и побежала топить нашу комнату.

Сначала огонь никак не занимался, и я уж было подумала, что дымоход забило листьями, пылью и снегом.

Но Юна очень старалась.

Она вычистила старенькую печку, вымела щеткой сажу и угли.

Затем мелко наломала хвороста и сложила его в печи. Подожгла, и раздувала пламя в печи, подкладывая самые тонкие и самые сухие ветки и хрупкую кору.

И вскоре пламя вовсю пылало за железной заслонкой, а в трубе гудело.

Тепло поплыло от нагретых кирпичей.

На кухне стало жарко, чему я была только рада.

Я отыскала глубокую глиняную миску и в ней в теплой воде с сахаром развела ту самую приправу, на которую мне указала Бесси.

Вода вскипела пузырями; в них я добавила муки и как следует перемешала опару.

— В теплое место поставь, только не в горячее, — велела мне Бесси. — Через четверть часа тесто поднимется так, как тебе и не снилось!

Я послушалась, поставив миску рядом с печью и накрыв ее чистым полотном.

Сама же она виртуозно разделывала тушу, орудуя одним только острым стальным ножом. Казалось, и шкура сползла с оленя сама, стоило Бесси один раз взмахнуть ножом. Сердце печень, язык — все это Бесси умело извлекла и сложила в горшок.

Легкие зверя тоже вынула, проворчав что-то «господским псам».

И все внутренности перекочевали в ведро, не испачкав мяса.

— Иди-ка к источнику, — грубо велела Бесси Лие, — да прополощи все кишки как следует. И попробуй только отмыть их не дочиста! Обнаружу грязь — сварю и заставлю тебя ее съесть!

Лия просто взвыла от злости.

Но угроза палкой заставила ее подхватить тяжелое ведро с кишками и броситься поскорее исполнять приказание.

Дальше дело пошло веселее.

Бесси, вооружившись крепким топориком, рассекала тушу по суставам.

Я же вернулась к моему тесту.

В тепле опара и впрямь поднялась, да так, что ткань над миской поднялась домиком.

Я подбила понявшееся тесто и всыпала в него еще муки.

Ее я тщательно просеяла, дав ей как следует подышать.

Пока я перемешивала тесто, Бесси отделила от туши заднюю ногу и как следует ее обмыла.

— Добавь в тесто зеленой тени, — велела она. — Это приправа из черной стеклянной банки. Совсем немного, на кончике ножа. Это придаст хлебу совершенно чудесный аромат и вкус. И не забудь соли! Темные что зимние лоси, да простят меня небеса! Любят лизать соль…

Я поспешила выполнить ее приказание.

Тесто от нескольких крупинок приправы и впрямь чудесно запахло.

Так соблазнительно, что я не удержалась — отщипнула кусочек и съела его, давясь от жадности.

Странное дело; на воде, оно показалось мне сдобным, замешанным на самой густой и жирной сметане, с пятком яиц!

Бесси усмехнулась, глядя на мою изумленную физиономию.

— Плесни-ка туда чуток масла, — она кивнула на баклажку с маслом, что положили нам сердобольные жители города. — И вообще пальчики оближешь!

Я послушалась ее, и вскоре она мне велела замешивать подошедшее тесто.

Я рассыпала муку по столешне и вывалила на стол содержание миски.

Ах, что за чудесное тесто у меня вышло!

Кажется, даже мука стала белее от этих чудесных эльфийских приправ!

Тесто пахло приятно и привычно, жирным желтым маслом и свежими яйцами, теплым молоком и мукой с хлебной горчинкой.

Я месила и месила огромную пышную белую массу.

Шлепала эластичное тесто об доски столешни.

Смазывала ладони маслом, пахнущим подсолнечником, и с удовольствием вдыхала знакомый сытный аромат.

— Ну, будет! Будет! — ворчала Бесси где-то у меня за спиной. — Не то собьёшь все тесто в черствый колобок!

А мне привычным делом заниматься было не лень.

Я с удовольствием раскатала готовое тесто и ножом поделила на четыре части.

Каждую масляными руками скатала в шар, чуть приплющила.

Черный огромный металлический лист смазала маслом — тоже пальцами, чтоб покрыть каждый миллиметр, — и шлепнула на него по очереди четыре колобка.

— Тканью накрой и поставь подниматься, — велела Бесси. — А сама принеси-как мне прозрачную банку с приправами.

Я повиновалась.

Бесси молодец; руки у нее сильнее, чем у заправского мясника, и более умелые, чем у охотника.

Она не только быстро и ловко разделала тушу оленя, но и мясо отделила от костей.

Часть покидала в кадушку, верно, намереваясь засолить.

Часть — лучшую, из бедер оленя, — приготовила для вечернего ужина.

А часть — для заморозки, подвесив на крюках за пределами кухни.

Кости, шкуру, копыта — все это увязала в узел. Темные слуги все это должны были забрать для своих псов.

— Ну, живее давай! — прикрикнула Бесси, когда я отыскивала нужную банку. — Чего там застряла?

Отмытое мясо она порубила на средней величины куски и погрузила их в миску с горячей водой.

Туда же посыпала щедро соли и плеснула уксуса из пыльной старой бутылки, что я сняла с полки в своей мышиной кладовочке.

Приправа, что я принесла Бесси, пахла свежей сочной остротой чеснока, кислинкой спелых сладких томатов и пряным ароматом белого душистого перца.

Бесси взяла ее совсем немного, на кончике ложки, и стряхнула миску с мясом.

Странное дело.

Сырое мясо тотчас запахло горячим густым сливочным соусом с сыром и с грибами.

Бесси поспешила закрыть миску крышкой.

— Пусть в этом маринаде настоится, — сказала она.

Тут явилась Лия, волоча ведро с кишками.

— Что-то ты долго, — грозно произнесла Бесси. — Лентяйка. Надеюсь, ты не только помыла, но и почистила их? Или это нужно было объяснять отдельно?

— Нет, — с кислой миной ответила Лия. — Я все сделала. Я же не дура.

— Тем лучше, — похвалила ее Бесси. — Ну-ка, бери нож и руби вот это мясо и этот жир как можно мельче. Сделаем из него колбасу.

Лия с тягостным вздохом взяла нож и подчинилась, но с видимым неудовольствием на лице.

Но Бесси на это было плевать.

— Что там хлеб, не пора ли ставить? — деловито осведомилась она у меня.

— Пора! — выкрикнула Юна.

Она была молодец, наш старательный и расторопный истопник.

Хоть ее щека и была испачкана сажей.

Когда дрова прогорели, она размела угли так тщательно, что раскаленный зев печи был свободен и чист. Только алые от жара кирпичи, и ни одной лишней соринки!

В него-то, дышащий нестерпимым жаром, горящий алым светом, я и втолкнула

Жар охватил их, плавящийся воздух потек по белому тесту, и я чуть не захлебнулась слюнями от того, какой вкусный запах ударил мне в ноздри.

Хотелось прямо сейчас выдернуть тесто из печи обратно и слопать его сырым!

Но я закрыла печь заслонкой, мужественно поборов это жадное желание.

— Готово? — осведомилась Бесси деловито. — Тогда неси банку красного стекла. Это для колбас.

Приправа для колбас пахла жирной булькающей мясной похлебкой с луком, зажаренным на сливочном масле.

Лия стучала ножом, разрезая мясо с жирком на крохотные куски, я руками тщательно перемешивала их с солью, перцем, приправой и маслом, а Бесси уминала готовое мясо в очищенную оболочку.

— За хлебом посматривай, — велела она мне сурово, набивая колбасу так плотно, что скользкая оболочка из кишок чуть не трещала.

Бесси ловко перевязала готовую колбасу, завязав узелок на конце оболочки, и отправила ее в раскаленную печь, на сковороду, в кипящее масло, под тяжелую крышку.

Колбаса шкворчала и шипела, томясь в густом бульоне с маслом, жиром и мясным соком.

А я чуть не застонала от желания тотчас же попробовать кусочек…

— Ну, чего встала? Хочешь, чтоб хлеб сгорел?!

О, демон!

Про хлеб-то я и забыла!

Я метнулась к печи, отодвинула заслонку.

Хлеба в печи поднялись, стали большими, пышными, высокими.

Корочка на них была приятного кремово-коричневого цвета, плотная, хрустящая.

А под ней наверняка белый ноздреватый мякиш, парящий сытным запахом, если его разломить…

— Ох, хорош, — пробормотала я, отворачивая лицо от пышущего жара и вытягивая лист с горячим хлебом.

Я сбрызнула его водой и накрыла влажной тканью, чтоб остудить.

Но остыть весь хлеб не усел, конечно.

Один каравай мы вчетвером съели тотчас же.

Не удержались.

Я хотела убедиться, что хлеб пропекся.

Разломила его, упиваясь сытным запахом его белого мякиша. И тотчас же мы его разодрали на несколько частей, ломая хрустящую корку. Все были голодны. А я с изумлением поняла, что за нашими хлопотами прошел весь день!

— О, как вкусно! — воскликнула Юна, с жадностью вгрызаясь в свою порцию хлеба.

— Вкусно, вкусно, — ворчливо ответила Бесси. — Сейчас колбаса запечется, и займемся мясом. А там и гости наши подойдут.

Глава 24

Бесси все-таки волновалась, удастся ли ее угощение для Темных или нет.

Все-таки, она же утверждала, что они мяса не едят.

А сегодня готовила именно его.

Свежую оленину.

И только сочетание трав и пряностей должно было сделать это мясо пригодным в пищу для эльфов. А чтобы сочетать их верно, нужны были знания, талант кулинара, опыт и умение.

К приходу гостей Бесси еще раз подкинула дров. Дождалась, когда они прогорят до рдеющих угольков, и разгребла жар в печи равномерно.

На этот-то жар она установила старую тяжелую решетку и разложила на ней куски замаринованного ранее мяса.

Те тотчас зашипели.

Пошел вкусный и горячий дух, такой, что в животе невольно начинало урчать. Мясо припекалось румяной корочкой, а Бесси поливала его маринадом большой ложкой.

Мясной сок брызгал на решетку, вскипал, а мясо становилось все румянее, все вкуснее на вид.

— Не пересохнет ли? — с видом знатока спросила Лия. — Уж слишком жар силен.

От этих дивных ароматов она позабыла, что отведала палки, и крутилась рядом, явно желая попробовать мяса.

И очень волновалась, перепадет ли ей лакомство после ее дерзкого поведения.

Но Бесси была отходчива и щедра.

— Не переживай, — усмехнулась Бесси, выбирая один кусок на решетке. — Не пересохнет.

Она уложила его на тарелку двузубой вилкой. Взяла нож и аккуратно разрезала пополам.

Внутри кусок мяса был нежного цвета. На срезе, на запечённых волокнах, тотчас выступил сок крупными жирными каплями. Белый пар взвился над тарелкой, сводя нас с ума. Одним только запахом можно было наесться досыта!

А Бесси, посмеиваясь, разделила кусочек мяса на три части, и каждой из нас дала попробовать.

Мясо было невероятно мягким и просто таяло во рту.

Его мясной вкус словно был увеличен в сто крат.

К нему добавились тонкие вкусы орехов, свежего чеснока, сливочного соуса из самых жирных сливок, солоноватого сыра с благородной голубой плесенью и белый крепких грибов.

Каждая нота волшебного вкуса ярко вспыхивала на языке, позволяла собой насладиться до упоения и осторожно уступала место следующей вкусовой ноте.

И сок, ароматный мясной сок! Как много его было в таком крохотном кусочке!

Он тек по пальцам, пах мясом и лесным костровым дымком.

И казалось, что нет в мире ничего лучше и вкуснее этого куска…

И никакой иной еды после этой не хотелось.

Да и просто невозможно было ее есть.

Не знаю, как другие, но я точно поняла: теперь дороги назад, к людям, у нас нет.

Мы там не выживем. Не сможем есть одну с ними пищу. А даже если и сможем, то столько, чтоб не умереть с голоду. Как едят в голодные годы почки, кору.

Темный мир по капле нас завоевывал. Его воздух, его пища — все нас подчиняло себе, изменяло. Не со всеми это происходило так быстро, может, кто-то менялся годами.

Но этими приправами мир Темных инициировал нас в один час…

Юна сидела прямо на полу, раскинув ноги, жевала свой кусочек мяса.

И из глаз ее лились слезы, будто она только что почистила целое ведро лука.

Ее, пожалуй, изменить вышло в один миг. Она была слишком мала, чтоб сопротивляться…

— Такой вкуснотищи и сам король не ел! — простодушно воскликнула она.

— Он-то как раз только такими блюдами и питается, — ответила Бесси, выкладывая готовое мясо на огромное глиняное блюдо.

— Тогда это все объясняет, — весело ответила Юна. — Почему эльфы такие привередливые.

— Придержи-ка язык! — ругнулась на нее Бесси. — Ах, жаль, выпить-то для благородных господ у нас нечего… Ни кваса, ни пива.

— Эльфы и пиво пьют? — удивилась я.

— Эльфийское пиво, — уточнила Бесси. — Оно цветом как янтарь, и густое, как смола, из которой янтарь и появляется. Хмельное, но не сильно. И вкусное. Ох, какое же оно вкусное! Пена шапкой из больших пузырей опадает быстро. Кружкой такого пива и напьешься, и наешься. Ну, лопайте живее! Скоро придут гости. Тогда уж только поворачиваться быстрее нужно будет!

Ели мы досыта, но торопливо.

И лишь те куски, что нам, как псам, кидала Бесси.

То жареное мясо, что чуть подгорело или зарумянилось больше, чем полагалось.

Обрезки белого хлеба, который Бесси нарезала крупными ровными ломтями и красиво разложила на тарелках.

Кружки колбас, которые Бесси испортила, чуть раскрошив.

И все она сетовала, что нечем

Но это досадное недоразумение исправили сами Темные.

Они явились поздно, с запахом мороза, хвои, и принесли с собой пару бочонков эля.

И, вопреки обыкновению, они были веселы и разговорчивы.

Один бочонок с элем они оставили себе, а второй отдали Бесси.

— Можешь угоститься, и служанок своих напои, — сказал один из Темных.

— Какой-то праздник сегодня? — осторожно поинтересовалась Бесси.

— Темнейший Господин встал на ноги и ощутил силу в руках, — ответил Темный. — Скоро он станет силен, как прежде, и болезнь после долгого сна его покинет. Это ли не праздник, когда жизнь возвращается в наш город? Твоя воспитанница хорошо сделала свое дело. Отогрела Темнейшего.

И он с неподдельным интересом глянул на меня. Словно было во мне что-то этакое, чего нет в прочих девушках.

Я же чуть не провалилась от стыда.

Теперь что, каждый будет на меня пялиться, понимая, что я побывала в постели с Темнейшим?!

Но выбирать мне не приходилось.

Темный же налил полную кружку эля из распечатанного бочонка и протянул мне.

— Пей! — торжественно и весело велел он. — Это и твой праздник тоже!

Пришлось подчиниться.

Обеими руками я взяла кружку и пригубила ее.

Кружка была холодной, капли воды потекли по ее запотевшим бокам.

Эль действительно был густым, чуть сладковатым, невероятно вкусным и холодным.

Он пах травами, хлебом и спелыми рассыпчатыми яблоками, собранными в конце августа.

Его хмель ударил мне в голову, и я почувствовала, как расслабляются мои плечи, пальцы, намертво вцепившиеся в глиняную кружку.

Даже дышать стало легче, несмотря на то что Темный смотрел на меня, не сводя взгляда.

— А теперь принеси-ка нам наш ужин, — велел Темный, когда я опустошила кружку.

Глава 25

Эльфы были стройными, высокими.

Но, несмотря на это, ели много. Как обычные мужчины, вернувшиеся домой вечером с тяжелой работы.

Юну, как самую маленькую и слабую, они поставили у бочонка, пополнять их пустеющие кружки.

Нас же с Лией Бесси определила готовить и подносить им еду.

Это поначалу их было всего трое.

Но уже скоро, привлеченные запахами, светом и жаром нашей кухни, заглянули еще четверо, а потом еще парочка, и еще, и за столом стало шумно.

Как хорошо, что мы отмыли кухню!

Сидеть в ней было теперь приятно, и ни об одно жирное пятно эльфы не испортили б своих одежд.

Эльфы смеялись, распевали песни. Один из них принес лютню и наигрывал эльфийские долгие мелодии.

И все они ели и пили, а аппетит у них был отменный.

Лия едва успевала выкладывать на раскаленную решетку куски маринованного мяса.

А я — подносить готовое пирующим.

Бесси же резала колбасу и хлеб, и шустро раскладывала все по тарелкам.

Угощение наше эльфам понравилось. Еще бы! Оно не понравиться не могло!

Несмотря на свою важность и суровость, сегодня эльфы были веселы и радостны.

И даже облизывали пальцы, кусочком свежего хлеба промокнув ароматный желтый жир в тарелке.

А Бесси пришлось открыть и подаренный бочонок с элем, потому что на всех питья не хватило.

Но эльфы были в хорошем настроении. И они разрешили нам выпить еще по кружечке, прежде чем прикончили и его.

А еще они были щедры.

Поднося им яства, я то и дело получала от них монетку-другую.

Скоро карман мой брякал, отягощенный медью и настоящим эльфийским чистым серебром! О-о-о, это было намного больше того, что мои родители могли найти в снегу, на террасе.

И это было намного больше, чем мой отец зарабатывал обычно в месяц.

И я вдруг подумала, что жизнь у эльфов не так уж и плоха.

Да, началась она со страницы, полной стыда.

Но продолжилась честным трудом и возможностью заработать.

Могла ли там, наверху, среди людей, рассчитывать на такой щедрый заработок?

Это вряд ли.

А здесь…

Интересно, смогу ли я купить припасов для нашей кухни и открыть свое дело? Оставаться вечно бессловесной служанкой, которую гоняют по всему Пню на любые работы, не хотелось.

А вот работать при таверне — это было б неплохо. Наверняка и Бесси была б не прочь тут осесть. А ее знания и умения готовить эльфам их привычную пищу были просто неоценимы! Если б она согласилась со мной вести дело, я б не пожалела для этого и всех своих приправ!

Надо б ее спросить, заручиться ее поддержкой…

Перепало немного монеток и Юне, которая исправно наполняла опустошенные кружки эльфов элем.

И даже Лие и Бесси, хотя они появлялись у столов пирующих чуть меньше, чем я.

И настроение у нас всех заметно улучшилось.

Да еще и эль ударил в голову.

Стало совсем легко и беззаботно, словно я тут работала давно, чуть не с самого рождения.

Еще и любопытно.

Эльфов я ведь раньше не видела. Только слышала о них страшные сказки.

А теперь они сидели рядом со мной, говорили и смеялись.

И я с любопытством рассматривала их красивые лица, словно вырезанные из слоновой кости, их невероятно простую, но красивую одежду, тонкие, но сильные руки.

Эльфы были очень хороши собой.

Мне показалось, что Лия и Бесси даже немного флиртуют с ними и краснеют от удовольствия, когда эльфы отвечают на их игривые вопросы.

Впрочем, отвечать-то они отвечали. Но к женским уловкам и хитростям оставались глухи.

Наверное, все мы, люди, были слишком… грубые и неотёсанные по сравнению с эльфами.

И сердец их завоевать были не в силах.

— Ну, ты пойдешь смотреть на праздник? — шепнула мне Лия, когда мы в очередной раз встретились у печи.

Она, вопреки моим ожиданиям, не была рассержена, что ей денег досталось меньше.

Наоборот, те несколько монет, что лежали у нее в кармашке, ее воодушевляли. Взгляд ее сделался быстрым и острым.

А мясо так и подпрыгивало, переворачиваясь над углями, под ее руками.

И золотой огонь в печи вроде как пылал ярче.

И на сердце становилось веселее — особенно если глянуть на Юну отплясывающую с эльфом веселый танец под эльфийскую лютню.

Пожалуй, к Юне эльфы были благосклонны более всего.

Может, оттого что она была слишком молода и свежа, и на их фоне смотрелась не так уж чужеродно.

А может, она им просто понравилась.

— Какой еще праздник? — удивилась я.

— Ты же слышала. Темнейший проснулся, — пояснила Лия. — А это означает, что в Пне теперь есть хозяин. Эльфы будут гулять и пить. Разъезжать по Пню верхом. А из-под копыт их лошадей монеты будут лететь фонтанами! Там нам всем хватит, чтобы поживиться!

— Откуда ты

— Бабка рассказывала, — пояснила Лия. — Она видела одно великое гуляние. Перед тем, как сбежать. Ее потому искать и ловить не стали, что в честь этого гуляния простили. И не стали претендовать на то, что оказалось вне Пня.

Ее глаза сверкали так возбужденно, что недоброе предчувствие кольнуло мне душу.

Она позвякивала денежками в кармане и размышляла о чем-то, от чего ее щеки так и вспыхивали румянцем.

— Ты что, — упавшим голосом произнесла я, — надумала тоже удрать на праздник? Насобирать монет из-под копыт эльфийских лошадей и убежать?

Лия глянула на меня свысока, обдав высокомерным холодом.

Но ничего не ответила.

Да, хороший расчет — набрать денег полные карманы и удрать, попав под милость Темнейшего. Искать не станут, возвращать тоже.

А с эльфийскими деньгами, может, и жениха себе найдет! Такое приданое, серебро!

— Ты с ума сошла! — зашипела я. — Снова хочешь Бесси под бой подвести? О ней подумала?!

— А чего мне о ней думать, — огрызнулась Лия, не выдержав. — Чего хорошего она мне сделала? Кто она мне? Никто! И вечно смотреть она за мной не сможет! Давай беги, жалуйся! Только это не поможет вам меня удержать. На празднике ведь так легко затеряться. И пусть ее хоть насмерть засекут.

И она снова цинично усмехнулась.

— А мы с Юной?! — воскликнула я. — Что же мы?! Друг нас тоже накажут? Или, чего доброго, дадут другую наставницу, не такую добрую, как Бесси? Она с нас три шкуры спустит!

— Да и пускай, — небрежно ответила Лия. — Вы заслуживаете этого, если готовы пресмыкаться перед ушастыми за пару монет и терпеть их высокомерие!

— А чем эльфийское высокомерие лучше людского? — вспыхнула я. — Не припомню, чтоб кто-то к тебе с уважением относился!

— Это до той поры, — зловеще ответила Лия, — пока у меня денег не было. А с деньгами я буду сама себе госпожа! И ты можешь удрать, и с деньгами Темных устроить свою судьбу наверху!

— Но мне некуда бежать, — пробормотала я.

Мне вспомнились родители и Йен. Они-то не преминули б отнять у меня деньги, поколотить, и заставить работать на себя, как и прежде.

И слушаться их во всем…

— Это твоя беда, — усмехнулась Лия. — Ты так долго была послушной девочкой, что иной уже и быть не можешь, и постоять за себя не сумеешь? Так сама виновата! Уйди с дороги и не мешай мне!

Она с самым свирепым и решительным видом сунула мне в руки блюдо с готовым горячим и шкворчащим мясом и толкнула к эльфам.

Ни жива, ни мертва, я подхватила угощение и шагнула к гостям.

Что делать, что делать?!

Рассказать Бесси?

Ужасно не хотелось быть ябедой и наушницей.

Но еще больше не хотелось, чтоб разлетелась вдребезги моя только что наладившаяся жизнь.

Глава 26

Но эту дилемму помогла решить сама Бесси.

Она наверняка слышала нашу с Лией перепалку. Не знала точно, о чем идет речь, но догадалась. Все-таки, я глупа, раз подумала, что Бесси с ее многолетним опытом удастся обмануть.

Я подошла к ней, терзаясь сомнениями.

Но она не стала меня слушать.

Опередила.

Глянула внимательно мне в лицо, стрельнула внимательными глазами в сторону Лии.

— Давайте, набивайте животы поскорее, да умывайте ваши лица и руки, неряхи! — грозно велела она. — Потому что сегодня ночью вас ожидает Великое Стояние!

— Это еще что такое?! — испугалась я.

— Ну, как же? Темные сегодня ночью празднуют, — сказала она. — Будут скачки. Всадники с факелами промчатся сверху и до низу Пня, освещая и неся тепло. А вы, глупые, должны будет стоять вдоль стен, освещая своим сиянием их путь.

— Но я устала! — в отчаянии крикнула Лия. Перспектива простоять на месте, на холодном ветру всю ночь ей совсем не нравилась. — Я не хочу!

— Кто спрашивает, чего ты хочешь, — отрезала Бесси. — Это всем девиц касается! Все там быть должны! Давай, оботри свое красное лицо как следует! Тебя могут выбрать, если ты им понравишься.

— Выбрать? — Лия вдруг оживилась. Перестала кривить лицо.

И я с ужасом поняла, что она мне завидует!

Завидует тому, что я была с Темнейшим!

Она сама хотела на это место.

В постель с эльфом.

И плевать ей было на честь и на невинность. Даже с учетом того, что она собиралась удрать.

— Выбрать, — подтвердила Бесси, кивнув головой. — Темные будут танцевать всю ночь. У них по всему Пню дома и таверны. Их дома, не такие запущенные и одинокие, как эта кухня. И понравившуюся девушку они могут прихватить с собой, чтобы она им освещала зал. Порой Осенних Цветов набирается с десяток. Они прислуживают эльфам на празднике, ну, и зарабатывают прилично.

Лия тотчас ухватила полу фартука и насухо обтерла лицо. В чертах ее горела решимость.

Бесси на меня перевела взгляд.

Что-то не так было в ее глазах. От этого чувства, притаившегося в ее чертах, мне стало не по себе.

— И Юна тоже пойдет? — невольно спросила я.

Лия тотчас напряглась. Будто тоже почуяла подвох.

— Она слишком молода, — туманно ответила Бесси. — Стоять придется долго, вероятно, всю ночь. И при этом сохранять приветливое выражение лица. Так что нет. Она тут останется. Давайте, приводите себя в порядок. Я пойду поговорю с Темными, чтобы они вас взяли.

Она снова нас оглядела со странным выражением в глазах, и направилась к эльфам.

Лия торжествовала.

— Вот увидишь, — воскликнула она, сорвав с головы чепчик и распуская косы, — я попаду к важному эльфу! И скоро, очень скоро, получу все, что захочу!

— Толку то этого не будет, — резко ответила я. — Эльфы не соблазняются на человеческих женщин!

— Это тебе глупая Бесси сказала? — усмехнулась Лия.

— Нет. Темнейшая. Невеста Того, кого я отогревала.

Лия расхохоталась, закинув голову.

— И ты поверила? В этом вопросе верить женщинам нельзя. Они скажут то, во что верят. То, чего хотят. А мужчины все равно сделают по-своему.

— Твоей бабке удалось соблазнить эльфа? — ахнула я, потрясенная догадкой.

Лия смолчала.

Только глаза ее победно сияли.

— Она была красивой, старая, выжившая из ума Гретта! — весело произнесла Лия. — И дерзкой. Не то, что ты. Эльфы такое ценят — смелость. На ложе господина ее приходилось удерживать за руки и за ноги. Она боролась и брыкалась, кусалась, как дикий зверь. И тем жарче кипела ее кровь! Он очухался с первого раза! Да еще и оплеуху умудрился заработать от бабки.

— И не велел ее казнить? — удивилась я. — Уж больно похоже на сказку. Думаю, не стоит верить во все сказки, которые твоя

Лия окрысилась.

— Гретта не врет! Она ненавидит ложь! Она даже слова приятного тебе не скажет, если это слово — неправда!

— Да, я слышала, что от твоей бабки и слова поддержки не дождешься, — усмехнулась я. — Она зла и скупа на теплоту. Видно, Темный из нее все тепло выпил.

— Она знала слова поддержки! — зло огрызнулась Лия. — Я много раз слышала их!

— И что же это за слова?

— «Борись»! Вот что она говорила!

Мы бы передрались, но тут вернулась Бесси и велела нам замолчать.

— Сейчас Темные допьют свой эль и возьмут вас, — произнесла она.

В ее голосе что-то меня все равно пугало.

— Можно, я прощусь с Юной? — сказала я кротко. — Кто знает, вернусь ли я сюда, или Темные пожелают меня у себя оставить?

Бесси кивнула, разрешая.

Я бегом направилась к сестре.

Она как раз убирала со стола бочонок, еще наполовину полный.

— Мне сейчас придется уйти, — быстро проговорила я, нащупывая в кармане ключ от подаренной эльфами комнатки. — Быть может, надолго. Бесси нас поведет.

— Куда? — спросила изумленная Юна.

— Служить Темным, — ответила я. — Но тут что-то не так.

— Что не так?

— Не знаю, крошка! Но ты должна быть сильной. И уверенной в себе.

Я вложила в ее руку ключ, сжала на нем ее пальцы.

— Когда мы уйдем, собери всю еду и питье, что осталось, все ломти хлеба и мясо, и упрячься в комнату. Закройся изнутри! — велела я. — И сиди там так долго, как сможешь. Еды должно хватить надолго.

— Зачем? — удивилась Юна.

— Затем, что наши приправы нужно охранять, — язык мой не повернулся сказать «я могу не вернуться». — Видишь же, как они хороши. С ними можно готовить что угодно, и будет вкусно. В мире эльфов они ценны, а в мире людей — и того подавно. Это наше богатство с тобой. И ты должна будешь его сохранить.

Я сглотнула ком, ставший у меня поперек горла.

— Сохранить это для меня, — повторила я. — От тех, кто захочет это забрать. Закройся и сидит там. Откроешь только мне. Или Темным, если они станут стучаться. Им скажешь, что комната мне подарена Темнейшим за службу. А я уж передарила ее тебе. Запомнила? Только мне откроешь!

— А Бесси тоже не открывать? — спросила Юна удивленно.

И я снова припомнила странный, неподвижный взгляд Бесси.

— Особенно ей не отпирай! — велела я. — Все поняла?

Юна кивнула.

— Ну, будь сильной! — я поцеловала ее в лоб. — Ты ведь уже не дитя!

Я спешно смахнула набежавшие слезы, сделав вид, что утираю разгоряченное лицо.

Тут Бесси меня окликнула, и я поспешила к ней.

Глава 27

Я уже немного ориентировалась за пределами нашей кухни.

Мы вышли в общий коридор и пошли к тому залу, где набирали воды.

И вместе с нами шли и другие девушки, со своими наставницами вместе.

Только их свечение было немного другим.

Приглушеннее и как будто б холоднее

Словно не солнце светило, а луна.

И лица их были не похожи на наши.

Слишком тонкие. Слишком красивые. Словно годы жизни уже оставили на них свой отпечаток.

«Они не новенькие! — мелькнуло у меня в голове. — Они уже исполняли эти обязанности! А мы с Лией здесь выглядим чужеродно, словно два белых камешка в ведре с углем!»

Все они шли, покорно опустив головы.

И каждая была словно свеча в темноте.

Бесси нас подгоняла. Хотя ей было больно идти, и она хромала, но ее цель вела ее вперед.

— Опоздаем, опоздаем! — бранилась она сквозь сцепленные зубы.

— Куда опоздаем? — спросила я.

Окружающие-то явно никуда не торопились. А Бесси нас подгоняла, пользуясь нашей неосведомленностью и неопытностью.

И мое беспокойство нарастало все больше.

Мы вошли в зал с источником, и у меня дух захватило от красоты.

Девушки, сверкая, как золотые огни ночью в небе, поднимались по спирали, заполняя собой все ярусы.

Темный зал был освещен весь, до самого крохотного уголка.

Виден был и влажный мох, и вечнозеленые деревья, и распускающиеся первые белые цветы на краях чаши с голубой волшебной водой.

Бесси тащила нас сквозь ряды чинно шагающих девушек.

На нее оглядывались с удивлением, но она не обращала на то внимания.

Она тащила нас к лучшему месту — это я поняла, когда увидела, как свет играет на белом мраморе. Он отражался, наверное, от источника, и белым пятном лежал на небольшой площадке.

Его бы заняли, конечно, но девушки пока до него не дошли.

А мы добежали, всех распихивая.

И Бесси, выдохнув, нас туда поставила и перевела дух.

Да, это место было не у самой дороги, по которой поедут Темные.

Если они нас изберут, то нам придется спускаться.

Но зато тут были хорошо видны наши лица.

В отличие от лиц прочих Осенних Цветов, скрытых в полумраке, наши черты были видны хорошо.

И тут у меня никаких сомнений не осталось. Бесси пыталась от нас избавиться!

Вовсе не должны мы быть тут!

Не обязательно нам! Мы неопытны, мы не знаем, как говорить с Темнейшими и Темными, не обучены их правилам, не умеем им прислуживать!

Лия — это понятно. С ней хлопот не оберешься. Подставит и предаст. От нее и я б избавилась, если б такая возможность представилась.

А я-то чем помешала?

Неужто Бесси соблазнилась мое комнатой с приправами?

Ну а что. Юна слишком молода, чтоб перечить. Наверное, Бесси тоже хотела б открыть в этой заброшенной кухне таверну. Только без меня. Чтоб ни с кем не делиться…

Меж тем где-то вдали загремели копыта.

Не все еще девушки разместились на ярусах этого зала, когда ворвался золотой огонь факелов и горячие черные скакуны, несущие всадников, разодетых в расшитые золотом и серебром одежды.

О, это было очень красиво!

И очень величественно.

Так, что у меня голова закружилась, когда я наблюдала, как процессия раз за разом объезжает по кругу зал.

Славя эльфов, девушки запели какую-то песню на эльфийском языке.

Этой песни мы с Лией, конечно, не знали.

И нам оставалось только глазеть на прекрасную процессию, на светлые локоны эльфов, стелющиеся по ветру при быстрой езде, на блистающие венцы и на тонкие, чудесные лица Темных Господ.

Вслед за бешеными всадниками в зал въехали еще четверо.

Но они были осторожны.

Потому как их лошади несли крытые носилки, завешанные плотными шторами.

— О, там наверняка Темнейший, которого ты разбудила! Вот бы он меня заметил! — в восторге воскликнула Лия. И тотчас принялась прихорашиваться, поправляя волосы и чепчик.

— Размечталась, —

Потому что рядом с носилками Темнейшего ехала его гордая и счастливая невеста. Золотоволосая Элениель. Светлая, как заря. И жестокая, как зимняя стужа.

Она посматривала свысока на девушек, проезжая мимо.

И ничего хорошего ее ревнивый взгляд не сулил.

Девушек эльфы брали немного. Может, потому что они прятали лица, и не всегда было ясно, хороши они собой или нет.

А мы стояли на освещенном месте.

Глазея на происходящее и даже не раскрывая ртов, чтоб петь песню, прославляющую эльфийский праздник.

Поэтому хитрость Бесси удалась на славу: возле нас остановились эльфийские всадники.

Их кони гарцевали, а Темные нас с интересом рассматривали.

И переговаривались о чем-то на эльфийском.

Я стояла, ни жива, ни мертва.

А Лия им приветливо улыбалась и скромно опускала взгляд.

И один эльф уже было протянул ко мне руку в темной замшевой перчатке, но опоздал.

Носилки с Темнейшим поравнялись с нашим местом.

Из-под занавесей показалась знакомая мне длиннопалая рука.

Казалось, я знаю каждый ноготок на ней! Каждый палец!

На Темнейшем была черная шуба из тонкой дубленой кожи, вышитой серебром и поблёскивающей синими камнями. От стужи его ладони защищал блестящий черный мех, оторачивающий рукава.

На длинном безымянном пальце поблёскивало красивое кольцо с огромным синим камнем.

Темные с поклоном расступились, чтоб Темнейший сделал свой выбор.

И его палец указал прямо на меня.

«Снова!» — в сильнейшем волнении подумала я.

И рука Темнейшего скрылась за занавесками.

Лия, стоящая рядом, чуть от злости не треснула.

Ее лицо исказилось от зависти так, что она предпочла его спрятать в ладонях.

Но это ей не помогло.

Темные выудили ее с площадки, как рыбку, и перекинули через седло, увозя неизвестно куда.

А меня стащили с возвышения и толкнули ближе к носилкам Темнейшего.

И шествие продолжилось.

Я один только раз оглянулась на Бесси, чтоб утвердиться в моих догадках. И оказалась права.

Она стояла и улыбалась нам вслед.

Глава 28

Шла бы я пешком — недалеко бы я ушла.

Кони несли эльфов быстро.

Ну, и меня один из них подхватил и втащил в седло рядом с собой. Так что к королевскому замку внутри Пня, в самой его сердцевине и глубине, мы прибыли очень и очень скоро.

Кроме меня, во дворец привезли еще немало девушек.

Но все они должны были прислуживать тем, кто их избрал.

И лишь я — Темнейшему.

Темнейшего славили и кричали ему приветствия.

Носилки с ним осторожно пронесли по высокой лестнице замка, внесли в зал.

Туда же, за ним, вошла и праздничная толпа со служанками.

И зал осветился.

Свет от девушек заиграл на зеркалах, отразившись многократно. Он блестел на мраморных полах, на серебряной посуде на накрытых столах, как праздничные огни. Стало так светло что и свечей было не нужно.

Девушки как по команде разошлись вдоль стен и там остались стоять, каждая поближе к своему новому хозяину.

Я же бестолково металась, не зная, куда мне податься.

Пока один из Темных не ухватил меня за руку и не подтащил к носилкам Темнейшего.

— Следуй за господином! — велел он грозно. — Голову опусти! Не смей глядеть на праздник!

Я поспешно подчинилась.

Слуги Темнейшего внесли на возвышение из семи степеней, и там, на площадке, поставили носилки на пол. Откинули шторы, чтоб Темнейший мог видеть праздник. И преклонили колени, чтоб выразить ему свое уважение, прежде чем отойти.

Я встала рядом с носилками.

Опустив смиренно голову, кое-как, краешком глаза, заглянула туда, за занавески.

Да, это был он.

Прекрасный, светлый, и грозный.

Он полулежал, удобно устроившись в подушках и валиках, одетый в свою меховую черную шубу, и смотрел свысока на радующихся подданных.

Все так же ослепительно красив.

Все те же длинные черные волосы, чуть заостренные уши, четкий профиль, высокие скулы и красиво очерченные губы.

И глаза — синие и переменчивые, как грозное штормовое море.

Одного взгляда его хватило, чтоб колени мои подогнулись, и я рухнула, придавленная тяжестью его магии.

— Снова ты, — произнес он с неудовольствием вместо приветствия или каких-то иных добрых слов. — Горячая мышиная шкурка…

— Вы узнали меня? — в изумлении воскликнула я. — Вы запомнили мое лицо?!

— Разумеется нет, — усмехнулся он. — Если б мы запоминали лица всех, кто встречается на нашем пути!..

Я глянула туда, куда он смотрел неотрывно.

В зал, где танцевали Темные.

И его невеста, Темнейшая, тоже.

Радуя его своей красотой и величием.

Она кружилась, ее золотые волосы блестели в свете, испускаемом девушками, и казалось, что она краше и величавее всех.

Да, она меня не узнала. Даже посмотрев мне в лицо. Даже когда я ехала с ней бок о бок.

И теперь радовалась вместе с прочими Темными, празднуя возвращение Темнейшего.

Она не ревновала своего жениха ко мне. Она даже не задумалась о том, кто сейчас рядом с ним. О том, на кого он указал пальцем в зале выбора.

— От тебя сильно пахнет, — пояснил мне эльф, видимо, разгадав мое изумление. — Пахнет горячим и сладким.

— Хлебом, — подсказала я. — Мне говорили, что от меня пахнет свежеиспеченным хлебом. Я раньше работала в пекарне дома.

Эльф кивнул.

— Но быть тебя тут не должно, — заметил он. — Ты слишком неопытная, необученная и глупая.

— Я всего пару дней здесь… у меня не было времени научиться…

— Тебя не должно быть на этом празднике! — словно не слыша меня, повторил Темнейший. — Ты не умеешь и слова правильно молвить. За это тебя должны бы забить палками до смерти уже до рассвета.

— Но вы ведь не допустите этого?! — выпалила я в ужасе.

О, глупенькая Лия! Она-то тоже не знает эльфийских премудростей! А так радовалась возможности побыть на празднике! Что-то с ней станется?

Мужчина насмешливо покосился на меня.

Даже головы не повернул, словно я не стоила и этого усилия.

Просто скосил глаза.

— Уже не допустил, — процедил он сквозь зубы. — Если б тебя выбрал кто-то другой, ты была бы мертва к концу ночи. А со мной у тебя есть шанс прожить до утра. Все-таки, ты считаешься моей спасительницей. И быть неблагодарным к тебе — это не очень хорошо.

Вот! А говорил, что не узнал меня!

Узнал, еще как! Но предпочитает мне врать.

Темнейший… как неприлично!

— Но я не делаю ничего дурного! — в ужасе прошептала я.

— Делаешь, — насмешливо ответил мужчина. — Ты разговариваешь со мной.

— Но вы первым начали беседу! А не отвечать у нас считается невежливым и непочтительным! — возразила я.

— А у нас считается непочтительным начать говорить без разрешения Темного, — ответил он. — И этого разрешения я тебе не давал. Я могу всю ночь вести размышления вслух, а ты обязана слушать и быть молчаливой, как стул, на котором я сижу. До тех пор, пока я не велю тебе ответить мне. Ясно?

Я промолчала, лишь поклонившись.

— Вижу, что ясно, — ухмыльнулся эльф. — Можешь говорить.

Но я снова упрямо промолчала.

— Отчего не отвечаешь?

— Мне нечего ответить, — сказала я с вызовом. — Кажется, вы уверены, что и мысли не посещают мою голову. Считаете меня глупее себя. Потому и молчать велите.

— А это, конечно, не так? — насмешливо произнес эльф.

— Может, вы дольше прожили на этом свете, — обиженно заметила я. — И опыта у вас больше, да только это не означает, что я глупа.

— Разумно, — согласился эльф. — Но не отвлекайся от своих обязанностей! Омой мне руки.

«Руки — не ноги, — подумала я. — Ничего стыдного в этом нет!»

Темные Слуги принесли серебряный тазик, полный чистейшей прозрачной воды.

В него я по очереди осторожно окунула белые, фарфорово-прозрачные кисти рук Темнейшего, стараясь не намочить мех его роскошной шубы.

Казалось, что в его широких ладонях, длинных изящных пальцах нет никакой жизни и силы.

Они были неподвижны, когда я тонким белым полотном протирала их, вычищала каждый ноготок, и укладывала кисти рук на грудь эльфа.

Он что, неподвижен?!

Не смог восстановиться? Болен?

— Поднеси мне яства, — резко велел он, когда Темные Слуги по лестнице несли к нам блюда со свежими фруктами и мясом. — Учись прислуживать и не быть бесполезной!

Глава 29

Поднести яства я тоже смогла.

Тот, кто подносил ежедневно еду моему батюшке и рисковал получить по лбу тяжелой ложкой, сделав неловкое движение, перед Темнейшим опростоволоситься не мог.

Руки у Темнейшего вполне себе двигались.

Еще бы!

Глядя, как он обирает с кисти винные ягоды, я невольно вспомнила эти руки на своем теле.

И то, что они вытворяли.

И невольно покраснела до ушей.

Той ночью Темнейший был вполне сильным мужчиной, здоровым, гибким и крепким. Отчего же он сейчас притворяется? Или холод вытянул из него всю жизненную силу, превратив в немощного калеку?

— Ты пробовала это? — спросил меня Темнейший, когда я для него очистила сочный оранжевый пахучий плод. И тотчас проворчал: — Ну конечно нет. Съешь это.

Он угощал меня, но звучало это как холодный приказ.

И угощение от этого не становилось вкуснее.

Однако, я подчинилась.

Отломила от брызжущего соком плода дольку и проглотила ее.

— Глупая! Это нужно жевать. Еще!

Я послушно отломила еще одну дольку и прожевала ее, как было велено.

Это действительно было вкусно. Тонкий кисло-сладкий вкус, сочная мякоть…

Но Темнейший не унимался.

— Бери еще! — жестко велел он.

Наверное, в любое другое время я с удовольствием слопала бы и три таких плода. Но сейчас я ощущала себя так, словно меня насильно кормят. Как утку на убой.

— Не хочется, — тихо ответила я, положив плод обратно на серебряный поднос.

Темнейший поморщился.

— Тебе не понравился вкус? — злобно спросил он.

— Просто не хочется больше, — ответила я.

— Странное существо, — процедил он неласково. — Не желаешь принять милость из рук Темнейшего? Сегодня праздник; угощение ты отвергла, так может, потанцуешь?

Я со страхом оглянулась на зал, по которому кружились эльфы, прекрасные, как нежные призраки в сияющем ночными огнями полумраке.

Платья прекрасных дам походили на туман, сверкающий каплями дождя.

А волосы были словно пробившиеся сквозь тучи лучи солнца.

Я же была все в том же льняном скромном наряде, да еще и в переднике, в котором работала на кухне.

— Я неподобающе одета, — со страхом ответила я.

— Я хочу посмотреть, как ты танцуешь.

— Да и танцевать ваших танцев я не умею…

— Так тебя научат! — упрямо ответил Темнейший и звонко щелкнул пальцами. — Сегодня мой праздник, и все должны веселиться и танцевать! Я так хочу! Больше радости по поводу моего возвращения!

Тотчас подле него появился эльф, одетый в богатые белые одежды, расшитые серебром, с прекрасными белыми волосами, рассыпанными по плечам жемчужной рекой.

О, наверное, раньше такого красавца я бы сочла сошедшим из сказок или из моих снов. И замерла бы от восхищения.

Но сегодня… отчего сегодня все не так?!

Я его боялась.

Боялась его холодного взгляда. Его почтительных поклонов. Его отстраненной красоты, чистоты, которую я могла испачкать одним касанием своей руки.

И его высокомерия во взгляде, которым он меня наградил…

— Князь Альфсол составит тебе пару, — так же резко произнес Темнейший. — Князь, пригласите эту девушку на танец.

Не думаю, что князь был сильно рад этому приказу.

Но на его благородном лице не дрогнул ни единый мускул.

Он снова почтительно поклонился и плавно подал мне руку.

Его пальцы были холодны, как лед.

Наверное, танцы со служанками были настолько невиданным делом, что вздох удивления пронесся по залу, когда роскошный князь вел меня вниз по ступеням, в зал, к танцующим.

Даже смирно стоящие у стен служанки, как и прислуживающие своим господам, тянули шеи, чтоб разглядеть меня.

В их глазах светилась жалость.

Наверное, мне полагалось какое-нибудь жестокое наказание после этого танца. Ну, еще бы!

Господин просил красивого зрелища, а я и повернуться правильно не могла.

Моя неповоротливость обязательно вызвала бы гнев у Темнейшего.

О, как страшно!

Я шла на этот танец, как на плаху.

Но князь неожиданно выручил меня.

Наверное, и ему щедро отсыпали бы плетей, если б танец Темнейшему не понравился.

У князя Альфсола были очень сильные руки — они уверенно поддерживали меня, направляя в плавном движении. Я едва успевала переступать, но он словно предугадывал каждый мой неверный шаг, мягко корректируя положение, не давая оступиться.

Да и в целом, как мне показалось, музыка стала чуть медленнее, и пары вокруг нас стали двигаться размереннее, как зачарованные. Чтобы не обгонять нашу пару и не закрывать господину обзор.

Все хотели угодить Темнейшему.

И никто не желал попасть под его немилость.

Князь уверенно вел меня, вертя так и этак, как игрушку.

А его крепко сжатые губы чуть заметно размыкались, чтобы подсказать мне, что делать.

— Правой рукой мягкий жест в сторону Господина, — шептал Альфсол, сжимая мою талию до боли. — Поклон мне — медленно, опуская подбородок, а потом голову и плечи. Ме-е-е-едленный взмах левой рукой к зеркалам. Медленно проследить взглядом за рукой. И снова ко мне. Шаг ко мне.

И я по его команде откидывалась на его руку, прогибаясь низко, почти до

А он вел и держал меня.

И закрывала в страхе глаза, потому что не могла видеть над собой склоненное лицо эльфа.

Музыка обволакивала, как густой вечерний туман, наполняя пространство тягучим, почти осязаемым ритмом.

Я чувствовала, как под моей ладонью бьётся его пульс — ровный, спокойный, контрастирующий с бешеной пляской моего собственного сердца.

— Не бойся, — шептал он, едва шевеля губами, так, что звук растворялся в мелодии. — Просто следуй за мной.

Я попыталась сосредоточиться на его движениях, на том, как легко он ведёт меня сквозь лабиринт танцующих пар.

Его пальцы слегка сжимали мою ладонь — властно, твёрдо, давая опору в этом странном, нереальном мире, где я вдруг оказалась в центре внимания.

Взгляд Темнейшего прожигал мне спину. Я ощущала его, даже не оборачиваясь. Он следил. Оценивал. Ждал ошибки.

Князь сделал плавный пируэт, развернув меняя лицом к господину.

И на мгновение я увидела лицо Темнейшего — холодное, непроницаемое, словно вырезанное из холодного мрамора. В его глазах не было ни одобрения, ни гнева — только пристальное, почти научное внимание, будто он изучал редкий, незнакомый ему механизм.

— Дыши глубже, — снова шепнул Альфсол, чуть наклоняясь ко мне. — Ты слишком напряжена.

Я попыталась последовать его совету, но воздух казался густым и тяжёлым, словно пропитанным гнетущим и пугающим ожиданием неминуемой расплаты за эту нелепую привилегию — танцевать в зале, полном эльфийской знати, в своём скромном льняном платье безмолвной служанки.

Музыка набирала силу, звуки сливались в единый поток, уносящий меня всё дальше от реальности. Я уже не понимала, где нахожусь — в праздничном зале или в каком-то странном сне, где правила диктует не разум, а воля Темнейшего.

И вдруг мелодия стала тише, движения замедлились, а затем и вовсе остановились. Князь мягко отпустил мою руку, отступил на шаг и склонил голову в почтительном поклоне.

Тишина обрушилась на зал, словно тяжёлый занавес. Я стояла, боясь пошевелиться, чувствуя, как дрожат колени и как бешено колотится сердце где-то в горле.

— Ну что ж, — раздался голос Темнейшего, холодный и ровный, как лезвие меча. — Не без изъянов, но… приемлемо.

Я осмелилась поднять глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — то ли удовлетворение, то ли насмешка.

— Можешь идти, Альфсол, — бросил он, отвернувшись и нарочно не глядя на нас. — И… спасибо, князь. Вы были на высоте.

Танец закончился, я выдохнула с облегчением.

Князь снова взял меня за руку, чтобы с почтением отвести меня обратно к Темнейшему. Но тот решил все иначе.

— Мне кажется, — крикнул он, — здесь еще пять князей? Думаю, девушке повезло, как никакой другой. Ведь все пять князей по очереди пригласят ее на танец. О, ей будет что вспомнить в конце жизни!

От этих насмешливых слов мороз пробежал у меня по коже.

В конце жизни… не сегодня ли наступит этот конец?!

О, видели бы вы лица эльфов!

Слышали бы изумленный шепот, ураганом пронесшийся по залу!

Заставить всех князей танцевать со мной! С вещью, которая может принадлежать любому из них!

— Думаю, моей спасительнице нужно воздать те почести, которых она заслужила! — так же громко произнес Темнейший.

А вот это он зря сказал.

Потому что из рядов эльфов выступила его невеста.

Красивая, красивее всех. Сияющая драгоценными камнями и золотыми волосами.

Но растерянная и оскорбленная. Впрочем, как и князья.

Если раньше она не придавала моему здесь нахождению никакого значения, а выходка Темнейшего казалась ей странной, колкой шуткой, то сейчас-то она меня узнала наверняка. И ревность тотчас впилась в ее сердце острыми зубами.

Ведь честь танцевать с князьями и ей-то, наверное, не выпадала ни разу.

Да еще и Темнейший назвал меня, а не ее своей спасительницей!

Это была та еще оплеуха. Щеки Темнейшей залились багровым румянцем, словно господин действительно навешал ей пощечин!

О, как она смотрела на меня!

Словно собственноручно готова была разодрать в клочья!

Так, что я обмирала от страха.

Но делать было нечего.

Ко мне тотчас подошел еще один эльф, очень юный, и с учтивым поклоном предложил мне руку.

Тоже светловолосый, в синем бархатном одеянии, шитом золотом.

Только высокие его скулы пылали пунцовым румянцем от обуревавших его чувств.

Эльфы мастерски скрывают эмоции. А этот не справился. Взгляд его так и блестел гневом, хотя губы были спокойны.

И я поняла еще одну вещь: Темнейший нарочно злит и оскорбляет князей танцами со мной.

Но зачем?!

Послушно кружась со следующим князем в танце, я, поворот за поворотом, видела черную фигуру Темнейшего, удобно расположившегося в подушках.

Его внимательный взгляд.

Его руки, бессильно лежащие вдоль тела.

И сверкающую серебряную посуду, стоящую на низеньком столике подле Темнейшего.

Блюда, тарелки… Острый нож, которым я должна была нарезать окорок.

Догадка молнией мелькнула у меня в мозгу. Он что, хочет, чтоб его прикончили?!

Поэтому и создает видимость бессилия и дразнит князей?

Глава 30

К Темнейшему меня подвели в полном изнеможении.

Шесть танцев подряд! Только меняющиеся кавалеры. Красивые, вежливые, но холодные.

— Ну, как тебе праздник? — поинтересовался Темнейший, когда я уселась в изнеможении рядом, на низкую скамеечку, обтянутую бархатом. — Как танцы?

— Я устала, — прошептала я.

Темнейший снова покосился на меня, изогнув бровь.

— Устала! — насмешливо фыркнул он. — И это все, что ты можешь сказать?! Ты наблюдаешь за великим праздником, находясь рядом с Темнейшим. Ты ешь угощение из моих рук. Ты танцевала со всеми князьями Темного Мира. Тебе воздают почести, как королеве! И все, что ты можешь сказать — «я устала»?! Да любая эльфийская дева в этом зале позавидовала б тебе! А ты хнычешь.

— Любая эльфийская дева не работала весь день на кухне, — огрызнулась я. — Не выметала угли и не таскала дров. Не подносила еду и питье Темным, и не бежала, как собака за отарой, на место Стояния.

Темнейший не ответил. Только ухмыльнулся.

— Любая дева из эльфов, как бы ни устала, была бы счастлива беседе со мной. Держу пари, что она собрала бы всю волю в кулак, чтобы выдержать бессонную ночь после тяжелого дня. И усталость с лихвой окупилась бы счастьем быть в этом прекрасном дворце, рядом с эльфийскими князьями… Смотри: эльфы и сейчас танцуют, пируют и радуются.

— Я не любая эльфийская дева, — ответила я безразлично.

Похоже, его мало волновали мои гудящие ноги. И то, что спина меня почти не держала.

— Да-а… Люди ведь деревянный бесчувственный народец, — пробормотал он. — Эльфы когда-то

— Ах, вот как вы думаете о людях! — вскипела я. — Это всего лишь ваша легенда! И ничего общего с действительностью она не имеет! Я живая, а не какое-то высохшее дерево! Я чувствую усталость, голод, боль!

Эльф широко улыбнулся мне вместо ответа.

— Гляди-ка! На ярость у тебя есть силы! — весело заметил он.

Я яростно сжала кулаки. Сил терпеть его издевательства больше не было.

— Это потому, что моя кровь горяча! — воскликнула я. — Не об нее ли вы отогревали вашу, старую и остывшую?!

— Справедливо, — заметил эльф. — Деревянные чурки в огне ярко горят. Но это пламя дикой природы, а не разума. Это дикость. Не чувства.

— У людей тоже есть чувства! — дерзко выкрикнула я.

— Разве? — холодно произнес эльф, вздернув бровь.

Он смотрел на меня равнодушно, как на полено, которое вдруг вздумало заговорить. Но так, как говорило оно всякую чушь, то и внимания оно не стоило.

— Я живая! — горячо выдохнула я. — Я мыслю, я чувствую! Я жалею, я люблю и сочувствую!

— Любишь? — внезапно с любопытством переспросил эльф. — Кого ты любишь?

Я осеклась и покраснела до ушей.

— О! Это любовь не к отцу и не к матери. Это любовь к мужчине, — замети Темнейший. Кажется, ему нравилось задавать мне бестактные вопросы, от которых у меня щеки так и полыхали от стыда. — Ты разве была с мужчиной? По-моему, нет. При нашей встрече ты вела себя как дикарка.

— А что должна была делать? — все с тем же дерзким вызовом выкрикнула я. — С радостью отдаться вам?!

— Именно так, — хладнокровно подтвердил эльф. — Я же просил не твою жизнь, а всего лишь тело.

— Вы просили мою честь! — гневно выдохнула я. — А честь — это то, что человек отдает сам, добровольно — и тому, кому пожелает!

— Какие забавные слова! — усмехнулся эльф. — Прежде девицы из людей были более сговорчивы. Впрочем, им было все равно, с кем спать.

Я снова залилась краской стыда.

Вот, значит, за кого он меня держит!

За беспринципную потаскуху!

Для него девственность еще не означала невинность…

— Отчего вы, эльфы, думаете, что люди глупы, безнравственны и сродни животным? Не смейте так думать!

Я даже ногой топнула от злости.

Темнейший холодно посмотрел на меня.

По губам его снова скользнула гадкая, холодная, неприятная улыбка.

— О, угрозы, — насмешливо протянул он. — «Не смейте так думать!». А то что? Что ты сделаешь мне, маленькая женщина из рода людей? Убьешь беспомощного, ослабевшего короля? Давай. Возьми нож. Отомсти за твою поруганную честь.

Он снова усмехнулся, с безжалостным любопытством разглядывая мое покрасневшее от ярости и стыда лицо.

Нож, которым полагалось резать мясо, по-прежнему лежал на блюде. Схватить его — один миг.

Но эльф не боялся смерти.

Казалось, он нарочно и меня дразнит, чтоб я сделала это.

— Вы что, — испуганно выдохнула я, отшатнувшись. — Зачем вы этого хотите?!

— Хочу чего? — уточнил эльф.

— Вы дразните и уязвляете самолюбие всех, кого видите. И нож лежит в опасной близости с вами, словно для того, чтоб им воспользовался любой. Вы хотите смерти!

— А ты не так глупа, как я думал. Надо же, какая проницательность, — сквозь зубы процедил он, высокомерно отвернувшись и не глядя на меня нарочно.

Словно я не заслуживала его внимания.

— Но это… это малодушно — помышлять о смерти!

— Малодушно? Тогда посмотри на нож и представь, как он входит в твое тело. Сможешь ты сделать это? Нет? Страшно? Так не болтай о малодушии, глупая девчонка. Не смей касаться того, в чем ничего не понимаешь.

— Вы… покалечены?.. Вы не сможете ходить? Что с вами?!

По его губам снова скользнула неприятная улыбка.

— Ты имеешь в виду тело? — уточнил он. — Думаешь, я из-за немощи тела хотел расстаться с миром?

Он снова фыркнул, обдав меня своим леденящим презрением, от которого становилось неуютно и стыдно.

— Глупые люди, — выдохнул он с досадой, отводя взгляд, полный досады. — Ставить плоть выше духа! Разве болезнь тела может сравниться с увечьями души?

— Но что искалечило вашу душу? — робко спросила я.

— Еще глупее — жалеть того, о ком ты ничего не знаешь, — едко сказал мне эльф вместо ответа на мой вопрос. — Ненависть. Мою душу отравила ненависть. Я ненавижу всех, и предпочел бы никогда не возвращаться в этот мир. Здешние неповоротливые и глупые существа вызывают у меня тошноту. Ненависть отравляет меня, и я чувствую, что силы, вернувшиеся ко мне, снова утекают. Я, верно, останусь навсегда прикован к ложу и никогда не встану. И не надо на меня так смотреть, — передразнил он меня, ухмыляясь. — Вы, люди, все же глупые, неотесанные чурбаны. Вы жалеете даже подлецов и злодеев, которые не нуждаются в жалости и не заслуживают ее.

— Это потому, что у нас есть сердце!

— Но нет мозгов, — парировал эльф.

То, что эльф, этот невероятный, гордый красавец навсегда искалечен, резанула меня по сердцу.

И я, как бы не старалась, не могла скрыть жалости во взгляде.

Стоя над его распростертым телом, я физически ощутила его ненависть, досаду, кипящую ярость.

Его насильно вернули в мир живых.

Ценой его здоровья.

Ценой его силы.

Обратив в беспомощную красивую игрушку.

Мог ли он при этом испытывать добрые чувства к своей прекрасной невесте, что сейчас танцевала и кружилась перед ним?

Я проследила за его взглядом.

Он смотрел точно на нее.

И в его взгляде был только лед.

— Вы… вы женитесь на ней? — отчего-то спросила я.

— Разве может быть иначе, — ответил он со смешком. — Конечно. Она пробудила меня к жизни. Дала второй шанс, — он недобро глянул на меня. — Да-да, именно она, а не ты. Не хочешь же ты себе все лавры присвоить? И почет?

Я промолчала, проглотив его колкость.

— Но вы не хотите этого, — уточнила я.

Он нервно дернул плечом.

— Тогда можно было просто поговорить с ней, — произнесла я. — Тогда, когда вы проснулись! Она бы поняла, если бы вы…

— Нет, — перебил меня Темнейший. — Не поняла бы. Она видит свою жизнь только со мной. Она любит меня так, как любят только эльфы. Слепо и глухо.

— Но ее любовь вас искалечила! — воскликнула я.

— Это не твое дело, девчонка. Ты и так много себе позволила. Так какого демона ты лезешь в дела Темнейших?

— Она надеется, что вам станет легче? Что со временем ваша болезнь пройдет?

Эльф задумался, поглаживая подбородок.

— Думаю, ей все равно, даже если я останусь

— А она исцелит?!

Эльф качнул головой.

— Будет только хуже. Потому что иногда вместе с пробуждением приходит не любовь к той, что пробудила, а ненависть. И в памяти потомков я останусь единственным немощным Владыкой.

Глава 31

— Ты дрожишь, — вдруг произнес он со странным участием и даже волнением в голосе. — Твое пламя гаснет, Осенний Цветок. Как гаснущая свеча на ветру, твоя жизнь может оборваться очень скоро.

Какая странная забота от того, кто всю ночь мучил меня!

— Кажется, я замерзла, — пробормотала она.

На меня навалилась странное безразличие.

Маячащая передо мной смерть не пугала меня. Я не хотела спастись, не хотела бежать.

Единственное, чего мне хотелось — это спать.

И мир вокруг казался мне медленным тягучим сном.

— Да, замок еще не прогрет, — Темнейший обвел кругом взглядом. — А ты отдала слишком много сил. Иди-ка сюда!

Его тонкие пальцы пробежали по застежкам его шубы, расстегивая.

Он откинул полу шубы и указал на место подле своего тела.

— Садись сюда, — велел он.

— Но…

— Не перечь мне! — его голос снова сорвался на холодные приказы. — Не то не доживешь до утра!

Я послушно присела на краешек его ложа.

Он ухватил меня за плечи, рывком прислонил к себе, и накрыл тяжелой полой шубы с головой. Обхватил рукой и прижал к себе.

О, как там было тепло и мягко, под его одеждой!

Словно я заснула в свежем стоге сена на раскаленном под летним солнцем лугу!

Темнейший был горячий, словно болел, и жар его тела пронизывал всю его одежду.

Но я жалась к этому жару с удовольствием. Даже ноги в башмаках поджала, чтоб краешек черной меховой шубы их накрыл.

— Вы бесконечно добры, господин. Но это тепло, что вы дарите мне… Бесполезное беспокойство, — пробормотала я, чувствуя, что засыпаю. — Боюсь, меня ничто не спасет. Даже если я переживу зимнюю стужу этой ночи.

— Это еще почему? — усмехнулся Темнейший.

— Потому что невеста ваша вас любит, и ревнует до темноты в глазах, — ответила я, чуть пожав плечами. — И как только я выйду из этого зала, она…

— Она не посмеет пролить твою кровь ни в Пне, ни за его пределами, — резко ответил он. — Без моего веления и разрешения на это не осмелится никто.

— Но что вы сделаете, лишенный сил? И как узнаете? Одна маленькая служанка в огромном холодном городе…

Он снова недобро ухмыльнулся.

— Ноги меня не держат, но магия все еще при мне, — ответил он. — Я чувствую каждую жилку, по которой по капле пробирается в сердце Пня жизнь. Я чувствую расцветающее тепло. И если где-то прольется горячая кровь, почувствую тоже. И жестоко спрошу, кто смел меня ослушаться. А учитывая, что я зол, и способен на самые ужасные жестокости, мало кто осмелится меня ослушаться. Даже Элениэль.

— Вы не знаете сердец влюбленных женщин, — меланхолично пробормотала я, практически погружаясь в сон. — Они способны на все. Она прикажет солдатам, и какой из них осмелится ослушаться приказа?

Он усмехнулся:

— Маленькая девчонка не верит в силу и в слово Темнейшего? Так может, в мое личное покровительство и расположение ты поверишь?

Я ничего не ответила. Потому что усталость и сон были намного сильнее приказов и слов Темнейшего.

И я провалилась в сон, темный, как заброшенный колодец.

* * *

Проснулась я от безжалостных тычков в бок.

Словно кто-то с размаху ударил меня ногой, обутой в крепкий сапожок.

И спасла меня только черная шуба Темнейшего, в которую я была закутана.

А будила меня, разумеется, разъяренная Элениэль.

Она чуть не плакала.

Зал был пуст, темен и холоден. О вчерашнем пире говорила только посуда на столах, которую разбирали девушки-служанки.

Темнейшего рядом со мной не было, но это не отменяло того факта, что я провела ночь с ним, на его носилках, в его объятьях.

И на прощание он отдал мне свою шубу, чтоб я не замерзла. Личный подарок.

Сорвать ее с моих плеч Элениэль не осмеливалась.

Прекрасная, одетая в праздничное платье. В самые тонкие украшения, она ощущала себя ненужной и брошенной на этом празднике.

— Снова ты, мерзавка! — прошептала она. Две крупные слезы прочертили блестящие полосы на ее щеках. — Снова ты на его ложе…

— Но в чем я виновата? — пролепетала я. — Я всего лишь подчинялась приказам Темнейшего. Разве я могла противиться?

— А я предупреждала! — зашипело со всех сторон знакомым мне жутким смеющимся голосом. — Я предупреждала, что выбор девушки на ложе не так уж прост! Но ты же не слушалась! Ты все делаешь так, будто знаешь все лучше всех! Пожинай теперь плоды! Неужто Темнейший к ней… привыкает?

Я в ужасе сжалась в комок под шубой Темнейшего, пытаясь взглядом отыскать говорившего.

Но никого не видела.

Только Элениэль стояла передо мной.

И страшный голос словно витал над ее головой.

— Этого не будет никогда! — зло выдохнула Элениэль. — Господину ты больше не нужна!

Мое сердце сжалось от страха.

— Господин сказал, что меня нельзя убивать! — выкрикнула я. — Он сказал, что защитит меня! И почувствует, если моя кровь прольется!

Элениэль зло глянула на меня. Глаза ее горели торжеством.

— О, конечно, почувствует, — сквозь зубы процедила она. — Конечно! И его воле никто не станет противиться. Никаких убийств… да и не заслуживаешь ты быстрой смерти, маленькая дрянь!

— Отпустите меня! — взмолилась я, чуя недоброе. — У меня есть комнатка при кухне! Я уйду туда, и вы никогда больше обо мне не услышите! И никогда не увидите!

— О, нет, — протянула эльфийка. — Так просто ты не отделаешься. А я уж постараюсь, чтоб о тебе действительно никто ничего не услышал. Я запрячу тебя туда, где тебя никто не найдет! Никогда! И только я буду знать, где ты. Буду приходит и слушать, как ты воешь!

Она ухватила меня за руку и стащила с носилок Темнейшего.

— За что, за что! — кричала я.

Я надеялась, что мои крики привлекут чье-нибудь внимание, и меня кто-нибудь спасет.

Но тщетно.

Только девушки-служанки проводили меня сочувствующими взглядами.

А неумолимая Элениэль тащила меня все дальше по дворцу, отыскивая подходящую клетку для меня.

— Я усажу тебя в крохотную комнату! — с яростью выплевывала она слова. — Запру там навсегда!

— Смилуйтесь! — кричала я, упираясь. — Я же умру там от голода и жажды!

— О, нет! — гадко смеялась она. — Нет, нет! Вода эльфов подарила тебе долголетие. И ты не умрешь так скоро, как кажется. Ты будешь сидеть в

Волосы встали дыбом от ужаса на моей голове, когда она все-таки нашла подходящий закуток.

Она с ярость содрала с шеи какой-то голубой прозрачный кулон и приложила его к деревянной стене. Та расступилась, раскрылась, как скорлупа ореха.

И злобная эльфийка втолкнула меня в крохотное помещение, да так, что я упала и ударилась, и с грохотом заперла за мной двери.

Все звуки мира были для меня отрезаны. Я очутилась в кромешной тьме, замурованная заживо.

И закричала от ужаса.

Глава 32

Скоро мрак рассеялся.

Мое тело стало светиться, как только отогрелось под шубой.

От страха мне стало душно. Я распахнула пошире воротник, и моя тюрьма стала светлее. И я смогла оглядеть место своего заточения.

Это была крохотная комнатка, такая маленькая, что лечь и вытянуться в ней в полный рост вряд ли удалось бы.

А потолка видно не было. Он терялся где-то во мраке в невообразимой высоте.

«Жилка! — поняла я. — Та самая, по которой в Пень поднимается жизнь… и вода! Если Пень оживет, то я-то наверняка погибну, утону!»

Эти мысли мне тоже не придали оптимизма.

Я плакала не переставая, ощупывая руками холодные стены.

Конечно, была зима, и ни о какой воде и речи быть не могло.

Но я помнила слова Темнейшего о том, что пень оживает, и мне казалось, что я уже тону. Казалось, что под ногами уже хлюпает, и ледяная вода скрывает даже лодыжки.

Под руки мои попался уступ. Какое-то образование, похожее на древесный гриб, из тех, что растут на старых березах и похожи на копыта лошадей по твердости.

Я ухватилась за этот гриб как утопающий за соломинку.

А что, если мне удастся выкарабкаться наверх?! Быть может, до верха жилки войда еще долго не дойдет?

В панике я принялась отыскивать другие выступы, чтоб уцепиться за них.

Как запертый зверек, как тонущая мышка, я покарабкалась наверх, будто и в самом деле это спасло бы меня.

Я даже не подумала о том, что могу упасть и разбиться, если влезу достаточно высоко. И никто не поможет мне…

Но страх лишил меня возможности думать.

Я карабкалась все выше, цепляясь за окаменевшие уступы. Вцеплялась ногтями, обламывая их до крови, и поднималась все выше над полом.

Сколько я карабкалась?

Не знаю.

Время прошло, как один миг.

Глянув вниз, я не увидела пола. Только непроглядную темноту.

А проход все сужался.

По этим уступам я вскарабкалась на еще одну площадку, словно проломленную и не до конца закрывающую просвет жилки.

Я карабкалась на нее так исступлено, что обломки старого дерева и камней посыпались вниз.

Взобравшись передохнуть, я снова посмотрела наверх и увидела, наконец, потолок. Жилка сходилась узкими острыми сводами. Дальше пути не было. Да и этот меня никуда не привел.

Привалившись, обессилевшая, к стене, я снова заплакала. Выхода не было.

И тут вдруг на груди моей что-то вспыхнуло и зажглось ярким светом.

Я ухватилась за эту яркую вещицу.

Это оказался тяжелый серебряный кулон в форме острого наконечника стрелы, на широкой серебряной цепи. Он был украшен простыми, но красивыми узорами и дорожкой рун по острому краю. Время посекло его, красило глубокие царапины в черный цвет.

Настоящая боевая стрела?

Ничего подобного, конечно, у меня не было.

Это был тайный дар Темнейшего.

И шубу он оставил не потому, что ее дарил. Нет. Ею он скрыл вот эту крохотную вещицу. Под черным мехом, под яркой синей вышивкой по черному бархату никто не заметил бы этой малости.

Но чем мне может помочь его тайный дар?

С новой надеждой я ухватилась за эту светящуюся стрелу.

Что это, указатель? Покажет мне выход во мраке?

И стрела не подвела.

Когда я поднесла ее к стене, она осветила нежным голубоватым сиянием старые древесные волокна, и среди них — маленькую скважину.

Свет оттуда бил, словно напротив было распахнутое окно.

Казалось, стрелу тянуло туда, как магнитом тянется железо.

Она сама скользнула в отверстие. Послышался легкий щелчок, и передо мной распахнулись двери, такие же, как и те, в которые меня втолкнула Темнейшая.

Открылся проход, а за ним — круглый тоннель, в конце которого брезжил дневной холодный свет!

Стрела оказалась ключом ко всем дверям Пня.

Даже к тем, о которых мало кто знал.

Радостная, я выбралась из своей темницы и ринулась туда, на свободу. К шумящему зимнему ветру, натянув на голову тяжелый меховой капюшон.

Что дальше? Об этом я не подумала.

Страх быть замурованной заживо гнал меня прочь.

И остановилась я только тогда, когда тоннель вывел меня на площадку, подобную той, где я собирала хворост.

Я почувствовала себя уверенней. С помощью ключа я хотела отыскать другой вход и вернуться в Пень, в свою комнатку. Если жить там тихо, выполняя работу кухарки, то Темнейшая и не узнает, что я выбралась и спаслась.

Высокородные господа не приходят в такие места, как моя кухня.

Там только Темные Слуги появляются…

Так я размышляла, карабкаясь по заснеженным скалам и продираясь сквозь спутанные колючие кусты.

Запахло дымом. Я услышала голоса, и к своему изумлению очутилась на расчищенной от снега и деревьев площадке, посередине которой горел костер.

А над ним, в объемистом котелке, таял снег. Охотники за эльфийским потерянными побрякушками свалили свою добычу в общий котел и вытаивали ее изо льда и снега.

— О, посмотри-ка, — раздался рядом голос. Я от непривычного глазам света щурилась, и не могла толком разглядеть говорящего. Хотя голос мне был, как будто б, знаком. — Девка!

— Одна из тех, что на днях Темным отдали, — грубо заметил второй. — Эй! Ты сбежала, что ли? Или отпустили?

— Отпустят они, как же, — проворчал третий. — Видно, удрала. Вон какую богатую шубу стащила! Разве Темные сами такое богатство отдадут? Ясно, что сперла. Молодец, девка! Ушлая, шустрая!

Я испуганно попятилась от разразившихся гоготом людей.

А потом — чуть не умерла, услышав тот голос, которого не хотела слышать больше никогда.

— Дея?! Ты вернулась ко мне?!

Глаза мои, чуть привыкшие к дневному свету, наконец смогли различить лицо человека, приближающегося ко мне.

Это был Йен, перепачканный в золе и саже.

Верно, так же, как и остальные, он собирал изломанные побрякушки в снегу.

На миг мне стало до ужаса

Крохоборы, мелочные и жадные.

Невыносимо даже смотреть было, как они радуются каждой мелочи, выловленной деревянной ложкой из кипящего котелка.

Так, словно это самая главная удача и самая трудная победа в их жизни…

И Йен был ничем не лучше остальных.

Раньше-то я думала, что он ходит в лес охотиться, ставить капканы на опасное и хищное зверье.

А теперь понимала — он вместе с другими искал эльфийские побрякушки. Копал и просеивал землю, вытаивал лед, чтоб найти монетку-другую. Вот откуда у него деньги водились. На подстреленных зайцах особо не разбогатеешь.

— Дея! Что же ты молчишь?

Он в сильном волнении шагнул ко мне.

Но его порыв тотчас пресекли.

— Чего это она к тебе пришла? — мерзким жадным голосом произнес один из копателей. — Она пришла к нам. Вот и поделим ее на всех! Она здорово поживилась у Темных, думаю, нам на всех хватит!

Йен мгновенно окрысился, рывком толкнул меня себе за спину.

В руке его оказался охотничий новенький нож.

И им Йен целил в своих товарищей по поискам.

— Только попробуйте, троньте! — рыкнул он, угрожающе тыча оружием и отступая от троих мужчин.

Они черными жабами раскорячились на бело-сером снегу.

И у одного из них в руках был короткий меч.

Слишком короткий, чтоб тягаться с мечами Темных господ, и слишком длинный, чтоб считаться ножом.

Йена его дружки не боялись.

То ли он был самым молодым, то ли они считали, что втроем с ним точно справятся.

Поэтому они похихикивали, наступая и перекидывая свое оружие из руки в руку, словно взвешивая его на ладони.

— Да что ты задергался, словно барашек на бойне, — протянул один, наиболее мерзкий. — Нельзя быть таким жадным. Ты же знаешь — жадных в нашем деле не любят. Поделился бы девкой с нами — и все остались бы довольны и живы. Девку тут же и прикопали бы. И никто б ни о чем не узнал…

— Пошли вон, падальщики! — сквозь зубы процедил Йен. — Она моя! И все, что на ней надет, тоже мое! Поняли?! Не смейте к ней прикасаться!

— Мы-то поняли, — хихикнул копатель с мечом. — Но и ты нас пойми. Почему мы должны тебе ее уступить? А останется она жива — всем худо будет. Краденую шубу можно отвезти в другой город, подальше отсюда, и продать. Но куда девку отвезешь? Эльфы-то ее искать будут. Найдут — и всем нам не поздоровится. Да ты не переживай, — мерзавец снова хохотнул. — Попробовать ее хочешь? Мы все попробуем. По очереди. А потом в расход. Шубу продадим и по-братски поделим выручку. А? Как тебе?

И он указал на меня своим клинком.

— Не бойся, — мерзко произнес он, ухмыляясь. — Тебе не будет больно. И пискнуть не успеешь. Я в этих делах мастер.

В этот момент что-то оглушительно свистнуло, словно кнут рассек воздух, и у человека с мечом отлетела голова.

Она так и продолжила улыбаться, когда скакала по снегу к моим ногам.

А я завизжала, глядя в гаснущие глаза.

Глава 33

Трое мужчин тотчас позабыли, что только что ссорились, и сплотились против новой опасности.

А она была, и была нешуточной.

Против них, ослепительно-черный на белом снегу, выступал эльф.

Одетый в богатые, шитые серебром одежды, с разметавшимися черными волосами, с синими, как летнее бездонное небо, глазами и со странным, тяжелым серебристым посохом, украшенным синими камнями в цвет глаз грозного эльфа.

Чёрный его легкий плащ вороновыми блестящими крыльями распластался на снегу.

От волнения и потрясения дух мой занялся.

Этого мужчину я узнала бы даже в спутанном сне.

Даже мимолетным видением, по одному только блеску его яростных прекрасных глаз.

— Откуда он вылез, ушастый негодник, — поигрывая тяжелой дубиной, смотревшейся куда солиднее посоха, сквозь зубы процедил один из искателей сокровищ. — Ну, ничего. Сейчас мы его забьем обратно в его подземную нору по самые уши!

Эльф не двигался, рассматривая противников цепким злым взглядом.

От холода его и без того бледное лицо стало серым.

Силы будто б покинули его.

Он припал на одно колено, держась за свой странный посох, увенчанный острым клинком. Но даже в этой позе он был величественен.

И трое негодяев, словно хищники — кровь, почуяли его слабость.

— Раненый или больной! — прошипел второй. — Быстро решить его, да и закопать тут, в камнях!

А Йен, мой храбрый и умный Йен смолчал.

Только отступил на шаг и пригнул голову. Чтоб лица его эльф не увидел и не запомнил.

Потому что Йен был самым умным, самым чутким и хитрым хищником. Хоть и самым трусливым, наверное…

И не понять, кто перед ним, он не мог, в отличие от своих дружков.

Он мог бы, конечно, призвать их не сопротивляться и сдаться на милость Темнейшего. Но понимал, что рассвирепевший эльф их не пощадит.

Потому что они позарились на его собственность — на меня.

И собирались решить мою судьбу, не спрося разрешения у него.

Но Темные ни с кем не делятся своими богатствами и своими вещами…

— Давай, Марк, пощекочи его ножиком!

Тот, кого назвали Марком, смелее ступил к ослабевшему Темнейшему. Недобро осклабился.

— Нет! — пронзительно выкрикнула я.

Хотелось кричать о том, что за смерть Темнейшего обитатели Пня сожгут и уничтожат город. Всех до единого — и моих братьев и сестре!

Но кто б мне позволил высказывать мои мысли?

Йен вдруг цепко ухватил меня за руку и рванул прочь, предоставив своим дружкам разбираться с эльфом самостоятельно.

— Бежим, быстрее! — командовал он.

Но мои ноги словно приросли к земле. Не желали двигаться. И я своей медлительностью затрудняла Йену бегство по неудобной тропинке между камнями.

— Я не могу! — кричала я, отчаянно сопротивляясь. — Я не хочу!

— С ума сошла! — рыкнул Йен, кое-как справляясь с моим сопротивлением. — Хочешь к обратно? Сладкая жизнь у Темных понравилась?! Потаскушка!

— Если вы убьете его, городу конец! — вскричала я. — Это Темнейший! Тот, чьего приезда все ждали! Не троньте его!

— Да и демоны с ними, с городом и с Темнейшим! — рычал Йен, дергая меня за руку и увлекая прочь. — Уедем, скроемся! В других городах они нас не найдут! А будут искать, так найдем укрытие в скалах!

— Негде будет скрыться! Темные будут мстить за него! И придется бегать всю жизнь!

— Что ж такого? — усмехнулся Йен. — Мне привычна такая жизнь. В лесах, в пещерах я провел немало времени.

— Я не привычна, — огрызнулась я.

— Вот как заговорила! — обозлился он. — А где же твоя

— Твое предательство убило ее! — завопила я яростно.

— Это отговорки! Кто любит, тот любит всегда, не страшась никаких трудностей!

— Так чего ж испугался ты, когда папаша твоей невесты пригрозил тебе?!

Ноги мои поскользнулись на обледеневшей тропинке меж камнями. Я повисла на руке Йена, но он снова вздернул меня вверх, заставил подняться.

— Я не пойду с тобой, я не хочу! — повторяла я.

— Зато я этого хочу, — зло огрызнулся он.

— Зачем?! Зачем я тебе?!

Он обернулся ко мне и зло взглянул в глаза.

И я поняла его взгляд так, как безошибочно понимают наступление утра.

Ему нужно было существо, близкое существо, но запуганное и покорное.

На ком он мог бы вымещать свою злобу и показывать свою власть.

Тот, кто боялся бы его и боготворил, называя хозяином.

— Я никуда не пойду с тобой, — четко и твердо проговорила я.

— Тогда я убью тебя тут, рядом с ушастым! — пригрозил мне Йен. — Живо шевелись!

Он снова нетерпеливо дернул меня за руку. Но я вцепилась зубами в его ладонь, за так, что хрустнуло, и рот мой наполнился солоноватой кровью.

Йен завопил и отпихнул меня, что есть сил, чтоб избавиться от острой боли.

И я покатилась по дорожке, вниз, к дерущимся.

* * *

Двое разбойников сначала и не заметили, что Йен удрал и оставил их с эльфом.

Они куражились, чувствуя свое превосходство, кружась вокруг слабого соперника.

— Ты гляди, — восторженно воскликнул один дурак, — Темный стоит перед нами на коленях! Какой необычный день!

— Будет что рассказать внучкам в старости, — хохотнул второй. — Попивая у камина пиво!

Он хотел еще поглумиться, но не успел.

Слабый эльф вдруг черной тенью взметнулся, подскакивая на ноги.

Его серебряный посох прочертил сияющий круг над его головой и обрушился на разбойника. От этого страшного удара дубина в руках человека треснула, а сам он заорал от боли в плечах, будто в него молния попала.

Но удар все ж сдержал, хоть для этого ему пришлось напрячь все силы и рухнуть на колени перед эльфом.

— Он руки мне сломал! Руки! — выл он, пока второй, скача неряшливой жабой по запорошенным снегом камням, нелепо тыча в сторону эльфа большим разбойничьим ножом.

Но эльф сделался неуловимым, как дуновение ветерка.

И нож не попал даже в полы его развевающегося плаща.

Этому второму повезло чуть больше. Эльф не пришиб его сразу же.

Хотя страху он натерпелся еще больше, чем его товарищ.

Страшный эльфийский посох, словно пика, рвался отточенным лезвием к разбойничьему горлу.

А раненный эльф, минуту назад переводящий дух, стоя на коленях, вдруг сделался неуловимым, стремительным и мощным, как лавина, сходящая с гор.

Металл звенел о металл, человек пятился почти бегом, еле поспевая отбивать коварные выпады эльфийской ловкой пики, норовящей ужалить его до смерти.

Эльф бился молча, свирепо, ловко, да так, что его клинок на конце пики истерзал и изорвал одежду на человеке, издергав рукава и ворот, высекая кровавый тонкий рисунок на коже.

И яростно сверкали синие свирепые глаза Темнейшего, жаждущего больше крови.

— Й-е-е-ен! — провопил разбойник, меняясь в лице. Боль написала ему на теле его ближайшее будущее, и ему стало страшно. — Предатель, Йен! Где ты?! Йен! Помоги! Помоги!

Но ответом ему была тишина.

Второй разбойник, охая и ахая, с трудом поднялся из снега.

Одна рука его, верно, точно была перебита и висела плетью. Пальцы распухли и посинели.

И треснувшая дубинка теперь была просто расколотой деревяшкой.

Но до него дошло, наконец, что эта заварушка для них может плохо кончиться.

Но, в отличие от Йена, в его душе еще были живы понятия о чести и о дружбе.

И он бросился выручку к своему товарищу, взревев и угрожающе размахивая обломком своей дубины.

Вместе они навалились с угрожающим ревом на эльфа. Их оружие скрестилось, и на миг они были близко-близко, лицом к лицу, глаза в глаза. И металл скрежетал о металл эльфийского посоха.

— Ушастый мозгляк, — прохрипел раненный с ненавистью. — Я кишки твои выпущу и на твою палку намотаю!

Эльф ответил им свирепым и презрительным молчанием.

С нечеловеческой, странной для его стройного тела силой оттолкнул он обоих в снег с жутким лязгом оружия, от которого кровь стыла в жилах.

Крутанув посохом, мгновенно и безжалостно обрушил его на голову того, что с ножом.

Острое лезвие раскололо череп, как колун бьет поленья.

Разбойник крякнул и осел, выронив нож из ослабевшей руки.

Второй с воплем ринулся на эльфа, но лишь для того, чтоб налететь грудью прямо на остриё. Оно пробило его насквозь, направленное уверенной рукой, и выскочило у него из спины.

Несчастный умер в броске, как дикий вепрь, напоровшийся на пику.

И вслед за побежденными в снег рухнул и обессиливший победитель, отдавший схватке за меня все свои силы…

Глава 34

— Господин!

Не знаю, откуда у меня взялись силы и дерзость.

Да только я в слезах бросилась к лежащему Темнейшему так, словно это был дорогой и близкий мне человек.

Как же так, как же так?!

Еще вчера он еле двигался. Все, что мог — это действовать руками.

А сегодня все его тело было живо и сильно настолько, что он смог отогнать разбойников, собирающихся лишить меня жизни.

Но после этой победы отчего силы снова покинули его?!

Он умер, отдав все силы в этом бою?!

А если не умер, то не умрет ли сейчас, от стужи?

Я ведь не смогу утащить его обратно в Пень. По крайней мере, путь, которым я сюда добралась, будет не безопасным. А другого я не знаю.

Я упала на колени подле него, несмело коснулась бледного лица.

И на нем тотчас разлились краски жизни. Проступил румянец, губы стали яркими.

— Господин, вы слышите меня? — робко спросила я. — Вам плохо?!

Синие упрямые глаза раскрылись.

Его ладонь накрыла мою.

Пальцы его были горячи.

— Мне хорошо, — ответил он, с удивлением рассматривая меня, будто видел в первый раз, и будто я была великим чудом.

— Хвала небесам! — выдохнула я.

Не знаю, что было в его взгляде. Но от него у меня мурашки пробежали по спине, и сердца коснулась горячая волна, отчего в груди стало томно, жарко и тяжело. Но эта тяжесть была приятной, волнующей.

Будто я получила самый желанный дар.

— Рядом с тобой я оживаю, будто ты отдаешь свою жизнь мне, — сказал

— Но моя жизнь совершенно точно остается при мне, — я рассмеялась сквозь слезы. — Я не чувствую никакой слабости и болезни. Я жива.

Как завороженная, я разглядывала его лицо.

Его глаза, в которых горел синий холодный огонь, его сжатые губы, гордые черты. Разметавшиеся по белому стегу иссиня-черные ленты блестящих волос.

— Тогда я не могу объяснить этого, — ответил мне Темнейший. — Мне достаточно нескольких минут рядом с тобой, и я смогу встать.

— Тогда просто отдохните, а я… помогу вам набраться сил. Как вы оказались здесь? — робко спросила я. — Вы ведь нездоровы… Кто отпустил вас?

— А кто бы посмел меня удержать? — насмешливо спросил Темнейший, изогнув бровь насмешливо. — А вот как ты тут оказалась? Кто тебе разрешил покинуть Пень?

Я вздрогнула.

Мне не хотелось жаловаться на Темнейшую. Теперь, с таким вниманием господина, выглядит это так, словно я хочу ее оговорить, очернить.

Но и врать, что-то придумывать себе в ущерб, тоже не хотелось.

— Темнейшая замуровала меня в страшном месте, — ответила я тихо. — Каменный тесный мешок. Она убивать не осмелилась. Хотела, чтоб я жила и сходила с ума от страха, одиночества, голода и жажды. Там было темно и тесно… я испугалась, покарабкалась вверх. И вышла наружу. Ваш подарок помог открыть проход! Ключ!

Я показала ему серебряный наконечник стрелы.

— Она позволяет себе слишком много, — нахмурился Темнейший.

— Она госпожа, — робко напомнила я. — Ваша невеста. Я же говорила, что она станет ревновать.

— Ревность — слишком странное чувство для того, кто не знает меня и не провел со мной и дня, — резко сказал мужчина. — И для того, чье сердце не озарил свет любви. Для меня она чуджа и темна, как ночь. Я не чувствую ее. Не понимаю ее взглядов. Не вижу смысла в ее речах.

Он помолчал, словно раздумывая, стоит ли откровенничать со мной.

— Я чувствую тебя, — вдруг признался он. — Так, словно ты часть меня. Я ощутил твой страх и боль.

— И вы пошли меня спасать?! — изумленная, прошептала я. — Но почему?

— Потому что ты — моя, — с напором ответил он, глядя мне прямо в глаза.

От этих слов меня словно кипятком окатило. Я несмела и вздохнуть, глядя на Темнейшего, как завороженная.

Эти слова были больше, чем слова господина о своей служанке.

Так не оспаривают вещь, так не переживают об игрушке.

Моя, сказал он мне.

И я ощутила власть над ним.

— Тогда и вы — мой, — шепнула ему я, поддавшись внезапному порыву.

Он с силой привлек меня к себе, принудил склониться над его лицом.

От его властности я затрепетала, но покорилась. В глазах моих потемнело от того, что должно было произойти сейчас.

Его губы коснулись моих губ, и этот поцелуй был не холоден и не жесток.

Он был полон страсти, которая проросла до самого моего сердца и заставила стонать от его сладости.

Никогда и никто прежде не целовал меня так.

Йен не умел. Да и не было в его сердце столько нежного, томящего, сладкого, чем можно поделиться со мной.

Темнейший все увереннее привлекал меня к себе.

Его губы ласкали мои все изощреннее, все мягче, все опаснее, так, что я голову теряла, и позволила его рукам скользнуть по своей шее вниз, к груди, в которой трепыхалось мое сердечко.

И пальцы его сжались, словно он поймал пташку…

— Идем, — с трудом оторвавшись от меня, переведя дух, выпалил он. — Помоги мне подняться. Я покажу проход.

С моей помощью ему удалось подняться, сесть.

Это было странное чувство.

Его тело было тяжело, как тело любого мужчины. Руки — сильные. Его пальцы до боли сжали мою ладонь, когда я помогала ему подняться.

Но вся сила была словно заперта внутри. А я была словно ключ, отпирающий эту силу и выпускающий ее на волю.

Усилием воли, толкнувшись от холодной земли, он поднялся — сначала на одно колено, потом на ноги.

Оперся на мое плечо, и указал на цепочку своих следов.

— Туда, — велел он, навалившись на меня.

Первые шаги дались ему с трудом.

Мы шли медленно, обнявшись, как влюбленные, то и дело обмениваясь пылкими поцелуями.

Мое лицо горело от них. Глаза, щеки, губы пылали, и я крепко закусывала губу, чтоб не выдать себя нечаянным бессовестным стоном.

Все мое существо горело. В животе собрался тугой комок, пульсирующий возбуждением, и я чуть не вскрикивала от волнения, страха и… желания.

Желания того, что сейчас должно произойти.

Я точно знала, что будет.

И отказаться от этого не могла. Я желала этого так же сильно, как и он. И удовлетворить это желание казалось мне жизненно необходимым.

Поход нашелся быстро. Его Темнейший открыл своим ключом, точно таким же, как и мой.

И, когда двери перед нами раскрылись, эльф вдруг подхватил меня на руки и уверенно зашагал по полутемному коридору, освещенному только парой тусклых фонарей.

Он пронес меня мимо закрытых дверей, к небольшой спальне.

В ней все еще горел ночник, догорали угли в камине, и оставленная Темнейшим постель не остыла.

Сдернув с себя плащ, он стащил и с меня подаренную шубу и снова приник к мои губам, обняв мое лицо теплыми ладонями.

Вспомнились слова Темнейшей: «Да без брака эльф не возьмет ни одну женщину вообще! Если она ему не предназначена, то он не захочет ни одну из женщин!».

Они обожгли мой разум белым пламенем, я едва не вскрикнула от радостного изумления. Темнейший избавлял меня от одежды, нетерпеливо дергая завязки, и не переставал меня целовать.

А в моих висках билась только одна мысль: неужто я ему предназначена?!

Это какой-то бред, ошибка, или Темнейшая чего-то не знает о мужчинах…

Но моим мыслям не суждено было прийти к какому-то логичному концу.

Обнаженная, я очутилась в постели Темнейшего, еще хранящей его тепло.

И сам он очутился рядом. Навалился всем телом, и я ощутила шелк его кожи под своими руками.

О, больше всего я боялась его рук! Тех самых, которые знали мое тело лучше меня самой. Тех, что умели ласкать так безжалостно, что хотелось кричать и умереть.

Которые властвовали над моим телом, гладили и исследовали каждый миллиметр моего тела!

Темнейший отстранился, рывком перевернул меня на живот, и его ладонь коварно проникла меж моих дрожащих ног.

Я закусила губу и уткнулась лицом в подушку.

Но его пальцы сжали мой затылок.

Потянули за волосы, принуждая мое лицо подняться.

— Нет, не смей молчать, —

— Умоляла о чем?! — в страхе вскрикнула я.

— Это ты сама решишь, — ответил он.

И, склонившись, больно куснул меня в плечо с темной, неукротимой хищностью.

Его рука, лежащая меж моих дрожащих бедер, неторопливо двинулась, делая мне хорошо, очень хорошо.

А его рот, приникая к моей пылающей коже, то одаривал меня жадными поцелуями, то рисовал алый узор острыми и внезапными укусами.

Дрожа в его руках, я все сильнее выгибалась, словно тугой лук, потому что Темнейший крепко удерживал мои волосы. То погружаясь в горячее, все нарастающее наслаждение, то вскрикивая от острой быстрой боли от укуса, я томно извивалась, стараясь приникнуть к ласкающей меня руке и получить желаемое.

Но Темнейший не спешил.

Близость с ним была темной, пугающей и порочной.

Я не знала, каковой она бывает, но то, что делал со мной он, терзала мои нервы. Я была словно жертва палача, и каждое действие отдавалось в моем разуме оглушительно и ярко, как вспышка всепожирающего пламени.

Скоро и укусы перестали отгонять разрастающееся, горячее желание, от которого мои бедра стали влажными и обжигающе-горячими.

Дрожа каждой мышцей, вопя от потока пугающих меня ощущений, я старалась плотнее прижаться к его ладони. И пот горячими каплями выступал на моей обнаженной коже.

Темнейший покорил меня.

Словно строптивую лошадь заставил быть покорной и следовать велениям его рук.

Да, я была его рабыней, его служанкой, его собственностью. И в этот миг я наслаждалась тем, что принадлежу ему. И желала стать его настолько, насколько только возможно.

Поэтому первую боль пережила, не двинувшись, раскрывшись, словно цветок.

Лишь протяжно застонала, чувствуя, как он заполняет мое тело.

Полное обладание.

Полное подчинение.

— Моя, — рыкнул он. Его ладонь сжала мое дрожащее горло, и первый толчок был жестким, болезненным и острым. — Ты вся моя. Только моя. Навсегда. Поняла?

— Да, господин, — хрипнула я.

— Не слышу.

Он наградил — или наказал? — меня несколькими сильными толчками.

Страх вперемежку с удовольствием прокатились по моему телу. И все происходящее еще больше стало похоже на темный, бессовестный и развратный ритуал.

— Повтори.

— Да, господин! — отчаянно выкрикнула я, чувствуя, что наслаждение снова наполняет меня. Обжигающее, тяжелое. От которого мое дыхание сбивалось и голос криками рвался из напряженного горла.

— Еще!

— Да, господин! — вопила я, сходя с ума.

Его движения были сильными, отрывистыми.

Его темная магическая сила навалилась на меня, и мне казалось, что он мнет меня, как мелкий цветок в пальцах.

Чтобы мой аромат навсегда остался на них.

Чтобы раздавить меня, растереть в порошок, уничтожить хлещущим через край удовольствием.

И создать заново, своей страстью и своей любовью, когда наслаждение ослепит меня…

Глава 35

Мы все еще оставались в постели, тесно обнявшись, когда двери с треском распахнулись, и ворвалась Темнейшая.

У меня не осталось ни капли сил, чтобы спрятаться от ее гневного горестного взгляда.

Темнейший уже успел надеть обратно свою тонкую нижнюю рубашку.

Но все равно, с первого же взгляда было ясно, что тут произошло.

Наши переплетённые руки, наши горящие от поцелуев губы свидетельствовали обо всем громче, чем алые пятна на белоснежном белье.

Темнейшая зарычала, словно яростный хищник. Клянусь — она хотела броситься и вырвать из-под нас простыню, чтоб убедиться в своей догадке.

Я в ее присутствии ощущала себя невероятно уязвимой и беспомощной настолько, что и звука произнести не смогла.

Только стыдливо отвернулась, трепеща. Я не хотела, чтоб Темнейшая видела меня, только что лишившуюся невинности, в момент моей наивысшей слабости.

И Темнейший укрыл меня с головой, пряча от ее глаз, одеялом.

А я, сгорая от стыда, лицом уткнулась в подушку.

— Да как же вы могли, Вейлорн Тенебрис! — горестно воскликнула она. — Начать нашу совместную жизнь с такого чудовищного предательства! С измены! О-о-о, позор! Не думала я, что вы способны на такое! Стоило только вам обрести здоровье, как вы прыгнули в постель с низкой, грязной девкой из людей! Я-то считала вас благородным эльфом, в чьих жилах течет не только кровь древних Темнейших, но и их железная воля! Женщины из людей, я знаю, бесстыдно предлагают себя каждому, но я не думала, что вы соблазнитесь на чары одной из них! Я думала, вы выше этого и чтите обычаи Темнейших! А вы… вы оказались способны на такую низкую мерзость! Измена! Измена! Неверность!

— Ваша беда в том, что вы слишком много думаете, — грубо ответил ей Темнейший, неторопливо поднимаясь с постели. — Думаете и решаете за меня. Признаться, и я не думал, что наша совместная жизнь начнется с такого — с непослушания и лжи. Крто вам разрешил ослушаться моего прямого приказа?!

Темнейшая осеклась, услышав это обвинение.

— Вы требуете от меня благородства и почитания древних традиций, а сами плетете грязные интриги и хитрите, подобно базарной мошеннице, — продолжил Темнейший. Голос его загремел от еле сдерживаемого гнева. — В каких традициях сказано, что можно ослушиваться воли своего Темнейшего Господина и делать то, что он запрещал? Кто внушил вам, что ваши желания выше моих? Кто разрешил вам поднимать руку на мою служанку? Я же ясно сказал — я не хочу, чтобы ей причинили вред. Так кто позволил вам покушаться на ее жизнь, Элениэль?

— Ее жизнь! — со смехом воскликнула эльфийка, хотя с ее ресниц падали светлые, как жемчуга, слезы. — Как будто это какая-то ценность — жизнь грязной прислужницы!

— Для меня все, что принадлежит мне, имеет ценность. Только потому, что это мое!

— Я ваша невеста! Значит, все, что вам принадлежит, становится и моим тоже! — закричала она в гневе. — А значит, я имею право…

— Невеста еще не жена! — взорвался Темнейший, и эльфийка в испуге отшатнулась от него. — Еще не жена! И, вероятно, ею не станете никогда, если посмеете ослушаться меня еще раз! Пень — мой дом, и все, что здесь есть, принадлежит мне, не вам! Так что не смейте, слышите, не смейте распоряжаться даже птицами, что садятся на каменные ветви! Не то я выгоню вас взашей! И вы пойдете пешком до своего дома!

Женщина всплеснула руками, потрясенно усмехнувшись.

— Вы не посмеете! — выдохнула она. — О, нет, вы не посмеете нарушить еще и эту традицию! Она слишком священна, вы не осмелитесь отречься от меня! Я боролась за вас! Я вызволила вас из вечных льдов, я освободила вас от смертельного сна! Вы не сможете, вы не посмеете быть неблагодарным! Я просила, я умоляла Совет! Я стояла на коленях! Я

Темнейший в ярости сжал кулаки, шагнул к ней.

Глаза его метали молнии.

— Разве я просил вас будить меня?! — тихо и страшно спросил он, вглядываясь в ее бесстрашное лицо. — Разве к этому были какие-то причины? Разве просил вас дарить мне вашу жизнь?! Не вам стоило заботиться об угасании моего рода! Я знаю, я чувствую — не вы мне суждены. Вы сделали выбор за меня, и насильно заставляете меня принять его!

— Но этот выбор уже сделан, — гордо и упрямо произнесла она. — И этого не изменить. Вы можете отказаться, но тогда вас все назовут неблагодарным убийцей!

Темнейший зло скрипнул зубами.

— Ненавижу! — выдохнул он.

— Мне все равно! — смело выкрикнула Элениэль. — Мне достаточно того, что я люблю! И я сделаю все, чтоб ваше сердце ответило моему!

— Нет такого средства, чтоб заставить меня полюбить! — рыкнул Темнейший. — Нет, и не будет! Так что знайте ваше место, Темнейшее! Оно, может, и рядом со мной, но лишь там, где я укажу! И моими служанками вам распоряжаться я не разрешаю! Не прогонять, не убивать, не заточать — ни единого приказа вы отдать не можете!

Он сорвал гневно с шеи тонкую серебристую цепочку, светлую, как лунные лучи, с каплей голубого цвета.

— Это «Осколок души», и я не вам его дарю! — огрызнулся Темнейший, зажав в кулаке цепочку и поднеся ее к лицу Темнейшей, чтоб она получше ее разглядела. — Не смейте приближаться к той, что будет носить мой «Осколок»!

Он обернулся ко мне, откинул угол одеяла и вложил украшение в мою ладонь.

— Никогда не снимай, — велел он, сжимая мои пальцы на тонкой цепочке. В голосе его слышалась горечь. — Теперь ты сама себе госпожа.

Он яростно рванул одежду, брошенную на пол в пылу страсти.

Накинул на плечи плащ, отвернул лицо то ненавистной женщины, словно ее образ жег его, и поспешно вышел.

А Элениэль осталась стоят на месте, бессильно уронив руки.

— Думаешь, ты победила? — прошипела она зло. Слезы катились по ее щекам. — Думаешь, он прижал тебя к сердцу? Ты — всего лишь грязная пошлая девка, распутная и грязная! Служанка! Потаскуха, не госпожа! А я стану, стану его женой! И со временем он забудет о тебе! Забудет, сколько б лет на это не потребовалось!

Я тоже поднялась.

Молча подобрала рубашку, натянула ее, не глядя на Темнейшую. Надела юбку, подаренное украшение повесила на шею.

Смело подошла к эльфийке и глянула в ее глаза.

— Прочь с дороги, — произнесла я. — Так Темнейший велел. И ты должна подчиниться.

И Темнейшая отступила, чуть склонив голову.

Глава 36

Что мне оставалось делать?

Только вернуться на кухню с тяжелым сердцем. Что мне еще оставалось делать?

В этой битве победивших не было.

Темнейший предпочел меня. Его сердце тянулось ко мне, и, хоть и рано было говорить о любви, а она теплилась в его душе.

Но пропасть между нами была огромна.

Непреодолима.

Он был обещан другой, и никогда на мне не женится.

И мне придется всю жизнь довольствоваться местом любимой вещи.

Любовницы. Не жены.

А законная жена, какой станет Элениэль, никогда не отведает вкуса его страсти.

Голубой камешек, вспыхивающий на моей груди, на серебристой цепочке, заставлял передо мной склоняться Темных Слуг.

Без труда я отыскала дорогу к кухне. Да и как могло б быть иначе? Ведь все, кого я встречала, видели знак расположения Темнейшего, и отвечали на мои вопросы.

А те их Темных Слуг, что были не заняты, в конце моего пути проводили меня до самых дверей.

И надо сказать, что пришла я вовремя.

На кухне было темновато, пахло дымом и подгоревшей кашей.

Бесси, чуть осунувшаяся, с исступленным огнем в глазах, молча и зловеще колотила в двери моей комнаты.

Стук этот был ужасен.

Монотонный, постоянный и пугающий.

Даже у меня мурашки по спине побежали. Сердце дрогнуло от страха.

Что уж говорите о Юне?..

Бедняжка, как она там пережила эту осаду? Сколько бранных слов услышала?

Какими карами Беси ей грозила?

— Что ты делаешь? — резко спросила я, очутившись за спиной у Бесси.

Голос мой прозвучал внезапно. Бесси, верно, не ожидала, что кто-то из нас вернется назад, и потому испуганно вздрогнула, будто это призрак пришел укорить ее.

Она прекратила колотить поленом в двери, молниеносно обернулась ко мне.

— Маленькая паршивка заперлась там, — произнесла она измученным голосом и без сил привалилась к дверному косяку. — И сидит безвылазно. А сегодня к вечеру должны прийти Темные Господа. Я обещала им славный ужин. Как готовить, если она не дает приправы?!

— Это я велела ей ничего тебе не давать, — сухо пояснила я, неспешно снимая шубу Темнейшего с плеч.

Бесси внимательно проследила за мной взглядом.

Лицо ее осунулось. От волнений, жадности и досады она выглядела больной, словно пару суток не спала. Но знаки расположения Темнейшего она не заметить не могла.

Поэтому смолчала, не посмела разразиться суровой руганью.

— Ты обещала, что не станешь жадничать и поделишься приправами для всеобщего блага! — выпалила Бесси агрессивно.

— Обещала поделиться, а не разрешила запустить мне руку в карман, пока меня здесь нет, — отрезала я. — Это моя комната. Мои приправы. Мне все это было даровано. И только я решаю, когда и кому их дать. Ничто не дает тебе права самой брать то, что хочется.

Бесси недобро усмехнулась.

— Вот как заговорила! — ядовито усмехнулась она. — Слишком много подарков ты получила за такой короткий срок! Возгордилась! Думаешь, стала выше всех?!

— Выше тебя так точно, — ответила я и указала ей на «Осколок души». — Этому поклонилась даже Темнейшая. Поклонишься и ты, и будешь делать то, что я велю, если хочешь остаться на этой кухне.

— Что?! — выдохнула Бесси, не веря своим ушам.

— Я еще подумаю, нужна ли ты тут, — ответила я.

— Вот как заговорила!.. Вот какова твоя благодарность! — ахнула Бесси.

— Я была благодарна тебе ровно до того момента, как ты вздумала избавиться от нас с Лией, — ответила я. — И если Лия действительно причиняла много неудобств, то меня-то ты решила отдать Темным, чтобы завладеть моей комнатой. Понять это было очень просто.

— Прислуживать тебе? — хохотнула Бесси.

— Да. Твои знания и твоя помощь мне были б нужны. С моими приправами я могу открыть здесь очень хорошую таверну. Если нет, если не хочешь — я тебя не держу. Выбор за тобой.

Бесси смолчала.

Я же прошла к дверям комнаты, отодвинула Бесси плечом.

Тихонько постучала.

— Юна, это я! — позвала я.

Но ответом мне была тишина. Бедняжка, что с ней стало там, за закрытыми дверями? Лишилась чувств от страха? Запугана так, что не верит и мне?

Ключом Темнейшего, что отпирает все двери, я открыла и свою.

Юна, перепуганная, бледная, торчком сидела на постели, боясь спустить на пол ноги.

— Все хорошо, детка, — мягко позвала ее я.

— Ты вернулась! — всхлипнула Юна и бросилась ко мне.

Она уткнулась лицом в мою грудь, обхватила меня руками и беззвучно заплакала, изливая свой испуг и горе.

— Теперь ты не уйдешь? — спросила она.

— Нет, — ответила я, поглаживая ее вздрагивающие плечи.

— А Лия? Где она? — спросила вдруг Юна.

Я вздрогнула.

Что я могла ответить на этот вопрос?

Что я знала о судьбе Лии?

Верно, ничего хорошего с ней быть не могло, раз она не вернулась. Бесси на это и рассчитывала ведь, не так ли?

— Она будет теперь служить в другом месте, — как можно уверенней и тверже ответила я, стараясь, чтоб дрожащий голос не выдал моей паники.

— Я думала, она с вами обеими расправилась, — шепнула Юна и заскулила, как маленькое несчастное животное. Как голодный слабый щенок под холодным дождем. — Я думала, она вас заманила и обеих убила! Она может. Она способна на это. В ее душе живет жадность, и сильнее этой жадности нет ничего. Стоило ей пробудиться, и Бесси стала готова на все, лишь бы удовлетворить эту жажду.

Я закусила до крови губу, чтоб тоже не завыть от боли. По сути, Юна-то права. Ох, как права! Бесси нас отвела на погибель. И кто знает, что сейчас с Лией!

— Не оставляй меня одну с Бесси, Дея, — прошептала сестренка тихо-тихо. — Молю, не оставляй! Она мне такого обещала… О, если б ей удалось сломать двери, она б стала прижигать мне пятки раскаленной кочергой и резать ножом до тех пор, пока я б не умерла! Ты бы слышала, как она бранилась, что обещала со мной сделать, какими словами меня называла! И все только потому, что комната и приправы нам достались, а не ей. Зависть шепчет ей в уши страшные вещи, и Бесси превращается в чудовище.

Юна вздрогнула, словно душа ее вот-вот вылетит прочь из тела.

От этих слов стало жутко и мне.

Юна тряслась мелко-мелко, словно ей было холодно. Хотя тело ее пылало огнем.

Кажется, от потрясения у нее началась горячка!

Этого только не хватало!

От пережитого ужаса свет ее почти погас, словно и жизнь ее подошла к концу, и в комнатке было темновато.

— Я хочу уйти отсюда, — прошептала она, обнимая меня дрожащими руками. — Я не могу, не могу с ней рядом быть… Лучше б нас действительно скинули в пропасть, и мы б убились, чем знать, что она ходит ряжом и такое хочет со мной сотворить. Каждый миг слышу ее жуткие слова, ее злой шепот. Они мне под кожу влезают и режут, гложут там! Словно Бесси своим ножом орудует и снимает с меня кожу заживо!

— Детка, — охнула я. Слезы так и брызнули из моих глаз. — Нет, нет, не бойся! Она не посмеет тебя и пальцем коснуться! Она теперь будет слушаться меня! Сделает все, что я ей велю!

Но Юна меня уже не слышала.

Силы покинули ее. Глаза закатились. Веки потемнели, на щеки лег голубой, мертвенный страшный свет. Тельцем ее завладел нервный припадок.

Она дрожала в моих руках, в беспамятстве заново переживая все ужасы, что пообещала ей Бесси. И я зарыдала, прижимая больную сестренку к себе.

Кое-как я уложила ее в постель, освободив от одежды, распустив ее волосы и расшнуровав корсет. Смочила пылающий лоб и виски водой, обтерла пылающее тельце.

Юне, как будто бы, стало легче. Она перестала дрожать и пылать. На лбу ее выступил пот, тело сделалось мягким и податливым. Она уснула, и я оставила ее отдыхать, прикрыв одеялом.

Выжатая досуха, я вышла к Бесси.

Та ожидала меня, сверкая глазами. Взгляд у нее был цепкий, острый, пугающе-внимательный. Точно нож в ее умелых руках. Этим взглядом она извлекала из моей души все нужные ей ответы.

Напряженная, взъерошенная, как опасная серая крыса, она опиралась руками о стол, стояла, выставив гордо грудь, готовая к драке.

Она понимала, что Юна нажаловалась на нее.

И единственное, о чем она сожалела — то, что Юна не померла со страху.

— Ты не можешь тут оставаться, — тяжелым голосом произнесла я.

— Ты говорила, что я вольна сама решать! — выкрикнула Бесси с вызовом. Кажется, она не хотела уступать и уйти. Все-таки надеялась поживиться в моих кладовых. Может, по крупице набрать себе приправ и только потом уйти. Или ограбить.

— Нет, — грубо перебила ее я. — Теперь нет. Не вольна. Теперь я решаю за тебя. Уходи.

Бесси зло, по-змеиному, зашипела.

— Что я сделала? — воскликнула она. — Что я сделала?

— Ты напугала Юну.

— Я пальцем ее не тронула!

— Из-за тебя Юна теперь больна! — повысила я голос.

— Я ругала ее потому, что она не отпирала! А мне нужно готовить ужин для Темных! — затараторила Бесси.

— Ты обещала заживо с нее снять кожу, испечь на углях, и скормить собакам! — заорала я, долбанув кулаком по столу. — Злобная жадная старуха! Я не знаю, оправится ли Юна теперь!

— Я могу приготовить для нее лекарство, — выкрикнула Бесси. По всему было ясно, что она сдаваться не собирается. Присосалась, как пиявка…

— Лекарство, приготовленное твоими ядовитыми руками?! Пей сама! — закричала я. — И катись прочь отсюда! Сегодня же тебя здесь быть не должно! Сейчас же! Собери свои вещи и уходи!

— А ужин Темным? — не унималась Бесси. — Только я знаю, какие специи надо сыпать! И сколько! Я помогу его приготовить! Я…

— Не нужно, — грубо ответила я ей. — Ничего не нужно. Уходи. Темные останутся без своего ужина, но

Бесси яростно сверкнула на меня глазами.

— О, ты пожалеешь! — зловеще прошептала она. — Ты об этом горько пожалеешь!

Глава 37

Бесси собиралась так, словно хотела забрать весь мир с собой.

На кухонном столе, я заметила, лежали тушки жирных кур, немного масла, бочонок с красным вином.

Кто знает, выпросила ли Бесси эти продукты у Темных в обмен на специи — которых у нее не было, и которые она только собиралась раздобыть, выманив из комнаты Юну, — или купила за честную монету, заработанную накануне.

Да только, кажется, она собиралась забрать все эти припасы с собой.

Она чуть не рыдала, стараясь запихать в мешок все тушки, и понимая, что поднять такую тяжесть ей не под силу.

— Оставь это, — резко приказала я, подойдя к ней.

Бесси, разогнув натруженную спину, встала и посмотрела мне в глаза.

Ее взгляд был злым, полным ненависти.

— Это мне принадлежит! — выдохнула она, постанывая. Верно, надорвалась, пытаясь заграбастать все. — Не твое это! Не получишь!

Я пожала плечами.

— Я могу оплатить это, — в моем кармашке звякнули заработанные монеты. — Нести серебро в кармане легче и приятнее, чем тяжесть в мешке на собственном горбу. Ну, так что?

— Не получишь, — пропыхтела она упрямо.

Она не столько хотела забрать свое, сколько жаждала всем сердцем, чтоб сегодня у меня не было ни единого шанса приготовить еду для Темных.

Хотела, чтоб ее мечта не досталась мне.

— Я могу и приказать все оставить мне, — мой голос окреп, прозвучал жестко. — Кажется, об этом ты забываешь?

И она в отчаянии и досаде кинула об пол мешок, набитый добром.

— Ах, чтоб тебя!.. — просипела она. утирая красное и мокрое от слез и пота лицо. — Быстро же ты сообразила, что такое власть!..

— Оставь, — не обращая внимания на ее причитания, велела я. — За все это я дам тебе пять серебряных монет.

— Думаешь, это стоит всего пять серебряных? — усмехнулась Бесси. — Десять! И ни монетой меньше!

— Пять, — отрезала я.

— Да ты хуже разбойника с большой дороги! — шипела Бесси с ненавистью. — Конечно, устроилась на тепленьком местечке, которое я приготовила! Вычистила, отскоблила! Привела в приличный вид! Зазвала Темных! Накормила их! Если они повадятся сюда захаживать, если таверну открыть, то этим делом можно прокормить себя! И не придется бегать по всему Пню по велению Темных! А твоей жалкой подачки хватит мне лишь для того, чтобы кое-как добраться обратно! И даже устроиться там хорошо не выйдет! Но тебе ведь все равно, полагаю?

— Эту птицу мне еще предстоит ощипать и выпотрошить. К тому же, все тяготы, связанные с лечением и уходом за сестрой, на мои плечи ложатся. Тебе-то это все равно, полагаю? Вот и мне все равно.

— Все равно не справишься! — на лице Бесси засияла злорадная улыбка. В глазах сверкнуло торжество. — Не успеешь! Да и приправы ты не знаешь! А Темные не станут есть, если пища им покажется незнакомой или не вкусной!

— Это уже моя забота, — ответила я сухо. — Бери деньги и уходи. Быстро.

Бесси, отчаянно ругаясь, схватила предложенные деньги, и убралась так быстро, на сколько были способные ее ноги.

А я осталась — в пустой холодной кухне, с морем работы, совсем одна.

Можно было, конечно, воспользоваться знаками, подаренными мне Темнейшим, и отказать Темным в ужине. Они б и слова не посмели сказать. Ушли бы, не посмев ничего требовать.

И остались бы голодными после трудового дня.

И больше не вернулись бы.

А я осталась бы просто служанкой, без своего места. Может, меня б и не гоняли из угла в угол, чтоб я выполняла грязную и тяжелую работу. Но я б совершенно точно была б без своего угла, словно бездомная. И кто знает, как и чем я питалась бы, не имея своего дела.

Поэтому не в моих интересах было отказывать им.

Упрямо сжав зубы, стараясь не позволять отчаянию завладеть мной, я первым делом растопила печь, чтоб вернуть тепло и свет.

Огонь весело заплясал на поленьях.

Теплые блики легли на пол, на чисто вымытую и отскобленную деревянную мебель, и сразу стало уютнее.

Я проведала Юну.

Та спала зыбким тревожным сном. Тело ее снова пылало огнем, и я положила ей на лоб холодный компресс.

Он помогал, но жар скоро возвращался снова.

Значит, мне придется, помимо работы, еще и бегать менять компресс. Этого только не хватало… Спасибо Бесси!

Птичьих тушек было много. Прям, очень много. Не знаю, как Бесси рассчитывала их утащить. Это было не под силу и здоровому мужчине! Наверное, сегодня пообещалось прийти много гостей.

И ощипать их все, а потом зажарить на вертелах предстояло мне одной.

От одного вида такого большого объема работы у меня сердце сжималось.

«Ничего, — твердила я себе. — Ничего! Главное — успеть тушки разделать. Начну жарить их по две, по три… Пока одни пекутся, я обработаю другие… Бесси-то явно собиралась Юну заставить работать. Но мне на помощь Юны рассчитывать не приходится».

Я поставила на огонь огромный котел. Чтоб ощипать птицу, мне нужно было побольше кипятка!

В другом котле, пожалуй, в самом большом, мне предстояло приготовить маринад для птицы.

Ох, как я сожалела теперь о том, что не была достаточно внимательна, когда Бесси готовила мясо!

Пока закипала вода, я перебирала в своей комнатке банки с приправами, принюхиваясь к каждой из них.

Мне кое-как удалось выбрать те, что Бесси использовала.

Да еще Юна, пришедшая в себя от моего шебаршения на полках, открыла глаза.

— Что ты ищешь? — спросила она.

— Ничего особенного, детка. Приправы к ужину. Сегодня придут Темные, нужно постараться приготовить им птицу. Ну, кажется, все!

Я собрала банки, намереваясь отнести их на кухню.

— Не все, — возразила Юна. — Там, позади, на самой высокой полке, стоит глиняная пузатая банка. Бесси из нее брала еще. Совсем чуть-чуть. И тайком, чтоб никто не видел. Наверное, хотела сохранить в секрете. Но я подсматривала. Мне было любопытно, что такого особенного в этих приправах.

Бедняжка, постанывая, приподнялась с постели.

Она была бледна, только на щеках цвели алые пятна от жара.

— Я помогу тебе, — пробормотала она, нащупывая ногами на полу обувь.

— Ох, милая! Тебе бы полежать, — заметила я. — Жар-то у тебя до сих пор держится.

— Ничего, — кротко ответила Юна. — Это ведь не трудное дело. Я разведу маринад точно так, как делала она. Мне она нравилась; такая ловкая, такая умелая. Я-то, глупая, во

Что ж было делать.

Я уступила Юне, тем более, что совершенно не была уверена в том, чего и сколько нужно смешивать.

Тем временем закипела вода, и я поспешила облить кипятком тушки жирных цыплят, чтоб как следует их ощипать.

А Юна осталась колдовать с приправами.

Работа у меня спорилась.

Мокрое перо, нащипанное с кур, я бросала в объемную плетеную корзину. Щипала быстро-быстро, не щадя рук, Готовую птицу вертела над пламенем, чтоб обгорели тонкие волоски, а потом снова обдавала горячей водой и скоблила ножом до идеальной гладкости и белизны.

Кожица от этого у куриц становилась гладкой и блестящей. А сами туши становились кругленькими и аппетитными.

После у отмытой курочки я делала надрез под гузкой и вытягивала потроха. Сердце, желудок, печень складывала в отдельную миску.

Не знаю, как эльфы, а мы с Юной так очень любили тушеные потрошки с картошкой. А тут кур столько, что получится натушить целый котелок!

Готовые, чистые и потрошеные куры громоздились грудой на столе.

А Юна, словно алхимик, ложечкой отмеряла приправы и перемешивала их в подсоленном кипятке. Остро запахло сливочным желтым и жирным маслом, белыми грибами, и я поняла, что мы на верном пути.

Потом она тщательно перемешала полученный бульон и туда, одну за одной, принялась складывать помытых потрошеных кур.

— Давай помогу тебе потрошить, — предложила Юна, управившись со своей частью работы. — Не то до вечера ты ничего не успеешь.

— Что ты, милая, — мягко ответила я. — Ты еле на ногах стоишь. И так мне помогла.

— Помогла. Но работы-то еще много, — заметила Юна.

— Знаешь что? Лучше вот почисти желудочки куриные, да поставь горшок на огонь. Будет что нам с тобой перекусить.

Сестренка подчинилась, а я принялась потрошить кур с еще большим усердием.

Ох, одной было довольно тяжело. То и дело приходилось все оставлять, брать ведра и идти за водой — а это было довольно неблизко.

После воду ставить греться и подкидывать дров в печь.

Да еще и тесто подошло.

Об этом мне Юна сказала.

— Бесси поставила опару.

— Ох! — всплеснула руками я.

— Я могу замесить тесто, — тихо предложила Юна, кутаясь в шаль. На кухне было довольно-таки жарко, но ее знобило от болезненного жара.

— Ах, милая! Нет, нет! Ты едва стоишь на ногах! — всплеснула я руками. Сердце мое так и рвалось от жалости. Бедная, маленькая сестренка! Слишком хрупкая и юная! Слабый Осенний Цветок! Вот так сразу погибнуть?

— Иди-ка, приляг. Я все сделаю сама, — твердо ответила я. Конечно, мне было тяжело, и я уже порядком устала. Но нагружать больную работой? Нет, нет! Нужно беречь ее силы! Я не допущу, чтоб она зачахла и умерла!

…До дрожи в руках боюсь остаться одна, без родной души, в этом холодном темном мире…

Когда я закидывала в маринад очередную порцию кур, дверь на кухню отворилась, и на пороге появилась Лия!

Вид у нее был еще тот.

Она была растрепана, грязна, словно ее заставили мыть полы, и при этом нещадно угощали ее палкой за нерасторопность.

Да, наверное, так и было, потому что ее руки, ее лицо были исчерчены красными полосами. Один след от удара, самый яркий, рассекал ее щеку и тянулся от уголка рта до самого уха. Словно Лия широко усмехалась.

Девушка стыдливо опускала голову и старалась прикрыть волосами рассеченную щеку.

Пальцы ее тоже пестрели такими полосами.

— Лия! — всплеснула руками я.

— Мне больше некуда идти, — промямлила она. В глазах ее были слезы. Она крепко зажмурилась, переживая душевную боль, и слезы прочертили блестящие полосы на ее щеках. — Можно… если вы не против… можно, я здесь, с вами буду? Обещаю — больше никаких побегов и брани. Бесси не придется об этом беспокоиться.

— Бесси тут больше нет, — ответила я, удивленно разглядывая Лию. — Теперь тут главная я.

Она очень изменилась за то краткое время, что была у эльфов.

Сгорбилась, осунулась.

Ее руки подрагивали, словно она то и дело порывалась прикрыться ими.

Словно испытывала мучительный стыд.

Темные сломали ее за эту ночь.

Безжалостно переломили надвое ее характер, да так, что эта рана не зарастет еще долго — если вообще когда-нибудь зарастет.

Господи, да что же они с ней сделали?!

— Пожалуйста, — произнесла Лия и вздрогнула от подступающих к горлу рыданий. — Позволь мне остаться! Прошу!

Больше всего на свете мне хотелось броситься к ней, обхватить ее, прижать к себе и успокоить ее плач.

Но я не могла и с места сдвинуться.

Мне отчего-то казалось, что там, под одеждой, Лия вся словно кровоточащая открытая рана. И если я коснусь ее, то сделаю только хуже.

Причиню боль своей жалостью.

— Конечно, — сдержанно ответила я. — Разумеется, ты можешь остаться. Приведи-ка себя в порядок и становись к печи. Скоро придут Темные, им нужно будет подать ужин. Справишься?

— Конечно! — глаза Лии забегали, словно она боялась, что я не поверю ей. Она вытерла руки о передник, и я увидела, что он весь в темных пятнах от крови. Верно, ей по рукам хлестали розгами…

— Умойся и возьми чепец и передник Юны, — велела я. — Она заболела, и работать не может. Позже постираешь свои вещи. Ну, за дело!

Хоть Лия и была не самым приятным человеком на свете, но я ее возвращению обрадовалась.

Она умылась, и вместе со слезами, потом и кровью словно смыла с себя часть пережитого ужаса. Спокойствие вернулось в ее черты.

Она мастерски нанизывала на вертела кур, предварительно напихав им под кожу тонкие ломтики масла, и подвешивала их над рдеющими углями, запекаться.

Кисть из перьев она обмазывала румянящиеся и шкворчащие куриные бока маслом, лишь изредка всхлипывая, как успокаивающийся после долгих слез ребенок.

А я, вымешивая тесто на хлеб, могла только гадать, что с ней случилось.

Глава 38

Лия усердно вертела кур над жаром, так, что жир под их румянящейся кожей кипел, и аромат распространялся по всей кухне.

Парочка готовых уже лежала на большом блюде.

Помня о том, чему меня успела научить Бесси за короткий срок, я велела Лие подкрепиться мясом, пока я оставлю в печь хлеб.

— Ешь, и Юну покорми, — велела я. — А я пока погляжу за курами. Ночь сегодня будет жаркой, судя по тому, как много припасов тут заготовлено.

— Может, это не на один раз? — с сомнением в голосе произнесла Лия. — скорее всего, злыдня прикупила припасов на потом.

Я лишь качнула головой.

Лия поспешила выполнить мои указания, а я занялась хлебом.

Разгребла по углам печи жар, начисто вымела самую середину.

В дышащий плавящимся воздухом зев печи один за другим я сажала хлеба, и в лицо мне струился запах припечённого теста.

Закончив с хлебом, я шустро поспешила к курам.

Ох, и хороши они были! Ох, и жирны! Прозрачный янтарный жирный сок с их боков, зажаренных до хрустящей желто-коричневой корочки, так и тек, так и капал на угли!

В воздухе сплелись ароматы мяса, специй и тонкая кислинка уксуса, почти незаметная, но придающая пикантности.

Котовых кур я поснимала с вертелов, выложила красиво на блюдо и поставила на стол, чуть остудиться.

А тут и Лия вернулась.

Встревоженная, с миской, в которой лежала нетронутая куриная ножка.

— Тебе б лучше самой глянуть на Юну! — выпалила она. — Девчонка так и пылает. И есть она не стала. Не хочет. А как по мне, так она в бред скатывается от жара!

— Ах, этого только не хватало! — всплеснула руками я.

— Вот помрет она, не приведи господь, — ворчала Лия, — и тогда останемся и без пары рук, да еще и дурная слава пойдет о нашей кухне! Вдруг девчонка заразная? Кто пойдет есть там, где смерть рядом ходит?

— Помолчи-ка, не болтай! — прикрикнула я на Лию. — Не то правда услышит кто, и никто не придет вечером! И ничего мы не заработаем! Давай, приглядывай за печью!

И я поспешила к Юне.

Ах, она и вправду была плоха!

Горяча, ну как бок нашей печи!

И ведро с водой, что я оставляла у больной, нагрелось, как на грех.

Я смачивала лоб и щеки мечущейся в бреду сестрички, но толку было мало.

— Жарко, — стонала, жаловалась она. — Отвори… отвори дверцу!

— Так открыто все, — горестно вздыхала я.

Юна лишь мотнула головой.

— Заднюю дверцу, — шептала она. — Та, что наружу ведет.

О какой еще дверце она толкует?!

Я кинулась в комнатку с приправами.

Оглядела все стены, и за полками, в самом дальнем углу, действительно нашла тщательно замаскированный лаз, как для большой собаки.

Ах, вон оно что!

— Нажми сильнее, — просила Юна. — Она и откроется.

— Горе мое! — воскликнула я. — Ты что же, сидела на морозе, за этой дверью, когда Бесси ломилась сюда?! Вот отчего ты болеешь!

Но упеками делу не поможешь.

Эту дверцу я оставила открытой, чтоб комнатки мои немного проветрились.

И вместо застоявшегося, тяжелого и душного воздуха наполнились свежим, острым, холодным.

В ведро с водой я нагребла снега. Снег завернула в тряпицу и им обтерла горящее лицо и грудь Юны.

И жар тотчас спал.

— Ах, холодно, сестрица, — стуча зубами, произнесла Юна, натягивая на себя одеяло. — Пожалуй, дверцу-то можно закрыть!

— Можно, — усмехнулась я. — На, держи тарелку! Поешь немного, а то сил не будет. Я иду работать. А ты, если почувствуешь снова жар, смачивай тряпицу в воде и обтирайся!

— Холодно, — поморщилась Юна, двумя пальчиками отщипывая кусочек мясца от остывшей куриной ножки. — Больно коже. И кости ломит.

— Что ж сделать, — вздохнула я. — Болезнь никогда не была приятной.

И я поспешила на кухню.

А там уже собирались первые гости!

Ох, не успела я хлеб испечь!

Впрочем, хитрая Лия сумела выкрутиться из этой ситуации.

Воркуя и строя располагающимся на отдых эльфам глазки, она всячески тянула время.

То пристраивала их оружие и тяжелые пояса, чтоб не мешали за столом своим владельцам.

То нацеживала по кружечке красного вина — согреться после работы на холодном зимнем ветру.

А потом подала самых горячих кур, обложив их остатками вчерашнего хлеба.

Тот нагрелся, напитался вкусным мясным соком, и эльфы лопали его так, что за ушами трещало.

К моему приходу она здорово убегалась, но все же старалась приветливо улыбаться эльфам и вовремя подавать им то, что они просили.

— Ну, как там Юна? — спросила она, поворачивая кур над огнем.

— Лучше, — кратко бросила я, приоткрыв печь и заглянув к хлебам.

Они были пышные, высокие, золотистые.

— Вот бы сейчас горбушку горячую, с солью и молоком, — мечтательно произнесла Лия. — Как дома…

— Отчего б нет, — беспечно ответила я. — Сейчас вынем из печи, и первая же булка наша!

— Только мы не дома, — задумчиво произнесла Лия. — И уж никогда туда не попадем…

Меж тем гостей только прибывало.

Я вытаскивала готовые хлеба, ставила их остывать.

Лия же продолжала вертеться, как белка в колесе — подносила подогретого красного вина пришедшим, подавала им тарелки, столовые приборы и угощение.

Первый каравай пришлось разрезать еще горячим.

Он был ноздреватый, цвета засахаренного меда. Ломти его, казалось, насквозь просвечивали в золотом свете печи. Пар тонкой кисеей вился над желтоватым мякишем.

Я разрезала хлеб, обжигая пальцы. А хитрюга Лия уложила ломти вокруг остывших запеченных цыплят и понесла эльфам.

Что ж, еды хватило впритык. Я даже испугалась, что кто-то останется голодным и недовольным, когда последних курочек из котелка с приправами нанизывала на вертел.

Но, на мое счастье, гости, как будто б, все прибыли. И еды им было вдоволь.

Брякая кармашком, наполненным монетами — за расторопность и любезность, — ко мне подбежала повеселевшая Лия с пустым блюдом. Объедки она свалила в ведро, блюдо поспешно окатила горячей водой, натерла до блеска тряпицей и стала выкладывать на нем готовых цыплят.

— Смотри, — кивнула она головой на один из столов. — Вот там, в зеленом капюшоне, видишь? Это их лекарь, я слышала. Он обещал одному Темному приготовить какой-то отвар. Может, у него попросить посмотреть Юну? Только согласится ли?

— Ах, это было б хорошо! — воскликнула я. — А ну-ка, дай мне блюдо. Я сама им отнесу угощение. За одним и попрошу!

И я, подхватив тяжелую ношу, решительно направилась к пирующим эльфам.

Надо сказать, что Темные, хоть и ели с удовольствием нашу стряпню, и платили щедро, все равно п осматривали-то на нас с высокомерным холодком.

Поэтому я чуть со страху не умерла, когда обратилась к остроухому лекарю. А он обернулся ко мне и смерил надменным взглядом.

— Господин, у меня сестра больна, — промямлила я, нервно стискивая руки. — Не могли бы вы глянуть… вероятно, назначить лечение?.. Я бы заплатила вам, или… может… пригласила б вас каждый день у нас ужинать… смотря что вы выберете в качестве оплаты…

Я все мялась, меня бросало то в холод, то в жар от собственной дерзости.

Да еще и

Однако, к моему удивлению, эльф встал и церемонно поклонился мне, хотя лицо его не стало нисколько приветливее.

— Рад служить, — холодно ответил он. — Покажите мне больную.

Ох ты, какой шустрый!

С чего б ему быть таким любезным со мной?!

Ответ нашелся быстро — эльф внимательно посмотрел на мою грудь, и я машинально накрыла ладонью дар Темнейшего.

Даже так? Я теперь и всеми без исключения эльфами могу крутить, как мне вздумается?!

Поразмышлять на эту тему я не успела.

— Пройдемте, — радостно сказала я и указала на двери моей комнатки.

— Что послужило причиной болезни? — уточнил эльф, широко шагая впереди меня.

— Ах, кто б знал! — ответила я. — Вероятно, простуда. Или нервное потрясение. Тут… гхм, — я смутилась и закашлялась, не желая выдавать Бесси — мало ли, что с ней могут сделать. А ей достаточно и своих бед. — Тут ей грозили наказанием, а она еще так мала, совсем ребенок. Вот и напугалась.

— Ясно, — кратко ответил эльф. — Нервная горячка. Холод не причинил бы ей вреда.

Он чуть нагнулся, чтоб войти в мою комнатку.

Юна снова спала, разметавшись на постели. Щеки ее горели.

— Так она быстро истает от жара, — заметил эльф, только лишь глянув на больную и коснувшись ее лба ладонью. — Нужно лечение.

— Я готова вам заплатить! — горячо воскликнула я.

Он через плечо глянул на меня, точнее, на кулон на моей груди.

— Не нужно оплаты, — буркнул он. — Мы обязаны о вас заботиться и лечить своих служанок.

Он оглянулся, потянул носом.

— У вас же приправы есть, кажется? — проницательно заметил он.

— Да, да! — оживилась я. — Пойдемте, я покажу!

Темный остроухий лекарь долго копался в банках и склянках, перебирал их, открывал и принюхивался.

— Вот, — он выбрал одну, с сушеными красными ягодами, сверкающими, как гранатовые зерна. — Это, конечно, не лекарство. Но это укрепит и поможет больной. Заваривайте по три ягоды, остужайте и давайте ей пить этот отвар. Он задержит развитие болезни. А я меж тем приготовлю снадобье.

— И долго ли мне ждать его?

— Три дня, — ответил лекарь. — Готового у меня нет. Тут нужно варить свежее. Как только будет готово, я принесу его вам.

И Темный, церемонно мне поклонившись, вышел вон.

Глава 39

После того, как Темные ушли, нам осталось четыре курицы, самые маленькие, на ужин и на завтрак, совсем небольшой кувшинчик с красным вином, один каравай — и гора грязной посуды.

Ягоды, что указал мне эльф, я заварила тотчас, как он посоветовал.

К концу ужина настой был готов и даже остыл. Ягоды окрасили его в рубиново-красный цвет, осевший пар каплями блестел на стенке кружки, которую я накрыла блюдцем, чтоб лекарство заварилось получше.

Юне этот отвар точно помог.

Она отпила всего три глотка, но сразу же перестала пылать.

Болезненная краснота сошла с ее щек, Юна пришла в себя и уселась на постели.

И поела с аппетитом.

Павда, силы ее быстро покинули. Жара у нее не было, но работать она все равно не могла.

Поэтому я велела ей допить отвар и отправилась мыть посуду и подметать мусор.

Время близилось к полночи, когда мы пости все перемыли и протерли столы.

За дверями вдруг послышался какой-то шум, да такой странный и страшный, что Лия вздрогнула.

Это был смех, отвязный, скотский, крики и сальные, пошлые шутки, какие совсем не ожидаешь услышать тут, в обители эльфов.

— Кого это принесло на ночь глядя? — удивилась я, отставляя в сторону метлу.

— Это… это маниакане! — взвизгнула Лия в истерике.

— Что за существа такие? — удивилась я. — Темные? Темнейшие?

— Это бывшие люди, мужчины, живущие в корнях Пня, так глубоко и так давно, что позабыли, как выглядит солнце и небо, — глухо ответила Лия. — Их шкуры прочны, глаза темны и огромны. Они позабыли все человеческое, совесть, стыд и жалость — это не о них. Боятся только палки Темных. Они — сама Тьма!

— Откуда ты знаешь о них? — удивилась я. — Тоже бабка рассказала?

Лия лишь нервно мотнула головой. В глазах ее стояли слезы ужаса.

— Нет. Этой ночью я была у них, — в панике выдохнула она. — Прислуживала им. И их угощенья все состояли из тычков и побоев… Они очень любят мучить и издеваться. И жива я осталась лишь потому, что один из Темных приглядывал за нами. И вовремя разогнал их палкой. Не то они перерезали бы мне горло, просто так, посмотреть, как я буду корчиться.

— Господи! И зачем эльфы держат тут этих озверевших скотов?!

А у меня больная маленькая Юна в комнате! Вот уж над кем они позабавятся, дай им волю!

— Для того же, зачем и нас — прислуживать. Делать тяжелую работу. Корчевать в лесу мертвые пни, дробить камень, добывать руду и самоцветы в темных душных пещерах…

— Так какого черта они вылезли из своих подземелий?!

Ответить на этот вопрос Лия мне не могла.

Вот это новости!

В панике я бросилась к дверям, нервно теребя свой спасительный кулон.

Надеюсь, слово Темнейшего-то что-то значит для них?!

Я еле поспела встать на пороге.

Маниакане уже ломились в двери.

И от одного вида их мне стало так дурно, что я едва не закричала во все горло.

С первого взгляда казалось, что ничего опасного в их виде нет. Просто люди; ну, может, чуть бледнее, чем обычно.

Но глаза у них были жуткие. Как глубокое черное небо в беззвездную ночь. Огромные и пустые.

И самые мерзкие, ублюдочные улыбки на свете!

— Господа, закрыто, — как можно тверже произнесла я, заслоняя собой вход на кухню. — Продуктов нет. Все съедено. Мне нечего вам предложить.

Тот, что стоял прямо передо мной, улыбнулся. На его бледных щеках заиграли обаятельные ямочки.

Только улыбка его была похожа на жуткий оскал.

— Нечего есть? — произнес он опасным, как лезвие отточенного ножа, голосом. — Так предложи себя!

И он грубым тычком в грудь впихнул меня на кухню.

И прошел следом.

А за ним потянулись и его дружки, предвкушая скорую расправу и жестокое развлечение.

Лия с визгом рванула в комнату, и я услышала скрежет ключа в замочной скважине. О, глупая! И в самом деле, можно было б нам всем троим укрыться там! Не стали б маниакане ломать двери, в самом деле. Кто б им разрешил рушить Пень. Или стали б?..

Ответа на этот вопрос у меня не было.

Только страх, опаляющий мне нервы.

Одно хорошо — до Юны эти монстры не доберутся…

— Что вам

— Но самое сладкое-то нам оставили? — осклабился предводитель этих хищников и ухватил меня за подбородок. Поднял мое лицо к свету, чтоб рассмотреть. — Молоденькая, свеженькая и жирненькая куропатка…

Остальные маниакане расхохотались жутким смехом.

Мне было страшно так, что я едва не заметалась по кухне с воплями.

Но я мужественно подавила в себе это желание и снова смело глянула в лицо мужчине.

— Не смейте меня трогать! — рявкнула я, откинув его руку от себя.

— Ты смотри. Этот мышонок кусается! — прикидываясь изумленным, произнес маниаканен, оборачиваясь к дружкам.

Вид у него был обманчиво-расслабленный. И улыбка не зная.

Это меня и подвело.

Я не успела ни отступить, ни прикрыться.

Он обернулся ко мне, глаза его сверкнули пустым, холодным светом бездны.

Почти не размахиваясь, он влепил мне пощечину, да такую, что я покатилась по полу. Во рту появился вкус крови, а щеку словно пламя обожгло.

— Тварь, — рыкнул мужчина, и его нога в крепком сапоге пребольно ткнула мне в живот. — Как ты смеешь раскрывать свой рот, когда я к тебе обращаюсь?

— Темнейший дал мне это право, — выдохнула я, из последних сил вытягивая из-за пазухи украшение и показывая его маниаканину.

Увидев на моей ладони драгоценный отблеск, маниакане отпрянули от меня, как волки, увидевшие свет огня.

Они и походили на кровожадное зверье, выпущенное из клеток.

И появились тут они не просто так. Темные не позволили б им разгуливать по Пню и мучить служанок.

Ведь Темный лекарь же сказал, что они обязаны о служанках заботиться.

Да и Лию Темный не позволил растерзать…

— Не смей трогать меня! — повторила я, с усилием поднимаясь. — За каждую каплю крови, пролитую без его разрешения в Пне, Темнейший с тебя спросит!

— Что ж, — протянул маниаканен, рассматривая ненавистный ему драгоценный запрет, — тогда я вспомню манеры и буду нежнее.

Он ухватил меня за шиворот, встряхнул как следует и поставил на ноги.

— Быстро, — прошипел он страшным, полным ненависти голосом, — неси нам жрать! Что это за кухня такая, где я после трудного дня не могу поесть?!

И он грубо толкнул меня к печи, да так, что я полетела, чуть снова не упав.

Что ж, пришлось отдать маниаканам наш ужин, который они растерзали и сожрали, едва не передравшись. Ну точно, как оголодавшие волки. Хотя, пожалуй, волки ведут себя с большим достоинством.

А эти порой похожи на лишенных разума.

Голодные, злые, с пустыми глазами.

— Шевелись живее! — рявкнул маниаканен, громыхнув по столу тяжелой кружкой. — Тащи вино!

— Вина больше нет, — тихо ответила я.

— Так нагрей воду и завари трав! — рыкнул он. И, порывшись в кармане, вдруг достал монетку и показал мне. — И я, быть может, оплачу твои услуги!

— О! — вклинился второй. — А может, если ей денег дать, она сама нам даст… сладенького?

Они снова грубо и громко расхохотались.

— Я не продаюсь, — с достоинством ответила я.

Маниаканен прищелкнул языком.

— Подумай, как следует, — произнес он с пугающим очарованием в голосе. Господи, он что, пытается меня соблазнить?! — Такого мужчину, как я, встретишь не часто. Такой любви ты не пробовала никогда.

— И не жажду попробовать, — огрызнулась я.

— М-м-м, красотка! Ты просто лишаешь меня возможности щедро одарить тебя за что-либо, — усмехнулся маниаканен. — Еды у тебя нет, вино кончилось… купить нечего. А вот твоя одежда, — вдруг усмехнулся он. — Она-то продается? Я щедро заплачу за твои штанишки. Давай-ка, выпрыгивай из них!

И он звонко щелкнул монетой о стол.

— Нет-нет-нет! — закричала я, прижимая руки к груди, к сошедшему с ума от ужаса сердцу.

Я поняла, зачем маниакане явились сюда.

И все их разговоры — это всего лишь игра. Нравилось им пугать меня. И смотреть, как я бледнею от ужаса, делая вид, что я ужасно храбрая.

— Оп-па!

Один из них сдернул с моих волос чепчик и бросил монету на стол. Монета сверкнула золотом. Однако…

— Смотри, девка! — восхищено воскликнул маниаканен. — Твою дешевую косынку оценили так дорого! Ты никогда таких денег не заработаешь, если и дальше будешь продавать своих тощих цыплят! Ну, соглашайся! Снимай свои одежки, милая!

И он тоже бросил на стол золотую монету.

А подкравшийся сзади негодяй дернул завязки моего фартука и содрал его с меня.

Я закрутилась, крича и руками прижимая к телу одежду.

Меня объял такой ужас, что, казалось, кровь закипела у меня в жилах.

— Давай, не ломайся! — тянул маниаканен, глядя на меня жуткими мертвыми глазами. — Плачу пять золотых за правый чулок!

И он ссыпал жадно заблестевшее золото на столешню.

С хохотом и воплями маниакане кинулись на меня.

Их руки терзали подол моего платья, больно хватали меня за бедра.

Я сопротивлялась изо всех сил, вопя и плача.

Мне было страшно и омерзительно, как никогда.

Я понимала, что сейчас эти мерзавцы разденут меня догола, сыпля золото на стол.

И сделают все то, зачем их сюда прислали, и для чего дали денег.

Это ведь все не случайно — вырвавшиеся из своей клетки животные, золото в их карманах. Откуда б ему водиться у рабов?

— И десятку за юбку! — выкрикнул маниаканин, когда его дружки свалили меня на поли стащили с моих дрыгающихся ног чулки.

Грубые лапы больно хватали меня, тискали и мяли.

Я задыхалась от животной вони этих чудовищ, от их похотливого сипения, от страха и навалившихся на меня тел.

В глазах потемнело.

И в этой грязной и жуткой возне я отчаянно хотела только одного: выжить.

Глава 40

Я слышала, как мерзкие скоты хохотали.

Как звенели пряжки распускаемых ремней, как нетерпеливо трещала одежда, от которой они избавлялись.

Еще миг — и самое страшное свершилось бы. Но…

— Во-о-он!

Двери моей комнатки внезапно распахнулись, и оттуда выскочила Лия с ведром ледяной воды.

Наверное, она не соображала от страха, что делает.

Но совесть не дала ей бросить меня в беде.

Размахнувшись, она что есть сил огрела особо рьяного маниаканена, что навис надо мной угрожающей тенью, полным ведром по голове.

От удара ведро треснуло. Маниаканен осел, тяжкой тушей навалился на меня и затих с голым задом. Я могла лишь кричать, прижатая его телом к полу.

Зато и другие не могли до меня добраться…

Ледяная вода вперемешку с ледяным крошевом и снежным месивом хлынула на нас.

Странно, но маниакане как будто б испугались ледяной воды.

Словно не жили в мертвом, промороженном Пне.

Они повскакивали, хлопая по

— Мерзавка, что натворила!

Они чуть не плакали от отчаяния, отряхивая со своей одежды снежную кашу. Кажется, лед и холод действительно обжигали их кожу, словно пламя. На руках и лицах маниакан появились огромные красные волдыри.

Страшно подумать, во что превратилась голая поясница и зад того, что сейчас лежал в беспамятстве на мне.

Но это отчаяние не помешало одному из них обожженной ладонью влепить Лие крепкую затрещину, сбившую ее с ног.

— Я сейчас шкуру с тебя спущу! А потом нанижу тебя на вертел и зажарю, как эту курицу! — рявкнул маниаканен в ее разбитое лицо. — А потом мы славно поужинаем твоим свежим мяском! Тварь поганая!

Лия, вереща от страха, ползком пятясь то него, забилась в угол.

А обозленные первой неудачей чудовища вернулись ко мне.

Все-таки, верно, им было крепко-накрепко велено довести свое грязное дело до конца…

С меня рывком стащили тело оглушенного маниаканина, и руки другого крепко схватили мою одежду. С треском рванули ткань, добираясь до голого тела.

Красное, покрытое волдырями ожогов лицо зависло надо мной.

Маниаканину было больно, но предвкушение преступления, которое он собирался сотворить, притупляло его боль. Он даже оскалился с удовольствием наблюдая на моем лице ужас и стыд.

Но и он сделать ничего не успел.

Со злым свистом и громким шлепком в его глаз влетела стрела, и садистская ухмылка на его лице сменилась смертельным удивлением.

Вторая стрела, огромная, черная, наверное способная остановить и дикого вепря в броске, вонзилась в удивлённо раскрытый рот маниаканена, откинув мучителя от меня.

С воем и криком я выбиралась из-под обмякшего тела.

А остальные чудовища сбились в углу, ну точно как испуганные кроткие ягнята.

В дверях кухни стоял лекарь в зеленом капюшоне и неспешно вытягивал из колчана еще одну стрелу.

Маниакан было много. Трое или четверо. Эльф — один.

Но ни один маниаканен не посмел и рукой двинуть в сторону эльфа.

Потому что его стрелы были быстрее. И они нащупали бы сердца всех маниакан раньше, чем те достигли б порога кухни.

Лекарь не стал спрашивать маниакан, кто их выпустил, и кто разрешил им находиться тут. Хозяин ведь не допытывается о таких вещах, скажем, у собак.

Он их наказывает за непослушание.

И этот поступил так же.

Выхватив из колчана стрелу, он быстрым шагом пересек кухню, и несколькими злыми ударами отлупил этой стрелой маниакан. Острие ее разрисовало их лица новыми ранами. Маниакане взвизгивали точно как животные. Ничего человеческого в этот миг в их лицах не было. Только животных страх.

От ударов они лишь жмурились, отворачивали лица да втягивали голову в плечи.

Кажется, даже уши трусливо прижимали…

Эльф иссек их люто.

Безмолвно, не говоря ни слова, не крича и не читая проповедей.

Бил столько, сколько ярости вмещало его сердце.

До тех пор, пока под его ударами огромные и сильные мужчины не попадали к его ногам.

И после этого бил тоже.

Думаю, он бы и насмерть их засек.

Но, верно, они не принадлежали ему. Это были чужие рабы; и он не посмел отнять их жизни, остановился.

— Домой! — резко велел он, как велят убираться прочь провинившимся псам.

И пристыженные, напуганные маниакане ползком, пригибая голов к полу, метнулись к дверям. На четвереньках они выскакивали из дверей кухни и исчезали в ночи…

— Почему вы не убили их, господин?! — закричала Лия. — Они же вернутся! Они теперь знают, что мы здесь одни, они обязательно вернутся!

Слова ее были горячи и полны ужаса.

Но эльф остался холоден и спокоен.

Он лишь головой мотнул.

— Не вернутся, — кратко ответил он. — К рассвету они будут мертвы.

— Почему? — выпалила Лия с той же горячностью.

— Потому что не исполнили задания, которое им дала хозяйка, — ответил лекарь и ступил ко мне. Подал руку, помог подняться. Заглянул в мои перепуганные глаза. — А ты смелая, девчонка. Если б не ты, эта служанка тоже была б мертва к рассвету.

Эти слова он адресовал не мне.

Смотрел в мои глаза, ощупывал мои плечи, убеждаясь, что нет повреждений, а сам говорил с Лией.

— Почему? — с ужасом спросила я.

Я что отравлена?! Что за очередная опасность свалилась на мою голову?!

— Потому что никто не захочет иметь дело со служанкой, помеченной маниаканами, — жестко ответил эльф. — Тем более, если до них она принадлежала… другому. Особенно — если она принадлежала другому.

Я вспыхнула от смеси стыда и гнева.

— Разве моя вина, вина женщины в том, что они собирались сделать?! — горько выкрикнула я.

Эльф безразлично пожал плечами.

— Но они заразили б тебя своей ледяной тьмой, — спокойно ответил он. — Ты стала б одержимой, как они. Такой же жестокой и порочной. А злобная женщина хуже одержимого духа. Всегда приведет к беде. И никакое заступничество не помогло б тебе избежать казни, — он указал на мой амулет. — Владыка лишь мог бы сам привести в исполнение приговор, чтоб зря не мучить тебя. Быстро и милостиво. Но и только.

Он утер мои разбитые губы, снова заглянул в мои глаза.

— Благодари ее, — чуть встряхнув меня за плечи, повторил он. — Она спасла не только твою честь, но и жизнь.

— Что за жуткое место, этот ваш Пень! — вскричала Лия, яростно сжимая кулаки. — Вы!.. Вы породили этих жутких тварей! Но не придумали способа сдержать их! А расплачиваются за вашу небрежность невинные женщины!

На сей раз эльф усмехнулся.

Он перевел взгляд на Лию и посмотрел на нее, как мне показалось, с интересом.

— Тебе повезло чуть меньше, чем ей, — вдруг загадочно сказал он. — Твоя кровь более горяча, чем ее. И красотой ты не обделена. Но так бывает; так что тебе надо смириться, что не тебя выбрал Темнейший.

Ее щеки он коснулся, как мне показалось, с нежностью, утирая кровь и заглушая боль от удара.

Они смотрели друг на друга миг, а потом эльф встряхнулся, словно сбрасывая наваждение с плеч, и отвернулся.

— Как вы оказались здесь? — произнесла я хрипло.

— Маниакане слишком много следов за собой оставляют, — ответил эльф спокойно. — Не умеют таиться. По тому, как они шли, я понял, что они идут одни. Без хозяина. А значит, спешат наделать много зла. Поэтому мне пришлось вернуться и их догнать.

— Они знают, что их ждет? — отчего-то спросила я.

Эльф лишь кивнул.

— Но почему же они согласились? — ужаснулась я.

— Потому что им было разрешено отведать крови и боли живого существа, — ответил эльф. — Это значит для них больше жизни. В последний

— Зачем, зачем вы сотворили с людьми такое?! — снова возмутилась неугомонная Лия. — Зачем вы превратили их в таких чудовищ?

— Это не мы. Они уже были таковыми, когда мы взяли их. Благодаря нам они не разгуливают наверху и не убивают людей, — поучительно ответил эльф.

— Зачем же вы их держите? Почему не казните сами?

— Они работают в шахтах. Там, куда никого не пошлешь будь он твоим другом или просто полезным существом. А этих не жалко.

Глава 41

— Ты ведь была с ним? Спала? — выпалила Лия, как только эльф-лекарь ушел.

Та-ак… кажется, наступило время неудобных вопросов…

— Я принадлежала ему, — неохотно ответила я.

— И как это было? Насильно? — продолжала допытываться Лия. — Он пригрозил тебе?

В голосе ее было раздражение, даже злость.

Мне же с ней ссориться не хотелось.

— Нет, — тихо призналась я. — Это было… по любви. Мне было хорошо с ним.

— Да что за любовь-то это такая, — сварливо выкрикнула Лия, — если он тебя ею одарил, и тут же выпроводил прочь?! Оставил без защиты в этом чертовом логове, где даже стены тебе могут боль причинить?

Я не нашла что ответить.

Признаться, весь вечер, что я прислуживала эльфам за ужином, я подспудно оглядывалась на двери кухни и ждала, что вот-вот войдут посланники от темнейшего и заберут меня к нему.

Но этого не случилось.

И вкус после этого вечера остался горький.

— А лекарь — этот тот эльф, что тебя выбрал на Стоянии и защитил от маниакан? — спросила я.

Лия поморщилась. Ее бледные щеки чуть окрасились стыдливым румянцем.

— Выбрал меня один из князей, — нехотя ответила она, не говоря, однако ж, всей правды. — Ему было все равно, кого брать. Он хотел накормить свою свору и проследить, чтоб каждый получил свою пайку. Сказал, что им предстоит большая работа. И он не хотел бы, чтобы кто-то потерял силы и умер из-за того, что более агрессивные и сильные отняли еду.

— Но вступился за тебя лекарь? — упорствовала я.

— Да… — нехотя призналась Лия. — Как ты догадалась?

— Для девушки, которая видит этого эльфа в первый раз ты слишком много о нем знаешь, — ответила я. — И он не ушел после ужина. Он был рядом. Сторожил тебя. Следовало бы догадаться, что ты его заинтересовала.

От собственных слов мне стало горько.

Какой-то эльф, взглянув на Лию один раз, последовал за нею, как завороженный мотылек на свет.

А Темнейший даже не спросил обо мне наутро.

— Он не обо мне думал, когда явился сюда следом за маниаканами, — сварливо ответила Лия. — А за твоим талисманом. Он тебя охранял, не меня.

Мы замолчали. Но обе знали — на сей раз Лия не права.

— Так что будем делать с ужином? — не унималась Лия.

Просто бесконечный поток вопросов, когда так хочется отдохнуть!

— С ужином?.. — переспросила я.

— Ну, ты хороша! — всплеснула руками Лия. — Они же говорили на прощание: «Мы придем в это же время завтра!». Каждый! Вот и денег дали больше обычного! Значит, им по вкусу наша стряпня! И они придут снова. Ну, что делать будем?

— Давай об этом завтра подумаем, — устало ответила я. — Сейчас я не хочу даже дышать. Хочу упасть и уснуть, ничего не видя и не слыша.

— Да, — отозвалась Лия. — Нужно отдохнуть…

— Идем… в комнату, — нерешительно позвала ее я.

— Там всего одна постель, — отмахнулась Лия. — Я туда не помещусь.

— Там будет спать Юна, — ответила я. — А мы с тобой постелем наши плащи на коврик у камина и ляжем там. Они подбиты мехом, нам наверняка будет удобно и мягко. Да и закрыться нам ото всех не помешает.

Так мы и сделали.

Юну на ночь напоили отваром из красных ягод. Немного отвара выпили сами, вместо ужина. Я подумала, что после стольких волнений нам тоже стоило бы подкрепить свои силы.

Потом мы хорошенько протопили печь и улеглись уже в теплой уютной темноте.

Пара плащей была нам вместо постели, третьим мы укрылись.

Так и заснули, тесно прижавшись друг к другу.

Наутро я проснулась раньше всех, от жалобных стонов Юны. Она снова горела и металась в бреду.

Что ж такое! Без лекарства плохо. Красные ягоды помогают лишь на недолгий срок.

Пришлось поскорее поставить на огонь воду, чтобы заварить лекарственные ягоды. Ну, и приготовить нам завтрак, кашу.

Крупы осталось совсем немного. Две горсти.

Их я отмыла как следует, стараясь не потерять ни одного зернышка. Чистую крупу ссыпала в маленький котелок, чуть подсолила и отправила в печь.

Юне заварила красных ягод и поднесла питье. Бедняжка еще и кашлять начала, надо же… Ее болезнь стала меня серьезно беспокоить, потому что за облегчением после красных ягод наступало все более заметное ухудшение.

И эти три дня, за которые лекарь взялся приготовить снадобье, покажутся мне вечностью.

Вскоре проснулась и Лия. Позевывая, на ходу повязывая фартук, она вышла из комнаты и направилась к нашим запасам.

— Муки на один день, — заметила она, покопошившись в мешках. — Хлеба получится на один ужин. Только на сегодня. Сахара тоже маловато. Что будем делать?

Я промолчала.

— Если эта кухня не будет работать, если здесь не станут подавать еду Темным, — не унималась Лия, — то нам тут тоже будет не место. И придется тогда идти, искать, где наши руки пригодятся. Но кто знает, чем нас заставят заняться! Может, тех же маниакан кормить.

— Не нагнетай, — буркнула я.

Но Лию было не унять!

— Тебе-то что, — продолжила она. — Тебя примут в любой приличный дом, если ты этого захочешь. Стоит только показать метку, что подарил тебе Темнейший. А нам с Юной что делать? Она еще и больна! Кто будет о ней заботиться? Да и пустят ее хоть куда-нибудь? Разве кто-то возьмет на себя ответственность заботиться о ней из сострадания?

— Да знаю я! — вспылила я, яростно перемешивая закипевшую и загустевшую кашу. — Знаю! Но что я могу сделать в этой ситуации?!

— Попросить у Темнейшего если не золота и драгоценных камней на безбедную жизнь, то просто защиты, — прямо бухнула Лия. — Почему он сам не сообразил это сделать?!

Я покраснела до ушей.

— Просить золота за… за…

— Не за то, что ты с ним спала! А для того, чтобы не погибнуть тут! — отчеканила Лия.

Она вообще была очень жесткой и прямой девушкой.

И всякие там сомнения ее не терзали.

Она даже золото, брошенное маниаканами на столе, собрала и припрятала.

Не пропадать же добру!

— Я попросила бы, — заявила она. — Не

— Да, — произнесла я тихо. — Понимаю… Но я — не ты.

Впрочем, наш спор разрешился сам собой.

Я всыпала в кашу немного красных ягод, чтоб все мы, втроем, были бодрее, и варево приобрело красивый рубиновый оттенок.

Каша вышла отличной — пышной, рассыпчатой, вкусной. С ложечкой масла и вовсе объедение.

Ее и Лия, и Юна уписывали с удовольствием, сидя на кровати в комнате.

Я же со своей порцией устроилась у печи. Скоро надо было ставить хлеб; так что мне стоило б поспешить с завтраком.

Но не успела я доесть свою кашу, как за дверями заскрипели колеса тяжело груженой повозки. В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, на пороге объявился мужчина.

Маниаканин, как я поняла.

Одет так же, как те, что ночью на нас напали. Та же черная бездна в глазах.

Только он был стар, немощен. Видно, что ходит с трудом, еле-еле переставляя ноги. Да еще и безрукий — вместо левой кисти из его рукава торчал деревянный крепкий потертый крюк. На него, видно, мужчина наматывал вожжи, когда правил повозкой.

— Что вам нужно?! — выпалила я испуганно, подскакивая на ноги.

Из комнаты на мой крик тотчас выпрыгнула Лия.

Руки ее были за спиной, но держу пари — в ее ладонях была пара крепких снежков.

Маниаканин остался равнодушен к нашему испугу.

— Мне нужно? — произнес он тяжелым голосом. — Это вам нужно. Не мне.

— Где твой хозяин? — продолжила я свой допрос.

— Я не животное! Я вольный, — огрызнулся маниаканин. — Отпущенный. Награжден свободой и доверием за долгую верную службу. Так что я сам себе хозяин. И побольше уважения, девчонка! Твои родители не научили тебя, как следует говорить со старшими, тем более с мужчинами?

— Так зачем же ты явилися? — повторила я, переводя дух.

Когда страх отступил, я сообразила, что этот мужчина не собирался на меня нападать. И вряд ли справился с нами двоими…

— Бесси сказала, что тут вроде как запас пряностей и приправ есть, — ответил он степенно. — И в обмен на небольшое их количество она просила у меня привезти провизию. Много провизии. Мясо, масло, мука, битая птица…

— Хороша ж эта Бесси, — усмехнулась я. — Обещать то, чего у нее нет и что ей не принадлежит. Бесси тут нет. Теперь я вместо нее.

Мужчина никак не отреагировал на это.

Лишь безразлично пожал плечами.

— Нет, значит нет, — ответил он. — Пойду, отвезу свой товар на базар. Мне это без разницы.

— Стой, стой! — воскликнула Лия, откинув свои снежки вон и вытерев мокрые озябшие руки о юбку. — Ты хоть цену назови!

Маниаканин посмотрел на нее, пожевал задумчиво губами.

— Мерная ложка приправы за бочонок вина, — ответил он, указав на огромную деревянную ложку, висящую на крепком кожаном ремешке у него на поясе.

— С ума спятил, старый?! — возмутилась Лия. — Думаешь, мы совсем дуры?!

— Бесси клала приправ в маринад на самом кончике крохотной ложечки! — поддержала ее я. — И этого хватало, чтоб накормить десяток взрослых мужчин! Совести у тебя нет! Думаешь, если мы молодые и новенькие в этом мире, то тебе удастся нас обмануть?

Маниаканин усмехнулся — жестоко, страшно, — и отступил еще на шаг.

— Я никого убеждать и принуждать не стану, — ответил он. — Не хотите — как хотите.

Лия ухватила меня за руку и зашипела на ухо:

— Приправы ему лучше не отдавать! Мы-то и правда не знаем, сколько они стоят! И где их взять! Но и отпустить поставщика просто так глупо! Может, он золотом возьмет? С золотом-то легче ориентироваться!

— Может, и возьмет, — согласилась я. — Давай попробуем. Эй, милейший! — обернулась я к маниаканину. — Может, сойдемся на звонкой монете?

— Может, и сойдемся, — проворчал тот.

— Ну, так идем, приценимся! — распорядилась я.

За дверями кухни стояла его тележка, груженая всякой снедью.

Добротные мешки, набитые чаем, крупами, мукой. Горшки с лучшим желтым маслом и с топленым жиром. Вино в бочонках; свежая освежеванная и замороженная оленина и гуси. Овощи — корнеплоды, вилки капусты, свежие яблоки, сохраненные в погребах.

— Нам все это сгодится! — сказала я. — Сколько запросишь денег за свое добро?

— Пятнадцать серебряных, — важно ответил маниаканин. — И разгружать я не стану. Только за отдельную плату. Немощен я, зря тратить силы не собираюсь.

— Пятнадцать! — вскричала Лия. — Совести лишился, старый! За десять можно дом купить!

— Не нравится цена — найди подешевле, — язвительно ответил этот старый хрыч.

— Да на, на, подавись! — выкрикнула Лия, вытащив из-за пазухи золотой и кинув его маниаканину. Несмотря на свои охи и причитания, он поймал монету весьма ловко. — Только и разгружаешь ты! И все переносишь на кухню!

— Премного благодарен вам за вашу щедрость, красотка, — мерзко ухмыльнулся мужчина. — Будет сделано!

— За те деньги, что ты взял, — резко произнесла я, — ты должен будешь еще и свозить меня на базар. Я не Бесси, я с тобой чужими богатствами рассчитываться не собираюсь. И переплачивать тоже.

Он снова усмехнулся.

— С чего ты взяла, что я куда-то повезу тебя? Ты слишком строптива, неуважительна и зла!

— Вот с чего! — я вытащила из-под одежды амулет, подаренный Темнейшим, и маниаканин осекся. — Если ты такой хороший, как о себе говоришь, то повезешь, как миленький!

— Да, госпожа, — глухо ответил он, опустив ненавидящий взгляд.

— То-то же, — торжествуя, пробурчала Лия. — Ну, давай, старый пень, пошевеливайся! Нам еще готовить! Так что тащи скорее все в дом!

* * *

Перетаскивали мы продукты, надо признаться, все втроем.

Маниаканин и верно оказался слабым. Когда он взваливал на спину мешок с крупой, лицо его краснело и на лбу вспухали капли пота.

Так что мы с Лией перетаскали то, что полегче — гусиные тушки, масло, яйца, вино.

Последние мешки мы ему тоже помогали снимать с повозки и нести к нам.

Я торжествовала; призрак голода и скитаний отступил от нас.

Маниаканин сказал, что путь обратно на ферму, где он берет это добро, и до нашей кухни займет пару дней. Тогда он меня подберет и отвезет на базар.

На том мы и сошлись.

После он уехал, а мы с Лией принялись распределять продукты.

Масло и мясо убрали в комнату с приправами, там было холоднее всего.

Мешки с крупами отправили за печку.

— Сколько всего! — обрадованно сказала я. — Может, раз такое дело, отпразднуем? Закатим пир горой? Напечем сладких пирогов с яблоками и корицей?

Глава 42

С такими запасами и работа спорилась!

Помимо хлеба, мы и пять пирогов из рассыпчатого песочного теста испекли, начинив их яблоками с сахаром и с корицей.

Запах выпечки,

Она вышла из комнаты, бледненькая, щурясь от света, как маленький ежик.

— Как вкусно у вас тут пахнет! — с улыбкой произнесла она.

— Сейчас пирог немного остынет, и ты получишь свою порцию, — улыбнулась я. — Как ты себя сегодня чувствуешь?

— Неплохо, — ответила Юна, присаживаясь к столу. — Я уже выпила лекарство, так что мне совсем хорошо. Я даже помочь вам готова. Что сегодня на ужин?

— Подадим пироги с картофелем и кусками оленины, — ответила я. — Лия вон режет мясо на мелкие куски. А ты поешь и можешь чистить картошку и лук.

Я уже немного разобралась в приправах. Понимала, какая из них усиливает вкус, а какая дает иной аромат.

Так что в котел с нарезанным мясом вперемешку с луком я насыпала душистого перца, добавила немного чеснока, розовой соли и зеленых истолченных ароматных трав, от которых мясо становилось не только вкуснее, но и сочнее.

Юна и Лия продолжили готовить начинку для мясных пирогов, а я занялась тестом.

Налила теплого молока в глубокую глиняную чашку, чуть подсолила. Разбила туда несколько яиц. Растопила желтое жирное и мягкое масло в небольшом котелке, влила туда же.

Порциями просеивала муку, чтоб та подышала и сделалась тонкой, более рассыпчатой. Потом ссыпала эту муку в миску, полную молока и масла, и перемешивала все это огромной деревянной ложкой.

Тесто вышло густое, мягкое, желтое.

Я мяла его, шлепала ладонями по его блестящими маслом бокам, месила его, чтоб оно стало эластичным и однородным.

Ужасно люблю возиться с тестом; есть в этом какая-то древняя магия. Словно ритуал, дающий силу всем, кто съест испечённое…

Юна, снова захворав, бессильно опустила руки с недочищенной картошкой.

— Ничего, малышка. Мы управимся, — ободряюще сказала я. — Иди, приляг. Выпей только отвару, и поспи чуток.

Юна повиновалась.

А я тревожно вздохнула, утешая себя лишь тем, что сегодня пройдет первый день их трех, что взял на изготовление лекарства Эльф.

— Надеюсь, все будет хорошо! — прошептала я. — Да, обязательно все должно быть хорошо!

Но как только Юна уснула и затихла в комнате, пришла беда откуда не ждали.

За дверями нашей кухни загремели кованные копыта, заржали лошади.

Мы с Лией тревожно переглянулись, и она вдруг закричала:

— Беги! В комнату, через заднюю дверь! Прячься!

Но я как окаменела. И рукой не смогла двинуть.

И только обреченно смотрела, как на кухню нашу врываются Темные Слуги, чтобы схватить меня и потащить вон.

— За что вы ее?! — вопила Лия, в ужасе прижимая руки к груди. — За что?! Что она сделала?!

Ей никто не ответил. Много чести, объясняться с какой-то стряпухой!

— Юна! — закричала я, очнувшись от страха и то шока. — Юна!

Я в отчаянии билась. Хотела увидеть ее напоследок.

Что-то мне подсказывало, что так запросто меня никто не отпустит, и настал мой смертный час.

— Да отпустите же меня! У меня больна сестра! Она умрет без меня! Кто о ней позаботится?! Невинное дитя в чем виновато?!

— Я не брошу ее! — кричала мне в ответ Лия, следуя за нами. — Я вылечу! Господин Сильварис принесет лекарство, и все с ней будет хорошо! Здесь, на кухне, все будет хорошо, обещаю! Не беспокойся об этом! Только вернись!

— Ты обещала! — выкрикнула я в ответ ей, пытаясь обернуться и заглянуть в ее глаза. — Ты пообещала мне это! Поклянись, что исполнишь!

— Клянусь! Клянусь! Ты можешь мне верить! Я не подведу!

Я обмякла в руках Темных Слуг, утаскивающих меня прочь.

Значит, господин Сильварис…

Они и познакомиться успели…

Что ж, это к лучшему. Может, эльф окажется честным и верным, и не бросит Лию. И уж точно вылечит Юну…

Темные слуги меж тем вытащили меня из кухни.

За дверями нас ждал возок — крохотный, с окнами, заколоченными толстыми шипастыми решетками. В него Темные запихнули меня безо всякого почтения.

— Куда вы меня везете?! Скажите, в чем моя вина? — испуганно спрашивала я, но мне не отвечали.

Двери за мной захлопнулись, и я очутилась в почти абсолютной темноте. Лишь в узкие щели меж толстых прутьев решетки пробивался слабый свет.

Возок качнулся, и меня повезли куда-то вглубь Пня.

Почему я так решила?

Потому что становилось все холоднее, и дышать тяжелее. Словно громада мертвого старого дерева давила мне на плечи.

Ехали мы быстро и долго.

Я пыталась сквозь прутья посмотреть, что там, за окном. Как мне потом возвращаться?

Но увидеть ничего не удавалось. Я только в кровь изодрала пальцы да поломала ногти. Тогда отчаяние накрывало меня с головой, и я плакала от бессилия и страха.

И не зря, как оказалось.

Я поняла, что мы приехали, по резкому свету, что вдруг хлынул в мою повозку сквозь щели. В испуге я забилась, как птичка в слишком тесной клетке. Но выхода и спасения не было.

Возок встал. И мои тюремщики тотчас открыли его, вытащили меня.

В страхе я смотрела на здание, к которому меня привезли.

Круглая шапка резной деревянной крыши, массивный купол, поддерживаемый резными колоннами. Из-под него лился ослепительный холодный свет.

А ступени вели вниз, в тревожную молчаливую темноту…

Туда-то и потащили меня молчаливые Темные Слуги.

И там, внизу, на небольшом пятачке ровного пола, за ровным пустым мраморным столом, сидело несколько эльфов в темных и мрачных одеждах. Их склоненные лица были скрыты черными вуалями. И эльфы были похожи на мраморные неподвижные статуи.

Только глаза их сверкали звездами сквозь тонкую ткань.

Лица их были стары. Старые эльфы, о чудо!

Старость их была не в морщинах и не в сухости, не в увядании и не в уродстве.

Казалось, они сами стали частью дерева, частью Пня. Слишком неподвижные. Не живы, но и не мертвы.

А рядом с ними — торжествующая Темнейшая! Элениэль, не скрывающая своего довольства! Следовало бы догадаться… кто ж еще желал бы мне столько зла!

— Зачем я тут?! — испуганно вскрикнула я, крепко удерживаемая Темными Слугами под руки. — Что я сделала?! За что вы меня схватили?

Темнейшая, ликуя, посмотрела на меня свысока.

— Бедное дитя, — произнесла она с лживой жалостью в голосе. — Ты ни в чем не виновата… и все же, ты должна умереть.

— Что?! — заорала я, рванувшись изо всех сил. В глазах моих потемнело. — За что?! Почему?!

— Видите, — хладнокровно произнесла Темнейшая, обращаясь к неподвижным фигурам, замершим за столом. — Она уже сейчас проявляет агрессию, как чумное животное. От нее надо поскорее избавиться, очистить Пень от тлетворного и опасного существа!

— Что?! — закричала я. — Агрессия?! А как же мне

— Слишком много чести, — небрежно ответила Темнейшая, — с тобой объясняться…

Тут вдруг словно ожил один из сидящих за столом.

Темная вуаль, которой было закрыто его светлое, как звезда за облаками, лицо заколыхалась от чуть заметного вздоха.

— По закону, — прошелестел тихий-тихий и спокойный голос, — каждый осужденный должен знать, за что его отвергает Пень.

Темнейшая даже зарычала от злости.

Черты ее красивого лица исказились до неузнаваемости.

— Маниакане! — выкрикнула она, словно обвинение. — Ты обвиняешься в связи с ними! Они касались тебя! Ты была с каждым из них! Они заразили тебя темным злом из недр, ты должна быть убита!

— Ложь! — отчаянно закричала я. — Маниакане не коснулись меня! Я всего лишь получила от них оплеуху да пару синяков, но ни один из них не стал моим мужчиной! Не один!

Темнейшая устало усмехнулась.

— Как будто хоть одна из маниаканских подстилок призналась в том, что спала с этими животными, — пробормотала она.

Но я не унималась.

Сердце мое яростно колотилось, и я действительно готова была сражаться.

— Если это суд, — закричала я, — если меня судят и решают мою судьбу, то должны быть доказательства! Свидетели! Вы же мните себя лучше и честнее людей! А даже у людей осужденный имеет право защищаться!

— Моего слова более чем достаточно! — выкрикнула яростная Элениэль. — Кто ты, девчонка, помеченная нечистью — и кто я?!

Но тут снова чуть шевельнулись тени эльфов за столом.

— Доказательства, — через силу прошелестел один из них. — Свидетели. Это справедливо…

От злости Элениэль даже зарычала от злости.

О, она здорово рассчитывала на то, что ей удастся отделаться от меня по-быстрому. А мне мое чутье говорило, кричало — тяни время! И выиграешь жизнь!

— Они сбегали из-под замка! — яростно выкрикнула Элениэль. — Они были возвращены и под пытками признались в том, что сотворили! Именно поэтому ты тут! Вот мои доказательства, вот мои свидетели! А что можешь предоставить в свое оправдание ты?

— Лекарь, господин Сильварис. Он спас меня от ваших рабов. Он может подтвердить, что они не успели меня коснуться, — вдруг отчетливо произнесла я.

Неожиданно для себя самой.

— Сильварис?.. — пролепетала Элениэль, сбитая с толку моими словами. — К… какой Сильварис? Кто это? Как ты узнала имя Темного? Кто тебе его сказал?! Она лжет, лжет! Тянет время! Откуда Темный узнал бы о нападении? Как защитил бы, если это было внезапно? Он что, охранял тебя? Какая чушь! У него свои дела и обязанности, он не должен сидеть подле тебя, нет!

Она растерялась.

Не знаю, как маниакане объяснили ей свою неудачу. Да и признались ли вообще в ней.

Только глаза ее сделались злы.

Она рванула было наверх, к своим слугам, что ее ожидали.

Но Темные Слуги преградили ей путь, скрестив копья.

— Из Храма Правды уходят только после окончания суда, — произнесли эльфы, сидящие за мраморным столом.

— Мне нужно отправить посланника за своим свидетелем! — резко бросила Элениэль. — За тем, кто напал на эту девчонку! Он в моем доме, заключен в подвал!

— Почему он не мертв?! — вскликнула я. — После того, что он сделал, он же должен быть мертв?!

Элениэль злобно глянула на меня.

О, верно, это животное в человеческом обличье было ее верным слугой!

И готово было сотворить еще немало гадостей по приказу Элениэль!

Остальные-то, наверное, уже покоятся где-нибудь в холодной трещине в Пне.

А этот скот жив…

— За ним послали, — последовал ответ от судей.

— Мне нужно…

Думаю, она хотела послать и убийц за лекарем.

В отчаянной попытке очернить меня, заставить судей привести приговор в исполнение тотчас же, она готова была и Темного Слугу убить!

Одержимая…

Тут я подпрыгнула от страха, потому что от этого лекаря не только моя жизнь зависела! Но и Юны!

Но судьи лишь покачали головами.

— Мы все останемся тут, пока не явятся свидетели и пока правда не будет всем очевидна, — пошелестело от стола.

— А если свидетелей будут искать годы?! — проорала неистовая Элениэль в досаде.

— Мы будем ждать.

Она забегала, как тигрица по клетке, яростно сверкая на меня глазами.

Ох, как мне было неспокойно! Как страшно!

Хорошо, что ее мерзкий служитель не мог добраться до лекаря…

Хорошо, что Элениэль не могла отдать такого приказа!

Хотя… кто знает, на какие злодеяния она еще отважилась? Если исполнитель не мертв, как предписывал закон, Элениэль могла отдать приказ убить лекаря уже давно!

Глава 43

Темнейшая готова была растерзать меня за вынужденное ожидание.

Она нервно металась по залу, словно это ее собирались казнить, а не меня. Словно это ее жизнь висела на волоске, а не моя.

Я же без сил опустилась на пол, привалилась плечом к стене и забылась тяжелым, рваным сном.

Сколько времени мы провели в этом странном холодном месте? Я не знаю.

Сквозь сон я лишь могла сожалеть, что последние мгновения моей жизни могу пройти здесь. В бесполезном и безрадостном существовании.

Я дремала, а мне казалось, я вижу расхаживающую туда-сюда Темнейшую и слышу звук ее шагов.

А потом в эти видения начали вплетаться другие, пугающие и тревожащие. И я проснулась с криком ужаса ровно тогда, когда Темные Слуги втащили маниаканина, одного из тех, кто участвовал в нападении.

Он был как следует избит.

Дыхание его было тяжелым — видно, Темные Слуги тщательно пересчитали его ребра и немного перестарались.

Один глаз заплыл багровым синяком, над вторым было рассечение. Кровь стекала по брови, огибая скулу.

Зато чёрный бездонный глаз весел.

По всему видно, что его пытали. Сама Темнейшая ли, или Темные Слуги — неясно.

Только духа они его не сломили.

Он ухмылялся разбитыми губами, скалил крепкие зубы и походил на плененного демона, не на человека.

— Ты признаешь, — вскричала Темнейшая, едва его завидела, — что овладел этой женщиной?! Говори!

— Да, — нагло, вызывающе и весело ответил маниаканин, вися беспомощно в руках молчаливых Темных Слуг. — Я славно с ней повеселился… Она такая дикая кобылка… еще необъезженная…

Его голос становится тягучим.

Ему трудно дышать, не то, что говорить.

Возможно, это последние мгновения его жизни.

Но он лгал. Говорил то, чего от него требовала Элениэль.

— Говори правду, падаль!

Темные Слуги принимаются добивать его.

Его тело трещит под ударами их копий.

Возможно, они ему все ребра переломали. Поверженный, бессильно растянувшийся на полу, маниаканин харкает кровью.

И все равно смеется. Стискивает кулаки, бережет пальцы.

Словно рассчитывает, что эти пальцы ему на что-то пригодятся…

— Был с

— Ложь! — кричу я яростно, подскочив на ноги.

Он смеется, глядя на меня.

Темные Слуги снова подхватывают его, насильно ставят на ноги. Он качается, заваливается на бок, и они вынуждены держать его на весу.

Висит в руках Темных, обессилевший, переломанный и избитый, и равно смеется.

Потому что знает — он утащит меня с собой, в небытие и смерть.

Вот зачем он лжет.

Не из-за какой-то особой преданности Темнейшей. Не из-за желания ей услужить.

Я поняла по его жадному взгляду — ему обещали, что напоследок, перед казнью, он сможет прикончить меня. Окажется со мной в запертой наглухо комнате. И никто не спросит с него за то, что он там будет творить…

Его жажда крови так велика, что он согласен умереть, лишь бы удовлетворить эту жажду напоследок.

— Ложь, — в ужасе повторяю я, отшатываясь от него.

— Видите? — вскрикивает Элениэль, торжествуя. — Он признался! Он сделал это! Так чего ждать? Избавимся от этих адептов грязной магии! И чем скорее, тем лучше!

— Но мы еще не слышали, что скажет мой свидетель! — воскликнула я.

— Какая разница, что он скажет? — небрежно отмахнулась от меня Элениэль. — Твое грехопадение подтверждено! Покончим же с ней скорее!

Но неподвижные эльфы за столом не позволили Темным Слугам ко мне прикоснуться.

— Мы выслушаем ее свидетеля, — ответили Темнейшей.

— Вы ей верите? Верите в то, что есть какой-то свидетель?! Мое слово и мои доказательства против слова служанки — разве этого мало?! Я всего лишь прошу искоренить зло!

— Мы дождемся ее свидетеля.

— Сидеть здесь без пищи и питья! — взорвалась Темнейшая. — Сколько еще?! Пока Темные рыщут в поисках несуществующего свидетеля!

— Он существует! — яростно вскричала я. — Поэтому я жива до сих пор!

И Элениэль едва не разразилась бранью и злобной истерикой.

Потому что время шло и шло, и ее план разделаться со мной по-быстрому рассыпался и не потерпел крах.

Сколько прошло еще, я не знаю.

Но вот по стертым каменным ступеням застучали шаги.

Вошли несколько эльфов, и один из них, скинув с головы приметный зеленый капюшон, оказался тем самым лекарем.

— Я пришел по вашему зову, чтобы восстановить справедливость, — произнес он. — Я согласен быть свидетелем служанки.

Перевел взгляд на меня и чуть поклонился мне.

От облегчения у меня из глаз слезы так и брызнули у меня из глаз.

— Слава создателю! — прошептала я дрожащими губами. — Спасибо вам, добрый господин!

Темнейшая смотрела на Сильвариса так, словно хотела его удавить.

— Говори, Темный, — велела она. — Что ты видел? Что там было? Только говори одну правду!

Темный посмотрел на Элениэль так, словно хотел влепить ей пощечину.

Я ощутила себя так, будто очутилась в кипящем котле. Эмоции между этими двумя так и бушевали, хотя эльфы были немногословны и обменивались только взглядами.

— Для этого я и пришел, — ответил Темный гордо и четко.

— Как ты оказался в нужном месте в нужное время? — со сдерживаемым смехом произнесла Темнейшая. — Таких совпадений не бывает! Я в них не верю!

— Я ужинал на этой кухне, — спокойно ответил эльф. Хотя голос его был острее и опаснее лезвия, ведущего красную полосу по нежной коже на шее. — Отойти далеко не успел. Увидел следы маниакан, понял, что они задумали дурное, и вернулся за ними.

— И часто ты преследуешь маниакан, до которых тебе не должно быть никаких дел? — усмехнулась Темнейшая.

Сильварис смотрел на нее прямо, не тушусь, хотя она, по сути, спрашивала с него за то, что он перебил ее посланников, нарушил ее планы. Не дал исполнить ее приказ.

— Мне было дело, — ответил Сильварис.

— Какое?!

— Я знал, что на их пути кухня со служанками.

— Ах, со служанками, — протянула Элениэль издевательски. — Тебе понравилась служанка?

Вопрос был очень плохой. Нескромный. Очень личный. Интимный.

И Элениэль лезла в душу эльфа бесцеремонно, заставляя при всех его признаваться в том, что он самому себе, вероятно, не признавался.

Она хотела смутить его, выставить на посмешище.

Заставить отказаться от того ростка любви, что пророс в его темном эльфийском сердце.

Хотела заставить его отступить. Солгать.

Но не на того напала.

Лекарь оказался крепче, чем ей того хотелось.

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

Он смотрел так же прямо, не тушуясь.

И мне вдруг показалось, что если б ему довелось стоять между Лией и Темнейшей, он без колебаний нацелил бы свои стрелы в сердце недоброй госпожи.

Как за каменной стеной…

— Понравилась, — спокойно подтвердил он. — Я не хотел бы, чтобы с ней случилась беда. Поэтому вернулся. И поспел вовремя.

— Они не тронули твою служанку? — уточнила Темнейшая.

От этих слов повеяло угрозой.

Темнейшая словно намекала, что теперь может обернуть свои обвинения и против Лии.

Но Сильварис был словно из самой крепкой стали отлит.

Ее угрозы не напугали его.

О, теперь я была уверена — он ни на шаг не отойдет от нашей кухни! И недоброе случится с нами только после того, как у лекаря кончатся его точные злые стрелы, и сам он падет…

— Не тронули, — ответил он спокойно. — Они напали на эту. Моя их не интересовала. Она окатила их ледяной водой, и это дало несколько секунд форы. Затем пришел я и прогнал их.

— Но они были с этой служанкой наедине! — не стерпела, выкрикнула Элениэль.

— Она дралась, а они пытались снять с нее одежду, — спокойно ответил эльф. — Когда все недоброе с женщиной уже происходит, насильника, как правило, уже не интересует, сколько на ней осталось одежды. Нет, они не тронули ее. Не успели.

— Хвала твоей храбрости и внимательности, — с ненавистью выдохнула Темнейшая, глядя прямо в глаза Сильварису.

— Хвала, — ответил он. И по его тонким губам скользнула едкая, чуть заметная усмешка.

Элениэль отступила, прикрыв глаза, и упрямо замотала головой.

— Я не верю, — произнесла она. — Это все косвенные признаки. Свидетельство Сильвариса только подтверждает то, на чем я настаиваю. Девчонка осталась жива, потому что Сильварис поспел вовремя. Но нетронута ли? Нет. Не верю. Нет доказательств этому.

— Есть, — вдруг раздался голос, от которого я вздрогнула и запылала, словно лучинка в костре!

Один их Темных, которых я принимала за слуг, вдруг скинул с головы темный капюшон и ступил в круг света, ближе к столу с судьями.

На черных волосах сверкнул светлый венец с синими камнями. Глаза цвета бурного моря яростно смотрели на Темнейшую.

И все склонились перед Темнейшим, и я тоже, задыхаясь от волнения и почти ничего не видя от слез радости и облегчения!

— Ты-то, Элениэль, должна

Это он мне велел.

Я не смела поднять глаз на Темнейшего.

Не по своей воле я влипла в эту историю. Но я стыд глодал меня. Я не хотела, чтоб он думал, что я запятнана маниаканами. Не знаю, к какому доказательству он взывает. А вдруг оно как раз обвинит меня?!

От страха я едва понимала, что происходит.

Мысли хаотично метались в голове.

Но я нашла в себе силы встать.

Рука Темнейшего легла мне на плечо, ободряюще погладила меня.

А затем с плеча скользнула к моей груди.

И его пальцы выудили крохотный амулет, голубую чистую каплю на тонкой серебряной цепочке.

— Ты же знала, что эта вещица у нее есть, — усмехнулся Темнейший, демонстрируя безделушку онемевшей Элениэль. — Ты даже кланялась ей. Видишь, она по-прежнему светла и чиста? Это значит, что и девушка, носящая ее, так же чиста.

Он помолчал, глядя в светлые злые глаза Элениэль.

— Побоялась пролить кровь и решила опорочить ее? — уточнил Темнейший. — За связь с маниаканами я бы не спросил, да… Не заступился. Рассчитывала на скорый суд и на казнь? Будь ты немного умнее, ты бы получше изучила этот вопрос и знала бы, что суд не вершится быстро и легко.

И он вдруг, почти не размахиваясь, влепил Темнейшей сокрушительную пощечину, от которой она отлетела от него на несколько шагов.

— Я не хочу видеть тебя в ближайшую неделю, — произнес Темнейший.

Он обнял меня за плечи, накинул на меня полу своего плаща.

И я ощутила, с каким трудом ему дается каждое движение.

А от тела его веет болезненным сырым теплом.

— Идем, — велел он, повернув меня к выходу. — Суд завершен.

Глава 44

— Ты ударил ее, — повторяла я, пока Темнейший вел меня, обнимая за плечи и накинув на меня полу своего плаща. — Ты ударил ее.

— Это единственное, что тебя сейчас волнует? — удивленно спросил он.

Его повозка не шла ни в какое сравнение с тюремным жалким тесным возком, в котором меня сюда привезли.

Мягкие широкие удобные сидения, накрытые мехами. Тяжелые непроглядные шторы на окнах…

И, кажется, эту повозку привезли специально для меня.

Потому что едва мы вышли из странного подземного здания суда, Темнейшему подвели коня. Тонконогого злого жеребца, крытого теплым ковром.

Но Темнейший его отверг. Отстранил конюха и со мной проследовал в повозку.

Там Темнейший усадил меня на сидение, укрыл бережно меховой тяжелой накидкой, прижал к своему сердцу.

А я все дрожала, как от сильнейшего холода.

И повторяла лишь одно — «ты ее ударил».

— Она заслужила и эту пощечину, и еще тысячу таких же, — жестко ответил Темнейший. — Почему тебя это так заботит? Не думаешь же ты, что я могу быть так же жесток к тебе?

— Я боюсь, что жестока будет она, — ответила я тихо. — Она обязательно отомстит. Я видела одержимость в ее глазах. Она не отступит. Она никогда не простит!..

— Ты со мной, — поглаживая меня по волосам, произнес Темнейший. — Она не доберется до тебя. Не бойся.

Но плотину моего терпения прорвало.

Холод и тьма этого мира коснулись моего сердца давно, проросли там, научив меня дерзости, смелости и тому, что просить у сильных и о себе заботиться не стыдно…

— Но у меня сестра! — вскричала я. — Я знаю, пока со мной подаренные тобой знаки, она тронуть меня не посмеет! Но на кухне, где я была, осталась моя сестра и Лия! Она отомстит через них! Она вытянет все жилы через них! Ты же не станешь сторожить их лично день и ночь! А она не боится и не слушается никого! Даже тебя…

Темнейший нахмурился.

— О твоих близких позаботится Сильварис, — заметил он. — Не беспокойся. Он защитит их. Никто не посмеет их тронуть без моего разрешения, рискуя нарваться на мой гнев. А за побег маниакан, если таковой случится, я пригрозил наказать хозяина беглецов. Так что никто теперь не сбежит и не нападет.

— Почему, почему ты не избавишься от нее?! — внезапно для себя самой выкрикнула я. — Это ведь в твоей власти! Прикажи ей уйти! Если любишь меня — прогони ее!

— Я не могу.

— Не говори мне, что это не в твоей власти! — кричала я в истерике.

— Я не могу!

— Она так много значит для тебя?! Ты любишь ее? Только твоя любовь может оправдать то, что она все еще творит зло! Ты позволяешь ей это делать! Можешь наказать, но прощаешь все!

Он лишь отрицательно мотнул головой.

— Я не могу, — глухо ответил он. — Она невеста моя.

— Но сейчас ты со мной! Ты ей дал понять, кто тебе ценней! Это все видели! Все видели, что я твоя! Или это не так? Зачем же ты явился, зачем спас меня, если все равно на ней женишься?

— Я хотел быть с ней честен, — глухо ответил он. — Думал, что справлюсь со своей нечаянной страстью. Думал, что дам тебе все, чтоб ты жила в Пне, ни в чем не нуждаясь, но далеко от меня. И не смог. Не смог забыть тебя. Не смог отказаться от тебя. Но и ее оставить я не могу.

— О, не думала, что скажу это! — расхохоталась я. — У людей все намного проще! Не захотел жениться, разлюбил — можно просто разойтись…

Я вдруг замолкла, подумав о том, что прошу от Темнейшего того, что сделали со мной Йен и его возлюбленная.

Предательства. Клятвоотступничества.

Ничуть не заботясь о том, что станет с Темнейшей после его отказа.

Сама я не захотела пережить позор, в который вовлек меня Йен.

Испугалась осуждения людей и побоев родителей.

А для других этой участи желаю со страстью!

А чего боится Темнейший?..

— Чем тебе грозит отказ от невесты? — тихо спросила я. — И что станет с ней?

Темнейший помолчал.

— Не столько и не только мне, — ответил он через некоторое время. — Я мог бы снова уйти в сон, прояви я строптивость. Но Элениэль умолила Совет пробудить меня. Я не знаю, не знаю, как ей это удалось! Ведь вместе со мной, с моим браком и с появлением новой Владычицы должен пробудиться и Пень. И стать Древом. И дать жизнь сотням и тысячам эльфов под своими ветвями. Именно на это уговорила Элениэль Совет. Они ее поддержали. Ей дали силу пробудить Пень. Откажись я от власти, и все те, кто пробудился вместе со мной,

Эти слова вдребезги разбили мне сердце.

Я просто захлебывалась рыданиями.

Что бы ни натворила Элениэль, она станет женой!

Какие б злобные дела она не проворачивала, она сядет на трон вместе с Темнейшим. В этой истории ее жизнь важна больше моей. А мои чувства никого не волнуют.

— А я? — со слезами произнесла я. — Она значит для тебя так много… Она твоя будущая жена. А зачем тогда я?! Кто я?! Всего лишь девка… Захотел — позвал и приголубил. Надоела — прогнал.

— Ты — моя жизнь, — ответил Темнейший серьезно, отводя от моих заплаканных щек волосы. — Без тебя я и дня не проживу. Без твоего тепла. Без знания, что твое сердце бьется.

— Это еще хуже, — прорыдала я. — Я как миска еды. Как чашка с водой!

— Нет, нет! — прошептал он со страстью и снова прижал меня к себе. — Ты — мое дыхание. Мое сердце. Моя жизнь. Жизнь всего Пня от тебя зависит не меньше, чем от нее. Она не понимает этого; не хочет принять. Не желает быть второй. Поэтому и бесится.

— Зачем я попала сюда! — простонала я.

И сама себе ответила — из-за своей собственной глупости. Хотела закончить свою жизнь трагично и героически? Хотела показать Йену, как он мне нужен?

Хотела простого решения сложной ситуации…

Что ж, получила еще более сложную.

— Здесь нужно быть сильной, — заметил Темнейший. — Я же дал тебе власть. Почему ты не пользуешься ею?

Он коснулся голубого кулона на моей груди.

— Ты могла у любого существа в Пне потребовать всего, чего тебе нужно, и никто б не посмел отказать, — заметил он.

— Кроме маниакан, — всхлипнула я.

— Кроме них, — подтвердил Темнейший. — Но от них существует защита. Ты могла б заставить Темных Слуг остаться навсегда при твоей кухне и охранять тебя. Понимаешь? Я дал тебе власти больше, чем Элениэль. Отчего ты ею не воспользовалась?

— Наверное, потому что не умею, — всхлипнула я.

— Я научу, — ответил мягко Темнейший, заключая меня в объятья. — Я научу тебя всему…

Слезы уступили место горячему порыву, и я приникла к Темнейшему без стыда и без колебаний.

Сама впилась в его губы, словно погибла бы без их вкуса.

Сама поспешила расстегнуть его одежды, чтоб добраться до его тела.

— Ты замерз, — прошептала я, коснувшись его прохладной кожи.

— Я слишком долго был без тебя, — ответил он. — Стужа уже касалась моего сердца.

А я пылала с головы до ног.

И прохладные губы Темнейшего, оставляющие поцелуи на моем теле, выпивали объявший меня жар и дразнили.

Он целовал мой живот, обхватив ладонями мою изгибающуюся поясницу, а я стонала от нетерпения, желая уже ощутить его в себе.

Его ласковые пальцы гладили мои бедра, там, где кожа тонка и нежна, как гладкий шелк.

А я забывалась в наслаждении, растворялась в его ласках и подавалась вперед всем телом, желая получить от этих пальцев еще больше удовольствия.

Ощутив его жадный поцелуй внизу живота, вздрогнула и хотела стыдливо закрыться, но он не дал мне этого сделать.

Удерживая меня силой, он целовал и гадил до тех по, пока я не начала кричать во все горло. Все мое тело словно прошивали молнии, разум горел, а дыхание стало таким частым, что жар от него наполнил все небольшое пространство.

Ухватив, Темнейший поднял меня и заставил встать на колени, словно я кошка в охоте. Крепко ухватил меня на талию и грубо, а грани боли, овладел мной, заставив мучительно стонать и кусать губы.

— Учись знать, когда можно быть строптивой, а когда покорной, — прошептал Темнейший, запуская руку в мои косы.

Он овладевал мной жадно и жестко, до головокружения опасно и безжалостно. Прижимаясь ко мне и упиваясь дрожью моего растерзанного тела.

Вслушиваясь в мои стоны и вскрики и делая все, чтоб они становились громче и безудержнее.

Когда я, пресыщенная, ослепленная и обезумевшая от острого наслаждения, взбрыкнула, стараясь избавиться от сладкого мучения, он ухватил меня крепче, с силой развел в стороны мои ноги.

Вколачиваясь в мое тело с силой, он прикусил до боли мою шею, чтоб считать бешено бьющийся пульс.

Его рука скользила по моей груди, спускалась на трепещущий живот, и тогда я заходилась в воплях от того, как он прижимал меня к себе, и как удовольствие закипало в моем теле, словно бурлящая вода.

Заставляя страдать не меньше, чем наслаждаться.

Сколько раз я молила его о пощаде?

Не помню.

Но каждый раз меня ждал свирепый отказ.

Темнейший распластал меня, навалился сверху.

Теперь и его тело пылало, словно только что из горнила.

Его движения внутри меня сводили с ума.

Я металась, извивалась, но лишь еще больше причиняла себе сладких страданий.

Мое естество плавилось в этой жаркой любовной схватке.

Я забывала и стыдливость, и скромность.

Мне и самой хотелось двигаться так, чтоб поскорее услышать его полный муки и наслаждения долгий стон…

Глава 45

Во дворец мы въехали уже глубокой ночью.

Это я поняла по тому, как приглушен был свет фонарей, и как расцвел мой собственный свет, свет тела.

— Но как же моя кухня, — запротестовала я.

— Ты туда больше не вернешься, — жестко ответил Темнейший. — Если ты хочешь быть со мной, тебе не место на кухне. И не место быть служанкой. Единственный, кому ты будешь служить и перед кем преклонять колени — это я.

От радости сердце мое забилось чаще. Но и тревога посетила его.

— Разве я могу быть с тобой? В качестве кого?!

— Ты — моя женщина. И всегда будешь ею. И никто, кроме тебя, не разделит со мной ложе.

— Но я человек, не эльф, — робко напомнила я.

— Ну так что же. Бывали времена, когда рядом с Владыкой сидела не Темнейшая, а Темная Дева. Я дарую тебе этот титул. Ты заслужила его. Ты оживила меня. Никто не посмеет оспорить это. Но ты должна быть сильной. Чтобы быть рядом со мной, тебе придется соответствовать высокому

— А как же Элениэль?

Темнейший нахмурился.

— Она стремилась получить власть, кажется, — заметил Темнейший. — Иного объяснения ее поступку я не нахожу. Она ее получит. Власть над Пнем, и заботы, полагающиеся его Владычице. Но не меня. И не мою любовь. Не место рядом со мной. Я скажу ей это.

Он заглянул мне в лицо, ласково коснулся щеки ладонью.

— Готова ли ты на это? — спросил он. — Согласна ли? Ты можешь прожить безбедно, если выберешь другую судьбу. Можешь владеть чем захочешь, накопить сокровищ…

— Но все это мне не нужно, если рядом не будет тебя, — твердо ответила я. — Я хочу быть рядом с тобой. И я научусь быть сильной, если это нужно. Я буду достойна тебя!

Во дворце меня разместили в лучшей комнате, не с Темнейшим, но рядом с его покоями.

Это были великолепные королевские покои.

Стены, покрытые узорами, выточенными искусно из дерева, что потом превратилось в опал. Темная спальня с изящной мебелью, огромной кроватью, дорогие ткани…

Другие девушки, служанки из людей, помогли мне избавиться от серой одежды. Расплели мои спутанные косы, помогли мне устроиться в ванне, полной горячей воды и пены.

Они отмывали мою кожу от холода, страха, липкого запаха подземелий, откуда вытащил меня Темнейший. А мне казалось, они освобождают мою душу.

Потом они помогли мне покинуть ванну, закутали в полотенца, промокая мою кожу досуха.

Мои влажные волосы они расчесали, высушили досуха и сплели в косы.

Помогли мне надеть черную сорочку с багровой тонкой вышивкой, черное платье с набитым на нем роскошным узором. На гладкой ткани распускались бархатистые цветы и лозы, на длинных рукавах поблескивала серебром окантовка.

И черный венец из серебра с агатами украсил мою голову.

В то время, когда служанки надевали на мои ноги бархатные туфельки, двери в мои покои с треском распахнулись, и ввалилась Элениэль, злая и страшная в своей злобе.

Верно, разговор с Темнейшим состоялся. И Элениэль не понравилось то, что он ей сказал.

— Он никогда не будет твоим! — проорала она, яростно топая ногами.

Вся порочность ее натуры ярко была написана на ее прекрасном лице, искаженном от гнева.

Величия, присущего эльфам, там не было. Зато злобы, ненависти и желания уничтожить — хоть отбавляй.

Элениэль трясло от обуревавших ее чувств.

Несколько секунд она не могла и слово произнести — так крепко были сжаты ее зубы от ярости. И разжать челюсти она не могла.

Лицо ее тряслось, и глаза сделались красными, как у безумца.

— Чем ты недовольна? — спросила я. — Темнейший женится на тебе. Он не откажется от своих слов, не нарушит обязательств перед тобой. Ты станешь Повелительницей. Но места в сердце своем он тебе не обещал.

— Мерзкая потаскуха! — прохрипела она не своим голосом, кое-как справившись с приступом безумной злобы. — Как ты могла пробраться в постель к Повелителю!..

Ее губы презрительно изгибались, да так, что на ее лицо становилось неприятно смотреть.

И я предпочла отвернуться от нее к зеркалу, усевшись поудобнее на легком стуле из черного полированного дерева.

— Но ты сама меня положила в его постель, — напомнила я, надевая на шею тонкую цепочку с его украшением. — Зачем же спрашиваешь сегодня, как я там оказалась?

— Я положила в его постель вещь! — проорала она, топая ногами. — Безмолвную вещь, серую невзрачную служанку, которая должна была подчиняться и делать то, что он велит! Потом — о, потом ты должна была исчезнуть из его жизни, из его мыслей и из его памяти! Как ты пролезла, мерзавка, как ты смогла вцепиться в его сердце?! Как ты умудрилась подвинуть меня, вытравить из его жизни?!

— Но ты же сама сказала, — беспечно ответила я, поправляя венец в волосах, — что эльфы любят раз и навсегда. И если делят с кем-то постель, то только с предназначенной. Значит, я была предназначена ему. Или же он, отведав моего тела, решил, что больше ему никто не нужен.

Я обернулась к ней и посмотрела прямо в ее глаза.

«Ты должна быть сильной», — прозвучал его голос в моей памяти.

— Ты слишком высокомерна, — произнесла я. — Ты видела во мне служанку, вещь. Но не рассмотрела во мне женщину и соперницу. Ты сама виновата.

Элениэль расхохоталась.

Жутко, одержимо.

— Темнейшие никогда не видели женщин в служанках! — выкрикнула она. — Даже вообразить было невозможно, что Темнейший мог так низко пасть, чтобы обольститься на глупую человеческую девчонку! Прожив века и века, он видел много женщин. И возлюбленная у него была, не чета тебе!

— Возлюбленная? — удивилась я.

Странно. Об этом я слышала в первый раз. Никто даже не упоминал о том, что когда-то Темнейший был женат.

Элениэль снова расхохоталась.

— Разумеется! Прекрасная и достойная эльфийка. Самая прекрасная из всех, и самая величественная. Настоящая королева. Признаться, я переживала, что никогда не сравнюсь с ней красотой! Ее тонкие черты были преисполнены небесных достоинства и гордости. Но я успокаивала себя тем, что любят не только за красоту. Но ты!.. Человек, грубое племя!.. Я даже помыслить не могла, что Темнейший пожелает тебя, после ее-то красоты и совершенства! Обладать сокровищем и после него увлечься… оловянным серым камешком?!

— И что с ней стало? — игнорируя все нелестные эпитеты, которыми угостила меня эльфийка, спросила я. — С возлюбленной Темнейшего?

Элениэль недобро усмехнулась.

— А сама как думаешь? — ответила она. — Как думаешь, отчего Темнейший впал в долгий магический сон? Его возлюбленная покинула его. И он попытался ее забыть.

— Умерла? — удивилась я. — Но эльфы живут долго, если не вечно.

Элениэль сощурила хитрые глаза.

— Умерла, убита, или убежала с другим, кто знает, — неопределенно протянула она. — А может, просто покинула его. Безо всякой причины. Не любили или разлюбила. Не сказав ни слова на прощание. Не объяснившись. Не вернув ему все клятвы и не отпустив его сердце. Жестоко и равнодушно. Поэтому Темнейший решил, что ему нет места на этой земле.

— Не приложила ли ты руку к ее исчезновению?! — подозрительно спросила я.

— Да как ты могла вообразить такое?! — злобно зашипела Элениэль, слово ядовитая змея. — Я не посмела бы причинить Темнейшему зло!

— Так зло причинили не ему, а его женщине, — произнесла я, поднимаясь. В груди у меня стало холодно от страшной догадки. — Все сходится! Элениэль, ты преступница! Ты возжелала его, и уничтожила его женщину! Думала, сон излечит его, и он на тебя

— Глупые догадки глупой девчонки, — надменно ответила Элениэль. — Разумеется, это не так. Никто и не подумал бы меня обвинить в таком страшном злодеянии. А если б обвинил — я легко доказала бы, что чиста. Даже магия не нашла бы на моих руках ни пятнышка крови. Но в одном ты права — я одержима Темнейшим! Я люблю его больше дыхания, что дарует мне жизнь! Я не отступлюсь от него! О, он тебе не достанется! Я придумаю способ избавиться от тебя!

— Интересно, как.

Элениэль презрительно оглядела меня с головы до ног.

— Ты разоделась в бархат и шелка, как важная госпожа, — заметила она. — Но все равно твоя суть неизменна. Ты — служанка! И ею останешься навсегда. А служанок можно менять так же часто, как украшения на своих пальцах! Я подложу под него всех служанок из Пня, и всех дев из вашего города, если понадобится! И твое лицо затеряется в его памяти среди прочих лиц!

От ее гадких откровений меня трясло. Но я старалась оставаться спокойной внешне, хотя внутри меня все кипело.

— Говоришь, что я глупа, а сама совершаешь ту же ошибку, что и привела тебя к краху, — с усмешкой произнесла я. — Снова хочешь положить в постель к Темнейшему служанку, забывая, что она прежде всего женщина. Твоя непомерно раздутая гордыня и твое высокомерие погубят тебя.

Глава 46

Была ли похожа та церемония, что устроил Темнейший, чтобы познакомить весь Темный Мир со мной, на свадьбу. Да; несомненно. Хотя назывался этот праздник приемом в честь выздоровления Темнейшего.

И уж точно это не была похоже на то мрачное действо, на котором я вынуждена была танцевать с князьями в грязном платье измученной работой служанки.

Да и лица князей, что мне кланялись теперь, были куда приветливее.

И мою руку они брали с почтением, а не с натянутой холодностью.

Темнейший был милостив ко всем, радушен и щедр. Он всем выказывал свое расположение, и эльфы были рады такой перемене в настроении Повелителя.

Мой темный наряд, расшитый серебром и черными блестящими камнями, был очень мне к лицу.

Темные слуги, разодетые в парадные одеяния, под руки свели меня по огромной широкой лестнице в зал, полный гостей, и провели до самого трона, где меня ожидал Темнейший.

И он стоя ожидал меня.

Грозный, прекрасный и радостный.

Сердце мое уходило в пятки, когда я смотрела в его светлое лицо.

Я не чуяла под собой ног и дыхание мое то и дело сбивалось. Я лихорадочно соображала, а веду ли я себя как положено. Что я, простая городская девушка, знала о том, как быть королевой? Как вести себя подле повелителя?

Одно лишь меня успокаивало: думаю, ни одна из королев этого не знала этого до того, как стала королевой.

Трона мне не полагалось. Но рядом с сидением Темнейшего для меня поставили кресло и удобную скамеечку для ног.

И я с комфортом устроилась рядом с ним, по правую руку.

Темный Слуга, постукивая церемониальным жезлом об пол, громко объявлял имена гостей, пришедших поздравить Темнейшего. А названные подходили к подножию его трона и кланялись — сначала ему, затем мне, с неменьшим почтением.

И, самое главное, в знак признания они преподносили мне подарки.

Темнейший благосклонно наблюдал, как я их принимаю, то, как его подданые стараются порадовать его женщину. А значит, и удирать в грязь лицом было нельзя. И эльфы преподносили мне действительно ценные вещи.

И я радовалась им, как девочка, хоть и старалась вести себя сдержанно.

Но красота драгоценных украшений, венцов, золотых гребней для волос так трогала мое сердце, что я иной раз не могла скрыть вздоха искреннего восхищения.

Более всего я обрадовалась совершенно необычному подарку — большеглазому маленькому олененку.

Он был совершенно ручной. Не боялся рук и потянул мокрый нос к предложенному угощению.

Я осторожно обняла его за шею, а он тыкался мордочкой, отыскивая в моих ладонях еще кусок яблока. Это было так трогательно, что я рассмеялась и поцеловала зверька в лоб.

Темнейший, глядя на мою радость, улыбался.

И эльфы, преподнесшие дары, тоже начинали улыбаться и переглядываться. Кажется, кто-то заговорил, что у них появится благостная и добросердечная госпожа.

И радость каким-то особенным звуком, вздохом пронеслась над головами.

Было еще много даров. Все то, чем было богато подземное Темной царство, было предложено мне. И драгоценные камни, и золото, и серебро. И изысканное эльфийское оружие — крепкие луки со стрелами, охотничьи великолепные ножи с выточенными из лучшего дерева рукоятями и лезвиями, острыми и светлыми, как лучи луны.

И даже нефритовые кубки, что по поверьям меняют цвет, если в них нальют яда.

И питье нам с Темнейшим преподнесли именно в таких кубках.

Мы держались за руки, обменивались радостными взглядами, и я все чаще смеялась от счастья и радости, глядя, что в зале нет недовольных лиц. Признаться, это заботило меня больше всего.

Да, Темнейший мог заставить всех поклониться мне, но признать и принять — это зависело не от него. Однако, сейчас я чувствовала, что недовольных выбором Владыки не было. Все знали, почему именно я рядом с Темнейшим — потому, что своей любовью разбудила, оживила и излечила его. И все больше праздник походил на свадьбу.

Поздравления становились все более прозрачными, и нет-нет, да проскальзывали пожелания о многих детях. О наследниках.

Вот отчего мне дарили оружие. Сама-то я вряд ли смогла бы натянуть тетиву. Но будущие сыновья Темнейшего должны были это уметь делать наверняка.

Я заливалась краской, голова моя кружилась от невероятности всего происходящего. И когда Темнейший повел меня в круг, танцевать Первый Танец, в мелодии, что заиграла, я узнала гимн для новобрачных.

Розовые лепестки осыпали нас, светлыми пятнами лежали на благородных тканях наших черных одежд. Эльфы славили Темнейшего, зал был полон золотого света, ярко вспыхивающего на зеркалах и темных стенах из благородного дерева, мрамора и опалов.

И мы кружились, кружились и кружились, безмерно счастливые, смеющиеся и влюбленные, пока Темный Слуга снова не ударил в пол церемониальным жезлом и срывающимся от волнения голосом выкрикнул:

— Первая вода из Сосуда Вечности!

Темнейший встал, как вкопанный, и я, немного испуганная, прижалась к нему.

— Что это значит? — тревожно спросила я. — Что это

Темнейший рассмеялся и прижал меня к себе, крепко поцеловал в щеку, развеивая мое беспокойство.

— Это значит, — ликуя, ответил он, — что Пень пробудился ото сна. Его корни глубоко в земле снова пьют воду. Отныне он не Пень, а Древо. Весной прорастут новые побеги, скала оживет. И эльфийские напевы зазвучат на деревянных террасах, под мягких светом фонарей. Это очень добрый знак для нас с тобой. Именно для нас, понимаешь? Это значит, что мы с тобой встретились не случайно.

— Долгой жизни! — выкрикнул кто-то в толпе гостей.

И остальные радостно подхватили это пожелание для нас с Темнейшим, для себя и для всего Пня в целом.

Пока гости во все горло кричали нам славу, Темные слуги принесли серебряное ведерко, полное до краев воды. Нашими нефритовыми кубками оттуда отчерпнули и подали нам с Темнейшим.

Кубок был холоден, от питья пахло лесом и свежим мхом.

— Это сок Древа, его кровь и жизнь, — с силой произнес Темнейший и решительно поднес его к губам. Вскинул смеющийся взгляд и велел: — Пей! Всякое семя, политое этим соком, прорастает быстрее и растет крепче.

Он выпил сам, и я последовала его примеру.

Сок Древа приятной прохладой прокатился по моему горлу. Вкус был чуть сладкий, как березовый сок по весне. Но, несмотря на прохладу напитка, от него у меня вспыхнула кожа, разгорелись щеки и губы, словно я отпила крепкого вина.

— В честь пробуждения Древа праздник будет длиться еще неделю! — выкрикнул Темнейший. — И пусть каждый попробует глоток сока Древа!

Эльфы разразились радостными криками.

Кто знает, что за благо заключалось в глотке первого сока Древа. Да только эльфы, казалось, готовы были платить за него золотом и всеми сокровищами, чем владели.

— Что в этом соке? — спросила я у Темнейшего. — Долголетие? Но ведь эльфы и так им обладают.

— Свобода, — ответил Темнейший. — Древо дает жизнь и свободу. Если что-то со мной произойдет, если я усну или буду убит, все, кто пил этот сок, не умрут и не уснут еще долго. Они не последуют за мной. И смогут, вероятно, дождаться другого Владыку. Они будут наслаждаться жизнью.

Он коснулся моей щеки ладонью, вгляделся в мои глаза.

— И ты тоже, — тихо добавил он.

— Но я не хочу жить без тебя, — горячо запротестовала я, схватив его пальцы и крепче прижавшись к ним.

— Всегда бывает такая необходимость, — ответил он. — Жизнь долгая. Произойти может всякое. И если я уйду, то за мной должно что-то остаться. Мой род должен быть продолжен. И я, возможно, возрожусь в одном из своих потомков.

Меж тем эльфы передавали серебряное ведерко и крохотную рюмочку из нефрита, на один глоток.

Я заволновалась. Тень угрозы смутила мой разум.

— Они все будут угощены этим соком? — тревожно спросила я.

— Разумеется, — ответил Темнейший.

— И… Элениэль тоже?

Вот что беспокоило меня все время!

Вот что покалывало иголкой тревоги!

Праздник, устроенный в нашу честь, был прекрасен. Но подспудно, даже позабыв о сопернице, я ожидала, что он будет испорчен ее фанатичными воплями.

О, небеса!

Свадьба Темнейшего — без его невесты!

Та, что предназначена ему в жены, и та, которую все позабыли, и не поздравляют сегодня, верно, льет горькие слезы от злости!

Темнейший снова глянул мне в лицо. В его глазах цвета темной морской волны сверкнул недобрый огонек.

— А она, — зловеще произнес он, — не приглашена на этот праздник.

Глава 47

Праздник, и верно, продлился еще неделю, и даже больше.

Кроме танцев и угощения во дворце, кроме бесчисленных подарков мы с Темнейшим съездили на место, где ожило Древо.

Это был небольшой зал, больше похожий на заросшую зеленью пещеру.

Пышный мох украшал ее. Звонко капала вода. Расцветали бледные, но прекрасные в своей утонченной хрупкости белые цветы, и серый жемчужный свет, похожий на рассветное утро, наполнял эту пещеру.

Жилу, полную сока, было видно издалека.

Она сияла зеленовато-голубым светом, и было видно, как под древесной корой ровным мощным потоком устремляется вверх, к стволу и ветвям, вода.

Темнейший не велел Темным Слугам больше трогать эту жилу. Не то напор прорвал бы тонкую кору.

Но сам он, тщательно выбрав место, проколол жилу, и волшебный живящий сок хлынул ему в подставленные ладони.

Он напился сам, дал выпить мне, и не глоток, а много. Чтобы напиться вдоволь.

Сладкая прохладная вода бодрила. От нее сердце пылало и становилось радостно. Не знаю, зачем Темнейший предложил мне еще этого питья, вероятно, в этом был какой-то тайный смысл. Какой-то очередной эльфийский ритуал, таинство, какое происходит между влюбленными, когда они поят друг друга из ладоней.

И я исполнила этот ритуал с радостью, с замиранием сердца глядя, как он пьет из моих рук.

Из раны в жиле Древа налилось много воды, просто небольшой пруд, прежде чем порез затянулся. Около этого пруда мы разбили шатер и остались переночевать.

Мой оленёнок, увязавшийся в этот поход за нами, с любопытством исследовал все уголки этой пещеры и тоже напился из этого пруда.

Наверное, и он обретет долгую и необычную жизнь после глотка этой воды.

Те дни, что мы прожили в этой пещере, были наполнены счастьем и радостью.

Днями мы гуляли по пышным мхам, любовались цветами.

Темнейший учил меня натягивать тетиву на подаренном луке, но руки мои были слишком слабы, и пущенная стрела улетала не далеко.

Мы ели и спали когда хотели. Мы любовались друг другом бесконечно, а ночами неистово любили друг друга, сходя с ума от страсти.

И не было желаннее и прекраснее запаха, чем запах его влажной разгоряченной кожи после любовной сладкой игры.

Словом, я чувствовала себя так, как чувствуют себя девушки, вышедшие замуж по большой любви. Я обрела ласкового, сильного и заботливого мужа. И радости моей предела не было.

Одно лишь омрачало мое счастье: Элениэль.

С каждым днем истекал срок, на который Темнейший отстранил ее от себя.

И с каждым днем она на шаг становилась ближе к Темнейшему.

К моему мужу — ибо я считала его таковым.

И на шаг ближе к свадьбе…

Думая об этом, я словно проваливалась в черную холодную бездну, хотя мы лежали в объятьях друг друга, тесно прижавшись, укрытые мехами, и нам было тепло.

И сердце мое сжалось от боли.

Я-то, в отличие от Темнейшей, не была так наивна.

Она станет его женой — и будет иметь все права на мужа. Сможет заявиться в его спальню. Сможет потребовать у него наследников.

А это значит…

— Я думаю об Элениэли, — нехотя призналась я.

— Не думай о ней.

— Не могу, — вздохнула я. — Она станет твоей женой. Законной женой. И именно ее дети станут твоими законными наследниками.

— У нее не будет моих детей, — беспечно ответил Вейлорн.

— Ты говоришь это сейчас, — вздохнула я снова. — Но потом, когда она будет рядом с тобой…

Темнейший усмехнулся.

— Это у людей так, — ответил он. — Люди могут передумать. Но не эльфы. Я свой выбор сделал. И не изменю его.

— Да, я слышала о том, что влюбленные эльфы не желают больше никого, — призналась я. — От Элениэли. Но почему нельзя сделать так, чтобы к твоему желанию прислушались? Почему ты должен исполнять какие-то обещания, которых ты не давал?

— Совет…

— Да, я слышала о Совете! — перебила я его. — Я сто раз слышала о Совете, о Высших, Старейших и Мудрейших эльфах, которые следят за порядком! Но как так получилось, что они решили все за тебя? Разве ты игрушка? Или щенок, которого можно отдать хозяину, не спросив твоего желания? А Совет так и поступил с тобой!

Вейлорн нахмурился.

— Со мной, — нехотя признался он, — все идет не так. Я противился этому пробуждению, как мог. Совет долго взывал ко мне. Я слышал их голоса. Я уходил от них, скрывался. В их словах не было ничего, что привлекло бы меня. Никто не мог вынудить меня проснуться. И только один голос…

Темнейшей снова замолк, припоминая что-то.

— Он был недобр? — с замиранием сердца спросила я, уже зная, что Вейлорн мне ответит.

— Да, — ответил он, проводя по лицу рукой, словно стирая липкую паутину. — И как будто бы женский, хотя в Совете женщин нет…

— Что он обещал тебе? — в страхе спросила я.

— Он ничего не обещал, — ответил Вейлорн. — Он… смеялся. Дразнился и шептал гадости. Говорил, что знает, где…

Вейлорн осекся, и я завершила его мысль:

— Обещал сказать, где твоя возлюбленная?

Вейлорн глянул на меня. Его взгляд словно полоснул меня по лицу ножом.

— Откуда ты знаешь?!

В его голосе прорезалась сталь.

Да, этой-то тайны мне никто не должен был поведать.

— От Элениэль, — ответила я прямо. — Она назвала причину, по которой ты впал в сон. Ты хотел отыскать ее там, за гранью?

— Да, — нехотя признался Вейлорн. — Или хотя бы узнать, что с ней случилось. Но не нашел.

— И время не залечило твою рану? — тихонько спросила я. Стало ужасно горько. Умом я понимала, что ревновать к той, ушедшей женщине глупо. Но я не могла успокоиться. Она оставила слишком глубокую рану на сердце Темнейшего. Она была не пустое место. И просто так позабыть о ней и отмахнуться от ее призрака не получится…

— Ты залечила, — ответил он уверенно. — Не знаю, как у тебя вышло. Но твое присутствие притупило боль.

— А тот голос, — снова спросила я. — Он открыл тебе то, что ты хотел знать?

Вейлорн лишь отрицательно мотнул головой.

— Нет, — ответил он. — Это был обман. Ловушка. Голос моего горя. Никакие блага на свете не могли меня соблазнить и пробудить. А вот жажда узнать правду, жажда возмездия и жажда справедливости — да. Прочие Темнейшие просыпались для счастья. Я проснулся ради возмездия. Я погнался за ним, за этим голосом, и… проснулся. Думаю, это какие-то чары Элениэли. Но, так или иначе, а свое обещание перед Советом она выполнила. Она смогла выманить мой разум из чертогов сна. Но почему ты спрашиваешь об этом голосе? Это всего лишь мой сон.

— Потому что я тоже его слышала, — призналась я. — В первый раз. Когда увидела тебя в первый раз. Мы спали… и Элениэль лежала рядом с тобой и обнимала тебя, когда в шатер кто-то проник… Какое-то гадкое существо. Оно бранило Элениэль и отговаривало ее от задуманного. Они ссорились… А потом Элениэль прогнала это существо прочь.

Вейлорн подскочил, уставился пристально мне в лицо.

— Ты уверена? — спросил он с нажимом.

Я вспыхнула от обиды.

— Думаешь, я наговариваю на Элениэль?! Думаешь, лгу? — воскликнула я.

Вейлорн задумчиво потер лоб.

— В шатер к Темнейшим не так-то просто попасть, — туманно ответил он. — И даже… невозможно. Вероятно, ты уснула, и тебе привиделся дурной сон.

— Она сказала тогда, эта тень, что твой брат мертв и род твой угасает, — ответила я. — Этого-то я не могла знать. Ни во сне, ни наяву!

— Да, — нехотя согласился Вейлорн. — Такие вещи не обсуждают со служанками… Хм, странно, странно… Может, у тебя дар предвидения? Может, ты тоже умеешь ходить по чертогам снов и там узнаешь правду?

— Это вряд ли, — заметила я. — Никогда не отличалась ничем от прочих людей.

— Хм, хм, — пробормотал Вейлорн. — Если это не сон и не фантазия, то это слишком похоже на нечистые чары. Но Элениэль чиста! Сколько раз я был рядом с ней! Сколько раз я с ней говорил — ничего!

— Она могла притворяться.

— Невозможно притвориться, если твоя душа помечена чернотой. Это как исчертить углем белое платье и рассчитывать, что никто не заметит.

— Но голос этот принадлежит живому существу! — упорствовала я. — И это существо тебя заставило проснуться. И я его слышала! Не Элениэль, так приближенный к ней — злобный черный маг! Может, тебе самому явиться на этот Совет и потребовать у них ответ, как это они допустили, чтоб некромант колдовством тебя разбудил, — предложила вдруг я.

Темнейший нахмурился.

— Вероятно, ты права, — произнес он.

— Но?..

— Но доказательства где? С чем я пойду на Совет?

— С моими словами!

— Думаешь, они послушают юную девчонку? Если они не послушали меня?

Он снова задумался.

— А вот если изловить этого некроманта, — вдруг зловеще произнес он, — и заставить его напустить его ядовитые чары на Совет — вот это было бы лихо! Эти старые замшелые пни этого заслуживают, после того как они не уберегли, позволили меня околдовать! После того, как принудили меня делать то, чего я не хочу…

Глаза Темнейшего налились грозовой чернотой.

Губы упрямо и жестко сжались, и, казалось, даже скулы заострились от злости.

И от страшного решения, которое он принял.

У меня сердце екнуло от того, какую беду я почуяла.

— О, нет! — вскричала я. — Не нужно войны!

— Кто говорит о войне, — усмехнулся Вейлорн.

— Но Совет не простит тебе такую выходку!

— Как и я не прощу им их беспечность, — сквозь зубы процедил он. — О, если ты права!.. Если они действительно так ослеплены своей гордыней, что не заметили этого

Вейлорн недобро усмехался.

— Я выжму его, как переспевшую сливу, прямо в зале совета, чтобы он своими гадкими чарами испачкал их сияющие одежды! — прорычал он. — И тогда никто не посмеет принудить меня жениться на Элениэль! Да и вообще никто ни к чему меня принудить не сможет!

Глава 48

Во дворец мы вернулись в смешанных чувствах.

Конечно, мы побыли вместе, и это наполняло нас радостью. Но Элениэль… Ох, это имя занозой пронзало наши мысли!

Как я боялась встретить ее по возвращении! И она не преминула появиться.

В зале, где нас встретили Темные Слуги и приняли у нас одежду, где для нас накрыли стол, чтоб мы подкрепились с дороги, с треском распахнулись двери.

И вошла она — само воплощение беды. Элениэль.

Как всегда, прекрасна, решительна и неумолима.

Одержима.

И в руках ее была плеть…

— Мой господин, — произнесла она звенящим, как хрустальный колокольчик, голосом.

Вейлорн нахмурился, резко обернулся к ней.

— Я же не велел попадаться мне на глаза неделю! — раздраженно прорычал он.

— Но прошло уже десять дней, — произнесла Элениэль. Ее взгляд оставался ясным и безмятежным, словно она даже не подозревала о недовольстве Владыки.

Будто он не сердился на нее вовсе… Никогда.

И эта ее ненастоящая радость, деланное спокойствие раздражали более всего.

— Чего тебе нужно? — недобро рыкнул он.

Элениэль, сияя ясным, слишком безмятежным взглядом, протянула ему плеть на вытянутых руках.

— Мой господин, — произнесла она голосом, полным нетерпеливой, страстной дрожи. — Я признаю свою вину и твое право меня наказать. Я — твоя собственность, самая верная твоя слуга. Бей меня; только так я могу искупить свою вину перед тобой.

— Что еще?! — Вейлорн так и отпрыгнул от нее. Не коснулся плети. — Что ты еще придумала?! Что натворила?! В чем твоя вина?!

И это мне показалось странным.

Ведь дал же он оплеуху Элениэль. Отчего теперь не желает даже слышать о наказании?!

Элениэль же наступала на него, как призрак.

Все с тем же ясным, безмятежным взглядом и легкой улыбкой на алых лаковых губах.

— Я признаю, — звонко произнесла она, — что дала тебе служанку, пренебрегая всеми правилами и тонкостями обора. Оттого ты связан с нею и слабеешь, когда она далеко. Моя поспешность, мое желание поскорее пробудить тебя привело к тому, что ты немощен. В этом моя вина. И ты вправе наказать меня.

И она снова протянула ему плеть.

— Я не немощен, — яростно прошипел Вейлорн. — И тебя не трону. Этой плетью — нет, не коснусь. Только свою жену Владыка вправе наказать так. А ты не моя жена. И признавать тебя раньше времени таковой хотя б побоями, я не желаю.

Элениэль усмехнулась. Краешки ее губ чуть дрогнули, а в глазах разверзся поистине ад.

— Это то, что я хотела услышать от тебя, Владыка, — промурлыкала она. — Я, конечно, хочу быть твоей, но жить-то я тоже хочу. И ничуть не меньше. А ты в гневе можешь даже медведя забить насмерть. Я хотела убедиться, что нахожусь в безопасности.

И она снова ясно, открыто улыбнулась, вот так запросто раскрывая свои коварные планы.

— Однако, — небрежно помахивая плетью, продолжила она, отходя от Темнейшего, — это не отменяет моей вины. Не желаешь меня наказать — что ж, это твое право. Но исправить мою ошибку никогда не поздно. Я отправляла гонца в Совет, спросить их мнения. И они ответили — надо всего лишь выбрать правильную служанку. И подложить ее тебе, Владыка. И ты излечишься от немощи. И не будешь нуждаться в постоянном присутствии этой девчонки. Ты обретешь силу. Ты избавишься от зависимости. Ну, что скажешь?

Элениэль, мягко улыбаясь, с вызовом смотрела в глаза Темнейшего.

И, признаться, я на миг испугалась.

Да, рядом со мной Вейлорн всегда был полон сил и здоров.

Я была словно лекарство для него.

Но вдруг… вдруг он захочет жить свободно?

Дышать и существовать без моего обязательного присутствия?

Вдруг эта зависимость станет ему в тягость?

Вдруг… вдруг он согласится лечь с другой?!

И Элениэль предлагала ему это при свидетелях. Так, словно меня рядом с ним не было. Словно я не стояла тут и не слышала ее гадких речей. Словно я была вещь, от обладания которой так легко отречься!

И его согласие — если таковое вдруг случится, — свидетели тоже услышат.

И оно понесется по замку шепотками, сплетнями и пересудами.

Как шорох сухих мертвых листьев в осеннем лесу от дыхания ледяного ветра.

И все будут смотреть на меня и знать, что Темнейший от меня отрекся…

Эта мысль была для меня как пощечина. Она выбила дыхание из моей груди и высекла слезы из моих глаз.

От боли, что разлилась в моей груди, я и звука не могла издать.

«Надо быть сильной!» — шептал мне разум.

А сердце колотилось часто-часто, ожидая слов Темнейшего как приговора.

— Нет! — выкрикнул он, и у меня невольно вырвался вздох облегчения. — Я не хочу никакую другую служанку!

— Но все уже решено, — тем же ясным, смиренным голоском произнесла Элениэль.

И мне захотелось вырвать у нее из рук эту чертовы плеть и рассечь безмятежное лицо эльфийки, которая таким прекрасным голосом говорит такие гнусные вещи!

— Совет настоятельно советовал это сделать в ближайшее время, — продолжила она. — И чем быстрее, тем лучше. Иначе — кто знает, кто знает, какие последствия будут у моего неверного выбора… Быть может, ты станешь смертен, как любой человек. И твои красота и сила угаснут через какие-нибудь жалкие пятьдесят лет.

— Мне все равно, — огрызнулся Темнейший. — Лучше угаснуть, чем жить по твоей указке!

— Не я тебе приказываю. А Совет, — так же раздражающе-звонко и спокойно ответила Элениэль.

Пальцы Темнейшего страшно сомкнулись на горле эльфийки. Одним взмахом он припечатал ее к стене, пригвоздил спиной, так высоко, что она могла лишь кончиками пальцев цепляться за пол, хрипя от удушья.

— Кто ты такая, — прорычал Темнейший, — чтобы озвучивать то, что хочет Совет?! Кто назначил тебя устами Совета?!

— Разве… ты… не узнаешь меня, — прохрипела Элениэль, глядя в его страшные разъяренные глаза. Она покраснела от удушья, глаза ее налились слезами. Но лицо все равно оставалось неестественно-спокойным. — Это же я… твоя нареченная невеста… Элениэль. Твоя будущая жена.

— Ты упрямая преследовательница, — рявкнул Темнейший, тряхнув эльфийку. — Одержимая и безумная! На все мои «нет» ты отвечаешь своим эгоистичным упрямством! Отчего ты не слышишь, что я говорю тебе?! Отчего не хочешь принять?

На покрасневшем лице

— Ты красив, Вейлорн, — ответила она, прокашлявшись и потирая рукой горло. — Это твоя главная ценность — красота. За твои прекрасные глаза я готова тебе простить все, что угодно. Даже твой главный недостаток — слабость.

— Что?! — выдохнул Темнейший. Элениэль усмехнулась, гадко, издевательски.

— Да-а, — протянула она тягучим, задумчивым и мерзким голосом. — Я считаю тебя красивым, но бестолковым Повелителем. Кто знает, отчего так произошло. Может, оттого что ты спутался с этой девчонкой, и сердце твое размякло. А может, ты всегда был таким… слишком добрым. Слишком слабым. Ты не годишься в Темнейшие. И я даже не знаю, за какие заслуги ты получил этот титул. Иногда мне кажется, что Совет раздавал короны кому попало. И тебе венец Темнейшего достался за твои прекрасные глаза. Совет что, пленился твоей красой тоже? О, я их понимаю. Невозможно не очароваться твоими божественными чертами! Но этого слишком мало, чтоб быть достойным Темнейшим!

Я остолбенела.

В ужасе я ждала, что Темнейший рассвирепеет, разорвет дерзкую эльфийку в клочья.

Шутка ли — она в лицо ему говорила, что не уважает его ни капли. Говорила, что для нее он всего лишь красивая и желанная кукла, не более.

И именно себя в их странной паре она назначила главной. А ему не оставила ни малейшего права на собственные желания!

— Вейлорн! — вскрикнула я, ступив вперед. — Не стоит!

Мне показалось, что на руках его прорезываются жуткие когти, которыми он в один взмах распорет грудь Элениэль до самых костей!

Но он оставался странно спокойным. Только немного удивленным.

— Ты что, — произнес он со смехом, — ничего не знаешь обо мне?! Кроме истории с исчезнувшей возлюбленной — ничего? Ты выбрала себе мужчину, чье прошлое для тебя покрыто мраком. Ты не уважаешь и не ценишь меня, потому что я не свершил ничего ужасающего на твоих глазах, и считаешь, что я ни на что не годен? Ты правда хочешь узнать, за что я назван Темнейшим и за что мне дарован венец с черными бриллиантами и сапфирами?

— Да, да, я хочу этого! Ну же! Хочу поверить в тебя, хочу узреть тень тьмы, что дала тебе мощь! — выкрикнула Элениэль страстно, одержимо. — Тогда я поклонюсь тебе, и поцелую твои ноги! И буду чтить тебя и слушаться, как верное животное! Ну же! Покажи мне свою силу! Сделай безумный в своей жестокости поступок! Взывай к своей ужасающей силе! Сделай это ради меня! Не ради нее — для меня! И я поверю…

— Мне все равно, во что ты веришь и чего ты хочешь, — грубо перебил ее Вейлорн. — Я — Темнейший, а не дурак. И не ярмарочный фокусник-клоун, который поражает слабые умы трюками, которые глупцы не могут разгадать.

Лицо Элениэль исказилось от презрения и досады. Глаза ее сделались пусты и светлы, как серый старый лед.

— Какое разочарование, — горько произнесла она, отступив на шаг назад. — Какое… Я думала, что смогу найти в тебе хоть что-то, достойное меня. Но, видимо, не судьба. Мне придется жить мой долгий век с красивой тенью. С несбывшимися мечтами и надеждами. Какое разочарование…

Темнейший усмехнулся мстительно.

О, я не знала, какая сила заключена в нем. Я знала о нем меньше, чем Элениэль. Но я ясно видела то, чего не хотела видеть она — уверенность в себе. Он не собирался растрачивать свою магию на доказательства ненужной ему женщине.

И еще он с удовольствием причинял ей боль своим упрямством.

Все то, что она в нем искала, все то, что хотела видеть — в нем было.

Но не для нее.

Ради нее Темнейший и пальцем не хотел шевельнуть.

Не хотел утешить ее, не хотел подпитать ее гордость.

Не хотел ей дать ни малейшего повода для того, чтоб она подняла голову и посмотрела без стыда в глаза других эльфов. А она стыдилась своего выбора; теперь, когда отчего-то решила, что Темнейший всего лишь красивый эльф, она стыдилась.

— Как бы то ни было, — мертвым голосом произнесла она, опуская взгляд, полный боли и обиды, — выбор служанки пройдет сейчас. Я все приготовила для этого. Всех созвала.

— Нет! — завопил Вейлорн яростно. — Я же сказал — нет!

— Это не тебе решать, — так же безразлично и безжизненно ответила Элениэль. — И даже не мне. Это приказ Совета. И ты не можешь не подчиниться.

— Могу! — яростно выдохнул Вейлорн.

Элениэль равнодушно пожала плечами.

— Тогда Совет велит казнить твою служанку, — презрительно бросила она в мою сторону. — Потому что она мешает тебе принимать свою правильную судьбу.

— Правильная судьба! — страшно вскричал Темнейший. — А ты знаешь, какая судьба правильная?!

— Знаю, — дерзко ответила Элениэль. — И в твоей страсти к этой девке нет ничего правильного!

Темные Слуги, как по команде, оттеснили меня от Вейлорна, крепко ухватили меня за руки, удерживая.

И в двери вошли князья — те самые, что всего десять дней назад славили нас с ним. Вид у них был растерянный и отчасти испуганный. Но они, меж тем, подчинились Элениэль и словам Совета.

Встав в две шеренги по обе стороны дверей, они обернулись ко входу.

По знаку Элениэль в зал пустили девушек — и я чуть не закричала во весь голос, увидев слабое свечение Осенних Цветов.

Они были молоды и красивы.

Некоторые так ослепительные.

Смиренные и покорные.

Тихие и благочестивые.

Они шли, опустив взгляд, не смея смотреть на эльфов.

— Ради бога, нет! — вскричала я, рванувшись из удерживающих меня рук.

Но, конечно, никто меня не отпустил. Действо выбора правильной служанки для Темнейшего было слишком важным и серьезным ритуалом, что мне позволили его прервать.

И Темнейший замер, глядя пламенным взглядом на меня, как на сокровище, которое он терял навсегда.

Он не посмел растолкать череду Осенних Цветов, прорваться сквозь их цепь.

Я скорее почувствовала, чем поняла — стоит ему сейчас, на выборе, коснуться какой-нибудь, как она займет мое место. От нее будет зависеть его жизнь и здоровье. И это снова будет неправильно…

Девушки шли и шли, а князья время от времени касались их руками. И та, которой коснулись, выходила из отбора. Она огибала выстроившихся у дверей князей и выходила из зала. Те девушки, кого князья оставляли, тоже огибали их вереницу и возвращались, проходя меж князьями еще раз, подвергаясь более тщательному отбору.

Князья выбирали придирчиво.

Самую светлую. Самую чистую. Самую сияющую. Самую красивую.

И чем дольше длился отбор, чем больше сияющих девушек проходило мимо, чем больше голосов князей звучало

Я не слышала шороха одежды.

Я не слышала шагов по гладкому полу.

Я не слышала слов князей, одобряющих выбор друг друга.

И слов Темнейшего я не слышала.

Я видела лишь то, как ритмично шевелятся его губы. Словно он читает стихи… или какое-то яростное, сильное заклятье, рвущееся из самого его сердца.

Осталась, наконец, одна девушка.

Чистая, красивая. Ничем, ни единой чертой не похожая на меня.

И князья захлопали в ладоши, означая конец выбора.

Но я не слышала хлопков их рук. Только воздух дрожал, и я вместе с ним. Словно меня било и качало, как былинку на ветру.

Я чувствовала, как моя жизнь утекает из моего сердца.

И все мое существо превращается в бесконечную боль.

Темнейший смотрел только на меня.

В мои полные боли и слез глаза.

«Нужно быть сильной!» — прочла я по его губам.

Жесткий приказ.

Такой же жесткий, как взгляд его глаз.

Вейлорн положил руку на грудь, и я безотчетным движением повторила его жест.

Пальцы мои нащупали талисман, подаренный Темнейшим. «Осколок Души».

Элениэль меж тем взяла выбранную служанку за руку и подвела ее к Темнейшему.

— Вот та, — произнесла она, и я отчего-то расслышала ее слова, — что одобрена Советом и что должна была пробудить тебя. Прими ее.

Темнейший с презрением покосился на Элениэль.

— Нет, — с вызовом, нахально и дерзко, ответил он.

— Тогда ты умрешь, — спокойно заметила Элениэль. — К той девке я больше не позволю тебе приблизиться. Ни на шаг. Она отравила твой разум!

— Нет, — прошипел Темнейший злобно. — Я не возьму эту! Спи с ней сама!

Это было уже выше моих сил.

Невидимые пальцы стискивали мое горло, не давая вздохнуть.

В глазах у меня потемнело, ноги мои подогнулись, и сознание меня покинуло.

Глава 49

Когда я пришла в себя, никого в зале уже не было.

Темнейшего тоже.

Я лежала на холодном полу. Никто меня не поддержал, никто не поднял. Наверное, даже не притронулся ко мне…

Лишь Элениэль в задумчивости сидела на кресле, предназначенном ему.

Да пара слуг стояли за ее спиной.

— Где Вейлорн?! — вскричала я отчаянно, приподнимаясь.

Элениэль насмешливо перевела на меня взгляд.

— Вы смотрите, — усмехнулась она. — Рыбка забилась в своих сетях…

— Что с ним?!

— Он был строптив, — усмехнулась Элениэль. — Его пришлось успокоить… угомонить.

И она многозначительно похлопала по ладони стрелой с неестественно-длинным и очень острым наконечником.

У меня чуть сердце не остановилось от ужаса.

— Ты… убила его?! — хрипло выкрикнула я. — Ты убила Вейлорна?!

— Ну, ну, не горячись, — ответила Элениэль снисходительно. — Не убила, а всего лишь снова вернула его в тот сон, который он так сопротивлялся покидать. Я пронзила его сердце этой милой и острой стрелкой. И ему теперь понадобится много, много времени, чтоб залечить эту рану… Если, конечно, он сможет ее залечить. В чем я, конечно, сомневаюсь. Вот и посмотрим за одним, действительно ли Вейлорн Тенебрис так велик, как о нем говорят.

— А князья?! Как они пошли на это? Как позволили тебе сделать это?

— А что князья? Они подчиняются Совету. Никто из них не посмеет восстать против воли Старейших и Мудрейших.

— Но зачем?! — в ужасе вскричала я. — Зачем ты усыпила Вейлорна?! Ты чудовище, безумное чудовище! Ведь вместе с ним уснет и Пень! А он почти проснулся! И весной стал бы Древом! И все обитатели Пня снова погрузятся в сон!

Элениэль усмехнулась.

— Знаю, знаю, — притворно грустно ответила она. — Но и Темнейший тоже это знает. И тут выбор за ним. Либо он будет сопротивляться, и всех погубит, либо покорится воле Совета. И все будет хорошо.

— Воле Совета?! А Совет знает, что ты вытворяешь?! — вскричала я.

Элениэль пожала плечами.

— Разумеется, знает. Это Совет снабдил меня этим замечательным оружием. Это Совет наделил меня силой справиться с Вейлорном. Даже никчемный красавчик, он все равно сильнее меня. Одна я с ним не совладала бы. И он явно не ожидал, что сила Золотой стрелы мне подвластна. Но зато теперь я полновластная хозяйка Пня. Я Повелительница. Я — закон и власть. Без него я получила желаемое даже быстрее. Какая ирония…

Элениэль снова надменно усмехнулась. А я залилась слезами.

— Убьешь и меня теперь? — произнесла я.

— О, нет. Что за драма, — усмехнулась Элениэль. — Ты, кажется, беременна?

— С чего ты взяла? — в ужасе выкрикнула я.

— Мне так показалось, — пожала плечами Элениэль. — Ты ведь была с Вейлорном? Спала с ним неоднократно? Он был нежен с тобой?

— Какое тебе дело до этого? — огрызнулась я зло.

— Если Темнейший добр к своей любовнице, если ребенок желанен, то у него есть все шансы унаследовать красоту отца. Небесную красоту. Его глаза… — Элениэль хитро посмотрела на меня. — А когда подрастет, лет через пятьсот, он может полюбить меня. Надеюсь, сын Вейлорна будет более покладист, чем его отец. И тогда отца не придется больше беспокоить. Пусть себе спит… если ни на что другое не годен!

— Что?! — вскричала я, подскакивая. — Ты безумна, безумна! Думаешь, я позволю этому свершиться?

— А что ты сделаешь? — быстро произнесла Элениэль. По взмаху ее руки слуги накинулись на меня и скрутили мне руки. — Кто ты такая? Какая сила стоит за тобой? Ты просто служанка! Вейлорна больше нет. Он не защитит. Я здесь власть отныне. И сделаю с тобой все, что захочу! Запру тебя в темной высокой башне, где ты просидишь остаток своей очень коротенькой жизни!

Я расплакалась.

Ощущение беспомощности и ужаса поглотило мой разум.

Слуги, что удерживали меня, были вялыми.

Глаза их то и дело закрывались. Скоро, совсем скоро, они впадут в сон.

И я с горечью подумала, что и моя маленькая сестренка, и Лия тоже уснут. Так и не откроют харчевню, как мечтали…

— О, о них-то и вовсе можешь не беспокоиться, — заметила Элениэль насмешливо. — Уже не о ком беспокоиться.

— Что?! — вскричала я, рванувшись из рук слуг. — Что ты сказала?! Что ты натворила?!

— Ничего, — беспечно ответила Элениэль, пожав плечами. — Но, кажется, на их кухне был пожар… ничего серьезного. Но не выжил никто.

На ее лице была написана неуместная, странная, маниакальная радость.

И я забилась и закричала в горе, оплакивая родных.

— Да что с тобой такое?! — вопила я, стараясь освободиться. О, если б мне это удалось!.. Меня и Золотая стрела не остановила бы. Я б вцепилась Темнейшей в глотку, даже если б эта стрела меня насквозь пробила! — Что с тобой не так?! За что?! Зачем ты

Элениэль пожала плечами, рассеянно рассматривая острие стрелы. Словно размышляя, а не пустить ли ее в дело снова.

— Просто так, — ответила она спокойно. — Чтобы их не было. Я так захотела.

— Позволь мне сходить к ним в последний раз, — умоляла я, заливаясь слезами.

— Не к кому ходить, — ответила она стервозна, с удовлетворением в голосе. — И не к кому. Там все убрали и вычистили. Ты и щепочки пепла не найдешь. Так что просто забудь. Тебе легче будет житься. Тебе еще вынашивать принца, моего жениха.

И она указала стрелой на мой живот.

— А если дочь? Если родится дочь?! — выкрикнула я.

— Тогда в расход, — хладнокровно ответила Элениэль. — Эй, заприте-ка ее в башне повыше! И не очень-то ее балуйте с едой и питьем. Она этого не заслужила!

Глава 50

Замок сверкал огнями. Играющая в нем музыка была слышна далеко.

Даже в моей башне.

Я смотрела на пир сверху, из омертвевшей древесной тюрьмы, и до меня доносились и радостные крики, и хмельное веселье.

Мне же на ужин выдана была сухая корка хлеба да чечевичная холодная похлебка.

Но и эту нехитрую еду я не могла есть.

Не хотела.

В скором времени над замком начали взлетать салюты. Подданные славили новую темную госпожу, как до того славили меня.

А в мою дверь тихонько постучали. Так, словно я могла отпереть. Так, как стучат, прося разрешения войти.

— Кто там? — в страхе и волнении спросила я.

— Я, князь Альфсол, — бы дан ответ. И я узнала голос одного из князей, с которым танцевала по велению Темнейшего. — Открой мне, Темная дева.

Открыть?!

Не мгновение мне захотелось горько рассмеяться. И напомнить, что я пленница в этих стенах!

Но под темным платьем, почти у самого ворота, я почуяла холодок.

И чуть не закричала от радости.

Талисманы, что дарил мне Темнейший, остались при мне!

Кто знает, почему их не отняли. Может, оттого что они были упрятаны под одежду, и никто о них не вспомнил. А может, потому что Элениэль думала, что они потеряли силу вместе с пленением Вейлорна.

Да только они при мне остались.

И ключ, и осколок души.

— Госпожа, открой! — повторил князь Альфсол с напором. — Скорее открой! Времени, чтоб медлить и предаваться страданиям, нет!

Я последовала его совету.

Вынула из-за пазухи серебряный наконечник стрелы, приложила двери. И та открылась с легким щелчком, как крышечка музыкальной шкатулки. Будто я и не в заточении сидела…

Эльфийский князь тотчас проник в комнату и прикрыл за собой дверь.

— Бежим! — без предисловий выпалил он. — Я здесь затем, чтобы вывезти тебя в безопасное место.

— Но зачем, — промолвила я безразлично. — Вейлорна больше нет. А я без него ничто.

— Затем, — сурово ответил князь, — что ты носишь «Осколок Души» Темнейшего. Значит, его именем можешь объявить его волю. Ты не ничто. Ты должна бороться!..

Мне снова вспомнились слова о том, что я должна быть сильной. Так он говорил, мой Вейлорн…

— Должна быть сильнее тех, кто сейчас поклоняется новой госпоже? — усмехнулась я. — Много там князей? Все? Они так могущественны и горды… Что я против них?

— Не суди, не зная всего, — строго ответил мне князь. — Не насмехайся и не презирай их. Они славят ее и кричат так громко затем, чтобы ты ушла незамеченной. И они же примут первый удар, когда она заметит, что птичка вылетела из гнездышка. Ну, скорее же! Решайся!

— Но что я могу сделать? — развела руками я.

— Собрать тех, кто не рад Темной Королеве, — ответил князь. — Кому-то ее ярость и сила придется по душе, но не всем. Лишь тем, кто хочет все решать огнем и мечом. Тем, кто втайне силой жаждет отнять что-либо приглянувшееся у другого. Тем, кто лучше выживает в хаосе, чем в мире. Прочие же желают жить и радоваться наступающей весне. Любить и растить детей.

— Одного кулона для этого маловато, — возразила я.

— Не кулона, — возразил князь. — Не только кулона, — поправил он себя. — Вейлорн перед тем, как золотая стрела его пронзила, спросил — хочет ли Элениэль узнать силу его темной мощи. Он призвал эту мощь. Я видел, как он звал ее. И покорится она лишь ему — или тому, кто отмечен его милостью. То есть, тебе. Значит, нужно найти место его силы и принять ее.

Ох, как задрожали у меня поджилки!

В мои руки Вейлорн вложил огромную силу и власть!

А кто я такая, чтоб совладать с ней?!

И смогу ли я?..

— Не лучше ли дождаться, когда Вейлорн проснется? — слабо возразила я. — И возьмет свою силу сам?

— Он не проснется, — горько ответил князь. — Без помощи Совета, без их магии, без их разрешения — не проснется. А Элениэль сделает все, чтоб Совет этого разрешения не дал.

Он со злостью ударил кулаком в стену.

— Одни только небеса знают, почему Совет одобряет все, что творит эта безумная женщина, — прошептал он. — Отчего Совету все равно, что станет с народом Древа! Ведь не все отведали сока пробуждающегося Древа, не все смогут дальше продолжить жить, без Вейлорна. Маниакане уже падают с ног. Они первые жертвы. Они не смогут работать в шахтах и копях. Не смогут валить сухостой, не смогут разгрести бурелом. Не обеспечат нас дровами и углем. Мы не сможем приготовить пищу. Не сможем обогреть жилища. Что это будет за жизнь?! Да и общество десяти избранных вельмож скоро наскучит. И что делать тогда?

— Разве Элениэль этого не знает? — удивилась я.

— Наверняка знает, — ответил князь. — Но она воистину безумна! Безумна! Я слышал, она послала гонцов к жиле, наполненной живым соком. Пока та не пересохла, Элениэль хочет взять весь ее сок и поить им тех, кто присягнет ей на верность. По глотку на каждого — она соберет армию, даже если до того ей присягать не собирались. И тогда она станет полноценной владычицей. И мы с ней не справимся. Никогда не справимся.

— Этого допустить нельзя, — произнесла я решительно. — Что ж, если нет Вейлорна, то есть я и осколок его души.

Князь поклонился мне, обрадованный тем, что я решилась.

— Приказывай, — торжественно произнес он.

— Вейлорн хотел спросить у Совета, как так вышло, что слово Элениэли стоят дороже, чем слова и воля Темнейшего, — произнесла я. — Вот это и сделаем.

— Совет, — произнес князь и содрогнулся. — Древнейшие… Они упрямы и своих решений не меняют. А за бунт могут ужасно отомстить нам.

— Они уже отомстили, — ответила я. — Послав нам Элениэль, которая слепа и

— Вейлорн мог бы, — нехотя согласился князь. — Хорошо. В конце концов, нам терять нечего! Идем.

На глаза мои навернулись слезы.

— Сначала… Я хочу повидать то место, где оставила свою сестру, — произнесла я.

— Но это может быть опасно! — возразил князь. — Я и сюда пробрался, дав немалый выкуп страже. А по дорогам Древа теперь могут разъезжать шпионы. И их деньгами не подкупить…

— Это место довольно далеко от дворца, — ответила я. — Да и пусто теперь. Что шпионам там делать? А нам все равно искать место силы. Почему б не начать с него?

Князь снова задумался.

— Я бы поискал у корней Древа, — заметил он. — В темных шахтах, которые давно покинули маниакане. В темноте, к которой давно никто не взывал.

— И все же, — настояла я. — Ты ведь тоже не просто так пришел сюда. Не только потому, что Элениэль тебе не нравится. Кто-то из твоих близких не получил глоток сока Древа, так? И уж никогда не получит — по крайней мере, из рук Элениэль?

Князь зло блеснул глазами, и я поняла, что попала в точку.

— Женщина? Твоя возлюбленная? — спросила я. — Ради нее это отчаянное желание вернуть все, как было?

— Своим безумным поступком Элениэль расколола народ Древа на две части, — грубо ответил князь. — Рассорила благородных, разлучила семьи. Этого не должно быть!

— Видишь, какую боль тебе причиняет разлука, — заметила я. — Мне тоже больно. Мою сестру она убила. И я никогда не увижу ее более. Но взглянуть на место, где мы с ней были вместе в последний раз, я могу.

— Хорошо, — резко согласился князь. — Собирайся и идем. Скоро рассвет; утомленные праздником, гости во дворце лягут спать. И мы проскользнем незамеченные.

Глава 51

Укрыв меня плащом, усадив впереди себя в седло, князь Альфсол выкрал меня, вывез из владений Элениэли.

И выпустили его без лишних вопросов.

Хотя мой олененок увязался за нами, и можно было б догадаться, кого он преследует, следуя за конем Альфсола.

От сока Древа олененок вырос, повзрослел. И уже не кроха, но юный олень с молодыми первыми рогами скакал вслед за нами.

— Какой верный зверь, — заметил князь, в который раз оборачиваясь, чтоб глянуть на моего олененка. — Это хороший знак. Но плохо, что он такой приметный. Нас могут выследить по нему.

— Когда мы укроемся в темноте, вряд ли найдутся те, кто его там увидит, — ответила я.

До моей старой кухни мы добрались очень быстро. Конь князя был резв, а многочисленные коридоры и залы Древа — пустынны. Никто нас не задержал в пути.

Увидев знакомые двери, чуть потемневшие от жара, я заплакала.

— Не нужно было нам сюда приезжать, — произнес князь, сожалея. — Что ты тут найдешь, кроме слез? Слез, что могут лишить тебя и сил, и решимости.

— Я не сверну с выбранного пути, — ответила я. — Но попрощаться мне нужно.

Мы спешились.

Я потянула за кольцо, открывая двери, и в лицо мне пахнуло не выветрившимся запахом гари.

Все стояло на своих местах, отмытое и отскобленное от копоти. Мебель, каменные столы. Только дерево стен было темным от огня, коснувшегося его.

— Наверное, это было хорошее место, — заметил князь, оглядываясь. — И многие сюда приходили. Тут пахнет специями. Даже сейчас.

— Пахнет специями?! — удивилась я.

Дверь в мою каморку была цела.

Не взломана, не топорщилась щепками. И заменена тоже не была.

Да она была незаметна, если не знать, что она там находится.

И около нее совершенно отчетливо пахло специями.

Сердце мое обожгла безумная, болезненная надежда.

Странный приступ заколотил мое тело так, что казалось — душа сейчас вырвется и улетит прочь.

— Лия! Юна! Откройте! — закричала я, заколотив кулаками в дерево, пронизанное опалами.

— Они мертвы! — воскликнул князь, обхватив меня и оттаскивая прочь от невидимой ему двери. — Возьми себя в руки! Это горе надо пережить, не позволяй ему опустошить твой разум!

— Нет, нет! — кричала я, заливаясь слезами и стараясь вывернуться из его рук. — Они там! Они живы! Они спаслись, они спрятались!

Князь скорбно молчал.

Он думал, что горе сломало меня.

— Отпусти же меня! Отпусти! Я должна убедиться! Должна проверить!

— Уйдем, — молил он меня, оттаскивая прочь от вожделенной двери. — Шум привлечет чье-нибудь внимание, и нас поймают!

Уйти так просто, не проверив?! Будучи в шаге от двери, не открыть ее?!

— Отпусти, дай убедиться! — молила я, крича и плача.

— Госпожа, ты сходишь с ума! — шептал князь, сжимая меня сильнее. — Нельзя давать горю отравлять тебя!

— Да пусти же меня!

Я с неизвестно откуда взявшейся силой оттолкнула его, вывернулась из его рук и бросилась к дверце.

Вынула из-за пазухи ключ-стрелу и приложила его к дверям трясущимися руками.

И двери отстали от косяка, открылись, выпустив еще более ароматное облако теплого воздуха с запахом специй!

А в лицо мне глянул остро отточенный наконечник стрелы.

И внимательный взгляд лекаря Сильвариса, натянувшего тетиву!

Слезы градом катились у меня из глаз. Я даже не могла разглядеть, что за выражение лица было у серьезно настроенного лекаря.

Но счастье коснулось моего сердца, и я чуть не задохнулась.

— Сильварис, это же я! — прошептала я одними губами, прижимая руки к груди и улыбаясь, как умалишенная. — Это я! Не стреляй!

Эльф, все еще напряженный, хмурый, медленно опустил лук.

— Кто это с вами? — грубовато спросил он, указав взглядом на князя. — Зачем вы привели его? Зачем открыли ему наше убежище?

— Не опасайся его! Он не враг нам!

— Те, что пришли сжечь это место, тоже врагами не назывались!

— А девушки?! — вдруг спохватилась я. — Где они?! Где Лия с Юной?!

— Под моей охраной, — кратко бросил Сильварис, кивком головы указав себе за спину.

— Юна оправилась? — спросила я.

Впервые за все время стыд укусил мою душу.

В своем счастье я забыла о сестре, и обо всех близких…

— Не так уж страшно она была больна, — заметил Сильварис. — Мой отвар ее излечил в два дня.

— Дея!

От радостного визга Юны у меня уши заложило.

Сереньким клубком она метнулась из темноты комнаты и повисла у меня на шее.

— Ты жива! Ты цела! — твердила она, всхлипывая и обнимая меня изо всех своих детских сил.

— О, ты тоже цела, милая моя, — шептала я, обнимая ее и целуя. — Но… но

Я взглянула в лицо Сильвариса. Не оттого ли он такой мрачный?!

— Служанки, что прибились к нам, — нехотя пояснил Сильварис. — Глупышки поверили, что им не причинят зла. И Лия…

— Лия пострадала?! — в ужасе вскричала я.

— Она хотела всех спасти! — затараторила Юна. — Одну, Розу, она даже умудрилась затащить в комнату! Но та уже была мертва. Стрела пробила ее сердце. А сама Лия ужасно обгорела, потому что кухню подожгли сразу.

— Обгорела! — в ужасе вскричала я. — Где же она? Что с ней?!

— Она спит, — ответил Сильварис. — Я ее лечу. Пройдет много дней и ночей прежде, чем боль покинет ее тело, а кожа снова станет гладкой и ровной. До того я не хотел бы, чтоб она просыпалась. Негоже ей видеть себя… такой. Не шумите, госпожа. Не будите ее. Потом я скажу ей, что вы о нас не забыли и приходили сюда. Она будет рада.

Я внимательно взглянула в глаза Сильвариса.

Он засыпал. Он безнадежно и быстро засыпал и боролся с вялостью, охватившей его, с невероятным мужеством. Забота о Лие его удерживала оттого, чтоб впасть в сон тотчас. Ну, и еще несколько болезненных, воспаленных порезов на запястье. Он нарочно не прикладывал к ним лекарство с обезболивающим, чтобы они его тревожили и не давали упасть в сон.

— Ты любишь ее? — с удивлением спросила я, припоминая хмурый лоб Лии, ее увядающее лицо старой девы, мелкие черты лица.

— Да, — ответил эльф просто. Без прикрас и без цветистых фраз. — И я все силы приложу, чтоб произошедшее показалось ей всего лишь страшным сном.

— У Сильвариса получается! — закричала Юна снова. — У Лии снова волосы стали отрастать, и лицо стало глаже, чище и светлее! Она скоро поправится, вот увидишь!

— Она никогда не увидит себя в зеркале изуродованной, — пообещал мне лекарь зачем-то.

Мороз пробежал у меня по коже, когда я представила себе обгоревшую девушку.

Я боялась увидеть ее. Боялась ее ран, черной обугленной кожи, стонов и хриплого дыхания. Это было слишком жестоко. Слишком бессмысленно. Слишком ужасно.

И стояла за этим Элениэль.

— Надеюсь, вы не против, что мы используем ваши специи, — заметил Сильварис. — Я хожу на охоту через черный ход, дверцу, что открывается за пределы Пня. Юна готовит нам с Лией бульон…

— Разумеется, я не против, — поспешно ответила я. — Здесь все ваше.

— Зачем же вы пришли сюда, если не проверить свои богатства? — не очень-то любезно поинтересовался Сильварис.

— Госпожа Темная дева, — вступился за меня князь Альфсол, — теперь носит часть души Темнейшего.

— О! А что же стало с самим Темнейшим? — удивился Сильварис. — То-то я чувствую слабость и тяжесть на плечах. Словно снежный тяжелый сугроб…

— Элениэль его погубила! — выпалила я с горечью. — И мы ищем его силу — его пробудившуюся силу, чтобы защитить всех, в том числе и вас, от того, кто сжег ваше жилище!

— Его пробудившуюся силу, — пробормотал Сильварис задумчиво.

— Ты что-то знаешь об этом? — спросила я.

— Я слышал, — медленно произнес Сильварис, — что внизу, у корней Пня, бьют барабаны и гремят мечи. И это очень страшно, тревожно и волнующе. Не осмелился бы я туда соваться! Злобой и неукротимой яростью веет оттуда. Я думал, это те, что нас пожгли, пошли очищать Пень от ненужных…

— Пень пробудился, — ответила я. — Теперь это Древо. Точнее, будет Древом, если мы сможем победить Элениэль. Ты пойдешь с нами?

— Он засыпает, — заметил князь Альфсол. — Вряд ли он нам поможет.

Сильварис, и точно, стоял на пороге комнаты и едва ли не шатался, сопротивляясь сну, что оковывал всех слуг Темнейшего.

— Если он уснет, — вскричала я, — Лия погибнет!

— Я не усну, — упрямо ответил Сильварис. Он был бледен и слаб. Но в руке его был нож — тот, что проведет по его телу еще одну полосу боли.

— Он не уснет, — повторил князь, вдохновленный упрямством лекаря. — Дай мне твой нож, охотник!

Клинком Сильвариса князь Альфсол провел на своем запястье глубокую кровавую полосу. И на руке лекаря — такую же. Соединив две раны, князь ждал, когда смешается их кровь. И сок Древа пробудит Сильвариса ото сна.

— Живи, лекарь, — произнес князь, отнимая свою руку от руки Сильвариса. — Любовь должна жить.

— Любовь должна жить! — радостно воскликнула я.

— Так где ты слышал звон мечей? — спросил князь.

— У темных шахт, — ответил Сильварис. — Раньше там добывали железо и серебро.

— Значит, на туда! — произнесла я. — Береги девушек, лекарь!

Глава 52

Дальнейший наш путь был и безопасен, и опасен одновременно.

Опасен тем, что нас видели многие.

Безопасен тем, что встречающиеся нам Темные слуги, маниакане не могли нас ни изловить, ни задержать.

Они еле стояли на ногах.

Темные Слуги так и вовсе не обращали на нас внимание. Они неспешно, на сколько хватало сил, брели из шахт, где приглядывали за маниаканами, обратно в свои жилища, чтобы покорно погрузиться в сон.

Еще на несколько веков.

В их глазах, сверкающих из-под шлемов, сверкала тоска.

Головы были уныло опущены.

И я слышала, как князь Альфсол скрипит зубами от бессилия.

Скоро мы погрузились так глубоко в Пень, что свет погас.

Дорога, по которой мы ехали, стала походить на заброшенную лесную. Тут переплетались старые одеревеневшие корни, покрытые мхом, и новые зеленые побеги. Но от холода они повяли, и вряд ли смогут вырасти…

Свет теперь исходил только от меня, и его еле хватало на то, чтобы немного осветить дорогу.

— Нам нужно остановиться и спросить совета у Вейлорна Тенебриса, — сказал князь.

— Каким образом? — удивилась я.

— Колодцы… лунные колодцы отражают мысли тех, кто не может быть рядом с нами, — ответил Альфсол. — Только б отыскать такой колодец! Ты заглянешь туда и позовешь дух Вейлорна.

— Но я не умею. Я никогда этого прежде не делала! — ответила я испуганно.

— Если не сможешь ты, то не сможет никто, — возразил Альфсол. — На твой голос дух Вейлорна откликнется охотнее всего.

Дух!

Это слово разрывало мне сердце.

— Что с Вейлорном? Куда Элениэль его упрятала? — спросила я. — Ведь не погребла же она его, в самом-то деле?

Князь Альфсол смолчал.

Или он не знал о дальнейшей судьбе Вейлорна, или не хотел говорить мне.

И от этого сделалось еще страшнее.

Скоро на обочине дороги, среди толстых мшистых корней и валунов мы заметили один из лунных колодцев. Небольшое и узкое строение из ослепительно-белых камней, укрытое изящной крышей от случайного камня или ветки.

— То, что надо! — воскликнул Альфсол. — Напоим коня и сами напьемся! Лунный колодец придаст

Вода в лунном колодце была невероятно светлая. Как серебро, перламутр и хрусталь. И звонкая — капли, срывающиеся с ведра вниз, били в волнующуюся воду, и наши отражения распадались.

— Выпей немного, — велел мне Альфсол. — Выпей… и загляни в колодец. Позови Вейлорна так, как будто он стоит далеко от тебя, но может услышать. Зови его и спрашивай, что нам делать дальше. Куда идти. Где тебя ждет его сила.

Что мне оставалось делать? Я повиновалась. Хотя в затею эту и не верила совсем.

Князь поднес ведро воды коню и моему олененку. Расседлал уставшего скакуна.

Я же осталась у колодца одна.

Желание увидеть Вейлорна было так сильно, что я, долго и напряженно вглядывалась в расходящиеся по воде круги, повторяя его имя про себя и умоляя ко мне прийти.

Долго ничего не происходило. Только мерно и звонко капала вода в колодец, завораживая меня своим ритмом, успокаивая и усыпляя.

И вдруг, почти задремав под звук звонкой капели, я увидела еще кого-то, склонившегося над колодцем.

Чья-то рука накрыла мою руку, лежащую на замшелых камнях, из которых был сложен колодец, а в сияющей воде я разглядела знакомые черты.

Богатые одежды, расшитые серебром и каменьями. И алое пятно крови на груди… След от предательского удара Золотой стрелы.

— Вейлорн! — вскричала я и подняла голову, чтоб увидеть его, стоящего рядом Темнейшего.

Но его рядом не было.

Только отражение в лунной воде.

— Вейлорн! — снова позвала я, заливаясь слезами. Ноги мои предательски дрогнули, и я упала бы на землю, если б не ощущение, что Темнейший держит меня за руку. — Вейлорн, где ты? Что мне сделать, чтобы тебя спасти?!

Вопросов было так много!

Я хотела выплакать весь страх, все сомнение и всю печаль. Хотела рассказать ему, что натворила Элениэль. Хотела порадовать новостью, что он скоро станет отцом, и пожаловаться на страх, что внушает мне Темнейшая.

Но времени было мало.

Это я поняла по знаку Вейлорна. Он указал на расходящиеся по воде круги, и я поняла, что свидание наше будет длиться до тех пор, пока стучат о воду капли.

А значит, нужно спрашивать поскорее, и о самом главном.

— Вейлорн, — прошептала я. — Где твоя сила? Где обещанная мощь, которая заставит склониться Элениэль?

Вейлорн поднял голову и глянул куда-то. Я последовала взглядом за ним, и увидела тонкую, почти затерявшуюся среди валунов тропку.

— Там, — прошептал Вейлорн. — Следуй туда, и ты найдешь силу.

— Но как мне ее себе подчинить? — спросила я. — Я даже не знаю, что это такое! Магия? Драконы? Что?

— Будь сильной, — ответил Вейлорн. — Такой сильной, будто ты бессмертна. Но помни о коварстве врагов. И сила покорится тебе.

— Как спасти тебя? — выкрикнула я. Капли били в воду все реже, все медленней и глуше. И отражение в воде стало бледнеть, таять. Только ощущение его горячей ладони на моей руке было все так же реально и свежо.

— Совет… — произнес Вейлорн.

— Что сделать?! — взмолилась я. — Не исчезай! Упросить Совет?

Отражение Вейлорна почти исчезло. Но даже в полупрозрачном призраке я увидела суровый блеск упрямых глаз.

Вейлорн грозился разнести Совет в щепки.

Спросить со старейшин, почему они допустили, чтоб его коснулась нечистая магия. Это его желание он перекладывает на меня?!

У меня в груди похолодело, будто ее клинок пронзил.

А Вейлорн глянул на меня еще раз, да так огненно, что, казалось, лунная вода сейчас закипит, и повторил:

— Будь сильной!

В отражении он порывисто шагнул ко мне и я, зажмурившись, ощутила на своих губах его поцелуй. Такой, каким меня наградил бы Вейлорн из плоти и крови. Страстный, сладкий и горячий, прожигающий волнующим возбуждением до самого сердца, как капля раскаленного металла.

— Будь сильной…

— Как я люблю тебя, мой Вейлорн… Для тебя я стану сильной. Такой же сильной, как Элениэль, и даже сильнее!

Слеза скользнула по моей щеке и оросила пальцы Вейлорна. Я чувствовала на своем лице его влажное прикосновение.

Но с последним ударом капли в воду растаяло и оно.

— Я люблю тебя, Дея.

Я вздрогнула и очнулась.

Князь все еще занимался лошадью, а в колодце не было никакого отражения. Только кипящий лунный перламутр.

* * *

Направление, указанное Вейлорном, князя очень удивило.

— Но там лишь старые, выработанные шахты, — произнес он, рассматривая дорогу, ведущую в темноту. — Да холод и мрак. Ты уверена, что именно туда нам надо?

— Именно так, — твердо ответила я.

Вейлорн велел мне быть сильной — так теперь самое время начинать.

Быть уверенной, командовать князем, вызвавшимся помогать, и готовиться подчинить себе силу Вейлорна.

И не сомневаться.

«Быть сильной, словно я бессмертна».

— А что там, в конце пути? — спросил вдруг Альфсол. — Он сказал, с чем придется иметь дело?

— Мне все равно, — ответила я решительно. — Вейлорн сказал, что не нужно сомнений. Значит, их и не будет. Ну, едем? Нужно поторопиться.

— А что дальше? — спросил Альфсол.

— Вейлорн хотел идти в Совет, — кратко бросила я.

— В Совет? — ужаснулся Альфсол. — Требовать ответы на свои вопросы?! Это глупо, глупо! Совет принимает решения, и не меняет их! Спорить с ними все равно что голову на плаху положить! Это значит навлечь на себя их гнев!

Я лишь упрямо мотнула головой.

— Вейлорн хотел не ответов, — сказала я жестоко. — Он хотел раскидать Совет, разнести его в щепки. И говорил об этом уверенно. Значит, он мог это сделать. Вейлорн не из тех, кто будет сотрясать воздух пустыми угрозами. А раз так, то сможем и мы.

Альфсол ничего не ответил. По лицу его было видно, что он в ужасе от этой затеи.

Но он все усадил меня в седло, и мы проследовали по пути, указанном Вейлорном.

Далеко нам ехать не пришлось. Вход в шахты был совсем рядом, может, в паре часов езды. И выглядел он не как дыра в скале, о, нет.

— Это похоже, — пробормотал изумленный князь, осадив коня на площадке перед входом и спешиваясь, — это похоже на врата в покинутый город эльфов! Неужто там кто-то живет?

— Как там можно жить? — удивилась я, разглядывая раскрытые каменные ворота. Они были и огромными, поражающие воображение толщиной и высотой створок, и прекрасными, украшенными тонкой резьбой и сверкающими золотыми вкраплениями. — Какие живые существа могут существовать в темноте, холоде и без пищи?

Я тоже соскочила с коня, и теперь мы с Альфсолом стояли у тайного входа, словно пара муравьев перед громадой скалы.

— Древнейшие, — с ужасом ответил мне Альфсол. — Такие же, что восседают в Совете. Все их дела и развлечения

— А вот и не угадал, путник, — послышался насмешливый шипящий голос. — Каких только глупостей не выдумают неразумные шкодливые дети!

Я так и подпрыгнула от изумления.

Мы с Альфсолом даже не заметили, как нас окружили. Еще бы! Ведь те, чьи стрелы сейчас смотрели на нас, носили мягкие кожаные сапоги и черные одежды, сливающиеся с мраком.

Лица у этих существ были черные. Глянцево-черные, будто умащенные дорогим и душистым ароматическим маслом. На высоких острых скулах, на гладких по-юношески щеках этих существ сверкали золотой пылью звезды и расцветали причудливо переплетённые золотые лозы.

И глаза у этих существ были золотые. Страшные, одержимые, жаждущие крови!

Древнейшие Эльфы были сколь ужасны, столь же и прекрасны своими тонкими чертами, в которых запечатлена была вся ярость и смелость этих земель.

— Так зачем вы потревожили нас своим смрадным дыханием? — зло произнес прекрасный и ужасный предводитель, тряхнув гладкими черными волосами. — Чего вы ищете в наших землях?

— Это владения Вейлорна Тенебриса! — отважно и дерзко воскликнула я.

Черноликий эльф рассмеялся, показав острые и длинные клыки.

Он был ужаснее всех. Слишком живой и юный, чтоб быть Древнейшим. Бровь его была пробита в трех местах тонкими золотыми кольцами сережек. В ухе поблескивало увесистое, но изящное золотое кольцо.

Переносица тоже была украшена каким-то золотым изделием.

Древнейший походил больше на бунтующего подростка, чем на мудрое существо.

— Ты не Вейлорн Тенебрис, чтобы я обсуждал с тобой эту тему, — прошипел он высокомерно.

— Вейлорн направил нас сюда, — набравшись духу, произнес князь Альфсол. — Он сказал, что тут его сила хранится. И нам она нужна!

— Зачем бы? — недобро прищурился черноликий.

— Навести порядок, — твердо ответила я. — Так, как сделал бы это сам Вейлорн.

— Мы не подчиняемся никому, кроме Вейлорна, — прошипел черноликий злобно и радостно. Будто радовался, что может ранить нас отказом.

— Ты подчинишься, Древнейший! — яростно зарычал князь, выступая вперед. — Перед тобой князь Альфсол и Темная дева, принадлежащая Вейлорну!

— Передо мной зарвавшийся сопляк и муха-однодневка, — яростно и презрительно рыкнул черноликий. — Я не подчиняюсь мусору под своими ногами!

И он вскинул лук, заряженный блеснувшей острой Золотой стрелой!

Он выстрелил.

В том, что он спустит тетиву, у меня не было никакого сомнения.

Жестокий до безумия, он убил бы нас без колебания.

Он так и сделал.

Да только в моих ушах прозвучал голос Вейлорна: «Будь храброй!».

И я метнулась вперед, оттолкнув от золотого острия князя.

Сама встала на пути Золотой стрелы. Точно такой же, какая поразила Вейлорна.

И та разбилась о невидимый кокон силы, окруживший меня прозрачным сиянием.

Удар Золотой стрелы был так силен, что князя Афсола откинуло на землю взрывом золотого острия. А черноликий припал на колено, закрывая лицо рукой от ранящих осколков.

Одна я осталась стоять ровно, хотя сердце мое неистово билось.

— Ты подчинишься, Древнейший, — произнесла я с напором. — Это воля Вейлорна Тенебриса. Он дал мне «Осколок Души». Поэтому ты подчинишься.

Черноликий убрал руку и нехотя склонил передо мной голову.

И его Древнейшие собратья тоже поклонились мне, припав на одно колено.

— Почему он сам не пришел за нами? — недовольный, пробурчал черноликий.

— Он пал, — ответил князь Альфсол, поднимаясь.

— От чего?! — удивился Древнейший.

— От Золотой стрелы, что пронзила его сердце, — ответила я.

— Что?! Это невозможно! — изумился Древнейший. — Золотые стрелы верны Вейлорну! Они не могли его предать!

— Значит, одна из них смогла, — заметила я.

— Кто поразил его стрелой?

— Темнейшая, Элениэль, — ответила я. И содрогнулась от отвращения. Здесь ее имя звучало как-то особенно тревожно и… страшно.

— Что за Темнейшая? — удивился черноликий. — Никогда не слышал этого имени. Откуда она?

— Говорят, из Западных лесов, из одного Древа оттуда.

— Чушь, — фыркнул древнейший. — Никогда не слыхал о Темнейшей с таким именем. Самозванка! Подлог и обман! Напялила чужую личину, втерлась в доверие, а сама непонятно кто!

— Но Совет благоволит к ней, — заметил Альфсол. — И любой ее каприз удовлетворяет, будто от ее желаний зависят все судьбы мира. Она пробудила Вейлорна ото сна, хотя на это не было его согласия. Она убедила Совет, что его род должно продолжить.

— И предложила себя, разумеется? — фыркнул черноликий. — Самозванцы так и поступают обычно.

— Неужто Совет так легко провести? — изумился Альфсол.

Черноликий прищурился снова недобро.

— Думаю, это весьма сложно, — ответил он после некоторого раздумья. — И даже невозможно. Если она касалась нечистой магии, это заметил бы любой.

— Вейлорн тоже так говорил. Но она не сама твоорила черные дела. Не своими руками. У нее есть помощник, — вступилась я. — Некромант. Он нечистыми чарами вернул Вейлорна из мира грез.

— Ах, даже так! — вскричал Древнейший. — Темная мерзкая тварь! Верно, хорошо упрятался, и они его не разглядели! Это объясняет многое, но не все.

— Так самое время спросить, — зловеще произнесла я. — Вейлорн хотел некроманта отловить, и Совет заставить на своей шкуре испытать всю боль нечистых прикосновений.

Черноликий глумливо усмехнулся.

Так, словно его забавляли предполагаемые страдания Совета.

— О, да, — протянул он, довольно щурясь. — Вейлорн мог это провернуть. И вполне заслуженно. Так чего же мы ждем?

— А вам не нужно собираться? — удивился Альфсол. — И созвать остальных? Десяток лучников с Золотыми стрелами — это много, но…

— Десяток? — расхохотался черноликий, и темнота подхватила его смех тысячами глоток. — Да тут нас десятки тысяч, мальчишка. Вся темнота, что ты видишь — это не мрак подземелий, это мы.

— И у каждого стрелы Золотые? — произнес Альфсол.

Я не видела его лица, он отвернулся, оглядываясь кругом.

Но я почуяла его дрожь. И только теперь поняла, как велика была армия Вейлорна, завещанная нам.

Древнейшие воины подчинялись ему. Оружие их было не только остро, но и волшебно, и умно. Оно могло поразить любое существо насмерть, будь то человек или маг.

И каждый воин мрака был ужасно, невероятно силен.

Так силен, что отважный князь Альфсол был перед ними крохотной песчинкой, которую они даже не заметят под подошвой своего сапога.

Вот что означала сила Вейлорна Тенебриса.

— Но как так вышло, что одна Золотая стрела предала его? — пробормотала я. — Оружие, от которого он не ждал подвоха? Чем можно было подкупить Золотую стрелу?..

Глава 53

Чтобы добраться до Совета, нам пришлось покинуть Пень и выехать далеко. Даже за пределы моего небольшого городка.

Да, снова Пень снова стал нем. Не Древом.

И от этого мне

Потому что я уже привыкла чувствовать себя частью этого странного обиталища эльфов. Я тоже радовалась грядущей весне, когда Древо расцветет и зазеленеет. Я ждала этого.

Я пила его сок.

А теперь все. Снова Пень. Снова мертвая холодная тишина… Снова шаг назад и сделать шаг к жизни Пень сможет, если повезет.

Если мне повезет, и я смогу уговорить Совет… Или разнести его в щепки.

Я упрямо стиснула зубы. Только не отпускать решимость! Только не сомневаться! И идти вперед! Я должна быть сильной.

Чтобы я ехала с комфортом, Древнейшие заседлали моего олененка. Жаль, конечно, что так скоро кончилось его детство. Но от сока Древа он стал могучим, взрослым зверем как-то враз. Но таким же трогательно-доверчивым и привязчивым.

— Возьми, — когда я уселась в седло и взяла поводья, черноликий вдруг вынул из колчана стрелу с золотым наконечником и протянул ее мне.

— Зачем? — удивилась я.

Древнейший прищурился.

— А как ты собираешься повелевать, если не чувствуешь Золотой стрелы? — насмешливо ответил он.

Его слова всегда полны злого, колкого, высокомерного смеха.

Он смотрит на меня не уважительнее, чем на лесную козявку у своих ног.

Высокомерно и снисходительно.

Но все равно подчиняется.

— Чтобы Золотые стрелы попали в назначенные им цели, — туманно пояснил Древнейший, — ты должна ими повелевать. Мало силы и умения рук — нужно, чтоб стрелы тебя слушались. Держи ее почаще в своих руках, эту стрелу. Дай ей понять, что твои руки решительны. Спрячь там, откуда легко достать.

Он снова гадко, издеваясь, улыбнулся.

Легко ему говорить. А как я дам понять стреле, что я настроена решительно?

— Мы поедем верхом, а вы как же? — спросил у Древнейшего Альфсол. — Успеете ли пешком?

Черноликий усмехнулся.

— Это ты успеешь ли за нами верхом, — ответил он. — Разве всадник может ускользнуть от надвигающейся ночи? Это ты поспел бы за нами, юный князь Альфсол.

Альфсол смолчал.

Но ему очень, очень не нравилось, что Древнейший над ним насмехается и дразнит…

Итак, мы выехали.

Князь Альфсол несся впереди, я вслед за ним на олене. А Древнейшие, обратившись в холодную черную мглу, следовали за нами.

Как будто время повернулось вспять, и зима снова вошла в силу.

Солнце раньше село, скрылось в черных тучах. Землю сковал лютый холод, в лица нам бил ледяной ветер с мелким колючим снегом, и мы въехали в город уже темной ночью, спешно отыскивая себе ночлег.

Князь Альфсол нашел приличную таверну, где сдавали комнаты. Хозяин чуть ли не на брюхе ползал перед Темным, готовый облобызать его сапоги.

Продрогших наших животных устроили на конюшне, дав им питья, сена и зерна.

А мы, покуда наши комнаты готовились для таких высоких гостей, устроились в зале.

Это не очень-то способствовало веселью.

Немудреная музыка, игравшая тут, как-то неуверенно сбилась с ритма и заглохла.

Люди стали воровато оглядываться, испуганно коситься на Альфсола. После утыкались в свою еду, втянув головы в плечи, и сидели тихо-тихо.

На меня ж такого внимания не обращали.

Служанка эльфа, что с меня взять. Подневольный Осенний Цветок.

Когда были готовы комнаты, Альфсол подошел ко мне.

— Нужно идти спать, — сказал он. — Завтра в путь с самого утра.

— Я еще посижу, — ответила я. Откровенно говоря, мне ужасно хотелось расслабиться, погреться у огня и отведать человеческого хлеба, по вкусу которого я так скучала.

— Тут подозрительные люди, — заметил Альфсол, склонившись к моему плечу. — Они могут навредит вам, Темная Дева.

— Ну, а я тут на что? — усмехнулся вдруг Древнейший. Его лик на мгновение проступил из окутывающего нас полумрака и снова исчез, растворился, обратившись в дымную тонкую тень. — Я всегда здесь. Не бойся, юный князь. Спи спокойно. Я прослежу за этими людьми.

Альфсол послушался и ушел.

После его ухода люди оживились. Разговоры потекли веселее и смелее, снова заиграла немудреная музыка.

И хозяин заведения, подобострастно кланяясь, принес мне чашку с похлебкой и краюху хлеба, за что получил монетку.

Наверное, эта монетка так раззадорила людей.

Я вдруг обнаружила, что все на меня оглядываются, пялятся, заглядывая мне в рот. Я чуть куском не подавилась!

А ко мне вдруг с обоих сторон на лавку подсели мои родители!

— Вон ты какая, разряженная! — прошипела мать, деловито меня оглядывая.

Отец меж тем крепко ухватил меня за руку и выкрутил ее так, чтоб я вырваться не смогла.

— Одежда добротная, — согласился с матерью отец.

— Значит, устроилась хорошо, — поддакнула мать, раздуваясь от гордости. — Весь город от зависти помрет, когда скажем, что тебя видели. Дочь наша — важная госпожа!

— Что вам нужно? — воскликнула я.

Но отец мне пребольно руку крутанул, да так, что я вскрикнула.

И зашикал.

— Тихо ты, не ори! — сурово велел он. — А то твой господин услышит!

— Я для того и кричу, чтоб он услышал, — в страхе переводя взгляд с одного на другого, произнесла я. — Не трогайте меня! Что вы хотите от меня?

— Да просто повидаться хотим, — ответила мать таким тоном, что мне стало ясно — это не просто свидание любящих родных. — Ты ж нам дочь, как-никак.

И ее ловкие руки полезли ощупывать мой пояс, отыскивая кошелек с деньгами.

— Где Юна? — меж тем сурово спросил отец, пока мать деловито и ловко меня грабила.

— Она… — еле пролепетала я, никак не приходя в себя от нахальства родных.

— Бросила девчонку, да? Эх… погибла, бедняжка! — притворно всхлипнула мать, продолжая шарить у меня по карманам. Лицо ее даже ни на чуть не опечалилось.

— Не могла присмотреть получше за сестрой? — вскипел отец. — Позволила уморить девчонку?! Ленивая дура! Могла б ее пожалеть, и вместо нее работать! Юне еще расти и расти!

— Что вы себе позволяете! — рыкнула я. Оторопь прошла, и я с удивлением увидела пару побирушек, что разбирали мою одежду, мои вещи, ища, чем бы поживиться.

Как крысы на помойке.

Без сожалений и стыда.

— Да не ори ты! — одернул меня мать. — Что такого? Все служанки, которым удавалось вырваться из Пня по делам, привозили что-то своим родным. Не забывали.

— Я вам ничего не привезла! — голос мой окреп. — Здесь все вещи мои!

— То-то и плохо! — сурово выговорил мне отец. — Не подумала о нас, когда в путь собралась! Плащ тоже снимай. Матери он пригодится, а ты у господина еще выпросишь.

— А это что такое?! — вскликнула мать. — Золото?! Дай сюда сейчас же!

Это она о стреле.

О ней-то я позабыла!

Стрела была припрятана под плащом, ближе к сердцу. Не знаю, отчего я так романтично ее расположила.

Да

И, конечно, поранила пальцы об остро отточенный наконечник.

— Ай! — по-простому, по-деревенски сунула их в рот, останавливая кровь и на миг оставляя мои вещи в покое.

Этого времени мне хватило, чтоб выхватить стрелу — я дернула ее вниз, за оперение, выдергивая из-под ремня, — и со всей силы всадить ее отцу в подбородок.

Рана была не смертельна.

Наконечник ударил меж кадыком и нижнечелюстной костью, в дряблую красную кожу, пробил язык.

Отец испуганно вытаращил на меня глаза, привстав и раззявив рот.

Из языка его текла кровь, золотое острие упиралось в небо.

— Старый паршивец! — прошипела я, рванув за древко ее так, что она чувствительно кольнула отца в небо. — Тебе ли стыдить меня за то, что я плохо заботилась о Юне? А сам ты хорошо о нас заботился?!

Отец мычал и таращил на меня глаза.

А мне казалось, что ярость льется из меня ядовитым светом, от которого у меня глаза побелели.

Послышалось осторожное бряканье. То мать дрожащими руками выкладывала обратно на стол то, что отняла у меня, так же перепугано тараща глаза, как и отец.

А за ее спиной, усмехаясь и поигрывая ножом, щекоча жирную шейку матери остро отточенным лезвием, стоял черноликий Древнейший.

— Ты верно поняла, о чем я тебе сказал, — произнес чернолицый, щуря золотые глаза. — Хороший удар. Стрела тебя поняла как надо.

Он склонился над плечом матери и, чуть ли не куснув своими острыми страшными клыками ее дрожащую шею, произнес:

— Все. Отдавай все, женщина. Что ты там припрятала в свой карман? Не то я вспорю тебе горло и заберу сам.

Мать взвизгнула и бросила на стол горсть монеток.

Отец же, нанизанный на мою стрелу, лишь тонко постанывал.

— Ну-у, — протянул черноликий, переведя взгляд на старика, — ты его хорошо напугала. Что дальше?

Я вдруг поняла, что моя стела надежно завязла у отца во рту. И забрать ее обратно — значит, еще больше его искалечить.

Древнейший выразительно поиграл бровями и чарующе улыбнулся. Его тонкие ноздри вздрогнули от запаха крови крови.

Брови у него тоже были золотые. Блестящие. Волосок к волоску. Как тонкая золотая стружка из-под резца ювелира.

Его золотой взгляд отчего-то подействовал на меня возбуждающе.

Ухватив стрелу крепче, я рванула ее, без сожалений и без колебаний, и отец закричал, воя, приплясывая, ладонь прижимая рану под подбородком и плюясь кровью.

Стрела осталась у меня в руке, но зато отец был свободен.

— Милосердно, — уважительно заметил черноликий. — Вон пошла, старая воровка.

Он оттолкнул от себя мою мать и на прощание чуть ткнул ей в задницу ножом, чтоб шагала веселее.

От этой ненужной жестокости она слезами залилась и заверещала. Но побежала за раненным отцом вприпрыжку.

— Хотели поживиться, — хохотнул Древнейший, провожая их взглядом, — а нашли себе проблем гораздо больше, чем добыча. Ранения долго придется залечивать. Да и поделом им.

Глава 54

Терпеть рядом с собой Мрака — так я окрестила черноликого Древнейшего, — было сложнее всего.

Он был невидим и вездесущ. Нигде и везде. Наблюдал за мной, смотрел и молчал.

Я даже спать ложилась одетая, не уверенная, что он не наблюдает за тем, как я раздеваюсь.

Он был… слишком мужчиной, чтоб сбрасывать его со счетов.

Мы выехали из города поутру, очень рано. И направились по дороге в Древний Лес. Там, в глубине его, и находился Совет.

Для моей Золотой стрелы Мрак дал мне колчан, совсем небольшой, как для ребенка, который не унесет много стрел.

Колчан был сработан на славу, выточен из дерева самшита, украшен искусной резьбой и оббит крепкой золоченой кожей. Ремни, при помощи которых колчан можно было повесить за спину, были из коричневой кожи с тиснением. Начищенные до блеска пряжки горели, как золотые.

А внутри того колчана была еще одна стрела с золотым наконечником. Оперение у нее было красивое, черное, отливающее синим. Я еще подумала — чтобы сделать эту стрелу, подстелили очень красивую птицу.

И даже застонала, понимая, для чего Мрак мне ее отдал.

— Ты напоила стрелу кровью, — подтверждая мои мысли, произнес он жарко. Так, что меня бросило в пот от страсти, заключённой в его словах. — Это хорошо. Она этого не забудет. Они это ценят.

Значит, и вторую мне придется напоить тоже…

А это означает только одно: драку, боль и смерть.

— Все верно, — подмечая мои раздумья, сказал Мрак. — Но стать Темной девой, верной подругой Вейлорна Тенебриса, можно только так. Готова ли ты к этому? Сможешь ли ты?

Трудный выбор.

Я смолчала, не ответила.

Но колчан от Мрака приняла.

Со стрелой.

По мере того, как мы углублялись в Древний лес, становилось все холоднее и темнее. Мы с князем Альфсолом ехали по дороге, а Древнейшие шли вокруг нас, пробираясь меж деревьями, практически не таясь.

И от их присутствия казалось, что ночь, расцвеченная золотыми волшебными звездами, спустилась на землю и запуталась в голых ветвях деревьев.

Ночевать мы останавливались в самых глухих местах.

Альфсол разбивал для нас шатер, а я слушала, как Древнейшие вокруг нас разбивают лагерь. Разводят призрачные костры и охотятся.

И тогда мне становилось жутко.

Что они такое? Живые существа, которым необходима пища, или темная магия, которая еще помнит, что когда-то была живым существом?..

Мрак не охотился никогда, как будто это занятие было ниже его достоинства.

Он сидел у нашего с Альфсолом костра. И ел тут же, то, что приносили ему прочие Древнейшие.

А иногда учил меня стрелять из лука. Но не золотыми стрелами, нет.

— Золотые стрелы любят живую кровь, — жутковато посмеиваясь за моей спиной и заставляя меня выше поднять локоть и сильнее оттянуть тетиву, бормотал он. — Деревянные мишени не для них…

Тетива впивалась в мои пальцы до боли. Почти до крови.

Я сжимала зубы, терпя, и оттягивая тетиву так далеко, как позволяли мне силы.

До жгучей ломоты в плечах.

И выпущенная стрела летела в цель.

Может, и не в «яблочко». Но в мишень я попадала.

— Хорошо, очень хорошо, — бормотал Мрак. Его пальцы касались ткани моего рукава, и мне казалось — по плечу ползет паук. — Еще?

Он подает мне стрелу.

Я привычным уже движением закладываю ее на тетиву, вскидываю лук, прищуриваюсь, целясь… и вижу золотой остро отточенный наконечник.

— Но… — бормочу я, и Мрак жестко сжимает мне локоть, веля поднять его выше.

— Она соскучилась по полету, — говорит он. — Нужно дать ей полетать. Целься!

Я перевожу дух и снова тщательно целюсь.

Дыхание Мрака

— А может, — вдруг говорит Мрак, — ты забудешь своего Вейлорна? Что он тебе? Всего лишь миг в твоей долгой жизни. Теперь долгой, — поправляется он. — Ты жить будешь долго. Очень долго. Год, два, десять, пятьдесят — и воспоминания погаснут. Тогда… тогда я буду тебя ждать. Ты можешь стать моей. Вейлорна не будет, и я стану свободен. У меня есть все шансы занять место в Совете. А это огромная власть. Больше, чем власть Темнейшего. Это сокровища всего мира. И все, чего пожелает душа. Ну?

Мишень плясала у меня перед глазами.

Руки дрожали то напряженья.

— Нет.

Стрела, яростно сверкнув золотом, с сочным звуком ударила в мишень, и Древнейший рывком за плечи повернул меня к себе.

— Почему так?

Его голос был пугающе-спокоен после его яростного рывка.

— Некрасив? — прошипел Древнейший, пугающе-яростно скаля свои острые зубы и сверкая золотыми глазами.

Я без страха оглядела его лицо.

Пожалуй, некрасивым его назвать было нельзя. Язык не поворачивался. Его глянцевая, иссиня-черная кожа, высокие скулы, золотые резкие брови… Он был завораживающе, по неземному красив.

— Не хорош для тебя? — продолжал допытываться он.

Я лишь качнула головой, дернула плечом резко, сбрасывая его руку.

— Нет.

— Так что же?

— Не люблю, — ответила я просто.

— Вейлорна любишь? — оскалился он.

— И всегда любить буду, — твердо ответила я.

— Из-за чего?

— Тебе не понять, — ответила я, пожав плечами. — Любят не за что-то. Даже не за красоту. Но за те мгновения жизни, когда хорошо. Когда ослепительно хорошо.

Мрак отшатнулся от меня. Глянул свысока из-под полуприкрытых век… и вдруг рассмеялся, кивая головой.

— Хорошо, хорошо, — произнес он.

Так же резко ухватил меня за плечи и повернул к мишени.

Она была поражена золотой стрелой прямо в центр.

— Твои руки тверды, как и намерения, — произнес он. — Стрела это почувствовала. Хорошо.

Но я чувствовала, как срывается и дрожит его голос.

Так, словно он душу обнажил и сказал о том, о чем мучительно думал и мечтал втайне.

— Ты действительно можешь освободиться от власти Вейлорна? — быстро спросила я.

Мрак удивленно вскинул брови.

— Разумеется.

— И стать членом Совета?! Если мы уничтожим старый Совет?!

— Разумеется. Я не привык лгать, — ответил Мрак мягко. — И верная подруга мне была бы кстати. Ну, так что?

— Нет, — снова ответила я решительно. — Если от меня что-то зависит… если я могу помочь, то лучше я пообещаю тебе место в Совете. Но не свое сердце. Над этим я не властна.

Глаза Мрака яростно сверкнули.

— Тогда пообещай мне, — произнес он торжественно, — что выпустишь обе стрелы в сердца Членов Совета. За меня!

— За Вейлорна, — ответила я. — Ради него я выпущу столько стрел, сколько понадобится.

Мрак снова пугающе усмехнулся.

Он закинул руку за спину и достал еще три стрелы.

Итого пять.

Пять членов Совета.

Что ж, если нужно — я их всех перестреляю. Вейлорн тоже этого хотел бы.

Глава 55

Совет был упрятан в самой черной лесной чаще.

О, как холодно, тихо и снежно там было!

Дерево, на котором Совет располагался, было огромно, необъятно и мертво. Его крона терялась где-то в низких снеговых облаках. И стерегли его такие же Древнейшие, какие пришли со мной.

Только лица были их ужасны.

Словно неживые тоже.

Словно стражи спали тысячу лет в гробницах, опутанные паутиной и засыпанные пылью.

— Экое жалкое зрелище! — протянул Мрак, посмеиваясь, хотя в лицо ему смотрели золотые наконечники стрел.

— Кто вы такие? — хрипло спросил один из стражей.

— А! — произнес Мрак, гордо вскинув голову. — Я вижу, твои глаза ослепли, засыпанные пылью. Ты уже не узнаешь меня?

Страж злобно оскалил острые зубы.

— Слуга Вейлорна Тенебриса! Что тебе нужно? — процедил он. — Здесь наши владения! Тебе здесь не место! Убирайся, или наши Золотые стрелы иссекут тебя до костей!

— Ваши стрелы! — насмешливо фыркнул Мрак, отводя от своего лица наставленную на него опасную стрелу, как будто это ветка над ручьем. — Таких стрел и у меня предостаточно. И их побольше ваших будет.

И это было правдой.

Окружив нас, заслонив нас с Альфсолом, Древнейшие нацеливали свои стрелы на стражей Совета.

Но не те, ни другие стрелять не спешили.

Ранение Золотой стрелой для них было смертельно опасно.

Даже самое пустяковое выпускало душу из тела…

— А еще, — продолжил Мрак, щуря высокомерные золотые глаза, — наши Золотые стрелы остаются верны нам и клятве. А ваши научились предавать и лгать. Так что я не был бы так уверен в том, что они по-прежнему без промаха будут разить твоих врагов.

— Это ложь! Ложь! — закричал в ярости страж.

— Да неужто? — усмехнулся Мрак. — Так сходи, посмотри на себя. Ты почти мертв. Ты предан. Тлен забирает тебя с собою.

— Это всего лишь зимний холод…

— Он говорит правду! — вступилась я, выступая вперед. — Одна из Золотых стрел пронзила сердце Вейлорна. Мы за этим и пришли к Совету — разузнать, как такое могло случиться.

Мутными, сонными глазами страж глянул на меня. В его взгляде я увидела страх.

— Если твои слова правда, — произнес он дрожащим голосом, — то преданы мы все. И всех нас ждет смерть!

— Кто из твоих воинов отдал свою стрелу? — спросила я. — У кого ее потребовал Совет?

— Все стрелы на месте! — воскликнул страж. — Я клянусь! Я в том уверен!

— Возможно ли, что выковали новую? — удивился Мрак.

— Этого не может быть! — горячо возразил страж. — Мы не разжигали огня в наших священных кузницах уже давно!

— Так где же Элениэль взяла Золотую стрелу, которой Совет разрешил ей воспользоваться?

Мрак глянул наверх опасным взглядом.

— Я не пущу тебя туда, — произнес страж уверенно. — Я дал клятву служить Совету и хранить его от вторжений. Что бы они не сделали, я поклялся их защищать.

— Тогда ты умрешь, — заметил Мрак.

И Золотые стрелы снова были хищно нацелены друг на друга.

— Никто не умрет! — вступился князь Альфсол горячо. — Ты пойдешь с нами, верный охранник. Твой народ предан — и ты вправе задать вопрос, отчего тебе за верную службу заплатили черной неблагодарностью. Говорить с Советом стану я, и обещаю быть почтительным и сдержанным. Клянусь!

Страж внимательно оглядел его.

— Что ж, пожалуй, ты прав, — нехотя признал он.

— Пойдем, потревожим покой этих зазнавшихся болтунов, — усмехнулся Мрак.

И мы пошли.

Ох, как это место мне напоминало странное и страшное здание суда!

Мы еще не успели подняться по долгой лестнице наверх, до площадки, где располагался зал Совета, а я уже знала, что увижу там.

Темные фигуры, склоненные

И голоса.

Страшные, скрежещущие, проникающие в голову. Пронзающие виски раскаленными гвоздями.

— Кто помел, кто потревожил наш покой, кто!..

От этих яростных голосов я зажмурилась, испытывая острое желание зажать уши руками. Только это не помогло б. Голоса звучали прямо у меня в голове.

Князь Альфсол ступил веред, под пристальным вниманием стража Совета и с поклоном уважительно опустился на одно колено перед пятью фигурами у стола.

— Кто это, кто это? — шипели неприятные голоса. Словно члены Совета были слепы и не видели посетителя. — Кто посмел приблизиться к нам? Как он посмел потревожит наш покой?!

— Нужда заставила меня прийти сюда, — склоняя лицо, произнес Альфсол.

Но Совет его словно не слышал.

Словно не хотел слышать.

— Прогнать, прогнать сию минуту! — шипели они.

— Выслушайте меня! — воскликнул князь в отчаянии.

Глаза его метались.

По лицу его было понятно, что что-то идет не так. Ох, совсем не так!

— Как ты посмел, мальчишка, — шипели недобро члены Совета, — явиться сюда? Ты недостоин говорить с нами! Мелкий червь!

— Кто впустил сюда этих странников? — спрашивал кто-то. — Кто клялся в верности, а сам впустил беду в нашу обитель? Кто дурно несет свою службу? Того настигнет смерть, смерть, смерть!

Страшные голоса грохотали и давили на плечи тяжким грузом.

От угроз, что они шептали, у меня голова закружилась. Я чувствовала себя так, словно выпила яду, и теперь умираю.

Весь мир вдруг закружился, закачался перед моими глазами.

Какие-то мелкие детали стали мне виднее, а какие-то важные и большие — уходили на задний план, размывались.

Я видела, как трепетали черные вуали на склоненных лицах Совета.

Но не видела ничего вокруг.

Видела их стол, но не могла понять, что на нам стоит. Лежат ли книги.

— Золотая стрела! — выкрикнула я, собрав в кулак всю свою силу, всю свою смелость. — Вы разрешили Элениэль взять Золотую стрелу, и она поразила Вейлорна Тенебриса! Так не долго было случиться!

— Кто ты такая, кто такая, — загрохотало над моей головой. — Не тебе решать, чему суждено случиться, а чему нет!

— Вместе с Вейлорном погибнет и весь народ Пня! — закричал, не вынеся, и князь Альфсол, подскочив на ноги. — С каких это пор Совет разрешает уничтожать эльфов просто так, по желанию одной-единственной женщины?!

— Проходимки, — подсказал Мрак услужливо.

— Ты не понимаешь замысла великих, — был дан ответ. — Так не суй свой длинный нос в дела Древнейших!

— Признаться, и я не понимаю, — проворчал Мрак. — А должен был бы!

— Золотая стрела, что нас предала, приведет к гибели всех ваших стражей, — выступил вперед и страж. — Тех, кто вам верен. Тех, кто принес клятву и честно служил вам. За что?..

Совет разразился криками, словно стая воронья.

— Верно служил нам и пустил в нашу обитель чужаков, — с издевкой кричали темные тени под трепещущими вуалями. — Вот кто несет смерть — пришельцы! Выстави их прочь и не смей задавать нам вопросы! Не смей! Не смей!

Это было очень страшно.

Сердце мое трепетало, как овечий хвост.

От ужаса, каким наполняли меня эти жуткие голоса, я не могла ни на чем сосредоточит свое внимание.

Но одна деталь меня все же привлекла.

Я вдруг как-то умудрилась увидеть руку, лежащую на столе. А рядом с ней — упавший кубок. И темное, как болото, пятно, растекшееся по столу.

Золотая стрела сама легла в мою ладонь.

И страж не успел на меня напрыгнуть, чтобы предотвратить выстрел.

Золотой наконечник сверкнул и пронзил насквозь фигуру Древнейшего, откинув на спинку высокого стула.

Безжизненный костяк, закинувший высушенный оскаленный череп кверху подбородком…

— Что!.. — вскричал страж, увидев жуткий остов, скрывающийся под нарядными одеждами.

Все мои Золотые стрелы очень быстро покинули колчан, и каждая разбила мертвое тело, откидывая от стола.

И голоса утихли, потому что Золотые стрелы прогнали духов, населивших останки, как личинки жуков населят мертвые стволы. Морок спал, наваждение ушло, и мы увидели, что зал Совета пуст, пылен, занесен лесным мусором.

— Мертвы!.. — выкрикнул страж, изумленный. — Мы служили мертвецам!

— Притом долго, очень долго, — сурово подтвердил Мрак. — Вот отчего тлен коснулся вас. Вы едва не ушли вслед за ними!

— Отравлены, — произнесла я, изумленная и собственной смелостью, и печальной судьбой Совета.

Кубок, что лежал на столе, верно, был полон яда. Тот пролился на каменный стол и выщербил его гладкость.

Но четверо членов Совета даже после смерти сжимали в кулаке свои верные Золотые стрелы.

У того, у первого, в кого угодила моя стрела, руки были свободны.

Одна ладонь его лежала на столе, а вторая бессильно висела вдоль тела.

— Украла стрелу! — выдохнул Альфсол, отшатнувшись. В глазах его плавал страх. — Безумная! Отравила Совет, навела морок, и украла стрелу, чтоб добиться своих целей!

— Они заслужили такой участи, — сурово ответил Мрак. — Коль скоро попали в ловушку одной женщины так просто! Глупцы…

— С ней не все так просто, — возразила я. — У нее есть тайный помощник, который искусно творит зло.

— Но она приходила сюда одна, — возразил страж. — Когда уговаривала Совет позволить ей разбудить Вейлорна. Одна звала его. Значит, зло из нее исходит.

— Этого быть не может! — взвился Альфсол. — Она чиста! Думаешь, мы такие же глупцы, как твой Совет?! Думаешь, мы не проверили, кто просится в невесты нашему Повелителю?!

— Думаю, что вы такие же глупцы, — подтвердил страж. — Совет глупцами не был, но подпустил зло близко.

— Это невозможно, невозможно! — закричал, горячась, Альфсол.

— Возможно, — тяжким голосом прекратил их перепалку Мрак. — Возможно, когда в одном теле живет две души. Безумие разрывает душу надвое, и одна чиста, а вторая может быть грязнее преисподней. Вот отгадка вашей тайны. Можно заменить и восстанови Совет. Можно вернуть Вейлорна, но избавить Элениэль от второй половинки души, грязной и жестокой — нет.

— Тогда, — произнесла я решительно, — нужно отправить эту душу туда, откуда она не сможет выбраться и причинить боль.

Мрак кивнул мне.

— Собери свои стрелы, — велел он хрипло. — Они еще не испили своей порции крови.

Глава 56

Стражи Совета пошли с нами.

Служить им сейчас было некому.

Совет, что они хранили, был убит. И стражи испытывали стыд и ярость оттого, что не смогли уберечь Совет.

И еще они жаждали мести. Самого сладкого блюда после горечи обмана и поражения!

— Смерть подкрадывается за нами, — произнес страж. — Мы не исполнили своего долга. Мы виноваты. Но я не хочу уйти в небытие просто так. Никто не хочет. Поэтому мы соберем остатки своих сил и отдадим их Вейлорну. Пусть он залечит рану

— Да будет так! — произнесла я.

У меня сердце рвалось из груди.

Разом погубить столько эльфов!

— Вейлорн хотел бы того же, — задумчиво заметила я.

— Вейлорн — Темнейший, — возразил мне Альфсол. — Он волен был избавить стражей от их клятвы и потом уничтожить Совет. Он мог бы и не убивать членов Совета. Просто изгнать их с позором, если на то б была б его воля. И никто бы не умер.

— А можно ли как-то спасти стражей? — спросила я.

Альфсол пожал плечами.

— Стыд и ярость пожирают их сердца. Какое утешение можно придумать, чтоб притупить эту боль? К тому же, их силы, собранные воедино, оживят Вейлорна вернее всего. Хочешь ли ты этого?

— Хочу всем сердцем! — горячо ответила я. — Но и спасти их желала бы!

Альфсол глянул на меня и тоскливо вздохнул.

— Мы с тобой слишком малые величины, чтоб что-то решать, — заметил он. — Древнейшие, силы, подчиняющиеся Вейлорну, добудут нам с тобой победу. Не мы.

Путь обратно был быстр.

Древнейшие и наших коня и оленя подпитывали своей силой, чтоб те не знали усталости.

И мы неслись сквозь лес и мрак, освещая свой путь факелами.

И явились мы в самое нужное время.

Не доезжая до города, остановившись на пригорке, за которым дорога сворачивала в лес, я увидела клубы черного дыма, поднимающегося в серое зимнее небо.

— Это что еще такое?! — вскричала я, осадив своего оленя.

— Город горит, — ответил Мрак, выступив из темноты как всегда неожиданно.

Его золотые глаза полыхали ярче огней, пожирающих дома.

— Что… что случилось?! Почему?! — выдохнула я.

Вихрем в памяти пронеслись лица всех знакомых, родных.

О родителях я не скорбела. Если б дело касалось только их, я бы спокойно развернула оленя и продолжила свой путь.

Но там были мои сестры и братья!

Младшие!

— Вероятно, так того пожелала Темнейшая, Элениэль, — усмехнулся Мрак.

— Каким нужно быть подлецом, чтобы согласиться выполнить этот приказ! — вспылила я. Мне чудились крики ужаса и запах горелой плоти.

— Не много эльфов, думаю, согласились разделить вечность и первую весну с Элениэль, — усмехнулся Мрак. — Там хозяйничают маниакане. Это их душный смрад доносится по ветру оттуда…

— Дала бессмертие манимаканам?! — ахнула я изумленно.

— Ну, это легко исправить, — промурлыкал Мрак, щуря золотые глаза. — Прикажете напасть и выбить из города приспешников безумной Элениэли, Темная дева?

Князь Альфсол напряженно вслушивался в наш диалог. Но встрять не осмеливался.

— Да! — резко вскрикнула я.

— Это дело для Золотых стрел, — прошипел Мрак страшно.

Он обернулся назад, махнул рукой, созывая темные силы.

И мимо меня словно река из черного непроглядного дыма полилась!

В этой реке только сверкали злотые наконечники стрел, собирающиеся испить много бессмертных душ…

Не выдержав ожидания, я подстегнула оленя и рванула вслед за Мраком.

— Куда?! — выкрикнул Альфсол в страхе. — Ты погибнешь, безумная!

И он рванул вслед за мной, подхлестнув своего коня.

И в мыслях не было у меня ввязываться в бой.

Я лишь хотела отыскать отчий дом и убедиться, что с братьями и сестрами все в порядке.

Мрак и его воины заполнили все улицы.

Маниакан, ломающих, жгущих и крадущих, выбивали десятками.

Они умирали, верно, и не поняв, откуда к ним явилась смерть.

Падали, сжимая добычу в страшных руках, будь то утварь, мешок монет или женщина.

Свой дом я нашла очень быстро.

Вокруг него валялось уже с дюжину тел. И бой уходил дальше по улице.

Я толкнула ворота, ощетинившиеся стрелами, как маниакан, так и воинов Мрака, и ворвалась во двор.

Двор был истоптан, но крови как будто б не было.

Я влетела стрелой по крытой лестнице на крыльцо, рванула на себя дверь.

В доме было темно, холодно. В глубине его слышалась какая-то возня, сдавленные не то стоны, не то мычание. Словно кому-то зажимали рот ладонью.

Привычным уже движением я выхватила стрелу из колчана и заложила ее на тетиву.

Продвигаясь по коридору, толкала ногой двери, я осматривала полутемные комнаты.

Но всюду было пусто.

Даже дети не прятались — а они обычно делали это очень шумно, пыхтя и громко сопя.

Теперь комнаты встречали меня пустотой…

И лишь в большом зале я нашла источник странной возни.

Я распахнула двери, и увидела, как на полу дерутся трое. Мать, отец и маниаканин, чьи черты мне были смутно знакомы.

Да это ж тот самый, что уже трижды должен быть мертв!

Тот, которого Элениэль послала меня изнасиловать!

Судя по всему, сюда его привел мой запах и желание отомстить.

Он собрал все добро, что смог унести в мешке.

Хотел ограбить дом. А обитателей его убить, судя по всему. Рядом, на полу, валялся затоптанный, затушенный факел в грязной луже сажи.

Дети, всхлипывая, сидели под столом, сбившись все вместе.

Отец, раненный мной, дрался за свои пожитки как лев.

Все-таки, он защищал свою семью, как мог. В моем сердце даже шевельнулось уважение и стыд за то, что я его ранила. Чуть не оставила семью без защитника!

Маниаканин насел на него и колотил кулачищами. Мать вцепилась в его плечи как клещ и пыталась стащить, но выходило у нее плохо.

Рана на подбородке отца открылась и кровоточила.

Но тут голос матери прорезал тишину.

— Забери детей! — вопила она, терзая куртку маниаканина. — Сожрешь их в своей пещере! Только деньги оставь! На что мы жить будем?! Мы с голоду сдохне-е-ем!

Ярость залила мне глаза, ослепила.

Я даже не слышала голоса воющих от страха детей.

Зато слышала треск натягиваемой тетивы и свист злой стрелы, пронзившей грудь маниаканина. Чуть ниже ключицы, воинственно задрав оперение вверх…

Ах, как жалела я, что стрела не выскочила из его спины и не ужалила в грудь и мать!

Но стрела не достала до ее сердца.

Маниаканин, захрипев, из последних сил стряхнул мать с себя.

Поднялся во весь свой могучий рост, надсадно дыша.

Ухватил стрелу… и не смог выдернуть ее из тела.

И сломать не смог.

Она крепко держала свою жертву.

— Снова ты! — прорычал он и попытался усмехнуться бледнеющими губами.

— Как ты выжил, — выдохнула я злобно. — Тебя должны были казнить!

Ох, как мне хотелось сейчас накинуться на него и колотить по лицу, по нагло ухмыляющимся губам, по глазам, которые я видела порой в страшных снах.

Я ненавидела это чудовищное грязное животное всей своей душой. За то страшное и стыдное, что он хотел со мной сделать. За то, что он жаждал

Зато, что он не видел во мне страдающую душу. И раздавить ее для него было все равно, что мошку размазать.

Наверное, будь у меня больше сил, я бы даже мучила его с удовольствием…

Но я понимала, что приближаться к нему опасно. Даже раненый, он силен. И легко свернет мне шею.

Он вскинул голову высокомерно.

— Я слишком ценен для госпожи, — ответил он через силу, задыхаясь и дрожа от боли. — Дороже, чем ты для кого-либо еще, негодная девка. Я верно служу ей. И буду служить… до последнего вздоха!

— Недолго тебе дышать осталось! Катись в преисподнюю, сволочь, — рыкнула я, выхватывая еще одну стрелу.

Выстрелить я не успела.

Маниаканин с ревом рванул на меня.

Его страшные руки сомкнулись на моем горле, и я лишь успела ухватиться за торчащую из его тела стрелу.

Страха и боли не было.

Я не боялась.

Я дралась. Сражалась за свою жизнь, как дерутся животные.

Я была маленьким животным в руках этого огромного, как медведь, монстра.

Но у меня были острые клыки.

Изо всех сил, яростно, злобно, я рвала стрелу, причиняя маниаканину боль и погружая ее все глубже в его тело.

Пока она не коснулась его сердца, и тот, всхлипнув, изумленный и побежденный, рухнул к моим ногам.

— Кончено.

Мрак оказался рядом снова внезапно, и я сообразила, что он всегда был тут. Но не вмешивался, предоставляя мне возможность напоить мои стрелы кровью самостоятельно.

Он ухватил стрелу за оперение двумя пальцами, некрепко. И теперь она покинула тело убитого легко, словно оно было из мягкого податливого теста.

Вынул стрелу и подал мне.

Из последних сил, с победным воплем, я оттолкнула тело, навалившееся на мои ноги. Ухватила грубо стрелу и, тяжело дыша, перевела взгляд на мать.

Та воровато застыла над поверженным отцом.

— Дочка, — ее губы растянулись в ненастоящей, фальшивой крокодильей улыбке. — Ты успела, ты спасла нас, хвала небесам! Не то нам конец… Погибли б от рук чудовищ, от голода б умерли…

— О, вы б не умерли! — со смехом произнесла я. — Я вижу тут много тех, кого вы сварили в большом котле, чтоб подпитать ваши никчемные жизни!

Решимость вернулась в мою душу вновь.

Я бросила стрелу в колчан, переступила через маниаканина.

— Прикажете уничтожить? — промурлыкал опасным, кровожадным голосом Мрак.

— Нет! — резко выкрикнула я.

Мрак, внимательно рассматривая съежившихся от страха людей, шагнул вперед тоже. Пожал плечами.

— Для чего они вам? — произнес он презрительно. — Ясно ж, что они не станут заботиться о детях так, как вы того хотите. Для них нет ничего ценней их собственных жизней.

— Я пока… не могу забрать детей с собой, — хрипло произнесла я. — Еще неизвестно, что там, в замке Темнейшего… как сложится…

Мрак резко развернулся ко мне.

Его золотые глаза засияли ужасно.

— А вот так говорить нельзя! — прошипел он чуть слышно, но яростно, как атакующая змея. — Нельзя даже мысли допустить, что мы будем повержены! Нужно направлять данные тебе силы и разить, а не сомневаться.

«Нужно быть сильной», — повторила я про себя.

— Тогда детей в обоз, — кратко и жестко велела я. — Заберем с собой.

— А этих? — Мрак кивнул на отца и мать.

Его кивок был слишком кровожадный. Слишком жадный. Слишком нетерпеливый.

— Я дарую им жизнь, — грубо ответила я, пресекая злобные желания Мрака. — Не хочу пачкать Золотые стрелы этой гнилой кровью.

Мрак недовольно поморщился.

Но приказу подчинился и слегка поклонился мне.

— Едем, — резко произнесла я. — Элениэль нас заждалась.

Глава 57

Замок встретил нас ледяной стужей, яркими огнями и звуками разнузданного веселья.

Кругом все было занесено снегом. То, что расцвело и распустилось раньше, сейчас умерло и было черно. Пень словно вымерз изнутри. Будто смерть коснулась его сердцевины костлявым пальцем.

И башня, в которой я была заключена, черная и высокая, как колонна, подпирающая небо, стояла, опушенная инеем и полузанесенная снегом.

Вокруг нее не было никаких следов.

Двери крепко примерзли к косяку и оледенели.

Решетка из сосулек настыла на них.

От вида этой башни меня передернуло.

Элениэль, заполучив Вейлорна в свои когти, забыла обо мне.

Вряд ли кто-то приходил бы ко мне, даже если б я кричала и плакала там, наверху. А если б и приходил…

От понимания того, что со мной могли сделать, кровь стыла в жилах.

И я не могла не посмотреть на Альфсола с искренней благодарностью.

Тот принял мой взгляд с легким поклоном. Да, он прекрасно знал, что спас меня.

— Вероятно, ты не умерла бы, — заметил он. — Но страдала бы от голода и жажды. И, вероятно, маниакане…

— Достаточно! — резко прервала я его. — Даже думать об этом невыносимо страшно.

— Не будем думать о плохом, — весело и легко вмешался Мрак.

Он снова словно вышагнул из ниоткуда. Появился рядом, сделав шаг из темноты.

На лице его застыло мечтательное выражение.

— Думаю, пора показать, кто хозяин этого замка…

И он скосил хитрые золотые глаза на меня.

Во рту у меня пересохло.

Я лишь кивнула.

— Да, — хрипло ответила я. — Идем и выгоним эту самозванку!

Мрак усмехнулся.

Его плотоядная улыбка не сулила ничего хорошего.

«Выгоним? — словно говорил весь его довольный вид. — О, нет уж! Этим она не отделается!»

— Тогда вперед, — весело сказал он.

— Вперед! — выдохнула я. Моя рука сама потянулась за стрелой, золотой наконечник удобно скользнул по изгибу лука…

Нас не ждали.

Древнейшие заполняли коридоры дворца, нещадно выбивая маниакан.

Эльфы, темные владыки, князья, попадались нам на пути.

Они лежали, словно мертвые, на лестницах и в переходах.

Замерзшие.

Заснувшие.

В гордом одиночестве или группами. Обнявшись и прижав к груди самых дорогих. В последний раз.

Рядом со многими стояли чаши с замерзшей в лед водой.

И я поняла — это были дары Элениэль.

Ее разрешение жить вечно, долго. Но с ней. Поклоняясь ей.

И гордецы это предложение отвергли.

Многие отвергли.

Те же, кто его принял, теперь сражались против Древнейших.

Но их было слишком мало.

И их доблесть очень быстро заканчивалась.

Что до маниакан — они и воинами искусными не были. Грубая сила, звериная мощь, и слишком мало ума. Древнейшие выбивали их, как загнанных в ловушку зверей.

Золотые стрелы пили кровь без меры.

А я шла, переступая через тела, шла по расчищенному Древнейшими коридору. И впереди меня ждала дверь в комнату…

Я не могла ошибиться.

Элениэль точно была тут.

В спальне Вейлорна.

Туда, в постель, она положила его, чтобы можно было

Там ей было удобно любоваться им.

Там никто не нарушал ее покой. Ведь войти к Темнейшим невозможно…

Никто не может сделать этого.

Кроме Древнейших.

От их стрел пали защитники Элениэль у дверей спальни. Кровью забрызгало створки дверей. И Древнейшие услужливо распахнули двери передо мной.

— А ну, убери руки от моего мужа! — рявкнула я, решительно врываясь в спальню и нацеливая свою Золотую стрелу на колышущиеся за темным пологом тени.

Элениэль ответила мне яростным шипением.

Она буквально упала с постели. Словно гадюка с сеновала.

Разинула красный рот, блестя безумными глазами.

— Негодная девка! — рычала она, терзая ногтями роскошный ковер на полу. — Как ты выбралась? Кто тебя выпустил? И как ты посмела войти сюда?! Это спальня Темнейшего! А ты не жена ему!

— И ты тоже, — яростно сверкнула глазами я. — Однако, Вейлорн говорил слова любви мне, не тебе. И силу свою он мне оставил. Так что лучше отойди от него.

— Не то что, — недобро протянула Элениэль.

— Не то узнаешь, кто тут хозяин, — рявкнула я. — И как хозяин поступает с негодными слугами, тоже испробуешь на своей шкуре.

— Ты здесь не хозяйка! — вскричала Элениэль, не вынеся.

Она подскочила, гневная, прекрасная. С пылающими глазами, с раскрасневшимися щеками.

— Я — Темнейшая! Я выше тебя! — надменно выкрикнула она. — Я могу раздавать приказы! Мне подчиняется Пень!

— Это ненадолго, — пробормотала я.

Элениэль усмехнулась.

— Вейлорн не может править, — произнесла она. — Значит, я заменяю его!

— Даже странно, — произнесла я медленно, рассматривая ее, — что такое прекрасное существо безумно до безобразия. Покажешь мне свое второе, уродливое, лицо? То, что ты прячешь? То, что творит зло за тебя, оставляя твои руки чистыми?

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — твердо ответила Элениэль.

— Твой советчик, — подсказала я. — Я думала, это негодный карлику. Уродливый некромант. А это ведь ты скрипучим голосом шепчешь слюнявые угрозы. Спорила сама с собой. Угрожала себе и издевалась. Когда бездонное безумие убедило тебя в том, что ты ничтожество? Почему ты стала слушать, что шепчут тебе злые голоса? Ну, покажи, кого ты прячешь у себя в душе!

— Ты смеешь, — произнесла Элениэль звенящим от гнева голосом, — обвинять меня… в безумии?! Да я скорее умру, чем приму на себя этот оговор! Эту ложь!

Она обвела комнату взглядом, и вдруг заметила, что все двери, что в ней есть, открыты.

И всюду стоят эльфы — древнейшие и те из ее соратников, кого пленили и связали.

И все на нее смотрят…

— Не-ет! — прошептала она, потрясенная, отступая. — Вы не можете верить в этот чудовищный оговор! Вы не можете!..

Я увидела, как ее рука, словно запутавшись в складках платья, таит, тянет что-то, вкрадчиво и осторожно.

И я поняла, что она достает стрелу…

Да, лука при ней не было. Но мы-то знаем, что он совершенно необязателен, если хочешь ранить Золотой стрелой, не так ли?

— Я не соглашусь с этим никогда! — вскричала Элениэль, отступая еще на шаг. Ее корежило и ломало, потому что она не могла найти ту силу, что убедила б ее союзников и Древнейших, что я не права. — Я скорее умру!..

— Значит, Элениэль умрет, — покладисто ответила я и нацелила на нее Золотую стрелу.

Разумеется, я не собиралась ее убивать.

Первый выстрел — словно ритуальный. Чтобы уничтожить не тело, но красивую маску, называющуюся Элениэль...

Золота стрела впилась Элениэль в плечо, и она ахнула, ощутив боль и кровь.

Ноги ее подкосились, она рухнула на пол, и ее искорежило судорогами.

Смотреть на это было жутко. Словно из красивой оболочки прекрасной эльфийки выбирается кто-то другой. Жуткий. Изломанный и неверно собранный.

Даже когда подоспевший Мрак выдернул из ее тела стрелу, ломать ее не перестало.

Руки и ноги ее гнулись под странными углами. Хрустели суставы. Выворачивались пальцы.

— Хы-ы-ы, — вырвалось из горла Элениэль.

Она, распластавшаяся на полу, глянула на меня исподлобья тяжелым, мутным взглядом. И отерла мокрые губы ладонью.

— Отыскала-таки меня, — процедило это жуткое существо.

— Ты плохо пряталась, — заметила я. Ужасно хотелось отряхнуться, словно само ее присутствие пачкало меня в нечистотах. — Так зачем ты все это затеяла? Зачем эти жертвы?

— Неужто непонятно? — осклабилась несчастная юродивая. — Я люблю Вейлорна!

Ее крик эхом отразился от стен.

Элениэль зарычала, застонала в муке, забила ногами.

— Я люблю его, я люблю его, я люблю его! — повторяла она, как заклинание.

Я покачала головой с горечью.

— Зачем?.. — только и спросила я. — Ты убила Совет — зачем?

— О, ты и об этом знаешь, — гнусно усмехнулась Элениэль. — Побывала там? Ну, неужели не понятно?! Они не хотели пускать меня к Вейлорну! Не хотели! Они видели… они насквозь меня видели! Говорили, что я одержима им! Говорили, что одержимость к добру не приведет! Старые замшелые пни…

— Как ты сделала это?

— Поднесла яда, — ответила она цинично. — Сказала, что это весенний сок Древа. Мой дар им.

— И они приняли?! Но как?!

Элениэль гордо усмехнулась.

— Не было еще случая, чтоб Темнейшие убивали Совет, — хохотнула она. — Обычно ведь они заодно — Совет и Темнейшие… Я, я первая, кто решился на это!

Лицо Элениэль стало жутким, холодным, почти мертвым.

— Я пресмыкалась, — страшно, холодно произнесла она. — Я ползала на коленях и плакала чтобы они поверили в то, что я покорюсь их власти, что я послушаюсь их и приму их решение. О, они думали, что могут мной управлять! Только это было не так. Они приняли мой яд потому, что думали — я хочу их разжалобить. Они думали, это подношение. Они и помыслит не могли, что я отважусь их уничтожить! А когда их не стало, никто уж не стоял между мной и Вейлорном!

— Но это не любовь! — воскликнула я, испуганная. — Это одержимость, это болезнь! Ради этого чувства ты погубила столько жизней…

Элениэль хитро прищурила глаз.

— Да? Разве? А ты поступила как-то иначе? — хрипло рассмеялась она. — Или твои воины с луками пришли во дворец по моему приглашению? Или все же убивать?! Так в чем разница между нами и между нашими чувствами?

— Отойди от Вейлорна, — произнесла я.

Но Элениэль наоборот кинулась обратно к постели и припала на грудь спящего.

— Никто нас не разлучит! — бормотала она одержимо, тиская скрюченными пальцами его одежду, обляпывая его светлое прекрасное лицо. — Ты мой, и моим останешься навсегда!

Она вскинула руку со стрелой, и, не усела я вскрикнуть, как она решительно и зло ударила ею в грудь Вейлорна.

Но вот незадача: стрела, ярко сверкнув наконечником, растаяла в руке Элениэль и утекла сквозь пальцы струйкой

И Элениэль лишь ударила Вейлорна сжатым кулаком.

— О, какая неожиданность, — проворчал Мрак. — Стрела предала и ее руку. Кто бы мог подумать. Удар лишили его смертоносной силы.

Элениэль испустила крик, полный ужаса, глядя на свои дрожащие растопыренные пальцы, сквозь которые утекло ее оружие.

Потом ее полные ненависти глаза глянули на меня.

— Все равно он мой! — рыкнула она.

Лицо ее уродливо исказилось до неузнаваемости.

Подскочив, она с ужасным визгом ринулась вперед, на меня.

И я снова подняла лук, целясь.

Вжик!

Первая стрела почти попала. Она прочертила глубокую кровавую полосу на лице Элениэль, от уголка губ к виску, но не остановила Элениэль в ее зверином броске.

Вторая стрела угодила ей в грудь. Элениэль вздрогнула, словно напоролась на стену. Лицо ее стало из одержимого удивленным. Но она продолжала наступать, хотя ноги ее заплетались.

И третья стрела попала в нее, куда-то в подмышку, когда она была уже в паре шагов от меня.

Вскинувшись всем своим вздрагивающим телом, Элениэль потянула ко мне руки в последнем отчаянном броске.

Я даже думала, что она вцепится в мою одежду.

Но перед ней вдруг ярко вспыхнул купол, заграждающий меня от ее нападения.

И спокойный голос Вейлорна, сияющим призраком вставшего меж нами, произнес:

— Ну, ты увидела, наконец, мою силу?

Глава 58

— Что за звук? Откуда он доносится?!

Элениэль, окровавленная и дрожащая, озиралась по сторонам.

Мрак кружил вокруг нее, выбирая стрелы из ее раненного тела.

Но она не видела его.

Не видела и Вейлорна, который стоял между нами и защищал меня от ее страшных рук.

Она била — но не доставала меня и удивлялась этому. Хотя все ее атаки отражал Вейлорн, отталкивая ее и хватая за тонкие запястья.

Но она не понимала, почему ее руки мерзнут, как от прикосновений льда, и вязнут в пустоте.

— Ведьма, ведьма! — кричала она. — Почему ты недосягаема?! Я до тебя доберусь, я вырву тебе сердце!

Мрак и Стаж стояли рядом, защищая меня.

Элениэль не видела их тоже.

Ее руки, пытающиеся уязвить меня, проходили беспрепятственно сквозь их тела, и они с интересом смотрели на нее.

— Кто ты? Что ты такое? — с интересом спросил Мрак, глядя на ее лицо, слепо кружащее вокруг защитной сферы.

Но она и его не услышала!

Она с криком и визгом рвала ногтями сферу, в которую меня заключили защитники. Но достать меня не могла.

— Проклятое существо, — глухо произнес Вейлорн. — Кто тебя так страшно проклял, женщина?

Этот вопрос она услышала.

Быть может оттого, что голос Вейлорна слился с монотонным гулом голосов стражей.

Они приступили к ритуалу.

Я слышала из голоса, славящие жизнь. Я видела, как их отлетающие в вечность души наполняют призрак Вейлорна силой. Он становился все более плотным, все более похожим на живое существо.

Сполохи света пробегали по его лицу, по нахмуренным бровям и сжатым крепко губам.

Его лик проступил яснее, сотканный из света и силы.

И измученная, окровавленная Элениэль встала, прикипев взглядом к любимым чертам.

— Вейлорн, — позвала она слабым голосом и попыталась коснуться его.

Но и это ей было не разрешено.

— Что ты натворила, за что тебя так страшно наказали?

Губы Элениэль дрожали. Глаза были застланы слезами, и сейчас она была похожа на жалкое, потрепанное, облезлое существо, чем на высокородную эльфийку.

— Чью личину ты присвоила себе?

Это походило на правду.

От слез, от судорожных рыданий и дрожи вся нечеловеческая красота сползала с Элениэль, как расклеившаяся бумажная маска.

— Ты… убила Темнейшую? И ее проклятье тебя настигло?

Элениэль и на этот вопрос не ответила. Да ее ответ и не нужен был.

— Ты глупа, жестока и самонадеянна! — гневно выдохнул Вейлорн. — Пролить кровь Темнейшего эльфа и думать, что тебе удастся сохранить это втайне?!

— Ее кровь проросла во мне, — шепотом призналась Элениэль, испуганно тараща глаза. — И заразила меня любовью к тебе. Я не хотела… я лишь хотела избавиться от той, которой восхищалась, и завидовала. Я знала, что мне никогда такой не стать! Я думала — ототру кровь с рук в ручье, и мое злодеяние будет сокрыто. Но потом увидела тебя, Вейлорн. И пропала…

Призрак слушал ее молча, сурово.

Не перебивая и не выкрикивая свою ненависть.

— Она не умерла, нет! Она словно поселилась у меня в душе и заставляла идти к тебе. Нашептывала мне в уши страстные слова о своей утраченной любви. Она тосковала, кричала и плакала. И в эти дни я убегала, не разбирая дороги, хотела спрятаться от ее упреков, слез и проклятий. Но от себя не убежишь… Она гнала меня обратно, заставляя подходить к тебе близко, очень близко… И жестоко наказывала, когда мне это не удавалось. Я страдала! Я всякий раз обмирала от страха, думая, что кто-то поймет, что я сотворила. Но все равно ходила среди эльфов. Не могла и дня прожить, не видя тебя. Такого спокойного и прекрасного… Я чуть не сошла с ума от горя, когда ты погрузился в сон. Я готова была ждать веками!.. Но ты не желал жить. Что мне оставалось делать?!

— Пойти и умереть самой, — жестоко ответил Вейлорн. — После того, что ты натворила, смыть с себя проклятье в водах ручья.

Губы обманщицы Элениэль разъехались в адской усмешке.

— Что, — выдохнула она со скрипучим хохотом. — Умереть? Сейчас, когда я добилась так много? Когда я изменилась, стала тем, кем и мечтать не могла?

— Чего ж ты добилась? — горько спросил Вейлорн.

Глаза Элениэль жутко вспыхнули.

— Власти! — выдохнула она. — Разве нет? Нет больше Совета. Никто не в праве осудить меня. Есть союзники и верные слуги. И ты, Вейлорн, ничего не можешь мне сделать. Потому что ты — почти мертв. А я жива и сильна, как никогда!

Голос ее загрохотал.

Ее тело вдруг начало расти. Головой она почти коснулась потолка, и страшно захохотала.

— Она ведь не только свою любовь отдала мне. Но и силу…

Множество острых Золотых стрел полетело в нее, но она отмахнулась от них, как от назойливых насекомых.

— Верно, тебе суждено терять тех, кого ты любишь, Вейлорн…

Огромной рукой она потянулась к сфере, в которой я была заключена.

Золотые стрелы продолжали ее осыпать, но теперь, при таком громадном росте, они жалили ее словно крупные иглы. Больно, но не смертельно.

Их уколы лишь раззадоривали ее.

Чудовище взревело ужасным голосом. Ее пальцы сомкнулись на сфере, и я услышала тонкий хрустящий звук. Словно крошится сухая тонкая глина.

Пальцы ее коснулись моей головы.

От страха я закричала.

Но некая сила снова остановила руку Элениэль на расстоянии от меня.

Я чувствовала жар ее пальцев.

Но они не коснулись меня.

Элениэль страшно закричала и отдернула руку.

На ладони ее зияла сквозная рана.

Кровать под откинутым пологом была пуста!

А прямо передо мной стоял Вейлорн, закрывая меня собой от монстра! И в его руках было верное оружие, та самая пика, которой он отбивал меня когда-то от разбойников!

Но ее светлому лезвию текла темная кровь.

Живой, во плоти…

От радости я вскрикнула.

Я могла протянуть руку и дотронуться до него. Но не время было обниматься.

— Ничтожество! — прорычала обозленная Элениэль сквозь зубы. — Червяк! Я раздавлю тебя! Тебе не сравниться со мной! Проклятья не победить простым оружием!

— Это мы еще посмотрим, — пробормотал Вейлорн, крепче сжимая оружие.

Его пика рванула вперед и снова поразила Элениэль, вырвав из ее пальцев кусок плоти.

И от этого коварного удара Элениэль как будто б уменьшилась.

Боль заставила ее отступить еще на шаг.

В ее глазах плавал страх.

— Все равно верх будет за мной! — прокричала она в ярости. — Сколько ты сможешь еще размахивать своей никчемной иголкой?

— Столько, сколько ты сможешь вынести боли и страданий, — рявкнул Вейлорн.

— Я раздавлю вас!

Элениэль занесла ногу над нами.

Но Мрак выдернул меня из-под ее удара.

А Вейлорн безжалостно пронзил насквозь ее подошву своим оружием.

Элениэль закричала от мучительной боли.

Теперь, после трех ударов, Золотые стрелы жалили ее силнее.

Элениэль яростно выдергивала их из рассеченной кожи, но каждая рана несла ущерб и чудовище уменьшалось в размерах.

Взревев, Элениэль кинулась к выходу, расталкивая нападающих.

Она и лучников с Золотыми стрелами хотела подавить ногами.

Но разве можно растоптать дым?

Они исчезали, ускользали от нее, и появлялись в другом месте, снова с луками и стрелами наизготовку.

Оставляя кровавые следы, Элениэль бросилась вперед, вон из замка.

А Древнейшие ринулись за ней, как охотники за загнанной дичью.

Не знаю, на что рассчитывала Элениэль.

Или она думала, что ей удастся убежать от погони. Но кто может обогнать наступление ночи? Древнейшие были всюду с нею. Дымным мраком окружали ее, заглядывая в глаза и шепча ей на уши страшные обещания.

И она с воплями ужаса отбивалась от Древнейших, крутясь на месте и разгоняя сгущающийся вокруг нее мрак.

Но это не помогало.

Я выскочила на балкон, чтоб увидеть финал этой странной схватки.

Далеко Элениэль не ушла.

Пересекла дворцовую площадь, сбежала по лестнице, оставляя кровавые следы за собой.

Вейлорн неумолимо следовал за ней, крепче сжимая свое оружие. Древнейшие следовали за ним темными тенями. Не один из них не смел больше ранить Элениэль. Видно, это право Вейлорн оставил за собой.

От его ярости, казалось, воздух кипел и плавился. Или мне это показалось?

С каменистой тропинки потек, журча, ручей, омывая израненные ноги Элениэль.

Закапали ледяные наросты на опаловых стенах. Заклубился пар.

И Элениэль закричала во весь голос, когда под ее ногами прорезалась зеленая яркая весенняя трава. А само место сделалось похожим на какое-то другое.

Где похоронена несчастная возлюбленная Вейлорна?

Этого мы не узнаем.

Никто не узнает.

Но магия и преследователи вывели преступницу на террасу, в которой бил поземный ключ в небольшом углублении, обратившемся в пруд.

Плотный серый туман клубился над парящей водой. И где-то несмело пели птицы, пробравшись в эти края, отошедшие от многовековой стужи.

Бежать дальше было некуда.

Элениэль, израненная, в истерзанной одежде, навалилась на дерево и некоторое время стояла, тяжело дыша, набираясь сил.

Шаги Вейлорна неумолимо приближались. Под его ногами скрипели мелкие обломки разноцветных опалов, плескалась вода.

— Весна все-таки пришла в эти края, — пробормотала Элениэль.

Она прижалась лицом к оттаявшей коре дерева и с жадностью вдохнула весенний острый аромат.

— Мы могли бы быть с тобой счастливы, Вейлорн, — произнесла она.

Вейлорн догнал ее и теперь стоял молча за ее спиной. Не разил.

— Я любила бы тебя вернее и преданнее всех, — продолжила Элениэль. — Мой разум, получив твою любовь, успокоился бы. И я подарила бы тебе вечность, полную счастья. Я ведь просто хотела счастья.

— Не бывает счастья, в основе которого лежит убийство, — возразил Вейлорн. — И черная зависть.

Усталая задумчивость исчезла из черт лица измученной Элениэли.

Рот ее снова исказился злобным оскалом. Глаза вспыхнули ненавистью.

— Ты не понимаешь, глупец! — прокричала она, оборачиваясь к Вейлорну. — Ты не умеешь ценить! Это я сделала для тебя! Я готова была на все — ради тебя! Я!..

Договорить она не успела.

Вейлорн легко взмахнул вооруженной рукой, и остро отточенное лезвие снесло голову Элениэли с плеч.

А ее тело повалилось, бездыханное, в первую весеннюю траву.

Вейлорн отшатнулся от нее, словно это было самым жутким, что он видел в своей жизни.

— Нужно ее сжечь, — хрипло велел он материализовавшемуся рядом с ним Мраку. — Чтобы даже памяти не осталось…

— Ее могилу никто и никогда не найдет, — пообещал ему Мрак. — Но есть вещи и поважнее.

— Поважнее, да, — пробормотал Вейлорн, оглянувшись.

За его спиной стоял его замок и ждала его возвращения его женщина.

— Совет, — напомнил Мрак. — Его больше нет.

— У нас будет свой Совет, — уверенно произнес Вейлорн. — Но это мы решим немного позже!

И он поспешил обратно по той е тропинке, что привела его сюда.

Вода разлилась веселым ручейком. Она текла по камням, смывая с них кровь и следы Элениэли, будто бы ничего и не было.

Глава 59

— Дея! Дея!

Вейлорн звал меня, как влюбленный мальчишка, спеша по ступеням наверх, в замок, где ждала его я.

Он бежал, а следом за ним шла весна. Она проникла сюда в горячем сердце пробудившегося ото сна Владыки и с каждым его шагом завоевывала все вокруг.

Становилось все теплее. Звенела веселая капель и просыпались замерзшие упрямы, отвергнувшие власть Элениэль и так и не принявшие из ее рук чаши с соком Древа.

И Древо, наше Древо!

Теперь я абсолютно была уверена, что оно по весне расцветет и оживет!

— Дея!

Вейлорн ворвался в спальню, где оставил меня.

— Дея…

Древнейшие закрыли почтительно за ним двери, забрали его оружие с собой.

Ибо к женщине не водят с оружием — это шепнул мне Мрак, уходя последним и оставляя своего господина со мной наедине.

— Моя храбрая Темная дева…

Он обнял мое лицо горячими ладонями и жадно припал к моим губами своими.

Не в силах сдерживать слезы радости, я обхватила его за шею, охмелев от сладости

— Ты спасла всех нас, — Вейлорн через силу разорвал поцелуй. Голос его ликовал. — Ты услышала, ты поняла меня! Ты смогла!..

— Я очень хотела увидеть тебя вновь, мой Темнейшие господин, — смиренно ответила я, стыдливо опустив глаза.

Волшебный мерцающий свет, пробиваясь сквозь стекла распахнутых окон, серебрил наши очертания, превращая комнату в зачарованное царство.

Вейлорн, тёмный эльф с глазами, глубокими как ночные озёра, стоял передо мной.

Его красота казалась сотканной из сумеречных теней и звёздной пыли. Его сердце билось чаще, чем обычно, а в груди клубилось чувство, слишком мощное, чтобы держать его взаперти.

Он привлек меня к себе и тихо произнёс:

— Дея… Все века, что я прожил, все пути, что прошёл, вели меня к тебе. Я не знал, что душа может гореть так ярко — до боли, до трепета, до священного трепета перед чудом, которым ты являешься. Ты — мой свет во тьме, моя тайна, моя истина. Я люблю тебя. Люблю каждую линию твоего лица, каждый изгиб твоего тела и каждый порыв твоей души, каждый вздох, что срывается с твоих губ. Я думал, это чувство закрыто для меня навсегда, но ты оживила меня. Не только тело, но и душу.

Я подняла взгляд.

В моих глазах, полных слез, похожих на два бездонных омута, отразилось сияние далёких созвездий.

Улыбка, робкая и счастливая, тронула мои губы.

Я не ответила словами. Слова были слишком грубы, чтоб выразить мои чувства. Вместо этого я крепко прижалась к его груди, и Вейлорн обнял меня, крепко, бережно, словно я была самым драгоценным сокровищем во всех мирах.

Несколько мгновений мы стояли так, слушая счастливое биение сердец друг друга, пока я не отстранилась чуть-чуть и не прошептала, глядя ему в глаза:

— Вейлорн… У нас будет ребёнок.

Мир замер.

А затем взорвался миллионами красок.

Вейлорн на мгновение потерял дар речи, а потом его лицо озарила такая светлая, такая искренняя радость, какой он никогда прежде не испытывал.

Он снова прижал меня к себе, закружил в объятиях, смеясь и шепча на ухо слова благодарности — судьбе, звёздам, всему сущему за этот дар.

— Моя любовь, — выдохнул он, осторожно поглаживая мой живот. — Ты даришь мне больше, чем я мог мечтать. Мы будем вместе, всегда. И наш ребёнок вырастет в мире, где есть любовь — настоящая, вечная, как звёзды над нами.

Мы снова обнялись, слившись в едином порыве счастья, а ночь вокруг них, казалось, дышала благословением, шелестела медленно распускающимися листьями Древа в такт нашей радости и мерцала в глазах, полных любви и надежды.

Никто б не посмел нас потревожить в эту ночь.

Я слышала песни просыпающихся и ликующих эльфов. Музыка текла неспешной рекой, но не убаюкивала, а будоражила, заставляла кровь быстрее бежать в жилах.

Вейлорн же горел страстью.

Ему не терпелось прикоснуться ко мне и овладеть моим телом, но он сдерживался.

Он неспешно, почти церемонно, снял с меня одежду, и снова склонился, чтоб поцеловать мой живот, подрагивающий от волнения.

Я слышала, как оживает дворец.

Где-то растапливали печи, чтоб избавить его от вечного холода.

А мне было жарко от ласки и поцелуев Вейлорна.

Его горячие ладони ласкали мою кожу. Жадно сжимались на округлостях моего тела и тревожат мои чувствительные точки.

У его губ чудесный вкус.

Он забывает меня забыт о стыдливости, которая одолевает меня всякий раз, когда Вейлорн раздевает меня.

Голова моя кружится, в висках грохочет пульсирующая кровь.

И все тело отзывается на ласки Вейлорна приятной, ломающей болью. Жаждой, которую может удовлетворить только он.

Его пальцы жестоки.

Они рисуют на моей полыхающей коже причудливые узоры, как бы нечаянно задевая и дразня острые соски.

Проводят вдоль позвоночника, и я понимаю, как это выглядит.

От этих касаний я начинаю извиваться, будто лишившись остатков разума и стыда. Я молчу, но мое тело умоляет, чтоб Вейлорн овладел мною.

Он укладывает меня в постель, и я чуть не рыдаю оттого, что сладкая пытка продолжается. Его пальцы исследуют мое тело, губы оставляют россыпи мягких, теплых следов на коже.

Дыхание его опаляет тонкую, нежную кожа на моих бедрах, и я подаюсь веред, выгибаюсь, стараясь уловить его ласку жаждущим пульсирующим местечком, требующим любви так мучительно, что я мечусь будто в беспамятстве, уже не пытаясь скрыть своих жалких стонов.

Движения его стали порывисты и резки.

Рывком он перевернул меня на живот, и я замерла в предвкушении.

Его ладони огладили мою поясницу, хищно сжались на ягодицах.

— Ты моя, — напомнил он мне властно. — Навсегда останешься моей. Учись быть покорной, когда это нужно.

Он овладел мной сильно и жестко, так, что я вздрогнула от резкого толчка в свое тело и закусила губу, чтоб не кричать.

Но Вейлорн хотел моих криков так же яростно и жадно, как я хотела его власти надо мной.

Его ладонь коварно скользнула под мой живот, меж расставленных ног. И мне показалось, что я проглотила огненный шар — так зажгло в груди, и там, в месте, которого он касался.

В жизни не испытывала такой жгучей, невыносимой ласки!

Я кричала, о, как я кричала!

Мое тело словно жило своей жизнью, отдельной от разума.

Оно словно в огне пылало. Корчилось, дрожало, вжималось на Вейлорна.

Я изо всех сил искала положения, при котором мне будет не так чувствительно.

Не так жгуче.

Не так невыносимо.

Но не находило его, а только усугубляла все. И сходила с ума в потоке охвативших меня ощущений.

От жаркой возни кожа моя покрылась каплями пота.

Я дрожала в руках Вейлорна, как раненной животное. Как испуганная лань.

А он и не думал меня щадить.

Он вколачивался в мое тело с влажными шлепками. Он наполнял мое естество ощущением невероятного сладкого и пугающе-бесстыдного наслаждения.

Он властвовал надо мной. Заставлял терпеть, когда было нестерпимо.

Укрощал мое брыкающееся тело.

И я замирала, когда удовлетворение растворяло мой разум.

Сил у меня не оставалось даже на то, чтобы надышаться и стоять на коленях.

Но Вейлорн был неумолим и ненасытен.

— Только я решаю, когда достаточно, — шепчет он жарко.

Я лежу, растерзанная, навзничь и уже не могу сопротивляться.

Только слушаю свой бешеный пульс и чувствую, как Вейлорн, посмеиваясь, касается моего измученного тела губами.

Ловит горячим ртом соски.

Спускается ниже, оставляя дорожку поцелуев на подрагивающем от бешеных ударов сердца животе и властно разводит в стороны мои колени.

— Я понял. Там у тебя самое горячее, самое чувствительное местечко.

Он касается

Я выгибаюсь, словно тугой лук, и кричу — потому что не ожидаю касания его губ там.

Потому что там — словно обнаженные нервы.

Он ласкает меня мягко и безжалостно одновременно.

Заставляя меня сгорать от стыда и от блаженства.

И когда в моем теле снова разгорается пожар, предвещающий неземное блаженство, Вейлорн вдруг прекращает свою изощренную пытку.

Он подминает меня под себя, наваливается всем телом и жадно овладевает мной.

Так резко и жестко, что от одного этого у меня перед глазами вспыхивают белые звезды.

Он движется в моем теле, продолжая это невероятное наслаждение, которое я выдыхаю рваными грубыми стонами. Мне хочется кусаться и царапаться, как хищному зверьку.

И я безжалостно кусаю Вейлорна в плечо, мстя ему за подаренное невероятное наслаждение.

— Ты моя, Дея, — шепчет он, тяжело дыша, наполняя горячим дыханием мои волосы. — Моя, и так будет всегда.

Глава 60

А потом настало время и для государственных забот.

Ибо пробудилось Древо, а вместе с ним и все те, о ком Вейлорну надлежало заботиться.

Мои братья и сестры…

Их Вейлорн велел устроить в лучшие семьи, которые дадут детям лучшее воспитание. Научат их ремеслам. Разумеется, жить во дворце они не будут.

Я — Темная дева. Мое место рядом с Темнейшим.

Но все должны иметь свое место в этом мире. Все должны работать и приносить пользу.

И мои братья и сестры когда-нибудь обретут собственные лавки в Древе, где будут либо ковать лошадей, либо изготавливать оружие и стрелы, либо шить, стирать и готовить пищу.

И если им захочется, они вполне смогут уйти обратно в наш городок.

Судьба рабов их миновала. И мать с отцом не продадут их в недобрые руки. Они вольны будут сами выбирать свою судьбу.

Сразу же после решения судьбы моих родных Вейлорн подозвал князей, среди которых особенно был выделен Альфсол, и объявил им о том, что Совета больше нет.

— Нет больше силы, что разрешит споры и оградит от беды, — произнес Вейлорн. — И потому нам нужен новый Совет. Те, кто будут помнить о коварстве Элениэль, и те, кто будет хранить и защищать наш народ от смерти.

И он попросил Мрака занять место за столом Совета.

— С радостью, — ответил Мрак, сдержанно поклонившись. — Но только вместе с моим названным братом.

И он указал на Стажа.

Тот выжил в страшный час, когда Древнейшие отдавали свою силу Вейлорну.

Или же хитрец Мрак смог как-то уберечь его.

Да только Страж был не рад этому.

— Я должен уйти вслед за моим народом, — хрипло произнес он. — Стыд жжет меня невыносимо. Я обманут и предан! Я не сдержал своей клятвы!

— Значит, будешь в Совете бдителен, как никто, — произнес Вейлорн сурово. — Служи. Суди. Храни. И восстанови свою честь! Редко кому выпадает второй шанс. Тебе он дан. Так не потеряй его и не отказывайся зря.

Что ж, приказы Вейлорна не обсуждаются.

И Страж промолчал, почтительно поклонившись и отойдя в сторону к Мраку.

Третьим членом Совета стал Альфсол.

— Ты смел и справедлив, почтителен и высокороден, — заметил Вейлорн. — И очень умен. Даже мудр. Общее благо для тебя выше предрассудков. Я очень хочу назвать тебя своим другом и наградить тебя по заслугам.

Альфсол поклонился.

— И я буду рад служить тебе и всему нашему народу! — сияя, произнес он.

Вейлорн обвел избранных взглядом.

— Теперь вас трое. И вы можете избрать себе еще двоих в помощь, — произнес он.

Мрак сощурил хитрые глаза.

— О, да, — произнес он. — А можно ли в Совет… человека?

— Человека? — изумленно повторил Вейлорн.

— Человека, — подтвердил Мрак тягучим, чарующим голосом. — Такого же сильного и решительного, как твоя Темная дева. У людей горячая кровь. Они смелее нас.

Вейлорн изумленно пожал плечами.

— Такого не бывало еще. Но… Если ты найдешь такого, то отчего нет? — произнес он.

Вейлорн разрешает это.

Мрак поклонился.

В его золотых глазах я вижу хитрый блеск.

Хочет ли он взять моего брата или сестру в Совет?

Это мне неведомо.

Странное чувство меня посещает. Я вспоминаю, как Мрак предлагал мне стать его женщиной. До сих пор не знаю, проверка это или его настоящее желание.

Мне чудится тень сожаления в его хитрых золотых глазах. Верно, он не шутил.

Но узнать это мне теперь не придется.

Новоявленный Совет исчезает из виду, отходит в сторону по правую руку Вейлорна, кланяясь и сжимая оружие.

А потом приходит и наше время.

Вейлорн подзывает меня к себе, и я, вспыхнув горячим румянцем до ушей, подхожу к нему.

Он берёт меня за руки и смотрит в глаза — долго, пристально, словно пытается прочесть в моей душе все тайны, что я хранила.

В его взгляде — не только сила правителя, но и невероятная, живая теплота, которой я прежде не замечала.

— Ты была рядом, когда наш мир трещал по швам, — тихо произносит он. — Ты не отступила, не дрогнула перед опасностью. Ты — опора, что нужна мне теперь больше всего.

Я чувствую, как сердце бьётся чаще, а дыхание становится прерывистым.

Вокруг нас замирает время: князья, советники, стражи — все словно растворяются в тени, оставляя лишь нас двоих в свете закатного весеннего солнца, пробивающегося сквозь раскрытые окна Древа.

— Я предлагаю тебе не просто место любимой женщины рядом со мной, — продолжает Вейлорн, и голос его звучит твёрдо, но мягко. — Я прошу тебя стать моей женой, Темная дева Дея из рода людей. Разделить со мной бремя правления, силу и судьбу.

Это не просто слова любви. Да, я понимаю это.

Это официальное предложение.

Такие не делают наедине.

Это объявление воли Темнейшего для всех. Не только для меня.

По залу прокатывается шёпот — изумлённый, восхищённый, осторожный. Кто-то склоняет голову в почтительном поклоне, кто-то переглядывается, не веря своим ушам.

Наверное, в памяти собравшихся темнейшие никогда не женились на женщинах из людей. А спутницы Темные девы — это было так давно, что почти превратилось в сказку.

Кто-то выкрикивает хвалу.

Но я не слышу ничего, кроме биения собственного сердца и дыхания Вейлорна.

Мы находимся близко-близко друг от друга. Так близко, что я могу своей щекой коснуться его щеки. И мир вокруг нас словно не существует.

Я поднимаю взгляд, встречаясь с его глазами, и киваю — сначала едва заметно, потом увереннее.

— Да, — шепчу я, и этот звук, словно искра, разжигает в зале ликующие возгласы. — Да, я стану твоей женой.

Вейлорн улыбается — впервые так открыто,

— Пусть будет так! — провозглашает он. — Сегодня мы празднуем не только новый Совет, но и новую эпоху. Эпоху нашей силы. Эпоху возродившегося Древа. И все это сделала ты. Маленькая и хрупкая женщина. Ты спасла меня и смогла подарить долгие века жизни всем нам.

Музыка раздаётся словно из ниоткуда — звонкие эльфийские арфы переплетаются с глубокими нотами тёмных флейт.

Мои братья и сёстры, уже обретшие надежду на будущее, улыбаются и хлопают в ладоши. О, им-то особенно весело! Вместо побоев, злобного лая и тычков — долгие, долгие годы жизни. Ведь никто не посмеет обидеть родных Темнейшей, супруги Вейлорна Тенебриса!

Даже Страж, стоящий в стороне, чуть заметно кивает, словно одобряя выбор Темнейшего.

Вейлорн поднимается и делает какой-то едва заметный знак.

И его личные слуги тотчас приносят бархатную подушку, а на ней — серебристый венец с темными дымчатыми блестящими камнями.

— Этим венцом я называю тебя Темнейшей, — произнес Вейлорн чуть слышно.

Он бережно возлагает украшение на мою голову, поправляет серебристые звенящие цепочки и снова заглядывает с любовью в мои глаза.

На мои плечи накидывают мантию — такую же роскошную, как одежды Вейлорна. Из черного бархата, расшитого серебром и переливающимися на свету алмазами, опушенную мехом чернобурки.

Вейлорн сам застегивает серебристую застежку на моей груди и оправляет складки одеяния.

— Да будет так, — бормочет Мрак, кланяясь.

Вейлорн подает мне руку, и я вкладываю пальцы в его ладонь.

Он разворачивает меня лицом к собравшимся.

От волнения я едва могу различать лица. Все они сливаются в одно цветное пятно.

И все же некоторых я отчетливо вижу.

Храбрый и верный лекарь Сильварис тоже приглашен.

Он всего лишь Темный слуга. Невысокого звания. Но его сегодня тоже чествуют. Вед когда-то он здорово выручил меня.

Сильварис склоняет передо мной голову, а я готова броситься ему на шею и расцеловать его.

Рядом с ним, подпрыгивая от счастья, смеется и хлопает в ладоши Юна.

Ее он спас; вылечил, помог от чистого сердца, хотя тогда, когда он за нее взялся, я была всего лишь служанкой, на долю которой выпало слишком много неприятностей.

Юна похорошела, одета дорого, хоть и просто.

И глазами стреляет по сторонам, разглядывает эльфов. И кажется, кому-то строит глазки.

Лия тоже стоит рядом.

Она немного бледна, ее коротко остриженные волосы спрятаны под чепцом.

Но следов от ужасных ожогов на ее лице нет.

Да и выглядит она прекрасно. Свет любви зажег в ее глазах новое, теплое и мягкое выражение. Сильварис исцелил не только ее тело, но и душу.

Не знаю, как ему это удалось. Не знаю, какими притираниями смывают ожоги с кожи. Только это было чудо. И я была рада за всех них троих.

— Идем, — торжественно и радостно произносит Вейлорн. — Для нас всех наступила весна. Древо ожило. Все окна распахнуты. И мы должны поприветствовать весну и начало жизни.

Мы идём вдоль зала, а гости склоняются перед нами — не как перед правителями и подданными, а как перед символом того, что даже самые разные силы могут найти общий путь.

И я знаю: это только начало. Начало чего-то великого, что мы создадим вместе.