Стальная Анна. Возвращение отверженной наследницы

Глава 1

Стальная Анна. Возвращение отверженной наследницы

— Щигры, Щигры, станция Щигры! Громкий и надтреснутый голос проводника вывел меня из полудрёмы. Я кое-как выпрямилась, стараясь не кряхтеть — молодой дворянке не к лицу. Чай, не сотрудник музея предпенсионного возраста с артритом, радикулитом и прочим списком диагнозов. — Щигры, барышня! — специально для меня повторил проводник, заглянув в купе. «Вот что мзда животворящая делает», — хмыкнула я про себя. Одарила дядьку улыбкой и вежливым «Благодарю». Поправила шляпку, выглянула в не самое чистое окно и не удержала тихий вздох. Домики, утопающие в пене цветущих садов; ватага несущихся наперегонки с поездом босоногих мальчишек; телега, запряжённая сонной лошадью; причудливые башни облаков в ярко-синем небе…

Провинция-с. Родина Анны Никитичны Стародубцевой, старшей дочери уездного помещика, отправленной мачехой с глаз долой — а именно, в Москву, в Елизаветинское училище. Нет, я ценила: могли бы и в монастырь упечь. А так девица Стародубцева даже получила какое-никакое образование. Правда, поймала в дурно отапливаемых помещениях воспаление лёгких и лишь чудом выкарабкалась из затяжной болезни. Доктор Новицкий, лечивший больную, позже признался, что видит в её выздоровлении руку Провидения. Кто знает, может, так оно и было? Потому что вместо тихой Анечки из забытья вышла я — Анна Никитична Стальная, одна из многочисленных жертв пандемии, случившейся сто двадцать лет тому вперёд.

Под воспоминания, шальным эскадроном проносившиеся у меня в голове, поезд с оглушительным свистом, шипением и грохотом начал тормозить. Вагон тряхнуло раз, другой. У сидевшего напротив коллежского секретаря Валериана Тимофеевича, с которым я познакомилась в пути, свалилось с носа золочёное пенсне; где-то расплакался младенец. — Щигры! — торжественно объявил проводник в последний раз, и поезд, окутанный дымом и паром, остановился.

Багаж мой был невелик: ридикюль да саквояж, который (за упомянутую мзду) мне позволили везти в купе. Потому в отличие от большинства пассажиров второго класса, я не встала в очередь за вещами у багажного вагона, а сразу направилась к извозчикам, поджидавших седоков на привокзальной площади.

Прежняя Анечка, пожалуй, питала бы наивные надежды, что за ней пришлют кучера. Я смотрела на ситуацию более трезво: если судить по доставшимся мне воспоминаниям, удивительно, что ей в принципе отправили письмо с известием о серьёзной болезни отца и весьма скромной суммой на проезд. Потому добираться до Лозовки, где находилось имение Стародубцевых, планировала полностью самостоятельно.

— Эй, извозчик! — Барышне следовало быть более робкой и скромной, однако я решила оставить это до лучших времён. — За сколько до Лозовки довезёшь? Русобородый мужичок в красной рубахе и лихо сдвинутом на затылок картузе спрыгнул с козел. Лошадка у него была ухоженная, коляска, хоть и порядком исцарапанная, не вызывала мыслей о том, что развалится на ближайшем ухабе. Потому из всего «контингента» я выбрала именно его: пусть возьмёт дороже, зато довезёт нормально. Увы, так думала не я одна. Только мужичок открыл рот, чтобы ответить, как в наш разговор вмешался третий. — Пятнадцать копеек до Лозовки! — бросил подошедший к нам мужчина. Был он тёмно-рус, гладко выбрит и одет «по-благородному». В руках держал трость и небольшой чемодан, однако бесцеремонность мгновенно выдала в нём человека недворянского воспитания. Я собралась со всем возможным холодом обратить внимание нахала, что его «здесь не стояло». Однако извозчик меня опередил. — Дык тут эта, барышня вот тоже ехать собралися. — Барышня? — Незнакомец наконец удостоил меня взглядом и припечатал: — Барышни без сопровождающих на извозчиках не ездят! Мне до зуда захотелось осадить нахала в духе склочной тётки из очереди в поликлинике. Тем не менее я сдержалась — не стоило подтверждать хамское мнение хамским поведением — и, подчёркнуто игнорируя незнакомца, повторила обращённый к извозчику вопрос: — Так за сколько довезёшь до Лозовки? Назови любую цену, я заплачу. На лице мужичка отразилась борьба жадности с порядочностью, от которой он аж крякнул. А затем выдал: — За рупь довезу вас обоих сразу! Как раз по писят копеек с каждого выйдет. Согласны, ваш-благородия?

Глава 2

— Пятьдесят копеек? — возмутился незнакомец. — Да ты никак совесть от жадности потерял? Здесь не больше десяти вёрст, а за десять вёрст вам двенадцать копеек положено! — То не нам, ваш-благородие. — Мужичок ни капли не обиделся. — То почтовым сток положено. А мы народец маленький: то есть седок, то нету седока. Вот и стараемся, как могём. — Деньги драть! — ядовито дополнил незнакомец. Тут я решила вмешаться в бессмысленную дискуссию и твёрдо постановила: — Хорошо. Я плачу рубль, и ты везёшь меня в Лозовку. Одну. На фоне цены железнодорожного билета этот рубль был сущей мелочью, и не важно, что в моём тощем кошельке лежала всего-то десятка. Как говорил великий комбинатор, «это всё равно не деньги».

Закономерно, что незнакомца моё предложение разозлило (я даже почувствовала себя отомщённой за «не барышню»), а у мужичка заблестели глаза. — Хорошо, душегуб, — сквозь зубы бросил мой соперник за коляску. — Будет тебе рубль за двоих. И не вздумай!.. (Мужичок открыл рот, явно собираясь изменить цену)...Не вздумай на попятный идти, если неприятностей не хочешь! «Интересно, кто же он такой? — против воли заинтересовалась я. — И в Лозовку едет… Надеюсь, не к Анечкиному папА, как здесь принято выражаться». — И мысли не имел, ваш-благородие, вот вам крест! — Извозчик отличался крайней сообразительностью. — Рупь так рупь, за двоих так за двоих. Прошу, барышня. Он помог мне забраться в коляску, а мой настырный попутчик проделал это сам. Затем извозчик закрепил наш багаж на горбке, запрыгнул на козлы и с лихим посвистом щёлкнул вожжами. Лошадка послушно тронулась с места, и нас затрясло по ухабам.

Я решила, что буду по возможности игнорировать навязавшегося попутчика. Выведать, кто он и зачем ему в Лозовку вряд ли вышло бы — уж больно «сердитым», как выражалась кухарка училища, он был. Да и не положено было барышне начинать разговор первой. Потому я отвлекалась от тряски рассматриванием неспешно сменявшихся пейзажей: сначала деревенских видов, а затем зелёных холмов, лугов и полей, между которых вился серый просёлок. Лицо обдувал тёплый ветерок, солнышко грело, птички пели — словом благодать. Если, конечно, не думать, куда и по какому поводу я ехала.

***

— Ты должна понимать,

Глава 3

— Ать, х-холера! Тпр-р-ру-у! Отвлекая меня от воспоминаний, коляска подпрыгнула так, что я едва язык не прикусила. И судя по немедленно последовавшему ругательству извозчика, а также крену на правую сторону, последствия этого скачка были весьма серьёзные. Лошадь послушно остановилась, и наш возница спрыгнул на дорогу. Заглянул под коляску, невнятно ругнулся (впрочем, тут же осенил себя крестом) и обратился к нам: — Слезайте, ваш-благородия. Чиниться бум. Подал мне руку, помогая сойти, и я сразу же отошла в сторону, чтобы не глотать медленно оседавшую за нами пыль. Однако мой спутник вместо того, чтобы поступить аналогично, сунулся к извозчику с вопросом: — Что сломалось? Обод помяли? — И обод, и спицу сломали, — невесело отозвался мужичок. — Вот же ямина, а? Как нарочно кто подсунул! Он ещё раз перекрестился: понятно же, что, кроме врага рода человеческого, таким и заняться больше некому. Затем полез в плоский ящик под козлами — видимо, там хранился необходимый для ремонта инструмент, — а мой спутник остался стоять рядом, похоже, всерьёз собравшись помогать. «Кто же он такой? — вновь задала я себе вопрос. — Точно не из дворян: никакому благородию и в голову не пришло бы мараться о коляску. Разбогатевший мещанин? Торговец? И зачем ему в Лозовку?» Тем временем мужчины дружными усилиями сняли колесо, и извозчик принялся стучать по металлическому ободу киянкой, стараясь вернуть ему более или менее круглую форму. Я же отошла ещё подальше — к жидкой берёзовой рощице — и остановилась под старым раскидистым деревом. Устремила взгляд вдаль, отдыхая от тряски и шума, с наслаждением слушая птичью перекличку и гудение насекомых, глубоко дыша свежим, по-весеннему вкусным воздухом. Каких только пейзажей мне не доводилось видеть в прошлой жизни! И всё равно, самыми милыми сердцу оставались спокойные картины Черноземья с их плавными линиями и умиротворяющим духом.

— Берегись! Резкий окрик заставил меня вздрогнуть. Я спешно оглянулась: это мне? И похолодела, увидев, от кого именно мне предлагалось беречься. Это была собака — крупная рыжая дворняга со сбившейся колтунами шерстью и обрывком верёвки на шее. Она крупными скачками неслась по лугу прямо ко мне: оскаленная пасть, стеклянный взгляд, пена на чёрных губах. «Бешеная!» Доли секунды я, парализованная страхом, пыталась сообразить, что делать. Бежать бесполезно — догонит. Оружия нет. Мужчины спешат псине наперерез, но вряд ли успеют. Что остаётся? И меня озарило спасительной идеей. Совсем не по благородному подпрыгнув, я схватилась за толстую ветвь берёзы, под которой стояла. Упёрлась ногами в ствол, пытаясь поднять их до ветки и закрепиться надёжнее. Но подошвы ботинок скользили, проклятое платье с его корсетом мешало нормально двигаться, а пальцы грозились вот-вот разжаться. «Обидно будет упасть прямо на эту дрянь», — пронеслось в голове. Потому что собака была уже внизу — я отчётливо слышала её пугающе хриплое дыхание. Прыгнула, желая достать меня (ну вот что ей втемяшилось, скажите на милость?), и в ту же секунду прозвучал выстрел. Тоненько взвизгнув, тварь рухнула на траву, а следом за ней (спасибо, не на неё!) и я. — Барышня! — бросился ко мне подбежавший извозчик. — Вы как? Не расшиблись? Помог мне принять сидячее положение, с неожиданной деликатностью одёрнул задравшуюся юбку. — Не расшиблась, — механически ответила я, широко распахнутыми глазами глядя издохшую псину. Из её оскаленной пасти до сих пор текла нитка слюны; вокруг тела расползалось кровавое пятно. — Вы можете встать? Я перевела взгляд на подошедшего спутника. Пистолет, из которого была застрелена собака, уже исчез у него под пиджаком. Смотрел незнакомец хмуро, но за этим чувствовалась скрытая тревога. — Д-да. Я зашевелилась, и мужчины с обоих сторон помогли мне подняться. Но хотя старалась двигаться медленно и без резких движений, распрямившись, всё равно не сдержала тихое оханье. — Что-то болит? — быстро спросил незнакомец. — Синяки. — Я постаралась выдавить улыбку. — Благодарю вас. Потому что каким бы неприятным типом он ни был, он меня спас. — Не стоит, — предсказуемо отмахнулся мужчина. Продолжая поддерживать меня под руку, велел извозчику: — Ступай, ставь спицу. Я доведу… барышню до коляски, и вернём колесо на место. А после поедем отсюда побыстрее. Всё-таки барышню. Неужели сменил гнев на милость? Я попыталась мысленно усмехнуться, однако после пережитого вышло это откровенно натужно. — Слушаюсь, ваш-благородие! — лихо отозвался извозчик. Бросил последний

Глава 4

— Откуда могла взяться эта собака? — Меня до сих пор пробирала дрожь от осознания, чего я чудом сумела избежать. — Вокруг много деревень, — пожал плечами мой спутник. — Наверняка сорвалась с привязи, сожрала какую-то дрянь — и пожалуйста. — Да, — пробормотала я. — Наверное, так и было. Несколько шагов мы прошли в тишине, а затем незнакомец нехотя прервал молчание. — Вы молодец. Не растерялись. У меня вырвался нервный смешок. — Благодарю. Вы тоже. Снова возникла пауза, и снова провисавшую нить диалога поддержал мой спутник. — Я, кажется, до сих пор не представился. — После столь драматичного происшествия совесть не позволила ему хранить инкогнито дальше. — Герман Стрельников, член Корпуса горных инженеров. Геолог? Известие немного отвлекло меня от переживаний случившегося. Неужели он здесь за тем же, что и я? Как бы то ни было, этикет предполагал прежде всего представиться в ответ. — Анна Стародубцева. — Хотя голос до сих пор подрагивал, я постаралась произнести это с толикой чопорности. Но вот чего не ожидала, так это того, что Стрельников вдруг переменится в лице. — Стародубцева? — повторил он. — Вы, случайно, не родственница Никите Гавриловичу Стародубцеву? — Я его дочь. — Скрывать это смысла не было: всё равно выяснилось бы. И вжух! Как молния застегнулась, вернув на лицо Стрельникова непроницаемое выражение. — Рад знакомству, — только и проронил он вежливо-пустую фразу. Однако если считал, что отделался от меня, то напрасно. Лёд тронулся, и я намеревалась это использовать. — Простите, Герман… — Я многозначительно замолчала, вынуждая собеседника отозваться: — Сергеевич. — Герман Сергеевич, — повторила я. — Вы ведь едете к папА? По какому-то делу? Надеюсь, не секретному? — Не секретному. — Похоже, Стрельников всерьёз жалел, что затеял этот разговор. — Однако ужасно скучному для молодой барышни. — И всё же я с удовольствием послушала бы. — Я попыталась придать лицу выражение мордашки кота из «Шрека». — Чтобы отвлечься от ужасного происшествия, от которого вы столь мужественно меня спасли. Стрельников поморщился (скромничал? Считал, что я переборщила с комплиментом? Сожалел, что спас?) и резковато ответил: — Насколько могу судить, вы уже отвлеклись. Потому прошу извинить: надо помочь Трифону с коляской. И не самым вежливым образом оставив меня у дороги, он широким шагом направился к экипажу. Извозчик уже возился с колесом, пытаясь поставить его на место, и появление помощника было очень кстати. «Решил продолжить игру в партизана, — с многообещающим прищуром подумала я ему вслед. — Ничего, до Лозовки нам ещё ехать и ехать. Поговорим». Лишь бы только коляска больше в ямы не попадала. Я бросила короткий взгляд на берёзовую рощицу и машинально обхватила себя за плечи. Если бы у Стрельникова не было пистолета… «Кстати, отличный повод затеять новый разговор. — Я вновь попыталась увести мысли на что-то бессердечно-практичное. — Пожалуй, с него и начну». — Барышня! — С колесом наконец было покончено, и извозчик (как выяснилось, Трифон), отерев пот со лба, обернулся ко мне. — Готово всё! Седайте! «Ну седать, так седать, — усмехнулась я про себя. — Не седеть же. Хотя после этой собаки вообще легко». Тряхнула головой: ну сколько можно об этом думать? — и направилась к коляске. Едем дальше.

***

— Герман Сергеевич, вы позволите вопрос? Стрельников покосился на меня так, что у прежней Анечки гарантированно пропала охота вести разговоры. Я же ответила ему прозрачным взглядом распахнутых глаз, вынудив отозваться: — Да, разумеется. — Скажите, вы из военных? Мне казалось, это очевидная логическая цепочка: оружие + меткость = армия. Тем более в этом времени, где мужчины, по моему впечатлению, служили буквально через одного. И почему Стрельников вдруг решил обдать меня холодом отрывистого: — Нет, — было вообще непонятно. — Простите. Я постаралась, чтобы извинение прозвучало искренне и не прогадала. Стрельниковская совесть вновь куснула хозяина, и тот без желания ответил: — Не стоит извиняться. Понимаю, чем продиктован ваш вопрос, и ответ на него: я всего лишь ответственно подхожу к любому путешествию. Я склонила голову, принимая объяснение. И мягко продолжила: — Герман Сергеевич, может быть, всё же расскажете, зачем вы едете в Лозовку? Поверьте, с моей стороны это не праздное любопытство. Стрельников вопросительно приподнял бровь, и я, поколебавшись несколько мгновений, решила открыть эту карту. — Возможно, вы не знаете, но папА очень плох. Я потому и тороплюсь к нему из Москвы… невзирая ни на что. И если ваше дело не жизненно важное, может быть, стоило бы отложить… — Оно важно, — перебил Стрельников. — И я рассчитываю поговорить о нём с Никитой Гавриловичем, несмотря на любые недомогания. Уверен, он тоже проникнется значимостью моего предложения. Однако обсуждать это с кем бы то ни было ещё, я не готов. Прошу меня извинить. «Вот же развёл таинственность! — недовольно подумала я. — Ладно, всё равно узнаю. У меня на Лозовку свои планы, и чьи бы интересы они ни ущемляли, этим людям придётся подвинуться».

Глава 5

Стрельников сошёл в самом начале деревни, чем порядком меня удивил. — Думаю, будет не очень прилично объявиться в усадьбе вместе с вами, — сдержанно пояснил он в ответ на мой недоумённый вопрос. — Я бы даже сказал, что было бы разумным не афишировать наше с вами знакомство. Ради вашей же репутации. Ах, знал бы он, что я собиралась сделать с этой самой репутацией! Впрочем, подобную заботу следовало принять с благодарностью — тем более что она была достаточно неожиданной. Потому я искренне выразила свои чувства, получила на них суховатое: «Совершенно не о чем благодарить», — и распрощалась со Стрельниковым (как подозревала, ненадолго). Получивший первые пятьдесят копеек и оттого довольный донельзя Трифон повёз меня дальше, а куда свернул оставленный нами пассажир, я заметить не успела.

Лозовка была достаточно большой деревней — в ней даже стояла деревянная церковь, сияя сусальным золотом купола. Чужая память подсказывала, что позолота — дело недавнее, и что оплатил её Анечкин папА после безвременной кончины первой супруги. За это он, и без того слывший «добрым барином», снискал глубокое уважение деревенского люда, которое не смогла подпортить даже заметная скаредность новой «барыни». Да, Элен была прижимиста, как и полагалось купеческой дочери. Пожертвованиями не

Обо всём этом я вспоминала, проезжая по главной улице через деревню. И самое поразительное: меня узнавали. Мужики то и дело ломили шапки перед «барышней», женщины кланялись, и все провожали коляску полными любопытства взглядами. «Такое инфособытие! — улыбалась я про себя. — Будет о чём поболтать у колодца и в трактире за кружкой кваса».

Но чем ближе была околица деревни, тем слабее становилась эта внутренняя улыбка и тем сильнее нервное напряжение. От Лозовки усадьбу Стародубцевых отделяли какие-то полверсты, а значит, совсем скоро мне предстояло встретиться с «дорогими родственниками» Анечки. И постараться не вцепиться им в горло после первой же оскорбительно-высокомерной фразы. «Хотя бы первое время, — твердила я себе. — Не показывай характер хотя бы первое время. Надо присмотреться, разобраться в тонкостях и лишь потом бить наверняка».

Коляска миновала последние дома и затряслась по извилистому просёлку между распаханных полей. Давно перевалившее через зенит солнце грозило вот-вот утонуть в наползавших из-за волнистого горизонта облаках; откуда-то издалека слышалось заунывное пение работавших в поле крестьян. Вот впереди показалась небольшая дубрава — говорили, именно её могучим деревьям Стародубцевы были обязаны фамилией. Коляска без приключений пересекла её, и я не без волнения увидела пологий холм, увенчанный двухэтажным особняком из белого камня. К дому вела обсаженная сиренью аллея; за кованой оградой весело зеленел «аглицкий» газон. Коляска подъехала к запертым воротам, и Трифон громко крикнул: — Эй! Открывай! Никакой реакции. Даже из белёной привратницкой будки никто не выглянул. — Эй! — снова крикнул извозчик. Спрыгнул с козел, не иначе как собираясь потрясти створки ворот, и я поспешила его остановить: — Всё в порядке, Трифон. Дальше я сама. Держи плату. Как ни странно, но деньги извозчик взял с заминкой. — Да точно ли сами, барышня? Я светло улыбнулась ему. — Точно. Подай мой саквояж. Трифон послушался. Отдал мне сумку, скомкано простился и, развернув коляску, пустился в обратный путь. Я же, проводив его взглядом, подошла к воротам и задумчиво посмотрела на видневшийся особняк. Хорошо, допустим, меня не ждали, пусть и сами прислали письмо. Но куда исчез привратник, всегда добросовестно сидевший в будке? «Впрочем, может и к лучшему, что я попаду в дом без предупреждения. Сюрприз будет». Я многообещающе ухмыльнулась, подняла с земли саквояж и без колебаний двинулась вдоль ограды. Как говорится, если тебя не пускают через ворота, можно попробовать найти дыру в заборе. Или калитку, известную только своим.

Глава 6

До угла ограда оставалась коваными узорами между внушительными кирпичными столбами, а дальше превратилась в шедшую по дну широкого лога сплошную стену с зубцами на высоте полутора человеческих ростов. Тропинки здесь, понятное дело, не было, потому я пёрла напрямик, чувствуя себя немножко Элизой Беннет по дороге в Незерфилд. Правда, подол мой оставался чистым — дождей давно не было. Однако пару раз юбка всё-таки цеплялась за ветки невысоких кустов шиповника, да и крапива не дала мне пройти совсем уж беспрепятственно.

С той стороны ограды пышно цвёл плодовый сад, и вдруг подувший ветер вместе с медовым ароматом принёс мне горсть белых лепестков. «А вот усадьба рада меня видеть», — улыбнулась я про себя. Ещё раз повернула и наконец-то увидела в стене невысокую арку, перекрытую тёмной от времени деревянной дверью. На первый взгляд запертой, но я — точнее, Аня, — знала секрет. Взявшись за круглую ручку из позеленевшей бронзы, приподняла дверь, насколько было возможно, вынимая из крючка планку расположенного по ту сторону засова. Толкнула от себя — и калитка открылась, явив мне проход в цветущий сад. Как в сказку, шагнула я через порог, полной грудью вдохнула тёплый сладкий аромат и поняла, что улыбаюсь. Анечке сад всегда нравился. Более того, она очеловечивала его, считала своим другом. Ах, сколько тайн, горестей и радостей выслушали старые яблони и элегантные вишни! Да и в Москве Аня больше всего тосковала именно по саду, и теперь я до конца понимала почему. Тихо сказала: — Ну, здравствуй, — и деревья приветливо зашелестели в ответ, осыпая меня нежными лепестками. Продолжая улыбаться, я тихо прикрыла калитку и неторопливо зашагала прямо по нежной шёрстке травы, пробившей палую прошлогоднюю листву. Садовник Митрич был слишком стар, чтобы иметь силы убирать здесь, а помощника ему, похоже, так и не нашли. Впрочем, налёт заброшенности саду только шёл, делая его загадочнее. Вот бы найти специалиста, который сумел бы сохранить это тонкое ощущение одушевлённости и в то же время привёл всё в порядок! «Может, и найду. — Я вышла на небольшую площадку с неработающим фонтаном и дружески кивнула мраморной наяде, стоически поддерживавшей свой кувшин. — Только с насущными делами разберусь». Зашагала по дорожке из дикого камня, в щелях которой уверенно пробивалась трава, и вскоре в просветах впереди замаячил барский дом.

Подойдя к краю сада, я остановилась под деревьями, невидимая для сторонних наблюдателей, но отлично видевшая всё сама. Скользнула взглядом по высоким окнам, по крыльцу чёрного хода — каменному, несмотря на своё неблагородное предназначение. По деревянным хозяйственным постройкам и небольшому прудику, ещё не затянутому летней ряской. По его глади деловито плавали домашние утки, а серые гуси под предводительством белого вожака важно вышагивали вдоль берега. Из чёрного хода вышла прислужница с двумя вёдрами и направилась к хлеву и птичнику — очевидно, с кормом для их обитателей. Заливисто прокричал петух, где-то застучал топор — кололи дрова. «Так привычно и непривычно», — подумала я. В задумчивости покусала губу и решительно двинулась в сторону: лучше будет обойти дом и войти с парадного входа. В конце концов, кто здесь наследница усадьбы?

Задуманное удалось без шероховатостей. Я твёрдым шагом поднялась по ступеням широкого мраморного крыльца и с чувством полного на то права потянула на себя тяжёлую дверь. Негромко скрипнув, створка отворилась, однако я всё равно поморщилась: что-то Элен плохо следит за хозяйством. Скрипящая парадная дверь — виданное ли дело! С этой мыслью я вошла в прохладный полумрак большого холла и слегка дёрнула за ленту колокольчика, призывая кого-нибудь из прислужников.

Долго ждать не пришлось: из неприметной двери, вёдшей в людскую, в холл почти выбежала прислужница. Увидела меня да так

__________________

Представляю вам ещё одну историю нашего литмоба!

"Попаданка в послушницу. Опальная княгиня возвращается" от Ольги Росса

https:// /shrt/NVNF

Глава 7

Ожидаемо. Полностью ожидаемо, однако я всё равно почувствовала себя задетой. Тем не менее лицо удержала и вполне нейтрально осведомилась: — И кто же в неё переехал? Феклуша потупилась — Барышня Мари. (Прислужникам тоже было велено звать Машу на французский манер). Барыня сказала, вы болели шибко, вот и… Решили не ждать итога. Ясно-понятно. — Всё ясно, Феклуша, — произнесла я и, как ни старалась, до конца убрать из голоса прокурорские интонации не сумела. — Приготовь мне гостевую комнату в западном крыле — ту, что с окнами на сад. А я пока зайду к папА. Прислужница меленько закивала, поспешно подхватила стоявший у моих ног саквояж. Я же одарила её рассеянной улыбкой и уверенно двинулась к убегавшей наверх лестнице из полированного дуба. Поднялась на второй этаж, по наитию свернула в правое крыло и остановилась в начале коридора.

Очевидно, что больной должен был находиться в своей спальне. Но какая именно из закрытых и внешне одинаковых дверей туда вела? Память Анечки отчего-то дала сбой — сколько я её не напрягала, сообразить не получалось. «Ладно, попробую наудачу», — решила я и медленно двинулась по коридору, поверх начищенного паркета которого лежала ковровая дорожка цвета лавальер (а по-простому — светло-коричневого с желтизной). Со стен на меня равнодушно взирали портреты Анечкиных предков, перемежавшиеся с пасторальными пейзажами, и ни одна из дверей, мимо которых я проходила, не вызывала интуитивного желания её открыть. «Может, мне надо в другое крыло?» — задавалась я вопросом. Как вдруг не без облегчения заметила, что одна из дверей в конце коридора всё же чуть приоткрыта. Почти на цыпочках подошла к ней и услышала с той стороны трудноразборчивую фразу, сказанную женским голосом. Рискнула легонько толкнуть створку и через увеличившуюся щель не только услышала, но и увидела, что происходило внутри.

Несмотря на день, в комнате стоял полумрак — должно быть, шторы были задёрнуты. В поле моего зрения попал край расстеленной кровати, прикроватный столик и стоявшая у него блондинка в тёмном, в первое мгновение показавшимся траурным, платье. — Время пить лекарства, мон шер! — проворковала женщина, по каплям отмеряя в стакан какое-то снадобье. — Вот увидите, вам сразу станет гораздо лучше. Обычные пустые фразы, только… Только Элен (пусть я видела её впервые, узнала мгновенно), говоря это, отвернулась от постели больного и усмехнулась. У меня сердце ёкнуло от страшной догадки, а Анечкина мачеха, уже вернувшись в образ Флоренс Найтингейл, повернулась к кровати и с прежней ласковостью продолжила: — Вы же помните, что приглашали нотариуса, Клюева, мон шер? Так вот, он прибыл и ожидает в гостиной. Думаю, после лекарства вы вполне сможете его принять. Согласны? «Ах ты мразь!» У меня не было ни единого доказательства — только ничем не подтверждённая уверенность в преступном замысле. И в тот момент, когда Элен склонилась над кроватью, собираясь выпоить мужу отраву, я резко распахнула дверь и, входя, с излишней экспрессией воскликнула: — ПапА! Дорогой папА, как я рада вас видеть! Но скажите же, что с вами случилось?

Эта немая сцена была достойна подмостков Александринского театра. Развернувшаяся к двери и замершая в полусогнутой позе Элен смотрела на меня, как на привидение. Точно таким же был и взгляд полулежавшего в кровати человека, и боже мой, насколько же он отличался от того «папА», что остался в Анечкиной памяти! Полуседой, хотя прежде серебряные нити лишь едва пробивались в его густой русой шевелюре. Осунувшийся до такой степени, что лицо походило на череп, обтянутый пергаментной кожей. С глубоко запавшими, тусклыми глазами; с руками-клешнями, без сил лежавшими поверх одеяла. А ведь меньше года назад Никита Гаврилович этими руками мог подкову согнуть! «Дрянь! — Поддавшись эмоциям, я наградила Элен жгучим, ненавидящим взглядом. — Дважды вдовой решила стать, гадина? Ничего, ты у меня ещё по этапу пойдёшь. Леди Макбет Щигровского уезда!» — ПапА, дорогой! — Я бросилась к Анечкиному отцу и почти оттолкнула мачеху, сделав так, чтобы и без того наполовину разлившийся стакан опустел окончательно. — Что с вами? Вы не узнаёте меня? Это же я, Аня! — Аня, — прохрипел больной. С усилием поднял руку, неверяще коснулся моей щеки сухими пальцами. — Ты… жива? Мне сказали, ты умерла в Москве, и тебя… скоро… привезут.

____________

Попаданка жену губернатора XIX века должна разоблачить заговор против мужа, выжить среди врагов в собственном доме и стать матерью двум чужим детям.

"Губернаторша" от Виктории Богачевой https:// /shrt/tLS6

Глава 8

Даже так? Н-ну, Элен! Слов цензурных нет! Мне стоило невероятного усилия сдержаться и не выпустить «внутреннюю тётку». Однако Анечка никогда не смогла бы обложить кого бы то ни было матом — даже свою мерзкую мачеху. Потому я как могла (подозреваю, крайне фальшиво) изобразила растерянность и изумление. — Привезут? Меня? Я болела, папА, вам должны были сообщить только это! Вы, должно быть, неверно поняли… — Да-да, мон шер! — поспешила вклиниться бледная как полотно Элен. — Вы не так поняли! Я говорила, что ма шери Аннет скоро приедет сама! А вот здесь, кстати, интересный момент. Письмо, которое я получила, было подписано упомянутым Клюевым, который, кроме прочего, считался другом семьи Стародубцевых. Однако мне казалось, его написали не по собственной инициативе, а по поручению Никиты Гавриловича или (невероятно, но вдруг) почувствовавшей угрызения совести Элен. А

____________________

Как исцелить того, на кого врачи махнули рукой? Стать матерью чужому ребенку? А еще возродить семейное дело – старую фабрику!

"Второй шанс для попаданки. Излечить обреченного" от Елены Белильщиковой

Глава 9

Анечкина мачеха распахнула глаза и полным трагичности голосом пролепетала: — Никки, мон шер, вы гоните меня? Меня, вашу законную жену и преданную сиделку? — Я всего лишь… хочу поговорить… с дочерью. — Стародубцеву непросто давались длинные фразы. — Не обижайся. Однако Элен, разумеется, изобразила крайнюю степень оскорблённой невинности. Глаза её заблестели, подбородок затрясся, дыхание сбилось. — Как скажете, мон шер, — с убитыми интонациями без вины виноватой произнесла она. Ссутулилась, отвернулась от кровати и медленно двинулась к выходу, очевидно, каждую секунду ожидая оклика. И как раз в тот момент, когда она подошла к двери, в последнюю вдруг коротко постучали и почти сразу же резко распахнули. Тоненько вскрикнув, Элен отшатнулась и схватилась за лоб. — Барыня! — охнул так неудачно (или удачно — с какой стороны посмотреть) явившийся на зов прислужник. — Ох, беда! Вы ток не серчайте, я счас! Я холодненькое принесу! И умчался с такой скоростью, что никто из нас не успел слова вслед сказать. — Сочувствую, Елена Андреевна, — без тени объявленной эмоции произнесла я. — Вам бы и впрямь холодное приложить. Шишка ведь будет. До сих пор прижимавшая ладонь ко лбу Элен обожгла меня проклинающим взглядом и удалилась, всем видом изображая униженную, но не сломленную королеву. В свою очередь, я демонстративно пожала плечами и ещё раз позвонила в колокольчик. А затем обернулась к больному: — Так что, папА? Отдёрну шторы? И окно тоже можно открыть — на улице замечательная погода. — Вредно… — прохрипел Стародубцев, однако я тут же сделала отметающий жест. — Это сквозняк вредно, а свежий воздух — очень даже полезно. Лежите здесь, словно уже в могиле. — Я вовремя вспомнила, что при подобном заявлении надо бы перекреститься, и сотворила знамение. — Нельзя так. — Хорошо, Аня. — Больной устало прикрыл глаза. — Делай, как считаешь нужным. И хотя я не испытывала к нему ни дочерних, ни в принципе особенно тёплых чувств, сердце моё вновь дрогнуло от сострадания. «Ничего, Никита Гаврилович, — подумала я, сильными движениями отдёргивая шторы и впуская в комнату дневной свет. — Поборемся за вас». Пододвинув стул, ловко взобралась на подоконник, сдвинула шпингалеты и, спустившись на пол, распахнула окно.

Ворвавшийся в комнату ветерок вместе со свежестью принёс тонкие ароматы цветущего сада. Я не удержала лёгкую улыбку: вот совсем другой разговор! И обернулась на осторожный стук в дверь: — Войдите! — Здрасьте, барышня. — Прислужник, столь эпично приложивший дверью Элен, виновато мялся на пороге. — Желали чего? — Здравствуй, Семён. — Имя само слетело с языка. — Будь добр, пригласи сюда господина Клюева. Он должен ожидать в гостиной. — Слушаюсь! Прислужник и в этот раз удалился почти бегом — хотел исполнительностью загладить очевидный проступок. А я подошла к

_____________

Попаданка в княжну Шаховскую - сестру милосердия, которая должна выжить в османском плену и вернуться на родину, в Россию.

"Моя русская княжна" от Арины Тепловой https:// /shrt/GnpE

Глава 10

Правда, в следующую секунду он заметил меня и незамедлительно поклонился, возвращая себе приличествующее самообладание. — Анна Никитична! Здравствуйте! Рад, очень рад! Давно ли приехали? — Здравствуйте, Владислав Кириллович, — доброжелательно ответила я, вспомнив, как было подписано памятное письмо. — Только сегодня. И позвольте сразу же поблагодарить вас за известие, вызвавшее меня из Москвы. Иначе, боюсь, я так и не узнала бы о болезни папА. — Что вы, Анна Никитична! — взмахнул руками Клюев. — Какие благодарности! И потом, я уверен, Елена Андреевна сама написала бы… Должно быть, не хотела волновать — вы, говорят, недавно болели. — Слава Богу, поправилась. — На всякий случай я перекрестилась. — И папА, уверена, тоже поправится — теперь, когда я здесь. Клюев почему-то прочистил горло, пробормотал: «Дай Бог, дай Бог», — и обратился к Стародубцеву: — Так что, Никита Гаврилович? Дело у вас какое? — Дело важное, — медленно произнёс Стародубцев. — Аня, будь добра, оставь нас. Да тебе, наверное, и самой надо хотя бы умыться с дороги. Оставлять их я не хотела — визит нотариуса почти гарантированно означал пертурбации с завещанием. А раз на нём настаивала Элен, пертурбации предполагались не в мою пользу. С другой стороны, не зря же она пыталась выпроводить Клюева до того, как его позовут (и это вместо того, чтобы лежать в своей комнате с холодной тряпочкой на лбу и на все корки честить не вовремя вернувшуюся падчерицу). Чуяла: «Никки» может принять решение изменить завещание и не в её пользу. А как на самом деле решил Никита Гаврилович — знал пока только он. — Хорошо, папА. — Упираться было бы глупо. — Я зайду к вам позже. Владислав Кириллович, очень надеюсь с вами поговорить до того, как уедете. Легко улыбнулась мужчинам, заботливой дочерью поправила больному подушку и покинула комнату, плотно прикрыв дверь.

***

Гостевая комната, которую я попросила подготовить вместо занятой Аниной, находилась на первом этаже в самом конце западного крыла. И сейчас, спускаясь по боковой лестнице, чтобы лишний раз не столкнуться с Элен, я думала, насколько это стратегически невыгодно. Если я хотела реально оградить Стародубцева от яда, следовало, пожалуй, и ночевать у него в комнате. А ещё отдать прислужникам отдельное указание насчёт еды для барина. С «любящей супруги» могло статься подлить свою дрянь в бульон или ещё куда, после чего обвинить меня в том, что я «уморила родителя». «Надо как-то избавить её от этого пузырька, — размышляла я. — Или поймать за руку. Беда в том, что ни химической экспертизы, ни дактилоскопической в нашей провинции, с большой долей вероятности, нет и в помине. Криминалистика вообще только развивается, а мистер Шерлок Холмс мало того, что живёт в Лондоне, так ещё и выдуманный персонаж. Ох, надеюсь, яд не успел серьёзно повредить Стародубцеву! И будет достаточно просто отменить регулярный приём. Другой ведь болезни, насколько можно судить по рассказу Анечникого папА, с ним и не приключалось».

Я спустилась на первый этаж и, никем не остановленная, вошла в гостевую комнату. Конкретных воспоминаний о ней у меня не было, только общее ощущение умиротворения, нежных красок и лёгкого цветочного аромата. И то, что я увидела, отворив дверь, полностью этому соответствовало.

Здесь было царство зелёного цвета. Стены комнаты обтягивала ткань ивового оттенка с тонко выписанными цветочными узорами; шторы, обивка стульев, покрывало на кровати с высоким изголовьем имели цвет «зелёный шу»; ковёр на полу — бутылочно-зелёный. «Да уж, если Анечка что и вынесла из училища, так это знания о названиях разнообразных оттенков», — усмехнулась я про себя, вспоминая до дыр засмотренные модные журналы, передаваемые воспитанницами друг другу едва ли не под большим секретом, чем если бы они были скабрёзного характера.

Мой саквояж скромно стоял у платяного шкафа с лакированными дверцами. По правилам сейчас я должна была сменить дорожное платье на домашнее, однако вещей у меня было меньше, чем у пресловутой Джен Эйр. Конечно, в Москву Аню отправили с запасом платьев, но возвращалась-то я налегке. Наивно (как оказалось) рассчитывая на те вещи, которые остались в усадьбе. «Интересно, они тоже перешли к Маше по наследству? — подумала я с отстранённым любопытством. — И ещё интереснее, получится ли у меня отвоевать хотя бы минимум?» Вопросы в эту минуту были чисто умозрительными. Потому я переборола некстати накатившую усталость, умылась (Феклуша позаботилась о воде), поправила успевшую растрепаться причёску и вышла из комнаты. Пожалела, что нет ключа (с другой стороны, у Элен, как

Чтобы пройти в людскую, мне надо было пересечь холл. И вот когда я вышла в него, со стороны лестницы раздалось тихое аханье. Я немедленно обернулась и увидела замершую на нижних ступенях миловидную блондиночку в элегантном голубом платье, лиф которого был расшит мелкими белыми цветами. — Аннет! — Она смотрела на меня с неменьшим изумлением, чем совсем недавно Элен. — Ты здесь? Но маман же говорила… Она замолчала на полуфразе, и я с подчёркнутой доброжелательностью отозвалась: — Здравствуй, Маша. Радостно видеть, что тебе идёт моё платье. А о чём говорила Елена Андреевна?

______________

Мажорка из 21 века просыпается в теле нищей сиротки в 1850 году. Чтобы выжить, ей придётся найти деда-князя, отвоевать наследство и заключить договорной брак с мужчиной, который её на дух не переносит.

"Княжна из трущоб. Пропавшая наследница" от Рины Вергиной https:// /shrt/WQiC

Глава 11

— Что ты серьёзно больна, — нашлась с ответом Маша. Сошла с лестницы, но остановилась, держась за поручень. Ещё несколько секунд молча рассматривала меня и неожиданно спросила: — Почему ты приехала? — Потому что папА захворал, — честно сказала я. — Ты, кстати, не знаешь, что об этом говорит доктор Васильковский? — Тебе лучше спросить у маман, — уклонилась Маша. — Но ты надолго? Меня так и подмывало брякнуть: «Навсегда», — и посмотреть на реакцию сводной Анечникой сестры. Однако благоразумие потребовало лишний раз не дразнить гусей (хватит и моего разговора с Элен), и я ответила почти правду: — Точно буду здесь, пока папА не выздоровеет. — Как? — совсем не обрадовалась Маша. — А твоя учёба? — Начальница вошла в моё положение. И вновь это была полуправда. Я просто поставила Екатерину Алексеевну перед фактом: уезжаю, вот билеты, когда вернусь — не могу сказать. Задержать меня силой, естественно, не могли, а все душеспасительные беседы я непринуждённо пропустила мимо ушей. В конце концов, моё годовое обучение и проживание уже было оплачено, так что поводов для возмущения начальница училища по большому счёту не имела. — Ах вот как! — пробормотала Маша будто сама себе. И тут нас прервала чуть ли не кубарем скатившаяся со второго этажа знакомая прислужница. — Здрасть, барышня Анна Никитична! — прежде всего выпалила она. И не переводя дыхания, протараторила: — Барышня Мари, вас барыня срочно просит! Уже обыскались везде! — Маман? — встревожилась Маша. — Случилось что? «Да много чего», — усмехнулась я мысленно. А прислужница отрапортовала: — Того не ведаю! Ток вы поспешайте, барышня! У себя барыня. — Да-да, конечно! — И Маша заторопилась вверх по ступенькам, едва вспомнив о том, чтобы бросить мне: «Аннет, ещё увидимся». — Несомненно, — вполголоса отозвалась я и спросила у прислужницы: — Скажи, господин Клюев ещё у папА? — Вроде был, — с сомнением ответила та. — У Иван-Максимыча можно узнать. Его вместе с Тихоном давеча к барину звали. Ну точно Стародубцев завещание менял! И ведь никто не расскажет, что там теперь написано. — Понятно. Спасибо, Дуняша, — я удачно вспомнила её имя, — ступай. Прислужница быстро исчезла в коридоре, вёдшем на сторону прислуги, а я осталась у лестницы. В сомнении посмотрела наверх: попробовать заглянуть к больному? С Клюевым обязательно надо поговорить тет-а-тет: не просто же так он написал Ане. Возможно, получится заручиться его поддержкой или даже аккуратно посоветоваться насчёт Элен… Хотя здесь вступали в игру те же контраргументы, из-за которых я не стала обвинять её в ответ на вопрос Стародубцева. Доказательств нет, я только приехала — никто не поверит, что успела разобраться в происходящем. Да и вообще, Аню, насколько мне представлялось, особенной интеллектуалкой не считали. Нет, ничего обидного: она была типичной барышней девятнадцатого века. Но именно поэтому не могла вдруг начать вести себя, как помолодевшая мисс Марпл. «Пожалуй, поднимусь, — решила я. — Вдруг Элен какую-нибудь новую каверзу придумает, и мы с Клюевым разминёмся?»

Однако не успела я подняться даже на одну ступеньку, как наверху лестницы возникла шарообразная фигура нотариуса. — Анна Никитична! — обрадовался он и начал спускаться. — Вот славно! А я уж собрался кого-то из прислуги искать, чтобы к вам проводили. — Право, очень удачно сложилось, — согласилась я. — Но вы закончили дела с папА? Он не сильно утомился? — Боюсь, — Клюев сошёл с последней ступени, — боюсь, наш разговор потребовал от него много сил. Я оставил Никиту Гавриловича на попечение вашей прислужницы — Фёклы, кажется. Однако, если вы тревожитесь… — Конечно, тревожусь, — подтвердила я. — Но Феклуша ответственный человек. Потому, думаю, если я поднимусь к папА после нашего с вами разговора, дурного не случится. Вы же не против уделить мне немного внимания? — Что вы, Анна Никитична! — взмахнул руками Клюев. — Всегда к вашим услугам! — Благодарю, — улыбнулась я. — Пройдёмте в гостиную? Клюев согласно поклонился, и я, доверясь исключительно Анечкиной памяти, повела его в восточное крыло.

__________________

Чтобы спасти семью и не разгневать Императора, мне пришлось... самой выйти замуж за грозного горца вместо дочери.

"Заложница Пятигорья. Хозяйка кислых вод" от Анны Лерн https:// /shrt/AyGY

Глава 12

Гостиных в усадьбе было две, и та, куда я привела гостя, называлась малой (что говорило о её размере) или мариновой (от цвета марин, а по-простому — морской волны). Обставлена она была, как полагалось, гамбсовой мебелью, на высоких окнах висели лёгкие кремовые занавески, на полу лежал турецкий ковёр. Камин, в силу тёплого времени года, не горел, и его закрывал экран, весьма недурно расписанный Аней. — Прошу вас, Владислав Кириллович. — Я указала Клюеву на один из стульев у стоявшего в центре комнаты круглого стола, а сама опустилась на второй. — Не желаете чаю или мятной воды? — Благодарю, Анна Никитична, — отозвался Клюев, — но обойдусь. О чём вы желали поговорить? — Прежде всего, ещё раз высказать слова благодарности, — с серьёзным

________________

Я верну репутацию любому. Но придется позаботиться и о личной! Я все решу, ведь делаю это лучше всех!

"Безупречная репутация" от Марьяны Брай https:// /shrt/VE5I

Глава 13

Когда я вошла в спальню, Феклуши уже не было, а больной крепко спал. «Укатали сивку крутые горки», — вздохнула я про себя. Осторожно проверила у Стародубцева пульс — слабый, но ровный — и вместо того, чтобы отправиться дальше по делам, села у открытого до сих пор окна. Подпёрла кулаком щеку и задумалась.

Активированного угля и прочих прелестей фармацевтики в этом времени ещё не существовало. Доктор Васильковский, если бы я обратилась к нему с вопросом насчёт способов детоксикации, наверняка предложил бы «выпустить дурную кровь» или на худой конец использовать пиявок. Методы доктора Малахова, жившего сто лет спустя, я считала откровенной ересью. И что же тогда оставалось? «Только действовать по классике: больше воды, лёгкая для усвоения пища, чтобы не перегружать ЖКТ, свежий воздух, по возможности движение. Но в первую очередь выгнать Элен из усадьбы». На последней мысли я невесело усмехнулась. Какие мои доказательства, что она отравительница? Кому жаловаться, с кем советоваться? Вон, даже с Клюевым не осмелилась заговорить об этом — побоялась, что за бред примет. Может, зря? Может, стоило? «Поздно пить боржом, — хмуро одёрнула я себя. — Надо переходить на средства позабористее. Вряд ли Элен сможет раздобыть в нашей провинции новую порцию отравы. А значит, нужно просто лишить её пузырька. Куда она его спрятала после того, как выписала мужу порцию "лекарства"? Вроде бы в боковой карман платья… Вот когда пожалеешь, что ловкость рук — не твой талант!»

Больной зашевелился, негромко вздохнул, отвлекая меня от размышлений. Решив, что он просыпается, я поднялась со стула и подошла к кровати. Но нет, Стародубцев просто повернулся на бок. Я покачала головой, вновь поражаясь тому, в какую развалину превратился вроде бы ещё недавно полный сил мужчина. Движимая жалостью, поправила ему одеяло и бесшумно подошла к двери, собираясь всё же добраться до кухни. И внезапно уловила по ту сторону какой-то шорох. «Уж не снова ли Элен?» — недобро подумала я. Пожалела, что створка открывается вовнутрь, отчего не получится поставить Аниной мачехе вторую шишку, и резко дёрнула ручку на себя. — Ой! Потерявшая равновесие Маша буквально упала ко мне под ноги, как перезрелое яблоко. Испуганно воззрилась снизу вверх, и я не смогла удержаться. Тихим и страшным «учительским» тоном произнесла: — Ну-ка, выйдем, — и «шпиёнка», мигом покрасневшая до уровня хорошо сваренного рака, поспешила вскочить и попятиться в коридор. Я последовала за ней, аккуратно притворила дверь и грозным Судиёй скрестила руки на груди. — Что ты хотела от папА? — Н-ничего, — пролепетала Маша. — Просто справиться о здоровье. — И попыталась перехватить инициативу в разговоре: — Аннет, я не понимаю, что за допрос? Ты как приехала — совершенно сама не своя! — Ты подслушивала за дверью, — обвиняюще продолжила я, напрочь игнорируя встречные вопросы. — Когда хотят справиться о здоровье, поступают иначе. Кто тебя послал, Маша? И зачем? Маша вскинула подрагивавший подбородок. —

Однако сам по себе признак был дурным. Я не могла постоянно находиться при больном, а любого из прислужников Элен могла отослать, и никто ей слова против бы не сказал, несмотря на уже лет -дцать как отменённое крепостное право. Отправиться прямо сейчас в комнаты к «барыне» и отобрать у неё пузырёк? Незаметно стащить его не получится — нет у меня таких умений. Можно попробовать взять Элен «на понт»: угрожать, что мне всё известно (я своими намёками и так себя выдала), припугнуть, что и полиция в курсе… Только сначала придумать, откуда. «Или зайти с другой стороны? — Я невидяще уставилась в даль коридора. — Объяснить, что смерть Стародубцева будет означать немедленное выдворение её и Маши на улицу без гроша в кармане. Поскольку завещание сегодня было переписано — Иван-Максимыч с Тихоном подтвердят. А чтобы подтвердили именно так, как мне надо, с ними необходимо переговорить. Только вдруг именно в этот момент Элен ударит? Вот же дрянь! Придётся сначала идти к ней: не смогу убедить, так хотя бы зароню зерно сомнения. И как знать, не спасёт ли оно Стародубцеву жизнь». Я распрямила спину, приподняла подбородок и, всем видом выражая решимость и хозяйское право, зашагала по коридору. Весьма смутно припоминая, где находится комната Элен, однако внешне транслируя в мир свою полнейшую уверенность.

______________

Представляю вам историю нашего литмоба от Ники Цезарь

"Наследство Екатерины" https:// /shrt/qQDT

Глава 14

Комнату Аниной мачехи мне помогла определить прислужница, выпорхнувшая из двери взъерошенной пичужкой. Даже если бы я ничего не знала о сегодняшних событиях, по одному этому признаку можно было понять: барыня сильно не в духе. — Елена Андреевна одна у себя? — осведомилась я у прислужницы. — Нет, барышня, — мотнула та головой. — Барышня Мари с нею. — Понятно. — Вопрос был больше для завязки разговора, чем для получения информации. — Как самочувствие у Елены Андреевны? Голова сильно болит? — Ох, барышня! — Прислужница понизила голос и почти шёпотом сообщила: — Вот такенная шишка! И прям на лбу! А тута, как на грех, бал у Емельяновых скоро. Всё обсчество будет, а барыне, видать, пропустить придётся. Ещё один повод для злости. Ох, и не завидовала же я Семёну! Мстительная Элен почти наверняка взялась бы портить ему жизнь… И это, кстати, был отличный повод обзавестись первым союзником. — Бедная Елена Андреевна! — Я покачала головой с вежливым сочувствием. — Ладно, ступай. Тебя же послали за чем-то. — Агась, — отозвалась прислужница. — Ещё льда принести велели. Ток я боюся, толку не будет. — Зато Елене Андреевне спокойней станет, — заметила я. — Ну, ступай, — и прислужница резво убежала. Я же немного помедлила перед дверью, собираясь с мыслями и настраиваясь на сложный разговор, а затем уверенно постучала и вошла, не дожидаясь ответа.

Комната барыни выглядела не в пример богаче и гостевой, где я расположилась, и Аниной комнаты из моих смутных воспоминаний. Резные деревянные панели на стенах, розоватые в мягком вечернем свете; тяжёлый бархат штор, подвязанных золотыми шнурами; толстый персидский ковёр на паркетном полу. Вычурная, а-ля Луи Четырнадцатый, мебель, украшенная изразцами печка. Кому-кому, но себе любимой Элен явно не отказывала ни в чём.

— Парашка! Неужто вернулась? — встретило меня сердитое восклицание. Однако Элен тут же поняла, что ошиблась, и горделиво выпрямилась в кресле, где до этого полулежала, и спустила ноги с бархатной скамеечки. Голова страдалицы была обвязана белым полотенцем, под стать Щорсу из пока ещё не сложенной песни. Однако глазами Элен сверкнула так, что о любых инсинуациях относительно её «хворости» следовало незамедлительно забыть. — Ты? — полным негодования тоном воскликнула она. — Зачем ты пришла? — Поговорить с вами, — уверенно ответила я. И обратилась к сводной сестре, стоявшей рядом с креслом: — Маша, будь добра, оставь нас. Та невольно дёрнулась, но Элен немедленно одёрнула её властным: — Нет, Мари никуда не пойдёт! По какому праву ты вообще здесь распоряжаешься? — Я не распоряжаюсь, — поправила я, — а всего лишь прошу, причём исключительно ради вас. Однако если желаете, Маша может и остаться. Возможно, ей тоже будет интересно послушать разговор о вашем флакончике с особыми каплями. Это была проверка: в курсе ли дочка маменькиных затей. И, судя по закаменевшему лицу Элен, ответом было однозначное «нет». — Мари, выйди! — резко велела она, заставив дочку растерянно захлопать ресницами. — Но, маман, вы же сказали… — Я сказала: выйди! — почти рявкнула Элен, и Маша выскочила из комнаты ровно так же, как перед этим прислужница.

Когда за ней захлопнулась дверь, Элен несколько секунд рассверливала меня взглядом, а затем наконец процедила: — Слушаю тебя. — Я всего лишь хотела поделиться с вами тем, что узнала от господина Клюева. — Я открыто смотрела мачехе в лицо. — Как вы, должно быть, знаете, именно он прислал мне письмо о нездоровье папА… наверняка обеспокоенный странностями этой хвори. Вот так, пусть думает, что нотариус тоже что-то подозревает. Элен сжала губы в нитку и повыше приподняла подбородок, явно не собираясь комментировать мои слова. Потому я всё тем же многозначительным тоном продолжила: — Так вот, господин Клюев был настолько любезен, что поделился переменами в… некоем документе, который папА пожелал сегодня изменить. И судя по однозначным словам, для вас и Маши будет очень хорошо, если папА проживёт долгую и по возможности здоровую жизнь. Элен недобро сузила глаза — Ты всё время на что-то намекаешь, Аннет. Я, право, не понимаю тебя. — Очень жаль, — хладнокровно отозвалась я. — И особенно жаль будет, если сразу после кончины папА, — я перекрестилась, пробормотав в сторону, — не приведи Господи, — и продолжила: — если вам с Мари придётся покинуть имение… потому что вас не захочет здесь видеть новая хозяйка. Или потому, что обстоятельствами болезни папА вдруг заинтересуется полиция. — Полиция? — Элен весьма

_______________

Урал, 1881. У неё четыре месяца, чтобы изменить судьбу, восстановить убыточные шахты и наказать убийцу её отца.

"Наследница Медной горы" от Алины Углицкой https:// /shrt/QCUP

Глава 15

— Не понимаю, о чём ты. Какие-то странные намёки, подозрения… В уме ли ты, Аннет? Холод в голосе Элен отдавал хининной жалостью к полоумной (а вкус хинина я, дитя века двадцатого, помнила вкусовой памятью Анечки). «Похоже, не получилось, — констатировала я, удерживая себя от разочарования. — Что же, будем надеяться, она, несмотря на заявления, всё же включит осторожность. Хотя бы на ближайшие дни». — Печально, Елена Андреевна. — Голос мой звучал монотонно, как у судьи, зачитывающего приговор. — Ну да Господь свидетель, я старалась решить дело миром. С этими словами я повернулась к двери, собираясь уходить, как вдруг раздался короткий и нервный стук. — Простите, барыня! — Прасковья, которую все сокращали до Парашки, сунулась в комнату, не дождавшись разрешения. — Там к барину барин приехали! Просют о встрече, им срочно надо. — Барин? — нахмурилась Элен. — Что за барин? Знакомый? Он представился? — Он вот, — прислужница продемонстрировала белый прямоугольник визитки, — карточку передал! — Дай сюда! — резко приказала Элен. — Вот же дурища, с этого и начинать-то надо было! Прасковья послушно направилась к барыне, и тут в игру вступила я. Ни секунды не сомневаясь, что в усадьбу явился Стрельников, стремительным движением выхватила у прислужницы визитку, пробежала глазами по отпечатанным элегантным шрифтом строчкам (из которых не узнала ничего нового) и со значением покачала головой. — Стрельников Герман Сергеевич. Так-так. — Я посмотрела на позеленевшую от моей дерзости Элен. — Помните, я говорила насчёт полиции? Вот, легки на помине. Потому, — я изобразила тонкую усмешку, — на всякий случай уточняю: уверены ли вы в своём непонимании? Честно, на мгновение показалось, что Анина мачеха вскочит и бросится на меня разъярённой ведьмой. Однако она усилием воли она сумела удержать себя в руках. Злым движением вытащила из потайного кармашка на юбке пузырёк (вроде бы тот же самый, что я видела в спальне Стародубцева) и швырнула в меня. Я поймала стекляшку, хотя прежде никогда не была сильна в подобном. Кивнула Элен: — Благодарю, — и впихнула визитку обратно в руки ничего не понимавшей прислужнице. — Вот, отдай барыне. Но вы, Елена Андреевна, можете не утруждать себя. Я объясню, что вы прихворнули, и сама разберусь с господином Стрельниковым. И не давая задохнувшейся от возмущения Элен вытолкнуть из себя хотя бы звук, упорхнула в коридор.

***

— Добрый вечер, Герман Сергеевич. Я дружелюбно улыбалась, а сама прокручивала в уме варианты спровадить визитёра. У Стародубцева и так было слишком много впечатлений для одного дня, раздраконенная Элен могла выкинуть какой-нибудь фортель, а бедро мне жёг проклятый пузырёк, спрятанный в кармане. От него следовало избавиться сегодня же, но для этого надо было получить хотя бы небольшую передышку в череде дел и событий. — Добрый вечер. — Поклон Стрельникова не отличался особыми эмоциями. — Как вам передали, я хотел бы увидеться с Никитой Гавриловичем. И со значением замолчал, подразумевая, что я должна немедленно проводить его к Стародубцеву. — Мне очень жаль, — вроде бы сожаление получилось вполне искренним, — но папА и впрямь серьёзно болен. К тому же у него сегодня уже побывал визитёр — господин Клюев. Боюсь, два деловых разговора в один день дурно скажутся на и без того слабом здоровье папА. Стрельников нахмурился. — Анна Никитична, — с плохо скрываемым раздражением начал он, — я понимаю вашу тревогу за отца, однако дело моё… — Герман Сергеевич, — я слегка повысила голос, перебивая, и Стрельников вынужденно замолчал, — позвольте, я буду откровенной. Вдобавок к визиту господина Клюева и… работе с бумагами, папА получил ещё одно нервное потрясение. Видите ли, по недоразумению он считал, будто я умерла в Москве. А при его пошатнувшемся здоровье даже радость во вред, если она чересчур сильна. Прошу вас, Герман Сергеевич, — я молитвенно сложила руки перед грудью, — приезжайте завтра. Пускай бы и до обеда, пускай даже с самого утра, но завтра. Во имя человеколюбия! Стрельников заколебался. Да и в целом, что он мог? Пойти напролом на второй этаж, требуя хозяина дома? Смешно. Потому, пожалуй, и ушёл бы ни с чем, если бы от лестницы не зазвучал приторный голос Элен: — Ах, здравствуйте, господин Стрельников! Аннет права, мон шер Никки слишком плох для визитов… Однако уверяю, с любым делом вы можете обратиться ко мне! С тех пор как Никки заболел, имением занимаюсь я.

_______________________

Ее предали самые близкие. Она пожелала им счастья и отправилась в XIX век строить свою империю. Чайную.

"Чайные истории барышни-попаданки" от Алены Ягинской https:// /shrt/DdVy

Глава 16

Часть меня не могла не восхититься Аниной мачехой. По-солдатски, пока спичка горит, она из Щорса превратилась в элегантную даму, правда, с немного необычной причёской: прядь волос полукругом прикрывала лоб. «Опасная стерва, — пронеслось в голове. — Хорошо, что без ядовитых зубов… пока». Стрельников же при виде нового действующего лица вежливо поклонился и, как требовали приличия, отрекомендовал себя. «Вот, — с толикой недовольства подумала я, — а мне из него представление пришлось клещами тянуть». — Елена Андреевна Стародубцева. — Подошедшая к нам Элен грациозно протянула ему руку. — Но я люблю, когда меня называют просто Элен. — Рад знакомству, Елена Андреевна. — Нежелание Стрельникова подчиняться её правилам прямо-таки бальзамом пролилось на мою душу. — Благодарю за вашу отзывчивость, однако дело моё исключительно к господину Стародубцеву. — Уверены ли вы? — Элен взмахнула ресницами в духе Скарлетт О’Хара. — Мне не хотелось бы этого говорить, но бедный Никки вряд ли сможет увидеться с вами и завтра… Ты ведь дала ему своих чудесных капель, Аннет? «Ну, гадина!» — Не понимаю, о чём вы. — Я тоже усиленно захлопала ресницами. — И в свою очередь совершенно уверена: завтра папА будет себя чувствовать гораздо лучше. Во время этого короткого обмена

А дальше мне представилась возможность почувствовать себя уже на месте Джен Эйр, из уголка наблюдающей за социальными играми высшего общества. И зрелище это было прелюбопытным.

Ох, как Элен обхаживала Стрельникова! Расспрашивала о дороге, о погоде, о столице, о том, зачем нежданный гость всё же объявился в имении. Предлагала чай, кофий, «хотя бы лимонаду», показать сад. Неоднократно упоминала, что «мон шер Никки» ужасно плох, почти одной ногой в могиле, и она уже давно вынуждена нести на себе груз мужниных обязанностей. Словом, заходила со всех возможных сторон, но каждый раз натыкалась на непроницаемую стену. Если о погоде и дороге Стрельников ещё как-то отвечал, то от угощения раз за разом отказывался, а на всё остальное монотонно отзывался, что дела будет обсуждать исключительно с хозяином усадьбы. Когда же часы на каминной полке сместили минутную стрелку ровно на четверть циферблата, гость без суеты поднялся из кресла и сдержанно произнёс обычную светскую формулу сожаления, что нет возможности задержаться, и прощания. — Ох, я же вас так и не познакомила с Мари! — немедленно спохватилась Элен. — Вы же позволите представить вам мою дочь? «Чёрт», — ясно высветилось на лице Стрельникова. Тем не менее отозвался он обречённым согласием, и незамедлительно вызванной прислужнице было отдано приказание найти и пригласить «мадемуазель Мари». «Что-то мне подсказывает, завтра он приложит все усилия, чтобы не пересечься с хозяйкой дома, — усмехнулась я про себя, наблюдая за гостем. — Миссия из разряда невыполнимых, конечно, но… Но уже сегодня я могу попробовать сыграть роль доброго полицейского. И кто знает, вдруг этот крепкий орешек всё-таки расколется?»

Глава 17

Знакомство с Машей дало её маменьке от силы плюс десять минут к визиту гостя. Затем Стрельников всё же откланялся и, как мне показалось, почти сбежал от гостеприимной хозяйки. Я тоже незаметно ускользнула в сторону людской. Очень удачно столкнувшись с Феклушей, велела ей подняться к барину и проверить, не проснулся ли он, не надо ли ему чего. А сама торопливо выбралась из усадьбы через чёрный ход, почти бегом обогнула дом и увидела Стрельникова, широко шагавшего по аллее к воротам. Вот только никакого экипажа за воротами не наблюдалось. «Погодите, а на чём же он приехал?» — изумилась я. Подхватила юбки и заспешила следом (что, разумеется, было полнейшим моветоном для барышни. Но ведь он сам меня за таковую и не считал, верно?) — Герман Сергеевич! Показалось, что Стрельников дёрнулся, желая ускорить шаг. Однако приличия вновь взяли верх: он нехотя остановился и обернулся ко мне. — Не волнуйтесь. — Я наконец догнала его и теперь безуспешно пыталась выровнять дыхание. — Я не собираюсь. Снова пытать вас светскими. Разговорами. Только хотела узнать… И тут случился конфуз. Анечкин организм, и без того не до конца восстановившийся после тяжёлой болезни, не выдержал. Дефицит глюкозы (в последний раз я перекусывала в поезде захваченным в дорогу пирожком), пробежка в корсете, общий стресс (в том числе из-за истории с собакой) — всё вместе это привело к тому, что у меня в глазах вдруг потемнело, а ноги подломились. — Анна Никитична! Нет, я не упала в обморок — это был скорее приступ необоримой слабости. Потому не только услышала восклицание Стрельникова, но и почувствовала, как он поддержал меня, не позволив осесть на дорожку. — П-простите, — отчаянно моргая, чтобы вернуть себе способность видеть, пробормотала я. Меньше всего хотелось, чтобы во мне заподозрили притворщицу. — Что-то перед глазами потемнело… Сейчас… пройдёт. — Вам надо присесть, — твёрдо постановил Стрельников. — Здесь есть какая-нибудь скамейка? — Боюсь, что нет. — Зрение наконец восстановилось, и я, с облегчением выдохнув, попыталась высвободиться. — Уже всё хорошо, я вполне… Не слушая, Стрельников всё так же под руку повёл меня по аллее.

Впереди замаячила будка привратника, а возле неё — привольно сидевший на табурете светло-русый мужик с бородой лопатой и в подобии ливреи. — Эй, человек! — властно крикнул ему Стрельников. — Барышне дурно! Дай какой-нибудь стул сюда, да воды принеси, живо! Мужик немедленно вскочил, заозирался и, увидев нас, без проволочек подхватил свой табурет и потащил к нам. — Сюда, в тень ставь, —

Глава 18

В конце аллеи показался Тихон, как знамя полка нёсший перед собой большую фарфоровую кружку. Сапоги прислужника громко шаркали по дорожке, лицо раскраснелось, и у меня мелькнула мысль, сколько расстройства будет, если он сейчас запнётся и упадёт. — Не спеши, Тихон! — звонко крикнула я. — Со мной всё хорошо уже! Не спеши! Прислужник сбавил ход, а я перевела взгляд на Стрельникова и светски уточнила: — Так вас ждать сразу после завтрака? — Да, верно, — отозвался тот с отчего-то недовольным видом. «Похоже, это его типичное выражение лица», — усмехнулась я про себя. А наконец добравшийся до нас Тихон с неловким поклоном протянул мне кружку и, через слово прерываясь из-за сбитого дыхания, произнёс: — Вот, барышня. Водица. Как приказывали. — Спасибо, — благодарно улыбнулась я, принимая посуду. Откинула крышку и не без удовольствия сделала несколько глотков приятно холодной, чистой воды. На последнем из них меня посетила некая мысль, и я, вернув Тихону кружку, решила озвучить свою идею. Посмотрела на Стрельникова: — Герман Сергеевич, у меня к вам несколько… деликатное предложение. Если не желаете завтра утром, м-м, доставлять хозяйке лишние хлопоты, пошлите в усадьбу Тихона. Он разыщет меня, и я сама встречу вас и провожу к папА. Не тревожа Елену Андреевну. Прислужник закивал, всем видом выражая готовность услужить (а возможно, и насолить барыне — я могла ошибаться, но по воспоминаниям Ани большой любовью у слуг она не пользовалась). — Благодарю. — Стрельников говорил суховато, но мне показалось, он оценил предложение. — Скорее всего, так и сделаю. — Вот и замечательно. — Я поднялась с табурета. — Спасибо за помощь, Герман Сергеевич. Жаль, что не желаете ехать верхом, однако настаивать не стану. Стрельников сдержанно поклонился. — Хорошего вечера, Анна Никитична. Будьте… бережнее к себе. Тихон! — Он вновь посмотрел на прислужника, как полководец на солдата. — Проводи барышню. Да проследи, чтобы благополучно в дом вошла! — Слушаюсь, ваш-благородие! — Будь у прислужника кружка не в левой руке, а в правой, боюсь, он бы себя в висок ей приложил. Стрельников окинул его взглядом, словно сомневаясь, действительно ли Тихон справится с возложенной миссией. Затем ещё раз молча поклонился мне и характерным для него широким шагом двинулся к воротам.

Я провожала его взглядом так долго, что прислужник вынужденно кашлянул, отвлекая меня от раздумий. — Да, Тихон, — улыбнулась я ему. — Задумалась что-то. Идём. — Вы, может, обопрётесь на меня? — предложил прислужник. — Вон какая бледная до сих пор. «Потому что война войной, а обед должен быть по расписанию», — со вздохом подумала я в ответ. Вслух же, однако, отказалась — сил я в себе уже чувствовала достаточно. И мы неторопливо зашагали по аллее к дому.

— Скажи, Тихон, а как вышло, что тебя не оказалось у ворот, когда я приехала? — Простите, барышня, — повинился прислужник, — барыня меня как раз вызвать изволила. Чтоб как барин Клюев приедет, так его прямиком в дом вести и барыню звать. — Теперь понятно, — протянула я. — Ну, что Бог ни делает, всё к лучшему. Тихон поспешно перекрестился — с души у него явно отлегло. А я продолжила: — Но насчёт господина Стрельникова ты понял. Не нужно, чтобы Елена Андреевна лишний раз тревожилась попусту. Да и дело у господина Стрельникова к папА, а не к ней. — Понял,

Между тем мы с Тихоном доковыляли до крыльца усадьбы. Как и приказывал Стрельников, прислужник довёл меня до самой двери и даже услужливо её передо мной распахнул. Поблагодарив его, я вошла в полутёмную прохладу холла и ощутила больше необходимость, чем желание подняться к больному. Если он проснулся, скажу, чтобы принесли ужин к нему в комнату. Сидеть за одним столом с Элен и Машей у меня желания не было, и здесь я решила пойти себе навстречу.

Когда я вошла к Стародубцеву, сначала показалось, что он по-прежнему спит. Однако стоило мне приблизиться к кровати, как пергаментные веки больного дрогнули. — Аня? — Он открыл глаза, и взгляд его, пусть и лишённый блеска, выразил недовольство. — Что ты там опять… вытворила? Что за беготня за… посторонними мужчинами?

Глава 19

Ах ты ж, «недреманное око»! Бдит, бдит Элен! Или это Маша Зоркий Глаз? Неважно. Важно, что мне теперь придётся оправдываться. А если вспомнить, что подобные наветы во многом стали причиной Аниной отправки в Москву, то оправдания должны быть железобетонные. — Не понимаю, о чём вы, папА. — Я смотрела на больного с искренним недоумением. — Да, я была вынуждена догнать господина Стрельникова — разумеется, не бегом. Но лишь потому, что от внимания Елены Андреевны ускользнуло отсутствие его экипажа. Выполняя долг гостеприимства, я предложила нашу карету, однако господин Стрельников отказался и ушёл в Лозовку пешком. — Аня… — начал было больной, но я прервала его, опустившись на край кровати и дочерним жестом взяв за болезненно худую руку. — ПапА. Не стоит принимать близко к сердцу все слова Елены Андреевны. Она имеет склонность приукрашивать и преувеличивать — вон, вы считали, что я умерла, а я всего лишь сильно болела. А теперь давайте я вызову Дуняшу: пусть несёт ужин вам и мне. — Я… — Больному вновь не хватило сил на фразу целиком. — Уже давно… не ужинаю. — Напрасно, — наставительно сказала я, поднимаясь с кровати. — Лёгкий бульон с сухим хлебом ещё никому не вредил. Требовательно позвонила в колокольчик и, как бы ненароком осведомилась: — Скажите, сейчас, когда Елена Андреевна к вам заходила, вы же ничего не пили из её рук? Флакончик-то был у меня, но всегда лучше перебдеть, чем недобдеть. — Нет, — отозвался Стародубцев и нахмурился: — Аня… Твои намёки… Я молча достала из кармана пузырёк и показала ему. Больной узнал флакончик, замолчал, и тогда я тихо произнесла: — Будь моё сердце более жестоким, вела бы принести сюда цыплёнка или утёнка и дала бы ему этих капель. Но мне противно доводить до смерти даже бессловесную божью тварь. Потому, прошу, верьте на слово: без «чудесных капель» вы быстро пойдёте на поправку. А эту гадость я вылью в выгребную яму и как можно скорее. — Аня… Стародубцев был заметно растерян, однако я видела: он не отвергал мои слова. Он тоже сомневался в Элен — пусть и с таким запозданием, что это едва не стало для него роковым. — Всё будет хорошо, — твёрдо сказала я. — Теперь, когда я приехала, всё непременно будет хорошо. И Елене Андреевне не придётся вести себя так, будто имение принадлежит ей одной. Больной качнул головой и почти неслышно сам себе пробормотал: — Как же ты… переменилась, девочка! Эту сентенцию я уже предпочла пропустить мимо ушей, тем более что раздался стук в дверь. Объявившаяся Феклуша выслушала мои пожелания к меню, пообещала всё исполнить как можно скорее и убежала. Я же посильнее отдёрнула шторы, ловя последние лучи догоравшего дня, и с беспечным видом обернулась к Стародубцеву. — Кстати, папА, а что за дело у господина Стрельникова? Он столько туману напустил — просто не знаешь, что и подумать. — Да пустяки, — поморщился больной. — Он, видишь ли, считает… что у нас здесь второй Урал. Не только мел, известняк да песок, но и… руда. — Руда? — Я захлопала ресницами. — Неужто золото? — Господь с тобой! — Стародубцев с трудом шевельнул рукой, изображая взмах. — Железо. Вот он и хочет… разведать. — Надо же! — покачала я головой, продолжая играть крайнюю степень удивления. — И как думаете, найдёт? Больной пожал плечами и устало прикрыл глаза, на чём разговор и прервался.

Я же устремила невидящий взгляд на цветущий за окном сад. Да, как раз в эти годы было высказано предположение, что отклонение стрелки компаса в отдельных местах Курской губернии связано с залежами железных руд. До революции наблюдение подтвердили, однако разработкой месторождения занялись уже при Советах. А первую руду извлекли именно из шахты близ деревни Лозовка Щигровского уезда. И, возможно, так просто совпало, однако я предпочитала видеть знак свыше в том, что в тело молоденькой наследницы этого места попала душа той, кто тридцать лет своей жизни посвятила работе в Губкинском музее истории КМА.

«Пожалуй, и встречу со Стрельниковым имеет смысл рассматривать в этом ключе, — размышляла я. — Планы у меня, конечно, Наполеон позавидует, однако надо смотреть правде в лицо: женщине, тем более зависимой барышне, провернуть подобное в одиночку очень непросто. Возможно, высшие силы специально столкнули меня с тем, кто озабочен той же целью? Только бы понимать, что конкретно хочет Стрельников. Золотую медаль Русского географического общества? Память в веках? Стать железорудным королём? Но в любом случае пока нам по пути, стоит идти вместе».

Тут Феклуша наконец принесла поднос, уставленный разнообразной снедью, и я отвлеклась сначала на хлопоты вокруг больного, а затем на

Глава 20

С пузырьком я поступила так, как сказала Стародубцеву: содержимое вылила в отхожее место, а сам флакончик похоронила в глубине сада в укромном месте под корнями старой вишни. И сразу плечам стало легче, словно с них убрали исподволь давившую тяжесть. Только бы пузырёк оказался единственным. Без него всё, что сможет Элен, это гадить по мелочам. Неприятная, но безвредная для жизни штука. «Теперь надо, чтобы Стародубцев поправился. — Я положила ладонь на тёмный гладкий ствол дерева. — И чтобы не отказал Стрельникову в сотрудничестве. Как бы мне только втереться в "ближний круг", чтобы быть в курсе геологических изысканий? И ведь я могу указать на карте все железорудные бассейны! Но кто мне поверит? А если и поверит, как объяснить свою осведомлённость? Эх и почему меня не забросило в какую-нибудь помещичью вдову? Чтобы крутить делами и ни перед кем не отчитываться». Я тихонько вздохнула: мечтать не вредно. Ласково погладила дерево, и от движения завозившейся где-то в его ветвях птицы на меня упали несколько белых лепестков. — Доброй ночи, — сказала я саду и отправилась по сумеречным аллеям к дому. Но перед тем как выйти из-под призрачной в подступающей ночи древесной сени, вновь остановилась, глядя на умиротворяющий пейзаж. На золотые окна усадьбы, на яркую серебряную искру Веги над ней, на таинственно-чёрную гладь прудика. Было зябко, несмотря на накинутую шаль, и всё же идти в дом не хотелось. Там бы снова навалились дела: подняться к больному, чтобы напоследок узнать о самочувствии; заглянуть в кухню и распорядиться насчёт завтрака для барина; заглянуть в людскую и напомнить, чтобы всю ночь в комнате Стародубцева дежурил кто-то из прислужников (я решила, что необходимости самой ночевать подле больного больше нет). А ведь ещё можно было нечаянно (или «чаяно», но не с моей стороны) напороться на Элен или Машу. Нет, завтра я в любом случае собиралась потрясти «родственниц» на тему возвращения Аниных вещей и комнаты. Однако сегодня уже до такой степени устала, что хотелось просто лечь прямо здесь под деревьями и не шевелиться. «Ну, кисонька, ну, давай ещё капельку», — подбодрила я себя и всё-таки зашагала к усадьбе.

К счастью, высшие силы, видимо, решили, что на сегодня мне и так досталось. Ни Элен, ни Машу я не встретила; Стародубцев спал, мерно и глубоко дыша во сне; Феклуша уже заняла пост в уголке его комнаты. — Вам, это, барышня, может, помочь ко сну-то отойти? — встревоженным шёпотом осведомилась она, но я только головой покачала. — Не нужно. Будь здесь. Тебя когда сменить должны? — Опосля полуночи Парашка придёт. А под утречко опять я, покуда не придёт время вас поднимать. — Хорошо. Будете как следует о барине заботиться, будет вам на платки к Троицыну дню, — пообещала я. Напоследок ещё послушала дыхание больного и отправилась на половину прислуги.

Настасья, кухарка, как раз заканчивала наводить в своих владениях порядок. Мы с ней неплохо поговорили, и к себе я отправилась не только с кувшином для умывания, но и со спокойным сердцем.

За время моего отсутствия в гостевой комнате вроде бы ничего не переменилось. Я почти на ощупь поставила кувшин на столик и зажгла свечи. Достала из саквояжа ночную сорочку, переоделась, умылась, расплела причёску. Затем задула все свечи, кроме одной, и подошла к окну, механически расчёсывая волосы черепаховым гребнем, доставшимся Ане от бабушки. Замерла, глядя в бархатную темноту накрывшей землю ночи: большой сегодня был день. Совершенно безумное количество событий, но итог их вроде бы в мою пользу. — Начало положено, — тихо сказала я себе. Отошла от окна и, вернув гребень на бюро, задула свечу. Потом наконец-то забралась в пахнувшую лавандой постель, закрыла глаза и моментально уснула.

***

Разбудила меня не Феклуша, которой было велено это сделать, а яркий утренний свет, ворвавшийся в незашторенное окно и птичий гомон. Будь моя воля, я бы, пожалуй, в лучших барских традициях провалялась ещё пару часов. Однако пока правильнее было бы брать пример с щебетавших за окном птиц, у которых, как известно, кто раньше встал, того и червячок. Потому я выбралась из постели и не успела позвонить в колокольчик, как Феклуша сама вошла в комнату. — Ой, барышня! Встали? Добренького утреца! — Доброго, — улыбнулась я. — Как папА? Кто с ним сейчас? — Глашка, — отозвалась прислужница, споро наливая воду в серебряный тазик. — Барин всю ночь спать изволил, не просыпаясь, и когда я уходила, тоже ещё спал. — Это замечательно! — искренне обрадовалась я. — Сон — лучшее лекарство, это всем известно. Феклуша согласилась (не без лёгкой зависти — прислужникам высыпаться до победного, понятное дело, не приходилось) и принялась помогать мне с утренней рутиной. — Эх, барышня, ваше платье почистить бы да в порядок привести! — вздохнула она, доставая из шкафа мой дорожный наряд. — У вас чего другого на смену не найдётся? — Не найдётся, — тоже со вздохом отозвалась я. И вдруг сообразила шалость, достойную Аниных товарок по училищу, а не разумной женщины в три раза их старше. «С другой стороны, я ведь своё возьму», — пронеслась в голове мысль. И я, не размышляя больше, спросила у Феклуши: — Скажи, Маша ещё не проснулась? — Нет, барышня! — замотала головой прислужница. И с толикой осуждения пояснила: — Барышня Мари рано не встаёт. Она по полночи свечи жгёт, а потом к обеду подниматься изволит. — Прекрасно. — Я хитро улыбнулась. — Тогда ступай к ней и возьми из шкафа какое-нибудь моё старое платье. Они ведь все у Маши, да? — Ага. — Феклуша немного растерялась. — Ток что барышня скажет… — Кто бы что ни сказал, говорить он будет мне, — твёрдо постановила я. — Ты человек подневольный, какие к тебе вопросы? — И то верно! — с облегчением согласилась Феклуша, и глаза её заблестели в предвкушении озорства. — Счас я, барышня. Мигом! Она торопливо вышла из гостевой, а я накинула поверх сорочки шаль и села у распахнутого окна, глубоко вдыхая свежий утренний воздух. Про себя загадала: если шалость с платьем удастся, значит, всё остальное получится тоже. И стала ждать.

Глава 21

Феклуша вернулась быстро: раскрасневшаяся, с круглыми блестящими глазами. В руках у неё была добыча — летнее платье из белого муслина,

Прислужница принесла мне пару белых атласных туфелек — остроносых, на невысоком каблучке и с кокетливыми бантиками впереди. Помогла мне закончить с туалетом и даже руками всплеснула: — Ах, барышня, какая же вы миленькая! Глядя на себя в высокое трюмо, я не могла не согласиться: та, кто отражалась в нём, была прелестна, как цветущий вишнёвый сад, и даже отсутствие румянца на щеках её не портило. Другое дело, что я совершенно не могла ассоциировать её с собой. В самом деле, где я с весом под девяносто, сединой, оплывшим лицом и морщинами, и где эта девочка-веточка, только-только начинающая жизнь? — Спасибо, Феклуша. — Я улыбнулась прислужнице, и отражение тургеневской барышни повторило улыбку. — Что там папА, проснулся? Не знаешь? — Не ведаю, барышня. — Значит, идём вместе. Если проснулся, сразу отправишься на кухню за завтраком.

Никого не встретив, мы добрались до комнаты больного. Стародубцев только-только проснулся, и вокруг него хлопотала Феклушина сменщица Глаша. После приветствий я, как и обещала, отправила обеих прислужниц на кухню, а сама занялась больным. Сегодня Анечкин папА выглядел заметно лучше. Потому смог даже умыться (пусть и с моей помощью), а после потребовал облачить его в турецкий халат и домашнюю феску. Я выполнила просьбу, и обложенный подушками Стародубцев воссел на кровати натуральным султаном.

Прислужницы принесли завтрак. Как и вчера, для меня накрыли чайный столик у печки, а больному в лучших королевских традициях подали завтрак прямо в постель. И судя по тому, как Стародубцев поморщился на жидкую овсянку на воде, за ночь его «болезнь» и впрямь порядочно отступила. «Скоро капризничать начнёт, — усмехнулась я про себя, намазывая жёлтым, как сыр, маслом свежую пшеничную булочку. — Убрать бульон, подать жаркое, да не забыть бокал хереса сверху. Ну да ничего, справимся. Лишь бы поправлялся». — Анечка, когда должен прибыть господин Стрельников? — Обещал после завтрака, папА. Тихон сразу же доложит. Стародубцев покивал и неожиданно произнёс: — Ты сегодня очень похожа на свою покойную мать, царствие ей небесное. Смотрю и прямо Веру перед собой вижу. — Спасибо, папА, — улыбнулась я. — Выпейте ещё смородинового морса, вам полезно сейчас. Больной тихонько вздохнул: он бы предпочёл не морс, а кофий. Однако спорить не стал и послушно отпил из стакана.

В дверь постучали, и в ответ на моё «Да-да!» в комнату заглянул Семён. — Барин, там это, Тихон передаёт, что гость ваш явился. — Замечательно! — Я тут же поднялась из-за стола. — Зови сюда Феклушу, пусть приберёт. — И повернулась к Стародубцеву: — ПапА, вы готовы принимать гостя? — Да-да, веди, — махнул рукой больной, и я быстрым шагом вышла из спальни.

Как и уговаривались, Стрельников ждал у привратницкой будки, нетерпеливо расхаживая взад-вперёд. При виде меня он сдержанно поклонился, и я, произнеся обязательные слова приветствия, сообщила: — ПапА сегодня намного лучше, он примет вас. Но очень прошу: не утомляйте его долгими разговорами. — Хорошо, Анна Никитична, — согласился Стрельников, наверняка готовый обещать что угодно, лишь бы наконец встретиться с хозяином усадьбы. — Тогда идёмте, — кивнула я. — Только не через парадный вход — Елена Андреевна может из окна увидеть. И повела гостя проверенной «тайной тропой» — вдоль ограды и через сад.

Открыв заднюю калитку, я остановилась в проходе и серьёзно посмотрела на Стрельникова: — Герман Сергеевич, рассчитываю на вашу скромность. Как вы понимаете, это вход только для своих. — Ценю ваше доверие, — с не менее серьёзным видом поклонился тот. И неожиданно с запинкой добавил: — Вам… очень идёт это платье.

Глава 22

Это что, комплимент? От человека, который буквально вчера смотрел на меня, как на «не-барышню»?

Боюсь, то, с каким видом я в первые секунды уставилась на Стрельникова, больше подошло бы Феклуше или ещё кому из прислужниц. И он, сам уже нерадостный, что брякнул подобное, не без сердитости добавил: — Это факт, а не лесть. — О. — Я наконец-то взяла себя в руки. — Благодарю. Очень… неожиданно. Стрельников нахмурился совершеннейшим букой, и я, поспешно пробормотав: «Идёмте же, папА ждёт», — повела его через сад к усадьбе. И, каюсь, несмотря на всю красоту умытой росой, весенней природы, голова моя была занята отнюдь не любованием цветущими деревьями.

Может, имело смысл зайти с этой стороны? Влюбить… Ладно, расположить к себе Стрельникова, чтобы он позволил стать его хвостиком на время научных изысканий? Восхищённо смотреть в рот, изумлённо хлопать ресницами и, забрав у Маши все свои платья, ежедневно одеваться, как муза, для этого скрытного и не отличающегося приятными манерами человека. «Не смогу, — тоскливо вздохнула я. — Что в прошлой жизни не умела такого, что в этой не сумею. Старая дева — диагноз, который даже смертью не лечится».

Мы подошли к концу сада, и я уже почти по привычке остановилась, чтобы оценить,

Стародубцев встретил гостя, всё так же падишахом возлежа на кровати. После того как Стрельников отрекомендовался, Анечкин папА милостивым жестом протянул ему руку и с почти прежней басовитостью произнёс: — Ну, здравствуйте, здравствуйте, Герман Сергеевич. Весьма рад знакомству. Вы уж простите, что не встаю — приболел вот. Если бы не мой ангел Анечка, возможно, и сегодня не вышло бы нам увидеться. Стрельников невольно бросил на меня быстрый взгляд, но тут же отвёл глаза. Я же с милой улыбкой прощебетала: — Ах, папА, не преувеличивайте! Вновь следуя заветам русского классика, поправила больному подушку и строгим докторским тоном обратилась к Стрельникову: — Герман Сергеевич, недолго. Вы обещали. Тот лишь молча поклонился, и я, шелестя юбкой, вышла из комнаты, хотя очень многое отдала, чтобы наоборот остаться.

До отъезда гостя особых дел у меня не имелось. Выяснять отношения с мачехой и Машей при постороннем было не комильфо, развлекать больного тоже не требовалось. Потому я спустилась в людскую и, выцепив Прасковью, безапелляционно велела ей идти к комнате барина и сторожить, когда оттуда выйдет гость. А после проводить оного гостя в малую гостиную, где я собиралась скоротать время за обдумыванием дальнейших планов. Прислужница убежала, наверняка довольная, что её пускай и временно, но освободили от работы по дому. А я, ненадолго заглянув к кухарке для согласования обеденного меню, укрылась от нежелательных столкновений в гостиной, которую и принялась мерить шагами из угла в угол.

Если вариант с любовным интересом отпадает, что мне остаётся? В лучших традициях Элен попробовать навязаться Стрельникову через Стародубцева? Мол, пока папА нездоров, давайте все вопросы решать через меня. Или пойти ва-банк? Сказать, что я знаю, что Стрельников ищет, и хочу помочь сузить ареал этих поисков. Пусть я не геолог, но могу показать, где залегают наиболее богатые рудные пласты. Месторождение будет найдено мало кровью, а дальше… Дальше доклад в Русское географическое общество, доклад императору Александру III, императорский указ о разработке месторождения, ассигнования, шахта, металлургический комбинат… «Нововоронежская АЭС и строительство Губкина на полвека раньше, — едко закончил внутренний голос, спуская меня с небес на грешную землю. — Лозовку переименовываем в Нью-Москву, Москву — в Старую Лозовку. Ну, ей-богу, хватит. Пусть в тебе сначала хотя бы партнёра увидят, а не барышню в милом платье». Я подавила вздох и, наконец перестав изображать тигрицу в клетке, остановилась у окна.

Самое смешное будет, если Стародубцев возьмёт и откажет гостю в помощи. Скажет, что это чушь, и вообще, молодой человек, займитесь чем-то более полезным. «Не скажет. — Я машинально сжала край подоконника. — Что ему, двух прислужников и разрешения бродить по барской земле жалко? А мне, пожалуй, имеет смысл начать с того, чтобы Стрельников бывал в усадьбе почаще. В идеале, даже чтобы он перебрался сюда из деревни. Тогда я смогу держат руку на пульсе геологических изысканий и в удобный момент выступить сама… Ладно, пусть для начала хотя бы договорятся до чего-либо». Я невольно посмотрела на напольные часы в углу гостиной. Сколько времени я здесь? Десять минут? Пятнадцать? А не подняться ли мне к спальне папА? Мужчинам пора бы уже заканчивать переговоры. Я решительно оттолкнулась от окна, но не успела пройти и до середины комнаты, как дверь открылась, и Прасковья ввела в гостиную Стрельникова.

Глава 23

— Герман Сергеевич! Как папА? Не слишком ли утомился? Не это я хотела узнать в первую очередь, но роль любящей дочери требовала спросить об этом прежде всего. — Я не доктор, чтобы судить, — сдержанно отозвался Стрельников. И с едва заметными извиняющимися нотками добавил: — Однако деловые разговоры и впрямь даются Никите Гавриловичу непросто. Я изобразила, будто хотела немедленно выскочить из гостиной, но вежливости ради удержала себя. И гость уже успокаивающе добавил: — С ним ваша прислужница, м-м, Фёкла, если не ошибаюсь. — Хорошо, — кивнула я и, как бы повинуясь этикету, спросила: — Что там ваше дело? ПапА согласился вам помогать? Тайком затаила дыхание: а ну как нет? Однако Стрельников тут же развеял опасения спокойным: — Да, за что я весьма признателен. Правда, Никита Гаврилович считает мою идею блажью, но в этом он не одинок. А для меня важнее вещественная помощь, а не чужое мнение. — Весьма разумная позиция, — брякнула я. И с невесть отчего проснувшимся лукавством добавила: — Это факт, а не лесть. Получив собственную фразу в обратку, Стрельников на мгновение растерялся. Однако почти сразу нахмурился, подозревая подначку, и я тихонько вздохнула: совсем несмешной товарищ. Искренне попросила: — Не сердитесь, Герман Сергеевич. Лучше расскажите, что именно папА вам пообещал. Вы же хотите заняться вашими изысканиями как можно скорее, да? — Верно. — Пристыженный Стрельников сменил гнев на милость. — Никита Гаврилович разрешил мне беспрепятственно передвигаться по его земле и брать геологические пробы, где потребуется. Также он обещал двух прислужников в помощь и необходимый инструмент, ежели таковой найдётся в усадьбе. — Замечательно, — кивнула я. — Но, видите ли, в чём дело… Сейчас в людской и нет никого, все работой заняты. Может, вы вечером к нам заедете? Отужинаете с нами, а после помощников себе выберете и сговоритесь с ними обо всём? На лице Стрельникова отразилось раздражение от новой задержки, и я кротко добавила: — Но если хотите, я провожу вас в людскую. — Не

Дорогой почти не разговаривали, но у калитки я остановилась и очень серьёзно посмотрела в лицо спутнику. — Герман Сергеевич, у меня к вам будет просьба. — Слушаю, Анна Никитична, — настороженно (и справедливо настороженно!) отозвался тот. Ну, поехали. — Могли бы вы бывать у нас… пусть не ежедневно, но хотя бы через день? ПапА очень взбодрил ваш визит, и несмотря на утомление, думаю, пошёл ему на пользу. Понимаете, — я неопределённо повела рукой, — мужчинам, особенно мужчинам выздоравливающим, становится скучно только в женском обществе. Отсюда дурное настроение, сплин… Замедлится выздоровление. А я бы хотела, чтобы папА поправился как можно быстрее. Стрельников прочистил горло. — Анна Никитична… Однако я сказала ещё не всё. — Я не прошу сидеть у нас часами! Просто… заглядывайте. С утра или вечером, как вам удобнее. Уверена, папА будет интересно послушать о том, как продвигаются ваши изыскания. — И вам, наверное, тоже? — остро взглянул на меня Стрельников. — И мне. — Отпираться не имело смысла. — Я твёрдо уверена: вы найдёте то, что ищете. А возможно, и гораздо больше, чем ожидаете. Будь я мужчиной, сама приняла бы участие в ваших исследованиях. — Вы не мужчина! — отрубил Стрельников. — А геология — совершенно неподходящее для барышни занятие! Немного помолчал и всё же закончил уступкой: — Однако, если здоровью Никиты Гавриловича от этого будет польза, я постараюсь навещать его. — Благодарю вас! — просияла я и восторженно сжала ладони перед грудью. Жест вышел слегка театральным, но на Стрельникова подействовал. — Не стоит, — буркнул он, отводя глаза. — Всего наилучшего, Анна Никитична. Я приеду к семи. — Мы с папА будем ждать! — Это, пожалуй, была вершина отведённого мне умения флиртовать, но для Стрельникова и она оказалась перебором. Пробурчав что-то невнятное, он поспешил ретироваться.

Я закрыла за ним калитку с чувством, что всё идёт более или менее по плану. Пускай намёк об интересе к поискам руды был воспринят в штыки, зато Стрельников приедет сегодня вечером и будет навещать Стародубцева и дальше. А там… капля камень точит. Даже столь прочный, как стрельниковское предубеждение.

Размышляя подобным образом, я направилась через сад к дому и внезапно заметила впереди быстро мелькнувшее голубое платье. «Неужели Маша? — удивилась я. — Прислужницы ведь в тёмном ходят. Но надо же, изволила встать пораньше!» А затем ко мне пришла новая мысль: уж не следила ли сводная сестрица за мной и Стрельниковым? И если да, значит ли это, что в скором времени Стародубцеву вновь нальют в уши россказней о непристойном поведении дочери? Я расчётливо сузила глаза. Пожалуй, имело смысл пойти на опережение и ударить первой. В конце концов, посторонних в усадьбе больше нет, а вещи и комнату надо отвоёвывать. Пусть Элен усвоит как «Отче наш»: теперь переходить мне дорогу более чем чревато. «Ну-с, дорогие родственницы, держитесь, — хищно усмехнулась я. — Иду давать вам науку».

Глава 24

Прежде всего я поднялась к больному. Утомлённый визитом Стародубцев дремал, и я не стала его тревожить. Немного постояла, послушала дыхание (ровное и глубокое) и тихо вышла из комнаты. Спустилась в холл и только повернула в сторону людской, как «на ловца» оттуда появилась Прасковья. — Ты-то мне и нужна, — обрадовалась я и распорядилась: — Отложи все дела. Возьми кого-нибудь в помощь, и поскорее приведите в порядок прежнюю комнату Маши. — Да меня барыня ждёт… — начала было прислужница, однако я её оборвала: — К барыне сейчас я поднимусь и всё ей скажу. А ты занимайся, чем велено. — Хорошо, барышня. — Прасковья благоразумно решила, что она человек маленький, а баре пусть сами разбираются. Мне же иного от неё не требовалось. И отпустив прислужницу, я направилась обратно на второй этаж — общаться с Элен.

Вламываться с ноги я, разумеется, не стала. Вежливо постучала, получила приглушённое (и раздражённое): «Да входи же, наконец!» — и уверенно последовала приглашению. — Аннет? — нахмурилась Элен, вместе с Машей стоявшая у окна, и машинально запахнула кружевной пеньюар, который ещё не сменила на платье. — Я тебя не звала. — Доброе утро, Елена Андреевна. — Я улыбнулась ей самым доброжелательным (и наверняка бесящим образом). — Доброе утро, Маша. Как ваше здоровье, Елена Андреевна? Вопрос был далеко не праздный: за ночь шишка Элен приобрела дивный зелёно-фиолетовый оттенок и как будто даже увеличилась в размере. Мачеха дёрнулась, чтобы прикрыть «звезду во лбу» волосами, но вовремя остановила себя и грозово свела брови. — Я. Тебя. Не звала! — отчеканила она, агрессивно делая шаг вперёд. — Я вообще не понимаю, как тебе хватило дерзости прийти сюда! Да ещё и… (тут она, похоже, вспомнила, что платье изначально было моим и быстро поправилась) …в таком виде! — Не понимаю вас, — захлопала я ресницами. — Мне всегда шло это платье. Вот и папА сказал, что я в нём хорошо выгляжу. Провокация сработала. — А что сказал господин Стрельников? — ядовито поинтересовалась Элен. — Бесстыдница! Сначала бегает за ним, потом тайком от всех водит по саду… Но если ты думаешь, что Никки об этом не узнает, ты глубоко… — ПапА уже всё знает, — хладнокровно перебила я. — Господин Стрельников приходил к нему, я же лишь играла роль провожатой. — И провожала окольным путём? — усмехнулась Элен. — Не смеши! — И в мыслях не было. — Я смотрела на неё без намёка на смущение или испуг. — А окольным путём — потому как вчера ваше гостеприимство произвело на господина Стрельникова столь неизгладимое впечатление, что он выразил желание в этот раз его

Глава 25

Несмотря на однозначное предупреждение, я ни секунды не сомневалась, что Элен отправится с жалобами к мужу. По-хорошему, мне надо было опередить её и рассказать Стародубцеву о реальном положении дел. Но когда я вернулась в спальню больного, он всё ещё спал. Будить его ради впутывания в женские разборки не хотелось, и я решила: будь что будет. Просто посижу здесь — авось проснётся сам до того, как к нему явится «любящая супруга».

В углу комнаты стояло бюро, где для меня нашлись перо, чернильница и лист писчей бумаги. Вооружившись всем этим, я села на уже излюбленное место у открытого окна и принялась по памяти зарисовывать контуры железорудных районов. «Здесь если и разрабатывать, то закрытым способом, — размышляла я. — Основные пласты лежат к северо-западу от Курска и в Белгородской области… Которой, впрочем, пока нет, а территория разделена между Курской и Воронежской губерниями. Ладно, в любом случае Щигровский ГОК вряд ли случится. Но пусть будет положено начало, пусть бассейны КМА станут разрабатываться раньше. И кто скажет, как это изменит ход истории?» Тут из коридора донёсся дробный стук каблучков, и я отвлеклась от дум о грядущем. Отложила перо и бумагу, поднялась со стула, готовясь к словесной дуэли… И дверь распахнулась.

— Никки! — Элен эффектно замерла на пороге. — Мон шер, это уже совершеннейшая абсурдите! Ваша дочь… Она сделала несколько шагов к постели больного, заметила меня и осеклась. — Елена Андреевна, я ведь предупреждала. У меня получилось произнести это негромко, без угрозы, с одной лишь усталостью от чужой глупости. Элен открыла рот, то ли собираясь продолжить обличительную речь перед «Никки», то ли намереваясь ответить мне, но не успела. Больной завозился и сиплым со сна голосом произнёс: — Элен? Что за шум, что случилось? Большего мачехе и не требовалось. — Мон шер, ваша дочь совершенно невыносима! Только представьте, она выгоняет бедняжку Мари из её комнаты! Угрожает мне! И это притом, что самым эффронте образом… — Елена Андреевна! — Теперь я произнесла имя гораздо жёстче. — Возьмите себя в руки! Вы начинаете заговариваться. — Вот! — Элен патетично указала на меня. — Вы слышите? Никакого уваже… эстимэ перед старшими! — Аня, — больной повернул голову ко мне. — Объясни ты. Что происходит? Я повела плечами. — Я всего лишь сообщила Елене Андреевне и Маше, что возвращаюсь в свою комнату. Не понимаю, зачем устраивать такой шум вокруг этого. — Возвращаешься? — Стародубцев нахмурился. — Не понимаю. Откуда возвращаешься? Тут настала моя очередь удивляться. — А вы не знали? Пока меня не было, мою комнату заняла Маша. — Что? Почему? Элен? Стародубцев требовательно посмотрел на жену, и та быстро сказала: — Я ведь говорила вам, мон шер, неужели не помните? Комната Мари очень тёмная и расположена так неудобно… Я говорила, ещё до вашей болезни! — Это помню, — медленно подтвердил Стародубцев. — Но при чём здесь переезд в комнату Ани? — Я и об этом с вами советовалась. Ну же, вспоминайте! Вы тогда только-только заболели, и я советовалась: не переехать ли Мари временно в комнату Аннет? Всё равно пустует. — Разве? — пробормотал больной, морща лоб, и я решила вклиниться в разговор. — Как бы там ни было, Маша сейчас живёт в моей комнате. А поскольку я вернулась и обратно в Москву не собираюсь, Маша может… — Я чуть не сказала «освободить помещение», но вовремя изменила формулировку на: — …вернуться к себе. — Мне тоже кажется это очевидным, — согласился Стародубцев. — И я не понимаю, зачем устраивать бурю

В спальню заглянула Феклуша, получила распоряжение принести барину воды. А я, присев на стул у кровати, принялась рассказывать, какая чудесная на улице погода, и как будет замечательно, если через несколько дней получится вывести больного в сад. Словом, всем видом демонстрировала дочернюю привязанность и полнейшее равнодушие к свалившемуся на меня запрету свободно общаться со Стрельниковым. Элен всё-таки смогла мне подгадить. И я собиралась припомнить ей это при первом же удобном случае.

Глава 26

Маша съехала после обеда. Об этом мне доложила верная Феклуша, и поскольку больной уже задрёмывал (о, этот благословенный детсадовский распорядок дня, который начинаешь ценить только с возрастом!), я оставила прислужницу с ним, а сама отправилась смотреть, ради чего, собственно, воевала.

Анина комната и впрямь оказалась премиленькой. Как и у спальни Стародубцева, окно её выходило в сад, но если обстановка первой была вотчиной благородной сдержанности и приглушённых тонов, то второй владели лёгкость пастельных красок и девичья игривость. Когда я вошла, прислужницы как раз закончили отмывать пол, и комнату буквально переполняли свет, долетавшие через открытое окно тонкие ароматы и ощущение невинной чистоты. Отпустив прислужниц (и не забыв их поблагодарить), я подошла к окну. С удовольствием окинула взглядом открывавшийся вид и занялась исследованием комнаты. В большом платяном шкафу висели платья — летние, осенние, зимние. Если здесь чего-то не хватало, предъявить не получилось бы: я не имела ни малейшего представления, сколько и какие наряды должны быть у Ани. В любом случае на первое время одежды хватало с избытком, и я решила не забивать себе голову. А вот ящички бюро, комод и поверхность небольшого туалетного столика были девственно чисты — Маша не оставила даже несчастной шпильки. Впрочем, забудь она хотя бы мелочь, я бы вернула — зачем мне чужое? Потому, убедившись, что комната в полном порядке, я отправилась в зелёную гостевую и принесла оттуда свой невеликий багаж. Разложила вещи, снова полюбовалась видом из окна и отправилась на кухню, наконец-то сообразив, что до сих пор не сказала кухарке о собиравшемся прибыть к ужину госте.

Настасья, конечно, разохалась, однако я убедила её, что господин Стрельников не ждёт семи перемен блюд, и клятвенно заверила впредь предупреждать о подобном как можно раньше. Кухарка вроде бы немного успокоилась — по крайней мере, от стадии оханья перешла к стадии действия. Крайне раздражённым тоном позвала какую-то Фирьку (на зов явилась девчоночка лет четырнадцати), и они вдвоём занялись готовкой. Я же, мысленно отметив «сделано», аккуратно ретировалась из кухни. Уже привычно заглянула к Стародубцеву — тот спал, — а затем отправилась на прогулку: немного перезагрузиться, как в прошлой жизни любила выражаться одна из моих коллег.

«Надо переговорить с Митричем, — размышляла я, неспешно шагая по саду. — Может, у него есть кто-то на примете, чтобы помогать здесь. Потому что за лужайкой следить ещё получается, а вот за деревьями и клумбами… Бедные ирисы, их совсем забили сорняки!» Вздохнув, я сошла с дорожки и заломила на клумбе пару особенно сочных стеблей коровяка. Поступок больше для самоуспокоения, чем для пользы — по-хорошему надо было переодеваться во что не жалко, брать в оборот Митрича и ещё кого-нибудь из прислуги и за два-три дня хотя бы по верхам навести в саду порядок. «Утопия. — Я даже рукой махнула. — Мне сейчас надо Стародубцева на ноги ставить и на Элен окорот искать, а не в земле ковыряться. Хотя жаль, очень жаль». В памяти всплыл мой ухоженный палисадник, где каждая былинка росла на

Вот это новости! Я на всякий случай перечитала письмо и только головой покачала. Ай да Маша! И ведь Элен сто процентов ничего не знает, иначе чёрта с два позволила бы дочке бегать на ночные свидания неизвестно с кем. Или известно? Как там звали того поручика, которому Аня якобы уделяла чересчур много внимания? Не Николай ли? Я медленно сложила послание в четыре раза и убрала в карман платья. Это был не просто компромат — компроматище. И использовать его надо было с умом.

Глава 27

Послеобеденный сон настолько придал больному сил, что Стародубцев изъявил желание ужинать вместе со всеми в столовой. «И этот человек ещё вчера еле-еле языком шевелил», — мысленно покачала я головой. И со всей деликатностью, на какую была способна, убедила больного не спешить. Причём больше всего подействовал аргумент, что перенапряжение сведёт весь прогресс к нулю, и в итоге придётся провести в постели гораздо больше времени. — Ну ладно, ладно, — проворчал Стародубцев. — Так и быть, останусь здесь. — И буквально из глубины души вздохнул: — Ох как надоело валяться! — Понимаю вас, папА, — утешила я. — Но потерпите ещё немного. — И посулила конфетку: — Если завтра ваше здоровье не ухудшится, выведем вас в сад. Я придумаю как. — Хорошо, Анечка. — Больной взял меня за руку и сжал пальцы. — А сегодня будь умницей. Надоело уже слушать жалобы Элен на тебя. Я повела плечами. — Так не слушайте. Даже если я буду ангелом господним, она найдёт к чему придраться и на что пожаловаться. Стародубцев тихонько вздохнул и с едва уловимой запинкой произнёс: — Я вот ещё что хотел сказать. Я много думал о твоих словах насчёт тех капель и моей болезни… И о том, как быстро возвращаются ко мне силы без лечения Элен… После того как поправлюсь, отошлю её в Вязовое. Там, если помнишь, ей по мужниному завещанию оставлен дом. Положу ей сто рублей в месяц, пусть живёт. — А Маша? — уточнила я. Не оттого, что желала и эту «родственницу» отправить куда подальше, а для информации. — Маша как захочет, — отозвался Стародубцев. — Я супротив неё ничего не имею. — Это прекрасное решение, папА, — сказала я серьёзно. — Хотя Елена Андреевна будет возмущена. — Я потому и скажу ей, когда ещё поздоровее чувствовать себя буду, — признался больной. — У меня от её крика голова болеть начинает. — И у меня, — слукавила я. И перевела тему: — А теперь давайте я схожу за какой-нибудь книжкой и почитаю вам. Поднялась со стула, подошла к двери и только выглянула в коридор, как в стороне лестницы будто мелькнул светлый подол. «Опять Маша подслушивала? — нахмурилась я. — Вот же манеры у девицы! Но мы вроде бы тихо говорили, разобрать про Вязовое она не должна была… Да если и разобрала, что с того? Просто лишний повод побеситься для Элен. Однако с компроматом пока подожду. Не стоит загонять её в угол чересчур быстро — крыса может забыть о самосохранении и укусить». Решив так, я спокойно спустилась на первый этаж, взяла в библиотеке неразрезанный томик «Анны Карениной» (как дико было думать, что и Толстой, и Достоевский, и многие другие классики вот прямо сейчас живы и создают тексты, которые и спустя сто лет будут изучать школьники!) и вернулась к мучимому бездействием и скукой больному.

***

О том, что Стрельников приедет на ужин, я сообщила Элен едва ли не в последний момент, поймав её в холле. Впрочем, удивления известие не вызвало — похоже, барыня узнала информацию от прислужниц. Так что в ответ я получила лишь царственный кивок и высказанное сквозь зубы пожелание помнить о приличиях. — Конечно, Елена Андреевна, — беспечно отозвалась я. — Не переживайте. Мачеха бросила на меня полный подозрений взгляд, справедливо полагая, что полностью последняя фраза должна была звучать: «Не переживайте, больше поводов для скандала не дождётесь». — Не понимаю, зачем господин Стрельников вообще так зачастил к нам, — недовольно заметила Элен. Меня так и подмывало ляпнуть, что не иначе как очаровался Машей. Однако я сдержала едкий ответ и отозвалась с той

Стрельников явился ровно в семь. Сухо приветствовал хозяйку дома и нас с Машей и за трапезой вёл себя не менее сдержанно. Впрочем, если он хотел таким образом оградить себя очередного проявления удушающего гостеприимства Элен, то не стоило волноваться. На этот раз манеры хозяйки дома отличались подчёркнутой прохладой и чопорностью. Возможно, таким образом она хотела выказать гостю неудовольствие за его почти тайный утренний визит. Возможно, в принципе злилась на всех, и Стрельников просто попал под раздачу. Однако было незаметно, чтобы его напрягал такой расклад — скорее уж, радовал. И несмотря на отсутствие за столом оживлённой беседы, ужин, на мой взгляд, прошёл вполне комфортно.

После непременного чая гость не столько захотел, сколько почувствовал себя вынужденным подняться к больному. Успевший поужинать Стародубцев встретил его приветливо, однако вопросительный взгляд в мою сторону всё же бросил. В ответ я мило улыбнулась и прощебетала: — С вашего позволения, папА, оставлю вас. Но прошу, не переутомляйте себя разговорами. — Да-да, — повёл рукой Стародубцев. — Только будь добра, скажи кому-нибудь из прислуги, чтоб зашли. Хорошо бы окно прикрыть. — Я сама всё сделаю, — заверила я. Но не успела подойти к окну, как меня опередил молчаливый Стрельников. Сдвинул в сторону ещё с утра позабытые мной на подоконнике бумагу и писчие принадлежности и вдруг нахмурился. Взял в руки лист с наброском карты железорудных бассейнов (тут у меня ёкнуло сердце) и поднял на нас со Стародубцевым настороженно-вопросительный взгляд. — Я прошу прощения, но что это?

Глава 28

Штирлиц, это провал. И ведь надо же было, чтобы злосчастная бумажка попалась именно Стрельникову! Кто угодно другой ничего бы не заподозрил: подумаешь, какие-то каракули, смутно похожие на карту. Кто угодно — но только не человек, на полном серьёзе собравшийся искать здесь руду. «Надо срочно что-то ответить!» — пронеслось в голове. Я открыла рот, ещё не зная, что скажу, и тут меня опередил Стародубцев. — А, это, должно быть, Аня рисовала, пока я дремал. Что там, Герман Сергеевич? Дайте-ка взглянуть. Стрельников с заметной неохотой подал бумагу больному. Тот сначала поднёс листок ближе к глазам, затем отдалил, сощурился. — Не понимаю. Что ты хотела нарисовать, Анечка? Какие-то линии, звёздочки... И зачем здесь названия городов? Курск, Белгород, Орёл. Что это? — Сама не знаю. — Я смотрела на Стародубцева честнейшими глазами. — Просто рисовала, что в голову взбредёт. — А города? — с плохо скрытым недоверием уточнил Стрельников. Я повела плечами. — Вспомнились почему-то. Вот и решила записать. Но, право слово, Герман Сергеевич, почему вас так взволновали мои почеркушки? — Показались знакомыми, — хмуро ответил Стрельников. — О похожем докладывал господин Смирнов, когда выступал перед членами географического общества. — В самом деле? — Я захлопала ресницами. — И чему же был посвящён доклад? — Магнитным аномалиям. Как всегда, когда речь заходила о научных изысканиях, Стрельников стал крайне неразговорчив. И я не без мстительности продолжила восхищённым: — Очень интересно! Эти аномалии, они где-то у нас? Расскажите, Герман Сергеевич! — Это скучно и совершенно не представляет интереса для молодой барышни, — завёл Стрельников обычную шарманку. И нехотя пошёл на попятный: — Я, пожалуй, и впрямь поспешил с этим рисунком. Знаете ли, когда постоянно думаешь об одном, оно всюду мерещиться начинает. — Понимаю, Герман Сергеевич, — улыбнулась я и небрежно забрала злосчастную бумагу из рук Стародубцева. — Оставлю вас. И одарив больного ещё одной улыбкой, удалилась легчайшей из походок.

Как только за моей спиной закрылась дверь, я торопливо свернула рисунок в четыре раза и спрятала в карман. Ощущение, что прошлась по краю, никак не желало отпускать. Хотя сейчас, оглядываясь на ситуацию с куда большим хладнокровием, я понимала: Стрельникову нечего было мне предъявить. Все совпадения случайны, все события выдуманы, и пусть попробует доказать иное. «Ты нелогична, — холодно заметил внутренний голос. — Рассматривала же вариант выложить перед Стрельниковым карты в обмен на партнёрство. А эта оплошность с рисунком — отличный повод для начала переговоров». Я подавила вздох. Так-то оно так, но страшно! Признание обратно в рот не затолкаешь, память Стрельникову не сотрёшь. Серьёзный шаг, с которым, пожалуй, стоило повременить. Пусть гость занимается поисками и геологическими пробами, а я пока поставлю на ноги Стародубцева. А уже после того, как Элен отправится восвояси, можно будет приступить к следующему пункту плана. И вот тогда рисунок сыграет свою роль. Я кивнула сама себе и уверенным шагом направилась на половину прислуги: проверить, все ли уже собрались, и если кого-то нет, послать за ним.

***

Стрельников пробыл у больного не очень долго. Примерно минут через пятнадцать Феклуша привела гостя вниз, и я лично проводила его в людскую. В моём присутствии Стрельников договорился с дюжими молодцами Макаром и Степаном, посулив им по пять копеек за каждый день выезда. Прислужники заметно обрадовались возможности подзаработать, тем более что делать им для этого особо ничего не нужно было — только «по степи шататься». Уговорились, что Настасья снабдит провизией всех троих, и что завтра утром Стрельников сам зайдёт за помощниками: «Всё равно по пути».

Затем я проводила гостя в холл и вместе с ним вышла на крыльцо. Строго говоря, всё это, включая присутствие на переговорах с прислугой, было обязанностью хозяйки дома. Однако Элен как удалилась после ужина в свои комнаты, так оттуда и не вышла, начхав на столь превозносимые ею приличия. Правда, ей хватило сознательности через Прасковью передать легенду о внезапно разболевшейся голове, потому моё поведение нельзя было считать совсем уж моветонным. Тем не менее я собиралась быстро распрощаться с гостем и уйти отдыхать — день выдался только чуть менее насыщенным, чем вчерашний. Но у Стрельникова

Глава 29

В любой непонятной ситуации отвечай вопросом на вопрос. — А как вы считаете, Герман Сергеевич? — Я слегка склонила голову набок. В чертах Стрельникова отразилось раздражение. — Я уже говорил. Аномалии природного магнетизма, отмеченные господином Смирновым. — Тогда пусть будут они, — повела я плечами, судорожно решая: сказать? Продолжить отпираться? Закрутить интригу, не сказав ничего толком? — И откуда вам о них известно? — тем временем осведомился Стрельников прокурорским тоном. Увы, на его несчастье я лишь выглядела нежной барышней. И запугать меня было не так-то просто. — Герман Сергеевич, — начала я, всё-таки решившись использовать момент хотя бы частично, — давайте вернёмся к этому разговору позже. Когда вы закончите исследование окрестностей Лозовки и не обнаружите ничего, кроме этих самых аномалий. Выражение лица Стрельникова стало откровенно сердитым, и я поспешила миролюбиво добавить: — Я ведь говорила, что уверена: вы правы в своих предположениях и обязательно найдёте то, что ищете. Но, к сожалению, это не получится сделать, имея при себе лишь компас, лопаты и ручной бур. Потребуется более серьёзное оборудование, и нужны будут веские основания, чтобы земство выделило вам на него средства. Или нам с вами удастся уговорить папА вложиться в поиски месторождения. Однако, как вы понимаете, прежде он должен поправиться. В первые мгновения Стрельников растерялся. Пусть он сам требовал от меня ответа, услышать такое оказался не готов. — Откуда вы всё это знаете? — вырвалось у него недоумённое. А затем, уже кое-как совладав с собой: — Вы говорите совершенно не как барышня! Я улыбнулась в ответ. — Пусть так. Надеюсь, это сделает вас более общительным, когда в следующий раз речь зайдёт о делах и исследованиях. Стрельников вновь нахмурился, однако я остановила его мягким напоминанием: — Герман Сергеевич, время позднее, а вам с рассветом в степь. Я же всё равно больше ничего пока не скажу — не время для этого. Наши взгляды встретились. Три секунды, пять, десять мы просто смотрели друг на друга не мигая, а затем Стрельников с крайне неохотным видом наклонил голову. — Доброй ночи, Анна Никитична. — Не обижайтесь, — искренне попросила я. — Просто мне сейчас надо позаботиться о папА, а вам — на месте оценить обстановку. Стрельников сумрачно кивнул, повторил «Доброй ночи» и с моим ответным пожеланием спустился по ступенькам с крыльца. Я же повернулась к двери и успела заметить, как та, приоткрытая буквально на щёлочку, быстро притворилась.

Как мангуст на змею, я бросилась вперёд. Рванула створку на себя, влетела в холл и в два шага настигла Машу, не успевшую скрыться в коридоре первого этажа. — Стоять! — рыкнула я, грубо схватив сводную сестру за предплечье. Та попыталась вырваться, но я держала крепко, до синяков. Прошипела в перепуганное бледное личико шпионки: — Опять следишь, так? — Ничего подобного! — немедленно запротестовала Маша. — Просто мимо шла, а ты как сумасшедшая на меня бросилась! Я нехорошо осклабилась и тихо, но чётко проговаривая каждое слово, сказала: — Если Елена Андреевна или папА услышат от тебя хотя бы звук о моём якобы неподобающем поведении, они моментально узнают и о твоих тайных свиданиях с неким Н. Поручиком Николаем Огнинским, полагаю? Честно, в первый момент мне показалось, что Маша лишится сознания. — Что ты… — залепетала она, став белее привидения. — С чего… Почему… — Юный почтальон перепутал барышень, — хладнокровно сообщила я. — И передал записку мне. Кстати, сегодня ночью можешь спать — твой воздыхатель предпочёл свиданию партию в винт с дядиными гостями. — Аня… — совершенно потерянно промямлила Маша, и я наконец отпустила её. Пригрозила: — Больше не смей за мной шпионить, поняла? Ни единого доноса, иначе погубишь в первую очередь себя. Дождалась от Маши заторможенного кивка и уверенным шагом направилась на второй этаж: напоследок проведать больного и наконец-то лечь.

***

Несмотря на физическую усталость, возбуждённый мозг никак не желал погружаться в дрёму. Потому большую часть ночи я беспокойно проворочалась в постели, терзаясь сомнениями: правильно ли поступила? Не в отношении Маши, конечно. В отношении Стрельникова. Он наверняка заинтригован донельзя и, вполне возможно, будет степь носом рыть, только бы найти признаки месторождения вопреки моим словам. И почти гарантированно станет требовать новых объяснений при первом же удобном случае. Значит, нужна легенда, даже самая идиотская, вроде приснившейся Менделееву таблицы. «А почему бы и нет? — подумалось мне в предрассветных сумерках. — Скажу, было видение во время болезни. Явился мне ангел с мечом, э-э, с киркой и в каске шахтёра и указал на место… Ладно, не указал — точного места я не знаю, это придётся искать. Сказал, что здесь под землёй — несметные богатства. Но достать их будет непросто, ибо глубоко они спрятаны. Примерно на глубине двухсот метров. Да, что-то подобное надо сообразить. Против божественного откровения не попрёшь, даже если ты недоверчивый скептик Стрельников. Только прочими знаниями надо постараться не слишком козырять. Ангел — не Морфеус, чтобы загрузить мне в голову основы рудного дела». На этом я, в последний раз зевнув, и уснула. Не успокоенная, но хотя бы уверенная: лёд тронулся, господа присяжные заседатели. И будем надеяться, что в правильную сторону.

Глава 30

Утром верная Феклуша пришла меня будить «с ранья» — то есть примерно часов через пять после того, как моя бессонница наконец сдала позиции. Потому вставать мне, естественно, не хотелось, но… «Надо, Аня, надо, — строго сказала я себе. — Нельзя оставлять "дражайших родственниц" без присмотра», — и кое-как отскребла себя от подушки.

Пока умывалась, пока прислужница помогала с одеждой, узнала, что Стародубцев ночь проспал хорошо, проснулся бодрым и уже изволил распорядиться насчёт завтрака. Что до Стрельникова, то, как и обещалось, он показался у ворот усадьбы с первыми лучами солнца. Забрал инструмент и вместе с помощниками направился куда-то в степь. Я мысленно пожелала ему удачи и попросила Феклушу, чтобы мой завтрак она принесла в комнату к Стародубцеву. Трапезничать в столовой — хоть в одиночестве, хоть в компании Элен и Маши — желания по-прежнему не возникало.

Анечкие папА в самом деле выглядел

Инвалидная коляска была изобретена давным-давно, потому никакой Америки я здесь никому не открыла. Часа за полтора усадебный столяр и на все руки мастер Иван Максимович, которого даже Стародубцев уважительно звал по отчеству, из кресла и колёс от Аниного детского возка соорудил подобие каталки. Пока он этим занимался, я выбрала в саду самое живописное место и распорядилась отнести туда стол и стулья, постановив, что обедать с барином мы будем там. Растревоженная усадьба загудела ульем: хлопали двери, топотали ноги, обутые в сапоги и лапти, стучал молоток. И только комнат барыни и её дочки эта суета как будто не касалась. «И хорошо, — думала я, руководя выносом мебели через чёрный ход. — Даже если они готовят очередную подлость, пусть хотя бы сейчас под ногами не путаются».

И вот в ароматной тени вишен появился круглый стол, накрытый белоснежной накрахмаленной скатертью, а рядом с ним — два плетёных кресла. Иван Максимович не без гордости продемонстрировал мне кресельного «франкенштейна», которому выпала честь везти барина, и я, лично посидев и немного прокатившись в каталке, постановила, что получилось отлично. Щедрой рукой выписала столяру гривенник и отправилась в комнату больного — сообщать, что всё готово для «выезда на природу».

Стародубцев, как бы он ни желал это скрыть, был крайне взволнован. Феклуша и Прасковья уже облачили его в турецкий халат и феску, а на ноги предполагалось надеть турецкие же туфли без задника и с загнутыми носами. — Вы у нас настоящий паша, — вспомнила я свою вчерашнюю ассоциацию, и Стародубцев горделиво приосанился. С видом великой милости опёрся на подставленное плечо прислужника Никиты и медленно двинулся из комнаты, шаркая подошвами.

Лестница была опасным участком, потому я спускалась перед больным и его помощником, то и дело оглядываясь и приговаривая «Осторожно, осторожно». Стародубцев тоже крепко держался за перила — ломать себе что-нибудь ему, понятное дело, не хотелось. Так что спускались мы чрезвычайно не торопясь и, оказавшись в холле, пот со лба смахнули отнюдь не фигурально. Дальше больной гораздо бодрее пересёк холл, миновал последнее препятствие в виде крыльца чёрного хода и с громким «Уф!» тяжело опустился в поджидавшую его коляску. Впрочем, тут же повернулся ко мне и весело произнёс: — Ох и штуковина! Максимыч небось постарался? — Кроме него некому, — улыбнулась я. Сказала вставшему позади коляски Никите: — Ну, с Богом! Толкай в сад! И мы поползли через лужайку к саду.

Путь, занимавший у меня не больше пяти минут, сейчас растянулся на все пятнадцать. И когда мы наконец добрались до места, «Уф!» сказали уже мы с прислужником. Зато Стародубцев был просто счастлив. — Ох, Аня, ну какая же ты умница! — в тысячу первый, наверное, раз выдал он, перебравшись в плетёное кресло и с наслаждением вытянув ноги. — Вот правильно сказала: как в склепе я лежал. А тут вон — весна! Май! Запахи какие! Солнце! Зелень! Ох, Аня, как жить-то хорошо! — Согласна с вами, — улыбнулась я, поправляя у него под спиной подушку, и знаком отпустила Никиту. — Жить — всегда хорошо. А когда май так бушует, жить просто обязательно. — И всё благодаря тебе. — Растроганный Стародубцев протянул мне руку и крепко сжал пальцы. — Ангел мой! — Вы снова преувеличиваете, — покачала я головой, не принимая сказанные на эмоциях похвалы всерьёз. Мягко высвободила руку и налила нам по стакану лимонада, так предусмотрительно принесённого кем-то из прислужников заранее. «И ведь не просила! — подумала я, поднося напиток к губам. — Какие они здесь всё-таки молодцы!» Сделала глоток и невольно поморщилась от горечи. Цедры переложили, что ли? — Погодите, папА, — остановила я Стародубцева. — Горько очень. Скажу, чтобы переде… На последнем слоге мой язык вдруг онемел. Цветущий сад каруселью поплыл перед глазами, колени подломились. И не успев толком испугаться, я потеряла сознание.

Глава 31

Бур сломали на первом же шурфе. — Куда ж вы крутили, раз не идёт! — риторически вопросил Герман у дюжих помощников, виновато горбивших перед ним плечи в косую сажень. И в сердцах прибавил: — Дуболомы! — Прощения просим, барин, — прогудел старший из них, Степан. — Буде такое ещё случится, сразу вас позовём. Герман открыл рот, чтобы высказать, что он думает и по поводу их крепкого заднего ума, но тут в разговор включился второй из прислужников, Макар. — У барина Никиты Гаврилыча ещё сверлило имеется, — сообщил он. — Мож, вернёмся да его возьмём? «И сломаем к чертям», — мысленно съязвил Герман. Представил, как неудобно будет просить у Стародубцева замену поломанному буру, и поморщился, словно разжевав горькое. Однако помощникам всё же бросил: — Собирайте инструмент. Возвращаемся в усадьбу, — а сам вернулся к записям, от которых несколько минут назад его отвлёк возглас Семёна: «Барин, чой-то не крутится совсем!»

***

— Барин с барышней в саду, — сообщила открывшая на стук веснушчатая прислужница. — А барыня у себя отдыхать изволит. «Ещё до обеда?» — слегка удивился Герман. Однако дел к Стародубцевой у него не было, скорее наоборот. Потому он ответил: — Мне к барину. Не провожай, сам найду, — и легко сбежал с крыльца. По обыкновению широким шагом обогнул дом, пересёк лужайку и только оказался под кронами деревьев, как из глубины сада донёсся полный отчаяния и страха вопль: — Сюда! Люди, сюда! На помощь! Без малейшего раздумья Герман сорвался с места. Понёсся напрямик, огибая идиотские клумбы и уворачиваясь от низких ветвей давно не стриженых деревьев. А впереди слышалось: — На помощь! — И уже тише: — Аня, моя Анечка! Герман прибавил хода, хотя, казалось бы, уже некуда. Вылетел на полянку и единым взглядом охватил открывшийся вид: стол с графином, два кресла — одно стоит, одно валяется, странная конструкция на колёсах, Стародубцев, стоящий на коленях прямо на земле. На лице — смертельный страх, на руках — безжизненное тело девушки. Запрокинутая голова, безвольная тонкая кисть,

Глава 32

Первым порывом Германа было поморщиться: что ещё за роман господина Дюма? Стародубцев ведь сам рассказывал: дочь его недавно перенесла серьёзную болезнь. К тому же буквально день назад она едва не упала в обморок при нём, Германе. Тем не менее голос рассудка и сострадания к родительскому горю призвал удержать скепсис при себе. Потому Герман лишь ровно произнёс: — Вот оно что. Но как бы то ни было, Никита Гаврилович, держите себя в руках. Никому хорошо не будет, если и с вами удар приключится. — Как вы можете… — возмущённо начал Стародубцев, задетый мнимым бездушием Германа. Однако, к своей чести, оборвал себя, осознав справедливость последних слов. И чтобы хоть куда-то излить свой гнев и страх, выпалил: — Да где же этих прислужников черти носят? — Туточки, барин! — послышалось из-за деревьев, и вскоре на место рокового пикника выбежали трое: незнакомый Герману прислужник, которого посылали за помощью, Степан и Фёкла. Последняя незамедлительно пискнула: «Ой, барышня!» — но не успел Герман на неё сердито рявкнуть, как торопливо продолжила: — Вот, барин, водичка, вот соли! Чего делать-то, барин? — Не мельтешить, — отрывисто бросил Герман и указал на место рядом с собой: — Сюда ставь всё. — И повысив голос, распорядился: — К столу не подходить! И никого не подпускать, поняли? — Ни барыню, ни барышню, никого! — присоединился к нему Стародубцев. — За доктором послали? — А то, барин! — закивал Степан. — Макар Огнёвку взял да поскакал, как чумной. — И за урядником пошлите, — сумрачно велел Стародубцев. И даже кулаком по ладони себя ударил: — Эх, не сообразил приказать сразу! Прислужники растерялись. — Барин, а точно ли? — осторожно осведомился Степан и получил в ответ резкое: — Точно! Бери Уголька, да скачи следом! И смотри, в усадьбе ни звука, по какому делу едешь! Однако Степан вместо того, чтобы броситься выполнять, продолжил переминаться с ноги на ногу. — А чегой мне говорить, уряднику-то? — спросил он. — Скажи, барину срочно понадобился! — Стародубцев начал терять и без того невеликое терпение. — Дело жизни и смерти. Понял? — Понял, барин, — сдавленно отозвался Степан. — Бегу! — и затопал прочь.

Покуда происходил этот диалог, Герман, прислушиваясь к нему краем уха, смочил Анне виски разбавленным водой яблочным уксусом и поднёс к носу девушки флакон нюхательных солей. На эффект, сказать честно, не рассчитывал — слишком уж долгим был обморок. Однако когда Анна и впрямь не очнулась, разочарование легло на сердце камнем гроба Господня. Неужели Стародубцев не ошибся? Неужели здесь и впрямь кроется злой умысел, и урядник приедет в усадьбу не зря? Герман недовольно тряхнул головой: пока неважно. Ещё раз проверил пульс и дыхание девушки — без перемен. «Уже что-то», — подумал он. Поймал взгляд Фёклы, стоявшей рядом на коленях и смотревшей на него, как на волшебника, и почувствовал себя до отвращения беспомощным. Спасаясь от мерзкого ощущения, с нарочитой уверенностью постановил: — Надо перенести Анну Никитичну в дом. И вам, Никита Гаврилович, — он посмотрел на Стародубцева, — лучше вернуться к себе. — Барин же не дойдёт! — выпалила Фёкла и немедленно съёжилась под уничижительным взглядом Стародубцева. К несчастью для последнего, Герман был лицом независимым, и потому против него подобное не подействовало бы. — Никита Гаврилович, это ведь ваше… Кхм, ваш транспорт? Герман указал на коляску, и Стародубцев нехотя кивнул. С преувеличенной небрежностью прибавил: — Дойду я. Это просто Аню волновать не хотел, — однако Герман пропустил попытку хорохориться мимо ушей. — Тогда будет лучше, — заметил он, не особенно скрывая безапелляционность тона, — если вы ещё немного побудете здесь. Я пришлю людей, чтобы дотолкали эту… штуку до усадьбы, и было кому остаться на страже. Сами понимаете, место нельзя оставлять без присмотра. Стародубцев непроизвольно бросил взгляд на по-прежнему стоявший на столе графин и с серьёзным видом кивнул. Тогда Герман ловко подхватил Анну на руки и поднял с земли. Девушка была пугающе лёгкой, и души коснулся нелепый страх, что она вот-вот растает, как Снегурка из пьесы господина Островского. Герман машинально прижал Анну крепче к

Глава 33

— Скажи, это ты принесла в сад лимонаду? Тот же Стародубцев наверняка решил бы, что вопрос — очередной признак бездушия Германа. Впрочем, последний отнёсся бы к этому ровно: всяко лучше, чем показать, насколько он боялся сейчас за Анну. — Нет, барин, — сразу же ответила Фёкла. — Барышня не просила ни о чём. Хм. Ещё один камешек на чашу весов в пользу отравления? — И не знаешь, кто мог бы принести? Прислужница мотнула головой и, отчего-то понизив голос, спросила: — Барин, а барышне от лимонаду дурно стало? Герман бросил на неё короткий взгляд. — Возможно. Однако больше Фёкла ничего не сказала — то ли смелости не набралась, то ли задумалась о чём-то. Они в молчании обогнули прудик, и прислужница, первой взбежав на низкое крыльцо чёрного хода, распахнула перед Германом дверь. После того как он вошёл — аккуратно, чтобы не дай Бог не зацепить Анну, — Фёкла ужиком проскользнула мимо и повела его дальше: через холл на второй этаж.

— Сюда, барин! Она отворила перед ним одну из дверей, и Герман с невольным и оттого тщательно скрываемым даже от себя волнением вошёл в девичью комнату. И сразу ощутил себя грубым мужланом — настолько всё вокруг было изящное, светлое, нежное. Злясь на свои глупые чувства (он здесь по делу, он жизнь спасает!.. или хотя бы пытается спасти), Герман бережно уложил Анну на кровать, застеленную персиковым покрывалом. Тёплый цвет ткани некрасиво подчеркнул мертвенную бледность девушки, и Герман в очередной раз приник ухом к груди Анны. Стучит. Только бы до приезда доктора стучало! — Жива? — шёпотом осведомилась Фёкла и торопливо перекрестилась, отгоняя недоброе. — Жива, — сумрачно кивнул Герман. И замялся. По всему следовало уходить: нехорошо мужчине находиться в спальне незамужней девицы. Но как же страшно было оставить её одну! Если в доме Стародубцева и впрямь завёлся отравитель… — Слушай сюда. — Герман властно посмотрел на Фёклу. — От барышни ни на шаг, поняла? Никого к ней не пускать, кроме доктора. Ни бар, ни иную прислугу. И сама отсюда не выходи, пока доктор не приедет. Всё ясно? На её счастье, прислужница не стала артачиться. Меленько закивала: — Конечно, барин, как божий день! — И вдруг сложила ладони перед грудью: — Барин, а мож… Мож, барышне угольку дать? Я помню, травилась, когда дитём была — волчьего лыка попробовала по дурости. Так бабка меня выходила: уголёк с водой давала и ревеневую настойку. Как думаете, барин, барышне поможет? — Без доктора, что ли, лечить хочешь? — нахмурился Герман, и Фёкла немедля потупилась. — Прощения прошу, барин. Да ток когда потравишься, надобно скоренько угольку дать. А дохтур когда ещё приедет. Герман смерил доброхотку внимательнейшим взглядом. Если разобраться, мысль была здравой. Сам он тоже припоминал о подобном применении древесного угля и втайне жалел, что не ему пришла в голову спасительная мысль. — Беги за водой и углём, — наконец распорядился он. — И если в доме имеется касторка, неси и её тоже. — Слушаюсь! — Фёкла дёрнулась было к выходу, однако Герман остановил её, вовремя вспомнив: — И ещё скажи, чтоб мужики к барину бегом бежали! — Слушаюсь! Прислужница унеслась, что ведьма на метле. А Герман проверил дыхание Анны (на этот раз взяв с туалетного столика зеркальце в костяной оправе) и, убедившись, что девушка по-прежнему дышит, отошёл к окну. Встал чуть сбоку, дабы не быть замеченным с улицы, и скрестил руки на груди.

Нужно было выяснить, что за чертовщина творится в усадьбе. На Стародубцева рассчитывать нельзя: тому достаточно ещё немного понервничать, и самому доктор понадобится. А прислужники — люди подневольные. Против бар им идти не с руки. «Хорошо, допустим, хозяин оставит меня в гостях, — рассуждал Герман. — Допустим, я даже, презрев приличия, сяду за дверью этой комнаты с пистолетом в руке и стану пускать к Анне только тех, кто докажет свою благонадёжность. Хотя лучше бы во всём этом разобрался урядник и забрал виновную с собой… Так, стоп. Значит, я теперь тоже верю, что это Елене Андреевне вздумалось избавиться от падчерицы? Стародубцев сказал, Анна показывала флакон с ядом, и предположил, что отравительница имела его в запасе. Или выкрала обратно? Возможно, обыск покажет… Впрочем, вряд ли. Не дура же она хранить улики. Тогда получается, яда больше нет? Или он где-то спрятан? — Герман потёр висок. — Слишком мало известно. А я, к сожалению, частное лицо. Однако порасспрашивать о лимонаде, пожалуй, смогу. Вдруг узнаю что-то, что поможет защитить Анну».

От кровати донёсся тихий вздох. Герман резко обернулся: неужели очнулась? Увы, девушка была всё так же недвижима — в пору подумать, будто ему почудилось. В коридоре зашумели, и вскоре в комнату влетела раскрасневшаяся от бега Фёкла. В руках у неё был поднос (и как только не уронила да не расплескала воду в принесённом графине!), который она продемонстрировала с гордым: — Всё достала, барин! — Достала, так ставь на тумбочку, — указал Герман, отбрасывая все свои рассуждения и полностью сосредотачиваясь на предстоящих медицинских манипуляциях. Прежде всего требовалось помочь Анне — времени от момента отравления и так прошло много, каждая минута была на счету. «Только бы её вытянуть. А там разберёмся, кто решил отравой побаловаться». И с этой мыслью Герман принялся тщательно растирать древесный уголёк в бронзовой ступке.

Глава 34

__________________Примечание автора.Обращаю внимание, что Герман не врач. Действовать так, как действовал он ни в коем случае нельзя. Его манипуляции по лечению Анны являлись смертельно опасными для девушки, и спасло её буквально чудо. Подробнее об этом будет рассказано в следующей главе._________________

Они напоили больную водой с углём, затем дали ложку касторки. Во время манипуляций к Анне как будто возвращались проблески сознания: она сумела проглотить лекарства, пусть и зайдясь кашлем. Тем не менее когда всё закончилось, девушка вновь стала недвижима.

Сам же он, выйдя в коридор и тихо притворив за собой дверь, несколько мгновений помедлил. В самом деле, не занять ли ему здесь пост караульного? Ровно до тех пор, пока не приедет доктор. «Абсолютно недопустимо, — холодно сообщил внутренний голос. — Ты ей человек сугубо посторонний, не забывай». Возразить на это было нечего, и Герман, стараясь не обращать внимания на нелепое сожаление, твёрдым шагом двинулся по коридору в сторону комнаты Стародубцева. Следовало увидеться с хозяином усадьбы хотя бы для того, чтобы выяснить, как он себя чувствует, и испросить разрешения остаться в гостях.

Однако комната оказалась пуста. «Странно, — нахмурился Герман. — Неужели из сада до сих пор не вернулся? Или, не дай Бог, ещё что-то случилось?» Мысль была неприятная, и он, спеша развеять неизвестность, покинул комнату. По пустынному коридору быстро дошёл до лестницы, почти сбежал в холл и чертовски удачно успел поймать ту самую веснушчатую прислужницу, которая открыла ему сегодня дверь. — Ну-ка, погоди! — властно остановил её Герман. — Почему барина до сих пор из сада не привезли? — Простите, не ведаю! — Прислужница даже отвесила ему поклон. И зачастила: — Вы не подумайте, Егорка с Лаврушкой давно в сад побёгли! Должно быть, сам барин не хотит в дом ехать. Герман кивнул, принимая объяснение, и решил воспользоваться моментом. Осведомился: — Тебя как зовут? — Глашка, барин, — послушно представилась прислужница. — Скажи, Глафира, — Герман категорически не признавал пренебрежительные сокращения, — это ты принесла в сад графин с лимонадом? — Никак нет, барин! — замотала головой та. — Барышня сказала, сама отнесёт! — Барышня? — переспросил Герман. Однако подробности узнать не успел — у него за спиной раздалось жёсткое: — Господин Стрельников, по какому праву вы расспрашиваете моих слуг? Герман обернулся к неслышно подошедшей хозяйке дома и с полнейшим хладнокровием ответил: — Ни по какому, Елена Андреевна. Не извольте гневаться понапрасну. Стародубцева свела чётко очерченные брови, всей своей фигурой излучая холод и раздражение. — Глашка, ступай! — приказала она, а затем всё тем же ледяным тоном продолжила: — Прошу понять меня верно, господин Стрельников, но в нашем доме вновь случилось несчастье. Мы сейчас не в силах оказать вам должное гостеприимство, потому настоятельно прошу вас… — Элен! Теперь настал черёд Стародубцевой оборачиваться на голос. А твёрдой поступью подошедший к ним хозяин дома непреложно постановил: — Господин Стрельников волен оставаться здесь, сколько пожелает. А ты, Элен, ступай к себе и, будь добра, никуда не выходи. Герман невооружённым глазом видел, как Стародубцева переламывает себя, из тигрицы обращаясь в домашнюю кошку. И оттого её: — Что вы такое говорите, мон шер? — прозвучало настолько фальшиво, что захотелось скривиться, как от дурно взятой на скрипке ноты. — Ступай к себе, — с напором повторил Стародубцев. — Или мне сказать прислужникам, чтобы проводили тебя? Гнев зажёг на скулах Стародубцевой два красных мазка. Тем не менее ни ослушаться, ни продолжить притворно лепетать своё «мон шер» она не решилась. Молча развернулась и, каждым движением выражая негодование, поднялась по лестнице на второй этаж. Герман и Стародубцев молча проследили, пока она не исчезнет из виду, после чего второй уже иным, полным волнения голосом спросил: — Как Аня, Герман Сергеевич? — Жива, — коротко ответил Герман, душой которого вновь безраздельно завладела тревога за Анну. Немного подумал и пересказал лечебные меры, предпринятые им и Фёклой для здоровья больной. Как ни странно, но Стародубцев не стал браниться за самовольное лечение. Наоборот похвалил: — Правильно, Герман Сергеевич! И как я, дурень, сам не вспомнил? Бабка Ксана меня так же лечила от любой хвори с животом. — Теперь бы ещё и доктор… Герман запнулся, и Стародубцев подхватил: — Васильковский. — Васильковский, — повторил Герман, — присоединился к нашему мнению. — И сменил тему: — Никита Гаврилович, вам бы всё же лечь. Вижу, вы бодритесь, но, боюсь, как бы потом хуже не стало. Давайте помогу вам подняться. Стародубцев тут же развернул плечи, показывая, насколько прекрасно его самочувствие, и вдруг покачнулся. — Осторожнее! — Герман успел поддержать его и ловко подставил плечо. — Обопритесь на меня. Сможете идти? И вообще, где ваши прислужники? — Послал обратно в сад, — объяснил Стародубцев. — Охранять место преступления. Герман едва не выпалил обвиняющее: «Это как же вы сами вздумали до комнаты добраться?!» Но в очередной раз сумел удержать опрометчивое высказывание: нечего ссориться с хозяином дома, в котором нужно непременно остаться. Потому ответом Стародубцеву стало невыразительное «Ясно», после которого Герман повёл его к лестнице, намереваясь правдами и неправдами довести до комнаты и уложить на кровать. Дальше уже можно будет звать прислугу и поручать барина её заботам, а самому всё-таки разыскать Глафиру и уточнить, что она имела в виду, говоря о барышне и лимонаде. Неужели мать использовала дочь, чтобы доставить яд жертвам? Невероятное бессердечие! «Оставил бы ты всё это уряднику», — вздохнул внутренний голос, однако теперь Герман пропусти совет мимо ушей. Если он собирался продолжать свои изыскания, надо было, чтобы в усадьбе царили мир и покой — в годину бедствий не до науки. Следовательно, в текущей ситуации Герману требовалось как можно быстрее выяснить, что случилось, и помочь уряднику убрать из дома всех неблагонадёжных личностей. А ещё дождаться заключения доктора и молиться, чтобы оно не оказалось дурным.

Глава 35

Стоило Стародубцеву добраться до комнаты, как он рухнул на кровать, подобно подрубленному дереву. Герман помог ему улечься удобнее, за что получил отдышечное: — Уф-ф! Благодарствую… Герман Сергеевич. Правы вы были, рано мне… бодриться. — Вы слишком недавно были тяжело больны, — дипломатично заметил Герман. — Сейчас позову прислугу, чтобы позаботились о вас. Однако Стародубцев не дал ему отойти. С непонятно откуда взявшейся силой схватив за руку, заставил

А оно тянулось просто возмутительно медленно. Дожидаясь доктора, Герман заглянул к Анне (Фёкла доложила, что дышит барышня получше и веки у неё дрожат, будто проснуться пытается) и сходил в сад, где несли караул прислужники. Ничего не трогая, осмотрел графин и стаканы, даже склонился над тем, что остался нетронутым, чтобы понюхать содержимое. Разумеется, ничего крамольного не унюхал и вернулся в дом. Снова проведал обоих больных (Стародубцева, пожалуй, рано было исключать из их числа). К добру или худу, но оба оставались без перемен. Тогда он, уже совсем не зная, чем себя занять, спустился в холл и вышел на крыльцо, в надежде увидеть вдалеке хотя бы кого-нибудь, за кем были посланы прислужники. И надежда оправдалась. В конце сиреневой аллеи он разглядел шагавшего к дому высокого и худого человека в строгом костюме и с медицинским саквояжем в руке. Не в силах сохранять хладнокровие, Герман поспешил навстречу долгожданному доктору Васильковскому. Коротко отрекомендовался и сухими фактами изложил, зачем в усадьбе срочно понадобился врач. Не забыл упомянуть и о предпринятых мерах лечения, результат от чего вышел просто ошеломительный.

На ходу слушавший рассказ и то и дело кивавший доктор вдруг резко остановился у самого крыльца. На его впалых щеках зажглись яркие пятна, взгляд полыхнул нешуточным гневом. — Вы с ума сошли?! — напустился он на Германа. — Давать питьё больной без сознания! Вы хоть понимаете, что могли убить её? У бессознательного человека отсутствуют нужные рефлексы глотания! Она могла вдохнуть ваше лекарство! У неё могла случиться асфиксия, а это смерть! — Н-но она проглотила… — попытался оправдаться ошарашенный Герман и получил суровый ответ: — И в этом счастье и божий промысел для всех! Если больная выживет, то вопреки вашим потугам, а не благодаря им! Не разобравшись в диагнозе, не зная, как лечить — и вздумали во врача поиграться? Вы, взрослый человек, учёный! — А что я должен был делать? — Герман тоже повысил голос, споря одновременно и с Васильковским, и со своей совестью, пришедшей в ужас оттого, что он едва не убил Анну. — Ждать врача, — жёстко постановил доктор. — Перенести больную в дом и ждать врача. И молиться, разумеется. Но не пытаться лечить самому, не имея на то ни знаний, ни права. Он смерил совершенно потерянного Германа взглядом и добил безапелляционным: — Впредь запрещаю вам приближаться и к Анне Никитичне, и к её отцу, дабы у вашего доброхотства не было новых жертв. Развернулся, быстро взбежал по ступенькам и исчез в доме.

Глава 36

Оскорблённая гордость, злость на себя, тревога за Анну, мрачная решимость — чего только ни испытывал Герман в эти минуты! Буря противоречивых чувств приковала его к месту, как жену Лота, и только усилием холодного разума он стронул себя с места. Что бы ни запрещал ему доктор Васильковский, слушаться Герман был не обязан. Однако раздражать эскулапа тоже не стоило. Потому сейчас имело смысл передать врачу ответственность за жизни обоих больных, а самому продолжить разбираться в причинах случившейся трагедии. Вскоре в усадьбу должен был явиться и урядник, которого так же следовало ввести в курс происходящего. «Надеюсь, хотя бы он не станет меня отчитывать за то, что лезу не в своё дело», — невесело подумал Герман. Он тяжело поднялся по ступенькам и вошёл в сумрак холла, приятно охладивший разгорячённое лицо. Собрался было отправиться на кухню, чтобы расспросить кухарку (в том числе о том, насколько барышня Мария любит лимонад), однако не успел сделать и пяти шагов, как от лестницы его робко окликнули: — Герман Сергеевич! Здравствуйте. Герман обернулся и увидел ту, кого

Кухарка Настасья подтвердила рассказ Глафиры: барышня спустилась за лимонадом и изволила подождать, покуда будет готов, чтобы забрать. — И часто Мария Петровна лимонад пьёт? — решил уточнить Герман. — Частенько, барин, — ответила кухарка. — Как лето, так и по два раза на день для ней готовлю. Барин лимоны ящиками ради ентого заказывает. — Понятно, — рассеянно отозвался Герман. То есть ничего необычного в поведении Марии не было. И поскольку проводить обыск в комнатах девицы и её матери он не имел права, оставалось лишь ждать представителя власти. Снова ждать. Герман сцепил зубы. Отрывисто кивнул кухарке и отправился из кухни обратно в холл, где замер витязем со сказочной картины господина Васнецова. Подняться на второй этаж и, невзирая на гнев доктора, разузнать, как Анна? Выйти на крыльцо и поджидать урядника? Разум подсказывал второе, совесть и сердце требовали первого. Но прежде чем кто-то из них взял верх, вмешалась судьба. Раздался резкий звонок дверного колокольчика, и почти одновременно с этим распахнулась входная дверь, впуская статного мужчину в тёмно-зелёном кафтане полицейского и с барашковой шапкой на голове. Впрочем, шапку он незамедлительно снял и окинул холл внимательнейшим взглядом. Остановил его на Германе, и здесь уже не оставалось иного, кроме как подойти и отрекомендоваться. — Полищук Михаил Романович, урядник полиции Щигровского уезда, — в ответ представился прибывший. — Что здесь произошло? Посланный за мной прислужник сказал, дело едва ли не жизни и смерти. — Во многом так и есть, — подтвердил Герман и ещё раз пересказал события сегодняшнего утра. Присовокупил к ним мнение Стародубцева о яде и личности преступника, а также результаты собственных расспросов. Однако постарался сделать это объективно, не выражая своего отношения, что урядник вполне оценил. — Благодарю, Герман Сергеевич, — произнёс он, когда рассказ был кончен. — Вы почти полицейскую работу проделали. Но далее прошу вас не вмешиваться: полиция (тут урядник пригладил свои длинные усы, которые носил без бороды и которыми наверняка гордился) во всём разберётся. А сейчас могли бы вы проводить меня к господину Стародубцеву? Надеюсь, доктор позволит ему короткий разговор. Герман коротко поклонился, выражая согласие. Но исполнить просьбу урядника не успел: как в известной поговорке, наверху лестницы показался доктор Васильковский. — А-а, Михаил Романович! — незамедлительно узнал он нового гостя. — И вы здесь! — Призван разобраться в происходящем и защитить невинных, — кивнул Полищук. — А вы, Илья Фёдорович, что расскажете о состоянии ваших пациентов?

__________

Приглашаю в свою новинку о сильной героине и благородном герое в викторианском сеттинге!

https:// /shrt/FUeN

Глава 37

Герман навострил уши. — Состояние удовлетворительное, — произнёс Васильковский, бросив в его сторону слегка недовольный взгляд. — Господин Стародубцев пошёл на поправку — даже несмотря на столь печальные события, он неплохо держится. Что до барышни Стародубцевой, она пришла в себя… «Господи, спасибо!» — Такого облегчения от свалившейся с души тяжести Герман за собой не помнил. —…но пока её лучше не тревожить. Сознание ещё спутанное; я велел ей поспать. — И какова же причина её болезни? — буднично поинтересовался урядник. Доктор Васильковский вновь покосился на Германа и, взвешивая каждое слово, ответил: — Господин Стрельников наверняка поделился с вами гипотезой… Кхм. Мнением господина Стародубцева о том, чем вызвано это внезапное расстройство здоровья. И я, пожалуй, соглашусь с его мнением. Девица Стародубцева не так давно перенесла тяжёлую болезнь, и будь её обморок кратковременным, я бы списал всё на именно на это. Однако столь длительное забытьё, причём без каких-либо предварительных симптомов крайне странно. Оттого я делаю вывод, что причина его лежит вовне, и, вполне возможно, именно такова, как считает господин Стародубцев. «Объясняется, как законник, а не врач, — мысленно покривился Герман. — Но хотя бы не выдумывает неведомых болезней». Урядник же, выслушав ответ, со значением кивнул и задал новый вопрос: — Однако с господином Стародубцевым поговорить можно? — причём вопросительную интонацию добавил исключительно из вежливости. — Да. — Было видно, что Васильковский принудил себя согласиться. — Только недолго. Не стоит ещё сильнее перевозбуждать больному нервы. — Я не задержусь и на минуту дольше необходимого, — заверил урядник. — А вы, Илья Фёдорович, побудьте в усадьбе ещё немного. Вдруг понадобится ваша консультация. Ответить Васильковскому не пришлось. Наверху раздались шаги, зашуршала ткань платья, и в начале лестницы возникла Стародубцева. — Добрый день, господа, — мелодично поздоровалась она, лебедем плывя по ступеням вниз. — Рада видеть вас, хотя повод, конечно же, ужасный. — Добрый день, сударыня, — по-военному чётко поклонился урядник. — И сразу прошу извинить: мне необходимо поговорить с вашим супругом. Однако позже я рассчитываю на беседу и с вами. — Конечно-конечно, Михаил Романович! — Стародубцева была сама законопослушность. — Мы будем в

Разрешения от Стародубцева у него, конечно, не имелось. Потому он в сопровождении некоего Ивана Максимовича, рекомендовавшегося докой по части всяческих плотницких, столярных и прочих дел, всего лишь осмотрел имевшуюся замену буру и обсудил починку сломанного. Затем обговорил с Макаром и Степаном, что если вновь не случится чего-нибудь, то завтра с утра они отправляются в степь. Закончив с этими делами, Герман вернулся в дом и остановил первую же пробегавшую мимо прислужницу, справедливо полагая, что любая новость в усадьбе становится незамедлительно известна всем. — Барин отдыхает, — отрапортовала она на расспросы, — барыня вроде тоже. Дохтур у барышни, а господин урядник изволят со всеми разговаривать. С Настасьей говорили, с Глашкой, со мной… — И о чём же? — Герман догадывался, однако хотел получить своей догадке подтверждение. — Об лимонаде, — ничтоже сумняшеся ответила девица. — Хотят знать, кто его в сад отнёс. — И как, выяснилось? Прислужница мотнула головой. — Не-а. Ни сном ни духом никто. Как чёрт его принёс. И она быстро перекрестилась. — Ясно. — Иного ответа Герман тоже не ждал. — Ступай. Девица утопотала по своим делам, а Герман отправился на поиски урядника. Обнаружился оный в знакомой малой гостиной, куда их приглашала хозяйка дома. Полищук что-то записывал карандашом в блокнот, то и дело в задумчивости пощипывая усы. — Узнали что? — без предисловий осведомился Герман. Урядник ответил рассеянным взглядом, сделал ещё одну пометку и произнёс: — Ничего не узнал, Герман Сергеевич. Надобно идти, с Марьей Разумихиной говорить, а после — с госпожой Стародубцевой. — Позвольте мне присутствовать! Герман выпалил это, прежде чем успел обдумать уместность просьбы. И уж никак не ожидал после короткой паузы услышать: — Что же, идёмте. Только помните: разговор веду я. — Разумеется, Михаил Романович. — Пусть Герман произнёс это как мог сдержанно, внутри он возликовал. Слишком уж тяжело было пребывать в неведении, слишком хотелось ему, чтобы Анна и её отец поскорее оказались в безопасности, и можно было покидать усадьбу без страха за их жизни.

Глава 38

Тук-тук. — Мария Петровна? Это Полищук Михаил Романович, урядник полиции. Будьте любезны, откройте. Тишина по ту сторону длилась так долго, что урядник даже вполголоса уточнил у проводившей их сюда прислужницы: — Мария Петровна точно у себя? — Должна быть, — закивала прислужница. — Я барышне только-только чай подавала. Урядник задумчиво хмыкнул и постучал вновь. — Мария Петровна! Всё ли хорошо у вас? На этот раз за дверью послышался шорох. Ручка двери повернулась, и в открывшейся неширокой щели показалась Мария. Герман знаком отпустил прислужницу, а хозяйка комнаты, моргая с осоловелым видом, сонным голосом произнесла: — Михаил Романович? Добрый день. Простите, что-то приснула, не слышала вас. — Бывает, Мария Петровна, — кивнул урядник, не заостряя внимания на явном расхождении этого объяснения и слов прислуги. — Позволите войти или лучше спустимся в гостиную? Мне надобно расспросить вас кое о чём. — Расспросить? — Мария вновь взмахнула ресницами. — О, конечно. Вхо… — Тут она, должно быть, сообразила о компрометирующем подносе с чаем или ещё о чём-то, что не желала показывать посторонним, и поправилась: — То есть давайте спустимся в гостиную. «А Полищук наверняка хотел взглянуть на её комнату, — подумал Герман. — Иначе не стал бы сам бить ноги, а послал бы прислугу». Но даже если так и было, урядник снова не дал об этом понять даже намёком. Он лишь склонил голову и подался в сторону, освобождая Марии проход. Та вышла из комнаты, не забыв плотно прикрыть дверь, и только тогда заметила Германа. — Герман Сергеевич? — Почудилось, или в голосе её прозвучал намёк на испуг? — И вы тоже? — И ты, Брут, — усмехнулся урядник, однако сразу же вернул тону серьёзность: — Господин Стрельников оказывает следствию посильную помощь. Дело непростое; знал бы, захватил с собой помощника. И без того не отличавшиеся румянцем щёки Марии стали ещё белее. — Разве уже дело? — пискнула она. — Да, Мария Петровна, — подтвердил Полищук. — Доктор Васильковский подтвердил, что сестра ваша была отравлена. Но идёмте же вниз — не стоит обсуждать такие вещи в коридоре. Мария, поникнув, покорно зашагала к лестнице. Двинувшийся следом за ней и урядником Герман мог бы поклясться: в голове у девицы крутились тысяча и один вариант того, что она будет говорить на расспросы полиции. «Сумеет ли Полищук вынудить её признаться? — гадал Герман. — Несчастное орудие корыстной матери… Любопытно, от чего погиб первый супруг Стародубцевой? Уж не от тех же капель? Жаль, выяснить это уже точно не получится. Но сознается ли Мария? Или, наоборот, скажет что-то, что с ног на голову перевернёт всю картину случившегося?»

Каждый в своих мыслях спустились они в малую гостиную и чинно расселись: барышня на низенькой оттоманке, Герман и урядник — в креслах. — Итак, Мария Петровна, — доброжелательно начал Полищук, — расскажите мне о вашей сестре Анне. Как к ней относятся в доме? — Как?

Глава 39

— Что вы такое… — залепетала Мария. — Неужели вы думаете, что это я… У меня в комнате тот графин, который я брала утром! Аглашка лжёт, нагло лжёт! Всё она забирала! — Желаете устроить очную ставку? — вежливо осведомился урядник. — Я могу опросить и остальную прислугу на предмет того, видели ли они, как Аглая возвращалась от вас с графином. В кухне, как вам известно, постоянно кто-то есть. — Ничего я не желаю! — Мария вскочила с оттоманки. — Это совершеннейший моветон — обвинять меня! Я ничего не сделала! — Успокойтесь, Мария Петровна. — Урядник хладнокровно смотрел на неё снизу вверх, и Герману невольно подумалось: сколько раз за свою службу Полищук уже выслушивал эти «моветон» и «я ничего не сделала»? — Я всего лишь хочу разобраться, откуда в саду взялся лимонад. Вы утверждаете, что вчерашний графин у вас забрали. Что же, хорошо. Буду разговаривать с прислугой дальше, а вы пока можете быть свободны. И вроде бы он никак не выделил это «пока», однако Мария едва заметно вздрогнула. Впрочем, тут же постаралась взять себя в руки: гордо расправила плечи и с прохладным: — Если понадоблюсь, буду у себя, — покинула гостиную.

— Получается, ничего не добились? — полюбопытствовал Герман у урядника. Тот усмехнулся в усы: — Кто знает, Герман Сергеевич. — И поднялся из кресла: — Пойдёмте-ка, отыщем Аглаю. И, возможно, кое-кого ещё. Это прозвучало столь многообещающе, что заинтригованный Герман без дальнейших расспросов встал и последовал за ним.

Приглушённые голоса они услышали, едва вышли в холл. Урядник приложил к губам палец, призывая к молчанию, и крадущейся походкой двинулся на шипящий, но весьма жаркий разговор, шедший под лестницей. — Я тебя, мерзавку, на дальний хутор отправлю! (Герман почти без удивления узнал голос Марии.) Выкину из усадьбы, как собаку шелудивую! Ишь что удумала: на меня напраслину возводить! Да я!.. — Так я ж правду сказала, барышня! — противилась прислужница. — Откудаво мне знать было, что соврать надоть? Вы уж не серчайте, Христом богом прошу! По незнанию я! — По незнанию! — совсем не благородно передразнила Мария и жёстко продолжила: — Значит, так. Скажешь уряднику, что всё напутала. Что графин ты у меня забрала, в кухню отнесла, вымыла и на полку поставила. И что Настасья этого не видела — в кладовке была. Ясно тебе? Герман осуждающе качнул головой, а урядник, решив, что сказано достаточно, заглянул под лестницу и издал внятное покашливание. — Ой! — пискнула Аглая. Мария же, повернувшись, так и обмерла — Герман даже напрягся, ожидая, что девица сейчас упадёт в обморок. — Лгать следствию, — наставительно произнёс Полищук, обращаясь в первую очередь к прислужнице, — всё равно что в церкви солгать. — Простите, ваш-благородие! — Аглая сделала попытку бухнуться на колени, да не вышло — слишком мало было места. — На первый раз прощаю, — милостиво кивнул урядник. — А теперь ступай. «И больше не греши», — усмехнулся про себя Герман и посторонился, пропуская прислужницу. Когда же та опрометью унеслась в людскую, Полищук тоном уставшего от детских шалостей взрослого обратился к Марии: — Крайне недальновидно, Мария Петровна. Таковые разговоры лучше вести за закрытыми дверями, а не в первой попавшейся подворотне. Однако к лучшему, что так случилось, поскольку, как я сказал, лгать следствию — последнее дело. Мария открыла было рот, но не сумела выдавить из груди ни звука. Урядник же, вежливо подождав, продолжил: — А теперь вернёмся в гостиную, и вы нам с Германом Сергеевичем всё расскажете как на исповеди. Вы ведь не сами грех на душу взять решились, так? Почудилось ли Герману, или на лице Марии отразилось внезапное озарение? — Правда ваша, — слабым голосом отозвалась она. — Идёмте, я всё расскажу, и будь что будет.

Они возвратились в гостиную и вновь расселись на прежние места. Более не пряча волнение, Мария нервно теребила ленту пояса; урядник и Герман молчали, давая ей возможность заговорить первой. — Меня… попросила маменька, — наконец произнесла девица. — Сказала принести графин с лимонадом и два стакана. Я думала, желает вместе со мной лимонада попить, да только она сразу поднос отобрала, а меня восвояси отправила. А больше я ничегошеньки не знаю, господь бог мне свидетель! — И она каким-то ожесточённым жестом перекрестилась. — Понятно, Мария Петровна, — кивнул Полищук. — Благодарю за откровенность. Дальше он, наверное, собирался её отпустить, однако помешал стук в дверь. Не дожидаясь разрешения, в гостиную вошёл доктор Васильковский и тоном, каким, должны быть, оповещали о воскресении Лазаря, провозгласил: — Анна Никитична очнулась!

Глава 40

Состояние было преотвратным.

Я слабо закашлялась. Кое-как разлепила глаза, и когда зрение сфокусировалось, увидела над собой незнакомое мужское лицо, аккуратной бородкой и худобой напоминавшее портрет Чехова, который висел в школе в кабинете литературы. «Васильковский», — подсказала Анина память, и, тревога, как веником, смахнула с души толстый слой паутины безучастности. — Что… с папА? — выдавила я из пересохшего горла, еле ворочая плохо слушавшимся языком. Удовлетворение на лице врача сменилось лёгким недоумением, а затем он поспешил успокоить: — Никита Гаврилович в относительном порядке. Выпить питьё он не успел, а последовавшее нервное потрясение перенёс на удивление неплохо. Сейчас он отдыхает. И вы отдыхайте, Анна Никитична. Не тревожьте себя по пустякам. Не в силах поддерживать глаза открытыми, я опустила свинцовые веки. Не тревожиться. Отдыхать. Но ведь кто-то пытался отравить меня и Стародубцева! Нет, надо задать ещё вопрос. — Полиция… — Михаил Романович уже здесь. — Васильковскому не составило труда догадаться, о чём я хочу спросить. — Ведёт следствие. Не переживайте, Анна Никитична, виновный будет найден. Лучше отдыхайте. И я послушалась, вновь погрузившись в жёлтое полузабытьё.

Когда я очнулась в следующий раз, врача рядом уже не было. Зато в поле моего зрения почти сразу возникла Феклуша и заохала: — Проснулися? Слава тебе Господи! Надо ли чего, барышня? Позвать ли дохтура? — Не надо… звать, — просипела я. — Пить. Прислужница немедленно помогла мне приподняться и поднесла к губам стакан. — Чистая водица, — тараторила она при этом. — Сам дохтур проверял. Пейте, барышня, пейте! Не боитесь! Я сделала один глоток, второй, прохладной сладостью прогоняя стоявший во рту мерзкий привкус. Затем с довольным вздохом откинулась обратно на подушки и с усилием повернув к Феклуше бетонную болванку, в которую по ощущениям превратилась моя голова, хрипло спросила: — Как папА? — Барин поспавши и поевши, — без запинки ответствовала прислужница. — Поевши, правда, чуток: шибко за вас напугался. Но как дохтур сказал, что вы очнулись, так повеселел сразу. Упросил дохтура здесь остаться. Так что у нас полон дом гостей: и дохтур, и ихнее благородие господин урядник, и барин Стрельников… — И он тоже? — вырвалось у меня. Хотя что в том было странного? У него свой интерес, а творящаяся в усадьбе дичь этому интересу мешала. — Ага, — ответила Феклуша на мой во многом риторический вопрос. — В людской всех порасспрашивали, и барыню с барышней Мари тоже. Элен и Маша. Флакончик. Я же забрала его, откуда ещё? Голова заныла: пока было рано нагружать её чем-то серьёзным. И всё-таки я совершила над собой очередное усилие (а хотелось сказать «насилие»). — Феклуша… позови урядника. Сейчас. — Да вы что, барышня! — всплеснула руками прислужница. — Дохтур строго-настрого запретил вам видеться с кем-то! Слабенькая вы ещё! — Позови! — Все имевшиеся силы я вложила в это слово. И уже куда менее внятно добавила: — Вопрос… жизни и… смерти. — Дохтур ругаться будет! Очень хотелось закрыть глаза — веки так и норовили упасть железными шторками. Но я крепилась: чем скорее полиция узнает обо всём, тем больше шансов, что арестуют настоящего отравителя. — Это… важно. Ты… жизни спасёшь. Феклуша нервно затеребила юбку, переминаясь с ноги на ногу. Неужели не послушается? «Может, и вправду подождать? — шепнул внутренний голос. — Ну что изменится, если ты поговоришь с урядником позже?» Но всё же я продолжила неотрывно смотреть на прислужницу, взглядом побуждая подчиниться. И Феклуша сдалась. — Хорошо, барышня, — ответила она. — Гости как раз поужинавши, в гостиной небось. Я мигом: туда и сразу назад. — Молодец. — Я попыталась ей улыбнуться. А Феклуша повторила: — Я мигом! — и исчезла из моего поля зрения. Раздался звук открывшейся и сразу закрывшейся двери, и я наконец позволила себе прикрыть глаза.

Мысль, пришедшая в мою чугунную голову, была крайне смутной, и, наверное, будь я в нормальном состоянии, обдумала бы её и отбросила. Но сейчас мне казалось жизненно важным поделиться ей с полицией. А там уже пусть сами решают: полный это бред, или в нём имеется здравое зерно.

Тут мне почудилось, будто дверь открылась. «Да нет, рано, — подумала я. — Феклуша бы не успела…» Однако раздавшийся рядом шорох явно указал: в комнате был кто-то ещё. Я открыла глаза и медленно повернула голову на новый тихий звук. — Ма… ша?

Глава 41

— Ой, ты не спишь! Маша замерла у кресла, на котором лежало моё платье, и жестом ребёнка, застуканного за чем-то предосудительным, спрятала руки за спину. — Зачем ты… здесь? Непроизвольные паузы в разговоре напоминали то, как говорил Стародубцев, когда я только приехала в усадьбу. И теперь я по себе знала причину этого. — Зашла тебя проведать, — не моргнув глазом ответила Маша. — Какие бы гадости ты ни говорила в мой адрес, я беспокоюсь о тебе. «Что, правда, что ли?» Даже в моём состоянии взгляд у меня вышел весьма говорящий, потому что на Машиных щеках прибавилось краски. — Беспокоюсь, Аня, — с нажимом повторила она. — Да, ты гадко себя ведёшь, но ты мне как сестра. — Понятно. У меня получилось это уронить до обидного сухо, и румянец Маши стал ещё ярче, причём вряд ли от смущения. Тем не менее она продолжила играть роль и, присев на

Что меня разбудило? Снова шорох? Шестое чувство? Или просто так совпало: проснуться среди ночи?

Приоткрыв глаза, я сквозь ресницы смотрела на погружённую в ночную темноту комнату и соображала, отчего вынырнула из омута дрёмы. Что-то зашуршало, и в поле моего зрения возникла белая фигура. Она подплыла к платяному шкафу, тихо открыла дверцы и принялась копаться в чернильной глубине, шелестя моей одеждой. Я следила за фигурой безучастно: мне вдруг пришло в голову, что это сон. В самом деле, доктор обещал, что со мной будет сидеть Феклуша. А при ней, как бы глубоко она ни спала, никто из чужих не осмелился бы войти и столь беспардонно рыться в моих вещах. «Почти Джен Эйр», — подумалось мне. На душу легло тягостное предчувствие, я невольно шевельнулась, и фигура замерла. Обернулась (я уже без удивления узнала Машу), а затем бесшумно подплыла к постели. Замерла, глядя на меня сверху вниз, словно обдумывая что-то. А затем очень медленно потянулась и взяла в руки лежавшую на краю подушку. Сон это был или нет, но жест Маши мне не понравился. Я распахнула глаза, зашевелилась, пытаясь отодвинуться. Просипела: — Ты что делать собрала… — но закончить не успела. Подушка плотно легла на лицо, перекрывая доступ к воздуху. Однако только во мне взметнулась адреналиновая волна паники, как чей-то резкий голос рявкнул: — Прекратить! Почти одновременно подушка отлетела в сторону, и по глазам ударил свет.

Глава 42

— Анна Никитична очнулась! Герман невольно вскочил на ноги. Очнулась! Как хорошо! Не пошло его «лечение» во вред! — Отличная новость! — Урядник тоже поднялся из кресла. — Можно ли поговорить с ней? — Разумеется, нет! — Васильковский посмотрел на него, как на дикаря. — Больная ещё крайне слаба, ей противопоказаны любые разговоры. И такой взгляд при этом бросил на Германа, словно именно от него ожидал нарушения врачебной рекомендации. — Жаль, жаль. — Полищук был заметно разочарован. — А когда же вы меня к ней допустите, Илья Фёдорович? — Пока не могу сказать, — с непроницаемым видом ответил доктор. — Состояние больной пограничное, надо последить за динамикой. — Например, завтра вечером? — Урядник как будто не воспринял полученный ответ всерьёз. — Поймите, Илья Фёдорович… — Тут он наконец вспомнил о присутствии посторонней и, прервавшись, обратился к ней: — Как вы слышали, Мария Петровна, превосходные новости. Можете передать их вашей матушке — уверен, она переживает о здоровье Анны Никитичны не меньше вашего. — Д-да. — По предвзятому мнению Германа Мария была чересчур бледна. — Конечно, переживает. Пойду расскажу ей. Она спешно покинула гостиную, и Полищук напористо продолжил, обращаясь к доктору: — Так вот, Илья Фёдорович, мне крайне необходимо побеседовать с вашей пациенткой. Без этого расследование стопорится. — Ничего страшного. — Васильковский тоже не собирался отступать. — Уверен, Никита Гаврилович нас с вами приютит, покуда его дочери не полегчает. Или вы торопитесь в город вернуться? — Не тороплюсь, — возразил урядник. — Однако очень прошу вас: не оттягивайте мою беседу с Анной Никитичной без нужды. Если змее дать время опомниться, она сможет ударить вновь. — Так арестуйте змею, — пожал плечами доктор. — Пусть посидит в своих комнатах под стражей, покуда не прояснятся все обстоятельства. У Полищука вырвался вздох. — Не могу, господин доктор. Рад бы, да улик недостаточно. — Почему недостаточно? — вклинился в разговор Герман. — Разве Мария Петровна не дала исчерпывающие показания? Урядник качнул головой. — Слово против слова, Герман Сергеевич.

Стаканы и графин с остатками ядовитого лимонада урядник спрятал в деревянный ящик, откуда-то принесённый прислужниками, и в таком виде унёс в приготовленную ему комнату. Стол и плетёные кресла возвратили в дом, и более ничто в саду не напоминало Герману, вышедшему ненадолго пройтись после ужина, о развернувшейся здесь трагедии. Наоборот, в розоватом вечернем свете сад был диво, как прекрасен, но любоваться им Герман не мог. Слишком живо виделась ему изящная девичья фигурка в белом платье, грациозно скользившая между таких же белых и стройных деревьев. Потому, быстрым шагом пройдясь до калитки в глубине сада и обратно, Герман вернулся в дом. И только очутился в полутёмном холле, как на лестнице раздались шаги, и по ступенькам живо сбежала прислужница Фёкла. — Ты почему барышню бросила? — немедленно напустился Герман. — А если ей дурно станет? — Так барышня меня сама послала, — затараторила прислужница. — Разыскать господина урядника и привесть к ней. Тут Герману почудился наверху какой-то звук. Он быстро поднял взгляд к верхней площадке лестницы, но никого не увидел. «Неважно», — промелькнула мысль, и он приказным тоном обратился к Фёкле: — Идём, господин урядник, должно быть, в гостиной.

Глава 43

Само собой разумеется, на известие, что больная хочет с ним поговорить, Полищук сделал стойку не хуже чистокровной легавой. Однако всё пошло прахом из-за некстати вошедшего в гостиную Васильковского. — Ты что здесь делаешь? — напустился он на прислужницу. — Как могла барышню оставить? — Да я… Да меня барышня сама послала! — попыталась было оправдаться та. — К господину уряднику! — Анна Никитична имеет что-то важное мне сказать, — пояснил Полищук. Видимо, не оставлял надежды, что доктор сменит гнев на милость и позволит увидеться с больной. Увы, Васильковский был твёрд, как алмаз. — Я ведь уже говорил вам, — холодно произнёс он, — никаких разговоров. Ладно Анна Никитична — она в силу молодости и женского склада ума не понимает, о чём просит. Но вы, господа! — Здесь он вновь посмотрел на Германа, как на зачинщика. — От вас я такого не ожидал. — И всё же, Илья Фёдорович, — задушевно отозвался урядник, — сделайте милость, проверьте, как там ваша пациентка. Возможно, один коротенький разговор ей и не повредит. Взгляд, которым его наградил доктор, был красноречивее десятиминутной речи. Тем не менее вслух Васильковский лишь проронил: — Разумеется, я проверю самочувствие больной. — И с ледяной властностью приказал Фёкле: — Идём.

Когда они вышли, Полищук опустился обратно в кресло и философски резюмировал: — Не сложилось. Жаль, жаль. — Немного помолчал и уже с чувством добавил: — А ведь Анна Никитична что-то важное сказать хотела! Я прямо-таки уверен в этом. Герману очень захотелось предложить не слушать доктора и всё-таки пойти к Анне. Однако он вовремя сообразил, насколько ребячески это прозвучит. А там и совесть напомнила, к чему могло привести самовольство в лечении столь серьёзного случая, и Герману осталось лишь вздохнуть: — Да, жаль, что не вышло. Тогда он ещё не знал, что судьба окажется снисходительнее доктора Васильковского и вскоре преподнесёт им настоящий подарок. Причём руками всё того же доктора.

— Вот, Михаил Романович, — сказал Васильковский, позже войдя в гостиную. — Похоже, то самое, ради чего Анна Никитична желала рискнуть своим и без того хрупким здоровьем. И он протянул уряднику сложенный в несколько раз листок. — Что там? — торопливо спросил вскочивший Полищук, едва ли не выхватив бумажку. — Вы смотрели? — Не имею привычки заглядывать в чужие бумаги, — чопорно отозвался Васильковский. А вот Герман бы с огромным желанием заглянул, и неважно, насколько некрасиво это выглядело бы. К счастью, урядник, быстро пробежав по строчкам глазами, подал листок Герману и с видом поймавшего мышь кота разгладил усы. — Всё же Анна Никитична редкой сообразительности девушка, — произнёс он. — С большим удовольствием поговорю с ней, когда уважаемый Илья Фёдорович дозволит. И наспех прочитавший записку Герман не мог с этим не согласиться. — Это что же выходит? — спросил он, поднимая взгляд от чернильных строчек. — И у Марии Петровны был мотив? — Мотив? — Васильковский не сумел сохранить мину равнодушия. — Подлить отраву? Что вы такое говорите? — Прочтите, — Урядник знаком попросил Германа отдать записку. — А после прибавьте к этому, что сегодня графин с лимонадом на кухне просила только падчерица Никиты Гавриловича. — Но тогда получается, — медленно начал Герман, — что она возвела напраслину на мать? И как бы он ни хотел, спрятать брезгливые интонации у него не вышло. — Пока похоже на то, — согласился Полищук. — Постойте! — Закончивший чтение Васильковский уставился на них, словно получив откровение. — Мария Петровна сегодня самовольно заходила к больной! Вот как раз, когда прислужница бегала к вам передать просьбу о разговоре. Я поднялся к Анне Никитичне в комнату и застал там Марию. — Так-так. — Урядник с предвкушением хрустнул пальцами. — Илья Фёдорович, будете вы за или против,

Глава 44

— Прекратить! Подушка отлетела в сторону, по глазам ударил свет. И пока я хрипло глотала ртом благословенный воздух, рядом происходила натуральная драма. — Вы не так… Я не то… Христом богом клянусь, я ничего… — Мария Петровна, вы арестованы за попытку убийства вашей сводной сестры… — Нет! Всё не так! Я просто… — Поправляли больной подушку? Стрельников? Ух, и сколько же яда в его голосе! Глаза мои привыкли к свету, дыхание более или менее восстановилось, и я сумела повернуть голову на голоса. Увидела Машу и Стрельникова, весьма невежливо заламывавшего ей руки, а ещё — незнакомого мужчину в форме, методом исключения — щигровского урядника. — Пропустите! Возле меня очутился доктор Васильковский. — Анна Никитична, как вы? — Он спрашивал, а сам одновременно слушал пульс на моём запястье. — Хор… Хорошо. Н-да, то, как я это произнесла, не убедило бы и самого простодушного слушателя. Неудивительно, что во взгляде, брошенном на меня Стрельниковым, легко читалась неподдельная тревога. «А он здесь прямо настоящий доктор Ватсон при Шерлоке, — мелькнула мысль. — Или они с Васильковским разделили эту роль? Но как же славно…» Что именно славно я так и недодумала, потому что Маша выдала очередное: — Вот слышите, слышите? С Аней всё хорошо! Я просто тревожилась о ней, вот и… — Вы пришли сюда, чтобы найти компрометирующее вас любовное письмо, — сухо прервал её урядник. — Кстати, напрасный труд — Анна Никитична отдала бумагу мне. Так вот, вы пришли с достаточно мирной целью, но вот какой дьявол вас надоумил повторить попытку убийства — я знать не могу. — Повторить? — пролепетала Маша и закатила глаза, словно собираясь упасть в обморок. — Бросьте, Мария Петровна, — холодно произнёс Стрельников. — Из вас неважная актриса. И вновь с беспокойством взглянул на меня, отчего в груди приятно потеплело. — Так, господа, — между тем решительно вклинился в разговор Васильковский. — Операция завершилась успехом, потому прошу вас покинуть комнату вместе с арестованной. Анна Никитичне необходим полнейший покой. — Разумеется, Илья Фёдорович, — покладисто отозвался урядник и обратился к Маше: — Идёмте, Мария Петровна. Продолжим наш разговор в другом месте. И насколько бы я ни хотела послушать всё до конца, вдобавок к дичайшей слабости у меня начала болеть голова, а по телу — волнами проходить озноб. «Стресс, — флегматично подумала я, наблюдая, как мужчины выводят из комнаты не на шутку паникующую Машу. — К такому Аню жизнь точно не готовила». Тут Стрельников напоследок бросил на меня взгляд через плечо — его, похоже, всерьёз проняла вся эта история. Я постаралась улыбнуться ему, чтобы успокоить, и незамедлительно услышала недовольное покашливание доктора. Посмотрела на него с недоумением, однако Васильковский уже вернул себе профессиональную врачебную мину. — Сейчас выпьете тёплое молоко, — сообщил он тоном, каким говорят о необходимости принять касторку, — а прислужница принесёт вам ещё одеяло и грелку. Обязательно поспите, Анна Никитична — опасаться больше нечего… Из коридора донёсся приглушённый, но разборчивый вопль Элен: «Что вы такое говорите?!» — и доктор поморщился. — Никакого покоя для больных в этом доме, — раздражённо сообщил он в пустоту. — И прислужница никак не явится — полнейшая анархия! Тут в комнату наконец проскользнула Феклуша с подносом, на котором стояла фарфоровая кружка, и с глазами по пятаку. — Ох, чего ж творится-то!.. — выдала она причитательное, однако Васильковский её оборвал: — Что творится — не твоего ума дело. Молоко принесла? — Вот, господин дохтур! — Прислужница торопливо подала ему кружку. — Прекрасно, — кивнул Васильковский. — А теперь бегом за горячей грелкой для барышни! И второе одеяло захвати! — Слушаюсь! Феклуша убежала (я подозревала, что в том числе с целью успеть выяснить побольше о случившемся), а доктор помог мне выпить молоко. Приятное тепло согрело изнутри, и дрожь стала меньше. Я с тихим вздохом сползла обратно на подушки — голова продолжала болеть, но боль была терпимо тупой. — Поспите, — с нажимом повторил Васильковский. — Сейчас эта копуша явится, и я схожу к Никите Гавриловичу — ему наверняка тоже все нервы подняли с этой «военной хитростью». Последнее он явно процитировал — неужели урядник так выразился? «Какая разница. — Веки опустились практически под действием силы тяжести. — Главное, Маша арестована. А подробности узнаю завтра — в том числе, почему доктору пришёлся не по нраву Стрельников». И это решение стало моей последней связной мыслью.

Глава 45

Меня разбудили приглушённые голоса, горячо спорившие где-то совсем рядом. — Пустите меня к ней! — возмущённо кричала женщина. — Я ей всё скажу, мерзавке! Это из-за неё моя дочь, моя нежная Мари… — Елена Андреевна, Бога ради, успокойтесь. Никуда я вас… — Это она, она всё подстроила! А теперь мою Мари арестовывают, будут судить! Какой кошмар, вы понимаете, доктор? И всё из-за этой… — Сейчас я дам вам успокоительных капель… — Мне не нужны капли! Я хочу вышвырнуть эту предательницу вон из своего дома! Какую чудовищную ложь она сплела! О бедная, невинная Мари!.. — Елена Андреевна, хватит. Ваша «невинная Мари» давала показания, которые указывали на вас, как на отравительницу. «Стрельников, — угадала я, не открывая глаз, но внимательно прислушиваясь. — А говорят, похоже, за дверью, только она приоткрыта… Но погодите, Маша пыталась свалить всё на мать? Вот это апельсинка от осинки!» — Моя Мари? — Судя по тону, от такой

Глава 46

Прислужнице не надо было повторять дважды. — Ох, барышня! — затараторила она, от полноты чувств вращая глазами. — Ох, что было! Мне-то вчера господин урядник велел идти отсюдова, да так, чтоб барышне Мари непременно попасться. А ежели вопросы станет задавать, отвечать, что господин дохтур меня на ночь отпустил. А господин дохтур сказал, чтоб я где-то поблизости держалась, только тихо-тихо. Вдруг понадоблюсь. Ну, я и затаилась, в детской-то. Сами знаете, она тут недалече и пустует давно. Ну, я и придремала чуток, а потом шум, гам, барышня кричит, дохтур меня кличет. Я бегом к нему, потом за молоком для вас, потом за грелкой. Тута барыня прибежала — чуть ли не в обморок падает, оттого что барышню заарестовали… Ну, господин урядник с господином Стрельниковым её как-то увели, и вроде стихло всё. Я с вами оставшуюся ночь просидела спокойно. Утром вот только барыня явилась, да дохтур её не пустил. Но когда я за водой вам ходила, такое узнала!.. Я хмыкнула про себя: теперь стало понятно, отчего Феклуша задержалась. И с любопытством, перед которым спасовала даже физическая слабость, поторопила: — И что же ты узнала? — Барышню на ночь в зелёной гостевой заперли, — страшным шёпотом сообщила Феклуша. — И Степана к двери приставили, чтоб её охранял, а Макара под окно сторожить отправили. А барыня, видать, до утра думы думала — свет вроде у неё горел. А как рассвело к господину уряднику пошла. Тот как раз вздумал обыск у барышни в комнате проводить. Ну, барыня опять взволновалась, зашумела, побежала к барышне — а её не пускают! Она совсем в крик, и барышня в крик: спасите,

Проспала я до самого вечера, просыпаясь лишь для естественных надобностей, да чтобы перевернуться на другой бок. И когда уже на закате сон сбежал от меня окончательно, пришло время принимать вторую порцию микстуры. — Гораздо лучше себя чувствуете? — не понять, спрашивал Васильковский или констатировал. Однако я на всякий случай ответила: — Да, — и поспешила спросить: — А что в особняке? Что с Машей, Еленой… — Голоса не хватило и пришлось уже через запинку добавить: — Андреевной? Вместо ответа доктор выпоил мне лекарство, ещё немного помолчал и наконец постановил: — Ну хорошо. Допущу к вам Михаила Романовича. И вы на его вопросы ответите, и он на ваши. Но смотрите! — Васильковский строго погрозил пальцем. — Недолго! Я буду по времени следить. — Конечно-конечно! — немедленно заверила я, боясь спугнуть удачу из первых рук выяснить всё о расследовании. Васильковский с заметным скепсисом кивнул и велел бессменно находившейся при мне Феклуше: — Ступай, позови господина урядника. Скажи, барышне здоровье позволяет с ним говорить.

Глава 47

— Здравствуйте, Анна Никитична. Позвольте представиться: Полищук Михаил Романович, урядник полиции. — Здравствуйте. Полулёжа в постели, я протянула ему руку, и урядник бережно пожал мои худые пальцы. Опустился на стоявший у кровати стул и сказал: — Илья Фёдорович настаивал, чтобы я вас не переутомлял. Потому давайте поступим так: прежде вы ответите на мои вопросы, а после я — на ваши. Слушать ведь всяко легче, чем говорить. «Ну да, я всё расскажу, а затем придёт Васильковский и выгонит посетителя», — мрачно подумала я. Однако считать это весомым аргументом против разумного предложения Полищука было нельзя. Потому я вынужденно отозвалась: — Хорошо, — и приготовилась к первому вопросу. — Ваш батюшка, — начал урядник, — говорил, будто вы подозревали в его болезни отравление и будто отобрали у отравительницы яд. Расскажите об этом поподробнее. Вы ведь совсем недавно вернулись из Москвы, так? — Да, — подтвердила я и самыми короткими фразами объяснила, как у меня вышло разоблачить Элен. Закончила рассказом о судьбе флакончика, и Полищук, покивав, повторил: — Закопали под старой вишней. Понятно, Анна Никитична. А теперь о записке, которая столь взволновала вашу сестру, Марию Петровну. Откуда она взялась? — Посыльный… перепутал, — пояснила я и уже буквально в двух словах изложила встречу в саду. А затем, опережая новый вопрос урядника, добавила: — Маша… знала, что записка… у меня. Она… шпионила, и я пригрозила… что всем расскажу. Полищук прицокнул и резюмировал: — Ну что же, теперь ясно и это. Однако хочу заметить, что вас, Анна Никитична, сам Господь Бог уберёг. Знаете, откуда был тот яд, который подлили в лимонад? Я медленно качнула головой: нет. — Из того самого флакончика, который вы закопали. Вы его не до конца вылили — такое уж там горлышко. А Мария Петровна, как вы верно заметили, следила за вами и позже выкопала флакон. Спрятала у себя — всё твердит, что просто так. А затем её, по её же словам, бес попутал. И весь оставшийся яд она вытряхнула в графин с прохладительным. Я невольно прикрыла глаза. То есть если бы во флакончике осталось чуть больше отравы… Если бы я успела сделать второй глоток… Если бы не Стрельников с его «скорой помощью» — или если бы эта помощь лишь довершила начатое Машей… «Всё-таки не просто так мою душу отправило сюда, а не в вечный покой, — с тихим благоговением перед высшим замыслом подумала я. — Вот же, никогда не верила, что кто-то там, наверху, есть. А тут только верить и остаётся». — Как поправлюсь… в церковь поеду, — пообещала я. Не уряднику, конечно, а тому незримому, кто не дал мне закончить проект с разработкой КМА, едва его начав. Полищук наклонил голову в молчаливом одобрении, а я, встряхнувшись, задала уже свои вопросы: — Скажите… Маша призналась? Что с ней… будет? — Призналась, — подтвердил урядник. — Всё-таки Мария Петровна ещё молода и не искушена во лжи… А что будет — то суду решать. Но батюшка ваш, как я вижу, с адвокатом помогать не намерен. — А что… Елена Андреевна? — Я не испытывала к Элен и толики добрых чувств, но то, как прошёлся по ней бумеранг кармы, заставляло вздрогнуть. Полищук посмурнел. — Мачеха

Глава 48

Утром Феклуша принесла новость, что в усадьбу прибыл полицейский отряд. — Барышню Мари забирать будут, — страшный шёпотом, будто это была тайна, сообщила она. — Ох, барышня, вы не представляете, как она, барышня Мари, плачет да убивается! Степан с Макаром уж на что мужики деревенские, а и их пронимать стало. Сердце, говорят, кровью обливается, как барышня рыдать начинает. «Крокодиловыми слезами, — со злой бесчувственностью добавила я. — Больше ведь ничего не остаётся». Говорить этого, конечно, не стала, однако что-то в моём лице заставило прислужницу быстро свернуть рассказ о Маше.

Впрочем, чуть позже тему поднял уже доктор Васильковский. Он передал мне слова прощания и пожелания всех благ от уехавшего урядника, а после, отмеряя микстуру, добавил: — В усадьбе остался полицейский, некий Фёдоров. Неглупый малый, Михаил Романович весьма его рекомендовал. Марию Петровну увезли — всего-то чуть поболе суток прошло, а от неё одна тень осталась. Кхм. Что же до Елены Андреевны… Кхм. Ваш батюшка всё порывается серьёзно поговорить с ней, и желание это взаимно… Однако я препятствую им обоим: оба не в том состоянии здоровья, чтобы усугублять его разговорами на повышенных тонах. — Елена Андреевна совсем плоха? — спросила я (сегодня у меня получалось почти всё время говорить без запинок). — Покуда принимает лекарства — держится, — сухо ответил доктор. — Но удар для неё оказался страшный. Я не стала вспоминать народную мудрость «что посеешь, то и пожнёшь». В конце концов, не играйся Элен с ядами, вообще ничего бы не случилось. А Васильковский, поняв, что реплики с моей стороны не будет, перевёл тему: — С дозволения вашего батюшки я побуду в усадьбе до конца недели. К тому моменту и вы, и он должны почувствовать себя гораздо лучше. Да и Елена Андреевна, возможно, вернётся к здравому мышлению… Я нарочно её здесь удержал: с Марьей Петровной покуда ничего ужасного не случится, а приходить в себя лучше в отдалении от… источника скорби. Мне очень хотелось заметить, что как бы такое решение не вылилось всем в медвежью услугу, но я вновь сдержалась. Сделанного не воротишь — нужно принять его как данность и жить дальше. Хотя Васильковский, возможно, и сам чувствовал, что допустил просчёт, желая прежде всего излечить Элен, а не думая о вероятных последствиях. Потому как дальше он сообщил: — Кстати, думаю, сегодня ничто не помешает вашему батюшке вас проведать. И пускай тон этой фразы был вполне обычным, мне послышалось в ней извинение. — Буду очень ждать! — со всем возможным энтузиазмом выдала я, внутри, однако, заранее ёжась от неловкости. Я ведь всё-таки не Аня и не совсем бессовестная, чтобы как должное принимать изъявления отцовских чувств от чужого, по сути, человека.

Тем не менее я кое-как сумела сыграть роль обрадованной дочери и преодолеть внутренний барьер на ответные объятия (поскольку первое, что сделал Стародубцев после того, как вошёл в комнату, — это крепко меня обнял). Невольно помог мне и доктор Васильковский, строго указавший пациенту, что его дочь только-только начала поправляться, и что излишне бурные проявления чувств могут ей повредить. — Понял, Илья Фёдорович. — На лице Стародубцева читалось нежелание подчиняться, однако здоровье дочери сейчас было для него важнее. — Боле не стану — пока Анечке не станет ещё лучше. И он опустился на стул возле кровати, продолжая тепло сжимать мою руку и глядя на меня глазами счастливого родителя. — Анечка, ангел мой! Как же я счастлив, что ты жива! А вы, Илья Фёдорович, — он повернулся к Васильковскому, — помните: любую услугу готов вам оказать за то, что Анечку спасли! Доктор прочистил горло и (нельзя не отдать ему должное) ответил: — Анну Никитичну спасла рука Господня. А я лишь помогаю Его замыслу свершиться до конца. — И не забывайте о господине Стрельникове и Феклуше, папА! — добавила я. Мне было важно, чтобы лояльное отношение к Стрельникову длилось как можно дольше, — а значит, и вложения в поиски руды делались щедрой рукой. — Ни в коей мере не забываю! — подтвердил Стародубцев. — И он, и Михаил Романович — настоящие герои! — Поспокойнее, Никита Гаврилович, поспокойнее. — Упоминание Стрельникова задело брюзгливые струны докторской души. — Вам тоже надобно следить за ровностью своего душевного состояния. Если, разумеется, желаете быстрее поправиться. — Непременно буду следить! — почти поклялся Стародубцев. Васильковский внимательно посмотрел сначала на него, затем на меня и кивнул: — Ну хорошо. Не буду мешать вам. Он подошёл к двери и, уже взявшись за ручку, напомнил: — Только смотрите, разговор должен быть недолгим! С чем и вышел, оставив нас со Стародубцевым тет-а-тет.

— Дорогой папА, я тоже бесконечно рада видеть вас в столь бодром состоянии! — выпалила я искренне. — Вы возвращаетесь к делам? — Доктор покуда противится, — признался Стародубцев. — Если бы не он, я

Глава 49

— Нет. И то, с каким мрачным и решительным видом это было сказано, не оставляло Элен ни грамма надежды его переубедить. — Я отправлю её в Щигры, — продолжил Стародубцев. — Там у неё имеется дом — наследство от первого мужа. В нём, правда, кто-то живёт — золовка, если я верно помню. Ну да ничего, найдут общий язык. — А если суд? — тихо спросила я, не уточняя над кем именно. Стародубцев выпрямился на стуле, как на императорском троне. — Первым обвинять никого не стану, но о чём на суде спросят, расскажу честно. А адвоката Элен и сама наймёт — чай, не бедствует. Я представила, как отреагирует Анина мачеха, получив от мужа подобный ультиматум, и мысленно согласилась с Васильковским: здесь никакие успокоительные не помогут. Устроенная жизнь Элен рассыпалась, как карточный домик, но понимала ли «леди Макбет», что причиной тому стала она сама? «Вряд ли, — хмуро подумала я. — Скорее уж винит во всём меня и мужа… Хорошо всё-таки, что усадьба полна посторонних! Трижды подумаешь перед тем, как выкинуть какую-нибудь дичь». Однако я недооценила Элен.

После разговора со Стародубцевым я задремала — слабость до сих пор была ужасная. Последней, кого видела, перед тем, как закрыть глаза, была Феклуша, сидевшая в своём уголке и ловко штопавшая чью-то рубашку. Абсолютно мирная картина, вот только разбудило меня уже чувство глухой тревоги. Я распахнула глаза и подавилась возгласом. Прямо передо мной на гостевом стуле сидела Элен.

Васильковский сказал о Маше «одна тень осталась». То же самое можно было без преувеличения сказать и о её матери. Элен спала с лица, под глазами у неё лежали глубокие тени, причёска почти не прикрывала шишку на лбу — похоже, этот момент перестал быть важным. Незваная посетительница носила глубокий траур и, словно гипнотизируя, смотрела на меня немигающим взглядом, тёмным, как её глухое платье из чёрной тафты. Будь на моём месте Аня — вполне возможно, лишилась бы чувств от вида жуткой визитёрши. Однако я лишь мгновенно подобралась и одним движением села на кровати. Если Элен до сих пор не душила меня подушкой, значит, пришла поговорить. Вот только куда она дела мою верную сиделку? — Где Феклуша? — отрывисто спросила я. Гипсовую маску лица Элен трещиной расколола усмешка. — Как обычно, болтает в кухне. Я давно подумывала выгнать её… И хорошо, что не выгнала. В комнате вновь повисла пауза, с каждой секундой всё сильнее натягивавшая нервы на невидимой дыбе. Элен смотрела на меня, я — на неё. Заставляла себя быть неподвижной и не отводить глаз, мысленно твердя, что чем дольше длится игра в гляделки, тем больше шансов, что кто-то войдёт.

И Элен тоже это сообразила. По её лицу пробежала судорога недовольства, и Анина мачеха наконец разбила мутное стекло молчания. — Ты будешь просить отца, чтобы он нанял для Мари лучших адвокатов. — Слова щёлкали монотонными ударами метронома. — Пусть назначат штраф, что угодно, только не каторгу. Мари должна выйти на свободу, слышишь? Иначе я сделаю всё, чтобы вместе с ней в Сибирь отправили и тебя. Я вопросительно приподняла брови, выражая крайнее удивление от услышанного. И Элен, подавшись вперёд и полосуя меня взглядом, процедила: — Флакон спрятала ты. Значит, он принадлежит тебе, и отца травила тоже ты. У меня чуть веко не дёрнулось от такой чуши. Однако помня, что с сумасшедшими спорить не стоит, я нейтральным тоном ответила: — Поняла вас, Елена Андреевна. Подумаю над вашим предложением. Лежавшие на коленях руки Элен вцепились в ткань юбки когтями хищной птицы. — Здесь нечего думать! Так, похоже всё-таки придётся воззвать к её способности мыслить логически. Жаль только, я почти на сто процентов была уверена, что это бесполезно. — Елена Андреевна, вы разве не понимаете? — без агрессии начала я. — ПапА заболел гораздо раньше, чем я вернулась в имение. А с моим возвращением он, наоборот, стал с каждым днём чувствовать себя лучше. Это подтвердят не только каждый из прислужников усадьбы, но и доктор Васильковский. Как вы считаете, чьим словам это придаст весомости? Вашим или моим, когда я расскажу, откуда взялся флакон? Элен угрожающе поднялась со стула, но и я выпрямилась, глядя ей чётко в страшные глаза. — ПапА сказал, что не станет обвинять первым. И если Машиному адвокату удастся замять этот момент, вы останетесь на свободе. Но нужна ли вам свобода такой ценой, Елена Андреевна? Лицо Элен уродливо исказилось, но она ещё сдерживала себя, в приступе бешенства раздувая ноздри. «Пожалуй, хватит», — решила я. И очень мягко заметила: — Думаю, Феклуша должна вот-вот прийти. Да и доктору заглянуть уже пора. Элен дёрнулась, как мёртвая лягушка от удара током. Медленно отступила на шаг, другой. С заметным усилием развернулась и, всё так же не говоря ни слова, удалилась чёрным призраком.

Бесшумно закрылась дверь, но лишь спустя несколько секунд я позволила себе оплыть на подушки. Зря, ох зря, Васильковский помешал и Элен уехать, и Стародубцеву выдворить её из усадьбы. Как бы не случилось ещё чего-нибудь.

Глава 50

Герман ненавидел бездействие. Что угодно, любая, пусть самая грязная и нудная работа, но только не пустое шатание из угла в угол или просиживание штанов в курительной комнате. Разумеется, никто не вынуждал его и дальше безвылазно торчать в усадьбе. Дело об отравлении было раскрыто, Полищук увёз виновную, а последить за порядком в доме вполне мог и оставленный им сотский Фёдоров. Самому же Герману следовало вернуться к геологоразведке, тем более что хозяин имения неоднократно клялся в полнейшей поддержке любого начинания гостя.

Так почему же Герман тратил дни на то, чтобы бродить по саду, вести разговоры ни о чём и пытаться увлечь себя чтением книг из не самой обширной библиотеки усадьбы? Ответ был прост и в то же время абсурден: Анна.

Они виделись в последний раз в ночь засады, ставшей роковой для отравительницы. И у Германа до сих пор глупо сжималось сердце, когда он вспоминал бледную полумёртвую Анну, пытавшуюся ободрить его улыбкой. Что за стержень

Услышь Герман подобное неделю назад — лишь покривился бы. А сейчас воленс-ноленс приходилось верить и всё чаще задумываться над словами Анны, что без серьёзного оборудования копаться в степи бесполезно. «Что она знает? Откуда?» — Герман снова и снова доставал сделанный девушкой странный набросок. Вглядывался в линии, мысленно перенося их на реальную карту. Интересно, если проехать по всем этим местам, не окажутся ли заштрихованные области районами магнитных аномалий? «Но тогда выходит, здесь не просто богатые залежи руд, а богатейшие! И с высоким содержанием железа, раз с большой глубины на компас влияют. Вот только откуда обычной провинциальной барышне знать обо всём этом?» «Так уж и обычной?» — лукаво вопрошал внутренний голос, и Герман ловил себя на желании немедленно подняться в комнату больной и спросить… Или даже не спросить, а всего лишь своими глазами убедиться, что она в самом деле идёт на поправку, как ежедневно рассказывал Стародубцеву доктор. Всего лишь увидеть её улыбку — только теперь по-настоящему бодрую. И наконец успокоиться настолько, чтобы утром всё же уйти в степь вместе с помощниками и вторым буром.

«Утопия». И вовсе не потому, что Васильковский костьми ляжет, но не допустит Германа к больной. И не потому, что постороннему мужчине совершеннейший моветон входить к барышне в спальню. Нет, он будет оставаться в усадьбе до тех пор, покуда Анна не окрепнет и не станет выходить, потому что Елена Стародубцева по-прежнему живёт здесь. Герман банально не сумеет сосредоточиться на науке — станет в мыслях раз за разом возвращаться к беспокойству, не случилось ли чего, пока он бродит по степи. И даже напоминание о сотнике не поможет эту тревогу перебороть.

«Вот и не остаётся ничего, кроме как убивать время прогулками, болтовнёй, с кем подвернётся, и книгами», — снова и снова делал Герман неутешительный вывод. И не иначе как со скуки, то и дело принимался расспрашивать прислужников об Анне. Не увлекалась ли она прежде науками, как жила до учёбы в Москве? «Да как всякая барышня», — отвечали ему. И Стародубцев, когда Герман аккуратно касался Анны в разговоре, кивал: «Анечка серьёзно переменилась, Герман Сергеевич. Видать, чужбина да болезнь своё дело сделали… Эх, дурень я! Нельзя было соглашаться её в Москву отправлять! Как представлю, что сталось бы, если б она и впрямь умерла (тут Стародубцев никогда не забывал перекреститься), так и самому жить не хочется». А Герман, пускай отдавал себе отчёт в полнейшем эгоизме подобных мыслей, помалкивал об обратном. Хорошо, что Анна пережила то, что было суждено пережить, и стала той, с кем судьба или высший промысел столкнули его на Щигровском вокзале. Потому как обычных барышень — пруд пруди. А вторую такую же — обыщись и не отыщешь.

***

Однако как бы ни мучило Германа безделье, иногда от его скучающих шатаний вокруг усадьбы был толк.

— Вы отсылаете меня. Лишаете нас с Мари всяческой помощи, хотя положение наше ужасно. Ну что же, Никита. Бог вам судья. По случаю совершенно июньской (несмотря на середину мая) жары окно в гостиной на первом этаже было распахнуто настежь. И когда до проходившего мимо Германа случайно долетели эти полные трагизма фразы, он невольно остановился и прислушался. — Елена, ты понимаешь, что говоришь? — Голос Стародубцева был бесконечно усталым. — Ты травила меня, а твоя дочь едва не убила Аню. Ты хотя бы представляешь, что иной муж за такое сделал бы с женой? А я всего лишь не хочу жить в одном доме с тобой. Так что Бог вам судья, Елена. Бог и земной суд. — Говорите что угодно. Оправдывайте свою жестокость. Мне всё равно. Герман даже головой покачал: ну какова актриса! И ведь ни капли совести. Или она в самом деле немного умом тронулась? — Я уеду. — Стародубцева возвысила интонации. — Я сама не желаю находиться в этом доме. Но я заберу всё, Никита. Всё, что годами вкладывала в благополучие места, откуда меня теперь изгоняют. — Ты заберёшь свои вещи и вещи дочери, — педантично поправил Стародубцев. — Те подарки, что я дарил тебе. Но не семейные драгоценности. Их ты вернёшь, все до последней шпильки. — Никита… — Мне очень не хочется делать обыск в твоих чемоданах. — Теперь и Стародубцев повысил голос. — Не доводи до этого, Елена. Повисла пауза, и Герман решил, что для случайного свидетельства услышал более чем достаточно. Потому принудил себя идти дальше, однако побороть эгоистичную радость от услышанного даже не пытался.

Пусть Стародубцева уезжает хоть к чертям в ад. Лишь бы увезла с собой возможную угрозу для Анны, а ему, Герману, наконец дала возможность спокойно покидать усадьбу.

Глава 51

— Прогоняют барыню. Феклуша принесла новость, как до краёв полный стакан, и (опять же фигурально) выплеснула его содержимое, едва переступив порог моей комнаты. — Вещи собирает, свои да барышни Мари. Каждый лоскуточек берёт, каждый цветик засушенный. Барин велел две телеги снарядить, чтоб до Щигров всё отвезть. Только как бы мало не получилось, телег-то. Барыня и мебелю кой-какую решила забрать. Я слушала рассказ прислужницы, полный бессердечного любопытства зеваки, приправленного едва уловимой толикой злорадства, и никак не могла побороть иррациональную тревогу. Казалось бы: уезжает наконец, так о чём волноваться? Что лишнего с собой утащит? Да никаких вещей не жаль, лишь бы отправить Элен куда подальше! Тем более что неизвестно, какое будущее её ждёт и как долго ей суждено этими вещами пользоваться. — Елена Андреевна спокойная? — Я не придумала лучшей формулировки, чтобы уточнить душевное состояние мачехи. — Вроде да, а вроде и нет, — отозвалась Феклуша. — То будто в другое имение на лето собирается, а то как взбеленится! Парашка зимние платья её не в тот сундук поклала, так барыня ей такую пощёчину влепила — до сих пор с красной щекой ходит. Ясно. Элен на грани, но

Элен потратила на сборы два дня, но в конце концов уехала, сопровождаемая сотником Фёдоровым. Подвоха, которого я ждала до последнего, так и не произошло, и все в усадьбе, включая хозяина, испытали крайнее облегчение.

Между тем приближался и срок, назначенный доктором Васильковским для своего отъезда. Больше этому ничего не мешало: одна пациентка благополучно убыла, Стародубцев почти вернул себе прежнее здоровье (похоже, история с моим отравлением вместо того, чтобы сломить его, активировала скрытые резервы организма), я тоже чувствовала себя достаточно бодро. А вечер, когда суровый эскулап наконец разрешил мне ужинать вместе со всеми, стал настоящим праздником. По распоряжению хозяина, столовую украсили цветами и драпировками, а кухарка Настасья просто превзошла самоё себя. — Я сегодня будто именинница, — улыбнулась я, под руку со Стародубцевым спустившись к ужину и с полузабытым чувством изумлённой радости оглядывая столовую. — За то, что ты сделала и что пережила, Анечка, тебе именин каждый день мало будет, — откликнулся тот и ласково похлопал меня по руке. — Давеча почту привезли со всякими модными журналами — Елена их всё заказывала. Так ты полистай, полистай. Глядишь, прикупим тебе что-нибудь сердечко порадовать. «Чтобы порадовать моё сердечко, надо закупить геолого-разведочный бур метров на двести пятьдесят длиной, — про себя усмехнулась я. — От такого, кстати, и Стрельников будет в экстазе… Но где же он? До сих пор не вернулся из степи?» Только собралась задать этот вопрос, как в столовую вошли сначала доктор Васильковский, а следом и «пропажа» Стрельников. Причём вид у последнего был не просто серьёзный, а едва ли не похоронный. «Второй бур сломал? — предположила я, пряча тревогу за попыткой пошутить. О том, благодаря чему гость столь вовремя вернулся в усадьбу в день покушения, мне было известно от всезнающей Феклуши. — Или Васильковский опять ему гадостей наговорил? Ну что за человек! Неужели мало того, как разбранил их с Феклушей за дилетантскую попытку лечения?» — Вы, Анна Никитична, присядьте, не стойте, — между тем обратился ко мне доктор. — Вам пока лучше не переутомляться. — Благодарю, Илья Фёдорович, — вежливо улыбнулась я. Однако вместо того, чтобы послушаться, выпустила локоть Стародубцева и подошла к Стрельникову. Дружеским жестом протянула ему руку: — Добрый вечер, Герман Сергеевич. Очень рада видеть вас снова.

Глава 52

— Анна Никитична. — Стрельников сжал мои пальцы с такой осторожность, словно они были сделаны из китайского фарфора, и чопорно поклонился. — Тоже рад вас видеть. — Однако по вашему лицу этого не скажешь, — мягко возразила я. — Что-то случилось? Стрельников немного замялся и наконец ответил: — Простите, Анна Никитична, но я не хотел бы портить праздник. Этот разговор вполне подождёт до окончания… — Прощения прошу, барин! — В столовую, не забыв стукнуть по косяку, заглянул прислужник Никита. — Там это, господин урядник приехали! С полицейским отрядом. Что опять случилось? Зачем целый отряд? Уж не собрался ли Полищук ещё кого-нибудь арестовать? — Анна Никитична, присядьте, присядьте! Вам пока нельзя нервничать! — Быстро сориентировавшийся Васильковский подхватил меня под локоть и усадил на ближайший стул. — Зови господина урядника! — почти одновременно с этим распорядился помрачневший Стародубцев. Однако прежде чем Никита бросился исполнять приказ, доктор раздражённо заявил: — Никита Гаврилович, лучше бы вам этот разговор в кабинете или ещё где вести. Анна Никитична… — Неизвестность заставит меня нервничать ещё сильнее! — парировала я, возвращая себе самообладание. — Прошу, папА, позвольте сразу узнать, что же случилось! — Нет, Анечка, — решительно возразил Стародубцев. — Илья Фёдорович совершенно прав. Никита, веди господина урядника ко мне в кабинет. Господа, прошу извинить. Надеюсь, дело не затянется. Он по здоровому быстрым шагом вышел следом за прислужником. А я, не добившись своего в лоб, зашла с другой стороны. — Герман Сергеевич. — Под моим настойчивым взглядом Стрельников сделал непроницаемое лицо, но кого он мог этим остановить? — Ответьте тогда вы: что произошло? Мой праздник уже безнадёжно испорчен, и я имею право знать причину. Васильковский недовольно прочистил горло, и я повернулась к нему. — Илья Фёдорович, я вас очень прошу! Мне полезнее знать, нежели мучиться незнанием. Несколько секунд мы с доктором не мигая смотрели друг на друга, а затем он отвернулся и отошёл к окну, даже спиной своей демонстрируя, что умывает руки. — Герман Сергеевич! — Я устремила на Стрельникова самый умоляющий взгляд, какой могла сделать, и добилась своего. — Я встретил Михаила Романовича и его людей, когда возвращался в усадьбу. Они разыскивали следы преступников, сбежавших ночью из Щигровской тюрьмы. Это было эгоистично, но я испытала облегчение. Конечно, бродившие по окрестностям уголовники не есть хорошо, но вряд ли они решатся напасть на усадьбу. — Нужно будет выдать Тихону оружие, — вслух подумала я. — А ещё лучше — чтобы вместе с ним ещё кто-то дежурил ночами в привратницкой. Да и вам, Герман Сергеевич, следует быть осторожнее. Столкнёт ещё нелёгкая с этими головорезами. — Это ерунда, не стоящая вашего беспокойства, — слегка поморщился Стрельников. — Кто предупреждён, тот вооружён, однако… — Однако? — насторожилась я. Рассказчик выдержал короткую паузу и досказал до конца: — Однако кроме троих участников банды Гришки Лихого из тюрьмы сбежала Мария Разумихина. Ваша сводная сестра.

А вот это уже заставило меня оторопеть. Маша сбежала? Точно не сама, не того она склада характера! Неужели спуталась с бандюганами? Бред! Никогда бы Полищук не стал держать барышню по соседству с

— Мария Петровна сбежала? — Известие проняло даже Васильковского, заставив на каблуках развернуться от окна. — Господи, как так-то? Её наверняка забрали с собой, чтобы требовать выкупа! Или прикрываться ею, когда полиция их настигнет… Мерзавцы, настоящие мерзавцы! — Очень возможно, — не стал спорить Стрельников, и я невольно посочувствовала Маше. Жёстко ей судьба ответила за попытку убийства. Даже суда дожидаться не стала. — Надеюсь, господин урядник их быстро схватит, — пробормотала я вслед своим мыслям и вздрогнула, услышав в коридоре шаги. Стародубцев возвращается? Так быстро поговорили? И в самом деле в столовую вошёл хозяин дома, однако следом за ним через порог шагнул Полищук собственной персоной. — Михаил Романович! — Я так стремительно вскочила со стула, что на миг потемнело в глазах. — Что там с Машей? Её найдут? Вы же расскажете подробнее, что случилось?

Глава 53

— Здравствуйте, Анна Никитична. Рад видеть вас почти в добром здравии. Приветствую, Илья Фёдорович. — Это я могла забыть об этикете, но не Полищук. — Вижу, как я и предположил в разговоре с Никитой Гавриловичем, вам уже передали печальное известие. — Верно, Михаил Романович, — кивнул Васильковский. — Известие шокирующее, что скрывать. — И мы очень ждём вашего подробного рассказа! — снова напомнила я о главном. — Анечка! — с укором покачал головой Стародубцев, а доктор, покосившись в мою сторону, настойчивым тоном произнёс: — Вам бы всё-таки к себе вернуться, Анна Никитична. Здоровье ваше… — Только ухудшится, если я стану гадать и воображать самое ужасное, — без запинки возразила я и обратилась к уряднику: — Прошу, не томите же! Что это за Гришка Лихой, и как ему удалось похитить Машу? — А, вы же совсем недавно вернулись! — протянул Полищук. — Не слыхали об этом молодце. — Барышне о таких «молодцах» в принципе знать не стоит, — ровно заметил Стрельников. — В силу чувствительности женского пола. «Кто НТВ в девяностые смотрел, того никакими Гришками не проймёшь», — мысленно парировала я. А урядник примирительно сказал: — Полагаю, если в двух словах, то мой рассказ Анну Никитичну не напугает. Так вот, Гришка Лихой, он же Григорий Лихоимцев… — Как-как? — вдруг перебил его Стародубцев. — Лихоимцев? — Да, говорящая фамилия, — усмехнулся Полищук. — Так вот, он объявился в нашем уезде в начале весны, да начал пошаливать. Недели… да, две недели назад его банда попала под облаву. Сам Гришка ушёл, однако нескольких его подельников мы повязали. Вина их была доказана, и сегодня им следовало отправиться по этапу, но… Ночью преступники сбежали. И Мария Петровна исчезла вместе с ними. — На тюрьму был налёт? — уточнил доктор. — Нет, всё прошло достаточно тихо и без жертв, — ответил Полищук, и мне показалось, что он не хочет об этом распространяться подробнее. — Иначе я послал бы за вами, Илья Фёдорович. Серьёзный Васильковский с пониманием наклонил голову, и урядник продолжил: — Не подумайте, будто Мария Петровна находилась где-то поблизости от заключённых бандитов. Для таких, как она у нас есть весьма… благоустроенная комната. Почти как в гостинице, только на окне решётка. Обычно она пустует: сами понимаете, к нам чаще попадает иной контингент не столь, м-м, благородный. И вот откуда преступники узнали, что в комнате содержится молодая барышня, и с какой целью забрали её с собой, для меня пока загадка. — Выкуп требовать, — хмуро повторил своё предположение Васильковский. — Может быть, может быть, — не стал спорить урядник. — Хотя им бы сейчас, наоборот, затаиться, а то и в соседнюю губернию перебраться. И здесь барышня скорее обуза, чем подспорье. Чем-то эта фраза меня зацепила, и я, не до конца понимая, зачем, задала вопрос: — А что Елена Андреевна? Полищук не сдержал гримасу, словно у него заныли обе челюсти сразу, а ответил мне неожиданно Стародубцев, доселе как будто что-то обдумывавший: — Она, насколько я понял, крепко поскандалила сегодня в участке. — Да уж, — неохотно подтвердил урядник. — Видите ли, она каждое утро приходит навестить дочь, а тут… вот такое случилось. Однако, — встряхнулся он, — цель моего визита не только в том, чтобы принести грустные вести, но и в том, чтобы предупредить. Бог знает, что на уме у Гришки, а имение у вас, Никита Гаврилович, богатое. — Ныне я почти здоров, — Стародубцев даже приосанился, — потому не тревожьтесь, Михаил Романович. Велю прислужникам быть настороже, да ружья мои почистить, да крепче двери на ночь запирать. Коли сунется к нам Гришка — сильно пожалеет. — Дай Бог, чтобы не сунулся, — отозвался Полищук. — И я вас прошу: заметите что-то неладное или какое происшествие вдруг — незамедлительно шлите ко мне человека. — Это всенепременно, — уверил Стародубцев, и урядник обратился уже к Стрельникову: — А вам, Герман Сергеевич, крайне рекомендую: оставьте свои гуляния по степи. Сами понимаете: сейчас даже среди бела дня неизвестно кого встретить можно. Стрельников упрямо приподнял подбородок. — Это не гуляния, — холодно поправил он, — а серьёзная научная работа. Разумеется, я буду внимателен, чтобы не набрести на разбойничий лагерь, но нападать на меня, — Стрельников повёл плечами, — ни у кого резона нет. — Чужая душа — потёмки, Герман Сергеевич, — возразил урядник. — А душа лиходея — и подавно тьма египетская. Стрельников собрался что-то ответить, однако его прервало бормотание Стародубцева: — Лиходея… Да, наверное, нет, но… — Никита Гаврилович? — вопросительно позвал его Полищук, и Стародубцев перевёл на него рассеянный взгляд. — Дело в фамилии, — пояснил он. — Фамилия у этого Гришки больно необычная. У Елены в девичестве тоже такая была: она всё смеялась, что хорошо я её Разумихиной замуж позвал. Благозвучнее звучит.

Глава 54

Элен родственница бандиту? У меня даже голова немного закружилась (и хорошо, что Васильковский этого не заметил). «Теперь понятно, откуда взялся яд, — немедленно понеслись вскачь мысли. — И откуда в принципе могла возникнуть идея отравить ничем ей не мешавшего мужа… Хотя нет, он мешал — распоряжаться имением по собственному усмотрению. Возможно, Элен даже устроила бы здесь

— Вот же Елена! — покачал головой Стародубцев, когда в гостиной нас вновь стало четверо. — Я и вообразить не мог!.. — Никто не мог, — поддакнул Васильковский. — Таковое ожидаешь в романах господина Скотта, но уж никак не в нашей глубинке! — Что верно, то верно. — Стародубцев повернулся к Стрельникову: — А вы, Герман Сергеевич, всё же подумайте насчёт того, чтобы повременить с изысканиями. Или помощников побольше берите. Не ровён час, столкнёт нелёгкая с лиходеями. — Не извольте волноваться, — сдержанно ответил Стрельников. А я, посчитав, что пора бы нам всем отвлечься, напомнила: — Господа, стол давно накрыт. Пусть праздника уже не выйдет, но подкрепить силы после таких известий непременно надо. К тому же Герман Сергеевич весь день провёл в степи. Возражений на это не нашлось, и мы наконец-то уселись за стол — в настроении нерадостном, но хотя бы с каким-то аппетитом.

С того вечера усадьба перешла в полувоенное положение. Калитку в глубине сада закрыли на новый замок, привратнику назначили помощника и выдали старенькое ружьё, Стрельникова уговорили брать с собой четверых прислужников. На ночь всё запиралось, вплоть до ставней на окнах первого этажа. И, разумеется, во все подвластные Стародубцеву деревни были направлены распоряжения соблюдать бдительность.

При всём этом разбойники не проявляли себя совершенно. Доктор Васильковский, отправившийся в Щигры в сопровождении целого отряда, благополучно туда добрался, а из привезённых прислужниками новостей следовало, что никаких разбойников пока никто не видел. — Затаились! — резюмировал Стародубцев. — Ну ничего, от Михаила Романовича им всё равно не уйти! А я подумала, что скорей бы уж бандитов поймали — или получили подтверждение, что они убрались из уезда куда-нибудь подальше. Мне чрезвычайно не нравилась ежедневная глухая тревога, которая одолевала меня с момента, когда Стрельников покидал усадьбу, и проходила, лишь когда он вечером возвращался невредимым. Я старалась забивать это чувство, как могла. Самочувствие уже позволяло мне гулять по саду, и я начала потихоньку прикидывать, как вернуть ему ухоженный вид, не растеряв притом ощущения одушевлённости. Часто беседовала об этом с садовником Митричем и взятым им в помощники шестнадцатилетним Лёнькой — братом Фиры, работавшей с Настасьей на кухне. Даже понемногу пыталась сама «ковыряться в земле», однако на что-то серьёзное сил пока не хватало.

Тем утром я встала пораньше, оделась, не тревожа никого из прислуги, и спустилась в холл. Парадная дверь ещё была заперта, однако чёрный ход открыли: хлопоты на птичьем дворе и в хлеву начинались с рассветом. Я вышла на задний двор, поздоровалась с птичницей Дуней, задававшей корм своим подопечным, и неторопливым шагом двинулась к саду. У меня в планах было нарезать букет, чтобы украсить стол к завтраку, а ещё — полюбоваться просыпающейся природой. Будучи в прошлой жизни уверенной «совой», в этой я открыла для себя прелесть бытия «жаворонком» и старалась не отказывать себе в удовольствии от ранних прогулок.

Вот и сейчас неторопливо шла по садовой дорожке, время от времени останавливаясь, чтобы послушать птичье пение или выбрать цветок для букета, как вдруг рассветную идиллию нарушил звук чьих-то быстро приближавшихся шагов. «Стрельников? — предположила я. — Только он так ходит: вижу цель, не вижу преград». Повернулась на звук и в самом деле увидела возникшего из-за деревьев Стрельникова. Дождалась, пока он подойдёт и в ответ на его хмурое «Доброе утро» мило улыбнулась: — Доброе утро, Герман Сергеевич. Вы сегодня задерживаетесь с научными исследованиями? — Не просто задерживаюсь. — Взгляд у Стрельникова был до неприятности пристальный. — Как вы и обещали, Анна Никитична, исследования эти зашли в тупик. И я был бы крайне признателен, если бы вы помогли из него выйти.

Глава 55

У меня сердце подпрыгнуло. Как говорилось в одном хорошем фильме: «Клиент созрел, можно заезжать». И стараясь выдерживать спокойно-рассудительный тон, я начала: — Конечно, помогу, Герман Сергеевич. И для того сразу после завтрака мы с вами пойдём на поклон к папА. Чтобы определить место для первой скважины, нужны более совершенные приборы, а также оборудование с буром метров на двести. Не уверена, что у нас достанет средств на приобретение всего необходимого, потому нужно будет провести подробную съёмку к северу и северо-западу от Лозовки и уже с точной картой магнитной аномалии ехать в Курск — просить денег у земства. Я рассчитываю, что нам удастся их убедить, однако права на ошибку всё равно не будет. Очень важно подсечь железорудную залежь с первого раза, чем раз и навсегда посрамить скептиков. — К северу и северо-западу, — повторил Стрельников, буравя меня взглядом, как лучшим немецким буром. — Откуда, Анна Никитична? Снова задаю вопрос: откуда вы всё это знаете? Почему говорите отнюдь не как уездная барышня? Вы ведь до отъезда в Москву науками мало интересовались, верно? — Верно, — хладнокровно подтвердила я. — Тем не менее сейчас интересуюсь, и весьма. И потом, не всё ли вам равно, откуда мои сведения? Важнее, что они помогут найти руду и увековечить ваше имя. — А ваше? — резко спросил Стрельников, и я элегантно повела плечами. — Мне будет достаточно шахты на земле имения и дохода от неё. — Однако ж вы постоянно говорите о «нас». — Да, говорю. — Я упорно не собиралась поддаваться на провокации. — И прошу понять правильно: дело это слишком важное, чтобы потерпеть неудачу из-за случайности. Потому сообщаю сразу: я собираюсь участвовать в нём наравне с вами, Герман

Глава 56

Немыслимо! Возмутительно! Молодая девушка, дворянка — и такие рассуждения! Такая спокойная деловитость, такое равнодушие к таинству брака! Словно она уже прожила одну жизнь замужем и не ждёт от второй такой же ничего нового!

Яростно сжимая и разжимая кулаки, Герман мерил широкими шагами невеликое пространство отведённой ему комнаты. Надо было брать себя в руки и выходить к помощникам — они наверняка уже ждали возле привратницкой. Но чувства и разум его бурлили негодованием: какой бы особенной ни была Анна, как она могла просто взять и предложить… Забыть, какова роль мужчины, а какова — женщины; упорно настаивать на равном участии в разведке месторождения? Нет, Герману были известны имена достойных жён, что следовали за мужьями в неизведанные дебри науки и во всём помогали супругам. Но суть в том, что они помогали! Не занимались исследованиями наравне! И уж тем более не раскладывали по полочкам, что следует сделать дальше: испросить денег, купить оборудование, провести замеры для точной карты… А ведь с Анны сталось бы самой бродить по степи от метки к метке, замеряя магнитным теодолитом склонение магнитного поля!

«Иные скажут: не следует девице подобный характер иметь. А я скажу: далеко пойдёт, если препятствий не чинить. Так что прислушивайтесь к ней, Никита Гаврилович. Поверьте опыту: не прогадаете».

Герман как на невидимую стену налетел. Разве сам он не поражался силе духа Анны? Разве против воли не восхищался ею, не радовался, что судьба подарила им встречу? Так что же он теперь кипятится под стать забытому на огне чайнику? Отчего ему такого труда стоило переломить себя и пойти на этот разговор? Уж не ревнует ли он? Как же, сам догадался, слушая доклад господина Смирнова об «аномалии земного магнетизма», что дело может быть связано с залежами руды! Сам поднял доклады столетней давности академика Иноходцева, сам решил приехать в Курскую губернию, чтобы на месте во всём убедиться, а если получится, то и буром подтвердить свою правоту. И тут вдруг девица, даже училища не закончившая, говорит о руде с такой уверенностью, будто зрит на две сотни метров в земную глубь! А после ещё предлагает себя в фиктивные жёны — что угодно, лишь бы на пользу делу пошло. Будто совсем неважно ей, Герман или кто другой, а только месторождение её и интересует! Ну, и будущее страны — ишь, государственный муж в юбке!

Герман понял, что вместо того, чтобы успокаиваться, горячится ещё сильнее, и усилием воли оборвал поток гневных мыслей. Помощники. Его ждут. Надо заняться делом, остыть…

«Не

Герман даже зубами заскрипел. Зло ударил кулаком по ладони: не бывать! Никакого фиктивного брака! И никаких барышень — даже со стальным характером — на полевых исследованиях. В конце концов, разбойники до сих пор были не пойманы. За себя Герман не боялся — и не с такими сталкиваться приходилось. А вот за Анну… Всё. Хватит время терять. Как она сказала: север и северо-запад от Лозовки? Значит, туда он сегодня и отправится, тем более что прежде этот район им почти не исследовался. И решительно кивнув самому себе, Герман стремительно вышел из комнаты.

***

Всё-таки Анна напрасно полагала, что он вооружён одними лишь компасом да лопатой. С собой Герман привёз ещё инклинатор — видавший виды, с исцарапанным корпусом и треснувшим стеклом, но вполне неплохо показывавший магнитное наклонение. С ним-то Герман и ходил по степи, нанося данные на карту местности, великодушно данную ему Стародубцевым. И сейчас, сидя на склоне пологого холма и скрупулёзно выписывая цифры, он не мог не признавать: угол магнитного наклонения в указанном Анной районе был гораздо выше, чем в местах, исследованных ранее. Следовательно, именно здесь рудные пласты подходили близко к поверхности, и здесь требовалось бурить. Только в каком месте точно? «И снова она права, — мрачно подумал Герман. — Без точных замеров придётся тыкаться наугад, как слепому кутёнку. А если ещё и скважина нужна не в десять метров глубиной, а в двести, то и подавно вся надежда на удачу». Тогда соглашаться? Нет, разумеется, он не намерен участвовать в фарсе фиктивного брака, но взять Анну в, кхм, соратники… В конце концов, у неё есть отец — пусть его беспокоит репутация единственной дочери. А ему, Герману, до этого не должно быть ни малейшего дела… — Барин! Герман поднял раздражённый взгляд на приблизившегося Степана. — Что ещё? Прислужник немного стушевался от резкости тона, однако ответил: — Я эт, человека видел. На дальнем холме. Вот только он тама стоял — и исчез сразу. И будто бы в нашу сторону глядел. — Пастух, наверное, — поморщился Герман. — Можа, и пастух, — не стал спорить Степан. — Ток сколько я туда не поглядывал, боле ни людёв, ни скотины какой не видал. А в руках он будто ружжо держал. История не стоила выеденного яйца: «ружжо» наверняка было обычной палкой, а стадо паслось на другой стороне холма. Или это был случайный путник, бродяга. Или ещё кто — не обязательно с дурными намерениями. Однако солнце уже клонилось к западу, путь в усадьбу был неблизкий, и потому Герман махнул рукой: — Хорошо, собираемся, — и принялся аккуратно складывать карту и письменный прибор в полевую сумку.

Он ещё раз поговорит с Анной, но теперь уже в присутствии её отца. И если тот одобрит очевидное сумасбродство дочери, Герману останется только умыть руки.

Глава 57

Стрельников вернулся к ужину не подобревшим ни на йоту. В мою сторону старался не смотреть, хранил на лице мрачную мину, однако когда пришло время вставать из-за стола, неожиданно обратился к Стародубцеву: — Никита Гаврилович, с вашего позволения, я бы хотел поговорить с вами и Анной Никитичной. — Не свататься ли решили? — не самым удачным образом пошутил Стародубцев, и у Стрельникова даже щека дёрнулась. «Как его зацепило-то! — мысленно качнула я головой. — Эх, нежнее надо было. Мужчины девятнадцатого века те ещё нервные создания, оказывается». — Нет, — между тем крайне сдержанно ответил Стрельников. — У меня иной разговор. — Ну, иной, так и иной, — с лёгкостью согласился Анечкин папА. — Прошу в гостиную. Глашка! — Да, барин? — немедленно возникла рядом прислужница. — В гостиную подай. — Стародубцев не стал уточнять, что именно. — И о барышне тоже не забудь. — Слухаюсь, барин! Прислужница убежала, а мы со Стрельниковым чинно двинулись следом за хозяином дома.

***

— Так о чём разговор-то, Герман Сергеевич? Расторопная Глаша принесла сигары, кофе, сладкий ликёр и пирожные — всё как в лучших домах Петербурга, о чём Стародубцев не преминул гордо заметить. Я, со своей стороны, подумала, что не стоило бы ему употреблять кофе на ночь глядя, тем более его с подорванным ядом здоровьем. Да и с курением стоило бы завязать. Однако выступать с пропагандой здорового образа жизни следовало в более подходящий момент. Потому я лишь разлила густой тёмный напиток по чашечкам из тончайшего дрезденского фарфора и приготовилась слушать, что скажет Стрельников.

А тот, и без того напряжённо сидевший на краю кресла, вообще поднялся на ноги, как вызванный учителем ученик. Прочистил горло и начал официальным, словно доклад читал, тоном: — Я уже излагал вам, Никита Гаврилович, отчего считаю, будто недалеко от Лозовки имеется богатое месторождение железа. И несмотря на то что полевые исследования пока никак не подтвердили этого, уверенность по-прежнему сильна. Необходимы более точные инструменты, чтобы провести подробную геомагнитную съёмку местности, и я буду крайне признателен, если вы сможете ссудить мне некоторую сумму для приобретения оборудования. Хочу напомнить о вашей выгоде: шахта, несомненно, принесёт существенную прибыль её владельцу… — Это-то понятно, — перебил Стародубцев. В отличие от Стрельникова, он сидел, вальяжно откинувшись на спинку кресла и сплетя пальцы на животе. — Другое мне неясно, Герман Сергеевич: откуда уверенность ваша? У нас ведь не горы здесь, да и прежде ни о какой руде слыхом не слыхивали. Мел, известняк — это завсегда пожалуйста, но железо? Разве не может компас по иной причине чудить? Пора было вступать мне. — Не может, папА, — твёрдо сказала я. — Здесь, прямо под нашими ногами лежат несметные богатства. Посудите сами: ни одна скважина, пробурённая Германом Сергеевичем, не дала образцов руды. Однако же влияние на компас есть! Значит, железа так много, что оно даже через сотни метров даёт о себе знать. — Смотрю, Аня, тебя наш гость хорошо просветил. — Стародубцев говорил вроде бы шутливо, но за этим чувствовалось недовольство. Стрельников открыл рот, собираясь возразить, однако я успела первой. — То заслуга не Германа Сергеевича, а ангела господня. — Я смотрела чётко в глаза Стародубцеву и искренне надеялась, что у меня вид вдохновлённой пророчицы. — Того, что вернул меня из благого света и заповедал: первой руде быть! — Аня, о чём ты?.. — Стародубцев был не на

Глава 58

Стрельников уехал. Щепетильно настоял на расписке за полученную сумму с обязательством вернуть деньги и в сопровождении неизменных Степана с Макаром отправился сначала в Щигры, а оттуда — в Москву. — Ближе, чем Петербург, — пояснил он в ответ на мой вопрос, отчего не хочет ехать в столицу. — А приборы можно и там купить. Тут я из любопытства попросила рассказать, что именно и каких фирм Стрельников желает приобрести. И получила крайне неохотный ответ: — Необходим новый, более точный инклинатор — пока я склоняюсь к прибору от «Уотсон и Хиллс». Также не обойтись без магнитного теодолита, скорее всего, фирмы «Герлях»… — Простите, перебью, — вклинилась я. — А почему не немецкий «Хильдебранд»? Теодолит этой фирмы был у нас в музейной экспозиции, и мне помнилось, что он считался одним из лучших для своего времени. Стрельникова моя информированность, естественно, не обрадовала. — «Хильдебранд» гораздо дороже, — в высшей степени сдержанно произнёс он, и у меня промелькнула дурацкая мысль: а ведь он ревнует! Привык думать о геологии «это моя корова, и я её дою», а тут какая-то девица с умными (без кавычек) вопросами влезает. «С другой стороны, он отвечает, — возразила я себе. — Без энтузиазма, но по делу — как взрослый человек, а не подросток, оскорблённый, что кто-то оказался не глупее его. Достойно мужчины». И уверенно сказала: — Знаете, я думаю, можно не экономить. Покупайте лучшее из доступного. Хотела ляпнуть: «Деньги я вам найду», — но вовремя прикусила язык. Стрельников и так пребывал в когнитивном диссонансе от сочетания внешности «тургеневской барышни» и рассуждений много чего повидавшей тётки из через-следующего века. Не стоило усугублять. Потому я удовлетворилась сухим ответом: — Буду смотреть по обстоятельствам, — и перевела разговор на общие темы погоды и предстоящей дороги.

И до самого отъезда старалась больше не фраппировать Стрельникова, потому расстались мы вполне доброжелательно. А если точнее, то со взаимным беспокойством: я — о его безопасности в дороге, он — о моей безопасности в усадьбе. Правда, чувства Стрельников выражал совершенно в своём духе. — Я настоятельно прошу вас: будьте благоразумны, — с нажимом говорил он, когда вечером перед отъездом мы мирно прогуливались туда-сюда по сиреневой аллее. — Пока разбойники не будут пойманы, воздержитесь от одиноких прогулок и дальних поездок. И вы, и ваш отец. — Обещаю быть образцом благоразумия. — Отчего-то меня ужасно трогала эта забота под прикрытием сурового тона. — А вы пишите папА, Герман Сергеевич. Хотя бы коротенькие весточки: как вы, где вы, как продвигаются дела. Будем очень ждать. Стрельников туманно обещал «по возможности» и вновь почти требовал, чтобы даже во время прогулок по саду со мной была прислужница. В ответ я успокаивала: да-да, разумеется, — и получала недоверчивые взгляды: уж больно вы покладисты, Анна Никитична. Я улыбалась, уточняла, уверен ли он, что двух прислужников хватит, чтобы отбиться от нападения — всё-таки вёз с собой вексель на немалую сумму — и наш разговор делал новый виток.

Но вот Стрельников уехал, а я осталась. Мы с Аниным родителем проводили экипаж (Стрельников заметно скрепя сердце согласился поехать в барском ландо), вернулись в дом, и началось ожидание. Не мучительное, но золотисто-тягучее, как свет на картинах с дачными пейзажами или первый мёд. Я вникала в обязанности хозяйки усадьбы, понемногу занималась садом, читала и потихоньку готовилась к нескорой, однако неминуемой поездке в Курск. Аккуратно расспрашивала Стародубцева и заезжавших к нам соседей о господах из земского совета, помечала себе фамилии и отдельные факты. И каждый раз с волнением ждала почту, которую привозили из Щигров посланные за всяким-разным прислужники. Пока к нам дошло лишь короткое письмо,

Путешествовали, кстати, уже почти без опаски. О разбойниках не было ни слуху, ни духу, и пару раз заезжавшего к нам урядника это обстоятельство совершенно не радовало. — Знать бы наверняка, что они убрались из уезда восвояси, — объяснял он. — А так только ждать подвоха и остаётся. Я соглашалась, что неизвестность порядком выматывает, а Стародубцев предлагал немного отвлечься рюмочкой домашней наливки. — Благодарю-с, однако на службе, — отказывался Полищук.

Но одним тихим и ясным вечером только-только начавшегося лета он приехал к нам настолько хмурым, что на предложение сердобольного хозяина только согласно махнул рукой. — Похоже, пора, Никита Гаврилович. Уж больно новости нерадостные. — Разбойники объявились? — встревожилась я, однако урядник покачал головой. — Нет, Анна Никитична. Мачеха ваша, Елена Андреевна, исчезла из города. Аккурат когда наконец прояснилось, что её связывает с Гришкой Лихим, то есть Григорием Лихоимцевым.

Глава 59

Исчезла? Сбежала! Но неужели почуяла опасность? Или?.. — Михаил Романович, рассказывайте же, не томите! — воскликнул Стародубцев в унисон хаосу моих мыслей. И Полищук рассказал.

— Давеча я наконец получил письмецо из Симбирского управления. Второе — в первый раз они отпиской ответили, что, мол, знать не знают, и некогда им моими делами заниматься. Нет, составлено-то всё было чин по чину, однако посыл именно таков. Только и я (урядник пригладил усы) отступать не планировал. Разузнал, что в архивах у них работает старый мой знакомый, и написал ему. Обстоятельно написал, чтоб важность подчеркнуть. И вот прилетел мне ответ, что и впрямь жила в Симбирске семья Лихоимцевых. По церковным книгам, у Андрея Казимировича, коллежского секретаря, и Алевтины Ивановны, жены его, было двое детей. Старшая дочь, Елена, и младший сын, Григорий. Брат и сестра! Причём брат наверняка балованный сверх меры, иначе не подался бы в криминал. — Так вышло, — тем временем продолжал Полищук, — что трое родившихся перед Григорием младенцев умерли в колыбели. Оттого Алевтина Ивановна души не чаяла в долгожданном сыне. Оттого и баловала его, ни в чём не отказывая — а это, как известно, обычно дурно сказывается на характере. Когда Григорий вырос, его попытались пристроить сначала в кадетский корпус. Однако оттуда он был отчислен за какую-то некрасивую историю с картами и едва ли не дуэлью. Отцу пришлось сильно постараться, чтобы не дать делу хода и вообще замять весь случай. И всё же он простил сына и сумел отправить его в Казанский университет. Там, вдали от родных, Григорий проучился два года, а после оказался замешан в ограблении купца Дивеева. Грязное было дело — несчастного пытали, чтобы вызнать, где спрятаны деньги… Как Григорий избежал каторги — Богу и его родителям известно. Однако ж паршивую овцу вернули домой, а спустя полгода Лихоимцев сбежал и более в родном городе о нём не слыхивали. У матушки его после всех ударов судьбы не выдержало сердце, отец тоже долго на этом свете не задержался. Дочь в ту пору уже была замужем за купцом Разумихиным — успели выдать, прежде чем скандал с ограблением случился. Так дороги брата и сестры разошлись на годы… Чтобы потом сойтись уже здесь, в Щиграх. — Быть может, и раньше, — сумрачно произнёс Стародубцев. — Кто знает, как на самом деле Елена стала вдовой в первый раз. — Быть может, — не стал спорить урядник. — Но о том возможно узнать лишь у самой Елены Андреевны. А она уехала: куда — никому не ведомо. Домашние её говорят: проснулись утром, а родственницы и нет. Из вещей только ценности да немного одежды взято — налегке сбежала. Хотя ещё позавчера приходила ко мне: всё возмущалась, что Марию Петровну плохо ищем. — Получается, сразу после того, как вы второе письмо получили? — уточнила я. — Тогда, выходит, Елену Андреевну предупредили? — Того же мнения, Анна Никитична, — кивнул Полищук. — У меня ведь ещё со времён побега Марии Петровны, хм, вопросы остались. Потому худа без добра не бывает: есть теперь в управлении, к кому точно присмотреться нужно. Но вызвать для разговора Елену Андреевну, согласитесь, было бы гораздо лучше. — Тут не поспоришь, — протянул Стародубцев и тряхнул головой: — Ну, Елена! Слов не подобрать! И ведь сколько лет ни полусловом… Он замолчал, хмурясь своим мыслям, а я мягко сказала уряднику: — Вы чай-то пейте, Михаил Романович. И ватрушки берите — сегодня у Настасьи они хорошо получились. — Спасибо, Анна Никитична. — Полищук пригубил из чашки. — Что там, гость ваш скоро возвращается? — Покуда не знаем, — вместо меня рассеянно отозвался Стародубцев. — Хотя пора бы, пора. — В том-то и дело. — Урядник задумчиво покрутил кончик уса. — Он же как вернётся, снова степь мерить будет? — Наверняка, — подтвердила я. — Хм. Тогда непременно передайте, чтоб осторожность соблюдал. — Полищук требовательно посмотрел на меня, словно именно я отвечала за Стрельникова. — И сами пока бдительность не теряйте. Что у душегуба на уме, одному чёрту известно. Точно ли оставит ли теперь уезд, раз сестру забрал, или ещё зачем сидеть здесь продолжит — никто не подскажет. — Всё сделаем, — пообещала я. — Но вы уверены, что Елена Андреевна к нему сбежала? — Не уверен. — Урядник не стал кривить душой. — Может, и своими силами решила — я на этот случай весточки по почтовым станциям разослал да и наших извозчиков опросить велел. Он замолчал, пощипывая многострадальный ус, и закончил: — Время покажет, в нужных ли местах соломка подстелена. А пока придётся ждать дальше. У меня невольно вырвался тяжёлый вздох. Да, ждать. Работать в саду, заниматься хозяйством, каждое утро открывать глаза с мыслью: пожалуйста, пусть он приедет сегодня! И верить, что однажды эта мольба исполнится.

Глава 60

И он приехал, правда, полностью в своём репертуаре: без предупреждения.

В тот день перед обедом мне взбрело в голову пройтись до привратницкой. Тихон бодро доложил, что всё в порядке: «Вороны над дорогой не пролетало, зайца не пробегало». И

Однако когда экипаж, влекомый пегой лошадкой, наконец подкатил к воротам, всё моё ожидание и нетерпение было вознаграждено. — Герман Сергеевич! — воскликнула я, выходя из поспешно распахнутой Тихоном калитки. — Ну здравствуйте! Мы уже вас заждались! Стрельников легко спрыгнул с подножки экипажа и деревянно поклонился. — Здравствуйте, Анна Никитична. Точный срок моего приезда ведь не был оговорён. — Однако это не мешало нам с папА желать, чтобы он настал как можно скорее, — беспечно объяснила я и, повинуясь порыву, протянула этому буке обе руки. — Очень рада видеть вас снова! И надеюсь, вы вернулись со щитом, а не на щите. Стрельников пожал мои пальцы с такой осторожностью, будто они были из тончайшего стекла. — Если вы об оборудовании, то всё необходимое приобретено в полном объёме, — ответил он, и казённые фразы лучше любого индикатора показали, насколько не в своей тарелке сейчас себя чувствовал. — Прекрасно! — тепло улыбнулась я и обратилась к терпеливо дожидавшемуся указаний привратнику: — Тихон, помоги разгрузить экипаж.

Привратник вместе с незнакомым мне кучером брички и не чуравшимся побыть грузчиком Стрельниковым выгрузили на землю четыре деревянных ящика. Не очень больших, но, судя по тому, как над ними трясся Стрельников, весьма ценных. Далее экипаж был отпущен (кучер получил дополнительную мзду за то, что «ровно довёз»), Тихон отправлен в усадьбу за помощниками, чтобы перенести ящики в дом, а мы со Стрельниковым остались у ворот. — Ну, рассказывайте, Герман Сергеевич. — Глядя на него, я никак не могла перестать улыбаться, хотя выглядела при этом наверняка полной дурочкой. — Что привезли? — Как и было уговорено, — в той же зажатой манере ответил Стрельников, — три инклинатора от «Уотсон и Хиллс» и магнитный теодолит. По вашему предложению — фирмы «Хильдебранд». Я рассчитываю, что получится обучить съёмке ещё двух человек из ваших прислужников — это заметно ускорит дело. — Подберём самых толковых, — решительно кивнула я. И не удержавшись, выпалила: — Ох, и что же вы не писали, Герман Сергеевич! — Да не о чем было. — Вряд ли Стрельников этого хотел, но изгнать из голоса оправдательные нотки до конца так и не смог. — А доехал бы я всё равно одновременно с письмом… Но как вы оказались у ворот именно в сейчас? — Совпадение, — отмахнулась я. — Вздумалось совершить предобеденный моцион до привратницкой. Герман Сергеевич, я понимаю, сейчас не совсем правильно об этом спрашивать — вы только приехали. Но всё же: когда планируете заняться магнитной съёмкой местности? Вроде бы вполне ожидаемый вопрос, но деревянное смущение Стрельникова вдруг исчезло за стальным забралом безэмоциональности. — С завтрашнего дня. И так достаточно времени прошло, можно не уложиться в летний сезон. Надеюсь, разбойники уже пойманы? — Нет, к сожалению. — Я терялась в догадках относительно перемены в его настроении. — Господин Полищук просил сохранять бдительность, хотя о них ничегошеньки не слышно с самого вашего отъезда… А вот и Тихон с помощью! Куда скажете нести приборы? Мы занялись транспортировкой оборудования, однако я всё равно продолжала чувствовать непонятную стену, выставленную против меня Стрельниковым. Он заранее готовился к спору о моём непосредственном участии в полевых работах? Или существовала иная причина? Увы, это так и осталось невыясненным.

Глава 61

Рассказ о связи Элен с Лихоимцевым произвёл на Стрельникова до обидного слабое впечатление. Нет, к сведению был принят, но не более. «Ну да, это ведь никак не поможет в поисках руды», — усмехнулась я про себя. В свою очередь Стародубцев, слегка задетый равнодушием гостя, развивать тему тоже не стал, и застольный обеденный разговор перешёл на ближайшие планы. Стрельников повторил намерение обучить основам геомагнитной съёмки нескольких прислужников, что было встречено их хозяином с ожидаемой прохладцей. — Да куда им, Герман Сергеевич! — попытался переубедить Стародубцев. — Мужичьё ведь! Попортят только ваши приборы. — А я думаю, вы их недооцениваете, папА, — мягко возразила я. — И Степан, и Макар — сметливые парни. И тёзку вашего, Никиту, тоже можно в помощники взять. Главное, награду им пообещать, если всё как надобно делать будут. — Без этого нынче никуда, — вздохнул Стародубцев. — Ныне любой мужик прежде денег хочет, а после уж потрудиться. Не то что в прошлые времена. — Что поделать, папА. Всё меняется, — философски отозвалась я и обратилась к Стрельникову: — Герман Сергеевич, вы ведь планируете скрупулёзное исследование? С разбивкой территории на участки и чёткими замерами? — Разумеется, — сдержанно подтвердил Стрельников. И, похоже, приготовился отбивать мой пробный шар на тему непосредственного в этом участия, однако я великодушно решила поберечь его нервную систему. Время для настоящего эпатажа провинциального общества ещё не пришло, а работа для меня должна была найтись и в усадьбе. Потому я продолжила разговор вопросами о наличии карт и прочего необходимого инструмента, и после обеда мы втроём вполне естественно отправились смотреть купленное оборудование, пока сложенное в библиотеке. Туда же были призваны будущие помощники из прислуги. Им объявили, что придётся потрудиться во имя науки, но, само собой, не за большое спасибо. Какого-то сверх энтузиазма это «предложение, от которого невозможно отказаться» не вызвало, однако, и отторжения тоже. Так что прислужникам было сказано готовиться к началу изысканий уже завтра утром, и,

Я не тешила себя иллюзиями: работа предстояла долгая и нудная. Весь световой день Стрельников с помощниками проводили в степи, тщательно замеряя параметры магнитного поля на каждом десятке квадратных метров. Вечером же, при свете ламп я переносила все полученные сведения на общую карту, аккуратно вычерчивая изолинии склонения и наклонения магнитного поля. И хотя пока рано было говорить о конкретном участке для бурения скважины, моя уверенность, что мы обязательно его обнаружим, оставалась крепкой. Только бы внешние обстоятельства не помешали.

К последним я по наивности относила погоду и разбойников, забыв об одном важном моменте: имение Стародубцева находилось отнюдь не в вакууме. Вокруг него располагались имения таких же провинциальных дворян, для которых был значимым любой инфоповод: от покупки породистого щенка борзой до странных шатаний соседских прислужников по лугам и полям. А поскольку (как говорила Феклуша) шило завсегда из мешочка высунется, вскоре вся округа была в курсе, что приезжий учёный ищет на земле помещика Стародубцева залежи железной руды. Казалось бы, шутка, анекдот: ну какая руда там, где издавна сеяли рожь да пшеницу? Однако кое-кто из соседей воспринял это всерьёз, что вылилось нам весьма… своеобразным образом.

Началось всё с визитов. Если раньше кто-то из соседей наведывался в имение примерно раз в неделю, то сейчас гости посыпались едва ли не через день. Причём не только мужчины — к хозяину дома, но и их жёны и дочери — ко мне. Я искренне недоумевала о причине своей возросшей популярности: к Ане местное общество всегда относилось более чем ровно, отдавая предпочтение «французскости» Элен и Маши. А тут ко мне буквально напрашивались на дружбу: привозили альбомы, сплетничали и секретничали, звали с ответным визитом.

Да-да, визиты приходилось отдавать, и я тихо радовалась, что дни у меня были свободны от работы с картами. А порой, когда светская болтовня надоедала до оскомины, искренне жалела, что не имею возможности сбежать от общественной жизни к Стрельникову и его приборами. Там, по крайней мере, никто не стал бы делиться со мной сплетнями из Петербурга, зачитывая вслух письмо двоюродной тётушки, невестка которой обреталась (ах, только представьте!) при дворе самого государя императора.

Загадка столь резкого ко мне общественного благоволения просуществовала около трёх недель, а затем получила весьма неожиданную разгадку. Возвращаясь вместе со мной из очередных гостей, Стародубцев (пребывавший в странно задумчивом настроении) вдруг сказал: — Ты знаешь, Аня, мне и раньше казалось, но вот сегодня… Сегодня Александр Ипатьевич почти напрямую испросил моего согласия на твой брак с его сыном Владимиром.

Глава 62

Согласие на мой брак? И тут на меня снизошло озарение: а ведь во всех семьях, столь резко воспылавших ко мне дружескими чувствами, был подходящий жених. То есть руду ещё близко не нашли, а желающие с этого поиметь уже в очередь выстроились! Ну так фигу им без масла, как говорили в моём детстве. — ПапА, — я требовательно посмотрела на Стародубцева, — вы же понимаете, что и Александру Ипатьевичу с сыном, и прочим, кто ещё поднимет в разговоре эту тему, нужна не я? Что их интересует возможная выгода от месторождения, которое будет открыто Германом Сергеевичем? — Понимаю, — кивнул Стародубцев. — И всё же, Аня, приглядись. Возраст у тебя — самое то замуж идти, а соседи у нас — люди неплохие, нам ровня. Я ведь не вечный, не хотелось бы тебя одну… — ПапА, вы проживёте ещё очень много лет, — убеждённо перебила я. — И согласитесь, выходить за того, кто видит в тебе исключительно доступ к внезапному богатству, значит, обречь себя на несчастливый брак. В ответ Стародубцев легонько сжал мой локоть. — Подумай, Аня. Против воли тебя выдавать не стану, но ты подумай. Вот найдёт Герман Сергеевич руду, кто дальше заниматься этим будет? Мне, старику, таковое скоро не под силу станет. Здесь молодой нужен, с пониманием… Я вежливо приподняла брови. — Полагаете, у Владимира Александровича или ещё кого-то из окрестных молодых людей достанет для этого понимания? На добрых сто вёрст вокруг единственный человек, кто разбирается в тонкостях рудного дела, — это Герман Сергеевич! Тут Стародубцев отчего-то кашлянул, промямлил: «Так-то оно так, да только…». И спустя паузу, в которую наверняка подбирал слова, продолжил: — Герман Сергеевич — человек, без сомнения, весьма достойный. Не знаю, как бы мы без него с твоей болезнью справились. Но, Аня, много ли мы знаем о нём? Из какой он семьи, как жил прежде, много ли у него за душой… Откуда он родом, наконец? Всё это надобно выяснить, прежде чем… — Вот видите, папА. — Я накрыла его пальцы свободной ладонью. — Раз уж и Герман Сергеевич не подходит, так стоит ли выбирать из прочих? Стародубцев тихо вздохнул. — Я счастья тебе хочу, дочка. — Будет, — твёрдо сказала я. — Будет мне счастье. Вот только руду найдём. Судя по тому, с какой усталостью Стародубцев покачал головой, я его совершенно не успокоила. Однако, к своей чести, развивать тему дальше он не стал. То ли примирился, что с недавних пор «упёртость — моё второе имя», то ли задумал позже сделать второй, третий, десятый подход в этом направлении. А я для себя решила аккуратно расставить границы вдруг заколосившимся социальным связям. Да, ссориться с соседями — последнее дело. Но и позволять окучивать себя, как кустик картофеля, тоже не стоило. Не для их сыночек меня забросило в это время. Тем более что объективно ни один из потенциальных женихов тому же Стрельникову и в подмётки не годился.

***

А полевые исследования шли своим чередом. Световой день перевалил через солнцестояние и начал медленно убывать; в саду поспевали смородина и ранние вишни. Порой налетали грозы — тёплые, шумные, а в

А потом настал тот вечер «макушки лета», когда я аккуратно прочертила последнюю изолинию и, отодвинувшись, взглянула на карту целиком. Затем подняла взгляд на Стрельникова и указала на точку, где контуры карандашных линий замыкались частыми «годичными кольцами». — Вот здесь, Герман Сергеевич. Как считаете, здесь стоит пробовать бурить?

Глава 63

Стрельников незамедлительно подался вперёд, навис над картой. — Хм. — Поднял на меня взгляд и поспешил отодвинуться, сочтя, что наши лица оказались слишком близко друг к другу. — Вы знаете, очень похоже на подходящее место. Конечно, на всякий случай стоит закончить съёмку в этом районе (взяв лежавший на столе карандаш, он очертил место тупым концом). И если картина принципиально не изменится, то уже на следующей неделе можно ехать в Курск. — Письмо господину Воронцову можно написать уже завтра, — решительно постановила я. — Поговорю с папА. Не обижайтесь, Герман Сергеевич, но мне кажется, подобные сведения будут благосклоннее приняты от помещика Стародубцева, а не от неизвестного в земстве учёного. На несколько мгновений губы Стрельникова сжались в нитку — естественно, его самолюбие было уязвлено. Тем не менее (и это качество я весьма в нём ценила) он сумел взглянуть на ситуацию объективно и признал: — Пожалуй, так действительно будет лучше. Однако я бы желал присутствовать при составлении письма. — Само собой разумеется, — уверила я. — Без вашей проверки и замечаний никакое послание отправлено не будет. Как и ожидалось, такое «поглаживание по шерсти» подействовало благотворно. Стрельников вернулся в прежнее расположение духа и принялся развивать план действий. — Итак, завтра — послезавтра уйдёт письмо для председателя земской управы. До конца недели… да, пожалуй, не позже, будет завершена магнитная съёмка участка, и уже в понедельник я смогу выехать в Курск. Потому лучше всего назначить встречу с господином Воронцовым на следующий вторник или среду. Надобно непременно указать, что я остановлюсь в «Полторацкой» — если понадобится оставить для меня записку, пусть отправит её туда. — Герман Сергеевич, вы кое-что забыли, — мягко напомнила я. — А именно, что с вами поедем я и папА. Стрельников незамедлительно сделал непроницаемое лицо. — Присутствие вашего отца, несомненно, придаст весомости моему разговору с господином председателем. Однако я не вижу смысла вам покидать усадьбу. Прежде всего, для вас гораздо безопаснее находиться здесь под защитой прислужников, а не трястись в карете по дорогам. И потом, вы подумали, как к подобной поездке отнесётся ваш жених? — Мой жених? — Я буквально вытаращилась на столь уверенно высказавшего последнюю фразу Стрельникова. Что ещё за «без меня меня женили»? Неужели Стародубцев всё же ответил согласием очередному свату? Я-то в последнее время старалась общаться с соседями (точнее, соседками) ровно столько, сколько по минимуму предписывалось приличиями. Но вот к Стародубцеву гости по-прежнему наезжали с удручающей частотой, да и сам он отдавал визиты, как полагалось. — Разве вы не помолвлены? — в свою очередь нахмурился Стрельников. — С сыном господина Пузанова или господина Денисьева? — Нет! — с жаром опровергла я. — Впервые слышу об этом! — Странно. — Стрельников как будто не до конца мне верил. — Среди вашей прислуги ходит убеждение, что всё уже обговорено, и со дня на день состоится официальное объявление о помолвке. Я подавила желание прикрыть лицо ладонью. Ну конечно, прислужники и их привычка раздувать муху до размеров слона, при каждом пересказе прибавляя что-нибудь новенькое. Начало этому почти наверняка положил кучер, слышавший наш со Стародубцевым разговор в ландо, а затем пошло-поехало. И регулярные визиты глав соседних семейств только подливали бензина в разгоравшийся костёр слухов. — Герман Сергеевич. — Я смотрела на него самым открытым, самым убедительным взглядом, на какой была способна. — Честное слово, я не помолвлена и не собираюсь идти на этот шаг. Тем более с кем-то из молодых людей, кого во мне привлекает исключительно будущее месторождение. — А что думает об этом ваш отец? — Стрельникова ожидаемо покоробило моё эмансипированное «не собираюсь». — ПапА согласен со мной, — твёрдо ответила я. И попыталась пошутить: — Понимаю ваше разочарование, однако избавиться от меня подобным образом вам не удастся. — Не вижу ничего забавного, Анна Никитична, — прохладно парировал Стрельников. И после короткой паузы добавил: — Понимаю, что редко говорил об этом, но я искренне ценю вашу помощь. Пусть и, м-м, неожиданную от барышни. — Спасибо, Герман Сергеевич. — Я с полностью серьёзным видом протянула ему руку. — Я тоже очень ценю ваш труд. И в поисках руды, и в преодолении предрассудков. Это… по-мужски. Не хотела смутить его похвалой, однако Стрельников всё равно немного стушевался. И, как всегда, спрятал это за чопорностью, с какой пожал мои пальцы над первой картой КМА.

Глава 64

Черновик послания земскому председателю писали коллективно — почти как казаки турецкому султану (но, разумеется, в совершенно иных выражениях и с иным посылом). Затем Степан, на день освобождённый Стрельниковым от работ, отвёз конверт на почту в Щиграх, и мы вплотную занялись подготовкой «презентации» — то есть карты и выступления перед господином Воронцовым. Предполагалось, что начнёт разговор Стародубцев, затем Стрельников подхватит с объяснением научной части (я настояла, чтобы оно было максимально разжёванным), а просить о финансовой помощи опять

Тем не менее своего я добилась, и теперь вместе с Феклушей занималась сборами. Как и планировал Стрельников, отъезд был назначен на ближайший понедельник, то есть послезавтра. Путешествовать собирались в четырёхместной дорожной карете, взяв с собой помимо обязательного кучера ещё двоих прислужников покрепче. Однако в воскресенье после церковной службы, на которую мы со Стародубцевым в обязательном порядке ездили в Лозовку, к нам подошёл невесть откуда взявшийся урядник Полищук. Вежливо раскланялся, осведомился о здоровье и делах в имении, а затем уточнил: верно ли, что мы скоро едем в Курск? Тогда он для пущей безопасности мог бы дать нам в сопровождающие двух городовых. — Поедут на своих лошадях и в гражданском, чтобы никого не стеснять и не смущать. Не возражаете, Никита Гаврилович? Поспокойнее ведь будет, — закончил Полищук, и Стародубцев не смог не согласиться. — А скажите, Михаил Романович, — начал он после того, как были обговорены подробности, — откуда у вас сведения о наших планах? Вы к нам давненько не наведывались. — Я попросил Германа Сергеевича держать в курсе успехов его изысканий, — просто объяснил урядник. — И в своей недавней записке он упомянул о ваших намерениях. Не подумайте, будто шпионю за вами, но мне спокойнее знать о ваших делах. Стародубцев покивал (уже хорошо его зная, я заметила, как недовольство «вольного барина» борется в нём с пониманием о висящей над нами потенциальной опасности), и мы попрощались.

Вот так и получилось, что в Курск выехали морально и физически готовые к неприятностям, начиная от внезапной непогоды и заканчивая столкновением с бандой Лихоимцева. Однако занявшее полдня путешествие прошло более чем буднично. Карета потрясла нас по ухабам широкого тракта, солнце пожарило с ясного неба, но на этом неудобства путешествия и закончились. Потому около трёх пополудни экипаж, влекомый серой четвёркой, въехал в предместье губернского города Курска. Я с нескрываемым любопытством смотрела в окно: в прошлой жизни мне доводилось бывать в этом городе, и теперь хотелось сравнить будущее с прошлым.

Конечно, добрые сто пятьдесят лет, революция и Великая Отечественная должны были изменить город. Многих церквей я не помнила, исторические здания в центре тоже сохранились далеко не все. И разглядывая старинные фронтоны, я думала, как было бы хорошо, если бы мы нашли время погулять по городу.

Но пока экипаж, стуча колёсами по булыжникам мостовой, вёз нас в гостиницу, где, по идее, нас должна была ждать записка от Воронцова. В самом деле, раз за неделю до усадьбы не добралось письмо с отказом, значит, земский председатель мог принять визитёров. В успехе же этой встречи я почти не сомневалась: в конце концов, Эрнесту Лейсту, в моей реальности примерно в это же время пробовавшему бурить на территории Белгородской области, земство средства выделило.

— Тпр-ру! Лошади остановились у трёхэтажного красного здания, украшенные зелёными колонками. Вход располагался под кованым козырьком, и я не без удивления увидела, что двери в гостиницу стеклянные. Между тем прислужники помогли нам выгрузиться из кареты. Я взяла Стародубцева под руку, Стрельников предпочёл держаться чуть позади нас, и мы с барственным достоинством вошли в распахнутые усатым швейцаром двери.

Глава 65

— Записка для господина Стародубцева? — Портье на ресепшене был седоус, седовлас и в каждое своё движение вкладывал максимум степенства. — Одну минуточку-с. Он порылся за высокой стойкой из красного дерева и извлёк узкий конверт. — Вот, прошу-с. Вместе с письмом он подал и серебряный нож для разрезания бумаги. Анечкин папА с должной неторопливостью вставил в глаз монокль, вскрыл конверт и развернул послание. Заглядывать через плечо было некрасиво, однако я успела заметить, что написали нам от силы четыре строчки. Потому и Стародубцев почти сразу поднял взгляд и, извлёкши монокль, сообщил: — Господин Воронцов изволит ожидать нас сегодня в любое время до восьми пополудни. Я понятия не имела какой посыл могла нести подобная спешка: в нас заинтересованы? От нас хотят скорее отделаться? Однако то, что Стрельников слегка помрачнел, разбудило недоброе предчувствие. Тем не менее вслух он сказал лишь: — Раз ожидает, надо ехать. — Прежде умыться с дороги, — выдвинул твёрдое условие Стародубцев. — И подкрепить силы хотя бы чаем. До назначенного срока успеем. — И свысока обратился к портье: — Два нумера нам. Для меня и дочери и для этого господина. Да пусть в ресторане стол накроют. Без изысков: чай да холодные закуски. — Слушаю-с. — Портье, сохраняя прежнюю манеру, поклонился и принялся записывать нас в талмуд с именами постояльцев, каллиграфически выводя каждую букву. После этого знаком подозвал одного из лакеев, велел ему: — В тридцать пятый и тридцать восьмой проводи, — и почтительно подал Стародубцеву и Стрельникову ключи с увесистыми брелками.

Вслед за лакеем мы поднялись на третий этаж. Двойной номер для меня и Стародубцева представлял собой две спальни, выходившие в общую гостиную, причём у каждой из спален был отдельный санузел. Наши прислужники принесли вещи и были отпущены отдыхать; одному лишь кучеру было велено лошадей накормить-напоить, но покуда не выпрягать, и самому быть наготове.

Оставшись одна в своей комнате, я для порядка выглянула в окно на большую площадь, гордо носящую имя Красная, и занялась приведением себя в порядок. Умылась из фарфорового умывальника в полированной тумбе, сменила дорожное платье на свежее и вышла в общую гостиную. — Скоренько ты, Аня, — оценил сидевший в кресле у окна Стародубцев. — Веришь ли, только-только открыл газету почитать. Он отложил бумажные листы на изящный столик, но не успел подняться, как в дверь коротко постучали. — А вот и Герман Сергеевич, — прокомментировал Стародубцев. Громко произнёс: — Да-да,

Решение это, кстати, оказалось весьма мудрым. Потому что в гостях у господина Воронцова нам не предложили даже воды, хотя по первому впечатлению встретили благожелательно. Николай Павлович Воронцов высоким лбом, округлым ликом и бородой лопатой напоминал здравствующего государя-императора и наверняка старался, чтобы этого сходства было побольше. Со Стародубцевым он, как с равным, обменялся рукопожатием, мне галантно поцеловал руку (хотя вскользь и выразил удивление, зачем столь прелестную особу взяли на скучную деловую встречу), Стрельникову милостиво кивнул. А после пригласил нас в свой кабинет, где, сидя за широким, красного дерева столом внимательнейшим образом выслушал подготовленную презентацию. На расстеленную перед ним карту, правда, едва взглянул, и это подлило в мою душу сомнений об удачном исходе дела. Но что могло не нравиться Воронцову? С научной точки зрения аргументы и факты были железобетонные. А залежи руды на территории губернии, несомненно, увеличили бы благосостояние оной. Сидя в своём уголке, я гадала о возможных причинах скептического отношения к нашему предприятию. Но когда Воронцов, выслушав финальную речь Стародубцева, вдруг спросил у Стрельникова: — Скажите, господин Стрельников, у вас научное звание имеется? — у меня чуть щека не дёрнулась. Так ему нужны регалии, а не цифры и карты? — Не имеется, — сухо ответил Стрельников. Воронцов покивал, словно не ожидал иного, и задал новый вопрос: — А об этих ваших исследованиях вообще известно в научных кругах? Что говорит о них Географическое общество? — Пока неизвестно, потому никаких отзывов не имеется. — Тон Стрельникова лишился последнего намёка на эмоции. — Ну что же. — Воронцов откинулся на спинку обитого бархатом кресла и сложил ладони на животе. — В таком случае, боюсь, мало чем могу вам помочь. Слишком уж фантастически звучит ваш рассказ: руда посреди степи. У нас, чай, не Урал, чтобы на слово в такое поверить. — Не на слово, — поправил Стрельников. — Мы предоставили вам все научные данные. — Не обессудьте, — тон Воронцова был из разряда «мягко стелет, да жёстко спать», — только я в горных науках мало что смыслю. Как и вы, Никита Гаврилович, (он посмотрел на Стародубцева) со всем к вам уважением. Как и остальные члены земского комитета. Поймите правильно, господин Стрельников. Будь у вас научное звание, известность в научных кругах — мы бы, без сомнения, приняли ваши доказательства на веру. А так, — он развёл руками, — ещё раз не обессудьте. У Стрельникова закаменели желваки, Стародубцев открыл рот, чтобы возразить, однако я успела вмешаться первой. — Прошу прощения, что вмешиваюсь, господа, — произнесла серебристо. — Николай Павлович, верно ли я понимаю: если господин Стрельников предоставит вам бумаги от профессоров Географического общества о том, что его исследования верны, земство рассмотрит просьбу моего отца? Воронцов посмотрел на меня с таким же вежливым удивлением, с каким воззрился бы на вдруг решившую заговорить кошку. Тем не менее ответил по существу: — Вы верно понимаете, Анна Никитична. — Благодарю, — улыбнулась я. После этого Стародубцев свернул наш визит так же технично, как Стрельников — потребовавшего столько непростого труда карту. Воронцов распрощался с нами с той же любезностью, с какой приветствовал, не забыв заверить Стародубцева и меня в своём дружеском расположении. Тем не менее дела это не меняло: если мы хотели получить у земства денег, прежде следовало убедить научное сообщество в истинности наших выводов о руде.

Глава 66

Из особняка Воронцова выходили в подавленном молчании. Пускай было понятно, что делать дальше, изгнать разочарование из сердца это не помогало. И когда наш экипаж тронулся в сторону гостиницы, Стрельников первым нарушил тишину. — Еду в Москву сегодня же, — безапелляционно произнёс он. — А оттуда в Петербург. Плохо, что сейчас многие профессора в отъезде — лето, каникулы. Однако я рассчитываю найти хотя бы кого-нибудь, кто сможет написать для господина Воронцова внушительное письмо. — Нужен не просто «кто-нибудь», — отозвалась я. — А тот, чья подпись убедит сразу и без вопросов. — Немного помолчала и твёрдо закончила: — Я поеду с вами, Герман Сергеевич. — Что ты, Аня! — незамедлительно воспротивился Стародубцев. — Невозможно девице одной с мужчиной ехать! А я не смогу — возраст не тот, да и оставлять имение не следует. Была бы у тебя хоть компаньонка… — В Москву меня отправили без компаньонки, — буднично напомнила я. — Да и возвращаться пришлось самой. А чтобы соблюсти приличия, мы с Германом Сергеевичем поедем раздельно. — Всё равно не дозволяю! — Стародубцев даже кулаком по ладони стукнул. — Хватит, что сейчас поприсутствовала. Да виданное ли это дело, чтобы девица дворянского воспитания по профессорам да учёным ходила! Тебя же всерьёз никто не воспримет. Только Герману Сергеевичу хуже сделаешь! — Так и есть, Анна Никитична, — прохладно подтвердил Стрельников. — Научное общество весьма консервативно. Я с трудом сдержала улыбку. — Прекрасно знаю. — Хоть пятьдесят, хоть сто пятьдесят лет могло пройти, а это оставалось неизменным. — И поверьте, найду способ, как при этом помочь, а не навредить делу. — И всё же нет, Анна Никитична. — Стрельников добавил в голос стальных ноток. — Отец ваш и я категорически против вашей поездки. В самом деле, вы же не ездили покупать оборудование. — Потому что там от меня пользы не было бы, — мягко возразила я. — А в Петербурге будет. — Аня, нет. — Впервые на моей памяти Стародубцев говорил настолько непреклонно. — Мы уже обсуждали: твои чудачества не должны вредить твоей репутации в глазах света. — ПапА, — я успокаивающе накрыла ладонью его кулак, — я прекрасно понимаю вашу тревогу за меня и моё будущее. Я тоже очень люблю вас и смиренно приму любое ваше неудовольствие. Потому что, как ни жаль вас огорчать, только ни вы, ни господин Стрельников не сможете помешать мне осуществить своё

Вот о чём я думала, когда вслед за спутниками поднималась на третий этаж в гостинице. Там Стрельников суховато простился до ужина и отправился к себе. Мы же со Стародубцевым вошли в свою общую гостиную, где Анечнин папА велел: — Ступай к себе. — Как скажете, — покорно ответила я и скрылась за дверью своей спальни. Скинула шляпку и перчатки, но вместо того, чтобы сесть, принялась мерить комнату шагами. Крутила в уме разнообразные аргументы и возражения, искала подходы к оппонентам, и вдруг, нечаянно выглянув на улицу, замерла у окна. Стрельников? Да, точно он! Подзывает извозчика, а в руке — чемодан… Он что же, решил по-английски смыться на вокзал, а оттуда в столицу нашей Родины? Я сжала кулаки. Ну, Герман Сергеевич! Ну, погодите у меня! Подхватила шляпку и сумочку и ведьмой на метле вылетела из комнаты. — Дочь, ты вовремя. — К несчастью, Стародубцев тоже выбрал именно этот момент, чтобы выйти от себя. — Я желаю… — ПапА, простите! — Я понимала, чего мне это будет стоить, но упустить Стрельникова не могла. — Надо остановить Германа Сергеевича! И бросилась вон из номера.

Глава 67

— Извозчик! Размахивая сумочкой, я выскочила на мостовую едва ли не под копыта запряжённой в двуколку лошади. — Тпррру! Барышня, да вы ополоумели никак? Где ж видано, чтобы… — Рубль сверху! — Не слушая справедливые упрёки, я уже забралась в экипаж. — Гони на вокзал! — Какой вокзал, барышня? — Обещанная награда моментально пробудила в извозчике глубочайшую исполнительность. — Откуда в Москву уезжают. — Я представления не имела, как в этом времени назывался Курск-Главный, и вообще с него ли отправлялись поезда в старую столицу. — Слушаю-с! Н-но, залётная! Пошла! — Аня! Стой! Поздно. Я ещё успела заметить выскочившего на крыльцо гостиницы Стародубцева, а затем по сторонам замелькали дома, фонари, люди, экипажи. Меня болтало, как коктейль в шейкере; инстинкт самосохранения вопил благом матом. И когда извозчик с лихим «Тпррру!» резко остановил взмыленную лошадку на площади у белёного кирпичного здания, два этажа которого венчала небольшая башенка. — Прибыли, барышня! — отрапортовал извозчик. — С вас рупь пятнадцать! Я молча отдала ему полтора рубля (мельче не нашлось, а ждать сдачи было некогда), соскочила на землю и почти бегом бросилась к вокзалу под благодарные крики вслед: «Благодарствую, барышня! Ежели ещё куда свезти надоть…» Окончание фразы обрубила закрывшаяся у меня за спиной тяжёлая дверь. А поскольку ни турникетов, ни интроскопов, ни рамок металлодетекторов ещё даже придумано не было, я беспрепятственно вылетела едва ли не на середину большого зала и замотала головой: где Стрельников?

К счастью, людей вокруг было не слишком много, потому я заметила его почти сразу. «Беглец» преспокойно покупал в кассе билет, и я с угрозой сузила глаза: попался, который смотался! Поправила сбившуюся набок шляпку, поддёрнула перчатки и шагом пушкинского Командора направилась к Стрельникову.

Тот как раз получил зелёный прямоугольник билета и едва не выронил его, услышав за спиной моё медовое: — Что же это вы, Герман Сергеевич, так внезапно уехать решили? Не попрощавшись, не предупредив? Никак побоялись чего-то? Стрельников на каблуках развернулся, встретился со мной взглядом, и на его загорелом лице вспыхнул кирпичный румянец. Но вот гневный из-за обвинения в трусости или смущения за свой не самый красивый поступок сказать было нельзя. — Откуда вы здесь? — резко спросил он. — Как узнали о моём отъезде? — Увидела вас в окно, — хладнокровно объяснила я. И предложила: — Давайте отойдём в сторону и поговорим. — Прошу извинить, Анна Никитична. — Стрельников незамедлительно принял свой коронный вид «лицо кирпичом». — Однако мой поезд вот-вот отправится. Я потому и торопился, что боялся опоздать. — Поняла вас, — с обманчивой покладистостью ответила я, и Стрельников заметно напрягся. И правильно, потому что следующее, что я сделала — это подошла к окошку кассы и попросила: — Билет до Москвы, третий класс, пожалуйста. — Вы с ума сошли! — Стрельников даже дёрнулся, словно хотел схватить меня за руку. — Ваш отец… — Я напишу ему, — бессердечно успокоила я. — Вы ведь тоже оставили нам записку. — Семь рублей, — между тем сообщила кассирша скрипучим голосом, и я полезла в сумочку, молясь, чтобы у меня нашлась эта сумма. — Анна Никитична, нет! — Стрельников всё же сжал моё запястье. — Вы совершаете огромную, роковую глупость! — Верно. — Я смотрела ему прямо в глаза. — Но, к сожалению, у меня не остаётся выбора. — Барышня, семь рублей! — раздражённо напомнила кассирша. — Или отойдите от кассы! — Что скажете, Герман Сергеевич? — Мы со Стрельниковым по-прежнему играли в гляделки. — Мы поговорим здесь или в вагоне? Стрельников заиграл желваками: никто не любит оказываться в патовой ситуации. Однако нельзя не отдать ему должное: решение он принял в мою пользу, отказавшись от бессильной мести. — Давайте отойдём, Анна Никитична. — Спасибо. — Я искренне улыбнулась ему, стараясь не обращать внимания

Глава 68

— Не ожидала от вас, Герман Сергеевич. — Я не обвиняла, однако и разочарование не прятала. — Твёрдо решили уехать — так подождали бы до завтра. И срочности нет никакой, и рассказали бы о своём намерении. — Чтобы вы пренебрегли попытками вас образумить и точно так же помчались на вокзал? — парировал Стрельников. — Не думал, что скажу это, но ваше упорство, Анна Никитична, приобретает устрашающие масштабы. Разве вы не понимаете, что безоглядно портите себе будущее? — Мы уже говорили об этом, — напомнила я. — С тех пор ситуация не изменилась: будущее страны для меня по-прежнему важнее. И потом, разве я когда-нибудь не прислушивалась к объективным возражениям? — Всегда! — рубанул Стрельников, и я укоризненно покачала головой. — Если бы всегда, Герман Сергеевич, вам пришлось бы терпеть меня и на съёмке магнитного профиля местности тоже. Стрельников набычился, однако у меня не было намерения спорить. В гостинице места себе не находил Стародубцев, и чем скорее бы мы вернулись, тем меньше он успел бы себя накрутить. Потому я миролюбиво предложила: — Давайте вернёмся в «Полторацкую». Отложим разговоры до утра — день получился слишком уж с корабля на бал. От железной дороги донёсся внятный удар колокола: поезд вот-вот должен был отправиться. На несколько мгновений на лице Стрельникова отразилась тоска. Как ему, наверное, хотелось сейчас сидеть в вагоне, пусть и на жёсткой лавке третьего класса, а не готовить аргументы для спора со мной (причём с большой вероятностью — спора заведомо проигрышного). Но выбора не было — точнее, он сам лишил себя оного, поддавшись на мой блеф с покупкой билета. — Хорошо, Анна Никитична, — похоронным тоном ответил Стрельников, и, вторя ему, опять зазвонил станционный колокол. А когда паровоз, трогаясь с места, огласил окрестности пронзительно-басовитым гудком, мы уже забирались в двуколку, извозчик которой обещался довезти нас до гостиницы «всего» за сорок копеек. И, как в ещё не написанной песне, поехали своей дорогой, а поезд пошёл своей.

***

— Аня, это уже слишком! Выскакивать за мужчиной едва ли не в ночь — стыд-то какой!

В «Полторацкую» мы со Стрельниковым вернулись в тягостном молчании. Разошлись по номерам (причём моё доброжелательное «Увидимся за ужином» осталось без ответа), и когда я вошла в общую гостиную, на меня обрушился целый водопад упрёков.

— Не жаль тебе старика — себя хоть пожалей! А ну как слухи пойдут, что девица Стародубцева ведёт себя неподобающе и вульгарно? Курск от Щигров недалече, знакомых можно везде встретить! Я слушала Стародубцева, низко опустив голову и всем видом выражая раскаяние. Оправдываться, впрочем, не пыталась: пусть выговорится, отведёт душу. — Герман Сергеевич, конечно, тоже хорош. Что за манера сбегать, не простясь и даже полусловом не перемолвившись? Но тебя, Аня, это всё равно не оправдывает! Я уж, грешным делом, начал думать, что лучше бы тебе в имении сидеть, да дальше Лозовки и не выбираться никуда. Стародубцев замолчал, ожидая моего протеста, и я кротко произнесла: — ПапА, давайте спустимся отужинать. День был уж больно тяжёлый. — Ты от разговора-то не уходи! — погрозил мне Стародубцев. — Думаешь, не вижу, что хоть глаза опускаешь, а задумала всё равно по-своему сделать? — Что будем делать, то вместе решим. — Я упорно не хотела развивать тему сейчас, на пустой желудок и взъерошенные нервы. — Но я прошу, давайте прежде отужинаем. А то и до завтра подождём с разговором: утро вечера всегда мудренее. Стародубцев поджал губы. Всё, что он хотел мне высказать, было высказано. Продолжать в том же духе без подпитывающей реакции с моей стороны, означало бы долдонить по второму кругу. А организм, привыкший в имении к определённому распорядку, наверняка начинал всё громче выражать своё недовольство отсутствием ужина. Потому после долгой паузы Стародубцев неохотно со мной согласился: — Хорошо, идём, — и первым направился к выходу из номера, не вербально подчёркивая своё недовольство мной.

По дороге в гостиничный ресторан нам попался какой-то лакей. Стародубцев барственно остановил его: — Эй, человек! — А затем в не допускавшей отказа манере велел: — Ступай, скажи господину из тридцать пятого, что его ждут к ужину. Лакей угодливо поклонился и помчался дальше. Мы же без новых заминок добрались до ресторана и только взяли в руки плотные листы меню, где вычурным почерком были выписаны «Консоме и Борщекъ», «Шофруа изъ Дичи» и прочие «фломбиры земляничные», как к нам присоединил Стрельников. Анечкин папА принял его с демонстративной прохладцей и едва ли не до самого окончания ужина придерживался выбранной манеры.

Однако наваристый «борщекъ» с гренками и жаркое из фазана с салатом (а ещё непременный аперитив перед каждым блюдом) буквально вынудили Стародубцева подобреть. И когда нам подали десерт (мне — земляничное мороженое, мужчинам — кофе с ликёром), Стародубцев, откинувшись на спинку стула, вполне доброжелательно произнёс: — Что же, Герман Сергеевич. Обдумав ваше намерение ехать в столицу прямиком из Курска, пожалуй, поддержу его. Завтра мы с Аней проводим вас на вокзал, а после отправимся в имение и будем ждать вестей.

Глава 69

— Благодарю, Никита Гаврилович, — сдержанно отозвался Стрельников и не сумел удержаться от того, чтобы не покоситься на меня. И Стародубцев тоже бросил взгляд в мою сторону — оба явно ожидали немедленный и бурный протест. Однако я промолчала, делая вид, будто полностью поглощена мороженым в вазочке. Устраивать диспут в ресторане не казалось мне особенно умным, тем более что Стрельников не уезжал сию же минуту. Потому разговор угас, практически не начавшись, и вскоре мы отправились обратно в номера — отдыхать.

На этот раз, входя в общую гостиную, Стародубцев пропустил меня вперёд: похоже, сменил гнев на милость, довольный моей мнимой покладистостью. Однако заметно посуровел, когда я вместо пожелания доброй ночи произнесла: — ПапА, дозвольте сказать несколько слов. — Слушаю, Аня. — Нет, он мог бы и отказать. Но, видимо, решил, что у него нет для этого повода. — Я не хочу с вами спорить или

Глава 70

Германа снедало беспокойство. Тупое, неясное, оно походило на надоедливую мошку, что мельтешит у края зрения, но стоит повернуться — и скрывается из виду. Потому-то, несмотря на поздний час и телесную усталость, он вместо сна, расхаживал по гостиничному номеру, ведя в уме однообразный, порою даже слегка бессвязный монолог. «Анна не стала спорить, — вновь и вновь повторял он себе. — Отец удержит её, не позволит сотворить совсем уж безоглядную глупость. Что же до Петербурга… Да, я мечтал приехать туда с образцами руды, чтобы всякий неверующий Фома мог самолично их рассмотреть — да хоть на зуб попробовать. Потому как там наверняка не забыли, чей я сын. И наверняка станут смотреть свысока ещё и за то, что «ремесленник» пытается влезть в фундаментальную науку. Ничего, пробьюсь, проломлю, осилю. Упорства мне не занимать. Только бы Анна осталась в имении! Не нужно ей знать… Впрочем, она не стала спорить. Одумалась? Наверняка. Она разумная девушка. Должна понимать: сама только-только оправилась от болезни, отец тоже одной ногой в могиле стоял… Ну какие ей путешествия и треволнения? Разве я не справлюсь со всем сам? Разве нет у меня знаний и — даже без образцов — доказательств, чтобы выстоять в любом диспуте? И, наконец, разве я дурно стреляю, чтобы беспокоиться о тех, кто сочтёт себя оскорблённым возвращением в науку сына того самого Стрельникова? Но вот Анна… Хорошо, что она всё же проявила благоразумие. Я бы не хотел, чтобы ей открылась та история…» В дверь отрывисто постучали, и Герман замер на полумысли. «Анна?..» Тряхнул головой: бред! На подобное нарушение приличий не решилась бы даже она! И громко разрешил: — Войдите! — ожидая увидеть на пороге гостиничного лакея или горничную.

Однако в номер вошёл не кто иной, как Стародубцев. — Доброй ночи, Герман Сергеевич. Не помешал? Вижу, свет у вас горит, вот и решил зайти. — Доброй, — отозвался Герман, не скрывая удивления. — Нет, не помешали. Прошу, присаживайтесь. Поздний гость не стал заявлять о краткости своего визита, а наоборот сразу же опустился на предложенный стул. Затрепетавшее пламя свечей в шандале сделало тени на лице Стародубцева глубже, отчего тот показался совсем уж стариком. «Зачем он пришёл? — гадал Герман. — Сказать, что разочаровался в нашем

«— Разве вы не понимаете, что безоглядно портите себе будущее? — Будущее страны для меня по-прежнему важнее».

Герман понял, что зубы у него сжаты едва ли не до боли. А Стародубцев тяжело поднялся со стула и, явно заставив себя расправить плечи, сказал: — Ладно, Герман Сергеевич. Время позднее… Ни просить, ни требовать от вас я не вправе, потому спасибо, что выслушали. Доброй ночи. Он двинулся к двери шаркающей походкой недавнего больного, и Герман разжал челюсти, собираясь хотя бы в спину ответить пустым «Доброй ночи». Но вместо этого неожиданно для себя самого произнёс: — Хорошо, Никита Гаврилович. Если вы отпускаете Анну Никитичну, пусть едет. Хотя я совершенно уверен — это лишнее. Стародубцев обернулся, и Герману почудилось, что глаза старика влажно блеснули. — Спасибо вам, Герман Сергеевич. И он тихо вышел из номера. А Герман уже сам грузно осел на нерасстеленную кровать и с силой сжал виски ладонями. Что он сказал? На что согласился? Зачем? — Анна… Как же теперь уберечь вас от разочарования во мне?

┈┈───╼⊳⊰ ⊱⊲╾───┈┈

Друзья, автор очень старался уложить историю в один том, но сюжет диктует своё. Потому 8-го сентября стартует продолжение "Стальная Анна. Битва за руду", где нас ждут не только Петербург, научные круги Российской Империи и секреты господина Стрельникова, но и новая встреча с (не)добрыми старыми знакомыми.

Спасибо за вашу поддержку и понимание