Среди чудовищ

Пролог

Джулия Рут

Среди чудовищ

— Вон она! Живей, живей!..

Хлещут по лицу и рукам еловые ветки, обдирают бока и бедра голые пики кустов. Быстрей, быстрей, еще быстрей — напролом сквозь заросли, не стараясь скрыться, они уже заметили, нет смысла прятаться, нет смысла...

— Справа заходи! Давай, живо!

Голоса за спиной все ближе, голоса все множатся, когда земля под ногами внезапно ухает вниз, и сразу круговорот, сразу очень больно, больно везде. Вскочить на ноги и снова — прыжками, вперед-вперед-вперед, в чащу, как можно быстрее, как можно дальше...

Ба-бах! — в спину вонзается жгучая боль, расплываясь сразу по всему телу. Перед глазами снова земля; она под пальцами, она во рту — много, много земли. Сквозь шум в ушах неизвестно как пробивается всплеск, и взгляд жадно ищет его источник.

Река.

Почти... еще немного... голоса над головой высоко, но все ближе... животом в воду, руками по мокрым камням… Пенясь, взрывается волна рядом с головой, обдавая ледяными брызгами.

— А ну стой, сука!

Плещет черная вода, все дальше и дальше в неё, ползком и падая — разбить лицо о выступающий камень. Глупая мысль — вид теперь не товарный — последней ясной вспышкой проносится в темнеющем сознании. Воды все больше, она поглощает локти, плечи, холодней и холодней становится, а потом внезапно — только тяжестью своей давит и тянет вниз. Тону… кажется, сейчас утону…

— Твою ж мать!..

Берег далеко, очень далеко и словно отдаляется... вода во рту, в носу, она жжется, не чувствую дна, не чувствую... не вижу... ничего...

...

Балдог сплевывает, матерится и сгоряча отвешивает оплеуху стоящему рядом служке. Служка едва дышит — его брали таскать ружья охотникам, а не гоняться по лесу за девицами — и от удара падает.

— Хозяйка шкуру с нас спустит! — обращается он к своим подельникам. — За неё деньги были уплачены! А вы, ссссобаки, упустили!..

Настоящих собак пустили по следу слишком поздно — чудо, что мимо вообще проходил отряд — да толку от них так далеко в лесу практически не было. Чертова самоубийца завела их прямо к реке — беззвучная черная вода словно поглощает весь тот немногий свет, что еще хранит зябкий осенний воздух, веет от неё туманом и сыростью. Передернувшись, Балдог разворачивается к отряду и кричит:

— Возвращаемся!

— А тело забрать… не надо? — неуверенно спрашивает один из охотников, с трудом удерживая свою скулящую псину. Псина рвется прочь, подальше отсюда.

— Где ты тут тело видишь, дурень? Унесло уж...

— Может, к берегу прибьет...

Балдог снова плюет в землю и проверяет на поясе нож.

— А если это будет уже оно? Хочешь чудовище в город привести? Упала в реку — все, покойница.

Страшно и внезапно сгущается сумрак, и дикий, нечеловеческий вопль пронзает воздух словно из ниоткуда. Собаки мгновенно поднимают вой, рвутся из рук и бросаются прочь, поднявшийся было служка снова падает в обморок. Балдог с ужасом и стыдом понимает, что ему нужно сменить подштанники. Судя по лицам стоящих рядом охотников, не только ему.

— Все назад! Живо, живо!.. Уходим!

//

Итак, мы начинаем:) надеюсь, мне удастся увлечь вас своей новой историей, я очень старалась, чтобы она получилась интересной. Также надеюсь на вашу поддержку, благодаря ей и только мне удается писать в это темное и холодное время.

1-1

— Пять тысяч за эту доходягу? Да ей красная цена двести! Госпожа Миррон должно быть шутит!

Окутанное сигарным дымом, рыхлое тело растекается по креслу и заходится лающим смехом. От каждого движения щеки его колышутся, словно уши охотничьего пса, а складки кожи над воротником набухают и багровеют. Рядом с таким как он даже стоящая слева Веслана выглядит доходягой — а ведь её специально откармливали засахаренными фруктами и медовыми булочками.

— Наша Лестея прекрасно танцует, а уж как она поет... - отвечает ему хозяйка. С идеально ровной спиной, тонкими, аристократическими даже чертами лица, она выглядит как почтенная мать семейства с хорошим годовым доходом. Так по виду и не скажешь, что перед тобой хозяйка борделя.

— Сосет она тоже прекрасно?

— Обижаете, господин Мукос. Все наши девочки проходят обучение по самому высокому классу, оставаясь при этом нетронутыми. Я дорожу своей репутацией, знаете ли.

Перед глазами — босые ступни, утопающие в красном ворсе. Мягкий, пышный, не то, что в общем зале — там он замыленный до того, что работающих в нем девушек легко узнать по ссадинам на коленях и локтях. Здесь все по-другому — в приемном покое хозяйка выставляет самое дорогое, что у нее есть — картины, вазы, шкатулки... и девственницы, только что закончившие обучение. В эти покои попадают только проверенные лица — проверенные в первую очередь на платежеспособность. Сегодня это господин Мукос, старший советник градоначальника, имеющий так называемую "клубную карту", которая открывает ему двери всех борделей и игорных домов города. Братья-близнецы Ракморон — неземной красоты мужчины, что они вообще здесь делают, если по слухам сами удовлетворяют друг друга перед зеркалом? Но явились же и теперь глаз не сводят с трясущейся Милки.

Третий мужчина выглядит незнакомым. Среднего роста, опрятно одетый, взгляд ясный — отказался от сигар и правильно сделал, в них что-то добавляют, что-то такое, отчего мужчины становятся развязным, жадными до удовольствий. Поймав мой взгляд, он улыбается, тепло и даже ободряюще, и сразу становится дурно — видела я, что делают с девушками такие добряки… Раз ты такой хороший — что забыл в публичном доме?

— Ну не знаю... - тянет советник, взгляд его без особого интереса прокатывается по мне сверху вниз, ни на чем не задерживаясь. Справедливости ради, задерживаться действительно не на чем. — Пусть сперва покажет свои таланты.

— Вы знаете правила, господин. Свои таланты девочки демонстрируют только после оплаты. Но спеть Лестея может и сейчас.

— Да на кой кх-кх хер мне ее песни?!

Чуть слышно всхлипывает Веслана — ох и достанется ей потом за этот всхлип... Хозяйка чуть поджимает нижнюю губу, и улыбка её становится похожей на лисий оскал. Сложенные лодочкой поверх атласного платья ладони поднимаются чуть выше — чтобы в случае чего мгновенно позвонить в колокольчик. Стоит ему зазвенеть, и в приемную ворвется Балдог, начальник ее охраны. Ему все равно, советник ты или сам градоначальник — хозяйка дала команду, и её верный пес смыкает челюсти.

— Старая карга... кх-кх... ладно!

Советник сделал выбор, и дальнейший исход торгов уже очевиден. Милку выбрали сразу — не представляю, что было бы, положи советник на нее глаз. Близнецы выглядят так, словно убили бы любого, и уже готовы сожрать её прямо при всех. Не успевает хозяйка проверить оплату, как всхлипывающую девушку зажимают с двух сторон, и жадные руки задирают подол длинного платья. Нас всех обрядили в такие, они покрывают тело — но не скрывают ничего. Если что хозяйка и умеет лучше, чем считать прибыль, так это выставлять свой товар в лучшем свете.

— Лестея, да?

Мягкий голос раздается над головой. В поле зрения — явно очень дорогие сапоги, штаны, куртка... Голову поднять не получается, только кивнуть.

— Этого хватит, госпожа?

Хозяйка издает странный звук — не то стон, не то всхлип — а советник плюется руганью сквозь кашель.

— Господин... что ж вы сразу не сказали... для особенных гостей у нас особенный товар...

Чего она так… о боги...

На ладони у хозяйки — рубин размером с ноготь большого пальца. На эти деньги можно не то что девственницу — целый бордель с элитными проститутками купить, а на сдачу построить имение. И их заплатили... за что? Что он захочет взамен?

— Точно не желаете?.. Только скажите, я сразу же...

— Меня все устраивает.

— Как угодно... чего копаешься! — тычок под ребра ощущается словно сквозь одеяло. — Проводи гостя!

— П... прошу вас...

Хозяйка увязывается следом, что-то щебечет, но ни слова в голове не оседает — перед глазами стоит рубин на ее ладони. Чего он захочет? Чего потребует за эти деньги? Мы идем по коридору — мимо дверей, из-за которых доносятся стоны и крики, голоса и смех, похожий на лай. Пахнет потом и акацией, запах этот не вывести, какие благовония не зажигай. Интересно, он тоже будет так пахнуть?..

— Прошу, располагайтесь... здесь фрукты и напитки, в ящиках найдете инвентарь, можете использовать любой по своему вкусу, девушка всему обучена и не разочарует вас, господин. Желаете ли утром завтрак в комнату?

— Нет, спасибо, ничего не нужно.

— Тогда приятного отдыха, — и как никогда низко поклонившись, хозяйка скрывается за дверью.

Мы остаёмся одни.

1-2

В тишине комнаты все наученное вылетает из головы и рассеивается в душном воздухе. Что мне делать, с чего начать: подать ему вина? предложить массаж? раздеться и стать на колени? что?..

— Ты здесь живешь? — бегло осмотревшись, оборачивается ко мне мужчина.

— А?.. —дура, дура, какая же дура, нас же учили не переспрашивать...

— Это твоя комната? — ни намека на раздражение не звучит в его голосе, и почему-то от этого только страшнее.

— Нет, господин. У меня нет своей комнаты.

Он слегка хмурится.

— Где же ты тогда спишь?

— Внизу, с другими девушками. У нас общая спальня.

— Понятно...

Он подходит к окну — холодным глазом луны смотрит в него весенняя ночь, и в смешанном свете мужское лицо выглядит нарисованным. Наконец-то мне удается разглядеть его как следует — чуть растрепанные русые кудри, круглое лицо со светлыми глазами. Про такие лица говорят — "располагает к себе". Его легко представить улыбающимся и практически невозможно — в гневе. Такие, как правило, очень страшны в своей ярости... и с него начнется моя работа?..

— Может, хочешь перекусить? Тут столько всего...

От паники собственное горло кажется уже деревянным. Чего он тянет? Чего ждет?

— Я не голодна, господин.

Мужчина скептически оглядывает меня с ног до головы, переводит взгляд на фрукты в вазе — сколько же они стоили хозяйке, ума не приложу — а затем начинает раздеваться. Скинув куртку и сапоги, он с едва слышным вздохом вытягивается на кровати, а у меня голову ведёт уже так, что кажется — сейчас упаду.

— Мне... мне приступать, господин?

Мужчина приоткрывает глаза и смотрит чуть насмешливо.

— А ты хочешь? Ответь, только честно.

Он что, издевается? Купил девственницу за баснословные деньги, а теперь требует от нее честного ответа?

— Это… это моя работа, господин. Вы за нее заплатили, — выдавливаю из себя чуть слышно. — Если не вы, то кто-то другой это сделает.

— То есть, если мы просто поспим вместе...

— То завтра меня снова выставят на торги. И ваш прекрасный рубин будет потрачен впустую.

А еще меня накажут — что не справилась с первым клиентом.

Он садится на постели, взгляд его неуловимо меняется, а черты лица становятся словно острее.

— Ну что ж... Тогда иди ко мне.

Вязнут ноги в полу, протянутая рука кажется звериной пастью. Когда наши пальцы соприкасаются, тело сотрясает крупной дрожью, сразу все полностью, с ног до головы. Он тянет меня к себе на колени, обхватывают тело со всех сторон теплые руки — и запах, свежий, словно утро после дождя, от него чудовищный узел в груди чуть ослабевает, замороженные внутренности начинают оттаивать... хорошо... как же хорошо от него пахнет... и кожа у него сухая, теплая...

— Будет неприятно.

— Знаю.

Он трётся носом о мои волосы и глубоко вдыхает, руки сжимая крепче.

— Меня зовут Аран.

— Очень приятно, господин Аран.

Он фыркает мне в макушку, ладони легко скользят по спине. Ткань хорошо пропускает тепло, тело поглощает его как сухая губка — воду.

— Ты вся словно камушек со дна озера...

— Прошу прощения.

— Не извиняйся. Я понимаю.

Он все гладит и гладит меня по спине, пока другая рука перебирает волосы, пропуская их между пальцев. Их не касались ножницы с того дня, как я очутилась здесь, но уже завтра утром меня постригут покороче. Когда мужчина едва ощутимо заправляет их за ухо, его теплая ладонь не опускается — она накрывает скулу, прижимается к ней, оглаживает кончиками пальцев. Скользящим и плавным, но неумолимым движением он опускается к шее и большим пальцем накрывает ямку под горлом.

— О чем думаешь? — тихий шепот, как шелест бумаги. Ему отчего-то невозможно солгать.

-...О смерти.

— О смерти? Тебе не кажется, что это несколько... не соответствует ситуации?

— Почему же, — в полумраке и тесноте объятий поднять на него глаза намного легче. — Вы купили мою жизнь, она ваша — вы можете оборвать ее в любую минуту.

— Ты ведь понимаешь, что я этого не сделаю?

— Я не знаю вас, господин Аран. Вы покупатель. Покупатель может сделать все, что угодно, если заплатил достаточно.

Что-то в нем меняется — стремительно, едва уловимо, но очень сильно меняется, потому что спустя мгновение под лопатками постель, а надо мной — гора, готовая раздавить в любую секунду.

— Что

— Да, господин, что угодно. Никто вам и слова не скажет.

— И ты в это веришь?

— Отчего же не верить?

— Если я начну делать что-то плохое...

— Я не буду сопротивляться.

Он молчит, его лицо теряет всякое выражение, становится словно безжизненным. Потом он садится на постели и жестко растирает ладонями лицо.

— Прости, я напугал тебя? — с вымученной улыбкой произносит он. — Я первый раз в таком месте... никак не привыкну...

Мне хочется спросить — что ты вообще здесь забыл? — но своя шкура дороже. Вместо этого лучше обнять его со спины, прижимаясь щекой к лопатке — простой и отточенный жест, сейчас он кажется мне естественным и почти искренним.

— Но вы уже здесь, со мной. Не сердитесь на меня и мои глупости. Прошу прощения, если огорчила вас чем-то.

Тяжело вздохнув, он накрывает мою руку ладонью, и я немного смелею.

— Чего вы хотите, господин? Вы ведь за чем-то пришли сюда?

Аран легонько поглаживает тыльную сторону ладони, и от нежности этого касания внутри меня словно теряется равновесие.

— Это сложно объяснить... но скажем так... мне очень хотелось человеческого тепла, а возлюбленной у меня нет. Меня бы устроило и просто поспать с тобой в обнимку, мне трудно... трудно делать это с девушкой против её желания... но если, как ты говоришь, это повлечет повторные торги...

Кажется… кажется, он не врет. И если это так, если это правда так, то он — мой счастливый билет. Возможно, единственный в жизни.

— Да.

— Прости, что ты?..

— Вы задали вопрос, господин, и попросили ответить честно. Это ответ.

Как же все-таки переменчиво его лицо, как легко и ясно на нем отражается все, что происходит внутри. Такие клиенты — благословение, которое нельзя упускать. Если... если ему понравится... он ведь придет еще раз?.. Может быть позже, но хотя бы раз? Нужно постараться, обязательно постараться, чтобы ему понравилось...

Мягкая улыбка освещает мужское лицо, делая его словно нечеловеческим.

— Спасибо за твою честность.

Он тянется рукой к моему лицу, прильнуть щекой к его ладони, чуть потереться... это получается так легко, словно само собой. Поцелуй в сердце ладони — правильно, вздрагивай... такого не ждешь от девственницы, от нее ждешь страх, зажатость, неловкость... Тело, стряхнувшее с себя напряжение, наконец вспоминает, что нужно делать — мягко и медленно заползти в его объятья, прижаться щекой к груди. Его сердце бьется спокойно и ровно, но ничего, это быстро пройдет, особенно если коснуться его вот здесь... и вот так...

— Перестань... пожалуйста... - выдыхает он, останавливая мои ладони.

Холод окатывает внутренности. Ошиблась? В чем?

— Простите... я сделала что-то не то, господин?..

— Нет... нет, все то, все так... просто это... - он нервно улыбается и проводит рукой по волосам. — Тебе не нужно так сильно стараться... постараться нужно мне, чтобы все прошло хорошо...

О боги… чем мне расплачиваться потом за эту удачу?..

Все мысли — эти и другие — вымываются, когда он снова кладет руку на щеку, обхватывает шею и притягивает к себе. Легкие поцелуи, словно касание первого снега, покрывают лицо, губы, шею... у ключицы он задерживается, долго и шумно дыша — от его дыхания мурашки по телу и твердеют соски. Он отчего-то не торопится их трогать, не торопится раздевать меня — вместо этого отстраняется и сам снимает рубашку. На груди — приметный шрам-звездочка у самого сердца. В ответ на непроизвольное касание к нему он вздрагивает и стонет едва слышно.

— Простите... больно?

— Нет... это место... просто очень чувствительно...

Степень чувствительности уже видна даже сквозь штаны. Крупнее среднего... не самый лучший вариант, но с учетом прочего...

— Я могу… снять твое платье?

— Конечно...

Выскользнуть из ткани — и окунуться в его тепло и нежное касание. Аран склоняется надо мной, бережно и с каким-то неуместным трепетом касается плеч, поднимает мои руки над головой и нежно ведет кончиками пальцев по внутренней стороне... дышать становится тяжело, и первые постыдные стоны вырываются из груди уже спустя пару минут, когда он обводит подушечками пальцев мягкую выпуклость груди и чуть сжимает.

— Не больно?

— Ммм... нет... нет, господин...

— Не называй так…

— Простите...

Все яснее и твёрже давление к бедру, хочу потянуться к нему и сделать что должно — он останавливает мои руки, переплетает пальцы и снова заводит за голову.

— Ты ничего не делаешь. Делать буду я.

... И он делает.

Когда тело становится теплым и отзывчивым, его руки обретают силу и настойчивость, а губы — жадность; жадность эта несдержанная, словно звериная, он целует урывками, словно кусается, искры пуская под кожу, искры эти сливаются друг с другом, все тело затягивая своей жалящей паутиной. Он целует и лижет везде, где может дотянуться — а дотягивается он везде. Когда обнаженное тело покрывает меня своим жаром, все мое существо словно собирается в одну точку. Весь мир и все мое тело словно становятся одним целым и осознаются, осязаются мной, все обостряется до предела. Сейчас это произойдет. Сейчас моя жизнь пересечет эту черту, сейчас, вот сейчас...

Аран сжимает мои пальцы и подносит к губам. По очереди их целует, потом слегка приподнимается — и вот он там, внутри.

-..!

Меня хорошо учили — я уверена, лицо не выражает и капли той беспомощной, обидной боли, которую испытывает тело. Вот и все... вот оно и случилось...

— Прости... - шепчет мужчина мне на ухо хрипло и неровно. — Я... я подожду...

Слезятся глаза — от боли?.. а где именно болит?.. Аран обнимает меня — как будто мало того, что он уже сделал — гладит по голове и ждет. Ждет бесконечно долго, хотя сам от нетерпения уж мелко подрагивает. Так, хватит. Подбери сопли, курица. Это клиент, и он заплатил не за то, чтобы просто лежать.

Я обнимаю его, прижимаясь чуть крепче — безусловный сигнал, который должен быть понят однозначно. И он его понимает — начинает медленно двигаться внутри, от жжения слезы текут по лицу, клокочет в груди... больно... я знала, конечно же знала, что будет больно, даже примерно представляла,как именно...Но быть готовой до конца, наверное, невозможно.

— Прости... прости... прости, пожалуйста... - как заведенный шепчет Аран, пока я молча обнимаю его за плечи, прячу лицо... скорей бы закончилось... скорей бы все... Он на мгновение отстраняется, ищет мой взгляд и, найдя его, тут же останавливается.

— Боги, все так плохо?

— Н...нет... прошу, продолжайте...

— Издеваешься? Как я могу это делать, когда ты плачешь?

— Я не... - голос срывается, звучит высоко и ломко.

— Так, хватит, — он садится, ищет покрывало и заворачивает меня в него, как в кокон. — Ну все, все... все, больше ничего не буду делать... это была ужасная идея... прости меня... надо было что-то придумать...

Внутри все кипит и кипит, колючее, ядовитое, жалящее... Слезы текут по лицу градом, хотя телу не так уж и больно... ему бывало стократ больнее, но от полученной ласки и заботы с каждой секундой все хуже и хуже. Аран обнимает меня и что-то бормочет, но слов его уже не слышно.

То, что в наивности своей я приняла за удачу, только что стало моим проклятием.

1-3

Аран уходит утром — тихо и не прощаясь. Рассвет заливает серостью голые стены, кровать и комод с инвентарем, до которого никто не добрался. Хозяйка смотрит испытующе, но ничего не говорит — раз клиент не пожаловался и не потребовал деньги обратно, то все в порядке. Она меняет жетон на моей цепочке с белого на красный и сухо произносит:

— Сегодня отдыхаешь. Вечером пойдешь к цирюльнику, а завтра с восьми — в общую.

— Слушаюсь, госпожа.

Ну вот и все.

В груди еще колет сухое тепло, тело еще помнит, что с ним обошлись ласково, с заботой. Тело быстро это забудет.

... Чтобы попасть в общую комнату на первом этаже, нужно заплатить только за вход — и можно пользовать девушек в ней сколько угодно и как угодно. Второй этаж уже подороже, там платят за часы с конкретной проституткой. Перейти на второй этаж — значит получить отдельную комнату, не спать и не работать со всеми вместе в одном помещении. Мечтать о таком... не с моей внешностью и талантами. Что бы там госпожа ни говорила на торгах, а потенциал у меня ниже среднего — худая, невысокая, маленькая грудь, не особо выразительное лицо... Разве что пою действительно неплохо, но как справедливо заметил господин Мукос, в нашем деле это вторично. Так что работать мне в общей комнате, пока какой-нибудь проходимец не одарит меня сифилисом или чем покруче... а уж о третьем этаже, на котором живут самые дорогие проститутки, даже мечтать не стоит. Их даже учат отдельно от других, и представить страшно, сколько стоит такая девственница.

Я спускаюсь по лестнице вниз, когда слышу сдавленный всхлип — пролетом ниже на ступеньках сидит Веслана.

— Эй... - окликаю неуверенно. — Ты как?

Она отмахивается, и взгляд обжигают багровые пятна на белой мякоти плеч. Ворот платья ее весь в затяжках, всегда идеально лежащие волосы словно перекручены жерновами. Кажется, ей повезло куда меньше моего… Я присаживаюсь рядом и легонько обнимаю ее за талию.

— Все так плохо?

— У... угу...

— Бил?

— И бил, и...всеперепробовал, — Веслана поднимает на меня заплаканное лицо, и у меня внутренности слипаются в комок — все левая половина посинела и отекла.

Вот тварь. Чтоб тебя черти в аду так же имели.

— Да это все ерунда, — продолжает она тем временем. — Милка... Милку...

Милана? Глупая мечтательница, которая надеялась в борделе встретить свою любовь? Надеялась упорхнуть отсюда в прекрасное светлое будущее? От ее наивности сводило зубы, но жажда жизни, другой, счастливой жизни — штука опаснее чем сифилис. И бесконечное раздражение шло рука об руку с завистью, ведь у меня даже этой её надежды — пустой, глупой и бессмысленной надежды на будущее — даже её не было.

— Что... что с Милкой?..

— Забрали... вещи ее утром... забрали из общей... я пришла пораньше... а там уже Жильер ее вещи собирает... говорит, не будет она тут работать...

— Погоди... ее что... ее выкупили или?..

— Она в соседней комнате была, — продолжает Веслана, словно не слыша, опухшие от слез глаза ее как щелочки. — Лест, она так кричала... так кричала... а потом перестала... просто замолчала и все... ни звука больше...

Твою мать.

— Так она… её…

— Не знаю, ничего не знаю, просто сказали — не будет работать… и все…

— Может, просто забрали? — не хочу, не могу думать о том, как легко, почти нелепо может оборваться чья-то жизнь… имояжизнь тоже.

— Не знаю… кто ж нам расскажет? Ты сама как?

Уж точно лучше, чем Милка. Мне стыдно — перед ней, перед Весланой, стыдно за свое везение, в котором нет ни их вины, ни моей заслуги. Мысли эти как ржавчина разъедают голову изнутри — хочется сунуть в нее руку и протереть как следует.

— Сносно. Пошли, сделаем тебе компресс.

Я подхватываю Веслану под локоть и тащу вниз, на кухню. Там вечно хмурая Жильер — черты лица ее словно слиплись от жира и копоти — дает нам примочки и кашу. Ужин вчера нам не полагался, чтобы животы остались плоскими на торгах, да и так кусок в горло никому не лез.

Мы как раз доедаем, когда на кухню заглядывает Майрин — счастливая обитательница третьего этажа. Ходили слухи, что её отдали сюда за долги и сама она из какого-то обнищавшего рода. Это вполне объясняло яркую внешность — высокая, черноволосая, голубоглазая — и на редкость сучий характер.

— О, примите мои поздравления, — произносит она, легонько опираясь на дверной косяк. Платье на ней стоит дороже чем любая из нас — после потери девственности, разумеется. — Надеюсь, вы будете также старательно трудиться,не покладая рук.

Выдра. Её приводили нам в пример как мастерицу возбудить мужчину без прикосновения руками к причинному месту, и она страшно этим гордилась. Нам же, гусятам без рода и племени, скорее всего действительно придется очень много работать руками.

Веслана зло косится на Майрин, но молча жует, и та воспринимает это как приглашение.

— О, а что это? — указывает она на синяк. — Бедняжка, первый раз не удался? Одолжить тебе мою пудру?

-...

Краем глаза замеченное движение — Веслана сжимает руки, в глазах ее стоят слезы. Она же сейчас натворит дел...

— Хотя на твое личико всей моей пудры может и не хватить... попроси муки у Жильер, она сегодня как раз в настроении.

— Майрин.

Она переводит взгляд на меня — словно иглы впиваются в глазницы. Я молча беру кухонную тряпку, склизкую и вонючую, не спеша подхожу к ней... настолько уверенная в собственной неприкосновенности, она даже не отшатывается, когда я без замаха провожу этой тряпкой по её лицу и сую за пазуху.

— Ты от клиента? Оботрись, от тебя воняет.

…. Ох и визгу было... сначала Майрин, потом Жильер, потом хозяйка... мои

— Ну зачем ты так, Лест?

Веслана смотрит с укоризной и протягивает мне засахаренную клюкву. Терпеть ее не могу, но беру — обидится же. Мы сидим во флигеле, на самом верхнем этаже. Из него хорошо видно город — дымящийся фабриками, покрытый копотью — и солнце, что медленно стекает в его черное жерло. Еще по-зимнему холодный воздух струится из открытого окна, остужая мои несчастные пятки. Раньше мы часто сидели здесь втроем, и сидеть с одной только Весланой как-то странно и немного неловко. О чем мы говорили? Милана все строила свои воздушные замки, Веслана ей поддакивала, а я? О чем с ними говорила я?..

— Может, в следующий раз подумает, прежде чем пасть разевать.

— Все равно ты это зря... она злопамятная...

— А я просто злая.

— Да ну, брось... кого ты обманываешь...

Я опускаю голову на руки, скользят по плечам непривычно короткие волосы. Последний закатный лучик, мигнув многоцветно, исчезает в густой черноте. Скоро уже пройдет фонарщик, и узкие душные улицы квартала развлечений заполнятся народом. Скоро мне нужно будет спуститься вниз, переодеться в свой пока единственный рабочий наряд — пышная юбка и корсет на голое тело — накрасить губы и застегнуть на шее подвеску с красным жетоном. Мое время сгорает, как сухая лучина — ярко и мучительно быстро.

— Как думаешь, что с ней всё-таки стало?

— Не знаю. Надеюсь, всё-таки выкупили.

— Хорошо бы так... Эх, вот бы и меня кто-нибудь...

-...хорошо бы.

... Мы обе прекрасно знаем, что нас никогда не выкупят.

//Надеюсь, что текущий статус главной героини (назовем это так) не оттолкнет вас от прочтения, тем более что он довольно быстро у неё поменяется:)

1-4

Ритмичный хлопающий звук — словно маятник часов. Подчиненное ему, дергается тело — вперед и назад, вперед и назад. До ссадины впивается в спину жесткая складка ковра, страшно замерзли руки, а еще — стопы; чуть покачиваясь над головой, запыленная лампа выжигает глаза. Увести их в сторону — на искривленное женское лицо, щекой вжатое в пол. Мы встречаемся взглядом и, не сговариваясь, тянемся мизинцами, цепляясь друг за друга в попытке удержаться над бездной.

— Эй, ты там уснула, что ли? Давай, шевелись!.. переворачивайся!..

И все равно в неё падаем.

...Под утро тяжелее всего. Под утро приходят те, кто сам работает ночью — а добрую работу ночью не делают. Такие никогда не идут на второй этаж, у них просто нет на это денег, и они довольствуются теми, кто ждет в общей комнате...

Холодная вода из таза пахнет чем-то едва уловимо — надеюсь, никто не подмывался из него до меня? Стягивает кожу бедра сукровица, она сочится всякий раз после соития, и девушки в шутку называют меня вечной девственницей. Нет, все-таки чем-то от воды пахнет… ааа, плевать… Я опрокидываю таз над головой и вся мгновенно костенею, но хотя бы снова чувствую тело своим.

Хлопок двери, торопливый шаг — в мойню заходит Веслана. Быстро отводит взгляд, набирает воду и скрывается за ширмой. Три месяца назад её перевели на второй этаж — советник градоначальника оказался хоть и поганым, но очень щедрым клиентом. Он предпочитал пользовать девушку в уединении, а регулярные доплаты "на бусики и трусики" только ускорили ее повышение. Теперь, встречая ее на кухне или еще где, я не знала, что сказать — и она, судя по всему, тоже. Милана словно забрала с собой все, что нас связывало: какое-то время, особенно пока работали бок о бок, мы еще ощущали остатки этой связи, но стоило Веслане перейти на второй этаж, как пролегающая между нами пропасть расползлась куда шире, чем эти несчастные десять ступеней.

Льняное полотно неохотно впитывает воду, текущую с волос, в тусклом зеркале напротив — мешок с костями, нелепо обтянутый кожей. Неудивительно, что на него зарятся только сукины дети... Не то чтобы я не знала, что будет тяжело и больно, мы все это знали; но одно дело — видеть и слышать, как пользуют других, одно дело в адрес других слышать оскорбления с улицы… А, ладно. Идти мне все равно некуда. Продавшие меня сюда родственники так торопились отделаться от свалившейся на них сиротки, что я даже имен их узнать не успела.

В общей спальне пахнет тоской и усталостью, чуть слышны тихие посапывания и сдавленные всхлипы. Сквозь закрытые ставни сочится туман и звуки утреннего города, стелется по полу его смог и сырость. Сквозь матрас ощущается каждая трещина в полу, ноет и болит вообще все, что может болеть, голова гудящая, тяжелая, но сон не идет. Сколько уже прошло времени?.. Неумолимое, оно тянет меня волоком по земле, лицом вниз. Сколько все это будет продолжаться? Где там мой сифилитик?.. Говорят, если заболеть, можно лишиться рассудка, а в нашем деле это даже подспорье. Некоторые уже это поняли, я видела девушек, что баловались порошками и травами, становились потом такие неземные, прямо волшебные... С ними невозможно было говорить, но некоторым клиентам это даже нравилось. Не нравилось хозяйке — она вышвыривала их в передние покои, куда доступ был вообще бесплатный, и зорко следила, чтобы они не употребляли. Ломка и бесконечное сношение со всяким сбродом быстро добивала то, что еще оставалось целым после наркотика, и после передней у шлюхи было два пути: окно, если повезет — или дом душевной скорби, если не повезет.

...

-Слышала? Говорят, в город пробралось чудовище...

— Да враки это.

— Честно тебе говорю! Я слышала, как об этом говорил егерь со стражником.

— Кому из них ты сосала в этот момент?

— Егерю... а при чем тут это?

— Твои навыки явно улучшились, раз он стал болтать всякую чепуху.

— Да ну тебя!..

Шири хмурится и утыкается носом в тарелку, ковыряет содержимое и отпихивает его раздраженно. Да, перловая каша пополам с шелухой, та же самая, что и вчера, и позавчера... Пришли холода, и хозяйка начала экономить на питании самых третьесортных своих шлюх — не заставишь же Майрин отказаться от гусиной печени и медовых лепешек, а Веслану — от засахаренных ягод.

... С Шири мы не то чтобы дружили, дружить у меня вообще получалось плохо. Но её врожденное дружелюбие и открытость,

— Мне опять попался тот, поганый…. ага, с наростом в паху, гадость...

— Фу, когда они начнут нормально мыться?

— Видела новое платье у Майрин? Сколько за него отдали, догадайся.

— Смазка в этот раз совсем абы что, верно?..

Потолок над головой покрыт хлопьями копоти. Чудовище, да?

Я не очень верила в эти сказки — дескать, в лесу живут чудовища, которые пожирают людей и принимают потом их облик. Но в лесу точно было что-то нечеловеческое, что-то иное...Я была там всего однажды, и то рядом с опушкой — когда меня маленькую везли в город — но присутствие чего-то живого, как будто тысячи крохотных иголок вонзаются в тело, запомнила очень хорошо. В лесу точно что-то есть... чудовище ли? не знаю.

Знаю только, что в городе их и так полно — сотни, если не тысячи.

— Лест, тебя хозяйка зовет!

На пороге кухни одна из старших дочерей госпожи, будущая хозяйка. Ох, не к добру... Вряд ли мне выпишут премию или дадут выходной. Зовут не только меня — еще пяток вяло зевающих девушек поднимается, все как на подбор худощавые, невысокие. Кажется, я догадываюсь, зачем нас позвали — и лучше бы мне ошибаться.

... Раз в месяц к нам наведывался канцлер. Жил он не в городе, но по всем делам градоначальник ездил к нему сам, на личном экипаже. Никто толком не знал, чем он занимается, даже имени его на слуху не было. Так и говорили — господин канцлер, говорили шепотом и в сторону, словно о божестве. Сам он на божество походил мало — худой и высокий старик с прозрачными глазами, весь наглухо застегнутый, словно замурованный в свой китель. Он выбирал одну девушку, платил ее месячную выручку и забирал с собой... пару раз мне не повезло увидеть,чтоот нее оставалось потом. Канцлером нас, маленьких, пугали старшие девушки. Учись хорошо, Лест, иначе хозяйка отдаст тебя канцлеру, он заберет тебя в свой замок и скормит печень собакам. Я боялась и хорошо училась.

Только ни черта мне это не помогло.

//Возникла у меня тут мысль... *нечасто, но со мной такое бывает* А если я опубликую сразу весь текст? Как вы на это смотрите? Отпишитесь мне в комментариях, если не трудно, пяти "за" будет достаточно для принятия положительного решения;)

1-5

— Это все?

— Да, господин. Специально отобраны, чтобы удовлетворить вашему вкусу.

В обычно теплой гостиной сыро и зябко, словно в склепе. Хозяйка держит на лице дежурную улыбку, но я замечаю легкое подергивание у нее в виске. Она и сама боится канцлера — может, ее в детстве тоже им пугали? Какой бы зрелой ни была хозяйка, канцлер выглядит древнее самого леса, окружающего город.

— Ну что ж...

От ужаса у меня самой пульсирует в висках, сводит горло и живот. Дышать как можно реже, не двигаться, ни единого движения, даже самого малого... Канцлер медленно скользит вдоль нашего рядочка, то одной поднимет подбородок, то другой... Девушки мелко дрожат и едва слышно всхлипывают, но хозяйка не делает им замечаний.

Остановившись передо мной, канцлер не торопится протягивать руку. Перед глазами уже плывет от напряжения, когда старик разворачивается ко мне спиной и сухо бросает хозяйке:

— Эта подойдет. Отправите завтра. Как обычно.

— Слушаюсь, господин.

Эта? В смысле — эта? Он обо мне? Он выбрал... меня? Рядом раздаются вздохи облегчения, а в ушах рокочет и гудит, все сильнее и сильнее заглушая все прочие звуки. Поднимая глаза, я встречаю свою смерть — беспощадную в своем неумолимом равнодушии. Торопливо хлопает дверь за другими девушками, пока внутри разгорается что-то страшное, что-то чудовищное. Сквозь беззвучный вой из груди тяжело вырывается:

— Госпожа... госпожа, прошу вас...

— Замолчи, — выцеживает она сквозь ледяной оскал прилипшей улыбки.

— Умоляю...

— Заткнись сейчас же!..

Свистит и обжигает лицо, на миг темнеет в глазах. Судорожным жестом вытирая о юбку ладонь, хозяйка косится на канцлера с ужасом, и лицо её почему-то страшно искажается, становясь отражением в мутной воде. Она отдаст меня... точно отдаст...

— Я же... принесла вам целый рубин... госпожа, помните?..

— И ни гроша сверх после него! Ты что, надеешься еще, что он вернется? Идиотка! Да кому ты нужна, без своей девственности?!

Ждала?.. Я?

Эхом катится ее истеричный вопль, пелена перед глазами смазывает женское лицо. А ведь и правда... ведь и правда ждала. Каждую секунду, что была в сознании... чертовых полгода в этом аду ждала, что он вернется. Что снова придет, улыбнется мне, возьмет за руку... погладит по голове, прижмет к себе, укроет и спрячет от всего мира... ждала и надеялась, что исчерпала ещё не всю свою удачу.

И дождалась канцлера.

— Я так понимаю, — звучит глухой, словно застегнутый на все пуговицы голос, — что имеет место быть некая драматическая история?

— Прошу прощения за эту сцену, господин... - голос хозяйки трескается от напряжения. — Эта шлюха невесть что о себе возомнила лишь потому, что ее девственность дорого купил какой-то чудак... Не переживайте, она хорошо воспитана и не доставит вам хлопот. Мы пришлем ее вам в установленный срок.

— Надеюсь на это. Ваши часы отстают на полторы минуты. Извольте это исправить.

— Конечно, сейчас же позову мастера... прошу прощения...

Канцлер еще раз обводит меня взглядом, кивает и уходит, не прощаясь. Едва за ним закрывается дверь, как ноги подламываются, но боли в коленях нет — нет вообще ничего.

— Что расселась?! А ну живо вставай! Что ты тут устроила?! Не приведи боги он пожалуется... или потребует замену... я сама с тебя шкуру спущу и оставлю в передней!..

Внутри пустота и гул — он то нарастает, то стихает снова. Я плохо соображаю и почти не запоминаю, что происходит дальше. Кажется, меня куда-то волокут, долго и тщательно моют, выщипывают волосы на теле и оставляют в серой каморке под лестницей. Из пепельного полумрака перед глазами медленно проступают ладони, ярко-розовые после мытья, поднос со сладким хлебом и молоком на полу, а на постели — новое платье и туфли. Бордельной шлюхе не положена обувь, куда ей ходить? Туфли давали только в двух случаях — если находился милосердный и достаточно богатый клиент, чтобы выкупить ее... или положить в ящик вместе

Скользит ладонь по парчовой ткани — в жизни не носила ничего дороже — и натыкается на выпуклость в кармане. Это еще что такое? Сверток?.. С хрустом разворачивается бумага, на колени падает пузырек с прозрачной жидкостью — и записка.

"Пять капель — заснешь крепко. Десять — парализует. Весь пузырек — не проснешься".

Я принюхиваюсь — вербена и жимолость. Только одна проститутка в этом доме носит такие духи и может достать эти капли. Зачем ей это? Подставить меня хочет? Или же... Перед глазами всплывает холеное лицо с голубыми глазами — полное безумия и свирепости.

... Кажется, это было три года назад. Майрин привела с улицы девочку, такую же чернявую как и она сама. Долго выслушивала отповеди хозяйки, чтобы потом заявить — или девочку оставляют, или она первому же клиенту оторвет его причиндалы. Девочку оставили, Майрин возилась с ней словно с родной сестрой... может, не словно. Девочка выросла и начала работать, плохо у нее получалось, и когда к нам в очередной раз наведался канцлер, ее отдали — хозяйка не простила такого непослушания даже самой дорогой своей проститутке. То, что осталось от несчастной, вернули через две недели в закрытом гробу. На похороны я тогда не ходила — лежала с лихорадкой — но поговаривали, будто с Майрин что-то сделалось после них, она стала... другая. Но тень прежней её все еще ходила следом, то и дело выглядывая из глубины опустевших, кукольных глаз.

Я падаю спиной на постель, чуть скрипит и пружинит она, отдавая в воздух облачко сухой пыли. Боги, как умирать не хочется…вот такне хочется. Скорчившись придавленной гусеницей, подношу склянку к глазам — чуть переливается на свету. Тоже не самая ласковая смерть, но уж если выбирать...

Раздается где-то вдалеке гул — снова лес кричит. Звук этот прокатывается над городом, словно вал тяжелых дождевых облаков; надрывный и жуткий, от него просыпаются в колыбелях дети и портится молоко. Говорят, так чудовища воют, когда голодны. Осенью и зимой этот гул слышен чаще, и люди туда почти не ходят — только большими отрядами охотников, с ружьями и собаками. Мысль, зарожденная во мне темнотой и этим звуком, поначалу пугает до гусиной кожи — но лишь поначалу.

Воет и воет вдалеке невидимое чудовище — но мне уже не так страшно.

1-6

— Канцлеру не перечь, не переспрашивай, все исполняй сразу же и без разговоров.

— Слушаюсь, госпожа.

Провожать очередную жертву — считай, покойницу — выходит пол нашего дома. Случайные прохожие глазеют на толпу проституток недоуменно, но завидев экипаж с известной эмблемой, тут же ускоряют шаг и отворачиваются. Черный, лакированный, спицы позолочены, внутри обивка из темно-зеленого бархата... многие бы дорого отдали за такой экипаж — и еще дороже бы заплатили, чтобы никогда не садиться именно в этот.

— Голову не поднимай, молчи, пока не позволит говорить... все ясно?

— Все ясно, госпожа.

Практически все в толпе прячут глаза, кто в земле под ногами, кто — на другой стороне улицы. Каждая прячет что-то своё — жалость, страх, отчаяние... и облегчение. Хвала богам, что это не я. Хвала богам, что он выбрал тебя. Никто в толпе не плачет — только добрая Шири шмыгает носом. Я поднимаю глаза выше — дергается занавеска на втором этаже. Приди она меня провожать, что бы я ей сказала?.. что обижена, зла на нее? Так ведь это неправда... ни злости, ни обиды нет внутри — только сухо колет в глазах и горле.

Веслана не пришла — зато впереди всех моих уже бывших товарок стоит Майрин, оттягивая на себя половину внимания. С распущенными шелковыми волосами, в небрежно наброшенном на плечи платке из дорогой шерсти, слегка томная после ночи со своим любимым клиентом, она вся пропитана похотью и восторгом от собственной похотливости — но в глазах таится тоскливый зверь, уже отчаявшийся вырваться на свободу. Когда хозяйка жестом подзывает охрану, Майрин внезапно делает шаг навстречу.

— Могу я попрощаться с Лестеей?

-...Только живо.

Она приближается, меня на миг окутывает ароматом жимолости и чуть влажным теплом чистого женского тела. Ее шепот раздается прямо над ухом.

— Пузырек.

— Да.

— Удачи.

Она разжимает руки, отступает и отворачивается — мажет по лицу мягкий локон. Фырчит и трясет головой черная лошадь, хлопает по ее шее возница, весь какой-то невыразительный и безликий. Невысокие дома, мостовая, ограды — все кругом безликое и черно-серое, мое ярко-красное платье на этом фоне — словно воспаленный нарыв. Вонзается в щеку первая капля холодного осеннего дождя, за которой, чуть помедлив, едва слышным шелестом по мостовой покорно следуют другие.

— Давай, пошевеливайся, — сжимаясь на плече, пальцы хозяйки дрожат от тревоги и раздражения. — Канцлерне выносит,когда опаздывают. Балдог, отвечаешь головой.

Толчок в спину — и черно-зеленое чрево экипажа поглощает меня с головой.

... Всего в моем кортеже четверо — Балдог, двое его подчиненных, похожие друг на друга как два мостовых булыжника, и человек канцлера, такой же бесцветный и душный, как его хозяин. Мы быстро покидаем пределы города — уже спустя полчаса в окно экипажа видна обочина дороги и дикий лес, вплотную к ней подходящий, словно дорога эта острым ножом пронзила его темное чрево. Жуткое чувство присутствия чего-то живого и недоброго сковывает все разговоры, обычно громкие и грубые мужчины молчат как рыбы об лед. Темные рыхлые облака почти касаются верхушек столетних елей, опустивших к земле свои тяжелые лапы, ни звука не слышно, кроме лошадиного цоканья да грохота колес по брусчатке. Когда экипаж забирает влево и вдалеке показывается просвет, я набираю в грудь побольше воздуха.

Сейчас.

— Простите, господин Балдог...

— Чего тебе? — отзывается он неохотно.

— Мы можем на минутку остановиться?

Бульдожья морда охранника словно идет трещинами.

— Ты больная? Зачем это?

— Мне неудобно говорить... но мне нужно… ммм… по малой нужде. Я быстренько, до куста и обратно.

— Терпи. Недолго осталось.

Черт-черт-черт…

— Мне очень-очень надо... я не дотерплю... и опозорюсь прямо перед канцлером... что госпожа тогда скажет?..

— Что ты идиотка и сама виновата.

— Прошу вас, — отчаяние в голосе уже не надо подделывать. — Пожалуйста, всего на минутку... можете постоять рядом... ну куда я денусь, лес же кругом?

Словно в подтверждение моих слов ветер доносит далекий гул, от которого мороз по коже идет. Тело содрогается само собой, и это

— Ладно. Но живо, туда и обратно.

— Спасибо вам огромное!

Спину сверлят несколько тяжелых взглядов, но под лесную сень никто за мной не идет. Даже не верится, что получилось так легко... что это ни разу не легко я понимаю почти мгновенно, стоит древесным кронам сомкнуться над моей головой. Темные кустарники щерят голые ветви словно прожорливые пасти, устланная прелой листвой и мхом земля пружинит под ногами, глазеет на меня отовсюду черными рытвинами, изрытые дуплами стволы беззвучно кричат... в них что-то есть?.. что-то живое?.. Темнота кругом темнее, чем должна быть, воздух тяжелее, чем должен быть, дышать с каждой секундой все трудней и трудней. Первозданный и ничем не объяснимый ужас поднимается из глубины тела, все затапливая собой, мне не хотелось в туалет ровно до этого момента, но теперь не помешало бы...

— Давай пошустрее там!

Охвативший меня дурман рассеивается практически мгновенно. Ну чего я так испугалась, темного леса?..

— Эй, ты там еще долго? Эй!.. а ну стой!

... когда есть вещи куда страшнее темноты.

...

Приближение к границе Бьорн чувствует задолго до того, как слуха касаются человеческие голоса и лай. Далеко забрались, жить надоело?.. кого они загоняют на этот раз? Жадные до крови существа, лес и так дает им достаточно для выживания, но нет, нужно еще забавы ради загнать несчастное существо и вывесить потом его шкуру как трофей... а если бы человеческую кожу кто-то так растянул ради украшения?..

Крики усиливаются, слышен плеск воды... а вот это уже другое дело. Кто-то решил перейти границу? Такого давно уже не случалось... наверное, стоит выйти, припугнуть немного. Он тяжело поднимается, стряхивает с себя листву и ненужный облик, и голос леса сразу становится яснее.

— Иди туда.

— Да я и так уже...

Река гудит, река недовольна. На другом берегу её — люди и псы, режущие слух голоса долетают до него обрывками слов. Тело... покойница...

— Забери её.

— Кого?

И тогда он видит.

Видит молодую женщину и кровь на её спине, чувствует запах ее смерти — и все виденное им раньше теряет смысл и значение. Вой, рожденный из глубины его сути, сотрясает лес, сотрясает небо и землю. Врассыпную бросаются собаки и люди, но этого Бьорн уже не видит.

1-7

//Благодаря пяти солнышкам, поддержавшим мою идею, решение принято. Я отправляю свое детище *иначе о своих работах думать отказываюсь* в свободное плаванье, отправляю и вас вместе с ним. Жду всех вас в конце пути, на котором, смею надеяться, будет много обретений (как любит говорить мой любимый литературный блогер). Приятного чтения =3 //

Медленно стекает по лицу что-то горячее, касается скул, носа, рта... горько!.. катится жар по горлу и вниз, расходится по телу, оно ощущается сразу всё полностью, с ног до головы — вместе со всей своей болью. Стон рождается в груди и в ней же гаснет, моих губ снова касается что-то горячее, жаром жизни наполняя тело... чередуясь с холодом, обжигающее касание словно повторяет ритм сердца, ритм дыхания.

Плеч касаются... руки? Нет, не руки... хочу посмотреть, открыть глаза, но они и так уже открыты, я что, ослепла? Отчего так темно?.. Что-то трогает меня, что-то живое... не человек...

—Проснулась...

— Да... Проснулась...

Голоса... голоса звучат словно внутри...боги, что происходит?..

— Боится...

— Пусть спит.

— Да... пусть спит...

... и я засыпаю.

...

Просыпаться тяжело и больно — гудит голова, гудит тяжелое, словно чужое тело. Надо мной — бревенчатый потолок, на балках его висят гирлянды трав и корешков. Я пытаюсь приподняться на постели, когда раздается голос, скрипучий как плохо смазанные петли:

— Тебе нельзя вставать. Лежи смирно.

Старая, очень старая женщина стоит у изголовья. Таких старух я в жизни не видела, она похожа на корягу, шутки ради нацепившую платье. В руках у старухи миска, от миски идёт пар.

— Пей.

Горечь, тронувшая губы, кажется знакомой, во сне она стекала по горлу, а за ней... Я оглядываюсь — незримое присутствие словно тысячи нитей проходит сквозь все мое тело. Здесь есть кто-то ещё... вот только здесь — это где?

— Меня зовут Астейра. Это мой дом. Тебя нашли мои дети.

— Дети? Нашли?..

— Подобрали на берегу реки. Тебя нужно лечить, ты очень больна.

На берегу реки... накаком именноберегу?

Старуха ставит опустевшую миску на стол и снова поворачивается — мне мерещится скрип.

— От кого ты так бежала, девочка?

Ответить правду или солгать? Почему-то мне кажется, что она все равно узнает, а лгать тому, кто спас тебе жизнь...

— От чудовища.

Старуха кивает так, словно именно этого ответа от меня и ждала.

— У тебя получилось. А теперь спи.

Мне хочется возразить, хочется расспросить её, но веки тяжелеют, и меня снова утягивает темнота.

...

Астейра жила в этом лесу дольше, чем все остальные — кто остальные, я не решилась спросить. Но в то, что она действительно давно здесь живет, верилось без особого труда — хижина выглядела так, словно выросла из земли вместе с деревьями вокруг, а потом завела себе хозяйку под стать, чтобы не было так одиноко. О себе старуха почти не говорила, но и сама не расспрашивала. Даже молчаливая, она пугала неуловимым шлейфом своей инаковости: во всем, что она делала, как двигалась и даже просто поворачивала голову, было что-то нечеловеческое. Может, просто чудилось?..

Что пробуду я здесь еще долго, понятно стало на третий день после пробуждения. Все попытки подняться самой заканчивались искрами перед глазами, в груди ломило так, словно в ней не осталось целых костей. И тогда хлипкая на вид старуха неожиданно туго обмотала мои ребра и долго водила над ними ладонями, что-то бормоча себе под нос. Тепло, идущее от них... оно тоже мне чудилось? После она снова дала мне какие-то травы, вкус их был мне незнаком — может, от этих трав мне все время казалось, что рядом есть кто-то еще?..

Присутствие это не покидало даже во сне; я ощущала чей-то взгляд практически постоянно, иногда мерещилось касание к коже. На мои робкие расспросы Астейра лишь поджимала губы, но ничего не говорила. Её дети, которые якобы принесли меня сюда, так и не появились — были ли они на самом деле?

Первые дни я все прислушивалась — не раздадутся ли голоса, лай собак? Ищут ли меня вообще? Если ищут, вдруг с минуты на минуту найдут? Найдут, потащат и бросят в ноги канцлеру... Что он сделает

В ночной темноте слышно дыхание леса — живое и мыслящее существо, оно окружает хижину, прижимается к окнам тысячью глаз...слушай, слушай... смотри, смотри... видишь? мы здесь... мы рядом...я лежу и боюсь сделать вдох, лишний раз шевельнуться, тону взглядом во мраке потолка, задыхаюсь в нем...не бойся, не бойся...как же страшно... хочется глаза закрыть, уши закрыть, сжаться в комок... кто здесь? кто-то кружит вокруг меня, мягко касаясь лица и ладоней...не обидим... не сделаем больно... не бойся…Я не выдерживаю — накрываюсь одеялом с головой и лежу так до самого утра.

Уже неясно, что хуже... что меня обнаружат — или что никогда не найдут.

1-8

Спустя примерно неделю ранним утром Астейра снимает бинты и неожиданно велит мне лечь подогнув ноги. Долго и тщательно проминает низ моего живота, и я невольно морщусь от окатывающей его боли. Старческое лицо почти ничего не выражает, когда она отходит и ополаскивает руки в тазу.

— Кто тебя так?

— Что?..

Старуха кивает на мой живот.

— Кровь когда последний раз была?

— Месяца два... или три назад...

— Сильно шла?

— Очень...

Вместо положенных пяти дней я маялась с подкладом две недели, хозяйка уже собиралась лекаря звать — но тогда заболела одна из самых дорогих наших проституток, и ей стало не до меня. Стояла середина лета, в пристройке было ужасно душно, но несмотря на это и почти невыносимую боль, это были самые счастливые две недели в моей жизни — ведь во время этих дней к работе не допускали.

— А до этого?

Регулярностью мои кровотечения не отличались — хоть нам и наказали следить, мне всегда это делать было трудно. Вот и теперь я жевала губу, пытаясь вспомнить. А до этого...

— Тоже где-то так.

Астейра цокает языком и встает.

— Скинула ты, судя по всему.

Что?.. скинула?..

-Непутевые вы, девки, сил моих нет. Кто тебя хоть обрюхатил, знаешь?

Обрюхатил?.. меня? Перед глазами — десятки лиц, сливающиеся в одно чудовищное существо, несущее боль и разрушение. Кто обрюхатил? Слезы подступают к глазам неожиданно стремительно, сдавливая горло до мушек перед глазами. Как будто такая как я... как будто такая как я может это знать...

— Понятно, — вздыхает Астейра чуть сочувственно, и мне становится ещё больнее.

— Не знаю... не знаю, кто это был, хозяйка, — контуры тела ее расплываются. — Я... я продажная девка. Простите, что не сказала сразу... вы так заботились обо мне... жизнь спасли... простите...

Астейра молчит, и я успеваю мысленно умереть в овраге, когда она наконец сухо спрашивает:

— Как ты ею стала?

— М... маленькая была... отдали родственники...

— А в лесу как очутилась?

— Продали... продали канцлеру... а он страшный человек, он обратно в закрытом гробу присылает... очень страшно было... вот так умирать...

Мне больно дышать и больно говорить, голос ломается и рассыпается сиплыми хрипами. В какой-то миг собственные всхлипы начинают звучать словно со стороны, и словно со стороны я вижу, как Астейра поглаживает мою спину скупым и отрывистым жестом.

— Это многое проясняет, — говорит она, когда слезы иссякают, оставляя лишь усталую пустоту внутри. — Дашься осмотреть как положено?

Я киваю, и она неожиданно деликатно осматривает меня, потом долго копается в своей кладовой, что-то бубнит себе под нос... бродит взгляд по потолку и стенам хижины, бесцельный и бессмысленный. Зачем я это рассказала?.. Не могла соврать что-то? Хотя может, яхотелакому-то об этом рассказать... о том, как больно было и как было страшно.

— Натопим сегодня, помоем тебя как следует, — говорит старуха, неожиданно ласково касаясь щеки. — Не плачь, девочка. Наладится все.

Как никому и никогда в жизни мне хочется ей верить.

1-9

В бане Астейра меня одну не оставляет — помогает и помыться, и взобраться потом на полоки. В душноватом полумраке тело становится тяжелым и непослушным, и я очень долго лежу, пока из меня вместе с потом выходит "скверна". В воздухе витают запахи трав — острые, терпкие, густые, они пропитывают меня насквозь и кажется, порань руку — из нее не кровь, а зелень теперь потечет.

— Вставай потихоньку, платье я тебе оставлю.

— Спасибо.

В предбаннике небольшое зеркало — я невольно цепляю взглядом свое отражение. Скелет скелетом, пропали даже те немногие округлости, что у меня были. Сама собой ложится рука на низ живота, где оказывается был ребенок — а я даже не знала об этом. Вырастая в борделе, к таким вещам относишься спокойнее, но мне все равно не по себе от этих мыслей.

Извернувшись, я пытаюсь рассмотреть спину, но ничего на ней не вижу. Эхо выстрелов еще звучит в ушах, призрак боли гуляет в теле, но следов от ранения на нем не видно. Что со мной сделала Астейра — и она ли это сделала? Кто все-таки принес меня сюда? Реки поблизости нет, повсюду глушь, а значит мы далекона тойстороне леса, где по слухам обитают чудовища. Сидя в городских стенах легко отмахнуться, назвать это сказками, но среди старых темных деревьев, густых кустарников и живой тишины поверишь во все, что угодно.

Быстрые осенние сумерки стремительно поглощают остатки дневного света, я тороплюсь к хижине, пока еще разбираю узкую тропку среди деревьев, и уже на пороге слышу внутри незнакомый мужской голос. Тело мгновенно покрывается изморозью — ни вдохнуть, ни шагу ступить. Кто-то пришел? Кто это? Это за мной пришли?.. К двери приближаются шаги, и я отшатываюсь, падаю, начинаю отползать, когда она распахивается и на пороге показывается старуха. Удивленно опустив ко мне взгляд, Астейра произносит:

— Ты что это тут расселась?..

— А... а... там...

— Сын мой вернулся. Заходи, не бойся.

Ах, сын… То есть он все-таки существует? Я неловко поднимаюсь, отряхиваю платье — жалко, чистое было — и робко следую за ней внутрь. В единственной комнате непривычно светло, источник света не видно — зато виден сидящий за столом мужчина. Он кажется до невозможного огромным; весь какой-то темный, словно его не женщина родила, а сама земля. Темные глаза по-звериному цепкие, челюсти плотно сжатые, смотрит чуть исподлобья, не моргает... Это вот он принес меня сюда?

— Бьорн, — глухо звучит тяжелый голос.

— Ле... Лестея.

Он кивает, больше ничего не говорит, а я от напряжения уже взмокла сильнее, чем в бане.

— Садись, чего стоишь, — Астейра чуть подталкивает меня в спину. — Ужинать будем.

Я медленно и как можно мягче ступаю к столу. Нужно успокоиться, что я, крупных

— Ешьте. А то остынет.

Передо мной — тарелка с густой кашей. Потихонько тянусь к ней, украдкой наблюдая за мужчной — он наконец-то взгляд свой опустил. Едим мы молча, удушающую тишину лишь слегка разряжает редкий стук ложек о тарелки. Я стараюсь не делать резких движений, не издавать вообще никаких звуков; давящее присутствие, которое и раньше ощущалось, но было незримым, теперь стало зримо — но от этого легче не сделалось. Тем паче, что рядом все равно есть кто-то еще, кто-то продолжает наблюдать из тени, или у меня уже повредился рассудок от этого леса и его обитателей.

— Спасибо.

Бьорн отодвигает пустую тарелку и поднимается — боги, до потолка макушкой… Где он спать будет? Единственную постель сейчас занимаю я, Астейра спит на печке, а этот громадина?.. Где его можно пристроить?

— Баня еще теплая, сходи помойся, — велит ему мать, а я про себя надеюсь, что там он и останется на ночь.

— Ты его не бойся, он очень добрый, — говорит мне старуха, когда за мужчиной закрывается дверь. — Он тебя не обидит, не так воспитан.

Спорить с ней не хочется. Большинство посетителей второго и третьего этажей были из хороших, обеспеченных семей, получившие образование и надлежащее статусу воспитание. Это не мешало им избивать и пользовать шлюх с извращенной жестокостью, но для своих матерей они всегда оставались самыми добрыми, самыми лучшими... Что в голове у этого молчуна, я не знаю — и ожидать от него можно все, что угодно. Ничто не помешает ему прийти ко мне ночью и потребовать платы за спасение — и у меня не будет права и силы ему отказать.

Но никто ко мне не приходит — во всяком случае, наяву.

1-10

Красный ковер на полу гостиной — замыленный и жесткий. Колени натерты, локти натерты, вжимает мое лицо в пол... кто? Капает слюна сзади на шею, обернуться — и увидеть волчью пасть.

— Давай, подмахни ему! Песик тоже хочет сучку!..

... Бесцветные глаза на высохшем, безжизненном лице. Тонкие пальцы, словно паучьи... паук плетет свою паутину — где его бабочка?.. где же она? Скрылась и прячется в тени... ничего, пауки умеют ждать... они всегда дожидаются... потому что бабочка не может жить без солнца... не может жить без света... и когда она покажется...

...Кровь... всюду кровь... на руках, бедрах... скалит пасть огромное чудище, не человек и не зверь — существо на двух ногах с головой оленя... скалится и тянет лапы...

— Мое... никто не заберет... мое у меня...

Пульсируют перед глазами цветные круги, заходится сердце в груди и кажется — сейчас лопнет. Мелко и судорожно трясется тело, мокрое от холодного пота. За окном предрассветный мрак — самое темное время — и мрак этот жадно поглощает остатки моих кошмаров. Долго еще я лежу в неподвижности, пока гул в груди и голове не стихает, пока усталый разум не впускает в себя звенящее и тихое пространство вокруг.

В комнате прохладно, я с трудом поднимаюсь и опускаю на пол босые ноги — зябкость пробирает до костей. На цыпочках иду к порогу — посидеть на крыльце хотя бы пару минут и холодом вытравить оставшуюся тяжесть. Скрипит дверь, скрипит старый порожек, когда я на него опускаюсь. Понемногу светает, из темноты постепенно проступают контуры леса — он дышит в лицо сладковатой сыростью, и впервые за долгое время действительно меня не пугает. Да разве стоит его бояться?.. За все время здесь случилось ли что-то плохое?.. Никто не тронул меня, никто не обидел, странная хозяйка странного дома лечит меня и кормит, а сын её не пришел ко мне ночью. Так действительно ли стоит бояться этого места?.. Я почти успокаиваюсь и решаю уже вернуться, когда замечаю среди древесных стволов движение, всматриваюсь — и едва сдерживаю крик, когда среди теней узнаю огромного черного зверя.

Первым просыпается тело — опрометью бросается в дом — и только потом разум. Захлопнуть и заложить дверь, к окну — боги, как близко, нужно будить Астейру, нужно что-то придумать, я понятия не имею, как отпугнуть медведя, в борделе такому не учат, но что-то же нужно… В панике оглядываюсь по сторонам, когда снаружи доносится человеческий голос, и я снова кидаюсь к окну — чтобы практически прилипнуть к нему, застыв от парализующего ужаса.

Между домом и зверем стоит Бьорн. Я слышу его голос, но не понимаю ни слова, вижу, как он заносит руку и отвешивает медведю затрещину, как нашкодившему щенку. Медведь рычит, поднимается на задние лапы, машет передними, и сердце у меня стынет. Бьорн даже не дергается, снова раздается его голос, резче и громче. Безумец… что он делает, это же зверь, животное, он же его сейчас…

Поворчав и оскалившись, медведь опускается на передние лапы и, развернувшись, все так же вразвалку уходит обратно в лес. Мужчина медленно оборачивается, и я ловлю его взгляд — спокойный и ясный, без тени страха. Я медленно опускаюсь на лавку, не сводя с него глаз.

Боги милостивые…чтоты такое, если дорогу тебе уступают даже медведи?..

...

— А ты как думала, мы же в лесу.

Я никак не думаю — сижу с ногами на лавке и стараюсь не очень громко стучать зубами. Из головы не идет картина: мужчина одной затрещиной прогоняет зверя. С таким действительно можно никого не бояться...

— Тут всякой живности хватает.

...Разве что его самого.

Бьорн заходит в дом чуть согнувшись, кидает на меня нечитаемый взгляд и как ни в чем не бывало подходит к тазу сполоснуть руки. Я увожу взгляд в сторону — привлекать внимание этого человека (человека ли?) мне не хочется. Если он останется тут жить и дальше... что мне делать? Идти-то ведь некуда. Не возвращаться же в город, где в трущобах могут пустить по кругу, а в зажиточных районах — натравить собак или того хуже. Денег у меня нет, одна только одежда и обувь, ничего толком не умею... да и вопрос, выберусь ли вообще из этого леса сама?..

Я успеваю хорошо так приуныть, когда раздается негромкий стук в дверь. Астейра хмыкает себе под нос и довольно улыбается.

— А вот и второй явился.

Второй?

-Умираю с голоду... Астейра, найдется что-нибудь поесть?.. медведя бы сейчас проглотил…

Неловко улыбаясь и почесывая затылок, в комнату заходит еще один мужчина — худощавый, ростом пониже Бьорна, светловолосый и светлоглазый. Он совершенно не похож на брата — может, не родной? В волосах веточки и листья, словно только что вылез из чащи, весь такой расслабленный и спокойный, словно в этой самой чаще не бродят дикие звери. Поймав мой взгляд, он широко улыбается, и я борюсь с желанием залезть на печку и задернуть занавеску.

— Здравствуй, красавица, — он неумолимо приближается и присаживается рядом на корточки. — Как себя чувствуешь? Получше?

— Да... уже лучше, — отвечаю с трудом, не сводя с него глаз.

Мужчина хмыкает удовлетворенно и переводит взгляд на Бьорна.

— Слышал? Она все-таки умеет разговаривать.

-... Я это знаю.

— Меня Кьелл зовут, — поворачивается он обратно ко мне. — Мы с братом нашли тебя, точнее нашел он, я так, помог немного...

Мне хочется узнать подробности, но расспрашивать не решаюсь. Вместо этого быстро поднимаюсь на ноги и кланяюсь — ведь до сих пор не отблагодарила за свое спасение.

— Благодарю вас, господин Бьорн. Благодарю, что спасли меня.

Цокает языком Астейра, замирает улыбка на губах Кьелла. Бьорн в лице не меняется, но голос его звучит тяжело и глухо.

— Забери свои слова обратно.

Я так и застываю, не распрямив спины.

— Я не господин тебе, — Бьорн поднимается со своего места, идет ко мне, дыхание само собой учащается, становится прерывистым, я хватаю ртом воздух и все никак не могу сделать вдох. Мужчина рядом со мной, я вижу его ноги, но даже не пытаюсь поднять голову. — Не называй меня так. Не благодари за то, что я сделал.

— Бьорн. Остановись, — голос Кьелла дребезжит, как натянутая струна, готовая лопнуть.

— Хочешь, чтобы тебятоже отблагодарили?

— Ты теряешь форму. Остановись.

— Остановитесь оба.

Голоса звучат внутри меня — и колени все-таки подкашиваются, ударяются ладони о пол. В груди страшная тяжесть, ее нужно вытащить, пальцы скребут по горлу, воздуха, воздуха!.. я же... сейчас...

— Простите... пожалуйста... простите... я...

Я же сейчас умру.

Жуткое, ни с чем не сравнимое давление исчезает мгновенно, словно его и не было. Я медленно поднимаю гудящую голову и вижу перед собой три силуэта, невыносимо похожих на людей — но быть людьми они не могут.

Кажется, я все-таки угодила к чудовищам.

2-1

— Прости его, девочка. Он не со зла.

Я смотрю на свои ладони — обескровленные пальцы, синеватые ногти. Меня все еще немного мутит, хотя в доме осталась только старуха. Астейра выглядит... да все так же. Но что-то неуловимо изменилось, ее движения утратили всю человечность, стали очень-очень плавными, текучими. Люди так не ходят. Люди так не сидят.

Она больше не притворяется.

— Что... что со мной теперь будет?

— В каком это смысле — что будет?

— Ну... вы же зачем-то сохранили мне жизнь... что будет дальше?..

Астейра смотрит очень внимательно, склонив голову к плечу. Выдерживать взгляд её — словно пудовую бочку на плечах.

— А чего ты сама хочешь?

Чего хочу…я? У шлюхи не спрашивают, чего она хочет. Это никому не интересно, все и так это знают — денег побольше да работы поменьше. Сама я не знаю, чего хочу, никогда не задумывалась даже, а думать теперь, когда присутствие живых существ вокруг себя чувствуется кожей... оно пугает, страшно пугает меня — но есть в мире вещи и пострашнее. Я не знаю, чего хочу — но зато точно знаю, чегоне хочу.

— Ну?..

Сделать глубокий вдох — и шепотом на выдохе:

— А можно мне остаться в лесу?

Старуха щурит совиные глаза и вкрадчиво спрашивает:

— А не боишься чудовищ?

Очень боюсь.

— Я среди них выросла

...

Раннее утро дышит в лицо серой сыростью. Застывший в ней лес молчит, только редкий стук доносится словно с нескольких сторон сразу. Блестят влажные черные стволы, бурая листва на ветвях слиплась от долгого дождя. Сильно похолодало, и ноги у меня мёрзнут — но это беспокоит намного меньше, чем...

— Я поеду... верхом на нем?

— Что-то не так?

Не так... всё. Я даже на лошади ездить не умею, а тут — олень. Огромный и черный, он косит на меня темным глазом, чуть повернув голову. Рога его шире, чем размах моих рук, до холки нужно тянуться на цыпочках. Да и ладно бы это был просто олень...

— Он же... он же все понимает, да? Как человек?

— Конечно, не волнуйся. Он будет очень бережно тебя нести.

Наверное, Кьелл думает этим меня успокоить, но добивается ровно обратного. Я смотрю на оленя, и мне все меньше и меньше хочется на него забираться.

— Нам очень далеко идти, а ты еще не поправилась. Ну хочешь, он лошадью станет? На ком тебе будет удобнее?

На своих ногах мне будет удобнее, но выбора у меня нет — дорогу через лес я и правда вряд ли осилю.

… Я и не думала даже, что мне придется что-то осиливать — до последнего была уверена, что Астейра разрешит остаться у неё. А она взяла и заявила, что уже устала от компании, и если я хочу остаться в лесу, то Бьорн и Кьелл с радостью проводят меня до ближайшего поселения — в двух днях пути отсюда — и помогут устроиться. Судя по тому, какие взгляды они периодически на меня бросают, устраивать будут в собственном доме... От этого в груди и животе становится стыло и как-то тоскливо — но я очень хорошо помню холодные глаза без намека на человечность и отрешенное лицо своей хозяйки... Выбирая из двух зол, не хочется выбирать вовсе — но только когда есть право на этот выбор.

На оленя я все-таки взгромоздилась, когда тот опустил передние ноги. Земля сразу оказалась где-то далеко, и сердце осталось под копытами зверя. Я вцепилась в его шею после первых же шагов — страшно-то как!.. даром что он разумен, что не ускачет в темную даль. С трудом оборачиваюсь, но на лужайке перед хижиной нет никого — только в небе над ней кружит огромная птица.

— Ты ей очень понравилась, — говорит Кьелл с улыбкой, бодро шагая рядом.

— Почему же тогда не позволила остаться с ней?

— Именно поэтому.

Я озираюсь вокруг — темные деревья,

— Скажите, господин Кьелл...

— Просто Кьелл, хорошо?

— А... ладно. Скажи, Кьелл... вы и правда в кого угодно можете превратиться?

— Достаточно один раз увидеть. И нет, я не съел этого человека, — он снова улыбается, улыбка вообще практически не сходит с его лица, он идет чуть пружиня, как будто земля его немного подбрасывает.

— А что вы тогда едите?

— Зависит от формы. Прыгаю зайцем — буду травку жевать, а если волком...

— А своего сородича не съешь случайно? Который… зайцем прыгает.

— Нет, что ты. Своих мы за милю чувствуем. Не своих тоже.

За милю, да?..

Проплывают мимо лица голые ветки, я склоняюсь к шее зверя, вдыхая резкий запах его шерсти. В городе такой запах не встретишь, в городе пахнет гарью, пахнет металлом и известкой… звериный запах хоть и не намного приятнее, но есть в нем что-то словно очищающее.

Убаюканная качкой, я позволяю усталости спихнуть меня в короткий беспокойный сон — и прихожу в себя, когда олень останавливается и спины касаются руки. Глаза Кьелла — совсем рядом, я вижу рыжеватые вкрапления в голубизне его радужки. Зрачки его расширены, теплое дыхание касается лица.

— Привал... не против?

Я выпрямляю затекшую спину.

— Нет... конечно нет.

Надолго мы не задерживаемся — слегка перекусываем и отправляемся дальше. Из смешанного лес очень быстро становится хвойным — за спиной остаются холодные огни кленовых и каштановых листьев, а впереди скрипят мокрыми стволами исполинские сосны. Временами слышен редкий стук капель — и больше ни звука не издает лесная чаща, мшистой землёй поглощая даже наши шаги. Я запахиваю плащ поплотнее в попытках спастись от осенней зябкости, тяжелая после сна голова соображает плохо, и я с трудом понимаю, где нахожусь.

— Кьелл... можно спросить?..

— Да, что такое?

— А город… он в какой стороне?

Приветливость на лице его словно примерзает, и мне самой становится очень, очень холодно — словно с головой окунулась в ледяную воду.

— Почему ты спрашиваешь? — с напряжением в голосе отзывается он спустя заминку. Надо было молчать… какой черт меня за язык дернул?..

— Ну... просто… хочу понять...

-...

Что-то в моем ответе ему не нравится — и Бьорну тоже, потому что олень замирает подо мной и тоже оглядывается.

—Ты хочешь вернуться?

Пальцы сжимают полы плаща. Холодно… как же тут… холодно…

— Нет. Не хочу.

—Тогда идем дальше.

Долгое время мы идем молча — повисшую тишину очень хочется чем-то нарушить, она давит на голову и горло, но я боюсь сделать лишний вдох. Проходит чудовищно много времени, прежде чем Кьелл снова ко мне оборачивается.

— Он просто очень переживает, — говорит он как будто виновато.

— Переживает? О чем?

-...что ты захочешь уйти.

— Почему?..

— Как бы тебе объяснить...

Олень делает всего одно движение головой — с его рогами больше и не надо — и Кьелл со смешком отпрыгивает в сторону.

— Понял, понял, молчу.

Мне и самой уже не очень хочется знать. Ясно, что я зачем-то нужна им, не просто так же меня решили сначала спасти, а потом забрать в свой дом. Я ничего о них не знаю — как они думают, как чувствуют... А если эти их слова и все, что они мне показывают — просто личина, притворство?..

Сумерки опускаются быстрее, чем мы добираемся до ближайшей стоянки, и ночевать приходится под открытым небом. Бьорн скрывается в подлеске, чтобы спустя минуту явится обратно человеком. Боги, какой же он огромный...Я нет-нет да наблюдаю за ним и Кьеллом с лежанки, которую для меня собрали из еловых ветвей. Закутавшись в плащ и одеяло, я смотрю, как они разводят костер, ставят на него походный котелок — в заплечной сумке Кьелла оказывается куда больше, чем она может вместить на первый взгляд.

— Возьми, согреешься, — после нехитрого ужина Кьелл протягивает мне простую деревянную кружку с терпко пахнущим содержимым. Я осторожно пробую на язык — вино с пряностями. Ну что ж... я замерзла, и вино действительно кстати.

От алкоголя меня быстро начинает клонить в сон, но я упрямо сижу на своей подстилке, цежу его по глоточку и жду — вот только сама не знаю чего. Ухают ночные птицы, шуршат в палой листве ночные звери, потрескивает костер, бросая пронзительно-яркие блики в черноту ночи. Двое мужчин сидят перед огнем и молчат — но мне кажется, что между ними идет какой-то напряженный разговор. Ааа... как же устала... веки все тяжелее, тело все сильнее тянет к земле... не спать... пока не пойму... нельзя засыпать...

Ущипнуть себя за бедро, встряхнуться — и тут же пожалеть об этом. Заметивший движение Кьелл встает, и выражение лица его мне совсем не нравится.

— Лестея… можно задать тебе вопрос? — произносит он словно бы робко, присев рядом со мной на корточки. Я облизываю внезапно пересохшие губы.

— Да?..

— Ты... скажи, ты нас боишься?..

Неожиданно прямо заданный вопрос — и также неожиданно для самой себя я отвечаю:

— Да. Да, боюсь.

Кьелл тяжело вздыхает, оглядывается на брата. Тот не смотрит в нашу сторону, молча подкидывает сухие веточки в костер. О чем он думает? Что происходит в его голове? В отличие от меня, Кьелл это понимает и снова поворачивается практически с отчаянием в глазах и голосе.

— Но почему?..

Заплаканное лицо, наполовину синее.

— Она так кричала, Лест...

— Я знаю, что двое мужчин могут сделать с девушкой.

Мужчина рядом со мной не двигается и, кажется, даже не дышит. В сторону Бьорна смотреть страшно — еще чуть-чуть, и сама начну задыхаться.

— Ты... с тобой... - изменившимся голосом медленно произносит Кьелл.

— Я видела достаточно.

— Мне жаль… это слышать, — слова даются мужчине тяжело, он выталкивает их из себя так, словно они не звуки — камни. — Поверь, мы не такие, как те... другие...

Я нахожу в себе силы встретить его взгляд — воспаленный и словно полубезумный. Нахожу в себе силы даже улыбнуться.

— Все так говорят.

2-2

Границы поселения мы пересекаем к вечеру следующего дня. Границы эти очень условные, я не сразу понимаю, что мы на месте — разбросанные тут и там в хаотичном порядке каменные дома практически сливаются с окружающим их лесом, и трудно заметить их не приглядываясь. Меня клонит в сон — ночью почти не спала — но я озираюсь по сторонам, стараясь запомнить дорогу хотя

— Дай уже ему тебя донести, — упрашивает Кьелл, и в бессилии своем я соглашаюсь.

Вокруг ни души, но это совершенно ничего значит — всюду следы присутствия живых и мыслящих существ: крохотные палисадники, занавески на окнах, дым из печных труб... что они жгут здесь, торф? Вряд ли дерево, с учетом того, что иные дома сложены так, чтобы ничего не вырубить вокруг.

Мы останавливаемся у двухэтажного домика из темного камня, слегка поросшего мхом. Он выглядит пустым, но не заброшенным — тропинка к нему подметена от палой листвы, на окнах ни следа осенних дождей. Кьелл первым заходит внутрь — я немного мнусь на пороге, но ощутив за спиной Бьорна, торопливо ныряю в дверной проем.

— Ну, добро пожаловать, — с немного напряженной улыбкой говорит Кьелл, когда минуя прохладу сеней мы оказываемся в комнате. — У нас тут скромно, конечно, но надеюсь, что тебе понравится...

В доме свежо, пахнет чистой водой и немного — хлебом; в доме очень чисто — выскобленные половицы, чистая печка, стол, на нем кувшин и блюдо, накрытое полотенцем. На окнах — явно вручную расшитые занавески. Слабо себе представляю Кьелла или Бьорна с иголкой в руках, а значит...

— А здесь кто-то еще...

— Ну наконец-то вы вернулись!

Видимо да.

На пороге — рыжеволосая девушка в пышной юбке, с ведром воды в руках. Пушистая, мягкая, солнечная, она радостно улыбается при виде мужчин, словно давным давно их ждет. Кажется, вопрос с моим проживанием снова становится открытым — не будет же эта красавица терпеть чужачку в своем доме. Красавица переводит на меня глаза, молчит целую минуту... ну, сейчас закатит истерику, знаем таких… Я успеваю представить, как буду искать себе ночлег в незнакомом поселении, когда она издает странный звук — не то вскрик, не то смех — роняет ведро и в мгновение ока оказывается рядом.

— Боги, что это за прелестное создание? Вы привели девушку? Настоящую? Ну наконец-то!

Растекается по полу вода, пока теплые женские ладони на моих плечах мелко подрагивают, а устремленные на меня глаза переливаются. Я перевожу взгляд с одного мужчины на другого — ни один не смотрит на меня: Кьелл мученически вздыхает, прикрыв лицо ладонью, а Бьорн всерьез озадачен потолком.

Что-то я ничего понимаю…

… Девушку звали Юллан, и приходилась она мужчинам родной сестрой (внешнее сходство в этой семье явно не считалось чем-то обязательным). Встретив в детстве сборщицу ягод, она влюбилась в её облик и с тех пор его не меняла. Облик этот словно наложил отпечаток на характер, и девушка выросла ласковой и очень, очень общительной. Она болтала практически без умолку, и спустя полчаса я уже знала все и обо всех, хоть и не настаивала на этом знании.

— Тебя не обижали? Только скажи, и они у меня по веточке ходить будут! Вот, это будет твоя спальня, я тут по соседству живу, вон тот домик с краю, видишь? Ага, с корзинкой на оградке...

Из окна действительно видно домик — значит, с братьями она не живёт, а просто приходит помогать по хозяйству. Наверное, у неё и семья своя есть, таких девушек обычно охотно берут замуж… хотя что я знаю о здешних порядках?

Из того, что нащебетала Юллан, запомнилась в лучшем случае треть, но и этого на первых порах достаточно. Жили здесь небольшими и очень разными семьями — братья с женами, отцы с сыновьями, сестры с бабушками и племянниками... далеко не все принимали решение жить в человеческом обличьи, многие становились деревьями или зверями, вот и получались такие семьи. Поодиночке жили редко, старались держаться вместе — таких как Астейра было немного. И ещё одно зацепило слух: когда Юллан говорила о своей подруге, то упомянула, что она недавно "привела в дом второго, ну такой красавец, такой статный". Кого второго? Не мужчину ли? Тут... это нормально?..

Взгляд охватывает спальню — кровать, застеленная одеялом и цветастым покрывалом, комод с зеркалом, какие-то растения в керамических горшках, плетёный коврик на полу, резная скамеечка у входа. Очень уютная, явно женской рукой устроенная комната, от того я жмусь и не решаюсь ничего трогать. Незримый шлейф грязи тянется за мной, готовый замарать и испортить все, до чего дотронусь. Имею ли я право тут находится, брать эти вещи, пользоваться ими?.. Если эта добрая девушка узнает, чем я занималась, будет ли она так же добра ко мне? Астейра не осудила и ничего не сказала — но и жить со мной не захотела.

— Эй, ты в порядке?

Кудряшки щекочут лицо, голубые глаза очень близко. Юллан на корточках передо мной, когда я успела сползти на пол?.. Девушка ласково гладит меня по плечам, в воздухе разлит сладковатый запах, словно медового хлеба.

— Мне бы... помыться... можно?..

— Конечно! Какие разговоры, идём!

2-3

К этому времени уже окончательно стемнело, но Юллан не слушает мои отговорки, берет купальные принадлежности в одну руку, фонарь в другую и бодрым шагом идет по едва заметной тропинке через лес. Я жмусь к ней, практически наступая на пятки, кругом темень такая, что хоть глаза вынимай, ухают и перекатываются звуки ночного леса то справа, то слева...

— Не бойся, — оборачивается ко мне девушка с улыбкой. — Тут все свои, чужаков нет.

Этим она не успокаивает — только нагоняет жути. Все свои? То есть, вот это дерево... или камень... они что, живые?.. Милые боги, я готова ходить немытой хоть до весны...

Мы идем довольного долго — или так только кажется от страха и темноты? Кроме фонаря и очерченной им фигуры Юллан ничего не видно — зато видно меня, и мысли эти доводят до гусиной кожи на немеющих ногах. Наконец слуха касается журчание, с каждым шагом оно все громче, и вот мы выходим к заводи — вокруг неё множество фонарей, в их свете пар, идущий от воды, тоже кажется живым существом.

— Здесь мы и купаемся, правда красота? Не замерзает даже в самую лютую зиму! Давай, скорее раздевайся!

Юллан бодро скидывает платье и шумно заходит в источник. Помявшись, я тоже снимаю свое и осторожно пробую воду кончиком пальца. Горячая... и пахнет немного странно.

— Говорят, вода здесь целебная, от неё кожа мягкая-мягкая... боги, какая же

Торчат из воды коленки — собак такими костями кормят. Смотреть на Юллан намного приятнее — крепкая, подтянутая, фигуристая, копна ярко-рыжих волос, милое личико... Я видела много красивых женщин, даже больше, чем мне бы хотелось, и Юллан однозначно одна из самых красивых. С плеском воды, на который мое тело не способно, она придвигается с немного пугающим блеском в глазах.

— Давай я тебе волосы помою?

— Да я и сама могу…

— Ну пожалуйста.

— Ладно...

Она так радуется, что мне даже неловко — но неловкость эта растворяется с первым же прикосновением, словно душистое мыло проникает под кожу головы и вымывает из нее все дурное. Я жмурюсь, позволяя теплу растечься внутри, и на какой-то миг все вокруг пропадает — живой и дышащий лес с его многоликим и вездесущим присутствием, плеск горячей воды о камни… Юллан едва слышно мурлычет себе под нос — это что, колыбельная?.. Мне поэтому так хочется спать?..

— Ты просто устала, и я помогла тебе расслабиться, — смеётся она, словно слыша мой немой вопрос. — Уже поздно, так что давай выбираться, а то мальчики нас заждались.

Мальчики?.. Перед глазами — напряженное, мрачное лицо Бьорна, с которым он нас провожал. Кьелл отчего-то в тот момент держал его за локоть... от чего он его удерживал? Не знаю и, честно говоря, не хочу знать. Он пугает своим молчанием, своим пристальным вниманием, словно все про меня знает, словно видит меня насквозь. Может, и правда видит?.. Расслабленность моя тает с каждым шагом в сторону дома — как бы страшен ни был ночной лес, мне все больше и больше хочется остаться в нем до утра. Но бодро скачущая впереди Юллан то и дело оглядывается, а под конец и вовсе берет меня под руку и практически тянет на себе.

— Я там пирог испекла, чаю сейчас заварим, знаешь, как хорошо спится после купания и пирога с чаем?

Откуда мне знать — почти срывается с языка, но я киваю и вымученно улыбаюсь.

... Но пирог и правда был вкусным — даже в присутствии мужчин мне удалось запихнуть в себя целый кусок и очень этим порадовать девушку. Они с Кьеллом старательно делали расслабленный вид, обсуждая новости и соседей, Бьорн больше молчал, прихлебывая чай из кружки размером с небольшую кастрюлю. Как медведь, честное слово... глаза эти его черные... Я утыкаюсь в тарелку, размазывая по ней крошки.

— Может, добавки?

— Нет, спасибо.

— Не понравилось?

Да тут и врать не приходится…

— Все очень вкусно, но я и так переела...

— Тоже мне, переела... ладно, ладно... Я тогда пойду к себе, девочку не обижать, ясно?

Нестройно откликаются мужчины — как можно, сама подумай, где мы — а где обижать, честное слово, как будто не знаем… С уходом Юллан воздух в комнате тяжелеет стократно, я уныло прикидываю возможные варианты развития событий, один страшнее другого, пока Кьелл, немного нервно улыбаясь, не предлагает отправиться на боковую — меня ждет спальня, никто на нее не посягнет, но если что-то понадобится, они тут же, мигом...

Я прихожу в себя уже на пороге комнаты, мягко освещенной лампой; в ее свете и без того уютная спальня становится практически нереальной, словно из сна. Может, это все и правда сон? Сейчас закрою глаза и проснусь в общей комнате, подмоюсь, переоденусь и спущусь в красный зал... ведь все это не может быть правдой... или проснусь, или вся эта доброта и забота обернется чем-то еще страшнее мною виденного. Уставшая до безумия, я долго не сплю, ворочаюсь так и этак; звуки леса без труда проникают в комнату, словно он невидимыми руками обнимает голову и прижимает к груди —вот, слушай, слушай... я живой... я настоящий...

Я долго не сплю — а когда засыпаю, вижу во сне канцлера.

2-4

Первые пару дней проходят будто в полубреду — я плохо понимаю сказанные мне слова, больше стараясь понять несказанные. Из-за этого улыбка Юллан быстро меняет свою окраску, а взгляд все больше напоминает мне младшего из братьев, Кьелла — если я, конечно, правильно определила его возраст. Давящее присутствие Бьорна лишает руки силы, а сердце — воли; видеть, как легко порхает вокруг него Юллан и как легко она с ним говорит — словно кошку на крыше горящего дома. Она без конца мне что-то рассказывает, но половину я не слышу, а половину — не понимаю; что-то спрашивает сама, но отвечать ей еще труднее, чем слушать. Я хожу по дому, не выпуская из рук теплую накидку, и всё время жду — когда это ласковое и внимательное дружелюбие растворится и сменится тем, что оно покрывает.

А оно все никак не растворяется.

Сидя на краю лавки, я сжимаю её так, что скоро перестанут разгибаться пальцы. На пороге комнаты о чем-то болтает Юллан с заглянувшей девушкой — та с любопытством косится в мою сторону. В разговор включается Кьелл, девушки хихикают, и гостья под руку утаскивает Юллан на улицу, и вскоре оттуда доносится громкий, заливистый смех. Кьелл поднимается со своего места и проходит мимо — не касаясь, не глядя даже в мою сторону.

Меня мутит так, что кажется — скоро понадобится ведро.

— Слышала?..

— Да, да…

— А он что?..

-...

— Быть не может!..

— Да клянусь тебе…

Голоса отдаляются, отдаляется и чувство их присутствия. Оно не исчезает до конца — кто-то все равно рядом, кто-то все равно смотрит на меня из тени. Я сижу не шевелясь, пока все тело не становится продолжением скамьи, пока не перестаю его чувствовать совсем.

Остаться здесь жить… точно было правильным решением?

Когда приходит вечер и хозяева возвращаются в дом, когда растапливается печь и зажигаются лампы, я заставляю себя подняться. Осознавая свою неловкость, тело становится неловким вдвойне: каждое движение даже мне самой кажется неуместным, и представить страшно, как это выглядит со стороны. Я не ищу подтверждения в мужских или женских глазах, одинаково внимательных и осторожных в своей внимательности.

Я и так знаю, что в них увижу — другое дело, что вряд ли смогу понять увиденное.

Как только становится приемлемым, я ускальзываю наверх — в мнимую безопасность спальни. Дверь в нее закрывается, но одного взгляда на руки Бьорна достаточно, чтобы понять, какая это формальность. В любую ночь кто угодно может постучать, и если я не открою…

Скручиваясь на постели, я таращусь в темноту, пока она не поглощает меня с головой — пока меня не поглощают

…

Свистят в ушах хрипы, воздух не идет дальше горла. Плывет пространство перед глазами, словно кругом не воздух — полная ила речная вода. С трудом нахожу в этом пространстве свои руки и ноги, подгребаю их к груди, накрываю голову. Это сон... просто сон, просто сон... сейчас все исчезнет, ну же, исчезай... исчезай…

Призрак канцлера в углу комнаты медленно тает, просачиваясь в стену, словно неспешностью своей говоря — я еще вернусь, я тебя не оставлю. Меня страшно тошнит, и я молюсь только об одном — чтобы не вырвало. Голова кружится, и я долго сижу, сжимая виски ладонями. Постепенно шум в ней стихает, окаменевшие конечности становятся вялыми и тяжелыми, как у покойницы. Сипит пересохшее горло, но спускаться за водой в чужом доме мне не хочется — еще разбужу хозяев нечаянным скрипом. Они спят на первом этаже — две маленькие комнаты, выходящие из общей, я заметила в первый же вечер.

Я все-таки спускаюсь, когда игнорировать другую нужду становится невозможно. На улице очень темно — редкие зажжённые фонари словно сгущают мрак — и очень, очень тихо, так тихо, что собственные шаги меня же и оглушают. На обратном пути поднимаю голову в попытке определить время, но луны на небе не вижу — наверное, уже опустилась. До последнего надеюсь тихонько прошмыгнуть к себе, но притворив дверь и обернувшись, вижу за столом неподвижную фигуру. Только чудом удается сдержать вскрик и, пошатнувшись, ничего не разбить. Фигура поворачивается ко мне, и спустя несколько мгновений зажженная лампа освещает обеспокоенное лицо Кьелла.

— Ты в порядке?

Колени подгибаются, но тело удерживают. Хорошо, что он поймал меня на обратном пути…

— Да… просто испугалась…

— Извини, я не хотел, — произносит он виновато и после заминки неловко добавляет: — Может, посидим немного?..

Посидеть с ним — или подняться в спальню, где стены еще хранят отпечаток черной тени? Поговорить с ним и, возможно, наконец узнать, для чего я здесь — или так и остаться в неведении? Какой кошмар выбрать — раз уж возможность выбора у меня появилась?

Сделать глубокий вдох — и под его внимательным взглядом медленно подойти и сесть напротив. В свете лампы смятые пальцы в ладонях кажутся рисунком на поверхности стола, от которого я все никак не могу оторвать взгляд.

— Послушай, Лестея… — неуверенно начинает Кьелл, когда пауза затягивается. Я все-таки поднимаю глаза — руки в замок, наклонился вперед, взгляд внимательный, ищущий… что ты ищешь? И что будешь делать, если найдешь?

— Да?..

— Я помню, что ты тогда сказала… и я ничего не могу с этим сделать, только дать слово, что никто тебе не навредит… но чутье мне подсказывает, что это мало поможет…

Правильно подсказывает.

Видимо, это написано у меня на лбу — потому что у него вырывается нервный смешок, и мужчина откидывается назад, запуская руку в волосы.

— Поэтому, — продолжает он, — может, ты сама расскажешь, как успокоить твое сердце?

Как успокоить сердце? Зачем тебе это? Что ты будешь с ним делать, когда оно успокоится?

— Мне больно... чувствовать твой страх, — продолжает мужчина негромко. — Как будто в горле ворочается острая игла... так что пожалуйста, Лестея... помоги мне. Что мне или нам сделать?

Ответ приходит в голову неожиданно быстро — как будто был там все это время, пока я изо всех сил закрывала глаза и уши.

— Ты можешь… объяснить мне правила? — облизнув губы, спрашиваю тихо.

— Что?..

— Ты… точнее, вы двое… вы привели меня в свой дом. Мне нужно знать, что от меня ждут, что требуется… какова моя роль в этом доме… Если я буду знать, как себя правильно вести, мне станет гораздо…

Он смотрит на меня так тоскливо, что недосказанное просто повисает на языке.

— Правила значит, да?.. — тянет он, глядя в потолок. — Пожалуй, есть одно, но это не правило, а просьба — больше не благодари нас с Бьорном за помощь. Просто не говори “благодарю тебя за спасение” или что-то в этом духе, у нас так обычно прощаются… а мы не хотим с тобой прощаться.

Это я уже поняла — не поняла только, почему.

— Тогда что я могу для вас сделать?

Кьелл протягивает руку и осторожно накрывает мою ладонь, слегка сжимая. Очень мягкий, осторожный жест, от него не по себе на душе и странно, и…

— Тебе ничего не нужно делать, — говорит он медленно, словно пытаясь воздух продавить словами. — Мы ничего от тебя не ждем и ничего, совсем ничего не потребуем — ни сейчас, ни когда бы то ни было. Твоего присутствия в нашем доме уже достаточно, а если ты еще и перестанешь бояться…

— Но почему так?..

По его коже скользит едва заметная золотистая рябь. Я и забыла на мгновение… пытаясь рассудить и понять его человеческими мерками, я забыла самое главное — передо мной не человек.

— Потому что ты… — голос его сгущается, становится глубже, —очень важнадля нас.

Больше он не скажет ничего — а я не решусь расспрашивать дальше, разве что…

— Мне точно ничего не нужно… давать взамен?

— Просто живи с нами и делай, что душе угодно. Ты можешь не верить моим словам сейчас… но поверь хотя бы в то, что будешь чувствовать, пока мы рядом. Договорились? — он так сочится искренностью, что все внутри пульсирует —верь ему, верь ему, верь!

-... Я попробую.

— Ну вот и славно, — облегчение растекается по его напряженному лицу, делая сразу круглее и мягче. — Хотел еще спросить, можешь не отвечать конечно, но… тебе что-то плохое снится, да?

Я не удерживаю судорогу, скачущую с плеча на плечо. Взгляд против воли шарит по углам — нет ли там тени? Нет, она осталась наверху, она осталась следом грязного ботинка внутри.

— Ну, бывает… снится всякое…

— Если что, я могу с этим помочь, могу вытянуть из тела дурной сон. Но для этого мне нужно коснуться тебя, хотя бы за руку взять.

Я молча перевариваю услышанное. Вытянуть сон через прикосновение? Все знают, что сны — это призраки, которые приходят к нам из царства теней, как их можно из тела вытянуть?

— Я не настаиваю, — торопливо добавляет Кьелл, видя мое замешательство. — Но если что, с радостью помогу.

— Спасибо… ой!.. извини, я не хотела…

Он смеется — негромко, по-доброму — щурятся светлые глаза, собирая в уголках лучики. Я не понимаю, как он думает и как чувствует, но отчего-то мне кажется, что он не злой… что эта его доброта — настоящая.

— Ну

— Ладно…

Я поднимаюсь в спальню, в ней тихо и свежо, в ней ни следа паучьей тени в углу, словно налетевший с гор холодный и чистый ветер все из нее вынес. Падая спиной на постель, поднимаю руку и разглядываю её в мерцающем свете. Перед глазами — лицо с мягкой улыбкой. Если он обманет… еслионтоже обманет, как вообще после этого жить?.. И ладно бы как, главное — зачем? Но ради этих толик доброты, даже зная, как потом будет больно и страшно, ради малых капель тепла и нежности…

Может, оно того стоит?..

2-5

В поселении — местные называли его Хеде — жителей было немного. Себя они считали детьми леса и очень обижались, когда слышали в свой адрес “чудовище”. Лес для них был живым и мыслящим существом, покушаться на него — совершить преступление. Поэтому древесину в хозяйстве почти не использовали, топили торфом, в лампы заливали масло… где только брали его? На кухне нашлось многое из того, чего не достать, сидя безвылазно в лесу — масло, соль, крупы... Хотя с учетом того, что жители леса умели принимать форму человека, удивляться наверное нечему. Выходит, правду говорила Шири — в город пробралось чудовище, да не одно…

Юллан по-прежнему приходила каждый день, видимо уж очень соскучилась по компании — лучшая подруга активно налаживала личную жизнь. Со своим хозяйством она управлялась “одной левой”, и после обеда приходила помогать братьям, которые вместе с её мужем могли днями, а то и неделями пропадать в лесу.

— Брик у меня спокойный, на Бьорна похож, — говорит она с дымкой тихой нежности в глазах. Мы готовим лепешки с брусникой, точнее готовит Юллан, я так, на подхвате. — Он мне практически отца заменил, когда я родилась.

— Сколько же ему лет?

— У нас иначе считают, — уклончиво отвечает девушка. — Но в любом случае мы трое уж точно старше тебя. Ты ведь совсем еще малышка, да?

Нервный смех булькает в груди. Скажешь тоже… малышка…

— По людским меркам я достаточно взрослая. Мне девятнадцать.

С людским счетом Юллан явно знакома — даже скалку роняет и округляет глаза.

— Да быть не может… Я думала четырнадцать… максимум пятнадцать…

Я только пожимаю плечами. Маленькая собака до старости щенок — так говорили девушки в борделе, когда хотели меня ободрить. Другое дело, что шансов дожить до этой старости было немного.

— Нет, так дело не пойдет. Тебе надо очень хорошо кушать!.. Я сейчас, мигом!..

… Юллан была как огненный вихрь и редко когда успокаивалась. Что-то затеяв, она шла вперед с решительностью паровоза (видела я однажды эту машину, жуть редкостная, в жизни бы туда не полезла). Вот и сейчас она бодро шагает впереди меня с двумя ведрами воды, словно они ничего не весят. Я с трудом тащу одно, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться. За водой тут ходят к речке, в низину, и обратная дорога дается тяжело.

— Давай помогу.

Надо мной возвышается Бьорн — словно из-под земли вырос, хотя кто его знает, может и не словно. Близкое, но незримое присутствие уже какое-то время щекотало между лопаток, но появление его все равно меня напугало. Плещет вода в ведре, выливаясь за края, пока я пытаюсь взять его ловчее, и мужчина хмурится, повторяя:

— Давай.

В его руках ведро, чуть не оторвавшее мои, выглядит до нелепого маленьким. Я с трудом поспеваю, на один его шаг три моих приходится. Он это замечает практически сразу и замедляет темп, идет то и дело оглядываясь — словно проверяет, не повалилась ли я где-нибудь под кустами. К счастью, никуда я не проваливаюсь.

Впервые за много дней распогодилось, и сквозь темные еловые лапы пробивается скупое осеннее солнце, капли дождя серебря на иголках. Клены почти облетели и стоят теперь черными скелетами, пахнет прелой листвой и сыростью. Чиркают лесные птицы, откуда-то издалека доносится пение — Юллан тоже радуется солнцу. Бьорн идет молча — и я бы, если честно, удивилась разговору с ним. О чем он думает? Как понять, если он не говорит сам, а спрашивать страшно?..

Мы подходим к дому, когда Юллан уже на пороге. Обернувшись к нам с неизменной улыбкой, она встречает мужской взгляд и внезапно бледнеет.

— Бьорн, я…

— Ей не стоит носить тяжести, — говорит он негромко. — Лучше нас проси.

— Да… извини… я поняла.

— Да ничего страшного… — бормочу я неловко.

Бьорн косится на меня сверху вниз, и я почему-то вспоминаю его в облике оленя. Без слов он кладет руку мне на макушку — она у него большая и страшно тяжелая.

— Не стоит, — и не сказав больше ни слова, он уходит обратно в лес.

— Прости, я правда не знала… — подскакивает ко мне Юллан. — У тебя болит что-то? Нездоровится?

— Да нет, все и правда хорошо, — отвечаю я машинально, глядя вслед мужчине.

Понять, о чем он думает… может быть, у меня и получится.

2-6

Пока не пришли совсем уж холода, Юллан предлагает пойти за клюквой. Я не возражаю — лес уже не так сильно пугает, Юллан его не боится вообще, но одних нас все равно не отпускают. Ранним утром вместе с нами собирается Бьорн — Кьелл ушел “смотреть границы” и вернется только к вечеру.

— Ты видел поезд? Он и правда такой огромный, весь металлический? Жуть какая, и что, в него правда люди садятся и едут далеко-далеко? Это же страшно!

Болтушка Юллан не ждёт от брата ответа на свои вопросы, она скачет вокруг него и стрекочет, как бесстрашная белка по спине медведя. Мы идем далеко в низину, без знающего даже местные сюда не ходят — болото старое, злое, и много беспечных оно поглотило. Но ягоду давало крупную, давало её много — та, что засахаренной ела Веслана, была раза в два меньше.

— Любишь клюкву? — Юллан протягивает мне ягоду. Я наклоняюсь, аккуратно беру у нее с рук — гладкий шарик лопается во рту, разливается кислотой. Девушка смеется, глядя на мое искривленное лицо.

— Все понятно. Тебе с яблоками сделаю…

В низине очень сыро и совсем нет звуков, только мы шуршим по низким кустикам со своими туесочками, пока Бьорн словно сторожевой пес наблюдает за нами с пригорка. Его взгляд я чувствую затылком, шеей и спиной, его присутствие делает все тело непослушным, неловким: ягоды у меня убегают, туесок переворачивается — ну в

— Аккуратней.

— А… ага…

На обратном пути он идет рядом со мной — Юллан даже полдня крючком на болоте не вымотали, и она скачет вприпрыжку далеко впереди. Болото остается за спиной, тянутся и тянутся бесконечные ряды сосен по обе стороны тропинки — окутанные подлеском, они едва слышно скрипят, мягко покачиваясь на ветру. Мужчина придерживает ветки, когда тропинка простреливает заросли насквозь, то и дело оглядывается и несколько раз предлагает забрать корзину, но я неизменно отнекиваюсь. Что я в самом деле, с корзинкой ягод не справлюсь?

— Бьорн! Лест! Смотрите, смотрите!

Юллан подпрыгивает на месте, машет куда-то в сторону от дороги, а когда мы ее догоняем, от восторга едва ли не лопается.

— Это же белые грибы! Смотрите, как их много! Я наберу, наберу!..

И не дожидаясь ответа — в низину, на полянку, усеянную грибами. Сколько же силы и жизни в ней, даже зависть берет... Бьорн провожает ее глазами, и отсвет скупой, сдержанной улыбки мелькает на его лице, словно тень от пролетающей птицы на поверхности воды. Я словно впервые вижу его — и мне не хочется отворачиваться.

— Это надолго, — говорит он с едва уловимой теплотой в голосе. — Давай подождем здесь.

— Да… конечно.

Быстро осмотревшись, он направляется к поваленому стволу, снимает куртку, складывает в несколько раз… я наблюдаю за его действиями в легком ступоре: что он делает? зачем? а… неужели…

— Присаживайся.

— Да что ты, зачем…

— Холодно уже. Садись.

Когда он так говорит, спорить с ним очень трудно. Я осторожно присаживаюсь, он прислоняется к дереву рядом, скрестив на груди руки. Толщиной они почти как это дерево и переломить его могут запросто, такой мужчина если обнимет, от костей одни крошки останутся. Весь он — как крепкое дерево, столетний дуб, к нему подойти боязно, словно одно присутствие может тебя раздавить. Хвала богам, что этот мужчина ко мне добр — очень не хотелось бы стать причиной его гнева… или неудержимой похоти.

В осеннем лесу очень тихо. Я шуршу ногами в палой листве, разглядываю ветки над головой. Может, что-нибудь спросить у него? Или самой начать говорить?.. Жаль, что меня в первую очередь учили ублажать мужчину, а не развлекать беседой… Я знаю несколько способов довести его до оргазма (сработают они или нет, уже другой вопрос), но не знаю ни одной темы для разговора. В борделе с этим не заморачивались, если ты конечно не высокоранговая — этих учили отдельно, они знали языки, умели играть на музыкальных инструментах и могли поддержать любую беседу. Майрин бы нашла способ разговорить Бьорна, расположить к себе парой фраз, а я…

А, что уж тут. Шлюха она и есть шлюха, какой бы образованной ни была. Даже будь я начитанной и остроумной — ни один нормальный мужчина не посмотрит на меня, как на невесту.

Обратная дорога затягивается — то грибная, то шишечная поляна крадет у нас Юллан на час или половину. Девушка вся чумазая, но улыбка ее освещает дорогу лучше любого фонаря. Уже скоро он понадобится — темнеет быстро, от целого дня на воздухе и полумрака меня клонит в сон. Бьорн все-таки забирает у меня корзинку, когда я начинаю спотыкаться на ровном месте.

Мы приближаемся к дому — и уже издалека слышим голоса. Умолкает Юллан, лицо ее становится напряженным, и она ускоряет шаг.

— Химера вернулся, — цедит девушка сквозь зубы, страшно и странно видеть ее такой недоброй. Бьорн ей не отвечает, но воздух вокруг него словно идет рябью. Химера? О чем это они?..

На крыльце дома стоит Кьелл — скрестив руки на груди, чуть вздернув подбородок. Перед ним — невысокий мужчина, не Брик, кто-то другой. Сонливость смывает с меня потоком ледяной воды, когда я слышу его голос вблизи. Нет… просто кажется… этого же… На звук наших шагов мужчина оборачивается.

Этого же… не может быть…

Перед домом стоит Аран.

2-7

Слабо освещенное скупыми сумерками, мужское лицо ничего не выражает секунду, две, три… а потом на нем последовательно всплывает неверие, шок, паника — чтобы разлившаяся следом тоскливая нежность утопила их все. Он делает несколько шагов навстречу, тянет руки, я отшатываюсь — пусть даже он и не может меня коснуться.

Это не он. Это не может быть он, а если может — боги, пусть он исчезнет. Пусть лес заберет его, и он исчезнет, никогда не появится больше, никогда, никогда, никогда… Мужчина, благословивший и проклявший меня одновременно, взявший больше, чем девственность, взявший кусок меня и не вернувший обратно, мужчина, который парой слов может уничтожить все, что едва начало у меня складываться.

— Лестея… милая…

Замолчи.

— Я… я так рад… но что ты тут делаешь? Как ты здесь оказалась?..

Замолчи-замолчи-замолчи.

— Лест… вы знакомы? — напряженный голос Юллан, ее осторожное касание. Я содрогаюсь всем телом, не просто содрогаюсь, все тело мое бьет крупной дрожью, я ни слова не могу вымолвить, вдох не могу сделать, даже моргнуть не могу, и глаза уже режет.

— Так… — гудит над головой тяжелый, густой голос. — Что это мы на пороге? Кьелл?

Кьелл молча отступает в сторону, не сводя с Арана взгляда, словно он опасное животное. Мужчину это не трогает — расслабленная, почти блаженная улыбка не сходит с его лица, словно он совершенно не чувствует, что ему тут не рады.

А ему действительно не рады.

Все вместе мы заходим в дом, Юллан тут же демонстративно уходит на кухонную половину. Я иду следом за Бьорном, в голове у меня пухнут и лопаются беззвучные крики и вопросы — что Аран здесь делает? Он один из них или нет? Как его Юллан назвала, химера? Что это значит? Почему ему не рады? Почему он не сводит с меня глаз? Я почти не чувствую собственные руки и ноги, когда присаживаюсь, его же не смущает ничего — он садится напротив и чуть наклоняется вперед.

— Лест… глазам своим не верю… как ты здесь оказалась? — спрашивает он, вбирая взглядом мое лицо, словно желая высосать ответ из его выражения.

— Так… получилось.

— Я думал, вас не выпускают.

— Я… я сбежала.

— Сбежала? Но как, у вас же такая охрана, мышь не проскочит…

Прекрати.

Напряженное лицо Кьелла, непроницаемое — Бьорна… что они решат? что подумают? Я уверена, что

— Я так хотел… — он тянется ко мне, его прохладная ладонь накрывает мои руки. Дергается Кьелл, это видно даже боковым зрением. — Так хотел снова тебя увидеть…

Прекрати, прекрати…

— Но у меня не было еще одного рубина… меня ведь не пустили бы к вам бесплатно, верно?

Внутри у меня все холодное и твердое. Он прекрасно все понимает.

— Рубин? — откликается стоящая у печи Юллан. — В каком смысле не пустили бы? О чем он говорит?

Фантомный гул — звук разрушения; постепенно нарастающий, в одно мгновение он становится оглушительным. Я отнимаю руки и прячу их под столом.

— Если бы… — собственный голос звучит словно со стороны. — Если бы вы и правда хотели меня видеть,господин…То вы бы знали, что для этого не нужен целый рубин. Для этого достаточно пяти серебреников.

— Да о чем вы?!

Аран мягко, почти беспечно улыбается… наши глаза на одном уровне, но кажется, что он смотрит сверху — как непостоянное, ветреное божество, решающее мою судьбу.

— О моей цене. Пять серебреников — столько я стоила, когда работала в публичном доме. Аэтот господинбыл моим первым клиентом.

В разлившейся по комнате тишине можно повеситься. Не хочу слышать, какие слова её нарушат… поднимаюсь, мелькают под ногами половицы — куда я иду?.. Выскочив в сени, успеваю только глотнуть холодный черный воздух, когда в закрытую дверь летит яростный женский вопль:

— Ах ты сын плешивой ссссобаки!.. Я тебе сейчас яйца оторву и в задницу затолкаю! А ну иди сюда!..

Грохот, вскрик, звон — и вой, глухой, страшный, нечеловеческий. Что там происходит?.. Кого-то бьют, гоняют по комнате?.. все равно не хочу туда возвращаться, все внутри всклоченное, перекрученное, хочется не только из сеней — из тела выскочить, выбежать. Я делаю еще несколько шагов, когда дверь за моей спиной распахивается, и из грохота наружу выпрыгивает серый лесной кот. Поджав уши, он ужом протискивается между моими ногами и жмется к входной двери.

— Паршивец! — рычит Юллан, в одной руке у нее жгутом скрученное полотенце. — Я из тебя дерьмо-то вытрясу! Давно пора!..

Кот жалобно мявкает, глядя на меня снизу вверх. Что, теперь уже ты смотришь на меня с мольбой?..

— Юллан, — на пороге показывается Бьорн. — Оставь его. Пусть уходит.

— Нет, ты слышал!.. слышал, что он…

— Слышал. Оставь.

-... ладно. Но только потому, что ты так велел.

Кота выпускают, напоследок хорошо дав ему под зад. Юллан что-то раздраженно бормочет, убирая разбитую посуду, Бьорн помогает ей, пока Кьелл сидит, глядя на свои руки. Наконец он поднимает их, жестко растирает лицо и находит меня взглядом — сжавшись у дверей, я так и не решилась сделать шаг обратно в комнату — и пробует улыбнуться. Получается у него отвратительно.

— Принеси мне совочек, вон тот, из угла… Лест? Ты что, милая? — Юллан рядом, ее обеспокоенное лицо прямо перед моим и почему-то расплывается. Она робко касается, гладит меня по плечу… она что, пытается меня утешить? Она что, не слышала? Не поняла или просто притворяется?

— Не надо…

— Ты чего?

— Не трогай…

— Лест… — она тянется ко мне, и что-то внутри ломается.

— Я сказала, не трогай!..

От собственного визга я сама съеживаюсь, и Юллан отшатывается с испугом. Вот это больше похоже на правду — отвернуться, отвести глаза, сделать вид, что не знаешь меня — чем твоя доброта и нежность. Вот теперь все встало на свои места.

Глядя на меня пристально, Юллан поджимает губы и, внезапно подавшись вперед, рывком притягивает к себе. Стиснув так, как иной мужчина не может, девушка зло хрипит в шею:

— А я все равно буду. Кричи, вырывайся, можешь ухо мне откусить, а я все равно не пущу. Плевать я хотела. Не пущу. Ты моя… тынаша.

Словно в подтверждение слов она сжимает крепче, катятся слова её эхом по телу. Откликаясь на них, холодное и твердое внутри меня дребезжит — и идет тысячами трещин. Все тело делается ватным, ноги не держат, я цепляюсь за обнимающую меня девушку, и она шумно вздыхает с облегчением.

— Вот так, вот умница… сейчас я тебе чаю сделаю, от чая сразу лучше становится… День-то какой, не приведи боги, ну ничего, сейчас отдохнешь, выспишься… ну, тише, тише… тише, маленькая, тише…

2-8

Поздно ночью поднявшись к себе, я не иду дальше двери — медленно опускаюсь на пол, лбом упираясь в колени. Ни единого шага, ни единого движения тело сделать больше не может, словно все связующие нити в нем оборваны. Тихо покачиваясь на волнах усталой тоскливости, я слушаю далекий, едва различимый гул. Кто издает этот звук? Живое ли это существо?

Никто и слова мне не сказал, Юллан порхала вокруг меня весь вечер, все пыталась накормить-напоить, но глоток в горло не шел. Сначала Кьелл, а за ним и Бьорн растворились в сумраке леса, беззвучные и бестелесные. Куда они ушли? Вернутся ли? Как теперь смотреть им в глаза? Вскипевший воздух медленно выходит из груди, оставляя в ней лишь пустоту и холод. Погляди ж ты, успела привыкнуть к их доброте… если сейчас лишусь её, что буду делать? Куда пойду?

Стук в дверь — тихий и робкий — раздается после полуночи, когда от долгого сидения ноги у меня практически отнялись.

— Лестея? Ты не спишь?

Кьелл? Я неловко поднимаюсь и открываю — так и есть, стоит на пороге. Я не знаю, радоваться ли его приходу — или впору захлопнуть дверь и придвинуть к ней комод?

— Ты позволишь?

Я отступаю в сторону, молча впуская его внутрь. Он тоже не уходит далеко от порога — присаживается на скамейку у двери, жестом предлагая тоже самое сделать мне.

— Прости за сегодня, — говорит он, едва я опускаюсь рядом, и прежде чем успеваю удивиться, добавляет:

— Я должен был прогнать его до того, как вы вернетесь.

— Почему? Вы… не ладите?

— Не то что не ладим… Просто он… другой.

Я вспоминаю Юллан и ее лицо, когда она узнала голос.

— Химера?

Мужчина кивает, и я решаюсь уточнить:

— А что значит — химера?

Кьелл запрокидывает голову — в полумраке комнаты, в рассеянном свете одинокой лампы его лицо кажется мне незнакомым.

— У него нет четкой сути. Она у каждого есть, но Аран не такой. Он не только внешнюю форму меняет, но и внутреннюю. Поэтому кажется, что это каждый раз кто-то новый приходит — просто под той же личиной.

Я опускаю взгляд на свои руки. Вот уж и правда — лесное чудовище… Выходит, тогда со мной была одна из его версий? А тот, кого я увидела сегодня, уже совсем другой? Я вспоминаю его лицо, каким впервые увидела — такое переменчивое, что приняла это за честность и открытость… приняла его как самую большую удачу в своей жизни. Мороз продирает по коже — как можно было так ошибиться?..

Осторожное касание к ладони — я не знаю, как понимать его. Поднимаю голову, ожидая чего угодно — и встречаю взгляд, в искренности которого не хочу сомневаться.

— Было очень больно?

Чего угодно — но не этого.

— То, что ты пережила… боги, я даже представить не мог… догадывался, но и представить не мог. Наверное, это очень больно… мне жаль, мне так жаль…

Жаль? Ему… жаль?

Кьелл больше не смотрит мне в глаза — мягко тянет к себе мои руки, закрывая их в тесноте и жаркости своих ладоней. Держит он до невозможного бережно, нежно, но меня не покидает чувство, что из железного капкана вытянуть их было бы проще.

— Я бы забрал тебя… — шепотом, все так же не глядя, — в ту же самую секунду… будьяна его месте… ни за что бы там не оставил.

Не оставил бы, да?.. Я вспоминаю искаженные лица — пропечатанные насквозь болью и отвращением. Общую комнату, где во сне не выставишь локоть, красный зал, пропитанный запахом акаций — и девушек в нем. Все как одна с красными губами и стертыми коленями, черной подводкой рисующие нужное выражение — вместо навсегда исчезнувшего с лица.

— Нас там было тридцать семь человек. Всех бы забрал?

-... всех бы не смог.

— Тогда что это изменит?

Он смотрит так, что я с трудом его узнаю, с трудом понимаю — или просто не готова понимать? От теней лицо его заострилось, стало словно бы старше, словно втянув всю свою мягкость и нежность.

— Для тебя, я надеюсь, это изменило бы многое.

Так-то оно так, но теперь уже поздно что-то менять. Пытаюсь вытянуть руки из захвата — его пальцы, на миг затвердев, все же разжимаются, скользят шершавые подушечки по ладони, оставляя невидимый след где-то под кожей. Спрятать между коленей от греха подальше — и вздрогнуть всем телом, ощутив касание на виске.

— Всех, кто трогал тебя… — тихо произносит он, мягко заводя за ухо прядь. — Всех, кто причинял тебе боль…всех найду и перережу как свиней.

Я вздрагиваю — от неожиданной непримиримой жестокости в голосе, звучащем уже в моей голове. Вздрагиваю от осознания, что в ответ на эту его жестокость во мне пробуждается что угодно — только не страх.

— Можно мне… — продолжает он так же тихо и хрипло, — можно обнять тебя? Только обнять, ничего больше…

— М… можно… — звучит неуверенно, почти как вопрос, но ему достаточно. С выдохом он притягивает меня к себе, я словно погружаюсь в теплую-теплую воду — его объятье, его нежность обволакивают меня, заполняя каждую трещинку… какой странный, другой бы нос воротил — а он обнимает и говорит, что убьет тех, кто делал мне больно.

И я, как дурочка, верю ему.

— Тебе… не противно? — я должна спросить, даже если не хочу знать ответа на этот вопрос. Должна спросить, иначе выдумаю ответ сама и он точно мне не понравится.

— Мм? — в макушку, обнимая крепче. — О чем ты?..

— Трогать меня. Зная, кто я… чем занималась…

Он чуть отстраняется, ищет мой взгляд. Улыбка, делающая его лицо чуть больше похожим на прежнее, слабо трогает сжатые губы.

— Отчего мне должно быть противно? Ведь ты — это намного, намного больше, чем твое тело.

... Он действительно только обнимает — мягко покачивая, словно убаюкивая. Проникающее тепло что-то странное со мной делает, я становлюсь от него сонная, вялая… мне хочется всем телом к нему прижаться и заснуть так на много-много дней, спать и спать с ним в обнимку, пока за окном падает снег… Темные тени в углу словно светлеют, выцветают их следы на полу и окне.

— Тебе пора спать…

— Угу… — ближе, теснее… отчего мне совсем не страшно?.. я же так боялась его пускать, а теперь сама не разжимаю рук.

— Уложить тебя? Давай, иди сюда…

Он еще долго сидит на корточках перед моей постелью, пока я покачиваюсь в странном полусонном состоянии. Я словно сплю и не сплю, все кругом кажется нарисованным, ненастоящим… широкая ладонь с открытой, искренней нежностью гладит меня по голове, монотонно и ровно, задавая какой-то беззвучный ритм, подчиняя себе дыхание. Во сне или наяву, но мне видится, как он тянет мою ладонь к лицу и губами прижимается к костяшкам пальцев. Его глаза кажутся черными, он не улыбается, но мне совсем, совсем не страшно…

— Спи… ничего не бойся… он не придет… сегодня он не придет… не бойся… спи… — и я засыпаю, повинуясь его голосу.

И в эту ночь канцлер действительно не приходит.

//Уф... Эти две части давались мне с трудом, я несколько раз их переписывала. Мне очень хотелось, чтобы сближение героев происходило с учётом их характеров, а не просто как мне в голову взбредёт. Получилось или нет — уже вам судить *нервничает*

2-9

А между тем близилась зима; с каждым утром становилось все холоднее, все чаще я просыпалась свернувшись калачиком, с головой под одеялом. Благо, что у меня было это одеяло — хорошее, тяжелое, в таком хоронить не стыдно. Было не только одеяло — с приходом холодов Юллан вытащила из сундука накидку и теплое платье с подкладкой, провозилась с ними весь вечер и отдала мне уже перешитое. Я только и смогла выдавить из себя жалкие благодарности, даже на толику не передающие всего, что вспыхнуло внутри. Когда чуть смущенная Юллан засмеялась, я не выдержала и крепко ее обняла — девушка на миг растерялась, но спустя секунду мы уже стояли, вжимаясь друг в друга, и шею мне щекотали кучерявые волосы. Сразу стало тепло, очень тепло; тепло это растрескалось внутри, растеклось, закололо где-то над сердцем так, что даже больно стало.

— О, девочки наши милуются?

Кьелл на пороге улыбается, прислонившись к дверному проему. Я неловко отшатываюсь, прячу глаза, руки, всю себя желаю спрятать. Понимающе улыбается Юллан, поглаживая меня по плечу, и со смешком отвечает брату:

— Что, завидуешь?

— Еще как, вон, слюни уже пустил, видишь?

— Фу, Кьелл!

— Что за балаган вы

Я забираюсь с ногами в кресло перед печкой, прижимая к себе кружку, от нее пахнет травами и немного — малиной. Что-то пылко обсуждают Кьелл и Брик — невысокий, но очень крепкий мужчина с удивительными глазами цвета красного вина. Он выглядит немного пугающим, пока не заговорит — голос сразу же смягчает его суровый и непримиримый облик, а нежность, с которой он смотрит на Юллан, делает воздух вокруг них похожим на мед. Мне неловко и немного тоскливо наблюдать за этой нежностью, я отвожу глаза, натягиваю покрывало чуть выше и склубочиваюсь. От сытости и тепла клонит сон, разговоры не мешают, а скорее убаюкивают. Мерцает и расплывается перед глазами огонек в лампе, он танцует, тянет к себе… манит…

— Уснула?..

— Кажется… тшшш…

От касания к плечу я вздрагиваю, озираюсь — когда он успел подойти? Кьелл мягко отводит волосы от лица, он близко, очень близко — слышен его запах, освежающий и чистый, словно от горной реки.

— Не спит, — улыбается он и распрямляет спину. — Ложись, мы сами тут уберем.

Мне хочется отрицать, но я что-то и правда очень устала и ноги тащу за собой словно плохо пришитые. В постель забираюсь, как зверь в свою нору, накрываюсь с головой, тишина и тепло падают на меня словно снег… снег… наверное, уже скоро пойдет… Я очень, очень люблю первый снег… когда грязная темная земля и дороги в один миг становятся светлыми, чистыми, мне хочется выбежать под него и упасть, чтобы он и меня сделал чистой… стер следы рук и ног, следы тел, касающихся моего тела… хочу сама… стать снегом…

…

Чем короче становились дни, тем реже мужчины уходили надолго, проводя время в ближайших окрестностях. Юллан все чаще задерживалась у себя дома, приходя к нам уже ближе к вечеру — благо, что с хозяйством я уже освоилась и помощь мне была не нужна. Девушка приходила расслабленная, с неуловимым, но очень понятным и знакомым шлейфом — во всем, что она делала, как дышала и двигалась, даже в затянутом сонной поволокой лице угадывалось, что муж её любит… каждый день, возможно, по несколько раз. Она неумело пыталась это скрывать, и я делала вид, что у неё получается. Вот и сейчас она сцеживает зевок в кулак, скользят наспех приглаженные косы, обнажая легкую красноту на шее. Я отвожу взгляд быстрее, чем она может его поймать.

— Может, сходим в купальню, пока совсем не похолодало?

Как всегда после близости её тянет полежать в горячей воде, и я без раздумий соглашаюсь — даром, что уже была там днем. Мы бредем сквозь сумрак в непривычной тишине, обычно очень болтливая, Юллан что-то притихла — идет себе и идет расшатанной походкой. Не похоже, что она чем-то расстроена, может, просто устала? Мы идем в тишине — поэтому голоса и смех слышим издалека. Когда расступаются скрывающие заводь ветки, идущая передо мной девушка фыркает и останавливается. Я выглядываю у нее из-за плеча — ну, в чем дело? Занято, что ли? А… ой… еще как занято…

2-10

Сидя по плечи в воде, молодая женщина с круглым лицом и грудью кормилицы нежится в объятьях черноволосого мужчины. Со снисходительным смехом она подставляет его губам белую шею, сочась при этом таким сладострастием, что может источать лишь та, кого никогда не принуждали к соитию. Второй мужчина — худой и светловолосый — сидит на краю заводи, ногами по колено в воде с небрежно брошенным на бедра полотнищем, и не сводит пристального взгляда с пары у его ног. Они замечают нас одновременно, все трое — и если мужчины лишь мажут ничего не выражающим взглядом, то женщина оживляется и растягивает губы в широкой улыбке. Кажется, это и есть та самая подруга Юллан, которая недавно привела второго мужчину. Готова поспорить, что это был черноволосый — слишком уж очевидна тревожная жадность, с которой он прижимает к себе женское тело.

— О, Юллан! — машет она мягкой белой рукой, ее тут же ловит светловолосый и собственнически сплетает пальцы, тянет их к губам. Я хочу уйти отсюда с каждой минутой все больше — вторгаться в чужую нежность мне кажется неправильным. Юллан краем глаза косится на меня и толкует увиденное по-своему.

— Не бойся, — шепотом произносит она. — Никто и пальцем тебя не тронет. Привет, Мейлс! Не возражаете, если мы тоже погреемся?

— Да какие вопросы, запрыгивайте! Мальчики, ведите себя прилично. Мор, отпусти ты уже мою руку, честное слово... Рикан, тут дети, угомонись.

Дети? Это я, что ли? А, какая разница… Юллан в одной нижней рубашке с едва слышным стоном погружается в воду и с выдохом произносит:

— Наша Лестея уже взрослая, Мейлс.

Женщина ленивым взглядом обмахивает мое лицо и фигуру, пока я забираюсь в воду, и явно больше верит увиденному, нежели сказанному.

— Н-да? Насколько взрослая? Прямо совсем взрослая? А по виду только недавно мамкину юбку отпустила.

Мне не обидно — ну, не должно быть во всяком случае — но с языка срывается едва слышно:

— Взрослее тебя буду…

Юллан поворачивается на меня с расширенными глазами, а пышногрудая красотка напротив заходится таким хохотом, что вода вокруг нее идет волнами. Её мужчины смотрят в мою сторону и наконец видят, и не то чтобы я этому рада — сказанное отнюдь не повод для гордости.

— Ну надо же, а котенок-то, оказывается, с зубками… Не хочешь зайти как-нибудь ко мнена чай, раз ты у нас взрослая? — предлагает Мейлс, отсмеявшись.

Юллан напрягается и одним стремительным движением притягивает меня к себе под бок. Неожиданная близость почти обнаженного, сильного женского тела на мгновение выбивает из равновесия, и её слова отскакивают от ставшей чугунной головы.

— Онанаша, Мейлс. Даже не заикайся, особенно рядом с Кьеллом.

Женщина поднимает из воды полные белые руки и миролюбиво улыбается.

— Просто шучу, не бойся. Подразнить такого котеночка милое дело, особенно когда он так забавно огрызается. Не бойся, Юллан. Не приду сама и звать не стану. Лестея, да? — обращается она ко мне, насмешка в глазах ее растворяется до мягкой приветливости. — Мы с Юллан подруги, я

Мужчины нестройно здороваются, я киваю в ответ — надо же, угадала... Черноволосый Рикан мгновенно теряет ко мне интерес, его подавленное возбуждение просачивается в воздух вместе с плохо скрываемым раздражением. Второй мужчина выглядит старше и куда спокойнее, и во взгляде его плещется легкая насмешка над всем происходящим.

Надолго мы не задерживаемся — путь и не озвучено, но очевидно, что мы помешали — и выбираемся из воды, как только Юллан достаточно отмокает.

— У вас это в порядке вещей? Ну, заводить второго мужчину? — спрашиваю, когда мы возвращаемся обратно. За спиной слышен кокетливый смех, быстро сменяющийся нежными стонами. Ну, хотя бы дождались, пока мы уйдем подальше.

Юллан смотрит с легким удивлением.

— А разве это наше дело? Это их жизни, им решать — правильно такое или нет. Вот вмешиваться, осуждать и навязывать кому-то свое мнение точно неправильно.

Свободные нравы? Смысл в сказанном есть, хоть мне и сложно представить, как мужчина может не ревновать свою избранницу к другому. Но здесь все не так, как в городе — хотя бы потому, что населено это место не людьми — поэтому может быть все, что угодно. Если эти трое действительно счастливы вместе, то правильно говорит Юллан — какое нам до этого дело?

Она снова зевает, рассеянным и каким-то детским жестом трет глаза. Едва добравшись до дома, девушка тут же принимает наигранно бодрый вид, но Бьорн, окинув её взглядом, тут же без лишних слов отправляет её домой. Она ворчит, но слабо сопротивляется и обещает завтра утром обязательно зайти.

— Может, надо было ее проводить?.. — неуверенно спрашиваю у мужчины, когда за Юллан закрывается дверь.

— Брик ее встретит. Не волнуйся, — отвечает Бьорн. Сам он только вернулся из ночного леса, от него пахнет холодом и долгим днем на болотах. Сидя у мерно гудящей печки, он тщательно и осторожно очищает короткий охотничий нож — только посвистывает благодарная сталь. Кьелла еще нет — он всегда приходит чуть позже, приходит с другой стороны и пахнет совсем по-другому. Что они делают в лесу?

— Охраняем от чудовищ, — отвечает Бьорн, когда я решаюсь на вопрос. От чудовищ? Тут есть настоящие чудовища? Поэтому меня не отпускают одну из дома, хоть я и не очень-то рвусь?

— Что… что за чудовища? — спрашиваю осторожно. Мужчина почему-то долго молчит, не глядя на меня, а потом поднимает голову — и мне кажется, я уже знаю ответ.

— Ты их видела. Они рубят деревья и убивают животных ради забавы.

В спине и животе становится очень холодно, а во рту — сухо.

— Я… я ведь тоже…

— Я не сказал — от людей. Я сказал — от чудовищ.

Он возвращается к своему занятию, а я так и остаюсь стоять, неловко переминаясь. Что… что мне сделать? Что сказать и как ответить? Мужчина кажется совсем не замечает меня в этот момент — хотя я уже успела усвоить, насколько он внимателен и как много он видит, даже когда не смотрит.

Закончив с ножом, Бьорн достает из нагрудного кармана кусок дерева и весь вечер с ним возится. Вернувшийся Кьелл чуть разряжает густой и плотный воздух, он всегда очень много говорит, в красках рассказывая, что видел в лесу. Большое стадо оленей, последнюю поляну с клюквой, прячущую желудь белку или линяющего зайца… Он так искренне рад меня видеть, так широко улыбается, что невольно я начинаю улыбаться ему в ответ. Бьорн тоже едва заметно усмехается, вставляет пару слов в его монолог и снова замолкает, не позволяя своему присутствию совсем затеряться.

От теплого вина и еды клонит в сон, я клюю носом на лавке около окна. Надо подняться… пойти к себе и лечь уже… пока хочется спать, лучше постараться заснуть… быть может, тогда сон будет крепче, без сновидений. Вставать завтра рано — мужчины уходят затемно, Бьорн так вообще чуть ли не посреди ночи — чтобы поймать его уход я как-то всю ночь специально просидела без сна, и Юллан потом страшно ругалась… Но зато теперь я хорошо знаю, что перед уходом он никогда не ест, только берет собой что-то перекусить — в отличие от Кьелла, который по утрам обязательно заваривает себе крепкий малиновый чай и пьет его с медом. Заметив это, я стала с ночи запаривать перемолотые листья и ягоды, а для Бьорна оставлять завернутым в отрез кусок пирога или хлеба — и потом всегда находила его чистым и аккуратно сложенным. Мне ничего по этому поводу не сказали — только однажды застав меня за этим делом, Кьелл улыбнулся и легонько взъерошил волосы.

Полусонная, я все же иду к себе, когда чуть не сваливаюсь с лавки, задремав под треск печи и негромкие голоса. В комнате тепло, горит лампа, а на покрывале лежит гребень, пахнущий свежим деревом. Я украдкой касаюсь его кончиками пальцем — гладкий… когда успел заполировать? еще и узор по краешку вырезал… в груди печет, с каждой секундой все сильней и сильней, жжение это идет вверх по горлу. Я кладу гребень под подушку и, сжимая его, засыпаю.

2-11

— Лест, Лест! Просыпайся скорее! Ну же, вставай!

Я подскакиваю на постели, с трудом соображая, что происходит. Вокруг меня происходит Юллан — крутится, вертится и сейчас из кожи выпрыгнет от нетерпения.

— Снег выпал! Идем смотреть!

Снег…

Обуваюсь я уже на бегу, ступени прыгают перед глазами, и вот мы кубарем, на улицу, в холод, щиплющий глаза и горло.

— Боги…

...В такие минуты я верю в них всем своим сердцем — не может такое появиться само по себе.

Чуть тронутый синевой рассветного неба, первый снег слабо мерцает, тонкой вуалью покрывая землю, деревья, хижины. Все кругом словно охвачено чистым сиянием, словно уходящая ночь обронила все свои звезды, и они собой устлали землю. Мне страшно сделать шаг, сделать вдох, нарушить эту священную идиллию, в которую с визгом и хохотом падает Юллан. Обернувшись в мгновение ока лисицей она кувыркается в снегу, ероша его и собственную шерстку, тут же меняется на птицу и с радостным клекотом носится между деревьев.

— Ну что ты застыла! — передо мной снова девушка, глаза ее блестят ярче этого снега. — Давай в догонялки!

С трудом и скованностью, странной неловкостью, но я позволяю ей втянуть себя в свою дурацкую игру и сама не замечаю,

— Что, сдаешься? — падает она в снег рядом со мной.

— Еще… чего… не хватало…

Она смеется и треплет меня по голове с какой-то странной нежностью.

— Пожалуй, хватит бесноваться… Если ты заболеешь, мне голову открутят.

Я бездумно смотрю в светлеющее небо над нашими головами. Все тело горячее, все тело живое — словно всю свою жизнь до этого было холодное, мертвое.

— Не открутят. Ты же их сестра, они тебя любят.

Юллан улыбается — на этот раз немного грустно, становясь неуловимо похожей на Кьелла.

— Глупышка. Ничего-то ты не понимаешь…

Я хочу спросить — чего не понимаю, может объяснишь уже хотя бы ты, почему со мной тут так носятся, этому же должна быть причина — когда чувствую спиной приближение к дому.

— О, Бьорн вернулся. Бьорн! Иди к нам!

Уже знакомый мне черный олень медленно выступает между деревьев, словно плывет в обнимающей их синеве. Приблизившись к нам, он опускает голову и шумно дышит мне в макушку.

— Не сердись на меня, ладно? Ой, ну что ты начинаешь… мы недолго играли, первый снег же! Зануда…

… Они общаются мыслями — обращенные ко мне я тоже могу слышать, и к этому сложно было привыкнуть. Куда больше меня беспокоило, слышат ли мои, ведь я талантлива на размышления о всяких глупостях. К счастью, не слышали, иначе бы в болоте стало на одну утопленницу больше. Вот и теперь Бьорн явно отчитывает Юллан, она чуть виновато смотрит в мою сторону, и я спешу её поддержать:

— Я в порядке, правда. Можешь не волноваться.

Олень косится на меня, фыркает, я не слышу его мысли, но могу о них догадаться. Порыв приходит сам собой, тело следует ему без сопротивления и сомнений — потянувшись рукой, я касаюсь шерсти и медленно, успокаивающе глажу.

— Все хорошо, честное словно.

Он едва заметно вздрагивает, и только тогда я осознаю,чтоис кемделаю — и спешно отдергиваю руку.

— Он теперь меняться не будет неделю, — со смешком шепчет Юллан.

— Глупости не говори…

— Вот увидишь.

К счастью, уже к обеду Бьорн снова на двух ногах и поглядывает на Юллан как-то недобро. Ее это волнует мало, испортить ей настроение и правда сложно. С того раза я и не видела, чтобы она злилась… с того раза… Я сердито отпихиваю мысли в сторону — лучше просто не думать о нем, много чести. Не думать, не вспоминать, не пытаться понять, и без того в голове уже скоро будет кисель. Как будто мало мне того, что двое других мужчин поочередно оказывают мне ненавязчивые, но очевидные знаки внимания — и что с этим делать, я не знаю.

Как будто мало мне того, что в этом лесу от моего пения поднимается ветер.

... Я заметила это совершенно случайно и долго думала, что мне просто кажется. Что это просто лес такой, место такое — но стала всякий раз себя одергивать, когда песенки Юллан сами собой прыгали на язык, как непослушные котята. Простые, но трогательные мотивы, они очень мне понравились, запомнить их было просто, начать мурлыкать под нос — еще проще. Но стоило мне увлечься, как налетающий ветер волосы рвал из узла, бросал в лицо листья, брызгал холодной водой — и стоило мне замолчать, как все мгновенно утихало. В такие минуты чувство, словно за мной что-то наблюдает, становилось особенно острым, иногда мне чудилось еще и касание — поэтому очень быстро я перестала петь.

Но вопросы остались — они все подъедали голову, и в какой-то миг терпеть это стало невыносимо.

3-1

— Юллан?..

— Ммм?

У печи тепло и пахнет тестом, пахнет торфом, а еще немного — пчелиным воском. Юллан ловко крутит крендельки, руки её по локоть в муке. Она поднимает на меня голову, ласково улыбаясь — что-то незнакомое, но беззвучно нежное есть в том, как она смотрит. На меня никто и никогда так не смотрел — и, наверное, никогда не будет.

— Я хотела спросить… твои песни, они что-то такое значат?

— Песни? Да нет, ничего особенного, их тут каждая вторая… а что такое?

— Да нет, ничего…

Она чуть щурится, откладывает кусочек теста, который уже начала скручивать, и медленно вытирает руки о полотенце.

— Лест? Ничего не хочешь рассказать?

-...

— Таааак…

— Ну… не знаю, как это объяснить… но когда пела их пару раз, что-то странное происходило. Может, это совпадение, я не знаю, но…

— Пошли на улицу.

Она отбрасывает полотенце, хватает меня за руку и почти вытаскивает из дома. Снаружи прохладно и очень тихо — снег растаял, обнажив черную землю, и нахохлившиеся ели тянут к ней свои тяжелые темные лапы. Вокруг как всегда ни души — или я просто их не вижу.

— Пой. Что угодно, только в голос и не останавливаясь, — велит мне девушка. От напряженного лица её и приказного тона я немного теряюсь, все слова рассыпаются из рук как давнишняя клюква. Словно ощутив мою растерянность, Юллан смягчается, лицо ее трогает чуть виноватая улыбка.

— Какая тебе больше всего понравилась?

— Про… про оленьего бога…

— Она и правда очень красивая. Споешь для меня?

...Меня долго приучали к публичному пению да так толком и не приучили. Когда кто-то смотрел или слушал, внутренности становились каменные, голова и голос словно жили отдельно каждый своей жизнью… здесь, в лесу, где слушать будет только Юллан, это чувство возвращается и давит на уши — в них нарастает шум и рокот. А если ничего не произойдет? Она ведь только посмеется надо мной и решит, что я дурочка, которой захотелось привлечь к себе внимание. А если наоборот, если это снова случится и окажется, что это что-то очень, очень плохое?..

— Тише, маленький, молчи, тают речки берега… — начинает Юллан негромко, словно подталкивая голосом. Я вытираю вспотевшие ладони о юбку, тяжело сглатываю — будь что будет.

— Идет олений бог в ночи, несет свои рога…

Ветер поднимается не сразу — он трогает лицо, глаза и губы,

— Юллан… — вырывается из груди жалобно. — Ты… что с тобой?..

Девушка вздрагивает, прижимает ладони ко рту и смотрит так, словно у меня рога выросли.

— Лест… что с тобой сделали, Лест?

— Что?..

— Милые боги, — она трет лицо, почему-то оглядывается и с невеселым смешком добавляет:

— Пой ты чуть громче, тут собралась бы половина леса.

— Юллан… Юллан, что это значит?

— Я слышала тебя… вот здесь, — она касается груди. — Это сложно объяснить… я слышала тебя словно своего сородича… Но ты человек, так не должно быть. Что с тобой сделали?

От ее вопроса у меня живот сводит. Я ведь так и не узнала, никто мне не рассказал, что случилось в маленькой избушке посреди леса, где с моей спины исчезли следы огнестрельного ранения.

— Я… я не знаю… меня нашли в лесу, принесли к Астейре…

— Лестея? Юллан?

К дому приближается Кьелл — и завидев нас, почему-то застывает. Его взгляд цепляется за лицо сестры, вязнет в нем, они молча смотрят друг на друга целую минуту — а потом девушка начинает беззвучно плакать. Кьелл молча подходит и осторожно обнимает её, гладит по спине.

Я хотела получить ответы — а вместо этого получила новые вопросы.

3-2

Успокоившись, Юллан долго извиняется, и мне неловко от её извинений — вместо них кстати были бы объяснения. К счастью, когда девушка с вымученной улыбкой прощается, со мной остается Кьелл — и он не уходит от разговора.

— У каждого из нас есть неизменная часть внутри, из которой все берет свое начало, — объясняет он мне, явно подбирая слова. — И способность тронуть её голосом, заставить проявиться — это дар, который может быть дан при рождении, а может и в течение жизни проявиться. Скорее всего, у тебя это случилось после... побега. Побывав на грани, многие раскрывают свои таланты.

Каким-то необъяснимым чутьем я понимаю, что он очень, очень многое недоговаривает — стоит ли настаивать на ответах?..

— И что теперь?..

— Ничего — пой на здоровье. То, что приходит в эти минуты… не бойся этого. Оно просто посмотрит, послушает и уйдет обратно.

— Оно?..

— У всего есть суть, есть начало. Мы верим, что у леса тоже оно есть. Мы называем его оленьим богом — да, прямо как в песенке — и чтим наравне с Аштесар и Тамаркун.

Про Аштесар и Тамаркун я кое-что уже успела узнать — две богини-хранительницы леса, одна зимняя, другая летняя — но вот про оленьего бога слышу впервые.

— Выходит… это олений бог приходит слушать?

Кьелл кивает, а у меня мороз по коже несмотря на жарко растопленную печь. Еще чего не хватало — привлекать внимание местного божества.

— То, что у меня появилась эта способность… это плохо?

— Нет, с чего бы? Это дар, о таком молятся для детей.

— А почему Юллан заплакала?

Кьелл смотрит почти умоляюще, и я тут же иду на попятную — не хватало ещё расстроить его своими расспросами.

— Можешь не отвечать, если это что-то...

— Нет, все в порядке, — говорит он торопливо. — Юллан спросила, что с тобой стало… и я показал ей.

— Аа, всего-то?

Кьелл темнеет лицом, даже воздух вокруг него сгущается.

— Ты сильно тогда пострадала. Мы едва успели.

Его слова — словно лесной гул; я их слышу, но не совсем понимаю. Глядя на меня, Кьелл хмурится еще сильнее.

— Обещай, что будешь себя беречь. Ради Юллан хотя бы.

-...хорошо. Обещаю.

Он вздыхает, явно не веря моим словам, да я и сама им толком не верю — как верить в то, чего не понимаешь?

Цокают когти по полу — к столу приближается Бьорн в облике чёрного пса. Он что-то ворчит, Кьелл закатывает глаза... о чем они говорят? Могу допустить, что Бьорн за что-то отчитывает брата — такое же лицо иногда бывает у Юллан. Подойдя ко мне, зверь устало вздыхает и кладет голову на бедро. А ведь он все чаще появляется псом или оленем, когда я последний раз видела его человеком?.. бездумно начинаю почесывать его за ухом, и хвост мгновенно начинает лупить по бокам. И не подумаешь даже, что это — ненастоящая собака…

— Может, мне тоже форму поменять? — словно забывшись, произносит Кьелл.

Что на это ответить — и надо ли — я не знаю, только неловко улыбаюсь и опускаю глаза. Пёс щурится, подставляет голову и так, и этак, хвост его все не унимается. Я с трудом подавляю порыв уже обе руки запустить в густую черную шерсть, но под пристальным взглядом его брата не решаюсь. Странные они оба… Явно демонстрируя свою расположенность на глазах друг у друга, ни один из них не пролил и капли ревности. Как такое возможно?

Кьелл протягивает руку и касается моей ладони, лежащей на столе.

— Лест… если тебя что-то тревожит…

Закусив губу, я смотрю на его руку поверх моей. Он мягко, но ощутимо сжимает запястье, невесомым движением поглаживает, чуть надавливая большим пальцем… это касание почему-то отдается в шею, спину и плечи, и их начинает покалывать. Выдерживать взгляд его решительно невозможно, он на все тело давит, все тело тяжелым делается и вот-вот обвалится прямо на пол. Что меня тревожит? Да меня тревожит…всё.А прежде всего…

— Скажи… я вам нравлюсь?

Вздрагивает пёс под моей ладонью, замирает его пушистый хвост. Я все-таки поднимаю голову — Кьелл больше не улыбается.

— Бьорн за себя ответит сам, но мне… — произносит он негромко, голос его звучит глухо, словно из-под земли. — Мне ты очень, очень сильно нравишься. Так сильно, что иногда хочется умереть.

3-3

… Лежа потом вечером в постели, я пытаюсь думать, и получается у меня плохо. За окном шумит дождь, но я едва его слышу, в ушах гудит напряженный, густой голос, пронизывающий

Я ворочаюсь с боку на бок почти до утра и потом весь день хожу разбитая. Все валится из рук и ничего не ладится, тихо кипит в груди. Скорей бы уже пришла Юллан… она одним своим присутствием словно смахивает незримую паутину с лица, и дышать становится легче.

Но Юллан не приходит.

Я жду её до самых сумерек — а потом, набравшись храбрости, иду к домику с корзинкой на ограде. В окне горит свет, но голосов не слышно, и я топчусь в нерешительности до тех пор, пока не вижу мелькнувший силуэт и не одергиваю сама себя строго. На мой стук дверь почти сразу открывается, стоящий за ней Брик окидывает меня нечитаемым взглядом и кричит через плечо:

— Юллан! Твоя девочка пришла!

Не успеваю я толком опешить —твоя девочка?— как в ответ ему раздается что-то невнятное, и мужчина поворачивается ко мне с кивком.

— Проходи.

Я осторожно ступаю внутрь, прохожу пахнущую яблоками прохладу сеней и оказываюсь в комнате, где все говорит о том, что хозяйка дома — Юллан. Сухоцветы в керамической вазе, узоры на тарелках, затейливая вышивка на занавесках, скатерти… взгляд мечется, пытаясь впитать все разом, и быстро натыкается на саму девушку — в одной нижней рубашке, с сильно растрепанной косой и запавшими глазами, она полулежит в кресле, и от ее вида меня окатывает холодом с ног до головы.

— Что случилось? Ты заболела? — подскакиваю к ней себя не помня.

Юллан вымученно смеется.

— Нет, я здорова… просто небольшое недомогание.

И опровергая свои же слова, она вдруг бледнеет еще больше, зажимает рот ладонью, машет другой рукой — отпихнувший меня Брик подает ей таз, куда ее мучительно и долго тошнит.

— Да где ж небольшое-то, — бормочу, когда девушка устало откидывается на спинку. — Тебя бы к доктору… есть тут у вас? Мне сбегать за ним?

Они с Бриком переглядываются, и Юллан улыбается мне — как-то по-особенному, словно одной этой улыбкой хочет что-то сказать, но я ни черта не понимаю.

— Я не больна, глупышка, — произносит она наконец. — Я беременна.

Я тупо смотрю на нее секунду, две… перевожу взгляд на ее мужа, сочащегося обеспокоенной нежностью. Беременна? А… они, наверное, этому рады?..

— Вот только зря я согласилась на это в такой форме, — продолжает девушка со стоном. — Теперь девять месяцев не смогу меняться… надо было волчицей, два-три месяца и готово.

— Еще скажи горлицей, в гнезде бы яйца высиживала, — ворчит Брик, приглаживая растрепанную косу жены.

— Ой, можно подумать, ты бы не согласился.

-...

— Милый? — тянет она с такой интонацией, что даже у меня волосы на загривке шевелятся.

— Рад был бы даже червячкам. Честное слово, — торопливо и очень заученно отвечает мужчина и косится на меня с неловкостью. Сейчас мне явно здесь не место…

— Ну… я тогда лучше завтра зайду…. помогу тебе по дому.

— Да я и сама… — пытается она возразить, но сгибается в новом приступе рвоты.

— Буду очень благодарен, если ты за ней присмотришь, — шепчет Брик, провожая меня до дверей. — Мне завтра в лес, а она тут одна… не представляю, это наш первый малыш, мы сами не ожидали, что все так быстро получится…

Он явно говорит больше, чем сам бы хотел, но от волнения не может остановиться, и я тороплюсь его успокоить.

— Обязательно приду. Можешь на меня положиться.

К себе я возвращаюсь все еще в легком тумане. Юллан беременна — как и я была несколько месяцев назад. Я ведь тогда ничего не чувствовала — ни слабости, ни тошноты, все прошло словно мимо, словно и не было. Может, Астейра ошиблась? Нет, вряд ли… вряд ли… Я кладу руку на живот — в нем тихо и холодно. Интересно, будут ли у меня когда-нибудь дети? Я вообще смогу их иметь, если вдруг кто-то захочет завести их со мной?..

— Лест?

Кьелл стоит на пороге дома с печатью угасающей тревоги на лице. Не застал меня и, кажется, готов был броситься на поиски. Он знает уже? Можно ему рассказывать?

— Я была у Юллан.

— Понял… как она?

— Ну… — времени обдумать правильный ответ у меня нет, но к счастью давать его не приходится.

— Сидит в обнимку с тазом?

-... Ага.

— Боги, — он ерошит волосы. — И зачем женщине такие муки?..

— Может затем, — отзываюсь я мыслями вслух, — что мужчина их вынести не сможет.

Он смотрит на меня очень внимательно, словно бы все-все понимает, и больше ничего не говорит — только улыбается грустно.

3-4

— Лест, милая, я полежу и сама все сделаю…

— Не придумывай. Тебе нужно отдыхать.

Вытирая пот со лба, я присаживаюсь у печки. Она гудит сильно, зло — разгораясь, печь всегда так гудит. В такие минуты нельзя оставлять ее без присмотра — и я кручусь по уголку, замешиваю тесто, чищу овощи… Последнее время Юллан очень плохо ест, почти не встает, и следы тревоги не сходят с лица её мужа. А теперь вот на три дня он и её братья вынуждены были уйти в лес — где-то выше по течению реки ее завалило после сильной бури, а допустить, чтобы река обмелела ни в коем случае нельзя. “Это граница, наша защита, понимаешь?” Я не очень понимала, но на всякий случай кивала. Граница, защита — это явно что-то очень важное. Пока течет река, эта часть леса в безопасности, и как бы ни было ему боязно, Брик ушел с остальным, поручив свою жену моим заботам. Времени понять, окрыляет или душит меня такое доверие, попросту не было.

От жара и суеты все кругом делается странным. Я такое уже видела — много раз, когда работала, на мир словно опускалась полупрозрачная вуаль. Ты вроде бы видишь, но не совсем, вроде бы живешь, но не полностью, словно какая-то часть твоя засыпает. Три раза за утро я порезалась, дважды ударилась и в конце концов еще и обожглась — беззвучно открывая рот и хватая им воздух, я выскочила за дверь и сунула руку в снег. Юллан только задремала… нельзя её разбудить…

Морозный воздух щиплет за щеки и уши, чуть освежая голову.

— Что с рукой?

Голос раздается внезапно и очень близко — я подпрыгиваю на месте, с трудом сдерживая вскрик. Рядом со мной на корточках в снегу сидит голубоглазая девочка лет десяти с прямыми черными волосами. Она смотрит очень внимательно, совсем как взрослая, не улыбаясь даже глазами.

— О… обожглась о печку.

— Зачем ты её трогала?

— Случайно вышло.

— Плохо вышло, — она поднимается, отряхивая простое темное платье от снега. — Ты почему больше не поешь? Боишься оленьего бога?

Что?

— Дурочка. Не его тебе надо бояться… хотякого надоты и так боишься.

— Эм… прости, ты о чем…

Заложив руки за спину старушечьим жестом, она шагает к ограде, легко запрыгивает —на высоту своего роста!— и начинает измерять её шагами.

— Пой чаще и не бойся просить. Он послушает. Ему нравится, как ты поешь.

— Кого попросить? О чем?

— Точно, ты же еще не видишь, — в один смазанный прыжок она снова оказывается рядом, небесная глубина ее глаз совсем близко от меня, лица касается лютый холод дыхания. — Когда увидишь, проси все, что захочешь. Он все может.

Она исчезает быстрее, чем я успеваю сделать вдох, всего миг — и я снова одна на полянке перед домом. Обожженная ладонь белеет гладкой, ровной кожей, на ней ни следа от порезов. Я сажусь прямо в сугроб, снег лезет в глаза своей пульсирующей белизной. Это что вообще сейчас было?.. Я привыкла, почти привыкла к этому лесу, но он не перестает раз за разом вводить меня в ступор.

Я возвращаюсь дом, рассеянно размышляя, кому рассказать об этой странной встрече и стоит ли вообще рассказывать — и в сенях сталкиваюсь с Юллан в небрежно наброшенном поверх ночной сорочки шерстяном платке. На лице едва заметный след от подушки — видать, заснула действительно крепко, ну и хвала богам — и куда более четкий от тающей тревоги.

— Вот ты где… — выдыхает она облегченно. — Я уже начала волноваться…

— Да я ж всего на минутку выскочила, — неловко улыбаюсь в ответ.

— Какую минутку? — всплескивает она руками. — Тебя несколько часов не было, я даже думала — может, домой ушла, гляжу, вещи твои все на месте… Лест?.. В чем дело?

У меня шумит в ушах — с каждой секундой все громче. Несколько часов?.. как так… я же… всего на минутку…

— Лест, не молчи, — голос девушки звенит от напряжения, она обхватывает себя руками, и я силой подавляю гул в своей голове. Тревожить Юллан не хочется страшно, но если промолчу, она только сильнее забеспокоится.

— Тут… девочка была… странная такая, волосы черные, глаза голубые… Она по ограде ходила, а потом — исчезла, — выдавливаю из себя с трудом.

— Боги милостивые… — шепчет Юллан, делая странный жест руками, я уже жалею, что вообще открыла рот. — Неужели Тамаркун приходила… Она говорила с тобой?

— Говорила…

— Что говорила?

— Петь… петь говорила и просить что-то у оленьего бога…

Юллан опускается на лавку, придерживая незаметный еще живот, мне то жарко, то холодно, хочется и к ней кинуться — и прочь от нее в лес, далеко-далеко отсюда. Поймав мой взгляд, Юллан тянет меня к себе за руку и долго молчит, пока я сижу не чуя дерева под собой, не чуя собственные ноги и обливаясь потом.

— Это точно была Тамаркун, она иногда является женщинам. Ну, ничего удивительного, на твой-то голос… На вот, — она лезет за пазуху и снимает с шеи мешочек с вышитым символом. — В следующий раз положи к её ногам.

Мешочек сильно пахнет травами и шуршит в непослушных пальцах.

— А что это?

— Подношение. Раз она почтила тебя, нельзя оставлять без подношения, может разгневаться. Мы такие саше и для нее, и для Аштесар делаем.

— А как же ты?

Она отмахивается.

— Я родилась и выросла здесь. Мне не так страшно.

А мне, выходит, страшно?.. И так душа не на месте, еще и это… я сжимаю мешочек крепче. Кем бы ни была та девочка, мне она не навредила, даже обожженную руку вылечила.

— Ты все-таки забери, тебе сейчас нужнее.

— И слышать ничего не хочу. Оставь себе.

-...

Когда Юллан засыпает, я кладу мешочек ей под подушку. Спит она её обняв, так что обязательно найдет потом и обязательно будет ругаться. Возможно, даже накрутит Бьорна, а ему много не надо… только я все равно не возьму. Если с ней что-то случится, в жизни потом себя не прощу.

3-5

А тем временем все сильнее и сильнее холодало, и по утрам окна покрывались морозным рисунком. Мужчины практически перестали уходить в лес, и я украдкой вздохнула с облегчением — трясущиеся, натертые до красноты руки прятать было непросто, и теперь, когда Брик оставался с Юллан, а Кьелл решительно брал на себя половину домашних дел, им вернулся прежний цвет. Как я ни пыталась отвоевать себе право делать по дому все, что требуется, мужчина уперся рогом: нет, да и все тут. Вместе живем — вместе стараемся. Бьорн помогал тоже, но своеобразно: по пятам за мной всюду ходил черный пес. Я так быстро привыкла, что порой мне казалось — это не мужчина стал псом, а пес на время обернулся мужчиной, походил так немного и понял, что ему не понравилось.

— Нет, Бьорн, сейчас со мной не надо.

Пес склоняет черную голову на бок и переступает на снегу лапами.

— Я купаться иду, не надо со мной, хорошо? Подожди дома или сходи проведать сестру.

Он не идет за мной, но и с места не двигается. Взгляд его висит на спине тяжестью обитого мехом плаща, пока я неловко переваливаюсь по узкой тропинке в чащу — туда, где до сих пор дышит паром горячий источник. Как Юллан и говорила, даже в самые холода не замерзает... Эти холода сейчас во всю покусывают пальцы рук и обжигают ступни, лезут за шиворот пересчитать косточки — как не утепляйся, все равно проберет.

До купальни я добираюсь изрядно запыхавшись. Остановившись отдышаться, я задираю голову — облепленные снегом ветви расчертили бледную голубизну небес тысячью никуда не ведущих дорог. Эта хрупкая и неподвижная красота очень трогает сердце, так что вскоре у меня начинает ломить в шее и жечь в глазах. Встряхнувшись, делаю шаг и слышу какой-то невнятный шелест с другой стороны заводи. Повинуясь импульсу, ищу взглядом источник шума — а вдруг дикое животное? — и замираю, увидев

По другую сторону заводи спиной ко мне стоит Кьелл — и он только что снял последнюю одежду. Я вижу, как перекатываются его лопатки, вижу мощный разворот плеч, крепкие бедра. А он крупнее, чем выглядит одетым… Мужчина поворачивается — и мы встречаемся глазами. Подернутое паром пространство сминается под его взглядом, я не смотрю, но вижу…вижу все, что составляет примитивный женский интерес к обнаженному мужскому телу.

— А… извини… — я отворачиваюсь. — Пожалуйста, купайся первым. Я подожду.

Раздавшийся плеск воды — и вслед за ним низкий, хищно крадущийся голос.

— Зачем же? Здесь полно места.

Так-то оно так… но он все-таки мужчина, я женщина, и все мы прекрасно знаем, чем заканчиваются такие совместные купания. А с другой стороны действительно, сидеть в сугробе и ждать, когда я страшно замерзла, устала и… а, ладно, чего греха таить. Даже если он сейчас захочет, я не буду противиться. Бояться там нечего, выглядит вполне посильно... ну, по моим прикидкам с поправкой на погоду. Я украдкой оборачиваюсь — сидит на краю, прикрыв бедра. Мог бы уже и не прикрывать ничего, тем более что стыдиться ему нечего.

Кьелл издает странный звук — не то смех, не то стон.

— У меня такое чувство, что меня только что мысленно разделали… скажи, мне это кажется?

— Ну разумеется, — отзываюсь я уже за деревьями, где аккуратно снимаю и складываю верхнее платье. Руки немного подрагивают, немного стянуто горло… я сердито себя одергиваю — ну в самом деле, мне ли стесняться и трусить? Он просто мужчина, такой же, как и все остальные.

Ну, почти такой же.

— А вот я что-то сомневаюсь…

Я выглядываю из-за деревьев — так и есть, смотрит чуть насмешливо, но лицо стылое, сидит в воде спиной не прислонившись. Взглядом обводит фигуру, и я невольно розовею —такна меня еще не смотрели… подобный взгляд я видела лишь однажды — так смотрели близнецы на несчастную Милку, перед тем как утащить ее наверх. Медленно-медленно, не спуская взгляд и не моргая, я захожу в источник и сажусь — намокшая рубашка вздувается, колышется в воде, ему ничего не может быть видно, но я все равно зажимаю ее коленями. Кьелл молчит и продолжает смотреть, практически не двигаясь, напряженное молчание густеет с каждой секундой — а потом он вздыхает и пытается улыбнуться.

— Бьорн поступил очень мудро.

— О чем ты?

— О его форме.

Плещется вода, разбивая крохотные волны о напряженную грудь, когда он прислоняется к каменной стенке. Небрежным жестом мужчина забирает назад отросшие волосы, открывая лицо, и внутри меня мелькает ненужное, но совершенно естественное “ему так очень идет”.

— Наверное, надо было и мне так сделать… а, ладно.

Наверное, что-то у меня с лицом — потому что он снова вздыхает.

— Все еще боишься меня? Я ведь говорил, ты ничем не обязана… ну, что не так?

-... ты ведь мужчина.

— И что?

— Ну, у мужчин есть определенные желания.

— И?

Он издевается или правда хочет это услышать?

— Я не то чтобы боюсь тебя или Бьорна… — смотреть в глаза ему в этот момент кажется обязательным и решительно невозможным. — Я боюсь оказаться неготовой… когда ты или он захочет это желание удовлетворить.

Под его пронизывающим взглядом голос становится все тише и тише, а лицо опять розовеет. С чего я вообще взяла, что кто-то из них захочет со мной спать? Они ведь не люди, я вечно это забываю, но они не люди, может, им это и не нужно, а тут я со своими предположениями, вдруг это вообще оскорбительно?.. Боги, что мне делать? Забрать свои слова обратно и попросить прощения?..

— Послушай, Лестея, — произносит Кьелл очень сумрачно, я с трудом сглатываю и поднимаю на него глаза. — Я хоть и выгляжу, как те животные, с которыми ты имела дело, но не один из них. Свои желания я могу контролировать. Они действительно есть, ты правильно сказала. Например, прямо сейчас я очень хочу вытащить тебя из воды и вылизать с головы до ног — но не сделаю этого. Потому что ты не готова.

Вылизать… с головы до ног? о боги...

— А если… — в голосе ни капли силы — да откуда ей взяться? — А если я никогда не буду готова?

Он смотрит на меня так, что я жалею о вопросе, еще не окончив его.

— Значит, никогда к тебе не притронусь. Все просто, понимаешь?

— А… ага.

— Вот умница. А теперь давай греться.

— Ладно…

Я погружаюсь в воду по кончик носа, украдкой поглядывая на мужчину. Он выглядит все еще напряженным, но уже чуть спокойнее, словно узнав о причине моего (не)страха, ему стало легче. Напряжение его уже имеет другую природу, хорошо мне знакомую. Неужели и правда не тронет? Верится с трудом, но очень хочется… очень хочется ему верить. Что он не обидит, что не сделает больно, что я не ошиблась в том, каким его увидела, каким его поняла. В очередной раз бросив на него взгляд, я попадаюсь — он смотрит из-под полуопущенных ресниц, не отводит глаза, ничего не говорит, а у меня несмотря на горячую воду по телу катится озноб. Действительно ли я поняла его… или увидела лишь то, что мне решили показать?

Кьелл выходит из воды первым — напряженный известной своей частью, хорошо заметной под полотнищем. Я непроизвольно сглатываю, оценив размеры — кажется, погорячилась, посчитав их посильными, куда менее крупные мужчины доставляли мне массу неудобств. Под моим взглядом он вздрагивает, словно становится еще больше, и только тогда я спохватываюсь — так рассматривать мужское достоинство скорее всего везде считается неприличным. Найти в себе силы посмотреть Кьеллу в глаза после этого у меня не выходит — я еще долго жду, пока его шаги не стихают в зимнем лесу, прежде чем самой выбраться из заводи. Пришла расслабиться, а ухожу взвинченная, как незнамо кто... Ну как девочка, в самом деле…

Буквально в паре шагов от заводи из кустов показывается черная тень, я не могу на него злиться — хотя и должна, наверное. Обратная дорога пролетает как в тумане, вечер растворяется в ворохе бесцельной и бесполезной суеты по дому. Кьелл уходит проведать сестру, практически утаскивая за собой Бьорна, и я благодарна ему за эту передышку — находится в его присутствии этим вечером мне не так спокойно, как раньше. Пусть он и сказал, что не тронет, пока я сама не буду готова,

Падает с карниза накопившийся снег, и я словно просыпаюсь. Скачет огонек в лампе, словно намекая, что пора бы масла подлить. Я оглядываюсь — трещит печка, паром исходит только что испеченный пирог с ягодами, пахнут снегом половики и занавески, весь этот теплый и уютный дом словно обнимает меня стенами. Уходить отсюда я бы очень не хотела. Здесь у меня своя комната и одежда, здесь никто не кричит на меня и не называет бранными словами, никто не причиняет боли — а причинять её можно не только сношением. Если цена за то, чтобы оставаться здесь и дальше — близость с мужчинами этого дома… ну что ж. У меня никогда и не было ничего, кроме тела.

Расплачиваться им мне не впервой.

3-6

— Нет, Юллан, мы договаривались.

-...

— Не смотри так. Ты не пойдешь в лес.

-... тиран.

— Чего?

— Самодур.

— Юл!..

— Ты меня разлюбил.

— О боги… Лест, ну ты ей скажи.

— Да, скажи ему. Он меня совсем не жалеет.

— Это ты себя не жалеешь.

Жалко мне обоих, что сказать я не знаю и только беспомощно перевожу взгляд с Юллан на её мужа. Девушка все еще бледна, но воинственна, а муж её непоколебим в порыве причинять ей одну лишь любовь и заботу. Угораздило же меня зайти именно тогда, когда они решили выяснить отношения, и не хватило ума уйти сразу же.

— А в чем вообще дело? — спрашиваю на свой страх и риск.

Брик возводит глаза к потолку и уступает жене возможность высказаться первой, чем она пользуется без колебаний.

— Скоро праздник, день Аштесар, а у меня венок для него не готов. Я хочу пойти в лес, набрать там веток и прочего, у меня в прошлом году был самый красивый, его даже на центральной поляне повесили, представляешь? А этот… самодур... меня не пускает.

— Ну сделай ты из того что есть, у нас же вечно дома куча всякого бара… ай!

— Снасти твои рыболовные барахло!

— Прости, прости… ну серьезно, Юл, зачем ради веток тебе идти в лес? А если тебе дурно сделается?.. А если ты заболеешь потом?

— Я что по-твоему, совсем развалиной стала? Я беременна, а не немощна! Прогулка по лесу мне только на пользу пойдет!

— Да как ты не понимаешь...

— Нет, это ты не понимаешь!..

Влезать в разговор мне не хочется, но еще больше мне не хочется видеть их в ссоре, а все к этому идет.

— Юллан… — осторожно подаю голос в паузе между упреками. — Может, я могу сходить? Скажи, что тебе нужно, и я все принесу.

— Ты? — оборачиваются они ко мне практически синхронно.

— Ну… ты только список дай… думаю, я справлюсь.

Брик переводит взгляд на жену, они беззвучно переговариваются — это видно по расширенным зрачкам и по особой пристальности взгляда — а потом девушка нерешительно произносит:

— Можно, наверное… но нужны ветви голубых елей, они далековато отсюда… Ты как, точно справишься?

— Конечно.

Юллан все еще сомневается, и ее муж приходит на помощь, явно готовый уцепиться за любую возможность оставить её дома.

— А мы с ней Бьорна отправим. Не против с ним пойти? Он молчун и зануда, но зато лучше всех знает эту часть леса.

— Не против.

Конечно я не против идти с Бьорном — молчун и зануда, а вселяет он куда больше спокойствия, чем его младший брат, особенно в последнее время — но говорить я этого не стану.

— Вот видишь, Юл, как удачно складывается? Ну, что скажешь?

-...ладно, — роняет она тяжело спустя заминку. — Сейчас напишу, что нужно принести.

— Вот и славно, — с облегчением произносит Брик, видимо до последнего неуверенный, что она действительно уступит.

3-7

Глухо хрустит под ногами снег, плотный и влажный. Облепленные им ветви словно перестали дышать, низкое серое небо нависает над верхушками деревьев, касаясь их мягким пушистым брюшком. Однажды один из клиентов подарил своей любимой проститутке котенка с далеких земель — весь дымчато-серый, пузатый и независимый как городской глава, он вызывал у всех восторг еще и тем, что исправно ловил мышей в подвале. Нежностей он не любил, но под настроение мог подставить пузо, и однажды мне удалось его погладить. Глядя на это небо, мне почему-то кажется, что оно должно быть таким же наощупь.

Толкает в бедро черная морда — Бьорн переступает с лапы на лапу, ищет мой взгляд, утонувший где-то в вышине.

— Идем-идем, извини, я задумалась… Так, ветки голубой ели, ветки сосны, как я их достану вообще?.. рябина, калина, шишки, а это что?.. о боги, ну и почерк у нее, вот скажи? Разве можно тут что-то разобрать?

Бьорн что-то фыркает, и мне кажется — посмеивается.

— Ладно, наберем всего и побольше, а там посмотрим.

Снега в этой части леса еще больше, чем в нашей, но из-за потепления весь он осел и затвердел, поэтому идти по нему не так тяжело. Не представляю, что было бы в морозы — наверное, я бы дальше пары миль не ушла от Хеде, где его хоть немного, но расчищали и топтали местные. Долина голубых елей, куда мы идем, находится севернее, охватывая кольцом озеро Толвен, на берегу которого стоят каменные часовенки Тамаркун, куда приходят почтить её на летнее солнцестояние. От воспоминаний о летней богине леса у меня дрожь дробится по спине, а перед глазами — черноволосая девочка, легко шагающая по ограде. Но сейчас зима, время суровой и грозной Аштесар, и почтить нужно в первую очередь её — сплести венки из зимних ягод и веток хвои, украсить ими дома и деревья, собраться всем вместе у большого огня и восславить зимнюю владычицу. Её часовенки благоразумно ставили поближе к поселениям — чтобы не приходилось идти к ним сквозь снега и холод.

— О, там кажется просвет… нам туда?

Вместо ответа пес легкими скачками уносится вперед и

—Мы на месте.

Его голос — густой и ровный — проносится внутри меня подобно сильному ветру. Я перехватываю корзинку поудобнее, ускоряю шаг и взбираюсь на холм. Ох, ничего себе… когда Юллан говорила про лесное озеро, я представляла себе что-то ненамного крупнее нашей заводи — а тут разлилось до самого горизонта блестящее белое полотно, раскрывая темные ладони берегов навстречу холодному, низкому зимнему небу, затянутому рваной пеленой облаков. Холм под моими ногами плавно уходит вниз, к берегу, где практически не различима граница между льдом и снегом и стоят крохотные каменные домики. На этом просторе свободно гуляет ветер, и лицо практически мгновенно начинает припекать от холода.

— Ну что, идем? Голубые ели, это же… — обращаюсь я к Бьорну, делая шаг, и тут белесый покров под ногами внезапно дергает за щиколотку вниз, со свистом проносится небо перед глазами, и вот я уже лежу на спине у подножья холма вся в облаке снега и наста. Обезумевшее сердце раздулось в груди, заполнив всю ее своим биением, оно отдается в ушах и горле, тяжело лупит в спину, не давая даже дышать. Ох… надо быть… осторожнее…

Не успеваю я подняться, как серое небо заслоняет черная морда. Пес тычется в меня носом, обводит им лицо, шею, гудит у него в груди гулко, словно он сам еще не решил — отругать меня или утешить. Весь он тоже в снегу, вид у него какой-то беспомощно-милый в своем суетливом беспокойстве, и мне отчего-то становится очень-очень смешно и так легко на сердце, как никогда еще не было до этого дня.

— Ну, ну, чего ты? Я в порядке, я в порядке, все хорошо, — потянуться и ласково потрепать за ухом. — Чего ты так испугался? Все, дай я поднимусь… ой!..

Снег под ладонями скользит, едва я пытаюсь опереться, и падать бы снова — но за спину и плечи меня ловит мужчина. Короткий и беззвучный выдох облачком пара срывается с губ, гулко грохочет в голове, будто на нее обрушилось небо. Черная громада надо мной кажется неживой — но эта пульсация в черных глазах и жаркий трепет дыхания подавляют мощью своей жизни, подавляют своей массой. Его огромное сильное тело заслоняет весь мир, сужая его до пылающего пространства между нашими телами. Я смотрю и ничего не вижу, только эти глаза — в них так много несказанного, так тесно и глубоко упрятанного, и сейчас он говорит со мной своим молчанием, и с каждой секундой оно становится все громче и громче.

А потом все заканчивается.

Он слегка отстраняется и легко ставит меня на ноги, словно я ничего не вешу. Отряхивает от снега, не глядя в глаза, подает корзинку, и в сторону от меня отпрыгивает черный пес — впору решить, что все это мне привиделось, что я просто на миг погрузилась в сон. Налетевший порыв ветра срывает с головы капюшон от плаща, ныряет стылостью за шиворот. Где там эти голубые ели? Надо набрать веток для Юллан и поскорее возвращаться домой.

Зимой в лесу очень холодно.

3-8

— Вот здесь поддень и петельку накинь, вот так… Умница...

Венок получается у меня кривой и косой, разваливается, иголками исколоты все руки, особенно ноет под ногтями. Даже не сравнить это убожество с чудом, что сотворила Юллан — но она все равно так искренне меня нахваливает, что даже завидовать ей не получается.

Ей вообще не получается завидовать — особенно с тех пор, как её без конца тошнит от всего подряд. Благо хоть от хвои не мутило, и мы просидели с ней весь вечер, пока у меня не начало что-то получаться.

— Лест, солнышко… — осторожно обращается она ко мне, когда я уже собираюсь к себе. — Ничего не случилось? Ты не заболела?

— Вроде нет… с чего бы?

— Да нет... показалось наверное…

Она провожает меня до порога, напоследок крепко обняв и окутав чутким, ласковым теплом. Вот уж кто настоящее солнышко… прекрасно понимаю Брика, будь я мужчиной, тоже бы на ней женилась. Этот зимний вечер рядом с ней превращается в летний, и по мере удаления от её дома темнота вокруг становится гуще и холоднее. Одна из теней отделяется от остальных и следует за мной, беззвучно и бестелесно. Сегодня это Кьелл — я уже научилась отличать их друг от друга — потому что только от его присутствия у меня покалывает между лопатками.

Я останавливаюсь на подступах дома и, обернувшись, спрашиваю в темноту:

— Почему не покажешься?

Он появляется из ниоткуда, виновато улыбаясь.

— Заметила, да?

— Давно уже.

— Правда? А я так старался…

— Плохо старался, — бурчу я себе под нос и иду дальше. Он идет следом — уже на двух ногах.

…Эта их привычка — то и дело “ходить в тени” — поначалу жутко меня напрягала. Потом я просто привыкла, что незримое присутствие мало чем отличается от зримого, и со временем начала даже отличать знакомых от незнакомых. А потом и среди знакомых стала улавливать отличительные знаки, метки сути — именно она обнажалась в такие минуты. Был еще у них некий “изначальный облик”, но что это и как выглядит, мне почему-то не показывали. Ты испугаешься, Лест. Не надо, солнышко. Не надо тебе смотреть.

Ну, не надо так не надо. Я не настаиваю. Тем более, что страхов мне и без того хватает.

… Они исправно приходят каждую ночь, стоит только закрыть глаза и позволить бездне утащить в свое вечно голодное черное чрево. Канцлер, Балдог и его псы, госпожа Миррон… они ничего не делают, ничего не говорят — стоят вокруг моей кровати, смотрят молча, а я не могу пошевелиться, не могу отвести взор. Так продолжается до самого утра, пока истерзанная кошмаром душа не забирается обратно в тело, такое же измученное и дрожащее в холодном поту. Только единожды я спала крепко — когда в ночь появления Арана Кьелл пришел меня утешить. Он что-то говорил, может, даже что-то делал… я плохо помню, что именно, помню лишь, что рядом с ним было хорошо — и это воспоминание не дает мне покоя. Меня очень тревожит его присутствие — но кошмары тревожат еще больше.

— Ты так дырку скоро протрешь. Отчего спать не ложишься?

Уж кто бы говорил… Я откладываю тряпку, но не оборачиваюсь.

— Скоро закончу.

К счастью, больше Кьелл ничего не спрашивает. Тихонько потрескивает печь, едва слышно постанывает ветер

Неловко задетая бедром, брякает тяжелая кочерга. Прижатое парой внимательных взглядов, тело тяжелеет стократно, становится неуклюжим, нескладным и каким-то бесконечно нелепым. Я поправляю кочергу и сбиваю со стола скалку — она падает и мучительно долго катится по полу.

-...

— Шла бы ты уже спать, — негромко и ровно произносит Кьелл.

-... пожалуй.

Снять фартук, сложить его медленно и очень аккуратно… ступеньки плывут перед глазами, плывут перед глазами стены, словно покрытые толщей темной воды. Я медленно раздеваюсь, заползаю под одеяло, все тело пульсирует, становясь то горячим, то очень холодным. Может, и правда заболела?.. Нехорошо, нехорошо… заболеть, когда Юллан беременна, когда столько дел, когда…. уф, и правда очень сильно устала… может, хотя бы сегодня буду спать крепко?.. хотя бы сегодня, боги, пожалуйста…

... Но боги меня не слушают.

Я вырываюсь из липкого черного месива, когда за окном — самое темное время. Горят глаза, горит все тело — кажется, что у меня жар, но лоб холодный и влажный. Печет и скручивает в груди, я пытаюсь встать, но ничего не выходит, локти и колени ходят из стороны в сторону. Сотрясаясь судорогой беззвучного рыдания, тело все склубочивается, переполненное к себе беспомощной жалостью. Это действительно невыносимо — ведь даже работая в борделе, я могла спать. А здесь лишилась сна, словно в наказание, словно в поучение: не бывает так, чтобы все было хорошо.

“Я могу вытянуть дурной сон”.

Прийти к мужчине среди ночи… как он посмотрит на это? Не поймет ли как приглашение, как согласие? Тени перед глазами плывут, складываясь в очертания пугающих фигур. Хотя бы попробовать, хотя бы попытаться… пусть это и будет понято превратно, мне уже все равно, все равно… Я сажусь на постели и дрожащими руками заворачиваюсь в теплую шаль. Босые ноги касаются прохладного пола, передавая озноб стылому, каменному телу. Как не трещит еще по швам?..

Тихонько по лестнице вниз, через темноту и холод спящего дома, к одной из дверей, что всегда на ночь остается полуоткрытой. Коснуться и отдернуть руку, словно она раскаленная… нет, не пойду обратно. Не поднимусь наверх, где стены пропитаны кошмарами насквозь. Из двух зол выбирай меньшее — тем более, что за этой дверью меня не обязательно ожидает зло.

— Лест?

Весь взъерошенный и полусонный, чуточку охрипший, он растерянно смотрит на меня, приподнимаясь на постели. Торопливо зажженная лампа бросает блики на обнаженный торс, мужчина садится, сметая остатки сна и мгновенно становясь собранным.

— Что-то случилось? Кошмар?

— У… угу.

— Иди сюда, — велит он твердо, протягивая руку.

Разделяющая нас пара шагов — бездна. Если сделать их, как долго я буду падать, прежде чем достигну дна?

— Лест?

Хотя разве есть еще куда падать?..

3-9

… В руках мужчины очень тепло — словно все тело погружается в горячий источник. Мелкая дрожь еще сотрясает его, но под действием этого тепла оно словно исходит паром напряжения, и я растекаюсь по мужской груди, прижатая к ней с осторожной, бережной силой. Кьелл медленно гладит по волосам, периодически утыкаясь в них носом, дышит глубоко; пальцы его блуждают по спине, выводя хаотичные узоры на лопатке. Лишенные особого ритма движения вводят меня в какой-то транс, все ощущения одновременно и такие яркие, полные, и вместе с тем наблюдаются словно со стороны. Словно со стороны я замечаю, как постепенно тело изнутри становится мягким, податливым, тягучим, как оно прижимается к мужскому телу и подстраивается под его форму, словно текучестью своей заполняя его пустоты и сливаясь в единое целое. Странное чувство, как будто все это не со мной происходит, качается где-то внутри, ничего собой не задевая и ничего не тревожа. И почему… почему только я раньше не приходила?..

Тяжелый вдох под щекой — и сжимающие меня руки становятся тверже, притягивают ближе… он потирается носом о мою макушку, скользит ладонью по спине, вверх и снова вниз, вверх-вниз… гипнотическое в своей монотонности движение подчиняет себе дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох… мне хочется быть ближе, хочется совсем раствориться, хочется полностью впитаться в него. Я тянусь свободной рукой и обхватываю его поперек живота, он и до этого был твердым, а теперь совсем застыл, не пуская дыхание — оно становится прерывистым, поверхностным, стук сердца ускоряется, вымывая из меня всю сонливость и тишину. Я не опускаю руку ниже — я и так знаю, что там, ниже.

— Лест…

Я знаю, что он скажет. Что попросит или предложит… я могу предугадать это с точностью до интонаций. Я так уверена, что мне уже даже не страшно. Я знаю, что он скажет.

И я ошибаюсь.

— Можешь обнять меня со спины? Тебе так будет удобно?

— К..конечно.

Он поворачивается ко мне спиной — она у него широкая, сильная, за такой хорошо прятаться от всего на свете. Тихонько прижимаясь к ней лбом, обнимая его за пояс, я слушаю его дыхание — как оно замедляется, становится ровным. Встревоженное его желанием тепло и расслабленность постепенно возвращаются в тело, снова окутывают, словно пеленая и укачивая в себе. Кьелл засыпает — я чувствую это по сердцебиению и думаю, как мало и плохо его знаю. Даже стыдно, что надумала о нем всякого… стыдно и радостно, что так ошиблась. Тишина и темнота заползают в голову через уши, мягко утягивая вниз.

... А все кошмары остаются там, наверху.

— Тшшш…

— …

-...пускай…

Голоса… во сне или наяву… они кружат вокруг меня, как большие белые птицы… мне тепло, очень тепло и спокойно, словно крылья самой большой из них укрыли меня от всего мира.

— Лест, солнышко…

— Ммм…

— Можно я уже пойду?..

— Мм…

— Понял, — мне кажется, или надо мной посмеиваются. А, какая разница… мне тепло, тихо и славно, не хочется шевелиться, не хочется думать… мысли все равно поднимаются, как островки суши при отступлении воды. Наверное, я очень долго спала, потому что кругом светло, потому что все тело затекло и немного ноет, а голова гудит. Я лежу на ком-то… даже знаю, на ком именно, лежу всем телом, обхватив руками и обняв бедрами. По голове и спине меня легонько поглаживают, а в живот упирается… н-да. Доброе утро.

Я приоткрываю глаза — смотрит на меня с неловкостью, смущением даже.

— Извини, я… не совсем могу это контролировать.

— Ничего, — выдавливаю из

— Это было очень мило. Ты такая целеустремленная во сне, даже не ожидал.

Я прячу лицо у него на груди — скажешь тоже, целеустремленная… Так, надо вставать, пока это не стало слишком личным… потому что рубашка у меня тонкая, штаны его тоже, и этот жар и твердость я чувствую как если бы лежала на нем голой. Голову немного ведет, тело слушается плохо, все изнутри как будто разобранное. Я слезаю с него и сажусь на постели, Кьелл поднимается тоже и с виноватой улыбкой выскальзывает за дверь. Это мне, наверное, надо было смущаться…

Вместо этого я кладу руку на живот, где словно пропечатался огненный след, слегка провожу ладонью. Странное ощущение… под ложечкой тяжесть, беспокоятся руки, тянет облизать пересохшие губы. Ощущение это преследует меня еще долго, то пропадая, то усиливаясь в течение дня, и весь этот день я витаю в облаках, пока не прихожу к простой и очень ясной мысли. И когда вечером гасится свет, я не жду ночных кошмаров.

Я беру свою лампу и спускаюсь на первый этаж.

3-10

— Не возражаешь?

Я мнусь на пороге, не решаясь его переступить. Кьелл не спит — сидит на постели, уперевшись локтями в бедра, положив подбородок на ладони. Взгляд внимательный, цепкий, даже немного лихорадочный, но в руках он себя держит.

Пока держит.

— Что ты, проходи конечно.

Ноги словно по колено в воде, так тяжело ими двигать. Интересно, если я споткнусь, успеет ли он меня поймать? Судя по тому, как пристально смотрит, все он успеет — и дальше идти уже не придётся.

Но я не спотыкаюсь — к счастью ли?..

… Одеяло у него одно, а свое я захватить не догадалась — илине захотела догадываться. Лежа уткнувшись в мужскую грудь, я слушаю, как он дышит; руки его бережно прижимают к себе мою голову, накручивая пряди волос на пальцы. Бедра его близко, очень близко ко мне — но не прикасаются, дистанцию он выдерживает на грани. Эта дистанция отчего-то очень меня беспокоит, и я не могу понять, чем именно: тем, что может сократиться — или что никак не сокращается?.. Может, стоит уже самой её сократить? Хотя я пожалею, пожалею, точно пожалею об этом… Кьелл глубоко вдыхает, прижимая меня к себе чуть крепче, и я решаюсь.

— Может… я могу помочь тебе с этим?

Он вздрагивает сразу всем телом и спустя заминку выдыхает в макушку:

— Если бы… если бы ты просто захотела меня коснуться… я был бы очень счастлив… но кажется, не желание в тебе сейчас говорит…

— С чего ты взял?

— А что, я ошибся?

— Ну…

— Вот видишь… — невеселая улыбка звучит в его голосе. — Я не хочу, чтобы ты делала это как обязанность. Ты не обязана, тыможешь.Можешь делать все, что тебе захочется.

Что захочется?.. Вопрос повисает в воздухе, повисает внутри меня, встречая в ответ лишь тишину. Чего я хочу? Я вообще… хочу хоть чего-нибудь?

Я молча обнимаю его за пояс, прижимаясь крепче и сводя наши бедра. Низ живота и лобок тут же обжигает, и в голове и горле у меня делается очень горячо. Кьелл выдыхает судорожно, руки его вздрагивают.

— Лестея, милая… — голос его тоже дрожит. — Я не пойму, если ты не скажешь прямо… я… могу понять неправильно…

— …хочу вот так полежать. Просто полежать, можно?

— Да… да, конечно, как скажешь.

Он тяжело и судорожно дышит мне в волосы, его член, зажатый между нашими телами, отдает болезненной, обжигающей пульсацией. Очень быстро все мои мысли стекаются к этому ощущению, оно непривычно — ведь обычно я чувствую его внутри — непривычно, но… волнует? Я ведь даже не трогала его, не касалась чувствительных мест на шее, спине и ягодицах — а у него уже стоит так, что кажется, сейчас лопнет. Превосходство во взгляде Майрин, которым она иногда нас одаривала… кажется, теперь я понимаю его природу…

Едва слышный стон над моей головой, мелкое и судорожное, инстинктивное движение бедер… напряженная сдержанность в каждом движении, в каждом его вдохе… он сочится возбуждением, проявляя его на едва уловимых полутонах, но воздух вокруг него подобен кипятку. Если я дотронусь до него… ему ведь будет очень хорошо, да? Он пообещал, что ничего мне не сделает без моего желания, я же могу этому верить?..

Я осторожно скольжу ладонью по его боку, почти бездумно выворачиваю руку и слегка царапаю бедро — и без того частое дыхание учащается еще сильнее, словно его только что душили. Такой милый… такой понятный и предсказуемый… такой…безопасный?Я поднимаю взгляд — и встречаю его, полубезумный. Нет, какой угодно, но только не безопасный. И мне бы убрать руку, отодвинуться, а лучше — встать да и выйти.

Вместо этого я опускаю её еще ниже и накрываю его пах.

— Твою… хах… Лест…

— Хорошо?

— Д… да… очень…

— А вот так?..

-..!

Он сипит сквозь стиснутые зубы, вжимаясь в мою ладонь, чуть дергается… если спустить штаны и коснуться голой кожи… ого. Он что, уже кончил?.. Так быстро? Мужчина со сдавленным стоном потирается о мою ладонь, его член по-прежнему твердый, по-прежнему практически обжигает, но эта влажность и этот запах, я ни с чем их не перепутаю. Кажется, у меня проблемы… огромные, огромные проблемы...

— Лест, милая, — шепчет он лихорадочно, не прекращая мелкое движение бедрами, мне даже делать ничего не нужно, только сжимать его. — Может, я могу… хах… о боги… могу и тебе тоже… руками?..

Что? Мне?

— Не хочешь?.. я не очень умелый, но… — по его телу идет судорога, может сейчас он уже… нет, ничего подобного, только пульсирует в моей ладони еще сильнее, чем раньше. От его вида — искреннего в своем желании, так сильно и долго сдерживаемом, у меня теплеет в животе и между ног, пересыхают губы. Раз сам предлагает…

— Да нет… можно…

Он глубоко вдыхает — и внезапно убирает мою руку со своего члена.

— Иначе я бесполезен, — отвечает он с нервным смешком, а затем легонько надавив на плечи, вынуждает меня откинуться на лопатки и сам оказывается сверху. Холодок струится по спине, гасится внутри тепло — и он каким-то чудом понимает то, что я и сама не успела понять, и откатывается на бок.

— Так лучше?

— А..ага.

Так действительно лучше — и становится почти хорошо, когда его подрагивающая ладонь мягко накрывает лобок, движется

— Внутри… можно? Я аккуратно, богами клянусь…

Можно, можно, можно, всё тебе можно… я дрожащими руками сама тяну на себя рубашку, чтобы откинуться на постель и закусить свои пальцы, когда его окажутся внутри. Я жду чего угодно — зуда, боли, жжения — но никак не фонтана искр, что рассыпается перед глазами. Невольно подрагивают бедра — еще. Дай мне еще, мне мало, пожалуйста, мне мало…

— Нравится? Тебе нравится? — шепот над ухом, опаляющий не кожу — под кожей.

— Да… да…

Он дышит через раз, я не дышу совсем. Его пальцы двигаются во мне, постепенно ускоряясь, натирая одно какое-то место, и оставшиеся мысли растворяются в огненном вихре, когда он кладет вторую ладонь на низ живота и легонько надавливает. Все тело припадочно содрогается с ног до головы, словно скручивается изнутри и выворачивается наружу, чтобы спустя это бесконечное мгновение опасть как ошпаренная вата, став тяжелым и непослушным.

Словно лишившись половины рассудка, я бездумно смотрю на Кьелла. Он садится на постели, прижимает к губам руку, вдыхая со свистом и закрывая глаза. Другой он накрывает член, делает буквально несколько дерганных, грубых движений и со сдавленным стоном кончает. Обращенный на меня взгляд обтекает тело словно расплавленный мед — и кажется мне взглядом человека, лишенного рассудка совсем.

Но бояться его почему-то не получается.

Волны дыхания становятся все ниже, растекаясь под кожей тяжестью и тишиной. Усталая безмолвная сонливость опутывает тело, уже сквозь полусон я наблюдаю за мужчиной — вот он куда-то пропадает, появляется снова, укрывает меня одеялом и немного собой. Теплое дыхание чуть трогает шею, пуская по коже едва уловимую рябь, тяжелая рука поперек живота притягивает к горячему телу.

— Все хорошо? — спрашивает он тихо и как будто встревоженно.

— Да, — отвечаю я без паузы, и он прижимает меня к себе еще крепче, словно пытаясь втиснуть между ребер.

— Я рад… я так рад, — шепчет он. — Ты не представляешь, как я счастлив. Спасибо. Спасибо тебе.

Мне даже неловко делается от его благодарности.

— Да было бы за что…

— Это очень важно для меня.

— Что тебе помогли сбросить напряжение?

— Дурочка, — фыркает он мне в шею. — Что ты доверилась мне. Это сделало меня счастливым. Не сами ласки — хотя они тоже были волшебными — а то, что ты позволила себя касаться и сама прикоснулась ко мне.

Он выдыхает умиротворенно, немного устало. Вытянув руку, я кладу ему на макушку ладонь, зарываясь в волосы. Мягкие… прямо-таки шелковые, мои в сравнении — солома соломой. Поглаживания рождаются на кончиках пальцев сами собой, и странным образом успокаивают меня саму. Сквозь дрему я слышу цоканье когтей по полу — в полуоткрытую дверь заглядывает черная морда, и смешанные чувства окатывают меня с ног до головы.

— Кьелл…

— Я знаю, — бормочет он полусонно. — Он беспокоится, что я надавил и принудил тебя.

Словно убедившись в обратном, пес медленно заходит и довольно-таки бесцеремонно запрыгивает на постель, в которой сразу же становится очень тесно. Ткнув меня носом в щеку, он что-то ворчит, а потом начинает устраиваться в ногах.

— Он что, с нами будет спать?..

— Ты против?

— Да нет… просто это как-то…

Как-то очень странно, и я понятия не имею, что думать и вообще… Бьорн же наверняка все слышал, неужели его это ни капли не задело?..

— А он… не ревнует?..

— С чего бы? Я не чужой. Чужого он и на шаг не подпустит. А мы с Юллан не чужие. Нам можно.

— Но Юллан женщина… чужую женщину тоже не подпустит?

— Нет. Так что не удивляйся, если он начнет рычать в сторону Мейлс.

— Как-то странно у вас тут.

— Чудовища мы или кто?

Ворчит что-то пес в моих ногах, Кьелл негромко смеется. Тепло двух тел смыкает вокруг меня мягкий кокон, замыкая весь окружающий мир, словно соединяя расколотые раньше половинки и сливая их воедино. Словно так и должно быть.

Словно так оно и было всегда.

4-1

— А мне точно с вами можно?..

Порхающие по моим волосам руки на миг замирают.

— Глупенькая, — с такой нежностью меня иной раз и по имени не звали. — Ты же не чужая. Ты с нами.

Я смотрю на свои ладони — чистые, мягкие. Накануне праздника все девушки приводили себя в порядок особенно тщательно, а сопротивляться желанию Юллан повозиться со мной было решительно невозможно. И вот она прочесывает мои волосы дубовым гребнем, хорошо прогретом на печи и смоченном в каком-то душистом масле. Хвала всем богам, которых я знаю и не знаю, ей стало лучше — уже не так сильно тошнит, появился аппетит и достаточно энергии, чтобы сводить с ума своего мужа неуемной активностью.

— Как скажешь… но если что, я ведь могу и дома остаться.

— И слышать этого не хочу, — она легонько дергает меня за прядь волос. — Тогда мы все останемся дома, а я что, зря венок плела? А мальчики зря вал из леса таскали вместе со всеми?

… Жечь древесину тут можно было в одном случае — если северные ветра, с диким визгом и воем слетающие с горных вершин, ломали и рвали лес с корнем. Чем оставлять дерево гнить, его сжигали на ритуальных праздниках или использовали для изготовления всякой домашней утвари. К празднику Аштесар мужчины Хеде натаскали из леса столько вала, что даже не по себе стало — это какие же бури там, в горах? Как же суровы тамошние боги? Не знаю и знать, пожалуй, не хочу…

Юллан заплетает мне волосы, мурлыкая себе под нос. Что она там накрутила уже? Зеркала нет, увидеть свое отражение я не могу, зато вижу лицо Кьелла, когда он заходит в дом нас поторопить. Мужчина хочет что-то сказать, но молчит, и от взгляда его душно, словно от дорогой парчовой ткани, брошенной на голову.

— Красота, скажи? — улыбка сквозит в

Робко подрагивает у меня в животе, в ноги сочится холодок. Я еще никого из жителей поселения не видела толком, как меня примут? Как посмотрят, что скажут обо мне и тех, кто был так добр, чтобы принять в свою семью? Знают ли о том, чем я занималась… и как тут относятся к таким женщинам?

— У тебя скоро пар из ушей пойдет, — наклонившись, шепчет мне Кьелл. Впереди узкой тропкой неспешно идут Юллан под руку с мужем, за ними мы с Кьеллом, а замыкает Бьорн — как самый старший, он всегда идет последним.

— Неправда.

— Честное слово. Я тебя когда-нибудь обманывал?

-...

Действительно не обманывал — зато очень талантливо недоговаривал. Вслух я этого не произношу, только ежусь и запахиваюсь поплотнее — и так знобит, не хочу отдавать остатки тепла в бездонный колодец зимнего холода. Впереди уже слышны голоса, видно сияющее зарево огня. Сегодня, в самую долгую ночь года, он будет гореть до самого утра — во славу Аштесар и во имя её величия. В эту ночь она ближе всего и всего сильнее — даже олений бог в эту ночь несет её на своей спине. Тамаркун же, сгорая и перерождаясь в огне кленовых листьев, только начнет набирать силу с ростом светового дня.

Все это рассказывает мне Кьелл в попытке отвлечь от волнения, и у него почти получается — до тех пор, пока мы не выходим на поляну, где ярко и яростно сопротивляясь темноте и снегу, полыхает огромный костер. Окружающие деревья богато украшены венками и гирляндами, повсюду стоят или сидят на бревнах жители Хеде — так похожие издалека на людей, людьми они все же не являются. Выдает не столько внешность — в том, как они движутся, есть что-то иное. Как мягкие озерные травы практически неотличимы от воды, так и жители Хеде выглядят частью окружающего их мира. Интересно, насколько чужеродной должна казаться им я?..

На нас неизбежно обращают внимание — осторожные взгляды и улыбки, затихающие на миг разговоры. Кьелл выглядит совершенно расслабленным, приветливо машет знакомым, Юллан уже поздоровалась с половиной встречных, ну а Бьорна за нашими спинами практически не слышно — и это меня совершенно не удивляет. Как и не удивляют женские взгляды, скользящие практически сквозь меня к мужчине.

— Надо же… на двух ногах пришел…

— В честь праздника?..

— Да уж, конечно… у него свой праздник уже третий месяц…

Это они о Юллан?..

— Юл! Боги, это ваша девочка? Какая крошечная!

В обе руки Юллан одновременно цепляются девушки, как две капли воды похожие друг на друга. Скуластые, с толстыми косами, они синхронно переводят свои темные глаза с меня на Юллан и тараторят, почти не перебивая друг друга:

— Это та самая…

— О которой говорила Мейлс?

— И правда, совсем ребенок…

— Сколько ей?

— А откуда она?

— А…

— Так, хватит, колотушки!.. — с напускной строгостью окликает их Кьелл и спешит на помощь сестре, которую оттеснили от Брика и окружили всего двое — а кажется, десяток.

— О, Кьелл! Сейчас ты…

— Все нам расскажешь!

— Все-все!

У меня звенит в ушах и перед глазами двоится, даже когда близняшек утаскивают в три пары рук куда подальше. Бросив за спину извиняющуюся улыбку, Кьелл следует за сестрой, а я беспомощно оборачиваюсь к Бьорну — выходит, мы с ним остались вдвоем? Ему скорее всего тоже тут неуютно, насколько я успела его узнать. Но мужчина не выглядит сильно обремененным, он молча берет меня за руку — ладонь практически растворяется в его — и ведет к огню.

Мы проходим мимо столов, куда хозяйки нанесли закусок и сладостей — яблоки в карамели, орехи и сухофрукты, пироги и булочки, моченые ягоды и вино, много горячего вина, одуряюще пахнущего летом. Принесенное нами в корзинках кочует в руки женщинам, которые все это споро расставляют на свободных местах — а их все меньше и меньше. Изобилие угощений рассыпается перед глазами, и они все пытаются ухватить, скачут от одного к другому — и это бы рассмотреть, и это попробовать…

— О, малышка Лест!

С одного из бревен машет мне Мейлс — закутанная в меховую накидку и зажатая с обеих сторон объятиями своих спутников, она все равно ухитряется выглядить круглой и пышущей зноем. А второй её мужчина уже немного освоился и расслабился — не цепляется за неё так жадно и агрессивно. Я неуверенно машу ей в ответ, даже успеваю поздороваться, но стоит только Мейлс подняться мне навстречу, как Бьорн нетерпеливо тянет меня дальше. Слишком понимающая улыбка растягивает пухлые и блестящие женские губы.

— Ладно, потом! — кричит она вдогонку.

— Никаких потом, — едва слышно бормочет Бьорн, сжимая мою руку крепче. Он уводит меня на другую сторону от костра, и за его сияющим заревом я больше не вижу знакомых лиц.

— Почему никаких потом? — решаюсь спросить, когда хмурый мужчина опускается рядом со мной на бревно.

— Не надо тебе с ней водиться, — отвечает он неохотно. — Научит плохому.

Почему-то мне становится очень смешно. Я опускаю голову на руки, не сводя с него взгляд.

— Она? Научит меня?

Бьорн отворачивается, но сожаление в глазах его я успеваю заметить.

— Прости, я не подумал. Но ты все равно не ходи к Мейлс. Она… всеядна.

Ах, вон оно что… как Кьелл и говорил — даже чужую женщину не подпустит. Странно у них все устроено, но кто я такая, чтобы об этом судить? Странно у них — но там, где было “нормально”, никто меня вот так не берег.

Извивается тело огня, тянется к ночному небу, точно жаждет его растопить, но пока только искры швыряет в черное горло. Смех и разговоры раскатываются по поляне, где-то настраивают музыкальные инструменты, разливается горячее вино по кружкам. Никто не смотрит в мою сторону — разве что искоса и не очень пристально.

— Вот вы где! Боги, чуть от них отвязались… Солнышко, ты не замерзла? Хочешь вина?

— Только не давай ей много.

— Ой, не занудствуй.

— Я не…

— За-ну-да, — Юллан плюхается рядом со мной на бревно и протягивает кружку. Из нее пахнет ягодой, корицей и чуть-чуть — медом. Хороший запах, только от него одного уже теплее становится. Я осторожно прихлебываю, пока Юллан пререкается с братом, а потом вижу Кьелла — он разговаривает с незнакомой девушкой. Руку положил на шею, улыбается неловко, оглядывается по сторонам… что она такое ему говорит, наклонившись вперед?

— Что она от тебя хотела? Все никак не уймется? — ворчливо спрашивает Юллан, когда Кьелл подходит. На вопрос сестры он вымученно смеется, почему-то косится в мою сторону и ничего не говорит. Кто была эта девушка? Я украдкой ищу её глазами — высокая и громкая, она легко находится в группе других. Чем-то похожа на близняшек, но выглядит старше… сестра? Сколько ей лет? Выглядит ровесницей Юллан, но это ровным счетом ничего не значит — облик любая из них может принять какой угодно. Высоко закидывая лицо, она подставляет белую шею огненным бликам. Почему-то смотреть на неё мне неприятно.

Настройка инструмента наконец окончена — и с другого конца поляны доносится музыка, бойкая и ладная. Кто-то сразу начинает притоптывать, кто-то подпевать, голоса потихоньку становятся все громче, песня взлетает вверх вместе с искрами пламени. Улыбается рядом со мной Юллан, подпевает Кьелл, даже у Бьорна на лице — умиротворение. Как странно… почему при взгляде на них мне так… грустно?

— Давай, Лест, — склоняется ко мне Юллан с блеском в глазах. Она кажется переполненной счастьем, пропитанной им насквозь. — Ты же знаешь слова, не бойся.

… Я даже не пыталась петь после встречи с Тамаркун. Не то чтобы страшно было… хотя нет, именно страшно. Язык немел, стоило только попытаться, но то было дома, то я была одна. Здесь и сейчас, когда рядом пышет пламя огромного костра и хор голосов сливается воедино, когда вокруг так много живой и жадной жажды жизни, радости и единения со всем пространством вокруг… может, я тоже могу стать его частью — хоть на минуту?

— Этой ночью буря в сердце, не найти мне больше места, ты танцуй, не бойся смерти, ты танцуй, моя невеста!..

Полыхает зарево огня — все выше и выше, все ярче и ярче. Я не сразу замечаю, что пою уже громко, и собственный голос не отделим от других голосов. Голоса эти сливаются в гул, сливаются в одно многоликое существо, оно охватывает все пространство и ловит в свои ладони время — и время подчиняется ему, затихая и замирая, словно прекращая свое существование.

— Унеси меня сквозь тени и сорви ночи покровы, разрушай любые стены, разрушай мои оковы!..

Зарево все выше и выше, пламя как живое тянется лепестками к небу и наконец дотягивается — чтобы разлиться сияющим многоцветом. Обрывается песня, обрывается музыка, разносятся возгласы — радости и удивления.

— Смотрите!

Вскочив на ноги, Юллан бросается на шею Брику и радостно смеется.

— Это длань Аштесар! — широко улыбается Кьелл, когда я в недоумении к нему поворачиваюсь. — Очень, очень добрый знак!

Все вокруг смеются, обнимаются, словно получили нежданный, но драгоценный подарок. От переполняющих её чувств Юллан подхватывает меня и кружит, я с трудом её притормаживаю.

— Ах, я так счастлива, Лест! Это же благословение! Мой малыш еще не успел родиться, а его уже благословила Аштесар! Я так счастлива!

Я обнимаю её, как могу крепко и бережно, глажу по плечам в попытке успокоить, взгляд невольно скользит ей за спину — и среди темных деревьев я вижу его.

Гигантский, полностью белый олень с человеческим лицом.

4-2

Все внутри словно проваливается куда-то глубоко, под снег и толщу земли под ним. Олень не шевелится и казался бы ненастоящим, но давление его присутствия я ощущаю кожей — и все волоски на ней встают дыбом.

— Тебе что-нибудь принести? — Юллан передо мной, но я ее не вижу, не вижу вообще ничего, кроме этого лица с отстраненной улыбкой.

— Нет… не нужно…

— Ладно, тогда жди здесь, хорошо? Я скоро вернусь!

На мгновение я разрываю зрительный контакт, а когда взгляд снова летит в сторону леса, в нем уже никого. Привиделось? Нет, нет, я ясно его видела, видела как и Юллан, как всех остальных, что же это было такое?.. Руки у меня трясутся, трясутся ноги, все внутренности дребезжат, где кто-нибудь? Вокруг меня одни незнакомцы, где Бьорн или Кьелл, где хоть кто-нибудь? Я беспомощно озираюсь, но никого вокруг не вижу — и никто не видит меня.

— Я же говорила — в следующий раз увидишь.

Черноволосая девочка кусает карамельное яблоко и не смотрит на меня — смотрит в лес.

— Летом он будет нести уже меня. Доживешь до лета — и тебя возьму покататься.

Она поднимает на меня глаза, их голубизна потемнела, стала насыщенной синевой.

— Ну чего смотришь? Тебе что, страшно?

-... Страшно.

— Молодец. Не люблю, когда лгут. Ничего, скоро сама к нему побежишь, — она смотрит туда, где стоял олень, с каким-то странным выражением. — А пока иди, развлекайся.

Она исчезает — так же внезапно, как и возникла, вместе со своим яблоком. Я еще долго стою на месте, даже не пытаясь шевельнуться, словно ноги у меня отказали.

— Боги, что с тобой?..

Я с трудом поворачиваюсь на голос, слыша фантомный скрип окоченевшего тела. Осторожно улыбаясь, рядом стоит Мейлс.

— Все хорошо? Ты выглядела потерянной без своих, вот я и подошла… приставать не буду, даже не проси.

— Не буду, — я без сил опускаюсь на бревно. И в самом деле, куда все подевались? Может, Тамаркун так шутит? Ладно, поляна невелика, рано или поздно найдемся...

— Я побуду пока с тобой, не против? — дождавшись вялого жеста, Мейлс аккуратно моститься рядом. А без своих мужчин она выглядит маленькой и даже уязвимой...

— А где твои… — остатками сил и вежливости обращаюсь к ней.

— Мужья? Ушли за напитками и, кажется, опять устроили соревнование… Сил с ними никаких уже нет. Тебе еще повезло, у тебя братья, они хоть соперничать не будут.

Повезло? Мне?

— Кажется, ты что-то не…

— Ой, да брось. Вам же только формальности остались, да?

— Формальности?

— Погоди, — Мейлс меняется в лице и почему-то пристально смотрит мне в район грудной клетки. — Я ошиблась?.. нет, быть того не может, вот один, вот второй… или это Юллан? Нет, Юллан вот здесь… Тебе что… — она смотрит на меня и уже не улыбается, — ничего не сказали?

Нет. Молчи. Не надо.

— Что не сказали, только нас и касается, — царапая язык собственной резкостью, отвечаю глядя ей в глаза. — Не хочу это слышать ни от кого другого.

— Ну надо же, какая принципиальная, — Мейлс поднимается на ноги. — Хорошо, как скажешь. Не буду лезть не в свое дело, а то мне потом ножки вырвут и в сугроб выкинут. Но советую расспросить их поподробнее… Особенно Бьорна и Кьелла.

— Спасибо за

Она идет прочь от меня по снегу навстречу своим мужчинам, а у меня голова кругом. Олень с человеческим лицом, Тамаркун, еще и это… слишком много всего за один вечер. Огонь перед глазами слишком яркий, голоса слишком громкие, еще немного — и от напряжения я закричу. Подняться на ноги — и прочь, сквозь толпу, темноту и лес, интуитивно находя дорогу. Быстрей домой, быстрей, еще быстрей… мне нужно теплое темное место, чтобы переждать шторм, что не на шутку разошелся в груди. Мелькают облепленные снегом древесные стволы, украшенные венками двери, и вот наконец — наша дверь, на которую еще сегодня утром Кьелл с такой гордостью вешал мой убогий венок, что я позволила себе на мгновение всем сердцем поверить, что действительно важна для него, важна для них.

А теперь я уже не знаю, во что мне верить.

4-3

— Боги, где ты была?! Мы обыскались!..

Я не поворачиваюсь на голос до последнего — только когда они с шумом и холодом оказываются в доме, медленно поднимаюсь навстречу. Юллан первой бросается ко мне, обхватывает щеки, ищет взгляд и находит — чтобы сразу же замолчать и сделать шаг назад.

— Можно мне… — говорю я тихо, уводя глаза. — Поговорить с ними? Наедине?

... Меня явно быстро хватились, но кое-что обдумать я все-таки успела. Не обдумать даже — скорее вытащить из памяти все, что складывала туда, не рассмотрев как следует. Поступки и жесты, взгляды и слова, несущие тот же самый смысл. “Ты очень важна для нас”, “мы не хотим с тобой расставаться”, “ты моя, ты наша”, “я очень счастлив, что ты доверилась”. Бережное, слишком бережное отношение, доброе и ласковое без особых на то причин. Причины были — просто мне о них никто не сказал. А знать о них я все-таки право имею.

Юллан что-то понимает по моему лицу — и молча уходит, бросив долгий взгляд на Бьорна. Тот кивает ей, и когда дверь за сестрой закрывается, переводит глаза на меня. Говорить будет он, и я почему-то этому рада. При всей своей внешней открытости, Кьелл очень внимателен и очень осторожен со словами, играть с ним в эту игру — заведомый проигрыш. Поэтому я не смотрю на него, хотя от его взгляда лицо уже зудит. Я смотрю на Бьорна — спокойный и тихий, он выглядит сейчас куда надежнее и безопаснее своего брата.

— Скажи, Бьорн… — спрашиваю тихо. — Что со мной случилось в лесу?

Он присаживается на скамейку у дверей, я медленно сажусь напротив. Кьелл остается стоять со скрещенными на груди руками, уже не глядя на меня — напряженный взгляд его направлен на брата. Но Бьорна это трогает мало, и спустя звенящую паузу его голос разливается по комнате словно глубокий горный гул по равнине.

— Когда я нашел тебя на нашем берегу, ты уже умирала. Такие раны исцелить могла только Астейра, поэтому я сразу отнес тебя к ней. Но просто лечить было уже поздно…. и мы провели ритуал удержания.

Ритуал… удержания? Что-то мне уже не хочется слушать дальше, а мужчина тем временем продолжает:

— Во время этого ритуала части наших душ отделились и соединились с твоей, чтобы не отпустить её на ту сторону. Они так и остались в тебе, часть меня и его.

Я невольно кладу руку на грудь. Часть его и Кьелла… часть их душ теперь во мне?.. Как это вообще возможно?.. Но черт с ним как, главное не это, совсем не это…

— И что… что теперь?

— Этот ритуал…

— Бьорн, — напряженный, взвинченный голос Кьелла. Он весь подобрался, словно готовый в любую минуту… на что? Бьорн искоса на него смотрит, но продолжает:

— Этот ритуал сродни брачному — первой его части. По сути теперь ты — наша невеста, моя и его.

Невеста? Я?

— Пока мы не провели вторую часть ритуала, ты так и останешься невестой. Неволить тебя никто не станет, ты хоть навсегда можешь ею остаться, — добавляет он как будто торопливо, пока я не успела надумать лишнего, но надумать я не успеваю — сказанное бы осилить.

— Почему же вы раньше не сказали? Раз во мне частичка вас — это объяснило бы многое.

Например, почему на мой голос приходит олень с человеческим лицом.

— А ты что… не злишься? Мы ведь без твоего согласия это сделали, — осторожно спрашивает Кьелл.

Злиться? За спасение своей никчемной жизни? Я была готова погибнуть, но только чтобы к канцлеру не попасть. А меня мало того, что спасли — так еще и невестой сделали, да я и мечтать не могла, что меня так когда-нибудь назовут...

— Только на то, что сразу не сказали. Такие вещи не хочется слышать от постороннего.

— А от кого ты слышала? Кто тебе о них говорил? — цепляется он сразу же.

-... не успели толком. Я слушать не стала.

— Кто, Лест? —гудит в моей голове, словно натянутая струна. Я с трудом сглатываю.

— Мейлс. Она сказала, что нам остались только формальности… но погодите, она и про Юллан что-то говорила, причем тут она, её же не было тогда в лесу?

— А это вторая часть вопроса, — отвечает Кьелл, запуская руку в волосы. — Самая… непростая. Бьорн не нашел бы тебя у реки, если бы ты его не позвала.

— Позвала?..

— Твое сердце очень не хотело умирать, и оно звало на помощь, — говорит Бьорн. — И когда я пришел, когда увидел тебя, ощутил твой зов вблизи… ни о чем другом больше не мог думать, только о том, как спасти тебя…

Кажется, мои виски сейчас разлетятся от напряжения. Зов сердца?

— Это не поддается объяснению, но часто происходит среди нам подобных, — говорит Кьелл. — В какой-то момент жизни мы встречаем кого-то или что-то и словно зацикливаемся — все мысли, чувства, желания, все сводится к одному. Человек или зверь, дерево или даже камень — таким якорем может стать все что угодно. Зачастую у родных братьев и сестер он общий, поэтому и я, и Юллан с первой же встречи на тебе замкнулись.

Я беспомощно перевожу взгляд с одного на другого, оставляя попытки хоть что-то понять. Зациклились? Вот прямо с первой же встречи? Я перестала верить в любовь с первого взгляда еще до того, как научилась писать, но о любви они и не говорят. Выходит, это что-то другое? Но чем бы их чувства ко мне ни были, если я правильно все поняла...

— Получается, ваша... привязанность ко мне... ненастоящая? Она возникла

Мужчины нечитаемо переглядываются, и Бьорн кивает Кьеллу, словно уступая ему.

— А что по-твоему настоящая привязанность? — спрашивает тот осторожно.

Пришел мой черед разглядывать пол под ногами — он похож на капкан, в который я ступила сразу двумя ногами.

— Я… я не знаю. Правда не знаю. Просто это звучит… как что-то навязанное вам.

Кьелл медленно приближается — словно кот подкрадывается к мышиной норе — и присев на корточки, берет мои ладони в свои.

— Лест, солнышко… посмотри на меня.

С усилием я поднимаю на него глаза. Он поглаживает мои ладони большими пальцами, а затем подносит их к губам, и нежное касание прохладой проникает под кожу.

— Скажи, я выгляжу обремененным?

— Ну... вроде нет.

— А Бьорн?

— М-м…

— Вот видишь. Ни одного из нас это не тяготит, более того — я в жизни не был счастливее. Навязанное или нет, настоящее или нет — не все ли равно? Я уже говорил — ты безумно мне нравишься, и я не хочу с тобой расставаться.

— Да… да, я помню…

Я перевожу глаза на Бьорна — боги, он что, смутился? покраснел?.. отвел взгляд, потирая подбородок — чтобы спустя мгновение обжечь им с головы до ног, как тогда, в снегу. Жар катится по телу, заливая его холодным потом. Кажется, от него другого ответа я не получу… во всяком случае, пока.

4-4

— Мы ненадолго, разберем бревна. Далеко не уходи от дома, хорошо?

— Хорошо.

Бьорн смотрит слегка недоверчиво — словно и правда думает, что стоит им скрыться за поворотом, как я подхвачу юбки и ломанусь сквозь кусты и сугробы прочь из леса. Делать я этого, естественно, не собираюсь, но побыть еще немного одной мне и правда нужно.

Решение уйти ночью наверх оказалось правильным. До самого утра я лежала глазами в потолок, даже не пытаясь уснуть — где тут уснешь, когда мыслям в голове тесно — то и дело вставала, бродила по комнате кругами. Странно, странно, очень все это странно… обряд, сделавший меня невестой, чувство привязанности, выросшее из ниоткуда, на пустом месте практически. Понять природу этих вещей мне не под силу, да и толку от этого мало. Куда больше меня волновало, что теперь будет.

Бьорн сказал, что они оба соединили часть себя с моей душой — а значит, невестой я сразу обоим прихожусь. Я хорошо и в деталях могу представить соитие сразу с двумя мужчинами — а как быть невестой, а тем более женой не представляю совсем. Я и с одним мужем не знаю как быть — кто на что учился, как говорится — а тут двое. Как это вообще… устраивать? Может, спросить у Мейлс? Нет, мне запретили к ней ходить, будут сердиться, если узнают…

Я перехватываю дужку ведра левой рукой, на правой уже багровая вмятина. Река замерзла, поэтому в ведре чистый снег из низины. Нести его как будто еще тяжелее, чем воду, или это у меня от бессонной ночи? А, ладно, сейчас передохну немного и за вторым пойду…

— Ну и что это мы тут делаем?

Вскидываю голову — у дерева перед домом стоит Кьелл, скрестив на груди руки и глядя на меня с легкой нежной укоризной. Я неловко улыбаюсь.

— Да вот снега набрала… Я не уходила далеко, честно.

Он качает головой и, покрыв разделяющее нас расстояние парой шагов, забирает у меня ведро и ставит рядом на снег. Взяв мои руки в свои, он дышит в них, растирает, а мне отчего-то неловко и странно от того, как он их держит и как на них смотрит.

— А где Бьорн?

— Скоро вернется, — отвечает он тихо, не поднимая на меня глаз. — Какие же крохотные у тебя ладошки… с ума сойти можно...

Давлением больших пальцев он раскрывает мои ладони, и у меня мурашки идут по телу, когда он склоняется к ним и языком обводит пересечение линий у самого запястья.

— Кьелл…

— Тшшш, — выпрямляясь, шепчет он. — Не бойся. Я ничего не сделаю. Ничего плохого не сделаю.

Его шепот обжигает ухо, обжигает шею, на доли секунды опережая жаркое касание губ — я трясусь вся с головы до пят и с трудом удерживаюсь на ногах, когда он слегка зажимает чувствительное место зубами. Под толстой одеждой мгновенно становятся твердыми соски, и я беспомощно цепляюсь за его предплечья. Чередуя покусывания и зализывания, мужчина в считанные минуты превращает шею в сладко пульсирующую ссадину, у меня дрожат колени и пух в голове, я ничего не понимаю и не хочу понимать. Между ног становится тепло, очень тепло, все горячее, я зарываюсь пальцами в его волосы. Жесткие… почему-то сегодня они у него… жесткие…

Сжимающие талию руки медленным давлением опускаются ниже, обхватывая бедра и прижимая к себе — и сквозь одежду я чувствую его член, и во рту пересыхает. Твердые пальцы медленно собирают юбку, обнажая щиколотки, по ним хлещет холодный воздух, чуть рассеивая охвативший меня ступор. Что… что он вообще делает?..

— Кьелл… наверное, не надо… — шепчу неуверенно.

Он улыбается, чуть отстранившись, и внутренности у меня леденеют от его улыбки — и раздавшегося за ней голоса.

— Надо же… как все-таки легко залезть тебе под юбку — достаточно принять правильный облик.

Я отшатываюсь от него назад, врезаюсь в дерево. Хочется закричать, визгливо, зажмурившись, закрыв голову руками. Аран это понимает — а еще он понимает, что я этого не сделаю.

— Зачем… зачем ты пришел?

— Ну как зачем, — он продолжает улыбаться, его улыбкой можно вены вскрыть. — Соскучился по тебе и твоим крошечным ручкам.

-...

— Ну не смотри так. Ты меня прямо околдовала, когда отдала свою девственность. Думать ни о ком больше не мог.

Он делает шаг вперед, я с силой вжимаюсь в дерево, желая просочится сквозь него и спрятаться под корой.

— А ведь я приходил тебя навестить, — шепчет он с блеском безумия в глазах. — Но ты меня так и не узнала.

Во рту и горле расплавленный песок, еще немного — и он потечет из глаз. В голове набатом стучит, воет, гудит, все переворачивается с ног на голову. Как это — приходил навестить? Что значит — так и не узнала?..

— Что… что ты такое… говоришь?..

Он ухмыляется, как злой божок, пирующий на своем алтаре.

— Я приходил в твой бордель, — говорит он медленно, наслаждаясь каждым звуком, падающим изо рта. — Не один раз, не два… много раз.

Плывет цветными волнами снег под моими ногами. Это неправда. Неправда,

— Ты врешь… я не видела тебя… ни разу не видела…

Он смеется, заливисто и громко, отравляя воздух своим безумием.

— Обидно, знаешь ли… смотри — неужели не узнаешь?

Против воли я поднимаю на него взгляд и вижу, как ставшее мне омерзительным лицо медленно расплывается — и весь мир расплывается, когда на месте одного лица появляется другое, третье... Молодые и старые, перекошенные и ладные, десятки лиц сменяют друг друга — и я узнаю все до единого.

В ушах шумит, горло сводит, сводит живот и ноги, еще немного — и меня вырвет. Возвращая свой обычный облик, Аран продолжает:

— Каждый раз говорил себе, что это последний, но стоило вспомнить твои ладошки, маленькие грудки, узкую щелочку… правда, она быстро перестала быть узкой, но что поделаешь, издержки профессии. Все равно ни на кого у меня больше не стоит, и плевать, что через тебя полгорода прошло — я-то был первым, и этого ничего не изменит.

Я прижимаю руку ко рту — кажется, мое собственное лицо сейчас разлезется от разбухающего внутри вопля.

— Лест, солнышко, — слова другого мужчины на его языке звучат отвратительно и гадко. — Я ведь всегда был с тобой нежным, в каком бы облике не приходил. Я видел, как с тобой обращались другие… я никогда себе не позволял таких грубостей. И первый раз я постарался смягчить, брал тебя как мог аккуратно… не хочешь меня поблагодарить, мм?

Расплавленный песок все же вытекает из глаз, кожу на лице сжигая, ногти врезаются в ладони до гудящего жжения. Врезать бы ему между ног… чтобы ни к кому и никогда он уже не подошел со своей нежностью…

— Сейчас я тебя отблагодарю.

Кьелл — на сей раз настоящий — стоит в нескольких шагах, его лицо не выражает ничего. Он медленно переводит взгляд с меня на Арана, тот оборачивается, но ничего не успевает сделать — в один прыжок оказавшись рядом, мужчина хватает его за лицо так, словно хочет глаза из черепа выдавить. Резкий тычок в живот — Аран в снегу и даже не пытается сопротивляться. Сгорбившись над ним, Кьелл держит его за грудки и, кажется, сейчас задушит.

— Что, будешь меня бить? — со смешком произносит химера.

— Буду, — равнодушно отвечает тот.

— Это ведь ничего не изменит… я все равно был и буду для неё особенным… как бы сильно ты меня не избил.

— А менять я ничего и не собираюсь, — и вслед за этими словами в лицо Арана падает первый удар.

За первым следует второй, третий — я быстро перестаю считать. Кьелл бьет в одно место, бьет монотонно и молча, точно кувалдой по металлу. Жуткий хруст, брызги крови на снегу, я смотрю на мужскую спину, смотрю на руку, как она поднимается и с силой опускается вниз. Проходит вечность, прежде чем она перестает подниматься, и Кьелл медленно поворачивается ко мне. Его глаза пусты и безжизненны.

— Скажи, Лест, — произносит он очень спокойно. — Мне убить его?

За его плечом я вижу месиво, в которое превратилось мужское лицо — там еще есть, что добивать? — и с пугающей ясностью понимаю, что мне все равно, лишь бы никогда его больше не видеть.

— Как хочешь, — и развернувшись, медленно иду в сторону дома.

4-5

Кьелл его не убил — не успел попросту. Вовремя подоспевший Бьорн оттащил брата от химеры, отчитал его без особой строгости и позвал кого-то из соседей. Очень быстро слабо стонущее тело с нашего двора унесли, только следы крови остались зиять на снегу. Все это время я носа не казала из дома — слишком стыдно и тошно было на душе. Сказанные слова — лишь слова, но все равно налипли на тело и мысли, словно гадкая паутина. Комок в горле все никак не хотел рассасываться, страшно хотелось помыться, лечь в постель и спать до самой весны. И ладно бы только слова… прикосновения остались на коже словно ожоги — её хотелось содрать, чтобы на её месте выросла новая.

— Выпей, полегчает.

Бьорн ставит на стол передо мной кружку. Я протягиваю ставшую тяжелой руку, и он перехватывает ее, разворачивая вверх ладонью.

— На вот, помажь потом… — хмурится он и достает из нагрудного кармана баночку с мазью.

Я прижимаю к себе эту баночку, а хочу прижать руки и ноги. Бьорн без слов обходит стол, берет меня на руки и садится в кресло у печки. Я скручиваюсь у него на коленях в узелок, подставляя спину и голову осторожным поглаживаниям. Сильное сердце под ухом тяжело и часто стучит — многое, очень многое он держит внутри. Огромные руки, которые раньше так пугали своей силой, теперь бережно укачивают меня, заслоняют ставший невыносимым тусклый дневной свет. В какой-то миг я чувствую касание губ к макушке, как будто неловкое, но бесконечно ласковое; его скупая и осторожная нежность словно бы собирает рассеиваемое телом тепло и аккуратно помещает в холодную темноту тяжелой груди. Потянувшись, я обхватываю его за пояс — пытаюсь, потому что рук не хватает — и прижимаюсь плотнее.

— Почему, Бьорн?

— Мы пытались понять и помочь… не получилось.

— Он всегда таким был?

— Всегда.

— Со всеми?

— Без исключения... Очень испугалась?

— Угу.

Теплое дыхание ерошит волосы.

— Он… принял облик кого-то из нас, да?..

Я киваю, не находя силы на ответ.

— Кьелла?

— Как ты догадался?

Он невесело хмыкает.

— Хоть и химера, но предсказуемый. Он завидовал Кьеллу, всегда и во всем ему подражал, пока был маленький. Если бы я был внимательнее в те годы…

— А ты тут причем? — я набираюсь храбрости и вылезаю из кокона рук.

— Он жил рядом с нами какое-то время, они с Юллан и Кьеллом даже играли вместе… Я присматривал и за ним тоже. Если бы раньше заметил его расщепление, его неустойчивость…

— Я уверена, ты и так сделал все, что было в твоих силах.

-...

Я прижимаюсь ухом к его груди — беспокойное сердце, что стремится защитить всех, кроме себя самого. Если бы Аран принял его облик… смогла бы я понять это по звуку его сердцебиения?

— А у вас… так не принято, да? Принимать чужой облик?

— Нет, что ты. Это как у людей украсть и носить чужое нижнее белье.

-...ой.

— Вот именно. То, что сделал Аран, неприемлемо. Никто так не делает.

— А вдруг…

Он чуть отстраняется и вынуждает поднять на него глаза.

— Боишься?

— Просто не хочу… чтобы такое случилось снова.

Он кивает серьезно, задумчиво смотрит на меня, а затем произносит:

— Ну… получается немного.

— Видишь, суть ты чувствуешь. Нужно просто потренироваться немного, и никто больше не собьет тебя с толку.

Потренироваться, да?

… Бьорн объясняет легко и складно — словно тот, кто привык учить чему-то других. Положив мою руку себе на грудь, он объясняет, как ощутить суть существа перед тобой при касании, а как — с нескольких шагов. Я и раньше проделывала что-то подобное неосознанно, когда пыталась “прощупать” клиента перед собой и понять, что от него ожидать. Попытается он тебя задушить или попросит сесть ему на лицо?..

— Ты умница, схватываешь на лету.

Я почесываю нос, пряча улыбку. Бьорн свою не прячет — едва заметная на губах, она чистым теплом подсвечивает все его лицо. Сидеть и дальше у него на руках почему-то неловко и неудобно, я тянусь слезть — помедлив, он позволяет мне соскользнуть с его коленей. Слегка дрожит в груди, в руках, дрожал бы голос, попытайся я хоть что-то сказать.

Но я и не пытаюсь.

Стоя вечером в кухонном закутке, я ловлю себя на том, что безотчетно потираю пальцы в том месте, где их нежно сжимала крупная мужская ладонь.

4-6

Кьелл возвращается поздно ночью — я успеваю задремать в кресле. На звук осторожно прикрытой двери вздрагиваю, но никого в комнате не вижу — зато хорошо чувствую знакомое присутствие и быстро нахожу его сосредоточение.

— Кьелл?

Он всегда покидает тень, когда я зову его, но сегодня пространство полумрака лишь едва уловимо колышется, выдавая присутствие живого существа.

— Почему не показываешься?

—А ты хочешь меня видеть? —звучит шорохом опавшей листвы в моей голове.

— Да… да, я хочу тебя видеть.

Бледный и всклоченный, он медленно присаживается напротив, не сводя с меня воспаленного взгляда. Когда тишина между нами вскипает до треска, он наконец произносит:

— Чтоэтоттебе говорил? Я… почти не слышал… только последние слова.

— Он… — мне почему-то тяжело слышать свой собственный голос. — Он напомнил, кто я есть… чем занималась раньше.

Кьелл прикрывает глаза так, словно ему ужасно больно.

— Сука, — выдыхает он едва слышным шепотом. — Он… сделал это с моим лицом?

— Нет.

Облегчение вырывается из него стоном того, кто с палящего солнца ступил в тень. Он так этого боялся? Сказанные слова всплывают в памяти, отравляют её, и я позволяю себе подтянуть колени к груди и обхватить ладонями оледеневшие стопы — все никак не согреются...

— Замерзла?

— Нет… это так, ничего…

Он бесшумно поднимается с места и скрывается в кухонном закутке, чтобы спустя пару минут вернуться оттуда с тазом горячей воды. В немом изумлении я наблюдаю, как он опускается перед моим креслом и несмело касается обивки рядом с ногами.

— Позволишь?

Он что, собрался…

Не дожидаясь ответа, он тянет на себя мою ногу, осторожно стягивает шерстяной чулок и обхватывает горячими ладонями ледяную стопу. Мурашки стремительной волной поднимаются вверх — по голени и бедру, животу и спине, груди и шее — прокалывая кожу сотней иголок. Ошарашенная, я могу только смотреть, как он опускает мою ногу в горячую воду, омывает ее, а потом и вторую… давлением больших пальцев пуская волны тепла во все уголки тела, застывшие и оледеневшие так давно, что они даже не ощущаются его частью. Он не поднимает головы, и лица его я почти не вижу — только легкое покачивание макушки и натяжение ткани на руках. Этими руками он сегодня до полусмерти избил другого мужчину.

И меня это почему-то не беспокоит.

Меня беспокоит нарастающее покалывание между ног и сухость во рту, а ещё — страшное желание запустить руку в его волосы и… желание сформироваться не успевает, когда он отбрасывает их небрежным жестом со лба, и я наконец вижу его лицо — словно охваченное лихорадкой, проглоченное безумием. Он поднимает на меня взгляд, и руки его замирают. Сухо и бестолково дергается горло, когда он прижимается губами к колену, потирается о него щекой. На проституток так не смотрят.

Так смотрят на идола перед тем, как заколоть овцу на его алтаре.

Я сжимаю пальцами края юбки, не опуская их вниз. Я смотрю на мужчину, отчасти догадываясь, о чем он сейчас думает — хвала богам, что лишь отчасти. Он делает свои намерения ясными, когда кладет обе ладони на мои колени и едва ощутимо надавливает. Я могу свести их сейчас, мне ничего не стоит сейчас его пересилить.

Но я этого не делаю.

… Руки в его волосы я все-таки запускаю — и едва контролирую силу, когда он прижимается ртом между ног. Пальцы его сдавливают бедра так, словно я вырываюсь, рывком подтягивая ближе, ближе, куда еще ближе!.. откинуться на спинку кресла и тут же — снова скрутиться, часто и резко выпуская воздух из груди. На миг он отрывается, жар сменяется холодом, внутри словно что-то замыкается — и сознание погружается в густую теплую воду. В ней легко и естественно кажется выпустить из груди сдавленный стон, сжать бедрами мужскую шею и нетерпеливо надавить — вырвавшийся смешок и легкий укус в мягкость бедра все тело простреливает насквозь. Шершавый… какой же шершавый у него язык… он не должен таким быть… а когда задевает клитор, словно невзначай, хочется взвыть и подпрыгнуть… он прикасается к нему все чаще, все судорожнее сжимаются бедра, туман в голове все сгущается, когда мужчина внезапно отстраняется — чтобы наполнить пульсирующую пустоту внутри пальцами и начать ими двигать, сначала мягко и осторожно, но с каждой секундой все резче и злее, пока все внутри меня не вскипает.

— Нравится? Нравится, как я делаю? — спрашивает он, не сводя поглощающего взгляда с моего лица. Скулеж вырывается из горла ему в ответ, и Кьелл улыбается — впервые за сегодня — чтобы снова опустить голову.

… И пока меня не скрутило, не выломало конвульсиями, он не убирал пальцы, не отрывал языка. В глазах стоят слезы — я быстро вытираю их ладонями, на них расплываются хаотично следы от зубов. Поднявшись, Кьелл берет меня на руки — и мог бы вынести в лес и оставить там в этот момент. К счастью, несет он меня в спальню, чтобы укутать со всех сторон одеялом, а потом прижать к своему животу и груди, уткнуться носом в волосы. Тяжелая рука давит, но не душит, словно пристегивает меня к нему, и тепло разливается по телу, заполняя его целиком. Весь прожитый день кажется прожитым давным

— Спи, Лест… спи, солнышко…

И я засыпаю.

…

Утро мягко закрадывается под веки, окружает своей пушистой серостью. Падает снег — опять навалит огромные сугробы, и Бьорн полдня будет расчищать тропки у нашего дома и дома Юллан. Я вытягиваюсь с хрустом, подумываю встать — но у спящего рядом мужчины другое мнение. Теплый и взъерошенный со сна, Кьелл притягивает меня к себе и утыкается носом в шею.

— Куда?

— Завтрак готовить…

— Ой, спи лучше…

— Да утро уже…

— И что? Спи…

Сам он, кажется, еще не до конца проснулся. Я зарываюсь пальцами в его волосы — как же хорошо они пахнут… он стискивает меня крепче, и дыхание влажностью щекочет шею.

— Хорошо… погладь еще…

В груди пузырится, лопается что-то, и мне хочется тихо смеяться.

— Вот так?

— Угу…

Его объятья пульсируют силой, но тихой, умиротворенной. Потираясь кончиком носа о мою шею, он вжимается теснее — возбуждения в нем я не чувствую, только тихую и робкую жажду ласки и нежности. Ну уж с этим-то я справлюсь. Это я точно могу ему дать.

— Тебе никуда не нужно сегодня? — спрашиваю тихонько, перебирая пряди волос.

— Не-а. Сегодня Бьорн идет на границу.

— Что вы там вообще делаете?

— Оберегаем, чтобы не прервалась нигде. Иначе быть беде.

О бедах думать не хочется — особенно в пуховой, медленной тишине раннего утра. Прижаться губами к макушке, интуитивно скорее, чем заученно — и выдохом выпустить трепет от касания к шее. Пусть бы это утро длилось подольше.

Пусть бы оно вообще никогда не заканчивалось.

4-7

— Не хочешь с нами пойти?

Мейлс стоит в десяти шагах от дома и ближе почему-то не подходит. С ней рядом — еще несколько девушек, их лица кажутся мне знакомыми. Наверное, видела на празднике.

— Мы идем убирать и снимать украшения, — добавляет женщина, видя мое замешательство.

Я растерянно вытираю руки о передник — дома никого нет и не будет до вечера, к Мейлс меня просили не подходить, но тут не только она и зовет она не к себе домой… Явно все это понимая по моему лицу, Мейлс смеется и закатывает глаза.

— Боги, вот застращали девочку, скажите? Шагу из дома боится сделать!

— Ничего я не боюсь, — бурчу себе под нос. И правда, что я как девочка… если отругают потом — ну, буду знать на будущее… Но не думаю, что в послепраздничной уборке есть что-то дурное. — Сейчас, подождите минутку!..

Мы идем гуськом друг за дружкой по глубокому снегу — его здорово навалило в последние дни, тем больше было мое удивление, когда Кьелл, а вслед за ним и Бьорн в такую непогоду ушли из дому на несколько дней. Я сидела у себя практически безвылазно, даже к Юллан не ходила — и она не приходила ко мне. Кажется, после того вечера нам обеим было одинаково неловко, и требовалось время, чтобы эта неловкость утратила остроту.

Мы выходим на поляну, где уже трудятся другие девушки — снимают венки, сматывают гирлянды — и я сразу же вижу копну густых рыжих волос. Она видит меня тоже — сразу встает со своего места, падают венки с её коленей — но ничего не говорит, только смотрит. Мне не по себе от её взгляда, и сразу вспоминаются слова Кьелла про зацикленность. Если со стороны мужчины я могу это представить, то вот со стороны женщины… на что вообще похоже это чувство?.. И что мне теперь делать? Подойти к ней как ни в чем не бывало?

— Милая, подержи вот здесь, — обращается ко мне одна из женщин, вручая снятую гирлянду, и начинает ловко сматывать, только постукивают на ней шишки и грозди янтарных бусин. Мне ничего не остается, кроме как начать ей помогать.

— Мама, почему ты меня не позвала? — раздается за спиной голос, когда мы почти закончили. Я бросаю взгляд и узнаю подошедшую к нам девушку — это она тогда говорила с Кьеллом на празднике. При свете дня её лицо нравится мне еще меньше — выглядит так, словно его наспех выскоблили тупым резаком по дереву. Не слишком церемонясь, она выдергивает у меня из рук гирлянду и отпихивает в сторону.

На мгновение я впадаю в легкий ступор. Чем я успела обидеть эту незнакомую мне девушку, что она так на меня косится и так сильно хмурит брови? Или она со всеми так?

— Кара опять за свое, — со смешком произносит Мейлс, когда я присаживаюсь напротив неё за один из оставшихся на поляне столов и берусь расплетать праздничную обмотку. Каждое дерево по стволу было такой украшено, и теперь нужно было расплести крученые нити и аккуратно разложить их по цветам. Узоры каждый год складывали по новой, повторяться было плохой приметой.

— В каком смысле?

— Ну, — не переставая посмеиваться, говорит Мейлс, — она всегда недолюбливала женщин, которые жили с Кьеллом. Даже Юллан перепадало, пока она не пояснила доходчиво…

Через всю поляну щеку мне покалывает взгляд — моток гирлянды в руках не интересует девушку совсем, руки её движутся механически. Очень быстро я не выдерживаю и пересаживаюсь так, чтобы даже краем глаза её не видеть.

— Судя по всему, поговорили вы не очень удачно… — кажется, что Мейлс замечает вообще все.

— Да нет, — отзываюсь я. — Мы вообще не поговорили.

— Правда? Очень на нее не похоже.

Улыбка получается словно сама собой. Что-что, а молчаливость Юллан совсем не свойственна…

— Это точно.

— Ничего, образуется все… не зря же добрый знак на празднике был.

Я вспоминаю многоцветное сияние в небе и последовавшее за ним видение. Становятся деревянными пальцы, я несколько раз сжимаю и разжимаю их, чтобы вернуть чувствительность.

— А с мальчиками как? Все обсудили? — шепотом, не скрывая любопытства, спрашивает Мейлс. — Это ведь куда важнее…

Лавка становится до ужаса неудобной.

— Ну… поговорили… — отвечаю с неохотой.

— И все?

— А что еще?..

— Ночь же такая благостная была, могли бы и не только поговорить.

Бесстыдница, ей бы только…

— Вы что тут, только по праздникам… не разговариваете?

— Ну почему же, в любое время дня и ночи, как душа пожелает. Но все-таки ночь Аштесар была, могли бы и постараться.

— А что в ней такого особенного?

Мейлс щурится так коварно и похабно, что мне не по себе делается, и я уже жалею, что ввязалась с ней в этот разговор.

— Что ты вообще про эту ночь знаешь?

— Ночь Аштесар, это когда олений бог несет её на своей спине,

Женщина утирает глаза, подрагивает ее необъятная грудь над столом.

— Мамочки, кто тебе эти детские сказки рассказал? Юл? Или Кьелл?

Я чувствую себя одураченной — причем несколько раз — и молча смотрю на Мейлс, пока она успокаивается. Глянув по сторонам, она наклоняется ко мне и говорит почему-то шепотом:

— Знаешь, как Аштесар и Тамаркун стали хранительницами леса? Каждая из них возлежала с оленьим богом и понесла от него в свою ночь — Аштесар зимой, а Тамаркун летом. Родив ему дитя, они получили силу бога и стали бессмертны.

Я пытаюсь представить, каково это — возлежать с оленьим богом и родить ему — и мне становится нехорошо. Видя мое лицо, Мейлс хихикает и машет ладонью перед лицом.

— Вот такая легенда, а верить или нет — твое дело.

Я позволяю себе недовольно фыркнуть и вернуться к переплетению нитей. Ну у них и легенды в лесу… хотя городские не лучше.

Мы продолжаем расплетать обмотку, переговариваясь тихонько, когда рядом садится та самая Кара. Зыркнув на меня исподлобья, она тоже берется за работу с таким рвением, словно от этого зависит по меньшей мере жизнь её и её семьи.

— Нашли время болтать, — цедит она сквозь сжатые зубы. — Ты, у тебя сейчас все цвета перепутаются, кто их потом будет обратно разбирать, а?

Я кошусь на свои нитки — ровно лежат, никого не трогают. Таких склочных барышень проще не замечать или во всем соглашаться, иначе не отцепятся.

— Ты что, нитки в руках первый раз держишь? Чему вас, городских, только матери учат?..

Конкретно меня учили… всякому.

— Кара, угомонись, — произносит Мейлс, улыбаясь уже не так расслабленно. Я молча разбираю плетение — красную нитку в одну кучку, белую — в другую, синюю — в третью.

— А ты что примазываешься? Тебе вряд ли перепадет!

— Ну а вдруг?

—На чужое, —бросив на меня до того выразительный взгляд, что и слабоумный понял бы правильно, — разевают рот только животные. В том числе двуногие.

Ах, вот кем ты считаешь людей? Теперь понятно… какое-то животное явилось и отняло мужчину, за которым ты бегала уже очень давно. Я наклоняюсь и, заглянув под стол, хватаюсь за кончик юбки и слегка приподнимаю — всего-то до щиколоток, но Кара вскрикивает так, словно я руку ей между ног запустила. Нежная какая…

— Ты что творишь!..

Я сажусь ровно и возвращаюсь к своим ниткам.

— Ноги считаю.

Она замолкает, вытаращив и без того круглые глаза — жаль, что не надолго.

— Ах ты маленькая др… — и булькнув, замолкает. За спиной я чувствую такую ярость, что можно весь этот лес спалить дотла.

— Кара, лучше бы тебе замолчать, — добродушно говорит Мейлс, не глядя в её сторону, да ей и не нужно никуда смотреть. — Иначе Юллан не постучит в дверь твоего дома, когда туда явится.

Сказанное вслух и мысленно явно действует — и девушка наконец замолкает, сосредоточив всю свою нерастраченную свирепость на расплетании ниток, и показательно ни на кого не смотрит. Мейлс мне подмигивает, а потом кивает за спину, но обернуться я не решаюсь. Сижу ровно до тех пор, пока работа не закончена, и лишь когда последняя нитка аккуратно уложена, поднимаюсь из-за стола и оборачиваюсь. Стоя в двух шагах от меня, Юллан осторожно улыбается.

— Не хочешь зайти ко мне? Чаю бы выпили…

Я смотрю на её протянутую руку и думаю, что понимать природу этого чувства совершенно не обязательно.

4-8

— Ты не сердишься на меня?

В ответ на мой вопросительный взгляд Юллан чуть виновато улыбается, заправляя волосы за уши.

— Я ведь тоже, как и они… но ничего не сказала. Моей части внутри тебя нет, но есть след…

— След?

— Ага. Когда происходит замыкание, от сближения сути существ на них остаются следы. Знающие могут их разглядеть.

— А Мейлс знающая?

— Что? А, так это она тебе сказала? Да, она хорошо видит такие вещи.

Юллан откидывается на спинку своей качалки; укутанная в плед, с кружкой чая и румянцем на щеках, вся она — средоточие уюта и безмятежности. Мне хочется смотреть на неё бесконечно — как она щурится, отпивая из кружки, как поправляет плед, украдкой оглаживая незаметный еще живот, как отбрасывает пряди волос, кучеряво подскакивающие у локтей. Одно ее присутствие и дыхание способно заменить печку, что жарко гудит, разгораясь. Вечереет, становится все холоднее, бездонный колодец неба сплошь усеян оскольчатым серебром.

— Но я рада, — произносит девушка негромко и мягко, покачивая кружку в ладонях, — что ты не испугалась и не решила нас покинуть.

— Да ну, что ты такое говоришь…

— Я серьезно, — глаза ее не дают в этом усомниться. — У людей такие союзы не приняты, мы это знаем. У них не принято, чтобы двое мужчин любили одну женщину и наоборот, чтобы женщина любила женщину… у людей все очень строго с этим. Мы боялись, что ты не захочешь остаться, когда узнаешь, что стала невестой…

Статус невесты — последнее, что меня беспокоит теперь. Как я могу их покинуть, когда сама мысль снова остаться одной превращает внутренности в студень? Украдкой взглянув на Юллан, я сжимаю пальцы крепче, вся сжимаюсь крепче — чтобы слова не рассыпались из горла.

— Скажи, а мне правда… можно?

— В смысле?

— Можно, чтобы меня… любили?

Юллан очень долго и внимательно смотрит, а потом медленно произносит:

— А почему ты думаешь, что нельзя?

— Ну… как сказать-то… — выдерживать пыткий, пронзающий, все понимающий взгляд девушки напротив практически невыносимо. Щеки заливает краснотой, жарко покалывает шею. — Ты ведь понимаешь. Зачем спрашивать?..

— Я-то понимаю. Мы давно заметили, что ты слишком сильно стараешься, и это нас беспокоит.

— Да чего тут беспокоиться… — бубню себе под нос со стыдом. Хотела как лучше, а вышло как всегда. — Нашли повод… я просто… ну… старалась быть благодарной… не быть нахлебницей, это же естественно.

Юллан молча на меня смотрит, а внутри стучит все сильнее.

— Скажи, Лест, — голос её звучит глубоко, практически за гранью, еще чуть-чуть — и он будет в моей голове. — Чего ты так сильно боишься?

— Что?..

Чего я так боюсь?.. а я что — боюсь?.. Женщина напротив меня не шевелится и не говорит, и у меня потеют ладони, и жар — во всем теле.

Я и правда очень боюсь — до смерти.

— Что… что буду вам не нужна… не угодна… — слова вырываются и падают в тишину, словно камни в темную воду. — Не буду… полезной.

— И что тогда? Если ты станешь

— Вы… вы больше не будете ко мне добры… и… и я перестану вам нравится… вы будете злиться на меня и прогоните из дома, я останусь одна в этом лесу, замерзну и…

— И умрешь?

-...и умру.

— Ты сама себя сейчас слышишь?

Я поднимаю на нее глаза — почему-то фигура девушки расплывается. Тянусь потереть, ладони становятся мокрыми, но Юллан я вижу ясно. От мягкости и расслабленности в ней не осталось и следа, делая до невозможного похожей на Кьелла.

— Если бы такое сказала я, что бы ты мне ответила?

— Что ты дура. Ой! Я не… не имела в виду…

— Ты все правильно сказала. А теперь подумай — чем я лучше тебя?

— Да всем… всем ты лучше… я же… ты ведь знаешь, чем я занималась и откуда пришла…

— Если бы это была я, ты бы тоже так сказала?

Голова у меня гудит, перед глазами плывет. Если бы… если бы это была Юллан… перестала бы я любить её?.. перестали бы её любить Бьорн и Кьелл?

— Я не жду, что ты быстро это поймешь. И пока это не произойдет, мы все будем повторять тебе одно и то же, раз за разом. Ты важна для нас. Ты драгоценна для нас. Ты можешь ровным счетом ничего не делать — просто существовать в этом мире, и этого уже будет достаточно, чтобы тебя любить. Понимаешь?

— Но…

— Без но.

— А…

— И без а.

Она хмурится, но уже показательно и слегка игриво. Из тугой тяжелой груди вырывается нервный смешок.

— Ладно… как скажешь.

— Умница-девочка. Эх, родись я мужчиной, уже давно затащила бы в храм. Чего только тянут эти охламоны…

-...!

— Ну что ты так смотришь? — смеется она надо мной. — Твое счастье, что во мне преобладает женское начало и женские инстинкты — иначе у тебя было бы на одного жениха больше.

Я представляю кучерявого рыжего парня с веснушками, и мне становится не по себе. Похихикивая, Юллан поднимается, идет к печке, чем-то шуршит и мурлыкает. Я прикладываю руку к груди — в ней словно вытряхнули старые одеяла, подняв тучи пыли и пуха. И я сомневаюсь, что когда эта пыль осядет, все вернется на свои места — хорошо это или плохо, понять можно будет только потом.

Озадаченная, я не сразу замечаю, что стало тихо. Внезапно наступившая тишина пробивает спину жгучим холодом, я привстаю со своего места, но никого в закутке не вижу.

— Юллан?

Брякает что-то, доносится странный звук, а вслед за ним шорох и шелест. Я подхватываюсь и в пару шагов оказываюсь у печи — и почти сразу теряю голос, собственное тело теряю в пространстве.

Юллан сидит на корточках, лицо ее цвета известки. Вот она достает из-под юбки ладонь — и вся она окрашена кровью.

4-9

Я не помню, как донесла её до постели. В звенящей голове не осталось мыслей, кроме каких-то абсолютно бестолковых и лишенных смысла. Единственно разумная — нагреть как можно больше воды — быстро испарилась, оставив внутри один лишь тихий и безотчетный ужас, когда это было сделано. Нужно кого-то позвать, кого-то привести, я никого тут толком не знаю, но кого-то же нужно, Мейлс, может Мейлс может помочь? Или кто-то еще из женщин? Я не знаю, что делать, я только один раз помогала принимать роды, и то… надо звать, надо кого-то звать, срочно…

Я подскакиваю к девушке — свернувшись вокруг своего живота, она лежит и смотрит в никуда.

— Кого мне привести? Кто может помочь?

— Он уходит… мой малыш… оставляет меня, — шепчет она, не слыша мой голос.

— Юллан!

Она не отзывается — я не удерживаю ругательства и вскакиваю на ноги. Кто-то же должен сейчас быть дома, побегу в деревню, до кого-нибудь достучусь, на ходу запрыгнуть в ботинки, накинуть плащ — и вывалиться из сеней прямо в руки Бьорну.

— Что случилось? Куда ты…

— Там!.. Юллан!..

Он отставляет меня в сторону и оказывается у постели сестры в считанные секунды, сжимая пространство широкими шагами. Касается ее лба, плечей, бедра — и тут же снова поднимается на ноги.

— Что тут… — Кьелл словно спотыкается на пороге, сразу весь сереет лицом.

— Я за Астейрой, — бросает ему Бьорн на ходу и, на мгновение укутавшись темным вихрем, взмывает в темное небо.

— Будь здесь, — бросает Кьелл отрывисто и тоже исчезает. Я снова остаюсь совершенно одна — бессильная и беспомощная перед лицом удушающего ужаса, опустившегося на дом. На негнущихся ногах я подхожу к кровати, смотрю на лицо, искаженное до неузнаваемости.

— Тише, маленький, молчи… — шепчут ставшие бескровными губы, срывается голос на сиплые стоны. Все мое тело становится деревянным, неживым. Это же колыбельная… она поет.... колыбельную своему ребенку…

— Юл!..

Скользнувший мимо меня вихрь оборачивается мужчиной — Брик падает на колени перед постелью, и Юллан мгновенно начинает плакать, обнимая его за шею.

— Маленький… наш малыш…

— Тшш, замолчи, замолчи… Астейра придет и поможет нам, Бьорн уже полетел за ней…

— Ты не понимаешь… она не успеет…

— Не говори так. Она успеет. Все будет хорошо.

Юллан задыхается от слез и в какой-то миг разрывается криком — он ввинчивается в уши, и все внутри идет трещинами. Брик весь сжимается, притягивает ее к груди крепче, а у самого дрожит спина, воздух рядом с ними дрожит, пропитанный горем и ужасом. Я не замечаю, как делаю шаг назад, еще один и еще. Лишь оказавшись на улице, где в лицо, шею и ладони ветер сразу же запускает ядовитые зубы, немного прихожу в себя. Кипит в глазах бессилие, ходуном ходит все застывшее в неподвижности тело. Если ничего не сделать прямо сейчас… Астейра далеко, очень далеко, они могут не успеть, да они в жизни не успеют!..

Я поднимаю голову к небу, подавляющему своей чернотой. Если… если я помолюсь в этом лесу… услышат ли меня его боги? Услышит ли меня…это существо?..

— В следующий раз попроси. Ему нравится, как ты поешь.

Холод прокатывается по телу снежным шаром. Я… я ведь знаю, что нужно делать. Осталось только сдвинуть с места ставшее скованным тело, сделать шаг в сторону леса, в темноту, во мрак, едва рассеянный звездным светом, в живую и внимательную, тихо ожидающую меня тишину, готовую накрыть с головой.

Из дома доносится не то вой, не то крик, быстро поглощенный пустотой равнодушных небес.

… Снег под ногами взрывается вихрями светящейся пыли. Увязая в нем, я пробираюсь в чащу леса и слышу уже

... Голос мой — некрасивый и ломкий. Расцарапанное холодным воздухом горло горит, горит лицо и жжет в глазах. Я закрываю их, как только стихает и замирает все пространство вокруг, пронизанное незримым присутствием. Ослепительный свет с каждым непомерно долгим мгновением становится все ярче, голос мой вязнет в этом свете, вязнет в густеющем воздухе, звенит и гудит все вокруг меня, словно тысячи невидимых существ вторят пению, восхваляя своего бога. Бога, который откликнулся на зов страшащейся его призывающей.

Бога, который уже здесь — прямо передо мной.

Белое лицо — такое же, каким я его помню. Ничего не выражающая улыбка, заслоняющие пол неба ветвистые рога, окутанные сиянием. Огромный, выше меня двукратно и двукратно шире, он стоит на снегу, не приминая его, и белая шерсть его стелется волнами и переливается перламутром. Он стоит передо мной без движения, и все движение во мне прекращается тоже.

— Пожалуйста… помоги…

Олений бог не отзывается — он хоть слышит меня? В груди печет все сильнее, словно ее сейчас разорвет.

— Помоги Юллан… спаси… ее малыша…

Олений бог безотрывно смотрит на меня, я тоже не могу отвести взгляд — и словно падаю в переливающееся марево, оно затягивает меня куда-то все глубже и дальше, где нет ничего, кроме этого света, кроме этой белизны, где меня самой уже нет. Нет ни страха, ни злости, ни любви — абсолютное ничто поглощает меня, и я становлюсь его частью, тоже становлюсь ничем — и всем одновременно.

-Хорошо,— звучит в моей голове глубокий, низкий голос.

И все рассеивается.

Я стою на пригорке, не чуя под собой земли. Белая фигура передо мной идет рябью и расплывается, втягивая в себя весь испускаемый свет. И сразу же падает на голову темнота и ночь, пронизанный холодом воздух, я судорожно хватаю его ртом. Как умирающее, колотится сердце, горит в груди, привкус крови гадко расползается во рту. Я что, прокусила язык?.. или это из носа?.. Все тело ватное, тяжелое, непослушное, попытка сделать шаг приводит ко встрече ладоней и снега. Я хоть дойду обратно сама?..

Выбираюсь из чащи я разве что чудом — там бы и осталась, если бы снегом замело следы. Чудовищная слабость волны холода и жара перемешивает в теле, ноги заплетаются, проскальзывают, и несколько раз я падаю на четвереньки с радугой перед глазами. До дома Юллан добираюсь, когда до странного ясным становится воздух — но не может же быть уже рассвет, верно?.. Не могла же я уйти так далеко?

Дверь в сени приоткрыта, она кажется мне раскаленной, кажется мне раскаленным воздух — дышать им больно. В комнате все, кого я ждала там увидеть — Бьорн и Кьелл, Брик, а главное — Астейра. Сидя на краю кровати, она водит руками над Юллан — спит или без сознания? не могу разобрать — и на звук шагов оборачивается первой. У лица ее странное выражение, понять его у меня не получается.

— А вот и ты.

Астейра поднимается, поправляя одеяло дочери, ее место тут же занимает Брик, но на него я не смотрю — я смотрю только на старую женщину, медленно вытирающую руки.

— Мы зря торопились, — произносит она до странного сухим голосом. Сухо и очень горячо становится у меня в голове, выкипает все, что не успело выкипеть, когда она невозмутимо добавляет: — В этом не было никакой нужды.

Не было нужды? Это значит… Ухает вверх потолок, пол неожиданно близко, кто рядом со мной, Кьелл? Я опираюсь на чье-то плечо, кто-то гладит по спине, что-то шепчет… неужели и правда помогло?

— Травы я оставлю, пускай попьет, и богов ради, Брик, запри её дома если надо, сколько можно скакать?.. Не ребенок уже, должна понимать.

— Да, да, конечно, мы будем следить…

— А вы двое куда смотрели? Эта дура бестолковая, но вас-то я вроде рожала с мозгами!

— Это моя вина. Я исправлюсь.

— То-то же… Эй, девочка, ты там жива еще?

Я бессмысленно смотрю на старуху, а она все сильнее хмурится, на меня глядя.

— А это еще что такое? Ты где была, девочка?

— А… я… — хрипло вырывается из груди, снова привкус крови во рту, да такой сильный, что меня чуть ли не тошнит. — В лесу… простите, что… не помогала тут…

— Лест, — лицо Кьелла прямо перед моим, а за спиной его все поглощается дымкой. — Посмотри на меня. Ну же!.. Лест!

Я с трудом перевожу на него взгляд, падаю в его глаза словно в теплую воду — и тут же растворяюсь в ней, как крупинка сахара.

4-10

В лесу я, как оказалось, пробыла целую ночь и чудом отделалась только лихорадкой. Три дня она раскаленными клешнями держала голову, пока все тело сотрясалось ознобом. Кто-то приходил ко мне, отпаивал, обтирал тело, кто-то сидел рядом и что-то говорил… лица сменяли друг друга, словно облака в ветреном небе.

— Подержи… вот так… дай лучше я…

Кто-то держит меня, а кто-то водит по лицу, и так хорошо ему, прохладно… Я прижимаюсь горячечной кожей, чуть покачиваюсь в знойном дурмане, не различая уже границ собственного тела, не понимая даже, есть ли на нем одежда. А если и нет — не уверена, что это меня беспокоит.

Рядом все время кто-то есть, даже в зыбком сонном полубреду я различаю присутствие одного или нескольких существ. Мелькают перед глазами золотистые вспышки, плывет и рассеивается тьма потолка или пола, все кругом мерцает, покачивается, дрожит… в меняющемся и неустойчивом мире я ищу опору и раз за разом обретаю ее — в этом добром и сострадающем присутствии. Подольше оставаться больной… не так уж и плохо… подольше оставаться в этом беспамятстве — и не встречать того, что ждет меня за его пределами.

... Но встретить его все равно приходится.

Раннее утро скребется в окно сухим и колким снегом, угрюмый ветер прижимается к стеклу редкими злыми порывами. Я бездумно смотрю на узоры, выписанные за ночь морозом — чтобы не смотреть на того, кто сидит у моей постели. Он с меня глаз не сводит, и мне не нравится, что

— О чем ты думала?

Я вздрагиваю и сглатываю сухо. Горло саднит, но уже не так сильно, как раньше.

— Бьорн…

— Пойти ночью в лес, в такой холод и так далеко… Знаешь, где мы нашли потом твои следы? На полпути к озеру, у старого капища. О чем ты думала?

-...о Юллан.

Страшно уставший, он тяжело вздыхает, опустив голову на руки, и волны удушающего жара идут сквозь все мое тело.

— То, что ты сделала… мы очень, очень благодарны… но зачем так далеко? Зачем?..

Хороший вопрос… Ведь что-то двигало ноги, двигало тело, а потом остановило его ощущением “здесь”. Идти так далеко действительно не было нужды, но зачем-то же я пошла?.. Нашла же это место, старое капище, у которого никогда не была и о котором даже не знала. Другое дело, что все это — плохое оправдание.

Ничего, кроме извинений, мне из себя не выдавить, но Бьорн останавливает их жестом. Пересев на край постели, он отводит слипшиеся волосы от лица, легонько его оглаживает. На его собственном тускло проступает печать чудовищной тревоги и печали, пережитых за эти дни.

— Как… как Юллан? — пытаюсь я его отвлечь.

— В порядке. Очень волнуется за тебя.

Торопливые шаги за дверью разрушают вязкость поднявшейся тишины, и спустя несколько мгновений в комнату заглядывает Кьелл. Выглядит он просто ужасно — весь встрепанный, землистого цвета, глаза покрасневшие. Сколько он не спал? Только эту ночь или…

— Проснулась? Хвала богам…

Я натянуто улыбаюсь ему, он вздыхает и трет лицо руками. Медленно заходит в комнату, тяжело опускается на стул, и так же тяжело на меня опускается его взгляд.

— Я ее уже отругал, — произносит Бьорн. Я смотрю с удивлением — когда это? Только что? Наверное, он не знает, что такое настоящая ругань — после нее редеют волосы и больно стоять.

— Да я и не собирался, — устало произносит Кьелл, и мне становится так стыдно от вида его, что в ругани действительно нет нужды.

— Прости… я не хотела, чтобы ты волновался…

Он улыбается — мягко и очень грустно — и ничего больше не говорит.

… Одну меня не оставляли ни на минуту, быстро лишив остатков стыдливости и неловкости, еще испытываемых в мужском присутствии. Лихорадка выжала из тела практически все, что оно успело накопить за несколько месяцев в лесу — Бьорн с тоской и плохо скрываемой болью скользил взглядом по моим рукам и лицу. Он практически не трогал меня, лишь за редким исключением позволял себе чуткие и бережные касания. Кьелл же напротив, все время тянулся к телу, засыпала и просыпалась я в его объятьях. Такое разное поведение, но почему-то глядя на Бьорна я все чаще ловила себя на мысли, что движут им те же силы и желания. Замечая на себе его взгляд, чернотой неотличимый от колодца, я все чаще ловила себя на мысли, что хочу узнать, насколько в нем глубоко.

— О чем думаешь? — шепчет мне в макушку Кьелл. Его брат только что ушел отдыхать, поручив меня его заботам. Мужчина крепко прижимает меня к груди, и я пыхчу ему в шею:

— Ум… да так… ни о чем…

— Ммм? Точно? Мне кажется, я слышал скрип в твоей голове… Тебя что-то беспокоит?

Я втягиваю его запах — у основания шеи он особенно сильный — и неуверенно произношу:

— Насчет Бьорна… Я помню, что ты говорил про ревность, что к тебе он не ревнует… но все равно не до конца понимаю, как и что у нас вообще происходит…

Наверное, лучше было бы спрашивать об этом у самого Бьорна, но рядом с ним у меня язык немеет и получается выдавить из себя одни глупости. Кьелл выдыхает мне в макушку и спустя паузу произносит:

— Он действительно не ревнует, потому что в отношении тебя мы равны. У нас… как бы это помягче… равные права на тебя. Нет условно первого или второго, есть просто я и он — и мы равны перед тобой.

— А то, что мы с тобой были близки? Это ничего?

— Это наше с тобой дело. Когда ты будешь готова… прости, если ты будешь готова, это случится и между вами.

— Ясно… то есть близость между нами его никак не трогает?

— Ну почему же… трогает, в известном смысле, — Кьелл фыркает мне в волосы. — Но ему не больно, если ты об этом. Его это волнует, как в принципе волнует все, что касается тебя. Ешь, спишь, умываешься, занимаешься любовью, поешь или готовишь, ругаешься или смеешься — все это трогает в равной степени. Трогает и его, и меня — совершенно одинаково. Когда замыкаешься, важным становится даже то, что другим кажется мелочью.

Я с трудом укладываю это в голову, слишком мало в ней места. В ней всегда умещались лишь простые понятия о том, кто я такая, как буду жить и как умру — а теперь в неё раз за разом пытаются поместить что-то такое огромное, такое всеобъемлющее… словно я пытаюсь постичь суть божества, что непостижима по своей природе. Эти попытки раз за разом проваливаются, но словно бы расширяют меня изнутри — и с каждым разом получается понять и принять чуточку больше.

— А что до того, что между нами происходит, — между тем продолжает Кьелл, запуская руку мне в волосы, чуть натягивая их и перебирая, словно бы лениво, словно бы неумышленно задевая шею. — То здесь все вполне однозначно. Ты наша невеста. Надеюсь, придет день, когда ты согласишься стать женой — и мне, и ему. Но даже если этот день не придет, мы все равно будем с тобой. Ведь части наших душ остались в тебе — и мы всегда будем с тобой, даже если сами окажемся где-то далеко… понимаешь?

— У… угу… То есть… вы правда согласны…

— Дурочка. Ну что ж ты никак не поймешь, — он тянется ладонями, поднимает лицо мое, его хочется утопить в этих теплых руках. — Это твоего согласия ждут. Как только ты согласишься, — его голос понижается, — мы отведем тебя в храм, свяжем твои руки с нашими и всех лесных богов призовем в свидетели того, что больше никогда не узнаешь ты печали и боли.

Во рту отчего-то сухо делается, печет в глазах и груди. Страшно, очень страшно становится, да так внезапно, что беспомощность перед этим страхом едва ли не самого страха сильнее.

— Не надо… — отвечаю тихонько. — Не клянись так строго…

— Отчего?

— Покарают же боги… если не получится клятву исполнить…

В полумраке глаза

— Пусть карают, — хрипло и страшно шепчет он. — Если нарушу эту клятву, никакая кара мне будет уже не страшна.

4-11

— Лест!..

Едва переступив порог теплой и хорошо освещенной комнаты, я ловлю огненный вихрь. Обхватив полно и жадно, всю меня прижав к себе, Юллан что-то шепчет в макушку, шевеля волосы горячим дыханием, я не слышу ни слова, сдавленная неизвестно откуда взявшейся силой.

— И опять скачет, посмотрите на нее, — ворчит оставшаяся за спиной Юллан Астейра. — Сказано же было, сиди спокойно, не дергайся.

— Да-да, помню… я осторожно, мама, ты же видишь, я не бегаю… — отвечает та, наконец разжимая руки. Спрятав облегченный вздох, я выглядываю из-за плеча Юллан и неловко кланяюсь её матери. Та лишь сухо кивает в ответ на мой поклон.

Они… не похожи совсем. Маленькая сердитая старушка, хмуро жующая губы — и светлая, солнечная девушка с румянцем на щеках. Но связь между ними ощущается, стоит только немного прислушаться, присмотреться — и вот уже практически видна золотистая ниточка, протянувшаяся от одного сердца к другому. Астейра очень, очень сильно любит Юллан. Так сильно, что даже выразить это толком не может.

На столе перед ней лежит ворох соломы и какие-то плетеные каркасы из нее. Я подхожу ближе, Юллан следует за мной как котенок — разве что не пищит, а только украдкой и осторожно касается рук, спины и волос. Глаза ее чуть блестят, как будто лихорадочно — природу этой лихорадки я теперь понимаю чуть лучше.

— А что это такое? — спрашиваю я у Астейры. Старуха как раз присела обратно за стол и взялась за солому.

— Подношение для оленьего бога. Надо же отблагодарить его за оказанную милость.

Узловатые пальцы ловко накручивают соломинку на соломинку, крепят одну к другой. Я присаживаюсь рядом; пахнет теплом и летом несмотря на стужу за окном.

— Хочешь попробовать? — не глядя спрашивает Астейра.

— А… давайте…

… Плести сол'дерра — паука солнца — оказалось намного, намного сложнее, чем виделось со стороны. Все пальцы у меня измочалились в кровь, прежде чем стало что-то получаться, Юллан всхлипывала так, словно это кровили ее собственные руки, а мать строго шикала на нее.

— Ничего ты не понимаешь, глупая дочь. Наша кровь — тоже подношение богу. Вкладывая частичку себя в паука, ты делаешь подношение куда заметнее для него. Как думаешь, сколько таких пауков сплетено по всей нашей земле? Как он заметит твой, если в нем не будет и капли твоей крови?

— Ууу…

— Не хнычь. Глянь, девочка и слезинки не уронила.

— Ну мама…

— Юллан, я в порядке.

— Знаем мы это твое “я в порядке”, - ворчит девушка, склонившись над своим пауком. Он у нее не в пример ровнее и краше моего выходит, чему я ни капли не удивляюсь. — Вечно ты так говоришь, а потом не спишь ночами, болеешь и без сознания падаешь…

Под внимательным взглядом старухи я вся съеживаюсь.

— Не спишь? — спрашивает она как будто без интереса. — Отчего же не спишь?

— Да сплю я…

— Ну теперь спишь, как стала с Кьеллом ложиться, — как ни в чем ни бывало продолжает Юллан. — А до этого вся от кошмаров истончилась…

Мне неловко до такой степени, что даже челюсти сводит.

— Кошмары, да? — задумчиво произносит старуха. Кажется, это зацепило ее больше того, что я сплю с одним из ее сыновей… Хотя вряд ли она не в курсе того, кем меня сделал ритуал, который она же сама и проводила. — И что там в этих кошмарах?

В живот словно падает комок снега. Я облизываю губы, высохшие практически до хруста.

— Там… тот человек. К которому я ехала. И… хозяйка дома, где работала.

— И что они делали?

— Ничего… только смотрели. Но страшно… страшно очень.

— Понятно… — мне вот ничего не понятно, но Астейра не утруждает себя объяснениями. — Плети паука. Попросим Бьорна отвести тебя на малое капище, до большого по такой погоде тяжело добираться. Там и повесишь, заодно и наши с Юллан тоже.

— А я не… — робко вклинивается та и под взглядом матери тут же вжимает голову в плечи.

— А ты сидишь дома, пьешь чай и молишься. Иначе я тебя…

Что она её знать никому из нас не хочется, и я неловко перехватываю нить разговора.

— А капища… они оленьего бога, да?

— Да, — споро перематывая соломки, отвечает старуха. — Малое поближе, ты уже была у него. Большое подальше, у излучины реки, оно бережет границу. Сильное место, тебе там даже петь не надо — только покажись, и олений бог сам явится.

Я утыкаюсь в солому, перебираю её, но не вижу — память услужливо подбрасывает белое лицо — и чувство, будто ты исчезаешь. Надеюсь, мне не придется там оказаться...

— А капище и храм — это одно и то же?

— Храм для всех богов, — отвечает старая женщина. — Там ты и Тамаркун можешь помолиться, и Аштесар почтить, и оленьего бога уважить. Он далеко в сердце леса, так что ходят туда редко.

Я пытаюсь представить это “далеко”, если даже путь до часовенок Тамаркун кажется мне бесконечно долгим, ничего у меня не получается, и я возвращаюсь к своему пауку. Стрекочет огонек в лампах, откликается ему огонь в печи. Сосредоточенно сопит Юллан, переплетая свою соломку. Моя тоже начала поддаваться — но разве что только поддаваться.

— Неплохо для первого раза, — произносит Астейра. Я беспомощно смотрю на кривость, вышедшую из-под моих пальцев. На скрип входной двери мы оборачиваемся почти одновременно — мгновенно сузив комнату, в нее заглядывает Бьорн.

— Ты вовремя, — произносит Астейра. — Мы как раз заканчиваем. Отведешь завтра девочку на малое капище.

Пронизанный сомнением взгляд опускается на мое лицо, и я подавляю желание сползти под стол от его тяжести.

— Да вы что, сговорились? — недовольно бурчит старуха. — Из нас троих только ей и идти. Или прикажешь своей старой матери ковылять туда по снегу?

— …

— Неси на руках, если так печешься.

— Мам, может все-таки…

— Юллан, — голосом Астейры можно металл резать. — Ради кого она туда первый раз побежала? Хочешь новый повод ей дать?

От повисшей в воздухе тяжести по нему идет рябь, становится трудно дышать, а контуры тел вокруг расплываются, идут золотыми всполохами — но всего на мгновение.

— Раз больше нечего сказать, на том и порешили.

4-12

Идти на капище обязательно нужно на своих двоих — путь к нему тоже часть подношения. К счастью, за несколько дней до этого потеплело, снег осел и

— Это от касания бога, — поясняет Бьорн, подавая мне руку. Я неловко хватаюсь за неё и перебираюсь через поваленный ствол. — Да и двигала тебя скорее всего не только собственная сила. Сама, без помощи леса, ты бы так далеко не ушла.

Это становится понятно уже на середине пути, когда страшно запыхавшись, я прошу Бьорна сделать привал. Тяжело опустившись на торчащий из-под снега валун, я задираю голову — там, в пустоте безликого неба, замерли голые ветви, острыми концами врезаясь в его застывшую серость. Ни звука не издает замерший лес; он кажется уснувшим, кажется неживым, но я знаю, что это не так. Где-то среди черных деревьев бродит белый олень с человеческим лицом и играет девочка с глазами цвета разгневанных небес.

— Не замерзла?

Я позволяю улыбке растечься по губам и с трепетным теплом принять в ответ слегка изумленный, даже растерянный взгляд.

— Ты так меня укутал, как я могла замерзнуть?

— Пообещай, что скажешь, если замерзла или устала, — лицо его до обидного быстро возвращает себе прежнее выражение. Вот бы он почаще смотрел на меня… по-другому.

— Да, конечно. Идем?

... За облаками не понять, сколько прошло времени — мне кажется, что идем мы целую вечность. Мы пробираемся сквозь заросли, залежи снега и буреломы, и в какой-то миг Бьорн берет меня за руку и больше не выпускает — а я не забираю обратно. Расплавляясь в жерле горячей ладони, она становится чудовищно чувствительной — все мое существо стекается на участок голой кожи, склеенный с мужскими пальцами. Твердые и сухие, словно камень из печки, они нечасто касались меня раньше, и я не знаю, будут ли касаться еще…хочули я, чтобы они касались еще. Проплывают неузнаваемые места, у которых нет и шанса быть узнанными — даже броди я тут часами, не нашла бы дороги домой. Хорошо, что Бьорн ведет меня — потому что от холодного воздуха у меня кружится голова, а мелькающие деревья превращаются в бесконечный хоровод. Вот только… от воздуха ли?

— Почти пришли.

— А… хорошо…

Он сжимает мою руку чуть крепче, оглядывается, и я бездумно смотрю на сильную шею и подбородок, обветренные губы и выше — в черные глаза, от взгляда которых на лице плавится кожа.

— Не смотри… так… — шепотом, едва слышно, когда намного громче звучит то, что никогда не будет сказано.

Не отворачивайся.

… Место, где мне явился олений бог, при свете дня выглядит ничем не примечательным — разве что пригорок и сама поляна выглядят до странного ровными, правильными. Смотрится этот неестественным, даже рукотворным, но лесные жители ничего в лесу не меняют. Он меняется сам — только там, где посчитает нужным. Ни одно капище оленьему богу не было построено руками, их просто находили в лесу те, кто лучше других слышали его голос.

Деревья по краю поляны сплошь увешаны пауками солнца. Бьорн ведет меня к высокой, практически исполинской ели — снега под ней практически нет, земля сплошь усыпана иглами и полусгнившими шишками, и сырость клубочится под навесом темных ветвей. От сырости этой у меня сразу зябнет все тело целиком.

— А куда их… ого… — задрав голову, я разглядываю высокие ветки. Даже в прыжке не дотянусь…

— Давай подсажу.

Повернувшись ко мне спиной, мужчина присаживается на корточки. Мне что, на шею ему?..

— Бьорн, я…

Брошенный через плечо взгляд лишает остатков силы. Спорить и что-то доказывать ему бессмысленно — тем более, что до веток и правда не дотянуться. Хорошо, что я в подштанниках… это все равно не спасает — когда между бедер оказывается мужская шея, а колени крепко обхватывают горячие ладони. Ухает вниз земля, утаскивая из груди сердце, я невольно цепляюсь за его голову, вся скручиваясь ежиком. Надо бы побыстрее развесить этих пауков… а то неудобно как-то…

Руки почти не слушаются — я чудом только не роняю ничего на землю. Вся чувствительность теперь отхлынула в ноги, словно других частей тела вовсе не стало. Колет пальцы солома, путаются веревочки, расползаются узлы, горят уши. В какой-то миг Бьорн чуть меняет хватку, ладони его плотнее сжимают ноги, и они уже все равно что голые. Если бы… если бы они и правда были голые…

— Лестея?

— Все хорошо.

Голос у меня странный, все тело у меня странное. Я торопливо креплю последнего паука — хвала богам, что их всего три, потому что голова у меня сейчас лопнет как переспелая ягода на солнцепеке.

— Все, закончила.

Он опускается, чтобы снова горой возвыситься надо мной — но теперь это выглядит по-другому. В эту застывшую, замершую секунду все во мне и в нем выглядит и ощущается по-другому — словно сместился угол в калейдоскопе, и стеклышки сложились в новый узор.

— Ну что, домой? — повисшему молчанию я сдаюсь первой.

Бьорн слабо улыбается в ответ, словно слыша мои дурацкие мысли. Мы выходим из-под покрова раскидистых ветвей, и практически сразу же лица касается робкая прохлада. Полупрозрачная вуаль снега медленно опускается на землю, делая все тихое в ней полностью беззвучным. Хрупкая, меланхолическая красота этого безмолвия легко проникает в сердце — и вот оно тоже бьется без единого звука.

— Поспешим, он скоро усилится, — нахмурившись, произносит Бьорн и берет меня за руку.

… Снег действительно усиливается. С каждым шагом он крадет лесную даль, и очень быстро я перестаю ориентироваться — благо, что Бьорн чувствует направление не хуже любого лесного зверя и твердо ведет меня сквозь усиливающийся буран. В какой-то миг вал снега становится таким плотным, что я начинаю спотыкаться и вязнуть в нем, словно в болотной трясине. Обернувшись, Бьорн замирает, фигуру мужчины на миг заволакивает, и вот уже знакомый черный олень подгибает передо мной передние ноги. Без лишних слов я забираюсь ему на спину, обхватывая сильную шею и прижимаясь к ней щекой. Снег валит крупный, словно мыльная пена, и отяжелевшая одежда быстро промокает практически насквозь. Я изо всех сил стараюсь не стучать зубами, выходит у меня плохо, и олень переходит на трусцу. К дому мы приближаемся уже затемно — буран залпом проглотил остатки светового дня, оставив нам лишь быстро густеющий сумрак. В доме не

— Иди быстрее переодеваться, — отрывисто бросает Бьорн. Сам он тоже успел вымокнуть, и на ходу снимая рубашку, сразу же идет растапливать печь — блестит его темная кожа в приглушенном свете.

— Лест? — оглядывается он на меня.

— Да… иду…

Я тороплюсь наверх — задубевшими пальцами содрать три слоя холодной ткани и практически с отвращением отбросить в сторону. Все тело подрагивает мелко, судорожно — но там, где кончается холод, все яснее и яснее наливается уже знакомое тепло. Я смотрю на себя, на свои руки и бедра… непрошенное, но желанное воспоминание о том, как хорошо может быть с мужчиной, когда он желает этого, волной прокатывается по обнаженному телу. Мне… правда можно?..

“Мы равны перед тобой”.

Медленно натягиваю сухую рубашку, беру в руки юбку… и оставляю ее на постели, накинув на плечи только теплую шаль. Спускаясь по лестнице, я чувствую, как горят ладони и стопы. Быть такой жадной… наверное, очень плохо, да?..

Бьорн меня слышит — но почему-то не оборачивается, лишь руки его на миг замирают. Он что-то нарезает и закидывает в котелок, на столе бутылка и какие-то мешочки. Горячее вино? Не помешает… Разгорается печка, и я забираюсь с ногами в кресло подле нее. Мужчина так и не поворачивается, так и не смотрит на меня, но движения тела его становятся чуть более резкими, чем раньше. Его спина — живой и подвижный монолит; я смотрю на нее не отрываясь. За этой спиной можно никого не бояться...

— Я на тебя тоже согрел… будешь?

Он протягивает кружку и наконец смотрит в глаза. Помедлив, я тянусь её взять, позволяя нашим пальцам соприкоснуться.

… И его самого тоже.

4-13

От горячего вина тело быстро становится как мокрая глина — густое, гудящее, неповоротливое. Сколько я выпила?.. Кажется, две кружки, на мою просьбу о третьей мужчина нахмурился и вместо вина дал мне тарелку с хлебом и сыром. Я послушно жую кусочек, и почему-то в голове у меня какая-то глупость: если попросить его меня покормить, он откажется? Сидит тут под печкой, спиной ко мне… как будто не замечает…

Меня безумно тянет вниз, на пол, и очень быстро я перестаю этому противиться. Мужчина до смешного сильно вздрагивает, когда я прижимаюсь к нему, когда обнимаю и ладони мои касаются его груди. Горячит как… а сердце, сердце разрывается просто… если я… Он перехватывает мою ладонь на животе, и голос его звучит вырванным из горла.

— Лест…

— Ммм?

— Ты понимаешь, как это выглядит?

— Мхм…

Он крепко сжимает мои пальцы, а мне так хорошо и так спокойно сидеть, прижавшись к его спине… я растекаюсь и растворяюсь, словно становясь частью этой огромной силы в нем, словно мне действительно никого и ничего можно уже не бояться. Аккуратно вывернувшись из моего захвата, Бьорн подгребает меня к своей груди, и вот я уже практически лежу на нем, пока его пальцы поглаживают мои волосы, спину… движения его медленные, но очень тяжелые, весь он тяжелый, я ощущаю это даже просто лежа на нем. Если… если он будет сверху…

Кажется, его одолевают похожие мысли — бедром я чувствую его член, с каждой секундой твердеющий все сильнее. Ого… нет, это не ого даже, это — о боги милостивые… По теплу и разморенности тела проскальзывает зябкий холодок, я с силой заталкиваю его поглубже. Все будет хорошо. Это Бьорн, он не обидит меня. Кто угодно, только не Бьорн. Он не сделает больно. Все будет хорошо.

Я обнимаю его, и мужчина жадно втягивает воздух у моей макушки. Все еще влажные волосы холодят шею и спину, он ласково отводит их в сторону, проводя пальцами по позвонкам. Вверх и вниз, вверх и вниз… осторожное, бережное касание, в нем сокрыто куда больше силы и желания, чем он позволяет себе показать. Оно странным образом не успокаивает меня, а делает тело чувствительнее даже там, где мы не соприкасаемся. Если… обнять его еще крепче…

— Лест…

Голос его до того странно звучит, что я невольно поднимаю голову, тянусь взглядом и словно проваливаюсь в прорубь.

— Могу я… приласкать тебя?

В горле и груди спеклось все, что еще оставалось нетронутым. С трудом я разлепляю пересохшие губы и выталкиваю из них:

— Да… да, ты можешь…

С выдохом он прижимается губами к волосам, а потом ловко подхватывает на руки — я и ахнуть не успеваю, как пол уходит из-под ног. Кружится голова — от алкоголя, от тысячи связных и не очень мыслей.Мы правда сделаем это как это будет о боги а если вдруг не понравится а если не получится он остановится или же…В грохоте сердца теряются шаги, в глазах плывут и наслаиваются стены, когда над головой смыкается полумрак его комнаты. Он опускается на постель, но на нее не укладывает — так и остается сидеть со мной на руках, беспорядочно оглаживая под горлом, плечи и локти, бока и бедра, словно желая коснуться всего и одномоментно. Я прижимаюсь щекой к его груди — как же хорошо от него пахнет, мне хочется покачаться, потереться об него всем телом, чтобы этот его запах стал и моим тоже. Зажатый моим бедром, его член огненно пульсирует, противный холодок снова поднимает свою змеиную голову — и практически сразу же тонет в волнах влажного жара, когда мужчина кладет свою руку мне на бедро.

— Можно?..

— Да… да, можно…

Его пальцы стискивают ткань рубашки так сильно, что будь она керамической — уже разлетелась бы пылью. Медленно подтягивая наверх, он часто дышит, когда в полумраке проступает белизна обнаженной кожи. Отчего-то он не кладет ладонь сразу между ног — я ждала именно этого — а мягко поглаживает внутреннюю поверхность бедра большим пальцем. Другой рукой сжимая мои плечи, Бьорн прислоняет губы к виску и шепчет:

— Если что, останови меня. Хорошо?

Мне горячо и странно в груди, я зачем-то киваю, соглашаясь — и прекрасно зная, что вряд ли смогу остановить даже себя.

Его ладонь наконец накрывает промежность — и я рассыпаюсь беспомощным, жалким трепетом. Дрожит в груди, дрожит в животе, сводит колени и ступни — я сжимаю бедра сильно, сильнее, еще сильнее, а он словно не чувствует этого, продолжая ласкать меня внизу, внутри и снаружи, мягко, но с нарастающим давлением. Это давление накапливается внутри, бьется внутри, распирая тело, вырываясь из него прерывистыми всхлипами, а у него ходуном ходит грудная

— Ты что… ох… боги… — выстанывает мужчина из себя, когда я разворачиваюсь и сажусь к нему лицом, широко раздвигая бедра, спаивая наши животы. Ближе… еще ближе… обхватить ладонями лицо и прижаться губами — чтобы спустя мгновение уже задыхаться, когда его язык окажется во рту — такой горячий и такой жадный.

— Бьорн… ох… — срывается на полустон, когда он спускается губами по горлу, жарко разлизывая истончившуюся кожу. Руки его скользят по спине, сжимаются на талии и чуть приподнимают… к моей промежности прижимается его член, весь словно пылающий, очень, очень большой, слишком большой для меня, да я не смогу его… Он медленно входит, наполняя меня — и знакомое, слишком знакомое чувство что-то внутри переворачивает.

Я больше не сижу на руках.

— Ну что ты как деревянная?

Я лежу на спине, а под ней — замыленный красный ковер сдирает кожу на лопатках. Качается над головой лампа, свет её выжигает глазницы. Меня тошнит, очень-очень сильно тошнит, перед глазами плывут алые круги, доносятся голоса — чьи это голоса?..

— Старайся лучше, сучка!.. тебе за это платят!

Голоса чудовищ, пришедших только забирать, пришедших только пожирать. Голоса рогочущих тварей, выцарапывающих мои внутренности с каждым движением, с каждым толчком. В груди огромный ядовитый узел, узел этот все плотнее, все туже становится, все сильнее съеживается — чтобы рассыпаться тряской, охватывающей сразу все тело целиком...

— Лест?..

Дрожь пробирается в каждый уголок тела, собирая всю боль, что только может в нем найти — и выплескивает её наружу. Звенит в голове, звенит в ушах, кипит в груди и горле — больно, больно, больно, мне очень больно!.. прекратите, хватит, пожалуйста, хватит!..

— Лест!..

Я не сразу понимаю, что внутри — пустота. Не сразу понимаю, что закутана в одеяло, что меня баюкают на руках, что-то шепчут в волосы. Я пытаюсь выпутаться — в ответ меня сжимают сильнее. В наступившей тишине голос мужчины звучит словно из-под земли.

— Я сделал тебе больно?..

Больно? Катится эхом вопрос в пустоте отравленного тела. Он был очень осторожен, но внутри я вся словно вывернута наизнанку. Бьорн понимает мое молчание по-своему.

— Прости… я… я поторопился… Нужно было остановиться…

— Это… не твоя вина…

-...

— Это те… другие…

Бьорн медленно и глубоко дышит, крепко меня обнимая. Он очень долго молчит — мне даже кажется, что на этом все и закончится — и наконец произносит:

— То, что я выгляжу как они… может, поэтому?

Я поднимаю на него глаза. В рассеянном свете выражение лица его разобрать очень трудно, и практически невозможно понять, о чем он сейчас думает. Аккуратно ссадив меня на постель, он поднимается и, стоя спиной ко мне, отрывисто произносит:

— Я ведь не человек. Помнишь?

4-14

Все тело мужчины медленно наливается свечением, словно потоком воды оно вырывается из-под ног, поднимается выше и выше… В немом изумлении я смотрю, как волосы его стремительно белеют и удлиняются, по темной коже отчетливо проступают золотые завитки, все тело идет рябью и вытягивается, макушкой доставая до потолка. Он медленно оборачивается ко мне — раскосые провалы черных глаз, узоры на скулах, заостренные уши, когти…

— Люди так не выглядят,— гудит в моей голове.

Я смотрю на него не отрываясь, на когти и уши, на лицо, шею и грудь, все никак не могу собрать их воедино, пляшет перед глазами, подкатывает к горлу...

— Тебе страшно? —он делает шаг назад, и я наконец вижу… вижу его целиком.

Я наконец вижу — и внезапно освежающей ясностью в моей голове проносится:

— Нет. Не страшно.

Потому что больно мне делали люди, а он — не человек.

Я приподнимаюсь, тянусь рукой — пусть и не могу достать до него и прекрасно это знаю. Я тянусь и касаюсь гладкой, пульсирующей кожи… она немного вязкая на ощупь и прохладная. Как же быстро он движется… да разве стоит этому удивляться?..

— Эта форма…

—Изначальная.

-И вы не показывали мне…

—Я думал… мы все думали… что она напугает тебя…

Я обвожу пальцем золотистые линии — они немного теплее остального тела. На груди они собираются в одну точку, закручиваясь словно спиралью. Там, под этой точкой, впитывая в себя все тепло и жар, горячо и жадно пульсирует его сердце… нет… егосуть.

— Обними меня, — шепотом, страшась собственных слов.

И он обнимает.

Я прижимаюсь к его груди, касаясь пульсирующих завитков, и от его кожи словно рассеивается в воздух свечение. На ощупь она действительно немного вязкая, мне не почудилось. В черных провалах глаз его не отражается света, смотреть в них — словно в глаза оленьего бога. Контурами его тело напоминает человеческое — есть и руки, и ноги — но человеческим не является точно.

— А почему вы не ходите в этой форме?

Он издает странный звук, отдаленно похожий на смех.

—Люди ведь не ходят по улицам без одежды, верно?

-Верно… извини, глупый вопрос. Спасибо, что показал её. Мне… стало легче.

—Я очень этому рад.

Его объятья становятся крепче, я словно бы в них погружаюсь. Странное, очень странное чувство… словно медленно уходишь в очень плотную теплую воду. Похожее ощущение было, когда Кьелл отгонял мои кошмары… так вот откуда оно берется… Я сжимаю руки на его спине крепче — нет уже ни красной комнаты, ни голосов, нет ничего — только мягкое и обволакивающее чувство тепла и сострадания. Если бы… если бы он сразу был в этой форме… может, у нас бы все получилось?

—О чем ты думаешь?

Лицо начинает покалывать, и я радуюсь полумраку. Действительно… он показал изначальную форму, практически обнажил свою суть, а я думаю о том, можно ли в ней заниматься любовью. Не прямо сейчас, упаси боги, нет, но… в принципе…

— Так… о глупостях всяких…

Тепло вокруг меня словно мягко колышется. Я не открываю глаза — почему-то знаю, что сейчас

— Тебе нужно поспать, — Бьорн аккуратно отстраняется, снова принимая человеческую форму. Осоловелый взгляд я поднимаю на него и вижу только гаснущее свечение.

— А ты можешь… не убирать это полностью? Хотя бы на время… — касаюсь я стремительно растворяющихся линий.

— Тебе так будет спокойнее? — отвечает он, вдохом наполняя грудь и разливая по коже золотистый свет.

— Да… да, спасибо…

Есть в этом мерцании что-то гипнотическое — меня тянет бездумно водить по нему пальцами, поглощая испускаемое им тепло и покалывание.

— Это называется токи, — тихо говорит Бьорн, мягко перехватывая мои пальцы и прижимая их к линии чуть плотнее. — Это пути нашей силы, благодаря ней мы меняем форму.

— Это не больно? Трогать?

— Когда делаешь ты — ничего не может быть больно.

Держать руку на его груди и дальше становится трудно — словно не только эти токи, вся кожа его покалывает ладонь. Одного робкого усилия достаточно, чтобы он заметил и отпустил.

— Устала? Отнести тебя наверх или…

Я думаю о темноте и холоде, ждущих меня там, и тело содрогается само собой.

— А можно… можно тут остаться?..

Он даже заминки не делает. Мягко и немного грустно улыбается, бесконечно усталый — сколько же всего ты несешь в себе, не позволяя даже капли просочиться наружу. Как жаль… как жаль, что я стала для тебя еще одним бременем.

— Конечно. Я буду очень рад.

Засыпается с Бьорном совсем не так, как с его братом. Если Кьелл словно окутывает своим присутствием, то Бьорн погружает в него — мягко, но очень быстро, словно утягивая на дно воронки. В темнеющем сознании вяло вспыхивает мысль — а будут ли кошмары сегодня? — а потом и ее поглощает тишина.

… Кошмары не приходят. Словно проглоченная теплом, я сплю практически до самого утра, чтобы с ясной, но чуть звенящей головой из него выбраться, когда чуть скрипнет дверь в комнату. На пороге — мерцающий силуэт, медленно проступающий из полумрака сверкающими мазками золотых линий.

Кьелл вернулся.

Ступая беззвучно, он подходит к постели, и ритм дыхания Бьорна меняется. Он тоже проснулся.

-... так получилось, — отвечает он на вопрос, явно заданный ему мысленно.

Кьелл ничего не говорит, лишь переводит на меня взгляд. Я скорее угадываю, чем понимаю, что его тревожит.

— Я не испугалась. Правда. Ты тоже можешь… свою показать.

-... не сегодня, — тихо отвечает он. — Могу я с вами?..

— Конечно.

Бьорн молча отодвигается к стенке, отползаю и я вслед за ним. Объятая теперь с двух сторон теплом, я тону в смешении запахов снега, дерева и хвои. Перебитый сон не спешит возвращаться, особенно когда со спины меня обхватывают жадные руки и волосы ерошит прерывистое дыхание.

— Это уже слишком, Кьелл.

— Разве?

— О чем вы?

— Так… о своем…

Я приподнимаюсь, но Бьорн опускает мне на голову тяжелую ладонь, и ничего не остается, как прижаться щекой к его груди.

— Поспи, еще очень рано.

— А…

—Спи, —врывается шепот Кьелла. —В такой холод нужно много спать…

— Я же не медведь… — бурчу в ответ, а он почему-то смеется, даже в груди у Бьорна клокочет. — Что такое?

— Вспомнил, как ты меня тогда испугалась, — шепчет Кьелл, сжимая руки на моем животе крепче. — Чем я вообще думал… приходить медведем к городской девочке…

— Постой… это что тогда…

— Ага.

— Поверить не могу… я очень испугалась!

— Знаю, и прошу за это прощения.

Мне очень хочется на него разозлиться — ведь я тогда и правда очень испугалась — но почему-то не получается. Особенно когда чувствую мягкое касание губ, когда чувствую, как он потирается кончиком носа о волосы у меня на затылке.

— Теперь ведь не испугаешься?

Ни за что не испугаюсь — в какой бы форме ты не пришел.

Тепло… тепло это нарастает, разливается по телу, принимая его форму. Вся я состою из этого тепла и его тяжести, и мне совсем не хочется шевелиться. Мне хочется остановить движение солнца по небу, чтобы навсегда остаться в этом моменте…

...чтобы никто и никогда у меня его не отнял.

5-1

— Ты опять?..

— Ну прости…

Кьелл выхватывает у меня из рук ведро со снегом — очень кстати, руки эти я уже практически не чувствую.

— Я же говорил, — продолжает он ворчать, пока мы поднимаемся вверх по склону. — Не таскай тяжести, я на что?

— В следующий раз обязательно.

Облачка пара жемчужной белизной оседают на ресницах и волосах, делая его похожим на сказочное существо. Он ни единому слову моему не верит и, надо признать, небезосновательно.

Все тело от холода уже онемело — в доме я спешу разуться и прижаться к теплому печному боку. Ударивший после оттепели мороз практически все поселение застал врасплох; внезапным и таким сильным холодам удивились даже старики. Мужчины отчего-то стали чаще пропадать в лесу, хотя раньше они в холод далеко и надолго не уходили. На мои осторожные расспросы отвечали уклончиво, даже Бьорн уходил от прямого ответа.

Вот и сейчас дома только Кьелл — в закатанной до локтей рубашке, он что-то насвистывает, подбрасывая в печь сухие веточки из связки — хорошо, что успели до морозов ими запастись. Бездумно наблюдая за его движениями, я не сразу понимаю, что в печном тепле больше не нуждаюсь. Подняв на меня глаза, мужчина улыбается чуть насмешливо.

— Дразнишь меня?

— Я?

— А кто? Здесь есть кто-то еще?

-... ничего я не дразню.

— Ммм? А что ты делаешь?

— Ничего… ты сам дразнишься… и смотришь еще так… — откликаюсь и практически мгновенно начинаю сожалеть о сказанном, потому что Кьелл щурится, откладывает связку и весь словно становится темнее и больше.

— Как? — он оказывается рядом так внезапно, что меня снова бросает в жар. — Как я смотрю?

— Сам знаешь...

— Нет. Расскажи, — поддев пальцем прядь волос, он уводит её в сторону от лица, глаза его близко-близко, и я падаю в них — словно бы в небо.

— Как будто… сейчас укусишь… — шепотом, сгорая от стыда и неловкости за собственные слова, а мужчина улыбается снова, наклоняется и взаправду кусает — нежно прихватив зубами кожу у основания шеи.

— Угадала, — шепчет он, и волоски на теле становятся дыбом, когда теплое дыхание касается влажной кожи. Зажав ладонью место укуса, я только и могу беспомощно смотреть на Кьелла, а он смеется, но синева в глазах его становится грозовой. Сейчас… сейчас что-то…

— Воркуете? — слышится от порога голос Юллан. Она

Переглянувшись, мы послушно следуем за ней сквозь стеклянный холод поднимающегося дня. Звонко хрустит снег под ногами, от солнечного света в глазах рябит и идет радугой. Я иду за Кьеллом след в след; заметив это, он нарочно делает пару шагов шире и смеется, когда я начинаю прыгать. Обернувшись к нам с порога, Юллан машет рукой.

— Ну будет вам! Давайте скорей!

— Идем!..

Дома у нее — дым коромыслом. Пышет жаром печь, заставлен стол кубышками и лоточками, пахнет какими-то пряностями и дрожжевым тестом. Пока я недоуменно оглядываюсь, Кьеллу уже всучивают корзину с посылом в лес, а мне протягивают фартук.

— Дел невпроворот, все не успеваю, поможешь немного?

— Да, да, конечно… а в чем дело?..

— Как, тебе не сказали? — удивляется девушка, оттирая лоб и оставляя на нем след от муки. — У Бьорна день рождения сегодня, мы будем праздновать.

Завидя ступор на моем лице, Юллан осторожно уточняет:

— А в городе что… не празднуют день рождения?

— А… ну… — я теряюсь и злюсь сама на себя за эту растерянность, злюсь, что она сильнее меня. — Наверное…

В городе… может и отмечали. В публичном доме годы меряли насечками на жетоне — меряли даже не возраст, а сколько лет ты там провела. Я попала туда в девять и долгое время так и считала свой возраст — девять и один. Девять и два. Девять и три… От сочувствия в глазах Юллан становится только хуже, и я выхватываю у нее скалку.

— Давай я раскатаю тесто. Ты присядь пока.

За работой легко не думать. Очень быстро печной жар и трескотня Юллан выметают из головы все сорные мысли — и вот мне уже не нужно понуждать себя улыбаться ей в ответ. Вот уже я смеюсь ей в ответ совершенно свободно и как будто со стороны слышу свой собственный смех и сама ему удивляюсь — когда я вообще так смеялась?.. В комнате светло и пахнет сытой, безопасной жизнью, которую я не заслужила — но которую не хочу потерять.

Юллан протягивает руку и ласково касается щеки.

— Испачкалась… вся в муке, — произносит она с нежностью.

— Ты тоже…

… В звуках и запахах этой жизни мне хочется навсегда раствориться.

Вечером, когда стеклянный глаз луны забрасывает в окно белую тень, мы зажигаем свечи и лампы, наполняя комнату теплом и светом. Юллан не перестает улыбаться — когда Бьорн ворчит на нее за “лишние хлопоты”, она улыбается только шире и подталкивает меня в спину. Пряча вспотевшие ладони, я сбивчиво поздравляю мужчину, желая ему долгих лет жизни, и прошу прощения, что не приготовила никакого подарка. Он улыбается в ответ, мягко ероша мне волосы.

— Ну, братец, будем за уши дергать?

— Еще чего не хватало.

— Уу, вредина, а меня в прошлом году вы знатно оттаскали!

— Тебе еще расти, а мне уже хватит.

С этим трудно поспорить — ростом Бьорн уж точно вышел. Кьелл посмеивается в кружку с вином и (не)заметно приобнимает меня за плечи.

— Выдохни, — шепчет он мне в макушку. — А то вся как струнка.

— А… да…

Юллан хохочет — что-то ей сказал Брик, она держится за живот и вытирает слезы. Улыбается Бьорн, он хоть и ворчал, а все равно позволяет себе неловкую радость от всего этого внимания и заботы.

— А помнишь, как в прошлом году…

— Ой, Кьелл, не начинай.

— Чего, Юл? Пусть и Лест посмеется.

— Ну тебя… сейчас начнет рассказывать, как я прошляпилась с пирогом, ты мне до старости будешь припоминать?

— А как же? Насыпать красный перец вместо корицы на сладкий пирог, это ж надо было!..

— Ну Кьелл!

— Вкусный был пирог, что ты уже… — Брик прижимает краснеющую девушку к своему боку и целует в висок.

— Ага, тебе все вкусно, что сестра в тарелку положит, — посмеивается над ним Кьелл.

В отместку Юллан вспоминает, как он маленьким потерялся в лесу и Бьорн искал его почти целый день. Как однажды в молодости и сам Бьорн заблудился по ту сторону реки во время большой охоты и прятался на деревьях с птицами, пока не увидел там человека, чей облик решил перенять. Этот облик он до сих пор носил, когда хотел встать на две ноги.

— Он тебе очень подходит, что бы кто не говорил.

Сидя под боком у Кьелла, я продолжаю смотреть на Бьорна и машинально киваю, хотя меня никто не спрашивал. Почему-то все это замечают, и на губах Юллан расцветает улыбка, ничего хорошего мне не предвещающая.

— Нравится его облик, да, Лест?

-...

— Ну признайся, чего ты?

— Ну… да… нравится…

Ласково растирает мою спину Кьелл, пока я прячу смущение в ладонях. Хихикает Юллан, фыркает Брик, а Бьорн… Прокатывается по телу трепетное тепло, когда на обычно спокойном лице проступает след легкой растерянности, делая вид его до боли трогательным — и я одним вдохом набираю храбрости, чтобы добавить:

— Он очень красивый.

Давится вином Кьелл, Юллан расширяет и без того круглые глаза. Не стоило, не стоило мне пить столько… совсем свой язык не контролирую, несу тут не пойми что... Вся храбрость закончилась, смотреть выше столешницы нет силы, но дрожь ошарашенных мыслей я чувствую кожей. Откашлявшись, Кьелл наконец произносит:

— Да уж… он же теперь меняться перестанет...

— Да иди ты… — от неловкости сердится Бьорн, и я не нахожу ничего лучше, чем обернуться к его брату:

— Ты тоже очень красивый.

Пришла его очередь прятать смущение в кружке — но покрасневшее лицо спрятать трудно. За наступившей паузой по комнате раскатывается звонкий хохот Юллан.

— Малышка сегодня в ударе, — вытирая слезы, говорит она. — А я? Я красивая?

Пузырится во мне какая-то странная легкость. Можно… можно говорить что угодно и ничего, ничего мне за это не будет…

— Красивее женщины в жизни не видела. Ты на богиню похожа.

— Слышали, охламоны? Раз я богиня, то требую поклонений! Чтобы завтра мне алтарь возвели во дворе!

— Будет тебе и алтарь, и подношения… все будет, любовь моя, — с улыбкой отвечает ей Брик, пока девушка с напускной важностью вскидывает голову и поправляет шаль. В пламени свечей она и правда невыносимо прекрасна.

… Мы возвращаемся домой поздно ночью — когда пламя луны поджигает снег, и чернота ночи тает в этом холодном огне. Запрокинув голову, я пытаюсь объять взглядом сразу все звезды в небе, но их так много, так много...

— Нравится?

Я перевожу взгляд на мужчину рядом с собой.

— Да. Очень красиво.

… А уже следующим утром мы узнаем — разделяющая лес река замерзла, и на нашей половине видели людей.

5-2

— Когда вы вернетесь? К вечеру?

-...

— Ну хотя бы завтра утром?

— Прости, солнышко…

Кьелл смотрит на меня виновато — как будто лично повинен в сильных морозах.

— Ладно… будь осторожен.

Понимание ситуации и всего ее ужаса приходило толчками — словно шаг за шагом проваливаешься в холодную воду. Вот вроде бы по колено, а спустя миг вода достает до горла и дышать становится невыносимо. Когда спешно ушедший Бьорн не вернулся к ночи, а затем и к утру, когда начал молча собираться Кьелл — тогда я поняла, что случилось что-то из ряда вон. Он вкратце объяснил, что к чем — но это было уже излишне.

Люди осмелились перейти границу — видать, холодная зима пересилила страх перед чудовищами. Перешли черту, которую веками не переходили, и увидели край непуганой дичи, нетронутых деревьев. Как бы ни были страшны хищные звери, людей много, у них есть ружья и порох. Можно конечно надеяться на силу и защиту лесных богов… вот только уже звучат топоры и слышны первые выстрелы.

А большинство жителей леса не выбирают форму человека.

— Переночуй сегодня с Юл, если не вернемся.

— Да… да, конечно.

От беспокойства голова сделалась словно обложенной и гудела сотнями мыслей. Мысли эти жалили, все тело пропитывали ядом, и оно непослушное становилось, тяжелое, горячее, словно в лихорадке. Взявшись за шитье, я оставляла неоконченным стежок и бежала к окну — вдруг кто-то идет с новостями? Практически все мужчины ушли к реке, и все поселение замерло в ожидании их возвращения. Что они там делают? Как прогонят людей? А если кто-то пострадает? Если пострадает…

Я прокалываю палец и смотрю на каплю крови, как она срывается и портит шитье. Надо скорее застирать, пока не присохла… Тянущая боль внизу живота — от тревоги и ожидания, что насквозь протянулось стеблями шиповника. Скорей бы… скорей бы уже вернулись…

Мне снова мерещится за окном движение, я подскакиваю — и чувствую практически забытое, горячее и влажное скольжение по бедру. Да быть… не может…

… Ну хоть чего-то я дождалась.

...

— Пойдет такой?

— Да, спасибо.

— Сейчас еще воды теплой дам… как себя чувствуешь?

-... сносно.

Юллан старается изо всех сил — получается у нее плохо, я все равно вижу следы тревоги в каждом ее движении. Как она перебирает отрезы ткани, как заправляет волосы за уши, как перекладывает вещи с места на место, словно не помня, где их место, словно свое собственное в пространстве не может никак отыскать. Как избегает прямого взгляда, все отводит его в сторону… Я протягиваю руку и ловлю ее ладонь. Она у нее влажная и немного дрожит.

— Юл…

— Да?

-... Я очень боюсь.

Она наконец перестает вымученно улыбаться и сжимает мою руку в ответ.

— Знаю, малышка. Я тоже.

Мы ложимся спать вместе и засыпаем в обнимку. Сквозь тревожный полусон я слышу, как несколько раз Юллан встает и ходит туда-сюда по комнате, что-то бормоча и напевая. Возвращаясь в постель, она приносит с собой зябкую прохладу и дрожь. Обнимая ее за живот, я вспоминаю колыбельную, что она пела своему ребенку. Если… если позвать оленьего бога снова… может, он сможет остановить людей?.. может, тогда никто не пострадает?..

5-3

— Я ненадолго отлучусь, ладно?

— Да, конечно…

Девушка переплетает солому, взгляд её, мазнувший по моему лицу, практически лишен осмысленности. Шел пятый день, а с границы по-прежнему не было вестей.

Я выхожу из дома, и высокое небо практически оглушает меня лавиной солнечного света, подавляет тяжестью обледеневшего воздуха. Шаг за шагом, все дальше и дальше от дома, и темным шлейфом по снегу за мной тянется весь накопленный страх и сомнения. Далеко с таким грузом не уйти, тем более когда снег такой легкий и пористый. Я все равно иду — долго и упрямо перемешиваю его ногами, пока гудение в них не заглушает гудение далеких небес. До капища сил дойти не хватает — я останавливаюсь на полянке за источником. Отчего-то в голове и на языке страшная тяжесть, словно все это огромное синее небо держится на моей макушке, и стоит её опустить — и оно раздавит сосны, раздавит землю. О чем просить? Чтобы люди… что? исчезли? чтобы лед на реке растаял? чтобы никто не умер?.. Так, хватит.

Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, перебираю в памяти все песни, что успела запомнить, и ни одна не кажется мне подходящей. С трудом, но я все же вспоминаю — печальную и тихую, что лишь однажды при мне напевала Юллан, тоскуя о чем-то ей одной ведомом.

— Волки в час ночной поры бродят стаями вокруг… олени мчат, кругом обрыв, где ты, милый друг?..

Пение вырывается из горла осколками слов, срываясь с непослушного языка высоко и некрасиво. С каждым тактом, с каждой секундой мне все яснее и страшнее делается, потому что не происходит ровным счетом ничего — ни дуновения ветра, ни касания, ни тем более божественного присутствия. От этого горло сводит и сжимается, и без того тонкая нить голоса прерывается. Нет… нельзя останавливаться… нельзя замолкать, ведь иначе это все тем более лишено будет смысла… Голос дрожит все сильнее, словно сам собой делается тише, когда внезапно ухает крыльями огромная птица — и от неожиданности песня обрывается и мгновенно растворяется в тишине леса.

Остановись.

Я медленно оседаю в снег под тяжестью собственного тела, смотрю на руки — багровые от холода. Никогда не думала, что способна испытывать такой холод… что такой холод вообще может существовать в этом мире. Надо… надо возвращаться… нет смысла и дальше сидеть тут в снегу. Сколько не дери горло — никто ко мне сегодня не явится.

Дорога назад погружается в туман слепого и беззвучного отчаяния. Снег ли не дает мне сделать шаг?.. проваливаясь в него по колено, а кажется — с головой, я не помня себя добираюсь до дома Юллан. Там, мазнув взглядом по округе, я натыкаюсь на знакомую женскую фигуру вдалеке и останавливаюсь.

Мейлс? Да, точно она, не узнать её трудно. Наверное, приходила Юллан навестить… За её спиной еще один силуэт, и туман вокруг меня вскипает, когда я понимаю — силуэт мужской. Кто-то черноволосый, неужели Рикан? Он вернулся? Может, он

То, что он рассказал… и так уже очевидно.

...

— Мор… отец Кары… и еще двое, с другого поселения…

Брик прижимает к себе Юллан, но та как будто не слышит его голос — молча цепляется за него, словно тонет. Я тянусь взять её за руку, и на миг в опустевших от ужаса глазах мелькает знакомое тепло. Она чуть сжимает мою ладонь в ответ, и мне дурно от слабости в этой руке.

— Нашей группой руководит Бьорн, и мы пока держимся без потерь. Но у нас участок хороший, в горку…

— А… а когда они вернутся?..

Печаль в глазах у Брика делает мой вопрос невыносимо глупым — просто до нелепости.

— Прости, Лестея. Пока не спадут морозы… а когда это будет, одним богам известно.

— Будь они прокляты… — шепчет Юллан на грани слышимого. Кого она проклинает — людей или богов?

Я подтягиваю колени к груди — в ней темно, холодно и пусто, как в заброшенном доме. Чувство привычное настолько, что возвратиться к нему оказалось легко и естественно. Я привыкла терять. Я привыкла отдавать. Я привыкла…

— Бедная Мейлс… Они ведь уже давно были вместе…

... К боли нельзя до конца привыкнуть. К страху нельзя привыкнуть. Можно выломать и прогнуть себя изнутри, чтобы меньше его чувствовать. Но рано или поздно этот прогиб обернется болью куда более чудовищной, чем ты предпочел игнорировать…

— Нужно будет… провести прощальный ритуал… потом, когда все закончится…

— Обязательно проведем. Ты только береги себя, умоляю… береги себя и нашего малыша…

Они обнимаются так крепко, так крепко сжимают руки, словно пытаются кости срастить сквозь кожу. Я смотрю на их лица, такие разные, но неуловимо похожие в этот миг, и пустота у меня внутри пульсирует болезненно и жадно. Не хочу больше терять. Не хочу больше никому ничего отдавать.

Брик снова уходит — он вырвался буквально на полдня, проведать нас. Юллан скручивается в дрожащий и пульсирующий комок, могла бы — уже полетела бы следом, но из-за беременности она не может меняться, и это убивает её. Сильная и смелая, она вынуждена сидеть и ждать, пока все, кого она любит, шагают по краю, рискуя в любой момент оказаться по ту сторону света. Я понимаю её лучше, чем мне бы хотелось.

Звенящая тишина снова смыкается над нашими головами — я никогда не думала, что можно так её ненавидеть.

...

— Ты справишься без меня? Нужно пойти к Мейлс… ей нельзя сейчас оставаться одной.

Юллан смотрит виновато, и я тороплюсь стереть это выражение с её лица.

— Конечно справлюсь. Может, мне тоже стоит пойти?..

— Лучше не надо… ей будет труднее горевать, когда рядом… ммм…

Кто-то посторонний, да?

— Тогда я буду дома. У нас дома. Ну, мало ли…

— Да, хорошо. Я тогда сама к тебе зайду.

Юллан уходит в ночь и уносит за собой остатки тепла и света, что еще согревали меня — и я впервые за все это время остаюсь по-настоящему одна. Чувство это опускается на меня не сразу — постепенно прибывает, словно вода в половодье, оно медленно затягивает, сдавливает грудь, голову… дышать становится так трудно, как будто и в самом деле вокруг меня — вода; она заливает пол и стены, пропитывает их насквозь, и кажется тронь — разлезется под пальцами.

В нашем доме еще холоднее и еще темнее. Я забираюсь в постель Бьорна — идти на второй этаж нет ни силы, ни храбрости. Невесомо окутавший запах окрашивает пустоту и мрак внутри тоской и болью, и тоска эта бродит по телу, что изнутри обернулось сплошным синяком и ссадиной. Не хочу... не хочу терять... хочу, чтобы они всегда были рядом... всегда были со мной...

Но со мной остается только темнота.

5-4

Чернота разъедает глаза и веки, заливая их смолистой густотой. В черноте этой нет ничего, за что зацепиться — я погружаюсь в нее все глубже и глубже. Из нее растут тени и тени теней, поднимаясь из глубины опустевшего и залитого мраком абсолютного ничто. Тени эти окружают меня, в них мелькают лица — десятки лиц.

И я узнаю все до единого.

— Думала, сбежишь от меня?

Голос, который я узнаю даже мертвой. Его лица я не вижу — только чувствую касание холодных пальцев к шее.

— Думала, спрячешься?

Мертвые лица — совсем, окончательно, полностью мертвые. Они лежат рядом на погребальном костре, мертвые, мертвые…

— Сколько не беги и не прячься — я всегда тебя отыщу.

Пылает зарево костра — все выше и выше. Пылают собственные руки, которые я подношу к лицу. Обернуться — и на месте старика с паучьими пальцами увидеть себя — с красной помадой и подвеской на шее.

— Я всегда буду здесь.

...

— Тише, тише, это сон, просто сон…

Звенит в ушах визгливое эхо, тяжело и неохотно разжимаются тиски дурного сна. Я жадно поглощаю холодный воздух — от него сводит горло. Чувствительность и ясность возвращаются толчками, и когда они возвращаются, я нахожу себя на руках у мужчины. Секундная заминка — и узнавание теплом затапливает внутренности.

— Кьелл?..

— Да, да… я…

Не веря, щупаю лицо его в полумраке комнаты, “щупаю” его присутствие — он, в самом деле он!.. перекрученная изнутри чудовищным сплетением тоски и радости, я обхватываю его за шею, прижимаюсь всем телом, прижимаюсь плотнее, еще плотнее и ближе. Руки его всей поверхностью ладоней и предплечий вжимаются в спину, лицо он прячет у моей шеи и лихорадочно целует, поднимаясь выше — у рта на миг замирает, и я первая подаюсь навстречу. Жадно и голодно покрывает он мои губы, и остатки стылости растворяются в теле.

— Как ты… — шепотом, когда он наконец отстраняется. — Надолго?.. А Бьорн?

— До утра… буквально на пару часов… — прерывисто отвечает он практически мне в рот, до предела сокращая расстояние между нашими губами. — Он завтра… попробует вырваться…

Он снова несдержанно целует, спускается вниз, зубами зажимая кожу у основания шеи и по всему телу запуская дрожь. Дрожь эта пробирается в каждый уголок и всю меня захватывает, я цепляюсь за мужские плечи, цепляюсь за него взглядом, пока собственное дыхание не входит с ним в

Забраться ему на колени и обхватить бедрами, плотно прижаться дрожащим животом — и ощутить между ног его твердость. Темнота перед глазами искрится и пенится дыханием, пенится стонами — моими, его, нашими… Обрывки поцелуев и мазки языком по груди, ладони продавливают поясницу, судорожно сжимаются на бедрах и приподнимают, чтобы одним движением снова сомкнуть тела — полностью, до конца. Полыхает внизу живота, полыхает в груди, расцветая странным, ни на что не похожим чувством. Не так… не так, как раньше… золотистые линии по мужскому телу стекаются к груди, завихряясь спиралью, кожа его на ощупь чуть вязкая… Я ищу глаза его — и нахожу темные провалы и мириады многоцветных огней. Это тот… тот самый облик…

… и в нем можно заниматься любовью.

Внутри пульсирует, обволакивая внутренности теплом и покалыванием, наполняя и мягко растягивая. Упираясь коленями, я успеваю сделать всего пару движений, прежде чем он опускается на постель спиной, чуть приподнимает мои бедра — и начинает двигаться сам. Медленно, очень медленно, поглощая и впитывая мои стоны, иначе отчего я их не слышу?.. отчего все кругом утратило звучание? Осталась лишь пульсация внутри, что нарастает шумом и грохотом, гудит в ушах, закручивает, натягивается внутри, вот-вот треснет, вот-вот лопнет… ладони на пояснице и между лопатками, они все сильнее давят, словно он и в самом деле хочет меня поглотить, да мы и так уже — одно целое. Он погружается в меня, а я — в него, сразу всем телом, и все оно охвачено теплом, и весь мир в этот миг растворяется, исчезает…

—Посмотри… посмотри, на меня…

Что? Посмотреть?.. Я приподнимаюсь на дрожащих локтях и снова тону — только теперь уже безвозвратно.

—Я хочу… стать частью тебя… можно?..

Ладонью по его лицу, он ловит кончики пальцев губами. Зачем спрашивать… когда ты и так уже — часть меня?

Кивок — и практически рухнуть обратно, когда он с хриплым выдохом делает новый толчок, резче и грубее предыдущих, становясь туже и тверже с каждым новым движением. У меня вскипает воздух на губах и сводит судорогой внизу живота, а он все быстрее и быстрее двигается, да куда еще быстрее, я не могу, не могу, я сейчас…

Внутри что-то лопается — и сразу между нашими телами очень мокро, мое изнутри скручивает, сжимает и разжимает одновременно. Он чувствует это, не может не чувствовать — и с прерывистыми стонами погружается в меня и замирает, мелко подрагивая. Сквозь эти мелкие сокращения мне чудится, что все выходящее из него не вытекает наружу, а поглощается телом — и в самом деле становится частью меня.

Мужчина медленно возвращает себе человеческий облик, свечение на коже его гаснет. Я приподнимаюсь в поисках его взгляда — он тяжело дышит, закрывая ладонью лицо.

— Кьелл?..

-... Бьорн меня убьет…

— За что?..

— Что сделал это без него…

— О чем ты?..

Он наконец отнимает руку от лица, глаза его по-прежнему черны.

— Я конченый эгоист. Прости меня.

Я сажусь, но с бедер его не слезаю, и член под моей промежностью опасно твердеет. Не уверена, что смогу еще раз, так что лучше наверное слезть… он не дает мне этого сделать, цепко обхватив за талию и садясь — так, что мы практически касаемся кончиками носа.

— За что я должна тебя простить? — спрашиваю тихо.

— То, что мы сделали… соитие в изначальной форме… — шепчет он. — Это вторая часть ритуала.

— ?..

— Её проводят в храме, испросив благословения… но я не мог ждать. Мы только что… формально поженились.

Я смотрю на него, молча переваривая услышанное, пока тепло внутри меня мягко растекается по внутренностям. Теперь я и правда чувствую, что он действительно стал частью меня.

— И что?

— Ты… не сердишься?

Внутри клокочет — как будто сейчас начну плакать. Сержусь? Он правда думает, что я буду за это сердиться?..

— Не сержусь… я… я рада…

Положив руку на живот, я без особой надежды загадываю — пусть во мне зародится новая жизнь. Ведь тогда часть его и в самом деле останется со мной, если вдруг сегодня утром он уйдет и больше не вернется обратно. Словно слыша эти мои бесплодные надежды, Кьелл порывисто прижимает меня к груди, и я слышу биение сердце, что вот-вот разорвется.

— Спасибо… — шепчет он прерывисто. — Я так рад… я так люблю тебя, Лест… так люблю тебя…

Простреливает все тело — с головы до ног. Покалывает руки, покалывает стопы, все внутри словно залито расплавленным солнцем. Не чувствуя ладоней, я обнимаю его, и само собой с языка срывается то, что давным-давно уже должно было быть сказано…

— И я люблю тебя, Кьелл.

5-5

Я жду Бьорна весь следующий день и всю следующую ночь — но он не приходит. Сначала представляю, как встречу его, как скажу, что он задержался и заставил меня поволноваться… потом просто жду. Жду его или Кьелла, жду их обоих, жду до тех пор, пока не становится уже неважным, кто и когда именно придет — только бы вернулся, хоть кто-нибудь.

Но никто не приходит.

От тоски я снова иду к Юллан и жду уже её. Она возвращается от Мейлс только к обеду, тихая и заплаканная. Я завариваю ей чай из трав, оставленных Астейрой, и девушка долго сидит, молча согревая о него окоченевшие ладони. Тихонько присев рядом, я тянусь обнять её — и только успеваю подставить руки, когда она падает в их кольцо.

— Ну… тише… — неловко бормочу, поглаживая огненную гриву волос и плечи, а она молчит и только колотится не переставая. Какой же крепкой она казалась мне раньше — а теперь сидит съежившись, пытаясь сердце сквозь ладони согреть. Какой сильной и храброй — а теперь при виде её слабости растет уже моя беспомощность.

— Ох, малышка моя… — шепчет она. — Как же все так обернулось…

— Все будет хорошо.

— Дай боги… скорей бы все это кончилось…

— Обязательно закончится. Вот увидишь.

…Она засыпает, когда последние слезы вымывают последние силы. Тихонько укутав девушку в одеяло, я поднимаюсь наверх за вторым — пока протопится печь, она успеет замерзнуть, а ей нельзя, ни в коем случае нельзя замерзать. В комнате немного пыльно и душно, и я открываю нараспашку окно, позволяя остроте морозного воздуха провалиться в её пространство. Замер лес за окном, скованный, пустой, тихий… ни единого звука в нем, ни единого движения или его отголоска. Я позволяю холоду пропитать

Черноволосая девочка идет по глубокому снегу, не оставляя на нем следов.

— Погоди!..

Не слыша меня, Тамаркун уходит все дальше, все меньше и меньше становится едва различимый силуэт. Ну нет… только не снова… Кубарем скатываюсь по лестнице вниз, с наскока обуваюсь — и падаю в мороз, и скорей-скорей-скорей по пятам за фигуркой, тающей в морозной синеве. Она то пропадает, то показывается рядом, оборачивается на меня с улыбкой, машет рукой — и исчезает снова.

— Постой! Пожалуйста!..

Тонет в снегу крик, я тону вслед за ним, проваливаясь в него по колено. Обернувшись в последний раз, Тамаркун исчезает среди деревьев, и я остаюсь совершенно одна в незнакомой мне части поселения. Вокруг тишина, вокруг ни одной живой души — ни явно, ни в тени. Что это было? Может, я уже повредилась умом от тоски?..

— Лестея?

На узенькой тропке за мной стоит Мейлс — в равнодушно наброшенном на плечи покрывале. Распущенные волосы слиплись у висков, платье все в заломах — она явно не спала уже несколько дней.

— Что ты тут делаешь? — звучит её обсцветившийся голос. — Юллан знает, где ты?

— А… — лихорадочно пытаюсь сообразить и выпаливаю какую-то ерунду: — Я просто… ну… гуляла?..

Ей неинтересно меня слушать — если она действительно слушает, действительно слышит. Мазнув ничего не выражающим взглядом, она роняет сухое:

— Холодно. Возвращайся домой.

Она разворачивается, а я вместо того, чтобы послушно выгребаться из сугроба и идти обратно, протягиваю руку и хватаю её за рукав. Брошенный на мою руку взгляд кажется проглоченным чернотой.

-...Ты заблудилась?

— Нет, я… я просто подумала… может, мне побыть с тобой?.. пока Юллан отдыхает…

Она долго молчит, и я уже жалею о сказанном, когда женщина наконец медленно опускает голову.

— Ладно. Погреешься и иди к себе.

До дома Мейлс и правда рукой подать — не знаю, как сама не заметила его за деревьями. Переступаю порог я с нарастающим трепетом и неловкостью — зачем вообще пошла за ней? Как будто я могу ей чем-то помочь, как будто ей хоть что-то может сейчас помочь. Движется Мейлс механически, скованные движения все тело делают кукольным, смотреть на нее — словно на кусок стекла, застрявший в ране, больно, очень больно… Больно смотреть и вокруг; я не хочу замечать, но все равно замечаю три одинаковые кружки в рядочек на крючках, мужскую рубашку с незаконченной вышивкой, ветки рябины с ягодами в маленькой вазе на подоконнике и гончарный круг с остатками глины, где ее вылепили. Все в доме покрыто саваном безмолвия, все в нем пропитано следами уже навсегда утраченной жизни.

Я присаживаюсь на край скамьи и неловко выталкиваю благодарность, когда женщина ставит передо мной кружку. Чай в ней холодный и очень горький, и впору решить, что мне совсем тут не рады — но она сама пьет такой же, не меняясь в лице. Я совершенно не знаю, о чем говорить, с каждой секундой идея зайти к Мейлс кажется все хуже, когда она вдруг поднимает на меня глаза и медленно произносит:

— Это был Кьелл, да?

От неожиданности я чуть не подпрыгиваю, но быстро понимаю, что она имела в виду.

— Да… да, он.

— Поздравляю.

— С… спасибо.

Покачивая кружку в руках, Мейлс усмехается, и у меня опадает что-то внутри от этой улыбки.

— Мы с Мором… тоже были едины. Но боги не благословили нас ребенком. Теперь у меня только память о нем и останется…

— Мне жаль…

— Девочка, — смотрит она на меня пристально, не моргая. — Что ты знаешь о жалости?

Обрушенное внутри замыкается, снова становится целым. О жалости, быть может, и не знаю, но…

— …я знаю о боли.

Опустившись на предплечья, она не сводит с меня глаз, в них спиралью закручивается нарастающее отчаяние — на грани безумия.

— Действительно знаешь. Поэтому тебя и коснулось божество — его притягивают такие, как ты.

Отчего-то я совсем не удивлена тому, что слышу это именно от неё.

— Наверное… тебе виднее.

— На что это похоже? Когда встречаешь оленьего бога?

Я поднимаю глаза к потолку, подбирая слова, и все они кажутся неправильными.

— Это… как будто падаешь в бездонный колодец. Как будто тебя поглощает что-то огромное, и ты становишься всем и сразу ничем одновременно. Это… страшное чувство.

Она кивает так, словно действительно понимает.

— Меня только один раз немного коснулось, — тихо говорит Мейлс. — Мы с Мором… ходили на капище просить благословения. Говорят, там всех касается, кто бы ни пришел… о чем бы ни просил.

Снова я слышу про капище — кажется, уже в третий раз? — и безумная мысль рождается в тумане отравленного сознания. Если олений бог не услышал меня здесь… то может…

— Оно у реки, да? Это очень далеко отсюда?

— Очень. Сама по снегу не доберешься.

— А если…

— Нет, Лестея.

— Но…

— Даже не проси. Юллан меня убьет.

— Да что ты…

— Я не шучу. Только безумец на такое согласится.

Я со вздохом отпускаю оперившуюся было надежу. Не будь так холодно, туда и не нужно было бы идти…

— Даже не думай. Представь, что будет с твоими, если ты попадешь в беду? Ты ведь не глупая девочка.

Растирая ладони, я срываю заусенец — кровит и печет палец. Мейлс права, во всем права, даже возразить ей нечего… вот только…

Вот только что будет со мной, если кто-то из них попадет в беду?..

5-6

Я возвращаюсь домой, когда солнце уже скатилось за верхушки деревьев, и воздух наполнился синевой и звоном. Обломок полумесяца медленно проступает из чернила небес, подтягивая к себе островки из разбросанных звезд. Влажность дыхания касается лица и сменяется иглами мороза, что с каждым вдохом уходят все глубже и глубже под кожу. По пути я заглядываю к Юллан — она все так же спит, свернувшись клубком на кровати. Подумываю и сама лечь рядом, подремать, когда вспыхивает на грани ощутимого прекрасно знакомое чувство. Я выскакиваю на крыльцо, вглядываюсь в синеющий полумрак до вспышек перед глазами и спустя несколько минут вижу, как из леса показывается Кьелл в образе огромного волка — а на спине его неподвижно лежит Бьорн.

Окатывает с ног до головы, я перестаю чувствовать собственное тело — как будто сама сбросила облик и осталась тенью. Что с ним? Он ранен? Он жив хотя бы?.. О боги милые, что с ним?.. утратившие чувствительность ноги

— Лестея! — появившийся из темноты Брик подскакивает и хватает меня за онемевшие руки. — Нужна будет ваша помощь! Юллан здесь?

— Д..да… да, она здесь. Спит в комнате. Я сейчас её разбужу.

Юллан просыпается еще до того, как я касаюсь её плеча, торопливо шарит взглядом за моей спиной и видит, как в комнату заносят её брата. Вскрикивает страшно, закрывая ладонями искаженное до неузнаваемости лицо, подскакивает и начинает метаться по комнате.

— Что с ним? Его ранили? Куда? Сильно? Укладывайте на стол, вот сюда, сейчас все уберу, черт!..

Вдребезги разбивается что-то, и этот звон слегка приводит меня в чувство. Все происходящее по-прежнему словно укрыто слоями пепла и пыли, утратило цвет, форму, остроту звучания. Я с силой растираю лицо ладонями, закатываю рукава по локти и подхватываю выпадающие отрезы чистой ткани из рук у Юллан.

— Дай мне. Что принести?

…Рукава все равно оказались в крови.

Спустя несколько часов, слипшихся в одно ужасающее мгновение, я выхожу в сени — там на крыльце сидит Кьелл, невидяще глядя в сторону леса. Я сажусь рядом с ним, и на плечо мгновенно опускается холодная рука.

— Он защищал младших в нашем отряде. Отвлекал на себя, пока все уйдут в безопасное место. Сам… не успел уйти.

Восемь огнестрельных ранений — только увидев тело Бьорна, я отчего-то так и подумала, что он кого-то пытался защитить. Подумала, что никто другой бы на его месте и не оказался.

— Если бы не повредило токи, он бы просто сменил форму и был бы в порядке… но пока токи не восстановятся, он не сможет…

Кьелл со свистом втягивает воздух, закрывая глаза, словно даже тусклый лунный свет причиняет ему невыносимую боль. Я молча прижимаюсь к его боку и стараюсь не дрожать. Получается у меня… да ничего у меня не получается. Я только под ногами путалась у Юллан, только успевала подавать чистую воду и промакивать сукровицу из ран. Стальные тиски пережали все внутренности, с трудом удавалось даже дышать, голова лопалась от урагана мыслей, одна страшнее другой. Если он не поправится… или поправится и снова вернется туда, где можно получить такие ранения… и на этот раз выстрелы будут точнее… что тогда? Что с нами всеми будет без него? Что будет со мной? А если они… оба? Если люди всех перебьют и доберутся до поселения? Что со всеми нами будет?..

Кьелл чувствует все — не может не чувствовать — и обнимает меня уже двумя руками.

— Мы справимся. Спадет этот лютый холод, разобьем лед, и все будет как раньше… не бойся, солнышко… только ничего не бойся.

Сил ответить ему нет, сил вообще больше нет ни на что. Я только киваю и стараюсь не закричать.

— Кьелл? — слышится голос Брика из дома. — Можешь подойти на минуту?

Мужчина со вздохом разжимает руки, скрывается в доме, и я остаюсь одна в темноте. Во мраке ночи и слабом звездном свете я смотрю на свои ладони — тщательно вымытые — и они кажутся мне плоскими, как сухие листья. Как все так обернулось? Что если… у меня так ничего и не наладится в жизни?.. Я что, так и буду — только терять, только отдавать? Я сжимаю руки так сильно, что наконец чувствую собственную кожу.

Отдала я уже достаточно.

Ночью я не сплю. Брик уходит обратно на границу, Кьелл остается с нами до утра. Он долго о чем-то тихо говорит с Юллан, упоминая незнакомые мне названия, колют слух слова “укрытие”, “убежище”. Взяв холодную руку Бьорна, я прижимаюсь лбом к тыльной стороне его ладони. Пожалуйста, просыпайся скорей. Без тебя очень страшно. Без тебя земля под ногами ноги не держит, я все время куда-то проваливаюсь, все время падаю, падаю, падаю… Я хочу закрыть глаза — и открыть их снова месяц назад, когда ничего этого не было.

Когда беспамятство практически проглатывает затуманенный разум, по мужскому телу проходит внезапная дрожь — и наливаются светом оплетающие его линии. Я подскакиваю, брякает стул за моей спиной, замолкают Юллан и Кьелл. Тело Бьорна окутывает свечение, руку мою обжигая, я едва успеваю разжать пальцы и вижу, как в нем растворяются следы от ранений. Словно камушки в реке они тонут в его теле, я глазам не верю и больше всего на свете хочу верить. Спустя несколько мгновений свечение от линий начинает угасать, а затем полностью растворяется под темной кожей — лишь крови сухие черные следы на нем и остаются. Бьорн медленно открывает глаза — слегка затуманенный, взгляд его быстро возвращает себе ясность.

— Лест… — шепчет он едва слышно, тянется рукой и касается лица кончиками пальцев. — Не плачь… не надо…

Я закусываю губу — так сильно, что импульс идет сквозь все лицо — и прижимаюсь щекой к его ладони.

— Я не плачу.

Подошедший со спины Кьелл молча обнимает меня за живот, и взгляд Бьорна смещается на его ладони.

— Ах ты паршивец, — устало, но беззлобно произносит он.

— О чем вы? — спрашивает Юл, а потом смотрит на мой живот, и взгляд её проясняется. Впервые за долгое время я вижу ту, прежнюю Юллан. — Вон оно что… Кьелл, как не стыдно.

— Очень стыдно, — утыкаясь носом мне в волосы, произносит тот. Ни капли ему не стыдно, и все это прекрасно понимают. Бьорн медленно садится, и лицо его мгновенно теряет пару оттенков.

— Тебе нужно отдыхать, — торопливо хватаю его за руку. — Куда ты подскочил?

— Я в порядке.

Так вот, что они чувствуют, когда так говорю я… это действительно раздражает. Сжимая пальцы крепче, я позволяю голосу стать тверже.

— Неправда. Если уйдешь сейчас, то снова пострадаешь. Подожди хотя бы до утра.

— Да, Бьорн, — поддерживает Юллан. — Даже не думай сейчас куда-то идти.

Общими усилиями мы убеждаем его дождаться рассвета — неохотно, но мужчина соглашается еще пару часов поспать. Мы так и остаемся в доме Юллан — в комнате на втором этаже быстро расстилается постель на троих. Тишина опускается на комнату, мягкая, теплая тишина, но стремительным сердцебиением в ней звучит обратный отсчет — отсчет оставшегося нам времени. Прижимаясь к горячему мужскому боку, я не решаюсь обнять его, пока он сам не не кладет мою руку себе на грудь. Притихший за спиной Кьелл быстро засыпает, дыханием чуть щекоча шею. Я не сплю — и Бьорн тоже, хотя ему больше всех сейчас нужен сон.

— Нет, — также шепотом отвечает он. — Я понимаю… что им двигало.

Мне многое хочется ему сказать — как мне страшно и больно, как боюсь его потерять. Как хочу помочь и умираю от того, что помочь нечем. Как распухает сердце от сдавивших его тисков, и болью отдается каждый удар. Спустя несколько часов они оба снова уйдут, и неизвестно, вернутся ли обратно живыми, и горький яд этих мыслей медленно кипит в моей голове, парами своими пропитывая тело. Обнимая Бьорна, я хочу содрать себе кожу и прирасти к нему, как ветка прирастает в дереву. Если бы я тоже могла отдать кусочек души, было бы мне легче их отпустить?.. Мне многое хочется ему сказать — но получается выдавить только самую бессмысленную и бесполезную вещь:

— Пожалуйста… будь осторожен.

Глубокий вдох — и тихо, грустно звучит в тишине:

— Я постараюсь.

5-7

Уходят они утром. По очереди обняв меня и Юллан, растворяются в вихре и птицами исчезают в светлеющем небе. Долго еще я стою на морозе, пока не начинают отниматься пальцы на ногах, и только потом медленно бреду узенькой тропкой в наш дом — забрать кое-какие вещи. Нет смысла бегать туда-сюда, поживу пока вместе с Юллан, раз и так почти все время провожу у нее.

Я как раз возвращаюсь с небольшим узелком, когда неожиданно меня догоняет оклик.

— Эй! Лестея!

Оборачиваюсь — и встречаю взгляд, способный располовинить человека. Кара стоит, сжимая кулаки, в глазах её сущая ненависть. Она подходит ко мне широкими шагами, вырывает вещи из рук и зло швыряет в сугроб.

— Это из-за тебя началось! Не было такого, чтобы человек жил с нами! Это из-за тебя все!

Её лицо перекроено злобой так, что в нем с трудом угадываются знакомые черты, но отчего-то меня это совсем не трогает. Она потеряла отца — уж не знаю, насколько близки они были — и ей сейчас очень больно и страшно, и смертельно необходимо найти того, кто понесет ответственность за её горе. А иначе придется признать, что случиться это может снова — когда и с кем угодно.

Наверное, лицо мое не выражает должного раскаяния — потому что Кара замахивается. Звенит в ушах, звенит в голове, и мне уже не так её жалко.

— Ты что творишь? — я на всякий случай делаю шаг назад, зажимая горящую щеку.

— Ты!.. С тобой ведь так носятся, как с писаной торбой! Девочка Бьорна может видеть оленьего бога! — явно передразнивая кого-то, выцеживает она сквозь зубы. — А сама только несчастья нам всем принесла!

Ну, блага я действительно не сделала, но и обвинять меня во всех несчастьях Хеде тоже как-то…

— Это не моя вина, что река замерзла.

— Откуда мне знать!.

— Вот именно — откуда тебе знать.

Я так устала и так измучена тревогами, что бояться еще и Кару у меня не получается. Наклонившись, я начинаю потихоньку собирать вещи из снега, радуясь и удивляясь наступившему молчанию.

— А ты… — глухо звучит спустя минуту. — Можешь… можешь попросить его… чтобы лед треснул?

Я медленно поднимаюсь и смотрю на девушку — она уводит глаза с закипающими в них слезами, руки сжаты в кулаки. Сначала кричит, а потом просит… кто ж так делает?

— Я пыталась воззвать. Не пришел.

Она вскидывает на меня глаза и на мгновение напоминает Мейлс — отпечатками безумия в них.

— Как это — не пришел? Все говорят, что на твой голос он приходит!

— Пару раз всего. Я пыталась сейчас — ничего не вышло.

Она смотрит под ноги, мнет руки… что-то происходит в её голове, я начинаю догадываться, что именно — и не понимаю, стоит ли этому радоваться. Радоваться, что все-таки нашелся безумец, который не побоится.

— Ты ведь… про капище у реки уже слышала?

-Слышала, — медленно отвечаю я. — Но мне сказали, что туда на своих двоих не добраться.

— Это верно.

Какой странный у нас разговор… мы обе понимаем, что имеем в виду, но зачем-то притворяемся, что это не так — как будто если сказать все прямо, у нас ничего не выйдет.

— Если бы… если бы тебе помогли туда добраться…

— Если бы мне помогли… я бы обязательно постаралась снова.

— Вот как…

Давай. Я знаю, что ты уже все решила. Зачем тянешь, это ведь совсем не в твоем духе?

Глядя на меня пристально, Кара как будто это слышит — и наконец произносит:

— Я не мужчина… но смогу донести тебя. Что скажешь?

Внутри вскипает сила, о существовании которой я даже не знала. Я могу. Я могу что-то сделать, я могу это остановить, на своем капище олений бог непременно меня услышит, ведь иначе и быть не может. Я могу остановить этот кошмар, и тогда Бьорн и Кьелл вернутся домой — и я никого больше не потеряю.

— Давай.

Облегчение делает лицо Кары практически красивым. Она стремительно меняет форму — олениха с влажными черными глазами смотрит на меня искоса и мотает головой на свою спину. Что, уже? Вот так сразу? Ладно, раньше уйдем, раньше вернемся, может, Юллан даже не заметит…

… Надеяться на это было наивностью — когда я обхватываю сильную шею, когда тело толчком бросает вверх, когда я оборачиваюсь — и вижу на крыльце огнегривый силуэт, и слышу её голос. Хоть бы она меня простила потом… тем сильнее надо постараться, чтобы все это было не зря.

—Держись крепче, бежать буду быстро.

Укрываясь от ледяного ветра, я только и могу что кивнуть. Ветер этот все равно пробивает голову навылет, как я не пытаюсь удержать капюшон от плаща, уши быстро начинают болеть. Зажмурившись, я изо всех сил держусь, и страх свалиться под ноги Каре вытесняет все другие страхи. Она действительно сильна — несется по снегу через лес так быстро и легко, словно не чувствуя веса. Я не вижу пролетающих мимо кустов и деревьев, но хорошо чувствую телом их острые ветки, чувствую каждый поваленный ствол, каждый глубокий сугроб. Невидимая дорога через лес проходит сквозь все мое тело, оставляя на нем бесчисленные отпечатки.

Очень быстро ноги и руки немеют от напряжения, и я всем богам молюсь, чтобы поскорее мы оказались на месте, а олениха все скачет и скачет вперед, и я теряю счет времени. Сколько мы уже в пути? Час, два?.. бег кажется бесконечно долгим — я периодически начинаю

—Почти на месте. Не свались, сейчас буду прыгать.

Куда она собралась… о боги!.. резкий толчок — и олениха перелетает едва заметную щель в снегу, я только и успеваю увидеть мелькнувшие на дне её лед и камни.

— Приток. Держись, скоро будет еще один.

Один за другим она перескакивает притоки, с каждым разом все тяжелее. Еще немного — и я полечу вниз, на этот лед и камни.

— Кара… — пытаюсь крикнуть, но пересохшее горло не слушается. — Давай передохнем…

— На той стороне отдохнем.

— Но ты ведь тоже устала…

— Ничего я не устала. Мы почти на месте, еще немного осталось.

... Лучше бы она меня, конечно, послушалась — но слышала Кара лишь свое горе и свою ярость. Изо всех сил старалась она донести меня до капища, и так поглотило её это стремление, что приближение отряда охотников мы заметили только выскочив на них из кустов. Не будь она такой уставшей, мы бы успели уйти.

Лежа спиной в снегу, я смотрю в черный провал оружейного дула, устремленный мне прямо в лицо. Смотрю и думаю, что умереть глупей еще надо бы постараться.

5-8

Охотников была добрая дюжина, но свалил Кару не первый выстрел. На ходу меняя облик на птичий, она взмыла в небо — и грохот ружей изрешетил воздух. Попали они или нет, я так и не увидела — вылетев через голову, я обо что-то сильно ударилась, и от накатившего приступа головокружения меня почти сразу скрутило и вырвало. Пока я пыталась прийти в себя, меня уже окружило несколько человек, и один приставил ружье мне в лицо — я даже испугаться толком не успела.

— А чегой-то оно… не перекидывается? — раздаются шепотки.

— Да какая разница? Стреляй в падлу, пока медведем не стало!

Знают… знают, что лесные жители могут менять свою форму… давно ли?..

— Погодь, что-то не так, — произносит кто-то, я пытаюсь сфокусировать взгляд, но глаза словно расползаются в разные стороны. Силюсь встать, но ничего не выходит. — А это точно оно?

— А что еще это может быть, полудурок?

— До сих пор одни мужики были… а бабы у них бывают вообще?

— Мужик или баба, какая разница!.. Стреляй, пока оно яйца тебе не оторвало!..

Стрелок на мое счастье еще сомневается, качается дуло перед глазами.

— Эй, ты! Говори как есть, кто будешь? Человек или чудище?

Я с трудом навожу взгляд на говорящего. Заросший, глаза черные, злые. Ружье держит крепко. Сколько он уже перестрелял? Не его ли пули доставали мы из Бьорна?..

— Да чтоб вы все…

А потом меня, кажется, ударили прикладом по лицу — и я отключилась.

…

Откуда-то сверху сочится вода — одна за другой разбиваются капли о каменный пол. Трепещут в лампах огни, неспособные свет донести сквозь мутные стекла, вьются темные тени по темным стенам. Тени эти похожи на людей — похожи на чудовищ. Они то и дело проходят мимо каменных мешков с решетками, бросаясь словами, от которых заледеневшая кровь становится еще холодней.

Поджав ноги к груди, я пытаюсь сесть — получается не с первого раза. Голову ведет, ведет сильно, руки связаны умело и так туго, что веревками можно до костей пропилить. Волосы на затылке, куда я с трудом, но дотягиваюсь, слиплись и покрыты корочкой. Выдох вырывается из груди совершенно беззвучно. Кажется, вернуться домой будет очень непросто… Если меня убьют здесь, узнают ли они об этом? Я пытаюсь ощутить их части в себе, хотя бы Кьелла — но ничего не чувствую, лишь кромешную пустоту и холод. Есть ли еще… кого чувствовать?

Облокотившись о стену — тело совершенно не держится ровно — я обвожу взглядом камеру. Не городская, слишком просторная для городских. И людей в соседних нет… хотя, кажется, в камере напротив кто-то сидит… не разглядеть только в этой темноте.

Попытка придвинуться ближе к решетке встречает движение через проход. Пока в коридоре никого… может, попробовать узнать, кто там?..

— Эй… — раздается вдруг оттуда женский голос. — Ты как?

Что?.. а она тут… как оказалась?..

— Шири?

Движение напротив прекращается, но я уже смутно вижу женский силуэт с криво остриженными волосами и ссадинами по всему лицу.

— Лест?..

— Да, Шири, это я!..

Девушка отшатывается от решеток так, словно они раскаленные.

— Лест умерла, утонула в реке… Ты чудище.

— О боги, Шири!.. Нет в лесу никаких чудищ!..

Строго говоря, чудища в лесу есть — только не те, о которых думает Шири. Но бывшая товарка мне не верит, отползает вглубь камеры, и только доносится из угла её глухой голос.

— Врешь ты все. Не приближайся.

— Шири, я не чудовище. Клянусь. Помнишь, как мы тогда… мизинцами цеплялись? Тебя еще здорово по ковру повозили, ссадина дней пять держалась…

Она бесконечно долго молчит, и я медленно разжимаю прутья, в которые вцепилась. Зачем я вообще её убеждаю? Хочет считать меня чудовищем — пожалуйста. Что изменится, если она мне поверит?

— Лест? Это правда ты? — доносится ломко, словно она вот-вот расплачется, и в каменном мешке становится чуточку теплее.

— Правда.

— Боги… поверить не могу, — она снова подползает к решетке, и у меня отнимается язык, когда я понимаю, почему она не встает.

У Шири сломаны обе ноги.

— Шири… что с твоими?..

— А, это… — я слышу в голосе боль, плохо спрятанную за насмешкой над самой собой. — Я плохо… слушалась. И меня наказали.

— Кто? Кто наказал?

Она не отвечает, а я невольно складываю два и два. Каменная тюрьма, не похожая на городскую. Девушка из борделя со сломанными ногами. А главное — чудовищное давление ужаса, поднимающегося откуда-то из глубины тела. Я, быть может, еще не знаю, где оказалась — но оно уже все понимает.

— Мы в замке канцлера. Кто… ты и так знаешь.

Прокатывается по телу не то боль, не то холод, не то жар, а может — все это разом. Словно невидимая рука хозяина этих камней сжимается на горле, погружается в живот и вытаскивает из него внутренности.

Вспыхивает что-то яркое в груди — и её заливает теплом и словно солнечным светом. Я наконец делаю вдох и чувствую, как наполняется грудь воздухом. Что-то теплое незримо обнимает со спины, и скрученные плечи медленно опускаются вниз. Медленно разжимаются руки, глаза снова видят — испуганное женское лицо в камере напротив.

— Лест, что с тобой?.. тебе плохо?

— Да… нет… не знаю…

— Я думала, ты умираешь…

— Нет, я…

Чем бы этот приступ ни был — он закончился. Сердце все еще грохочет, но по телу расползается слабость, словно после очень сильной нагрузки. С выдохом я прислоняюсь к стене и уже спокойнее смотрю на Шири.

— Извини, что напугала…

— Да ничего… Хотя я на секунду даже позавидовала тебе.

Зависть плохое чувство — но осудить Шири я не имею права. С учетом того, где мы находимся, умереть от приступа — предел мечтаний. Я вспоминаю пузырек, подаренный мне когда-то Майрин, и жалею, что не сохранила его. Кто ж знал, что этот подарок все-таки понадобится? Интересно, давала ли она его Шири?..

— Скажи, Лест… — прерывает молчание девушка. — Нам сказали, что ты бросилась в реку и утонула… Но выходит, это неправда? Где ты была все это время?

В коридоре пусто, но у меня стойкое ощущение, что нас слушают.

— Прости… ты мне вряд ли поверишь, даже если я расскажу. И я не уверена, что могу рассказывать.

— Ладно, — достаточно легко соглашается та. — Знаешь, мы и так тебе очень завидовали… Госпожа Миррон рвала и метала, охрану всю поменяли, откуп канцлеру послали огромный… но все равно дела у нас с той поры пошли не очень, как будто проклял кто-то…

Ясное дело — нарушить договор с таким человеком.

— Клиенты пропадать стали, слухи пошли нехорошие, — между тем продолжает Шири. — Дескать, от нас вышел, а на утро — в канаве с разорванным брюхом нашли, как свинью… сама-то я не видела ни разу, но слышала, как охранники говорили…

Что-то цепляет слух, перекатываясь по телу ознобом. В канаве? Как свинью?

— А когда это началось?.. Ну, слухи?

— Да где-то к зиме уже… Клюкву как раз последнюю доедали.

“Всех найду и перережу как свиней ”.

Не может же… нет, не может, глупость какая… Наверное, просто обычный разгул к зиме, такое каждый год бывало. Вот только нападали обычно на тех, кто идет в бордель — а не на тех, кто из него вышел с пустым кошельком.

— А в других домах? Тоже такое было?

— Про другие не слышала… А что?

— Да так… ничего…

Это не может быть правдой, а если и да — что это изменит? Мертвецы останутся мертвецами, плакать по ним я точно не стану. Если увижу его… если увижу снова… стоит ли спрашивать? Я кладу руку на низ живота, в нем едва ощутимое тепло поднимается мне навстречу. Все-таки со мной… Если… если мой конец близок, хотя бы встречать его я буду не в одиночестве.

Грохочут шаги на лестнице — человек с лицом свежего трупа становится в коридоре между нашими камерами и достает ключи.

— Ты!.. На выход!

5-9

Мелькают перед глазами ступени, скрываясь в новом приступе удушающей тошноты. Меня тащат куда-то высоко, но почему-то не становится светлей — наоборот, чем выше мы поднимаемся, тем темнее и тяжелее становится воздух. По этой лестнице мы все выше и выше поднимаемся вниз, словно небеса и ад поменялись местами. Ведущий меня человек молчит, на его лбу — испарина. Перед массивно окованной дверью он останавливается, утирает лицо и мелкими шажками по черным плитам, почти на цыпочках, подходит к ней и стучит.

— Господин! Я привел!

Я не слышу из-за двери голоса — из-за такой двери даже вой всех чертей не будет слышен — но слуга считывает какой-то знак, и она открывается. От переполняющего ужаса все перед глазами становится невыразительным и плоским, расплывается и вздувается пузырями. Меня толкают в спину, я делаю несколько шагов и спотыкаюсь о собственные ноги, чудом только не падая. Хлопок за спиной звучит как опустившаяся гильотина.

Я осталась одна.

Канцлер сидит спиной ко мне за столом с каменной столешницей. Черная спина абсолютно неподвижна, слышен только скрип — он что-то пишет, и больше ни звука не раздается в комнате, кроме этого скрипа. Этот звук наматывает все мои внутренности на веретено, пронзившее тело с головы до пят. В глаза бросается педантичность, с которой разложены на других столах инструменты, о назначении которых я не хочу знать; окна, явно устроенные не за тем, чтобы впускать сюда дневной свет; полы, в которых можно увидеть свое перекошенное отражение.

Скрип прекращается, я вижу сухую белую руку, откладывающую перо ровно в предназначенный для этого паз. Канцлер вырастает из-за стола и поворачивается ко мне, выражение его лица такое же, как и тогда — полное отсутствие всякого выражения — словно я видела его не месяцы, а минуты назад, словно мне так и не удалось сбежать от него. Мне ведь, по сути, действительно не удалось — человек из моих кошмаров беззвучно идет ко мне, каждым шагом выдавливая остатки воздуха, будто идет он не по этому полу, а по моей груди.

Остановившись передо мной, канцлер протягивает руку — как сердце не остановилось? — и берет меня за подбородок.

— Очень интересно, — звучит его бесцветный голос. — Значит, ты все-таки осталась человеком и выжила в лесу.

Сухие пальцы спускаются на шею, и в глазах канцлера впервые вспыхивает что-то, отдаленно напоминающее чувство. Я не выдерживаю, отвожу глаза — в окне не видно ничего, кроме серого неба, и кажется, что мира за этими стенами не существует.

— Очень… интересно. Как ты это сделала?

Серое марево за окном неподвижно и безжизненно. Пальцы на моей шее превращаются в удавку.

— Я задал вопрос. Будь добра

Я все-таки перевожу на него взгляд — и вижу лицо, в котором ничего не осталось от человека. Было ли в нем хоть что-то человеческое изначально? Или он сразу вот таким появился на свет?

— Вот оно что. Я понял, — он отпускает меня и отходит, деловито перебирая что-то на столе. — Говорить ты не хочешь. Ну что ж, значит язык тебе больше не понадобится.

Я смотрю, как он перебирает щипцы на одном из столов, и в какой-то миг страха внутри становится так много, что он перекипает, переплавляется, вытесняет сам себя, оставляя один лишь чистый разум. Терять больше нечего — я и так уже потеряла все, что у меня было.

— Чудовище…

Канцлер поворачивается с щипцами в руках.

— Продолжай. Ты встретила чудовищ в лесу?

— Ты — чудовище. А в лесу живут боги.

Глаза его загораются чувством, таким сильным, что на каменном лице его оно кажется огнем, нарисованным в камине.

— Боги? Ты видела лесных богов? Расскажи мне. Расскажи, кого ты видела? Ты видела Белую Владычицу? Она являлась тебе?

Канцлер не глядя кладет щипцы на стол, они скатываются на пол, но он даже не оборачивается на звук. Взглядом своим пожирая мое лицо, он торопливо подходит, хватает за руки, и я не удерживаю дрожь, охватившую тело от этого касания.

— Ну, говори!.. — он нетерпеливо встряхивает меня. — Как ты встретила их? Что ты сделала? Принесла жертву? Нужно пересечь реку в определенном месте? Где ты её пересекла? Ну же, говори!..

Я смотрю в лицо своему страху — и вижу одержимого, древнего старика. Вижу сморщенное лицо, по которому нещадное время прошлось своей бороздой, покрытые пятнами руки, седину в редкой бороде, слышу сырой и затхлый запах старости. Передо мной очень, очень старый человек. После встречи с лесными божествами… действительно ли должно его так сильно бояться?

Видя, что я не спешу с ответом, канцлер снова становится каменным изваянием. Отбросив мои руки, он возвращается к столу и сухо произносит:

— Что ж… вижу, говорить ты все-таки не настроена. Тогда послужишь моим изысканиям другим путем.

Он достает из ящика какие-то свертки, раскладывает по столешнице тонкие лезвия, звонит в стенной колокольчик — зовет слуг? — и начинает освобождать один из столов так буднично, словно хозяйка перед обедом. Я до последнего не хочу понимать, что он собирается делать, но когда появившиеся амбалы развязывают руки и разводят их в стороны, от понимания уже никуда не сбежать. Все тело изнутри становится однородным и твердым, ткни его — пойдут трещины.

— Раз уж ты не хочешь поделиться тем, как получить божественное благословение… — подходит ко мне канцлер с тонким лезвием в руке. — Поищем его следы в твоем теле.

Да чтоб тебя черти пожрали, сукин ты сын!..

Он стоит совсем рядом, я пытаюсь вывернуться, отодвинуться, глаз не свожу с лезвия — будто перышко тонкое, насколько же больно будет, когда им начнут резать? — когда краем глаза вижу движение и слышу звон разбитого стекла. В лишенное воздуха пространство комнаты врывается жгучая, льдистая свежесть горного ветра, взметая бумаги под самый потолок, закручивая и заворачивая их вихрем, а посреди всего этого вихря — огромная птица хлопает крыльями, медленно опускаясь на стол. Канцлер оборачивается и роняет свое лезвие, ошарашенные амбалы за моей спиной разжимают свои лапищи. Голос, раздавшийся в моей голове, гудит как охотничий рог древних племен.

— Кто здесь взывал ко мне?

Канцлер медленно опускается на колени, складывая руки в молитвенном жесте.

— О, моя госпожа, — голос его звучит высоко и ломко, так на него не похоже, словно кто-то другой говорит из его рта. — Ты почтила меня своим визитом. Я безмерно благодарен тебе за твою милость… Я воззвал к тебе с одной лишь целью…

—Молчи, несчастный. Сколько ты уже отравляешь собой эту землю? Скольких детей — моих и человеческих — ты погубил? И после этого ты смеешь взывать ко мне?

-Помилуй, Владычица, — канцлер опускается все ниже и ниже, съеживается, становится все меньше, а птица напротив растет, ее крылья уже всю комнату могут накрыть, ее голова достает до потолка. Я оказываюсь в углу быстрее, чем сама себя помню, не сводя с неё глаз, не сводя глаз с того, как пелена затягивает птичий силуэт и являет силуэт женский. Высокая беловолосая женщина с алыми глазами и алыми узорами на щеках касается босыми ступнями пола — и пол этот шипит и плавится под её ногами.

В замок канцлера явилась сама Аштесар.

—Смеешь говорить со мной? Смеешь о чем-то просить меня?

-Не смею просить, лишь умолять тебя… — торопливо отвечает ей канцер и тянет руки, словно пытаясь поймать хоть краешек белой одежды. — Осени меня своим благословением… позволь мне стать частью твоей паствы и не знать скорбей смертного удела…

Он что, бессмертия возжелал? На старости лет повредился умом или родился уже слабоумным? Богиня делает небрежный жест рукой — и половину стены вместе с окном будто срезает, обнажая просторы бесцветных небес. Я обхватываю голову руками, еще плотнее прижимая ноги к груди, а ворвавшийся ветер срывает воздух с губ и не дает сделать вдох. Дверь далеко, но надо выбираться отсюда, пока я тоже не попала под раздачу…

— Хочешь моего благословения?— между тем продолжает богиня.— Что ж, ты получишь его.

Склонившийся до самого пола, канцлер поднимает голову.

— О, Владычица…

—Радуйся и восхваляй меня, несчастный,— на пальцах Аштесар набухают алые искры. —Пепел костей твоих разнесут ветра по всем сторонам света, земля и деревья поглотят тебя, и ты станешь их частью. Радуйся и восхваляй меня — ты станешь бессмертным.

Искры на пальцах богини растут, их треск слышен даже сквозь завывающий ветер. Я смотрю и глаза отвести не могу, когда чувствую взор — и не могу ему противиться. Эти глаза… я уже видела их раньше… на сморщенном лице старой женщины, похожей на корягу, смеха ради нацепившую платье.

— А ты беги, девочка. Это у тебя хорошо получается.

Искры на миг сужаются до точек — и взрываются ослепительным пламенем.

5-10

Как я выскочила за дверь — сама не помню, как не полетела кубарем с лестницы — сама не знаю. Грохот, раздавшийся вслед за вспышкой, оглушил и отбросил в стену, по ощущениям размазал по ней, но почему-то не убил. Спускаясь вниз наперегонки с огнем, воем и гулом, будто зашатались незримые опоры небес, я несколько раз налетела на бестолково мечущихся слуг — ничего не понимающие, не привыкшие думать, они бросались

— Пожар! Бегите!..

…Паника поднялась ужасающе быстро. Проталкиваясь все ниже и ниже сквозь толпу народа, я на бегу пыталась вспомнить дорогу к темницам и, к счастью, вспомнила. Внизу тоже началась неразбериха — метались охранники, зачем-то вооружались и неизбежно сталкивались лбами. Не получившие четкого приказа, они пытались выполнить все возможные одновременно. К камере Шири я пробираюсь, чтобы с яростным отчаянием и безысходностью дернуть дверной замок — тупица! как собиралась спасать, если даже ключей нет!..

Девушка цепляется за прутья, глаза её размером с блюдца.

— Лест? Что происходит? Что случилось?

Я дергаю замок с такой силой, что ломаю сразу несколько ногтей до основания. Черти!.. Где тот слуга с ключами? Где мне его искать?!.. Оставаться тут нельзя, а уйти одной и бросить Шири, беспомощную, напуганную, всю искалеченную… Я мечусь из стороны в сторону, то пытаюсь расковырять замок, он естественно не поддается, пытаюсь найти эти чертовы ключи, но нигде поблизости их нет, а вдалеке слышны голоса, крики… Не могу, боги, не могу так, не могу ничего!.. От отчаяния в глазах вскипают злые слезы, руки трясутся, все тело трясется, когда меня практически отшвыривают в сторону — и мужская фигура заслоняет собой решетчатую дверь.

— Я сейчас, родная, сейчас… — раздается голос, а вслед за ним — скрежет. В воздух резко пахнуло грозой, и в немом изумлении я смотрю, как увесистый чугунный замок лопается и рассыпается трухой, а решетка срывается с петель и летит в сторону, лишь чудом меня не задев. Незнакомец бросается к Шири и подхватывает её на руки, бережно прижимая к груди. Взгляд, брошенный на меня из-за плеча, окатывает ненавистью, способной разрушать не города — целые страны; он успевает развернуться и сделать шаг, когда девушка обхватывает его лицо руками и торопливо произносит:

— Милый, не надо… она не враг. Давай уйдем отсюда поскорее.

Мужчина переводит взгляд на Шири, и от проступившей на нем нежности лицо его меняется практически до неузнаваемости.

— Как скажешь, сокровище.

Он уходит с Шири на руках, а я отчего-то не могу сразу за ними последовать. Словно натянутая струна, что-то во мне гудит: стой. Не приближайся. Это опасно. Что это за человек… и человек ли он? Я невольно смотрю на труху, оставшуюся от замка, и медленно выпускаю из груди сдавленный воздух.

Пора и мне выбираться отсюда.

Во дворе такая же суета, что и внутри; спешно пробираясь к воротам, я оглядываюсь на замок, и на месте одной из башен вижу обломанный зубец, охваченный пламенем. Пламя пожирает камни, словно сухое дерево, и очень быстро люди понимают, что тушить его водой и песком бесполезно. Протискиваясь сквозь толпу и оставляя в ней лоскуты одежды и кожи, я наконец выскакиваю за ворота; они смотрят в сторону города, и навстречу из него по хорошо утоптанному снежному покрову стремительно приближается отряд всадников. Встречаться с ними хочется меньше всего, и я спешно соскальзываю по снежной насыпи и устремляюсь в сторону леса, где в просвете деревьев угадывается застывшее тело реки. Только бы добраться до нее… только бы добежать, а там уж… там уж как-нибудь, но отыщу дорогу домой… только бы добежать… только бы сил хватило…

— Эй! Стоять!..

Да боги милостивые…

За моей спиной на дороге — тот самый охотничий отряд, и человек во главе его не сводит с меня взгляд. Человек этот меня узнает, и я его узнаю тоже. Бульдожья морда, неужели жив остался после того раза? Жив, да не совсем цел: подпорка вместо ноги, повязка через пол-лица… Смотрит оставшимся глазом, багровеет и раздувается лицо его, словно сейчас лопнет.

— Ты… Ты!.. Ах ты сука! Да из-за тебя я!..

Провались, провались ты пропадом! Я скатываюсь по склону и скачками несусь к деревьям, от чудовищной рези в боку темнеет перед глазами, шумит в ушах, но злые окрики за спиной я слышу, слышу, как множатся голоса, разлетается щепками кора деревьев. Как быстро они догонят? Насколько еще мне нужно ускориться, чтобы успеть?..

Я спотыкаюсь о незаметную корягу, падаю и внезапно съезжаю вниз — прямо на лед. Боги… река ведь замерзла… что мешает им преследовать меня дальше, раз люди уже перешли границу?.. Я пытаюсь подняться, локоть простреливает болью, когда что-то со свистом проносится слева, обжигая ухо — и я вижу капли крови, стекающие по лицу вниз, прямо на лед. Бежать дальше… кажется, бесполезно.

Человек на пригорке перезаряжает ружье, стоящие рядом понукают его возгласами. С такого расстояния и не попасть в цель… наверное, молодой еще охотник — не успел уяснить, как мала разница между оленем и человеком, а старшие товарищи только рады его научить. Балдог стоит в стороне, его взгляд пропитан ядовитым торжеством — получай, сука. Я не догнал тебя тогда, но теперь уж точно не упущу. Ты как на ладони здесь — на широком ледяном просторе. У нас лошади и ружья, а что у тебя? Что у тебя, кроме едва послушных от усталости ног?

У меня нет ничего.

Незримое дыхание касается спины, словно огромная теплая ладонь слегка подталкивает вперед — поднимайся. Колотятся ноги и руки, пока я медленно встаю во весь рост, что-то кричит Балдог охотникам, когда раздается еще один выстрел, и мгновенно отнимается левое плечо. Кровь бежит по руке, горячо обволакивая кожу и срываясь тягучими каплями с кончиков пальцев — но мне почему-то совсем не больно и как будто даже не страшно. Ветер срывает сухие снежинки с ветвей, скользит под ногами едва уловимым шелестом. Так близко от капища оленьего бога мне не нужно его звать.

Он и так уже здесь.

…

Когда Мелар промахнулся во второй раз, Балдог почувствовал раздражение. Сколько можно церемониться? Пристрелить тварь да и дело с концами, а уж девка это или чудище — невелика разница. Когда третий выстрел лишь черканул её по виску, практически не задев, он вырвал ружье из дрожащих рук ученика.

— Смотри как надо, сосунок.

Встать в упор, навести ружье — и застыть, замереть, упиваясь превосходством и силой, текущей от древка. Этот миг не сравнить ни с чем, в этот миг он чувствует себя практически богом, когда внезапно в нависшей тишине невесть откуда взявшийся ветер доносит до него голос — и руки вздрагивают.

— Она что… поет? — неуверенно спрашивает кто-то из охотников, хотя ответ и так очевиден — стоящая на

— Смотрите!.. — истошно взрывается чей-то окрик.

Отрывая единственный глаз от прицела, Балдог поднимает голову — и роняет ружье. Изо льда, ветра и мрака за девичьим телом поднимается четкий силуэт. Становясь все выше и выше, он вытягивается к небу, постепенно обретая форму. Голова его похожа на оленью, но рога гребнем идут по шее и спине, стоит он на двух ногах, весь переливаясь молниями, словно грозовое облако. Парализующий и ослепляющий ужас хватает его и тянет вниз, и Балдог кричит, с трудом узнавая собственный голос:

— Стреляйте! Огонь, огонь!..

Нестройные выстрелы достигают цели, пробивают чудище насквозь, но в ту же секунду грозовая плоть снова становится единым целым. Шея его непомерно вытягивается, приближается к людям, голова растет все больше и больше, и вот уже Балдог не видит ничего — только огромную оленью голову с человеческими глазами, в которых сверкают тысячи молний одновременно. Он делает шаг назад и еще один, падает, ползет на четвереньках, не слыша уже ни криков, ни ветра, ни пения, что не стихало ни на минуту, становясь все звонче и звонче. Слипшиеся от ужаса внутренности сбились в комок где-то в глубине его тела, непослушного и неподъемного.

— Пощади… те… — вырывается из него. — Помилуйте… прошу…

Огромная пасть перед его лицом раскрывается, и половина тела исчезает в ней словно отрезанная. Раскрывается снова — и тогда исчезает вообще все.

6-1

Медленно и тихо опускаются на землю махровые снежинки, едва заметной вуалью покрывают корочку наста, поглощая черноту древесных стволов и ветвей и все кругом делая белым. Я иду медленнее снега, и мои следы очень быстро исчезают, растворяются в абсолютной белизне. Остановившись перед поваленным деревом, я не пытаюсь его обойти или перелезть — бесполезно.

Все-таки заблудилась.

Онемевшее и словно лишенное остатков разума тела бросилось прочь от реки, едва напуганные чем-то незримым люди начали с воплями разбегаться во все стороны, а под моими ногами ходуном заходили пласты льда. Как я перебралась на тот берег, не угодив в воду?.. Нечеловеческая усталость свалила у самой кромки, и в себя я пришла от плеска холодной воды. Долго сидела, глазам своим не веря — надо же, все-таки треснул…

С трудом содрав с себя верхнюю одежду и закатав рукав, я без особой радости нашла свое плечо в кровоподтеках — пуля рванула кусок кожи, и от каждого движения хрупкая корочка лопалась. Такую же удалось нащупать на ухе, попутно обнаружив что-то нехорошее с локтем — рука плохо и больно сгибалась. Гудели ноги, от усталости и голода все плыло перед глазами, но голоса по ту сторону реки живо поставили меня на ноги.

Торопливо утолив жажду снегом, я двинулась в чащу — и шла, долго и без особой цели, лишь бы оказаться подальше, проваливаясь в снег и горячечное беспамятство, в котором не было привычного пространства и времени. К ночи меня свалило окончательно, в вялой вспышке сознания мелькнула мысль — а я ведь, наверное, так и умру здесь — перед тем как погрузиться во тьму. Но измученное, доведенное до всяких пределов тело почему-то не стало умирать. Огонечек внутри него, жаркий и стойкий, продолжал поддерживать жизнь, продолжал поднимать меня раз за разом из темноты. Ты должна вернуться домой. Ты не можешь так умереть.

И я не умирала.

Направление помнилось смутно, расстояние представлялось неодолимым. Хорошо еще, что идти нужно было вниз, а не вверх, но помогало это мало; в заснеженном лесу я быстро сбилась со всех ориентиров, и в какой-то миг нашла себя у поваленного дерева, где уже присаживалась отдохнуть и сковырнула кусочек коры. Идти дальше бесполезно, забраться повыше я не смогу… ждать, пока меня не найдут? В лесу, где еще наверняка бродят люди, где могут быть и обычные звери, найти меня может кто угодно.

Опустившись в сугроб, я прислоняюсь спиной к стволу и опускаю голову. Обратившись мысленно к огоньку внутри, я словно обнимаю его — и он трепещет, разгораясь ярче. Где ты? Далеко, очень далеко… так далеко, что не не дозваться… найди меня, пожалуйста… я больше не могу… идти…

— Далеко тебя занесло, — раздается над моей головой, когда на нее в очередной раз душным покровом опустилась болезненная дрема. Я поднимаю глаза и долго не хочу им верить. Как он здесь оказался?.. Радоваться мне или подбирать ноги в руки и снова бежать? Одни боги знают, как я уже устала бежать…

— Встать можешь?

-... могу.

— Тогда вставай.

Ноги словно костыли — когда я чуть не падаю, Аран не подает мне руки, даже жеста в мою сторону не делает. Только смотрит с чем-то отдаленно напоминающим болезненное любопытство.

— Идем, — не дожидаясь моего ответа, он поворачивается спиной и начинает идти, легко и почти беззвучно. Я молча следую за ним, обездушенная от собственной усталости до такой степени, что даже если он заведет меня в топи, я не слишком сильно расстроюсь.

Шаг за шагом, след в след — а следов почти не видно, валом валит снег, мужская фигура впереди меня то оборачивается и поджидает, то практически растворяется в сгущающихся сумерках. Ни единого звука не издает замерший лес — словно все живое, что только в нем было, похоронило само себя в этой тишине.

— А ты… откуда тут взялся? — спрашиваю зачем-то.

— Так вышло, — и больше ни словом он не обмолвился.

Бесконечными рядами тянутся деревья, то расступаясь, то сужаясь; мы долго обходим какие-то заросли почти с меня ростом, когда вдалеке я вижу огни, и сердце подпрыгивает к горлу. Что это? Кто там?..

— Дальше сама.

Я снова смотрю на огни — и хочу узнавать их, хочу так сильно, что и правда узнаю. Неужели… я все-таки добралась? Я что, и правда вернулась домой? Эти несколько дней я словно блуждала в мире

Аран не сводит с меня взгляд, и в сумеречьи зимнего леса глаза его кажутся черными. Мне не по себе от его взгляда, от его присутствия стынет под ложечкой и знобит — хотя после двух дней скитания по лесу без еды и практически без сна удивительно, как я до сих пор в сознании и стою на ногах.

— А ты? — спрашиваю, хотя не очень хочу знать. Но скребет что-то на сердце, вяжет язык невысказанная благодарность — ведь без него я бы вечно блуждала в снегу и темноте.

— А мне нельзя.

Я не спрашиваю, почему — и так уже понимаю. Мужчина поворачивается спиной и практически мгновенно растворяется в заснеженной тишине, оставляя меня одну… нет, уже не одну. Приближение я чувствую кожей — на ней все волоски встают дыбом, когда накрывший меня вихрь распадается на два, а затем становится осязаемым.

— Лест!.. — звучит в моей голове одним голосом на двоих, и я позволяю усталости взять вверх.

… Я все-таки добралась.

6-2

Я сплю целую вечность. Во сне ко мне один за другим приходит сначала беловолосая женщина с алыми глазами, затем её сменяет огнегривый силуэт, а за ним почему-то Шири — она смеется и протягивает мне цветочный венок, а потом исчезает в грозовом облаке. Приходят существа, много существ, все как один — о двух ногах и головой оленя. Я видела… видела это раньше… вот только когда, где?..

— Спит?..

— Нет… просыпается…

— Пусть еще… рано…

Я с трудом разлепляю ресницы, и тусклый утренний свет заливает глаза словно перцовая вода.

— Тише, тише… — меня баюкают, закрывают от света, а тело все равно мелко-мелко содрогается. — Все в порядке, ты дома… все хорошо…

Кьелл гладит по волосам, что-то бормочет, я не улавливаю слова, но чувствую сердцем их смысл. Тяну перемотанные руки и цепляюсь за него, а дрожь внутри все усиливается, словно все внутри меня разом утратило опору и шатается от каждого вдоха.

— Не плачь, не плачь… все хорошо… все в порядке… — звучит его искаженный голос, искаженный чувством, которое я не хочу — но обязана понимать.

— Прости… пожалуйста… прости меня…

— Тшш, все хорошо… маленькая, ты так устала… Ты такая молодец…

— Ууу…

Хлопает входная дверь — выходит из комнаты Бьорн, так ничего и не сказав. Я невольно дергаюсь, и Кьелл сжимает меня крепче.

— Он отойдет. Дай ему время. Нам всем… всем оно нужно.

Я клубочусь в его руках, острой болью откликается локоть, я не успеваю даже ойкнуть — а Кьелл уже тянется к нему пальцами.

— Аккуратно, ты повредила себе вот тут… заживать будет долго...

Я морщусь и наконец нахожу в себе силы поднять на него взгляд, готовая практически к чему угодно — и все равно падаю. Глаза его налиты чернотой, лицо и шея горят золотыми узорами. При свете дня я еще не видела… только однажды, мельком, когда впервые пела перед Юллан…

— Боишься меня?

От его вопроса мне почему-то смешно и в то же самое время очень грустно. Глаза куда страшнее до сих пор стоят перед внутренним взором.

— Нет. Не боюсь.

— Я так… лучше тебя ощущаю.

-Лучше ощущаешь? В каком это… а.

Отсвет улыбки на миг проступает на лице — осунувшемся, потемневшем. Он притягивает меня, спаивая наши животы, и огонек внутри моего оживает.

— Я чувствовал тебя… все это время, что ты была далеко… я знал, что ты жива только благодаря этому…

Выходит, если бы со мной что-то случилось, он бы узнал? Хорошо это или плохо, я не успеваю понять, когда голос мужчины становится ниже, в нем гудят океаны чудовищной боли — такой, что даже вообразить себе не могу.

—Это было… мучительно. Я только и мог, что чувствовать и немного делиться с тобой жизненной силой… но найти не получалось, как ни старался.

— Мне жаль…

— Мне тоже.

— А Бьорн? Как он?..

— А Бьорн не мог даже этого.

Абсолютно подавленная, я замолкаю. Но даже зная, что все так обернется… могла бы я поступить иначе? Зная, что могу вернуть нам всем безопасность, пусть даже такой ценой, приняла бы я другое решение? Я не знаю, как правильно и как нужно. Знаю только, что не пережила бы потерю дорогих мне существ, как и они — мою. И если они равны передо мной… могу ли я рассчитывать, что тоже буду им равной — хотя бы в этом своем устремлении?

…

Взятое в долг возвращают сторицей — особенно, когда берешь у собственного тела. Долго, невыносимо долго я лежала, практически не способная подняться, все силы уходили за несколько часов вялого бодрствования. Большую часть времени со мной был Кьелл; он помогал поесть и умыться, укладывал на себя и вливал свои силы — и я узнавала эти ощущения. Он действительно уже делал это раньше и, судя по всему, только благодаря этому я и выжила, блуждая в лесу.

Стоило льду разойтись, как люди спешно покинули этот берег — особенно после слухов о неведомом чудовище, живущем на этой стороне — и мужчины вернулись в Хеде и встретили там Юллан, доведенную уже до истерики. Она не могла обернуться и последовать за мной, Кара тоже не возвращалась из леса с того дня, и никто не знал, где мы и что с нами случилось. Решено было искать вдоль реки, но к тому времени я уже успела уйти от нее достаточно далеко, чтобы тонкая ниточка связи между мной и Кьеллом лишь говорила ему о моей жизни.

— Кара так и не вернулась?

— Вернулась, через пару дней после тебя. Её ранили, и она полетела к Астейре — до ее хижины было намного ближе.

Выходит, так она и узнала, что с нами случилось… Я закусываю губу и не решаюсь рассказать о том, что случилось в башне канцлера — почему-то мне кажется важным сохранить это в себе. Вместо этого я спрашиваю:

— Скажи… сейчас ведь еще время Аштесар, верно?

Кьелл немного удивлен вопросом, но кивает.

— Да, а что такое?

— Вы делаете ей какие-то подношения?

— Делаем, но ты лучше у Юллан спроси, она в этом больше разбирается.

— А… хорошо.

Спросить у Юллан, да?

Юллан не пришла ко мне ни разу за все то время, что я практически не вылезала из постели. Я знала прекрасно, что нужно ей сказать

6-3

Спустя бесконечно долгие недели я все же начала поправляться. Дольше всего почему-то заживал локоть, но даже он в конце концов начал сгибаться как раньше. Это страшно меня воодушевило — до последнего я была уверена, что стоит мне окрепнуть и стать на ноги, как сковавшее всех напряжение ослабнет и все вернется на круги своя. Умом я понимала, что сильно всех напугала и огорчила, но надеялась, что если заживает тело — то и душа тоже заживет. Стоя у входной двери я все сильнее в этом сомневаюсь.

Черный пес стоит на пороге, и все попытки его переступить пресекаются его головой.

— Бьорн, что ты делаешь?.. Выпусти меня, пожалуйста.

—Нет.

— Что — нет? Мне нельзя выходить?

— Нет.

— Почему? Я уже в порядке, ты же сам видишь...

— Нет.

— Да чтоб… — руки плещут и упираются в бока, я сержусь от собственной беспомощности. — Бьорн, прекрати. Я же не могу все время сидеть дома!..

Он не отвечает, только подталкивает мордой в бедро. Я делаю шаг назад, отворачиваюсь, внутри кипит, бурлит и плавится… что?.. Нет, так не пойдет. Мне это не нравится. Я оборачиваюсь на зверя у дверей и вижу мужчину. Лицо его черно, а глаза лишены тепла.

— Прости, Бьорн… — сжимая руки, я словно сама себе горло сжимаю, и голос звучит сдавленно. — Я напугала и расстроила тебя, и мне очень жаль… Но я не хочу и не буду сидеть все время дома, это же безумие какое-то. Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, так зачем это делаешь?..

Он ничего не отвечает, только смотрит, и остатки храбрости покидают меня быстрее, чем вода из треснувшей кружки.

— Почему ты молчишь? Ну поговори со мной… пожалуйста…

Бьорн вздыхает тяжело и прикрывает лицо руками на несколько мгновений.

-...Я очень боялся тебя потерять, — опустив ладони, произносит он. — Не могу допустить… чтобы это повторилось снова.

Сил смотреть на него нет совсем — но отводить глаза я не имею права.

— Я тоже… я тоже боялась вас потерять.

Проступает на мужском лице странное выражение — словно он сомневается даже не в самих словах, а в том, понимаю ли я их смысл.

— Мне жаль, — говорит он, — что мы не смогли развеять твои страхи…

О боги милостивые… я прячу за спиной руки, чтобы он не видел, как они дрожат, да он все равно видит — потому что дрожу я целиком, разом вынимая и отдавая то, что так долго и с таким трудом пыталась понять.

— А… а как же я, Бьорн? Почему… почему вы оба так уверены, что дело только в вас? Что всегда дело только в вас самих, а не во мне? У меня что, нет мыслей? Или нет желаний? Я что, не могу тоже… желать защитить то, что мне дорого?

Несколько разделяющих нас шагов похожи на пропасть — он шагает в нее, не сводя с меня глаз. Смыкая руки за моей спиной, он шумно вдыхает, сжимая их крепче, даже чуть отрывая меня от пола.

— Прости… прости меня…

— Перестань…

— Не могу… мне… очень трудно…

— Я знаю. Мне тоже. А еще очень страшно.

— Прости…

Я не вижу его лица — только потолок над нашими головами. Прохладный воздух чуть колышет юбку у ног, медленно и мягко поднимается выше.

— Бьорн…

— Да?

— Я люблю тебя.

Дрожь идет по сильному телу, все в нем останавливая.

— Люблю и тебя, и Кьелла, и Юллан… так сильно, что потерять вас — значит умереть. А я не хочу умирать, понимаешь?

— Я тоже, — шепчет он на выдохе. — Очень сильно… очень сильно не хочу умирать.

Я тянусь руками и кончиками пальцев задеваю жесткие волосы. Весь он с виду — грубый и жесткий, страшный и неприветливый… а дрожит и сжимает меня в руках, дрожит от страха и нежности, которую не может толком выразить. Она наполняет каждое его движение и каждый вдох, оставаясь практически незамеченной — но от этого еще более ценной.

Давят ладони на поясницу, скользят выше, прижимают крепче, выдавливая оставшийся воздух между нашими телами. Оглушительно колотится большое сильное сердце, беспомощное перед собственной добротой. Я обхватываю его за пояс, чуть потираясь щекой — и наконец чувствую, что не только дыхание наше, но и само движение мыслей теперь в унисон. Чуть отстранившись, тянусь ладонями к его лицу — черные глаза его поглощают каждое мое движение, и каждый вдох, стоит ему вырваться из груди, уже мне не принадлежит.

— Я тебя поцелую, — произношу едва слышно. — Можно?

Вместо ответа он сам наклоняется ко мне. Нежное и бережное касание, в котором весь он — с его тревогами, заботами, желаниями. Тихие, словно глубоководные течения, они медленно поднимаются на поверхность, наполняют сжимающие меня руки силой — способные переломить древесный ствол, они остаются осторожными. Я кладу ладони на предплечья и веду ими вверх, а затем — вниз; длины пальцев не хватает для смыкания. Сухая и очень горячая кожа под моими пальцами покалывает собственную, словно сотни натянутых нитей пронзают её насквозь. Вверх и вниз, снова вверх, вверх… к плечам и шее, и снова вниз — к запястьям. Рукава свободного платья скользят по локтям, обнажая их, и шероховатыми подушечками пальцев он следует моим движениям — и напряжение между нашими руками растет, движет ими, лишает контроля, в котором ни я, ни он больше не нуждаемся. Сдержанность его касаний поглощается этим напряжением, поднимаются из глубины тела золотистые всполохи токов, кожа становится чуть вязкой — и вязко становится у меня во рту. Потянуться к вырезу его рубашки, прикоснуться губами, чуть тронув кончиком языка сплетение линий — и все тело под моими ладонями идет судорогой, воздух выпуская со свистом.

— Лест…

— Мм?

— Это место…

— Очень чувствительно?

— Так ты знаешь?

-... догадалась.

Я склоняюсь снова — и позволяю себе мгновение самодовольства, когда он снова вздрагивает, когда ладони его сводит на моих плечах. Живущая в этом теле сила огромна; я даже представить себе не могу его пределы, представить, на что он может быть способен — но бояться этой силы нужно

… Я даже не вздрагиваю, когда он подхватывает меня за талию и усаживает на краешек стола —я жду этого.Развести бедра и потянуть его на себя, ощутив тяжесть и давление, ощутить его руки на щеках и самой потянуться вслед за малым натяжением, чтобы снова поцеловать, но на этот раз — иначе. На этот раз — почти до мушек перед глазами, до теплой волны внизу живота, омывающей внутренности. Он так и не принял до конца изначальную форму, но оставил её проявления, токи его сияют золотом, а глаза потеряли цвет и утонули в черноте. Этого… этого будет достаточно? Потому что я хочу… хочу, чтобы и он тоже… обхватить бедрами его торс, слегка надавить — и он это понимает, взгляд его тяжелеет, тяжелеет вокруг него воздух.

— Правда…хочешь?— спрашивает он едва слышно, легко и медленно касаясь моей щеки — так, словно я из бумаги. Вжавшись в его ладонь, я чуть потираюсь о горячую кожу и касаюсь ее губами.

— Хочу. Можно? — глупый вопрос, он едва заметно усмехается ему — и в следующую секунду уже его губы оставляют пламенеющие следы на моей шее. Он до последнего изо всех сил держит себя в руках — и когда перестает это делать, я исчезаю.

… Его руки прижимают плечи к поверхности стола, с оттяжкой проводят вниз и накрывают ладони, чтобы спустя миг они уже были за головой, крепко сжатые. Нарастающий трепет дыхания он ловит сначала сквозь одежду, а потом — без нее; оставляя невидимые ожоги на шее и ключицах, его ладонь накрывает грудь, встречая напряженные соски, чтобы спустя пару мгновений накрыть губами их растревоженную красноту. Горячий… его рот очень горячий, волна жара катится от затылка к бедрам, добавляя этот жар к тому, что и так уже растянул свои обжигающие щупальца по всем телу. Жадно обведенные языком, соски становятся еще тверже, стоит жару сменится на холод. Он чуть надавливает на них большими пальцами, и что-то трескается у меня в голове, лишая меня остатков… меня. Нутро, которого еще даже не касались, уже пульсирует словно ссадина, я развожу бедра до ломоты в костях и потираюсь промежностью о его член — его твердость я чувствую сквозь одежду, когда хочу уже чувствовать внутри.

Отпустив мои сжатые ладони, Бьорн приподнимается надо мной и стягивает рубашку через голову. Возвышаясь надо мной всей своей подавляющей массой, он всю меня словно делает меньше, и от этой беспомощности перед его силой у меня сводит внизу живота. При дневном свете я вижу его обнаженным впервые — и правда, словно порождение земли. Я сглатываю пустой воздух — огромный… но тогда, в тот раз… мне ведь по-настоящему не было больно…

Я пропускаю момент, когда он сбрасывает облик окончательно — так плавно это происходит. Передо мной существо близкое к божеству, его тело пульсирует свечением, что вихрями рассеивается в холодном воздухе. Я уже была с его братом в этой форме, но что-то внутри меня уверено — с Бьорном все будет по-другому.

Когда он медленно погружается в меня, когда я чувствую его внутри, когда меня накрывает тяжестью его тела, я уже не понимаю — он проникает в меня или я в него? Или мы просто становимся единым целым? Я чувствую его везде, каждым участком тела, все тело словно пропитывается им насквозь. Жарко разгорается, практически пылает внизу живота, словно самое чувствительное, самое нежное место в нем обмотали ниточкой и потянули вверх. Он не сделал ни одного движения, только вошел в меня — а я уже чувствую мелкое подрагивание, словно я вот-вот… вот-вот… прямо сейчас… да если я просто сожмусь вокруг него… о боги… Он ждет, пока разбившая меня судорога чуть ослабнет и только потом начинает двигаться — и солнце взрывается у меня в голове.

С каждым толчком наращивая темп, он погружается еще глубже, растягивает еще сильнее, задевая места, о существовании которых я даже не знала, а я только и могу, что хватать ртом загустевший воздух и сжимать колени на его боках. Вязкая кожа под моими ладонями почти плавится, но не обжигает, распаленная жаром, я сама могу сжечь сейчас что и кого угодно. Когда он ускоряется настолько, что я перестаю чувствовать даже поверхность под спиной, когда растворяется потолок перед глазами — тогда я чувствую, как он сливается со мной полностью, как часть его проникает в мою плоть, утяжеляет её… и как незримая нить протягивается между нашими телами, оплетая меня изнутри поверх еще одной, оставленной там раньше.

Бьорн чуть отстраняется, и я тону в черноте его глаз.

— Мне нужно… еще…—гулом прокатывается во мне.

Дрожащими руками я тянусь к его лицу.

— Хорошо… хорошо…

И он берет ещё.

… Время и пространство выжаты из оплетающего меня кокона силы. Сколько раз он уже?.. это второй или третий? прижимаясь к моей спине, он погружается в меня снова и снова, каждым движением словно взрывая воспаленные внутренности. На чем я вообще лежу?.. где?.. сжимают мои запястья руки, словно проглатывая их, шея истерзана так, что волны дрожи окатывают тело от касания к ней воздуха. Простреливает тело — снова; оно разом погружается в туман и лишается половины чувствительности, я словно проваливаюсь в темное окно на болоте и почти сразу же выныриваю обратно, на свет — где он даже с ритма не сбился.

Растащенная на мелкие осколки, в какой-то миг я начинаю мелко трястись, сразу всем телом разом. Много… слишком много его во мне… я переполнена так, что себя уже не чувствую, и мне становится страшно — как будто накренилась над пропастью, как будто становлюсь ничем. И прежде, чем этот страх успевает принять форму мысли, он останавливается — и все заканчивается.

Я лежу на спине, кажется на постели; уже в человеческом обличье Бьорн возвышается надо мной, чуть блестит темная кожа. Осторожно отводит он от лица моего слипшиеся волосы, и взгляд его кажется встревоженным.

— Лестея?.. слышишь меня? тебе плохо?..

Голос его я слышу — вот только собрать звуки в слова не получается, и тревога на лице мужчины усиливается кратно. Не успеваю я и глазом моргнуть, как оказываюсь в коконе из одеяла, и телу постепенно начинает возвращаться его привычная чувствительность, тело постепенно впускает в себя окружающий мир — и меня саму заодно.

— Не молчи, прошу тебя. Скажи уже

— Не плохо… — тихонько отвечаю, выглядывая из одеяла. — Я думала, что с ума сойду… в хорошем смысле.

— Как можно сойти с ума в хорошем смысле?..

— Я же не остановила тебя.

— А ты была в состоянии?..

— Ну…

— Вот видишь.

— Но мне не было плохо, Бьорн, — я нахожу в себе силы и обнимаю его за шею. — Тебя было так много… всего было много… но это не было плохо… Меня просто переполнило…

Он часто дышит мне в волосы, долго молчит, а потом произносит:

— Не больше одного за раз?

— Да, пожалуй.

Что в один его умещается несколько моих — так это вообще не повод жаловаться. Но мне и правда… слишком много в этот раз досталось. Все тело пульсирует, приняв то, что было ему дано — и теперь внутри меня словно пышащая жаром печь, способная согреть даже в самый лютый мороз.

— Зато теперь ты тоже будешь меня чувствовать, — опустив тяжелую голову ему на грудь, говорю тихо. — Может, будешь меньше за меня волноваться…

Его руки сжимаются крепче.

— Я отпустил свое сердце гулять само по себе, — так же тихо отвечает он. — Как я могу о нем не тревожиться?..

6-4

— Эм… я могу зайти?..

Скрестив на груди руки, Юллан стоит на пороге и смотрит на меня молча и хмуро. Я неловко перехватываю тарелку вареников с клюквой — лепила их вчера весь вечер с помощью Кьелла. Если она меня сейчас не пустит, придется самой их есть…

— Заходи, — роняет она сухо и скрывается в сенях. Я выдыхаю, но не позволяю облегчению сильно растечься по телу. Меня пока просто пустили.

В доме у нее свежо и прохладно, чуть пахнет влажной древесиной — она явно только что убиралась, половички вон свернутые лежат. Ставит греть воду она все так же молча, а я неловко пристраиваюсь за столом на самом краешке лавки. Я всю дорогу к ней в голове своей складывала слова, а теперь вот что-то ни одно вымолвить не могу, словно под тяжестью этих слов язык провалился в горло.

— Юл… — выдавливаю из себя беспомощно.

Она замирает ко мне спиной, но не оборачивается и не отзывается.

— Не сердись на меня… пожалуйста…

Она подходит к столу с чашкой и ставит передо мной — ромашка, сушеное яблоко, корица… Сама пододвигает к себе тарелку с варениками и начинает есть, прямо руками. Глотает, почти не жуя, глядя прямо перед собой, и лицо её лишено выражения. Я хочу до нее дотронуться — взять за руку и крепко обнять, но чувство вины и обиды уплотняет воздух и делает из него неприступную стену. Взгляду не за что зацепиться, я позволяю ему упасть на собственные руки.

— Я знаю, что заставила тебя волноваться… прости, что ушла тогда, ничего не сказав. Я просто так хотела… хотела что-нибудь сделать… чтобы все наконец вернулись домой, а тут Кара, она предложила меня отнести, и я согласилась… я не знала, что все так обернется, думала мы быстро, туда и обратно…

— Думала она… — звучит глухой голос.

Вареников на тарелке не осталось уже ни одного. Юллан по-прежнему на меня не смотрит, по-прежнему жует — а из глаз ее градом катятся слезы. Шмыгнув носом, она вытирает его тыльной стороной ладони.

— Прости…

— Я места себе не находила. Даже думала уже… оборачиваться. Если бы не ребенок…

Ужасающий выбор, который ей пришлось делать, перед которым я её поставила… передо мной он тоже стоял. Я робко протягиваю руку и накрываю её ладонь своей.

— Мне очень жаль.

— Не делай так больше, — тихо говорит она, и рука её приходит в движение, переплетая пальцы с моими. — Я не хочу… выбирать снова.

— Я постараюсь.

-...

— Юл…

— Надеюсь, тебе больше не придется так стараться.

— Угу…

— Было очень больно?

— Не очень…

— Опять обманываешь?

-...

— Ну, иди ко мне…

Вопреки словам, она сама садится ко мне рядом, притягивая к груди — скрутившись, я осторожно кладу руку поверх выпуклости живота. Большой уже вырос… только бы и дальше рос, здоровым и крепким, родился легко и радовал маму… Покачивая меня на руках, Юллан кладет ладонь мне на макушку, прижимает крепче — и по телу внахлест идут теплые волны. Как я скучала… скучала по чувству, которое никогда толком не знала… которое обрела в лесу, среди чудовищ.

— Юллан?

— Да?

— У меня просьба…

— Какая?

— Можешь научить меня, как делать подношения для Аштесар?

Рука ее на моей голове на миг замирает, замирает воздух в груди.

— Хорошо. Это несложно. Можем хоть сейчас сделать.

— Давай.

Шмыгнув еще раз, она уходит в кладовку, и я не удивляюсь, когда она выносит оттуда еловые веточки и сушеные ягоды рябины, оставшиеся с праздника, пару мешочков и нитки. Бережно расходуя слова, словно их запас у нее внезапно закончился, она рассказывает, какой нужно вышить на мешочке узор, в какой последовательности и чем его наполнять, как украсить янтарем его завязочки. Я следую её указаниям со всей внимательностью, что имею — мне очень хочется хотя бы раз, особенно в этот раз, сделать все хорошо, сделать достойно.

— Я слышала, что путь — тоже часть подношения… но не совсем понимаю, как это, — спрашиваю, когда работа почти закончена. Юллан делает тоже, но если на столе передо мной сиротливо лежит одно саше, то перед ней — уже четыре.

— Потому что суть подношения — это приложенное усилие, — объясняет она, обрезая завязочки. — Неважно, что именно ты делаешь: плетешь венок, делаешь саше или просто идешь на капище через лес — ты прикладываешь усилие, и твое устремление достигает сердца божества.

Выходит, когда я бежала через лес, когда делала пауков из соломы, когда стояла на реке и кровь капала на лед — это все было подношением? Я разглаживаю мешочек перед собой пальцами, он слегка хрустит и пахнет хвоей. Это саше такое маленькое… будет ли его достаточно?.. Стоит ли мне пройти весь путь самой, на своих ногах?

6-5

— Даже не думай.

— Да, Лест, даже не думай.

Я беспомощно перевожу взгляд с Бьорна — он-то понятно, от него я и не ждала согласия — на Кьелла. Но и тот стоит, скрестив руки и нахмурившись.

— И вообще — чего это тебе вдруг понадобилось к Астейре?

— Ну… просто… хочу повидаться с ней.

Бьорн и Кьелл переглядываются, и меня касается возникшее между ними напряжение.

— Я отнесу тебя, — наконец говорит

Я вздыхаю украдкой. Надежды особой не было — но я должна была попытаться.

Раннее утро дышит в лицо влажностью и какой-то свежестью — чистой талой водой пропитан воздух вокруг. По ночам еще очень морозно, но днем только и слышно, как тяжело ухают пласты снега с ветвей и крыш, как гулко стучат капли с тающих льдин. Утро началось раньше, чем вчера; день закончится позже, чем вчера. Безмолвие в воздухе больше не абсолютно.

Близится весна.

Тяжело ступает черный олень, мягко покачивая меня на своей спине. Вокруг на сколько хватает глаз — еще скованные снегом деревья, и приходится низко опускать голову, чтобы не задеть парящие сугробы, готовые в любую минуту хлопнуться на затылок. В какой-то момент я перестаю её поднимать — растекаюсь по шее и с наслаждением вдыхаю терпкий звериный запах; вспоминаю, как он нес меня по тому же пути, но в другом направлении, как страшно мне тогда было. Мерный шаг убаюкивает, я словно во сне, но не сплю, и в какой-то миг мне мерещится белый силуэт среди деревьев — но стоит присмотреться, и он тут же тает, растворяется в облаке осыпавшегося снега.

К ночи становится холодно, и засыпаю я уже между лапами медведя. Когда Бьорн без слов меняет форму, меня на миг охватывает оторопь — а потом я смотрю в глаза и узнаю их. Наверное, я узнаю их в любом обличьи… никто, кроме него, не будет так на меня смотреть. Со всех сторон окутанная жаркостью, я запрокидываю голову и бездумно смотрю в ночное небо, переполненное звездами. Полгода назад, мимоходом бросив взгляд за окно, я видела это небо — и в то же самое время не видела ничего. Мира за границами дома не существовало — словно на оконные стекла его кто-то просто наклеил рисунки. Сидя в снегу между лапами зверя и чувствуя его дыхание, я смотрю на звезды и вижу бескрайний простор, отделяющий меня от них; живая и дышащая темнота вокруг простирается на далекие мили, и я ощущаю их все, ощущаю себя маленькой, крошечной… ощущаю, что мне больше не нужно подтягивать ноги к груди, прятать за спиной руки, голову вжимать в плечи — вокруг достаточно места. Уж на меня хватит.

Мне больше не нужно становиться меньше, чем я есть.

...

— Подожди меня здесь, ладно?

-...

— Мне нужно… этот участок пройти самой.

-...

— Ну видно же домик, чего ты? Ты чувствуешь меня, ты за секунду примчишься, случись что… да и что тут случиться может?

Судя по всему, случиться может все что угодно — потому что Бьорн упрямится до последнего, и только потом, через силу, укоры и уговоры соглашается меня отпустить. Впереди — просвет между деревьями и поляна, а на поляне — избушка, словно выросшая из-под земли вместе с этими деревьями.

Я иду на просвет, и отчего-то несмотря на холод у меня потеют ладони и сохнет во рту. Каждый шаг дается тяжелее и тяжелее, словно вся тяжесть небес опускается на плечи. Я иду долго, слишком долго — расстояние отнимает вдвое больше положенного ему времени. На пороге избушки напряжение в теле достигает предела, дрожат колени и руки, я трижды проверяю саше за пазухой, где несла его всю дорогу, как научила Юллан. Воспоминание о ней отчего-то придает мне сил и, задержав дыхание, я стучусь в дверь.

— Проходи, чего стоишь, — раздается внезапно за спиной, и сердце у меня валится куда-то в живот. Дернувшись и обернувшись, я только каким-то чудом не падаю.

За моей спиной — знакомая старушка с корзинкой. Смотрит на меня чуть хмуро, как всегда смотрела, с самого первого дня. Потеснив меня в сторону, она первая заходит в избушку, оставляя дверь открытой наполовину. Помедлив, я следую за ней и дверь за собой закрываю.

В избушке натоплено, пахнет чем-то терпким и травяным. Запах, которым я пропиталась за те дни, что была здесь, запах, что навсегда отпечатался внутри. Шурша своей корзинкой, Астейра не обращает на меня никакого внимания — раскладывает на столе веточки, внешне не отличимые друг от друга ничем абсолютно. Сделать к ней последний шаг отчего-то труднее всего.

Я все равно его делаю, пока пол под ногами не стал колодцем без дна.

Астейра не сразу смотрит в мою сторону. Она заканчивает со своей корзинкой, отставляет ее в сторону и только потом переводит взгляд на саше, лежащее перед ней на столе. На миг меня промакивает ледянящее смущение — а вдруг я все это придумала? Вдруг мне просто показалось? Вдруг…

Старуха поднимает на меня глаза, их радужка налита краснотой. Голос ее звучит сильно и ясно.

— Неплохо для первого раза, — и протянув руку, она берет мой мешочек, со странной улыбкой разглаживая его пальцами. Крохотные искорки скачут по ним, не оставляя на ткани следов. — Иди и ничего больше не бойся.

Я кланяюсь как могу низко и делаю шаг назад. Аштесар больше на меня не смотрит — только перебирает узловатыми пальцами бусинки на завязочках.

… На улице я вдыхаю так, словно не дышала веками. Иду, ускоряя шаг, почти бегу под конец и падаю в объятья черной тени, мгновенно принимающей форму.

— Как ты? Все хорошо? — спрашивает он беспокойно.

— Да, да… — тело не ждет моего позволения, растекается по мужскому безвольно, безвольно выпуская стон облегчения. Словно камень с души… как же сильно я тревожилась и как рада, что все прошло хорошо.

— Тебя долго не было… — произносит он, заглядывая мне в лицо. — О чем вы говорили?..

— Да так…

Знает ли он? Может и знает. Проверять я это не стану — во всяком случае, пока. Быть может когда-нибудь я наберусь смелости и спрошу, что он знает о своей матери…

— Тогда возвращаемся?

... и что он знает о своем отце.

6-6

Весна вытесняла зиму медленно, со скрипом талого снега. Медленно обнажались черные, пропитанные влагой стволы деревьев — под растущей силой солнечного света они отдавали в воздух немного резкий аромат. Кромка сугробов загрубела и покрылась чернотой; местами они проседали до набухшего дерна с бурым покровом из прошлогодних листьев. Несмело и робко, но с каждым днем все увереннее пробовали голос лесные птицы, звоном наполняя высокое, словно чисто умытое небо. Днем легко было поверить, что зима кончилась — но вечерами она выходила из теней и низин, сковывая все

— Позволишь?

Я не поворачиваюсь сразу. Бережно раскладываю на подстилке оставшиеся с осени яблоки и только потом смотрю на него — стоит на пороге, неспособный его переступить. Впускать его даже в сени я не хочу.

— Подожди снаружи.

Он кивает и делает шаг назад, в темноту по зимнему холодного вечера. Я не глядя снимаю с крючка чью-то накидку — судя по размеру, это Кьелла — и кутаясь в нее, выхожу на крыльцо.

— Ну?

Аран смотрит тоскливо, но все равно улыбаясь.

— Я хотел… извиниться.

Пальцы у меня стынут, стынет в животе, и я плотнее запахиваю накидку. Ладно. Он имеет на это право.

— Я… поступал с тобой очень дурно… вернее, не совсемя…но то, что приходило под этим лицом, всегда было частью меня… не всегда я мог полностью этим управлять… чащеоноуправляло мной.

Я молча смотрю на него, не пытаясь понять, правду ли он сейчас говорит. По большому счету это уже неважно.

— Ты спас меня, — говорю я негромко. — Чем бы ты ни был… химерой или еще чем, но ты спас меня тогда в лесу. Я благодарю тебя за эту помощь.

Он вздрагивает — все понимает и улыбается снова, как никогда раньше. Как никогда раньше не улыбался… как никогда больше не будет.

— Скажи… — шепчет он едва слышно. — Скажи… я стал для тебяособенным?.. Я занял хоть какое-томесто в твоей жизни?

Кивнуть — легче легкого. Это ничего мне не стоит. Это не будет ложью в полноценном её смысле.

— Я точно буду тебя помнить.

В глазах его расцветает что-то, отдаленно похожее на радость. Он неловко кладет руку на загривок — жест, который я часто видела у Кьелла. До последнего… до последнего повторяет за ним…

— Спасибо… нет…благодарю тебя. Благодарю, что дала мне место не в своем сердце — хотя бы в своей памяти.

Солнце практически село — сумерки практически кончились. От холода у меня уже онемели ноги. Мне пора возвращаться, ему — тоже. Он это понимает лучше меня — делает странный жест рукой и поворачивается спиной.

— Аран, — окликаю я его, когда он делает шаг в темноту. Он уже не оборачивается на мой голос.

—Да?

— Я могу задать один вопрос?

—Конечно.

Вдохнуть темноту полной грудью — и позволить ей на миг стать частью меня.

— Скажи… ты ведь уже умер, да?

Во мраке ночи контуры тела его идут рябью.

—Да,— отвечает он тихо. —Я уже умер.

6-7

Когда опустившийся мрак поглощает дом окончательно, вернувшийся из лесу Кьелл находит меня в сенях с ногами на лавке. Молча стоит надо мной несколько минут, смотрит, пока тела незримо касаются мягкие теплые волны.

— Лест? Все нормально?..

Я медленно поднимаю голову — в темноте контуры тела его практически сливаются с пространством вокруг.

-... Нет. Не нормально.

Он ничего больше не говорит — молча он берет меня на руки и несет в спальню; там, плотно закутав в одеяло, обнимает крепко и долго, бесконечно долго сидит так со мной в полумраке и тишине. Такими нас и застает вернувшийся домой Бьорн. Он тоже ничего не говорит, во всяком случае вслух. Знают ли они?.. Стоит ли спрашивать?.. Ступор такой силы, что даже сердцебиение замедлилось, охватил меня с головы до ног, и само движение мысли во мне почти прекратилось.

Когда меня обнимают уже с двух сторон, тело наконец ощущает, как сильно оно замерзло. Оно пытается дрожать, но там, где только начинается моя слабость, уже воцаряется их сила. Позволить этой силе наполнить меня — и растечься по груди, в которой тяжело бьется усталое доброе сердце. Сколько же ты пережил… и сколько еще придется?.. С другой стороны — сердце жгучее, жадное… тебе всегда будет мало — но ты никогда об этом не скажешь. Такие разные, они протянули свои струны на встречу друг другу — и сплелись внутри моего.

Кто первым притянул к себе?.. Кажется, Кьелл… только он целует так, словно хочет поглотить, обнимает так, словно хочет затащить себе под ребра. Жадно зарываясь в волосы, он сжимает шею, давит на затылок пальцами и торопливо срывает поцелуй за поцелуем, словно они у меня вот-вот закончатся. Бьорн за спиной словно монолит — но монолит живой. Тяжелые горячие ладони лежат на животе, мягко его оглаживая — он ждет. Он знает, что за зверь внутри у Кьелла — и что он не успокоится, пока не получит свое. Когда тот наконец оставляет мое лицо и спускается ниже, захватывая зубами кожу у основания шеи, часто-часто дыша, теплый влажный выдох срывается с губ и падает в тишину, как первая капля грядущего ливня. Вскинутый на меня взгляд вопрошает беззвучно — так же беззвучно я ему отвечаю.

А больше ему и не надо.

Обессиленным и словно обескровленным телом я прислоняюсь к Бьорну и сгибом коленей оголяю ноги. Всей полнотой и силой ладони обхватив бедра, не сводя с меня взгляда, Кьелл опускает голову и прижимает губы к холодной белизне обнаженной кожи. Водит ими вверх и вниз, вверх и вниз… дразняще меняет на язык, оставляя долгие влажные полосы, чтобы слегка подуть — и тихо рассмеяться, когда я заерзаю и выдам что-то невнятное. Пока он развлекается с моими ногами, ладони Бьорна тоже приходят в движение — он накрывает грудь, безошибочно зажимая возбужденные соски, и очень быстро Кьеллу становится не до смеха. Неотрывно смотрит он на руки Бьорна, смотрит в мое лицо, и его собственное заостряется.

— Дай… — шепчет он лихорадочно, тянется к нам всем телом. — Дай мне тоже…

— Ты лучше там… внизу, — откликаюсь я эхом.

Черты лица его — почти волчьи.

— Как прикажешь…

Закусить ладонь приходится почти сразу — потому что он стаскивает белье одним движением, а вторым склоняется и размашисто проводит между ног горячей шершавостью языка. Из глаз разве что искры не сыпятся, когда Бьорн мягко забирает у меня руку и хрипло шепчет на ухо:

— Не надо… здесь только мы…

Очень быстро меня начинает трясти, и теперь уже дрожь мою никто не гасит — только крепче сжимаются твердые мужские пальцы на бедрах, словно погружаясь в их мягкость еще глубже. Пока один нещадно разлизывает между ног, второй тревожит грудь до искрения неспешными, тянущими движениями — зажимая и чуть оттягивая воспаленные от возбуждения соски. Словно со стороны я слышу звуки, рожденные из горла —

— Можно я… так?..

Что?.. он подползает выше, целует живот, не сводя с меня глаз, чего-то ждет, а я не понимаю — чего, чего он хочет? Зачем перестал?..

— Я хочу… как человек... можно? — повторяет он, мелко дрожат его руки, сжимающие мои бедра. Как человек?.. Я беспомощно смотрю на него и не знаю, что ответить. Наклонившись ко мне, Бьорн негромко говорит:

— Не хочешь — не будем.

А я… хочу?

Я смотрю на Кьелла в полумраке комнаты, вижу лицо его, полуоткрытые губы, дрожащие руки, взъерошенные волосы… смотрю и вижу существо, которое ни единого раза не причинило боли, ни словом, ни касанием, ни единым взглядом. Напряженный всем телом до предела, он смотрит на меня не отрываясь — а я больше не вижу его облик.

Я вижу толькоего самого.

— Хочу… можно…

Он опускает голову, стонет — и не понять, облегчение или чудовищная боль породила в нем этот стон. Его руки смыкаются на талии, дергают вниз — и вот я под ним, он нависает и сразу кажется больше, чем есть, но мне не страшно, словно все, что есть в мире страшного, осталось там, за его плечом. Колени сжимают бока, когда он опускается, ладони взлетают на лопатки легко и естественно. Он тяжело и загнанно дышит мне в шею, словно бежал через лес целую ночь, и от дыхания его половина тела мгновенно покрывается мурашками.

— Наконец-то… наконец-то почувствую… почувствую полностью… — шепчет он как безумец, чуть потираясь членом о мою влажность, и от прикосновения этого и от шепота его у меня между ног уже практически плавится и идут искры.

— Полностью? — как эхо повторяю, не до конца понимая смысла.

Вместо ответа он медленно погружается в меня, опускается всем весом, и я чувствую его сердце, что вот-вот выломает ребра.

— О боги… — шепчет он, руки его зарываются в волосы, губы — прижимаются к горлу. — Можно? Мне правда можно? Все хорошо?..

Тело растекается под мужским, принимая его форму и тяжесть — так, словно ждало этого целую вечность. Прижаться губами к его ключице, надавить ладонями — и задохнуться от первого толчка. Тело успело забыть, каково это — другое тело внутри — и теперь узнает заново. Кожа к коже, живот к животу — и трение между ними превращается в пылающую волну, доходящую до кончиков пальцев. Очень быстро я начинаю задыхаться, плывет в голове, и тогда мужчина чуть отстраняется. Приподнявшись на локтях, он стонет сквозь сжатые зубы и погружается в меня размашистыми сильными точками, вынуждая раскрывать бедра все шире и шире. Хорошо… ему так хорошо со мной?.. так нравится? Сводит внизу живота — все сильнее и сильнее — и остатки мыслей расходятся в наполнившем меня гуле. От гула этого плывет в глазах, и контуры мужского тела расплываются — а мне не обязательно его видеть, мне достаточно… чувствовать.

Чувствовать, как с каждым толчком его член все тверже и глубже, чувствовать сокращение мышц на его спине и ягодицах, слышать влажные звуки, когда тело сливается с телом — в животном, но таком искреннем порыве восславить жизнь и продлить её. Слышать его хриплое дыхание и проклятья вперемешку с мольбами, слышать стоны, чувствовать соленый пот губами. Чувствовать жизнь в каждом его вдохе, звуке, запахе… чувствовать его жизнь — и свою чувствовать тоже.

Когда он кончает — со стоном, судорожно сжимая мои запястья в своих — в ответ на его пульсацию внутри поднимается собственная. Поднимается и мягко опадает волна тепла, чтобы растечься по телу и показать мне его пределы. Уткнувшись в мое плечо, Кьелл тяжело дышит — я медленно глажу его по спине, пока он успокаивается. Движение рядом я скорее ощущаю кожей, нежели вижу.

— Ну прости, что вперед старших… — приподнявшись, все еще сбитым голосом произносит Кьелл.

-... неубедительно, — глухо, но беззлобно отвечает Бьорн. Я почему-то краснею — хоть и должна была привыкнуть, должна была отнестись спокойно. Он все это время был здесь, смотрел, слушал… Что он чувствовал… и что думал?.. Слова про отсутствие всякой ревности к брату… не были ли они сказаны лишь для моего успокоения?..

— Иди ко мне, — произносит Бьорн мягко и практически сразу сам меня к себе подтягивает. Размягченная и вялая, я прижимаюсь к его груди, пока ладони его тяжело и медленно водят по телу. Возбуждения его я не… а… теперь чувствую. Теперь, когда он прижал меня к себе плотнее, я чувствую всё — и жаркий выдох срывается с губ, когда горячая ладонь ложится на низ живота.

— Если не хочешь… Ты не обязана… тыможешь.

Вместо слов я оборачиваюсь, тянусь ладонями и накрываю его лицо — и другого ответа ему не требуется.

… Бьорн берет меня медленно, тянуще и пронзительно, так что разваренные внутренности снова закипают и склеиваются. Обхватив его за шею, я пытаюсь упираться коленями, а они расползаются в стороны, удержаться ровно не получается, плывет все перед глазами и кажется — сейчас упаду, упаду… я действительно падаю — и тогда он сжимает талию и отклоняется назад. Я падаю, падаю, падаю… то не чувствуя ничего, то все одновременно, я пытаюсь удержаться в сознании и ничего у меня не получается, когда внутри что-то разлетается на куски и сливается воедино тысячи раз за минуту. Он глубоко, глубже, еще глубже; тягучая размеренность сгорает в стремительно нарастающем ритме, который словно пропечатывается внутри тела и тело не принадлежит себе — принадлежит ему и его законам.

Когда я разламываюсь окончательно и опадаю едва дыша, он делает еще несколько особенно размашистых толчков, стонет глухо и низко. Давят на спину массивные предплечья — только теперь я полноценно чувствую их силу и вес. С оттяжкой стучит в груди его сердце, гудит дыхание, вся его сила, только что бывшая в движении, медленно возвращается в свои берега — и я удивляюсь, как смогла дышать в ее водовороте. Он тихо гладит мои волосы, пока я собираю остатки собственной и не нахожу даже на то, чтобы подняться.

— И это я перестарался?.. — со смешком говорит Кьелл. Он пристально наблюдает за нами из угла кровати, его возбуждение плывет по воздуху волнами. Наверное, теперь ему опять нужно…

— На сегодня хватит, — твердо произносит он словно в ответ на мои мысли.

— У… угу, — отвечаю я куда-то вниз, меня все сильнее и

Клубок получается практически сразу. Вокруг собирается жаркое, оберегающее тепло и присутствие — я практически полностью вываливаюсь из тела, теряю с ним связь и присутствие это ощущаю чем-то другим… не телом… внутри меня что-то откликается на него, и это что-то будет жить — даже когда тело заснет… даже когда тела не станет…

— Спи, Лестея…

— Спи, солнышко…

— Больше никуда не нужно бежать…

-... и ничего не нужно бояться…

Эпилог

— Ничего не забыли? Воду, лепешки?

— Юл, не суетись. Все мы положили.

— Точно? Может, дать вам ещё…

— Не надо, хватит. Мы же одним днем — туда и обратно.

— А подношение взяли?

— Конечно, и вино, и травы…

Юллан на пороге упирается ладонями в поясницу, хмурится и что-то бормочет себе под нос. Высокий живот ее, кажется, немного опустился... успеем ли мы вернуться?..

— Родная, не беспокойся, — Брик приобнимает жену за плечи. — Ты же сама помогала им собираться.

— Именно поэтому и беспокоюсь, — вздыхает она и жалобно добавляет: — Я совершенно ничего не соображаю, вот совсем… ну что ты так смотришь?..

Брик смеется негромко и целует её в висок. Голые плечи и босые ноги, распущенные волосы — Юллан выглядит до боли трогательной и беззащитной. Хорошо, что с ней остается Брик — и жаль, что не может быть Астейра. Я страшно за нее беспокоюсь и не хочу признаваться даже самой себе в оглушительной зависти — мой живот до сих пор плоский. Украдкой кладу на него руку, и заметивший мое движение Бьорн мягко опускает ладонь мне на плечо.

—Всему свое время,— звучит в голове его голос.

Мягкий толчок в спину — я оборачиваюсь на него и низкое гудение. Переступают сильные лапы по густой траве, блестят устремленные на меня серые глаза — сегодня меня несет Кьелл в волчьей своей форме. Он ловит мой взгляд и, не отводя своего, утыкается носом в мою опущенную руку и украдкой её лижет.

— Охальник, — шепотом в сторону, пряча улыбку. Волк совсем не по-волчьи виляет хвостом и вываливает язык из пасти.

Я запрокидываю голову — качается и гудит в синеющем небе густая зелень древесных крон. Как же быстро пришло лето… мягкая прохлада тени обманчива; на солнце кожу быстро начинает припекать, и я с удивлением замечаю, как она немного темнеет, покрывается россыпью веснушек на руках и лице, а казавшиеся бесцветными волосы обретают цвет. Все кругом его обретает, все кругом теперь имеет цвет — даже звуки. Пение птиц на закате дня, тихое и глубокое журчание реки в низине, шелест листвы от ночного ветра, раскаты грозы далеко в горах. Тысячи цветов рождает лес — и тысячами звуков наполнен его воздух. Чистый и прозрачный зимой, теперь весь он сверкает перламутром под пронзительным и высоким солнечным светом.

— Ну, мы пойдем?

— Счастливой дороги.

Бьорн сажает меня на спину Кьеллу, мы выходим со двора и медленно идем через Хеде, практически никого не встречая на своем пути. В какой-то миг спину мне начинает покалывать, я оборачиваюсь и вижу на тропинке вдалеке Кару. Чуть вздернув подбородок, она быстро отворачивается, и мне почему-то становится смешно. Какая же странная девушка… она ведь несколько раз приходила потом, когда я поправилась. Молчала, супилась на пороге, говорила что-то по её мнению колкое и обидное, а потом оставляла корзинку с гостинцами, якобы от матери. Все мы прекрасно понимали, что никакого отношения её мать к этому не имела.

Мы проходим Хеде насквозь — залитые солнцем поляны, сверкающие от выпавшей росы, домики с распахнутыми настежь окнами и дверями, буйно цветущие палисадники. Только раннее утро, а воздух уже теплее, чем кожа. Кажется, самый долгий день в году обещает быть жарким.

— Идете в храм?

На тропинке перед нами остановилась Мейлс — криво отхваченные волосы её чуть колышутся у остроскулого лица, от прежней мягкости не осталось и следа. Худая как жердь и такая же прямая, она напоминает мне высохшее дерево, пораженное молнией.

— Да, — кивает ей Бьорн. — Присмотришь сегодня за Юллан? Срок еще не подошел, но мало ли…

Женщина сухо кивает и проходит мимо. Мне кажется, или она все-таки чуть-чуть поправилась? Дай боги, чтобы не казалось… Рикан из кожи вон лезет, лишь бы заменить ей Мора — полностью у него никогда не получится, такие бреши невозможно заполнить до конца, но именно потому, что это невозможно,вопреки тому,что это невозможно — он будет только сильнее стараться. Пару раз я видела их вместе и видела, как он на неё смотрит. Надеюсь, что больше никакое несчастье её не коснется — иначе нашему лесу гореть.

Кьелл идет не спеша, тягуче перекатываются мышцы под моими бедрами. Я с наслаждением зарываю пальцы в густую серую шерсть — гладкая... даже в волчьей форме...

— Не везде я гладкий, —гудит в голове его голос, а я невольно краснею, чувствуя теплоту между ног — и зная, что он почувствует тоже. Как только у него это получается?..

— Секрет.

Бесстыдник.

— Как есть. Не нравится?

Сам знаешь.

Идущий впереди Бьорн оборачивается и смотрит на нас с легкой укоризной. Тихий смешок в моей голове, чей он? Иногда я совсем не могу отличить их голоса друг от друга, но это еще ладно, порой я не понимаю, где заканчиваются их мысли — и начинаются мои собственные.

— Слияние душ, — спокойно ответил мне Бьорн, когда я, беспокойная, пришла к нему с этим вопросом. — Не бойся, не растворишься в нас. Слишком малы наши части, что остались в тебе. Скорее уж мы растворимся в тебе, когда придет наше время оставить телесные формы совсем.

— А оно… оно ведь не скоро настанет?

Мягко и ласково скользнула по голове его рука, большим пальцем огладив скулу.

— Не бойся. Не скоро.

... Дорога забирает в горку — это что, позади уже полпути? Сильный запах нагретой хвои дурманит голову, так что неудивительно, что я задремала. Темная густая зелень отдает воздуху влажность, воздух этот чуть мерцает и невидимым шлейфом плывет над нашими головами. Мы поднимаемся выше и выше, и вот древесный массив расступается перед нами — и открывается сверкающая озерная гладь. Упавшее в озеро солнце разбилось вдребезги, и смотреть на него практически невыносимо. Шуршат песком тихие волны, покачивая своими гибкими телами и омывая каменные часовенки Тамаркун, богато украшенные венками к её празднику.

— Сначала сюда?.. — указываю я на часовенки.

— Можно, — кивает Бьорн.

Я спрыгиваю с волчьей спины,

Шуршит вода о песок, погружаются стопы в его сухость. Оставшиеся за спиной мужчины кажутся мне страшно далеко отсюда. Озеро перед глазами разливается всеобъемлющей, огромной силой, и сила его мягко касается кончиков пальцев, нарастает, охватывает тело… я медленно опускаюсь на колени перед водами, и в их шелесте мне чудится шепот и смех. Чувствуется спиной касание — словно взгляды тысячи существ обращены на меня в эту минуту. Пальцы слушаются с трудом, но слушаются; я оставляю Тамаркун все положенные ей подношения и поднимаюсь, когда набежавшая волна достигает моих босых ног.

— Это хороший знак, — улыбается Бьорн, когда я возвращаюсь к ним. — Значит, Тамаркун приняла твои подношения.

— Да… да, наверное… — мне тяжело отвести взгляд от воды, и я долго стою, на нее глядя. Есть что-то гипнотическое в ее мягком поступательном движении, которое никогда не перестает. Пройдут сотни, а то и тысячи лет, растворятся в земле мои кости и кости моих детей, а вода так и будет накатывать на берег и отступать от него в ей одной ведомом ритме.

Мы удаляемся от часовенок все дальше, все глубже уходим в лес по правую сторону озера, а мне все мерещится тихий женский смех за спиной. Я то и дело оглядываюсь назад, когда внезапно охватившая меня мысль кажется до того нестерпимой, что удержать её на языке становится невозможным.

— Бьорн… а можешь ты меня понести?

Мужчина удивленно оборачивается, оборачивается на меня и волк с немым вопросом. Я тушуюсь и прячу взгляд в ладонях.

— Это я так, просто… не обращай внимания.

Бьорн внимательно смотрит на меня, а потом медленно произносит:

— Сейчас я должен идти впереди… но на обратном пути понесу. Хорошо?

— Да, хорошо… конечно.

Дальше мы идем в тишине — а тишина эта становится все глубже. Толще и выше окружающие нас деревья, просвет между ними все шире. Залитые рассеянным светом поляны устланы травами, никаких кустарников, никаких буреломов… да какие должны быть бури, чтобы сломить деревья такой толщины?.. Я запрокидываю голову, ломит шею, а кроны так далеко в небе, что не разглядеть. Тяжелый тихий воздух опускается на плечи, мне хочется оказаться поближе к земле, чтобы избежать этого давления. Волк замедляет шаг, ему тоже тяжело двигаться — один только Бьорн идет так же легко, как и раньше. Я смотрю на его спину, и кажется мне, что его собственная сила в созвучии с этим местом, что она… той же природы.

— Почти пришли, — оборачивается он к нам. — Кьелл?

—Я в порядке.

Мы идем дальше — у меня кружит голову и звенит в ушах, я перестаю сопротивляться и опускаюсь к волчьей шее. Плывет земля перед глазами, натужно сокращаются подо мной звериные мышцы. Я засыпаю — или проваливаюсь в беспамятство — чтобы прийти в себя, когда движение прекратится.

— Мы на месте.

Я с трудом поднимаю гудящую голову, и воздух останавливается в горле.

Расступившиеся деревья кажутся подлеском перед тем, что вырастает на небольшом пригорке. Я тянусь по нему взглядом — и взгляд тонет в кроне, закрывающей полнеба. Ствол, словно состоящий из сотен стволов поменьше, вздыбил землю корнями, каждый из которых толщиной в человеческое тело и больше. Да это не дерево даже…этоне может быть деревом…

Это тело божества.

Ноги у меня немеют, когда я сползаю с волчьей спины, и рядом со мной на землю опускается Кьелл. Он тоже бледнеет и дышит с трудом, но крепко держит мою руку, пока Бьорн забирается вверх, через корни и вырванные ими из земли валуны, забирается выше и выше к стволу, где змеей завернулась и укусила собственный хвост ритуальная веревка, сплетенная жрицами оленьего бога из тысячи нитей на заре времен. Сквозь пелену перед глазами я вижу, как мужчина достает из-за пояса нож, делает взмах — и вот он уже идет к нам, и в руках его нить красного цвета. Говорят, сколько не отрежь — отрастет обратно, стоит только зиме снова смениться летом...

— Дыши, Лест, дыши, — мягко произносит Бьорн, опускаясь передо мной на колени. С трудом, но я втягиваю воздух, он насыщен запахами леса такой силы, что голова начинает кружиться еще сильнее. — Ну что ж ты будешь делать…

Тело Бьорна на миг окутывает свечение, и дышать становится чуть легче. С хрипом втягивает воздух Кьелл, встряхивается и встает на ноги. Я поднимаюсь последней, поддерживаемая с двух сторон, нахожу взгляд Бьорна и словно цепляюсь за его черноту. Не сводя с меня глаз, он режет нить на четыре части, одну протягивает Кьеллу, а две вкладывает в мою непослушную холодную ладонь.

— Плоть к плоти, душа к душе, — звучит его голос, низкий и глубокий. — С этого момента и после конца времен…

Твердые мужские пальцы осторожно и бережно обматывают запястье, завязывают узелок.

— Да будет часть меня твоей частью и не разлучит их река времени, — шепотом с другой стороны, сплетая пальцы, сплетая нити, сплетая… нас.

— И не познаешь ты печали и скорби…

— С этого момента и после конца времен…

Алые нити на обеих руках — крепко и надежно связанные. Я смотрю на руки и почему-то не могу поднять глаза.

— Да будет… моя часть твоей частью, — дрожащим голосом, всем существом своим дрожащим. Тяжелая и крепкая мозолистая ладонь, она тоже слегка дрожит, когда ее касается алая нить. — Да не познаешь ты… печали и скорби… — вторая рука не дрожит, но костяшки сжатых в кулак пальцев побелели. — С этого момента и после конца времен…

Гудят небеса над нами — низко и тяжело. Вопреки этой тяжести я поднимаю голову и всего на мгновение вижу за мужскими плечами белый силуэт. Плывут по воздуху бестелесные реки многоцветных огней, когда он чуть качает ветвистыми рогами и медленно растворяется.

Сжимают мои пальцы — так по-разному и так… одинаково. Сияющие тела, так похожие на божественное, но одно из них похоже чуть больше. Они сближаются с моим, смыкаются, сливаются — и тяжести небес я больше не ощущаю.

…

— Ты точно в порядке?..

— А?..

Кьелл смотрит на меня с отсветом легкого беспокойства. Это не мешает ему беспрестанно поглаживать красную завязь на руке. Он думает, что я не вижу… или хочет так думать.

Как обещал, на обратном пути уже Бьорн взял меня на спину. Олень подо мной

Впереди виднеется просвет — мы возвращаемся тем же путем, мимо озера. Солнце уже садится, и глубокая синева мягко принимает в себя золотисто-розоватый отблеск темнеющих небес. Мы идем вдоль берега, и только мягкий плеск волн да редкий и пронзительный птичий крик наполняет его тишину. Меня все больше и больше тянет прислониться к Бьорну, усталость и тяжесть все сильнее овладевают телом, когда на ровной озерной глади я вижу её.

Черноволосая женщина верхом на белом олене.

Все кругом застывает и замирает — все, кроме нее. Она улыбается мне, гладит оленя по шее, и тот поворачивается — так, что теперь я вижу её лучше, вижу полную грудь и тугую выпуклость живота. Что-то сжимается и вспыхивает внутри моего собственного, и неощутимый ветер доносит негромкий и нежный женский смех. Глаза у меня нестерпимо слезятся — от света ли?.. Я опускаю взгляд, и в зеркале первородных вод под нами почему-то вижуеёотражение.

— Это подарок. Носи его бережно.

Она исчезает в многоцветии бликов, и я не знаю, было ли это сном или видением наяву. Не знаю, чего стоит ждать и на что — надеяться. Ничего не знаю о том, что со мной будет... знаю, пожалуй, только одно.

Однажды и мое время придет.

От автора

Надеюсь, что моя история смогла вас немного развлечь и вы не пожалели о потраченном времени:) я вложила в нее много сил, но нужно было больше, я продолжаю учиться и прошу отнестись с пониманием и снисходительностью *поклон* если не трудно, поделитесь впечатлением в комментариях: что понравилось и не понравилось, как вам герои и их истории? очень буду рада почитать ^_^ И сразу же прошу прощения, если в тексте были ошибки — несмотря на базовую грамотность страдаю от "замыленности глаза".

Целую ваши лапки и до новых встреч.

Update

Обнимаю всех солнышек, кто дотянулся до звездочки и оставил мне комментарий, вы лучшие космокотики в мире) Благодаря вашей поддержке у меня не опустились лапки и я начала думать над новой историей) Синопсис составлен, героев я вижу и после Нового года планирую плотно ими заняться *звуки напряженных размышлений*. Мы вернемся во вселенную "Право на выбор" с новыми персонажами и отправимся на новую планету. Надеюсь, вы меня дождетесь, и я так же смогу вас порадовать и развлечь.

Целую и обнимаю =*