Спасти тридевятое, или Несмеяна для чуда-юда

Глава 1

Спасти тридевятое, или Несмеяна для чуда-юда

Ох что на земле русской деется, ох что на родимой веется! Не родятся на земле хлеба пшеничные, не растут в лесах грибы-ягоды, а вода в реке, как редька, горчит. И с того люди все хворые, не идут по земле — спотыкаются, не смеются — слезой заливаются. Несмеяна царевна в своём тереме посиживает, на певцов за окном поглядывает да думу думает. Как бы царство тридевятое оживить, как бы горю людскому пособить.

Девка Малашка косу Несмеяне чешет, гребнем золотым машет, самоцветами усыпанным. А волосы у царевны блестят пуще золота, а и мягкие они, ровно пух лебяжий.

— Ох и достанется кому-то така краса, — говорит Малашка, — неописанная, ненаглядная. Толщиной коса в руку добрую, гладкая, ровно шёлк заморский.

Несмеяна токмо головой повела — не впервой ей слушать подобное. Про волосы светлые, про очи лазурные да про уста маковые. Поперёк горла уж речи льстивые, речи льстивые, слова вздорные. Хоть бы кто о важном повыспросил, хоть бы кто разглядел душу нежную. А то всё говорят, красна девица, а не разумеют самого главного.

— Что ты, Малашка, не такая уж красавица, это как поглядеть случится. Ты вот лучше мне доложи, чем наш царь-государь занимается.

— Со боярами за столом сидит, жалобщиков выслушивает. Тому серебра-злата надобно, тому меди, тому камениев, а казна вся до донышка повыскребена.

— Стало быть, совсем народу погано, коли у царя просят. Давай, Малашка, заплетай скорей — пойду к батюшке.

Замелькали персты Малашкины, сплели пряди золотые, тяжёлые. Оглядела работу, прицокнула да улыбнулась — видать, понравилось.

— Готово, царевнушка, готово, Несмеянушка.

Зерцало под нос суёт — Несмеяна глядит в него, головой кивает.

— Ладно убрано! Уж и руки у тебя, Малашка, умелые. Золотые прямо.

— Ну уж и скажешь, Несмеяна, — так и зарделась Малашка. Доброе-то слово — оно всем приятно.

Покрутилась у зерцала царевна чуточку самую, направилась к батюшке. Заседает он завсегда в срединном тереме, на троне сидит серебряном, вкруг него — бояре доверенные. Самоглавный боярин — Димитрий, Федотов сын, да не стар старик, а добрый молодец. Не смотри что годами юн, зато ума у него палата. На царевну он искоса поглядывает, брови хмурит, васильковые очи разговор ведут. Люба, мол, ты мне, Несмеяснушка, за тебя и в огонь, и в воду пойду. Токмо знает Димитрий — ничего-то ему не выгорит, не стучит сердчишко Несмеянино, не краснеют щёки от смущения. Не люб ей Димитрий, Федотов сын. И никто на свете не люб.

Входит царевна в палаты просторные, входит — низко царю кланяется.

— Здрав будь, родимый батюшка! Не прогневайся, что без спросу вошла. Токмо душенька моя волнуется, как царство спасти, всё думается.

— И тебе, Несмеяна, здоровьица! — отвечает царь-государь. — Не сержусь на тебя, дочь моя единственная, проходи, садись, толковать будем.

Села царевна на скамеечку, на улыбку Димитрия не ответила, руки сложила на коленочках, батюшку слушать приготовилась.

— Приходили сейчас ко мне жалобщики, слезьми умывалися, просили хлебом да водой чистой пособить. Токмо у нас во дворце припасы добрые и остались. И то потому, что прошлый год урожайный случился.

— А что на границе толкуют? Может, враг-супостат тайно напал?

— Нет, Несмеянушка, не враг. Но поговаривают, — тут царь и голос понизил, и по сторонам оглянулся, ровно боялся чего, — поселилось невдалече диво дивное, чудо-юдою прозываемое. Никто его сам не видывал, человек он, аль зверь, аль нечисть лесная.

— Так может, богатыря Афимку позвать, по лесам пошерудить, по кустам пошарить? Авось чудо-юдо себя и покажет.

Покачал головой царь-государь, закручинился.

— Посылал ужо. До тридесятого добрёл, всё излазил — никого. Токмо леший в дупле воет да кикимора в болоте мокнет.

Призадумалась царевна, очи в стену теремную вперила. Посидела так-то и говорит:

— Раз богатырь не справился, может, девице чудо-юдо покажется.

И взмахнула косой толстою, за спину перекинула.

— И кого ж пошлём, Несмеянушка? Кто согласие своё выразит в незнаемое топать? Да и стыдно — скажут, царь, мол, бабами прикрывается.

Димитрий боярин сидит, поддакивает, по шерсти батюшку-государя гладит. А Несмеяна сидела-сидела да и говорит.

— Я пойду, батюшка! А что, кому как не царевне землю русскую из беды выручать?

Испугался царь, дрожмя дрожит, дочь свою жалеючи. Ну как пропадёт в лесах аль на зверя дикого наткнётся.

— Что ты, что ты, голубушка Несмеяна? Не пущу тебя, дочь единственную, дитятко моё любимое. А и никого у меня на свете нет ближе тебя, Несмеянушка, токмо мать твоя горемычная, пять годков назад нас покинувшая.

Взгрустнула царевна, мать свою вспоминаючи, что от хвори горячечной сгинула и лежит теперь в земле сырой. Уж как любил её царь-батюшка свет Феодор.

— А не пойду — всё одно смерть придёт, царство наше пропадёт. Отпусти, батюшка, долг царевнин требует.

— Нешто можно девице одной по заморским лесам шастать? Хотя и соседнее государство, а всё не родная сторонушка. Нет, Несмеяна, и не проси — не пущу.

Вздохнула царевна, больше батюшке не перечила, затаиться решила до времени. Попрощалась да в терем свой вернулась, до ночи время выжидаючи. А покамест вышивание достала — рушник закончить надобно.

Глава 2

До ночи Несмеяна всё думала, прикидывала да решалася. Видано ли дело — супротив батюшки идти, волю родительскую нарушать. Но взглянула на царство попристальней — видно, делать уж нечего, надо выяснить, что там за чудище.

Сложила царевна в узелок три хлеба пшеничных да три ржаных, да ножик взяла с ручкой костяной — в лесу всяко пригодится. Наказала Малашке до света разбудить, пока спит-почивает царь-государь. Ручку под щёку подложила да уснула — как, не заметила.

А в палатах царских на те поры царь сидит, думу думает. Ой и жить-то стало невесело в тридевятом царстве славном. Вон и дочь его, дочь любезную, стали кликать все Несмеяною. Потому царевна не улыбается, смехом весёлым не заливается. И звать-величать её Марьяною, а то имя давно позабылося, позабылося, поистёрлося.

Вздохнул царь Феодор тихонечко — ишь чего, озорница, удумала. А как сгинет в лесах безвременно — каково ему жить без дочери. Была б жива её матушка, царица свет Прасковия, не так бы сердце кручинилось, не так бы с

Сидел царь Феодор до полуночи, по царице своей убиваючись, токмо опосля уснул, сном тревожным забывшись. И не знал того, что Несмеянушка упорхнула, как птичка из гнёздышка.

* * *

До света встала царевна, с Малашкой попрощалася да и вышла на широкий двор, по ступенькам сошла с крыльца высокого. Не успела пройтись по улице, глядь — боярин Димитрий идёт. Он за руку хвать её нежную — ты куда, мол, спешишь, Несмеянушка? Царевна руку выдернула, брови нахмурила соболиные.

— Не тебе меня, Димитрий, останавливать, не жених ты мне и не батюшка. Коли хочешь со мной отправиться, защитить меня, красну девицу, так милости просим, Митюнюшка. А не хочешь — уйди-ка в сторону, по своей пойду дороженьке.

Растерялся Димитрий, задумался, а царевна только фыркнула да мимо прошла. Вот и вся любовь добрых молодцев: защити, спаси, а они — в кусты бегут.

Скоро сказывается, да не скоро дело делается. Царство тридевятое широкое, идёшь-идёшь — конца-края нет. До ночи шла Несмеяна, хлеб пшеничный съела, а до границы далёконько. Присела на травку-муравку отдохнуть, ноги усталые вытянула.

— Вот бы сейчас рукой махнуть — да сразу в лесу чудо-юдовом оказаться.

Токмо сказала, глядь — колодец перед ней. На воде расписной ковш дрожит, к себе манит.

Хвать Несмеяна за ковшик — ан не даётся, по воде плывёт да смеётся.

— Здесь не пьют, не умываются, здесь желания сбываются. Ты в колодец погляди, Пожелай и отойди.

Покачала царевна головой недоверчиво, а всё ж сделала, как ковш велел. И токмо отговорила — налетел вихрь, подхватил Несмеяну да унёс с собой. Испугаться не успела царевна, как на опушке лесной очутилася. Лес дремучий пред ней, лес тёмный, и куда идти — неведомо, ни дороженьки, ни тропиночки.

Идёт Несмеяна, сквозь кусты колючие продирается, ветви длинные ей волосы дерут, а корни под ноги лезут. А тем временем ночь подступает, а деревья будто смыкаются, ни просвета нет, ни окошечка.

Поёжилась Несмеяна, ножик из узелка вытащила: нападёт ли зверь аль разбойник лихой — просто так царевна не дастся им.

— Защити, спаси, не оставь меня. — Несмеяна перекрестилася, чтобы страх отогнать подалее.

Вдруг почудился Несмеяне огонёк вдали, за деревьями. Отвела она ветки в сторону, видит тропку еле заметную. Огонёк летит да за собой зовёт, ровно знает, где есть пристанище.

Попетляла тропинка меж деревьями да и вывела на поляну. А на той поляне терем стоит: на окне ставни узорчатые, на крыльце перильца резные, а на крыше три головы торчат змеиные, чешуёю горят изумрудною.

— Вот ведь диво! — Несмеяна молвила. — Кто ж живёт посреди леса в тереме, под змеюками подколодными?

Не ответили ей, не выбежали, гостью не встретили. Подумала-подумала Несмеяна и в двери дубовые торкнулась. Хвать, они растворились, чуть скрипнувши!

— Покажись, хозяин терема, — позвала царевна. — Аль не слышишь ты гостью позднюю и не разумеешь, что встретить надобно?

Вдруг раздался стук-перестук, задрожала в доме лестница, и спустился стар старичок, сморщенный да косой-кривой. На спине у него горб большой, он беззубым ртом речь говорит, а голос-то — ровно телега по камням гремит.

— Ох и кто это ко мне пожаловал, ох и кто старого побеспокоил. Спать-храпеть не дала, красна девица, а я было уж сон смотрел.

Несмеяна на то молвила, в ножки хозяину кланялась.

— Не серчай, хозяин любезный, токмо я в лесу заблудилася, приюти меня хоть на одну ноченьку.

— И чего на ночь глядя шастают? — проворчал старик неприветливо. — И кормить-то гостей нечем мне, да и спать-положить совсем некуда.

— Благодарствую, милый дедушка, токмо не надобно мне угощения. Лишь ковш воды попрошу испить, дома-то вода как редька горька. А спать на сундук уложи меня да укрыться дай рогожею.

Усмехнулся дед, показалося, да не разглядела Несмеяна. Вверх по лестнице старик затопал, а вернулся с ковшом студёной воды. И не горькою, и не сладкою, а так, вовсе безвкусною. Ничего не сказала царевна, всё до донышка выпила и спасибо сказала дедушке.

Уложил старик царевну в горнице, как просила, укрыл рогожею. И ушёл к себе почивать опять. А Несмеяна руку под голову подложила, глаза прикрыла да и в сон провалилась. И не ведала, у кого она спит, кто хозяин терема расписного.

Глава 3

Гостья спала-почивала, а хозяин терема над нею стоял, на неё глядел да свечой светил. Долгонько он людей не видывал, долгонько гостей не слыхивал. Токмо слуги его лесные приходят в неделю три раза. Но то нечисть лесная, волшебная, а вечор явилась девица. Красавица неописанная и вдобавок неприхотливая — малому радуется, за хлеб-соль не пеняет.

Даже жалко её в лес отпускать, охота расспросить любезно, узнать, какие в мире диковинки, как живут-поживают люди добрые. Вздохнул хозяин, наклонился, прикрыл получше гостью рогожею. От того прикосновения лёгкого вскинулась красна девица, глаза открыла да вскрикнула.

— Не кричи ты, гостья моя любезная, не враг я тебе, не пужайся. Я и есть хозяин терему, а стариковский облик обманкой был.

Разозлилась девица красная, губы поджала алые да велела правду сказывать, ничего от неё не утаивать.

— Ты себя-то в зерцале видывал? Был старик, стал добрый молодец, а глаза твои лазоревые васильками глядят, лукавые.

— Ты прости уж, гостья милая, но не мог я тебе явиться такой. Не пошла бы ты ночевать ко мне, испужалась бы, в лесу сгинула. А места тут дикие, гиблые, одной бродить ночью опасливо.

— Ну уж ладно, — смягчилась девица, косой встряхнула шелковою. — Коли сам просишь прощения, так и мне обижаться не велено. Токмо обещай мне, хозяин, что не станешь боле обманывать.

Кивнул головой добрый молодец — рассказ повёл бесхитростный.

— Видала ль ты, девица, на крыше головы змеиные, страхолюдные? То не просто терема украшение, то прадеда прадед мой грозный.

Замолчал хозяин, ответа ждал, на гостю с сомнением глядючи. А она не испужалася, очи метнули молнии.

— Так, стало быть, я тебя ищу, это ты чудо-юдо страшное. Из-за тебя царство тридевятое чахнет, как росток без дождика.

— Подожди-ка ты, красна девица, что-то никак не пойму тебя. При чём царство тридевятое, почто меня вините, отшельника? Живу, никого не трогаю, токмо скучаю, тоскую всё.

Качнула головой девица, руки на груди сложила, долго смотрела на чудо-юдище. А потом как давай его бранить, словесами сыпать дерзостными.

— Скучаешь, чудо-юдо поганое? Скучаешь, нечисть лесная,

Чудо-юдо стоит, на гостью глядит, слушает, изумляется. За что ему такое осуждение, за что такое поношение?

— Погоди-ка, гостья нежданная, расскажи всё толком, понять не могу. Не ходил я в царстве тридевятое и не знаю, что там за жители. Да и ты кто, девица красная, не знаю я и не ведаю.

— Что ж, давай, чудо-юдо, знакомиться, — вздохнула девица красная. — Зовут меня все Несмеяною, я царевна царства тридевятого. Правит им царь Феодор, мой батюшка, а матушка моя Прасковия вот ужо шестой год нас покинула. А как тебя звать-величать, чудо-юдище окаянное?

— Было, конечно, имечко, да за давностью лет забылося. А и выспросить, как зовут меня, лет сто как больше некого. Слуги же мои верные хозяином зовут меня, а путники запоздалые — чудищем поганым.

Голову набок склонила девица, ровно ложь в глазах высматривая, а потом тихо молвила, так-то ласково да с сожалением.

— Ох и плохо, поди, жить без имени. Ведь и у скотины есть имечко: у собачки, у кошки, у коровушки. Можно, я его тебе придумаю, назову тебя по своему разумению?

Очи у чуда-юда округлилися, дар речи от слов таковых пропал. Токмо кивнул он, разрешая, и застыл пред гостьей в ожидании.

Несмеяна призадумалась, имена в голове перебираючи. Но не шли имена обычные чуду-юду заморскому.

— Трудно будет сыскать тебе имечко, чтоб красивое да складное. Разве вот назвать тебя Григорием* — потому как по ночам не спится тебе? По нраву ли тебе имечко?

* Григорий — в переводе с древнегреческого означает «бодрствующий».

Чудо-юдо улыбнулся ласково и ответил царевне Несмеяне:

— Ничего я лучше не слыхивал, ой и любо мне такое имечко. Благодарствую, гостья любезная, царевна свет Несмеянушка. Говорить ещё у нас есть о чём, да ночь по свету торопится. Ты пройди, царевна, в мою горницу, ложись на перину шёлковую. А я уж сам буду здесь почивать, укроюсь твоей рогожею.

Несмеяна на то согласилася, не стала спорить с хозяином. Говорят же люди мудрые: утро вечера мудренее.

Глава 4

Лучи солнечные на подушку упали, царевну Несмеяну разбудили. На постели она потянулась, с кровати соскочила да по терему гулять пошла. Ходит, чистотой любуется, слуги дом хорошо убирают, видно. А с первого этажа запахи вкусные плывут, сами Несмеяну на кухню зовут.

На кухне стол дубовый, скатертью белоснежной покрытый, вкруг него лавки резные, в углу печь белёная стоит, жаром пышет. А возле печи Григорий ухват держит, хлебы из печи вынимает — пышные да румяные.

— Доброго утречка, хозяин славный! — Несмеяна молвит. — Ох и хорошо я ночью спала, как ни разу на перине батюшкиной не спалося.

Поставил на стол форму Григорий, повернулся, плечами широкими повёл, волосами русыми встряхнул. Несмеяна устыдилась, очи долу опустила, чтоб на чудо-юдо не глядеть. А он к столу приглашает да молока в кружку наливает.

— Доброе утро, Несмеяна. Доброе утро, царевна. Прошу, отведай молочка птичьего да хлебушка свежего с корочкой золотистой хрустящей.

Ела царевна да нахваливала, лучше батюшкиного хлеба кушанье показалося. А, поевши хлеба да молоком запивши, начала Несмеяна расспрашивать: поведай, мол, чудо-юдо свет Григорий, думы свои тайные, желания свои сердечные.

Чудо-юдо взглянул недоверчиво, а всё ж таки разговор повёл, на царевну не глядючи.

— Много тысяч лет роду нашему, старинному, змеиному. Всё-то есть у нас: и богатства, и дары разные волшебные. Одного нету, Несмеяна, — счастья простого, человеческого. Оттого я днями-ночами маюсь, оттого места найти себе не могу.

— Ну так женился бы, свет Григорий, — Несмеяна плечами пожала, — так и скучать, тосковать было б некогда, стал бы думать, как жену прокормить да детей поднять. МОлодец ты видный да ладный, любая за тебя охотой пойдёт.

— Оно, может, и так, Несмеяна, да только никто не люб мне. Ни одна сердце не тронула, ни одна в душу не врезалась.

Призадумалась Несмеяна, чудо-юдо жалеючи. Коли чудищу счастия не будет, так и царству тридевятому конец придёт. Токмо что делать, куда бежать, не знает царевна, не ведает.

— Разве сходить к Бабе яге. Много она на свете пожила, много всего повидала, авось и подскажет чего. Собирайся, свет Григорий, пойдём Бабу ягу искать.

Не хотел чудо-юдо на свет выходить, да не мог Несмеяне противиться. Да и царство безвестное за него погибает, люди незнакомые за него пропадают.

— Так и быть, царевна-душенька, пойду с тобой, куда просишь. Токмо уговор меня слушаться, одной никуда не соваться, за моей спиной хоронитися.

Обещала Несмеяна слушаться, лишь бы вышел чудо-юдо из терема, а там, глядишь, и тоска пройдёт, как скучать-тосковать будет некогда. Взяли они припасов с собой, Григорий нож за пояс воткнул, и пошли в лес, перекрестимшись.

— Сказывали мне люди добрые, живёт Баба Яга в чаще лесной, за тридцатью тремя сосенками, за частоколом из кустов с волчьей ягодой. Не всякого в дом пускает, а испытывает, — Несмеяна чуду-юду рассказывает.

Григорий на то отвечает:

— Не боишься ли, красна девица? Так не поздно ещё вернутися, коли страшно тебе, Несмеянушка.

— Не шути так, Григорий, добрый молодец. Нет у нас с тобой пути назад, от решённого не отступимся.

Усмехнулся Григорий, вперёд пошёл, искать тридцать три сосенки. Идёт, пред ним деревья расступаются, тропки из-под земли встают, колючие кусты в лес уползают. Ровно он хозяин лесной, и все-то его в лесу слушаются.

Весь день шли по лесу путники. Темнота густая опустилася, волки завыли за деревьями, тридцать три сосны показалися. А там, за деревьями старыми, за стволами в три обхвата смолистыми, избушка на курьих ножках стоит, к лесу задом, к путникам передом.

У избушки на земле птенец лежит, пищит, мамку зовёт. Не сдержалась Несмеяна, к птенчику бросилась, не пустила вперёд Григория. И как только на руки пичужку взяла, избушка заскрипела, повернулась на куриных ногах да дверь старую, гнилую отворила.

— Чуфыр-чуфыр, русским духом пахнет, за версту несёт! Это кто ко мне пожаловал, это кто меня, старуху, обрадовал?

Глядит Несмеяна — Баба Яга глаза на неё таращит. Сама горбатая да кривая, нос крючком, волосы торчком, на носу бородавка с яйцо куриное. Да не то страшно, как выглядит, а то страшно, что вытворить может.

— Ох, здравствуй, бабушка

— И кто ж это мы, девица? Про ковой-то балакаешь, красавица? Одна ты у меня в гостях, никого тут боле не видала.

Оглянулась Несмеяна — ан чуда-юда и след простыл. Что за чудеса в решете, что за наваждение лесное?

— Да как же, бабушка Ягушечка, шёл со мной добрый молодец, по прозванию свет Григорий, а по сути чудо-юдо потомственный. Куда ж он делся, бабушка?

— И не ведаю, и голову мне не морочь. А вот зайди-ка ты лучше в избу да подсоби мне, а там поглядим, где твой Григорий.

Глава 5

Внутри у бабы Яги грязь да пыль: по углам паутина висит, на полу мусора гора. В печи котелок стоит, булькает, и горелым на всю избу пахнет. Руками старушка всплеснула, к котелку сломя голову кинулась.

— Ох, голова ж моя еловая! Пока с тобой разбиралася, суп подгорел!

Еле-еле ухват подняла, пополам сложилася, котелок переставила — чуть не пол не повалилася.

— Ох, поясница треклятая, двести лет жила, горя не знала, а тут — нате вам! Настои травяные да мази целебные — всё перепробовала, да без толку.

Посмотрела на то Несмеяна, пожалела старушку хворую. Птенчика на лавку посадила, рукава засучила и давай веником мести да тряпкой махать. Хочь она и царевна, а порядок наводить обучена. А когда заблестели полы да стол засиял, налила суп в тарелку да бабу Ягу отужинать позвала.

Глядит баба Яга — не наглядится, радуется — не нарадуется.

— Ох и спасибо тебе, гостьюшка! Подсобила ты старой бабушке, уважила старушку древнюю. Садись и ты супца моего отведай грибного да чайку отпей земляничного.

— Благодарствую, бабушка, да не естся мне и не пьётся мне, — отвечает печально Несмеяна. — Не послушалась я Григория, за птенчиком наклонилася, из-за меня он, верно, исчез.

Баба Яга улыбнулася, подмигнула царевне да молвила:

— Не кручинься, девица красная, ничего с твоим чудо-юдой не сталося. У него своё испытание, как пройдёт его, так и явится. А тебе к нему ходу нет, ни помочь ему, ни посоветовать.

Села за стол Несмеяна, да всё равно сердцу неспокойно. Говорит она с бабой Ягою, а мысли все о Григории. Как он там с испытанием справляется, ладно ли, хорошо ли выходит?

Много ли времени прошло, мало ли, Несмеяна не приметила. Только раздался стук-постук, и дверь избушки скрипнула, скрипнула, отворилася. А на пороге чудо-юдо явился, живой и невредимый.

К добру молодцу царевну бросилась да в пяти шагах остановилась. Глядит на него — радуется, в сердце тепло разливается, ровно сидит Несмеяна на солнышке.

— Ох и где ты был, свет Григорий? А мы уж тебя заждалися! Проходи, садись да рассказывай.

— Здравствуй, здравствуй, бабушка, ох ты меня и запутала. Не пускала меня к Несмеянушке, уж думал, боле не свидимся. Коварна ты да хитра, Яга, а всё ж не держу зла на тебя.

Баба Яга токмо бровью повела — кочерга в воздух поднялася да к чуду-юду помчалася; едва он увернуться успел.

— Да полно тебе, бабушка, — испугалась Несмеяна. — Не думал он тебя обидеть, верно, тяжёлое вышло испытание.

Баба Яга поворчала-поворчала да и успокоилась. Гостя за стол посадила, рукой махнула — пироги пышные да румяные на столе появилися, духом малиновым от них повеяло.

— Угощайтеся, гости дорогие, хорошие. Особливо ты мне, Несмеяна, понравилась, добрая ты и услужливая. Ешьте, пейте, опосля и о деле поговорим.

Вот поужинали гости нечаянные, а баба Яга расспрашивать начала: что у гостей за беда приключилась и чего им от бабушки надобно. А, выслушав, призадумалась, лоб морщинистый нахмурила.

— Ох и трудную задачку вы мне задали. Счастие у всех ведь разное, потому волшебству неподвластное. Самому счастье сыскать надобно.

— Что ж нам делать, бабушка Ягушечка? — Несмеяна печально молвила. — Не развеселю Григория — не дожить до зимы тридевятому.

Долго молчала баба Яга, наконец будто что-то вспомнила.

— Есть на свете три вещи волшебны. Говорят, они дарят счастие. Самоцветный камень Горынычев, шкатулка хрустальная Кощеева да платок вышитый Василисы Премудрой. Берегутся они пуще глаза своего, и достать их будет тяжеленько. Готовы ли в путь отправиться тернистый да опасливый?

— Готовы! — молвил Григорий.

— Готовы! — поддакнула Несмеяна.

— Ну раз так, на рассвете и выйдете. Дам я вам клубок волшебный, он вас куда надо приведёт. А пока спать ложитесь: ты, чудо-юдо, на печке, спи, а ты, Несмеяна, на лавочке. Доброй ночи, гости дорогие!

Утром встали Несмеяна с Григорием, водой ключевой умылися, бабе Яге поклонилися.

— Спасибо тебе, бабушка, за помощь да за приют. Не ведаем, когда возвернемся, не поминай лихом.

Баба Яга рукой махнула, ничего не ответила. Токмо лицо рукавом утёрла да в избу зашла. А Несмеяна с Григорием клубок волшебный наземь бросили да за ниточкой побежали.

Бегут лесами дремучими, бегут полями широкими, долго ли, коротко ли, — мост впереди стоит над речкою широкою. А на том берегу — гора высокая, неприступная. Несмеяна из-под руки глянула, говорит чуду-юду тихонечко:

— Видно, там и живёт Змей Горыныч. Туда нам влезть и надобно.

— Далеконько лезть нам, царевнушка, круты склоны, обрывисты. Не хочу тебя брать в гору я, подожди меня внизу, у подножия.

Несмеяна на то опечалилась да виду решила не показывать — побоялась ослушаться Григория. По мосту они пробежалися, у горы встали, осмотрелся. Чудо-юдо наверх полез, Несмеяна внизу осталася. Ждёт-пождёт, никак не дождётся.

Секундочки в минуточки, минуточки в часы складываются, а часы на весь день растягиваются. Нет, не идёт свет Григорий, не несёт камень самоцветный.

— Верно, со Змеем не договорилися али что случилось с Григорием, — Несмеяна думает. — Надо мне на гору лезть да спасать добра молодца.

Глава 6

На гору Несмеяна полезла, да ничего хорошего не вышло. Сарафан в ногах путается, руки по камням скользят, а солнце главу припекает. Намучилась, измаялась, а и на вершок не залезла. Села у подножия, горюет.

Глядь — мышка бежит, хвостиком виляет, к Несмеяне подбегает.

— Пи-пи-пи, царевнушка, пи-пи-пи, Несмеянушка. Нет ли у тебя корки хлебной поесть да капли воды испить?

Несмеяна мышку пожалела, мякиш хлебный дала,

— Кушай, мышенька, пей, маленькая.

Мышка наелась, напилась, спасибо пропищала да к горе побежала.

— Идём со мной, Несмеяна, ход в скале покажу и к Змею Горынычу провожу.

Дотронулась мышка до камня — отодвинулся вправо камень. Вверх на гору лестница идёт мраморная, перильцы на ней серебряные. Стены огнём горят разноцветным, а от них светло в горе, как в белый день.

Поднимается Несмеяна долгонько, ступает по ступеням тихонько. Боится Змея раньше времени потревожить. А мышка знай себе впереди бежит, лапками семенит. До верха добежала, в дверь поскреблася.

— Там, за дверью, пещера глубокая: направо пойдёшь — в ловушку попадёшь, налево пойдёшь — спутника найдёшь. А пойдёшь с ним назад — не оглядывайся, не то учует Змей Горыныч, прилетит да огнём всё попалит.

— Спасибо тебе, мышенька. Спасибо, милая.

Как мышка наказала, так Несмеяна и сделала. Налево повернула да в зал в сокровищами попала. Лежат груды золота-серебра, сундуки да шкатулки чеканные, камни самоцветные всех сортов, всех цветов да размеров.

Ходит царевна, ахает — не видала она таких богатств у батюшки. Знать, богаче Змея Горыныча никого на белом свете нет. Токмо как среди тысяч камней тот самый найти?

Вдруг слышит Несмеяна — колокольчик звенит. Тоненько поёт, будто к себе зовёт, да таково жалобно.

В дальнем углу пещеры клетка стоит: прутья крепкие, толстые, на двери замок тяжёлый висит, а над дверью колокольчик заливается, ровно над пленником насмехается. Внутри чудо-юдо сидит да на дверь с тоской глядит.

— Да как же тебя, Григорий, угораздило? Как тебя в ловушку заманило?

Вздохнул чудо-юдо да из-за пазухи камень достал. Горит тот камень огнём живым, переливается, глаз нельзя отвесть.

— Обманулся я, Несмеянушка, обхитрил меня камень проклятущий. Завлёк красотой да сиянием, в ловушку затащил меня Горынычеву. А ты как сюда дошла, царевна, на гору забраться тут тяжеленько?

— А мне мышка проход тайный подсказала да советы дала, как сбежать отсель. Токмо как мне тебя, Григорий, вытащить, где ключ взять от клетки твоей?

Вдруг задрожала пещера, камни с потолка посыпались, голос громовой раздался.

— Кто ко мне, Змею Горынычу, пожаловал? Кто меня на свою голову потревожил? Кому жизнь не мила?

Так и обмерла Несмеяна, а Григорий в кулаки руки сжал, так что пальцы белее снега сделались. Войдёт сейчас Змей страшный да погубит гостей непрошеных.

— Беги отсюда, Несмеяна! Помирать — так мне одному!

— Ты прости, Григорий, отчаянную, не могу тебя бросить на съедение. Попрошу пощады у Горыныча, авось над слезами девичьими сжалится.

— Да ты что, — испугался чудо-юдо, — Змей Горыныч жалости не ведает, он и меня-то не жалует, хочь я его дальний родственник — племянник семиюродный.

Только он это выговорил, в пещере Змей показался. Высотой он до потолка пещерного, шириной он от стены до стены, а на туловище шесть голов, и глаза у всех злые-ужасные. Затрепетало сердце у Несмеяны, ноги будто к месту приросли. Но, хотя царевна и устрашилася, взгляд не отвела от Горыныча — пусть думает, что не боится она.

— Ох, давно гостей у меня не водилося, а теперь сразу двое пожаловало. Как раз я с утра ещё не завтракал, тебя, добрый молодец, сразу съем, а тебя, красна девица, на обед оставлю.

Несмеяна то услышала, в ноги Змею страшному бросилась.

— Не губи ты нас, Змей свет Горынович, мы сюда полезли за счастием, что камень самоцветный твой дарует.

Засмеялся Змей Горыныч во все шесть голов, и от смеху того громкого груды золота подпрыгнули, монеты по полу покатилися, а сундуки на бок попадали, крышки у них пооткрывалися. Долго хохотал Змей, пока слёзы на очах не выступили.

— Ох и насмешила, красна девица! Ох и насмешила, гостьюшка! Чтоб ко мне ходили за счастием — такого свет ещё не видывал! Что ж, будет вам счастие — съем вас двоих одновременно.

— Погоди-ка, Змей Горыныч, — чудо-юдо в клетке молвил. — Можешь съесть меня, коли хочется, а в живых оставь Несмеяну. Знай, она не простая девица, а царевна царства тридевятого. За мной пошла, окаянным, чтобы мне добыть радость-счастие. Если бы ведал заранее, что камень твой не волшебный, не полез бы на гору высокую, не бродил бы у тебя в дому.

Тут Змей вдругорядь засмеялся, ажно гора затряслася, опосля говорит Григорию:

— Эх вы, воры-неудачники, на любимый мой камень позарились. А того не разумеете: не всем людям даёт он счастие, а лишь мне, Змею Горынычу. А покамест хватит лясы точить — время пришло позавтракать.

Поднял Змей лапу правую, снял с неё ключ серебряный, клетку открыл с чудо-юдом, схватил того поперёк живота. Поднял руку Григорий да и кинул камень в пасть змеиную. Поперхнулся Змей да закашлялся, а Григорий царевне крикнул:

— Беги скорей, Несмеянушка, спасись из змеиного логова!

Не хотела царевна слушаться, чудо-юдо оставлять на съедение, да мышка вдруг прибежала.

— Беги, Несмеяна, не оглядывайся, спасу я твоего Григория. Знаю я одно средство верное.

Глава 7

Скрепя сердце побежала Несмеяна, назад старалась не оглядываться. Вниз по ступеням каменным, будто гнался за ней отряд воинов. Бежала — сама боялася, а ну как мышка с чудо-юдом не справятся. А сверху гром гремит, гора дрожит, ходуном ходит.

А вверху чудо-юдо свет Григорий в лапах Змея Горыныча извивается, освободится пытается. Кашляет Змей, задыхается, а не бросает добычу, крепко держит. Наконец собрался Змей с силами, камень вытолкнул да набрал полную грудь огня-пламени. Клокочет под чешуей яркое, наружу грозится вылезти. Чует чудо-юдо смерть неминучую, смерть горькую да жуткую.

А мышка вдруг оземь ударяется, а заместо неё краса-девица появляется. Волосами черна, бровями союзна, очи гневные на Змея глядят.

— Погоди, батюшка, не горячися так. Отдай мне вора злосчастного, хочу его в своё владение.

Повернулись головы Змеевы, в улыбке жуткой осклабились. Сильно Горыныч любил доченьку, любимую, единственную.

— Дочь моя, Змеина Горынична, да на что тебе похититель камениев? Неказистый да неубористый, что тебе в нём, Змеина, приглянулося?

— А какой тебе прок от него, батюшка, коли съешь ты его, непутёвого? Да и всё ж какой-никакой родственник, что скажут соседи из леса?

И Змеина взмахнула ресницами, умоляюще на батюшку глянула. Растаяло сердце Горынычево, и отдал он дочери Григория.

Повела Змеина гостя в пещеру свою личную, там открыла дверь неприметную и велела бежать сломя голову.

— Повезло тебе,

Поклонился Григорий в пояс и сказал Змеине таковы слова:

— Благодарствую, дочь Горынычева, за спасение от смерти неминуемой. Токмо ты, Змеина, ошибаешься: Несмеяна мне вовсе не милая.

Улыбнулась Змеина Горынична, ничего на то не ответила, будто знала Григория лучше него.

— Время покажет, свет Григорий, и расставит всё по своим местам. А пока беги, а то враз сожгу!

Захохотала Змеина Горынична, в треёхголовую змеищу оборотилася. Отшатнулся чудо-юдо, побежал, спотыкаясь и падая, радуясь, мол, дёшево отделался.

Вот и выход из скалы Змеиной, возле него царевна стоит, золотую теребит косоньку, губы в кровь кусает, ждёт-волнуется. Увидала она чудо-юдо, обрадовалась, на грудь ему тут же кинулась. От того объятия девичьего у Григория сердце торкнулось, побежало шибче коня резвого.

— Живой, свет Григорий, невредимый! Помогла, знать, мышка добрая.

Не стал чудо-юдо про Змеину рассказывать, лишь погладил макушку царевнину да напомнил про шкатулку Кощееву. И пошли они к мосту по-над речкою, подальше от царства Змеиного.

Идут лесами дремучими, идут полями широкими, идут лугами цветущими. Клубочек впереди катится, ведёт их в царство Кощеево. Живёт Кощей Бессмертный во дворце каменном, один-одинёшенек, гостей никаких не жалует. Охраняют дворец шесть чёрных псов: глаза бешеные, пасти открытые, языки свисают красные, дыбом шерсть стоит на загривках.

— Ты уж, Григорий, вором не ходи, не то превратит тебя Кощей в жабу противную аль ещё во что неприятное. Постучим давай да попросимся, обменяем шкатулку на что-нибудь.

— Ох, не знаю, Несмеянушка, хитёр Кощей да изворотлив, обманет нас и не поморщится. Но делать нечего — попробуем.

Шагнули Несмеяна с Григорием к воротам высоким кованым. Зарычали псы Кощеевы, натянули цепи железные, залаяли злобно на путников. А во дворце ворота отворилися, протянулись верёвки длинные, схватили чудо-юдо и царевну, обмотали, связали накрепко.

Вышел из дворца сам Кощей: плащ на нём блестит золотом, корона на голове железная, а в руке посох деревянный. Стукнул Кощей оземь посохом — умолкли псы его верные, завиляли хвостами, покорные.

— Ну и кто ко мне, отшельнику, пожаловал? — грозно Кощей вопрошает. — Кто меня посетил непрошеный? Кому в камень обратиться захотелося?

— Ты погоди, Кощей, сперва выслушай, — отвечает Григорий Бессмертному. — Мы пришли к тебе не просто так, дело у нас есть важное.

— А, чудо-юдо пожаловал. Знавал я твоего батюшку — ох и сказочный был пройдоха он! Не чета тебе, наследничку! Чего ж от меня тебе надобно?

— А я не в батюшку характером, Кощей свет Бессмертович. Не хочу жить злобной нечистью, а хочу себе покоя и радости. Говорит молва, у тебя шкатулка есть, что дарует любому счастие.

— Есть шкатулка хрустальная, — усмехнулся Кощей невесело. — Да не про тебя она, презренного, коли жить хочешь по-доброму. Ну а ты кто, красна девица, неужто невеста чудо-юдова?

Несмеяна на то смутилася, заалели щёки девичьи, глазки её опустилися.

— Не жених мне Григорий, а добрый друг, хочу ему только хорошего, чтоб здоров он был, чтобы грусть-тоска от него ушла, окаянная. А шкатулку ту хрустальную можем выменять на что хочешь ты.

Над словами Кощей задумался: по нраву пришлась ему девица. Захотел он оставить себе её, во дворце сделать хозяйкою. С такой доброй да ласковой жёнушкой разделить он готов одиночество.

— Как тебя зовут, красна девица?

— Несмеяною, Кощей свет Бессмертович.

— Имя какое ладное, и сама ты краса неописанная. Что ж, меняю шкатулку хрустальную на тебя, Несмеяна Прекрасная.

Стукнул Кощей своим посохом, и пропала в те поры царевнушка, а на землю рядом с Григорием шкатулка хрустальная шлёпнулась.

Глава 8

Второй раз Кощей стукнул посохом — да и сам исчез, испарился. Рванул Григорий путы верёвочные — лопнули путы Кощеевы, по земле клочки разметалися.

— Ох ты Кощей обманщик, да на что мне шкатулка хрустальная, коли девица за меня будет мучаться.

Открыл чудо-юдо шкатулочку — лежит в ней ключ серебряный, ровно насмешка Кощеева над ним, чудо-юдой потомственным. Сунул он ключ за пазуху — авось пригодится где-нибудь — и давай обходить вокруг дворца, искать ход во владения Бессмертного.

Неприступным дворец кажется: ни щели нигде, ни приступочки. Как спасти царевну Несмеянушку, как её из неволи вызволить?

Вдруг видит чудо-юдо окно на втором этаже открытое. А рядом труба водосточная, идёт по стене почти до земли. Подпрыгнул чудо-юдо повыше, уцепился за трубу крепко. Зазвенела труба, зашаталася, а Григорий притих испуганно. Подождал, не идёт ли Кощей сюда, чтоб его превратить во что-нибудь.

Ждал-пождал — не дождался чудо-юдо, вверх полез осторожно, тихонечко и в окно ввалился открытое. Смотрит — там кровать высокая, чёрным одеялом укрытая, серебристые на подушке наволочки. Дверь в спальне приоткрытая, и шаги слышны Кощеевы.

Юркнул под кровать Григорий, затаился, задержал даже дыхание. Ходит Кощей по комнате, сам с собой беседует.

— Ох и строптива девка, ох и норовиста! Неужто я просчитался, зазря отдал шкатулочку? Али привыкнет, успокоится? Деваться ей отсюда некуда — не вырвется из-под заклятия, не пустит стена невидимая. Пусть сидит, пока не одумается.

Рассмеялся Кощей злобным смехом и стремительно вышел из комнаты. А чудо-юдо из-под кровати выполз, вслед за Кощеем из дверей выскользнул. Куда идти — непонятно, где Несмеяна — неведомо.

Вдруг слышит — под самой крышею песня тихая льётся, тоскою заливается. Поднялся Григорий по лестнице, видит сад чудесный: цветы в нём распускаются, зреют плоды чудесные, а под яблоней сидит Несмеянушка и поёт таково жалобно.

Ой ты яблонька, яблонь белая,

Заслони меня, прикрой листьями.

Не дождётся Кощей согласия,

Не его я судьба, не его любовь.

— Несмеянушка! — Григорий позвал, да не слышит его и не видит она.

Попробовал в сад пройти чудо-юдо — не пускает стена невидимая, знать, не врал Кощей Бессмертович.

— Ничего, Несмеяна, добуду я смерть Кощееву и падёт со смертию заклятие. Погоди, не грусти, царевна.

Стал Григорий искать, где б спрятаться, и нашёл комнату странную. Завалена она всяким мусором, паутина на всём да пыль лежат. У окошка стол на длинных ногах, на столе — клетка высокая, сидит в ней чёрный ворон да смотрит глазом недобрым.

Только Григорий к клетке двинулся, каркнул ворон во всю глотку, начал в прутья биться неистово.

— Видно, в вороне смерть Кощеева, коли ворон умрёт — и Кощей умрёт.

Стал Григорий замок на клетке искать — да

— Да как же достать тебя, проклятого, как тебя вытащить, окаянного? Неужель никогда я не вытащу Несмеяну из рук Бессмертного?

Вспомнил тут Григорий слова батюшки, чуда-юда умного да знающего. Коли хочешь, говорил, быть победником — не силой бери, а хитростью.

Пораскинул умом чудо-юдо, вспомнил о ключе за пазухой. Показал ворону ключ серебряный, помахал перед ним да речь повёл.

— Видишь ключ из заветной шкатулочки — кто его, кроме меня, мог бы принесть? Я хозяин твой Кощей Бессмертный, токмо в облике добра молодца.

Наклонил ворон свою голову, признал в Григории хозяина, и на клетке дверца появилась. Ворон наружу вылетел, сел на плечо чудо-юдово.

Под пальцами шея хрустнула, и раздался крик, ровно гром прогремел, а дворец зашатался, стал рушиться. Как помчится чудо-юдо по лестницам — сад волшебный искать с Несмеянушкой. Он бежать не бежит — над полом летит, за спиной крылья полощутся, как у предка его далёкого. Долетел, подхватил царевну он и унёс из дворца Кощеева.

Облака перед ним расступалися, стены за спиной рассыпалися. Несмеяна ничего не боялася, обнимала за шею Григория да по сторонам всё поглядывала.

Опустился чудо-юдо на поляне, царевнушку на землю поставил. Крылья вмиг пропали, будто и не бывало. Несмеяна сквозь слёзы улыбается, не показывать виду пытается.

— Испугалася, Несмеянушка? Ты прости, я и сам того не знал. Никогда у меня крыльев не было и не знаю, как они появилися.

Помотала головой царевна, слёзы вытерла.

— Спасибо тебе, Григорий свет, спас меня от неволи вечной, от жизни постылой с Кощеем. Как мне благодарить тебя?

Улыбнулся чудо-юдо радостно, за руку взял Несмеянушку.

— Коли рядом будешь, царевнушка, ничего больше мне не надобно. Милее тебя никого в свете нет, ты одна пришлась мне по сердцу.

Глава 9

Дрогнули ресницы у Несмеяны, осветилось лицо улыбкою.

— И ты мне люб, Григорий свет, и крылья твои лазоревые, и нрав твой, и очи ясные. Да мы ведь шли за счастием, за спасением царства тридевятого.

— Знаю, Несмеянушка, токмо Баба Яга сказывала — самому найти счастье надобно. Не понял я речи бабкины, пока Кощей не отнял тебя. Хотел обменять тебя, красавицу, на ключ в шкатулке серебряный. Должно, от сундуков Кошеевых, да я его во дворце и выбросил. Нету в богатстве счастия.

— Остался платок вышитый — Василисы Премудрой вещица. Заглянем и к ней напоследок уж, она моя сестра троюродная.

На том и порешили путники, и хотел было чудо-юдо крылья выпустить — ан пропало волшебство змеиное. А дорога к Василисе долгая, пешком идти — неделю-две. Да делать, как видно, нечего — пешком пошли через лес густой.

До ночи шли, утомилися, под елью высокой устроились. Несмеяна уснула крепким сном, сторожить чудо-юдо остался. Полночи прошло тихо-мирно, Григорий сел на травушку, опустил на грудь свою голову, и сморило его сном сладким.

Вдруг чует он взгляд недобрый, слышит он дыхание звериное. В те поры вскочил чудо-юдо — глядь, волк стоит, глаза красные, сверкают, аки пламя костриное.

— Чего тебе, волк, тут надобно? — Григорий его спрашивает. — Коль напасть хотел — уходи отсель, я в обиду не дам Несмеянушку, до последнего буду биться с тобой.

Говорит зверь человеческим голосом:

— Не бойся, чудо-юдо, твоё племя змеиное не трону я и не трону я красну девицу. Токмо что ты забыл в наших лесах, давно ваших здесь не видывал.

— Да тебе что за дело, серый? Иди своей дорогой, не трогай усталых путников. Дорога у нас длинная, лететь — не могу, ехать — не на чем.

— А я на что, чудо-юдо змеиное? Отнесу вас куда надобно, за то попрошу плату малую — ягнёнка али теленочка.

Подумал чудо-юдо да и согласился. Как солнышко над лесом взошло, сели путники на волка серого, помчались в царство далёкое.

Бежит волк — только деревья мелькают. Реки одним прыжком зверь перепрыгивает, по лугам стрелой проносится. Не успели оглянуться — уж дворец перед ними.

Шум, крик поднялся — волк у дворца! Прибежали с кольями, с рогатинами, окружили серого. Вышла на крыльцо Василиса Премудрая, брови соболиные нахмурила.

— Не троньте зверя лесного, принёс он сестру мою Несмеяну, царевну царства тридевятого. Дайте за то волку телёночка.

Не посмели слуги ослушаться, как велела Василиса, так и сделали. А Премудрая во дворец повела гостей, усадила за столы дубовые, за скатерти браные. Ломятся столы от яств роскошных, много и заморских кушаний.

— Давно мы с тобою, Несмеяна, не виделись, благодарствую, что в гости пришла. Знаю про царство тридевятое, видела в блюдечке серебряном. И про тебя, чудо-юдо, знаю, про тоску твою да печаль твою. Далёко же ты ушёл за счастием!

— Ой, сестрица, — молвит Несмеянушка, — были мы у Змея Горыныча, камень самоцветный видели. У Кощея были Бессмертного, на ключ серебряный меня он выменял, да спасибо Григорию, спас меня. И остался платок вышитый, что, по слухам, дарует счастие. У тебя он хранится, Василисушка, мы пришли хоть поглядеть на него.

Улыбнулась Василиса Премудрая, приказала принести платок вышитый. Платок как платок, обычный, в уголку ромашки полевые.

Глядит чудо-юдо на ромашки, не поймёт, в чём же тут дело. Может, платок волшебный, силу дарует да могущество?

Рассмеялась Василиса Премудрая, после тихо, с улыбкой, молвила:

— Подарил мне платок мой муж Иван, оттого он мне и дарит счастие. Нет на свете ничего драгоценнее, чем подарочек от друга любезного. А ты, чудо-юдо змеиное, неужель ещё не понял, в чём радость твоя?

Переглянулись Григорий и Несмеяна, не сговариваясь, улыбнулися, а на столе дубовом выросли цветы лазоревые.

— Берегите счастье хрупкое, не ругайтеся и не спорьте, друг друга во всём поддерживайте, и будет вам вечное счастие.

Дала Василиса коней добрых: не скачут кони — над землёй летят. В три скачка до бабы Яги добралися, поблагодарили старую.

— Ох ты, бабушка, и хитрая, — Несмеяна бабе Яге молвила. — Знала ведь, что нет Григорью счастья ни в камне, ни в шкатулке, ни в платочке.

Фыркнула старушка древняя, токмо рукой махнула.

— Не бывает счастья безтрудного, разглядеть его в бедах надобно. Вы друг друг были опорою, помощию да утешением. Вот и ладно, живите счастливо! Не забудьте позвать на свадьбу-то!

Покинули бабу Ягу путники,

Несмеяна идёт — радуется, наглядеться не может на тридевятое. Хорошо теперь жить, привольно, за работою люди песни поют.

Вдруг навстречу идёт богатырь Ефрем. Он в руке держит меч-кладенец, на чудо-юдо хмурится, к Несмеяне обращается.

— А ну отойди от неё, чудо заморское! Отдай нам царевну прекрасную, а не то отсеку тебе голову!

Отвечает чудо-юдо Ефрему:

— Погоди, богатырь, охолонися. Я не враг какой, не супостат лихой — Несмеяны вашей суженый.

А Несмеяна только и молвила:

— Прошу любить и жаловать жениха моего желанного, по прозванию Григория.

Не поверил Ефрем, повёл их к царю-батюшке. Сидит царь на троне своём, не пьёт, не ест — о царевне тужит. Разослал во все концы царства тридевятого — как сквозь землю дочь провалилася, знать, ушла в другие земли, непослушная.

Вдруг входит богатырь Ефрем и ведёт с собой Несмеянушку. Идёт она, улыбается, за руку ведёт добра молодца, в ноги царю они кланяются.

— Ты прости меня, милый батюшка, хотела я спасти тридевятое, а вдобавок и своё нашла счастие. Благослови нас да устрой нам свадебку!

Царь для виду посерчал, а после простил дочь любимую. Свадьба вышла богатая, чудо-юдо своих богатств принёс в казну царскую. Пригласили весь народ честной, не забыли и бабу Ягу, и Василису Премудрую. Ох уж и гуляли, ох уж и плясали, и песен попели много. И долго после свадьбу вспоминали да внукам своим рассказывали.

А Григорий с Несмеяной жили хорошо, ладно, не ругались, не ссорилися. Несмеяну опять все Марьяною величали, забыли второе имечко. Родился вскоре наследничек — назвали сына Василием. Обрадовался чудо-юдо, да так, что крылья вновь прорезались. С той поры, когда надо, появлялися, когда надо, прятались.

И жили они долго и счастливо, пока смерть не пришла неминучая.

Записано всё со слов Василия Мудрого, царя великого, царя славного, отца и матери достойного, да правит он в добром здравии.