Соната Ужа

Глава 1

Соната Ужа

1492 год, май. Тракт Дьена — Састина

— Кто ваш князь?

— У нас нет князя.

— Неправда! Над каждым есть князь.

Агле, ведьма из Катина Яра, открыла глаза. Резко села и долго выдыхала, ничего не видя в темноте, пока вещий сон расплывался и блёк.

Майская ночь висела над землей — пахучая, душистая, как волосы, укрывающие лоно. И такая же теплая. Скрипели кузнечики, вдалеке расхохоталась сова.

Агле передернула лопатками, отлепляя влажную рубаху. Погладила мох, на котором спала. Только снов стоит бояться. А в лесу весной не выживет разве что глупый или ленивый.

Глаза постепенно привыкали к темноте. Вот уже стали видны стволы деревьев на фоне чуть более светлого неба, словно в шубу, кутающегося в тяжелые облака.

Вот тягуче скрипнуло дерево — они иногда скрипят сами по себе, без ветра. Где-то капля шлепнулась на лист. Звезд видно не было, чтобы узнать, точно ли наступила полночь. Но голоса из дедова гримуара вряд ли сильно осерчают, если Агле ошибется в ту или другую сторону. А до висельника всего поляну перейти. Вон он качается на вытянутом дубовом суку. Дубу полегчает, если мертвеца снять.

Для казненного все равно — «тау» или «глаголь», но знающий знает: удачу в воровстве приносит только рука повешенного. Сельцо Агле никогда больше не будет голодать. Если когда-нибудь воскреснет.

Беда пришла в Катин Яр хрустальной ночью в конце декабря, когда волки порезали всех овец. Часть туш они оставили, можно было свежевать и есть. А еще спасал перевоз. Но к середине января ударили морозы, река встала, и по ней можно было ездить туда и сюда, не ища парома.

Мороз сделал снег гладким, и в сельцо по укатанной дороге явился сборщик налогов, квестор Синедриона, с крыжаками. Эти оказались хуже волков, отобрали все подчистую. Квестор еще бил деда Романа, деревенского старосту, пытая, кто у них князь и почему вовремя не платят десятину. А он, квестор, сам не намерен ноги ломать, пырясь в эту глушь.

Под конец сборщик швырнул мешочком проса деду в лицо от щедрот. Дерюга разорвалась, просо просыпалось на земляной пол избы. Дед сгребал его ладонями и плакал.

Уже тогда они мешали муку с опилками, чтобы хватило на подольше.

В феврале начались снегопады. Охотники не рисковали выбраться в лес, чтобы не потеряться в метели, а которые рисковали — возвращались без добычи или не приходили вовсе. Наступил голод. Подъедали солому со стрех и мох с колодезных срубов. Маялись животами.

Первыми отошли младенцы и старики. За ними — тяжело — мужчины. А к первой траве в Катином Яре остались только Агле да дед Роман.

Последние полтора месяца провела девушка в полузабытьи, почти не вставая с лежака. По ночам ей снились сны — странные и страшные. Черная книга. Чьи-то голоса. И сидящий на жерди для сушки трав седой филин с оранжевыми глазами.

Дед кутал Агле. Отпаивал ее крепкими травами. А раз поднес тетеревиный бульон. Ни до, ни после не пробовала девушка вкуснее. Он разгонял кровь по жилам, а желудку возвращал почти забытую легкую сытость. Но разбудить ее толком так и не смог.

Разбудило солнце, жарким пятном упавшее в открытую дверь. И холодный воздух, влезший под вонючие овчины. Вставалось тяжело, кости ныли, как у старухи. Но потом Агле расходилась, а суп из крапивы и сныти с волокнами мяса согрел и добавил сил.

Агле умяла миску и попросила еще. Дед Роман запрещая покачал головой. За зиму он почернел и похудел, напоминая лесного идола. А волосы, стриженные под горшок, и длинная борода стали вовсе белыми.

— Мое время пришло, — сказал он. Указал на туго набитую сумку на лавке. — Там все, что тебе понадобится в дороге. В другие хаты не заглядывай. Заберешь мою силу — уходи отсюда.

— Я боюсь.

Дед притянул Агле к костлявой груди. Обрядил в кацавейку с лысыми беличьими хвостами. Привесил к поясу тяжелый нож. И полез ногами под свод подпечья, скрываясь до половины. Он кряхтел, лежать было неудобно. Агле же, пользуясь минуткой свободы, выскочила на крыльцо.

Хаты в сельце стояли унылые, хмурые. Вокруг ни живой души. И дым не шел. Зато отчетливо смердело тленом.

Агле, качнувшись, ухватилась за приставленные к стенке вилы. С ними вернулась в хату.

— Де-ед! Ты же спасти их мог! Филином оборотиться, к добыче дорогу показать. Хоть мышей принести!

Дед закряхтел и заперхал из-под печи:

— Я и носил. Тебе.

— А они?

Он подтянулся на локтях вперед:

— Ох и дура ты, Агле. Учил-учил тебя уму-разуму, а что воду в ступе толок.

Роман сложил ладони ребрами и растопырил пальцы:

— Вот так знающие видят мир.

Схлопнул ладони до узкой полосы:

— А вот так — остальные. Ползут колеей, в которой им привычно и удобно. А все, что их пугает — стараются уничтожить. О себе думай. Выживай. Заступника ищи, для которого нужда в твоем даре будет сильнее страха перед ним. Тогда только спасешься.

Он опять раскашлялся:

— Водички дай.

Агле нагнулась, протягивая надколотую чашку. Дед пил медленно, со смаком, капли кропили рубаху и бороду.

— Думаешь, окажи мы себя, выручи — нас обнимать бы кинулись? Да сразу бы и убили, забыв все добро. Ты драгоценность, тебя я должен был спасти. Оттого и в дрему погрузил, чтоб селянам на помощь не кидалась, золотое сердце. Прими силу, возьми меня за руку.

— Не хочу, — Агле разревелась.

— Внученька, любушка. Не возьмет меня смерть. Мучиться буду, криком кричать, — молил дед, добавляя власти в голос, так что девушка клонилась былинкой под ветром, пока пальцы не соприкоснулись. — Скажи, что по доброй воле берешь!

Власть ушла.

— Деду!

Вилы стукнулись об пол, заточенное острие попало в плечо Роману, на рубахе расплылось кровавое пятно.

— По доброй воле беру! — крикнула ведьма так, что охрипла. Сухой кашель разодрал горло. И пока она пыталась вернуть дыхание, дед Роман отошел.

Агле выбросила вилы за дверь. Вытащила деда, словно невесомого, из-под печки. Уложила на лавку и сама легла рядом, обнимая. Солнце сдвинулось, и в хатенке стало темно.

Девушка стряхнула воспоминания, как звери отряхивают воду, затолкала подол юбки за пояс и полезла на дуб, босыми ногами

— Я похороню тебя. Но возьму плату.

Тело молчало.

Агле дотащила его до бревна, присмотренного загодя, и положила на мшистую поверхность правую руку покойника. Тяжелый нож легко отделил иссохшую плоть и кости. И вожделенная пясть оказалась у ведьмы в руках. Кисть почернела, скрючилась, высохла до погремушечного щелканья и ничем не пахла.

Разделить бы ее на фаланги, растолкать в разные места, а часть и продать знающим людям, как нашептали голоса. Но жадность одолела. Ведьме хотелось все. Всю ее силу.

При свете гнилушек Агле грубыми стежками суровой нити зашила кисть висельника в рядно и повесила на шею вместо оберега. А покойника схоронила в песчаной яме под бревном, забросав сучьями и ветками, тщательно присыпав лесным сором, чтобы не раскопали звери.

И убежала прочь, потеряв платок с головы, замурзанная, разгоряченная, потная, но донельзя счастливая.

***

Не стоило заходить в придорожную корчму, потерпеть бы до близкого города, но очень уж захотелось горячего. Подавальщица встречала Агле неприветливо и потребовала показать деньги, но обслужила, брякнув на грубый стол глиняную миску супа с зайчатиной и капустой и деревянную ложку, черную и глубокую. Суп был недосолен, но Агле ела так, что трещало за ушами.

Подавальщица принесла второе: ту же зайчатину с капустой, но уже в рагу, а еще кусок хлеба и кружку вина. Агле проглотила вино целиком, опьянев с непривычки.

Яростно зачесался правый глаз. Нет бы бежать сразу — девушка поскребла его и разморено прислонилась к стене. Тепло и сытость заставили дремать обычную осторожность.

Крыжаки обсели ее беззвучно, как коты. Левый зажал рот и обхватил рукою горло. Правый полез лапать грудь. Оберег с лапкой висельника посчитал мешочком с драгоценными камнями. Оба сразу же утратили плотский интерес. Разрезали ножом шнурок, оцарапав девушке шею, вспороли суровую нитку и вытрясли на стол содержимое.

Крыжаки отшатнулись, служанка завизжала. Агле толкнула стол вперед, пытаясь сбежать. Ее выволокли на середину обеденной залы, повалили на пол и били ногами по животу и голове. А голоса из гримуара пристыжено молчали.

— Хватит.

Девушка приоткрыла заплывший глаз. На лестнице стояла женщина лет на десять старше ее самой, двадцати семи-двадцати восьми, хотя сперва показалась Агле очень старой. Высокая, худая, с по-мужски остриженными волосами, в меховой мантии без рукавов поверх платья — если унылый серый мешок можно было так назвать.

Крыжаки повиновались мгновенно — как почувствовавшие плетку псы. И Агле сжалась, ощутив исходящую от женщины власть. Незнакомка тоже была ведьмой.

Она шагнула ближе, и девушка разглядела лицо сердечком, тонкие морщинки на лбу и у носа и яростные зеленые глаза.

Только у одного человека могли быть такие глаза: у князя Юргена. Дед Роман рассказывал Агле про весь их княжеский ведьмачий род. И что могли перекидываться в ужей.

И что отец Юргена умер наглой смертью оттого, что в жажде власти перебил всю родню и развесил на крестах вдоль дороги между столицей Састиной и замком Вакарас.

Но как бы ни был старый князь суров, ведьмам и ведьмакам при нем жилось не в пример свободнее, чем при "псах" Синедриона, подмявших под себя Подлунье.

А незнакомка одним взглядом оценила высохшую пясть на столе.

— В курию ведьму для дознания? — спросил крыжак мрачно.

— Захотела дуреха везучей воровкой стать, — голос зеленоглазой звучал чуть хрипловато. — Это дело копного суда, не Синедриона. Повесят дуру, всего делов. А жаль. Поднимите ее, посадите. Только нож держите у горла.

Пока крыжаки исполняли приказ, незнакомка перетряхивала суму Агле и все рылась в ней, чувствуя гримуар, едва не выскребывая дно. Не нашла. Сердито отбросила.

— Как тебя звать?

— Агле.

— Родители есть?

— Сирота.

— Хорошо.

Из ножен у пояса незнакомка вытянула нож: не такой, как у Агле — тяжелый и грубый, — а с узким острым клинком для свежевания шкур. Оттянула назад голову ведьмы, отрезая густую прядь кучерявых волос. Обтерла ими текущую из царапины на шее девушки кровь. Агле взвыла, но нож крыжака у горла забиться помешал.

— Теперь ты моя душой и телом. На коне ездить умеешь?

Агле точно онемела.

— Отвечай, когда арья Гражина спрашивают! — взревел крыжак.

— Не знаю.

— Поедет у тебя за спиной, — сказала Гражина холодно. Скрутила прядь Агле — у той свело руки и ноги, — сунула в мешочек от кисти висельника, кинула за пазуху. Саму сухую пясть щипцами швырнула в очаг. Пламя вскинулось искрами, глотая добычу. Гражина подалась к обмякшей подавальщице:

— Вякнешь кому — язык отрежу.

Таким ли должен был быть покровитель, которого велел найти дед, Агле не знала. Но молча сгребла вещи, закинула суму на плечо, молча вышла из корчмы, когда ей приказали, и села на конь у крыжака за спиной.

Глава 2

1492 год, май. Састина

Стольная Састина, куда они приехали через несколько дней пути, поразила и очаровала юную ведьму. И она, сидя верхом, вертела головой во все стороны. Агле забыла и про боль в пояснице и седалище, и про бедственное положение рабыни, впитывая впечатления, как губка впитывает воду.

Единственное, о чем не задумывалась Агле — сигануть с конского крупа и раствориться в узких переулках среди густой гомонящей толпы. Гражина легко найдет ее по срезанной пряди волос, а то и вовсе убьет на расстоянии. Она и так оделяла Агле, как собаку, то пинком, то лаской. И пинков было больше.

Вот и в странноприимном доме Славящей Бенну арью Гражину поселили в лучших покоях, а рабыню заперли в каморке вместе со швабрами и метлами, втиснув туда топчан с сенником, дерюжной простыней и тощим одеялом. Еду подавали через окошко в двери, а света не оставили вовсе.

Окошко наружу там тоже было — у самого потолка, больше похожее на щель. И выходило во внутренний двор.

Девушка приловчилась дотягиваться до него с топчана на цыпочках и глядела, как работают там монахини, обслуживающие странноприимный дом. Как Агле им завидовала! Как хотела не сидеть взаперти, а вместе с ними стирать и развешивать белье, полоть траву, подметать дорожки, выложенные крутыми «кошачьими лбами», болтать и хохотать в голос.

Но вскоре зарядили дожди, и во дворе стало пусто и уныло. Голоса из гримуара снова шептали. Сулили скорое освобождение и перемены в судьбе, но Агле, дрожа от холода и

Пока хозяйка за руку не выволокла ее наружу. Да еще носком сапожка пннула в голень, чтобы шевелилась быстрее.

Одета Гражина была странно: в плотный мешок, от темени до пяток скрывающий тело. Волосяная личина, прикрепленная спереди, тоже спускалась до земли.

— Идем, а то опоздаем! — голос монашки был весел. — Хочу, чтобы ты увидела день моего торжества.

Они прошли длинными переходами, где щепки пылали в железных светильниках, свисающих со сводов, а по стенам сползали языки жирной копоти от некогда горевших здесь факелов. И поднялись на открытую галерею вокруг пузатой беленой колокольни.

Агле закашлялась от хлынувшего в легкие свежего воздуха. Ослепла от яркого солнца. И только сильная рука Гражины удерживала ее на ногах.

— Садись тут! Между балясинами смотри!

Хозяйка больно надавила на плечо. Не повинуйся Агле, сломала бы ключицу. И шаги унеслись прочь. Присутствие власти Гражины становилось все тоньше, все невесомее. Пока не исчезло внизу. И ведьма осмелилась раскрыть глаза.

Площадь под ней, сторонами упиравшаяся в ратушу, стену монастыря, торговые ряды и реку, была запружена народом. Пестрое варево клубилось у Агле под ногами. Кипело, вздымалось до высоких крылец, фонарей... До липовых и тополиных крон... До резных деревянных балконов.

Грозило поглотить всё и вся и, возможно, вылиться в реку. Наглухо забиты были и ведущие к воде ступеньки, и баркасы с челнами на воде, и каменная набережная напротив. И летящий каменный мост над притоком Састинки, словно осевший не только под грузом башен и цепей, но и под весом толпы.

Лавки на мосту и ратушной площади были закрыты на запоры, но лоточники протискивались там и сям. И резкие голоса, расхваливающие товар, спугивали ворон и голубей, присевших на крыши, деревья и фонари.

Запахи не достигали носа Агле. А то, пожалуй, она бы задохнулась. Но крики ввинчивались в уши, а глаза слезились, не в силах разобрать детали внизу.

Взревели трубы, и сразу стало тихо. Агле даже головой потрясла, боясь, что оглохла.

— Синедрион судит князя Юргена из Вакарасов за многочисленные его преступления!..

Глас раздался, казалось, прямо у Агле под ногами. Она дернулась. Подтянулась на перилах и перевесилась вниз: там, на широком крыльце колокольни, вольготно расположились именитые мужи Састины: кто в рясах, кто в паволоках и аксамитах. Но от тех и других тянулся заметный ведьме смердючий дымок ненависти, жадности и страха.

А напротив них на просторном увенчанном столбом помосте стоял единственный человек. Руки его были в кандалах, скованных цепью. Ноги босы. Волосы растрепаны. И кровоподтеки на лице и руках, заметные даже с насеста Агле.

Но держался он вольно, широко расставив ноги и расправив плечи — словно и не его судили сейчас. А самих судей.

— Еретик! — надрывался священник в тяжелых зеленых ризах, грубо нарушая установленный судебный ритуал. Похоже, сильно его допек князь. — Богомерзкие бумажки выпускал! Аще верует в Сына Единственного... А откудова у Единственного сын, ежли жены у него нет?

Осужденный дернул головой, словно от смеха:

— А скажите, святой отец! Разве дети лишь от законных браков бывают? Если ваши вон по паперти бегают?!

В толпе захохотали, засвистели. Похоже, князь Юрген угодил не в бровь, а в глаз.

Стражник в черной чуге с белой "тау" на плече замахнулся протазаном. Гогочущий парень юркнул в толпу. Другие прикинулись, будто кашляют. Смешки слышны были даже от судейских.

— Прекратили балаган!

Голос упал тяжко, как звон самого большого колокола. Агле не могла разглядеть обладателя: только темя, поросшее жестким черным волосом с проседью. Да черный с зеленым плащ, огрузивший плечи. И густое облако злобной, пугающей черноты вокруг.

Кто-то важный.

Этого особенно боялись и послушались даже судьи. А крыжаки вытянулись, выказывая рвение.

— Винен в смерти отца и распространении богомерзких учений через некую... некий тайный орден, в чем свидетель готов присягнуть хоть сейчас!

Агле едва не кувыркнулась через перила, узнав гордо шагнувшую вперед Гражину в укрывающем ее с головой мешке.

О смерти старого князя твердили разное. Одни говорили — жена отравила, мстя за родню. Вторые — что яд княжьему коню подсыпал племянник Витольд, единственный, уцелевший в резне. Конь понес с Княжьей горы и вместе с хозяином свалился в пропасть.

Или постарались крыжаки.

"Всегда смотри, кому выгодно", — поучал Агле дед.

И уж очень лакомым кусом было княжество Вакарас: плодородные земли, добродушные, трудолюбивые люди, рай на земле и ступенька к сейчас пустому королевскому трону. А из тех, внизу, любой удавится за власть. Сами убили.

И вот сейчас, похоже, нашли, на кого свалить вину. Еще и тайный орден приплели!

— Я требую божьего суда!

Голос заставил Агле дрожать. У нее подогнулись колени.

Юрген стоял внизу, на помосте, и ведьме было его плохо видно. Тем более что зрение подсело от темной комнаты и скверной еды. Но весь его облик, гордый и несломленный, даже ее заставлял распрямить плечи.

Да и толпа вокруг смотрела на подсудимого не так, как было задумано.

Слова судей встречали откровенными смешками. С другого конца площади пленнику орали: "Держись!" "Божий суд!" У дерева лупцевали топтуна, посмевшего затыкать горожанам рот. Его сперва толкали с разных сторон, после сверху прилетело камнем по темени, и топтун, упав, исчез в людском месиве.

А после гроздья сирени полетели князю Вакарас под ноги. Лиловые и белые. Агле шкурой разумела, что это не просто так. Почти бунт. Иначе почему, зачем забегали, засуетились, двумя руками перехватили древки протазанов стражники, оттесняя людей?

Толпа взрыкнула общим горловым стоном, но все же подалась, расчистив с десяток шагов от помоста.

И все равно со всех сторон неслось: "Божий суд!!!"

А босой мужчина в штанах до колен и белой рубахе широко расставил ноги, прочно стоя на занозистых досках. И звякнув кандалами на руках, вскинул голову. Ветер тряхнул его волосами цвета ореховой коры. А глаза смотрели, казалось, прямо в душу Агле. Хотя ни их цвета, ни черт лица отсюда, сверху, было не разобрать.

"Спасите его!" — беззвучно взмолилась Агле к голосам из гримуара. Нет ответа. Только пахнуло влагой с реки да прокричала чайка, зигзагами носясь над головой.

— Божьего суда отцеубийце не...

А может, крик чайки был сигналом.

Потому как светлоголовый нобиль — а кому еще быть в кафтане, украшенном соболями, — до того спокойно стоявший с угла помоста, вдруг заполошно крикнул:

— Барышня! Барышне плохо!!!

Перекричав разом всех. Голос был такой же звонкий, как у чайки. Агле потянулась сильнее, заглядывая

Вот только девушки не видно было в толпе. Сколько там платков, намиток, веночков, шалей — в глазах рябит! И на этой было что-то неприметное. А вот девица упала, и горят, пламенеют на солнце волосы цвета меда. И как свалиться-то ухитрилась в такой давке? Словно нарочно для нее место расчищали!

Распластались руки — бледные кисти торчат из длинных коричневых рукавов. Приподнимают темное платье вострые коленки. Раскинулись в стороны четыре растрепанные косы без косников. Простоволосой быть грех, простоволосые — шлюхи! Но как же хочется всем взглянуть!

— Барышне плохо! Барышня упала!!!

Только на миг все взгляды приковало к ней. Но и мига хватило. А Агле сверху успела заметить, как мелькнуло серебряной рыбкой, брызнуло лиловым цветом в глаза брошенное белобрысым нобилем на помост кольцо.

Юрген поймал.

Волна власти всколыхнула площадь. Заставила пригнуться, застонать. Кровь пошла у многих из носа и ушей. Накрыло головной болью. Скрутило руки и ноги. Стражники роняли оружие и матерились. Привстав, застыли судьи, ровно соляные столпы.

Артефакт щедро отдавал Юргену свою силу.

И вот уже не избитый скованный человек стоит на помосте, дожидаясь суда неправедного. Стряхнув кандалы, сползает с помоста огромный черный уж в золотой короне.

Толпа шарахнулась!

Прежде других улепетывали судьи! С криком, которым верещит перед смертью колотая свинья, щемились они в дверь колокольни. Пихали, роняли друг друга. Застревали пробкой в бутылке. Сопели, отпихивались. Гул пошел по внутренней лестнице. Наверху отозвались, будто хихикая, колокола.

Крича, пригибаясь, как под градом, метались стражники. Вельможный глава судилища застыл, покачнувшись на кресле-троне.

Уж тек, свиваясь кольцами на брусчатке, в сторону реки. И тогда Гражина вырвала из-под мешка пистолет. Оружие было тяжело для женской руки, она держала обеими. Лязгнуло колесцо.

Агле хотелось крикнуть — и не моглось. Точно закупорило горло. Она и так-то была едва жива.

Пуля чиркнула, заставив брызнуть крошевом каменную мостовую, задев ужиную шкуру. Побежала кровь.

Уж дернулся, но не остановился.

Гражина зарычала и швырнула в ужа пистолет. Не попала — и кинулась следом, наклонившись вперед, на ходу поддергивая мешок.

Агле хотелось зажмуриться и ничего не видеть. Руки и ноги стали ватными, горло сдавило, грудь ходила ходуном, и внутри заполошно билось о ребра сердце.

Глава суда пытался выбраться из кресла, упираясь в каменные подлокотники руками. И орал на стражников. Драгоценный плащ зацепился за фигурную спинку, мешая встать. Служку, что поспешил на помощь, судья ударил в лицо плечом. Бедняга заверещал, хватаясь за глаз. Гражина впереди споткнулась о брошенный протазан, запнулась за свой мешок и все-таки упала. И с яростным визгом ползла, тянулась за ужом.

Не будь Агле так худо да не перекрой судейские лестницу и двери, она уже бежала бы по площади, чтобы заслонить Юргена, дать ему мгновения, нужные, чтобы спастись. Как бежал сейчас наперерез погоне светловолосый нобиль. А за ним телепалась, вися на руке, рыжая девица, вовсе не казавшаяся сейчас ни больной, ни томной. Или это белобрысый волок ее, крепко, до синяков, ухватив за запястье?

Уж упал в воду, разбрасывая брызги, и нырнул.

Драки не случилось. Белобрысый оскользнулся на ужиной крови, упал. На него накинулись сверху. Несколько раз он еще показался из кучи-малы. Взмахнул кинжалом, раня кого-то из стражников. Прокричал:

— Майка, беги-и!!!

И окончательно исчез под грузом дерущихся. Что там было дальше и как, Агле не досмотрела. Свалилась в серое беспамятство, где ползла наверх по горе, а навстречу ей, раня светлую шкуру о колючий гребень, стремился уж в золотой короне. И голоса из гримуара шептали: "Быть посему..."

Глава 3

1492 год, май. Састина

Ночная гроза с яростными молниями, которую Агле пересидела, вжавшись в стену, дрожа от страха и возбуждения, перетекла в серенький дождик. Он плюхал и пришепетывал. И девушка, свернувшись клубочком, понемногу согрелась и уснула под его мирное шепелявое бормотание. А проснулась от скрипа ключа и резко ударившего в глаза света.

— Идем, — велела Гражина.

Они сели в карету без гербов, стоящую перед домом. Та тронулась с места так резко, что Агле ударилась о стенку спиной. Капли залетали в окна, но выглядывать она не посмела. Да и все равно не знала Састину, чтобы понять, куда их везут.

Когда же дверцу распахнула предупредительная рука, вокруг было солнце.

Агле с отвычки шаталась и жмурилась. Слезы текли из глаз, а на ресницах плясали маленькие радуги.

Ведьма вдруг ощутила свободу, стряхнула их и огляделась. Радуги были везде. Непросохшие капли, отразив солнце, били по глазам цветными лучами. Все блестело в просторном дворе: мостовая, каменные стены, уходящие в небо, трава и кусты сирени, разливающие поверх тяжелой вони из подвальных окон и нечищеного рва густой аромат. В кустах заливались птицы, соревнуясь в щебетах и трелях. Синицы звенели колокольчиками, перепархивая с ветки на ветку.

Босыми ногами Агле чувствовала поднимающийся от мостовой теплый пар. После пыльной каморки глубоко, с наслаждением дышала.

— Погуляй тут, — сказала Гражина почти мирно.

Была она одета, как самый скромный монашек: в сандалии, рясу с капюшоном, подпоясанную вервием, и серый плащ. Но аромат — тяжелый, сладкий — выдавал ее женскую суть с головой.

Хозяйка заметила, что Агле морщит нос и дергает ноздрями.

— Это масло саулейской розы, дура. Его давят у нас в монастыре.

— Я вон о тех руках.

— А… — арья Гражина обернулась, глядя на протянутые из полуподвальных оконец руки. — Арестанты услышали, что кто-то пришел. Посетители иногда бросают им хлеб. Не вздумай ходить туда.

И отошла. А ведьма огорчилась, что у нее нет хотя бы крошек — бросить тем несчастным, что томятся в тюрьме под землей.

Мимо пронеслась и резко остановилась карета, заставив Агле отпрыгнуть и обдав брызгами из-под колес. Вороные фыркали, трясли хвостами и гривами, с уздечек падала пена.

Крыжаки вытолкнули из кареты стройного красавца в дорогой одежде, разодранной и грязной. Он не удержался на ногах и упал ничком, растянувшись на мостовой, как на постели. Разметались вьющиеся волосы цвета льна. Они были местами испачканы и слиплись, но все равно казались нежными, как цыплячий пух. Рука так и тянулась их погладить.

Агле, делая вид, что оттирает с юбки мокрые пятна, пялилась во все глаза. И не выдержала, кинулась с криком:

— Ой! Ему же плохо!

Наклонилась к красавцу, внезапно узнавая белобрысого нобиля с лобной площади. А он повернул к ведьме разбитое лицо и хрипло выдавил:

— Юргену… князю скажи…

Глаза оказались серые.

— Пошла прочь!

Подбежала арья Гражина. Больно дернула Агле за волосы:

— Что он сказал? Что он тебе сказал?!

И влепила оплеуху. Кровь хлынула из носа, девушка зажала его руками:

— Я не поняла! Не поняла!..

Боковым зрением Агле заметила, как красавца уносят, и его ноги бессильно волокутся, цепляя мостовую. И заревела.

— Не поняла?! — Гражина замахнулась.

— Ага-а!..

Слезы клокотали внутри Агле, капали на руки, мешаясь с кровью. Она пригнулась, ожидая нового удара.

— Заткнись, дура! Сама виновата.

И хозяйка дернула рабыню, направляясь за подошедшим провожатым.

За утопленной в стену арочной дверью провожатый снял факел со стены и освещал женщинам стертые каменные ступени, пока они сырой тесной лестницей поднимались на второй этаж. Обменялся парой слов со стерегущими очередную дверь крыжаками, сунул факел в гнездо и ушел по коридору. А Агле робкой мышкой просочилась за хозяйкой в роскошный кабинет.

Тот был сводчатым, обширным и высоким. Кожа, бронза, черное дерево.

Справа тлеющий камин, слева стрельчатые окна с частыми рамами, разделенные узкими простенками. Посередине стол буквой «т» и кресла, задвинутые под него. Незажженная люстра-колесо свисает с крестовины потолка. А на торцовой стене напротив двери растопырил перекладину деревянный крест-"тау". И поверх этого цветные пятна света, падающего сквозь витражи.

Хозяин обернулся от окна. Был он от Агле далеко и при этом, казалось, заполнял собой весь кабинет. Черен волосом с легким налетом седины, бородат. Одет в черную накидку на меху, прямую и длинную, до самого пола, с откидными рукавами и белой «т» на плече — кто-то из важных крыжаков. У Агле затряслись колени.

Она уже видела этого человека. Там, на площади, сверху. Когда князь Юрген Вакарас оборотился ужом. Он судил и приказывал. И выл от ярости, избивая всех вокруг, когда понял, что Юрген бежал.

— Вон таз, морду умой, — прошипела Агле Гражина. Ритуально присела перед крыжаком, целуя перстень, сверкающий синим камнем, когда хозяин кабинета шевелил пальцами.

Крыжак под локти поднял Гражину. Дернул углом рта — должно быть, это обозначало улыбку.

— С аром Нелем вы уже встретились? — тяжелый голос наполнил кабинет звуком басового колокола. — Он все еще красавец?

— Палач это исправит, — Гражина сбросила плащ на спинку кресла и обняла крыжака. — В окно подсматривал?

Засмеялась.

— Одного не пойму, Луций. Парень был твоим лучшим шпионом! Почему он тебя предал? Перешел на сторону побежденного? И как сумел украсть кольцо Магистров?

Сердце Агле точно застыло в груди. Тот, кого Гражина так запросто звала по имени, был претором крыжаков, самым страшным и жестоким человеком Подлунья. Даже в далеком и диком Катином Яре знали его имя: Луций Сергий Гнат.

— Можешь сама его спросить, — фыркнул Луций. — Я собираюсь в пыточную. Пойдешь со мной?

Луций задел Гражину бедром. Перенес на подоконник и ухватился руками за раму по обе стороны от нее. Агле показалось, крыжак в любой момент сможет вытолкать хозяйку из окна.

— Тогда прикажи палачу не усердствовать. Или будет утопление вместо сожжения. И не живьем, а тела. А угри в речке разжирели и без того.

Крыжак щетинистой щекой прошелся по щеке Гражины, заставив ту пылать.

— Пора уже скрутить голову мятежу. И начать с красавчика Неля Береша. Негоже лишать почтенных састинцев зрелища. А эта девка? Ты ей доверяешь?

Хозяйка глянула на Агле:

— Она будет нема, как могила.

— Хорошо, — тяжело уронил Гнат. — Я не прощаю предателей.

И стиснул кулаки. Гражина положила ему ладонь на затылок:

— Успокойся, милый. Дурак Нель не стоит твоего гнева. Братец, скорее всего, не выжил. Я заряжала серебром.

Луций сгреб ее и мял, как медведь ветку.

— Конечно, не выжил! Мои люди нашли в Састинке его тело. Прости.

Гражина сверкнула глазами:

— Было бы за что! Князь Юрген слишком заигрался в ереси и восстание. Но тело точно его?

— Лицо разбито камнями. И объедено рыбами. Но в остальном... Ширина плеч, цвет и длина волос...

— Его уже похоронили? Я должна была... посмотреть сама!

— Я здесь решаю! Попробовать на теле колдовские дрючки? — Луций отстранился. — Если хочешь стать княгиней после него — не стоит давать поводы для слухов, Гражина. Кроме того, он вонял. Ты можешь порыдать над прахом в крипте Архикафедрального собора. Он все же был князем и достойным лучшего места для похорон.

Агле подумала, Гражина зарычит и вцепится в обрюзгшее лицо претора. Но та сдержалась. Только глаза стали узкими и злыми.

— Порыдаю потом. Лучше скажи: поймали ту девку, что вместе с Нелем устроила переполох? Очень знакомый цвет волос. По-моему, такой бы у твоей бывшей жены.

Тяжела злоба колыхнулась внутри покоя, заставив Агле пригнуться и застонать. Похоже, с этой бывшей женой было что-то очень не так. Да и Гражине не стоило хватать за клыки бешеного пса. Но она даже не покачнулась от удара властью. Только зубки сушила.

— Вроде как она холопка Неля и полюбовница, вроде как жила в доме у него. За грехи холопки отвечает хозяин, потому брать ее не стали. Ни в одном из смыслов. Если и сгинет — потеря невелика.

— И тебе даже не интересно, — Гражина, поднырнув под его руки, слезла с подоконника, — откуда она такая взялась?

В глухом разуме крыжака заметались мутные картинки. Агле и не хотела подсматривать, невольно увидела их, сочащиеся, как гной. Всплывающие, как ил, неловко задетый ногою.

Вот брюхатая женщина лежит на боку на полу, простоволосая, с мутным взором. Заслоняет живот руками и коленями. И не кричит, а только утробно ухает, когда подкованный железом сапог бьет по телу куда придется.

А вот к плечу орущего младенца прижимается раскаленный шкворень с клеймом на конце.

Агле показалось, крыжак хозяйку сейчас убьет. Лицо отяжелело, кулаки сжались, но он овладел собой. Дернул ноздрями широкого носа, ответил почти спокойно:

— Я отказался от мирского.

— Правда? Или тебе под стать только княгиня Вакарас?!

Гражина толкнула его ладонями в грудь, опрокинув на стол. Агле испуганно вжалась лицом в колени, а когда посмела взглянуть, хозяйка тоже была на столе. Гарцевала на преторе, задрав подол, и его голые, волосатые ноги подпрыгивали в такт ее движениям.

Ведьма подумала, что подолы так просто задираются. И неужели под ними ничего

А двое на столе, побарахтавшись, изошли на крик. И Луций, отвернувшись, полез ногами в подштанники. Он все еще тяжело дышал.

— Из тебя выйдет лучшая княгиня Вакарас, что я знаю. И самая завидная невеста. А пока…

— Я лишь скромная ключница монастыря Дьена, — Гражина сунула полешко в камин и скромно любовалась искрами, приглаживая волосы.

— Не ключница, нет, — Луций сгреб ее за плечи и развернул к себе, заглядывая в лицо. — Настоятельница! Я сегодня же подпишу все бумаги. С княжеством сложнее. Я бы немедленно освободил тебя от обетов, но Юрген оставил завещание.

Гражина постучала себя по губам:

— И кто же счастливый преемник?

— Витольд, — Луций словно выплюнул это имя. — Дело не в нем, а в том, кто завещание составлял. Стряпчий Анри Рошаль, весьма популярный в Састине. И вполне вероятно, ренкорский шпион. Откажись я утвердить документ — в Ренкорре поднимется вой, что в Подлунье попираются законы. Да начнет тявкать все забугорье! А нам позарез нужны их деньги. И рынки для наших товаров.

Гражина постучала подошвой по полу, хмыкнула:

— Да. Он настоит на суде. А там непременно всплывет, что отец, посвящая меня церкви, специально оговорил отказ от наследования Вакараса в обмен на вклад, сделанный в монастырь. И тряхнет твоим грязным бельем. Ведь это с Витольдом Михалина наставила тебе рога? Не сомневайся, брат осведомил стряпчего обо всех деталях.

Луций так скрипнул зубами, что Агле снова вжала голову в плечи. Хозяйка ходила по грани. Сама того не понимая? Или нарочно дергала судьбу за усы?

— Михалина мертва. И до Витольда дойдет черед.

— Непременно. Придется мне потерпеть с княжением, — промурлыкала Гражина. — Сперва займемся наследником. Мы вырвали клыки у мятежа, теперь пора перебить ему хребет. Ведь Витольд тоже в этом замешан?

— Нам нужен свой человек в Ауле, — сказал претор. — Глаза, уши. И чтоб никто не мог связать его с нами.

— Агле! Подойди!

Надавив на затылок, хозяйка заставила девушку склониться перед Луцием и поцеловать его сапог.

— От нее смердит!

Гражина пожала плечами:

— Купать не имело смысла. Дикари, что свиньи: помой, отвернись — они снова в грязи. Зато она — ведьма. Настоящая. Это редкость — как поцелуй Единственного. И те, кто в своем уме, ее точно не свяжут с Синедрионом.

Крыжак едва заметно отшатнулся.

— И насколько ей можно доверять?

— Безусловно.

Гражина вытащила из-за пазухи мешочек и вытрясла неровно откромсанную прядь Агле на ладонь. Глаза Луция распахнулись:

— Это что?

— Залог ее верности.

Агле едва удержалась, чтобы не выхватить прядку, а Луций захохотал:

— Ты что, всерьез веришь в сказки про ногти и волосы?!

— Главное, чтобы она верила, — отозвалась арья Вакарас спокойно.

— Я одобряю, в целом, — вздохнул претор, отворачиваясь. — Готовь и отправляй. Но девку видели во дворе и могли запомнить. Почему ты не прикрыла ей лицо?

— Не было нужды, — Гражина пожала узкими плечами. — Думаешь, Нель вырвется отсюда и ее узнает?

Хмыкнула. Приласкала спутанные кудри Агле. И обратилась к Гнату:

— Дай мне нож.

Глава 4

1492 год, июнь. Окрестности Ауле

Свежие резкие запахи папоротника, курослепа, цветущей крапивы ударили в нос, когда тело, скукожившись, падало на четыре лапы, и ободранная рыжая лисица неслась через Менское Всхолмье на полуночный заход, провожаемая отвращающими жестами тех, кто успевал ее заметить. «Лисица? Днем? Сбесилась! Оборотень!» В нее кидали камнями и комьями глины.

Счастье, никто не пустил вдогонку пулю или стрелу. Впрочем, Агле сама летела стрелой: и торопилась поспеть к оговоренному сроку, и опасалась чересчур задержаться в зверином теле — человеческий разум гас, как свеча.

Ненадолго останавливалась, мышковала — женское сознание тошнило от брезгливости, когда лисица довольно каталась после трапезы в траве. Хотя с чего бы брезговать? Спас ее дед Роман зимой мышами.

Ночевала Агле, где придется — лишь бы врагов рядом не было. Спала коротко, урывками, и опять срывалась в бег.

Ароматы туманили разум, хотелось отдаться их воле, спать днем, бегать ночью, пить горячую птичью и звериную кровь. Но страх перед Гражиной, как огненная игла, застрял в мозгу, не позволяя свернуть с дороги.

Репьи застревали в плешивой шерстке, шип кольнул лапу. Агле покаталась по земле, пробуя выгрызть занозу зубами, и поскакала на трех. Она знала, что не сможет остановиться и передохнуть, пока не достигнет цели. Или пока не забудет, кто она, и не останется лисой навсегда.

И человечья часть Агле, отчаянно боясь такого конца, тоже подстегивала отощалое рыжее тельце, пока чуткий нос не уловил пряный и непривычный запах моря.

Вот и хижина, обещанная, неприглядная. Девушка распревратилась на пороге и лежала лицом вниз, не в силах шевельнуться и тем более встать. Тело беспощадно ломило и овевало сырым холодом с чернолесья и близкого озера. А в голую тощую спину упирался горячий солнечный луч.

С трудом перевернулась она и села, чувствуя ягодицами холод сырой земли. Вцепилась пальцами в ноздреватую стенку хатки и, перебирая руками, кое-как поднялась на подгибающихся ногах. Шмат глины ухнул вниз. Агле взвизгнула, когда колючие куски и крошки ударили по ногам. И снова шлепнулась на зад, разглядывая дыру в ивовой обрешетке.

Из хижины воняло гнилью. Агле потерла лапой… рукой нос. И, перестав сражаться с трясущимися ногами, на карачках вползла в новый дом.

С улицы здесь казалось темно, мерзкие запахи застыли в воздухе: плесени, гнилого тряпья, сырости и могилы. Девушка задышала ртом, и стало полегче. Глаза обвыклись к слабому свету, попадающему через раскрытую дверь и дыру в стене. Никто ничего здесь для нее не готовил. Указали место. А утварь, какая есть, принадлежала прежней жилице. Здесь еще витал ее дух, застрял в дальнем углу. Ведьма не чувствовала от него угрозы и прогонять не стала.

Надо было многое успеть за день. Сплавать на лодке на другой берег озера и перевезти вещи из хованки, отмеченной приметным выворотнем. Прибраться в хоромах. Одеться. Сварить и поесть горячего. Поставить силки на зайцев и куропаток — никто ее тут кормить не обещал. И, конечно, не столкнуться с аулейскими егерями. Хотя бы не сегодня. Все равно рано или поздно по окрестностям разнесется весть, что в избушке снова живут.

Кое-как ковыляя, Агле скорей ощупала, чем разглядела свалившееся на нее богатство. Гнилое тряпье в углу ковырнула палкой, с отвращением глядя

На закопченных камнях у очага притулились покрытые слоем копоти котелок и сковорода. В щели между камнями торчал ржавый нож. Валялась деревянная ложка — почерневшая и глубокая. Агле, улыбнувшись, подняла ее, провела пальцем по гладкому черпалу. Тихий вздох донесся из угла.

А над очагом висели на жерди пучки трав, рассыпаясь в труху при малейшем касании. Так что даже угадать не вышло, что за они.

Лопату ведьма нашла в обветшалом курятнике за хижиной — ржавую, но еще вполне годную к делу. И принялась за гниль и мусор, поддевая и выкидывая за порог. Пот тек по голому телу, руки и ноги ломило, но на ногах Агле, расходившись, стояла твердо.

Мусор она сразу закопала, чтоб не смердел, и ближе к полудню спустилась к озеру. В чернолесье потное тело облепили пыльца, мошка и непонятный пух. Хотя мошка в полдень вроде должна была спать. Ничего, отцветет сосна — станет полегче. А вот из сосновых побегов надо наварить варенья от простуды к зиме.

Неужто она собирается пробыть тут до зимы, подумала Агле с ужасом. Да и хранить это варенье негде: ни горшков, ни корчаг она здесь не видела. Самые простые предметы по привычке не замечаешь, пока их начинает не хватать. Туесков из бересты надо наделать...

Легкий ветерок у озера разогнал кусачую мерзость. Девушка сторожко выглянула из лещины — никого. И ведьмовское чутье улавливало присутствие лишь мелкой живности, занятой собственными делами. Рядом нет ни крупных хищников, ни людей.

Жалкая плоскодонка болталась у берега, веревкой зацепленная за воздушный корень старой вербы. На такую позарился бы разве что самый сумасшедший рыбак. Агле вставила весла в уключины и ковшиком вычерпала воду. Плыть было страшно, но путь по берегу занял бы половину дня, да тот и вовсе мог быть непроходимым. А снова перекидываться лисой девушке хотелось еще меньше, чем плыть.

По пути лодка набрала воды. Дважды пришлось бросать весла и вычерпывать. Подмокли и замерзли ноги. Агле была счастлива, что добралась до берега. И с ужасом думала об обратной дороге. А вот выворотень нашелся сразу. И внутри него — мешок с добром.

Девушка оттащила его в лодку, не распаковывая, и отчалила. Отягощенная лодка на обратном пути утонула у берега. Это случилось бы еще раньше, будь на озере малейшее волнение. Агле же не умела плавать.

К счастью, до сухого было подать рукой, вода в тростниках не доставала выше пояса. Но Агле на семь потов сошла, пока вытаскивала посудину на берег. А ведь не раз и не два еще придется плавать. До ветошка положила ей время Гражина, чтобы никто не тревожил, пока обживется на новом месте. А там под видом хворого или увечного придет связник.

А вот если случится что-то особенное, то в том же приметном выворотне Агле должна оставить бусики или ленту, а после приплыть к нему в полночь под видом ночной рыбалки.

Придется накурить смолы.

Девушка наклонилась к воде, чтобы сполоснуть руки и лицо, и в ужасе отшатнулась от собственного отражения. Тогда, в кабинете Луция, хозяйка отхватила ей волосы. Обкорнала как придется: где длиннее, где короче, срезая под корень и царапая кожу на голове. А за сегодня в кудри нападали и застряли лесной сор, паутина и грязь. И выглядела Агле, как хворая паршой. А обожженные Гражиной щеки уж точно могли напугать кого угодно.

Голоса из гримуара велели рубцы не лечить, погодить, пока Агле окажется подальше от княгини Вакарас. А в зверином облике девушка о них вовсе позабыла.

Взвалив объемистый мех на плечо, ведьма дотащила его до дома и кинула у порога. Попила воды — родничок был тут, рядышком, девушка легко отыскала его по звуку. И принялась разбирать принесенное.

Горшочкам, плошкам и ступке с пестиком она по-настоящему обрадовалась. Будет в чем перетирать и варить снадобья. Лечение — это люди, а где люди — там новости.

Еще внутри мешка была ношеная одежда, пара плотных плащей, сумка Агле и ее же нож. И еще пара ножей разных форм и для разных нужд. Кресало, котелки, два свернутых кожаных ведра. Пара блеклых лент и бусы из янтарных осколков. Головные платки: легкий льняной и шерстяной старушечий, грязно-коричневый в белую клетку: хоть голову им обвяжи, хоть спину, хоть короб примотай к спине.

На самом дне лежали мешочки с крупами, кусок сала, соль, мука и несколько луковиц. Половину их Агле сразу воткнула в землю за избушкой — пусть растут. Поставила вариться кашу и полезла в мех за последним свертком. Припрятала за притолоку пузатый флакон с ядом, держа брезгливо, как жабу. Яд приказано было выпить, если вдруг откроется, кто она. И Гражина не хотела дожидаться, пока девушка сварит свой.

Еще там лежали серый порошок в кожаном мешочке и особенная обувь. Ее следовало обувать при гостях. На вид самые обычные сандалии на деревянной подошве, но с хитростью. Одна из подошв была толще. Тут поневоле захромаешь и скособочишься.

А порошком приказано было обсыпаться еженедельно. Агле уже раз испытала его на себе. Зудело страшнее, чем от мошки. И она каталась по полу, раздирая тело в кровь. Кожа распухла и покрылась прыщами и язвами, которые с трудом сошли.

Девушка, подумав, что странно будет выглядеть лекарка, не умеющая исцелить саму себя, убрала порошок к яду. Это неповиновение, маленькая победа над волей хозяйки обрадовала ее. Жизнь определенно поворачивалась солнечной стороной.

Постепенно Агле обживалась. Вычистила и окурила избенку ароматными травами, выскребла дочиста земляной пол. В горшке кипела мясная похлебка, в холодной родниковой воде в достатке лежали птичьи яйца. Постель была застлана плащами и сеном, украденным из оленьей кормушки.

Агле же обследовала окрестности в облике людском и зверином, чтобы запомнить самой, а не по картам и чужим рассказам. Возвращалась домой с хворостом, травами, грибами, вынутой из силков дичью, лозой для корзин или берестой для растопки и плетения туесков.

В тот день ведьма месила глину, чтобы наконец замазать дыру в стене. Изнывая от жары, топталась по влажной рыжей куче босыми ногами, отводила с глаз долой потные волосы. И тут из лесу звонко лая выскочила пегая поджарая собачонка и запрыгала вокруг. Агле метнулась в хижину и захлопнула дверь на щеколду, прижимаясь к ней

— Мася, фу! Назад! Ты подурела, что ли?

Агле приняла бы подбежавшую за парня, если бы не четыре рыжие косы, подпрыгивающие на плечах. И звонкий девичий голос.

Одежда на незнакомке была мужской, дорогой и ладной, хотя уже не очень чистой: зеленые плотные штаны и рубаха, меховая безрукавка и сапоги до колен. И сама девушка статная, вроде одних с Агле лет, но худее и выше на голову. С ножом в ножнах у пояса и туго набитой сумкой через плечо.

Собачка не унималась. Не вышло в двери, так ломанулась в дыру. Незнакомка силком оттащила ее к краю поляны и привязала к осине. Вернулась к хижине. Постучала:

— Эй, не бойся! Выходи.

Минуты две девушки пристально разглядывали друг друга через порог.

— Меня Майкой зовут, а тебя? Водички можно?

Агле, пытаясь вспомнить, где прежде слышала это имя, вынесла ей березового кваса в берестяной чашке. Долговязая выпила половину, остальное понесла Масе.

— Погоди! — Агле вынесла для собаки миску с водой. — Сядь и отдохни спокойно. А то вон упрела вся.

Майка благодарно вздохнула и шлепнулась на собственную безрукавку, проведя рукой по лбу и оставив там грязную полосу.

— Так я с утра иду уже, жарко, вода кончилась, я кислицу жевала. Я переночевать тут думала, а тут ты.

— Да ночуй себе, мне не жалко, — Агле пожала плечами и пошла оттирать рыжие следы глины с пола. Девчонка загородила проем:

— Я не нарочно. Мася обычно себя так не ведет. А ты ведьма?

Агле резко разогнулась:

— С чего ты так решила?

— Ну, одна в лесу живешь. И вон травы, — Майка взглядом указала на пучки зелени, привешенные к потолочной жерди.

— Лечу я. И гадаю немного. А ведьмой кликать станешь — так иди куда шла, — отрезала Агле недружелюбно.

— Я заблудилась, — губы долговязой жалко дрогнули, что было видно даже в полутьме. Ведьма уперла руки в боки:

— Ну вот не ври мне. Ты же ночевать тут вздумала, значит, знала, куда шла.

— Я крышу с дерева увидела. И подумала…

Майка всхлипнула и развернулась.

— Да погоди ты! — Агле ухватила ее за локоть. — Куда шла?

— В Састину.

— Так стольный град не в этой стороне. Так ты в море упрешься. Тебе туда, где солнце до полудня стоит, идти надо, — указала ведьма. — И хоть косы бы скрыла, косы наружу только шалавы носят! Ведь пропадешь, девушка и одна.

— Я с Масей. Я не шалава! — набычилась Майка. — И мне нужно, очень.

— А зачем?

Гостья уперто молчала.

Агле вывела ее из дома:

— Садись. Кулеша поедим — и выведу тебя на дорогу.

— К Састине?

— В Ауле.

— Не хочу в замок! — окрысилась долговязая.

— Не в замок. В город. Там попутчиков себе найдешь. Или повозку. Лучше паломников, они приставать не будут.

Майка наворачивала густую кашу с перепелятиной так, что трещало за ушами. Собачке достались потроха и косточки. Заели девушки кулеш ранней недоспелой земляникой. Агле залила миски водой, отряхнула крошки с платья:

— Все, пора.

Очень ей не хотелось отпускать гостью, пока не выведает, кто та да откуда и где могли встречаться. Но удерживать повода не было.

Майка отвязала присмиревшую Масю.

— Если зачем тебе в Састину, не говоришь, хоть скажешь, зачем так странно одета? — ныряя под куст лещины и обходя бурелом, спросила Агле.

— Разве странно? Удобно. Я у пажа одежки стибрила, в моем платье через кусты не пролезть. И как ты тут босиком ходишь? — радуясь внезапной передышке, Майка вытерла красное лицо. И зевая стала выбирать из собачьей шерсти ветки и сор.

— Вот так и хожу, — хмыкнула Агле. Похоже, голоса из гримуара не зря советовали выбрать для дороги самую глухую чащу. — А пажа не накажут? И что это за платье такое? Мне вон удобно в моем.

Майка присела на бревно и тут же вскочила, отряхивая пальцы от липкой гнили. С силой вытерла о штаны.

— Видала бы ты то платье! Варакайский алтабас, четыре с четвертью долгеи за арши-ин, — пропела Майка сладким голосом, очевидно кого-то передразнивая. — И к нему подушки на бедра — во, — широко развела руками. — И стою я в этом платье дура дурой. Ничего пажу не сделается! Скорей меня высекут.

Мася громко залаяла.

— Фу! — рявкнула Майка. — Все, что ему надо — обрядить меня куклой, поставить в угол да любоваться! Говорить, какая я кроткая, да милая, да как похожа на мать! А я ее и не видела никогда! Меня Даля воспитывала, а больше Нель!

Агле присела на траву и внимательно слушала, ни словечка не вставляя. "Нель" было еще одно имя, которое ей казалось знакомым. Но разум у лисы такой коротенький... Почти все, что было перед обращением, точно дубиной, вышибло из головы. А Майка болтает и болтает языком, не дает подумать.

— А няньки эти! Туда не ходи, сюда не лезь! Ножки бо-бо… Я домой хочу, — девица шлепнулась наземь, обняла Масю и разревелась в густую пегую шерсть. — Пусть что угодно, лишь бы не назад в замок!

— В Ауле?

— Ну.

Агле, преодолев страх к прикосновениям, оторвала Майку от Маси. Обняла, уложив ее голову себе на плечо и гладя по растрепанным волосам, бормотала:

— Кто будет тебя сечь… Ты хорошая.

— Папа, — долговязая всхлипнула.

— Ну ты что! Он тебя любит. Вон какое платье справил. На четыре долгеи с четвертью Катин Яр год мог бы жить.

— А это что?

— Деревенька.

— Ты тоже оттуда сбежала?

— Ну, можно сказать, сбежала, — ведьма вздохнула.

— Пожар был? — Майка робко тронула рубец от ожога у нее на щеке.

— Это сойдет. Давай-ка я тебя домой сведу.

— Без Неля не выйдет, — Майка опять заревела. — Его крыжаки схватили! Он отбиться хотел, да не смог! И мне руки крутили и подол на голову закидывали, и уже почти... А он ляпнул, что я холопка. А я в него плюнула. Я так виновата перед ним!

Она зашлась в рыданиях, невнятно бормоча:

— А я к папе. Я не знала тогда, что он папа. А он мне, что никакая я не холопка. Просто Нель спасти

Глава 5

1492 год, июнь. Окрестности Ауле

Нель, ну конечно же! Ведьма ахнула про себя. Тот самый нобиль, который бросил зачарованное кольцо, чтобы князь Вакарас превратился в ужа! Неля тогда и взяли у реки. Пару раз всего кинжалом махнул, не отбился. Девка с ним была с волосами цвета меда. Эта... на которую Гражина намекала, дескать, она дочка Луция Сергия Ингевора... Или его жены.

Агле даже дышать перестала — так сложно было в подобную удачу поверить, найти рыжую здесь, да чтоб сама в руки пришла. А отец этой Майки — кто?! Вправду Витольд?!.

Мася скуля унеслась в кусты.

Агле хлопнула девчонку по щеке. Майка заткнулась и уставилась на нее покрасневшими, ошеломленными глазами.

— Кто такой Нель?

— Ну, Нель. Ар Нель барон Береш, — затрепетала та мокрыми ресницами. — Так его зовут.

— А папу как?

— Ар Витольд граф Ауле и Рушенец. И князь Вакарас, он наследство получил.

— А маму?

— Говорили, что Михалина. Да не знаю я!..

— А теперь замолчи и дай мне подумать.

Майка отодвинулась, надувшись как мышь на крупу. Но хотя бы больше не плакала.

Агле старательно перетряхнула все, что ей сказали о графе Ауле и Рушенце и его родне. Была у него полюбовница. Михалина, княгиня Ингеворская. И дите было. Рожала она в замке Берешей, и обманутый муж лично клеймил байстрючку им в холопки. А вот потом… новорожденная пропала. Вроде схожа с матерью, рыжая. И ревет непритворно. Как Михалина, когда муж ее, брюхатую, бил смертным боем.

Пришедшее Агле из разума Луция видение складно ложилось на то, что ведьме потом рассказали.

Только уж больно уверенно Майка врет, имена выпаливает, точно их нарочно заучила.

Агле точно обожгло. Это может быть тот самый… связной Гражины. Проверить, доложит ли о девке, не пожалеет? А может, послана следить не за Агле, а за Витольдом?! Куда как легко втереться в доверие, выдав себя за дочь.

Так или иначе, а Агле не упустит свое. Подружке юной графини ворота Ауле не то что откроют, коврами дорогу выстелют. Как бы вызнать, есть ли у Майки на плече клеймо? Заставить раздеться? Купаться лезть ну никак не охота.

Голоса из гримуара бурно зашептали на ухо.

Агле откашлялась.

— Нель твой…

— Отстань!

— …белобрысый такой, худой и глаза серые? В Твержу его две недели тому свезли? Живой он.

С Майки спало притворное равнодушие. Она схватила ведьму за плечи, затрясла:

— Откуда ты…

— Бывают у меня… навроде видения, — легко соврала Агле. — Ты же меня крыжакам не выдашь?

— Ни за что!

Майку саму трясло. Медовые косы прыгали, бросая солнечные зайчики по худым плечам. От Майки пахло потом и зеленью. Агле чихнула.

— Агле, родненькая! Солнышко! А можно мне его самой увидеть? А если ты напутала чего?

— Я?!

Майка сложила ладошки:

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!..

— Домой сейчас пойдешь, — ведьма встала и тяжело глянула на долговязую сверху вниз. — Заметили, что тебя нет — хучь плачь, хучь на коленях ползай, но чтоб завтра была у меня. Я ветки заломаю, чтоб ты не заблудилась по дороге. Не говори никому!

Майка закивала с приоткрытым ртом.

Глаза Агле сверкнули. Пожалуй, все выйдет еще проще, чем казалось. И в воду лезть не придется.

— И еще при тебе должна быть его вещь.

И видя, как вытягивается Майкино лицо, заторопилась:

— Ну, не обязательно его. Хоть бы та, которую он трогал.

— Рубашку Неля, что на мне была, в печку бросили. А чего трогал…

Майка глубоко задумалась, запустив пальцы в волосы.

Ведьма ее не торопила. Размышляла, как бы смягчить условия, если ничего путного дурехе в голову не придет.

Лицо Майки вдруг просияло. И опять погасло.

— Не даст.

— Кто… чего не даст?

— Человек один. У Неля кольцо его было.

Майка резко замолчала, и ведьма не стала давить: придет время — сама все выложит. Вернулась к вопросу о вещи, подначила:

— А ты обхитри его! Тебе же не насовсем нужно.

— А как?

— Больно я знаю, как, — ведьма потянулась, зажмурившись, глядя на плывущие между ресницами радужные круги. — Если у тебя голова на плечах, а не пустой горшок — думай.

Высвистали Масю, пошли к дороге.

Майка так глубоко задумалась, что несколько раз умудрилась застрять в валежнике и шлепнулась, перебираясь через обомшелое бревно. Агле пришлось ее ловить и поддерживать, чтобы что-нибудь себе не сломала.

— А если я гадалкой буду? — долговязая радостно взметнула косами. — Ну, про любовь-морковь, «яхонтовый, брильянтовый, позолоти ручку, всю правду скажу»?

— На судьбу, но которые врут?

Агле кивнула.

А девчонку уже несло. Похоже, имелся немалый опыт.

— Тут надо или про любовь, или, наоборот, про какие-либо ужасы: порчу, сглаз и венец безбрачия.

— Лучше про любовь. Ты же не напугать его хочешь! А что такое венец безбрачия?

— Одежки я раздобуду, — вещала Майка, не обращая внимания на вопрос. — По какой дороге ездит — знаю. А вот…

Она обернула к ведьме круглые испуганные глаза:

— Агле! Котик, солнышко! Побудь рядом, когда я гадать ему стану. Мне тогда не так боязно будет.

— Он что, тебя съест?

— Не съест. Он хороший. Стесняюсь я, — Майка закусила кончик косы и опять умоляюще сложила ладони.

— Он меня заметит, — кашлянула ведьма.

— А ты на дерево залезь.

— Вот еще… По деревьям лазить, — пробурчала Агле, почти сдаваясь. Да и любопытно было взглянуть на незнакомца. Будет что Гражине докладывать. — А если все равно заметит? Или собаки учуют?

— Он не берет собак. И охрану не берет. Отец уже сколько ему пенял! И не переспорил, — Майка важно придержала пальчиками подбородок. — Тебя не догонит конно в лесу. А пешком не побежит. Он сперва был раненый, а потом попал под грозу и простудился к тому. Он слабый.

Агле фыркнула ежихой, пытаясь переварить обрушившийся на

— Ну как же слабый, когда верхом ездиет?

— Слабый. Но упрямый.

У Майки все же вышло Агле уломать, и на следующий день часом позже полудня ведьма лезла на дуб в условленном месте — по дороге из замка Ауле к морю. Дуб был очень похож на тот, с висельником: плотный, раскидистый, с морщинистой корой. И Агле, заткнув подол за пояс, светя голыми ногами, вскарабкалась по наростам, как по ступенькам, и заняла место в невысокой развилке толстых сучьев. Свежая листва и переплетение веток скрывали ее от чужих глаз. А сама ведьма, раздвинув ветки, могла видеть пустую дорогу в обе стороны и колючие башенные крыши над лесом вдалеке.

Майка пряталась в кустах напротив.

К делу маскировки отнеслась долговязая серьезно. Увидев ее, ведьма едва не скончалась от хохота.

Натянула на себя Майка три просторные пестрые юбки разом, подвязав веревкой, чтоб не упали. Напялила растянутую, вымазанную сажей кофту, которой, должно быть, протирали печку изнутри поварята. На грудь под кофту запихала две подушечки. Голову до бровей замотала рваным платком. Глаза намазюкала. Ну и щеки вымазала сажей пополам с румянами. Чучело. Сама испугалась бы, если б увидела.

И только на ногах, боясь сучков и случайных колючек, оставила долговязая собственные сапоги. Все равно под длинными юбками их не видно.

Юбки эти, похоже, Майке здорово мешали: путались в коленях и успели нацеплять колючки и грязь. Девица сердито поддергивала их и сквозь зубы ругалась, ерзая так, что тряслись ветки.

Масю она в этот раз с собой не взяла.

Всадника Агле с дерева углядела прежде, чем услыхала стук копыт, заглушаемый подлеском. Ехал он один, шагом, никуда не торопясь, на соловом солнечном коне, иногда задевая ветки, и лещина над тропой качала пышными листьями.

Всадник вовсе не казался слабым. Держался прямо, словно окутанный плащом спокойной уверенности. А когда подъехал ближе, Агле едва не слетела с дерева.

Чтобы тотчас плыть через озеро и оставлять бусики в сухом выворотне.

Это был ар Юрген князь Вакарас, что сбежал с казни, оборотившись в ужа. И кого по приказу не поверившей в его смерть сестры вторую неделю тайно, остервенело и безнадежно искали по Састине и окрестностям крыжаки, все сильней расширяя круги.

Если Агле преподнесет хозяйке такой дар... Да Гражина ей не то что волосы вернет. Еще и приплатит сверху! «Или убьет, когда ты перестанешь быть нужной», — произнес внутри трезвый голос.

Променять жизнь Юргена на свою свободу? Щеки сделались горячими от стыда.

Нет, она не станет торопиться. Этот человек на покойного князя вовсе и не похож. Агле того сверху на площади тогда толком не разглядела! А Гражина ведьме не простит, если та зря ее потревожит.

А сходство поражало. Брат был чуть старше Гражины, но казался юным. Цвет волос, глаза, даже движение, которым он откидывал ореховые волосы — все у них было одинаковым. И при этом от него исходило то, чего не было у Гражины: спокойная доброта.

Вот и на нищенку, сиганувшую из кустов, Юрген плеть не поднял. Только твердой рукой удержал шарахнувшегося коня.

«Да что ж она творит?! — с внезапной злобой подумала Агле о Майке. — Она ж не убивать его собралась!»

Князь поправил пистолет за расшитым поясом. Глаза цвета весенних листьев улыбались из-под ровных бровей. Потом лицо дернулось, скривилось, и он зашелся в громком хохоте, прижимая руки к груди.

— И кто ты, чудо лесное?

Правда, дед Роман вместо «чуда» в отношении тупых сельчан использовал совсем другое словцо, припомнилось Агле. Но в чужие уста его не вложишь.

Майка обиженно зыркнула наверх, точно ведьма думала слишком громко. Опустила очи долу и затараторила:

— Протяни руку, мил человек, погадаю, всю правду скажу... Что было, что будет, чем сердце успокоится.

Не слезая с коня, князь подал долговязой руку с кольцом. Майка затрепетала, должно быть, увидев вожделенную вещь у себя под носом.

Но еще сильней затрепетала Агле на дереве, представляя, как рука князя: тяжелая, теплая — касается ее собственной нагой кожи.

— Ну, и что же ты молчишь? — усмехался князь.

Долговязая облизала губы. Зеленые глаза Юргена смотрели на нее с легкой насмешкой, щурились, очень яркие на смуглом лице.

— Любят тебя…

Агле заметила, как рука князя дрогнула.

— Откуда ты…

— Позолоти ручку… всю правду скажу… — заголосила Майка. — Позади тьма, впереди свет… И дева, что спасет…

Юрген достал кошелек.

— Не-а, — ряженая отступила, мотая головой: — Денег не возьму. Это вот дай!

Кольцо с его пальца ответило веселым лиловым зайчиком.

Конский бок неожиданно оказался у Майки перед носом, крепкая рука перехватила запястье. Долговязая жалко пискнула.

А Агле забыла, как дышать.

Происходило то, о чем ей говорил дед Роман. То, что уже случилось там, в Састине, на площади. Но Агле лишь смутно чувствовала, не осознавая. В жизни каждой девушки наступает время, когда неясное томление, смутные сны обретают плоть. Это не на Майку — на нее сейчас смотрел Юрген глазами цвета юной листвы так, что у ведьмы теснило в груди и дрожали и подгибались колени. Это не по Майкиной — по ее руке скользила к локтю крепкая ладонь.

«Я добьюсь тебя, — шепнула Агле. — Все равно Майка любит другого».

— Кто тебя подучил?

— Ни…кто.

— Не ври мне.

— Никто! — Майка готова была скорей умереть, чем выдать подружку. — Я сама… я всю правду… И про любовь. Все!

Она ткнулась щекой князю в колено и непритворно заплакала.

Лицо Юргена побледнело. Рывком он содрал кольцо с неровно вспыхивающим аметистом, надел Майке на палец.

— Мне ненадолго. Я верну!

— Не надо.

Агле подумала, князь завалит долговязую прямо здесь, у нее на глазах. Станет мять грудь, полезет под юбки, жестко раздвинет бедра коленями, а губы — языком. И не представляла, что тогда станет делать.

Но Юрген только стиснул кулак.

— Уйди. Скажи отцу — зашлю сватов.

И погнал коня галопом, оставив ревущую Майку стоять на дороге.

Глава 6

1492 год, июнь. Окрестности Ауле и замок

— Ну, ты чего?

— Ничего. Я другого люблю!

— Может, обойдется еще.

— Не обойдется.

— Хватит!

Агле силком нагнула подружку к луже и стала плескать водой в зареванное лицо.

— Сейчас

— Ой я не смогу есть, — проныла Майка. — Стошнит.

— Ты брюхатая, что ли, чтобы тебе тошнило?

Долговязая бросила в ведьму шишкой: точно успокоилась.

— Руками-то не маши! Вещицу не потеряла? — Агле сунула ей лоскуток. — На, руку обмотай.

Заодно рассмотрела кольцо князя Вакараса вблизи: тяжелое, из темного серебра, с винным жуковиньем [1], утопленным в вычурные завитки. От кольца так и шибало властью. Это оно помогло Юргену тогда превратиться в ужа, выскользнуть из кандалов, спастись. Гражина назвала его "кольцом Магистра", помянула, что его Нель у Ингевора украл... Эх, пробудь они рядом подольше, Агле бы точно в этом деле разобралась. Подглядывая да подслушивая, когда на тебя обращают внимания, ровно как на собаку, можно выведать многое...

Не свезло пока.

Ведьма пожала плечами. Подождала, пока Майка замотает руку тряпкой, пряча острый лиловый лучик. Помогла завязать и для надежности затянула зубами узелок.

— Пошли.

Стыдясь прошлой минутной слабости, Агле даже не подумала, что может выменять свободу и на это кольцо. Да и одно потянуло бы другое. И Гражина непременно выбила бы из холопки, у кого та его взяла. Не Агле дарено, не с ней пусть и остается...

К каше девушки едва притронулись, посуду мыть не стали: Юрген обеих выбил из колеи, свернул мысли не туда.

— А если бы он меня поцеловал? Пришлось бы Нелю признаваться. Ой, стыдно было бы!

Майка выдернула платок из куста ежевики и попыталась приладить на голову. Пришлепнула на щеке комара, размазав грязь.

Агле подумала, что если б князь Майку поцеловал, она бы ее сама убила. Не пришлось бы Береша ждать. И еще подумала, что судьба очень ее невзлюбила, раз все время заставляет лезть в воду или тереться рядом. Озеро уже виднелось между кустами ольхи и осины, золотыми чешуйками солнца стреляло в глаза.

По-старушечьи ворча, ведьма выпихнула подружку на берег. Пригладила ей лохмы:

— Раздевайся!

Майка, присев, разулась и пощупала воду пальцем ноги.

— Уй, холодная!

— Не сочиняй.

— У меня купальника нет.

Агле представился помощник конюха, который купает лошадей, чистит и расчесывает им хвосты и гривы. Неужто и к графским дочерям кто-то такой приставлен?

— Обойдешься без прислуги. Так лезешь или нет?!

Майка стала обреченно раздеваться. Агле зашла слева, чтобы не проглядеть клеймо у нее на руке.

Клеймо было. Правда, здорово вытравленное и затертое, похожее на крупную родинку. Ведьма удовлетворенно вздохнула. Отобрала у долговязой тряпицу с руки.

— Войди по колено. Присядь. Кольцо в воду опусти. И думай о женихе.

— Он не жених!

Ветер прошелестел кустами. Взлохматил озерную воду. Вдали заорали женихающиеся лягушки. Агле сделалось так смешно, что захотелось шлепнуть себя по бедрам и расхохотаться.

— Я в сорочке останусь, — предупредила Майка.

— Да пожалуйста!

Ведьма присела под ракитовый куст, глядя, как рыжая, задрав подол едва ли не выше колен, на цыпочках заходит в воду. И, поскользнувшись, шлепается на четвереньки.

— Тут ил! Фу!

— Зайди глубже.

— И долго смотреть?

— Пока не увидишь.

Майка наконец-то приладилась и замолчала. Солнце припекало, Агле прикрыла глаза, погружаясь в сладкую дрему. И очнулась от отчаянного визга.

Майка, расплескивая воду, рвалась на берег. Оскальзывалась на иле, падала, поднимая буруны, и отчаянно визжала. Ведьма, забыв страх перед водой, кинулась к ней. Тоже поскользнулась, свалилась. И на четвереньках, царапая колени, не пробуя вставать, выволокла подружку на берег. И тут же зашлась от хохота: на белой Майкиной сорочке, пробив лен и вцепившись клешнями в ягодицы, висел зеленый обомшелый рак.

— Порыбачила!

— Не смейся, дура! Мне больно!

«Дуру» Агле простила, отцепила рака и, присев на корточки, поднесла Майке к носу:

— Смотри, какой красавец! Провожу тебя — и сварю его на ужин.

— Выпусти! Ой, как щиплет! — Майка потянулась рукой к больному месту.

— Куда?! — ведьма с размаху зашвырнула рака в воду. — Не трогай, я сама посмотрю.

Долговязая шмякнулась на землю животом:

— Нет!

— Было бы что прятать! — Агле решительно задрала на ней мокрую сорочку с расплывающимся блеклым кровавым пятном. Алые лунки от клешней затягивались на глазах, покрываясь розовой кожицей.

— Ой, уже не болит, — радостно известила Майка.

— Это не я, — Агле озадаченно почесала затылок.

— Ну, тогда я снова полезу, — долговязая встала на ноги.

— А рака не боишься?

— Я разденусь, — Майка с трудом выпуталась из мокрой сорочки, кинув ее на куст.

— Кольцо не посеяла? — озабоченно поинтересовалась ведьма.

— Да оно не снимается! — Майка изо всей силы потрясла рукой, доказывая свою правоту.

— Ну, потом с мылом попробуешь или шелковинкой палец обвязать.

Агле задумчиво потерла нос: перстень делан был на крепкие мужские пальцы, а не спадает с девичьего? Интересно, что за чары он в себе несет?

— Ага, — девчонка ступила в озеро намного решительней, чем в первый раз, присела, опустила в воду руку с кольцом и замерла, пялясь туда и шевеля губами.

Агле вздохнула и увалилась под куст, твердо зная, что долговязая ничего не увидит. И пробудилась, как от толчка. Подружки не было.

Ведьма вскочила на ноги. Майка плавала по воде спиной вверх, голова и руки-ноги ушли под воду. На куда более темной, чем у Агле, коже был виден каждый волосок. Ведьма кинулась к ней. Оскальзываясь, потащила за косы на берег. Перевалила через согнутое колено, вытянув до половины, и стала давить на спину, чтобы Майка отрыгнула воду. Та вышла вместе с илом. Агле плюхнула Майку на спину и лоскутом тщательно обтерла от ила рот изнутри. Потом, зажав пальцами нос и оттянув язык, стала глубоко выдыхать в Майкин рот, крепко прижавшись губами.

«Дыши! Ну, дыши же!»

Майка вдохнула, вяло высвободилась и раскашлялась, отводя налипшие волосы.

— Ты чего?! Спятила?

— Ты тонула!

— Это Нель тонул! — долговязая передернула голыми плечами, согнав комара. — Ой, Агле…Там так темно. Холодно. Он спускался вниз, а потом вбок.

Ведьма потрясла подружку за холодные плечи. Выкопала в иле и сунула в рот корешок:

— Жуй!

— Гадость!

— Разрыв-трава. Жуй, кому сказано!

Ведьма была разом готова и расцеловать, и убить Майку. Утони та у нее на глазах — что было бы! Гражина и граф Витольд растерзали бы друг друга, решая, кому Агле убить первым.

Майка жевала и ревела. Трясла

— Не хочу, не хочу его, если такие гадости показывает!

Агле шлепнула ее по щеке:

— Уймись! Нель твой пузыри пускал? Бултыхался? Сучил ногами-руками?

— Не… нет.

Майка заморгала.

— Что ты меня бьешь все время?!

— А что ты рыдаешь без причины? Не было этого — не тонул вовсе. На, вытрись, — и кинула Майке ее же сорочку, успевшую просохнуть на ветру.

Княжны на сегодня с нее было довольно.

Преодолевая жалкое сопротивление, ведьма упихнула Майку в ее одежки и вывела к дороге, откуда виднелись замковые крыши и где девчонка уж точно заблудиться не могла.

Легла Агле рано и проснулась от громкого стука около полуночи. В щель двери разглядела Майку в мужском костюме. В ее руке дрожал и раскачивался зажженный фонарь. У ног рыжей, свесив уши, сидела Мася, и светлая шерсть под фонарем казалась пепельной.

— Агле, открой! Это я! Пожалуйста!!!

— С ума сошла?! — ведьма, накинув платок, выскочила наружу. — Как ты сюда попала?

— Мася привела. Агле, помоги! Дома никого, ни отца… никого. Уехали они. Четыре дня уже как. А он умирает!

— Да кто он? Толком говори!

А дедова сила, закрутившись под грудью, ледяной водой побежала в ноги.

— Юрген…

Не "князь Вакарас", не даже "ар". Просто по имени. Вот так? Колючая ревность полоснула сердце.

— Рана открылась. И жар, — Майка вытерла глаза.

— Погоди.

Агле метнулась в избу и стала складывать в короб необходимое. Травы она находила по запаху, вовсе не нуждаясь в фонаре. Обмотала платком спину, закинула короб на плечо, приперла палкой снаружи двери.

— Идем.

Первой стелилась между деревьями Мася, следом бежала Агле. Последней телепалась Майка с фонарем. Она задыхалась, да еще хуже прочих видела тропу. Ведьма отобрала у нее и задула фонарь.

— Держись за меня.

Рука Майки была скользкой, холодной и мокрой. Долговязая спотыкалась и едва не упала, но вовремя вцепилась в ветки.

Наконец впереди образовался просвет. У тропы, привязанные к кустам, сопели лошади. Фыркали, перебирали тонкими ногами, хвостами отгоняли насекомых.

— Ты верхом ездить умеешь?

Точно так же спрашивала у Агле Гражина. Воспоминание неприятно кольнуло, бросив еще один черный камешек на Майкины весы. А другой стороны… ведьма и знать не знала, как попасть в замок, а тут счастье само прет. Она махом взлетела в седло. Стиснула колени, посылая коня в галоп.

…Шатровые, высокие крыши Ауле были залиты лунным светом. Четко выделялись на фоне неба обрамления водостоков, печные трубы, каменные украшения, парапеты. Чтобы разглядеть замок толком, приходилось закидывать голову, отчего болела шея.

Мост был опущен, но к нему девушки не свернули. Объехали замок посолонь до перекинутого через ров бревна, где топталась, белея платьем в темноте, чернокосая полная служанка. Переняла коней, помогая спешиться. Собачонка кинулась облизывать ей руки.

— Агле, это Наталья. Наталья, это Агле.

— Где ж вас носило-то столько? Князь вовсе плох. Никол по нему отходную читает. А все призрак этот! На, я вас потом догоню, — она сунула Майке ключи, свистнула Масе и вместе с ней повела коней к мосту.

В другой раз Агле бы боялась, а в этот, подняв юбку, в три шага одолела бревнышко. Майка пыхтела за спиной.

— Какой призрак? — пока княжна отпирала утопленную в стене калитку, спросила ведьма.

— Никакой! Служанки, шушукаются, вроде как он невесту застрелил по ошибке, и она его на тот свет утащить хочет. Плетут непонятно что, а Николу я голову оторву!

Девушки нырнули в калитку, заперли ее изнутри и, избегая пятен света, перебежали замковый двор. Майка заметно прихрамывала.

— Седлом бедра натерла?

— Ага.

— После гляну.

— Не надо! — выкрикнула долговязая.

У двери она схватила со стола подсвечник с горящими свечками и побежала первой, освещая дорогу. Торопясь следом, Агле едва успевала разглядеть замковое убранство: изящную мебель, резьбу и гобелены, потолочные росписи, словно сны, пролетающие над головой. Высоко — до треска в юбке — поднимала колени на неровных винтовых лестницах, сгибала голову в низких арочных дверях.

А Майка аж подпрыгивала от нетерпения, не давая передохнуть ни себе, ни подружке.

И закусив кончик косы, рывком открыла двери в покои князя Вакараса.

Там плавал кровавый полусвет и слышались тяжелое дыхание лежащего в постели человека и бормотание мальчика, читающего книгу, раскрытую на аналое. И аналой, и мальчик были по кругу обведены меловой чертой.

— Я тебя убью! — проорала Майка. Белоголовый Никол подпрыгнул. Аналой вместе с книгой грохнулся. Агле ступней придавила упавшую свечу.

— Катись отсюда! И шмотки свои забери!

— Стой! — рявкнула ведьма. И Майка, и паренек застыли. — Вот что, Никол. Тащи мне таз, вару кувшин, тонкого льна и свечей побольше. Расселся тут в темноте, как сыч! Будто пчелы не медоносят у вас... Кстати, да, меду прихвати. И еще котелков полудюжину мелких, и по деревянной ложке к каждому…

Никол смерил ведьму презрительным взглядом. Майка топнула ногой:

— Оглох?!

Белоголовый растворился за дверью. Княжна выкинула аналой с книгой вслед за ним. Агле раздернула на окне тяжелые занавески. Распахнула створку, впуская пахнущий влагой и листьями воздух.

Пока девушки плутали по замковым коридорам, натянуло дождь. Стеклянные шарики в свинцовых переплетах рам подрагивали от ветра, в тучах урчал гром. Ведьма поставила створку на крюк и вернулась к постели. Опершись на приступку, бесцеремонно уселась.

— Свечи ближе. Ты крови боишься?

Майка замотала головой.

— Помогай тогда.

В четыре руки девушки растеребили пропитанный кровью бинт на боку у князя. Агле осмотрела, обнюхала и ощупала разошедшийся рубец. Княжна охнула:

— Ты руки не помыла!

— А где помыть-то?

Долговязая схватила пустой кувшин для умывания и исчезла. А ведьма задумалась, не находя ничего, что могло бы привести к долгому обмороку и лихорадке. Серебро так просто бы заставило рану оборотня гнить, а тут ничего похожего нет!

Агле платком вытерла князю лицо, пару капель отвара из горшочка выжала на губы. И загляделась, положив подбородок на подставленное колено.

Было в Юргене что-то от дикой конской стати. Мышцы, бугрящиеся под кожей? Стиснутая в кулак рука? Разлет к вискам широких бровей? Такой поднимет, как пушинку, и унесет — к пламени папоротника в лесных недрах, к звездам ли? Его ничуть не портили шрамы и легкая щетина, золотящаяся на щеках и подбородке… Агле стиснула

Это мятежный брат Гражины, и та сделает все, чтобы его заполучить. Тридцать серебряных долгей, усмехаясь, за него посулила любому, кто найдет. Шутки лесная ведьма не поняла. Только поклялась себе, что никому Юргена не отдаст. Ни смерти, ни сестре-святоше. Даже если князь, увидев Агле впервые, в другой раз не взглянет.

— Не отдам! — сжала кулаки она.

В углу, где в измятых драпировках роилась тьма, не то застонали, не то рассмеялись.

Агле запустила на звук подушкой, встряхнув гобелены, и громко расчихалась от поднявшейся пыли. Дернулись огоньки свечей. И на какой-то миг показалось, что она видит среди драпировок женщину — молодую, в нездешнем платье и с распущенными волосами. Вот же повадилась, тварь!

Надо после проверить, призрак там или живой, сбежавший после на потайную лестницу. Или просто картинка на гобелене, оживленная воображением.

— Выходи! Патлы выдерну!..

Никто не вышел.

Лишь из-за двери раздались грохот оброненной посуды и удрученный вой:

— Ухо, мое ухо!

Похоже, Майка княжеской ручкой вразумляла нерадивого слугу.

Никол вваливался задом, волоча по полу мешок с котелками и ложками. Майка наступала на него в обнимку с кувшином, завернутым в полотенце, и шипела, чтобы не смел греметь.

Агле натянула на Юргена одеяло. И слезла с кровати.

— Слушай, ты! Когда ты книгу тут читал — в том углу кого-либо видел?

— Отвечай! — прикрикнула княжна.

Никол опустил мешок и вытер трудовой пот со лба. Покосился на Майку, поскреб распухшее ухо:

— Ну, была девка, вроде. Стена сквозь нее просвечивала. Тут платье широко, тут узко, — он поддел ладонями воображаемую грудь. — А потом из нее другая проглянула. В мехах, рукава до полу. А из рук янтари падают.

— И ты не испугался?

— А мне чего, — фыркнул Никол. — Через круг призрак не достанет.

— Больше сказки рассказывай, — буркнула Майка. — Пошел за остальным!

Мальчишка ускакал.

— Тут нет двери потайной? Или голосника? — спросила Агле, разбирая сумку.

— Чего-о? А... дырки в стене или вмурованного кувшина — чтоб из других комнат разговоры слушать? — Майка сунула в травы нос и чихнула, как котенок. — У папы спросить надо. Да врет Никол все! Впечатлить хочет. Остался бы он тут один на один с привидением... Как же! А это мыло.

Майка с гордостью поднесла к носу подружки зеленоватое месиво в круглой золотой коробке.

— Ну, хорошо, на руки слей.

Агле ополоснула с мылом ладони и вытерла о платье.

— Теперь так. В этих вот котелках будут настои. Счас кипятком зальем и забудем. А за отварами следить надо.

Она измерила свечку пальцами, обвязала суровой ниткой посередине:

— Как досюда догорит — снимай с огня.

— А по часам это сколько? — Майка потянула из-за ворота золотое, усыпанное каменьями яичко на цепочке.

Ведьма облизнулась. Заглянула под крышечку, любуясь стрелками и рубинами вдоль часового круга. Так и хотелось сунуть часы за пазуху и сбежать. Это ж какое богатство!

— Отец подарил? По этим не понимаю, мелкие больно.

Вернула часики княжне.

— Следи за котелками.

И принялась зажигать свечи.

[1] Жуковинье, жуковина — старинное название камня в кольце или перстня вообще.

Глава 7

1492 год, июнь. Замок Ауле

Юргену за это время стало как будто легче. Дышал он ровнее, но в сознание не приходил. Агле подумала, оно и к лучшему. Рассекла рану глубже и промыла настоем крапивы и серпорезника.

— Аглюшка! Кипит! Снимать уже?

— Сама смотри, — ведьма послюнила кончик нитки и сунула в игольное ушко. Поводила иглой над пламенем. Тронула подушечкой пальца, остыла ли. И воткнула в живую плоть.

— ..Три девицы

под дубом сидели,

Шелка вышивали,

кровь унимали... — вели речитатив голоса, подсказывая ведьме наговор.

Стежок. Узел. Стежок. Вот бы князь глаза открыл. Нет. После.

— Сняла котелки? Пот ему вытри.

Майка подскочила. Ведьма успела пожалеть о своей просьбе, но не прогонять же долговязую теперь.

— Ты… — она уставилась на красную полосу иглы, — его любишь?

Слова вырвались сами собой. Майка уронила полотенце:

— Ой… Я не знаю. А надо?

Она села у князя в головах. Задумчиво потеребила кончик косы, по привычке сунула в рот.

— Я… он… Я всегда мечтала о таком отце! — выпалила она. — Чтобы понимал, и слезы вытер, и подарки дарил. Нель — тут другое. Когда внутри горячо. И ноги подгибаются.

— А Вит… граф Ауле?

Майка пожала плечами:

— Я же говорила уже. Он меня любит, по-своему. Только не знает, что со мной делать. Вот как фарфоровую куклу: на полочку ставят, метелочкой обметают, а поиграть — нельзя.

Агле завернула иглу с остатками нитки в тряпицу, затолкала в короб с травами.

— Сейчас медом смажем, чтоб не гноилось, — потянулась за горшочком. — И чередой с малиной и шалфеем станем поить.

Она прикоснулась ко лбу Юргена губами:

— Вроде не так горит.

Майка фыркнула:

— Пф-ф!.. Я думала — ты ведьма! Руками поводишь вот так, — она словно разгладила что-то ладонями, — и даже шрама не оста...

Хмыканье вновь раздалось из пустого угла. Княжна, пискнув, скатилась с кровати. Нырнула в балдахин — и расчихалась. Половина свечей погасла, задутая сквозняком. И показалась тень.

Все-таки призрак. Химера, шепнули голоса из гримуара. Худшее, что можно себе представить.

Значит, Юрген очень силен, если до сих пор жив.

Клубок сляпанных воедино прозрачных тел дергался и дрожал. Высовывались то рука с летящими в стороны янтарями, то текучие вороные волосы, тут же переходящие в косы-баранки, скрученные на висках и куда более светлые, чем прежде. И зло сверкали на Агле четыре глаза.

Та припомнила науку деда.

— Убирайся! Я тебя не боюсь!

— А его? — крутящийся призрак выплюнул одну из фигур. И та тонким пальцем указала на князя. — Я ведь тоже ему верила. А у магистра ни совести, ни чести — только Бог, Бог, Бог!..

Незнакомка закрыла лицо руками, по полированным ногтям бежали отражения свечного огня. Подол колыхнулся, и под туфельками странной гостьи показались письма — распечатанные, надорванные, кое-где забрызганные бурым.

Майка отважно и глупо схватила одно:

— Сейчас…

В маленьком городишке

Зреют алые вишни…

В маленьком городишке

Странное происходит:

Любят, как ненавидят,

Любят, как перед…

Тут… размазалось… Это... кровь?!

И вознамерилась бросить.

— Даже если он не знал! И убили меня не по его приказу… Все равно он мой!

Второй призрак возник рядом с первым, высокая статная женщина в узком платье с длинными рукавами и головным убором-«корабликом».

— Не смей! Кричать! На мою дочь!

Майка заорала, загородившись руками. Кольцо, подаренное Юргеном, метнуло лиловый зайчик, осветив черное пятно с обугленными краями на груди одной и такое же черное с запекшейся кровью на животе второй — и призраки сгинули. Испарились. Исчезли.

Майка с Агле обнялись, все еще дрожа и клацая зубами. За окном рокотал отдаляющийся гром.

— Ты вот что, — откашлялась ведьма. — Ты, пожалуй, иди. Я сама тут побуду. Я тебя на рассвете разбужу.

— А тебе одной страшно не будет? — Майка вскочила. Ее зрачки влажно сверкали в полутьме. Похоже, долговязая была ужасно рада, что ее отсылают.

— Не будет, — Агле вздохнула. — Я в лесу одна — и не боюсь. А тут же целый замок, люди вокруг...

Княжна фыркнула:

— Люди! Мы в своем конце, они в своем. Одуреть можно, пока дозовешься. Ну, я пойду?

Ведьма склонилась над отварами, помешивая. Разворошила под котелками угольки. Всей спиной показывая, насколько занята и не склонна к разговорам.

Хлопнули двери.

Агле подскочила и набросила засов.

— И я не одна!

Не одна...

Голоса из дедова гримуара зашептали, засуетились, подсказывая, что следует сделать, чтобы химера не вернулась.

Агле встала у приоткрытого окна.

Гром уже не просто ворчал в тучах, как сытый кот, он рокотал во всю мощь. Ливень шлепал по мостовой внутреннего двора, ревел в водостоках. Где-то далеко за сторожевой башней-маяком, почему-то прозванной Ужиной, колотилось в утес штормовое пенистое море. Заставляло и маяк, и замок Ауле содрогаться до основания.

В далеком городке сейчас горожане проверяли запоры на дверях и окнах с частым переплетом, осеняя себя знаком "тау", подкладывали под длинные щели кто особые подушечки, кто свернутую мешковину... Ворочались в выстывших постелях, слушая, как грохочет прямо над крышами гром, глядя, как молнии раскалывают небо, целясь в железные церковные и замковые шпили.

Агле ступила вперед на шажок, поджала свободную ногу. Лицо приняло на себя влажный шлепок дождя. Ведьма потянула рубаху сперва с левого плеча, после с правого. У нее не было нижней сорочки, и груди сразу клюнули сосками разодранную молнией темноту.

Обычно ведьма не ходила на деревенские плясы, дичилась. А тут — тело двигалось само.

Рубаха сползла, спутав стан. Агле содрала ее и отбросила. Бесшумно переступая босыми ступнями, вернулась к постели. Вскарабкалась, уселась на край и стала тереть одну ногу о другую, чтобы согрелись.

Оттянула в изножье и медленно складывала одеяло, боясь и жаждая того, что сейчас предстоит.

Князь спал. Его тело все еще было слишком горячим. Агле хотела, было, слезть, чтобы дать ему сбивающий жар настой, но голоса вцепились псами, требуя не медлить больше.

Агле уселась на Юргена верхом, раскинув юбки и стараясь не тревожить его рану. В обычных условиях все могло бы закончиться для раненого скверно, но голоса в голове твердили, что ведьма все делает правильно. Подсказывали, когда она была не уверена.

Утешали, что она не насилует мертвеца. И рано или поздно его плоть ответит. Просто не надо сейчас жалеть ни любви, ни силы. И не думать, что Юрген любит другую.

Бедрами, горячими, белыми, она обхватила его бедра и стала раскачиваться вверх и вниз, словно задавая ритм вялому лепестку обвисшей плоти, щекоча его лоном, наполняя силой.

Пот служил смазкой, чтобы бедра скользили по бедрам. Ритм успокаивал.

Вот так же она ерзала на крупе коня Гражины, когда ехала позади нее, хватаясь за плащ крыжачки, чтоб не упасть.

Так да не так.

Бедра Юргена были холодны, Агле — горячи. Натертое лоно болело. Но постепенно ее жар передавался ему. Но и в Агле не угасал, внутри стало тепло, наружу потекло влажное.

— Пора, — сказали голоса.

Она, откинув юбки, взяла ленивый лепесток и стала тереть, выкручивать ладонями, наполняя кровью, вынуждая разбухать, тянуться вверх. Припала, не выпуская из рук, но облизывая языком бутон, нащупывая прорез в нежной плоти. Лепесток затвердел. А Агле трогала и перебирала пальцами мошонку Юргена.

А после сдвинулась вперед и насадила себя на уд, как янтарину на булавку, плотнее, плотнее... Она осаживалась ниже, уд — глубже, и делался плотнее, раздвигая лепестки лона, пока не врезался в плеву.

И тогда Агле подскочила несколько раз, взвыла от боли, почувствовав, как плева рвется. И сама боль была сладка и желанна.

Юрген лежал без памяти. И ведьма была вольна делать с ним что хочет. Но то было не насилие, а исцеление.

Девичья кровь пролилась на него, делая липкими обоих.

И тогда Агле поняла, что наполнился жизнью не только тугой лепесток.

— Майка, Маюшка... — выдохнул Юрген, опрокидывая Агле на липкую постель под себя, упираясь локтями и коленями, и двигаясь в извечном ритме вверх-вниз, вперед-назад и по кругу.

Агле кричала. Она не понимала уже, от чего кричит? От боли? От счастья? От того, что Юрген принимал ее за другую!

Постель ходила ходуном, а Агле приподнимала бедра и давила на плечи Юргена ногами, чтобы сладкая боль не прекращалась.

Движения были, как волна: вот она тяжко кидается на берег, выбивая камешки и янтари, вот откатывает, и кажется, что от тоски и истомы нечем дышать. И опять приходит волна. Они кричали, и крики невозможно было один от другого отделить.

Юрген упал и тяжело заснул. Агле полежала еще в поту и истоме. Зажгла свечу и заглянула под повязку на его боку. Там от раны остался только яркий розовый шрам.

Она натянула на них двоих одеяло и прикорнула растрепанной головой у князя на груди, позволяя себе наконец скатиться в темное короткое беспамятство.

Ведьма проснулась от того, что солнечный луч, проникнув в окно, тепло гладил ее по щеке и колол глаза. Под спиной было мокро. Из Агле текло, юбки и вся постель были в крови. Из ямки в матрасе можно было зачерпнуть, как из лужицы. А вот-вот могла прибежать Майка или нагрянуть слуги.

Агле заметалась. Сгребла какие-то тряпки, старые бинты, пристроила между бедрами. Натянула и заправила в юбки отсыревшую рубаху, что так и валялась у окна. Пригладила и платком обмотала волосы.

Если быстро бежать по темным замковым переходам, может, никто и не заметит ни обширных пятен на юбке, ни ошалелых

Или глаза отвести? Одному-двум, пожалуй, получится.

Она стала распахивать шкафы и сундуки и с грохотом выдвигать комодные ящики в поисках чистого постельного белья. Грязное унесет с собой. Простирнет или обмотает им камень и где-нибудь бросит в воду: в замковый ров или озеро. Опростала короб. И опять полезла на постель.

Толкая, повернула набок тяжелого, сонного князя. Скрутила испачканную простыню, подсунула свежую. Обошла кровать. И снова пихала и толкала, помогая рукам коленом. Юрген стонал, ворчал, но не просыпался.

Агле аж засмеялась, сдувая выпавшие из-под платка, лезущие в глаза волосы. Мужчина был таким беспомощным. Таким желанным! Девушке хотелось шершавой ладонью очертить его небритую щеку, шею, крутое плечо. Спуститься от груди к бедру и крепким ягодицам...

А потом обратно кверху — уже губами пить каждую частичку его тела.

"Жизнь сказала: "Свет этот — мой!"

Агле едва стерпела, впившись зубами в губы и ногтями в ладони. Затолкала в короб измаранные кровью простыни. Забросила его на плечо и налегла на тяжелую дверь. Слева по тускло освещенному проходу бежала Майка.

Агле едва подумала, что вовсе забыла ее разбудить (да и спросить, где та ночует), как кто-то из темноты за дверью резко дернул короб на себя, а свободной рукой отвесил ведьме оплеуху, от которой она упала.

— Ах ты зараза! Воровка! — сипел неизвестный. С полу да в поутьме он виделся смутно: словно наседал на Агле, бил дверцами по-петушиному резной широкий буфет. Все плавало в красноте. С трудом. откашливаясь, смогла она разглядеть рант сапог и широченные штаны: из разрезов в грубой шерсти бил по глазам желтый шелк. Ниже пуза спускалась льняная сорочка, торчащая из-под короткого, мягкого камзола. Где-то высоко было плюющееся злобой багровое лицо.

— От удара помрешь! — выдохнула Агле. И ее опять ударили. Потная рука скользнула вдоль уха, слабо совсем. Но щека разгорелась от боли.

— И не пробуй колдовские дрючки на мне! Не с такими справлялся!

Майка налетела на неизвестного, боднув его лбом. Глаза долговязой сверкали, косы мотылялись.

— Она не воровка! Не смей ее бить!

— А это тогда что?!!

Сиплый, сдернув крышку, опрокинул короб. Наружу выпало пропитанное кровью драгоценное постельное белье.

Майка взвизгнула:

— Это мое!

Но обрюзгший, не обращая на слезы и вопли внимания, уже хватал княжну за косы, а Агле за ухо, чтобы поднять и повести... наказывать, когда в проеме низкой арочной двери, держась за косяки, встал князь Юрген — как тогда, на помосте перед судьями в стольной Састине: в льняной рубахе навыпуск и штанах до колен. Расставив ноги, выпрямив спину и закинув голову. Волосы дергались на сквозняке.

Агле глядела снизу, почти не дыша.

— Сенешаль Вовк, что здесь происходит?!

— Я воровку поймал!

— Она не воровка! — завопила Майка, брызгая слезами. — Я ее собрать просила! Это мое!

Князь посмотрел на белье под ноги, и брови его вздернулись, а зеленые глаза ошеломленно распахнулись.

— Май... Дона Ауле и Рушенец, как вы себя чувствуете?

— Хорошо буду чувствовать! Если он уйдет!

Пузу управляющего досталось несколько сердитых тычков девичьими кулачками.

— Она не крала! Не крала! Это мое!

Глаза князя сузились:

— Идите, сенешаль. Прачку пришлите не из болтливых. Пусть приберет.

— Да я сам! — толстяк сложившись в брюхе, стал упихивать в короб грязные простыни. Придавив коленом, закрыл крышку.

— Короб пусть вернет потом! — провизжала Майка. — И нечего мою подружку обижать!

Она присела на колени рядом с Агле на холодный пол, гладя ту по опухающей щеке.

— Обе в комнату! Живо! — приказал Юрген. Дождался, пока девицы втекут в опочивальню, кинул взгляд в обе стороны коридора и толчком захлопнул тяжеленную дверь.

Глава 8

1492 год, июнь. Замок Ауле

— Я тебе... не навредил? — спросил Юрген Майку краснея, щетина резко выделялась на кирпичных щеках.

— Ничем! Вы без памяти были! А вот этот козел...

Долговязая забегала между котелками, смачивая тряпицу в остывших отварах и прикладывая к щеке Агле.

— Руки распустил! — надрывалсь княжна.

Юрген сдернул с кровати чистую простыню и долго молча глядел на кровавое пятно посередине перины.

— Без памяти...

— Ага! Рана открылась, и жар. Я так испугалась! — схватилась за щеки долговязая. — Еще и химера эта! Я Николу не поверила насчет привидения, а он был прав, оказывается? И все равно не стоило вас отпевать. А Агле...

— Майка, — глаза князя налились пронзительной зеленью, и долговязая замолчала. Даже попятилась, прячасть за упавшую на скамеечку подружку.

— Арья Майка, где ваш отец?

Агле так хотелось взять его тяжелую руку в свои, все рассказать, распутать случайно завязанный ею узелок. Но тень Гражины, маячащая за спиной, отнимала голос. А еще Агле было бесконечно, смертельно стыдно. Жар шел от темени к коленям неровными волнами, заставляя полыхать лицо.

— Так я же и говорю! — верещала Майка, не обращая внимания на неловкость, буквально висящую в опочивальне. — Ни его нет, ни дяди Анри, ни Шенье! Все в столицу зачем-то уехали. Ведь Нель Береш тоже где-то там! Я няньке руку прокусила — так хотела с ними. А папа поклялся, что меня запрет. И высечет еще. А буду послушной — с подарком вернется.

Юрген поморщился.

— А они мне... ничего не оставляли... письма? А, ладно, — он вдохнул и выдохнул. — Сам после поищу. Дальше. Ты упомянула химеру. Что это?

— Да привидение тут было, из вас сосало кровь, — Майка обернулась на Агле, глазами спрашивая, правильно ли говорит. Та слабо кивнула.

— И рана открылась, и слабость, и жар, — перечисляла долговязая. — А служанки только носятся клушами безголовыми, а лекаря папа с собой увез. А другой в городе, а этот козел... ну, сенешаль: что приказа слать за ним в Ауле не было!

Передразнила очень похоже.

— Не, ну я понимаю, что вы скрываетесь. Но если бы не Агле... Я за ней ночью поехала...

Юрген поднял руку Майки и прижал к губам.

— Спасибо, арья Ауле. Я так понимаю, вы спасли мне жизнь.

Та дернулась и отстранилась, виновато глядя в пол. А в сердце Агле словно проникла и повернулась там игла. Горячий шкворень,

— Это она! Я только ездила...

— Выехать из замка в полночь, не побояться леса — вы все равно беспримерно храбры. А... ты... Покиньте нас, арья Майка. Нам надо с вашей подружкой поговорить. И я был бы весьма обязан, если бы вы позаботились о завтраке.

— Ага! А вы ее не обидите?

— Нет.

И Майка, перестав кудахтать, выскочила наружу. Как же! Дали почти взрослое поручение!

Князь Вакарас закрыл двери на засов.

Агле сделалось нехорошо. Как ни готовилась, как ни старалась сдерживаться — ее накрывало. Странное. Вот сейчас выложит ему все и погибнет. Или ее вышвырнут за порог. И тогда погибнет тоже. Но ради него — не жалко.

Слезы потекли по бледным щекам с редкими веснушками, по ужасным, так и не сведенным шрамам от головни.

— Не надо на меня смотреть, пожалуйста... — сказала она едва слышно.

— Почему?

Князь Вакарас уселся в кресло, сцепив пальцы на колене и чуть подавшись к Агле. Она откинулась, пряча лицо в тени.

— И тебе я тоже хочу сказать "спасибо".

Ведьма резко выдохнула. Допросов не будет? Не будет горьких сожалений, едкого стыда? Неужели хоть раз Единственный оборотился к ней светлой стороной? Или его несуществующий Сын?

Она вспомнила о предательских пятнах на юбке и, стиснув ее складками, зажала ногами.

— Худо было? — спросил он.

— Очень.

— Я этого не хотел, — плечи князя были тяжко опущены, как под грузом, тяжелые руки он уронил между коленей.

— Чего? — спросила Агле, уже твердо зная, что не стоило спрашивать.

— Быть с Май... арьей Ауле до свадьбы. Она ребенок. Она... — глаза Юргена сияли, — уже дважды меня спасла!

"А я?.." — хотелось спросить Агле. Они с Майкой почти ровесницы, разница в какой-то год. Но Агле чувствует себя такой мудрой и старой. Дело в жизненном опыте? В том, что она рабыня? В том, что несет в себе ответственность за себя и... за него?!..

Слезы выкатились из-под век. Ведьма сердито смахнула их кулаком.

— Я ничего не видела! Я спала!

— Тихо! — князь, потянувшись, хлопнул ее ладонью по щеке — по той, что уже пострадала от сенешаля. Ведьма едва не вскрикнула и до крови прикусила губу. Глаза Юргена полыхнули. Он смочил все ту же тряпицу в отваре, по запаху — угадала ведьма — выбрав тот, что с кровохлебкой, и приложил к пострадавшей щеке.

Агле едва не взвыла от отчаянья и нежности: так близко была его рука, ведьма чувствовала тепло.

— Я тебя ни в чем не виню. Прости, что на тебя это вывалил. Ты.. лекарь?

— Да, целительница.

— И в лесу живешь?

Почва становилась зыбкой. Агле постаралась отогнать любощи и сосредоточиться. Юрген слишком близко. Шаг за шажком — и выведает, вытащит из нее все. И стараться особо не придется. Она сама ему все выложить готова! И про Гражину...

Холодные молоточки застучали в виски. Веко задергалось.

— Мне худо... я плохо спала. Почти не...

Он поскреб висок под ореховыми волосами. Жар из глаз пропадал, власть отодвинулась.

— Из-за химеры? Что это? Я никогда не слышал о таком. И пошли понемногу завтракать. Если не спать, то есть, да?

Князь протянул руку, чтобы поддержать Агле под локоть. Ведьма дернулась, едва не впечатавшись затылком в столбик балдахина. Если он хотя бы коснется ее — она бесстыдно разревется. Или свалится в обморок. Или выложит ему все!

Князь подумал, верно, что лесная ведьма дичится, и настаивать не стал. Набросил на плечи густо-синюю котту на лисьем меху и пошел вперед, вежливо раскрыв перед девушкой двери.

Агле чуть ползла, держась за стены, голова кружилась, и если бы Юрген не приостанавливался, дожидаясь ее на поворотах, никогда бы этой клятой трапезной не нашла, навсегда бы заблудилась в замке.

Комната была длинной, низкой и мрачной. Не главный замковый зал с камином во всю стену и столами, поставленными в виде тау, где короткая черта на возвышении — для хозяина и родни. Длинный стол для гостей и воинов. А слуги могу оттрапезничать на самом дальнем, упирающемся во входные двери конце.

Здесь, похоже, ели, когда в замке не было гостей. В камине полыхал чурбак, все еще покрытый корой. Смотрелся он неприглядно, но мог гореть долго. В проеденной огнем щели гасли и вновь загорались алыми волчьими глазами уголья.

Угол бесконечного темного стола был прикрыт скатертью. Там сосредоточилась утварь и наедки. У каждого серебряного прибора лежали вилка и нож — мода, завезенная из Ренкорры, как поясняла Гражина. И стояли по два бокала радужного стекла: один для воды, второй для вина. В чаше для мытья рук плавали лепестки. Жасмин и сирень.

Майка с гордым видом стояла рядом. У нее за спиной, льстиво улыбаясь в полупоклоне, застыл сенешаль Вовк с перекинутым через руку полотенцем.

Юрген отодвинул для Майки и для Агле стулья — с высокими резными спинками, похожими на соборы. Сел сам. Вовк стал разливать вино.

Он не посмел упрекнуть князя, что тот сажает нищенку за господский стол, как благородную. Но Агле поняла: ненависть к ней пустила в сенешале глубокие корни.

— Так что такое химера? — утолив первый голод, наклонился к Агле Юрген. Вовк у его плеча передернулся: явно же не для трапезы разговор. По ему кислому лицу читалось, что князь Вакарас давно и прочно нарушает все запреты.

— Это духи, сросшиеся в одно, — отвечала ведьма тихо. В горле першило, и она отпила воды, к вину стараясь вовсе не прикасаться. Часть его она уже слила из своего бокала под стол, когда никто не видел. — Призраки, вынужденные делить общее место, соприкасаться постоянно, иногда сливаются, умножая свою силу и... полностью обращаясь ко злу. Особенно часто — она зажала пальцами уголки глаз — присутствие Юргена вередило, — это случается там, где... ну, что-то происходит, что-то, заставляющее чувства кипеть. Ну, пожар там...

Тут Майка зыркнула на ее шрам. Агле едва сдержалась показать ей кулак или хоть пнуть в колено, чтоб не пялилась.

— Или несчастная... несчастная любовь!

— Не смей орать при князе! — вскинулся Вовк.

Юрген предупреждающе поднял руку. Кивнул Агле:

— Продолжай.

— Их двое было. Две несчастные преданные женщины.

— Кому преданные? Или кем?

Агле успела наступить раскрывшей рот Майке на ногу. Та охнула — и смолчала.

— Не знаю.

— И как же

— Это не я. Это вон оно, — ведьма указала на Майкин палец с аметистово сияющим кольцом. — Они и до вас-то добрались, потому что вы слабый, раненый и... без защиты, — закончила ведьма, браня себя за искренность. Далеко не каждому... да что там, вообще никому не понравится, что она сказала!

Вот и князь хмыкнул:

— Я не слабый...

И слегка поклонился, прижав к сердцу ладонь:

— Благодаря вам, благородные арьи. Но... — он приподнял вилку, — почему до сих пор призраки не докучали никому?

— Слуги видели, — жуя, отозвалась Майка. — Но... только одну. В таком старинном уборе, рукава длинные с мехом внизу. И янтари из них роняет. Говорит, то мама моя.

— Михалина?!

— Вы ее знали? — глаза княжны расширились.

Агле вяло жевала, радуясь, что разговор не касается ее. Лишь бы о другом духе Майка не заговорила.

— Когда-то, очень давно. Твой отец, Витольд, очень ее любил. Подарил ей янтарный браслет к свадьбе. Но... родители выдали ее за другого.

— Я бы за другого ни за что не вышла! — выкрикнула Майка. — Лучше умереть.

Ведьма едва подавила в себе желание пришибить долговязую. Сильно она разбирается. В жизни... и в любви.

Похоже, Юргена тоже смутила эта беседа. Он опустошил бокал, потер щеки. И обратился к Вовку:

— Смотрю, мы завтракаем одни. По каким делам уехал гра... князь Витольд, ничего мне не сказав? Почтенный сенешаль не может не знать.

Агле почуяла, как власть облизывает Вовка насмешливой лестью, буквально капелькой, но самодовольство в нем самом опасно растет во все стороны. Опасно для хозяина.

— Оне вам письмецо в кабинете оставили. Велели не раньше седьмицы отдать, опасаясь за ваше здоровье. Но раз уж вы бодры и встали... сейчас немедля принесу.

Князь поймал его за полу:

— Не утруждайтесь. Я сам. В кабинете и прочитаю.

И протянул руку за ключом.

Сенешаль, одарив девушек ненавидящим взглядом, ушел вместе с Юргеном.

— У тебя юбка вся в крови, — подала голос Майка. — Ты заляпалась, когда князю рану зашивала?

Агле вздрогнула. С нее достаточно уже было княжны и... всего. Но точно же! Так легко объяснить кровь на одежде тем, что она помогала раненому!

— Давай мы тебя переоденем, — суетилась Майка и тянула ведьму за руку. В своей опочивальне она отдернула кисею, закрывающую нишу с гардеробом, и стала двигать уборы на вешалках, все прекрасные, как для княжны, но ничуть не годные для леса. Распахнула окованный железами сундучище и унырнула туда, выкидывая содержимое.

— Все не то!

— Давай выведи меня, и я дома застираю, — откашлялась Агле.

Девица глянула на нее расширенными, невероятно светлыми, белыми почти глазами. Ведьма с первого взгляда возненавидела эти глаза.

— Но как же... ты пойдешь вот так? И... у тебя же другой одежи точно нет!

Агле дернула плечом:

— Идем уже! Короб я после заберу. Ты в него покидай, что мое. Хорошо? И пусть твоя Наталья к сторожке привратника вынесет. Предупредит, что мое. Я приду.

— Ну... да, — посопела Майка виновато. — Я сама тебе все принесу!

И тут в двери постучались так решительно, словно собирались сорвать ее с петель.

— Арья Ауле, лекарка у вас? — окликнул Юрген. У ведьмы подогнулись ноги, она ухватилась за угол стола, надеясь только, что долговязая ее слабости не увидит. — Она нужна мне! Быстро!

Глава 9

1492 год, июнь. Замок Ауле и дорога на Састину

Первой мыслью Агле было, что у Юргена снова открылась рана. Но нет, голос звучал слишком бодро. И сердито. Он узнал о ней... что она шпионка Гражины?!

Взгляд заметался. Упал на арочные дубовые двери с железной оковкой и массивным засовом. На узкие витражные окна. Майка, пожалуй, протиснется сквозь такое. Протиснется и Агле. Если разденется. Но окно не открывается, придется разбить стекло.

И тогда она очутится на карнизе под окном, в рост хорошей ели от земли. И внизу ни деревца, за этим следят строго, убирают растительность, чтобы враг незаметно не подобрался к замку. Лезть по стене? Руки не удержат, сейчас она слишком слабая. Летать Агле не умеет. Умеет превращаться — но только в лису. Той не спуститься. Прыгнуть в замковый ров? Утонет сразу же...

Агле заплакала, прижимая кулаки к груди, громко, по-детски, всхлипывая. Княжна погладила ее по спине:

— Аглюшка, ну что ты? Думаешь, он сердится на тебя, да? А с чего? Или ты из-за платья? Так любое бери! Вот хоть это!.. — она стала вытаскивать из ниши и бросать на кровать уборы.

— Арья Майка, открывайте! Я знаю: вы обе здесь!

Майка выпрямилась, закусила губу и толкнула двери так, что Юргену пришлось отпрыгнуть.

— И не смейте кричать на нее! На нас! Моду взяли! — выкрикнула она пронзительно.

— И не думал! — князь отодвинул ее и заглянул в комнату. — Она мне как целитель нужна. Не мне... думаю, пригодится. Мы через час уезжаем.

Он взглянул на ревущую Агле:

— Что-то случилось? Я могу помочь?

Она замотала головой, забрызгав все вокруг слезами. Утерлась отросшей прядью.

— Она платье испачкала, — сказала Майка. — Когда вас перевязывала.

— Я распоряжусь. Сейчас принесут новое. А лучше — мужское, скакать придется. Арья Агле, вам что-то нужно с собой? Какие-то снадобья? Здесь есть — или заедем к вам домой? Боюсь, все это нам сможет пригодиться. Арья Майка, распорядитесь служанкам, пусть несут ей куртку, рубаху и штаны. С пажа снимут, если нового нет.

— А зачем снадобья? А куда вы едете?

Князь Юрген поморщился:

— Некогда объясняться. Делайте!

— Я с вами.

— Нет.

Майка уселась, захлопнув крышку распотрошенного сундука:

— Или говорите, или ничего делать не буду. Буду тут сидеть.

И раскинула зеленые юбки вкруг себя. Сложила ручки в мехах на коленях.

Юрген сдернул со стола колокольчик, позвонил. Буквально через минуту вбежала растрепанная Наталья.

— Принесите этой девушке мужской костюм, — распорядился он, указав на Агле. — Помогите нужные травы собрать, пустите в покои лекаря. Что бы ни попросила — не отказывать.

Он глянул на босые ноги ведьмы:

— Сапоги — тоже. И еще мне нужен ключ от покоев арьи Ауле и Рушенец.

Наталья присела. И потянула Агле за руку за собой.

Вихрем они носились по замковым

Впустив ведьму в покои лекаря, Наталья стояла на лестнице, отвернувшись, прикрывая передником лицо. Только изредка зыркала одним глазом на чудесатые диковинки, наполнявшие этот кабинет.

Рядом пыхтел раздраженный сенешаль Вовк. Второй ключ от покоев княжеского лекаря был только у него, и доставали тот нечасто. Вовк предчувствовал, как въедливый старикашка будет бранить его и его многочисленных родичей по прялке и мечу, выговаривать, что в драгоценных снадобьях копались другие. Другая! Лесная ведьма, чумичка! Да ее и на задворки пускать зазорно, и на кухню котлы чистить даже. А тут личным приказом князя берет все, что ей хочется. Еще украдет чего!

Тут и мысли читать не надо было: все было написано у Вовка на лице. А Наталья — так просто боялась. Часть того, что собрал здесь лекарь, казалось грехом супротив Единственного. Особенно вон чучело болотной твари, болтающееся на матице. Ох, не приведи Единственный во сне такое узреть — заикой сделаешься! Еще и от трав толстушка чихала: негромко, словно кошка, валяющаяся в валериане.

А Агле громыхая опустошала ящички в шкафах: маленькие, тщательно надписанные убористым, в завитушках почерком. Разобрать надписи ведьма не сумела: определяла содержимое больше по запаху и на глазок. Оттого и провозилась дольше, чем собиралась. Между тем служанки насобирали и приволокли ей ворох одежды и обуви, раздев мальчишек-пажей. Все было добротное. почти чистое и ужасно тесное, особенно, в бедрах и в груди.

А сапоги, наоборот, все оказывались велики. Расшивать штаны и котту времени не было, Агле выбрала те. что побольше. Облачилась, поддержав спадающее где булавками, где вервием, тихо надеясь, что узкое не натрет. Варить особенную мазь от потертостей тоже было некогда. А у лекаря нашлось запаса всего ничего. Не иначе, седлом деликатные места себе не натирал или вовсе передвигался в возке али пешком.

В аптекарский огородик Наталья ведьму тоже свела — чтобы та там надергала нужное. И меду горшок по ее просьбе выделила.

Агле еще хотела проститься с Майкой, но Вовк с Натальей под руки буквально поволокли ее на крыльцо.

— Она капризная, может на себя руки наложить, — умудрилась шепнуть толстушке ведьма.

— Не наложит! Уж я прослежу! — уперла руки в боки та. — Мало в детстве ее драли или не драли вовсе, — бурчала она. — Вот и выросла... Скажу гра... князю Витольду, чтоб приструнил. Совсем же отбилась от рук! По лесу одна шастает! С другой же стороны, князя Юргена спасла! А он уж такой хороший...

И Наталья с сияющими глазами собиралась живописать князя, но сенешаль приказал:

— Заткнись!

Вывел Агле на крыльцо: ведьма зажмурилась от яркого солнца. Поставил рядом короб. Пыхтя переломился в стане:

— Готово, князь.

— Молодец, — сказал Юрген с высоты седла.

Двор полнился конными воями. Было их не меньше дюжины. В ладно пригнанных бронях, жупонах с гербами Ауле, прикрывающих блеск брони. В плащах-велеисах, шлемах с бармицами — чтобы вражье железо или звериные когти не искромсали беззащитную шею.

У каждого были пистолеты за поясом, при боку меч и дага. Сулица в ременной петле у седла. Чеканы для пробивания брони. Луки и деревянные круглые тулы с крышками, где стрелы не страдают от влаги — и потому всегда летят прямо, не вихляясь.

Были там еще старинные двуручники с волнистыми лезвиями, изогнутые рессормские сабли: черные, заточенные изнутри, как серпы. А у одного так и вовсе коса, грозно блестящая, прикрепленная стоймя к окованной железными кольцами, крашеной в бурое полуторасаженной рукояти. Страшное оружие.

И среди этой грозной свиты князь подхватил Агле за руки, закидывая на смирного бурого конька с черными хвостом и гривой. Проверил, крепко ли держится. Вовк подал ей короб с зельями.

Юрген взмахнул рукой:

— Пошли!!!

Стражники на воротах услышали. Медленно, лязгая на цепях, поднялись кверху решетка-герса, за ней укрепленная железными полосами и заклепками дубовая брама... Впереди глухо бухнул о внешний берег рва подъемный мост. И кавалькада втянулась в узкий, изогнутый зев предмостного укрепления. Пахнуло гнилью, тростниками и водой.

Кишку, что пешком пришлось бы преодолевать в свете резких факелов долго, галопом проскочили в минуту. И вырвались на солнечный луг с запахами разнотравья и первой скошенной травы. Минут десять еще шли галопом, а под своды древней пущи, полной звона насекомых, смолистых запахов сосны и соленых близкого моря — въезжали уже медленно, давай коням роздых.

— Майка там... плачет... — сказала Агле едущему с ней колено к колену Юргену.

Он дернул плечом:

— Мне жаль. Лучше ей не ездить с нами. В том письме... Береша, моего оруженосца, уже, верно, освободили и везут сюда. Поверьте мне, благородная арья, это будет не лучшее зрелище. Даже после пяти дней дороги и лекарского ухода. Который Анри ему обеспечит.

— Анри? — ухватилась Агле за знакомое имя. Словно приказ собирать сведения еще жил в ней. Она незаметно потерла шрам ожога на щеке. Никто лучше ведьмы не знал, что такое пытки. И она помнила, каким был тогда князь Вакарас: на помосте перед судом крыжаков.

— Это... мой учитель и друг, адвокат Анри Рошаль, — все же ответил Юрген, предварительно взвесив слова. — Он... привел меня к Сыну Единственного. Когда... Я потом расскажу, может быть.

И Агле не стала лезть в душу. Она терпеливо готова была ждать хоть крох со стола его памяти и ласки. Это было неправильно. Больно. И сладко. Словно гордость ведьмы отступала перед чем-то... Перед любовью?

— Как ваша рана? — спросила она робко.

— Спасибо.

Он не улыбнулся, но в зеленых глазах сверкнуло доброе. И Агле опять захотелось заплакать. Юрген был так близко! Она видела его профиль, чувствовала запах. Иди ведьма пешком — она бы просто от слабости опустилась на дорогу, ноги не удержали бы. А сейчас они хоть упирались в стремена. И под седалищем было седло на крепкой спине бурого конька. Агле только надеялась, князь, взволнованный спасением друга, не замечает, как дрожат ее руки.

Но еще сильней они задрожали, когда ведьма осознала, кого они едут встречать. Барон Береш видел ее тогда в Тверже!

Видел, но не запомнил!.. Она потерла жуткий шрам от ожога на щеке. Гражина постаралась, чтобы Агле сложно стало узнать. И все равно у ведьмы было неспокойно на душе.

Они шагом ехали по узкой лесной дороге, заворачивающей на юг. Агде пыталась

Боль, что ей причинила тогда Гражина, ушла глубоко, но при воспоминании, как головней тыкали в лицо, начинало ныть где-то в подреберье.

— Княже... дозволь спросить, — Агле переглотнула. Он заботливо протянул ей баклажку с разбавленным вином.

— Они ведь уже спасли твоего друга.

— Оруженосца. Неля Береша, — имя прозвучало так, будто Юрген, чувствуя вину, нарочно растравлял свою рану. — Друга, да. Обязаны были спасти!

— И, возможно, едут с ним домой. И лекарь с ними есть. Зачем...

— Я должен был быть там! Сделать для него то, что сделали для меня! Но когда метался в горячке, когда меня везли в замок Ауле — они даже словом не обмолвились, что Береш схвачен! И после, когда якобы уезжали по делам наследства. Спасибо, Витольд мне письмо оставил!

Он охрип, закашлялся, скрипнув зубами.

— Я с них с каждого голову сниму! Обязаны были сказать!

— И что? Раненый вы бы кинулись его спасать? Только бы отягощали их в дороге.

Князь оглянулся на Агле, потянувшись к сапогу. точно собирался выдрать плеть и показать, что бывает с непрошеными подсказчицами. Но лишь стиснул руку в кулак.

— Да, проку с меня было бы не много. Вред один. И все равно... Внутри переворачивается все!

И пнув вороного коленями, ускакал к голове отряда. Больше они до ночи не заговаривали.

Глава 10

1492 год, июнь. Менское всхолиье

Агле вырвал из мутного, тяжелого сна крик — девичий, пронзительный. Она, спотыкаясь выпала из палатки. Из шатров валили воины, вскакивали от костров, вертели головами, пробуя определить направление. Князь Юрген оказался быстрее остальных. Не бежал — словно летел над землей в светлых рубахе и штанах, с горящей головней в одной руке и коротким хлыстом-корбачом в другой.

Ведьма кинулась за ним. На лесной полянке, высеребренной луной, в минуте бега от лагеря, лежала на спине Майка. Упавшая с коня, полуоглушенная, и орала. А в сажне от нее, вздыбив серый загривок, сверкал зелеными глазищами невероятных размеров волк. Было с чего заорать. Волчьи глаза горели, рваная грязная шерсть дыбилась, с приоткрытых черных губ падала слюна. Бешеный! Непонятно, почему не накинулся до сих пор. В кустах лещины хрустело — туда, похоже, убегал караковый Майкин конь.

Агле выхватила это одним взглядом, благо, из-за луны было светло как днем. И вся живность молчала. Только хрустел вдали валежник.

В ту же секунду Юрген, заслонив собой долговязую, с размаху ударил хлыстом по волчьему носу. Волк пошатнулся и вытянув ноги, упал на бок, с утробным стоном издохнув. Юрген резко развернулся, занося хлыст. Агле кинулась между ним и Майкой, но он невероятным усилием сдержался. А с разных сторон уже набегали воины. Кто-то кинулся ловить коня. Агле же помогала долговязой подняться, все еще загораживая спиной от разъяренного князя.

— Что ты... как ты здесь?

— Я сбежала-а!!! — губы Майки дергались, слова выходили невнятно. — А он... совсем умер?

— Совсем, — сказала Агле, почти уверенная, что волк не оживет.

— Конь испугался, я упала. Я никогда таких больших не видела...

Ведьма поспешно ощупывала Майке руки-ноги-ребра, нет ли переломов. Упала девчонка удачно: на моховую подушку. Только нос расцарапала.

— Я тоже. Он бешеный, видимо...

— Сожгите,-- приказал Юрген воинам. И жестко выпрямив спину, зашагал с полянки на свет костров.

— А с ней что делать? — окликнули его.

— С нами поедет. Не спускайте глаз.

— Ой, я думала, он меня убьет... — бормотала Майка, опершись на Агле, хромая к палатке ведьмы.

— И я бы убила! Тебе же сказано было дома сидеть! — рявкнула ведьма, не выдерживая детской наивности подружки.

Майка, на удивление, не огрызнулась, только чакала зубами. Ведьма напоила ее вином из баклажки и поделилась одеялом.

— Ты же вообще заблудиться могла!

— Да не... — долговязая сонно зевнула, пробуя свернуться клубком, чтобы из-под одеяла не торчали ни ноги, ни шея. — Я за вами ехала. Ну, почти. Как ты мне объясняла тогда. Я... вы же за Берешем едете, да? Мне... Наталья обмолвилась.

— Ох... протянула ведьма утомленно, ее и так целый день мутило, и спать хотелось неимоверно. И заснуть — никак.

— А он не смел на меня орать! И замахиваться... Я... я ему не кукла и не невеста.

— Как же нет? И радуйся, что не жена пока. Он бы с тобой иначе поговорил, что ослушалась, — Агле было горько, и она давила из себя то, о чем даже подумать боялась. Чтобы разом уже.

— Да никогда! — подскочила Майка, задев низкую полотняную крышу. — Я еще отцу пожалуюсь!

— И он тебе всыплет. А как ты сбежала?

— Ну, Наталье сказала, что есть хочу, потом запоры заперла. А потом связала простыни, все, какие есть. И от стенки отталкиваясь, сползла. Да там запросто.

Агле жарко покраснела. Ей вот самой не хватило отваги. И мысль связать простыни даже в голову не пришла. И вообще, куда она от Юргена?

— Ладно, спи. Он завтра подобреет.

Долговязая фыркнула:

— Очень мне надо! Средневековье какое-то.

И всхлипнула:

— Я к Нелю хочу. Я его только люблю, и все. И никакой Юрген мне не надо.

И стала теребить на пальце кольцо Магистров, но то опять не снялось.

Утром поднялись рано. Девицу гоняли наравне с остальными за растопкой, за водой и посуду мыть. Занимался серенький рассвет, между кустами с переплетенной паутиной и мшистыми деревьями тянулся слабенький туман. Птицы едва пробовали голоса.

Когда все имущество было свернуто, упаковано, погружено, и отряд галопом тронулся с места, Агле чудилась ползущая издалека вонь паленой шерсти. Скорее, чудилась. Волка подпалили и прикопали еще ввечеру и с подветренной стороны.

Краснели по сторонам на кустах ягоды крушины. Майка потянулась съесть, пришлось ударить ее по руке. Долговязая долго дулась, а после сменила гнев на милость и уболтала ведьму вусмерть. Юрген ехал впереди

К вечеру следующего дня передовые дозоры князей Витольда и Юргена встретились. Перемешались. Повевали над обоими лилово-белые треугольные флаги.

А там подтянулись основные отряды и со стороны Витольда две лошадки, между которыми на плащах везли спасенного барона Береша. На здешних дорогах ему так было лучше, чем на телеге с сеном, в возке или даже карете с княжьими гербами: потому что сколько ни подкладывай подушек, на трактах все одно душу вытрясет. Не говоря уж о гравийных проселках или лесном бездорожье с валунами, принесенными некогда ледником, и корнями могучих деревьев. Волокуша — не лучшее тоже.

А иноходцы шли мерно, и всадники умело ими управляли, чтобы раненого не трясло.

Агле (да и Майка) глядела во все глаза: никогда ей не доводилось еще видеть столь разных и столь похожих людей.

— Так это лекарь замковый, — указала долговязая, — Лабас. "Добрый".

Ровно ничего доброго ведьма в нем не заметила: тощий, склизкий, со свешенным носом записного пьяницы и суровым выражением точно обсыпанного мелом лица. Глаза водянистые, серые — как северное море на мелководье. Меховой упелянд и набитая лекарская торба через плечо.

Зыркал он так, что душа должна была уходить в пятки, и у всех, включая графа, отпадало желание хоть о чем-то Лабаса просить.

Агле подозревала, в какой скандал выльется ей копание в его ящиках. Голоса из гримуара намеки на это тоже делали.

На Майку лекарь глянул с уксусным выражением лица и едва приподнял шапчонку, обшитую узким меховым рантом, с лысой головы.

— Зачем еще девиц приводить было? — спросил он коллегу с другого коня. Крой упеляндов, меховые отложные воротники и даже порыжевшие сапоги их были одинаковы. И при боку второй тоже сумку лекарскую имел. Но выглядел, точно мореный дуб: темная кожа в морщинах и нездешний разрез карих, близких к черному глаз. Никакой щетины, не куксился, светил белозубой улыбкой.

— А вы, князь! — накинулся на Юргена Лабас. — Я же вам предписание оставлял и этой... сиделке вашей, что вам в постели еще до седьмицы быть должно. Поостеречься бы могли.

А второй спрыгнул, замотал поводья за куст лещины, и крепко ара Вакараса обнял. Кулаком стукнул в плечо:

— Ах, не усидел?! Я так и говорил Витольду.

— Это дядя Рошаль, — пискнула Майка. Агле припомнила: законник, преуспевающий адвокат, возможно, ренкорский шпион. Хотя он не был похож на шпиона. На лекаря. И хорошего человека. Преданного Юргену. Надо будет спросить у того, как все же они познакомились. Когда-нибудь. Если князь будет тебе настолько доверять, произнес внутри ведьмы сухой голос. Вот бы рассказать ему все. И о Катином Яре, и о Гражине!

— И папа! — от голоса долговязой зазвенело в ушах.

Майка подалась за спину подружки. Тут и Витольд, новоиспеченный князь Вакарас, подошел, бросив поводья оруженосцу. Они с Юргеном также обнялись. Граф кинул ничего доброго не сулящий взгляд на дочь.

— А...

— Не ругай ее, Витольд. Я... потом, — Юрген опустил глаза и пошел к носилкам, которые уже отвязали от коней и аккуратно спускали на лапник под широкой сосной шестеро воев, стараясь не потревожить ара Неля. Тот держался, стискивал зубы, под бледной кожей ходили желваки.

Агле с Витольдом пошли за Юргеном, Майка всхлипывая осталась.

— От моих действий Подлунью стало плохо. А накануне все было зашибись?! Все цвело и пахло?!

Слова тяжело выходили изо рта Неля вместе с дыханием, мутные глаза были похожи на щелочки, вокруг лежали темные круги немочи или синяков от избиения. И все лицо было в разного цвета кровоподтеках, мелких царапинах и расчесах. Клопов в узилищах хватало, и вшей, Агле знала. Барон, привыкший к удобствам, должен был страдать от насекомых особенно сильно.

— Он бредит?

— Всю дорогу, да, — отозвался Витольд, дернув щекой. — Еще картину поминает, ту самую, из нашего детства. Где-то в доме его деда в Ардее сохранилась. Ну, та, где мы с тобой обнявшись, а за спиной кресты с распятыми.

Агле стало чуть спокойнее: если бредит — вряд ли ее узнает.

— Нель… — ладонь Юргена легла барону на плечо. Он дернулся:

— Я воняю!

— Это тина, — Рошаль жестом отстранил князя и занял его место. Стал с ложечки поить Береша снадобьем. Каким, Агле по запаху не узнала. Что-то ренкорское, видимо. — И не кривись, Юрген, после и тобой займусь. А вы знаете, почему в заводи под Твержей угри такие жирные? Рыбаки там с утра до ночи торчат, я их постоянно из окна своего дома видел.

Он накапал очередную ложку.

— А потому, что если кто умрет до конца следствия и на «тау» или костер с большой помпой его не отправишь, тело бросают в сток в пыточной. Все чин по чину, разумеется, оформив положенные бумаги и к ногам камень привязав. Оно скользит и попадает в реку.

— Никогда не буду есть рыбу, — сморщился Витольд.

— Так вот. Мы отдали помощнику палача мешок долгей. Парень он оказался жадный, но расторопный. И еще фунтов восемь сосновой коры извели, изучая течение. Он в сток кидал, а мы снаружи ловили. Чего там только к берегу не поприбивало! От собачьих трупов до деревянных башмаков, не говоря о мыльной пене и плавнике. И обломки костей на дне торчат из ила. Хорошо бы Састинку серьезно почистить.

— Не отвлекайся, — заметил Юрген. Нель кривясь пялился на текущих вверх и вниз по стволу муравьиную дорожку.

— А я бы поел, — вмешался Лабас и пошел к кострам, что уже разжигали на большой поляне в стороне от дороги.

— Когда покончили с корой, жадина получил от меня особенное зелье, — продолжал мэтр Анри. — Человек, принявший его, выглядит, как мертвый. Ни дыхания, ни сердцебиения. Конечности костенеют и проступают трупные пятна. Парню было приказано его в тебя влить.

Так вот к чему было Майкино видение, подумала Агле, когда мертвое тело Неля спускается в темноту...

Береш дернулся и попытался отстраниться, лицо скривилось: словно ему вставляли в рот воронку, едва не ломая зубы, и склизкое побежало внутрь…

Пальцы барона тоже были в царапинах и шрамах, половина ногтей содрана до мяса.

Его вырвало. Рошаль вытер бедняге рот. И опять принялся поить лекарством, буквально по капле.

— Палач счел тебя мертвым. И пока подписывал бумаги, наш расторопный «друг» спихнул тебя

Нель завел глаза наверх, где в голубом, не успевшем вылинять за лето небе плыли пушистые кролики облаков и качались лапы кривых аулейских сосен. Они тут всегда разлапистые, кривые — из-за ветра, дующего с моря.

— Чья была дурацкая идея? Твоя? — спросил он Юргена.

— Не такая уж дурацкая. И нет, не моя. Я до самого конца не знал бы, так и думал, что эти охламоны поехали свориться с Гражиной за наследство.

— Не повезло тебе с сестрой...

Князь пожал плечами. Обхватил пальцами глухо звякнувший пояс.

— Он сейчас заснет. Пойдем? — Рошаль поднялся.

— Стоять! — рявкнул Юрген. — Еще и лгуны. Если б я силой не выдрал письмо у сенешаля... А арье Ауле я за ее истерику...

— Майка?!

Нель попытался приподняться на локтях, не смог и упал обратно, скрежеща зубами.

— Так ты никогда не выздоровеешь! Позвать арью, чтобы додавила, пав тебе на грудь? — сладко-сладко спросил Анри.

— Она наказана, — передернул плечами Витольд и отошел.

Лекарь повернулся к Юргену:

— Ты со своей раной в столице был бы бесполезен.

— Это не повод мне врать!

— С какой раной? — спросил барон слабым голосом. — Зажить должна была уже.

— На коне слишком бодро по окрестностям гонял! — отозвался Рошаль саркастически.

Юрген приподнял одежду, показывая нежный розовый шрам.

— Ого! — вздернул брови ренкорец. — И кто у нас такой умелый?

— Она. Агле, подойди! — позвал князь. — За мной охотилась химера, сдвоенный призрак Михалины и... еще одной женщины.

— Любят тебя дамы. Хмы, — фыркнул Рошаль. Ведьме стало не по себе. Человек напротив нее властью наделен не был. И при этом, казалось, видел ее до самого дна. Даже глубже Гражины. Агле потупилась.

— Вот пускай красавца и помоет, лекарка. Я так понимаю, Майка не будет допущена к телу.

Нель заскрипел зубами.

— Майка... Как она? Ее не...

Ведьма чувствовала: слова заставляют давиться, застревают в горле, как плохо пропеченное тесто.

Юрген ссутулился.

— Ее не. Она девушкой была, когда к Витольду в дом прибежала. Обивала пороги. А потом по дороге в замок ходила за мной. Все. Агле?

Она поставила таз с теплой водой рядом с раненным. Обмакнула ветошь. Встретилась с аром Берешем глазами. И поняла — сейчас узнает! Спрятала дрожащие руки за спину. Свет заструился вокруг Агле хрустальными змеями, слепя ему глаза. Не помогло.

— Ты… Я тебя раньше видел?

Она не стала врать:

— Видел. В Тверже.

Юрген с Рошалем на мгновение замерли, переживая известие. Рошаль крепко взял девушку за руку:

— Погоди. Только не говори, что у тебя в Тверже служит брат.

— Злодей, — подсказал Нель. Князь яростно зыркнул на него.

— Нет, меня взяли… на нехорошем.

Она знала: не стоит плакать, не следует выкручиваться или убегать. Пожалуй, это был лучший способ остаться вне подозрений, и мужчины это понимали тоже. А ведьма вспоминала, как Нель лежал на брусчатке, и вокруг головы рассыпались светлые волосы. Береш покраснел и сдался:

— Оставьте ее в покое. Она одна... проявила ко мне сочувствие.

— Мой… опекун… он развлекался, топтал руки заключенным, что высовывали их из ям, прося хлеба. А меня выпустил ненадолго, все равно со двора не сбежать, — она посмотрела Нелю прямо в глаза.

— А ты сбежала. Как? — вмешался Рошаль.

— Я умею превращаться в лису.

Лекарь развернул ее к себе:

— Докажи.

—- Мне для этого надо быть голой.

— Анри, прекрати! Я ее достаточно допрашивал.

Законник положил руку Юргену на плечо:

— А я — нет. Не так уж сложно, получив задание от Синедриона, явиться сюда, втереться к Майке в доверие. Зная, что ты слаб и ранен, скормить глупышке сказку о привидении, проникнуть в замок…

— Я жив, как видишь! — прорычал князь. — И здоров. Химера была. Слуги ее видели. Можешь после допросить их.

Рошаль возвел очи горе: как трудно иметь дело с сумасшедшими! Ведьма стояла ни жива ни мертва, ни слова не говоря в свое оправдание.

— А если к Гнату уже долетел голубь с письмом, что ты жив?

— Так и лешак с ним!

— Я разденусь, — сказала Агле. Потерла оставшиеся от хватки законника синяки на предплечье. Они болели. Отвернулась к мужчинам спиной и выскользнула из платья.

Береш с Рошалем пялились во все глаза. Кажется, щадя чувства девушки, отвернулся только Юрген.

А она так хотела, чтобы он увидел! Не обезображенное ожогами лицо! А ту естественную красоту, которой не найти у благородных дам: плотная, но не толстая, гибкая. Позвонки проступают вдоль спины, крылышками торчат лопатки... А прочие едва успели рассмотреть все это, как на платье вместо девушки оказалась рыжая, с подпалинами, лисичка.

Рошаль потянулся к ней, проверяя, не обман ли зрения. Лисичка тявкнула и цапнула его за кисть. Агле оборотилась мгновенно, оделась и кинулась к адвокату с извинениями и бинтами. Юрген расхохотался:

— «И сказал им: доколе не увижу на руках ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра его, не поверю...»

Анри выдернул у ведьмы руку:

— Это не объясняет, почему она вот так бежала-бежала, и прямиком в Ауле. И где одежду раздобыла, если была голая.

Он приподнял голову Агле за подбородок, заглядывая в глаза. Ведьма выдержала взгляд.

— Я к тетке бежала. Только ее убили уже. А домик из суеверия не тронули. Ее призрак там остался, можете спросить.

— Было такое, — опять подошел на шум граф Ауле и Рушенец. — Один из дурней-весняков, заморив корову, подговорил дружков поквитаться со знахаркой как с ведьмой. Те сомневались и устроили проверку, связав несчастную и кинув в озеро. Потонет — значит, не ведьма. Весняки были пойманы на горячем и биты батогами, получив вразумление, что дознание по ведьмам имеет право вести исключительно Синедрион. Но знахарке-то уже все равно. Она утонула. Прости, — покосился он на Агле.

Вроде князь — а извиняется!..

Рошаль потряс воздетыми руками: укушенной и

— Им вот займись! Привидение допрашивать!.. Одичаешь тут с вами… — бурчал он, уводя князей Вакарас, прошлого и актуального, под руки. Обернулся к ведьме: — И не надейся! Мы будем за тобой следить — я и Витольд.

После мытья и перевязки Нель заснул. Агле растрясла его ближе к вечеру, чтобы накормить куриным бульоном. Но в шатер, чтобы не бередить раны, переносить барона не стали, просто закутали потеплее.

Он скандалил, пробовал встать, но опять валился, пока не заснул снова. Ведьма сидя дремала рядом. И встретилась с ним взглядом глубокой ночью, когда лагерные костры едва тлели, а над головой, четко видное сквозь сосновые лапы, раскинулось огромное небо. Глаза Береша были ясными и совсем не сонными.

— Зачем, когда вокруг такой прекрасный мир... люди убивают и... мешают жить друг другу?

Агле не знала ответа.

Неспешно катилась над Менским вхолмием ночь, пряла бесконечную пряжу Верпея[1], приспуская к земле на ниточках звезды. У земли курился белесый туман, кто-то шуршал и вздыхал в траве. Сова на мягких крыльях пролетела над головой.

Юрген подошел, беззвучно ступая. Привидением белели штаны и рубаха, а загорелые руки и лицо терялись в темноте. Князь присел на край носилок, Агле чувствовала, что он хочет сказать другу о себе и Майке, но... не решается.

Теперь Юрген был в таком же положении, что и Агле, и ведьма сочувствовала ему до боли. Она бы могла сказать князю, что не Майка — она была с ним!

Но он уже произнес то, что тоже мучило:

— Я извиниться пришел. Я не знал, что тебя схватили. А если бы знал…

Нель хлопнул его по руке:

— Кинь дурное! Глянь, как Агле тебя глазами ест!

— Я не ем! — огрызнулась она. И покраснев сбежала.

[1] Верпея — языческая богиня, прядущая на небе нити, к которым привязаны звезды людских судеб.

Глава 11

1492 год, июнь. Замок Ауле

Агле выскочила из спальни, потому что на весь замок разливался громкий пьяный тенор:

— А у вдовочки на постелечке помоги ему тожа-а!..

Плетясь вдоль левой стены бесконечного коридора к покоям дона Юргена, Нель то пел, то болтал сам с собой. Что он нес, ведьма не всегда понимала, но предпочла пойти следом — чтобы поддержать, если будет падать. Но пока барон прекрасно справлялся. Правда, бранился себе под нос, мол, от благородного ара даже служанки шарахаются. А он к такому не привык…

Поспевать за Нелем Агле было не сложно. Его язык молотил намного бодрее ног. Чтобы не упасть, барон хватался за торчащие из стены камни и шипел от боли. Боль, должно быть, и выгнала его из теплой постели искать приключений на зад.

— С другой стороны, как говорится, «если у тебя ничего не болит, то ты уже умер», — произнес Нель в пространство. — А-а… я войду и спрошу у него: «Выпить есть? А он мне: — Пошел ты! А я ему…»

Свет походни — неожиданно резкий — заставил Агле шарахнуться летучей мышью. Она подождала, пока Береш пройдет вперед и его тень мазнет по стене, уходя вслед за хозяином в темноту. И помедлила еще немного.

— Рад видеть ара в добром… хм… здравии, — из темноты изрек Рошаль, и ведьма обрадовалась, что не стала торопиться. С учителем Юргена у нее отношения никак не складывались, получалось даже хуже, чем с графом Витольдом. Голоса из гримуара советовали не пытаться услужить, оставаться самой собой. Но жесткий ренкорец ее пугал. Словно видел насквозь. Он вообще был циничен и насмешлив почти с каждым. И вот сейчас по голосу невозможно было понять, действительно рад или издевается. — Идешь засвидетельствовать магистру свое почтение?

— А что, канцлер? Нельзя? — ощетинился Нель.

Магистр, канцлер, отметила Агле, не понимая в целом, о чем они. Анри шумно вздохнул:

— Вообще-то петухи вот-вот проорут.

— И что? — огрызнулся барон. — Будущему королю во благо отечества сутками бдеть положено.

Агле задохнулась в ужасе. Похоже, князь Вакарас не просто собирался вернуть себе княжество — как она, не будучи слепой, понимала. Войско собиралось в замке Ауле, приезжали и уезжали гонцы. появлялись и растворялись в ночи странные гости. Все это делалось якобы для защиты от набегов из-за Рассветного хребта. А на самом деле...

Так или иначе противостояние между Ужом и Синедрионом должно было завершиться, и было оно не их тех, что решаются мирно. Тут или Гнат с Гражиной (странно, что не явился еще гонец пытать ведьму о сведениях, время вроде как вышло), или мятежный, чудом спасшийся Гражинин брат. Князь-еретик, так любимый народом. Кто не мечтает о справедливости? И о том, кто способен ее принести? Но в короли?

Хотя княжество Вакарас как раз и было ступенькой к трону. Либо для одной, либо для другого. А Агле сейчас надо было постараться, чтобы ее не заметили. Не отговоришься после, что за барона Береша беспокоилась...

Канцлер хмыкнул:

— По лестнице хоть подняться сумеешь?

— А куда ж я денусь? Лифта здесь нет, — непонятно добавил Нель.

Собирался пройти мимо. Но Рошаль резко развернул его к себе:

— Вот что, герольд… Не вздумай Юргена задевать. Он в твоих бедах не виноват! Или я тебе шею сверну. Понятно?

— Да куда уж понятнее! Пропусти.

Рошаль прошагал мимо ниши, где таилась Агле, опахнув полой мантии, и пропал в темноте. А она беззвучно шлепая босыми ногами, опять пустилась за Берешем.

В покое князя горела свеча. Бросала дрожащие отсветы на массивную с позолотой мебель, парчовый балдахин огромной кровати, бумаги, разложенные на столе. Юрген дремал за ним, склонив голову на руки.

Барон бесцеремонно вошел, оставив дверь приоткрытой. Агле глазом прильнуло к щели.

Столько было связано у нее с этим покоем! Ей было сладко и больно. Она опустила ладонь на лоно.

— Сторожите! — обратилась к голосам. — Скажите, если кто будет идти.

За спиной согласно колыхнулась темнота.

Юрген пошевелился, Нель отпрянул, перестав читать бумаги на столе. Споткнулся о загнутый угол ковра и рухнул на подвернувшийся сундук.

— Неласково ты гостей встречаешь! Рошаля на меня натравил. Теперь ковер...

Юрген захохотал. В звуке этого смеха ведьме опять почудилась вина. Князь ничего так и не сказал тогда Нелю о Майке. И позже, укрываясь за делами. А Нель что-то чувствовал темным сознанием,

— Входи.

— Я уже. Выпить есть?

— Что?

— Ну-у, — барон неопределенно повел руками. — А выбор большой?

Князь хмыкнул. Тяжело поднялся. Из настенного шкафчика достал узкогорлый кувшин зеленого стекла, до половины заполненный, и в тон ему два кубка на подносе. Майка успела поведать ведьме, что стекло такое выдувают в Береше. Баронство сильно поднялось на этом. А сейчас все имущество отошло Синедриону. Тут у кого угодно поедет крыша от злости и обиды. Майка жаловалась еще, что Нель шарахается от нее и вовсе не заговаривает.

Агле, что каждый день теперь могла в зеркале видеть свое изуродованное огнем лицо, понимала причины этого. И даже долговязой пыталась объяснять, как больно из красавчика и всеобщего любимца становиться уродом, которому отдадутся разве из сочувствия.

Майка прорыдала:

— Да мне все равно, какой он! Я его люблю!

Но иногда головой понимаешь, а сердцу такие вещи не объяснишь...

Нель вытащил пробку из кувшина, принюхался:

— Ишь ты! Накейское. С вишней… — облизнул припухшие губы. Быстро плеснул по кубкам, выпил, плеснул еще раз. Поймал неодобрительный взгляд князя.

— Не… жадничай. Мне, небось, такого не нальют…

Юрген погрел в пальцах свой кубок:

— Я не жадничаю. Просто…

— Да не надерусь я. Кубок-другой выпью — и уйду.

— И ради этого ты тащился так высоко по лестнице посреди ночи?

Лицо князя осветила насмешливая улыбка.

— Так с вишней же… — Нель опять облизал губы.

Переставил поднос на ковер к кровати. Сел на пол, привалившись к слоновьей ноге.

— Я не об том вообще. Сенешаль Вовк старый жмот. И кравчий. Послушай, может, Рошаля позвать стоило? Сообразили бы на троих... Хотя нет. Он еще и зануда... Я вот почему пришел...

И тянул же время, зараза. Подливал, с чмоканьем прихлебывал, пальцем пробовал выловить вишенку... Смотрел сквозь вино на свет, словно искал яд, которого там не было.

Короче, добивался впечатления, что упьется до поросячьего визга прежде, чем изронит хоть слово. Рука, сжимающая тонкую ножку кубка, тряслась, на ней отчетливо проступали шрамы. Князь сузил глаза.

И Агле вдруг заглянула ему в голову, как в прозрачное озеро. И увидела его руки, сжимающие шею Луция Сергия Гната. Пока тот не перестанет дышать.

Она шарахнулась.

— Не нравлюсь? — спросил барон полушепотом, ничего этого не понимая.

— Хватит! Ты знаешь, что мы однажды достанем их. Всех и каждого. Что у их преступлений нет сроков.

— Про законы — это тебя Рошаль научил?

— Да.

— Но пока не достали!

— Пока.

Голос Юргена был холодным и яростным. И ведьма подумала, что не хочет быть среди тех, кого он так ненавидит. Она хотела уже на цыпочках уйти. Тем более что и босые ноги ужасно застыли на холодном каменном полу.

— И раз уж меня прочат в короли... Я должен сказать, — князь поморщился, словно наглотавшись кислятины. — Это накладывает… определенные обязательства. Подлунью нужен наследник.

Нель хмыкнул, верно, дивясь резкому переходу:

— Она хоть хорошенькая?

Юрген обхватил круглый шарик на ножке своего кубка: до скрипа. Барон вдруг дернулся, тронул пальцем, словно не доверяя зрению. Княжеская печатка слабо посверкивала на пальце: оникс и аметист, притертые так, словно были одним камнем, и с тончайшей резьбой — всадником. Агле тоже видела сигнет, и не раз. Ей не надо было рассматривать вблизи. А магистерского перстня не было. И это отчего-то жутко взволновало барона.

— Где кольцо?

— Ей отдал. Чтобы уберечь. Чтобы не убили, как Ливию.

Белобрысый одним глотком опростал кубок:

— Ого! Значит, у тебя все серьезно. Влюбился?

— Как мальчишка, — виновато признался князь. — Я словно распадаюсь на куски, когда ее нет рядом.

По сердцу Агле точно лапой прошлась болотная кошка. Они не могут полностью втянуть когти из-за перепонок. Ударила по сердцу — как по рыбке. Насмерть.

— Совет вам да любовь!

— Нель. Ты бы спросил, кто она.

— А надо? — барон осклабился. — Чья-то нобильская дочка из близкого Ордену круга. Которую успели привезти на смотрины и увезти, пока меня не было. Сперва доставить портрет, а после ее… ну, точно успели. Особливо если Рошаль расстарался. Он у нас организатор, да?

Он нашарил кувшин под кроватью и приложился к нему.

— Ладно, я тогда тоже женюсь. Может, хоть ей будет не противно? Ну, или эта ведьма, Агле, шрамы мои сведет.

Нель посмотрел в темноту:

— Ни Рошаль, ни этот... Лабус не понимают...

— Как ты лекаря назвал?

— Ну, рожа у него лошадиная, — фыркнул барон. — Куда им понять... Что красавчику... и шпиону вредно личико портить?

— Хватит уже с тебя шпионом быть, — Юрген, потянувшись, пожал барону руку. — Ты герольд "Консаты". И мой друг. Так кто невеста? Такая... отважная?

Агле едва вслушивалась, плохо вникая в слова. А Нель, зевнув, протер опухшие глаза:

— Сперва ты скажи... Хотя... Смотри вот... — он вытащил из-за пазухи янтарный, криво слепленный браслет.

Ведьма тоже вытянула шею. Ей показалось сперва, на браслет пошли те самые янтарины, что разронял призрак Михалины. Да нет, не могло такого быть! Тут в любой деревушке янтарь прикупить не сложно. Или в плавнике собрать на берегу, после шторма его особенно много. — Ну, такой себе. Но я потом лучше закажу, когда мы победим. Шафером пойдешь ко мне?

Юрген кивнул.

— Вот и хорошо, — Нель обхватил пальцами с содранными ногтями его запястье. — Я там сидел и думал. Не то чтобы времени много было. Могли и среди ночи на допрос. Так вот… я, сволочь такая, тебя спасти хотел. И ее подставил. Она ж, дуреха наивная, в нашей жизни ни в зуб ногой. Даля ж, мамка, меня за руку, ее на руку — и через Переход в другой мир. Как убил Михалину — мы бы следом. Гнат тогда обезумел вовсе. Младенца клеймить... Мать думала, не выживет.

— Что?

Агле то же было в пору спросить. Но она стояла и слушала в темноте.

А голоса из гримуара следили, чтобы никто не подкрался к ней со спины, не поймал на горячем.

Нель пьяно хихикнул:

— Переход — ладно. Он скотина безмозглая. Как его психованный Ян запрограммировал — так и работает, что взять с дурака? Да ты же сам знаешь, когда меня, раненого, слепой на плечах тащил!

Ведьма вытянула шею. Забыв о собственной боли,

О Безумном Яне и созданном им странном месте, ведущем в чужие миры, дед лишь пару раз обмолвился ненароком. Что в полнолуние в определенных местах можно открыть ворота в Навь. Какой будет эта Навь, зависит от человека, туда попавшего. И открывается Переход лишь знающим. А уж те могут с собой кого-то провести. Но Нель! Пьяный дурак, бабник, плаксивое существо — ведьмаком не был. Либо пытками все в нем было порушено. Или мать его знала? Была ведьмой? Или... Майка?

Агле даже засмеялась про себя — так долговязая не тянула на ведьму. Вот разве что липнут к ней мужики... Так к юной да вельможной не липнуть чего? Когда глазки заведет вот так, косами тряхнет — для этого не надо и ведьмой быть!..

Она отогнала ненужные мысли и опять всмотрелась и вслушалась.

— Я те по гроб жизни благодарен буду! — кубок хрустнул у Неля в руке. Он какое-то время с недоумением смотрел на сыплющиеся зеленые осколки. Отряхнул ладонь о простыню.

— Хватит, я сказал! — Юрген отодвинул кувшин.

Белобрысый пожал узкими плечами:

— Ну, хватит так хватит. У меня другой девицы-то под руками не было. А на кого благородные састинцы падки? Так на девиц в беде! Да чтоб хорошенькая еще... А рассмотри Гнат, что это его дочь... Вроде, с судейского помоста видно все. А она для меня все... А я дурак...

— Ты о Майке? — Агле показалось, князь раздавит сейчас второй кубок.

— Ну да...

— Я ее тогда запомнил.

— Красивая? — Нель возвел очи к перекрещенному черными балками потолку. — В общеи, ты женишься — и я на ней женюсь тоже.

Повисла гробовая тишина. На самом деле гробовая. Словно все живое оглохло в этой опочивальне. Ведьма едва сдержалась, чтобы не потрясти головой, вытрясая воображаемую воду из ушей. Безудержной черной волной ее накрывала чужая власть.

— Ты не можешь на ней жениться.

— Это почему? — окрысился Береш. — Это ничего, что она холопка. Я вольную подпишу, и мать заставлю. Хватит нам уже по чужим задворкам бегать. Мы тут будем жить! И ты тоже... одобришь вердикт. Славное начало для короля.

— Ты не можешь на ней жениться. Я был с ней. И кольцо ей отдал, когда она сказала, что любит меня.

Нель распахнул глаза. Они были просто невероятно огромными на бледном, без кровинки, лице.

— Нет. Нет... Нет!!! — кувшин полетел в стену, разбрызгивая кровавые капли и зеленые осколки. Агле невольно отшатнулась и зажмурилась.

А барон липкими слабыми пальцами схватился за сорочку князя, попытался встряхнуть:

— Как ты... Мог как ты?! Она ж ребенок еще совсем...

Юрген по пальцу оторва его руки от своей рубашки, буквально нежно:

— Я без паямти был тогда.

— И говоришь, что с нею был?! — лицо Неля было неверящим и отчаянным.

— Она говорит. И я кровь на постели видел.

— Так может, это твоя?! Лешак тебя задери! — взревел барон, снова пытаясь встряхнуть друга. — Да что угодно могло тут быть!!!

— Я на ней женюсь. Пойду к Витольду. Не до того просто было.

— Снасильничал девочку — и не до того?!!

Береш размахнулся, чтобы влепить Юргену оплеуху. Тот увернулся. Кулак пришелся по столбику балдахина. Нель взвыл.

И баюкая руку у груди, сказал уже спокойно:

— Это ты не можешь на ней жениться. Если хочешь стать королем. Она рабыня моя. Клейменая. Михалина на сносях искала в Береше убежища. Гнат там их догнал. Я лично видел. И по закону вышло — рабыня. Байстрючка — на нашей земле, значит, наша собственность. Так что сперва я ее освободить должен. А после жениться. Чтобы ты уже вельможную супругу взял из знатного рода Берешей. А не приблуду Витолькда. Даже если и признал граф ее по закону — на чужие рты платки не накинешь. А уж после меня...

Агле подумала, Юрген его на месте убьет.

— Король не должен жениться на рабыне. Тебе это любой скажет!

— Плевать! Я люблю ее.

Глава 12

1492 год, июнь. Замок Ауле и окрестности

Какой узелок ты завязала, Агле, какой закрутила! Скольким людям испортила жизнь?

Она шла по лугу у озерного берега, механически нагибаясь за травами. Лекарь Лабас больше не допускал Агле в свой огородик, но в замке ее пленницей не держали. Наоборот, поощряли к заготовке зелий. И она выходила каждое утро на рассвете в стелющийся прохладный туман, а иногда и в полночь — всякая трава в разное время отворяет свою силу.

И никто не мешал Агле думать и говорить с самой собой. Свидетелей не было.

— Я люблю его! — крикнула ведьма, заглушая голос собственной совести. — И вдругорядь сделала бы то же самое, лишь бы Юргена спасти. А за Майку... он сам меня принял. Разрублю этот узел. Однажды...

Она так углубилась в мысли, что не услышала хруста травы под ногами. А когда на нее накинулись сзади и швырнули вниз лицом, слушать шаги уже было поздно. Голоса из гримуара молчали. А самой Агле заткнула рот трава. Жесткая ладонь прижимала ее шею, вторая копошилась, задирая юбки. И даже кричать ведьма не могла.

Хорошо, что все закончилось быстро. Мужчина опрокинул ее на спину и жестко мял грудь, сунув руку под рубаху. Агле яростно смотрела на него. Незнакомец махнул ее рукой по щеке:

— Не смотри! Ведьма!.. У меня управа на тебя есть!

И вырвал из-за пазухи мешочек, помахал перед Агле прядкой ее же волос. В груди у Агле словно скрутился гнилой ком корней. Ишь ты, не поскупилась Гражина гонцу. Ведьма подумала, что в корзине у нее нож для срезания трав. Только где та корзина?

А неизвестный пялился на нее рыбьими глазами с обрюзгшего, словно пеплом присыпанного, в прыщах лица. И на нем попробовала Гражина то меняющее внешность зелье. Болящий. И оттого еще более злой!

— Я как проклятый в хижину хожу, аж ночевать там поселился! А лекарка, что помощь мне должна оказывать — а где она? Сладко в замке ест, на мягких перинах спит? И молчит, тварь! Ни словечка в Састину не послала! Уж беспокоится госпожа!

Он отодвинул руку с лица Агле, позволяя ей вдохнуть. И

— Уговор же был... — она откашлялась. Так и тянуло сплюнуть нанесенную гниль в траву. А лучше — насильнику в лицо, и пусть разом закончится все!

Злые слезы лезли на глаза. Ей так не хотелось перед ним плакать!

— Ветлу вон видишь? — он тылом вздутой руки повернул лицо Агле в сторону. Щека от ядовитой пыли тут же засвербела. — Там в дупле между сучьями клетка с голубями. Пронесешь в замок, спрячешь на голубятне. Кто их когда считает! Напрямую будешь госпоже писать. Только смотри, чтоб замковые их не сожрали. Новых не получишь. А получишь... — он вытащил узкий нож для разделки шкур, полоснул Агле по бедру сквозь юбку. Неглубоко, но ужасно болезненно.

— Горло перережу, курица! На хрен ты такая никчемная хозяйке сдалась? Каждый день чтоб было письмо! — он перенес нож к горлу Агле, слегка надавил. — Через день, на крайняк. Поняла, дура?

Ждал, что ведьма кивнет, чтобы насладиться ее болью.

— Поняла! — Агле стукнула его коленом в живот. И пока он оглушенно охал, кинулась бежать, подбирая юбки, к замковому рву. Там, где бревнышки и калитка. У ней были ключи. Разведчик Гражины не гнался следом. А за корзиной можно и позже выйти. И хоть пажа с собой брать, хоть поваренка... Слезы застили глаза!

Гражина! Проклинаю тебя!

Оскользнувшись, ведьма сверзилась в ров у берега. Окончательно перемазала юбки. И калитка в тумане все никак не находилась.

Зато откуда-то снизу послышались голоса. В изнеможении Агле упала, грязными руками хватаясь за траву, вскарабкалась ближе к стене, и звук сделался отчетливей. Похоже, там находился один из воздуховодов, сберегающих замковые подземелья от сырости и плесени.

Агле узнала голос Юргена.

«Господь — твердыня моя и прибежище моё, Избавитель мой, Бог мой — скала моя; на Него я уповаю»…

Чьи-то шаги ворвались в подземелье и, споткнувшись, замерли.

«Шух-шух» «камня» по лезвию шелестело в воздухе. Агле тяжело дышала, напрягая слух.

— Ты почему здесь? За твоим оружием следить моя обязанность, — выговорил с досадой Нель. Оруженосец, герольд? Или кем он является в тайном Ордене, что Уж возглавляет?

В Ордене?! «Орден зовется «Консата», и брат — его магистр, — прозвучал, как наяву, в ушах Эгле глуховатый шепот Гражины. — Иначе не управиться бы ему с кольцом Магистров. Впрочем, тебе знать это незачем. Как и то, как мы эти сведения добыли. Пошла вон!»

— Я хотел побыть один, — отрезал Юрген.

— Прости меня. Мы тогда ночью плохо поговорили. Неправильно.

Агле приникла глазом к щели. И теперь смотрела на князя и его оруженосца сверху. Пахло смазкой, огнем и железом. Похоже, внизу была оружейная.

Юрген дернул плечом.

— Если Майка так решила, — вел свое Береш, — то кто я, чтобы ей мешать? Не нужно тебе королевство — так к лешему его! Всегда найдется тот, кто подхватит бразды. Но ты ведь ее не спрашивал, не спрашивал, да? И перестань уже прятаться от меня! В замке полно места, чтоб не сшибаться лбами.

— Я спрашивал у Витольда.

— Феодал. Конечно, девушки тут ничего не решают, —дернулся Нель. — Но ее руки по закону ты должен просить у меня. Вон хоть у Рошаля спроси! Хотя... — он выставил перед собой распахнутые ладони. — Не до этого сейчас. Не скоро поговорим. И то если выживем.

Агле самой захотелось Неля зарыть. Закопать. И на могиле написать те слова, которые дед Роман ей всегда употреблять запрещал. Хотя сам пользовался ими частенько.

Но она продолжала смотреть и слушать.

Юрген обтер ветошью руки и поправил в нише фонарь. Взглянул на блестящую полосу меча и сунул его в ножны:

— Что такое?

— Капитул ждет тебя в Ужиной башне. Галич, флаг-командор, на стенку лезет. Шенье пол копытом роет. Да и другие прочие.

— Скажи им, сейчас буду. Только переоденусь.

Юрген подцепил фонарь за медное ухо, понес перед собой. За толстым стеклом, дробя огонек свечи, снулой рыбой колыхалась вода.

— А собственно, что за спешка? — едва расслышала Агле, обмирая внутренне.

— В Састине бунт.

Сердце глухо бухнуло у ведьмы внутри. Она уткнулась лбом в ледяную стену. Возможно... возможно, Гражина сейчас в столице. И погибнет там вместе с претором. И ее власть над Агле закончится! Но если волосы сгорят? Ведьма не представляла, что тогда с ней будет! И голоса из гримуара не знали тоже.

Точно мир нащупал точку равновесия и не понимал, в какую сторону скатиться.

— Возможно, с Майкой у тебя не получится жить долго и счастливо, — сказал Нель совсем рядом. — Но умереть в один день с тобой многие почтут за честь. Жаль, что все рвануло вовсе не так, как мы готовили...

Он очень хотел с кем-то поделиться тем, что уже знал о бунте, не в силах нести этот груз в себе. И Агле увидела.

Она сидела, вжимаясь плечами в сырую каменную стену. Но была не здесь и не сейчас. Зрела перед собой не туман с выступающим из него краем замкового рва, поросшим рогозом и камышами. А летела над Састиной, вдыхая вонь окалины и огня.

И уже не имело значения, что Нель уходит, и шаги его теряются в клубке замковых подземелий...

Видения приходили рывками. И резко сменяли друг друга.

…Незнакомый мужчина глотает стоящее у изголовья вино. То отчетливо пахнет гарью. По стенам скачут яркие сполохи. Он перевешивается животом через подоконник: по темному саду мечутся фонари, сквозь туман пробивается далекое смутное зарево, заходятся собаки и лениво, словно тоже только что проснулся, бьет набат.

…Сломаны ворота маслобойни. И бочки с маслом катят — в буквальном смысле — на пушки, спешно выставленные в низу Мельничного спуска. Бочки подскакивают, гремя на мостовой. Выбитая клепка, искра — и черный дым заслоняет улицу. Пушкари орут и разбегаются. Или катаются по земле, чтобы затушить одежду. И кричат.

А вот фейерверки взорванного порохового склада вовсе бледные. «Все уже украдено до нас». Летит кирпич. Раскаленными осколками плюет во все стороны жестяная крыша.

…Субтильного парня настигают в чужом дворе трое крыжаков. Он истошно орет, зовя на помощь, и прикрывает голову руками. Тетка, что вышла по воду, лупит напавших деревянным ведром. Ее напор так яростен, что крыжаки бросают жертву и с воплями бегут со двора.

…В Старом городе улицы пусты, точно вымерли. Решетки в подворотнях закрыты. Ходят удвоенные черные патрули. Перед рядами одетых в полную

…Крыжаки перегородили тесную улицу. Они слитно шагают, стуча дубинками по щитам. Между домами прыгает пугающее эхо. Толпа горожан напротив разрозненная и посконно-серая. В руках мужчин колья и булыжники — бургомистру вздумалось перекладывать мостовую. Бери больше, кидай дальше.

Толпа колеблется какое-то время и даже подается назад. Но, словно подхваченная яростным ветром, вдруг несется навстречу крыжакам, и порыв этот так силен, что те разбегаются, бросая щиты и дубинки. Раненные остаются лежать на мостовой.

На соседней площади стреляют. Там построена баррикада. И преодолеть ее гвардейцам будет не так-то просто. Разве что обойти с тыла.

…По Гостёвне несется десяток Преторской гвардии во главе с командиром когорты. Лупят дубинками (ради черни обнажать мечи — много чести) по ставням, бьют дорогое оконное стекло, где оно есть. Мостовая усеяна крошевом, как дождем. Ломятся в типографию. Тяжко пьяный командир лупцует по ставенке, сминая дощечки:

— Сдохни, ставень проклятый!

То ли принял на грудь с утра, то ли с вечера не трезвел. Ставень слетает с петли.

Подчиненные молотят в двери ручным тараном. Кто-то полез в окно.

Дело идет шустрее. Со второго этажа летят перины, взмахивая рукавами и штанинами, на фонарь пикирует цветная одежда. На литом балкончике крыжак дерет в клочья лилово-белый флаг. Внутри кричат.

Издателя выводят, заломив руки, вместе с дочками. Одна оказалась больно шустрой. Выскользнула. И пока, отвлекая гвардейцев, бегает вокруг тюремной кареты, оттуда сбегает ее сестра. Крыжаки гонятся за обеими, и с чердака соседнего дома на гвардейцев бросают дверь.

…По Састинке плывет игрушечный флот под лилово-белыми парусами. Командир гонит подчиненных его ловить. Крыжаки скользят на прибрежном иле, хватаются за ветки. Лезут в лодку, и та тонет под совокупной тяжестью. Вопят крыжаки так, точно воды вокруг не по колено, и сом уже тянет их в омут за кольчужные штаны.

Бельт срезает лозняк над головами.

Известий еще будет столько — успевай смотреть.

Город сошел с ума. Нель (и с ним Агле) и подумать не мог, что слишком рассудочные, трусливые в большинстве своем, забитые горожане сумеют восстать.

Конечно, все знатоки революций упорно твердят, что если закручивать крышку котла слишком туго, он непременно рванет. Но это больше относится к инструкциям паровых котлов, чем к столице Подлунья!

(Просто подсматривай и запоминай, сказали ведьме голоса. Разбираться, о чем он, будешь потом).

Болтать по углам и на рынках или в родных спальнях, одеялом укрывшись от шпионов… Или в аристократических гостиных, где легкая фронда даже считалась модой и где всесильного Луция Сергия можно было вообразить не таким всесильным — это одно.

И совсем другое — пренебречь меркантильными интересами, наплевать на жизнь родных и свою... и восстать. Тут идея нужна. Или голод. И чтобы нельзя было разбежаться по более благополучным забугорьям, зарабатывая деньги себе и семье. И чтобы воровать было страшнее, чем бунтовать. Короче, полный швах должен быть. И ярость благородная.

И висеть претору Гнату и всей его кодле с утречка вниз головой на фонарях.

Как наяву, зазвучал дискант дворцового управителя:

«Чтоб вам сгореть… кровопийцы… олухи… дармоеды! Ну куда, куда комод прешь?!.. Двери, двери подпирай!! Полезут хамы — им не объяснишь, что мы желали им только добра…»

А может, и не развешают. Испугаются собственной храбрости, или миротворцы влезут. И мятеж захлебнется к полудню, набольшее, к вечеру. В зависимости от того, насколько пьяны войска в казармах и насколько красноречивы агитаторы. С обеих сторон.

А Луций Сергий с присными зашьются в нору и подождут развития событий.

Это чужую кровь они проливают с охотой. И становятся очень прижимисты, когда речь идет об их собственной.

Глава 13

1492 год, июнь. Ужиная башня

Морок отступил. И мокрая, дрожащая Агле, все еще жмущаяся к замковой стене, вернула возможность соображать.

В замке что-то назревало. Иначе благородные ары так бы и крысились друг на друга, избегая встреч. С точки зрения Неля прийти и поговорить с Юргеном было просто-таки пальмовой ветвью. Знать бы, что конкретно станут обсуждать на Капитуле! От этого могла зависеть и ее судьба. Но прежде всего... прежде всего стоило обезопасить себя. Агле не хотелось понести от насильника, от чудовища, посланного Гражиной наблюдать за ней и добиваться сведений — и уж тем более не хотелось дурных болезней.

Травы... Материнка и баня — и последствий уж точно не будет. Но в лес Агле идти уже просто боялась. И в хижину к себе возвращаться, где надо принимать таких же "болящих", как этот. Добьется он, что подсыплет ему ведьма болиголова в питье или суп.

Материнка могла найтись и на холме рядом с Ужиной. Да точно там растет среди крапивы, малины и шиповника, чьими колючими плетями забран холм.

Сунув юбку за пояс, Агле стала карабкаться по склону, избегая вьющейся змеей дороги наверх, к одинокой башне-маяку, открытой всем ветрам.

После она благодарила старых богов и Единственного разом, что полезла через заросли. Потому как каменистая дорога, обычно пустая, оказалась заполнена пешими и конными, и все они поднимались к Ужиной. Коней привязывали у коновязи, оставляя служкам, и скрывались под низкой притолокой массивной входной двери.

Агле забыла о бедственном своем положении, пролезая под ветками и стараясь не хрустеть. Спугнула зайца, нескольких перепелок... и добралась до стороны маяка, обращенной к морю. Синеватые стесанные глыбы его клали без цемянки, но за столетия. что башня простояла, те сцепились под собственным весом, проникнув друг в друга. А между камнями имелся отвор, узкая бойница, которую укрывали густые черемуха и шиповник.

Протеребившись сквозь колючки, ведьма вдруг поняла, что может слышать и видеть все, происходящее внутри маяка. Весь просторный зал с печкой-сеердамкой в торцовой стене был перед ней как на ладони. Ее же саму не мог видеть никто. Разве что чувствовать. Но всем было ровно не до нее.

— У, разбойники! Голодранцы! Дернула ж вас нелегкая! — ведьма аж шарахнулась — так внезапно прорезался в бархатном голосе Андре Шенье визг базарной торговки. Из тех, что душой и телом за Синедрион, мозгов в голове ноль, зато страсть и глотка луженая. — Муки в городе осталось на три дни? Цены на хлеб рванули и на все остальное? Ругать власть спокойно не дают? Так это что же, повод бунтовать?!

Капитул грохнул. Хохот метался по залу, гася свечи. Мужчины одобрительно вскидывали кулаки. Андре улыбался и раскланивался, прижимая ладонь к сердцу.

Он был красавчиком и одним из тех, кто спасал барона Береша. Ведьма запомнила Шенье еще с лагеря — такого не запомнить сложно. А имя ей Майка назвала. С Рошалем он был не разлей вода.

— Спокойствие, благородные ары! Спокойствие! — адвокат (и канцлер "Консаты") взмахнул грустным почтовым голубем, которого держал, пропустив пальцы между лапами.

Через высокие окна Ужиной башни лилось солнце, блестело на золотом шитье поясов и камзолов, расцвечивало гобелены и цветной разогретый кафель печки. Дырявая память смилостивилась. И Агле смогла бы сейчас узнать и назвать по имени каждого, кого хоть раз описала ей Гражина.

Слева от Рошаля опальный барон Александр Галич, флаг-командор Консаты, ее главнокомандующий — дерзко торчат с загорелого лика жесткие седеющие усы. Этот у Гражины на третьем месте по ненависти от брата. И третий год он благополучно бегает от крыжаков.

Дальше — изящный и стройный Андре Шенье, только что давший всем повод посмеяться. Красавец, бретер, амант таконтельских барышень. А еще блестящий логик и стратег, поэт и... составитель Марлезонской конституции. И проекта конституции Подлунья.

— ...а быдлу не нужна конституция! Быдло должно быть ласковым, трудолюбивыми и богобоязненным, платить налоги знати и требы священникам. И даже не задумываться о каких-то правах! — шипела хозяйка, поминая марлезонца не добрым и не тихим словом.

Витольд Ауле и Рушенец, утопивший щеки в бобровый воротник, оглянулся на Неля, прилипшего к печи-саардамке за спиной Юргена...

Рыжебородый кругломордый медведище возле него... Агле охнула. Рядом с Витольдом сидел сам Либавский князь! А ведь и Луций Сергий, и Гражина были свято уверены, что он достаточно подкуплен и напуган, чтобы оставаться на их стороне!..

Дальше она осмотреться не успела. Рошаль постучал рукой с зажатым голубем по столу. Птичка перестала быть томной, распустила крылья, покосилась кровавым глазом и наконец удачно клюнула. В ту же руку, что укусила Агле, став лисой.

Канцлер дернулся.

— Ары! Састина взбунтовалась и просит помощи. И теперь, уважаемый капитул, нам предстоит решить, лезть ли в приготовленную мышеловку.

Шенье отобрал у друга голубя, ласково подул на перья, насыпал на разложенные по столу стратегические карты семечек. Ведьма имела представление о картах. В похожую тыкала холопку носом Гражина, заставляя запоминать дорогу в Ауле. А после еще и посмеялась над ее недалекостью. Она даже представить себе не могла, насколько быстро Агле учится!

— Я бы не лез. У Гната в Састине перевес сил максимальный, — граф Ауле и Рушенец раскрыл шкатулку, переставив на стол с колен.

— Две тысячи крыжаков, — на вышитый алым шелком замок на западе легло четыре черных агата. — Преторская когорта, три центурии арбалетчиков и городское ополчение, — еще один черный камешек добавился к остальным.

— Прошу простить, Витольд, — вмешался Галич, убирая последний агат. — По моим сведениям, войска столичного магистрата распущены неделю назад в связи с их неблагонадежностью.

Флаг-командор достал из шкатулки и повертел в пальцах, заросших жестким волосом, рыженький сердолик.

— Именным приказом претора с одобрения Синедриона и с обязательством сдать оружие в Тверженский арсенал. Но… — Галич посмотрел сердолик на свет, — бургомистр был предупрежден о таком исходе заранее. В городе много подвалов и колодцев. И кнехтов, не чистых на руку.

Он ухмыльнулся.

— А еще, говорят, крысы и мыши любят навещать пороховые погреба.

Капитул встретил заявление опального барона дружным смехом.

— И много ли пороху было съедено? — прогудел Либавец.

— Достаточно, чтобы с помощью наших агентов Састине продержаться около недели. Претор с когортой заперся в Тверже, остальных бросил на улицы и оборонять городские стены. Как вы понимаете, крыжаки под бельты и пули не очень-то горят лезть, — дернул плечом Галич. — Это не метелить безоружных. Ну и с претора там только ленивый не ржет.

Либавец хмыкнул:

— И мы поржем. Когда победим.

— Неделя, — Шенье подергал себя за горбатый нос. — Неделя… Или смогут дольше?

— Быстрым маршем отсюда до столицы в неделю можно уложиться, — заметил Береш. — Даже быстрее.

— Чего от нас, кстати, и ждут. Чтобы ввязались в мятеж с голой дупой и кинули все силы на Састину. Столица жеж, сердце страны. Тут любой вскинется! — проскрипел Рошаль.

— Ясно, отчего «патриот» рифмуется с «идиот», — поддержал Андре.

— Гнат далеко не дурак, чтобы там о нем ни думали. И сегодня голуби много куда и откуда летят, — канцлер стукнул ладонью, заставив птицу шарахнуться. — У нас два пути. Выжидать и делать все, как планировали. Либо... полезть в капкан и разворотить его к...

— Свинячей маме, — князь Юрген подался вперед, сцепив перед собою пальцы. — Састина — действительно сердце Подлунья. Она стоит намоейземле. И я ей обязан. Так что лучше пусть идиотом, чем сволочью.

Зеленые глаза сверкали. Агле казалось, сейчас не солнце, а именно они освещают изнутри Ужиную башню. И запах близкого моря, цветущего шиповника, крики чаек накрывают ее с головой, заставляя ноги подгибаться в томлении. Князь был всем для нее. И для тех, кто внутри — тоже.

Звездой, денницей. И Агле добавила к его слепящему свету капельку своего огня, заставив мир качнуться туда, куда Юргену было нужно.

Князь Либавский, перегнувшись через Витольда, лапищей, поросшей рыжим волосом, хлопнул магистра по руке:

— Согласен. Что делаем?

— Начинаем.

— Разорвем же страну... — плаксиво выдохнул не известный ведьме: сухонький, похожий на былинку человечек в слишком просторном для него упелянде с бобровым воротником и квадратной черной шапочке.

— Господа, давайте успокоим Аллояра, — попросил Шенье, улыбаясь. — Нельзя ли еще раз огласить расклад сил? Кто из князей несомненно примет нашу сторону?

— Ну, я, — прогудел Либавец.

Андре учтиво кивнул.

— Позвольте, — Рошаль отпихнул настырного голубя, провел над картой ладонью. — При любом раскладе у нас в союзниках Либава, Вакарас и Ардея, — он указал на юго-восток, центр и северо-запад империи. — И Усть-Иссолье — если поднимем каторжников. Остальные будут тянуть и колебаться. А княжество Гнатское…

— Вернохозяину, — Витольд выложил пять черных агатин — по одной на когорту — поверх изображения Эркеля, стольного града Гнатских князей. Скорее всего, тамошний легион уже идет

— Но точных известий не было? — Галич подергал ус. — С тем же успехом они могли пойти нам навстречу. А поскольку сил примерно поровну… им… есть смысл укрепиться стекольненским гарнизоном. Добежать короткой дорогой…

Белобрысый Нель хмыкнул.

— Молодой человек хочет что-то сказать? — повернулся к нему флаг-командор.

— «А Красная Шапочка пошла по длинной». Дороге, в смысле.

Агле заморгала. Галич тоже.

Хотя ведь Береш сам тогда, ночью, признался Юргену, что мать, спасая от мести Гната Майку, его и себя, увела всех через Переход в Навь, в чужой мир. А там ведь точно поют другие песни, рассказывают другие сказки, говорят другие слова. И обычаи там не такие, как здесь. И это объясняет ослиное упрямство Майки и ее нежелание подчиняться Юргену или отцу. И эту непонятную Красную Шапочку, что звучит, как чье-то имя.

— А… а между прочим, в этом что-то есть, — подкрутил ус барон Александр. — Как вы сказали, молодой человек? По длинной?

И захохотал, хлопая себя по ляжкам, как петух крыльями.

— Этого они от нас точно не ждут!

Рошаль поморщился. Испуганный голубь устремился в окно. Шенье моргнул и уставился в карту стеклянным взглядом.

— Морем, — дружно выдохнули оба. — Витольд, для рыбаков и контрабандистов, — два пальца одновременно ткнули в мыс на крайнем западе, — мы идем на Довр.

— Интересно, на чем? — пискнул мелкотравчатый.

— Аллояр! — забасил Либавец. — Вы скучны, как уд покойника! Прощения, ары…

— В Стекольню идет орденский конвой, фрегаты «Аманда» и «Рюбецаль», два торговых флейта и бригантина с грузом арбалетов огневого боя, — Рошаль подсунул под локоть спорщику стопку писем. — Дадим им сигнал причалить к Рушенецу.

— Что, Аллояр, может Орден перекупить флейты со всем содержимым? — поднял длани Либавец.

— Но торговые обязательства… Если магистр подпишет, — мелкотравчатый поджал губы.

Шенье потер твердый подбородок:

— Этого нам не хватит. Даже если всю мелочь подгрести... влезет одна когорта, — он сдвинул на воду лазурит. — А у нас их пять. Плюс кони и орудия.

— Дык, — Либавец запустил в бороду толстые пальцы, — возьмем мой порт! Город не одолеем, а это — тьфу!

Он потянулся так, что скрипнула скамья.

— Владельцам судов отступное заплачу и к Зофке на меды отправлю. Мне тут нальют? В горле пересохло!

Писец отложил перо и взялся разливать по кубкам вино из большого кувшина.

— Значит, делаем вид, что идем на Довр, а сами сворачиваем сюда... Высаживаемся и лесом…

— Андре, не выйдет! — граф Витольд потянул себя за ухо. — Не хватит трех дней туда дойти — хоть сдохни. Ветер прижимной и меняется все время. Фрегаты пойдут в бакштаг, коги с халками — только на веслах.

— Тогда пока подтянем к столице кого сумеем, — Галич накрыл Састину ладонью. — Вынем из замка Вакарас тяжелую конницу, заберем ополчение из Велеиса. Вдогон крыжаки не кинутся — полыхнет город.

— Хорошо бы в Довре заварушку… — протянул Шенье мечтательно. — В самом городе и с моря десант…

— А вот это можно, — сверкнул глазами Юрген. — Наши паровые фрегаты из Гербеля до Довра добегут вполне. Сколько там в порту орудийных башен? — князь сощурился, припоминая. — Будет им десант. А вот нам… Нам лучше сюда, еще восточнее. У Рудвы оставляем заслон и трактом на Эркель.

Несколько мгновений стояла тишина. Агле передохнув, напрягала глаза, пробуя разглядеть освещенную солнцем карту в деталях. Колдовское зрение приблизило ее, сделав заметной до каждой буковки в подписях под речками, трактами, берегами. Цветные хвостатые вымпелы обозначали поселки и города, зубчатые башенки — укрепления и замки.

— Заслон?! — взревел Либавец, заставляя ведьму вздрогнуть и потерять концентрацию. — Заслон, холера? Городишко брать не будем?!

На багровом лице отразилось такое отчаянное изумление, что Шенье захохотал.

— Так их всех! К черту правила! И пусть считают, что мы там застряли. Пусть запутаются вконец. Пару орудий и паровую катапульту... А мы…

— За три дня не успеть под парусами, — повторил Витольд, указывая на изгиб берега восточнее Ауле. — Даже за Соколий мыс. А ближе к Рудве тем более.

Оживление спало. Над картой склонялось три десятка глубоко задумавшихся мужчин. А ведь решение было таким простым! Голоса из гримуара знали. И теребили Агле, принуждая действовать.

Она никак не могла бы проскользнуть в Ужиную мимо многочисленных слуг и стражи — разве что в лисьем облике. Но как туда пронести одежду? А очутиться нагой перед всем капитулом — тело заливало жаром от одной мысли об этом. Ведьма даже тронула щеки — не горят ли. И подняла глаза наверх. Там был второй путь.

Там, где Агле стояла, Ужиная башня почти вросла в скалу — и до ее вершины было каких-то два человеческих роста. Правда, взобраться мог помешать нависающий карниз с зубцами, но попрыгав, ведьма разглядела пролом между ними, где камни выкрошились. Вроде забраться можно. И не так страшно, как спускаться с отвесной башни, где был Майкин покой.

Оказалось, карабкаться на верх Ужиной было не сложнее, чем на дубы, на которые ведьма взлетала кошкой. Выступающие камни давали надежную и удобную опору рукам и босым ногам. Да, она сломала ноготь, пальцы едва не застряли между голышами, да и разбить их до крови она умудрилась, но упорно лезла наверх.

Переступая по стене ногами, отчаянно сопя, она подтянулась и пролезла в пролом. И лежала на животе какое-то время, отдыхая и отходя от страха. Перекрытие, подпертое снизу балками, было прочным, море билось о камни внизу, орали чайки — заглушая любые звуки. Так что вряд ли ведьму услышали.

Наверху над плоской вершиной маяка поднималась на столбах шатровая драночная крыша. А почти весь верх широкой площадки занимала каменная чаша со следами копоти и сложенными шалашом дровами — их должен был разжечь смотритель в случае бури или тумана. Обходя чашу посолонь, Агле искала люк, чтобы спуститься, и надеялась, что он не заперт.

Она не учла одного — гнездящихся на верху Ужиной башни чаек. Похоже, чайки сидели на яйцах или птенцы уже даже вылупились — такой громкой, такой внезапной и ярлостной была атака птиц, защищающих свой дом.

Агле локтем прикрыла от когтей и клювов лицо. Но чайки продолэали атаковать, раздирая рукав и руку, кидаясь на голову, проезжаясь когтями по плечам. Они нападали с разных сторон,

Глава 14

1492 год, июнь. Ужиная башня

Агле подняли с пола и ощупали, не сломала ли чего. Со всех сторон раздавалось шумное дыхание. А когда ведьма открыла глаза и увидела, что именно Юрген обнимает ее, чуть заслоняя от остальных, то едва не свалилась без памяти.

— Рошаль, тащи сюда свои снадобья! Помоги ей.

Князь усадил ведьму на угол стола возле саардамки, Рошаль принялся жгучей мазью обрабатывать синяки и царапины у Агле на лице и руках. Но когда хотел заглянуть под лохмотья юбки, девушка шарахнулась.

Юрген загородил ведьму, указал на длинное кровавое пятно вокруг прорехи на бедре:

— Кто это тебя? Кто обидел? Это ведь не чайки.

— Оцарапалась! В кустах!

Она прикрылась руками. И он не стал выспрашивать.

— Откуда вы взялись, о добрая дева? — наклонил кудрявую голову Шенье.

— Оттуда же! — Рошаль ткнул пальцем в потолок. — Вон сторожа. До сих пор не успокоятся.

Чайки и вправду орали как оглашенные. Аллояр залез и закрыл люк.

Канцлер склонил голову к плечу:

— Юрген, отойди. Никто не собирается убивать добрую деву прямо сейчас, — сказал ренкорец насмешливо и жестко. — Но всему капитулу хотелось бы знать, как она сюда попала и что здесь делает?

— Сидит. На столе, — зеленющими глазами насмешливо глянул на друга магистр.

— Я сверху... — Агле икнула. — Я... Переход!

— Что?! — и флаг-командор Галич, и Рошаль, и даже красавчик Шенье вдруг стали... опасными. И Нель Береш тоже. Теперь они не просто не доверяли, боялись? Все, кроме князя Вакараса. Его спокойствие и доброта помогали ведьме держаться. Позорно не расплакаться при всех, не завыть от боли. Рошаль захлопнул вонючую склянку.

— Юрген, ты ей говорил о Переходе?

— Нет.

— Тогда откуда...

— Голоса из гримуара! — выкрикнула она. — И дед Роман... поминал...

И заплакала. Слабо, как котенок, как бесконечный серенький осенний дождик. Вроде и не течет совсем, но и не может остановиться.

— Хватит, ары...

Юрген протянул руку, Нель вложил в нее платок, и князь стал вытирать Агле глаза. А она — рассказывать. Все, что копилось в ней — насчет деда, силы, погибшего сельца, кисти висельника — все неудержимо полезло наружу. Все, кроме Гражины. Ее внимательно слушали. Рошаль и Береш — так точно не доверяли. Галич хмыкал и крутил головой, Шенье приоткрыл рот, словно слушая волшебную сказку. Но Переход сказкой не был!..

— Агле, мы знаем о Переходе, — сказал Рошаль. — Даже лучше, чем ты можешь себе представить. Но в следующий раз он откроется только через месяц. На новое полнолуние. И... все точки открытия здесь нестабильны, чтобы протащить через них целое войско. Мы...

— Мы ни разу такого не делали, — сказал Юрген.

— Добрая дева, если ты знаешь о Переходе — должна знать и о трех вещах, которые с ним связал Ян Безумец, — добавил Шенье. — Конса... мы... должны были хранить их и передавать из века в век. Но у нас осталось... есть только кольцо. И то только потому...

— Что кто-то ограбил своего бывшего хозяина, — Рошаль со значением глянул на Неля.

— Потому что не в коня Гнату корм, — огрызнулся тот. — "Есть меч — но не тебе им сечь, есть красная девица — но не тебе на ней жениться".

— А, раз козе смерть, — законник махнул рукой. — Три артефакта: нападение — меч, защита — кольцо, дорога — медальон. Когда Ян делал Переход, он предусмотрел не только спорадическое открытие. Но медальона у нас просто нет. И говорить не о чем.

— Голоса из гримуара говорят, что могут открыть путь для войска, — выкрикнула Агле.

— Мы можем на этот гримуар посмотреть хотя бы? — дернул себя за ус барон Галич.

— Да! — Агле сглотнула слезы. Ее не прогоняют. К ней прислушиваются!

— Голоса какие-то... Девица Орлеанская! — пренебрежительно бросил Береш и отправился в комнату ведьмы за ее сумкой. Четверть часа прошла в томительном ожидании. Ведьма сидела не поднимая глаз.

Нель положил сумку на стол поверх карт и отошел, скромно опуская глаза. Агле сунула руку на самое дно. И вытянула книгу, обтянутую черной кожей. Вздутой, местами поцарапанной или вовсе распадающейся на почерневшем деревянном окладе. Ей всегда представлялось, гримуар обшит человеческой кожей, а дед Роман только смеялся. И грамоте учил по нему. Кое-как слова умеет сложить, и ладно.

Сколько ни выскребывала, а не смогла дотянуться, найти, извлечь его Гражина. А под руку Юргена гримуар ластился сам, как кошка.

Рошаль скептически клонил голову к плечу, Шенье приоткрыл рот, задумчиво заведя глаза к потолку. Либавец пыхтел и морщился, не одобряя колдовских штучек. Аллояр моргал... Галич...

— Предупреди, — толкали ведьму голоса, — об опасности предупреди. Что отдадут самое дорогое.

— Жизнь? — выдохнула Агле в ужасе.

— Зачем, — голоса из гримуара засмеялись. — Жизнь порой стоит меньше медной монеты. Самое дорогое. Самое важное. Пусть вызовутся, кто готов. Положат ладони на обложку.

Получилось, не одна она услышала. Юрген первым опустил на черную потрескавшуюся кожу ладонь. За ним Рошаль. Шенье. И — Нель Береш. Этот, возможно, не слышал, просто подражал князю.

— И ты, — обратились к ведьме голоса.

Она повиновалась.

Шенье отдернул руку и сунул в рот, стал облизывать:

— Колется!

— Не надо в рот! Мало ли какую подцепил заразу! — взялся за склянки Рошаль. И тоже застыл с открытым ртом. Гримуар открывался. Но вместо письмен на ветшающих страницах, что Агле так хорошо помнила... Страницы были взрезаны розой, и в пятиугольном гнезде покоился, сверкая лиловым, магистерский медальон.

— Каждый из них отдаст... из вас — самое дорогое. Ты — его, Береш — Майку...

— А он... Юрген? — Агле напрягшись вслушивался в не слышный прочим шепот.

— А он — себя.

— А Рошаль? Шенеье?

— Ты все узнаешь. Не торопись. Смотри.

— Мы можем открыть Переход, не дожидаясь полнолуния. Здесь и сейчас. На сколько угодно долго.

Юрген протянул ладонь к медальону, между рукой и предметом словно вспыхнул свет, луч, сноп лучей. Медальон медленно воспарил. Зал замер. Каждый мужчина сверлил артефакт

— Во имя Славящей Аль Керим... — прошептал Рошаль.

— То есть, крылатая девушка с песочными часами...

— Не выдумка, нет, — выдохнул Аллояр на вопрос Неля. — Ох, доведут нас святые до беды. Ян спятил... и мы... тоже.

— Да хватит вам! Ну, цацка, ну, древняя. Магистру бы меч еще. Эй, лапушка, может, у тебя припрятан меч? — глядя на Агле. прогудел Либавский князь.

Та отступила. Юрген пожал ей руку. Сказал остальным:

— Будет. Неделя нам на подготовку, ары, — остановил разговоры он. — Пойдем сразу к Эркелю. Рошаль…

Канцлер, слушая Юргена, наклонил голову к плечу.

— Задействуй гелиографы.

— Юрген, я одобряю твою уверенность, — отозвался Анри едко. — Но хотелось бы проверить сперва, как эта штука работает. А вдруг не работает совсем, или утянет нас не туда, или вообще располовинит между мирами...

Береш, что внимательно слушал, выглядывая и-за плеча Шенье, громко фыркнул:

— Я, как человек, что не раз пользовался Переходом, могу сказать. Ян был безумец, но не идиот. Мы там вряд ли застрянем, когда медальон при нас. Лишь бы по времени раньше или позже не выкинуло.

— А что, и такое возможно? — приподнял в восторге бровь Шенье. — Я ну просто обязан попробовать.

— Капитул, свободны. А те, кто открывал гримуар — остаются, — распорядился князь Вакарас. — Будем пробовать. Только Агле надо дать умыться, переодеться и отдохнуть.

— Я не устала!

— На переодеться и помыться я настаиваю! От тебя разит, моей мазью в том числе, — наклонил к ней дубленое лицо Рощаль, прикрывая от остальных. — Да и порез на бедре меня беспокоит. Очень выглядит, как порез от ножа.

— Я травы срезала. И задела случайно, — пришло Агле на ум объяснение. — Перепугалась, бежать кинулась. Там еще корзина моя валяется.

— Барон Береш найдет твою корзину...

— Я могу! — влез красавчик Андре.

— Да вы не найдете, там запутано объяснять, — ведьма внутренне ахнула. Там же голуби в ветле остались! Прямо вот сейчас она не готова сказать Юргену о Гражине, а значит, надо забирать голубей. вилять, тянуть время. Пока само не разрешится. Или гонец Гражины не помрет, попавшись кому-либо из стражей Ауле — на что ведьма и надеяться не смела. Или они все не уйдут через Переход воевать.

Юрген внимательно посмотрел на нее:

— Все же возьми помощь!

— Я сама! Я справлюсь, — ведьма опустила глаза, чтобы он по ним не догадался. Внутри ей было страшно и больно. Она только надеялась, что корзина с травами на месте, надо будет после свой нож в крови смочить. И трава там распрямилась уже, и с клеткой голубей ее никто из замка не заметит. И того страшного и противного насильника там нет. "Славящая Бенну, Славящая Аль Керим, Единственный — дайте мне хоть ненадолго отдых!" — взмолилась она, теребя юбку.

— Хорошо. Встречаемся на берегу под Ужиной после полудня, — сказал Юрген, пока капитул молча расходился, минуя их группу. — Агле, еще раз спасибо. Если... все сработает — проси чего хочешь. Все, что в моей воле и не противно моему достоинству — сделаю для тебя.

— Рано такие обещания давать! — возмутился Рошаль.

Юрген ухмыльнулся углом рта, надевая медальон на шею и пряча под рубаху.

Рана Агле разошлась и кровила, но она, прижимая к юбке в месте пореза ладонь, старалась не хромать, спускаясь по стертым ступенькам маяка. Болело и под глазом. где мощный клюв разозленной чайки оставил особенно глубокий след. Прежде всего нужен затишный уголок перевязать рану, потом все же набрать материнку, потом — отыскать у озера корзину и пронести в замок Ауле голубей. Тут не до отдыха, некогда рассиживаться.

Целеустремленная, как стрела, она сильно опередила мужчин и не видела, какой подозрительный взгляд бросил барон Береш ей в спину. Разве что-то кольнуло у сердца. Но о причине ведьма не догадывалась пока.

Она успела почти все. Оставив отвар материнки томиться в печи, легкой ласточкой прибежала к назначенному месту. Глянула на солнце — до полудня оставалось больше часа еще.

Ведьма стояла на песчаной косе между морем и бором, за которым прятались башенки замка Ауле. Ужиная башня застыла твердыней высоко наверху, на скале, и когда Агле попыталась ее рассмотреть — аж закружилась голова. Ветер трепал колючие ветки наклоненных сосен, от стволов тянуло зноем. Дюны щетинились широким и низким ивняком, сухой травой. Стебли ломались под ногами.

Море было таким же пустынным, как и берег — ни лодочки, ни паруса. Пустота была обманчивой — стоило обогнуть острый мыс, и тут же стали бы видны и множество лодок, и алые цепи поплавков на кипящей серебристой рыбой воде. Но Агле лучше было здесь. Где шелест похожего на серый шелк моря лечил события сегодняшнего утра, убаюкивал. Солнце согревало, заставляя жмуриться. А запах смолы и трав утолял печали лучше любых зелий и утешений.

И тут Агле дернулась, услышав чужие шаги и треск сухих веток под сапогами. Зайчонком нырнула под пышный куст цветущего шиповника и затаилась в песчаной ямке в позе младенца, загородившись руками и прижав к животу колени.

Но испуг мгновенно прошел, когда она узнала Юргена.

Приподняв колючие ветки, не покидая убежища, следила Агле за князем и старалась не дышать.

Он был один. Без брони. В вороте рубахи болтался лиловый магистерский медальон.

Ведьма и хотела показаться, и робела. Любуясь им со стороны. Впитывая каждую черточку лица, каждое грациозное движение сильного тела.

Море обдало пеной замшу сапог и колени, когда мужчина присел у воды, зализало бороздку, проведенную пальцем в песке. Он достал кобальтовую ракушку из-под схлынувшей волны, в ней отразилось солнце. Агле зажмурилась, а когда открыла глаза, захотела зажмуриться еще раз. Жарко покраснела и вгрызлась в нижнюю губу, чтобы вздохом не выдать своего присутствия.

Князь сбросил одежду, швырнул на куст — соседний с тем, под которым ведьма сидела, и шагнул в темнеющую глубину. Соленые брызги сверкали на его загорелой коже.

Между бедрами Агле сделалось горячо и влажно. Она изо всей силы зажала рот кулаками. Ей самой стоило бы кинуться в неожиданно холодную, темную, тугую воду, чтобы остудить этот жар. Но ведьма не могла. И над телом

Она обхватила руками колени, вжалась в них лицом и глухо стонала, надеясь только, что шум моря и ветра заглушит ее стоны.

А Юрген упал грудью в волну. Он лежал лицом вниз, отдыхая, раскинув руки, легко колышимый прибоем, и, должно быть, следил за золотой сетью солнца на дне. Или за длинной, болотного цвета водорослью, вьющейся у лица. Или за мелькнувшей стайкой рыбешек.

Потом князь поплыл к четкому окоему, от которого ровными рядами двигались волны, разбивая воду мощными, но бережливыми взмахами рук. Редким веером повисали над головою брызги.

Глава 15

1492 год, июнь. Окрестности Ауле и остров Рушенец

Волны расступались перед князем, как покорные овечки. А после он, повернувшись на спину, лениво колыхался на зыби, глядя в небо. Агле тоже с трудом перевела туда глаза. У окоема оно было бледно-голубым и чистым, а на берегу, над соснами Рушенеца, вздымались могучие курчавые облака. Облака были похожи на ладьи и замки, пронизанные солнцем, белые громады с серыми закраинами, гордо и медленно плывущие на восход.

Пласты их смешивались и причудливо перестраивались, меняя цвет, внизу расплываясь ровно-серой дымкой, и неясно было, где она сливается с небом.

Должно быть, в таком вот замке жила морская царевна Йорате, пока не влюбилась в земного парня, простого рыбака. И тогда отец ее, разгневавшись, сковал его в морской пучине. А разбитые замки выбрасывает на берег осколками янтаря.

"Нет, нельзя думать о таком!" — одернула себя ведьма. Но Юрген уже благополучно вышел и улегся, подставляясь солнцу. Миг — и на берегу, облепленный песком, греется невероятных размеров уж, чувствуя кожей колючие песчинки, изгибаясь от наслаждения.

Первым порывом Агле было содрать рубашку и бросить под него. Тогда все уж будет, как в легенде! Тогда он не сможет на ней не жениться. Она будет умолять вернуть рубашку, а он пообещает, что отдаст ту, только если Агле станет его невестой...

Не смогла. И опоздала. Нагой мужчина лежал на песке, зажмурив зеленющиие, как Йоръ-Динтаръ глаза, а ветер теребил, теребил и гладил, словно женская рука, пропустив между пальцами, короткие пряди его волос.

— Май-ка…

Ветка ивы подолом юбки задела его по лицу, обдав запахом кислого яблока. Метнулась рыжими кудрями белка, и все исчезло.

Агле взвыла, закусив кулак. Юрген раскрыл глаза. Никого не было. На песке не нашлось следов, кроме его собственных. И горсточка разбросанного янтаря.

Наль, выла Агле, зачем? Куда ты лезешь между нами?! Сгинь, пропади!

А князь стряхивал с плеч налипшие песчинки, одевался. Он тоже понял, что Наль приходила… Многие видели ее призрак на здешнем берегу. Слуги шушукались в замке, как они с Витольдом… как будущая княгиня Гнатская разроняла янтари, а граф Ауле и Рушенец собрал и отыскал ее спящую под сосной на обрыве…

...И когда раскатится дробь подков

Точно камешки из горсти

Ты меня вспомни

Моя любовь

Вспомни встреть

И прости...

"Не исправишь ничего!" — подумала Агле, отползая и прячась за сосновый комель. Чешуйки смолы липли к юбке и ладоням. После не оттеребишь, не отстираешь. Не вытравишь. Как и ее любовь.

Юрген поднял с песка горсть янтарных осколков — янтарь попадался здесь на каждом шагу — и, держа на ладони, смотрел сквозь них на свет. Янтарь светился, в нем проступали пузырьки и полоски. И в лад с ними звучали и путались в голове чьи-то голоса.

...Ты меня вспомни

Моя любовь...

Агле видела, он прислушивается к чему-то неслышному. Она почти разбирала слова!

Князь поерзал липкими плечами, поправляя рубаху. Сунул за пояс янтарины. И засмотрелся уже на плывущие над Ауле облака. Подошел Рошаль, подъехали остальные. Шенье привязывал к ивняку коней.

— Магистр, — стал выговаривать законник. — И сколько ты еще собираешься бродить по берегу без охраны? Тебя уже только ленивый не просил! Упрямец!

— Мертвым можно.

— Ну, и где эта ведьма? — с досадой озирнулся Береш. — Или без нее начнем?

Агле сердито отерла слезы и шагнула из тени:

— Я здесь!

Они собрались голова к голове, князь Вакарас открыл медальон.

— И как пользоваться этой штукой? — бухтел Рошаль, сквозь лупу, висящую на цепочке у него на шее, разглядывая золотую спираль с буковками и блестящую золотую, исчерченную резами иглу.

— Погодите, — Нель отпихнул плечом Шенье. тот надулся, но смолчал. — Вот здесь я прочитать могу. Этот вот клубок... на нем отмечены все точки входа. Вот эти светятся красным, здесь я уже побывал. Эти две в Гербеле, — он отнял у законника лупу — тот хмыкнул — и поднес ближе. — А вот эти зеленые — известные мне входы в Састине. В сгоревшем Старом городе, и вот тут, под обрывом Састинки, ниже Твержи. И в Архикафедральном соборе... Ого!

Спираль, зависнув воздухе, крутилась, приближая названные места. Тут уже даже лупа Рошаля ни к чему была.

— А если входов-выходов нет? — почесал кучерявую шевелюру Шенье.

— Тогда просто надо представить, куда хочешь попасть, — робко сказала Агле. Голоса из гримуара точно погладили мимолетным касанием ее по голове: правильно говоришь, правильно.

— Тогда куда отправимся? — спросил недовольный Нель.

— Куда-нибудь не слишком далеко, — зеленые глаза Юргена смеялись.

— Нет!

— Да-т! — князь сжал морщась сжал колючий клубок в ладони, и осторожно коснулся иглой одного из извивов. Миг — и точно открылось изогнутое окошко, арочная дверца, и вместо моря перед собой они увидели замшелые валуны, густые папоротники и корни, обхватившие камень.

— И вот я не понял! — заорал Береш. — Где все ужасти? Мрачные переходы, похожие на кишечник? Темнота? Вонь? Что, — он распахнул глаза, — и так можно было?

Агле тоже была удивлена. Она ждала, что Навь как-то проявит себя, мир повернется оборотной стороной. Хотя бы огненную реку по хлипкой кладочке придется переходить. А не просто — шагнуть из одного места в другое. Сразу. Внутри нее все сжалось. Но перед Юргеном было стыдно оказывать свой страх. Он не испытывал ни малейших сомнений.

Князь вошел под арку первым. А запоздавший Береш едва успел убрать пятку, как арка замкнулась, разбежалась золотыми пылинками-мотыльками. И холод древнего леса опахнул, заставив поежиться, спереди, а сзади был гул насекомых, неумолчный шум моря и запах смолы. Но уже на другом берегу пролива.

Мужчины выдохнули хором.

— Юрген, ты... как? — законник-лекарь откашлялся.

Князь пожал широкими плечами. Оглянулся. Берег Рушенеца

Рошаль успел подхватить Юргена под руку. Жестко сказал:

— Не смотри туда!

Князь был бледен. Он раскрывал рот выброшенной на берег рыбой и — не мог сказать ни слова. Законник так и повел его от берега, заслоняя от остальных. Пока не попустило.

Какое-то время Вакарас сидел на обомшелом валуне, остальные молча стояли над ним. не вмешиваясь. Агле едва сдержалась, чтобы не кинуться ему на помощь.

— Янка... — наконец сказал князь. — Ян...

Помахал рукой, точно хотел коснуться светлой головы Неля.

— Все. Простите.

Анри пожал плечами. Кажется, все понимали, в чем дело, кроме ведьмы.

— Сходим. К Славящей Аль Кнрим, — сказал князь. — Я там уже очень давно не был.

Законник протянул ему раскрытую баклажку, резко пахнуло ароматным южным вином:

— Выпей Тебе нужно.

Юрген пил. Красные капли текли между щетиной по щекам и подбородку. Он резко выдохнул:

— Да в порядке я уже.

Вернул баклажку. Каждый сделал по глотку, включая Агле. Она еще никогда не пила такого сладкого и густого. Голова закружилась.

— Коней мы с собой не провели, — посетовал Шенье.

— Следующим разом попробуем. И отряд побольше и в броне. Интересно, как долго ворота могут продержаться? — задумался Нель.

— Пока заряда хватает, — сказал Юрген непонятно.

Дорог на Рушенеце не было. По крайней мере, там, где они находились. Только звериные тропы. Им приходилось карабкаться, пролезать под упавшими стволами, преодолевать бурелом. Но, похоже, Юрген прекрасно знал дорогу. И вдруг лес разошелся поляной с колодезным срубом и — мелкой часовенкой. У нее не было передней стены. И на засыпанном лесным сором и листьями полу, утопая лодыжками, стояла спутанная крылатая женщина.

Крылья святой с трудом помещались в сруб и были затянуты паутиной — и резной, и настоящей. Размаха им не хватало. Женщина приподнималась на мысках, тянулась кверху, почти упираясь головой в дранку крыши. Она вся была в тени, в полутьме. Только сверкали глаза, сделанные из белой с прозеленью бирюзы, да почти стертая позолота, чешуйки рыжей краски четырех разбросанных кос: две падали на грудь, две на спину.

И к груди она прижимала такие же блестящие, перетянутые в талии веревкой, склизкие, словно сало, пузатые песочные часы. И с часов, и со свода свешивались цепочки и веревочки, на которых висели колеблясь звезды.

Возможно, статую изваяли когда-то в честь Верпеи, а когда, отойдя от старых богов, стали верить в Единственного, ей просто сменили имя.

— Майка, Маюшка... Как похожа...

Мысль была точно дуновение. Должно быть, только Агле ее и услышала.

— Я всегда тебя любил, еще маленький... Спасибо, что спасла меня... Я сразу, как тебя тогда увидел, с первого взгляда... Когда ты упала, и руки раскинула, и четыре косы во все стороны, и коленки под платьем так трогательно торчат. Я о казни думать должен был, как уйти, а видел — одну тебя. Чуть кольцо магистров не упустил тогда...

А если бы Агле спасла князя, спросила она себя, то видел бы в статуе Славящей ее? Или Верпея, судьба, заранее спряла часть нити и привязала к ней звезду?

Агле сглотнула горькие слезы. Даже если ничего не исправишь уже — все равно. Она постарается.

Песочные часы вдруг перевернулись от прикосновения. Песок тяжело и вальяжно потек вниз. Маятники-звезды качнулись. Серебристо звеня, шипя, шелестя, вся часовенка заходила ходуном, приходя в движение. Береш ухватился за сосну. Шенье откашлялся. Рошаль посмотрел на князя:

— Тебе ответила святая. Ого!

— Возможно, просто пришло время.

Мужчины ушли вперед. Ведьма задержалась. Нашла среди валунов и папоротника сколотый голыш и вернулась к статуе. Замахнулась, чтобы ударить по глазам. И не смогла. Упала на колени и разрыдалась.

Юрген, наклоняясь, мягко развернул ее к себе. Камень выпал у Агле из руки.

— Что такое? Ты испугалась? Я здесь, я с тобой.

Она поднялась, пряча лицо, опустив подбородок, глотая слезы. И укрывая предательскую руку в складки юбки.

А князь положил ладонь на крыло статуи:

— Медальон сработал. И здесь, перед Славящей Аль Керим, я повторяю свое обещание. Проси что хочешь. Кроме того, что потиворечит моему достоинству.

— Возьми меня! — выдохнула Агле отчаянно, глядя в его зеленющие глаза своими серыми с мокрыми ресницами.

— Агле? — переспросил он неуверенно. — Ты не понимаешь, чего просишь. И я не могу воспользоваться тобой, твоей наивностью и юностью. И я — люблю другую.

— Я не жениться прошу! — Агле уселась на землю и горько заплакала. — И я не наивная. Я все понимаю.

Князь сгреб ее на руки и понес через колючки и буреломы. Ведьма тиснулась к его горячей груди, слушая неровно бьющееся сердце. Пожалуй, идти сама она бы теперь не смогла, ноги бы подгибались, и между ними, и в груди кипело страстное желание этого человека.

— Это невозможно.

— Тогда хотя бы поцелуй меня! По-настоящему!

Она дерзко взглянула из-под кучерявой густой гривы волос и потупилась. Сердце кололо. Нет, этого не будет, он не согласится.

— Ты клятву давал! Мне другое не нужно! Только ты!..

Она всхлипнула.

Князь Вакарас опустил ведьму на тропу. Левой рукой приподнял ее лицо за подбородок. Правую завел за спину, прижимая. Наклонился. Сухими твердыми губами коснулся ее — распухших, влажных, соленых от слез. Языком проник внутрь, касаясь зубов. Агле повернула голову набок и зажмурилась. Она очень смутно представляла, как надо по правде целоваться. А язык Юргена проникал глубже, сплетясь с ее языком. И дыхание опаляло. Ведьма робко посмела ответить. Зубы стукнулись о зубы. И это было больно и смешно.

А когда дыхание закончилось, внутри нее прозвучало: все, хватит!

Но она никак не могла отступить.

Князь уже давно ушел вперед. А Агле стояла на подгибающихся ногах, прислонившись к стволу старого граба, и перекатывала в себе поцелуй — как сверкающий янтарь.

Назад они возвращались на лодке. Юрген сказал, что слишком устал, чтобы еще раз использовать медальон.

Глава 16

1492 год, июнь. Замок Ауле и

В окно тянуло сладким духом шалфея и воды с замкового пруда. Орали лягушки, всходила обкусанная луна.

Агле переступала босыми ногами, по которым тянуло ледяным сквозняком, в замковом коридоре перед спальней Неля Береша. Рядом дрожала Майка, кутаясь в шаль.

Барон уже давно должен был заснуть, мгновенно, едва голова коснется подушки, но сон к нему тоже не шел. Нель ворочался, жалуясь вслух то на слишком мягкую постель, то на слишком розовый свет луны. Да еще жуткий раскатистый хохот филина вклинивался в лягушачий любовный речитатив, этот и покойника поднимет. Судя по звукам, барон сел на постели. Звякнул кувшином, плеснул вином. Долго и шумно пил и наконец угомонился.

— Сейчас или никогда! — прошептала Майка, пропихивая в щель под дверь обмотанный платком поднос и ковыряясь в замке.

Ключ с глухим стуком упал. А через секунду уже был у Майки в руке. И заскрежетал в замочной скважине.

— Смазать надо было... — проскрипела Агле.

Ей жутко хотелось спать, болела голова. Да еще Гражинин посланец запустил в окно камешком с запиской, назначая встречу.

И идти было больно и страшно, и не пойти нельзя. до дна надо было испить эту чашу. А тут долговязая! Когда ведьма уже готовилась выйти, ввалилась в покой, обрыдала и обсопливела, ничего толком не говоря. И только после изрядной порции вина и легкой пощечины выдавила, что волей отца сговорена за князя Вакараса. И что вот прямо сейчас готова умереть, чем выйдет за него замуж.

У самой Агле ноги подломились. Голоса из гримуара твердили, что с заручинами Юрген подождет, оставит на после мятежа. А свадьбе так и вовсе не бывать.

Но это что же получается? Если дурища Майка наложит на себя руки, а Юрген станет ее оплакивать, то и войны никакой не случится? И Гражина с Гнатом уже могут праздновать победу?!

Долговязой Агле отвесила еще пощечину.

— Помолчи! Дай подумать!

Думала она недолго. Майка и сама подсказала решение:

— Если уж замуж силком, — пыхтела она, по привычке кусая кончик косы, — то первым Юрген у меня не будет. А там... как-то образуется.

Ну да, первый раз не с ним, и второй... забрюхатеет, думала ведьма с презрением, и князь сам на нее не взглянет.

Любовные чары она наводила кое-как, не тем была занята голова. Зато сурьмы, румян, дорогих духов не пожалела. И велела Майке крадком пробраться к себе и надеть самую красивую ночную рубашку и самую дорогую, что у нее в сундуках была.

И только под дверями Неля, переступая на холодном полу, опомнилась, какую же совершает глупость. И подлость по отношению к Юргену. Ведь побудь с ним Майка хоть раз — поймет, оценит, ни за что с ним расстаться не захочет. Да этот Нель просто мыша, моль бледная рядом с ним! А что втемяшились долговязой великие любощи — так с кем такого в семнадцать лет не бывает? Не головой тогда думают.

Но отступать было поздно.

Внутри спальни вроде как что-то шорхнуло. И зазвучало глубокое сонное дыхание.

Майка оглянулась на Агле, умоляющими бледными глазами посмотрела в темноте:

— Ну... я пошла?

— Да иди уже! — ведьма толкнула ее в спину. Судьба была на Майкиной стороне — барон засов на двери не наложил.

Дверь со скрипом растворялась. В комнате — куда не доставал свет от окна — было так же темно, как в коридоре. Долговязая вошла, выставив руки перед собой, запнулась за сундук, ойкнула. И тут что-то пошло не так. Не спал барон. Возможно, сделал куклу на кровать из подушек и одеяла, чтобы обмануть противника. А сам набросился сзади. Майка задушенно пискнула... Сверкнул в лунном луче нож.

— Тьфу, я ж тебя чуть не убил! — взревел барон. — Майка! Леший тебя раздери! Что ты здесь делаешь?!

Она завозилась, должно быть, терла шею. Агле бы уйти неслышно, но ноги словно пристыли к полу. А Береш, чиркнув огнивом, зажег свечку в стеклянной абажуре.

— Ой, больно! Я пришла.

— Вижу, что не прилетела.

Тут снова захохотал филин, и Майка прижалась к Нелю дрожащим телом. Тот легко обнял ее, усадил на кровать. Влил в рот вино из кубка, несмотря на сопротивление.

— Спаиваю тут мелких!

Все это видела Агле в приоткрытой двери, как в раме. И оно казалось ненастоящим. Ведьма неслышно вздохнула, разом желая, и чтобы у них все сладилось, и... наоборот. Голоса из гримуара захохотали не хуже филина. Агле прижала ко лбу ладонь.

А Майка вскинулась, завизжала:

— Я не мелкая! Мне восемнадцать будет. Осенью.

— Вообще-то — будущей весной. Для меня ты всегда будешь мелкая. Кто тебе коленки залеплял подорожником, когда ты их разбивала?

Рука девицы как-то неожиданно оказалась в его руке, но Нель оттолкнул ее, словно жабу, едва тронув перемотанный бинтом безымянный палец.

— Можешь не прикидываться, — сказал брезгливо. — Я знаю о кольце и... об остальном. Я-то, как дурак, правда думал, пухнет палец! К Рошалю тебя отвести хотел. Или к этой твоей... лисе драной.

— Не смей Агле ругать! А то...

— А то что?!

Майка виновато потупилась.

— Я извиниться пришла. А то вы послезавтра уедете и — всё.

Нель хмыкнул:

— Почему всё? Лично я вот помирать не собираюсь. Да и за что извиняешься?

— Что в тебя плюнула. А потом тебя…

Майка заревела. Барон сунул ей платок:

— Это никак не связано. Это мне перед тобой извиняться надо, дурища. Что втянул в такое. И домой не отправил.

— Я и так дома! Отвернись, пожалуйста, а то я стесняюсь, — пробормотала Майка жалким детским голоском.

Нель послушался. Майка шуршала и шелестела, раздеваясь. А Нель широко зевнул и уронил голову. И мигом проснулся, стоило девице его позвать. Долговязая скинула платье, оставшись в невероятно просторной и длинной складчатой ночной рубахе из плотного льна, до горла застегнутой на жемчужные пуговки. Тонкое зубчатое кружево украшало угловатый и невероятно широкий отложной воротник. Снаружи виднелись только голова на тонкой шейке и пальцы рук.

Барон расхохотался не хуже филина. Агле тоже зажала кулаком рот. Лучше уж вовсе без рубашки, чем в такой! Все ее любовные чары просто... померли... От смеха, не иначе.

А Майка обиделась. Она-то полагала себя невероятно привлекательной и желанной! Задрожали губы и ноздри, глаза наполнились слезами. Пальцы судорожно комкали подол. После дернулись к вороту и стали расстегивать пуговку одна за одной, обнажая

Агле задохнулась. И увидела, что Неля проняло. Его соски тоже отвердели и дернулись вперед, а ткань на штанах между бедрами вспухла.

— Майка, прекрати! — он решительно запахнул на девице рубаху. — Не думаешь же ты, что я стану гадить в доме своего спасителя и друга, насилуя его дочь?

Она заморгала, брызгая слезами с ресниц:

— Я сама пришла!

— Это неважно.

— Если ты мужчина и знаешь, что такое любовь — не говори «нет».

Что она несет, подумала Агле? Зачем болтает, когда нужно действовать?!

— Цитатами из интернета меня не проймешь!

— Это не интернет! Это на стене в Помпеях было написано! Ты нам сам рассказывал!

— А Юрген... что?! — словно идя по болоту, пробормотал он. — Ты иди, Майка. Я спать хочу. После поговорим.

— Меня за него выдадут! — взялась трясти его долговязая.

— Не выдумывай, — белобрысый зевнул, отстраняясь. — Я тебе говорил, что ты моя рабыня? А значит, моя собственность? Даже если не говорил — без меня не выдадут. Вон хоть у Рошаля спроси. И отцепись уже!

Агле чувствовала, что он на грани. Еще миг — и завалит дурищу на постель.

Майка замахнулась. Но драться не стала, всхлипнула:

— Ты меня не любишь! Не понимаешь... Меня после обручения вообще отошлют... куда-то! Не помню, куда!

Ведьма подумала, что это будет лучший выход. Для всех. И если она сама будет рядом, а Майка — далеко, Юрген вообще перестанет о долговязой думать.

А барон непочтительно заржал.

— Ужас-ужас-ужас. Майка, брось! Тебя защитить хотят...

— Раз я твоя рабыня, я с тобой останусь!

Она вытянулась на постели, принимая позу, которую считала самой обольстительной. Выглядело это смешно, нелепо и, как сказала бы Гражина, подумалось Агле, вульгарно. Но пот полз у барона по лбу, губы пересохли, а уд рвался из штанов.

Береш вцепился в стеклянный кувшин обеими руками и хлебнул. Вино потекло по небритым щекам и подбородку. Взгляд скосился... Агле поняла, бырон видит! Бегущих-текущих вокруг груди и лона Майки стеклянных змей, сладко воняющих любовными чарами.

— Агле! С.ка! Я ей голову откручу! Зачем это ей?!

Взбешенный Нель швырнул в Майку ее же платьем. И грубо выкрикнул:

— Одевайся и пошла вон!

Она путалась в подоле и рукавах, и барон, не обращая внимания на слезы и ойканье, натянул дуре платье через голову, кое-как обдернул:

— Пошла! Нет, постой!

Перекинул Майку через колено и пару раз от души шлепнул по упругим ягодицам.

— А вот теперь пошла!

И стал остервенело расчесывать себя между бедрами.

А Майка в слезах и соплях выскочила из спальни, едва не снеся Агле с ног. Снова сунула голову в дверь:

— Я тебя ненавижу!!!

Дробно простучали пятки по камню. Барон зевнул. Связал узлом светлые волосы и побрел к двери. Плотоядное выражение его лица заставило ведьму шарахнуться и сбежать.

Она уже думала, что на сегодня избавлена от этой сладкой парочки, и пора выбираться из замка — как на плаху. Но Майка, словно ведомая темным инстинктом, врезалась ведьме в живот:

— Он меня не любит!!!

—Тихо! — Агле заволокла долговязую в ближайшую комнату. Она чувствовала: Нель тоже рядом. Но шептать не стала. Голоса из гримуара подсказали, что если барон Береш увяжется следом, то гонец Гражины не изнасилует ее больше. И к чему ждать случайного спасителя, когда можно привести его с собой? Ведьма не чувствовала себя ни злой, ни коварной. Просто игрушкой больше быть не хотела.

— Хватит слезы лить! Толком говори! — прикрикнула она на Майку. чувствуя, как истекает время.

— Он меня не любит!

— Позы обольстительные принимала? Платье сняла?

Майка затрясла головенкой, подтверждая.

— Я ему не нужна. Он меня… отшлепал!

Агле прикрыла рот рукой, точно откашливаясь.

— Мне теперь только в омут! — рыдала долговязая.

— Тьфу на тебя! Если бы он не любил, разве бы стал браслет обручальный готовить?!

Нель аж захрипел по ту сторону двери, недоумевая, когда коварная подслушала. А нечего было коридорами шастать и песни неприличные горлать.

— Вот что, Майка, — Агле обдернула на подружке платье и обстучала плечи. — Недосуг мне сейчас. Ты иди спать. Да и Нелю твоему недосуг. У мужчин война. Мы позже еще попробуем.

— Он уедет, и его убьют! — надрывалась долговязая.

— Убьют. Если такое болтать станешь. Реветь и на шею вешаться, когда он на другом сосредоточиться должен, — сощурилась Агле. — Тебе терпеливой надо быть. Быстро только кошки родят. А браслет обручальный точно есть. Вот завтра спроси у него.

— А если не скажет?! — проныла Майка.

Агле сердито пожала плечами и пинком выставила подружку за двери (Нель успел отскочить в темноту). Проследила, как та, заплетаясь нога за ногу, идет по коридору. И побежала в другую сторону.

Барон крадучись двинулся следом. Но Агле, усилившая чувства магией, слышала каждый его шаг, сопение, даже бормотание: Неля терзало любопытство, куда и зачем ведьма отправилась среди ночи. Не на свидание же! Любопытство это зелеными искрами разбегалось во все стороны по коридору. И, кажется, даже подсвечивало ей путь.

Спустившись по наружной лестнице, Агле пересекла внутренний двор и свернула к боковой калитке. Нель громко "недоумевал" позади, как она собирается покинуть Ауле, лисой обернется, что ли? И шумно сплюнул, поняв, что у ведьмы ключ.

Стражник, недавно приставленный к калитке, зевнув, отодвинулся, давая пройти. Заперев калитку за собой, Агле остановилась, прислушиваясь и чувствуя, как волоски дыбом поднимаются на затылке — это Береш пытался прощупать караульного, не зачарован ли. Еще Агле услышала жаркий шепот:

— Ты зачем ее выпустил?!

— За травами! Некоторые только в полночь срезать можно, — стражник громко зевнул. — Не первую ночь ходит. Князь Виьольд позволили.

— Как же, травы! — не поверил Нель. — Да что ты возишься, пень болотный?

— Дак ключ!

Ведьма скрипнула зубами, жалея, что заперла калитку за собой. И стоя под стеной мерзла, пока барон бегал за вторым ключом.

Когда он выскочил, Агле уже успела пересечь по бревнышку ров и чуть ли не до колен утонула в росе. Булыжники двора были влажными и холодными, но в траве показалось холоднее. Поджимая пальцы и высоко поднимая ступни, поплыла она в туманах, стараясь, чтобы силуэт в темном плаще ясно рисовался на фоне серебрящейся впереди воды.

И вдруг — исчезла. Береш дернулся туда-сюда, как потерявший след гончак.

Агле и сама испугалась, очутившись в полной темноте, когда луну закрыла хвостатая туча. Впереди был топкий озерный берег. И она вполне серьезно опасалась поскользнуться и утонуть.

Там плескало и плюхало. То ли щука ходила под берегом, то ли в грязь врезалась лодка. Робкий огонек замерцал между лозняками трижды и погас.

— Думал, ты уже не объявишься. Больному и сдохнуть не долго. А я ой какой больной…

— Из замка сложно было выйти, — ответила Агле, вдруг переставая бояться. — Дочка графская пристала репьем. Любовь у нее.

— Дочка? Откудова?! — удивился рыбоглазый.

— Оттудова.

Она решительно шлепнулась на лодочную скамью, чтобы заглушить шум, с которым Нель ломился сквозь лозняки. Стало хоть глаз выколи, когда пропала луна, а вот звуки отчетливо звучали над водой.

— Хватит ерзать, дура! — связной больно дернул Агле за руку. — Подозрительное видела?

— Не видела. Только соседи частят, точно медом им намазано.

Рыбоглазый гоготнул:

— Каждый от чужого наследства что-то урвать старается. Князь не граф, тут кусок жирнее. И дочка незамужняя. Я бы сам урвал. Адвокат, морда деревянная, здесь еще?

— Рошаль? — переспросила Агле небрежно. — Здесь. Возня с наследством — дело долгое. Ну и почему бы не пожить за чужой счет?

— А красавчик белобрысый?

— А который? — ведьма подняла лицо к небу, словно припоминая. И поняла, что снова видит, как озеро серебрится под дырявой луной.

— По которому все служанки в замке сохнут. На исповеди проболтались. Вроде как недавно его раненым в замок привезли…

— Раненым! — Агле непочтительно хмыкнула. — Да он пьяным со скалы упал! Сродственник графа то ли кузен. По мне, так клинья к Майке подбивает. А та и не прочь.

Барон в ярости заскрипел зубами. Агле раскашлялась.

— Цыц, дура! — посланец Гражины ударил ее по лицу.—Услышат! По воде звук далеко идет. И сама на него не запала разве? Или на другого кого?!

Ведьма молча терла щеку.

— Скользкая ты, — сделал вывод ночной гость. — Вроде при графе трешься, а ничего толком не говоришь. Ты знаешь, что в Састине мятеж?

Она кивнула.

— И что, граф майно спасать не кинулся?

— Я не при нем трусь, а в замке. Что слышу — то и говорю. А к своим тайнам Витольд ни меня, ни дочку не допускает.

— Месяц пролындала, а я от священника больше узнал? — вскипел рыбоглазый. — Арья Гражина с тебя шкуру станет снимать полосами. А я помогу.

— Ты все сказал?

Она привстала, лодка качнулась. Посланец снова дернул за руку:

— Я тебя не отпускал еще. Ты труп ходячий здесь видела?

— Чего-о?! — распахнула глаза Агле.

— Братец ейный мятежный, что в Састинке потоп! Не могла ты не слышать, что он живой. Об этом не только столица гудит, уделы тоже.

Он облапил Агле, точно хотел уловить мельчайшие ее телодвижения. Ведьма отстранилась.

— Руки не распускай. Я пока никаких трупов не видела: ни ходячих, ни лежачих.

— А я вот — видел. Ехал покойничек верхами, и не по разу, живым живехонек. Раз даже его с девкой застал. Вся в лохмотьях и чумазая. Есть у него привычка якшаться со сбродом. Пристрелю его и поеду к арье Гражине за наградой.

Агле словно охрипла.

— Ты хозяйке о нем уже доложил?

— Нет пока. Такие известия лучше лично передавать, и вместе с головой, — связной заржал.

— А если это не он?

Соглядатай поднялся. Лениво процедил:

— А откуда тебе знать, если его не видела? Или врешь?

Он притянул ведьму к себе, пытливо заглядывая в глаза. Сплюнул. Повернулся, чтобы столкнуть лодку на воду.

И упал от сильного удара в спину, глухо стукнувшись о борт виском.

Агле явственно показалось, она слышала хруст — не то кости, не то дерева. Но не отвлекаясь, она потянула шпиона за волосы — в воду. И притопила, прижав коленом.

Ей не нужен Нель! Она справится. Ведь дело не о ней, не о ее жизни! Юрген...

Луна еще раз скрылась за тучи и вынырнула снова, а ведьма все стояла в воде, прижимая врага, чтобы наверняка утонул. И только когда тот перестал пускать пузыри, отпустила.

Потом она долго возилась под берегом: искала камень, чтобы привязать к шее и утопить тело, чтобы больше не всплыло. Тяжелый всплеск обозначил окончательное исчезновение посланца. Разъезжаясь ногами на грязи, Агле оттолкнула лодку и провожала ее, стоя в воде и дрожа от холода. Простого холода, совесть ее не мучила.

Позади, в кустах, возился Нель. Ведьма отмечала это краем разума, не оборачиваясь. Пусть хватает, пусть сдает — Юргена она спасла, и это главное.

— Послушай, — окликнул он мысленно.

— Что? — отозвалась Агле так спокойно, будто всегда этим даром владела. А ведь даже с дедом Романом говорила только вслух.

— Я спросить хочу. То есть, не тебя, а себя, — продолжала виться мысль. — Интересно, хватило ли бы духу мне самому? Чтобы не в поединке и не в бою, а вот так, хладнокровно? Но ты права была. Ведь навсегда не зачаруешь на беспамятство, чтобы он ничего не мог сказать?

— Нет.

— Вот и хорошо, — ар в кустах вздохнул. — Вообще ты это зря. Через пару дней имя ожившего князя будет реять над Подлуньем открыто.

— Он меня насиловал! — Агле резко развернулась и заорала это в шевелящиеся кусты. — Этот... шпион! Я бы его убила все равно! А ради Юргена — тем более! Ты это понимаешь?!.

Ей никто не ответил. Возможно, Нель давно ушел, а беззвучный разговор только померещился ей от... страха? Она прислушалась к себе. Ничего в Агле сейчас не было. Ни страха. Ни даже любви. Безразличие обвалилось на нее, тяжело придавив плечи.

Мокрую одежду ведьма отжимала по дороге дважды — то ли вода ее сильно беспокоила, то ли в движениях избывала пережитое. Еще бы, ну не каждый же день она убивает шпиона Гражины и топит труп.

Глава 17

1492 год, июнь. Замок Ауле

Агле бежала чересполосицей тени и света от горящих по стенам коридора факелов. Босые ноги

В этом конце замка стражи почти не было, а дверь в Голубиную башню уже маячила впереди. Ведьме хотелось наверх. Там, где голуби спят, спрятав голову под крыло, и сонный лунный свет, сеясь в прорехи крыши, молочными пятнами лежит на полу.

Забиться в угол и...

— Ливия, стой!

Архивная мышка, невеста Юргена, убитая, якобы, по его приказу! По крайней мере, так думала сама Лив, становясь частью химеры, пока ведьма ту не изгнала... Куда как просто принять человека за привидение, когда темно и он одет в светлое.

Голос Юргена заставил Агле замереть на месте, горячая рука обхватила плечо. Ноги женщины подкосились. Должно быть, Нель все господину рассказал.

Как же она глупо попалась!

«Хочешь и рыбку съесть, и на сухое сесть?» — как наяву, Агле услышала голос деда Романа. В отношении мужчин в его устах выражение звучало неприличнее, а для внучки он делал исключение. Вспомнился дед, вспомнилась деревенька Катин Яр. Ведьма всхлипнула и резко обернулась, пытаясь высвободиться. Из-под спутанной, мелким бесом вьющейся гривы яростно уставились на князя серо-зеленые глаза.

— Я Агле!

— Я уже понял.

Улыбка Юргена обожгла, как крапива. Ведьма всхлипнула.

Не выпуская ее, князь толкнул ближайшую дверь. Завел Агле в пустую парадную спальню, завешанную пыльными гобеленами. Лунный свет пробивался в высокое зарешеченное окно, дымными языками облизывал блестящие плиты пола.

Князь усадил пленницу на ларь, застеленный шершавым менским ковром. Подтащил тяжеленное кресло и устроился напротив, положив руки на колени.

— Нель ходил за тобой к озеру.

— Я сама его туда заманила.

— Зачем?

— Чтобы он убил посланца Гражины! — выкрикнула она. — Я боялась... боялась...

Ведьма затряслась. Сгребла край ковра и набросила на плечи.

— Не справиться? В первый раз убила?

Юрген не издевался.

— Ага, — прошептала она, едва не сломав стучащие зубы.

Князь оглянулся в поисках вина, досадливо поморщился и, пересев на ларь к Агле, обнял ее трясущиеся плечи.

— Потерпи немного. Легче не станет, но отпустит.

Зареванным лицом ведьма ткнулась Юргену в плечо.

— Расскажи, как это получилось, — сказал он мягко.

— Что?

— Все. Как ты угодила на службу к моей сестре?

Агле сползла к его коленям. Ледяными пальцами обхватила ладонь, чтобы отыскал среди откинутого на сторону пружинящего облака волос прядь, что никак не желала отрасти.

— На жадности она меня поймала, когда я руку висельника себе прибрала. Волосы отрезала. Я в полной ее власти!

И стала взахлеб рассказывать снова: про Катин Яр, про дедку Романа... А теперь уж и про Гражину. Магистр слушал, опустив голову на руки. Агле выдохлась и замолчала.

Она ждала... презрения? Чего угодно. Но не того, что огромный Уж обернется вокруг нее, заглядывая в глаза золотыми глазами с черными вертикальными зрачками. Что пряный запах его сухой кожи накроет с головой. И что сама Агле, обхватив руками, станет целовать его черные губы, и глаза, и треугольную голову.

В этой чужой, не прибранной спальне, где пахла сыростью давно не перестилаемая кровать, готовы были поддаться любовному безумию оба. И Уж с узором на шкуре в три кольца обнимал ошалевшую от счастья женщину, пока не распревратился и не отстранился — уже человеком.

— Останешься с нами, — сказал, сжав ее запястье. — Будешь слать Гражине голубков с тем, что я скажу. Не стану судить тебя сейчас. Хорошие лекари войску необходимы. И колдуны тоже. Но... большего я не могу дать тебе. Не проси.

— А твой Нель не ляпнет, что я перетравлю это войско? — глотая слезы, усмехалась она.

Князь Вакарас хмыкнул:

— Не ляпнет. Он защищал тебя. Сказал, ты не сдала посланцу ни одного из нас. Словно тебя сам Бертальд учил!

— Кто?

— Великий Герольд "Консаты".

Князь поднялся, беря ведьму под руку:

— Не бойся моей сестры. Что сделает над тобой дурное. Есть Тот, кто защитит твою душу от любого зла. Примешь ли ты его?

Агле, сглотнув, кивнула. Все равно: лишь бы с ним.

И забыть, что где-то есть Гражина — готовая выдернуть душу ведьмы, как соломинку из копны, и швырнуть в огонь. Что ее могут защитить, Агле не верила. Арья Вакарас предательства не простит.

И забыть, что завтра Юрген обручится с капризным ребенком Майкой — которая его не любит. А может быть, и вовсе не знает, что такое любить.

Князь вел ведьму за руку по замковым переходам, сперва знакомым, а после тем, о каких она не подозревала. Махнув страже, вышел в квадратный двор, миновал узкую калитку и отпер тяжелые кованые ворота замковой часовни.

Внутри был полутемно, мерцала в апсиде лампада да светила в узкие окна по левую руку убывающая оливковая луна. По прикидкам Агле, истекала вторая стража, но даже намека на рассвет еще не было. Точно они вдвоем сейчас оказались в той Нави, которую благополучно миновали накануне.

Прямо перед ведьмой темнел на стене странный крест: не привычный, со срезанной верхушкой — как в храмах Единственного. Четырехконечный. Две статуи стояли по сторонам от него, точно охраняя. Мужчина в корзне и черноволосая женщина в синем платье, туфелькой наступившая на придавивший гадюку рогатый месяц.

"Славящая Аль Керим и Ян Безумец, за кого бы их ни принимали сейчас", — прошептали голоса.

Ведьма смутилась под взглядами — луна, отраженная в смальте, делая глаза статуй живыми.

Князь преклонил колени. Агле рукой могла дотронуться до его пушистого затылка. Погладить. Или вонзить булавку, которой скалывала лиф. Дикая мысль мелькнула и пропала. А Юрген, помолившись, встал и крепко, властно повел Агле в стену.

От жеста его руки стена с крестом разошлась надвое. И они вышли в лес.

Подушка прошлогодней иглицы пружинила под босыми ногами Агле. Влажно щекотала ступни. Князь придерживал упругие ветки и обрывал паутину, чтобы ведьма могла пройти.

Чаща была неотсюдной: изломанной и дикой. Словно все леса мира собрались, чтобы отразиться и исказиться в ней. И дышалось здесь по-другому. И небо, усеянное крошевом звезд, выглядело иначе.

— Не оглядывайся.

Но ведьма, не утерпев по женскому любопытству, кинула взгляд искоса: вместо человека рядом с ней скользил, изгибаясь, уж в золотой короне. Еще взгляд — рядом уверенно и... отстраненно — идет человек.

Буреломная чаща раздалась, пропустив их к ветвистому оврагу. Глубокий, широкий, он дышал холодом и казался непреодолимым.

Юрген снова перекинулся в ужа. Узорчатое тело легло через овраг. И Агле по нему, как по мосту —

Лес уступил поляне с густой травой. Бочажок посередине был, словно зрачок, а ели, окаймлявшие поляну, казались ресницами. Луна отражалась в темной воде, серебром сияла на цветущих ночных кубышках.

Когда Юрген повел ведьму в воду, она испуганно дернулась. Но горячая, сильная ладонь на спине не позволила убежать.

— Идем. Тут не глубоко.

И Агле, не терпевшая воду, покорно вошла. Оказалось действительно неглубоко.

Дно было песчаным, ровным, мягким. Коричневая вода, полоща юбку, колыхалась вокруг. Ведьма глянула на свое отражение. Смешная лисичка помаргивала с воды. Рядом тянулось к небу узорчатое ужиное тело.

Шишечка, упав с ольхи, разбила отражение. А когда вода перестала морщить, в ней видны были только люди. И луна со звездами над ними.

Там, где князю было чуть выше колен, он остановился. Пригоршней зачерпнул теплую воду, брызнул Агле на лоб, живот и плечи:

— Во имя Единственного, и Сына Его... Прими искупление, и да станут Двое тебе защитой…

Загородившись волосами, ведьма глядела на Юргена. Как капли текут по смуглым щекам и в распахнутом вороте. Их так хотелось слизать языком, ощутить вкус солоноватой кожи...

— А ты?!

— Я буду защищать тебя, пока не умру — сказал он серьезно.

Ведьма вдруг словно взлетела. Она увидела Подлунье сверху: реки, озера, колючие щетки лесов и белые ленты дорог, заливные луга, квадратики полей, сонные деревеньки и городки, громады храмов и укреплений... И Ужа, обернувшегося вокруг мира, чтобы его защитить. Шкура была в узорах, как в шрамах. И острые зубцы короны сверкали под луной.

Агле бурно дышала. Грива разметалась, кудрявой шапкой лезла на глаза. Потянувшись на цыпочках, ведьма заглянула Юргену в глаза.

— Я ведь пойду с войском.

— Да. Нам очень нужна твоя помощь. И как лекарки, и как ведьмы.

— Майка сказала, вы обручитесь завтра.

Он кивнул. Понимая чуввства Агле, князь, возможно, как-то и хотел смягчить известие, и не мог соврать.

— Но она не едет с тобой? Ты не женишься?

— Агле, — он отстранился. — Я ухожу на войну. Все мое имущество и так отошло Витольду. Не хочу, чтобы Майка стала молодой вдовой. Обручения вполне достаточно.

— Можно, мы посидим немного?

Они уселись рядом, опустив ноги в воду. За еловые верхушки катилась дырчатая луна. Горячее тело Юргена грело ведьме левый бок. Голоса из гримуара тихо зашелестели ей на ухо. И Агле повторила вслух:

— Прости то, что я скажу. Если зачнешь ребенка — не так страшно умирать.

— Я не собираюсь умирать, — он тихонько фыркнул. — Как не собирался сидеть за решеткой, пока мою страну раздирает междоусобица. Пока каждый недостойный мнит себя королем. Это зряшная трата времени. Я вцепился в эту жизнь и держусь за нее.

— Я тоже.

Князь обвел ладонью ее щеку. Ладонь была горячей и шершавой:

— Ты должна была сказать мне о Гражине.

— Я боялась! Я боюсь и никому не верю. Верую... Даже голоса из гримуара, бывает, мне врут. Даже дед Роман... Я пойду...

Он остался сидеть на холме. И в его ореховых волосах путался месяц.

Агле уходила, словно вырывая Юргена из себя. Словно с каждым шагом расставалась. И обратная дорога в Явь оказалась удивительно коротка.

Ведьма прибежала к Майкиному покою и изо всех сил заколотила в двери. Долговязая выползла недовольная и сонная. Она хваталась пальцами за засов, голова клонилась, на щеках все еще виднелись дрожки высохших слез. А на запястье постукивал нелепый янтарный браслет.

— Ты чего? — раздраженно спросила она.

Агле встряхнула ее за плечи, чтобы разбудить:

— Идем! Ты должна...

— Куда?

— К Юргену. Ты должна эту ночь быть с ним! Зачать от него...

— Че-го-о? — Майкин рот округлился, а глаза приобрели почти осмысленное выражение. — Ты совсем сдурела? Думаешь, если ты моя подружка и... и ведьма, то ровня мне и смеешь мной командовать?!

— Я не смею. Я прошу.

Агле встала на колени, умоляюще сложив руки на груди. Кучерявые волосы рассыпались, укрывая ее, как плащом. В глазах туманилось. Виноваты были то ли слезы, то ли льющийся в окно лунный свет.

— Да кто он такой, — ярилась долговязая, — чтобы я... такое...

— Я думаю... Он сын Единственного.

Словно колючей веткой хлестнуло в лицо. И рот наполнился кровью.

...Девочке-сосенке отсекли лапки, обрубили верхушку и, притащив из леса неструганое бревнышко, приколотили с коней поперек. Сизые колючие ветки валялись под крестом, ломались под копытами. Раны деревца истекали смолой. Он был душным — этот запах смолы, ландышей, крови, наползающего дождя.

Наставив копья, пялились из седел крыжаки.

Грязно-белые чуги со знаком «тау» поверх кольчуг. Округлые хауберки до бровей. Латные рукавицы; железные пластины на юфтевых сапогах...

Лещина качнулась, пропуская еще одного всадника — сутулого юношу в рясе. Юноша отбросил капюшон за плечи:

— Бра-ат… Не ждал? Думал, что я умерла, верно?

Гражина, ступив на чью-то подобострастную спину, сошла с коня.

Сдернула с шеи Юргена княжескую гривну, оскалившись, стиснула в ладони, поднесла к глазам, наблюдая сияние смарагдов. Махнула рукой.

Князя, сорвав доспехи и одежду, на веревках подтянули к перекладине, прикрутили лодыжки и запястья. И гвоздями приколотили к кресту...

— Тебе надо — вот ты и иди! — орала Майка, вынуждая Агле очнуться. — Эй, ты чего? Что с тобой?!

— Голова закружилась, — ведьма с трудом выплыла из видения. — Правда, пойду я...

Ей хватило сил выйти за двери и там уже сползти по стене. Увиденное корявым выворотнем вертелось в ней, не желая отпускать, как не желает отпускать хвороба. Агле скорчилась, прижав колени к животу и обхватив их руками. И покачивалась, баюкая боль. Майка ей отказала. Юргена не спасти...

Вдруг большая тень, точно бражник, мазнула по противоположной стене. Обрисовала прядущую юную женщину с кучерявой толстенной косой. Легко тянулась вдоль стены рука, и следом за нею нить. И мелодия, выедающая душу, как закат. Тоскливая, бесконечная...

Котю, котю серый,

Не ходи ты в двери,

Не ходи по хате,

Не буди дитяти...

Агле вдруг подумала, что никогда не знала своих родителей. Из родни у ней был только дед Роман. Когда она чуть подросла и стала замечать, что у других детей есть мать и отец, то забросала

Но сейчас ведьма была уверена, что видит свою мать. Что детский разум запомнил картинку и выплюнул на поверхность вместе с колыбельной, когда пришло время.

И что это по-настоящему важно. И мать-знающая вернулась из Нави, чтобы Агле помочь.

Она стала напевать вместе с тенью женщины на стене. Огонь факелов, освещавших коридор, поник. А за дверью в спальню Майки упало что-то тяжелое.

Глава 18

1492 год, июнь. Замок Ауле

Агле вошла в спальню. Майка упала там, где ее застиг сон, на ковре у кованного сундука недалеко от двери. Упала расслабленно, ничего себе не сломав, в чем ведьма убедилась, ощупав ее. Майка только недовольно отбивалась и ворочалась, но продолжала сопеть, не открывая глаз. На вытянутой руке побрякивал, скользким салом сиял нелепый янтарный браслет.

"Береш все же отдал или украла?" — подумала ведьма мельком — не до того ей было, чтобы разбираться. Отыскав в спальне нож, она отрезала кончик одной из Майкиных кос, самый краешек. И зажав пушистый комочек в потной ладони, вздыхая от счастья, сбежала. Не забыв прихватить одежду, что лежала на сундуке. Похватала, что было: свое не по росту будет. Вернет после.

Еще она заботливо укрыла спящую одеялом.

"Перо черного петуха, крыло нетопыря..."

Наполовину сгоревшая свечка отекала восковыми слезами. Завтра Наталья или сам управитель Вовк станут пенять Агле, что дорогие свечи жжет, когда могла бы обойтись сальным огарком или светом очага. Но теперь ведьма, навалившись на стол, читала, ведя пальцем по списку на желтой пергаментной странице гримуара. Стоило ведьме вытащить книгу, та открылась сама.

У ног вился и мурлыкал призрачный серый кот.

Агле слышала, что у каждой ведьмы бывает дух-покровитель, приживал: или приблуда, или тот, кого ведьма слепит из собственной силы сама. Просто до сих пор никакого приживала у Агле не было.

И гримуар внезапно оказался без дыры внутри для магистерского медальона. Обычная книга. Ну, не обычная, но все страницы на месте.

"...залить кипящим молоком, бросить волос того, в кого собрался перекинуться..."

Агле поспешно и послушно повторяла рецепт, досыпая в горшок на огне нужное, а остальные волосы Майки сложила впрок в полотняный мешочек и зашила красной нитью в три стежка. Перемотала веревочкой и собиралась повесить на грудь, но пока передумала. Затолкала под деревянный оклад книги.

Их надолго теперь хватит. Месяца на три, коли разумно использовать. Лишь бы не заметил никто, что Маек теперь иногда будет две. Тени метались по потолку и стенам, зелье в горшке поднялось и опало. Агле сняла его с огня. Отлила в оловянный кубок. Задвинула все засовы на массивной, окованной железом двери. Разделась донага.

"Как выпьешь — черенок ложки зубами зажми", — подсказали голоса. И ложись, не то свалишься...

Зелье было никаким: ни жгучим, ни горьким. Противным разве что, точно сажи в молоко намешали. И горячим. Ведьма шумно дышала, обожгла язык. Зажала черенок деревянной ложки зубами, улеглась на постель. И тут началось. Словно жилы из нее вытягивало, кости выворачивало, разбирало по мослу и соединяло снова. Она тряслась и металась по кровати, едва не скатываясь на пол, готовая завыть в голос — да ложка мешала: и заорать, и язык прикусить, и зубы выкрошить.

Темнота омыла темным покрывалом, омыла и выпустила. Потная, ровно мышь, поднялась Агле на слабеющие ноги. Ее шатало, выпитое рвалось наружу, и она отрыгнула черное в миску. Хватаясь за мебель, добралась до мутного зеркала. И отразилась: не сама, долговязая Майка с рыжими косами и загорелой кожей. Треугольник волос на лоне был не рыжим, а черным. И запах... пахла она иначе.

"Времени у тебя до свету", — прошептали голоса.

Ведьма кинулась одеваться. Пальцы не повиновались, шнуровки путались, она застревала в камизах и выглядела чучело чучелом. Волосы растрепались и лезли на глаза.

— А кольцо?! — вдруг вскинулась она, готовая заплакать.

"Палец перевяжи, хватит этого..."

Растрепанная, босая, Агле осторожно вышла за двери в бесконечный полутемный замковый коридор. Пожалуй, теперь даже родной отец не признал бы, которая Майка настоящая. Как в сказке: волос в волос. голос в голос...

Агле шла, держась за выступающие из стены камни, как давеча Нель, запиналась, спотыкалась и часто останавливалась, переводя дыхание. Ноги подгибались. Она казалась себе неуклюжей и длинной и никак не могла справиться с новым телом. А надо было спешить.

...Будет котенька урчать,

Будет дитятко дремать...

Перед ней и за ней послушно никли огни.

Стражники перед спальней Юргена дремали в неустойчивом равновесии, опираясь на протазаны. Агле протекла между ними и обеими руками уперлась в неподатливую дверь, надеясь только, что та не заперта. С ключом она бы по примеру Майки справилась, но если засов заложен...

Серый призрачный котейка, уплощившись, скользнул в щель под дверью. Ведьма не представляла, чем он поможет, но засов заскрипел, и дверь стала приоткрываться. Откинувшись, налегая на ручку, ведьма затворила ее изнутри. И первым делом, подбежав к окну, глянула на дырчатую обкусанную луну. Та и не думала сдвигаться к окоему. И петухи не пели — точно всех их разом отправили на замковую кухню. Хотя в преддверии войны и готовя войско в поход... могло статься.

Занавеси она на всякий случай задернула. Вдали опять прокричал филин, точно подавая кому-то знак. А скорее, мышковал. Облизнувшись, Агле пролезла к князю под одеяло. Он спал разметавшись, темным выделялись на подушке волосы. Ведьма, испугавшись, что холодное прикосновение разбудит его, стала тщательно растирать ступни и ладони. Призрачный кот ушел под кровать и не показывался более.

Легонько она коснулась рукой твердой груди Юргена, прошлась коготками по волосам на ней, стараясь не дернуть. Мягко-мягко, как ходит кошка или... охотящаяся лиса.

Князь ровно дышал, не просыпаясь. Агле заторопилась. Повела ладонью вдоль его живота и обеими сразу вниз по нежной коже внутренней стороны бедер. Шумно задышала, рот наполнился слюной. И руки тут же вернулись к месту притяжения, к средоточию мужской детородной силы. И стали настойчиво дергать и теребить.

Князь недовольно заворочался и вдруг резко сел на постели, поймав запястье Агле железной хваткой. Она испуганно вскрикнула.

— Майка? — он заморгал ошеломленно. — Что ты тут делаешь?

— Я пришла.

— Вижу, что пришла, а не прилетела, — он глянул на растворенное окно, где настойчиво жужжали комары. — Хотя...

Почти дословно повторил фразу Неля князь. Агле бы засмеялась

— Я хочу ребенка от тебя!

— Майка, ты...

— Я не сошла с ума. Вот послезавтра ты уйдешь в поход... И... а так хоть дитя мне от тебя останется!

Она заревела, пряча лицо в ладони с длинными пальцами. Покатые плечи тряслись.

— Майка, не выдумывай!

Князь присел рядом с ней, пытаясь отвести от лица мокрые, дрожащие, в цыпказх руки.

— Я не собираюсь умирать.

— Все может случиться! Как я тогда?! — плакала Агле, пытаясь продавить его сопротивление. Не переиграть. Сделать и сказать ровно то же, что прокричала бы и сделала бедовая подружка.

— Ты не одна останешься. Я...

— Но ведь ты же все равно собирался обручиться со мною завтра! Мы же уже были вместе. Я тебе тогда, в лесу, сказала, что люблю... И слово свое назад не возьму. Хоть режь меня!

— Были, — Юрген нахмурился. — И я очень этим недоволен.

— Со мной было так плохо? — очередной поток слез готовился вылиться из нее.

— С тобой было хорошо, — Юрген прижал ведьму к себе. Агле ощущала жар его твердого тела и все нарастающий жар желания внутри. Его, своего, обоих разом. Но на словах он продолжал возражать, баюкая лже-Майку у груди. — Но это неправильно. Не по-людски. Я жениться должен.

Она распахнула светлющие глаза, затрепетала ресницами:

— Так женись! Ты ведь собирался обручиться со мной завтра!

— Обручиться. Но не оставить тебя молодой вдовой. После войны я...

— После может и не быть! — закричала Агле, чувствуя, как в груди ворочается осиновый кол. — Мне ни имущества не надо, ни титула, ни... Или, — она замерла, осененная внезапной мыслью. — Ты не хочешь жениться на мне, потому что я холопка Неля Береша? Рабыня?! Тебе противно!..

— Маюшка... Что ты говоришь такое?! Завтра же прикажу Берешу, чтобы тебя освободил. Или выкуплю и освобожу сам.

— Тогда будь со мной! Если ты мужчина, — пришла ведьме на ум Майкина фраза, — и если знаешь, что такое любовь — не говори "нет"!

Пот тек у него по лицу, руки дрожали, уд под рукой Агле сделался тугим и горячим, и все же князь отстранился.

— То есть, если ты останешься со мной или я прогоню тебя, все равно я останусь сволочью.

Ведьма ошеломленно кивнула.

— Выйди. Мне надо одеться.

Она невольно послушалась и дрожа стояла чуть подальше от стражников, прислонясь к стене в коридоре, не зная, правильно ли поступила. Вот сейчас засов лязгнет, а там и время истечет. Ноги мерзли, она переминалась с одной на другую. Прошло не больше минуты, и Юрген вышел. Увидел, как девушка дрожит, поднял на руки и понес.

Они вскоре оказались в той же замковой часовне под пристальными взорами Яна Безумца и Славящей Аль Керим. Юрген опустил Агле перед крестом. Вытянул из поясной сумки браслет из молочного янтаря:

— Перед ликом Единственного и Сына Его я беру в законные невесты эту женщину, Михалину Ауле и Рушенец, и присягаю ей в вечной верности. И да накажут меня они, если я нарушу эту клятву.

Агле взвыть захотелось от отчаянья, что не с ней, не с ней обручается он в этом храме, в полутьме, перед лицом Бога и Сына. Что Майке придется отдать браслет, мягко обхвативший ее запястье. И как тогда разбираться, если Майка об этом ночном ритуале знать не знает?

"Потом..." — зашелестели голоса из гримуара.

Время! В витражных окнах часовни видно было, как луна наконец катится к верхушкам деревьев и в густой синеве сумерек светлеет кусочек неба.

— Теперь ты... А... — князь очертил рукой ее плечо. — У тебя нет сейчас браслета. Не важно...

— Я беру тебя в женихи, Юрген, князь Вакарас, и буду верна тебе до конца, — Агле смотрела ему в глаза. Князь обнял ее и понес обратно в спальню, почти бегом.

Он старался быть бережным. А она — без подсказок из гримуара — оказалась неловкой и нелепой. Хотя это был всего-то второй ее раз, не сильно далеко от первого.

Бережно Юрген раздвинул щель ее лона, и внутри Агле все заполыхало. Холодные и горячие волны словно покатились по ней, все стремительней, тяжелей, она едва успевала вздохнуть. А князь, нависая, целовал белую линию ее живота, втягивал и покусывал соски тяжелых, совсем не девичьих грудей...

В какой-то миг Агле показалось, что распревращение уже началось, потянуло мышцы рук и ног и спину. Она выгнулась и заорала, надеясь только, что князь успеет овладеть ею и пролить животворное семя в подготовленную почву. И что подмену ему не дадут разглядеть страсть и гобеленовые тяжелые занавеси на витражном окне.

Она дышала и тянулась, обнимая его за плечи руками и ногами за стан, стараясь, чтобы уд вошел как можно плотнее. После Юрген опрокинул Агле на живот, и она заорала в животной страсти, и поймала ноздрями резкий запах извергнутого семени. Выползла, выцарапалась из-под него, упала на спину, согнув колени и приподняв бедра, жалея, что подушечку не может пододвинуть, чтобы семя оставалось внутри и свершилось таинство зачатия.

— Майка... — он дышал шумно и неровно, положив тяжелую ладонь Агле на грудь. — Маюшка... Ты не представляешь, как я тебя люблю.

И ведьма тихо заплакала. А потом, когда Юрген заснул, выскользнула из опочивальни.

Обратное превращение прошло глаже. И потная, дрожащая, на подгибающихся ногах, она кинулась к спальне Майки, чтобы до свету вернуть одежду и подкинуть браслет. Но в спальне не было никого. Ведьма уложила вещи на место, надеясь, что Майка не хватилась и сейчас не ищет ее, чтобы учинить допрос. Куда сбежала неугомонная девица, Агле не могла понять, пока не столкнулась лицом к лицу с озабоченной Натальей. Та несла под мышкой стопку простыней и сложенной одежды и запричитала, вглядываясь в Агле:

— Охти, горе-то какое!

— Что?

— Да подруженька учудила твоя, — широко шагала нянька: как Агле поняла, к покоям Неля Береша. — Ох, не к добру связалась она с тобой.

Ведьма, трясущаяся от усталости и пережитого, церемониться с толстушкой не стала. Развернула ту к себе, заглянула в широко распахнутые глаза, добираясь до сути. Наталья только пискнула.

Варилась она в самой гуще событий. И скоро Агле узнала все. Как белокурый Нель, воротившись из ночного бродяжничества весь

И пока девицы готовили то, что красавчику было нужно, у себя в комнате собирался прилечь. Дальше события развивались стремительно. И вопль барона Наталья услышала самолично. Сунула нос в двери и остолбенела.

Княжна Михалина Ауле и Рушенец лежала в его постели с распущенными рыжими волосами, и из одежды на ней был только янтарный обручальный браслет.

Барон орал на долговязую так громко, что Наталья смогла сбежать и воротилась уже с подмогой: графом, то есть, князем.. князем же Витольдом и Рошалем. И ладно, что похожий ликом на мореный дуб законник пошел с ними, иначе точно бы случилось смертоубийство. Кто-нибудь пал бы от княжьей руки: или Майка, или барон, а скорее, Наталья как неугодный свидетель происшедшего.

— Она мне еще и руку прокусила, ну, в тот раз, — повертела та пухлой ладонью, сейчас вполне целой.

— Дальше, — Агле откашлялась.

А что дальше? Девчонка взвизгнула. Витольд отвесил Берешу оплеуху. Рошаль, приподняв брови, отвернулся.

— Платье ей принеси, — процедил граф. — И не вздумай кому-либо брякнуть, что здесь увидела!

А она что, болтливая? Любопытная, это да. Выскочила шумно, а взад прокралась на цыпочках, держа туфли в руках. И к замочной скважине прилипла.

Витольд наложил засов и за плечо тянул Майку с постели. Наталья уверена была: не убьет шлюху дочку, так точно покалечит.

— Что здесь происходит, лешак подери?! — держась за щеку, рявкнул Нель.

— Это я у тебя должен спросить! — граф швырнул в барона окровавленную простыню. Лоно Майки тоже было в крови. Наталья точно видела.

— Как можно дважды девственности лишиться? — недоумевала она, приходя в себя. — Князь Вакарас ее любит, она с ним была, я подслушала, обручение завтра уже. То есть, сегодня.

— Заткнись! Дальше что было?

От пальцев Агле на пышных плечах Натальи, должно быть, появились синяки.

— Дальше барон орать стал, что это ты виновата. Подучила девицу, как его охомутать. Или та сама все придумала. Она же ребенок избалованный, желающий непременно получить то, на что положила глаз.

Скула, судя по тому, как светловолосый красавчик ее тер, сильно болела. Наталья ему сочувствовала. И что он брал Майку силой, не верила. Может, и кровь была вовсе куриная. Надо ж невинность показать!

А сама кусается...

Вместе с Натальей они дошли до двери в покои Береша. Витольд внутри продолжал орать:

— И у тебя я тоже спрошу! Забыла, что ты сговорена?! Оглашение завтра! Сегодня...

— Я не сговорена! — крикнула Майка. — Не пойду за другого, только за Неля!

— Я ее пальцем не тронул, — бросил барон.

— А кровь?

— Месячные могут быть, — урчал, ровно кот, Рошаль, успокаивая взбешенного князя. — Дождемся Натальи, пусть проверит ее на девственность.

— Я лучше умру!

Дверь резко отлетела к стене. Нянька шарахнулась, дернув Агле. Майка проскочила мимо, волоча за собой одеяло, и кинулась в темноту.

— Майка, стой!!!

Нель, Витольд и Анри с топотом бежали сзади.

Глава 19

1492 год, июнь. Замок Ауле и окрестности

— Да к лешаку пусть сами разбираются! — взвыла Наталья, шваркнув об пол своим свертком. И широко зашагала досыпать. Ведьма, радуясь, что не столкнулась с нянькой в Майкиных покоях, подхватила платье и кинулась за остальными. В этой части замка стражи у покоев не было. Черная, непроглядная кишка коридора уводила куда-то вниз. И Майкиным голым прелестям свидетелей не было.

Стоило догнать дурочку и одеть, пока на весь замок не разразился скандал.

Тяжело сопя, Агле приостанавливалась на поворотах, ориентируясь исключительно по звукам и панически боясь провалиться в какую-либо ловушку, которых по слухам, в любом оборонном укреплении немеряно. Майка впереди рыдала в голос, мужчины топали, мечущиеся звуки усиливало эхо.

Вокруг все сильней делалось холодно и сыро. Ведьма думала, уж не в самые погреба они забежали, где арсенал, а в замковые казематы, в ямы, где прикованные пленники могут только сидеть или стоять, умирая в пронзительной темноте. А иногда и тонут при осенних сильных штормах.

Все в ней сопротивлялось, Агле боялась остаться тут навечно. Сзади была темнота. Звуки словно таяли впереди. Началось колотье в боку, но пересиливая себя, она еще быстрей побежала. И только когда резкий с темноты серенький свет ударил по глазам, выползши из брошенного открытым люка, ведьма поняла, что оказалась в зале капитула — там, где вот совсем недавно принималось важнейшее для Подлунья решения. И негоже голым девицам тут носиться.

Вон сколько тайны скрывает замок Ауле! Агле и понятия не имела, что в Ужиную можно добраться погребами. И так скоро. Хотя... они же бежали.

А Майка уперлась в закрытый люк на площадку и со всей силы толкнула его.

Ведьма поняла, что сейчас случится. И нет, не чайки.

И метнулась воротами к берегу. Как раз успеет.

Гнилым корнем ворухнулось в ней желание, чтобы сейчас и закончилась все. Разбилась соперница о камни или утонула. Ведьма вгрызлась в губы, торопясь по песчаной косе вдоль прибоя, шарахаясь от волн.

Она никогда не была злой. Пусть все хорошо закончится!

Запнувшись, Агле упала на колени, потеряв себя — и вдруг очнулась в гнезде наверху Ужиной недовольной чайкой. Ее раздражали звуки и голоса.. Уже не первый раз эти люди лезут к гнезду! Пошли прочь!

Из клюва вырвался угрожающий скрежещущий крик. Но им было не до нее.

— Лешак! — ревел, прыгая на одной ноге, белокурый парень, стукнулся верно. Сапог мягкий, удара не смягчил.

Девка с одеялом на плече обернулась, глядя на него широченно распахнутыми, почти белыми глазами.

— Майка, стой!

— Ты меня не любишь!

Чайка сорвалась с гнезда.

— Люблю! Очень! — он ухватился за хрупкие плечики, стоя между зубцами над бездной.

Птица напала, целя когтями девице в висок. Та завизжав полетела спиною вниз, потянув Неля за собой.

Агле опять стояла на коленях, упираясь в песок ладонями. Колючки, торчащие из песка, ранили их и колени.

— Это не я, не я!..

"...Там так темно. Холодно..." — прошептали сумерки Майкиным голосом.

Вода была ледяной и твердой. Нель ударился ступнями и ушел в глубину. Сдавило грудь, соленое полезло в рот и ноздри...

Агле оттолкнула скруток платья, кинулась в воду. зашла почти до пояса и, скованная страхом, остановилась, вглядываясь в полутьму, отводя с

Новая волна прошла, окатив Агле едва ли не с головой. Она запищала котенком, отшагнула назад.

— Майка! Не-ель!!!

Над головой, уходя в светлеющее небо, возвышалась короной Ужиная башня, прокалывала облака. Пронзительно орали чайки. И шум волн, казалось, заглушал все остальное. У горизонта, крася море блестящей чешуей, желтела луна.

И на этой золотящейся, похожей на ужа, дорожке среди зубастых камней Агле вдруг разглядела одну голову, болтающуюся, как поплавок. Потом другую.

Но ведь невозможно упасть с такой высоты, не разбившись! Разве что чудом.

Чудом, чудом, Агле сплюнула водой. Или кольцом магистра. Пока оно с ней, Майка бессмертна. А Нелю — повезло. Или кольцо оборонило сразу двоих.

Вот барон уже лихорадочно загребает руками мелкие, почти ласковые волны. Даже у берега прибой был не так уж силен. Еще немного — и ногами Нель нащупает дно. Янтарное море, Юръ-Динтаръ, у берега никогда не было особенно глубоким.

До Майки Берешу было гребков десять. Долговязая висела, вцепившись руками и ногами в острый камень.

Вот барон подплыл к ней, мощными взмахами рук и ног распинывая волны.

Вот Майка попыталась укусить спасителя, не желая выпускать камень, и, кажется, пнула Неля. Иначе с чего бы он взвыл и стал хватать девицу за волосы, возясь второй рукой у камня. Верно, отцеплял девчонкины закостеневшие пальцы.

Море гудело, чайки визжали в вышине, но Агле вдруг стал отчетливо слышим разговор этих двоих.

— Зачем оно мне?! — спросила она голоса из гримуара.

— Таков крест знающего — знать и не всегда понимать, как это знание использовать, — ответили ей беззвучно. — Все пригодится. Ничего даром не пропа...

Барон вдруг скрылся под водой. Майка завизжала.

Он всплыл с лицом, облепленным волосами, жадно глотая воздух.

— Ты с ним спала?

— Что?!

Береш обнял Майку за спину, волоча к берегу:

— Весь замок твердит. И он тоже!

— Не было этого! — Майка заревела в три ручья. Слезы мешались с солеными брызгами. — У меня с Юргеном ничего не было! Совсем ничего! Я ему наврала, должна была тебя спасти.

— Спасла?

— Утонула. Агле... меня вытащила.

— С.ка!

— Кольцо не значит ничего! Тут же браслетом обручаются... — протянула Майка тощую в цыпках руку, стуча янтарями.

Нель скрежетнул зубами. Агле расхотелось слушать. Она выбрела из моря и подняла сверток.

— Вот и молодец, — внезапно навис над ней Рошаль. — Давай платье сюда и — сгинь! Пока Витольд тебя не убил. Это дело семейное.

Агле забралась под ивовый куст и смотрела, как лодка с факелом на носу отплывает от берега. Как мощно Витольд взмахивает веслами, вымещая злость.

И как с другой стороны Нель плывет на спине, обхватив голую Майку руками.

— А ты мне правду сказал там, что любишь?! — эхом донеслось до ведьмы.

Утопающих втянули на борт, завернули в жесткую парусину, дали хлебнуть вина из баклажки. Они закашлялись и отвернулись друг от друга с демонстративным видом. Рошаль сунул сгорбленной долговязой платье. Лодка повернула к берегу. На берегу отец сгреб Майку в охапку.

— Вы не смеете меня уносить! — хрипло завизжала она, вырываясь. — Я его невеста! Рабыня! Я с ним останусь! Он меня любит!!!

Князь Витольд встряхнул ее:

— Замолчи! Забыла, что сговорена? Сегодня обручение! Рошаль, она правда рабыня?

Канцлер скривился:

— Почему ты у меня спрашиваешь? Спроси у барона.

Но Нель не мог ответить. Опять закашлялся, выхаркивая соленую слюну, и тогда Агле выскочила из-под куста:

— Обручение с Юргеном уже было!

— Когда?

— Сегодня ночью. Я свидетель.

— Девица, — взревел князь Вакарас граф Ауле и Рушенец, — если ты со мной в игры играешь — счас не время и не место! Порешу. В казематах сгною.

Он говорил как будто тихо, но лицо, багровое от гнева, твердило, что Витольд едва сдерживается. Рошаль почти шагнул между ним и ведьмой.

— Это правда! В замковой часовне обручились заполночь.

— Не было! Такого не было! Почему я не знаю?

— Помнишь, ты заснула у сундука внезапно? — заговорила Агле вкрадчиво. — Потом встала и... к князю... пошла. Говорила, что ты рабыня, а он сказал, ему это все равно.

Она глотала медленные слезы. Комок застрял в горле, и слова выходили невнятно и с трудом.

Майка беспомощно обернулась на отца, Рошаля, барона Береша, опустившего глаза. Распахнула свои — странно светлые, почти белые на загорелом лице.

— Этого не было. Неправда...

Подняла руки, точно защищаясь.

— А тому доказательство есть, — сказала Агле жестко. — Обручальный браслет Юрге... князя Вакараса у тебя на сундуке.

Нель побледнел. Он выглядел так, словно нож вонзился в старую рану и медленно проворачивался там.

— Это неважно, — сказал он тихо. — Все равно она моя рабыня.

— Князь сказал, что потребует, чтобы ты Майку... княжну Михалину... освободил. Или выкупит, за сколько скажешь, чтобы освободить самому.

— Этого не было! Я во сне... я не понимаю... — глухо твердила Майка. Отец крепко взял ее за плечо:

— Набегалась? Перед всем замком позорище! Перед слугами. Перед Юргеном!

— У меня ничего не было с ним никогда!

— А это? — отец поднял ее руку со сверкающим магистерским перстнем, повязка, верно, сползла и потерялась в море, и лиловый камень предательски сверкал на хрупкой девичье руке.

— Это чтобы Неля спасти! — Майка рванулась.

— Отпусти ее, — выдохнул Нель. — Тут... ерунда какая-то происходит. Я... не знаю, чьи это интриги. Но разберусь.

— Давайте успокоимся, — сказал Рошаль. — И навестим опочивальню арьи Михалины. Если янтарный браслет... более приличного вида там есть, то... Витольд, и дай мне осмотреть ее. Если она ударилась головой — может быть временная потеря памяти.

— Если бы она ударилась головой — уже бы потопла, — сердито бросил граф. — Давайте все со мной. И ты, — он оглянулся на Агле, — тоже.

Они стали подниматься к Ужиной. Барон Береш старался держаться отстраненно и демонстративно на Майку не смотрел. Отец, наоборот, крепко держал долговязую за плечо.

— Отпусти ее, Витольд, — терпеливо сказал Анри. — Ты ей руку сломаешь!

— Я прут березовый о ее задницу сломаю! И за прыжок этот сра.ый, и за

Но руку Майки все-таки отпустил. Она задержалась, идя подле ведьмы:

— Агле, котичек! Скажи, скажи, что это все неправда! Что обручения не было! Я проснусь, и все будет как раньше!.. — шептала она. — Я Неля люблю, его одного люблю. Не могло такого быть, чтобы я сперва с одним, потом с другим! Ты наврала!

— Могло, — заметил Рошаль. — В сомнамбулическом состоянии девицы могут не осознавать своих действий.

— Ты хочешь сказать, моя дочь свихнулась? — прорычал князь, открывая подвальные двери.

— Нет, но переживаний было слишком много. Ей нужен покой, отдых, и я хотел бы за ней понаблюдать...

— Я не сумасшедшая! — Майка распахнула глаза и наставила ногти, готовая исцарапать законника.

— Тогда веди себя как подобает, — рявкнул отец. До башни с Майкиной опочивальней они дошли в молчании. Агле посторонилась, не входя первой, чтобы не подумали, что браслет она подкинула. Хотя откуда бы у нее взяться такому дорогому?

Витольд поднял знак обручения и осуждающе потряс перед Майкой. Она покачнулась. Нель тоже был белее мела. На долговязую он старался не смотреть.

Витольд, наоборот, развеселился и вздохнул облегченно:

— Думаю, о сегодняшнем инциденте никто не станет болтать? Барон Береш, я прошу вас подписать вольную моей дочери. А вас, Рошаль — составить и заверить документ.

Белокурый красавец глянул на Майку и упрямо сжал губы:

— Нет.

— Нель, будьте благоразумны... — начал Анри.

— Сколько я должен заплатить, чтобы получить эту бумагу? — спросил Витольд.

— Нисколько. Майка останется моей рабыней.

— Вот кто... не в своем уме, — заметил князь. — Ладно, чего ты хочешь за ее свободу?

— Ничего. Майка не продается.

Агле невольно залюбовалась Берешем, с таким достоинством он держался. И понимала, что никакими уговорами его не сломить. Кажется, он выбрал между дружбой и любовью и готов был до конца держаться за последнюю.

Майка встрепенулась, глаза засияли. Она спряталась у Неля за плечом, хватая его за руку. Он руку девицы стряхнул. Она завсхлипывала.

— Интересно, что Юрген скажет на это? — протянул Рошаль, точно давая барону возможность отступить. Тот вскинул белокурую голову:

— Мне не важно, что он скажет. Она моя рабыня и моей останется.

— Она моя дочь!!!

Ар Ауле и Рушенец без замаха хлестнул Неля по щеке. Изготовился для второго удара. Рошаль успел поймать князя за руку. Барон улыбался, кривя рот. Кровь ползла из ноздри. Несколько секунд длилось молчаливое противостояние глаза в глаза.

— К-куда п-присылать с-секундантов? — спросил Нель заикаясь.

— Т-ты… освободишь мою дочь, немедленно!

— Нет. Но я женюсь на ней.

Витольд сжал кулаки, мускулы задвигались на плечах, вспучивая рукава.

— Ты меня плохо слышишь?! Ты ее освободишь!

— Давайте поговорим, когда мятеж закончится, — поджал губы Рошаль. — Деритесь, хоть поубивайте друг друга. Но не сейчас.

И показав Берешу кулак, подтолкнул князя Вакараса к выходу.

Глава 20

1492 год, июнь. Окрестности Ауле и Эркельский тракт

Войско черной железной змеей вытекло из замка на Южный тракт. Повевали над головами хоругви и знамена: для каждого полка, для каждого князя и рыцаря свои, но все больше было в июньском чуть вылинявшем небе белого и лилового. Надрывно пели, устанавливая порядок, рога.

Во внутреннем дворе у крыльца оставались немногие. Князь Юрген, Витольд, Рошаль... и — Агле. На смирном буром коньке, которого теперь уж вовсе могла считать своим. И даже в броне. Не в черненом железе, которое носить не умела, а в сагуме, набитом конским волосом и проклепанном. И в шлеме-мисюрке, пряжка которого чуть резала подбородок. Наручи, поножи — все как следует.

Правда, бронник ворчал, что не успел все толком подогнать, но это он себе больше — Агле чувствовала себя обновленной. И счастливой. И потому вопросы Юргена о Майке лишь слегка царапали, не задевая.

Это она, Агле, простая ведьма из Катина Яра, будет ехать с князем колено к колену, а если и придется отстать — будет видеть вдали лилово-белое княжье знамя. А долговязую княжну с утречка не то что заперли в ее покоях — оттуда она уже благополучно сбегала. А отвезли на орденский фрегат "Аманда" и в каюте под серьезной охраной оставили.

Так что зря Юрген, удерживая коня, все косился наверх, на Майкины покои в башне, дожидаясь не то махнувшего в окно платочка, не то растворенной створки, брызнувшей солнцем, отраженным от стекла.

Ему решено было о ночном конфликте не говорить. Рошалю все же удалось развести бледного от ярости Неля и багрового Витольда, в любой момент готового пустить в ход кулаки. Договорились, что ар Ауле и Рушенец отправиться с кораблями устраивать отвлекающий маневр.

Поединок отложили — до конца войны. Если оба будут живы.

— Кто-то должен возглавить заслон, встать под Рудвой, — сказал Витольду Рошаль. — Кто-то из известных; иначе сразу поймут, что осады не будет.

— Почему я?! — возмутился тот.

— А кто еще? У Либавца шило в заднице. За ним пригляд нужен. Флаг-командору Галичу там тоже не с руки оставаться, он объединенным войском командует...

— А мне, значит, с руки? И с руки, и с ноги! Да чтоб меня! — сдавшись, выругался граф.

Нель тоже не был счастлив. Но канцлер серьезно предупредил:

— Не вздумай! Ни болтать, ни драться. Или... я тебя сам вызову, а лучше — попрошу Шенье. Знаешь, что он тебе скажет?

— "Мусью... я, как это… а, морду вам набью для начала", — невесело рассмеялся барон.

Агле вырвал из воспоминаний звучный голос Витольда:

— Не смотри, не выглянет. Недужится ей.

— Что-то серьезное? — встревожился Юрген.

— Обычные женские немочи, — кузен небрежно махнул рукой. — Велела кланяться, обещала, что дождется. Поехали уже... Провожу.

И первым тронул вороного. Они покинули замок — сзади тяжело загремели герсы и мост стал подниматься на скрипучих цепях — и двинулись вдоль войска, ползущего между росными лугами по гравийной дороге. Солнце едва взошло, был июнь, по-здешнему красень, с самыми долгими днями и самыми короткими ночами. Ведьма ежилась от утреннего холодка, зевала и куталась в плащ.

Князь со свитой скакал по обочине в голову отряда, чтобы открыть Переход.

Они не раз и не два растворяли уже ворота в Навь. Водили большие отряды закованных в броню всадников, таскали туда и обратно пушки... Но сейчас войско было

Князь кивнул ей. Достал из-по чуги медальон магистра и отщелкнул крышку. В воздух воспарила золотая спираль. Ведьма отъехала на другую обочину, и по тычку иглы золотая проволока воспарила над дорогой, словно мостом перекинувшись между зелеными берегами.

— Пошли, пошли!!! — раздалась команда.

Знамена качнулись, рога взревели. Бронированная змея... уж пришел в движение, втягиваясь под тоненькую поющую, звенящую жаворонком золотую арку. А может, это и правда жаворонок воспарил в синеву, чтобы огласить окрестности колокольчиком песни.

— Родненькие, быстрее, быстрее, — шептала Агле себе под нос. Рука в перчатке дрожала, удерживая вибрирующую пружинку, золотую нить. Голоса из гримуара утешали, успокаивали, подбадривали — но ведьме некогда было их слушать. У ног бурого конька терся призрачный серенький кот.

И словно вся тяжесть мира свалилась ей на плечи.

Нет, только половина. По другую сторону дороги сильный мужчина держал эту тяжесть вместе с нею.

Войско прошло. Протащили пушки, Рошаль, проезжая мимо, схватил коня ведьмы за повод, втягивая на ту сторону. И лишь тут она поняла, что забыла, как дышать. То есть, дышала — но неровно и редко. Пот тек из-под шлема, а Агле даже руки поднять не могла, чтобы его стереть.

Тут и Юрген въехал в навьи ворота, и золотая спираль исчезла, свернувшись, воротилась в медальон.

И только тогда они поняли, что рядом Эркеля нет, даже башни замка не виднеются над болотинами и чащами. Войско угодило на Эркельский тракт. Почему такую шутку пошутил с ними Переход? Или они сами ошиблись?

— Ты куда завела нас, Сусанна? — недобро зыркнул на Агле Нель, лязгая латной перчаткой по шлему в попытке почесать затылок. Закинув голову, уставился на голое, словно объеденный хищниками скелет, белое до серебра дерево, торчащее на перепутье сучьями в небо. Да и абрис леса вдали он, похоже, тоже узнал.

По Эркельскому тракту к бывшему своему сюзерену барон ездил не раз и не два, а это была развилка на замок Береш. До замка Эркель оставался почти день марша. Правоту Неля подтвердили беглые от Гната селяне-проводники, давно уже принятые в разведку мятежников. Тут и указатели дорожные были не нужны.

— Варовы Багны, — Нель сплюнул, указывая на густое чернолесье по обе стороны дороги. — Кажется — сухо. А отъедешь на два скока — коня из топи не вытянешь. Насыпного тракта держаться нужно.

— Ясно!

Вдоль железного "ужа" понеслось:

— С дороги не сходить! Ни на шаг! Не сходить!..

Впереди согласно качнулись на древках хвостатые значки отрядов. Войско тронулось.

Зарождающийся день набирал красок и силы, солнце жарило все сильней. Тракт был пуст — ни пешего, ни конного. Напряжение понемногу спадало. Либавский князь, подъехав к Юргену, стал бухтеть, возмущаясь решением капитула.

— А давайте взад, а? Сколько дней еще, пока Витольд морем дойдет?..

Либавцу не ответили.

— А что там того городка, — продолжал плеваться он, вытирая потное лицо, размазывая грязь по красным, в прожилках, щекам. — Брать Рудву надо, а уж потом, как положено, на Эркель идти! Навыдумывали: стратегия, тактика… Порядочному князю чихнуть без них нельзя…

— Этот чихнет, — гарцуя мимо, хмыкнул Шенье, ломая тишину. — И будет из крыжаков лесоповал.

— А то… — утробно пробасил Либавец, отмахнувшись от дробных камешков, сыпанувших из-под копыт. — Убивать гадов нужно, а мы в кошки-мышки затеяли…

Насыпной тракт узкой речкой тек среди заболоченного леса. Шагала в пыльном мареве пехота, тяжеловозы тащили орудия. Ушли далеко вперед разведчики. Командиры, чтобы не глотать пыль, ехали в авангарде, беззлобно препираясь на ходу. Агле держалась рядом и слушала.

— Не намахался еще, — подмигивал Шенье, косясь на торчащую у седла Либавца рукоять. Двуручный меч с изгибом-лунницей у крестовины и широким волнистым клинком был крупнее подобных мечей и даже язве Андре внушал уважение.

— Будем и убивать, — просто отвечал Либавцу Галич. — На нас врагов хватит.

— Поражаюсь твоему терпению, — заметил барон Береш вполголоса. — У меня от его жалоб уши вянут, а ты талдычишь свое, и совершенно серьезно.

— Не талдычу, а обоснованно возражаю, — подкрутил ус флаг-командор.

Мужчины рассмеялись.

Солнце забралось в зенит. Агле вспотела, как мышь под веником, и уже не радовалась новой броне. Но снимать ее не смела.

— Крыжаки! — подлетел на взмыленном жеребце гонец. И тихо и обстоятельно уточнил подробности.

Ведьма поймала себя на том, что ей не страшно. Наоборот, гложет нетерпеливое предвкушение, жажда боя, усиленная теми, кто ее окружает. Точно железный уж, вьющийся сейчас по Эркельскому тракту, и вправду был единым существом.

— Нате вам, гарнизон проснулся, — фыркнул Шенье. — Не перепутаешь: хоругви черные с зеленью. Кой лешак их из замка погнал?

Князь Вакарас поморщился, натянул поводья:

— Войско! Сто-ой!!

Отмахнули сигнал знаменосцы. По знаку Юргена опять пошла вперед разведка.

Тракт в месте, где замер авангард повстанцев, резко поворачивал, и растущий по сторонам густой лозняк и ольха с осиной словно бы защищали их.

— Тяжелую конницу к бою. Шенье, поведешь, — приказал Юрген. Андре кивнул. Либавец, побагровев оттого, что не ему доверили командовать, показал кулак своему копью, чтобы двигались живее.

Войско перестраивалось, повели боевых коней, оруженосцы стали подносить тяжелые доспехи. Потянулись к пороховым рожкам мушкетеры. Над дорогой словно сгустились ржание, топот и лязг.

— В копья пойдем?! — повысил голос Рошаль.

— Ага! Из замка крыжаков долго бы выковыривать пришлось. А так… Силы у нас равны… примерно, — Шенье затянул ремешок шлема. — Стой, скотина!..

Он осадил жеребца, пробующего кусаться и рвущего из рук конюхов поводные цепи.

— Это я не тебе, Анри, извини… Прятаться нам негде, — твердым подбородком Андре указал на мокрый скукоженный лес по сторонам, осоку, торчащую пиками из округлых кочек. — И им тоже. Так что при прочих равных побеждает тот, кто бьет первым.

— Немало сражений так и выиграли, — откашлялся флаг-командор. — Огнем вторая линия поддержит. Передовых снесем, центр они откатившись сами стопчут. А арьергард…

— А для этих пушки. Ну, и где эти лентяи?!.. — рыкнул Андре.

Как по команде, вернулись разведчики. Сообщили, что растянувшееся по тракту эркельское войско атаки не ждет и не готовится. Тяжелых доспехов не надевали, коней не меняли, длинномерными копьями не снаряжены. Засек, чтобы

Командовал войском, судя по описанию, рыжий Цхаакен, наемник из Саардама, комендант Эркельского замка — а этот всегда поспешал медленно. Над ним, похоже, висела властная воля его хозяина, однозначный приказ: ударить по идущим на Рудву мятежникам с тыла. Письмо претору Агле отсылала сама.

Того, что они объявятся у коменданта под носом прямо посреди Эркельского тракта и едва ли не в двух шагах от замка, Цхаакен не ожидал.

— Ну, — поднял руку Юрген. — С Богом.

Шенье белозубо улыбнулся в ответ.

Обогнув поворот, набирая разгон на прямом участке дороги, понеслась вперед тяжелая конница. Под копытами глухо задрожала земля.

На эркельцев вылетели на полном скаку, вбились клином, разметая строй в заболоченные кусты. Почти тут же ударила из мушкетов вторая линия. На узком, стиснутом деревьями тракте грохот валил с ног. Заложило уши, даже прикрытые подшлемниками и шлемами. Рошаль вовремя поддержал падающую с коня ведьму.

Скулили, приседая, козля [1] или вертясь волчком, непривычные к стрельбе эркельские лошади. Атакующих же толкнуло вперед, как пробку из бутылочного горлышка, когда, взболтав сидр, хорошенько стукнут по днищу. Усиливая замешательство, плюнули короткими молниями самострелы огненного боя. На деревьях вдоль дороги заскворчали листья. Занялись огнем плащи нескольких всадников, осмолило лошадиные хвосты и гривы. В воздухе смешались пыль, гарь, копоть, пороховая вонь. Темным колпаком накрыли дорогу.

Мушкеты не перезаряжали — слишком долго. Войска сошлись врукопашную.

Хвост же эркельской змеи продолжал подползать, еще не понимая, что прямо сейчас впереди превращается в кровавое месиво ее отрубленная голова. Бестолково выкрикивали команды командиры.

— Вперед! — орал Шенье. — Впере-од!!!..

Не давая до конца увязнуть в бою, хоть на вершок, хоть на пядь принуждал — наступать, выжимая противника с тракта. И эркельцы не выдержали, побежали, расстроив ряды полностью, топча тех, кто сзади.

Лишь самый арьергард организовал что-то, отдаленно похожее на сопротивление. Перегородил пустеющий тракт всем, что попалось под руку. И ушел, оставляя врага за спиной плющить орудийными залпами баррикаду.

Больше половины эркельцев сдалось, часть рассеялась по болоту. Беглецов преследовали, но не слишком долго: оставив команду для похорон и сбора трофеев, оказав помощь раненным, продолжили марш на Эркель.

По словам плененного коменданта выходило, что город и замок практически беззащитны.

[1] Козлить — вскидывать задние ноги.

Глава 21

1492 год, июнь. Замок Эркель

— Не впервые же этот замок вижу. Но снова подумал, что он хорош. Не просто хорош — величественен, — в голосе Неля Береша прозвучало искреннее восхищение. Агле посмотрела тоже.

Эркель вырастал над окружающей местностью, будто примяв ее собою. Нависал тяжелыми квадратными, немного скошенными башнями, выдвинутыми за линию толстых стен: четыре угловые и пятая въездная посреди стены — еще более массивная, чем прочие. Скалились с башен и прясел полукруглые бойницы пушечного боя, нависали под скатами шатровых крыш удлиненные машикули [2] — из таких на врага бросают камни и льют смолу либо вар. Мост из крепко стянутых дубовых бревен был поднят, перекрывая собой ворота, запертые на огромные брусья.

Такие же ворота, как пояснил барон, имелись и с внутренней стороны длинной въездной арки. Кроме моста и ворот защищали арку еще и особые решетки-герсы из откованных и заостренных книзу железных полос. Их опускали со второго яруса через специальный проем. В случае опасности прежде, чем стража успевала закрыть ворота, герсы с молниеносной быстротой падали сверху, отсекая вход и выход. Попасть под такую — не дай Единственный!

Между зубцами над въездом двигались люди. Человек пять. Может, шестеро.

Войско остановилось на опушке, ждало, что решат командиры.

Дозорные не заметили приготовлений к обороне — Эркель возвышался на холме, но жизни в нем (кроме этих вот промелькнувших силуэтов) было не больше, чем в камнях тракта, ведущего к мосту.

Командиры совещались, поглядывая на кровавые с белым стены, видневшиеся между деревьями над зеленым полем в россыпи цветов. Над полем звенели жаворонки.

За спиной командиров глухо шумел легион. Приглушенно бряцало железо, ржали лошади. А поле манило выйти поваляться в траве, проскакать во весь опор до замка, спрыгнуть в озеро у восточного подножия холма…

— Пожалуй, озеро — это лишнее, — мысленно ответила Берешу Агле. И стала высматривать кружащихся над твердыней воронов. Но слияние, как с чайками, не случилось. То ли птица должна была злиться, чтобы принять кого-то в себя, то ли ведьма сильно устала за этот бесконечный день. Она бы заснула там, где присела, но и сон бежал, разогнанный густым смешливым басом Либавского князя.

Он предлагал не мудрствуя подойти парадным строем и потребовать сдачи в обмен на сохранение жизни. Юрген почти согласился — но воспротивились Рошаль, Галич и Шенье. Либавец обиделся, плюнул и ушел.

— Дети, дети, куда ж вас подети, — Рошаль проводил рыжего князя взглядом. — Противника лучше переоценить, чем наоборот.

— Там никого нет, — сказал Юрген, ломая в руках прутик. Прутик ломаться не хотел — только гнулся. Агле хотела сказать, что сольется с вороном или перекинется лисой и все высмотрит, но не насмелилась

— А где они? — спросил Шенье, любуясь на массивные стены.

— Ловят нас в Ауле и под Довром. Кроме тех, кого мы перебили.

— Наверное, — кивнул Андре. — Если пленные нас не обманули. А может, ждут за стенами и готовятся ударить. Как мы по отряду Цхаакена.

— Вряд ли, — сказал Юрген.

— Чтоб крыжаки да сидели тише мыши? — хохотнул Нель.

— Они — воины. Профессиональные, — отрезал Шенье, уставившись на магистра в упор. — Кого-то растлила безнаказанность. А кто-то еще не разучился воевать. Предлагаю основные силы оставить на опушке, под прикрытием деревьев, куда артиллерия не достанет. В полной боевой готовности. Небольшой отряд отправить на переговоры. Без тебя, Юрген.

— Со мной, — холодно возразил князь.

— Достаточно всего одного выстрела, — пробурчал насмешливо Рошаль. — И весь поход потеряет смысл.

— Достаточно проявить слабость один раз, и поход тоже потеряет смысл, — возразил Вакарас, хлестнув прутиком по ноге. — Они согласятся сдаться мне. Даже если там только кухарка и повар.

— А если мы отправимся туда все вместе, и нас накроет? — вкрадчиво спросил Анри.

— Значит, я поеду один.

— Вдвоем, — поправил Нель. — Я тебя прикрою.

Галич задумался, не засмеяться ли, но лишь

— От стрелы — может быть, — совершенно серьезно кивнул Шенье. — А от ядра?

— На войне как на войне, — Юрген отбросил прутик. Закончил спор.

— Я с вами, — встал и Рошаль.

Загудела земля, закричали воины.

Триста всадников вырвались из-под деревьев и помчались к Эркелю.

— Либавец, мать его за ногу! — проорал Галич, хлопая себя по бедрам.

Юрген взревел:

— Коня!!!

Либавцы, растянувшись в цепь, полумесяцем мчались к замку.

Агле, вскочив, разглядела среди атакующих Либавского князя — над ним металось черное знамя с рыжей лисой.Следом пошла центурия Шенье. Галич с Рошалем остались на опушке и напряженно следили за происходящим, отбирая друг у друга подзорную трубу.

Замок не отвечал. Скрылись пять человек, мелькавшие между зубцов.

Это напоминало детские забавы — триста человек устроили гонки по полю и соревнуются, кто первый успеет к стенам. При этом два всадника дали фору остальным, а за ними следует вторая волна.

Три сотни Либавца подскакали на пушечный выстрел. Агле внутренне сжалась, ожидая грома выстрела, грохота разрыва, падения рыжебородого медведя.

Ничего не случилось.

Либавец осадил коня на краю рва, задрал голову. Заголосил:

— Открывайте! — добавив для убедительности площадной брани. — А то сами зайдем, всех под корень! А так не тронем! Клянусь!

Подлетел Юрген — что там уж между ними было, ведьма не поняла. Но могла поклясться, виноватым себя Либавский князь не считал. Пророкотал на все поле:

— Уж простите. Вот возьму для вас Гнатово гнездо, а там хоть голову с плеч. Эй, вы! Есть кто умный али нет?! Считаю до трех! Ребята, готовьсь! Раз!

Вакарас безнадежно махнул рукой.

— Ну виноват, виноват!.. — эхом отдавался в голове Агле голос Либавца. — Так пока вы там решали, солнышко зайти могло. А ночью замок брать несподручно. Два!

Юрген молчал.

— Ну прости бобра, — басом, слышным, должно быть, и за стенами, взмолился Либавец. — Рудву мне брать не дали, на тракте вперед не пустили… Эй! Я сейчас «три» скажу!!!

Заскрипели цепи подъемного моста.

— Смазывать надо, — поморщился Рошаль, заставив ведьму вздрогнуть.

— Распустились без хозяина, — отозвался Галич. Гаркнул: — Вперед!

Со скрежетом, медленно опускался подъемный мост. Впереди, должно быть, готовились к внезапной атаке. Если за воротами ждет отряд, готовый разогнать четыреста человек… Подоспел Рошаль, запыхавшийся, как будто бежал до замка на своих двоих. Бурый конек Агле держался за ним.

Мост опустился, лязгнул, выбив землю из берега, засипели другие цепи — поползли вверх тяжелые герсы. Над въездной аркой трое мужчин и подросток изо всех сил налегали на рычаги коловорота, стараясь побыстрее впустить повстанцев.

А те ждали молча. Только Юрген грыз губы да широко улыбался Либавский князь.

И лишь когда решетки подняли и закрепили; сняв брусья, распахнули браму, и все четверо — весь гарнизон, — выйдя наружу, упали к ногам князя Вакараса, моля пощадить Эркель, победно заорали центурии у ворот.

И опушка отозвалась многократно усилившимся эхом.

В замке ведьма потерялась. Она собиралась, было, пойти за Юргеном, что уводил с собой Либавского князя. Но Нель Береш заступил дорогу.

— Тебе нечего там делать, душа моя, — с ехидством протянул он. Ведьма отправилась к раненным. Но через час в башне объявился Рошаль и тоже ее прогнал. Мол, тяжелых у нас нет, а за день ты сильно устала. Сейчас я с ними побуду, после меня сменит Лабас, а с рассветом — ты его. Отдыхай, тебе с утра снова Переход открывать.

А когда замок полон пьяных, довольных собой кнехтов — тут отдохнешь, пожалуй. Серенький призрачный котейка, что вертелся у ног, кого из них отпугивал, кого заставлял уснуть. Но места, где прилечь, Агле так и не нашла.

Эркель точно измывался над ней, мстил за то, что спрямила к нему дорогу. Тянулся анфиладами и коридорами, змеился лестницами, пыхал из нор-каминов горечью горящих дров. Ведьма шла наугад, топча мягкими сапожками то связки тростника, брошенные на пол, то дорогие черно-зеленые менские ковры. Пока не услыхала вдруг голос князя Юргена.

— Ой, дура-ак...

— Да что такое? — звучно отозвался Шенье. Если о Либавце — то плюнь, — убежденно сказал марлезонец. — Плюнь и разотри. У него шкура толстая. И если его от гнева удар не хватит — переживет. Разве что на седло придется подушку подкладывать…

Они ушли в сопровождении охраны уже довольно далеко по коридору, но эхо, отталкиваясь от стен, доносило каждое слово так, будто говорили у Агле над ухом.

Она сперва отпрянула в одну из ниш, после двинулась вслед за ними. Призрачный котейка крутился под ногами, обходил, заплетая несуществующим узором, и ведьма вдруг поняла, что окружена густым туманным облаком: черным, как озерная вода.

Сквозь нее можно было видеть и слышать. Но самой Агле не было видно никому.

Князь Вакарас, злобно толкнув висящий у пояса корд, широко шагал по коридору. Шенье шел вровень с князем. Впереди и сзади топала охрана.

— Куда Нель пропал?

Андре ухмыльнулся:

— Я сегодня побуду за него.

Они остановились у двери в опочивальню, от Агле в десятке шагов. Охрана вошла внутрь, чтобы осмотреть углы, приподнять гобелены, ища потайные входы, куда могли бы проникнуть возможные убийцы.

Ведьма не просто слышала, что происходит. Стена для нее стала прозрачной и текучей, как вода. Иногда морщила — но все прекрасно было видно.

Андре вошел следом за стражей, заглянул под кровать, сунул горбатый нос в камин и напоследок взглянул в узкое зарешеченное окно.

— Стража по стенам ходит? — спросил Юрген.

— А то ж! Как часы.

Отправил охранников, наложил засовы на двери. Раздул огонь в очаге. Отстегнул Юргену пояс с мечом, помог снять броню. Дождался, пока принесут горячей воды. Налил в таз и подвинул магистру под ноги. Взглянул снизу вверх, преклонив колена, набросив на голову длинное полотенце:

— Ну что, сойду за Славящую Аль Керим?

— От дурень! — беззлобно выругался князь.

— И не думал, — Шенье ладонью подпер острый подбородок. — Омой она тебе ноги, да вытри волосами, да все остальное… — тебе бы легче стало. Может, эту ведьму к тебе позвать?

Сердце Агле словно подпрыгнуло к горлу и там застряло. Ей стало нечем дышать. Скажи Юрген хоть слово, хоть пальцем помани...

— Я... мы и так ей многим обязаны. Не хочу делать этот долг еще больше.

— Она влюблена

— А я нет. Просто...

— Жалеешь? — Андре слил Юргену на руки. Выплеснул воду в камин. Посмотрел, как зашипели, подернулись сизым угли. Разворошил их кочергой. — От этого до любви один шаг.

Князь сощурился:

— Знаток.

— Но когда завтра придется открывать эти Навьи ворота — ты же снова обратишься к ней?

— Нет нужды.

Юрген открыл магистерский медальон и вытряс на ладонь спираль, теперь не золотую, а словно присыпанную пеплом. Подкинул и снова спрятал.

— Теперь придется своим ходом. Благо, и не далеко уже. Вот что плохо, — он поскреб висок. — Агенты из Састины каждый свое несут. Кто вообще откликается. А при преторе Гнате ока у меня нет. Придется вслепую идти.

Князь встряхнул плечами. Помолчал немного. Стиснул правую руку в кулак:

— И нет, Андре. Я не жалею, что приказал высечь Либавца. Беда в том, что наши удельные князьки... да и не только они! Каждый тянет на себя одеяло. Каждый хочет что-то получить: от славы до денег. Или там что еще. А если мы станем проигрывать... О! Что тогда начнется... Скандалы, истерики, обвинения... И каждый будет думать не о том, как защитить Подлунье! И не в себе искать виноватого.

Юрген скрипнул зубами.

Шенье достал из корзины на скамье вино в оплетенной темной бутыли, пару кубков и булку. Наплескал всклень. Преломил булку и вгрызся в свою половину белыми мелкими зубами:

— Налетай! По мне, так ты ад какой-то рисуешь.

— Не рисую, — Юрген осторожно приподнял кубок. — По мне, его вообще нет. Кроме того, что в нас. У каждого... свой.

Агле смутно понимала, что такое ад. Вроде бы, это такое место, где нет Единственного. И несчастные души обречены бродить там бесконечно, сталкиваясь в темноте и не находя выхода.

А князь говорит, что его нет! И при этом...

— И мы несем его в себе. Янку, которого мой отец велел повесить на березе только за то, что простолюдин не ровня княжичу и не должен с тем дружить. Ливию, что застрелил пулей в сердце пьяный кнехт.

Ведьма вдруг спросила себя, в чем ее ад? И просто ответила: в том, что Юрген ее не любит.

— И мы живем в этом аду, как он живет в нас. И в раю тоже. Потому что есть мудрые книги Рошаля и наша дружба, потому что... — его зеленые глаза, казалось, смотрели прямо на Агле. И нежность, плескавшая в них, накрывала ее с головой.

— Мудрых книг не обещаю, — хмыкнул Шенье. — Зато новые стихи есть.

— Твои?

— И Либавского Лебедя.

Андре вытянул из-за пазухи томик в синей с серебром обложке:

— Запрещенного в Ренкорре. А у вас, в Подлунье, тем более. Значит, хорошие стихи. Надо брать.

Агле присела у стены, внимательно слушая. Выговор Андре со взрывным "р" казался ей странным, но стихи... они были, как песня. И уносили куда-то, где не было старого замка с промозглым холодом и Юрген... ее любил.

...Ведь это странно —идти за Звездой,

Мертвой,но шлющей свет,

Но я иду на ее огонь,

Явсе еще... иду на огонь...

— Хватит! — Юрген сжал магистерский медальон. — Всю жизнь… всю жизнь я иду за Звездой и не знаю, что важнее — вы или Звезда впереди. Я иду, а вы остаетесь на обочинах. У меня уже такая яма в душе… Андре! Ты когда-нибудь думал, отчего меня сделали магистром?

Марлезонец отложил всплеснувшую страницами книжицу. Почесал темя. Хмыкнул:

— Думаю, у капитула были поводы тебя назначить. Ты решителен и достаточно молод.

— Дальше.

— Хм, дальше… дальше ты прошел испытания и не умер. Читаешь книги через переплет и двигаешь кубки взглядом, — попытался отшутиться он. — Еще тебя выделил Переход Яна Норры, который никогда не ошибается, и пришлось впору магистерское кольцо.

— Было великовато.

Князь хлебнул вина. Сморщился, будто в кубке был уксус. Поставил кубок на одеяло.

— Они могли найти лучше, благороднее и отважней. Но капитулу было нужно не это! Орден дряхлел. Ему нужна была свежая кровь. Наша — варварская, дикая, горячая кровь, солонющая, как море под Серрадой. Когда в петлю, в омут головой, мечи в мечи, загнать коня… Гербельцы взвесят, саардамцы сосчитают… «Мене, текел, фарес» — это кто угодно, только не мы. Этого и ждали от меня, от Витольда, от Неля, в конце концов!.. Этого буйства, варварства, не умеющего высчитывать, подличать и останавливаться на полдороге.

Андре опустил ему руку на плечо:

— Тогда тем более Орден — это мы. И все зависит от того, что мы сделаем и как мы сделаем, и не больше. Но и не меньше.

Дерзко тряхнул головой. Тылом ладони обтер усы и полные губы. Наконец отстегнул свой изогнутый меч, устроил под рукой. Глубоко вздохнул.

— Ты все правильно сделал с Либавцем. Если б не эти ублюдки удельные, — мы бы еще под Катангом не проиграли в 748, и Монфокон не стер бы с лица земли замок Монсальват, и свет веры мы бы несли широко и открыто, а не в потайном фонаре. Ненавижу я их, срань Господня.

Сжал кубок в жестких ладонях, оставляя вмятины на олове.

— На ковре его секли и не при подчиненных. Все по вашему кодексу. Это не позор — наказание.

Юрген сверкнул глазами:

— Ну да. Андре, ты не пойдешь под Састину.

— Почему?! — вскинулся тот.

— Потому что я видел, как тебя там убьют.

Марлезонец нерешительно хмыкнул. Запустил кубком в угол. Ведьма дернулась, словно комтур целился в нее. Хотя не от того. Уж тоже нес проклятие знающих — видеть, кого завтра рядом не станет. А когда война — это еще страшнее.

Агле стиснула кулаки, ногти до крови впились в ладони. Почему она не может эту боль с ним разделить?!

"Потому что ты никто, — сказал внутри сухой спокойный голос... Гражины? — Ведьма из Катина Яра. Деревенщина. Ты ему никто! И никогда никем для него не будешь"...

— А с кем ты останешься? — как из-под воды, прогудел голос Шенье.

— С Галичем и Рошалем.

— Рошаль не военный, стряпчий. Он и не знает, с какой стороны меч держать.

Князь фыркнул:

— А тут ты ошибаешься.

[2] Машикули — навесные бойницы.

Глава

1492 год, июнь. Эркель

Не в силах больше оставаться среди замковых стен, Агле выбралась наружу. Но ощущала себя чужой в радостной суматохе замкового двора. Еще бы им не радоваться и не суетиться, поджимая губы, думала он, глядя на мельтешащих воинов. Когда главный оплот княжества Гнатского, Луцие-Сергиево гнездо, безо всяких усилий перезрелой сливой упал им в руки. И в угаре всеобщего счастья можно не думать, что завтра предстоит стремительный марш на Састину, что рыжебородого Либавца, всеобщего любимца кнехтов, сегодня выпороли, а красавца Шенье в этом походе ждет смерть.

"Как и любого из них, и, возможно, уже завтра, — прозвучал сухой скучный голос внутри Агле. — Пора бы понять, что перед тобою ходят будущие мертвецы. Смеются, пьянствуют, орут песни, тискают девок... А Верпея сучит их нитки. И когда звезда станет слишком тяжелой"...

Ведьма взвизгнула: молоденький конюх, черпающий воду из колодца и переливающий в колоду для поения лошадей, вылил ей на сапоги полведра. Уродливые пятна останутся, и когда замша высохнет.

— Дурак! Губошлеп малолетний! — вымещая боль, Агле завопила так, что бедняга аж присел, прикрываясь ведром. — Дурень рыжий!..

Стараясь не расплакаться, она пнула кусок штукатурки, валяющийся в рыжей траве. Уворачиваясь от рук и пьяных улыбок, обогнула выходящую к колодцу глухим торцом хоромину.

Это была конюшня. Сложенные из беленого кирпича стены были почти такими же толстыми, как замковые. Внутри оказалось тихо и темно. И пусто — если не считать лениво выпорхнувших из-под ног голубей. Сквозь узкие окна наверху и прорехи в крыше сеялся тусклый сумеречный свет, позволял разглядеть стропила; костру, висящую в воздухе круглого зала, толстые копы сена вдоль стен. Песчаный пол глушил шаги.

И не только ведьмы.

— Агле! — окликнул ее хриплый голос. Ведьма резко развернулась, загораживаясь ладонями. С пальцем сорвались ленты темноты и стали опутывать и душить нагнавшего ее мальчишку — того самого, что облил сапоги Агле водой.

— Если ты извиниться — то пошел вон! — крикнула ведьма, видя, что бедняга не нападает. Не пробует убить ее или прижать к стене со вполне ясными намерениями. Резко дернула рукой, и дымные путы спали к ногам конюха и развеялись. И тут — словно морок стряхнули с глаз. Рыжий же! Рыжая...

— Агле! Не выдавай меня! Пожалуйста! Ну, хочешь, я на колени встану?!

Майка, обливаясь слезами, и правда попыталась бухнуться перед ведьмой на колени. Было в ее облике... что-то... неправильное. И совсем не сразу до ведьмы дошло: косы! Косы княжна обрезала!

Агле подшагнула к ней, яростно глядя сверху вниз:

— Совсем спятила? Что... что ты тут делаешь?!

— Я воевать пришла! — Майка распрямилась и резко встряхнула стриженной головой. — Тебе можно, а мне нельзя?!

— Дура... — ведьма вцепилась в волосы на висках и закрутила головой. — Тебя же убить могут!

— Ну... и его могут, — засопела долговязая. — Неля Береша. Я с ним хочу быть. До конца. Агле, котичек, зая, не выдавай меня! Ой...

Сквозь гул в ушах разобрала ведьма:

— Ой, я чуть со страху не померла — ведром заслонилась. Счас, думаю, узнает… И за тобой побежала.

Ведьма сузила глаза. Приготовилась схватить Майку за руку.

— К Юргену сейчас пойдем. Он обрадуется.

— Нет! Агле, ты что?! — залепетала Майка, отскакивая. — Он меня здесь запрет! Говорят, что тысячу князь оставляет для обороны Эркеля. Хочешь, чтобы меня заставили окопы копать?

— Чего?

— Ну, укрепления, фортификации! А я знаю? — весьма решительно отступала долговязая. — Нет, Агле, я с Нелем до конца пойду, холопка так холопка, пусть даже и не любит. Моей любви на двоих хватит!

Ведьма подавила в себе желание сплюнуть в сено. В ней уже не было печали, она злилась.

— Кот из дома — мыши в пляс. Ты об отце хоть подумала?

— А он обо мне подумал?! — заорала Майка. — А я им не кукла, чтобы с места на место переставлять!

Отпрыгнула — и резко свалилась на вылезающего из сена барона Береша.

"Так вот куда он пропал! — подумала ведьма некстати. — Он тут дрых..."

Лицо у барона было помятое. Из светлых патл торчали соломинки. Но долговязую он держал крепко. Поймав за шею, прижал к себе спиной, не позволяя трепыхаться. И рот ладонью ей прикрыл. Княжна попыталась Береша укусить. И слегка схлопотала по щеке. Надулась обиженно. И снова пустила слезу.

— Тебе кто косу остричь разрешил, дура?! А ты, — барон грозно посмотрел на Агле. — Это ты ей бежать помогла?..

— Я сама…

— Молчи, — он встряхнул княжну, зубы той клацнули. Но звать на помощь она не стала. — Рассказывай, голуба, как сюда попала. И на помощь не вздумай звать. Пришибу обеих.

— То молчи, то рассказывай, — огрызнулась Майка. — Определись уже!

— Выдеру, — Нель легонько шлепнул ее по бедру ножнами меча. Девица взвизгнула.

— Меж собой разбирайтесь, — Агле повернулась, чтобы уйти. Но барон окликнул:

— Нет уж! Ты, лиса, везде любишь свой нос совать. Так и тут дослушай. Или не любопытно?

И перехватив Майку правой рукой, левой похлопал по сену, предлагая ведьме присесть.

Она вздохнув опустилась напротив, чувствуя, как сено колется через штаны. Как же она устала!..

Майка дернулась еще несколько раз. Нель сурово ее встряхнул.

— Или начинаешь говорить, или идем к Юргену. Думаю, он будет рад увидеть свою "невесту".

Майка зарыдала. Белобрысый Нель раскопал в сене баклажку с вином и заставил долговязую выпить.

Конечно, подумала Агле, если был кнут, то должен быть и пряник. Запах вина бил по ноздрям чужеземной виноградной свежесть. Она невольно облизнулась:

— Рассказывай.

— А чего, — ныла рыжая. — Заперли нас с нянькой в каюте. Оттуда еще проще было сбежать, чем из башни. Тогда все к отплытию готовились, никто по сторонам не смотрел. Доплыла до берега… Потом мужские шмотки раскопала.

Те самые, у пажа краденые, припомнила Агле. А Майка возилась, сопела у барона на коленях, не зная, то ли вырываться и бежать, то ли злиться, то ли расплакаться.

— Ага, — сказал Нель. — А Наталья сему не препятствовала? А мужскую одежду кто тебе приготовил?

— Уж точно не я! — огрызнулась ведьма, заметив, что Береш косится на нее.

— Наталья сама ушла. Прощаться с женихом. — долговязая рукой вытерла распухающий нос. — А мне с тобой

— Ты на жалость-то не дави, — скорбно сказал барон. Но по его лицу, даже по-ведьмовски не заглядывая в голову, сделалось Агле понятно, что совсем не интересно Нелю, как девица сбежала. Подпоила ли Наталью сонным зельем, сапогом промеж ушей оглоушила... И кто для беглянки мужскую одежду приготовил. А вот что она под рукой, рядом, заставляло сердце белобрысого биться сладко и неровно.

И ведьма была готова заплакать — от зависти к этим двоим. И от жалости к себе. Все, к чему она стремится... все, чего добивается... — прахом высыпается из рук. Разлетается пушинками одуванчика.

Она закашлялась, прикрывая лицо ладонями, и заторопилась уйти, чтобы не видеть, как вот сейчас Нель Береш завалит долговязую на сено, чтобы самым доходчивым образом подтвердить законность права на ней жениться.

Не станет Агле тому свидетелем. И не верит в слова барона, что тот лишь старается удержать князя Вакараса от необдуманного брака с рабыней. Это он врет. Может быть, князю. Может быть, себе самому. А что ведьме этот брак на руку...

— И как тебя не обнаружили? — полетело веселое ей в спину.

Майка хихикнула:

— Варкяйцы думали, что я галичский, галичане — что от Шенье… А командирам я на глаза старалась не попадаться. А конюшенных мальчиков кто когда считал? Примазалась к хвосту войска и вместе с вами в Навьи ворота вошла.

— И что с тобой теперь делать, дурища?

— А что хочешь, — Майка громко всхлипнула.

— Зря косы отрезала. Ступай к своему главному, передай, что ар Нель барон Береш, знаменосец магистра, забирает тебя к себе...

Дальше Агле не слушала. Бежала, придерживая подпрыгивающий нож у бедра, в башню, куда определили раненных. Переступая через спящих, добралась до Рошаля. Тень угловатой фигуры канцлера лежала на стене. Сам он тревожно спал, уложив руки на стол и уронив на них голову. Сопел, дергал коленом. Свечка догорев, прилепила волосы Анри к столу.

Он дернулся, зашипел сквозь зубы и зыркнул на ведьму круглыми, как у совы, глазами:

— Я же сказал тебе отдыхать!

И тут же, прикрывая рот руками, оглянулся, не потревожил ли кого. Свежий травяной дух из распахнутых окон мешался с вонью крови и гноя. Котелки с травами шипели на углях.

— Дядя Рошаль!

— Ого! — он приподнял смоляную бровь. — И о чем ты. новоявленная племянница, хочешь меня попросить?

Ведьма бухнулась на колени, желая и боясь схватить его жесткие ладони:

— Я... просить, да. С твоего разрешения отправиться в Састину для высмотра.

— Но тебе ведь завтра с Юргеном Переход открывать.

— Медальону время надо для отдыха! А вам разведчики там нужны! Лисой я быстро добегу напрямки...

Рошаль наклонился, точно собираясь поднять Агле подмышки и поставить на ноги. Но тоже не притронулся к ней.

— Точно ли для нас высматривать станешь? Или торопишься кому сказать, где мы есть?

Словами хлестнул, точно веткой по глазам. Ведьма всхлипнула глухо и хрипло и зубами вгрызлась в мякоть руки под большим пальцем.

— Ну-ну, — сказал Рошаль. — Лисой-то быстро добежишь. А дальше? Так и станешь бегать по Састине голая?

— Украду одежу. С веревки сниму.

— Ладно. Воля твоя.

Заглянув в темные глаза законника, ведьма поняла, что он не смеется и не издевается. Наоборот, уже стремительно думает, как с наибольшей выгодой воплотить ее план.

— Но простых агентов там у нас хватает. Сможешь добраться до претора?

Ведьма сглотнув кивнула.

— В ведьмовской силе, сметке, остальном тебе не откажешь, — канцлер встал и наконец поднял Агле на ноги. — В Састине каша сейчас. Может и выгореть. Скажешь, что лекарь — может, и в Твержу пустят. А дальше сильно не рискуй. Что высмотришь — то наше.

Законник ладонями сильно сжал Агле виски и наклонившись, прижался лбом к ее лбу. Примерно так же она поступила с Натальей, чтобы дознаться, где шастает Майка. Но Анри не отбирал — он делился. Столица вставала перед ведьмой, как наяву. И Твержа — тоже. Все, что было известно о Састине, ее закоулках, укреплениях, тайных норах и потайных ходах — все сейчас раскаленной печатью впечатывалось ведьме в голову. Места, где ей придется оставлять сведения. Условные знаки — раз она толком не умеет писать... Где прятаться, куда бежать, где искать помощи...

Агле думала, она сейчас выгорит изнутри. Но и знания, и боль разделили с ней обитатели гримуара. А пара сильных пощечин заставила очнуться.

— Вещей с собой не даю — все одно лисой побежишь и голой распревратишься. Но чем богат...

Рошаль развел руками. Был законник сам серый, и его слегка шатало. Он нашарил рукой табурет и присел. И продолжал держать Агле, пока она приходила в себя.

— Ох, снимет мне за тебя Юрген голову, когда дознается, — протянул он усмехаясь. — Ну, иди уж, лиса драная. Многие люди тебе потом спасибо скажут, когда благодаря разведке твоей в живых останутся.

Вот словно мысли ее, что были во дворе, подслушивал.

Опираясь на локоть ведьмы, канцлер встал:

— Идем, из замка тебя выведу. Ты ведь паролей не знаешь.

И, пробираясь между раненными, первым пошел к выходу из башни.

Глава 23

1492 год, июнь. Састина

Агле добежала до Састины около полуночи, когда Звездный кол прочно застрял в зените, и Верпея наматывала на него свою пряжу. Дул прохладный ветерок, ерошил лисью шкурку. Лапы болели и подгибались.

Но она упорно обегала столицу, чтобы зайти с севера. Там городская стена упиралась в Старый город, брошенный, никому не нужный, сгоревший при лихих делах лет тому так уж триста. И, оберегаемый дурной славой, его старались не посещать. И, конечно, никто его не ремонтировал. Как и этот кусок городской стены. Да и охраняли его не особо усердно.

Именно там ведьма и надеялась попасть в город: либо перескочить стену в низком месте в зверином облике, либо перелезть. Вот только стражников очаровывать ведьмовством Рошаль не советовал — чтобы после слухи не поползли. Зато пообещал, что будет ждать Агле на заброшенной мельнице у реки платье и все остальное, что может понадобиться ей на первое время. Нож, деньги, лекарские припасы.

Однако все гладко было только в рассказах, а на деле... скакали вдали над Састиной яркие сполохи. Что-то бухало и глухо гудело. Заставляя лисьи ноги разъезжаться, тряслась земля. И отчетливо пахло гарью. А еще земляным маслом

Из них поднималось пламя, взлетали в воздух яркие искры, осыпались пеплом.

Ведьма нервно облизала шубку. Стену явно принялись ремонтировать — там и сям по старому камню были видны заплатки цемянки, под стеной и на стене горками сложены камни и битый кирпич. К счастью, чинили не слишком усердно, низких мест хватало. Но вот стражники... Кто ходил поверху, кто сидел кучками, тянул руки к огню, негромко переговариваясь.

И на угловых башнях с двускатными шатровыми крышами огни горели. Вынырни лисичка Агле из тени — ее тут же заметят. Вдали еще псы брехали, как назло. Ладно, что вдали.

Казалось теперь, шерстка встает дыбом вовсе не от ветерка.

Она рискнула бы прокопаться под стену — да по той ломовая телега со всадником разъедутся без труда. Это ж сколько времени копать?

Агле потрусила вдоль стены. Если не сейчас, то в густом утреннем тумане ее перескочит. И местечко нашлось славное, меньше двух человеческих ростов. То ли выкрошился оттуда камень, то ли промыло. Ведьма оглянулась туда-сюда: вроде стражи здесь не было. И прыгнула с разбегу. Лапки сорвались. Она не сова, не кошка: не вскарабкаешься, не перелетишь! А человека на стене куда проще обнаружить.

Лиса едва слышно тявкнула, клацнула зубами и повторила попытку. Передыхала и прыгала бесконечно, ни на что уже не надеясь. Но тут судьба смилостивилась, и Агле удалось удержаться, подтянуться легоньким, почти невесомым тельцем, вскарабкаться на гребень и побежать по нему к лестнице. Луна выскользнула из-за облака, ярко осветила все вокруг, но и тени стали резче, и никто не заметил лису, проскакавшую по ступенькам с внутренней стороны стены и целенаправленно бегущую к развалинам. Тут ее везение и кончилось.

Бродячие псы, облюбовавшие брошенное людьми место, учуяли лису и с воем кинулись вдогон всей стаей. Брошенные псы куда злобнее и опаснее волков. Страх принудил боль и усталость в стертых лапах заткнуться, сердечко биться сильнее, и ведьма побежала с прытью, во много раз превосходящей обычную прыть лисы.

Лапы скользнули по корням, разъехались, со стуком заскакали мелкие камушки, и лиса с маху упала в воду. Замолотила лапками.

В отличие от Агле-человека, она хотя бы умела плавать. Но течение, кружа, уносило беднягу в заросли лилий-ночниц и осоки, пыталось утянуть в омут, на дно, где скользкие и пучеглазые рыбы...

Агле сильней забила лапами, рванулась на поверхность. Увидела дробленую луну на стремительном течении и старый челн у берега. Поплыла к нему изо всех сил — и вцепилась уже человеческими пальцами. Подтянулась, тяжело дыша. Сбитые ноги горели, руки она ободрала о занозистый борт.

Но не утонула хотя бы.

Ведьма лежала, перегнувшись лицом в вонючую лодку со слипшимися бебехами, борт немилосердно резал живот. Но даже вырвать ей было нечем — Агле ничего не ела и почти не пила весь прошлый бесконечный день.

Кое-как поднявшись, ведьма ногтями и зубами стала отвязывать шлею из луба, которой челн крепился к корню ивы. Превратилась опять в лису и цапнула. Челн закачался на воде и стал отплывать. Вроде как не протекая.

"Пусть несет", — подумала Аге утомленно, вытягиваясь лисой во весь росток поперек лавок и мусора, вытянула хвост и утомленно прикрыла глаза. Она знала, куда ей нужно — под Твержу. А там уже станет думать, как внутрь попасть.

Подбирают и ловят же часто зверей, чтобы травить их собаками, обучая тех охоте. Или просто для забавы могут в крепости держать. А она тогда пойдет к стражнику в руки сама.

Или забьется в нору, отдохнет — и взлетит на высмотр в разуме вороны. Или еще как-то...

Она будет осмотрительной. Очень осмотрительной.

Душный туман колыхался над рекой. Горчил на зубах. Лисица дернула ухом, шевельнула ноздрями, втягивая горький дым. Увидела зарево на полнеба: Састина горела.

Или это только привиделось Агле от усталости? Серый котик устроился рядом, согревая ведьме левый бок. Или это Юрген присел с нею рядом?

Котю-котю серый,

Не ходи ты в двери,

Не ходи по хате,

Не буди дитяти...

Челн крутило и колыхало течением, скрипели борта. Агле спала.

А когда проснулась, поняла — течением челн отнесло до самой Твержи, ровно туда, куда ей было надо. Глухая каменная стена полукольцом выползала на Састинку, машикулями и бойницами пялясь на противоположный берег. Сирень у ее подножия уже доцвела, зато кипел, заливая окрестности душистым ароматом, жасмин, и острые стрелы диких ирисов торчали из густой травы. Эту стену никто не стерег. По крайней мере, не снаружи.

Агле хлюпнула носом и тяжело вылезла из челна. Тот, словно дождавшись этого, вильнул и поплыл дальше по реке. Ведьма обругала себя за долгий сон. Не будет ей ни платья, ни лекарских припасов. Разве что бежать назад вдоль реки по топкому берегу до мельницы. Но летняя ночь коротка, просветлело небо, поют, заливаются в кустах соловьи. Басовито отвечают им лягушки. А комарье пробует прокусить жесткий лисий мех и вот уже добралось до чуткого носа.

Или все же рискнуть, как есть? Обойти крепость и попасть к незаметной двери под горбатым мостиком через ров. И приластиться к стражнику.

Ведьма, стараясь держаться тени, лисой скрадывалась через кусты, когда ветерок, только что слабый и свежий, пахнущий травами, цветами и речной водой (да, у той есть особенный запах), вдруг донес сладковатый мерзостный смрад.

Лисичка пробежала еще немного и остановилась, едва не споткнувшись о торчащие из глиняного грота женские ноги. Словно раненная в поисках убежища заползла туда и отдала Единственному душу. К тлену примешивалась вонь крови.

Лиса задрала голову, натопырила уши, повела чутким носом. Вставшая, было, дыбом шерсть на загривке улеглась. Вокруг не было живых. Ну, крупнее лисы точно не было. Мыши, лягушки, кузнечики... Птички — ведьма слышала, как те возятся в гнездах. Облизнула черные губы, но охотой не занялась. Подступила к мертвой. Кровью особенно сильно несло от головы. Да и вонь мертвечины человеческий нос пока бы не различил, только звериный. Агле толкнула руку убитой носом — та была еще теплой. И гнулась.

Умерла не больше пары часов как. Кто она? Что делала тут?

Ведьма распревратилась. На коленях поползла вокруг мертвой, усилив человеческое зрение магией, чтобы лучше видеть в полутьме.

А не простая ей попалась покойница! Молодая и ладная. И одежа дорогая, с кружевами. Юбка и лиф из рытого бархата, туфли алой тонкой кожи, шелковые чулки, хоть и рваные. Нижних юбок, почитай, дюжина.

Ведьма догадалась, от чего: иногда человек, получив по голове, сочтет рану несерьезной. Ходит, ведет себя как обычно, а внутри головы растет опухоль, давит на мозг. И, если не выпустить дурную кровь из черепа, раненный просто умрет.

Вот и эта бедняжка огребла вскользь. И зачем она вообще вышла из дому?

Опять потянуло дымом, земля мелко затряслась. Агле навалилась на покойницу, громко закашлялась. Присмотрелась к точеным чертам лица. И едва не заорала! Как честила эту девку хозяйка! Еще когда они жили в странноприимном доме Славящей Бенну. И шлюхой, и другими непотребными словами, избивая Агле, чтобы выместить злость.

Картинка в голове Гражины рисовалась четкая, ведьма невольно подсмотрела. Арья Наталья, графиня и любовница Гната. Куда моложе Гражины.

Неужели та дотянулась наконец?!

В странном порыве Агле прильнула лбом ко лбу покойницы, чтобы точно узнать, кто ту убил.

Дед выбранил бы дурехой, голоса из гримуара отсоветовали — но никого из них теперь не было рядом. И ведьма повторила то, что делал с ней Рошаль, только наоборот. Потянула остатки памяти из мертвеца.

...Кошачьи вопли за окном были исполнены такой самозабвенной страсти, что арья Наталья спросонок решила, будто на дворе март. Она лениво открыла глаза. Вставать не хотелось, а сон, как назло, улетучился. Арья поворочалась, попинала кулачком жаркую подушку. Потаскуны чертовы! Единственный, ну какого лешего они распевают серенады на ее крыше?!

Наталья выругалась. Ведь нарочно выбирала опочивальню окнами в сад, чтобы тихо было.

Оконце под самой крышей, ставни заплетены плющом, бархатный балдахин и кисейный полог, и такая уютная дверца на черную лестницу… Чтобы гостя ее, кроме самой преданной горничной, не видел никто!

Окончательно проснувшись, графиня села на огромной постели. Глотнула стоявшее у изголовья вино. И уронила кубок. Яркие сполохи плясали по стенам. По темному саду метались фонари, сквозь туман пробивалось далекое зарево, выли собаки и лениво, словно не желая просыпаться, гудел набат...

Она хотела метнуться вниз, растолкать сонных слуг и окунуться в панику пожара, когда в узких проемах застревает выносимая из дому мебель, а в наволочки и простыни, годящиеся на узлы, летят подряд письма, фамильные драгоценности, родовые грамоты, столовое серебро…

Но голос управителя отрезвил:

— Двери подопри, дубина! За шлюхой Гнатовой придут — и нам достанется!

Наталья скрипнула зубами и стала быстро одеваться. Она этому толстомясому покажет шлюху. А кто придет?!

Слуги внизу быстро и деловито растаскивали майно. Управитель внезапно пропал. Глава охраны, как-то странно глядя на хозяйку, бросил, что в Састине бунт.

Бунт?!.. Чего хамам вечно не хватает?! Снова хлеба?

Наталья задавила в себе ярость. Мазнула по его кирасе пышной грудью.

— Ты же выведешь меня... из города?

Он зажал ее прямо под лестницей. Тот, что глаза не насмеливался поднять, чтя госпожу и ее возлюбленного. К счастью, все закончилось быстро.

Глава охраны велел графине запереться в доме и отправился на разведку. И вернулся очень не скоро. Два или три дня она провела, как в осаде. Опасаясь не столько чужих, сколько своих.

Наталья была уверена, что долго мятеж не продлится — набольшее до полудня... Ну, день, ну, два... Если повезет бунтовщикам, тюрьму возьмут штурмом. И винные склады. А потом все устанут и разбредутся по домам. Претору останется только переловить зачинщиков и перевешать на фонарях.

А еще она мечтала, как Луций Сергий придет за ней. Или пошлет отряд...

А вернулся этот негодный глава охраны! Вернулся, воняя кровью и дымом, и сказал, что становится только хуже. Покидал в сумку деньги и драгоценности, поволок Наталью за собой.

Особняк был пуст. Сквозь окна с содранными шторами она увидела — туман клочьями рвется над садом, открывая величавое зарево на полнеба: Састина горит.

Почему она накануне этого всего не осталась в Тверже? Репутация, и без того гнилая, прекрасно вынесла бы этот удар!

Через потайную дверь беглецы выскользнули на черную лестницу, охранник буквально толкал Наталью в спину. Перед дверью в погреб графиня на секунду остановилась. Втянула тонкими ноздрями ползущий сверху дымок. Поправила капюшон на небрежно скрученном узле волос. Глубоко вздохнула — и велела охраннику тянуть. Двери открывались без замка, скрытой пружиной. Такая же пружина запускала поворотный механизм, сдвигавший огромную бочку с пивом, охраняющую путь к свободе.

Наталья переступала порог, когда дом содрогнулся от таранного удара. Притолока, вырвавшись из стены, задела ее лишь краем и обрушилась на провожатого. Когда женщина нагнулась, выдергивая сумку с драгоценностями из его руки, глава охраны был уже мертв.

Веера и фонтаны искр постепенно затухали перед глазами.Кровь щекотно ползла по голове, смачивая волосы. Наталья, стиснув зубы, ощупала рану. Подняла и опять зажгла уроненный потайной фонарь.

Выдернула затычку одного из бочонков, смочила платок в ледяном вине и прижала к голове. Дом продолжал трястись. Бочки громко скрипели, елозя на основаниях, и она поспешила запустить поворотный механизм.

Ход сползал в ведущий к Састинке глинистый овраг. Поскользнувшись, арья на заду съехала по рыжему склону к воняющей гнилью воде. И побрела к Тверже. Оставалось совершить последний рывок. Обойти крепость понизу и вскарабкаться к незаметной двери под горбатым мостиком через ров...

Какое-то время Агле сидела, пробуя разделить себя и покойницу. Закоченелыми негнущимися пальцами стала раздевать ее. Вынула серьги со смарагдами из холодных ушей и надела. Дергаясь от омерзения, повесила на шею золотую "тау" — подарок Гната... Сняла с Натальи все, даже белье.

Ту и вправду никто не убивал. Иначе бы точно позарились: и на кружева, и на золото с каменьями, и на деньги в кошеле.

Агле вытрясла их на дрожащую ладонь и так и застыла, сидючи голой на раскисающей глине и не чувствуя промозглого холода. Семнадцать долгей, деньжищи-то какие!

Медленные слезы закапали на тусклое золото.

Никогда она в руках не держала так много. Этого ж на все хватит! Чтобы отстроить Катин Яр, уговорить поселян отправиться туда, поднять крепкие дома, хлевы, овины... Купить инструменты, скот и семена, налоги на три года вперед заплатить...

Нет, этим она ничего не даст! Просто, как котят, в речке перетопит, скрипнув зубами, подумала ведьма яростно. Сплюнула кровью.

Коней, телеги еще, да на все теперь хватит.

Но Юрген!

Сладко заныло между ног. Поднялось к животу. Очертило грудь. Чувствуя на себе поцелуи князя, Агле на миг вообще забыла, где находится! Она ни за что

Ведьма с жалостью ссыпала долгеи в кошель и прикопала его прямо на месте вместе с покойницей, кое-как завалив ту камнями и глиной. Люди здесь рыться не станут. А если бродячие собаки до тела доберутся — так деньги им точно не нужны.

Агле сползла к реке, чтобы умыться. Ее вырвало прямо в воду. Долго отмывалась ведьма, радуясь, что не оделась сразу. Одну из юбок Натальи порвала на бинты, вымазала в грязи и крови, порезав руку острой створкой жемчужницы. И замотала лицо так, что видны остались только рот, нос и глаза.

Втиснулась в грязные богатые одежды. Шнуровку на спине завязать не смогла. И прикрыла плащом. И так-то с трудом дышала. Волосы небрежно скрутила и упрятала под капюшон. Туфли вот оказались велики. Агле понапихала в них остатки тряпок. И хватаясь за сорняки, полезла по склону вверх.

Глава 24

1492 год, июль. Састина

На полпути ведьма позволила себе опуститься в траву, прислушаться к гудению шмелей в цветах, вдохнуть аромат, хотя бы еще немного насладиться хрупкой мирной жизнью.

Глядя на облака, раскиданные по небу, она подумала, что не худо было бы взглянуть на Састину сверху. Словно нарочно тянула время… Все дрожало внутри нее — от усталости и страха.

«Душа моя, ты дура или все-таки ведьма? — спросил внутри нее трезвый голос. — Ищи ворону».

Умостившись поудобнее, Агле потянулась разумом в поисках птицы. Уж чего-чего, а ворон в столице хватало. Они были разумны, предприимчивы и умело выбирали посты для наблюдения. А смотреть глазами птиц ведьма уже знала как.

Город походил на разворошенный муравейник. То и дело напуганные птицы вставали на крыло, распахивая черные перья, и разглядеть Агле успела немногое. Но два видения запали в душу и приходили еще и позднее, точно отпечатавшись в глазах. Горожане в белом, собравшиеся у памятника князю Олаву Вакарасу, завязывали на деревьях лиловые и белые ленточки и ставили по убиенным заупокойные свечки. Мягко колебались над глиняными горшочками огоньки.

Улицы подходили к памятнику с трех сторон. По одной из них, Лебяжьей, катилась на горожан волна крыжаков. Гвардейцы печатали шаг, колотя в щиты. Не то мечтали запугать, разделить, заставить бежать стоящую у них на пути толпу. Не то ритмичным звуком подбадривали себя и глушили совесть.

Мужчина в расхристанной рубахе пошел им навстречу. Он шел, распахнув безоружные руки, совсем один. И не боялся.

— Не идите против людей! Не надо!

Бельт ударил его в грудь. Ломая ребра, отбросил на мостовую. Белая рубаха стала траурно красной.

Крыжаки с шага перешли на бег. Хрупнула глина, погребальные свечки покатились в траву.

Толпа взревела. В гвардейцев, замедлив их, а после и отогнав, полетели камни. А вокруг памятника стали возводить укрепления из чего придется. Все, что можно было раскатать, перевернуть, опрокинуть, пошло в дело…

Отряд преторской гвардии выметнулся из Твержи и конной лавой пошел по площади, снося все на пути. Люди разбегались перед ним. Кто не успел — падали, обливаясь кровью. Декстриеры топтали упавших.

Последнее, что зацепило Агле перед выходом из видения: цветочница, сидевшая на ступеньках Архикафедрального собора рядом с мертвецом. До нее никому не было дела. Девушка словно окаменела от страха или горя. Незабудки в ее корзине были забрызганы кровью.

Тряся головой и по-старушечьи ковыляя, ведьма добрела до искомой двери. Круглый шарик бельта через глазок уперся ей точно в переносицу.

— Кто такая?! — настороженно спросил монах-охранник по ту сторону двери.

Ощущать собственную незащищенную спину тоже было неприятно. Сзади ведьму прикрывали и кирпичная опора моста, и довольно густая зелень, и все равно Агле чувствовала себя яблоком, в которое могут выстрелить с любой стороны.

— Дурак! Ты что, не помнишь меня?! — провизжала она, толканув стражника всей доступной ей властью. Ноги подогнулись, Агле сползла под дверь. А та внезапно открылась.

— Арья Наталья, прощения просим. Не признал...

Монах взгромоздил ее на плечо и понес. Двором и знакомой лестницей — туда, где она уже была однажды. В кабинет претора. И усадил у печки. Луций Сергий подошел и зыркнул сверху, кажется, не понимая, что с гостьей делать. Но подмены не заподозрил, Гнату было не до любовницы.

Вбегали и выбегали гонцы. Двери хлопали. По келье метался сквозняк. Агле подобрала под себя ноги, скорчилась, упираясь лбом в колени. Внимательно слушая и запоминая все сказанное здесь.

— За каждую каплю твоей крови буду распинать хамов медленно, — Агле уже забыла, какой у него басовитый голос. Она вскинулась и спрятала дрожащие руки за спину.

— Это все притолока... А потом я упала. В овраге ободралась, — хрипло отозвалась она, не представляя, какой у Натальи голос. И не разопнут ли вот-вот саму Агле за самозванство. Хоть Гражины рядом не было!

— Все равно. Они же к тебе ломились? А я был слишком занят, прости.

От Гната воняло луком и несвежим бельем. И выглядел всесильный претор не лучшим образом — чернота и мешки под глазами, резкие морщины, колючая седая щетина… на лице Луция Сергия точно лежала печать смерти.

За те дни, что Агле его не видела, претор словно постарел на двадцать лет. Стал одутловатым, обрюзгшим, неопрятным. И еще более мерзким.

Ведьма, как улитка в раковину, спряталась за руками.

— Прости, девочка моя. Тебе, конечно, лучше бы уехать.

Луций приподнял указательным пальцем раздвоенный кончик носа:

— Но центурию я тебе в сопровождение выделить не могу, заняты все. А децима передерется между собой, решая, кто первый начнет тебя лапать.

— Они уступят десятнику, — Агле выдавила смешок.

Неужели все действительно так замечательно, подумала она. Неужели авторитет Гната кончается за воротами Твержи? А бургомистр? Голова кружилась от усталости, голода, потраченных сил. На новый высмотр глазами ворон ведьмы бы не хватило. Да и в ратушу умную птицу не загонишь дальше подоконника...

— Сильно болит?

— А?.. — ведьма плотней завернулась в плащ. — Нет, терпимо. Я с тобой останусь.

Качнув смарагдовыми серьгами, опустила голову, пряча глаза за ресницами. Она знала, что не задумается убить претора, если это будет необходимо. Но его смерть едва ли решит исход войны. Разве слегка перевесит чашу в пользу мятежников.

Но от вида и вони Гната тянуло вырвать. И Агле заставила проступить другой образ. Мягкий глубокий голос, от которого подгибались

Плевать ей на мятеж! Здесь, в бунтующей Састине, рядом с Гнатом она только ради Юргена.

Луций Сергий поцеловал, как облизал, грязную руку Агле. Позвонил в колокольчик. Приказал вбежавшему порученцу:

— Устройте арью. И горничную ей отыщите, что ли...

И разобравшись с любовницей, как проблемой досадной, но неизбежной, вернулся с делам.

А Агле пошла за провожатым.

В горничные ей определили жену коменданта — бабу своенравную, мрачную и дотошную. Та принесла ведьме чистую одежду, таз и кувшин с горячей водой для умывания, полотенце и грубый завтрак. Вино, подавляя рвоту, Агле выпила, кашу есть не стала. Умылась, сменила плащ и отослала обиженную бабу прочь, властью наказав умерить любопытство.

Теперь голова болела уже у той. А ведьма наконец спокойно заснула на мягких подушках и чистых простынях.

Следующие дни отличались разве что тем, в какой из незаметных уголков Твержи кралась Агле, чтобы оставить там знак мятежникам. Тайники она постоянно меняла. Как послания покидают крепость-тюрьму, кто почтальон — она не представляла. Но те исчезали, а сама Агле оставалась свободной — значит, все делала правильно.

Были еще обильные трапезы в компании претора, редкие прогулки по двору. Больше всего ведьма боялась, что однажды распаленный вином и похотью Ингевор станет домогаться ее. Но случилось худшее: объявилась Гражина.

Серый призрачный котик, испуганно пискнув, завился и исчез туманом. И Агле словно почувствовала себя голой. Забилась в самый угол лежанки, за печную трубу, укрывшись одеялами и почти перестав дышать.

Но настоятельница Дьены даже не глянула в ее сторону. Вместе с претором склонились над огромной картой Подлунья, расстеленной на столе. За ними горела свеча, нимбом окружала склоненные головы с переплетенными прядями волос, и Агле едва подавила в себе желание пнуть арью Вакарас в тощий зад. Ей вдруг стало смешно и — совсем не страшно.

— Раздавим бунт — всех на фонарях развешаю, — Гнат хлопнул по столу. — Начиная с бургомистра. Предатели!

Он прошелся туда-сюда, выплескивая раздражение.

— Кинул же им этот суд: нате, жрите, утрескайтесь! Вот вам еретик, оборотень, отцеубийца! А весь город за него... За твоего... брата.

Луций повертел головой в тесном вороте:

— Ты промахнулась, труп оказался не тот. А все одно слухи ползут, что Юргена убил я. И нарочно перепрятал тело, чтобы народ не дознался, отчего тот помер. Пуще того, сплетню пустили, что князь похоронен заживо. А третьи — так вовсе твердят, что он взял и воскрес!

Он сдавил арью Вакарас так, что та уже едва дышала. Еще капелька власти, влитая в Гната — и тварь эта вовсе умрет. Но Агле так ослабела, что ничего сделать не смогла.

— Не… не… — прохрипела Гражина. Претор разжал ладони.

— Я измотался весь. И... еретику этому... завидую! Тому, что твой братец почти сравнялся в почете с самозваным Сыном Единственного, в которого верует. Веровал, — словно выплюнул он. — Чудо о Славящем, Чудо о Воскрешении… Сколько там еще положено чудес?

Гражина морщилась и терла грудь. Агле был четко виден ее скомкано-яростный профиль.

— Плюнь и разотри! Сдох он! Иначе бы слухи давно уже всплыли!.. Что в Довре у нас? А то я нить потеряла.

Луций Сергий уселся, положив локти на стол, а лоб на сжатые кулаки.

— Х.ня в Довре. За морскими силами мятежников следили в четыре глаза. Я бросил туда всех соглядатаев с побережья. Жрали, пили, сорили золотом — хватит тверженскую площадь замостить… Нам докладывали каждый шаг. Я две когорты оторвал от Састины, отправил в Довр на усиление, повернул туда же весь идущий на Ауле отряд. Распорядился укрепления подлатать. Им повезли пушки из самых новых. Город не обойдешь — кругом болота. Два-три охотника проберутся — не армия...

Агле осторожно почесала висок. Все сказанное за последние дни она выучила наизусть.

— И? — сказала Гражина.

— Стекольненская эскадра дернула на восток. На восток! Зато вчера на рассвете вышли на Доврский рейд из тумана три военных фрегата под ренкорскими вымпелами. Все в дыму, черные, как смола. Знаешь, я в их ад не верю. А в Довре поверили. Когда они до половины форт снесли, а ни одна из новых пушек их так и не достала.

Гражина грязно выругалась.

Агле же едва не выпала из-под одеял. Это была... не победа мятежников, нет! Но после духоты победных реляций и льстивых восторгов ведьму словно опахнул свежий ветер.

— Ренкорра объявила нам войну?

— Посол клянется и божится, что нет!

— Тогда кто они?

— "Консата".

Арья Вакарас резко дернулась, и Агле забыла, как дышать. Но в тени за трубой близорукая настоятельница ее не разглядела. Резко выдохнула:

— Бред! Сказки для убогих.

— Орден есть! — стукнул по столу Гнат. — Всем прекрасно это известно. Он та зараза, которой мы не даем расползтись. И он явился мстить за Юргена! Бог есть любовь?

— Не кощунствуй! Они взяли город?

Гнат хрустнул пальцами.

— Нет. И даже не пробовали. Должно быть, поджидают остальных. А может, еще просто не получили приказа.

Гражина переползла на скамью, застонав, стала разминать поясницу.

— Уймись. У страха глаза велики. Даже если кнехтов топтать, как треску в бочки, все равно больше трехсот на фрегат не поместится. А с лошадьми и того меньше. Без лошадей они никак сюда не поспеют, а обученных коней в Довре и окрестностях вряд ли много наберется.

Претор сложил пальцы в замок:

— Ты права.

— Значит, кони, артиллерия. Корабельная лишь частично годится, — загибала пальцы Гражина, — а это, опять же, место. Нет, — монахиня потерла щеки, стала переплетать косу с мелькающей сединой. — Будут ждать подмоги из Ауле.

— Не будут, — Гнат поморщился. — Войско из Ауле идет на Рудву. Та самая эскадра, о которой я говорил. Примерно легион. Четыре пятых — тяжелая и легкая конница. Пушки и обычные, и какие-то странные. Два здоровых ствола, приподнятый и лежащий поперек — у каждой, и мелкие патрубки между ними. В деле их пока не видели… Этих общим счетом восемь штук. Фальконетов и мортир полтора десятка и шесть дальнобойных «единорогов», — претор потер висок.

Головой мучается, жмурясь, подумала Агле. А ведь снесут Рудву, за день снесут и без особенной артиллерии. Рошаль говорил, стены там деревянные. А Витольд... очень уж зол. Не вернется без победы.

Гражина наклонилась

— Ты считаешь…

— Я ничего не считаю. Но войск у графа Ауле и Рушенец даже с либавскими прихвостнями не могло быть больше этого количества, надвое не разделит. Кнехты в поле не растут.

Ведьма вдруг увидела странное. Как по полю идут мужчина и женщина и втыкают ржавые наконечники копий во вспаханную землю. А за спиной у них поднимаются смутные, серые войска...

Гражина подняла глаза на тяжелый настенный крест.

— У Витольда в Рудве союзников нет, а у рудвенского князя тысячи две кнехтов наберется. Да ополчение еще.

— Только что им там делать?! — выхаркнул Луций раздраженно. — Болота делить?

— Да и не возьмет Витольд город. Тройного превосходства в людях у него нет. А без этого, как писал Монум Рессормский...

— Да на хрен оно ему?! Снесут стены пушками, а городок издаля сожгут. И слободы им помогут. Этим работничкам лишь бы кулаками махать против законной власти…

"Нель Береш ляпнул бы "заоконной", — Агле едва сдержала смешок.

— Ну на хрена мятежникам Рудва, скажи ты мне?! Куда они дальше пойдут?

Арья Вакарас вперилась в карту. Спина ее дрогнула.

— Ключ…

— Что? На, выпей, — Ингевор суетливо налил вино из кувшина в серебряный кубок, расплескав половину. Гражина отдышавшись скривила губы. Агле было отлично видно ее лицо: бледное, но торжествующее:

— Рудву в хрониках называют ключ-городом к Усть-Иссольскому железу.

Ингевор вытер ладонью потный лоб. Широкий рукав рясы завернулся, обнажая кольчугу.

— Леший!..

— У них там двойной интерес! Они, сволочи, возьмут Рудву и дальше попрут, на Усть-Иссолье. А там каторжники и железо. Кузницы, кузнецы, готовые войска для мятежа. Ненавидящие и своего князя, и нас. Взовьются. Только фитиль поднеси… Вынимай гарнизон из Эркеля. Пусть бегут на Рудву, пусть ударят Витольду в спину.

— Так я уже, — просопел Гнат. — Была польза от твоей лисы. Прислала весточку и не соврала.

Гражина довольно улыбнулась. Не замечая, что Агле невольно копирует ее улыбку.

Глава 25

1492 год, июль. Састина

— А вот дома все плохо, — напряглась Гражина, не зная, как претор отреагирует на известие. — Вакарас отказался пойти под твою руку. Да и под мою. Сказали, откроют только своему князю и законному королю.

Глаза Гната стали черными, как два омута. Он с размаху долбанул по столу сведенными кулаками.

— Королю законному, говоришь?! Будет им король.

Смысл его слов Агле поняла поздно ночью. Она едва не попалась, возвращаясь от тайника. Но ловко нырнула в постель до того, как порученец претора пришел ее будить.

Зевая и бранясь, ведьма спустилась за ним в главную залу и вдруг оказалась в большой компании именитых горожан, прятавшихся в Тверже от мятежа. Знакомые Натальи с кривыми рожами цедили приветствия, кое-кто приложился к руке. Отойдя к стене, Агле незаметно вытерла ее о плащ.

С появлением Гната толпа пришла в волнение, стала кланяться, зашумела. И вслед за ним и охраной втянулась в узкий коридор, берущий начало в погребах возле тюрьмы. Шли молча, шуршали шаги и шитая золотом одежда. Доверенные слуги несли впереди и сзади по потайному фонарю.

Пол коридора был ровным, без выбоин, дышалось легко. Проход чуть заметно поднимался, закончившись каменной лестницей. И Агле вдруг почувствовала, что вокруг очень просторно и уже не так темно. Звуки умножало эхо. Редкие лампады мерцали впереди, отсвечивали мрамор и позолота. Слабо блестели натертые воском деревянные скамьи. Сквозь витражи тоже проникал с улицы слабый свет. Сквозняк играл, позванивал хрустальным хоросом-корабликом над аналоем.

Ведьма никогда прежде не бывала здесь, но поняла, что находится в Архикафедральном соборе, просторном, как поле битвы. Единственный смотрел на нее со всех сторон.

Агле даже замешкалась, пока другие с легким шорохом рассаживались. Обстановка давила. Не было ни радости, ни предвкушения праздника, хотя по хоругвям, по одеждам праздник был. Лучшие люди города старались держаться подальше от окон, жались друг к другу, только так чувствуя себя защищенными. И глупое презрение к находящемуся снаружи ненавидимому плебсу лишь обнажало их страх.

Претор увлек "возлюбленную" в первый ряд, и все безвкусное и помпезное действо буквально впечатывалось в голову. Клир встал по обе стороны аналоя, на который служка, принеся в вуали, возложил древнюю корону Подлунья в виде свернутого ужа и кланяясь удалился задом.

По одну сторону от аналоя встал торжественный Гнат в черненой кольчуге и тяжелом меховом плаще с горностаевыми хвостиками, по другую — сверкал парадным облачением архиерей Састинский. На облачение ушло столько золотой канители и самоцветов, что то было едва ли не тяжелей кольчуги. И прелат пыхтел и с трудом дышал, опираясь на рогатый пастырский посох.

Но завел звучным басом:

— Братья и сестры, возлюбленные чада мои!

Агле, едва не подавившись, закашлялась в кулак, пытаясь вообразить такое дикое родство.

— Пришли смутные времена! Еретики и мятежники разрывают Подлунье! — гремел архиерей на весь собор. — Бургомистр Састины оказался слаб и двоедушен. Он дал взрасти семенам скверны и колючим тернием оплести…

Агле стала задремывать от духоты и усталости. Но вздрогнула, когда прелат, завершив обличения, взмахнул широким рукавом, указав на Гната:

— Се муж перед вами великой храбрости, белейший среди белых, коему Единственным заповедано укоротить зарвавшихся хамов, извести неверных и вернуть в Подлунье закон.

Он помедлил, чтобы сказанное дошло в соборе до каждого. Шепотки и сопение оборвались.

— Встань на колена, Луций Сергий! Священным лоем умащиваю тебя, — поданной кистью архиерей провел вдоль лба Гната и вниз, по носу. По собору поплыл сладковатый запах. Прелат воздел корону над головой. И торжественно, медленно надвинул на низкий лоб претора:

— Прими венец сей, о законный король, и правь железной рукой, дабы вернуть в наши души покой и на земли порядок. И не жалей оружия против тех, кто, нарушив извечный закон повиноваться Единственному и своему господину, смеют требовать какого-то равенства и какой-то свободы. Карай без пощады всякого, кто призывает и споспешествует в Подлунье насильственной смене законной власти!

Ведьма заморгала. Будь голоса из гримуара сейчас с ней, то сказали бы, что Гнат силой присвоил себе право быть королем. "Наплевав на законы божеские и человеческие"… — дополнил бы их Рошаль.

— Во имя Единственного!!! — заглушив любые мысли, стража ударила в щиты.

Претор — а теперь и король — тяжело, опираясь на слуг, поднялся с колен. Волком зыркнул из-под насупленных бровей. И рукой в железной перчатке стиснул рукоять

Теперь уже архиерей преклонил колено, облобызав Гнату руку. За ним выражать верноподданнические чувства хвостом потянулись клир и все остальные. Целуя руку претору, ведьма думала, что ее стошнит.

Наконец шум, столпотворение, лобызания прекратились, и участники тайной коронации повлеклись назад в крипту.

Ошеломленная Агле, утратив бдительность, верно, слишком явно оглядывалась по сторонам. И услышала за плечом колючий голос арьи Гражины:

— Что, шлюшка? Примериваешься, как сбежать, если дела пойдут не очень? Зря надеешься. Ловушки насторожат, когда мы...

Не узнала! Облегчение было сладким, как соитие. Гражина не почуяла в ней свою беглую холопку, рабыню. Ведьма торжествующе улыбнулась, пряча сверкание глаз под густыми ресницами.

— Хватит! — претор глазами велел Гражине отвязаться и придержал Агле за плечо. — Ну, выскажи почтение будущему королю!

Она собралась опуститься на колени.

— Давай без формальностей. Выскажи по-настоящему. Как положено верной подданной. И однажды я сделаю тебя королевой... — зашептал ей в ухо Гнат и навалился на ведьму, прижимая к стене. Случилось то, чего она так боялась. Правая рука претора скользнула под юбки, шарясь там, он сам, несвеже дыша, поднял лицо ведьмы за подбородок, защекотал усами губы и вонзился внутрь языком, распирая ей рот, полностью не давая дышать.

А когда прекратил — Агле стошнило прямо на плащ с горностаевыми хвостиками. Гнат ошеломленно отдернулся.

— Да она брюхатая! — вознзился ведьме в уши голос Гражины. То, о чем Агле и не догадывалась, арья Вакарас поняла на раз.

Гнат взревел. Его глаза сделались черными. Гнат не был знающим, но смоляная ненависть, полившись из них, затопила все человеческое, что в нем, может быть, было. Он толкнул Агле, ведьма упала. А претор стал бить ее сабатонами по ребрам и куда придется, шипя:

— Шлюха! Тварь! Тварь! Вздумала на меня чужого пащенка, ублюдка повесить?! Не выйдет!

Кровь потекла у Агле из носа и ушей, она скрутилась комочком, заслоняя руками живот, пробуя откатиться, защитить дитя... Дитя! Она понесла! От Юргена!..

А Гнат черной страшной горой продолжал ее безжалостно избивать. Как когда-то жену, Михалину.

— Стой! — спасла ведьму Гражина. Она хохотала, и это сбило Гната с толку. Заставило прислушаться.

— Она же своему графу законная жена. Тебе что до ее ублюдка?

Гнат еще раз пнул Агле под ребра и отступил, тяжело сопя.

— Верно. Магрет зови, пусть в узилище с.ку сведет. Видеть ее больше не хочу, брюхатую.

И сбросив плащ, повлекся по коридору. Агле подтянула плащ, завернулась, не в силах встать. Она тихонько подвывала от боли. Казалось, ни клочка на теле не осталось, что не болел бы. Маргрет, жена коменданта, пришла, держа сальную плошку. Небольно пнула ведьму в плечо:

— Вставай, разлеглась тут!

Подняла под локоть. Позволив на себя опереться.

— Ну что, належалась на перинах? Теперь на слегах в камере полежишь.

И чуть ли не силком потащила за собой.

Если Агле попадет в камеру, если она...

Ведьма собрала последние крохи власти и ударила. Грубая тетка замерла.

— Выведи меня наружу!

— Да, арья...

Звякнув на поясе ключами, Магрет повернула к выходу. Агле пошатваясь, держась за ребра, ковыляла следом.

— Куда?! — заорал охранник при дверях — тех самых, под укромный арочный мост.

— Наружу подышать.

— Не велено!

Магрет, повинуясь приказу Агле, обошла его, чтобы открыть дверь. Охранник оттолкнул ее. Тетка вернулась к двери. Они пихались какое-то время.

— Назад! — рычал монах. — Ты спятила, дура?!

— Подышать...

Тетка ударила его в подбородок кулаком. Тот ответил, свалив Магрет с ног. И уставился на Агле.

— Назад! Пошла!

В темноте было не видно ее синяков. И что одежда в беспорядке.

Свобода была так близко!

Монах схватил ведьму под локоть. Власть в ней была испита до донышка. В ушах звенело, голова кружилась. И тело выбрало само, жажда жизни и свободы перекинула Агле в лису помимо разума. Она напрыгнула на охранника, острыми зубками вцепившись в шею. Так не сделала бы ни одна лиса, кроме бешеной. Но Агле было все равно. Она грызла и рвала. Струя крови ударила в потолок, толстый монах осел неопрятной грудой и не шевелился. Вдали раздавались крики.

Она уже не успевала перекинуться и отомкнуть двери. Только бежать, все равно куда. Не на крики, не на свет, не на оружие... Тельце ударилось в стену, и та вдруг подалась, как мягкая перепонка, натянувшаяся от усилия. Качнув Агле туда-сюда, выкинула на свет.

Кубарем она скатилась к реке, к тому самому гроту, где закопала любовницу претора. И забилась внутрь задом, стараясь не дышать.

Она пролежала там, то теряя память, то приходя в сознание, аж до света. И еще весь долгий день. В городе что-то происходило. Что-то странное. Словно Састина жила все это время, задыхаясь, сжатая железным кольцом, и кольцо это делалось все теснее. А сейчас внезапно сгнило, заржавело, распалось.

Воняло дымом, где-то стреляли, где-то метался над крышами огонь. Люди бежали, люди орали, глухо трубили рога. Словно весь город раскачивался, рвался, менял обличье. Кто-то прошлепал по воде недалеко от лисы.

— Уж! Уж здесь! Истинный король здесь!

И она не могла понять, чего больше в этих криках: ужаса или восторга. Агле ужасно хотелось пить и есть. Во рту пересохло, точно она сжевала недозрелое, безумно кислое яблоко, и то высушило рот.

На подгибающихся лапах она сползла к воде и долго пила. Потом срыгивала и пила снова. И казалось, не сумеет напиться никогда. А когда отгорел закат, рискнула добраться до заброшенной мельницы на краю Старого города. Дорога отняла у нее всю ночь.

Одежда и еда были там, где Рошаль обещал их положить. Агле жадно, неопрятно ела, надеясь, что съеденное опять не полезет наружу. Осмотрела себя, прежде чем одеться. Тело было черным от синяков. А ребенок?

Она уселась под мельничным колесом, рыдая — от усталости, слабости, от всего пережитого. И от счастья, что спасена — тоже.

Но все равно ведьма не могла ощущать себя в безопасности, не убедившись, что чувства не обманывают ее. Что "Консата" в Састине действительно победила.

Содрав бинты с лица, расчесав и заплетя волосы, завернувшись в плащ с капюшоном и держа под рукою нож, Агле покинула убежище и стала спускаться, поминутно оглядываясь, в жилую часть города. Прохожие обходили женщину, едва

Многие навязали на руки или прицепили к одежде ленты княжества Вакарас. Спустили с балкончиков знамена. И уже одно это говорило, что теперь в стольном городе можно свободно дышать.

Какова была победа на вкус? На вид? Цветами, кровью, хрустом песка на зубах? Горчила дымом? Агле не спрашивала себя. Сгорбившись, волочила ноги, по мосту, мимо Арикафедрального запертого собора с темными, местами выбитыми окнами. Мимо заколоченного древнего королевского дворца. К Ратуше, где разбитые случайным камнем из катапульты или ядром часы повесили стрелки. Но знамя Юргена полоскалось над ратушей на ветру.

Вход стражники заслонили копьями:

— Старая, ты куда?!

Ноги не держали. Агле присела под накренившимся фонарем. Пока не увидела проходящего по площади красавчика Андре Шенье. Он был умыт, выбрит, он сиял улыбкой. Ведьма потянулась к нему. Андре бросил ей монетку в подол, а потом всмотрелся. Присвистнул и облапил медведем. Заговорил, мешая марлезонскую речь со здешней, каркая, проглатывая слова, весь возбужденный и неверящий.

— Агле! Агле! Я уж думал... Мы думали! Рошаль на себе волосы рвет. Мы пришли, а тебя следа нет. Гнат сбежал, да и лешак с ним. Но тебя... никто о тебе не знал! Мы от Юргена уже не могли скрывать. Агле!

Притянув к широкой горячей груди, вглядывался в лицо. Она заплакала. Тихонько, как оголодавший котенок.

— Агле, что ты? — ахнул: — Кто тебя?

— Не спрашивай, — хрипло сказала она. — Проводи меня к повитухе. Пожалуйста.

Глава 26

1492 год, июль. Састина

Прежде Агле еще раз слазила в грот, где схоронила несчастную арью Наталью, и пересыпала долгеи в поясной кошель. Отделила, увязала в платочек одну, после две — заплатить повитухе. Выбралась задом, стараясь сдержать рвотные позывы — в ямине сильно смердело тленом. Где-то неподалеку лаяли псы. Ведьма передернула лопатками и оглянулась на прочного, как скала, хоть и гибкого Шенье. Он стоял вольно расставив ноги и терпеливо ждал, пока Агле умывалась в реке и приходила в себя.

Потом сунул ей в руки луковицу и хлеб, достав из сумки.

— Ешь.

Она грызла луковицу по дороге и рассуждала. Если не возрождать Катин Яр, оставить деньги — как раз хватит, чтобы ребятенка спокойно поднять. Ведьма вытерла глаза, слезящиеся то ли от лука, то ли по какой другой причине.

Улыбающийся Шенье, расспрашивая встречных теток, от каждой удостоился ответной улыбки. И им без труда указали дорогу к знахарке и повитухе. Домик ее, обсаженный ноготками и чернобровками, выглядел чисто и опрятно, и это показалось Агле добрым предзнаменованием.

Они вошли. Передав Агле повитухе на руки, Шенье остался на крыльце, белозубо скалясь, болтать с соседками.

Повитуха стояла спиной к печке, над которой, пряно пахнув, сушились травы. Сложила на груди морщинистые руки с потрескавшимися желтыми ногтями и внимательно смотрела на Агле. После, уложив ее на лавку, копалась в пещере между ее раздвинутыми ногами, бранясь и покрикивая, если ведьма неловко шевелилась или пробовала сдвинуть колени.

Засопела. Бросила женщине:

— Юбки опусти.

И стала мыть руки в тазу, капли воды звенели и стучали о деревянные стенки.

— Ну, вроде есть дите. Глубоко нащупала. А чего, извести хочешь при таком муже-красавце?

— Он не муж...

— А-а... — протянула повитуха, хмурясь. — Зашарила на полках среди полотняных мешочков. — Травки у меня есть, в бане еще попаришься...

— Нет!!! — выкрикнула Агле, брызжа слезами из глаз.

Андре вбежал, убедился, что ведьму не убивают, и уставился сердитыми блестящими глазами на старую тетку.

— Так чего приперлась тогда? — хмыкнула та. — Рожать еще рано.

— Убедиться, что он... он...

Агле зарыдала, размазывая слезы по щекам. Жалко дрожал подбородок. Колени подогнулись, она шлепнулась на ближайшую табуретку и раскачивалась, подвывая, спрятав под себя ладони.

— Он тебя что, бьет? — повитуха, вытирая ей лицо передником, покосилась на Шенье. — Живой ребенок, не делся никуда, сам с фасолинку, а вцепился крепко. Если что какое — так живот схватит, кровить станет, а этого ничего нет. Мутит, тошнит по утрам, девонька? От этого тоже травки есть. Крапиву запарь на молоке...

— Я знаю... — Агле протянула тетке долгею.

— Да мне сдачу с таких денег откуда взять?! — цепко сверкнули глаза из-под бровей.

— Не надо сдачи. Просто забудь, что я вообще к тебе приходила.

Оставив золотой на табуретке, горбясь, Агле вышла.

Во дворе Шенье наклонился, сорвал цветок и приколол к ее рубашке. Агле глянула на красавца снизу вверх. Марлезонец крепко, хотя и бережно, обхватил ее плечи:

— Мы сейчас пойдем и обвенчаемся.

— Что?

— И не спорь. Юрген мне в этом походе смерть напророчил. Он редко ошибается. Так хорошее тебе и ему, — Шенье погладил живот Агле, — напоследок сделаю.

Усмехнулся:

— А то если будешь так долгеи швырять — разоришься ведь. Не вскидывайся.

Надавил на плечо.

— У меня дома кое-какое имущество есть. И здесь майном не обижен. Рошаль сделает все, чтобы овдовев, ты эти деньги получила. Я распоряжение дам. Не для себя — для него.

Ведьму трясло. Она подняла на Андре налитые слезами глаза, плохо видя и его, и все вокруг. Видение ударило под дых, как и всегда.

...Яркая искра сверкнула под углом двери, белокурый Береш потянулся туда. Но Шенье успел раньше, наклонился к золотой нитке, застрявшей в щели между плитами. Дверная створка качнулась. Прятавшийся за ней человек обрушился на комтура, взмахнув кордом, пролетел между охранниками и скачками понесся вниз по винтовой лестнице. Юрген подхватил истекающего кровью Андре. Нель метнулся взглядом между ним и убегающим Гнатом...

И на кривой не объедешь! Или все-таки можно? Ведь это еще не сбылось.

— Пошли, душа моя, — Шенье сказал это совсем иначе, чем когда-то Береш, и повел Агле под локоть, выцепив взглядом остроконечную высокую крышу храма между низенькими постройками.

Ведьма удержала его за руку:

— Только если ты поклянешься. Не быть со мной, как с женщиной.

Он взглянул на Агле сверху вниз, со странным выражением — жалости и сочувствия — в глазах и покрутил головой:

— Нет. Только как с сестрой.

В убогой лавчонке при храме Андре купил обручальные браслеты. Усадил Агле на скамью и пошел договариваться со священником.

Какое-то время они спорили, повышая голос, потом успокоились. Шенье подошел, крепко взяв

— Что-нибудь еще? — наклонился марлезонец к ней.

— Если ты!.. Если ты... — Агле содрала браслет, как ядовитую лиану, замахнулась бросить, но только спрятала в поясную сумку к деньгам. — Поклянись! Вот прямо сейчас! Что никто никогда не узнает об этом. Особенно Юрген.

Шенье поднял раскрытую ладонь:

— Клянусь! Узнает только Рошаль. А он стряпчий, им положено уметь держать язык за зубами.

Ведьма шла, ухватившись за локоть Андре и надеялась только, что это безумие наконец-то кончится. Но в Ратуше на нее налетела восторженная Майка. "Счастливый жених" как-то стремительно потерялся, а долговязая поволокла подружку в темный уголок, за развалы брошенной кое-как тяжелой мебели. Расстелила на пол плащ. Плюхнулась сама и ведьму за руку потянула.

— Он... Он был... мы с ним были! Ну, как муж и жена!.. — девица вопила, почти не сдерживая голос. Или Агле так казалась. Она покрутила пальцем в звенящем ухе.

— Ты чего такая смурная? — прицепилась долговязая. Ткнула в огромный синяк у Агле на груди: — Тебя что, побили?!

— Упала, — хрипло отговорилась та.

— Ой, ты где была? Ты же все самое интересное пропустила! — опять заверещала Майка. От нее воняло вяленой колбасой. Ведьма сглотнула слюну. — Ты с раненными застряла, да? А мы в первых рядах. Неля Юрген... князь Вакарас послал с поручением, а я за ним. Думала, меня лошадь сбросит! Ой, волнительно как... — она притиснула руки к вздымающейся груди.

Агле и не хотела бы смотреть, да смотрела в Майкиной голове, как утром накануне барон Нель Береш скачет к городской стене.

Но до этого был погреб сожженного трактира на полдороги между лагерем повстанцев и Састиной. И Майка вешалась на барона, ревя в три ручья.

— Тебя там убьют! Я тебя не пущу, слышишь?

Долговязая изо всех сил саданула ему в грудь кулачками. Глухо зазвенела под жупоном кираса. Нель поймал руки девчонки за запястья, чтобы не поранилась, а рот заткнул поцелуем. И покосился в сторону.

В погребе стояла утробная тишина. Такая глухая, что закладывало уши. Сквозь узкий продух светил солнечный луч, в нем плясали пылинки. И вместе с лучом точился, перебивая аромат вяленых колбас и вина, запах гари. Даже отсюда, из руин придорожного трактира в паре верст от столицы видно было, как горит Састина. Небо над ней наливалось нехорошей рыжей кровью, пластало ветром дымы.

— Ты мне что обещала?!.. — оторвавшись от Майкиных губ, прошипел белобрысый Нель. — А то иди, князю Юргену признайся, кто ты есть. И проси позволения меня всю войну под юбкой держать.

Майка всхлипнула и присела за большой бочкой в углу, закрывая лицо ладонями. Ар Береш залез следом. Стал гладить ей опущенные плечи.

— Дуреха моя рыжая... Назад езжай.

Легонько подтолкнул долговязую пониже спины.

Та смотрела с высоты седла, как Береш скачет по голому полю к Золотым Воротам и по привычке все ищет слева взглядом маленького оруженосца на мохноногой кобылке. И, верно, злится, что не находит, и облегченно вздыхает, что его нет...

И галопом погналась за Нелем.

Двухъярусные ворота с аркой, прикрытой бревенчатым подъемным мостом, росли, закрывая небо. В обе стороны от ворот крыльями расходились сложенные из дикого камня стены, пуще цемянки притертые собственной тяжестью. Поверху шло деревянное с двухскатной крышей забороло.

Было в стенах четыре уровня огневого боя. А сколько мушкетов и самострелов целилось сейчас в подъезжающих из бойниц, и думать не хотелось. И все сильнее примешивалась к запаху гари вонь нечистот и гнилой воды из широкого, давно не чищеного рва.

Над воротами на выдвинутой вперед деревянной балке в трех человеческих ростах над землей болтался висельник. Сверху его полили смолой — чтобы подольше не гнил и вороны не клевали. Но из-под черных потеков трепались развеваемые ветром, не потерявшие ярких цветов одежды кнехта с многочисленными разрезами.

А вот сапог не было — сапоги вещь полезная, немалых денег стоят и удавленнику ни к чему.

Майка зажала бы рот рукой, но боялась отпустить поводья. Нель перед ней с трудом удержал рвущуюся из рук хоругвь на прочном длинном древке. Казалось, всадник, вышитый по белому с лиловым шелку, не желал остановиться.

Барон поднял рог и подул. От хриплого звука вороны сорвались с крыш и с траурным карканьем метнулись в сторону леса. Майка окоротила присевшего на задние ноги конька.

— Кто такие? — заорали со стены. — Чего надо?!

— Письмо у меня!

— От кого?!

— От ара Юргена князя Вакараса! — Нель качнул хоругвью.

— Так он же помер, — растерянно охнули наверху.

— Счаззз!!! Ну, и что ты застрял? Чтоб через час был ответ!

Вниз, судорожно извиваясь, пополз вдоль кладки шнурок. Береш, отважно двинув лошадь в ров, привязал к нему свиток с печатью, и когда тот взлетел наверх, снова огласил местность ревом лося во время гона.

И, оглянувшись, увидел Майку...

— Как он орал! — возопила та. — Утро без того выдалось мама не горюй. Легион до рассвета подняли. Два часа гнали без роздыху. Остановились в виду столицы. В придорожном трактире. Не в том, а в целом. Постояльцев выперли. Дом и службы — под штаб и лазарет. А вокруг укрепленный лагерь. А трактирщик таскался следом и со смурной рожей доски и бревна свои считал. Ну, Шенье отправили конным дозором вокруг города. Разведку на тракты от Довра и Ауле. И пошло месилово. То есть, того, обсуждение диспозиции. Когда доругались, подали условный знак горожанам цветными дымами. Трактирщик взвыл по поленницам и скирде. Ну и письмо составили, что после Нель к стене повез.

— А что в нем было? — Агле хрипло откашлялась, стараясь в сторону Майки не дышать.

— Ну... — долговязая повела плечами. — Много всего. Дескать, Юрген князь Вакарас, простив предательство и свою пролитую кровь, явился в любезный ему город, дабы примирить горожан и законную власть в лице претора и архиерея Састинского, чтобы взаимные обиды и уроны не

— Поверили?

— В основном.

Глава 27

— Мне Нель все разъяснил, — гордо вещала долговязая. — Если б к Гнату прибыло подкрепление, то мы бы отс... Ну, плохо было бы. А так — кто-то бы да повелся и открыл нам ворота. Наше письмо не одно было. Три десятка. Юрген их запечатывать устал. Во-первых, ко всем шести воротам, — Майка загнула палец, — во-вторых, по Састинке. Там до сих пор еще в решетке дыра. Что-то с птичками, а что-то с ядрами через стену перелетело. Они после этого стали очень сговорчивыми. А потом...

Девица жарко покраснела.

— Потом Нель меня в тот же погреб загнал и реально отшлепал. А потом...

— А потом вы были вместе, — оборвала ведьма ее рассказ.

— Ну... да... — Майка надулась. — А ты что, послушать не хочешь?

— Лучше скажи: ворота вам открыли?

— Ну... да... — неохотно оторвалась от воспоминаний долговязая. — Ну, они и воняли!

— Кто?

— Да командир мушкетеров с магистратом. Юргена окружили и как стали друг друга оттирать! И каждый говорил, что он ему самый верный. А он...

Сердце Агле забилось при звуке княжьего имени. Если долговязая стала барону Берешу женой, ну, пусть и не по обряду — то к князю она не вернется. Барон не отдаст. А сама Агле... что же она наделала?!

Ведьма обхватила себя руками и стала тихонько раскачиваться. Тихие слезы точились из-под век.

Да что ж она то смеется, то плачет?! Пряжа спрядена, назад в куделю не вернешь.

— Командир скрипел железом, он прогорклого масла на себя литр вылил, не меньше. А магистрат-жирдяй в кирасе стеганого шелка рассекал. Нель сказал, это жесть как дорого. Зато мушкетную пулю вблизи на раз удержит. А еще сказал, эти сволочи враз стали белыми и пушистыми, стоило князю рявкнуть: «К ноге!» А где они были до того? Ни хрена ж не делали! То есть, делали хрена, — почти вопила Майка. — Безоружных людей в горящей Састине держали. Каждый день видели, как над ними крыжаки изгаляются. И пальцем не пошевелили, чтобы спасти хоть кого-нибудь. Может, наоборот, избивали и убивали, раз претор так приказал. А чем они этого претора лучше?!

— Сядь, — ведьма обхватила руками гудящую голову. — Не ори.

— Я не ору! — горячо выдохнула Майка. — Но если Юр... князь их после не отдаст под суд — я с ним разговаривать перестану. Ну, это... дальше говорить или как?

И сразу же заговорила.

И Агле снова отчетливо видела, как Нель с Майкой спешат за князем по разоренному, опасному городу. Коней оставили у ворот, решив, что пешком доберутся до цели быстрее и легче. Перегороженные улицы, пожарища и разбитая мостовая показали, насколько они были правы.

Нель гнал Майку перед собой переулками и огородами. Где надо, они приседали, где надо — делали рывок. Перекатывались, падали, пробуя на прочность то ли наколенники из дубленой кожи, то ли булыжные мостовые. Подсаживал девицу на заборы. Подтягиваясь, нырял следом сам. Они прыгали над несущими гнилью и опасностью полуподвальными окошками. Искали боковым зрением мушкетеров и арбалетчиков, затаившихся на чердаках… И даже удивились, что под аркой у старого королевского дворца могут передохнуть.

— Врагу не пожелаю так бежать!

— Сама ведь напросилась?

Дворец косился на площадь осколками выбитых окон, частью заложенных занозистыми досками и камнем, частью — мешками с песком. На одном из постаментов по обе стороны просторного мраморного крыльца все еще лежал, положив голову на лапы, бронзовый кот, на втором свесила длинный хобот раскуроченная пушка. Рядом валялся мертвый расчет. Майка втиснулась в Береша спиной. А он, садясь с ней за укрытие, неожиданно спросил у командира Золотых ворот, бегущего с отрядом:

— А вы почто того кнехта на воротах повесили?

Командир, собравшись почесать затылок, постучал по задней пластине шлема:

— Дык... вино воровал.

— Помашите дворцу, — приказал Юрген.

Командир Золотых ворот высунул палку с белой тряпкой из-за столба и потряс ею в воздухе. Стрелять не стали, помахали из окна в ответ.

— Держите их под прицелом. Береш…

— Понял. Уже иду.

Майка хотела в испуге в него вцепиться. Но... герольд разразился роговой трелью, заставив взметнуться вместе с кирпичной и известковой пылью вездесущий вороний полк. Барон втянул пахнущий гарью воздух и шагнул на открытое пространство.

— Именем ара Юргена князя Вакараса… — проорал он, до мелочей повторяя сказанное под городской стеной, — …бургомистра вольной Састины выкликаем на переговоры, обещая безопасность и мир! Сказали, что он здесь. В противном же случае… — и тут же рухнул ничком за рогатку из неструганых бревен, торчащую на площади поверх песка и прочего строительного мусора.

У мушкетеров нервы оказались крепче — подозрительная возня в дворцовом окне в перестрелку так и не переросла.

— Извините, ар Береш! Но бургомистр выйти не могут! Убили бургомистра.

Покой, где его нашли, выглядел так, словно хозяин, спьяну затеяв переезд и кое-как побросав на пол вещи, улегся среди них и забылся нездоровым сном. Разве что не дышал. Стражников, убитых с ним вместе, уже унесли.

Юрген уселся в кресло в алькове под полуоборванной занавеской, похожей на приспущенное багряное знамя. Постукивал по наручу латной рукавицей. Нель спрятал руки за спину, прижав их к стене. Майка крутила головой, стараясь не привлекать к себе внимание. Рошаль осматривал тело.

— Оч-чень интересно… Хотите взглянуть?

— Нет уж, — фыркнул из своего угла барон. Князь Вакарас промолчал.

— А зря.

Законник поднес к глазам, зажав между пальцами в толстых кожаных перчатках, железный оперенный карандаш.

— Весьма интересно. Вот это попало ему в шею. Судя по запаху, яд из желез ресормской жабы.

Майка истерично хихикнула. Рошаль покосился на нее.

— Редчайший ингредиент, молодой человек! Стреляли в бургомистра трижды. Два дротика запутались в одежде, смертельным

— Анри, не сейчас.

— Судя по следам борьбы, действовал не профессионал.

— Либо бургомистр был готов к такому повороту, — Береш уставился в пол, заваленный обломками мебели и рванья — копию бардака на дворцовой площади.

Захлебываясь слюной от любопытства и причастности к чему-то великому, толпились в дверных проемах свита князя, магистрат, командир охраны Золотых ворот и пол десятка городских стражников.

— Когда его убили?

— Утром еще. Претор его вызвал на разговор.

— А почему сюда?

— Так к Тверже ближе. Эх, не надо было ему идти! — махнул рукой один из стражников. — Мы как на шум прибежали, стали ломиться в двери. А...

Он подергал окованную железом створку. Пока ключи искали, туда-сюда...

— Как же убийца сюда попал… — пробормотал Рошаль под нос и, вывернув шею, попытался заглянуть в каминную трубу.

— Кошка пролезает, когда чистим, — известили его, — но человеку никак. И решетка там еще.

Анри отважно завернул рукав и, поковырявшись в трубе, признал правоту говорящего. Решетки на окнах исключали и этот путь.

— Дык очень просто все, — подкрутил ус магистрат, — и трубу щупать не нужно. Как пришел, так и ушел — через потайной ход.

Он дернул широкую шелковую ленту над камином, и тут же кусок стены провалился вглубь. Из отверстия завоняло плесенью.

— Его преподобие претор тут тайно гостей принимали, — заморгал магистрат наивными голубыми глазами.

— То есть, тут есть проход в Твержу?

— Боюсь, что уже нет, — отозвался все тот же стражник. — Тогда же, утром, тряхнуло здорово.

— Ар Береш, проверь!

Майка увязалась за ним. Впрочем, далеко идти не пришлось. Между стенами в трещинах перегораживал проход язык штукатурки и битого кирпича. Потолок хода тоже просел, почти упираясь в насыпь.

На выходе из дворца к ним подбежал пропыленный вестовой. Преклонив колено, вручил Юргену измазанный бурым пергамент.

— Парламентеров убили?

Юноша кивнул. Качнулись на шлеме грязные перья.

Юрген дочитал письмо и отдал Рошалю. Левая щека князя дергалась.

— Коменданту Твержи приказано бить по городу зажигательными снарядами. Если мои войска не уберутся из Састины до заката, а мятежники не сдадутся на его милость. Юноша, — вестовой вскинул голову. — Бегите к Галичу… Пусть готовится к атаке на стены изнутри. Шенье ему в помощь.

Вестовой сорвался с места. Юрген обернулся к магистрату:

— Как у вас? Вода, песок?..

— Так, считай, привыкли, все тушим, — жирдяй тылом ладони вытер пот, делая отечное лицо еще грязнее. — Састинка обмелела, а песок чего... песок есть...

— «Танарский огонь» водой тушить нельзя… — пробормотал Рошаль. — Только если смешать с мылом.

— Понял, достанем, — магистрат кланяясь отступил и растворился в толпе.

— У них есть «танарский огонь»?

— А что это?!

Юрген прикрыл глаза:

— Мы будем в Тверже до заката. И тогда все равно, что у них есть.

— Хватит, я устала, — ведьма поднялась на подгибающиеся ноги. Ее подташнивало и легонько крутило живот. — Доскажешь потом. Где тут кормят?

— Внизу, в погребке, — надувшись мышью на крупу, отозвалась Майка. — Ты что, не ела еще?

— Некогда было.

Долговязая увязалась за подружкой, показывая дорогу. Душный запах мяса и приправ встретил их еще на крутой искрошенной лестнице в погреба. А когда Агле толком в него окунулась, перед глазами стало темно. Она ногтями вцепилась в стену и продолжила спускаться. Уселась за стол в углу. Майка притащила им две полные миски вепрятины в клюквенном соусе и пару двузубых вилок. После еды ведьму мутить перестало.

— Так дослушаешь? — Майка хлебнула кислого вина, щеки ее раскраснелись. глаза засверкали.

— Мне еще к Рошалю надо.

— Да я быстро... — клещом вцепилась долговязая. — Провожу заодно. Ты же не знаешь, где он.

Она была права. Но по дороге бубнила не переставая.

— А князь говорит Нелю: "Отбери две сотни добровольцев. И сразу ко мне". А Нель... А я...

В долгой зале, по которой они проходили вдоль длинного стола, словно витали призраки. Ведьма оперлась на этот стол рукой, становясь частью действа, происходящего накануне.

Люди столпились вокруг так плотно, что нечем было дышать. Юрген раскрыл магистерский медальон.

Диск футляра с цепочкой и откинутой аметистовой крышкой небрежно бросил на край стола. А свернутую в спираль тончайшую позолоченную проволоку с воткнутой иглой подкинул в воздух. И вокруг медленно проявлялся образ — многоуровневый лабиринт под Твержей и Састиной, созданный некогда руками и воображением художника Яна.

Князь поворошил иглой спираль.

— Вспоминайте, ары, кто что знает о Переходе. Вам придется пройти в Твержу насквозь.

— Я не знаю уж, что там Нель подумал, но рожа у него была... — вклинился голос Майки в видение. — Вроде он там однажды с Юргеном... князем застрял. И тот его на себе вынес. Ай! Тут другие заговорили, а в войне времени на передышку нет. Магистрат вот все рассмешил. Толстый-толстый, а со вдовушкой на оружейном складу...

С каждым таким воспоминанием туманный образ подземелий обретал плоть. Лабиринт парил над столом — кое-где прерывистый — где общих знаний не хватило, запертый в другие миры — луна еще не стала полной — но все более... осмысленный.

Проступали даже мелкие детали: шероховатость стен, проемы, тупики... Люки, потайные двери. Бегущая крыса, привалившийся к стене крыжак, который дремал, опершись на копье. Непонятно чьи рассыпанные кости.

«Господь, твердыня моя, прибежище мое… — мерно произносил Юрген, и воины шепотом повторяли вместе с ним. — Бог мой — скала моя, на Него я уповаю; щит мой, рог спасения моего и убежище мое. Призову Господа и от врагов моих спасусь…»

Закончив, князь провел иглой вдоль светящихся линий Перехода:

— Командиры десяток, выбирайте, где войдете в Твержу. У вас будет десять ударов сердца. Постарайтесь не застрять в стенах.

Он тряхнул головой и продолжил:

— Десятники, протяните каждый левую руку. Без перчатки. И будьте готовы.

Над залом повисла напряженная тишина. Кнехты застыли у стен за спинами своих командиров. Все они уже проходили Навьи ворота, понимали, как это будет. Но от мысли, что они войдут в Твержу, в самое средоточие власти и зла...

Кто-то коротко засмеялся. Кто-то вздохнул. Руки легли на оружие.

Майка примешалась к десятку Неля, подгибая колени, стобы ее не заметили. Увидела, как дернулись его плечи, когда игла вошла

А потом стекла на призрачный, висящий над столом лабиринт — и подземелье стало приближаться. Словно они падали туда с высоты. Совсем не так, как тогда, когда они входили в ворота.

Ступни даже через сапоги сильно ударились о каменный пол выбранного коридора. Майка придушенно пискнула и заморгала. Факелы там горели редко, от рваного пламени болели глаза.

Растопыренными пальцами барон отсигналил десятку, чтобы прижались к стенам, и толчком ноги попытался выбить двери перед собой. Но пролетел сквозь них, как сквозь воду. А мгновенье спустя через спину перекатился назад, в коридор.

Приподнялся, ошеломленно вертя головой и отряхиваясь. За дверью грохнуло, пол тряхнуло, сквозь щели потянулся дым. Майка, закашлявшись, прижалась к стене. На второй раз дверь была уже просто дверью, Нель толчком высадил ее и освободил дорогу остальным.

Способных к сопротивлению в приемной не осталось. Майка старалась смотреть вверх и дышать через раз. Кнехты взломали внутреннюю дверь. За нею было темно. Но Нель туда входить не стал. Шумно принюхался. Майка тоже. Из темноты тоненько тянуло чем-то между едкой брагой и смолой. И ощущалось безмолвное присутствие, как отголосок дыхания под сводами.

— Не стрелять, не высовываться. Прикрыть меня.

Барон пополз в темноту на коленях, ощупывая перед собой дорогу левой рукой, а правой сжимая меч. Добрался до окна и приоткрыл ставень, впуская в каземат сочащийся сквозь зелень свет...

— Там весь пол в какой-то слизи был, — недовольно пояснила Майка. — Он в ней изгваздался весь и руку о штаны тер, хотя та и была в перчатке. Нервное, видимо.

...Глаза приспособились. Стали видны перевернутый столик с инкрустацией перламутром, несколько сдвинутых кресел у погашенного очага и высокая кровать. На кровати лежал кто-то связанный и с заткнутым ртом. Больше никого.

— Я бы так сразу на помощь кинулась. А он не стал. И нам жестами не велел. Фу, гадость! Что впереди, что сзади, — высказалась Майка.

...Нель осмотрелся. Было в окружающем что-то неправильное. Странный запах стал еще резче. Барон распахнул ставень шире и забыв, что оттуда могут стрелять, высунулся, глубоко вдыхая воздух, пропитанный травой и сыростью.

— Имант, Александр, сюда! Осматриваем внимательно. Остальные — запереться в приемной и ждать.

Майка отступила вместе с остальными. Но сунула в дверную щель любопытный нос.

Человек на кровати был жив, но не шевелился. Может, принимал их за врагов?

Сквозь опутавшие его полосы ткани Майка вроде как разглядела край шерстяной юбки и сапоги, тоже практичные, но с неуловимым изяществом, отличающим их от мужских.

А вот Нель обнаружил другое. От кокона пленницы, пропущенные под простынями и в отверстия деревянной спинки, тянулись под кровать шнуры к мине, способной разнести четверть Твержи, если не половину.

«Дерни за веревочку!» — сплюнул барон.

— Внеси в комнату зажженную свечу, тоже рвануло бы! — аж подскакивала рядом с Агле Майка. — Тетка это тоже знала, потому и не двигалась. Или от смолы этой одурела. Так я и узнала, что такое «танарский огонь». А тетка глаза как откроет: «Покойник! Ты меня в Навь собрался увести?»

«Пока нет еще», — Нель отвечает. А у самого зубы скрежещут и лицо белое. Оказалось, тетка эта — жена коменданта. Она к пленникам спускаться любила. Плевала в них, обзывала по-всякому, а иногда и хуже еще. Она... она его... Не знаю, что она, но если бы не мина — я б ей глаза повыцарапала!

А они ее со всевозможными предосторожностями освободили и, пока мину снимали, Нель с ней еще вежливо так разговаривал! Спросил, как она оказалась в таком интересном положении. А Магрет, да, ее Магрет звали, мол, по доброте. Спасла сучку полюбовницу Гнатову от его же ласки. И лыбится так. Сбежал, говорит, претор, а она, комендантша, сутки там пролежала. Ловить уже поздно.

Глава 28

1492 год, июль. Састина. Замок Вакарас

— Все они теперь такие мягкие — хоть к ране прикладывай! — говорил Юрген не понижая голоса, так, чтобы его было слышно в приемной. — Я не я, корова не моя... Мы не хотели, мы за вас были, только этого не показывали. Фигу Гнату держали в кармане!..

— В воздухе переобулись! — так же громко фыркнул Рошаль.

Приемная была полна самого разного народу, от порученцев до тех, кого Агле видела на крысиной коронации в тверже. И не в кандалах! Над толпой висел душный запах пота и духов. А от родного голоса Юргена закружилась голова и подогнулись колени. Агле сползла по стене.

— Расступитесь! Расступитесь! — пронзительно заверещала Майка. — Не видите, человеку плохо!

И воспользовавшись общим замешательством, потащила ведьму к двери в кабинет. И только тут до Агле дошло. Она резко дернула головой, поворачиваясь к долговязой:

— Сутки? Магрет пролежала там сутки? Ты не ошиблась?! Или она?

— Я дура, что ли? Третьего июля мы в Састину вошли, сегодня четвертое.

Береш прав был, Переход подшутил и над ней. Целый день Агле потеряла. Да и не стал бы Гнат короноваться, зная, что войско мятежников уже в городе. Хотя по последним реляциям выходило, Уж появится в Састине разве что через год, и то при огромном его везении.

Стражники перегородили скрещенными копьями дорогу:

— Стоять! Вы куда?

— Я знаменосец барона Бере...

— Он там и он занят!

— Скажите Рошалю, Агле пришла.

Стражник кивнул и скрылся за дверью. А через минуту распахнул ее для ведьмы.

— Я знаю, где может быть Гнат, — сказала она с порога, глядя в обернувшиеся к ней лица.

Галич раздавал поспешные распоряжения, разогнав лизоблюдов в приемной. Ведьма, прислонившись к теплой саардамке, рассказывала и о тайной коронации Гната, и о своих последних часах в Тверже. Ее слегка колотило, но сон, который, казалось бы, должен был свалить Агле с ног, ушел, оставив за собой усталость и резь в глазах.

Она не сгущала, не старалась приукрасить, просто говорила. Зелень глаз Юргена была ей опорой. И в эти минуты, и потом, когда четыре конные алы [1] во главе с князем летели по тракту в замок Вакарас.

Они не успели.

Земля дышала — с присвистом, как тяжело больной человек. Она стонала и скрипела. Закат, залив небо кровью, как-то разом исчах. Лениво переступали в темноте по трупам вороны. Срывалась, когда ведьма подходила слишком близко, и снова опускались, сложив растрепанные крылья. По поверьям, они выклевывают глаза еще

Мертвецы, заколотые, застреленные, запытанные — издали походили на кучи тряпья или земли, изломанные и черные, куда темнее росных трав.

Подол Агле совсем уже промок, но она ходила между убитыми, опуская к земле распахнутые ладони, и вслушивалсь в то, что ей говорят. Чувствовала, как тянется к ладоням чернота. И мертвые встают за плечами. И всадники на призрачных конях, и пехотинцы. Гнилыми зубами проступала на окоеме разрушенная замковая стена...

Накануне утром ар Луций Сергий, претор и князь Гнатский, король всея Подлунья, привел к замку Вакарас свои войска.

Квадратный замок стоял на искусственном земляном острове, на каждом углу высились башни, сложенные на известковом растворе в традиционной для здешних мест «полосатой» кладке. На фундамент пошел дикий камень со старательно заполненными кусками кирпича и раствором щелями, кирпичом также облицевали круглые башни и доложили верхнюю часть стен.

К полуденной стене Вакараса примыкал дворец — над замковой стеной торчала его колючая кровля, выложенная черепицей, с медными позеленевшими флюгерами-аистами. Та же черепица покрывала шатровые крыши башен и скат над боевым ходом.

У подножия замка протянулся ров, сейчас почти сухой из-за летней жары.

Гнат косился на Гражину — не впадает ли в сантименты, не начнет ли просить сохранить родовое владение. Монахиня молчала.

К маленькому отряду, с которым претор ушел из Састины, присоединилось около двух тысяч пехоты, двести отборных латников на лошадях. С артиллерией было хуже. Два осадных орудия, годных для устройства «королевской» батареи, три недомерка — ворон распугивать да шум создавать — и одна самодельная пушка. Стрелять из такой было чревато. Взорвется — дурным знаком сразу назовут. А дурных знаков сейчас нельзя было получать. Никак.

Хорошо, что Вакарас строили еще во времена оны, когда ядра метали исключительно катапультами и требушетами. Замок ни разу не был взят.

Не был разрушен — не отстраивался заново. А улучшить такую махину слишком дорого, все откладывали на потом… И после наглой смерти князя Ольгерда княгиня Дребуле в замке не жила. И наследник бывал только наездами.

Могучий земляной вал, который начали, было, насыпать в сорока саженях от замка, чтобы уберечь стены от прямого удара вражеской артиллерии, вал высотой в пять саженей и длиной в полверсты, до сих пор не был завершен. Опорную стену не достроили, и земляное укрепление оплыло и атаке не препятствовало. Даже наоборот. Вал послужил платформой для осадных орудий.

Гнат убедился, что работы по их установке — там же гордо пристроили самоделку с запретом использовать под страхом смерти — завершились. Фальконеты поставили на всякий случай напротив воротной стрельницы — контрбатарея, смех один. Разве сможет она подавить огонь неприятеля? Остается надеется, что огня не будет.

Претор перевел взгляд на поля за замком. Пока что было тихо — только свиристел зяблик да вздыхал ветер.

— Пора начинать, — тихо сказала Гражина. — Вакарас должен быть разрушен. Так?

— Ты же сама знаешь, — поморщился Гнат. — Мне это тоже не нравится. Но гнездо мятежников… Отправляйте парламентеров!

Несколько человек, испуганно размахивая белым флагом, вышли на поле перед замком.

— Его величие король Подлунья Луций Сергий обещает вам жизнь, если вы сложите оружие! Никто из вас не будет преследоваться как мятежник! Вам обеспечат безопасный проход на север! Прекратите сопротивление законной власти!

— И ты их пощадишь?

Гнат криво усмехнулся.

— Я хочу собрать страну назад. К милосердным идут намного охотнее, чем к кровожадным.

— И все же?

— Они не сдадутся. Ты же знаешь. Зато везде будут говорить о милости нового короля. Что он до последнего увещевал заклятых врагов.

— Здесь также находится ваша госпожа! — надрывался парламентер. — Преклоните колена перед сюзереном!

— Сюзерена здесь нет! — рявкнули со стены. — Наш господин — князь Юрген!

— Князь Юрген мертв!

Сверху ответили дружным хохотом. Человек двести, оценил Гнат. Считая, что смеется каждый третий. К вечеру все будет кончено. Хорошо. Такие дела надо делать быстро.

— Пошли нах! — вниз полетел горшок с дерьмом.

Гнат поднял руку, прикрыл глаза, и резко взмахнул.

Два раската грома прокатились над войсками осаждающих. Стоном ответили стены. Гавкнули мортиры — больше для шума, чем с пользой.

Одна пушка в замке все же была — ядро долетело до королевской батареи, но вреда не причинило — ту укрепляли в расчете на куда больший калибр.

Мерно гремели орудия, пробивая брешь в стене. Работа не быстрая, но по треску и взметнувшимся обломкам, верная. Гнату принесли походный стул. Гражина просто уселась в траву. Смолкли пичуги, теперь в промежутки между выстрелами слышен был только ветер.

Распахнулись ворота замка — и около сотни человек высыпало наружу. Двадцать всадников, почти слившись с лошадьми, галопом метнулись к батареям. Следом с диким ором бежали пехотинцы.

Две полукогорты, уперши перед собой пики в землю, быстро и ладно выстроились перед батареями. Сразу же в них ударило ядро — раскидало мясо, сверкнули доспехи. Гнат скрипнул зубами. Но латники немедленно сомкнули строй. За когортой споро вытянулась цепочка лучников.

Полдесятка атакующих всадников выбили стрелами — остальные споткнулись на пикинерах. Развернулись и отступили, уходя из-под удара, раздвигая собственную пехоту. И тогда Гнат, отрезая их от ворот, двинул в бой тяжелую конницу.

Подбежал вестник в грязно-белом сагуме с «тау» на плече:

— Мы их смяли! Вот-вот войдем в замок!

— Потери?

С лица мальчишки стерло азарт и улыбку.

— Потери! — повторил король.

— Всадники… все целы... Почти.

— Пехота?

Вестник опустил глаза.

— Убитых восемьдесят. Полтораста ранено. Еще около двухсот — легкие ранения, готовы драться дальше.

— Приказ Клаудию — пятую когорту на смену. Первой и четвертой — следовать за конницей. И… пушкарей взять живыми.

— Вы хотите их переманить к нам? — приподняла брови Гражина.

— Я хочу отдать их пикинерам. Пусть сами решат, что с ними делать.

— Гнат Справедливый, — бросил дона Вакарас, когда мальчишка-вестовой стремглав сверзился с вала и погнал коня к воротам.

— Может быть, тебе лучше не смотреть? — вспылил претор. — Не порти кровь себе и другим.

Гражина усмехнулась.

С грохотом осыпалась стена. В брешь ударили мортиры, осадные орудия неторопливо расширяли пролом. Иногда ядра пролетали внутрь, разнося спешно возводимую баррикаду.

К вечеру все было закончено.

Резня была страшная, но недолгая — в замке оставались только смертники, не больше двухсот. Нескольких человек взяли живыми

Одного из пушкарей захватили в плен.

Что с ним делали пикинеры, король предпочел не знать. Он бы хотел не слышать и воплей, но кричал пушкарь слишком громко.

Дворец сожгли.

Ночью при свете пожара похоронные команды закопали павших за "законную власть".

А сама власть двинулась дальше, нести Закон и Порядок бунтовщикам.

— Ты когда-то очень любил «Искусство стратегии» Монума Ресормского, — говорил Юргену Рошаль. — Доброта — достоинство полководца, приводящее к бедствиям. Как там точно, — Анри поцарапал пальцем высокий лоб, — «Если выступить против того, на защиту чего он обязательно стремится, такой любящий людей полководец непременно удвоенными переходами поспешит на выручку; а если он поспешит на выручку, он утомится и станет слабым…» [2]

— Нашел что цитировать, — отозвался вместо Юргена Нель, — когда мы поступили с точностью наоборот и победили. Взяли, считай, Подлунье.

«А теперь вот Юрген пожинает плоды этой победы, — очень громко подумал он. — Законник! Добавил бы еще, что «месть то блюдо, которое следует подавать холодным»...

Как же хотелось сейчас Агле не слушать их мысли и разговоры. А подойти к князю. Гладить по жестким плечам, чтобы опустились, расслабились. Развести, проведя по ним пальцами, крылатые брови от глубокой складки на переносице. Успокоить желваки, ходящие по щекам. Ему стало бы легче. Им обоим стало бы легче. Ей — что просто может помочь.

Юргену бы поспать сейчас, а не гнать аллюром к собственной гибели. А она, что носит его дитя, не смеет князя коснуться. Только беззвучно плакать, отворачиваясь, сжимая зубы — чтобы никто не увидел. Юрген и Майку не принял бы сейчас. Когда в нем укоренилось и зреет колючим хлыстом, диким пламенем месть. Дом — это святыня. И приходить и разрушать его не смеет ни одна тварь.

Лунки ногтей кроваво отпечатались на ладонях.

Князь же, запустив пальцы за боевой пояс, не поднимая глаз, ответил союзникам на непонятном и древнем языке. Но ведьма уловила смысл:

— «Тот, кто хорошо обороняется — прячется в глубинах преисподней, тот, кто хорошо нападает — действует с высоты небес». Прости, канцлер. Этомойдом. И я не успокоюсь, пока Гнат не ответит.

Агле вышла из темени, и глаза обернулись к ней.

— Что они тебе сказали, мертвые? — спросил князь. — Я их тоже вижу. Но не понимаю. Что они говорят?

— Войско Гната примерно втрое превосходит твой отряд. Но мертвые все пойдут с тобой. Они хотят отомстить и они в своем праве.

— Спасибо, — Юрген наклонился к ведьме, взяв за плечи.

— Еще... — быстро, чтобы не заплакать, заговорила она. — Войско самозваного короля идет в Дьену медленно, по тракту.

Рошаль развернул карту, и Агле пальцем провела по извивам нужной дороги.

— А сам Гнат ускакал вперед, он любит ночевать за крепкими стенами. Да и вообще... монастырь годится под логово, откуда он подберет под свою руку всех, кого сумеет, до кого дотянется... С Гнатом его копье, три десятка всадников. И Гражина.

Юрген тяжело кивнул. Повернулся к Рошалю:

— Пойдешь за войском Гната. Откусывай сколько сумеешь и растворяйся.

— Уж тактики конных партизан мне не знать! — усмехнулся тот.

— Полторы сотни напрямки идут в Дьену со мной. Вакарасцы. Живые и мертвые. Нель, отбери людей! Шенье, на тебе похоронная команда. Не хочу, чтобы мои люди... лежали вот так, непогребенными.

Марлезонец кивнул:

— Сделаю. Но поход за Гнатом не пропущу.

Князь махнул рукой.

Местные знали здесь все тропинки и дороги. Казалось, и по топи смогли бы пронестись, не замочив копыт.

Не звякали уздечки, не стучали копыта. Отряд словно плыл в тумане, струились гривы, хвосты коней и плащи всадников. Вились у конских ног гончаками призрачные болотные огни. Вороны гнались следом, вставая на крыло, словно чувствовали обильную поживу. Мертвые скакали наравне с живыми. Кому не хватило коней — сидели по двое.

Агле видела: Уж то летел в небе над отрядом, вытянувшись узорчатой полосой, то тек вдоль проселка по траве. И при этом всадником-человеком скакал с нею рядом шпоря коня.

Неожиданно настало утро.

Кони неслись, перескакивая через поваленные стволы и буераки, сквозь паутину в еловых недрах, чудом не ломая ноги на буреломе. Ветки секли по лицам всадников. Брызгали росой. Стеклами в витражах сменялось голубое, зеленое, коричневое, через спутанные кроны искрило солнце. Воздух казался хмельным от запахов травы, грибной прели, конского пота и железа.

Иногда воздуха не хватало, лица горели, а губы пересыхали от скорости. Двух охромевших лошадей бросили по дороге. Повезет — выбредут к жилью.

Навьи перестали быть видимыми, но ведьма чуяла: они здесь.

[1] Пятьсот всадников.

[2] Сунь Цзы «Искусство стратегии».

Глава 29

1492 год, июль. Обитель Дьена, Састина

Лес сменялся редкими полянами, поросшими желтушником и душицей, краснела ягодами рябина, врастали в небо сосновые стволы. Над всадниками висела тишина. Ни топота, ни крика, ни конского ржания. Только небо неожиданно разлилось сквозь сосны багрецом, расплавленным золотом, а слева синело: ночь нагоняла отряд. И вместе с ней сосны на песчаных взгорках сменило чернолесье: кривое, посеченное бурями, заплетенное хмелем и повоем, с редкими болотцами в ковре черники, с обморочно-сухим запахом багульника.

Лес сникал, врастал в землю — пока не сменился болотом с лозой на кочках и колеблющимися зарослями камышей и тростника. Над болотом густел, завиваясь прядями, молочный туман. Всадники казались призраками, летящими сквозь него. Поверху мерцал синеватый звездный свет. Тянуло сыростью.

Неожиданно кони пересекли дорогу, сбоку на повороте остался побитый ветром и временем т-образный крест. Еще одна рощица, овраг с журчащим ручьем на дне. Здесь они спешились, привязали коней и вслед за Юргеном стали продираться сквозь переплетение бересклета, крушины и шиповника. Навьи реяли вокруг, охраняя.

За кустами оказалась калитка в глухой, сложенной из дикого камня стене: неприметный вход в монастырь Дьена — место, где расположился Гнат.

Женский монастырь, посвященный Славящей Бенну, построенный прародителями Юргена, славился многими чудесами и в год принимал в своих стенах многих паломников и страждущих из мест ближних и дальних. А кроме того защищал юг княжества Вакарас от степных набегов из Торине и Хороола.

На укрепления Дьены не поскупились. И поскольку возводили его в месте низменном, то прежде всего укрепили подножие. В болотистый грунт почти вплотную друг к другу были вбиты дубовые бревна саженной длины, на которые поставили набитые камнями

Упряжка из двух коней могла в случае нужды затащить пушки на широкую стену, что увеличивало и без того немалую огневую мощь.

Ратников защищали прямоугольные печуры с тремя бойницами: средняя для пушек, боковые для лучников и арбалетчиков. Кроме отворов для подошвенного, среднего и верхнего боя стены имели навесные стрельницы для боя «косого» — держать под обстрелом ближние подступы к стене.

В единственных воротах был «захаб» — изогнутый проход, защищенный решетками и брамой, осложняющий противнику взятие крепости.

Изнутри к стенам пристроили кельи, а среди монастырского сада возвышался собор Славящей Бенну с колокольней, служащей еще сторожевой башней. В отдельных постройках располагались трапезная с дормиторием[2] над ней, скрипторий, библиотека, службы, аптекарский сад и монастырский пруд.

Замечательное место — и для молитвы, и для отдыха, и для обороны. Претор должен был чувствовать себя здесь неуязвимым. Словно улитка: панцирь снаружи и теплое, беззащитное брюхо изнутри.

Они пришли сюда убивать.

Сонно пискнула пичуга в мокрых кустах. Пахло сыростью и сеном. И в миг тишины хотелось вцепиться зубами — чтобы подлилась еще немного. Еще чуть-чуть.

— Мертвым внутрь хода нет, — прошептала Агле. — Они займутся теми, кто снаружи. И сделают так, чтобы никто не пришел Гнату на помощь.

Князь Вакарас коротко ответил:

— Ладно.

Неслышно повернулся в скважине ключ. Не скрипнули смазанные салом петли. Зашуршал ветками ночной ветерок, удачно заглушив всхлип умирающих часовых.

Темные силуэты растворялись в ночи. Здесь и сейчас были почти только вакарасцы. Им не нужно было объяснять, что делать и куда идти. Планы монастыря были изучены еще накануне, у руин замка, все говорено и переговорено. Каждое движение, каждый ход, варианты — если что-то пойдет не так. И еще до того любой из полутора сотен мог бы пройти Дьену с завязанными глазами.

Они вырезали крыжаков без ненависти и без жалости. Никого не оставляя в живых.

— Вот и встретились, сестра.

— Вот и встретились, брат.

Хрупкая женщина в тяжелом плаще-велеисе, накинутом поверх облачения, величаво вскинула голову. Зеленые глаза с ненавистью обвели вошедших. Гражина перешагнула через тело заколотого крыжака и села на тяжелую скамью у стола, подперши ладонью острый подбородок. Было ясно, что больше она ничего не скажет.

Агле зацепилась за мертвеца взглядом, считая бурые пятна на грязно-белом плаще. Подумала, что мертвые всегда лежат неловко, неестественно, и оттого хочется их повернуть, уложить поудобнее. Даже не знающие смутно это понимают.

Келья настоятельницы в грубом чадящем свете факелов казалась особенно неприглядной и голой: стол из горбылей, две деревянные скамьи, узкая кровать с сенником, в изголовье на белой стене черный трехконечный крест.

Нервюры, сходящиеся в узел над головой. Распахнутые настежь полукруглые двери. Охрана встала по обе стороны от них.

Юрген остался стоять. Береш с обнаженным мечом застыл за спиною князя. Шенье склонился, грея руки над жаровней. Криво улыбаясь. Огонь озарял горбоносый профиль.

— Я пришел за претором, — сказал Юрген. Гражина осклабилась. Князь дернул плечом:

— Тебе придется ответить.

Он достал нож и резко дернул сестру на себя за одежду. Гражина глухо охнула. Но Юрген лишь разрезал шнурок с крестом и ладанкой у нее на шее. Протянул за спину:

— Проверь.

Руки Агле дрожали, когда она лезла в мешочек и при дрожащем свете жаровни разглядывала скученную прядку собственных волос. Ведьму душили рыдания. Сунув ладанку с волосами в поясную сумку, она опустилась на колени, прижимаясь к тяжелой руке князя лицом.

— Можешь больше не бояться, — сказал он. Ведьма задохнулась от нежности.

Яркая искра под углом двери внезапно привлекла ее взгляд. Похоже, не только ее. Нель шагнул туда, но Шенье успел раньше, наклонился к золотой нитке, застрявшей в щели между плитами. Дверная створка качнулась. Прятавшийся за ней человек обрушился на марлезонца, взмахнув кордом. Проскочил между охранниками и скачками понесся вниз по винтовой лестнице.

Юрген подхватил истекающего кровью Андре. Береш метнулся взглядом между ним и убегающим Гнатом и кинулся догонять. Стражники с топотом бежали впереди.

Агле словно раздвоилась. Ладони ее прижимали к ране Андре свернутый бинт, губы шептали затворяющее кровь заклинание — хотя она понимала уже, что муж мертв...

А душа над крутыми ступеньками вслед за погоней слетела в бесконечную библиотеку. Там оказалось пусто и темно, только в узкую полосу между створками двери, словно дразня, светила свеча в стеклянной чашке. Из двух дверей, выводящих в соседние помещения, одна была заперта на засов, у второй стояла охрана. Значит, из библиотеки Гнат выйти не мог.

Шума караульные не слышали: должно быть, только сначала Луций Сергий бежал стремглав, а потом крался — и сгинул. Между массивными книжными шкафами, где и кошке не спрятаться? Под одним из поставцов, на которых лежали книги для переписывания? Среди свернутых пергаментов на полках?

Теперь уже четверо обыскали помещение — с тем же малозаметным результатом. Где? Где?!!

На мгновение ведьма вернулась в тело, когда руки Юргена легли поверх ее, надавив. И снова оказалась в пыльной библиотечной темноте.

Тяжелые книги на одной из полок были сдвинуты, в полутьме беспорядок сперва не привлек внимания барона. Но когда тот стал планомерно осматриваться, то заметил.

Безжалостно смахнув драгоценные фолианты, нашел рычаг, потянул, и часть стены вместе с полками отъехала.

Гнат валялся в низу крутой лестницы на крышке круглого люка, без памяти, левая ступня была вывернута — должно быть, сорвался со склизких ступенек и потерял сознание от боли.

«Все же Бог есть, — с помощью стражей втаскивая его наверх, выдохнул Нель, — ведь не случайность — ушел бы…» Агле услышала.

Они лежали на паперти рядом: мертвый Андре и претор в беспамятстве, и по обе стороны от них стояли князь и Гражина, связанная, с заткнутым ртом, но не потерявшая ни капли гордости. Только слеза стекла с глаза, блеснув в лунном свете. От ветра, должно быть.

Ветер расходился так, что плясали деревья. Тяжелые врата собора Славящей Бенну скрипели и ерзали. Над ними на балке раскачивался фонарь.

Нель решился тронуть князя за руку:

— Что делать?

— Андре с собой.

— А этого?

Голова Юргена повернулась, как у механической куклы. Он тылом ладони попытался стереть со щеки присохшую кровь, оцарапался железной чешуей перчатки, сморщился, сплюнул.

— Повесьте над воротами.

— Храм все-таки… — подал голос кто-то.

Князь глянул так, что никто больше не посмел

Андре Шенье, члена командорского совета "Консаты", отпевали в Архикафедральном соборе Састины. Стены до конца побелить не успели. Но запах свежей побелки мешался с ароматами ладана, воска и цветов. Цветы были везде.Охапками украшали стены, ковром лежали под ногами, обрамляли временный алтарь и деревянное, грубо раскрашенное распятие. Голову кружили запахи ноготков, бессмертников, цикоры и кипрея. Метался вместе с ветром, влетающим в дыры стрельчатых окон, задувающим золотые лезвия свеч.

Ведьма стояла в свите Юргена, но с краю, поближе к колонне, чтобы было за что ухватиться, если нахлынет внезапная тошнота. Здесь было и не так жарко от толпы и свеч.

По обычаю Агле сейчас обязана была голосить, рвать на себе волосы, кидаться на гроб, показывая всем, что она любящая жена. То есть, вдова. Но из уважения к Шенье не собиралась лицемерить. Вполне достаточно, что о ее браке знает Рошаль. Другим не нужно.

Задумавшись, она не заметила, что призрак Шенье встал рядом. Просто сквозняк вдруг стал чуть холоднее.

— Я не мог уйти не попрощавшись, — просто сказал он. Помолчал, улыбнулся: — И не мог пропустить свои похороны. Красиво, лешак побери! Но на мой вкус, так слишком пышно.

— Похороны не для мертвых — для живых, — повернула к нему голову Агле. — Чтобы хоть как-то искупить свою вину.

Рука Андре невесомо накрыла ее руку:

— Скажи ему, князю: ничего искупать не надо. Я ни о чем не жалею. И все равно пошел бы туда с ним. Что они сделают с телом? — спросил деловито.

— Рошаль сказал, что забальзамирует после отпевания. Повезут сначала в Ауле, а оттуда на паровом фрегате «Рюбецаль» на родину, в Марлезон, похоронить в родовом склепе.

— Каннуокская техника бальзамирования потрясающая, тебе бы напроситься к Рошалю в помощники. Как для лекаря, было бы очень интересно. Но в твоем положении... — Шенье скользнул по стройной фигуре Агле взглядом. — Не стоит, пожалуй. Он Юргена?

Ведьма кивнула.

— Счастливец, — ухмыльнулся Шенье. — Скажи ему еще, что он мне как брат. Всегда. Даже там.

Он посмотрел в верхний угол за алтарем.

— И пусть осторожнее будет на своей холерной коронации. А ты... ты очень красивая.

Еще раз легонько сжал руку Агле там, где должен был находиться брачный браслет. И пропал.

Невзирая на укоризненные взгляды, она протолкалась к выходу. Спустилась к мосту и стала смотреть на серую сморщенную воду. Сегодня предстоял еще прием у нового бургомистра. А послезавтра — коронация. Господи, как Юрген это выдержит?

В Састину уже съезжались с верноподданническими чувствами и выражением почтения ближайшие князья и бароны с чадами и домочадцами. Как кровь проливать — так ни одного из них не было…

Тянулись в столицу возы с бочонками вина и корзинами снеди. Руины укрывали коврами и стягами. Из уцелевших сундуков извлекались лучшие одежды.

Интересно, что Андре имел ввиду, говоря, что князю на коронации следует быть осторожным? Предупреждал о чем-то конкретном? Или вообще о незавидной участи короля?

Сердце Агле молчало. Голоса из гримуара — тоже.

Она швырнула с размаху камешек, проследила, как тот «печет блинчики» на воде. И кинула за ним следующий. Камешек подпрыгивал, и в поднятых им брызгах сверкнуло солнце.

[1] Дормиторий — общая монастырская спальня.

Глава 30

1492 год, июль. Састина

День прошел в суете и вечер наступил неожиданно. А с ним и час коронации. Шествие медленно всползало на Золотую Горку между старыми липами и тополями, дающими густую тень. Иначе пережить летний зной даже в это время было бы тяжко. Шпили ратуши и Архикафедрального собора золотило солнце, заходя за спинами, стреляло зайчиками по глазам. А спереди над горкой разворачивались, тяжело повисали над городом грозовые тучи, сизые и лиловые, тянули к земле серые щупальца дождя, завывал ветер, несло пыль, обломки веток и сухие листья.

Агле только надеялась, они войдут в собор до грозы. Она ехала в торжественной процессия едва ли не за спиной Юргена, рядом с Рошалем, не на забубенном коньке, а на высокой белой кобыле, по крупу которой тянулся голубой с серебряной вышивкой плащ.

Та самая кучерявая девчонка, что в детстве носилась без седла и стремян, обхватив конские бока ногами.

Ведьма сейчас словно светилась вся нежно-розовым, и мужчины выворачивали головы в ее сторону. Она спросила об этом голоса из гримуара, но те только смеялись.

Агле поймала глазами спину князя: он был в доспехах, при оружии, тяжелый от золотой вышивки плащ коробом стоял за спиной, спускаясь на круп фриза с гладкой, как черный атлас, шерстью.

Ведьма мельком подумала, почему кони не чураются оборотней, не шарахаются от князя, от нее. И поняла, что те, верно чувствуют разницу между звериным у человека внутри и зверским. Она обвела глазами свиту и толпу по сторонам, в которую щедрыми руками бросали на перекрестках медь, и нищие бились за каждую монетку, едва не попадая коням под ноги.

Свита была пышной: меха, паволоки, алтабасы, натертое железо броней.

— Пиетет, — словно услышав мысли Агле, наклонился к ней законник. — Чтобы каждую мелочь запомнили и детям и внукам пересказали, что были причастны к чему-то важному.

Поймал летящий из толпы цветок, сунул за ухо.

К ним, раздвинув широкой грудью верхового толпу, присоединился знаменосец Юргена Береш. Сказал ехидно:

— Я бы корону спиртом протер, Анри, а то после Гната может быть заразной!

— Язык себе протри, — отбоярился Рошаль, и лицо, словно выточенное из мореного дуба, вдруг треснуло широкой искренней улыбкой. Отмахнувшись от барона, он вполголоса сказал Агле — все равно за шумом мало бы кто услышал:

— После коронации король обязан принимать просителей. Выполнять любое их желание. В рамках разумного, конечно. Ты не пропусти, попроси его стать восприемником для твоего сына.

— А если родится девочка? — ведьма качнула высокой прической.

— Не пропусти все равно.

Они проехали еще немного, кони в давке шли почти шагом, стражники теснили толпу по сторонам шествия — во благо самой толпы, чтобы не попала под копыта. Шелестели, хлопали знамена, ревели рога. Ветер разгулялся не на шутку, и Агле прикрылась меховым широким рукавом, чтобы пыль не попала в глаза.

— Но там же половина Састины построится в очередь или даже вся!

— Ну, — Рошаль пожал плечами, звякнула укрытая под жупоном кольчуга. — Многие дела мы вполне

— Тебе за это хоть платят? — ведьма усмехнулась.

Анри хмыкнул:

— Стряпчих, конечно, всех до одного считают сутягами и скаредными жлобами, но да, сегодня работаю совсем бесплатно. Орден вполне щедро оплачивает мои труды, чтобы я себе такое позволил. Я обеспечу тебе местечко в начале очереди.

Торжественная процессия ненадолго остановилась у ратуши. Бургомистр на ступеньки вышел загодя, упрел, но все одно аж подпрыгивал и тянул шею в меховом воротнике… Он обязан был вручить будущему королю ключи от города, и не ритуальные, а самые настоящие. И подать ритуальный кубок с вином — на счастье будущего правления.

На подъезде Сивый Береша ударил копытом в выбоину мостовой, смачная плюха грязи украсила парадные штаны благородного ара. Ар выругался сквозь зубы. Кобылка Агле шарахнулась, Рошаль ухватился за недоуздок, удерживая. Ведьма лишь рассмеялась. Огляделась сверху.

Бургомистр стольного града (не багровый от зноя, а почему-то бледный) в обрамлении лавников [2] и цеховых старшин сошел с крыльца князю Вакарасу навстречу. Был он выбрит, умыт и одет безвкусно и дорого: шитое крученой нитью сукно, бобер вокруг запястьев и мощной шеи.

Свита Юргена тоже не в грязь лицом ударила, украсив одежды либавскими голубыми горностаями и рудвенскими соболями… Тут Агле подумала еще, куда запропала долговязая подружка Майка, почему Нель не взял ее с собой? Побоялся, что Юрген обратит внимание?

Витольда графа Ауле и Рушенец на коронации не было. Взяв Рудву, он поднял каторжников Иссолья и сейчас воевал на юге, добивая не сдавшихся приспешников претора Гната. И о бегстве дочери на войну, похоже, еще не знал. Повезло Майке.

Задумавшись, ведьма пропустила и лобызания, и парадные речи. И лишь когда что-то зазвенело, вернулся к реальности. А бургомистр лапищами в кожаных перчатках как раз стаскивал с предупредительно протянутого подноса древний, тяжелый, исчерна-серебряный кубок, по тележному ободу усаженный лалами, крупными, точно ногти здоровяка.

Закатное солнце вперилось в самоцветы, и те сверкнули недобрым прищуром — как глаза Гражины.

И словно ледяная игла воткнулась ведьме в позвоночник. Внутри отрава!

Подскакать и будто случайно толкнуть князя под локоть? Агле увидела — точно это уже случилось, — как кубок вздрагивает, и белый бархат княжьего жупона пятнает цепь алых капель, похожих на кровь.

Предзнаменование. Дурнее не бывает. Леший! Будто мало они пролили этой крови. Но в минуту примирения и признания… Да и толпа... слишком густая!

Лисьи глазки бургомистра уставились на ведьму со страхом и сомнением. Словно он понимал, что Агле знает.

Она коленом толкнулась в колено Рошаля:

— Пусть не пьет! Не вино отравлено, сам кубок!

Нель Береш, услышав, послал коня вперед, расталкивая толпу конской грудью, смачным словом, а иногда и плетью. Анри сжал руку ведьмы, заговорил:

— Девочка, спокойно. На магистра яды не действуют. Это часть плюсов инициации. А вот этого дурака я останавливать не хочу. Решил спасать князя — пусть спасает. Не успеет, скорее всего.

— Даже без магистерского кольца не действуют?

— Даже без кольца.

Агле захихикала. Она смеялась все громче, так, что к ней уже стали оборачиваться. Береш успел подъехать и шепнуть что-то на ухо князю. И тут же стражники в мисюрках и гербовых коттах поверх кольчуг поволокли незадачливого отравителя наверх. Юрген неколебимо стоял на ступенях ратуши, сжимая рукою в латной перчатке тяжелый опустевший кубок.

А ведьма все смеялась. И тут хлынул дождь.

Все торжество шествия сбилось напрочь. Люди разбегались под крыши и под деревья. Благо, до Архикафедрального собора было площадь перейти.

Этот кипящий, вскипающий пузырями на лужах, весело скачущий грибной ливень словно смыл всю боль, все коварство, все раны, послужил для Састины очищением и приветствовал нового короля.

Архиерей Састинский вместе с прочим священством, мокрые, как цуцики, вышли по традиции на крыльцо, и ливень едва не смывал их вниз вместе с глинистыми потоками воды. Парадные облачения утратили лоск, липли к телу, с митр текло, руки скользили на тяжелых посохах. А Юрген взбегал по ступенькам легко и уверенно, и зелень его глаз, должно быть, светила через грозу.

Рошаль у парадного входа задерживаться не стал, протащил Агле через боковой придел, зная все пароли для стражи, отыскал полотенце и вручил ей, чтобы вытерла руки и лицо.

— И волосы, волосы вытри! — как заботливая тетушка, бухтел он. — Ты на моей ответственности, не дай Единственный с Сыном, простудишься — Шенье меня с того света достанет. И сожрет.

Устроил Агле на одной из передних скамей и отправился к остальным, подмигнув:

— О королевских дарах не забудь!

Гроза промелькнула быстро — не успела начаться собственно коронация. Небо над Золотой Горкой, налитое драконьей кровью, золотыми сполохами, сияло сквозь витражи, и цветные пятна и блики бегали по собору, лаковым скамьям, золотым и серебряным окладам икон, статуям и паникадилам, пятнами ложились на выстеленную цветами дорожку.

Становилось жарко от сотен свечей и дыхания. Агле сбросила плащ. В присутствии Юргена ей было светло. Он стоял так близко, что ведьма, казалось, могла коснуться князя без усилия. А нерожденное дитя из ее чрева словно тянулось к отцу.

Вот бы князь взял Агле за руку, посмотрел в лицо!..

Но он стоял лицом к алтарю и клиру. А ведьме оставалось только мечтать. И ей казалось, что в соборе — как в заповедном лесу — не было никого, кроме них троих...

— Просыпайся, счастье проспишь, — осторожно толкнул ее в плечо Рошаль.

Священства уже не было. Не то отправились сушиться, не то заедать неприятности. А ведь должны будут еще присутствовать на ночном пире.

— Там и объесться недолго, — Анри засмеялся и за руку повел ведьму в небольшую очередь, вытянувшуюся к стоящему на возвышении князю.

Агле подняла голову, и горло отчего-то сжало.

Теперь уже королю.

Она наконец позволила себе смотреть на Ужа открыто и прямо, а не украдкой, не из-под ресниц. Шенье любил повторять, что и кошка имеет право смотреть на короля. А она не была кошкой. Она была человеком, что шел с князем рядом весь мятеж, открыл для него ворота в Навь, помог победить. Сполна расплатился за короткую службу его сестре. Да и никогда не предавал его.

И то, что сейчас между ними — это больше чем любовь. Это братство — с Юргеном, с Шенье, с Рошалем, даже с упрямым и местами злым бароном Берешем. Агле заслужила право

Мысли мелькнули и пропали, потому что любимый человек стоял перед ней в сиянии. Не заката — тот догорел, не свечей — пусть те горели и ярко. Он стоял в сиянии своей храбрости и ее любви. Он почти не изменился за это время — с того первого раза, как Агле увидела его на площади на помосте, перед льстивыми, трусливыми, злыми судьями.

Разве что складки в углах рта и на переносице стали глубже, а рот жестче. Да лоб перечеркнула сделанная в форме ужа бронзовая корона.

Но все той же листвяной зеленью горели глаза. Широко были расправлены плечи. И князь... король твердо стоял на ногах. Весь в белом, с массивной гривной на груди — камни в ней тоже горели зеленым. Меч у бока, а кольчуга спрятана под жупон.

Он был королем и оставался воином. И Агле любила его еще сильнее. Так сильно, что невольные слезы выжимало на глаза. Она ни о чем не жалела, разве о том, что тогда Майка с Нелем спасали его от казни, а не она. И если бы ей разрешили что-то изменить — она бы прошла тот же самый путь вместе с Юргеном.

— Иди уже, — толкнул Рошаль ее в спину. — Дома будешь спать.

И она пошла.

[1] Мисюрка — остроконечный шлем.

[2] Лавник — должностное лицо городского магистрата.

Глава 31

1492 год, июль. Састина

Агле хотела преклонить колена, но Юрген поднял ее, обхватив за плечи. Ей показалось, она ощущает через кожу его перчаток и ткань своего платья теплоту его рук. Его дыхание опаляло. Агле чувствовала его на своем лице. И еще мужской запах: мускусный, пряный, накрывал с головой.

Ее груди налились тяжестью, лоно сделалось влажным. Голова закружилась, а губы жадно приоткрылись — будто помнили тот, первый, поцелуй на острове Рушенец, предназначенный не Майке, а ей, Агле. И жаждали его повторить.

Зеленые глаза короля затуманились. Агле на миг показалось, он тоже вспомнил!

— Что я могу сделать для тебя?

От его глубокого голоса у ведьмы подкосились ноги. Но Юрген удержал. Агле казалась себе пушинкой одуванчика в его надежных руках.

Она откашлялась и облизала враз пересохшие губы. Прошептала:

— Стань восприемником для моего сына.

— Он от Шенье?

"Вот же Рошаль!" — с легкой горечью подумала она и быстро продолжила:

— Нет, не от него!

— Впрочем, это неважно, — сказал Юрген устало. — Я обещаю тебе, что все для него сделаю, чтобы вы ни в чем не нуждались, чтобы он вырос, — князь едва заметно дернул плечом, — хорошим человеком. Говори, если что-нибудь будет нужно: мне или Рошалю. А пока иди, — он кивком головы отправил Агле себе за спину, где на возвышении толпились уже осчастливленные просители.

Очередь понемногу двигалась. Сверху Агле были хорошо видны склоненные головы, осторожные медленные шажки людей, что боятся и все же надеются, что их дело разрешится. В конце очереди... Ведьма едва не протерла себе глаза. Стройный светловолосый мужчина опустил, чтобы спрятать, лицо, но по грязной плюхе на белых с золотым шитьем штанах ведьма безошибочно опознала Неля Береша. Майка висела у барона на руке, нарочно скукожившись, чтобы ее не выдал высокий рост.

Долговязая была одета в пышное платье, делавшее ее похожей на капусту: все девичье из муслина, кисеи и кружев поверх плотной атласной основы, с валиком вокруг бедер, чтобы сделать юбку пышной. Хорошо, что в соборе двери широкие, в иных поуже и застряла бы. До колен спускалась прозрачная вуаль, наброшенная на головное украшение-кораблик, похожее на молодик, положенный набок с торчащими кверху рожками. Агле сама всегда мечтала о таком, но мудроствовать не стала, закрутив пышные кучерявые волосы и вплетя в них цветы.

Очередь двигалась, и эта пара двигалась мелкими шажками вместе с очередью, ее замыкая.

Вот король отправил себе за спину очередного осчастливленного просителя, и перед ним никого, кроме Майки и Береша, не осталось.

Долговязая первой бухнулась на колени, потянув за собой красного, как свекла, барона, путаясь в тканях, низко опустила голову. Береш, тоже стоя на коленях, охрипшим, не своим, голосом проговорил:

— Окажи милость, найяснейший король. Дозволь нам принять священное таинство брака и стань мне дружкой.

Душный воздух в соборе точно морозно застыл. Сделался слышен каждый шорох, ерзанье одежды по скамьям, шумные вздохи, треск свечей в паникадилах, топтание стражи... Агле увидела — Рошаль поднимается с места. Сама она невольно подалась вперед.

Рука Юргена легла на "яблоко" висящего у пояса меча.

"Нет! Нет!"

Серый призрачный котейка прянул королю под ноги. Но еще до того Юрген шумно сглотнул, расслабил плечи и, глядя поверх голов Майки и Береша, уронил тяжкое, как смоляная капля, "дозволяю".

И, белый как простыня, широким шагом зашагал к выходу.

Агле метнулась следом. Выскочила через боковые двери, обежала собор. Князь точно растворился, исчез. Слуги, что держали его коня, недоуменно крутили головами. Металась стража.

Краем глаза ведьма увидела россыпь золотых искорок-мотыльков, обозначающих исчезающие ворота в Навь, и кинулась туда... под арку, наклоненное дерево.

И вдруг оказалась в Катином Яру. Под мягкими туфельками захрустело. Вообще одеяние Агле было неуместно здесь. Тяжелый плащ волокся, как поникшие крылья, цепляясь за вымахавшие в рост сорняки. Хотелось чихать от горького запаха полыни, от лезущих в нос пушинок крапивы и чертополоха.

Солнце спряталось за черную щетку леса. Закат дотлевал в небе последними угольками. Агле стояла на утоптанной площади у колодца, а вокруг мертво застыли скособоченные хатки без единого огонька. И воздух был застоявшийся, душный. Без обозначенной звуками жизни. Только в давно не кошеной траве яростно стрекотали кузнечики.

Ведьма вдруг удивилась, как же деревенька мала, и как ей самой здесь тесно, уже не по росту. Все такое низенькое, кривое... Ей захотелось сбежать, и тут Агле увидела Ужа. От конца до конца площади неподвижно вытянулось огромное узорчатое тело. Подбежав, ведьма наклонилась к его голове. Пасть Ужа приоткрылась, зубы клацнули. Но Агле бесстрашно опустилась рядом. Положила на колени и стала гладить его голову, шептала ласковое. Уж не приходил в себя.

Она скользнула глазами вдоль мощного тела и увидела слева, поверх старого шрама, отверстую рану. Агле дернулась оторвать подол от платья, перевязать. Но жесткий от росшиви алтабас не годился для повязки. Подолы нижних юбок не поддались ни рукам, ни зубам.

И тогда ведьма, рванув платье так, что полетели

Но ведьма не замечала этого. Тяжко дыша, сопя, приподнимала тяжелое тело, подтягивала ткань. И наконец справилась, стянула рубашку узлом у Ужа на спине, остановив кровь.

Серенький котик вился вокруг, толкался под руки, точно на что-то намекая, но Агле было не до него. И заклинания не выходили из пересохшего горла.

Она наклонилась к колодцу, чтобы набрать воды, напоить Ужа и самой напиться, но из давно не чищенных глубин пахнуло гнилью. И тихий хохот раздался за спиной.

Агле сторожко обернулась. Перед ней была распахнутая дверь в их с дедом Романом хату, темную, как могила.

Ведьма вдруг пришла в ужас, а не сочит ли из тьмы дед, мощи, изглоданные мышами и муравьями. При жизни он никогда не вредил внучке, но... У нее подогнулись колени. И липкий пот полз по телу.

Тягуче, отвратительно заскрипел вдруг ставень. Он висел на одной петле. Хотя настали сумерки, Агле ясно видела и эту петлю, и чешуйки облезшей краски на дощечках ставни. И огромного филина с желтыми светящимися глазами, что качался на створке, вызывая этот тягучий скрип. Его железные когти впились в старое дерево, из-под них брызгали мелкие щепочки и труха.

— Пошел... прочь! Тебя нет!

Филин захохотал, заухал и сказал вполне членораздельно:

— Ну, попроси его уже наконец, чтобы вернул твою рубашку. И пусть ответит трижды: "Сперва выйди за меня!"

— Нет!

— Ну почему? — недоуменно спросила птица.

— Он кровью истечет! Я не для того его спасала в замке от химеры, ему отдаваясь, не для того Навьи врата его войску открывала. И сына зачала не для того. Любит он Майку — пусть будет с ней! А я от него дитя рожу. Мне больше не надо!

Котик снова толкнул Агле под колени. Она обернулась, хотя от острого чувства, что филин может напасть со спины, волоски дыбом вставали на затылке. Юрген сидел на земле — в человеческом облике, комкая подол ведьминой камизы, до того перетягивавшей ему грудь.

И зеленые пронзительные глаза, казалось, могли прожечь в Агле дыру. Он... все слышал.

— Проснись уже! Домой поехали спать! — ведьма всплыла на голос Рошаля. Оказалось, она до сих пор стоит на крыльце Архикафедрального собора, но уже наступила ночь. Дует прохладный ветер. И городские огни горят, выжимая слезы на глаза.

— А Юрген?

— Уехал. На пир. Кстати, и мне туда нужно. А вот тебе и дитю — спать.

Рошаль криво ухмыльнулся и обнял ведьму за стан, потянув за собой.

С оглашением Майка и Береш медлить не стали. Или боялись, что король передумает, или что вернется граф Витольд Ауле и Рушенец. "И тогда ховайся в бульбу", — выразилась долговязая странно.

Она даже платье себе сшить не успела. Напялила то, в котором высказала свою просьбу королю. В этот раз Агле была одета не в пример красивее.

Сивый Неля мотал головой, вместе с длинной гривой качались, сыпались на брусчатку васильки, ромашки и дикая гвоздика. Не в лад звякали колокольчики на сбруе. Сбоку от барона ползла, грохоча по выбоинам, карета. Агле подскакивала на подушечках напротив бледно-зеленой Майки, клятвенно обещая себе больше не садиться ни в какие рыдваны, даже белоснежные и в золотых завитках. Оно спокойнее — на своих двоих. И для здоровья полезнее.

Трепетали стяги, еще не снятые после коронации. Горожане пялились на карету и всадников, бросали в кортеж цветы и дрались из-за пригоршни брошенных под ноги в ответ медяков. Стражники в гербовых — с крестом и молодиком — жупонах Састины теснили толпу, и та лезла выше: на деревья, кровли, фигурные балкончики и фонари.

— Приехали! — Нель сам опустил подножку и принял суженую на руки. Ведьма выбралась сама.

Если бы не слезные просьбы Майки, ее бы вообще тут не было.

— А Юрген здесь? — Барон крутанул головой. С невестой на руках это было неудобно: долговязая отчаянно вертелась, и серебряный рог «кораблика» то больно тыкался жениху в плечо, то норовил выбить глаз.

Тут как раз по навесному мосту от Твержи продробила кавалькада под лилово-белой хоругвью, король спешился, бросив повод стремянному. Охрана, оттеснив молодых, прошлась по нефам и заняла выходы. Служка кинулся разжигать лампаду перед аналоем.

Шумя, переговариваясь, расселись прихожане. Явился из ризницы молоденький священник в золотом облачении — тот самый, что отпевал Шенье. Старым пьяницей поволоклась служба.

Дрожала в воздухе золотая пыль, курился ладан перед образами. Детский голосишко тянул на хорах высокие ноты. Священник, запинаясь на трудных местных словесах, оглашал будущий брак.

Агле первой заметила, как Юрген ушел из-под хоругви за колонны. Как комкает ворот, царапая ладонь жестким золотом шитья. Как глядит на Майку болезненно-пьяными глазами. Ведьма знала: никого больше не существовует для него сейчас, лишь это осиянное видение с тяжелым молодиком-«корабликом» на рыжих волосах, гнущим тоненькую шею.

И луч, трогающий прикрытое кисеей худенькое плечо, и в ложбинке грудей серебряный крестик с желтой капелькой янтаря. И стиснутые руки. И опущенные глаза за ресницами, на которых повисли слезинки.

Он крикнул бы: «Майка, Маюшка!» Заслонил, увел на свет, и никогда не отпускал от себя. И никогда не увидел бы на тонком запястье чужой янтарный браслет.

Шаг назад, еще шаг. Боковой придел, стрельчатые двери наружу, в пыльный палисадник. Агле выскочила следом.

Князь присел на пыльное крыльцо с травой, прорастающей между серыми щербатыми ступеньками.

Ведьма сунула ему надушенный платок. Король отшатнулся, сжав тряпочку в кулаке.

— Ты… кто?

— Агле, мой господин. Душно в соборе.

Она отобрала у подбежавшего слуги жбан с вином:

— Пейте, господин. Нужно.

Юрген опростал посудину, отшвырнул. Замотал головой, точно медведь, отгоняющий пчел, волосы сыпанули на глаза.

— Вам бы поспать сейчас, найяснейший король.

— С тобой?

— Если то будет вам угодно.

Ведьма чувствовала, что ходит по грани, но не могла остановиться. Пусть ударит, пусть даже убьет — просияли бы вновь его глаза весенней зеленью.

Он скривил рот:

— Агле, хватит. Я знаю, что ты меня любишь. Может быть, одна только и любишь.

Ведьма горячей ладонью прикрыла князю рот. Он поцеловал ладонь. И бережно отстранил.

— Я еще не сказал тебе спасибо за

Он притянул ведьму, усаживая к себе на колени.

— Я никогда не смогу дать тебе всего. Я... люблю Майку. Но... если ты хочешь... Я стану твоим мужем. И отцом твоего ребенка.

— Нашего...

Агле не отпрянула, наоборот, прижалась теснее, станом и округлым бедром, ощутимым сквозь ткань.