Эмбер Хэмилтон

Семь смертоносных шипов

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Эмбер Хэмилтон

ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Перевод выполнен https://t.me/mousebookagency

Данный перевод является любительским и не претендует на профессиональный. Все права на оригинальный текст принадлежат автору и правообладателям. Ответственность за скачивание, хранение и распространение несет сам читатель.

Просьба не выкладывать руссифицированные обложки и текст в социальные сети (Instagram, TikTok, Pinterest, Facebook и др.)! Приятного чтения!

Злодеям

Ведь все мы — злодеи

в чьей-то чужой сказке.

ПЕРВЫЙ СМЕРТОНОСНЫЙ ШИП

Однажды, в зимнюю пору войны, когда хлопья пепла падали словно перья с окровавленного неба, Королева сидела в своем саду, и из иссиня-черной земли прорывались розы, подобные язвам.

Она оплакивала гибель своего королевства в саду из роз и пепла, уколола палец о розовый шип, и три капли крови упали на землю.

Алая кровь впиталась в почву, и она подумала про себя:«Если бы только у меня был ребенок, такой же ужасный, как пепел, такой же опасный, как кровь, и такой же кошмарный, как мои розы».

Вскоре у нее появился мальчик. Он пророс, а не родился, из земли, где была пролита ее кровь, и был он существом столь же порочным и проклятым, как почва, породившая его, с волосами белыми, как пепел, ртом красным, как кровь, и сердцем черным, как смерть.

Его назвали Роуз, и был он гнуснее всех в Королевстве.

Принц Помпезный, Его Королевское Гадство, Роуз Рокелар, истрепал мои последние нервы.

Я нелегко поддаюсь ненависти, но после долгих лет терпения — того, как он выставляет напоказ свое богатство и статус, его запугиваний, жестокой усмешки на губах — Святые, я ненавижу его. И не чувствую ни малейшей вины за это. Он заслуживает каждой капли моего презрения.

Сегодня, например, он мучает какого-то бедного первокурсника в Общем зале — месте, которое когда-то, давным-давно, было наполнено ароматом свежескошенной травы и золотым солнечным светом. Это было до моего рождения. Теперь оно серое и мрачное, как и остальная часть замка: сплошной земляной пол и стеклянный свод над головой, защищающий студентов Академии Ванденберге от смертоносных Туманов, проклятия нашего Королевства.

Роуз заставил свою жертву сесть верхом на статую грифона в центре Общего зала, где студент теперь во всю глотку распевает школьный гимн, совершенно голый, если не считать носков. Вокруг грифона и его опозоренного всадника студенты надрываются от хохота. Лицо бедного мальчика покраснело, как роза, и он дрожит от зимнего холода, просачивающегося сквозь купол.

И никто ничего не предпринимает. Студенты заполонили Общий зал: стоят группками, прислонившись к каменным стенам замка, сидят на скамьях с открытыми учебниками или толпятся вокруг грифона, смеясь над первокурсником.

Я вздыхаю и смотрю вниз на Святого Ваффлса, мою ручную горгулью, которая сидит по стойке смирно у моих ног. Прелестное создание. Сериз, моя лучшая подруга, говорит, что он похож на грязную кухонную тряпку, но я считаю его очаровательным — весь в морщинках, от когтей до короткого хвоста, два крошечных клыка торчат над обвисшими губами, такие же рожки выступают между ушами, а на спине сложены крылья, как у летучей мыши. «Никто его не остановит, — говорю я Ваффлсу. — Он их Принц. Королева внушает им ужас».

Ваффлс моргает, глядя на меня.

«Если я ничего не сделаю, никто другой не осмелится».

Ваффлс фыркает, словно понимает, что я собираюсь сделать, и это ему не по душе. Но я должна. Я слишком хорошо знаю, что значит быть изгоем, чтобы позволить этому случиться с кем-то другим, когда в моих силах всё прекратить.

Голос первокурсника срывается, и раздается хор насмешливых выкриков. С меня хватит. Я врываюсь в Общий зал, прокладывая себе путь сквозь толпу, Ваффлс семенит за мной по пятам.

«Прекратите! — кричу я поверх шума. — Немедленно спустите его!»

Я останавливаюсь прямо перед возвышением, где стоит принц Роуз, возвышаясь надо мной. Он замирает, заметив меня, и его лицо искажается гримасой недовольства. Его безжизненные глаза фокусируются на мне так, что он выглядит скорее как портрет, нежели как живой человек.

Нет, это неверно. Он скорее похож на статую — холодную, серую и безжизненную. Радужки цвета разбитого стекла. Волосы как белоснежный пепел. Каждая черта его лица резкая и безупречная — до такой степени красивая, что на него трудно смотреть, словно он высечен из мрамора каким-то весьма нездоровым скульптором.

Его руки скрыты под теми самыми черными перчатками, которые он носит постоянно. Одну руку он сует в карман брюк. В другой он держит ярко-красное яблоко. В блеклом свете Общего зала оно выглядит единственным живым существом вокруг.

Эти чертовы яблоки. Столь отвратительно простой способ, которым Принц тычет своим богатством и статусом нам всем в лицо.

Туманы пришли почти два десятилетия назад — облака ядовитого пожирающего тумана, посланные нашим вражеским королевством Кастелль, чтобы уничтожить нас. Они убивали всё живое на своем пути: растения, животных и людей. Они заставили всё Королевство запереться внутри замка, сбившись в кучу, как зерна в гранате. Всё, что осталось от некогда бескрайних садов Арагоа, — это небольшая яблоневая роща, уцелевшая во внутреннем дворе королевской семьи, огороженная стеклом и предназначенная исключительно для их использования. Осенью я редко вижу Роуза без красивого спелого яблока в перчатке, красного, как кровь. Это омерзительно.

Он делает ленивый укус, не сводя с меня глаз.

— Синклер, — произносит он мою фамилию медленно, смакуя каждый слог. Роуз известен своей неприятной натурой, но меня он ненавидит с какой-то жгучей избирательностью — вероятно, потому, что я единственная, кто отказывается терпеть его мерзости. — Никакого «Доброе утро, Ваше Королевское Высочество»?

Я закрываю глаза, глубоко вдыхая. Старая, знакомая тьма таится в глубине моего разума, но у меня было достаточно практики, чтобы держать её под контролем.

Спокойствие.

Самообладание.

Я — образец хладнокровия, и наступит черный день, когда я позволю таким, как Роуз Рокелар, сломить меня.

Мои тени приходят, только когда гнев, страх или даже безудержная радость поднимаются слишком высоко. Но с этим уже давно не было проблем. Я научилась самоконтролю в раннем возрасте, как и положено, когда наказание за то, что ты мейга — обладательница магии, — смерть. А если мои эмоции в последнее время стали чуть более… трудными для сдерживания? Что ж, мне восемнадцать, не так ли? Это мой последний год в Ванденберге — здесь огромное академическое и социальное давление, а еще у меня есть дополнительная головная боль в виде должности старосты,

— Отпусти его и верни ему одежду, иначе я доложу о тебе декану, — холодно говорю я.

Уголок рта Роуза жестоко изгибается.

— Да ладно, Синклер, это просто немного веселья. Старая добрая дедовщина. Он не возражает, правда ведь, эм… — Он поворачивается к мальчику.

— Джонсон, — бурчит тот в отчаянии.

Принц Роуз хмыкает, оглядывая его голое тело, и стоящие вокруг студенты хихикают.

— Кто же не любит немного иронии, а, Синклер?

Я бросаю на него свирепый взгляд.

— Отпусти. Его. Сейчас же. — Я сохраняю командные нотки в голосе, но мое дыхание становится неровным. Я чувствую зуд на кончиках пальцев — мои тени умоляют, чтобы их выпустили на свободу.

Лицо Принца меняется с небрежного веселья на острую жестокость. Мое сердце колотится, пока я смотрю в его немигающие глаза.

Спокойствие.

Самообладание.

Я не позволю ему воздействовать на меня.

Роуз спрыгивает со своего места на возвышении — прямо передо мной. Теперь он в моем личном пространстве, башня высокомерия. Он делает еще один укус яблока. Хрустящие, пахнущие сладостью кусочки мякоти брызгают мне на щеки, и я вздрагиваю.

Он глотает, и его кадык дергается там, где татуировка брамеи, мотылька «мертвая голова», раскинула свои причудливо узорчатые крылья. Это одна из двух деталей его внешности, которые выглядят хоть сколько-нибудь живыми. Вторая — одинокая серьга в виде черной розы, которую он носит в левом ухе — нарциссическая отсылка к его имени, полагаю. Но эти символы жизни, мотылек и роза, в контрасте с его безэмоциональными глазами и холодностью черт лица, лишь делают его еще больше похожим на труп.

— Почему ты это делаешь, Синклер? Почему ты сделала своей личной миссией быть такой законченной занудой?

Я вскидываю подбородок.

— Ты думаешь, я зануда. Я думаю, что ты скользкий, самодовольный осел. Как бы то ни было, ты нарушаешь правила.

— Правила, — бормочет он, обводя глазами мое лицо. — Не притворяйся, что тебя заботят правила. Тебя заботит контроль. Просто признай это, Синклер. Ты такая скучная, что не узнала бы веселье, даже если бы оно разделась догола и станцевало перед тобой. Это жалко. Ты не можешь веселиться сама, поэтому портишь мое.

Скучная. Жалкая. Эти слова жалят меня, и грудь сжимается. Лишь на долю секунды я чувствую, как лента тени ускользает от пальца. Меньше чем за вдох я привожу дыхание в норму, а руку прячу в складках юбки… но замечаю, как взгляд Принца метнулся к моей руке, а затем снова вверх, к моему лицу.

Мне почти кажется, что он что-то увидел, но выражение его лица ничуть не меняется. Я быстро возвращаю его внимание к спору.

— Поверь мне, Ваше Высочество, есть немногое, что я могла бы сделать, чтобы усугубить твою испорченность.

Студенты хихикают у нас за спиной, и нахмуренность Роуза становится жестокой. Он бросает яблоко на пол, надкушенное наполовину, и я морщусь от этой расточительности.

— Ты должна быть какой-то гениальной личностью, Синклер, но у тебя не хватает ума, если ты думаешь, что можешь так со мной разговаривать.

Он делает еще шаг ближе, наклоняясь, его идеально очерченные губы презрительно кривятся. Затем он приближает рот к моему уху. Я чувствую его холодное дыхание на щеке, ощущаю исходящий от него аромат специй, зимы и яблочного сока. Мурашки бегут по моим рукам, и я сжимаю кулаки в складках юбки.

Голосом, настолько тихим, что слышу только я, он шепчет:

— Тебе следует быть осторожнее. Особенно теперь, когда я знаю, что ты такое. — И затем он выдыхает последнее слово, от которого моя кровь воспламеняется: — Ведьма.

Последние остатки самообладания ускользают из моих пальцев.

Я толкаю его.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Виола! — кто-то выкрикивает мое имя, но я едва слышу это из-за звона в ушах.

Принц Роуз распростерся на полу, глядя на меня в полном шоке, в то время как Ваффлс атакует его штанину, рыча и пуская слюни. Из его носа сочится кровь — доказательство того, что он, по крайней мере, отчасти человек, полагаю. Я должна быть в ужасе от того, что натворила. Но нет. На самом деле, я чувствую себя чертовски хорошо.

Мои костяшки горят там, где они соприкоснулись с его лицом, и я даже не вижу толпу вокруг себя — только яростные глаза Роуза, серебряные и острые, как штыки. Я не слышу криков — только звук собственного колотящегося сердца, пока разминаю пальцы, чувствуя, как мои тени давят на свои границы, глядя, как Принц смотрит на меня снизу вверх.

Чья-то рука сжимает мое плечо, я моргаю, приходя в себя. Зрение проясняется. Тени рассеиваются.

— Ви, ты в порядке?

Я поворачиваюсь: Сериз смотрит на меня, нахмурив брови — смесь ярости и беспокойства, — оглядывая сцену, особенно распростертого на полу принца и мое тяжелое дыхание. Я не удивлена, что она проверяет меня, а не его, хотя именно он лежит на полу. Роуз не завоевал любви ни у кого. Сериз же, наоборот, из тех людей, кто готов пойти на войну ради тех, кто ей дорог. Она может быть довольно вспыльчивой в этом плане.

— Я в порядке, — успокаиваю я ее. Если не успокою, знаю, она сделает что-то гораздо худшее, чем просто ударит принца.

— Что происходит?

Мальчик в очках в тонкой оправе с аккуратно причесанными каштановыми волосами проталкивается сквозь толпу, и меня окатывает волной облегчения — Коул. Он староста и один из немногих, кто не позволяет Роузу творить бесчинства. За исключением того… что я только что ударила Роуза, а значит, теперь я та, кто заслуживает наказания.

Толпа расступается перед ним, и когда Коул переводит взгляд с Принца на меня, я ненавижу то, как, должно быть, выгляжу в его глазах. Я дрожу — во мне нет того холодного спокойствия, к которому я стремлюсь. Я открываю рот, чтобы объясниться, но он перебивает меня.

— Так, — говорит Коул, поворачиваясь к толпе. — Все назад, живо! И пусть кто-нибудь вернет Джонсону его одежду.

Несколько студентов хихикают, пока толпа начинает расходиться.

— Убери его от меня, ты, маленькое чудовище, — рычит Роуз, отпихивая Ваффлса и с трудом поднимаясь на ноги. Он поворачивается ко мне. — Ты…

Коул останавливает его, положив руку на грудь Принца. У меня перехватывает дыхание, когда Роуз замирает, глядя на эту руку. Он поднимает глаза, смертельно медленно.

Коул убирает руку и прочищает горло.

— Прошу прощения, Ваше Высочество.

Я ненавижу то, что он раболепствует перед Роузом. В этом-то и проблема. Мы все обязаны ему лишь из-за

Роуз делает то, что хочет. С тем, с кем хочет. Абсолютный засранец.

— Мы в расчете? — огрызается он на Коула.

Коул хмурится и сухо кивает.

Глаза Роуза вспыхивают, глядя на меня, и в них читается обещание — это еще не конец. Он расправляет лацканы своего школьного пиджака и уходит, выпятив грудь. Я испытываю небольшое удовлетворение, видя, как он достает из кармана платок, чтобы остановить кровь из носа. Он проходит двадцать футов, прежде чем Ваффлс бросается за ним в погоню с крошечным, свирепым рыком, и Роуз едва ли не бегом скрывается из Общего зала. Мне приходится прикусить губу, чтобы не рассмеяться.

Когда он поворачивается спиной, Сериз показывает Принцу неприличный жест.

— Я правда видел, как ты ударила его, Виола? — спрашивает Коул.

— Он это заслужил, — бормочет Сериз.

Я вздыхаю, поворачиваясь к нему и ненавидя выражение разочарования в его торфяно-зеленых глазах.

— Да, но он издевался над тем парнем.

— Джонсоном?

Мои губы дергаются при этом имени — Святые, я знаю, что мне не должно быть смешно. Коул поднимает брови.

— Прости, — бормочу я.

— Виола. — Его рот сжат от беспокойства. — Я был о тебе лучшего мнения. Драка в Общем зале?

— Я знаю, — говорю я.

— Это была не драка, — вмешивается Сериз.

— Мне придется доложить об этом декану. Ты же понимаешь это, верно? — говорит Коул.

У меня внутри словно камень падает, но я все же говорю:

— Я понимаю.

Челюсть Сериз отпадает.

— Да ладно тебе, Белкемп. Ты же знаешь, как Принц к ней относится. Так что она сорвалась один раз…

Он качает головой.

— Это не оправдание. Ты знаешь, что нельзя опускаться до его уровня. — Он смотрит на меня с искренним сочувствием. — Как это будет выглядеть, если я не доложу о тебе после того, как половина школы видела, как ты ударила Принца? Из всех людей, с кем можно было затеять ссору… — Он на долгий момент замолкает. — Мне жаль. Правда, жаль.

Я киваю, обхватывая себя руками. Коул поднимает руку, словно собираясь положить ее мне на плечо, но затем опускает ее, как будто передумал. И теперь мне холоднее, чем когда-либо.

— Увидимся за ужином. — Он спешит прочь, по-видимому, чтобы сообщить декану, что я напала на члена королевской семьи.

Я смотрю, как уходит Коул — его стройная фигура, аккуратная стрижка каштановых волос. После того, что случилось, как низко я пала в его глазах?

Что за «прекрасный» день вырисовывается.

— Мне кажется, Роуз видел мои тени, — шепчу я Сериз. — Мож… я не уверена. Он назвал меня ведьмой. Вот почему я его ударила. Я была… не знаю. Напугана.

До меня доходит истинный ужас того, что только что произошло. Несколько недель назад наш Король довольно внезапно скончался, и с тех пор Королева, похоже, выражает свою скорбь через возобновившееся рвение в разоблачении и наказании мейг. Предатели! Еретики! Чума разврата! Так называют нас Королева и ее приспешники, разжигая подозрения и натравливая соседа на соседа. Публичные казни, к которым это приводит, — удобное средство отвлечь внимание от проблем, которые, судя по всему, меньше волнуют Корону, вроде тающих запасов продовольствия.

В королевстве, где мы можем питаться только тем, что выращено и разведено внутри этих замковых стен, еды критически мало. Для тех из нас, кто не принадлежит к знати, это означает ежедневный рацион из овсяной похлебки, грибного чая и корнеплодов.

Голод делает людей отчаянными. Бедность делает их мятежными. Королева знает это и переключает их внимание на еретиков вроде меня, чтобы они не смотрели на нее саму. Меня приговорят к виселице, если кто-то хотя бы заподозрит, что я могу быть мейгой.

И теперь… Роуз может знать. Из всех людей в Королевстве именно тот человек, который ненавидит меня без удержу и причин, может знать мою тайну, — единственный человек, обладающий властью что-то предпринять с этой конфиденциальной информацией. Дерьмо.

Сериз подходит ближе и кладет голову мне на плечо.

— В твоей магии нет ничего плохого, — тихо говорит она.

— Это не имеет значения.

— Имеет. Ты же не могла ничего поделать…

Я свирепо смотрю на нее. Она виновато косится на меня:

— Прости.

Сериз не понимает. Она понятия не имеет, каково это — когда вся твоя жизнь зависит от сохранения тайны. Я родилась с тенями в костях, и они не принесли мне ничего, кроме страданий. Если бы я могла высекать хотя бы язычок пламени вместо тени, это по крайней мере помогло бы мне читать в темноте. Согревало бы меня. Позволило бы зажечь свечу. Но на что способны тени? Эти осколки ночи не делают ничего, кроме как заставляют меня прятаться и загоняют в жизнь, полную страха.

Но я не могу злиться на Сериз. Она единственный человек, которому я когда-либо доверяла настолько, чтобы рассказать о тьме внутри меня, — единственный человек, которого я подпустила достаточно близко. Я не могу сказать точно, почему поняла, что могу доверять Сериз, после того как все остальные доказали свою ненадежность. Даже собственные родители бросили меня, когда узнали, кто я такая. Но не Сериз. Никогда не Сериз.

Она мягко хлопает меня по плечу.

— Пойдем, — говорит она, беря меня за локоть. — Давай нальем тебе чашку чая.

Она уводит меня из Общего зала, и пока мы идем, я заставляю себя не смотреть на то, что маячит на периферии моего зрения.

В высоком окне корпуса Берлез, выходящем на Общий зал, сквозь створчатые окна всматривается бледный серый призрак маленького мальчика, устремив на меня мрачный взгляд. И он плачет.

День становится только хуже.

Атмосфера в Ванденберге была напряженной и гнетущей со дня смерти Короля в Канун Дня Всех Святых. Занятия продолжались в обычном режиме, но голоса звучали тише, смех стал сдержаннее, а слухи распространялись за чашками чая в общей гостиной поздними вечерами. Люди гадали, как Король мог умереть так внезапно, почему никому не сказали, от чего он скончался, и что еще предпримет скорбящая, безжалостная Королева, помимо продолжения своего крестового похода против мейг.

После маскарада в Канун Дня Всех Святых смерть словно повисла в воздухе, и в тот вечер в общей гостиной дома Берлез мрак ощущался физически.

Я сижу у очага с Сериз и Коулом, свернувшись калачиком на диване. Ваффлс тихо дремлет у меня на коленях рядом с домашним заданием. Я пытаюсь сосредоточиться на переводе для моего продвинутого класса древнего арагоа, но уже десять минут смотрю в один и тот же абзац, крутя в пальцах цепочку своего медальона.

Все дело в том, что последние несколько минут бедро

— Ну, я думаю, это было сердце, — говорит Сериз. — Он ведь был склонен к приступам ярости, не так ли?

Она вытягивает свои длинные ноги на ковре, опираясь спиной на кресло. Ее брюки заправлены в сапоги, рукава школьного пиджака закатаны до локтей, а галстук небрежно висит на шее. Сериз высокая и гибкая, ее темные волосы убраны в строгие косички, глаза острые и веселые, когда она смотрит на Коула и меня, время от времени поглядывая на наши соприкасающиеся колени, а затем снова на меня.

— Возможно, — отвечает Коул. Мое сердце странно трепещет от того, как свет огня подчеркивает его волевой подбородок. Он снимает очки и вздыхает, протирая их краем рубашки, при этом сдвигая ногу ближе к моей… пододвигаясь ближе.

— Может, это был Охотник, — говорит Сериз с лукавой усмешкой.

Коул стонет, а я улыбаюсь. Сериз не верит всерьез, что Королева могла принудить своего предполагаемого личного убийцу разделаться с Королем, но это теория заговора, которую она обожает, чтобы поддразнивать Коула.

— Только не снова, — говорит он, откидывая голову на спинку дивана.

— Все знают, что они не ладили. А Король уже целую вечность был наполовину безумен. Может, ей надоело видеть некомпетентного человека у власти, когда она считала, что справится лучше.

— Не то чтобы она справляется лучше, — бормочу я.

— Ты забываешь, что самое простое объяснение часто является верным. Король не был здоров. Скорее всего, он умер от болезни, — спорит Коул.

— Удобное прикрытие для убийства, — парирует Сериз.

— Святые небеса, ты невыносима. — Коул проводит рукой по лицу, выражая досаду, пока Сериз улыбается как сущее наказание.

— Над чем это ты работаешь? — перебиваю я, глядя на какую-то маленькую золотую вещицу у Коула на коленях.

Он обожает мастерить — у него всегда есть какое-нибудь новое приспособление, над которым он корпит. Они с Сериз учатся в доме Марке-Блан, факультете для студентов, которые планируют связать жизнь с наукой. Ванденберге с раннего возраста направляет студентов на карьерные пути, стараясь сделать их максимально полезными как можно быстрее.

У дома Марке-Блан есть своя общая гостиная, но они предпочитают проводить вечера со мной в доме Берлез — факультете гуманитарных наук и искусств. Наша гостиная гораздо уютнее: мягкие кресла и диваны, обитые тканью цвета «синий Берлез», шахматные столики, книжные полки от пола до потолка, занимающие все стены, и даже пианино, погребенное под исписанными страницами недописанных мелодий, стопками книг и застывшими каплями воска.

Коул поднимает небольшой предмет, чтобы я могла его разглядеть.

— Это ключ, — говорит он, протягивая его мне.

Это странная вещица. Я верчу ее в руках, проводя подушечками пальцев по ряду невероятно крошечных шестеренок на головке ключа.

Коул наклоняется, указывая на него, и я чувствую его дыхание у себя на шее.

— Он может открыть любую дверь, — шепчет он.

— Это чудесно, — говорю я, глядя на него снизу вверх.

Он криво улыбается мне, и мне кажется, что мое сердце замирает на целый удар. Сериз прочищает горло, и Коул моргает, отводя взгляд. Он забирает ключ из моей руки.

— Спасибо, — бормочет он.

Дверь в гостиную за нашими спинами открывается, и голова Сериз вскидывается, выглядывая из-за спинки дивана. На ее лице появляется самоуверенная ухмылка, которую я слишком хорошо знаю, когда она напевает:

— Привет, Бьянка.

Девушка с пышными светлыми волосами, которая мгновение назад целеустремленно шла в нашу сторону, останавливается при приветствии Сериз.

— О. Привет. — Неоспоримый румянец окрашивает ее бледные щеки, и ухмылка Сериз становится шире. Я закатываю глаза. Беспощадная кокетка.

— Виола, профессор Борхес прислала меня за тобой, — говорит Бьянка.

— Что, прямо сейчас? Зачем?

Профессор Борхес — мой научный руководитель, но у нас не назначена встреча. К тому же уже давно стемнело. Мои мысли тут же перескакивают на потасовку с Роузом в Общем зале, и я борюсь с желанием взглянуть на Коула. Должно быть, он сказал декану — в конце концов, это было правильное решение. Я нарушила школьные правила. Всем было бы хуже, если бы он промолчал. Но если дело в этом… почему меня зовет мой куратор, а не сама декан?

Бьянка пожимает плечами.

— Не знаю, но она сказала, что это срочно.

— Ви, — произносит Коул, и я заставляю себя посмотреть ему в глаза. — Я ничего не говорил декану Гомес.

— Что?

Он качает головой.

— Я ничего не сказал. Я… не смог.

Ком встает у меня в горле. Может быть, дело не в драке в Общем зале. Но я не могу представить, что еще могло заставить профессора вызвать меня в такой час.

— Я пойду, — говорю я, поднимаясь со своего места. — Бьянка, ты поможешь Сериз отнести Ваффлса обратно в мою комнату?

Глаза Бьянки немного расширяются, и она говорит:

— Конечно.

У нее за спиной Сериз прикладывает руку к сердцу и беззвучно произносит: «Ты лучшая».

Я подмигиваю ей, выходя из комнаты.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ведьма. Ведьма. Ведьма.С каждым моим шагом я слышу ненависть в голосе Роуза, когда он прошептал это проклятое слово мне на ухо.

Может, я смогу с ним договориться? Это противоречит всем моим этическим принципам, но, возможно, у меня нет выбора. Есть участи гораздо хуже смерти, которые Королева могла бы уготовить девушке с магией в венах, у которой нет семьи, чтобы защитить ее.

Строго говоря, семья у меня есть, но я не видела их с тех пор, как они оставили меня в приюте, когда мне было пять лет. Они до сих пор живут где-то глубоко в пещерах, вырубленных в склоне горы за замком Арагоа.

Когда пришли Туманы, было мало времени, чтобы подготовить подходящие жилища для почти семнадцати сотен человек, ютившихся внутри замковых стен. Горожане бросились к безопасности замка, защищенного милостью Святых, и многие все еще оставались снаружи, когда ворота запечатали, обрекая их на то, чтобы вдохнуть яд, который пожирал их изнутри.

Когда стало ясно, что Туманы не рассеются в ближайшее время, возникла проблема с жильем. Правящий класс загнал всех простолюдинов в помещения для слуг, что было нелепо. Сотни людей, живущие друг у друга на головах, как тараканы. Поэтому простой народ нашел свое решение — шахтеры проложили путь в склоне горы, чтобы создать больше пространства.

Это не было идеально.

И все же, это было благословением Святых — попасть в Ванденберге, где у меня могли быть окна и настоящая кровать, чтобы спать. Так мало детей низкого происхождения принимают туда, и мы должны заслужить свое место, в то время как знатным студентам, таким как Роуз, оно достается без малейших усилий. Большинство студентов происходят из дворянских семей, чьи деньги и гордость требуют обучения в этой школе, продолжая следовать традициям сотен лет, как будто общество вокруг нас не рушится, пока Туманы клубятся за нашими дверями, а люди вцепляются друг другу в глотки. Когда-то Ванденберге был жемчужиной просвещения на континенте, куда стремились самые многообещающие студенты из каждой страны — и, естественно, те, чья кровь была достаточно богатой, чтобы требовать этого права. Мои профессора говорят, что нынешняя школа — лишь тень того, чем она была раньше.

Наконец, я вхожу в библиотеку и делаю вдох, останавливаясь на мгновение и задирая голову, чтобы рассмотреть аркбутаны высоко над головой. Три этажа книг — чудесных, великолепных книг — опоясывают читальный зал в центре. Этот устремленный ввысь потолок — самое близкое к открытому небу, что я когда-либо видела, но в темное время суток я едва могу его разглядеть. Газовые лампы плохо пробиваются сквозь тени в этот ночной час.

Я иду по темному коридору за главной стойкой и нахожу кабинет профессора Борхес.

Я стучусь, и из-за двери доносится хриплый голос: «Войдите».

— Добрый вечер, профессор, — говорю я, переступая порог.

Профессор Борхес почти целиком поглощена своим массивным дубовым столом и креслом с высокой спинкой. Она вглядывается в меня через круглые очки, ее седые с проседью волосы дико обрамляют плечи.

Ее кабинет большой, но настолько захламленный, что кажется тесным — стопки книг и бумаг усеивают пол в каждом углу, а полки завалены книгами, флаконами и другими странными предметами: гниющими зубчиками чеснока, массивным конским черепом и тем, что похоже на высушенную тушку кошки. Я никогда ни о чем не спрашивала. Кажется, так безопаснее.

— Виола. Я хотела поговорить с тобой о… — она делает паузу, ее глаза мельком смотрят на дверь, — …твоем последнем экзамене.

Я хмурюсь, садясь перед ее столом.

— Оу, — это все, что я могу сказать. Неужели это только из-за экзамена?

Ее тонкие пальцы перебирают бумаги, пока она не находит мою работу и не протягивает ее мне.

— Твоя работа тщательна, но переводы выглядят сухими, — говорит она, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на коленях.

Я напрягаюсь. Мои переводы были идеальны. Я перепроверяла их трижды.

— Сухие, — повторяю я, стараясь говорить вежливо.

— Слишком дословные.

Я знаю, что означает «сухие».

— Я… прошу прощения. Я не понимаю. Они неверны?

— Технически — нет, — говорит профессор, — но быть верным недостаточно. В них нет души.

Души. Я прикусываю язык, чтобы не сказать того, о чем думаю. — Разве я не должна передавать смысл текста таким, какой он есть?

Профессор поджимает губы. — Любой перевод предполагает интерпретацию, мисс Синклер. Я дала вам возможность, которой нет ни у одной другой студентки, позволив работать над проектом «Гиверния», и качество вашей работы должно соответствовать этой привилегии.

— Разумеется, — соглашаюсь я.

Я проводила свободное время, помогая профессору с проектом для Короны — переводом древних рун, которые когда-то были основным письменным языком Гивернии, полуострова, ныне занятого Королевствами Арагоа и Кастелль.

Профессор Борхес усердно искала утраченную «Книгу Шансов», древний магический текст. Она была потеряна столетиями, превратившись в предмет обсуждения легенд и мифов. Но недавно интерес к ней вспыхнул с новой силой из-за Туманов. Все книги по магии были уничтожены в конце Арагоа-Кастелльской войны, оставив Королевство беззащитным перед клубящимся ядовитым туманом, плотным, как камень, который давит на стены замка. Поэтому, когда профессор Борхес в своих исследованиях обнаружила, что «Книга Шансов» описывает времена, когда Туманы приходили прежде, и способ их рассеяния, она немедленно отправилась к Королю и Королеве. Они дали ей разрешение на поиски текста, но даже если бы она его нашла, все знали, что книга написана на гивернийских рунах. Никто не мог перевести их веками, пока профессор Борхес не начала делать прорывы в своей работе. Именно над этим профессор и пригласила меня работать с ней — найти способ для нас покинуть замок, начать выращивать урожай, путешествовать, снова жить под солнцем. Нет ничего важнее.

Профессор Борхес снова бросает взгляд на дверь, а затем возвращает внимание ко мне, постукивая длинным пальцем по моей бумаге. Я моргаю — раз, другой.

— Извините. Я все еще не понимаю, что не так.

Она фыркает, придвигает бумагу обратно, поправляет очки и читает вслух: — «Сердце — обитель зла».

Я киваю. Это строка из очень старого арагоанского стихотворения. И это точный перевод.

— Ты действительно считаешь, что это лучший перевод? — спрашивает она, глядя на меня поверх оправы очков.

Хотя я знаю, что перевод верен, выражение ее лица заставляет меня сомневаться в себе. Она сужает глаза, глядя на меня с такой интенсивностью, будто я должна понять что-то значимое, что находится прямо у меня под носом.

Она выдыхает носом и качает головой. — Гениальная девочка. У тебя блестящий ум, Виола.

— Спаси… —

— Но глупое сердце.

Я ошарашенно смотрю на нее. — Мэм…

— У меня кое-что есть для тебя, — говорит она, словно не заметив, что я говорила. Она тянется к ящику стола и достает небольшую книгу в черном кожаном переплете. Она кладет ее на стол.

На лицевой стороне книги — серебряная печать: лев в короне, знакомый символ Королевства Арагоа. Но лев обвивает весьма необычного дракона, чьи глаза сияют как алмазы, а в узловатых когтях он сжимает скипетр. Я беру книгу, вглядываясь внимательнее. Вокруг печати — растительный узор, и среди листвы скрыты четыре символа, вплетенные в сложный узел — гивернийские руны. Весь дизайн выглядит странно… агрессивно, тревожно, неправильно. Мое сердце сжимается при виде этого, словно я заглядываю в пасть хищника.

Нет, нет. Это просто книга. Не живое существо.

— Возможно, ты найдешь ее интересной для изучения, — говорит профессор. — Я сама обнаружила, что она отвечает на великое множество вопросов.

Я поднимаю глаза. — Это связано с «Книгой Шансов»?

— Разве я так сказала?

Я ничего не понимаю. Я начинаю задаваться вопросом: действительно ли я здесь, чтобы обсудить экзамен, или происходит что-то более странное? Затылок неприятно покалывает.

— Профессор…

Раздается громкий стук, и я вздрагиваю.

— Войдите. — Тон профессора сух, и когда я резко поворачиваюсь, чтобы

Дверь открывается, и я оборачиваюсь. В проеме стоит мужчина такой огромный, что заполняет собой весь дверной проем — широкоплечий, суровый, с коротко стриженной бородой. Я окидываю взглядом его бордово-золотую форму с нашитой на груди печатью Короны — это Капитан Стражи.

— Это она? — спрашивает он профессора, даже не глядя на меня.

— Она, — отвечает та.

Я поворачиваюсь к ней, широко раскрыв глаза. — Что происходит?

— Пошли со мной, девчонка, — бросает стражник, хватая меня за запястье и рывком поднимая с места. Меня охватывает паника — должно быть, они узнали мою тайну. Либо это, либо Роуз рассказал им то, что видел. Я пытаюсь вырваться, и его хватка болезненно сжимается.

Я смотрю на своего профессора, своего куратора, своего наставника, но ее выражение лица холодно. — Пожалуйста, — умоляю я.

Профессор Борхес сжимает челюсти и делает шаг ко мне. Она берет меня за другую руку, словно помогая стражнику, но затем забирает книгу из моей ладони и прячет ее в карман моего свитера, вне поля его зрения.

— Покорись Короне, мисс Синклер, — шепчет она. — С Королем лежат ответы. С Королем лежит спасение.

Я ловлю ее взгляд. Ее глаза тверды, и я пытаюсь прочесть в них хоть что-то, но любое послание, которое она пытается донести, ускользает от меня.

— Я не понимаю, — умоляю я.

Но стражник с силой дергает меня за предплечье и волочет прочь из кабинета.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Куда вы меня ведете? — требую я, пока стражник тащит меня через стеклянный мост, соединяющий Ванденберге с главным замком.

Школа была построена на холме посреди окутанного Туманами озера, ее каменные башни и высокие стены возвышались над водой. Переход через мост означает, что приходится смотреть вниз, в водную пучину. Я вижу там лица в воде — трупы тех, кто остался снаружи, когда пришли Туманы, задохнувшись от их испарений.

— Тише, — рычит стражник.

Я снова пытаюсь вырвать запястье из его хватки. — Вы не можете просто уволочь меня, не объяснив причину.

Стражник резко поворачивается ко мне, впечатывая мое тело в стеклянную стену. Моя спина болезненно ударяется о каменную оправу.

— Если бы это зависело от меня, девчонка, — шипит он, — я бы прямо сейчас бросил твое тело в озеро. Но Королева отдала свои приказы.

О, Святые… Королева знает, что я сделала.

Я бросаю взгляд на озеро под нашими ногами и на мгновение представляю свое лицо, плавающее там, серое от смерти, среди вод, где мои собственные широко открытые глаза смотрят на меня в ответ. Мы сжигаем большинство наших покойников — в наших стенах нет места для кладбища. Предатели же обречены на водную могилу в озере: их бросают в Туманы, чтобы они захлебнулись ими и утонули.

— Королева, — повторяю я. Я произношу ее титул так, как многие делают в последнее время — испуганным, сдавленным шепотом, будто все мы одержимы нашей правительницей. — Какие приказы?

— Не строй из себя невинную, предательница.

Моя кровь стынет.

— Я не предательница, — настаиваю я, но это звучит как ложь даже для моих собственных ушей.

— Я знаю, кто ты такая. Само твое существование — предательство, маленькая ведьма. — Взгляд, который он бросает на меня, полон чистого отвращения.

Ведьма — Роуз, должно быть, рассказал им то, что видел.

— Я не ведьма, — умоляю я.

— Твои слова бесполезны, — говорит он. Он снова хватает меня за руку и тащит дальше по мосту. — Твоя жизнь больше не в моих руках.

Мы проходим через двери в главный замок и вступаем в парадный вестибюль. Люстры над головой размером с мою комнату в общежитии. Я никогда не чувствовала себя такой маленькой, следуя за стражником вверх по лестнице, устланной коврами.

Потолки взмывают ввысь в каждом коридоре, который мы проходим, на каждой стене — шедевры: портреты королей, работы мастеров. То, что я считаю необычайным, для принца Роуза в его родном доме — обыденность.

Роуз.

Это его вина. Я знала, что он ненавидит меня, но это? Рассказать матери, кто я такая?

Но, конечно, он сдал меня. В королевской крови заложена ненависть ко всем мейгам, и у Роуза есть причины ненавидеть меня еще больше. Узнать, что я одна из них, должно быть, стало для него подарком. Его жестокая ухмылка вспыхивает в моем сознании, пока капитан ведет меня вверх по лестнице, все выше в замок… но не в сторону темниц.

— Куда мы идем? — осмеливаюсь я спросить.

— Молчать, — командует он.

Я решаю, что в этот раз лучше подчиниться.

Наконец мы доходим до огромной стрельчатой двери, на деревянной поверхности которой вырезаны изысканные изображения луны и звезд — это дверь в собор. Я пытаюсь вдохнуть, чтобы успокоиться, но стражник открывает дверь и бесцеремонно толкает меня внутрь.

— Жди здесь, — приказывает он и с грохотом захлопывает дверь за моей спиной.

Я моргаю, мое сердце все еще колотится о ребра. Я ничего не понимаю. Неужели я не могла… просто уйти? Возможно, капитан охраняет другую сторону двери, ожидая прибытия кого-то еще. Тихо я пытаюсь дернуть ручку массивной двери собора. Если на кону уже моя жизнь, что мне терять? Но она заперта.

Я вздыхаю и поворачиваюсь к собору. Кажется, он пуст, хотя канделябры освещены мерцающими свечами, а слабейший отблеск лунного света проникает сквозь окна, выстроившиеся вдоль стен, словно часовые, — витражные лики святых насмешливо взирают на меня сверху вниз. Я вхожу в это пространство, и звук моих сапог по каменному полу эхом отдается в помещении.

Я бывала здесь на церковных службах прежде, но никогда — одна, никогда — ночью. От тишины мурашки бегут по коже, пока я прохожу мимо скамьи за скамьей. Это огромное пространство, призванное заставить прихожанина почувствовать себя маленьким и ничтожным, и я чувствую себя именно так, приближаясь к алтарю, усеянному свечами, над которым возвышается огромное окно-роза.

Вокруг сгущаются тени, которые, кажется, движутся и дрожат в тусклом свете свечей. Я плотнее кутаюсь в свой школьный свитер. Чего я должна ждать?

Мои пальцы теребят уголки книги в кармане свитера. Когда проходит еще минута, а никто не появляется, я вынимаю книгу и открываю ее. Первой моей мыслью, когда профессор вручила ее мне, было то, что это может быть «Книга Шансов», текст, который мы так долго искали. Если это она, она может стать нашим спасением, — и если я смогу помочь профессору Борхес развеять Туманы, возможно, Королева простит мое мнимое предательство.

Я осторожно переворачиваю пожелтевшие страницы. На самой первой странице, написанное от руки чернилами, стоит единственное

Я хмурюсь и снова закрываю книгу, проводя рукой по серебряному тиснению на обложке: тернистые лозы, вьющиеся вокруг, лев, дракон и те четыре руны, что окружают их.

Я не слишком набожна. Мне нравятся вещи, которые я могу видеть и осязать, вроде хорошо построенного предложения или чашки крепкого чая. Но сейчас, стоя перед этой маленькой черной книгой и странным символом в серебряном рельефе, я чувствую тяжесть чего-то потустороннего, давящего на меня — предостерегает ли оно меня или угрожает, я не уверена. Это чувство тяжелое, удушающее.

Что-то сдвигается краем глаза.

Я дергаюсь назад, роняя книгу на алтарь.

Великие двери собора со скрипом отворяются за моей спиной.

В панике я падаю на пол и забиваюсь под ткань, покрывающую алтарь, едва успев спрятаться, как слышу, что кто-то входит внутрь.

Шаги тяжелые, сапожные… мужские. Снова тот стражник? Может, мне стоит выйти из своего укрытия — я и так уже в достаточно больших неприятностях. Но некий инстинкт велит мне оставаться в тени. Пульс бьется в горле, и я пытаюсь контролировать свое дыхание. Мои тени облизывают кончики пальцев. Только не снова.

Я спокойна.

Я все контролирую.

— Девчонка? — зовет грубый голос капитана. Он рычит, как зверь, и я замираю, втянув воздух.

Он делает шаг вперед, его сапоги приближаются к алтарю, под которым я прячусь, замирает на мгновение, а затем быстрым шагом направляется по длине собора.

Он прямо рядом с моим убежищем. Я вижу тень его ног в свете свечей, слышу его тяжелое дыхание. А затем… холод пробегает у меня по спине, когда я слышу, как он поднимает книгу. Глупо. Как я могла ее оставить?

Я уверена, он слышит, как бешено колотится мое сердце.

Затем раздается еще один звук — откуда-то с расстояния нескольких ярдов.

— Есть ли причина твоего здесь нахождения? — произносит знакомый голос, напоминающий крученый шелк и мягкость паутины. Я узнала бы его где угодно. Роуз.

— Королева потребовала, чтобы я пришел и удостоверился, что ты исполнил свой долг, — говорит стражник. Он повернулся, и я вижу носок его меча и подошвы сапог под алтарной тканью. — Где девчонка?

Мое сердце замирает. Должно быть, Роуз наблюдал за мной из угла все это время. Он знает, где я. Но он не отвечает на вопрос. Вместо этого он произносит:

— Что у тебя в руках?

— Эта книга лежала на алтаре. Я подумал…

— У тебя вошло в привычку забирать все, что пожелаешь, из места поклонения моей семьи?

— Разумеется, нет, — рявкает мужчина.

Роуз подходит ближе.

— Я уже разобрался с ней, — говорит он.

Стражник медлит. — А тело?

Тело. Мои глаза зажмуриваются. О, Святые…

— Я более чем способен убрать за собой мусор, — говорит Роуз.

— И ты можешь объяснить, как тебе удалось казнить мейгу и избавиться от ее тела за столь короткое время, Охотник?

Охотник?

Я втягиваю воздух, и звук получается слишком резким, слишком отчетливым. Я со всего маху хлопаю рукой себе по рту.

— Ты теперь эксперт по охоте на мейг, Капитан? Есть причина, по которой Ее Величество доверяет подобные дела мне.

Но стражник не слушает. — Ты слышал это?

Нет. Нет-нет-нет.

Я сворачиваюсь в клубок, стараясь стать как можно меньше.

Я спокойна.

Я все контролирую.

— Слышал что? — лениво тянет Роуз.

— Я что-то слышал.

— Я ничего не слышал.

Стражник делает шаг вперед.

Роуз демонстративно вздыхает. — Твое присутствие утомляет меня.

— Моим приказом было помогать тебе.

Голос Роуза понижается. — Я занимаюсь этим очень давно, Капитан. Твоя помощь не требуется. Уходи.

Я чувствую, как внимание стражника переключается на Роуза — на Охотника. — Я здесь по приказу Королевы. Она начинает терять уверенность в твоей способности исполнять свои обязанности — ты вечно околачиваешься там, где тебе не место.

— Я не «околачиваюсь». — В голосе Роуза сквозит яд. — Это мой дом.

Стражник колеблется секунду.

— Уходи, — требует Роуз.

Стражник наконец отступает. — Передай Королеве мои почтения, — бросает он, уже на полпути к двери.

— Я взял себе за правило никогда не предлагать Королеве ничего, если того не требует необходимость, — отвечает Роуз.

— Этот твой рот однажды погубит тебя, мальчишка.

Мои брови хмурятся. Я никогда не слышала, чтобы кто-то говорил с Роузом в таком тоне. В конце концов, он принц. С другой стороны, я никогда не видела его жизнь за пределами Ванденберге.

Шаги стражника удаляются к выходу, и я почти выдыхаю с облегчением. И тут моя нога соскальзывает. Совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы раздался резкий скрип. Я подавляю вскрик. Оба мужчины замирают.

Мое сердце колотится, и мои тени вырываются на свободу.

Нет, нет, стоп.

Я спокойна!

Я — контролирую себя!

Но слишком поздно. Истинный ужас пронзает мое сердце, и тени срываются с моих рук, разливаясь по полу, просачиваясь змеями под алтарную ткань.

Нет. О, Святые, нет.

Я пытаюсь втянуть их обратно, сжимаясь внутри, но это не работает.

Нет-нет-нет. Слезы текут по моему лицу, пока я отчаянно пытаюсь втянуть их обратно в себя, спрятать их в своей коже.

—Я знал, что ты лжец, — выплевывает капитан. Он чеканит шаг к алтарю. Мне некуда бежать и негде спрятаться — я слышу скользящий свист меча капитана, когда он вытягивает его из ножен.

Роуз — Охотник — скользит перед стражником, быстрый, как змея. Я слышу тошнотворный чавкающий звук, бульканье, глухой стук, и тело стражника падает прямо перед алтарем, прямо передо мной.

Его лицо оказывается под алтарной тканью, всего в нескольких дюймах от моей ноги. Я вскрикиваю и отскакиваю.

Глаза стражника широко раскрыты, рот отчаянно открывается и закрывается, а под открытым разрезом на шее растекается лужа крови — Роуз перерезал ему горло. Он еще жив, моргает, глядя на меня, пока прижимает руки к шее; кровь, такая темная, что кажется маслянистой, просачивается сквозь его толстые пальцы, пульсируя с каждым ударом сердца.

Глаза стражника сужаются, в них вспыхивает ярость, когда он видит меня, и он тянется ко мне своей окровавленной рукой. Я визжу и пытаюсь оттолкнуть его ногой.

И мой ботинок врезается в его шею.

Я чувствую, как мягко подаются влажные ткани, когда мои пальцы погружаются в рану. Я пытаюсь выдернуть ногу, но она застревает. Даже через ботинок я ощущаю липкость и влажность его открытой плоти.

Желчь подкатывает к горлу, и вместе с ней из меня вырывается странный, отчаянный всхлип.

Глаза капитана широко распахиваются, и кровь брызжет у него изо рта, обдавая мою юбку, кожу рук, лицо, губы. Я снова вскрикиваю и пытаюсь

Я дергаю, и ботинок разрывает плоть мужчины, проникая еще глубже. Это не помогает. Не помогает. Металлические детали на моей обуви зацепились за что-то внутри, и я чувствую его пульс своими пальцами ног.

Я дергаю изо всех сил, и из раны хлещет кровь. Под его головой разрастается лужа, его глаза широко открываются и пустеют, угасая.

В голове проносится мысль: я знаю, что никогда не смогу стереть из памяти ощущение его челюстной кости, обхватившей мои пальцы. Наконец его голова безжизненно падает, а глаза остекленевают, глядя на меня бессмысленным взглядом.

Я оцепенела. Я умоляю свои мышцы двигаться, но они не слушаются. Страх слишком велик.

А затем меня выворачивает, и я блюю на ковер рядом с собой. Все мое тело дрожит, и в своем оцепенении я вижу, как рука в перчатке тянется вниз и ловко высвобождает мою ногу из горла стражника.

Другая рука приподнимает алтарную ткань. Появляется зловещее, бледное лицо Роуза.

— Здравствуй, Синклер.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Я издаю писк и пытаюсь отползти, но его рука молниеносно выбрасывается вперед, хватая меня за лодыжку и вытягивая из-под алтаря. Он ставит меня на ноги, схватив за руки, и я начинаю вырываться.

— Стой смирно, — рычит он.

— Убери руки, — кричу я.

Я чувствую, как одна его рука смыкается у меня на талии, и он притягивает меня к себе. Роуз сильнее, чем я ожидала. Его руки прижимают меня к его крепкому телу; моя грудь вжата в его грудь, и через одежду чувствуются твердые мышцы. Я пытаюсь изо всех сил вырваться, но его руки словно цепи, а хватка на моем запястье — как кандалы.

— Перестань брыкаться. — Его резкое лицо искажено от разочарования.

— Отпусти меня.

— Если я отпущу, ты побежишь.

— В этом-то и смысл.

— Просто послушай.

Он хлопает рукой в перчатке по моему рту, и я кусаю его.

— Черт. — Он отпускает меня. Я отступаю на несколько футов в угол, ища путь, чтобы обойти его.

Он трясет укушенной рукой и бормочет: — Дикий зверь. — Затем он переводит на меня свой свирепый взгляд.

Я замираю и делаю глубокий вдох. Даже когда я сердито смотрю на него в ответ, меня поражает — к моему раздражению, уже не в первый раз — суровая красота его лица. Он красив, но не миловиден. «Красивый» — это слово для мужчин, достойных уважения, а в Принце нет ничего достойного.

Он — чистое, прекрасное бедствие. Принц Красивой Катастрофы.

— Так-то лучше, — мурлычет он. — А теперь веди себя прилично, если хочешь жить.

— Ты — Охотник, — говорю я. В моем голосе нет страха — только чистая злость.

Он наклоняет голову.

— Некоторые называют меня так, но не я придумал это имя. Это дело рук моей матери. Она распускает слухи о своем «убийце», чтобы внушать страх.

— «Ее убийца», — повторяю я, и сердце колотится о ребра. — Ты принц. Разве ты не слишком важен, чтобы быть палачом?

Его выражение становится горьким.

— Я не убиваю людей. Я убиваю мейг.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

— Если ты собираешься меня убить, пожалуйста, поторопись. Я предпочла бы это, чем продолжать с тобой этот разговор, — говорю я, стараясь звучать храбро, хотя чувствую совсем иное. Ножа, убившего стражника, не видно. Сколько еще оружия он прячет под своим школьным пиджаком? Он выглядит совершенно невозмутимым после того, как перерезал горло капитану — ни пятнышка крови. Моя же юбка забрызгана кровью, и я чувствую, как она хлюпает в ботинке.

Его веки опускаются совсем чуть-чуть.

— Если бы я хотел убить тебя, я бы сделал это быстро, чисто и сразу, как только ты вошла в дверь.

— «Чисто», как способ, которым ты убил стражника?

— Он не заслуживал чистой смерти. К тому же, это ты устроила из него такую бойню. Никогда не видел, чтобы кого-то так покалечили ногой.

Тошнота подкатывает к горлу. Я изо всех сил стараюсь не смотреть на тело на полу.

— Тебе явно приказали убить меня, — говорю я. — Я все слышала. Так почему нет? Ты знаешь, кто я, и ненавидишь меня уже достаточно долго. Не говори мне, что у тебя вдруг проснулась совесть.

Его грудь вздымается, и он медленно выдыхает носом. Что-то вспыхивает в его серебряных глазах, и я обнаруживаю, что мой взгляд заперт на его глазах, не в силах отвернуться.

— Ты бы это заслужила, — выплевывает он. Его голос резок и холоден.

Тени снова давят на кончики моих пальцев, умоляя вырваться. — Почему?

— Ты — мейга. — Он говорит это так просто. Для него это достаточное объяснение. Я — мейга. Следовательно, я заслуживаю смерти.

— Что я тебе сделала?

— Ты не можешь говорить серьезно. — То, как блестят его глаза, заставляет мою кожу похолодеть. — С того самого момента, как мы встретились, ты не оставляла меня в покое. Я королевской крови, принц, и все — абсолютно все — понимают, как это работает, кроме тебя. Все они боятся меня. Все они уважают меня. Но не ты. Ты никогда.

Он делает шаг вперед, так близко, что я чувствую его дыхание на своем лице.

— Синклер, каждый день моей жизни ты была как… как недуг, моя личная зараза.

Я невесело смеюсь.

— Если я зараза, то ты — паразит. — Я склоняю голову и жестоко улыбаюсь. — Тот, от которого я никак не могу избавиться.

— Ты — источник всех моих страданий. Ты входишь в комнату, и мне хочется ненавидеть сам воздух, которым я дышу.

— Я предпочту задохнуться, чем дышать твоим воздухом.

— И это было до того, как я узнал о твоем маленьком секрете, грязная, вероломная ведьма.

Я поднимаю руку, чтобы ударить его снова, как делала сегодня в Общем зале, но рука в перчатке выбрасывается вперед, как гадюка, перехватывая мое запястье. Кровь отливает от моего лица, когда на его идеальных губах расцветает медленная, зловещая улыбка.

— Может, мне стоит позволить тебе это сделать, — мурлычет он. — Чтобы я мог показать тебе, что случается с каждым, кто посмеет ударить меня дважды.

Его большой палец медленно проводит по внутренней стороне моего запястья, и по коже бегут мурашки.

— Мне подходит, — я плюю ему в лицо. — По крайней мере, я умру с отпечатком своей руки на твоей щеке.

— Я сказал, что не собираюсь тебя убивать. — Его большой палец все так же продолжает отвлекающе двигаться по моей коже.

— И почему же?

Он улыбается.

— Потому что я хочу заключить сделку.

Я фыркаю, но держу рот на замке. Как

— Я слушаю, — говорю я.

Он улыбается так, словно выиграл спор, и мне приходится прикусить язык, чтобы не сорваться на крик.

— Я убийца, — говорит он. — Очень хороший. Единственный, кому Королева доверяет расправляться с мейгами. Она винит ваш род в смерти моего отца и знает, что ты такое. Она приказала тебя казнить.

Он наконец отпускает меня, отступая назад, и потеря его хватки на запястье ощущается так, словно я нырнула в ледяную купель. Он сбрасывает пиджак Ванденберге, и мои глаза расширяются: под ним скрыты ремни, опоясывающие его тело со всех сторон, на них закреплено не меньше полудюжины клинков. Он закатывает левый рукав, обнажая бледную кожу на подтянутом предплечье. Затем он поднимает руку к свету свечей, и там, на его коже, красуется татуировка.

Это роза, под стать его имени. Но она не прекрасна, какой должна быть роза. Она темная и зловещая, полная острых линий и рваных углов. Стебель извивается, спускаясь по предплечью, и на нем, торчащие резко, словно зубы монстра, — семь шипов.

— Моя мать нанесла мне это сегодня днем, — говорит Принц. Его голос полон отвращения, но я не думаю, что в этот раз он ненавидит меня. — Она дает мне по одному каждый раз, когда приказывает казнить мейгу. Способ держать меня в узде. — Он указывает на шипы. — Семь шипов — семь дней, чтобы убить тебя. Один будет исчезать каждый день, пока дело не будет сделано.

— А если не сделаешь?

Его глаза подернуты напряжением и презрением.

— Если я не убью тебя, на седьмой день на закате моя жизнь прервется.

Мне становится дурно.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему она не убьет меня сама?

Он достает из кармана платок, вытирает руки в перчатках и приподнимает бровь, глядя на меня.

— Она Королева, дорогая. Она не пачкает руки, если может этого не делать.

Его взгляд пронзителен, словно он пытается прочесть меня.

— Я просто девушка, — говорю я. — У меня появляются тени на кончиках пальцев, когда я слишком сильно что-то чувствую. Вот и все. Ничего особенного.

Он фыркает и прислоняется к перилам, отделяющим апсиду от нефа, продолжая изучать меня.

— Если бы это было так. За то, кто ты есть, тебя могли бы просто запереть, как обычную преступницу, а не казнить. — Он оглядывает меня с ног до головы, от окровавленного ботинка до глаз, и все мое тело пылает от его пристального осмотра.

Что-то горячее разливается в животе, и я отвожу взгляд, обхватывая себя руками, словно могу защититься от того, что это было.

— Значит, ты рассказал ей, кто я. Из-за какой-то мелкой обиды.

Он качает головой.

— Я ей не говорил.

Я на мгновение забываю о злости.

— Что?

— У моей матери свои методы, когда дело доходит до прополки ее врагов. Я не имею никакого отношения к тому, что она узнала твою личность. — Он рассеянно осматривает кожу своих перчаток. — Знаешь, мне на самом делене нравитсяэта работа. Она отвратительна.

Я замираю, сглатывая комок в горле.

— Значит, ты не хочешь меня убивать?

Он приподнимает брови.

— Ты предлагаешь мне это сделать?

— Нет, но ты ненавидишь меня так же сильно, как я тебя. Если она заставляла тебя делать это раньше, почему не сейчас? Зачем мы вообще ведем этот разговор?

Он картинно вздыхает и с тоской смотрит на витражное окно-розу собора.

— Полагаю, я устал убивать.

Я сверлю его взглядом.

— Я хочу правды.

Его глаза встречаются с моими.

— Мой отец мертв. Ты знала, что именно я его нашел?

Я качаю головой, не понимая, к чему он клонит.

— После маскарада в Канун Дня Всех Святых я нашел его одного в темном коридоре. На его теле не было ран. Казалось, он просто рухнул. А на его руке… — Роуз подходит к алтарю и берет маленькую черную книгу, которая все еще лежит там. — …была татуировка вот этих символов. — Он указывает на руны вокруг печати со львом и драконом.

Я смотрю на книгу, чувствуя, как сердце болезненно бьется в груди.

С Королем лежат ответы.

Я закрываю глаза, вспоминая хмельное веселье маскарада, где каждый гость скрывал лицо под маской дьявольского создания, и скверное, отчужденное настроение Короля, когда он танцевал с Королевой.

— Синклер? — зовет меня Роуз. — Что ты об этом знаешь?

Я вздрагиваю, открывая глаза.

— Ничего, — говорю я, не сводя глаз с таинственной книги.

Он открывает ее, вглядываясь в слова на первой странице. Затем осторожно листает остальные пожелтевшие страницы.

— Она пуста — за исключением той одной строки. Почему она у тебя?

— Профессор Борхес дала ее мне.

— Зачем?

— Понятия не имею. — Теперь, когда кажется, что это не имеет никакого отношения к нашим поискам «Книги Шансов», я и подавно не знаю.

Он вздыхает, проводя рукой по волосам, чтобы пригладить их.

— Какое отношение эта книга имеет хоть к чему-то? Что это вообще такое? — спрашиваю я.

Он указывает на дракона на обложке.

— Дракон. Это символ Кастелля. Королевства Смерти. Королевства, которое наслало Туманы.

Мой взгляд прикован к символу.Королевство Смерти.

— Ты думаешь, Кастелль ответственен за смерть Короля?

— Я не знаю, но… — он снова поднимает книгу. — Я ни на секунду не поверю, что тебе дали ее по чистой случайности как раз перед тем, как тебя должны были притащить сюда на казнь.

Он трет губы рукой — задумчивый жест. Его взгляд блуждает по мне: режущий, препарирующий, инспектирующий. Я чувствую себя обнаженной каждый раз, когда он смотрит на меня, и мне хочется ненавидеть это чувство. Но я не могу.

И когда он отворачивается, я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы он посмотрел на меня так снова — словно готов проглотить целиком одним укусом. Наконец он опускает руку, пряча книгу в карман.

— Я не верю, что мейги убили моего отца. Я хочу узнать, почему он умер на самом деле. Помоги мне в этом, и я смогу уберечь тебя от моей матери. Такова моя сделка.

— Ты действительно был привязан к нему? — это удивляет меня. Роуз, кажется, совершенно ни о ком не заботится. И все знают, что Король был кошмаром — пьяный, жестокий, полубезумный. Я не могу представить, чтобы он смог внушить любовь хоть кому-то из своих детей.

Но когда я замечаю, как слегка вздрагивает лицо принца, я понимаю, что это правда. Он любил его.

Однако он не признает эту правду. Вместо этого он предлагает другую.

— Моя мать не прекратит свой крестовый поход против мейг, пока мы не найдем настоящего виновника, доказав невиновность мейг. — Он осматривает пальцы своих перчаток, сбивая пятнышко засохшей крови. — С меня хватит быть объектом убийственных прихотей моей матери.

Он в ловушке. Эта мысль приходит так быстро и нежданно, что я поражена. Принц, у которого есть все, который злорадствует и насмехается, который возвышается над всеми нами, — пленник Королевы.

— Ты — мейга, — продолжает он. — Некоторые мейги могут прорицать. Находить то, что не под силу другим.

— Откуда, во имя всего святого, ты это узнал? — Обсуждение магии строго запрещено. А книги на эту тему, разумеется, были уничтожены.

— У меня есть доступ к книгам, которых нет у других. Может быть, я покажу их тебе, если будешь хорошей девочкой.

Я сверлю его взглядом. Несмотря на то, что мог прочесть Роуз, у меня нет дара прорицания. На самом деле, мне никогда не удавалось «прорицать» ничего, кроме бесполезности моих теней. Они в моей крови и костях столько, сколько я себя помню. Попытки сдержать их похожи на то, как если бы я пыталась потушить адское пламя каплей воды, но за эти годы я стала довольно искусна в их подавлении. Единственное, в чем мои тени когда-либо оказывались полезны — это когда мне нужно было спрятаться. О да, они очень хороши в том, чтобы держать меня в темноте.

— Будь моим оракулом, — говорит Роуз. — Помоги мне выяснить, почему умер мой отец, пообещай мне, что сделаешь все возможное, чтобы узнать, кто или что его убило, — и я укрою тебя от матушки.

Я подозрительно смотрю на него.

— Но разве ты не умрешь, если не убьешь меня?

Он ухмыляется.

— Волнуешься за меня, Синклер?

— Едва ли.

Он наклоняет голову, глядя на меня. — Возможно, есть вещи поважнее смерти. Например, выяснить, почему у тебя оказалась книга с тем же символом, что был на руке моего отца.

Я приподнимаю брови.

— Ты готов умереть, чтобы узнать, что с ним случилось?

— Не особо. Но пока ты будешь помогать мне выяснить, что случилось с моим отцом, я поищу способ умилостивить гнев моей матери.

Я прикусываю щеку. Я могла бы рассказать ему последние слова профессора Борхес, сказанные мне перед арестом. Возможно, именно это она имела в виду — мне нужно спасение, а Роузу нужны ответы. Но как, во имя всего святого, она могла знать? Я стою на пороге чего-то темного и ужасного — я это чувствую. Но за моей спиной — верная смерть. У меня, по сути, нет выбора.

— Если я помогу тебе…

Он вздыхает.

— Да? Какие у тебя условия, кроме того, чтобы не умереть сегодня ночью?

Я поднимаю подбородок, выказывая всю ту храбрость, которой не чувствую.

— Я главная. Мы будем делать это по-моему.

Его нос морщится.

— И что, в точности, подразумевает твое «по-моему»?

Я пожимаю плечами.

— Я изучаю лингвистику. Если я не смогу «напрорицать» причину смерти твоего отца, мы будем искать ответ через исследования. Мы пойдем по следу, чтобы понять, что с ним случилось. — Я протягиваю руку и постукиваю по книге в его руке. — Начав с этого.

Он сжимает челюсти, наблюдая за мной, и я задаюсь вопросом, не представляет ли он сейчас, как обхватывает мое горло своими руками.

— Хорошо, — цедит он сквозь зубы.

— Отлично, — отвечаю я отрывисто. — И как ты планируешь защитить меня от Королевы?

— Ты — мейга, а я — убийца мейг, — говорит он. Его улыбка скользкая, кошачья. — Держись поближе ко мне, и если ты умрешь, то только от моих рук.

Очевидно, Роуз уже не раз прятал тела. Он оставил меня наедине с трупом на несколько минут, а вернулся в собор с набором инструментов — странный материал, чтобы завернуть тело (очевидно, чтобы скрыть запах), молоты, раствор, вода. Я не спрашиваю, сколько раз он делал это прежде — сколько мертвых тел спрятано в замке. Впрочем, пол собора и так усеян ими, хотя, скорее всего, не теми, кого убил Роуз, — это гробницы, зарезервированные для знати. Их тела покоятся под нашими ногами. Но под алтарем могилы нет. Пока что.

— Почему мы просто не можем его сжечь? — спрашиваю я.

— И тащить его в крематорий? Хочешь объясняться с кем-то, кто бродит здесь после наступления темноты?

Я хмурюсь.

Он поднимает над головой тяжелый молот и без колебаний обрушивает его на пол. Треск камня эхом разносится по молчаливым залам собора, и я вздрагиваю. Но Роуз едва переводит дыхание, прежде чем снова поднять молот и с силой ударить по полу. Снова. И снова. Пока камни не разлетаются в щебень, а воздух не наполняется пылью. Он крушит пол, размахивая молотом с необузданной жестокостью, покрываясь пылью, и я не могу отвести взгляд. Я никогда не видела его хоть сколько-нибудь несовершенным, и у меня возникает ощущение, что внутри него вырвался на свободу какой-то зверь, пока он разрушает эту маленькую часть своего родового дома.

Когда он удовлетворен размером созданного углубления, он отступает назад, тяжело дыша, и вытирает пот со лба. Без слов мы поднимаем стражника: Роуз держит его под плечи, а я — за ноги. Вместе мы тащим его в яму.

Я помогаю запихнуть тело в расщелину, а когда его туша не помещается, Роуз поднимает сапог и с хрустом ломает кости каблуком, выкручивая конечности, чтобы они сложились в пространстве, как детали головоломки, и втаптывает тело ногой.

Мы с Роузом не разговариваем. Я боюсь, что если заговорю, все это станет еще меньше походить на дурной сон и еще больше — на реальность. Ничего не остается, кроме как продолжать действовать.

Затем мы покрываем тело материалом, поглощающим запах, и заменяем старые плиты новыми.

— Разве не будет очевидно, что мы натворили? — спрашиваю я, потому что не могу не анализировать это как домашнее задание, а не как соучастие в убийстве. — Священники, по крайней мере, заметят, что камни новые.

— Алтарь их скроет, — говорит Роуз. — К тому же, сегодня ночью здесь по плану в любом случае должна была появиться новая могила.

Мое сердце замирает, и я бросаю на него взгляд, случайно встречаясь с его серебряными глазами. Это быламоямогила. Я сама вырыла себе могилу и похоронила в ней кого-то другого. Какая экзистенциальная жуть.

Святые наблюдают за всем этим с витражных окон, и я почти чувствую, как пачкается моя душа от того, что я совершила сегодня ночью. Но

Когда мы заканчиваем, мы оба грязные, покрытые кровью, пылью и потом. Меня мутит. Мои руки дрожат.

— Так, — говорит Роуз, отводя волосы назад. Полоса темной крови марает белоснежные пряди. Он смотрит на меня, его серебряные глаза оценивают. — Теперь ты поможешь мне выяснить, что убило моего отца. Взамен я оставлю тебя в живых.

Он забирает свой пиджак с перил и аккуратно перекидывает его через руку.

— Нам нужно будет держаться вместе следующие несколько дней, чтобы Королева не нашла кого-то другого, кто убьет тебя.

Я сглатываю и меняю тему.

— Как мы объясним, почему постоянно находимся рядом? Ты — принц, а я…

— Простолюдинка.

Я сверлю его взглядом, и он ухмыляется.

— Хорошо. Я простолюдинка. Но, кроме того, практически все в школе знают, что мы терпеть друг друга не можем.

— Есть один вариант. — Тень улыбки мелькает на его губах.

Я устала. Мои кости ноют. Я хочу смыть кровь с рук и разрыдаться в подушку. — Какой?

— Ты будешь в безопасности, если все Королевство поверит, что мы ухаживаем друг за другом.

Я моргаю.

— Ухаживаем? — я бледнею. — Мы не можем ухаживать друг за другом. Не кажется ли тебе, что это немного…

— Не думаю, что это преувеличение для сложившейся ситуации.

— Я собиралась сказать «неправдоподобно».

— Почему?

Маниакальный смешок вырывается из моей груди. Он засовывает руки в карманы и наблюдает за мной.

— Ты, должно быть, шутишь. Я… Ну… А ты…

Он приподнимает бровь.

— А я-то думал, что ты посчитаешь меня ниже себя.

— С чего бы это мне так думать?

Он фыркает.

— Виола Синклер. Звезда Ванденберге. Блестящая. Хитрая. И известная снобка. Никто ей не подходит.

У меня отвисает челюсть. Лицемерие этого заявления… — Я не снобка.

Он пожимает плечами.

— Так все говорят. У тебя весьма своеобразная репутация.

— У меня?

— Только сегодня утром ты поприветствовала меня, высмеяв мой титул и назвав ослом.

— Ты и есть осел. Это твоя репутация.

Его улыбка искажается.

— Что ж… кажется, нас обоих любят гораздо меньше, чем мы надеялись. Может быть, будет не так уж сложно заставить людей поверить, что мы помолвлены.

Я делаю шаг назад.

— Ты не говорил «помолвлены».

— Боюсь, с королевскими особами так и бывает. Никаких легкомысленных связей. Если мы хотим, чтобы ты была под защитой, ты должна стать незаменимой. Все должны поверить, что ты станешь частью семьи. Королева не захочет, чтобы члена ее семьи нашли с перерезанным горлом — это будет выглядеть так, будто она не может защитить даже самых близких, не говоря уже о дворянах, которые нервничают из-за беспокойных простолюдинов, обитающих в пещерах. — Он неприятно улыбается, словно сама мысль о восстании доставляет ему больное удовольствие. — А если раскроется, что ты мейга, выйдет, что она не контролирует собственного порочного, своенравного сына, который привязался к вероломной ведьмочке и тем самым опозорил имя Рокелар.

Почему он произносит это так, словно нет ничего желаннее, чем сделать именно это?

— Разве тебе не нужно разрешение Королевы на помолвку?

— Не если мы сделаем вид, что оно у нас уже есть. Предоставь это мне.

Я сейчас нервничаю почти больше, чем когда мы заталкивали изуродованное тело стражника в пол. — Но… предположим, наш план удастся? Мы выясним, что убило твоего отца, и придумаем, как заставить твою мать отступить. А потом? Мы поженимся?

Он делает такое лицо, будто ребенку угрожают горькими овощами.

Я фыркаю.

— Это и не мой идеал «долго и счастливо», но если альтернатива — смерть, то я не вижу другого выбора.

— Синклер, тебе никто не говорил, что у тебя есть дурная привычка делать самые крайние выводы? Нам не обязательно жениться. Как только мы преуспеем, я сделаю вид, что передумал, скажу, что мне стало скучно с тобой или что-то в этом роде. Я уже заработал репутацию тщеславного и легкомысленного принца, мне поверят.

Я скрещиваю руки на груди.

— «Мне стало скучно с тобой»? Это то, что ты хочешь сказать?

Он приподнимает темную бровь.

Я вскидываю подбородок, глядя на него свысока.

— Нет, не думаю. Я думаю, я скажу, что осознала свои заблуждения, что после нашей короткой помолвки поняла: я никогда не смогу быть связана с кем-то настолько же невыносимым, как ты.

Он ухмыляется.

— Я свожу тебя с ума, Синклер?

Мое лицо вспыхивает.

— Как паршивая сыпь.

Он закатывает глаза и говорит:

— Никто не может просто так разорвать помолвку с членом королевской семьи. Ты же знаешь.

Я знаю, но я раздражена, и мне хотелось настоять на своем.

— Ладно. Скажем, что ты разорвал помолвку, после того как мы поняли, что наши отношения не подходят друг другу.

— Весьма дипломатично, — говорит он сухо.

— Именно, — отвечаю я холодно. — И тогда я смогу вернуться к нормальной жизни?

Он делает скучающий, аристократический жест рукой.

— Разумеется. Возвращайся к своим любимым книгам и правилам. Я тебя не держу.

Он откидывается на перила. Я осматриваю его — высокая фигура, руки высокомерно засунуты в карманы, голова откинута назад с царственной важностью, словно он не покрыт уликами убийства, которое мы только что совершили вместе. В его глазах — взгляд свернувшейся змеи.

Смогу ли я это сделать? Притворяться невестой того, кто явно ненавидит меня так же сильно, как я его?

Я осознаю с тяжестью в животе, похожей на камень, что у меня нет выбора. Я поджимаю губы и киваю.

Его гримаса подергивается.

— Хорошо. Начнем завтра.

Когда мы покидаем собор, серый мальчик-призрак наблюдает за нами, его лицо наполовину скрыто за колонной. В этот раз он мрачно улыбается.

ВТОРОЙ СМЕРТОНОСНЫЙ ШИП

У Королевы было жуткое Зеркало, и, когда она вставала перед ним и всматривалась в свое отражение, она спрашивала:

«Зеркало, Зеркало, скажи мне, не тая,

Кто в землях этих всех ужасней, чем я?»

И Зеркало отвечало:

«Ты всех ужасней здесь, о Госпожа Королева,

Но есть Дева Теней — и она еще страшнее гнёва».

Королеву охватила тошнотворная зависть. С того самого момента она замышляла найти эту Деву Теней, и ненависть к ней заполнила ее сердце. Эта ненависть росла, как колючий терновник, пока она не лишилась покоя ни днем, ни ночью.

Она сказала своему Охотнику: «Эта девица — опасность для Королевства. Я больше не хочу видеть её перед собой. Убей её и принеси мне её сердце в качестве доказательства».

Охотник отправился к девушке. Хотя он был существом жалким и никчемным, девушка не испугалась его, и это сбило его с толку. Воробьи не едят кислых

И вместо этого Принц-Охотник забрал её сердце… и оставил его себе.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Я только что совершила убийство, и меня должно было это преследовать. Вместо этого я терзаюсь из-за этой глупой сделки с Роузом.

Утром я расхаживаю из стороны в сторону у изножья своей кровати. Святой Ваффлс крепко спит на моей подушке, плотно подогнув кожистые крылья; между двумя его клыками вырывается легкий поросячий храп.

Семь дней. Королева дала Роузу семь дней, чтобы убить меня. Теперь осталось шесть, чтобы узнать, как умер Король, пока Роуз защищает меня от собственной матери. Роуз верит, что мои тени дают мне способность прорицать подобные вещи. Я уверена, что он ошибается, но есть и другие способы дать Роузу то, что он хочет — виновника убийства его отца.

Маленькая черная книга, которую дала мне профессор Борхес, лежит рядом с кроватью, и чувство, что она наблюдает за мной, ощущается как уколы иголок по коже. Эта книга — единственное, что у нас есть. Это не «Книга Шансов», не с пустыми-то страницами. Но дракон и лев на обложке — символ Кастелля, переплетенный с арагоанским львом и гивернийскими рунами — должны что-то значить. Святые, с чего бы Королю иметь татуировку с гивернийскими рунами на руке? Никто не мог их прочесть. Предположительно.

Словно этого мало, мне также нужно притворяться, что за мной ухаживает человек, которого я ненавижу больше всех на свете. Только сегодня утром до меня до конца дошла вся реальность этой ситуации. Это больше, чем просто фиктивная помолвка. Чтобы это выглядело правдоподобно, мне придется притворяться… притворяться, что я влюблена в него. Каждое прикосновение, каждый взгляд Роуза кажется опасным, словно я иду по краю обрыва над бездной. Малейший порыв ветра может столкнуть меня вниз. И я упаду.

Студенты Ванденберге обожают жаловаться на форму, но я люблю то, что мне не нужно каждый день ломать голову над тем, что надеть. Это на одну заботу меньше. К тому же, это замечательный уравнитель между теми, кто пришел из пещер, и студентами, чьи родители — знать. Я приехала в Ванденберге почти без вещей, а те, что у меня были из приюта, были старыми и рваными. Одежда почти бесценна в королевстве, у которого быстро заканчиваются ресурсы, но дворянское сословие определенно одевается лучше, чем мы, выходцы из пещер. Ношение формы Ванденберге избавляет меня от насмешек таких элитарных снобов, как Роуз.

Я усмехаюсь. Пусть он Принц, но носит ту же самую старую форму, что и простолюдины вроде меня.

Я завязываю двойной узел на своем темно-синем с бордовым галстуке — цвета дома Берлез — привычным движением, настолько знакомым, что пульс замедляется, а утренние тревоги тают. Затем пытаюсь собрать свои дикие волосы в подобие порядка, пучок едва удерживается лентой, и всовываю ноги в ботинки.

Мне нужно в библиотеку, начать исследовать те руны. Не могу придумать другой причины, по которой профессор Борхес дала бы мне эту книгу, если только она чего-то не знает, если она не должна была направить меня в нужное русло.

Что знает профессор? Как она замешана?

А потом мысль о том, что профессор могла меня предать, могла осознанно отправить меня на казнь, бьет меня в грудь — остро и больно. Она мой любимый преподаватель. Да, она строга и требует от меня высокого уровня, но я думала, это потому, что ей не все равно. Чувство предательства слишком знакомо, слишком похоже на то, что я испытала, когда родители оставили меня в приюте, и уродливое горе поднимается вместе с моими тенями, которые обвиваются вокруг сжатых кулаков. Я крепко зажмуриваюсь.

Спокойствие.

Контроль.

Я должна перестать об этом думать. Нужно работать. Я глубоко вдыхаю и открываю дверь.

Роуз там, ждет. Он прислонился к стене так, будто она принадлежит ему — что, полагаю, в каком-то смысле так и есть. Или, по крайней мере, принадлежит его семье. Я так удивлена, что отскакиваю назад. Святой Ваффлс в мгновение ока оказывается на ногах, спрыгивает с края кровати и проносится через дверной проем. Он атакует Принца с яростью адского пса, рыча и впиваясь когтями в ногу Принца.

Роуз вскрикивает и отдергивается.

— Прочь! — командует он, пытаясь стряхнуть Вафлю. Но Ваффлс намертво зажал брюки Принца клыками. Мне хочется позволить ему разорвать штаны Принца в клочья, потому что, честно говоря, это было бы забавно. Но раз сегодня я должна притворяться, что он мне нравится, я заставляю себя отцепить Вафлю от его ноги.

— Что это вообще за тварь? — рычит Роуз, разглядывая Вафлю у меня на руках. Горгулья извивается и ревет, все еще пытаясь добраться до Принца.

— Моя горгулья, — говорю я, пытаясь его утихомирить. — Поздоровайся, Святой Ваффлс. — Я почесываю его за ушами — его любимое место — и он наконец сдается, тихо поскуливая у меня на руках и сверля Роуза злобным взглядом.

— Он отвратителен, — говорит Роуз, нахмурившись.

— Что ж, он со мной с тех пор, как я себя помню, и он мне вполне нравится.

Роуз брезгливо кривит губы, глядя на Вафлю.

— Только скажи мне, что он не будет ходить за нами повсюду.

— Ваффлс идет туда, куда иду я.

Пока я запираю дверь своей комнаты, Ваффлс рычит на Роуза… и я почти уверена, что слышу, как Роуз рычит в ответ.

— Итак. — Я смотрю на Роуза, приподняв брови. В конце концов, это его дурацкий план.

Он отводит взгляд от Вафли, и по его лицу разливается хитрая улыбка.

— Итак… — Он вынимает руку из кармана, и в ней — кольцо.

Мое сердце пропускает удар.

— Это кольцо рода Рокелар, — говорит он. — Не то самое, которое достанется моей сестре как будущей наследной принцессе, но этот герб — он указывает на семейную печать на нем — отмечает тебя как мою суженую. Ты наденешь это, и никто не усомнится в твоем положении.

Я сглатываю, глядя на него. Это вычурная, величественная вещь — такая, какую носят только члены королевской семьи.

— И как это остановит твою мать и ее стражу?

— Это кольцо дают только тем, кто получил благословение Королевы на вступление в семью. Наденешь его, и твое имя узнает каждый в Королевстве. И моей матери будет гораздо сложнее заставить тебя исчезнуть ночью, чтобы никто не заметил.

— Ее так заботит общественное мнение? — я выгибаю бровь.

— Ее заботит восстание. Если ты не заметила, в

Никому из нас не нужно произносить это вслух, чтобы понять, о чем он. Королевство умирает. Все это знают. Никто об этом не говорит. Два десятилетия с тех пор, как пришли Туманы, кажутся не выживанием, а медленной смертью. Многие умерли от болезней. Некоторые сошли с ума. Скоро запасы лекарств в Королевстве закончатся. Наши чрезвычайные запасы зерна станут слишком скудными, чтобы прокормить тех немногих животных, которых мы держали ради еды — в основном кур и кроликов. Мы начнем чахнуть от болезней, от недоедания… Это если раньше не вспыхнет восстание, если мы не начнем грызть друг другу глотки, как звери в клетке. Мы все это чувствуем — беспокойство и отчаяние затягиваются вокруг нас, словно удавка. Мы бродим по своей собственной братской могиле.

— Откуда оно у тебя? — спрашиваю я. — Она не могла тебе его отдать.

— Разумеется, нет. — Он ухмыляется. — Я его украл.

Конечно, украл.

Он делает жест рукой, в которой держит кольцо, и приподнимает брови.

О. Точно.

Я неловко протягиваю руку вперед, и мой пульс учащается, когда он берет мою ладонь в свои руки в перчатках и медленно надевает кольцо мне на палец.

Оно выглядит нелепо — такая старинная, вычурная и ценная вещь на руке простой девушки-подростка.

— Идеально, — бормочет он, вглядываясь в странное зрелище: моя рука в его, его кольцо на моем пальце. В ушах грохочет сердце.

Затем он прочищает горло и отпускает мою руку, чуть ли не швыряя ее обратно.

— Так. Отныне ты никуда не ходишь без меня. Мы будем обедать вместе, а по вечерам я буду провожать тебя до твоей комнаты. Понятно?

Моя челюсть отвисает.

— Что, постоянно?

— В течение дня. Я не собираюсь спать в твоей постели. Хотя, если ты настаиваешь… — он хитро ухмыляется, и у меня внутри все переворачивается.

Прекрати. Он просто пытается вывести тебя из себя.

— Я предпочла бы разделить постель с трупом, — отвечаю я, сверля его взглядом.

Его улыбка становится шире, обнажая все до единого идеальные зубы.

— Такое болезненное чувство юмора, Синклер. Как восхитительно неожиданно.

— Ты тролль.

— Да ладно тебе, я тебе нравлюсь.

Я скрещиваю руки на груди.

— А что, если я не хочу быть с тобой день и ночь?

— Боюсь, такова цена выживания, мейга.

— Мне не нужно, чтобы ты преследовал меня каждую минуту дня. Я имею право на личное пространство.

Он отмахивается от меня, словно мои желания — всего лишь досадная помеха. — Можешь выбросить эту мысль из головы прямо сейчас, Синклер. Тебе предстоит вести совершенно иную жизнь.

— Мы договорились, что я здесь главная.

— В нашем расследовании. Однако за твою безопасность отвечаю я.

Затем он делает шаг вперед, возвышаясь надо мной. Его холодное дыхание касается моей щеки, и я улавливаю его запах — специи, зима и что-то еще, от чего меня пробирает дрожь и хочется отстраниться… или придвинуться ближе. Я не уверена.

— Ты будешь держаться рядом со мной, маленькая ведьма, потому что именно этого от тебя ожидают как от моей невесты. И потому что ты — ключ к разгадке смерти моего отца. Я не позволю тебе пострадать, пока ты этого не сделаешь.

Странно, как это звучит одновременно и как угроза, и как утешение.

Роуз держит свое слово. Он прилип ко мне, как пиявка.

Он хочет идти на завтрак, но я настаиваю, чтобы мы сначала заглянули в кабинет профессора Борхес. Потребность узнать, «почему», съедает меня заживо: почему она вела себя так загадочно, почему отдала мне книгу, почему отправила меня в пасть льва, который теперь крадется рядом со мной?

Но когда мы стучимся в дверь профессора, никто не отвечает.

Я стою снаружи несколько минут, кусая губы. В конце концов, Роуз вздыхает и выпрямляется, отлепившись от стены, на которую опирался.

— Пора идти, Синклер.

— Но…

— Проверишь позже. Сейчас еще рано.

Я киваю. — Возможно… она на завтраке.

— Где и находятся все благоразумные люди в этот час, и где я очень хотел бы быть.

Святые, он такой раздражительный, когда голоден.

Через несколько минут мы входим в обеденный зал, и тошнотворное, зловещее чувство скручивает мой живот, когда я не вижу профессора Борхес среди других преподавателей.

— Где она может быть? — шепчу я Роузу, когда мы садимся за стол.

Он пожимает плечами и говорит: — Она странная старая птица, не так ли? Я не удивлюсь, если она проводит свое свободное время, вызывая нежить или что-то в этом роде.

Его тон может быть саркастичным, но в его глазах мелькает искра тревоги, и я знаю, что он тоже волнует.

— При-ве-тик, — напевает мужской голос, и красивый парень, которого я уже видела рядом с Роузом, обходит наш стол и садится рядом со мной. — Кто это?

Выражение лица Роуза становится безразличным. — Эд, ты знаешь Виолу.

Эд подпирает голову рукой, глядя на меня с нахальной ухмылкой. — Конечно, я слышал о ней, но знатьочеловеке — не значит быть знакомым, а я бы очень хотел познакомиться с ней поближе. — Он ослепительно улыбается, на его щеках появляются ямочки, и он протягивает руку. Я едва сдерживаю собственную улыбку, вкладывая свою ладонь в его. — Эдвард Паскаль, но ты, красавица, можешь звать меня Эд. — Он по-настоящему целует мою руку и подмигивает мне. Я фыркаю, а Роуз бросает на своего друга свирепый взгляд.

— Убери свои лапы от моей невесты, Паскаль, а не то прикажу тебя четвертовать.

Эд закатывает глаза и доверительно наклоняется ко мне.

— Он всегда становится таким средневековым до второй чашки чая.

Я едва не смеюсь, но вдруг на лице Эда проскальзывает шок. Он резко поворачивает голову к Роузу.

— Невеста?

— Она новая суженая нашего парня. — Флетчер Ллопарт, высокий юноша с темной кожей и серьезными глазами за прямоугольными очками, устраивается рядом с нами. Я знаю его по семинару по экономике в прошлом семестре. Он, по крайней мере, соблюдает приличное расстояние. Он откусывает кусочек тоста. — Его будущая жена.

— Откуда вы знаете? — спрашивает Эд.

— Половина школы уже это обсуждает.

Я сглатываю.

— Уже?

— Слухи в Ванденберге распространяются быстро, — лениво тянет Роуз, многозначительно глядя на меня, и я улавливаю его смысл. Это он пустил слухи — чем быстрее разлетится весть о нашей помолвке, тем скорее я окажусь под защитой.

— Что ж, я в шоке, — говорит Эд. — Роуз

— Возможно, дело в том ударе, который она нанесла ему вчера, — замечает Флетчер.

Эд гогочет.

— Ну ты и мазохист, Рози, не так ли?

— Рози? — переспрашиваю я, приподнимая бровь и не в силах скрыть улыбку. Роуз метает в меня кинжалы взглядом.

Эд ухмыляется.

— Удачи с ним, Синклер. Или мне стоит называть тебя «принцессой»?

— Принцессой? — я давлюсь этим словом.

Флетчер закатывает глаза. — Она еще не принцесса.

— Не до нашей свадьбы, — поправляет Роуз.

Эти слова пронзают меня током. Я смотрю на него, а он изучает свой завтрак, деликатно перебирая еду в тарелке. Он так плавно солгал, заставил это звучать так… реально.

— Ты научишься игнорировать этих двоих, — говорит Роуз. — Боюсь, от них невозможно избавиться. Я пробовал несколько видов крысиного яда, но, кажется, это сделало их только более дикими.

— Я оскорблен, — бормочет Флетчер. — Не приравнивай меня к этому идиоту.

Эд отдает ему честь, и в этот момент я замечаю метку на его запястье — мотылька.

— Что это? — спрашиваю я, указывая на него. — У вас такая же татуировка, как у Роуза?

— Э-э, да, — отвечает Эд немного неловко, натягивая рукав обратно на мотылька.

Я смеюсь. — Почему? Вы все в каком-то маленьком клубе? Как мило.

Эд вопросительно смотрит на Роуза, тот отрицательно качает головой.

— Отличная похлебка сегодня, не находите? — говорит Флетчер. — Меньше комков, чем обычно.

Похлебка вовсе не отличная.

— Погодите, — говорю я, теперь уже более серьезно. — Вы что? Это какое-то… общество или что-то вроде того?

Эд едва не захлебывается чаем.

— Проклятые Святые, дорогая, потише.

Флетчер окидывает меня очень серьезным взглядом.

— Не говори об этом, если хочешь, чтобы у тебя все было хорошо, Виола.

Я приподнимаю брови.

— Ты мне угрожаешь?

— Он знает, что этого делать не стоит, — вмешивается Роуз, бросая на Флетчера острый взгляд. — Он лишь хочет сказать, что некая… группа, которая, возможно, существует, а возможно, и нет, — это вряд ли тема для обсуждения за завтраком.

В его голосе звучит властность, и я прикусываю губу, возвращаясь к своей еде.

— А что насчет тебя, принцесса? — Эд прерывает мои мысли, доливая мне чай. Это не настоящий чай. Настоящий я могла получить только у профессора Борхес, которая припрятала его еще до прихода Туманов. То, что подают к завтраку, сделано из грибов и кипятка. Горько, отдает землей, и с запасами профессора не сравнится, но если привыкнуть — вполне терпимо. — Расскажи о себе. Ты — девушка Роуза, а мы почему-то почти ничего о тебе не знаем. Как долго он скрывал тебя от нас?

«Девушка Роуза». Почему-то это звучит серьезнее, чем «принцесса», и внутри у меня снова все странно сжимается.

— Ты не обязан отвечать, — говорит Роуз, вставая из-за стола и застегивая пиджак. Он обходит стол и протягивает мне руку. — Я провожу тебя до класса.

Я вкладываю свою ладонь в его руку в перчатке и поднимаюсь.

— О, брось, Рози, не будь таким собственником…

— Слишком рано, чтобы слушать твой голос так долго, Эд. Он раздражает.

Эд ухмыляется и подмигивает мне, пока мы уходим.

— Fiat tenebrae1, Рози, старина.

Роуз одаривает его суровым взглядом, а когда мы выходим из обеденного зала, шепчет мне на ухо: — Забудь все, что только что услышала, Синклер.

И поскольку он велит мне забыть, я принимаю решение запомнить каждое слово.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Нас окружают другие студенты, направляющиеся в лекционный зал на историю раннего Нового времени, когда Роуз внезапно останавливается и смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах застывает иней

— Я вернусь к концу твоей лекции. Никуда не уходи без меня.

— Да, Ваше Высочество, — отвечаю я с колкостью в голосе и насмешливой улыбкой.

Он бросает взгляд на других студентов, большинство из которых откровенно пялятся на нас. На наши сцепленные руки. На мою руку с вызывающе огромным кольцом для помолвки.

Роуз переводит взгляд на меня, и в его глазах вспыхивает жесткий, яростный огонек. У меня перехватывает дыхание. Я не знаю, откуда мне это известно, но воздух вокруг нас изменился, и я уверена… он сейчас меня поцелует.

Это для публики. Это не должно ничего значить. Потому что он ужасен, и красивое лицо этого не меняет. И все же мое сердце бешено колотится о ребра, а глаза сами собой опускаются к идеальному изгибу его губ — губ, которые я так привыкла видеть скривленными в насмешке. Но сейчас они не насмешливы. Они расслаблены, приоткрыты и…

Я не помню, как решила провести языком по нижней губе, но когда я это делаю, его глаза безошибочно улавливают движение. Узел его галстука дергается, когда он сглатывает. Что-то обрывается у меня в груди, и внезапно я хочу, чтобы он поцеловал меня, даже если это ужасная идея, даже если я буду жалеть об этом позже. В этот момент я знаю лишь одно: невыносимую потребность почувствовать его губы на своих, узнать, какие они — мягкие или жаждущие, осторожные или такие же жестоко требовательные, как он сам.

Но вместо этого Роуз резко наклоняется, хватает мою руку и целует ее. Его губы даже не касаются моей кожи. Он целует огромный перстень Рокеларов на моем пальце. Фамильный герб его собственной семьи.

Он даже не может допустить, чтобы его губы коснулись моей кожи? Я настолько отвратительна ему? Конечно, целуй королевские драгоценности. Держись подальше от кожи простолюдинки.

Я вырываю руку из его хватки — чуть резче, чем следовало, — и натягиваю приторную улыбку.

— Скоро увидимся, Принц, — говорю я слащаво.

Он даже не отвечает — просто быстро кивает, разворачивается на каблуках и уходит. Святой Ваффлс тявкает на него вслед, словно именно он его прогнал.

— Какого черта? — раздается голос позади меня.

Сериз. Я была настолько поглощена тем, как уходит Роуз, что не заметила, как она подошла. Святые, я даже не продумала, что сказать ей насчет помолвки. Мне до боли хочется выложить ей всё — всю эту отвратительную историю.

Но я не могу.

Потому что я — убийца. Я скрыла преступление. А Королева, из всех людей на свете, хочет моей смерти. Есть только один человек, которому я могу доверить эту информацию, который уже рискует так же, как и я, — это Роуз. Ради Сериз я ни за что не втяну её в это.

Я поворачиваюсь к ней, и её выражение становится настороженным, когда она переводит взгляд с моего лица на перстень Рокеларов. — Виола, что случилось? Ты пошла к своему куратору, а теперь все только

Слухи распространяются быстро. Сколько людей видело нас вместе за завтраком?

Я закусываю внутреннюю сторону щеки. Мне нужно придумать ложь, и быстро.

— Это правда, — говорю я осторожно.

Ее глаза расширяются.

— Но ты же ненавидишь этого мелкого хорька.

— Я хотела рассказать тебе, — говорю я, глядя вниз и теребя край своего свитера. — Но… ты же знаешь, он принц и все такое, мы не хотели лишнего давления, поэтому держали это в секрете.

Она моргает.

— Как долго?

Я медлю. Это должно быть достаточно долгий срок, чтобы помолвка выглядела разумно. Я пожимаю плечами.

— Несколько месяцев.

— Несколько месяцев? — почти визжит она. Люди начинают оборачиваться.

Я вздыхаю и хватаю её за локоть, увлекая прочь из толпы, ожидающей у лекционного зала, и находя укромное местечко рядом с рыцарскими доспехами.

— Да, несколько месяцев, — говорю я. — Я хотела сказать, но мне пришлось хранить молчание.

Ее лицо не расслабляется. Напротив, она хмурится.

— Как… как это вообще произошло?

— Это… трудно сказать. Оно как-то само собой получилось.

Её пристальный взгляд ясно дает понять, что мне придется постараться лучше, чем эта отговорка.

Я переминаюсь с ноги на ногу, обхватывая себя руками, и изо всех сил пытаюсь лгать так, словно от этого зависит моя жизнь, глядя в глаза своей лучшей подруге.

— Несколько месяцев назад, в начале семестра, я была… в библиотеке, и он тоже там был. Просто занимался своими обычными проделками с друзьями, полагаю. В общем, я сделала ему замечание, и мы начали спорить. Через некоторое время его друзьям стало скучно, и они ушли, а мы с Роузом продолжали вцепляться друг другу в глотки. А потом каким-то образом споры превратились в…

В воображении непрошено всплывает картина: темный угол библиотеки, моя спина прижата к книжному стеллажу, лицо Роуза зарылось в мою шею. Моя голова запрокинута назад, а его руки скользят по моим бокам.

Я мотаю головой, прогоняя видение.

— Почему ты не сказала мне? — спрашивает она. — Ты же знаешь, что можешь мне доверять.

Святые, она звучит так искренне. Сердце болезненно сжимается. До этого момента мне и в голову не приходило, что самой тяжелой частью этого кошмара будет не борьба за выживание и не время, проведенное с Роузом. Самым трудным будет лгать друзьям.

— Я знаю…

— А как же Коул?

Я делаю глубокий вдох. Несколько недель назад я призналась Сериз в своих растущих чувствах к Коулу. Я еще не хотела принимать эту реальность — что он подумает теперь, когда я помолвлена с Принцем.

— Это была… приманка, — лгу я. — Я сказала тебе, что Коул мне нравится, чтобы ты не догадалась о том, что происходит между мной и Роузом.

Она выглядит такой обиженной, что кажется, будто мое сердце сдавливает резиновой лентой.

— Мне так жаль, Сериз, — говорю я, кладя руку ей на плечо. — Я доверяю тебе. Правда.

Но она не смотрит на меня.

— Ты слишком много лжешь для той, кто якобы доверяет.

— Мне жаль, — повторяю я. Что еще тут скажешь?

Позади нее открываются двери зала, и начинают звонить колокола, возвещая о начале лекции.

— Я не хочу опаздывать, — говорит она, не встречаясь со мной взглядом. Лицо у нее серое. — Увидимся.

Она входит в лекционный зал, не дожидаясь меня, и садится на место ближе к концу, далеко от того, где обычно сидит рядом со мной.

Я оставляю Ваффлса снаружи, где он занимает свой обычный пост у двери, и нахожу свое место, борясь с тяжестью в груди. Лекционный зал пахнет густой пылью и полированным дубом — чистая академия. Это запах, который у меня ассоциируется с домом, радостью, дружбой… Но сегодня от него ноет в груди. Весь мир может гореть синим пламенем, пока у нас с Сериз все хорошо. Но если она злится? Если я причинила ей боль?

Святые, всё, чего мне хочется — это заползти обратно в кровать и сделать вид, что этого дня никогда не было.

Коул уже сидит рядом, согнувшись над записями на маленьком откидном столике. Мы втроем скоординировали наши расписания, чтобы посещать этот курс вместе в этом семестре для выполнения обязательных требований по истории. Наш профессор, сэр Патрик Порше, печально известен своей требовательностью, и мы знали, что не выживем друг без друга.

Когда я направляюсь к своему месту, головы поворачиваются в мою сторону, и по комнате разлетаются шепотки. Я опускаю глаза в пол. Жаль, что это дурацкое кольцо такое заметное. Оно кажется маяком на моей руке.

Я выскальзываю на свое место рядом с Коулом и бормочу торопливое приветствие, надеясь избежать зрительного контакта. После допроса Сериз я не горю желанием слышать, что Коул думает о моей помолвке.

— Доброе утречко, — бормочет он.

Я поднимаю взгляд, встречаясь с его глазами, и сердце теплеет, как всегда, когда я рядом с ним. Его волосы сегодня слегка растрепаны, словно он только что проснулся, а выражение лица уставшее, но приятное. Единственное слово, которое могло бы его описать — уютный. Он — человеческая версия шерстяного свитера и чашки горячего чая. Очаровательно.

— Поздравляю, кстати, — бормочет он, и мое сердце уходит в пятки.

— О… э-э, спасибо.

Несколько мгновений он молчит, по-видимому, изучая свои записи. Но это ведь не всё, правда? Это не может быть всё, что он хочет сказать. Я только что обручилась.

— Ты одобряешь? — спрашиваю я.

Он моргает и приподнимает брови.

— Конечно. Если он делает тебя счастливой.

Я смотрю на него, совершенно ошарашенная, прежде чем вспоминаю, что должна выглядеть довольной. Я киваю и пытаюсь улыбнуться, но в желудке становится тошно.

Я до этого момента не осознавала, что надеялась увидеть в глазах Коула хоть искорку… хоть чего-то. Шок, желание защитить, может быть, даже капельку ревности. Но он кажется совершенно довольным тем, что я теперь помолвлена с человеком, которого, как я уверяла, ненавидела еще вчера. Словно он меня совсем не знает.

Но тут я вспоминаю, что на самом деле меня никто не знает. Не с моими секретами.

Я занимаю себя тем, что достаю записи из сумки, но сердце ноет, а тени настойчиво пробиваются к кончикам пальцев.

Я быстро прячу руки под стол и делаю успокаивающий вдох.

Спокойствие.

Контроль.

Я не могу сейчас расклеиться. На кону слишком многое. Я дышу глубоко, умоляя свое тело прийти в норму. Коул даже не замечает — он слишком сосредоточен на записях. Обычно это я та, кого едва можно оторвать от учебников, а тут он настолько

Спокойствие.

Контроль.

А потом еще Сериз. Она должна была заметить, должна была понять, что что-то не так, но она сидит в конце зала и так легко отвернулась от меня, как только решила, что я оступилась. Но я не оступилась. Я не лгала ей о многомесячном романе с принцем Арагоа и не притворялась влюбленной в Коула, чтобы скрыть это. Я не лгала до сегодняшнего дня, и только потому, что была вынуждена. У меня не было выбора. Неужели она не могла дать мне шанс объясниться? Остаться со мной, пообещать все обсудить? Нет, она обиделась и закрылась от меня. Наша дружба была такой хрупкой? Меня так легко бросить?

И теперь… я одна.

Я совершенно одна.

Спокойствие!

Контроль!

Тьма змеится вокруг моих пальцев, а зрение затуманивается от неожиданных слез. К черту Сериз. К черту Коула. К черту Роуза. Особенно Роуза. К черту мои ужасные, предательские тени!

Я пытаюсь спрятать руки под бедра, но тьма теперь ползет вверх по запястьям, и вместе с ней мои стены начинают рушиться. Я так устала. Так устала пытаться ничего не чувствовать, подавлять всё, сдерживать всё внутри. Я притворялась, что я в порядке, что я нормальная, каждый божий день, но я устала притворяться. Что, если мне станет плевать? Что, если я позволю им прийти? Позволю всем увидеть, что я такое, и будь что будет? Святые, это было бы жестоким, катастрофическим облегчением…

— Убрать записи, рты на замок! — гремит голос с конца зала, и я вздрагиваю; мои тени тут же втягиваются обратно. Я быстро вытираю уголки глаз и заканчиваю копаться в сумке, доставая бумаги.

Это было слишком близко. Я не могу позволить себе так заводиться снова, что бы ни происходило. Слишком многое поставлено на карту.

Сэр Патрик вышагивает мимо ряда за рядом, его широкая фигура заполняет проход.

— Кто-то из вас имел наглость предложить мне перед занятием этим утром, чтобы вам дали отсрочку по эссе о Святой Виртузианской Империи, ссылаясь на то, как потеря нашего покойного Короля — Святые да упокоят его усталую душу — повлияла на моральный дух в этом семестре. Можете поблагодарить этого вдохновленного индивидуума за три дополнительных источника, которые я теперь требую добавить в вашу библиографию.

Весь класс дружно стонет, и сэр Патрик быстро разворачивается за кафедрой, заставляя нас замолчать одним только взглядом своих маленьких глазок-бусинок, напоминающих крысиные. Сэр Патрик — полный мужчина, плечи которого шире, чем проход между партами, с раскрасневшимся лицом. Его габариты делают его только более внушительным; одно его присутствие подчиняет себе весь зал.

— Я понимаю, что этот семестр был далек от обычного — смерть Короля, всё Королевство в трауре. Тем не менее, сейчас не время для самоуспокоения. Как вы все знаете, во время войны я был генералом в армиях Его Величества. Позвольте рассказать вам кое-что о короле Александре в дни его славы. Он был беспощаден. Пусть это станет уроком для всех вас: лодыри здесь не приветствуются. А теперь, — он резко поворачивается к доске позади себя и берет мел, — политические восстания второго века. Кто из вас может точно сказать, когда распалась Святая Виртузианская Империя?

Моя рука взлетает вверх — ответ такой замечательный. Да, у меня есть привычка отвечать на слишком много вопросов, но, может быть, если я отвечу хотя бы на этот, я позволю кому-то другому отвечать на остальные. Сэр Патрик на мгновение обводит зал взглядом, и я оглядываюсь назад — других поднятых рук нет. Я знаю, что по крайней мере некоторые из них знают ответ. Не понимаю, почему они не находят это увлекательным.

Сэр Патрик выдыхает и говорит:

— Мисс Синклер?

— Это вопрос с подвохом, — говорю я, словно до этого задерживала дыхание. — СВИ не распалась в одночасье, и невозможно указать точную дату ее распада, поскольку ее части технически до сих пор существуют в виде меньших королевств в южной части континента.

Усы сэра Патрика топорщатся.

— Всё верно. Хотя в качестве ответа я бы принял и «примерно тысячу лет назад, сэр».

Несколько студентов вокруг меня прыскают, но я отказываюсь смущаться. Что, я должна стыдиться того, что знаю больше, чем от меня требовалось?

Он продолжает:

— СВИ ослабла и пала за более чем двести лет, и континент раскололся на враждующие королевства, что привело к наступлению эпохи тьмы и хаоса. Здесь, на Гивернийском полуострове, завоевательные отряды уничтожили древнюю гивернийскую культуру и сформировали меньшие королевства от четырех до пятисот лет назад. Эти королевства затем сражались за господство на полуострове. И что происходило, когда они сражались, студенты Ванденберге?

Он пристально оглядывает класс, но каждая голова опущена, все лихорадочно строчат конспекты. Сэр Патрик печально известен тем, что включает в экзамены мельчайшие детали из своих лекций.

Когда никто не поднимает руку, он вздыхает.

— Мисс Синклер, вы хотите ответить на вопрос?

Я стараюсь сдержать улыбку.

— Арагоа и Кастелль завоевали остальные королевства. Они стали двумя доминирующими силами на полуострове.

— И?

Я сглатываю, теряя часть своего энтузиазма, когда мы приближаемся к теме, которой в Королевстве все стараются избегать.

— И с тех пор мы находимся в состоянии войны.

Он встречается со мной взглядом, его глаза холодные, даже, пожалуй, полные боли.

— Действительно, находимся.

Сэр Патрик отводит взгляд и продолжает лекцию. Я обращаю внимание на свои записи, но тут холодок пробегает по коже, вызывая мурашки на затылке. Не поднимая головы, я инстинктивно отвожу взгляд в сторону решетчатых окон. И там — лицо, от которого, как бы часто я его ни видела, у меня до сих пор стынет кровь в жилах.

Маленький мальчик-призрак стоит за окном, в Тумане. Паника пронзает меня. Ничто, хоть отдаленно напоминающее живое существо, не должно там находиться, и мне почти хочется спасти его, разбить стекло и вытянуть в безопасность.

Он прижимает маленькие ладошки к стеклу, его огромные глаза с мольбой смотрят прямо в мои. Голос сэра Патрика затихает, пока я наблюдаю за ним. Туман обвивает его, словно щупальца хищного растения, почти ласково сжимая свои объятия вокруг мальчика. Он беззвучно кричит, слезы подступают к его глазам, пальцы скребут по стеклу. Я не могу отвести взгляд. Через мгновение Туман поглощает его, и я крепко зажмуриваюсь.

Когда я открываю глаза, Туманы вновь безмятежно перекатываются по стеклу, словно ничего не произошло, словно они не только что проглотили духа. Хотя, с другой стороны, может, мальчик разыграл эту сцену только ради

Я смотрю, как Туманы тихо колышутся. Наша вездесущая угроза… порождение Королевства Кастелль. В памяти всплывает символ льва и дракона, сплетенных друг с другом на обложке книги, которую дала мне профессор. Это единственная отправная точка, чтобы найти виновника смерти Короля, но Кастелль, война… О них почти никогда не говорят, словно мы все боимся слишком пристально всмотреться в угрозу смерти, сжимающуюся вокруг нас со всех сторон.

— Профессор. — Мой голос разрезает тишину аудитории, и я почти не помню, как приняла решение заговорить.

Мел скрипит по доске, лекция сэра Патрика внезапно обрывается. Он поворачивается ко мне, его ноздри раздуваются, движения медленные, как у кота, приближающегося к мыши. Никто не перебивает лекции сэра Патрика.

Он оглядывает класс, а затем останавливает взгляд на мне.

— Мисс Синклер.

— Я… я знаю, что мы проходим второй век, но я хотела спросить, не могли бы вы ответить на один мой вопрос о… о недавней войне. — В классе воцаряется тишина. Те, кто слишком молоды, чтобы помнить войну, знают, что лучше о ней не упоминать, а те, кто достаточно взрослые, чтобы помнить, — никогда не говорят о ней вслух. — Просто я знаю, что вы сыграли ключевую роль в борьбе против Кастелля, не так ли? — быстро добавляю я. — Будучи генералом армии Его Величества, вы обладали знаниями из первых рук о том, что произошло.

Он прищуривается, и я уверена, что сейчас он отчитает меня за чудовищное отклонение от темы. Я лишь молюсь, чтобы его гордыня заставила его рассказать нам больше.

— Продолжай, — говорит он настороженно.

Я прочищаю горло. Все смотрят на меня так, будто я начала танцевать джигу и насвистывать национальный гимн.

— Во время войны мейги встали на сторону Кастелля, верно? Они послали Туманы. — Атмосфера в комнате становится морозной при упоминании мейг — я только что пошла на огромный риск, вообще заговорив о магии. — Но Туманы не смогли проникнуть за стены замка. Мы защищены.

Сэр Патрик приподнимает бровь.

— В чем ваш вопрос, мисс Синклер?

Я собираю всю свою мужество, до последней капли.

— Я просто хотела узнать: если Туманы созданы магией, не магия ли это, что также защищает нас от них?

В классе становится тихо, как в могиле. То, что я только что предположила, граничит с ересью. Магия — это зло, истина, которую вбивают в нас еще с первыми колыбельными.

«Одна ведьма, две ведьмы, висят на виселице…»

Сэр Патрик оглядывает комнату, словно выискивая угрозы, и медленно закладывает руки за спину.

— Это вряд ли подходящая тема для нашего занятия. Тем не менее, я понимаю, что все вы слишком молоды, чтобы помнить войну, и, возможно, не понимаете, почему мы не обсуждаем подобные вещи в приличном обществе. Возможно, это поможет вам понять.

Я чувствую, как каждый человек в комнате подается вперед. Рядом со мной Коул откладывает ручку и придвигается ближе.

— Туманы — это явление, вызванное мейгами, которые сражались на стороне Кастелля в Арагоано-Кастелльской войне, — говорит он, медленно выговаривая слова, теперь глядя на нас, а не на доску. — Война началась как спор из-за земель и власти, а за столетия превратилась в философский конфликт. Посему две стороны были абсолютно непримиримы. Это правда, что многие мейги встали на сторону Кастелля. И… несколько из них встали на сторону Арагоа. Они создали защитные барьеры вокруг замка, которые оберегают нас от Туманов. Они пропускают дым из наших труб и свежий воздух снаружи, но сдерживают Туман. Эти барьеры, а не каменные стены, — наш единственный заслон против смерти, которую Кастелль желает нам всем.

Он указывает на зловещие Туманы, извивающиеся за окнами, и наши головы дружно поворачиваются в ту сторону.

— У мейг Кастелля более темная, более зловещая магия — та, что может родиться только в по-настоящему развращенных душах. Не заблуждайтесь: если бы им все удалось, каждый до последнего гражданина этого Королевства захлебнулся бы и сгорел в их магии — наше существование погасло бы, как лампа.

Холодок пробегает по комнате, и, хотя я понимаю, что это нелогично, я все равно чувствую себя беззащитной, словно каждый человек в зале знает мой секрет и может видеть меня настоящую — монстра, затаившегося среди них. Мне стоит колоссальных усилий сдержать тени, прорывающиеся сквозь кожу на моих ладонях.

Но затем разум — прекрасный, благословенный разум — прорезает мой страх, как маяк в ночи. Сэр Патрик говорит, что мейги Кастелля виновны в появлении Туманов. Но если некоторые встали на нашу сторону, если некоторые создали барьеры… возможно, не все мейги опасны? И, возможно, есть те, кто это знает.

Сэр Патрик заметно напрягается, выпрямляясь еще выше.

— Недоверие Арагоа к мейгам существует не без оснований. Туманы, которые вы видите снаружи, действительно смертоносны, и это лишь малая демонстрация того, что я видел в исполнении тех мейг во время войны. — Его глаза темнеют. — Всякая власть развращает. Сверхъестественная сила, та, что превращает людей в богов… Что ж, вы можете видеть степень её разложения в озере, окружающем нас. Туманы уничтожили почти все наше Королевство за считанные…

Я поднимаю руку, и глаза сэра Патрика сверкают от досады из-за прерванной речи.

— Сэр, а как насчет мейг на нашей стороне? Была ли их магия более… — я подбираю подходящее слово, — …доброй?

Его губы сжимаются в тонкую линию, и я понимаю, что задала что-то важное… и что сэр Патрик не хочет на это отвечать. Я задерживаю дыхание, ожидая ответа, боясь, что если я сделаю неверный вдох, чары рассеются, и он промолчит.

— Позвольте мне выразиться предельно ясно, — говорит он медленно. — Не существует такой вещи, как добрая магия. — Он выделяет каждое слово, словно выносит смертный приговор, и на мгновение я уверена, что мое сердце останавливается. — Когда-то верили, что у мейг Арагоа более благородная магия — светлая сторона, способная противостоять темной. Но главный урок Арагоано-Кастелльской войны в том, что никакой светлой стороны у магии нет. Король Леон Кастелльский — Король Смерти, как его часто называют — заключил сделку со своими мейгами, предложив им больше власти и влияния, чем когда-либо прежде. А нет ничего, чего мейга жаждала бы больше, чем власти. В обмен они помогли создать проклятые Туманы, оружие, призванное уничтожить всю столицу одним махом. И они сделали это, катясь по нашим улицам и удушая всех, кто не успел вовремя укрыться в замке.

— О, но те мейги,

Я снова поднимаю руку.

Сэр Патрик выдыхает — звук средний между рычанием и стоном.

— Синклер?

Мой голос звучит тонко, когда я говорю:

— Что с ними стало? С теми мейгами, которые были на нашей стороне?

Его губы истончаются. Воздух словно выкачивают из комнаты. И кажется, будто он обращается прямо к моей душе, когда произносит:

— Они предстали перед судом, были признаны виновными и, наконец, казнены за государственную измену. Такова участь всех, кто осмеливается противостоять короне Рокелар.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Я выхожу из аудитории, плотно обхватив себя руками, и даже не смотрю на Ваффлса, который семенит рядом и трется о мою голень.

Казнены за государственную измену. Эти слова эхом отдаются в голове с каждым моим шагом.

Неудивительно, что Королева хочет моей смерти.

— Ты в порядке, Виола? — спрашивает Коул, осторожно положив руку мне на плечо.

Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности, и он быстро отдергивает руку.

— Эй, — говорит он тихо, с беспокойством на лице, и снова осторожно опускает ладонь мне на плечо. — Что не так? Ты задавала те вопросы на уроке, а теперь словно находишься за много световых лет отсюда.

Я делаю глубокий вдох, возвращаясь в реальность. Остальные студенты обтекают нас, как река огибает камень. Ваффлс защищающе садится между моих ног, словно чувствуя мое беспокойство.

Я качаю головой.

— Прости.

— Тебе не за что извиняться. Просто скажи, что происходит.

Я поднимаю на него взгляд; привычное сердцебиение напоминает мне, как приятно быть так близко к нему. Его большой палец выводит маленькие круги на моем плече, и все во мне хочет растаять в его объятиях.

Но тут мой предательский мозг вспоминает те слова, что он сказал мне меньше часа назад.«Конечно. Если он делает тебя счастливой». Дружелюбные слова. Безразличные слова.

Я заставляю себя сделать шаг назад и улыбаюсь. — Все хорошо, Коул. Обещаю. Просто плохо спала прошлой ночью.

Коул хмурится, но принимает этот ответ с коротким кивком.

Я не даю ему возможности расспрашивать дальше.

— У нас ведь позже собрание префектов, помнишь? Увидимся там. — Я разворачиваюсь.

— Виола, подожди…

Я резко останавливаюсь, заметив Роуза, прислонившегося к стене в коридоре. Его поза расслаблена, но взгляд хищника намертво прикован ко мне.

— Увидимся позже, — бормочу я Коулу и поспешно направляюсь к Роузу.

Он лишь приподнимает бровь и протягивает мне руку. Ему определенно стоит потренироваться в роли любящего жениха, пока люди не начали что-то подозревать.

— Что с твоим лицом? — спрашивает он, когда мы идем по коридору, держась за руки.

Я стискиваю зубы, сдерживая желание закатить глаза.

— С моим лицом все в порядке.

— Нет, не в порядке, — тянет он. — Выглядишь так, будто увидела призрака.

Я видела, но это сейчас не имеет значения. Очевидно, я не собираюсь рассказывать ему о своем разговоре с Коулом или о ссоре с Сериз. Мне нужно посвятить его в то, что сказал сэр Патрик, но позже.

— Я хочу в библиотеку, — говорю я.

Он хмыкает.

— Какая неожиданность.

Я бросаю на него яростный взгляд.

— Я хочу изучить местную историю. Думаю, это может быть связано со смертью твоего отца.

Он вздыхает и говорит:

— Ну что ж, — тоном, словно оказывает мне услугу, а не наоборот.

Спустя час, проведенный за штудированием текста за текстом о войне с Кастеллем, я почти вырываю волосы у себя на голове, грызу кончик перьевой ручки в поисках хоть чего-нибудь о роли мейг в той битве. Я нахожу гору графических подробностей о последних днях войны, но о магии нет ни единого упоминания.

Я вспоминаю слова сэра Патрика, сказанные сегодня утром —о магии не говорят. Нелепость. Как страх перед обсуждением чего-либо может защитить нас от этого? Как невежество может привести к ответам?

Я не должна этим заниматься. У нас всего несколько дней, и кажется эгоистичным цепляться за эту надежду — что, возможно, только возможно, я не такая порочная тварь, какой меня бы сочли все, если бы узнали о моих тенях. Да, сэр Патрик считает, что вся магия прогнила, но в его пересказе событий войны я услышала, что те мейги сделали выбор. Может быть, у меня тоже есть выбор.

К тому же это исследование имеет прямое отношение к смерти отца Роуза.

На руке Короля была татуировка, которую не узнал его собственный сын — те же руны, что окружают герб на книге: лев и дракон, Арагоа и Кастелль, переплетенные вместе, словно вовлеченные в вечную борьбу. Если у Короля есть ответы, может быть, война — это ключ.

Я бросаю взгляд на Роуза.

Он сидит напротив меня, пока я читаю, вызывающе закинув ноги на стол, и держит в руках книгу. Я кошусь на обложку — сборник поэзии, надо же.

— Ты собираешься помогать? — спрашиваю я.

Он не поднимает глаз.

— Я думал, это твоя область специализации, — говорит он.

— Что, чтение?

— Исследования.

Я с грохотом захлопываю книгу, звук эхом разносится по священным залам. Несколько случайных студентов поднимают головы, а библиотекарша шикает на меня с кислым выражением лица.

— Мы здесь пытаемся раскрыть смерть твоего отца, так что, если не возражаешь, приложи хоть каплю усилий.

Он наконец смотрит на меня поверх своей книги.

— Дорогая, — мурлычет он с ленивой улыбкой. Я сужаю глаза при этом фальшивом прозвище — очевидно, что он хочет меня вывести из себя. — С чего ты взяла, что я не прикладываю?

— Каким образом сборник стихов может быть полезен?

— А книги, которые читаешь ты? Нашла ли ты их полезными?

Я скриплю зубами, сверля его взглядом.

Он оглядывает мои стопки книг.

— Королева наверняка изъяла всю информацию о магии из публичных архивов.

Я стону и массирую виски.

— Мне нужна чашка чая. Давай сделаем перерыв на обед. — Я встаю и направляюсь вернуть книги на полку. Роуз пожимает плечами и следует за мной.

Я замечаю, что Ваффлс загнал в угол любимицу библиотеки, кошку, на верхушке книжного стеллажа. Бедное создание решило, что сможет спастись от него, забравшись повыше — пусть от его маленьких крылышек мало толку, но взобраться по стене они точно помогают.

— Ваффлс, — шепотом зову я. — Вниз. Пора идти.

Он смотрит на меня, затем снова

Роуз чертыхается и бормочет:

— Мерзкая тварь, — поправляя волосы, а я притворяюсь, что кашляю, чтобы скрыть смех.

Когда мы проходим под стрельчатой аркой библиотеки, я замечаю, что Роуз все еще держит сборник стихов в своей руке в перчатке. Я открываю рот, чтобы спросить об этом…

— Да, чуть не забыл, — говорит он, его голос звучит скучающе и аристократично. — Мы должны быть на ужине.

— Ужине? Где?

— С моей семьей, конечно.

Я замираю как вкопанная посреди коридора. Он поворачивается и приподнимает бровь.

— Ты, должно быть, шутишь, — говорю я.

Он смотрит на меня с озадаченным видом.

— А чего ты ожидала, когда соглашалась стать моей невестой?

«Не этого»,— хочется мне закричать.

— Твоя мать послала за мной убийцу!

— И я тебя заверил, что у этого убийцы нет ни малейшего намерения вредить тебе, — говорит он с улыбкой, которая до раздражения очаровательна. — Если мы хотим убедить мою мать, что наши ухаживания реальны, мы должны показать это.

Я чувствую, как кровь отхлынула от лица.

— Ты хочешь сказать, что мы должны играть… влюбленных… перед всей твоей семьей?

— Разумеется.

Мое сердце делает кульбит.

— Я не могу, — говорю я, и чувствую, как тени кусают мои кончики пальцев.

Он смотрит на меня странно, словно с чем-то борется.

— Виола Синклер, восходящая звезда дома Берлез? Неужели она боится кучки заносчивых королевских особ?

— Но…

Я не хочу говорить того, о чем думаю, потому что это лишь даст Роузу повод насмехаться надо мной. Они раскусят меня в два счета — не только поймут, что я мейга, но и увидят нежеланного ребенка, который боится собственных теней.

Я погружена в свои мысли, когда чувствую руку на плече. Я машинально вздрагиваю от прикосновения, и Роуз отдергивает руку, будто его ужалили.

— Прости, — бормочет он. Кажется, это первый раз, когда я слышу, чтобы он за что-то извинялся.

Пытался ли он… утешить меня?

Я моргаю, и его отстраненное выражение лица возвращается.

— Тебе не нужно беспокоиться о том, чтобы понравиться моей семье. Они поставили себе за правило не любить никого — особенно простолюдинов. У тебя изначально не было шансов.

— Какое утешение, — рычу я.

Он пожимает плечами.

— Радуйся тому, что есть, Синклер. Нам нужно лишь убедить их, что ты любишьменя, а не их.

Я фыркаю.Легче сказать, чем сделать.

Он делает свое самое раздраженное лицо.

— Это самый верный способ гарантировать твое выживание. Мы убедим мою мать, что мы гротескно влюблены друг в друга уже несколько месяцев и что я заявил о своем намерении жениться на тебе в отчаянной надежде, что она удалит татуировку с шипами с моей руки.

Я бросаю взгляд на его предплечье, где роза со острыми колючками скрыта рукавом.

— И это сработает? Убедит ее удалить ее?

Его лицо становится холодным, что-то темное и мучительное промелькивает в его глазах.

— Не ради меня. Она сама перерезала бы тебе горло, если бы знала, что это причинит мне боль. Но если мои сестры, Двор и всё Королевство ожидают королевской свадьбы, она не рискнет допустить твое внезапное исчезновение. Смерть того, кто близок к семье… — Он пожимает плечами. — Это выставит ее слабой. Словно она не способна защитить тех, кто ей ближе всего.

Я делаю глубокий вдох.

— Ладно. Значит, я буду просто притворяться… — я поднимаю взгляд, встречаясь с его ртутными глазами, которые каждый раз пронзают меня, словно нож, и все же я всякий раз оказываюсь ими застигнута врасплох, — …притворяться, что я…

— Влюблена в меня, — заканчивает Роуз, наклонив голову. — Не делай вид, будто это тяжелый груз на твоей хорошенькой шейке, Синклер. Я не кусаюсь.

Я давлюсь воздухом, но он почти не замечает этого. Он разворачивается на каблуках и говорит:

— Пойдем на обед. Поторапливайся. Я умираю от голода.

Время обеда уже почти вышло, но в обеденном зале все еще осталось несколько студентов. Когда мы входим, головы поворачиваются в нашу сторону, и повсюду пары глаз скользят вниз, на кольцо Рокеларов у меня на пальце. К этому моменту слухи, должно быть, уже разлетелись — во всей Академии Ванденберге я известна как невеста принца. Могу только представить, что они думают обо мне — простолюдинке, которая захомутала принца.

Несмотря на то, что студенты в Ванденберге приезжают как из пещер, так и из главного замка, где знатные семьи живут в относительном комфорте по сравнению с нищетой низшего класса, эти две группы почти не общаются. Школа пыталась это изменить, надеясь, что товарищество, вдохновленное преданностью факультетам, преодолеет эти границы, но, честно говоря, эти попытки вызывают лишь смех. Дворяне пируют мясом и вином, в то время как обитатели пещер набивают животы своих детей теплым бульоном, чтобы они не умерли с голоду. Это отвратительно, и принуждение нас носить одинаковые галстуки не сделает нас равными.

Стол, полный второкурсников из пещер, внезапно замолкает. Когда мы проходим мимо, я слышу, как один из них шипит: «Роке-шлюха».

У меня перехватывает дыхание, но я вынуждена сохранять невозмутимое выражение лица. Предательница — вот как они видят меня теперь. Я предаю их семьи, живущие в нищете, если выхожу замуж за члена семьи, стоящей у истоков их угнетения.

Я готовлюсь к худшему, ожидая, что Роуз сделает что-то радикальное и жестокое, по крайней мере пригрозит тому, кто это сказал. Но вместо этого он замедляет шаг, пока не оказывается прямо рядом со мной, и обнимает меня за плечи. Проходя мимо того стола, он смотрит на них сверху вниз, прижимая меня к себе. Тепло его тела рядом с моим замедляет мое бешено колотящееся сердце, и внезапно я уже не чувствую себя такой одинокой, как мгновение назад.

Он притягивает меня ближе, зарывается лицом в мои волосы, словно целуя в макушку, но вместо этого шепчет:

— Не слушай их, Синклер. Голову выше. Смотри прямо.

Интересно, приходилось ли ему говорить себе то же самое раньше?

Пока мы направляемся к столу на другом конце зала, я пытаюсь игнорировать то, как лежит его рука на моем плече — небрежно и самоуверенно, словно он невероятно доволен тем, что тычет своей новой невестой в лицо каждому, кого видит. Я также игнорирую ощущение того, что я прижата к его боку, его плечо нависает над моим, а рука в перчатке зависла чуть выше моей груди.

Сцена, которая мелькнула в моем воображении ранее,

Я делаю глубокий вдох, чтобы выкинуть этот образ из головы.

Сериз вечно пытается убедить меня стать свободнее в отношениях. Если честно, я хотела бы уметь это, но когда я думаю о том, чтобы впервые заняться этим с тем, к кому я не испытываю глубоких чувств, я знаю — я не смогу. Я не осуждаю Сериз — она, кажется, счастлива с каждым своим мимолетным увлечением. Но я не думаю, что способна на такую легкомысленность. Это просто не я.

И это не говоря уже о моих тенях. Я понятия не имею, что бы они натворили в такой ситуации.

«Но Роуз уже знает о твоих тенях», — шепчет в моей голове предательский голос.«Ты знаешь, что он тебя не предаст».

Нет. Я не могу позволить себе так думать. Роуз ужасен, опасен и…

Я слышу, как чьи-то губы шепчут мое имя.

—Виола Синклер, из всех людей?— шепчет неподалеку девушка своей подруге.

Я на мгновение ловлю её взгляд, а затем резко отворачиваюсь, заставляя красноту на щеках улечься. Мне хочется развернуться и выбежать из зала. К черту обед. Я лучше буду голодать, чем стану пищей для сплетен.

— Можешь постараться выглядеть так, будто тебя от меня не воротит? — бормочет Роуз мне на ухо, когда мы наконец садимся.

— Прости, — бормочу я, пытаясь придать лицу более приятное выражение. Группа девушек за соседним столом смеется.

Я улыбаюсь самой себе, делая вид, что ничего не замечаю.

— Не так, — цедит он сквозь зубы. — У тебя улыбка, как у сумасшедшей.

— Ну, для тебя это может стать шоком, Ваше Высочество, но я никогда раньше не была помолвлена с принцем. Я не знаю, как это делается.

Он вздыхает, и его голос смягчается.

— Просто расслабься. — Его пальцы скользят по моей спине, обжигая кожу, несмотря на кожаные перчатки и мой свитер. Его рука ложится на талию и притягивает меня ближе, так что наши бедра соприкасаются.

О, Святые.

Я не могу думать. Не могу дышать.

Я так отчетливо чувствую давление его руки на талии — длину пальцев, изящные кости под кожей.

— Возможно, если бы ты перестал так много ко мне прикасаться, я могла бы вести себя естественнее.

Он хмурится.

— Именно прикосновения делают всё естественным, Синклер. Ты хоть раз видела двух влюбленных, или этого не было ни в одной из твоих книг?

Я сглатываю колкий ответ. Мое лицо снова вспыхивает — отчасти потому, что это болезненное напоминание о том, насколько безрадостной была моя жизнь. Я не выросла, наблюдая, как мои родители проявляют нежность друг к другу. Но, полагаю, принц тоже. И все же каким-то образом он развил в себе светские манеры, а я — нет.

— Давай просто покончим с этим, — бормочу я, осознанно пододвигаясь ближе. Он напрягается, словно я его удивила, и я не могу сдержать ухмылки, когда лезу в свою сумку. Я достаю книгу, которую дала мне профессор Борхес, и рассматриваю ее на коленях, проводя пальцами по гивернийским рунам — символам, которые знакомы, но все еще остаются для меня загадкой. И вот они, окружающие символ Кастелля. Я тянулась к этой книге в самые неподходящие моменты, перебирая пальцами обложку, пока мы ходили по коридорам, словно я не могла удержаться от желания коснуться ее. Роуз отчаянно ищет виновника смерти отца. Я бы предпочла оставить эти секреты стенам замка, но я хочу знать, почему профессор отдала ее мне.

Я бросаю взгляд на дверь и вижу Сериз — она входит, засунув руки в карманы. Она даже не смотрит в мою сторону, направляясь к друзьям с факультета Марке-Блан. Перед тем как сесть, она поднимает глаза и встречается со мной взглядом. А затем ее глаза переводятся на Роуза. Она колеблется лишь секунду, прежде чем изменить направление и подойти к нашему столу.

— О, Святые, — выдыхаю я.

— Что такое? — спрашивает Роуз.

Я быстро поворачиваюсь к нему.

— Сериз — моя лучшая подруга. Она думала, что я ненавижу тебя, а теперь считает, что я лгала ей месяцами. Она в ярости, но она для меня как родная, так что не сделай все только хуже. Умоляю тебя…

Он поднимает бровь.

— Умоляешь меня, значит?

— Роуз…

— Привет, — говорит Сериз ледяным тоном, но смотрит она не на меня. Она смотрит на Роуза.

— Привет, — говорю я. Мой голос звучит слишком высоко, слишком фальшиво.

— Здравствуй, — отвечает Роуз холодным тоном.

Она сжимает челюсти. Проходит доля секунды, прежде чем она принимает решение. Затем она бросает свою сумку рядом с нашим столом и садится. Ее язык тела далек от дружелюбия и непринужденности, когда она берет булочку из корзинки в центре стола и агрессивно протыкает ее ножом, разрезая пополам так, словно это горло Роуза или мое.

— Знаешь, — говорит она, макая нож в свекольный джем и размазывая его, как кровь, по внутренности булочки, — у меня было время поразмыслить над этим, — она указывает ножом на нас с Роузом, — и я решила, что это логично. Думаю, вы подходите друг другу. — Ее слова жалят, с них буквально капает сарказм. — Оба упрямые, оба со своим мнением. Отличные лжецы, мастера скрывать секреты. У вас много общего.

Я не могу этого вынести.

— Сериз, мне так, так жаль. Я хотела рассказать тебе. Правда, хотела. — Я не лгала тебе. Ни разу.

— Боюсь, это моя вина. Сериз, верно? — Роуз перебивает нас. Его рука ложится мне на спину, а на губах играет улыбка. — Виола хотела рассказать тебе о наших отношениях, но я настоял, чтобы мы хранили всё в секрете. Это было до крайности эгоистично с моей стороны, и я приношу свои извинения.

Он улыбается, и клянусь, мое сердце на мгновение пропускает удар. Для лица, на котором почти всегда застыла гримаса недовольства, его улыбка просто сногсшибательна. Потрясающе, на самом деле. Он мог бы разрушать королевства одной этой улыбкой — не говоря уже о влюбленных.

Очаровательный. Это единственное слово, подходящее для такой версии Роуза. Совершенно, опустошительно очаровательный.

Сериз сужает глаза — ее не так-то просто заманить в сети красивой улыбкой. Она смотрит на меня, словно ожидая ответа. Я виновато ухмыляюсь ей и пожимаю плечами.

— Понимаю, — говорит она.

Рука Роуза чуть крепче надавливает мне на спину.

— Дорогая, позволь мне принести тебе

«Дорогая». Опять это слово.

Я поворачиваюсь и улыбаюсь ему.

— Это было бы великолепно. Спасибо.

Он на мгновение задерживает взгляд на моем лице. Его челюсть сжимается. А затем он встает и элегантной походкой направляется к чайной станции. Я провожаю его взглядом, а затем поворачиваюсь к Сериз.

— Сериз… — Мне хочется произнести подготовленную речь, какой-то логически выверенный трактат о том, почему я заслуживаю её прощения и дружбы. Но у меня нет ничего. Поэтому я просто смотрю на неё, безмолвно моля о милосердии.

Она хмурится, откусывает кусочек булочки и пожимает плечами.

— Я не совсем шутила, когда сказала, что это имеет смысл, — осторожно говорит она. — Ты годами затевала ссоры с Роузом.

Я поднимаю брови.

— И… как это объясняет ситуацию?

— Вся эта ярость — это своего рода страсть. Она должна куда-то выходить. Рано или поздно ты должна была либо поцеловать его, либо прибить. — Я смотрю на неё, разинув рот, не зная, как на это ответить. — Но ты все равно не должна была лгать мне про Коула.

Я покусываю губу. Это самая ужасная из моих лож — как мне объяснить, почему той ночью несколько недель назад я сорвалась и призналась ей в чувствах к Коулу? Она всегда была со мной откровенна насчет всех своих симпатий, и я берегла это доверие, как святыню.

Теперь она думает, что я плюнула в это доверие.

— Я нервничала, — лгу я, ненавидя каждое слово. — Я выдумала все это, чтобы сбить тебя со следа. Я так боялась, что ты раскусишь меня, и если бы ты узнала… я просто не могла позволить никому узнать. Еще не время.

— Почему? Боялась, что мы все подумаем, будто ты заигрываешь с королевской семьей? — Её глаза темнеют. — Ты знаешь, как тебя называют в коридорах, Виола?

— Я слышала, как меня называют, — говорю я, и комок встает у меня в горле. — Но я никогда не думала, что ты можешь так обо мне подумать. — Тени настойчиво скребутся под ногтями. Сколько раз сегодня они молили о свободе? Это, должно быть, новый рекорд.

Ее следующие слова звучат злобно, каждое пропитано ядом и горечью тысячи несправедливостей:

— Дворяне последние восемнадцать лет жирели и блаженствовали, пока мы остальные чахли в пещерах. И та… та семья — его семья — худшие из них. Они свиньи, ты же знаешь.

— Я знаю, кто они, — шепчу я. — Но я все та же, кем была всегда, Сериз.

— Та, кого я знаю, моя лучшая подруга, не вышла бы замуж за такую семью. Не тогда, когда она знает, что я потеряла своего… — её голос срывается, и к моему ужасу злые слезы начинают катиться по щекам Сериз, и она отворачивается. — Я потеряла своего папу из-за тех дурацких норм выдачи лекарств, которые ввели Рокелары, чтобы они сами и им подобные могли жить в комфорте, пока остальные страдают.

Кровь отливает от моего лица.

— Я…

— Нет, — говорит она. — Ты ничего не можешь сказать, чтобы исправить это. Если ты станешь Рокелар, мы с тобой больше не друзья. — Она шмыгает носом и встает. Бросив на меня последний яростный взгляд, она говорит: — И если на этой твоей блестящей голове когда-нибудь окажется корона, не жди, что я перед ней склонюсь. — И она уходит.

Внутри у меня все обрывается. Я чувствую себя пустой, потерявшей опору.

Я на мгновение погружаюсь в безрадостные мысли. Затем появляется Коул, бросая сумку на стол, как мешок с камнями, и плюхается на стул рядом со мной — на место Роуза.

— День добрый, — говорит он. — Ви, я хотел узнать, остались ли у тебя конспекты по риторике с прошлого семестра… Святые, что случилось?

Я моргаю и отвожу взгляд. Уже второй раз за день Коул застает меня на грани срыва.

— Я в порядке. Прости, — говорю я, смахивая жжение в глазах. С глубоким вздохом я чувствую, как тени в моих венах отступают, успокаиваясь, и бушующее море внутри меня наконец затихает.

Но брови Коула все еще сдвинуты в беспокойстве. Он тянется и берет меня за руку, лежащую у меня на коленях.

— Это совсем на тебя не похоже, — говорит он. — Слушай, если Роуз плохо с тобой обращается…

Мое сердце сжимается.

— Нет, это правда…

— Что это? — Коул указывает на книгу, которая лежит у меня на коленях под нашими сцепленными руками.

— О, это… просто книга, которую дала мне профессор Борхес, — говорю я, решив выдать хотя бы часть правды.

— Виола, — говорит Коул, глядя на меня с серьезным выражением лица, — это дракон Кастелля? Ты же знаешь, что всё, на чем есть этот символ, вне закона. О чем только думала профессор Борхес, давая такое студенту?

— Это чисто академический интерес, — заверяю я его, защитно закрывая печать. — Она думает, что это может быть связано с «Книгой случайностей». Смотри, гивернийские руны. — Я показываю ему обложку книги.

Он хмурится.

— Что ж, признаю, это странно. Дракон Кастелля со львом Арагоа? И что эти руны делают на книге с кастелльским драконом? Руны вышли из употребления за столетия до того, как появился Кастелль.

— Между ними есть какая-то неизвестная связь, — говорю я, чувствуя, как привычный трепет от открытия учащает мой пульс. Возможно, еще и потому, что наши руки всё еще сцеплены у меня на коленях. — Эта книга — доказательство. Мне нужно только найти его.

Коул кивает.

— Знаешь, война — это захватывающая тема, но те, кто воевал, никогда не хотят о ней говорить. Мой отец был инженером в здешнем гарнизоне, и он рассказывал мне несколько историй, но очень мало.

— О? И какие истории?

— Ну, — говорит он, проводя рукой по волосам. — Например, он рассказывал мне, что до того, как пришел Туман, они думали, что война почти закончилась. Они были так полны надежд, что он даже написал маме, что скоро вернется домой. Было перемирие, и казалось, что скоро подпишут договор, но это длилось недолго.

— Почему?

Раздается покашливание.

Коул отпускает мою руку, словно она его обожгла, и мы оба поворачиваемся. Роуз стоит с чашкой чая в руках, глядя сверху вниз на Коула, и то, как он на него смотрит… Объективно, на его лице нет никакого выражения. Каждая мышца абсолютно расслаблена. Но в глубине его глаз скрыто нечто смертоносное, отчего я бесконечно рада, что этот взгляд направлен не на меня.

Маска безразличия на лице Роуза на мгновение дрожит. Он улыбается подчеркнуто любезно.

— Прошу прощения, — его тон буквально сочится снисходительностью, — но, кажется, ты сидишь на моем месте.

— Роуз, — говорю я. — Не надо…

— Это всего лишь стул.

— Этомоеместо, — цедит Роуз. — Вставай, Белкомп. — Его голос звучит громче, чем нужно, и несколько студентов за соседними столами оборачиваются, чтобы посмотреть.

Коул на этот раз не медлит.

Он закидывает сумку на плечо и встает, бросив на меня последний взгляд.

— Увидимся позже, Виола. — Он спешно покидает обеденный зал, по-видимому, предпочитая вообще остаться голодным, чем терпеть то, что еще может выкинуть Роуз.

Я стону и закрываю лицо руками.

Роуз ведет себя так, будто ничего не произошло, садясь на место Коула с видом, который можно назвать веселым — ну, по крайней мере, веселым по меркам Роуза. Он ставит передо мной чашку чая и достает из своей сумки яблоко. Я ожидаю, что он вопьется зубами в плод прямо передо мной, как обычно, выставляя напоказ свой статус.

Но затем, к моему полному шоку, он протягивает яблоко мне. Я смотрю на кроваво-красный фрукт в его руке, затянутой в перчатку. Я в жизни не пробовала яблок, и он наверняка знает об этом, наверняка осознает значимость своего жеста.

И тут я понимаю — конечно, знает. Это его ответ на то, что только что произошло с Коулом, когда Роуз застал свою невесту держащейся за руки с другим на глазах у всех. Это заявление для всех присутствующих… и, возможно, напоминание мне. Этот момент кажется куда более значимым, чем тот, когда он надел на меня свое кольцо.

Я поднимаю взгляд на его глаза, он приподнимает бровь. Я забираю фрукт из его рук, чувствуя пальцами твердую кожицу, подношу к губам и кусаю.

О, Святые.

Мои глаза невольно закрываются, и я с трудом подавляю стон. Когда я открываю глаза, Роуз застыл, глядя на меня.

— Что?

Он сжимает губы и поднимает руку. Теперь моя очередь замереть: его большой палец в перчатке стирает крошку яблочной мякоти с уголка моего рта… а затем он подносит палец к собственным губам и слизывает остатки со своей перчатки.

— Никаких отходов, — бормочет он.

Думаю, мое лицо сейчас пылает как в огне.

Он забирает у меня это чертово яблоко и откусывает прямо там, где остался мой след от зубов, а сок стекает по его губам.

Я сгорю со стыда прежде, чем это закончится.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Работы невпроворот. Я хочу продолжить наши исследования в библиотеке, но у Роуза другие планы.

— Куда ты меня тащишь?

— Мы провели в библиотеке всё утро, Синклер. Пора попробовать действовать по-моему.

— Мы договорились, что я главная.

— И как далеко нас это завело? — размышляет он, увлекая меня за собой по коридору главного замка; Ваффлс, разумеется, семенит следом. Наши пальцы сплетены, и то, как его рука ощущается в моей, совершенно не вяжется с тем, как явно он раздражен.

— Ты всё равно согласился дать мне право вести, — ворчу я.

Он театрально вздыхает.

— Не бойся. Я верну тебя к твоим книгам достаточно скоро. Но сначала подыграй мне. Если будешь хорошей девочкой, тебя ждет сюрприз.

Странная волна жара пробегает по мне от его слов. Но они также пробуждают воспоминание о вчерашнем дне.

— Ты говорил, что у тебя есть доступ к книгам, которых нет у других.

Он смотрит на меня через плечо, его улыбка дьявольски хитра.

— И вот теперь ты испортила мне сюрприз.

Я не могу сдержать улыбку, расползающуюся по лицу. У Роуза есть где-то тайник с книгами? Теми, что не подверглись цензуре, где не вымараны все упоминания о магии и Кастелле?

Мы поднимаемся по лестнице за лестницей, пробираясь в те части замка, которые мне незнакомы. Здесь гораздо менее людно. Знатные семьи живут в комнатах, которые когда-то были галереями, столовыми и гостиными. Их условия жизни всё ещё стесненные, но намного лучше тех, что были у меня, и тех, что выносят обитатели пещер.

Но вскоре коридоры становятся всё более пустынными, и уже несколько минут я не встречаю ни души.

— Где мы? — спрашиваю я.

— Тихо, — бормочет он. Он ведет себя отстраненно и напряженно, не глядя мне в глаза. Тем не менее, он не выпускает мою руку с того самого момента, как мы покинули Ванденберге.

— Где все? Я не знала, что в замке есть такая пустая часть. — Даже там, где живут дворяне, они спрессованы, как мучные черви.

Он испускает страдальческий вздох.

— Просьба простая, Синклер. Молчание. Мы не хотим столкнуться с моей матерью или сестрами перед ужином, если есть возможность этого избежать.

Я спотыкаюсь на ровном месте, но Роуз дергает меня вперед.

— Что ты имеешь в виду? Мы… в королевских покоях?

— Конечно, а где же ещё?

У меня внутри всё обрывается. Я смотрю на тускло освещенные коридоры новым взглядом. Это место не для посторонних, и всё здесь — мрачная, вычурная архитектура, шедевры на стенах, люстры, нависшие над моей головой, словно гильотины — говорит мне, что я здесь чужая.

Роуз останавливается перед дверью в конце коридора.

— Моя мать должна быть на чаепитии, — говорит он, поворачивая ручку. — Ее не будет рядом со спальней.

— Ее спальней?

Роуз вталкивает меня в комнату, и я вваливаюсь внутрь, пошатываясь.

Несмотря на понимание того, что мне не следует проявлять любопытство к покоям Королевы, я не могу удержаться и осматриваюсь. Всю одну из стен занимает кровать с балдахином, темное бархатное белье которой ниспадает на пол вокруг незажженных канделябров и огромной композиции из… роз. Как у Королевы могут быть цветы? Нечто настолько легкомысленное, что никто за два десятилетия не удосужился вырастить их при нашей скудной почве и почти полном отсутствии света?

На противоположной стене — величественный камин из темного мрамора, над которым висит картина с изображением Королевы и покойного Короля, и она… удивляет. Юная Королева сидит на каменной скамье в розовом саду — таком, что окружал замок до появления Туманов. Ее рука слегка покоится в ладони Короля, пока она с обожанием смотрит на него. Король Александр стоит гордо, глядя на жену с улыбкой. Я наклоняю голову, изучая Короля. Это частный семейный портрет, явно призванный изобразить семейное блаженство королевской четы. Но я вижу напряженность в плечах Короля, линии его лица, сжатость глаз — хотя он и улыбается жене, он кажется… уставшим. Отстраненным. Его холодность пугает, и тут я понимаю, где уже видела этот взгляд. Эта мертвенность в глазах. Эта маска. Роуз часто носит то же самое выражение. Я вздрагиваю и отвожу взгляд.

В углу комнаты Роуз осматривает высокое, статное зеркало в вычурной золотой раме. Оно почему-то кажется странно

— Что это? — спрашиваю я Роуза, не в силах оторвать взгляд от зеркала.

— Это, — говорит он, — то, как ты мне поможешь. Волшебное зеркало.

Я делаю шаг к нему, до конца не понимая, что делаю. И тогда я вижу, почему оно кажется таким чужеродным.

Там, в стекле… Нет отражения. Стекло черное, как бездна, темное, как озеро, полное трупов.

— Как? — спрашиваю я. Не знаю, почему шепчу.

— Смотри.

Он подводит меня прямо к зеркалу. Я стою перед ним. Должно быть отражение, и всё же — оно черное.

— Задай ему вопрос.

— Какой?

— Ну, конечно же, о том, что случилось с моим отцом.

Я сглатываю, и в желудке словно образуется тяжелый камень.

— Ничего не выйдет, — говорю я.

— Подыграй мне и все же попробуй, — мрачно произносит он. В его голосе звучит предостережение, которое напоминает мне, почему его называют Охотником.

Я не хочу этого делать. Если зеркало волшебное, оно может показать вещи… вещи обо мне, которые я бы предпочла скрыть от Роуза.

— Я жду, Синклер, — говорит Роуз.

Я собираюсь с духом, зная, что у меня нет выбора.

— Волшебное зеркало, — говорю я, — что случилось с Королем?

Его поверхность остается темной, как ночь, и я вздыхаю. А затем по поверхности начинает виться нечто похожее на туман. Когда он рассеивается, я вижу изображение — свое собственное лицо, идеально отраженное, точно такое же, как сейчас. Роуз стоит рядом с Зеркалом, все с той же мрачной гримасой на лице в ожидании.

— Что я должна видеть?

— А что видишь ты?

— Свое отражение.

Его хмурый взгляд становится глубже.

— Что ты имеешь в виду?

— Я вижу себя. Как в обычном зеркале.

— И оно… оно ничего не делает?

— Отражение?

— Разумеется.

Я снова смотрю в свои желтовато-карие глаза.

— Нет. Оно просто… Обычное.

Роуз вздыхает и трет глаза.

— Ты мейга. Ты должна уметь видеть вещи в зеркале. — Его тон полон обвинения и разочарования.

Я отрываю взгляд от своего отражения, чтобы сверкнуть на него глазами.

— Что ж, прошу прощения, Ваше Высочество, но, несмотря на все дикие слухи, которые вы слышали, это не тот навык, которым я обладаю.

Он смотрит на меня с укором.

— Это невозможно.

— И теперь вы эксперт по мейгам? Скажите мне, как это работает? Потому что я всю жизнь живу с магией и так и не смогла разобраться. Почему это вообще есть у вашей матери? Разве его не должны были уничтожить?

— Самые ценные предметы остались в семье.

Я фыркаю.

— Конечно, остались.

Он хмурит брови, задумчиво склонив голову.

— На что способна твоя магия?

Может, дело в едва уловимой нотке обвинения в его голосе. Может, я просто не привыкла обсуждать свою магию. Как бы то ни было, чувствую, как бледнею.

— Ни на что особенное. Просто тени.

Он приподнимает бровь.

— Просто тени?

Я киваю.

— Иногда они помогают мне прятаться.

Он изучает меня.

— Ты привыкла прятаться, не так ли?

Я чувствую себя беззащитной под его взглядом и отвожу глаза.

— Разве можно меня винить? Вся моя жизнь прошла в страхе перед тем, что я такое.

Он делает шаг ближе — достаточно близко, чтобы я почувствовала его тепло.

— Синклер, — говорит он, и почему-то это заставляет меня поднять на него глаза. Серебряные радужки, напряженные и непреклонные. Как лед, настолько холодный, что обжигает. — Ты никогда не должна была быть спрятана в тенях.

От его слов у меня перехватывает дыхание.

— И откуда тебе знать?

— Это то, кто ты есть. Величайшая показушница в мире. Защитница жертв безобидных розыгрышей. Неисправимая всезнайка. Представь, чего бы ты могла достичь, если бы тебе не нужно было бояться своей магии. Ты была бы невыносимой. Неудержимой.

Мои губы трогает улыбка.

— Похоже, ты пытаешься сделать мне комплимент.

— Не придумывай лишнего, — хмурится он.

— И всё же, это был не безобидный розыгрыш, — не могу не заметить я. — Думаю, ты основательно травмировал того беднягу-первокурсника.

В его глазах мелькает что-то безжалостное.

— Этот «бедняга» сдавал имена подозреваемых в магии мейг страже моей матери.

Я ахаю.

— Что?

Роуз мрачнеет.

— Он был жаден до наград и доносил на всех по малейшему подозрению. Сомневаюсь, что хоть одно из названных им имен было хоть сколько-то обоснованным. Джонсон был мерзкой маленькой крысой, слишком незрелой и глупой, чтобы понять, сколько жизней он ломает. В общем, именно поэтому я решил с ним разобраться.

Из всех сюрпризов, что преподнес мне принц за последний день, этот — самый шокирующий.

— И почему тебя это волнует?

Его губы сжимаются, и он отводит взгляд. Я никогда не видела выражения, которое сейчас промелькнуло на его лице — если бы я не знала лучше, я бы назвала это уязвимостью.

Он поворачивается обратно к зеркалу.

— Попробуй еще раз.

Я не хочу оставлять это просто так — неужели Роуз Рокелар, принц хулиганов, на самом деле защищал мейг? Почему? Я хочу надавить на него, но по холодному блеску в его глазах понимаю, что ответов он сейчас не даст.

— Какой смысл? Это не поможет.

Он издает стон, откидывая голову назад, и я во всех подробностях вижу татуировку мотылька на его шее и плавный изгиб кадыка, когда он сглатывает.

— Ты обязана ставить всё под сомнение?

— Да.

Он смотрит на меня, словно раздумывая.

— Сделай это, просто потому что я прошу тебя об этом. Пожалуйста.

Я еще никогда не слышала, чтобы он о чем-то просил вежливо. Полагаю, хорошее поведение нужно поощрять.

— Хорошо, — вздыхаю я и снова фокусируюсь на зеркале. — Волшебное зеркало, что случилось с Королем?

Я готовлюсь к чему угодно, но на меня смотрит лишь мое собственное отражение.

— Ну вот, видишь, — говорю я. — В жизни не умела гадать на пустом месте. На твоем месте я бы перестала верить в сверхъестественную чушь и вернулась к исследованию.

— Сказала ведьма.

Я сверкаю на него глазами.

— Не называй меня так. Это пошло. И ты знаешь, что я права. Нам нужно сосредоточиться на книге и Кастелле. Это единственные улики, которые у нас есть по поводу смерти твоего отца. Именно так мы выясним, что привело к его гибели.

Он на мгновение встречается со мной взглядом, оценивая.

— Ладно. — Он поворачивается к двери. — Пойдем, пока нас здесь не поймал какой-нибудь слуга.

Роуз внезапно останавливается перед высокой двустворчатой дверью, и я врезаюсь в него. Он издает «уф» и придерживает меня рукой.

— Вынь голову из облаков, Синклер, ты чуть не прибила меня своими волосами.

Я бросаю на него

На его губах расцветает улыбка.

— Сотри это недовольство с лица, дорогая. Я выполняю свое обещание.

— Какое обещание?

— Мой сюрприз.

Его рука покидает мое плечо, и он отступает к дверям, все время злорадно улыбаясь, пока открывает их. Я вхожу в комнату и на мгновение замираю, слыша, как бешено колотится сердце.

А затем… я теряю дар речи.

Когда Роуз сказал, что у него есть доступ к книгам, которых нет у других, я представляла себе небольшую коллекцию в семейном кабинете, но комната, в которой я стою, могла бы вместить дюжину тех каменных лачуг, где я выросла. И каждый дюйм здесь заполнен — от стены до стены — книгами.

Она разительно отличается от мрачной и помпезной библиотеки Ванденберге с ее готической архитектурой и головокружительными потолками. Частная библиотека Рокеларов напоминает утро Зимнего Солнцестояния: алые ковры, мерцающие свечи, позолоченная лепнина вдоль книжных полок. В комнате расставлено несколько бархатных кресел в тонах драгоценных камней, вокруг них — картины на мольбертах. Столы завалены безделушками: фарфор, серебро, рубины. Дорогие вещи. Древние вещи. Предметы настолько ценные, что королевские особы прячут их у себя, словно драконы. В камине сложены настоящие дрова, готовые вспыхнуть, стоит кому-то пожелать. Излишество всего этого просто ошеломляет.

А еще здесь книги. Великолепные книги.

Я бросаюсь к полкам и провожу рукой по томам, сканируя названия, а Роуз стоит у двери и наблюдает за мной. Он не шутил — этим названиям никогда не позволили бы появиться в Ванденберге или где-либо еще в Королевстве. В любое другое время я бы взбесилась от такого лицемерия, но сейчас я слишком заинтригована. Я наугад снимаю том с полки и открываю его, только чтобы тут же наткнуться на жуткие иллюстрации пыточных техник.

— Фу! — восклицаю я, и Роуз усмехается.

— Добро пожаловать в зал запрещенных книг, — говорит он.

— Это действительно так называется?

— Так называю это я, — говорит он, и в его глазах искрится веселье. Он неспешно подходит ко мне, засунув руки в карманы. — Сегодня утром мы исчерпали все варианты в школьной библиотеке. Я подумал, что это обеспечит нас более подходящими материалами для исследований.

Я подозрительно оглядываюсь на дверь.

— И нас здесь никто не найдет?

Он склоняет голову.

— Как ты думаешь, много ли читают мои бестолковые сестры?

Мы проводим остаток дня в библиотеке Рокеларов, прогуливая занятия. Роуз продолжает складывать книги рядом с тем местом, где я расположилась на полу, так что тома окружают меня, словно крепостной ров. Я часами делала заметки, а Ваффлс дремал, устроившись рядом. В какой-то момент Роуз принес чай, но мой остыл, забытый среди башен из текстов.

Я с трудом верю в найденную информацию. Здесь десятки книг о магии, о Кастелле, о войне. Я слишком подолгу задерживаюсь на нескольких учебных пособиях для мейг, поражаясь тому, что было время, когда мы изучали магию, а не скрывали её. Но мне трудно их понять. Словно мне не хватает какого-то контекста, элементарного образования в основах магии, которые все эти тексты принимают как должное. Они ссылаются на «целостность» магии как на её главную силу и призывают мейг использовать эту целостность, но никогда не объясняют, что это значит. И хотя я ищу хоть какие-то инструкции по контролю, кажется, всё, что интересует этих мейг, — это получение силы и власти.

Но мне нужно сосредоточиться на книге, которую дала профессор Борхес, и её рунах. Неудивительно, что я ничего не могу найти о них даже здесь, в секретной библиотеке Рокеларов. Профессор Борхес веками пыталась расшифровать гивернийские руны. Если бы здесь была книга, легко переводящая древний арагоийский на руны, Королева давно бы её предоставила.

Зато здесь шокирующее количество материалов о войне. Коул был прав: в последние годы войны было перемирие, короткое. На самом деле, мирный договор был почти подписан, но Кастелль предал Арагоа, использовав своих мейг, чтобы наслать Туманы. Один из текстов живо описывает день, когда пришли Туманы, и я едва могу это читать: как они сначала появились на горизонте, словно зловещая буря, а затем начали вкатываться в долину столицы, сначала сжигая лес, затем сельскохозяйственные угодья, прежде чем обрушиться на сердце города. Были считанные минуты — менее часа, говорится в книге, — чтобы те, кто мог, успели добежать до безопасности внутри замка, пока собственные мейги Арагоа возводили барьеры, чтобы защитить тех, кто внутри.

Но нет ни слова о предательстве мейг. Полагаю, Королева не хочет, чтобы эта информация была даже в её собственной библиотеке — как напоминание о мятеже.

— Синклер?

Голос Роуза вырывает меня из глубины раздумий. Я потеряла счет времени, но солнечный свет, едва пробивающийся сквозь Туманы в окна, потускнел до цвета сурьмы.

Я поднимаю взгляд на Роуза: он небрежно развалился в кресле, настолько огромном, что оно кажется созданным для великана, на его коленях лежит открытый тяжелый том. Мое сердце совершает странный кульбит от того, как умирающий свет освещает половину его лица, от того, как его глаза подернуты дымкой и прикрыты после часов исследований.

— Я знаю, что ты осталась бы здесь, пока не заржавела, но боюсь, если мы не уйдем прямо сейчас, мы опоздаем к ужину.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ужин в королевской семье. Я никогда не думала, что этот учебный год приведет меня сюда. Мы с Роузом вместе переходим через стеклянный мост; Туманы и лица в мутной воде внизу освещены лишь светом газовых фонарей. Солнце за Туманами село, и мир вокруг нас погрузился во тьму.

Я сделала всё возможное, чтобы выглядеть как невеста королевской особы: оставила Ваффлса в своей комнате и сменила школьную форму на темно-красное платье — единственное, что у меня есть. Роуз, с другой стороны, одет в такой элегантный костюм, что, уверена, на него можно было бы купить сотню таких платьев. Рубашка и галстук того же цвета, что и мое платье — мы это обсуждали, пусть даже моя одежда выглядит жалко и поношенно рядом с его нарядом. Воротник и галстук вышиты черными и серебряными нитями сложными дамасскими узорами. Он даже надел маленький серебряный зажим для галстука с гравировкой розы и черепа, а также соответствующие запонки. И, конечно же, черные перчатки. Я кошусь на них, пока мы идем по мосту. Намеренна спросить его о них в какой-нибудь момент. Возможно, у него фобия микробов… или прикосновений к коже простолюдинов.

Но должна признать, он выглядит даже более захватывающе, чем обычно. Его белокурые волосы элегантно зачесаны назад, подчеркивая острые черты лица, и лишь одна прядь

Святые небеса, да что со мной не так? Я не могу, я не буду думать в этом направлении, как бы потрясающе он ни смотрелся в костюме.

Как только мы входим в главный замок, осанка Роуза напрягается. Газовые лампы мерцают вокруг нас, тени на стенах двигаются, словно змеи. Мы проходим через залы, устланные толстыми алыми коврами, стены которых скрыты затейливыми узорами парчи, а потолки украшены люстрами, покрытыми слоем пыли. Замок пришел в упадок — комнаты, которые изначально задумывались как декоративные, перегружены от чрезмерного использования, а нехватка рабочих рук означает, что многое остается нечищеным и неисправным.

Мы стоим посреди руин. Мы — сердце, всё ещё бьющееся внутри трупа, который уже стал хрупким и сухим. Как долго он сможет нас удерживать?

Роуз взял за правило водить меня под локоть, и его хватка на мне — как тиски.

— Если это твое представление о нежности, — говорю я, когда он сжимает локоть так сильно, что становится больно, — то мне жаль твою будущую жену.

— Моя будущая жена будет ненавидеть меня так же сильно, как ты, — мрачно произносит он. Я закатываю глаза, а он притягивает меня ближе. — Тебе нужно быть начеку, Синклер. Мы вот-вот предстанем перед моей матерью.

Я знаю, что он прав, но всё равно говорю:

— Разве она не должна быть мила с невестой своего сына?

Он приближается, вглядываясь мне в глаза.

— Ты мейга, Синклер, а это значит, что она ненавидит тебя, даже несмотря на наши ухаживания. И даже если бы у тебя не было магии, ты далеко не та, кого моя мать выбрала бы для меня.

— Прости, что разочаровываю, — ворчу я.

— Я принц. Родители подобрали бы мне партию из знати, а не какую-то девчонку из приюта.

Я прикусываю язык так сильно, что становится больно.

— Разве ваши дворянские семьи недостаточно выродились от близкородственных браков?

Он сужает глаза.

— Это мир, в котором я живу, и в который ты сейчас входишь. Постарайся хотя бы сделать вид, что ценишь это.

— Элитарный засранец, — бормочу я. Тот хрупкий мир, что мы установили, исчез. Теперь он снова прежний: злобный, помешанный на классовом неравенстве и мерзкий. Неужели он так нервничает из-за ужина с семьей? Разве не я должна нервничать?

Я расправляю плечи и подхожу к двери, ожидая, что он постучит. Он поднимает руку, бросает на меня взгляд и опускает ее.

— Постой, — говорит он. Он делает шаг назад, оценивая мой внешний вид. — Я должен убедиться, что ты выглядишь соответствующе.

Я бросаю на него взгляд, который красноречивее слов говорит о том, что я об этом думаю.

— Снова злишься на меня, Синклер? Я пытаюсь тебе помочь.

— О, так вот чем ты занимаешься? — спрашиваю я, пока он кружит вокруг меня. — А я-то думала, ты проверяешь, не опозорю ли я тебя.

Но он не отвечает. Вместо этого я чувствую его руки у себя в волосах, и мне приходится сдержать тихий вздох. Почему его пальцы сквозь перчатки ощущаются как обжигающий лед? Я чувствую рывок, и мои волосы падают на плечи, освободившись от ленты. Он продолжает кружить, пока не оказывается снова лицом ко мне, и поправляет мои волосы.

— Так лучше, — шепчет он.

Я смотрю на него, разинув рот. Он отступает назад, его взгляд слегка туманится, а татуировка мотылька на его шее подрагивает, когда он сглатывает. Какая-то черта была перейдена, но я не могу точно сказать, какая именно. Он откашливается и снова поворачивается к двери.

— Так, — говорит он. — Пошли.

Он толкает двери, даже не постучав.

Сестры Роуза стоят кольцом по комнате, сбившись в кучки для беседы. Когда мы входим, их глаза устремляются на нас — на меня — и по моей коже бегут мурашки.

В шести принцессах Арагоа — Вистерии, Азалии, Олеандре, Нарциссе, Хемлок и Белладонне — есть нечто глубоко тревожащее. Они все почти одного возраста и слишком похожи друг на друга, двигаются как единое целое, словно у них какой-то общий коллективный разум.

У каждой темные шелковистые волосы, заплетенные и уложенные в элегантные прически, открывающие длинные шеи. У всех одинаково кислое выражение лиц, пока они осматривают нас. Их руки до локтя закрыты шелковыми перчатками, и я мгновенно чувствую себя неуместно. У меня нет шелковых перчаток, но, очевидно, это необходимый атрибут вечернего наряда. Почему Роуз ничего не сказал?

Они смотрят на меня, и я чувствую, что от меня ждут слов. Но мне нечего сказать.

— О боже, кто впустил собаку? — произносит принцесса, стоящая в глубине группы. Она широко улыбается — те же идеальные губы и высокий лоб, что и у Роуза. В том, как она держится, как тела других девушек бессознательно наклонены в ее сторону, как она носит тиару, словно та прирастала к её голове с рождения, чувствуется, что это старшая из сестер Роуза — наследная принцесса Белладонна.

Остальные заливаются восторженным смехом.

— Привет, брат, — заканчивает она.

— Белла, — отвечает Роуз.

Он кладет руку мне на поясницу, будто для защиты… нет, не для защиты. Очевидно, это представление для них. Но затем его большой палец скользит по коже чуть выше края моего платья, там, где ткань встречается с обнаженной спиной — чего принцессы, конечно, не видят, — и у меня перехватывает дыхание. Дрожь пробегает по позвоночнику.

Я должна отстраниться. Я должнахотетьотстраниться. Но не хочу.

— И кого же ты привел с собой? — спрашивает Белладонна.

Прежде чем Роуз успевает ответить, открываются двойные двери на другом конце комнаты.

Королева Мария — величественная, грозная и столь же ошеломляющая, как её сын, — переступает порог. Королева всё еще в трауре по Королю, и об этом говорит не только черное платье, но и вуаль, свисающая с головы, словно древесный мох. Её кожа сероватая, призрачная, почти полупрозрачная, как будто в её лице совсем не осталось крови. Волосы сложно уложены на макушке, так туго стянуты со лба, что я вижу очертания костей её черепа. Она красива, но похожа на мертвеца — темный наряд резко контрастирует с бледной кожей, а скулы и ключицы остро выступают. Недели, прошедшие после смерти Короля, не пощадили её — кажется, она готова занять место рядом с ним.

Принцессы немедленно приседают в реверансах, а Роуз глубоко кланяется. Я неуклюже пытаюсь изобразить некое подобие реверанса, и, подняв голову, обнаруживаю, что взгляд Королевы прикован ко мне. Её выражение

Это женщина, которая хочет моей смерти.

— Матушка, — произносит Роуз, и в его голосе нет ни тепла, ни привязанности. — Это Виола Синклер, моя невеста.

Лицо Королевы искажается в фальшивой улыбке.

— Конечно. — Её улыбка становится шире, и я гадаю, для кого она предназначена. Никто в этой комнате не верит, что она довольна. Но она не упоминает, что удивлена нашей помолвке не меньше остальных — она должна делать вид, что Роуз спрашивал её разрешения, иначе рискует показаться матерью, не контролирующей собственного сына.

Я не могу не задаться вопросом, что думают принцессы о том, что мать позволила Роузу жениться на такой, как я, и обсуждали ли они это между собой. Какое оправдание могла придумать Королева?

— Что ж, — говорит Королева Мария.

— Давайте познакомимся с молодой леди, не так ли?

Она делает жест, приглашая семью сесть. Ряд дворецких, выстроившихся вдоль стен, выступает вперед, чтобы отодвинуть стулья от длинного обеденного стола. Я чувствую себя неловко, когда со мной обращаются с таким почтением, поэтому поднимаю взгляд на лицо дворецкого, чтобы сказать «спасибо»… и вздрагиваю, едва не опрокинув стул позади себя.

У дворецкого нет лица.

Я чувствую, как рука Роуза сжимает мой локоть. Я поворачиваюсь к нему и его семье. Дворецкие отошли в сторону — у каждого из них отсутствуют глаза, носы, рты. Их лица бугристые, сплющенные, похожие на куски глины, словно с их голов стерли все черты.

— Боже мой. Вы в порядке, мисс Синклер? — спрашивает Королева.

Я поворачиваюсь к ней. Она уже заняла свое место во главе стола. Выражение её лица доброжелательно. Сестры Роуза улыбаются, едва скрывая смех. Неужели они не видят этих безликих слуг?

Я смотрю на Роуза. Его брови сдвинуты, губы поджаты. Мне кажется, он злится на меня.

— Что ты творишь? — шипит он.

— Я… — Я оглядываюсь на дворецких, но… они нормальные. Что… только что произошло? В голове внезапно становится легко и мутно.

Я смотрю на Королеву. Она приятно улыбается.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — говорю я, беря себя в руки. — Кажется, туфли немного жмут.

— Полагаю, именно так и бывает, когда находишь обувь в мусорном баке, — размышляет Белладонна.

Сестры тихо хихикают, прикрываясь руками в шелковых перчатках. Я хмурюсь, чувствуя себя еще более неловко, когда направляюсь к своему месту.

Но мои мысли замирают на полуслове, когда Роуз тягучим голосом произносит:

— Боюсь, у Виолы мало времени, чтобы заботиться о туфлях, она слишком занята тем, что действительно пользуется своим мозгом.

Это был комплимент или я сплю? Полагаю, он просто играет роль моего любящего жениха.

Шесть пар ядовитых глаз вонзаются в Роуза, и принцесса Вистерия произносит:

— Прошу прощения?

— Не у всех нас такая коллективная выносливость к темам для разговоров, столь захватывающим, как ленточки и ткани, Вистерия, — отвечает он.

Я изо всех сил стараюсь спрятать улыбку, пока Роуз садится рядом со мной, а Вистерия бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Как ты её защищаешь, — принцесса Белладонна выпрямляется на своем стуле рядом с Королевой, когда дворецкие подносят первое блюдо. — Должна сказать, я не была уверена, что действительно верю в вашу помолвку. Особенно с простой девушкой. У тебя всегда была такая неприязнь к ним.

Я ощетиниваюсь. Глаза Белладонны режущие, такие же внимательно-острые, как у Роуза. Это тест, и мы должны его пройти.

Холодный взгляд Роуза встречается со взглядом сестры.

— Виола — другая.

Я стискиваю зубы от этого подтекста. «Другая». Потому что он бы не был пойман мертвым в компании остальных простолюдинов. Святые, мне снова хочется его ударить.

Вместо этого я опускаю взгляд и концентрируюсь на супе. И… что-то шевелится внутри.

Я дергаюсь, отодвигая стул.

Черная точка разрастается в жидкости, пузырясь на поверхности, и жук отчаянно барахтается в зеленоватой массе, перебирая лапками. Мой желудок скручивается от тошноты.

— Что с ней опять не так? — насмешливо спрашивает другая сестра — кажется, Азалия.

— Я не… там… — заикаюсь я, но Роуз и его семья смотрят на меня с тем же сочетанием осуждения и недоумения.

— Ешьте свой суп, мисс Синклер. Иначе повар обидится, — говорит Королева, а затем тише добавляет — Я знаю, что я точно обиделась бы.

Сестры снова заливаются смехом. Неужели никто из них этого не видит? Видит ли Роуз? Может, это какой-то изощренный розыгрыш, чтобы поиздеваться надо мной?

Я проваливаюсь.

Я чувствую руку на своем колене и смотрю на Роуза. Он хмурится, глядя на меня — выражение лица почти доброе.

Хорошо. Если они все хотят играть в эту игру, я тоже буду играть. И я обыграю их.

— Я в порядке, — говорю я. — Просто озноб.

Осторожно беру ложку и опускаю её в миску с супом как можно дальше от жука. Он суетливо направляется к моей ложке, крошечные щетинистые лапки гребут в дымящейся жидкости, но я быстро вынимаю её из миски и делаю глоток, пока не растеряла всю храбрость.

Я заставляю себя не подавиться и приятно улыбаюсь королевской семье. Роуз всё еще странно смотрит на меня.

Еще мгновение, и им становится скучно, они возвращаются к своим разговорам.

Принцесса Олеандра подает голос:

— Матушка, когда у нас будет зимний бал? У меня есть новое платье, которое я мечтаю показать…

Я смотрю на свой суп. Второй жук плавает рядом с первым. Они отчаянно ползают друг по другу, пытаясь выбраться, сцепляются, шевелят усиками. Я делаю вдох, сохраняя невозмутимое лицо.

— О, разве мы не должны устроить бал в честь Роуза, чтобы отпраздновать его помолвку? — говорит принцесса Хемлок, улыбаясь так же злобно, как часто улыбается сам Роуз.

— Это действительно… — начинает Роуз.

— Да брось, Роуз. Неужели ты не хочешь потанцевать со своей невестой на глазах у Двора? Мы все хотим засвидетельствовать твое… счастье.

То, как она это произносит, звучит как обвинение, и я понимаю: вот момент, когда я должна убедительно сыграть свою роль. Проглотив желчь в горле и игнорируя тот ужас, что творится в моем супе, я поворачиваюсь к Роузу и стараюсь смотреть на него с обожанием.

— Я бы с удовольствием потанцевала с тобой, — говорю я.

Его лицо каменеет словно статуя, это прекрасно высеченное мраморное изваяние, которым я не могу не восхищаться. А затем он тянется к моим коленям, берет мою руку и подносит к губам, целуя ее и не разрывая зрительного контакта. Его губы едва касаются моей кожи, словно он намеренно старается не прикасаться ко мне, и я должна была бы почувствовать себя оскорбленной. Вместо этого в этом едва уловимом касании есть что-то, посылающее

Он ужасен. Я не должна получать от этого удовольствие.

Может, в окружении куда более страшных врагов я забываю видеть врага в нем самом.

— Да, я согласна, — заявляет Королева, прерывая опасный ход моих мыслей. Тон её голоса дает понять всем, что это окончательное решение. — Завтра вечером, я думаю. Это поможет направить мысли Королевства к более счастливым вещам после смерти твоего отца. Завтра мы устроим праздник в честь вашей помолвки. — Её глаза наблюдают за мной, пока она подносит ложку к губам. — Уверена, это будет весьма значимое событие.

У меня внутри всё обрывается. Я знаю, что это — наказание за попытку уклониться от её воли. Она думает, что если сможет быстро оторвать Роуза от меня, убить меня будет проще. Нам придется еще сильнее постараться, чтобы убедить всех в реальности этой помолвки.

Я снова смотрю в свою тарелку с супом.

О, Святые.

Там десятки жуков, извивающихся в густой жидкости: одни суетливо бегут к краям, другие плавают на спинах, явно дохлые. Они цепляются друг за друга, плавают, запутываясь и ныряя.

Я стискиваю зубы и вцепляюсь в края стула, стараясь сидеть неподвижно, стараясь выглядеть нормально.

Роуз делает еще глоток своего супа, бросает на меня взгляд, вопросительно приподнимая бровь. Я наклоняюсь к нему.

— Ты видишь это? — шепчу я, едва слышно.

— Вижу что?

— Мой суп…

Я поворачиваюсь обратно к тарелке. Жуков нет.

В голове разливается покалывание. Мне кажется, что я парю — чувствую себя лишенной опоры, уплывающей куда-то.

— Синклер? — шепчет он. Его рука снова у меня на колене, сжимает его. Каким-то образом это возвращает меня в реальность.

— Как возможно, что Роуз женится раньше меня? — ноет Олеандра. — Он даже не упоминал о ней до вчерашнего дня.

— Верно подмечено. А вдруг она просто соблазняет его ради титула и состояния? — подхватывает Азалия, сужая глаза и глядя на меня.

Я почти ожидаю, что Королева отчитает ее за грубость, но Королева Мария делает вид, что не слышит разговора, когда Белладонна отвечает:

— Возможно, это настоящая любовь.

Наследная принцесса защищает меня? Но когда я вижу озорство в её глазах, то понимаю, как ошибаюсь.

— Это так, Роуз? — мурлычет Белладонна с зазубренной, как лезвие, ухмылкой. — Ты любишь ее всем своим гнилым сердцем?

Роуз смотрит на сестру с абсолютным холодом.

— Конечно, люблю.

Белладонна издает довольный звук, и сестры ухмыляются, чувствуя, что игра началась.

— А что насчет неё? Эта пещерная девчонка любит тебя? Или она, как мудро предостерегла Азалия, любит саму идею выйти замуж за принца? — она насмешливо смотрит в мою сторону. — Пещерный сброд всегда пытается выжать из нас больше, чем им положено по судьбе.

— Я люблю его, — отрезаю я. Фраза вылетает яростно, словно я хочу пронзить её этой фразой прямо в грудь.

Белладонна снова издает тот же звук.

— Ты могла бы это доказать.

Улыбки сестер становятся шире.

Я сверкаю глазами на Белладонну.

— Любовь нельзя доказать.

— О, не знаю, не знаю, — она задумчиво вращает вилкой. — Думаю, если бы мы, скажем, стали свидетелями поцелуя, мы бы вполне могли определить, искренни ли ваши отношения.

Лицо Роуза рядом со мной бледнеет.

— Белла, прекрати.

Я бросаю на него быстрый взгляд. Неужели для него такой тяжкий груз — поцеловать меня? Мне самой это не доставляет радости, особенно под прицелом взглядов всей его семейки, но я уверена, что мы могли бы сделать это убедительно, если нужно.

— В чем дело, брат? — издевается Белладонна. — Уж точно ты достаточно целовал свою невесту, чтобы это не стало в тягость сейчас.

Роуз поджимает губы.

— Я не люблю открытых проявлений нежности.

Белладонна склоняет голову набок.

— Это всего лишь один поцелуй.

— Я…

— Роуз, — произносит Королева. Я даже не заметила, что она следила за нами, но теперь её темные глаза устремлены прямо на нас, а руки величественно покоятся на столе. — Поцелуй свою возлюбленную.

Лицо Роуза каменеет, глаза расширяются, когда он встречается со взглядом матери. Он выглядит до крайности испуганным, и теперь я совершенно сбита с толку. Но властность в голосе Королевы не оставляет выбора.

Роуз поворачивается ко мне, его лицо серьезно, а в глазах вихрится то, чему я не могу найти определения. Я чувствую себя крайне неловко, слишком остро осознавая, что каждая из сестер и сама Королева следят за мной, выискивая признаки искренности. Но тут рука Роуза в перчатке обхватывает мою щеку.

— Виола, — шепчет он, — смотри на меня.

Я смотрю. Мое дыхание сбивается, когда я вижу, как он изучает мое лицо, словно ищет что-то, скользя взглядом по глазам и наконец останавливаясь на моих губах. Он приближается, и когда я чувствую прохладу его дыхания, мои веки невольно смыкаются.

Его другая рука берет в плен вторую щеку, полностью контролируя мою голову. Я чувствую призрак его губ над своими, треск энергии там, где его нос почти касается моей кожи. Но он не целует меня. Еще нет. Я не понимаю, чего он ждет, но, несмотря на взгляды остальных, у меня пальцы на ногах поджимаются в туфлях. Я хочу его губы на своих. На самом деле, я нуждаюсь в этом. Я почти готова сама преодолеть это расстояние, когда слышу его шепот:

— Держись. Пожалуйста, просто… держись.

Держись? Что это значит?

Я приоткрываю глаза и вижу лицо Роуза совсем близко — с выражением, которое можно описать только как отчаянное, мучительное и… полное тоски? Но тут я замечаю кое-что позади него.

В углу стоит маленький серый мальчик-призрак, наполовину утонувший в тенях. Его лицо искажено жестокой усмешкой, он держит маленькое зеркало, поверхность которого покрыта трещинами, словно мозаика. Но в стекле есть изображение.Лицо.

Я прищуриваюсь и едва могу разобрать размытые знакомые щеки и веснушки на носу, глаза, открыто застывшие в смерти, лицо, лишенное крови, ледяная озерная вода, плещущаяся вокруг вьющихся волос. Мое собственное лицо. Мертвая в воде озера.

Мне кажется, меня сейчас вывернет наизнанку.

— Прошу прощения. — Я вырываюсь из хватки Роуза и вскакиваю со стула, хотя знаю, что не должна, хотя это нарушает все правила обеда с Королевой. Я не могу оставаться в этой комнате ни секунды больше. Я слышу, как Роуз встает вслед за мной и поспешно бросает что-то, извиняясь за наш уход, и направляется следом.

Оказавшись в коридоре, я сгибаюсь над пустой урной на пьедестале и молюсь, чтобы она не была очень старой или дорогой.

— Синклер?

Я отстраняюсь, и он замирает, увидев мое лицо.

— Скажи мне что-то правдивое, — прошу я, отчаянно пытаясь вернуть почву под ногами.

Его лицо смягчается, по нему пробегает тень понимания. Он делает шаг вперед.

— Ты на ужине с моей семьей. Я ухаживаю за тобой, чтобы моя мать не убила тебя. Ты собираешься помочь мне выяснить, что убило моего отца, чтобы мы могли избавиться от татуировки-шипа, и чтобы никому из нас не пришлось умирать.

Это сходится, но приносит лишь слабое облегчение.

Меня снова выворачивает в урну. Роуз подходит сзади, осторожно отводя мои волосы от лица.

— Прошлой ночью ты убила человека пальцами ног, а теперь не можешь вынести ужин с моей семьей?

Я вытираю рот запястьем.

— В моем супе были жуки. Огромные, уродливые, черные. Ты их не видел?

— Нет, — отвечает он.

— А дворецкие? У них были… лица?

— Разумеется, были.

Я качаю головой.

— Думаю, я схожу с ума. — Я не знаю, что и думать. Я знаю лишь то, что видела.

Он тяжело вздыхает.

— Ты не сходишь с ума.

Он поглаживает меня по спине, придерживая волосы, — этот жест настолько добрый и настолько непривычный, что у меня снова начинает кружиться голова.

— Я не понимаю, — бормочу я.

Медленно я выпрямляюсь. Ноги кажутся ватными, а мир странно кренится.

— Я скажу тебе правду, если ты пообещаешь больше меня не бить, — говорит он.

Я грубо фыркаю.

— Размечтался. — Я немного спотыкаюсь, и Роуз крепче сжимает меня в объятиях.

— Тише, — говорит он. — Ты такая же, когда пьяна? Святые, я бы хотел на это посмотреть.

— Я умею держать удар, — защищаюсь я, хотя за всю жизнь пробовала алкоголь всего дважды — когда Сериз украла бутылку портвейна из школьного погреба на мой день рождения, и на маскараде в канун Дня Всех Святых.

— Я расскажу тебе правду, но сначала ты не поймешь. Поэтому требую: держи вопросы при себе, пока я не закончу. Поняла?

Я издаю неопределенное ворчание, и он, по-видимому, принимает это за согласие продолжить.

— Есть причина, по которой моя мать так одержима идеей найти всех мейг и уничтожить их. И дело не в том, что она считает вас всех предателями. Моя мать — мейга.

Я поднимаю на него глаза.

— Что?

Он закрывает глаза и сжимает переносицу пальцами. — Я же сказал не задавать вопросов…

— Твоя мать — мейга? — я почти визжу, и он шикает на меня. Шепотом требую:

— Когда именно ты собирался мне об этом сказать?

— Достаточно скоро, — отрезает он.

— Ты не считал эту информацию важной? У насшесть дней, Роуз.

— Я знаю, — рычит он. Внезапно он хватает свое левое запястье, срывает пуговицы на рукаве и задирает его до локтя. — На кону и моя жизнь тоже, помнишь?

Он тычет татуировкой мне в лицо, и это шокирует — не только сама зловещая метка, но и вид его кожи, которую он постоянно прячет под слоями одежды. Я замолкаю.

Он опускает руку и встречается со мной яростным взглядом.

— Просто позволь мне объяснить, хорошо? — Он опускает рукав. — У моей семьи много секретов, и это один из самых ценных. Ты хоть представляешь, что сделали бы дворяне, если бы узнали, кем является моя мать? Было бы восстание, Синклер. Эти змеи и так постоянно пытаются дорваться до Короны. Ты знала, что после смерти отца она получила пять предложений руки и сердца? Пять. А половина знати хочет убить всю мою семью и захватить трон. Ты думаешь, условия жизни твоих драгоценных простолюдинов в пещерах сейчас плохие? Ты понятия не имеешь, как плохо станет, если монархия падет.

Несмотря на слабость в теле, мой разум лихорадочно работает. Если дворяне настолько двуличны, как говорит Роуз, возможно, у кого-то из них был мотив для убийства Короля.

— Это все равно не объясняет, почему она ненавидит мейг, — говорю я.

— Я подхожу к этому. Терпение, Синклер. — Он вздыхает. — Моя мать верит, что магия принадлежит только королевским особам. Она считает всю магию вне королевских жил ересью, а обвинение мейг в бедах Королевства помогает ей сохранить лицо перед Двором. Это отвлекает их от проблем похуже — нехватки продовольствия, болезней и всего такого.

Волна чистого гнева окатывает меня.

— Невероятно. Значит, она охотится за мной, потому что думает, что моя казнь сделает её популярной среди дворян?

— Это не просто её мысли. Это так и есть.

— Что это значит?

Он морщится и бросает взгляд на мое лицо.

— Боюсь, эта часть тебе понравится еще меньше. Помнишь, как некоторые мейги встали на сторону Арагоа во время войны?

Мои мысли возвращаются к лекции сэра Патрика сегодня утром.

— Да.

— Когда пришли Туманы, мейги на нашей стороне поставили защитные барьеры на стенах замка, чтобы спасти нас. Большинство верит, что Мать приказала убить их всех, потому что они предали Корону, что они замышляли с Кастеллем свержение Короля, но… это было не совсем правдой.

Я сужаю глаза.

— Не совсем правдой?

Он кивает.

— Еще один секрет нашей семьи. Она не доверяла такому количеству мейг, собранных в одном замкнутом пространстве. Она посчитала, что им было бы слишком легко выступить против Короны, поэтому она их казнила.

Я ахаю. Я едва могу поверить в то, что слышу. Я знала, что Королева — тиран… я даже знала, что она хочет моей смерти. Но я до конца не верила, что она по-настоящему зла. Какая-то часть меня все еще верила в то, чему меня учили всю жизнь — что магия порочна, аморальна, неправильна. Я так долго считала, что я дефектна, что на каком-то уровне заслуживаю их ненависти.

Но если то, что говорит мне Роуз, правда…

Были хорошие мейги. И Королева убила их только потому, что хотела обладать властью единолично.

— Одной из мейг удалось сбежать, — продолжает он. — И она прокляла её так, что та больше не может лично причинить вред ни одной мейге.

— Вот почему она посылает тебя, — осознаю я. — И дело не только в том, что она предпочитает не пачкать руки грязной работой.

Роуз кивает, его взгляд устремлен куда-то вдаль.

— Именно поэтому она не могла просто перегнуться через стол и сама задушить тебя сегодня вечером.

— Я знала, что общественного мнения будет недостаточно, чтобы её остановить.

— Я надеялся, что это поможет, — пожимает он плечами, —

Я цокаю языком.

— Не могу представить, чтобы её волновала такая глупость.

Он поднимает глаза, встречаясь с моим взглядом.

— Глупость? Ты так думаешь о любви, Синклер? — Помолчав, он отводит глаза. — Знаешь, даже моя мать может быть романтичной. Ты бы удивилась.

Я удивлена. Холодная, жестокая женщина в той столовой не кажется той, на кого можно повлиять любовью.

Мне приходит в голову еще одна мысль.

— Роуз, ты… ты мейга?

Он качает головой.

— Нет.

Мое сердце падает, и я чувствую больше разочарования, чем должна была бы: надежда, что я наконец нашла того, кто мог бы меня понять, испаряется.

Он продолжает:

— Итак, моя мать — мейга. Вот почему ты видела то, что видела сегодня вечером. Я не очень хорошо понимаю, как работает её магия, но знаю, что у неё есть способность к созиданию. Из-за проклятия она не может навредить тебе физически. Вместо этого она пытается запугать тебя, создавая иллюзии.

«Иллюзии». Всё это было не по-настоящему.

— Значит, она заставила меня увидеть эти вещи, чтобы…

— Смутить тебя. Напугать. Заставить потерять самообладание. Она привыкла получать желаемое. Не сомневаюсь, она в ярости от того, что я пытаюсь ослушаться её приказов.

Это не объясняет мальчика-призрака. Он напугал меня, прервав поцелуй с Роузом, но ведь именно Королева потребовала, чтобы мы поцеловались.

Я смотрю на его лицо, но он демонстративно отводит взгляд.

— Ты когда-нибудь делал это раньше? Ослушивался её приказов? — спрашиваю я.

Он делает паузу, проводя языком по нижней губе, и мой взгляд прилипает к ней дольше, чем следовало бы.

— Я пытался… когда был младше. Больше я не пытаюсь, — говорит он. — Для тех, кто это делает, все всегда заканчивается плохо.

Я моргаю и смотрю в сторону.

— Как ты думаешь, возможно ли, что Королева убила твоего отца?

— Я был с Королевой, когда Король скончался.

— О. — Мне хочется сказать, что она всё равно могла это сделать, что это могло произойти в другой момент, особенно с её силой, но я знаю, что не стоит. Не сейчас.

Он переминается с ноги на ногу, а затем делает шаг ко мне.

— Слушай, я знаю, это будет трудно, но нам нужно вернуться внутрь. Мы должны убедить мою семью, что эта помолвка настоящая.

— Ты выглядел так, будто мысль о поцелуе со мной — тяжкое бремя. Думаю, тебе стоит последовать собственному совету.

Он закусывает щеку изнутри.

— Поверь мне, Синклер, ты этого не хочешь.

Я скрещиваю руки на груди. У него такие проблемы с тем, чтобы поцеловать меня, но он не хочет называть истинную причину — что считает себя выше меня. Ну что ж, я заставлю его признаться.

— И почему же я не захочу?

Уголок его губ приподнимается в усмешке.

— Потому что поцелуй со мной был бы разрушительным. Он бы погубил тебя.

Высокомерный ублюдок.

Прежде чем я успеваю возразить, он наклоняется ближе, склоняя голову и понижая голос, чтобы говорить мне прямо в ухо, хотя коридор пуст.

— После ужина семья всегда пьет и играет в гостиной. Там я смогу поговорить с матерью. Возможно, мы сможем заключить с ней сделку.

— Ты определенно мастер сделок, не так ли?

— Она может согласиться отменить приказ о твоем убийстве — и убрать эту татуировку с моей руки — если мы убедим её, что сможем найти настоящего убийцу Короля. Это то, чего она хочет больше всего на свете, даже больше, чем уничтожения других мейг.

Я делаю прерывистый вдох.

— Значит, мне нужно просто… пережить ужин.

Он кивает.

— И помни, что всё это не по-настоящему. Не позволяй ей вывести тебя из равновесия.

Я фыркаю.

— У тебя в супе не спаривались жуки. Или не маячил перед глазами собственный труп, терзая душу.

Его выражение лица настолько полно отвращения, что я чуть не смеюсь. Он предлагает мне руку, и я продеваю свою в его локоть, когда мы возвращаемся к дверям.

Я переживаю ужин, уткнувшись в тарелку и почти не говоря. К счастью, Вистерия занимает внимание матери болтовней о празднестве, которое Королева теперь устраивает завтра вечером в честь нашей помолвки. Как будто мне недостаточно трудно притворяться перед его семьей — теперь придется делать это еще и перед всем Двором.

Когда десерт закончен, мы следуем за Королевой через дальние двери столовой, а Роуз и я плетемся позади принцесс.

— Отлично справилась, Синклер, — рука Роуза касается моей поясницы. — Послеобеденные напитки — это гораздо более непринужденная часть вечера. Тебе нужно расслабиться.

— Расслабиться?

Он ухмыляется.

— Я знаю — это трудная задача, когда у тебя в одном месте…

Я бью его локтем в живот, и он сгибается пополам от боли. Принцесса Нарцисса оглядывается на нас через плечо, следуя за сестрами, и я сладко улыбаюсь ей, пока Роуз кашляет, скрывая боль.

— Святые, Синклер, — шепчет он. — Притворись, что ты действительно меня любишь, если хочешь их убедить.

Гостиная тускло освещена, камин уже согревает зону отдыха. Несколько сестер достали колоду карт и занимают места за игровым столом.

— Ты хочешь играть? — спрашиваю я Роуза, отчаянно надеясь, что нет.

— Святые, нет, — говорит он, берет с подноса дворецкого два бокала вина и протягивает один мне. — Я предпочитаю предаваться мрачным мыслям и напиваться, если не возражаешь. — Он залпом выпивает добрую часть вина.

— Звучит просто великолепно, — бормочу я, пригубив из своего кубка.

Свободной рукой он тянет меня за талию к дивану у камина, проваливаясь в подушки и увлекая меня за собой. Он сидит в такой небрежной позе, что я оказываюсь полулежащей рядом, его рука надежно обнимает меня за талию, пока он делает еще один большой глоток из своего бокала. Я окружена им — тепло его тела касается меня от плеча до колен, его запах, яблоки и зимние специи, одурманивает. Мои щеки пылают, и я делаю еще один глубокий глоток вина. Следующие несколько минут я изучаю семью Рокелар, чтобы отвлечься от всепоглощающего присутствия Роуза.

Четверо сестер играют в карты, и, судя по их чопорным позам и задранным носам, для них это способ показать свое превосходство друг перед другом, а не выиграть игру. Вистерия пытается играть на пианино, и делает это ужасно. Каждый раз, когда она берет неверную ноту, желваки Роуза дергаются — словно слушать это ему физически больно.

А Белладонна… она стоит в дальнем углу и разговаривает с Королевой. У наследной принцессы скучающее выражение лица, но в глазах такая жесткость, что я гадаю, сколько в этом игры. Лицо

— Что твоя мать говорит твоей сестре? — шепчу я Роузу.

— Какая разница, — бормочет он, явно куда больше заинтересованный вином. Должно быть, он уже близок к тому, чтобы напиться: его рука поднялась с моей талии выше, и теперь он наматывает локон моих волос на один из своих пальцев в перчатке. Он играет с ним, разглядывая так, будто это его завораживает. Он позволяет себе слишком много вольностей для этого маскарада — несомненно, чтобы позлить меня.

Я стараюсь игнорировать его и вместо этого наблюдаю за общением Белладонны и Королевы. Королева Мария выглядит разъяренной, она почти выплевывает свои шепчущие слова в лицо Белладонне. Когда я вижу, что взгляд Белладонны начинает блуждать, Королева хватает её за челюсть, и у меня перехватывает дыхание. Ногти Королевы впиваются в щеки дочери, как когти, пока она что-то шипит ей, сверкая глазами. У Белладонны вид затравленного зверя — испуганная и яростная. Мгновение спустя Королева грубо отпускает её челюсть — отпускает прочь. Белладонна медленно поднимает голову… и видит, что я смотрю.

Чистая ярость заливает её лицо. Она быстро приседает в реверансе матери, прежде чем пересечь комнату и направиться к нам.

— О нет, — шепчу я.

— М-м? — бормочет Роуз, его глаза полуприкрыты, пока он возится с моими волосами.

Белладонна подходит, останавливаясь прямо перед нашим диваном.

— Виола Синклер, — говорит она голосом, источающим отравленный сахар. — Нашла что-то интересное, чтобы поглазеть? — Затем она наклоняется совсем близко, и вся слащавость исчезает. Роуз напрягается, его сонливость испаряется. Белладонна рычит: — У тебя хватает наглости сидеть здесь, словно ты одна из нас, словно твои вены не полны грязной, простонародной крови.

Что-то во мне ломается. Вопреки здравому смыслу, я говорю:

— По крайней мере, моя грязная простонародная кровь не дрожит перед Королевой.

Чистая злоба промелькнула на лице Белладонны. А затем она выливает свое вино прямо мне на колени.

Роуз вскакивает на ноги. Я ахаю, пытаясь спасти то, что наверняка является самой дорогой мебелью во всем Королевстве.

Роуз, однако, уже перед лицом сестры, и… у него в руке нож. О, Святые.

— Стража! — визжит одна из принцесс за карточным столом.

Через мгновение двое стражников врываются в комнату, положив руки на мечи. Роуз не смотрит ни на одного из них. Его нож приставлен к горлу сестры. Его вторая рука держит её за затылок.

— Ты забываешься, Белла, — шепчет он ей. — И ты забываешь меня. То, чем я являюсь.

Её лицо побледнело, но она бросает яростный взгляд на Роуза.

— Я никогда не смогу забыть, чем ты являешься,брат. — Она произносит слово «брат» так, будто это обвинение, и я не совсем понимаю, что она имеет в виду.

— Убери руки от Принцессы, — командует один из стражников, обнажая меч.

Роуз смотрит на стражника, а затем неохотно подчиняется, отпуская сестру и делая широкий шаг назад. Он натягивает на лицо свою обаятельную улыбку.

— Семейные разборки. Всё в порядке.

Стражники с опаской переводят взгляд с Роуза на Королеву, которая вздыхает и говорит:

— Вы свободны. — Они кланяются и исчезают в одно мгновение. — А ты, Белладонна, иди спать, — устало продолжает Королева.

Белладонна открыто сверлит Роуза взглядом, её грудь вздымается, а прическа растрепалась там, где Роуз схватил её за волосы. Она тычет длинным, накрашенным пальцем Роузу в лицо.

— Ты и твоя маленькая …

— Белладонна! — рявкает Королева, и принцесса вздрагивает. Лицо Королевы багровеет, и у меня по рукам бегут мурашки — я словно чувствую злобную силу, скрывающуюся под её бледной кожей. — Прочь.

Роуз злорадно улыбается наследной принцессе.

— Ступай, сестра. Марш в кровать.

Лицо Белладонны искажено чистой злобой, её глаза выглядят такими живыми, что кажется, будто они искрят светом. Она одаривает его наполовину потухшим, но всё ещё яростным взглядом, прежде чем выбежать из комнаты — с опущенной головой, но прямой спиной.

Собиралась ли Белладонна назвать меня ведьмой? Рассказала ли Королева дочери правду обо мне? Это кажется маловероятным, учитывая натянутость их отношений, но эта семья продолжает меня удивлять.

Роуз прячет нож под рукав и возвращается на свое место рядом со мной.

— Твое платье в порядке?

Я смотрю на влажную ткань у себя на коленях и пожимаю плечами.

— Это не имеет значения. — Ложь. Это единственное платье, которое у меня есть, но я не собираюсь говорить об этом Роузу.

Он хмурится.

— Завтра я прикажу купить тебе новую одежду.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Это совершенно лишнее.

— Напротив, твоя одежда ужасна. Если ты собираешься быть моей невестой, ты должна выглядеть соответствующе.

Мой рот открывается, чтобы отчитать его за грубость, но он уже сменил тему.

— Полночь близится, Синклер. Нам нужно поговорить с моей матерью.

Роуз поднимается на ноги и протягивает мне руку. Я залпом выпиваю остатки вина для храбрости, ставлю бокал на столик и принимаю его протянутую ладонь.

Королева Мария заняла кресло рядом с игровым столом; она выглядит как истинная королева на троне, наблюдая за дочерьми с каменным выражением лица. С черными юбками, расстеленными перед ней, эта женщина напоминает саму зиму — такую темную и холодную, исполненную предательской красоты.

— Матушка, — говорит Роуз, когда мы подходим, — Виоле и мне нужно переговорить с вами.

Королева медленно оглядывает нас, её взгляд пронзает насквозь, и мой желудок скручивает от нервов. Тени на кончиках моих пальцев зудят, словно в ответ на магию Королевы.

— Что ж, хорошо, — говорит она.

Роуз бросает взгляд на сестер, которые заняты картами и пианино — они не обращают на нас никакого внимания.

— Матушка, мы пришли, чтобы предложить сделку, — говорит Роуз.

Она смеется — высокий, чистый звук, словно звон хрусталя, — и я вздрагиваю.

— Ты идешь против моих приказов, подрываешь мой авторитет и вынуждаешь меня мириться с этой фарсовой помолвкой, а теперь имеешь наглость предлагать сделку? Мне?

— Это все правда, — говорю я, заставляя свой голос звучать как можно искреннее. — Это не фарс.

Королева приподнимает бровь и поворачивается к сыну.

— Я люблю её, матушка, — говорит Роуз. Он звучит настолько убедительно, что я почти верю, когда он кладет руку мне на поясницу.

Улыбка Королевы кошачья.

— И тем не менее, роза остается на твоем плече, принц. — Она переводит ледяной взгляд на меня. — Магия — это измена. Нет худшего порока. И как только Королевство узнает о твоей истинной природе, сомневаюсь, что найдется хоть одна душа, которая встанет на твою защиту, мисс Синклер.

Я открываю рот, готовая ответить, что она лгунья и лицемерка,

Я захлопываю рот, продолжая сверлить Королеву взглядом, а она всё изучает меня своими пугающе проницательными глазами.

Роуз вмешивается:

— Я знаю, как сильно вас гнетет смерть отца. И мы оба знаем, что Виола — не та, кто вам нужен. Позвольте нам найти настоящего виновного и выдать его вам. Двор успокоится, правосудие восторжествует. И когда мы это сделаем, вы удалите татуировку и позволите Виоле жить.

Челюсть Королевы сжимается. Воздух вокруг нее сгущается. Сомневаюсь, что Королева Мария привыкла к тому, чтобы ей в чем-то отказывали или чтобы кто-то имел над ней хоть какую-то власть — она предпочла бы видеть меня мертвой, а не выяснять, как погиб Король. Она делает глубокий вдох, и я чувствую, как смерть наполняет воздух, окутывая Королеву. Волоски на моих руках встают дыбом, и меньше чем на миг я уверена, что глаза Королевы вспыхивают ярко-красным.

А затем её облик снова становится обычным, а воздух остывает от зимнего холода.

— Вы найдете его убийцу. Если успеете сделать это до того, как исчезнет последний шип с метки… я подумаю о том, чтобы снять её.

Я делаю глубокий вдох, обретая голос.

— Вы так уверены, что его убили? Разве у него не было слабое здоровье?

Её глаза вспыхивают.

— Я знала своего мужа. Его разум был помутнен, но тело было сильным. Оно не могло подвести его просто так.

— Значит, мы найдем его убийцу, — говорит Роуз, и ярость его матери отражается на его лице.

— Но, — продолжает Королева, — если вы найдете виновного, когда последний шип метки исчезнет, эта помолвка должна остаться в силе. Мисс Синклер войдет в нашу семью через брак.

У меня едва не подкашиваются ноги.

— Почему?

Пальцы Роуза впиваются мне в спину — предупреждение. Я бросаю на него взгляд. Его глаза устремлены на мать, челюсть сжата, во взгляде — непоколебимая уверенность.

Глаза Королевы сужаются, глядя на меня.

— Я не позволю выставить себя дурой перед Двором из-за ваших интриг. Расторгнутая помолвка, ветреный юный принц… малейший признак слабости, и эти гадюки почуют кровь. — Она смотрит на Роуза. — Мы потеряли твоего отца, нашего льва. Но эта семья останется сильной. Я позабочусь об этом. — Она снова поворачивается ко мне. Каждый раз, когда я встречаюсь с ней взглядом, я вспоминаю, каково это — в детстве нырнуть в ледяные озерца пещер: свежерастаявшая вода настолько шокирует тело, что перехватывает дыхание. — Я защищаю свою семью любой ценой, мисс Синклер. Тебе лучше об этом помнить.

ТРЕТИЙ СМЕРТОНОСНЫЙ ШИП

Хотя сделка была заключена, Принц и Девушка Теней не обрели покоя, ибо ничто не могло защитить их от злодейского умысла Королевы. Одинокая и напуганная, Девушка Теней замаскировалась под обычную девицу — приятную и легкую на сердце, — запрятав свою тьму так глубоко внутри, что, как она надеялась, даже она сама забудет о её существовании.

Но некоторые вещи не остаются в темноте, даже если их запереть, заткнуть им рот и заковать в цепи, если им угрожать и избивать, добиваясь молчания. Некоторые вещи сильнее страха.

И как бы ни была напугана Девушка Теней, она не могла сбежать от самой себя.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Идет третий день. Еще один шип исчезнет на закате, и наше время на исходе. Должно быть, я спала, но ощущения такие, будто нет. После нескольких часов ворочанья в постели, когда мои конечности запутались в простынях так же сильно, как мой разум в вопросах, я наконец признаю поражение и одеваюсь.

Поверх своей формы я натягиваю свитер с нашивкой Ванденберге на груди, а затем начинаю охоту за туфлями под кроватью. Вместо них рука нащупывает изношенную шерстяную домашнюю туфлю, и я стону.

— Что это такое? — говорю я, размахивая слюнявой, разодранной туфлей перед мордой Ваффлса, который развалился вверх тормашками на моем опустевшем месте в кровати. У него хватает наглости смотреть на меня своими большими грустными глазами, и я сверлю его взглядом. — Мне стоит переименовать тебя в Демонического Ваффлса.

Он тычется носом мне в руку, я сдаюсь и чешу его за ушами.

— Ты маленький адский зверь.

Я надеваю свои, к счастью, не пострадавшие школьные туфли, смутно размышляя, смогу ли я уговорить Роуза включить новые тапочки в его предложение об одежде, достойной его невесты. Если уж мне приходится терпеть такое количество времени с ним, то я могла бы хотя бы получить от этого свои выгоды.

Хотя, должна признаться, вчера вечером он был… менее отвратителен. На самом деле, вполне терпим. Лишь слегка раздражал. Я вспоминаю, как он держал мои волосы, пока меня рвало ужином в урну. Это было почти по-джентльменски. Если бы я была щедра, я бы назвала это добротой.

Я качаю головой, направляясь в общую комнату. У меня и так полно забот, чтобы еще анализировать перемены в поведении Роуза.

Я думала, что в этот ранний час общая комната будет пуста, но это не так. Коул сгорбился над столом, на котором на кожаной салфетке разложены различные металлические пружины, гайки и болты. Я удивлена, увидев его. На сей раз я его не искала. Он всегда был жаворонком, и мы часто встречаемся в моей, куда более уютной, общей комнате, чтобы вместе делать домашку в утренние часы тишины.

— Утречка, — говорит он бодро. Он отпихивает ногой стул. — Иди, садись.

Я падаю на сиденье, и Ваффлс запрыгивает ко мне на колени. Общая комната залита розоватой дымкой — утреннее солнце с трудом пытается пробиться сквозь Туманы. Мне кажется, что в это время суток Туманы почти прекрасны. Вся сцена выглядит до жуткого обыденно, будто последние несколько дней моей жизни не были медленным маршем к эшафоту.

— Ну, — говорит Коул, используя инструмент, чтобы обернуть одну металлическую деталь вокруг другой. — Есть успехи с проектом для профессора Борхеса?

— О, — говорю я, почти забыв, что вчера поделилась с ним книгой. Вчерашний обед кажется чем-то, что было вечность назад. — Хм, не особо. Хотя я действительно выяснила, что твой отец был прав насчет перемирия. Война почти закончилась мирно.

Плечи Коула немного опускаются.

— Да. Жаль.

Он снова склоняет голову над своей работой, и я замечаю, как утреннее солнце подсвечивает янтарный оттенок в его волосах. Я достаю из сумки одну

— А что еще твой отец об этом помнит? — спрашиваю я как бы невзначай.

Коул пожимает плечами, не сводя прищуренных глаз с крошечных инструментов в руках.

— Он говорил, что даже в быть студентом Ванденберге была мощная поддержка идеи мирного договора. Он состоял в какой-то студенческой организации, которая боролась за мир.

— Правда?

— Ага. Не помню, как она называлась. Но он говорил, что даже сам Король состоял в ней вместе с ним, когда был студентом. Ну, знаешь, еще до того, как стал Королем и все такое.

Моя голова резко вскидывается от книги. Молодой принц Александр Рокелар состоял в студенческой организации, боровшейся за мир? Но ведь дед Роуза в это время вел войну с Кастеллем. Если Александр боролся за мир, разве он не должен был держать эту информацию в секрете?

Я бросаю взгляд на стену с книгами под окнами. На самой верхней полке стоит дюжина переплетенных в кожу ежегодников, хранящих списки учеников каждого выпуска дома Берлез на протяжении веков. У каждого дома есть свой набор. Я знаю, что Александр Рокелар был членом Берлез — дома любят хвастаться своими знаменитыми выпускниками, особенно королевских кровей. Мне вдруг стало ужасно любопытно взглянуть на подростка Александра. Принца Александра, тайного борца за мир.

Я подхожу к полке и взбираюсь на стремянку, стоящую перед ней, и… все равно не дотягиваюсь.

— Что ты ищешь? — спрашивает Коул, подходя следом.

— Мне просто кое-что любопытно, — бормочу я, вытягиваясь. Теперь я стою слишком высоко, чтобы держаться за стремянку, поэтому упираюсь локтем в книжную полку для равновесия и вожу пальцами по золотым датам на корешках. Нахожу нужный том с записями за годы окончания войны и тянусь высоко вверх, пытаясь подцепить книгу кончиками пальцев.

Книга перевешивает, подается вперед и начинает падать прямо на меня. Моя нога соскальзывает…

— Ви!

Я лечу со стремянки. Книга болезненно ударяется о мое плечо, а чьи-то руки обхватывают меня за талию.

Слышится громкий «уф» — это Коул встречается с полом, а я встречаюсь с ним, приземляясь прямо сверху.

— Святые, мне так жаль, — говорю я, разворачиваясь и приподнимаясь на четвереньки.

— Вс-всё в порядке, — морщась, говорит Коул, опираясь на локти. При падении у него с лица слетели очки, и его расфокусированные глаза встречаются с моими.

Наши лица сейчас ближе, чем когда-либо, и я внезапно замираю. Солнце и огонь из камина окрашивают зелень его глаз в мшистый оттенок. Интересно… такие ли они были по цвету, как трава до прихода Туманов? Или еще зеленее?

Мой взгляд падает на его губы, и на мгновение, почти по привычке, я задумываюсь, каково было бы его поцеловать.

Коул моргает, прочищает горло и садится. Я подаю ему очки, он поправляет их на переносице.

Я улыбаюсь.

— Спасибо, что смягчил мое падение.

— Я бы сказал «обращайся в любое время», но, думаю, ты могла сломать ребро.

Я тихо смеюсь, и мой взгляд падает на книгу. Я кладу ее себе на колени и быстро листаю к групповым фотографиям тех лет, что пришлись на конец войны.

— В каком году твой отец учился в Ванденберге?

Коул называет год выпуска. Я переворачиваю страницу, и мой взгляд тут же цепляется за старую фотографию — я знаю, это именно то, что я искала.

Четыре ряда студентов Берлез, почти втрое больше, чем нас сейчас. Их выражения лиц серьезны, но я вижу, что их одежда новее, а в телах чувствуется крепость и здоровый блеск. А еще позади них видны резкие тени — те, что могут быть созданы только настоящим, чистым солнечным светом. Фотография сделана на улице, где под их ногами, должно быть, были свежий воздух и трава. От этого зрелища мое сердце болезненно сжимается.

Но мой взгляд почти мгновенно приковывает один конкретный юноша в первом ряду. Мне не нужно читать список имен под фотографией, чтобы понять: это принц Александр. Его лицо знакомо каждому в Королевстве, оно узнаваемо даже в этом юном возрасте. Рядом с ним стоит другой симпатичный парень, и их позы выдают близких друзей. Их головы подняты высоко, выражения лиц уверенные, даже дерзкие. А рядом с ними — строчка текста, написанная размашистыми, выцветшими чернилами:

Кость. Кровь. Дыхание. Укус. Fiat tenebrae.

Я перестаю дышать. Вскакиваю на ноги, подхватывая тяжелую книгу.

— Виола? — спрашивает Коул, тоже поднимаясь.

— Мне — мне нужно идти, — говорю я, не утруждая себя поиском более убедительного предлога. — Увидимся позже, — бросаю я через плечо и несусь по коридору, оставляя Коула стоять у книжного шкафа с озадаченным выражением лица.

Роуз не открывает дверь своей комнаты. Я колочу в неё громче, не заботясь о том, что еще слишком рано для его избалованной…

— Синклер?

Я резко разворачиваюсь

— Роуз стоит в паре дюймов за моей спиной. Я едва не подпрыгиваю от неожиданности. Он уже одет и выглядит так, будто встал несколько часов назад: ледяные светлые волосы, как всегда, идеально уложены, лишь одна прядь падает на лоб, темная бровь вопросительно приподнята. Видя его прямо перед собой, я вынуждена столкнуться с тем, что игнорировала со вчерашнего вечера: даже если мы переживем это, мне придется выйти за него замуж. От этой мысли дыхание перехватывает, а кольцо Рокеларов на пальце кажется неподъемным грузом.

— Не делай так.

— Как «так»?

— Не подкрадывайся к девушке.

— Ты стоишь перед моей дверью.

Я фыркаю и смотрю мимо него в коридор.

— Где ты вообще был? Я не видела тебя в общей комнате.

Он пожимает плечами.

— Я выходил.

Я приподнимаю бровь.

— Выходил?

— Да.

Я медлю.

— Ты собираешься дать мне больше подробностей, или…

— Это личное, Синклер, к чертовым Святым.

Я поджимаю губы и отвожу взгляд. Мне приходит в голову то, о чем я раньше не задумывалась: а вдруг у Роуза есть любовник или любовница? Может, он тайком уходит по ночам на свидания? От этой мысли у меня скручивает желудок, и я поспешно пытаюсь отвлечься.

— Ты видел это? — спрашиваю я, буквально впихивая книгу в грудь Роузу.

— Пыльный старый ежегодник? Не припомню.

— Не это, — нетерпеливо бросаю я. — Вот это. — Я открываю книгу на странице с принцем Александром и указываю на заметку на полях. — Рядом с твоим отцом.

Роуз забирает книгу и поворачивает её, чтобы рассмотреть получше. Его взгляд прикован к фото, а мой — к нему. Я наблюдаю, как кровь отливает от его лица.

Я не могу сдержать улыбку.

—Fiat tenebrae. Это то, что Эд сказал

Он вздыхает.

— Дерьмо.

Победа.

— Я права, верно?

Он стонет и трет переносицу.

— Слишком рано для допросов, Синклер.

— Коул сказал, что его отец состоял в студенческой организации, которая боролась за мир. — Я знаю, что мой следующий вывод — это прыжок в неизвестность, но у меня есть предчувствие. — Это был ваш клуб? Твой отец боролся за мир до того, как стал Королем?

— Перестань называть это клубом.

— Ага! Значит, он всё-таки существует!

— Ты не могла бы быть хоть капельку менее радостной по этому поводу?

— Ни единого шанса.

— Синклер…

— Неужели ты не видишь? Это связь. Твой отец сделал что-то сомнительное, что-то, что, я уверена, должно было остаться в тайне… — Я нашла правдоподобное объяснение смерти Короля, и я цепляюсь за него всеми силами.

— Синклер.

— Я пока не знаю, как это связано с книгой, которую мне дал профессор Борхес, но все, во что он был вовлечен, могло дать старым дворянам повод для мести, особенно если он шел против своего собств…

Его рука в кожаной перчатке намертво зажимает мне рот — точь-в-точь как в соборе две ночи назад. Он роняет книгу и прижимает меня к стене, блокируя бедром; одной рукой он удерживает мой рот, другой — впивается в мое плечо. Я чувствую каждый жесткий контур его тела, жар, просачивающийся сквозь его одежду. Он приближает лицо к моему, нас разделяет только перчатка между губами. Его глаза вонзаются в меня, как ножи.

— Возможно, ты находишь это забавным, этакая увлекательная загадка для разгадки, — шепчет он. — Но я обещаю тебе: в рисках, на которые идет наша организация, нет ничего приятного. Если дворянство, или королевская стража, или, что еще хуже, моя мать пронюхают о нашем существовании, ты даже не представляешь, с какой силой обрушится небо. Поэтому, хотя я понимаю, что прошу у тебя невозможного, мне придется настоять: Придержи. Свой. Язык.

Я не дышу. Я не моргаю. Я широко распахнутыми глазами смотрю в его серебристые глаза, одновременно плененная и зачарованная. Каждый раз, когда я начинаю чувствовать себя слишком свободно рядом с Роузом, каждый раз, когда начинаю относиться к нему как к обычному парню из Ванденберге, он напоминает мне, что он нечто совершенно иное — Охотник. Убийца и Принц.

Медленно он разжимает хватку и отступает, возвращая мне личное пространство. Его выражение лица холодное и контролируемое — полагаю, он думает, что выиграл какую-то битву. Но я только начала.

Я сверкаю на него глазами.

— Давай проясним одну вещь, — шепчу я. — Если ты хочешь, чтобы я держала язык за зубами, перестань уклоняться от моих вопросов. Ты сам попросил меня о помощи.

— Это не давало тебе лицензии совать свой нос в каждый аспект моей личной жизни.

— Если я посчитаю, что это имеет отношение к тому, что случилось с твоим отцом, я буду это расследовать.

— Это — не имеет.

— Я не согласна. И тебе нужна моя помощь, иначе ты бы точно о ней не просил. Ты не производишь на меня впечатление человека, которому легко просить о помощи, Роуз Рокелар. Так что повторюсь: хватит скрывать вещи и, ради Святых, перестань мне угрожать. — Я делаю глубокий вдох, успокаивая грохочущий пульс. — Если ты думаешь, что можешь следовать этому, то можешь доверить мне хранить любые секреты, которые есть у тебя и твоих друзей.

Он оглядывает меня, раздумывая. Я почти чувствую, что он готов уступить, но затем…

— Нет, — тянет он. — Прости, дорогая. Это запретная тема. — Он разворачивается на каблуках и твердым шагом уходит по коридору.

— Постой — куда ты? — кричу я ему вслед.

— После этого разговора я испытываю острую необходимость в чашке чая. У меня от тебя разболелась голова.

— От меня?!

Я даю ему пять минут в столовой. Пять минут тишины, чтобы он мог выпить свой драгоценный чай. Думаю, я проявляю невероятную щедрость, учитывая, каким законченным ослом он только что был.

А затем я снова возвращаюсь к зацепке с ежегодником. — Тебе нужно рассказать мне об этом…

— Не называй это клубом.

— Об этой твоей организации. Неужели не понимаешь? Это недостающий элемент. Смерть твоего отца, война, перемирие — это обязано быть причиной, по которой его убили.

— Нет.

— Ты не думаешь, что именно поэтому кто-то мог желать его смерти?

— Он был монархом, Синклер. Половина Королевства желала его смерти.

Я вскидываю руки к потолку.

— Ну, если ты не хочешь помогать, то у меня закончились идеи.

— Нам следует вернуться к зеркалу.

— Категорически нет.

Пытаться выудить из него полезные ответы — все равно что вести переговоры с капризным ребенком. На самом деле, он сейчас напоминает мне Ваффлса. Эти двое отлично поладили бы, если бы перестали рычать друг на друга.

— Какими были твои отношения с отцом?

Он колеблется мгновение, взбалтывая чай в чашке. Я думаю, он снова меня отфутболит, но замечаю, как его защита опускается хоть на самую малость.

— Быть сыном короля — странная штука. Когда твой родитель — монарх, вы совсем не похожи на нормальную семью.

Что-то знакомое кольнуло в сердце. Я понимаю, каково это — тосковать по объятиям любящего родителя, каково это — оставить эту надежду.

— Но, несмотря ни на что, мы с отцом… — Я вижу, как он подбирает слова, сдувая воображаемую пылинку с брюк. — У нас была связь. Мы были отдельно от того, что представляли собой моя мать и сестры.

Я вспоминаю те шесть почти идентичных лиц. Шесть пар пронзительных глаз. Шесть жестоких улыбок. В такой семье я могу представить, как Роуз и его отец держались друг за друга, чтобы не сойти с ума.

— У матери есть привычка обращаться со мной как со своим личным наемником. Но отец… он говорил со мной как с сыном.

— О чем вы говорили?

Роуз пожимает плечами, его взгляд становится отсутствующим.

— Об искусстве. Музыке. Великих литературных произведениях. Он любил оперу — спонсировал оперный театр до прихода Туманов. Полагаю, именно поэтому я решил изучать музыку. Это, и еще потому, что мать считала её смехотворным занятием для принца. — Он озорно улыбается.

— Роуз, — говорю я, не зная, как закончить фразу. Нет правильного способа сформулировать то, о чем я хочу спросить. — Твои родители…

Он прерывает меня предупреждающим взглядом.

Я знаю, что я не первая, кто задается вопросом об отношениях его родителей. Между Королем и Королевой-консортом всегда чувствовался ощутимый холод. И все же… семеро детей, рожденных

Я прочищаю горло.

— Твой отец… он любил твою мать?

В голосе Роуза звучит рычание, когда он произносит:

— Осторожнее, Синклер.

— Мне нужно знать о них больше.

— Отношения твоего Короля и Королевы — не твое дело.

— Мы исчерпали все зацепки. Мы знаем, что твой отец был частью чего-то, но ты не хочешь мне сказать чего именно. Мы знаем, что твоя мать убила мейг. Ты уверен, что это не она его убила?

Он ощетинивается.

— Я же сказал — я был с ней.

— Но откуда ты знаешь точное время его смерти? Это могло произойти в любой момент с того времени, как он ушел с приема, и до того, как его нашли, верно? Ты был с матерью все это время?

— Ты натягиваешь сову на глобус, Синклер. Я сказал, это была не моя мать.

— Я не понимаю, почему ты отметаешь эту возможность. Кажется, у тебя нет к ней никакой любви, и мы знаем, на что она способна. Плюс, теперь, когда у нас есть эта новая информация об отце, появляется возможный мотив…

— Я знаю это, потому что моя мать любила моего отца. До безумной, нелогичной степени.

Я моргаю.

— Это просто кажется невозможным…

— А что ты вообще об этом знаешь? О любви, о семье или о чем-то подобном? Твои родители бросили тебя.

Лед катится по моему горлу. Как он узнал об этом?

— Ты… ты наводил обо мне справки?

Его выражение лица высокомерное и холодное.

— А почему нет? Ты моя невеста. — Он склоняет голову набок. — Интересно, почему они тебя вышвырнули?

— Не надо… — говорю я. Я пытаюсь придать голосу командные нотки. Но вместо этого звучу лишь так же сердито, как чувствую себя внутри.

— Может, потому что ты мейга? Они узнали? Или ты действовала им на нервы своими бесконечными вопросами?

Я сверлю его взглядом, ненависть обжигает горло. Я знаю, он уходит от ответа, отвлекая мое внимание от моих вопросов, пытаясь вывести меня из себя. Но это работает.

— Мартин и Элиза Синклер поживают хорошо, если тебе интересно, — говорит он, помешивая чай. — Я знаю, ты не виделась с ними уже много лет. Кажется, они счастливы и без своих детей. Кстати, что случилось с их сыном? Тебе было, что, четыре, когда он умер?

Мне хочется ударить его снова. Хочется сжечь его заживо. Но горло перехватило, и я не хочу, чтобы он видел мои слезы.

Я резко отодвигаюсь от стола и рычу на него:

— Мне не нужно спрашивать, почему твоя семья тебя ненавидит. Ты такой же приятный в общении, как чума.

Я ухожу, слыша, как он усмехается мне в спину.

— Дорогая, я иестьчума.

Я не знаю, куда иду, вылетая из столовой, чувствуя, как тени просачиваются из кончиков моих пальцев. Я прячу руки в рукава свитера, чтобы скрыть их, и опускаю голову. Я почти добираюсь до дверей, когда врезаюсь во что-то твердое.

— Виола, — говорит Коул, хватая меня за плечи, чтобы удержать равновесие. Я делаю глубокие вдохи, не отрывая взгляда от пола, но замираю. Мне хочется ухватиться за него — за кого-то достаточно знакомого и, ради всего святого, достаточно нормального, чтобы снова обрести почву под ногами.

— Ты в порядке? — спрашивает он. — Виола… ты плачешь?

Я прикусываю губу.

— Я в порядке.

Я пытаюсь пройти мимо него, но он останавливает меня, держа за руку.

— Что случилось?

Он оглядывается, поворачиваясь в ту сторону, откуда я пришла, где Роуз, вероятно, все еще сидит за столом, попивая свой чай, как тот высокомерный осел, каким он является.

— О, — говорит Коул. Его тело напрягается, а затем он отстраняется от меня. — Скажи мне, что он сделал.

— Коул…

— Он причинил тебе боль?

Я почти говорю «нет». Но он причинил мне боль.

Это мелочно. Это неправильно. Но я медлю ровно настолько, чтобы дать Коулу сделать собственные выводы.

Его губы сжимаются в жесткую линию.

— Я с этим разберусь.

— Что? Нет, Коул, не надо…

Он пересекает комнату, не обращая внимания на мои протесты. Мой желудок сжимается, когда я следую за ним.

— Что ты ей сделал? — требует Коул, возвышаясь над Роузом, который развалился на стуле. Его ноги по-прежнему лениво скрещены, и он даже не поднимает глаз на Коула.

— Ваше Королевское Высочество, — поправляет его Роуз.

— Прошу прощения?

— Что ты ей сделал, Ваше Королевское Высочество?

Я никогда не видела такого выражения, как то, что сейчас промелькнуло на лице Коула. Кажется, он готов пронзить Роуза насквозь.

— Мне плевать, кто ты. Ты не можешь ходить и мучить всех в этой школе. Оставь её в покое, — говорит Коул.

Роуз поднимает на него взгляд, изучает его холодно, а затем, смертельно медленно, поднимается на ноги.

— Давай-ка мы с тобой кое-что проясним, Белкамп. Ты не указываешь мне, что делать, по нескольким причинам. Во-первых, потому что я твой Принц, нравится тебе это или нет…

Коул открывает рот, но Роуз поднимает руку, погрозив ему пальцем в перчатке.

— Ай-ай. Помни, с кем разговариваешь.

Коул сжимает кулаки по бокам, но молчит.

— Во-вторых, потому что я забочусь о благе Виолы, и она — моя невеста, а не твоя.

Зачем нужно было проводить это разграничение? Лицо Коула краснеет, а гнев между ними начинает буквально искрить.

— И в-третьих, потому что, если ты попробуешь, я уничтожу тебя. — Он говорит это просто, безжалостно, не столько как угрозу, сколько как факт.

Я кладу руку на руку Коула.

— Просто уходи. Пожалуйста.

Но Коул не двигается. Он сверлит Принца взглядом, в котором читается чистая злоба.

— Ты жалкий. Без своих денег и титула кто ты такой?

Роуз улыбается, и это зрелище настолько пугающее, что по моей спине пробегает холодок.

— Кое-что гораздо худшее.

Я встаю между ними, лицом к Коулу, а спиной — к груди Роуза.

— Уходи, Коул, — требую я.

Он выглядит озадаченным и подавленным.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Он подчиняется, разворачивается на каблуках и уходит, все еще сжимая кулаки, оставляя меня наедине с Роузом. Я никогда не была в такой ярости на Роуза, даже несмотря на то, что его аромат наполняет мои легкие — зима, специи и отравленные яблоки. У меня кружится голова, и я едва могу игнорировать ощущение его присутствия, тепло его груди сквозь рубашку.

Я отталкиваю его.

— Перестань угрожать людям.

Он выглядит

— Я буду угрожать людям тогда, когда это будет нужно.

— Коул тебе ничего не сделал.

— Разве? Судя по всему, он пытался вклиниться между мной и моей невестой.

— Я тебе не «что-то». — Мой голос звучит громче, чем я планировала, но я не могу постичь всю наглость этого самовлюбленного, высокомерного человека. — Я тебе не принадлежу. Я принадлежу сама себе. А ты вел себя как осел.

Он поправляет перчатки точными, выверенными движениями, не глядя мне в глаза.

— Тебе нужно извиниться перед ним.

— Единственное, что Белкамп заслуживает от меня услышать, — это вежливое предложение пойти к черту.

Мое горло горит от ярости. Я сдерживаю свои тени.

— Коул — мой друг, а ты портишь всё.

— Он манипулирует тобой, — выплевывает Роуз.

У меня открывается рот.

— Манипулирует мной?

Из горла Роуза вырывается раздраженный рык, он приглаживает волосы, отворачиваясь.

— Синклер, послушай… — Он хмурится, переминаясь с ноги на ногу, явно чем-то взволнован. — Тебе нужно остерегаться Белкампа.

Я смеюсь.

— И это говоришь ты? Коул — самый безобидный человек, которого я знаю.

— Он оппортунист. Он амбициозен, и ему плевать, кого он растопчет на пути к успеху.

— О чем ты вообще говоришь?

Роуз делает шаг ближе, теперь глядя мне прямо в глаза.

— Он проводит с тобой время, потому что ты умная и талантливая. Это выставляет его в хорошем свете. Но он не так сообразителен, как ты — сомневаюсь, что он сдал бы и половину своих предметов без твоей помощи.

Я моргаю.

— Ты хочешь сказать, что он дружит со мной, только чтобы мы учились вместе?

Он одаривает меня многозначительным взглядом.

— Такие люди, как он, выбрасывают людей, как только те перестают приносить пользу. Он знает, что он тебе нравится, Синклер. Он использует это в своих интересах.

Я смотрю на него, разинув рот.

— Это абсурд.

Он вздыхает.

— Когда мы только начали учиться в Ванденберге, он присосался ко мне, как клещ. Он отчаянно хотел стать моим другом. Но я за версту чую карьеристов. В конце концов, он сдался, поняв, что меня не завоевать, и переключился. На тебя. Он чует в тебе успех. Злись на меня сколько хочешь, но тебе нужно порвать с Белкампом.

Мои руки сжимаются в кулаки до побелевших костяшек, словно я удерживаю свои тени на поводке. Он ошибается. Он ошибается. Я знаю Коула. Он хороший человек. Он бы никогда… он ведь защитил меня от Роуза, разве нет?

Он защитил… как только Роуз забрал меня от него. Гадкое, темное чувство заполняет меня изнутри.

— Я не хочу говорить об этом сейчас, — говорю я. — Давай просто переживем это.

Роуз считает, что нам стоит взглянуть на то место, где нашли Короля, но я не хочу — я хочу найти профессора Борхес. Вчера я ее вообще не видела в школе, и это не на шутку начинает меня тревожить. Но после не самой короткой перепалки Роуз наотрез отказывается делать что-либо, кроме как вернуться к месту гибели Короля. Я устала с ним спорить, поэтому мы отправляемся на место преступления.

Роуз ведет меня по коридорам, огибающим один из роскошных бальных залов замка, где проходил маскарад в канун Дня всех святых, и меня захлестывают воспоминания той ночи. Сериз, пьяная в стельку. Я, думающая только о том, как вернуться в общежитие, где можно свернуться калачиком со святым Ваффлсом и книгой, которую хотелось дочитать. Музыка и безумие.

Эти залы были миром красоты и гротеска, всё вокруг темное и полумрачное, все лица гуляющих скрыты за жуткими, ухмыляющимися масками зверей и демонов, украшенными золотом и драгоценными камнями.

Но Роуз ведет меня в отдаленный коридор, куда гости праздника точно бы не забрели.

— Именно здесь я его нашел, — мрачно говорит он. — Осевшим на пол. Его кожа была уже холодной, как лед. Ни единого следа на нем, кроме тех рун.

Я оглядываюсь. По всем признакам это обычный коридор. В этой части замка их десятки. Ковер потертый, а краска на лепнине потускнела от нехватки ухода. Стены украшены картинами — портретами королей, дворян и батальными сценами. Единственное, что в этом коридоре кажется странным, — он немного темнее других. Здесь нет окон, и никто не удосужился зажечь газовые фонари.

— Разве в этом коридоре не живут дворяне? — спрашиваю я. — Почему он пуст?

— Это были личные покои моего отца. Он настаивал, чтобы здесь было темно, и никогда не позволял никому приходить сюда, даже слугам.

Я морщусь и делаю несколько шагов в темноту, сканируя пространство.

— Я ничего не виж…

У меня перехватывает дыхание. Сердце останавливается.

Там, на ковре, едва заметное среди теней, темное влажное пятно.

— Синклер? — спрашивает Роуз, наблюдая за мной.

Я делаю шаг назад, колени подкашиваются.

— Синклер? — настаивает Роуз.

Лужа темная, цвета вина. Я отступаю еще на шаг, и тут до меня доносится запах — безошибочный, металлический запах крови. Воздух вокруг пятна мерцает — серебро и синева сливаются, образуя призрачную фигуру. Серый мальчик-призрак сидит посреди кровавого пятна, его лицо и руки покрыты кровью, сочащейся из пор, вытекающей из каждой щели, стекающей густыми струйками по его маленьким ручкам и ножкам, пропитывающей одежду.

А потом мальчик говорит. Его голос маленький, слабый, искаженный от попыток говорить сквозь кровь, заливающую губы и нос.

Языки теней вырываются из моих пальцев, обвивая ладони.

Спокойствие.

Контроль.

Мальчик-призрак открывает рот и шипит:

— Кровавая Анни. Кровавая Анни. Кровавая Анни.

Я задыхаюсь. Призрак никогда раньше не говорил.

Мальчик встает, скользя ближе, в то время как кровь струится по его одежде, по его невинному лицу.

Мои тени оборачиваются вокруг рук, как броня.

Нет, нет, нет.

Я спокойна. Я контролирую ситуацию.

Где-то вдалеке я слышу голос Роуза, но что-то удерживает его на расстоянии. Я крепко зажмуриваюсь. Рука, холодная, как зимний лед, касается моей груди, пронзая кожу, скользя мимо ребер, сжимая сердце.

И последние отголоски, которые я слышу, — это имя, теперь уже моим собственным голосом, в моей собственной голове.

Кровавая Анни.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Кожа к щеке, дыхание на коже, и я открываю глаза. Роуз смотрит на меня сверху вниз, его руки сжимают мое лицо, в глазах почти паника. Он немедленно отстраняется, словно я могу его укусить, и проводит рукой по волосам.

— К чертовым Святым, Синклер. — Он делает глубокий вдох, глядя на меня настороженными глазами. — Ты не дышала.

Я осторожно приподнимаюсь и сажусь.

— Что случилось? У тебя было видение?

Я закрываю глаза, и в голове всплывает образ окровавленного лица мальчика, ощущение его

Я не могу ему сказать.

Если он узнает правду, он возненавидит меня.

— Нет.

— Все в порядке, — говорит он, снова приглаживая волосы. Но я вижу, что ничего не в порядке. Мы не продвигаемся вперед, и это беспокоит его так же сильно, как и меня.

Пока он смотрит в пол, я изучаю татуировку на его шее — ту самую, что совпадает с татуировкой на запястье Эда. Эта организация, в которой состоят он и его друзья… то, чем они занимаются, что это так опасно, и то, что делал его отец в студенческие годы… Там должно что-то быть. Я могу представить дюжину причин, по которым некоторые дворяне могли желать смерти такому правителю, как Александр, если он не поддерживал войну. Может, они даже винят его в появлении Туманов?

Я на пороге открытия. Я чувствую это — мне просто нужно узнать об этом больше, даже если Роуз хочет, чтобы я держалась подальше. Если он не хочет сотрудничать… что ж, я найду способ это обойти.

— Думаю, мне нужно прилечь, — говорю я, стараясь придать голосу слабую нотку.

Роуз смотрит на меня, изучая мое лицо.

— Хорошо. Конечно. — Хотя я вижу, что он разочарован. Он хочет продолжать пытаться раскрыть убийство отца. Мы оба чувствуем ограничение во времени, которое еще сильнее сократится сегодня вечером на празднике.

— Позволь мне проводить тебя до комнаты, — говорит он, поднимаясь на ноги и протягивая мне руку.

Если Роуз не хочет разговаривать, я пойду к тому, кто захочет, и я знаю, где его найти.

Дом Боск гораздо более претенциозен, чем Берлез. Его общая комната украшена зелено-черными знаменами, прославляющими заслуги бывших выпускников. Стулья с высокими спинками расставлены вокруг длинных столов так, словно от студентов ожидается, что они всегда будут заниматься с прямыми спинами и идеальной осанкой.

Я нахожу Эда, который попирает эти ожидания: одна нога закинута на стол, другая — через подлокотник стула. Его нос глубоко погружен в книгу под названием «Экономика и общество: Необходимость дворянского сословия». Я морщусь при виде книги, подавляя желание съязвить.

— Привет, — говорю я, падая на стул рядом с ним.

Он подпрыгивает.

— Святые. — Ему требуется мгновение, чтобы узнать меня, и он расплывается в обаятельной ухмылке. — Принцесса, какой сюрприз. Где Его Угрюмость?

Я пренебрежительно машу рукой.

— Принцевские обязанности. Но у меня выдалось свободное время, и я подумала, что приду поискать тебя.

— О? — говорит он. — Роуз оставляет тебя одну на несколько минут, и ты уже тоскуешь по моей компании? Должен предупредить: не советую предавать кого-то вроде Роуза. Хотя я не могу тебя винить.

Я закатываю глаза.

— Безжалостный флирт.

— Как и всегда, — говорит он с усмешкой. — Но если серьезно, что привело тебя сюда? — Он откладывает книгу в сторону.

— Ну… — я импровизирую. Думаю, лучший способ получить информацию от Эда, который кажется куда более болтливым, чем Роуз, — это вести себя так, будто я уже все знаю. — Роуз рассказал мне немного о вашей… организации, и я заинтригована. Мне бы очень хотелось узнать побольше.

Он небрежно усмехается, но я вижу нотку тревоги в его глазах.

— Что именно ты хочешь знать?

— Ну, например, если бы я захотела вступить, как мне это сделать?

Он сохраняет улыбку, но его взгляд на мгновение ускользает от моего, прежде чем он отвечает:

— Боюсь, у нас никогда не было женщин-членов.

Мое приветливое выражение лица становится кислым.

— Как просвещенно с вашей стороны.

— Не подумай, что я сексист, дорогая. Это не я хочу, чтобы женщин не было — это традиция. Если спросишь меня, давно пора было что-то менять.

— Чудесно это слышать, — сухо отвечаю я. — Так что мне нужно сделать?

Эд выглядит озадаченным.

— Ну… я… Ты должна быть уверена, что хочешь посвятить себя этому. Это обязательство на всю жизнь, и к нему нельзя относиться легкомысленно. — Он внимательно смотрит на меня. — Как много Роуз тебе рассказал?

— Достаточно.

Он издает неопределенное хмыканье.

Может, это будет сложнее, чем я думала.

— Послушай, мы с Роузом работаем над чем-то очень важным, и я думаю, что ты и твои друзья, кем бы вы ни были, могли бы помочь.

— Чем помочь?

Я предлагаю ему версию той информации, что у меня есть, очищенную от магии, татуировки в виде шипа и требования Королевы принести ей мою голову на блюде. Нам нужно знать о смерти Короля, а смерть Короля связана с этим тайным обществом, частью которого являются Роуз и Эд.

— Вы с Роузом расследуете смерть Короля? Черт, ты такая же хитрая, как и он. — Эд задумчиво постукивает пальцами по столу. — Мы не говорим об этом, Принцесса.

— Я понимаю.

Он качает головой.

— Нет, не понимаешь. То, чем мы занимаемся… — Он вздыхает и наклоняется ближе. — Если хоть слово об этом просочится… Ты должна поклясться мне своей жизнью, что унесешь эту тайну в могилу.

Лед наполняет мои вены, но я киваю. Совершенно сбивает с толку видеть кого-то, кто обычно столь жизнерадостен и легкомыслен, как Эд, настолько серьезным.

Его челюсть сжимается.

— Мы называем себя Обществом Гриммстоун. Мы собираем и охраняем знания — историю, предания, старую науку, артефакты — то, что некоторые люди не хотят видеть в свободном доступе. И эта опека гораздо важнее и, откровенно говоря, опаснее, чем ты можешь себе представить.

Сердце замирает, а мысли тут же переносятся к Книге Шансов. У меня буквально слюнки текут при этой мысли. Это именно тот тип информации, ради которого люди готовы убивать, и если Король Александр был в центре этого, то это определенно мотив для его устранения.

— Какого рода знания?

— Это вся конкретика, которую я могу дать человеку со стороны, как бы ты мне ни нравилась, Принцесса.

Я прикусываю губу.

— У вас есть книги на древнем арагуазском?

Эд смотрит на меня, молча. Но этого молчания достаточно для подтверждения — конечно, есть книги на древнем арагуазском.

— А есть книги с ивернийскими рунами? — шепчу я.

Едва заметное подергивание его губ заставляет меня задержать дыхание.

— Ты знаешь, как хорошо я перевожу. Я могу помочь.

— Никто, кроме членов общества, не получает доступа.

— Так позволь мне вступить!

Эд на мгновение напряженно сжимает челюсть, раздумывая.

— Роуз никогда не одобрит.

Как будто мне нужно одобрение Роуза на все случаи жизни.

— Предоставь Роуза мне.

— Тебе не стоит идти ему наперекор. Помимо того, что он глава Гриммстоунов, он чертовски пугающий.

— Я его не боюсь, — говорю я, понимая, что это правда, по крайней мере отчасти. Где-то в течение последних нескольких дней мой страх

Эд хмурится.

— Он в ужасе от мысли, что с тобой что-то случится. Я был серьезен, когда говорил, что вступление в Общество Гриммстоун — это обязательство на всю жизнь. И это также означает, что на твоей спине навечно будет мишень. После войны Корона изъяла из публичного доступа всю информацию по определенным темам — Кастелль, магия. Гриммстоуны спасли столько, сколько смогли, спрятали там, где только мы можем это найти. Если кто-то узнает, кто мы и что сделали, каждого из нас повесят. Гриммстоуны охраняют это знание ценой своих жизней. Я рискую всеми нашими жизнями, рассказывая тебе хотя бы это. — Он поводит плечами и отворачивается. — После выпуска быть одним из нас становится только опаснее. Ванденбергские Гриммстоуны — хранители священного знания. Но выпускники — его охотники. Они находят тайны и скрывают их, чтобы они никогда не попали в чужие руки.

Дыхание перехватывает.

— Какого рода тайны?

— Любые, — говорит он, поворачиваясь ко мне, его глаза холодны, как камни. — Политические, исторические, научные — что угодно. Мы храним знания до тех пор, пока не придет время миру узнать их. Иногда это время не наступает никогда.

Я смотрю на свои руки, лежащие на коленях. Вот почему Роуз был таким скрытным? Раньше мне это казалось бессмысленным — избегать опасности, когда смерть и так уже нависла над моей головой. Но это другое. Если я переживу следующие четыре дня, захочу ли я прожить остаток жизни в бегах, как сейчас?

Сердце колотится о ребра, когда я поднимаю взгляд на Эда. Его глаза такие темные, такие суровые, что я понимаю: я уже зашла слишком далеко. Эта жизнь, полная опасностей и тайн — эти парни будут жить с топором над головой всю оставшуюся жизнь.

Но эти знания, эта миссия… даже перед лицом смерти это манит меня, как маяк. И после двух дней учебы и расследований я знаю: это единственный путь вперед, единственный способ узнать, частью чего был Александр и что он знал.

— Пожалуйста, Эд, — говорю я. — Я понимаю риски. Я хочу это сделать. Позволь мне помочь тебе. Позволь мне помочь Роузу.

Эд вздыхает и смотрит на свои ботинки.

— Черт возьми. — Его глаза поднимаются к моим. — Пообещай, что не дашь Роузу убить меня за то, что я втянул тебя в это.

Я улыбаюсь, чувствуя себя поистине коварной.

Невозможно вырасти в пещерах и не научиться паре полезных трюков: карманным кражам, уклонению от королевской стражи и, что сегодня особенно пригодится, вскрытию замков.

Эд поможет мне принести клятву Обществу Гриммстоун на их сегодняшнем собрании; я буду замаскирована, так что Роуз не поймет, что это я, пока не станет слишком поздно. А пока до праздника еще есть несколько часов, и я решила снова поискать профессора. Обычно я бы не стала рассматривать взлом кабинета профессора Борхес, но она по-прежнему не отвечает на стук, а время утекает сквозь пальцы.

Замок поддается после нескольких уговоров шпилькой, и я приоткрываю дверь. В комнате темно. Тусклый серый свет из окон под потолком едва позволяет что-то разглядеть. Профессора нигде не видно, но, возможно, в ее кабинете есть хоть какие-то следы того, куда она ушла. Мне уже давно плевать на вторжение в частную жизнь, когда я прокрадываюсь внутрь. Мне нужно выяснить, где она сейчас.

Странная коллекция черепов наблюдает за мной сверху, когда я подхожу к столу профессора. Он всегда пребывал в состоянии творческого хаоса: стопки бумаг, книги, копии древних рукописей разбросаны повсюду. Во многих из них содержатся ивернийские руны — те самые, которые мы с ней пытались расшифровать вместе. Я перебираю их, но не вижу ни одной из тех рун, что выбиты на обложке книги, которую она мне дала.

Я открываю ящики один за другим, даже не зная, что ищу, движимая скорее предчувствием, чем чем-либо еще. Я отодвигаю свиток пергамента, и моя рука замирает. Под пальцами — длинный металлический предмет, похожий на кол. Странная вещь для хранения в ящике стола, но не более странная, чем все остальное в ее кабинете. У меня перехватывает дыхание не от самого предмета, а от крошечной фигурки, вырезанной на нем — спиралевидный дракон, очень похожий на того, что на обложке книги.

— Забавно, я помню, как оставлял тебя в твоей комнате.

Я подпрыгиваю и с грохотом захлопываю ящик. Роуз небрежно прислонился к дверному косяку; он был настолько бесшумен, что я даже не услышала, как он подошел. Как он это делает?

— Мне… мне уже лучше, — заикаюсь я.

Он мрачно смотрит на меня.

— Разве я не предупреждал тебя не бродить в одиночку? Или ты просто забыла, что Королева хочет твоей смерти?

Я сжимаю челюсти

— Мы заключили с ней сделку. А я не знала, где ты. Я не хотела терять время, когда могла заниматься расследованием. — Я подозрительно смотрю на него. — Откуда ты знал, что я буду здесь? Ты следил за мной?

Он фыркает.

— Нет. Мне что, делать больше нечего?

Я игнорирую его слова.

— Тогда как ты меня нашел?

— Никак. Я здесь по той же причине, по которой, полагаю, здесь ты. Я искал профессора Борхес, чтобы расспросить ее об этой книге.

Меня раздражает, насколько логично это звучит.

— Что ж, ее здесь нет.

— Очевидно. — Мы долго смотрим друг на друга, прежде чем он вздыхает и поворачивается к коридору.

— Пошли, Синклер. Я провожу тебя обратно в Берлез, раз уж тебе явно нельзя доверять. Пора готовиться к празднику.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Роуз действительно купил мне новую одежду. Когда мы вернулись в мою комнату, платье для сегодняшнего праздника висело перед дверцей шкафа.

Я спросила его, откуда он знает мои мерки, на что он лишь фыркнул, скользнув взглядом по моему телу сверху вниз и обратно. Я сверкнула на него глазами, пытаясь унять прилив жара, поднимающийся по телу.

Роуз ушел, чтобы дать мне возможность подготовиться, и я принялась изучать выбранное им платье. Должна признать… оно мне не

Черная полупрозрачная ткань переплетена с драгоценными камнями глубоких оттенков — гранатовым, аметистовым и лазурным, — образуя сложный узор, напоминающий парчу на галстуке Роуза со вчерашнего дня. Платье плотно облегает торс, свободно ниспадая от линии бедер. Я чувствую себя темной драгоценностью, сверкающим кошмаром. Оно мне идет.

Мы с Роузом договорились встретиться в вестибюле Ванденберге. Я подхожу к вершине парадной лестницы, спускающейся к входным дверям школы.

Огромная люстра отбрасывает мрачный свет на дамасковые обои и бархатные ковры, едва освещая позолоченную резьбу на перилах и стенах. Я осторожно спускаюсь по опасным ступеням на своих каблуках; люстра загораживает обзор, пока я не прохожу поворот.

И вот он.

Если я — кошмар, то Роуз — сама ночь. На нем костюм цвета воронова крыла. Пиджак украшен бархатными розами, а галстук, прилегающий к татуировке на горле, расшит мерцающими зелеными нитями. Его снежные волосы зачесаны назад так, что он выглядит одновременно и благородно, и преступно. Он ослепительно хорош, с тем же самым суровым, скучающим выражением лица, от которого у меня внутри все закипает, вызывая желание обвить его горло своими тенями.

Он поднимает взгляд, и наши глаза встречаются.

Я бы солгала, если бы сказала, что мне не нравится, как его губы мгновенно приоткрываются. Он быстро смыкает их, возвращая лицу прежнее мрачное выражение, а я с высоко поднятой головой спускаюсь по лестнице.

Он старается сохранять невозмутимость, но его глаза прикованы ко мне. Они медленно скользят по моему телу сверху вниз, будто ощупывая каждый дюйм, каталогизируя, измеряя, запоминая. Затем они вновь поднимаются вверх, и когда они встречаются с моими, у меня от холода перехватывает дыхание. Клянусь, его взгляд может пронзить девушку насквозь, как мотылька, приколотого булавкой к стене для коллекции.

Все это было бы романтично, если бы мы не притворялись, если бы не ненавидели друг друга, если бы приказ убить меня не был все еще вытатуирован на его предплечье.

— Ты выглядишь… — он снова окидывает меня долгим взглядом. Я наблюдаю за тем, как роза на его горле словно оживает, когда он сглатывает и втягивает щеки. — Сносно.

— Сносно? — переспрашиваю я, едва сдерживая негодование.

— Ты ожидала, что я встану на колено? Сочиню оду твоей красоте?

Я сверкаю глазами.

— Простого «ты хорошо выглядишь» было бы достаточно.

Он фыркает, но протягивает мне руку в перчатке. Сегодня он сменил кожаные перчатки на эбеновый шелк, и, берясь за его руку, я пытаюсь игнорировать тепло, пробивающееся сквозь тонкую ткань.

Его кожа теплая.

Я отгоняю эту мысль. Или пытаюсь. Но этот тонкий слой ткани — это самое близкое касание к Принцу, которого я когда-либо удостаивалась без перчаток.

Если не считать того раза, когда я врезала ему кулаком по носу.

Он помогает мне преодолеть последнюю ступеньку и предлагает руку. Я кладу свою ладонь на его предплечье, как, по моему мнению, сделала бы принцесса. Но когда мы покидаем вестибюль школы и ступаем на стеклянный мост над водами, полными трупов, я не чувствую себя принцессой. Я чувствую, что меня ведут на эшафот.

Королевство Арагоа мало по сравнению с тем, чем оно было когда-то. Но богатство, которое мы сохранили, плод веков доминирования на западных равнинах Ивернийского полуострова, очевидно, когда я иду под потолком, расписанным сценами настолько изысканными, что хочется плакать. Стены бального зала украшены золотой и фиолетовой лепниной, а черный пол пронизан змеящейся сверкающей филигранью. Я знаю, что Роуз будет насмехаться, если я начну восторгаться историей, заключенной в этом зале. Вероятно, он вырос, закатывая истерики на этом самом полу и доводя какую-нибудь бедную гувернантку до нервного срыва.

При этой мысли я почти улыбаюсь.

Толпа расступается перед нами, когда мы входим, моя рука лежит на вытянутой руке Роуза. Я борюсь с желанием опустить взгляд в пол.

Наконец мы доходим до возвышения, где на троне восседает его мать; ее позвоночник прямой, она свысока смотрит на нас. Ее черное траурное платье и накидка, отороченная темным мехом, веером рассыпаются у ее ног. Корона на ее голове так же остра, как выражение ее лица, и я заставляю себя не сглатывать, приближаясь к женщине, которая хочет моей смерти.

По обе стороны от Королевы в ряд стоят шесть принцесс, словно пешки. У каждой на рубиновых губах играет одна и та же жестокая, кошачья усмешка.

Роуз низко кланяется, а я приседаю в своем лучшем реверансе.

Не упасть. Не показывать страха. Выглядеть скромно и безобидно.

Это испытание — самая трудная часть вечера. После него будут только танцы… с Роузом… на глазах у всех.

Когда я выпрямляюсь, губ Королевы касается намек на улыбку. Что-то в выражении ее лица заставляет меня думать, что она насмехается надо мной.

— Принц, — приветствует Королева своего сына.

— Матушка, — отвечает он голосом, лишенным эмоций. — Позвольте представить мисс Виолу Синклер.

Мы, конечно, уже встречались, но это для блага Двора.

Я предлагаю еще один маленький реверанс, просто потому что это кажется уместным.

— Ваше Величество, — говорю я.

— Этот праздник в вашу честь, мисс Синклер, — произносит Королева. — Надеюсь, он оправдывает ваши ожидания. Я знаю, ваши вкусы… весьма амбициозны.

Улыбки сестер становятся шире.

Я улыбаюсь в ответ, делая вид, будто не поняла оскорбления.

— Он чудесен, Ваше Величество, — говорю я. — Я благодарна за ваш теплый прием.

Она хмурится.

— Наслаждайтесь балом со своим суженым, принц Роуз. Надеюсь увидеть вас обоих танцующими. — Она делает жест рукой, отпуская нас, и музыка возобновляется.

Я делаю глубокий вдох, когда мы отходим от Королевы.

— Успокойся, — шепчет мне на ухо Роуз. — Ты отлично справилась.

— Тебе легко говорить. Твоя жизнь не зависит от прихотей кровожадной особы королевских кровей.

— Разве? — задумчиво произносит он, подхватывая два бокала шампанского с проходящего мимо подноса и осушая свой залпом. Ему каким-то образом удается даже излишества превращать в нечто утонченное.

Он опускает бокал и улыбается.

— Давай не будем ссориться, дорогая. Это же вечеринка.

Я заставляю себя отвести взгляд от этого выражения на его лице — того самого, что делает его похожим на мальчишку, глупого и кокетливого, а не на змею, которой он, как я знаю, является.

Краем глаза я бросаю взгляд на огромного мотылька на его шее; глаза на его крыльях оказываются на уровне моих, когда он поворачивает голову. Каково это — провести губами по этому мотыльку?

Я ставлю бокал шампанского, решив, что с

— Тебе следует знать важных людей при Дворе, — говорит Роуз, перекрывая шум праздника. — Вон там отец Флетчера, лорд Льопарт. — Он кивает в сторону долговязого пузатого чернокожего мужчины, чьи щеки уже покраснели от выпитого. Он смеется в кругу других мужчин средних лет, глаза его слезятся. — А это бабушка Эда, вдовствующая графиня Паскаль. Она злобная — берегись ее. — Морщинистая шея графини вытягивается над толпой, на лице застыло суровое выражение. Роуз указывает на мужчину в украшенном наградами мундире с не менее внушительными усами. — Это лорд Баса. Он был генералом на войне. Но ходят слухи… — Роуз наклоняется так близко, что его губы почти касаются моей ушной раковины, — …что он убил трех своих жен, одну за другой, за то, что они не смогли родить ему наследника.

— Это ужасно, — выдыхаю я, но на самом деле ужасно то, как близость Роуза действует на мое сердце. Это чувство сродни лезвию топора у моей шеи. Но я не могу отодвинуться. Мы же должны быть влюблены.

— А она… — шепчет Роуз, указывая на женщину в черном траурном платье с печальным выражением на юном лице. Я мысленно умоляю его отстраниться. Похоже, он не понимает намека, потому что его рука в перчатке скользит по моей обнаженной руке, заставляя все мое тело покрыться мурашками, пока он продолжает шептать: — Леди Туссен. Говорят, она покончила с собой после смерти своего брата, который, если верить сплетням, был ее тайным любовником.

Я в шоке поворачиваюсь к нему.

— Ее брат был ее любовником?

— Гнусно, не правда ли? — говорит он с дьявольской усмешкой.

— Это очевидная ложь, вот что это такое. Она не могла покончить с собой. Она ведь здесь, верно? — спрашиваю я, при этом мои мысли заняты рукой, лежащей на моей обнаженной коже.

— Эта лента на ее шее, — говорит Роуз, указывая на черный шелк, завязанный сзади под сложной прической женщины. — Говорят, она удерживает ее голову на месте после того, как та была отрублена. Она никогда ее не снимает.

— Это нелепо, — бормочу я.

Роуз тихо смеется. Что-то горячее разливается по моим венам от этого звука у меня в ухе, и я дергаюсь, оправдываясь тем, что нужно взять еще один бокал шампанского, чтобы скрыть свою реакцию. Решаю, что на самом деле мне еще мало. Я делаю большой глоток, и когда смотрю на него снова, он вопросительно выгибает бровь и хмурится.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Это что, настоящее беспокойство в твоем голосе?

Он улыбается как черт.

— Никогда.

Он протягивает мне руку в перчатке. Должно быть, я выгляжу глупо, переводя взгляд с его руки на лицо, пока он не одаривает меня многострадальным взглядом.

— Танцуй со мной.

— Зачем?

Он поджимает губы и произносит вполголоса:

— Потому что именно этого от нас и ждут.

О, точно. Я ставлю бокал шампанского рядом с его бокалом на ближайший столик и легко кладу свою руку в его.

У меня было лишь базовое обучение придворным танцам — сейчас редко приглашают простолюдинов на такие мероприятия, но студенты Ванденберге обязаны брать уроки танцев на первом курсе. Я выучила достаточно, чтобы не опозориться.

Я пытаюсь вспомнить движения, чтобы отвлечься от близости Роуза, когда он кладет руку мне на талию. Струнный квартет начинает новую мелодию, и я смотрю куда угодно, только не на его лицо.

Боковым зрением я вижу толпу, многие из них повернулись, чтобы посмотреть на нас — опального Принца и его таинственную невесту-простолюдинку. Я чувствую себя неуютно. В бальном зале слишком жарко и тесно, и я в ужасе, что споткнусь о собственные ноги.

— Расслабься, — шепчет Роуз. — Сосредоточься на мне. Думай о шагах, а не о них.

И я сосредотачиваюсь на вальсе и музыке.

Через некоторое время я забываю о взглядах толпы и Королеве. Роуз, что неудивительно, потрясающий танцор, двигающийся с грацией и точностью, и я могу отбросить тревоги, когда он ведет меня, плач скрипичных струн обволакивает меня, а люстры ослепительно сияют над головой.

Он кружит меня, и, Святые, помогите мне, я улыбаюсь.

Может, я выпила больше шампанского, чем осознавала. Может, страх в какой-то момент просто делает человека безрассудным и легкомысленным. Я бессознательно придвигаюсь ближе к Роузу, прижимаясь грудью к его груди. И тут даже он дает слабину.

Я улыбаюсь ему, прежде чем успеваю обдумать свои действия, и в его глазах что-то вспыхивает — нечто похожее на шок, когда он смотрит на меня сверху вниз. Я смеюсь над ним — не для того, чтобы насмехаться, а потому, что впервые мне кажется, будто я вижу за маской настоящего парня; под этими черными перчатками, что сжимают мою талию и руку, действительно есть живая плоть и кровь.

Уголок его губ дергается, словно он искушен — так искушен! — улыбнуться, но он не делает этого. Вместо этого, в качестве компромисса, он притягивает меня вплотную к себе и склоняет голову над моей, почти касаясь лбом моего лба.

Я начинаю привыкать к головокружению, которое охватывает меня всякий раз, когда он рядом. Он шепчет мне на ухо:«Ты потрясающая актриса, Синклер. Ты заставила их есть у тебя с рук».

Я оглядываю лордов и леди. Он прав — их неодобрительные взгляды сменились изумлением и интересом. Некоторые даже улыбаются.

Мы танцуем, пока не становимся бездыханными и измученными, а затем делаем перерыв, чтобы Роуз мог поприветствовать членов Двора своей матери. Он водит меня по залу, представляя различным дворянам — у меня нет ни единого шанса запомнить их всех, особенно когда голова идет кругом от шампанского и восторга от танца.

— Каждый джентльмен в этом зале источает ревность, — говорит он мне, пока я делаю глоток шампанского. — Ты справилась гораздо лучше, чем я ожидал.

Я опускаю бокал и сверкаю на него глазами, чувствуя себя немного уязвленной, если честно. Это так похоже на него — разрушить приятный момент, оскорбив меня.

Принц Роуз Рокелар — разрушитель идеально приятных вечеров.

Не знаю, чему я удивляюсь.

Он прикрывает веки, сложив руки за спиной.

— Не делай такое кислое лицо. Или я должен был ожидать, что простая девчонка из пещер сможет очаровать придворных? У половины из них есть дочери, на которых они предпочли бы, чтобы я женился.

— Ну, разумеется, я бы не хотела мешать тебе найти ту, кто готова хлопать ресницами и благодарить тебя за твою неприятную натуру. — Я имитирую писклявый голосок: — О, Ваше Высочество, я такая тошнотворная кукла. Огромное спасибо, что сказали мне это. Мне просто повезло находиться

— Остролицем? — глаза Роуза сужаются, а губы подергиваются. — Вижу, сегодня вечером кто-то еще ревнует.

Я фыркаю, и слишком поздно понимаю, что этот звук совсем не подобает леди в данном обществе.

— Не льсти себе.

Я делаю еще один глоток шампанского, катая пузырьки на языке. Рука в перчатке выхватывает у меня фужер.

— Сохраняй ясность ума, дорогая, — говорит Роуз, глядя куда-то поверх моей головы. — Могу я доверить тебе не ввязываться в неприятности, пока я переговорю с матерью?

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Что? Ты оставляешь меня?

Он смотрит на меня сверху вниз, тонкие, как паутинка, морщинки собираются в уголках его глаз.

— Не волнуйся, Синклер. Ты справилась с ними более чем успешно. — Он оглядывает зал. — Потанцуй с лордом Баса. Он глаз с тебя весь вечер не сводит.

Я игнорирую тот факт, что он следит за тем, кто на меня смотрит.

— Ты сказал мне, что он убивает своих жен.

Роуз пожимает плечами.

— Значит, не выходи за него замуж. — С дьявольской усмешкой он поворачивается к трону. Я наблюдаю, как толпа расступается перед ним, когда он шагает к матери. Каково это — идти по миру, ожидая, что любые препятствия будут сами прыгать в сторону, уступая тебе путь? Я вижу, как он низко кланяется Королеве, и после пары минут разговора она исчезает вместе с ним в комнате, скрытой за троном.

В отсутствие Королевы настроение праздника становится более оживленным. Музыканты начинают новую мелодию, и гулянье становится шумным и буйным.

Я здесь как рыба, выброшенная на берег. Роуз был прав — я девчонка из пещер в комнате, полной дворян. Кролик среди волков. Но я также нахожусь среди людей, знавших Короля куда лучше меня, людей, у которых могли быть причины желать его смерти.

Я подхватываю еще один бокал шампанского с проходящего мимо подноса и брожу по залу, бездумно кивая и улыбаясь придворным в надежде уловить хоть какой-то полезный разговор. К моему разочарованию, большинство из них не обсуждают ничего важного. Они критикуют вечеринку, жалуются на размер своих покоев, обсуждают завидных молодых дворян… С каждой минутой я все больше раздражаюсь — их абсолютным эгоизмом, тщеславием и моей неспособностью узнать от них хоть что-то стоящее. Я почти сдаюсь. Прислонившись к колонне, прямо за спинами компании пожилых джентльменов, я слышу, как они ведут серьезную дискуссию, сложив руки за спиной над накрахмаленными фалдами фраков. Один из них — отец Флетчера, лорд Льопарт, который, если такое вообще возможно, выглядит еще более пьяным, чем раньше. Я стараюсь сделать вид, будто просто отдыхаю после долгого вечера танцев, даю ногам передышку и обмахиваюсь веером.

— …это беспокоит всех нас, экономически, социально, — говорит один из них.

— Но сама идея абсурдна, не так ли? Мы ведь не говорим о подготовленных шпионах? Это не те разумные люди, что живут в пещерах. Они даже прокормить себя не могут, а вы предполагаете, что один из них убил Его Величество, не оставив ни единого следа?

У меня перехватывает дыхание. Это именно то, что я надеялась услышать.

— Не стоит недооценивать этих сточных крыс, Бартоломе. Их в три раза больше, чем нас.

— Недолго, если Королева продолжит урезать их рационы.

Вся группа издает смешки, и моя кровь закипает. Они что, намекают… что нормирование еды и лекарств — это не просто способ сохранить жизнь и здоровье дворянства, а реальная попытка проредить население пещер?

Мерзавцы.

— Совсем другой мир по сравнению с Ванденберге, не правда ли? — вкрадчиво звучит голос у меня над ухом, и я чуть не роняю бокал.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Белладонна Рокелар смотрит на меня сверху вниз, прожигая взглядом. Ее холодное выражение лица поразительно напоминает выражение Роуза, и все же эффект, который оно на меня производит, совершенно иной. Я непроизвольно отступаю на шаг, прежде чем успеваю вспомнить, что нужно сделать реверанс.

Она улыбается, подмечая мою оплошность.

— Ваше Высочество, — выдавливаю я, пытаясь прийти в себя. — Вы меня удивили. Я думала, вы будете танцевать.

Она усмехается и окидывает взглядом толпу.

— Здесь едва ли найдется партнер, который мог бы меня заинтересовать.

Святые, ее высокомерная отчужденность — вылитая копия Роуза.

— Нет? — спрашиваю я. Интересно, а что ее вообще может заинтересовать? Власть? Привилегии? Заставлять младенцев плакать? — Потому что они вас утомляют?

— Потому что они все мужчины. Я предпочитаю общество прекрасной леди, нежели любого из этих олухов, — говорит она, указывая на группу джентльменов, которые я подслушивала. Я поднимаю брови. Она снова смотрит на меня и цокает языком, обмахиваясь веером. — О, не обольщайся, Синклер. Не хотелось бы, чтобы ты подумала, будто я тебе доверяю. Это общеизвестный факт. Хотя какая разница — есть этот назойливый долг по производству наследников и всё такое. Я буду выдана замуж за одного из этих усачей, нравится мне это или нет.

Она театрально вздыхает, и это так напоминает мне Роуза.

— Но хватит обо мне, я хочу узнать о тебе побольше. — Ее приятная улыбка глубоко тревожит. Она ведет себя так, будто вчерашнего вечера не было — как будто она не обливала мое платье вином и не шла напролом против собственного брата. Роуз может быть змеей, но его сестра — волк в овечьей (или, вернее, принцессиной) шкуре.

— Я надеялась, что ты сможешь удовлетворить мое любопытство, — говорит она, складывая веер и элегантно скрещивая руки на талии, в то время как мои пальцы нервно постукивают по бокалу. — Как тебе удалось так быстро завладеть вниманием моего брата? Видишь ли, он не рассказывал нам эту историю. А Роуз до этого момента никогда не проявлял серьезного интереса ни к одной юной леди.

— Мы познакомились на первом курсе в Ванденберге, — говорю я. Мой голос звучит немного слишком сбивчиво.

— И вы знали друг друга все это время, но он не признавался в симпатии до сих пор? Как странно.

— Мы… хотели некоторое время держать это в секрете.

— А, значит, это длится дольше, чем вы признаете. Я так и думала.

Я поднимаю глаза, чтобы посмотреть на ее лицо.

— Что вы имеете в виду?

Ее фальшивая улыбка становится шире.

— Принц, кажется, не может убрать от тебя руки. Ты должна понимать, какая это редкость. Видишь ли, он ненавидит прикасаться к людям.

Он ненавидит прикасаться к людям. Не поэтому ли он носит перчатки?

Она сужает свои хищные глаза.

— Я присматривала за тобой уже некоторое время, но признаюсь, даже я была удивлена, когда он потащил тебя вчера на ужин.

Я облизываю губы.

— Вы… присматривали

— Не выгляди такой напуганной. Конечно, присматривала. Роуз думает, что мы не обращаем внимания на то, что он делает, что если он исправно выполняет свои обязанности, мы оставим его в покое. Может, это и правда в отношении моих сестер, но он мой ближайший по возрасту брат. Я слишком хорошо его понимаю. — Она наконец поворачивает голову в мою сторону и делает один шаг ко мне — всего лишь шаг, но ощущение такое, будто она сжимает руку на моем горле. — Я знаю, у Роуза есть свои тайны. Когда он начал жаловаться на назойливую девчонку из Дома Берлез на каждом семейном обеде, нудно повторяя, как сильно его раздражает твое присутствие, пока я не начала думать, что лучше перережу себе горло, чем буду слушать его нытье, я заподозрила, что ты — одна из этих тайн.

Роуз говорил обо мне? Как долго? Мне хочется возразить ей — сказать, что это ничего не значит, что мы с Роузом ненавидели друг друга.

Но прежде чем я успеваю открыть рот…

— Ваше Высочество, — раздается энергичный голос у меня за спиной.

Я оборачиваюсь и вижу Эда, который подходит, чтобы присоединиться к нашему разговору. Его улыбка широкая и самоуверенная, каштановые волосы аккуратно зачесаны назад. Он выглядит поразительно красивым во фраке, словно принц из сказки.

Эд низко кланяется Белладонне.

— Вы выглядите очаровательно сегодня вечером, Принцесса.

Ее выражение лица мгновенно киснет.

— Паскаль, — произносит она. — Не знала, что Роуз пригласил свою банду весельчаков.

Он благодушно кивает.

— Боюсь, вы должны благодарить мою фамилию за приглашение, а не Его Высочество.

— О да, я забыла, что твоя бабушка — графиня, — сухо говорит Белладонна. — Полагаю, нынче мы рассылаем приглашения всем троюродным племянникам каждого графа. Удивительно, как еще не всё Королевство здесь собралось.

Эд не реагирует на ее колкости; вместо этого он растягивает свою обаятельную улыбку и вздыхает. — К несчастью, меня все еще отделяют две похороны от графского титула. Но однажды я буду рад управлять Сальверре под вашим благосклонным правлением, Высочество.

— Возможно, Туманы наконец отступят, и я смогу отправить тебя туда, подальше отсюда, — тянет Белладонна.

— О, но как бы я тогда осквернял ваши приемы своей приятной компанией? — подмигивает Эд.

— Твоя семья управляет Сальверре? — спрашиваю я Эда. Он раньше не упоминал о родовых землях своей семьи. Это небольшая территория — провинция к западу от Пиринейского хребта, — но до того, как опустились Туманы, она была важнейшим рыболовецким и торговым портом.

— О, тебе бы там понравилось, Синклер, — оживляется Эд. — Отец говорит, что воды там сверкают, как сапфиры. — Он толкает меня локтем в бок. — Если бы не эти ужасные Туманы, я бы сказал, что вам с Рози-боем стоит отправиться туда в медовый месяц.

Я сглатываю и делаю еще глоток шампанского.

Белладонна одаривает Эда холодным, неодобрительным взглядом.

— Да. Что ж, какой бы захватывающей ни была эта беседа, я должна вернуться к своим сестрам. Было очень… познавательно общаться с вами, Виола.

Я делаю реверанс, и когда она удаляется, я испускаю долгий выдох.

— Привет, — говорю я, поворачиваясь к Эду с улыбкой.

— Привет, прелесть, — отвечает он с нахальной ухмылкой. — Я видел, как тебя взяли в осаду, и решил прийти на помощь. Довольно рыцарски с моей стороны, не находишь?

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

Он скалится в ответ.

— Меня прислали составить тебе компанию, пока наш мальчик улаживает кое-какие дела.

Мое лицо вытягивается.

— Какие дела? Он все еще на встрече с Королевой?

— Не забивай свою прелестную головку этим. Потанцуй со мной. — Он берет меня за руку и начинает тянуть к танцполу.

Я фыркаю, когда меня заключают в объятия. Эд милый — обаятельный, как выдрессированный пудель, — но мне не нравится, когда мужчины думают, что могут отвлечь меня комплиментами.

— Что делает Роуз, Эд?

— Принцевские дела, полагаю, — говорит он, когда начинается музыка. Этот танец — оживленный, в быстром темпе, и когда Эд кружит меня по залу, моя голова начинает кружиться вместе с ним. Мне не стоило пить тот последний бокал шампанского.

— Я серьезно, Эдвард. Ты не можешь держать меня в неведении относительно того, что он делает. Это касается… — я бросаю на него взгляд, давая понять, что говорю о Гриммстоунах.

— Эдвард? Ты звучишь в точности как моя мать.

Я вздыхаю, и мы продолжаем танцевать в молчании. Я позволяю музыке подхватить меня, наблюдая за цветными платьями женщин, кружащимися на паркете, и…

Святые, нет. Нет, мне чудится.

В толпе есть лицо, которое я узнаю. Но его здесь совершенно точно быть не должно.

Оно должно быть похоронено под полом собора.

Мое сердце колотится о ребра, когда я вижу, как безошибочно узнаваемое лицо Капитана стражи выглядывает из толпы. Его голова медленно поворачивается, сканируя каждое лицо… пока его глаза не встречаются с моими.

Я давлюсь воздухом.

Мертв. Мертв. Он должен быть мертв. Мы похоронили его под алтарем.

Но он стоит там, посреди комнаты, ясный, как день.

— Виола? — спрашивает Эд, его рука лежит у меня на плече.

Я едва его слышу.

Беги. Почему ты стоишь?

Но я прикована к месту.

— Виола, что случилось? Ты выглядишь так, будто увидела призрака.

Смертоносная усмешка расползается по лицу стражника.

Моя кожа становится ледяной. Мои тени молят о свободе, умоляют позволить им распространиться вокруг меня, защитить меня от него.

Спокойствие.

Контроль.

О, Святые небесные.

Мой сапог был у него на горле. Я видела, как Роуз перерезал ему глотку. Но теперь эта глотка скрыта воротником мундира. Он стоит. Живой. Это должно быть обман — одна из иллюзий Королевы.

Словно почувствовав мое намерение, стражник начинает движение, направляясь ко мне и пробираясь сквозь толпу. Несколько человек отступают, пропуская его. Определенно не иллюзия.

Роуз. Мне нужно найти Роуза.

— Прости, Эд, — говорю я, поспешно отстраняясь от него. — В дамскую комнату.

— Постой!

Я проталкиваюсь сквозь толпу, лихорадочно ища выход и стараясь не поднимать головы. На моем пути возникает лицо с пожелтевшими зубами и косматыми бровями.

Я отскакиваю.

— Мисс Синклер, не так ли? Очарован, — говорит пожилой джентльмен, криво усмехаясь. Краем глаза я замечаю, как стражник приближается. То, как он касается других гостей, выглядит так по-настоящему. Некоторые даже кивают ему в ответ.

Не призрак. Не фокус.

— Я маркграф Фресс. Надеюсь, вы…

— Очень приятно, — перебиваю я старика и спешу прочь. Сзади слышится обиженное фырканье, но мне все равно. Я почти бегу через открытую арку.

Что-то дергает меня за талию. Чья-то рука сжимает мою юбку, и меня рывком затягивает в сторону.

Я кричу.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

— Тише, Синклер, — шепчут губы Роуза мне на ухо.

Он затаскивает меня в тень алькова, и, хотя мое сердце все еще бешено колотится, меня захлестывает волна облегчения. Здесь я в безопасности. В темноте. С Охотником, как ни иронично. Быть рядом с Роузом — все равно что дружить со змеей. Но, по крайней мере, он готов кусать других ради меня.

Я вцепляюсь в его предплечье, дыша прерывисто.

— Синклер? Что случилось? — спрашивает Роуз, поворачивая меня к себе и осматривая мое лицо.

— Стражник, — выдавливаю я. — Он… Роуз, он здесь.

Он хмурится.

— Какой стражник?

— Тот, которого мы убили. Этот стражник.

— Это невозможно.

Я отчаянно хватаюсь за его рукав.

— У нас нет времени на расспросы. Я говорю тебе — он видел меня. Он идет сюда.

Он кладет руки мне на плечи.

— Ладно, ладно. Делай в точности то, что я скажу. Иди за мной и не задавай вопросов.

— Но…

Он бросает на меня взгляд.

— Никаких вопросов, Синклер. Хотя бы раз в жизни.

Я даже не хочу спорить с ним, охваченная ужасом. Я сделаю все, что он скажет, лишь бы убраться подальше от мертвеца в бальном зале.

Он берет меня за руку и тащит за собой. Почти бегом мы мчимся по коридору, пугающе тихому и темному после шума и гама танцев. Наши шаги глушатся толстым ковром, а Роуз вертит головой по сторонам, изучая картины на стенах.

— Ты ищешь что-то конкретное?

— Меньше минуты прошло, а ты уже ослушалась, как я погляжу.

Я плотно сжимаю челюсти, но тут за спиной слышу, как открывается дверь. Дыхание перехватывает.

— Роуз…

Он оглядывается через плечо и сжимает мою руку еще крепче.

— Беги.

Мы мчимся по коридору, и чистый ужас бушует в моих жилах. Роуз несется во весь опор, но мне трудно поспевать за ним в моих нелепых туфлях.

— Давай же! — подгоняет он.

Я сбрасываю туфли, и теперь босиком мчусь по замку вместе с ним.

Тяжелые шаги гремят у нас за спиной. Я не могу заставить себя обернуться. Не смею смотреть назад.

Я понятия не имею, есть ли логика в том пути, который выбрал Роуз, или он так же напуган, как и я, выбирая направление наугад. Я никогда в жизни так не бегала — легкие кричат от боли, но страх в голове звучит громче, пока шаги стражника грохочут позади.

Это хуже, чем убить его.

Громкий рык эхом разносится позади, заставляя дрожать хрусталь в люстрах над головой. Скулеж страха вырывается из моего горла, и Роуз тянет меня еще быстрее.

Я слышу, что он настигает нас, и не могу удержаться. Рискую бросить взгляд через плечо.

Капитан прорывается по коридору следом за нами, его меч обнажен, глаза красные и яростные. Воротник его мундира ослаб, открывая зияющую рану, которую мы оставили ему — кратер, заполненный засохшей кровью и белеющими осколками костей.

Я молю свои ноги бежать быстрее. Роуз дышит тяжелыми рывками, увлекая меня за собой.

Но стражник становится все ближе. Он почти у наших пяток, и мое сердце падает в бездну. Он хватает меня за подол платья, и истинный ужас пронзает меня.

Я вскрикиваю, спотыкаюсь и падаю на пол. Тяжесть огромного тела наваливается на мои ноги, его окровавленные руки рвут ткань платья на спине. Я царапаю ковер ногтями, пытаясь уползти. Впереди Роуз резко останавливается и оборачивается.

Он выхватывает нож, спрятанный в рукаве, и бросается на стражника, но тут я чувствую лезвие у своего горла.

Роуз замирает, его глаза прикованы к мечу стражника, который теперь упирается в мою гортань.

— Нет… дальше… — голос капитана искажен, будто он пытается говорить через горло, которое не совсем срослось.

Взгляд Роуза мечется от меня к капитану, брови сурово сдвинуты.

Капитан мрачно усмехается мне прямо в ухо.

— Ме-сть, — рычит он, и я чувствую острый укол лезвия, которое начинает рассекать мою кожу, когда я делаю вдох. Я уверена, что это мой последний вздох, и вижу, как на лице Роуза отражается ужас…

Дикий визг эхом разносится позади меня.

Что-то сильное, твердое, со скоростью падающей звезды врезается в капитана, и его тело откатывается от меня. Я спотыкаюсь, поднимаясь на ноги в сторону Роуза, и резко оборачиваюсь. И там, хлопая крыльями, с угрожающе рычащей пастью, — Святой Ваффлс, впивающийся когтями в лицо стражника. Маленькая горгулья рычит, скребет когтями, цепляясь задними лапами за его плечи и раздирая лицо бивнями. Стражник вопит, пытаясь отшвырнуть Ваффлса.

Роуз хватает меня за локоть и оттаскивает в безопасность.

— Бежим, — шипит он, и мы снова срываемся на спринт по коридору.

Мы заворачиваем за угол, и он кричит:

— Я думал, ты заперла Ваффлса в своей комнате!

— Я оставила его там, но по ночам он любит выходить на охоту!

— Хорошо, что так. Защитник из него получился отличный — маленький сукин сын.

Мое сердце сжимается. Можешь грызть мои тапочки сколько влезет, Ваффлс, — думаю я.

Позади я слышу вскрик Святого Ваффлса, когда капитан издает рев. Раздается глухой, тошнотворный удар и тихий, по-горгульи жалобный писк. Ваффлс.

Я хочу обернуться, но времени нет. Роуз втаскивает нас в какую-то дверь. Мы в гостиной покоев для знати, но других дверей нет — тупик.

Роуз тихо ругается. Бежать некуда. Спрятаться негде. Если только…

Я никогда раньше не проделывала это с кем-то еще, но когда за нами гонится сама смерть, терять нечего. Я хватаю Роуза за руку.

— Сюда, — тороплю я. Прежде чем Роуз успевает возразить, я тяну его в угол и прижимаю к стене, положив руки ему на грудь.

— Что…

— Тсс, — говорю я и прижимаюсь своим телом к его, обвивая руками его талию.

И я отпускаю свои тени.

Они вырываются из моей кожи, как вода сквозь прорванную плотину, и я едва не плачу от облегчения, когда они наконец выплескиваются, укрывая меня, заключая нас обоих в кокон тьмы.

Звуков нет. Есть только тени, скользящие по нашей коже, пока грудь Роуза тяжело вздымается против моей. Я благодарна, что не вижу его лица, прижимаясь головой к его груди и пытаясь замедлить дыхание.

Его тело напряжено. Руки зависли над моими плечами, словно он боится коснуться меня, и его сердцебиение грохочет у меня в ухе — единственный звук, который я слышу, помимо нашего дыхания. Я цепляюсь за этот признак жизни, как за якорь.

После нескольких ударов сердца Роуз медленно опускает руки мне на плечи. Сначала я думаю, что он оттолкнет меня, но затем его руки смыкаются на моих плечах,

Сквозь свои тени я вижу, как стражник вваливается в комнату. Он внезапно замирает, озираясь по сторонам. Его глаза кажутся такими… мертвыми. И все же он ищет. Он мечется по пространству, заглядывая за мебель. Я внушаю своим теням сгуститься. Надеюсь, он не станет слишком пристально осматривать наш особо темный угол, где мы с Роузом стоим, прижавшись друг к другу.

Голова капитана медленно поворачивается, его налитые кровью глаза сканируют пространство в поисках движения. Есть ли у нежити хоть какие-то зачатки разума? Что он вообще такое?

Нет времени об этом думать. Мне нужно все мое внимание сосредоточить на тенях, на высвобождении накопленного страха, тревоги, ярости, которые сохранят нам жизнь.

Скрой нас.

Спрячь нас.

Сохрани нашу тайну.

Я вжимаюсь в Роуза, пока наши тела не становятся единым целым от плеч до бедер. Я осознаю каждую точку соприкосновения, словно он выжег свое присутствие на моей коже.

— Синклер, — выдыхает он.

— Тсс, — тороплю я, не сводя глаз с капитана.

— Синклер, — настаивает он, отчаянно и сердито. Не могу представить, на что он злится. Моя рука скользит по его боку и закрывает ему рот, когда я вижу, как капитан целенаправленно смотрит в наш угол.

Роуз сопротивляется, пытаясь отстранить мою руку от своих губ.

Он не любит, когда к нему прикасаются.

Жжение, похожее на кислоту, впивается мне в ладонь. Я шиплю, отдергивая руку, и этого звука достаточно, чтобы капитан резко повернул голову в нашу сторону. Я задерживаю дыхание и чувствую, как задерживает его Роуз. Мое тело дрожит. Я умоляю свои тени оставаться плотными.

Он подходит ближе, двигаясь медленно, как хищник, глаза сужены от злобы. Пульсирующая кровь сочится из открытой раны на его горле, стекая вниз. Он на расстоянии вытянутой руки, его ноздри раздуваются, он вглядывается в мои тени. Ищет.

Я неподвижна, как смерть.

Он поднимает большую мясистую руку, протягивая ее в темноту. Тянется к нам, ближе, ближе. Его пальцы вот-вот коснутся моего плеча. Я готовлюсь к удару.

Рука Роуза обвивает мою талию, беззвучно дергая меня глубже в угол, и рука стражника сжимает пустоту.

Он рычит, в его глазах вспыхивает разочарование. Но затем он отворачивается и, тяжело дыша, выходит через дверь, уходя прочь от нас.

Целую минуту я не смею пошевелиться. Я остаюсь в тенях вместе с Роузом, укутанная их безопасностью.

— Синклер, — шепчет он. Его дыхание стало ровнее, но в голосе все еще звучит напряжение. — Отойди.

Я отступаю, втягивая тени обратно. Меня колотит, я все еще в ужасе.

— Что это было? — спрашиваю я.

Роуз демонстративно не смотрит на меня.

— Безусловно, дело рук моей матери. Но я никогда раньше не видел, чтобы она воскрешала мертвых.

— Не про стражника я, — говорю я, изучая его лицо. Он сохраняет суровость, но в его выражении появилось нечто новое, едва уловимое — секрет. — Когда я положила руку тебе на рот, ты дернулся. А потом…

Это было словно укус. Я бросаю взгляд на его перчатки.

— Почему ты не любишь, когда к тебе прикасаются?

Напряжение залегает в уголках его губ. Теперь он — мотылек, пойманный в мою паутину.

— Роуз, — осторожно произношу я, делая шаг к нему. — Скажи мне, что ты скрываешь.

Его губы сжимаются.

— Если я пообещаю рассказать, — говорит он хриплым голосом, — ты подождешь, пока мы не доберемся до безопасного места?

Я киваю.

— Хорошо, — говорит он, восстанавливая самообладание. — Нам нужно вернуться в Ванденберге.

Высокий пронзительный крик прорезает тьму.

— Что это было? — спрашиваю я.

Я резко поворачиваюсь в сторону коридора, откуда донесся крик.

— Синклер, постой… — кричит Роуз, но я уже несусь из комнаты.

Я знаю, что капитан все еще где-то там, охотится за нами. Неужели он нашел новую жертву? Я не могу отделаться от мысли, что кто-то ранен или в опасности, и это моя вина.

Я слышу, как Роуз бросается следом, но не замедляю бега. Из главного вестибюля доносится еще больше криков. Я заворачиваю за угол, к балкону. На этаже ниже стоит кучка людей, перешептывающихся с тревожными лицами.

— Синклер! — Роуз хватает меня за руку, и я вздрагиваю. В его глазах читается почти паника. — Нам нужно убираться отсюда.

Но я поворачиваюсь к толпе, инстинкт подсказывает, что я должна знать, что происходит. Я не могу просто отвернуться. Я вырываю руку из хватки Роуза и спускаюсь на несколько ступеней вниз. Он снова зовет меня по имени — шипящий звук из теней, где он остается стоять.

В голове пульсирует болезненное, покалывающее чувство.

Я просто должна знать…

Спустившись на несколько пролетов, я вижу толпу людей перед дверями гостиной: все они тянутся внутрь или пытаются заглянуть в проем. Мгновением позже принцесса Белладонна проталкивается сквозь толпу. Ее лицо красное и заплаканное, тиара съехала набок, волосы, вопреки ее привычке, растрепаны, а в глазах ярость. Следом за ней из комнаты выходят два врача с мрачными лицами, а за ними сэр Патрик Порше, чье румяное лицо торжественно и сурово, когда он встречается взглядом с толпой.

— Королева мертва, — объявляет он, и его голос гулким эхом отражается от стен. — Да здравствует Королева.

Белладонна замирает посреди комнаты, а у меня сердце колотится в груди, когда я вижу, как она сжимает губы и кулаки, медленно поворачиваясь лицом к дворянам.

Я отступаю на шаг назад, чувствуя, как кровь отливает от лица. Потому что последним человеком, который видел Королеву, был…

Чья-то рука в перчатке намертво зажимает мне рот.

Перевод выполнен https://t.me/mousebookagency

будем рады вашей поддержке, а именно реакциям и комментариям на нашем канале

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Холод перчаток Роуза врезается в мою кожу. Другой рукой он хватает меня за запястье и выворачивает за спину до той грани, где начинается боль. Затем он приближается, чтобы прошептать что-то мне на ухо, и его ледяное дыхание ласкает мою щеку.

— Не кричи, — шепчет он голосом, совершенно не похожим на тот, что он использовал в бальном зале. Куда-то подевался «Принц Очарование». Это даже не тот саркастичный колючий тип, которого я знаю по школе. Это Принц Кошмаров.

— Не сопротивляйся, — продолжает он. — И даже не думай привлекать внимание к тому, что только что услышала, или к выводам, которые ты, конечно же, поспешно сделала. — Он выдыхает прерывистый воздух, который щекочет мою кожу. Голосом, острым, как край ножа, он произносит: — Я

Хотя каждый инстинкт кричит мне бежать, сражаться, врезать ему снова, я киваю.

Он осторожно убирает руку с моего рта. Я сверкаю на него глазами из темноты.

— Что-нибудь еще, Ваше Высочество?

Он грубо хватает меня за подбородок, притягивая лицо ближе к своему так, что его дыхание касается моих губ.

— Я сказал тебе молчать. Если не можешь выполнить этот приказ, мне придется что-то сделать с твоим непокорным языком, Синклер.

Его нос почти касается моего, когда он выдыхает эти слова прямо мне в рот, пропитанные угрозой. Воздух между нами пропитан чистой ненавистью, и моя голова тяжелеет от нее. Черные точки пляшут на краях зрения.

Я ненавижу себя за то, что когда-то танцевала с ним, улыбалась ему, смотрела на него с чем-то иным, кроме чистого презрения.

Убийца.

Убийца Королевы.

Когда я не отвечаю, он ухмыляется и говорит:

— Хорошая девочка, — и грубо отпускает мое лицо. Он хватает меня за руку и тащит за собой по коридору.

Тысяча слов, которые я хочу выкрикнуть ему в лицо по пути обратно в Дом Берлез. Королева — была — ужасна. Но мы заключили с ней сделку. У нас был план. Теперь он сделал меня соучастницей еще одного убийства.

Когда мы сворачиваем в коридор, ведущий к моей комнате, я замечаю Святого Ваффлса, который сидит, как прилежный часовой, у моей двери. Облегчение захлестывает меня, когда он поворачивает голову в мою сторону и прыгает мне в объятия.

Я издаю звук, средний между смехом и рыданием, когда его чешуйчатая кожа трется о мою, а холодный нос обнюхивает лицо в поисках травм.

— Хороший мальчик, — шепчу я. — Этот злой труп тебя не обидел?

Он скулит, его губа печально подрагивает под клыками.

— Ключ, Синклер, — требует Роуз, протягивая руку в перчатке.

Я сверкаю на него глазами, достаю ключ из потайного кармана юбки и вкладываю ему в руку.

Он ведет себя так, будто совершенно не замечает, как я яростна, как гнев исходит от меня, пока он отпирает дверь. Я вхожу следом, и Святой Ваффлс впервые обращает на него внимание. Как только мы оказываемся в комнате, он спрыгивает с моих рук и бросается на Роуза, из горлышка горгульи вырывается низкий рык.

Роуз прищуривается, глядя на Ваффлса.

— Ты тоже решил, что я враг?

Я закрываю дверь и поворачиваюсь к Роузу.

— Ты сам сделал себя врагом.

Он вздыхает и сжимает переносицу пальцами в перчатках.

— Для человека с такой впечатляющей академической репутацией ты склонна делать довольно иррациональные выводы.

— Не надо так, — огрызаюсь я. — Не разговаривай со мной свысока. Ты убил… — я с трудом выдавливаю слова. — Ты убил…

Он склоняет голову.

— Кого убил? — спрашивает он, подходя ближе. — Кого я убил, маленькая ведьма?

Смертоносный блеск в его глазах — достаточное для меня доказательство.

— Ты убил Королеву, — шепчу я, заставляя себя не отводить взгляд. Я свидетель двух его убийств, двух его актов государственной измены. Его казнят, и меня тоже. Если он не покончит со мной раньше.

Роуз отступает, сбрасывает пиджак и бросает его на стул рядом с моим столом.

— Я ведь говорил тебе, кто я такой. — Он пожимает плечами — самым обычным образом, словно речь о чем-то пустяковом. — Она собиралась убить тебя. Теперь ты в безопасности.

— Это что, игра для тебя? — спрашиваю я, скрестив руки на груди. — Нет, серьезно. Это весело? Тебе доставляет удовольствие убивать людей или что-то в этом роде?

Он поворачивается ко мне, и взгляд его глаз становится острым, как лезвия.

— Ты думаешь, я хотел убить свою мать? — Он делает шаг вперед, заставляя меня отступать, пока я не упираюсь бедрами в край кровати. — У меня не было выбора, Синклер. Прошло три дня. Мы ничего не нашли. Еще один шип исчез, и мы стали еще на шаг ближе к смерти.

— Твоей или моей? — парирую я.

Его рука в перчатке молниеносно вылетает вперед и хватает меня за подбородок. Движение резкое, но хватка сдержанная. Он приближает свое лицо, и серебристые глаза поглощают меня.

— Я убил свою мать. Я убил ее.Ради тебя.

— Я не просила тебя об этом, — выдыхаю я.

— Тебе и не нужно было просить, — отвечает он, и его выражение лица почти скорбно. Он отпускает мой подбородок, но не отступает.

— Я не понимаю. Зачем было заключать с ней сделку, чтобы потом… — Я не могу закончить фразу.

— Я хотел узнать, что случилось с моим отцом. Моя мать тоже хотела. Уверен, какая-то часть ее хотела знать, не узнаем ли мы что-то, чего не знала она сама. Но… одно ты должна знать о ней: она всегда получает то, что хочет. А она хотела твоей смерти. Мы не добились никакого прогресса, и я подумал, что мог бы… вымолить больше времени. Но я подозревал, к чему это может привести… что мне, возможно, придется сделать. Я был прав. Она отказала.

Он проводит рукой по волосам, впервые отводя взгляд.

— Моя мать, как ты знаешь, не может убивать мейг. Ей нужно, чтобы я обходил ее проклятие. Но вчера вечером за ужином, когда она играла с твоим разумом, я понял, что ее сила растет. Она хотела запугать тебя. — Он снова смотрит на меня. — Она обретает силу через страх. Чем больше ее боятся, тем могущественнее она становится. Ее план состоял в том, чтобы набрать достаточно сил, дабы управлять мной, как марионеткой… А потом она избавилась бы от тебя — моими руками и против моей воли.

У меня перехватывает дыхание.

— Значит, ты убил ее.

Он кивает.

— Значит, я убил ее. Прежде чем она успела заставить меня…

— …убить меня.

Он сглатывает.

— Да.

Я смотрю на свои босые ноги.

— Значит… она мертва. И… мы свободны. От всего этого.

Он кивает.

— Думаю, да.

Из моих легких вырывается вздох — тот самый, который я сдерживала три дня, — и я падаю на кровать совершенно без сил.

Мы молчим долгую минуту. Я разглядываю свои пальцы ног.

— Как ты это сделал?

— Что сделал?

Я сглатываю.

— Убил ее, — шепчу я. — На тебе ни капли крови.

Он — невероятно эффективный убийца. Я была слишком поглощена собственным ужасом, чтобы осознать это тогда, в святилище, но то, как он убил стражника… Он был быстрее быстрой молнии, действовал чисто и выверено. Он двигался, как тень.

Роуз долго изучает меня, и я вижу, как мысли ворочаются у

— Ты не задавалась вопросом, почему мать выбрала именно меня своим наемным убийцей? Есть причина, по которой она заставляет убивать меня, когда могла бы легко приказать это сделать любому из своих пресмыкающихся стражников.

Пока он говорит, он снимает перчатку, стягивая ее с каждого пальца по отдельности. Делает он это медленно, нарочито, чтобы я могла видеть каждое движение.

— Я не был рожден таким, как мои сестры. В конце войны Кастель нанес внезапный удар по родной провинции моей матери, Септании. Они сожгли ее дотла. Каждый дом. Перебили всех мужчин, женщин и детей. Сожгли поместье семьи моей матери, монастырь, где она обучалась магии.

— Как ты знаешь, одна из ее способностей — это своего рода… созидание. Когда она увидела, что Кастель сделал с ее домом, она излила свое горе и ненависть к Королевству Смерти на землю… и это создало меня.

Я перестаю дышать, наблюдая, как он окончательно снимает перчатку. Ваффлс снова встает на лапы, в его горле клокочет низкий рык.

Я внимательно слежу за лицом Роуза. Его губы сжаты в тонкую линию.

— Я не… настоящий, Синклер. Не такой, как ты. Я воплощение ее ненависти. — Он поднимает взгляд на меня, и на его губах играет медленная, печальная улыбка. — Видишь? Неудивительно, что ты меня ненавидишь. Ты правда не можешь с этим поделать.

Он позволяет перчатке упасть на поверхность стола.

— Я знаю о магии достаточно, чтобы понимать: таких, как я, не должно существовать. Это идет против природы.

Я смотрю на его обнаженные руки. Раньше я их не видела — длинные, бледные, изящные пальцы, словно у художника; вены, змеящиеся к запястьям и уходящие под рукава.

Я поднимаю взгляд на его лицо. Радужки, похожие на осколки хрусталя, стали пыльно-серыми. Я держусь за спинку кровати — кажется, если я отпущу ее, то сама рассыплюсь на куски.

— Хочешь знать, почему я ношу эти перчатки? Почему я не прикасаюсь к людям? — говорит он, и его голос звучит низко и опасно.

Я вижу, как ходят желваки на его скулах, и понимаю: он решает, стоит ли рассказывать мне, стоит ли обнажать эту часть своей души. И, честно говоря, я не уверена, что хочу, чтобы он это делал. Это кажется опасным, словно лезть в змеиное гнездо, даже если какая-то мазохистская часть меня этого жаждет.

— Я проклят, Виола, — шепчет он.

Не думаю, что когда-либо раньше слышала, чтобы он называл меня по имени. То, как оно звучит в его устах сейчас — сырое, разрушенное, — пробуждает во мне что-то, что заставляет желать разделить с ним эту тьму. Насладиться ею, спрятаться, пока мир не станет добрее.

— Проклят? — повторяю я.

Он кивает.

— Слишком реален, чтобы быть иллюзией. Слишком призрачен, чтобы быть по-настоящему живым. Поэтому я живу… полужизнь, не здесь и не там. Просто чистая ненависть, воплощенная в плоти.

Мои ноги — а возможно, и сердце — несут меня к нему, прежде чем разум успевает осознать, что я делаю. Я стою прямо перед ним, зажатая между его коленями, пока он сидит за моим столом. Он смотрит на меня, нахмурившись.

— Ты настоящий, — шепчу я, словно открываю тайну. — Ты такой же настоящий, как и я. Плоть, кровь и кости. Ты не ненависть твоей матери. Ты — это ты.

Я знаю это. Глубоко и истинно. Вопреки всем доказательствам, он не тот, за кого себя выдает.

Неожиданно он встает, так близко, что между нами почти не остается пространства. Он тянет руку к моей щеке, и я, кажется, готова упасть в обморок, когда он лишь едва касается моей кожи обнаженными пальцами.

Он наклоняется ближе, и в его глазах, под темными ресницами, я вижу потерянного мальчика.

— Ты не понимаешь, — говорит он. Его голос звучит угрожающе, и у меня возникает лишь подозрение, что я совершила страшную ошибку. — Видишь ли, так я их убиваю. Мое прикосновение — яд. Я ношу кинжалы, чтобы это было быстро, чтобы это было милосердно, но они не обязательны. Одним прикосновением я могу убить любого человека, мейгу или нет, не оставив ни единого следа на его теле. Я мог бы лишить тебя сознания одним движением кисти.

Он делает именно это движение, едва не касаясь моей щеки.

— Если бы я сделал больше… скажем, если бы я поцеловал тебя…

Я хватаю ртом воздух. Его глаза прикованы к моим. Я так напугана, что, кажется, сейчас рухну на колени. Но есть и другая эмоция — что-то теплое, липкое и порочное, чему я не назову имени.

— Ты бы умерла, — шепчет он.

Дрожь проходит по всему моему телу. Мне в голову приходит развратная мысль: такая смерть могла бы быть довольно прекрасной, и что такой поцелуй мог бы стоить своей цены.

Я делаю глубокий вдох, чтобы вернуть самообладание.

— Но я касалась тебя, — говорю я. — Я прикрывала тебе рот рукой. А несколько дней назад, когда я ударила тебя…

Он кивает, не сводя с меня глаз.

— Ты сильнее многих, а мейг убить труднее, чем остальных. Вот как я на самом деле понял, кто ты. Я догадывался насчет теней, но когда ты коснулась меня… Когда ты ударила меня по лицу в тот день в Коммонс, я узнал это с абсолютной уверенностью.

Я вспоминаю… жжение в ладони, когда я закрыла ему рот рукой; острую боль в кулаке, когда мои костяшки врезались в его нос; то пьянящее, невесомое чувство, которое охватывает меня, когда он подходит близко.

Мое дыхание срывается, когда я вдыхаю воздух, выходящий из его легких.

О.

Он наклоняется еще ближе, кончики его туфель касаются моих.

— Мне интересно…

Его нос почти касается моего, и я решаюсь встретить его взгляд, посмотреть в его глаза, такие темные, что они кажутся угольно-черными. Я вижу каждую ресничку, каждую мысль, каждое сомнение и каждое безрассудное решение.

Его губы едва касаются моих. Мгновенно тени срываются с кончиков моих пальцев, и тьма наполняет мою кровь. Зрение затуманивается. Я плыву где-то между реальностью и сном, в долине тени смертной.

Прямо мне в губы он шепчет:

— Как много от меня ты смогла бы выдержать, прежде чем я отнял бы твою жизнь, Синклер?

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Мои колени подгибаются. Я оседаю вперед, и Роуз подхватывает меня, когда я балансирую на грани обморока. Святой Ваффлс лает, и я возвращаюсь в реальность, отшатываясь от принца и падая

Он едва не лишил меня сознания, используя проклятие своей кожи против меня. Мерзавец.

— Не делай так, — выплевываю я.

Он моргает, словно сам очнулся от сна.

— Я… — Он опускает голову.

Мне нужно очистить разум. Нужно подумать. И я знаю, что не смогу сделать это здесь, в комнате с Роузом. Он злодей, а я дура.

Я постоянно совершаю одну и ту же ошибку, снова и снова тянусь к нему, как мотылек к пламени свечи, прежде чем вспомнить, что ему нельзя доверять, что он жесток и смертельно опасен. Я подхожу слишком близко, принимая наше перемирие за безопасность. А потом обжигаюсь.

Он убил Королеву.

Он убил Королеву ради тебя, — шепчет мое предательское сердце.

Но все равно. Все стало слишком сложно, границы размылись. Мне нужно во всем разобраться, и я до сих пор чувствую, как стучит кровь в висках после этого… почти поцелуя.

Все это совершенно невыносимо.

— Если Королева мертва, — говорю я, садясь и отодвигаясь от Роуза подальше. — Значит… наш временный союз окончен, верно? Больше никакой опасности. Нет нужды продолжать этот фарс. — Я снимаю кольцо Рокеларов с пальца, смотрю на него мгновение, прежде чем протянуть Роузу. Внутри что-то болезненно сжимается.

Мой подбородок вздернут, выражение лица холодное. Роуз смотрит на кольцо. Затем его взгляд поднимается к моему — пронзительный и завораживающий.

Он поднимает руку, и на мгновение мне кажется, что он собирается забрать кольцо.

Вместо этого он расстегивает запонки на левом рукаве. Серебряные розы с глухим стуком падают на пол, и он закатывает рукав. У него потрясающие предплечья — жилистые, с выступающими венами. Жаль, что он всегда прячет их под черной одеждой.

Он поворачивает руку, и я чувствую, как у нас обоих останавливаются сердца. Татуировка розы — ее шипы все такие же острые и зловещие.

— Я… я не понимаю, — шепчу я. — Королева мертва. Она должна была исчезнуть, верно? Отсчет должен был остановиться.

Роуз смотрит на свою руку. Он качает головой, моргает и облизывает губы.

— Я… я думал, так и будет.

Мой следующий вдох мучительно долог.

— Стражник, — говорю я, — тот, которого мы убили. Он… он появился на празднике уже после того, как ты ее убил.

Роуз кивает.

— Но это была ее… это была ее сила.

— Была, — он облизывает губы. — Возможно… я недооценил силу моей матери.

Я откидываюсь на изголовье кровати, чтобы сохранить равновесие. Целую вечность я бессмысленно смотрю на стену, пока Роуз изучает пол.

— Что теперь? — спрашиваю я наконец.

Он сглатывает.

— Больше всего она хотела найти убийцу моего отца. Если мы сможем это сделать, может, этого будет достаточно.

Я не верю ему, и мне кажется, он сам не верит. После войны, пока Александр был рядом, Королева уничтожила всех мейг в Арагоа. Она захочет моей смерти, доставлю я ей убийцу мужа или нет, особенно сейчас. Но мы должны найти причину двигаться дальше, продолжать бороться. Мы должны найти причину не сдаваться.

— Мы что-нибудь придумаем, — шепчет он в темноту.

Я не отвечаю.

Он пересекает комнату, и я вижу только его черные туфли, пока его рука в перчатке не касается моего подбородка, заставляя меня поднять взгляд. Серебряные глаза буравят мои.

— Синклер, мы что-нибудь придумаем. Обещаю.

Я давлюсь своим страхом. Потому что уверена: он уже что-то придумал — свой единственный верный путь к спасению. В конце концов, какое бы хрупкое перемирие мы ни заключили, что бы ни произошло между нами за эти несколько дней, он пожертвует мной, чтобы спасти себя. Я не уверена во многом сейчас, но в этом — да.

Я киваю.

— Хорошо.

Эд выглядит так, будто провел бурную ночь. Его прическа и одежда видали лучшие дни, а пахнет он шампанским и сексом.

— Во что ты ввязался? — ехидно спрашиваю я, когда он стоит в дверях. Или, скорее, висит на косяке. Он все еще сильно пьян.

— Ты имеешь в виду — с кем, — ухмыляется он.

— Гадость.

— К твоему сведению, я только что погубил свою репутацию джентльмена и оставил очаровательную даму одну в постели, чтобы помочь тебе вступить в «Гриммстоун». Не за что.

— Уверена, твоя репутация джентльмена была разрушена задолго до этого.

Он прижимает руку к груди, словно раненный в сердце, но затем спотыкается и с глухим стуком падает прямо на зад на пол моей комнаты, посмеиваясь про себя.

— Мне что, нести тебя туда на руках? — спрашиваю я.

— Спокойно. Я в порядке.

Роуз ушел совсем недавно, и я позволила ему думать, что собираюсь спать. А затем, как мы и планировали, появился Эд, чтобы тайно провести меня на собрание «Гриммстоун». Если все пойдет по плану, я пройду посвящение раньше, чем Роуз поймет, что происходит, и сможет это остановить. А уж если я стану одной из них, то это навсегда. Я до сих пор не знаю, что именно ждет меня на этом посвящении, а Эд подозрительно хранит молчание.

Придя в себя, он протягивает мне плащ и маску, велит следовать за ним и сохранять тишину. Он ведет меня в библиотеку, в темный альков в редко посещаемой секции, на этаж ниже главного уровня. Здесь даже темнее, чем во всей остальной части школы: нет окон, холодно. Думаю, мы находимся ниже уровня озера — в воздухе чувствуется влажный, землистый аромат. Несколько простых газовых ламп висят на крюках в торцах стеллажей, словно ночные сторожа, а в конце прохода на постаменте стоит маленькая скульптура.

Она похожа на девушку, в руках она держит весы, а ее лишенные зрачков глаза смотрят на нас, как божественный судья.

— Это вход в то, что мы называем Склепом, — говорит он и поворачивается ко мне. — Последний шанс, принцесса. Как только узнаешь наши секреты, пути назад не будет. Ты станешь одной из нас.

— Веди, — отвечаю я без колебаний. Мне уже нечего терять. Даже малейший шанс узнать хоть что-то стоит любого риска.

Эд поворачивается к полке позади статуи девушки и проводит пальцами по корешкам книг. Справа находится том, который кажется чуть менее пыльным, чем остальные. Он вынимает его и бросает на меня взгляд через плечо, прежде чем сунуть руку в книжный шкаф и указать на что-то в темноте.

Я подхожу ближе и вглядываюсь в глубину полки. Там, куда указывает его палец, — маленькая резная моль с черепом на крыльях, символ «Гриммстоун».

— Приготовься, — говорит Эд и нажимает на моль.

Дерево поддается под его пальцем. Пол под нашими ногами вздрагивает.

— Это путь? — спрашиваю я.

Я слышу улыбку в его голосе, когда он отвечает:

— О, Синклер, ты еще так многого не знаешь об этом замке.

Книжный шкаф за нашими спинами сдвигается обратно, и мы оказываемся окутаны полной темнотой. Я вдыхаю прерывистый воздух. Здесь холодно, и я жалею, что под плащом на мне только легкое платье без рукавов с бала.

Проход кажется бесконечным, петляя и извиваясь. Сначала я пытаюсь запомнить путь, но быстро сдаюсь. Тьма поглощает все — я не вижу собственных рук перед лицом, поэтому просто следую за звуком шагов Эда чуть впереди.

Мы заворачиваем за угол, и появляется сероватый, дымный свет. Мы шагаем через арочный дверной проем в ротонду, чей потолок целиком сделан из стекла, сквозь которое над нами волнуются Туманы. На полу выгравирован сложный узор — лабиринт, ведущий к центру, где стоят фигуры в плащах. Ждут.

Их лица поворачиваются к нам, когда мы входим, и мое сердце колотится о ребра; я гадаю, не совершила ли я ужасную ошибку, явившись сюда.

Эд останавливается перед лабиринтом.

— Сегодня у нас новый кандидат, господа.

— Мы не обсуждали новых кандидатов. — Это голос Роуза — фигура в плаще в центре круга. — Мы проводим проверку всех новичков вместе, Эд.

— Ты был немного занят, Ваше Колючество. Парни и я обсудили эту кандидатуру.

Роуз оглядывает остальных людей в масках.

— Вы теперь все сговариваетесь за моей спиной?

Остальные молчат, и Роуз снова смотрит на Эда… а затем на меня. Я стараюсь не ерзать, мысленно умоляя его не распознать меня под плащом, не заметить мою женскую фигуру и выбивающуюся из-под капюшона прядь волос.

— Что ж, — говорит он осторожно. — Если вы все согласны… мы можем продолжать.

Я слышу тихий выдох облегчения Эда рядом со мной. Затем он наклоняется ко мне и шепчет:

— Смотри под ноги. — У моих ступней начинается лабиринт, каменная тропа петляет по комнате. — Начни здесь. Когда дойдешь до слов на пути, читай их вслух. Когда достигнешь центра, ты будешь принята.

Он отходит от меня и присоединяется к остальным. Я делаю глубокий вдох и ступаю на тропу. Лабиринт извивается змеей по залу, и я чувствую себя глупо, совершая эти петли под молчаливыми взглядами членов общества «Гриммстоун». Но затем я дохожу до большой буквы «N», высеченной на камне по внешнему краю. Я оглядываюсь и замечаю другие буквы по периметру пути.

О. Лабиринт — это компас.

Под северной точкой вырезаны слова, которые я читаю вслух:

— Кость за Решимость, я отдаю тебе, — шепчу я.

Как только слова слетают с моих губ, мощная боль пронзает каждую кость в моем теле. Я сгибаюсь пополам, едва не падая на колени.

Из горла вырывается стон, и я вижу, как один из людей в масках вздрагивает. Если я буду произносить слова слишком громко, Роуз наверняка поймет, что это я.

Когда пятна перед глазами исчезают, я делаю глубокий вдох и продолжаю путь.

Магия. В этом месте есть магия — оно должно быть создано мейгами. Как давно? Сколько лет назад, до того как их всех стерли с лица Королевства?

Я дохожу до восточного края лабиринта, и под буквой «E» вижу новые слова. На этот раз я готовлюсь заранее, прежде чем произнести:

— Кровь за Безжалостность, я отдаю тебе.

Моя кровь превращается в лаву, и я сглатываю крик. Я стискиваю зубы, пока боль отступает, и заставляю себя идти дальше.

Когда я достигаю южной точки, я не позволяю себе медлить. Ожидание сделает только хуже.

— Дыхание за Верность, я отдаю тебе.

Мои легкие наполняются огнем, и ощущение, будто я тону, заставляет мои руки судорожно вцепиться в горло в тщетной попытке вдохнуть. У меня кружится голова, я чуть не спотыкаюсь.

Дыхание внезапно возвращается, и я не могу удержаться. Я судорожно хватаю ртом воздух.

Фигура, которой является Роуз, подается вперед, выходя из общего строя «Гриммстоун».

— Постой — кто ты такая? — требует он.

— Посвящаемым не разрешается говорить на лабиринте. Ты же знаешь, — это голос, похожий на голос Флетчера.

Я продолжаю путь, ноги дрожат, и я чувствую, что Роуз не сводит с меня глаз все это время. Наконец я добираюсь до западного края лабиринта.

— Укус за Амбиции, я отдаю тебе.

Боль, словно тысячи иголок, пронзает мои десны, надавливая на зубы. На мгновение мне кажется, что все они одновременно выпали изо рта. Я прижимаю ладонь к губам… и кричу. Я не смогла бы сдержаться, даже если бы хотела, и едва не падаю на колени.

— Синклер! — голос Роуза звучит яростно. Он почти бросается ко мне, но один из них удерживает его, положив руку на плечо.

Роуз оборачивается, теперь его внимание переключено на других «Гриммстоун».

— Кто из вас, ублюдков, привел ее сюда?

— Сейчас это не имеет значения. Она здесь. Она должна закончить, — говорит голос, которого я не узнаю.

— Нет. Нет, это не может… она не должна…

— Есть правила.

— К черту правила.

— Успокойся, иначе мы исключим тебя из этого собрания. Она почти закончила.

У меня слезятся глаза, я пытаюсь сосредоточиться на дыхании, пока боль отступает. Остался всего один участок пути, и я следую по нему к центру комнаты, где стоят фигуры в мантиях. Роуз делает движение ко мне, но один из более крупных парней удерживает его, а фигура, которую я считаю Эдом (я уже сбилась со счета), протягивает мне клочок бумаги и элегантную перьевую ручку.

— Напиши свой самый сокровенный секрет, но будь осторожна. Склеп узнает, если ты лжешь.

Я смотрю на маленький клочок, все еще тяжело дыша и слегка дрожа после перенесенной боли лабиринта.

Мой самый сокровенный секрет. Я не уверена, что должна написать. Что бы это ни было, я определенно не хочу, чтобы Роуз и остальные узнали об этом. Но кто знает, что сделает комната, если я не буду до конца честна? Я прикладываю перо к бумаге и закрываю глаза. Я думаю о Роузе в моей комнате всего час назад, о том разбитом взгляде, когда он признался в своей правде — о том, что он не совсем настоящий, что он застрял между «есть» и «не есть», что он не может коснуться ни одной живой души.

Он возненавидел бы меня, если бы знал правду. В этом я уверена.

Я открываю глаза и смотрю на бумагу. Пути назад нет. Только вперед. А это значит — обнажить ту истину, которую я прятала глубоко в душе.

Я нацарапываю слова, которых сама боюсь, складываю бумагу и протягиваю Эду.

Он передает ее Роузу, чьи плечи опущены, будто он сдался в этой борьбе. Он медленно роняет плащ на пол, снимает одну из перчаток и кладет бумагу на свою обнаженную ладонь. Он сжимает кулак вокруг нее и подносит к губам. Я едва слышу слова, которые он шепчет ей.

— Когда придет тьма.

Он отстраняется, и у него на ладони клочок бумаги преобразился. Сгиб бумаги стал маленьким волосатым тельцем, а края превратились в крылья. Моль.

Она крупная и красивая — ее серо-грязные крылья почти мерцают магией. Роуз держит ее тельце между большим и указательным пальцами и достает из складок плаща иглу.

Он приближается ко мне, и его глаза наконец встречаются с моими сквозь маску. В течение одного удара сердца между нами происходит безмолвный диалог.

Ты предал меня.

Я сделал это ради тебя.

Позволь мне защитить тебя.

Позволь мне спасти тебя.

Для этого уже слишком поздно.

— Сними плащ, — говорит он.

Я не знаю, что будет дальше, но подчиняюсь, расстегивая застежку на шее и позволяя ему упасть на пол. Под ним на мне все то же платье, которое он купил мне. Он отводит взгляд, позволяя ему медленно пройтись по мне. Он прохаживается вокруг, изучая меня, и говорит низким, задумчивым тоном:

— Мы могли бы сделать татуировку на руке — ты много пишешь. Но это слишком заметно.

— На плече? — предлагает Эд. — У нее сильные руки.

Роуз бросает на него гневный взгляд сквозь маску и снова поворачивается ко мне.

— Не на плече. И спина не совсем подходит. — Он обходит меня по кругу, глядя в лицо. — Если бы это зависело только от меня, я бы сделал это прямо над твоим ртом.

— Может, на лбу? Она ведь у нас такая умница, не так ли? — предполагает крупный парень, посмеиваясь.

Роуз фыркает. Затем его взгляд падает с моего лба, медленно скользя по лицу, губам, вниз по горлу, туда, где в этом платье моя грудь открыта гораздо больше, чем обычно, и мое сердце бешено колотится прямо под кожей.

— Не двигайся, — шепчет он.

Он осторожно помещает моль мне на грудь, прямо на грудину. Она сопротивляется, ее извивающиеся лапки и трепещущие крылья щекочут мою кожу.

Серебристые глаза вспыхивают, глядя в мои.

— Будет больно.

И без предупреждения он вонзает иглу прямо в мою грудь вместе с молью.

Я хватаю ртом воздух, слегка содрогаясь, и рука Роуза, лежащая на моем плече, удерживает меня в вертикальном положении. Он вдавливает иглу, и я уверена, что он повредит что-то жизненно важное. Мне хочется крикнуть ему, чтобы он остановился, что он может пронзить мне сердце.

Но затем игла полностью исчезает под кожей, и Роуз прижимает свою ладонь в перчатке к моей обнаженной груди. Я смотрю на его руку, чувствую прохладную кожу перчатки на своей разгоряченной плоти, и мое сердце замедляет ритм. Новое чувство спокойствия овладевает мной.

Но это не просто спокойствие.

Это… безмятежность.

Он осторожно убирает руку, и я не могу сдержать вздоха.

На месте крыльев моли теперь татуировка, точь-в-точь как та, что на шее у Роуза — огромная, прекрасная моль с черепом на тельце.

Я осторожно тянусь вверх и касаюсь ее, почти ожидая, что она окажется ненастоящей.

— Она чудесна, — говорю я.

— Виола Синклер, — произносит Роуз, и его тон звучит официально, — клянешься ли ты посвятить себя обществу «Гриммстоун» и его миссии навеки?

«Навеки» — это очень, очень долго. Но я готова к этому — к чувству принадлежности, к силе, к секретам. Я прирожденный хранитель тайн.

— Я клянусь, — говорю я.

Взгляд Роуза буравит мой, мечась из глаза в глаз. Затем он кивает.

— Fiat tenebrae. Да будет тьма.

— Fiat tenebrae, — повторяю я. — Да будет тьма.

— Fiat tenebrae! — вторят остальные вокруг нас. — Да будет тьма!

Пол под нашими ногами содрогается, и я падаю на Роуза, вцепляясь в лацканы его камзола. Его руки ложатся мне на талию, удерживая равновесие. Кольцо пола, окружавшее лабиринт в ротонде, приходит в движение, уезжая в скрытую нишу, пока мы не оказываемся на острове, окруженном глубоким рвом из тьмы. И в тот же миг повсюду вспыхивают факелы — не только в комнате, но и там, внизу, в яме.

Мне кажется, там что-то есть. Я делаю шаг ближе, но в этот момент Роуз срывает с себя маску. Его лицо жесткое и холодное, когда он шипит:

— Что ты наделала?

Я отстраняюсь от него, упирая руки в бока.

— Я не позволю заставить меня чувствовать вину после того, как ты держал меня в неведении, хотя совершенно очевидно, что именно участие в «Гриммстоун» скорее всего и привело к смерти твоего отца. Это единственный путь вперед.

Остальные парни снимают маски и мантии, выглядя так, будто не уверены, стоит ли им вмешиваться в этот спор. Я шепчу:

— Вспомни, что говорил профессор Борхес…

— Ты хоть представляешь, во что ты ввязалась, Синклер?

— Да, представляю. Мы с Эдом говорили об этом.

Глаза Роуза мечут молнии в сторону Эда, который сейчас с огромным интересом изучает купольный потолок.

— Да, ну, с ним я разберюсь позже. — Он снова переводит взгляд на меня. — Ты только что навесила себе на спину вечную мишень. — Его глаза горят. Он в такой ярости, что его почти колотит. — Ни на одну минуту до конца своей жизни ты не сможешь расслабиться. Ты всегда будешь в опасности, всегда будешь предателем в глазах Короны. Как будто быть мейгой — этого было мало!

— А что, если мне плевать? — огрызаюсь я. — Что, если оно того стоит? Эд сказал…

— Здесь нет Эда, любовь моя, — вставляет Эд. — Здесь я известен как Моряк. — Он указывает на Флетчера. — Думаю, ты знаешь Оруженосца. — Флетчер кивает мне. Затем Эд — Моряк — указывает на остальных по очереди. — А это Монах, Рейнджер, Майор, Тюремщик, Пряха, Воробей, Ладья, Ласка, Гребец и… — он делает широкий жест в сторону Роуза, который хмурится на него, — Жнец.

— Разумеется, — бормочу я, глядя на Роуза.

— Кстати об этом, тебе тоже понадобится имя Гриммстоун. Для

— Как насчет Девы? — предлагает Ладья.

Мое лицо кривится.

— Это немного сексистски.

— Лично мне нравится Принцесса, — ухмыляется Эд.

— Никакой «Принцессы», — отрезает Роуз, скрестив руки на груди. — Что-нибудь более утонченное.

Флетчер трет подбородок.

— Писец.

Мое лицо светлеет.

— Мне это нравится.

— Значит, Писец, — говорит Эд.

Роуз фыркает.

— Ее здесь быть не должно. Вы все знаете, что стоит на кону, что мы охраняем…

— Значит, дело вовсе не в моей безопасности? — перебиваю я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ты мне не доверяешь.

— Жнец, — перебивает его Флетчер, — Моряк рассказал нам, на что она способна. Лингвист, который действительно может перевести древний арагоисский? Ты же понимаешь, насколько это ценно для «Гриммстоун».

Роуз яростно выдыхает через нос.

— Мне плевать.

Флетчер входит в личное пространство Роуза, угрожающе поднимая палец перед его лицом.

— Здесь ты не принц, Жнец. Мы — братья. Равные. Ты давал клятву ставить общество на первое место. И прямо сейчас обществу нужна она. — Роуз и Флетчер долго смотрят друг другу в глаза. — В любом случае, уже слишком поздно, — говорит Флетчер. — Она «в игре», и теперь она может помочь нам перевести тексты, которые были утеряны долгие годы.

— Это к лучшему, — подает голос Эд.

Роуз бросает на него гневный взгляд. — О, я еще не простил тебя, Моряк. Нам предстоит серьезный разговор.

— Моя жизнь в любом случае была в опасности, — шепчу я, обращаясь только к Роузу. — Семь шипов на семь дней, помнишь? Как это может быть большим риском?

Он изучает меня, и в глубине его ледяных глаз что-то горит.

— Я… мы… нашли бы способ… без того, чтобы ты становилась частью этого. Когда все закончится, ты была бы свободна. А теперь… это целая жизнь на краю пропасти, Синклер.

Он говорит, что мы нашли бы способ без моего вступления в «Гриммстоун». Я не вижу, как это было возможно. Время на исходе, а мы ни на шаг не ближе к тому, чтобы разрушить силу Королевы, чем в самом начале. Наша единственная зацепка — та маленькая книжка, руны в которой совпадают с рунами на руке Короля, и слова профессора Борхеса: «у Короля лежат ответы, у Короля лежит спасение».

— Что такого важного прячут «Гриммстоун»? — спрашиваю я.

Роуз переводит на меня взгляд, его выражение наконец смягчается. Он протягивает мне руку. — Позволь мне показать.

Он берет меня за руку, и мы подходим к краю ямы, осторожно заглядывая в бездну. Мои глаза расширяются. Вниз уходят бесконечные ярусы полок, уставленных артефактами — свитки, керамика, сокровища, доспехи и тысячи других мерцающих, прекрасных, бесценных вещей. Это хранилище определенно стоит того, чтобы ради него убивать.

— Утерянные знания Ивернии, — говорит Роуз. — Общество «Гриммстоун» почти такое же древнее, как сам Ванденберге — ему около тысячи лет. Никто толком не знает, кто нас основал, но предания гласят, что это был Орас, первый мейга, когда он еще был студентом. — Роуз пожимает плечами. — Это почти не имеет значения. Суть в том, что всегда существовали истины, которые… неудобны в определенных кругах. Общество защищает эти истины, храня их в этой библиотеке.

Он ведет меня вниз, и я молчу, пока мы спускаемся по винтовой лестнице, обвивающей остров в центре Склепа. Остальные «Гриммстоун» уже рассредоточились по яме, разговаривая или изучая артефакты. Вокруг так много всего, что хочется рассмотреть, но мое внимание цепляется за самую первую полку, мимо которой мы проходим. На ней — коллекция изящных гребней из камня бледного синего цвета.

— Что это?

— Они из Виелфлуса, древней культуры, которая кочевала по континенту еще до Священной Виртузианской Империи. — Он наклоняется ближе, шепча мне на ухо: — Они сделаны из кости дракона.

Я резко поворачиваюсь к нему, наши лица оказываются на расстоянии дюйма друг от друга, и он ухмыляется, глядя на меня сверху вниз.

—Драконов?

В памяти тут же всплывает печать на книге, которую дал мне профессор Борхес. Но ведь драконы — это миф. Ничего настолько огромного и свирепого никогда не существовало, правда?

Роуз усмехается, и этот звук отдается у меня в самых пятках. Он шепчет, едва касаясь моих губ:

— Я же говорил, у нас есть секреты.

Я сглатываю, снова глядя на витрину. Изучаю тонкую цветочную резьбу на ближайшем гребне и спрашиваю:

— Как вы находите такие вещи?

Он легонько подталкивает меня за локоть, увлекая дальше вниз по лестнице.

— До появления Туманов их искали выпускники «Гриммстоун». Наша обязанность как нынешних студентов Ванденберге — охранять это сокровище и изучать его. Мы сохраняем эти знания до тех пор, пока Королевство — и весь мир — не будут к ним готовы. Если, конечно, когда-нибудь будут.

Я оглядываю пропасть.

— Секреты, хранящиеся здесь… они настолько важны?

Его глаза темнеют.

— Они могут развязывать войны и низвергать империи. Они изменили бы твой взгляд на все, Синклер.

Во мне поднимается бурная смесь страха и жажды приключений.

— Вот почему мы должны их защищать. Вот почему они под угрозой. В последнее время главной угрозой для коллекции была моя мать. Она была полна решимости вычистить из Королевства любые упоминания о магии.

Он ведет меня через мост. Переходя его, я заглядываю за край и тут же жалею об этом. Траншея настолько глубока и темна, что дна не видно. Роуз шагает уверенно, руки в карманах, и приближается к небольшому коридору, высеченному прямо в скале. Вдоль стен тянутся два ряда книг, которые выглядят куда новее, чем древние артефакты, виденные мной ранее.

— Здесь собрано все, что «Гриммстоун» успели спасти о магии мейг до того, как моя мать устроила свой маленький костер восемнадцать лет назад, — говорит Роуз.

Я вхожу в зал, открыв рот от благоговения перед количеством книг о магии. Я даже не читаю заголовок, прежде чем выхватить одну из них с полки, позволяя страницам раскрыться у меня в руках. На левой стороне — иллюстрация мейги, творящей магию: руки подняты вверх, словно она держит солнце. На другой — мейга, бережно баюкающий в объятиях новорожденную луну. Вокруг них — сложный древний арагоисский текст.

Роуз стоит рядом, изучая полки, пока я читаю.

— Ты должна знать… — он прочищает горло. — Я хочу, чтобы ты знала: «Гриммстоун» делают все возможное, чтобы защитить подозреваемых в магии мейг от моей матери.

Я поднимаю взгляд от книги и вижу, что его глаза серьезны и устремлены на мое лицо.

— Мы не можем защитить их всех. Но когда это возможно, мы находим их и прячем. Это

Я смотрю на него, разинув рот. Все это время Роуз защищал мейг, используя свою публичную репутацию высокомерного, ненавидящего магию принца как щит. Это потрясающе хитроумно, и я чувствую легкий укол вины за то, что так сурово судила его в прошлом.

Я выдыхаю с присвистом:

— Разве мать не заставляет тебя убивать мейг? Ты что, спасал их и одновременно убивал?

Он съеживается, будто мои слова — физический удар.

— Вот почему мы пытаемся найти их раньше, чем она. Как только она наносит татуировку на мою руку… выбора почти не остается.

Он выглядит таким измученным, произнося это. И я вижу, как всё проносится в его сознании: каждое убийство ощущается как личный провал, каждое прикосновение его ядовитой кожи — напоминание о том, что, будь он хитрее, он мог бы их спасти. И все они умирают, думая, что он — злодей.

Я осторожно кладу руку ему на предплечье.

— Это не твоя вина, Роуз.

Он усмехается без тени веселья.

— Жнец.

— Вряд ли, — говорю я. Я хмыкаю, когда мне в голову приходит одна мысль. — Это ведь почти как твое имя, верно? Разве роза виновата в том, что у нее есть шипы, если кто-то сам бросился в ее колючки? Твоя мать — та, кто совершает убийства, даже если ты ее оружие.

Он отводит взгляд, ерзая на месте, словно не может принять этот ответ.

— Что ж, тогда лучше вовсе не быть розой.

Я возвращаюсь к своей книге, но произношу достаточно громко, чтобы он мог услышать:

— А мне нравятся твои шипы.

Они напоминают мне о моих собственных.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Я что-то нашла.

Остальные «Гриммстоун» подсовывали мне текст за текстом на древнем арагоисском, прося перевести каждый из них. Не знаю, сколько их в Склепе — сотни, может, тысячи. И пока я перевожу, я с тревогой ищу слова, которые, как мне кажется, укажут Роузу и мне путь: магия, Кастель, мейги, Король Александр, перемирие… мир… война. Спустя часы работы я вглядываюсь в манускрипт — вернее, в его крошечный фрагмент. Он едва ли больше моей ладони, а по цвету видно, что этот кусок пергамента был очищен от оригинального текста и использован повторно как минимум один раз. Буквы выцвели, а призрачные остатки предыдущего текста размывают их края.

Автор не указан, но я догадываюсь, что это мог быть другой мейга, также искавший «Книгу Шансов», потому что на древнем арагоисском там написано:

— Вся жизнь в поисках не принесла книги Ораса…

— И все же я нашел того древнего ответчика…

— он явил мне часть «Книги Шансов» своим лукавым ликом…

Что-то, что могло явить «Книгу Шансов», но не было ею самой? Внизу, почти неразличимая, стоит крошечная эмблема. И все же ее невозможно спутать ни с чем. Дракон, как на гербе Кастеля, такой же, как на книге, которую дал мне профессор.

Мои руки дрожат, пока я смотрю на бумагу. Полуистерический смешок срывается с моих губ. Роуз замечает мое внезапное оживление с того места, где он сам занят исследованиями на другом конце комнаты, и подходит, чтобы заглянуть через плечо.

— Они связаны, Роуз, — шепчу я, показывая ему свой перевод. — Кастель, «Книга Шансов» и смерть твоего отца. Они связаны.

Я чувствую его дыхание у себя на шее.

— Похоже, что так.

Мне хочется остаться и изучать всё на свете всю ночь. Хочется прочесывать Склеп, пока я не найду каждое последнее доказательство, которое могло бы привести нас к «Книге Шансов» или к какой-то связи между Королем Александром и Кастелем. И это не говоря уже о том, что я хочу выучить все, что только можно, о своей магии. Я пожертвую сном и едой. Буду жить на теплом грибном чае и восхитительном запахе старого пергамента. Когда осталось так мало времени, что может быть важнее? Мы так близки к тому, чтобы дать Роузу ответ о смерти его отца. И как только мы это сделаем, всё закончится. Наша сделка с Королевой будет исполнена.

Но почти в два часа ночи Роуз убеждает меня оставить исследования до утра и вернуться в Дом Берлез.

— Никуда оно не денется до утра, Синклер, — тянет он, уводя меня прочь.

— Может, твой отец нашел что-то в Склепе, — говорю я по пути в Берлез. Детали пазла встают на свои места, в голове формируется объяснение, и я ускоряю шаг вслед за своими мыслями. — Что-то опасное. А что, если он нашел «Книгу Шансов»? Полагаю, ее все равно нужно было перевести. Для этого ему понадобился бы профессор Борхес. Но как только перевод был бы готов, мы смогли бы понять все руны. И мы узнали бы, как они заставили Туманы исчезнуть раньше — возможно, смогли бы сделать это снова. По крайней мере, это теория. И тут возникает вопрос: кому выгодно поддерживать существование Туманов? Кто хотел бы держать Арагоа в такой тюрьме и ради этого заставил бы замолчать твоего отца?

— Ты собираешься сделать паузу для ответа, или меня можно адекватно заменить комнатным растением, с которым ты могла бы поговорить?

— Тише, — говорю я, размышляя вслух. — Кастель. Это должен быть Кастель, Роуз. Кому еще может быть выгодно нынешнее состояние Арагоа? Это значит, что там должен быть шпион. Кто-то внутри замка верен Кастелю. — Я смотрю на него широко открытыми глазами. — Святые небеса.

Он моргает.

— Я нашла серебряный кол в ящике стола профессора Борхеса. На нем была вырезана эмблема дракона — очень похожая на ту, что на гербе.

— А теперь она исчезла, — говорит он. Его глаза становятся холодными.

Вина обжигает грудь, когда я понимаю, к какому выводу он пришел.

— Мы не можем делать предположений, — мягко говорю я.

— Ты почти прямо сказала, что она шпионка Кастеля.

— Это всего лишь теория. Я знаю профессора Борхес. Она годами была моей наставницей и посвятила жизнь тому, чтобы найти способ развеять Туманы. Нелогично, если бы она хотела оставить все как есть. И вообще — она и убийца?

Но сколько бы я ни пыталась привести ему доводы, чтобы посеять сомнения, сама я все больше убеждаюсь: профессор Борхес — очевидный подозреваемый. Ответ, который прямо перед глазами. Мы были бы глупцами, если бы не проверили эту версию.

Роуз смотрит в темноту коридора, и в его глазах застыла та знакомая тьма, словно он меня не слышит. Я

Я делаю шаг к нему и, так как не могу коснуться его лица, сжимаю кулак на его рубашке, возвращая его внимание к себе. Серебряные глаза встречаются с моими.

— Пообещай мне, что не начнешь охоту и не совершишь чего-то ужасного. Не раньше, чем мы узнаем больше.

Холодный гнев на его лице немного трескается.

— Ладно. Я не трону ее. Но нам нужно ее найти.

— Согласна.

Я расстегиваю платье, позволяя ему сползти на пол, и падаю на кровать, даже не готовясь ко сну. Я одновременно смертельно устала и совершенно бодра; остатки адреналина от бала, смерти Королевы и «Гриммстоун» все еще курсируют по моей крови. Я кутаюсь в одеяло и смотрю на полог кровати, пока Ваффлс зарывается носом в мои волосы, явно облегченный тем, что я вернулась под его присмотр.

Утром нас ждет так много всего. Сколько людей знают, что Роуз был последним, кто видел Королеву? Если его казнят, не станет ли моя шея следующей в очереди?

Мы с ним переплетены, связаны намертво. И как бы мне ни хотелось увеличить дистанцию между нами, чем сильнее я отталкиваю его, тем ближе он становится. Как паразит. Как навязчивая идея.

Навязчивая идея, потому что, лежа в постели и пытаясь уснуть, я не могу перестать смотреть на золотые звезды, усыпающие ткань полога, и думать о каждом моменте с ним — о жаре в моих костях, об отголосках каждого прикосновения его ядовитой кожи, о темном желании, в которое я боюсь вглядываться слишком пристально.

Святые небеса, этот почти-поцелуй… Даже при самом мимолетном соприкосновении я могла почувствовать, какими мягкими были его губы, ощутить вкус желания на них. Я крепко зажмуриваюсь при этой мысли, пытаясь напомнить себе, что перед сном должна думать о Коуле, а не о Роузе. Нужно помнить, что я его презираю… но ведь я больше не презираю, правда? Эта защита рухнула до обидного, пугающе легко.

Я только сейчас смиряюсь с неприятным фактом: Роуз занимал мои мысли гораздо дольше, чем я готова признать. Когда-то я твердила себе, что это из-за того, что он жестокий и ужасный. Но если вспомнить все время, что я потратила на ненависть к нему, и ту страсть, с которой я это делала, — это не имеет смысла. Мое презрение сплелось в тугой узел с мыслями о том, как его волосы падают на лоб, о гордом развороте его плеч и о том пьянящем чувстве, что охватывает меня, когда он рядом.

Он возненавидел бы тебя еще больше, если бы узнал все, — шепчет моя совесть.

Я провожу ладонью по лицу в темноте. Как же мне хочется поговорить с Сериз. Обычно она была той, кто заставлял меня проговаривать мои путаные чувства. Она так умеет вытягивать из меня все — о мальчиках, о стрессе, об ужасных годах в приюте, о родителях, — в то время как я предпочла бы говорить о склонениях и спряжениях глаголов. Святые, как же я принимала как должное это упрямое любопытство. Но я не могу поговорить с ней. Чем дальше она от меня, тем она в большей безопасности.

С глухим вздохом я отбрасываю одеяло, заставляя Ваффлса недовольно хрюкнуть и дернуть лапой во сне. Несмотря на поздний час, я знаю, что сон не придет. Моя теория о профессоре Борхес жужжит в голове. Я не хочу, чтобы это была она… но нам нужны ответы. Мы потратили три дня из семи. Осталось четыре шипа. Четыре шипа до того, как я — или Роуз — или мы оба — столкнемся с верной смертью.

В горле встает ком, и я зажмуриваюсь. Я так боялась, что Роуз принесет меня в жертву, чтобы спасти себя. Он убил мать, и я снова была убеждена, что он злодей. Но теперь… я не выношу мысли о его смерти. Не после всего — того, что мы разделили, того, как он пытался меня защитить. Я не могу быть ответственной за его гибель.

Я открываю глаза и моргаю, сдерживая слезы. Нельзя раскисать сейчас — нужно сохранять концентрацию. Я тянусь к прикроватной тумбочке и достаю из ящика книгу, которую дала мне профессор Борхес — я решила называть ее «Книга Кастеля» из-за совершенно нелегальной эмблемы дракона на обложке. Я провожу рукой по переплетенным фигурам дракона и льва, прослеживая изгиб драконьего хвоста. Листаю страницы, в миллионный раз проверяя, нет ли хоть какой-то пометки.

Пусто. Как и ожидалось.

Я закрываю ее и прижимаю к груди. Зачем кому-то нужна пустая книга? Если только…

Если только она не пуста на самом деле. Если только я просто не вижу того, что там написано.

Я сажусь в кровати прямо.

— Мне нужно поговорить с Сериз, — говорю я вслух самой себе.

Выпрыгиваю из постели, накидываю халат и сую ноги в тапочки. Да, втягивать ее в это рискованно, но она может быть единственной, кто поможет мне, единственной, кто может спасти меня, спасти Роуза… Это стоит риска. К тому же, никто не хочет смерти Сериз. Я попрошу ее об этом единственном одолжении. С ней все будет в порядке.

Через мгновение я у двери Сериз. Сначала стучу тихо. Ответа нет, поэтому стучу громче.

— Сериз?

Изнутри доносится стон и ворох ругательств. Через пару мгновений дверь приоткрывается, и в щели показываются заспанные глаза Сериз.

— Кто это? — бормочет она. — О. Привет. — Ее взгляд холодный, но не такой ледяной, как я ожидала. Принимаю это за хороший знак.

— Привет, — говорю я, стараясь улыбнуться. — Слушай, я знаю, что сейчас глубокая ночь, но мне очень нужно поговорить с тобой.

Ее взгляд становится колючим.

— Я до сих пор довольно сильно раздражена тем, что ты мне врала.

Я поджимаю губы.

— Ты права, но не о том, в чем, как ты думаешь, я тебе лгала.

Гнев на ее лице сменяется сонным недоумением.

— А?

— Нам нужно поговорить, — твердо говорю я. — Есть кое-что, о чем я должна тебе рассказать.

Она хмурится, размышляя, и я слышу какое-то шуршание в глубине ее комнаты.

— У… у тебя там кто-то есть? — спрашиваю я, не в силах скрыть ухмылку, расползающуюся по лицу. — Это Бьянка?

Пытаюсь заглянуть ей за плечо. Она делает шаг вперед, закрывая мне обзор.

— Бьянка? — зову я, едва сдерживая хихиканье.

Сериз закрывает за собой дверь и выходит в коридор.

— Это не Бьянка. А теперь давай поговорим, раз уж ты так хочешь.

Сериз идет за мной в общую гостиную, и перед последними углями вчерашнего

Он убил Королеву ради тебя.

Между принцем и мной возникло странное чувство лояльности.

Когда я заканчиваю объяснения, Сериз садится спиной к очагу, упирается локтями в колени и смотрит в потолок.

— Значит, он принуждает тебя к этой фальшивой помолвке…

— Не принуждает. Мне кажется… — я кручу в руках свой медальон, глядя на угли. — Роуз не такой плохой, как я думала. Кажется, я долгое время его недооценивала.

— Недооценивала в каком смысле?

— Я поняла, что вся эта гордость и жестокость… это своего рода маска, которую он носит. Я постоянно застаю его в такие моменты, когда он, ну, добр. Он защищает людей, которые ему небезразличны, чувствует себя обязанным им, даже ценой самого себя.

Она поднимает брови, долго изучая меня.

— Твою ж мать.

— Что?

Она откидывает голову назад, посмеиваясь в потолок.

— Он тебе нравится.

— Ничуть.

Она фыркает.

— Ничего страшного. Полагаю, он довольно симпатичный. Для парня.

— Это… вообще ни при чем.

Сериз взрывается хохотом, а я пытаюсь скрыть румянец.

— Ой, прекрати, — говорю я, хватая подушку с ближайшего кресла и бросая ей в слишком уж довольное лицо.

Конечно, она ловит ее, скалясь, как кот, и швыряет обратно в меня, гораздо сильнее, чем нужно. Я, будучи менее ловкой из нас двоих, получаю прямо в лицо и валюсь назад.

— Ты такая задница, — говорю я, когда она смеется, а я сажусь. Когда мы переводим дыхание, я спрашиваю: — И тебя это не беспокоит? Что я помолвлена с Рокеларом после того, что они сделали с твоей семьей?

Сериз замирает, ее плечи напрягаются. Это знакомый жест — реакция ее тела каждый раз, когда речь заходит о смерти отца.

— У тебя ведь не было особого выбора, так? — бормочет она.

— Нет, — отвечаю я. — Но даже если бы был… Судя по тому, что я видела в Рокеларах на этой неделе… они не все одинаковые, Сериз. Королева управляет своими детьми, как слугами.

Сериз кивает, в ее глазах появляется отсутствующее выражение.

Я достаю из кармана халата книгу, которую дала мне профессор Борхес.

— Мне нужна твоя помощь.

Я протягиваю ее ей. Она проводит руками по обложке, длинные пальцы ласкают переплетенных дракона и льва, и мне сразу хочется выхватить книгу обратно, словно я боюсь, что она укусит ее, если та поднесет ее слишком близко.

— Почему тебе нужна моя помощь с книгой? Лингвистика — это твой профиль, — говорит она. Но я знаю Сериз. Ей достаточно лишь разжечь любопытство.

— Страницы все пустые. Что, если там скрытое послание? Что, если это невидимые чернила или что-то в этом роде?

Она прищуривается.

— Это связано с тем, что вы с принцем задумали?

Я думаю о том, чтобы солгать, но знаю, что с Сериз в этом нет нужды, даже если я не могу ответить на все вопросы. Она понимает и это.

— Да.

Она изучает обложку.

— Ты не из тех, кто нарушает правила, Ви. Все, что связано с этим, — она постукивает по символу на передней стороне, — под запретом.

— Я знаю.

Она размышляет мгновение, затем ухмыляется.

— Хорошо, пошли.

— Куда?

— В лабораторию, очевидно.

После нескольких минут молчаливого прохода по пустым коридорам Ванденберге Сериз решает прервать тишину:

— Я пробралась на твою вечеринку по случаю помолвки сегодня вечером.

— Что? — я в недоумении.

Она бросает на меня взгляд, ухмыляясь.

— Ты думала, я пропущу его только потому, что у меня нет громкого титула?

— Сериз, — укоряю я. — Ты могла нажить себе кучу неприятностей.

— Это говорит девушка, которая разгуливает с этим, — она машет книгой в воздухе. — Суть в том, что я видела, как ты танцевала с ним. — На мгновение мое сердце замирает: я думаю, что она сейчас расскажет, что видела нечто, чего не должна была, вроде убийства Королевы или того, как мы с Роузом убегали от капитана. Но она продолжает: — С такой хитрецой в глазах. — На ее лице расплывается лукавая улыбка. — Он явно от тебя без ума.

Я благодарю всех Святых, что сейчас слишком темно, чтобы она увидела мой румянец. — Поверь мне, наедине он ведет себя совсем не так. Он просто знает, как очаровать толпу.

Я не могу не задаться вопросом: что именно увидела Сериз, что заставило ее прийти к такому выводу? Как мы с Роузом выглядим со стороны?

— Честно говоря, я сама не знаю, что к нему чувствую. Я думала, что ненавижу его, — говорю я, почти нечаянно, и внутренние мысли вырываются наружу прежде, чем здравый смысл успевает их остановить.

Ее улыбка — понимающая, с примесью озорства. — Существует тонкая грань между ненавистью и одержимостью. Ты уже довольно долго балансируешь на ней.

Наконец мы заходим в научное крыло, и Сериз распахивает дверь в свою любимую комнату — лабораторию. Пожалуй, это самое странное место во всей школе, и именно поэтому она чувствует себя здесь как рыба в воде, в то время как меня это помещение заставляет мечтать о возвращении к книгам и чаю перед уютным камином. Странность, дикость и дух приключений — все это идеально подходит ей.

Оказавшись внутри, Сериз устраивается на табурете у длинного стола, покрытого отметинами от пролитых жидкостей и ожогов. Стена за ее спиной завалена странными предметами: подсвечники; банки с загустевшими субстанциями всех мыслимых цветов; темные книги с непонятными словами на потрепанных переплетах; банка с глазными яблоками, которые, кажется, принадлежали лягушке или какой-то другой мелкой склизкой твари; крупные, зловещие инструменты с длинными лезвиями и зазубренными краями; глиняная ваза, подозрительно напоминающая урну.

Она берет со стола маленькую золотую лупу — ту, что вставляется в глазницу, не требуя поддержки руками, — втискивает ее в глаз и начинает беспощадно осматривать книгу, проводя пальцами по страницам и сгибая корешок.

— Как ты думаешь… она может быть заколдована? — спрашиваю я.

Сериз бросает на меня опасливый взгляд. Я почти забыла, что она не видела той магии, с которой я столкнулась за последние несколько дней.

— Я не собираюсь искать сверхъестественное там, где вполне разумным объяснением может быть естественное, — говорит она.

Она подносит книгу к свету масляной лампы. Я стараюсь не съежиться от ее небрежности. Я чувствую необходимость защитить книгу

Когда она проносит книгу над газовым пламенем и жар лижет страницы, мои тени начинают колоть кончики моих пальцев, и мне приходится прикусить щеку, чтобы не вырвать книгу у нее из рук.

Но пламя не причиняет ей вреда.

— Интересно, — бормочет она снова и снова, продолжая работу. — Если это невидимые чернила, то они не проявляются от нагрева.

Она переходит через комнату к шкафчику, достает ступку с пестиком, а затем выуживает с овощной полки нечто, смутно напоминающее очень гнилую капусту. Сериз растирает капусту в ступке, добавляет прозрачную субстанцию, а затем кистью проводит по странице.

— Ничего, — говорит она, нахмурившись. — Погоди…

Капустная жижа исчезает со страницы, словно книга проглотила ее одним махом.

Мы переглядываемся, и Сериз хватает еще несколько пузырьков со стола. Она пробует мазать разные страницы различными веществами — одно густого синего цвета, другое — прозрачное и едкое, третье — грязно-умбристое. Они все исчезают при контакте.

— Ладно, похоже, эта книга и правда магическая, — говорит Сериз.

Часть меня не хочет в это верить. Потому что, если она заколдована, значит, профессор Борхес дала мне зачарованную книгу из Царства Смерти прямо перед тем, как меня отправили на казнь. Есть объяснение, о котором я не хотела думать: возможно, она пыталась меня подставить. Слишком ужасно осознавать, что она могла быть причастна к попытке Королевы убить меня.

— Страницы просто впитывают жидкость, — нахмурившись, говорит Сериз. Она листает страницы вперед-назад, ища пятна или следы жидкостей. — Это почти как будто она…

— Съела это, — заканчиваю я.

Мы переглядываемся. И я вспоминаю странный вес книги, ее пугающее присутствие.

— Зачем страницам быть пустыми? — задается вопросом Сериз. — Книга что, съела и свои собственные чернила тоже?

Конечно.

— Сериз, попробуй написать что-нибудь в ней.

Сериз быстро находит перьевую ручку и флакон чернил среди пыльного хлама на столе. Она макает перо в чернила и касается страницы — капля чернил на мгновение замирает на поверхности.

— Пиши что-нибудь, — говорю я.

Сериз снова макает перо и выводит свое имя.

Буквы окрашивают страницу, и не видно никаких признаков того, что они собираются исчезнуть.

— Вот оно, — говорю я. — Она реагирует только на чернила. Все остальные вещества просто смываются, чтобы она не…

Но прежде чем я успеваю произнести слово «испортилась», чернила приходят в движение. Они собираются на странице, образуя сердитое пятно.

— Ладно, возможно, и нет.

Мы с Сериз наклоняемся ближе. Затем чернила снова разделяются, превращаясь в буквы.

— «Сердце есть вотчина зла», — читаю я вслух. Это древний арагоисский. Тот самый текст, который я переводила для профессора Борхес в ту ночь, когда она дала мне книгу.

Чернила снова собираются вместе, опять превращаясь в бесформенное пятно, и на этот раз пятно растекается по книге, размножаясь, пока не покрывает всю страницу. Оно окрашивает все в бездонный черный цвет.

Интуиция посылает мурашки по моей спине. Я делаю шаг назад, увлекая Сериз за собой.

— Что за… — шепчет она.

Черные чернила поднимаются со страницы, пузырясь и принимая форму чего-то живого. Они отделяются от бумаги и сплетаются в извивающееся тело.

Мы отступаем назад, натыкаясь на полки, когда черная, как смоль, огромная змея выползает из лужи чернил. Во всю длину она почти с обеденный стол, а в обхвате — с мою икру. Она вырастает перед нами, выгибая шею, и открывает гладкие черные челюсти. Обнажает клыки и издает резкое, угрожающее шипение.

Сериз ругается.

— Бежим! — кричу я.

Змея бросается вперед, с грохотом врезаясь в полки позади нас, пока мы мчимся к выходу. С полок валятся банки, с шумом разбиваясь о пол. Змея сердито извивается среди осколков и стремительно ползет следом. Я чувствую, как она клацает зубами у меня за пятками.

Мы едва не вваливаемся в дверной проем, и я захлопываю дверь прямо перед носом у чудовища.

Сериз прижимает руку к груди, снова осыпая проклятиями все на свете. — Что это, черт возьми, было?!

Я все еще крепко держусь за ручку, словно змея может научиться ее поворачивать. Слышу, как она шипит прямо по ту сторону, чувствую, как тяжелое тело ударяется о дверь, требуя, чтобы его впустили.

— Кажется, ты разозлила книгу, Сериз, — говорю я, и тут меня осеняет. — О, Святые…

— Что? — спрашивает Сериз, опираясь на противоположную стену.

— Книга осталась там.

Она опускает руку.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Я должна ее вернуть.

— Зачем? — спрашивает Сериз. — Она только что швырнула в нас гребаной змеей!

— Ты не обязана идти, — говорю я ей.

Она морщится.

— Я не хочу, чтобы ты шла туда одна, но… я ненавижу змей. — Ее лицо становится зеленоватым.

— А я ненавижу не иметь ответов, — бормочу я, поворачивая ручку.

Змеи нет. Может, она исчезла обратно на страницы?

Может, мне не так уж и везет.

Я проскальзываю внутрь и закрываю дверь за спиной, чтобы обезопасить Сериз, заточив себя в комнате с тем, что бы там ни притаилось.

Мои тапочки поскрипывают по половицам, пока я приближаюсь к книге, лежащей на столе открытой — там же, где я ее оставила. Она ждет меня.

Звук заставляет меня замереть — мягкий, похожий на шорох метлы — и по коже пробегает холодок.

Сохраняй спокойствие. Нужно просто взять книгу и выйти.

Я крадусь к столу, половицы стонут под ногами. Снова этот звук, на этот раз с другого конца комнаты. Сердце начинает бешено колотиться.

Я протягиваю руку к книге. Так близко.

Краем глаза замечаю движение. Черная морда показывается из груды книг и бутылок на столе. Раздвоенный язык мелькает в воздухе.

Я замираю. Мы со змеей на равном расстоянии от книги, и, Святые, шансы успеть схватить ее раньше, чем змея вцепится мне в руку, ничтожно малы. Я могла бы отступить. Оставить книгу. Никто не узнает, что это была я. Но глубоко внутри я знаю, что не могу. С этого обреченного пути, на который мы встали с Роузом, нет поворота назад. Она мне нужна.

Я тянусь к ней. Я вся дрожу, тени покалывают кожу изнутри, и мне кажется, что змея чувствует это — она пробует на вкус мой страх своим мелькающим языком.

Я вижу ее щелевидные зрачки — она следит за моей рукой с убийственной сосредоточенностью, голова чуть заметно качается из стороны в сторону.

Мои пальцы почти касаются кожаного переплета. Еще немного, и я схвачу ее…

Что-то холодное и восковое касается моей лодыжки.

Я вздрагиваю.

Змея на

Я с грохотом приземляюсь на пол, больно ударяясь бедром и головой.

Но подо мной что-то шевелится. И под лодыжками — тоже.

Движение повсюду, во всех направлениях.

Быстрое.

Скользящее.

Я поднимаю голову — черные змеи несутся на меня отовсюду.

Я бьюсь в конвульсиях, дико размахивая рукой, пытаясь освободиться от той, что до сих пор на ладони. Она сердито извивается, как червь, и вонзает клыки еще глубже.

Холодные, восковые тела облепляют меня, касаясь везде. Укол в шею — и боль заливает зрение белой пеленой. Еще один острый прокол в ногу — я борюсь за каждый вдох. Еще один в бедро — и мое тело каменеет.

Мои тени бьются в дверь моего сознания, как таран, наваливаясь на пальцы, умоляя выпустить их на свободу, дать им вырваться и защитить меня.

Нет.

Нет, я не могу.

Не сейчас, когда я переполнена страхом, который топит меня. Если я дам волю теням, я утону в них. Я могу никогда не найти пути обратно из этой тьмы. Я катаюсь по полу, пытаясь выбраться, крича от ужаса, пока когти паники раздирают мой мозг: они обвивают мои лодыжки, путаются в волосах, кольцами сжимают горло.

Я хватаюсь за тело змеи, все еще висящей на руке, и рву ее прочь, сдирая кожу со своей ладони вместе с ее клыками.

Я в отчаянии пытаюсь сбежать. Пытаюсь встать на колени, но поскальзываюсь и снова падаю в этот копошащийся ком. Они сердито шипят, и еще одна змея впивается мне в бедро.

Очередной укол боли в плечо.

Их становится все больше, они множатся с каждой секундой. Ног не чувствуется под горой змей; они обвивают мое горло, голову. Я больше не вижу комнаты, только восковое ощущение черной змеиной кожи на лице. Каждая часть моего тела соприкасается с их телами. Клыки раз за разом пронзают мою плоть, слезы текут из глаз, пока я задыхаюсь и вою.

СПОКОЙСТВИЕ.

КОНТРОЛЬ.

Но мои тени не слушают. Они пробивают мою плотину, вырываясь на свободу, тьма поглощает меня, пока…

Я слышу грохот шагов по половицам. Вспыхивает яркий свет — маяк. Я поднимаю голову и вижу Сериз, стоящую надо мной с газовой лампой в руке. Она швыряет едкую жидкость на кучу змей, заливая их.

— Виола, беги! — кричит она, хватая меня за рубашку.

Каким-то образом ее голос пробивается ко мне. Мои тени резко отступают. Я хватаю книгу со стола и ковыляю к двери так быстро, как могу, хотя ноги уже налились тяжестью от яда. Сериз бросает газовую лампу вниз. Скопище змей взрывается пламенем; шипящие тела в агонии извиваются на полу лаборатории.

Сериз подбегает ко мне и хватает за руку. Она тащит меня прочь через дверь.

— Это сожжет всю лабораторию дотла, — говорит она, пока мы смотрим, как змеи объяты пламенем.

Мы не можем этого допустить. Если не тот человек узнает, чем мы занимались сегодня ночью, это может стоить нам всего. Я знаю, что не должна этого делать, но…

— Нет, не сожжет, — говорю я. — Иди на улицу. Я буду там через минуту.

Она смотрит на меня странно, но кивает, выходит из комнаты и закрывает за собой дверь.

Я поворачиваюсь к горящей груде змей. Некоторые из них вырываются из огня, пламя лижет их спины, и они ныряют под шкафы, под кучи старых ящиков и свитков, моментально поджигая края. Лаборатория сгорит за считанные минуты, если я не буду действовать быстро.

Я закрываю глаза и делаю вдох. Нужно быть осторожной. Нужно сохранить хоть какую-то крупицу контроля… при этом теряя его.

Я осторожно приоткрываю плотину вокруг своих теней.

Тьма вытекает из моих пальцев. Тени ползут по полу, как щупальца, пока не добираются до змей.

Не слишком много, — умоляю я себя. Только самую малость.

Спокойствие.

Контроль.

И капля хаоса.

Дюйм за дюймом тени накрывают груду черных тел вместе с пламенем, подавляя и то, и другое. Они перекатываются по комнате, заползая на всё, находя горящих змей и раздавливая их.

Святые, как же это восхитительно — это разрушение. Как первый вдох после того, как ты едва не утонул. Нужно отступить…

Тени ползут вверх по стенам, окутывая полки, заливая чернильной пеленой окна. Я чувствую себя могущественной. Я чувствую себя свободной.

Отступи,— шепчет крошечный голосок.

Спокойствие.

Контро…

Я задуваю этот голос, как свечу, позволяя тьме течь из каждой поры, отдаваясь ей, наслаждаясь ею.

Не понимаю, как я сопротивлялась этому раньше. Это кажется таким правильным. Это похоже на возвращение домой.

Я — одно целое с тьмой, одно целое со всем, что жаждет и берет, что томится и страдает, что поглощает.

Комнаты больше нет. Есть только тень.

Виола.

Это мое имя?

— Виола! — рука хватает меня за предплечье, выдергивая обратно в реальность так резко, что желудок переворачивается, а колени подкашиваются. Два пронзительных карих глаза впиваются в мои. — Виола, ты меня слышишь?

Зрение проясняется. Сериз. Это Сериз.

— Ты в порядке? — говорит она, и глубокая складка пролегла между ее бровями. — Все кончено, Ви. Ты можешь остановиться.

Я оглядываюсь. В лаборатории царит беспорядок, но в остальном все в порядке. Ни следов пожара, ни проклятых змей.

— Виола, что с тобой?

Я снова смотрю на Сериз.

— Н… ничего, — хриплю я. Горло саднит, будто я кричала часами. Но я не лгу ей. Нет ничего плохого — и именно это пугает больше всего.

Я поддалась своим теням… и впервые в жизни я не жалею об этом.

ЧЕТВЕРТЫЙ СМЕРТОНОСНЫЙ ШИП

Принца ненавидели его семья и всё Королевство — он был напоминанием о смерти, которую они пережили на войне. Его презирали и проклинали так сильно, как только можно проклясть ребенка, даже в королевском доме, и без того полном проклятий.

Поэтому, когда Королева пригрозила Девушке Теней — диковинке, которая теперь занимала все его мысли, — в его сердце не нашлось любви, чтобы удержать его от совершения подлого поступка ради ее защиты.

Он подошел к своей матери и поцеловал ее в щеку.

Королева упала замертво.

И злому Принцу было все равно.

Но Девушка Теней, чье сердце было еще живо, но хрупко, совершила ошибку, предложив его Принцу. Его кулак, сжавшийся вокруг него, не был нежным — он схватил то, что

И хрупкое сердце разбилось.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

— Это было до одури глупо с твоей стороны, — рычит Роуз на следующее утро.

Мы сидим друг напротив друга за длинным столом в обеденном зале. Час ранний, и тьма Туманов за высокими стрельчатыми окнами едва посерела. Мерцающий свет свечей пляшет на отполированной поверхности стола. У меня мало сил и еще меньше терпения.

— Если бы ты взял меня с собой…

— И что бы ты сделала? Отравила сотню змей? Откуда я должен был знать, что книга заколдована?

Взгляд, которым он меня одаривает, может разрезать железо.

— Ты согласилась не ходить никуда без меня.

Роуз выглядит изможденным. Его форма, как всегда, безупречна, волосы аккуратно уложены, но глаза подернуты лавандовой дымкой. Он скрипит зубами, глядя на меня.

— Я должна была что-то предпринять, — спорю я. — У нас мало времени. Что произойдет через три дня, Роуз?

Он облизывает нижнюю губу и отводит взгляд.

— Не знаю. Татуировка никуда не делась. Кажется, ее смерть не положила конец ее власти. Каким-то образом часть ее продолжает жить.

Его слова вонзаются в меня, как нож в живот. Я тереблю складки юбки; аппетит к овсяной похлебке внезапно пропадает напрочь.

— Синклер… Виола. — Использование моего имени заставляет меня поднять взгляд, встретиться с жестким блеском в его глазах. — Я обеспечу твою безопасность.

Мой взгляд падает на кольцо, которое все еще на моем пальце; я тру большой палец о фамильный герб.

— А как же ты? Кто обеспечит безопасность тебе?

— Не беспокойся обо мне.

Я горько смеюсь.

— Ты к этому привык, верно? Что никому нет дела.

На мгновение кажется, что он хочет что-то сказать, но затем осекается и делает глоток чая.

— Больше никуда не ходи без меня, понятно? Никуда. Хочешь навестить друзей в Марке-Блан — я с тобой. Хочешь вернуться в Склеп — я с тобой. Мне плевать, если это будет чашка чая посреди ночи…

Я фыркаю.

— А если я захочу принять ванну, ты будешь стоять на страже?

Он подносит чашку к губам.

— Не искушай меня.

Мое лицо теплеет. Гад.

Он опускает чашку на блюдце, и я замечаю, что жидкость в ней угольно-черная. Я осторожно размешиваю свой чай.

— Пьешь чай без добавок? — спрашиваю я.

— Естественно, — отвечает он. — Как будто я стал бы портить его сливками или сахаром.

— Чем крепче, тем лучше, — соглашаюсь я.

— Безусловно.

Он наблюдает за мной поверх края чашки, делая еще один глоток. Его нога элегантно закинута на другую. Образец аристократического снобизма. Мы пьем чай в тишине, и это терпимо, если не сказать — приятно.

Пока к нам не подбегает стражник. Приблизившись, он замедляет шаг и выпрямляется, будто боится, что Роуз может его укусить.

— Ваше Высочество, — говорит он, — Королева…

Роуз отмахивается.

— Я был уведомлен о смерти Королевы.

Стражник качает головой.

— Сэр, ваша сестра, Королева, требует вашего присутствия в тронном зале немедленно.

Я встречаюсь с Роузом взглядами и понимаю, что мы оба думаем об одном и том же: что бы ни хотела сказать Белладонна, ничего хорошего нам двоим это не сулит.

— Я думал о том, что сказал тебе о твоих родителях, — говорит Роуз, пока мы идем в тронный зал в окружении стражи. — Полагаю, по-джентльменски было бы извиниться.

У меня не было времени размышлять о его язвительных словах в адрес моей семьи — честно говоря, были дела куда важнее.

— Это то, что у тебя считается извинением?

— Я не хотел причинять тебе боль.

Я приподнимаю бровь.

Он вздыхает.

— Я сказал то, что сказал о твоих родителях, потому что ты должна знать: они тебе не нужны. Тебе никто не нужен.

— Не говори мне, что мне нужно.

Он закатывает глаза.

— Они — два жалких человека, бросивших своего ребенка, потому что не понимали его.

Он останавливается посреди коридора, и стражники замирают вокруг нас — так он напоминает им, что, хотя они и конвоируют нас в тронный зал по приказу Королевы, он все еще их Принц. Он ими управляет.

— Зато я нужен, — говорит он, склонив голову в мою сторону. Он произносит это достаточно громко, чтобы стражники слышали. Никто из них не реагирует — это их работа, — но я знаю, что это очередная демонстрация власти. Он дает им всем понять, кем я для него являюсь.

Кем он притворяется, что я для него являюсь.

Я должна помнить об этом — это удобная уловка, но все же уловка. Теперь, когда Королевы нет, нам не обязательно продолжать помолвку ради нее, но это дает нам предлог оставаться рядом и продолжать работать вместе, чтобы разрушить силу татуировки в виде розы.

Роуз понижает голос до шепота:

— Я просто хочу, чтобы ты знала… Я понимаю.

Его глаза изучают мои — осколки хрустального дыма, которые, кажется, говорят:«Мы с тобой здесь одни».

И непристойное желание оформляется в моем сердце, мысль настолько низкая, что здравый смысл отшатывается от нее: каково это — окунуться в мир Роуза, в его исполненное ненависти существование, стать парой гадюк в одном гнезде, принимая тьму и жаля всех, кто бросит нам вызов.

Мне приходится отвести взгляд и встряхнуться, чтобы не зацикливаться на этом.

Он молчит, изучая меня еще мгновение. Стражники стоят навытяжку, ожидая, когда член королевской семьи даст сигнал к продолжению.

Я начинаю дышать, только когда Роуз отворачивается от меня. Первый стражник входит первым и кланяется в сторону трона.

— Его Королевское Высочество принц Роуз и мисс Виола Синклер, — объявляет он.

И мы входим. Зал погружен в темноту — люстры под потолком лишь бросают на все жутковатый отблеск, создавая тени в самых неожиданных местах.

Два трона возвышаются над залом в центре приподнятой платформы, перед ними стоит огромный золотой лев. Один трон предназначен для покойного Короля, второй — для Королевы, умершей всего день назад. Белладонна сидит в этом кресле, ее руки безвольно свисают с подлокотников, спина и шея напряжены, пока мы приближаемся. По обе стороны от тронов сидят остальные сестры Роуза, расположившись на пяти одинаковых стульях, расставленных в два ряда.

Они прекрасны и смертельно опасны — этот змеиный взгляд, который определенно является семейной чертой, проявляется в наклоне их голов, в неподвижности тел, в остроте глаз. Взгляд Королевы Белладонны впивается в меня, и я мгновенно цепенею.

Потому что ее глаза — черные сферы, без белков, — бездны ночи, настолько густые, что они поглощают весь окружающий свет.

Я моргаю, и они снова становятся нормальными.

Это еще одна иллюзия Королевы? Как она может

Накрашенные красным губы Белладонны кривятся в недовольстве — я была настолько напугана, что забыла сделать реверанс. Я неуклюже приседаю, и не упускаю тени усмешки, скользнувшей по лицу Белладонны.

Но Роуз… он не кланяется.

— Брат, — произносит она. Голос ее остер, на грани ярости. Я бросаю взгляд на Роуза из своего подобострастного положения, но он держит голову высоко, взирая на сестру свысока.

— Приветствую, сестры, — мурлычет он.

Красная улыбка Белладонны становится шире.

— Полагаю, не стоит ждать от тебя хороших манер. Ты всегда был скорее дворнягой, чем принцем.

Сестры улыбаются в унисон.

Это совсем не то, как я бы его описала. Не могу представить, как можно смотреть на Роуза — на его идеально уложенные волосы, элегантный наряд, пренебрежительную манеру держаться — и не видеть в нем принца.

— Ты не в трауре, — отмечает Роуз. Каждая из них одета в глубокий красный цвет, полы платьев стелются у ног, как шесть одинаковых луж крови. — Приятно знать, как мало для вас всех значит смерть члена семьи.

Костяшки пальцев Королевы Белладонны белеют, впиваясь в подлокотники трона. Роуз — мастер выводить людей из себя. Принц-неприятность.

Губы Белладонны сжимаются так, что превращаются в кровавый разрез на ее белом лице.

— Пропал стражник. Тебе что-нибудь об этом известно?

— Нет. Боже, разве это не тревожно?

Сестры одновременно сужают глаза, и у меня по рукам бегут мурашки. В них есть что-то совершенно неестественное.

Белладонна постукивает длинным пальцем по трону.

— Ты не спросил, — говорит она, — как умерла наша мать.

На его лице ни тени эмоции.

— Как?

Белладонна обнажает зубы.

— Жестоко.

Жестоко. Что это значит? Что сделал Роуз?

Ты всегда знала, что он монстр. Точно такой же, как ты.

— Жестоко? — переспрашивает Роуз, прищурившись.

— Тело едва можно узнать, — говорит Белладонна.

— Это была она, — восклицает Вистерия. Она злобно косится на меня.

— Что? — говорю я. — Я никогда…

— Что Виола могла иметь против нашей матери? — спрашивает Роуз.

— Я ей не доверяю, — говорит Вистерия. — Какая-то девчонка из пещер, которую мы даже не видели до этой недели, а теперь вдруг мы устраиваем ей приемы и принимаем в свою семью?

— Мы помолвлены, — отвечает Роуз.

— И это еще не все, — говорит Олеандра. — Ты никогда не проявлял интереса к браку, а теперь вдруг ни на шаг от нее не отходишь.

Я ненавижу, что они говорят обо мне так, будто меня здесь нет. У меня внутри все опускается — кажется, я понимаю, к чему это идет.

— Ты что-то с ним сделала, — обвиняет меня Нарцисса с той самой жестокой усмешкой, которая мне уже знакома. Почти кажется, что она даже восхищается мной.

— Нарцисса, — предупреждает Роуз.

— Она ведь может сама за себя ответить, не так ли? — спрашивает Нарцисса.

— Могу, — говорю я, вкладывая твердость в голос. Если я хочу остаться в живых, я должна выглядеть так, будто я здесь на своем месте.

— Тогда ответь на вопрос, мисс Синклер, — говорит Белладонна. — Ты мейга?

У меня кровь стынет в жилах.

— Конечно, нет, — врет Роуз.

— Я спрашивала не тебя, Роуз. Я спрашивала ее, — говорит Белладонна.

Дыхание перехватывает, кончики пальцев начинают чесаться от моих теней. Это неправильно, это несправедливо. Я только и делала, что скрывала свои тени от людских глаз, сдерживала их, послушно и болезненно.

Я тщательно взвешиваю следующие слова.

— Покойная Королева убила всех мейг после войны. Ни одной не осталось.

— Возможно, она пропустила одну, — шипит Азалия.

— А возможно, — говорит Белладонна, — ее смерть — это возмездие Виолы Синклер. — На ее лице возвращается эта клоунская улыбка.

Больше скрываться нет смысла. Пришло время сражаться.

— Странно, что Королева имела такие счеты с мейгами, будучи одной из них сама, — говорю я.

Их улыбки разом исчезают. В тронном зале воцаряется тишина, нарушаемая лишь резким дыханием Роуза рядом со мной.

— Что ты сказала? — произносит Белладонна, но ее взгляд устремлен не на меня, а на брата. — Ты. Как ты смеешь…

— Виола — моя невеста.

— Она не семья.

— Она все равно что семья.

— Я не убивала Королеву, — перебиваю я. — И я не участвую ни в каких заговорах против Короны.

— Ты не ответила на вопрос, — говорит Белладонна. — Являешься ты мейгой или нет?

— Я…

— Прекрати, — говорит Роуз, и глаза Белладонны вспыхивают. На мгновение мне кажется, что она сейчас сойдет с трона и ударит его. Но к моему изумлению, она слушается. Роуз делает глубокий вдох. — Сестра, — обращается он к Белладонне. — Можно нам поговорить с тобой наедине?

Губы Белладонны долго сжимаются от гнева, пока мое сердце бешено колотится в груди, а затем они растягиваются в приторной улыбке.

— Конечно, — мурлычет она. — Я как раз собиралась навестить тело моей матери. Возможно, вы составите мне компанию.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Катакомбы словно змея извиваются под замком, кажется, на многие мили вглубь земли. Здесь сыро и холодно, и этот озноб пробирает меня до костей прямо сквозь шерстяной свитер из Ванденберге. Газовых ламп здесь тоже нет — наш путь освещает лишь одна свеча в руках Белладонны.

Я не знаю, почему Роуз хотел поговорить с ней наедине. Возможно, он просто пытался отсрочить мой приговор как мейги. Мне и в голову не приходило, что восхождение Белладонны на трон может ускорить мою казнь, а не отложить ее.

Мы проходим мимо туннеля, ведущего еще дальше вниз, лестница которого спиралью уходит в черноту. Из этой бездны доносится эхо крика — звук человека, которого пытают. Я отскакиваю назад, и Роуз в этот же миг хватает меня за руку.

— Темницы, — шепчет он, и мой желудок сжимается от тошноты.

Мы приближаемся к решетке в конце нашего туннеля. Человек сидит на табурете, завернутый в плащ, с поднятым капюшоном, скрывающим лицо, — прямо призрак. Когда Белладонна делает шаг вперед, он слегка склоняет голову.

— Проводи меня к покойной Королеве, — приказывает она. Хранитель гробницы молча встает, берет со стены факел и отпирает решетчатую дверь. Белладонна оборачивается к нам и улыбается. Я не могу избавиться от ощущения, что мы идем прямо в ловушку.

Воздух за воротами холодный и густой, а со стен сочится субстанция, слишком темная, чтобы быть просто водой. Здесь так сыро, что мы, должно быть, проходим под самым озером, окаймляющим стены замка. Я плотнее кутаюсь в свитер и подсознательно прижимаюсь ближе к Роузу. Мы пересекаем порог большой залы, и Белладонна останавливается.

— Это, — холодно говорит она, — место, куда Матушка сбрасывала тела мейг.

Мои губы приоткрываются от изумления.

— Я думала, их бросали в озеро.

Именно так Корона поступала

Глаза Белладонны темнеют.

— Она находила им применение.

Для чего?

Когда мы входим в камеру, в воздухе повисает отчетливое присутствие смерти. Потолки высотой в несколько этажей, стены завалены телами. Некоторые из них старые, явно со времен первой чистки мейг восемнадцать лет назад. Другие — явно свежие.

Роуз рядом со мной ругается сквозь зубы, глубоко вдыхает и закрывает глаза. Святые — ведь это он, должно быть, убил большинство этих людей. Я хватаюсь за его локоть, сжимая его в попытке приободрить. Нам просто нужно пройти через этот зал. Но Белладонна движется мучительно медленно.

Вся комната пропитана странным, болезненным запахом — тела, оставленные гнить и разлагаться от бактерий во влажном воздухе. Тело на стене, ближайшей ко мне, превратилось в одни кости, но в его грудной клетке все еще торчит копье, сломанное на концах и оставленное внутри трупа.

Другое тело более новое — на его ребрах еще висят клочья голой плоти. Но форма его живота кажется странной.

Я прищуриваюсь, вглядываюсь…

И вскрикиваю, когда нос крысы высовывается из складок желудка. Я закрываю рот рукой, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Что-то холодное касается моего запястья.

Я вздрагиваю, думая о крысином хвосте, прежде чем осознаю, что это рука Роуза в перчатке. Он сжимает мое запястье и бросает на меня нечитаемый взгляд — то ли он пытается меня утешить, то ли предупреждает, чтобы я сохраняла самообладание. Может, и то, и другое.

Когда мы выходим из этой камеры, напряжение в моей груди едва ослабевает. Мы проходим через несколько залов, прежде чем Белладонна останавливается перед черными железными воротами. Над ними на стене мерцает в свете факела герб королевской семьи — тот самый, что на моем кольце. Королевская крипта.

Белладонна оглядывается, ее красное платье — как странный маяк в темноте.

— Дальше я сама, хранитель.

Он коротко кивает ей, лицо его скрыто капюшоном.

— Да, Ваше Величество.

Проходя мимо нас, он одаривает Роуза и меня взглядом, полным чистой ненависти. А затем исчезает.

Теперь мы наедине с Белладонной.

— Еще немного, — говорит новая Королева.

Мы следуем за ней через ворота в камеру — самую темную часть катакомб. Свет настолько тусклый, что я могу видеть только те ниши, где лежат тела на расстоянии вытянутой руки. Они обернуты в погребальные саваны, мумифицированы с достоинством, совсем не так, как те мейги в другой камере.

— Наша мать мертва, — говорит Белладонна, не глядя ни на одного из нас. — Королева была убита. Вы оба понимаете, что подобное не может произойти без последствий.

— Виола не должна быть в это втянута, — говорит Роуз.

Белладонна разворачивается и бросается к Роузу, ее лицо дьявольски освещено пламенем факела — и по щекам текут слезы.

— Я знаю, что это был ты, — цедит она. — Ты и она. И если бы я думала, что мне сойдет с рук, если я прикажу отсечь твою голову от тела, Роуз, я бы это сделала.

Нос Роуза морщится, когда он смотрит на сестру сверху вниз.

— Слезы, Белла? Серьезно? Я думал, ты будешь рада наконец выбраться из-под каблука Матушки.

— Она наша мать.

— Она была монстром, и ты это знаешь, — на его лице появляется знакомая жестокая ухмылка. — Ты ненавидела ее. Просто признай это — ты ненавидела ее за то, что она сделала с тобой. За то, кем она тебя заставила стать.

Белладонна бледнеет.

— Думаешь, я не замечал? Что я был настолько поглощен собой, что не обращал внимания на то, что она творила? Ей доставляло удовольствие пытать тебя, держать под своим гнетом, пока ты не была настолько сломлена страхом и яростью, что стала точь-в-точь как она…

Быстрая, как гадюка, Белладонна наносит удар. Поначалу мне кажется, что она ударила Роуза ладонью — смертоносный жест, — но когда он стонет и поворачивает лицо обратно к ней, я вижу кровавый порез на его щеке. Я смотрю на ее руку — между пальцами у нее спрятана тонкая острая игла.

— Она Королева, — шипит Белладонна, полная ярости.

— ОнабылаКоролевой, — поправляет Роуз с невозмутимым лицом.

Белладонна смеется — маниакально, безрадостно, и от этого звука у меня по коже бегут мурашки.

— Идиот. Ты думаешь, все кончено, потому что ты уничтожил ее тело? Она позаботилась о том, чтобы что-то привязывало ее магию к миру живых на случай, если случится нечто подобное. Без тела ее магия не рассеивается — она просто больше не ограничена физической формой. Неужели ты не понимаешь? Ты лишь освободил ее.

На лице Роуза застывает глубокая гримаса, пока Белладонна продолжает:

— Этому нет конца, Роуз, до тех пор, пока она не получит всё, чего хочет. Ты не можешь сбежать от нее — от ее воли, ее силы. То, что она хочет, она получает. — Она качает головой. — Ты понятия не имеешь, что натворил.

Она отворачивается и идет дальше по коридору. Наконец, она останавливается перед нишей. Там, в прямоугольном пространстве, высеченном в древних каменных стенах, лежит тело, укрытое плотным саваном. Оно заключено в защитный гроб; Белладонна достает из кармана маленький серебряный ключ, и железная клетка скрипит, когда она отпирает ее.

Зачем ей нужно было запирать тело в клетку?

Она поворачивается к нам, свет свечи искажает ее лицо. «Книга Кастелль» у меня в кармане, и я внезапно очень остро чувствую ее присутствие, словно она зовет меня.

— Приготовьтесь, — говорит Белладонна медленно и злорадно. — Она выглядит довольно ужасно.

Она ставит свечу на выступ каменного короба и тянется к савану, отворачивая его, чтобы открыть лицо мертвой Королевы.

Дыхание вырывается из моих легких. Это совсем, совсем не похоже на то, как выглядел стражник, когда мы с Роузом убили его.

Святые небеса.

Ее некогда прекрасное лицо по большей части сохранилось, но все остальное было изуродовано. Груда мяса. Несколько узнаваемых фрагментов разбросаны по этому холму красно-черной плоти. Ноготь. Тонкая ступня, несколько пальцев сломаны под неестественными углами. Грудь представляет собой зияющую полость, внутренние органы полностью отсутствуют, будто ее растерзали и съели.

Желчь подступает к горлу, пока я взираю на тело. Думаю, если я попытаюсь заговорить, то непременно вырву. Рядом со мной Роуз стоит, вытянувшись в струну, и я боюсь того, что увижу, если посмотрю на его лицо.

Неужели Роуз мог сделать это? Я с трудом смирилась с тем, что он хладнокровно

— Роуз, — шепчу я.

Белладонна делает шаг ко мне, а Роуз не двигается — он словно застыл на месте, приковав взгляд к останкам тела своей матери.

Я отступаю на шаг, и Белладонна наступает на меня, в ее глазах разгорается новая ярость. Я чувствую себя вялой. Мои конечности онемели и налились тяжестью. Она протягивает изящную руку и приподнимает мой подбородок, заставляя смотреть ей в глаза.

Ее радужки того же цвета, что у Роуза, но они совсем другие. Я вижу в них глубокий голод, нечто дикое, темное и бесчеловечное. Думаю, она вырвала бы мое сердце, дай я ей такой шанс.

— Давай проясним, — говорит она. Она больше не говорит как королева; она говорит как исчадие ада. — Я знаю, кто ты, и считаю тебя ответственной не только за смерть твоей Королевы, но и Короля тоже.

— Виола этого не делала, — возражает Роуз, заслоняя меня своим телом.

— Тогда скажи мне, дорогой братец, — шипит Белладонна. — Как же тогда она стала такой? — Она указывает указательным пальцем на труп, в ее глазах, устремленных на Роуза, полыхает неистовая ярость.

Я втягиваю в себя воздух. На ее лице такое выражение ненависти и знание. На самом деле она обвиняет не меня — Белладонна верит, что это сделал Роуз. Она провоцирует его на признание, обвиняя меня.

Он сужает глаза, глядя на сестру.

— Ты знаешь силу способностей нашей матери. Неужели ты думаешь, что она не способна изуродовать собственную плоть, чтобы усилить ненависть к мейгам?

— Ты хочешь сказать, что нашу Королеву убила ее собственная рука?

— Я хочу сказать, что смерть принесла ей больше пользы, чем когда-либо приносила жизнь.

Глаза Белладонны холодно сканируют глаза Роуза, пока я задерживаю дыхание. Этот ее пронзительный взгляд, кажется, видит всё насквозь, и я ни на мгновение не верю, что она считает Роуза невиновным.

— Для ее смерти понадобится козел отпущения, — шепчет новая Королева. — Знать уже взывает к правосудию. Они испытывают меня — смотрят, буду ли я так же безжалостна к мейгам, как была Мать. Им нужна Королева с сердцем из железа и кулаком из огня. — Ее глаза вспыхивают, обращаясь ко мне. — Народ получит свое возмездие за потерянную Королеву, иначе они взбунтуются. А я не позволю трону пасть из-за неудобств, связанных с чувствами или правдой.

Рука Роуза резко дергается, он хватает меня за руку и тянет за свою спину, словно может защитить меня от гнева Белладонны, скрыв от ее взора.

— Если ты даруешь ей помилование, я продолжу работать твоим убийцей, так же, как делал это для Матери.

Я вижу только его профиль — челюсть сжата, взгляд стальной. Мое сердце бьется неровно.

Взгляд Белладонны становится острее.

— Если хочешь спасти свою невесту, Роуз, тебе придется предложить что-то большее, чем обещания, которые ты не собираешься выполнять.

— Я сделаю это, — говорит он. — Ты знаешь, что я полезен. Я убью любого, кого ты пожелаешь.

— А если я хочу, чтобы ты был мертв? — насмехается она, но в этом звучит меньше злобы и больше обиды.

Он смеется.

— Тогда желаю удачи. Кто, по-твоему, в точности смог бы справиться с такой задачей?

Белладонна яростно смотрит на брата, и он отвечает на ее стальной взгляд своим собственным.

— Ты не сможешь вечно ее прятать, — Белладонна поворачивается ко мне. — Тебе следует знать, мейга, что я буду защищать своих сестер и свое Королевство от любой угрозы. Независимо от того, обручена она с моим братом или нет.

— Белла,прошу, — умоляет Роуз.

Ее глаза останавливаются на нем, и я вижу, всего на одно мгновение, отчаяние, печаль, страх в них.

— Ты понятия не имеешь, с чем мы столкнулись, Роуз, — шепчет она. — Годами я… делала все возможное, чтобы защитить наших сестер, тебя, Королевство. Но наша мать…

Ее плечи внезапно дергаются, и глаза мечутся по комнате, вглядываясь в тени. Она поворачивается к Роузу и наклоняется ближе.

— Слушай внимательно, проклятый идиот, иначе мы все погибнем. Брось этот нелепый квест с ней, — она указывает на меня, — и используй любую жалкую магию, что течет в твоей ужасной коже, чтобы спрятать…

Странный скрежет заполняет камеру, доносясь со всех сторон — а затем я слышу низкий стон, словно от животного, испытывающего боль.

Лицо Белладонны бледнеет.

— Нет, — шепчет она. — Нет, нет, нет…

— Что ты наделала, Белла? — кричит Роуз, сильнее сжимая мою руку.

Кости выпадают из ниш, громоздясь кучами на каменном полу. Полуразложившиеся тела рушатся вниз: некоторые вздутые, с мраморной кожей, другие — с древней, как пергамент, кожей, натянутой на скелеты. Они с грохотом сваливаются в груды.

А затем эти груды начинают двигаться.

Они встают, один за другим — королевские мертвецы. Частично съеденные торсы, черепа, к которым все еще прилипла кожа, внутренности, волочащиеся по грязи позади них. Они все идут на нас — мстительные мертвецы, короли и королевы, которые хотят, чтобы я присоединилась к ним в загробном мире.

— Белла, останови это! — вопит Роуз. Его лицо белее мела. Я понимаю: его яд не действует на тех, кто уже мертв.

Белладонна теперь на коленях, ее глаза полны ужаса.

— Я не могу.

Позади нее груда окровавленной плоти, которая когда-то была телом Королевы, приходит в движение. Оно извивается, влажные пятна освещаются мерцанием свечи. Собираясь воедино, перестраиваясь, размазывая кровь по камню темными полосами, Королева поднимается со своего места упокоения. У нее осталось недостаточно тела, чтобы стоять, поэтому она плывет, подобно призраку. Кости и куски плоти в лохмотьях висят на ее полусломанной грудной клетке. То, что когда-то было ее сердцем, болтается на нитях внутренностей. Ее грудь обнажена и вспорота, кровь и желтоватые нервы свисают с нее.

Желчь подступает к горлу. Дрожа с головы до ног, я хочу кричать, хочу плакать.

Спокойствие!

Контроль!

Ее лицо прекрасно и бело, как снег. Она с трудом открывает глаза, словно они были слипшимися от сухости, но когда открывает, ее взгляд немедленно находит мой.

— Девочка Теней, — рычит она.

Мертвая Королева бросается на мое лицо, широко открыв рот, оскалив зубы. Ее костлявые пальцы впиваются мне в голову, причиняя боль, отбрасывая нас обеих назад, пока наши глаза встречаются. И в этот момент, точно так же, как у Белладонны в тронном зале, ее зрачки расширяются, поглощая остальную часть глаза, пока они не становятся полностью черными, и она тянет меня внутрь, внутрь, в эту тьму.

— Виола! — ревет Роуз.

Прежде чем мир погружается в черноту, я замечаю

Кровавая Анни.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Должно быть, вот что такое плавание.

Странное ощущение парения сотрясает все мое тело. Глухой гул наполняет уши. Я заставляю себя открыть глаза, и я вовсе не в воде. Я в лесу, хотя видела его только на картинах. Дубы, высокие и темные, возвышаются надо мной, а воздух пахнет дико и непривычно — полон пыльцы, земли и всего живого. В замке Арагоа таких запахов нет.

Я моргаю и сажусь. Я лежу на участке земли под огромным дубом, и сквозь ветви над головой вижу лунный свет.

Лунный свет.

Я никогда не видела луну — лишь ее тусклое свечение сквозь Туманы.

Здесь все как во сне, сонно. Но если это сон, то он ярче любого, что мне снился. Как я могу чувствовать холод декабрьского воздуха? Как я слышу стрекот сверчков и далекий крик сов?

Я опускаю взгляд с луны, и впереди вижу поляну среди деревьев.

А в центре стоит фигура, накрытая белой тканью. Она совершенно неподвижна, словно возникла из ниоткуда лишь мгновение назад. Я с трудом поднимаюсь на ноги и делаю шаг к ней. Меня поражает реалистичность того, как чуть проминается земля, как хрустят под ногами веточки.

Фигура не двигается.

Саван старый — его края истрепаны и серы, как у белой простыни, которую стирали слишком много раз.

Мне следовало бы повернуть назад, но рациональная, отвечающая за самосохранение часть моего мозга спит. А та часть, что питается тьмой? Эта часть бодрствует.

Я делаю шаг на поляну, и все звуки стихают — шепот ветра и стрекот насекомых исчезли, воцарилась полная тишина.

Внутри меня все переворачивается, но ноги движутся, словно ведомые высшей силой. Я делаю еще шаг ближе, травинки едва касаются моих ног, словно перья. Я вижу, как покрывало слегка шевелится, будто от ветра, которого здесь нет. Фигура не шелохнулась.

Я должна снять это покрывало. Я знаю это костями. Как знаю свои тени. Как знаю свою собственную тьму.

И все же я понимаю: когда я сделаю это, что-то во мне сломается. Пути назад нет. Это последний вдох.

Наконец я на расстоянии вытянутой руки. Я протягиваю дрожащую ладонь, и кончики моих пальцев касаются ткани…

Фигура шевелится, и я отдергиваю руку.

Это лишь небольшое движение, словно то, что под тканью, сделало глубокий вдох.

Я снова протягиваю руку. Страх схватил меня за горло.

Это неизбежно.

Так было всегда.

Я сжимаю пальцы на покрывале. Тяну, и оно опускается на землю.

У меня есть лишь мгновение, чтобы разглядеть лицо передо мной — лицо, которое, где-то глубоко внутри, я знала, что увижу. Испуганное и бледное лицо маленького мальчика, призрака, что преследовал каждый мой шаг на протяжении недель. Моего брата.

И он шепчет — его голос звучит реальнее, чем когда-либо:«Кровавая Анни. Кровавая Анни. Кровавая Анни».

Слезы жгут глаза, когда я смотрю в его глубокие карие очи. Не зная точно, что имею в виду, я умоляю: «Пожалуйста».

Его лицо искажается, выражение всепоглощающей ярости овладевает его маленькими чертами. Не успеваю даже вдохнуть — он бросается на меня. Я ахаю и падаю назад, а он вцепляется в мое лицо острыми ногтями. Мы валимся на землю, он дерет мои волосы, лицо, шею своими зазубренными ногтями.

Я кричу.

Я плачу.

Нет, это не мои крики. Я заставляю себя открыть глаза. Мой брат плачет. Звук этот похож на то, как если бы я слушала, как раскалывается моя собственная душа. Мое сердце разбивается — оно разбивается, и я знаю, что никогда не оправлюсь, даже когда он полосует мою кожу ногтями, как ножами, а я тщетно пытаюсь его оттолкнуть.

Слезы катятся из моих глаз.

Покончи со мной. Я заслужила это.

И я перестаю сопротивляться. Мои руки падают на траву, и я позволяю своему маленькому брату терзать меня, глядя на луну.

Какая прекрасная смерть. Под луной, с травой под спиной.

Еще больше слез стекает по щекам. Нет, это кровь. Скоро все закончится.

Но тут две руки обвиваются вокруг горла моего маленького брата.

— Нет! — кричу я. Но его глаза выпучиваются, когда руки сжимаются сильнее, перекрывая доступ кислорода.

— Отпусти его!

Впервые в жизни, когда я призываю свои тени, молю их выйти, они не приходят. Сейчас они подводят меня. Именно тогда, когда я больше всего в них нуждаюсь.

Я ненавижу не Роуза. Не Королеву Марию, не Белладонну или принцесс — я ненавижу свои тени. Болезнь, что течет в моих венах, которую невозможно вырезать. Нет лекарства, кроме смерти.

Руки сжимаются сильнее, вдавливаясь в трахею брата, и я смотрю, как жизнь покидает его лицо во второй раз. И тут я вижу — эти руки затянуты в черные кожаные перчатки.

Ночь подступает к краям моего зрения.

Последнее, что я вижу, прежде чем погрузиться во тьму, — это лицо моего брата, полное печали и горечи от предательства; это мой последний упрек. Но затем оно искажается: кожа ползет по черепу, словно жидкая плоть, бурлит и перестраивается, пока лицо, на которое я смотрю, не становится совершенно иным.

Мертвая королева.

И она смеется.

— Здравствуй, Анни.

ПЯТЫЙ СМЕРТОНОСНЫЙ ШИП

Принц и Девушка Теней думали, что спаслись от Королевы, но она стала еще ужаснее, чем кто-либо из них мог предположить. Ее магия больше не зависела от смертного тела из плоти, крови и костей, и, избавившись от этих ограничений, она могла вершить свою месть, не стесненная бренностью бытия, преследуя Девушку Теней в каждое мгновение ее бодрствования.

Шесть ненавистных дочерей Королевы были полны решимости убить девушку во имя своей матери. И тогда Принц совершил еще одно злое деяние — он инсценировал смерть девушки и принес своей сестре, новой Королеве, фальшивое сердце. А свою Девушку Теней он запер в башне, где она была бы в безопасности вечно, в одиночестве, во тьме, имея в качестве компании лишь его презренное «я».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Я открываю глаза на следующее утро, вглядываясь в тусклый свет моей комнаты. Звезды, которыми усыпан балдахин моей кровати, кажутся размытыми, и мне требуется несколько секунд, чтобы осознать: я не в лесу, я жива, и мое сердце бьется.

Мое лицо влажное и холодное — я плачу. Когда я начала плакать?

Но затем мое горе прерывается слюнявым языком, слизывающим слезы.

— Ваффлс, — бормочу я, протягивая руку, чтобы потереться о его маленькую чешуйчатую голову. Я

— Что произошло? — спрашиваю я вслух. Мой голос звучит хрипло от долгого молчания.

— Я задавался тем же вопросом.

Я вздрагиваю, поворачивая голову на голос Роуза. Он сидит в кресле у моей кровати, длинные ноги закинуты на одну из стоек балдахина, голова задумчиво покоится на кулаке.

— Роуз. — Я не могу игнорировать облегчение, разливающееся по мне при виде его, как и неоспоримую истину — я рада его видеть.

Я рада видеть Роуза Рокелара.

— На самом деле, — продолжает Роуз, — именно это я и собирался спросить у тебя.

Его серебристые глаза подернуты фиолетовой дымкой, а бледность кожи кажется призрачной, изможденной.

Я сажусь в кровати, обхватывая колени руками. Я не хочу рассказывать ему о том, что видела — видение? Сон? Кошмар? Нет, я знаю лучше. Это была одна из иллюзий Королевы Марии, а значит, мне действительно стоит ему все рассказать.

— Я не знаю, — говорю я честно. — Одну минуту мы были в гробнице, а потом… я видела вещи.

— Какие вещи?

Я делаю вдох. В груди неприятно давит, и я тереблю свой медальон, чтобы успокоиться.

— Я была в лесу. Я видела своего брата. — Теперь я уже не могу сдержать слезы, текущие из уголков глаз. Я чувствую себя обнаженной и уязвимой, но заставляю себя продолжать. — Я вижу его призрака неделями, везде, куда бы ни пошла. Я пыталась игнорировать его, но в этом сне — видении, или что это было — он был как никогда реален. Он напал на меня. Я думала, что умру. Но потом увидела руки, сжимающие его горло — твои руки. А потом его лицо превратилось в лицо твоей матери.

Роуз молчит некоторое время, лицо его бесстрастно — ни намека на сочувствие. Молча он опускает ноги на пол и садится на край моего матраса. Я не смотрю на него, но чувствую, как он наблюдает за мной. Святые, я бы отдала все, чтобы он отвел взгляд.

— Расскажи мне, что случилось с твоим братом.

Я не могу посмотреть на него. Вместо этого я смотрю на Святого Ваффлса, который сидит на моем стеганом одеяле и смотрит на меня с такой грустью, будто говорит: «Ты должна ему рассказать».

Я не могу. Даже Сериз и Коул этого не знают.

— Синклер? — говорит он. Я не поднимаю глаз. Вокруг моего сердца воздвигнута толстая крепость из адаманта. Я не опущу мост для Роуза.

— Виола. — Мои глаза встречаются с его. Исчезло то скучающее, суровое выражение. На его месте — нечто почти нежное, все еще окаймленное ядом и укусами зимы, но тем не менее мягкое. Однажды я читала историю о человеке, который убил свою лошадь и залез внутрь ее туши, чтобы согреться во время метели. Это кажется тем самым утешением, которое Роуз предлагает мне сейчас — ужасное, кровавое утешение.

Когда я открываю рот, это похоже на прыжок со скалы. Я знаю, что внизу острые камни, и я доверяю мальчику с отравленными руками и разбитым сердцем поймать меня.

— Я убила его, — шепчу я.

Я внимательно слежу за Роузом, но его лицо не меняется.

Ни страха.

Ни осуждения.

Вместо этого он кивает, будто это самое обычное признание в мире. Но это же тот самый мальчик, который только что убил собственную мать и не выказал ни капли сожаления.

— Как это случилось? — спрашивает он.

Это самая худшая часть, и я почти останавливаю себя, не желая рассказывать. Но в моей тщательной броне появилась брешь, и правда будто вырывается из меня сама собой.

— Мы были совсем маленькими. Он пытался украсть мой медальон. — Я поднимаю его, чтобы показать ему.

Он подходит ближе, вглядываясь.

— Можно? — спрашивает он.

Я киваю, и он берет его в руку, переворачивает, изучая. Короткая цепочка все еще на моей шее — он достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах специй и холода. Каково это было бы, если бы он сжал этот медальон в кулаке и притянул меня ближе? Я мысленно одергиваю себя. Сейчас не время для таких мыслей.

Он поднимает взгляд.

— Что внутри? — спрашивает он.

— Он не открывается. По крайней мере, мне никогда не удавалось его открыть. Он у меня столько, сколько я себя помню, — я забираю медальон у него. — В детстве я была очень ревнива к нему. Мой брат был совсем малышом, и однажды захотел поиграть с ним. Он не понимал, что к чему — для него это была просто красивая вещица, которую хотелось подержать. Но я не дала ему. Помню, как он кричал и бил меня. Я была зла, и… я хотела причинить ему боль. Я помню это чувство — что я хотела навредить своему маленькому брату. А потом… наступила тьма, — я смотрю на медальон. — Я очнулась, а мой брат был мертв.

Роуз сглатывает, кадык под татуировкой мотылька дергается.

— Твои тени… они могут убивать.

Я киваю.

— Мое второе имя — Аннет, и в детстве меня называли Анни. Я слышу, как его призрак зовет меня —«Кровавая Анни». А потом твоя мать назвала меня так в том видении, — я запинаюсь на полуслове. — Вот кто я такая. Кровавая Анни.

Вот и все. Причина, по которой он должен ненавидеть меня, бояться меня, жалеть о моем существовании.

— Я не хотела, — шепчу я, глядя на медальон сквозь пелену слез. — Клянусь Святыми. Я не хотела его убивать.

Роуз смеется, и я в ужасе поднимаю на него взгляд.

— Конечно, нет, — говорит он. В его кристально чистых глазах мелькает тихий свет. — Ты была ребенком.

Я смотрю на него, когда он протягивает руку. Холодная кожа перчатки касается моего лица, убирая прядь волос за ухо.

— Это была случайность, Синклер. У тебя была сила, которую ты не могла контролировать. Мне это знакомо.

Я не хочу ему верить. Объявить себя невиновной кажется предательством той маленькой, действительно невинной жизни, которую я отняла. Разве появление мстительного призрака моего брата — не доказательство моей вины?

Глаза Роуза темнеют.

— Вот почему они избавились от тебя? Потому что ты убила своего брата?

Я киваю, словно в забытьи, не в силах вымолвить ни слова.

— Ублюдки, — бормочет он. Его рука все еще на моем лице. Большим пальцем в перчатке он стирает слезу. — То, что случилось — не твоя вина. То, что ты из себя представляешь — не твоя вина.

Он замолкает, и через мгновение я понимаю,

— Мне кажется, я искал тебя всю свою жизнь, — шепчет он. Он произносит это так, словно эта тайна случайно просочилась сквозь трещины, словно он не собирался говорить это вслух. Но теперь эти слова повисли в воздухе между нами.

Дыхание замирает в груди. Что-то натягивается между нами — что-то глубокое, проникающее в самую душу.

— Ты убил свою мать, — говорю я. Не знаю, пытаюсь ли я убедить себя, что он чудовище, или упиваюсь мыслью, что он такой же, как я — что мы две половинки одной и той же прогнившей души.

— Да, — говорит он — откровенно, без капли стыда.

Я подаюсь ближе.

— Ты сделал это ради меня.

Я вижу, как он сглатывает, и чувство власти, которое это мне дает, дурманит и вызывает привыкание.

— Да, — шепчет он, низко, хрипло и отчаянно.

Его взгляд скользит по моему лицу и наконец останавливается на моих губах.

— Виола, — произносит он, выделяя каждый слог с интонацией, в которой смешались отвращение и благоговение, — я хочу тебя поцеловать.

Я судорожно вдыхаю, и мои глаза падают на его рот — на те губы, созданные для того, чтобы кривиться в насмешке и выплевывать оскорбления, губы, которые убили бы меня в одно мгновение.

— Но ты не можешь, — говорю я. — Потому что ты проклят.

Призрак улыбки пробегает по его губам.

— Потому что я проклят, — соглашается он. Большой палец в перчатке перемещается с моей щеки на мой рот, проводя по нижней губе.

Что-то теплое и тягучее разливается у меня в животе, пока я смотрю на его губы, а он ласкает мои.

— Тебе нужно прекратить, — говорит он.

— Прекратить что?

— Так на меня смотреть, — отвечает он. — Прежде чем я сделаю что-то очень глупое.

Я не хочу останавливаться. Но напряжение прерывает жалобный скулеж. Святой Ваффлс кладет голову мне на колено, глядя на меня печальными глазами.

Я отстраняюсь от Роуза, намеренно увеличивая дистанцию между нами, и он выпускает мой подбородок. Я благодарна ему за это, но в то же время ненавижу. Я так устала от самоконтроля.

Он откашливается.

— Есть кое-что еще, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты знала: то, что ты видела в гробнице… — Образ изуродованного тела его матери вспыхивает в моем сознании. — Это не я сделал. Я только поцеловал ее в щеку. Это было безболезненно. Как погружение в сон. То, что с ней сделали… — Он делает глубокий вдох, и в дрожи его губ есть что-то, что заставляет меня думать, что он не до конца ненавидел свою мать. — То, что с ней сотворили, должно быть, произошло уже после того, как я покинул ее тело.

Я чувствую, как передо мной расходятся пути: довериться измученному Принцу, который уже неоднократно спасал мне жизнь… или не доверять Охотнику, чья рука до сих пор помечена наградой за мою голову. Неясно, какой путь окажется предательским, но, возможно, пришло время довериться сердцу больше, чем разуму.

— Я верю тебе, — говорю я. — Но что это значит?

— Возможно, это дело рук моей матери, как я и сказал Белладонне. Но, может быть, мои сестры хотели, чтобы ты подумала на меня. Они хотели, чтобы ты меня боялась.

Я почти улыбаюсь.

— Я и так тебя боюсь.

Это правда. Я не могу перестать бояться его, как и саму себя. Но я начинаю думать, что в страхе есть что-то прекрасное.

— Может быть, они хотят заклеймить мейг как жестоких убийц, — предполагаю я.

Он согласно кивает.

Оглядывая свою спальню, я спрашиваю:

— Как я вернулась сюда?

— Твои тени затопили катакомбы, — он недоверчиво качает головой. — Это была… абсолютная тьма. Я никогда не видел ничего подобного. Но это на мгновение подавило силу моей матери настолько, что я смог добраться до тебя. Я принес тебя сюда.

— А Белладонна?

Уголок его губ дергается.

— Жива.

— Спасибо, — говорю я. — Ты продолжаешь спасать мне жизнь.

— Я был бы признателен, если бы тебе не требовалось спасение каждые пять минут, — говорит он с кислой миной. Он возвращается к нашей игре в ненависть — обиду проглотить легче, чем тоску.

— У нас два дня, Роуз, — говорю я. Безысходность внезапно наваливается на меня. Два дня. И мы ни на шаг не приблизились к тому, чтобы понять, как победить Королеву, как остановить часы. Мы по-прежнему понятия не имеем, какие ответы может хранить Король. Существует какая-то скрытая нить, связывающая всё это воедино. Я чувствую ее, но просто не вижу.

Наши глаза невольно падают на его предплечье, где под рукавом скрыта татуировка.

— Нам нужно узнать, как с этим связана «Книга Кастелль», — говорю я. — Может, мы могли бы вернуться в Склеп…

— Ты никуда не пойдешь, — отрезает Роуз.

Я скрещиваю руки на груди.

— И почему это?

Выражение его лица обещает насилие. Принц отступил, вернулся убийца.

— Дух моей матери жив, здоров и как никогда полон решимости отправить тебя в раннюю могилу. Без тела и трона ее больше не заботит мнение Двора — она не позволит политике или приличиям встать на пути к твоему убийству. Моя сестра слишком напугана, чтобы противостоять ей — она будет исполнять ее волю, а в их распоряжении целая армия стражников. И Белладонна отдала свой первый приказ в качестве Королевы: пока убийца моей матери не будет пойман, она приказывает всему Королевству не покидать своих резиденций.

— Почему?

— Они ищут тебя, — он настороженно косится на дверь. — Обыски в домах уже начались. Белладонна распространила весть, что ты мейга и предательница Короны, и пригрозила заточить в темницу любого, кто подозревается в помощи тебе или в обладании магией.

— Она собирается наказывать людей… только потому, что винит меня в смерти Короля, а тебя — в смерти Королевы?

Он кивает.

— Я думаю, мои сестры пытаются выманить тебя. Они считают, что ты слишком благородна, чтобы позволить другим страдать из-за тебя. — Затем он бросает на меня суровый взгляд. — Но прежде чем ты отправишься в объятия Белладонны с какими-то ошибочными мыслями о мученичестве, я напомню: моя семья ненавидит всех мейг, кроме моей матери. Белладонна убьет их независимо от того, попадешься ты в ее ловушку или нет.

Я судорожно вздыхаю.

— Что же нам делать?

Взгляд его глаз мог бы расплавить сталь.

— Мы спрячем тебя.

— Значит, я не могу покидать свою комнату?

— На самом деле, я буду настаивать на обратном. Я привел тебя сюда только для того, чтобы ты собрала кое-какие вещи.

— И куда именно я направляюсь?

— В безопасное место, где

Я сердито смотрю на него.

— Как я должна узнать хоть что-то о книге, если буду за семью замками?

— Мы что-нибудь придумаем. Но делать это ты будешь, скрываясь. Никаких ночных экспериментов с Сериз. Никаких прогулок по библиотеке. Я отвезу тебя туда, где они никогда тебя не найдут, и ты будешь оставаться там столько, сколько потребуется для твоего выживания.

Я фыркаю.

— Как я должна пережить это и не сойти с ума?

Он жестоко улыбается.

— Разумеется, для развлечения у тебя будет моя восхитительная компания.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Гриммстоуны защищают своих. Скаллер и Спиннер проводят Роуза и меня через замок, на каждом повороте высматривая стражу.

Залы Ванденберге безмолвны и пусты, в них нет обычной суеты. На стеклянном мосту нас ждет Эд, и на сей раз выражение его лица серьезно.

— Путь к проходу свободен, — говорит он. — Я позаботился о страже в том крыле. Проблем быть не должно. — Его взгляд смягчается, когда он смотрит на меня. — С Богом, Скривенер.

Пока мы с Роузом переходим мост, я бормочу:

— Почему все обращаются со мной как с героем только за то, что моей жизни угрожает опасность?

— Не стоит недооценивать важность символов, дорогая, — отвечает он, не убирая руки с моего локтя.

Мы с Роузом бесшумно прокрадываемся через дверной проем в главный замок. Он несет мою сумку, набитую одеждой и книгами, на плече, а я несу Святого Ваффлса под мышкой. Не раз по пути через замок нам приходится прятаться за гобеленами или запираться в чуланах, когда нам кажется, что мы слышим шаги, но Эд хорошо справился со своей работой. К нам никто не приближается.

Белладонна закрыла всё Королевство, чтобы найти меня, и я до сих пор не понимаю причины ее ненависти. Я не могу быть единственной мейгой, которую пропустила Королева во время чисток, единственным ребенком с магией в венах.

Никто, конечно, не раскрывает своих способностей, но подозреваемые всегда есть: кухонная девка, чьи пироги слишком вкусны, чтобы быть обычными; мальчишка со школьного двора, чей брошенный камень всегда попадает в цель; старик с проницательными глазами, который всегда выигрывает в карты. Те, чьи таланты кажутся подозрительными, имеют обыкновение исчезать.

Но вопрос, который крутится в моей голове уже несколько дней: почему именно я? Почему меня выбрали козлом отпущения за смерть Короля? Единственная подсказка, которая у меня есть — это пустая книга, отягощающая карман моего свитера.

Роуз ведет нас в галерею. Каждый дюйм стен покрыт работами мастеров: мрачные романтические пейзажи, портреты королей и знати, несколько барочных полотен с их жуткими изображениями кровавых убийств. Не могу поверить, что Роуз вырос, имея беспрепятственный доступ к таким произведениям, будто они просто часть мебели.

Он подходит к портрету в дальнем конце зала, на котором изображена женщина на пустошах в развевающемся траурном черном платье. Он проводит рукой в перчатке вдоль края золоченой рамы, пока пальцы не цепляются за что-то. Он делает движение, которое я не могу разглядеть, и мгновение спустя я слышу тихий щелчок. Портрет распахивается, открывая за собой темный коридор. Он отступает в сторону и ухмыляется мне.

— После вас, — говорит он.

Я пристально смотрю на него.

— Что это такое?

— Ты думала, я стал искусным убийцей, не имея в запасе парочки секретов?

Я опускаю веки.

— Ты сплошь состоишь из секретов.

Он обаятельно улыбается, и я отвожу взгляд, пытаясь игнорировать то, как у меня переворачивается всё внутри, и воспоминание о его пальце на моих губах, когда он признался, что хочет меня поцеловать.

Думать об этом безрассудно. Из этого ничего не выйдет. Сама его кожа — яд… но, кажется, этого недостаточно, чтобы остановить мое воображение.

Я делаю шаг в туннель, и когда Роуз закрывает портрет за нашими спинами, нас поглощает тьма.

Я чувствую его руку на своем локте.

— Следуй за мной, — шепчет он, придвинувшись губами к моему уху.

Его пальцы скользят вниз по моей руке, пока он не сжимает мою ладонь в своей. Он ведет вперед, увлекая меня за собой, хотя света здесь практически нет. Святой Ваффлс, трусишка этакий, тихонько скулит у меня на руках.

— Все хорошо, Ваффлс, — шепчу я ему, но не уверена, что это действительно так. Волосы на руках у меня встают дыбом.

Я спотыкаюсь, и Роуз ловит меня за руку.

— Нам нужно соблюдать тишину, Синклер, — шепчет он. — Следи за тем, чтобы нас не услышали сквозь стены.

— Ты так и не сказал, куда ведешь меня, — говорю я раздраженно.

Его хватка на моей руке становится крепче.

— В безопасное место, — отвечает он. — А теперь хватит вопросов. И не отставай.

Его тон резок, но все же он не выпускает мою ладонь, помогая ориентироваться в темноте. Мы идем в тишине, его рука время от времени касается моего предплечья, и то, что должно было быть успокаивающим жестом, заставляет мою кровь закипать. Не успеваю я опомниться, как представляю, что он делает те же движения без перчаток, когда ничто не отделяет его кожу от моей. Как эти длинные, изящные пальцы блуждают повсюду, касаясь каждого чувствительного участка кожи, легкие, как перышки, пока я не начинаю гореть.

Мне хочется остановить его прямо здесь. Хочется умолять его прижать меня к стене, как он делал это у своей спальни, схватить меня за подбородок, как после убийства Королевы. Я хочу, чтобы он творил со мной опасные вещи в темноте, где мы можем притвориться, что это возможно.

Святые, да что со мной не так?

Мы идем, кажется, часами, и я совершенно теряю счет поворотам, беспомощно блуждая в собственных фантазиях. После этого я ни за что не найду обратный путь. Мы начинаем подниматься по винтовой лестнице — должно быть, мы в башне.

Ступени кажутся бесконечными. У меня ноют ребра, и рубашка насквозь промокла от пота, когда за поворотом наконец появляется свет — мерцание, разгоняющее тьму, и я чуть не плачу от облегчения. Высокий силуэт Роуза становится виден, когда мы достигаем площадки наверху, и я понимаю, что свет пробивается из-под двери.

Он достает из кармана маленький серебряный ключ и открывает дверь, бросая взгляд через плечо на меня, прежде чем втянуть внутрь — он ни на секунду не выпускал мою руку.

Комната восьмиугольная, потолок с деревянными стропилами — словно строители забыли закончить эту часть замка. Все остальное — простой, ничем не украшенный камень, что резко контрастирует с коллекцией темной, величественной мебели, разбросанной по помещению. У одной из стен стоит большая кровать, накрытая

А перед единственным окном стоит фортепиано, на пюпитре разложены нотные листы. Это красивый инструмент, темный и блестящий — в точности как его владелец.

— Добро пожаловать, — говорит принц, прохаживаясь по комнате и бросаясь на кушетку. Ткань — темно-зеленая, прошитая черными розами, под стать его имени. Он выглядит как картина, небрежно наброшенная на нее, и мне приходится отвести взгляд.

Я не решаюсь сделать шаг дальше в эту комнату. Все это место кружит мне голову, словно яд Роуза пропитал здесь каждый дюйм.

— Что это такое? — спрашиваю я.

— Это моя комната. Я редко пользуюсь той, что в Берлезе. Во-первых, туда не поместится пианино.

— Мы совсем не в королевских покоях.

— Нет. У меня есть комнаты и там тоже. Мне время от времени приходится наведываться туда, чтобы поддерживать видимость, но именно здесь я провожу большую часть своего времени, вдали от назойливых придворных — не говоря уже о моих сестрах.

Роуз чувствует себя настолько чужим в своей семье, что не может заставить себя жить рядом с ними. Но он не живет и в школе, вместе с остальными из нас.

Изгой. Нигде не на своем месте. Одинокий. Как и я.

Нет, не как ты. Никто не похож на тебя, — шепчет в моей голове тихий голосок.

Я смотрю на свою ладонь, позволяя теням почернить кончики моих пальцев.

— Кто знает об этом месте?

— Никто.

— Даже Флетчер или Эд?

Он фыркает:

— Как будто я стал бы доверять Эду такую информацию.

Ваффлс, устав от того, что его носят на руках, начинает ерзать. Я отпускаю его, и он немедленно перелетает на ближайший предмет мебели, начиная инспекцию всей комнаты на предмет запахов.

— Ты хочешь, чтобы я пряталась здесь? — спрашиваю я Роуза, пока он наблюдает, как Ваффлс изучает его вещи в поисках признаков опасности… или, возможно, лакомств.

— То, чего хочу я, в последнее время имеет очень мало значения. Сейчас это самое безопасное место для тебя.

Между нами повисает тишина. Воздух кажется наэлектризованным теперь, когда мы заперты здесь вдвоем. Я хмурюсь:

— Но как мы будем исследовать книгу, если я заперта в этой башне?

— Составь список всего, что тебе нужно. Я принесу все, что смогу — из Склепа, из библиотеки Рокеларов — что угодно.

— Я не могу знать, что может оказаться полезным, если не вижу, что там есть.

— Это не вариант.

— Но…

— Ты в слишком большой опасности, чтобы покидать эту комнату.

— Я использую маскировку.

— Нет.

Я издаю разочарованный звук. Роуз не исследователь. Если он возьмется за это без меня, он будет использовать ножи, которые носит на груди, чтобы добывать ответы, а не книги. Он придет к неверным выводам.

Он фыркает:

— Умоляю, Синклер. Ты приметна, как павлин в женской юбке. Скажи, что тебе нужно, и я принесу все, что смогу.

Я раздраженно фыркаю:

— Если в Склепе есть что-то с рунами или с драконом Кастелль, мне нужно это увидеть. И, возможно, книги по магии. Я даже не знаю, как начать расшифровывать заклинание на книге.

Роуз кивает.

Я глубоко вздыхаю.

— Ну… и где мне спать? — спрашиваю я и тут же понимаю, что вряд ли можно было сказать что-то более неуместное.

Он приподнимает бровь, и жар на моих щеках становится еще сильнее. Я накручиваю выбившуюся прядь волос на палец, чтобы хоть чем-то занять руки.

— Можешь спать, где хочешь. Забирай кровать — я сплю мало, и мне вполне подойдет кушетка, — он отходит и направляется к пианофорте. — Располагайся. Книжная полка в твоем распоряжении. Уверен, тебе не терпится ее изучить.

Больше не глядя на меня, он садится за пианино и откидывает крышку над клавишами. А затем делает нечто совершенно неожиданное — снимает свои перчатки. Он медленно стягивает кожу, обнажая длинные бледные пальцы. Я снова замечаю, какие они изящные и красивые, словно руки художника. Видения, посетившие меня по пути сюда, возвращаются с новой силой: я представляю, как эти руки сжимают мои волосы, скользят по груди, поднимаются по бедрам, пока не впиваются в мои бедра.

Я осознаю, что пялюсь на него, и встряхиваю головой. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного, этого жжения внутри. Ни с Коулом. Ни с кем. И на душе становится горько от мысли, что все это пустая трата времени, потому что с ним ничего невозможно. Мне нужно принять это и жить дальше, иначе боль станет невыносимой.

Я направляюсь к книжной полке и чуть не спотыкаюсь, когда он начинает играть. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть из-за его плеча. Мелодия…

Она мягкая и такая волнующая. Его лицо, пока он играет, благоговейное, умиротворенное — кажется, я впервые вижу у него такое выражение. Его глаза закрыты, словно он молится. Мой взгляд падает на его пальцы, когда они скользят по клавишам. Интересно, оставляет ли яд с его рук след на фортепиано? Удивительно, что кожа, которая так опасна, может создавать что-то настолько прекрасное.

Пока он играет, его тело движется в такт музыке, покачиваясь вперед-назад. Я же — словно застыла. Завороженная. Я могла бы умереть, слушая, как его мелодия окутывает меня.

И, глядя на эти изящные пальцы, убивающие одним своим прикосновением, я понимаю то, что должна была осознать еще несколько дней назад… Во мне началось нечто, что я уже не в силах остановить.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Роуз уходит, обещая вернуться с исследовательскими материалами для меня.

— И это все, чем ты будешь заниматься, пока тебя не будет? Искать книги, которые мне нужны? — спрашиваю я, приподняв бровь.

— Нет, — отрывисто отвечает он, пристегивая ножи к руке.

— И что еще подразумевает эта маленькая вылазка?

Он надевает пиджак и поправляет лацканы, прежде чем просто ответить:

— Охота.

И он уходит. А я остаюсь, чувствуя себя совершенно бесполезной в ожидании его

Я могу попытаться поспать, даже если еще не стемнело. Всю неделю я была беспокойна, так что мне лучше выспаться сейчас, чтобы провести ночь за изучением материалов, когда вернется Роуз. Я подхожу к кровати Роуза, проводя ладонью по толстому покрывалу, и представляю принца, спящего здесь в комфорте и роскоши.

Он сказал, что спит мало. Думаю, с такой жизнью, как у него, никто бы не спал.

Но… спать на кровати Роуза… Не знаю, смогу ли я заставить себя лечь под его одеяло, укутаться в простыни, в которых спит он. Не уверена, полезно ли это вообще для моего здоровья. Останутся ли на них следы яда, сочащегося из его кожи? Не погружусь ли я в смертный сон и просто не проснусь?

Я забираюсь поверх покрывала и заставляю себя лечь, поначалу вытянувшись, как струна. Но будь то из-за яда, или из-за истощения, или из-за аромата зимы и яблок, исходящего от ткани, я вскоре закрываю глаза и позволяю тьме поглотить меня.

Но сон мой беспокоен, и сны полны лица моего маленького брата. Я вижу руки на его шее, а затем чувствую их на собственной. И впервые за долгие годы, вместе с вечным чувством вины, в мою грудь прокрадывается горе: мне снится рука моего брата в моей руке и то, как он улыбался, пока мы играли.

Я просыпаюсь, задыхаясь, с комом тошноты в горле, вся в холодном поту. Я поднимаю руку, чтобы вытереть лицо, и понимаю, что на нем есть и слезы. Я плотно подтягиваю ноги и обхватываю их руками. Голая правда в том, что я в ловушке, и я ненавижу это. Я никогда не чувствовала себя более уязвимой перед тем, кем являюсь на самом деле.

Опасность.

Угроза.

Разве не в этом мой страх? Что именно поэтому Королева хочет моей смерти? Потому что знает, на что я способна. Потому что я — угроза: для принца, для королевской семьи, для всех.

Я всегда буду угрозой.

Я не могу не заметить, насколько похожи мои тени и проклятие Роуза. Но в отличие от меня, он контролирует свое проклятие. Он носит эти перчатки и ни к кому не прикасается. Может, он и в ловушке, но, по крайней мере, он никого не убил непреднамеренно.

Я не могу просто сидеть здесь и позволять своему разуму блуждать по темным тропам, пока жду Роуза. Мне нужно что-то делать. С раздраженным вздохом я свешиваю ноги с кровати и направляюсь к книжной полке.

Названия удивляют. Искусство и поэзия. Трагические пьесы. Эпические поэмы. Пожалуй, мне не стоит удивляться — как член Дома Берлез, Роуз сосредоточен на изучении гуманитарных наук. Мне всегда казалось странным, что человек, который кажется таким… нечеловеческим… любит гуманитарные дисциплины. Раньше я гадала, не выбрал ли он Берлез потому, что не совсем понимает людей и решил: возможно, время, проведенное за изучением искусства, поможет ему понять, как быть человеком — осознать такие вещи, как эмпатия, дружба, любовь. Теперь я знаю лучше. Я видела, что скрывается за его маской.

Мой взгляд падает на маленькую черную книгу. Она кажется знакомой — ее переплет потертый и без надписей. Я снимаю ее с полки и раскрываю. Внутри я нахожу стихи — точные, сложные сонеты на каждой странице. Это тот самый сборник поэзии, который Роуз забрал из библиотеки.

Я перелистываю страницы, и книга раскрывается на месте, отмеченном черной шелковой ленточкой.

Ленточкой, которая выглядит до боли знакомой.

Я держу её между двумя пальцами, и у меня отвисает челюсть. Я сразу же понимаю истину, но сердце отказывается в это верить. Это моя лента — та самая, которую я потеряла в тот день, когда Роуз представил меня своей семье и распустил мои волосы в коридоре. Он сохранил её.

Я смотрю на неё, на знакомый до боли истрепанный край. Он сохранил её… и спрятал в книге стихов.

Мне кажется, я искал тебя всю свою жизнь.

Странная смесь надежды и тревоги поднимается во мне. Я опускаю взгляд на страницу, где он оставил ленту в качестве закладки.

Я чуть не роняю книгу.

Потому что я узнаю этот сонет, особенно первую строку.

Сердце — владение зла.

Моя рука дрожит. Словно во сне, я возвращаю ленту на место и ставлю книгу на полку, как будто могу «развидеть» то, что увидела.

Это предложение — то самое, которое появилось в книге, когда мы с Сериз принесли её в лабораторию; предложение, которое, как сказал профессор Борхес, я «перевела слишком сухо», прежде чем отправить меня на казнь.

Роуз знает что-то, чего не знаю я. Теперь я уверена в этом.

И есть еще кое-что, в чем я уверена — мне нужны ответы. Я не могу оставаться в этой башне ни на минуту дольше. Если Роуз хотел обезопасить меня и спрятать в своей башне… Что ж, ему не стоило скрывать от меня информацию. Поэтому я использую свои тени единственным способом, каким они мне когда-либо служили — чтобы оставаться скрытой.

Это смешно, на самом деле. Жизни моей и Роуза угрожает опасность, а я больше всего боюсь наткнуться на своих родителей. Но я больше не позволю страху сдерживать меня — мне нужно найти профессора Борхеса. Возможно, она связана с Кастелль, но я не узнаю этого, пока не поговорю с ней сама. Если Роуз найдет её, он не проявит милосердия к тому, кого считает ответственным за смерть своего отца — вот почему я должна добраться до неё первой.

Я уже пыталась обыскать её кабинет. Следующий логичный шаг — поискать её там, куда Королева и её стража вряд ли отважатся заглянуть: в пещерах. К несчастью, это также последнее место, где я хочу оказаться. Но если её поиски означают риск встречи с моими родителями, то пусть будет так.

Я следую по тайным ходам Роуза с Ваффлсом у ног, проводя руками по пыльной каменной стене в поисках одного из выходов. Воздух холодный, он просачивается сквозь мои носки и свитер. Зима в этом году особенно сурова, и это кажется дурным предзнаменованием. Я чуть не вздыхаю с облегчением, когда мои пальцы касаются холста. Я нажимаю на картину, и она открывается, являя темный коридор с другой стороны.

Путь в пещеры странный — результат поспешного, временного решения, когда тысячи людей оказались заперты вместе в замке, который никогда не был рассчитан на такое количество обитателей. За кухней находятся кладовые, темные и прохладные места для хранения овощей и той редкой доли мяса, что нам перепадает, и они переходят в сочащиеся влагой темные переходы. Камень и раствор уступают место неровной текстуре скалы — мне приходится вести рукой по стене и ступать осторожно, чтобы не споткнуться. Надо было украсть свечу, прежде чем идти.

Ваффлс, отряхнувшись от стражников, подскакивает ко мне как раз в тот момент, когда проход расширяется в огромную пещеру — массивное открытое пространство со сталактитами, свисающими с потолка. Газовые лампы висят на крюках вдоль стен, вокруг расставлены столы — своего рода общая зона для сотен людей, живущих в горе.

Я делаю глубокий вдох, вдыхая знакомый привкус прохладного, медного воздуха, и понимаю, что прошли годы с тех пор, как я в последний раз была здесь. У меня нет причин возвращаться в приют или к родителям.

Я плотнее кутаюсь в свитер и направляюсь к первому из множества коридоров, ведущих к жилым помещениям. Я понятия не имею, где может быть профессор, но у меня мало времени. Весь замок ищет меня, и скоро стража начнет прочесывать и здесь.

Первый коридор не ведет никуда, кроме как к бледным лицам простолюдинов, которые хмуро смотрят на меня, когда я стучусь в их двери. Некоторых из них я помню с детства.

Они знают меня. Они знают, что стража ищет меня, и могут выдать. Полагаю, все зависит от того, считают ли они меня до сих пор «своей», несмотря на то, что на мне кольцо Роуза.

Во втором зале я заворачиваю за угол и слышу эхо детского смеха. Девочка ростом не выше моей талии пробегает мимо, сжимая в руке горсть маленьких косточек. Я улыбаюсь, вспоминая игры, в которые мы играли с куриными костями в приюте — сбросить их в кучу и посмотреть, сможешь ли ты вытащить одну, не сдвинув остальные. Мы отлично обходились без настоящих игрушек.

— Вернись, ты! — кричит знакомый голос, и мое сердце пропускает удар.

Мгновение спустя Коул выбегает из-за угла, его лицо раскраснелось, и его взгляд падает на меня.

— Виола, — говорит он, запыхавшись.

Он манипулирует тобой, — шепчет голос Роуза у меня в голове.

— Привет, — говорю я. — Что ты здесь делаешь?

Он смотрит направо и налево и делает шаг ко мне, почти как если бы пытался скрыть меня от чужих глаз.

— Это я должен спросить тебя об этом. Когда замок заблокировали, я решил, что лучше буду здесь, со своей семьей, чем заперт в Марке-Блан. — Он указывает на маленькую девочку, которая сейчас карабкается по скальному выступу. — Это моя племянница.

— Оу.

— Что ты здесь делаешь? — повторяет он. Его глаза выглядят слегка испуганными, когда он сканирует мое лицо. — То, что они говорят, Ви…

— Я знаю, — говорю я. — Это неправда.

Он вздыхает и проводит рукой по своим волосам.

— Нам нужно поговорить. Давай уйдем с открытого места.

Он ведет меня по боковому проходу в нишу, используемую для хранения вещей. В углу сложено несколько ящиков с тем, что похоже на запас мыльного пайка и тряпья.

— Я ищу профессора Борхес, — говорю я, не желая терять время. — Это важно. Ты не видел ее здесь внизу?

Коул качает головой.

— Не могу сказать, что видел.

Мои плечи опускаются.

— Я думала, она могла остановиться у родственников. Она пропадает из Ванденберге уже несколько дней. — Я качаю головой. — Я должна продолжать искать, даже если мне придется постучать в каждую дверь.

— Это из-за той книги, которую ты мне показывала?

Я смотрю на него. Его руки на бедрах, а челюсти плотно сжаты — он встревожен.

— Да.

Коул качает головой.

— Я знаю, ты говорила, что это важно, но действительно ли это так важно прямо сейчас? Виола, говорят, что ты убила Королеву. Говорят, что ты мейга. — Он выдыхает дрожащим дыханием.

Я медлю, прикусывая губу. Я изучаю лицо Коула — его торфяно-зеленые глаза, которые всегда были полны сострадания и любопытства.

Он никогда не давал мне повода не доверять ему.

А мне нужны люди, которым я могу доверять, сейчас больше, чем когда-либо.

— Мне нужно кое-что рассказать тебе, — начинаю я, теребя рукав своего свитера. — Я не убивала Королеву. Но это правда… я мейга, Коул.

Я замечаю тот момент, когда правда доходит до него: его зрачки слегка сужаются, ноздри раздуваются. Он замирает на мгновение, а затем делает глубокий вдох.

— Ладно…

— Я знаю, что должна была рассказать тебе раньше. Я просто была так напугана. Я хранила это в тайне годами, потому что не знала, что ты подумаешь, и мне было страшно. Но теперь все пошло так ужасно неправильно…

Он опирается рукой о стену, чтобы удержать равновесие.

— Ладно. Ладно, — говорит он. — Принц знает?

Я киваю.

Он снова смотрит в пол и качает головой.

— Святые, всё это обретает смысл. Как я мог не догадаться?

Он все еще не смотрит на меня.

— Коул, — говорю я, делая неуверенный шаг вперед. Я протягиваю руку, чтобы положить ее ему на плечо…

И он вздрагивает.

— Коул?

Он сгибается пополам, опуская голову в ладони.

— Что не так? — спрашиваю я.

— Как ты могла так со мной поступить, Ви?

Что-то внутри меня обрывается.

— Поступить как?

Его дыхание становится тяжелым.

— Они охотятся на мейг прямо сейчас. Они ищут тебя повсюду. Что я должен делать теперь?

Я отступаю на шаг.

— Ты можешь помочь мне найти профессора Борхес. Она может помочь.

Его взгляд устремлен в пол, лицо бесстрастно.

— Коул, посмотри на меня.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал, Виола?

Я давлюсь словами.

— Что ты поможешь мне. Скажи, что мы во всем разберемся вместе.

— Ты мейга.

— Мы не те, кем нас называет Корона. Мы не зло.

— Это не имеет значения, — шипит он, выпрямляясь.

Я делаю еще один шаг назад.

— Почему

— Почему я злюсь? Я должен решить: выдать тебя страже или рисковать самому пойти под суд за измену, а ты хочешь знать, почему я злюсь?

Лед пробегает по моей спине.

Он наконец встречается со мной взглядом, и когда он это делает, в его глазах только страх и ярость. Я с внезапной уверенностью понимаю — он больше не видит свою подругу. Он видит угрозу.

Слова Роуза звенят в моей голове: Люди вроде него отбрасывают людей, как только те перестают быть полезными.

И внезапно маска, которую я носила с Коулом месяцами, разбивается вокруг меня. Я разоблачена, и уже слишком поздно что-то исправлять.

— Что с тобой не так? — рявкаю я. — Мы друзья.

— И тем не менее, ты все это время скрывала это от меня.

— Потому что я боялась. И, как оказалось, у меня были на то веские причины. — Я смотрю на него с такой ядовитой ненавистью, какой не чувствовала ни к кому, даже к Роузу.

На лице Коула проступает выражение, которого я никогда прежде не видела — горечь и ненависть. Оно уродует его красивое лицо.

— На что ты надеялась теперь? Что я скажу тебе, что все будет хорошо, что мне неважно, кто ты такая? Может, ты надеялась, что я признаюсь тебе, что испытываю к тебе чувства целую вечность, что буду любить тебя, несмотря ни на что.

Его слова — как пощечина. Кровь отливает от моего лица.

Он сужает глаза, глядя на меня.

— Да, я заметил. Ты чертовски очевидна, Виола.

— Я не… Я не… Я ничего не ожидала…

— Это неважно. Я собирался сказать тебе, что не чувствую того же самого, но колебался, потому что не хотел разрушать нашу дружбу. Но теперь? — Он качает головой и снова ругается. — Не могу поверить, что ты делаешь это со мной.

Я срываюсь.

— Я делаю это с тобой? — Ваффлс начинает рычать у моих ног, тени струятся из кончиков моих пальцев, и я даже не пытаюсь их остановить. — Моя жизнь в опасности, Коул. Моя жизнь. Все, что я сделала — это обратилась к другу, а теперь ты ведешь себя так, словно… словно мое существование — это какое-то великое оскорбление для тебя.

Он качает головой, глядя на меня с чем-то вроде… отвращения.

— Ты не глупая, Виола. Ты должна понимать, что ты такое. Тот факт, что ты думала, будто ты и я могли бы… — Недвусмысленная дрожь проходит по его телу, и чувство, худшее, чем смерть, разворачивается в моем сердце.

Он боится меня.

Ему противно от меня.

Боль в моем сердце настоящая. Разрушительная.

— Я просто хотела твоей помощи, — бормочу я. Мой голос звучит тонко и жалко. То, как он смотрит на меня — словно я должна была знать. Словно я проявляю самонадеянность, осмеливаясь питать к нему чувства.

Я — ничто.

Моя магия сделала меня хуже, чем ничто.

Болезнь. Угроза.

Тьма начинает затуманивать мое зрение и сердце. Ваффлс тявкает, чтобы привлечь мое внимание, но я едва слышу его. Я даже не замечаю, как мои тени начинают свободно течь из моих пальцев, пока мой разум наполняется воспоминаниями: отвращение на лицах моих родителей, когда мои тени впервые появились — так похоже на выражение Коула сейчас; разбитое сердце матери, когда она держала безжизненное тело моего брата; ярость отца. Моя вина. Мое уродство. Мое зло.

Абсурдное желание разорвать собственную плоть и вырвать тени голыми руками поглощает меня. Но вместо этого они вырываются из меня, как вода, прорвавшая плотину, и я кричу. Я падаю на колени, едва осознавая, что происходит вокруг, но я знаю, что мои тени повсюду, и мне все равно. Я так устала — сдерживаться, притворяться, что ничего не чувствую, прятаться.

Слезы катятся по моим щекам — не только из-за Коула, но и из-за родителей, из-за брата, из-за каждого полного ненависти слова, когда-либо сказанного против того, что я есть, из-за всей прожитой жизни, полную боли, которую я несла, как солдат. Я ломаюсь. Я больше не могу нести это бремя.

Топот шагов прорывается сквозь мои мысли. Я поворачиваю голову к коридору как раз в тот момент, когда двое мужчин заворачивают за угол. Мои тени мгновенно отскакивают ко мне, прячась под мою кожу. Но они видели. Я уверена, что они видели их. Мужчины моргают, словно не совсем уверены в том, что видят.

— Вы в порядке, мисс? — спрашивает один из них, поднимая фонарь высоко, чтобы рассмотреть мое лицо. Его одежда говорит мне, что он такой же простолюдин, как и я. — Мы услышали…

Он замолкает на полуслове. Его глаза больше не на мне — они устремлены в точку в нескольких футах в стороне. И когда я прослеживаю направление его взгляда…

О, Святые.

Коул лежит на земле. Его тело неестественно вывернуто, кожа бледно-пепельная, почти синюшная, а глаза… его глаза смотрят прямо на меня, устремлены на меня, но не видят.

— Э-э… этот парень мертв? — спрашивает второй мужчина.

Я не отвечаю. Я потеряла голос. В ушах звенит.

Нет. Нет, нет, НЕТ.

Один из них подходит, осматривает его, ищет пульс. Ему не нужно произносить вслух то, что все трое из нас уже знают.

Он медленно поворачивается ко мне, прищурившись.

— Что случилось?

Я задыхаюсь. Слова не идут.

Этого не происходит. Этого не может быть.

— Почему он такой вывернутый? — говорит второй мужчина, делая шаг назад.

Еще шаги. В зал входит еще несколько человек.

— Что происходит?

— Кто кричал?

— О, Святые, он что…

И тут я слышу слова, которые выводят меня из оцепенения. Один из первых двух мужчин говорит:

— Мне показалось, я видел… я не был уверен, но… теперь мальчик мертв, и…

— Хватит болтать. Что ты видел?

Его глаза находят мои.

— Это была она. Она… из нее исходила эта тьма. Она была повсюду. А потом мальчик умер.

Тишина звенит в ушах, когда каждое лицо в зале поворачивается ко мне. Ваффлс кусает меня за голень, подгоняя встать.

Беги, — приказываю я себе.Уходи НЕМЕДЛЕННО!

Затем я бегу. Я расталкиваю людей, мчусь к выходу из замка, не замечая лиц. Ваффлс хлопает крыльями позади, рыча и щелкая зубами на любого, кто подходит слишком близко. Мои слезы холодят щеки, пока я бегу на пределе сил.

Я не замедляюсь, пока не достигаю безопасности башни Роуза, и запираюсь внутри.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

По крайней мере, Роуз выглядит так же плохо, как и я себя чувствую.

Он возвращается в башню спустя какое-то

Роуз прислоняется к дверному косяку, его кожа бледна, а одежда помята. И он весь в крови.

— Я решил проблему с нашим стражником-мертвецом, — говорит он. Он боком проходит к своему столу, и я замечаю, что он слегка прихрамывает. Он достает флягу из ящика, и мне не хочется спрашивать, что в ней, пока он делает большой глоток. Он горбится над столом, глубоко дыша.

— Что ты сделал? — спрашиваю я, думая о профессоре. Нашел ли он ее раньше меня?

— Белладонна верит, что ты мертва, — говорит он и поворачивается ко мне. Его взгляд встречается с моим, но глаза остаются отстраненными — холодное безразличие прирожденного убийцы. Святые, как же я хочу уметь делать так же — убивать и ничего не чувствовать. Но опять же, Роуз мастерски скрывает свои истинные чувства.

— Что случилось со стражником-нежитью?

Он опускает голову.

— Когда моя мать приказала мне убить тебя, она потребовала твое сердце как доказательство твоей смерти. Я поместил сердце стражника в шкатулку, отдал ее Белладонне и сказал ей, что это твое. Похоже, извлечение сердца остановило его.

Я плотнее кутаюсь в свитер.

— И Белладонна тебе верит?

Он делает паузу.

— Белла хитра. Я не знаю, поверила ли она мне. Но в любом случае она выставила предполагаемое сердце убийцы Королевы на всеобщее обозрение у главного входа.

У меня скрутило живот.

— А твоя мать?

— Дух моей матери рядом с Белладонной. Я надеялся, что она тоже будет убеждена, что сочтет мои приказы выполненными, а магия, связывающая татуировку, будет разрушена.

Я бросаю взгляд на его закрытую перчаткой руку, рукав которой забрызган темной кровью.

— Но?

Он вздыхает.

— Татуировка осталась.

Я сглатываю. Каждый раз, когда надежда рушится, это ощущается как удар тупого топора по моей шее — по нашим шеям. Удар за болезненным ударом, пока смерть наконец не решит забрать нас.

Мы оба смотрим в пол, по-настоящему ничего не видя. Роуз опирается рукой о стул у стола, чтобы удержаться, и только тогда я замечаю, что его перчатки сняты, а длинные пальцы обхватывают спинку стула. Пальцы музыканта, пальцы, все еще испачканные в крови.

Я представляю эти пальцы на своей щеке, на шее, запутанными в моих волосах…

— Я не могу так больше, — бормочу я. Я не уверена, что именно имею в виду.

Он достает перчатки из кармана и натягивает их обратно на пальцы. Думаю, я испытываю облегчение. Я пялилась на эти пальцы так, как смотрят на змею, проглатывающую мышь — с ужасом и искушением.

— Что именно ты не можешь? — говорит он. Его голос звучит низко от усталости.

Из всего, что, как мне кажется, я не могу сейчас вынести, я выбираю самое простое:

— Я не могу оставаться в этой башне, ожидая, пока наше время истечет.

Он морщится, но в его глазах проскальзывает проблеск сочувствия.

— Выйдешь за дверь — и она найдет тебя. Стражники повсюду. Сила моей матери может достать тебя где угодно.

Я сжимаю и разжимаю кулаки.

— Я никогда не хотела своих сил. Все, чего я хотела — это учиться и сделать в своей жизни что-то значимое, что-то…

Что искупило бы то, что я сделала.

Слезы жгут глаза. Тени теснятся у кончиков моих пальцев, и я умоляю их обоих уйти. Роуз внимательно наблюдает за мной, словно только сейчас пытается расшифровать, что я такое.

— Ты ничем не обязана Королевству, — говорит он. — Что бы ни случилось.

Я качаю головой. Он неправ. Я обязана ему всем. Я знаю, на что способны мои тени. Теперь больше, чем когда-либо.

Он пересекает комнату и подходит ко мне. Я стараюсь не смотреть на него — мой тюремщик, мой спаситель. Но он кладет руку в перчатке мне под подбородок и поднимает мое лицо, заставляя встретиться с ним взглядами.

— Я верну тебе твою жизнь, — говорит он. Его голос звучит тихо и напряженно. — Обещаю. Ты заслуживаешь того, чтобы существовать, не зная страха.

Я почти сдаюсь. Я готова броситься к нему. Это было бы так просто. Я чувствую себя обнаженной и уязвимой, словно кровоточащая рана, и хочу укутаться в Роуза, чтобы остановить это кровотечение. Я хочу погрузиться в него так глубоко — в его тело, его слова, его душу, — чтобы забыть о границах между нами, чтобы потерять всякое ощущение «я» и «он», чтобы мы стали просто «мы».

Мой голос срывается на хриплый шепот:

— А что, если я и есть то, чего стоит бояться?

Он качает головой, внимательно изучая мое лицо. Его дыхание так близко, что у меня кружится голова. Его аромат — пряности, зима, яблоки и что-то еще, что теперь я осознаю как запах его яда. Он опасен самым восхитительным образом. Элегантная угроза.

— Если их покой нарушается твоим существованием, — говорит он, — значит, они никогда не заслуживали этого покоя.

Его слова пронзают меня, ломают, словно таран. Потому что он ошибается.

— Я покидала башню, — признаюсь я.

Он моргает.

— Что?

— Мне нужно было найти профессора Борхес, поэтому я спустилась в пещеры…

— Виола.

— Я сказала Коулу, что я мейга.

Роуз замирает.

— Ты рассказала… Коулу Белкампу… о своей магии.

Я прикусываю губу.

— Да, и…

— Он причинил тебе боль?

— Нет.

В его глазах вспыхивает пламя.

— Повезло ему. Если бы причинил, я бы обернул его кишки вокруг его собственной шеи и запихивал бы их ему в глотку, пока он не захлебнулся бы и не умер от своих же внутренностей. — Он отходит от меня к книжной полке. — А я не в настроении для очередной кровавой бани.

Я вздрагиваю, хотя часть меня жаждет этой защиты.

— Ты настолько его ненавидишь?

— Раньше мне было на него наплевать. Теперь он знает твой секрет. Теперь он — угроза.

Я закрываю глаза. Я выплакала все слезы. Теперь они просто жгут.

— Роуз, — шепчу я, позволяя словам вытечь из меня, как чернилам в воду, как яду в вино. — Я убила его.

Он останавливается, его рука зависает в воздухе — он как раз собирался коснуться корешка книги. Затылок его неподвижен — никаких признаков эмоций, никакой реакции вообще. Я смотрю на его снежно-белые локоны, отчаянно желая прочесть его мысли сквозь них.

— Значит, — произносит он голосом низким и осторожным, — не угроза, выходит.

Эта шутка бьет по животу,

— Пожалуйста, не надо…

— Как ты это сделала? — Он поворачивается, и его лицо холодно — не осуждающее, не сочувствующее и не одобряющее, просто стоическое.

— Я не хотела.

Он фыркает.

— Очевидно.

Почему-то это заставляет меня ощетиниться.

— Ты не думаешь, что я способна на это? Если бы мне действительно пришлось?

Он небрежно опускается в кресло, глядя на меня с тем самым аристократическим выражением, которое делает его лицо особенно подходящим для удара.

— Дорогая, я думаю, ты сама положила бы голову на гильотину, если бы решила, что это облегчит кому-то жизнь. В этом-то и проблема.

— Ты неправ! — кричу я, и от силы моих слов перехватывает горло. Каждая клетка моего тела чувствует себя проснувшейся, а тени кружатся вокруг моих пальцев.

Он приподнимает бровь.

— Маленькая убийца, значит?

— Мейги опасны. Посмотри, что я сделала со своим братом! — кричу я. Тьма клубится вокруг моих кулаков, стекая к лодыжкам темными нитями.

Роуз не отступает, даже когда тени собираются у его ног, лижа край его брюк.

— Ты была ребенком. Это был несчастный случай.

— Это не делает меня менее чудовищной, — выплевываю я. Я чувствую себя чудовищем сейчас. Словно в любой момент у меня могут вырасти когти и клыки, и я стану самой тьмой.

— Это не так, — говорит он. Он встает из кресла, застегивает окровавленный пиджак и делает шаг ко мне — проявление доверия или, возможно, желание смерти. — Я всю жизнь прожил с матерью, которая является настоящим монстром. Поверь мне, Виола, это не так.

Я смотрю на него сквозь свое горе и ярость, и выражение его лица становится мягким. Беззащитным. Я делаю глубокий вдох, и мои тени начинают истончаться.

— Я не хочу этих сил, — шепчу я — мое тайное желание с самого детства.

— Я знаю, — шепчет он в ответ, словно мы дети, делящиеся секретом на школьном дворе. — Я тоже.

Он тянется ко мне, берет мое лицо в обе свои руки в перчатках и наклоняет голову к моей, как будто хочет прижаться нашими лбами… но, конечно, он не может.

— Ты не монстр, Виола, — шепчет он, и его ртутные глаза пронзают тьму в моих. — Хотя, — добавляет он с ухмылкой, — как человек, который испытал на себе твой правый хук, могу сказать, что ты довольно свирепа.

Мои губы невольно приподнимаются в улыбке.

Долгий тихий момент мы стоим так. Я сжимаю его предплечья, а он держит мое лицо; ткань отделяет нас от настоящего прикосновения. Но пока этого достаточно. Это столько утешения, сколько каждый из нас может получить.

В конце концов я отстраняюсь и вытираю глаза рукавом свитера. Пытаясь найти способ сменить тему, я спрашиваю:

— Если твоя мать была таким монстром, как твой отец выжил рядом с ней?

Роуз делает шаг назад, сует руки в карманы и пожимает плечами.

— Думаю, когда-то мама могла быть доброй. Но, очевидно, это было до того, как я был… создан. Я этого не помню. Полагаю, вначале их отношения были по крайней мере сердечными.

— Но это не была любовь.

Роуз хмурится, поворачиваясь к столу, и начинает снимать свою запятнанную кровью верхнюю одежду.

— Какая-то ее форма. Хотя, возможно, есть слова получше. У них был брак по расчету. Про отца я бы сказал, что он… уважал мать, по крайней мере вначале. Но в основном он согласился жениться на ней, потому что она была принцессой небольшого королевства, которое до сих пор отказывалось войти в состав Арагоа, и их брак дал нам преимущество в войне. Но мать… про нее я бы сказал, что это была одержимость.

Я поднимаю брови.

— Одержимость?

Он кивает.

— Она была грозной женщиной. Она всегда получала то, что хотела, за исключением отца. Она так и не смогла полностью завладеть его вниманием, и это свело ее с ума. Она шла на все большие и большие ухищрения, чтобы угодить ему, и чем больше она преследовала его, тем больше он отстранялся. Она стала паразитом, пожирающим все, чем он был, саму его волю к жизни, пока он не стал… Что ж, уверен, ты помнишь, каким был ваш Король в последние месяцы.

Я помню. Он появлялся на публике все реже и реже, всегда выглядел бледным и отстраненным, словно его тело было здесь, а мысли — где-то в другом месте.

Я изучаю Роуза.

— А на кого из них ты больше похож? На мать или на отца?

Он замирает, затем медленно смотрит на меня через плечо, и в его глазах вспыхивает жесткий огонек.

— Как думаешь, Синклер? Я похож на того, кто согласится на меньшее, чем обладание всем, что я хочу?

Я сглатываю, но я уже достаточно времени провела рядом с Роузом, чтобы знать, как видеть его запугивания насквозь. Я делаю шаг к нему, и он внимательно наблюдает за мной.

— Я думаю, ты ни на кого из них не похож. Я думаю, ты скорее отдашь собственную жизнь, чем станешь медленно высасывать ее из того, кого, как ты утверждаешь, любишь.

Я протягиваю руку и беру его за руку. Он с удивлением смотрит на наши соединенные руки, на темную кожу перчатки, контрастирующую с моей кожей.

— Ты совсем не похож на свою мать, — шепчу я. — И ты лучше их обоих.

Роуз устраивается на кушетке, а я ложусь в кровать, после того как он с лукавой ухмылкой заверяет меня, что его простыни меня не убьют. Странное чувство — находиться в его постели. Я представляю, как он лежит здесь по ночам в черном шелке, всегда один, всегда в темноте.

Весь дискомфорт от того, что я сплю здесь, исчезает, как только я укрываюсь. Эта кровать изысканна, она удобнее всего, на чем мне когда-либо приходилось спать. Хотя это немногое значит — я перебралась сюда из кровати в приюте, а затем из постели в Доме Берлез. Она мягкая, прохладная и окутывает меня, словно кокон.

Лежа под одеялом, я наблюдаю, как Роуз готовится ко сну, расстегивая пуговицы рубашки.

Мне не следует смотреть.

Это невежливо.

Но я все равно смотрю. Я прикусываю губу, чувствуя, как горят щеки при виде его бледной груди и тугих кожаных ремней, которые по-прежнему удерживают множество ножей поверх его рукавов. На нем, должно быть, нет ни грамма лишнего жира, сплошные твердые выступы и грани. Он напоминает мне ножи, которые носит на теле — цельный, серебристый, острый… совершенно смертоносный. Тело убийцы.

Он внезапно поворачивает лицо в мою сторону, туда, где я закуталась в одеяло, и дьявольская ухмылка расплывается

— Мне стоит надеть что-то более скромное, Синклер? Твой румянец уже добрался до линии волос.

Я сверлю его взглядом из-под одеяла.

— Я просто представляла, каково это — задушить тебя этими кожаными ремнями.

Он откидывает голову назад и смеется — легко, по-аристократически. Он переходит к кушетке и лениво произносит:

— Я мог бы пошутить про игры с удушением, но не хочу оскорблять твои девственные уши.

Я краснею до кончиков пальцев ног и прячу лицо в одеяло по самые глаза.

— Как ты узнал?

— Что, что ты девственница? — Он бросается на кушетку, его длинные ноги свисают с краев. — Я не знал, пока ты сама это не подтвердила. Это была хорошо обоснованная догадка.

— Ты заноза.

Он тихо посмеивается.

— В этом нет никакого позора, Синклер.

Я провела свои подростковые годы, с головой погрузившись в учебу, отчасти чтобы избежать запутанных чувств по поводу отношений и близости. Мысли о романтике — о сексе — вызывают у меня клубок смешанных эмоций: тоску по тому, чтобы наконец быть полностью желанной, и страх, что мои тени не подпустят никого достаточно близко.

Лучше оставить такие желания при себе, в темноте, где им и место.

— А ты не девственник? Ты же не можешь прикасаться к людям.

Он пожимает плечами.

— Правда. Но я нашел творческие способы обойти это. — Он приподнимает бровь и подмигивает. — Перчатки помогают.

Кровь отхлынула от моего лица. Он заливается смехом при виде моего выражения и устраивается поудобнее на кушетке.

Несколько мгновений спустя он шепчет в темноту:

— Спокойной ночи, дорогая.

Всего три маленьких слова, но я прокручиваю их звучание в голове снова и снова, пока засыпаю.

Перевод выполнен https://t.me/mousebookagency

ШЕСТАЯ СМЕРТОНОСНАЯ ТЕРНИЯ

Итак, принц спрятал девушку в своей одинокой башне, но его хитроумные замыслы не смогли помешать злобной Королеве. Она по-прежнему таилась в темных залах замка, находя новые дьявольские способы выпускать на волю свои кошмары, ожидая того момента, когда принц и Девушка Тени будут слишком увлечены друг другом, чтобы заметить ее приближающийся удар.

И самым кошмарным из всех видов оружия Королевы были не призраки, которых она порождала своей магией, а та самая ложь, которую Девушка Тени и ее принц шептали друг другу в темноте. Они сплели свои сердца нитями обмана, и Королева расставила свою ловушку в этом клубке, чтобы они могли быть пойманы вместе в сети собственного же плетения.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Утром тусклый свет пробивается сквозь Туман над пианино. Я сворачиваюсь калачиком рядом с Ваффлсом, впитывая тепло в постели, настолько удобной, что я могла бы умереть от блаженства.

Роуз куда-то ушел, поэтому я еще несколько минут лежу в постели, размышляя.

У нас есть время до заката завтрашнего дня. Остались сутки с небольшим.

Это всё время, которое у нас есть, и я задаюсь вопросом: начал ли Роуз чувствовать то же, что и я? Что всё это безнадежно, что мы бежим от чего-то, что намного больше нас обоих, и что от этого невозможно убежать или перехитрить.

В конце концов я сажусь и просовываю ноги в тапочки Роуза. Мне нравится, что у него есть тапочки — пусть даже они самые изящные и мрачные, какие только можно вообразить. Мысль о том, чтобы иметь вещь просто ради ее удобства, противоречит всему, что я знаю о нем, но Роуз сложен, подобно цветку, в честь которого его назвали. В нем слой за слоем, как лепестки, которые можно срывать, каждый раз открывая что-то новое. Возможно, это одна из причин, почему я проникаюсь к нему симпатией. Мне нравятся сложности, а он — загадка, которую я могла бы разгадывать вечно.

Я раздуваю огонь в камине, когда он открывает дверь, неся чайник и небольшой сверток под мышкой.

На моем лице появляется улыбка, но он резко останавливается в дверях. Брови Роуза взлетают вверх, когда он оглядывает меня.

Ох. Я совершенно забыла, что отшвырнула юбку в сторону прямо перед тем, как залезть в кровать прошлой ночью. Моя рубашка едва прикрывает зад.

— Прости, — говорю я, забирая юбку с того места, где повесила ее на стул.

Он берет себя в руки и усмехается.

— Ни в коем случае не одевайся ради меня, Синклер.

Я сверлю его взглядом, пока натягиваю юбку.

Он занят тем, что разливает чай, пока я привожу себя в порядок. Через несколько минут он ставит две чашки темного чая и тарелку с выпечкой из этого свертка на маленький столик перед огнем.

Святой Ваффлс запрыгивает на кушетку и кладет голову мне на колени. Я бросаю взгляд на Роуза, чтобы увидеть, не будет ли он против того, что Ваффлс находится на его роскошной мебели, но он ничего не говорит, откидываясь в кресле. Одна изящная нога закинута на другую, он потягивает чай. Сегодня утром он одет более повседневно — брюки и свитер темно-серого цвета вместо привычного черного. Настоящий принц.

— Теперь осталось два шипа, — говорит он. Мое сердце снова опускается при этом напоминании. Одна исчезнет сегодня на закате. Вторая — завтра на закате, в тот момент, когда истечет время, отведенное Роузу на мою казнь, и его жизнь будет принесена в жертву.

Роуз потирает штанину.

— Что я все еще не могу понять, так это почему моя мать так полна решимости отнять твою жизнь. Ты едва ли единственная мейга в мире. Эта жажда крови, которую она питает к тебе, не имеет смысла.

Я прикусываю щеку, упорядочивая информацию в голове.

— Твой отец был Гриммстоуном. Он хотел, чтобы война с Кастелль закончилась, по крайней мере, в молодости. Теперь он мертв. А твоя мать хочет моей смерти. Я одна из немногих, кто мог бы найти и перевести «Книгу шансов», которая избавит нас от Тумана и освободит от замка.

— Ты предполагаешь, что есть какая-то правда, которую моя мать не хочет открывать в случае, если Туман падет, что это может быть связано с Кастелль и войной.

Я пожимаю плечами.

— Профессор Борхес была единственным человеком, способным научиться переводить эту книгу. Если она исчезла, а твоя мать хочет моей смерти тоже… — Я смотрю на него.

Он кивает, его взгляд становится жестким.

— Мы сохраним тебе жизнь, и мы найдем профессора Борхес.

Я глубоко выдыхаю, встречаясь с ним взглядом.

— Это больше, чем просто наше выживание. Если я права, от этого зависит выживание Королевства.

Роуз говорит:

— Я сам буду искать профессора. Ты оставайся в башне и просматривай материалы, которые я принес. Попытайся выяснить,

Я смотрю на стопки книг и рукописей на его столе, и хотя мне не терпится в них покопаться…

— Я иду с тобой.

— Ты совершенно точно не идешь.

Я фыркаю:

— Я должна поговорить с ней сама. — И Роуз не может идти один. Я должна быть рядом, чтобы защитить ее от него. Он потащит ее к Белладонне, и я не могу позволить, чтобы такая участь постигла мою наставницу, предательница она или нет. — Она дала мне ту книгу. Я должна знать почему. Позволь мне пойти с тобой. Я так же способна оставаться скрытой, как и ты, благодаря моим теням.

— Моя сестра не так уж сильно горит желанием увидеть мою голову на блюде…

— Ты в этом уверен?

Он вздыхает, проводя рукой по волосам:

— Я думаю, весьма вероятно, что профессор Борхес вступила в сговор с моей матерью, чтобы тебя убили.

Я замираю. А затем из моего горла вырывается безумный смешок:

— Это нелепо. Я знаю профессора Борхес, — спорю я.

— Ты думаешь, что знаешь ее.

— Это довольно снисходительно. К тому же, мы думали, что профессор Борхес была союзницей Кастелль. Она не может быть союзницей и Кастелль, и твоей матери.

— Я пытаюсь сохранить тебе жизнь, Синклер.

— О, теперь уже «Синклер», да? Вчера вечером была «Виола».

— Вчера вечером ты не была такой раздражающей.

Я скрещиваю руки на груди:

— Знаешь, на мгновение я забыла, какой ты ужасный.

— Твоя первая ошибка, — говорит он. Он вытирает рот салфеткой и встает. — Все Королевство ищет тебя, дорогая. И что еще хуже — после того, что случилось с Белкампом, все знают причину. Я не доверяю за этой дверью ни одной живой душе, если только у них нет татуировки мотылька смерти на коже. — Он направляется к выходу.

— Куда ты идешь? — спрашиваю я.

— К другим Гриммстоунам, я найду профессора Борхес и поговорю с ней, — говорит он. — Ты права, нам нужно допросить ее, но ты эту башню не покинешь.

— Тебе нужна моя помощь, — возражаю я.

— Нет, Синклер. Мне нужно, чтобы ты не попадалась на глаза. — Он открывает дверь. — Не уходи.

— Постой, Роуз… — Я бросаюсь вперед, но он захлопывает дверь прямо перед моим носом.

Я дергаю за ручку, но слышу щелчок ключа в замке.

Ублюдок запер меня.

— Роуз! — визжу я. Я яростно дергаю замок и пинаю дверь. — Роуз, вернись сюда и выпусти меня!

Ответа нет.

Я колочу кулаком в дверь:

— Роуз!

Все еще кипя от ярости, я падаю на скамью у пианино, сверля взглядом золотую дверную ручку и представляя себе все то, что я выскажу Роузу, когда он вернется.

Может, я ничего не скажу. Может, просто снова ударю его в нос.

Я тереблю край юбки, прикусывая кончик языка. Это пытка — сидеть здесь, пока он берет на себя весь риск. Лучшее, что я могу сделать, — это с удвоенной яростью погрузиться в исследования.

У Короля кроются ответы.

У Короля кроется спасение.

Сердце — владение зла.

Он и этот странный сонет — ключ к тому, чтобы остановить Королеву. Я чувствую это кожей, и мне нужно понять, что значит это стихотворение, почему оно появилось в книге и почему Роуз отметил его в сборнике сонетов.

Мой взгляд блуждает к окну рядом с пианино. Сквозь Туман я едва различаю верхушки соседних башен вокруг башни Роуза.

И тут кое-что привлекает мое внимание.

Под башней Роуза, у края озера, находится башенка со стеклянным куполом. Я узнаю этот купол.

Подойдя к окну, я прижимаю ладони к стеклу. Вид затуманен Мглой, но я прищуриваюсь, и тут меня осеняет — я смотрю на Склеп, дом Гриммстоунов. Он едва выступает из воды, окруженный глухими каменными стенами, скрытыми от глаз как с берега, так и из окон замка — всех, кроме этого. Его едва можно разглядеть сквозь Туман.

Тайный. Как и Роуз. Принц Секретов.

Темное пятно на камне привлекает мое внимание. Вытирая конденсат с окна рукавом свитера, я прищуриваюсь изо всех сил, заставляя взгляд сфокусироваться.

Дыхание перехватывает. На камне, окружающем купол, вырезана хивернийская руна — одна из четырех, что были на обложке «Книги Кастелль». А вот — еще одна. И еще две с другой стороны. Руны образуют полный круг. Я бегу к прикроватной тумбочке, где оставила книгу. Как я и думала: руны совпадают с теми, что окружают печать со сплетенными драконом и львом.

Значит, «Книга Кастелль» и Гриммстоуны связаны. Почему? Ответы должны быть в Склепе.

Я бросаю взгляд на дверь. Я должна выбраться отсюда. У нас заканчивается время, и я не могу сидеть с этой информацией, дожидаясь возвращения Роуза. Сомневаюсь, что у него где-то спрятан ключ от этой двери, но, может, найдется что-то, чем можно вскрыть замок? Если бы только у меня был тот ключ Коула, который открывает что угодно.

Я открываю ящики его стола, но нахожу лишь обрывки бумаги, исписанные нотными партитурами, и несколько перьевых ручек — ничего, что подошло бы к замку. Я вздыхаю, переключаясь на другую идею. Что, если есть другой выход? Роуз славится своими потайными ходами.

Я принимаюсь обследовать комнату, создавая больше беспорядка, чем это абсолютно необходимо. Я веду себя мелочно: разбрасываю подушки, сдергиваю простыни, швыряю книги на пол, проверив каждую, но так ему и надо. В конце концов, это он меня здесь запер, а с меня хватит того, что мою жизнь определяют чужие ожидания.

После того как я основательно разнесла комнату, я ничего не нашла и плюхнулась обратно на кровать, с которой содрала простыни, раздраженная и вспотевшая. Я отказываюсь позволить отвратительной мягкости матраса себя утешить.

Теперь я в ярости на него. В нем всё богатое, гладкое и безупречное — словно змея.

Лежа, я изучаю изголовье кровати, сверля взглядом его резное красное дерево. Цвет такой темный, что кажется почти черным, а работа по дереву изысканна. Изящные маленькие листочки и, конечно, розы, переплетенные колючими стеблями, покрывают всю поверхность. В центре — обрамленное лицо какого-то демона, чей рот искажен в странной улыбке. Его глаза подозрительно глубокие, и кажется, что они следят за мной, куда бы я ни повернула голову. На самом деле, они слишком глубокие.

Я сажусь в постели и подползаю ближе к этому лицу. Протягиваю дрожащую руку, вставляю палец в глазницы, наполовину ожидая, что меня что-то укусит или утащит мою душу в загробный мир.

Но вместо этого я касаюсь дерева,

Туннель передо мной черный, как ночь, и такой узкий, что мой корпус пролезет с трудом.

Я оглядываюсь через плечо на разрушенную комнату Роуза, на Ваффлса, лежащего на спине и крепко спящего перед очагом, а затем снова поворачиваюсь к туннелю, похожему на пасть поджидающего монстра. Я стою перед выбором, который мне совсем не хочется делать. Я могла бы просто остаться в башне и ждать возвращения Роуза. Мой секрет раскрыт — всё Королевство знает, что я мейга. Они верят, что я опасна… и они правы.

Но потом я вспоминаю о двух терниях, оставшихся на руке Роуза. Вспоминаю ощущение кожи, скользящей по моей щеке, и надежду в его голосе — «мы что-нибудь придумаем». Этого достаточно, чтобы заставить меня протиснуться в узкий проем.

Здесь ужасно темно, словно под покрывалом теней. Мне приходится приподниматься на локтях, при этом плечо больно упирается в низкий потолок. Я ползу вперед на предплечьях, волоча ноги по пыльному камню. Чувствую, как мои ступни переваливаются через край изголовья, и я полностью оказываюсь внутри туннеля.

Я только начинаю ориентироваться, как дверца изголовья с грохотом захлопывается за моей спиной.

Я судорожно вдыхаю, заглатывая пыль, и начинаюсь заходиться в кашле.

Нет, нет, нет.

Я пытаюсь вывернуть голову, чтобы увидеть дверцу, но даже если бы у меня было достаточно места, чтобы оглянуться, там слишком темно. Я ничего не вижу. Мои тени бьются о ментальные стены, которые я возвела, чтобы сдерживать их, и завиваются вокруг моих пальцев, пока паника подступает к горлу.

Спокойно.

Оставайся спокойной.

Продвигаясь задом наперед, я пытаюсь ударить ногой по изголовью. Оно не поддается. Пробую еще раз, на этот раз сильнее, но дверца заперта наглухо. У меня нет места, чтобы развернуться.

Я делаю глубокий вдох и кладу голову на каменный пол.

Все в порядке.

Пути назад нет, только вперед.

Я опираюсь на локти, продвигаясь по дюйму за раз. Тьма настолько густая, что у меня широко раскрыты глаза. Все, что у меня есть — это ощущение камней под пальцами, чтобы цепляться и двигаться вперед.

Вскоре я начинаю тяжело дышать. Воздух спертый. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как этим проходом пользовались?

Проходит еще немного времени, и я проклинаю собственную опрометчивость, которая заставила меня залезть в эту дыру. Не разумнее ли было дождаться Роуза?

Теперь-то это вряд ли поможет.

Рука за рукой, ноги волочатся следом, колени сдираются о камень. Туннель начинает уходить вниз. Я отчаянно надеюсь, что спускаюсь вглубь замка.

В проходах появляются развилки, и я наугад выбираю, какая из них приведет меня к выходу, стараясь держать маршрут в голове. Налево. Налево. Направо. Налево. Прямо. Направо. Налево.

Но спустя час, так и не найдя выхода, я начинаю сомневаться в своей затее. Нужно ползти назад… вернуться в башню, дождаться Роуза и колотить в изголовье, пока он меня не услышит.

Но когда я пытаюсь пробираться обратно, мне попадаются повороты, которых я не помню. Я так тщательно пыталась запомнить путь, но теперь все это не имеет смысла.

Я пытаюсь восстановить маршрут, двигаясь назад и начиная заново, но оказываюсь в другом незнакомом коридоре. И все же… они все кажутся одинаковыми. Беспросветно черными. Холодными. Слишком тесными для моего тела.

Такое чувство, что проходы перестроились, пока я ползла. Я должна чувствовать, где «верх» — это привело бы меня к башне. Но каждый раз, когда я пытаюсь карабкаться выше, я обнаруживаю, что ползу еще глубже вниз, словно мир перевернулся с ног на голову.

Я не знаю, как долго я ползу, — каждый туннель не выше моей головы и не шире моих плеч. Не знаю и того, как далеко я зашла. Минуты сливаются в часы, и я понимаю… я окончательно заблудилась.

Только звук моего дыхания — я ничего не вижу и думаю обо всем сразу. У меня нет других занятий, кроме как размышлять о том, что привело меня сюда, и продолжать ползти.

В какой-то момент камень становится влажным и ледяным.

В какой-то момент кожа на локтях и ногах немеет.

В какой-то момент мои пальцы начинают кровоточить, сдираясь о камни, и я перестаю чувствовать боль.

В какой-то момент я начинаю разговаривать сама с собой.

Иногда я смеюсь.

Иногда я плачу.

Прошли часы или дни?

Я перекатываюсь на спину, чтобы отдохнуть. Кажется, я засыпаю. Возможно, это случалось несколько раз — я уже не помню.

В горле так сухо, что больно глотать. Интересно, обнаружит ли какая-нибудь экспедиция в далеком будущем кости девочки-подростка в каменных стенах замка Арагоа? Я могу оценить иронию. В начале этой недели я похоронила человека в полу.

Все же я ползу дальше. Проход начинает сужаться, и те остатки места, что позволяли мне хоть немного приподняться, исчезают. Я подтягиваю себя вперед. Туннель настолько мал, что я не могу согнуть локоть. Я вытягиваю руки перед собой и скребу вперед кончиками пальцев, волоча тело по камню, пока потолок не прижимается к моей спине, а пол не сдавливает грудь… пока мне не становится трудно дышать. Стены с обеих сторон впиваются в мои плечи.

Бесполезно. Пора сдаваться. Я знаю, что не могу продолжать. Я знаю, что было бы глупо привлекать внимание к своему присутствию в стене — всё Королевство ищет меня. Но горло саднит, а мое тело достигло своего предела. Я заблудилась и так устала, так устала.

Я бью кулаком по стене прохода, но мое тело слабее, чем я ожидала. Мои удары едва издают звук.

— Эй? — кричу я, и голос звучит хрипло и слабо. — Помогите! Кто-нибудь, помогите!

Неужели Роуз уже в башне, гадает, куда я исчезла, с яростным выражением на лице? Это если только с тех пор, как я вошла в тьму туннеля, не прошли годы. Время сейчас кажется чем-то туманным и бесполезным.

Возможно, легче сдаться.

Я перестаю колотить по стене.

Мне просто нужно минутку отдохнуть.

Я кладу голову на прохладный камень и закрываю глаза.

В полусознательном, туманном состоянии я размышляю о нескольких вещах.

Во-первых, что за мою относительно короткую жизнь было мало вещей, которыми я по-настоящему горжусь. С того момента, как умер мой брат, каждый миг своей жизни я прожила в страхе. Жаль, что я не была смелее.

Во-вторых, что я не ненавижу Роуза. На самом деле, то, что я чувствую

В-третьих, что я не хочу умирать.

В туннеле раздается мягкий скребущий звук — слишком близко. Мои глаза распахиваются, и я цепенею. Что-то пушистое касается моей ноги.

Я дергаюсь и вскрикиваю, больно ударяясь ногой о стенку туннеля.

Я все еще чувствую это. Что-то движется, обвивается вокруг моей ноги, вокруг подколенной впадины с легкостью перышка.

Я кричу и бьюсь, пытаясь отбиться, втискиваясь вперед, в это невыносимо узкое пространство. Я продолжаю движение, но его маленькое тело обвивается вокруг меня, скребя и тихо шипя острыми когтями. Уходить больше некуда, и мне не сбежать. Не сбежать.

— Помогите! Кто-нибудь, помогите! — кричу я, яростно дергая ногами, пытаясь раздавить тварь, пиная ее снова и снова. Но она лезет выше, скребя и семеня, обвиваясь вокруг моего бедра.

Я с силой проталкиваюсь вперед, поворачивая голову набок, чтобы она прошла в узком пространстве туннеля. Я тянусь вперед, в самую черноту. Я беспощадно бью ногами.

Но оно ползет вверх по моей ноге, под юбку, к внутренней стороне бедра.

Я скребу камень перед собой. Мои ногти превратились в кровавые обрубки. Стены давят так мучительно, что я наверняка вот-вот вывихну плечо.

Существо сердито шипит. Я чувствую, как его когти поднимаются выше, достигая нежной кожи между ног. Что-то касается моего белья.

Я кричу — таким криком, от которого содрогаются стены таких древних замков. Я кричу, скребу и бьюсь в конвульсиях. Мои тени вырываются из меня…

Стена рядом со мной дрожит. Я замираю, страх и надежда вибрируют в моей груди, словно камертон. А затем сквозь стену прорывается свет, осыпая мои глаза пылью и каменной крошкой. Мне все равно. Я просовываю руки в отверстие, подтягивая себя вперед, подальше от того, что пытается вгрызться в мою кожу.

Я вываливаюсь на пол, все еще бешено отбиваясь. Мне кажется, что маленькие лапки бегают по всему моему телу, я хлопаю себя руками, пытаясь смахнуть тварь.

Кто-то хватает меня за запястья, и я поднимаю взгляд. На меня озадаченно смотрит профессор Борхес.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Профессор Борхес моргает, ее глаза широко раскрыты за стеклами очков.

— Мисс Синклер?

Я пытаюсь заговорить, но из горла вырывается лишь кашель, а затем рыдание.

Профессор цокает языком.

— Дорогая, что случилось? — Она наклоняется, чтобы помочь мне подняться на ноги, осторожно отряхивает меня и осматривает.

— Это долгая история. — Я с трудом выдавливаю из себя слова. Голова раскалывается.

Ее брови хмурятся, пока она осматривает меня, а затем она бросает взгляд на коридор за моей спиной.

— Как ты, должно быть, знаешь, замок заблокирован. — Ее губы сжимаются, словно она застыла в нерешительности. — Кухни недалеко. Давай приведем тебя в порядок и найдем хорошую чашку чая.

Я слишком слаба, чтобы сформулировать связную мысль, и тяжело опираюсь на нее, пока она берет меня под локоть и ведет по коридору.

В глазах все качается, и свет газовых рожков расплывается, когда мы проходим мимо них. Боль в голове начинает немного отступать.

— Профессор, где вы были? — спрашиваю я, едва не плача. — Я искала вас повсюду…

— Уверена, что искала, дорогая. И мне очень жаль. Правда в том, что я пряталась.

— Прятались?

— Да. Это сложнее, чем я могу объяснить прямо сейчас, да и ты не в том состоянии, чтобы это воспринимать. Достаточно сказать, что я знала: дело принимает дурной оборот. Я сбежала.

В голове все туманно, и я решаю больше не задавать вопросов, пока из глаз не исчезнут темные пятна.

— Я не узнаю эту часть замка, — слабо произношу я.

— Не обращай внимания, дорогая. Я все объясню. Береги голос.

Она ведет меня через дверь на кухню. Она достаточно велика для целой команды поваров, и я задаюсь вопросом, не здесь ли готовят для дворян, а возможно, и для самой королевской семьи.

Ее костлявая рука все еще сжимает мой локоть, когда она подводит меня к длинному столу и усаживает на табурет. Она зажигает свечу и ставит чайник на плиту, пока я смотрю в пол, собираясь с мыслями и пытаясь унять дрожь в теле.

— Спасибо, — говорю я, — за то, что спасли меня. Я не…

Я не могу закончить фразу. Я не готова облечь в слова тот ужас, который пережила в переходе. Еще не сейчас.

— Просто спасибо, — заканчиваю я.

Она всматривается в меня через плечо, ее рот сурово сжат.

— Тебе очень повезло, что я оказалась поблизости. Я услышала крик из стен и была уверена, что здесь завелись призраки. — Она тихонько смеется про себя, словно эта мысль абсурдна. Если бы она только знала.

— Как вы пробили стену? — спрашиваю я. Профессор Борхес — кожа да кости. Я не могу представить, чтобы она была способна пробить камень.

Ее руки замирают, когда она тянется к двум чайным чашкам на полке. Ее плечи напрягаются, и она остается стоять ко мне спиной.

— Профессор?

Она запускает руку в карман и достает маленький тканевый мешочек.

— Я взяла за привычку носить свои лучшие чайные листья с собой в кармане. Никогда ведь не знаешь, когда возникнут подобные чрезвычайные ситуации, верно?

Я просто смотрю на нее, и через мгновение она отводит взгляд, теребя завязки на мешочке с чаем вместо того, чтобы посмотреть на меня.

— Профессор, — произношу я с большим нажимом, — вы мейга?

Эту теорию я держала в тайне от Роуза. Возможно, это была скорее надежда, чем теория — что моя наставница дала мне волшебную книгу, потому что она такая же, как я. Задавать такой вопрос невероятно рискованно, но оковы страха разбились где-то в темных стенах замка. Меня не интересует легкая ложь; мне нужна правда.

Ее пальцы замирают. А затем она медленно развязывает мешочек с чайными листьями. Ее рука дрожит, когда она начинает пересыпать их ложкой в ситечко для заваривания.

— Тебе следовало бы знать, что такие вопросы задавать не стоит, Виола. Сейчас странные времена.

— Пожалуйста, — прошу я, и в моем голосе звучит отчаяние. — Профессор, почему вы дали мне эту книгу? Вы ведь знали, что она волшебная, не так ли?

Она ничего не говорит, наливая горячую воду в чайные чашки и опуская в каждую по ситечку. Чашка с блюдцем дребезжат в ее руке, когда она протягивает их мне. Я забираю угощение и замечаю, что она дала мне прелестный заварник. Сфера выполнена в форме маленького золотого яблока. Янтарная жидкость струится из крошечных ромбовидных отверстий, окрашивая воду.

— То, что ты догадалась, — правда, — произносит

Моя голова резко вскидывается. Бледный лунный свет, с трудом пробивающийся сквозь Туман за высокими окнами, омывает половину ее лица белизной. Она выглядит такой напуганной.

— Я обещаю, что никому не расскажу, — шепчу я. Я медлю, прежде чем произнести следующее. Мои секреты смертельны и бесценны, но разве она не доверилась мне, открыв свой? И глубоко внутри теплится надежда: иметь еще одну мейгу, которой можно довериться, — значит не быть так одинокой со своей силой. Возможно, я даже нашла того, кто научит меня ее контролировать. — Я… Профессор, думаю, вы знаете, что я такое.

Она морщится, и в морщинках вокруг ее глаз проступает сочувствие.

— Пей свой чай, Виола.

Пожалуй, сейчас не время для подобных разговоров. Я киваю и делаю большой глоток.

О небеса.

Это восхитительно. После ужасов туннеля в стене, я уверена, ничего не могло быть лучше для моего тела и души.

— Есть два типа мейг — светлые и темные, — начинает она. — Я светлая мейга. У меня есть дар созидать, прорицать, открывать и объединять. Я могу воплощать то, чего нет. Когда я воображаю что-то, оно становится явью. Я знала, что нужно спрятаться до того, как начался этот недавний хаос, потому что я видела его до того, как он случился.

Я смотрю на нее во все глаза.

— Это невероятно. — Я понятия не имела, что такая сила может существовать в мейге. Если бы я только могла пройти обучение! Что я смогла бы сделать со своими тенями?

Она не отвечает и старается не встречаться со мной взглядом. Вместо этого она продолжает смотреть на мою чашку.

— Профессор, мне нужно знать — почему вы дали мне книгу? — говорю я, и нетерпение закипает во мне. — Что значат руны? Какое отношение они имеют к Королю?

Мне нужно спросить ее о возможной связи с Кастелль, но я не хочу наживать врага этим обвинением. Пока что.

Ее губы сжимаются, словно она испытывает невольное веселье.

— Столько вопросов. Ты пережила нечто ужасное, мисс Синклер, и все же не можешь успокоить свой разум.

Не знаю, упрек это или комплимент.

Я делаю глубокий глоток из чашки, чувствуя, как дымящаяся жидкость течет прямо к животу, и ее тепло успокаивает саднение в горле. Пряный аромат мучительно напоминает мне о Роузе. Я делаю еще один глубокий глоток, вдыхая пар. Не уверена, пила ли я когда-нибудь чай вкуснее, но, возможно, это просто последствия того, через что я прошла, и эта чашка дарит мне утешение, в котором я так отчаянно нуждаюсь.

— Виола, — произносит она.

Я моргаю, переводя взгляд на лицо профессора.

Она поправляет очки на переносице.

— Где книга?

Мои пальцы кажутся странно онемевшими.

— Она у принца Роуза, — отвечаю я. Чистая правда. Она в его комнате, но я ни за что не открою местоположение башни Роуза никому.

Она кивает.

— Хорошо.

Профессор на мгновение замолкает, и я жду, что она начнет отвечать на мои вопросы о книге. Вместо этого она говорит:

— Возможно, пришло время сдаться.

— Что? — Я поднимаю глаза.

Ее взгляд мягкий и сочувствующий.

— Возможно, выхода из этой ситуации нет. И если ты не позволишь событиям идти своим чередом — подумай, что случится с принцем.

— Но профессор… она убьет меня.

Профессор Борхес пристально смотрит на меня, не отвечая. Ее лицо кажется странно спокойным, и мне становится трудно сосредоточиться на нем.

Но… я не могу сказать, что эта мысль не приходила мне в голову. Завтра на закате время Роуза выйдет. И у меня нет причин думать, что книга вообще поможет. Жизнь Роуза на кону, потому что он защищает мою. Я могла бы сдаться Белладонне, облегчить жизнь Роузу. Может быть, это лучший дар, который я могу ему преподнести за все, что он для меня сделал… за все, чем он является для меня.

Но я вспоминаю то ощущение в стенах замка, когда все было так темно и безнадежно. Я хочу жить.

— Пей, — говорит профессор, кивая на мой чай.

Я жадно повинуюсь.

— Мне жаль Роуза, — говорю я. — Я бы хотела… Он и так через многое прошел. Теперь ему приходится выбирать между своей жизнью и моей.

— Роуз?

Я поднимаю на нее взгляд.

Взгляд профессора укоризненный.

— Ты должна знать, что нельзя опускать его титул, Виола. Он может быть твоим женихом, но он все еще принц Арагоа.

Я моргаю.

— Он… позволил мне… называть его… по имени. — У меня перехватывает дыхание. В комнате тепло, и я чувствую себя такой усталой. Мне хочется заснуть и никогда не просыпаться. Пламя свечи странно расплывается.

— Как самонадеянно с твоей стороны было послушать его в этом вопросе, — говорит она, делая глоток из своей чашки.

Я прищуриваюсь, глядя на своего профессора. Ее слова не имеют для меня смысла, и я не могу понять, почему.

— Где он? — спрашивает она.

— Я… что? — Мои мысли становятся туманными.

— Это важно, Виола. Сосредоточься. Где Роуз?

Я пытаюсь сфокусироваться на лице профессора.

— Почему же тогда вы не используете его титул?

Онемение обжигает мои губы и горло. В руках начинает покалывать.

Профессор не отвечает на мой вопрос. Вместо этого ее губы растягиваются в улыбке.

— Отвечай на вопрос, Виола.

Я пытаюсь. Но не могу вспомнить, как говорить.

Моя рука дрожит, когда я пытаюсь поднести чашку к губам. Она внезапно кажется невероятно тяжелой.

Она выскальзывает из моих пальцев.

И разбивается об пол.

Мир качается.

Чай…

Он…

Он неправильный.

Он восхитительный.

Он на вкус как

зима

и надежда

яд.

Я соскальзываю со стула, и боль от удара бедром и плечом об пол кажется отдаленным эхом. В затуманенном взоре я вижу, как маленький заварник в форме золотого яблока катится в луже пролитого чая. Ноги профессора делают шаг ко мне.

— Твое сердце — твоя слабость, Виола. И я заберу его, несмотря на то, что ты сделала с моим сыном.

Мир исчезает.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Я слышу бормотание. Два голоса — один низкий и холодный, другой — обжигает подобно адскому огню. Мои веки тяжелы, а в желудке острая боль, будто от ножа.

— О чем ты думал?

— Я пытался…

— Если бы ты спросил меня, я бы сказала, что запирать ее — не лучший вариант.

— Я не знал, могу ли доверять тебе.

— Я ее лучшая подруга. А вы двое даже не можете решить, хотите ли вы выцарапать друг другу глаза или засунуть языки друг другу в глотки.

— Осторожнее, Креман. У меня сейчас не самое прощающее настроение.

— Трепещу от страха.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она. Ее выражение лица более обеспокоенное, чем я когда-либо видела.

— Ужасно, — пытаюсь сказать я, но из горла вырывается лишь сухой кашель. Сериз протягивает мне стакан воды, и я делаю несколько больших глотков, прежде чем снова пытаюсь заговорить.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Тебя отравили, — говорит Роуз. Он придвигает стул к кушетке и плюхается на него. Он закидывает скрещенные ноги на край кушетки прямо возле моего плеча.

— Ваффлс пришел за мной, — говорит Сериз. — Я нашла тебя без сознания в луже пролитого чая.

При упоминании его имени Святой Ваффлс ворчит в ногах кушетки, кладет чешуйчатую голову мне на голень и укоризненно смотрит вверх.

— Я в порядке, Ваффлс.

Интересно, как он мог выбраться из комнаты? Но я помню, что бывали случаи, когда он сбегал из моей комнаты, хотя я клялась, что оставляла дверь запертой. Горгульи — странные, озорные маленькие существа.

Роуз вмешивается:

— Она не смогла бы нести тебя в одиночку. Повезло, что она смогла найти меня.

Сериз сверлит его взглядом.

— О да, так повезло. Скажи-ка, ваше высочество, много ли ты понимаешь в ядах? Она бы сейчас не дышала, если бы не я.

Роуз бросает на меня поучительный взгляд.

— Кстати о чем, о чем ты думала, выпив то, что тебе дал кто-то другой? С этого момента единственная еда или питье, которым ты можешь доверять, — это то, что сначала проверил я.

— Или я, — поправляет Сериз, но Роуз смотрит на нее так, будто не хочет этого допускать. — Я дала тебе противоядие, — говорит Сериз. — Но пройдет время, прежде чем ты придешь в норму. Кто дал тебе этот чай?

Я откидываю голову на подушку и смотрю в потолок.

— Это была Королева. Она была замаскирована под профессора Борхес, — говорю я. Я уверена в этом. Хотя мой мозг был затуманен в тот момент, ее последние слова все еще звенят у меня в голове. Она назвала Роуза своим сыном.

— Белладонна? — спрашивает Сериз.

— Нет, Королева Мария.

Темные брови Сериз сдвигаются.

— Мертвая Королева?

— Это сложно. Она… не совсем мертва. — Я провожу рукой по лицу и встречаюсь взглядом с Роузом. — Как она смогла отравить меня? Я думала, ты сказал, что она не может причинить мне вред напрямую?

Он задумчиво разминает челюсть.

— Она не причиняла. Она предложила тебе чай. Ты его выпила.

Я сужаю глаза, глядя на него.

— Довольно удобная лазейка.

— Магия бывает такой вот вредной. Тебе нужно быть осторожнее с дарами, которые ты принимаешь.

— Ты хочешь сказать, что это моя вина?

— Я хочу сказать, что у всего есть своя цена, дорогая.

Сериз приподнимает брови, наблюдая за этим обменом любезностями, и я стараюсь не искать скрытый смысл в ее выражении лица. Когда она смотрит на меня, она говорит:

— Я думала, ты знаешь — профессор Борхес арестована. Она заперта в темнице.

Мы с Роузом одновременно переводим взгляд на нее.

— Почему? Откуда ты знаешь? — спрашивает Роуз.

— Она не единственная. Внизу происходит нечто вроде инквизиции. Людей в пещерах арестовывают по малейшему подозрению в том, что они мейги.

Это началось. Белладонна выполняет грязную работу Королевы — бросает людей в темницы в попытке выкорчевать меня.

Я встречаюсь взглядом с Сериз, понимая, что не виделась с ней после смерти Коула, после того, как всё Королевство узнало, кем я была, насколько я опасна. Она, должно быть, слышала — там было столько свидетелей.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит она, — и ничего из этого не было твоей виной.

Я хочу задушить ее слова, как пламя, задохнуться ими в тенях, как сделала с Коулом. — Как ты можешь так говорить? Я убила нашего друга, Сериз.

— Это был несчастный случай.

— Это не имеет значения. И теперь все эти люди заперты из-за меня…

Роуз театрально стонет.

— Не вини себя в безумии моей матери, Синклер. Слушать твое самобичевание, каким бы героическим оно ни казалось, утомительно, а я только что протащил тебя через слишком много лестничных пролетов, чтобы развлекаться этим.

Я встречаюсь с ним взглядом, собираясь огрызнуться, но его глаза пронзают мои, вскрывая меня, обнажая всю вину, которую я чувствую. Он опускает ноги на пол и подается ко мне, его губы так близко, что я почти чувствую вкус яда. — И на случай, если тебе придут в голову идеи о мести за те несчастные души в темницах, позволь мне прояснить одну вещь — ты больше не покинешь эту башню.

Я прикусываю язык, сверля взглядом его серебряные глаза. Как только Сериз уйдет, я дам ему понять, что именно я думаю о том, что меня заперли в этой башне. Одно дело после Коула, но даже блуждание в стенах замка и отравление Королевой не заставили меня забыть, что Роуз мне лгал. Я не могу позволить ему держать меня здесь, пока обе наши жизни в его руках.

— Спасибо за помощь, Креман, — говорит Роуз, поворачиваясь к Сериз. — Ты больше не нужна. Можешь возвращаться в Дом Марке-Блан.

Сериз сужает глаза, глядя на него.

— Как бы не так.

Я беру ее за руку, и ее взгляд переключается на мой. Я сжимаю ее ладонь, глядя на нее так жестко, чтобы сказать всё, чего не хочу произносить при Роузе.

— Все в порядке, — говорю я. — Я в порядке. Ты можешь идти.

Она хмурится, но поворачивается к Роузу и говорит:

— Следи, чтобы она пила воду и отдыхала, Рокелар. Никакой еды до утра, а потом — только маленькими порциями.

Роуз кивает.

Сериз встает, но сжимает мою руку сильнее. Я знаю, что она не хочет уходить, но мне нужно разобраться с этим с Роузом. И есть части этой истории, о которых даже Сериз знать не положено.

— Спасибо, что спасла мне жизнь, — говорю я, выдавливая улыбку.

Она усмехается. — Ты справляешься с моими змеями, а я справлюсь с твоим ядом.

— Ты тоже справилась со змеями. Но, договорились.

Сериз поворачивается, чтобы уйти, и бросает через плечо:

— Позаботься о ней, Ваше Высочество. Если с ней что-то случится, я убью тебя сама.

Я готовлюсь к ответу Роуза, но, к моему шоку, он говорит:

— Даю слово.

Я бросаю на него взгляд, и он смотрит на Сериз с абсолютной уверенностью.

Сериз еще мгновение держит его взгляд и кивает. Она одаривает

Когда Сериз уходит, я резко поворачиваю голову к Роузу, игнорируя стук в висках и боль в желудке.

— Тебе есть что мне объяснять.

Он приподнимает бровь.

Я встаю на шаткие ноги и достаю сборник поэзии с книжной полки. Сев обратно на кушетку, я тычу им ему в лицо.

— Что это?

Он смотрит на меня безразлично.

— Книга. Очевидно же.

— Не придуривайся.

Он откидывается назад.

— Тебе придется уточнить свою претензию, Синклер. Я взял книгу стихов из библиотеки. Я не совершил никакого преступления.

— Ты отметил ее моей лентой. — Слова кажутся тяжелыми в горле. Я открываю книгу на коленях, указывая на конкретную строку, которая преследовала меня шесть дней. — Это перевод строки из «Книги Кастелль» — строки, написанной на древнеарагозском. Ты не знаешь древнеарагозского.

Он пожимает плечами.

— Я немного знаю — часть моего начального королевского образования. Признаю, не так хорошо, как ты.

— Роуз…

— Ладно, — говорит он и вздыхает. — Я обыскал кабинет профессора несколько дней назад, как и ты. И я украл твой экзаменационный лист.

Я моргаю, переводя взгляд обратно на стихотворение, на эти строки.

— Зачем?

— Честно говоря, я не верил, что Борхес невиновна. Я хотел заполучить всё, что связывает вас двоих.

Меня раздражает, что это звучит логично. Как бы мне ни хотелось верить в невиновность профессора Борхес, я не могу не видеть логики в его словах.

— Почему ты не сказал мне?

— А почему ты притворилась, что упала в обморок, чтобы тайком пробраться в ее кабинет в одиночку?

Туше.

Мой взгляд падает на огонь, мирно мерцающий в камине. Должно быть, либо Роуз, либо Сериз зажгли его, чтобы мне было тепло, пока я была без сознания.

— Мы могли бы быть куда эффективнее, если бы доверяли друг другу.

— Немного поздновато для этого, дорогая, — бормочет он, одаривая меня лукавой ухмылкой, на которую у меня нет настроения отвечать.

Мы оба лгали и плели интриги всю эту неделю, но, несмотря на это, я начала ему доверять — не в том смысле, что он говорит правду, не в том, что он откажется от насилия или простит врагов, а в том, что он сделает всё необходимое, чтобы защитить тех, кто ему дорог. И… может быть, я стала одним из этих людей.

— Почему ты взял мою ленту? — шепчу я, не глядя ему в глаза.

Он молчит долгий, драгоценный миг.

— Разве это не очевидно?

Мое сердце пропускает удар.

— Ты ненавидишь меня.

Это одновременно и утверждение, и вызов.

— Я никогда тебя не ненавидел.

Я поднимаю на него брови.

— Нет?

— Мои чувства к тебе всегда были… сложными. — Он вздыхает. — Большую часть времени я не был уверен, что чувствую к тебе… только то, что я… чувствовал.

Я внимательно наблюдаю за ним, пока он обирает воображаемую пылинку со своих брюк.

— И, честно говоря, это отличает тебя от всех остальных. Я вырос, привыкнув ничего не чувствовать, ни о ком по-настоящему не заботясь, кроме себя. Ты… заинтриговала меня. — Он складывает пальцы на коленях и склоняет голову, глядя на меня. — Ты однажды появилась в Ванденберге с руками, полными книг, с насмешкой на губах, и я был поражен. — Он улыбается мне — эта улыбка могла бы сокрушить королевства. — Такая странная, прискорбная, прекрасная тварь, Виола Синклер.

Я перестаю дышать. Через мгновение принц отводит взгляд, его глаза опускаются на сборник поэзии. Он забирает его с моих колен, и его пальцы в перчатках касаются моих бедер. Даже сквозь слои ткани это прикосновение вызывает у меня мурашки по ногам.

К счастью, он кажется — или, по крайней мере, делает вид — что не осознает, как на меня влияет. Его палец скользит вдоль первой строфы стихотворения.

— Посмотри на размер, на ритм, словно песня. Слог, несущий наибольший смысл, — на сильной доле. Это шедевр.

Он читает сонет, но не переведенную версию. Он выучил его наизусть на древнеарагозском.

Это… прекрасно. Слова слетают с его языка, как вино. Мне хочется зачерпнуть их и распробовать самой. Может быть, сорвать поцелуем их с его ядовитых губ.

Когда он заканчивает, я дышу тяжелее, чем прежде.

— Почему ты его выучил?

— Мне нравится учить поэзию наизусть. — Он встречается со мной взглядом. — А это стихотворение показалось мне важным.

Я отвожу взгляд просто потому, что больше не могу на него смотреть.

— Мы должны понять, что это значит.

Я поднимаюсь с кушетки, подхожу к его столу и выуживаю из ящика обрывок бумаги. Я записываю слова сонета на древнеарагозском и пристально смотрю на них, упершись руками в столешницу. Для меня они кажутся поэтической бессмыслицей. Но…

Что, если был неправильный перевод?

Что профессор Борхес говорила мне всего несколько дней назад, когда мы обсуждали это самое предложение на моем экзамене? «Деревянный» — вот как она назвала мой перевод.

Я перепроверяю. Но смысл ясен — перевод в книге совпадает с моим, он точен.

Сердце — владение зла.

— Есть успехи? — спрашивает Роуз из-за моего плеча.

— Нет.

Я рычу от разочарования. Я складываю листок бумаги и засовываю его в карман юбки. Но когда я убираю руки, которыми опиралась на стол, резкое движение вызывает в глазах «мушки».

Мир начинает крениться набок, и внезапно руки Роуза оказываются под моими, поддерживая меня. С той легкостью, будто я тряпичная кукла, он подхватывает меня на руки и несет обратно к кушетке, бережно опуская на нее.

— Мне казалось, Креман дала четкие инструкции отдыхать.

— Прости, — бормочу я, пока он поправляет подушку у меня под головой. — Нам просто нужно это решить.

— Святые, тебя отравили, Синклер. Ты никому не будешь полезна, если не восстановишься.

Он садится — на этот раз на край кушетки, и мы долго молчим. Всё произошедшее повисает между нами, пока я смотрю в потолок. Голова проясняется — противоядие действует.

— Роуз?

— М-м? — Он смотрит в огонь, не глядя на меня.

— Как мы должны бороться с такой силой? — Я умоляюще смотрю на него. — У нас остался день. Как мы можем…

— Не надо, — резко обрывает он. Его глаза подобны стали. — Еще не время.

Я задыхаюсь.

— Может, пора мне сдаться Белладонне?

Он медлит. А потом смеется. Это тот же холодный, жестокий смех, который я бóльшую часть времени в Ванденберге ненавидела. Но сейчас он звучит для меня иначе. Я осознаю: то, что я принимала за холодность, было одиночеством, а то, что

— Ты этого не сделаешь.

— Мы опять к этому вернулись? — говорю я раздраженно. — Не пытайся меня контролировать.

— Ты хоть ходить можешь, Синклер? Как ты собираешься сдаваться?

Я хмуро смотрю на свои все еще слабые ноги, понимая, что он прав.

— Мы еще не там, — говорит он. — У нас есть время.

— До заката завтрашнего дня.

Он усмехается.

— Целая вечность.

Он встает и снимает пиджак.

— Полагаю, мне лучше убрать твой беспорядок, — говорит он, упирая руки в бока и оглядывая комнату.

— Прости, — бормочу я. — Кажется, я выместила свою злость на твоей комнате.

Он мрачно оглядывает комнату.

— Полагаю, я это заслужил.

Роуз приводит комнату в порядок, пока я отдыхаю. Он наклоняется, чтобы заглянуть под кровать, и вдруг ругается. Он встает, держа в руке черный тапочек — точнее, то, что от него осталось, изгрызенное в клочья.

— Дикий ты зверь! — Он марширует туда, где на своем кресле развалился Ваффлс, и машет тапочком у него перед носом. — Я велю сделать из тебя чучело!

Ваффлс открывает пасть, часто дыша, его морщинистые губы растягиваются в явной ухмылке, и я не могу удержаться от смеха. Этот звук, кажется, ломает броню Роуза. Гнев тает с его лица, он легко чешет Ваффлса по голове и отдает ему тапочек.

— Забирай, паршивец. Он все равно испорчен.

Он продолжает убирать комнату. Я больше не упоминаю о том, что висит над нами, словно темная туча: последняя терния исчезнет с татуировки Роуза завтра на закате. Это наша последняя ночь.

Когда кровать застелена, Роуз молча стягивает через голову свитер, ослабляет галстук и бросается в одно из глубоких кресел.

— Тебе стоит поспать, — бормочет он, устраивая руку под головой. — Тебе все еще нужно восстановиться.

Я чувствую себя гораздо лучше — головокружение прошло, и желудок пришел в норму. Я направляюсь к кровати, но что-то останавливает меня, рука замирает на шелковых простынях. Мы с Роузом признались в некоторых вещах и утаили другие, но я не могу отделаться от чувства, что не хочу встречать то, что принесет завтрашний день, с грузом сожалений.

— Роуз… ты… ты не хочешь поспать в кровати?

Он приоткрывает глаза и смотрит на меня. Его лицо не выдает ничего, но грудная клетка вздымается чуть чаще. Дрожь страха, которую я не то чтобы ненавижу, доходит до самых пальцев ног.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Что ж.

Теперь я оскорблена.

— И почему же?

Он встает одним плавным движением, делая шаг ко мне.

— Потому что я не смогу к тебе не прикасаться, — говорит он. — А если мы ляжем в эту постель, мне захочется.

Я сглатываю, но вскидываю подбородок и упираю руки в бока.

— Даже если бы ты мог, ты слишком самоуверен, думая, что я бы позволила.

— А разве ты об этом не думаешь? — говорит он с сардонической ноткой и легкой усмешкой на губах.

— Я не просила тебя спать со мной. Рядом со мной, — спорю я. — Послушай, мы оба не знаем, что случится завтра. Я просто… —Я хочу быть рядом с тобой.Я никак не могу заставить себя произнести эти слова.

Но он склоняет голову, словно та же мысль пришла и ему в голову. Не говоря ни слова, он подходит к кровати, и мы вместе скользим под одеяло. Он кладет руки за голову и смотрит в потолок.

— Вот, Синклер, — говорит он. — Ты уложила меня в постель. Полагаю, теперь ты счастлива.

— О, прошу тебя, — отвечаю я, устраиваясь на своей подушке. — Я делаю тебе одолжение. Эта кушетка и близко не такая удобная.

Он улыбается, и в этой улыбке смешались дерзость и искренность. Он поворачивает голову ко мне, улыбка гаснет, и он тянется рукой в перчатке, чтобы убрать выбившийся локон за мое ухо. Все мое тело цепенеет, пока я смотрю в эти кристально чистые глаза.

Усмешка исчезла. Его выражение лица серьезное, мягкое, почти… мучительное. Наши взгляды сцеплены — я не смогла бы отвернуться, даже если бы захотела.

Он прекрасен. Это всегда было неоспоримо. Но я всегда считала его красоту чем-то объективным. Теперь, когда страх больше не правит мной, я вижу истину. Дело не только в острых линиях его челюсти и скул, тенях в глазах или идеальном изгибе его грешных губ — дело в том, что, глядя на него, я вижу всю свою боль, всё отчаяние жизни в ненависти к самой себе, отраженное в его лице.

Его жизнь — это эхо моей, и в нем я нашла то, что искала всю жизнь: понимание.

Я хочу его.

Теперь это неоспоримо.

Но это невозможно. Он смертельно опасен, и мне не следует играть с ядом. Мне следовало бы прямо сейчас отвести взгляд от этих полных отчаяния глаз и уснуть.

Хотя, с другой стороны, может, Роуз прав, и меня не особо интересует следование правилам и хорошее поведение. Если я мотылек, а он — пламя, я хочу сгореть.

Я отвожу взгляд, прикусывая губу.

— Ну и? — говорю я, заставляя свой голос звучать легко и игриво. — Теперь мы в постели. Ты хочешь прикоснуться ко мне?

Его глаза темнеют, и он бормочет, низко и хрипло:

— Да.

— Но ты не можешь.

— Нет.

— Потому что это убьет меня.

— Да.

— М-м. — Я пододвигаюсь ближе, кладу голову на его подушку так, что чувствую его дыхание на своем лице, прижимаюсь всем телом, пока нас не разделяет лишь волосок. — Но так можно, — шепчу я, едва касаясь его губ. — Это ведь не прикосновение.

Его дыхание сбивается.

— Порочное создание.

Его голос игрив, но лицо остается суровым, пока он смотрит на меня. Он поднимает руку в перчатке к моему лицу и нежно обводит контур моей щеки, брови, челюсти, словно пытаясь запомнить форму моей души.

— Я бы женился на тебе, знаешь ли, — шепчет он.

Мое сердце останавливается. Я хочу ответить, но что можно сказать на такое признание?

Кажется, Роуз не замечает моего замешательства. Он продолжает обводить контуры моего лица, словно только что не опустошил меня до основания.

— Я старался об этом не думать, не представлять. Но потом, когда я надел свое кольцо тебе на палец…

Он берет мою руку — на ней все еще кольцо Рокеларов — и перебирает мои пальцы. Мы оба смотрим на кольцо, поблескивающее в свете огня.

— Я надел свое кольцо тебе на палец и почувствовал себя… чудовищем. Собственником. Словно, если бы я когда-нибудь увидел на твоей руке чужое кольцо, я бы сорвал его и заставил бы их им подавиться.

Моя

— Какой ты жестокий.

— Всегда таким был. — Его глаза вспыхивают, глядя прямо в мои — острые и яркие.

Что-то плавится глубоко у меня внутри от этого взгляда. Мое дыхание сбивается на короткие судорожные вдохи. Это опасно. Определенно, совершенно неразумно. Но я не могу остановиться.

— Как бы это было? — шепчу я. — Если бы мы были женаты?

Он чуть сдвигается ближе, переплетая свои пальцы в перчатках с моими. Его большой палец нежно поглаживает мою ладонь, а глаза все еще прикованы к моему лицу.

— Я презираю пышные свадьбы, — говорит он.

— Я тоже.

— Хотя, полагаю, мне пришлось бы жениться на тебе в соборе. Традиции — сам понимаешь.

— Это было бы неловко, учитывая то, что мы сделали там с капитаном стражи.

Он фыркает.

— Думаю, это было бы весьма символично — держаться за руки и произносить клятвы друг другу над его могилой. В конце концов, именно убийства и ложь свели нас вместе.

Я смеюсь, пряча лицо в подушку.

Его веки опускаются — серый цвет радужки темнеет до глубокого грифельного под длинными черными ресницами.

— Но я бы заполучил тебя задолго до этого.

Сердце пропускает удар, когда я снова смотрю на него.

— О?

Он кивает и выпускает мою руку, возвращая ее к моему лицу. Он проводит линию по щеке, затем вниз по челюсти, по горлу, по ключице. Мурашки бегут по моему телу, глаза сами собой закрываются.

— Я бы заполучил тебя сегодня вечером, — говорит он. — Мои руки были бы на каждом дюйме твоего тела, пока я не выучил бы его наизусть, пока не узнал бы его достаточно хорошо, чтобы вызывать у тебя наслаждение с закрытыми глазами.

Я не могу дышать.

— Довольно самоуверенно с твоей стороны, — говорю я.

— Не самоуверенно, — я чувствую его прохладное дыхание на своих губах, пока его рука скользит ниже, по изгибу моей груди, и ложится на талию, крепко сжимая ее, — просто я очень нацелен на то, чтобы увидеть, какие выражения лица ты строишь, когда теряешь контроль.

Звук, нечто среднее между рыданием и стоном, вырывается из моих губ.

— Роуз…

— Святые, обожаю, когда ты произносишь мое имя именно так. — Его рука поднимается, чтобы сжать мой затылок, большой палец ласкает щеку. Я открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня искренне, умоляюще. — Позволь мне, Виола. Я не могу коснуться тебя — не своей кожей. Но… — Он сглатывает. — Позволь мне дать тебе то, что я могу.

Его большой палец многозначительно поглаживает мою челюсть.

Я хочу сдаться, но это кажется несправедливым. У него и так слишком много всего отняли, его кожа — это вечный барьер между ним и всеми остальными.

— Я хочу тебя целиком, Роуз, — говорю я. — Без перчаток и чего-либо еще между нами.

Он тяжело сглатывает.

— Я знаю, дорогая. Поверь мне, я знаю. Но давай возьмем то, что можем.

— Полагаю, что… о.

Мои слова крадут с моих губ, потому что он опускает голову, и его губы скользят по моей груди, поверх рубашки. Его руки в перчатках сжимают мою талию, скользя вверх по бокам. И когда его губы касаются самой чувствительной точки, мои глаза закрываются, а пальцы впиваются в его плечи, держась за него, как за единственный якорь в бушующих водах.

Роуз со стоном сквозь зубы внезапно отстраняется.

— Чт… что? — спрашиваю я, задыхаясь.

— Твоя рука едва не коснулась моего лица. Ты не заметила?

— Нет. — Я все еще в оцепенении. Все, что он сделал, — это поцеловал меня через хлопковую преграду моей рубашки. И все же я уже разваливаюсь на части.

Роуз хмурится, сканируя взглядом мое тело и кровать.

— Дай мне связать твои руки.

— С-связать мои руки? — повторяю я, задыхаясь.

Он улыбается, и у меня возникает ощущение, что он едва сдерживается, чтобы не рассмеяться надо мной.

— Чтобы ты случайно не коснулась меня, Синклер.

— О. Точно. Конечно.

Он переносит колени по обе стороны от моих бедер и приподнимается, нависая надо мной, заключая меня в клетку своими ногами. Он расстегивает верхние пуговицы рубашки, затем ослабляет галстук и одним быстрым движением срывает его.

— Что ты делаешь? — Я не понимаю, как то, что он раздевается, может помочь.

— Ты задаешь слишком много вопросов, — говорит он, и слабейший, порочнейший отблеск улыбки искривляет его губы.

Я издаю возмущенный звук.

— Может, я буду изводить тебя расспросами все время, просто чтобы позлить.

Он улыбается, и — святые, это очаровательно. Идеальные зубы, ямочки на щеках — все напоказ.

— Можешь попробовать. Я люблю вызовы.

Он хватает мои запястья одной рукой в перчатке и удерживает их вместе перед собой. Он берет конец галстука в зубы, обматывает другой конец вокруг моих запястий и затягивает тугой узел. Когда он заканчивает, то проверяет надежность узла, а затем опускает мои связанные руки и укладывает их на подушку над головой.

Я заворожена всей этой сценой; мои глаза прикованы к нему так же крепко, как мои руки. Все мое тело в огне — каждое нервное окончание на пределе, и мне хочется одновременно и ерзать, и замереть неподвижно.

— Никаких прикосновений, Синклер, — говорит он, приподнимая темные брови.

Рука, не занятая моими запястьями, скользит вниз по моей руке — прикосновение легче перышка, оно оставляет за собой дорожку из мурашек, — пока он не добирается до моей челюсти. Он берет меня за подбородок и поворачивает голову так, чтобы я смотрела прямо ему в глаза.

— Ты уверена? — спрашивает он.

— Да, — выдыхаю я, и это все, что ему нужно для разрешения.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Его рука скользит от моей челюсти вниз, по горлу и груди. Сердце колотится, когда он ведет ладонью ниже, одну за другой расстегивая пуговицы. Затем рука опускается еще ниже, сдвигая юбку и белье, проводя по моим бедрам, пока мои ноги не оказываются свободны. Медленно, так медленно, он ведет рукой обратно вверх по животу и осторожно разводит края рубашки в стороны, и, наконец, я обнажена перед ним.

— Виола, — он шепчет мое имя, как последнее таинство.

Его ладонь замирает в центре моего живота, словно он может удержать меня здесь, сохранить здесь навсегда.

Но мы оба знаем, что это фантазия.

Мы оба знаем, что время не на нашей стороне.

Сердце колотится в груди, пока он смотрит на меня сверху вниз, изучая мое тело, потребляя меня, пожирая. То, как он смотрит на меня, настолько откровенно непристойно, что мое лицо пылает, даже несмотря на то, что жар разливается внизу живота.

А затем его глаза вспыхивают, встречаясь

Я боюсь, думаю я. И мне это нравится.

Он опускается на мое тело, и я чувствую его вес — этот восхитительный вес, — когда он ведет обеими руками вниз, по моему торсу, по ребрам.

Его пальцы прекрасны.

И на мгновение в сердце пронзительно отзывается боль от того, что я не могу почувствовать их — их по-настоящему. Эти длинные, прекрасные пальцы музыканта на моей обнаженной коже.

Я чувствую его прохладное дыхание над своим сердцем, его губы так близко, прямо над кожей, пока он исследует, пока он изучает, на что способно мое тело ради него. Мои запястья дергаются в связанных галстуком руках, так хочется запустить пальцы в его белоснежные волосы, почувствовать форму его плеч.

Я отгоняю эту мысль — она не принесет добра. Роуз прав. Пора взять то, что мы можем. Это всё, что жизнь готова нам дать, и я думаю, мы оба готовы перестать с этим бороться.

Мы сожжем наш путь к разрушению, в великом пламени анархии, сплетенные вместе до самого конца.

Его руки движутся ниже, медленно и нежно, давая мне время подготовиться и сгореть. Я хочу умолять его поторопиться, потому что если он не коснется меня сейчас же, я, возможно, закричу.

И он касается.

Его пальцы едва задевают мою самую чувствительную точку, и из горла вырывается стон. Дыхание Роуза тяжелое, прерывистое.

— Пожалуйста, — говорю я, даже не зная, о чем прошу. Пожалуйста, коснись меня. Пожалуйста, отпусти меня. Пожалуйста, пусть это длится вечно.

— Виола, — шепчет он, словно это поэзия. Его рука снова на моем лице, и я открываю глаза, чтобы посмотреть на него. — Чего бы ты ни пожелала, — говорит он. — Все, что угодно.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я хочу коснуться его. Но не могу. Поэтому вместо этого я беру то, что дают. Я поднимаю связанные руки и вцепляюсь пальцами в его рубашку, притягивая его ближе, пока его губы не оказываются прямо над моими.

— Всё, — выдыхаю я в его губы. — Я хочу всё.

Он выдыхает, его дыхание опаляет мои губы.

— Слава чертовым Святым.

А затем он касается меня. Сначала легко, до тех пор, пока я не начинаю задыхаться в его поцелуе. А потом он делает то, чему я не могу подобрать названия, и мой разум блаженно пустеет, всякая тревога, вопросы и страх растворяются в небытие перед лицом этого чувства, этого момента, здесь, с ним, где я и должна быть.

Прохладное прикосновение кожаных перчаток к моей пылающей коже — лучшее из всего, что я когда-либо чувствовала. Это то, что чувствуют люди? Это то, о чем говорила Сериз, что я упускаю? Или это нечто большее?

Потому что мне кажется, что я падаю с края пропасти, и никогда не смогу выбраться обратно. Я знаю: что бы ни случилось завтра, после этого я разделю свою жизнь надвое. До Роуза Рокелара. И после Роуза Рокелара.

Его пальцы двигаются быстрее, точно и уверенно, и я теряю контроль над своим телом. Я ломаюсь, разбиваюсь, разлетаюсь на куски, и меня охватывает чувство опустошенности и легкости.

Что он там говорил? Что он жаждет увидеть мое лицо в тот момент, когда я теряю контроль?

Что ж…

Я потеряла его.

Когда я наконец открываю глаза, в глазах Роуза горит что-то дикое. Его бледное лицо раскраснелось, дыхание тяжелое. Прядь волос падает ему на лицо, зависая между нами. Одним быстрым движением он развязывает мои путы, и мои руки свободны.

— Ты. Совершенство. Чудо, — говорит он. — Ты прекраснее всех звезд.

Желание протянуть руку и погладить его по щеке становится невыносимым.

— Роуз…

Он грустно улыбается и качает головой.

— Нет. Все в порядке. Этого достаточно.

Я хватаюсь за его рубашку, касаясь того, до чего могу дотянуться.

— Это не обязательно должно быть «достаточно». Позволь мне.

Этого достаточно, чтобы он понял, о чем я, но он цепенеет. — Виола… никто и никогда…

— Все в порядке, — повторяю я.

Я тянусь к его рукам, которыми он сейчас опирается по обе стороны от моей головы, и переплетаю свои пальцы с его.

Он позволяет мне стянуть перчатки с его рук, и когда я надеваю их на свои, я наслаждаюсь его теплом, пусть даже от этого немного кружится голова — остатки яда окрашивают мои ладони.

Он зажмуривается, когда я провожу руками по его телу, его голова склоняется надо мной. Когда мои пальцы задерживаются слишком близко к его поясу, с его губ срывается низкий стон.

— Ты пытаешь меня, дорогая. Ты ведь знаешь это.

— Прости, — бормочу я. Честно говоря, я не знаю, что делаю. Я лишь знаю, что хочу, чтобы у него было всё, чтобы отдать ему всё то, что он отдал мне, — приблизить его к настоящей близости, к нормальной жизни, как никогда раньше.

Он тихо усмехается.

— Я не говорил, что мне это не нравится.

Я кусаю губу.

— Мне просто страшно.

Его глаза открываются, взгляд встречается с моим.

— Виола Синклер, львица из Ванденберге, боится? Звучит нелепо.

Одной рукой он расстегивает свои брюки.

— Расслабься. Я научу тебя.

И вот он показывает мне, как касаться его, положив свою руку на мою. Это странно, неловко и чудесно. Я нервничаю всё время, но не отвожу взгляда от его лица. Его глаза закрыты, выражение лица — смесь отчаяния и спокойствия, и я стараюсь запомнить его лицо таким: жестоко элегантным и моим.

Затем всё становится лихорадочным, безрассудным, обжигающим.

Пот проступает на его лбу, и его глаза резко открываются.

— Смотри на меня, дорогая, — говорит он. — Всегда смотри только на меня.

Я встречаю его взгляд, который буравит меня насквозь, пока мы двигаемся в такт. Он не касается моего тела, и все же мне кажется, что меня вскрывают, опустошают, поглощают одним лишь этим жадным взглядом.

Он срывается, содрогается и всем весом падает на меня. Я чувствую его дыхание на своем обнаженном плече, когда обвиваю его руками.

Сериз была права, когда говорила, что между ненавистью и вожделением пролегает тонкая грань. Но эти слова были совсем неверны.

Раньше я не ненавидела Роуза — я презирала его.

А теперь?

Я не хочу Роуза — я жажду его.

Словно я могла бы отгрызть собственную руку, лишь бы добраться до него. Сорвать с

Через несколько минут он приподнимается и снова смотрит мне в глаза. Что-то проходит между нами — нечто, чему мы оба не можем подобрать слов.

— Я бы умер за то, чтобы коснуться тебя, — говорит он.

Я плотно сжимаю губы. В горле встает ком, и я пытаюсь не позволить эмоциям отразиться на лице. Я запускаю пальцы в его волосы, не снимая его перчаток.

— Украденные мгновения. Этого будет достаточно.

Этого должно быть достаточно — иметь его хоть на миг. Вот так.

Я закрываю глаза, и Роуз перекатывается на свою сторону кровати.

Мои мысли погружаются во тьму, и во сне меня преследуют страх и тоска, желание того, чего я не могу получить, смешанное с облегчением от того, что меня наконец-то держат в объятиях и больше не боятся.

Но утром Роуза рядом нет.

СЕДЬМОЙ СМЕРТОНОСНЫЙ ШИП

Случилось так, что ужасный Принц оказался таким же интриганом, как и его мать. Хотя Девочка Теней была умна, она не была такой коварной, как он. И хотя она была ужасна, она не была такой презренной, как он. С этим дьявольским духом он украл для нее то, что она не могла взять сама, — время, которого, как она глубоко в сердце верила, она не заслуживала.

Но, будучи умной, она не приняла дар Принца, а сама научилась плести интриги, коварствовать и быть такой же презренной.

Так девушка наконец познала глубины собственной тьмы и полюбила их.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Я бы никогда не выбросила Ваффлса из окна башни, но мечтать об этом — одно удовольствие, особенно если он, как сегодня утром, рычит без умолку, когда я и так почти не спала. За окном Туман все еще непроглядно черный, когда я просыпаюсь, чувствуя, что лицо прилипло к простыням, — должно быть, до рассвета еще час или два. В голове снова стучит, и мне требуется минута, чтобы, вяло глядя на угасающие в камине угли, вспомнить, что произошло прошлой ночью.

Роуз.

Сердце пропускает удар, когда я тянусь к нему, но кровать пуста, а его сторона холодна.

Со стоном я сажусь и убираю волосы с лица.

— Роуз?

Я оглядываюсь, и мой взгляд падает на прикроватный столик… где лежит открытая «Книга Кастелль». А поверх нее — одинокая роза. Я свешиваю ноги с кровати и подхожу к столу. Это великолепный цветок глубокого, насыщенного красного цвета — цвета порочной страсти.

Осторожно беру его, чувствуя остроту шипов подушечками пальцев. Под розой лежит письмо, написанное на пергаменте, оставленное прямо на книге. Я узнаю почерк Роуза — элегантные, витиеватые каракули, возмутительно напыщенные, даже для принца.

Виола,

К тому времени, как ты достаточно поправишься, чтобы прочитать это письмо, меня уже не будет несколько часов. Уверен, ты будешь в ярости от того, что я ушел, но попридержи коней — твой гнев станет гораздо сильнее, когда ты дочитаешь до конца.

Считай это моим признанием. Я скрывал от тебя определенные истины, которые до сего момента было неразумно и неудобно озвучивать.

К тому же, мне просто не хотелось этого делать. Как ты неоднократно отмечала, я бываю довольно эгоистичен. Даже если бы ты приняла извинения за мой обман — а мы оба знаем, что ты бы этого не сделала — я бы их не предложил. Но я извинюсь за то, каким образом до тебя дойдут эти новости — через письмо, а не из моих уст.

Когда мать приказала мне убить тебя, я пытался, честное слово. Я изобретал всевозможные планы твоего уничтожения — большинство из них подразумевало контакт моей отравленной кожи с твоей. Но как бы сильно я ни пытался вызвать в своем сердце ту же ненависть, которую мать питает к тебе, она подавлялась чем-то иным — другим чувством, которое я не стану обременять тебя называнием.

И тогда я придумал новый план. После своего убийства мать больше не заботится о придворных формальностях. Она жаждет господства, хочет править, имея полный контроль — она скорее жестокая богиня, чем королева. Она набирается сил, и страх Королевства подпитывает ее магию. Теперь есть лишь одна вещь, которую моя мать желает больше, чем твоей смерти, — это власть. И я намерен ей ее дать.

Она совершила ужасную ошибку, создав меня, — ошибку, которая заставляла ее любить и ненавидеть меня всю мою жизнь. В приступе горя она вложила свою магию в землю, сформировав меня, и в процессе утратила ту часть своей силы, которая перешла ко мне. В обмен на твою безопасность я намерен вернуть ей эту магию, дав ту власть, которой она так жаждет.

К моему глубочайшему несчастью, я не могу жить без этой магии, так как именно она создала меня. Так что, боюсь, это прощание, дорогая.

Чтобы у тебя не возникло в твоей умной головке желания остановить меня, скажу: к тому моменту, как ты прочтешь это письмо, будет уже слишком поздно. Все будет кончено до восхода солнца.

Виола, ты свободна, и, как оказалось, это всё, чего я хочу. Поверь, я удивлен не меньше тебя.

Твой, навсегда,

Роуз

Я смотрю на письмо, слова Роуза звенят у меня в ушах.

Роза всё еще у меня в руке. Это мое последнее напоминание о нем — эта колючая, увядающая вещь, прекрасная, но мертвая.

Он обманул меня. И я в таком шоке, что даже не могу злиться.

Всего несколько дней назад я боялась, что Роуз решит убить меня, чтобы спасти себя. Теперь он предлагает свою жизнь за мою. Это больше, чем кто-либо когда-либо делал для меня — опустошающий дар. Он отказался называть то, что между нами, в своем письме, но я знаю. Я чувствую это тоже. И я не позволю ему принести себя в жертву Королеве ради меня, не после того, как он всю свою жизнь провел в ее власти.

Я крепко сжимаю розу, не заботясь о том, что шипы вонзаются мне в ладонь, когда я зажмуриваюсь и позволяю слезам катиться по щекам.

Роуз сказал, что уже слишком поздно, но он не учел, что Святой Ваффлс разбудит меня так рано. У меня может быть достаточно времени, чтобы остановить его. Я должна попытаться.

Я роняю розу на книгу, готовая вылететь из комнаты, но тут мой взгляд цепляется за красное, раздраженное пятно на открытой «Книге Кастелль» передо мной — капли моей собственной

Я наклоняюсь ближе, наблюдая, как кровь складывается в единственное слово, написанное витиеватым почерком.

Привет.

Я склоняю голову набок. Привет?

Я сдвигаю Святого Ваффлса с его насиженного места на стуле, чтобы сесть перед книгой. Нерешительно беру одну из перьевых ручек Роуза и пишу:

Привет?

Несколько мучительных секунд ничего не происходит, пока мое колено дрожит под столом. Затем появляются новые слова, на этот раз на древнеарагозском.

Сердце — владение зла.

Опять эта чертова поэма. Кажется, это единственное, что книга хочет сказать. Я выпрямляюсь и снова изучаю слова. Есть ли в них какой-то глубокий смысл, который я должна понять? Перевод верный, но ни один перевод не бывает идеальным.Твои переводы слишком «деревянные».

Ладно, я могу быть гибкой. Есть менее известный вариант перевода слова, которое передали как «владение», — «королевство». Я пишу новое предложение в книге, подставляя «королевство» вместо «владения».

Сердце — королевство зла.

Мои чернила впитываются в страницу, но книга не отвечает. Если я ошиблась, снова ли те змеи вырвутся со страниц?

Я кусаю кончик ручки. Сердце. Что может значить, что сердце — это королевство? В этом мало смысла. Но я смотрю на оригинальный язык.

Арагозское слово, означающее «сердце», фонетически звучит похоже на другое слово — Кастелль. У них общий корень. Может ли это быть совпадением, учитывая, что символ Королевства Смерти на обложке? Я пробую заменить слово.

Кастелль — королевство зла.

Это имеет смысл. Чернила погружаются в страницу. Книга молчит.

Я хмурюсь. Все знают, что Кастелль — это зло. Но… я предполагала, что эта книга родом из Кастелль, если ее символ на обложке. Она бы не стала считать себя злом. Мой разум возвращается к лекции сэра Патрика, ко всему, что он рассказывал нам о Королевстве Смерти.

Ручка выпадает у меня изо рта.

Что сэр Патрик говорил нам о мейгах в Кастелль? Они используют более темную, более зловещую магию. Я поворачиваю дрожащую ладонь вверх, глядя на нее.Более темную. Более зловещую.

Есть одно слово, которое я не проверяла в переводе только потому, что оно слишком часто означает «зло». Но в некоторых редких случаях оно может означать… Я быстро нацарапываю новый перевод поперек страницы.

Кастелль — королевство теней.

Тамошние мейги, которые предали Арагоа, которые так много разрушили — они были такими же, как я. У них была моя магия. Темная и зловещая магия теней. Магия, которая разрушает.

Через секунду появляется новый текст.

Кто это?

Мое сердце останавливается. Глядя на слова, я быстро пишу в ответ:

Я задам тебе тот же вопрос.

Меня зовут Леон.

Леон.

Тот самый король Леон из Кастелль?

На странице появляется блок текста, причем каждая последующая строка возникает все быстрее, словно пишущий строчит в ярости.

Есть лишь два человека, способных получить доступ к этой книге: я и еще один, и ты не он. Не знаю, к каким уловкам ты прибегла, чтобы заговорить со мной, но ты совершила грубейшую ошибку, пытаясь выдать себя за короля.

«Выдать себя за короля?»— быстро пишу я в ответ. —«Я ни за кого себя не выдавала».

Пауза.

Как тебя зовут?

Я колеблюсь. Не знаю, стоит ли доверять этой книге, но… С Королем связаны ответы. С Королем связано спасение. Что, если профессор Борхес имела в виду не короля Александра, а короля Леона? Она дала мне эту книгу. Она должна была знать, к кому она даст мне доступ.

Я прикладываю перо к странице, но снова медлю. Это король Кастелль — заклятый враг Арагоа, семьи Роуза, всего, что я знаю, и всех, кого я люблю. Он наслал Туман. Он один несет ответственность за смерти тысяч людей. Профессор Борхес хотела, чтобы у меня была эта книга, но если она — шпион Кастелль, можно ли ей доверять?

Не закрывая книгу, я переворачиваю ее обложкой вверх, чтобы провести пальцами по тиснению, где переплетены дракон и лев. Я смотрела на это бесчисленное количество раз за последние семь дней, но впервые замечаю то, чего не видела раньше. То, как они свернулись вместе, впиваясь когтями друг в друга… это больше не похоже на смертельную схватку, как казалось прежде. Это почти похоже на объятия друга или любовника. Снова открыв книгу, я пишу:

Виола.

Король снова делает долгую паузу.

Виола Синклер?

Паника поднимается в груди.

Откуда ты знаешь мое имя?

Следующий ответ приходит быстро:

Я дал его тебе.

Камень падает мне в желудок, пока я смотрю на эти слова.

У тебя есть доступ к этой книге, потому что в тебе течет моя кровь. Она распознает мою кровь и кровь Александра Арагоаского. Если ты можешь получить к ней доступ, если ты — Виола Синклер, значит, ты моя дочь.

Я хочу умолять его остановиться. Я роняю перо, отступая от книги, потому что это слишком, чересчур. Но его слова продолжают появляться, несмотря на грохот моего сердца.

Во время войны твоя мать и я отправили тебя в Арагоа, чтобы уберечь от растущих опасностей нашего Королевства. Александр обещал, что будет тебя беречь. Мы нашли семью, готовую принять тебя, дать тебе свою фамилию и сохранить твою личность в тайне. Мы передали тебя под их опеку до того, как пал Туман, до того, как всё изменилось.

Воздух вокруг меня застывает. В ушах звенит, пока я читаю эти слова. Моя семья — та, что бросила меня, — они были лишь суррогатом. Ангельское лицо моего брата всплывает в памяти, брата, которого я любила больше жизни. Он не был мне родным. Вот почему мои родители сдали меня в приют, когда он умер. Я была чужаком из чужой, опасной земли. И я убила их единственного ребенка.

На странице появляются новые слова:

У тебя есть медальон, который ты хранишь с самого рождения, верно?

Дрожащей рукой я пишу в ответ:

Да.

И ты когда-нибудь могла его открыть?

Нет.

Я так и думал, — отвечает он. — Как и в случае с этим дневником, он активируется кровью нашего рода. С твоей кровью медальон откроется.

Я моргаю, глядя на его слова. Я почти не хочу принимать этот вызов, потому что если он говорит правду… Но я должна знать. Даже если реальность трудно принять, даже если всё уже никогда не будет прежним, истина всегда лучше лжи.

Я снова прижимаю большой палец к шипу розы Роуза и провожу им по своему

Пока я держу его, король Леон пишет:

Это символ нашего Дома, — говорит он. — Я подарил тебе этот медальон в день твоего рождения, дорогая.

А как насчет льва?— пишу я. — На книге спереди лев обвивает дракона.

Переплетенные лев и дракон,— говорит он, —это символ королевства, которому так и не суждено было появиться — Арагоа и Кастелль вместе, единое королевство, охватывающее полуостров Иверния. Это была наша мечта — моя и Александра.

Я переворачиваю обложку книги, чтобы снова взглянуть на символ — объятие единства, а не разделения — мир, а не война.

Я пишу:Как возможно, что вы с Александром были друзьями, если ваши страны воевали?

Наступает короткая пауза, а затем приходит ответ, как будто его перо замирает между предложениями, пока он обдумывает, как лучше рассказать эту историю.

Я встретил Александра в лесу Авенк в юности. Я охотился на дичь, а он, полагаю, пытался на несколько мгновений сбежать от отца, когда мы случайно столкнулись в чаще. В те времена война полыхала с наибольшей яростью, а наши отцы находились в лагерях неподалеку. Воспитание учило меня, что я должен ненавидеть его, что, хоть я был еще мальчишкой, я должен был убить его там же — моего заклятого врага. Я стал бы героем для своего народа, и мой отец был бы бесконечно доволен. Но я был поражен его обликом. Мы оба были так молоды, даже не доросли до того, чтобы поступить в Ванденберге. Меня учили, что арагоанцы — создания чистого зла, едва ли люди. Но Алекс… Он выглядел совсем иначе. Золотые волосы и глаза такие синие, что напоминали мне дикое море у утесов моего Королевства.

Он смотрел на меня через поляну, пока я держал лук. И когда я не поднял его против него, он кивнул мне и исчез. В то время дворяне обоих Королевств посещали Ванденберге при условии ненасилия в его стенах, так как обе стороны претендовали на его происхождение и славу. Мы с Александром оба были в Доме Берлезе. У нас было яростное академическое соперничество, но со временем оно уступило место дружбе. А с течением времени и многих ночных разговоров у общего камина дружба переросла в любовь. Мы много говорили о мире, о новом мире, где идеологии Арагоа и Кастелль могли бы сосуществовать, о едином полуострове Иверния. Там, где наши отцы были завоевателями, мы с Алексом были мечтателями.

Когда мы закончили школу, мы знали, что не увидимся, пока не склоним наши дворы к нашей мечте о мире. Поэтому мы создали две книги, используя нашу магию, чтобы общаться — та, в которую ты пишешь, и та, в которую пишу я.

Я любил Александра больше, чем любую женщину. Даже больше, чем твою мать, прости меня за это признание. Он был моей водой и солнечным светом. Я знал, что уже никогда не буду прежним после него. Встреча с ним была подобна тому, как впервые увидеть солнце, проведя всю жизнь во тьме.

Я прикрываю рот рукой, глядя на страницу. Принцы Арагоа и Кастелль состояли в преступной связи, пока их нации вели войну. Этого более чем достаточно, чтобы многие захотели их смерти. Они собирались остановить войну. Они собирались отбросить идеологию ради единства — то, что разозлило бы очень многих людей.

Мне нужно столько всего у него спросить.

Я пишу:

Ты мейга?

Да, — отвечает он. — Другого вида, не такого, как принято в Арагоа. Есть так много вещей, которые ты не понимаешь в этой войне. Александр рассказал мне, как была искажена история. Мария… она всегда была мстительной.

Я не понимаю.

Что было искажено?

Ответ Леона приходит медленно, словно он тщательно обдумывает, как объяснить свои следующие слова.

Существует две стороны магии мейг — темная и светлая. Когда-то они сосуществовали, будучи сбалансированными и переплетенными. Но по мере обострения войны оба Королевства начали использовать лояльных им мейг против другой стороны. Наш род предпочитал тьму, тогда как Арагоа — свет, и по мере того, как росла ненависть между нашими Королевствами, росло и разделение между темной и светлой магией. Мы поощряли наших мейг доводить магию до все больших и больших высот, обретая мощь, которую мы никогда не считали возможной, — ужасную мощь, разрушительную мощь. Светлые мейги в Арагоа делали то же самое.

Магия теней в своей основе — это разрушение и смерть. Вскоре, без света, земля сама стала воплощением смерти. Смерть сама по себе никогда не была поводом для страха, но без светлой магии, уравновешивающей тьму, смерть поглотила Кастелль. Царство мертвых восстало навстречу нам, и мы быстро оказались отрезанными от всего живого, отделенными от остального мира. Мы с твоей матерью хотели дать тебе шанс избежать этой смерти, мы хотели дать тебе шанс на жизнь, пусть даже в Королевстве нашего врага.

Я глубоко вдыхаю, глядя на его слова. Что он имеет в виду, говоря, что смерть поглотила Кастелль? Я хочу спросить, но не забыла, как мало времени у меня осталось. Вместо этого я пишу:

Королева Мария — мейга. Она становится все могущественнее и пытается убить меня.

Если она хочет твоей смерти, значит, скорее всего, она выяснила, кто ты такая, — отвечает он. — Твое королевское происхождение. Светлые мейги имеют способы раскрыть правду, показать то, что было скрыто. Ей не сказали?

Нет. Было решено, что лучше держать Марию в неведении. Боюсь, ненависть Марии к тебе имеет мало отношения к тебе самой и гораздо больше — к событиям, произошедшим до твоего рождения.

Алекс и я… мы оба были наследными принцами, обязанными продолжить свои королевские линии, и поэтому мы должны были жениться на женщинах благородного происхождения. В юности мы обманывали себя, думая, что сможем быть вместе. Алекс, вечный мечтатель, верил в нашу мечту гораздо дольше, чем я, а я, дурак, позволил ему верить.

Даже когда мы планировали наше будущее единое королевство, я не поделился с Алексом своими опасениями — что все равно потребуется наследник, что будут распри из-за происхождения, которые расколют наше новорожденное королевство. В отличие от Алекса, я служил солдатом, видел ужасы войны, видел ненависть, которая уже так глубоко пустила корни между темными и светлыми мейгами. Я не хотел большего кровопролития.

Это была наша последняя ночь вместе, и Алекс не имел

Я не знал, что мой отец планировал нарушить перемирие той ночью. Он никогда его не поддерживал — видения славного правления Кастелль над всем полуостровом затуманили его заботу о жизнях своего народа, и уж конечно, о жизнях жителей Арагоа, которые к тому времени были гораздо слабее нас. У нас была мощь теневых мейг, и их магия быстро поглощала свет.

На следующий день, пока я подписывал отказ от всякой надежды на будущее с Алексом, мой отец нарушил перемирие, и война вспыхнула с новой силой до заката. Мы с Алексом больше никогда не виделись.

С комом в горле я пишу:

Значит, ты предал его.

Да.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь осознать эту информацию.

Какое отношение это имеет к Королеве?

Когда наши королевства снова вступили в войну, отец Алекса нацелился на маленькое прибрежное королевство Септания, которое до тех пор отказывалось ассимилироваться с Арагоа. Его порт дал бы Арагоа решающий доступ к Кастелль, и, что, возможно, важнее, там располагался Дом Лючии, древний монастырь светлых мейг. Мария, принцесса Септании, была там одаренной ученицей. Я верю, что Александр ухаживал за ней и заставил ее поверить, будто в его сердце для нее есть больше места, чем было на самом деле.

Они поженились и завели детей еще до того, как мы с твоей матерью вступили в брак. В те времена мы с Алексом не разговаривали, но, думаю, он был зол и ожесточен из-за моего предательства. Он использовал Марию как инструмент мести против меня. Ее сердце стало жертвой.

Кусая губу, я пишу в ответ:

А что сделал ты?

Я был поглощен гневом. Не ревностью — я знал, что между ними нет любви, по крайней мере, со стороны Алекса. Но я не мог поверить в то, что сделал Александр. Присоединение Септании грозило уничтожить Кастелль. До тех пор это была война наших отцов. Теперь она стала нашей, и это был его предупредительный выстрел. Я знал, что у меня нет иного выбора, кроме как ответить. Поэтому я взял военно-морской флот и осадил Септанию, напав глубокой ночью. Я сжег королевство Марии дотла. Это был акт скорби и ненависти.

Я сдавленно вдыхаю, вспоминая, что Роуз рассказывал мне о своем рождении — что королевство его матери было уничтожено, и что именно ее скорбь и ненависть, пролитые в землю, породили его из праха.

Я не горжусь своими поступками тех дней. Любовь и война несовместимы, дорогая.

Не то слово.

Насколько я понимаю, Мария все глубже погружалась в горечь и ненависть, так как каждая попытка добиться расположения Александра терпела крах. Она винила в падении своего дома не только меня и Кастелль, но и всех темных мейг.

Александр все равно спрятал меня ради тебя, — пишу я. —Вы не всегда ненавидели друг друга?

Он делает паузу, прежде чем ответить:

Не думаю, что мы могли бы когда-либо по-настоящему ненавидеть друг друга. Мы слишком сильно любили, а порой это имеет разрушительные последствия. Это правда, что мы долго не разговаривали после осады Септании, но когда я умолял Алекса помочь спасти моего ребенка, он ответил. Связь между нами была достаточно глубокой, чтобы он сделал хотя бы это. Не думаю, что Алекс когда-либо простил меня, но в конце концов он все же соизволил снова заговорить со мной через эти книги.

Он заверил меня, что ты будешь в безопасности, что тебе будет позволено тайно обучаться своей магии. Мы отправили с тобой доверенную темную мейгу, чтобы она присматривала за тобой и обучила тебя, когда ты будешь готова.

Я моргаю, глядя на эти слова. Пишу:

До королевы Марии я никогда не знала других мейг.

Ответ короля Леона приходит медленно, его слова осторожны:

Мы отправили с тобой одну из наших самых могущественных мейг. Ону Борхес.

Я смотрю на эти слова. Мне следовало догадаться — это же так очевидно. Профессор исчезла как раз тогда, когда для мейг началась настоящая опасность. Ее кабинет всегда был полон этих странных предметов…Она никогда мне не говорила, — пишу я.

Снова ответ задерживается.

Тогда, когда она вернется в Кастелль, она ответит за свой провал.

Я не знаю, почему профессор Борхес не сказала мне, кем она является или что ее ждет в Кастелль, если она когда-нибудь сбежит от королевы Марии, но сейчас есть вещи поважнее.

Как я могу остановить Королеву? Есть ли у нее слабое место?

Его слова появляются в спешке:

Если Мария охотится за твоей жизнью, ты в ужасном положении, дорогая. Она грозная противница. Сила светлой мейги всегда привязана к объекту, который находится у нее в руках. Это должно быть что-то важное, но не тот предмет, к которому может получить доступ кто угодно. Ты знаешь о таком?

Сердце колотится в ребрах. Я точно знаю, какой предмет Королева использовала бы как якорь для своей силы.

У нее есть зеркало.

Тогда уничтожь его, — пишет он.

Я прикусываю щеку, отвечая:

Не знаю, смогу ли я.

Если зеркало зачаровано, его наверняка нельзя просто взять и разбить. Королева Мария никогда не оставила бы свою силу такой уязвимой.

Он отвечает:Я знаю, какой силой ты обладаешь, Виола. Не притворяйся, что не знаешь, на что ты способна.

Я сглатываю. Мне нужно заставить его понять. То, во что превратилась Королева… она скорее стихийная сила, чем человек, оживший кошмар. Но… разве я сама не стала ожившим кошмаром? Разве мои тени — не то, чего стоит бояться?

Нет. Я не могу так думать, особенно после того, что случилось с моим братом. Я прикусываю губу, прежде чем написать:

Я не всегда могу контролировать свои тени — они опасны.

Даже просто написать это — будто выдать тайну. Но когда я читаю слова короля Леона, они пронзают мое сердце, как стрела, и вливают сталь в мои кости.

Тогда будь опасной.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Мои шаги быстры и бесшумны, пока я пробираюсь к Ванденберге, и впервые за неделю в голове — ясность. Маленькие лапки Святого Ваффлса топают по камню позади меня — он отказался оставаться в башне.

Сначала мне нужны

Входя в Дом Хаберт, я понятия не имею, где находится комната Флетчера, но в одном из кабинетов для самостоятельных занятий мерцает свет свечи. Я следую на него по интуиции и, конечно же, нахожу его склонившимся над большим фолиантом, с сосредоточенным взглядом и складкой между бровей.

— Поздний вечер или раннее утро? — спрашиваю я.

Он вскидывает голову и моргает.

— Скривенер?

Я мрачно улыбаюсь.

— Мне нужна твоя помощь.

Минуты спустя мы будим Эда. Он трет глаза, сидя в кресле в общей комнате Дома Хаберт, а Ваффлс запрыгивает к нему на колени, как будто они старые друзья.

— Ладно, Принцесса, — говорит Эд. — Почему я проснулся в этот проклятый час?

Я делаю глубокий вдох.

— Роуз кое-что затеял, — говорю я, умоляюще глядя в их сонные глаза. — Если мы не остановим его до восхода солнца, с ним случится что-то ужасное.

Мне казалось, я справлюсь. Думала, что смогу произнести следующие слова. Но они превращаются в пепел на моем языке.

— Что он сделал? — спрашивает Флетчер.

Я делаю глубокий вдох, готовясь доверить им свои самые сокровенные тайны. — Я мейга. Дух королевы Марии все еще жив, и она хочет моей смерти. Роуз заключает с ней сделку, чтобы спасти меня. Он жертвует своей жизнью, чтобы его мать смогла вернуть силу, которую она утратила, создав его, при условии, что она позволит мне жить.

Они оба застывают, глядя на меня. Эд первым нарушает тишину, выразительно ругаясь и пропуская пятерню сквозь волосы.

— Пожалуйста, — говорю я, подаваясь вперед, — у нас мало времени. Мне нужно, чтобы вы двое нашли Роуза. Сделайте все, что потребуется, чтобы остановить его.

Флетчер сжимает челюсти.

— Мы найдем его.

— Я не могу пойти с вами. Мне нужно сделать кое-что еще, — говорю я. — Не могу сказать, что именно, и прошу прощения. Но поверьте, это необходимо, чтобы спасти Роуза.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — говорит Эд. Он встает и кладет руку мне на плечо. — Береги себя, Принцесса. Роуз убьет нас, если с тобой что-нибудь случится.

Я подавляю боль в сердце.

— Спасибо.

Эд сжимает мое плечо, его лицо на этот раз сурово.

— Fiat tenebrae.

Я киваю.

— Да будет тьма.

— Проклятый Роуз Рокелар, вечно создает беспорядок, который приходится разгребать нам, — ворчит Сериз, натягивая сапоги и заправляя ночную рубашку в штаны. Но я замечаю, как быстро она согласилась помочь. Возможно, мне следовало бы больше бояться вовлекать во все это свою лучшую подругу, но я больше не могу отталкивать ее. Она мне нужна. Вина давит на грудь узлом, но я должна игнорировать ее.

Сериз накидывает плащ, пока мы идем по коридору.

— Холодно, как в могиле. Куда мы направляемся?

— Ты говорила, профессор Борхес в темнице?

Сериз кивает.

— Так я слышала.

— Как думаешь, есть способ вытащить ее оттуда?

Сериз сжимает зубы.

— Не знаю. Камеры темницы считаются почти неприступными.

Я вздыхаю.

— Значит, это не сработает. Может, удастся пробраться незамеченными. Если бы я просто могла поговорить с ней…

Тут Сериз останавливается, хватая меня за руку.

— Виола, у Коула был тот особенный ключ.

Камень падает мне в желудок.

— Сериз, мы не можем…

— Мы должны.

— Нет.

— Почему нет?

Я упираюсь.

— В смысле, почему нет? Я… я убила его, Сериз. Я не могу просто взять его вещи, как будто он не мертв по моей вине.

Она кладет обе руки мне на плечи.

— Это сработает. Это не изменит того, что случилось с Коулом, но это поможет тебе спасти Роуза.

Я кусаю губу, не глядя ей в глаза, пока в животе ворочается тошнота. Я бросаю взгляд на окно, где Туман все еще клубится чернотой. Рассвет близко. Нет времени для моей вины.

— Хорошо.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Я позволяю Сериз рыться в вещах в комнате Коула в Доме Марке-Блан, пока сама стою на страже снаружи вместе с Ваффлсом. Я не могу заставить себя войти в его спальню, видеть его вещи, чувствовать его запах. Я должна продолжать, и если я столкнусь с этими воспоминаниями, вина может заставить меня стошнить. Через несколько минут она возвращается с улыбкой, сжимая в руке маленький золотой ключик.

Мы заглядываем в кабинет профессора Борхес в коридоре у библиотеки, и Сериз не задает вопросов, когда я беру серебряный колышек с гербом Кастелль. После этого мы молча пересекаем стеклянный мост и проскальзываем мимо стражи в главный замок.

Мое сердце колотится, но я чувствую странную отстраненность от собственного тела, пока мы спускаемся в темницу, словно всё это — лишь кошмарный сон.

Темницы расположены глубоко под замком, внизу той ужасной, не освещенной лестницы, по которой мы с Роузом проходили в катакомбах. Стены похожи на пещерные, сталактиты роняют холодную воду, и всё это тонет в тусклом свете канделябра, который Сериз прихватила в замке по пути. Ваффлс притих, опустив свою маленькую головку, словно чувствует опасность за каждым углом.

Когда мы заглядываем за угол коридора, там обнаруживается стражник, сидящий на табурете у входа.

— Как мы пройдем мимо него? — шепчу я.

— Для чего я тебе понадобилась? — Сериз скалится. Она пытается разрядить обстановку, вернуть меня на землю, но я зашла слишком далеко. Она достает из сумки маленький флакон.

— Только не отрави его, — прошу я.

— Я просто его усыплю. Успокойся, — отвечает она, отрывая полоску ткани от подола своей рубашки и пропитывая ее жидкостью. Не говоря ни слова, она грациозно выходит из-за угла. Стражник поднимает глаза — старое, сварливое лицо человека, который не любит, когда его покой нарушают.

— Доброе утро, — напевно говорит Сериз.

— Кто…

Быстрее ветра она выбивает табурет из-под него, и он летит на пол. Она хватает его за воротник, прежде чем он успевает среагировать, и прижимает ткань к его лицу. Он кашляет и дергается, но она крепко держит его голову. Через мгновение его глаза закатываются. Сериз бесцеремонно роняет его на пол, и голова ударяется об камень с тошнотворным звуком. Святые угодники. Надеюсь, он отделается чем-то меньшим, чем сотрясением мозга.

— Мне стоило бояться тебя гораздо сильнее, — говорю я, выходя из-за угла.

Сериз усмехается, пока мы заходим в коридоры темницы.

— Никогда не доверяй химикам.

Естественные ниши пещеры были переделаны в камеры. Решетки кое-где закрывают проемы, едва ли шире того, чтобы человек мог проползти. Я слышу капанье воды и эхо плача, раздающееся повсюду — пугающе далекое, так что я даже не уверена, человеческое оно или призрачное.

Все камеры заняты. Каждая из них. Я не останавливаюсь, чтобы встретиться взглядом хоть с одним заключенным. Сколько из них

Наконец, в одной из камер мы видим сгорбленную фигуру с длинными, спутанными волосами.

— Профессор?

Голова с проседью поднимается. Больше она не выглядит как столп авторитета и интеллекта, каким я ее знала. Она кажется хрупкой и маленькой, словно просидела здесь несколько дней.

— Мисс Синклер, — произносит она слабым, хриплым голосом. — Я бы спросила, что вы здесь делаете, но я не дура. — Она пытается встать, и ее ноги дрожат. Интересно, кормили ли ее, давали ли хотя бы воды? Ее лицо восковое, словно она пережила лихорадку.

— Вы ведь знаете, не так ли? — говорит она.

— Меня гораздо больше интересует то, что знаете вы. Я хочу вытащить вас отсюда, но у нас почти нет времени. Я знаю, что вы скрывали секреты, и мне нужно знать, какие именно.

Она хмурится, отчего морщины вокруг рта и глаз становятся глубже. Свет свечи отбрасывает странные тени на ее лицо.

— Я знаю, что ты дочь короля Леона и королевы Изабель из Кастелль, — она подходит к решетке, и ее тонкие пальцы цепляются за прутья. Ее глаза смотрят на меня с пугающей интенсивностью, в них светится какой-то странный огонек.

Глаза Сериз расширяются, она переводит взгляд с Борхес на меня, но я не свожу глаз с профессора.

— Но вы скрывали это от меня. Разве вы не должны были научить меня пользоваться моей силой много лет назад?

Профессор сужает глаза.

— О тебе всегда заботились. Тебя оберегали.

Я тяжело сглатываю.

— У вас был приказ, и вы не выполнили его. Почему?

— Это подвергло бы твою жизнь ненужному риску. Мы в тылу врага, дорогая.

— Ненужному риску, — повторяю я. — Я и так была в опасности. Королева пыталась меня убить, и если бы я знала, кто я… — я хочу сказать, что она даже не представляет, что это значило бы для меня: знать, что я не изгой, что я отличаюсь не просто так. Что кто-то где-то любил меня. — Если бы я знала, кто я, я могла бы подготовиться.

Я могла бы остановить все это. Я могла бы предотвратить столько смертей. Я могла бы обуздать монстра.

Профессор поджимает губы.

— Я делала что могла. Когда я заподозрила, что Королева может тебе угрожать, я выкрала ту книгу из личной библиотеки короля. Я дала тебе всю информацию, необходимую для того, чтобы ты сама выяснила, кто ты такая.

— Вы могли просто сказать мне, что это за книга и как она работает, — парирую я. — Вместо этого вы оставили меня разбираться во всем самостоятельно. Вы знали, что они планируют убить меня? Вы просто собирались позволить этому случиться?

Ее лицо каменеет, она отступает от решетки.

— Времени не было. У нас были считанные минуты. Ты хотела, чтобы я сказала тебе, что ты наследница кастелльского трона, прямо перед тем, как сдать тебя страже? Я знаю, что могут сделать твои тени, когда ты теряешь контроль над эмоциями, Виола.

— Погоди. Наследница… чего? — начинает Сериз. Но я перебиваю ее:

— Значит, вы скрывали свое предательство, потому что боялись того, что я сделаю с вами?

Ярость разгорается во мне. Те самые тени, которых она боялась, копошатся на кончиках моих пальцев. Я ненавижу их, и чем больше ненавижу, тем сильнее они становятся.

— Эй, дыши, Виола, — шепчет Сериз.

Она права. Я закрываю глаза.

Спокойствие.

Контроль.

Я открываю глаза, смотрю на профессора и вижу, что она почти так же яростна, как я — лицо белое, руки дрожат. — Король требовал от меня слишком многого. Я служила на войне — я видела, как мои друзья погибали у меня на глазах. А потом он требует, чтобы я отправилась сюда, на вражескую территорию, пока Туман сжимал кольцо, потому что он хочет держать свою дочь подальше от двора. Словно у меня не было дома. Словно у меня не было семьи.

— Но потом я устроилась в Ванденберге и нашла новую жизнь, которая была — впервые — мирной. Так что нет, когда пришло время, я не хотела говорить тебе правду или тренировать тебя. Я хотела, чтобы все оставалось как есть. Мне гораздо больше нравилось, что ты растешь наивной, не зная своей истинной сути, что изучаешь языки и используешь свой разум, а не силу… — Она склоняет голову. — И думаю, тебе это тоже нравилось. Скажи мне, что ты не была бы довольна, поглощенная книгами и рунами всю оставшуюся жизнь?

— Это был не ваш выбор, — рычу я, мой голос переходит на крик. — Я заслуживала знать правду.

— Я была заточена здесь ради тебя, — шипит она.

— Мы все приносим жертвы, — горько отвечаю я.

— Я годами сражалась за твоего отца. И теперь ты обвиняешь меня в нелояльности, пока сама шляешься с мальчишкой Рокеларом? Я слышала, что творится между вами, пока я гнила в темницах его отца. — Ее взгляд падает на кольцо, которое все еще у меня на пальце. — Рокеларовский мусор. — Она произносит это с такой брезгливостью, что я отчетливо вижу ненависть к Арагоа и всему, что, по ее мнению, он олицетворяет. Это именно то, что мой отец и король Александр пытались прекратить.

— Принц мне не враг, — говорю я. — А вот насчет вас я еще не решила. Я попытаюсь выпустить вас, но только если вы поможете нам. Может быть, отец будет более снисходителен, если вы сделаете правильный выбор сейчас.

Я наконец отвожу от нее взгляд и изучаю замок на двери камеры — эти замки славятся тем, что их невозможно взломать. Я никогда не видела ничего подобного: круглый шар без каких-либо пометок или намека на замочную скважину. Я бы ни за что не смогла его открыть, и это чистое везение, что мы смогли найти ключ Коула. Я верчу его в руках, пока наконец не чувствую, как под подушечкой пальца что-то едва заметно щелкает.

— Сериз, поднеси свет поближе.

Она подносит канделябр, и пламя красиво пляшет на металле. И тут я замечаю это — крошечное отверстие в самом низу, едва ли больше булавочного укола.

— Держи крепче, — говорю я, позволяя Сериз придерживать замок, пока я вожусь с ключом Коула. Из центра ключа выдвигаются несколько тонких стержней разной длины. Я нахожу самый маленький и вставляю в отверстие — он едва проходит.

Я поворачиваю его, замок щелкает, и я наконец могу выдохнуть.

Дверь со скрипом открывается, и профессор Борхес невозмутимо выходит из камеры. Я демонстративно не поворачиваюсь к ней

— Что вам от меня нужно? — говорит она, высоко подняв подбородок.

— У королевы Марии есть зеркало. Вы поможете нам его уничтожить, — говорю я. — Королева использует свою магию, чтобы терроризировать нас. Но вы знаете о ее силе больше, чем кто-либо другой, не так ли?

— Я действительно проявляла особый интерес к способностям королевы, — она властно скрещивает руки на груди. — Но я не могу просто взмахнуть рукой и заставить ее ужасы исчезнуть. Мне понадобятся определенные вещи…

— Вещи вроде этой? — Я лезу в карман и достаю маленький серебряный колышек.

Она ахает.

— Каким чудом ты попала в мой кабинет?

— У меня талант к замкам.

Профессор фыркает.

— Что ж, он тебе понадобится, чтобы уничтожить зеркало и разорвать ее связь с магией. Оно не выдержит контакта с чистым серебром. Что ж, я поблагодарила бы тебя за мое освобождение, но, учитывая, что твое существование — первопричина моего ареста…

— Хорошо, — прерываю я ее. — Тогда идем.

Я подталкиваю профессора вперед, позволяя ей вести нас. Каждое мгновение промедления приближает нас к рассвету, когда у Роуза не останется времени.

Пока мы проходим мимо камер к выходу, я бросаю взгляд на Сериз и замечаю, что она смотрит на меня со странным, озадаченным выражением.

— Что?

— Ви… ты что, какая-то принцесса?

Я пожимаю плечами.

Ее лицо выражает смесь благоговения и веселья.

— Ну что ж. Придется попрактиковаться в реверансах.

— Заткнись.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Мы крадемся вверх по чудовищным изогнутым лестницам под огромными люстрами, окруженные великолепием Королевства, которое считает меня своим врагом. Я принадлежу другому.

— Зеркало королевы Марии в ее покоях, — шепчу я Сериз и профессору Борхес, пока мы пробираемся по коридорам. — Нам остается только надеяться, что его не убрали после ее «смерти».

— Серебряный колышек может пригодиться, если мы столкнемся с чем-то, что Королева сотворила, чтобы запугать нас, — говорит профессор.

— Тогда пусть он будет у Виолы, — говорит Сериз.

Глаза профессора сужаются. Она явно не считает, что я должна обращаться с ее вещами, и, по правде говоря, я с ней согласна. Я протягиваю колышек Сериз.

— Нет, — говорит она, вскидывая руки. — Виола, возьми его ты.

— У меня есть мои тени.

— И горгулья, — добавляет профессор Борхес.

Это звучит странно.

— О. Да, пожалуй, верно. — Я бросаю взгляд вниз, на Святого Ваффлса, трусящего рядом с нами.

Профессор приподнимает брови.

— Твои родители прислали его с тобой в Арагоа для твоей защиты. Ты не замечала, насколько он необычайно предан?

Я смотрю на приземистую фигуру Ваффлса, а он смотрит на меня, тяжело дыша с улыбающейся мордой.

— Я думала, это просто его характер.

Профессор Борхес фыркает.

— Горгульи — грозные существа, создания чистой ночи, обученные защищать своих человеческих спутников от всякого зла. Они готовы растерзать врагов, превратить угрозу в лохмотья плоти и костей за считанные мгновения, если почувствуют опасность.

Язык Ваффлса небрежно свисает из его пасти.

— Он ужасен, — говорит Сериз.

Профессор ощетинивается.

— Не стоит недооценивать горгулью, девочка. Это будет ошибка, которую ты никогда не забудешь.

— Хорошо, — говорю я. — У меня есть Ваффлс и мои тени. Сериз, возьми серебро.

Она ворчит, но забирает колышек у меня.

— Хорошо. А теперь не отставать.

Я выглядываю в окна, пока мы проносимся мимо них. Туман все еще черный — никаких признаков солнца. Это слабое утешение.

Я задыхаюсь, в боку колет от острой боли, пока мы поднимаемся на верхний уровень замка, к королевским резиденциям. Я поворачиваю за угол, ожидая увидеть коридор, ведущий в покои Королевы, но предстает зрелище совершенно неправильное, хотя и знакомое — зал перед тронным залом.

Я останавливаюсь на бегу, Сериз и Ваффлс рядом со мной, профессор отстает. Этот зал больше других, с великолепным потолком, на котором изображены лики святых среди облаков и лучей славного солнечного света. При тусклом освещении люстр картина, должно быть, внушавшая трепет, кажется чем-то смутно зловещим.

— Это неправильно, — говорю я. — Должно быть, мы свернули не туда.

Профессор цокает языком.

— Ты привела нас в тронный зал. Я-то думала, ты знаешь, куда идешь.

Я качаю головой.

— Я была уверена, что это нужный путь, я просто…

Слова застревают в горле, когда я оборачиваюсь. На другом конце коридора, там, откуда мы пришли, — тупик.

— Какого черта? — бормочет Сериз, оглядываясь по сторонам. — Что происходит? Куда делся коридор?

— Это Королева, — шепчу я. Я возвращаюсь к тому концу коридора, из которого мы только что вышли.

Это иллюзия, думаю я уверенно. Как и безликие стражники. Как и жуки в моем супе.

Я протягиваю руку к стене, умоляя свою ладонь пройти сквозь нее, словно сквозь дым. Но вместо этого ладонь ударяется о темные обои с вышивкой, и ощущение нитей под пальцами кажется абсолютно реальным.

— Невозможно, — выдыхает профессор Борхес. — Это магия, которую я никогда не видела.

Я сглатываю.

— Она становится сильнее.

Она питается страхом. И даже от этой мысли паника сжимает грудь. Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю, ладонь все еще плотно прижата к стене.

Спокойствие.

Контроль.

Я не дам ей своей силы.

Я разворачиваюсь на каблуках к Сериз и Борхес, осматривая комнату, которую Королева создала из коридора, где мы только что были. Никаких дверей. Кроме одной.

— Хорошо. Есть только один путь вперед.

Я делаю шаг к дверям тронного зала, но Сериз останавливает меня, положив руку мне на локоть.

— Разве мы не попадаем в ловушку?

— Да, — говорит профессор Борхес, скрестив руки. — Ты играешь ей на руку.

— У нас нет выбора.

Я тянусь к дверям и медлю, когда рука касается прохладной золотой ручки. Делаю еще один успокаивающий вдох и толкаю дверь.

В тронном зале — кромешная тьма. Здесь нет окон, и канделябр освещает лишь несколько футов перед нами. Роскошный алый ковер поглощает звуки наших шагов, пока мы пробираемся вглубь зала. Мои тени умоляют отпустить их, готовые нанести удар в любой момент. Мы углубляемся во тьму, и колеблющийся свет свечей выхватывает троны и пустые кресла принцесс рядом с ними.

— Здесь никого нет, — шепчу я.

Слова едва успевают сорваться с моих губ, как до слуха доносится низкое, мягкое рычание. Рычание, которое определенно не принадлежит Ваффлсу. Сердце подпрыгивает к самому горлу, когда я поворачиваюсь в ту сторону — к темноте за тронами.

— Что это было? — спрашивает Сериз.

— Мы должны уйти, — говорит профессор Борхес. — Сейчас же.

Мы поворачиваемся и бросаемся к двери. Профессор добегает первой, тянется к ручке… но ее нет. Дверь превратилась в сплошную стену. И я едва слышу слабый звук — скрежет и поскуливание с другой стороны.

— Ваффлс остался

Еще одно утробное рычание прокатывается по полу. Я сканирую темноту за троном. Дыхание замирает. Мне кажется, я вижу движение в тенях, но, возможно, это лишь игра воображения.

Но затем это становится неоспоримым. Фигура шевелится в темноте за троном Королевы. Свет свечей ловит что-то. Огромная лапа. Дикие желтые глаза встречаются с моими.

Рев, достаточно громкий, чтобы разорвать барабанные перепонки, разрывает тишину, и зверь прыгает. Зубы и когти бросаются на меня.

Я бегу, бросаясь к Сериз, в то время как огромный темный лев врезается в пол позади меня. Он отталкивается от двери и прыгает снова, и я едва успеваю пригнуться, прежде чем он пролетает над моей головой.

— Сериз! — кричу я.

На другой стороне зала профессор Борхес вжалась в стену, ее глаза расширены от ужаса.

Сериз обхватывает меня за талию и выставляет колышек против льва. Почему у профессора не оказалось серебряного меча?

Лев разворачивается, и мы с Сериз спотыкаемся, взбираясь на возвышение за тронами. Они никак не преградят путь зверю.

— Виола, — говорит Сериз и указывает вверх. Я бросаю взгляд наверх — над нами балдахин, поверхность из чистого золота и тяжелой ткани, укрывающая трон. Она хватает меня за руку и толкает к колонне, поддерживающей балдахин. Лев подходит ближе, и я быстро взбираюсь по колонне, используя штору, чтобы подтянуться.

Я тянусь вниз к подруге.

— Сериз!

Она поднимает глаза и хватает меня за руку. Лев прыгает, и я втягиваю ее наверх. Огромная лапа зверя задевает ногу Сериз, она вскрикивает, когда я затаскиваю ее на поверхность балдахина. Я подхватываю ее под руки и тяну в безопасность.

Под нами лев рычит и ходит кругами по возвышению. Только сейчас я замечаю, что он отливает золотом — и что статуя льва, стоявшая на страже перед троном, исчезла. Я смотрю туда, где у стены стоит профессор Борхес. Она съежилась, ее колотит дрожь, а в руках она сжимает мраморный бюст для защиты.

Я едва вижу ее силуэт в темноте. Я пытаюсь разглядеть зверя под нами, но, кажется, он снова ускользнул в тени.

— Нам нужно добраться до профессора, пока оно не напало на нее, — говорю я Сериз.

Она съеживается.

— Мы не можем просто посидеть здесь и подождать, пока эта тварь уйдет?

— Нет.

— А было бы так плохо, если бы оно ее съело? Она была ужасна с тобой.

Я бросаю на нее строгий взгляд, и она вздыхает.

— Ладно.

Я крадусь к задней части балдахина. Зверя нигде не видно. Я прислушиваюсь — ни дыхания, ни рычания. Оно не могло просто исчезнуть, правда?

Я бесшумно соскальзываю за портьеру. Стены затянуты плотными драпировками, и за ними есть почти фут пространства, скрытого в темноте.

Сериз проскальзывает следом и сдавленно стонет, приземлившись на свою раненую ногу.

— Что ты делаешь? — шиплю я.

— Защищаю тебя.

— Ты ранена.

— Мне плевать.

Я хочу возразить, что сейчас не время для благородства, но у нас так мало времени.

— Оставайся здесь, — приказываю я. — Я заберу профессора.

Она сверкает глазами, но кивает, и я направляюсь вперед. Я стараюсь не задевать шторы, не выдавать своего присутствия. Здесь так темно, что я не вижу собственного носа. И ничего не слышу.

И вдруг — крик. Профессор. Я слышу топот ног, разрывание ковра когтями, а затем тишину. Я пытаюсь унять дыхание, стать абсолютно невидимой.

Я не уверена, стоит ли идти дальше или лучше повернуть назад. И тут я слышу это — дыхание. Совсем рядом.

Я замираю и вжимаюсь в стену за спиной. Слабый звук, словно глухое постукивание лап по толстому ковру. Я кусаю щеку изнутри, не смея дышать, умоляя сердце биться потише.

Я бросаю взгляд вниз и вижу в свете свечей тени его огромных лап — прямо за шторой. Оно чует меня?

Я прижимаюсь затылком к стене и сдерживаю стон.

И тут что-то липкое капает мне на плечо. Я переставляю руки, ощущая стену под пальцами. Вся стена покрыта густой, стекающей жидкостью. Я пытаюсь отдернуть руки, не делая резких движений. Грязь на стене тянется за ними, как клей. Это похоже на мед, но гуще и липче.

Я в ловушке.

Снова скрежет — еще ближе.

Сердце колотится, больно ударяясь о ребра. Дыхание сбивается на резкие рывки, а тени на кончиках пальцев зудят, словно безумные.

Низкое, глубокое рычание — прямо за шторой. В нескольких дюймах от моего живота лев упирается носом в ткань, надавливая на нее. Он нюхает — я слышу это. Очертания его головы под шторой приближаются. Я не смею дышать.

Нет. Нет. Еще не время.

Резкий свист прорезает тишину комнаты. Голова льва мгновенно отстраняется. Он издает рев, от которого дрожат кости. А затем срывается с места.

Липкая субстанция отпускает меня, и я падаю вперед, вываливаясь из-за штор. Но лев занят другим и не замечает меня. Там, через комнату, стоят Сериз и профессор. Сериз сжимает серебряный колышек, ее глаза полны гордости и ярости, когда она бросает вызов льву.

Он крадется ближе, пригнувшись к земле.

— Что ты делаешь? — шипит профессор Борхес.

— Спасаю эту чертову принцессу, — бросает Сериз. И с этими словами она угрожающе взмахивает колышком перед львом. Тот отшатывается и яростно рычит, обнажая золотые клыки.

И в этот момент, без всякого предупреждения, дверь в комнату материализуется снова, с целой ручкой.

Профессор замечает это, ее глаза слегка расширяются. Она переводит взгляд с меня на льва. Мир словно замедляется, когда до меня доходит осознание — я понимаю, что она собирается сделать.

Она бросается к двери. Та распахивается перед ней, и профессор исчезает.

Она бросила нас.

Но в тот же миг в комнату влетает Святой Ваффлс, и из его груди вырывается по-настоящему свирепый рык — почти слишком мощный для его маленького тела, — пока он бросается на льва.

К моему изумлению, лев съеживается, поджимая плечи и отступая. Ваффлс не проявляет милосердия. Его крылья подбрасывают его в воздух, и он обрушивается на льва, выпустив все четыре набора когтей, а его клыки нацелены прямо в горло зверя.

Лев пятится, отмахиваясь от Ваффлса в воздухе. Затем он, по-видимому, решает, что бегство — лучшая стратегия, чем драка. Он ныряет под Ваффлсом и проносится в дверь, вслед за профессором. Я слышу, как его тяжелые лапы удаляются по коридору — выходы, должно быть, снова открылись.

Ваффлс провожает его последним предупреждающим рыком, прежде чем приземлиться у моих ног. Я глубоко дышу, отчаянно пытаясь восстановить контроль над дыханием, и поворачиваюсь

— Зачем ты это сделала? — почти кричу я. Я чувствую, как слезы готовы брызнуть из глаз. Мне хочется потрясти ее за плечи.

— Ты пройдешь через это, Виола, — говорит она, дыша так же тяжело, как и я. — Только ты можешь остановить Королеву. И я позабочусь о том, чтобы ты дошла до конца.

Я сжимаю губы и заключаю ее в крепкие объятия.

— Спасибо, — говорю я. — Но никогда больше так не делай.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Сила Королевы возросла — коридоры не такие, какими я их помню, словно кто-то разобрал замок и собрал заново. Уходит слишком много времени на поиски пути.

— Послушай, — говорю я, поднимаясь по лестнице, которая, как мне кажется, ведет к покоям Королевы. — Если нас что-то снова атакует, мне, возможно, придется использовать тени. Если это произойдет, ты должна бежать. Они опасны, и я не могу их контролировать.

Сериз кивает. — Конечно, Ваше Высочество.

— Пожалуйста, не начинай называть меня так.

Она дьявольски ухмыляется, словно у нее нет ни малейшего намерения выполнять этот конкретный приказ.

— Итак, ты собираешься рассказать, что у вас там с Бьянкой? — тяжело дышу я, пока мы продолжаем подъем, желая отплатить ей за подколки и отвлечься от предстоящей задачи.

— Ничего у нас нет, — отрезает Сериз, шагая в ногу с Ваффлсом рядом со мной.

Я бросаю на нее косой взгляд, готовая разоблачить ее ложь, но замечаю тревожно сжатые челюсти.

— В чем дело?

Сериз вздыхает.

— Той ночью в моей комнате была не Бьянка. Это была Белладонна.

Я замираю на месте.

— Белладонна?

Она хватает меня за локоть и тянет дальше по коридору. Мы не можем прервать поиски, даже ради этого.

— Мы переспали после маскарада в День Всех Святых. Она была той девушкой в маске лебедя, помнишь?

— Но… — Мне не нужно озвучивать мысли — она же ненавидит Рокеларов. Она так сурово судила меня за то, что я была с Роузом в самом начале.

— Я знаю, знаю, — ворчит она, запихивая руку в карман. — На балу я не сразу поняла, что это она под маской. Я пыталась списать это на глупую ошибку, но не могла перестать думать о ней. В общем, отчасти поэтому я и ворвалась на твою помолвку. Я хотела увидеть ее снова. Мне было нужно.

— А я-то думала, ты пришла увидеть меня.

Она толкает меня локтем в бок, и я почти улыбаюсь, но муки совести подавляют этот порыв.Ты убила человека, — шепчет голос внутри.

— Белладонна… интенсивная, — говорю я, пока мы проходим еще один коридор.

Сериз фыркает.

— Ага. Мне это нравится. — Она смотрит на картину, где могучий король-Рокелар держит мушкет, гордо поставив ногу на тушу медведя. — Это похоже на то, что ты сказала. Не все Рокелары одинаковы, и Белладонна… я знаю, она кажется злобной. Но ты должна понять, что это всё лишь маска.

Я вспоминаю, как она вылила вино мне на колени.

— Она смогла меня обмануть.

Сериз качает головой.

— Это ее способ справиться с тем, что ее мать — королева Мария. Она держит всех на расстоянии вытянутой руки, но делает для защиты Роуза и своих сестер больше, чем ты можешь представить. Она принимает на себя основной удар пыток матери, чтобы остальным не пришлось. Никто этого не видит. Так что да, это делает ее немного «интенсивной».

Я вспоминаю страх в глазах Белладонны в катакомбах, взгляд побитой собаки, и то, как она предупреждала Роуза о Королеве, как пыталась его спасти. Где-то под этой оболочкой чистого яда Белладонна заботится о своих сестрах, о Роузе. Через что именно прошла ее заставила пройти королева Мария? Что значит быть наследной принцессой в таком королевстве, где Королева выпускает на волю истинные ужасы? Приберегает ли она самые страшные из них для своей старшей дочери?

Мы должны приближаться к покоям Королевы — здесь коридоры нетронуты, но поиски все равно занимают слишком много времени. Пока мы поднимаемся по лестнице в темноту, я думаю о Роузе и о том, что он может переживать от рук своей матери — я не хочу думать о худшем, о том, что, возможно, уже слишком поздно.

Но Леон был прав — пора перестать бояться. Пора стать тем, чего стоит бояться самой.

В коридорах королевских резиденций не горят лампы. Все, что у нас есть — тусклый синий предрассветный свет, пробивающийся через Туман за окнами. Когда мы крадемся по коридорам с толстыми коврами, воздух наполняет едкий запах. Сначала я пытаюсь его опознать, но по мере продвижения он становится сильнее. Запах извращенный и слегка… неправильный. Как скисшее молоко. Как болотная вода.

— Ви, — шепчет Сериз.

— Я чувствую, — отвечаю я. Мы сворачиваем в коридор, который, как мне кажется, ведет к спальням, и останавливаемся.

Потому что пол впереди полностью покрыт густым слоем воды. Она зловонная, темно-зелено-черная, и бурлит, медленно заполняя последние метры пола. Мы с Сериз и Ваффлсом отступаем, не давая грязной воде коснуться наших ног. И тут я вижу, как что-то прорывает поверхность воды.

Ваффлс начинает рычать.

Из воды поднимается нечто…

Сначала появляется его плечо. Затем голова — лысая, склизкая, безволосая, с длинными прядями болотной тины, свисающими с черепа. Оно поднимает руку, вывернутую под странным углом, и встает на задние конечности. Формой оно напоминает человека, но конечности слишком длинные для такого тела. Костлявая фигура с полупрозрачной сероватой кожей, лоснящейся от слизи, возвышается над водой, словно призрак.

— Сериз… — я отступаю на полшага, готовая броситься наутек. Но в это мгновение оно устремляется к нам, быстро, как паук. Я кричу и отскакиваю, спотыкаясь на ковре. Тварь хватает меня за лодыжку, ее острые, как спицы, пальцы вонзаются в икры. Сериз визжит и хватает меня за руку, но тут же поскальзывается в мутной воде. Ваффлс рычит и клацает челюстями, пытаясь укусить существо, но оно легко выскальзывает из его пасти.

Тварь поднимает голову, и я едва не выпускаю руку Сериз от ужаса. Лицо человеческое, но без глаз и носа. Только огромный, улыбающийся рот. Монстр шипит, открывая пасть и обнажая зубы, похожие на длинные острые иглы. Он протягивает когти и хватает Сериз за лодыжки, увлекая за собой.

— Нет! — кричу я и бросаюсь к Сериз. Я хватаю ее за запястья и тяну, но ноги скользят по полу, я не могу найти опору.

Сериз кричит, я пытаюсь вырвать ее, но хватка твари липкая и мертвая.

— Виола! — визжит Сериз. — Твои тени!

Существо пятится, затаскивая Сериз в воду. Ее лодыжки уходят под поверхность.

— Я могу навредить

Лицо Сериз искажено диким ужасом. Тварь дергает ее сильнее, затаскивая глубже в болото, она захлебывается и кашляет, пытаясь отбиться ногами от грязной жижи. Я упираюсь пятками в скользкий ковер, но сцепления нет. Ваффлс хватает меня за воротник зубами и пытается оттащить нас обеих. Я барахтаюсь в воде, брызги летят во все стороны, я задыхаюсь и пытаюсь удержаться.

Я тяну Сериз к себе, обхватывая ее руками под плечами. Тварь издает визг и без предупреждения отпускает Сериз. Она исчезает под водой. Сериз падает на меня. Я не смею разжать руки. Ни на секунду.

— Уходим! — кричу я, пытаясь поднять ее на ноги.

— Виола, — произносит она, и этот тон заставляет меня застыть. Она смотрит на воду широко открытыми глазами.

Я опускаю взгляд, и сердце уходит в пятки. Вокруг нас вода бурлит, пузырьки лопаются на поверхности. Там, в воде, что-то еще.

— Беги, — шепчет она. — Сейчас же!

Мы бросаемся к сухому месту. В этот же миг поверхность воды разрывается, и руки — десятки склизких, когтистых рук — тянутся к нам. Ваффлс взлетает, щелкая челюстями над тварями. Но их слишком много. Я чувствую их когти, царапающие голени, вцепляющиеся в лодыжки под водой, но бросаюсь вперед, на сухой ковер, беспощадно отбиваясь ногами от того, что скрыто в жиже.

— Виола!

Одна из тварей обхватила Сериз за пояс, и в одно мгновение ее скользкая рука выскальзывает из моей.

Она падает в воду, вокруг нее возникают безглазые лица. Руки рвут одежду, полосуют ноги, впиваются в плащ. Я бросаюсь к ней, хватая за протянутую ладонь. Ваффлс летит ко мне, снова хватает за воротник и тянет прочь от Сериз.

— Нет! — кричу я ему. — Мы не можем оставить ее!

Несколько монстров уже наполовину выбрались из воды; их костлявые торсы и пасти, полные игольчатых зубов, обнажены, они кусают и рвут Сериз.

Я тяну изо всех сил, сжимая ее руку обеими своими. Но наши ладони мокрые, и я чувствую, как ее пальцы выскальзывают из моих.

Я оглядываюсь в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы помочь, и мой взгляд падает на стоящие неподалеку рыцарские доспехи.

— Держись! — кричу я ей и разжимаю пальцы. Как только я это делаю, она с плеском погружается в воду. Твари вцепляются в нее когтями, она яростно бьет их кулаками, отпихивает, пытаясь оттеснить обратно в мутную жижу.

Ваффлс наконец отпускает меня, и я карабкаюсь к рыцарским доспехам, хватая меч, зажатый в руках железного воина.

— Сериз! — я подбрасываю его в воздух, и он с лязгом падает рядом с ней в воду.

Она подхватывает его, вскакивает на ноги и начинает кромсать монстров. Сцепив зубы, она рычит на них, взмахивая мечом и оставляя глубокие порезы на склизких руках и лицах.

Меч затуплен, но этого достаточно, чтобы твари зашипели и отпрянули. Из воды вылезают новые, пытаясь подобраться к девушке, которая яростно размахивает своим оружием.

— Виола, беги! — кричит она сквозь визг монстров. Одной рукой она лезет в карман, другой отбиваясь от тварей, и выуживает серебряный колышек, бросая его в мою сторону.

— Я не оставлю тебя! — кричу я в ответ. Я наклоняюсь и подхватываю колышек с промокшего ковра.

— Не будь дурой! Им нужна ты, а не я! Убирайся отсюда — я справлюсь!

Мой взгляд мечется между ней и существами. Их сероватая кровь уже окрашивает воду там, где Сериз нанесла им раны. Я не хочу бросать ее.

Но Роуз.

Сериз бесстрашно делает очередной выпад мечом и снова смотрит на меня.

— Сейчас! — визжит она. — Я никогда не прощу тебя, если ты позволишь этой проклятой Королеве победить!

И я вспоминаю то, что она говорила о Белладонне, о власти Королевы над ней, и понимаю: это и битва Сериз тоже, ее жертва, которую она должна принести.

Я заставляю себя отвернуться от подруги и бросаюсь бежать по коридору.

Яростные крики Сериз преследуют меня, пока я бегу прочь.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Теперь остались только я и моя горгулья.

И я думаю… может быть, так было суждено с самого начала.

В конце концов, я всегда одна.

В залах тихо, как в могиле. Я изучаю ночное небо за окнами в конце фойе; они такие высокие, что напоминают мне часовых, охраняющих королевскую семью. Туман сменил угольно-черный цвет на мрачно-серый, и ком в горле становится невыносимым.

У меня так мало времени.

Я замерзла. Кожа онемела и стала липкой, я наполовину пропиталась болотной водой. Тело истощено. Не знаю, сколько еще борьбы во мне осталось. Ноги стали тяжелыми, руки словно налиты свинцом. Я хочу найти Роуза и положить этому конец, но семь дней живу в состоянии почти непрекращающегося ужаса, постоянно убегая, постоянно прячась.

Я так устала прятаться.

Печальный, далекий звук прерывает мои мысли, и я спотыкаюсь. Скрипка. Звук такой меланхоличный, ноющий, словно умирающее животное.

Я бросаю взгляд на Ваффлса, и он отвечает мне таким же встревоженным взглядом.

Я заставляю себя думать о другом, отгоняю страх и заставляю ноги двигаться, несмотря на их тяжесть. Но затем звук скрипки становится громче. Ближе.

Дыхание перехватывает, всё тело деревенеет. А потом мелодия скрипки меняется: из печальной и медленной она становится напряженной, отчаянной, неистовой. Она заполняет мой разум и кости, волосы на руках встают дыбом.

Я бегу.

В конце коридора дверь, и я влетаю в нее, не раздумывая, — сердце и мысли несутся слишком быстро для моих ног. Я врываюсь из комнаты в комнату, не заботясь о том, что может быть за дверью. Я знаю лишь одно: мне нужно убраться подальше от звука этой скрипки, преследующей меня по этим залам.

Темп музыки ускоряется, становясь пронзительнее и безумнее. Мне кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Слезы текут по лицу, пока я прорываюсь сквозь двери, мои ноющие ступни стираются о ковры. Звук становится ближе. Он прямо за спиной.

Что-то сжимает горло, словно петля, и дергает назад. Я падаю, сильно ударяясь бедром о пол, и петля волочет меня — быстро, как ветер, — назад, в темный коридор. Я пытаюсь закричать, но невидимая удавка плотно сжимает шею, дробя горло, перекрывая доступ воздуха.

Ваффлс несется следом, так быстро, как только могут нести его лапы, но я двигаюсь слишком стремительно, ковры обжигают лицо и руки. Зрение расплывается, звук скрипки стоит в ушах, заполняет меня, окружает.

Я не умру так, от рук ночных кошмаров Королевы. Я буду жить.

И вдруг мелодия скрипки обрывается. Натяжение на шее исчезает, и я остаюсь

Сердце начинает биться медленнее, и я выглядываю из-под рук, которыми обхватила голову. Я… я в спальне Королевы.

Мгновение спустя Ваффлс врезается в меня, обнюхивая лицо, тычась носом в плечо.

— Я в порядке, — бормочу я, не уверенная, что это правда.

Осторожно поднимаясь на ноги, я осматриваю комнату. Она выглядит точно так же, как когда мы с Роузом были здесь несколько дней назад — покрытая увядшими цветами и пылью.

А в противоположном углу — магическое зеркало.

Я делаю шаг к нему, не сводя глаз с его черных глубин. Должна ли я просто вогнать колышек в стекло? Неужели это так просто? Я подхожу ближе и всматриваюсь в собственное отражение. Странно. Мне казалось, раньше зеркало не показывало меня, пока я не задала ему вопрос.

Я достаю колышек из кармана, где хранила его, и осторожно приближаюсь к поверхности зеркала. Я смотрю на свое отражение, и от этого у меня волосы на теле встают дыбом. Зеркало выглядит совершенно обычным. Если бы я прошла мимо него в коридоре, я бы даже не заметила, что оно зачаровано.

Медленно, словно боясь, что зеркало почувствует приближение своего конца, я поднимаю руку. Делаю глубокий вдох и опускаю колышек, как топор, на стеклянную поверхность.

Серебро со скрежетом скользит по стеклу, и мой кулак с болью ударяется о поверхность. Я роняю колышек и хватаюсь за ушибленную руку.

— Ай, — бормочу я, встряхивая кистью. Святой Ваффлс рычит, а я злобно смотрю на зеркало. — Что ж. Значит, не так-то это просто.

Я подбираю колышек и прикусываю губу, снова изучая зеркало.

— Это волшебное зеркало, верно? — говорю я Ваффлсу. — Может, секрет его уничтожения кроется в понимании того, как им пользоваться.

Зеркало — якорь силы Королевы, значит, логично, что его уничтожение ослабит ее, лишит способности фокусировать и направлять магию. Если я не могу его разбить, что, если мне просто отвязать ее силу? В конце концов, я мейга. Что, если есть способ сделать зеркало своим собственным якорем — украсть его у Королевы?

Я подхожу ближе к своему отражению, пристально вглядываясь в его глубину.

— Волшебное зеркало, — произношу я, — покажи мне свои секреты.

Ничего.

Мое отражение смотрит на меня в ответ, повторяя мой легкий хмурый взгляд.

Я морщусь и провожу рукой перед зеркалом. Ожидаемо, отражение повторяет за мной. Я подпрыгиваю — оно прыгает вместе со мной. Я смотрю в собственное лицо и хмурюсь.

А отражение улыбается.

Я отшатываюсь, спотыкаюсь о ковер и падаю на пол. Ваффлс отскакивает назад, рыча.

Мое отражение продолжает стоять, возвышаясь надо мной. Эта дьявольская улыбка становится шире, и медленно, очень медленно оно поднимает ногу и делает шаг из рамы. Я отползаю, упираясь спиной в изножье кровати. Отражение делает шаг ко мне, оказавшись полностью снаружи. Святой Ваффлс бросается между мной и моим «двойником», но тот не обращает на него внимания, опускаясь на корточки передо мной. Горгулья пытается клацнуть зубами, но челюсти проходят сквозь него, словно сквозь дым.

Отражение протягивает руку, и я вздрагиваю. Но в его протянутой ладони вдруг появляются чашка чая и блюдце. Оно подносит чашку к губам и делает глоток.

— Боже, ну и жалкая же ты.

Я смотрю на него. Это должно быть еще одной иллюзией Королевы.

Отражение ставит чашку на блюдце и фыркает.

— Знаешь, я ждало, когда ты снова появишься.

Сердце все еще колотится в ушах, и я не свожу глаз с собственного лица.

Отражение пожимает плечами. Такой странно человеческий жест.

— Что ты такое? — спрашиваю я.

Отражение смотрит на меня как на идиотку и указывает за спину, на зеркало.

— Ты… зеркало?

Отражение насмешливо хмыкает.

— Я — Зеркало. Я храню все ответы — прошлое, настоящее и будущее. Что бы ты ни пожелала узнать, я могу рассказать, если задашь правильные вопросы.

Я делаю глубокий вдох.

— Это Королева создала тебя? — Оно что-то вроде Роуза, плоть и магия, человек и нечто иное?

Его рука молниеносно вцепляется мне в горло, на удивление осязаемо.

— Я нечто гораздо худшее, — шипит оно. Его пальцы вокруг моей шеи абсолютно реальны, они сдавливают дыхательное горло, перекрывая воздух. Но когда Ваффлс бросается на него с оскаленными клыками и выпущенными когтями, он снова проходит насквозь.

Но чего Зеркало не заметило, так это колышка, спрятанного у меня в руке, который я прижала к бедру, когда упала. Сжимая колышек в кулаке до побелевших костяшек, я с силой вонзаю его в ребра Зеркала.

Его глаза — мои глаза — расширяются. Хватка на горле слабеет, и я оседаю на пол, кашляя. Переведя дыхание, я поднимаю голову и вижу, как отражение смотрит на колышек, застрявший в его ребрах. Его грудная клетка странно дергается и выгибается, форма мерцает, как свет перед тем, как погаснуть.

— Герб Кастелль, — выдыхает оно. Затем его суженные глаза встречаются с моими, и оно шипит: — Что ты такое?

— М-меня зовут Виола. Виола Синклер.

Оно склоняет голову набок.

— Нет.

Я сглатываю. Похоже, это был не тот ответ, который оно ждало.

— Я дочь короля Леона из Кастелль, — шепчу я, и эти слова звучат на языке как-то странно.

Зеркало издает горлом странный шипящий звук.

— Вытащи эту штуку из меня.

— Нет.

— Вытащи, мерзкая девчонка! — Его глаза горят яростью, зубы оскалены. — Я — сила древнее, сильнее и чужероднее, чем ты способна понять. Ты даже не представляешь, что натворила.

— Ты — якорь магии Королевы. Я пришла сюда, чтобы отсечь ее силу у самого источника, — отрезаю я.

Что-то меняется в глазах Зеркала. Они подергиваются, двигаясь неестественно, скорее как свет, чем как у живого существа.

— Ты пришла, чтобы отсечь силу Королевы?

— Да.

Зеркало закрывает глаза, почти как в молитве, а когда открывает их, ярость в его выражении исчезает.

— Вынь серебро из моего бока, маленькая ведьма, и я помогу тебе.

Я подозрительно хмурюсь.

— Почему?

Зеркало снова шипит.

— Потому что Королева держит меня здесь, как раба, и я десятилетиями служила ей без передышки. — Оно опускает голову, и мои собственные кудри падают ему на глаза. — Я — существо откровения и истины. Жизнь в качестве личной марионетки помешанной светлой мейги — это слишком унизительно для меня.

Я перевожу взгляд на колышек, торчащий у него в боку. Мне не следует ему доверять. План был уничтожить его.

— Как именно ты поможешь?

Оно рычит от разочарования.

— Ты уже разорвала мою связь с Королевой. Но моя собственная магия подавлена, пока серебро во мне. Убери его, и я научу тебя всему, что ты пожелаешь

Это плохая идея. Логично было бы просто уйти. Или вогнать колышек глубже, пока Зеркало не перестанет мерцать и не исчезнет совсем. Но…

— Чему именно ты можешь меня научить?

На его лице расплывается медленная улыбка —мояулыбка.

— Всему.

Всему. О чем я могла бы спросить, чтобы спасти Роуза? Что это существо может знать о Королеве? Как убить ее? Как бороться с ее магией? Как снять проклятие семи шипов?

Не раздумывая больше ни секунды, я протягиваю руку, хватаюсь за колышек и быстрым рывком выдергиваю его из бока Зеркала.

Оно стонет, словно от глубокой боли, его глаза на мгновение застилает стеклянная пелена. Оно опускается на колени, и идеальная копия моей школьной юбки расплывается вокруг его ног.

Оно испускает еще один болезненный вздох, поднимает руку, и в его пальцах появляются чашка с чаем и блюдце.

— Ну, хорошо. Задавай свои вопросы, — говорит оно, делая глоток.

— Вопросы?

Оно с досадой закатывает глаза.

— Я не могу дать тебе ответ без вопроса, правда же?

Я сглатываю и спрашиваю:

— Ты ответишь на любой вопрос?

— На любой вопрос, у которого есть ответ.

— Как мне убить ее? — Я не могу отделаться от мысли, что если бы этот вопрос задал Роуз, он прозвучал бы холодно и угрожающе. У меня же это звучит скорее испуганно, чем грозно.

Зеркало грозит мне моим же пальцем.

— Это не тот вопрос, который тебе нужен.

Я в отчаянии тру глаза.

Оно подается вперед.

— Тебе нужно знать, кто ты такая и что такое она.

— Что это значит?

Улыбка Зеркала полна жестокости и самодовольства.

— Вы одинаковые, и в то же время нет. Вы обе — целое и часть.

Почему я думала, что это будет просто? Конечно, Зеркало не даст прямых ответов.

— Ты хочешь сказать, мы одинаковые… потому что обе мейги. Но в чем же тогда разница?

Отставив чашку, она подается вперед, опираясь руками —моимируками — о колени.

— Вы — две стороны одной медали. Королева — светлая мейга. Она владеет силой созидания, откровения и объединения.

— Это я и так знала.

Зеркало ведет себя так, будто не слышит меня.

— Ты же… — эта жестокая улыбка возвращается. — Ты другая. Я не встречало таких, как ты, довольно давно. Маленькая Девочка Теней, темная мейга из самого Королевства Тьмы. Ты владеешь силой разрушения, сокрытия и разделения. Всеми вещами темными и разъединяющими.

Что-то сжимается у меня в груди. Лекция сэра Патрика, которую я слушала несколько дней назад, с грохотом всплывает в памяти.

— Разве темная магия — это зло? — спрашиваю я.

— Ты сама считаешь себя злом, девочка?

У меня нет ответа на этот вопрос.

Зеркало облизывает зубы.

— Зло относительно. Разве звезды — это зло, потому что они обитают во тьме? Люди используют их, чтобы ориентироваться и отмечать времена года. А разве солнце — это добро, потому что оно приносит свет? Оно выжигает землю своим жаром.

Я хмурюсь.

— Я никогда не видела ни того, ни другого.

Ухмылка Зеркала обнажает все зубы.

— Пока что.

— Мои тени убивают людей, — шепчу я, и тошнота, поселившаяся во мне еще в пещерах, снова скручивает желудок. Коул, мой брат… разве их смерти могут быть чем-то иным, кроме зла? Как минимум, это были ужасные, кошмарные несчастные случаи, и всё по моей вине. Они не заслуживали смерти. — Ты сказала, что моя сила — это разрушение. Как это может не быть злом? — спрашиваю я, глядя на свои руки, бледные в этом свете.

— Все зависит от того,что именноты разрушаешь, не так ли?

Я сглатываю, глядя прямо в свои собственные глаза. Может ли Зеркало быть право? Возможно ли, что я превратила свои тени в искаженную силу страха и самобичевания? Может, я действительно монстр, каким меня считает Королева, — но чтобы убить монстра, нужен другой монстр.

Подобные и неподобные. Одинаковые и разные.

Мой отец сказал мне стать опасной. Может быть, я могу быть опасной и при этом оставаться чем-то хорошим.

— Как мне это сделать?

Глаза Зеркала блестят.

— Ответ на это кроется в том, что ты ищешь уже очень долгое время. И множество вопросов найдут свой ответ благодаря этому.

Что-то вспыхивает у меня в мозгу.

— Где «Книга Вероятностей»?

Оно обнажает все зубы в кошачьей усмешке.

— Вот теперь ты задаешь интересные вопросы. Она далеко за стенами этого замка.

Я сникаю.

— Тогда как мне узнать, что делать?

— Я видела ее. — Оно постукивает себя по лбу. — Здесь. Я покажу тебе то, что тебе нужно увидеть.

— Покажи мне, — настаиваю я.

Как только эти слова срываются с моих губ, что-то твердое застревает у меня в пищеводе, и я начинаю задыхаться. Кашляя, я лезу пальцами в рот, сгибаясь пополам, пока из горла на пол не выпадает что-то мягкое и влажное. Комок пергаментной бумаги.

— Неужели ты не могла просто дать его мне в руки?

Зеркало лишь улыбается.

Я разворачиваю промокший листок у себя на коленях. Мое дыхание сбивается, когда я разглаживаю его, осознавая, к чему прикасаюсь. Даже если это лишь копия, созданная Зеркалом — это подлинный текст «Книги Вероятностей». Никто не видел ее целую вечность. И она вся покрыта хивернийскими рунами.

Мне хочется проклясть профессора за то, что она оказалась такой трусихой, пока я всматриваюсь в руны. Это переводческая работа далеко за пределами моих навыков, но все же я собираю воедино несколько фраз, насколько могу.

— Это описание того времени, когда Туман пришел впервые, — шепчу я.

Зеркало молчит, пока мои пальцы скользят по странице, разбирая предложения там, где это возможно.

— «Сила, которая созидает — это сила, которая разрушает, — перевожу я. — В конце концов, после того как все наши усилия оказались тщетны, разрушение обратило само себя вспять…»

Мои глаза сканируют страницу, пока не натыкаются на иллюстрацию. Уроборос — змей, пожирающий собственный хвост.

Я поднимаю взгляд, встречаясь глазами со своим отражением.

— У меня есть еще один вопрос.

Глаза Зеркала загораются азартом.

— Да?

— Зеркало… кто наслал Туман?

Зеркало злорадно ухмыляется.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Небо стало цвета темного пепла. Скоро рассвет, а я бегу.

Я найду Королеву и не дам Роузу принести себя в жертву. Зеркало уничтожено — сила Королевы лишилась якоря, расфокусировалась, теперь она ослаблена. Я теперь знаю, что могу противостоять ей — что какой бы необузданный дар ни дремал в моих костях, его должно хватить. Нужно только найти ее.

Я понятия не имею, где Королева, где Роуз. Замок огромен, и это если не считать Ванденберге за

Анни.

Я замираю. Ледяная волна пробегает по спине. Нет. Я думала, с этим покончено — что этот кошмар наяву закончился после видения в лесу. Медленно я поворачиваюсь в ту сторону, откуда пришла.

Там, наполовину скрытый темнотой коридора, стоит призрачный образ моего младшего брата. Сейчас он выглядит почти осязаемым — нечто среднее между призраком и мальчиком. Его родное лицо смотрит на меня мертвыми, ничего не выражающими глазами.

Отступая на шаг, я шепчу:

— Чего ты хочешь?

Анни.

Его губы шевелятся, произнося это имя, но звук, кажется, исходит отовсюду и изнутри меня, его детский голосок звенит в самой моей душе.

— Пожалуйста, — давлюсь я слезами. — Я не могу… только не сейчас.

Мне нужно помочь Роузу. У меня нет времени на проволочки.

Анни.

Голос брата становится настойчивым, его маленькие глаза широко распахнуты.

— Прости, — умоляю я. — Прости за то, что я с тобой сделала. Пожалуйста, мне нужно идти. — Я отступаю еще на шаг. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и его голос снова прорезает тьму:

— Он в аудитории. — На этот раз его голос звучит естественно, по-человечески. Сердце пропускает удар, и я оглядываюсь. Его лицо бледное, но выглядит плотнее, чем когда-либо. Его грудь поднимается и опускается, словно он по-настоящему дышит. — Расскажи ему правду, Анни. Расскажи ему все.

Мое лицо словно немеет. Несколько мгновений я молчу.

— Анни…

— Хорошо. — Я не знаю, почему я это сказала — то ли потому, что хочу, чтобы Роуз знал меня настоящую, все, что я узнала о себе, все, через что прошла, то ли потому, что не могу отказать брату, когда кажется, что впервые с детства вижу его настоящего.

Мой младший брат улыбается мне — улыбкой, которую я едва помню.

— Прости, что взял твой медальон. — В его голосе отчетливо слышна печаль. — Пока, Анни. — И он исчезает — растворяется, словно его никогда здесь не было.

Я часто моргаю, Ваффлс скулит у моих ног, глядя на меня снизу вверх. Почему-то видеть лицо брата было легче, когда я считала его призраком, но что бы это ни было — это не должно было меня пугать. Видеть его — это была пытка. Но это было и исцелением.

Я смахиваю с глаз слезы и глубоко вдыхаю.

— Пойдем, Ваффлс, — говорю я и продолжаю путь по извилистым коридорам замка. Теперь я знаю направление — Муди-Холл, аудитория Ванденберге.

Я мчусь по школьным коридорам, Ваффлс — на пятках, пролетая мимо витражей и коринфских колонн, высматривая хоть какой-то знак присутствия Королевы или Роуза.

Но когда я пробегаю мимо столовой, я замираю. Завтрак начался. Некоторые студенты уже встали, сидят с чашками чая и овсяными тостами. Но… они не двигаются.

Я делаю шаг ближе, но не решаюсь войти. Время словно застыло. Глаза открыты, но они не моргают. Чай наполовину налит и завис в воздухе над пустыми чашками. Я смотрю вниз и впервые замечаю черные терновые лозы, ползущие по полу. Они вьются по углам, наползают на сиденья, оплетают мебель и обвиваются вокруг ног студентов.

Когда-то Королеву заботило лишь поддержание контроля и уважение подданных. Она упивалась формальностями двора — этикетом, балами, модой. Теперь она — дикое существо, и сила внутри пожирает ее. Я вспоминаю слова короля Леона о том, что магия, доведенная до крайних пределов, становится опасной, и как без тьмы свет заболевает, и наоборот. Кем бы ни была королева Мария раньше, теперь она — нечто совершенно иное.

Я слежу за лозами взглядом — они растут по направлению ко мне, их источник где-то глубже в замке.

Я заставляю себя отвернуться от столовой, от студентов, пойманных магией Королевы, и следую по пути лоз. Они становятся толще, местами их усыпают розы такого глубокого красного цвета, что они кажутся почти черными. Ваффлс горбится, в его горле рокочет рык.

Вскоре мне становится трудно ступать по лозам, и приходится карабкаться по ним сверху. Шипы рвут мои голени и юбку. Наконец мы достигаем источника — Муди-Холл, аудитория, где я провела бесчисленные часы на школьных мероприятиях. Дверей больше нет, их сорвали лозы толщиной с мою ногу, те самые зловещие розы цветут повсюду. Я заглядываю за арочный дверной проем, и воздух застывает в моих легких.

Каждый дюйм помещения покрыт терновником, извивающимся по стульям, цепляющимся за люстры, разрывающим знамена каждого факультета и закрывающим школьный герб, который висит над сценой. Пол так густо зарос ими, что его почти не видно. И, конечно, все это усеяно розами глубокого черновато-красного цвета. В свой первый день в Ванденберге я сидела на потертых деревянных сиденьях аудитории, испытывая такой трепет перед школой и ее историей, что была готова заплакать. А теперь зал покрыт странными наростами Королевы, чудовищным садом, едва узнаваемым.

Никого не видно, но это определенно то место, откуда исходят лозы. Я осторожно ступаю внутрь, Ваффлс летит близко к моему плечу. На стене, между высокими окнами, что-то есть. Оно маленькое — едва заметное, — но это не могут быть розы. Оно бледно-кремового цвета, по большей части скрытое ветвями.

Я перелезаю через несколько огромных лоз, чтобы рассмотреть получше, тянусь вверх, чтобы ухватиться за ветки на стене, подтягиваюсь, пока мое лицо не оказывается на одном уровне с…

Я падаю назад, крик застревает у меня в горле, я с болью приземляюсь на колючую ветку. Желудок скручивает — там, едва различимое сквозь лозы, лицо Эда.

Его глаза закрыты, кожа бледная, кровь струится по его лбу и изо рта. Лозы прижимают его тело к стене, оставляя видимым только лицо.

А потом я замечаю остальных. Мой взгляд пробегает по остальной части стены, и я различаю каждого из них, почти полностью скрытых в зарослях, — остальных Гриммстоунов.

Они мертвы? Нет, нет, этого не может быть.

Святые, я сказала им найти Роуза. Я послала их сюда. Это моя вина.

Женский голос, зловещий и эхообразный, нарушает тишину:«Мисс Синклер».

Королева.

Ее голос, безошибочно узнаваемый в своей холодности, произносит мое имя так, будто это грех. Но я нигде ее не вижу.

— Я здесь ради Роуза, — кричу я. Страх больше не управляет мной — теперь он стал частью меня. — Где он?

— Мой сын в безопасности от тебя, — говорит она, и звук доносится отовсюду сразу.

Движение у сцены привлекает мое внимание. Я прищуриваюсь. Из пола, как из источника, начинает бить лужа воды, угольно-черная, пустота. Из лужи показывается голова, затем пара плеч.

Белладонна.

Она поднимается из нее, словно подвешенная, ее волосы длинные и сальные,

Мое дыхание перехватывает. Что с ней случилось? Она выглядит совсем не так, как всего день назад — будто она мертва уже несколько дней.

Она наклоняет голову вверх, и на секунду я понимаю, что смотрю в глаза дочери, а не матери. Ее глаза дикие и полные отчаяния, а рот складывается в слово, которое ее голос не произносит: «Помогите».

Затем ее голова резко откидывается назад. И она медленно опускает взгляд на меня. На этот раз, когда она говорит, возвращается голос Королевы:

— Здравствуйте, мисс Синклер, — говорит она.

Ваффлс бросается в атаку, его когти разрывают терновые лозы, он взмывает в воздух по направлению к ней.

Белладонна лишь приподнимает бровь:

— Довольно с тебя, мерзкое создание.

Она взмахивает рукой, и я слышу душераздирающий, способный разрушить мир визг, и фигура Святого Ваффлса замирает в воздухе. Его глаза открыты, пасть застыла в оскале, зубы и когти обнажены.

Он падает на землю, с глухим стуком ударяясь о ступени. Она превратила его в камень.

Ваффлс.

Ярость поднимается во мне.

— Ты об этом пожалеешь, — рычу я.

Я — вторая сторона медали, равная силе Королевы. Теперь у меня есть секрет «Книги Вероятностей», секрет, как положить конец Мгле и покончить с ней. Мне нужно лишь понять, как сделать это, не причинив вреда Гриммстоунам или — святые, помогите мне — Белладонне. И мне нужно найти Роуза.

Я бросаю взгляд в окна. Небо всё ещё глубокого пепельно-серого цвета — солнце не взошло. Время ещё есть. Должно быть время.

— Моя сила позволила мне совершить невыразимые вещи, — говорит Королева устами Белладонны, выбираясь из лужи и небрежно направляясь ко мне. Лозы не преграждают ей путь — она проходит сквозь них, как сквозь воду. Я неосознанно отступаю на шаг, а она разглядывает руки, которые ей не принадлежат, руки, которыми она управляет, словно примеряет тело. — Но моя дочь служит мне добровольно. Все мои дети служат. Даже этот жалкий Принц.

— Где он? — выплевываю я.

— Ты хочешь его видеть? — произносит тот же голос, но с другой стороны. Слева от меня из второй лужи воды, как марионетка, появляется принцесса Вистерия. Ее глаза такие же глубокие и налитые кровью, как у сестры, остекленевшие, будто она пережила нечто ужасное. Она тоже говорит мертвым голосом Королевы: — Предупреждаю заранее — он выглядит довольно бледным. Наконец-то он выглядит снаружи таким же слабым, каким всегда был внутри.

Хихиканье эхом разносится по комнате, и я резко поворачиваюсь направо, когда из лужи появляется еще одна принцесса — Олеандра.

— О, бедная маленькая Виола, — говорит она голосом Королевы. — Как же ты недооценила безнадежность своего положения.

Я не позволю ей сбить меня с толку. Я не позволю ей сломить меня.

Я — тьма. Моя магия разрушает. И я разрушу Королеву.

Белладонна делает шаг ближе ко мне.

— Само твое существование угрожает моему Королевству, моей семье, моему дому.

Я качаю головой. — Все, чего я хотела — это чтобы меня оставили в покое. Это ты сделала меня своим врагом.

Белладонна оглядывает меня со скучающим выражением.

— О? А ты была такой невинной, не так ли?

Хор напряженных смешков разражается в зале, когда принцессы повсюду начинают выпрыгивать из луж, словно испорченные маргаритки. Хемлок, Нарцисса и Азалия.

Я вращаюсь на месте, но я не могу стоять так, чтобы не повернуться к одной из них спиной. Я так напугана, что меня разбирает гнев. Мои тени дрожат внутри меня, словно плащ из тьмы.

Белладонна улыбается.

— Пожалуй, тебе нужно напомнить. — Она щелкает пальцами.

Комната исчезает, погружаясь в черноту, будто кто-то задул свечу. А затем прямо передо мной материализуется совсем другая сцена.

Вот моя мать, она сидит в кресле, мой маленький брат у нее на коленях. Она чистит орехи в корзину — одна из тех обычных работ, что она выполняла для общины в пещерах, — и тихонько напевает себе под нос, покачивая брата, пока работает. Эта песня — далекое воспоминание. Колыбельная. Я помню, как она пела её мне в детстве. Она открывает рот, чтобы спеть вслух, мой брат с обожанием смотрит на ее лицо.

Но слова другие.

Тише, мой милый, тише,

О-ла-ли-ла-лей,

Тише, мой милый, тише,

Иль Кровавая Анни тебя заберет.

Ее глаза внезапно встречаются с моими, и взгляд в них словно нож, пронзающий мое сердце. Слезы наворачиваются, глаза жжет. Это тот самый взгляд, которым она посмотрела на меня в тот день, когда они с отцом отправили меня прочь.

В день, когда я убила своего брата.

Старая скорбь сжимает мою грудь, словно камень, раздавливающий сердце.

А затем сцена исчезает. Я в общей комнате Берлеза, все залито розовым светом. Коул возится со своими маленькими золотыми инструментами на диване рядом со мной, и все так тепло и чудесно. Но потом он поднимает на меня взгляд, свет ловит золото в его зеленых глазах, металлическую оправу его очков.

— Я думал, мы друзья, Виола, — говорит он. — Почему… почему ты сделала это со мной? Чем я это заслужил?

Ты не заслужил, — кричит мое сердце. — Ты был груб и ужасен со мной. Но ты просто глупый мальчишка. Ты не заслуживал смерти.

Он смотрит на меня с такой печалью, с таким разочарованием, что я чувствую, как мое сердце разбивается снова, и горе становится живой, яростной тварью в моем желудке. Мне хочется вырвать его из себя.

Но сцена блекнет, и я оказываюсь в башне Роуза. Он там, со мной, возле пианино у окна. Его лицо мрачно, но глаза мерцают, когда он поднимает руки — перчатки исчезли, и каким-то образом я знаю, что яд тоже. Роуз проводит теплыми пальцами по моим щекам, пока его руки не запутываются в моих волосах, и дрожь пробегает по всему моему телу. Он подается вперед, пока его лоб не касается моего, и мы делим одно дыхание. Я хватаю его за запястья, просто чтобы найти опору.

Я не смею закрыть глаза. Я боюсь, что он исчезнет, как остальные. А сейчас он нежен, бесстрашен, и он может прикасаться ко мне.

Не по-настоящему, — зовет чей-то голос вдалеке.

Но я не слушаю. Я подаюсь вперед…

— Я знаю, что ты сделала, Виола, — шепчет он.

И тут моя кожа начинает гореть. Я падаю на колени, но его хватка на мне усиливается, моя шея покрывается волдырями под его прикосновением, зрение заволакивает черно-белыми пятнами.

— Я знаю, что ты сделала.

Не по-настоящему.

Тени вырываются из меня, словно стрелы, и на мгновение все становится черным. Когда зрение проясняется, я снова вижу Муди-Холл, покрытый лозами, и сестер Роуза, которые смотрят на меня с нескрываемым ужасом и ненавистью.

Я не понимаю, почему, пока не вижу кольцо мертвых, темных лоз, окружающих меня, и не осознаю — я убила их. Мои тени прорвали оковы магии Королевы, державшие меня.

Я яростно смотрю на Белладонну.

— Где Роуз?

Я чувствую гнев ее матери через ее взгляд, но на мгновение проскальзывает собственное выражение лица Белладонны — печальное, отчаянное.

— В любом случае, уже слишком поздно, — говорит она, хотя кажется неуверенной. — Ты хочешь его видеть? Хорошо.

Она щелкает пальцами. И Роуз материализуется передо мной.

Он лежит на спине на полу. Его перчаток больше нет, обнажая эти бледные руки пианиста, а рукава закатаны до локтей. Татуировка розы видна во всей красе. Остался только один шип, и он бледнеет.

— Роуз, — задыхаюсь я.

Он устало открывает глаза, и они находят мои. Он кажется слабым, словно тоже угасает. Его рот едва приоткрывается, будто он пытается заговорить, но не может.

Я снова смотрю на Белладонну.

— Отпусти его, или я уничтожу тебя, — шиплю я, и мои тени с силой вырываются из рук, обвиваясь вокруг моих пальцев, словно змеи.

Сестры улыбаются, как одна.

— Его сделка почти завершена. Его дух уже угасает. Ударь меня сейчас, и ты уничтожишь своего Принца тоже.

Нет, нет, время еще должно быть.

Все сестры смотрят на меня с пугающе одинаковым торжествующим выражением на лицах.

— Я предлагаю сделку, — снова говорю я духу мертвой Королевы. — Мою жизнь за жизнь Роуза.

Глаза Роуза резко устремляются к моим, полные суровой ярости.

— Виола, — хрипит он. Дрожь пробегает по моей коже от слабости в его голосе.

Азалия произносит голосом Королевы:

— Ты правда думаешь, что я позволю Роузу избежать наказания за его бунт? — Сестры делают шаг ближе, все разом. Их глаза становятся темными и осуждающими. Яростными. — Ты была так хитра, запустив в него свои когти. Он был готов отдать свою жизнь за твою. Но, опять же, он никогда не знал, что для него лучше. Роуз был нелоялен. У этого есть последствия.

Я качаю головой.

— Он этого не заслуживает.

Ее выражение лица смягчается, становится почти… сочувствующим. Это настолько тревожно на одержимом лице, что я забываю дышать, когда она говорит:

— О, дорогая. Ты влюбилась в него, не так ли?

Она обменивается взглядами с другими сестрами, всеми одержимыми одним и тем же духом. — Разве он не сказал тебе, что он такое?

Что он не настоящий. Что он был создан, а не рожден.

— Мне все равно, — говорю я. Я буду сражаться за него. Он заслуживает того, чтобы существовать.

— Ужасная, непростительная ошибка, — шипит она. — Я создала Роуза случайно — поглощенная горем после того, как Кастелль разрушил мой дом, я позволила своим эмоциям взять верх. — Белладонна запрокидывает голову, глядя на меня сверху вниз с выражением, которое принадлежит исключительно королеве Марии. — Моя магия — светлая. Она рождена из логики и контроля. Она созидает. Но есть и другой путь — злой путь. Эмоции и боль порождают темную магию. Она разрушает. Когда я создала Роуза, я сотворила нечто с помощью темной магии. Я… сплавила… два пути. — Она переводит взгляд на Роуза, с выражением чистого отвращения на лице. — Такой поступок непристоен. Роуз — отравленный принц. Жизнь, которая отнимает жизнь. Мерзость.

При этом слове Роуз закрывает глаза, словно принимая истинность этого осуждения.

— Я сказала тебе, что сделаю все возможное, чтобы защитить свою семью, мисс Синклер. Если это включает в себя возвращение силы, которую я по глупости дала Роузу все те годы назад, — так тому и быть. Он поставил нас всех под угрозу, защищая тебя.

— Опасность представляешь ты, а не я, — рычу я. — Почему бы тебе не сказать правду — что это ты причина того, что мы все заперты в этом замке. Ты наслала Туман. Ты убила собственный народ.

Губы Королевы сжимаются в ярости. Роуз с трудом открывает глаза и смотрит на одержимое лицо своей сестры.

— Прекрасно, — огрызается она. — Я создала Туман. Я была истерзана горем, полна праведного гнева против Кастелля, и Туман был сотворен. И да, люди заплатили за это цену — едва ли это аномалия в военных играх соперничающих королевств. Но посмотри, что они сделали — они почти два десятилетия держали грязь Кастелля подальше от Арагоа, слава Святым.

Я качаю головой.

— Как ни крути, ты лгунья и предательница. Ты убила тысячи. В одиночку. И ты годами обманывала всех.

— Тебе не стоит читать мне лекции о правде. Время признаться, мисс Синклер.

Мое лицо бледнеет.

— Не будь скромницей, дорогая, — говорит Вистерия, ее голос звучит по-матерински укоризненно. — Все, о чем я прошу — это честность. Ты же знаешь, это меньшее, что я заслуживаю после всего, что ты сделала. — Она наклоняет голову, словно изучая меня. — Честность, мисс Синклер. Со своим Принцем… и с самой собой. Я даю тебе последний шанс на искупление.

Когда я молчу, она обреченно выдыхает через нос.

— Он услышит это из твоих уст или из моих. Это твой выбор.

Белладонна бросается вперед, хватает Роуза за волосы и откидывает его голову назад к своим ногам. Она выхватывает кинжал из-за пояса и приставляет его к длинной линии его горла, прямо к татуировке мотылька.

— Возможно, это должно быть последним, что он услышит.

Ее рука, лежащая на его голове, лениво перебирает его волосы, поглаживая его. Его глаза, однако, прикованы к моим.

Я встречаю его взгляд, собираясь с духом.

— Король Леон Кастелльский — мой отец. Вот что скрывала книга, — говорю я. — Мне здесь не место.

Его улыбка слабая и недоверчивая. В его глазах вспыхивает огонь, несмотря на нож у горла.

— Конечно, — хрипит он. — Как я мог не увидеть этого — ты, ужасное, и такое прекрасное создание. — Его улыбка становится шире, он смотрит на меня свысока. Его глаза мягче, чем когда-либо. — Здравствуй, Принцесса.

Я не могу оторвать взгляд от этих ртутных глаз.

— Роуз…

Кинжал плотнее прижимается к его шее, и он морщится.

— Ты все еще не говоришь правду, — говорит Хемлок, странно вывернув шею и обнажив зубы.

— Снова прячешь вещи, — добавляет Олеандра.

— Хранишь свои секреты и держишь Принца в своих сетях, — говорит Нарцисса.

Мои глаза отрываются от Роуза, пока я наблюдаю, как они говорят. Они делают еще один шаг вперед.

— Говори правду, — говорят они хором. Их голоса эхом

Я качаю головой. Нет.

— Виола? — произносит Роуз. В его голосе слышится сомнение. Я едва не вздрагиваю от этого звука.

Я не могу на него смотреть. Не могу. Все мое тело дрожит, пока я сдерживаю свои тени. Мои вены почернели от их присутствия, словно они пытаются пробиться сквозь кожу наружу.

Белладонна сжимает кулаки и кричит:

— Скажи ему. Скажи моему сыну правду, маленькая ведьма. — Она выплевывает эти слова, полные ненависти.

Ненависть — это то, что я заслуживаю.

Слезы вырываются из моих глаз.

— Прости. Мне так жаль, Роуз.

Его лицо становится настороженным, в этих глазах цвета разбитого стекла читается неподдельный страх.

Я почти ничего не вижу сквозь слезы, застилающие зрение. Я заслуживаю этого, точно так же, как заслуживаю кошмаров Зеркала и мучительных видений Королевы, точно так же, как заслуживаю того, что случилось с Коулом, с моим братом, и всего того, что Королева обрушила на меня.

Все это — приговоры. За то, кто я есть.

Это справедливость.

Я хочу сказать ему. Я умоляю свои губы повиноваться, но когда я открываю их, они не издают ни звука. Мои колени слабеют. Роуз вырывается из хватки Белладонны, отбивает кинжал и бросается через пол, чтобы поймать меня, поддерживает, обращается со мной так, словно я что-то хрупкое, что нужно беречь — не монстр, не создание тьмы.

Он опускается на пол вместе со мной, его руки крепко обнимают мои плечи. Меня поглощает лишь одна мысль: я не заслуживаю его. Я думала, что он — порочное и проклятое существо, как я… но это не так. Может, он и не добр, но он хороший — из тех людей, кто меняет свою жизнь на жизнь другого, с которым когда-то обменивался лишь оскорблениями.

В нем есть своя тьма, но она совсем не похожа на мою.

Он достает платок из кармана и использует его, чтобы поднять мой подбородок, не касаясь моей кожи.

— Виола, — шепчет он.

Я не могу на него смотреть.

Вместо этого я поднимаю глаза к окну-розетке в конце зала, возвышающемуся над нашими головами. Туман становится пыльно-розовым — это рассвет.

— Роуз, — говорю я. Мое горло саднит и хрипит от слез. — Я убила твоего отца.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Шесть недель назад

Это был канун Дня всех святых — время для темных дел, как сказали бы некоторые, но в Королевстве Арагоа это был лишь повод надеть маску и на одну ночь притвориться кем-то другим или чем-то иным.

Король и Королева устроили бал-маскарад, и приглашено было все Королевство. Празднество заняло все бальные залы и залы для пиршеств в нижнем замке. Дворяне и выходцы из пещер толкались плечами, спотыкаясь и осушая бокалы с темно-красным вином, что было еще более неприятно, когда никто не выглядел по-человечески — тела были украшены изысканными нарядами, головы увенчаны масками: черные вороны, лисы с изумрудными глазами и всевозможные существа с клыками и хвостами, бородавками и усами.

В воздухе чувствовалось напряжение, словно ночь была проклята на несчастья. Я впервые ощутила это, когда Король и Королева вышли на свой традиционный танец, чтобы официально открыть бал. Она была в маске белой львицы, а он — в маске льва; они должны были составлять пару. Но Король спотыкался во время танца, явно пьяный, и ни разу не взглянул Королеве в лицо. Честно говоря, на это было неловко смотреть. А когда все закончилось, он быстро покинул маскарад, по-видимому, посчитав свои обязанности на вечер выполненными.

После этого настроение Королевы испортилось, и оно нависло над весельем, словно грозовая туча, пока она кипела от ярости на своем троне. В тот момент я даже сочувствовала ей.

Часа через два Сериз тоже была ужасно пьяна; она истерически смеялась в своей маске тигра, одетая в элегантный темно-синий костюм, и танцевала с каждым, кого могла ухватить. Я провела большую часть вечера, присматривая за ней, чтобы она не натворила чего-то, о чем жалела бы на следующее утро.

Мне не хотелось пить и танцевать, не тогда, когда единственный человек, с которым я хотела танцевать, относился к учебе слишком серьезно, чтобы участвовать в подобных вещах. Я хотела быть в библиотеке с Коулом, с Ваффлсом на коленях и книгой в руках, но вместо этого я была на маскараде, пытаясь избежать пустой болтовни.

— Уже поздно, — сказала я Сериз около полуночи, когда вечеринка стала настолько шумной, что я всерьез беспокоилась о том, чтобы вернуться в наши спальни в целости и сохранности.

Но глаза Сериз остекленели, пока она наблюдала за группой девушек благородного происхождения в красивых платьях, смеявшихся вместе. В центре их стайки, как королева, принимающая двор, стояла девушка в белоснежном платье. Я не узнала принцессу Белладонну за белыми перьями ее маски лебедя, и Сериз тоже.

А потом их взгляды встретились. Даже сквозь шум толпы я услышала, как сбилось дыхание Сериз.

Не глядя на меня, она сунула мне свой бокал с вином и сказала:

— Бесполезно, матушка дорогая. Я не могу закончить свое ткачество. Можешь винить Афродиту, какой бы мягкой она ни была. — Она дьявольски усмехнулась девушке в маске лебедя.

Зная то, что я знаю теперь, я жалею, что не могла предупредить ее, насколько опасно влюбляться в Рокеларов.

— Ты не можешь цитировать мне стихи, чтобы увильнуть от ухода, — пожаловалась я, следуя за ней, когда она, спотыкаясь, направилась к знатным девушкам.

— Думаю, могу — ты ведь любишь лингвистику. Слова — твоя слабость. — И она отмахнулась от меня, решительно направляясь флиртовать, и побрела в толпу.

Я вздохнула. Полагаю, мне придется стоять на страже, пока Сериз выставляет себя дурой. Я нашла ступеньку, чтобы присесть, и вытащила книгу из кармана своего платья.

— Только ты из всех людей можешь притащить книгу на вечеринку, — прозвучал надо мной тягучий голос.

Мой живот сжался, и я подняла взгляд. Принц Роуз стоял надо мной в самом элегантном костюме, который я когда-либо видела — весь черный, с золотой вышивкой из роз и шипов, вьющейся по лацканам и галстуку. Его лицо скрывала маска оленя с дьявольскими рогами, закручивающимися вверх, но я все равно видела безошибочную усмешку на его губах.

— Мое чтение мешает Вашему Высочеству наслаждаться вечером? — огрызнулась я.

— Зачем ты вообще пришла, если собираешься просто сидеть в углу и читать… — Он выхватил мою книгу.

— Эй…

— «Сказки братьев Гримм», — прочитал он. — О, твои вкусы такие мрачные, не так ли?

Я сердито посмотрела на него.

— У тебя что, больше нет никого,

— Ревнуешь, Синклер?

Я фыркнула.

— Верни мою книгу. — Я попыталась схватить ее, но он поднял ее высоко над головой. — Тебе что, пять лет?

— Что ты дашь мне за нее? — промурлыкал он.

— Как насчет того, чтобы я сдержала желание придушить тебя?

— Столько насилия, — сказал он с дьявольской ухмылкой.

— Мне это нравится.

Мои щеки вспыхнули.

— Верни. Ее.

— Попроси.

Моя кровь закипела. Это так на него похоже. Козел.

— Давай же, Синклер, — поддразнил он. — Неужели так трудно проявить хоть немного почтения к своему Принцу? Всего лишь капельку уважения. Это все, о чем я прошу.

Я подошла ближе, мое лицо было в дюйме от его. Я чувствовала его дыхание на своих губах.

— День, когда я буду умолять тебя о чем-либо, станет днем моей смерти.

Он продолжал улыбаться мне.

— Может, мне стоит попросить? Хочешь этого, Синклер? Меня, стоящего на коленях перед тобой?

Что-то горячее и сбивающее с толку пронеслось по моему телу. Мне нужно было уйти от него.

— Ладно. Оставь ее себе, — пробормотала я, вложив в слова как можно больше презрения. — Может, ты наконец чему-нибудь научишься.

Я услышала его смешок за спиной, когда выбежала из бального зала. Я протопала через несколько коридоров, просто желая пространства, чтобы перевести дух. Вокруг было столько людей, что обычно холодный замок стал теплым. Я начала потеть в своем платье. Огни и звуки были ошеломляющими.

Я шла, пока не успокоилась, мой шаг замедлился, когда я нашла пустые коридоры. Через пару минут я проверю Сериз — посмотрю, готова ли она уйти, или нашла кого-то, с кем предпочла бы пойти домой. Тем временем я изучала архитектуру и картины, украшавшие стены. Каждая комната в этой части замка была определением экстравагантности: обои с вышивкой такой плотности, что она выступала на дюймы от стен, вазы из расписанного вручную фарфора, фрески, написанные мастерами, растянувшиеся по каждому потолку. Весь замок был произведением искусства, и мне это было куда интереснее, чем вечеринка. Я бродила дольше, чем осознавала, исследуя его красоту.

В конце концов, я открыла дверь в то, что приняла за очередную галерею, и была удивлена, обнаружив балкон, теперь закрытый стеклом, к которому прижимается Туман. Я почти повернула назад, когда услышала голоса. Но тут я замерла на месте.

Один из голосов был безошибочно узнаваем — Роуз. Я тихо прокралась за колонну.

— Какая у тебя может быть причина для этого?

— Это не тебе подвергать сомнению. — Мои брови поползли вверх. Это был голос Королевы.

— Она никто. Что она тебе сделала, что ты просишь меня об этом?

— Ты подчиняешься моим приказам…

Роуз глубоко вздохнул.

— Я устал.

— Мне все равно, насколько тебя утомляют твои попойки и безделье в этой нелепой школе. Ты будешь следовать моим приказам.

— Я…

— Это мое последнее слово, Принц.

Роуз молчал. Через мгновение появилась фигура Королевы, и я вжалась в тени колоннады. Она пронеслась через дверь, ведущую обратно в замок.

Я выглянула из-за края колонны. Роуз Рокелар стоял ко мне спиной, сгорбившись у края балкона, вцепившись руками в перила. Его спина тяжело вздымалась, почти так, будто… он плакал.

Быть оружием в руках матери во тьме его сломало. Сейчас я понимаю, что это был тот самый момент, когда она впервые приказала ему убить меня, и что непослушание, которое последует за этим, приведет к тому, что на его руке будет магически выжжена эта адская татуировка.

Он был так заперт в этой жизни, полной боли и изоляции. Кто бы не стал жестоким в таких обстоятельствах? Кто бы не принял роль садиста-убийцы, которой хотела видеть его мать, просто чтобы выжить?

Он повернулся и отошел от балкона, и я была настолько погружена в свои мысли, что не среагировала достаточно быстро. Он поднял голову и заметил меня среди теней.

— Ты, — прорычал он, и в его голосе сквозил чистый яд. — Убирайся.

— Я…

— Убирайся! — взревел он.

Я развернулась к дверям и помчалась обратно в замок. У нас с Роузом было соперничество, взаимная неприязнь, но он всегда был холодным, отстраненным. Никогда прежде он не говорил со мной так, с такой неприкрытой яростью. Даже сейчас я не уверена, что именно заставило его прогнать меня — смущение… или он пытался защитить меня от самого себя.

Я неслась по коридору, почти не замечая, куда бегу. Наконец я нашла темное, пустынное место. Я сползла на пол, прислонившись к стене, и спрятала лицо в коленях.

Я пыталась перевести дыхание.

Но тут с конца коридора послышался тихий скребущий звук.

Я резко подняла голову.

Коридор был темным, но в его конце виднелся силуэт. Человек — высокий, плавно покачивающийся, словно призрак. Я застыла там, где сидела, не в силах пошевелиться, пока он приближался.

И вот он вышел на свет — Король.

Полагаю, когда-то король Александр был красив — его волосы все еще отливали золотом, стан по-прежнему был высоким и гордым, облаченным сегодня в черные праздничные одежды. Но его льняные пряди были взлохмачены и поредели, глаза покраснели, а под ними залегли огромные темные круги, глубоко запавшие в глазницы.

Он мерил коридор шагами, его походка была неровной и лихорадочной.

— Кости и кровь, кости и кровь. Что еще? Что еще?

Он прислонился к стене, тяжело дыша, а затем поднял глаза.

Он заметил меня.

— Что ты здесь делаешь? — прорычал он.

— Я… я… — заикнулась я. Как нужно обращаться к Королю? Я попыталась неуклюже присесть в реверансе, но это вызвало лишь насмешливую гримасу Короля. — Прошу прощения, Ваше Величество, — сказала я.

Я начала было уходить из коридора.

— Стой, — приказал он.

Я подчинилась, но чувствовала, как сердце бьется в горле. Король был явно мертвецки пьян, и ничего хорошего от встречи с могущественным человеком в темном коридоре ждать не стоило.

— Сэр? — произнесла я, стараясь сохранить формальный тон.

— Кто ты такая? — спросил он.

Я моргнула.

— Меня зовут Виола Синклер.

— Синклер, — прошипел он. Его губы сжались в тонкую линию. На его лице отразился гнев, который я не могла понять, будто я чем-то его оскорбила. Я никогда в жизни не встречалась с ним прежде, но сейчас он смотрел на меня так, словно ненавидел само мое существование.

— Каштановые волосы. Кудрявые. Как у твоей матери, — пробормотал он, почти про себя. — Но лицо — твоего отца. Да, я вижу это — в носу и щеках…

Я заикалась, сбитая с толку. Женщина, которую я считала своей матерью, была светловолосой. Конечно, никто из тех,

Но теперь я знаю, что Александр вспоминал свою любовь, моего отца, короля с волосами цвета ночи, чьего лица я никогда не знала.

— Слишком долго, — пробормотал он. — Проклятый Туман… слишком долго. И это моя вина.

— Сэр? — Я уже не была уверена, что он вообще в здравом уме.

— Слишком долго… мой народ… моя вина… слишком чертовски слаб…

— Мне позвать кого-нибудь?

— Нет! — рявкнул он и вытер рот рукой. — Нет. — Он сделал шаг вперед. — Нам с тобой хорошо… прямо здесь.

Тревога скрутила мне живот. Его дыхание было таким тяжелым — казалось, он вот-вот рухнет.

— Слушай меня внимательно, девочка. Ты не можешь ей доверять.

— Сэр?

— Моей жене, — выплюнул он. Его лицо побагровело, глаза слезились. Он что-то принял? — Моей чертовой жене.

Я открыла и тут же закрыла рот, совершенно не зная, что на это ответить.

— Я знаю, кто ты, — понизив голос, сказал он. — Я знаю, что ты делаешь. Ты… ты можешь это остановить.

Это тот самый момент, когда мне следовало бежать.

Теперь я понимаю, что он имел в виду. Он узнал, кто я, как только услышал мое имя, как только вспомнил в своем помутненном состоянии, что они с Леоном припрятали в рукаве. Дочь. Темная мейга. Сила, равная силе Королевы.

— Ваше Величество, я не…

Он накренился вперед, и на его лице появилось необъяснимое выражение ярости. Король вцепился в подол моего платья, обвил рукой мою талию и впечатал меня в стену.

— Тьма, — закричал он. Его глаза были полны чистого бешенства, и я даже не была уверена, видит ли он меня или какую-то галлюцинацию. Всегда ходили слухи, что Король наполовину сумасшедший.

— Разве ты не видишь, девочка? Это она! Это она делает это со мной. Она хочет всё. Все это гниющее Королевство. — Он был почти в слезах. — Я не могу остановиться — я недостаточно силен… — И тут он разрыдался.

— Сэр… — проговорила я, изо всех сил стараясь звучать утешительно, но все еще охваченная страхом. Мои тени уже ныли, желая вырваться на свободу.

— ТЫ! — закричал он, снова переключая внимание на меня и прижимая меня к стене. Он держал меня за руки, тряся, и я всхлипнула — слезы страха потекли по моим щекам.

— Тьма, — снова прорычал он. В его глазах было столько ненависти, но что-то еще. Горе. — Ты можешь ее остановить. Ты. Ты. Прежде чем она… — Его лицо стало пепельно-серым, когда он уставился на меня, а его глаза… их затянуло тонкой белесой пленкой.

— Зверь тьмы. Смерть в одеянии невинности. Высвободи тьму.

— Пожалуйста, остановитесь, — умоляла я сквозь слезы. Тени пробивались из моих пальцев, обвиваясь вокруг моих кистей.

— Перестань сдерживаться! Ты можешь это прекратить! Ты можешь спасти наше Королевство! Ты!

Александр взревел, бросившись на меня и вдавив кулак мне в горло. Я начала задыхаться. Зрение поплыло пятнами, и через мгновение легкие обожгло. Я бесполезно дрыгала ногами, пытаясь оттолкнуть его, царапала его руку ногтями. Ничто не могло разорвать железную хватку, которой он меня держал.

Чернота начала застилать края моего зрения. Он убивал меня. Я собиралась умереть.

Одна. В темном коридоре. От рук безумного Короля.

Если только…

Как только эта мысль родилась, мои тени приняли ее как разрешение. Как только страх за свою жизнь овладел мной, они вырвались из меня, подобно темному инферно.

Я даже не знала, как далеко они простирались, насколько сильно заполнили тот темный коридор.

Мгновенно я оказалась окружена ночью и потеряла сознание. Когда я очнулась, тело Короля лежало рядом со мной, и его серебряные глаза смотрели прямо на меня. И я поняла, что убийца во мне никуда не делся.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

— Пожалуйста, — умоляю я Роуза. — Я не хотела… мне так жаль.

Он смотрит на меня. Его руки все еще лежат у меня на талии, но у меня такое чувство, что он едва их ощущает.

Чья-то рука осторожно ложится ему на плечо. Я вздрагиваю — я даже не видела, как подошла Белладонна. Она мрачно смотрит на меня сверху вниз.

— Мне жаль, Роуз, — говорит она голосом Королевы. Ее слова звучат утешительно, но голос холоден. — Ты не можешь винить себя за то, что она завлекла тебя в свои сети. В конце концов, у нее темная магия. Самая темная — истинная дочь Кастелля. Твой отец распознал ее, и она убила его.

— Я не хотела. — Я почти кричу это, отступая от Роуза на шаг. Это тот крик, который я отчаянно хотела издать с тех пор, как это случилось, с тех пор, как я пряталась от правды.

— Это то же самое оправдание, которое ты используешь для того следа из тел, что оставила на своем пути? — усмехается Королева устами Олеандры. Сестры окружают нас.

Я отчаянно качаю головой.

— Это не так. — Я умоляюще смотрю на Роуза. — Роуз, наши отцы… они любили друг друга. Они хотели положить конец войне…

Чья-то рука ударяет меня по лицу, когтистые, как у хищника, ногти Белладонны впиваются в кожу, и я вскрикиваю от боли, сжимаясь на полу скорее от стыда, чем от чего-либо другого.

— Замолчи! — ревет она. — Ты убийца, лгунья и предательница. Ты принесла мор смерти в наше Королевство, и я больше не желаю слышать яд, исходящий из твоих уст.

Слезы теперь текут свободно — мой стыд обнажен перед Роузом и его жестокой семьей. Сестры подходят ближе, и терновник вокруг нас становится гуще.

— Ты разрушала жизни, Виола Синклер. Ты убивала и лгала с тех пор, как пришла в это Королевство, — глумится она.

— Это был несчастный случай, — слабо умоляю я, даже когда тьма прокрадывается в мое сердце. Даже когда стыд становится почти невыносимым.

— Это то, что ты есть, — выплевывает голос мертвой Королевы. — Жалобное, порочное создание. Ты не можешь не убивать. Это в твоей природе.

Она поворачивается к Роузу.

— Она бы убила и тебя, Принц. В конце концов. Она уничтожает всех вокруг себя.

Он ничего не отвечает матери. Он только смотрит на меня, его лицо все еще застыло в шоке, белое как кость.

— Все это время… Ты говорила, что помогаешь мне найти того, кто убил моего отца.

Горячие слезы все еще текут по моим щекам.

— Я надеялась… надеялась, что смогу найти другое объяснение. — Я думаю о профессоре Борхесе. — Чтобы никто больше не погиб.

— Ты лгала мне, — хрипит он.

— Нет, — говорю я, и мое сердце болит. — Я не лгала. Но я не могла сказать тебе правду.

— Я любила

Страдание, реальное и инстинктивное, горит на ее лице. Я стала причиной этой боли. Я причина стольких страданий. Коул. Мой брат. Король.

Королева права.

Я — злодей этой истории.

Я — монстр.

Я зажмуриваюсь.

Но я слышу, как приближается Роуз. Он больше не обращает внимания на мать. Его глаза устремлены на меня, сжавшуюся, как трусиха, на полу. Медленно он опускается передо мной на колени. Он поднимает руку, словно хочет коснуться моего лица, прежде чем понимает, что его руки все еще обнажены. Вместо этого он берет меня за плечи.

— Виола, — шепчет он. Его лицо такое сломленное, такое решительное. Я давлюсь рыданием. Его голос нежен, а я этого не заслуживаю.

Роуз тяжело вздыхает, его собственный голос дрожит от эмоций.

— Виола Синклер, в тебе нет ничего плохого, — говорит он. — Я знаю твою тьму. С того самого момента, как я ее увидел, я не мог ею насытиться. Я хотел укутаться в нее. Напиваться ею каждую ночь. — Он наклоняется ближе, его холодное, отравленное дыхание касается моих губ. — Ты — существо, которое должно внушать страх. И тебе не нужно просить прощения.

Вглядываясь в глаза Роуза, я вспоминаю слова своего отца:

Тогда будь опасной.

С меня хватит держать свои тени на привязи. С меня хватит страха.

Тени сочатся с моих рук. В этот раз не рывком, а медленным развертыванием. Это словно дыхание в первый раз — не глоток воздуха, а ясный, настоящий вздох. Вскоре тени окружают меня. Они заключают меня в плотную оболочку, кокон из черноты, проникая в каждую пору, крестя каждый дюйм меня, пока они не становятся мной, а я — ими.

Я позволяю им опасть, пока они не превращаются в плащ, корону и два меча из чистой тьмы.

Во тьме есть ощущение принадлежности.

В смерти есть спасение.

И что-то прекрасное и устойчивое в боли.

И я осознаю с внезапной, захватывающей дух ясностью: это то, кто я есть, кем мне всегда было суждено стать.

Существо тьмы. Истинное дитя своего королевства.

Чтобы освободиться от тьмы Королевы, я приму свою собственную.

Я встаю, и Роуз встает вместе со мной. Мой подбородок поднят высоко, впервые я горда и не боюсь самой себя. И лицо Роуза расплывается в зловещей ухмылке.

— Что ты натворил, Роуз? — шепчет Королева устами Белладонны. — Ты предатель. Твой отец… если бы твой отец видел это… — Ее голос напряжен и истеричен. Глаза всех принцесс широко распахнуты от ярости. — Кастелль поставил наше Королевство на колени.

Роуз делает шаг к Белладонне. Мой желудок сжимается от страха, когда он приближается к ее лицу почти вплотную.

— Это ты, дорогая матушка, научила меня не любить никого и ничего, — усмехается он. — Ты воспитала меня на разрушении и ненависти, чтобы меня могло тянуть только к кому-то вроде нее.

На лице принцессы отражается недовольство.

— Ты все равно выбираешь ее — после того, что она сделала, что она может сделать с тобой?

Его ухмылка становится шире.

— Ты сделала меня этим искаженным существом. Именно из-за ее тьмы я нахожу ее неотразимой. К тому же, какое ее зло может сравниться с разрушением, которое принесла твоя… — он бросает взгляд на разросшийся терновник, — …доброта?

Лицо Белладонны искажается от гнева.

— Предатель. Мне следовало забрать свою силу раньше. — Внезапно ее глаза вспыхивают ярко-белым светом. Она неестественно широко открывает рот и издает визг — настолько нечеловеческий звук, что он заставляет комнату содрогнуться от холода. Она бросается на Роуза, левитируя над землей и пролетая по воздуху, с развевающимся вокруг нее белым платьем. Она протягивает руку, и огромные колючие лозы хлещут в нашу сторону со всех направлений.

Я не думаю. Я действую. По инстинкту. Из страха. Из любви.

Тени извергаются из меня, сталкиваясь, подобно приливной волне, с лозами и с Белладонной. Ее визг мгновенно обрывается. Лозы падают на пол безжизненными и мертвыми, в то время как мы с Роузом остаемся в безопасности внутри кокона ночи.

Я позволяю теням свободно течь из меня, наслаждаясь ими. Они ощущаются иначе, чем когда-либо прежде — податливые, покорные. Они не одолевают меня. Я одолеваю их.

Я развожу руки в стороны, шевелю пальцами, ощущая свою силу. Я сжимаю кулаки, и тени отступают ко мне. Когда мрак рассеивается, Роуз стоит рядом со мной, невредимый, глядя на меня с выражением восхищения и восторга. Белладонна лежит на полу, ее лицо бело и дрожит. Когда ее глаза встречаются с моими, я понимаю, что смотрю на сестру Роуза, а не на дух мертвой Королевы, вселившийся в нее.

— Она ушла? — спрашиваю я Белладонну.

Ее губа дрожит. Она выглядит более испуганной, чем когда-либо прежде.

— Что ты наделала? — хрипит она.

Внезапно вокруг ног других принцесс образуются лужи воды, вздымающиеся вокруг подолов их платьев. Они погружаются в пол.

И затем они исчезают.

Роуз оглядывается на меня, в выражении его лица — немой вопрос. Я смотрю на него в ответ, затаив дыхание. Кожу покалывает. Слишком тихо, исчезновение принцесс произошло слишком быстро.

Раздается удар грома, и каждая лампа в комнате гаснет одновременно. Голос Королевы внезапно звучит отовсюду, и мы с Роузом поворачиваемся спинами друг к другу, пытаясь найти источник звука.

— Что вы сделали с моей магией? — кричит голос Королевы со стен, с потолка, из самого воздуха вокруг нас.

— Я разбила твое Зеркало, — выкрикиваю я, выпрямляя спину и сжимая тени в руках, словно хлысты. — Если хочешь уничтожить нас, тебе придется сражаться на равных, с магией столь же неразвязанной и непредсказуемой, как моя.

На мгновение тьма затихает. Затем голос Королевы шепчет мне на ухо:

— Да будет так.

Сверкает молния, пронзая мрак зала. В силуэте высоких окон я вижу долговязую, массивную фигуру, достаточно высокую, чтобы достать до потолка, — она возвышается над нами.

— Роуз, — шепчу я.

Он поворачивается к ней, а я вцепляюсь в его рукав. Существо заносит над нами одну массивную лапу и издает пронзительный визг — звук, средний между клекотом хищной птицы и ревом льва, настолько громкий, что висящие над головой люстры начинают звенеть.

О, Святые.

— Роуз!

Он хватает меня и оттаскивает в сторону как раз в тот момент, когда огромная конечность обрушивается вниз, пронзая мрамор.

Роуз тянется ко мне, берет за

— Погоди! — кричу я. — Ваффлс! — Я отпускаю руку Роуза и бросаюсь туда, где до сих пор вижу его маленькую каменную фигурку у сцены. Я понятия не имею, можно ли его исправить, можно ли повернуть вспять то, что с ним сделали, но я знаю, что не оставлю его здесь.

— Виола! — кричит Роуз, и я слышу визг, когда монстр вонзает лапу в камень рядом с ним.

Я добираюсь до Ваффлса как раз в тот момент, когда тварь снова замечает меня. Я подхватываю его на руки, и тут же получаю удар широкой лозой, которая с размаху бьет меня в спину. Я вскрикиваю, когда шипы вонзаются в кожу, и падаю на землю.

Неподалеку я слышу низкий стон. Белладонна все еще лежит на полу, прикрываясь руками и свернувшись в клубок. Я бросаюсь к ней, карабкаясь через терновник.

— Белладонна, — зову я, добравшись до нее.

Она поднимает голову, и мой желудок сжимается. Ее лицо испачкано слезами и кровью.

— Уходи, — призываю я, помогая ей встать.

— Что? — Она ошарашенно смотрит на меня. — Почему ты помогаешь мне?

— Потому что Арагоа нужна своя Королева.

Она смотрит на меня, и между нами проскальзывает что-то пронзительное и значимое. Затем ее взгляд падает на Ваффлса у меня на руках.

— Отдай мне свою горгулью.

— Что?

— Я могу исправить его. Я светлая мейга. Я могу отменить все, что сделала с ним моя мать. — Заметив шок на моем лице, она добавляет: — Разве ты не задумывалась, как я узнавала о том, что происходит между тобой и моим братом? У меня есть дар прозрения.

Я качаю головой и сую Ваффлса ей в руки. Времени на то, чтобы осознать эту информацию, нет.

— Позаботься о нем, — прошу я. — И… Сериз.

Она остро смотрит на меня и кивает. Затем я чуть ли не выталкиваю ее перед собой к двери. Я не смотрю, удалось ли ей выбраться — вместо этого я бегу к Роузу.

Он перепрыгивает через сиденья Муди-Холла, уворачиваясь от лап огромного монстра, который кружится и плюется в него. Он поднимает голову как раз тогда, когда я добегаю до него, и хватает меня за руку.

— Нам нужно впустить Туман внутрь, — кричу я ему.

Он жадно хватает ртом воздух, спотыкаясь о сиденья.

— Что?

— Зеркало показало мне «Книгу Вероятностей». Туман — это единственное, что остановит твою мать.

— Но она убьет всех.

Я толкаю его в сторону как раз вовремя, чтобы спасти нас обоих от того, чтобы быть пронзенными массивной, волосатой лапой. Мы бросаемся друг к другу, и я хватаю его за руку. — В «Книге Вероятностей» говорилось, что в прошлый раз, когда пришел Туман, «разрушение уничтожило само себя». Магия твоей матери подобна Уроборосу — она может только разрушать сама себя. — Я тяну его за собой вниз по ступеням к сцене, пока монстр с размаху рассекает лапой воздух прямо за нашими спинами. — Туман может уничтожить ее, — выдыхаю я, — потому что это ее магия. Мы удержим Туман в этом зале, и как только она исчезнет, Туман тоже рассеется.

— Ты уверена?

— Ну, не совсем, но это моя рабочая гипотеза…

Мы отскакиваем от монстра, когда снаружи снова гремит гром и вспыхивает молния. Я не вижу Белладонну и надеюсь, что ей удалось выбраться. Еще одна конечность, черная и покрытая шипами, с грохотом опускается перед нами, пробивая старинные камни Ванденберга, и мы валимся на пол. Я почти не замечаю свежих ссадин на коленях и руках.

— Сейчас нам нужно нечто большее, чем гипотеза, Синклер, — кричит Роуз.

— Придется тебе довольствоваться тем, что есть, потому что это все, что у меня есть.

Мы мчимся в противоположную сторону, срываясь со ступеней, ползем через лозы по направлению к сцене. Я даже не могу различить очертания твари над головой — в зале слишком темно. Но я слышу, как она разворачивается на месте, выслеживая нас. Ее тело настолько огромно, что она едва может двигаться в этом помещении, не задевая стены.

Она шипит, и от этого звука у меня мурашки бегут по коже.

Роуз хватает меня за руку и отдергивает назад, как раз когда очередная лапа опускается передо мной. Мрамор трескается, и я падаю на раздробленный камень, вскрикивая, когда обломки разрезают мне икру.

— Вставай! — орет Роуз. — Продолжай двигаться!

Я хватаюсь за его локоть, и мы бежим по проходу между стульями.

— Почему ты не можешь использовать свои тени? — кричит он поверх рева монстра.

— Могу, но я же говорила — ее магия должна разрушить саму себя. Так было написано в книге.

— Но ты убила те лозы…

— Но не ее саму.

Снаружи Туман чернеет; ветер воет. Гром сотрясает опоры замка, снова вспыхивает молния…

Я мельком вижу монстра. Его голова черная, волосатая, с восемью огромными глазницами, каждая из которых заполнена зазубренными зубами.

Рты клацают в нашу сторону, слюна стекает с век. Крик ужаса вырывается у меня, и Роуз прижимает меня к себе крепче.

Тварь снова наносит удары, лапа за лапой, пока мы прыгаем через кресла, стараясь не потерять друг друга в темноте.

Убежать от нее невозможно.

— Тогда как нам добраться до Тумана? — ревет Роуз.

— Держись…

Я бросаю взгляд на тварь, пока мы бежим. Я отпускаю свои тени, и они бушуют, вырываясь из меня. Страх перед всем, что я видела с того момента, как Король напал на меня, выплескивается наружу, изливаясь из меня и очищая от каждой капли горечи и злобы…

Мои тени впиваются в лапы паука, обвиваясь вокруг них. Он сердито шипит, опрокидываясь назад и врезаясь в каменную стену зала. Стена рушится, древние камни разлетаются в ночной воздух.

Я наношу удар.

Копье из плотной тени вылетает из моей протянутой руки — чистый, контролируемый страх и ярость. Оно пролетает через пролом в стене замка, пронзает невидимый магический барьер, созданный светлыми мейгами так давно, и со вспышкой звездного света в ночном небе открывается огромная брешь, позволяющая Мгле хлынуть внутрь.

Изогнутым водопадом яд захватывает все, до чего может дотянуться. Он первым находит монстра, обвиваясь вокруг него, удушая. Паук бьется в агонии, его длинные лапы мечутся в разные стороны, заставляя нас с Роузом пригнуться и распластаться по полу. Лозы и терновник чернеют и становятся хрупкими, розы вянут и умирают.

— Помоги мне с Гриммстоунами! — кричу я, отворачиваясь от угрозы наверху.

Даже когда Туман клубами надвигается на нас, мы спешим к Эду, Флетчеру и остальным. Парни открывают глаза, пробуждаясь по мере того, как сила

— Давай, — кричу я, хватая Флетчера за запястье и заставляя его двигаться быстрее, пока он вяло спотыкается о мертвые ветви.

Я добираюсь до дверей и проталкиваю парней по одному. Роуз держит Скаллера за шиворот и практически забрасывает его в проем.

— А теперь ты! — кричит он.

— Что?

— Уходи, Виола! — Его рука лежит на массивной деревянной двери, готовая захлопнуть ее.

— Ты… — Камень ужаса падает мне в желудок. — Ты не идешь?

Его глаза темны и тверды, как сталь, когда он говорит сквозь тяжелое дыхание: — Если ты права, я — творение моей матери. Ее сила заключена во мне. Пока я живу, жива и она.

С чувством, будто лед сковал мои вены, я осознаю: Роуз собирается умереть.

Я смотрю вверх — я больше совсем не вижу потолка. Он заполнен темной дымкой Мглы. Теперь она стекает по стенам, ползет по полу.

— Виола, уходи!

Но я его не слушаю. Напротив, мой разум лихорадочно работает, пытаясь найти хоть какой-то выход для него, потому что я не могу — не могу — позволить ему умереть. Я смотрю, как извивается и ползет Туман, и мои пальцы рассеянно теребят медальон — мой медальон. Конечно.

Я смотрю на него.

— Ты не сделаешь этого в одиночку. — Я бросаюсь к нему и с грохотом захлопываю дверь за своей спиной, запирая нас обоих в зале вместе с Мглой и духом Королевы.

Ужас искажает лицо Роуза. — Не делай этого со мной. Не заставляй меня отвечать за…

— Роуз. — Я хватаю его за руку и дергаю в сторону как раз в тот момент, когда огромная волосатая лапа вырывается из облака Мглы, врезаясь в каменную арку над нами.

Мы бросаемся бежать, пока сверху сыплются камни. Я целюсь в угол зала, все еще свободный от Мглы. Я почти добралась, когда нога цепляется за лозу. Лодыжка предательски подворачивается, и я падаю на пол.

— Виола!

Туман заполняет зал, черная, как сама смерть, надвигаясь на нас подобно огромному злобному облаку.

Бежать больше некуда.

Роуз ползет ко мне на локтях. Его лицо в поту, глаза уставшие и дикие, и он бросается на меня сверху. Он сжимает мои плечи, склонив голову и зарывшись лицом мне в плечо. Он пытается защитить меня от Мглы… но и от самого себя, от яда на своей коже.

И именно в этот момент я осознаю то, что все это время было у меня перед глазами.

— Роуз, — шепчу я ему на ухо и осторожно веду пальцами к воротнику его рубашки. Облако Мглы колышется все ближе. Нежно, все еще чувствуя страх, я позволяю своим пальцам коснуться теплой кожи его шеи, и мгновенно ощущаю невесомость и туман в голове. Я слышу, как он издает шипящий звук — смесь протеста и наслаждения.

Он отстраняется достаточно, чтобы посмотреть на меня.

— Виола…

Он думает, что я сдалась. Что я молю о смерти.

Он прав.

Но не так, как он думает.

Я высвобождаю тени из своих пальцев. Они обвивают шею Роуза, словно ошейник, осмеливаясь пробраться в его белоснежные волосы, под воротник рубашки. Они — продолжение меня, и каким-то образом я почти чувствую мышцы его спины, силу его плеч. Я словно таю, и не могу понять: от яда ли это, или потому что я хочу завернуться в него, зарыться в него, как в гроб, позволить ему забрать мой разум, мое тело, мою душу прямо в могилу.

— Роуз, — отвечаю я ему, вкладывая в свой голос смысл, глядя на него с уверенностью — той же самой, что была в день, когда я ударила его, — чтобы он знал, что может мне доверять. — Убей меня, — шепчу я.

Глаза Роуза сужаются, пока он обдумывает это.

— Доверься мне и убей меня, — умоляю я. Туман почти настиг нас, готовый поглотить целиком.

И тогда уголки его губ приподнимаются, а в глазах вспыхивает нежность.

— Всегда, — бормочет он. И целует меня.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Я не думаю о смерти, когда целую его — ни о его, ни о своей. На этот раз я ни о чем не думаю… и чувствую все сразу. Внутри меня что-то надламывается, всякая защита уничтожена яростным, требовательным желанием, когда Роуз целует меня, и у меня есть лишь мгновение, чтобы осознать мягкость его губ, голод, с которым он прижимается ими к моим. Здесь нет никакой нежности. Это поцелуй человека, который всю жизнь был лишен прикосновений. Проклятого отсутствием любви. Он целует меня так, словно ему никогда не будет достаточно. Словно я — ответ на каждое самое презренное желание его сердца.

Он обхватывает ладонью мой затылок, его пальцы вплетаются в мои волосы.

Я убираю руки с его шеи, чтобы обнять его за спину, обвивая его своими тенями.

Это больше не попытка сбежать, это попытка быть найденной и забрать то, что принадлежит нам, — будь проклят весь остальной мир.

Его губы двигаются против моих, пожирая меня, и я впиваюсь в него ногтями, притягивая ближе.

Я позволяю своим теням окутать его. Как мотылек в коконе, я хороню его в них. Как гадюка, проглатывающая мышь, я забираю его.

Как моего брата. Как Коула. Как его отца. С последними каплями своей жизни я забираю его жизнь.

И тогда мы оба падаем. Я — от его поцелуя, а он — от моей тьмы.

Сначала меня поражает запах травы и вереска. Затем тепло на моем лице, словно сливочное масло и жидкая радость, а это значит…

Я открываю глаза. И смеюсь — полной грудью, свободно.

Роуз тяжело дышит, лежа на мне.

— Что может быть настолько смешным?

Я слегка толкаю его в плечо.

— Перевернись, болван. Это солнце.

Роуз скатывается с меня, и хотя мне не хватает его близости, выражение его лица, когда он открывает глаза, бесценно. Его лицо озаряет ухмылка, которую я никогда раньше не видела — улыбка, показывающая мне, что у него есть ямочки на щеках, когда он искренне улыбается, что он был бы мучительно очаровательным ребенком, если бы ему когда-нибудь позволили свободу или радость.

И его глаза. Только на солнце я теперь вижу их ясно — не серебряные, а бледно-голубые.

Он замечает, что я смотрю на него, когда поворачивает голову.

— Виола, — говорит он, его голос мягок. Он тянется ко мне и останавливается, рука замирает в воздухе. Это выражение привычной

Смерть здесь не имеет власти.

Потому что смерть здесь имеет всю власть.

— Я не понимаю, — говорит он.

Я отвечаю не сразу. Я хочу быть уверенной. Это был мой величайший риск, но все подсказки были у меня перед глазами.

Я тоже сажусь прямо и осматриваюсь вокруг. Соседние леса густы, полны могучих дубов, извивающихся во все стороны, словно у них было все пространство мира, чтобы расти так, как они считали нужным. Пчелы скользят от цветка к цветку, довольные простой работой своего существования.

Дикий смех вырывается из меня.

— Мы в Кастелле, Роуз.

Он садится рядом со мной.

— Королевство Смерти. — Он недоверчиво качает головой.

Я пропускаю высокую траву сквозь пальцы, ощущая ее тепло.

— Мой отец говорил, что смерть начала заражать земли Кастелля, когда здесь стали использовать слишком много темной магии. Настолько много, что она сама стала смертью. Она стала загробной жизнью. Я догадалась, что нас перенесет сюда — в Королевство моего отца.

Но я никогда не думала, что смерть может быть такой прекрасной. Здесь все яркое и четкое, словно я очень долго видела сон и только что проснулась.

— Чтобы мы могли по-настоящему избавиться от моей матери, я должна была умереть — я, это чудовище.

Мое сердце болит.

— Ты всегда был чем-то большим, Роуз. Если бы ты был просто воплощением ужасной силы своей матери, тебя бы здесь уже не было. — Я протягиваю руку и беру его за руку. — Но ты здесь. Ты здесь.

Он смотрит на меня с такой теплотой и изумлением, что я думаю, что могу лопнуть от переполняющих чувств.

— Я здесь.

Долгое время, или, возможно, целую вечность, мы молчим, оба довольные тем, что просто сидим здесь, на солнце.

Он откидывается назад, заложив руки за голову, и смотрит в небо.

— Не то чтобы я куда-то спешил — здесь довольно приятно, — но если мы мертвы, как мы собираемся вернуться обратно?

— Это не останется Королевством Смерти. Это уже началось. Земля исцеляется. — Я зажимаю между пальцами маленький желтый цветок, с изумлением разглядывая его. — Мы разрушили власть Королевы над Арагоа, позволив тьме и свету сосуществовать так, как им и было предназначено, как хотели Леон и Александр. Это исцелит Арагоа, Роуз, — шепчу я. — И Кастелль тоже, я думаю. Все снова придет в равновесие. — Я закрываю глаза, делая глубокий, медленный вдох. Я мысленно обещаю себе больше никогда не дышать спертым воздухом пещер.

— Виола, смотри. — Роуз указывает на верхушки деревьев. Вдалеке возвышаются угольно-черные горы, и среди них, пронзая небо своими темными извилистыми шпилями, стоит замок.

— Что ж, — говорит он с тихим смехом. — Добро пожаловать домой, Принцесса.

ЭПИЛОГ

И так, Принц Кошмаров и Девушка Теней оказались в том самом месте, от которого они бежали семь долгих дней — в царстве самой Смерти. И к их изумлению, это было не поражение, а победа.

Ибо Королевство Смерти было не ужасным местом скорби и отчаяния, а миром, где находились потерянные вещи, где Девушка Теней могла вернуться в свой истинный дом, а Принц — освободиться от мучений своей матери.

Здесь Королева не имела власти над Девушкой Теней и ее Принцем.

Здесь проклятый Принц мог прикасаться к ней и любить ее.

И она могла торжествовать в своей тьме.

БЛАГОДАРНОСТИ

«Семь смертоносных шипов», мое первенство, мой литературный «первенец», не были бы возможны без целого королевства людей.

Бесконечная благодарность Камилле Келлог, которая заставила меня, кричащую, как ребенок, привести мой процесс построения мира в логический порядок. Каждому автору, который пишет «на вайбе», нужен логичный редактор. Спасибо тебе за то, что осыпала меня поддержкой и сделала эту книгу лучшей версией самой себя.

Спасибо моему агенту, Кейтлин Бласделл, за множество редакционных заметок, своевременную мудрость и неустанную поддержку этой книги. Спасибо за то, что поверила в этот проект и в меня как автора. У меня не могло бы быть лучшего защитника.

Спасибо Алексу Антшерлу за добрые советы, за ваш усердный труд и за то, что с вами всегда было приятно работать.

Огромная признательность всей команде издательства Bloomsbury за вашу неустанную работу и за то, что сделали этот процесс таким позитивным для нового автора.

Спасибо Тиган Уайт за совершенно захватывающие дух иллюстрации. Ничто другое не смогло бы так точно передать мрачно-прекрасное настроение этой книги.

Спасибо моим бета-ридерам: Ребекке Ф. Кенни, Кейтлин Фоули и Кэй Лейтам. Ваши отзывы помогли мне превратить безобразный первый черновик в нечто, похожее на роман, готовый к публикации.

Моим друзьям-писателям и онлайн-сообществу авторов — всем, кто комментировал идеи, кто горько смеялся вместе со мной над опасностями этой индустрии, кто поддерживал меня в мрачные дни. Эта книга принадлежит вам.

Спасибо моим друзьям и книжному клубу «Чай и тарталетки». Ваш бесподобный вкус в литературе вдохновляет меня на творчество. Спасибо за вашу поддержку и за то, что с таким аппетитом встречали каждую новую иллюстрацию к книге, которую я вам показывала.

Спасибо моим детишкам за то, что не даете мне возгордиться. Вы правы, иметь изданную книгу — не так уж и круто. Я сейчас принесу вам шоколадное молоко.

Спасибо, Ваффлс, лучший из французских бульдогов, за твой очевидный вклад. И «не спасибо» за то, что лаял у моих ног, пока я пыталась писать.

Наконец, спасибо читателям, которые любят книжных парней с белыми волосами, чей любимый цвет — «морально серый» и кто с радостью провел бы свои дни, заблудившись в замке с привидениями. Я пишу для вас.

Перевод выполнен https://t.me/mousebookagency

будем рады вашей поддержке, а именно реакциям и комментариям на нашем канале

1 Фраза «Fiat tenebrae» (с латинского языка) переводится как «Да будет тьма».

Это выражение является антонимом знаменитой библейской фразы «Fiat lux» («Да будет свет») из Книги Бытия. Словоfiatпереводится как «да будет» или «пусть свершится», аtenebraeозначает «тьма», «мрак» или «тени»

Спасибо за чтение

Вернуться к книге