Рождённая временем

Глава 1

КЛИНОК ТЕНЕЙ

Книга 1

РОЖДЁННАЯ ВРЕМЕНЕМ

Сара Сэмюэлс

«Мир наполнен тьмой. Подойди ближе, дорогой читатель. Не бойся, ведь я приглашаю тебя в это путешествие.»

Я посвящаю эту книгу всем мечтателям, которые хотели бы путешествовать во времени и вернуться в прошлое.

Желаю вам всего самого доброго. И никогда не переставайте мечтать.

ВАЖНО

Перед вами любительский некоммерческий перевод, подготовленный исключительно для ознакомительного чтения. Все права на оригинальное произведение принадлежат его правообладателю. Мы не претендуем на авторство книги и не получаем никакой финансовой выгоды от публикации этого перевода. Полное или частичное копирование и распространение перевода без указания Telegram-канала «Адские строчки» запрещено.

Если вы представляете интересы правообладателя и считаете, что данный материал нарушает ваши права, свяжитесь с нами. После проверки обращения перевод будет удалён.

Перевод, изображения, вычитка:@Polin_noirдля каналаАдские строчки:https://t.me/hell_lines https://vk.com/hell_lines

ОЛИВИЯ

Март 2004 года

Достаточно было одного взгляда на жуткую фарфоровую статуэтку, чтобы понять: весь мой десятилетний мир вот-вот изменится навсегда.

Знаете этих жутких старинных кукол? Тех самых, у которых веки открываются и закрываются с тихим щелчком? Их пустые глаза смотрели прямо на меня каждый раз, когда я пробегала мимо полки, на которой они стояли в глубине магазина моих родителей, доверху набитого всяким старым хламом. Каждый раз, когда я их видела, мне хотелось оторвать им головы, лишь бы они перестали на меня смотреть.

И теперь мама собиралась купить ещё одну. Она стояла за стеклянным прилавком, заполненным старинными карманными часами, в их с папой антикварной лавке«Жизнь после жизни».

По другую сторону прилавка стояла пожилая женщина, похожая на типичную бабушку, и держала в руках фарфоровую куклу.

Я приходила сюда каждый день после школы, когда заканчивала делать домашнее задание. Сегодня я принесла уроки с собой. Мой учитель, мистер Киз, задал нам написать сочинение о чём-нибудь интересном, и я решила написать о«Жизни после жизни». Я ходила между рядами, садилась рядом с мамой и писала.

Большинство антикварных вещей были интересными. Некоторые — очень странными. Например, однажды покупатель принёс старый мотоцикл, у которого вместо выхлопной трубы был установлен трубный рожок. Папа сразу же его купил, а потом сказал, что «неплохо на нём заработал», когда продал.

Ещё была яркая металлическая конструкция под названием «кукольный театр». На сцене стояли вручную раскрашенные картонные фигурки шута в костюме и балерины. Шут стоял рядом с балериной. Лампочка в глубине сцены освещала всю композицию. Я так сильно плакала, когда папа сказал, что собирается её продать. Поэтому пару лет назад, на мой восьмой день рождения, он подарил её мне. Два года спустя она всё ещё стояла на полке в моей спальне. Каждый раз, когда я снимала её с полки, моё воображение оживало, придумывая истории о балерине и её далёкой прошлой жизни.

Мне нравилось представлять, каково было жить в прошлом.

А ещё были монеты, которые папа нашёл на дворовой распродаже. Он с восторгом показал их маме и сказал:

— Ты только посмотри, Алина! Древнеримские монеты! Представляешь, сколько денег мы на них заработаем!

Когда я попыталась рассмотреть монеты, папа сразу сжал их в кулаке.

— Прости, тыковка, эти монеты не для детей.

Позже я выяснила почему: я тайком залезла в ящик, куда он их спрятал. С одной стороны была голова какого-то мужчины. С другой — обнажённый мужчина с… ну, с той самой штукой между ног. Но больше всего меня заинтриговали буквы по краю монет. Это были римские цифры — как раз то, что мы недавно проходили в школе. И от одной мысли, что я держу в руках вещь, которой, возможно, уже сотни лет, у меня захватывало дух.

— Какая необычная вещица, — сказала мама покупательнице — женщине со сморщенным, изборождённым морщинами лицом, — вырвав меня из моих грёз. Она подняла куклу перед собой и медленно поворачивала её из стороны в сторону.

На кукле был рваный, выцветший плащ с капюшоном, совсем как у Красной Шапочки. Но я не могла понять, мальчик это или девочка. Скорее, всё-таки мальчик. Лицо было испачкано и расплывалось так, словно расплавилось. Из-под капюшона торчали безжизненные чёрные волосы. Я не могла понять, должна ли её кожа быть грязно-коричневой или болезненно-бледной. А её глаза… эти глаза были самыми жуткими — они следили за мной, куда бы я ни двигалась. Кем бы ни была эта штука, выглядела она отвратительно.

Мне хотелось подбежать к маме и закричать: «Не покупай её! Не покупай эту мерзкую куклу!»

— Оливия? — позвала мама. Она опустила голову и посмотрела на меня поверх очков для чтения. — Что думаешь об этой?

Я удивилась, что она спросила моё мнение.

— Я? — спросила я, ткнув пальцем себе в грудь. Раньше мама ясно давала понять, что именно она разбирается в антиквариате.

— Да, ты. Ну как тебе? Стоит нам её купить? — Она улыбнулась той особенной тёплой улыбкой, которую всегда оставляла только для меня.

Я замотала головой из стороны в сторону, как флюгер. У моей лучшей подруги, Салли, на крыше сарая был флюгер, и когда дул ветер, он так же болтался туда-сюда, как сейчас моя голова. Я не хотела, чтобы эта игрушка оказалась у нас. И не хотела, чтобы мама её покупала.

— Нет? — переспросила она.

— Нет, — прошептала я. — Ненавижу её.

— Простите, миссис… как, вы сказали, ваша фамилия? — обратилась мама к сморщенной старушке.

— Миссис Джонсон, — ответила женщина. — Вы уверены, что не возьмёте её? Я сделаю вам очень выгодное предложение.

— Нет, простите. Она просто не подходит для нашего магазина. — Мама посмотрела на миссис Джонсон тем самым взглядом, который означал: «Разговор окончен. А если продолжишь меня донимать, получишь по заднице».

Миссис Джонсон всё поняла, засунула ужасную куклу обратно в бумажный пакет, в котором принесла её, и ушла.

— Какая всё-таки странная кукла, правда? — сказала мне мама и нервно усмехнулась.

Я кивнула, а она положила руку на поясницу и потянулась, как всегда делала, когда уставала.

— Как насчёт мороженого? Думаю, мы можем устроить небольшой перерыв. Как считаешь?

— Ура! А кто будет смотреть за магазином, пока нас не будет? — спросила я, откладывая ручку на разлинованный лист, на котором писала своё сочинение.

— Твой папа, кто же ещё. Джек! — крикнула мама в сторону двери, ведущей в подсобку. Там они хранили часть антиквариата,

— Что? — отозвался папа.

— Мы с Оливией пойдём за мороженым в«Кул Скупс». Тебе взять?

Я обожала мороженое, особенно то, что продавали в«Кул Скупс», совсем недалеко отсюда.

Папа появился в дверном проёме с улыбкой на лице. Как обычно, волосы у него торчали во все стороны, и выглядел он как безумный учёный.

— Двойную порцию шоколадного брауни для меня, пожалуйста. В креманке. И со взбитыми сливками сверху.

— А я хочу шарик шоколадного брауни и шарик ванильного с шоколадной крошкой в сахарном рожке! — сказала я, подпрыгивая на месте.

— Тогда идём! — Мама потянулась за сумочкой, лежавшей за прилавком. — Мы скоро вернёмся, — сказала она папе, закинула сумку на плечо и протянула мне руку.

Я взяла её, и мы вышли из«Жизни после жизни»под звон колокольчиков, ударявшихся о деревянную дверь.

На улице небо затянули тяжёлые серые тучи. Надвигалась гроза.

— Возвращайся внутрь, а я сбегаю на парковку за зонтом. Он в машине, — сказала мама.

Я помчалась обратно в магазин и прижалась носом к стеклу, наблюдая, когда мама вернётся.

Когда она появилась из-за угла, к ней с противоположной стороны подошёл какой-то мужчина.

Мужчина был одет во всё чёрное, с головы до пят. Его волосы были цвета полуночи — длинные и волнистые. Он напомнил мне ту жуткую куклу. Он поднял голову и посмотрел на меня точно так же, как та игрушка смотрела на меня в магазине. Только по сравнению с ледяными голубыми глазами этого мужчины, в которых таилось настоящее зло, стеклянные глазки куклы казались милыми, словно у котёнка.

Образ его лица навсегда отпечатался у меня в памяти. Я не могла отвести взгляд.

Он разорвал зрительный контакт и подошёл к моей маме.

Мама подняла голову. Казалось, она его узнала, и они начали разговаривать, сопровождая свои слова резкими, отрывистыми жестами.

Внезапно мужчина бросился на маму и с силой толкнул её назад.

Губы мамы потрясённо округлились. Она сунула руку в сумочку и достала нож с устрашающего вида лезвием.

Я и не подозревала, что мама носит с собой такое смертоносное оружие.

Приняв какую-то боевую стойку на полусогнутых ногах, мама взмахнула ножом перед лицом мужчины.

Тот принял такую же стойку, выставил руки вперёд и начал пригибаться и уворачиваться от её лезвия, словно танцуя.

Пока мужчина с пугающей грацией уходил от её атак, мама продолжала наносить удары и делать выпады ножом.

По его лицу расползлась жуткая улыбка, будто он получал удовольствие от их схватки.

Я прижала обе ладони к стеклу, не в силах отвести взгляд.Пожалуйста… пусть с моей мамочкой ничего не случится.

Прохожие останавливались посмотреть на драку, но никто даже не попытался помочь. Казалось, их больше интересовало, чем всё закончится, чем то, что прямо у них на глазах происходило жестокое нападение.

Наконец мужчина схватил маму за запястье, резко развернулся и заломил ей руку за спину.

Мама ударила ногой назад, попав ему по голеням.

Он глухо хмыкнул и что-то прошептал ей на ухо. А затем одним молниеносным движением выхватил из кармана кинжал и вонзил его маме в грудь.

Я закричала.

Мама вскрикнула и рухнула на тротуар, а убийца осторожно придержал её, помогая опуститься на землю. Её нож со звоном упал рядом.

Зачем он помог ей лечь?Мой десятилетний мозг не мог этого понять. Вообще ничего из происходящего не имело смысла.

Убийца присел рядом, что-то прошептал ей на ухо, а потом нежно поцеловал её в губы, словно любил её. После этого он поднял мамин нож, упавший на тротуар, убрал оба клинка в карман, одарил меня жуткой, зловещей улыбкой и исчез, будто его никогда здесь и не было.

Я выбежала наружу и бросилась к маме. Упав рядом с ней на колени, я закричала ещё громче.

По переду маминого платья расползалось тёмно-красное пятно.

— Мам! Мамочка! — рыдала я, и слёзы градом катились по моим щекам.

Папа выбежал из магазина и подхватил меня на руки.

— Оливия, быстро в подсобку!Живо!

— Но мама… — всхлипнула я.

— Сейчас же, Оливия! Иди! — Он указал на дверь. — Иди в подсобку и оставайся там, пока я вызываю полицию.

Он потянулся за мобильным телефоном в кармане.

— Но… — прошептала я, не сводя взгляда с мамы, которая стонала на тротуаре.

— Живо.

Я бросилась обратно в магазин, забежала в подсобку и забилась между двумя ящиками, которые привезли на прошлой неделе. Я зажала уши ладонями, пока снаружи выли сирены и кричали люди. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем папа вернулся в магазин.

Выглядел он ужасно: бледный, весь покрытый потом, с глазами, полными тревоги.

Вместе с ним вошёл полицейский.

— Солнышко? Ты здесь? — позвал папа.

Я тихонько всхлипнула, сидя между двумя ящиками.

— А, вот ты где. Офицер Дейли хотел бы задать тебе один вопрос. Можешь выйти?

Я сморщила лицо, а слёзы всё так же текли по моим щекам.

— Нет!

По полу застучали шаги, и папа присел передо мной на корточки.

— Солнышко, ты в безопасности. Офицеру Дейли нужно задать тебе всего один или два вопроса, хорошо?

Я покачала головой.

— Ты видела, кто ударил твою маму ножом? — спросил папа.

Я снова покачала головой. Не думаю, что смогла бы объяснить, как тот злой человек, которого я видела, просто исчез, словно дым, растворившийся в воздухе.

— Милая, ты хорошо его рассмотрела? — спросил офицер Дейли.

Я посмотрела на папу и ещё раз покачала головой.

— Иди ко мне.

Папа раскрыл объятия, и я тут же бросилась к нему, крепко его обняв.

— Ты в безопасности, солнышко.

— Номама…— зарыдала я.

— Её увезла скорая. О ней хорошо позаботятся. — Он повернулся к полицейскому. — Моя дочь пережила сильное потрясение. Думаю, ваши вопросы могут немного подождать.

Офицер Дейли сказал что-то вроде:

— Если вы что-нибудь вспомните или она вам что-нибудь расскажет…

Но дальше я уже ничего не слышала.

Я была в ужасе от мысли, что мужчина, ударивший маму ножом, придёт и за мной.

— Оливия, тебе придётся отпустить меня, чтобы я смог проводить офицера, — сказал папа.

— Всё в порядке, — ответил офицер Дейли. — Я сам выйду. Позаботьтесь о своей дочери.

Он зашагал прочь, и тяжёлые шаги эхом разнеслись по магазину.

Папа осторожно разжал мои руки, обнимавшие его за шею, поднялся и взял меня за руку.

— Мне нужно сделать один звонок. Пойдём в кабинет.

Он провёл меня в маленький кабинет без окон, где они с мамой обычно занимались бумагами.

Я села на один из деревянных стульев напротив металлических шкафов

Он придвинул к себе зелёный пластиковый телефон. В этот момент тот зазвонил, и папа снял трубку.

— Что?.. — переспросил он, когда голос на другом конце линии что-то сказал. Свободной рукой он закрыл глаза, и его грудь содрогнулась. Когда он убрал руку от лица, было видно, что он плачет. — Не могу в это поверить. Этого не может быть.

Он с грохотом бросил трубку на аппарат. Затем сразу поднял её снова и набрал номер.

— Ли Мун. Мне нужно, чтобы ты немедленно приехал. Алину убили.

Я тоже расплакалась.

Минут через пятнадцать из передней части магазина донёсся голос Ли.

Я медленно подошла к двери кабинета и осторожно выглянула из-за угла.

— Что ты видел? — спросил Ли.

— Ничего, — ответил папа. — Я был в магазине, а Оливия стояла у двери и ждала, когда Алина поведёт её за мороженым. Внезапно Оливия закричала и выбежала наружу. Через мгновение я нашёл Алину на земле — вокруг неё растекалась кровь, а рядом плакала Оливия. Ли, всё произошло так быстро… Ли, ты должен мне сказать: Алина была в опасности? У неё были враги, которые хотели её убить?

— Я не могу тебе этого сказать, Джек.

— Что? — Папа повысил голос. — Почему ты не можешь мне сказать? Вы с Алиной всегда были так близки. Ближе, чем мы с собственной женой. Эти ваши тайные взгляды. Ваши секреты, которые вы скрывали от меня. А теперь она мертва, Ли. Мертва… её больше нет… Поэтому я спрошу ещё раз: Алина была в опасности?

— Я не могу тебе сказать! — ответил Ли, глядя на моего отца с непроницаемым выражением лица.

— Ну и не говори. — Голос папы становился всё громче — он был в ярости. — Продолжай хранить свои маленькие секреты. Но ты крёстный отец Оливии. Чёрт возьми, мне понадобится помощь, чтобы её вырастить! Я не справлюсь один.

— У меня есть план, — сказал Ли. — Ты должен мне довериться.

— Почему я должен тебе доверять?

Я разрыдалась так сильно, что почти перестала слышать их разговор.

До меня донеслись только обрывки фраз:

— Почему Лив нужно учиться сражаться?

И:

— Ладно! Раз ты считаешь, что это важно, пусть будет так.

Папа и Ли направились в подсобку.

Увидев меня, папа присел на корточки и тихо сказал:

— Тише, солнышко. Ли поможет нам.

— Я хочу к мамочке! — зарыдала я.Куда ушла моя мама?От одной мысли, что теперь придётся жить без неё, слёзы хлынули с новой силой. Мне хотелось спрятаться… убежать… проснуться от этого кошмара, обнять маму и почувствовать, как она меня успокаивает.

— Я знаю, солнышко. Знаю. Я тоже. — Он бросил тяжёлый взгляд на Ли.

Ли опустился на пол рядом со мной.

— Маленькая Луна, послушай меня. — Он убрал волосы с моего лица, перепачканного соплями.

Я судорожно вдохнула и подняла на него взгляд.

— Ты мне доверяешь? — спросил Ли.

Я кивнула.

— Хорошо. Я научу тебя сражаться. Тебе придётся очень много работать. Я не смог спасти твою маму, но хотя бы попытаюсь спасти тебя.

ОЛИВИЯ

Глава 2

Март 2019 года, спустя 14 лет

Капли пота стекали по моему лицу, пока я яростно колотила по боксёрскому мешку в спортзале хижины Ли, спрятанной глубоко в лесах горы Кугар, неподалёку от дома моего отца. Сквозь жалюзийные окна под самым потолком пробивались тонкие полоски солнечного света.

Я занималась уже больше часа, и была совершенно вымотана, но не могла остановиться. Левой. Правой. Мои кулаки ритмично врезались в белый кожаный мешок. Я не представляла своей жизни без этого. С тех пор как убили маму, я тренировалась при любой возможности. Я должна была защитить себя и отца. Человек, убивший мою мать, всё ещё мог быть где-то там, выжидая момент, чтобы нанести новый удар, когда мы меньше всего этого ожидаем.

Или же он мог убить и других. Именно поэтому моей работой стало обучать людей всех возрастов самообороне и тому, как превратить в оружие всё, что окажется под рукой. Я вела как групповые занятия для детей и взрослых, так и индивидуальные тренировки.

Никто не должен пережить то, через что пришлось пройти нам с папой.

Когда руки и всё тело окончательно отказались мне подчиняться, я опустилась на скамью рядом. Сняв полотенце с шеи, я вытерла вспотевшее лицо. Затем достала телефон из спортивной сумки и увидела пропущенный звонок от папы.

Как странно… Обычно он никогда не звонит мне так рано. Папа скорее сова и обычно проводит ночи за своими исследованиями.

Меня накрыла паника, и моё и без того бешено колотившееся сердце забилось ещё быстрее. Я поспешно разблокировала телефон и набрала папу.

— Привет, солнышко, — бодро ответил отец.

Я улыбнулась, и тревога тут же отступила.

— Доброе утро, папа. Как ты?

— У меня всё хорошо, милая. Просто решил узнать, как ты. — Он ненадолго замолчал. — Я… эм… подумал, может, позавтракаем сегодня вместе, если ты не занята. Я приготовил всё, что ты любишь.

— Звучит здорово. Я приеду! Какой повод?

— Никакого особенного повода, дорогая. Просто одинокий отец соскучился по своему единственному ребёнку и очень хочет его увидеть.

Он говорил тепло и жизнерадостно, но что-то в его просьбе заставило меня насторожиться.

— Конечно. Я приеду. Только сначала приму душ. Дай мне час, и я буду у тебя.

— Ох, милая, я рад это слышать. До скорой встречи!

Я завершила звонок и направилась в душ. Завтракать с папой было непривычно. Обычно мы вместе ужинали или иногда обедали. Но завтрак? По утрам мы почти никогда не ели вместе. Я всегда вставала рано ради тренировок, и времени на утренние завтраки у меня не оставалось.

Закончив с душем, я вытерлась и надела своё белое платье с подсолнухами. Это было одно из моих любимых платьев — в нём я всегда чувствовала себя свежей и свободной. Я взяла свой Глок 22 и закрепила его на бедре. Я тренировалась со многими видами оружия, но Глок 22 был моим любимым пистолетом.

Я посмотрела на себя в зеркало. Молодая женщина, смотревшая на меня в ответ, выглядела сильной и уверенной в себе. Кивнув самой себе, я подумала:Сегодня будет хороший день.

Забравшись в свою машину — настоящий зверь, тёмно-зелёный Джип Врэнглер, — я закрепила мобильный телефон на магнитном держателе на приборной панели. Затем позвонила своему парню, Тристану.

Мы с Тристаном были вместе уже два года и безумно любили друг друга. Я бы даже сказала, что мы были родственными

— Доброе утро, красавица, — ласково сказал он.

— Доброе утро, милый. — Я вставила ключ в замок зажигания и повернула его. Двигатель с довольным рыком ожил.

— Как прошла сегодняшняя тренировка? — спросил он.

— Хорошо. Правда, мышцы, боюсь, теперь полностью убиты. — Нажав на педаль газа, я съехала по грунтовой подъездной дороге и направилась к дому отца.

Тристан рассмеялся своим низким смехом, от которого внутри у меня всё сладко замирало.

— Не понимаю, как ты это делаешь. После наших тренировок я всегда еле живой, а ты выглядишь так, будто готова заниматься ещё как минимум час.

Я улыбнулась, пока джип подпрыгивал на неровной дороге.

— Мне приходится поддерживать выносливость, чтобы соответствовать тебе и в других вещах. Ну, ты понял.

— М-м-м, и у тебя это получается просто великолепно, детка, — почти промурлыкал Тристан. — Почему тебя сейчас нет рядом?

Я нахмурилась.

— Я думала, сегодня утром ты должен быть в больнице.

— Поверишь, если я скажу, что забыл свой чёртов рабочий пропуск? — Он цокнул языком. — Пришлось ехать обратно домой за ним. Как раз сейчас выхожу.

— Вот ведь не повезло. Утренние пробки — та ещё дрянь.

Правда, не здесь. На многие километры вокруг не было ни одной машины.

После смерти мамы папа и Ли съехали из своих квартир в Сиэтле. Они поселились в уединённой лесистой местности примерно в тридцати минутах езды от центра города. Их дома не было видно друг от друга, но я могла быстро добежать от одного до другого через лес.

— Это точно. Ну а ты чем занимаешься? — спросил Тристан.

— Еду к папе на завтрак. Он сказал, что соскучился по мне.

В разговоре повисла пауза.

— Связь прервалась? — спросила я.

— Нет, извини. Ищу свой рабочий пропуск, — ответил Тристан.

Я нахмурилась. Разве он только что не сказал, что уже выходит из дома?

— Тристан, ты же всегда оставляешь его в одном и том же месте — на тумбочке возле кровати. Сегодня утром, когда я уходила, он лежал там.

— Правда?

— Да. Ты что, совсем сегодня головой ударился?

— Наверное… Я так спешил попасть на работу вовремя. — Он ненадолго замолчал. — И ты права. Вот он.

— Ну ты и растяпа. Ладно, мне нужно следить за дорогой — тут сплошные кочки. Увидимся вечером.

— Хорошо тебе позавтракать, пока я буду принимать людей с ножевыми ранениями и пьяниц, — сказал он.

Мой голос смягчился.

— Люблю тебя, милый.

— Я тоже тебя люблю, — ответил он хрипловатым голосом.

Когда я приехала к дому отца, он встретил меня бодро и тепло, но что-то было не так. Я никак не могла понять, что именно. Но заметила, как дрожали его руки, когда он потянулся к кухонному шкафчику за кофейной кружкой.

Я часто беспокоилась за папу. Ли тоже.

Когда я была подростком, Ли рассказал мне, что психическое здоровье папы всегда было очень хрупким. Настолько, что однажды он всерьёз собирался выброситься из окна часовой башни колледжа МакМонт в Ванкувере, Британская Колумбия. Именно там он получал образование в области, о которой за все эти годы рассказывал лишь намёками. По словам Ли, папа представил диссертацию, которую приняли крайне плохо. Его высмеяли и подвергли жестоким насмешкам.

Люди порой бывают такими жестокими.

— Присматривай за своим отцом, Оливия, — однажды сказал мне Ли. — Твоя мать спасла его, когда он хотел покончить с собой. Так они познакомились, а потом поженились. Теперь твоя очередь заботиться о нём.

Я никогда не знала, что так сильно мучило папу и заставило его захотеть свести счёты с жизнью. Всякий раз, когда я спрашивала Ли, он отвечал только одно:

— Это его история, а не моя.

— Пап, с тобой всё в порядке? — спросила я, ставя две фарфоровые тарелки со сколотыми краями на маленький круглый стол в его кухне.

Посреди стола, на салфетке под горячее, стоял кувшин с апельсиновым соком и кофейник с кофе.

— Что? Со мной? — сказал он, торопливо подходя к плите, чтобы перевернуть черничные панкейки, которые готовил. — Всё хорошо, хорошо. Лучше не бывает.

Надев кухонную рукавицу, он открыл духовку и достал тарелку с толстыми, ароматными ломтиками бекона.

— Хорошенько поджаристый. Именно такой, как ты любишь.

Он помахал тарелкой у меня перед носом.

У меня заурчало в животе.

— Ну ты и дразнила, пап, — сказала я с улыбкой.

— Просто любящий отец, — ответил он, ставя тарелку с беконом в центр стола. — А теперь садись, садись. Давай завтракать!

Я устроилась на одном из белых деревянных стульев и наблюдала, как папа суетится по кухне. Он немного сутулился, а волосы у него заметно поредели. Высокий мужчина среднего телосложения, уже за шестьдесят; в его волосах седины было куда больше, чем тёмных прядей. И всё же его светло-голубые глаза по-прежнему оставались умными и внимательными, не упуская ни одной детали. На лице появилось ещё больше морщин, но ум оставался таким же блестящим, как в моём детстве. А улыбка всё так же сияла теплом, словно солнце.

Иногда мне было почти больно смотреть на него. Он казался таким беззащитным.

Поэтому я перевела взгляд на окно его кухни.

Вокруг его скромного дома раскинулся настоящий лес из секвой, сосен и кустов рододендрона. Несмотря на то что дом находился недалеко от шумного города, он был полностью скрыт от посторонних глаз и случайных прохожих.

После смерти мамы папа всегда винил себя в том, что не смог защитить её. Прошло уже четырнадцать лет, но он так и не оправился от этой утраты. Найти её убийцу стало единственной целью его жизни. Он продал«Жизнь после жизни», уволился из университета и почти полностью отгородился от окружающего мира, пытаясь раскрыть это преступление. Дело закрыли пять лет назад из-за недостатка улик и отсутствия новых зацепок. Но я была уверена, что папа до сих пор надеется отомстить за смерть мамы.

— Вот и всё готово, — сказал он, отвернувшись от плиты с большим блюдом черничных панкейков. Он поставил его в центр стола и, улыбнувшись, сел напротив меня. — Угощайся.

Я положила себе несколько панкейков, несколько ломтиков бекона, налила апельсинового сока и кофе. А потом принялась с жадностью поглощать еду.

— А ты разве не будешь есть? — спросила я между кусками.

— Немного поклюю. — Папа взял

— Хорошо, хорошо. — Я продолжала уплетать завтрак. — Ли перевёл меня на новую программу перекрёстных тренировок. Она просто выжимает из меня все силы.

— Хорошо, это хорошо. — Он кивнул. — И ты всё ещё встречаешься со своим парнем?

Я проглотила еду и нахмурилась.

— Конечно, встречаюсь. Почему ты спрашиваешь?

— Милая, ты же знаешь, он мне не нравится. Он тебе не подходит. Мне кажется, он опасен, — сказал папа.

У меня вырвался недоумённый смешок.

— Опасен? Да брось. Он каждый день готовит к операциям пациентов с глубокими порезами, переломами и черепно-мозговыми травмами. Я бы скорее назвала его героем.

Папа нахмурился и уставился в свою тарелку.

— Послушай, я знаю, что он тебе не нравится, но я его люблю. — От раздражения у меня перехватило горло. — И ты ведь позвал меня на завтрак не для того, чтобы читать лекцию о том, каких мужчин мне выбирать?

— Ли со мной согласен, — сказал папа.

У меня будто выбило воздух из лёгких. Ли был моим наставником, человеком, которому я доверяла больше всех, и лучшим другом.

— Ли всегда хорошо относится к Тристану. Они даже вместе тренируются.

— Он считает, что с твоим парнем что-то не так. Не может объяснить, что именно, но его что-то настораживает.

— Да ну… Ты что, убедил Ли поддержать твою ревность из-за того, что я провожу время со своимпарнем?

— Я не ревную. Ты замечательная дочь. Лучшая. Ты постоянно навещаешь меня, и я дорожу каждой минутой, проведённой с тобой. — Его взгляд смягчился. — Я просто хочу, чтобы ты была осторожна. Вот и всё.

Он замолчал и посмотрел в окно.

В голове снова всплыл наш разговор с Тристаном по дороге сюда.Да… он действительно звучал немного странно. Но опасен? Нет.

Я покачала головой и снова посмотрела на папу.

— Что на самом деле происходит, пап? — Сдержав раздражение, я протянула руку через маленький стол и накрыла ладонью его костлявые пальцы.

Он повернулся ко мне.

— Я пригласил тебя сюда по другой причине.

Я замерла, так и не донеся вилку до рта.

— По какой?

— Мне нужно рассказать тебе кое-что, чего я никогда раньше не рассказывал, — сказал он.

Я положила вилку с кусочком панкейка обратно на тарелку.

— Мне уже не нравится, к чему всё это идёт.

Он встретился со мной взглядом своих ясных голубых глаз.

— Я не всегда изучал историю и работал с антиквариатом. Моей главной страстью было совсем другое.

Я усмехнулась.

— И это твоё великое откровение? — Я подцепила вилкой очередной кусочек черничного панкейка и отправила его в рот. — А я уже успела испугаться, — сказала я, прожёвывая.

Потом провела пальцем по остаткам сиропа на тарелке и слизнула его.

В окно что-то с глухим стуком ударилось. Вздрогнув, я резко повернула голову на звук. Следом послышались треск и хруст веток.

Я встала и подошла к окну, выглядывая наружу, чтобы понять, что вызвало этот внезапный шум.Наверное, ворона, у которой теперь раскалывается голова.

— Это не смешно, Оливия, — сказал папа тем строгим голосом, которым всегда говорил, когда собирался объяснить мне что-то серьёзное.

— Хорошо. Расскажи, чем ты занимался раньше, о чём никогда мне не рассказывал. — Я прислонилась к подоконнику.

— Но прежде чем я расскажу, я хочу, чтобы ты пообещала мне постараться понять и принять то, что услышишь.

Я посмотрела на папу.

— Я обещаю, что постараюсь понять и выслушать тебя.

— Я изучал путешествия во времени, — сказал он.

Мои брови поползли вверх.

— Любопытно.

— Я посвятил этому всю свою жизнь. У меня есть теория, объясняющая, как это работает. Не буду утомлять тебя подробностями, но, согласно моим исследованиям, во время солнечного затмения происходит столкновение чёрных дыр. Если в этот самый момент рождается ребёнок, он становится Рождённым временем и получает способность путешествовать во времени.

— Хорошо… И ты рассказываешь мне это потому что?..

— Потому что, милая, двадцать четыре года назад, третьего ноября тысяча девятьсот девяносто четвёртого года, ты родилась во время солнечного затмения. В тот самый миг столкнулись две чёрные дыры. Ты — Рождённая временем, Оливия.

— Ты хочешь, чтобы я поверила, будто родилась во время солнечного затмения и могу путешествовать во времени? — Я рассмеялась. — Отличная шутка, пап.

Он смерил меня тяжёлым взглядом.

— Пап, это какое-то безумие. Путешествия во времени невозможны, и, по-моему, ты окончательно потерял рассудок.

— Это правда, — ответил он. — Я посвятил всю свою жизнь изучению этого. Как ты можешь сомневаться во мне? Я твой отец.

— Я знаю, что ты мой отец. Но после смерти мамы ты уже не был прежним. Ты отгородился от всего мира и перестал преподавать. Мне кажется, эти четыре стены свели тебя с ума. Ты стал слишком мнительным и начал придумывать у себя в голове фантазии о путешествиях во времени.

— Я потрясён, Оливия, твоим тоном и отношением. Я совсем не ожидал, что всё обернётся именно так. Прежде чем начать этот разговор, я попросил тебя понять и принять то, что я скажу. — Папа сжал руки в кулаки, лежавшие на столе.

— А я пообещала постараться понять и выслушать тебя, — спокойно ответила я. — Но ничего не говорила о том, что обязуюсь принять это. Прости, пап. Я не хочу сделать тебе больно или обидеть тебя. Просто я не могу поверить в то, что ты говоришь.

— Иди к Ли и спроси его. — Папа указал в сторону окна. — Он знает всё. Он подтвердит мои слова, и тогда ты поймёшь, что я был прав.

— Я не пойду к Ли просить его подтвердить твою историю, пап. Потому что уверена: ты просто попросил его подыграть, чтобы я в это поверила. — Я воинственно выпятила грудь, словно кошка перед дракой.

— Сейчас ты разрываешь мою душу на миллион кусочков. Такое чувство, будто я снова переживаю день защиты своей диссертации в 1988 году. — Папа провёл рукой по волосам.

— Тогда почему ты решил рассказать мне всё это именно сегодня? Почему именно сейчас?

Когда я произнесла последние слова, лицо отца стало холодным, как камень.

Я решила сменить тактику.

— А почему тогда врачи и медсёстры ничего не сказали? — Я снова тихо рассмеялась.

— Не было никаких врачей и медсестёр, — ровным голосом ответил он. — Ты родилась в пещере… в Перу.

— Что?.. — Я несколько раз быстро моргнула, пытаясь осмыслить услышанное. — Я родилась в пещере?

— Да. В самый пик солнечного затмения. Твоя мать искала артефакт в Ла-Куэва-дель-Фуэго. Она упала, ударилась головой, и у неё отошли воды. Думаю, это была судьба — до твоего рождения оставался ещё целый

Я положила ладони на стол. От его слов у меня голова шла кругом.

— Ты опять начал пить?

— Нет! Я уже несколько месяцев не притрагивался к алкоголю! — Он поднялся и начал убирать со стола.

Я тоже вскочила на ноги и принялась собирать тарелки и столовые приборы.

— Тогда почему ты рассказываешь мне эту сумасшедшую историю именно сейчас?

Я почти швырнула посуду в раковину из нержавеющей стали, и она с громким звоном ударилась друг о друга.

— Потому что мы с Ли считаем, что тебе грозит опасность, — сказал он, с силой поставив наши кофейные кружки на столешницу.

— Ах, вы с Ли? И вам не пришло в голову просто сказать: «Лив, тебе грозит опасность, и мы думаем, что дело в твоём парне. Ах да, и ещё ты путешественница во времени»? — Я сердито посмотрела на отца.

— А как, по-твоему, я сейчас поступаю? — сказал он, и я заметила, как дрожат его руки.

— Вы оба сошли с ума. — Я схватила оставшуюся посуду со стола и отнесла к раковине. Она громко загремела, когда я бесцеремонно свалила её туда.

— Так спроси его! Иди и сама спроси Ли! — Папа указал на дверь.

— Так и сделаю.

— Тогда иди! Мне никто никогда не верит. Зато Ли верят все. Если бы он сказал тебе, что небо сделано из мороженого, ты бы и в это поверила! — Папа уже кричал.

Он никогда раньше не кричал на меня.

— Зачем ты всё это делаешь, пап? — Во мне боролись злость и горе. Мы никогда раньше не ссорились, и мне это совсем не нравилось.

— Потому что ты должна узнать правду, — ответил он, глядя на меня самым суровым взглядом, который я когда-либо у него видела. — А теперь иди и поговори с Ли. Пока не стало слишком поздно.

Я никогда не слышала, чтобы он разговаривал со мной таким тоном. С мамой? Да, бывало. Они часто горячо спорили, но потом всегда мирились и целовались. Я смотрела на него, чувствуя, как болит сердце, а мысли путаются от нахлынувшего смятения. Покачав головой, я попыталась придумать хоть что-нибудь, что можно было бы сказать. Но слова так и не нашлись. Наконец я тихо произнесла:

— Спасибо за завтрак.

Потом резко развернулась и направилась к двери.

— Подожди! — окликнул меня папа.

Я обернулась.

Папа вскочил со стула с такой скоростью, которая совсем не вязалась с его возрастом.

— Чего ждать? — спросила я, чувствуя, как во мне всё сильнее растёт подозрение.

Папа исчез в глубине дома. Когда он вернулся, в руках у него было несколько небольших дневников в кожаных переплётах.

— Вот, — сказал он, протягивая их мне.

— Что это? — спросила я, нахмурившись.

— Мои дневники. Я веду их ещё со времён колледжа. Если прочитаешь их, может быть, тогда поверишь мне. Возьми их домой и прочитай.Прошу тебя,Оливия. Я тебя умоляю.

Я прищурилась, глядя на отца. Мне казалось, что он снова начал пить. Но, решив подыграть ему, я взяла дневники. Читать их я всё равно не собиралась — это казалось слишком личным.

ОЛИВИЯ

Глава 3

Сидя в своём Джипе Врэнглере на подъездной дорожке у дома отца, я с силой ударила по рулю. У меня было чувство, будто папа и Ли — двое мужчин, которые меня вырастили, — устроили против меня заговор.Какого чёрта? Они оба недолюбливают моего парня? Я знала, что папа его не любит, но теперь ещё и Ли? Или папа просто выдумал всю эту историю, чтобы оправдать собственные чувства? И он всерьёз считает, что я путешественница во времени? Да он окончательно рехнулся!

Я была слишком зла, чтобы разговаривать с кем-либо из них.

Я посмотрела на дневники, лежавшие рядом. Мне было страшно их открывать. Что я там найду? Бредовые записи человека с нестабильной психикой? Или папа всё-таки говорил правду?

Я завела машину и выехала по обсаженной деревьями подъездной дороге в сторону улиц Сиэтла. Обычно вождение помогало мне успокоиться, поэтому я бесцельно петляла по второстепенным дорогам и жилым кварталам. Я могла бы вернуться в подземное додзё Ли и продолжить тренировку. Я была бойцом, который учил других людей защищаться. Никто не должен пройти через то, что пришлось пережить мне в детстве. Но сейчас я была слишком зла даже для этого.

Почему родители всю жизнь говорили мне, что я родилась в больнице, если на самом деле я появилась на свет в пещере в Перу? Вообще-то это довольно впечатляющая история. Сразу прибавляет крутости, знаешь ли. С моих губ сорвался саркастический смешок.

Когда я добралась до Фримонта — своеобразного района, когда-то бывшего пристанищем хиппи, а теперь заметно облагороженного, — движение внезапно остановилось.

— Какого хуя? — пробормотала я, всё ещё кипя от злости на папу и Ли.

Но потом увидела причину: впереди проходила уличная ярмарка, перекрывшая главную улицу района.

Я нашла место для парковки, решив пройтись между рядами и, может быть, хоть немного отвлечься от своего отвратительного настроения.

По обеим сторонам улицы тянулись белые и серые шатры. Продавцы торговали органическим мёдом, домашней вяленой говядиной, яркими детскими шапочками, пёстрыми юбками и футболками в стиле тай-дай. По-моему, такую одежду никто не носил ещё до моего рождения.

Почему её вообще всегда продают на уличных ярмарках? Пытаются избавиться от залежавшегося товара пятидесятилетней давности?

Да ни за что на свете меня не увидят в развевающейся юбке и футболке с психоделическими разводами. Если я не была в спортивной одежде, то обычно носила джинсы и хенли.

Пока я рассматривала весь этот хлам, выставленный на продажу, настроение постепенно улучшалось. Я отвернулась от палатки, где продавались украшения из морского стекла, и вдруг заметила Ли. Он был в джинсах Levi's и ковбойской рубашке с длинными рукавами, а руки были заняты пакетами с органическими продуктами.

Он увидел меня и просиял.

— Привет! Что ты делаешь в этой части города?

Я обхватила живот руками и сказала:

— Я могу спросить тебя о том же. Что ты делаешь так далеко от своего леса? Кажется, ты вообще никогда не покидаешь своё убежище.

Он приподнял пакеты, которые держал в руках.

— Мой приятель Чарли выращивает самые потрясающие овощи. Если знаю, что он здесь, всегда к нему заглядываю.

Я посмотрела на тёмно-зелёный салат, ярко-красные болгарские перцы и сочную оранжевую морковь, торчавшие из одного из пакетов.

— Ясно… — пробормотала я, чувствуя, как мрачное настроение снова начинает брать верх.

— Почему такая кислая? — Лицо Ли

— Вы с папой решили взять меня в оборот?

Ли нахмурился.

— Взять тебя в оборот?

Он сделал шаг в сторону, пропуская женщину с двумя детьми и детской коляской, которые пытались протиснуться сквозь толпу.

— Я про моего парня… Вы оба считаете, что он опасен. И ещё эта безумная идея, будто я могу путешествовать во времени. По-моему, вы вчера наелись грибов и до сих пор не отошли.

Я ещё крепче обхватила себя руками.

Взгляд Ли смягчился.

— Твоему отцу сейчас очень тяжело. Сегодня годовщина убийства твоей матери.

— Ох… — Я невольно отступила на шаг. Ли был прав. Она умерла именно в этот день — восемнадцатого марта. Я почти никогда об этом не думала, заперев эти воспоминания в дальний сундук своего сознания и похоронив их там. — Я забыла.

— Твой отец никогда не забывает, Маленькая Луна, — сказал он, используя своё любимое прозвище, которое дал мне ещё при рождении, потому что я появилась на свет в ноябре, во время Малой Зимней Луны его народа. Он переложил один из пакетов в левую руку и правой мягко похлопал меня по плечу.

— Я поссорилась с ним, потому что решила, будто вы оба пытаетесь свести меня с ума, — сказала я, чувствуя, как чувство вины медленно расползается внутри, словно ядовитая змея.

— Мы оба очень тебя любим. — Он снова переложил белый пластиковый пакет в правую руку, чтобы равномерно распределить вес.

— И ты не считаешь, что Тристан опасен? — спросила я.

— Благодаря тренировкам Тристан становится грозным бойцом, — ответил Ли, уклоняясь от моего вопроса. — Как и ты.

— Но ты ведь не думаешь, что он опасен для меня? — спросила я, неожиданно почувствовав неуверенность.

— Привет! — крикнул Ли кому-то у меня за спиной. — Да это же мой старый друг. Нужно поздороваться. Сто лет его не видел. Увидимся завтра в зале.

— Хорошо. Да, до завтра, — ответила я.

Но он уже прошёл мимо меня, направляясь к своему знакомому. Покачав головой из-за его уклончивых ответов, я продолжила бесцельно бродить по ярмарке.

В конце ряда стоял шатёр с вывеской:

Гадание. Прошлое. Настоящее. Будущее.

— Глупость какая, — пробормотала я, проходя мимо. Я собиралась перейти через мост Фримонт и посмотреть на воду.

Полотно шатра распахнулось, и наружу вышла светловолосая женщина с сияющими глазами.

— Она очень хороша, — сказала она, ткнув большим пальцем в сторону шатра. — Если у вас есть вопросы, на которые вы не нашли ответа, она скажет вам правду.

— Угу, — без особого энтузиазма отозвалась я.

— Вам стоит попробовать.

Наверное, её работа и заключалась в том, чтобы заманивать доверчивых прохожих.

— Нет, спасибо.

— Как хотите. — Блондинка пожала плечами и поспешила в противоположную сторону.

Полотнище шатра снова откинулось, и наружу вышла женщина в длинной юбке и футболке с психоделическими разводами.

Ну надо же. А я-то думала, что такую одежду уже никто не носит.

Я едва не рассмеялась. Похоже, палатка с одеждой в стиле тай-дай держалась на плаву только потому, что продавала свои вещи другим торговцам.

Женщина отбросила назад длинные волнистые чёрные волосы и спросила:

— Не хотите погадать?

Тушь делала её ресницы невероятно длинными, красиво обрамляя серо-голубые глаза.

— Нет, — сказала я, покачав головой.

Женщина была почти на голову ниже меня. Она слегка наклонила голову набок.

— Меня зовут Аврора. И я чувствую, что вы скептик.

Она улыбнулась.

— Чтобы это понять, не нужно быть ясновидящей. Половина людей здесь — скептики. Именно они проходят мимо вашего шатра, — сказала я, махнув рукой.

— То, что они проходят мимо моего шатра, ещё не делает их скептиками. Это лишь означает, что сейчас они не хотят гадать. Заходите. Я возьму с вас только половину стоимости. — Она кивнула в сторону шатра.

— Нет. — Я покачала головой. — Мне неинтересно. Скептик, помните?

Я уже собиралась пройти мимо, когда она сказала:

— Тогда я расскажу вам кое-что о мужчине, за которого вы выйдете замуж.

Вот он — идеально заброшенный крючок, который намертво впился мне в щёку.

— Ладно. Но у меня с собой всего несколько долларов.

Аврора пожала плечами, приподняла полог шатра и молча дождалась, пока я войду.

Я вошла в полутёмный шатёр. Посередине стоял маленький круглый стол, накрытый красной скатертью. В центре лежала колода больших ярких карт, а друг напротив друга стояли два деревянных стула. Всё здесь выглядело именно так, как и должен выглядеть карикатурный шатёр гадалки.

Усмехнувшись, я села.

Аврора устроилась напротив и взяла карты. Она ловко перетасовала их, словно крупье в казино Лас-Вегаса. Затем постучала по колоде, положила её в центр стола и сказала:

— Снимите, пожалуйста.

Я выполнила её просьбу.

Она снова взяла колоду и разложила перед нами три карты. Когда она выкладывала третью, её пальцы дрогнули, и на стол случайно выпала четвёртая карта.

— О! — воскликнула она. — Дополнительная карта к раскладу.

Она мельком посмотрела на меня, а затем снова перевела взгляд на карты. Длинным ногтем она коснулась карты слева.

— Это Башня. Она символизирует потрясения, хаос и катастрофу.

У меня болезненно сжалось сердце при воспоминании о дне смерти мамы — дне, о котором я никогда не хотела думать.

— Да, — сдавленным голосом ответила я. — В моей жизни действительно были потрясения.

Аврора вытянула из колоды ещё одну карту и положила её поверх Башни.

— Кто-то очень близкий вам умер. Думаю… ваша мать?

Я прищурилась.

Она ведь просто угадывает, да?

— Возможно… — произнесла я, чувствуя, как глаза начинает щипать от слёз. — Ладно… Да.

Аврора наклонилась под стол, достала коробку с бумажными салфетками и подвинула её ко мне. Я вытащила несколько салфеток и промокнула глаза.

Затем она коснулась средней карты.

— Это Луна. Видите, она перевёрнута?

Я кивнула.

— В таком положении она означает, что сейчас вы переживаете период смятения, страха и неверного понимания происходящего. — Она подняла карту с изображением луны над серебристым озером и протянула её мне.

Я посмотрела на неё, вспоминая всё, что только что рассказал папа, и слова Ли.

Кто из них говорит мне правду? Папа просто тяжело переживает этот день? Или он действительно прав, и я родилась в пещере и умею путешествовать во времени?

Эта мысль казалась совершенно нелепой, поэтому я покачала головой и стала ждать, когда Аврора продолжит гадание. Но она молчала, и я не выдержала:

— Хорошо, допустим, я запуталась. Но, если честно, разве такое время от времени не случается со всеми?

Я натянуто рассмеялась.

— Я всего лишь проводник, а не источник истины. — Она внимательно посмотрела на карту справа. — А вот эта карта… Колесо Фортуны. Она символизирует перемены, жизненные циклы и неизбежность судьбы. Это хорошая

— Это точно Тристан! — сказала я, выпрямившись.

Папа со своими нелепыми теориями…

Аврора вытянула из колоды ещё две карты. Одну она положила между Колесом Фортуны и Влюблёнными, а вторую — справа от Влюблённых.

— Здесь у нас Пятёрка Жезлов. Она означает конфликт, соперничество и напряжение. Путь к браку окажется непростым, но вы его пройдёте. — На её лице мелькнула улыбка. — Три основные карты, которые я вытянула, относятся к Старшим Арканам. Они указывают на важнейшие события в жизни человека. А Пятёрка Жезлов мимолётна, как эмоция. Но испытание, о котором она предупреждает, непременно произойдёт.

— В этом есть смысл, — сказала я, кивнув. — Моему папе не нравится мой парень, но со временем он смирится. Тристан — очень, очень хороший человек.

Аврора молча посмотрела мне прямо в глаза. Затем перевела взгляд на карту справа от Колеса Фортуны.

— А вот Король Кубков. Похоже, у вас замечательный отец. Честный и добрый человек. Он любит вас всем сердцем, он заботливый и отзывчивый. Эта карта связывает Влюблённых и Колесо Фортуны. Ваш отец тесно связан с вашей судьбой… и с вашим выбором мужчины.

Я нахмурилась.

То есть эта сумасшедшая хочет сказать, что мне следует прислушаться к папе, который твердит о Тристане и какой-то опасности?

Я мысленно фыркнула. И как только я позволила себе всерьёз задуматься над словами гадалки?

Моё внимание переключилось на пот, стекавший по шее, и приторный, затхлый запах этого дурацкого шатра. И всё же, что бы ни говорила эта шарлатанка, одно было правдой — мой папа был хорошим человеком и не заслуживал моей злости. Скорее всего, у него просто выдался тяжёлый день. Он так и не смог отпустить маму.

Я отодвинулась от стола, сунула руку в карман платья и достала одиннадцать долларов.

— Вот, — сказала я, бросая деньги на стол. — Это всё, что у меня есть.

Даже не взглянув на неё больше, я вышла из шатра навстречу свежему воздуху, наполненному ароматами булочек с корицей и пиццы, доносившимися от соседних палаток.

Вернусь на гору Кугар и извинюсь перед папой.

Я протиснулась сквозь толпу обратно к своему Джипу Врэнглеру, забралась внутрь и закрыла дверь. Дневники папы, лежавшие на пассажирском сиденье, будто ожили, настойчиво притягивая мой взгляд.

Я взяла первый дневник. Кожаный переплёт успел нагреться под жарким солнцем в закрытом салоне. Пролистав несколько страниц, я наткнулась на записи о папиной диссертации, которую он когда-то защищал перед группой выдающихся учёных.

Папа писал:

В 1905 году Альберт Эйнштейн предложил специальную теорию относительности. Согласно этой теории, фотоны способны перемещаться в пространстве с постоянной скоростью — триста тысяч километров в секунду. Достичь такой скорости чрезвычайно сложно, а превзойти её и вовсе невозможно. Однако во Вселенной существуют частицы, которые продолжают ускоряться. Затем, в 1915 году, Эйнштейн сформулировал общую теорию относительности, согласно которой гравитация искривляет пространство и время, а само время замедляется или ускоряется в зависимости от скорости движения объекта.

Опираясь на эти две теории, я также изучал солнечные затмения. Новейшие научные исследования показывают, что во время солнечного затмения могут столкнуться две чёрные дыры. Именно этот момент является ключевым. Если ребёнок рождается в тот самый миг столкновения, он получает способность путешествовать во времени. Это словно дар, которым его наделяют.

Солнечное затмение остаётся загадкой для всех нас. Как солнце и луна могут на несколько минут соединиться, погружая мир в полную темноту? Такое происходит лишь раз в сто лет, и люди по всему миру с нетерпением ждут возможности увидеть, как солнце и луна сходятся воедино. Но представьте, что именно во время солнечного затмения, в момент столкновения двух чёрных дыр, рождается ребёнок — крошечный младенец. Этот ребёнок обретает способность путешествовать во времени. Но… была одна загвоздка. Столкновение чёрных дыр также порождает зло. И именно Рождённому временем предстояло уничтожить это зло и очистить от него мир.

Я оторвала взгляд от страницы, чувствуя, как тревога всё сильнее сжимает мне желудок. Всё оказалось гораздо хуже, чем я думала. Мой отец действительно сошёл с ума.

И всё же я заставила себя читать дальше.

Во многих странах и культурах верят в эту теорию и ждут появления Рождённого временем, который докажет всему миру, что путешествия во времени действительно существуют и возможны. Коренные народы Америки верят, что их предки много лет назад были свидетелями появления Рождённых временем и зла, которое пришло вслед за ними. Майя и инки стали свидетелями рождения ребёнка в тот самый судьбоносный миг солнечного затмения. Ребёнок, рождённый в этот момент, способен путешествовать во времени во время каждого полнолуния.

— Господи… — прошептала я. — Папа…

Я захлопнула дневник и взяла следующий. Почти сразу мой взгляд остановился на записи с заголовком:

Перу, 1994 год.

Алина ищет священный артефакт. В конце года она будет выступать на Археологическом саммите во Франции вместе с другими археологами. Ей хочется представить нечто действительно значимое — например, исследование резных изображений божеств-кошек или людей со звериными лицами, найденных при раскопках Чавина, примерно в ста пятидесяти милях к востоку от того места, где мы сейчас находимся. Я настоял на том, чтобы сопровождать её. Кто-то должен её защищать — ведь она беременна нашим ребёнком!

По спине пробежала дрожь.

Мама была беременна мной… в Перу!

Руки затряслись так сильно, что мне пришлось положить дневник себе на колени.

В раскалённом салоне моего Джипа Врэнглера пот струился по шее. Я опустила стёкла и продолжила читать.

Пишу эту запись, глядя на нашу прекрасную дочь. Мы назвали её Оливией, и она совершенна. Её рождение было поистине необыкновенным. По воле судьбы она появилась на свет во время солнечного затмения, в пещере. Забавное совпадение. Перед этим счастливым событием Ли связался с Алиной по коротковолновой рации. Он сказал, что участвовал в священном обряде своего народа. Связь была очень плохой — в эфире стоял пронзительный треск и помехи. Нам удалось различить лишь слова «мои предки», «древний артефакт» и «Ла-Куэва-дель-Фуэго». Всё остальное утонуло в шуме.

— Значит, мне нужно искать артефакты в Пещере Огня? — спросила Алина.

— Да, да, — теперь голос Ли прозвучал отчётливо. — Ищите в Ла-Куэва-дель-Фуэго. Именно там нужно искать.

Мы сразу же отправились в горы. На небе уже поднималась луна. Алина не хотела ждать.

Внутри пещеры её нога

И наша дорогая, любимая малышка Оливия родилась в самый пик солнечного затмения. Она — Рождённая временем! И если этого чуда было недостаточно, рядом с Алиной в момент рождения Оливии с неба упал чёрный кинжал. Кинжал с чёрной рукоятью, на клинке и рукояти которого были высечены какие-то символы. Настоящее чудо.

Но теперь мы с Алиной снова поссорились. Она говорит, чтобы я перестал забивать ей голову путешествиями во времени и своими нелепыми теориями. Она требует, чтобы я держал кинжал как можно дальше от неё. И считает, что нам нужно посоветоваться с Ли.

Дрожащими пальцами я перелистнула ещё несколько страниц.

Когда мы вернулись в Штаты, мы поговорили с Ли. Он забрал кинжал, сказав, что должен присмотреть за ним. Они с моей женой постоянно переглядывались и смотрели на меня так, словно я сошёл с ума. Но я знаю, что нахожусь в здравом уме.

Я прижала ладонь ко рту.

Даже мама не верила папе.

Я пролистала дальше и наткнулась на запись о том, как спустя месяц Ли снова пришёл к моим родителям.

Ли сказал мне: «Во время полнолуния, если кинжал рассечёт кожу Оливии, она сможет путешествовать».

Это была потрясающая новость!

Все мои исследования наконец начали подтверждаться!

Ли сказал: «Если кинжал рассечёт плоть, а слова, высеченные на его клинке, будут произнесены вслух, Рождённый временем отправится в другое время и другой век. Но вместе с этим он также выпустит на свободу тьму». Ли настоял на том, чтобы забрать кинжал и спрятать его. Больше мы никогда не возвращались к этому разговору.

Я больше не могла читать этот бред. Захлопнув дневники, я бросила их на пол своего Джипа Врэнглера и прижала ладонь ко лбу.

Мне нужно было вернуться и проверить, как папа. Если он действительно считал, что я путешественница во времени, а Тристан опасен, значит, он окончательно потерял связь с реальностью.

Через сорок минут я свернула на обсаженную деревьями подъездную дорожку к дому папы. Выпрыгнув из машины, я поспешила к дому, на ходу крутя ключи на пальце, пока быстро шагала по дорожке из сланцевых плит к входной двери.

Я вошла в погружённый в темноту дом.

Как странно. Папа всегда любил, чтобы в доме горел свет.

— Пап?

— Он здесь, — произнёс знакомый голос.

По моей спине пробежал ледяной холод. Я сорвалась с места и бросилась в гостиную.

Папа сидел на диване, дрожа всем телом, а Тристан — любовь всей моей жизни — держал пистолет, приставленный к его голове.

ОЛИВИЯ

Глава 4

Мой парень. Любовь всей моей жизни. Мужчина, за которого я мечтала однажды выйти замуж, держал пистолет у головы моего отца. Этого не могло быть.

— Тристан, — прошептала я дрожащим от паники голосом. — Что ты делаешь?

Тристан улыбнулся. Никогда прежде я не видела такого выражения на его прекрасном лице. Ни когда мы занимались любовью, ни во время тренировок, ни когда он злился…никогда.Словно передо мной стоял кто-то другой. Кто-то злой. Кто-то, кто былсовсем неТристаном.

— Милый, перестань… Опусти пистолет…пожалуйста.— Я перевела взгляд на отца. Он дрожал, сидя на своём старом, потрёпанном диване в гостиной, где повсюду были разбросаны книги и бумаги.

— Не выйдет,детка,— произнёс Тристан чужим, неприятным голосом. — Твой отец наконец сказал мне именно то, что я так долго ждал.

— К-какие… какие слова? — запинаясь, спросила я.

Я могла одним ударом ноги уложить двухсотфунтового громилу или убить человека, ударив его по верхней губе и вогнав основание ладони прямо в мозг. Но сейчас, стоя перед Тристаном, который держал пистолет у головы моего отца, я чувствовала себя такой же беспомощной, как новорождённый котёнок.

— Скажи ей, старик.

Тристан ударил отца рукоятью своего Глока по голове.

Папа дёрнулся и болезненно поморщился.

Я вскрикнула и бросилась к нему.

Тристан мгновенно перевёл пистолет на меня.

— Не. Двигайся.

— Хорошо… хорошо. — Я подняла руки ладонями к нему. — Скажи мне, что сказал мой отец.

Из рассечённой головы папы сочилась кровь, стекая по щеке.

— Ты… Рождённая временем, Оливия, — дрожащим, слабым голосом произнёс папа.

— Р-рождённая временем… Это… так называют путешественников во времени? — сказала я, чувствуя, как во рту пересохло.

— А теперь ты принесёшь мне кинжал, и сегодня ночью мы с тобой отправимся путешествовать во времени, милая. — Тристан презрительно усмехнулся, и в этот миг его густые тёмные волосы, длинные ресницы, обрамлявшие сапфирово-синие глаза, и мускулистое тело стали вызывать у меня лишь отвращение.

Кинжал.

Папа писал о загадочном кинжале.

— Я ничего не знаю ни о каком кинжале, — сказала я, всё ещё держа руки поднятыми.

— Скажи ей, — прорычал Тристан отцу.

Он снова замахнулся пистолетом, словно собираясь ещё раз ударить его рукоятью.

— Прекрати! — закричала я, когда папа вздрогнул и закрыл лицо руками.

У папы на виске уже наливался огромный багровый синяк.

— Скажи ей! — снова заорал Тристан.

— Когда ты родилась… в той пещере в Перу… рядом с твоей матерью появился кинжал, — сказал папа. Он покосился на Тристана, прежде чем продолжить. — Чёрный, как сама ночь, покрытый древними символами. Твоя мама настояла, чтобы мы отнесли его Ли и убедились, действительно ли ты обладаешь способностями Рождённой временем. Он показал кинжал своему народу, и они подтвердили то, о чём я подозревал. Это правда, Лив. Ты можешь путешествовать во времени.

Я пошатнулась и сделала шаг назад, не в силах осмыслить происходящее. Всё это уже было в папином дневнике. И он действительно во всё это верил.

Я перевела взгляд на Тристана.

— Как ты… Как ты всё это услышал?

— Ты сказала, что собираешься позавтракать с отцом, поэтому я сразу приехал сюда и спрятался в лесу, — ответил Тристан. — Я надеялся, что именно это он и собирается тебе рассказать, ведь сегодня ночью полнолуние.

— Ты шпионил за нами? — У меня отвисла челюсть.

— Я шпионю за тобой уже пять лет. — Свободной рукой он залез в карман куртки и достал маленькое записывающее устройство. — Но сегодня мне хотелось услышать всё собственными ушами.

Он нажал кнопку воспроизведения, и по комнате разнёсся

Когда прозвучал момент, в котором мы услышали удар в окно, я замерла.

— Так это был ты за окном?

— Ага. Я уже решил, что спалился. Особенно когда ты подошла к окну и начала осматриваться. Тогда я подумал, что мне конец, — сказал Тристан с ухмылкой.

— Но как ты… — начала я.

— Пробрался в дом твоего отца и установил прослушку? Легкотня, сладкая. У твоего старика бывают приступы рыданий… После них он совершенно выматывается, напивается и вырубается мертвецки пьяным. — Тристан мерзко рассмеялся.

— Я не пил… уже несколько недель, Оливия, клянусь, — сказал папа.

— Мне так жаль, что я не поверила тебе сегодня утром, пап.

В голове всё смешалось: новость о том, что я якобы могу путешествовать во времени; зло, скрывавшееся в человеке, которого я считала идеальным парнем; Ли и папа, столько лет скрывавшие от меня правду…

— Я должен был рассказать… — начал папа.

— Завали ебало, Джек, — прошипел Тристан. — Сейчас не время для слезливых признаний, объятий и поцелуйчиков. Ты жалкий слабак.

Папа заплакал, и моё сердце разлетелось на куски.

Тристан взвёл курок и с размаху ударил папу пистолетом по лицу.

Я бросилась к руке Тристана. Он резко развернулся и упёр дуло мне в грудь.

— Даже не думай, что я, блядь, не нажму на курок, Лив, — сказал он, глядя на меня холодными, мёртвыми глазами. — Встань.Живо.

Мысли лихорадочно заметались.

Как быстро я смогу дотянуться до своего Глока? Я могу пристрелить этого ублюдка и покончить со всем.

Тристан поднялся и мгновенно оказался у меня за спиной, словно прочитал мои мысли. Он прижал пистолет к моему виску, а затем его рука медленно скользнула по моему боку. Добравшись до края моей юбки, он задрал её.

— Вот так сюрприз. Я слишком хорошо тебя знаю, — прошептал он мне на ухо.

Меня передёрнуло.

Ещё вчера ночью этот мужчина страстно занимался со мной любовью, шепча мне на ухо ласковые слова.

Я уже собиралась с силой врезать локтем ему в рёбра и переломать парочку, но он произнёс:

— Даже не пытайся. Иначе умрёшь ты, умрёт твой отец, а потом я доберусь до Ли.

Я замерла, пока он расстёгивал кобуру на моём бедре. Глок упал на пол. Его рука задержалась на внутренней стороне моего бедра.

От одного его прикосновения меня затошнило.

Он отшвырнул мой пистолет ногой и приказал:

— Сядь.

Я подчинилась и осторожно опустилась на кухонный стул. Он навис надо мной.

— Да-да, я знаю, ты способна надрать мне задницу и всё такое. Но не сегодня. Попробуешь что-нибудь выкинуть со мной, даже тот фокус, который только что попыталась провернуть, — и твой отец получит первую пулю. Следующей будешь ты. Поняла?

— Поняла, — процедила я сквозь стиснутые зубы. — Папа, где этот кинжал?

— Не знаю, — ответил он. Его щека покраснела и уже сильно опухла. — Тебе придётся спросить Ли. Он поклялся спрятать кинжал и сохранить в безопасности и его… и тебя.

Из моей груди вырвалось глухое рычание.

— Ты же знаешь, что Ли не пользуется мобильным телефоном. Придётся ехать к нему лично.

— Так езжай. — Тристан махнул Глоком в сторону двери.

— Только не тронь моего отца, пока меня не будет. Даже пальцем.

Я нерешительно посмотрела на папу, затем вскочила на ноги и выбежала из дома, бросившись к своему Джипу Врэнглеру. Я уже мчалась по дороге, подняв гравий из-под колёс, ещё до того, как успела захлопнуть дверцу.

Добравшись до дома Ли, я резко ударила по тормозам, машину занесло, и она с визгом остановилась. Я выпрыгнула с водительского места.

— Ли! — закричала я, сложив ладони рупором у рта. — Ли Мун! Где ты?

— Маленькая Луна?

Его голос донёсся снаружи, из-за дома, и я тут же бросилась туда.

Я нашла его на заднем дворе. Он колол дрова. Хотя ему, как и моему отцу, было уже далеко за шестьдесят, его тело оставалось крепким и сильным. Он широко размахнулся и опустил топор, с лёгкостью расколов полено надвое.

— Маленькая Луна, — сказал он, заметив меня.

Как всегда, на его шее висело ожерелье с зубом гризли.

Меня всегда завораживал этот зуб — с длинной, похожей на паутину трещиной, тянувшейся по всей его длине.

— Ли, — сказала я. — Мне нужен этот чёртов кинжал, за которым все охотятся.Сейчас же.

— Что? Почему? Что случилось? — спросил Ли.

— Тристан держит моего отца в заложниках и убьёт его. Ему нужен кинжал, чтобы отправиться вместе со мной в путешествие во времени.

— Тристан знает о кинжале и путешествиях во времени? Кто он на самом деле? — Ли поставил топор рядом с пнём, на котором колол дрова. — Он служит тьме? У него есть связи с правительством? Я знал, что с ним что-то не так.

Ли повторял всё то, о чём писал папа в своих дневниках.

Неужели всё это правда?

— Ли… Ли. Сейчас не время выяснять, кто такой Тристан. В эту самую секунду он держит пистолет у головы моего отца. Так ты дашь мне кинжал или нет?

— Он спрятан в надёжном месте, — ответил Ли, беспокойно переводя взгляд из стороны в сторону.

— Так дай его мне! — Я протянула раскрытую ладонь.

— Я… не могу… Я не помню, куда его спрятал. Где-то в горах, — сказал он, продолжая нервно бегать глазами.

Я запрокинула голову и простонала.

Что-то в его словах не сходилось. Если этот кинжал настолько священен, как он мог забыть, где его спрятал?

— Да ты, блядь, издеваешься? Сколько времени уйдёт, чтобы его найти?

К тому моменту, когда Ли доберётся до кинжала, папа уже может быть мёртв.

— Я… Подожди. Может быть, он где-то здесь… — Он задумчиво погладил подбородок, затем щёлкнул пальцами. — О! Вспомнил. Идём со мной.

Я последовала за Ли. Он осторожно зашагал по ковру из опавших листьев и лесного мусора к своей скромной хижине. Всё ещё бормоча что-то о Тристане, он направился в маленькую комнату, которую называл своим антикварным магазином. Она была до отказа забита антиквариатом из старой лавки мамы и папы«Жизнь после Жизни»и индейскими артефактами.

Он не раз говорил мне, что время от времени что-то здесь продавал, но я никогда ему не верила — сюда же никто не приезжал. Войдя в комнату, Ли начал рыться в ящиках комодов и осматривать полки.

Я ошеломлённо уставилась на него.

— Всё это время этот якобы священный кинжал был буквально у меня под носом? И никому не пришло в голову рассказать мне о нём?

— Мы пытались защитить тебя, Маленькая Луна. — Он приподнял стопку старых книг и сказал: —

Я подошла к нему и открыла покрытый пылью деревянный ящик.

Внутри лежал старый железный клинок.

— Это он? Тот самый кинжал?

Ли кивнул.

Я подняла потрёпанный клинок и внимательно осмотрела его. Затем прищурилась, глядя на Ли.

Он врёт?

Оружие в моей руке не выглядело хоть сколько-нибудь необычным.

— И из-за этого Тристан или я сможем путешествовать во времени?

— Да. Возьми его. — Он нетерпеливо замахал руками, а затем посмотрел мимо моего плеча в сторону окна. — Скоро взойдёт луна.

Я обернулась и подняла взгляд к небу.

И действительно, верхний край полной луны уже показался между деревьями на фоне быстро темнеющего неба.

— Спасибо, — сказала я, крепче сжав кинжал.

Я бросилась к своему Джипу, а Ли крикнул мне вслед:

— Береги себя, Маленькая Луна!

Мне было плевать на собственную безопасность. Я думала только об отце. Мчась на безумной скорости, я понеслась обратно к его дому.

Заехав на подъездную дорожку, я снова резко ударила по тормозам. Шины захрустели по гравию, разбрасывая камни во все стороны.

Я бросила кинжал на пассажирское сиденье, открыла бардачок и достала ещё один пистолет. Выпрыгнув из машины, закрепила оружие на бедре и бросилась к дому.

Тристан думает, что знает меня как облупленную.

Как только пистолет оказался в кобуре на моём бедре, я рванула в дом отца.

Папа всё так же сидел на диване, дрожа всем телом, но Тристана нигде не было.

— Где он? — прошипела я.

Папа кивком указал в сторону кухни.

Левая половина его лица превратилась в сплошной кровавый синяк.

Тристан сидел за кухонным столом. Перед ним стояли бутылка Jack Daniel's, почти полный стакан янтарного виски и его пистолет, лежавший рядом с бутылкой.

— Не знаю, где твой старик прячет хороший алкоголь, так что придётся довольствоваться этим. — Он поднял стакан и залпом осушил его.

— У меня твой кинжал, — сказала я, держась от него на расстоянии.

— Правда? Покажи.

Он плеснул себе в стакан ещё немного виски.

— Не раньше, чем ты развяжешь папу.

Тристан смерил меня прищуренным взглядом.

— Ты не в том положении, чтобы торговаться.

— Спорим? — Я сжала кулаки.

Тристан медленно облизнул губы, внимательно разглядывая меня.

— Садись. Ритуал нужно провести ровно в полночь. До этого ещё несколько часов.

— Я не хочу сидеть рядом с тобой. Лучше побуду с папой.

Тристан поднял пистолет и направил его на меня.

— Сядь.

Я взялась за спинку стула напротив него и отодвинула его подальше от стола. Мне хотелось сидеть как можно дальше от этого ублюдка.

Не опуская пистолета, Тристан поднялся и попятился к кухонному шкафу. Бросив взгляд через плечо, он открыл дверцу и достал стакан. Затем снова резко повернулся ко мне. Подойдя к столу, он поставил стакан и левой рукой налил в него виски. После этого обошёл меня сзади, прижал дуло пистолета к моему виску и сказал:

— Подвинь свою хорошенькую задницу ближе к столу, чтобы мы могли как следует выпить вместе,детка.

Тяжело вздохнув, я придвинула стул.

Тристан кивнул пистолетом на стакан с виски.

— Пей.

Я схватила стакан и одним глотком влила в себя обжигающую жидкость.

— Хорошая девочка. Мне всегда нравилось, как ты умеешь пить. Выпей ещё.

— Нет. И я уже давно не девочка,мальчик.

— Я сказал, выпей ещё.

Он нажал на спусковой крючок Глока, и пуля с оглушительным грохотом врезалась в пол рядом с моей ногой.

Я вскрикнула.

Да он псих, что ли?

У меня дрожала рука, пока я наливала себе ещё один стакан виски.

— До дна, детка, — сказал он, уперев холодный ствол пистолета мне под подбородок.

Ощутив прикосновение металла к коже, я взяла стакан и залпом осушила его.

— Вот это моя Оливия, — сказал он. Затем неторопливо обошёл стол и сел на своё место. — Разве не весело? Мне всегда нравилось выпивать с тобой.

— Я бы не назвала это весельем.

Я прижала ладони к столу, пытаясь справиться с дурнотой, накрывшей меня после двух быстрых порций виски.

— Ах да, точно. Ты же у нас феминистка. Совсем забыл. — Он усмехнулся и налил себе ещё.

— А всё то, что было между нами? Когда мы занимались любовью? Зачем ты говорил, что я особенная для тебя?

— Когда-то ты действительно была особенной. Но долг превыше всего. У меня была работа. Моей работой было следить за тобой. Чтобы всё выглядело правдоподобно, мне пришлось сыграть свою роль.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Работа? Какая ещё работа?

Мысль о том, что кто-то мог заказать меня, ударила по мне, словно кулаком в живот.

По его лицу медленно расползлась холодная улыбка.

— Значит, ты просто использовал меня… И никогда по-настоящему не любил?

Моё сердце раскололось на части.

Он пожал плечами.

Я чувствовала себя использованной. Всего лишь пешкой в его больной игре.

Через какое-то время он достал из кармана телефон и посмотрел на экран.

— Пошли. Где кинжал?

— В моём Джипе, — ответила я.

От выпитого виски у меня всё плыло перед глазами.

— Иди принеси его, — сказал он. — Мне надо отлить.

Я быстро просчитала свой следующий шаг. Я могла бы в одно мгновение обезоружить Тристана — он был пьян. Но и я тоже. Мои движения были бы неточными. Я не могла позволить себе ошибиться. Только не тогда, когда на кону стояла жизнь папы.

— Ты отпустишь моего отца?

— Конечно. Мы отведём твоего отца в лес, чтобы он наконец увидел то, чего ждал всю свою жизнь. — Тристан рассмеялся. — Господи, он годами без умолку болтал о путешествиях во времени. Он буквально одержим ими. Удивительно, что он никогда не рассказывал об этом тебе.

Он сделал пару нетвёрдых шагов и расхохотался.

— Ух, детка… Я что, в хлам пьян?

С меня было достаточно этой игры. Моя нога молниеносно взметнулась в ударе с разворота. Но Тристан слишком быстро среагировал, нажал на спусковой крючок, и кухонное окно моего отца взорвалось градом осколков.

— Хватит, блядь, выёбываться, Оливия, иначе твой отец труп.

— Оливия! — крикнул папа. — Ты в порядке?

После выстрела у меня звенело в ушах.

— Я в порядке, папа. Сейчас я принесу кинжал и отдам его Тристану. И тогда всё это закончится.

Папа всхлипнул.

— Мне так жаль, солнышко. Я должен был рассказать тебе всё много лет назад.

— Папа, перестань. Ни о чём не жалей. Мы скоро выберемся из этого кошмара, обещаю. — Не сводя глаз с Тристана, я медленно попятилась к двери. — Мне казалось, тебе нужно в туалет.

— Я соврал, — сказал он спокойным, ровным голосом. — А теперь иди. Я встречу тебя

Я, пошатываясь, шла к совей машине в темноте, кипя от ярости. Как это вообще могло происходить? И я… путешественница во времени? Да быть того не может. Наверное, мне снится самый страшный кошмар в моей жизни. И я очень надеялась, что скоро проснусь.

— Шевелись, старик! — крикнул Тристан моему отцу.

Я оглянулась через плечо и увидела, как они идут ко мне.

Тристан держал папу за руку, а в другой размахивал Глоком.

Я взяла кинжал с сиденья и крепко сжала его в руке. Когда я подошла к ним, взгляд Тристана сразу же упал на клинок в моей руке.

Его глаза вспыхнули жадностью.

— Так это он?

Папа посмотрел на кинжал и нахмурился.

— Да, — сказала я. — Я обменяю его на своего отца, когда мы отойдём подальше от дома.

Тристан прищурился, но затем развернулся и толкнул папу в сторону поляны.

Лунный свет лился с неба, пока мы стояли посреди небольшой рощи.

Всё ещё крепко держа папу за руку, Тристан сказал:

— Ладно, давай его сюда.

— Не раньше, чем ты отпустишь папу, — сказала я. Я могла бы точно метнуть этот кинжал и попасть Тристану прямо в горло. Стоило мне рассечь его сонную артерию, и через несколько секунд он бы истёк кровью. Но он был безумцем. Он заметил бы летящий клинок и выстрелил в моего отца.

Тристан отпустил папу, грубо толкнув его вперёд.

— А теперь отойди от него подальше, — сказала я.

Тристан отошёл на несколько футов от папы.

— Давай сюда, Оливия. До полуночи осталось десять минут.

Он нетерпеливо махнул в мою сторону пистолетом.

Я прицелилась и бросила ему кинжал. Он описал плавную дугу и упал возле его ног.

Тристан присел и поднял кинжал. Затем с его губ сорвался горький смешок.

— Ты что, считаешь меня полным, блядь, идиотом?

— О чём ты? — спросила я, нахмурившись.

— Это кусок дерьма. — Он швырнул кинжал на землю, и кончик лезвия вонзился в почву.

Клинок задрожал, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Это не священный кинжал. Это просто кусок бесполезного железа, — сказал Тристан. — На клинке и рукояти из оникса должны быть высечены символы. И по мере приближения полуночи он должен ярко светиться. Где настоящий кинжал?

— Это он, Тристан, — сказала я, окончательно растерявшись. — Именно его мне дал Ли.

Неужели Ли снова меня предал?

— Значит, этот старый лжец подсунул тебе подделку.

Краем глаза я заметила силуэт Ли среди деревьев. Он держал над головой кинжал, который действительно сиял так же ярко, как луна.

— Я сейчас его принесу. Побегу к дому Ли и заставлю его отдать мне настоящий, — сказала я.

— Тогда лучше поторопись, — сказал Тристан. — У тебя осталось девять минут.

Одним стремительным движением он поднял пистолет и выстрелил.

Папа вскрикнул и рухнул на землю.

— Ублюдок! — Я бросилась к Тристану, но он тут же направил Глок на моего отца. — Восемь минут, Оливия. Советую бежать так, будто от этого зависит жизнь твоего отца. Хотя… так и есть.

Папа схватился за ногу и застонал.

— Иди за кинжалом, Оливия. Отправляйся в другое время. Создай семью и оставь это время позади.

Я помчалась к Ли, раздвигая ветки, пока продиралась через лес.

— Ли! Отдай мне его!

Ли покачивался из стороны в сторону, словно был пьян.

— Прости, что дал тебе подделку, Маленькая Луна. Я лишь пытался поступить так, как будет лучше для тебя.

— У меня нет времени на твои жизненные уроки. Отдай мне кинжал, Ли!

Я потянулась к нему, но он резко отдёрнул руку, при этом полоснув меня лезвием по ладони.

Я вскрикнула.

Острая боль пронзила руку. Кровь закапала с ладони, мягко падая на листья. Я прижала губы к порезу и слизнула кровь.

— Мне очень жаль, Маленькая Луна, — сказал Ли.

Подняв кинжал над головой, он начал распевать красивую песню на языке, которого я не понимала.

— Ya hamiat alqamar fi allayl, 'adeuk litutliq aleinan lilnuwr waturshiduni khilal alzalami. Dae alshams aleazimat tarqus min hawlik bialhubi walmawadati. Mean, aftahuu bawaabatikum wamnahwani alsafar eabr alzaman walmakan mithl zilal allay.(прим. пер. арам.О Хранительница Ночной Луны, взываю к тебе: высвободи свой свет и направь меня во тьме. Пусть великое Солнце кружится подле тебя в любви и согласии. Вместе отворите свои врата и даруйте мне странствие сквозь время и пространство, подобно теням полуночи).

— Что ты делаешь? — спросила я.

За его спиной, на поляне, Тристан не сводил с меня взгляда. Он поднял Глок, направил его на моего отца и нажал на спусковой крючок в тот самый миг, когда перед моими глазами всё начало меркнуть.

Грудь папы судорожно поднялась, а затем безжизненно опустилась, словно мешок с цементом.

Моё сердце разбилось, разлетевшись на тысячи осколков, а в груди застрял сдавленный всхлип.

— О боже… Папа умер.

Самая невыносимая боль, какую только можно представить, обрушилась мне на грудь, сжимая её так сильно, что я не могла дышать.

Тьма продолжала смыкаться вокруг меня.

Ли вложил кинжал мне в руку и сжал мои пальцы на его рукояти.

Прежде чем я успела хоть что-то сказать, сознание покинуло меня, и я провалилась в тёмную, удушающую пустоту.

ОЛИВИЯ

Глава 5

Головная боль размером с дом сдавливала мой череп, когда я начала приходить в сознание. Запах морского воздуха, шум разбивающихся волн и холодное прикосновение воды, омывавшей мои ступни и ноги, окончательно сбили меня с толку. Пошевелив руками, я почувствовала под пальцами, должно быть, песок.

Тихо вскрикнув, я открыла глаза и огляделась.

Как странно. Я лежала на каком-то пляже, окружённая белоснежным песком и бирюзово-голубой водой, уходившей до самого горизонта.

Я нахмурилась. Наверное, мне приснился ужасный сон о Тристане, папе и какой-то безумной истории о путешествиях во времени. Не могло же всё это произойти на самом деле… правда? Тристан был хорошим человеком, которого я любила всем сердцем. А путешествий во времени попросту не существовало.

— Вот же кошмар, — пробормотала я, переворачиваясь на четвереньки. — И чувствую себя так, будто всю ночь беспробудно пила на какой-то вечеринке.

Перед глазами вспыхнула картина: Тристан приставляет пистолет к моему виску в доме папы, а Ли в лесу показывает кинжал, сияющий, словно солнце.

Пожалуйста, пусть это окажется неправдой. Пусть это был сон. Или сейчас сон. Но, пожалуйста, пусть мой отец всё ещё жив.

Я крепко зажмурилась, отчаянно пытаясь стереть из памяти это ужасное воспоминание. И только тогда почувствовала порез на ладони. Кровь уже засохла, стянув кожу. Я не помнила, чтобы

Солнечный свет блеснул на чём-то чёрном под водой, накатывавшей на берег.

Я быстро подползла ближе и вытащила предмет из песка.

— О, чёрт…

Это был тот самый клинок, который Ли вложил мне в руку перед тем, как я потеряла сознание. Я растерянно провела рукой по губам и челюсти. Затем приподняла край платья и просунула кинжал под кожаный ремешок, удерживавший мой пистолет. Я сдвинула его к внешней стороне бедра, тогда как пистолет оставался закреплённым с внутренней стороны.

Холодная вода омывала мои пальцы и запястья. Я зачерпнула её ладонями и плеснула себе в лицо, пытаясь унять головную боль и успокоить бешено колотящееся сердце. Холодная вода немного привела меня в чувство, и я поднялась на ноги, внимательно осматриваясь вокруг.

Я несколько раз моргнула.

Какого чёрта я вообще оказалась на пляже?

Медленно я повернулась вокруг своей оси, пытаясь найти хоть какие-то подсказки о том, где нахожусь. Сначала вокруг не было ни единого признака жизни. Но затем я посмотрела себе за спину. Прищурившись, я разглядела мужчину, стоявшего в нескольких ярдах от меня. За его спиной на холме возвышался белоснежный город — именно такие обычно изображают на туристических плакатах.

Мои брови поползли вверх. Я понятия не имела, где оказалась.Вообще никакого… ноль… ни малейшего.

На мужчине было что-то вроде килта, а на плечах — пурпурно-красный плащ. На голове сидел отполированный серебристый шлем спартанского типа, а торс прикрывал доспех из таких же серебристых пластин, напоминавших рыбью чешую. Из-под шлема выбивались черные кудри.

Этот парень выглядел так, будто только что вышел со съёмочной площадки какого-нибудь исторического фильма о войнах древности. И, судя по всему, он только что закончил сцену сражения, потому что по его руке стекала кровь, тяжёлыми алыми каплями падая на песок.

Не раздумывая, я бросилась к нему.

— Вы ранены, — сказала я.

Он мгновенно вскинул на меня меч.

Я подняла руки и указала на его рану.

— Вы ранены, — повторила я.

Он с презрением посмотрел на свою мускулистую руку, словно его оскорбило, что я вообще обратила на это внимание. Затем он заговорил со мной на языке, которого я не знала.

Пока я росла, Ли настоял, чтобы я свободно владела многими языками. Я хорошо знала русский, арабский, французский, испанский, итальянский, китайский, немного арамейский, немного язык сиу и довольно неплохо владела латынью.

Язык, на котором говорил этот воин, был похож на латынь, но в нём ощущался какой-то особый диалект, напоминавший средневековую латынь, которую я когда-то изучала.

Я изо всех сил пыталась понять его речь, но улавливала лишь отдельные слова и фразы.

Зато жесты, которыми он сопровождал свои слова, были предельно понятны. Они говорили на универсальном языке злости, раздражения и нетерпения.

Я успокаивающе подняла ладонь и попыталась заговорить на латыни.

—Auxilium volo,— сказала я, а затем повторила: — Я хочу помочь.

Я указала на его руку, оторвала подол своего платья и жестом показала, что собираюсь перевязать его рану.

Он прищурился, внимательно глядя на меня.

—Auxilium volo,— повторила я. —Placere,— добавила я, решив, что дружелюбное «пожалуйста» может успокоить этого парня и не дать ему заработать сердечный приступ, после которого мне придётся делать ему сердечно-лёгочную реанимацию прямо на пляже.

Он всё ещё смотрел на меня с подозрением, но всё же опустил меч и протянул мне руку.

Я перевязала его рану полоской ткани, а затем подняла голову и увидела, как несколько мужчин, одетых так же, как и раненый воин, толкали к пляжу молодую женщину.

Женщина плакала и кричала, пока её грубо не швырнули на песок. Её грязно-светлые волосы спутанными прядями свисали вокруг лица, а одежда, состоявшая из множества слоёв ткани, обёрнутой вокруг её хрупкого тела, выглядела старой и изорванной.

Мужчины громко смеялись и выкрикивали насмешки.

Мне было всё равно, кто она и что сделала. Никто не заслуживал такого обращения.

— Prohibere! Sinite eam!— Я бросилась к ней. — Прекратите! Оставьте её в покое!

Мужчины переключили своё внимание на меня. Один из них, с волосами цвета ночной тьмы, ткнул локтем своего товарища и что-то сказал. Все расхохотались. Темноволосый вышел вперёд, гордо выпятив грудь, и окинул меня похотливым взглядом.

— Rursus a te?— произнёс он, схватившись за пах поверх своего килта.

— Уж точно, блядь, не хочу своей очереди, — сказала я.

Не дав ему опомниться, я нанесла удар ногой с разворота, впечатав пятку ему в лицо.

Его голову резко отбросило в сторону, а изо рта брызнула кровь.

Молодая светловолосая женщина перевела взгляд с меня на них, а затем бросилась бежать.

Когда темноволосый снова выпрямился, его лицо покрылось багровыми пятнами, а мышцы на челюсти заходили ходуном от напряжения. Он что-то выкрикнул по-латыни, очень похожее на:

— Схватить её!

Оставшиеся четверо мужчин выхватили оружие и бросились на меня.

Я закружилась на месте, уклоняясь, пригибаясь, отталкивая их и нанося удары ногами, сумев попасть по нескольким из них.

Один из мужчин пригнулся и ринулся на меня, словно бык. Он врезался в меня всем телом, сбивая с ног.

Ударившись о песок, я почувствовала, как воздух с шумом вырвался из моих лёгких. Я открыла рот, пытаясь вдохнуть, но ничего не получилось. Казалось, глаза вот-вот вылезут из орбит. Пока я отчаянно пыталась прийти в себя, мужчины навалились на меня с цепями. Я тщетно сопротивлялась, пока они связывали мне руки и ноги, а затем рывком поставили на ноги.

Мне показалось, что я разобрала слова:

— Должно быть, она из Каледонии? Думаешь, она шпионка? Она отлично обучена!

Другой сказал что-то, что я поняла как:

— Отведите её к императору. Он решит, что с ней делать.

К остальным присоединился тот самый раненый мужчина, которому я перевязала руку. Он бросил на меня подозрительный взгляд, но я уловила в нём что-то ещё… любопытство? Сострадание? За маской невозмутимого воина скрывалось что-то ещё.

Я вопросительно посмотрела на него.

Он отвёл взгляд и вновь надел свою бесстрастную маску.

Кем бы ни был этот человек, что бы здесь ни происходило и где бы я ни оказалась, я влипла по-крупному.

Я тщетно пыталась понять, что происходит, но так ни до чего и не додумалась, пока меня тащили по пыльным улицам навстречу неизвестной судьбе.

ОЛИВИЯ

Глава 6

Я была совершенно дезориентирована и

Мощёные дороги и проходы из утрамбованной земли пересекались во всех направлениях. Но нигде не было видно ни машин, ни грузовиков, ни мотоциклов. Вместо этого мужчины ехали верхом на лошадях или шагали рядом с ослами, навьюченными корзинами. Некоторые тащили по улице телеги. Женщины, одетые в длинные простые платья из светлого муслина или льна, спешили мимо, ведя за грязные ручонки детей.

Мужчины носили более короткие одежды, похожие на туники, а на ногах у них были сандалии, закреплённые ремнями, крест-накрест обвивавшими голени.

Вдалеке двухэтажное сооружение из каменных арок тянулось через широкую реку.

Это похоже на…Я прищурилась.Акведук2. Этого не может быть.

Вокруг возвышалось несколько холмов, и на каждом из них стоял какой-то каменный храм — именно такие я видела на рисунках с изображением Древнего Рима.

Сердце колотилось о рёбра, пока мой разум отчаянно пытался осмыслить всё, что меня окружало.

Где я? И какого чёрта сюда попала? Единственным объяснением были путешествия во времени, но я отказывалась даже допускать такую возможность.

Судя по всему, я оказалась в Древнем Риме, но принимать это за реальность я не собиралась. Возможно, меня чем-то накачали, и сейчас я переживаю самыйжуткийтрип в своей жизни.

Позади меня один из солдат натянул мне на голову мешок.

Я вскрикнула, когда грубая ткань скользнула по лицу, погружая меня в темноту. Тяжёлый мешок отвратительно вонял — так, будто его долго не стирали и он насквозь пропитался запахом чужих подмышек, — и почти не давал дышать. Пока меня тащили вперёд, меня несколько раз едва не вырвало, но я всё же сдержалась. Не видя, куда иду, и не имея возможности замедлить шаг, я спотыкалась и пошатывалась, пока мужчины, державшие меня за обе руки, волокли меня вперёд.

Меня бесцеремонно толкали, и я, спотыкаясь, поднялась по гладким ступеням. По крутой лестнице меня буквально тащили, временами почти поднимая на руках. Затем мы, должно быть, прошли через какой-то дверной проём, потому что внутри воздух оказался прохладным, а не обжигающе жарким, как снаружи. Мои шаги гулко отдавались по гладкому полу, не поднимая облачков пыли. Наверное, он был каменным или даже выложен плиткой. Звук наших шагов — пяти мужчин и моих — эхом отражался от стен, превращаясь в оглушительную какофонию.

Мужчины переговаривались между собой, но в своём перепуганном состоянии я понимала лишь отдельные обрывки их слов. Я разобрала что-то вроде: «Что это вообще на ней надето?», после чего раздался похотливый смех. Другой сказал нечто вроде: «Если императору она не понадобится, я найду ей хорошее применение», и по залу снова прокатился сальный хохот.

Раздался скрип двери, и мужчины мгновенно замолчали. Меня грубо подтолкнули вперёд, пока резким рывком не заставили остановиться. Затем двое солдат по бокам с силой толкнули меня на колени, и они больно ударились о твёрдый пол.

В воздухе прогремел громкий, властный голос.

Насколько я смогла понять, мужчина сказал:

— Что это у нас здесь? Где вы нашли эту полураздетую женщину? Она что, какая-то проститутка?

— Мы нашли её на берегу, ваше превосходительство, — ответил один из моих конвоиров. — Мы думаем, что она шпионка… возможно, родом из Каледонии. Она обучена сражаться как мужчина.

Запах моего собственного зловонного дыхания, пропитанного страхом, смешивался с отвратительным смрадом мешка, всё ещё закрывавшего мне голову. Желудок болезненно свело. Меня выворачивало от рвотных позывов, но, стоя на коленях, я так и не смогла блевануть.

Со всех сторон в мои уши ударили насмешливые выкрики, свист и гогот.

— Покажите её мне, — произнёс мужчина тем же надменным тоном.

Мешок сорвали с моей головы.

Я жадно вдохнула свежий воздух и быстро осмотрелась. Справа от меня двумя рядами сидели мужчины с коротко остриженными волосами, облачённые в свободные белые одежды. От каждого из них исходило чувство собственного превосходства. Они были очень похожи на изображения римских сенаторов, которые я видела в учебниках по истории.

Слева от меня стояла шумная толпа, судя по всему, обычных горожан — мужчин и женщин. Они были одеты в самую разную одежду светлых оттенков и выглядели гораздо проще, чем мужчины справа.

Прямо передо мной возвышался богато украшенный золотой трон, на котором восседал мужчина с жестоким выражением лица. На нём была тога, уложенная так, что широкая полоса ткани пересекала грудь. По всему одеянию были вышиты религиозные символы. Его седые с проседью волосы украшала драгоценная диадема.

За его спиной висели тяжёлые тёмно-красные портьеры. Остальные стены были облицованы мрамором с прожилками, а потолок был выложен каким-то кроваво-красным камнем, отполированным до зеркального блеска.

По обе стороны от трона неподвижно стояли двое воинов, глядя строго перед собой с совершенно бесстрастными лицами.

Король, император — или кем бы он ни был — смерил меня презрительным взглядом. Его лицо казалось высеченным из камня.

— Вот эта девка и есть ваша так называемая шпионка?

Он громко расхохотался — смехом, напоминавшим ослиный рёв.

Сенаторы дружно поддержали его смех, а затем к ним присоединились и простые горожане.

От поднявшегося гама закладывало уши.

Император ударил концом своего посоха по каменному полу. Раздалось несколько громких ударов, и мужчины с женщинами сразу же затихли.

Император слегка наклонил голову и холодно посмотрел на меня.

— Она не может быть шпионкой. Скорее уж богиней, — произнёс он почти с благоговением. Затем, слегка приподняв подбородок, приказал: — Снимите с неё цепи.

Стоявший рядом со мной воин сказал:

— Ваше превосходительство, мы не можем этого сделать.

— Не можете… или не хотите? — спросил император, глядя на него таким взглядом, который, казалось, способен расплавить сталь.

— Она… она… — запинаясь, произнёс воин. — Она смертельно опасна, ваша милость. Она вас убьёт.

— Позабавь меня, — сказал император.

Воин тяжело сглотнул, кадык дёрнулся на его шее. Затем он повернулся к солдату, стоявшему по другую сторону от меня, и молча кивнул.

Двое воинов настороженно переглянулись, пока снимали с меня кандалы.

Когда цепи с громким лязгом упали на пол, пятеро солдат, которые привели меня сюда, обнажили оружие и отступили на несколько шагов, принимая боевые стойки.

Я поднялась на ноги, бросив взгляд на императора и одновременно оценивая обстановку вокруг. Во мне закипала ярость. Тристан предал меня, а потом меня, словно собаку, протащили по улицам этой чужой земли. Я сосредоточилась, собирая внутри себя силу и направляя её так, как учил меня Ли.

— Никогда не действуй предсказуемо, — всегда говорил он. — Если они ждут удара слева, бей справа. Если думают, что ты ударишь ногой в шею, бей

Император прищурился, глядя на меня. Не сводя с меня взгляда, он произнёс:

— И где же та самая смертоносность, о которой вы говорили? Она всего лишь стоит здесь, как испуганная лань в моём зале. Вы что, идиоты, пытаетесь убедить меня, что она сражалась с вами?

Никто ничего не ответил. Солдаты лишь неловко переступали с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Император продолжал изучать меня, и на его высокомерном лице появилось озадаченное выражение. Он слегка подался вперёд, словно собираясь подняться.

— Отведите её в мои покои. Посмотрим, какую смертоносность она покажет мне в постели.

Он тихо усмехнулся.

Это был мой сигнал.

Я резко развернулась и ударила ногой солдата справа прямо в место между носом и верхней губой. Это была одна из самых уязвимых точек.

Из его лица брызнула кровь, и он рухнул на пол.

В точку.

Я продолжила вращаться, нанося удары ногами и сжатыми кулаками.

Их мечи со свистом рассекали воздух, пытаясь достать меня.

По обе стороны от меня толпа возбуждённо ревела.

Я увернулась от меча одного из воинов, и он вместо меня пронзил насквозь солдата, нападавшего на меня с другой стороны.

Двое готовы. Осталось трое.Я бросилась к мечу одного из павших солдат, подняла его над головой и вонзила в шею краснолицему, который мчался прямо на меня. И вот уже трое.

Оставалось всего двое.

Они переглянулись, словно у них был какой-то план.

Жаль только, что мой план был куда лучше любого, который они могли придумать. Усмехнувшись, я поманила их пальцами свободной руки. Затем обеими руками перехватила меч, прицелилась и метнула его. Лезвие проскользнуло между пластинами доспеха одного из солдат и насквозь распороло ему живот.

Он рухнул на колени, а из раны хлынула кровь.

«Зрители» кричали, вопили и ревели от восторга.

Я бросила взгляд в сторону и увидела, что император уже вскочил на ноги и кричал:

— Чего вы ждёте? Убейте её!

На лице одного из воинов, стоявших рядом с троном императора, на мгновение промелькнуло… беспокойство?… нарушившее его привычную бесстрастность.

Я покачала головой и снова сосредоточилась на своём противнике.

Он выхватил нож с клинком длиной примерно с мою ладонь.

Из-за того, что я отвлеклась на воина справа от императора, я потеряла драгоценные секунды. Когда я вновь посмотрела на противника, было уже поздно. Он бросился на меня и сбил с ног. Я рухнула на спину, а его нож замер у моего горла.

Мне оставалось жить не больше двух секунд.

Ему достаточно было лишь слегка отвести руку вправо.

Я схватила его за запястье и изо всех сил удерживала его руку, но острое лезвие, прижатое к моей коже, заставляло меня дрожать. Мышцы тряслись от напряжения.

Воин, навалившийся на меня сверху, был мускулистым и огромным. Под тяжестью его тела я едва могла дышать. Он смотрел на меня с самодовольной ухмылкой, и капли пота с его лица падали мне на лицо. Он был уверен, что победил.

Я поморщилась, лицо исказилось в напряжённой гримасе. Не. Дать. Ему. Победить.

Изо всех сил оттолкнув его руку, я вывернулась из-под него и перекатила его на спину.

Толпа ахнула, а затем разразилась восторженными криками.

Этот парень явно пришёл в ярость от того, что его одолела женщина. Я схватила нож, упавший рядом с его головой. Не колеблясь ни секунды, я перерезала ему горло. Затем вскочила на ноги и высоко подняла окровавленный нож.

Зал погрузился в настоящее безумие: зрители кричали и топали ногами от восторга.

Я бросила взгляд на императора, который снова уселся на трон и задумчиво поглаживал подбородок.

— Марселиус! — произнёс он, и воин, стоявший слева от него, перевёл на него взгляд.

Император махнул рукой.

Марселиус сошёл с мраморного возвышения на пол, держа меч наготове.

Я была совершенно измотана, но всё же собрала остатки сил и приняла низкую боевую стойку.

Пятеро мужчин, которых я одолела, лежали на полу, разбросанные, словно окровавленные куклы. Они сражались слишком поспешно, рассчитывая победить меня силой и скоростью.

Этот Марселиус действовал более расчётливо.

Не сводя с него глаз, я медленно приблизилась к мечу одного из павших стражников и подняла его с пола.

Мы стояли друг напротив друга, медленно кружась, словно перед схваткой на школьном турнире по борьбе. Только это было совсем не школьное состязание. Мой противник хотел насадить мою голову на острие своего меча.

Я бы предпочла увидеть, как по полу катитсяегоголова.

Марселиус был настоящим гигантом, сплошь состоящим из мышц. У него была суровая челюсть, покрытая щетиной, чётко очерченные скулы и тёмные, почти чёрные радужки с золотистыми крапинками, скрывавшие множество тайн. Его широкие плечи, мощные бицепсы и мускулистые бёдра заставляли задуматься, не поднимает ли он в свободное время лошадей вместо штанги. Он был по-настоящему красив — из тех мужчин, которые украшали бы обложки GQ, Vanity Fair и Esquire, живи он в моём времени. Но у меня было ощущение, что под этой привлекательной внешностью скрывается нечто зловещее. Одним словом, Марселиус был смертельно опасен.

То, как он раздевал меня взглядом, нервировало. Несомненно, он уже размышлял о том, насколько мёртвой я должна стать, прежде чем он сделает со мной то, что задумал.

Я прищурилась, и по его лицу расползлась ухмылка.

Ли всегда учил меня использовать слабости противника.

Слабостью Марселиуса был секс.

Он двинулся на меня и взмахнул мечом.

Я пригнулась, уходя от удара, и полоснула ножом по его боку.

Он снова взмахнул мечом.

Я снова пригнулась и снова нанесла удар.

Так продолжалось ещё несколько выпадов — игра в кошки-мышки. И каждый раз взгляд Марселиуса опускался то на мою грудь, то ещё ниже — к ложбинке между ног.

Он хотел меня.

Я зацепила его ногу своей за коленом, и он потерял равновесие, пошатнувшись назад. Успев удержаться на ногах, он выругался и снова бросился на меня.

Обеими руками сжав рукоять меча, я с громким лязгом ударила по его клинку, выбив оружие из его рук.

С глухим рыком он рванулся вперёд, обхватил меня руками и прижал к себе своим вспотевшим торсом, пытаясь повалить на землю.

Я медленно опустила свободную руку, позволив пальцам скользнуть по передней части его набедренной повязки, рядом с пахом.

Он резко втянул воздух сквозь зубы, на мгновение замешкался, и этого мне хватило, чтобы с силой оттолкнуть его.

Наши взгляды встретились, и его

Я медленно облизнула губы.

Не сводя с меня глаз, он стал медленно приближаться к своему мечу. Затем молниеносным движением схватил его и бросился на меня так быстро, что я не успела среагировать. В следующий миг он оказался у меня за спиной, прижав меч к моей шее. У меня перехватило дыхание.

Он провёл языком по краю моего уха и прошептал:

— Твои боевые навыки возбуждают меня. Я хочу тебя, прекрасное создание.

Я позволила голове откинуться назад, коснувшись его лица своими волосами.

— Что ж, нас уже двое, — прошептала я.

А затем с силой ударила его локтем в живот.

С рычанием он резко развернул меня к себе и упёр остриё своего пугающе острого меча в ямку у основания моей шеи.

Я отбросила свой меч в сторону, делая вид, что проиграла.

Он решил, что победил, поэтому опустил своё оружие, и оно со звоном упало на пол. Затем он вскинул руки и, празднуя победу, медленно повернулся вокруг своей оси.

Сенаторы, горожане и император разразились радостными криками, приветствуя его победу.

Он подошёл ко мне, грубо сжал моё лицо своей широкой ладонью и поцеловал.

Поцелуй был отвратительным. Но я сделала то, что должна была сделать: провела рукой по его лицу, затем медленно скользнула пальцами вниз по его мощной шее.

А потом со всей силы впилась зубами ему в губу, прокусив её до крови.

По тронному залу прокатились свист, насмешки и громкий смех.

Его голова резко дёрнулась назад, и он стиснул зубы. Проведя языком по окровавленной губе, он с силой впечатал меня спиной в стену.

— Ты сука, — выплюнул он.

— Прости, прости, прости, — сказала я, заставляя себя расплакаться. — Ты победил. Я сдаюсь.

— Ха! — Он схватил меня за запястье, высоко поднял мою руку и потащил в центр зала.

Толпа обезумела, крича и вопя от восторга.

Будучи полным идиотом, он отпустил меня и поклонился зрителям, принимая их овации и наслаждаясь своей победой.

Я метнулась ему за спину, запрыгнула на него и обхватила рукой его шею, взяв в удушающий захват. Сцепив руки за его головой, я изо всех сил сдавила его сонную артерию, выполняя удушение сзади. Я держала захват дольше, чем было бы «безопасно», вкладывая в него всю свою силу.

Марселиус зашатался, пытаясь сбросить меня. Затем рухнул на пол без сознания, а я отпрыгнула в сторону.

Я повернулась к императору, тяжело дыша и пытаясь восстановить дыхание.

Он уже был на ногах, и его лицо исказилось от ярости.

— Роман, — произнёс он. — Прикончи её!

Тот самый воин, чей странно сочувствующий взгляд выбил меня из колеи, ринулся ко мне с обнажённым мечом.

С этим воином уже не было времени присматриваться друг к другу. Он был хитрым, сильным и беспощадным. Я подпрыгнула, сделала кувырок, схватила меч одного из убитых солдат и одним движением вскочила на ноги. Мой маленький нож против такого противника ничего не стоил, и мне нужно было уравнять шансы. Мы сошлись в схватке, осыпая друг друга ударами сверкающей стали.

Мои конечности ослабли от усталости, а движения стали медленными и неуклюжими. Этот Роман мог прикончить меня за считанные секунды, но почему-то не делал этого.Почему?Я была совершенно вымотана. Сбитая с толку. Я не понимала, почему вообще оказалась здесь.

Со стороны наш поединок, наверное, выглядел жалко. Он был очевидным хищником, а я — маленькой мышью, настолько измученной, что могла уснуть прямо стоя, как совсем недавно Марселиус.

Роман молниеносно оказался у меня за спиной и обхватил своей мощной рукой мою шею. Мой меч безвольно опустился вдоль тела.

Вот и всё.

Вот здесь я умру.

Вместо этого его губы коснулись моего уха, и он прошептал:

— Позволь мне помочь тебе. Перестань со мной сражаться.

— Я тебе не доверяю, — прошипела я. — Я здесь никому не доверяю.

Я собрала последние остатки сил и ударила локтем по его торсу, закованному в доспехи. Но моя вспотевшая рука лишь соскользнула по гладкому металлу, и он снова перехватил меня.

Он прошептал:

— Если ты не остановишься и не позволишь мне помочь, ты умрёшь. Прошу, сдайся мне, и я помогу тебе всем, чем смогу. Ты ранена, тебе больно, ты истекаешь кровью.

Я посмотрела сначала на него, затем на свои руки, покрытые кровью.

Его светящиеся глаза выражали такое глубокое сострадание, что это выбивало меня из колеи.

Он был прав. Сейчас я настолько ослабла, что ему достаточно было бы просто подуть в мою сторону, и я бы рухнула. И всё же признавать поражение мне не хотелось.

Но моё тело почти не оставило мне выбора. Я упала на пол, и эта капитуляция была лишь наполовину притворной.

— Ego deditionem!— крикнула я, затем стиснула зубы. — Я сдаюсь!

Роман присел рядом, словно собираясь помочь мне подняться. Он прошептал мне на ухо:

— Ты настоящий чемпион этого поединка. Я поражён твоими непревзойдёнными навыками, твоими хитрыми приёмами и силой. Я хочу узнать, как тебе удалось вырубить Марселиуса. И я ещё никогда не видел, чтобы кто-то сражался с такой грацией.

Толпа приветствовала Романа громкими криками и аплодисментами.

Марселиус пришёл в себя, пошатываясь поднялся на ноги и схватился за голову.

Меня охватили отчаяние и полное неверие.

Как я здесь оказалась? Как мне выбраться отсюда? Этого не может быть! Не могу поверить, что только что впервые в жизни убила пятерых человек.

Большая, вспотевшая ладонь Романа сомкнулась на моём запястье, и он рывком поставил меня на ноги, развернув лицом к императору.

Император принялся с жаром восхвалять Романа.

— Браво! Браво!

Толпа продолжала кричать и ликовать. Он несколько раз опустил ладони вниз, призывая к тишине, и зал постепенно умолк.

— Кто ты? — спросил он.

Тяжело дыша, я ответила:

— Я никто.

— Кто ты? — повторил император уже с рычанием. — Откуда ты пришла? Ты шпионка из Каледонии? Ты и правда похожа на шотландку, особенно с волосами цвета огня и глазами золотистого оттенка.

— Нет, — сказала я, вытирая рот тыльной стороной ладони. Отведя руку, я увидела кровь, покрывавшую мои пальцы.

— Где ты научилась так сражаться? — спросил он, вновь устраиваясь на троне.

Что я могла ему сказать? Что меня обучил мой крёстный отец из Сиэтла, штат Вашингтон? Если это действительно Древний Рим, никакого Сиэтла ещё не существует.

Я сглотнула и сказала:

— Я выросла в деревне далеко отсюда. Отец научил меня сражаться. Но он… он умер.

Перед глазами снова возник образ папы, рухнувшего на колени после того, как Тристан нажал на спусковой крючок. Я

— Где находится эта деревня?

— На севере, — солгала я. — Но всю деревню уничтожил враг.

Я всхлипнула, и на этот раз это было не притворство. Я всё ещё думала о своём отце.

Нет. Нужно немедленно взять себя в руки. Если я дам волю чувствам, меня убьют. Никто не гарантировал, что этот Роман действительно станет меня защищать.

Император поднялся со своего трона и медленно направился ко мне.

Роман отступил назад, а император лениво обошёл меня по кругу, с высокомерной улыбкой на лице.

От его кожи исходил тяжёлый мускусный запах. Он кружил вокруг меня, словно кот, готовый потереться мордой о мою грудь.

Я напряглась, сохраняя бесстрастное выражение лица.

— Ты восхитительна, моя дорогая, — сказал он, остановившись в нескольких дюймах от моего лица.

Изо рта у него пахло стариком, чьё тело уже начинало медленно разлагаться.

— Настоящая драгоценность. Но, увы, у меня уже слишком много любовниц. Роман! — Он щёлкнул пальцами, привлекая внимание Романа. — Забирай её себе.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, за вашу щедрость, — сказал Роман. — Но сейчас мне не нужна любовница.

— Тогда её заберёт Марселиус. — Император указал на Марселиуса, который едва держался на ногах.

Роман, стоявший в поле моего зрения, напрягся. Его губы сжались в тонкую линию, а взгляд метнулся к Марселиусу.

Затем он повернулся к императору и ровным голосом произнёс:

— Я передумал, ваше превосходительство. Я заберу её себе.

— Хорошо, — сказал император, явно довольный решением Романа. — Уведите её.

Он небрежно махнул украшенной драгоценностями рукой, словно отмахиваясь от меня, поднялся на своё возвышение и снова уселся на трон.

— Что у нас дальше по повестке? — спросил он мужчин в белых одеждах.

Очевидно, со мной было покончено. Я всего лишь послужила развлечением этого дня.

Роман крепко сжал мои плечи и заставил идти вперёд. Его лицо вновь стало таким же каменно-бесстрастным, как прежде, пока он выводил меня из тронного зала. Он провёл меня через огромное помещение с просторным внутренним двором, окружённым колоннадой. Мраморные стены были покрыты гигантскими картинами и фресками. Звук моих шагов гулким эхом разносился по этому огромному пространству.

Он ничего не говорил, пока вёл меня под палящее солнце к нескольким лошадям, отдыхавшим в тени деревьев.

У меня уже не осталось сил спрашивать, куда мы направляемся.

Когда мы остановились перед красивым конём золотистой масти, сиявшим словно солнце, Роман сказал:

— Забирайся.

Конь переступил с ноги на ногу, потревоженный нашим появлением.

Я уставилась на седло и на огромного зверя, который его носил. По углам седла торчали четыре коротких выступа, но стремян не было.

— Как? — растерянно спросила я. — Мне что, отойти на несколько метров, разбежаться и запрыгнуть на него?

Он нахмурился.

— Забирайся.

Я указала рукой на седло.

— Здесь нет стремени.

Он нахмурился ещё сильнее, затем положил руки на седло и одним ловким движением вскочил в него.

Я невольно впечатлилась.

Он протянул мне руку.

Я взялась за неё, и он поднял меня — да, буквальноподнялв воздух.

Мне удалось кое-как забраться на лошадь, устроившись перед Романом.

Он положил руки по обе стороны от моей талии и взял поводья. Я прислонилась к его доспехам и тут же потеряла сознание от изнеможения.

РОМАН

Глава 7

Как мой день, начавшийся совершенно обычно, успел превратиться в нечто настолько странное? Всё было как всегда: я служил императору, исполняя его приказы. А потом в тронный зал притащили какую-то женщину, и она в одиночку расправилась с лучшими стражниками императора. Теперь же она лежала передо мной, безвольно обмякнув и прижавшись к моей груди, словно мешок с зерном.

Я не мог оставить её на попечение Марселиуса — он бы её уничтожил. Но я ломал голову, что теперь с ней делать и что ей сказать. Она говорила на странной разновидности латыни, которую было непросто понять. Но её владение оружием было непревзойдённым.

Откуда она взялась? Как могла женщина, обладавшая красотой богини, сражаться как мужчина? Её сияющие волосы цвета заката струились по плечам, а когда ветер бросал их мне в лицо, они щекотали мои щёки.

Рана на её ладони заставила меня насторожиться. Она покраснела и распухла, словно туда попала инфекция, а вокруг неё расползались багровые полосы, похожие на разъярённых змей, будто стремившихся распространиться дальше по её телу.

Все эти мысли нарушили моё привычное невозмутимое спокойствие, пока мой конь Темпестас неспешно шагал по улицам, направляясь к моему дому. Я мог без колебаний выйти против целой армии самых опасных врагов, но всего один час в обществе этой женщины заставил меня усомниться в собственном рассудке.

Я пустил коня спокойным шагом вместо его привычной быстрой, горделивой рыси. Мы проехали мимо каменных и кирпичных лавок, составлявших город, миновали форум, где продавали товары и проводили собрания, затем храм, в котором мы поклонялись богам. Общественные бани находились в здании рядом с храмом. Сейчас я с удовольствием погрузился бы в горячую воду на несколько часов, но времени на это не было. Наконец мы добрались до окраины города, где располагались жилые дома, и Темпестас поднялся по мощёной улице к моему жилищу.

Мне пришлось придерживать женщину, пока я спешивался. Оказавшись на земле, я поднял её на руки и поспешил к двери.

— Амара! — крикнул я, вбегая через деревянную дверь в атрий. Жилые комнаты, спальни и кухня окружали внутренний двор моего скромного дома, утопавший в густой зелени.

Я нашёл Амару, мою добрую пожилую экономку, возле жаровни на кухне. Она ворошила угли в металлическом очаге, а затем перевернула что-то, пахнувшее жареным кроликом. У стены была сложена кирпичная печь, но она предпочитала готовить на этом меньшем и более удобном очаге.

— Амара, пожалуйста, помоги мне!

Я поспешил в её комнату, где она хранила все свои лечебные травы.

Амара последовала за мной и вошла в комнату.

Я осторожно показал ей бесчувственную женщину, словно какую-то диковинку, найденную на рынке.

Глаза экономки расширились, и она, слегка сгорбившись, поспешила ко мне.

— Кто она? Что с ней случилось? Откуда она взялась?

— Я не знаю, кто она и откуда пришла, но теперь она находится под нашей защитой, — сказал я. — Она перебила нескольких стражников императора так, будто её послали сами боги. Будь ты там, ты бы поразилась тому представлению, которое она устроила для горожан. Она сражалась так, словно была гладиатором, боровшимся за собственную жизнь.

Брови Амары высоко поднялись.

— Женщина, способная на такое? Да это просто неслыханно. Немедленно сними

Я сделал шаг назад, растерявшись.

— Не думаю, что это уместно. Разве не лучше будет, если ты сама её разденешь? Всё-таки я мужчина.

Я не был чужд женским соблазнам, но с самого детства меня учили уважению. И просто взять и раздеть её догола казалось мне крайне непочтительным.

— Ты уже видел женское тело. Хватит изображать из себя недотрогу и снимай с неё одежду, — сказала Амара. — Мне нужно обработать её раны и проверить, нет ли других.

Моё лицо и шея вспыхнули жаром, пока я осторожно снимал с неё тонкую одежду. Когда она оказалась полностью обнажённой, я невольно задержал дыхание. Передо мной была, без сомнения, самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел.

Её тело было одновременно женственным и сильным, с плавными изгибами и прекрасно развитой мускулатурой, а кожа была тронута солнцем. Лицо с алыми губами в форме лука и длинными каштановыми ресницами казалось ангельски безмятежным во сне. Ничто в нём не напоминало ту сосредоточенную и беспощадную женщину, которая совсем недавно убила пятерых мужчин. Шёлковые пряди её огненных волос так и просили прикосновения. Мне вспомнились изображения богинь в храме. Она была загадкой — соблазнительно красивая женщина, появившаяся в самый неподходящий момент моей жизни.

Кто она?

К её ноге было пристёгнуто что-то странное. Я снял с внутренней стороны её шелковистого бедра необычный металлический предмет и повертел его в руках. К внешней стороне бедра был закреплён загадочный кинжал.

— Держи. — Я протянул это странное оружие Амаре. — Убери пока всё это. Позже я сам с этим разберусь. А сейчас займись ею. Я не собираюсь стоять здесь и глазеть на обнажённую женщину.

Я скрестил руки на груди, намеренно отводя взгляд от этой удивительной красавицы. Она уже успела завладеть моим вниманием и пробудить во мне любопытство.

— И не будешь, — сказала Амара. — Но нам нужно перенести её туда, где ей будет удобно. Положи её наlectus cubicularis (прим. пер. лат. Спальное ложе)в гостевой спальне.

Я замешкался. Мне не хотелось прикасаться к этой околдовывающей женщине, лежавшей на столе. Но именно я принёс её сюда, поэтому…

Я наклонился, поднял её на руки и понёс в спальню. Затем осторожно уложил её на кровать в комнате рядом с моей.

Амара вошла следом, неся ведро с водой, тряпки и лечебные травы.

Я оставил её заниматься лечением и вышел, чтобы снять свою форму стражника.

Прошло три дня с тех пор, как я принёс в свой дом женщину-воительницу, похожую на богиню. Всё это время Амара не отходила от неё ни на шаг. Все её порезы и синяки заживали хорошо, кроме раны на ладони. Она ничуть не становилась лучше. Напротив, в ней скапливался гной, который Амаре приходилось ежедневно вычищать. Кожа вокруг воспалялась всё сильнее, словно сама рана приходила в ярость.

Иногда она приходила в себя, бессвязно что-то бормотала, а затем снова проваливалась в свои кошмарные видения, где металась и отчаянно отбивалась от невидимых врагов.

Три ночи подряд я лежал в комнате по соседству с её спальней, мучимый не дававшим покоя желанием узнать, кто же эта женщина, спящая так близко ко мне. Что привело её сюда? Откуда она появилась?

Сегодня, как и каждый день после возвращения со службы, я поспешил к её комнате, надеясь увидеть, что она наконец проснулась. Но она всё ещё спала, дыша ровно и спокойно, — богиня по праву рождения, погружённая в необъяснимый транс.

Амара стояла перед ней на коленях, осторожно промакивая рану влажной тряпицей.

— Как она? — спросил я, скрестив руки на груди и прислонившись к дверному косяку.

Амара переодела женщину, похожую на богиню, в льняную столу. Ткань мягко облегала изгибы её тела так, что это смущало меня сильнее, чем следовало. Я перевёл взгляд на грубую каменную стену за её спиной, не желая поддаваться влиянию этого странного создания.

— Ничуть не лучше, — ответила Амара, продолжая осторожно промакивать ужасную рану, уродовавшую её в остальном безупречную кожу.

Я присел рядом с её ложем и осторожно взял её ладонь в свои руки. Кожа была горячей, словно её держали над открытым огнём. Я внимательно осмотрел рану, заметив пурпурно-зелёное изменение цвета кожи. Мне уже доводилось видеть такой оттенок.

Кто-то отравил эту прекрасную молодую женщину.

Но зачем?

— Амара, твой муж уже лечил подобные раны, — сказал я.

Она нахмурилась.

— Что ты имеешь в виду?

Я поднял ладонь женщины к лицу Амары, чтобы она могла её рассмотреть.

— Посмотри на этот цвет. Очень похоже на следы от того яда, который Гай уже лечил раньше.

Она прищурилась, вглядываясь в рану, и её хмурый взгляд стал ещё мрачнее.

— Мы могли бы попробовать раскалить нож добела и…

— Именно об этом я и подумал, — сказал я.

Амара кивнула, опустила тряпицу в таз и вышла из комнаты.

Я провёл рукой по её невесомым волосам, рассыпавшимся вокруг головы, словно языки пламени.

Такаякрасивая.

Её волосы разительно контрастировали со слишком бледной кожей. Если нам не удастся извлечь яд, это прекрасное создание может умереть.

Эта мысль была невыносима.

Раз уж наши судьбы пересеклись, я должен узнать, кто она и откуда появилась.

Спустя некоторое время Амара вернулась, держа нож на керамическом блюде.

— Я его раскалила. Возьми его через эту тряпку, иначе обожжёшь руку.

Она указала на полотенце, перекинутое через её руку.

Осторожно взяв клинок, я прижал его к распухшей ране.

Женщина резко вдохнула и рывком села, отчего нож со звоном упал на пол. Её глаза цвета агата распахнулись, быстро обводя комнату взглядом. Она крепко сжала мою руку, оставив ногтями следы на моей ладони, а затем вновь обмякла и потеряла сознание.

И ответов у нас оказалось ничуть не больше, чем было в тот момент, когда я вошёл в эту комнату.

ОЛИВИЯ

Глава 8

Неизвестно сколько времени я блуждала в своём сознании по пейзажам, похожим на сам ад. С небес лился кровавый дождь, а алые волны с грохотом накатывали на берега моего внутреннего мира. Закованные в доспехи мужчины кричали, пришпоривая мчащихся лошадей, и широкими взмахами разили мечами.

Иногда я чувствовала, как к моему лбу, шее, груди и рукам прижимают что-то тёплое и влажное. Правая ладонь казалась огромной, словно распухла до размеров баскетбольного мяча, пролежавшего слишком долго под палящим солнцем. Тёплая вода продолжала касаться моей кожи. Но затем я снова проваливалась в кошмары, оставляя позади это успокаивающее ощущение.

Наконец

Рядом со мной тихо напевала какая-то женщина, а к моей коже снова прижимали что-то тёплое и влажное.

Я резко вдохнула и открыла глаза, часто моргая, словно попала в сильную бурю.

О боже.

Я находилась в какой-то незнакомой комнате, полной древних на вид предметов: искусно расписанных керамических ваз, яркой фрески на стене и великолепного узора из плитки на полу.

Это должен быть сон… или музей. Я покачала головой. Не знаю, что это за место. Но оно определённо лучше того кошмара, по которому я только что блуждала.

— Тише, дитя, — произнёс тонкий голос, похожий на шелест осенней листвы.

Узловатые руки с распухшими суставами и сухой, словно пергамент, кожей ласково коснулись моего лица.

Я оттолкнула эти руки и поспешно села.

— Кто вы? — спросила я добродушную на вид женщину. — Где я?

Женщина подняла ладони.

— Мы не причиним тебе вреда. Как тебя зовут?

Сердце грохотало у меня в ушах. Я понятия не имела, где нахожусь, но мне нужно было выбраться отсюда. Мысли путались.

— Пожалуйста, скажи мне своё имя. Тебе нечего бояться. Меня зовут Амара, — сказала пожилая женщина.

— Я… — произнесла я, беспокойно переводя взгляд по комнате, словно колибри. — Меня зовут Оливия.

Амара тепло улыбнулась.

— Какое красивое имя, Оливия. Откуда ты? — спросила она тем тоном, которым обычно разговаривают с детьми или сумасшедшими. — Что ты помнишь?

Поток воспоминаний хлынул в моё сознание, обрушиваясь друг на друга, словно бурная вода, перекатывающаяся через камни.

— Я завтракала с папой. Он рассказал мне столько странных вещей, а потом предупредил меня насчёт моего парня, Тристана.

— Парня? — нахмурилась пожилая женщина, но я уже торопливо продолжала говорить.

— Тристан держал меня в плену в доме моего отца, а потом мы пошли в лес к Ли. А потом… Тристан убил моего папу.

Все воспоминания налетали друг на друга, вырываясь из глубин моего сознания и сами собой слетая с губ.

— Тш-ш, — мягко произнесла Амара.

Она осторожно обняла меня.

От её объятий мне стало легче.

— Ложись, — сказала она. — Ты явно пережила сильнейшее потрясение.

— Я… Я не могу лечь. Мне нужно…

— Тш-ш. Позволь мне позаботиться о тебе. Тебя нужно вымыть и обработать раны.

Она наклонилась, достала из таза тряпицу, отжала её, а затем начала осторожно обтирать мои руки.

Её прикосновения были такими мягкими и успокаивающими, что я снова опустилась на эту странную кровать и закрыла глаза.

Она приподняла мою голову и аккуратно свесила волосы через край кровати.

Мои веки дрогнули, и я снова открыла глаза.

Амара держала в руках флягу и поливала мои волосы какой-то жидкостью, пахнувшей щёлоком или животным жиром. Она стекала в другой таз, который Амара заранее поставила на пол. Затем она начала втирать это необычное средство мне в кожу головы, и мои веки, тяжёлые от усталости, снова закрылись.

Было так приятно, что обо мне заботилась эта пожилая женщина, что я без сопротивления позволила ей ухаживать за мной.

Когда она закончила, то ополоснула мои волосы, а затем втерла в них какое-то душистое масло со сладким ароматом.

— У тебя такие длинные и густые волосы. Ты никогда не думала их подстричь?

Я крепко зажмурилась, когда воспоминания о маме захлестнули меня.

— Нет, — прошептала я, снова открывая глаза. — В кончиках моих волос до сих пор живёт прикосновение моей мамы. Я не смогу их отрезать.

— Где сейчас твоя мама? — спросила Амара, откидывая простую одежду, в которую меня переодели, и начиная осторожно омывать всё моё тело.

— Моя мама умерла.

Это воспоминание сжало моё сердце в крошечный болезненный комок.

— Мне очень жаль. А кто-нибудь ещё из родных у тебя есть? — уверенными, мягкими движениями продолжала она.

— Нет, — ответила я, не желая рассказывать слишком много.

Амара промокнула мою кожу тёплой водой.

— У тебя такое красивое тело, дитя. Боги щедро тебя одарили.

Я ничего не ответила, потерявшись в мыслях о том, где нахожусь и что со мной произошло.

В воздухе тихо прозвучал звук открывшейся и закрывшейся двери, а затем где-то вдалеке по дому раздались шаги.

Я напряглась и упёрлась предплечьями в кровать, приподнимая корпус. Быстро прикрыла руками своё тело.

— Должно быть, это Роман, — сказала Амара.

— Роман? — Паника молнией пронзила всё моё тело. — Кто такой Роман?

Перед глазами вихрем пронеслись образы тронного зала и того, как я убивала мужчин. В ужасе я закрыла рот ладонью.

Я убила пятерых человек.

Не могу поверить, что я убивала.

Какой-то высокий, внушительный воин увёл меня из дворца, усадил перед собой на лошадь, и вот теперь я здесь.

Я посмотрела на свою ладонь, перевязанную мягким льном.

Неужели я повредила её, когда убивала тех стражников?

— Это… Роман? Он… он принёс меня сюда?

Амара помогла мне надеть мягкое свободно ниспадающее платье.

— Да. Он принёс тебя сюда, а я всё это время ухаживала за тобой. Ты не возражаешь, если я ненадолго выйду?

Она медленно вышла из комнаты.

— Она проснулась, — сказала Амара уже по ту сторону закрытой двери, и в её голосе звучала улыбка. — Хочешь поговорить с ней?

— Приведи её в мою комнату через двадцать минут, — ответил Роман.

Затем по дому снова разнеслись его шаги.

В его комнату…?

Разве император не отдал меня ему?

Я вскочила на ноги и бросилась к Амаре, как раз входившей в комнату.

— Я не стану этого делать! Это какая-то ужасная ошибка. Я не шлюха. Я не собираюсь быть его любовницей! Я не такая женщина!

Глаза Амары расширились до размеров керамических тазов, в которых она меня мыла.

— Дитя! Да он никогда! Он совсем не такой человек! — Она жестом подозвала меня. — Пойдём со мной. Он всего лишь хочет поговорить с тобой — и ничего больше.

Немного успокоившись, я последовала за ней.

Мы вошли в просторную комнату, гораздо больше той, в которой я очнулась.

Кровать возвышалась над полом и была покрыта роскошным пурпурным покрывалом с золотой отделкой. По углам кровати сидели искусно вырезанные кошки, сурово взирающие вперёд, а у её изножья стояла небольшая скамеечка. Ножки кровати и скамеечки были вырезаны из слоновой кости с невероятным мастерством и покрыты сусальным золотом.

Стены украшали яркие изображения лошадей и танцующих девушек. Пол был выложен плиткой, отполированной до зеркального блеска. В углу стоял простой письменный стол. На стенах висели изящно вырезанные масляные лампы, фитили которых озаряли комнату мягким светом.

— Это комната Романа? Она прекрасна, — сказала я, проводя кончиками пальцев по покрывалу.

— Да. Этот дом — единственная уступка, которую император сделал

— Уступка? — переспросила я. — В каком смысле?

— Не мне об этом говорить. Скоро он вернётся. А мне нужно заняться нашим ужином.

Амара вышла из комнаты, оставив меня размышлять над этой, казалось бы, древней обстановкой и теми самыми «уступками», которые император сделал Роману.

Я подошла к письменному столу. Посреди него лежали несколько листов пергамента и тонкая восковая табличка с нанесёнными на неё римскими цифрами. Рядом с документами лежали тростниковое перо и небольшой глиняный сосуд. Он был таким маленьким, что легко помещался у меня на ладони. Я сняла крошечную крышку и увидела внутри нечто похожее на чернила. Закрыв сосуд, я снова посмотрела на записи. Почти ничего не смогла разобрать, кроме одной-единственной строки: 207 A.D.

Моя рука сама собой взлетела ко рту.

Это должно быть какой-то шуткой.

Я никак не могла оказаться здесь — где бы ни находилось это место — в 207 году нашей эры.

Не успела я осмыслить это новое открытие, как позади раздался мужской голос:

— Наказание за вторжение в чужую личную жизнь — пятьдесят ударов плетью.

Я резко обернулась и увидела того самого невероятно красивого мужчину, который увёл меня из дворца. Он буквально излучал уверенность, стоя в дверном проёме с лёгкой насмешливой улыбкой на губах. Его короткие густые волнистые волосы цвета ночного неба были слегка растрёпаны, а челюсть покрывала тёмная щетина, словно он не брился уже целый день. Его тело было воплощением чистой силы — коренастое, мощное, мускулистое, с бронзовой кожей. Мужчина, стоявший передо мной, выглядел мечтой любого тяжелоатлета, в отличие от Тристана, который тренировался часами, но так и не смог набрать настоящую мышечную массу. Самые голубые глаза, какие мне только доводилось видеть, с вкраплениями зелени листвы, скрывавшие тени и тайны, смотрели прямо на меня.

— Там, откуда я родом, наказание куда мягче — лёгкого шлепка по руке было бы вполне достаточно. — Я отошла от его стола, внимательно изучая его, как кошка изучает добычу.

— Здесь одного шлепка по руке никогда не бывает достаточно. — С грацией и хищной пластикой льва он вошёл в комнату. — Меня зовут Роман Александр. А тебя…?

— Какая вам разница? Зачем вам это знать? — спросила я.

Его густые брови удивлённо приподнялись.

— Прошу прощения? Здесь, в Риме, существуют такие вещи, как хорошие манеры.

Рим?

Какого чёрта?

Я в Риме?

Всё моё тело задрожало, но я заставила себя сохранять спокойствие. Первое правило боя гласило: никогда не позволяй противнику увидеть твою слабость. Я должна выглядеть невозмутимой при любых обстоятельствах.

— Там, откуда я родом, никогда нельзя терять бдительность рядом с врагами.

— Врагами? Я не твой враг. — Роман сел на край кровати. — Будь я твоим врагом, этого разговора сейчас не было бы — ты была бы мертва.

По моему позвоночнику пробежала дрожь, но я не позволила себе выдать её.

Могу ли я вообще доверять этому человеку?

Я не собиралась терять бдительность.

— Как тебя зовут? — снова спросил он, широким жестом своей мощной руки указывая на кровать, приглашая меня сесть рядом.

Сесть рядом с ним означало оказаться слишком близко.

Я прислонилась к стене.

— Почему я должна вам это говорить?

Его челюсть напряглась, а под правым глазом задёргался нерв.

— Потому что ты понимаешь, как важно проявлять вежливость к человеку, который принёс тебя в свой дом и заботился о тебе. Кстати, как твоя рука?

— Моя рука? — Я подняла ладонь и увидела, что она перевязана белой льняной тканью. Размотав повязку, я уставилась на неё. Поперёк кожи тянулся розоватый шрам, но ладонь больше не была ни распухшей, ни горячей.

— Да, твоя рука. Я подозреваю, что тебя отравили. Несколько дней рана никак не заживала, пока мы с Амарой не прижгли её раскалённым клинком, чтобы остановить распространение яда по твоему телу.

Воспоминание о клинке, рассекающем мою кожу, молнией пронеслось в голове, и я резко вскинула руку.

— Отравили? Кто мог сделать такое?

Перед глазами вспыхнул образ Ли в тёмном лесу, освещённом яркой луной, когда он полоснул мою ладонь ножом.

Неужели Ли отравил меня?

Он был моим наставником. Зачем ему было меня травить?

— Не могу сказать. Я почти ничего о тебе не знаю. Даже имени твоего не знаю. — Краешка его губ коснулась едва заметная улыбка.

Я тяжело вздохнула.

— Меня зовут Оливия Джеймс.

— Ты шпионка, Оливия? — Он произнёс это непринуждённо, почти буднично, но за его словами я отчётливо почувствовала серьёзность.

— Нет. — Я скрестила руки на груди. — Но я хочу вернуться домой…немедленно.

— Понимаю, — сказал он с лёгкой усмешкой. — И как это возможно? Императору ты сказала, что у тебя нет дома. Что-то насчёт того, что всю твою деревню сожгли дотла.

Я побледнела и высокомерно пожала плечами, тихо фыркнув. Ложь всегда входила в список того, чего я старалась не делать, а теперь их уже накопилось слишком много.

— У меня есть дом.

— Можешь сказать, где он находится? — Роман подался вперёд, расстегнул прочные кожаные сандалии, охватывавшие его ступни и голени, а затем забрался с ногами на кровать.

Он был высоким, примерно метр девяносто три. И вот так, растянувшись на кровати, напоминал мне льва, отдыхающего на ветке дерева: расслабленного, но способного одним взмахом своей могучей руки выцарапать человеку глаза.

— К сожалению, нет. — Я опустила взгляд в пол.

Роман поджал губы.

— Повторю ещё раз, Оливия. Я не твой враг. Но врагом можешь оказаться ты. И всё же я впустил тебя в свой дом и позаботился о тебе. Ты вообще об этом задумывалась?

Я сердито посмотрела на него, избегая встречаться с ним взглядом. Я не привыкла, чтобы со мной разговаривали подобным образом, особенно мужчины.

— Вот что я предлагаю. Я не стану многого от тебя требовать, но если будешь соблюдать мои правила, получишь больше свободы. Ты только что убила пятерых мужчин. Для женщины это нечто неслыханное. Поэтому, думаю, ты понимаешь, что я не могу просто отпустить тебя.

Я подняла голову и прищурилась.

— С таким же успехом я могу убить и тебя.

Роман громко рассмеялся.

— Я тоже мог тебя убить. Но ведь не убил, правда?

Этот вопрос повис между нами в воздухе.

По-моему, он не заслуживал ответа.

Я оттолкнулась от стены и неторопливо подошла к нему.

— А может, ты просто отпустишь меня? Обещаю, я не доставлю тебе никаких неприятностей.

Он спустил ноги с кровати и поднялся, остановившись вплотную ко мне, лицом к лицу. От его мощного тела исходил жар.

Моё сердце неожиданно забилось быстрее.

Будь я слабее, его поза наверняка испугала

— Здесь такого не бывает, — сказал он, скрестив руки на груди. Его мышцы вздулись под кожей, очерченные резкими линиями, демонстрируя впечатляющую силу. — Император отдал тебя мне.

Эти слова полоснули по моему самообладанию, словно нож.

— В моей стране женщины равны мужчинам. Я не принадлежу тебе! — Я вскинула руки, будто собираясь оттолкнуть его, но в последний момент сдержалась.

— Давай, — с вызовом произнёс он. — Сделай это.

— Сделать что? — спросила я, встряхнув руками, будто именно это и собиралась сделать.

Он рассмеялся.

— Неплохо, Оливия. Мудрое решение — не пытаться меня толкнуть. А знаешь что? Пожалуй, я тебе помогу. Мы нашли при тебе кое-что, что ты наверняка захочешь вернуть.

— Что? Отдай мне, — сказала я.

Он обошёл меня и направился к небольшому сундуку, напоминавшему ларец с сокровищами, стоявшему в углу комнаты. Наклонившись, он открыл его и достал два предмета.

Когда он повернулся ко мне, в его руках были мой Глок и мой кинжал.

— Отдай их мне! — Я бросилась к своему оружию, но он поднял его высоко над головой, так что я не могла дотянуться.

Чтобы достать их, мне пришлось бы прыгать, как обезьяне.

— Где ты их взял?

Роман завёл оружие себе за спину.

— Как я уже говорил, они были закреплены у тебя на бедре. А теперь, может, расскажешь, что это такое?

Я не могла ничего ему рассказать. Если это действительно Древний Рим, то меня сочтут сумасшедшей, если я начну объяснять, каким оружием пользуются в XXI веке, или раскрою природу этого кинжала.

— Ничего подобного я делать не собираюсь, — сказала я. — Пока ты обращаешься со мной как с животным.

— Как с животным? Вот так ты воспринимаешь нашу доброту? — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Вместо того чтобы оскорблять меня и мою экономку, позволь мне помочь тебе, Оливия.

— Почему я должна?

— Потому что тебе нужна моя помощь, — ответил он. — И потому что император оставил тебя на моём попечении.

— Но…

Он поднял ладонь, заставляя меня замолчать.

—Хватит.Послушай меня. Вот что будет дальше. Ты будешь помогать Амаре по хозяйству. Если начнёшь бунтовать, увидишь ту сторону меня, которая тебе совсем не понравится. Я предупреждаю тебя один раз и больше повторять не стану —не испытывай моё терпение.

— Ты мне угрожаешь? — Я подалась к нему, сжимая руки в кулаки. Я понимала, что должна отступить и сохранять спокойствие. Я находилась в чужой стране, среди незнакомых порядков, и не знала здешних правил. Любая моя ошибка могла закончиться смертью или пленом. Но отказаться от принципов, которыми я жила каждый день в своём XXI веке, было непросто.

— Даже не пытайся со мной драться, — произнёс он голосом, от которого веяло смертельной угрозой.

— А иначе что? — сказала я, принимая боевую стойку. Я резко развернулась и выбросила ногу, собираясь нанести круговой удар ему в живот.

Он отбил мою ногу, перехватил запястья и впечатал меня лицом в кровать.

— Я преторианец3 императора. Тебе лучше относиться ко мне с уважением.

Я стиснула зубы и промолчала, тяжело дыша в пурпурное покрывало, пахнувшее мускусом и мужчиной.

Заломив мне руки за спину, он произнёс:

— Если будешь выполнять мои приказы, я помогу тебе. Если попытаешься сбежать, я выслежу тебя. И тогда мы посмотрим, кто из нас двоих окажется смертоноснее.

По моему позвоночнику пробежал холодок.

— Хорошо, — прошептала я.

— Хорошо? — переспросил он.

— Именно это я и сказала. А теперь отпусти меня.

— Амара! — громко позвал Роман, отпуская меня.

Я перекатилась на спину и одним резким движением вскочила на ноги, тут же отступив от него в сторону. Никто и никогда не обращался со мной подобным образом, и мне это совсем не нравилось. Мне хотелось врезать этому ублюдку и сделать ему больно… но я должна была сдержаться.

Амара появилась в дверном проёме.

— Да, Роман?

— Пожалуйста, проводи Оливию обратно в её комнату, — сказал он.

— Пойдём со мной, — сказала Амара.

— Она же прямо за соседней дверью, — резко бросила я.

Роман схватил меня за плечо, крепко сжав его своими сильными пальцами.

—Немедленноизвинись перед Амарой. Именно она все эти дни не давала тебе умереть.

Я тяжело вздохнула и перевела на Амару более мягкий взгляд.

— Мне правда очень жаль. Я сама не своя. У меня болит голова, болит сердце, и я совершенно запуталась. Но мне не следовало срываться на вас. Простите.

Амара кивнула и указала рукой на дверь.

— Пойдём, дитя. Тебе нужно отдохнуть. Я приготовила для тебя целебный отвар, и утром тебе станет лучше.

Пристыженная, я вышла из комнаты.

Оставшись одна в своей спальне, я принялась мерить её шагами.

— Как мне выбраться отсюда? — пробормотала я себе под нос. — Я не могу сосредоточиться. Всё, чего мне хочется, — это сбежать… Но куда? Я не знаю, где нахожусь и как сюда попала. Что мне теперь делать? И этот Роман… Он наверняка станет моей погибелью. Как я вообще могу ему доверять?

Я без сил опустилась на стул в углу комнаты. Я была совершенно потеряна и не имела ни малейшего представления, как отсюда выбраться.

Одинокая слеза медленно скатилась по моей щеке, пока усталость тяжёлым грузом наваливалась на всё тело. Погружаясь в сон, я почувствовала, как сильные руки подняли меня и бережно уложили на кровать.

Роман провёл рукой по моим длинным волосам, осторожно расправляя их на подушке.

Я была слишком измучена, чтобы открыть глаза.

Уже проваливаясь в сон, я услышала последние слова Романа.

— Почему ты появилась именно сейчас? Почему именно в этот момент моей жизни?

Как же мне хотелось знать ответы на эти вопросы.

Но сейчас всё, что я могла, — это погрузиться в глубокий сон без сновидений.

ОЛИВИЯ

Глава 9

Амара тихонько напевала и щебетала, словно маленькая птичка, хлопоча на кухне, в то время как я вела себя как двухлетний ребёнок, закативший истерику.

— Вы должны отпустить меня, Амара. Мне нужно вернуться к своим близким, — сказала я, стоя на коленях и оттирая плитку тряпкой и тазом с водой.

Она загрузила меня работой настолько, что у меня почти не оставалось времени думать. Но поворчать минутку я всё же находила.

Амара замерла, словно огородное пугало. В одной руке она держала нож, а в другой — освежёванного кролика без головы, хвоста и лап.

— Если ты уйдёшь, милая, отвечать придётся мне, и это будет ужасно. Твой побег очень расстроит Романа,

Я тяжело вздохнула, окунула тряпку в прохладную воду и изо всех сил её выжала.

— Итак, кроме мытья полов, чем ещё мне придётся заниматься?

За последние три дня я вычистила каждый уголок этого прекрасного дома, включая небольшой бассейн в атрии.

Амара улыбнулась.

— Сегодня мы пойдём в город за продуктами.

— Правда? — На моём лице тут же появилась улыбка. Одна только мысль о том, что можно выйти из этого дома, привела меня в восторг.

— Да. Мы отправимся, как только будет готово рагу из кролика. — Амара снова принялась разделывать тушку.

Я вздохнула.

До того момента, как будет готово рагу, могло пройти ещё несколько часов.

А пока мне оставалось только продолжать драить плитку.

Как я и предполагала, мы вышли из дома почти через два часа. По крайней мере, бесконечная уборка помогала хоть немного поддерживать тело в форме. Я уже несколько дней не тренировалась и чувствовала, что мышцы начинают терять тонус.

Я с наслаждением подставила лицо солнечным лучам, пока мы с корзинами для продуктов шагали по мощёным улицам в сторону города. Я слишком долго просидела взаперти в каменном доме Романа и почти не выходила наружу.

Проходя мимо домов, где жили горожане, я сразу заметила огромную разницу между богатыми и бедными. Дом Романа казался настоящим дворцом по сравнению с плохо построенными многоэтажными башнями, больше напоминавшими трущобы. Из этих домов выходили взрослые и дети — измождённые, худые, измученные. Меня мгновенно охватило желание защитить их, и я поспешила увести Амару подальше от этого многолюдного места.

Мы вышли на улицу, вдоль которой тянулись колонны и каменные здания. Торговцы сидели возле своих товаров, продавая мясо, рыбу, сыры, овощи, оливковое масло и корзины, наполненные яркими специями. Я потянула Амару в сторону, уступая дорогу стаду коз. Те громко блеяли, торопливо пробираясь сквозь толпу вслед за своим хозяином.

Куры кудахтали и отчаянно хлопали крыльями в своих плетёных корзинах, а беспородные собаки носились по улицам в поисках лёгкой добычи.

К нам подбежал худенький мальчишка лет тринадцати с сияющими глазами.

— Госпожа! Госпожа! — окликнул он.

Я знаю этого мальчика?

Или он собирается причинить нам вред?

Я шагнула вперёд, заслоняя собой Амару.

Мальчишка затормозил прямо передо мной, скользнув по мостовой в своих сандалиях.

— Я видел вас! Я видел вас там, на берегу!

В памяти вспыхнули смутные образы: песчаный пляж, моё пробуждение и воины, окружившие меня.

Несколько человек обернулись и уставились на меня.

— Я… э-э… не совсем понимаю, о чём ты, — сказала я, надеясь не привлекать к себе ещё больше внимания. Несмотря на то что на мне была белая стола, скрывавшая меня с головы до ног, я была уверена, что выделяюсь среди окружающих своим высоким ростом и длинными рыжими волосами.

— Я хочу быть таким, как вы! — Мальчишка был весь как на шарнирах: длинные худые руки и ноги на тощем теле. Его плечи и щека были покрыты синяками, и это сразу меня насторожило.

Именно с такими детьми я занималась дома — с теми, кого били и кто должен был научиться защищать себя.

— Антоний, — строго произнесла Амара. — Где твои манеры?

Она тревожно огляделась по сторонам, затем жестом предложила нам отойти к краю дороги, чтобы не мешать прохожим.

— Простите… Просто я так рад познакомиться с вами, госпожа. Вы научите меня драться?

Сердце глухо застучало у меня в груди. Мне совсем не хотелось привлекать к себе лишнее внимание.

— Говори тише, — прошипела я. — И нет, я не могу научить тебя драться.

Не только потому, что учить этого мальчика бою казалось плохой идеей. Это ещё и совершенно не вписывалось в мой план сбежать отсюда, как только я найду такую возможность. Несмотря на предупреждения Романа, я отчаянно пыталась придумать способ вернуться домой.

Я обняла Амару за плечи и мягко повела её дальше по улице.

— Давайте продолжим наши покупки, хорошо?

Мальчишка бросился ко мне и схватил меня за руку.

— Пожалуйста. Вы должны мне помочь. Я живу с очень плохим человеком. Видите эти синяки? — Он указал на фиолетово-жёлтые следы на руках и щеке. — Это он сделал со мной, потому что я не успел вовремя убрать дом. Он выволок меня прямо на улицу. Пожалуйста. Вы должны мне помочь.

Я замерла, разрываясь между желанием помочь ему и необходимостью не навлечь на себя неприятности, когда над толпой прогремел мужской голос.

— Антоний!

Его голос полоснул по мне, словно ледяной ветер. Я знала этот голос. Он принадлежал воину, которого я отправила в удушающий захват в императорском дворце, — воину по имени Марселиус.

Он с рёвом прорвался сквозь толпу, словно разъярённый бык, крича:

— Не смей прикасаться к моему сыну!

Он схватил Антония за руку и с силой отбросил его в сторону.

Мальчик жалобно вскрикнул, пошатнулся и отлетел прямо в объятия какой-то женщины из деревни.

— Да как ты смеешь?! — Марселиус ринулся ко мне. Его глаза обезумели, а сам он буквально кипел от ярости. Прежде чем я успела среагировать, он ударил меня тыльной стороной ладони по лицу. Мою голову резко отбросило в сторону, а с разбитой губы дугой брызнула кровь.

Такого я не ожидала.

Я тут же приняла боевую стойку, готовясь как следует отделать Марселиуса.

Низко прорычав так, чтобы никто больше не услышал, он произнёс:

— Ты унизила меня перед моим императором. Ты опозорила меня перед сенаторами и перед народом. Но только не в этот раз! Только не перед моей семьёй!

Он бросился на меня, схватив за предплечья. Мы сцепились, пытаясь повалить друг друга, но никто из нас не мог взять верх. Затем Марселиус резко выбросил ногу и зацепил меня под коленом.

Я рухнула на землю с громким:

— Уф!

Я перекатилась в сторону и одним рывком вскочила на ноги, прежде чем он успел проломить мне голову ударом ноги. Сегодня я двигалась неловко, слишком неуклюже, а рана на ладони решила болезненно напомнить о себе.

Марселиус с размаху ударил меня кулаком по рёбрам.

Я согнулась от боли. Мне удалось достать его челюсть кулаком, но от удара рана на ладони болезненно запульсировала.

Марселиус тут же ответил жгучим ударом по моей щеке.

Теперь казалось, что вся деревня собралась вокруг нас посмотреть, как обученный воин дерётся с простой женщиной. Если бы сегодня существовали социальные сети, эту драку увидел бы весь мир. И меня, без всяких сомнений, подвергли бы всеобщему осуждению. Женщины в

Амара поспешила к нам.

— Амара, нет! — закричала я.

Марселиус нанёс ещё один удар мне в живот, выбив из меня весь воздух.

— Марселиус, прекрати! — крикнула Амара голосом, чистым, как хрусталь.

Марселиус повернулся к ней.

— Это не твоя драка.

— И не твоя. Не позволяй своему гневу убить её. Она находится под нашей защитой, а не под твоей.

Я тяжело дышала, всё тело болело, и я совершенно потеряла ориентацию. Защищала я себя сегодня, прямо скажем, паршиво. И всё же меня поражала смелость Амары.

Как получилось, что Марселиус остановился лишь из-за её слов?

Он схватил меня за ворот платья и перекрутил ткань. Затем рванул меня вверх так, что я едва удержалась на кончиках пальцев ног.

Ткань стянулась вокруг меня, словно удавка, и мне стало трудно дышать. Пока я беспомощно размахивала руками, болтаясь в его хватке, Марселиус взревел:

— Я был королём арены.Я!И эта девка посмела бросить мне вызов. Между нами ещё ничего не закончено. Я не успокоюсь, пока победа не станет моей!

Сквозь толпу с грохотом пронёсся конь. Люди закричали и бросились в стороны, освобождая ему дорогу.

Я подняла голову и увидела Романа верхом на Темпестасе, своём могучем жеребце. И выглядел он разъярённым.

Он спрыгнул с коня и стремительно двинулся к Марселиусу с мечом в руке.

Ублюдок наконец-то отпустил меня.

Роман приставил острие меча к горлу Марселиуса, не сводя с него взгляда.

Я пошатнулась вперёд и упала на ладони, снова разорвав рану на руке.

— Отпусти её. Она не твоя забота, — сказал Роман.

Марселиус застыл как вкопанный, подняв руки вверх. Пот струился по его телу, пока он смотрел прямо в глаза Роману.

— Значит, пришёл спасать свою шлюху, да?

Гнев вспыхнул у меня в крови.

— Я никому не шлюха! — Я вскочила на ноги и прыгнула Марселиусу на спину. — Забери свои слова обратно, мудак!

Толпа ахнула и разразилась криками, но я уже не могла разобрать, что именно они кричали.

Роман опустил меч, убрал его в ножны, стащил меня со спины Марселиуса, а затем потащил к Темпестасу и бесцеремонно перекинул через спину коня, словно я была не тяжелее мешка с мукой.

Он вскочил на коня, подобрал поводья и, не сказав больше ни слова, направил нас прочь от толпы.

А я, перекинутая через спину коня на потеху всем зевакам, понимала, что теперь меня ждут большие неприятности.

ОЛИВИЯ

Глава 10

Униженная, перекинутая животом через спину Темпестаса, я молча кипела от ярости, пока конь скакал домой лёгким галопом. Я находилась позади Романа, но даже не пыталась спрыгнуть. Скорее всего, я лишь сильнее покалечилась бы. А если бы и выжила, меня, вероятно, забили бы камнями местные жители. Насколько я успела понять, в той толпе не было ни одного дружелюбного лица.

Когда мы добрались до дома Романа, он натянул поводья, останавливая коня.

— Слезай.

Я соскользнула на землю и едва удержалась на дрожащих ногах.

— Немедленно иди в дом, — сказал Роман. — И жди меня там.

— Но… — начала было возражать я, однако осеклась, увидев выражение его лица. Никогда в жизни ни один мужчина не внушал мне такого страха. Сжав кулаки, я бросилась к входной двери, распахнула её и с грохотом захлопнула за собой.

Дверь закрылась с таким приятным хлопком, что это принесло мне хоть какое-то удовлетворение. Я прислонилась к ней спиной, пытаясь придумать, что делать дальше. Роман унизил меня так, что мне одновременно хотелось расплакаться и отрубить ему голову.

Когда снаружи раздались шаги, я оттолкнулась от двери и резко обернулась, как раз в тот момент, когда он переступил порог.

— Как ты посмел так меня унизить? Я прекрасно могла справиться сама, — процедила я, сверля его взглядом.

Роман с силой захлопнул дверь. От удара содрогнулась вся комната.

— Ты сейчас серьёзно? Посмотри на себя. Ты вся в крови и синяках. Даже рана на руке снова открылась!

В его ярких глазах цвета Карибского моря полыхал огонь.

Я вскинула руки.

— А ты опозорил меня перед всем городом!

Роман стремительно подошёл ко мне, схватил за плечи и прижал к стене.

— Ты дала мне слово. То, что ты сегодня сделала, —недопустимо.У тебя нет никакого права бесчестить стража императора.

Жилы на его шее натянулись, а артерии пульсировали под кожей. От него исходил жар, словно от раскалённой печи.

Я ткнула пальцем ему в покрытую потом грудь.

— Даже не смей разговаривать со мной в таком тоне. Там, откуда я родом, меня уважают.

Роман подался навстречу моему прикосновению.

— Уважаемая женщина не говорит того, что говоришь ты. Не ведёт себя как мужчина ни на людях, ни наедине. И уж точно не вступает в драку с почитаемым стражем императора.

Его голос звучал хрипло и угрожающе.

— Убери от меня свои руки, — сказала я, отталкивая его в грудь.

Он отпустил меня.

— Иди приведи себя в порядок.

— Нет! — выплюнула я это слово.

— Тогда я оставлю твоё оружие у себя. — Он развернулся, словно разговор был окончен.

Я схватила его за руку.

— Ты не можешь так со мной поступить. Это мои вещи, и ты должен немедленно вернуть их мне. Они опасны, и, если попадут не в те руки, могут натворить бед. И я не доверяю их тебе.

Он отцепил мои пальцы от своего бицепса.

— У тебя ведь не так уж много выбора, правда?

Отбросив мою руку, он неторопливо пошёл по коридору.

Я пронеслась мимо него в свою комнату и захлопнула дверь прямо у него перед носом. Затем я начала швырять всё, что не было прикреплено к полу: одежду, вазы, тазы. Здесь, в Риме, у меня не было права голоса.

Дверь с грохотом распахнулась, и Роман ворвался в комнату. Он схватил меня, впечатал лицом в кровать, прижал коленом к спине и своими сильными руками заломил мне руки.

— Это мой дом, моя комната. И ты не смеешь устраивать здесь погром!

— Ты не понимаешь, почему я так зла. Ты позволяешь чудовищу издеваться над невинным ребёнком. Антоний всего лишь хочет научиться драться. Он просил меня помочь ему защититься от своего отца, — сказала я настолько отчётливо, насколько могла, прижимаясь щекой к покрывалу, пахнущему мускусом.

— Из-за этого началась драка? — спросил Роман.

— Да! Я могу помочь ему. Я могу научить Антония защищаться от своего отца.

— Марселиус не отец Антония. И это уж точно не твоя проблема. — Он сильнее надавил коленом, больно вжимая его

— Но онребёнок.Ты видел синяки у него на лице и руках. Наверняка есть и другие травмы. Я могу ему помочь.

Роман убрал колено с моей спины и отпустил мои руки.

Я тут же перевернулась на спину, пока он не передумал и снова не прижал меня к кровати.

— Я подумаю над твоей просьбой, — сказал он. — И сообщу тебе, когда решу, что ты готова. А до тех пор ты никуда не выходишь без Амары. Ты должна скрывать свои волосы и ни при каких обстоятельствах не смотреть никому в глаза, кроме Амары. Поняла?

Я стиснула зубы и кивнула. Меня приводило в ярость, что со мной обращались как с ребёнком, полностью находящимся во власти мужчины.

По-видимому удовлетворённый моим ответом, Роман развернулся и направился к двери.

— И немедленно убери здесь весь этот бардак.

Теперь я и правда почувствовала себя маленьким ребёнком. Мне хотелось разрыдаться и начать колотить его кулаками, но я сдержалась, дождалась, пока он уйдёт, затем подняла с пола какую-то одежду, скомкала её и швырнула в стену.

Она ударилась о неё с глухим, совершенно не приносящим удовлетворения стуком.

— Я серьёзно, Оливия, — донёсся голос Романа откуда-то из дома.

Ублюдок.

Я стиснула зубы, но всё же сделала то, что он велел, — убрала свою чёртову комнату.

После этой стычки прошло несколько недель. Всё это время я сопровождала Амару в деревню за припасами. Каждый раз я держала голову опущенной, ни с кем не разговаривала и избегала смотреть людям в глаза. Если жители деревни меня и узнавали, то никак этого не показывали. И каждый день ко мне подходил Антоний.

— Пожалуйста, госпожа, — умолял он, едва ли не падая передо мной на колени.

— Уходи, Антоний, — каждый раз отвечала я.

Но сегодня он снова умолял меня о помощи. Я заметила свежие синяки у него на шее, а один глаз почти полностью заплыл от огромного кровоподтёка. И внутри меня что-то оборвалось.

— Это он с тобой сделал? — воскликнула я.

Антоний опустил взгляд в землю.

— Да.

Я стиснула зубы и мысленно взмолилась небесам о помощи.

— Где мы можем встретиться так, чтобы никто не узнал?

На меня с надеждой смотрели сияющие глаза.

— На берегу. До того, как проснётся мама. Марселиус никогда не бывает дома. Он живёт во дворце.

Я нахмурилась, бросив взгляд на спину Амары, которая в это время торговалась с продавцом.

— Как он делает это с тобой? — Я указала на синяки Антония.

— Он приходит неожиданно проверить, не появился ли у мамы любовник и сделал ли я всю работу по дому. Он приходит когда захочет… всегда без предупреждения.

— Обычно он приходит утром? — спросила я.

Антоний поднял на меня взгляд, полный страха.

— Редко.

— Но бывало, что он приходил утром, ещё до того, как просыпалась твоя мать?

Мальчик сглотнул.

— Плохо… — пробормотала я.

Риск был слишком велик со всех сторон. Я могла выбраться из дома после того, как Роман уйдёт, но до того, как проснётся Амара. Роман уходил на рассвете, а Амара просыпалась примерно через час.

— Мы можем встречаться сразу после рассвета, но только на сорок пять минут. Никто в моём доме не должен видеть, как я ухожу.

Антоний кивнул.

Амара оглянулась через плечо и посмотрела на меня.

— Что вы делаете? — Она поспешила к нам. — Антоний, ты должен оставить её в покое. Иначе ты навлечёшь на неё большие неприятности.

Её взгляд остановился на его синяках. Взяв Антония своей костлявой рукой за подбородок, она повернула его лицо сначала в одну сторону, потом в другую. На её глазах заблестели слёзы.

Наконец она отпустила мальчика и сказала мне:

— Не заставляй меня пожалеть об этом. Ты можешь заниматься с мальчиком во второй половине дня. Но вы должны оставаться в тени и не позволяйте никому вас увидеть. И тыдолжнавернуться домой до того, как Роман придёт в восемь часов вечера. Если он тебя поймает, я скажу ему, что ты сбежала без моего ведома. Я не стану брать вину на себя.

Её молочно-карие глаза вспыхнули такой решимостью, какой я прежде никогда у неё не видела.

— Поняла. Я согласна на ваши условия, — серьёзно сказала я. Затем повернулась к Антонию. — Где мы сможем встретиться так, чтобы нас никто не видел?

Он немного подумал, затем ответил:

— На берегу есть укромная бухта, куда я иногда хожу. Там никогда никого не бывает. Там мы и сможем тренироваться.

Я кивнула.

— Хорошо. Завтра встречаемся там. А теперь иди!

Я прогнала его, махнув рукой.

Мы с Амарой закончили покупки, но между нами повисло напряжённое молчание. И всё же я была благодарна ей за то, что она позволила Антонию научиться защищать себя.

На следующий день, потом ещё на следующий и ещё, я тайком спускалась к берегу, чувствуя себя скрывающейся преступницей. Но стоило нам с Антонием взобраться по острым скалам в укромную бухту, как я расслаблялась. Именно там мы тренировались. Именно там я была полностью сосредоточена, а мой разум становился ясным, свободным от всех тревог. Я учила его защищаться, а не нападать, используя принципы айкидо.

Антоний оказался способным учеником. Он схватывал приёмы на лету.

Когда наш час подходил к концу, я украдкой возвращалась домой, держась в тени и не поднимая головы.

Каждый вечер ровно в восемь часов Роман переступал порог дома.

Я срывала на Романе всё зло, которое когда-либо причинила мне жизнь. И, казалось, он отвечал мне тем же, постоянно поддевая меня из-за моего отвратительного настроения, а затем запираясь у себя в комнате, чтобы ужинать в одиночестве.

Было совершенно очевидно, что моё присутствие делало его несчастным.

Не менее очевидно было и то, что я сама была убита горем из-за того, что застряла в Риме. Тристан предал меня, и эта боль оказалась настолько глубокой, что я никак не могла оправиться.

Меня также не оставляло в покое поведение Ли перед тем, как меня швырнуло в прошлое.

Теперь в моём сознании всем мужчинам нельзя было доверять. Я понимала, что Роман, скорее всего, действительно пытается мне помочь, но откуда мне знать, что у него нет на меня своих скрытых планов?

А Амара тяжело переживала постоянное напряжение, возникшее из-за нашей с Романом тихой войны.

Единственным человеком, которого всё это устраивало, был Антоний.

Но я всё равно не могла поверить, что Роман так ничего и не узнает. Он был слишком хорошим солдатом, чтобы упустить нечто подобное из виду.

ОЛИВИЯ

Глава 11

Время в Риме слилось в однообразный, бесконечный ритм, когда один день незаметно перетекал в другой. Каждое утро я вставала, мыла полы, помогала готовить, снова мыла полы, ходила с Амарой в деревню за покупками и возвращалась домой совершенно измученной ещё до середины дня. А ближе к вечеру тайком выбиралась из дома, чтобы тренировать Антония.

Он так сильно продвинулся, что стал превосходным спарринг-партнёром. Если Роман и замечал, что мои мышцы снова стали подтянутыми, то ничего не говорил.

И всё же ответа на вопрос, как мне вернуться домой, у меня по-прежнему не было. Мысль о том, что я навсегда застряла здесь, наполняла меня тоской. Но день за днём я продолжала жить дальше.

Однако, пока мы с Амарой ходили по рынку за покупками, к ней подошла какая-то женщина из деревни. Они отошли в сторону и начали что-то тихо обсуждать, а я неловко осталась стоять в стороне.

Наконец Амара снова повернулась ко мне, а другая женщина поспешно ушла.

— Держи, — сказала она, сунув мне в руки корзину, которую несла.

— Зачем вы отдаёте её мне? — Я и без того уже несла большую часть наших покупок.

— Меня позвали помочь одной женщине принять роды, — сказала Амара.

— Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас. Тебе придётся приготовить Роману ужин. Скорее всего, меня не будет до завтра. — Она поджала губы, явно чем-то встревоженная.

— До завтра? — пискнула я. Одна мысль о том, что мне придётся остаться с Романом наедине, без Амары, которая постоянно пыталась сгладить наши отношения, вызывала у меня тревогу.

Она взяла меня за оба предплечья.

— Да, Оливия. Я принимаю роды. Жители деревни рассчитывают на меня. И раз уж ты теперь здесь, тебе придётся приготовить Роману ужин.

Я шумно выдохнула сквозь плотно сжатые губы.

— И вы двое… — Она отпустила меня и погрозила пальцем. — Вы двое должны вести себя цивилизованно. Не сожгите мне дом. И вообще не разговаривайте друг с другом, если не можете держать свой острый язык за зубами. Я вернусь, как только смогу, и хочу, чтобы мне было куда возвращаться. Понятно?

Она смерила меня строгим взглядом.

Я кивнула. С тех пор как я оказалась в Риме, Амара стала мне почти матерью. Между нами установилась лёгкая, тёплая близость, и рядом с ней я чувствовала себя спокойно. По крайней мере, до тех пор, пока домой не возвращался Роман. Тогда всякий раз, стоило ему оказаться со мной в одной комнате, я снова напрягалась и начинала нервничать.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — сказала я.

— Сделай больше, чем можешь, — отрезала Амара. — Твои «силы» до сих пор приносили нам одни лишь неприятности и лишний стресс.

Морщины на её лице стали ещё глубже.

Меня захлестнуло чувство вины. Мне было больно видеть, во что превратили эту добрую пожилую женщину наши с Романом постоянные ссоры.

— Я правда постараюсь, Амара.

В её глазах мелькнула надежда.

— Ах да, ещё кое-что. В моей комнате для лечения на столе стоит настойка. Налей немного в маленький пузырёк и дай её Роману перед тем, как он ляжет спать. Она помогает ему уснуть.

— Ему нужны травы, чтобы спать? — удивилась я.

— Да. Он страдает от недуга сна, — сказала Амара. — Не забудь. Пообещай мне.

— Обещаю, Амара.

Она кивнула, затем развернулась и поспешила сквозь толпу к женщине, у которой начались роды.

Как обычно, я держалась в тени и ни на кого не смотрела, быстрым шагом возвращаясь домой. Лишь закрыв за собой дверь, я позволила напряжению покинуть мои плечи. Я поставила корзины на пол атрия и прислонилась спиной к двери.

Я наслаждалась тишиной и покоем, наполнявшими дом. Не так уж часто мне выпадала возможность побыть одной где-либо, кроме собственной комнаты. Вздохнув, я отнесла покупки на кухню и разложила всё по местам.

Шли часы, и комнаты этого дома постепенно начинали казаться пустыми, а всё усиливавшееся чувство одиночества эхом отдавалось от стен.

Пока я нарезала овощи, мои мысли снова вернулись к отцу и к тому, как я высмеяла его рассказ о путешествиях во времени. Как же мне хотелось сейчас, чтобы я тогда выслушала его внимательнее и сказала, что верю каждому его слову, приняв всё, что он пытался мне объяснить. Путешествие во времени оказалось не просто возможным. Я сама его совершила. Но вместо этого я торопилась закончить завтрак и почти не уделила ему внимания. Возможно, поступи я иначе, я бы всё ещё была рядом с ним… и он был бы жив.

Я пересыпала нарезанные овощи в большой керамический горшок, который предстояло поставить над раскалёнными углями.

Снаружи прогремел раскат грома, заставив меня вздрогнуть. В следующее мгновение хлынул проливной дождь.

Этот грохот сорвал воспоминание об убийстве моей матери, словно кто-то одним рывком содрал повязку с ещё не зажившей раны. Перед глазами возникло лицо человека, убившего маму. Он смотрел на меня с мерзкой ухмылкой, и мои руки задрожали.

У него были самые холодные глаза, какие мне доводилось видеть. И то, как он смотрел на меня… Я знала, что следующей жертвой должна была стать я.

Кем был этот мужчина? Казалось, он знал мою мать. Они спорили так, словно были давно знакомы, прежде чем он вытащил нож и вонзил его ей в сердце.

Я плакала в такт дождю, барабанившему по крыше. Крупные слёзы катились по щекам и падали на пол. Я скучала по маме. Скучала по папе. Скучала по Ли. И больше всего на свете скучала по дому. Вытирая глаза рукавом, я вдруг заметила Романа, прислонившегося к дверному косяку и молча наблюдавшего за мной.

— Всё в порядке? — мягко спросил он.

— Всё нормально.

Эти слова вылетели у меня изо рта, словно граната. Мне отчаянно хотелось, чтобы кто-нибудь просто обнял меня, крепко прижал к себе и сказал, что всё обязательно будет хорошо, как только я выберусь из этого кошмара.

Роман медленно подошёл ко мне.

— Не похоже, что с тобой всё нормально.

Его доброта оказалась почти хуже его гнева. Она добралась до самого сердца и выдавила из меня ещё больше слёз.

— Я сказала, что со мной всёнормально, — всхлипнула я.

Когда я снова подняла голову, Роман уже стоял прямо передо мной — высокий, красивый, с его мощной фигурой и ростом в 193 сантиметра.

Сердце колотилось о рёбра.

Не подходи. Не подходи. Не подходи.

Я безмолвно

Когда он потянулся ко мне, моя рука молниеносно взметнулась вверх, и я со всей силы ударила его по щеке.

Он удивлённо отшатнулся, коснувшись ладонью лица.

— Ваш ужин будет готов через минуту, мой господин, — сказала я, добавив насмешливый поклон.

— Мне не нужен твой чёртов ужин. Можешь съесть его сама, — сказал Роман.

— Я готовлю для тебя этот дурацкий ужин, выплакиваю все глаза, а ты собираешься просто уйти?

Роман резко развернулся, его рот приоткрылся, словно он собирался что-то возразить.

В порыве раздражения я схватила нож, которым резала овощи и швырнула его в стену.

Он выбросил руку вперёд, поймал лезвие и зашипел, когда острый край рассёк ему ладонь. Одним стремительным движением он отбросил его через всю комнату, где тот ударился о стену и с металлическим звоном упал на плиточный пол. Из раны на его ладони закапала кровь.

Я ахнула и прижала ладонь ко рту. Что я наделала? Я не хотела причинить ему боль. Мне давно пора было научиться держать свой вспыльчивый характер под контролем, пока я не натворила ещё больших бед.

— Ты должна прекратить это. С меня хватит твоих угроз и твоего поведения, — сказал Роман, его лицо исказилось от ярости.

Я приподняла подол своей столы и достала маленький кухонный нож, который украла и прятала на себе. Я никогда не ходила без оружия.

Роман стремительно подошёл ко мне, выхватил нож и швырнул его в стену. Этот нож с глухим стуком ударился о камень и со звоном упал на пол рядом с кухонным ножом.

Его голос опустился до смертельно опасного шипения, пока он стоял передо мной, дрожа от ярости.

— Ты должна разобраться с собой. Я единственный человек, который помог тебе. Я ни разу не прикоснулся к тебе и ничего тебе не сделал, но ты вот-вот выпустишь наружу худшую сторону моей натуры.

Он схватил миску, в которой лежали нарезанные овощи, и с силой разбил её об пол.

— Убери здесь. С меня хватит.

Он резко развернулся и стремительно ушёл.

Дрожа, я опустилась на пол и начала собирать осколки керамики, испачканные кровью Романа. Я снова разрыдалась, но на этот раз — из-за самой себя.

Куда подевались все те уроки и правила приличия, усвоенные мною касательно поведения в обществе? Роман был прав. Я отбросила все свои принципы и превратилась в ужасного человека. Роман и Амара проявляли ко мне только доброту, а я лишь отталкивала их. Будь сейчас здесь Ли или мой отец, они сказали бы, что я потерпела поражение как человек. Я злилась на себя и одновременно сгорала от стыда. Мне нужно было извиниться перед Романом.

Закончив убирать пол, я зачерпнула воду из ведра в неглубокий таз, взяла несколько тряпок и понесла их в комнату Романа. Я вошла в его спальню без стука.

Он сидел за своим письменным столом, прижимая ткань к ране.

Я присела перед ним на корточки, поставила таз на пол, намочила тряпку в воде и тщательно её отжала. Затем взяла его руку и начала осторожно промывать ладонь.

— Мне так жаль, Роман. Я не хотела срываться на тебе, бить тебя и уж тем более ранить. С тех пор как я оказалась в Риме, я чувствую себя потерянной и растерянной. Я только что потеряла отца и чувствую себя здесь такой одинокой и беспомощной. Мне сейчас очень тяжело, и я не понимаю, почему оказалась здесь. У меня в голове всё перепуталось, и всю свою злость я вымещала на тебе. Это неправильно, и мне очень жаль. — Я подняла на него взгляд. — Ты был прав. С самого моего появления вы с Амарой проявляли ко мне только доброту, а я вела себя непростительно. Я плохо обращалась с тобой и проявляла к тебе неуважение. Мне правда очень жаль.

Мои глаза наполнились слезами.

Его губы сжались в строгую линию, затем он тяжело вздохнул.

— Почему бы тебе не рассказать мне о себе? Я до сих пор ничего о тебе не знаю. Я умею слушать, даже если не смогу понять всего. Пожалуйста, открой мне своё сердце, и я постараюсь помочь. Почему тебе так больно? Почему в тебе столько злости?

ОЛИВИЯ

Глава 12

Сидя на корточках перед Романом в его спальне и обрабатывая рану, которую сама же ему нанесла, я впервые в жизни не находила слов. Фитили масляной лампы мерцали, отбрасывая на стены золотистые отблески.

Роман молча позволял мне ухаживать за его раной. К счастью, порез оказался не слишком глубоким и уже начинал затягиваться.

Наконец он сказал:

— Ты злишься, тебе больно, и ты не позволяешь себе оплакать смерть своего отца. Ты должна прожить своё горе и дать выход своим чувствам. Если ты не позволишь себе скорбеть, тьма поглотит тебя, и ты потеряешь в ней саму себя.

Я отвела взгляд, и по моим щекам снова покатились слёзы. Злость и боль, которые я запирала внутри все эти месяцы, захлестнули меня, а я не знала, как с ними справиться. Неделя за неделей я пыталась заглушить их, игнорировать свои чувства и просто продолжать жить. Но с каждым днём делать это становилось всё тяжелее. Всё это время я думала только о трудностях, об этом аду и о боли, которые окружали меня здесь, в Риме. Я потерялась в собственной ярости и скорби, оставшись без семьи и без друзей.

Тёплая ладонь мягко легла мне на руку, ласково поглаживая её. Я подняла голову и встретилась взглядом с Романом.

В его удивительных сине-зелёных глазах я увидела искреннюю заботу и тревогу.

Я хотела было вытереть слёзы, но он поймал мою руку своей, не позволив этого сделать. Пока мы молча смотрели друг на друга, моё сердце пропустило удар, а дыхание перехватило.

— Не вытирай слёзы. Позволь им свободно течь, — сказал он, не отрывая от меня взгляда. — Давным-давно один человек сказал мне, что, когда рассказываешь о своей боли, душе становится легче. После этого становится легче жить. Ты сможешь рассказать мне о своём горе?

Он отпустил мою руку и присел рядом со мной, не сводя с меня глаз.

На моих губах появилась едва заметная улыбка. Роман хотел выслушать меня. Он хотел услышать о тех страшных кошмарах, что я носила в сердце с той самой ночи, когда потеряла отца. Стоило мне только подумать о папе, как сердце сжималось от боли, а скорбь словно разрывала душу на части. Я никогда ни

Какая-то часть меня хотела рассказать ему всё без остатка. Но другая — моя упрямая сторона — настаивала, что я должна продолжать нести это бремя одна, позволяя ему и дальше пожирать меня изнутри. И всё же, пока наши взгляды были прикованы друг к другу, я вдруг подумала, что, возможно, Роман прав. Возможно, если я расскажу хотя бы часть своей истории, эта боль станет не такой тяжёлой, и мне будет легче её вынести.

— Я не знаю, с чего начать. — Мой взгляд скользнул к пламени масляной лампы.

— Начни с чего захочешь, — мягко сказал он. — Я здесь, чтобы выслушать тебя и помочь, если смогу. Но самое главное — я здесь, чтобы разделить твою ношу, чтобы ты смогла оплакать своё горе и дать выход своим чувствам.

Тяжело вздохнув, я начала:

— Я полюбила одного мужчину. Я очень сильно о нём заботилась. Но была настолько ослеплена своими чувствами, что так и не заметила тёмную маску, которую он носил. Всё началось с того, что отец захотел позавтракать вместе со мной. Я пришла к нему домой, и он начал рассказывать мне о… — Я подняла взгляд на Романа, но тут же отвела его. — О том, во что верил и что изучал всю свою жизнь. А потом сказал, что мужчина, с которым я была, опасен и ему нельзя доверять.

— Ты была замужем за этим мужчиной? — спросил Роман.

— Нет, я не была за ним замужем. — Я прищурилась, гадая, как он отнесётся к этому признанию.

— Ты жила с ним, не будучи его женой? — На лбу Романа залегли глубокие морщины.

Устав сидеть на корточках, я опустилась на пол и прислонилась спиной к стене.

— Да. В той стране, откуда я родом, не обязательно выходить замуж, чтобы жить с мужчиной, которого любишь и о котором заботишься.

Я стала ждать его реакции.

— Значит, вы были любовниками? — спросил он, и морщины недоумения на его лице стали ещё глубже.

— Да, — ответила я. — Всё сложно. Там, откуда я родом, это было допустимо. Никто не считал, что таким образом женщина заслуживает наказания.

Роман поднял ладони.

— Прости. Я не хотел тебя расстроить. Я лишь пытаюсь лучше понять тебя, вот и всё. Больше я не буду задавать подобных вопросов. Пожалуйста, продолжай.

Смогу ли я действительно это сделать? Смогу ли рассказать о событиях, произошедших во времени и в мире, которых для него ещё не существовало? Моё сердце подсказывало, что да. Ему можно довериться.

— Мой отец был уверен, что Тристан — мужчина, с которым я была, — что-то скрывает и говорит мне не всю правду. Я встала на защиту человека, которого любила, и сказала отцу, что он сошёл с ума и теряет рассудок. Мы с Тристаном были вместе два года, поэтому подозрения отца застали меня врасплох.

— Значит, этот Тристан, мужчина, с которым ты была, не говорил тебе правды, — сказал Роман.

— Да. Я разозлилась. Думаю, ты уже успел заметить, что у меня вспыльчивый характер. — Я слабо улыбнулась Роману.

— Теперь я видел это уже много раз, — ответил Роман, улыбнувшись в ответ и с лёгким весельем приподняв одну бровь.

Я кивнула.

— Я накричала на отца, ушла из его дома, наговорив ему жестоких слов и причинив ему сильную боль. Я очень сожалею о своём поступке. — Я прижала основания ладоней к глазам и глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться.

— А где в это время была твоя мать? — спросил он.

Я опустила руки и бросила на него яростный взгляд, когда меня вновь захлестнул гнев. Воспоминание о смерти мамы — о том, как её убил тот тёмный мужчина, безжалостно лишив её жизни, — было невыносимо болезненным. Тот день преследовал меня почти каждое мгновение моей жизни.

— Её убили, — сказала я, крепко стиснув зубы.

Роман провёл ладонью по рту.

— Мне очень жаль твоих утрат, Оливия. Ты несёшь в себе слишком много боли и скорби. Я тоже знаю, что значит терять тех, кого любишь. За свою жизнь я потерял многих дорогих мне людей и понимаю, что на этом всё не закончится. Таков круг жизни.

Во мне вскипела ярость. Я сжала дрожащие кулаки.

— Ты не понимаешь, Роман. И моего отца, и мою мать убили. Я спала с Тристаном. Я отдала ему своё тело и свою душу. Я любила его и заботилась о нём. — Мой голос сорвался на крик. — А когда я увидела, кто он на самом деле, моё сердце было разбито. Я возненавидела его настолько, что, когда снова его увижу, буду пытать его, уничтожу его, а потом медленно убью!

Роман протянул ко мне руки, помогая подняться на ноги и встать лицом к лицу с ним.

— Но боль останется вот здесь.

Он кончиком пальца очертил круг у меня над сердцем.

Это прикосновение немного усмирило мою ярость.

— И твой отец всё равно останется мёртв, — продолжил он. — Месть никогда ничего не решает. Она оставит тебе только пустоту и боль. Возможно, ты убьёшь Тристана, но твой отец всё равно останется мёртв, и этого уже ничто не изменит.

Я резко вырвала руки из его мягкой хватки, разозлившись на его доброту и на разумность его слов. Как он смеет говорить мне, что я не должна отомстить? Но вместе с гневом я вдруг осознала, что Роман сделал для меня сегодня вечером.

Роман выслушал меня. Он позволил мне разделить с ним свою боль, не осуждая меня. А я снова была готова сорваться на него.

Роман выпрямился во весь свой рост.

— Если бы я знал, как найти человека, который предал тебя, я сам отомстил бы за тебя, чтобы тебе не пришлось нести на своих плечах ни груз скорби, ни бремя жизни этого человека.

— Благородные слова, Роман. Но они так и останутся словами, — резко ответила я, не в силах совладать со своим гневом. — Тыникогдане найдёшь Тристана.

— Возможно, — сказал Роман, повысив голос. — Но я лишь хочу помочь.

Артерии на его шее вздулись, когда он сердито посмотрел на меня.

— Ты прав, — сказала я, протягивая к нему ладони. — Прости меня. Спасибо. Этот разговор очень помог мне. После того как я рассказала тебе всё, скорбь, которую я так долго носила в себе, стала немного

— Не за что, — ответил он, скрестив руки на своей мускулистой груди.

Мы просто стояли друг напротив друга, не отрывая друг от друга растерянных взглядов.

Если бы мы были в Сиэтле, в моём времени, мы бы, наверное, просто обнялись. Но здесь, в Риме, я понятия не имела, каков местный этикет после «примирения с мужчиной, который позволяет тебе жить в своём доме». Поэтому я просто ушла, сказав, что принесу ему ужин и его снотворный настой.

Сделав это, я отправилась к себе спать. Я понятия не имела, что принесёт завтрашний день, но знала одно — мне лучше следить за своими манерами. Моё будущее здесь было неопределённым, и уж точно мне не хотелось оказаться в ещё худшем положении. Мне нужно было придумать, как отсюда сбежать.

ОЛИВИЯ

Глава 13

Оставшись одна в своей спальне, я долго ворочалась на перьевой постели, не в силах уснуть. Казалось, между мной и Романом всё изменилось. Внутри меня появилось какое-то новое, свободное пространство там, где прежде жили лишь скорбь, ярость и горе. Он больше не казался мне чужим. Сегодня вечером я позволила своим защитным стенам понемногу рухнуть.

Роман был прав. После того как я рассказала обо всём, мне стало легче это вынести. Боль никуда не исчезла. Мой отец был мёртв… моя мать убита… Ли не было рядом. У меня остались только Амара и Роман. Теперь они были единственной семьёй, которая у меня осталась.

Как мне вернуться домой?Я по-прежнему не знала, где Роман хранит мой пистолет и кинжал. И даже если бы мне удалось их найти, я понятия не имела, как попасть обратно домой.

Я закрыла глаза. Может быть, у меня есть какая-то цель здесь, в Риме? Но какая?

Все здесь были грубыми, озлобленными и жестокими. Меня воспитывали совсем иначе — цивилизованной и хорошо воспитанной.

После нескольких часов беспокойных метаний я наконец провалилась в тревожный сон. Спустя какое-то время меня разбудили чьи-то крики. Медленно приходя в себя, я пыталась привыкнуть к своему новому окружению. Я всё ещё не могла свыкнуться с этим местом. Каждый раз, просыпаясь, я надеялась, что всё это лишь сон. Но сон неизменно оказывался реальностью.

Я больше не была в двадцать первом веке. Я находилась далеко в прошлом.

Я отбросила одеяло и поднялась с кровати. Тихо ступая по полу, подошла к двери, приоткрыла её и выглянула в узкий коридор.

Вокруг было темно и тихо.Неужели мне всё это только послышалось?

Я вышла из комнаты и направилась к кухне.

Раздался пронзительный крик.

По моей коже побежали мурашки. Я замерла в темноте и прислушалась.

Крик повторился, и на этот раз я поняла, что он доносится из комнаты Романа.

Я бросилась по коридору и резко остановилась в дверях его спальни.

Роман метался по постели, выкрикивая:

— Я не смог их спасти! Они не позволили мне!

Масляные лампы продолжали гореть, отбрасывая по комнате дрожащие тени.

— Роман, — сказала я, тряся его за плечо. — Роман! Проснись! Тебе снится кошмар.

Его веки дрогнули. Он резко сел и уставился на меня невидящим взглядом. Затем внезапно выбросил вперёд руки и сомкнул пальцы у меня на горле.

Я укусила его за запястье.

Он вскрикнул, отпуская меня, и тряхнул рукой. Его взгляд прояснился, когда он окончательно пришёл в себя.

— Что ты делаешь в моей спальне? Немедленно уходи!

— Ты кричал, — сказала я. — Тебе снился кошмар.

— О боги… — Он крепко зажмурился.

Я положила руку ему на предплечье, но он резко отдёрнул её, снова лёг и отвернулся от меня.

— Роман, ты хочешь поговорить о своих кошмарах? Они кажутся такими тяжёлыми… такими мрачными, — тихо сказала я.

— Оставь меня, Оливия. Эти кошмары будут преследовать меня до самой смерти.

— Роман, пожалуйста. Я ведь открылась тебе. Прошу, расскажи, что тебя мучает. Какие кошмары тебе снятся? — Мой взгляд скользнул к полу, где нетронутым стоял пузырёк со снотворной настойкой. Я наклонилась и подняла его. — Ты не выпил свои травы для сна. Поэтому они тебе и нужны? Они отгоняют кошмары? — Я описала рукой круг возле своей головы.

Он тыльной стороной ладони выбил пузырёк у меня из руки. Тот пролетел через всю комнату и разбился о каменную стену.

Я ошеломлённо уставилась на него, приоткрыв рот.

— Они не помогают, — простонал он. — Ничто не помогает. Мои демоны никогда меня не отпустят.

— Амара говорит, что они помогают тебе спать.

— Всё, что делают эти травы, — сказал он, не поворачиваясь ко мне, — это погружают меня в тяжёлое, вязкое забытьё. Каждое утро я просыпаюсь с ощущением, будто меня раздавили валуны. Прошлой ночью я подумал…

— Роман… — Я положила ладонь ему на плечо.

Он весь был покрыт потом.

— Уходи, Оливия, — сказал он. — Оставь меня одного.

— А если не уйду?

Он молчал несколько долгих мгновений, пока моя ладонь лежала у него на плече.

Одна из масляных ламп погасла, и в комнате стало темнее.

Роман тяжело вздохнул, перевернулся на спину и похлопал ладонью по постели. Я села рядом с ним.

На его лице застыло выражение мучительной боли. Мне было невыносимо видеть его таким.

— Хорошо… Я расскажу тебе. — Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Повернувшись ко мне, он посмотрел на меня измученными глазами — покрасневшими от усталости, полными кошмаров и призраков прошлого. — Я приехал в Рим, когда мне был двадцать один год. Это было девять лет назад. Я стал торговцем. Открыл свою лавку в городе, но времена были тяжёлые. Иногда мне приходилось воровать еду, чтобы выжить. Однажды торговец поймал меня на краже яблок, и вигилы4 схватили меня и бросили в тюрьму. Это было ужасное место, набитое людьми. Тюрьма была без окон, без единого проблеска жизни. В тесном помещении быстро распространялись болезни. Нам почти не давали еды, и мы дрались за каждый жалкий кусок, как дворняги. Справить нужду было негде, кроме как прямо на пол, поэтому в помещении стояла такая вонь, будто сам ад поселился там.

— Боже мой, — сказала я, испытывая отвращение.

Роман смотрел куда-то в пустоту, вновь переживая свои личные кошмары.

— Я умолял стражников отпустить меня. — Его измученный взгляд снова остановился на мне. — Они смеялись надо мной и называли слабаком. Но, должно быть, они видели, как я сражался за свою жизнь в тюрьме, потому что однажды меня выпустили. Мне сказали, что у меня есть два выбора: либо до конца своих дней оставаться рабом, либо стать гладиатором и завоевать свою

Он тяжело вздохнул.

— Я выбрал путь гладиатора. Моим первым противником был Марселиус. Можешь себе представить, насколько я тогда был слаб…

В свете масляной лампы его лицо прорезали глубокие тени, отчего оно казалось осунувшимся.

— О нет! — Я прикрыла рот ладонью.

— Да. Это правда. Марселиус сражался без всякой пощады. Он переломал мне все рёбра, оставив умирать. Я лежал на земле, задыхаясь, ожидая смерти под насмешки и крики жителей Рима. Но меня нашёл муж Амары, Гай. Каким-то образом он перенёс меня в казармы… и вылечил. — Роман судорожно вдохнул. — Я не хотел жить. Я хотел умереть. Мне было так больно.

— Но ты выжил, — сказала я, положив ладонь на его мускулистое бедро.

Он резко вдохнул, но не отстранился от моего прикосновения.

— Я знал Гая благодаря Амаре. Она покупала товары в моей лавке. Она часто рассказывала мне о своём муже и о его даре исцелять.

— И что было потом? Как ты стал таким сильным, обученным воином? — спросила я, медленно поглаживая большим пальцем его мускулистое бедро.

— Гай… он… — Роман смотрел в пустоту, полностью погрузившись в собственные воспоминания. — Он сказал, что я смогу победить Марселиуса, если буду усердно тренироваться. Он сказал, что у меня есть потенциал. И я последовал его совету, овладев множеством боевых навыков. Я побеждал в Колизее мужчин, которые были вдвое крупнее меня, и прославился своим мастерством. Видишь эти отметины?

Он снял через голову тунику, обнажив тёмные символы, похожие на татуировки, покрывавшие его кожу. Его грудь была испещрена рельефными мышцами.

— Их выжигали на моей коже каждый раз, когда я убивал одного из своих противников.

Я ахнула и осторожно коснулась пальцами одного из символов.

— Их… выжигали?

— Да. Это было больно, но необходимо. Видишь ли, чтобы тренироваться так, как тренировался я, мне пришлось принять положение слуги императора. Император не позволил бы такому сильному человеку, как я, жить самостоятельно. — Роман покачал головой. — Вместо этого меня отдали ему в услужение. Хотел ли я этого? Ни за что на свете. Но мне ясно дали понять, что, если я откажусь, меня выследят и убьют.

Я убрала руку.

— У меня был друг… Его звали Марк. Он был моим самым близким другом. Мы сражались вместе, плечом к плечу. Не было никого сильнее нас, но мы любили друг друга как братья. Мы были уверены, что, сражаясь так, заслужим свою свободу и сможем покинуть дворец, чтобы жить спокойно. — Его глаза сузились, а лицо ожесточилось. — Однако у Марселиуса были другие планы.

Он повернулся ко мне, и выражение безысходного страдания в его взгляде испугало меня.

— Марселиус завидовал нам с Марком. Он ненавидел наши успехи на арене и то внимание, которое мы получали от императора. Мне оставалось убить всего одного противника, чтобы обрести свободу. Я был счастлив. Я не мог дождаться, когда наконец освобожусь от императора. Он безжалостный тиран. — Губы Романа сжались в жёсткую линию. — Нередко я ложился спать с окровавленной, содранной кожей после того, как рабы императора избивали меня плетьми.

Его губы дрогнули.

— Марселиус, этот коварный ублюдок, убедил императора отпустить меня только при одном условии. И это было самым жестоким условием из всех. Я должен был сразиться с Марком насмерть на арене.

— Боже мой, — прошептала я. Я сидела неподвижно и слушала, но внутри меня ненависть к Марселиусу всё росла, разрастаясь, словно ядовитое семя.

Роман бросил на меня настороженный взгляд.

— Что это за бог, которого ты призываешь? Я никогда не слышал подобного выражения. У нас много богов, но мы не обращаемся к ним таким образом.

— Прости, — сказала я. — Там, откуда я родом, это всего лишь выражение. Я больше не буду так говорить. Пожалуйста, продолжай.

Я сделала рукой приглашающий жест.

Роман снова уставился в пустоту.

— Я сказал Марселиусу, что отказываюсь сражаться со своим другом. Он ответил, что император знал, что я так скажу. Поэтому он объявил, что, если я не выйду против своего друга, мне придётся сразиться с несколькими дикими зверями в Колизее, и тогда я наверняка погибну. И снова я отказался. Я лучше умер бы, чем отнял жизнь у своего лучшего друга. У него были маленький сын и жена, которые зависели от него. — Он судорожно вздохнул. — Но когда я рассказал Марку об этом плане, он сам настоял, чтобы мы сражались. «Убей меня, — сказал он. — Отруби мне конечности. Ты должен выбрать свою свободу. Я прошу лишь об одном — позаботься о моём мальчике».

Между нами повисло тяжёлое молчание.

Наконец Роман прошептал:

— И я согласился.

Я не могла вымолвить ни слова. Я не могла даже представить, каково это — убить своего лучшего друга. Я попыталась вообразить, что мне пришлось бы убить Ли, моего крёстного и наставника, чтобы обрести свободу. Эта мысль была просто немыслимой.

Роман продолжил говорить голосом, таким же мёртвым, как и его друг.

— Марселиус наблюдал за этим боем. Это было жестоко и душераздирающе. Я не мог поверить, что убиваю своего самого близкого человека. — Он прикусил губу, прежде чем продолжить. — Я подарил Марку быструю и достойную смерть. После этого я швырнул меч на землю, кипя от ярости. Я закричал Марселиусу, который стоял рядом с императором: «Ну что, теперь ты доволен? Этого ты хотел? Когда-то ты был королём этой арены, но теперь король арены — я». Я направился к возвышению, где сидел император, чтобы потребовать свою свободу. Но он… он сказал мне… — Голос Романа дрогнул. — Он сказал, что я свободен от обязанностей гладиатора, но теперь стану его стражем. Он заявил, что человеку, способному убить собственного лучшего друга, нельзя позволить свободно разгуливать по миру.

Молчание окутало меня. Всё моё тело налилось тяжестью, и даже вдох давался с трудом.

Роман повернулся ко мне, и в его глазах не осталось ни капли жизни.

— Теперь ты знаешь мою историю. Мне пришлось убить Марка, чтобы обрести свободу, но даже её у меня отняли. Единственной уступкой стало то, что после смерти Гая мне позволили жить здесь, вместе с его женой. Обычно стражнику, состоящему на службе у императора, почти не дают времени вне его службы.

Он снова погрузился в свои мысли.

— Мне пришлось сказать Антонию, что именно я отнял у него отца. Но даже после этого я не смог заботиться о нём. Марселиус сделал Лидию, мать Антония, своей любовницей ещё до того, как мы успели предать Марка земле. Моё прошлое не отпускает меня. Оно мучает меня. Мне некому открыть душу… кроме тебя. Теперь. Мою семью, как и

— Я не знала, что у тебя есть брат-близнец. Вы совсем одинаковые? — спросила я.

— Нет, мы не похожи внешне, — ответил он. — Я не знаю, как его найти. Я уже много лет живу в плену собственных кошмаров.

Между нами повисла тишина.

После ещё одного долгого вздоха Роман сказал:

— Теперь ты знаешь мою жизнь. Каждый день я служу рядом с чудовищем, а потом возвращаюсь домой, где ты кричишь на меня. Надеюсь, с этого дня мы перестанем держать всё в себе. Мы с тобой теперь заодно и можем помогать друг другу.

Я кивнула.

— Я тоже этого хочу.

Наши взгляды встретились и сплелись воедино; казалось, мы погрузились в собственный, скрытый от всех мир близости. Я разглядывала впечатляющую татуировку на груди Романа: помимо клейма, его тело украшал искусный узор, охватывавший область сердца, плечо и предплечье.

Роман был, пожалуй, самым красивым мужчиной из всех, кого я когда-либо видела. В нём чувствовались благородство и огромная внутренняя сила, которые неудержимо притягивали меня. После Тристана я больше никому не доверяла. Мне следовало держаться подальше от любви и сосредоточиться на себе. Влюбиться в Романа означало бы погубить себя, и я не собиралась этого допускать.

Я была человеком из будущего, Рождённой временем. Он был человеком Древнего Рима, а я вовсе не собиралась задерживаться здесь надолго.

Я отвела взгляд от его глаз и посмотрела на его челюсть.

Он задумчиво прикусил нижнюю губу, внимательно изучая меня. Затем сказал:

— Я знаю, что ты тренируешь Антония.

У меня внутри всё сжалось. Неужели сейчас между нами снова всё станет плохо?

— Я должна была это сделать, Роман. Я не могла просто смотреть, как Антония избивают. Марселиус — жестокий человек. Можешь ненавидеть меня или драться со мной сколько угодно, но я горжусь тем, что тренирую его. Он растёт сильным юношей, который однажды сможет защитить и себя, и свою мать.

— Ты великолепный боец, — сказал он, прямо глядя мне в глаза. — И для меня большая честь познакомиться с тобой.

Я слегка прищурилась, тронутая его словами.

— Я хотел бы тренироваться вместе с тобой. Если мы теперь союзники, нам нужно знать сильные и слабые стороны друг друга. Я знаю, что ты хорошо сражаешься, но во время боя ты используешь далеко не весь свой потенциал — я это чувствую, — сказал он.

Внутри меня всё взбунтовалось, готовое вновь вспыхнуть. Но вместо этого я глубоко вдохнула.

— Учиться у такого воина, как ты, — большая честь.

Его ладонь легла мне на бедро. То ли сказалась накопившаяся за день усталость, то ли та новая связь, что возникла между нами, но рядом с ним я вдруг расслабилась.

Я проигнорировала собственное обещание не сближаться с Романом. Мы неподвижно лежали рядом, пока его дыхание не стало глубоким и ровным. А потом и я погрузилась в сон.

В какой-то момент сильные руки осторожно подняли меня и отнесли в мою комнату. Но я так и не проснулась окончательно, впервые с тех пор, как оказалась в Риме, я ощущала себя в безопасности.

Но Рим был жестоким местом. Как долго вообще могло продлиться это чувство?

ОЛИВИЯ

Глава 14

Я проснулась, когда первые лучи рассвета начали медленно заползать в мою спальню. Из кухни доносились звон и стук посуды, и я сразу поняла, что это Роман — Амара никогда не шумела так сильно. Я решила приготовить ему завтрак перед тем, как он отправится во дворец, поэтому выбралась из постели, надела чистую столу и поспешила по коридору.

Когда я вошла на кухню, он поднял голову. В руках у него была корзина с молотой пшеницей, а на лице застыло настороженное, почти беззащитное выражение.

— Доброе утро, — сказала я. — Давай я помогу.

Я заглянула в миску перед ним и увидела ингредиенты для пшеничных лепёшек — одного из основных блюд здесь, в Риме. Я добавила в смесь воды и подошла к жаровне, где раздула уже разожжённые Романом угли.

— Я сама принесу всё в триклиний5. Иди пока туда и отдохни.

Роман слегка склонил голову набок, затем едва заметно улыбнулся и вышел.

Приготовив несколько пшеничных лепёшек с финиками и щедро добавив к ним свежего сыра, я направилась в столовую, чтобы подать ему завтрак.

Он уже полулежал на одном из лож, так же, как мы иногда ужинали по вечерам. По всей видимости, это считалось признаком богатства, хотя ни Роман, ни Амара не производили впечатления состоятельных людей. Скорее, в моём времени их назвали бы представителями среднего класса. Впрочем, возможно, всё это и было той самой «уступкой» императора, о которой говорила Амара.

Я протянула ему тарелку, и он потянулся за ней. Наши пальцы случайно соприкоснулись, и я тихо ахнула. Наши взгляды встретились, и между нами промелькнуло что-то новое… что-то очень личное и вместе с тем неловкое.

Мы одновременно отвели глаза.

— Хорошо спал? — спросила я, устраиваясь на ложе напротив него.

— Да, спасибо. — Он ел, беря еду пальцами. — А ты?

— Да. После того как мы оба открылись друг другу, я тоже прекрасно выспалась. — Я вытянулась на ложе, подперев голову руками. — Так когда начнём тренироваться?

— Сегодня вечером, после ужина. Тебе подходит? — Он поднял на меня взгляд.

— Конечно. — Я улыбнулась. Между нами появилась какая-то новая лёгкость, будто мы разговаривали так каждый день.

Входная дверь громко хлопнула, и в комнату вошла Амара. Она выглядела смертельно уставшей, но её лицо сияло.

— У нас получилось. Афина родила своему мужу сына.

Она широко улыбнулась.

— Прекрасно, — сказал Роман, садясь ровнее. — Рождение сына — всегда радость.

Я промолчала, пропустив мимо ушей этот выпад в сторону женского пола, пока он доедал свой завтрак, а затем посмотрел на меня.

— Спасибо за завтрак, — тепло сказал он.

— Пожалуйста, — с такой же теплотой ответила я.

Амара переводила взгляд с меня на Романа и обратно.

— Вы не поубивали друг друга, дом не сгорел дотла и, осмелюсь заметить, вы даже ведёте себя друг с другом любезно. Ради всех богов, что же вы делали прошлой ночью?

— Мы решили наши проблемы, — сказала я.

— Мы договорились стать союзниками. — Роман поднялся, поставил тарелку на ложе и, с теплотой взглянув на меня, добавил: — Увидимся вечером на тренировке.

Он вышел из комнаты.

— Союзниками? И тренировки? — переспросила Амара. — Между вами прошлой ночью что-то произошло? Роман тебя поцеловал?

Она подошла к одному из лож и почти рухнула на

— О нет. — Я выпрямилась, замахав перед ней ладонями. — Ничего подобного. Я ещё не готова снова отдать кому-то своё сердце.

— Вы были бы прекрасной парой, — сказала Амара с лукавой улыбкой. — Вы оба сильные. И ты так же прекрасна, как он красив.

Я покраснела и вдруг с необычайным интересом принялась рассматривать свои коротко остриженные ногти.

— Ох… Я просто ещё не готова снова быть с мужчиной… Моё сердце всё ещё заживает.

— Жаль, — сказала Амара. — Ему нужно обзавестись детьми. Из него получился бы замечательный отец.

От этих слов я покраснела ещё сильнее. Я никогда не мечтала о детях с Тристаном, и, слава богу. Но одна лишь мысль о том, что я могла бы носить ребёнка Романа, заставила что-то трепетно всколыхнуться у меня внутри.

— У тебя были дети? — спросила я, надеясь перевести разговор на другую тему.

— Уже нет, — ответила она, и её лицо омрачилось печалью. — Знаешь, ты каждый день напоминаешь мне мою дочь. Она была доброй, сильной и такой же способной, как и ты.

Она потёрла глаза кончиками пальцев. Когда она убрала руку, вокруг её глаз блестели влажные следы.

— Что с ней случилось? — спросила я.

— Теперь она рядом с моим мужем, — устало ответила Амара. — Они вместе на небесах, с богами.

Я почувствовала боль в её голосе и не стала расспрашивать дальше. Вместо этого сменила тему.

— Я давно хотела спросить… Тогда, на рынке, когда я дралась с Марселиусом…

Амара бросила на меня настороженный взгляд.

— Именно ты заставила его остановиться. Мне казалось, он собирался убить меня… но ты сумела его остановить. Ты его знаешь? — Я прижала ладони к бёдрам.

— Да, я знаю Марселиуса. Он не всегда был жестоким. На самом деле когда-то он был хорошим человеком. — Она отряхнула ладони, словно пытаясь стряхнуть с них воспоминания. — Мой муж тоже был хорошим человеком, но слишком рано покинул этот мир.

Затем она добавила:

— Думаю, тебе стоит попробовать быть вместе с Романом.

По моей спине пробежала дрожь. Я покачала головой, пытаясь избавиться от приятных ощущений, разливавшихся по телу.

— Не могу, Амара. Просто не могу.

Амара опустила взгляд в пол.

— Понимаю. Думаю, если ты будешь сотрудничать с Романом, он позволит тебе уйти. А жаль…

Тихо застонав, она поднялась с ложа и подошла ко мне. Взяв меня за подбородок своими костлявыми пальцами, она сказала:

— Ты хорошая женщина, Оливия. Я рада, что вы с Романом помирились. Хотя бы подумай над тем, что я тебе сказала. Из вас с Романом получилась бы замечательная пара. А теперь я пойду отдохну. Пожалуйста, присмотри за домом, пока я сплю.

Она отпустила меня и медленно ушла, сгорбившись ещё сильнее, чем прежде.

Весь день я думала над словами Амары.

Я не могла позволить чувствам между мной и Романом зайти слишком далеко. Просто не могла. Но когда ровно в восемь вечера он переступил порог дома, мои колени вдруг ослабли, а сердце забилось быстрее.

Соберись, Оливия!

Он выглядел растерянным, замерев на месте, словно я удерживала его какой-то сверхъестественной силой.

— Оливия, — наконец произнёс он.

— Роман. — Я опустила голову. — После ужина я буду готова к тренировке.

— Хорошо, хорошо, — сказал он и пошёл дальше.

Мы втроём поужинали, разговаривая лишь о погоде и прочих незначительных вещах. Амара подробно рассказывала нам, как проходили роды Афины, и, судя по всему, Роману было ужасно не по себе.

Я усмехнулась, заметив его смущение.Такой большой, сильный мужчина, который убивает бесчисленное множество людей, а кровь и все ужасы родов его пугают…

После того как мы с Амарой убрали со стола, я отправилась к себе в комнату готовиться к тренировке.

Я надела столу, которую переделала для занятий с Антонием. Она была без рукавов, а отрезанные длинные полы я заправляла за пояс, чтобы они не мешали. Одежда получилась свободной и совсем не стесняла движений.

Я вышла в сад позади дома. Роман уже был там, упражняясь с мечом. И, словно сам дьявол, он был без рубашки.

Господи… Как мне сосредоточиться на тренировке, когда он стоит здесь с голым торсом и в какой-то кожаной юбке?

Он ухмыльнулся, будто прекрасно понимал, какое впечатление производит на меня.

Надо бы мне тоже снять столу, вот тогда и посмотрим на его реакцию. Я тихо усмехнулась собственным бесстыдным мыслям.

— Я принёс для тебя меч, — сказал он, кивнув в сторону гладкого клинка, который выглядел смертельно опасным.

Я посмотрела туда, куда он указал.Ничего себе. Дома, во время тренировок, мы обычно не пользовались настоящим смертоносным оружием.

Я подняла меч и несколько раз взвесила его в руке.

— Слишком тяжёлый? — спросил он, и его улыбка стала ещё шире.

Я обхватила отполированную рукоять обеими руками и несколько раз взмахнула мечом, описав широкую дугу.

— Для тренировки сойдёт.

Роман присвистнул.

— Думаешь?

— Смотри.

Мы начали обмениваться ударами и выпадами, отрабатывая разные приёмы. Он показывал мне свои привычные «размозжи противника силой» техники, а я делилась с ним более изящными приёмами. Затем, немного передохнув, мы перешли к рукопашному бою.

Наши тела скользили друг по другу, влажные от пота. Я показывала ему базовые приемы айкидо, и он схватывал их на лету — словно занимался этим всю жизнь. Он крепко держал меня за предплечья, когда, легко уходя кувырком назад от моей атаки, увлек меня за собой на пол.

Удивленная, я балансировала на его влажной от пота груди, стараясь держаться на расстоянии вытянутой руки.

— Никогда не видела, чтобы этот приём заканчивался таким броском, — сказала я, тяжело дыша. — Отличный ход.

Он ничего не ответил, пока наши взгляды не встретились.

Я смотрела в две бездонные лазурные глубины его глаз, и, словно притянутая магнитом, приоткрыла губы и медленно склонилась к нему.

Роман не сводил взгляда с моих губ.

Когда между нашими лицами осталось меньше дюйма, его горячее дыхание коснулось моей кожи.

Я сглотнула, глядя на него сверху вниз.

— Оливия, — тихо произнёс он. — Я…

Я медленно покачала головой.

— Мы не можем…

— Нет, — согласился он, но никто из нас даже не попытался отстраниться.

Его сильное тело подо мной было твёрдым именно там, где и должно было быть. Он крепко держал меня за запястья, словно из последних сил цеплялся за остатки самообладания.

В этот момент я так отчаянно хотела Романа, что не могла думать ни о чём другом. Меня полностью поглотили его сила, мощь и мастерство воина. А его невероятная красота была той самой вишенкой на торте.

Но что стало бы с нами в настоящем бою, если бы мы были настолько очарованы друг другом? Нас бы просто убили — вот и всё. Раздосадованная, я со стоном слезла с него и отряхнула свою столу.

Он перевернулся на живот и поднялся на ноги.

— Император устраивает праздник в честь своего дня рождения. Пусть Амара поможет тебе подобрать наряд. Я хочу, чтобы ты была моей спутницей.

Я ошеломлённо уставилась на него.

— Ты хочешь, чтобы я была рядом с тобой на празднике императора? Разве моё появление там не вызовет переполох?

Роман пренебрежительно махнул рукой.

— Ты увидишь, как я сражаюсь. Император хочет зрелища, и он его получит.

Он наклонился, поднял свой меч и ловко крутанул его в руке, словно мгновения, которые мы только что разделили, никогда не существовали.

— И с кем ты будешь сражаться? — спросила я, поднимая меч, который он принёс для меня.

— С Марселиусом. Императору это кажется забавным. Он знает, что Марселиус жаждет моей крови. Именно поэтому я и решил тренироваться с тобой. Твой стиль боя не похож ни на один из тех, которыми владеют наши воины.

Его взгляд снова встретился с моим, и я будто провалилась в пространство, где во всём мире существовали только мы двое — Роман и я. Это было невероятно сильное, пронзительное ощущение — словно электрический разряд.

— Так что, — сказал он, отводя взгляд, — окажешь мне честь и пойдёшь со мной на праздник?

Его губы сжались в твёрдую линию.

— Ни за что на свете не пропущу, — ответила я, глядя на его губы. Я была в шаге от того, чтобы поцеловать эти губы. И всё ещё хотела этого. Но чувства, скрывавшиеся за этим желанием, пугали меня до смерти. Казалось, я влюбляюсь в Романа Александра… И я не была уверена, что он чувствует то же самое.

ОЛИВИЯ

Глава 15

Амара возилась со мной уже несколько часов, готовя меня к пиру во дворце императора. Она вымыла мне волосы и тело, натёрла их душистыми маслами, а затем с материнской заботой вытерла меня насухо. После этого велела мне подождать в моей спальне, пока она сходит за платьем, которое сшила для меня. Я чувствовала себя настолько любимой Амарой, что, когда она вышла из комнаты, из моих глаз выскользнуло несколько слезинок при мысли о собственной матери.

Насколько я помнила, мама была совсем не такой домовитой, как Амара. Но тогда у неё были совсем другие возможности. Кто знает, какую роль она сыграла бы, если бы жила в эти тяжёлые времена?

В двадцать первом веке мама была увлечённым учёным и талантливым археологом… по крайней мере, когда-то была. Папа рассказывал мне множество историй об археологических экспедициях, в которых они участвовали вместе: в Перу, Греции и даже в Риме. После моего рождения их путешествия прекратились.

Но в антикварном магазине мама часто играла со мной в одну игру.

— Сегодня мы будем археологами, Оливия, — говорила она.

Она показывала мне фотографию какого-нибудь небольшого предмета из каталога магазина — например, крошечного керамического флакончика для благовоний в форме яйца чёрного дрозда или флакончика для нюхательной соли с серебряной крышечкой. Когда я запоминала его, мама говорила:

— Когда найдёшь его, мы обсудим, что это такое и как этим пользовались, хорошо? А теперь иди в подсобку, а я пока спрячу артефакт, который тебе сегодня предстоит найти, договорились?

Я с радостью кивала и убегала в подсобное помещение.

Мама прятала предмет на одной из многочисленных полок магазина. Когда всё было готово, она звала меня обратно и говорила, что, если я найду его до обеда, мы пойдём есть мороженое.

— Ура! — радостно пищала я и отправлялась на поиски.

Став старше, я поняла, насколько ценным было это занятие. Мама умела прятать вещи так искусно, что порой мне требовались часы, чтобы их найти. Если я заходила в тупик или начинала расстраиваться, она давала мне подсказки. Бродя по магазину, я осторожно отодвигала разные вещи и с восхищением рассматривала сокровища, которые мама с папой находили на протяжении многих лет. А когда я наконец отыскивала спрятанный предмет — а я всегда его находила, — мы обсуждали, как он был создан и для чего использовался. Ни один школьный учебник не смог бы научить меня истории так, как этому научила меня мама в «Жизнь после Жизни». Именно она привила мне любовь к древним культурам.

Неужели всё это было подготовкой к тому, чтобы однажды стать Рождённой временем? Увы, ответа на этот вопрос я уже никогда не узнаю.

Я сморгнула слёзы как раз в тот момент, когда Амара засеменила ко мне, неся в руках длинный, шелестящий отрез ткани.

— Не могу дождаться, когда увижу это на тебе, — сказала она, и её собственные глаза заблестели.

Когда она развернула передо мной наряд, я ахнула и поднялась с кровати.

— Ох, Амара! Это восхитительно! — Я потянулась к столе, окрашенной в нежный зелёный цвет и украшенной по краям золотой отделкой. На её руке всё ещё висело другое, более простое одеяние цвета красного вина.

— Сначала надень вот это, — сказала она, протягивая мне платье винного цвета.

Я взяла его и положила зелёную столу на кровать. Затем надела через голову простое платье, позволив ему свободно лечь по фигуре. После этого поверх него накинула столу.

Амара прижала ладонь ко рту.

— Ты так сильно напоминаешь мне мою дочь, Оливия. Мне кажется, будто твоё появление стало для меня настоящим даром. Благодаря тебе ко мне словно вернулась частичка моей девочки.

Я едва не расплакалась от её слов, но сумела сдержаться.

— А ты стала для меня почти матерью, дорогая Амара.

Я шагнула к ней и крепко обняла, расплакавшись.

Амара мягко отстранилась.

— Подожди. Осталась ещё одна вещь. — Она торопливо вышла и через мгновение вернулась, держа в руках то, что напоминало золотые цепочки. Она несколько раз обернула их вокруг моей талии и отступила на шаг назад. — Какая же ты красивая женщина, Оливия. Вот увидишь, что скажет Роман, когда тебя увидит.

— Что именно должен увидеть Роман? — раздался из коридора его низкий, глубокий голос.

Когда он появился в дверном проёме, у меня едва не подкосились колени.

На нём была короткая пурпурная тога, расшитая золотыми нитями. Его мускулистые руки оставались обнажёнными, как и мощные ноги. Он застыл с

Когда ему наконец удалось закрыть рот, он произнёс:

— Моя прекрасная богиня, своей красотой ты затмеваешь саму Афину.

В два быстрых шага он пересёк комнату, взял мою руку и коснулся губами моей ладони.

Тёплое прикосновение его губ к моей коже показалось куда более интимным, чем всё, что мне доводилось испытывать прежде.

— Ты восхитительна, Оливия.

Он отпустил мою руку и глубоко заглянул мне в глаза.

— Спасибо, — ответила я, отчаянно краснея.

Казалось, Роман мгновенно взял свои чувства под контроль. Он сделал шаг назад и, кивнув Амаре, сказал:

— Ты прекрасно подготовила её к празднику.

Ого. Что это сейчас было?Ещё секунду назад он был тёплым и открытым, а в следующее мгновение снова стал сдержанным и неприступным.

Глаза Амары сияли.

— Вы оба выглядите великолепно.

Она сложила руки перед собой.

Губы Романа плотно сжались. Затем он повернулся ко мне и спросил:

— Ты готова?

Когда я вышла из дома Романа, меня встретило… нечто совершенно неожиданное — красная колесница. Темпестас и ещё одна лошадь были уже запряжены в открытую повозку.

— Мы поедем во дворец на этом?

— Да, — ответил Роман с лёгкой усмешкой. — Тебе не нравится?

— Нет, просто… — Я подбирала слова. — Это потрясающе. Я просто никогда раньше не ездила на колеснице.

Его брови удивлённо сошлись на переносице, но он ничего не сказал. Вместо этого помог мне подняться в колесницу, а затем сам встал рядом. Наши тела соприкасались.

Я ухватилась за металлический бортик, пока Роман брал в руки поводья.

Он тихо цокнул языком, и лошади рванули вперёд. Роман пустил их рысью, и началась наша тряская поездка.

Добравшись до дворца, Роман помог мне спуститься с колесницы, передал поводья мальчишке и вложил ему в ладонь монету. Затем наклонился, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

— Когда я вернусь, получишь ещё одну. Но только если мои лошади будут в полном порядке.

— Да, господин, — серьёзно ответил мальчик и быстро спрятал монету в потайной карман своей туники.

Роман протянул мне предплечье, и я положила ладонь на его тёплую, мускулистую руку. Пока он сопровождал меня ко дворцу, его лицо становилось всё мрачнее.

— Всё в порядке? — спросила я.

— Здесь яработаю, Оливия, — мрачно ответил он. — Единственное, что делает этот вечер лучше, — это то, что ты рядом со мной.

Он накрыл мою ладонь своей.

Мы подошли ко дворцу, освещённому факелами, и он выглядел так, словно сошёл со страниц сказания. Повсюду сновали люди в роскошных одеждах, а бесчисленные свечи и факелы заливали всё вокруг золотистым светом. Простые горожане прятались в тени и с благоговением наблюдали за происходящим — совсем как в моём двадцать первом веке люди глазели на британскую королевскую семью и поклонялись перед ней. Казалось, будто я вижу сон.

Когда меня привели в Рим с мешком на голове и силой притащили во дворец, я была настолько потрясена, что даже не представляла, насколько великолепно это место. Мы прошли через роскошный атрий, миновали длинный коридор и вошли в огромный триклиний размером почти с мою квартиру в Сиэтле.

Мраморные колонны тянулись вдоль всего обеденного зала, а стены и потолок украшали яркие фрески. Под потолком мерцали люстры, освещённые свечами, их свет отражался в позолоченных бра и зеркалах на стенах. По обеим сторонам зала, словно безмолвные стражи праздника, возвышались статуи обнажённых мужчин и женщин в струящихся одеждах.

По краям зала были расставлены столы, а в центре выступала труппа полуобнажённых акробатов, исполнявших головокружительные прыжки и трюки.

Для моих неискушённых глаз это выглядело как Цирк дю Солей на максималках.

По залу бесшумно скользили служанки с подносами, уставленными мясом, сырами, фруктами и вином. К нам плавной походкой приблизилась пышногрудая красавица с льняными волосами. В руках она держала поднос с кувшином вина и несколькими золотыми кубками.

— Желаете вина Мульсум6? — спросила она Романа, даже не удостоив меня взглядом.

— Оливия? — произнёс он, мягко притягивая меня к себе, словно защищая.

— Только если ты тоже будешь пить, — ответила я.

Роман взял два кубка и протянул их служанке, чтобы та наполнила их вином. Затем один кубок он передал мне и, пристально глядя мне в глаза, тихо сказал:

— Спасибо, что ты здесь.

— Спасибо, что пригласил меня, — ответила я, чувствуя, как приятная дрожь пробежала по всему телу. Нас словно окутал невидимый кокон близости, и, несмотря на переполненный людьми дворец, мне казалось, что здесь существуем только мы с Романом.

Роман не сводил с меня взгляда. Его глаза потемнели. Он сделал ещё один шаг ко мне, и мне показалось, что сейчас он меня поцелует. Хотела ли я этого? Прежде чем ответить на этот вопрос, он обхватил мое запястье своей рукой и поднес кубок к губам.

Я сделала то же самое, опьянённая той близостью, которую пробуждало во мне каждое прикосновение этого красивого, невероятно притягательного мужчины.

— За нас, — сказал он и поднёс кубок к губам.

— За нас, — повторила я, до конца не понимая, какой смысл Роман вкладывает в эти слова, но наслаждаясь вихрем чувств, разливавшихся по всему телу. Я сделала глоток тёплого вина с медовым привкусом, опустила кубок и высвободила руку из его руки.

Наше уединение нарушил громкий голос:

— Роман!

Когда к нам приблизился император Северус, облачённый в длинную тогу, расшитую золотыми нитями, по моей спине пробежал холодок.

— Император, — произнёс Роман, почтительно склонив голову.

— Вижу, ты привёл женщину, которую я тебе подарил. Она хорошо тебе служит? — с широкой улыбкой спросил император.

Ох, как же мне хотелось уложить этого человека на лопатки. Все мышцы моего тела напряглись, готовясь к драке.

— Оливия стала ценным человеком в нашем доме, да, — вежливо ответил Роман, предупреждающе коснувшись моего плеча.

Когда я посмотрела на него, он едва заметно покачал головой.

— Превосходно! — воскликнул император. — Идёмте, идёмте. Я покажу вам ваши места.

Он направился вперёд, туда, где стоял самый большой стол. Несколько женщин радостно защебетали при его появлении. Император широким жестом указал вправо — на стол, располагавшийся ближе всего к его месту.

— Этот стол будет вашим. Марселиус расположится напротив вас. — Он указал на стол по другую сторону прохода. — А теперь садитесь! Ешьте! Веселитесь!

Северус величественно направился к своему позолоченному ложу, окружённому множеством женщин.

Их восторженное щебетание стало ещё громче.

Едва император устроился на своём месте, женские руки тут же потянулись к нему, словно стая стервятников, набросившихся на добычу.

Я внимательно огляделась по сторонам, высматривая

— Оливия? — тихо позвал Роман.

Роман протянул мне руку и помог занять наши места.

Сидя на этом роскошном пиршестве и наблюдая, как передо мной одно за другим появляются блюда и льётся рекой вино, словно я оказалась статисткой на съёмках дорогостоящего исторического фильма, я чувствовала себя ужасно неловко. Меня никто и никогда не учил, как вести себя на пиру у императора, поэтому я старалась как можно больше наблюдать. Судя по всему, здесь дозволялось абсолютно всё.

Женщины расхаживали с обнажённой грудью, а мужчины время от времени без всякого стеснения демонстрировали свои члены, развлекая ими полуобнажённых красавиц. Зал утопал в смехе, выкриках и шумных разговорах.

Всё было именно таким, каким его описывали историки двадцать первого века: полнейший разврат.

Пока акробаты кружились в танце и выполняли свои трюки, я понемногу пробовала каждое блюдо. На столах было полное изобилие идеально запечённое мясо — свинина и баранина, настолько нежная, что буквально сама отходила от кости. Финики, козий сыр, пудинги, всевозможная выпечка — выбор казался бесконечным. И хотя вино, как и полагалось в «цивилизованном обществе», разбавляли водой, сладкого Мульсума я выпила достаточно, чтобы почувствовать лёгкое приятное опьянение.

Мы с Романом время от времени перебрасывались короткими фразами, но большую часть вечера его отвлекали другие воины. Во время разговора с ним они украдкой поглядывали на меня, и постепенно я начала чувствовать себя не женщиной, а каким-то диковинным экспонатом. Похоже, Роман это тоже заметил. Под столом он то сжимал моё бедро, то незаметно брал меня за руку. Эти маленькие проявления заботы удивительным образом успокаивали меня.

Чем дальше тянулся вечер, тем отчётливее вокруг его глаз проступали морщины напряжения. Он переживал из-за предстоящего поединка? Какой бы ни была причина, мне хотелось поддержать его. Иногда это была лишь улыбка или робкий взгляд, иногда — лёгкое прикосновение ладони к его крепкому бедру.

Когда слуги начали убирать со столов, император Северус тяжело поднялся на ноги.

— Сограждане! — прогремел он на весь зал. — Пришло время сегодняшнего развлечения —гладиаторского боя!

Зал взорвался оглушительным рёвом.

Северус взмахом руки отпустил акробатов.

Они, продолжая кувыркаться и пританцовывать, покинули середину зала, и теперь прямо напротив нас я отчётливо увидела Марселиуса.

При одном взгляде на него к горлу подкатила тошнота.

Тело Романа мгновенно напряглось.

Двое мужчин встретились взглядами, и между ними сразу же началась безмолвная борьба характеров.

К Марселиусу и Роману тут же устремились несколько воинов.

Северус забрался прямо на стол, наступив на блюдо с остатками мяса. Он широким жестом указал на Марселиуса.

— Достопочтенный преторианец Марселиус Демарриас сегодня будет сражаться в роли секутора7!

Роман заметно побледнел, а его лицо стало ещё жёстче.

Нахмурившись, я посмотрела на него.

— Что происходит?

С самым мрачным выражением лица, какое я только у него видела, он ответил:

— Сейчас сама увидишь.

— Скажи мне, — попросила я, положив ладонь ему на предплечье, но мой голос утонул в поднявшемся шуме.

Толпа взревела и разразилась аплодисментами. Несколько мужчин вскочили на стол Марселиуса, помогли ему подняться и вскинули его руку вверх.

Марселиус тут же вырвал руку из их хватки, спрыгнул на пол и, размахивая руками, принялся подзадоривать гостей.

Одни освистывали его, другие выкрикивали его имя. Казалось, он буквально упивался этим всеобщим вниманием.

Широко улыбаясь, Северус объявил:

— А достопочтенный преторианец Роман Александр сегодня будет сражаться в роли ретиария8!

Как и в случае с Марселиусом, несколько воинов забрались на наш стол, опрокидывая на пол блюда и кубки. Они подняли Романа вместе с собой и высоко вскинули его руку.

Шум стал ещё громче. Крики, аплодисменты и восторженный рёв эхом отражались от мраморных стен.

Роман спрыгнул вниз, вскинул руки над головой и жестами ещё сильнее раззадорил толпу.

От этого грохота невозможно было даже собраться с мыслями.

Воины окружили Марселиуса и Романа и увели их прочь.

Опьяневшие гости хлынули к двери в противоположном конце зала — той самой, через которую мы сюда вошли.

Три женщины, сидевшие рядом с императором, подошли ко мне и взяли меня под руки.

Весело смеясь, они повели меня за собой.

— Подождите! Куда мы идём? — спросила я.

— Император велел, чтобы ты сидела рядом с нами, — ответила хорошенькая светловолосая женщина.

— Разумеется, в Колизей, — ответила брюнетка.

Продолжая смеяться и весело щебетать, они увлекали меня за собой. Нас теснила плотная толпа разгорячённых, пропахших потом участников праздника, и мы двигались вперёд, словно огромный косяк лосося, идущего на нерест. Нас буквально несло по длинному проходу, хотели мы того или нет. Я чувствовала себя словно в ловушке: меня толкали, пихали и неумолимо несли вперёд.

Наконец меня провели под богато украшенной аркой и усадили за мраморную ложу у самой арены Колизея. Первая блондинка, вторая блондинка и брюнетка заняли свои места. Вскоре появился император и расположился между ними, а несколько других богато одетых мужчин, по всей видимости сенаторов, расселись в соседних ложах.

Арена освещалась факелами, а огромный Колизей продолжал заполняться людьми.

Я во все глаза смотрела по сторонам. В двадцать первом веке я уже видела Колизей во время поездки в Рим, но тогда от него остались лишь руины. Сейчас же он возвышался передо мной во всём своём величии — целый, живой и поистине грандиозный.

— Сегодня ты увидишь, на что способны мои преторианцы, — сказал император, наклоняясь ко мне. Он взял кувшин, который кто-то поставил перед нами на стол, и налил вина в кубок.

— Нет, спасибо, — ответила я, пытаясь отодвинуть кубок.

— Настаиваю, — небрежно бросил он, наполняя свой золотой кубок до самых краёв.

— Пусть победит сильнейший!

Он высоко поднял кубок с вином.

Пусть победит сильнейший?Ледяной страх сжал мне желудок. Я ведь думала, что этот бой будет всего лишь представлением…

В дальнем конце арены со скрипом распахнулись тяжёлые деревянные ворота, и из темноты вышел человек. Он уверенно ступил на песок, покрывавший арену. На его голове сиял бронзовый шлем с двумя круглыми отверстиями для глаз. Предплечья защищали бронзовые маники9, ноги — металлические поножи10. В одной руке он держал меч, в другой — почти двухметровый щит-скутум11, украшенный гербом. Бёдра прикрывала набедренная повязка — сублигакулум12, которую удерживал широкий кожаный пояс — балтеус13.

Я знала это, потому что после смерти мамы папа купил, а затем выгодно продал настоящий комплект гладиаторского снаряжения. В детстве я часто представляла, каково это — сражаться в такой тяжёлой и громоздкой экипировке.

Я прищурилась, пытаясь разглядеть гладиатора и понять, Роман ли это.

Этот мужчина казался гораздо более

Ворота арены, расположенные ближе к нам, распахнулись, и в темноте показался ещё один мужчина.

Это точно Роман.Моё сердце радостно встрепенулось при одном его появлении… но стоило ему выйти на песок, как всё внутри оборвалось.

Я прижала ладонь ко рту.

Его снаряжение практически не защищало его. Теперь я поняла, почему Роман так напрягся, когда император объявил, кто и в каком вооружении будет сражаться. Именно так выглядел ретиарий. На его голове не было шлема — она оставалась совершенно открытой. Он медленно обходил арену с обнажённым торсом, вооружённый лишь трезубцем и сетью. Левую руку защищала металлическая маника, а на плече кожаными ремнями был закреплён галер14. Бёдра прикрывала только набедренная повязка, а ноги и ступни оставались совершенно беззащитными.

Это едва ли можно было назвать честным поединком. По сути, Роман был всецело во власти противника, и в его распоряжении оставались лишь собственные движения, смекалка и скорость.

Когда Роман остановился перед ложей императора, он едва удостоил меня взглядом. Он заткнул сеть за пояс своей набедренной повязки, освобождая левую руку. Его челюсть словно была высечена из мрамора, а глаза стали холодными, как стекло. Если бы я не прожила с ним под одной крышей последние шесть месяцев, то решила бы, что такие люди существуют только в легендах.

Мужчины постепенно сужали круги, пока не оказались на расстоянии одного выпада.

Стоявший вокруг гул стал почти невыносимым. Я зажала уши ладонями, но не могла оторвать взгляда от Романа.

Первым в атаку бросился Марселиус. Обнажив меч, он с оглушительным рёвом рванулся вперёд — его крик перекрыл даже вопли и свист беснующейся толпы.

Роман выбросил вперёд трезубец.

Марселиус поднял щит и с такой лёгкостью отбил удар, будто Роман держал в руках обычную вилку. Тут же он сделал выпад, пытаясь пронзить его мечом.

Роман мгновенно рухнул на землю, перекатился назад, выполнив кувырок в стиле айкидо, и снова оказался на ногах.

По трибунам прокатился дружный возглас:

— О-о-о!

Когда Марселиус снова ринулся вперёд, Роман плавно ушёл с линии атаки, свободной рукой перехватил его запястье и, используя инерцию, толкнул противника вперёд.

Этому приёму его научила я. На моих губах появилась улыбка.

Марселиус запнулся в своей тяжёлой экипировке и едва не рухнул.

Толпа разразилась хохотом и насмешливыми выкриками.

Марселиус с яростным рыком снова бросился на Романа, размахивая мечом, словно боевым топором. Роман попытался увернуться, но клинок всё же полоснул его по плечу.

Из моей груди вырвался пронзительный крик. Да, я привыкла к дракам. Но не к таким. Не к жестокому смертельному представлению, в котором рисковал жизнью человек, ставший мне по-настоящему дорог.

Роман резко повернул голову в мою сторону. В этот же миг Марселиус вновь атаковал, и кончик его меча скользнул по груди Романа.

Господи… Пожалуйста, только бы он не отвлекался из-за меня.

Я поклялась себе больше не издавать ни звука до самого конца поединка. Роман должен победить.

Толпа взревела, увидев, как по плечу и груди Романа струится кровь.

Роман большим пальцем стёр немного крови, поднёс его к губам и слизнул её. Затем вытащил сеть, раскрутил её над головой, словно лассо, и метнул.

— Давай! Давай!Давай!— закричала я. — Поймай его!

Сеть полетела прямо в голову Марселиуса, и я вскочила на ноги.

— Да!

Роман резко дёрнул сеть на себя, но она лишь соскользнула с гладкого шлема Марселиуса.

—Да ну что за чёрт!— выкрикнула я и ткнула пальцем в императора. — Это несправедливо! Как вы можете позволять этому продолжаться?

Император расхохотался.

— Разве это не восхитительное зрелище?

Я снова перевела взгляд на арену как раз в тот момент, когда Роман потерял равновесие и рухнул на песок.

Марселиус навис над ним, приставив меч к самому горлу.

— Остановите этот бой! — закричала я императору. — Немедленно остановите!

Ублюдок лишь рассмеялся и сделал большой глоток вина.

— Я думала, это всего лишь представление!

— А по-твоему, что такое гладиаторский бой? — Он хищно улыбнулся.

— Не бой насмерть! Он должен развлекать людей, а не заканчиваться чьей-то смертью!

Император покачал головой и указал на моё место.

— Сядь, как подобает женщине.

— Да хрен тебе! — огрызнулась я и снова перевела взгляд на арену.

Роману удалось оттолкнуть Марселиуса трезубцем. Он перекатился и одним рывком вскочил на ноги.

Марселиус отбил трезубец Романа и вновь бросился в атаку.

Роман на долю секунды замешкался, и меч Марселиуса полоснул его по предплечью.

Я судорожно ахнула.

Бой продолжался. В одни мгновения казалось, что верх одерживает Марселиус, в другие — инициативу перехватывал Роман.

Но чем дольше продолжался бой, тем сильнее мне казалось, что с Романом что-то не так. Мы тренировались гораздо усерднее этого. Да, тогда мы не дрались насмерть, но сейчас он двигался слишком неуклюже, слишком неуверенно держался на ногах. Его мысли были где-то далеко отсюда.

Не в силах смотреть, как его убивают, я сорвалась с места и выбежала из Колизея, помчавшись по длинному тёмному коридору. Влетев в триклиний, где совсем недавно проходил пир, я едва не поскользнулась на остатках еды и вина, покрывавших мраморный пол.

Слуги, которых я застала за остатками роскошного угощения, вздрогнули и в панике бросились врассыпную, пока я стремительно неслась через обеденный зал.

Мне было всё равно, что они делают.Я ненавидела Рим.

Добравшись до выхода, я уже почти ничего не видела из-за застилавших глаза слёз. Пошатываясь, я выбежала наружу и увидела Темпестаса и вторую лошадь, уже выпряженных из колесницы и небрежно привязанных к дереву.

Мальчишка, которому Роман заплатил присмотреть за ними, спал рядом, свернувшись калачиком.

Я забралась в колесницу и, свернувшись на её металлическом дне, разрыдалась.

— Я просто хочу домой! С меня хватит! — Я подняла голову к усыпанному звёздами небу, ещё не испорченному загрязнением и огнями двадцать первого века, и взмолилась всем богам, которые могли меня услышать: — Пожалуйста, дайте мне хоть какой-нибудь знак! Покажите, как выбраться отсюда! Рим — жестокое, дикое и варварское место. Я больше не хочу здесь жить.

Но никакого знака не последовало. Совершенно опустошённая, я без сил рухнула на металлический пол колесницы.

Где-то вдали по-прежнему гремели крики и рёв толпы.

Я лежала, словно оцепеневшая, пока звук приближающихся шагов не вывел меня из оцепенения. Я мгновенно вскочила на ноги, решив, что ко мне кто-то идёт.

К колеснице, заметно прихрамывая, медленно

— Господи… — Я бросилась к нему. — Ты жив!

— Куда ты ушла? — спросил он усталым голосом. — Я подумал, что ты меня бросила.

— Нет! Просто… я больше не могла на это смотреть. Этот бой… Он был таким несправедливым.

— А кто вообще сказал, что здесь бывает справедливость?

Я обхватила его лицо ладонями и осторожно провела пальцами по покрытым щетиной щекам.

— Ты говорил, что это будет представление. По твоим словам всё звучало так, будто это обычный показательный бой, а не смертельный поединок.

Роман взял мою руку и поцеловал ладонь.

— Северус приказал нам сражаться. Он тоже сказал, что это всего лишь представление. Но, конечно, его бы совершенно не расстроило, если бы один из нас убил другого.

Он лишь пожал плечами.

— Значит, Марселиус всё ещё жив?

Роман кивнул.

— Да. Ранен, как и я. Но жив.

Я покачала головой.

— Я просто не смогла сидеть и смотреть, как тебя убивают. Что с тобой произошло? Мы столько тренировались вместе, а сегодня казалось, будто ты растерял всё своё мастерство. Да, у Марселиуса было преимущество благодаря доспехам, но у тебя были все те навыки, которым ты научился. Почему ты не сражался так, как должен был?

Я держала его за плечи, пытаясь прочитать ответ в его глазах.

Роман тяжело вздохнул.

— Если честно, Оливия… я отвлёкся.

— Отвлёкся? На что? Что вообще могло быть важнее, чем сражаться за собственную жизнь? — Я крепче сжала его руки.

От его взгляда у меня перехватило дыхание.

— Ты.

— Я? — Я невольно отступила на шаг.

— Иди ко мне, — тихо сказал он.

Я снова подошла, и он взял мои руки, поднял их и прижал к своей влажной от пота, окровавленной груди.

— Мне нужно кое-что тебе сказать.

То странное притяжение, которое всегда возникало между нами, вновь окутало нас, словно отделив от всего остального мира. Оно было почти осязаемым — густым, мощным, неумолимо тянувшим нас друг к другу.

— Что? — едва слышно прошептала я.

— Я безумно влюбился в тебя и больше не могу скрывать своих чувств.

Его веки потяжелели, а взгляд был полон желания и искренних чувств, которые волнами накрывали меня.

Казалось, весь воздух разом исчез из моих лёгких. Я несколько раз моргнула, не понимая, что ответить. Никогда прежде рядом со мной не было мужчины настолько сильного, красивого и притягательного, как Роман. На его фоне весь мой прежний опыт любви и секса вдруг показался таким незначительным.

Он поднёс мои руки к губам и нежно поцеловал кончик каждого пальца.

— Я больше не могу держать это в себе.

— Роман… — Я попыталась отступить.

Но не успела договорить.

Он властно накрыл мои губы своими, впившись в них страстным поцелуем. Его губы жадно сминали мои, разжигая внутри меня нестерпимое желание, и по коже словно пробегали языки пламени.

Наши языки тут же вступили в борьбу, вторгаясь друг другу в рот и не желая уступать. Он целовал меня так же, как сражался, — прямо, уверенно, целеустремлённо, стремясь полностью завладеть мной.

Я невольно прижималась к его телу, крепкому, словно выкованному из стали, пьянея от ощущения его силы. Прикосновение наших губ и электрический разряд, пробегавший между нами, кружили голову. Меня затягивало в водоворот желания.

Он тихо застонал, и эта вибрация отозвалась на моих губах. Одной рукой он обхватил меня за шею, и в этом властном жесте чувствовалось, насколько сильно он меня хочет.

Его сильная ладонь легла на мои ягодицы. Пальцы впились в мою плоть, притягивая меня ещё ближе, пока я не почувствовала исходящий от его паха жар и твёрдое возбуждение. Всё это время наши губы не размыкались, и мы словно не могли надышаться друг другом, растворяясь в своём желании.

Это был не нежный поцелуй. Это было заявление прав. Желала ли я принадлежать Роману? Судя по тому, как отзывалось моё тело, ответ был однозначным — да.

Мы с трудом оторвались друг от друга, и моя голова бессильно запрокинулась назад. Всё моё тело дрожало от возбуждения.

— Посмотри на меня, Оливия, — хрипло произнёс он, и его голос опьянял не меньше поцелуя.

Я подняла голову и встретилась с его обжигающим взглядом.

— Я хочу тебя. Жажду тебя всем телом и душой. Хочу, чтобы ты оказалась в моей постели. Хочу заниматься с тобой любовью до полного изнеможения, хочу, чтобы ты задыхалась от желания, а твоё тело пылало от страсти, — произнёс он.

На его губах появилась улыбка человека, уже одержавшего победу. Кончик языка медленно скользнул по нижней губе. Не разрывая зрительного контакта, Роман провёл пальцами вниз по моей шее, и в этом прикосновении было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. Властный Роман — это одно. Но нежный Роман… от него у меня подкашивались колени.

Он медленно погладил мою руку, кончиками пальцев выводя маленькие круги на чувствительной коже запястья, там, где бился пульс. Затем поднёс мою руку к губам и поцеловал это место.

Я задрожала, когда наслаждение и желание горячими волнами разлились по моим венам, заглушая все голоса разума.

Обняв меня одной рукой за талию, а другой удерживая за предплечье, Роман медленно поднимался вверх, осыпая мою кожу неспешными, чувственными поцелуями.

Я больше не могла это остановить. Да и не хотела. Все последние сомнения, которые ещё оставались у меня по поводу любви к Роману, растворились в ночном небе, словно струйки дыма.

Он коснулся губами моей ключицы, затем стал медленно подниматься выше, покрывая поцелуями шею.

Моя голова бессильно запрокинулась назад, когда его губы прижались к моей челюсти.

— Роман… — едва слышно выдохнула я.

Он тихо рассмеялся.

— Ты самая красивая женщина на свете, Оливия.

Мои губы сами приоткрылись, жаждая снова почувствовать его поцелуй.

На этот раз всё было иначе. Если несколько мгновений назад он словно заявлял на меня свои права, то теперь наклонил голову и припал к моим губам в поцелуе, полном необузданной страсти. Его губы медленно и чувственно скользили по моим, дразня, исследуя, наслаждаясь каждым мгновением, а из груди вырывались глубокие, довольные стоны. Его ладони ласкали мышцы моей спины, разминая их так, как большой хищник — лев — мнёт добычу сильными лапами, заставляя моё тело становиться всё более податливым и покорным.

Он подался бёдрами к моему животу, медленно скользнул вверх, а затем снова слегка отстранился.

Я глубоко вдохнула, наслаждаясь земным, тёплым запахом Романа Александра, его страстью и той невероятной силой, что исходила от него. С таким мужчиной шутки были плохи. Его тело состояло из одних мышц, доведённых до совершенства бесконечными тренировками. Он убивал раньше и будет убивать ещё не раз. Но сейчас его губы и тело двигались рядом со мной, прижимаясь ко мне, словно накатывающая морская волна, заставляя меня покачиваться вместе с ней.

Немного отстранившись, он тихо произнёс:

— Ты невероятно красива, Оливия. Ты завладела моим сердцем. Долгое время я думал, что оно больше никогда не сможет биться так, как бьётся ради тебя.

Его тёплое дыхание коснулось моих припухших от поцелуев губ.

Я покраснела, чувствуя, как сердце колотится в груди.

— Я могу сказать о тебе то же самое.

Он положил ладонь мне на затылок, и несколько долгих секунд мы просто стояли, не двигаясь. Мы лишь дышали одним воздухом, настолько близкие друг другу, как я никогда ещё ни с кем не была. На его губах чувствовались вкус крови, любви и надежды. Прикасаться к нему было всё равно что найти сладкую, как мёд, воду посреди бесплодной пустыни.

Затем он снова медленно качнулся бёдрами навстречу мне, продолжая дразнить мои губы своими.

Я горела. Полностью, без остатка, опьянённая Романом. Я подняла ногу и обвила ею его бедро, притягивая его ещё ближе. Мне отчаянно не хватало этой близости. Я хотела Романа… хотела ещё сильнее. Желание обладать им стало таким всепоглощающим, что грозило полностью меня поглотить.

Он медленно провёл ладонью по моему бедру, и по всему телу тут же пробежала дрожь, словно меня пронзил электрический разряд.

Его пальцы осторожно спустили бретель с моего плеча, лаская обнажившуюся кожу. Затем он коснулся губами моей шеи и ключицы.

Я была готова взорваться. От его поцелуев, от его прикосновений моё тело пылало. Я не хотела, чтобы это заканчивалось.

Как далеко мы собирались зайти?

Я была готова ко всему.

Что-то острое впилось мне в плечо. Я резко оторвалась от его губ и стремительно обернулась.

К моему неописуемому ужасу, я увидела неразличимую фигуру, с ног до головы облаченную в черное. Единственное, что я могла разглядеть, были глаза, излучавшие чистое зло.

Мой детский кошмар ожил.

Передо мной стоял человек, точь-в-точь похожий на убийцу моей матери.

ОЛИВИЯ

Глава 16

Несколько мучительно долгих секунд я смотрела в глаза, настолько чёрные, что никакой свет не мог пронзить эту тьму. Моё тело будто окаменело, и я вновь превратилась в десятилетнюю девочку, которая беспомощно наблюдала, как мужчина собирается убить её мать.

Этого не может быть.

Роман первым пришёл в себя. Выругавшись, он бросился на чёрную фигуру с занесёнными кулаками. Он нанёс удар, но его кулак словно исчез в чёрном тумане.

Все силы покинули моё тело, пока я беспомощно наблюдала за происходящим. Где-то на задворках сознания я отчаянно кричала сама на себя:«Соберись! Возьми себя в руки! Дерись!»Но разум продолжал ускользать всё дальше, будто воздушный шарик, оторвавшийся от земли.

— Оливия! — крикнул Роман. — Вернись ко мне! Борись с этим. Борись прямо сейчас! Не теряй концентрацию!

Я моргнула, нахмурившись.

— Что?

Я словно с грохотом вернулась в собственное тело. Резко развернувшись, я нанесла круговой удар ногой.

Моя ступня рассекла пустоту.

Чёрная фигура возникла снова, вытянув руки к моему горлу.

Я пригнулась, уходя с линии атаки, и снова ударила ногой.

И вновь моя нога прошла насквозь, не встретив никакого сопротивления.

Как такое возможно? Как оно может просто исчезать?

Пальцы, похожие на когти, сомкнулись у меня на шее и начали сдавливать её.

Роман схватил закутанную в чёрное фигуру сзади. Та мгновенно растворилась и тут же возникла рядом со мной.

Она смотрела на меня с мерзкой ухмылкой.

Я рванулась вперёд, выставив плечо, собираясь врезаться ей в живот. Но фигура снова растворилась в воздухе, и по инерции я пролетела вперёд, едва сумев удержаться на ногах.

Существо вновь возникло напротив меня — такое же плотное и реальное, как я сама, — и оскалилось.

Я схватила камень и со всей силы швырнула его прямо ему в голову.

Камень пролетел сквозь то место, где должна была быть голова, ударился о землю и отскочил.

Я ошеломлённо уставилась туда, где ещё мгновение назад стоял этот человек.

Там ничего не было.

— Оливия! — Роман указал мне за спину. — Осторожно!

Я резко обернулась.

Человеческая фигура держала в руке нож. Его лезвие так ярко блестело, что в нём отражался свет луны.

Фигура исчезла и в следующее мгновение возникла уже у меня за спиной. Холодное лезвие прижалось к моей шее.

Роман бросился на призрака.

Лезвие исчезло. Я резко развернулась как раз в тот момент, когда Роман с силой обрушил сцепленные в замок руки на голову чёрной фигуры.

Голова рассеялась, словно дым, но уже через мгновение существо вновь обрело форму. Лезвие снова оказалось у моего горла, удерживаемое невидимой рукой за моей спиной.

Я вскинула руки, пытаясь оттолкнуть ту, что держала нож, но мои ладони встретили лишь пустоту. Бессильно опустив руки, я замерла.

— Что ты делаешь, Оливия? Почему не сопротивляешься? — Роман продолжал медленно обходить тёмную фигуру, напряжённо всматриваясь в неё, словно пытался найти хоть какую-то слабость.

— В этом нет смысла, — тихо сказала я, чувствуя, как острое лезвие упирается мне в кожу. Это было странное ощущение: казалось, нож удерживает не рука, а вибрирующий, пульсирующий сгусток энергии.

— Конечно, есть смысл! Если ты не начнёшь бороться, через секунду будешь мертва! — В его голосе звучало отчаяние.

— Да перестань. Ты же сам видел это существо. Стоит кому-то из нас попытаться ударить его, пнуть или оттолкнуть, как оно просто исчезает. — Мои плечи бессильно опустились. Как всё дошло до этого? Ещё несколько минут назад я тонула в поцелуях и желании, а теперь встречала смерть так же, как когда-то она отняла у меня мать…

— Разве ты не понимаешь, Роман? Я уже потеряла всех, кого любила. Мне больше незачем жить. — Одинокая слеза сорвалась с уголка моего глаза и медленно покатилась по щеке.

— Но ты потеряла не всех. Я всё ещё здесь. Разве

Мне оставалось только попрощаться с ним. Может быть, мы ещё встретимся в какой-нибудь другой жизни.

— Спасибо тебе… за то, что снова заставил меня почувствовать себя женщиной. Спасибо, что сделал мои последние воспоминания такими прекрасными.

Слова «Я люблю тебя» уже готовы были сорваться с моих губ, но я не смогла их произнести. Просто не смогла. Ещё одна слеза медленно скатилась по щеке.

Тьма за моей спиной продолжала пульсировать. Почему она просто не перережет мне горло и не покончит с этим? Казалось, она играет со мной, словно кошка с пойманной добычей.

Я сглотнула, почувствовав, как лезвие ещё сильнее вдавилось в мою шею. Может, эта проклятая тварь возбуждалась от одной мысли о том, что сейчас убьёт меня, и потому растягивала удовольствие. От одной этой мысли меня затошнило. Я отвела руки назад, надеясь нащупать хоть что-то осязаемое, но они снова прошли сквозь эту пульсирующую пустоту.

— Рано или поздно мы всё равно потеряли бы друг друга, Роман, — тихо сказала я, подумав о том, что будет с ним, когда я однажды найду способ вернуться в Сиэтл и оставлю его.

Роман покачал головой, сжимая кулаки так сильно, что побелели костяшки.

— Я тебя не потеряю. Ты слишком много для меня значишь. Ты появилась здесь, в Риме, и император отдал тебя мне не просто так. Ты должна была оказаться здесь… рядом со мной. Разве ты этого не видишь?

— Ты просто пытаешься найти смысл там, где его нет. Мы все так поступаем, когда нас захлёстывает любовь.

Мои отношения с Тристаном были лучшим тому доказательством. Я видела только то, что сама хотела видеть. Господи, какой же дурой я была.

— Оливия, я тебя не потеряю. Ты стала для меня слишком дорога. Я не могу потерять тебя сейчас. И не позволю тебе уйти, — сказал Роман, медленно опускаясь на корточки.

— Роман… ты должен меня отпустить. Мне больше нечего терять. Я больше не хочу бороться. Я устала.

— Прости, Оливия, но у меня нет выбора. Я должен тебя спасти. Даже если тебе будет больно… надеюсь, однажды ты сможешь меня простить.

Я уже открыла рот, чтобы закричать, когда лезвие полоснуло меня по шее.

Роман выхватил из-за набедренной повязки старинный пистолет и выстрелил в тёмную фигуру сбоку.

Она взорвалась и рассеялась без следа, а нож с глухим стуком упал на землю.

Я рухнула на колени и судорожно ощупала шею, убеждаясь, что голова всё ещё на месте. Когда я отняла руку, ладонь была в крови, но кровь не хлестала фонтаном.

Мой взгляд метнулся к Роману.

Оружие, из которого он только что выстрелил, — дуэльный пистолет, похожий на те, что использовали в тысяча семьсот семидесятых годах, — всё ещё висело у его бедра, а из дула лениво поднималась тонкая струйка дыма. Я была потрясена до глубины души.

— Какого чёрта сейчас произошло? — Я вскочила на ноги и стремительно подошла к нему, выставив вперёд руки. С силой толкнув его ладонями в грудь, я заставила его сделать шаг назад. — Откуда у тебя пистолет?

— Я могу объяснить, откуда он у меня, — сказал он, убирая оружие обратно за набедренную повязку.

— Ты мнелгал. Ты обманщик. Когда ты показывал мне мой пистолет, ты ведь сразу понял, что это за оружие, правда? Но сделал вид, будто видишь его впервые. — Я попятилась, подняв руки, готовая остановить его, если он снова попытается приблизиться.

— Позволь мне всё объяснить, Оливия, — сказал он, делая шаг ко мне.

— Не подходи ко мне, — прошипела я.

Он остановился и поднял ладони.

— Прости, что не рассказал тебе всего.

У меня отвисла челюсть. Что он имеет в виду? Что ещё входит в это «всё», о чём он умолчал?

— Не прикасайся ко мне. Держись от меня подальше.

Его руки бессильно опустились вдоль тела, а лицо словно осунулось. В его глазах блеснули слёзы.

— Я больше не могу. Я больше не позволю никому себя предать. — Я резко развернулась и бросилась бежать, по пути сбрасывая прекрасные сандалии, которые Амара надела мне перед праздником. Темпестас вскинул голову, когда я подбежала к нему. Я быстро отвязала коня, разорвала платье, чтобы оно не мешало, и одним движением забралась ему на спину.

Конь взвился на дыбы и громко заржал, но я удержалась, крепко сжимая его бока ногами и впиваясь в них пятками.

Темпестас сорвался в бешеный галоп, а я лишь сильнее прижалась к нему, удерживаясь ногами.

Я больше не могла здесь оставаться. Не могла оставаться в Риме. У меня не было никакого плана, и я понятия не имела, безопаснее ли будет следующий город или тот, что за ним. Я знала только одно — мне нужно оказаться как можно дальше отсюда.

Вот только бежать мне было совершенно некуда.

ОЛИВИЯ

Глава 17

Я резко осадила Темпестаса у дома Романа, и конь, проскользив по земле, остановился. Никогда прежде мне не доводилось скакать верхом тёмной ночью, но конь сам знал дорогу. Спрыгнув с его спины, я набросила поводья ему на шею и бросилась к дому. Рыдая, я на ощупь пробиралась по тёмному коридору, пока не добралась до своей комнаты.

Оказавшись внутри, я зажгла одну из масляных ламп и принялась швырять немногочисленную одежду и свои вещи на соломенный матрас. Затем собрала всё в узел и перевязала его столой.

Когда я резко обернулась, в дверном проёме стояла Амара в ночной рубашке. Сонно моргая, она смотрела на меня.

— Что случилось, дитя? С Романом всё в порядке? — Она поспешила ко мне, вся воплощённая материнская забота.

— Да, Амара. Он жив и с ним всё хорошо. Но я должна уйти. И ты меня не остановишь. Даже не пытайся. — Я схватила узел с вещами и попыталась пройти мимо неё, но Амара неожиданно крепко ухватила меня за руку.

— Подожди! Расскажи, что произошло. Может быть, я смогу всё исправить. — Она посмотрела на меня с таким отчаянием, какого я никогда прежде не видела.

Я покачала головой.

— Не могу, Амара. Просто не могу. Я люблю тебя как родную мать, но…

Рыдание вырвалось у меня из груди.

Взгляд Амары скользнул по моему разорванному платью.

— Что случилось с твоей столой? Тебя кто-то изнасиловал? Всё из-за этого?

Отчаяние на её лице мгновенно сменилось яростью.

Я уронила узел на

— Я узнала о Романе то, что он должен был рассказать мне сам. Он предал меня — точно так же, как мой бывший парень. Я больше никогда не смогу ему доверять. Он лжец. Человек, который прячется за маской. Я больше не могу терпеть предательства.

Глаза Амары наполнились слезами.

Её сочувствие оказалось для меня невыносимым. Я снова схватила свои вещи и выбежала из комнаты.

Когда я выскочила наружу, Темпестас всё ещё стоял во дворе. Я вскочила ему на спину, бросила узел с вещами себе на колени и пустила коня вскачь.

Не успела я опомниться, как оказалась на берегу моря. Освещённый луной Темпестас мчался по кромке прибоя, вздымая брызги, а я всё плакала. У меня не было ни плана, ни малейшего представления, что делать дальше и куда ехать. Но, по крайней мере, я оставила Романа позади.

Мысль о том, что я теряю его, разрывала мне сердце такой невыносимой болью, что казалось, я вот-вот умру. В этом и заключалась проблема любви, не так ли? Именно этого я и пыталась избежать, не позволяя ни ему, ни себе влюбиться. Почему каждый раз меня предавали именно те, кто был мне дороже всего? Я была проклята. Мне суждено умереть в одиночестве в этом ужасном мире.

Ко мне галопом приближался ещё один всадник.

Я резко развернула Темпестаса лицом к нему и остановила коня прямо в прибое.

— Уходи! — крикнула я, когда Роман осадил своего коня, и брызги воды долетели до моего лица.

— Нам нужно поговорить о том, что произошло. Позволь мне всё объяснить.

— Что тут вообще можно объяснить? — Я натянула поводья, и Темпестас попятился, а затем медленно развернулся по кругу. — Ты лгал мне. Ты скрывал от меня, кто ты на самом деле, превратив мою жизнь в настоящий кошмар. Ты предал меня. Откуда у тебя вообще мог взяться пистолет? — Это казалось полным безумием, но неужели Роман тоже путешествовал во времени?

— Я не предавал тебя. Я просто не рассказал тебе всего, потому что хотел тебя защитить.

— Защитить? Я сама прекрасно могу себя защитить. Мне не нужен телохранитель.

Темпестас снова слегка встал на дыбы, затем попятился и повторил движение.

Я крепче сжала его бока ногами.

— Пожалуйста, успокойся. Прошу, слезь с лошади и позволь мне всё объяснить, — умолял Роман.

— Объяснить что? Насколько искусно ты притворялся, рассказывая мне свою душещипательную историю о том, как стал гладиатором? О том, какой несчастной была твоя жизнь? Ты трус. Лжец. И чёртов ублюдок.

— Всё, что я рассказал тебе той ночью, было правдой. Я лишь умолчал о нескольких незначительных деталях.

— Неужели дуэльный пистолет — это, по-твоему, незначительная деталь?

— Оливия, я всё тот же человек, который спас тебя, заботился о тебе… и без памяти в тебя влюбился.

— Не смей говорить мне о любви! — выплюнула я. — Лучше бы ты позволил мне умереть и избавил меня от той боли, которую я сейчас испытываю. Мне вообще не следовало впускать тебя в своё сердце!

Темпестас нервно заплясал на месте и снова встал на дыбы.

— Оливия, ты должна меня выслушать. Ты в опасности. Тьма нашла тебя… нашла нас обоих. Мы оба в опасности. Сейчас ты злишься, тебе больно, ты не можешь мыслить здраво. Слезай с Темпестаса и пойдём со мной. Нам нужно спокойно поговорить.

По спине пробежал холодок.Что значит «тьма нашла нас обоих»? И откуда он вообще это знает?

Я отвернула коня от Романа и ударила его пятками, и он сорвался в галоп.

Лошадь Романа нагнала нас всего за несколько секунд. Поравнявшись со мной, он потянулся к поводьям Темпестаса, схватил их и каким-то невероятным образом сумел остановить сразу обоих коней, при этом никто из нас не погиб.

— Ты должна меня выслушать, Оливия! Теперь, когда тьма тебя нашла, она не успокоится, пока не убьёт тебя. Пистолет её не уничтожил. Он лишь заставил её исчезнуть на время. Но она вернётся. И тогда онаубьёттебя!

— Я не хочу этого слушать! Ничего из этого! Должно быть какое-то другое объяснение.

Роман запрокинул голову и раздражённо прорычал:

— Да чтоб тебя, Оливия! Мне это уже осточертело. Ты должна мне довериться. Я знаю, о чём говорю. Я знаю, что ты злишься, что тебе больно и что ты готова разорвать меня на части. Но сейчас… сейчас ты должна мне поверить.

— Как я могу доверять человеку, который всё это время мне лгал и скрывал, кто он на самом деле? — Я спрыгнула с Темпестаса как можно дальше от Романа и, не оглядываясь, пошла по полосе прибоя, где волны с шумом накатывали на берег.

Роман не последовал за мной. Он остался сидеть верхом, держа в руках поводья Темпестаса, и молча наблюдал за мной в серебристом свете луны.

Я бесцельно бродила по мелководью, позволяя волнам толкать меня. Они сбивали меня с ног, я падала на колени, поднималась и тут же снова оказывалась в воде под напором прибоя.

— Возвращайся домой, Оливия.

— Это не мой дом, — всхлипывая, ответила я. — Свой дом я потеряла очень давно.

— Уже поздно. Ты устала, тебе больно, ты сейчас не можешь мыслить здраво. Пожалуйста, возвращайся домой, и я всё тебе объясню, — мягко сказал Роман.

Из-за грохота волн я едва разбирала его слова.

— Я уже сказала — нет. Единственное, что мне сейчас нужно, — это оказаться как можно дальше от тебя. Ты мне не нужен.

Его лицо застыло, превратившись в маску из теней и жёстких линий.

— Зато тебе нужно твоё оружие. А оно у меня.

Я уставилась на него, потрясённо раскрыв рот.

— Оно моё!

Я бросилась к нему, выбегая из прибоя.

— Ты знаешь, где его искать. Оно дома, — ответил он, развернул обеих лошадей и пустил их в галоп, стремительно удаляясь от меня.

Я без сил опустилась на колени прямо в песок. Прекрасная стола, которую Амара с такой любовью приготовила для меня, была безнадёжно испорчена. Она висела на мне рваными лохмотьями. Но хуже всего было другое.

Моё сердце было разбито вдребезги.

Я закрыла лицо руками и разрыдалась. Я плакала обо всём, что потеряла, и обо всех загадках, которые никак не могла разгадать. Я плакала по маме… по папе… по Ли. Но сильнее всего я оплакивала потерю Амары и Романа — двух прекрасных людей, которые заботились обо мне в этой чужой стране.

Спустя какое-то время слёзы иссякли. Я просто сидела и смотрела, как волны разбиваются о берег, подкатывают к моим коленям и снова

Когда небо начало светлеть, я с трудом поднялась и пошла вперёд, сама не зная куда. Глаза распухли от слёз, и, наверное, выглядела я ужасно, пока брела, едва переставляя ноги. Почти не осознавая, куда иду, я моргнула, когда впереди показался знакомый белый дом, который я успела полюбить.

Прямо передо мной стоял дом Романа.

Сам Роман неподвижно стоял во дворе, словно часовой, опустив руки вдоль тела и ожидая моего возвращения. На его лице застыло полное отчаяние, глубокие морщины и складки делали его ещё более измученным. Из ран всё ещё сочилась кровь.

— Ты вернулась, — тихо сказал он.

Я не ответила. Просто прошла мимо него, вошла в дом и закрыла за собой дверь.

ОЛИВИЯ

Глава 18

Вернувшись с берега после разговора с Романом, я окончательно запуталась в собственных чувствах. Во мне боролись любовь к нему и отчаянное желание вернуться домой. Когда на рассвете я увидела его стоящим перед домом — с бессильно опущенными руками, с кровью, всё ещё сочившейся из ран, — мне захотелось позаботиться о нём, обработать его раны. Но свежая рана предательства, которую он оставил в моём сердце, скрыв от меня правду о себе, оказалась сильнее любого сострадания. Мне было больно. Я была в ярости. И меньше всего на свете мне сейчас хотелось разговаривать с ним.

В атрии возле бассейна стояла Амара, нервно заламывая руки. Стоило ей увидеть меня в таком виде, как она побледнела.

Я потянула за разорванные лохмотья, в которые превратилось моё платье, и тихо сказала:

— Мне так жаль, Амара. Платье было прекрасным.

Наверное, я выглядела как Золушка после взрыва.

— Нет, нет, — поспешно замахала руками Амара. — Тебе не за что извиняться… совершенно не за что. Я просто благодарна, что ты вернулась.

Она поспешила ко мне, раскинув руки, словно птица, расправившая крылья, и крепко обняла меня.

Я обняла её в ответ, тихонько всхлипнув. Я так сильно её любила.

Амара немного отстранилась и сказала:

— Иди умойся и отдохни. А я приготовлю завтрак.

Моё сердце переполнилось благодарностью.

— Спасибо. Но сейчас мне нужно побыть одной и всё хорошенько обдумать. Возможно, какое-то время я не выйду из комнаты.

— Оставайся одна столько, сколько потребуется, дитя. Я так счастлива, что ты вернулась. Мы думали, что потеряли тебя. А теперь иди отдыхай. У нас всё будет хорошо. — Она мягко подтолкнула меня прочь.

Усталой походкой я побрела по коридору к своей комнате. Но, переступив порог, резко остановилась.

На моей кровати лежали пистолет и кинжал.

При одном их виде к глазам подступили слёзы. Я бросилась к кровати, схватила кинжал, вытащила его из кожаных ножен и внимательно осмотрела. Лезвие сияло так, будто его только что тщательно отполировали. Неужели это сделал Роман? Теперь, когда кинжал снова был у меня, смогу ли я с его помощью выбраться из Рима? Я понятия не имела, как вообще работает путешествие во времени. Единственное, что мне было известно, — для этого нужна полная луна.

Меня сводило с ума то, что у меня был инструмент для путешествий во времени, но не было ни малейшего представления, как им пользоваться. Что мне, просто встать под полной луной и размахивать кинжалом? И откуда мне знать, куда именно я попаду?

Я проверила пистолет. Его тоже тщательно отполировали. Я вынула магазин и пересчитала патроны. Все двадцать были на месте.

Понимая, что больше не держусь на ногах, я сняла с себя изодранную одежду, бросила её на пол и совершенно обнажённая забралась под простыни. Прижав к груди глок и кинжал, я закрыла глаза.Блаженство.

Лёжа в постели, я пыталась осмыслить всё, что произошло прошлой ночью. Праздник во дворце императора в Древнем Риме. Пока я росла в Сиэтле двадцать первого века, я и представить себе не могла ничего подобного. Я видела, как Роман и Марцеллиус сражались в Колизее — том самом Колизее, где когда-то проливали кровь гладиаторы, преступники и дикие звери.

А потом был тот поцелуй. Боже… тот поцелуй. Одно лишь воспоминание о нём разливало по моему телу и внизу живота сладкое волнение. Когда наши губы встретились, время и пространство перестали существовать, и казалось, будто мы стали одним огромным, бьющимся в унисон сердцем.

А потом на меня напало существо, которому не место в этом мире. Невозможно было понять, как в одно мгновение оно выглядело человеком, а в следующее растворялось в воздухе, словно клочья дыма. Роман пытался спасти меня от этой тёмной твари, которая хотела меня убить. Что бы мы ни делали, ничего не помогало. До тех пор, пока Роман не выхватил тот самый пистолет и не выстрелил в тьму, заставив её взорваться россыпью частиц и исчезнуть.

Как же мне сейчас не хватало Ли и папы. Только они могли дать мне ответы.

Но теперь я не могла просить помощи у Романа. Он солгал мне. Он меня предал. И я не могла… не хотела… прощать его за это. Или всё-таки могла?

И всё же именно Роман приютил меня и спас от императора, когда я оказалась здесь. Он и Амара заботились обо мне, когда нашли меня растерянной и испуганной. А теперь между нами с Романом возникла близость, о которой я никогда прежде даже не смела мечтать.

Будь всё проклято, я окончательно запуталась. Папа говорил, что во время полнолуния я смогу проскользнуть сквозь время. Но никаких других указаний не оставил, кроме того, что нужно произнести какой-то священный напев.

В конце концов я провалилась в глубокий сон без сновидений, совершенно обессиленная.

Проснувшись спустя несколько часов, я умылась, надела чистую одежду и отправилась искать Амару.

Она была на кухне и готовила ужин. Она перестала помешивать ароматное рагу и тепло мне улыбнулась.

— Ты выглядишь намного лучше. Надеюсь, хорошо поспала?

— Да. — Я отвела взгляд, не выдержав её тёплых глаз. Её доброта причиняла слишком сильную боль, когда в груди у меня зияла пустота. — А где Роман?

— Конечно же, служит императору, — ответила Амара, продолжая хлопотать по кухне.

— У него вообще бывают выходные?

Амара нахмурилась.

— Роман служит в преторианской когорте. Ему позволено жить в этом доме. Это единственная уступка, на которую пошёл император после того, как отказал ему в свободе. Нам очень повезло, что Роман может возвращаться сюда каждый вечер.

— Иначе ему пришлось бы жить во дворце? — спросила я, подходя ближе к жаровне.

— Он всё равно оставался бы рабом, полностью зависящим от прихотей императора. Большинство

Мысль о жизни без настоящей свободы наполняла меня тоской. Каким же жестоким был этот мир. И всё же люди здесь жили в гармонии с временами года. Не существовало мобильных телефонов, отвлекающих от жизни, не было телевидения, интернета, кибербуллинга или новостных каналов, навязывающих людям свои взгляды и подталкивающих к тем или иным политическим убеждениям. Иногда меня восхищала простота этой жизни.

Но вместе с тем здесь царила суровая реальность. Лишить человека жизни или обратить его в рабство считалось справедливым. Более того, гладиаторские бои — настоящие сражения насмерть — воспринимались как спорт, как хорошее развлечение.

Я покачала головой, прогоняя эти тяжёлые мысли. Моя жизнь в Сиэтле осталась в прошлом. Я не хотела с этим мириться. Мне нужно было найти дорогу домой.

Я посмотрела на Амару. Она никогдани на чтоне жаловалась. Вместо этого с рассвета и до самой ночи она не покладая рук трудилась, делая всё необходимое, чтобы заботиться о Романе, а теперь ещё и обо мне.

Не стоило срывать свою растерянность на ней.

А вот с Романом всё было куда сложнее.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросила я.

— Да, пожалуйста. Нарежь овощи и положи их в котёл.

Я взяла нож — тот самый, который несколько недель назад швырнула в Романа. Волна печали накрыла меня. Я хотела двигаться дальше вместе с ним, но никак не могла забыть его предательство. Мне нужно было выбраться отсюда.

— Амара, — позвала я.

— Да, дорогая? — она, не отвлекаясь, отрубала лапки небольшому зайцу для рагу.

— Когда будет следующее полнолуние?

Амара подняла на меня взгляд.

— Через две недели.

— Через две недели? — Эти слова обрушились на меня, словно удар.

Амара вопросительно нахмурилась.

— Почему ты спрашиваешь? Во время полнолуния должно случиться что-то важное?

Я не смогла встретиться с ней взглядом.

— Нет. Просто стало интересно.

Я снова принялась нарезать овощи.

Когда Роман вернулся домой, он сразу ушёл к себе, а вышел только к ужину.

Мы избегали друг друга и разговаривали лишь по необходимости. Я спрашивала: «Ты закончил?», а он отвечал: «Да, спасибо.»

По крайней мере, мы оставались вежливы.

Во всём остальном мы даже не смотрели друг на друга.

После ужина Роман извинился и ушёл к себе.

Мы с Амарой прибрались на кухне.

Когда усталость навалилась на меня, а все дела были закончены, я уснула крепким сном без сновидений. Проснулась я ещё до рассвета от громкого хлопка входной двери.

Роман специально ушёл до того, как я встала. Ну и пусть. Я тоже не хотела с ним разговаривать. Хотя именно у него были ответы, которых я так отчаянно искала, я отказывалась о чём-либо его спрашивать.

Мы с Амарой почти не разговаривали, с самого утра хлопоча по дому: убирались и готовили еду.

Вечером, когда я была на кухне, вернулся Роман.

— Оливия… — начал он, но я покачала головой и поспешила к двери.

От его тяжёлого вздоха сердце болезненно сжалось.

За ужином я подала ему еду, а когда он закончил, убрала тарелку, но мы так и не обменялись ни словом. Внутри я чувствовала себя мёртвой.

В конце дня я легла спать и всю ночь ворочалась без сна.

Заговорю ли я когда-нибудь с Романом снова? Скорее всего. Вопрос был лишь в том, когда это случится.

Вечером Роман решительным шагом вошёл в дом и сразу направился на кухню.

— Оливия, я…

— Я не хочу ничего слышать, — перебила я, выставив перед собой ладонь.

Я попыталась пройти мимо него, но он поймал меня за руку. От одного его прикосновения по моему животу прокатилась горячая волна. Сердце бешено заколотилось, а лицо вспыхнуло. Мне до боли хотелось прикоснуться к нему и поцеловать. Эти несколько дней молчания ранили меня не меньше, чем его, но я ещё не была готова поддаться своим чувствам.

— На этот раз ты меня выслушаешь. Где Амара? — спросил он, и его челюсти были сжаты так сильно, словно высечены из камня.

— В триклинии, — ответила я.

— Позови её.

— А если я не хочу? — огрызнулась я, и весь мой сарказм тут же вернулся.

— Сейчас речь не о тебе. Иди позови Амару. — Он указал на дверь, потом тяжело вздохнул. — Пожалуйста.

Я сдержала вертевшееся на языке «Сам сходи за ней» и, протиснувшись мимо него, вышла.

Когда мы с Амарой вернулись, Роман стоял посреди кухни, словно статуя, скрестив руки на груди.

— Меня отправляют на войну.

Моё будто оледеневшее сердце снова забилось.

— Отправляют? То есть… на настоящую войну?

— Да. Меня повысили до центуриона15. Я буду командовать отрядом. Нас отправляют в зону боевых действий, где мы возглавим армию. — Его губы сжались в тонкую линию. — Мне приказано служить бок о бок с Марселиусом.

— Но вы же ненавидите друг друга, — сказала я, озвучивая очевидное.

— Мы говорим о войне, Оливия, — ответил Роман, даже не взглянув на меня. — Когда сражаешься с общим врагом, личные разногласия перестают иметь значение. Амара, тебя приказано взять с собой в качестве целительницы.

— Ох, боги… — она тихо выдохнула.

— Нельзя требовать от неё такого. Амара не должна ехать в зону боевых действий, — горячо возразила я.

— Да, ведь именно я, такой ублюдок, всё это и придумал, — закатив глаза, язвительно ответил Роман. — Нет для меня большего удовольствия, чем тащить свою экономку туда, где ей будет грозить смертельная опасность.

— Оливия. — Амара мягко положила руку мне на плечо. — Если император приказывает что-то сделать, ты выполняешь приказ. Отказ может стоить тебе жизни.

— Ты серьёзно? — Я ошеломлённо посмотрела на неё. — Если обычный человек скажет «нет», его просто убьют?

— Да. Здесь всё именно так. — Амара перевела взгляд на Романа. — Конечно, я поеду.

Роман кивнул.

— Тогда… а что будет со мной? Я должна остаться здесь совсем одна?

Боже, я прозвучала как маленький ребёнок. Но правда заключалась в том, что я до смерти боялась потерять и Романа, и Амару в этой ужасной войне.

— Нет, дорогая. Ты поедешь со мной и будешь моей помощницей. Целительнице нужны помощники. — Она повернулась к Роману. — Когда мы выдвигаемся?

— На рассвете. — Роман наконец посмотрел на меня, и наши взгляды впервые встретились за последние два дня. Между нами промелькнуло что-то, чему я не могла подобрать названия. Затем он отвёл глаза и сказал: — Сегодня я поужинаю один. Увидимся на рассвете.

ОЛИВИЯ

Глава 19

До порта в Италии мы добирались пешком и верхом.

За всё это время я ни разу не увидела Романа.

Когда мы почти добрались до порта, то разбили последний лагерь перед посадкой на корабль. А затем, на рассвете, в тусклом предутреннем свете, меня вместе с остальными женщинами повели на одно из многочисленных деревянных судов по шаткому трапу. Мужчины с лицами и телами, почерневшими от грязи, подгоняли нас криками и похотливыми ухмылками.

Не обращая внимания на их сальные выкрики, я держалась позади Амары, крепко обхватив её за бёдра, чтобы она не оступилась и не упала.

Соседний трап прогибался под тяжестью сотен солдат в доспехах, которые тяжёлой поступью поднимались на корабль.

На мгновение мне удалось увидеть Романа.

Наши взгляды встретились, и на одно короткое, застывшее мгновение весь мир перестал существовать. В тот миг я не думала ни о предательстве, ни о лжи. Между нами оставалась лишь та невероятная связь, что нас объединяла.

Женщина позади толкнула меня вперёд, а матросы подтолкнули Романа дальше. И, пока я смотрела, как он поднимается на корабль, между нами вновь остались только ложь и недосказанность.

Возможно, я больше не увижу его до самого прибытия в Каледонию — страну, которую в моё время называли Шотландией. Но так ли это плохо, если мы всё равно больше не разговаривали?

Нас с Амарой поселили под палубой, в грязном, душном помещении без окон, вместе с остальными женщинами, сопровождавшими войско. День за днём я почти не спала по ночам. Лежала с широко раскрытыми воспалёнными глазами и слушала, как довольные возгласы мужчин смешиваются со стонами женщин, единственной обязанностью которых было ублажать моряков.

Гребцы находились палубой выше. День и ночь они без устали погружали вёсла в воду, двигаясь в едином ритме и под мерный гул ворчания и тяжёлого дыхания толкая корабль вперёд.

Все женщины были обязаны готовить еду. Мы трудились без передышки, готовя солонину из говядины и свинины и сухари, сдабривая их оливковым маслом, которое хранилось по всему кораблю в амфорах, чтобы пищу можно было есть. Затем мужчины спускались вниз, забирали бочки с провизией и разносили еду остальным.

Мы с Амарой ели ровно столько, сколько было необходимо, чтобы не свалиться от голода. Нас обеих постоянно мучила морская болезнь, поэтому мы решили, что лучше есть как можно меньше.

Спустя неделю после отплытия сверху донеслись крики и отчаянные вопли мужчин, ясно давая понять, что вот-вот должно произойти нечто серьёзное. Все женщины сбились в одну комнату. Корабль вдруг резко ускорился, а затем воздух разорвал оглушительный удар. Судно содрогнулось и застонало, словно его сотрясло землетрясение.

Крики тревоги сменились победными возгласами.

Затем корабль словно начал двигаться в обратную сторону, после чего раздался ещё один сокрушительный удар.

— Мы умрём! — закричала одна из проституток.

— Я узнаю, что происходит. — Хотя нам было строго запрещено подниматься на верхнюю палубу, я всё равно тайком пробралась наверх. Оказавшись снаружи, я перегнулась через борт и увидела соседний корабль с пробитым корпусом и почти полностью разбитыми вёслами, медленно уходивший под воду. Насколько я смогла понять, римские моряки уже взяли его на абордаж и теперь возвращались на наше судно, ведя с собой пленных. Вокруг нас теснились бесчисленные корабли — наши и, по всей видимости, вражеские. Несколько неприятельских судов были протаранены нашими. Среди волн качались обломки дерева и кричащие люди — ужасающая картина того, что несёт с собой война.

Не в силах больше смотреть на это, я бросилась обратно вниз.

— Мы выиграли этот бой, — сказала я остальным женщинам. — Не волнуйтесь. Всё будет хорошо.

На самом же деле я ничего подобного не знала. Неужели за всеми этими смертями стоял Роман? Неужели именно он отдавал приказ таранить вражеские корабли?

Я ненавидела Рим. И больше всех я презирала Романа Александра.

Когда много дней спустя мы наконец высадились в Британии, пережив ещё несколько сражений, от которых кровь стыла в жилах, мы с Амарой выбрались из чрева корабля исхудавшими, измождёнными и совершенно несчастными. Я помогла ей сойти на берег, и мы направились туда, где уже собрались мужчины. От каждого разило потом и запахом немытых тел. В тот момент я отдала бы всё на свете за горячий душ.

Роман направился к нам верхом на Темпестасе, ведя за собой ещё двух лошадей.

— Оливия, ты в порядке? Я места себе не находил от беспокойства.

— Я была под палубой. Хочешь сказать, что за всё это время ты не мог хотя бы на минуту спуститься и проверить, как я? Хотя бы Амару мог проведать. Нас так сильно укачивало, что за две недели мы почти ничего не ели. — Слова буквально вырвались из меня. Я была вне себя от ярости.

Роман стиснул челюсти и передал поводья Амаре.

— Возьми. Император приказал, чтобы целительнице разрешили ехать верхом до нашего лагеря. И… мне жаль, что вам пришлось пережить всё это на корабле.

Больше он даже не посмотрел в мою сторону.

Пока мы ехали, нас хотя бы окружали свежий воздух и солнечный свет. Я чувствовала себя кротом, которого вытащили из подземной норы. Свет и чистый воздух стали для меня чем-то почти чужим. Будь я не такой выносливой, наверняка уже умерла бы.

Некоторые из проституток не пережили плавание. Их тела вынесли наверх, и теперь они, скорее всего, покоились на дне моря, став пищей для морских обитателей.

Почти всю дорогу я молчала, размышляя о Романе. Раньше все мои мысли были одержимы той связью, что существовала между нами. Теперь же я не могла перестать думать о том, насколько чужими мы стали друг другу. Но где-то в глубине души любовь всё ещё настойчиво пробивалась сквозь мой гнев. Я по-прежнему не знала, что делать. И всё же главный вопрос, не дававший мне покоя, требовал ответа. Был ли Роман путешественником во времени? Если да, то откуда он пришёл? Да и Роман ли вообще его настоящее имя? А потом я снова задумалась о Тьме. Казалось, он слишком хорошо её знал — будто понимал её цели, её происхождение и то, что она ищет. Откуда ему было известно так много?

Несколько раз Роман отставал от головы колонны, где ехал позади императора, которого несли в паланкине на плечах слуг. Каждый раз, когда он приближался, меня охватывало раздражение от того, насколько бодрым и здоровым он выглядел. Теперь он был командиром, а

По дороге он не раз пытался заговорить со мной.

— Оливия, мне нужно с тобой поговорить.

Или:

— Оливия, пожалуйста, позволь мне всё объяснить.

Иногда он пытался отдать мне еду, которой у него, похоже, было в избытке.

На каждую его попытку заговорить или поделиться едой я отвечала ледяным молчанием, пока он наконец не разворачивал коня и не уезжал.

И лишь после его ухода сердце снова начинало болеть, когда возведённые мной стены рушились. До того как Роман сообщил нам, что его отправляют на войну, я собиралась воспользоваться полнолунием, чтобы вернуться в своё время. Но теперь, когда впереди была война, эта мысль совсем исчезла. Как и Роман, я оказалась в мире, где долг важнее собственных желаний, где делаешь не то, чего хочешь, а то, что обязан. Вот тебе и свобода воли в этом столетии.

Я просто не могла бросить Амару и Романа в такой тяжёлый момент.

— Дитя, мне очень хотелось бы узнать, что между вами произошло, — сказала Амара, ехавшая рядом со мной.

— Я не могу рассказать тебе, Амара. Правда не могу. — Да и как? Она совсем не была похожа на путешественницу во времени… Или всё-таки была? Может, она тоже пришла сюда сквозь века вместе с Романом? К этому моменту я стала настолько подозрительной, что уже никому не могла доверять.

Амара постепенно приходила в себя благодаря свежему воздуху и чистой воде, которой здесь, на суше, было в достатке. Время от времени мы останавливались у ручья и пили до тех пор, пока животы не становились тяжёлыми от воды. Мы также заходили в прохладный поток, смывая с себя грязь и запах двух недель, проведённых на корабле. После этого мы обязательно наполняли выданные нам кожаные бурдюки водой, чтобы взять её с собой в дорогу. Хотя одежда потом ещё больше часа оставалась влажной, мне всё же удавалось немного подремать в седле, и к концу дня сквозь усталость начали пробиваться первые признаки того, что силы понемногу возвращаются ко мне.

Когда солнце уже тяжело клонилось к горизонту, мы достигли плато.

Повсюду кипела жизнь: лошади, солдаты, бесконечная суета.

Как и прежде, нам велели поставить палатки в самом центре лагеря, среди воинов.

Мы с Амарой быстро обустроили наше скромное жилище на ночь, а затем подготовили палатку, где она должна была лечить раненых. Мне не терпелось рухнуть на своё убогое ложе и наконец выспаться, не чувствуя, как море бесконечно швыряет и качает меня.

Я вздрогнула, когда ко мне подошёл Роман.

— Проверяешь, всё ли со мной в порядке? Со мной всё прекрасно, — огрызнулась я. — Или ты наконец вспомнил, что время от времени стоит интересоваться, как там Амара?

Я откинула полог нашей с Амарой палатки из козьих шкур и уже собиралась войти внутрь, когда он схватил меня за руку.

— Помоги мне поставить палатку, — сказал он. Но отчаянная мольба в его глазах говорила совсем о другом. Роман просто отчаянно пытался снова найти путь ко мне.

— У тебя руки работают не хуже моих. Хотя подожди… Разве у центурионов нет слуг, которые всё делают за них? — Я резко вырвала руку из его пальцев.

Войдя в палатку и опустив за собой полог, я почувствовала себя жестокой. Безжалостной. Почему я не могла хотя бы поговорить с ним и выслушать его? Просто не могла. Тристан слишком сильно меня ранил. А ещё Роман скрывал правду о том, откуда у него появился пистолет. До того как мы начали по-настоящему общаться, я чувствовала себя в Риме совершенно одинокой. Но мышцы моего доверия были разбиты ничуть не меньше, чем когда-то были разбиты мои настоящие мышцы после тренировок. Я боялась, что если заговорю с ним, то просто расплачусь. А выглядеть слабой я себе никогда не позволяла. Но где-то глубоко внутри я уже понимала, что мои стены вот-вот рухнут. И если быть честной… Роман был мне нужен. Я всё сильнее привязывалась к нему, и именно это пугало меня больше всего.

РОМАН

Глава 20

Когда на небе одна за другой начали загораться звёзды, я стоял возле палатки Оливии, опустив голову, и не мог придумать, как положить конец напряжению, возникшему между нами. На корабле я находился под постоянным контролем Северуса и его безумной жажды крови. Этот человек был настоящим сумасшедшим. Каждую минуту бодрствования мы исполняли его прихоти — будь то на поле боя или в качестве слуг. И всё же в те редкие мгновения, когда у меня появлялось хоть немного свободного времени, я отчаянно хотел проверить, как там Оливия и Амара.

Но у императора были другие планы. Либо он сам не спускал с меня глаз, либо за мной следил Марселиус. Я нисколько не сомневался, что тот с радостью донёс бы Северусу, если бы увидел, как я тайком спускаюсь вниз, хотя бы ради того, чтобы раз и навсегда избавиться от меня. Я не мог даже притвориться, будто иду вниз в поисках проститутки, чтобы снять напряжение.

Северус взял с собой нескольких женщин для собственного удовольствия, а также для офицеров и командиров. Но любые развлечения с ними должны были происходить исключительно в роскошном салоне, который его слуги возвели прямо возле богато обустроенных императорских покоев на корабле.

Поведение императора вызывало у меня отвращение, и я отказывался пользоваться его так называемой «щедростью». Для меня это было не щедростью, а самым настоящим извращением.

Я перевернул бы небо и землю, лишь бы увидеться с Оливией. Но на корабле мне хотелось сохранить собственную голову на плечах, поэтому я не осмелился навлечь на себя гнев Северуса.

Теперь же, когда доступ к ней у меня всё-таки появился, пусть и весьма ограниченный, она отказывалась со мной разговаривать. Как я мог командовать целой армией, когда между мной и женщиной, которую я любил, стояла такая пропасть? Я был безнадёжно влюблённым идиотом.

Когда я уже собирался уйти к своей палатке, из их с Оливией шатра вышла Амара. Она поспешила ко мне.

— Роман, — окликнула она.

Жестом она показала, чтобы я наклонился, и я опустил голову к ней.

Прикрыв ладонью моё ухо, она тихо прошептала:

— Ты должен всё исправить с Оливией. Ты сам загнал себя в эту ситуацию. Не знаю, что именно произошло, но уверена, причина в твоём поведении.

Я тяжело вздохнул.

— Я пытался. Что ещё

— Я не знаю, что между вами произошло, но у Оливии разбито сердце. Каждую ночь на корабле она тихо плакала. А когда засыпала, звала тебя по имени. Только днём, когда она бодрствовала, я видела это ледяное молчание, которым она тебя встречает. Исправь всё. — Она отступила на шаг и сурово посмотрела на меня.

— Но как? — Я беспомощно развёл руками.

Амара ткнула меня пальцем в грудь.

— Сердцем. Добивайся её. Дай ей почувствовать, что она особенная. Тынуженей, Роман, но она слишком упряма, чтобы опустить свои стены.

Между нами повисла тяжёлая тишина. Я по-прежнему не понимал, что мне делать.

Амара тяжело вздохнула.

— Знаешь что… После того как мы с Оливией поужинаем и будем готовиться ко сну, возвращайся. Я всё устрою. Ты придёшь, поговоришь с ней и всё исправишь.

Впервые за несколько недель в моём сердце вспыхнула надежда. Может быть, мы с Оливией всё ещё могли залечить ту трещину, что возникла между нами. Мне до боли хотелось снова почувствовать её губы на своих и рассказать ей всё, что я знал.

Вернувшись к своей палатке, я решил дать Оливии и Амаре время спокойно поужинать. Чтобы хоть чем-то занять себя, я несколько раз перестелил свою постель. Наконец, пробормотав соседям по палатке что-то о том, что мне нужно проведать императора, я выскользнул в ночную темноту.

Из шатра императора доносились стоны, тяжёлое дыхание и громкий смех. Я лишь покачал головой и направился к палатке Оливии. Темнота уже полностью накрыла землю, и я шёл, полагаясь на своё ночное зрение. Многие из моих солдат уже крепко спали.

Когда я приблизился к женским палаткам, до меня донёсся голос Оливии.

— Амара, я ужасно устала. Мне нужно поспать. Я уже едва держусь на ногах.

— Конечно, дитя. Но мне нужно ненадолго зайти в палатку целителей и кое-что забрать. Через несколько минут я вернусь и помогу тебе устроиться на ночь, — сказала Амара.

— Ты слишком добра ко мне, — устало ответила Оливия.

От её измученного голоса у меня болезненно сжалось сердце. Должно быть, под палубой, среди гребцов, ей пришлось пережить настоящий ад. Нижние помещения кораблей обычно кишели крысами. Но во время плавания я ничего не мог сделать. Зато сегодня, на твёрдой земле, я был намерен пробиться сквозь стены, которыми она отгородилась от меня.

Амара выскользнула из палатки, высматривая меня.

— Я здесь, — тихо позвал я. При мысли о том, что сейчас увижу Оливию, сердце заколотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.

Амара поспешила ко мне.

— Иди, — прошептала она. — Мы хорошо поужинали и уже собирались ложиться. Думаю, сейчас она будет готова тебя выслушать.

Я кивнул, с трудом сглотнув. Бесшумно подошёл ко входу и осторожно откинул мягкий кожаный полог.

Оливия стояла спиной ко мне в рассеянном свете масляной лампы, одетая в столу. Её длинные волосы были заплетены в тугую косу, конец которой завивался мягкими локонами. Свет лампы играл в её волосах, заставляя их мерцать, словно языки пламени.

Она настолько меня заворожила, что я едва не растерял всю свою решимость.

— Амара, не могла бы ты расплести мне волосы? Я так устала, что едва могу поднять руки. — Она опустила голову, будто та стала слишком тяжёлой, чтобы держать её прямо.

Я как можно тише подошёл к ней. Остановившись за её спиной, положил ладони ей на плечи и начал мягко разминать напряжённые мышцы.

— Оливия, — выдохнул я.

Из её груди вырвался долгий, глубокий вздох, и она слегка качнулась — то ли от усталости, то ли от того, как подействовало на неё моё прикосновение.

Я очень надеялся, что причина была именно во втором.

Осторожно прижавшись щекой к её виску, я медленно начал расплетать её роскошные шелковистые волосы. Бережно разобрал косу и стал нежно массировать ей кожу головы, пропуская пряди сквозь пальцы. От её волос пахло свежей водой из ручья и чистым воздухом — запах был куда приятнее того, что преследовал нас после корабля. Для меня же её аромат был по-настоящему опьяняющим.

— Я не твой враг, Оливия. — Мои огрубевшие ладони ласково скользнули по её шелковистой коже рук, покрасневшей под дневным солнцем, но от этого не ставшей менее прекрасной. — Я не хочу с тобой воевать. Я пришёл, чтобы помириться.

Она прижалась ко мне, позволив голове опуститься мне на плечо.

— Когда мы встретились, я уже знал, кто ты на самом деле. Просто не мог рассказать тебе то, что знал. — Медленно поглаживая её руки вверх и вниз, я наслаждался каждым прикосновением. Меня переполняло желание, но я понимал, что нельзя торопить события.

Оливия развернулась в моих руках. Когда она посмотрела на меня, её глаза вспыхнули яростным огнём.

— Почему ты не мог мне рассказать? — спросила она. Но в её голосе уже не было того яда, которым она жалили меня последние несколько недель. — Все эти месяцы я чувствовала себя совершенно одинокой.

Я смотрел на неё, и сердце переполняла любовь. Снова положив ладони ей на плечи, я большими пальцами нежно провёл по её ключицам.

— Потому что считал, что так было нужно.

— Я хочу знать всю правду, Роман, — тихо сказала она.

— И ты её узнаешь. Я хочу тебе всё рассказать. Я больше ничего не буду скрывать. Но сначала мне нужно сказать кое-что ещё. — Я осторожно обхватил её лицо ладонями. Мне отчаянно не хватало её прикосновений… её вкуса… её самой. Она стала для меня необходимее, чем еда.

— Что? — Закрыв глаза, она доверчиво прижалась щекой к моей ладони. Когда её ресницы дрогнули и она вновь посмотрела на меня, между нами вспыхнуло почти осязаемое притяжение.

— Ты первый человек, которого я когда-либо полюбил, — сказал я, не отрывая взгляда от её глаз. — Я знаю, что причинил тебе боль, скрывая правду. Но мои чувства к тебе настоящие. Я люблю тебя всем сердцем и безмерно дорожу тобой. Эти дни, когда я не мог ни поговорить с тобой, ни обнять тебя, разорвали мне сердце. Я не могу жить без тебя.

Она судорожно вдохнула, и её глаза заблестели.

— Я… я даже не знаю, что сказать.

— Тебе не нужно ничего говорить. Мне просто важно, чтобы ты это знала.

Она молча кивнула, и её губы слегка приоткрылись.

Нас неудержимо влекло друг к другу, мое тело пылало страстью — я жаждал обладать не только ее телом, но и ее сердцем, ее душой. Я слегка наклонил голову и

Снаружи палатки раздался громкий окрик:

— Роман Александр!

Оливия резко отстранилась.

Я запрокинул голову и со стоном выдохнул.

— Что?

— Сэр, вы срочно нужны Марселиусу, — донёсся голос солдата.

— Сейчас приду.

— Немедленно сообщу ему, — ответил солдат.

Я поднёс ладонь Оливии к губам и нежно поцеловал её в самый центр.

— Пообещай, что дождёшься меня. Я скоро вернусь. Пожалуйста, не уходи. Я всё тебе расскажу.

Оливия облизнула губы.

— Обещаю, что буду здесь, когда ты вернёшься.

Именно эти слова мне и нужно было услышать. Я поклялся себе вернуться при первой же возможности. Вот только, оказавшись в самом водовороте войны, я понятия не имел, когда судьба снова даст мне этот шанс.

РОМАН

Глава 21

В ту же секунду, как я переступил порог палатки Марселиуса, понял, что будут неприятности. Может, дело было в том, как он держался, или в ухмылке, растянувшей его губы. А может, всё потому, что он вообще потребовал моего присутствия. Как бы там ни было, я успокоил дыхание и приготовился к худшему.

— Центурион Демарриас, — официально произнёс я, намеренно не отводя взгляда.

— Центурион Александр, — холодно ответил он. Неторопливо пройдя через палатку, он остановился прямо передо мной.

Я не сводил глаз с его лица.

— Что было настолько срочным? Нам предстоит бой, несмотря на то, что мы ещё даже не добрались до места назначения?

Он посмотрел на меня с беспощадной жёсткостью.

— Где ты был? Может быть…с ней?

От одного этого вопроса я напрягся. Мне не хотелось, чтобы он вообщедумалоб Оливии.

— О ком именно ты говоришь?

— Ну же, Роман. Ты прекрасно понимаешь, о ком речь. Скажи… ты ужетрахнулеё? — На его лице появилась мерзкая ухмылка, и свет масляной лампы сделал её ещё более зловещей.

— Наши отношения совсем не такие, — ответил я, чувствуя, как внутри закипает гнев.

—Est aliquid quo tendis, et in quod derigis arcum? (прим. пер. лат. Есть ли у тебя цель, к которой ты стремишься, и куда направляешь свой лук?)16— с издёвкой произнёс он.

Моё лицо осталось совершенно спокойным, хотя внутри всё полыхало от ярости. Конечно, в моей жизни была цель. И я лишь надеялся, что однажды она окажется как можно дальше отсюда.

— У тебя просто яиц нет, — усмехнулся он холодным смехом. — Будь она моей, я бы уже тысячи раз как следует её оттрахал. К этому моменту она уже носила бы моих детей.

Над правым глазом дёрнулся нерв. Почему Марселиус вдруг начал так сильно меня задевать? Я ежедневно выслушивал его отвратительные насмешки и обычно пропускал их мимо ушей. Так почему именно сейчас они достигали цели? Неужели потому, что я слишком долго сдерживался?

— Уверен, ты позвал меня сюда не за этим, центурион Демарриас. Переходи к делу. — Я небрежно скрестил руки на груди.

Он повторил мою позу.

— Тебе действительно стоило бы поучаствовать в похотливых развлечениях императора. Самые приятные решения принимаются именно тогда, когда ты по самые яйца в одной из его шлюх, бок о бок с Северусом. Во время оргазма он готов согласиться практически на что угодно.

Я нахмурился. К чему он вообще клонит?

— Например?

Марселиус рассмеялся.

— В войсках произошли небольшие перестановки. Ты больше не будешь командовать шестой когортой. Вместо этого займёшься подготовкой девятой. Помнишь их? Тех самых, которых мы захватили в рабство.

Он бросил на меня вызывающий взгляд, внимательно следя за моей реакцией.

Моя ярость разрослась до размеров настоящей бури. Мне хотелось разорвать Марселиуса на части. Мне поручили шестую когорту — лучших из лучших. Северус прекрасно знал, что я воин куда сильнее Марселиуса. Более того, совсем скоро меня должны были повысить до примипила17 — самого высокого и уважаемого звания среди всех центурионов. Я должен был возглавить первую когорту18 — элиту среди элиты.

А теперь меня отправляют возиться с новобранцами и пленниками… с тем отребьем, которое мы захватили в море?

— Не верю. С какой стати я должен принимать приказы от тебя, если мы с тобой равны по званию? — Мои пальцы так и чесались сомкнуться на горле Марселиуса и выдавить из него жизнь.

Его улыбка полоснула меня по нутру, словно холодный клинок.

— Похоже, меня повысили.

Внутри у меня словно зашевелились змеи.

— Не хочешь узнать, какое именно повышение я получил? — Его ледяная улыбка стала ещё холоднее.

Я промолчал, изо всех сил подавляя желание уничтожить Марселиуса Демарриаса.

— Раз уж язык у тебя отнялся, скажу сам. Теперь именно я примипил. — Он прищурился, всё ещё ожидая моей реакции.

Этого не могло произойти. Это повышение должны были дать мне. Я заслужил его. Марселиус не сделал ничего, чтобы заслужить уважение, которым пользовался примипил. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не убить его прямо здесь, прямо сейчас.

— Понятно, — произнёс я безжизненным голосом.

— На рассвете приступишь к подготовке девятой когорты, — продолжил он, словно с наслаждением проворачивая нож в моей душе.

— Это всё? — Я едва сдерживался. Если я немедленно не уйду, то могу совершить то, о чём потом пожалею.

— Пожалуй.

По крайней мере, отсутствие какой-либо реакции с моей стороны явно выбило Марселиуса из колеи.

— Свободен, — бросил он, небрежно махнув рукой.

Я медленно и глубоко вдохнул, развернулся на каблуках и вышел из палатки.

Лишь в нескольких шатрах ещё горели масляные лампы, освещая мне путь, пока я пробирался через лагерь. О встрече с Оливией не могло быть и речи — меня буквально трясло от ярости. Вместо этого я ушёл подальше от лагеря, туда, где меня никто не мог услышать. Найдя дерево у журчащего ручья, я принялся колотить по стволу кулаками, пока костяшки не превратились в кровавое месиво. Я выкрикивал свою ярость, пока окончательно не выбился из сил. Лишь после этого вернулся в лагерь и решительным шагом направился к шатру императора.

Я остановился у входа, слушая его отвратительные стоны наслаждения и хихиканье проституток. Когда звуки стихли, я откинул полог и вошёл.

— Не объясните, почему примипилом назначили Марселиуса, а не меня?

— Центурион Александр, — протянул Северус, полулёжа среди трёх женщин с обнажённой грудью, чьи волосы были в полном беспорядке. — Эта прелестная шлюшка справа ещё не успела посидеть на моём члене. Не окажешь честь?

— Нет, благодарю. Почему примипилом назначили Марселиуса, а не меня? — Я продолжал смотреть прямо на кожаную стену перед

Император тяжело вздохнул.

— Центурион Демарриас сообщил мне, что ты увлёкся одной рыжеволосой особой.

— Ничего подобного не было, мой император.

Ярость, которую я только что выплеснул на дерево, вернулась втройне, огнём растекаясь по моим венам. Я бросил взгляд на этого жалкого правителя.

— Жаль, — нахмурился император. — Она очень хороша собой. Но, как ни крути, его слово против твоего.

Он встретился со мной взглядом, словно провоцируя возразить.

Я снова перевёл взгляд на стену.

— Впрочем, я вполне мог бы передумать… если бы получил свою очередь с ней. — По его лицу расползлась скользкая улыбка.

Я никогда бы на такое не согласился.

— Нет, — коротко ответил я.

— Ты ведь понимаешь, что, если захочу, она всё равно станет моей?

— Понимаю, мой император. — Я с трудом проглотил подступившую ярость. Мои руки и ноги начали дрожать.

— Значит, выбор за тобой. Либо принимаешь своё новое назначение, либо приводишь её ко мне — и тогда я делаю тебя примипилом. Если только сам не решу, что хочу её слишком сильно. Я всегда беру то, что считаю своим.

Перед глазами всё залило алым. Я задышал так часто, что испугался, как бы не потерять сознание.

— Благодарю, мой император, — процедил я сквозь стиснутые зубы. — Я принимаю назначение инструктором девятой когорты.

— Вот и договорились. — Не сказав больше ни слова, он навалился на женщину справа — ту самую, которую минуту назад предложил мне.

Я вышел из шатра. Руки были слишком разбиты и окровавлены, чтобы снова вымещать ярость на дереве, поэтому я просто ворвался в свою палатку и рухнул на подстилку. За всю ночь мне почти не удалось сомкнуть глаз.

К рассвету я загнал все свои чувства в самые дальние уголки сознания. Словно бездушный механизм, я принялся тренировать восемьдесят солдат, которых мне назначили, — самых слабых из всех. Сначала я заставил их пройти по низинам Каледонии с двадцатью килограммами оружия на плечах, облачёнными в полное боевое снаряжение. Одни только их доспехи весили почти десять килограмм.

Они стонали и жаловались, пока мне, сидевшему верхом на лошади, не пришлось на глазах у всех наказать самого громкого из них. Я несколько раз хлестнул его плетью по спине, выплеснув на нём часть своей ярости. Мне было ненавистно это делать, но я обязан был выполнять свою работу. Я не сомневался, что у Северуса повсюду были шпионы, следившие за каждым моим шагом.

После порки этот солдат рухнул на колени, но я заставил его подняться и продолжить путь.

После этого жалобы прекратились.

Девятая когорта преодолела двадцать девять километров чуть больше чем за два часа. Слишком медленно.

— Завтра вы будете бежать всю дистанцию, — объявил я.

В ответ раздался дружный стон.

— И послезавтра тоже. И послепослезавтра. Я не прекращу, пока вы не улучшите сегодняшнее время хотя бы на полчаса. — Темпестас нервно переступал с ноги на ногу, разделяя моё собственное беспокойство.

Меня сопровождал офицер по имени Квинтус. Я велел ему подгонять самых медлительных заострённым деревянным посохом. Он был жестоким человеком, который явно получал удовольствие, причиняя другим боль.

— Довольно, — приказал я, когда он до крови разбил руки нескольким солдатам. Даже я не мог смотреть на его жестокость.

— Но, сэр… — попытался возразить он.

— Я сказал, хватит! — Я пришпорил коня и поехал дальше вдоль строя.

Когда мы вернулись в лагерь, я заметил Марселиуса, тренировавшего первую когорту — элиту армии — на поле рядом с лагерем. Его люди двигались с грацией, ловкостью и силой. Они были полностью готовы к войне. Моим же солдатам требовались недели подготовки. Недели, которых у нас не было.

Марселиус ухмыльнулся мне, и я ответил ему хищной усмешкой. Мы были ровесниками, но совершенно разными солдатами. Он был жестоким и кровожадным. Я же — надёжным, преданным, достойным доверия и искусным воином.

Раз уж мне достались отбросы армии, я собирался быть беспощадным, пока они не проявят силу и смекалку. Мы будем тренироваться так, чтобы стать безжалостными в бою. Я загоню их до предела, пока они не смогут одолеть даже этих элитных воинов под командованием центуриона Демарриаса. Вот тогда и посмотрим, захочет ли Марселиус так же самодовольно ухмыляться.

Один из моих людей, Квинтус, неторопливо пошёл вперёд, лавируя между палатками.

— Квинтус! — окликнул я.

— Да, сэр.

— Построй людей на поляне в дальнем конце лагеря. Я скоро подойду.

— Но, сэр… — запротестовал он.

— Что?

— Разве на сегодня мы не закончили?

— Мы закончим тогда, когда я скажу. А теперьвыполняй.— Я резко ткнул пальцем вперёд.

Мне даже не хотелось знать, какими методами он будет собирать людей. Я пустил коня галопом вдоль края лагеря, а затем направил его к центру, где разместили женщин. Мне отчаянно хотелось увидеть Оливию и сказать ей, что я о ней не забыл. Я надеялся, что она ещё не перестала ждать меня.

Но там не оказалось никого. Ни Оливии, ни Амары, ни даже проституток.

Озадаченный, я решил, что они, должно быть, отправились собирать всё необходимое для приготовления еды.

Я развернул коня и помчался обратно к месту построения.

Мои люди стояли в таком кривом строю, будто извивающийся червяк.

— Квинтус! — рявкнул я. — Немедленно выровняй строй, иначе я лично позабочусь о том, чтобы тебя разжаловали.

Сегодня моя ярость была безграничной.

Когда солдаты наконец выстроились ровными рядами, я сказал:

— Квинтус, будешь сражаться с этим человеком.

Кончиком меча я указал на одного из солдат в начале строя. Во время марша он подал надежды.

Затем я медленно проехал верхом вдоль рядов.

— Для тренировочных поединков вы будете использовать деревянные мечи и плетёные щиты.

Многие воины заметно расслабились, услышав это.

Они ещё не знали, что учебное оружие весило почти вдвое больше настоящего металлического. Узнают очень скоро — когда усталость окончательно высосет из их тел последние силы.

— Получите оружие в палатке со снаряжением. — Я указал на большой навес, установленный специально для этой цели.

Квинтус и второй солдат направились к навесу, а вскоре вернулись с деревянным оружием. Необученный новобранец пошатывался под тяжестью учебного меча, вызывая у остальных смесь жалости и тревоги.

Пока Квинтус показывал основные приёмы, я медленно ехал вдоль строя, следя за тем, чтобы все внимательно смотрели вперёд.

Когда оружие раздали каждому, солдаты приступили к тренировочным поединкам.

Мы с Квинтусом объезжали новобранцев, давали советы, отчитывали самых бестолковых и хвалили тех, кто подавал надежды. И всё это время мой взгляд снова и снова скользил к палаткам в поисках женщин.

Неужели их «призвали» удовлетворять прихоти Северуса?

Одна только мысль о том, что Оливия может оказаться в

Когда мы закончили индивидуальные поединки и солдаты едва держались на ногах, я приказал перейти к построению и тренировке в манипулярном строю19.

Эта система строилась в четыре линии: впереди стояли самые молодые и неопытные, позади — старшие и закалённые воины.Велиты20 составляли лёгкую пехоту, вооружённую дротиками и короткими колющими мечами.Гастаты21 получали короткий меч для колющих ударов.Принципы22 сражались с большими щитами и в качественных доспехах. Атриарии23 — самые опытные из всех — со временем получали ещё более крупные щиты и лучшие доспехи, какие только могла предоставить армия… если, конечно, переживут эту ужасную войну.

Во время обучения в этом построении они должны были безупречно держать строй, не сбиваясь слишком плотно и не оставляя чрезмерных промежутков. Им запрещалось теснить друг друга или создавать просветы, через которые мог прорваться враг. Стоило противнику вклиниться в строй, как по всей когорте мгновенно распространялись хаос и неразбериха, оставляя солдат беззащитными.

По большей части мне достались идиоты и трусы. Для меня оставалось загадкой, как вообще эти люди сумели стать солдатами вражеской армии.

Работы мне предстояло немало.

Меня переполняло отвращение, когда я наблюдал за ними. Честное слово, с крысами я добился бы большего успеха, чем с этими людьми. Я не сомневался, что Марселиус сейчас от души потешается над моим положением.

Посмотрим, кто будет смеяться последним, когда я превращу этих людей в искусных и смертоносных воинов.

После перерыва на полуденную трапезу они немного пришли в себя. Мы отрабатывали удвоение рядов, затем снова удвоение с построением в четыре шеренги. После этого тренировались выстраиваться клином, а затем — в круговую оборону.

К концу тренировочного дня меня охватило уныние. Позаботившись о Темпестасе, я с трудом добрался до палатки своегоконтуберния— восьми человек, с которыми мне предстояло делить быт и сражаться бок о бок, — и без сил рухнул на свою подстилку.

Я прикрыл глаза предплечьем, не желая ни с кем разговаривать. Все мои мысли были только об Оливии. Неужели она перестала меня ждать? Я обещал, что скоро вернусь. Откуда ей было знать, что Марселиус снова затянет меня в это болото лжи и интриг? Он прекрасно знал мою слабость — Оливию — и без малейших сомнений собирался использовать её против меня при любой возможности.

Как мне вообще пережить эти долгие, изматывающие месяцы войны? И что ещё страшнее… как мне суметь защитить Оливию, пока всё это будет продолжаться?

ОЛИВИЯ

Глава 22

Два дня спустя, сгорая от тревоги, я мерила шагами нашу с Амарой палатку с кожаными стенами, стиснув кулаки. Масляная лампа заливала всё вокруг мягким золотистым светом.

Я находилась посреди военного лагеря, окружённая беспощадными воинами. Но тот, кого я отчаянно хотела увидеть, так и не появился. Две последние ночи я ждала его, пока сон не одерживал надо мной верх. Утром, когда меня разбудил грохот сотен марширующих ног, я сразу стала искать его взглядом. Весь день я продолжала высматривать его. Я даже тайком пробралась к месту, где проходили тренировки.

Но увидела лишь Марселиуса, который с важным и самодовольным видом гонял своих солдат.

Где Роман? Он сказал, что вернётся через час, когда ушёл от меня два вечера назад. Но прошло уже два дня. Где он может быть? Только бы с ним ничего не случилось.

Мои мысли метались в разные стороны, хотя когда-то я училась сохранять спокойствие и ясную голову даже в самых тяжёлых ситуациях. Они перескакивали от одной трагедии к другой. Сначала я вновь вспомнила предательство Тристана, и внутри вспыхнула буря ярости. Затем перед глазами возникло безжизненно оседающее тело папы после того, как Тристан выстрелил в него. От этой картины глаза защипало от слёз.

Папа… Неужели он действительно погиб? А вдруг всё-таки выжил?

Нет. Это была слишком несбыточная надежда. Папы больше нет, и я никогда его не увижу. Я даже не успела попросить у него прощения и сказать, что он оказался правво всём.

Потом мои беспокойные мысли переключились на Ли — моего наставника и друга. Неужели именно он отравил меня и кинжал? Как он вообще мог так со мной поступить? Мы же были друзьями. По крайней мере, я так думала. Могу ли я теперь вообще кому-нибудь доверять?

Нуждаясь хоть в каком-то утешении, я выскочила из палатки в ночную темноту. Осторожно ступая, направилась к палатке целителей, куда ушла Амара. Откинув полог, я увидела её, склонившуюся над столом, заваленным высушенными травами. Она перебирала их кончиками пальцев.

— Амара, — позвала я, и в моём голосе прозвучала мольба.

Она подняла голову, моргнув в тусклом свете лампы.

— Что случилось, дитя?

— Это по поводу Романа. Он сказал, что вернётся поговорить со мной два вечера назад… но так и не пришёл. Как ты думаешь… с ним могло что-то случиться? — Голос предательски дрогнул.

Амара тяжело вздохнула.

— Дитя. Он во власти императора. Я уверена, что единственный, кто мог удержать его вдали от тебя, — это Северус. — Имя императора она произнесла почти шёпотом, словно боялась, что, сказав его вслух, призовёт злых духов. — Хочешь, я приготовлю тебе успокаивающее снотворное?

Она указала на множество трав, разложенных перед ней.

Мысль о том, чтобы одурманить себя, совсем меня не привлекала. А вдруг Роман всё-таки вернётся? Я не хотела встречать его в полусонном забытьи.

— Нет, Амара, спасибо. Не нужно. — Я глубоко вдохнула, пытаясь отпустить тревогу. — Уже то, что я поговорила с тобой, мне очень помогло.

На её лице появилась тёплая улыбка, и она раскрыла мне объятия.

Я сделала несколько шагов и крепко обняла её. Амара была моим утешением в тяжёлые времена и моим другом в спокойные дни.

— Спасибо, — сказала я, когда отстранилась. Затем поцеловала её в мягкую морщинистую щёку. — Спасибо, что понимаешь меня.

— Конечно, Оливия. Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Я развернулась и вернулась в свою палатку. Но стоило мне войти, как я снова начала мерить её шагами.

Прошёл ещё час. Потом ещё один. Всё это время я продолжала бесконечно ходить взад-вперёд, не в силах расслабиться и уснуть. Нервы были натянуты до предела.

Когда в мою сторону стремительно направились чьи-то шаги, я приподняла полу столы и выхватила нож из ножен, закреплённых на бедре, решив,

Полог палатки резко распахнулся, и я бросилась вперёд… прямо в объятия Романа. Он мгновенно вырвал нож из моей руки и отбросил его в сторону.

Я принялась колотить кулаками по его широкой груди.

— Где ты был? Я с ума сходила от тревоги, думая, что с тобой случилось что-то ужасное!

Без доспехов, одетый лишь в набедренную повязку, он выглядел диким и свирепым, словно этот день полностью его опустошил, обнажив всё, что скрывалось под внешней невозмутимостью. Замысловатая татуировка покрывала его сердце, плечо и верхнюю часть руки. Одни узоры были простыми, другие — настоящими произведениями искусства, наполненными тончайшими деталями. Шрамы пересекали его кожу, но лишь подчёркивали красоту татуировок. Его лицо будто высекли из гранита — суровое, непреклонное и в то же время поразительно красивое.

— Что случилось? Что произошло? — Я впилась пальцами в его плечи, пытаясь найти ответы в его глазах.

— Оливия, — прорычал он. — Всё, чего я сейчас хочу — это женской ласки. Всё, чего я хочу — это тебя.

Он обхватил моё лицо своими большими ладонями и впился в мои губы властным, требовательным поцелуем. Одна его рука легла мне на затылок, крепко удерживая меня, пальцы сжались.

Если наш прошлый поцелуй был заявлением о правах, то этот лишь подтвердил то, что мы оба уже знали. Мы хотели друг друга.

В этом поцелуе чувствовалось отчаяние. Казалось, я была необходима ему, словно я была тем самым якорем, который удержит его от безумия. И в этот момент отказ не существовал как вариант — он был одержим желанием быть рядом со мной. И мне было всё равно. Я сама хотела его с такой же безоговорочной решимостью и непреклонным желанием.

На его губах ощущался вкус пота и крови, словно умоляя смыть его.

Никогда прежде я не чувствовала ничего настолько пьянящего. Я целовала его, пробуя на вкус, принимая всё, что он мне отдавал, желая впитать его боль и превратить её во что-то прекрасное.

Тело Романа было напряжённым, сильным и горячим. Он уверенно шагнул вперёд, проталкивая своё бедро между моих ног и заставляя меня шире расставить их.

Я раскрылась ему, словно отдаваясь дикому ветру нашей страсти и позволяя ему унести меня в неизведанные земли. Наши тела жадно прижимались друг к другу, отчаянно стремясь получить то, в чём мы оба так нуждались. И я нуждалась в нём не меньше, чем он нуждался во мне.

Казалось, внутри палатки бушевала настоящая буря, поглощая меня такой всепоглощающей страстью, какую женщина из двадцать первого века не смогла бы даже представить.

Всё моё тело вспыхнуло неукротимым желанием. Я так долго его хотела, но снова и снова хоронила свои чувства глубоко внутри. Больше нет. Я ответила на его поцелуй с такой же яростью. Между ног разлилось горячее томительное возбуждение.

Меня без моего согласия и ведома забросило в этот беспощадный мир. Этот поцелуй, это слияние стало для нас единственным спасением. Через прикосновения наших тел мы могли оставить всё, что происходило за пределами палатки, позади. На несколько украденных мгновений весь мир принадлежал только нам.

Я обхватила ладонью покрытую щетиной челюсть Романа и сама перехватила инициативу в поцелуе, давая понять, что мы равны. Я не собиралась становиться покорной любовницей.

Он мягко убрал мою руку со своего лица и переплёл наши пальцы.

Я высвободила ладонь, обвила рукой его шею и впилась ногтями в крепкие мышцы. Я должна была показать ему, что могу уступить ему… но точно так же способна и взять верх.

Он глухо прорычал мне в губы.

Я прикусила его нижнюю губу, ощутив вкус железа на губах.

Он отстранился и посмотрел на меня. Тёмно-алая кровь, струившаяся по его венам, размазалась по губам и подбородку. Прищурившись, он внимательно изучал меня. Затем тыльной стороной ладони стёр кровь с лица.

Я поймала его руку и слизнула остатки с его кожи. В этот миг он принадлежал мне. Затем я вновь обвила пальцами его шею, притянула его лоб к своему и встретилась с ним взглядом.

— Ты мной не владеешь, — сказала я.

— Я и не хочу владеть тобой, — ответил он. — Но я хочу поглотить тебя целиком и подарить тебе такое наслаждение, какого тебе не даст ни один другой мужчина. Я хочу оставить на тебе свой след и сделать тебя своей навсегда.

Я выдержала его взгляд, твёрдый и холодный, как сталь.

— Я знаю, какую страсть ты способен мне подарить. Ни один мужчина никогда не сможет меня удовлетворить. Только ты способен заставить меня гореть. Я жажду твоих прикосновений… твоих губ. Моё сердце бьётся только для тебя…

Его губы медленно изогнулись в порочной улыбке.

Он вновь опустил голову, и наши губы снова встретились.

Он жадно целовал меня, прижимаясь губами к моим, а из его груди вырывались глухие, почти звериные рычания и стоны, отдававшиеся вибрацией по моей коже. Он втянул мою нижнюю губу в рот и прикусил её, пока я не ощутила вкус собственной крови. Затем его губы скользнули к моей шее, а руки принялись лихорадочно расправляться с моей столой, почти сорвав её с меня, пока моя грудь не обнажилась.

Меня захлестнула первобытная страсть, которой я никогда прежде не испытывала. Всё, что составляло мою цивилизованную сущность — воспитание, хорошие манеры, культура, с которой я выросла, — словно вылетело за пределы палатки, уступая место всепоглощающему желанию.

Я покрывала поцелуями его грудь, солоноватую от пота и пахнущую терпким мужским ароматом, царапая ногтями его спину и оставляя на ней следы. Я касалась его кожи языком, впитывая его запах.

Он пах кровью, битвой и неутолимой жаждой.

— Оливия, — произнёс он хриплым, сорванным голосом.

Он опустил голову к моей груди и сомкнул губы вокруг одного из сосков.

По всему моему телу прокатилась волна острого наслаждения, и моя голова бессильно запрокинулась назад. Восторг смешивался с болью, пока он продолжал ласкать мою чувствительную плоть. Из моих губ вырвался долгий, громкий стон. Мне хотелось раствориться в нём без остатка.

Роман резко прижал ладонь к моему рту, заставляя меня замолчать.

Я впилась зубами в плоть между его большим и указательным пальцами.

Он глухо зарычал и резко отдёрнул руку. Затем с тихим влажным звуком выпустил мой сосок изо рта, и мы оба отшатнулись друг от друга, тяжело дыша, одержимые желанием.

Его тело — сильное, мускулистое, способное, если он того захочет, убивать людей и сокрушать целые армии, — было

— Богиня моя… ты прекрасна, — произнёс он таким низким, чувственным голосом, что по всему моему телу пробежала дрожь.

— Никогда в жизни я не видела мужчины сексуальнее тебя, — ответила я.

Между нами словно искрилась невидимая, притягательная сила, настойчиво требуя уничтожить разделявшее нас расстояние.

Мы одновременно бросились друг к другу, жадно хватая и цепляясь один за другого.

Он зарылся рукой в мои волосы и крепко удержал меня на месте.

Я впилась ногтями ему в плечи, прокалывая кожу.

Неожиданно нам обоим показалось, будто мы плавно соскользнули в какой-то текучий, похожий на сон мир, словно неведомая сила вырвала нас из одной реальности и перенесла в другую.

Мои руки сами собой соскользнули с его плеч, а дыхание постепенно выровнялось.

Он медленно поднял руку и кончиками пальцев провёл вдоль моей ключицы, затем неторопливо обошёл меня, продолжая ласково касаться моей кожи.

Я вытянула руку, пока его огрубевшие от меча пальцы скользили по внутренней стороне моего предплечья, заставляя дрожь пробегать по всему телу.

— Оливия, — произнёс он с благоговением.

Наши ладони встретились, затем переплелись пальцы. Я позволила рукам бессильно опуститься, а Роман оказался у меня за спиной.

Он положил ладони мне на плечи и медленно провёл ими по моей спине и талии. Затем просунул руки под мою столу и осторожно спустил ткань с моих бёдер и ног, позволив ей мягкими складками опуститься к моим ступням. После этого его ладони нежно скользнули по моим ягодицам, лаская их.

Разве хоть один мужчина когда-либо прикасался ко мне с таким благоговением? С такой силой чувства? С таким искусством соблазна? Ответ был один — нет.

Тоска и желание захлестнули меня целиком. Я хотела, чтобы Роман был внутри меня.

Наверное, он почувствовал мою жажду, потому что его пальцы медленно скользнули между моих бёдер, добираясь до моей влажной, жаждущей ласки плоти.

Когда он развёл мои ноги, с моих губ сорвался стон. Я была такой влажной, такой переполненной желанием. Бёдра сами подались навстречу его прикосновениям, приглашая его, умоляя не останавливаться. Мне хотелось, чтобы он показал мне то, чего я никогда прежде не знала. Чтобы увёл меня отсюда. Чтобы забрал нас в нашу собственную маленькую вселенную, подальше от ада, который ждал за пределами этих кожаных стен.

Я крепко обхватила руками его сильное предплечье, не желая отпускать его и позволяя ему продолжать ласкать меня. Его рука была напряжённой и крепкой, словно опора, за которую я могла держаться, пока отчаянно стремилась к освобождению.

Роман словно почувствовал, как сильно я в нём нуждалась. Одной рукой он крепко сжал мою задницу, а другой продолжал ласкать меня. Его пальцы двигались медленно и уверенно, скользя по моей влажной плоти, проникая внутрь, а затем вновь возвращаясь, чтобы круговыми движениями ласкать набухший чувствительный бугорок. Его взгляд был прикован ко мне, умоляя отпустить себя.

Я была уже совсем близко… ещё немного… Но мне совсем не хотелось, чтобы это мгновение заканчивалось. Казалось, я стояла на самом краю пропасти.

Тогда Роман положил ладонь мне на плечо и мягко развернул к себе.

Его затуманенные желанием глаза сияли, пока мы стояли друг напротив друга, совершенно обнажённые.

Его член тяжело покачивался между ног, словно безмолвно приглашая меня оседлать его, принимая глубоко и до конца. На его губах появилась порочная улыбка. Он поднял мои руки, переплёл наши пальцы, а затем медленно заставил меня отступать назад, пока мои ступни не коснулись набитого перьями спального тюфяка.

Роман вновь припал к моим губам, целуя меня долго и глубоко, мягко побуждая опуститься на расстеленную козью шкуру.

Когда я легла на спину, он накрыл меня своим большим сильным телом.

Рядом с Романом я чувствовала себя в полной безопасности, несмотря на всю его властность. В нём удивительным образом сочетались необузданная страсть, нежность и чувственность.

Прижимаясь ко мне всем телом, он посмотрел мне в глаза, и на его лице появилась ласковая улыбка.

— Оливия, с того дня, как ты вошла в мою жизнь, я думаю только о тебе. Ты — причина, по которой я дышу, ты звезды на моем небосклоне. Я бы не хотел, чтобы всё было иначе. Ты — любовь всей моей жизни, и я бесконечно люблю тебя.

От его слов мне показалось, будто меня разрывает изнутри. Моё сердце распахнулось настежь. То, что возникло между нами, выросло до чего-то поистине необъятного и теперь отчаянно просилось наружу.

Я притянула его лицо к себе и вновь завладела его губами.

Он не стал сопротивляться — наоборот, позволил мне взять инициативу в свои руки.

Моя жажда Романа становилась всё сильнее. Каждая клеточка моего тела была наполнена мучительным желанием, пока наши губы жадно скользили друг по другу. Наши стоны сливались в единую мелодию, словно вознося нашу страсть к самым небесам. Мы оказались пленниками чар, сотворённых нами, безжалостно сплетавших нас воедино. Ни одному из нас уже не суждено было выйти из этой близости прежним. Мы распадались на части и одновременно собирались заново — нить за нитью, клетка за клеткой.

Роман просунул руку между нами, обхватил свой напряжённый член и пристроил головку у самого моего входа.

— Моё место здесь. Только так можно унять эту боль, что разрывает меня изнутри, — прошептал он, медленно входя в меня до конца.

Я тихо застонала, привыкая к его размеру и силе ощущений.

Не отрывая от меня взгляда, он медленно прикрыл веки и плавно качнул бёдрами.

Я подняла ноги и обвила ими его бёдра, и его глаза закатились от накрывшего наслаждения.

— Моя милая, — прошептал он, вновь встречаясь со мной взглядом.

Он переплёл наши пальцы и удержал мои руки над головой. Затем между нами начался этот размеренный танец: движение, поцелуй, движение, поцелуй.

Наши тела снова и снова сталкивались, а затем расходились, подобно бушующим штормовым волнам.

Прижимая мои руки к звериной шкуре своей крепкой хваткой, он жадно целовал мои губы, слегка покусывая их.

Каждое его движение было сильным, уверенным и требовательным.

С каждым новым движением по моему телу одновременно прокатывались боль и наслаждение. Он заполнял меня целиком, заставляя моё тело принимать его. Всё внутри растягивалось, пылая от ощущений, приспосабливаясь к нему.

Но ощущение его твёрдого члена, вновь и вновь скользящего по моему набухшему клитору, лишь сильнее разжигало моё наслаждение. Казалось, внутри меня боролись две силы: одна шептала «сопротивляйся», другая — «отпусти себя».

По мере того как напряжение между моих ног становилось всё сильнее, я ещё крепче обвила его бёдра

Мы были двумя раскалёнными сгустками света и пылающего жара, сплавленными воедино нашей страстью. Каждый раз, когда Роман входил в меня, я раскрывалась ему всё шире и шире. И чем сильнее я раскрывалась, тем глубже и настойчивее он двигался. А всякий раз, когда он отстранялся, с моих губ срывался тихий стон, полный желания. Острые волны наслаждения кружились у меня внизу живота и разливались дрожью вдоль позвоночника.

Бёдра Романа задвигались всё быстрее и резче. Его губы по-прежнему не отпускали мои, а вибрация глухих стонов отдавалась в моём лице.

А потом, больше не в силах сдерживаться, он оторвал свои губы от моих. Из его груди вырвался низкий рык, а движения стали напористыми: он яростно входил в меня, словно разрывая на части. Мой оргазм нарастал, подобно грому, достигая своего апогея. Я вскрикнула в момент разрядки, но рука Романа тут же закрыла мне рот, заглушая стоны страсти. На смену руке пришли его губы — он жадно поглощал меня, ловя крики наслаждения, срывавшиеся прямо в его рот.

Заглушая мои крики поцелуем, он позволил себе достичь разрядки. Его бедра резко дернулись, и он довольно зарычал, словно лев в период гона. Закончив, он приник лбом к моему лбу.

Не открывая глаз, он тихо произнёс:

— Ты — моя жизнь. Моя любовь к тебе вечна. Ты завладела моим сердцем… моей душой. Я хочу, чтобы ты навсегда была моей.

Звук его голоса эхом разнёсся по самым сокровенным уголкам моего сердца. Его слова коснулись чего-то очень тихого и глубоко спрятанного внутри меня.

Некоторое время мы просто лежали молча, тяжело дыша. Затем он осторожно перекатился на бок, и тепло его тела покинуло меня.

Я уже скучала по нему. Тело казалось обнаженным и беззащитным. Это был лучший секс в моей жизни, и теперь мне хотелось его еще.

Он заключил меня в объятия, крепко прижал к себе, а затем поцеловал в макушку.

— Моя прекрасная Оливия, — прошептал он, зарываясь лицом в мои волосы.

Я чувствовала себя наполненной и умиротворённой — впервые за очень долгое время, а может, и вообще впервые в жизни. Ни один мужчина никогда не заставлял меня испытывать ничего подобного. Наши души словно слились воедино, став единым целым.

Мне хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно.

Но мой пытливый разум наконец пробудился.

— Мне нужно знать правду, Роман. Я должна услышать твою историю. Ты — Рождённый временем? Я хочу знать о тебе всё. Всю правду.

Он ничего не ответил, а лишь медленно поглаживал мою руку тёплыми пальцами. Наконец он тихо произнёс:

— Да. Как и ты, я Рождённый временем. И я расскажу тебе всё.

РОМАН

Глава 23

По моему телу разливалось восхитительное чувство удовлетворения, пока я лежал рядом с Оливией. Никогда прежде я не испытывал ничего подобного. Оливия была страстной и чувственной женщиной. В нашей близости мы были равны. Мы существовали в собственной маленькой вселенной, а весь остальной мир остался где-то за стенами этой палатки. Не было на свете места, где я хотел бы находиться сильнее, чем здесь, рядом с Оливией, уютно устроившейся у меня под боком.

— Ты счастлива, любовь моя? — спросил я.

— Я стану ещё счастливее, когда ты наконец начнёшь говорить и расскажешь мне свою историю, — проворчала она, хотя уголки её губ уже тронула улыбка.

Я тихо рассмеялся.

— Ох, нетерпеливая моя. — Я поцеловал её шелковистые волосы, вдыхая их аромат. — Но вопрос всё ещё остаётся. Ты счастлива?

— Да, счастлива. Именно сейчас я чувствую умиротворение, настоящее блаженство, удовлетворение и, что ещё важнее, могу честно ответить на твой вопрос. Я счастлива, потому что ты рядом со мной, Роман. А теперь начинай рассказывать, пока мне снова не захотелось почувствовать тебя внутри себя…

Она кончиками пальцев провела по волоскам у меня на животе.

Я почувствовал, как мой член снова начинает оживать, стремясь вновь оказаться внутри неё. Но ей нужны были ответы, и она должна была их получить. Я поймал её пальцы, поднёс к губам и поцеловал, не давая им блуждать там, где я уже не смог бы себя контролировать — особенно после того, как совсем недавно был так глубоко внутри неё. Я знал, что никогда не смогу насытиться ею.

— Я расскажу тебе всё, — сказал я. — Но нам нужно говорить тихо. Мы не должны позволить Марселиусу узнать, где я. Он следит за мной, словно ястреб. Хотя император и отдал тебя мне, Марселиус словно одержим желанием любой ценой держать нас подальше друг от друга. Я могу удовлетворять свои потребности со шлюхами, но не с тобой. И я понятия не имею почему.

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как при одной этой мысли желудок болезненно сжимается.

Её лицо мгновенно исказилось от возмущения. Когда она уже открыла рот, чтобы возразить, я повернулся к ней и заставил её замолчать жарким поцелуем, завладев её губами. Мне безумно нравилось ощущение губ Оливии на моих. Они были словно новая неизведанная страна — прекрасная земля, полная чудес, манившая исследовать её снова и снова. Я дразнил её кончиком языка, осторожно проникая внутрь и переплетая его движения с её языком.

В ответ она втянула мой язык между губ, заставив меня вздрогнуть от сладкой боли.

Я обхватил руками её упругое, по-женски соблазнительное тело, крепко прижимая к себе, ощущая каждый изгиб и каждую напряжённую мышцу.

Мне нравилось, что она отдавала не меньше, чем брала. Она уступала… а затем сама перехватывала инициативу. Она была самой загадочной женщиной, которую я когда-либо встречал.

Когда я отстранился, её взгляд стал мягким, наполненным таким же желанием, какое переполняло и меня.

— Мы могли бы продолжить совсем в другом направлении, — поддразнил я, медленно проводя ладонями по её груди.

Она тихо застонала и закрыла глаза. Когда снова посмотрела на меня, то сказала:

— Я хочу этого всем сердцем. Но, как бы сильно я этого ни хотела, другого шанса у нас может не быть. Мне нужно узнать твою историю. Кто ты? Откуда ты? Расскажи мне.

Я нахмурился, когда воспоминания, которые я так долго загонял в самые дальние уголки своего сознания, вновь поднялись на поверхность. Прошло слишком много времени с тех пор, как я позволял себе думать о них. Когда я оказался в Риме, я был растерян, измучен обстоятельствами и отчаянно искал ответы. Но их нельзя было найти в моём прошлом.

— Я родился семнадцатого октября тысяча семьсот шестьдесят второго года.

— Семнадцатое октября тысяча семьсот шестьдесят

— Да. Моё детство было довольно обычным. Но когда мне исполнилось восемнадцать, британские колонии, объединившиеся в Соединённые колонии, отказались подчиняться власти Британской империи. С 1765 по 1783 год и в моей стране, и в колониях шли непрерывные политические и военные столкновения. — Я задумчиво поглаживал руку Оливии. — Я был настоящим сорвиголовой… вечной головной болью для окружающих. Меня воспитывала мать, Элизабет, и, конечно, она учила меня хорошим манерам и тому, как следует вести себя в приличном обществе. Но я увлёкся политикой того времени и хотел изменить мир. Поэтому однажды сказал матери, что пойду сражаться за свою страну, и она ничего не сможет с этим поделать.

Моя хмурая складка между бровями стала ещё глубже.

— Наверное, ей было невероятно больно это слышать, но я должен был найти собственный путь и бороться за то, что считал правильным. — Я намотал длинную прядь волос Оливии на палец. — Мама умоляла меня не уходить. Она говорила: «Я запрещаю тебе! Я не могу потерять своего единственного ребёнка. Ты мой единственный сын. Я уже потеряла твоего брата-близнеца и не потеряю тебя тоже. Пожалуйста, останься». Она снова и снова умоляла меня, не переставая просить.

Я замолчал. Эти воспоминания были такими же яркими, словно всё произошло только вчера.

— И что было потом? — тихо спросила Оливия, ласково поглаживая мою грудь.

— Как думаешь? — Лукавая улыбка тронула мои губы, когда я посмотрел на неё, уютно устроившуюся у меня под рукой. — Я победил.

Оливия фыркнула.

— Даже не сомневаюсь.

— А вот дальше начинается самое интересное, — сказал я.

— По-моему, вся эта история интересна, — ответила Оливия. — Потому что это твоя история.

Счастливый от того, что она рядом со мной, я крепче прижал её к себе и на мгновение закрыл глаза. Но воспоминания уже захватили меня и сами полились с языка.

— Шёл 1780 год. Мы с матерью спорили уже несколько месяцев. Наконец она отвела меня в сторону, предприняв последнюю попытку удержать меня от службы в армии. Тогда она призналась, что я, оказывается, бастард — ребёнок, рождённый вне брака.

«Но несмотря ни на что, я люблю тебя. Ты — весь мой мир, Роман, и я не могу позволить тебе погибнуть в какой-то бессмысленной войне», — сказала она.

Она рассказала, что человеком, от которого она забеременела, был могущественный шейх, с которым у неё был роман. Именно поэтому моя кожа такого бронзового оттенка, так резко контрастирующего с голубыми глазами. У моей матери глаза были цвета ясного неба, а волосы — словно спелая пшеница летом. Мой же отец был арабом с кожей, поцелованной солнцем.

Я невольно поморщился. Даже после всего, что мне довелось пережить за свою жизнь, я так до конца и не смог осознать, что являюсь сыном шейха. И ещё меньше — смириться с тем, что родился вне брака. Тот ублюдок, который подарил мне жизнь, обязан был жениться на моей матери.

— Когда родители матери узнали об этом романе, они отреклись от неё. Они отвернулись от неё, оставив рядом лишь её служанку. Маму и служанку… Кажется, её звали Мэри. Мэри и мама отправились в Америку. Это было ещё до войны, когда я находился у матери под сердцем. — Я покачал головой. Мысли о матери всегда наполняли мои глаза печалью. Даже после всего, через что мне пришлось пройти, я всем сердцем по-прежнему скучал по ней.

— Когда они высадились на землях колоний, они наняли экипаж, чтобы добраться до Филадельфии и попытаться начать там новую жизнь. В Лондоне у матери больше ничего не осталось. Но едва их путешествие началось, как на них напала группа индейцев из племени кайова24. Они убили кучера, а мою мать и её служанку увели с собой, чтобы сотворить с ними невообразимые вещи, в этом я почти не сомневаюсь. — Я невольно содрогнулся при мысли о бедной матери, оказавшейся в руках тех ужасных людей. — В тот день мама была уверена, что её жизнь закончится. Но произошло настоящее чудо. Воины племени сиу25 отбили её и Мэри у нападавших. Их предводителя звали Танцующий Огонь.

Рука Оливии замерла у меня на животе.

Я с любопытством посмотрел на неё, а затем продолжил:

— Танцующий Огонь привёл их в своё племя и позаботился о них. Племя приняло их, накормило и одело. Но Танцующий Огонь влюбился в мою мать. И это было совсем неудивительно. Она была очень красивой женщиной. — При воспоминании о ней меня охватила тихая тоска.

— Уверена, так и было, Роман. Ведь ты очень красивый мужчина, — прошептала Оливия. — Кровь разных народов, которая течёт в твоих жилах, делает тебя ещё привлекательнее.

Я улыбнулся ей. В свете масляной лампы она была так прекрасна, её обнажённое тело так доверчиво прижималось ко мне, что я вновь почувствовал, как начинаю возбуждаться.

— Нам обязательно продолжать этот разговор? — с улыбкой спросил я. — Гораздо сильнее мне хочется снова оказаться глубоко внутри тебя, любить тебя со всей страстью и вместе с тобой открывать новые миры.

На губах Оливии появилась лукавая улыбка, когда её ладонь легла на мой вновь затвердевший член.

— Продолжай. Свою награду ты получишь совсем скоро. Смотри на это так: чем больше ты дашь мне, тем больше я дам тебе в ответ. — Она тихо рассмеялась, медленно поглаживая мою горячую плоть. — А теперь рассказывай дальше.

Я нарочито тяжело вздохнул и продолжил:

— Моя мать подружилась с одной из женщин племени. Обе были беременны и должны были родить примерно в одно время. Мама считала настоящим подарком судьбы возможность разделить свою беременность с другой женщиной. Но однажды вождь попросил её поговорить с ним наедине. Он сказал, что должен сообщить ей нечто очень важное. До этого момента вождь ни разу не разговаривал с матерью лично, и она встревожилась. Но когда она вошла в его жилище, он встретил её радушно и сразу дал почувствовать себя в безопасности. Он попросил её сесть напротив, и она молча ждала, пока он заговорит.

Я посмотрел на Оливию, пытаясь понять, как она воспринимает мой рассказ. Она слушала, не отрываясь, поэтому я продолжил.

— В племени всё совершалось как священный обряд. Они возносили молитвы над животными, которых убивали на охоте. Благодарили духов за пищу, прежде чем съесть её. И в тот день вождь набил свою ритуальную трубку, медленно раскурил её и, выпуская каждую струю дыма, вместе с ней отправлял свои молитвы ветру. Мать рассказывала, что к тому моменту, когда он наконец

Оливия резко втянула воздух, и её рука замерла на моём члене.

— Что такое? — спросил я.

— Ничего. Продолжай.

Нахмурившись, я продолжил свой рассказ.

— Мать впала в истерику. Она говорила: «Нет, я этого не хочу. Я не хочу, чтобы мой ребёнок покинул меня и был обречён на одиночество». Вождь пытался её успокоить, говоря что-то вроде: «Это всего лишь старая легенда» или «Возможно, всё это неправда». — Я презрительно усмехнулся. — По-моему, он просто пытался ею манипулировать. Но семнадцатого октября тысяча семьсот шестьдесят второго года, во время солнечного затмения, я появился на свет. А вот что приводит меня в настоящую ярость. Моя мать родила близнецов. Повитуха сразу же унесла обоих младенцев. Племя оказалось жадным. Они решили, что несправедливо позволить моей матери одной растить сразу двух Рождённых временем. Тогда вождь отвёл повитуху в сторону и приказал ей сделать так, чтобы мать поверила, будто выжил только один ребёнок.

Желудок болезненно сжался, когда я дошёл до следующей части истории.

— В ту же ночь подруга моей матери родила мёртвого ребёнка. Его забрали у неё и принесли моей матери, выдав за умершего близнеца. Живого же брата отдали той женщине на воспитание, а матери оставили второго близнеца — меня. Женщины племени ворковали надо мной, восхищались мной и говорили матери, что для неё настоящее благословение родить такого крепкого и здорового малыша. «Другой близнец, должно быть, родился слишком слабым», — убеждали они её.

— Мать убивалась из-за погибшего ребёнка, но в то же время была безмерно счастлива, что у неё остался я. А потом ей показали кинжал, появившийся в момент моего рождения. У меня тоже есть кинжал. Такой же, как у тебя. — Я резко вдохнул, а затем медленно, долго выдохнул.

Мы с Оливией молчали, пока воспоминания вихрем кружились в моей голове. Я не возвращался к ним долгие годы — они причиняли слишком сильную боль. Но если мы с Оливией хотели по-настоящему доверять друг другу, я должен был рассказать ей всё.

— Это ещё не конец, правда? — Оливия положила ладонь мне на сердце. — В этой истории есть продолжение.

— Да. Есть. — Я повернулся на бок, увлекая Оливию за собой. Обнял её со спины и прошептал ей на ухо: — Танцующий Огонь заботился о моей матери так, словно она уже была его женой. Он искренне любил её. Он сказал, что я — Рождённый временем, но пообещал защитить нас обоих и сохранить нам жизнь, если она согласится выйти за него замуж. Все эти разговоры о Рождённых временем оказались для матери слишком тяжёлым испытанием. Она отказала ему, заявив, что он всего лишь дикарь. «Я не стану воспитывать своего ребёнка среди дикарей, — сказала она. — Оставь себе этот кинжал. Я вернусь в Англию и воспитаю своего ребёнка цивилизованным человеком. Я леди, выросшая в мире культуры и хороших манер».

— Танцующий Огонь отчитал её, сказав: «Если бы ты и вправду была настоящей леди, то не раздвинула бы ноги перед другим мужчиной и не родила бастарда».

Ещё один тяжёлый вздох сорвался с моих губ.

— Она была оскорблена и глубоко задета. Но, думаю, своими словами она и сама причинила Танцующему Огню сильную боль. Просто она до ужаса боялась потерять меня. Позже он пообещал хранить кинжал у себя. «Жизнь полна загадок, — сказал он. — Однажды твоему сыну он может понадобиться». Мать поклялась, что никогда больше не вернётся. Мы уехали обратно в Англию, и именно там я вырос. — Я уткнулся лицом в волосы Оливии. — А вот Мэри осталась.

Оливия повернулась ко мне лицом и посмотрела мне прямо в глаза.

— Теперь понятно, почему твоя мать так не хотела, чтобы ты ехал в Соединённые колонии.

Я кивнул.

— Как же она умоляла меня остаться. Она говорила: «Я рассказываю тебе эту историю лишь для того, чтобы ты никогда не возвращался в колонии. Ты не должен туда ехать. А вдруг ты встретишь Танцующего Огня? А вдруг найдёшь тот кинжал? Что, если я потеряю тебя и больше никогда не увижу?»

Грудь сдавило тяжестью скорби.

— Я упрямый человек. Остановили ли меня её мольбы? Нет. Я ушёл, даже не попросив у неё прощения. И больше никогда её не видел. — Я встретился взглядом с Оливией. — Но это ещё не всё. Готова услышать продолжение?

Она молча, печально кивнула.

— Мне нужно отлучиться. Скоро вернусь. — Я отстранился от неё и поднялся на ноги.

Смогу ли я действительно это сделать? Смогу ли вновь пережить всё своё прошлое, которое привело меня к этому моменту? Смогу ли рассказать ей всю свою историю? Выйдя из палатки в ночную прохладу, я понял, что должен открыть ей всё. Только тогда я смогу любить её так, как она того заслуживает.

РОМАН

Глава 24

Где-то в холмах Каледонии в ночной тьме раздался протяжный рёв какого-то неведомого зверя, пока я стоял снаружи палатки, собираясь с мыслями. В этом звуке слышалась щемящая тоска, словно зов из моего прошлого, напоминающий не потеряться в собственном рассказе. Я делился всем этим, чтобы стать ближе к Оливии, а не для того, чтобы вновь вскрыть старые, так и не затянувшиеся раны.

Эта ночь должна была стать ночью перемен. То, чем мы делились друг с другом совсем недавно, уже изменило моё сердце, укоренило мою душу. После того как я открылся Оливии, я уже никогда не стану прежним.

Когда я наконец немного успокоился, то вернулся в палатку.

Оливия натянула одеяло до бёдер, укрыв ноги, но её прекрасный обнажённый торс оставался открытым. Стоило мне взглянуть на неё, как внизу живота вновь вспыхнули жар и желание.Я бы путешествовал во времени снова и снова, если бы это означало найти Оливию.

На её губах появилась мягкая улыбка, и она похлопала ладонью по кровати.

— Тебя долго не было.

— Мне просто нужно было собраться с мыслями. Следующая часть… Ты сама поймёшь. Я поклялся себе, что больше никогда не буду заново переживать этот период своей жизни. — Я прошёл по полу, устланному козьими шкурами. Палатка Оливии и Амары была куда проще той, которую я делил со своимконтубернием, где стены были утеплены мехами. Именно мне следовало жить в таких скромных условиях. Оливия и Амара заслуживали всех удобств, которыми пользовался я.

— Но ты всё

— Да, — ответил я, устраиваясь рядом с её тёплым, мягким телом. — Рассказываю тебе.

Кончиками пальцев я повернул её лицо к себе и припал к её губам в чувственном, полном нежности поцелуе. Мне её всегда было мало.

Когда я неохотно отстранился, то сказал:

— Ладно, давай покончим с этой историей, чтобы потом перейти к более приятным занятиям.

На моих губах появилась лукавая улыбка.

Оливия рассмеялась.

— Помнишь, что я тебе сказала? Чем больше ты дашь мне, тем больше я дам тебе в ответ.

Она медленно провела ладонью по своей прекрасной груди.

Я тихо зашипел.

— Намёк понял. — Я притянул её к своему плечу. — Итак. Мы остановились на том, что я упрямо заявил матери, что всё равно пойду служить Британии, верно?

— Да, — ответила Оливия.

— Мой капитан был настоящим чудовищем. Когда мы прибыли в Соединённые колонии, его приказ был прост — стрелять без всякой пощады. Убивать всё, что движется. — Я задумчиво закусил губу. — Забавно, правда? Сейчас я служу такому же тирану.

Оливия тяжело вздохнула, но ничего не сказала.

— Как бы там ни было, капитан постоянно подгонял нас убивать ещё больше, быть ещё беспощаднее. Он беспрестанно нас унижал. Я ненавидел его так же сильно, как сейчас презираю императора. Капитан Брэддок был жестоким человеком, лишённым каких-либо нравственных принципов, кроме тех, что принадлежат самому дьяволу. Я часто представлял, как убиваю его. Но, разумеется, никогда не смог бы этого сделать.

— Почему? — спросила Оливия.

— Потому что тогда я ещё не был тем человеком, которым являюсь сейчас. Мне было всего восемнадцать, когда я вступил в армию. Я был худым, слабым, на моём теле почти не было мышц. А потом… — Мой взгляд стал пустым. — Однажды ночью, когда я нёс караул, я заблудился. Ты должна понимать — я был совсем молод. Мне казалось, что я знаю очень многое, но на самом деле я не знал почти ничего. Ни об этой странной земле, в которой оказался, ни, если честно, вообще о жизни. Как и на мою мать, на меня напала группа индейцев. И так же, как её, меня спас человек, которого позже я узнал как Танцующего Огня.

Лоб Оливии прорезала глубокая складка.

Я склонил голову, внимательно изучая её лицо, а затем продолжил:

— Я был полон самоуверенности и высокомерия. «Я убью тебя, — сказал я Танцующему Огню. — Я солдат британской армии, и я убью тебя».

— Танцующий Огонь рассмеялся. «Да ты едва умеешь держать винтовку в руках. Кстати, ты вообще знаешь, где она сейчас?» Я начал запинаться, уверяя, что, конечно же, знаю. Но тут он вышел из-за дерева, держа мою винтовку, и направил её прямо мне в сердце. Тогда я был уверен, что мне конец. Но Танцующий Огонь сказал: «Ты напоминаешь мне человека, которого я когда-то давно знал. Женщину. Ты знаешь женщину по имени Элизабет Александр?» Он опустил винтовку, пока я пытался осознать услышанное. Услышав имя своей матери, я был потрясён. «Так это вы заботились о ней», — воскликнул я.

Лицо Танцующего Огня стало печальным.

— Да, — тихо ответил он. — Это был я.

Я посмотрел на Оливию.

— Мне совершенно не хотелось иметь с ним ничего общего, но и возвращаться к капитану Брэддоку, чтобы вновь выслушивать его унижения, тоже не хотелось. Мне нужно было самостоятельно найти дорогу обратно. Тогда, увидев Брэддока, я смог бы сделать вид, будто всё это время исправно нёс службу. Я сказал Танцующему Огню: «Тогда скажите, как мне вернуться к остальным солдатам? Кажется, я заблудился».

— Танцующий Огонь закрыл глаза и надолго замолчал, стоя передо мной. Когда он вновь открыл их, то сказал: «Тебе не придётся сражаться. Завтра ты умрёшь». Я лишь презрительно усмехнулся. Откуда он мог знать такое? Неужели он был прорицателем? Или провидцем? Я так ему и сказал, а затем потребовал немедленно вернуть мне винтовку. Он снова рассмеялся. Потом посмотрел на меня… Этот взгляд я не забуду никогда. Он словно пронзил меня насквозь. Затем он произнёс: «Разве ты не понимаешь? Наша встреча была предопределена судьбой. Я могу вернуть тебе винтовку, и ты уйдёшь, чтобы увидеть последний рассвет в своей жизни… Или…» — Его взгляд стал проницательным. — «Ты слабый человек. Завтрашний день ты не переживёшь. Останься со мной и научись сражаться с честью и отвагой».

Я перевёл взгляд на Оливию. Она уютно устроилась у меня под рукой, а её брови были сведены в глубокой тревоге.

— Продолжай, — сказала она. — Что ты сделал? Ты остался и начал учиться у Танцующего Огня?

— Конечно. — Я пожал плечами. — А какой у меня был выбор? Либо продолжать сражаться за безумца, рискуя тем, что пророчество Танцующего Огня окажется правдой, либо остаться с дикарём. Второй вариант казался куда безопаснее. Если честно, к тому времени я уже начал думать, что сражаюсь не на той стороне. Я даже подумывал перейти на сторону колоний, а это сделало бы меня предателем в глазах капитана Брэддока и всех, кому я подчинялся. Тогда я наверняка был бы обречён.

Оливия пошевелилась у меня в объятиях, устраиваясь поудобнее.

— Я последовал за Танцующим Огнём в его деревню. В течение следующих нескольких лет он учил меня сражаться и охотиться с луком и стрелами. Он научил меня быть умным воином и использовать слабости своих врагов против них.

Оливия тихо втянула воздух.

— Со временем я начал задумываться, что стало с моим капитаном. Когда я спросил об этом вождя, он ответил: «Скорее всего, он считает, что ты погиб».

— Однажды он отвёл меня в сторону и сказал: «Я должен рассказать тебе кое-что, что ты обязан знать». Мы только что вернулись с охоты, и он указал на большие валуны у берега ручья, предлагая сесть и поговорить.

— Признаться, я почти боялся услышать то, что он собирался сказать. Особенно если это касалось моей матери.

«Ты знал, что у тебя есть брат-близнец?»

«Да. Мама рассказывала мне, — ответил я. — Она сказала, что он умер во время родов».

Тогда Танцующий Огонь рассказал мне то, о чём я уже говорил раньше: племя захотело оставить одного Рождённого временем себе, поэтому они солгали моей матери. Затем он спросил, говорила ли она мне, что я — Рождённый временем.

«Она упоминала об этом, — ответил я. — Но я счёл это чистейшей глупостью и невозможной выдумкой».

Вождь сказал, что мой брат-близнец совершил путешествие во времени шесть лет назад. Разумеется, я обвинил его во лжи.

«Ты сумасшедший. Этого не может быть.

— Но сама мысль о том, что он где-то там… — Я медленно провёл рукой перед собой. — Что мой брат может быть где-то там…

Я покачал головой, не в силах закончить мысль.

Оливия ласково погладила меня по груди, пытаясь утешить.

Я улыбнулся ей, но при следующем воспоминании моё лицо вновь стало суровым.

— Помнишь, я рассказывал тебе о Тьме?

Оливия кивнула.

— Но я до сих пор многого не понимаю.

— Танцующий Огонь рассказал мне о Тьме по имени Бальтазар. Это самая могущественная из всех Теней. Он сказал, что эта Тьма предназначена уничтожить нас и с каждым днём становится всё сильнее и сильнее. Он убеждал меня отправиться на поиски моего брата, говоря, что только вместе мы будем достаточно сильны, чтобы уничтожить Бальтазара.

Оливия резко втянула воздух и повернулась ко мне.

— Да ты шутишь? То есть нам мало того, что придётся столкнуться с собственной Тьмой, о которой я до сих пор почти ничего не знаю, так ещё и с самой страшной из всех? Получается, существуют и другая Тьма?

— Да, — ответил я. — И я должен найти своего брата. Что практически невозможно, учитывая, что я ничего о нём не знаю. Вообще ничего. Я даже не представляю, с чего начать. — Та самая горечь, которую я носил в себе с того самого дня, как оказался в Риме, вновь поднялась к горлу. Я убрал руку из-под Оливии и сел на кровати. — Танцующий Огонь говорил, что найти брата будет совсем несложно. Он утверждал, что связь между душами близнецов священна. Всё, что мне нужно было сделать, — это совершить путешествие во времени. — Последние слова я буквально выплюнул.

— Он сказал, что кинжал служит проводником. Он знает, куда тебе нужно попасть, чтобы спасти кого-то. — Я тяжело вздохнул и покачал головой. — С самого момента, как я оказался здесь, я ищу своего брата, но безуспешно. Я заходил лишь в тупик за тупиком. Вместо этого я стал гладиатором, встретил тебя, и теперь мы оказались на войне.

— Танцующий Огонь обучал меня искусству боя, которым владели коренные народы Америки. Я прожил с ним три года, и за всё это время мы ни разу не сражались друг с другом так, как в тот день. Я был в ярости. Он показал мне мой кинжал и объяснил, как тот действует. А затем сказал: «Иди, найди своего брата и приведи его ко мне».

— Я ответил: «Я не верю ни в одно слово из этого безумия. Всё это звучит совершенно невероятно и нелепо».

— На следующий день я один отправился в лес, пытаясь привести мысли в порядок. Там меня нашёл капитан Брэддок.

«Ну надо же, — сказал он. — Какая удача. Похоже, я всё-таки нашёл предателя». Он вскинул на меня винтовку и произнёс: «Помнишь, что я говорил тебе о том, что убивать нужно без всякой пощады? Смотри и учись, сынок».

Меня пробрал холод до самых костей. Я застыл на месте.

— Краем глаза я заметил вождя среди деревьев. В поднятой руке он держал сверкающий кинжал, словно путеводный маяк. Я не хотел совершать путешествие во времени, но в тот момент у меня не было выбора. Либо это, либо смерть от пули. Поэтому я кивнул. Танцующий Огонь никогда не промахивался. Он полоснул лезвием по моей руке, бормоча какие-то древние священные слова. А в следующее мгновение я оказался в Риме, с дуэльным пистолетом в заднем кармане.

Я опустил голову, закрыв лицо руками. Я так долго носил эту историю в себе, что теперь, заново переживая её, чувствовал лишь опустошение.

Оливия плотнее закуталась в шерстяное одеяло и поднялась с постели.

— Не могу в это поверить. Не могу поверить, что ты — Рождённый временем. И родился в 1762 году. Это просто безумие. Но если ты столько времени не можешь найти своего брата, почему ты снова не совершил путешествие во времени и не покинул этот ужасный мир?

Я резко поднялся на ноги и быстрым шагом подошёл к ней, схватив её за плечи.

— Ты правда думаешь, что я хочу оставаться здесь, в этом проклятом месте, полном смерти, боли и пыток? Думаешь, мне нравится быть любимой игрушкой императора?

Мои слова резали не хуже острия кинжала.

— Может быть… Не знаю, — ответила Оливия, осторожно высвобождаясь из моей хватки. — Тогда почему ты не ушёл? Почему снова не совершил путешествие во времени?

— Потому что я не знаю древних священных текстов!

Она раздражённо зарычала.

— Значит, нас уже двое. И как нам теперь выбраться отсюда? Скажи мне хоть что-нибудь полезное. Расскажи, кто такая эта Тьма и что она собой представляет. Я до сих порничегоне понимаю.

Она принялась ходить по палатке кругами, словно беспокойная тигрица.

— Оливия. Остановись. Послушай меня. — Я схватил её за руку и развернул к себе. Осторожно взял её лицо в ладони и ласково погладил, пытаясь успокоить её тревогу и страх.

— Что? — огрызнулась она.

— А ты не думала, что, возможно, я остался здесь, потому что ждал тебя? Может быть, какая-то часть моей души знала, что, если я останусь в Риме, то однажды встречу тебя.

— Звучит очень романтично, — тихо сказала она, тяжело вздохнув.

— Я же обещал рассказать тебе всё, что знаю. Перестань ходить из угла в угол и просто выслушай меня. — Я приподнял её подбородок и мягко коснулся её губ поцелуем, стараясь вернуть её внимание ко мне. Её тело расслабилось, уступая моим прикосновениям, раскрываясь мне, словно цветок под летним солнцем.

Но стоило мне отпустить её, как она вновь собрала всю свою тревогу, словно закуталась в неё, как в плащ.

Она запрокинула голову и простонала.

— Как мы можем сражаться с чем-то настолько неуловимым, как Тьма? В одну секунду она здесь, а в следующую её уже нет… — Она покачала головой, и из её глаз покатились слёзы.

— Пожалуйста, давай присядем. — Я подвёл её к трёхногим деревянным табуретам в углу палатки.

Мы сели друг напротив друга, тяжело дыша.

— Вот что мне известно. Для таких, как мы, — Рождённых временем, — в тот самый миг, когда мы появляемся на свет и рядом с нами возникает кинжал, рождается и Тьма. Она принимает человеческий облик. Затем начинает убивать людей. Когда она находит тебя — источник своего появления, — она стремится убить тебя. Единственный способ уничтожить её — воспользоваться нашим кинжалом. Но сделать это очень трудно, потому что она

— Где сейчас твоя Тьма? — спросила Оливия.

Горло сдавило от нахлынувших эмоций.

— Моя Тьма… — хрипло произнёс я. — Моя Тьма убила мужа Амары. Именно так он погиб. Его убили за несколько месяцев до твоего появления, и с той самой ночи я больше её не видел. Сейчас моя Тьма где-то бродит по Риму, убивая невинных людей. И я тоже не знаю, как найти её и уничтожить.

Грудь сдавило так, словно весь мой когорт разом навалился мне на грудную клетку.

— О, Роман… — едва слышно прошептала Оливия.

Она подалась вперёд, желая утешить меня, но мне не нужна была её жалость.

— Нет. — Я выставил перед собой ладонь, останавливая её. — Это моя ноша. И нести её должен я, а не ты.

Меня переполняла ненависть к самому себе из-за того, что Гай погиб по моей вине. Из-за моей Тьмы. Меня выворачивало от отвращения к себе за то, что я не смог спасти его, не смог защитить, и Амара осталась без мужа. Каждый день я ненавидел себя за это.

Между нами повисло тяжёлое молчание.

Затем Оливия посмотрела мне прямо в глаза и тихо сказала:

— Твоя ноша — моя ноша. Твоя боль — моя боль.

Я застыл, потрясённый её словами. Душу обожгло мучительное, всепоглощающее желание быть рядом с этой женщиной, которая украла моё сердце. Она была моей судьбой. Моей родственной душой. Я хотел, чтобы каждое утро первым видел её лицо, а каждый вечер последним — тоже её. Хотел, чтобы она наполняла мои сны и текла по моим венам с каждым ударом сердца.

Я заключил её в объятия и жадно припал к её губам. Мне всегда было её мало.

Её губы приоткрылись, принимая мой поцелуй, а на тонкой артерии её прекрасной шеи бешено запульсировала кровь. Я мягко прижал к ней большой палец, наслаждаясь ощущением жизни, бившейся под её кожей. И когда она открылась мне навстречу, мой член вновь затвердел от желания.

Каждый наш поцелуй был сильнее предыдущего, жарче, неистовее.

Когда мы наконец с трудом оторвались друг от друга, глаза Оливии сияли.

— Роман.

Она произнесла моё имя так, словно возносила молитву.

Мне хотелось опуститься перед ней на колени и склонить голову к её ногам, как смиренный проситель. Я боготворил её.

— Да, любовь моя? — спросил я, переплетая свои пальцы с её.

— Теперь мы делим всё, Роман. То, чем мы поделились этой ночью — телом и душой, — уже невозможно обратить вспять. Мы не можем изменить прошлое, но можем идти вперёд вместе. Теперь мы есть друг у друга, и ничто этого не изменит. Как ты сам сказал, кинжал служит проводником. Он привёл меня к тебе. Он хотел, чтобы мы были вместе, и вот мы здесь. Кто мы такие, чтобы спорить с судьбой? Наши судьбы переплелись в тот самый миг, когда мы появились на свет. Я знаю, что это правда. — Она говорила с такой убеждённостью и такой силой, что невозможно было усомниться в её словах.

— И всё же факт остаётся фактом. Мы должны найти способ уничтожить Тьму, — сказал я.

— И что же нам делать? — почти шёпотом спросила Оливия. Она высвободила свои руки из моих и принялась массировать виски.

— Не знаю. Как бы мне хотелось, чтобы Танцующий Огонь был сейчас рядом и ответил на все мои вопросы. За те три года, что я прожил с ним, он стал для меня словно отец. Я никогда не знал своего настоящего отца, поэтому он был для меня и наставником, и отцовской фигурой. Каждый вечер он танцевал у костра. Он даже проходил сквозь огонь и растирал по своей коже раскалённые угли. Именно поэтому он заслужил имя Танцующий Огонь. Но имя, которое он получил в детстве — то, что отражало его характер, — было Мун Ли.

Оливия резко напряглась.

— Что ты сказал?

Между моих бровей пролегла складка.

— Я сказал, что в детстве Танцующего Огня звали Мун Ли.

— Боже… — прошептала Оливия, прижав ладонь ко рту. — Этого не может быть. Опиши мне его.

— Хорошо… — медленно произнёс я.

Я описал ей несколько особенностей его внешности, а затем добавил:

— Он всегда носил одно ожерелье. Никогда с ним не расставался. На нём был…

— Зуб, да? Большой зуб с трещиной, похожей на паутину? — Лицо Оливии вспыхнуло.

— Да, именно. Но откуда ты это знаешь?

— Потому что моего наставника, моего друга и моего крёстного тоже звали Мун Ли. Думаю, это один и тот же человек, которого знаешь ты… Думаю, Мун Ли — такой же Рождённый временем, как и мы. И он — часть нашей судьбы, так же как и мы являемся частью его.

ОЛИВИЯ

Глава 25

Правда о Мун Ли повисла в воздухе, словно фейерверк за мгновение до взрыва. Пока я смотрела на Романа, казалось, весь мир вокруг нас затаил дыхание, ожидая, когда сможет снова вдохнуть. Как такое вообще возможно? Какмойнаставник мог оказаться тем самым человеком, который спас Романа и отправил его в Древний Рим? Эта мысль казалась совершенно невероятной.

Мы молча смотрели друг на друга, оба запутавшиеся в тайнах.

После того как Роман открылся мне, моё влечение к нему стало только сильнее. Он был британцем, сыном могущественного шейха, а теперь жил в Древнем Риме. Он сражался в Войне за независимость, а затем жил среди коренных народов Америки — вместе смоим другом и наставникомМун Ли. Именно Ли отправил его в путешествие во времени с помощью кинжала. И наши священные клинки привели нас обоих сюда, в эту эпоху, по какой-то совершенно непостижимой причине.

Романа обучили быть гладиатором, сражающимся насмерть, и его мышцы, испещрённые боевыми шрамами, красноречиво говорили об этом. Он был похож на боевого жеребца — сильного, могучего, неудержимого. Он умел убивать без всякой пощады. Но где-то там, возможно, ещё в те годы, когда он жил с матерью в цивилизованном Лондоне, он научился доставлять женщине удовольствие и приобрёл безупречные манеры. За это я могла поручиться лично. Моё тело всё ещё сладко ныло после

Но мне казалось, что о нашей страсти невозможно кому-либо рассказать. Интересно, чувствовал ли он то же самое? Неужели всё его искусство в любви рождалось именно в том единении, которое существовало между нами?

Какая-то часть меня боялась признаться самой себе, что я влюбилась в воина.

— Откуда ты? В каком времени ты родилась? — спросил Роман, вырывая меня из размышлений.

Я задумалась, как лучше ответить.

— Я родилась в мире, которого не существовало ни в твоё время, ни сейчас. Я попала сюда из своего дома, из 2019 года нашей эры.

— 2019! — воскликнул Роман. — Каким был твой мир? Я даже представить себе не могу.

— Боюсь, ты сочтёшь мой рассказ невероятным. — Я опустилась на свою постель и протянула Роману руку, приглашая его сесть рядом.

Мы устроились друг напротив друга: Роман сидел, скрестив ноги, а я скромно поджала их под себя.

— У нас есть устройства, которые называются компьютерами. С их помощью можно мгновенно отправлять сообщения людям по всему миру. Есть машины и грузовики — повозки на колёсах, похожие на колесницы, только их приводят в движение моторы. Они перевозят нас на огромной скорости. А ещё у нас есть поезда, которые движутся ещё быстрее и могут перевозить сразу множество людей. Римские дороги стали предшественниками наших скоростных магистралей и шоссе.

— Огромные машины с крыльями перевозят людей по воздуху, словно птицы. Ракеты взмывают в небеса. И людей очень много. Мы живём в огромных городах, где нас так много, что мы буквально заполняем их, а вокруг возвышаются гигантские здания, уходящие высоко в небо.

Глаза Романа расширились, пока он слушал меня.

— А откуда ты знаешь Мун Ли?

Масляная лампа погасла, погрузив нас во тьму. Я глубоко вдохнула, прежде чем ответить.

— Он был другом моей матери, когда она познакомилась с моим отцом. Они всегда были очень близки. Мама и Ли были лучшими друзьями. Когда мама… — Я сглотнула комок, застрявший в горле. — Когда маму убили, папа умолял Ли помочь ему вырастить меня и научить защищать себя.

— Значит, именно Мун Ли сделал тебя тем бойцом, которым ты стала? — спросил Роман.

Узкая полоска лунного света проникала сквозь щель между пологом и стенкой палатки, погружая его лицо в игру света и тени.

— Да. Ли научил меня всему, что я умею. Всем языкам, на которых я говорю, обращению с оружием, моему стилю боя.

Роман кивнул.

— Твоё время звучит удивительно. Я бы хотел увидеть его собственными глазами. — Его лицо омрачилось. — И я бы хотел попасть туда, чтобы убить человека, который тебя предал.

— Тристана, — с презрением произнесла я. Одна только мысль о нём заставила ярость вспыхнуть у меня внутри. — Не давай обещаний, которые не сможешь исполнить.

Лицо Романа стало суровым и беспощадным.

— Даю тебе своё слово, Оливия. Я преподнесу тебе его голову на блюде. Он заплатит за своё предательство.

От мысли, что Роман может принести мне голову Тристана, по моей спине пробежала дрожь. И всё же подобные образы вовсе не казались чуждыми для времени, в котором мы теперь жили. В двадцать первом веке головы на блюдах давно перестали быть чем-то привычным. Но кровопролитие существовало и там.

— Обещаю тебе: если мы когда-нибудь окажемся в моём времени, тебе придётся сразиться со мной за право самой вершить правосудие над Тристаном. Он убил моего отца, солгал мне и предал меня.

— И за это он заплатит, — безапелляционно произнёс Роман.

Где-то далеко, по другую сторону лагеря, ночную тишину прорезал громкий окрик.

— Роман Александр!

— Боги, помогите нам. Это Марселиус, — прошипел Роман.

Он наклонился, поднял с пола палатки свою набедренную повязку и встал.

— Одевайся, — сказал он, оборачивая плотную ткань вокруг бёдер. — Он не должен увидеть тебя в таком виде. И он не должен застать нас вместе.

Я торопливо принялась искать свою столу, наконец заметила её смятой грудой на полу и натянула на себя. Затем попыталась пригладить растрёпанные волосы. Чтобы распутать все эти узлы, мне, наверное, понадобилась бы целая неделя.

— Что теперь? Как мы вообще можем узнать, что человек, отправивший нас обоих сюда, — это Мун Ли?

— Никак. Пока не увидим его своими глазами, мы можем только строить догадки. — Роман опустился на пол, чтобы закрепить сандалии на ногах.

Затем он пополз ко мне, словно могучий зверь.

— Оливия, — прошептал он, положив свои большие тёплые ладони на мои ступни.

Дрожь волной поднялась по моим ногам. Я почувствовала себя неразрывно связанной с землёй… и с ним.

Он сомкнул ладони вокруг моих лодыжек и склонил голову.

— Я поклоняюсь тебе. Ты моя богиня.

Я застыла, словно в сладком забытьи. Как этот могучий воин мог стоять у моих ног, словно смиренный проситель, поклоняясь мне? Особенно сейчас, когда Марселиус разыскивал его.

Он начал целовать мои ступни, легко, словно касаясь кожи перьями.

—Роман!— заплетающийся голос Марселиуса прозвучал уже ближе, но он ещё не добрался до нашей палатки.

— Боги… Похоже, он пьян. — Тёплое дыхание Романа коснулось моих лодыжек. Его ладони медленно скользнули вверх по моим голеням, а дорожка поцелуев последовала за ними. — Я поклоняюсь каждой частичке тебя.

От прикосновения его грубых ладоней по моей коже пробегала сладкая дрожь.

Всё моё тело захлестнули восхитительные ощущения. Желание вспыхнуло внутри — жаркое, голодное, словно Роман поднёс факел прямо к моей душе.

— Роман Александр, где ты? — вновь позвал Марселиус заплетающимся языком.

Раздался глухой удар, словно он стукнул по чьей-то кожаной палатке.

— Господин, чем могу быть полезен? — сонным голосом отозвался какой-то мужчина.

Роман поцеловал мои бёдра, затем поднялся к животу и прижался губами к нему прямо через ткань моей столы. Его сильные руки легли мне на бёдра, удерживая равновесие, пока он стоял передо мной на коленях.

— Я обожаю твоё прекрасное тело, твой разум, твоё сердце…

Он поднялся чуть выше и поцеловал меня в бок. Затем его ладонь скользнула к месту между моих ног и медленно погладила меня сквозь льняную ткань.

Жар пронзил всё моё тело. Мне казалось, я могла бы кончить от одного лишь прикосновения этого мужчины даже сквозь одежду. Никогда прежде я не реагировала на мужчину так остро. Казалось, теперь я была неразрывно связана с Романом — словно молния со своим громоотводом, словно волна, которой суждено разбиться о его камень.

— Значит, сегодня ты его не видел? — спросил Марселиус, остановившись где-то совсем рядом с моей палаткой.

— Нет, господин.

У меня перехватило дыхание. Марселиус мог находиться всего в пятнадцати или двадцати метрах отсюда. И это было на пятнадцать или двадцать метров ближе, чем хотелось бы.

— Роман, — прошипела я. — Ты должен уйти.

— Только после того, как ты услышишь моё обещание.

Он накрыл губами мою правую грудь прямо через ткань и втянул её в рот.

Я судорожно вдохнула.

— О боже… — прошептала я, зарываясь пальцами в его волосы.

Долго посасывая мой сосок и заставляя меня изнывать от желания, он наконец отпустил его и поднялся к моим плечам.

— Клянусь тебе, Оливия, — прошептал Роман.

Теперь он уже стоял на ногах, покусывая и лаская поцелуями мою шею. Его пальцы медленно, чувственно разминали мою грудь.

Я выгнулась навстречу его ладоням, жаждая большего. Ещё. Ещё.

— Клянусь, что мы найдём способ вернуть тебя домой, когда эта война закончится.

Его зубы скользнули по пульсирующей артерии на моей шее.

Волна наслаждения прокатилась по позвоночнику. Я впилась ногтями в спину Романа.

— Роман! — Голос Марселиуса прозвучал ещё ближе.

— Роман, — прошипела я. — Ты должен уйти.Сейчас же.

Не обращая внимания на мои мольбы, Роман продолжил:

— Я не знаю, сколько продлится эта война и когда она закончится. Но она закончится. — Он уткнулся лицом в линию моей челюсти, а его рука снова скользнула к месту между моих ног. — И когда это произойдёт, мы обыщем всю землю в поисках древних священных слов. Мы обязательно найдём способ.

— Мы могли бы сбежать, Роман. Мы могли бы скрыться и найти способ путешествовать во времени. Или поселиться в других землях.

Я извивалась под его рукой, балансируя на самой грани оргазма.

— Нас почти наверняка поймают и казнят, любовь моя. А теперь тсс… — Он коснулся кончиком носа изгиба моего уха.

— Моё прекрасное пламя, — прошептал он, продолжая ласкать меня. — Отныне и навеки ты будешь моей.

То, как он надавливал на мой клитор, было идеальным. Мои бёдра сами двигались ему навстречу, прижимаясь к его ладони, умоляя о разрядке, пока его пальцы продолжали медленно кружить, лаская меня. Я понимала, что уже не смогу сдержаться. Даже если бы захотела, остановить оргазм было невозможно. Я прикусила губу и судорожно вдохнула, когда восхитительная дрожь пронзила всё моё тело, унося меня высоко-высоко, будто к самому небу.

Роман тихо рассмеялся, наслаждаясь увиденным.

— Ты так прекрасна, когда кончаешь.

— Ну и где же он может быть? — Марселиус был уже, наверное, всего в десяти метрах от палатки. — Я всё равно найду тебя, ублюдок.

Приглушённый глухой удар, а затем ворчливое ругательство подсказали, что Марселиус, похоже, растянулся на земле. Следом послышалось ещё несколько проклятий.

С моих губ уже готов был сорваться стон, но Роман накрыл мой рот обжигающим поцелуем. Он закончился слишком быстро — голос Марселиуса приблизился ещё сильнее.

Ноги дрожали и подкашивались, всё моё тело всё ещё содрогалось от силы только что пережитого оргазма.

Роман обхватил моё лицо ладонями. Его взгляд метнулся к выходу из палатки, затем снова вернулся ко мне.

— Пообещай мне. Пообещай, что мы будем бороться с этим вместе и что ничто никогда нас не разлучит.

— Я начинаю злиться, Роман! — крикнул Марселиус где-то неподалёку от палатки Амары.

Я накрыла ладонями руки Романа.

— Теперь мы не только союзники, но и любовники. Теперь мы вместе. И ничто нас не разлучит.

— Я найду способ приходить к тебе каждую ночь. Ничто и никто не сможет удержать меня вдали от тебя.

Руки Романа соскользнули с моего лица. Он резко отвернулся, пересёк палатку и, приоткрыв полог, осторожно выглянул наружу. Через плечо он едва слышно прошептал:

— Будем надеяться, он слишком пьян, чтобы заметить, как я уйду.

Словно призрак, он бесшумно выскользнул из палатки.

Я опустилась на колени, больше не в силах удержаться на ногах. Так и осталась неподвижно стоять, напряжённо прислушиваясь и надеясь, что Марселиус не найдёт Романа. Сердце отчаянно колотилось о рёбра, будто само пыталось вырваться наружу.

Голос Романа прогремел где-то вдалеке, словно он успел добежать до противоположного конца лагеря.

— Марселиус!

— Роман? Где ты? Я был уверен, что ты окажешься унеё. — В голосе Марселиуса прозвучало разочарование.

— Да ты пьян, — ответил Роман. — Неужели тебе больше нечем заняться, кроме как разыскивать меня?

Их голоса постепенно стихли, удаляясь всё дальше. Я опустилась на свою постель, закрыла глаза и попыталась осмыслить всё, что услышала и пережила этой ночью. Слишком многое обрушилось на меня сразу. В конце концов я сдалась сну, уносясь в воспоминаниях о своём могучем, прекрасном воине и возлюбленном — Романе Александре.

Завтра наступит уже совсем скоро.

ОЛИВИЯ

Глава 26

Месяцы этой нескончаемой, чудовищной войны тянулись один за другим. Когда Северус побеждал, лагерь до глубокой ночи утопал в празднествах, выпивке и шлюхах. Когда Северус терпел поражение, ночные гуляния всё равно продолжались, только теперь под ними бурлила ярость из-за решений императора. Но каким бы ни был исход, ночь неизменно принадлежала разврату.

Мы с Амарой сидели, прижавшись друг к другу, в нашей палатке, не в силах уснуть. Потом приходил Роман, и Амара уходила в шатёр целителей.

Чтобы избежать мелочной слежки Марселиуса или детских приступов гнева императора, Роману приходилось очень тщательно выбирать момент для своих визитов. Иногда он приходил глубокой ночью. Иногда незаметно пробирался в мою палатку перед самым рассветом. Но он сдержал своё обещание — каждую ночь, без единого исключения, он приходил ко мне.

Я жила в ожидании этих встреч.

Война не пощадила никого из нас. Мы оба были измучены до предела. Под глазами Романа залегли тёмные круги — такие же наверняка были и у меня. Нередко он приходил, всё ещё пропитанный яростью битвы. Его взгляд стал преследуемым призраками прошлого, особенно после тех дней, когда император отдавал приказ: «Убивайте без пощады — мужчин, женщин и детей». В такие ночи потребность Романа в утешении становилась почти невыносимой. Мы бросались друг к другу, цепляясь, сжимая друг друга до боли, словно только так могли найти хоть какое-то успокоение.

Наша близость была такой светлой, такой полной жизни. Она помогала нам обоим не сломаться. Каждую ночь, соединяясь сердцами, телами и душами, мы находили спасение от ужасов войны. Хотя бы на несколько драгоценных мгновений во всём мире существовали только мы с Романом, движущиеся в одном ритме.

Дни мы с Амарой проводили, ухаживая за ранеными. Мужчин с изрубленными и изрезанными телами приносили к нам на плечах товарищей или

Но большинство умирало.

Мы с Амарой клали монеты им на глаза и в рот, чтобы заплатить Харону за переправу через реку Стикс. Харон был жадным богом и соглашался перевезти душу лишь за плату. Затем мы молили богиню Морту и Харона благополучно проводить души павших в подземный мир. После этого солдаты уносили тела в лес, где звери могли пожирать их, пока они не истлеют.

Каждые несколько недель мы собирали все свои вещи и отправлялись к следующему месту сражения. В такие дни мне приходилось выискивать Романа среди бесчисленного множества солдат. Он никогда не подходил ко мне открыто, но я неизменно ощущала на себе жгучий жар его взгляда, когда он искал меня, сидя верхом на Темпестасе. Наши глаза встречались, и несколько драгоценных мгновений мы наслаждались нашей безмолвной связью.

Затем кто-нибудь требовал его внимания, и волшебство исчезало.

Каледонские воины использовали хитроумную тактику против римской армии. После первых побед императора каледонские партизаны жестоко перебили множество римских солдат. Но Северус, одержимый жаждой крови и любой ценой стремившийся к победе, продолжал наступление.

В один из дней, когда мы разбили лагерь в высокогорье Каледонии, я вернулась после купания в ручье и вошла в шатёр целителей.

— Оливия, — тихо позвала Амара.

Её взгляд беспокойно метался по палатке, словно она боялась, что снаружи кто-то прильнул ухом к кожаным стенам.

— Если ты боишься, что снаружи кто-то есть, то там никого нет, Амара, — сказала я, промокая мокрые волосы куском льняной ткани.

— Хорошо. — Она подошла ко мне почти вплотную. — Пока тебя не было, к нам приходил один из солдат. Он рассказал, что Северус приказал вырезать всех жителей ближайшей деревни. Меня уже тошнит от всей той бойни, за которую отвечает император. Я уверена, что он стремится устроить настоящий геноцид. Мы должны пойти и предупредить жителей. Прошу, скажи, что ты пойдёшь со мной. Если кто-нибудь станет спрашивать, я скажу, что мне нужны целебные травы, которые растут только возле этой деревни.

Сутулясь, Амара выглядела такой хрупкой и беззащитной.

— Конечно, я пойду. Даже не думай отправляться туда одна. Кто тогда будет тебя защищать? — Я озорно ей улыбнулась.

— Спасибо, дорогая. Нам нужно поторопиться.

Она засуетилась по палатке, собирая свою сумку и корзину — наверное, чтобы по пути набрать целебных трав, если они нам попадутся.

И вскоре мы уже были в пути.

Мы прошли мимо нескольких римских солдат, готовые в любой момент рассказать заранее придуманную историю, если нас остановят. Но большинство даже не обратило на нас внимания. Лишь один мужчина посмотрел на меня так, словно был готов сожрать. Если бы он только попытался ко мне прикоснуться, я бы без колебаний отрезала ему яйца своим неизменно висевшим при мне кинжалом.

Мы шли через одни из самых прекрасных мест, которые мне доводилось видеть. Окружённые буйной зеленью, мы словно оказались в мире чудес: ручьи с маленькими водопадами, бескрайние зелёные просторы. Высоко над нами кружил ястреб, а лучи заходящего солнца играли на его крыльях. Вдалеке мирно паслось небольшое стадо оленей.

Как мир мог быть таким прекрасным, когда война превращала другие его уголки в настоящий ад? Это не укладывалось у меня в голове.

Я подняла взгляд и увидела на горизонте клубы дыма.

— Амара, смотри! Кажется… мы опоздали.

Амара судорожно вдохнула и прижала ладонь ко рту. Её глаза наполнились слезами.

— Проклятые ублюдки. Император — жестокий, жестокий человек.

Амара выругалась, а онаникогдане ругалась.

Я сжала её руку, и мы обе бросились к источнику дыма.

Когда мы приблизились к деревне, из уцелевших строений вырывались языки пламени. Дым валил в небо густыми клубами, затягивая всё вокруг. Жители деревни пробегали мимо нас, прижимая к себе жалкие остатки своих вещей, а по их лицам текли слёзы.

— Возвращайтесь! Не ходите туда! — крикнула нам женщина с тремя маленькими детьми. Её глаза были пустыми, словно римские солдаты забрали её душу и удерживали её в плену. — Римляне уничтожили наши дома.

Её чумазые, сопливые дети рыдали и кричали рядом с ней.

Амара присела и ласково погладила по щеке одного из них — мальчика лет десяти или одиннадцати.

— Теперь ты главный. Ты мужчина. Ты знаешь, что нужно делать — найди безопасное место и спрячь там маму.

Мальчик широко распахнул глаза, вытер нос тыльной стороной ладони, перестал плакать и серьёзно кивнул.

— У тебя есть любимое место, где можно спрятаться? — спросила Амара, положив руку ему на плечо.

— Да, — тихо ответил он.

— Тогда бери маму и двух сестрёнок и беги туда.Беги!

Лицо мальчика стало решительным.

— Мама, идём, — твёрдо сказал он.

Схватив за руку одну из сестёр, он бросился бежать, а мать и вторая девочка поспешили следом.

— У тебя очень доброе сердце, Амара, — сказала я, пока мы торопились к деревне.

— Люди заслуживают заботы, а не резни. — Её лицо стало мрачным.

Войдя в деревню, мы оказались среди смерти и разрушения. Дома продолжали гореть, а вдоль дорог лежали мёртвые и умирающие. Десятки мужчин были свалены у стены, их одежда насквозь пропиталась кровью, словно их специально выстроили в ряд и казнили. Даже собак перебили — их языки безжизненно свисали из раскрытых пастей, а остекленевшие глаза смотрели в пустоту.

От того, что армия Северуса сотворила здесь, у меня сжалось сердце. И ради чего?Чем могло помочьуничтожение мужчин, женщин и детей? Меня переполняли ярость и скорбь.

Мы с Амарой метались между телами, разыскивая тех, кто ещё был жив, чтобы помочь им хоть чем-нибудь и подарить хотя бы каплю утешения.

Сердце разрывалось от увиденного. Люди смотрели на нас, застыв с выражением ужаса или полного безнадёжья на лицах. Судя по тому, что я видела, вторжение армии Северуса превратило эту деревню в настоящий кошмар.

Где-то глубоко внутри меня всё сжималось при мысли, что Роман тоже был частью этого ужаса.

Откуда-то неподалёку раздался отчаянный женский крик:

— Помогите мне!

Амара настороженно склонила голову набок, словно маленькая птичка.

Голос той же женщины снова разорвал тишину:

— Я рожаю! Помогите!

— Ох, милая… — Амара поспешила на звук её голоса.

— Амара, нет! Что ты делаешь? — Я догнала её и схватила за плечо.

Она повернулась ко мне, и её взгляд стал таким же решительным, как у ястреба.

— Женщина рожает, Оливия! Я должна ей помочь.

Амара вырвала руку из моей хватки и быстро пошла вперёд.

Тяжело вздохнув, я последовала за ней. Мы шли на

Амара бросилась внутрь, а я не отставала ни на шаг.

Повсюду на полу валялась мебель — сломанная или обугленная. Осторожно переступая через обломки, Амара пробиралась вперёд, и я делала то же самое.

В дальней комнате, пребывавшей в таком же хаосе, на полу в мучениях извивалась миниатюрная женщина. Увидев нас, она в ужасе широко распахнула глаза.

— Не причиняйте мне вреда! — закричала она, отползая назад.

— Я пришла не для того, чтобы причинить тебе боль, — сказала Амара на ломаном английском, которому научилась во время похода. — Я повитуха.

Женщина с облегчением обмякла.

— Оливия, — произнесла Амара, быстро окидывая взглядом разгромленную комнату. — Найди хоть какую-нибудь чистую ткань. И воду. Нам нужна вода.

Она говорила спокойным, уверенным голосом человека, принявшего бесчисленное множество родов и готового помочь появиться на свет ещё одному ребёнку, даже если в комнату сейчас ворвутся солдаты.

Я бросилась по дому, переворачивая разбитую мебель и обыскивая всё вокруг в поисках чистой воды и ткани. Не найдя ничего, что не было бы испачкано, разорвано или испорчено, я выбежала наружу.

Может быть, в соседнем доме что-нибудь найдётся.

Но едва мои ноги коснулись земли за порогом маленького дома, я застыла.

Прямо передо мной стояла Тьма. Её чёрный плащ медленно колыхался из стороны в сторону, словно само время вокруг неё замедлилось.

— Оливия, — прошипела она.

На фоне пылающих развалин Тьма выглядела как самый страшный кошмар, явившийся, чтобы преследовать меня.

Я не могла пошевелиться, скованная первобытным ужасом, который заставляет либо бежать, либо сражаться.Ну же, Оливия,— мысленно умоляла я себя.Двигайся!Во рту пересохло так сильно, что щёки липли к зубам.Что говорил Роман? Тьму можно убить твоим кинжалом или отвлечь выстрелами из пистолета.«Глок» был закреплён на одном бедре, кинжал — на другом. Но мои конечности словно окаменели.

Тьма медленно покачивалась, описывая круг, будто и сама была прикована к земле.

Я нахмурилась. С этой Тьмой было что-то не так. Она отличалась от той, которую я видела в прошлый раз.

Глубоко вдохнув, я расправила плечи.

— Думаешь, я тебя боюсь? Думаешь, можешь просто прийти сюда и убить меня? Ошибаешься. Я уничтожу тебя.

Я бросилась прямо на силуэт, рассчитывая проскочить сквозь него. Вместо этого я со всего размаха врезалась в нечто неподвижное плечом.

Какого…

Я отшатнулась, собираясь ударить её головой, но фигура медленно растаяла в пустоте — именно так, как я и ожидала.

Резкая боль дёрнула мою голову назад.

Тьма стояла уже позади меня, крепко сжимая в кулаке мои волосы.

Изогнувшись назад, я смотрела прямо на неё, вцепившись обеими руками в её костлявое запястье.

Глаза, смотревшие на меня в ответ, как и само лицо, были совершенно точно женскими.

— Оливия, — прошипела Тьма.

И исчезла.

Я резко обернулась, пытаясь снова её найти.

Шёпот-змеиное шипение донёсся у меня из-за спины, и я мгновенно развернулась к нему.

Тьма медленно проступала из небытия, словно капля чёрных чернил, расплывающаяся в холодной воде.

Я приподняла подол своей столы и выхватила «Глок». У меня оставалось всего двадцать патронов, поэтому каждый выстрел должен был попасть в цель. Рука дрожала, когда я подняла пистолет. Это было нелепо — всю жизнь меня учили сохранять хладнокровие в самых опасных ситуациях, но сражение с этим… с этим демоном выбивало почву у меня из-под ног.

— Думаешь, ты такая сильная, — прохрипела Тьма. — На самом деле ты всего лишь ребёнок, который играет в войну своими жалкими игрушками. Внутри тыслаба. Слаба.Можешь пытаться убить меня, но у тебя ничего не выйдет. Ты недостаточно сильна, чтобы победить меня, не говоря уже о Бальтазаре. Он — мой союзник. Он защитит меня, а потом придётза тобой.

— Видишь ли, в тот самый миг, когда рождается Рождённый временем, появляется и Тьма. И я, Оливия, — твоя Тьма. Я жажду крови, и с каждой новой человеческой жизнью мой голод становится лишь сильнее. Но если я убью своего Рождённого временем, то обрету вечную жизнь. И больше всего на свете я хочу убить тебя и уничтожить.

Её зловещие слова пробрали меня до самых костей. От страха они словно завибрировали под кожей и мышцами. Это должно быть частью её тактики — она пыталась выбить меня из равновесия.

— Думаешь, твои слова могут меня напугать? Ты даже не представляешь, с кем связалась. Если Бальтазар действительно твой союзник, передай ему: я убью тебя, а потом уничтожу и его.

Пот струйкой стекал по моему лбу и попадал в глаза, вызывая жжение.

Я моргнула, прогоняя резь, затем прицелилась и нажала на спусковой крючок.

Пуля со свистом пролетела прямо сквозь Тьму.

Она продолжала стоять, медленно покачиваясь из стороны в сторону, и смеялась жестоким, зловещим смехом.

— Думаешь, выстрел из пистолета сможет ослабить или убить меня? Какая же ты жалкая, Оливия. Будь сейчас здесь Бальтазар, он бы убивал тебя медленно и мучительно.

У меня отвисла челюсть. Всё тело словно покрылось ледяной коркой от нового приступа страха. Эта схватка была мне не по силам, и я не представляла, что ещё могу сделать.

Внезапно в поле зрения появилась Амара. Её руки были в крови, а ярко-алые пятна расползлись по ткани её столы.

— Оливия… Ребёнка не удалось спасти. И мать тоже. Они обе ушли к своему Создателю, — сквозь рыдания произнесла она.

Тьма замерла, и мне показалось, что под своим чёрным капюшономона…улыбнулась.

— Амара! Стой! Вернись в дом! — закричала я, бросаясь к ней.

Тьма стремительно метнулась к Амаре и вонзила кинжал ей прямо в грудь.

Амара рухнула на землю.

— Нет! Нет, нет, нет, нет,нет!— Паника и всепоглощающий ужас захлестнули меня, когда я, поскользнувшись, упала на колени перед безжизненно лежащей Амарой. — Что ты наделала?! — закричала я вслед Тьме, пока из груди Амары продолжала вытекать кровь.

Она смерила меня злорадным взглядом, а затем исчезла с тихим хлопком.

Я рухнула на колени рядом с Амарой, больно ударившись ими о камни и гравий.

— Амара… Останься со мной. Я найду помощь. Что тебе нужно? Что ты делаешь с солдатами, когда их приносят к тебе истекающими кровью? Ты останавливаешь кровотечение. Точно. Нужно остановить кровь. — Слова беспорядочным потоком срывались с моих губ, пока я прижимала ладони одну к другой, пытаясь зажать её рану.

Но её кровь продолжала покидать тело, скапливаясь между моими пальцами. Ничего не получалось. Никакое давление не могло остановить такое кровотечение. И даже будь у меня жгут, его всё равно невозможно было бы

Я кое-как высвободила полу своей столы, зажатую под ногами, скомкала ткань и затолкала её в рану — так, как когда-то учил меня Ли.

Глаза Амары затрепетали и закрылись, а с её губ сорвался тихий стон.

— Нет… Нет, только не это. Я не могу потерять ещё одну мать. Ты слышишь меня, Амара? Ты мне нужна. Пожалуйста, останься со мной. Тыне можешьумереть.

Слёзы непрерывно катились по моим щекам. Они падали ей на грудь, смешиваясь с кровью и превращаясь в розоватые разводы.

Медленно она открыла глаза и подняла руку, коснувшись моей щеки. Она смотрела на меня так, словно уже находилась далеко отсюда, будто её путь по реке Стикс уже начался.

Я крепко прижала её холодную, перепачканную кровью ладонь к своей щеке.

— Ты не можешь умереть, Амара. Пожалуйста… не умирай. Я не смогу без тебя.

— Не плачь, моё дорогое дитя. — Её веки снова начали медленно закрываться, а на губах появилась тихая, светлая улыбка. — Я вижу их. Мою дочь и моего мужа. Они зовут меня к себе. Скоро я буду рядом с ними.

— Нет, Амара. Ты должна остаться с нами. Со мной и Романом. Ты нужна нам. Ты нужна мне. Что я буду без тебя делать? Пожалуйста, не оставляй меня. Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… — Казалось, кинжал, пронзивший Амару, одновременно разорвал и моё сердце.

Едва слышным, уплывающим голосом она прошептала:

— Пообещай мне, что останешься с Романом. Пообещай, Оливия.

Она снова с трудом приоткрыла веки.

— Обещаю. Я так сильно люблю Романа, Амара. Ничто нас не разлучит. — Я снова и снова целовала её морщинистую, костлявую ладонь. Металлический привкус её крови наполнил мой рот.

— Вы с Романом так подходите друг другу. Вам было суждено соединиться в этой жизни.

— Амара, это ты должна была остаться с нами. Тынужнанам обоим.

— Всё будет хорошо, Оливия. Ты сильная. Очень сильная. Впереди тебя ждёт великая судьба. Ты справишься без меня.

Голос Амары стал таким тихим, что мне пришлось склониться к самому её лицу, чтобы расслышать слова.

— Не говори так, Амара. Ты нужна солдатам. Ты нужна Роману. Ты нужна всем нам. — Я крепче сжала её пальцы, цепляясь за отчаянную надежду, что, если не отпущу её руку, она не умрёт.

Её ладонь безвольно обмякла в моей, а взгляд устремился куда-то вдаль, туда, чего я не могла увидеть. Наверное, к той проклятой реке, по которой бог Харон перевозит души в своей деревянной лодке.

Я рыдала. Я захлёбывалась яростью, уронив голову ей на грудь.

— Амара… нет. Я не отпущу тебя. Пожалуйста, не оставляй меня.

Во мне вспыхнула ослепительная злость, и я резко поднялась на ноги. Казалось, внутри снова разверзлась та самая пустота, что осталась после смерти моей матери и которую Амара сумела заполнить. Моё горе нарастало, словно гигантская приливная волна, сметающая всё на своём пути. Я хватала всё, что попадалось под руку, — камни, обломки дерева, куски разрушенных стен — и с яростью швыряла их прочь.

— Я не смогла спасти её от Тьмы, — захлёбываясь слезами, всхлипывала я. По лицу вместе со слезами размазывались сопли. — Я не смогла спасти ни маму, ни папу… и не смогла спасти Амару. Я грёбаная неудачница.

Я бешено закружилась на месте, высматривая Тьму.

— Где ты? — прошипела я. — Я оторву тебе каждую конечность. Я, блядь, уничтожу тебя.

От жуткой бойни, устроенной армией Северуса, ветер доносил запах дыма и разложения.

Мимо меня торопливо пробежала женщина с маленькими детьми, настороженно поглядывая в мою сторону.

Меня нисколько не удивило, что они боялись меня. Я и сама сейчас себя боялась. Казалось, я вот-вот окончательно потеряю рассудок. Я сорвалась с места и помчалась по улице, разыскивая Тьму. Заглядывала в заброшенные дома, бросалась за полуразрушенные здания. Голыми руками разбрасывала обломки и развалины.

Но Тьма была права, когда сказала, что я слаба. Амары больше не было, и теперь моё сердце рассыпалось на миллион осколков. Я была никчёмной. Воин внутри меня умер. Я не смогла её спасти. Я снова потерпела поражение. И Тьма победила.

Наконец, когда сумерки начали окутывать землю, я, едва переставляя ноги от усталости, вернулась к телу Амары.

Там я свернулась калачиком рядом с её окоченевшим телом, уже скованным трупным окоченением, и рыдала до тех пор, пока слёзы не иссякли.

Но возмездие обязательно придёт.

РОМАН

Глава 27

Грязный и измученный, я брёл через тёмный лагерь к палатке Оливии. Мне отчаянно нужно было её утешение. Я мечтал обнять её и страстно поцеловать.

В тот момент мне было всё равно, кто меня увидит. Если бы пришлось, я бы избил до кровавого месива любого, кто попытался бы меня остановить, так же, как за последние месяцы уложил бесчисленное множество людей.

Меня тошнило от этой войны. От всего, что я уже совершил как солдат. И от того, что мне ещё предстояло совершить, если я останусь здесь.

Безумная жажда крови и мести, владевшая Северусом, росла с каждым днём. Вместе с ней росла и его жестокость.

Сегодня он приказал нам ворваться в деревню мирных жителей и перебить каждого.

Мне удалось избежать убийства женщин и детей, но мужчин и подростков я убил больше, чем хотелось бы.

Некоторые смотрели прямо на лезвие моего меча с вызывающим бесстрашием, пока я наносил смертельный удар. Другие дрожали, когда я вонзал нож им в грудь или отсекал головы. Я ненавидел себя за то, что был частью этой кровавой бойни. И презирал Северуса.

Подойдя к палатке Оливии, я с тревогой обнаружил, что внутри темно. Шатёр Амары тоже стоял без света. Я быстрым шагом направился к палатке с кожаными стенами, где мы с Оливией провели столько страстных ночей за последние месяцы. Откинув полог, я обнаружил лишь холод и пустоту.

Я бросился в шатёр Амары. Внутри никого не было.

Холодное предчувствие стиснуло внутренности. Что-то случилось.

Я помчался через лагерь и едва не столкнулся с Марселиусом, который, пошатываясь, вышел из палатки одной из шлюх.

Он поправил свою набедренную повязку, заправляя внутрь член. На его лице расплылась мерзкая ухмылка.

— Я уже разогрел её для тебя, — заплетающимся языком произнёс он. — Хотя, блядь… Совсем забыл. Ты ведь не трахаешь шлюх. Ты предпочитаешь проводить время с этой сучкой-воином.

Я схватил его за ворот и одним рывком поднял в воздух.

Он плюнул мне в лицо.

Пока его слюна медленно стекала по моей щеке,

— Где она? Это ты причастен к её исчезновению?

На его лице появилось растерянное выражение.

— Да откуда, блядь, мне знать, куда делась твоя сучка?

— Она не моя сучка. — Я хорошенько встряхнул Марселиуса. — Она женщина, о которой ты можешь только мечтать. И я задал простой вопрос. Ты знаешь или нет, где сейчас Оливия и Амара? Их палатки пусты.

— Не можешь уследить даже за одной бабой, не говоря уже о двух. — Он презрительно фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то странное.

Беспокойство?

Невозможно.

С отвращением я оттолкнул Марселиуса.

Он пошатнулся и рухнул на задницу, но это не принесло мне никакого удовлетворения. От него несло винокурней, и, казалось, он был настолько пьян, что достаточно было бы просто дунуть на него, чтобы он снова свалился.

Краем глаза я заметил человека, наблюдавшего за нами в нескольких метрах. Я резко повернул голову в его сторону.

Это был один из моих легионеров — хитрый ублюдок по имени Кассий Квинтус. Казалось, он всегда знал больше, чем говорил, словно постоянно подслушивал чужие разговоры. Из него вышел бы превосходный шпион…если бытолько можно было быть уверенным, что он не разболтает секреты тому, за кем следит.

— Квинтус! — рявкнул я.

— Да, господин, — ответил он, мгновенно выпрямившись.

— Ты видел целительницу Амару или её помощницу Оливию?

Он пожал плечами.

Я стремительно двинулся к нему, и он будто весь съёжился.

— Это вопрос, на который можно ответить «да» или «нет», Квинтус. Ты видел целительницу Амару или её помощницу Оливию?

Я протянул руку, чтобы схватить его, но он поспешно выставил ладони перед лицом.

— Возможно… я видел их.

Из моей груди вырвалось глухое рычание.

— И где же ты, возможно, их видел?

— Я видел, как они уходили. Они направились к той деревне на востоке, которую мы сегодня осадили.

Я схватил его за челюсть, до боли впившись пальцами в кость.

— И тебе даже не пришло в голову их остановить? Неужели ты не подумал, что двум женщинам опасно отправляться в место, превращённое в руины, без сопровождения мужчины?

Квинтус жалобно всхлипнул.

— Простите, господин. Я не отвечаю за женщин. Я не счёл, что имею право вмешиваться.

Я отпустил его челюсть и отвесил ему резкий подзатыльник.

— Мы все обязаны защищать Амару и Оливию. Они находятся под нашей защитой.

Я стремительно направился к месту под деревьями, где держали лошадей, и свистом подозвал Темпестаса.

В темноте я лишь услышал, как он приближается.

Обойдя его сзади, я сорвался на бег, оттолкнулся ладонями от его крупа и одним прыжком оказался у него на спине.

Темпестас рванул вперёд ещё до того, как я успел что-либо сказать. Он знал: если я вскакиваю на него именно так, значит, дело не терпит промедления.

Ухватившись одной рукой за его гриву, я направил его на восток, к деревне.

Его копыта с яростью били по земле, пока мы мчались сквозь ночной пейзаж. Я молился лишь об одном — чтобы его нога не угодила в какую-нибудь яму и мы оба не полетели на землю.

Когда мы въехали в ещё тлеющую деревню, я спрыгнул с коня, нашёл уцелевшую деревянную балку и поджёг её конец от тлеющих углей. Затем снова вскочил на коня, и мы поехали по улицам, освещая путь факелом.

Темпестас осторожно обходил мёртвые тела и обгоревшие руины деревни. Разрушения, которые мы принесли сюда, были абсолютными. Не осталось никого, кого бы не коснулась эта бойня.

Отвращение скрутило желудок, грозя исторгнуть всё то немногое, что я успел съесть за сегодняшний день.

Я искал их часами. Мой факел давно погас. Темпестас снова и снова проходил по одним и тем же улицам, возвращаясь туда, где мы уже были бесчисленное количество раз. Но нигде не было ни малейшего следа Оливии или Амары.

Что с ними случилось? Неужели их увёл какой-нибудь отряд каледонцев?

Меня захлестнуло отчаяние. Эта война сама по себе была настоящим адом. Но если я потеряю двух самых дорогих мне людей — Амару и мою любимую Оливию, — боюсь, я сам лишу себя жизни. Мне больше незачем будет жить.

Наконец на горизонте медленно занялся рассвет, озаряя новый страшный день.

Развернув Темпестаса, чтобы возвращаться в лагерь, я заметил вдали женщину, державшую в объятиях чьё-то тело. Она надрывно оплакивала того, кого прижимала к себе. И её волосы… Ни у кого не было таких сияющих волос, как у моей любимой.

Как я мог её не заметить? Я ведь уже не раз прочесал каждый клочок этой деревни.

Я прищурился, пытаясь разглядеть тело, которое она прижимала к себе. Ледяной холод пробежал по моей спине — это была Амара.

Я ударил Темпестаса пятками по бокам, и он взвился на дыбы, а затем сорвался вперёд галопом.

Оливия даже не посмотрела на меня. Она лишь продолжала раскачиваться, прижимая к себе Амару, и протяжно оплакивать её. Раскачивалась и плакала.

— Оливия, — произнёс я, натягивая поводья и спрыгивая с коня.

Я крепко прижал её к себе, а между нами осталось безжизненное тело Амары.

— Что случилось?

— Я не смогла её спасти. Не смогла спасти Амару. Тьма… Тьма пришла, и я не смогла её остановить. — Она захлёбывалась в истерических рыданиях. — Она безжалостно убила её. Это всё моя вина. Теперь её нет… её больше нет… и она уже никогда не вернётся. Роман, это всё из-за меня. Я должна была защитить её, но не смогла. Я снова не справилась…

Одной рукой я прижимал её голову к своему плечу, другой крепко обнимал за спину.

— Я рядом, Оливия. Теперь я рядом, — сказал я.

Но сам не чувствовал ничего похожего на спокойствие.

Внутри меня словно росла исполинская стена, готовая в любой миг рухнуть и выпустить наружу бурю ярости и скорби. Амара погибла. Её убила Тьма — точно так же, как когда-то убила её мужа. Меня переполнял гнев. Мне хотелось убивать, потерять над собой контроль, впасть в грёбаное безумие. Но я не мог себе этого позволить. Оливия нуждалась во мне. И я нуждался в ней.

— Тьма… — всхлипывала Оливия, заливая слезами моё плечо. — Она выглядела как женщина. Она мучила меня, говорила, что Бальтазар идёт за нами. Но я стреляла в неё. Я стреляла так, как ты велел. А пуля просто прошла насквозь. Она стояла и улыбалась, когда увидела Амару. А потом напала, прежде чем я успела увести Амару в безопасное место. Она вытащила кинжал и вонзила его Амаре прямо в сердце. О, Роман… Это было так жестоко. Тьма убила

Её рыдания разрывали мне сердце, и стена внутри меня наконец рухнула. Из моей груди вырвался крик отчаяния, а по лицу покатились тяжёлые слёзы. Я уже не помнил, когда плакал в последний раз, и сейчас меньше всего хотел это делать. Амара была мне как мать. До появления Оливии она была самым близким человеком в моей жизни. Она заботилась обо мне как о сыне, кормила как родная мать и выхаживала после ранений.

Моё сердце истекало кровью.

Оливия отстранилась и внимательно посмотрела на меня. На её лице застыло потрясение.

— Роман…

Она протянула руку, чтобы коснуться моего лица, наверняка желая утешить меня, но мне не нужно было утешение. Я резко отвёл её руку и поднялся на ноги, изо всех сил пытаясь взять себя в руки.

— Мы должны похоронить Амару. Мы должны предать её земле там, где её душа сможет обрести покой, а не оставить в этой проклятой богами деревне, которую я сам помог превратить в руины.

Грудь тяжело вздымалась под тяжестью чувств, которые я так долго хоронил внутри себя. Пошатываясь, я принялся искать хоть что-нибудь, во что можно было бы завернуть Амару перед погребением. Слёзы продолжали течь. Я больше не мог их остановить.

Бормоча что-то себе под нос, словно безумец, я перебирал обломки и развалины, пока не наткнулся на плащ. Я вырвал его из-под завала и, пошатываясь, вернулся к Оливии, которая всё ещё прижимала к себе Амару.

Теперь она казалась спокойнее, словно моя внезапная вспышка горя позволила ей хоть немного обрести внутреннее равновесие.

Но во мне никакого покоя не осталось. Мне было стыдно показывать такую слабость.

— Давай положим Амару на этот плащ, — сказал я, не решаясь встретиться с Оливией взглядом.

Не произнеся ни слова, она бережно уложила маленькое тело Амары на ткань. Её стола была вся пропитана кровью. Кровью нашей дорогой Амары.

Из моей груди вырвался судорожный всхлип. Я убил бесчисленное множество людей. Я убил своего лучшего друга Маркуса и не проронил ни слезинки. Но смерть Амары была иной. Она стала для меня матерью здесь, в Риме, так же как когда-то я потерял свою настоящую мать.

На лице Оливии отражалась боль, пока она наблюдала за этим жалким проявлением моих чувств, но она ничего не сказала.

Вместе мы подняли маленькое тело Амары.

— Куда мы идём? — хрипло спросила Оливия.

— В лес. Амара хотела бы обрести покой среди природы, — тяжело ответил я. — Темпестас, за мной.

Конь посмотрел на меня и молча пошёл следом.

Пробираясь через деревню, я поджёг ещё одну деревянную балку и, удерживая плащ с телом Амары одной рукой, понёс его дальше.

Оливия посмотрела на пылающий факел, но ничего не сказала.

Мы подошли к небольшому ручью, воды которого искрились в лучах солнца.

— Здесь. Пусть Амара обретёт покой здесь.

Мощным движением я вонзил факел в землю.

Оливия кивнула, и мы медленно опустили тело на землю.

— Иди поищи хворост… всё, что можно использовать для погребального костра, — сказал я.

Брови Оливии удивлённо взлетели вверх, но она ничего не сказала. Лишь решительно развернулась и направилась к лесу. Я последовал её примеру.

Мы оба вернулись, неся охапки дров и хвороста. Всё это мы сложили возле Амары.

Слёзы продолжали катиться по моему лицу, стекая на плечи. Я чувствовал себя сломленным… полностью опустошённым. И всё же мне удалось достать из кармана три монеты и положить их Амаре на глаза и в рот. После этого я начал складывать дрова вокруг её безжизненного тела.

Оливия молча наблюдала за мной, а затем присоединилась, бережно и с любовью укладывая поленья и тонкие ветки.

Когда всё было готово, она оторвала окровавленный низ своей столы, обнажив ноги. Затем осторожно накрыла этим изорванным, пропитанным кровью куском ткани погребальный костёр.

Я выдернул факел из земли и встал рядом с Амарой.

Оливия взяла меня за свободную руку, и в тот же миг я окончательно сломался. Скорбь накрыла меня с такой силой, что грозила поглотить целиком. Когда я поднёс пламя к её столе, меня сотрясли мучительные рыдания.

— За Амару. Пусть ты обретёшь вечный покой рядом со своим мужем и дочерью, — с трудом произнёс я сквозь слёзы. — Здесь, в Риме, ты стала мне матерью. Спасибо тебе за всё, что ты для меня сделала. За то, что исцеляла меня, вдохновляла и учила быть лучшим человеком. Я никогда тебя не забуду. Ты навсегда останешься в моём сердце.

— За Амару, — дрожащим голосом сказала Оливия. — Ты тоже стала для меня матерью. Ты приняла меня с распростёртыми объятиями. Ты заполнила пустоту в моём сердце и исцелила её своей материнской любовью и заботой. Я никогда тебя не забуду. Прости, что не смогла тебя спасти. Я сдержу своё обещание. Клянусь, я отомщу за твою смерть. Мне будет не хватать тебя всем сердцем.

По её щекам безмолвно покатились слёзы. Её сердце было разбито.

Мы стояли рядом, держась за руки, и смотрели, как тело Амары обращается в пепел.

Когда от неё ничего не осталось, я отпустил руку Оливии и подозвал Темпестаса, который неподалёку мирно щипал траву.

Оливия повернулась ко мне.

— Роман… Прости. Я должна была защитить её. Должна была спасти.

Я ничего не ответил. То, что случилось с Амарой, не было виной Оливии. Рано или поздно Тьма всё равно пришла бы за ней. Если не во время войны, то после неё. Тьма всегда наблюдала за нами, выжидая момент, чтобы нанести удар и сломить нас.

Оливия коснулась моего лица, но я выставил ладонь, останавливая её. Мне было слишком больно. Её прикосновение лишь сильнее разжигало во мне злость на самого себя, потому что меня не оказалось рядом, чтобы защитить Амару и Оливию.

Я вскочил на Темпестаса, затем помог Оливии устроиться позади меня.

Она обняла меня за талию, прижалась щекой к моей спине, и мы поскакали обратно в лагерь. К тому времени, как показались первые палатки, мне удалось взять себя в руки. А может, просто внутри уже не осталось ничего, что можно было бы чувствовать.

Когда мы приблизились к краю лагеря, из палатки одного из своих дружков вышел Марселиус.

Широко шагая, он направился ко мне.

Прекрасно.

Последний человек, которого мне хотелось сейчас видеть.

— Ну надо же, — произнёс он с самодовольной ухмылкой. — Похоже, ты решил, что можешь просто не являться на службу.

Ярость вспыхнула у меня внутри при виде этого бездушного ублюдка.

— Оливия, — резко бросил я. — Слезай.

Она соскользнула с коня,

Его глаза расширились — он явно почувствовал мою ярость. Обеими руками он вцепился мне в запястье.

— Ты, сукин сын!

— Амаруубили.Мы предали её душу покою у ручья. У меня нет сил терпеть твоё дерьмо. Оставь меня в покое, пока я не убил тебя. Здесь. Прямо сейчас. Без капли жалости.

Я разжал пальцы.

— Амару… убили, — повторил Марселиус, заметно побледнев.

Его кадык дёрнулся. Он коротко кивнул, затем молча развернулся и быстрым шагом ушёл.

Я посмотрел на Оливию.

На её лице читалось полное недоумение.

— Пойдём, — сказал я. — Вернёмся в твою палатку.

Я протянул ей руку, и она вложила свою ладонь в мою.

Отведя Темпестаса к остальным лошадям, мы поспешили к её шатру с кожаными стенами.

Оказавшись внутри, я без сил опустился на её спальный тюфяк.

Оливия села рядом.

— Я не понимаю, как Марселиус, этот жестокий и хладнокровный воин, вдруг проявил сочувствие, когда ты сказал, что Амару убили. Он выглядел потрясённым.

— Не знаю. И мне всё равно. — Я устал до предела и в тот момент был не способен даже на связный разговор. Я провёл рукой по волосам. — Я лишь рад, что он развернулся и ушёл. Иначе всё закончилось бы кровопролитием.

Несколько долгих секунд мы сидели в напряжённом молчании.

Первой нарушила хрупкую тишину Оливия.

— Я видела Тьму, Роман. Я действительно её видела.

Её лицо побледнело от горя.

Я тяжело вздохнул.

— Расскажи мне всё. С самого начала.

Оливия теребила потрёпанный край своей одежды.

— Один из легионеров рассказал Амаре о резне. Она умоляла меня пойти с ней и предупредить жителей.

Я посмотрел на неё потухшим, безжизненным взглядом.

— Ты знаешь, что тебе запрещено покидать лагерь.

Она упрямо посмотрела мне в глаза.

— А ты знаешь, что я думаю о правилах императора.

Наши взгляды столкнулись, словно в безмолвной битве.

Наконец я снова тяжело вздохнул.

— Продолжай.

Бесполезно было сердиться на неё.

Она опустила взгляд в пол.

— Когда мы добрались туда, было уже слишком поздно. Деревня лежала в руинах. Мы услышали женщину, которая рожала. А Амара… ты же знаешь, каким огромным было её сострадание…

На губах Оливии мелькнула печальная улыбка.

— Она настояла на том, чтобы помочь бедной женщине. Мы нашли её, и Амара отправила меня за водой и чистой тканью. И именно тогда я увидела её… Тьму.

Она потёрла рот и челюсть.

— Тьма не напала сразу. Она просто стояла и пыталась мучить меня.

Оливия кивнула мне.

— И я вспомнила наш разговор о том, что пуля может её отвлечь. Поэтому я выстрелила. Тьма сказала, что я жалкая и слабая. Потом вышла Амара. Её руки были в крови, и она выглядела совершенно убитой. Она сказала, что ни женщина, ни ребёнок не выжили.

Глаза Оливии снова наполнились слезами.

— Я не смогла спасти Амару… так же, как не смогла спасти маму. Тьма убила обеих женщин, которых я любила.

Она начала говорить всё быстрее, почти захлёбываясь словами.

— Тьма была женщиной, Роман. Настоящей женщиной. Это была женщина, и именно она убила Амару. Но мою маму убил мужчина. Тьма, которая убила мою маму, была мужчиной. Я видела его. У него были очень тёмные синие глаза и длинные чёрные волосы. Он был весь в чёрном. И без плаща.

— А я не смогла спасти маму… не смогла спасти Амару… Я вообще никого не могу спасти, — всхлипнула она, отчаянно размахивая руками.

— Оливия, перестань. Послушай меня. — Я взял её за обе руки. — Тьма убивает только два типа людей: Рождённого временем или того, кого Рождённый временем любит. Значит, либо Тьма убила твою маму потому, что ты её любила, либо твоя мама сама была Рождённой временем.

Оливия резко отшатнулась, словно я её ударил.

— Я не знаю, была ли она Рождённой временем, — сказала она, вырывая руки из моих. А затем снова заговорила быстро, почти без остановки: — Не думаю. Как такое вообще возможно? Хотя… может быть, и была. Я не знаю. Мне ведь было всего десять лет, когда мама умерла. Ли и моя мама были лучшими друзьями. Может, маму убила Тьма Ли. А может, мама сама была Рождённой временем. Когда Тьма подошла к ней, мама будто знала её. Они несколько минут разговаривали, словно были давно знакомы. А потом начали спорить. Мама говорила с ним около двух минут, прежде чем он ударил её ножом.

— Подожди, — перебил я. — Амару убила женщина?

— Именно это я тебе и сказала.

Её заплаканные глаза и опухшее от слёз лицо разрывали мне сердце.

— И она разговаривала со мной. Тьма назвала меня слабой. Сказала, что её союзник — Бальтазар, что он очень могущественный, поддержит её и следующим придёт за мной.

Оливия принялась нервно тереть ладони друг о друга.

— Твоя мать должна была быть Рождённой временем, Оливия. Ни один обычный человек не стал бы разговаривать с Тьмой, если бы не знал, кто она такая. Тьма говорила с тобой, потому что знает тебя. Если бы Амара была Рождённой временем, Тьма мучила бы и её. Но вместо этого она просто убила её.

Оливия снова заговорила быстро и сбивчиво, словно ходила по кругу собственных мыслей.

— Моя мама… Рождённая временем? Нет. Этого не может быть. Это неправда.

Я больше не мог воспринимать новую информацию. Усталость окончательно меня сломила. Я резко вскочил на ноги.

— Хватит!

Оливия побледнела и мгновенно замолчала.

— Разговоры об Амаре и о том, что ты не смогла победить Тьму, не вернут её, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Она ушла навсегда. Ты должна перестать винить себя и бесконечно повторять, что не смогла её убить. Я и так знаю, что ты не смогла.

Меня разрывали стыд и горе. Я понимал, что несправедливо срываюсь на Оливии, но уже не мог остановиться.

Я стремительно направился к выходу из палатки.

— Куда ты? — в отчаянии вскрикнула Оливия.

— Подальше отсюда. Мне нужно уйти.

ОЛИВИЯ

Глава 28

Я сидела, потрясённо глядя на полог палатки, через который только что вылетел Роман, стремясь сбежать от меня.

Последние двадцать четыре часа стали настоящей пыткой. Теперь единственный человек, который остался у меня в этом мире и мог утешить, накричал на меня и отверг. Более того, он вообще не хотел иметь со мной ничего общего. Он оттолкнул каждую мою попытку поддержать его, стать ближе, позаботиться о нём.

Та скорбь, которую он

Я медленно поднялась на ноги, словно весила тысячу килограмм. Мысли одна за другой проносились у меня в голове.

Могла ли моя мама быть Рождённой временем? Если да, то её убила её собственная Тьма или Тьма кого-то другого — человека, которого она любила? И если так, кого именно она любила? Она любила Ли. Был ли Ли Рождённым временем? Должен был быть, если Роман и я в разные эпохи следовали по пути, который он для нас оставил. Но почему он никогда не говорил мне об этом, если это правда?

Ответов у меня не было.

Мысли снова вернулись к Амаре. Я до сих пор не могла смириться с её смертью. Это казалось невозможным. Мне всё ещё хотелось просто зайти в её шатёр, поговорить с ней или помочь ей, как раньше, растирать травы в ступке.

По моим щекам вновь потекли слёзы. Я любила Амару всем сердцем. И теперь её больше не было. С тех пор как я оказалась в Риме, именно она направляла меня, дарила утешение и делилась своей мудростью, пока мы с Романом разбирались в собственных чувствах и не стали возлюбленными. И даже после этого её советы оставались бесценными. Она сердцем знала, каким человеком был Роман. И знала, что мы идеально подходим друг другу. Именно благодаря Амаре я вообще смогла увидеть в Романе достойного мужчину, ведь в то время я была сломленной и никому не доверяла.

«Тебя ждёт великое предназначение»,— сказала мне однажды Амара.

Откуда она знала?

Наверное, дело было в том, как я сражалась. Она понимала, что я отличаюсь от других. Она чувствовала это сердцем.

Душа разрывалась от боли, пока в памяти всплывали воспоминания об Амаре. Она научила меня готовить еду с помощью приспособлений, которыми пользовались в III веке, — жаровни и варочного корыта. Она показала мне, как важно содержать наш дом в чистоте и относиться к нему как к храму, а не просто как к месту, где мы живём. Её мудрость казалась безграничной. И даже когда я была злой, колючей и совершенно не желала идти навстречу, она ни разу не отвернулась от меня.

Когда поток воспоминаний иссяк, я без сил опустилась на свою постель. Глаза сами закрылись, и я провалилась в тяжёлый сон, в котором с неба лился дождь из крови, покрывая собой весь мир.

Проснувшись около полудня с тяжёлой головой и полным отсутствием каких-либо чувств, я ощутила, как желудок горит от голода. Безучастно достала немного зерна и бобовых из наших с Амарой скудных запасов и приготовила их на маленькой жаровне возле палатки. Когда еда была готова, я съела её, не ощущая никакого вкуса. Я погрузилась в такое глубокое оцепенение, шок и скорбь, что уже не понимала, как вообще смогу выбраться из этого состояния.

Как всё это могло случиться? Я обманывала себя, убеждая, что любовь и страсть к Роману способны всё исправить. Но правда заключалась в том, что меня без моего согласия забросили сюда как грёбаную Рождённую временем — во что я никогда даже не верила. Я оказалась в жестокой эпохе, в которой совсем не хотела жить. Теперь Амара была мертва, Роман больше не хотел быть со мной, и во всём этомя винила только себя.

Меня затянула такая глубокая меланхолия, что она походила на диссоциативную фугу26. Я сидела грязная, с разбитым сердцем, со спутанными волосами, всё ещё в той самой столе, в которой погибла Амара. Её смерть была такой же невыносимой и мучительной, как потеря моей собственной матери. Эту боль невозможно было вынести. Моя душа была полностью разбита, рассыпана на миллион осколков. Внутри остались лишь оцепенение и пустота.

Я медленно раскачивалась вперёд-назад. Это было единственное, на что меня хватало.

Солнце медленно пересекло небосвод, раскалив палатку до нестерпимой жары. Обычно мы с Амарой распахивали пологи, чтобы впустить свежий воздух. Но Амары здесь больше не было.

Солнце начало клониться к закату, и в палатке стало душно — за весь день её так никто и не проветрил. Мне было всё равно. Я продолжала медленно раскачиваться.

Тьма обвила своими пальцами кожаные стены палатки, а я всё сидела, оцепеневшая от горя. Когда ночь окончательно поглотила лагерь, полог приоткрылся, и кто-то вошёл.

Мне было безразлично, кто это. Хоть Марселиус пришёл бы меня изнасиловать — мне было всё равно.

До меня донёсся глубокий, мягкий голос.

— Оливия?

Роман.

Я ничего не ответила, продолжая медленно раскачиваться.

Тихие шаги удалились от палатки, а затем вновь приблизились вместе со светом.

Роман вошёл обратно, держа в руке факел, который, должно быть, сделал из ветки из моей кучи хвороста и углей из своей или чьей-то ещё жаровни.

— Оливия!

Я подняла на него глаза, полные слёз.

Он опустился рядом со мной на колени, а я отвернулась.

Мне было всё равно. Я зашла слишком далеко.

— Оставь меня, Роман, — тихо сказала я.

Он крепко обхватил меня за талию и прижал к себе.

— Оливия, пойдём. Нужно привести тебя в порядок. Давай, милая.

Он уверенно поднял меня на ноги, поддерживая под руками, затем вывел наружу и отбросил факел в сторону — лунного света было достаточно, чтобы видеть.

Не говоря ни слова, он повёл меня к ближайшему ручью. Всё так же держа за руку, помог зайти в воду по бёдра, а затем подхватил на руки и неожиданно окунул с головой.

Ледяная вода мгновенно привела меня в чувство.

— Ты решил меня убить? — закашлялась я, обхватывая его за шею.

— Что угодно,только не это,любовь моя. Я пытаюсь вернуть тебя к жизни. Бесполезно просить прощения у человека, который находится словно в оцепенении.

Роман положил одну ладонь мне на плечо, другой придержал затылок и мягко улыбнулся.

Я проморгалась, стряхивая с ресниц воду, и задрожала.

— Ты… хочешь попросить у меня прощения?

— Да.

Он смотрел на меня не мигая, и в его голубых глазах была одна лишь нежность.

— Вчера я повёл себя как последний ублюдок. Меня разрывали горе

— Меня тоже, — тихо ответила я.

Дрожь стала ещё сильнее, тогда как Роман стоял в ледяной воде так, словно принимал горячую ванну.

— Нужно согреть тебя. От этой одежды пора избавиться.

Он снял с меня разорванную столу, отпустил её по течению, а затем поднял меня на руки обнажённую. Выбравшись из ручья, он поцеловал меня в макушку, затем в щёку.

— Прости меня, любимая. За всё. Теперь, когда Амары больше нет, мы нужны друг другу сильнее, чем когда-либо. Мы должны скорбеть вместе, пережить это вместе и исцелиться вместе. И нам нужно выбраться отсюда. Искать священные писания придётся тебе, потому что я всё ещё служу императору.

Прижавшись к его обнажённой груди, я постепенно начала согреваться.

Роман держался теней, бесшумно ступая по ночной земле, словно большой хищный кот. Добравшись до моей палатки, он плечом отодвинул полог, внёс меня внутрь и почти благоговейно уложил на постель. Затем нашёл покрывало, тщательно укутал меня и крепко прижал к себе.

— Ты согласна держаться вместе? Я был идиотом, когда оттолкнул тебя.

— Да, — выдохнула я, крепче прижимаясь к нему.

— Хорошо.

— Но я даже не знаю, где искать священные писания. Тем более мне запрещено покидать лагерь, — сказала я, не сумев скрыть горечь в голосе.

— Что ж, у меня есть новости. Война зашла в тупик. Меня вместе с императором, Марселиусом и ещё несколькими людьми отправляют обратно домой. Император оставит здесь большую часть своих когорт и вернётся, когда его здоровье улучшится. В последнее время он сильно сдал. — На губах Романа появилась презрительная усмешка.

— Нас отправляют обратно в Рим? — В груди вспыхнула крошечная искра надежды, словно спичка, зажжённая посреди огромного каньона. — И мы сможем оставить эту войну позади?

Роман вздохнул.

— На какое-то время — да. — Его огрубевшая ладонь медленно погладила меня по спине. — Многие в когортах недовольны. Некоторые жаждут той крови и бойни, которых так хочет Северус, но большинство испытывает лишь отвращение к тому, что нас заставляют делать. Думаю, Северус это чувствует и понимает, что, останься он здесь, серьёзный мятеж вполне может стоить ему жизни. Поэтому, по сути, он бежит домой, пока не придумает новый план.

Он ласково потёрся своим носом о мой.

Маленький огонёк в моей груди разгорелся ярче, подпитываемый вспыхнувшим возбуждением.

— У меня есть несколько идей, где искать священные писания. Но сначала…

Роман прижался губами к моим и поцеловал меня. Властный, настойчивый поцелуй говорил обо всём, что мне сейчас было необходимо услышать.

Прижимаясь к моим губам и тихо постанывая, он наполнял меня силой и надеждой на наше будущее. Чем глубже становился поцелуй, тем быстрее боль от его недавнего отвержения рассеивалась, словно дым, уносящийся в небо. Казалось, наши тела постепенно исчезали, а души вновь соединялись воедино.

Роман неохотно отстранился и прошептал у самых моих губ:

— Мне так жаль, что я накричал на тебя.

Дорожка лёгких поцелуев легла на мою челюсть.

— Ты не сделал ничего плохого. Мы оба были злы и потрясены тем, что произошло. Я не виню тебя за то, что ты сорвался на мне. Ты сражаешься на войне, убиваешь людей… А смерть Амары лишь сделала твою боль ещё сильнее.

Новые поцелуи коснулись моей шеи.

— Пожалуйста… прими мои самые искренние извинения, — прошептал он, прежде чем его губы едва ощутимо скользнули по моей ключице.

— Ох, Роман… — прошептала я, запуская пальцы в его густые, мягкие волосы. — Я прощаю тебя. Как я могла не простить? Амара хотела бы, чтобы мы были счастливы вместе, а не злились друг на друга. Больше всего на свете она хотела, чтобы мы были вместе.

Если во мне ещё оставалась хоть капля оцепенения, теперь она сгорела без следа, уступив место пылающему жару желания. Я хотела Романа сильнее, чем когда-либо прежде. Казалось, каждый раз, когда мы были вместе, наша любовь становилась ещё глубже.

Наконец Роман запрокинул голову и тяжело простонал.

— Мне нужно возвращаться к своей когорте. Я велел всем собраться, чтобы объявить, кто станет их новым центурионом. Наверное, они уже гадают, куда я пропал.

Я вздохнула. Мне хотелось, чтобы он остался здесь, со мной. Но совсем скоро мы будем вместе в Риме, вдали от всего этого безумия войны.

— Хорошо. — Я провела пальцами по его губам. — Когда мы выезжаем?

— На рассвете.

Я резко вскинула голову.

— На рассвете? И никто даже не подумал сообщить мне? Или это должно было стать сюрпризом? Или император вообще не собирался брать меня с собой?

Похоже, моя привычная резкость уже вернулась.

— Как ты думаешь, зачем я здесь? Я сбежал со службы, чтобы предупредить тебя. Без Амары император больше не нуждается в твоих услугах, — сказал Роман, поднимаясь на ноги. — А если я сейчас не вернусь к когорте, то рискую остаться без головы.

— Тогда иди, иди! — Я поспешно вскочила на ноги и принялась выталкивать его наружу. Но прежде чем он ушёл, я легко коснулась его губ своими.

Продолжая крепко придерживать покрывало, которым была укутана, я смотрела, как он растворяется в тенях.

Вдруг неподалёку послышался шорох.

Мгновенно приняв боевую стойку, я крикнула:

— Кто здесь?

Раздались грохот и глухой удар, после чего какой-то мужчина неловко поднялся на ноги.

В ночной темноте я едва могла различить его силуэт.

— Кто здесь? — повторила я.

Ответа не последовало, но человек, удивительно похожий на Марселиуса, выпрямился и стряхнул пыль со штанов.

— Марселиус? — насторожённо произнесла я. — Ты что… следишь за мной?

— Похоже, что так, — с самодовольной усмешкой ответил он заплетающимся от выпитого голосом.

— И узнал что-нибудь полезное? — презрительно фыркнула я.

— Ещё как, — ответил он, выходя из тени.

По моей коже пробежал холодок.

— Мы не говорили ни о чём важном.

Я лихорадочно прокрутила в памяти наш разговор с Романом.

Что из сказанного могло заинтересовать Марселиуса? Нужно ли предупредить Романа? Он лишь упомянул, что собирается отправить меня искать священные писания. Но чем это вообще могло быть полезно Марселиусу?

— Какого хрена ты вообще за нами шпионишь? У тебя что, шлюх нет, чтобы их трахать?

— Это быстро надоедает, — сказал он и неприятно хохотнул. — Куда интереснее слушать, как ты трахаешься со своей шавкой, Романом.

Я до боли стиснула зубы. Марселиус всего лишь пытался вывести меня из себя.

— Ты жалок, — бросила я, пренебрежительно махнув рукой и разворачиваясь к палатке.

— Это мы ещё посмотрим, — ответил он и разразился мерзким хохотом, от которого у меня по коже побежали мурашки.

У меня было очень, очень плохое предчувствие насчёт того, что задумал Марселиус. Но сколько ещё

— Это быстро надоедает, — сказал он и неприятно хохотнул. — Куда интереснее слушать, как ты трахаешься со своей шавкой, Романом.

Я до боли стиснула зубы. Марселиус всего лишь пытался вывести меня из себя.

— Ты жалок, — бросила я, пренебрежительно махнув рукой и разворачиваясь к палатке.

— Это мы ещё посмотрим, — ответил он и разразился мерзким хохотом, от которого у меня по коже побежали мурашки.

У меня было очень, очень плохое предчувствие насчёт того, что задумал Марселиус. Но сколько ещё мне придётся ждать, чтобы узнать, что именно?

ОЛИВИЯ

Глава 29

Снова оказаться на корабле было куда тяжелее, чем в прошлый раз. Без Амары, которая могла бы меня утешить, я сидела, съёжившись, под палубой, замёрзшая и испуганная. Рядом со мной спали шлюхи, к которым приходили мужчины, но Романа я не видела несколько дней.

Однако корабль быстро рассекал волны. Его вперёд гнали люди, мечтавшие поскорее вернуться к своим жёнам и семьям — если они у них были, — или просто сбежать от кровавого безумия войны. В отличие от пути на север, мы больше не останавливали и не брали на таран встречные корабли. Мы лишь неуклонно держали курс, миновали Гибралтарский пролив и направились на северо-восток, к берегам Латинской Италии27.

На палубе снова установили роскошный шатёр для развлечений императора — такой же, как и прежде.

Наконец, когда после очередного приступа морской болезни я без сил лежала на своём месте, а сердце разрывалось от тоски по Амаре и Роману, знакомые руки ласково коснулись моего лица. Огромное тело Романа опустилось рядом.

От него пахло морем и его собственным, таким родным мужским запахом, мгновенно пробуждая мои чувства.

— Прости меня, любимая. Я не мог вырваться от императора раньше. Он следил за мной, словно орёл за добычей.

Я вздрогнула.

Стоит ли рассказать ему, что Марселиус шпионил за нами в ту ночь перед отплытием?С тех пор мне так и не представилось случая поговорить с Романом — всё время ушло на подготовку к отъезду.

Закинув ногу ему на бедро, я с восторгом почувствовала, как его член зашевелился под набедренной повязкой.

— Ты пришёл утешить меня… так, как умеешь только ты? — Я провела ладонью по его растущей эрекции сквозь льняную ткань.

Роман тихо простонал.

— Если бы только я мог украсть хоть немного времени для этого. У меня есть всего несколько мгновений, прежде чем император снова начнёт меня искать.

— Почему он так пристально за тобой следит? — нахмурилась я.

— Хотел бы я знать. — Роман крепче прижал меня к себе. — Честно говоря, меня это начинает тревожить. Он и Марселиус проводят слишком много времени вместе в его личных покоях. И я не думаю, что они просто делят между собой какую-нибудь шлюху. Мне кажется, они что-то замышляют.

Я задумчиво прикусила губу.

— Помнишь нашу последнюю ночь в Каледонии, когда ты пришёл попросить у меня прощения?

— Помню. А что? — Роман слегка качнул бёдрами, и его напряжённый член прижался к моему животу, посылая по моим бёдрам волну сладкой дрожи.

— После того как ты ушёл, я застала Марселиуса возле нашей палатки. Он шпионил за нами.

Его возбуждение тут же начало угасать.

— Почему ты не сказала мне раньше?

— О, не потому ли, что перед отплытием меня держали вместе со шлюхами, а ты с утра до ночи был занят своими обязанностями центуриона?

Роман тяжело вздохнул.

— Верно. Прости. Но что именно он сказал?

— Он заявил, что услышал кое-что, что может ему пригодиться. Я так и не поняла, действительно ли он что-то узнал или просто пытался вывести меня из себя.

Я медленно провела пальцами по пульсирующей жилке на его сильной шее.

— Не припоминаю, чтобы мы сказали что-то, чем можно было бы воспользоваться. — Роман нахмурился.

— Я тоже… Разве что ты говорил о том, что отправишь меня искать священные писания.

Морщина между его бровями стала ещё глубже.

— Это могло заставить его заинтересоваться нами, но вряд ли настолько, чтобы вызвать настоящие подозрения. Что же он задумал?

Роман сел и провёл рукой по волосам, которые за это время заметно отросли и стали непослушными.

— Послушай, Оливия. Мне нужно кое-что тебе отдать. Если Северус и Марселиус действительно что-то замышляют, я хочу, чтобы это было в безопасности.

Он достал из-под своей набедренной повязки кинжал с чёрной рукоятью.

Я широко раскрыла глаза.

Он был точь-в-точь как тот кинжал, что уже был у меня. Лезвие едва заметно светилось, хотя далеко не так ярко, как в ту полную луну, когда я оказалась в Риме.

Роман осторожно вложил кинжал мне в руки и внимательно посмотрел в глаза.

— Мне нужно, чтобы ты сохранила этот кинжал.

— Ничего не случится, Роман. Мы ведь возвращаемся в Рим. Это всё же лучше, чем поле боя.

— Знаю. Но после того, что ты рассказала о Марселиусе, я должен быть уверен, что кинжал спрятан и находится в безопасности.

Я кивнула и убрала его туда же, где уже лежал мой.

Роман пристально посмотрел на меня.

— Мне нужно вернуться на палубу. Северус как раз заканчивает со своей шлюхой и в любую минуту выйдет из шатра искать меня. Я буду настороже и постараюсь выяснить, что они замышляют.

После короткого поцелуя в губы он поспешно покинул каюту.

По моим венам разлилось тревожное предчувствие. С тех пор как я застала Марселиуса за шпионажем возле нашей палатки, меня не покидало беспокойство. Но теперь, когда я узнала, что император буквально не спускает глаз с Романа, меня накрыла настоящая паническая атака. Я металась по своей тесной каюте, пока не натёрла ноги до волдырей. Когда пришло время спать, я легла на свою постель, но всю ночь лишь ворочалась, прислушиваясь к стонам и похотливым вздохам шлюх и приходивших к ним солдат.

До самого конца путешествия я больше не видела Романа, и моя тревога становилась всё сильнее. При каждом удобном случае я тайком поднималась на палубу, надеясь хоть мельком увидеть его. Лишь когда замечала, как он отрабатывает боевые упражнения на качающейся палубе, моё сердце ненадолго успокаивалось. После этого я снова возвращалась в своё убогое убежище под лестницей — в тёмные, кишащие крысами помещения, отведённые для женщин.

Когда мы наконец причалили к берегам Италии, угрюмый стражник поспешно вывел меня наверх, провёл через палубу и спустил по сходням28.

В то же самое время по передним сходням спускался Роман. Он выглядел таким же измученным, как

Едва мои ноги коснулись земли, я стала проталкиваться сквозь толпу к Роману. К чёрту все правила и запреты.

Наши взгляды встретились, и он широко раскрыл мне объятия.

В тот же миг к нему сзади подскочили несколько вооружённых стражников. Они схватили его за руки и заломили их за спину.

Роман яростно вырывался, пытаясь освободиться.

— Что всё это значит? Уберите от меня свои грязные руки!

Из толпы вышел император. Он приблизился к Роману своей мелкой, почти женственной походкой.

— Роман, Роман, кровавый ублюдок, — произнёс он. — Ты обвиняешься в государственной измене. До меня дошли сведения, что и ты, и твоя ведьма являетесь шпионами.

Я зажала рот рукой, пытаясь сдержать потрясённый вздох.

— Что? Это нелепо. Я живу ради вас и служу вам, мой государь, — произнёс Роман.

Жилы на его шее вздулись, а лицо покрылось багровыми пятнами. Он отчаянно искал меня взглядом.

— Оливия.

Я попыталась прорваться к нему, но двое стражников схватили меня за руки и грубо заломили их за спину.

— Роман! — закричала я. — Роман!

Я в ужасе смотрела, как стражники защёлкнули кандалы на его запястьях и повели прочь.

— Нет! — закричала я. — Отпустите меня, ублюдки!

Повсюду толпились люди, жаждущие увидеть разворачивающуюся на их глазах драму.

Над гулом толпы раздался голос Марселиуса:

— Отпустите эту суку.

Стражники разжали хватку.

Я стремительно бросилась к Марселиусу и с силой толкнула его.

Он пошатнулся, но устоял на ногах.

— Я был бы на твоём месте поосторожнее, — усмехнулся он. — Меня повышают. И теперь именно я пользуюсь особым доверием Северуса.

По моей коже пробежал холод страха.

— Мне плевать, какими привилегиями ты пользуешься. Всё, что ты наговорил императору, — ложь. Всё до единого слова.

Марселиус мерзко ухмыльнулся.

— Неужели? Я всего лишь повторил то, что услышал в вашей палатке. А выводы император сделал уже сам.

В панике я принялась искать взглядом Романа.

Вдали я едва различала его удаляющуюся спину.

— Роман! — снова закричала я.

Марселиус схватил меня сзади и зажал рот своей вонючей ладонью. Наклонившись к самому моему уху, он прошипел:

— Я понял, что ты шпионка и предательница, в ту же секунду, как увидел тебя.

Я резко отвела руку назад, пытаясь схватить его за яйца. Но сил почти не осталось, движения были слишком медленными, и Марселиус успел увернуться.

— Не переживай. У тебя ещё будет возможность до них добраться.

Я резко повернула голову и плюнула.

Слюна попала лишь ему на плечо.

— Я прикоснусь к твоим яйцам только для того, чтобы отрезать их, — прорычала я.

Он грубо схватил меня за плечо и толкнул вперёд.

— Пошли. Моя колесница уже ждёт.

— Что? Зачем? Куда ты меня тащишь?

Ледяной страх сковал всё моё тело.

— В мои покои, разумеется. Видишь ли, дорогая, ты теперь официально шпионка. Но мне удалось договориться с императором, и он разрешил мне забрать тебя себе. Я всегда мечтал трахнуть рыжую. Теперь, когда Роман больше не стоит на пути, наконец-то настанет и моя очередь.

Во мне вспыхнула ярость. Собрав последние силы, я с размаху ударила Марселиуса ногой в живот.

Он вцепился мне в волосы и ударил кулаком по лицу.

ОЛИВИЯ

Глава 30

Когда я пришла в себя, в нос ударили незнакомые запахи.

Где я?

Я открыла глаза и попыталась сосредоточиться на том, что меня окружало. Я лежала на кровати с периной. Под голову заботливо подложили подушку. Опустив взгляд, я увидела, что мои длинные волосы тщательно расчёсаны и красиво разложены по груди, словно произведение искусства.

От одной мысли о том, что кто-то расчёсывал мои волосы, пока я была без сознания, по спине пробежала дрожь.

Мои запястья и лодыжки были прикованы тяжёлыми металлическими кандалами к ножкам кровати. Со стоном я приподняла голову и огляделась.

Сам дьявол сидел в другом конце комнаты и наблюдал за мной.

Я сразу поняла, что нахожусь в личных покоях Марселиуса.

Во мне вспыхнула ярость. Я дёрнула цепи, пытаясь размахнуться, ударить, сделать хоть что-нибудь, но была совершенно беспомощна. Тяжёлые металлические оковы беспощадно притягивали мои ноющие руки и ноги обратно к кровати.

— Сукин сын! — закричала я.

Он лишь спокойно смотрел на меня с дьявольской ухмылкой, прислонившись к дальней каменной стене. Затем оттолкнулся от неё и неторопливо направился ко мне.

Меня трясло от ярости.

Марселиус был жестоким, варварским чудовищем.

— У нас возникла проблема, — спокойно произнёс он, остановившись всего в нескольких дюймах от кровати.

— Какая именно? Та, что ты держишь меня здесь против моей воли? — прорычала я.

Из его горла вырвался жуткий смех. На лице вновь появилась та самая мерзкая ухмылка.

— Нет. Всё гораздо сложнее. С той самой минуты, как тебя привели во дворец императора и ты набросилась на меня, во мне поселилось непреодолимое желание обладать тобой… сделать тебя своей. Но когда я поцеловал тебя, а ты напала на меня, я понял, что одного поцелуя мне уже будет мало. Мне нужно гораздо больше.

Он задумчиво провёл рукой по подбородку, словно мы обсуждали погоду.

— И вот что самое тревожное. Я не успокоюсь, пока не покорю тебя и не сломаю, — произнёс он, глядя на меня холодными, змеиными глазами.

Я невольно отпрянула.

Марселиус был не просто безумен. Он был больным человеком с отвратительными намерениями.

— Где Роман? — Моё сердце колотилось как безумное. С Романом всё должно быть в порядке. Я не думаю, что смогу жить без него.

На губах Марселиуса появилась жестокая улыбка.

— Роман мёртв. Его труп сейчас пожирают дикие звери, — произнёс он.

— Лжец, — прошипела я, дёргая руками. Острые края металлических оков впились в кожу.

Марселиус присел на корточки и приложил длинный палец к моим губам.

— Тс-с-с, — прошептал он.

Меня едва не вывернуло. От одного его прикосновения меня охватили отвращение и брезгливость. Но я должна была использовать его желание прикасаться ко мне против него самого. Ли вбил это мне в голову: используй любую слабость, которую сможешь найти.

Я приоткрыла рот и опустила веки, словно его прикосновение возбуждало меня.

Марселиус слегка наклонил голову, внимательно изучая мою реакцию. Он медленно провёл пальцем по моим губам, а затем засунул свой грязный палец мне в рот.

Меня едва не стошнило от его вкуса, но я подавила этот порыв.

Вместо этого я укусила его за палец.

Он зашипел и резко выдернул руку из моего рта. Однако его лицо осталось совершенно бесстрастным. Он

— Никакая боль никогда не причинит мне страданий. Моё сердце — камень. Я ничего не чувствую, — с презрительной усмешкой произнёс он. — И ничто. И никто. Больше никогда меня не сломает.

Он отпустил мои волосы и лицо, после чего отошёл от кровати.

— Где, блядь, Роман? — снова спросила я.

Марселиус лениво посмотрел на свои ногти. Затем достал из ножен на поясе кинжал и принялся вычищать грязь из-под ногтей.

— Твой драгоценный любовник сейчас сражается за свою жизнь на арене. Но жить ему осталось недолго. Видишь ли, его последний бой будет со мной.

Опустив кинжал, он поднял голову и встретился со мной взглядом. По его лицу вновь расползлась эта дьявольская улыбка.

— Я стану последним человеком, которого Александр увидит в своей жизни. Я вонжу меч ему в сердце… и тогда ты станешь моей.

Его тело содрогнулось, словно желание и насилие пробуждали в нём одно и то же возбуждение.

Не отводя от него взгляда, я холодно произнесла:

— Яникогдане стану твоей. Я скорее убью себя, чем позволю тебе хоть раз прикоснуться ко мне.

С его губ сорвался холодный смешок. Он убрал кинжал обратно в ножны.

— Нет, не убьёшь. Это слишком лёгкий выход. Почему бы тебе вместо этого несразитьсясо мной?

Желание вступить в бой накрыло меня с головой.

Когда я впервые оказалась в Риме и меня схватила преторианская гвардия императора, я сражалась за свою жизнь. Когда меня бросили к подножию трона в тронном зале императора, я убила пятерых мужчин, чтобы спасти себя. Во время праздника у императора я снова вступила в бой, когда Тьма напала на нас с Романом. Всякий раз, когда моя жизнь оказывалась под угрозой, я сражалась изо всех сил.

В ушах прозвучал голос Ли.

— Что бы ни случилось, Оливия, никогда не сдавайся. Сражайся достойно, не уступай своим врагам и никогда не показывай слабость.

Сначала моей единственной целью было любой ценой вернуться домой. Но сейчас всё изменилось — Роман завладел моим сердцем. Амара стала для меня матерью, а теперь её не стало из-за меня. Роман был таким же Рождённым временем, как и я, а значит, его проблемы стали и моими.

Впереди ещё оставалось множество загадок, и я хотела разгадать их вместе с Романом.

Я внимательно посмотрела на Марселиуса, пытаясь понять, почему он стал таким. Мне казалось, что передо мной человек, израненный болью, покрытый невидимыми шрамами. Я хотела узнать о нём больше. Хотела понять, что превратило его в это чудовище.

— Почему ты так ненавидишь Романа? Что он сделал, что причинило тебе столько боли и ненависти?

Лицо Марселиуса мгновенно исказилось яростью.

— Роман разрушил мою жизнь!

— Каким образом? — спокойно спросила я.

Марселиус вскинул руки.

— Я былкоролёмарены, а он украл мою славу.

Я покачала головой.

— Нет. Дело не в этом. Твоя ненависть гораздо глубже.

— Я правил на арене. Мне понадобилось десять лет, чтобы одерживать победу за победой, и к тому моменту, когда я получил свободу, моя душа уже почернела. Я жаждал крови, — процедил он сквозь стиснутые зубы. Всё его тело дрожало. — Моя жизнь на арене была наполнена восторгом боли и тьмы.

Марселиус запрокинул голову, словно заново переживая экстаз тех воспоминаний. Но спустя мгновение снова выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза.

— А потом появился Роман. За короткое время онуничтожилмою честь. Он стал лучшим из лучших. Но хуже всего было то, что он мог убить меня в поединке… и всё же сохранил мне жизнь. Именно за это я его и ненавижу.

Я снова покачала головой.

— Нет. И это тоже не настоящая причина.

Моя интуиция подталкивала меня копнуть глубже, проникнуть как можно дальше в истинные мотивы Марселиуса.

— Роману удалось получить всё, чего хотел я, — произнёс Марселиус, раздувая ноздри. Его руки сжались в кулаки. — Всё досталось ему. А мне — ничего. Я потерял всё, что было мне дорого.

Он начал мерить комнату шагами.

— Он смог жить вдали от дворца императора, а я вынужден оставаться здесь. Он получил Амару. А потом…

Марселиус остановился у изножья кровати, к которой я была прикована, и его лицо исказила мерзкая ухмылка.

— А потом он получил тебя.

Его поведение изменилось. Язык медленно скользнул по губам, а под набедренной повязкой заметно шевельнулся его член.

Меня передёрнуло от отвращения, но я понимала, что должна продолжать.

— Вся эта ненависть к Роману — лишь из-за зависти? Неужели ты завидуешь тому, что ему так легко достаётся всё, чего он хочет?

При этом я невольно подумала о том, как тяжело Роману приходилось бороться, чтобы доказать свою ценность, и как сильно он ненавидел быть в услужении у Северуса.

— Когда-то у меня была женщина, — сказал Марселиус, не отрывая взгляда от моих ног.

— Что с ней случилось?

Марселиус уставился перед собой пустым взглядом.

Я не хотела терять его внимание. Нужно было заставить его продолжать говорить, поэтому я сменила тему.

— Как ты стал гладиатором?

Всё ещё глядя в пустоту, он ответил:

— Мне было пятнадцать. У меня не было никакой жизни. Я убивал, чтобы выжить. Со временем я стал очень хорош в том, чтобы отнимать жизни. Моё место в этом мире нашлось благодаря убийствам и пыткам. Это заставляло меня чувствовать себя живым.

Он слегка наклонил голову, и его взгляд наконец остановился на мне.

— А потом я встретилеё.Она изменила меня к лучшему… пусть и ненадолго. Она была для меня всем.

Его голос стал почти мечтательным, будто он говорил о далёком сне.

— Кем она была?

Он покачал головой.

— Это уже не имеет значения. Её больше нет. И она никогда не вернётся.

— Может быть, если ты расскажешь о ней больше, тебе станет легче.

Он прищурился, внимательно изучая меня.

— Что ты делаешь? Что ты задумала?

— Я пытаюсь тебе помочь. Где-то глубоко в твоём сердце ещё осталось что-то хорошее. Никто не рождается злым. Злыми становятся. Но рядом с тобой не оказалось никого, кто смог бы направить тебя. Мне кажется, ты просто потерялся.

Его взгляд стал жёстким, как кремень, и он уставился на меня.

— Во мне не осталось ничего хорошего. И ты никак не сможешь мне помочь, так что перестань даже пытаться. Мне жаль тебя за то, что ты всерьёз думаешь, будто способна меня изменить.

Его взгляд медленно скользнул по моему телу, и под набедренной повязкой снова заметно шевельнулся его член.

— Ох, Оливия… Как же мне понравится

Я не смогла сдержаться — меня передёрнуло от отвращения. Нужно было любой ценой отвлечь его от этих похотливых мыслей обо мне.

— А что насчёт матери Антония? Лидии? Я думала, она твоя жена.

Марселиус небрежно махнул рукой.

— Она для меня ничего не значит. Она всего лишь способ удовлетворять мои потребности, не более. Мне нет дела до Лидии. Единственная женщина, которую я когда-либо любил, — это она.

Его взгляд смягчился, будто он вновь погрузился в собственные воспоминания.

Кем бы ни была эта женщина, она действительно много для него значила.

— Марселиус, — тихо позвала я, пытаясь осторожно вернуть его в реальность.

Он моргнул и снова сосредоточил взгляд на мне.

— Что? — резко бросил он.

— Скажи мне, где Роман. Скажи, и я сделаю всё, что в моих силах, чтобы исцелить тебя… чтобы помочь тебе стать другим человеком.

Лицо Марселиуса мгновенно окаменело.

— Ты не можешь мне помочь. Никто не может. Меня уже невозможно ни спасти, ни исцелить. Единственный, кто способен мне помочь, — мой отец. Но он очень… очень далеко. Он ушёл.

Его рука медленно поплыла по воздуху, словно осенний лист, прежде чем бессильно опуститься вдоль тела.

— Ушёл… ушёл… ушёл…

— Кто твой отец? — Я попыталась приподняться, но быстро сдалась и снова рухнула на мягкую перину.

— Ушёл… ушёл… ушёл… — повторил он.

Его шаги гулко разносились по комнате, пока он ходил вокруг моей кровати.

— Все ушли.

— Марселиус, ты говоришь загадками. Я не понимаю тебя.

Он резко повернулся ко мне.

— И не должна понимать!

Он стремительно вылетел из комнаты.

Воздух в помещении словно всё ещё вибрировал после пронёсшегося урагана.

— Вот это да… — пробормотала я. — Что, чёрт возьми, сейчас произошло?

Я неподвижно лежала на кровати, не отрывая взгляда от двери, за которой он исчез.

Сердце бешено колотилось в груди.

По коридору за дверью прогрохотали тяжёлые шаги. Дверь с грохотом распахнулась, и Марселиус, с обнажённым торсом, стремительно ворвался в комнату. Он был таким же высоким, как Роман, — выше метра восьмидесяти. Его глаза были цвета тёмных тайн, тогда как глаза Романа сияли, словно ясное небо. Но всё его поведение и манера держаться напрочь убивали любую привлекательность.

Если лицо Романа было благородным и утончённым, то лицо Марселиуса словно навеки застыло в жестоком выражении. Его нос был слегка искривлён набок, будто его ломали бессчётное количество раз, а смуглая кожа лишь подчёркивала суровость черт. Татуировки покрывали спину, грудь и руки, но во многих местах их пересекали глубокие шрамы, отчего рисунки выглядели ещё более зловещими. Его тело было мускулистым и рельефным, однако во мне он не вызывал ничего, кроме отвращения.

Холодный пот покрыл мою кожу.

Неужели именно сейчас он собирается меня изнасиловать? Забрать то, что считает своим?

Если он хотя бы попытается, я убью его.

Он резко развернулся ко мне спиной.

Ошеломлённая, я уставилась на уродливые шрамы, покрывавшие всю его спину и уродовавшие татуировки на коже. У Романа тоже были шрамы, но они и близко не шли ни в какое сравнение с тем, что пережил Марселиус.

— Видишь эти следы? — потребовал он.

Не дожидаясь ответа, продолжил:

— Это шрамы от всех ударов плетью, которые я получил за свои преступления.

Моё сердце болезненно сжалось от мысли о его страданиях.

— Пожалуйста… позволь мне помочь тебе, Марселиус.

Он резко развернулся.

— Нет, — прорычал он. — Я убью Романа Александра. А потом сделаю тебясвоей.

Прикованная к кровати, я ничего не могла сделать.

Моё сердце словно утонуло в бездонном омуте отчаяния.

— У тебя есть братья или сёстры? — спросила я.

— Нет, — безжизненным голосом ответил он. — У меня есть только отец…былотец.

Он поднял руку и коснулся кулона, висевшего у него на шее.

Я была настолько ошеломлена видом его обнажённого тела, что раньше даже не заметила украшения.

По моей коже побежали мурашки.

Кулон был очень похож на тот, что носил Ли.

— Откуда он у тебя?

Не имея возможности поднять руки, я лишь кивнула в сторону кулона.

— Что именно?

— Этот кулон.

— Этот? — Он нахмурился.

— Да. Откуда он у тебя?

Во рту у меня пересохло так, словно он был набит мелом.

— Я украл его у Маркуса. Он был другом Романа.

Он слегка покачнулся на месте, словно вот-вот потеряет сознание.

— Ты забрал его у Маркуса? — Мои мысли лихорадочно пытались сложить всё воедино.Неужели лучший друг Романа тоже был Рождённым временем?— Тогда почему Маркус должен был умереть?

— Потому что я не мог вынести связи между Романом и Маркусом. Я никому не доверял и никогда не смог бы обрести такую дружбу. Они были неразлучны, словно братья. Вместе они господствовали на арене, а я хотел уничтожить их счастье. Моя ненависть к Роману настолько глубока, что я сделаю всё, лишь бы убить его.

С его губ брызнула слюна.

Такой глубокой ненависти и такой всепоглощающей зависти я ещё никогда не встречала.

Он отошёл от меня и принялся что-то тихо напевать, глядя в пустоту. Его руки плавно покачивались вдоль тела, словно он вальсировал под водой.

— Что ты напеваешь?

Марселиус продолжал напевать, полностью игнорируя меня.

Похоже, он окончательно лишился рассудка.

— Марселиус, останься со мной… здесь. Скажи, что это за песня. Она такая красивая.

Мелодия казалась смутно знакомой, но я никак не могла вспомнить, где её слышала.

— Нет, — ответил он так, словно находился очень-очень далеко от меня.

Затем он запел, нараспев произнося слова:

— Ya hamiat alqamar fi allayl, 'adeuk litutliq aleinan lilnuwr waturshiduni khilal alzalami. Dae alshams aleazimat tarqus min hawlik bialhubi walmawadati. Mean, aftahuu bawaabatikum wamnahwani alsafar eabr alzaman walmakan mithl zilal allay.

Эти слова словно доносились из какого-то призрачного, потустороннего мира и отзывались глубоко в моей душе.

Где я уже слышала эти слова?

Я тряхнула головой, пытаясь прийти в себя. Нужно было сохранять ясность мысли, пока Марселиус продолжал распевать это странное заклинание.

Казалось, он полностью растворился в воспоминаниях, которые пробуждали в нём эти слова.

— Где ты выучил эту песню, Марселиус? Это из твоего детства? — тихо спросила я, боясь спугнуть его.

— Да… из детства, — ответил он и снова продолжил петь.

— Ты знаешь, что означают эти слова?

Он ничего не ответил.

Марселиус уже полностью исчез в том странном состоянии, в которое погружало его это песнопение.

Эти слова пробудили во мне какое-то давно забытое воспоминание — нечто очень важное, что мне отчаянно хотелось понять. Но мой разум был не

— Ты должен отпустить меня, Марселиус.

Я не хотела оставаться рядом с этим безумцем. Мне нужно было найти способ сбежать и разыскать Романа.

Где он сейчас? Через какой кошмар ему приходится проходить в эту самую минуту?

Жизнь здесь была невыносимо тяжёлой. Нам с Романом удалось вырвать для себя немного счастья благодаря нашей любви, но, похоже, третий век не любил делать людям подарки. Здесь каждый был обречён терпеть своё жалкое существование до тех пор, пока смерть не забирала его.

Теперь я понимала, почему в древности люди умирали такими молодыми. Средняя продолжительность жизни мужчины в те времена составляла около сорока одного года — если он вообще переживал службу в армии. На мой взгляд, зачем вообще хотеть прожить дольше? Разве с возрастом жизнь становилась лучше? Скорее наоборот — ты терпел её до тех пор, пока больше уже не мог терпеть. И в такой ситуации смерть уже не казалась мне чем-то совершенно безумным.

Но стоило отчаянию начать затягивать меня в свою бездну, как в памяти прозвучали слова Ли.

— Никогда не сдавайся, Оливия. Пока в твоих лёгких остаётся хотя бы один вдох, у тебя всё ещё есть шанс выжить.

Я глубоко, дрожа, вдохнула, продолжая слушать, как Марселиус вновь и вновь повторяет своё странное песнопение.

А затем в моём сердце прозвучал голос Романа.

— Моя любовь к тебе бесконечна,— сказал он тогда.— Всегда и навеки ты будешь моей, что бы ни случилось с нами здесь.

Как я могла отказаться от борьбы после таких слов?

Любовь, которую мы с Романом разделяли, давала нам силы и мужество идти против любых обстоятельств. Мы не сдадимся. Ни он. Ни я. По крайней мере, не без хорошей драки.

Я перевела взгляд на безумца, который, покачиваясь, стоял в нескольких метрах от меня.

— Отпусти. Меня. Если откажешься, я всё равно найду способ сбежать, — прорычала я.

Он мгновенно вынырнул из своего напевного транса.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что если ты меня не отпустишь, то я всё равно найду способ сбежать.

Марселиус запрокинул голову и громко расхохотался.

— Это говорит женщина, которая прикована к моей кровати?

Я снова задёргала цепи.

— Ты не сможешь держать меня здесь вечно, Марселиус! Ты больной, извращённый человек, которому нужна помощь!

Марселиус молнией пересёк комнату, забрался на кровать и оседлал меня. Он упёрся ладонями в матрас по обе стороны от моей головы.

— Боюсь, ты здесь надолго, Оливия. И ты ничего не сможешь с этим сделать.

Капли слюны срывались с его губ и попадали мне на лицо.

— Ты останешься здесь. Со мной. И я никогда тебя не отпущу.

Он медленно провёл длинным пальцем по моей щеке.

Я зарычала и попыталась вцепиться зубами в его руку, словно дикое животное.

Он холодно, насмешливо рассмеялся.

— Какая же ты глупая, моя сладкая, раз думаешь, что сможешь одолеть меня. Нет, всё это зрело годами. С того самого дня, как Роман победил меня в поединке, я строил планы, как однажды превзойти его. А когда появилась ты, выбор стал очевиден. Ты, Оливия, должна была принадлежать мне.

— Ты ошибаешься, — процедила я, снова пытаясь вырваться из оков.

— Неужели? — Его жестокая улыбка вновь растянулась на лице. — Думаю, ошибаешься именно ты. Увидишь сама. Когда я тебя сломаю.

Я резко рванулась к нему, пытаясь укусить.

Он тут же прижал обе ладони к моему рту, одну поверх другой, с такой силой, что я едва могла дышать.

— Теперь я тебя не слышу, и ты не можешь меня укусить. Видишь, как это просто? Все твои угрозы и показная храбрость — не более чем пустое бахвальство. Теперь здесь главный я. Я. Не Александр. У меня есть то, что принадлежало ему, и я намерен этим воспользоваться.

Его взгляд стал острым, как лезвие.

— Я сломаю тебя. Это я тебе обещаю, сучка.

Я отчаянно пыталась повернуть голову, разжать челюсти и впиться зубами ему в ладонь, но он давил слишком сильно.

Он опустился ниже, прижавшись животом к моему животу, и его твёрдый член под набедренной повязкой упёрся мне в бедро.

— А теперь слушай, моя сладкая. Через две ночи я буду сражаться с Романом Александром насмерть. Его уже морят голодом, так что к бою он будет ослаблен. Исход, по сути, предрешён. Хотя уверен, он всё равно откуда-нибудь наскребёт сил, чтобы дать мне достойный отпор. В конце концов, нельзя же, чтобы всё выглядело слишком уж легко, правда?

Я приглушённо запротестовала, уткнувшись в его ладони.

Он потёрся своим носом о мой.

Я не могла даже отвернуться — его грязные руки крепко удерживали меня.

— Итак, я убью Романа. Потом поставлю ногу на его мёртвое тело, высоко подниму руку и объявлю всему Риму, что именно я — самый могущественный человек на этой земле. А потом ты станешь моей.

Так же стремительно, как бросается змея, он убрал ладони с моего рта и с силой ударил меня по лицу.

Он тут же соскочил с меня. От удара мою голову резко отбросило в сторону.

Затем он вылетел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Мне был конец.

Никакая показная бравада уже не могла меня спасти.

ОЛИВИЯ

Глава 31

После той вспышки Марселиус больше не возвращался в свои покои. Я часами лежала прикованной к его кровати, не в силах уснуть. Мягкая перина подо мной постепенно превратилась в холодную сталь. Все мои мысли были только о Романе, который сейчас, вероятно, сидел в подземельях Колизея — избитый, голодный и ожидающий поединка с Марселиусом. Знал ли он вообще, что ему предстоит сражаться именно с ним? Или это станет для него неожиданностью? Что будет, если Марселиус победит и пронзит мечом сердце Романа?

Эта мысль была невыносимой.

Этого не должно случиться.

Но если всё же случится, я собиралась исполнить своё обещание, данное Марселиусу. Я найду способ покончить с собой прежде, чем позволю ему прикоснуться ко мне своими липкими руками.

Пленница безумца.

Что я вообще могла сделать? Даже если мне удастся сбежать, меня наверняка поймают снова. Я находилась где-то во дворце императора — во дворце, которыйохранялся лучше любого другого места.

Северус не был дураком. Он никогда не оставил бы комнаты без присмотра, даже покои верного преторианца. Повсюду наверняка были глаза и уши.

Я пролежала в одном положении так долго, что

Но, по крайней мере, Марселиуса здесь не было со всеми его безумными речами.

Что это была за песня, которую он напевал? И что значили слова, которые он повторял?

Лёжа здесь, я снова и снова возвращалась к ним мыслями. Но каждый раз, когда мне казалось, что я вот-вот вспомню, где уже слышала эту мелодию, воспоминание ускользало, растворяясь где-то за пределами моего сознания.

Наконец, совершенно измученная, я провалилась в тревожный сон.

Меня резко разбудил какой-то звук у двери — словно кто-то царапал дерево или тихо звякнул металлом.

Я мгновенно напряглась.

Неужели Марселиус? Он пришёл, чтобы изнасиловать меня?

Я судорожно пыталась придумать, как смогу защищаться, будучи прикованной за запястья и лодыжки.

Комната тонула во тьме, и я понятия не имела, который сейчас час. С одинаковой вероятностью мог быть как полдень, так и глубокая ночь. В комнате не было окон, а масляные лампы давно погасли.

Дверь медленно заскрипела, открываясь.

Я приготовилась встретить Марселиуса.

Но вместо него раздался знакомый мужской шёпот:

— Оливия? Оливия, ты здесь?

— Кто это? — прошипела я. — Кто здесь?

Я прищурилась, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте, но увидела лишь неясный силуэт.

— Оливия. Это я. Антоний. Тот самый мальчишка, которого ты тренировала.

Моё сердце радостно подпрыгнуло.

— Антоний? Как ты сюда попал?

Я услышала тихие шаги — он осторожно приближался ко мне.

Щёки вспыхнули от смущения. Наверняка он почувствует запах. Мне хотелось свернуться клубком от стыда и отвращения к самой себе.

— Не подходи слишком близко, — прошептала я.

— Почему? Как я освобожу тебя, если не подойду? — удивился он.

— Боюсь… от меня плохо пахнет, — тихо призналась я.

— Запах свободы гораздо сильнее любых других запахов, о которых ты сейчас переживаешь. Я пришёл освободить тебя.

Я улыбнулась.

Он был прав.

Всем своим существом я жаждала свободы.

Его тёплые руки коснулись моей руки и скользнули к запястьям.

— Я не рискну зажигать масляные лампы, — прошептал Антоний, возясь с кандалами на моих запястьях.

— Марселиус может вернуться? Что мы будем делать, если он придёт?

Я чувствовала себя настолько слабой, что едва ли смогла бы даже оттолкнуть Марселиуса, если бы он попытался схватить меня. Хотя в комнате стояла кромешная тьма, мои глаза уже привыкли к ней настолько, что я могла различать очертания предметов.

— Конечно же, будем сражаться.

Я услышала улыбку в его голосе.

— Сейчас я очень слаба, — призналась я.

— Я знаю тебя, Оливия. Если придётся драться, ты будешь драться. Ты воин.

Его слова придали мне сил, а сердце переполнилось благодарностью.

— Спасибо.

Антоний освободил одно моё запястье, затем принялся за второе.

— Не за что. Я никогда не смогу отплатить тебе за то, что ты научила меня защищаться от Марселиуса. Это лишь малая часть моего долга перед тобой.

Пока он снимал кандалы с моих лодыжек, я осторожно растирала истёртые до крови запястья.

Я так долго дёргала цепи, что содрала кожу до крови.

— А что насчёт Марселиуса? Он точно не вернётся?

Антоний презрительно фыркнул.

— Он настолько пьян, что вряд ли вообще способен стоять на ногах. Его даже нет в этой части дворца. Они с императором сейчас развлекаются со шлюхами в покоях Северуса. Северусу нравится, когда во время траха рядом есть компания.

Он на секунду замолчал.

— Прости за грубые слова.

— Всё в порядке, — ответила я, с нетерпением ожидая, когда он освободит мои лодыжки.

— А потом, когда он всё-таки проспится, будет весь день тренироваться. — Антоний произнёс моё имя неожиданно серьёзным, мрачным голосом. — Оливия… Бой перенесли. Марселиус больше не хочет ждать. Сегодня ночью он будет сражаться с Романом.

Я судорожно вдохнула.

— Сукин сын. Мне так хочется всадить нож прямо в его чёрное сердце.

— Марселиус сейчас может делать всё, что пожелает. Он пользуется полным доверием императора, — тяжело вздохнул Антоний, продолжая торопливо возиться с моими кандалами.

Чтобы хоть немного успокоиться, я перевела разговор на другую тему.

— Скажи… как ты вообще узнал, что я здесь?

Я продолжала осторожно растирать израненные запястья. Они горели нестерпимой болью.

— Я видел всё. Видел, как тебя силой увели с пристани и как схватили Романа. Всё это время я следил и за тобой, и за ним. Просто не знал, как добраться до тебя. Но у меня есть друг во дворце. — Его голос на мгновение дрогнул. — Она одна из служанок. Именно она впустила меня.

Если бы всё происходящее не было настолько ужасным, я бы, наверное, рассмеялась. Похоже, Антоний был влюблён в какую-то девушку. И мне почему-то казалось, что она тоже к нему неравнодушна.

Пока он освобождал мои ноги, его пальцы коснулись лодыжек, которые были содраны до крови не меньше, чем запястья.

Но сейчас мне было всё равно.

Наконец цепи с лязгом упали на каменный пол.

— Давай руку, — прошептал Антоний, помогая мне подняться на ноги.

Мы осторожно двинулись через выложенный плиткой пол.

— Я не могу разгуливать в таком виде. Мне нужен плащ… или хоть что-нибудь, чтобы прикрыться.

Помимо того что моя стола была грязной, она ещё и порвалась в нескольких местах, пока я отчаянно пыталась освободиться из цепей.

— Не переживай. Моя подруга нам поможет. Она уже ждёт нас.

Он осторожно приоткрыл дверь и выглянул в коридор.

— Который сейчас час? — прошептала я ему в спину.

— Рассвет. Обычно в это время почти весь дворец ещё спит. Поэтому я и решил освободить тебя именно сейчас. Я давно наблюдаю за этим местом. Никогда не знаешь, когда придётся спасать друга.

Он обернулся через плечо и тепло мне улыбнулся.

— Что ж… спасибо тебе. Тысячу раз спасибо. — Я улыбнулась ему в ответ.

Антоний выглянул сначала направо, затем налево и тихо произнёс:

— Иди за мной.

Он быстро зашагал по коридору, и вскоре мы вошли в просторную кухню.

Красивая молодая девушка с длинными прямыми волосами подняла голову от стола, за которым нарезала овощи. Она переложила их в керамическую миску, а когда её взгляд остановился на Антонии, её лицо озарила счастливая улыбка.

— Антоний!

— Кара! Я нашёл её. Это Оливия.

Поспешив к нам, Кара сказала:

— Сюда. Повариха вышла за бобовыми для утренней трапезы.

— Моей подруге нужно

Кара кивнула.

— Сейчас принесу что-нибудь из прачечной. Кажется, по размеру ты примерно такая же, как наша повариха. — Она быстро оглядела меня с головы до ног. — Пойдём.

Мы последовали за ней по узкому проходу и вышли во внутренний двор.

Рядом с цистерной, в которую непрерывно поступала вода, на верёвках сушилось бельё.

Кара сняла одну из стол и протянула её мне.

— Надевай. Мы с Антонием отвернёмся. А твою порванную одежду я выброшу.

Я взяла одежду, перекинула её через руку, а затем накрыла ладонями руки Кары.

— Спасибо тебе за твоё доброе сердце. Я молюсь, чтобы за эту доброту с тобой никогда не случилось ничего плохого.

— Не переживай. Теперь у меня есть Антоний, который меня защитит.

Она мечтательно посмотрела на него, а затем торопливо добавила:

— Быстрее! У нас совсем мало времени.

Они с Антонием отвернулись.

Я быстро разделась и с облегчением обнаружила, что пистолет и оба кинжала всё ещё надёжно закреплены на моём бедре.

Моё сердце радостно подпрыгнуло.

Я зачерпнула воду из цистерны и наскоро умылась, смывая с себя грязь.

Затем надела через голову чистую столу.

Как же приятно было снова почувствовать себя хотя бы немного чистой.

— Всё. Я готова.

Кара жестом поманила меня за собой.

— Сюда.

Она подвела меня к двери, выходившей на тихую улицу.

Антоний просунул руку под набедренную повязку и достал несколько ключей.

— Держи. Я снял их с одного тюремного стражника. Не спрашивай, как именно.

Он вложил связку мне в ладонь.

— С их помощью ты сможешь освободить Романа.

Он указал в сторону Колизея, величественно возвышавшегося вдали.

Я посмотрела на огромное сооружение и заметила нескольких стражников, расхаживавших вокруг.

— Как мне пройти мимо них, не вступая в драку и не подняв тревогу?

— Подожди! Кажется, у меня есть идея, — сказала Кара.

Она стремительно убежала и скрылась за дверью.

— Твоя подруга слишком добра, чтобы так рисковать ради меня, — тихо сказала я.

Щёки Антония порозовели, и он уставился на свои сандалии.

— Да… она действительно очень добрый человек.

— И ты тоже, мой друг.

Я легко похлопала его по предплечью.

Румянец на его щеках стал ещё ярче, но он так ничего и не ответил.

Кара вернулась с плетёной корзиной, наполненной пучками сушёных трав.

— Возьми. Скажешь, что ты целительница, и, возможно, тебя пропустят.

Она протянула мне корзину.

Я взяла её и спрятала связку ключей под сухими травами.

— И ещё кое-что, — сказала Кара. — Наклонись, пожалуйста, чтобы я дотянулась.

Она была почти на тридцать сантиметров ниже меня ростом.

Я наклонилась, и Кара натянула на мою голову свободную ткань столы, превратив её в капюшон и скрыв моё лицо.

— Такой красивой девушке, как ты, нельзя ходить с открытым лицом. Да и кто-нибудь из преторианцев вполне может тебя узнать.

— Спасибо, Кара.

Я улыбнулась ей.

Ей было не больше четырнадцати лет, но в ней уже чувствовались мудрость и смелость, далеко превосходившие её возраст.

— Кара! — крикнула какая-то женщина. — Где ты, девочка? Нам нужно готовить ientaculum29.

— Ой! Это повариха. Мне пора!

Кара притянула лицо Антония к себе и быстро поцеловала его в щёку.

— Увидимся позже?

Антоний лишь кивнул, явно слишком смущённый, чтобы выдавить хоть слово.

Кара поспешила обратно.

— В это время стражи обычно немного, — сказал мне Антоний, наконец справившись со своим смущением. — Многие проводят ночь за выпивкой, а потом валятся без чувств, как Марселиус. А те, кого ты видишь сейчас… — Он указал на нескольких стражников неподалёку. — Скорее всего, прошлой ночью не пили, поэтому держись от них подальше. Обойди Колизей сзади. Там есть вход в подземелья. Его называют Вратами Смерти.

Он поморщился и указал на противоположную сторону огромного сооружения.

— Врата Смерти? — спросила я, отступая на шаг.

— Да. Через эту дверь выносят мёртвых гладиаторов.

У меня болезненно скрутило живот при мысли о том, как моего прекрасного Романа мёртвым выносят из Колизея.

— Ты справишься, Оливия, — сказал Антоний. — Ты сможешь спасти Романа.

Я кивнула.

— Спасибо, Антоний.

Я наклонилась и поцеловала его в щёку.

Его кожа вспыхнула ещё более насыщенным розовым цветом.

— Не знаю, увижу ли я тебя когда-нибудь снова, Антоний.

Он нахмурился.

— Почему нет?

Я втянула губы между зубами.

— Мы с Романом… нам нужно уехать. Здесь для нас небезопасно.

Его янтарные глаза наполнились слезами, но он кивнул.

— Я понимаю.

— Ты хороший человек, Антоний. Ты совершишь великие дела в этой жизни. Используй всё, чему я тебя научила, чтобы защищать себя и тех, кто тебе дорог, хорошо?

— Понял. Спасибо тебе за всё. И ты тоже совершишь великие дела. Я в этом не сомневаюсь. — Он посмотрел на меня с яростной гордостью, а затем добавил: — Удачи, Оливия.

Я развернулась и поспешила к Колизею, опустив голову и всем видом показывая решимость. Хотя нет — я не простоказаласьрешительной. Ябыларешительной.

Я должна была вытащить Романа оттуда.

Как и предсказывал Антоний, единственный стражник у заднего входа лежал, растянувшись в грязи, с закрытыми глазами и тихо похрапывал. Рядом с ним на боку лежало несколько амфор. На каменных плитах под их горлышками расползлись большие красновато-пурпурные пятна, указывавшие на содержимое сосудов.

Стражник номер один был по горло залит вином.

Он загораживал вход, поэтому я осторожно перешагнула через него, вставила ключ в замок и вошла в Колизей. Оказавшись внутри, я закрыла за собой дверь. Теперь мне оставалось лишь найти вход в подземелья. Я замерла, прислушиваясь и осматриваясь.

До меня донеслось леденящее кровь рычание, очень похожее на рёв львов, которых я слышала в детстве в зоопарке. Затем раздалось ещё одно хриплое рычание. И ещё одно. Я решила идти в сторону зверей — несомненно, их тоже держали в подземелье.

Я поспешила по проходу, тянувшемуся вдоль стен арены, пока не добралась до огромной двери. Я перебрала все ключи, пока не нашла тот, который отпирал этот вход, а затем, как и прежде, открыла дверь и вошла внутрь.

Впереди была лестница, уходившая в глубины здания. Сделав ещё один глубокий вдох, я начала спускаться.

Масляные лампы тянулись вдоль стен, но многие уже погасли, поэтому мне приходилось почти на ощупь пробираться по крутой, погружённой в тени лестнице.

Рычание и рёв становились всё громче.

Когда мои ноги коснулись нижней площадки, огромная тень бросилась к металлической двери массивной каменной клетки. Я едва сдержала вскрик и отшатнулась к противоположной стене, не сводя глаз с разъярённого льва напротив. Несчастное животное снова и снова бросалось на меня, выпустив когти и оскалив клыки.

У меня

Я медленно двинулась дальше по длинному коридору, заглядывая в каждую клетку в поисках моего мужчины. По пути мне попадались ещё истощённые львы, несколько волков и бесчисленные преступники. Несмотря на то что стены подземелья были каменными, запахи, просачивавшиеся сквозь металлические решётки дверей, были чудовищными. Смрад разлагающихся человеческих тел, мочи, испражнений, крови и рвоты бил мне в ноздри. Я поднесла к носу веточку трав, пытаясь хоть немного заглушить эту вонь.

Я не могла найти Романа.

Завернув за угол, я увидела стражника, который уже стоял наготове, выставив меч, готовый пронзить меня.

При виде меня его глаза расширились, а на лице расплылась похотливая ухмылка.

— Это что же, сегодня удача наконец улыбнулась мне?

— Добрый день, господин, — сказала я с притворным почтением, которого вовсе не испытывала. — Северус послал меня позаботиться о Романе Александре перед сегодняшним боем.

— Вот как? — Он опустил меч и небрежно прислонился боком к стене, словно приготовился к приятной беседе.

— Да. Вы не знаете, где он?

Я продолжала держать взгляд опущенным, стараясь выглядеть скромной и покорной. Но внутри меня всё кипело от ярости.

— И что ты мне дашь, если я скажу? — произнёс он, едва не захлёбываясь слюной.

— Дам? У меня есть только травы, господин. — Я протянула ему веточку, которую до этого прижимала к носу.

Он отмахнулся от неё и схватил меня за запястье.

— Ну же, прояви ко мне немного любви, красотка.

От его дыхания и тела исходила такая вонь, словно он за всю свою жизнь ни разу не мылся и не чистил зубы.

Я начала вырываться так, как это сделала бы беспомощная женщина.

— Отпусти меня.

— Недотрога, значит? Люблю хорошую драку перед тем, как трахнуть женщину. — Он довольно хмыкнул.

— Правда? — усмехнулась я. — Тогда давай сразу закончим с дракой и пропустим часть с трахом.

Я отбросила корзину с травами и завела ногу ему за колено.

Его руки взметнулись вверх, и он рухнул на спину.

— Сука!

Он перевернулся на живот, пытаясь подняться.

Я оседлала его, схватила меч, который выпал у него из рук, и ударила рукоятью по голове.

Он издал последний стон, после чего затих.

— Оливия?

По коридору донёсся до боли знакомый голос.

— Роман? Где ты?

— Здесь, внизу, — хрипло отозвался он.

Я подняла ключи, выпавшие из корзины с травами, и пошла на его голос. Роман сидел в своей камере, прикованный цепями к стене. Дрожащими руками я начала перебирать ключ за ключом, пока не нашла нужный. Я вбежала внутрь, оседлала его, обхватила ладонями его лицо и снова и снова принялась целовать.

Он жадно впился в мои губы, словно я была единственным, что могло его насытить. Его рука легла мне на затылок, притягивая ещё ближе. Если бы он мог вдохнуть меня целиком, он бы так и сделал — я была нужна ему так же сильно, как он был нужен мне.

Наши тела тесно прижимались друг к другу, сливаясь в жаре нашей страсти. Вместе мы были огнём и ветром, пылающими в неистовой буре.

Роман настойчиво прижимался ко мне своим твёрдым членом, а я шире раздвинула ноги, принимая его. Его горячая эрекция дразнила набухший клитор сквозь его грязную набедренную повязку и мою столу, возбуждая меня настолько, что я едва не теряла рассудок.

Я чувствовала, как между ног нарастает оргазм, оставаясь мучительно недосягаемым. Он наполнял меня первобытной жаждой этого мужчины, этого воина, этого бойца. Моё тело реагировало так, как никогда прежде — никому ещё не удавалось возбудить меня так, как это делал Роман.

Он оторвался от моих губ и посмотрел мне прямо в глаза. Его лицо было покрыто синяками, а обнажённый торс испещряли ярко-красные следы побоев.

Но для меня он всё равно оставался самым красивым мужчиной на свете.

— Я боялся, что больше никогда тебя не увижу, — сказал он. — А теперь ты здесь, и я больше никогда не хочу, чтобы ты уходила от меня.

Прежде чем я успела ответить, он впился в мои губы обжигающим поцелуем. Его вкус был совсем не таким, как раньше. Он отдавал страхом и страданиями, голодом и жаждой, силой и крепостью мышц. Но больше всего он был вкусом самого Романа — любви всей моей жизни.

С тихим стоном я нехотя оторвалась от него, желая как можно скорее освободить его. Я принялась вставлять ключи в кандалы, сковывавшие его. Мне удалось снять наручник только с его правой руки, когда Роман схватил меня за запястье.

— Что ты делаешь? — спросил он.

У меня приоткрылся рот, и я непонимающе уставилась на него.

— В каком смысле? Я освобождаю тебя.

Он покачал головой.

— Нет. Ты не можешь. Ты не должна. — Его взгляд метнулся к двери. — Я не могу рисковать тем, что тебя обнаружат стражники.

Я нахмурилась. Он что, серьёзно? Я прищурилась. С ним происходило что-то ещё.

— Роман, это моё решение. Стражников здесь почти нет. Я освобожу тебя, и мы сбежим.

Он продолжал смотреть на меня. Его глаза ярко сияли, но казалось, что в голове у него лихорадочно вращаются мысли.

Я замерла.

— Что с тобой происходит?

Я вставила ключ во второй наручник и отперла его.

Тот с громким лязгом упал на каменный пол.

Но выражение лица Романа внезапно изменилось, став почти звериным и пугающе опасным.

— Иди ко мне.

Он коснулся пальцем своих губ, которые так и манили поцеловать их.

— Брось ключи.

Мои пальцы разжались, и связка ключей с глухим стуком упала на каменный пол.

— Я больше не могу ждать. Я хочу тебя.Сейчас.

От его слов всё моё тело вспыхнуло.

Он обхватил ладонью мою шею и притянул меня ближе. Другая его рука скользнула мне на спину.

— Я безумно жажду тебя, Оливия.

Его шёпот коснулся моих приоткрытых губ.

— Я хочу тебя с такой страстью, что она способна сдвинуть горы.

Произнося эти слова, он качнул бёдрами навстречу моим, позволяя мне почувствовать твёрдость своего возбуждения.

— Я тоже хочу тебя, — прошептала я, обнимая его за плечо.

Слова, способные выразить всю силу моих чувств к нему, жгли мне горло. Я должна была выпустить их. Я должна была сказать ему, что чувствую.

— Я…

— Ты.

Он потёрся носом о мой нос, затем прижался губами к моей шее и слегка прикусил кожу.

Я выгнулась навстречу его любовным укусам.

— Что ты

Мне пришлось глубоко вдохнуть, чтобы набраться смелости и выпустить наружу свои чувства.

— Я люблю тебя, Роман Александр, каждой частичкой своего существа.

Он перестал покусывать мою шею, и я уже подумала, что, возможно, не стоило этого говорить.

Но затем он сильно впился зубами в мою шею, втягивая кожу в рот, словно оставляя на мне свою метку.

— О, боги, — простонала я, впиваясь ногтями ему в спину. Я подалась бёдрами вперёд, прижимаясь к нему, пока меня накрывал неудержимый вихрь страсти.

Роман тихо зарычал, а затем вновь нашёл мои губы.

Я была возбуждена до предела, словно огонь наших душ наконец разгорелся. Я обхватила губами его язык, и он застонал.

Он втянул мой язык в свой рот и стал сосать его сильнее, рождая во мне одновременно боль, желание и мучительную тоску.

Я ответила на силу его страсти всей дикостью собственного желания.

Он потянул вверх мою столу.

Я приподнялась на коленях, чувствуя, как беспощадный каменный пол впивается в кожу.

Он задрал ткань выше по моему телу и провёл пальцами по влажной плоти между моих ног.

Я подалась бёдрами навстречу его пальцам, жаждая большего, большего, большего. Я окончательно потерялась в ощущениях, полностью утонув во всепоглощающем желании, которому невозможно было сопротивляться. То, что этот мужчина делал со мной, чувства, которые он во мне пробуждал, насыщали меня сильнее любой еды.

Я тихо застонала, когда он приподнял свою набедренную повязку, открывая длинный, твёрдый член. Его мощная эрекция была совершенна. Головка покраснела и набухла, а вдоль ствола вздувались крупные вены. От одного его вида у меня пересохло во рту, а киска запульсировала в безмолвном приглашении. От предвкушения близости с Романом по моему телу побежали мурашки.

Стоя перед ним на коленях, я ласкала его каменно-твёрдый торс и рельефный пресс, медленно проводя пальцами по паховым линиям — тем самым V-образным дорожкам по обе стороны его бёдер, которые вели к его члену.

Роман резко втянул воздух.

Я провела пальцами по жёстким чёрным волоскам внизу его живота, и его член дёрнулся.

Его глаза пылали чистым вожделением, не отрываясь от моих. Он сжал мои ягодицы и хрипло произнёс:

— Опустись на меня, Оливия. Скорее!

Шире раздвинув ноги, я медленно заскользила влажной киской вверх и вниз по всей длине его члена.

— Тише. А если нас услышат?

Роман тоже замер, прижавшись своим лбом к моему.

Мы тяжело дышали.

Я прислушалась, не идут ли стражники, но ничего не услышала.

— Хорошо, — прошептала я. — Продолжай. Мне нужно, чтобы ты был внутри меня.

Я желала его с такой силой, какой никогда прежде не испытывала. Казалось, каждая клеточка наших тел тянулась друг к другу, а внутри рождалась настоящая алхимия, превращавшая свинец в золото, тьму — в свет. Мы были подобны горючей смеси, химической реакции, готовой вспыхнуть в любую секунду.

Его правая рука скользнула между нами, обхватывая твёрдый член. Удерживая меня за бёдра, он одним мощным движением насадил меня на себя.

Я сдержала стон. Именно в этом единении наших тел мы забывали обо всём безумии, окружавшем нас. Даже здесь, где смерть была частью повседневной жизни, наша любовь позволяла нам вырваться на несколько драгоценных мгновений на свободу.

Где-то в коридоре послышался спор двух мужчин.

— Блядь, — выдохнула я.

Роман глухо застонал, впиваясь пальцами в мои ягодицы.

— Я не могу остановиться, Оливия. Кажется, я сойду с ума, если не кончу в тебя.

Обхватив его за плечи, я крепче сжала внутри себя его пульсирующий член, пока мы оба напряжённо прислушивались.

Пот струился по нашим телам, смешиваясь с терпким запахом возбуждения.

— Как думаешь, сейчас безопасно? — прошептала я. — Они ушли?

— Мне всё равно. Я больше не могу остановиться.

Роман с яростью врывался в меня, впиваясь ногтями в мою кожу.

Я безудержно двигалась ему навстречу, отвечая на каждый его толчок своими бёдрами.

Голоса становились всё ближе.

— Кончи для меня, Оливия, — прошипел Роман мне на ухо. — Позволь мне почувствовать, как ты выдаиваешь меня досуха.

Оргазм, который начал нарастать ещё с нашего первого поцелуя, требовал освобождения.

— Мне нужны твои губы, — прошептала я. — Поцелуй меня, Роман, иначе я закричу. Я сейчас кончу.

Он прижался губами к моим и полностью поглотил меня.

Мы кончили одновременно, словно два диких зверя, приглушённо постанывая и рыча друг другу в губы.

Оторвавшись от моих губ, он глухо зарычал, продолжая двигаться внутри меня.

— Оливия, — низким, хриплым голосом произнёс он. — Любовь моя.

Блаженство захлестнуло меня, когда оргазм пронзил всё моё тело. Я словно взлетела ввысь рядом с Романом. Наши души переплелись, пока мы вместе парили в этом безграничном счастье. Что-то неописуемое поднимало меня всё выше и выше. Мне не хотелось возвращаться. Я хотела вечно лететь вот так — вместе с Романом, прочь отсюда, прочь от всего безумия нашей жизни.

Наконец я почувствовала, как медленно возвращаюсь на землю. Я расслабленно прильнула к крепкому телу Романа, удовлетворённая и обмякшая, обнимая его мускулистую спину.

Всё ещё оставаясь глубоко внутри меня, Роман прижался своим лбом к моему. Спустя некоторое время он прошептал:

— Оливия. Всё произошло слишком быстро и слишком опасно. Если бы нас поймали, они бы отрезали мне член, а с тобой сделали бы одному богам известно что. Я хочу наслаждаться тобой всю ночь, как тогда, в Каледонии.

— Я знаю. Скоро мы сможем это сделать.

Я позволила себе полностью раствориться в Романе, расслабившись в объятиях его сильного тела.

Его мозолистые ладони медленно гладили меня по спине — вверх и вниз, вверх и вниз.

Я лежала, прижавшись к нему, слушая биение его сердца. Наше дыхание постепенно успокоилось, и на эти несколько счастливых мгновений весь остальной мир перестал существовать.

Но теперь нам нужно было бежать.

Полные отчаяния крики одного из заключённых терзали мой слух. Где-то дальше рычали львы, снова и снова бросаясь на металлические прутья клеток, а тоскливый вой волков болезненно сжимал моё сердце. В этих каменных стенах было слишком много страданий. И всё же мы сумели подняться над этим мгновением, окутав себя красотой и магией. Нет ничего сильнее любви.

Тяжело вздохнув, я посмотрела в сторону двери.

— Нам пора. Стражники могут вернуться.

Я протянула руку, на ощупь разыскивая ключи на грязном каменном полу.

— Скажи мне, — произнёс Роман, пронзая меня своими голубыми глазами. — Откуда у тебя эти ключи?

— Меня спас Антоний. Он и одна девушка,

Верхняя губа Романа презрительно дрогнула, а мышцы напряглись.

— Он прикасался к тебе? Он хоть пальцем тебя тронул?

Его ладони легли по обе стороны моего лица, а взгляд стал почти безумным.

Я покачала головой.

— Нет, не прикасался. Но всё это было так странно. Мне кажется, он сумасшедший — совершенно безумный. Он страдает паранойей и словно потерялся в этом мире. У него… у него был кулон. Такой же, как у Мун Ли.

Роман покачал головой.

— Кулон Мун Ли?

— Да. Он сказал, что украл его у Маркуса.

Голова Романа бессильно запрокинулась назад.

— О всемогущие боги! Маркус был моим братом! Я так и знал! Мы были неразлучны. И внешне были похожи.

Он снова посмотрел мне в глаза.

— Как я мог убить собственного брата? Я уничтожу этого ублюдка. Он заставил меня убить собственного брата и едва не отнял у меня тебя. Я отсеку ему голову и подниму её высоко над собой в знак торжества.

— Роман, — перебила я его кровожадные речи. — А что, если Марселиус — твой брат? Может, не стоит делать поспешные выводы насчёт Маркуса?

Роман застыл.

Он недоверчиво моргнул.

— Почему ты так говоришь?

— Он пел песню… И хотя я не понимала слов, они показались мне знакомыми. Язнаюэти слова. Я уже где-то их слышала, и мне кажется, они очень важны.

— Это нелепо. Должно быть, он выучил эту песню у Маркуса, — убеждённо сказал он.

— Нет, Марселиус сказал мне, что знает её с самого детства.

Уверенность Романа в том, что Маркус был его братом, сбивала меня с толку. А осознание того, где именно мы находились — в подземельях под Колизеем, — ударило меня словно молния.

Мы с Романом были в смертельной опасности, и нам нужно былонемедленнобежать.

— Я не покину Колизей вместе с тобой, пока не убью Марселиуса собственными руками, — сказал Роман. — Я не трус. Я буду сражаться с честью и достоинством. И не остановлюсь, пока Марселиус не умрёт.

Я молча уставилась на него с открытым ртом.

— Роман, а что, если ты погибнешь? Я уже потеряла свою семью. Ты можешь представить, что со мной будет, если убьют и тебя? Я потеряю себя в горе и боли. Я не смогу жить без тебя. Я хочу разгадать все эти тайны вместе с тобой. Я не смогу продолжать жить, если тебя не будет рядом.

— Любовь моя, я должен поступить правильно. Марселиус превратил мою жизнь здесь, в Риме, в настоящий ад. Теперь, когда я знаю, что Маркус — мой брат, я обязан отомстить за его смерть.

Меня переполняло раздражение из-за упрямства Романа. Я вскинула руки, и моя ладонь ударилась о заднюю стену, выбив из неё кусок камня.

Роман уставился туда, где моя рука коснулась стены.

— Смотри!

Я резко обернулась.

Внутри выдолбленной ниши что-то блеснуло. Выпавший кусок камня оказался всего лишь заглушкой.

Роман шагнул мимо меня и просунул руку в нишу. Он вытащил кинжал.

— Чёрт возьми, что это такое?

Я забрала оружие из его ладони. Смахнув пыль с рукояти, я увидела вырезанные на ней инициалы.

— Здесь явно буква «М». Но какая вторая буква?

Я подняла клинок повыше, стараясь поймать тусклый свет, падавший из коридора.

— Вот. — Я вернула его Роману. — Как думаешь, что здесь написано? «М» и знак «плюс», а потом «Т»?

Роман покачал головой.

— Думаю, это буква «Л».

Он прижал кинжал к груди.

— Неужели ты не понимаешь, Оливия? Этот кинжал должен был принадлежать Маркусу. Эти инициалы — «М» от Маркуса и «Л» от Лидии. Я убил своего брата-близнеца, Рождённого временем.

Он крепко зажмурился, и в уголке его глаза появилась слеза.

Моё сердце разрывалось от его боли. Наверное, он прав. Маркус и Лидия.

Его веки распахнулись, и на лице появилось самое дикое выражение, которое мне когда-либо доводилось видеть. Его взгляд встретился с моим, и от его яростной силы я едва не отшатнулась назад.

— Сегодня ночью я уничтожу Марселиуса, запомни мои слова. Я вырву из его горла священные слова, а затем перережу ему горло и выпью его кровь.

Я сжала кулаки и прошипела:

— Роман! Может быть, Маркус вовсе не был твоим братом. Марселиус сидел в этой камере?

Роман пожал плечами.

— Когда Маркус был гладиатором, это была его камера.

— Ну, может быть, здесь сидел и Марселиус.

Роман презрительно фыркнул.

— Марселиуса держали в другой части гипогея30.

На его челюсти дёрнулась мышца, словно он вот-вот взорвётся. Он схватил меня за плечи и пристально посмотрел мне в глаза.

— Мне нужно, чтобы ты покинула Рим. Здесь небезопасно. Сегодня ночью ты перенесёшься во времени, потому что луна будет полной.

— Что? — Во мне вспыхнула ярость. — Как ты вообще можешь такое говорить? Я не уйду без тебя! Я даже не знаю слов, которые нужно произнести!

— Если до сегодняшней ночи ты их не найдёшь, ты должна покинуть Рим. Отправляйся в другой город и найди место, где есть древние письмена. Найди слова, чтобы путешествовать во времени. Если я переживу этот бой, я найду тебя, Оливия. — Он поднял мои руки к своему лицу и посмотрел на меня с суровой решимостью. — Я обещаю тебе, Оливия, я найду тебя, и мы снова будем вместе. Неважно, насколько это окажется трудно… Я всегда найду тебя, потому что моё сердце и моя душа бьются в унисон с твоими.

Слёзы ручьями потекли по моим щекам. После всего, что нам пришлось пережить, после всего, через что мы прошли, он хотел, чтобы я исчезла неизвестно куда? И каким-то чудом собирался потом меня найти?

Я посмотрела на него с такой же решимостью.

— Нет. Я не уйду без тебя.

— Оливия, — процедил Роман сквозь стиснутые зубы.

— Ни за что я тебя не оставлю.

Я схватила его за руки, впиваясь ногтями в его кожу.

Роман наконец уступил.

— Дай мне мой кинжал.

Я достала его из крепления на бедре и вложила в его ладонь.

Он взял кинжал и положил его на ближайший каменный выступ. Затем обхватил ладонями моё лицо и медленно, нежно поцеловал меня — так мягко, словно меня касались перья и шёпот.

Как он мог так со мной поступать? Как мог сначала поглощать меня своей яростной страстью, а потом осыпать такими нежными поцелуями, которые мягкими прикосновениями окутывали моё сердце?

— Я не оставлю тебя, Роман, — сказала я, когда он отпустил меня. — Пожалуйста, не сражайся с Марселиусом. Мы можем сбежать. Мы можем вместе отправиться в путешествие во времени. Пожалуйста, Роман.

Его лицо стало непроницаемым, словно высеченным из камня.

— Я не могу этого сделать, Оливия. Я должен отомстить за смерть своего брата. А ты должна уйти. Здесь для тебя небезопасно.

Я всхлипнула, продолжая цепляться за его запястья.

— Я найду тебя, Оливия. Я нашёл тебя в этой жизни и найду в следующей.

Он говорил с такой уверенностью, что я почти поверила ему.

Но всё равно не могла заставить себя оставить его здесь.

— Оливия, прошу, — взмолился он. Он обхватил ладонями моё лицо. — Прошу, скажи, что ты понимаешь. Я должен поступить правильно. Марселиус хочет сразиться со мной сегодня ночью. Он думает, что победит, но это совсем не так. Я заберу его жизнь. А потом, любовь моя, я найду тебя, даже если ты окажешься далеко, в таком времени, которое я даже не способен представить.

Как ни странно, мы оба понимали, что это вполне возможно — любой из нас мог исчезнуть в неизвестных землях и временах.

ОЛИВИЯ

Глава 32

Мои нервы были натянуты до предела, когда я вышла из гипогея. Я не хотела, чтобы Роман сегодня сражался. Но он был намерен сдержать своё слово — даже если это будет стоить ему жизни.

С туго скрученным от тревоги желудком я поспешила по коридору, внимательно следя, не появятся ли стражники. Ноздри наполняли запахи разложения, человеческих испражнений, животного навоза и самой смерти. Я забыла корзину с травами, поэтому мне пришлось прикрыть ладонью рот и нос, чтобы меня не вырвало.

Гипогей Колизея был сложен из огромных каменных блоков с углублениями, в которых располагались тюремные камеры.

Услышав голоса тех самых двух стражников за углом, я юркнула в одно из углублений рядом с камерой заключённого.

Мужчина внутри выглядел ещё хуже Романа — грязный, растрёпанный, весь в синяках и истощённый. Увидев меня, он вскочил на ноги и подошёл к самым прутьям своей камеры, возле которых я стояла. Я быстро отвернулась к нему спиной.

— Ты пришла освободить меня или трахнуть, как, должно быть, трахнула того другого? — спросил он таким же грязным тоном, какой была и его кожа.

— Тихо, — прошептала я. — Здесь стражники.

— Ну и что? Они здесь всегда. Я говорю — давай сначала трахнемся, а потом ты меня освободишь.

Я резко развернулась, просунула руку между прутьями и схватила его за грязную тунику.

— Я сказала тебе заткнуться!

Одним резким рывком я дёрнула его на себя, и его лоб с глухим звоном врезался в железные прутья.

Он рухнул на пол, потеряв сознание.

Голоса стражников становились всё громче, приближаясь.

Я вжалась в угол, где железная решётка соединялась с каменной стеной, и замерла, едва дыша.

Стражники неторопливо прошли мимо, полностью поглощённые своим разговором.

Как только они скрылись из виду, я на цыпочках пошла в противоположную сторону. Больше никто меня не остановил, и вскоре я выбралась наружу, навстречу утреннему воздуху.

На соседнем рынке торговцы только начинали раскладывать свои товары. Я поспешила к одной из них — женщине, продававшей кур, сидевших в жёстких плетёных клетках из растительного волокна, — и спросила:

— Добрая женщина, не подскажете, во сколько сегодня начнётся бой?

Она испуганно отшатнулась от меня, словно я была самой богиней Никтой, рождённой Хаосом и несущей её душе тьму.

Пробормотав что-то о «шлюхах, которые мечтают переспать с победителями», она отвернулась.

— Всё совсем не так, — сказала я, широко разведя руками. — Пожалуйста, мне очень нужно это знать.

Но было уже слишком поздно — она составила обо мне своё мнение и не собиралась его менять. Сгорбившись, она отвернулась.

Я поспешила к следующему торговцу — мужчине, шагавшему по улице с маленьким козлёнком на плечах.

— Добрый господин, не подскажете, во сколько сегодня начнётся бой?

Его лицо просияло.

— Да, у меня уже естьтессера.Наша гильдия раздала их нам ещё вчера.

За время, проведённое в Риме, я узнала, что билеты в Колизей были бесплатными. Их распределяли между гильдиями, которые затем вручали их тем, кого считали достойными. Однако эти глиняные жетоны размером с мелкую монету нередко перепродавали на чёрном рынке — почти так же, как во времена моего рождения перекупщики продавали билеты на концерты.

— Это замечательно, — сказала я. — Во сколько вы придёте?

— Так вы не видели объявления, нарисованные на городских стенах? — Он указал на одно из ближайших зданий.

— Нет, не видела.

— Предварительные бои начнутся в сумерках. Но главное событие — смертельный поединок между Марселиусом Демарриасом и Романом Александром — начнётся с восходом луны. Вы тоже придёте? — спросил он. Его глаза сияли от возбуждения.

Маленький козлёнок радостно заблеял, даже не подозревая, что, если сегодня его продадут на рынке, к вечеру он окажется у кого-то в похлёбке.

— Конечно, — ответила я.

Мужчина кивнул.

— Может быть, увидимся там.

В его серо-зелёных глазах мелькнул голодный, похотливый блеск.

— Возможно, — сказала я, прекрасно понимая, что это маловероятно. Когда через один из восьми входов в Колизей проходят до пятидесяти тысяч зрителей, встретить среди них знакомого — почти невероятная удача. — Что ж, спасибо за информацию.

И я продолжила свой путь.

Не зная, где искать ответы о священных письменах, я решила отправиться домой к Роману. Это казалось лучшим местом, чтобы собраться с мыслями и подготовиться к предстоящей ночи. Я убеждала себя, что Роман ни за что не умрёт сегодня — по крайней мере, пока я ещё могу хоть что-то сделать. Только я понятия не имела, что именно может сделать женщина, которую считают красивой, но не видят в ней никаких других достоинств, чтобы спасти его.

Когда я вошла в дом, где когда-то жила Амара, меня накрыли воспоминания о ней. Я опустилась на колени посреди атрия и разрыдалась.

— О, Амара, — всхлипывала я, обхватив голову руками. — Не могу поверить, что тебя больше нет. Я пыталась спасти тебя, но всё, что я делала, ничего не изменило. Тьма оказалась слишком хитрой для меня… и теперьтебя больше нет.

Я и представить не могла, что воспоминания о ней захлестнут меня с такой силой, но плакала до тех пор, пока слёз совсем не осталось. Затем поднялась, вытерла лицо своей столой и пошла дальше в глубь дома.

Но длинные тени прошлого всё ещё жили в доме Амары и Романа. Этот дом был

Я была рада, что наконец призналась ему в своих чувствах. Теперь, что бы ни случилось, он знал. И, возможно, это даст ему силы выжить.

Лёжа там, я закрыла глаза, прекрасно понимая, что, возможно, больше никогда не увижу этого места. Когда я только попала в Рим, я ненавидела его. Но именно здесь, под заботой Амары, страсть, которая поначалу проявлялась между мной и Романом лишь в постоянных ссорах и взаимном упрямстве, наконец раскрылась в ту любовь, которую мы разделяли. Глубокую, настоящую любовь, изменившую нас обоих самым удивительным образом.

Безмолвные слёзы медленно стекали по моим щекам. Сердце, разум и душа Романа и мои теперь были навеки переплетены. Какой бог или какие боги могли бы разлучить нас такой жестокой и преждевременной смертью?

Покачав головой, я открыла глаза и села. Если предаваться скорби, это ничем нам не поможет. Я развязала пояс, в который положила кинжал, найденный в стене камеры Романа, а также отколовшийся кусок камня.

— Где мне найти священные слова, чтобы начать путешествие во времени? — прошептала я в пустую комнату.

Я взяла кинжал за рукоять и принялась медленно вертеть его в руках.

Кому он принадлежал?

Безумные песнопения Марселиуса сами собой всплыли в моей памяти.

— А что, если путешественник во времени — вовсе не Маркус, как уверяет Роман, а Марселиус? И что, если слова, которые он произносил, на самом деле и есть священные письмена для путешествия во времени? — Я напряжённо пыталась вспомнить его заклинания. — Так… Что же он говорил? Казалось бы, они должны были навсегда отпечататься у меня в памяти — он повторял их столько раз.

Когда я представила себе покачивающегося Марселиуса, моё тело само начало раскачиваться в такт, а веки медленно закрылись. Слова сами сорвались с моих губ.

— Ya hamiat alqamar fi allayl,— произнесла я. —Adeuk 'iitlaq aleinan lilnuwr waturshiduni khilal alzalami.

Я резко открыла глаза, заметив свет в комнате. Кинжал мягко светился!

— Боже мой.

Я прикрыла рот ладонью.

— Неужели эта песня и есть слова кинжала?..

Снова пытаясь вспомнить слова, которые пел Марселиус, я закрыла глаза и представила, как он напевает и произносит своё заклинание. Веки опять налились тяжестью.

— Ya hamiat alqamar fi allayl, 'adeuk litutliq aleinan lilnuwr waturshiduni khilal alzalami. Dae alshams aleazimat tarqus min hawlik bialhubi walmawadati. Mean, aftahuu bawaabatikum wamnahwani alsafar eabr alzaman walmakan mithl zilal allay.

Когда я открыла глаза, клинок светился уже ярче. Не так ослепительно, как мой кинжал в ночь моего первого путешествия во времени, но всё же…

Я опустила взгляд на свою столу и увидела, как мягкое сияние пробивается с моего бедра, где в ножнах был закреплён мой собственный кинжал. Приподняв ткань, я увидела, что и он ярко светится.

— Боже мой. Я знаю эти слова!

Я вскочила на ноги, положила свой кинжал на кровать и подошла к месту, где Роман хранил письменные принадлежности. Мне нужно было записать эти письмена и попытаться понять их смысл.

Я уставилась на пергамент, исписанный странными словами, которые только что вывела.

— Это не похоже на арабский… хотя звучит очень похоже. — Я постучала пером по пергаменту. — Может быть… арамейский?

Арабский и арамейский языки были похожи, но всё же различались. Я присмотрелась внимательнее и убедилась, что была права: похоже, это действительно был арамейский.

Незадолго до того, как началась вся эта история с путешествиями во времени, я лишь совсем немного познакомилась с арамейским языком. Я знала его очень поверхностно. Но, с трудом разбирая написанные слова, пришла примерно к такому переводу:«Защитник Луны в ночи, я призываю тебя высвободить свет. Проведи меня сквозь тьму. Позволь великому солнцу танцевать вокруг тебя с любовью и страстью. Вместе откройте свои врата и даруйте мне возможность путешествовать сквозь время и пространство, подобно ночным теням».

— Мы путешествуем сквозь время и пространство, подобно ночным теням! — Я прижала пергамент к груди. — Не могу поверить, что разгадала тайну священных письмен.

Я снова посмотрела на загадочный кинжал и взяла его в руки.

Я уставилась на инициалы на рукояти.«М» и «Т». Это же точно «Т».Я поднесла рукоять ближе к тусклому свечению клинка и прищурилась.Не могу понять. Это «Т» или всё-таки «Л»? Маркус и Лидия? Может быть, Роман прав, и это действительно «Л», а Маркус — его брат.Я снова и снова поворачивала кинжал в свете.Нет… это должно быть «Т».

Холод пробежал по моей коже.

— А что, если Марселиус действительно брат-близнец Романа?

На этот раз эта мысль обрушилась на меня всей своей тяжестью. Я закрыла рот ладонью, не в силах принять подобное предположение. Покачав головой, я прошептала:

— Нет. Он просто должен был услышать эти слова от Маркуса.

Я отказывалась верить, что Марселиус — брат Романа. Марселиус был совершенно безумен, и между ним и Романом не было ничего общего. У меня оставался только один выход — вернуться в тюремную камеру и попытаться получить ответы. Возможно, это поможет сложить воедино последние части головоломки. Но я не хотела верить, что Марселиус — брат Романа. От одной этой мысли меня начинало мутить.

О, Роман, детка… Кажется, я разгадала эту тайну. Надеюсь, я права. Надеюсь, сегодня ночью мне удастся спасти тебя, и мы вместе сбежим из Рима, навсегда оставив это ужасное место.

ОЛИВИЯ

Глава 33

Осознание того, что мне удалось разгадать священные письмена, словно подарило мне крылья. Я стремительно носилась по дому в поисках сумки, собираясь как можно скорее вернуться в Колизей и поделиться этой радостной новостью с Романом. Но мне ещё предстояло добавить к этой загадке последнюю деталь и выяснить, действительно ли Марселиус был братом Романа.

Когда я нашла сумку, то положила в неё загадочный кинжал, камень, скрывавший его, и один из носовых платков Амары. Сама не знаю почему, но мне хотелось сохранить что-нибудь на память о ней. Перед уходом я нашла ещё одну корзину, положила сумку на самое дно и накрыла её лечебными травами Амары, намереваясь воспользоваться той же уловкой, что и в прошлый раз, чтобы попасть в подземелье.

Затем, в последний раз окинув взглядом это дорогое для меня место, где я встретила

Солнце всё так же пылало на небе, медленно склоняясь к горизонту, пока я направлялась в город. Натянув капюшон столы на голову, я быстро шла по улицам к Колизею. Добравшись туда, я поспешила к тому самому входу, возле которого раньше нашла валявшегося без сознания пьяного стражника. Я решила, что после вчерашней попойки похмелье вряд ли позволит ему создавать мне проблемы.

Но одного взгляда на его лицо оказалось достаточно, чтобы понять, насколько я ошибалась. Очень ошибалась.

Его верхняя губа была презрительно изогнута, словно он постоянно скалился, а маленькие красные глаза создавали впечатление, что в трезвом состоянии он вообще никогда не бывает добродушным. Неудивительно, что каждую ночь ему приходилось напиваться до беспамятства.

Когда я подошла ближе, он выставил вперёд руку, преграждая мне путь.

— Стоять! Вход запрещён.

— Добрый господин, я целительница. — Не поднимая головы, я слегка приподняла корзину с травами.

— Мне плевать, какое у тебя оправдание. Тебе нельзя входить… особенно сегодня. Ты вообще знаешь, что будет происходить сегодня вечером?

Я мельком посмотрела на него.

— Да, именно поэтому я здесь. Сам император приказал мне позаботиться о том, кто победит сегодня вечером. «С ним должны обращаться как с царской особой». Это его слова.

Я снова опустила взгляд на каменные плиты под ногами. Но в глубине души мне отчаянно хотелось придушить этого человека. И я вполне могла бы это сделать… только это привлекло бы слишком много внимания.

Подняв на него взгляд из-под ресниц, я увидела, как он прищурился, внимательно оценивая меня и пытаясь понять, говорю ли я правду.

— Это особый бой. Если сам император велел тебе прийти, можешь проходить.

Не сводя с меня глаз, он отошёл в сторону, позволяя мне пройти.

— Только не вздумай выкинуть что-нибудь, — крикнул он мне вслед, когда я начала спускаться по лестнице в этот настоящий ад.

Гипогей напоминал настоящий лабиринт, и, пробираясь по соединённым между собой коридорам, я поняла, что заблудилась. В панике я побежала мимо одной камеры за другой, пока не добралась до той, где сидел мужчина, которого я ударила головой о железные прутья. Он всё ещё лежал на полу в той же позе, а над его телом уже кружили мухи.

О нет! Я убила его.

Но какой у меня был выбор? Мне нужно было выжить любой ценой. Пожелав ему удачи в его путешествии по аду, я продолжила путь к камере Романа.

Металлическая дверь была приоткрыта, и, заглянув внутрь, я увидела, что камера пуста. Моё сердце ухнуло вниз.

Где он? Его уже увели?

Я бессильно прислонилась к каменной стене, чувствуя, как меня накрывает отчаяние.

Топот быстро приближающихся шагов заставил меня поднять голову.

Ко мне бежал стражник в форме, раскрасневшийся от быстрого бега.

— Убирайся! Тебе нельзя здесь находиться!

Я слегка наклонила голову, внимательно разглядывая его. По римским меркам он выглядел уже немолодым — если я не ошибалась, ему было почти пятьдесят. Вместо того чтобы разозлиться, я спокойно сказала:

— Добрый господин, простите, что оказалась здесь, но, может быть, вы сможете мне помочь. У меня есть вопрос, на который, я надеюсь, вы знаете ответ.

Он выставил вперёд раскрытую ладонь.

— А что ты мне дашь, если отвечу?

Удивившись, что он не потребовал от меня сексуальных услуг, я ответила:

— У меня есть только травы, господин. Я пришла лечить победителя сегодняшнего боя.

Я протянула ему корзину, молясь, чтобы ему не пришло в голову порыться в ней и обнаружить сумку с кинжалом.

Его лицо недовольно скривилось, и он хмыкнул.

— Что за вопрос?

— Вы знаете имена всех, кто когда-либо сидел в этой камере? — Я большим пальцем указала себе за спину, в сторону камеры, где держали Романа.

— Некоторых помню. Да. Я служу здесь дольше всех — почти двадцать лет. За это время я увидел больше, чем должно видеть человеческое сердце. — Он покачал головой, и его лицо омрачила печаль. — Здесь были Аттикус Маниус, Феликс Аппиус, Юстус Луциус, Титус Гнейус, Кассиус Цезон, Линус Авлус, Магн…

Я перебила его, прежде чем он успел перечислить всех гладиаторов, которые когда-либо здесь были.

— А Марселиус? Когда он был гладиатором, его держали именно в этой камере?

Стражник прищурился.

— Того, что сегодня сражается? Марселиуса Демарриаса?

— Да, именно его.

— Да, конечно. Его держали здесь до тех пор, пока не появился Роман Александр. Потом Марселиуса перевели в другую часть подземелья. Вообще-то именно он провёл в этой камере больше времени, чем кто-либо другой. Эта камера была для него домом.

— А Маркус Кассиус сидел здесь, когда был гладиатором? — спросила я.

— Да, сидел. Маркус был тем самым гладиатором, которого убил Роман Александр. Я помню тот бой так, будто он был вчера. Роман и Маркус были неразлучны. Как братья. Когда я узнал, что им придётся сражаться друг с другом, я был потрясён. Это был жестокий бой. Но Роман подарил ему быструю и достойную смерть. Только та камера, о которой ты спрашиваешь, никогда не принадлежала Маркусу. Он сидел на несколько камер дальше. Дольше всех в этой камере находился именно Марселиус. — Его обветренное лицо нахмурилось ещё сильнее. — Почему ты об этом спрашиваешь?

Я лихорадочно пыталась придумать правдоподобный ответ. Не найдя ничего убедительного, решила перевести разговор.

— Вообще-то я хотела узнать, были ли у него здесь друзья.

Он нахмурился ещё сильнее.

— Друзья?

Он поднял руку и почесал редкую щетину на подбородке.

— Были Гай и Амара. Он был очень близок с ними обоими, особенно с Амарой. Она относилась к нему как к сыну.

Я резко отшатнулась от этих слов. Если Амара относилась к Марселиусу по-матерински, то что же произошло между ними? И как вообще возникла эта связь?

— А кто-нибудь ещё? Может быть, жена? Или возлюбленная?

Стражник скрестил руки на груди и задумался. Затем его лицо просветлело.

— А, точно, была. Он очень сильно её любил. И она была красавицей, с волосами золотыми, как солнце. С тех пор я больше никогда не видел такой любви в его глазах. Они собирались пожениться, как только он обретёт свободу.

— Как её звали?

Я изо всех сил старалась скрыть своё волнение, но эта новость была слишком важной.

— Сейчас… — Он задумчиво погладил подбородок. — Имя было необычное. Что-то с… «дора». Пандора? Нет, кажется, не так. Не знаю. Слишком много времени прошло.

— Оно начиналось на «Т»? — спросила я, слегка подавшись вперёд. Я прекрасно понимала, что подталкиваю его к нужному ответу, но мненеобходимобыло узнать её имя.

Он сжал ладонью шею сзади.

— Когда её убили, Марселиус обезумел. Он устроил настоящую резню. Никто не мог его остановить. Он жаждал крови и убивал каждого, кто попадался ему на пути. Её смерть сломала его.

Из-за угла раздался чей-то крик:

— Сириус! Ты где?

Стражник повернул голову и крикнул в ответ:

— Я здесь! Что случилось?

— Быстрее! Нам нужна помощь с одним из гладиаторов. Он совсем обезумел.

— Господин, спасибо, что ответили на мои вопросы.

Перед уходом я спрятала несколько монет за пояс, поэтому теперь нащупала их и достала. Если мой план удастся, они мне больше не понадобятся, поэтому половину я протянула ему, оставив вторую половину на случай, если она ещё пригодится.

— Спасибо за ваше время.

Он посмотрел на монеты у меня в ладони и ухмыльнулся.

— Значит, кроме трав у тебя ничего нет, да? Вижу, ты ловко умеешь прятать вещи.

Он забрал монеты и поспешил прочь.

Я осталась стоять посреди коридора, вдыхая смрад подземелья, слушая стоны заключённых, рычание зверей и их тяжёлые шаги по клеткам. Сердце бешено колотилось от всего, что я только что узнала.

Думай, Оливия. Ты умная женщина. Собери все кусочки воедино. Может ли Марселиус быть братом Романа?

Я развернулась и пошла в противоположную сторону от той, куда убежал Сириус. Мне нужно было выбраться отсюда.

Торопливо шагая по утрамбованной земле, я продолжала складывать воедино все факты.Кулон Марселиуса был похож на тот, что носил Ли. Совпадение? Не думаю. Он сказал, что сражается с пятнадцати лет. И в тот момент он выглядел таким потерянным. А когда пел ту песню… она словно жила в самой глубине его памяти. И разве он не говорил, что потерял её? Должно быть, речь шла о той самой женщине, о которой рассказывал Сириус, — той, рядом с которой Марселиус был счастлив.

Я добралась до конца коридора и, перепрыгивая через две ступеньки, взлетела по лестнице к огромной арке выхода. К счастью, поблизости не было ни одного стражника, и мне удалось незаметно выскользнуть наружу, в угасающий день.

Солнце уже зависло над самым горизонтом. Скоро наступят сумерки, и начнутся бои.

Толпы римлян стекались к арене, крепко сжимая в руках маленькие глиняные жетоны, служившие пропуском внутрь. Воздух был наполнен предвкушением, и с наступлением ночи это возбуждение должно было лишь нарастать.

Сердце так громко стучало у меня в ушах, что я почти ничего больше не слышала. Марселиус должен быть братом-близнецом Романа. Но они совсем не похожи.Может, они разнояйцевые близнецы? Почему нет?Но у них нет ничего общего, кроме того, что оба сражаются как настоящие воины. Роман — человек чести и отваги. Марселиус совсем другой. Варвар.

Когда это осознание окончательно укоренилось в моей голове, страх холодной змеёй свернулся у меня в животе. Если мы с Романом способны путешествовать во времени, то сможем оставить всё это безумие позади. Только для этого мне нужен кинжал Романа — а я оставила его у него. Возможно, он спрятал его в подземелье.

Тяжело вздохнув, я повернулась к входу в подземелье, из которого только что вышла. Мне нужно было вернуться и проверить, остался ли там кинжал Романа. Нужно было. Хотела ли я этого? Ни за что на свете. Каждый раз, когда я снова проникала туда, происходило что-нибудь ужасное.

Я достала из корзины веточку сушёного розмарина. Поднеся её к носу, чтобы перебить зловоние того гнилого места, я снова спустилась по лестнице и поспешила к камере Романа. На этот раз меня никто не остановил — мне снова повезло. Но удача не могла сопутствовать мне вечно. Нужно было как можно быстрее найти кинжал и выбраться отсюда. А потом ещё придумать, как попасть на арену и увидеть бои.

Я быстро добралась до пустой камеры Романа. Хотя грязная темница тонула во мраке, мои глаза внимательно осматривали пол, освещённый отблесками факелов из коридора. Кинжала нигде не было. И тут мой взгляд остановился на тайнике, в котором мы нашли загадочный клинок, теперь надёжно спрятанный в моей корзине. Не видя, что находится внутри выдолбленного углубления, я осторожно просунула туда руку, пока пальцы не сомкнулись вокруг чего-то знакомого — рукояти кинжала. Я осторожно потянула её на себя.

Это был кинжал Романа. Должно быть, он спрятал его здесь на хранение.

Я засунула его под травы и поспешно покинула каменную камеру.

В коридоре стражники вели мужчину, который, как я предположила, был одним из гладиаторов.

Я юркнула в нишу и осторожно выглянула из-за угла. Позади меня по клетке метались волки, завывая так, что по моей коже побежали мурашки.

Гладиатора, ростом не меньше метр девяносто, вели на цепях. Он не сопротивлялся. Полностью облачённый в доспехи, он нёс устрашающего вида двуглавый цеп с шипастыми металлическими шарами. Два тяжёлых литых шара, густо покрытых острыми шипами, свисали на цепях и крепились к прочной деревянной рукояти, обмотанной кожей. Такое оружие могло причинить чудовищный урон. По крайней мере, если противник был без шлема. Иначе шипы просто отскакивали бы от металла.

На его голенях были закреплены поножи, а торс и руки защищали доспехи. В другой руке, свободной от цепа, он держал высокий кожаный щит около метра восьмидесяти длиной.

Куда его ведут? Может быть, мне удастся пройти через ту же дверь, что и ему.

Они скрылись за поворотом.

Я выскользнула из ниши, оставив позади встревоженных волков, и, прижимаясь к стене, последовала за стражниками. Добравшись до угла, за которым они исчезли, я осторожно выглянула.

Возле одной из лестниц собралась длинная очередь гладиаторов в самых разных доспехах. Кто-то, как тот мужчина, которого я только что видела, был полностью закован в броню, а кто-то стоял лишь в набедренной повязке, держа в руках сети и трезубцы. Там же находились молодые женщины в белых туниках и мужчина на колеснице, запряжённой зебрами. Чуть поодаль стояли музыканты с незнакомыми мне инструментами.

Я читала о грандиозности гладиаторских игр, да и Роман не раз рассказывал мне о них, но ничто не могло подготовить меня к тому зрелищу, которое открылось передо мной.

Я быстро пробежалась взглядом по гладиаторам, разыскивая Романа. И увидела его рядом с Марселиусом.

На обоих были только набедренные повязки. Никаких доспехов.

Роман крепко сжимал

Я ахнула. Роману и Марселиусу предстояло сражаться без щитов и без какой-либо защиты.

Наверное, Роман почувствовал мой взгляд, потому что обернулся и встретился со мной глазами. Его лицо тут же исказила мрачная гримаса.

— Уходи! — беззвучно произнёс он, резко мотнув головой.

Я сорвалась с места и побежала к ближайшей лестнице — любой, по которой можно было смешаться с толпой и попасть в Колизей. Совсем скоро начнётся бой, а когда на небе взойдёт полная луна, я отправлю Романа, Марселиуса и себя туда, куда нас поведут кинжалы. Если они действительно братья, я чувствовала, что обязана помочь им вновь обрести друг друга.

А если они вовсе не братья? Тогда я совершу самую большую ошибку в своей жизни, забрав вместе с нами смертельно опасного врага в неизвестное время.

Я не знала, станет ли это величайшей ошибкой всей моей жизни. Риск был огромным. Но священные слова, открывающие путь сквозь время, навсегда отпечатались в моей памяти, и это был наш единственный шанс вырваться из этого ада. Ли всегда учил меня не бояться риска.

— Ты никогда не узнаешь, на что действительно способна, если не решишься сделать то, что кажется невозможным. А когда у тебя получится, ты поймёшь, что жизнь гораздо удивительнее, чем большинство людей может себе представить. Чудеса существуют.

Именно чудо было нужно мне сегодня ночью, чтобы осуществить задуманное. Но что, если всё пойдёт не так?

ОЛИВИЯ

Глава 34

Снаружи гипогея повсюду толпились люди, пытаясь попасть внутрь. А вот билета у меня не было.

Неподалёку стояла группа мужчин, крепко сжимавших в руках маленькие глиняные жетоны размером с монету.

Быстро придумав план, я грациозно направилась к ним, а затем сделала вид, будто споткнулась, схватившись за руку одного из мужчин.

— Ой, простите, пожалуйста, — смущённо произнесла я, когда его жетон выпал из ладони.

Он окинул меня похотливым взглядом, похлопал по руке и ухмыльнулся.

— Ничего страшного, красавица. Только смотри, куда идёшь.

— Знаю. — Я кокетливо захлопала ресницами, незаметно наступив ногой на его жетон. — Иногда я такая неуклюжая.

Он довольно захихикал, и остальные мужчины тут же подхватили его смех.

Мне удалось присесть и незаметно поднять жетон из-под подошвы своей сандалии, так что никто ничего не заметил.

Поблагодарив про себя всех богов, каких только смогла вспомнить, я влилась в поток зрителей с билетами. Они толкались, пихались и буквально вдавливали друг друга в плотную человеческую массу, стремясь попасть на арену. Вокруг Колизея царило настоящее безумие, но я была уверена, что внутри оно станет ещё сильнее.

Я понятия не имела, где находится моё место, и один из вигилов — стражников, дежуривших у восьмого входа, — остановил меня.

— Где ты взяла этот билет? — прошипел он.

— Мне его дал муж, — смиренно ответила я.

— Ты не можешь сидеть в этом секторе. Он предназначен для римской знати.

— Мой муж очень богат, — возразила я. — Поэтому мы и должны сидеть там.

Толпа за моей спиной недовольно зашевелилась.

— Пропустите нас! — крикнул кто-то.

— Хватит задерживать очередь! — донёсся ещё один голос.

— Женщины и рабы сидят наверху. Твой муж должен был это знать, — сказал вигил.

— Мой муж тяжело болен, поэтому отдал билет мне, — ответила я. — Он поставил на этот бой огромные деньги и хотел, чтобы ему сразу сообщили результат.

Вигил презрительно усмехнулся.

— Иди в свой сектор, к рабам.

Мужчина позади меня протянул руку через моё плечо.

— Если она сидит в моём секторе, пусть сидит рядом со мной.

Он показал свой глиняный жетон.

Вигил перевёл взгляд с жетона на мужчину позади меня, затем на бурлящую толпу, которая продолжала настойчиво теснить нас вперёд.

Наконец вигил встретился со мной взглядом, и на его лице появилось презрение.

— Проходи. Может, сегодня нас ждёт ещё одно представление, когда мужчины из твоего сектора хорошенько тебя поимеют. — Он похотливо ухмыльнулся и сжал ладонью свой член. — Ну, иди.

Он грубо подтолкнул нас с моим неожиданным спутником к арочному проходу, и человеческий поток понёс нас вперёд, словно косяк лосося, стремительно преодолевающий бурные пороги навстречу своей последней остановке.

Мой спутник взял меня под руку.

— Держись рядом. Вигил был прав — тебе нельзя находиться в нижнем секторе. Но я всадник, представитель сословия эквитов31. Мы стоим сразу после сенаторов. Я сделаю всё, чтобы защитить тебя, хотя тебя всё равно могут отправить наверх. Женщине получить хорошее место — случай неслыханный. — Его глаза цвета тлеющих углей медленно скользнули по моему телу. — Даже такой прекрасной, как ты.

На его лице появилась лукавая улыбка.

— Но не волнуйся. Я помолвлен. Правда, если моя невеста узнает, что я сидел рядом с тобой, мне придётся придумать очень убедительное объяснение. Ах да… — Он протянул мне руку. — Меня зовут Титус.

Я пожала его мозолистую ладонь.

— Я Оливия.

Титус был по-своему красив. Его лицо с чёткими, словно высеченными из камня чертами выдавало человека благородного происхождения. Белая туника с пурпурной полосой, украшенной золотой вышивкой по всей длине, лишь подчёркивала его высокий статус.

Я улыбнулась ему.

— Если переживу эту ночь, я щедро тебе заплачу.

— И я с удовольствием приму твою плату. — Он согнул руку в локте, позволяя мне опереться на неё, и мы направились к нашим местам.

Мужчины провожали меня жадными взглядами, пока мы пробирались к сиденьям, покрытым мягкими подушками, но никто не стал возражать против моего присутствия. Вместо этого меня встретили похотливые ухмылки и насмешливые выкрики.

— Когда закончишь с ней, Титус, я хотел бы тоже попробовать, — бросил мужчина, сидевший рядом с ним.

— Это моя дальняя кузина. Она проездом в Риме. Мой дядя не одобрил бы твоего поведения, Гнеус. — Титус усмехнулся. — Как и твоя жена.

С добродушной улыбкой он хлопнул Гнеуса по спине.

Он поднял висевший у пояса кожаный бурдюк с вином и протянул его Титусу.

— Я без злого умысла.

Титус сделал долгий глоток, после чего вопросительно посмотрел на меня.

Я покачала головой и отвернулась, с изумлением разглядывая арену.

Это зрелище превосходило любой спортивный матч XXI века в тысячу раз. Никто ведь не приходит на игру «Сиэтл Сихокс» или «Грин-Бей Пэкерс», чтобы увидеть кровь и смерть.

Понадобилось около сорока пяти минут, чтобы арена полностью заполнилась зрителями. Всё это время Титус почти не обращал на меня внимания, увлечённо разговаривая со своими друзьями.

Наконец, когда в освещённом факелами Колизее не осталось ни одного свободного места, двери всех семидесяти шести входов закрылись.

Распахнулись одни

Самого императора нигде не было видно.

Один из сенаторов вскинул кулак вверх и громко выкрикнул:

— Да начнутся игры! Откройте Врата Жизни!

Все взгляды устремились на восток, где медленно распахнулись огромные ворота.

На арену въехала колесница, запряжённая зебрами. В ней стоял сам Северус в позолоченной тунике.

Со спины я его не узнала.

Объезжая арену, он поднял руку, приветствуя толпу.

В ответ трибуны взорвались восторженным рёвом.

Император несколько раз опустил и поднял ладонь, призывая всех успокоиться. Когда шум стих, он остановил гарцующих зебр.

— Сегодня вы станете свидетелями величайшего боя! — прогремел его голос.

Толпа вновь разразилась ликующими криками.

— Победитель будет только один. Кто же это будет — Роман Александр или Марселиус Демарриас? — выкрикнул Северус.

Холодная дрожь пробежала по моей спине.Пожалуйста… если там, на небесах, меня кто-нибудь слышит, пусть никто из них не погибнет. Я собираюсь перенести нас всех отсюда и доказать свою догадку насчёт Марселиуса. Только бы я не ошиблась.

Со всех сторон мужчины выкрикивали:

— Ставлю на Александра!

— Победит Марселиус!

— Ты раньше бывала на играх? — спросил Титус.

— Нет, ни разу.

Он усмехнулся.

— Я так и подумал. Иначе у тебя не были бы такие огромные глаза. — Он указал на Северуса. — Сегодня он выступает в роли редактора игр. Когда становится ясно, что один из гладиаторов победил и ему остаётся лишь вонзить меч в сердце поверженного противника, толпа показывает большой палец вверх или вниз. Редактор подсчитывает голоса. Он может прислушаться к решению народа, а может и нет. Но именно его жест — вверх или вниз — определяет судьбу гладиатора.

По моей спине снова пробежал холодок. Эти игры были чудовищны.

— Понятно, — сказала я Титусу, заставив себя улыбнуться.

— Именно поэтому женщины и рабы сидят на верхних рядах. Оттуда плохо видно, и кровь не так бросается в глаза. Такая хрупкая девушка, как ты, не должна становиться свидетельницей подобной жестокости. — он пожал плечами.

— Я сильнее, чем кажусь, — ответила я, кокетливо захлопав ресницами.

— Охотно верю. — Он тихо рассмеялся, но тут же отвлёкся, когда Врата Жизни вновь распахнулись.

На арену грациозной походкой вышли молодые девушки, которым на вид было не больше восемнадцати-девятнадцати лет. Перешёптываясь и весело хихикая, они направились к императору. Он передал поводья одному из преторианцев, сошёл с колесницы и протянул руки двум девушкам.

Они повели его к месту, ласково воркуя и осыпая восхищёнными взглядами.

— Это весталки. Они охраняют храм Весты и поддерживают её священный огонь, благодаря которому Рим остаётся под защитой и продолжает существовать. — Пока Титус говорил, его обнажённая рука почти касалась моей. — Сейчас они проведут священный обряд.

На арену вышел мужчина в длинной тунике, неся на плечах козла — совсем как тот торговец на рынке, который рассказал мне, во сколько начнутся сегодняшние игры.

У меня неприятно сжался желудок. Кажется, я уже догадывалась, что сейчас произойдёт.

Схватив козла за ноги, мужчина поднял животное высоко над головой перед императором и начал распевать латинское заклинание.

Одна из весталок достала из складок своего длинного одеяния нож. Она выжидающе посмотрела на мужчину. Дождавшись его кивка, он опустился на колени и прижал козла к земле.

Бедное животное жалобно заблеяло, отчаянно вырываясь.

Моё сердце разрывалось.

Весталка с ножом шагнула к козлу, обеими руками сжала рукоять и высоко подняла оружие над головой. Затем уверенным, отточенным движением вонзила клинок ему в бок.

Козёл пронзительно закричал, и толпа взревела от восторга.

Мужчина поднял животное высоко над головой. Кровь ручьём лилась из глубокой раны прямо ему в рот.

Козёл судорожно забился, а затем безжизненно обмяк.

Другая весталка подставила серебряный кубок под капающую кровь. Торжественно, с величавой неспешностью, она подошла к императору и поднесла ему сосуд.

Он принял кубок, сделал или лишь изобразил глоток, а затем поднял его высоко над головой.

Толпа взорвалась восторженными криками.

Титус наклонился ко мне, стараясь перекричать невообразимый шум.

— Козла зажарят в гипогее и подадут императору вместе с его гостями.

— Понятно, — ответила я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от увиденного. Но долго думать об этом кровавом ритуале мне не пришлось. Врата Жизни снова распахнулись, и на песок арены вышли акробаты, танцовщики и музыканты.

Они пели, танцевали и веселились так беззаботно, словно происходящее действительно заслуживало праздника. Но мы собрались здесь, чтобы прославлять смерть, а не восхищаться красотой и чудесами. Нервы были натянуты до предела, а желудок грозил вот-вот избавиться от содержимого. Я искренне не понимала, как смогу выдержать то, что ещё только должно было произойти.

Когда танцовщики покинули арену, показалась длинная шеренга барабанщиков. Они разошлись по своим местам вокруг арены и начали отбивать тяжёлый ритм.

Врата Жизни вновь распахнулись, и появились гладиаторы. Но ни Романа, ни Марселиуса среди них не было.

Зрители вскочили со своих мест, оглушительно крича и ликуя.

Гладиаторы купались в этом внимании. Для многих из них этот день мог стать последним, и они наслаждались каждой секундой. Они шествовали по арене, оскалив зубы и подзадоривая толпу.

Шум стоял такой, что закладывало уши.

Мне казалось, что громче уже быть не может. Но когда эти бойцы скрылись за Вратами Жизни, а вслед за ними на арену вышли двое других гладиаторов — Роман и Марселиус, — оказалось, что я ошибалась.

Толпу охватила настоящая истерия. Люди вопили и ревели от восторга.

Марселиус и Роман уверенно двинулись в противоположные стороны арены.

Я представляла, что их выведут сюда в цепях, но на них не было никаких оков.

А Роман… Мой взгляд был прикован к каждому его движению. Он двигался, словно лев, — уверенно и хищно. Его лицо было суровым, и он ни разу не посмотрел на Марселиуса. Казалось, он внимательно вглядывался в каждого человека на трибунах, во всех пятидесяти тысячах зрителей. Но когда он остановился напротив того ряда, где сидела я, его взгляд встретился с моим.

И на одно мгновение, растянувшееся в целую вечность, весь мир исчез. Не осталось ни ликующей толпы, ни Титуса, ни императора со всем его развратом. Только мы.

Моё сердце болезненно сжалось, и я прижала ладонь к груди.

Роман едва заметно склонил голову, отвечая на мой жест.

Но уже через секунду он отвёл взгляд и продолжил свой обход. Вскоре они с Марселиусом

Титус с любопытством посмотрел на меня.

— Ты его знаешь? Похоже, между тобой и Александром есть какая-то особая связь.

— Всё совсем не так. — Я покачала головой.

— Правда? — спросил он, но договорить не успел, потому что на арену вышел первый гладиатор — мужчина в доспехе, защищавшем торс, но оставлявшем руки открытыми.

Он неторопливо обходил арену, широкими круговыми движениями вращая меч и оскаливая зубы.

Толпа притихла в напряжённом ожидании, наблюдая, как гладиатор завершает свой круг.

И вдруг распахнулся люк, и из подземелья вырвались два льва — сплошные когти, клыки и яростный рык. Они мгновенно бросились на гладиатора.

По трибунам прокатился общий вздох.

Мужчина сражался храбро, но два голодных льва были слишком отчаянно настроены добыть себе пищу. Их отчаяние оказалось сильнее.

Многие зрители разочарованно застонали.

— Мы любим, когда бой длится подольше, — усмехнулся Тит. — Этот закончился слишком быстро.

— Понятно, — только и смогла ответить я. Это были единственные слова, которые приходили мне в голову перед лицом такой жажды крови и жестокости.

За этим последовали ещё несколько поединков между людьми и дикими зверями.

Пока что счёт был таким: львы — одно очко, волки — одно очко, бенгальский тигр — одно очко, гладиаторы — ноль.

Темнота опустилась на землю, словно густая чёрная нефть, размазанная по небу. Факелы, освещавшие арену, ярко пылали, наполняя воздух густым маслянистым дымом. На небосклоне появилась луна — огромный золотой диск, медленно поднимавшийся всё выше. Пока она восходила, я наблюдала, как бесчисленные мужчины яростно рубили друг друга, пока, совершенно обессилев, не падали на колени. Бой за боем, каждый продолжительностью всего около пятнадцати минут, заканчивался тем, что император опускал большой палец вниз.

После этого несчастного быстро добивали под восторженные крики толпы. Затем его тело утаскивали через Врата Смерти, а победитель гордо шествовал по арене, купаясь в ликовании зрителей.

Наконец, когда полная луна поднялась ещё выше над Колизеем, объявили главное событие вечера.

Титус взглянул на меня.

— Ты выглядишь неважно. С тобой всё в порядке?

— Нет. — Я прижала ладонь к сводящемуся от тошноты животу. — Совсем нет. Я не смогу смотреть этот последний бой. Мне нужно выйти подышать воздухом.

— Как знаешь. — Он пожал плечами. — Если всё сложится так, как я рассчитываю, сегодня я стану гораздо богаче.

Он снова мерзко захихикал.

— И на кого ты поставил? — спросила я, прежде чем уйти.

— Конечно же, на Александра. Из них двоих он сильнее.

Его перебил друг, Гнеус.

— Да брось. Ни единого шанса. Демарриас жаждет крови. Он не успокоится, пока Александр не умрёт. Даже если Демарриас победит, а император пощадит Александра, показав большой палец вверх, я слышал, что Демарриас всё равно ослушается приказа и прикончит его. Он поклялся, что Александр ни за что не переживёт этот день. Один мой приятель гулял с Демарриасом прошлой ночью. Говорит, тот вёл себя как настоящий безумец.

У меня закружилась голова.

Боже мой… Римляне и без того жестоки, но Марселиус… особенно Марселиус.

Я коснулась бицепса Титуса.

— Спасибо, что помогал мне и оберегал.

Я схватила корзину, стоявшую рядом с моим местом.

Он посмотрел на меня, слегка нахмурившись.

— Для меня это было удовольствием. Если захочешь, возвращайся.

Я покачала головой.

— Не могу.

Надеюсь, я больше никогда не увижу ни тебя, ни кого-либо из этих зрителей.

Я торопливо сбежала вниз по ступеням как раз в тот момент, когда Роман и Марселиус начали подниматься из гипогея на платформах, приводимых в движение сложной системой блоков.

И вновь рёв толпы, казалось, достигал самых звёзд.

Я закрыла ладонями уши и подошла ближе к песчаной арене, где сражались Марселиус и Роман. Как мне попасть туда и положить конец всему этому кошмару?

Я остановилась у подножия лестницы, не отрывая взгляда от усыпанной песком арены.

Сойдя со своих платформ, Марселиус и Роман начали кружить друг вокруг друга. Они оскалились, словно разъярённые звери, отражая выпады и нанося ответные удары своими изогнутыми клинками, похожими на серпы, но пока не касаясь друг друга.

Марселиус первым бросился в атаку, и Роман, потеряв равновесие, отшатнулся назад.

Толпа разочарованно застонала.

Но прежде чем упасть, Роман сумел устоять на ногах и ринулся на Марселиуса. Вытянув руку вперёд, он направил клинок прямо ему в грудь.

Марселиус в последний миг успел увернуться, избежав смертельного удара. Обогнув Романа, он молниеносно оказался у него за спиной и обвил рукой его шею.

Роман резко вскинул обе руки, направляя изогнутые клинки прямо в глаза Марселиусу.

Марселиус мгновенно разжал хватку и отклонился назад, уходя от лезвий.

Роман злобно рассмеялся. Затем мощным взмахом рассёк воздух. Клинок прочертил кровавую полосу вдоль торса Марселиуса.

Зрители одновременно взорвались восторженными криками и разочарованным шипением.

Марселиус замер, провёл двумя пальцами по струящейся крови и медленно облизал их. Пылая яростью, он снова бросился в атаку. Его клинок полоснул Романа по шее, оставляя глубокую кровоточащую рану.

Роман издал боевой клич.

Я судорожно вдохнула, не в силах сдвинуться с места на каменных ступенях. Пожалуйста… только бы не была задета сонная артерия.

Толпа завизжала от восторга.

Боковые ворота распахнулись, и на арену с рычанием ворвались несколько волков. Разделившись на две стаи, голодные хищники начали окружать мужчин.

Теперь Роману и Марселиусу приходилось одновременно следить и друг за другом, и за волками.

Все мышцы моего тела сковало от страха.

Волки продолжали кружить, двигаясь удивительно слаженно. Самый крупный, очевидно вожак, описывал круг вокруг обоих мужчин, а остальные безотрывно следовали за ним.

Роман держал один клинок вытянутым в сторону Марселиуса, а второй направил на волков.

Один из зверей бросился к его лодыжке. Клыки глубоко впились в плоть.

Роман полоснул волка по шее, но в этот же миг Марселиус ринулся вперёд с вытянутым клинком.

Лезвие Марселиуса рассекло руку Романа.

Роман зацепил окровавленной ногой голень Марселиуса. Его нога подломилась, и он рухнул на землю.

Два волка мгновенно бросились к упавшему мужчине, рыча и скаля зубы. Они вцепились Марселиусу в живот, вырывая клыками небольшие куски кожи и мышц, пока Роман отбивался от остальных хищников.

Марселиус отчаянно бил ногами, пытаясь отползти от голодных зверей. Кончик одного из его клинков вонзился волку в брюхо, и тот жалобно взвыл. Второго волка Марселиус схватил за шею и с силой выкрутил её, ломая кости, пока голова безжизненно не повисла.

Марселиус стремительно вскочил на ноги. Кровь стекала по его животу, пропитывала набедренную повязку и струилась вниз по ногам.

Роман схватил одного из волков за хвост и раскрутил его над головой. Затем разжал руку.

Марселиус с глухим стоном рухнул на землю и отпихнул умирающего волка в сторону. С яростным рёвом он вскочил, метнулся Роману за спину, заломил ему руки и впился зубами ему в ухо.

Роман резко наклонился вперёд, перебрасывая Марселиуса через голову. Когда он снова выпрямился, кровь тонкой струйкой стекала по его шее и торсу.

Марселиус тяжело ударился о землю и с хрипом выдохнул. Он лежал, жадно хватая ртом воздух, пока Роман мчался к нему, высоко подняв оба клинка.

Оставшиеся волки продолжали кружить по арене, держась подальше от Романа и Марселиуса.

Подскочив к Марселиусу, Роман резко остановился и занёс ногу, собираясь обрушить её вниз. Но в последнее мгновение, когда подошва его сандалии уже почти готова была раздавить Марселиусу горло, тот сумел откатиться в сторону.

Марселиус мгновенно вскочил на ноги и ринулся к Роману. Словно бейсболист, бросающийся к домашней базе, он прыгнул вперёд и обеими руками схватил Романа за икры.

Роман с оглушительным грохотом рухнул на землю. Послышался звук, от которого, казалось, могли треснуть кости. Он протяжно застонал.

Марселиус не упустил своего преимущества. Оседлав Романа, он прижал лезвие к его шее.

Теперь уже вся толпа вскочила на ноги.

Я подняла взгляд на луну, медленно плывущую вверх, словно воздушный шар, наполненный гелием. Нужно было действовать. Немедленно.

Я заставляла свои ноги двигаться, но они словно приросли к месту.

Зрители поднимали и опускали большие пальцы, свистели, выкрикивали оскорбления и ещё сильнее подогревали всеобщее безумие.

Наконец мне удалось сдвинуться с места. Я сбежала вниз, к самому подножию трибун. Оттуда выбежала из Колизея и снова направилась в подземелье.

Коридоры наполняли стоны и мучительные крики — наверное, тех, кто победил в сегодняшних боях ценой собственного искалеченного тела. Но, к счастью, поблизости не было ни одного стражника. Скорее всего, все они сейчас наблюдали за главным поединком.

Пока я торопливо бежала по сырому, зловонному коридору, меня всё сильнее захлёстывали сомнения. В голове сталкивались бесконечные «а что, если».Что, если мой план не сработает? Что, если Марселиус вовсе не владелец третьего кинжала? Что, если Марселиус не брат Романа? Что, если я неправильно поняла священные слова, открывающие путь сквозь время? Что, если мы попадём в место ещё хуже этого?

А что, если… Что, если… Что, если…

Как же мне сейчас не хватало Ли. Я чувствовала себя совершенно одинокой.

Я добралась до коридора, ведущего к одному из люков, через которые диких зверей выпускали на арену. Но я сразу поняла, что не успею разобраться, как воспользоваться этим механизмом. Поэтому поспешила к другой двери, оставшейся приоткрытой. Через неё я могла попасть прямо на песок арены.

Когда я уже поднималась по лестнице к открытому проходу, меня схватил стражник, грубо вцепившись грязной рукой в моё предплечье.

— Куда это ты собралась? — рявкнул он.

— Мне нужно туда, — ответила я. — Я целительница.

Я подняла свою небольшую корзину.

— Никто не войдёт на арену без моего разрешения, — резко отрезал он.

Он бросился ко мне, пытаясь схватить за плечи.

Я увернулась, выскользнув из-под его рук, но при этом выронила корзину. Травы рассыпались по полу вместе с сумкой.

Стражник бросился собирать рассыпавшиеся вещи. Я со всей силы ударила его ногой в живот, и он отлетел назад. Затем, приняв решение за долю секунды, приподняла полу своей столы, вытащила «Глок» и произнесла:

— Ты умрёшь через три… два… один.

Я прицелилась и нажала на спусковой крючок.

Пуля разнесла ему череп. Брызги мозга разлетелись в стороны, а тело стражника дёрнулось, пока кровь хлынула из раны, заливая лицо.

Я попала ему точно между глаз.

Присев, я быстро вытащила из сумки кинжалы и камень, скрывавший тайник, переложила их в корзину, чтобы в любой момент можно было легко до них добраться. Затем, сжимая в руке «Глок», на цыпочках подошла к двери и осторожно выглянула из-за угла, боясь увидеть, что Роман уже мёртв.

Но вместо этого Роман крепко прижимал Марселиуса к земле ногой.

Меня захлестнуло облегчение. Он сумел переломить ход боя.

Марселиус хрипел и судорожно хватал ртом воздух, цепляясь руками за лодыжку Романа.

Роман вырвал ногу из его хватки и подпрыгнул. Его колено с сокрушительной силой врезалось Марселиусу в грудную клетку.

Даже отсюда я услышала, как затрещали его рёбра.

Роман оседлал Марселиуса и приставил клинок к его шее.

Весь Колизей вскочил на ноги, скандируя:

— Роман! Роман! Роман! Роман!

— Нет! — закричала я, распахнула массивную дверь и бросилась на арену.

И Роман, и Марселиус одновременно повернули головы в мою сторону.

Лицо Марселиуса исказила ярость.

— Назад, Оливия! — крикнул Роман.

— Схватить её! — взревел император.

Двое преторианцев бросились ко мне.

Я мгновенно вскинула пистолет и выстрелила в обоих.

Их отбросило назад, и они тяжело рухнули на землю.

Кто-то из зрителей закричал:

— Она ведьма!

Толпа тут же подхватила этот крик:

— Ведьма! Схватить её!

Роман снова сосредоточился на Марселиусе. Стиснув зубы, он крепче сжал его шею и поднёс изогнутое лезвие к самому горлу, прямо над своей рукой. От напряжения его рука дрожала.

— Роман, остановись! Он твой брат!

Роман резко вскинул голову, посмотрел на меня, а затем снова перевёл взгляд на Марселиуса.

Луна скрылась за облаком.

— Что она делает? Она колдунья? Какое безумное заклинание она творит? — закричал кто-то.

Внезапно налетел странный ветер. Факелы затрепетали и один за другим погасли.

Пользуясь остатками света, я крикнула:

— Роман!

И бросила ему кинжал.

Он поймал его ладонью, разрезав себе кожу.

Я схватила загадочный кинжал и мысленно взмолилась, чтобы моя догадка оказалась верной. Изо всех сил я метнула его в Марселиуса.

Он бросил на меня яростный, звериный взгляд и поймал кинжал прежде, чем тот успел вонзиться ему в шею. Из рассечённой ладони закапала кровь, пока его пальцы сжимали рукоять.

Роман по-прежнему крепко удерживал Марселиуса за шею, не сводя взгляда с кинжала в своей руке.

С верхних рядов донеслись крики ужаса. На нижних трибунах мужчины вопили и орали.

Колизей погрузился в настоящий хаос, когда нас всех поглотила тьма.

Я выпрямилась во весь рост и выхватила свой кинжал из ножен на бедре. Одним стремительным движением я рассекла себе ладонь. Когда кровь хлынула из раны, я закрыла глаза. Священные слова громко и отчётливо полились с моих губ.

— Ya hamiat alqamar fi allayl, ‘adeuk litutliq aleinan lilnuwr waturshiduni khilal alzalami. Dae alshams aleazimat tarqus min hawlik bialhubi walmawadati. Mean, aftahuu bawaabatikum wamnahwani alsafar eabr alzaman walmakan mithl zilal allay.

Каждый из кинжалов начал сиять, озаряя широко распахнутые глаза Романа и Марселиуса.

К нам стремительно покатилась огромная чёрная тьма — темнее самой ночи, если такое вообще возможно.

Когда сквозь мрак ко мне понеслись тёмные силуэты людей с обнажённым оружием, меня накрыло знакомое жужжащее, вибрирующее, всепоглощающее ощущение. Именно его я испытала во время своего первого путешествия во времени.

Рим исчез во тьме. А в моей голове была лишь одна мысль: оказались ли Роман и Марселиус рядом со мной и всё ли я сделала правильно, никого не оставив позади…

И куда, во имя всего святого, нас теперь занесёт?

БЛАГОДАРНОСТИ

Я хочу поблагодарить всех, кто есть в моей жизни. Прежде всего — моих родителей, которые всегда говорили мне следовать за своей мечтой, никогда не переставать мечтать и всегда слушать своё сердце.

Огромное спасибо Чейле за то, что сопровождала меня на протяжении всего этого пути, была моим книжным наставником, создала обложку, когда никто другой не смог помочь, и стала моей лучшей подругой. Я бесконечно благодарна судьбе за то, что ты есть в моей жизни. Ты невероятная.

Спасибо Рейни — потрясающему редактору — за то, что прочитала эту историю и дала столько полезных советов. Я невероятно счастлива, что именно ты стала тем выдающимся редактором, который помог превратить эту историю в настоящее произведение искусства.

Также огромное спасибо Чарити за великолепную вычитку и ценные замечания, благодаря которым эта книга стала ещё лучше.

Отдельная благодарность моим бета-ридерам за ваши замечательные комментарии. Ваши мысли, впечатления и поддержка заставили меня полюбить эту книгу ещё сильнее.

Спасибо Элейн из Allusion Publishing за помощь с вёрсткой книги и создание прекрасного оформления для электронной и печатной версий. Ты потрясающая!!!

И, наконец, хочу сказать ОГРОМНОЕ спасибо моей команде, помогавшей с презентацией обложки, команде ARC-читателей и команде поддержки. Ваша постоянная поддержка, любовь и дружба подарили мне смелость опубликовать эту книгу, и без вас я бы никогда не справилась.

И ещё раз огромное спасибо каждому, кто приобрёл эту книгу. Мне было очень страшно и волнительно, особенно потому, что это первая книга моего дебютного цикла. Я искренне благодарна вам от всего сердца. Надеюсь, вы продолжите это путешествие вместе с героями серии, узнаете, куда приведёт их судьба дальше и какие тайны ещё только начнут раскрываться.

Notes

[

←1

]

Схватками Брэкстона — Хикса называют нерегулярные, обычно безболезненные сокращения матки, которые могут возникать со второго триместра беременности. Они часто ощущаются как легкое напряжение или затвердение живота и служат естественной «тренировкой» организма перед настоящими родами.

[

←2

]

Акведу́к — древнеримский водопровод в виде моста с каменными арками, по которому чистая вода из горных источников самотеком доставлялась в города.

[

←3

]

Преториа́нцы — императорская гвардия Древнего Рима. Это были самые привилегированные, высокооплачиваемые и грозные воины, которые охраняли правителя и его семью.

[

←4

]

Виги́лы (прим. пер. лат.vigiles— «бдящие», «бодрствующие») — военизированная городская служба в Древнем Риме, выполнявшая функции ночной полиции и пожарной охраны. Они патрулировали улицы, ловили воров и тушили пожары.

[

←5

]

Прим. пер.: Трикли́ний — пиршественный зал или парадная столовая в древнеримском доме. Свое название получила благодаря традиции расставлять вокруг обеденного стола три широких ложа, на которых гости располагались полулежа.

[

←6

]

Му́льсум — популярный в Древнем Риме благородный напиток, готовившийся из сухого виноградного вина, смешанного с жидким медом и ароматными специями. Его подавали перед началом пира для возбуждения аппетита.

[

←7

]

Секу́тор (прим. пер. от лат.secutor— преследователь) — тип древнеримского гладиатора, тяжеловооруженный боец с большим щитом, мечом-гладиусом и шлемом особой обтекаемой формы.

[

←8

]

Ретиа́рий (прим. пер. от лат.retiarius— «человек с сетью») — тип древнеримского гладиатора, имитировавший рыбака. Он был вооружен рыбацкой сетью, трезубцем и кинжалом, а из доспехов носил лишь наруч и металлическое наплечье.

[

←9

]

Ма́ника — древнеримский доспех для защиты руки, состоявший из подвижных металлических полос или кожаных пластин, скрепленных между собой от плеча до запястья.

[

←10

]

По́ножи — элементы металлических доспехов (в виде выгнутых пластин), защищавшие голени воина от колена до щиколотки. Гладиаторы часто носили их только на одной ноге.

[

←11

]

Ску́тум — массивный, ростовой древнеримский щит выпуклой прямоугольной (или овальной) формы. Он изготавливался из дерева, обтягивался кожей и ковался металлом по краям, защищая почти всё тело бойца.

[

←12

]

Сублига́кулум — традиционная древнеримская набедренная повязка из кожи или плотной ткани, служившая нижним бельем. Она крепилась на поясе и была обязательной частью облачения гладиаторов на арене.

[

←13

]

Ба́лтеус — широкий кожаный пояс римского легионера или гладиатора. Он не только удерживал набедренную повязку и оружие, но и богато украшался металлическими бляхами, служа символом воинского статуса.

[

←14

]

Гале́р — специальный металлический наплечник, защищавший шею и левое плечо легковооруженного гладиатора (ретиария). Его изогнутый верхний край заменял бойцу щит и оберегал голову от боковых ударов.

[

←15

]

Центурио́н (сотник) — младший офицер и командир центурии (подразделения из 80–100 воинов) в древнеримской армии. Центурионы составляли основу профессионального командного состава легиона.

[

←16

]

Знаменитая крылатая фраза римского поэта-сатирика Персия (I в. н. э.). Это философская метафора, упрекающая человека в бесцельном существовании и призывающая выбрать правильный вектор в жизни, подобно стрелку, выбирающему мишень.

[

←17

]

Примипи́л (от лат.primus pilus— «первый шеренги») — высший центурион легиона, командовавший первой центурией первой когорты (. Это самый главный и авторитетный офицер среди младшего командного состава римской армии.

[

←18

]

Кого́рта — основное тактическое подразделение древнеримского легиона, состоявшее примерно из 400–500 воинов (аналог современного батальона). Один легион обычно делился на десять когорт.

[

←19

]

Манипуля́рный строй — тактическое построение римского легиона, при котором войска делились на небольшие мобильные отряды (манипулы). Они выстраивались в три-четыре линии в шахматном порядке. Это позволяло армии легко маневрировать на пересеченной местности, быстро закрывать бреши в обороне и менять уставших бойцов прямо во время сражения.

[

←20

]

Вели́ты — легковооруженные пехотинцы и застрельщики древнеримской армии. Обычно это были самые молодые и бедные воины. Они не носили тяжелых доспехов,

[

←21

]

Гаста́ты — воины первой линии тяжелой римской пехоты. Состояли из молодых мужчин в расцвете сил. Они были хорошо бронированы, имели большие щиты-скутумы и первыми принимали на себя основной удар вражеской армии в ближнем бою.

[

←22

]

При́нципы — воины третьей линии римского боевого порядка (или второй линии тяжелой пехоты). Это были опытные бойцы зрелого возраста на пике физической формы. Если следовавшие перед ними легковооруженные велиты и молодые гастаты не могли сломить врага, в бой вступали принципы, чтобы сокрушить противника.

[

←23

]

Триа́рии — элитные воины третьей, финальной линии римского боевого порядка. Это были самые опытные, закаленные в боях ветераны, вооруженные тяжелыми длинными копьями. Их вводили в бой только в самый критический момент сражения, отсюда пошла крылатая латинская фраза «дело дошло до триариев», означающая крайнее обострение ситуации.

[

←24

]

Кайо́ва — индейское племя Южных Великих равнин Северной Америки. В XVIII–XIX веках они вели кочевой образ жизни, славились как искусные наездники и яростные воины, до последнего сопротивлявшиеся переселению в резервации.

[

←25

]

Си́у (также известны как дако́та и лако́та) — одна из крупнейших и наиболее могущественных индейских конфедераций Северной Америки. В XIX веке они вели кочевой образ жизни на Великих равнинах, славились как непревзойденные воины и оказали самое ожесточенное сопротивление американской армии.

[

←26

]

Диссоциативная фу́га — редкое психическое расстройство, вызванное тяжелым стрессом. Человек внезапно забывает всё о своей личности и прошлом, уезжает в другое место и часто начинает совершенно новую жизнь, не осознавая своей амнезии.

[

←27

]

Лати́нская Ита́лия (Ла́циум) — историческая область в центральной части Италии, расположенная к югу от реки Тибр. Родина племени латинов, давших название латинскому языку, и колыбель древнеримской цивилизации, центром которой стал Рим.

[

←28

]

Схо́дни — переносной деревянный мостик (трап) с набитыми поперек планками, служащий для перехода людей с борта корабля на берег, причал или соседнее судно.

[

←29

]

Иента́кулум — утренний завтрак в Древнем Риме. Обычно он был очень скромным и состоял из хлеба, смоченного в вине, сыра, оливок и сушеных плодов.

[

←30

]

Гипоге́й Колизе́я — монументальный двухэтажный подземный комплекс под деревянным настилом арены. Он состоял из сети туннелей, вольеров для хищников, камер для смертников и сложной системы лифтов, с помощью которых дикие звери и гладиаторы внезапно появлялись перед публикой.

[

←31

]

Экви́ты (всадники) — одно из привилегированных сословий в Древнем Риме. Исторически они составляли элитную кавалерию римской армии, поскольку содержать боевого коня могли только очень состоятельные граждане. Позже эквиты превратились во влиятельную финансовую и деловую аристократию.

[

←32

]

Сано́вники — высокопоставленные чиновники, дипломаты, вельможи или послы других государств и союзных Риму царств. Они прибывали в столицу империи для заключения мирных договоров, ведения переговоров или подношения даров императору.