Развода не будет! Мандаринка для генерала

Глава 1

Злата Загорская

Развода не будет! Мандаринка для генерала

Последнее, что я помнила - это танец снежинок в свете фар. Дворники моей старенькой «Тойоты» жалобно скрипнули и замерли. Я ехала проверить отопление в новых теплицах под Тверью, но метель решила иначе. Машина встала на глухой трассе, связь пропала час назад, а бензин закончился. Я помнила, как пыталась согреться, кутаясь в пуховик, как немели пальцы ног, и как накатывала липкая, сладкая сонливость...

Поэтому, когда я открыла глаза, первой мыслью было: «Спасатели. Меня нашли».

Второй мыслью было: «Почему в больнице так холодно? У них что, опять бюджет урезали?»

Я попыталась вдохнуть, и легкие обожгло ледяным воздухом. Я пошарила рукой, ожидая нащупать больничную простыню или свой пуховик, но пальцы скользнули по... бархату? Ледяному, припорошенному инеем бархату.

— Эй, — прохрипела я. Горло саднило, как после ангины. — Сестра... Можно одеяло?

Ответа не последовало. Только свист ветра. Злой, тоскливый вой где-то совсем рядом. Я с трудом разлепила ресницы. Картинка плыла.

Надо мной нависал не белый больничный потолок, а грязно-синий балдахин с тяжелыми кистями. Сквозь дыру в ткани на меня смотрела деревянная балка, покрытая изморозью. «Агония, — отстраненно подумала я. — Мозг умирает от переохлаждения и показывает мне мультики. Галлюцинации перед смертью».

Я попыталась сесть, но тело казалось чужим, ватным и слишком легким. Голова закружилась так сильно, что к горлу подступила тошнота.

— Ну что, очнулась, ваша светлость? Или опять притворяемся?

Голос был скрипучий, неприятный. Я скосила глаза. У двери стояла грузная тетка в странном чепце и нескольких слоях серых юбок. В руках она держала поднос с кувшином. Я моргнула. Галлюцинация не исчезала.

— Вы кто? — шепотом спросила я. — Где я? Это реанимация?

Тетка фыркнула, с грохотом опуская поднос на столик. От звука у меня в висках запульсировала боль.

— Реа-чего? Опять бредите? Допились, матушка, до зеленых белок. Генерал-то надеялся, что вы тут, в Стылом Доле, уму-разуму наберетесь, а вы всё своё. Дрова-то вчера опять в карты проиграли?

— Какие карты? Какие дрова? — паника начала пробиваться сквозь заторможенность. — Женщина, мне холодно! Включите отопление!

— Ишь ты, включите, — передразнила она. — Приказано выдавать по норме. Вы свою норму, леди Элеонора, еще вчера истратили. Так что терпите до завтра. Или шубу надевайте, если не продали еще.

Леди Элеонора? Генерал? Стылый Дол? Я дрожащими руками откинула одеяло. На мне была тонкая кружевная сорочка. Красивая, дорогая и совершенно бесполезная в морозильнике, в который превратилась эта комната. Я посмотрела на свои руки. Это были не мои руки.

Мои были обветренные, с короткими ногтями, вечно в земле или царапинах от розовых кустов. А эти... Тонкие, бледные, как бумага, с длинными, идеально отполированными ногтями. На запястье синяк, будто меня кто-то сильно схватил.

— Зеркало... — выдохнула я. — Дайте зеркало.

Женщина закатила глаза, но достала из кармана передника маленькое мутное зеркальце и швырнула его на кровать. Я схватила его, боясь увидеть в отражении мертвеца.

На меня смотрела незнакомка. Голубые глаза, полные ужаса, растрепанные темные локоны и аристократически бледная кожа. Красивая. Чужая. Зеркало выпало из рук.

— Нет... — я зажмурилась. — Я в машине. Я замерзаю на трассе М-10. Сейчас меня разбудят. Давай же, Марина, просыпайся!

Я с силой ущипнула себя за бедро. Боль была резкой, настоящей. Я открыла глаза. Комната никуда не делась. Холод никуда не делся. И тетка в чепце смотрела на меня уже не с насмешкой, а с подозрением.

— Вы это... Ваша светлость? Может, лекаря позвать? Хотя он сюда в такую метель не поедет, да и платить вам нечем.

В голове вдруг вспыхнула чужая память кусочками фрагментов. Элеонора. Жена генерала Де Валлен. Ссылка. Долги. Север. Карты. Холод.

Меня затрясло. Не от холода, от осознания. Я умерла там, в сугробе. И очнулась здесь, в теле какой-то исторической истерички, которую муж сослал умирать в глушь. И судя по температуре в комнате, умирать мне осталось недолго.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. Истерика? Нет времени. Если я сейчас поддамся панике, я замерзну уже по-настоящему, во второй раз. А умирать дважды за день - это перебор даже для меня.

Профессиональная привычка сработала быстрее мозга. Когда у тебя в теплице в минус тридцать отключается котел, ты не плачешь. Ты ищешь решение.

— Как тебя зовут? — спросила я дрожащим голосом.

— Матильда, вестимо. Забыли?

— Матильда, — я спустила ноги на пол и тут же поджала пальцы. Пол был ледяной. — Если я умру здесь, генерал спросит с тебя. Ему нужна живая жена, пусть и в ссылке.

— Дак дров-то нет... — растерялась она, видя перемену в моем тоне.

— Плевать на дрова. Тащи все, что горит. Старую мебель, книги, тряпки - мне все равно. И кипяток. Живо!

Матильда попятилась к двери. Я осталась одна в ледяной тишине чужого мира. Я подошла к окну, дыша на стекло, чтобы растопить ледяную корку. За окном выла белая мгла, скрывая очертания высоких елей.

— Ну что ж, Марина Викторовна, — прошептала я своему отражению в темном стекле. — Добро пожаловать в ад.

Глава 2

Как только за Матильдой закрылась дверь, я поняла одну простую вещь: если я сейчас остановлюсь, то упаду. Ноги уже не чувствовали холода, и это было плохим признаком.

Я метнулась к гардеробу. Огромный, резной, из темного дуба, он выглядел внушительно, как саркофаг. Рванула створки.

— Серьезно? — простонала я вслух.

Внутри пахло лавандой и нафталином. На вешалках висело целое состояние: шелка, муслин, тончайший бархат. Платья для балов, платья для чаепитий, платья для прогулок по летнему саду. Ни шерстяных свитеров, ни флисовых штанов, ни даже завалящего ватника. Элеонора, видимо, планировала обогревать этот мир исключительно силой своей красоты.

— Ладно, — пробормотала я, стуча зубами. — Работаем с тем, что есть. Принцип капусты.

Я хватала всё подряд. Сначала - тонкие панталоны (две пары). Сверху - нижнюю сорочку из плотного хлопка. Затем - какое-то серое платье из шерсти (самое теплое, что нашлось), но оно болталось на мне мешком, видимо, Элеонора сильно похудела перед ссылкой. Поверх платья я натянула стеганый жакет для верховой езды. Он жал в

В зеркале отразилось нечто среднее между городской сумасшедшей и пугалом, сбежавшим с огорода. Зато дрожь немного унялась.

— Идем знакомиться с новым домом, — скомандовала я себе. — Нужно найти кухню, найти дрова и понять, почему этот дом выдувает тепло, как дырявое ведро воду.

Я вышла в коридор. Стылый Дол оправдывал свое название. Коридор встретил меня могильной тишиной и запахом сырости. Сквозняк здесь был такой, что пламя свечи, которую я прихватила с собой (спички нашлись на каминной полке, слава богу), плясало как бешеное.

Я провела рукой по стене. Камень ледяной, влажный.

— Плесени нет, уже хорошо, — прокомментировала я в пустоту. — Но швы кладки выветрились. Утепления ноль.

Я спускалась по широкой лестнице, перила которой были покрыты слоем пыли. Дом был огромен и пуст. Портреты каких-то суровых мужиков в мундирах (видимо, предки моего мужа) смотрели на меня с осуждением. Мебель была накрыта серыми чехлами, создавая удручающе унылую картину.

Внизу, в холле, ситуация была еще хуже. Огромные входные двери имели щели толщиной в палец. Ветер надул через них на паркет маленький сугроб.

— Тепловая завеса отсутствует, тамбур не работает, — фиксировала я. — Кто так строит на Севере? Идиоты.

Я уже собиралась свернуть налево, откуда тянуло запахом гари и вареной капусты (кухня!), как вдруг заметила странную дверь в конце правого крыла. Она отличалась от остальных. Двойная, стеклянная, с арочным сводом. Стекла были мутными от грязи и морозных узоров.

Сердце агронома пропустило удар. Стеклянная дверь в доме девятнадцатого века (или какой тут год?) могла вести только в одно место.

Я забыла про голод. Я подошла к двери и с усилием, навалившись плечом, толкнула створку. Петли жалобно взвизгнули, осыпав меня ржавчиной.

Я шагнула внутрь и замерла. Это был Зимний сад. Точнее, его труп.

Помещение было вытянутым, с высоким стеклянным потолком, через который сейчас едва пробивался серый дневной свет. Половина стекол была разбита и заколочена досками, сквозь которые весело сыпал снег. Здесь было лишь немного теплее, чем на улице, видимо, одна стена примыкала к кухне или печной трубе.

Вокруг царила разруха. Разбитые глиняные горшки, перевернутые кадки, сухие, скрюченные стебли некогда роскошных пальм и фикусов. Всё было мертво. Земля в горшках превратилась в камень.

— Варвары, — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает ком. Для меня, человека, который мог заплакать над сломанной веткой яблони, это зрелище было страшнее любого фильма ужасов. — Загубить такую коллекцию...

Я медленно шла между рядами мертвых растений. Вот это был, кажется, лавр. А это олеандр. Всё вымерзло. Я пнула носком ботинка пустую лейку. Звон эхом разлетелся под куполом.

В самом дальнем углу, там, где стена была теплой на ощупь (видимо, за ней проходил дымоход кухни), стояла огромная, треснувшая деревянная кадка. В ней торчало что-то корявое, колючее и на вид совершенно безнадежное. Куст высотой мне по плечо. Листьев почти не осталось, ветки серые, сухие.

Но что-то меня остановило. Я подошла ближе. Это был цитрус. Дикий, старый, заброшенный. Я сняла перчатку (которую нашла в кармане жакета) и коснулась ветки. Кора была грубой. Я подцепила ногтем верхний слой. Под серым налетом смерти тускло блеснула зеленая полоска камбия.

— Живой... — прошептала я, не веря своим глазам.

Дерево спало. Оно ушло в глубокий анабиоз, спасаясь от холода, сбросило листву, замедлило все процессы, но оно было живо. Корни, укрытые в огромном объеме земли в кадке, не промерзли до конца благодаря близости к теплой стене.

Я огляделась. Помещение было ужасным, но... у него был потенциал. Стеклянный купол давал свет. Стену можно нагреть. Щели заткнуть. В голове, где еще пять минут назад билась только мысль не сдохнуть, вдруг закрутились шестеренки профессионального азарта.

— Ну что, приятель, — я погладила колючую ветку. — Кажется, мы с тобой тут единственные, кто не хочет сдаваться.

В этот момент за спиной раздался грохот и звон битой посуды.

— Боги светлые! Призрак!

Я резко обернулась. В дверях стояла Матильда. У ее ног валялся поднос, а в луже кипятка плавали осколки чашки и какие-то сухари. Она смотрела на меня, вытаращив глаза, и крестилась.

Глава 3

Матильда все еще хватала ртом воздух, переводя взгляд с меня на лужу на полу. Видимо, старая Элеонора при виде такого устроила бы истерику с битьем уцелевшей посуды, а новая стояла в нелепом многослойном наряде и просила навоз.

— Оставьте осколки, — скомандовала я, переступая через лужу. — Идем на кухню. Здесь слишком холодно для разговоров. И надеюсь, в кастрюле осталось еще хоть что-то съедобное, потому что мой желудок вот-вот начнет переваривать сам себя.

Кухня встретила меня благословенным теплом. Огромная печь занимала полстены и была единственным живым сердцем этого ледяного склепа. Пахло здесь, правда, не розами - кислой капустой, старым жиром и специями, но после минус пяти в спальне этот теплый запах казался мне ароматом рая.

Я рухнула на грубую деревянную лавку у стола. Матильда, семенящая следом, с опаской поставила передо мной глиняную миску.

— Овсянка, ваша светлость. На воде. Соли, простите, кот наплакал.

Я заглянула в миску. Серая, клейкая масса, похожая на обойный клей.

— Роскошно, — буркнула я, зачерпывая ложкой эту субстанцию. На вкус это было так же ужасно, как и на вид, но тепло разлилось по телу, возвращая способность соображать. — Садись, Матильда.

Служанка замерла у печи, вытирая руки о передник.

— Не положено, ваша светлость...

— Я сказала: садись. Шея болит на тебя снизу вверх смотреть.

Она бочком присела на край табурета, готовая в любой момент сорваться и бежать.

— Итак, — я проглотила очередной комок. — Давай начистоту. Я вчера, похоже, сильно ударилась головой. Память отшибло напрочь. Помню только, что меня зовут Элеонора и я замужем за генералом, который меня не переваривает. Остальное как в тумане. Так что докладывай.

— Что докладывать-то? — Матильда подозрительно прищурилась.

— Что у меня есть? Ресурсы. Люди. Деньги. Еда. Кто остался в поместье?

Матильда вздохнула, поняв, что скандала не будет, и начала загибать толстые пальцы:

— Ну, я осталась. Ключница, кухарка и горничная в одном лице, прости господи. Бертс еще...

— Бертс? — перебила я.

— Конюх наш. Ворчлив, как старый

— Конюх есть, это отлично, — кивнула я, ставя ментальную галочку. Физическая сила. — А лошади? Сколько их? Одна хоть есть?

— Обижаете, ваша светлость, — фыркнула Матильда. — Четыре головы стоят. Два мерина упряжных, чтоб воду возить да дрова, и жеребец генеральский, Гром, которого он тут на постой оставил, больно норовистый. Ну и кобылка старая, Звездочка.

Четыре лошади. Я едва не поперхнулась овсянкой от радости. Четыре крупных животных - это же фабрика по производству органики! Это тонны тепла и удобрений, которые пропадают зря!

— Отлично, — выдохнула я. — Дальше. Деньги?

Матильда помрачнела и отвела взгляд.

— Так нету денег-то. Вы ж последнее содержание, что генерал на месяц прислал, третьего дня проиграли заезжему гусару. Всё подчистую. У меня в кубышке отложено медяков десять на соль да на свечи, и всё. Следующий обоз с провизией от генерала только через три недели будет.

Я отложила ложку. Аппетит пропал. Три недели. Без денег. В доме, который вымораживается за час.

— Запасы продуктов? — сухо спросила я.

— Два мешка репы, мешок муки - правда, там долгоносик завелся, просеивать надо. Бочка квашеной капусты. Немного солонины, но она жесткая, как подошва. Масло закончилось вчера. Чай только травяной.

— А свежее? Лук? Зелень? Морковь?

— Побойтесь богов, зима на дворе! — всплеснула руками Матильда. — Откуда ж свежее?

Я посмотрела на свои руки. Нет уж. Я агроном. Я не позволю себе и людям вокруг загнуться без витаминов, имея под боком застекленное помещение. И то дерево... Цитрус. Я не знала, зачем он мне, но мысль о том, что живое существо медленно умирает в холоде, была невыносима. Если я могу спасти его - я спасу. А заодно посажу лук. Зеленое перо вырастает за две недели. Это хоть какие-то витамины.

— Значит так, — я выпрямилась, и голос мой зазвучал жестко. — Первое: карты, кости и всё, во что можно играть, собрать и сжечь. В доме объявляется режим строгой экономии. Второе: зови Бертса. Прямо сейчас. Пусть берет лопату, тачку и вилы.

— Зачем вилы-то? — испугалась служанка. — Кого колоть собрались?

— Никого. Мы идем чистить конюшни.

— Вы?! — у Матильды глаза полезли на лоб. — Ваша светлость, да вы в своем уме? Ручки белые марать?

— Плевать на ручки. Мне нужен навоз, Матильда. Много навоза. Четыре лошади производят достаточно тепла, чтобы мы не замерзли и вырастили себе еду.

— Еду? Из навоза? — она смотрела на меня с суеверным ужасом.

— На навозе, Матильда. Мы запустим отопление в Зимнем саду. Я посажу там лук, репу на зелень, всё, что найдем проросшего в погребе. И то дерево... я его выхожу.

Матильда открыла рот, закрыла, перекрестилась.

— Белены объелась, точно... Дерево она выхаживать будет. Сдохло оно, барыня!

— А вот это мы еще посмотрим, — я встала. — И найди мне нормальную одежду. Штаны Бертса, если придется. Или старый мундир деда, мне все равно. Я иду в конюшню.

Я схватила со стола черствую горбушку хлеба, сунула в карман.

— Марш за Бертсом! Скажи, если не придет, я сама за ним явлюсь.

Глава 4

Матильда умчалась, что-то бормоча под нос про совсем умом поехавшим господ, а я, не дожидаясь обещанных штанов, направилась обратно в Зимний сад. Время не ждало. Каждая минута на морозе убивала то немногое живое, что там осталось.

Вернувшись в стеклянный склеп, я первым делом оценила фронт работ.

— Так, — выдохнула я, выпуская облачко пара. — Глаза боятся, а руки делают.

Я засучила рукава стеганого жакета, рискуя обморозить запястья, и взялась за ближайшую кадку с мертвой пальмой. Она весила тонну. Земля промерзла в камень, само дерево высохло.

— Прости, дорогая, — прохрипела я, наваливаясь всем весом, чтобы опрокинуть горшок. — Ты пойдешь на растопку.

Грохот упавшей кадки в тишине прозвучал как выстрел пушки. Я начала оттаскивать сухие ветки в кучу у входа. Работа согревала лучше любой печки. Через десять минут я уже взмокла под своими капустными слоями одежды, несмотря на то, что изо рта шел пар. Я сгребала осколки глины, вытряхивала землю в одну кучу (пригодится для смеси), а сухие стебли ломала об колено.

Руки, нежные ручки Элеоноры, саднило. Я сломала ноготь, потом второй, расцарапала кожу о шипы какой-то мертвой розы, но даже не остановилась. Злость отличное топливо. Я злилась на генерала, на холод, на этот дурацкий мир и на саму себя за то, что умерла на трассе.

— Кхм.

Звук был таким громким и нарочитым, что я вздрогнула и выронила охапку сухостоя. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял мужик. Невысокий, коренастый, с лицом, похожим на печеное яблоко, и седой бородой. Одет он был в овчинный тулуп, от которого за версту разило конским потом и махоркой.

Бертс. Он смотрел на меня не с почтением, а с тяжелой, усталой насмешкой. Как смотрят на нашкодившего ребенка, который решил поиграть во взрослого.

— Матильда сказала, барыня белены объелась, — проскрипел он вместо приветствия. Голос у него был глухой, как из бочки. — Говорит, навоз вам подавай. А я гляжу - вы тут погром устроили. Решили последние горшки побить, чтоб уж наверняка?

Я выпрямилась, отряхивая ладони от земли. Грязь черными полосами легла на дорогой бархат жакета, но мне было плевать.

— Это не погром, Бертс. Это расчистка территории.

— А толку-то? — он сплюнул на пол, прямо на паркет у порога. Демонстративно. — Стекляшки битые, крыша дырявая. Тут только волков морозить. Бросьте вы это, ваша светлость. Идите в спальню, под одеяло. Авось генерал сжалится, заберет вас по весне... или похоронит.

В его голосе не было жалости. Только констатация факта. Для него я была пустым местом. Капризной куклой, которая сейчас начнет топать ножкой.

Я подошла к нему вплотную. Пришлось задрать голову - несмотря на низкий рост, он казался скалой.

— Значит так, Бертс, — тихо сказала я. — Генерал меня не заберет. И хоронить меня рано. Ты видишь вон ту кадку в углу?

Я указала пальцем на мой мандариновый проект.

Конюх лениво повернул голову.

— Ну вижу. Сушняк. На растопку сгодится.

— Это

Бертс хмыкнул, прищурив выцветшие глаза:

— Гадят, вестимо. Только говно не греет, барыня, если его не поджечь. А мокрый навоз не горит.

— Ты когда-нибудь видел, как парит навозная куча на морозе, Бертс? — я смотрела ему прямо в глаза, включив режим строгого прораба. — Свежий конский навоз при гниении дает температуру до семидесяти градусов. Если мы уложим его слоями, перемешаем с соломой и засыплем землей, он будет греть эту оранжерею лучше любого камина два месяца подряд. Это называется биотопливо, Бертс. Хотя для тебя это просто горячая куча.

Конюх моргнул. Ухмылка медленно сползла с его лица. Он, видимо, ожидал чего угодно - криков, слез, приказа запрячь тройку и везти меня в город. Но лекции по термодинамике навоза он точно не ждал.

— Семидесяти? — недоверчиво переспросил он.

— До семидесяти. Руку обожжешь, если сунешь. Мне нужно, чтобы ты сейчас взял тачку и начал возить навоз из конюшни сюда. Складывать будем вдоль вон той стены. Плюс мне нужны доски, чтобы заколотить дыры в окнах, и солома. Много соломы.

Он молчал, разглядывая меня, как диковинную зверушку. Потом перевел взгляд на мои исцарапанные, грязные руки. На сломанные ногти. На решительно сжатые губы.

— А не сдюжите, — вдруг сказал он, но уже без прежней издевки. — Вонять будет. Грязища. Не барское это дело, в дерьме ковыряться. Генерал узнает - шкуру с меня спустит.

— Генерал узнает, когда будет есть свежий зеленый лук в феврале, — отрезала я. — А если не сдюжу, так тебе же меньше работы потом, могилу копать.

Бертс крякнул. Кажется, черный юмор пришелся ему по душе. Почесал затылок под шапкой.

— Лук, говорите... Тачка у меня одна, колесо скрипит, — проворчал он наконец, отлепляясь от косяка. — Вилы сами возьмете, или мне еще и нянькой быть?

— Сама возьму. И штаны свои старые дай. В юбках я в тачке запутаюсь.

Бертс окинул меня взглядом с головы до пят, хмыкнул в бороду, и в глазах его мелькнула искра чего-то похожего на уважение.

— Штаны... Ишь ты. Найдутся штаны. Портки запасные есть. Только уговор, барыня: если начнете ныть, что воняет, я тачку бросаю и ухожу. Я конюх, а не скоромох.

— Договорились.

— Ну тады ждите. Привезу вам навоз.

Он развернулся и, тяжело топая валенками, пошел прочь. Я выдохнула и прислонилась спиной к ледяной стене. Ноги дрожали от напряжения. Первый раунд выигран. Я нашла рабочую силу.

Осталось самое сложное - превратить этот ледяной ад в райский сад с помощью кучи навоза и ослиного упрямства. Я повернулась к своему дереву.

— Слышал? — шепнула я ему. — Скоро тебе станет тепло.

Глава 5

Бертс вернулся минут через десять. В руках он держал сверток из грубой мешковины.

— Вот, — буркнул он, кидая сверток на пол. — Портки сына моего младшего. Он в город уехал, а добро осталось. Великоваты будут, зато не жалко.

Я развернула добычу. Штаны были из плотной, жесткой ткани. К ним прилагалась рубаха такого размера, что я могла завернуться в неё раза три или даже четыре.

— Идеально, — кивнула я.

Переодевание заняло две минуты. Я безжалостно скинула бархатный жакет и юбки прямо на кучу мусора. Штаны пришлось подвязать под грудью найденной веревкой, а рукава рубахи закатать до локтей. От леди Элеоноры не осталось и следа. Со стороны я выглядела как Гавроша-переросток.

— Ну, понеслась, — скомандовала я сама себе.

Работа закипела. И это была не красивая работа из глянцевых журналов про садоводство, где леди в модных шляпках срезают розы. Это была война.

Сначала мы забаррикадировали периметр. Бертс притащил доски и молоток. Мы заколачивали разбитые секции стекла, не жалея гвоздей.

— Матильда! — кричала я, перекрывая стук молотка. — Тащи старые шторы, тряпки, всё, что не жалко!

Служанка, причитая, приволокла охапку изъеденных молью бархатных портьер. Мы рвали их на полосы и конопатили щели. Я затыкала дыры с остервенением, чувствуя, как сквозняк, гулявший по залу, начинает слабеть.

А потом привезли мое сокровище.

Первая тачка с навозом въехала в оранжерею торжественно, как карета императрицы. Запах ударил в нос - густой, аммиачный, тяжелый. Матильда, стоявшая у входа с ведром горячей воды, зажала нос передником и позеленела. Меня же этот запах только взбодрил. Для агронома это запах азота, фосфора и калия.

— Вываливай здесь! — скомандовала я, указывая на траншею, которую я наспех расчистила вдоль каменной стены. — Будем делать слоеный пирог.

Бертс перевернул тачку. Тяжелая, влажная масса шлепнулась на пол.

— Солому! — крикнула я, и схватила вилы - тяжелые, с непривычки они казались свинцовыми. А затем начала раскидывать навоз, перемешивая его с сухой соломой, которую Бертс принес следом.

— Зачем мешать-то? — прокряхтел конюх, вытирая пот со лба. Ему тоже стало жарко.

— Чтобы горело! — объясняла я, не останавливаясь. Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. — Чистый навоз слежится и затухнет. А солома даст воздух. Бактериям нужен воздух, чтобы жрать органику и выделять тепло. Лей воду!

Матильда, зажмурившись, плеснула кипятком из ведра прямо в кучу. Пар рванул вверх белым столбом, окутав нас туманом. Вонь усилилась стократно.

— Боги милосердные, мы тут все угорим! — взвыла служанка.

— Не угорим, а согреемся! Еще тачку, Бертс! Живее, пока реакция пошла!

Следующие два часа превратились в марафон. Бертс катал тачку, скрипя колесом. Я работала вилами, укладывая высокие гряды - теплые подушки. Спина, непривычная к нагрузкам, начала ныть уже на третьей тачке. К пятой горела огнем. На ладонях мгновенно надулись волдыри. Нежные руки аристократки кровоточили.

Но я не останавливалась. Я вошла в тот самый рабочий транс, знакомый каждому, кто хоть раз пытался спасти урожай перед заморозками. Разровнять. Пролить кипятком. Присыпать землей. Утоптать. Снова разровнять.

Мы сформировали длинную высокую гряду вдоль всей задней стены. Огромный дымящийся монстр из органики. К вечеру, когда за окнами совсем стемнело, и только тусклый свет свечей освещал наш погром, мы закончили.

Я воткнула вилы в землю и сползла по стене на пол. Руки тряслись так, что я не могла сжать кулак. Лицо горело, волосы прилипли к лбу, а от одежды пахло так, что меня не

Бертс стоял рядом, опираясь на лопату. Мужчина тяжело дышал.

— Ну... — протянул он, глядя на дымящуюся гряду. — Наворотили делов.

В оранжерее изменился воздух. Здесь всё еще было холодно, но ледяная, мертвая стужа отступила. От кучи шло ощутимое, влажное тепло. Оно расползалось по помещению, тяжелое и плотное.

Я с трудом поднялась на ватные ноги и подошла к своему мандариновому дереву. Аккуратно, стараясь не повредить корни, мы перетащили кадку поближе к навозной гряде, но не вплотную, чтобы не сжечь корни.

— Чувствуешь? — прошептала я, касаясь сухой ветки. Я стянула перчатку и поднесла ладонь к поверхности нашей навозной кучи. От нее шел жар. Настоящий, живой жар, как от бока огромного зверя.

— Градусов сорок уже есть, — констатировала я. — К утру разгорится до шестидесяти. Если закроем пленкой... тьфу, тряпками, тепло продержится.

Бертс подошел, недоверчиво стянул варежку и тоже протянул руку к куче. Подержал секунду. Другую. Его густые брови поползли на лоб.

— Греет... — пробормотал он потрясено. — И правда греет, зараза.

Конюх смотрел на меня теперь совсем по другому.

— Ну ты, барыня, и... ведьма. В хорошем смысле. Я думал, помрешь на второй тачке. А ты гляди ж ты, живая.

— Я же обещала, — я устало улыбнулась, чувствуя привкус соли на губах. — Зелень будет. И мандарины будут.

— Мандарины не знаю, — Бертс хмыкнул, доставая из кармана кисет с табаком. — А вот спину вам завтра не разогнуть будет, это я гарантирую. Матильда! Неси барыне горячей воды в умывальник. И пожрать чего-нибудь, кроме той замазки. А то она сейчас вилы с голодухи грызть начнет.

Я рассмеялась.

Глава 6

Путь из оранжереи до жилых комнат я проделала на автопилоте. Ноги не шли, а волочились, будто к каждой лодыжке привязали по гире. Адреналин, державший меня на плаву последние четыре часа, схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и усталость, от которой хотелось выть.

В коридоре меня снова встретил ледяной сквозняк, но теперь он казался не врагом, а просто досадной помехой. Я знала, что могу с ним справиться.

На кухне было тихо и тепло. Матильда, судя по всему, прониклась моим трудовым подвигом (или просто испугалась, что я снова начну командовать), потому что ужин ждал меня на столе.

В глиняной миске дымилось рагу. Куски жесткой солонины, которую Матильда умудрилась разварить до мягкости, плавали в густом бульоне вместе с квашеной капустой и репой. Пахло это божественно. Для моего измученного организма запах вареного мяса был лучше любых французских духов.

— Ешьте, ваша светлость, — буркнула служанка, ставя рядом кружку с травяным отваром. Она старалась не смотреть на мои грязные руки и пятна навоза на рубахе, но нос морщила исправно. — Бертс дров принес. Тех самых, что вы наломали.

Я не стала искать ложку. Схватила кусок хлеба, макнула в варево и отправила в рот, едва не обжигая небо. Вкус был грубым, соленым и кислым. Идеально. Я ела так, словно не видела пищи неделю. Жадно, быстро, вымакивая хлебом остатки бульона. Тело с благодарностью принимало калории, посылая в мозг сигналы удовольствия.

— Спасибо, Матильда, — выдохнула я, отодвигая пустую миску. — Это было... великолепно.

Служанка хмыкнула, пряча довольную улыбку в уголках губ.

— Идите уж спать, горе луковое. Воды горячей я вам в комнату принесла, хоть лицо умойте. А то на барыню и не похожи, чисто трубочист.

Подъем по лестнице стал моим личным Эверестом. Я держалась за перила обеими руками, подтягивая себя на каждую ступеньку. Мышцы спины уже начали деревенеть, обещая мне веселое утро, но я старалась об этом не думать.

Дверь в спальню скрипнула. Я шагнула внутрь, готовясь привычно съежиться от могильного холода, и замерла.

В комнате плясали тени. В огромном, черном зеве камина весело трещал огонь. Желтые языки пламени лизали сухую древесину, с треском пожирая её и выплевывая в комнату волны живого тепла.

Я подошла ближе, протягивая к огню руки с надувшимися волдырями. В топке горели обломки пальмы. Те самые сухие стволы, которые я сегодня с остервенением крушила в оранжерее. Мертвые деревья, которые не пережили зиму, теперь отдавали свое последнее тепло, чтобы согреть меня. В этом была какая-то горькая, но правильная справедливость. Круговорот жизни в природе.

— Спасибо, — прошептала я огню.

Сил на полноценное мытье не было. Я наскоро ополоснула лицо и руки в тазу с теплой водой, смывая главную грязь, и прямо так, в исполинской рубахе сына Бертса, рухнула на кровать. Простыни были ледяными, но теперь в комнате был источник тепла. Я подтянула колени к груди, накрылась одеялом с головой и зарылась носом в подушку.

От меня пахло дымом, потом и, чего уж там, конским навозом. Но мне было плевать. Я закрыла глаза, и темнота накрыла меня мгновенно, как тяжелая волна. Последней мыслью, мелькнувшей в угасающем сознании, было: «Завтра. Завтра нужно найти и посадить лук... и проверить температуру кучи...»

Утро началось с ощущения, что меня переехал асфальтоукладчик. Дважды.

Едва я попыталась пошевелиться, тело отозвалось такой симфонией боли, что я застонала в подушку. Спина, руки, ноги - болело всё. Каждая мышца теперь мстила мне за вчерашний марафон с вилами.

— Вставай, Марина, — прохрипела я сама себе, сползая с кровати, как разбитая старуха. — Агрономы не сдаются. Они просто медленно ползут в сторону грядки.

В комнате снова было холодно, камин давно погас, оставив лишь запах золы. Я натянула на себя всё, что скинула вечером, добавила еще одну шаль и, скрипя суставами, поплелась вниз.

Первым делом в оранжерею. Я толкнула дверь, готовясь к разочарованию. А вдруг остыло? Вдруг не сработало?

В лицо мне ударил влажный, тяжелый воздух. Там было туманно. Стекла запотели изнутри, скрывая серую мглу улицы. Запах стоял специфический, но для меня это был запах победы. Я подошла к нашей великой гряде. От нее ощутимо веяло теплом. Я сунула руку под верхний слой соломы - горячо! Градусов пятьдесят, не меньше.

— Работает... — я расплылась в улыбке, забыв про больную спину. — Мой маленький биореактор работает!

Мой взгляд упал на мандариновое дерево. Оно всё еще выглядело печально, но иней на ветках растаял, а кора стала влажной. Оно пило это тепло.

— Жить будешь, — пообещала я ему. — Но теперь мне нужно тебя накормить. И себя заодно.

Я

Глава 7

Набег на кладовую оказался коротким и депрессивным. Мы стояли посреди полупустого погреба. Я светила свечой в ящики, а Матильда скрестила руки на груди.

— Лука нет? — с надеждой переспросила я, перебирая гнилую шелуху в корзине.

— Так съели весь, ваша светлость. Остатки померзли еще в ноябре.

— Чеснок?

— Три головки.

— Морковь? Свекла? Хоть что-то, что может дать ботву или семена?

Матильда молча пнула мешок с репой.

— Репа есть. Только она вялая, не прорастет.

— Чёрт... — я выпрямилась, отряхивая руки.

Ситуация была патовая. У меня есть тепло. У меня есть земля (навоз перегорит и станет отличным субстратом). У меня есть свет. Но у меня нет семян. Сажать нечего. Я не могу ждать три недели до обоза мужа. Мне нужно запустить конвейер зелени сейчас, чтобы через две недели получить первый урожай лука.

— Мне нужно в деревню, — решила я.

— В Воронью Падь? — Матильда аж поперхнулась. — Ваша светлость, да вас там камнями закидают! Вы ж местному лавочнику прошлый раз в лицо плюнули, когда он долг потребовал. А староста до сих пор зуб точит за то, что вы его свиней вонючими тварями обозвали.

— Переживут, — отмахнулась я, хотя внутри холодок пробежал. Наследие Элеоноры - это минное поле. — Мне нужны семенной лук, зерно и нормальные продукты.

— А платить чем будете? — резонно заметила служанка. — Улыбкой? Так она у вас нынче не добрая, а хищная какая-то.

Я усмехнулась.

— Решим как-нибудь.

Через полчаса я стояла перед открытым гардеробом, проводя жесткий естественный отбор.

— Так... Это платье с кринолином нафиг. Слишком громоздкое, никто не купит. Это, с декольте до пупа - для борделя, не возьмут... О!

Я вытащила небесно-голубое платье из тончайшего шелка, расшитое мелким жемчугом. Оно стоило, наверное, как вся деревня Воронья Падь вместе с жителями и скотом. Следом полетело бархатное бордовое, отделанное золотой тесьмой. И изумрудная накидка из шерсти овец.

— Матильда, пакуй, — я швырнула кучу тряпок ошарашенной служанке. — Заверни в чистую простыню, чтоб не испачкать.

— Ваша светлость! Это ж редкий шелк! Генерал его к свадьбе дарил!

— Генерал должен радоваться. Я меняю его подарок на то, чтобы его жена не сдохла с голоду. Это выгодное вложение.

Одеваться пришлось с умом. Я надела штаны Бертса (стирать их было некогда, да и не в чем), поверх натянула два своих самых простых шерстяных платья, заправив подолы в голенища огромных валенок, которые нашлись в сенях. Сверху - стеганый жакет и шуб. Шуба была роскошной, собольей, но сейчас меня интересовало только то, что она греет. Голову замотала пуховым платком так, что видны остались только глаза.

— Чучело огородное, элитное, — хмыкнула я зеркалу. — Ну, с богом.

Во дворе меня уже ждал Бертс. Он запряг Звездочку в маленькие, низкие сани. Лошадка была под стать имению - старая, лохматая, с мудрыми грустными глазами. Она стояла, опустив голову, и меланхолично жевала клок сена.

— Уверены, барыня? — Бертс проверял подпругу. — Дорогу замело. Звездочка-то дойдет, она привычная, а вот вы... Если местные узнают, могут и не продать ничего. Народ нынче злой.

— А я еще злее, Бертс. Я голодная и у меня спина болит. Поверь, это страшное сочетание.

Я погрузила сверток с платьями в сани, укрыла его соломой.

— Бертс, ты остаешься за главного. Следи за температурой в оранжерее. Если куча начнет остывать - вороши вилами. Если станет слишком горячей - поливай водой. Понял?

— Понял, понял, — проворчал он, помогая мне забраться в сани. — Не маленькие. Но-о, родимая!

Звездочка фыркнула, выпустив облако пара, и сани скрипнули, срываясь с места.

Мы выехали за ворота. Ветер тут же швырнул мне в лицо горсть колючего снега. Лес стоял темной стеной, ели гнулись под тяжестью снежных шапок. Дорога была едва видна - просто белая просека среди сугробов.

Я крепче перехватила вожжи (хотя Звездочка и так знала дорогу, управляла она собой сама). Внутри меня дрожал страх. Я ехала в незнакомое место, без денег, с репутацией стервы, торговать тряпками, чтобы купить лук. Если бы мои коллеги-агрономы увидели меня сейчас - в навозе, в соболях и валенках, правящую санями в лесу, они бы решили, что я сошла с ума.

— Ничего, — прошептала я, пряча нос в воротник шубы. — Все равно нужно что-то делать. Выбора нет.

Через полчаса лес расступился, и впереди показались дымы печных труб. Воронья Падь. Моя цель.

Дома здесь были приземистые, сложенные из потемневших от времени бревен, с подслеповатыми маленькими окошками, затянутыми мутным стеклом.

Звездочка понуро брела по центральной улице, утопая копытами в грязной снежной каше. Я чувствовала на себе взгляды. Тяжелые, липкие. Женщины, полоскавшие белье у проруби, разогнули спины и провожали меня молчанием. Мужик, коловший дрова, застыл с топором в руках. В этом молчании не было уважения.

— Спокойно, — прошипела я себе в воротник, стараясь держать спину прямой, хотя она ныла немилосердно. — Ты не та Элеонора.

Я остановила сани у самого большого дома с вывеской, на которой был намалеван крендель и пивная кружка. Лавка местного торговца. Того самого, которому я, судя по словам Матильды, задолжала и нагрубила. Отличное начало для переговоров.

Я привязала Звездочку к коновязи.

— Жди, старушка. Если повезет, уйдем отсюда с едой. Если нет бежать придется быстро.

Глава 8

Подхватив сверток, я толкнула тяжелую дубовую дверь. Колокольчик над входом звякнул предательски весело. Внутри было душно, пахло сушеной рыбой, керосином и кислым пивом. За прилавком стоял мужик - огромный, с красным лицом и бородой, в которой застряли крошки.

Он поднял глаза, вытирая руки грязной тряпкой. Увидел мою соболиную шубу, надетую поверх валенок, и лицо его налилось свекольным цветом.

— Явилась, — выплюнул он. — И волки в лесу не сожрали. Долг принесла, ваша светлость? Или снова скандалить будем и посуду бить?

Я медленно подошла к прилавку, стараясь не морщиться от запаха.

— Добрый день, мастер...

— Прохор я! — рявкнул он. — Денег нет проваливай. В долг больше ни крупы, ни свечи не дам. Муж твой, генерал, далеко, а я тут, и убытки мои тут.

В углу лавки, где за столиками сидели двое местных мужиков с

Я спокойно положила сверток на прилавок.

— Денег нет, Прохор. Зато есть товар. Бартер. Слышал такое слово?

— Чего? — он набычился. — Какой еще товар?

Я молча развязала узлы простыни и откинула ткань. В полумраке грязной лавки словно вспыхнуло голубое солнце. Небесно-голубой шелк, расшитый настоящим речным жемчугом, водопадом выплеснулся на грубые доски прилавка. Рядом легло бордовое бархатное платье с золотой тесьмой. Ткани были настолько неуместны здесь, среди бочек с селедкой и хомутов, что выглядели почти комически.

У мужиков в углу отвисли челюсти. Прохор замер, потянув руку к шелку, но тут же отдернул, будто обжегся.

— Ишь ты... — выдохнул он, жадно блеснув глазами. — Генеральские подарки проматываешь?

— Меняю, — жестко поправила я. — Это платье стоит как вся твоя лавка, Прохор. Шелк из столицы, жемчуг натуральный. Ни разу не надевала.

Он прищурился, возвращая себе напускное равнодушие торгаша.

— И на кой оно мне? В Вороньей Пади в таком только свиней смешить. Кто его купит?

— Твоя жена, — я решила бить наугад. — Или дочь. На ярмарку в город поедет - первой красавицей будет. Или продашь в городе втридорога. Мне всё равно. Я отдаю это за продукты.

Прохор почесал бороду, разглядывая жемчуг. Я видела, как в его голове щелкают счеты. Жадность боролась с вредностью.

— И чего хочешь?

— Пять мешков овса для лошадей. Мешок муки. Крупы - гречки и пшена. Сахар. Масло. И... лук.

— Лук? — он хохотнул. — Репчатый?

— Севок. Мелкий, на посадку. И тот, что у тебя в подвале прорастать начал и гнить. Я знаю, что есть.

— Гниль-то тебе зачем? — он смотрел на меня уже не со злостью, а с подозрением. Не сумасшедшая ли?

— Свиньям скормлю, — соврала я не моргнув глазом.

— Много хочешь, барыня. За тряпки-то.

— Это не тряпки. Это пропуск в высшее общество для той, кто это наденет, — я начала медленно заворачивать платье обратно. — Ну нет так нет. Поеду к старосте. У него дочка на выданье, говорят...

— Стой! — Прохор хлопнул ладонью по прилавку. — К старосте неча шастать. Ладно. Овес дам. Муку дам. Лук... забирай хоть весь, всё равно выкидывать хотел, пророс, зараза. Но сахар не дам. Дорогой он нынче.

— Половину головы сахара, — торговалась я. — И сала. Хорошего, с прослойкой.

— Четверть сахара и шмат сала. И расписку напишешь, что претензий не имеешь.

— Идет.

Мы ударили по рукам. Ладонь у него была жесткая, потная и горячая.

— Эй, Митька! — крикнул он парню, дремавшему у печи. — Грузи барыне овес. И лук тот, порченный, тащи.

Пока Митька таскал мешки в мои сани, я ходила по лавке, высматривая еще что-нибудь полезное. Мой взгляд упал на полку с хозяйственной утварью.

— А семена есть? — как бы невзначай спросила я.

— Какие семена зимой? — фыркнул Прохор, пряча мое платье под прилавок с такой скоростью, будто боялся, что я передумаю. — Остатки с лета валяются в ящике. Репа, укроп, петрушка... Никто не берет.

— Кидай в сани. В довесок. За жемчуг.

Прохор махнул рукой.

— Забирай. Всё одно мыши сожрут.

Я вышла на улицу, чувствуя, как дрожат колени. Митька уже погрузил мешки. Сани осели под тяжестью. Овес, мука, крупы... и три мешка неликвидного лука. Я заглянула в один из них. Луковицы были мягкие, многие уже выпустили бледные зеленые стрелки. Для торговца мусор. Для меня золотая жила. Это готовый материал для выращивания зелени. Через две недели в тепле эти стрелки станут сочными, зелеными перьями.

— Спасибо, Прохор, — крикнула я, забираясь в сани. — Приятно иметь дело с деловым человеком.

— Езжай уж, — буркнул он с порога, но смотрел уже не зло, а с интересом. — Если еще шелка будут привози. Может, и сойдемся.

Я тронула вожжи.

— Но-о, Звездочка! Домой!

Сани тяжело скрипнули и покатились прочь от лавки. Но не успели мы отъехать и ста метров, как дорогу мне перегородили. Двое парней, крепких, с наглыми ухмылками. Один схватил Звездочку под уздцы.

— Тпру, кляча! — крикнул он. — А ну, барыня, постой. Делиться надо. Генерал далеко, а мы тут голодные.

Сердце ухнуло в пятки. Я сжала в руке рукоятку кнута, который дал мне Бертс на всякий случай.

— Отпусти лошадь, — сказала я тихо.

— А то что? — второй парень шагнул к саням, положив руку на мешок с мукой. — Пожалуешься? Кому? Прохор не вступится. А ты, говорят, богатая теперь. Платьями разбрасываешься. Может, и нам чего подаришь? Или сама приголубишь?

Ситуация стремительно катилась в ад. Я одна против двоих отморозков. И тут я вспомнила. Навоз. У меня в санях, под рогожей, лежали не только мешки с едой, но и вилы, которые я взяла, чтобы счищать снег, если застрянем.

— У меня для вас только один подарок, — я резко наклонилась, откидывая рогожу. — И он вам не понравится.

Я выпрямилась, выставив перед собой железные зубья вил. Глаза мои, должно быть, горели бешеным огнем, потому что парень отшатнулся от саней.

— Одурела? — взвизгнул он.

— Конюх точил их вчера, — соврала я, глядя ему в переносицу. — Хочешь проверить остроту? Я четыре часа вчера кидала ими навоз. Думаешь, я побрезгую проткнуть деревенского дурака?

— Бесноватая... — пробормотал тот, что держал лошадь, и разжал руки. — Пошли, Горг. Ну её к лешему. Бешеная она.

Они попятились, сплевывая в снег, но дорогу освободили.

— Но-о! — рявкнула я так, что Звездочка рванула с места галопом, чего я от неё никак не ожидала.

Мы неслись по лесной дороге, ветер свистел в ушах, сани подпрыгивали на ухабах. Я оглядывалась, сжимая вилы до побелевших костяшек, пока деревня не скрылась за поворотом. Только когда вокруг снова сомкнулись ели, я выдохнула и опустила свое оружие. Меня трясло. Зубы выбивали дробь.

— Нормально, — прошептала я, гладя себя по коленке. — Просто отлично. Еду добыла, семена добыла, местную гопоту напугала. Обычный день.

Глава 9

Ворота Стылого Дола распахнулись, впуская нас в заснеженный двор. Звездочка, почуяв родную конюшню, прибавила шагу и остановилась у крыльца, тяжело фыркая.

Бертс выскочил из дверей так быстро, словно ждал нас у окошка. Увидев меня живой и, что

— Едрит твоё дышло! — выдохнул он, и в этом ругательстве была бездна восхищения. — Вернулась! А я уж думал, к вечеру придется идти трупы искать по сугробам.

Я сползла с саней. Ноги, затекшие от долгого сидения в одной позе, подогнулись, и я едва не клюнула носом в сугроб, но удержалась за борт.

— Принимай груз, Бертс, — скомандовала я. — Овес, мука, крупа. Тащи всё на кухню, кроме лука и овса. Лук сразу неси в оранжерею. Только аккуратно, он и так на ладан дышит.

Бертс крякнул, взвалил на спину мешок с мукой, словно это была пуховая подушка, и пошел к дверям.

— Ну, барыня... Ну, генерал в юбке...

Я поплелась следом. Тепло дома приятно ударило в лицо. После двух часов на морозе контраст был таким резким, что у меня закружилась голова. Пальцы начали оттаивать, и их закололо тысячей иголок.

Матильда встретила меня в коридоре. Увидев Бертса с мешком муки, она всплеснула руками и, кажется, впервые посмотрела на меня без тени осуждения.

— Живая... Ваша светлость, да как же вы... Прохор же удавится, а муки не даст!

— Я была очень убедительна, — я стянула шубу, которая теперь казалась неподъемной, и бросила её прямо на руки подоспевшей служанке. — И платья пригодились.

— Продали? — ахнула она. — Тот голубой шелк?

— Обменяла на нашу с вами сытую жизнь. Чай есть? Горячий?

— Есть, есть, сейчас мигом! — она засуетилась, помогая мне размотать одежду.

Через пять минут я сидела на кухне, обхватив ладонями горячую глиняную кружку. Травяной отвар обжигал горло, но это было блаженство. Бертс уже перетаскал все мешки и теперь стоял у двери, с уважением глядя на гору провизии в углу.

— Как съездили-то? — не выдержала Матильда, нарезая сало (мое драгоценное сало!) тонкими ломтиками.

— Нормально, — я сделала глоток, чувствуя, как тепло растекается по желудку. — Прохор жадина, но сговорчивый. Местные парни хотели нас ограбить на обратном пути.

— Ограбить?! — Матильда выронила нож. — Ага. Но я объяснила им, что так делать не стоит и показала вилы. Страшное оружие в руках злой женщины. Передумали.

Бертс в углу довольно хмыкнул.

Я допила чай залпом, поставила кружку на стол и встала. Усталость никуда не делась, она висела на плечах свинцовым грузом, но внутри меня зудело то самое чувство, которое не дает спать любому агроному в сезон посадок. Время. Лук не мог ждать. Он уже начал прорастать в мешках, тратя силы впустую.

— Спасибо за чай. Я в оранжерею.

— Ваша светлость! — взмолилась Матильда. — Да посидите хоть часок! Ноги же не держат!

— Некогда мне сидеть и отдыхать, — отрезала я. — Бертс, за мной. Тащи ящики, какие найдешь, или просто доски. Будем делать бортики.

В оранжерее было... удивительно. На улице мела метель, а здесь, за заклеенными стеклами, стояла влажная, густая тишина. И было тепло. Не жарко, как в тропиках, но уверенные плюс пятнадцать здесь точно были. Наша навозная гряда работала как огромная батарея, отдавая жар.

Я первым делом подошла к мандариновому дереву. Оно стояло там же, у теплой стены. Я коснулась ветки. Она была упругой. На одной из веточек, у самой почки, висела крошечная капля конденсата.

— Дышишь, — улыбнулась я. — Молодец. Потерпи, скоро тебе станет еще лучше. Я сделаю тебе подсветку, как только придумаю, из чего.

Но сейчас - лук. Бертс втащил мешки с проросшим севком и свалил их у навозной гряды.

— Что делать-то? — спросил он, глядя на кучу гниловатых головок.

— Сажать. Мостовым способом.

— Каким-каким?

Я опустилась на колени прямо на пол и развязала мешок. Запах гнили ударил в нос, но я увидела главное: бледно-зеленые, искривленные ростки, тянущиеся к свету. Они были живы.

— Смотри, — я разровняла землю, которой мы вчера присыпали навоз. Она была теплой, рыхлой и жирной. Идеальной. — Мостовой способ - это когда луковицы сажают вплотную друг к другу. Плечом к плечу. Экономим место, получаем сплошной ковер зелени.

Я взяла горсть луковиц и начала вдавливать их в землю. Ряд за рядом. Быстро, механически.

— Вот так. Не глубоко, только донце вдавить.

Бертс посмотрел, крякнул и опустился рядом. Его огромные руки, привыкшие держать вожжи и топор, неожиданно ловко начали укладывать луковицы.

Мы работали молча. Шуршала шелуха, чавкала влажная земля. Это была медитация. Я забыла про боль в спине. Был только этот ритм: взял, вдавил, взял, вдавил. Мы засаживали гряду метр за метром. Бледные ростки выстраивались, как солдаты на плацу.

— А он точно вырастет? — нарушил тишину Бертс спустя час, когда мы засадили уже половину кучи. — На таком-то... добре?

— Вырастет, — уверенно сказала я, откидывая со лба слипшуюся прядь. — Ему здесь почти как в раю. Тепло снизу греет корни, питание прет. Через две недели, Бертс, здесь будет зеленая стена. Срежем перо, отвезем Прохору, и он удавится от зависти. А на вырученные деньги купим тебе новый тулуп.

Бертс фыркнул, но сажать стал еще быстрее.

Когда мы закончили, я с трудом разогнулась. Передо мной простиралась длинная, бурая от шелухи полоса, утыканная сотнями луковиц. Это выглядело не очень эстетично, но я-то знала: это деньги. Это витамины. Это наш первый шаг из пропасти.

Я взяла лейку с теплой водой и щедро полила посадки. Вода впиталась мгновенно.

— Растите, милые, — прошептала я. — Кормите нас.

Я повернулась к Бертсу.

— Всё. На сегодня всё. Ты молодец, старик. Без тебя я бы там, в лесу... в общем, спасибо.

— Да ладно уж, — пробурчал он, отряхивая колени. — Чего там. Смелая вы баба... Ваша светлость. Хоть и дурная малость.

Я рассмеялась.

— Какая есть. Пошли спать, Бертс. Завтра нам предстоит придумать, как заставить это дерево цвести, пока оно не поняло, что на дворе зима.

Глава 10

Утро следующего дня началось с еще более «приятных» ощущений, чем предыдущий.

— Терпи, вот же неженка, — скомандовала я себе, сползая с кровати. — У тебя теперь есть бицепсы. Ну, или будут.

Я натянула свой рабочий костюм (штаны Бертса стали моей второй кожей), плеснула в лицо ледяной водой и, игнорируя протесты организма, поплелась в оранжерею.

Там меня ждал мой личный

— Плюс восемнадцать, — прикинула я, взглянув на запотевшие стекла. — Отлично. Реакция идет полным ходом.

Я подошла к грядкам. Конечно, за одну ночь чудо не случилось, лук не зазеленел, но земля была теплой и влажной. Конденсат капал с потолка, создавая тот самый микроклимат, который был нужен для выгонки.

А вот мандариновое дерево требовало внимания. Я подошла к кадке. Вчерашний полив и тепло сделали свое дело: почки, казавшиеся мертвыми, чуть набухли. Но была проблема. Свет. За окнами стояла серая хмарь полярного дня. Солнце едва поднималось над горизонтом и тут же падало обратно. Для фотосинтеза этого было катастрофически мало. Дерево могло проснуться, но без света оно не зацветет. Оно просто истощит последние силы и погибнет.

— Нам нужен план, дружок, — пробормотала я, поглаживая шершавый ствол. — Электричества нет, фитоламп нет. Значит, будем заниматься физикой. Мне нужны отражатели.

Я провела в оранжерее все утро: рыхлила землю в других горшках (вдруг что-то еще прорастет?), протирала немногие уцелевшие стекла от копоти и грязи, чтобы впустить максимум скудного света.

К обеду желудок напомнил о себе громким урчанием. На кухне царило невиданное оживление. Матильда, раскрасневшаяся от жара печи, встретила меня как родную.

— Садитесь, ваша светлость! Гречка готова! С салом!

Гречка. С салом. Я смотрела на дымящуюся миску, в которой золотились поджаристые шкварки, и у меня защипало в глазах. После пустой овсянки и репы это казалось пиром Лукулла. Рядом стояла тарелка с тонко нарезанным хлебом (мука от Прохора пошла в дело) и плошка с маслом.

— Матильда, — сказала я, отправляя в рот первую ложку, — клянусь я ничего вкуснее не ела.

Служанка зарделась.

— Скажете тоже... Кушайте. Вам силы нужны, вон какая бледная. Бертс уже лошадей накормил, ходит довольный, как кот. Говорит, Звездочка овес увидела - чуть кормушку не сгрызла.

Я ела медленно, наслаждаясь каждым кусочком. Жирная, сытная пища возвращала энергию. Мозг, получив глюкозу и жиры, заработал с удвоенной силой. Итак, еда есть. Тепло есть. Посадки сделаны. Теперь нужно решить проблему света для дерева и понять, что еще скрывает этот огромный дом.

— Матильда, — я отодвинула пустую тарелку. — Мне нужны зеркала.

— Зеркала? — она удивленно моргнула. — Так в спальне у вас трюмо, и в коридоре...

— Нет. Мне нужны все зеркала. Большие, маленькие, карманные - любые. И еще мне нужен доступ в кабинет генерала.

Матильда побледнела.

— В кабинет? Ваша светлость, туда нельзя! Генерал строго-настрого запретил. Ключ у меня, но он велел...

— Генерала здесь нет, — мягко, но твердо перебила я. — А я здесь. Мне нужно посмотреть старые карты местности и, возможно, найти книги по местной флоре. Давай ключи.

Послеобеденный рейд по дому напоминал экспедицию мародеров. Я бродила по закрытым, вымороженным комнатам, закутавшись в шаль. Стылый Дол был огромным. Два этажа, анфилада комнат, бальный зал, в котором теперь гулял ветер. Всё было покрыто чехлами и пылью.

Я искала свет. В бальном зале я нашла сокровище: два огромных ростовых зеркала в тяжелых бронзовых рамах. Они были неподъемными, но стекло было чистым.

— Бертс! — мой крик эхом разлетелся по пустому дому.

Конюх пришел, ворча и отряхивая муку с бороды.

— Чего шумите, барыня?

— Эти зеркала. Их нужно перетащить в оранжерею.

— Сдурели? — Бертс постучал по раме костяшкой пальца. — Они ж весят пуд каждое! И зачем? Баловаться будете, наряды примерять?

— Я буду ловить солнце, Бертс. Если поставить их под углом к окнам и друг к другу, мы сможем сфокусировать свет на дереве. Удвоим, а то и утроим инсоляцию. Тащи.

Пока Бертс, чертыхаясь и поминая всех святых, пыхтел над зеркалами, я направилась к святая святых. Кабинет мужа.

Матильда отдала ключ неохотно, перекрестив меня на дорожку, словно я шла в пасть к дракону. Ключ со скрипом повернулся в замке. Дверь отворилась, пахнуло застарелым табаком, кожей и холодом.

Кабинет был строгим, почти монашеским. Массивный стол из темного дуба, шкафы с книгами, карта империи на стене, где красными флажками была отмечена линия фронта. Никаких украшений, ковров или безделушек. Комната солдата, который здесь не живет, а служит.

Я подошла к столу. Идеальный порядок. Стопки рапортов, чернильница, пресс-папье в виде пушечного ядра. Я начала перебирать бумаги на столе. Счета за фураж, ведомости по гарнизону... Скучно. Но вот нижний ящик стола был заперт.

Я огляделась. Шпилька из волос отлично подошла в качестве отмычки. Замок был простым, скорее от слуг, чем от воров. Щелк.

В ящике не было ни любовных писем, ни тайных карт сокровищ. Там лежал толстый, потрепанный гроссбух в черной коже. Я открыла его наугад. Страницы были исписаны резким, размашистым почерком генерала. Колонки цифр. Красным расходы. Черным доходы.

Красного было катастрофически много.

«15 октября. Счет от модистки мадам Жужу. Платье для осеннего бала - 500 золотых. Оплачено». «20 октября. Карточный долг супруги в салоне графини Л. - 2000 золотых. Оплачено». «1 ноября. Покупка гарнитура с сапфирами (подарок Э. на именины) - 3000 золотых. Взят кредит в Имперском банке под залог Южных земель».

Я листала страницу за страницей, и волосы у меня на затылке начинали шевелиться. Это что за хроника падения?! Генерал Де Валлен был богат. Был... Пока не женился на Элеоноре.

«10 декабря. Продажа имения "Вишневый сад" для покрытия векселей супруги». «20 декабря. Отказ в поставках оружия для полка. Личные средства исчерпаны. Пришлось заложить родовые драгоценности матери».

Последняя запись была сделана месяц назад, похоже перед той самой ссылкой: «Денег нет. Долг перед короной - 50 000. Варианты: трибунал или продажа Стылого Дола. Элеонора требует новый выезд. Отправил её в Стылый Дол. Пусть увидит, что осталось от моего состояния. Надежды нет».

Я с шумом захлопнула книгу и отшвырнула её на стол.

— Ну ты и дрянь, Элеонора, — выдохнула я в пустоту. — Какая же ты феерическая, эгоистичная дрянь.

Мне стало дурно. Я-то думала, генерал - самодур, который сослал бедную женушку в глушь из вредности. А он, оказывается, святой человек. Я бы на его месте эту Элеонору придушила еще после гарнитура с сапфирами. Он влез в долги, заложил земли, чуть не попал под трибунал, чтобы оплачивать её "хотелки", а она продолжала играть в карты и требовать платья.

Стылый Дол

— Паразитка, — я посмотрела на свои холеные руки, которые теперь были в мозолях. — Ты жила как саранча. Жрала и уничтожала всё вокруг. И теперь мне разгребать эту финансовую яму, которую ты рыла годами? Пятьдесят тысяч долга перед короной... Да тут луком не отделаешься. Тут нужно выращивать золотые слитки.

Злость накатила горячей волной. Мне захотелось найти призрак этой Элеоноры и хорошенько её встряхнуть. Я встала, нервно расхаживая по кабинету. Ситуация менялась. Теперь я понимала, почему Матильда и Бертс так на меня смотрели в первый день. Почему Прохор хамил. Скорее всего они все знали. Весь мир знал, что жена генерала - это черная дыра, сосущая деньги.

В этот момент снизу раздался чудовищный грохот, звон бьющегося стекла и следом - отборный, витиеватый мат Бертса, от которого, казалось, покраснели даже стены.

Я вздрогнула, вырываясь из пучины чужих долгов.

— Зеркало!

Я сорвалась с места и побежала вниз, перепрыгивая через ступеньки, забыв про гроссбух. Если он разбил одно из зеркал - это не просто семь лет несчастий. Это минус половина света для моего дерева. А учитывая, сколько мы, оказывается, должны, я не могла позволить себе потерять даже лучик солнца!

Глава 11

Я влетела в оранжерею, как фурия, готовая убивать. Картина маслом: Бертс стоит посреди зала, у его ног лежит массивная бронзовая рама, а внутри неё - печальная паутина трещин и груда сверкающих осколков. Второе зеркало, к счастью, стояло прислоненным к стене, целое и невредимое.

Конюх втянул голову в плечи, ожидая бури.

— Виноват, барыня. Рука соскользнула. Тяжелая, зараза, скользкая... Вычитайте из жалования. Хоть шкуру спустите.

Он зажмурился, явно ожидая визга, пощечины или брошенного предмета - стандартного арсенала прежней хозяйки.

Я выдохнула, заставляя сердце вернуться из горла обратно в грудную клетку. Подошла ближе. Стекла было много. Большие, острые куски треугольной формы, длинные кинжалы и мелкая крошка. В голове щелкнуло.

— Шкуру спускать не будем, она тебе еще пригодится, — спокойно сказала я, присаживаясь на корточки (осторожно, чтобы не порезаться). — А из жалования вычитать нечего, его и так нет.

Бертс открыл один глаз.

— Не будете ругаться?

— Зачем? Зеркало уже разбито. Зато... — я подняла один крупный осколок и поймала им тусклый луч света от окна. Зайчик прыгнул на ствол мандарина. — Зато теперь у нас есть не два зеркала, а пятьдесят маленьких.

— И чаво? — не понял конюх.

— Бертс, тащи ту старую ширму из гардеробной. И молоток с гвоздями. Мы сделаем мозаику.

Следующие два часа мы изображали кружок очумелые ручки. Целое зеркало мы установили напротив самого светлого участка окна, под углом, чтобы оно ловило скудный дневной свет и швыряло его вглубь комнаты. А с разбитым пришлось повозиться.

Мы взяли деревянные створки ширмы. Я раскладывала осколки под разными углами, а Бертс прибивал их мелкими гвоздиками, загибая шляпки, чтобы стекло держалось. Получился жутковатый, но эффективный арт-объект: изогнутая стена из ломаных зеркал.

Когда мы установили эту конструкцию полукругом за деревом, эффект превзошел ожидания. Даже тусклый, серый свет зимнего дня, попадая в эту ловушку, начинал метаться, дробиться и умножаться. Мандариновое дерево оказалось в перекрестном огне отражений. Оно буквально светилось, окруженное ореолом сияния.

— Лучше, чем я ожидала, — удовлетворенно хмыкнула я, вытирая руки. — Теперь каждый луч, который попадет в оранжерею, будет работать на нас трижды.

— Чудно... — пробормотал Бертс, глядя на сверкающее дерево. — Прямо алтарь какой.

Вечер опустился на Стылый Дол, укрыв его синим одеялом сумерек. Я снова сидела на кухне. На этот раз я никуда не спешила. Гроссбух с долгами остался наверху, но цифры из него выжгли мне мозг. Пятьдесят тысяч. Эта сумма пульсировала в висках.

Матильда поставила передо мной свежий чай (с добавлением сушеной мяты, которую она нашла в закромах) и села напротив, штопая мой бархатный жакет, пострадавший во время навозной битвы.

Я грела руки о кружку, глядя на огонь в печи. Мне нужна была информация.

— Матильда, — начала я тихо, не поднимая глаз. — Скажи мне... Только честно. Я была совсем плохой?

Служанка замерла с иголкой в руке. Настороженно посмотрела на меня.

— К чему такие вопросы-то на ночь глядя?

— К тому, что я сегодня нашла гроссбух генерала. И увидела долги.

Матильда тяжело вздохнула, отложила шитье и сложила руки на коленях. В её глазах мелькнула жалость - не ко мне, а к той ситуации, в которой мы все оказались.

— Плохой? — переспросила она задумчиво. — Да нет, не злодейкой вы были, Элеонора Карловна. Вы были просто пустышкой. Уж простите старую дуру за прямоту. Как кукла фарфоровая. Красивая, да внутри звон. Вам казалось, что деньги - они как воздух, сами собой берутся.

— А генерал? — я подняла на неё взгляд. — Он любил меня?

Это был главный вопрос. Если он любил её безумно и потакал капризам - это одно. Если ненавидел и терпел другое.

— Любил, — уверенно кивнула Матильда. — Поначалу-то, как привез вас из столицы, так надышаться не мог. Вы ж молоденькая были, яркая. Он вам всё: и балы, и наряды. Думал, порадует - вы и оттаете, домом займетесь, теплом его окружите. Он ведь человек военный, суровый, ему ласки хотелось. А вы...

Она махнула рукой.

— А я?

— А вы нос воротили. Фи, солдафон, фи, казарма. Всё вам не так, всё не эдак. Скучно вам было. Вот и начали играть. Сначала по мелочи, потом по-крупному. А он всё прощал. Счета оплачивал, зубы сцепив. Верил, что перебеситесь.

— Долго верил?

— Три года. Пока вы имение его матери не заставили продать. Он тогда почернел весь. Пришел, помню, на кухню, сел вот на это самое место и говорит: «Всё, Матильда. Кончилась моя война. Проиграл я».

У меня внутри всё сжалось. Образ сурового тирана рассыпался, уступая место образу уставшего мужчины, который пытался купить любовь жены, но купил только билет в долговую яму.

— Значит, ссылка - это не наказание? — уточнила я.

— Это спасение, — жестко сказала Матильда. — От вас самой спасение. И от тюрьмы долговой.

Я молчала. Картинка сложилась. И она была ужасной. Я - попаданка - оказалась в теле женщины, которая уничтожила хорошего мужика. И теперь этот мужик, скорее всего, ненавидит меня лютой ненавистью.

— Знаешь, Матильда, — я сделала глоток чая, чувствуя, как горечь мяты смешивается с горечью правды. — Той Элеоноры больше нет. Она умерла где-то по дороге сюда, в сугробе.

— Это я уж вижу, — хмыкнула служанка, кивнув на мои руки в ссадинах и мозолях. — Прежняя бы скорее руку себе отгрызла, чем за лопату взялась или в навозе испачкалась.

— Вот и хорошо. Потому что у новой Элеоноры есть цель. Мы вернем ему долг. Весь. До копейки.

Матильда поперхнулась и посмотрела на меня, как на умалишенную.

— Пятьдесят тыщ?! Барыня, окститесь! Да мы за сто жизней столько не заработаем! Вы хоть представляете, сколько это? Это ж можно полгорода купить!

— Я знаю, — я устало потерла виски. — Цифра страшная. Луком мы столько не наторгуем, даже если засадим им весь Север. Тут нужно чудо. Или золотая жила.

Я замолчала, глядя на пляшущий огонь в печи. Отчаяние накатывало темной волной. Что я могу? Я умею растить еду. Но еда здесь стоит копейки. Чтобы заработать пятьдесят тысяч, мне нужно продавать не лук, а... я не знаю, молодильные яблоки?

Матильда вдруг заерзала на лавке. Она явно что-то вспомнила, но не решалась сказать.

— Ваша светлость... — начала она неуверенно. — А вы... вы правда думаете, что то дерево зацветет? Ну, тот сухарь в кадке?

— Зацветет, — твердо сказала я. — Я ему света добавила, тепла дала. Через пару недель, если не сдохнет, плоды даст, если я опылю вручную.

Матильда задумчиво пожевала губу.

— Просто... раз у вас так ловко выходит... Может, вам попробовать?

— Что попробовать?

— Так, люди болтают... — она понизила голос, словно выдавала государственную тайну. — Бертс на днях у Прохора слыхал. Говорят, в столице нашей провинции, в Айсберге, через месяц ярмарка большая будет. В честь Зимнего Солнцеворота.

— И что? Ярмарка нам не поможет. Ну продадим мы там ведро лука, выручим пятак.

— Да не в луке дело! — Матильда махнула рукой. — Там конкурс объявлен. Королевский. Сама Императрица, говорят, проездом будет, или наместник её, не помню уж... Но суть в том, что они каждый год ищут зимнее чудо.

— Зимнее чудо? — я насторожилась.

— Ну да. Подарки Северу. Кто, значит, удивит двор чем-то эдаким, чего зимой не сыскать. Награда там, барыня... — Матильда округлила глаза. — Говорят, победитель получает грант наместника. Это бумага такая, с печатями. Она полное освобождение от налогов дает на пять лет и кошель золота в придачу. А главное - победитель становится поставщиком двора. А это ж заказы! Это ж деньги совсем другие!

Я медленно поставила кружку на стол.

— А что обычно там выставляют? — спросила я, чувствуя, как внутри загорается азарт.

— Да известно что. Купцы шкуры везут, ювелиры - поделки из кости резной, рыбаки - осетров в ледяных глыбах. Скука смертная, каждый год одно и то же. А вот живого сада... да посреди зимы... такого никто не видывал.

— Значит, говоришь, зимнее чудо... — прошептала я.

В голове моментально сложился пазл. Мандариновое дерево. Яркое, оранжевое, ароматное. Живой символ солнца и праздника посреди ледяной пустыни. Если я смогу заставить его плодоносить к сроку... Если я смогу привезти его на ярмарку и подарить Императрице... Это будет фурор.

— Матильда, — я посмотрела на служанку, и та невольно отшатнулась - так хищно блеснули мои глаза. — Ты гений.

— Да ладно вам... — засмущалась она. — Я ж так, к слову.

— Нет, не к слову. Это план. Мы едем на этот конкурс.

Я вскочила, забыв про усталость.

— Когда, ты говоришь, ярмарка?

— Так через месяц почитай. Как раз к Солнцевороту.

Месяц. Для агрономии это ничтожно мало. Чтобы выгнать плоды, нужно время. Но у меня есть биотопливо, есть зеркала и есть огромное, ослиное упрямство.

— Мы сделаем это, — я сжала кулаки. — Матильда, готовься. Нам нужно победить.

Глава 12

Прошло пять дней. Пять дней, которые слились в один бесконечный день сурка: подъем, оранжерея, полив, контроль температуры, ужин, сон без задних ног.

Но сегодня этот цикл прервался.

Я стояла посреди оранжереи и не верила своим глазам. Агрономия - наука точная. Лук на перо при оптимальных условиях растет от трех до четырех недель. Но этот мир, похоже, решил посмеяться над моими университетскими учебниками. Или же местные растения, как и люди, обладали какой-то бешеной, нечеловеческой тягой к жизни.

Передо мной колыхалось зеленое море. Луковые перья вымахали сантиметров на тридцать - сочные, упругие, изумрудно-яркие. Они стояли плотной стеной, источая такой мощный аромат, что у меня кружилась голова.

— Мутанты, — восхищенно прошептала я, проводя ладонью по верхушкам. Перья приятно пружинили. — Вы мои героические мутанты.

Я срезала один стебель, хрустнувший под ножом, и сунула в рот. Острый, жгучий вкус мгновенно пробил нос почище нашатыря. Это была не просто еда. Это было лекарство. Живая энергия.

Я присела на бортик грядки, вертя в руках пучок срезанной зелени. Урожай был готов. Даже раньше срока. Теперь вставал главный вопрос: куда деть это богатство? Везти Прохору? Он удавится, но больше копейки за пучок не даст. Скажет: «Зима, у людей денег нет, кому твоя зелень нужна?». А мне нужны не копейки. Мне нужны реальные деньги, чтобы купить у него же ткань для укрытия (дерево начало активно расти, ему нужно больше влажности), нормальную еду и... возможно, что-то еще.

Дверь скрипнула, впуская клуб морозного пара и Бертса. Конюх замер на пороге, уронив челюсть. Он не заходил сюда три дня - был занят починкой саней, - и теперь таращился на зеленые джунгли, как на восьмое чудо света.

— Едрит твоё через коромысло... — выдохнул он. — Барыня... Это что ж такое?

— Это лук, Бертс. Обычный лук.

— Да какой обычный?! — он подошел ближе, боясь дышать на зелень. — Он же

— Только потом и слезами, — усмехнулась я. — Видимо, навоз от твоих коней волшебный. Или земля соскучилась по заботе.

Бертс осторожно потрогал упругое перо пальцем, словно проверяя, не рассыплется ли оно в пыль.

— Зеленый... Живой... — он сглотнул. — А запах-то! Прямо летом пахнет. У меня аж слюна потекла.

Я протянула ему пучок.

— Жуй. От цинги первое средство.

Конюх отправил лук в рот целиком, зажмурился и захрустел с таким блаженством, будто ел рябчиков в ананасах.

— Ух, ядреный! — крякнул он, вытирая слезы, выступившие на глазах. — Вещь!

— Вещь-то вещь, — вздохнула я. — Только куда эту вещь девать, Бертс? У нас тут килограмм пятьдесят, если не больше. Срежем - через три дня завянет. Прохор всё не купит, а если и купит, то за гроши. В деревне у людей в погребах хоть какая-то репа осталась, они на зелень тратиться не станут.

Бертс задумчиво пожевал ус.

— Прохору сдавать - себя не уважать. Он, конечно, мужик крепкий, но жадный. Тут вы правы.

Он помолчал, разглядывая зеленые ряды, а потом хитро прищурился.

— А знаете, барыня... Есть одно место. Там за эту зелень золотом заплатят, да еще и спасибо скажут.

— Где? — я подалась вперед.

— В Гарнизоне.

— В Гарнизоне? — переспросила я, чувствуя, как холодок пробежал по спине. — Там, где...

— Там, где полк стоит, — кивнул Бертс. — Северный рубеж. Километров двадцать отсюда, по тракту. Там же три тысячи мужиков сидят в каменных мешках. У них к февралю зубы шатаются через одного. Интендант ихний, господин Штольц, душу дьяволу продаст за свежатину. У них бюджет казенный, они не скупятся, лишь бы солдат в строю удержать.

Он сделал паузу и многозначительно добавил:

— И муж ваш, генерал Де Валлен, как раз там обитает. В штабе.

Я вскочила с бортика. Муж. Тот самый человек, которому я должна пятьдесят тысяч и одну сломанную жизнь. Ехать к нему в логово?

— Нет, Бертс. Это плохая идея. Если он меня увидит...

— А чего он увидит? — перебил конюх. — Вы себя в зеркало видели? В тулупе, в шапке по брови, в платке пуховом. Да вас родная мать не признает, не то что муж. Для них вы будете просто бабой с обозом. Торговкой.

Я задумалась. Риск был колоссальный. Встретить мужа, когда ты выглядишь как чучело, и торгуешь луком, выращенным на его же (бывших) деньгах - это сюр какой-то. Но с другой стороны... Армия - это оптовый покупатель. Это быстрый сбыт. И это живые деньги, а не бартер на крупу.

— А интендант этот... Штольц. Он меня знает? — спросила я.

— Откуда? — махнул рукой Бертс. — Вы ж в Гарнизон носа не казали. Вы всё по балам в городе разъезжали, когда здесь жили. Штольц мужик деловой, ему плевать, кто продает, главное товар.

Я посмотрела на свое зеленое море. Оно стоило риска.

— Бертс, готовь сани. Большие, с коробом.

— Решились? — ухмыльнулся он.

— Решилась. Только утепли короб войлоком и сеном. Лук не должен перемерзнуть по дороге. Мы поедем торговать.

— А генерал?

— А генерал, надеюсь, будет занят спасением отечества и не заметит, как его жена обчищает его интенданта, — я нервно хихикнула. — В конце концов, это семейный бизнес. Он защищает границы, я кормлю защитников. Всё честно.

— Ну, коли так... — Бертс надвинул шапку. — Пойду Звездочку овсом побалую. Ей сегодня бежать резво придется.

Когда дверь за ним закрылась, я подошла к зеркальной стене. Из осколков на меня смотрела странная женщина: с обветренным лицом, горящими глазами и решительно сжатыми губами. В ней не было ничего от фарфоровой куклы Элеоноры.

— Ну что, Марина, — сказала я своему отражению. — Операция Чиполлино начинается.

Глава 13

Сбор урожая превратился в военную операцию. Скорость была нашим главным союзником: срезанный лук нельзя было долго держать на открытом воздухе, а двери то и дело приходилось открывать, чтобы выносить ящики.

— Матильда, не стой столбом! — командовала я, орудуя ножом с такой скоростью, что только зеленые брызги летели. — Вяжи пучки! По десять штук! Туго, чтобы не рассыпались!

Служанка, замотанная в шаль, чихала и вытирала слезы - фитонциды от такой массы лука стояли в воздухе плотной завесой.

— Ох, матушка, ох, стыд-то какой... — причитала она, стягивая сочные стебли бечевкой. — Генеральша луком торгует! Ручки-то, ручки! Они ж вонять будут неделю! Как вы веер держать будете?

— Я буду держать кошель с деньгами, Матильда, — отрезала я, швыряя очередной готовый пучок в корзину Бертсу. — А он пахнет куда приятнее. И вообще, считай это такой парфюмерией. Аромат Прованса.

Бертс работал молча, но споро. Он курсировал между оранжереей и санями как заведенный. Моя идея с утеплением короба пришлась ему по душе. Мы выложили дно саней толстым слоем соломы, сверху постелили старые войлочные попоны, и только потом начали укладывать наше зеленое золото, перекладывая слои мешковиной.

— Не помни его! — шипела я, когда конюх слишком резво утрамбовывал товар. — Это не сено! Товарный вид - половина цены!

Через час оранжерея опустела наполовину (я оставила часть урожая на потом и для нас), а сани превратились в огромный слоеный пирог, укрытый сверху тулупами и брезентом.

Я стояла на крыльце, тяжело дыша. Руки были липкими от сока, спина гудела, но внутри пело торжество.

— Ну всё, — я натянула варежки поверх перчаток. — Пора.

Матильда выскочила на крыльцо, всплеснув руками:

— Ваша светлость! Да куда ж вы в таком виде! Тулуп на три размера больше, шапка на глаза сползла, шарфом замотались, как бабка старая! Если генерал увидит...

— Если генерал увидит, он решит, что это чучело огородное ожило и сбежало, — фыркнула я, забираясь в сани рядом с Бертсом. — В этом и суть, Матильда. Инкогнито. Никто не должен узнать меня.

— Берегите себя! — крикнула она вслед, когда Бертс щелкнул вожжами. — И лук берегите!

— Лук важнее! — рассмеялась я, но ветер тут же забил мне рот снегом.

Звездочка, почуяв дальнюю дорогу

Здесь было не так глухо, как на лесной дороге к деревне. Снег был укатан тысячами копыт и колес. То и дело попадались следы тяжелых обозов. Ветер свистел в ушах, мороз щипал щеки - единственный открытый участок кожи. Я поглубже зарылась в воротник, прижимаясь плечом к теплому боку Бертса.

— Не дрейфь, барыня, — прокричал он сквозь ветер, косясь на меня. — Штольц мужик жадный, но честный. Не обидит. А про мужа не думай. В Гарнизоне народу тьма. С чего ему на рынок идти? Он в штабе сидит, стратегии думает.

— Надеюсь, — пробурчала я в шарф. — Главное, чтобы стратегии его не привели к моему прилавку.

Двадцать километров мы пролетели часа за полтора. Звездочка бежала легко, мороз не давал расслабиться. Вскоре лес расступился, и впереди, на высоком холме, показалась громада Гарнизона. Это был не просто военный лагерь. Это была крепость. Высокие каменные стены, сторожевые башни, дымы от сотен труб, поднимающиеся в серое небо. Вокруг крепости раскинулся посад - целый городок из деревянных домов, складов и лавок, обслуживающих армию.

— Приехали, — Бертс натянул вожжи, сбавляя ход. — Сейчас на входе проверят, и к складам. Ты, барыня, молчи лучше. Я сам с караульным поговорю. А то у тебя говор слишком благородный. Даже когда материшься.

Мы подъехали к полосатому шлагбауму. У будки стояли двое солдат в шинелях, с ружьями наперевес. Вид у них был скучающий и промерзший.

— Кто такие? Чего везем? — лениво спросил один, выпуская струю пара.

— Свои, служивый! — гаркнул Бертс. — С Вороньей Пади мы. Провиант везем. Свежатину для господина интенданта.

— Свежатину? — солдат оживился, потянул носом воздух. — Мясо, что ль?

— Лучше! Витамины!

Бертс подмигнул и чуть приподнял край брезента. Солдат заглянул внутрь, и глаза его расширились. Запах лука ударил ему в нос.

— Ох ты ж... Зелень?! Зимой?!

— Она самая. Пропускай, пока не померзла! Штольц с тебя три шкуры спустит, ежели товар испортится!

Имя интенданта сработало как магическое заклинание. Шлагбаум взлетел вверх.

— Давай, давай, проезжай! К третьим складам рули!

Мы въехали на территорию посада. Здесь кипела жизнь. Сновали солдаты, скрипели телеги, пахло дымом, дегтем и кашей. Я вжалась в сани, стараясь стать невидимой. Сердце колотилось как бешеное. Где-то здесь, за этими каменными стенами, был мой муж. Человек, которому я должна состояние. Но отступать было некуда. За моей спиной лежал лук, который должен был стать первым взносом в мою новую жизнь.

— Ну, с богом, — шепнула я, когда Бертс остановил сани у приземистого длинного здания с вывеской «Интендантская служба». — Идем грабить армию. В хорошем смысле.

Глава 14

Внутри здания Интендантской службы было тепло. Одуряюще, благословенно тепло.

Мы с Бертсом ввалились в предбанник, топая валенками, как два медведя-шатуна. За конторкой сидел молодой писарь с чернильным пятном на носу. Он лениво поднял голову, но увидев Бертса (который для солидности надул щеки), а главное услышав волшебное слово лук, тут же соскочил со стула.

— Штольц у себя? — гаркнул Бертс. — Зови, скажи зелень привезли. Свежую, хрустящую!

Писарь исчез за массивной дубовой дверью. Я прислонилась к теплой печке, чувствуя, как оттаивают ресницы.

— Фух... — выдохнула я. — Вроде пронесло. Сейчас сдадим товар, заберем деньги и...

— Я щас, — вдруг перебил Бертс. — Гляну, как там Звездочка. А то у местных коновязей народ ушлый, еще хомут срежут.

Он выскочил на улицу. Я осталась одна, наслаждаясь теплом и мысленно пересчитывая будущую прибыль. Прошла минута. Две. Дверь с улицы распахнулась, и в предбанник влетел Бертс. На нем лица не было. Глаза вытаращены, борода трясется.

— Барыня! — прошипел он, хватая меня за рукав. — Беда!

— Что случилось? Лук украли?!

— Хуже! Генерал! Сюда идет! Прямо к крыльцу подходит!

— И что? — я похолодела, но попыталась сохранить рассудок. — Ты же сам сказал что он меня не узнает. Я торговка, ты возничий...

— Тебя не узнает! — Бертс был в панике. — А меня?! Я ж его десять лет брил, сапоги чистил и в атаки с ним ходил! Он каждую мою морщину знает! Если он увидит Бертса, который торгует луком с бабой в его же тулупе... он сразу смекнет, откуда ветер дует!

До меня дошло. Бертс ведь его слуга из «Стылого Дола»!

— И что делать?!

— Я за угол! К лошади! Скажу, если что, живот прихватило, до ветру бегал! А ты... ты уж сама, барыня! Торгуйся!

И этот предатель, этот старый пень, выскочил обратно на мороз, оставив меня одну.

— Бертс, стоять! — сипло крикнула я, но дверь уже захлопнулась.

Я осталась одна посреди казенного коридора. В огромном тулупе, с корзиной лука у ног и сердцем, которое билось как ненормальное. Бежать? Поздно. Из коридора донеслись тяжелые, уверенные шаги. Стук каблуков по деревянному полу звучал как приговор.

Дверь кабинета распахнулась. Первым выкатился низенький, круглый как колобок человечек в очках - явно тот самый Штольц.

— Где?! — возопил он, потирая пухлые ручки. — Где товар? Где зелень?

А следом за ним в предбанник шагнул он. Генерал Адриан Де Валлен.

Время замедлилось, как в плохом кино. Я конечно видела его портреты в доме. Но портреты лгали. Они не передавали той тяжелой, давящей ауры власти, которую этот человек принес с собой вместе с запахом мороза и оружейного масла.

Он был высоким. Не просто высоким, огромным. Широкие плечи, обтянутые темно-синим мундиром, казалось, занимали весь дверной проем. На его воротнике таял снег. Черные волосы были коротко стрижены, на висках серебрилась ранняя седина. А лицо... Это было лицо красивого хищника. Жесткие скулы, волевой подбородок с ямочкой и глаза цвета старого льда. Уставшие, циничные и невероятно проницательные глаза.

Я инстинктивно втянула голову в плечи и натянула пуховый платок до самых глаз, оставив лишь щелку для обзора. «Боже, — мелькнула паническая мысль. — И вот этот викинг мой муж? Да он меня просто раздавит и не заметит».

— Вот! — Штольц подбежал к моей корзине, откинул

Генерал медленно перевел взгляд на корзину. Потом на меня. Я задержала дыхание. Его взгляд скользнул по моему бесформенному тулупу, грязным валенкам и остановился на глазах. На секунду мне показалось, что он видит сквозь платок.

— Откуда товар? — спросил он. Голос у него был низкий, глухой, с хрипотцой. От такого голоса по спине бежали мурашки - то ли от страха, то ли... от чего-то еще.

Я кашлянула, стараясь сделать голос грубее и ниже.

— Из Вороньей Пади, ваше благородие, — прохрипела я, молясь, чтобы не сорваться на фальцет. — Сами растим.

Штольц уже жевал перо лука, закатывая глаза от восторга.

— Адриан! Это чудо! Мы должны взять всё! Сколько у тебя, милая?

— Пятьдесят кило, — буркнула я, глядя в пол. — По золотому за килограмм.

Генерал хмыкнул. Он подошел ближе. Я чувствовала жар, исходящий от его тела.

— По золотому? — переспросил он насмешливо. — Не слишком ли дерзко для деревенской торговки? Это цена мяса.

— Мясо у вас есть, — я набралась наглости (или безумия). — А витаминов нет. Не хотите, я на рынок увезу, купцы с руками оторвут.

Штольц замахал руками:

— Берем! Ваше превосходительство, нельзя упускать! Берем всё!

Генерал молчал, разглядывая меня. Мне казалось, он сейчас просверлит дыру в моем платке. Он изучал меня, как карту перед боем.

— Хорошо, — наконец бросил он. — Штольц, оплати. И пусть разгружают.

Я выдохнула. Пронесло. Штольц убежал за конторку, строча пером. Генерал стоял рядом, снимая перчатки. Его руки были большими, с длинными пальцами воина. «Красивый, зараза, — невольно подумала я. — И опасный. Бежать отсюда надо. Бежать!»

Штольц сунул мне в руку бумагу и тяжелый мешочек с монетами.

— Вот, милая! Привози еще! Всё купим!

Я схватила деньги, буркнула спасибо и развернулась к двери, мечтая только об одном - оказаться в санях и дать деру.

— Стоять.

Этот приказ хлестнул, как удар кнута. Я замерла, уже взявшись за ручку двери. Медленные шаги за спиной. Скрип половиц. Он подошел вплотную. Я чувствовала его дыхание на своем затылке.

— Повернись, — тихо приказал генерал.

Я медленно, очень медленно повернулась. Сердце билось так сильно, что мне казалось, оно сейчас пробьет ребра. Генерал Де Валлен стоял в полушаге от меня. Он смотрел не на лицо. Он смотрел на мою руку. Ту самую, которой я сжимала мешочек с деньгами.

Я в панике посмотрела вниз. Варежка. Я сняла варежку, когда брала деньги. Моя рука была грязной, с обломанными ногтями, в ссадинах и мозолях. Но... Форма пальцев. Узкая кисть. Изящное запястье, которое не спрятать ни под какой грязью. Это была не рука крестьянки, которая всю жизнь доит коров. Это была рука пианистки, которую заставили копать землю.

Он перехватил мое запястье. Жестко. Его пальцы сомкнулись капканом.

— Странные руки для бабы из Вороньей Пади, — пророкотал он, наклоняясь к моему лицу. — И голос...

Он потянул меня на себя. Платок сполз чуть ниже, открывая переносицу.

— Кто ты такая? — его глаза сузились, превращаясь в два ледяных лезвия. — И откуда у тебя этот перстень?

Я похолодела. Перстень. Обручальное кольцо. Простое, золотое, которое вросло в палец и не снималось. Я забыла про него. Совсем забыла. Но таких колец сотни. Неужели узнал?...

Глава 15

Я дернулась, пытаясь вырвать руку, но его хватка была железной. Он не сжимал больно, нет. Он держал меня так, чтобы я просто не могла вырваться.

В голове лихорадочно крутились варианты ответов. Сказать, что нашла? Отберет. Сказать, что украла? В тюрьму посадит. Нужна была ложь. Наглая, правдоподобная ложь, замешанная на трагедии. Мужчины, особенно такие, как он - с грузом ответственности на плечах, - теряются перед женской бедой.

— Пустите! — взвизгнула я, намеренно давая петуха и включая режим испуганной бабы. — Больно же! Чего хватаете честную вдову?!

— Вдову? — генерал не разжал пальцев, но хватка чуть ослабла. Он буравил взглядом мое кольцо. — Откуда золото, вдова? И откуда такие руки? Ты не в поле родилась. Кожа слишком тонкая.

— Не в поле! — я зашипела, глядя на него снизу вверх через щель в платке. — Я гувернанткой была! У барона Фон Шпица, в городе! Детей музыке учила! Слыхали про такого?

Я назвала первую попавшуюся фамилию, надеясь, что баронов в империи как собак нерезаных.

— Музыке... — генерал медленно повторил это слово, словно пробуя его на вкус. Его большой палец машинально погладил мою костяшку. — Это объясняет пальцы. А кольцо?

— Муж покойный подарил! — выпалила я, вкладывая в голос всю обиду мира. — Офицер был, как вы! Погиб два года назад. Это всё, что у меня осталось на память от него! Всё проели, всё продали, а кольцо не отдам! Хоть режьте!

Я дернулась снова, на этот раз всем телом, имитируя истерику.

— Что ж вы делаете-то, ироды! Мужиков наших на войну забрали, сами в шелках ходите, а нам теперь и луком торговать нельзя?! Руки вам мои не нравятся? Да какие остались!

Это был удар ниже пояса. Я била по его больному месту - по чувству вины перед населением, которое он обязан защищать, но которое живет в нищете.

В глазах генерала что-то мелькнуло. Тень боли? Сожаления? Лед в его взгляде треснул. Он был воином, и воевать с плачущими вдовами офицеров, которые вынуждены растить лук, чтобы выжить, было ниже его достоинства.

Мужчина разжал пальцы.

Я тут же отдернула руку, пряча её в рукав тулупа, как драгоценность.

— Спасибо, ваше... как вас там, — буркнула я, шмыгая носом. — Бог вам судья.

Генерал выпрямился, словно стряхивая наваждение. Он выглядел растерянным. Моя легенда упавшей интеллигентки идеально легла на его картину мира. Разорившиеся дворяне и мещане здесь не были редкостью.

— Прости, — коротко бросил он. — Обознался. Показалось... что я знаю эти руки.

Он отвернулся к Штольцу, который стоял, прижав папку к груди и боясь дышать.

— Штольц, выпиши ей пропуск. Постоянный. Пусть возит зелень без досмотра. Нам нужно поддержать местное производство.

— Будет сделано, Адриан! — пискнул интендант.

Я не стала ждать второго приглашения.

— Благодарствую, — пробормотала я и, подхватив пустую корзину, бочком-бочком попятилась к двери.

— Постой,

У меня сердце ушло в пятки. Ну что еще?! Генерал не обернулся. Он смотрел в окно, за которым мела метель.

— Как твое имя?

— Марфа, — ляпнула я первое, что пришло в голову.

— Иди, Марфа. И береги кольцо.

Я выскочила за дверь, как пробка из шампанского. Холодный воздух обжег лицо, но я его не почувствовала. Меня трясло от адреналина. Бертс выглядывал из-за угла конюшни, бледный как смерть. Увидев меня живой и свободной, он перекрестился.

— Уходим! — прошипела я, запрыгивая в сани на ходу, даже не дав ему толком опомниться. — Гони, Бертс! Гони так, чтобы искры из-под полозьев летели!

— Узнал? — сипло спросил он, хлестнув Звездочку.

— Нет. Но был близко. Слишком близко.

Сани рванули с места. Мы пронеслись через ворота, где солдат даже не посмотрел в нашу сторону (видимо, Штольц уже дал отмашку), и вылетели на тракт. Только когда гарнизон превратился в серую точку на горизонте, я позволила себе выдохнуть.

Я разжала кулак. На ладони, вдавленный в кожу, лежал мешочек с золотом. Тяжелый, теплый. Пятьдесят золотых. Это была капля в море моего долга. Но это была первая победа.

Бертс обернулся, кутаясь в воротник:

— Барыня... Вы там как? Живая?

— Живая, Бертс, — я нервно рассмеялась, глядя на свою руку, на которой всё еще горел след от пальцев мужа. — И знаешь что? Кажется, я только что получила официальный подряд на поставку лука. И личное благословение мужа на то, чтобы его грабить.

— Ну вы и бедовая, — восхищенно покачал головой старик.

Мы ехали домой, в Стылый Дол. В кармане звенели монеты, а в голове уже зрел новый план. Муж не узнал меня. Он увидел во мне сильную женщину, сломленную судьбой, но не сдавшуюся. Ирония была в том, что он был прав.

— Домой, Звездочка! — крикнула я в снежную пустоту. — У нас там мандарин не кормлен!

Теперь у меня были деньги на удобрения и ткань для дерева. И пара седых волос.

Глава 16

По возвращению домой Бертс загнал взмыленную Звездочку в конюшню, а я, прижимая к груди заветный мешочек, вбежала на кухню.

Матильда, дремавшая у печи, подскочила, уронив клубок.

— Вы вернулись уже! — выдохнула она, крестясь. — Ну слава богам... Я уж переживала, не случилось бы чего.

— Зря переживала, — я с грохотом опустила мешочек на стол и развязала тесемки. Золотые монеты с веселым звоном высыпались на грубое дерево столешницы. В тусклом свете свечи они казались маленькими солнцами. Матильда охнула и прижала ладони к щекам.

— Пятьдесят, — констатировала я, быстро раскладывая монеты на стопки. — Это наш стартовый капитал.

Адреналин после пережитого все еще бурлил в крови, требуя действий. Спать? Какой спать, когда дел столько!

— Так, слушайте боевую задачу, — я подняла глаза на вошедшего Бертса, который, кряхтя, стягивал тулуп. — Бертс, ты устал, я знаю. Но мое дерево увы, ждать не будет. Завтра с утра, как только рассветет, едешь к Прохору. Теперь мы платим золотом, так что он будет покладистым и шелковым.

Я отсчитала десять монет и подвинула их конюху.

— Вот деньги. Список не пишу, запоминай так, бумаги жалко. Первое: мне нужна костная мука. Если у него нет - иди к мяснику, купи костей, любых, хоть собачьих, и сожги их в печи добела, а потом растолки в пыль. Это фосфор. Без него дерево не зацветет. Второе: мне нужна ткань. Самая дешевая, вроде марли или тонкого ситца. Метров двадцать. Будем делать кокон для кроны, чтобы влажность держать. Третье: известь. Побелим стены в оранжерее, чтобы света было еще больше. И четвертое: купи у него табака. Самого злого, самого дешевого самосада.

— Табака? — Бертс почесал затылок. — Вы что ж, барыня, курить с нервов надумали?

— Тлю травить надумала, если появится. Табачная пыль лучшее средство. И себе кисет возьми, заслужил. Остальное на еду. Мяса возьми, нормального и сахара.

Бертс сгреб монеты своей ручищей, и в глазах его мелькнул огонек азарта.

— Сделаем. Кости, тряпки, известь, табак. Набор странный, но мне нравится.

Когда Бертс ушел к себе, я осталась на кухне. Энергия била ключом. Просто сидеть и ждать утра было невыносимо. Я огляделась. Кухня Стылого Дола, когда-то, видимо, образцовая, сейчас представляла собой печальное зрелище. Закопченные стены, мутные окна, пол, въевшийся в который жир не отмывался годами. Матильда как раз воевала с огромным медным котлом, пытаясь оттереть нагар песком и мокрой тряпкой. Она терла с остервенением, красная от натуги, но чернота сходила неохотно.

— Стой, — скомандовала я, подходя к ней. — Ты так до дыр протрешь, а чисто не будет.

— Да как же не тереть-то, ваша светлость? — простонала она, вытирая пот со лба. — Пригорело намертво, каша эта проклятая...

— Агрономия и химия родные сестры, Матильда. У нас есть уксус? Тот, что для маринадов?

— Был где-то в кладовке, кислющий, старый...

— Тащи. И соль. Крупную.

Матильда принесла пыльную бутыль. Я засучила рукава (рубаха Бертса уже стала привычной униформой) и взяла процесс в свои руки.

— Смотри и учись. Не надо применять силу там, где можно применить хитрость.

Я щедро насыпала соли на дно котла, залила уксусом и поставила на край печи, где было горячо, но не пекло. Смесь зашипела, запузырилась.

— Оставь на десять минут. Кислота разъест нагар, соль сработает как скраб. Само отойдет.

Пока котел отмокал, я критически осмотрела окна. Стекла были такими мутными от копоти и жира, что свет через них проходил с трудом.

— А это мы сейчас исправим, — я схватила стопку старых газет, в которые был завернут лук, и миску с водой. — Плесни-ка сюда еще уксуса.

Матильда смотрела на меня как на фокусника.

— Газеты-то зачем, барыня? Читать будете?

— Полировать буду. Тряпка оставляет разводы и ворсинки. А бумага впитывает грязь и дает блеск.

Я намочила скомканную газету в подкисленной воде и прошлась по стеклу. Грязь сходила слоями. Потом второй, сухой комок - и стекло заскрипело от чистоты, пропуская свет.

— Гляди, — я отошла. Окно сияло. — И никаких разводов.

Матильда подошла, провела пальцем по стеклу, не веря своим глазам.

— Чисто как, —

— В жизни учат, Матильда. В жизни, — уклончиво ответила я, возвращаясь к котлу.

Я взяла эдакую губку (пучок сухой травы) и легким движением провела по дну. Черная корка, которая полчаса назад казалась каменной, снялась как чулок. Медь под ней блеснула рыжим золотом.

— Вуаля, — я сполоснула котел водой. — Блестит, как лысина интенданта Штольца.

Матильда стояла, прижав руки к груди. В её взгляде смешались благоговейный ужас и восторг.

— Вы ненормальная, — прошептала она, но на этот раз с улыбкой. — Точно ведьма. Навоз греете, окна газетами моете, котлы сами чистятся... Барыня, да с такими умениями мы не то что долг отдадим, мы в лучшие экономки к самому Императору пойдем!

— К Императору не пойдем, у него там интриги, а у нас тут мандарины не кормлены, — рассмеялась я. — Давай, показывай, что тут еще не отмывается. Пока у меня силы есть, нужно привести дом в порядок.

Мы убирались до глубокой ночи. Я учила её выбивать пыль из ковров на снегу (старый метод, но здесь почему-то забытый), чистить серебро зубным порошком (который нашелся в моих вещах) и отмывать полы горячей водой с горстью золы - щелочь отлично разъедала грязь.

Мы работали слаженно, как команда. Матильда перестала выкать через слово и начала рассказывать деревенские сплетни, а я слушала, запоминая, кто чем живет в округе. К полуночи кухня сияла. Пахло не старым жиром, а чистотой, морозной свежестью и немного уксусом.

Я рухнула на лавку, чувствуя приятную ломоту в теле.

— Ну вот. Теперь здесь можно жить. И готовить шедевры.

— Спасибо, Элеонора Карловна, — улыбнулась Матильда, ставя передо мной чашку чая. — Никогда бы не подумала, что скажу это, но... хорошо, что вы вернулись. Другая вы стали. Живая.

Я улыбнулась в ответ, глядя на свое отражение в начищенном медном боку котла.

— Я тоже рада, Матильда. А теперь спать. Завтра у нас день великой химии. Будем готовить зелье для моего деревца.

Глава 17

Утром следующего дня я устроила ревизию шкафов. Пока Бертс ездил за покупками, я решила вступить в неравный бой с гардеробом Элеоноры.

Из огромного дубового шкафа на кровать полетел ворох шелка, бархата и кружев. Я стояла посреди этого великолепия, уперев руки в бока, и чувствовала себя старьевщиком на распродаже в Версале.

— Так, — бормотала я, отбрасывая в сторону очередное платье с турнюром. — Красиво, дорого и бесполезно. В этом можно только красиво падать в обморок, а мне нужно таскать ведра.

Я сортировала вещи на три кучи: «продать/обменять», «перешить» и «на тряпки». В кучу продать полетели бальные платья. Они были моим золотым запасом на черный день. В кучу перешить отправились платья из плотной шерсти и сукна. Я с грустью посмотрела на амазонку для верховой езды. Ткань отличная, но крой... Придется вооружиться ножницами и сделать из юбки что-то вроде кюлотов. В юбке по стремянке не попрыгаешь.

В самый низ я засунула пару тонких батистовых сорочек.

— А это пойдет на бинты для дерева, если понадобится прививка.

Ближе к полудню во дворе послышался скрип полозьев и знакомое фырканье Звездочки. Я глянула в окно: Бертс с радостным видом выгружал мешки.

— Ну наконец-то. Приехали мои реактивы.

В оранжерее закипела работа. Бертс свалил добычу в углу: мешок с серой костной пылью, сверток марли, ведро гашеной извести и пахучий брикет самосада.

— Ну, барыня, командуйте, — он вытер пот со лба. — Вонь от табака такая, что аж глаза режет. Точно тлю травить будем, а не нас самих?

— Точно, Бертс, — я развернула мешок с костной мукой. — Это фосфор. Энергия цветения.

Я взяла ведро, насыпала туда серую пыль, добавила золы из печи (калий) и залила теплой водой.

— Пусть настаивается. Это будет очень полезный компот для корней.

Затем мы занялись стенами.

— Света мало, — объясняла я, размешивая известь в бадье. — Зеркала это хорошо, но темные каменные стены поглощают лучи. Нам нужно сделать комнату как можно светлее. В идеале - белую и сияющую.

Бертс ворчал, но макал кисть в белую жижу. Мы белили заднюю стену, ту самую, что примыкала к дому и грелась от печи. Известь ложилась неровно, брызги летели во все стороны, но с каждым мазком в оранжерее становилось светлее. Когда мы закончили, стена сияла, отражая скудный дневной свет не хуже снега.

Но главное действо было впереди. Я подошла к мандарину.

— Сейчас мы будем делать тебе домик, — прошептала я.

Зимой воздух в помещении сухой, даже с учетом нашей навозной кучи. Цитрусы этого не любят. Им нужны тропики. Им нужна влага.

— Бертс, тащи рейки. Будем строить каркас.

Мы соорудили вокруг кадки легкую конструкцию из палок, похожую на вигвам. А затем я взяла марлю. Мы обмотали дерево тканью, создавая полупрозрачный кокон.

— Зачем пеленаем-то? — не понял конюх. — Задохнется же.

— Не задохнется. Марля пропускает воздух. А если я буду опрыскивать её водой дважды в день, внутри создастся влажный микроклимат. Как в джунглях после дождя.

Я взяла баночку, которую одолжила у Матильды, и щедро полила ткань. Кокон намок, стал почти прозрачным. Внутри, в рассеянном свете, угадывался силуэт дерева.

— Всё, — я отступила на шаг, любуясь работой. — Теперь у него есть еда, свет, тепло и влага. Если оно не зацветет через неделю, я лично пущу его на дрова.

Бертс хмыкнул, отряхивая известку с бороды.

— Зацветет. Куда оно денется с такой хозяйкой. Вы ж и мертвого поднимете, чтоб он огород вскопал.

Ужин в тот вечер был праздничным. На столе дымилось мясо - Бертс не поскупился и купил отличную говядину. Матильда расстаралась и испекла пирог с капустой, яйцом и остатками моего лука.

Мы сидели на отмытой до блеска кухне и наслаждались уютом.

— А я вот что думаю, Элеонора Карловна, — Матильда подлила мне чаю. — Может, нам шторы в гостиной постирать? А то пылищи там... Вдруг кто заедет, а у нас...

— Постираем, — лениво согласилась я, откусывая пирог. — И чехлы с мебели снимем. Дом тоже должен

В этот момент в дверь постучали.

Мы все вздрогнули. Матильда выронила ложку. Бертс напрягся.

— Кого там на ночь глядя принесло? — проворчал конюх, поднимаясь. — Метель же.

— Сиди, — шепнула Матильда. — Я сама. Может, странник какой заблудился.

Она взяла свечу и пошаркала в прихожую. Я прислушалась. Скрипнула тяжелая входная дверь. Послышались голоса - низкий мужской и испуганный голос Матильды. Потом хлопок двери.

Матильда вернулась через минуту. Лица на ней не было. Она была белее той извести, которой мы мазали стены. В руках она держала запечатанный конверт с сургучной печатью.

— Кто там? — спросила я, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел.

Служанка положила письмо на стол передо мной, словно это была ядовитая змея.

— Вестовой из Гарнизона, ваша светлость.

— От генерала? — у меня пересохло в горле.

— От него самого.

Я сломала печать. Пальцы предательски дрожали. Развернула плотную бумагу. Почерк был знакомым - тот самый, резкий и размашистый, из гроссбуха.

«Супруга моя, дошли до меня слухи, что в Стылом Доле происходят странные перемены. Интендант мой доложил, что в округе появилась бойкая торговка с товаром, какого зимой не сыскать. В связи с этим, а также для проверки состояния вверенного мне имущества (и вас лично), имею честь сообщить: послезавтра, к полудню, я прибуду в имение с кратким визитом. Надеюсь, вы здоровы и готовы к приему. Генерал А. Де Валлен»

Письмо выпало у меня из рук. Я подняла глаза на застывших слуг.

— Он едет, — прошептала я. — Послезавтра.

— Ох, батюшки... — Матильда опустилась на лавку. — Узнал! Точно узнал про лук!

— Или про то, что я его продавала, — добавила я, чувствуя, как паника ледяной волной поднимается от живота к горлу.

Он едет сюда. В мой мир, который я только начала строить. Он увидит оранжерею. Увидит меня... И если он сопоставит вдову Марфу с женой Элеонорой... А он сопоставит. Он же стратег, черт бы его побрал.

— Бертс, — мой голос звенел от напряжения. — У нас есть полтора дня.

— На что, барыня? Бежать что ли вздумали?

— Нет. Нужно превратиться обратно в леди Элеонору. Матильда, ставь греться воду. Я буду мыться скрабиться и приводить себя в порядок, пока кожа не слезет. Бертс, прячь сани и мешки с навозом так, чтобы ни одна собака не нашла. И придумай как спрятать все в оранжерее!

Глава 18

Ночью перед визитом генерала мы не спали. Сон был роскошью.

Бертс и Матильда курсировали между оранжереей и кухней, таская ящики с остатками лука в подпол.

— Осторожнее! — шипела я, когда Бертс задел косяк дверью.

В подполе, среди бочек с квашеной капустой, мы устроили настоящий схрон. Ящики с драгоценной зеленью были задвинуты в самый дальний угол и завалены мешками со старой ветошью.

В оранжерее было еще жарче. Навозная гряда - сердце нашего отопления - теперь выглядела как произведение искусства. Бертс обложил её досками, создав подобие высокого подиума, а сверху мы накидали еловых лап и поставили кадки с засохшими пальмами (которые я еще не успела сжечь). Получилась этакая альпийская горка в стиле постапокалипсис.

Но запах... Запах навоза, смешанный с ароматом свежего лука, был неистребим.

— Лаванда, — скомандовала я. — И можжевельник. Жгите всё!

Я ходила по оранжерее с маленькой жаровней, в которой дымились сухие пучки трав. Густой, пряный дым заполнял пространство, впитываясь в стены, в землю, в марлевый кокон мандарина.

— Пахнет как в бане у знахарки, — чихнул Бертс.

— Угу, — буркнула я. — Если генерал спросит, скажем, что я лечу мигрень ароматерапией. Это модно, аристократично и объясняет, почему я тут сижу безвылазно.

На рассвете пришло время заняться собой. Я сидела на кухне, опустив кисти в миску с теплым молоком и маслом. Матильда хлопотала вокруг, втирая мне в лицо какой-то жирный крем собственного приготовления.

— Кожа сухая, обветренная, — причитала она. — А ногти! Ваша светлость, ну как же так? Обломаны под корень!

— Скажу, что грызла их от тоски по любимому мужу, — мрачно пошутила я. — Матильда, перчатки. Найди мне самые тонкие, лайковые перчатки. Я не сниму их ни на секунду.

Мы перерыли весь гардероб. Нашлись! Изящные, белые, с жемчужными пуговками. Я натянула их. Руки в них выглядели идеально. Ни мозолей, ни ссадин, ни въевшейся в поры земли.

«Надеюсь, он не будет щупать мои пальцы, как тогда, в гарнизоне», — подумала я с содроганием.

Полдень. Стылый Дол замер в ожидании. Дом сиял. Окна вымыты уксусом до скрипа, в гостиной жарко горел камин, а Матильда на кухне совершала кулинарный подвиг с говядиной.

Я стояла у окна в гостиной. На мне было темно-синее шерстяное платье - строгое, глухое, элегантное. Волосы убраны в сложный узел (спасибо Матильде), на руках те самые лайковые перчатки. Я выглядела как леди Элеонора. Почти. Если не считать того, что под подолом у меня были надеты теплые штаны Бертса, а в кармане лежал складной нож.

Во дворе звякнули бубенцы. К воротам подкатили легкие сани, запряженные тройкой вороных. Из них легко, по-хищному пружинисто, выпрыгнул генерал Де Валлен.

Вблизи, при дневном свете, он был еще опаснее, чем в полумраке интендантской. Высокий, в расстегнутой шинели, с которой летел снег. Он окинул взглядом дом. Увидел дым из труб, идеально расчищенные дорожки. Его брови в вежливом удивлении поползли вверх.

Я вышла на крыльцо. Ветер трепал шаль, но я стояла прямо, сложив руки на груди. Генерал поднялся по ступеням. Остановился на нижней, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Здравствуй, Элеонора.

Голос был спокойным, с волнующей хрипотцой, от которой у любой нормальной женщины подкашиваются колени.

— Адриан, — я склонила голову. — Не ждала вас так скоро. Решили проверить, не сожгла ли я дом, чтобы согреться?

Он хмыкнул, снимая перчатки. Глаза - холодные, внимательные - скользнули по моему лицу.

— Была такая мысль. Но, судя по расчищенным дорожкам, ты нашла способ использовать слуг в мирных целях. Или сама взялась за лопату?

— Скука страшная вещь, мой генерал. Приходится развлекаться физическим трудом. Прошу в дом. Обед подан.

Обед напоминал дуэль на вилках. Адриан ел с аппетитом - армейская

— Говядина, — заметил он, отрезая кусок мяса. — Отличная вырезка. И вино не самое дешевое. — Он поднял бокал, разглядывая меня сквозь рубиновую жидкость. — Я не присылал тебе средств, Элеонора. Я знаю состояние своих счетов, и оно, благодаря твоим прошлым... увлечениям, плачевно. Откуда этот пир во время чумы? Ты ограбила проезжего купца?

Я сделала глоток воды, сохраняя невозмутимость.

— Почти. Я ограбила свой гардероб.

— Прости?

— Я продала платья, Адриан. Те самые, с кринолинами, перьями и вышивкой. Местному лавочнику они показались верхом столичного шика.

Генерал замер с бокалом у губ. В его глазах мелькнуло недоверие.

— Ты продала свои наряды? Ты? Женщина, которая устраивала истерику из-за пятна на шелке?

— Люди меняются, когда хотят есть. Я решила, что быть сытой и в тепле мне нравится больше, чем быть красивой и мертвой. К тому же... — я чуть улыбнулась, — вы всегда говорили, что эти платья мне не идут. Считайте, я прислушалась к вашему вкусу.

Он медленно поставил бокал на стол.

— Я впечатлен. Честно. Не думал, что в тебе есть этот прагматизм.

— Это не прагматизм, Адриан. Это инстинкт выживания.

— Что ж, — мужчина вытер губы салфеткой и встал. — Инстинкты это хорошо. А теперь покажи мне дом. Давно я тут не был.

Пришлось устроить экскурсию. Поход к оранжерее был самым сложным этапом. Я шла впереди, чувствуя спиной его тяжелый взгляд.

— Только предупреждаю, — бросила я через плечо, берясь за ручку двери. — Там специфический запах. Мои медицинские эксперименты.

— Ты увлеклась медициной? — в его голосе сквозила ирония. — Раньше твоим пределом была нюхательная соль.

— Мигрени, Адриан. Здешний климат требует радикальных мер.

Я распахнула дверь. На нас пахнуло густым, влажным теплом. Смесь была гремучая: сладкая, удушливая лаванда, едкий табак и тонкая нотка хвои. Навозный дух был надежно спрятан под этим коктейлем, но воздух все равно был тяжелым.

Генерал вошел и остановился. Он оглядел белые стены, сверкающую мозаику из битого зеркала и странный шатер из марли посреди зала.

— Любопытно, — протянул мужчина. — Выглядит как святилище какого-то лесного культа. Зеркала, белый цвет... И этот запах. Элеонора, если бы я не знал тебя, я бы решил, что ты варишь здесь приворотное зелье. Или яды.

Он подошел к зеркальной стене, провел пальцем по раме.

— Битое стекло?

— Осколки прошлой жизни, — парировала я. — Решила пустить их в дело. Света мало, приходится ловить каждый луч.

— Умно. Очень умно. А это? — он кивнул на вигвам. — Твоя жертва богам?

— Мой подопечный, — я подошла к марлевому кокону. — Мандариновое дерево. Я нашла его почти мертвым. Пытаюсь реанимировать. Ему нужна влажность и тепло, поэтому... вот.

Генерал подошел ближе. Он встал рядом со мной, слишком близко. Я чувствовала тепло его тела. Он принюхался.

— Табак?

— Помогает от тли, — коротко объяснила я. — Табачная пыль. Старый метод.

— И лаванда... — он наклонился к моей шее, словно случайно. — Ты пахнешь так же. Странный парфюм для леди, но интригующий.

Я не отступила, хотя сердце забилось где-то в горле.

— Рада, что вам нравится.

— Я не сказал нравится. Я сказал интригует. Это разные вещи.

Адриан обошел конструкцию, ноздри его хищно раздувались. Он явно чувствовал подвох, но не мог понять, в чем он. Тепло? От печи (мы белили именно ту стену). Влажность? От мокрой марли. Запах? Травы и табак. Всё чисто. Но интуицию старого вояки не обманешь.

— Ты что-то скрываешь, Элеонора, — тихо сказал он, остановившись напротив меня. — Я вижу это в твоих глазах. Ты слишком спокойна.

Он взял мою руку в перчатке.

— Почему ты не снимаешь их? Даже за столом?

— Холодовая аллергия, — соврала я не моргнув глазом. — Кожа трескается. Матильда делает мне мази, приходится носить перчатки.

— Покажи.

— Нет. Это неэстетично. Вы же цените красоту, генерал. Не хочу портить вам аппетит.

Он отпустил мою руку.

— Что ж. Оранжерея впечатляет. Пусть и пахнет как курилка в борделе. Но ты нашла себе занятие, и это главное. Идем. Я хочу выпить кофе, если он у тебя остался.

Я выдохнула. Победа. Он поверил. Или решил, что мои чудачества безопасны. Мы пошли к выходу. Я уже взялась за ручку двери, готовая выпустить его и закрыть этот филиал ада на замок.

— Постой.

Генерал остановился на пороге. Он не смотрел на меня. Он смотрел вниз, себе под ноги. Там, на чистом дощатом полу, у самого выхода, лежало нечто маленькое и зеленое. Он медленно наклонился и поднял это.

Я похолодела. Луковое перо. Крошечный, сантиметровый обрывок зеленого пера. Видимо, прилип к подошве Бертса или выпал из складки моей одежды.

Генерал выпрямился, вертя в пальцах зеленую улику. Он поднес её к глазам.

— Свежий лук, — задумчиво произнес он.

Адриан повернулся ко мне. Взгляд его изменился мгновенно. Из насмешливо-флиртующего он стал острым, как скальпель.

— Странно. Откуда здесь свежий зеленый лук, Элеонора? Посреди зимы?

Мужчина шагнул ко мне, зажимая перо между пальцами.

— Ты сказала, что продала платья. Верю. Но навоз, известь, мясо... Это стоит дорого. А недавно мы купили партию отличного лука у одной весьма бойкой особы.

Он наклонился к моему лицу, и его голос упал до шепота:

— Скажи мне, супруга моя... У той особы были такие же синие глаза. И она тоже прятала руки. Это совпадение? Или ты решила поиграть со мной в прятки?

Глава 19

Тишина в оранжерее стала густой, хоть ножом режь. Генерал стоял слишком близко, и его глаза буравили меня насквозь. В его руке было зажато неопровержимое доказательство.

У меня был выбор: рухнуть на колени и покаяться («Да, это я, Марфа!») или пойти ва-банк. Я выбрала второе.

Я медленно подняла бровь, изображая искреннее, чуть насмешливое удивление.

— Лук? Адриан, ты серьезно? — я рассмеялась. Смех получился чуть нервным, но в рамках образа. — Ты везде видишь заговоры. Это же просто индикатор!

—

— Ну да. Индикатор кислотности почвы и влажности! — я начала вдохновенно врать, используя термины, которые Элеонора вряд ли знала, но сейчас это было неважно. — Чтобы реанимировать дерево, мне нужно было проверить грунт. Лук самое чувствительное растение. Если он растет быстро и дает яркое перо - значит, почва готова к цитрусу. Если вянет, значит слишком кисло. Я посадила пару луковиц в кадку с пальмой. Вот, видимо, кошка выкопала и растащила.

Я махнула рукой в сторону пальм, молясь, чтобы он не пошел проверять.

Генерал молчал, прокручивая мои слова в голове. Звучало... странно, но научно. Для человека, далекого от агрономии, это могло сойти за правду.

— Индикатор... — повторил он с сомнением. — Ну допустим.

— Что до торговки, — я подошла к нему вплотную, глядя прямо в лицо. — С синими глазами, да? Какое редкое совпадение! А еще у половины крестьянок в этой губернии синие глаза. И у половины дворянок. Ты что же, Адриан, теперь в каждой бабе на рынке будешь видеть свою жену?

Я ткнула пальцем (в перчатке) в его мундир, прямо в пуговицу на груди.

— Это уже паранойя, мой генерал. Или... — я понизила голос, добавив в него яда, — ты просто так часто думаешь обо мне, что я мерещусь тебе везде? Даже в образе торговки луком?

Это был выстрел в упор. Я перевернула доску. Теперь не я оправдывалась, а он выглядел глупо со своими подозрениями.

Адриан моргнул. Лед в его глазах треснул. Он явно не ожидал такой наглости.

— Ревновать к базарной бабе я не буду, — добавила я, отворачиваясь с видом оскорбленного достоинства. — Это ниже моего достоинства. Если не веришь можешь обыскать дом. Может, найдешь мешок с золотом под кроватью? Или тайный ход на рынок?

Он смотрел на меня. Долго. Внимательно. Потом его губы дрогнули в усмешке. Он разжал пальцы, и смятое перо лука упало на пол.

— Туше, — тихо сказал он. — Ты права. Звучит... бредово. Моя жена торгует луком... Смешно. Он покачал головой, словно отгоняя наваждение. — Видимо, я действительно устал. Война, гарнизон, вечные проблемы с поставками... Мерещится всякое. Прости.

Я мысленно выдохнула. Пронесло. Он купился.

— Прощаю, — милостиво кивнула я. — Но в качестве компенсации за моральный ущерб ты останешься на ужин. И расскажешь мне новости. Тут довольно скучно.

— С удовольствием, — кивнул мужчина. — Тем более, что погода портится.

К вечеру метель за окном превратилась в настоящий буран. Ветер выл в трубах, швырял снег в стекла. Уехать было невозможно. Генерал остался.

Ужин прошел в странной атмосфере. Мы сидели у камина в гостиной. Матильда подала чай (с добавлением моих сушеных трав) и остатки пирога. Адриан снял мундир, оставшись в белоснежной рубашке. Он выглядел... домашним. Усталым, но расслабленным. Мы говорили о политике, о книгах, о столице. Я с удивлением обнаружила, что он умный, начитанный собеседник с тонким чувством юмора. А он возможно с удивлением обнаружил, что Элеонора (точнее я) умеет не только обсуждать фасоны шляпок, но и спорить о философии.

— Ты удивительная женщина, — сказал он, глядя на огонь. — Прошел месяц а я словно заново знакомлюсь с тобой.

Около полуночи мы разошлись по спальням. Но сон не шел. Я лежала, глядя в потолок. В доме было тихо, только ветер завывал снаружи. И вдруг - скрип половицы. Тихий, осторожный шаг в коридоре.

Я насторожилась. Генерал? Я накинула халат, сунула ноги в тапочки и приоткрыла дверь. В коридоре было пусто. Но дверь в оранжерею была приоткрыта. Оттуда лился тусклый свет.

Я на цыпочках прокралась туда. Адриан стоял там. В рубашке, босиком. Он стоял перед моим вигвамом с мандарином. В руках он держал свечу. Он не искал лук. Он просто смотрел на дерево. Потом он протянул руку и осторожно, почти нежно коснулся марлевой повязки.

— Расти большим, — прошептал он. Тихо, так, что я едва расслышала. — Ей это нужно. Ей нужно чудо.

У меня перехватило дыхание. Он... он переживал за меня? За мою игрушку? Я кашлянула, обозначая присутствие. Адриан вздрогнул и резко обернулся, загораживая собой дерево, словно его застали за чем-то постыдным.

— Не спится? — спросила я, входя в круг света.

— Ветер, — буркнул он. — Шумно. Решил проверить температуру. Вдруг замерзнет твое растение.

Я подошла к нему.

— Здесь тепло, Адриан. Я слежу.

— Я вижу.

Он посмотрел на меня. В полумраке, при свете свечи, его лицо казалось моложе и мягче.

— Знаешь, Элеонора... Я сегодня впервые за год почувствовал, что у меня есть дом.

Между нами проскочила искра. Напряжение, висевшее весь вечер, сгустилось. Он потянулся ко мне, и я, честно говоря, не хотела отступать. Но в этот момент где-то в глубине оранжереи, за навозной кучей, что-то с грохотом рухнуло. Мы оба отпрыгнули друг от друга, как подростки.

— Что это? — рука Адриана метнулась к поясу (где обычно была шпага, но сейчас её не было).

— Кот! — выпалила я. — Местный кот! Охотится на мышей!

На самом деле это, скорее всего, Бертс уронил ведро, проверяя печь, но генералу знать об этом не стоило.

Адриан рассмеялся.

— Кот... Ну что ж. Пойдем спать, пока этот зверь не разнес тут всё.

Утром он уехал. Метель стихла. На прощание он поцеловал мне руку.

— Я пришлю Штольца с провизией, — сказал он, садясь в сани. — И угля. И я приеду еще. Скоро.

Сани скрылись за поворотом. Я стояла на крыльце, чувствуя странную пустоту.

— Ну что, дорогая, — прошептала я. — Кажется, ты влипла. Ты не просто врешь мужу. Ты начинаешь ему нравиться. А он тебе.

Бертс вышел из-за угла, вытирая пот со лба.

— Уехал? Фух... Чуть не попался я там, с ведром этим... Ну что, барыня? Прошли проверку?

— Да, Бертс. Продолжаем работаем. У нас меньше месяца до ярмарки. Но теперь у нас есть уголь от армии. Мандарин должен зацвести.

Глава 20

После отъезда генерала в Стылом Доле воцарилась тишина. Но это была не мертвая тишина заброшенного дома, а деловое затишье перед бурей.

Я сидела за столом в кабинете мужа (теперь я

— "Заявка на участие в Императорской Ярмарке Зимнее Чудо", — прочитала я вслух.

Я начала заполнять, стараясь выводить буквы четко.

«Имя участника: Графиня Элеонора Де Валлен».

«Название экспоната: "Солнце Севера"».

«Краткое описание: Живое цитрусовое дерево в фазе плодоношения».

Я занесла перо над графой «Особые условия транспортировки».

— Так, — пробормотала я. — Нужен крытый возок с подогревом. Это мы организуем. Главное, чтобы заявку приняли.

Внизу, в графе «Цель участия», я на секунду задумалась. Написать правду? «Погашение долгов мужа»? Нет, не поймут. Я вывела каллиграфическим почерком:

«Демонстрация величия Империи и победы человеческого духа над стихией».

Звучало пафосно. Чиновники такое любят.

— Готово, — я посыпала чернила песком. — Бертс!

Конюх появился в дверях, жуя травинку, видимо, одолжил у Звездочки.

— Тута я, барыня.

— Забирай. Это наш билет в новую жизнь. Отвезешь старосте, пусть отправит с почтовой каретой в Айсберг. И смотри, не потеряй! Если эта бумажка пропадет, я тебя самого на ярмарке выставлю.

Бертс хмыкнул, пряча конверт за пазуху.

— Не пропадет. А с луком что? Опять в Гарнизон?

— Нет, — я покачала головой. — В Гарнизон пока нельзя. Генерал там, рисковать не будем. Вези в деревню.

— Дык не купят же... — начал было он.

— Купят, — перебила я. — Потому что на этот раз ты повезешь его не Прохору, а прямо на площадь. Продай первые три пучка за полцены самым болтливым бабам, а дальше они сами народ приведут.

Конюх почесал бороду.

— Ладно. Попробую.

Когда Бертс уехал, я спустилась в оранжерею. Здесь всё изменилось. Благодаря углю, который прислал Штольц (три телеги! генерал сдержал слово), мы теперь топили печь круглосуточно, не экономя. Температура держалась стабильно +22. Влажность в моем вигваме была как в джунглях Амазонки.

Я осторожно развязала завязки на марлевом коконе и заглянула внутрь. У меня перехватило дыхание.

Это случилось. Мандарин не просто ожил. Он буйствовал. Среди глянцевой, темно-зеленой листвы (которую я протирала каждый день!) появились россыпи белых звезд. Бутоны. Их были десятки. Крошечные, тугие, похожие на жемчужины. Некоторые уже начали раскрываться, и оранжерею наполнил тонкий, изысканный аромат жасмина и цитруса.

— Ты моя умница, — прошептала я, касаясь пальцем нежного лепестка. — Ты справилась.

Но радоваться было рано. Цветение это полдела. Теперь мне нужно было стать пчелой. В природе цитрусы опыляют насекомые. Зимой в Стылом Доле насекомых нет, кроме разве что блох, но они не считаются. Значит, опылять придется мне.

Я достала из кармана передника свое главное орудие труда: мягкую кисточку для пудры, которую я изъяла из косметички Элеоноры.

— Ну что, девочки и мальчики, — сказала я цветам. — Приступим к таинству.

Я методично, цветок за цветком, переносила пыльцу с тычинок на пестики. Это была ювелирная работа. Руки не должны дрожать. Одно неверное движение и завязи не будет. Я кружила вокруг дерева, как шаман, напевая под нос какую-то попсовую песенку из прошлой жизни про оранжевое солнце.

— Пыльца пошла... Завязь будет... — бормотала я, чувствуя себя феей Динь-Динь.

Через час я закончила. Спина гудела, но я была счастлива. Если всё пройдет удачно, через пару дней лепестки опадут, и появятся крошечные зеленые шарики - будущие мандарины. У нас оставалось три недели до ярмарки. Чтобы они созрели, мне придется применить тяжелую артиллерию - стимуляторы на основе золы и... может быть, немного моей любви?

Бертс вернулся к вечеру. Он влетел на кухню, сияя, как начищенный самовар.

— Барыня! Разобрали! Всё разобрали!

Он высыпал на стол горсть медяков и серебра. Денег было меньше, чем от Штольца, но для деревни это было состояние.

— Я сделал, как вы велели! — тараторил он, наливая себе воды. — Бабы сначала смеялись, а потом как налетели! Старостиха три пучка взяла! Поп пять! Говорит, в пост самое то!

Я рассмеялась, перебирая монеты.

— Молодец, Бертс. Ты прирожденный торговец. А заявку? Отдал?

— Отдал! Староста лично печать шлепнул и в сумку почтарю сунул. Уехала бумага в Айсберг.

Я откинулась на спинку стула. Механизм запущен. Заявка отправлена. Дерево цветет.

Но где-то на краю сознания царапала тревожная мысль. Генерал обещал приехать. И если он приедет и увидит цветущее дерево... он поймет, что эксперименты с лавандой были лишь ширмой. А еще... я вспомнила его глаза в тот вечер у камина. Он начинает мне верить. И когда он узнает правду о том, что я действительно хочу сделать на ярмарке... Как он отреагирует?

— Ничего, — сказала я себе. — Победителей не судят. Главное довезти мандарины. А с мужем разберемся потом.

— Матильда! — крикнула я. — Неси наливку! Мы празднуем начало цветения!

Глава 21

Следующие два дня я провела в оранжерее, буквально по уши в земле. Я готовила подкормку для завязей. Зола, перегной, остатки костной муки - я месила эту субстанцию в ведре, как тесто, пачкаясь по локти.

Мое лицо украшали живописные разводы сажи, рубаха Бертса впитала в себя все ароматы удобрений, а волосы выбились из косы и торчали во все стороны. В таком виде меня и застала Матильда.

Служанка вбежала в оранжерею, запыхавшись, и замерла, глядя на меня с ужасом.

— Ваша светлость! Ох, святые угодники, ну чисто леший!

— Что случилось, Матильда? — я вытерла лоб тыльной стороной ладони, размазывая грязь еще сильнее. — Генерал вернулся?

— Нет! Хуже! То есть странно! Гостья у нас.

— Гостья? — я выпрямилась, чувствуя, как хрустнула спина. — Кого нелегкая принесла в такую погоду? Кредиторы?

— Да нет же! Девка молодая, на санях расписных. Анисья это. Дочка старосты нашего, Прокопа. Вся в соболях, нос выше крыши дерет. Требует вас. Лично.

Я удивленно моргнула. Дочка старосты? Та самая, чей папаша отправил мою заявку?

— И что ей нужно?

— Не говорит. Сидит в малой гостиной, ножкой топает. Зови, говорит, хозяйку, дело есть.

Я посмотрела на свои руки. Черные ногти, въевшаяся земля.

— Дело говоришь? Ну что ж. Не будем заставлять её ждать.

— Ваша светлость! — ахнула Матильда. — Вы ж не пойдете к ней... так? Переодеться надо!

— Некогда, Матильда. У меня процесс ферментации идет.

Я сполоснула руки в бочке с водой, наскоро вытерла их о тряпку и решительно направилась внутрь.

В малой гостиной было тепло и тихо. На диване, обитом бархатом, сидела девушка. И, надо признать, она впечатляла. Анисья была красива той яркой, деревенской красотой, которая перехватывает дыхание: румянец во всю щеку, толстая коса цвета пшеницы, перекинутая через плечо, и глаза - голубые, наглые, цепкие. Ореол золотистых волос обрамляла шапка из дорогой лисы, а шубка на ней стоила, пожалуй, дороже, чем вся обстановка этой комнаты.

Увидев меня - в грязных мужских штанах и рубахе, с пятнами земли на лице, она даже бровью не повела. Только скривила пухлые губы в усмешке.

— Добрый день, — я вошла, не делая реверансов. — Чем обязана визиту? Матильда, подай нам чаю.

Анисья медленно повернула голову к служанке:

— Не надо чаю. Разговор короткий будет.

Она перевела взгляд на меня, и в этом взгляде было столько холодного расчета, что мне стало не по себе. Так не смотрят деревенские простушки.

— Пятьсот золотых, — произнесла она. Голос у неё был звонкий.

Я замерла, не дойдя до кресла.

— Прошу прощения?

— Пятьсот золотых. Имперских. Полноценных. Я привезла их с собой, они в санях, в ларце.

Я медленно опустилась в кресло напротив неё, стараясь не испачкать обивку.

— Анисья, если я правильно помню имя... Ты хочешь купить у меня дом? Или, может быть, моего мужа? Потому что за лук это слишком дорого.

Она фыркнула, поправляя меховой манжет.

— Дом ваш мне даром не нужен, он сквозняками насквозь прошит. И муж ваш тоже, он старый. Мне нужна ваша заявка.

— Заявка? — я прищурилась.

— Заявка на конкурс Зимнее Чудо. Вы должны её отозвать. Написать отказ. Сказать, что экспонат погиб, замерз, крысы съели, мне плевать. Главное - вас не должно быть в Айсберге.

В комнате повисла тишина. Я слышала, как тикают часы на каминной полке. Ситуация становилась сюрреалистичной. Передо мной сидела дочка деревенского старосты и предлагала мне взятку в пятьсот золотых. Откуда у старосты такие деньги? Это годовой бюджет небольшого города! Даже если они продали весь лес в округе, столько не наберется.

— Интересное предложение, — протянула я, скрестив руки на груди (грязь на рукавах смотрелась теперь даже угрожающе). — А позволь спросить: зачем тебе это? И главное, откуда у юной девы такие капиталы?

Анисья гордо вскинула подбородок.

— Откуда не ваше дело. У меня есть... покровители. Серьезные люди в столице. А зачем...

Глаза её сверкнули фанатичным блеском.

— Потому что в этом году победить должна я. Я готовилась три года! У меня лучший проект! Ледяная роза! Я нашла мастера, он вырезал её из цельного куска голубого льда, и внутри горит магический огонь! Это шедевр!

— Магический огонь? — переспросила я. — Дорогое удовольствие.

— Лучшее! — отрезала она. — Я получу грант Наместника. Я уеду отсюда, из этой дыры, в столицу. Я стану поставщиком двора! А вы... вы со своим веником мне мешаете.

— Веником? — я почувствовала, как внутри закипает злость. Мой мандарин веник?!

— А чем же еще? — она пренебрежительно махнула рукой. — Папаша сказал, вы какое-то дерево везете. Чушь! Кому нужно дерево, когда есть искусство? Но... — она нахмурилась. — Мои покровители сказали, что Солнце Севера - опасное название. Звучит политически. Императрица любит символизм. Поэтому я не хочу рисковать.

Она наклонилась вперед.

— Пятьсот монет, графиня. Это решит все ваши проблемы. Вы расплатитесь с долгами в лавке, купите себе новые платья и будете сидеть тихо. А я получу славу. Соглашайтесь. Для вас это спасение.

Я смотрела на неё и не могла сдержать улыбку. Сначала робкую, потом широкую, а затем я просто рассмеялась. Смех булькал во мне, вырываясь наружу. Это было так нелепо! Я, борющаяся за мужа и поместья, и эта амбициозная девица, за которой явно стоял кто-то очень богатый и очень глупый, раз решил, что меня можно купить.

— Вам смешно? — Анисья набычилась, лицо её пошло красными пятнами. — Я дело предлагаю!

— Ох, Анисья... — я вытерла выступившую слезу (оставив на щеке еще одну полосу сажи). — Ты не понимаешь. Пятьсот золотых это хорошие деньги. Очень хорошие. Но есть вещи, которые не продаются.

— Всё продается! — взвизгнула она. — У вас же ничего нет! Вы нищая!

— Я — графиня Де Валлен, — я перестала смеяться. Голос мой стал ледяным. — Ты предлагаешь мне продаться за кошель монет?

Я встала. Грязная, в мужской одежде, я чувствовала себя выше и величественнее этой разодетой куклы.

— Нет.

— Что нет? — она растерялась.

— Нет, я не сниму заявку. И нет, мне не нужны твои деньги. Я поеду на ярмарку, Анисья. Забирай свой ларец и уезжай.

— Вы пожалеете! — она вскочила, сжимая кулачки в лайковых перчатках. — Вы не знаете, с кем связались! Мой покровитель вас в порошок соткет!

— Пусть встает в очередь, — усмехнулась я. — Там уже стоят генерал и кредиторы. Одним больше, одним меньше.

Анисья вылетела из комнаты, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла в шкафу. Я рухнула обратно в кресло, чувствуя, как дрожат колени. Откуда у неё 500 золотых? Кто этот покровитель? И почему они так боятся моего мандарина, если считают его веником?

Глава 22

После визита снежной королевы Анисьи в доме повисло напряжение, густое, хоть ложкой черпай. Бертс хмуро перебирал сбрую в углу, бормоча проклятия в адрес деревенских богатеев, а Матильда ходила сама не своя, роняя всё из рук.

Я понимала: нам нужна терапия. А лучшая терапия для трех голодных людей в заснеженном поместье - это еда. Совместная, горячая и жирная.

— Матильда, доставай муку, — скомандовала я, закатывая рукава рубахи. — Будем лепить вареники.

— Вареники? — служанка встрепенулась, вытирая руки о передник. — Так с чем, ваша светлость? Капуста осталась, да грибы сушеные Бертс нашел...

— С картошкой и жареным луком. И с грибами тоже. Устроим пир. А то от этой великосветской дипломатии у меня аппетит разыгрался, как у волка.

Через полчаса на кухне Стылого Дола в печи гудело пламя, на столе

Матильда, глядя, как ловко я управляюсь со скалкой (спасибо студенческим годам в общежитии), только головой качала.

— Ишь ты... — бормотала она, посыпая доску мукой. — Ручки-то бархатные, а силушка в них имеется. Элеонора Карловна, а вы правда ей отказали? Пятьсот золотых-то... Это ж, почитай, можно новый дом купить. Где-нибудь на юге, где мандарины сами падают, а не в марлевых пеленках сидят.

Я шлепнула готовый кругляш теста на стол.

— На юге скучно, Матильда. Там каждый дурак мандарин вырастит. А здесь это искусство. И потом, бесплатный сыр только в мышеловке бывает. Возьми я эти деньги, и мы бы попали в такую кабалу, что долги генерала показались бы детской шалостью.

Матильда тяжело вздохнула, ловко защипывая края вареника. Пальцы у неё мелькали так быстро, что я едва успевала следить.

— Ваша правда. Аниська эта... Ох, не к добру её взлет. Мы ж её с пеленок знаем. Отец её, Прокоп, мужик-то неплохой, хозяйственный, но мягкий. А дочка в покойную мать пошла - та еще вертихвостка была, прости Господи.

— И откуда у неё такие деньги? — спросила я, подбрасывая муки. — Пятьсот золотых. Это не деревенский уровень.

— Дык, вестимо откуда, — Матильда понизила голос, словно стены могли подслушивать. — Год назад проезжал тут обоз купеческий, богатый, из самой столицы. И был там один... Барин не барин, чиновник не чиновник, но важный, весь в перстнях. Увидел Аниську у колодца, она тогда еще без соболей ходила, в платочке простом, но красивая ж, зараза, этого не отнять. Ну и завертелось. Он уехал, а письма шлет. И подарки. Прокоп сначала ругался, а потом, как деньги пошли, притих. Говорят, этот барин её в столицу забрать хочет, в содержанки. Вот она и лезет из кожи вон, чтоб не просто куклой ехать, а победительницей. Гордая она.

— Гордая и глупая, — резюмировала я.

Разговор потек спокойнее. Мы лепили вареники, укладывая их ровными рядами на присыпанные мукой доски. Это было медитативное занятие. Тесто было теплым, податливым. Запах жареного лука, которым мы заправляли начинку, казался самым уютным ароматом на свете.

Вскоре вернулся Бертс. Он принес с мороза облако пара и трехлитровую банку соленых огурцов, которую он берег как зеницу ока в погребе.

— Унюхал! — провозгласил он, с грохотом ставя банку на стол. — За версту жареным духом несет! А я вот, закуску принес. Хрустящие, с чесночком!

Ужин был похож на праздник. Мы сидели втроем за грубым деревянным столом. В центре дымилась огромная миска с варениками, политыми маслом и посыпанными золотистыми шкварками (сало я всё-таки экономила, но сегодня был особый случай). Огурцы хрустели так, что за ушами трещало.

— Ух, благодать... — Бертс отправил в рот очередной вареник, зажмурившись от удовольствия. — Давно мы так не сидели. В прежние-то дни... — он осекся, покосился на меня и поправился: — Ну, то есть, раньше-то вы всё в столовой кушали, одна, при свечах. А мы тут, по углам.

— Скучно мне было одной, Бертс, — улыбнулась я, макая вареник в сметану. — А с вами весело. Кстати, расскажи про генерала. Ты говорил, он под Дельским ущельем был?

Глаза старого конюха загорелись. Он отложил вилку, огладил бороду.

— Был, матушка. Страшное дело. Мы тогда в окружение попали. Болота кругом, туман, враг палит... Лошади тонут, люди кричат. А он, Адриан, тогда еще полковником был. Ранен был в плечо, кровь через мундир хлещет, а он не в лазарет пошел, а в первую линию. Встал в полный рост и как гаркнет: «За мной, ребята! Не посрамим!». И ведь пошли. Вывели солдат.

Бертс помолчал, глядя на пламя свечи.

— А потом, когда выходили, у него конь пал. Любимый жеребец, Вихрь. Осколком посекло. Так генерал не бросил седло. На себе тащил, три версты по болоту. «Это, — говорит, — казенное имущество, и память о друге». Гордый он, барыня. И справедливый. Он своих никогда не бросает.

Я слушала, и кусок застревал в горле. И этого человека я (ну, то есть Элеонора) умудрилась загнать в долговую яму и лишить веры в людей. Стыд обжег щеки похлеще печного жара.

— Мы купим ему коня, Бертс, — тихо сказала я. — Я обещаю. Самого лучшего.

— Верю, — кивнул конюх, глядя на меня с неожиданной теплотой. — Теперь верю. Вы, барыня, хоть и странная стали, но стержень в вас появился. Железный. Как у него.

Мы доели в уютном молчании. Убирать со стола решили завтра - сил не было никаких. Сытость и тепло разморили.

— Всё, отбой, — я зевнула, прикрывая рот ладонью. — Завтра у мандарина важный день. Будем завязи считать. Если повезет, первые горошины увидим.

— Спокойной ночи, ваша светлость, — хором отозвались слуги.

Я поднялась к себе. В спальне было прохладно, но под толстым пуховым одеялом быстро стало тепло. Я лежала, глядя в темноту потолка, и улыбалась. День был сумасшедшим. Угрозы, взятки, грязь, тяжелый труд. Но сейчас, сытая и согретая, я чувствовала себя абсолютно счастливой. Я была на своем месте. У меня была цель. И, кажется, у меня была семья. Пусть странная, разношерстная, но семья. С этими мыслями я провалилась в сон - глубокий, без сновидений, какой бывает только после тяжелой физической работы.

Я не знаю, сколько я проспала. Час? Два? Выдернуло меня из сна нечто резкое. Не звук, нет. Ощущение тревоги. Животный инстинкт, который кричит: «Опасность!».

Я резко села в постели, сердце колотилось где-то в горле. В комнате было темно, за окном всё так же выл ветер. Может, приснилось? Я прислушалась. Тишина. Дом спал. Я уже собиралась лечь обратно, списав всё на нервы, как вдруг дверь в мою спальню с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

На пороге стояла Матильда. В одной ночной сорочке, босая, с растрепанными седыми космами, она была похожа на безумного призрака. В руке у неё плясала свеча, воск капал прямо на пальцы, но она этого не замечала.

Лицо служанки было искажено гримасой такого животного, запредельного ужаса, что у меня кровь застыла в жилах. Рот её открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на лед, но звука не было.

— Матильда? — прохрипела я, чувствуя, как липкий холод ползет по спине. — Что?! Генерал?! Волки?!

Она сделала шаг вперед, пошатнулась, едва не

— Там... — наконец выдавила она сдавленным, сиплым шепотом, от которого волосы на затылке встали дыбом. — Там... Ваша светлость... Там...

И свеча в её руке погасла.

Глава 23

Я бежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя под ногами холодного камня. Сердце колотилось в горле бешеным барабаном. Еще в коридоре меня встретил ледяной ветер. Я ворвалась в оранжерею и застыла.

Это было похоже на замедленную съемку фильма-катастрофы. Все окна. Все, черт возьми, окна, которые мы так старательно отмывали уксусом, были распахнуты настежь. Створки бились о рамы, звеня стеклами. Ветер швырял внутрь пригоршни колючего снега. Белая пелена уже покрыла пол, засыпала зеркальную мозаику, припорошила нашу навозную горку.

Но самое страшное было в центре. Марлевый кокон моего мандарина. Он был сорван. Белая ткань валялась на полу, втоптанная в грязь. А само дерево... Оно стояло обнаженным под ударами ледяного ветра. Зеленые листья, еще час назад такие упругие и живые, сейчас жалко трепетали.

— Нет... — выдохнула я, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Нет!

Я бросилась к окнам. Ветер ударил в лицо, пытаясь оттолкнуть, не дать закрыть створки. Я боролась с ним, царапая руки о ледяные шпингалеты.

— Бертс! — заорала я, перекрывая вой вьюги. — Бертс, сюда!

Один шпингалет поддался. Я с грохотом захлопнула раму. Вторая. Третья. Снег хлестал меня по лицу, ночной рубашке, босым ногам. Я не чувствовала холода. Я чувствовала только ярость. Кто-то открыл их. Не разбил камнем, не взломал ломом. Аккуратно открыл шпингалеты снаружи или... изнутри?

В оранжерею влетел Бертс. В одних подштанниках, с топором в руке. Увидев картину разгрома, он выронил топор.

— Святые угодники... — прохрипел он. — Замерзнет же!

— Не стой столбом! — рявкнула я, захлопывая последнее окно. — Тащи одеяла! Всё, что есть! Тулупы, ковры! Печь! Раздувай печь!

Матильда, трясущаяся от холода и страха, уже тащила охапку одеял. Мы бросились к дереву.

Оно было ледяным на ощупь. Листья уже начали темнеть - первый признак обморожения.

— Держись, — шептала я, укутывая ствол своим пуховым одеялом. — Держись, маленький. Не смей умирать. Слышишь? Не смей!

Мы закутали мандарин в кокон из шерсти и меха. Он стал похож на толстую гусеницу. Бертс метался у печи, кидая в топку всё, что горело: щепки, бумагу, даже ножку от сломанного стула. Огонь взревел, но тепло расходилось медленно. Слишком медленно.

Когда первичная паника схлынула, мы стояли посреди разгромленной оранжереи, тяжело дыша. Температура упала градусов до пяти. Для цитруса это шок. Для цветущего цитруса почти приговор.

— Кто? — глухо спросил Бертс, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Кто это сделал?

— Матильда? — я повернулась к служанке. Она сидела на перевернутом ведре, кутаясь в шаль.

— Я услышала скрип, ваша светлость... — всхлипнула она. — Я думала, ветер. Ставни гуляют. А потом... шаги. Тихие такие, шуршащие. Я выглянула, а там тени. Две. Метнулись к черному ходу. Я закричала, а они... растворились.

— Тени... — я подошла к окну, которое закрыла последним. На подоконнике лежал снег. И на нем, четко отпечатавшись в свежем сугробе, был след.

Я усмехнулась. Зло, хищно.

— Анисья.

— Она?! — ахнула Матильда. — Сама?!

— Не сама. С кем-то.

Я провела пальцем по ледяному стеклу. Она не просто хотела меня купить. Она решила меня уничтожить. Открыть окна в мороз это казнь. Изощренная, подлая казнь для растения.

— Она думает, что убила его, — тихо сказала я.

— А разве нет? — Бертс с тоской посмотрел на укутанное дерево.

— Дерево живо. Корни в тепле, спасибо навозу. Ствол мы укрыли.

Я повернулась к своим соратникам.

— Слушайте меня внимательно. С этой минуты в Стылом Доле объявляется военное положение.

— Что делать будем? — Бертс подобрал топор.

— Лечить. И мстить. Но сначала лечить.

Я подошла к шкафу с инструментами.

— Бертс, мне нужен спирт. Или водка. Самая крепкая. И сахар.

— Зачем? Помянуть? — мрачно спросил конюх.

— Нет. Делать реанимационный коктейль. Глюкоза даст энергию, спирт стресс, который заставит дерево бороться за жизнь. Мы устроим ему шоковую терапию. Матильда, кофе! Много кофе. Спать мы сегодня не будем. Бертс, проверь периметр. Если найдешь хоть одну живую душу в радиусе версты - тащи сюда. Я из него удобрение сделаю.

Следующие четыре часа превратились в битву за жизнь. Бертс притащил бутыль мутного самогона.

— Первач, — мрачно сообщил он, ставя бутыль на стол. — Градусов семьдесят будет. Я им обычно раны лошадям промываю. Или душу лечу.

— Пойдет, — кивнула я, не отрываясь от ведра с теплой водой.

Я действовала как автомат. Две столовые ложки сахара на литр воды. Размешать до полного растворения. Добавить стопку спирта.

— Ну, с богом...

Я залила адскую смесь в бутылочку. Сначала опрыскивание. Я проходила ветку за веткой, те немногие, что торчали из-под вороха одеял. Листья были тусклыми, поникшими, словно тряпочки. Холод уже начал свою разрушительную работу: клеточные мембраны лопались, сок замерзал. Спирт должен был остановить кристаллизацию воды, а сахар дать энергию умирающим клеткам.

— Пей, — шептала я, стряхивая с кисточки новую порцию. — Пей, мой хороший. Тебе нужно согреться.

Потом полив под корень. Теплая, почти горячая вода с глюкозой. Корни были в тепле благодаря навозу, но им нужен был толчок. Импульс.

Я не замечала времени. Рассвет просочился в окна серым, мутным светом. В оранжерее было сумрачно и сыро. Матильда пару раз заглядывала с подносом:

— Элеонора Карловна, поели бы... Хоть бульону...

— Убери, — рычала я, даже не оборачиваясь. — Меня стошнит.

Я не чувствовала голода. Меня трясло от нервного перенапряжения и холода, который все еще гулял по полу, несмотря на раскаленную докрасна печь, которую Бертс кормил дровами и углем как безумный.

Я ходила кругами вокруг замотанного в тряпки дерева, щупала землю, поправляла одеяла, проверяла термометр. +10. Мало. Критически мало. +12. Уже лучше. +15. Жить будем.

К полудню я без сил

— Мы потеряли процентов семьдесят цветов, — хрипло констатировала я.

— Но дерево-то живое? — с надеждой спросил Бертс, вытирая закопченное лицо рукавом.

— Живое. Отходит. Листья тургор набирают.

В этот момент снаружи, сквозь вой ветра, пробился звук. Цокот копыт. И звон бубенцов - заливистых, дорогих.

Мы с Бертсом переглянулись.

— Анисья? — Бертс схватился за топор, который так и не убрал с ночи. — Вернулась добить? Ну уж нет, я ей сейчас хребет перешибу...

— Стой! — я с трудом поднялась на ноги. — Матильда! Глянь в окно!

Служанка метнулась в коридор. Мы замерли, прислушиваясь. Сани остановились у самого крыльца. Скрипнул снег под тяжелыми сапогами. Секунда... Две...

И тут в оранжерею влетела Матильда. Она прижала руки к щекам, и в глазах плескалась паника.

— Генерал! — выдохнула она, и ноги её подогнулись. — Генерал приехал!

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ну почему он приехал именно сейчас?! В оранжерее воняет самогоном и гарью, посреди зала стоит замотанное в тряпки нечто, а я выгляжу как кочегар после смены - грязная, в ночной рубашке, поверх которой накинут драный тулуп, с безумными глазами и запахом перегара (от опрыскивания!).

— Он не мог... — прошептала я. — Он же уехал! Он обещал... скоро, но почему так быстро!

— Он на крыльце! — взвизгнула Матильда. — Уже в дверь стучит! Ваша светлость, если он увидит это... он же решит, что мы тут пьянствуем и дом жжем!

Глава 24

Дверь содрогнулась от удара такой силы, что с косяка посыпалась пыль. Казалось, её не открывать собираются, а штурмовать.

— Матильда! — рявкнул голос снаружи, перекрывая вой ветра. — Открывай!

Я развернулась к Бертсу, который застыл с бутылью самогона в руках, похожий на пойманного с поличным контрабандиста.

— Убирай! — прошипела я, толкая его вглубь оранжереи. — Прячь всё! Бутылки, ведра, мокрые тряпки! Сделай так, чтобы тут пахло не кабаком, а... я не знаю, лекарством! Проветривай, пока я его задержу!

— Дык, барыня... — начал было он.

— Живей! — гаркнула я и, подобрав полы драного тулупа, бросилась в коридор, где уже семенила к выходу трясущаяся Матильда.

Я должна была перехватить его. Остановить. Не пустить в оранжерею любой ценой. Если он увидит замотанное в тряпье дерево и разгром, он решит, что я окончательно спятила. Или, что еще хуже, поймет, что я скрывала от него истинные масштабы бедствия, и заберет меня в город «ради моего же блага».

Матильда дрожащими руками отодвинула засов. Тяжелая дубовая створка распахнулась, впуская в прихожую клуб морозного пара и снежный вихрь.

На пороге стоял Адриан. Он выглядел как демон зимы. Шинель запорошена снегом, на бровях иней. Он шагнул внутрь, по-хозяйски, резко, сшибая снег с сапог. В его глазах не было злости - только холодная, напряженная тревога.

— Что у вас происходит?! — его голос звучал глухо и жестко. — Дым из трубы валит черный, как при пожаре! Свет горит во всех окнах! Я думал, дом загорелся! А теперь вы еще и дверь не открыва...

Он осекся. Его взгляд упал на меня.

Я стояла посреди холла, преграждая ему путь к комнатам. Картина была эпическая. Босая, в ночной сорочке, подол которой был черен от сажи и мокр от воды. Поверх накинут овчинный тулуп Бертса, великий мне на три размера. Лицо перемазано углем, волосы, еще недавно уложенные в прическу, сейчас торчали дыбом. И, вишенкой на торте, от меня разило спиртом на весь холл.

Генерал замер. Он медленно снял перчатки, не сводя с меня глаз. В его взгляде промелькнул шок, недоумение. Мужчина смотрел на меня так, словно увидел привидение.

— Элеонора... — тихо произнес он. — Боже мой, на кого ты похожа?

Адриан шагнул ко мне, втягивая носом воздух. Представляю, что он унбхал. Гарь. Спирт. Мокрая овчина. Его лицо потемнело.

— Ты пахнешь сивухой, — констатировал он. — И гарью. Ты что... пила? Здесь, с прислугой? Довела себя до такого состояния?

— Это не то, что ты думаешь! — выпалила я, делая шаг вперед и расставляя руки, словно вратарь. — Адриан, стой! Не проходи!

— Не проходить? — он нахмурился, и между бровей залегла глубокая складка. — Я хозяин этого дома. И я вижу свою жену в мужском тулупе, грязную и... пьяную? Элеонора, скажи мне, что я ошибаюсь. Скажи, что это дурной сон.

— Я трезвая! — я задохнулась от возмущения, но это сыграло мне на руку. — Ты в своем уме? У нас просто проблема!

— Проблема? — он прищурился, вглядываясь в мои глаза. Он искал там муть опьянения, но видел только лихорадочный блеск паники. — Какого рода?

— Печь! — соврала я, глядя ему прямо в глаза. — Печь в оранжерее! Заслонку заклинило! Дым пошел в дом, угарный газ! Мы чуть не задохнулись! Пришлось тушить, открывать окна настежь, выстужать всё!

— А запах? — он сделал еще шаг, нависая надо мной черной скалой. — Почему от тебя несет спиртом?

— Мы растирались! — импровизировала я на ходу, чувствуя, как краснеют уши под слоем сажи. — Мы замерзли, пока воду таскали! Вымокли до нитки на морозе! Бертс принес настойку, чтобы... чтобы растереть руки и ноги, иначе боялись что подхватим воспаление легких!

Я схватила его за отвороты шинели своими грязными руками, пачкая дорогое сукно. Мне было плевать на сукно. Мне нужно было, чтобы он поверил.

— Адриан, не ходи туда! Там грязь, там разруха, вода на полу! Мы только-только проветрили! Я не хочу, чтобы ты видел этот кошмар! Дай нам час... полчаса! Мы всё уберем!

Он посмотрел на мои руки, вцепившиеся в его грудь. На черные следы на своей шинели. Потом перевел взгляд на мое лицо. Глубоко, на дне его ледяных глаз, мелькнула такая острая, щемящая жалость и тревога, что у меня сжалось сердце. Что он думал? Боялся

Он перехватил мои запястья. Бережно. Почти нежно.

— Ты обожглась?

— Нет... Только испачкалась. И замерзла.

Адриан стянул перчатку и теплой, шершавой ладонью коснулся моей щеки, стирая полосу сажи. Его палец задержался на моей коже.

— Ты ледяная, — прошептал он. — Дрожишь вся.

Генерал вдруг резко притянул меня к себе, обнимая прямо поверх грязного тулупа. Жестко, сильно, словно хотел защитить от того хаоса, который я устроила. Я уткнулась носом в его холодную шинель, чувствуя запах снега и табака.

— Глупая, — выдохнул он мне в макушку. — Какая же ты глупая. Зачем ты полезла сама? Есть Бертс. Зачем ты рискуешь собой ради... ради чего? Ради проклятой печи?

— Ради дома, — глухо ответила я в его воротник. — Это мой дом, Адриан.

Он отстранился, держа меня за плечи. Всмотрелся в лицо.

— Я вижу. Но если ты заболеешь... к черту этот дом.

Он хотел шагнуть в сторону оранжереи. Я снова дернулась, преграждая путь.

— Нет! Не пущу! Там лужи!

— Элеонора...

— Нет! Пожалуйста! — мой голос сорвался. — Я выгляжу как чучело. Там бардак. Я не хочу, чтобы ты видел меня и всё это... сейчас. Дай мне привести себя в порядок.

Это был запрещенный прием. Кокетство, смешанное с отчаянием. Он посмотрел на меня. Уголки его губ чуть дрогнули. Он понял (или решил, что понял): женская гордость. Решил что мне стыдно за свой вид.

— Хорошо, — медленно произнес он, отпуская мои плечи. — Я дам тебе время. Полчаса. Он снял фуражку, стряхивая снег.

— Я буду в кабинете. Матильда принесет мне чаю. А ты... марш в горячую ванну. И смой с себя этот запах, ради бога. Иначе я решу, что женат на гусаре.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Иди, — он легонько подтолкнул меня к лестнице. — И Элеонора...

Я обернулась на ступеньках. Он смотрел на меня снизу вверх. Устало, с затаенной теплотой.

— Я приехал, потому что почувствовал неладное. И, кажется, не ошибся.

Я кивнула, глотая ком в горле, и, подхватив грязные подолы, рванула вверх по лестнице. Генерал был в доме. Мандарин был в коме. Но мы выиграли время. Самый ценный ресурс на войне. У Бертса было полчаса, чтобы сотворить для меня чудо.

Глава 25

Полчаса это слишком мало для женщина, которая выглядит как шахтер после тяжелой смены.

Я влетела в ванную, срывая на ходу грязный тулуп. Матильда уже наполнила лохань горячей водой (видимо, таскала ведрами, пока я держала оборону в холле). Я терла кожу жесткой мочалкой до красноты, до скрипа, пытаясь смыть не столько сажу, сколько въедливый запах спирта и гари.

— Розовое масло! — шипела я. — Матильда, лей больше! Я должна пахнуть как клумба!

Волосы пришлось просто расчесать и заплести в тугую, строгую косу, на нормальную укладку времени не было. Я влезла в темно-синее домашнее платье, застегнула пуговицы дрожащими пальцами под самым горлом и критически осмотрела себя в зеркало. Лицо бледное, глаза ввалились, но хотя бы чистая.

— Сойдет, — выдохнула я.

Я сделала глубокий вдох, натянула на лицо маску спокойствия и спустилась в кабинет.

Адриан сидел за массивным дубовым столом, просматривая какие-то бумаги при свете лампы. Перед ним стоял поднос с нехитрым ужином: холодная говядина, хлеб и графин с вином. Услышав шаги, он поднял голову. Его взгляд скользнул по мне, отмечая каждую деталь: влажные волосы, бледность, запах розового масла.

— Ты быстро, — заметил он, откладывая перо. — Садись. Ты ела сегодня?

— Не помню, — честно призналась я, опускаясь в кресло напротив.

Он молча подвинул ко мне тарелку и налил вина.

— Ешь и пей. И не спорь. У тебя вон руки до сих пор дрожат.

Мы ужинали в тишине, нарушаемой только стуком приборов и треском поленьев в камине. Но это была не тягостная тишина. Это было так необходимое мне перемирие. Он не задавал вопросов про оранжерею (видимо, решил отложить допрос), а я была слишком измотана, чтобы врать.

— Как в гарнизоне? — спросила я, чтобы разбить молчание. — Всё спокойно?

— Насколько это возможно, — мужчина потер переносицу. — Зима лучший миротворец. Никто не хочет воевать в минус тридцать. Но интенданты воруют, солдаты мерзнут... Обычная рутина.

Он посмотрел на меня поверх бокала. В этот момент челюсть мне свело судорогой. Я попыталась сдержаться, но предательский зевок был сильнее меня. Я прикрыла рот ладонью, но глаза заслезились. Сутки без сна и стресс брали свое.

Адриан встал, обошел стол и подошел ко мне.

— Всё, — мягко, но безапелляционно сказал он. — Глаза закрываются. Марш в постель. Разговор окончен.

— Но я... — я попыталась возразить, но язык заплетался.

— Никаких но. Я не хочу, чтобы моя жена упала в обморок прямо в кабинете. Завтра поговорим. Я останусь с тобой на пару дней.

Он проводил меня до двери спальни. На пороге задержался, словно хотел что-то сказать или сделать, но только коротко кивнул и ушел.

Дверь закрылась. Я осталась одна в темноте. Сон накатывал тяжелыми волнами, утягивая на дно. Хотелось рухнуть в подушки и забыть обо всем. "Не спать, — приказала я себе, щипая руку. — Не спать, Марина. Анисья может вернуться. Ты не имеешь права спать".

Я села на край кровати, вслушиваясь в звуки дома. Час прошел. Может, полтора. Шаги генерала в коридоре стихли давно. Скрипнула дверь его комнаты. Потом всё затихло. Дом уснул.

Я встала. Сняла платье, которое шуршало, и натянула штаны Бертса (они стали моей второй кожей), теплый свитер и мягкие валенки. Двигаясь бесшумно, как тень, я приоткрыла дверь. Темнота и тишина. Я на цыпочках прокралась к лестнице. Каждая половица казалась предателем, готовым взвыть под ногой.

В кухню я зашла так же осторожно, боясь издать лишний звук. Там, за дверью в кладовую, стоял мой арсенал на эту ночь. Бертс, умница, оставил их там, где мы договаривались, пока я выпроваживала генерала. Вилы. Тяжелые, с тремя острыми, начищенными зубьями. Оружие разгневанных агрономов.

Я взяла их в руки. Древко уверенно легло в ладонь. Весомый аргумент в споре с

Оранжерея встретила меня прохладой и полумраком. Бертс постарался на славу: он убрал весь хаос, вытер лужи, спрятал бутылки. Даже запах спирта почти выветрился, остался только слабый аромат лаванды и сырой земли. Окна были плотно завешаны старыми коврами. Печь, которую мы принесли из комнаты конюха, гудела ровно и еще не погасла. Посреди зала возвышался мой забинтованный мандарин.

Я подошла к нему, проверила термометр. +16. Отлично. Жить будет. Я притащила табурет, поставила его в тень за кадкой - так, чтобы видеть и вход, и окна, но самой оставаться незаметной. Села, положив вилы на колени. "Ну давай, Анисья, — зло подумала я. — Попробуй приди. Я жду".

Тишина звенела в ушах. Я сидела, вглядываясь в темноту, готовая проткнуть любого, кто посмеет тронуть мое дерево. Время тянулось вязкой резиной.

И вдруг... За спиной из темноты раздался спокойный, чуть насмешливый голос, от которого у меня вилы чуть не выпали из рук:

— Как интересно.

Я подскочила на месте, резко разворачиваясь и выставляя вилы перед собой в боевую позицию. В проеме двери, прислонившись плечом к косяку, стоял Адриан. Он был в халате, накинутом поверх рубашки, руки скрещены на груди. Мужчина смотрел на меня - взлохмаченную, в мужских штанах и с вилами наперевес - с выражением абсолютного, непередаваемого восхищения пополам с шоком.

Его взгляд скользнул по острым зубьям вил, потом поднялся к моему лицу.

— Я знал, что ты женщина с характером, Элеонора. Но не думал, что ты спишь с сельскохозяйственным инвентарем. Это новая мода? Или ты собралась на охоту?

Глава 26

Это была последняя капля. Его ирония, тяжесть вил и этот бесконечный, липкий страх за дерево - всё смешалось в один ком, который застрял в горле. Я устала. Я смертельно устала играть роль беззаботной идиотки, пока мир вокруг рушится.

Я с грохотом опустила вилы на пол, но черенок из рук не выпустила.

— Охота? — переспросила я, и голос мой предательски дрогнул. — Да, Адриан. Охота. На крыс. Двуногих.

Он перестал улыбаться. Халат чуть распахнулся, открывая напряженные мышцы шеи.

— О чем ты?

— Я расскажу тебе, — я сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду. — Я знаю про долги, Адриан.

Его лицо окаменело. Глаза сузились.

— Ты...

— Я вскрыла твой стол, — перебила я, глядя ему прямо в глаза. — В тот день, когда искала зеркала. Я нашла гроссбух. Пятьдесят тысяч долга перед короной. Закладные. Счета Элеоноры... то есть мои счета.

Он молчал. Тишина стала оглушительной.

— Я поняла, почему мы здесь, — продолжала я, чувствуя, как слова льются потоком. — Я поняла, что ты продал всё, чтобы спасти меня от тюрьмы. И я решила... я решила, что должна это исправить.

— Исправить? — в его голосе прозвучал холодный сарказм. — Каким образом?

— Я подала заявку на конкурс.

— На какой еще конкурс?

— Зимнее Чудо. В Айсберге. Грант Наместника, Адриан. Полное списание налогов и статус Поставщика Двора. Это те самые деньги, которые нам нужны.

Мужчина шагнул вперед, глядя на меня как на умалишенную.

— Ты хочешь сказать, что этот... забинтованный куст для конкурса?

— Да. Это мандарин. Живой, плодоносящий мандарин посреди суровой зимы. Это чудо, Адриан. И оно уже цвело.

Я сглотнула, чувствуя, как к горлу подступают слезы обиды.

— Цвело... пока прошлой ночью кто-то не открыл здесь окна.

Лицо генерала изменилось мгновенно. Сарказм, недоверие, усталость - всё исчезло. Осталась только хищная, опасная сосредоточенность.

— Открыл окна? — переспросил он очень тихо. Слишком тихо. — Ты сказала про аварию с печью.

— Я солгала. Чтобы ты не волновался. Ночью кто-то проник в дом. Они открыли все рамы, чтобы выморозить оранжерею. Они хотели убить дерево. Я и Бертс... мы едва его откачали.

Я крепче сжала вилы, чувствуя, как дрожат колени.

— Поэтому я его охраняю. Потому что я не дам им вернуться и закончить начатое. Это мой проект, Адриан. Мой шанс отдать тебе долг. И я буду драться за него, даже если придется протыкать кого-то этим железом.

Генерал стоял неподвижно. В полумраке оранжереи его глаза казались черными провалами. Он переваривал услышанное. Его жена - мотовка и капризная кукла - вскрыла его стол, узнала о крахе, придумала безумный план спасения и теперь стоит перед ним в мужских штанах, готовая убивать за... мандарин. Привычный мир Адриана точно рухнул.

Мужчина медленно подошел ко мне. Я инстинктивно напряглась, но он не сделал ни одного угрожающего движения. Он просто протянул руку и накрыл своей ладонью мою руку на черенке вил. Его пальцы были горячими.

— Отдай, — тихо приказал Адриан.

— Нет. Я должна...

— Элеонора, — в его голосе прозвучали стальные нотки, от которых хотелось выпрямиться. — Это не женское оружие. Отдай.

Он мягко, но настойчиво разжал мои пальцы. Забрал тяжелый инструмент. Отставил его в сторону, прислонив к стене.

— Кто посмел войти в мой дом? — спросил мужчина, и от холода в его тоне, казалось, иней выступил на стенах. — Ты знаешь?

— Я подозреваю. Местные конкуренты.

Он кивнул.

— Я разберусь. Никто больше не переступит этот порог без моего разрешения. А теперь... подожди меня здесь.

Адриан развернулся и вышел. Я осталась стоять, обхватив себя руками. Меня трясло то ли от холода, то ли от того, что я, наконец, сбросила этот груз лжи.

Он вернулся через пять минут. В одной руке он нес два дымящихся глиняных кружки, под мышкой толстый шерстяной плед.

— Садись, — генерал кивнул на ящики, на которых я устроила свой наблюдательный пункт.

Мы сели рядом, плечом к плечу. Адриан развернул плед и накрыл нас обоих, создавая уютный кокон. Он сунул мне в руки горячую кружку.

— Чай с коньяком. Пей.

Я сделала глоток. Горячая жидкость обожгла горло, разливаясь по телу блаженным теплом.

— Спасибо.

— Значит, пятьдесят тысяч... — задумчиво произнес он, глядя на замотанное дерево. — И ты решила, что сможешь их заработать этим?

— Я агроном, Адриан. Ну... в душе. Я знаю, что делаю. Если оно даст плоды к ярмарке это будет фурор.

Он повернулся ко мне. В его взгляде больше не было льда. Там было что-то другое. Удивление? Уважение?

— Ты удивительная, — прошептал мужчина. — Я так-то думал, что ты

— За нашу честь, — поправила я. — Мы же семья. Ну... по документам.

Он усмехнулся, и эта улыбка сделала его лицо невероятно красивым.

— По документам... Знаешь, Элеонора, сегодня, когда я увидел тебя с вилами, готовую защищать этот несчастный куст... я впервые подумал, что эти документы мне, пожалуй, нравятся.

Адриан протянул руку и осторожно убрал выбившуюся прядь волос мне за ухо. Его прикосновение обожгло кожу.

— Покажи мне, — попросил он. — Что там, под бинтами? Ради чего мы не спим?

Я поставила кружку. Осторожно, стараясь не тревожить дерево, я приподняла край шерстяного одеяла. Там, среди темной листвы, на тонкой веточке, висели крошечные, размером с горошину, зеленые завязи.

— Вот, — шепнула я. — Будущий мандарин.

Адриан наклонился. Он рассматривал эти зеленые шарики с такой серьезностью, словно это была карта будущего сражения.

— Маленький, — констатировал он. — И ради него ты готова проткнуть человека?

— Ради него я готова сжечь всю деревню, — серьезно ответила я.

Он тихо рассмеялся, накрывая мою руку своей.

— Моя кровожадная графиня.

Он притянул меня к себе, под крыло пледа. Я положила голову ему на плечо.

— Спи, — скомандовал он. — Глаза уже закрываются.

— А дерево? А окна? — пробормотала я, чувствуя, как веки наливаются свинцом.

— Я здесь. У меня есть пистолет. И поверь, я стреляю лучше, чем ты колешь.

— Ты не уснешь?

— Я солдат. Я умею спать с открытыми глазами. Спи, Элеонора. Пост принят.

Последнее, что я помнила перед тем, как провалиться в сон, это его рука, поглаживающая меня по плечу.

Глава 27

Проснулась я, когда солнце уже висело высоко над горизонтом. Тело затекло так, будто я не спала на ящиках, а таскала их всю ночь.

— Ох... — простонала я, пытаясь разогнуть спину. Каждый позвонок хрустнул, протестуя против ночевки в стиле романтичный бомж.

Генерала рядом не было. Зато я была укутана по уши: поверх ночного пледа лежало еще три одеяла (видимо, он стащил их со всех кроватей в доме), а под головой у меня была настоящая подушка, на которой еще сохранился легкий запах его одеколона. Мандарин тоже чувствовал себя неплохо - термометр показывал стабильные +18, а в печи весело потрескивали свежие дрова. Кто-то (не будем показывать пальцем, кто) заботливо подбросил угля.

Я потянулась, чувствуя себя немного неуклюжим медведем, и поплелась наверх.

— Романтика романтикой, — бормотала я, поднимаясь по лестнице, — а радикулит не дремлет. В следующий раз потребую раскладушку.

Ванная, свежее платье (на этот раз мягкое, шерстяное, цвета темного вина), быстрая укладка, и я снова превратилась в человека. Спускаясь в гостиную, я поймала себя на том, что волнуюсь. Как школьница перед свиданием. Вчера мы были соратниками в окопах, а сегодня... кто мы сегодня?

Адриан сидел в глубоком кресле у камина. В руках у него была книга, но он не читал. Мужчина смотрел на огонь, задумчиво вертя в пальцах серебряную ложечку. Он был одет не по-военному: простая белая рубашка, жилет, брюки. Никаких мундиров и эполет. Просто красивый мужчина в своем доме.

Услышав мои шаги, он обернулся. Его лицо озарилось теплой улыбкой.

— Доброе утро, соня. Или уже добрый день?

— Добрый день, — я улыбнулась в ответ, чувствуя, как щеки предательски розовеют. — Как твоя спина? Моя подает сигнал спасения.

— Моя привыкла спать на седлах и камнях. Ящики для меня это практически перина. Идем, Матильда грозилась подать завтрак, как только ты откроешь глаза.

Завтрак был великолепен. Овсянка с медом (откуда мед?!), тонкие блинчики и кофе - настоящий, крепкий, ароматный.

— Это из моих запасов, — пояснил Адриан, заметив, как я блаженно вдыхаю аромат. — Штольц знает толк в контрабанде.

Мы ели не спеша. Солнце играло в хрустале бокалов (мы пили воду, но из хрусталя, для настроения).

— Знаешь, — сказал Адриан, намазывая блинчик маслом. — Я думал о твоем... проекте на конкурс. Одной тебе не справиться.

Генерал отложил нож и посмотрел мне в глаза серьезно, по-деловому.

— Я не могу оставить тебя здесь одну после того, что увидел вчера. Поэтому я принял меры.

— Какие? — насторожилась я.

— Сегодня к вечеру из гарнизона прибудут два солдата. Рядовые Ганс и Петер. Ребята надежные, непьющие. Они будут дежурить в оранжерее посменно.

— Солдаты? В доме? — я растерялась. — Адриан, это же... гарнизонные ресурсы.

— Это охрана стратегического объекта, — отрезал он. — Я оформлю это как пост наблюдения за метеоусловиями. Не спорь. Я не хочу больше находить тебя ночью в холодной оранжерее с садовым инвентарем.

Я кивнула. Спорить с мужчиной, когда он включает режим "командир", бесполезно. Да и, честно говоря, с солдатами мне будет спокойнее.

— Спасибо.

— Не за что.

Он подмигнул, и я рассмеялась.

— И еще, — Адриан стал серьезнее. — Когда ярмарка?

— Через две недели. Двадцать пятого числа.

— Как ты планировала ехать?

— Ну... — я замялась. — Бертс собирался запрячь сани, утеплить возок...

— На санях? Два дня пути по тракту? С деревом, которое боится сквозняка? — он покачал головой. — Нет. Это рискованно и глупо.

Он достал из кармана записную книжку и что-то пометил.

— Я возьму отпуск. На неделю.

— Отпуск? Ты? — я уронила вилку. — Но служба на границе...

— Граница никуда не денется. А жена у меня одна, — мужчина поднял на меня взгляд. — Я отвезу тебя сам. В моей карете. Она утепленная, с печкой внутри. Мы доедем за день.

У меня перехватило дыхание. Он поедет со мной. Генерал Де Валлен, герой войны, поедет на ярмарку садоводов, чтобы охранять горшок с деревом.

— Адриан... — прошептала я. — Ты понимаешь, что там будет весь свет? Императрица? Если мой проект провалится... если дерево замерзнет или не даст плодов... будет немного неловко.

— Плевать, — спокойно ответил он, делая глоток кофе. — Если ты хочешь на этот конкурс мы поедем.

Мужчина протянул руку через стол и накрыл мою ладонь.

— Мы команда, поняла?

— Ну что, партнер, — я перевернула ладонь и сжала его пальцы. — Тогда за дело.

— За дело, — кивнул он. — И, кстати... Матильда сказала, ты варишь отличный борщ. Может, на обед попробуем?

— Борщ? — я рассмеялась. — Генерал, вы рискуете.

— Я люблю опасных женщин.

Глава 28

Две недели до ярмарки пролетели как один быстрый, счастливый миг. Время не шло, оно неслось галопом, под стук копыт и хруст снега.

Секрет Полишинеля был раскрыт: я официально призналась Адриану в своем зеленом бизнесе. Он, конечно, сначала нахмурился, бурча что-то про статус, но когда я показала ему расчеты прибыли за месяц, его внутренняя «жаба» (или, скорее, внутренний интендант) уважительно крякнула. Теперь у меня был легальный повод бывать в Гарнизоне. Я стала не просто женой генерала, а официальным поставщиком зелени.

Каждые три дня Бертс запрягал сани, мы грузили ящики со свежим пером (теперь уже выращенным в промышленных масштабах на всех подоконниках дома), и я ехала в крепость. Солдаты на воротах встречали меня как родную.

— Здравия желаем, ваше сиятельство! — гаркал караульный, распахивая шлагбаум. — Снова лук везете? Ребят в третьей роте ждут не дождутся!

Я улыбалась, кивала и ехала прямиком к штабу. Адриан выделил мне время в своем расписании. Официально - для «подписания актов приемки и обсуждения логистики». На деле это были наши личные свидания. Мы сидели в его кабинете, где пахло сургучом и старой кожей. Я пила чай из грубой кружки, он просматривал накладные, но его пальцы то и дело случайно касались моих, когда он передавал мне перо.

— Тридцать килограммов, — констатировал он, подписывая бумагу. — Ты кормишь целый полк, Элеонора. Штольц молится на тебя. Говорит, ты ведьма, раз у тебя зимой такое растет.

— Я не ведьма, я просто упрямая, — улыбалась я, забирая документ. — И потом, твоим солдатам нужны силы. Поэтому я думаю что скоро попробую новый проект.

— А мне? — он поднимал на меня взгляд, в котором плясали чертики. — Мне тоже нужны силы, чтобы выносить разлуку до вечера.

Потому что вечера теперь принадлежали нам. Адриан стал приезжать домой почти каждый день. Иногда поздно, затемно, уставший и промерзший до костей. Но он приезжал. Дом ожил. Матильда расцвела, готовя ужины на двоих. Бертс ходил гоголем, чувствуя себя важной птицей при генерале. А солдаты - Ганс и Петер, присланные для охраны, стали частью нашего дома. Они дежурили в оранжерее, сменяя друг друга, и относились к мандарину с таким благоговением, словно это был не куст, а полковое знамя. Я как-то застала Ганса за тем, что он дышал на завязи, пытаясь их согреть.

Наши с Адрианом вечера стали моим любимым временем. Мы гуляли. Если не было метели, я куталась в шубу, он брал меня под руку, и мы шли по расчищенным дорожкам сада. Снег скрипел под ногами, звезды висели низко-низко, огромные и холодные. Мы говорили обо всем. О политике, о его солдатах, о книгах. И, конечно, о растениях. Меня иногда заносило.

— Понимаешь, — увлеченно рассказывала я, пиная снежок носком сапога, — вся проблема здешних почв в низкой аэрации. Корням нужен кислород. Если бы мы могли построить простейшую гидропонную установку... ну, то есть, выращивать без земли, на питательном растворе...

Я осеклась, поняв, что ляпнула термин из двадцать первого века.

Адриан остановился. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах читалось уже привычное выражение - смесь восхищения и глубокого, настороженного недоумения.

— Гидропонную? — переспросил он. — Аэрация? Элеонора, откуда ты знаешь такие слова?

У меня холодело внутри. Это был тонкий лед.

— Я... я много читала, пока сидела здесь одна, — быстро находилась я, пряча глаза. — В библиотеке твоего отца. Там старые книги по естествознанию. И потом... та простуда. Помнишь, я болела, когда только приехала?

— Помню. Ты лежала в жару неделю.

— Вот, — я вздохнула, делая вид, что мне трудно об этом говорить. — Говорят, сильный жар меняет человека. Что-то в голове... перещелкнуло. Я поняла, как хрупок мир. И как важно уметь создать что-то живое.

Это была красивая ложь, замешанная на правде. Адриан смотрел на меня долго, испытующе. Я видела, как в его голове крутятся шестеренки. Он был умным мужчиной. Он понимал, что простуда не дает знаний о химии почв. Он видел, что мои привычки, моя походка, даже тембр голоса, всё изменилось. Где-то в глубине души он, наверное, догадывался, что перед ним не совсем та женщина, на которой он женился. Или совсем не та.

Но Адриан молчал. В его взгляде я читала страх. Не страх передо мной, а страх разрушить то хрупкое счастье, которое у нас появилось. Ему нравилась эта новая Элеонора - живая, теплая, пахнущая землей, смелая и умная. И он боялся, что если копнет слишком глубоко, если задаст тот самый вопрос, магия рассеется.

Поэтому он просто кивнул, принимая мои правила игры.

— Жар... Да, наверное. Огонь закаляет сталь. И, видимо, души тоже.

Мужчина притянул меня к себе и поцеловал в висок, туда, где билась жилка.

— Я рад, что ты изменилась. Кем бы ты ни была сейчас... ты мне нравишься гораздо больше той, прежней.

Мы стояли в заснеженном саду, обнявшись, и я чувствовала, как мы срастаемся. Заново притираемся друг к другу, как две половинки разбитой чашки.

А в оранжерее, под охраной двух солдат, на тонких ветках наливались соком маленькие зеленые шарики. Они росли не по дням, а по часам, словно чувствуя, что от них зависит судьба этого странного, запутанного, но такого счастливого мира.

Ярмарка приближалась.

Глава 29

Путь до Айсберга мы преодолели с королевским комфортом. Карета Адриана напоминала маленькую крепость на колесах. Внутри было тепло от встроенной жаровни, пахло кожей и горячим кофе, который мы пили из термоса.

Мандарин ехал напротив нас, закрепленный специальными ремнями, укутанный в три слоя войлока.

— Волнуешься? — спросил Адриан, накрывая мою ладонь своей.

— Немного, — призналась я, глядя в окно на проплывающие заснеженные ели. — Там будет высший свет. А я везу им горшок

— Ты везешь им то, чего у них нет, — поправил он.

Столица провинции встретила нас суетой и флагами. Ярмарка проходила в особняке герцога Валериана, кузена самой Императрицы. Это был дворец, призванный подавлять своим величием: мраморные колонны, хрустальные люстры размером с карету и столько золота в лепнине, что у меня зарябило в глазах.

В огромном бальном зале было холодно, специально, чтобы не таяли ледяные скульптуры и не портились меха. Участники суетились у своих стендов. Чего тут только не было: горы соболиных шкур, бочки с икрой, ювелирные изделия из моржовой кости и, конечно, оружие.

Я увидела Анисью. Она стояла у центрального входа, сияющая и надменная, в новом платье из голубого бархата. Рядрм с ней на постаменте возвышалась её ледяная роза. Надо отдать должное, это было красиво. Огромный цветок, вырезанный из глыбы льда, внутри которого действительно мерцал магический огонек. Холодно, совершенно бесполезно, но красиво.

Заметив нас, она скривила губы и шепнула своему спутнику (похоже тому самому «покровителю», скользкому типу с бегающими глазками):

— Смотри, привезли. Даже распаковывать стыдно.

Адриан сжал мою руку, его лицо окаменело, но я лишь улыбнулась.

— Спокойно, мой генерал. Цыплят по осени считают.

Нам выделили место в углу, между стендом сталелитейного завода и выставкой пушнины. Не самое престижное место, но мне это было на руку. Здесь не было сквозняков.

— Бертс, снимай чехлы, — скомандовала я. — Ганс, Петер, встаньте по бокам.

Мы сняли войлок. Затем марлю. И зал ахнул. Точнее, сначала ахнули те, кто стоял рядом, а потом волна шепота покатилась по толпе.

Мое дерево не было гигантским. Оно было компактным, пушистым и невероятно, вызывающе зеленым на фоне серо-белой зимы. Я украсила горшок еловыми ветками и шишками, перевязав их простой алой лентой. Но главным были плоды. Два десятка ярко-оранжевых шаров висели среди листвы, светясь, как маленькие фонарики.

А потом по залу поплыл запах. Я специально надрезала кожуру одного плода перед самым началом. Терпкий, сладкий, взрывной аромат цитруса смешался с запахом хвои. Это был запах нового года, детства, подарков и безудержного счастья.

Люди начали поворачивать головы. Запах перебивал тяжелые духи дам и нафталинный дух шуб. Он манил.

— Её Величество Императрица! — разнесся зычный голос церемониймейстера.

Толпа расступилась. По ковровой дорожке шла высокая женщина в серебристой шубе. Её лицо было усталым и скучающим. Она явно видела эти ярмарки сотни раз: одни и те же шкуры, одни и те же рыбы. Она вежливо кивала купцам, рассеянно скользнула взглядом по ледяной розе Анисьи (та присела в глубоком реверансе, сияя от надежды), похвалила новые пушки сталелитейщиков.

И вдруг она остановилась. Она повела носом, словно гончая, почуявшая дичь.

— Чем это пахнет? — её голос прорезал тишину зала. — Валериан, вы чувствуете?

Она свернула с маршрута и направилась прямо в наш угол. Свита засеменила следом. Адриан вытянулся в струнку, отдавая честь. Я склонилась в поклоне.

Императрица подошла к дереву вплотную. Она сняла перчатку и осторожно коснулась оранжевого шарика.

— Настоящий... — прошептала она. — Генерал Де Валлен? Это ваших рук дело?

— Моей супруги, Ваше Величество, — с гордостью ответил Адриан. — Графини Элеоноры.

Императрица посмотрела на меня. В её глазах больше не было скуки.

— Можно? — спросила она, указывая на плод.

— Разумеется, Ваше Величество.

Я сорвала мандарин. Кожура легко отделилась, брызнув соком. Я протянула ей дольку на ладони. Императрица отправила её в рот. Она закрыла глаза. Зал замер.

— Божественно... — выдохнула она, открывая глаза. — Это вкус солнца. Я словно вернулась в летний дворец в Серадии...

Через час объявили результаты. На сцену поднялся председатель жюри, толстый чиновник с красным лицом.

— Итак! Первое место и приз в 3000 золотых присуждается... "Северному Сталелитейному Заводу" за новый сплав для корабельных пушек!

Зал зааплодировал. Адриан сжал мою руку. Я почувствовала укол разочарования. Политика. Война важнее фруктов. Это было ожидаемо, но всё же обидно.

— Второе место, — продолжал чиновник, — присуждается графине Де Валлен за экспонат "Солнце Севера"! Приз 1000 золотых!

Тысяча. Это хорошо, но это не пятьдесят. Я увидела лицо Анисьи. Она стояла бледная, её даже не упомянули в тройке лидеров. Она проиграла всухую.

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Императрица, сидевшая в ложе, подняла руку, прерывая церемонию.

— Минутку, — её голос был негромким, но его услышали все. — Господа жюри сделали свой выбор, исходя из нужд обороны. Я уважаю это. Пушки нам нужны.

Она встала и посмотрела прямо на меня.

— Но душе нужен праздник. Поэтому я использую свое право. Я покупаю весь урожай этого дерева. И заказываю поставки к моему столу на каждое Рождество.

Зал ахнул.

— Графиня Де Валлен, — продолжала Императрица. — Я жалую вам титул Поставщика Двора Его Императорского Величества. И дарую Патент на строительство императорских оранжерей на ваших землях в Стылом Доле. Казна выделит субсидию на развитие. Сто тысяч золотых. Думаю, этого хватит, чтобы Север зацвел?

У меня подкосились ноги. Адриан подхватил меня за талию, не давая упасть. Субсидия. Патент. Это был оглушительный триумф.

— Благодарю, Ваше Величество! — прохрипела я, забыв все красивые фразы. — Мы... мы не подведем!

Когда мы вышли из дворца, на улице шел мягкий снег. Я прижимала к груди свиток с патентом. Анисья стояла у своей кареты. Одна. Её покровитель исчез, как только запахло провалом. Она посмотрела на нас с ненавистью, но в этой ненависти теперь был страх.

— Поздравляю, — бросила она, и голос её дрогнул. — Вам просто повезло.

Мы проигнорировали её и сели в карету. Дверца захлопнулась, отрезая нас от шума и суеты. Мы остались одни в полумраке. Адриан посмотрел на меня. В его глазах отражались огни ярмарки.

— Ты сделала это, — тихо сказал он. — Ты действительно это сделала.

— Мы сделали это, — я положила голову ему на плечо. — Ты же сам сказал: мы команда.

Он притянул меня к себе. Его поцелуй был долгим, горячим и имел отчетливый привкус мандаринов, которые мы тайком съели вдвоем, пока жюри совещалось.

— Знаешь, Элеонора, — шепнул он, отстраняясь. — Я пожалуй возьму еще неделю отпуска. Нам нужно обсудить строительство новых теплиц. И... думаю, нам пора заняться вопросом наследников. Императорский патент нужно кому-то передавать.

— Согласна, мой генерал. Но сначала домой. Я ужасно хочу горячего борща.

— И я, — улыбнулся он.

Кони рванули с места, унося нас прочь из ледяного города, домой.

Эпилог

Стылый Дол больше не оправдывал свое название. Если бы кто-то посмотрел на него с высоты птичьего полета в эту зимнюю ночь, он бы решил, что среди снегов упала звезда и рассыпалась на сотни осколков.

Это сияли наши теплицы. Не жалкие парники, а настоящий стеклянный город, выросший вокруг старого особняка. Огромные купола, спроектированные лучшими инженерами Империи (под чутким руководством Адриана, который нашел в этом свою вторую страсть), светились теплым янтарным светом, разгоняя вековую тьму.

Я стояла на балконе обновленного дома, кутаясь в меховую накидку, и смотрела на дело рук своих. Внизу кипела работа. Несмотря на вечер, вереница саней выезжала из главных ворот.

— Осторожнее на поворотах! — командовал зычный голос Бертса, который теперь носил гордое звание управляющего логистикой и новый, с иголочки, меховой кафтан. — Это второй сорт, для гарнизона! Не побейте!

Да, гарнизон. Теперь цинга там стала мифом, страшной сказкой для новобранцев. Каждый солдат Северного рубежа получал в паек не только хлеб и мясо, но и два мандарина в день. Адриан шутил, что теперь его армия пахнет слишком сладко, но боевой дух взлетел до небес.

Деревня тоже изменилась. Воронья Падь больше не была нищей дырой. Мужики работали кочегарами и строителями, женщины фасовщицами и садовницами. Мы дали людям работу, и они ответили нам преданностью, граничащей с фанатизмом. Даже Прохор теперь смиренно поставлял нам дрова по оптовой цене, боясь потерять главного заказчика.

Дверь балкона скрипнула, и теплые руки обняли меня сзади, смыкаясь на округлившемся животе.

— Замерзнешь, — шепнул Адриан, уткнувшись носом в мою шею. — И его заморозишь.

Я накрыла его ладони своими.

— Мы не замерзнем. Мы теперь закаленные. Как твоя встреча с губернатором?

— Скука, — фыркнул мужчина. — Он полчаса распинался о величии края, а потом просил прислать ящик зелени для супруги. Кстати, я подписал контракт на поставку лимонов для флота. Твоя идея с гидропоникой работает безупречно.

Я повернулась в его кольце рук. Год изменил его. Исчезла та горькая складка у губ, разгладились морщины усталости. Он больше не был загнанным зверем, спасающим честь семьи. Он был хозяином своей земли, успешным магнатом и... самым любимым мужчиной на свете. А я... я наконец-то перестала быть попаданкой Мариной или капризной Элеонорой. Я стала собой.

— Идем внутрь, — он потянул меня в тепло комнаты. — Матильда испекла пирог с лимонной цедрой. И, кажется, Ганс опять притащил какую-то новую систему полива, хочет тебе показать.

Мы прошли через анфиладу комнат. Теперь здесь не было пыльных чехлов. Везде стояли живые цветы - камелии, азалии, ранние тюльпаны. Дом дышал жизнью, смехом и достатком.

Мы спустились в главную оранжерею, ту самую, с которой все началось. Теперь здесь был настоящий тропический рай. Высокие своды, влажный воздух, пение птиц (да, мы завели канареек!). И в центре, на почетном месте, в огромной мраморной кадке стоял Он. Наш Патриарх. Тот, с кого все началось. Мой первый мандарин. Он разросся, окреп и сейчас снова стоял усыпанный цветами и плодами одновременно.

— Знаешь, — Адриан сорвал маленький плод, ловко очистил его и протянул мне дольку. — Я иногда думаю... Если бы ты тогда не вскрыла мой стол и не взяла в руки вилы... где бы мы были?

— В долговой тюрьме? — предположила я, жуя сладкую мякоть. — Скорее всего. Или в аду взаимной ненависти.

Внизу живота кто-то настойчиво толкнул меня ножкой.

— Ого, — я охнула. — Кажется, наш наследник тоже хочет мандарин. Или он требует проверить отчетность.

Адриан рассмеялся, опускаясь передо мной на одно колено и прикладывая ухо к моему животу.

— Эй, парень, — шепнул он. — Потерпи пару месяцев. Этот сад будет твоим. Весь этот мир будет твоим.

За окнами стеклянного купола бушевала метель, засыпая Север снегом. Но здесь, внутри, цвели сады, пахло счастьем, и горел свет, который мы зажгли вдвоем. Зима закончилась. В Стылом Доле наступило вечное лето.

Конец